# Сеймур Джеральд сборник 2

Джеральд Сеймур

Сеймур Джеральд

Сеймур Джеральд сборник 2

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/sejmurdzheralxdsbornik2.shtml

Создан: 19/06/2023, изменен: 19/06/2023, 12045k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Сеймур Д. Убойная площадка 2105k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Связанный честью 679k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Хоумран 782k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Удерживая ноль 910k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Сердце опасности 798k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Игра Гарри 659k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Состояние черное 783k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. За Гранью Воспоминания 988k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Смерть, которую можно отрицать 969k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. С близкого расстояния 792k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Боевой Прицел Нулевой 1002k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Песня по утрам 759k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Линия на песке 884k "Роман" Детектив, Приключения

Убойная площадка

Джеральд Сеймур

Пролог

Было налито еще вина.

Предложили еще салата.

Более частые извинения за позднее прибытие хозяина были даны.

Гость пил хорошее вино, а также вкусный салат из нарезанных помидоров, грибов по-деревенски и фенхеля, который Гость наколол вилкой, и приносили искренние извинения за неизбежную задержку с прибытием хозяина. Подозрительность Гостя, которая была присуща его натуре, камнем преткновения в его жизни, была усыплена. Он выпил, он протянул тонкую ребристую руку через стол к бутылке с водой. Он зачерпнул макароны с тарелки, стоявшей перед ним, своими сухими и узкими губами, затем еще помидоров, и был момент, когда соус из макарон и томатный сок потекли у него изо рта на подбородок, где на плохо сбритую седую щетину попали соус и сок. Гость усердно вытер подбородок салфеткой, подвешенной к воротнику его шелковой рубашки ниже тощего горла. Он чувствовал себя непринужденно.

Это была прекрасная квартира, в которую был приглашен гость. Обеденный стол из полированного красного дерева находился в нише рядом с основной гостиной. Под ним был блестящий пол из блоков темного дерева. Он прошел к столу из гостиной по толстому тканному ковру из Ирана. Он думал, что картины на стенах позади него и в гостиной были качественными и дорогими, но на его вкус они были слишком современными. У входа в нишу на проволочном пьедестале стояла каменная статуя обнаженной женщины без головы, возможно римлянки, а может, Греческая древность, и Гость не заметил бы разницы, но форма пухлой нижней части живота всколыхнула старые мысли в голове Гостя, и он покосился на метровую статую и задался вопросом, были ли на отсутствующем лице обнаженной женщины глаза, которые были бы приглашающими или застенчиво опущенными. Напротив него, через стол от него, сидели двое мужчин, которых он не знал, за исключением того, что они были избранными людьми его Хозяина. Гостю было трудно разглядеть лица мужчин, потому что за ними были отдернуты занавески , и лица мужчин находились в тени. Гость не мог разглядеть детали лиц, но он мог видеть за ними высокие здания города, которые были затуманены низкими облаками, которые приносили с собой мелкий дождь, падающий на зеркальные стекла окон, и которые скрывали возвышенности гор Пеллегрино справа от него, Кастелласио впереди и Куччо слева. Ошибкой со стороны Гостя было позволить усадить себя за стол, где он смотрел на свет, и двойной ошибкой согласиться занять стул, стоящий спиной к двери в главную гостиную. И редкий случай, когда Гость на семьдесят третьем году своей жизни отбросил подозрительность, которой он был знаменит.

Гость очистил остатки сливочного соуса для пасты с чесноком и мелко нарезал ветчину кусочком булочки. Он рыгнул, как это было его привычкой, когда он наслаждался едой. Он пил. Он снова рыгнул, что было его привычкой, когда он наслаждался вином.

Он отодвинул тарелку. Он закашлялся из глубины своего горла, и его лицо покраснело от судороги, и мокрота выступила из глубины его горла, пока не осела в виде слюны на его губах, и он вытер рот салфеткой. Он успокоился, он мог слышать неясные и тихие слова своего внука, бормочущего из кухни за дверью в главную жилую зону. Он был уверен, потому что его внук был вооружен, как и его водитель, который должен был находиться начеку в коридоре квартиры и наблюдать за входной дверью.

Один из мужчин напротив него, более молодой из пары, возможно, потому, что он был официантом в ресторане или пиццерии до того, как ему было оказано доверие, обошел стол и умело убрал тарелку с макаронами и салатом, а затем тарелку и тарелку своего товарища, а затем и свои собственные. Сделано со спокойной осмотрительностью, в то время как мужчина постарше из пары расспрашивал Гостя о великих событиях прошлых времен. Вопросы были заданы с уважением и исследованы на презентации давно ушедших лет. Гость с теплотой воспринял вопросы и то уважение, с которым они были заданы. В гостиной зазвонил телефон. Видел ли он когда-нибудь в детстве Чезаре Мори, человека Муссолини на острове? Пожилой мужчина проигнорировал телефонный звонок. Встречался ли он когда-нибудь подростком с доном Калоджеро Виццини, который заключил сделку с американскими захватчиками на острове? Звонок телефона был прерван. Знал ли он когда-нибудь, будучи молодым человеком Чести, Сальво Джулиано, бандита, который в течение четырех лет уклонялся от стольких тысяч солдат армии и карабинеров? В коротких, гортанных ответах гость говорил о Мори, доне Кало и Джулиано.

Молодой человек вернулся в обеденный уголок и поставил перед Гостем тарелку с тонко нарезанной телятиной. Ведущий позвонил еще через несколько минут, очень близко, и принес свои самые искренние извинения. Бокал гостя был наполнен вином, а не водой. Гость далеко ушел в прошлое в своей памяти...

Да, однажды он видел, как Мори проезжал через Агридженто, в плохие времена, в сопровождении ублюдочных чернорубашечников, фашистских головорезов. Его губы скривились от отвращения...

Да, отец несколько раз брал его с собой в Вильяльбу, и он стоял за дверью комнаты, где его отец беседовал с доном Калоджеро Виццини, и он мог сказать своим слушателям, что дон Кало действительно был художником, умеющим управлять людьми. Его глаза загорелись, как будто он говорил о гении...

Да, дважды он был в горах над Монтелепре, чтобы сказать Джулиано, что от него требуется, но этот человек был глуп, и этот человек был высокомерен, и этот человек отжил свое. Он сделал такой незаметный жест, но этот жест был его обветренным и испачканным никотином указательным пальцем, проведшим по впалой ширине его горла...

Он знал их всех. Гость был из старого света. Это было правильно, что к нему и его воспоминаниям нужно относиться с уважением. В образе жизни Гостя было обычным, что он должен был спать днем, завершив свои дневные дела утром. Возможно, из-за вина, возможно, из-за качества поданной ему еды, возможно, из-за лести, проявленной к нему, когда его попросили покопаться в этом колодце воспоминаний, Гость не испытывал никакого чувства обиды из-за того, что дела дня будут отложены до того времени, когда он обычно спал. Это было важное дело. Если бы это не было важным делом, то Гость не стал бы рассматривать поездку со своим водителем и внуком через весь остров из своего временного арендованного дома в горах недалеко от Каникатти. Это был важный бизнес, потому что он включал разделение интересов между ним, Гостем, и человеком, с которым он стремился достичь взаимопонимания, Хозяином. Это был важный бизнес, потому что для будущего было необходимо, чтобы вражда прошлого была отложена в сторону.

Гость проглотил ломтики телятины. Казалось, теперь он не замечал, что двое мужчин напротив него просто играли со своей едой, только потягивали вино. Ему нравилось говорить о Джулиано, он был рад найти молодых людей, которые проявляли интерес к прошлому и не беспокоились только о настоящем, он наслаждался возможностью объяснить, как человек слишком быстро возвысился ради своего же блага, что было проклятием для Гостя, который в течение полувека прокладывал себе путь к контролю над южной частью острова. И он был расслаблен, и ему было оказано истинное уважение, и вино текло по старым усталым венам его тела. Он услышал шарканье ног по толстому ковру.

Гость прервал поток своей речи.

Гость повернулся на своем стуле с высокой спинкой, снимая с вилки остатки тонко нарезанной телятины.

Гость увидел своего Хозяина.

Беспомощная улыбка, пожатие широкими плечами, указывающее на то, что находится вне контроля мужчины, жест толстых рук, выражающий подобострастное извинение. Он взмахнул вилкой, не нужно извинений. По правде говоря, он почти сожалел, что упустил возможность продолжить разговор о бандите, Сальваторе Джулиано, и смерти бандита, конце бандита, который так давно вышел за пределы того времени, когда он был полезен.

Ему пришлось наклонить голову, чтобы следить за движением Хозяина, который так тихо вышел из главной гостиной в обеденный альков. Прошло четыре года с тех пор, как он в последний раз лично встречался со своим Хозяином. Он подумал, что мужчина немного ниже, чем он его помнил, и на щеках, верхней губе и подбородке была бледность, которую разгладила бритва, как будто это было лицо ребенка. Улыбка осветила лицо. Он отложил вилку. Он взял руки в свои, широкие, грубые руки в свои тонкие, грубые руки. Их руки соприкоснулись, их пальцы переплелись, и он почувствовал грубую силу этих рук, как будто они были связаны дружбой. Были некоторые, кто говорил, другие, кто знал его, что у его Хозяина были жестокие глаза, ясного голубого цвета, но Гостю эти глаза, казалось, выражали только уважение. Его консильере сказал ему, перед тем как он покинул Каникатти, недалеко от Агридженто, рано утром, что у его Хозяина был взгляд на людей, который вселял страх в каждого, свет в его глазах, который заставлял замолчать всех рядом с ним, а затем он назвал своего консильере дерьмовым идиотом, и теперь он увидел это уважение это, как он считал, из-за него. Гость снова закашлялся, снова рыгнул и зевнул, а его Хозяин разжал их руки, и они дружески соприкоснулись щеками. Они были равны. Гость предположил, что аналогичное блюдо будет принято с семьей из Катании. Они были равны, потому что каждый из них контролировал территорию, ресурсы и людей. Время единоличного правления Риины, время убийств и резни, время страха закончилось.

Руки Хозяина покоились на костлявых плечах Гостя, он больше не мог видеть его лица, как и при свете из окна, он не мог разглядеть лиц мужчин через стол от него. Он не хотел быть на дороге в Каникатти после наступления темноты. Он хотел, чтобы дело было сделано, чтобы взаимопонимание было скреплено между равными. Он почувствовал, как руки впились в кости его плеч. Дело, которым он занимался, было как вопросом разделения интересов, так и гарантией консультаций между семьей Катания на востоке и семьей Агридженто на юге и семьи его Хозяина на севере и западе. Дело должно быть сделано, дело должно быть закрыто. Руки его Хозяина были убраны с его плеч. Они были близко к его уху, сначала растянуты так, что суставы пальцев хрустнули при сгибании, затем сжались вместе, и боковым зрением он увидел, как побелели костяшки, когда они сжались. Он думал, что и семье Катании, и семье принимающей стороны нужен его богатый опыт. Он думал, что они требуют опыта, накопленного за долгую жизнь. Он был сыном поденщика, который никогда не терял общего чувства земли и бедности. Он был нужен. Он рыгнул. Он был таким расслабленным. Он начал поворачиваться на стуле, чтобы посмотреть в лицо Хозяину. Он не заметил быстрого движения, когда его Хозяин сотворил крестное знамение. Он...

Пальцы рук Хозяина были вокруг горла Гостя.

Мужчины через стол от Гостя поднимались со своих стульев.

Против ушей Гостя были манжеты пиджака Хозяина, из обычного материала.

Гость увидел грубую кожу на тыльной стороне рук Хозяина. Руки сомкнулись на его горле.

Гость отчаянно сопротивлялся. Он ударил ногами, как будто пытался освободиться от захвата пальцами, веса рук и давления больших пальцев. Стул, на котором он сидел, накренился назад. Он скользил на спине по деревянному полу обеденной ниши, но сила всегда была в руках, сжимавших его горло. Сдавленный крик о помощи застрял глубоко в его груди и был заглушен, в то время как его вытаращенные глаза искали дверь в главную жилую зону, через которую должны были ворваться его внук и его водитель со своими пистолетами, но они не пришли... Не знать, когда он брыкался в агонии, что колющий нож лишил жизни его внука на кухне в квартире, что его водителю заткнули рот кляпом и связали в коридоре рядом с наружной дверью. Не знать, что пятеро мужчин пришли с его хозяином в квартиру...

Гость боролся за свою жизнь, пока воля к сопротивлению не покинула его старое тело.

Он был на ковре. Он задыхался, и немного мякоти помидоров из его салата стекало с его губ на ковер, а поток мочи стекал по верхней части бедра и попадал на ткань брюк. Лицо над ним, еще одно старое лицо, но с дряблым подбородком, по которому струился пот от усилий, и на губах этого лица был смех, и в глазах этого лица был холодный свет. Один из мужчин с другого конца стола держал Гостя за редкие волосы, другой мужчина с другого конца стола сидел у него на ногах, оба облегчали задачу Хозяину, чьи руки никогда не ослабляли хватку и чьи большие пальцы вдавливались в его трахею.

Ему совсем не помогло то, что в детстве он видел фашиста Чезаре Мори, что подростком он встретил дона Калоджеро Виццини, что будучи молодым человеком Чести, он передавал послания бандиту Сальваторе Джулиано... Ничто не могло ему помочь. Казалось, он услышал предостережение своего советника на рассвете в горах над Каникатти...

Он пытался кричать, что его Хозяин - дерьмо, пизда, ублюдок... Он хотел бы предупредить человека, который был его другом, главой семьи Катании... Он знал, что удушение человека может длиться десять минут. Он знал это, потому что сам это сделал. Капли пота скатились с лица его Хозяина на его собственное и в его собственный задыхающийся рот, и ему показалось, что он чувствует соленый вкус пота. Он не пытался взывать о пощаде. В те последние мгновения, прежде чем сознание покинуло его, он пытался только сохранить свое достоинство. Если бы он сохранил свое достоинство, то его бы также уважали... потребность в уважении была так велика. Он увидел лицо над собой, он услышал кудахтающий смех и кряхтящее усилие. Он ускользал... Это было правильно, что старик из Каникатти умер от руки равного ему. Моя шляпа была знаком уважения, с которым к нему относились. Он ушел...

Все мужчины, склонившиеся над неподвижной фигурой на ковре из Ирана, смеялись, потели и задыхались, чтобы впитать воздух обратно в свои легкие. Это была шутка. Над этим можно было посмеяться, над тем, как они упали на пол и заскользили по деревянным брускам, как играющие дети.

И еще он смеялся над тем, как язык старого козла наполовину вылез у него из горла, а глаза наполовину вылезли из орбит.

Дождь барабанил по окнам квартиры. Туман окутал горы над Палермо.

Тело соперника было обвязано веревкой старым способом, способом, используемым для удушения козы, способом инкапреттаменто, так что, когда тяжесть смерти охватит тело, оно уже будет маленьким, с веревкой, привязанной к лодыжкам и соединяющей их к пояснице Гостя, а затем доходящей до задней части горла Гостя. Это не символ, просто удобство. Было удобно использовать старый способ, потому что тогда было бы легче поднять окоченевшее тело в багажник автомобиля. Тело Гостя покинуло квартиру на служебном лифте из кухни на подземную автостоянку под кварталом, и тело внука, и водителя, который был связан, с кляпом во рту и в глазах которого был ужас, потому что он любил жизнь больше, чем уважение.

Когда был вызван лифт, когда мужчины пришли из кухни, чтобы очистить мебель взятой напрокат квартиры от отпечатков пальцев и улик судебной экспертизы, и стереть с ковра остатки рвоты от помидоров, и стереть мочу с мраморного пола в коридоре, Хозяин тяжело дышал, как будто усилие, необходимое для того, чтобы задушить человека, истощило его силы до предела, и слова вырывались прерывистыми глотками, когда он повторял, что следует сделать с водителем его Гостя. Его Гостю было предложено, при жизни и смерти, уважение. Внук его гостя был необходимым трупом, вопросом без эмоций. Водитель его Гостя, связанный и с плотно заткнутым ртом, столкнулся с плохой смертью, плохой смертью за плохое замечание, сделанное водителем семнадцать месяцев назад, плохое замечание в баре о Человеке чести, плохое замечание, которое было передано и надолго запомнилось.

Позже, когда два тела и живого заключенного увезли на машине и фургоне с подземной автостоянки, Ведущий помассировал онемевшие руки.

Позже, когда два тела и живого заключенного перенесли во влажных сумерках из транспортных средств на небольшой катер, пришвартованный к причалу к западу от города, Ведущий набрал на калькуляторе Casio цифры, проценты и нормы прибыли по сделке, которая позволила бы отправить 87 килограммов очищенного героина в Соединенные Штаты Америки.

Позже, когда два тела и живого заключенного утяжелили горшками с крабами, наполненными камнями, и сбросили в темные воды Гольф-ди-Палермо, Хозяин убедился, что квартира очищена от улик, вышел через главную дверь и запер ее за собой.

Он исчез в ночи, окутавшей город, затерялся в ней из виду.

Глава первая

'Нам обязательно включать эту чертову штуковину?'

"Боже, ты обрел голос. Эй, это волнение.'

" Все, что я хочу сказать - нам обязательно включать этот чертов обогреватель?"

"Как раз когда я собирался задуматься, не сотворил ли Господь что-нибудь жестокое с твоим языком, завязал его узлом - да, мне нравится включать обогреватель".

Это был последний день марта. Они оставили позади трехполосное шоссе lar. Они давным-давно свернули с двухполосного шоссе и попали в аварию после того, как срезали путь через город Кингсбридж. Когда водитель y, uy положил ему на колени дорожную карту и сказал, чтобы он показал навигационную часть, они оставили последний кусочек приличной трассы. Парень за рулем использовал слово "полоса" для обозначения того, на чем они сейчас ехали, а на карте это называлось "второстепенная дорога". Ему казалось, что проселок, второстепенная дорога огибает поля, которые были за высокими изгородями, которые были прошлой осенью они подверглись жестокому обращению с обрезным оборудованием и еще не распустили весеннюю листву. Высокие изгороди и поля за ними казались ему мертвыми. Они изгибались под углами полей, они опускались с течением дорожки в провалы и . покрытая ветвями небольших вершин, и когда они достигли небольших вершин, он мог видеть вдалеке серо-голубое море и белые шапки там, где его подхватывал ветер. Сейчас дождя не было. Большую часть пути из Лондона шел дождь, затем начал ослабевать, когда они были уже недалеко от Бристоля, затем прекратился, когда они были к востоку от Эксетера. Прошло четыре часа с тех пор, как они покинули Лондон, и он молчал, потому что его уже беспокоило, что парень за рулем перепутал соотношение расстояния, скорости и времени. Был определенный момент, когда он хотел добраться туда, до конца этой чертовой трассы, и ему не хотелось приходить рано, и ему не хотелось опаздывать.

Он кисло спросил: "Что это будет за место?"

Мужчина за рулем смотрел вперед. "Откуда, черт возьми, мне знать?"

"Я просто спросил".

"Послушай, чувак, то, что я работаю в Лондоне, не означает, что я знаю каждый уголок страны - и обогреватель остается включенным".

Дождя не было, и узкая асфальтированная дорожка была сухой, но дул ветер. Ветер, который создавал белые шапки на серо-голубом море впереди, трепал несколько деревьев, переживших зимние штормы, обрушившиеся на побережье Девона, и нарушал полет чаек в вышине. Если бы у них не был включен обогреватель, если бы у них было опущено окно в джипе "Чероки", то он не думал, что ему было бы холодно. Его способ надуться, выразить свой протест заключался в том, что он рукавом рубашки вытирал конденсат с внутренней стороны дверного стекла рядом с ним и с внутренней стороны ветрового стекла в прямо перед ним. Он усердно протирал, чтобы немного снять стресс, но как способ удаления конденсата это была паршивая работа, и окно рядом с ним и ветровое стекло впереди него остались размазанными. Он услышал, как парень, который был за рулем, раздраженно зашипел рядом с ним. Он наклонил голову и изучил карту, но не получил от нее никакой помощи. Его палец проследовал по тонкой красной линии полосы через пустое пространство к выделенной синим цветом морской массе, а на карте над морем были такие названия, как Сток-Пойнт, Бигбери-Бей и Болт-Тейл. Он посмотрел на свои часы. Черт. Он снова взглянул на карту, и страницу, развернутую у него на коленях, было труднее разглядеть, потому что вечер клонился к закату, и джип "Чероки" заполнял всю дорогу, а подстриженные темные живые изгороди были высоко над окнами. Черт. Черт бы ее побрал...

Тормоза сработали жестко. Его тряхнуло за пояс. Это была его привычка, всякий раз, когда он ехал в качестве пассажира в автомобиле, который останавливался для экстренной остановки, опускать правую руку к поясу, это был инстинкт с давних времен, но езда в качестве пассажира по переулку на юге Девона на западе Англии означала, что его пояс был пуст, на нем не было кобуры. И его манера также, и его инстинкт, в момент аварийной остановки быстро поворачивать голову с развевающимся конским хвостом волос, чтобы проверить прицел сзади на быстрый разворот и J-образный разворот. Он ухмыльнулся, впервые что-то вроде улыбки изогнуло его рот с тех пор, как они покинули Лондон, унылое подергивание губ, потому что он рассчитал, что парень за рулем увидел бы, как его правая рука опустилась на ремень, и заметил быстрый взгляд его глаз позади. Они перевалили через вершину холма, затем был крутой поворот направо, затем на дорожке появилось стадо крупного рогатого скота. Большие фары джипа "Чероки" светили в глаза неуклюже приближающимся коровам. Маленькая собачка, которая, казалось, бежала на своем животе, выскочила из-под копыт крупного рогатого скота и прыгала, лая, рычание на решетку радиатора джипа "Чероки". За собакой, за скотом, внизу под ними были огни общины, которая была их целью, а за огнями, простирающееся далеко, безграничное, было море. Дыхание со свистом вырвалось у него из горла. Он задавался вопросом, в какое время почта дошла до такого места, как это, дошла до общины в конце переулка у моря - примерно в тот же день, но не рано, это был лучший ответ, который он смог получить до того, как они покинули Лондон. И он поинтересовался, во сколько молодая женщина заканчивает преподавать на втором курсе - где-то в середине дня, но она может остаться, чтобы проверить работу за этот день и подготовиться к занятиям на следующий день, и ему пришлось добавить к "где-то в середине дня", сколько времени потребуется молодой женщине, чтобы проехать на маломощном скутере домой по переулкам из города позади них. Это было важно, когда письмо было доставлено, когда молодая женщина вернулась домой. Он хотел ударить ее, встретиться с ней после того, как письмо было доставлено, после того, как она добралась до дома и прочитала его, но не более чем через несколько минут после того, как она его прочитала. Это было важно, время, и это зависело от него, от плана... Он был в стрессе. Он полагал, что мог бы убить за сигарету, а перед ним на бардачке была наклейка "Не курить", которая в эти чертовы дни была стандартной в любом отделе по борьбе с наркотиками

Административный автомобиль, возвращающийся в Штаты или за границу. Момент, чтобы ударить ее, был критически важен.

Скот разделился перед джипом "Чероки". По обе стороны от радиатора и капота, а затем и боковых окон крупный рогатый скот, смешанное фризское и голштинское стадо, карабкался по откосу под скальпированными живыми изгородями, поскользнулся и налетел на автомобиль. Зеркало заднего вида со стороны водителя было сдвинуто назад. Мокрый и слюнявый язык хлюпнул по оконному стеклу. Джип "Чероки" затрясся от веса животного, прижатого к кузову автомобиля позади него. Свет фонарей падал на лицо человека, который гнал скот, небри, осунувшееся на ветру, обветренное. Он мог видеть волнение мужчины, когда его рот с дырами в зубах молча хлопал, тишина из-за шума чертова обогревателя. Рядом с ним рука тянулась к рычагу переключения передач.

"Куда, черт возьми, ты направляешься?"

"Я собираюсь дать задний ход".

"На сколько миль ты собираешься дать задний ход? Оставайся на месте.'

"Он говорит мне отступить".

"Тогда скажи ему, чтобы он шел жрать свое дерьмо".

'Ты немного нервничаешь, не так ли?'

Лицо человека, гнавшего скот, было близко к ветровому стеклу. Рот все еще шевелился. По его подсчетам, не хватало трех зубов, и он подсчитал, что дома, на ферме, был зубной протез, который можно было вставить, когда день закончится и ужин будет на кухонном столе. Он разозлился на себя, включил обогреватель джипа "Чероки" погромче, чтобы поток сухого теплого воздуха и рев мотора заглушили протест мужчины. Пот выступил у него на лбу, в паху и вниз по пояснице, но он не мог слышать протест человека, который гнал скот. Мужчина смотрел на них через ветровое стекло, прищурившись прищуренными глазами.

"Как будто мы вышли из зоопарка", - сказал Аксель.

И ему не следовало этого говорить, нет. Не следовало этого говорить, потому что Дуайт, водитель, был афроамериканцем. В Квантико, на уроке этики, они бы сошли с ума.

Такого замечания, как его последнее, могло быть достаточно, чтобы парня выгнали из Академии подготовки. Аксель не извинился, он редко извинялся.

Мужчина, перегонявший скот, пристально посмотрел на них, на двух парней в американском джипе "Чероки", выехавших не с той стороны, со странным номерным знаком, один белый, с гребаным конским хвостом волос, другой черный, как темная ночь.

"У меня такое чувство, что нас заметили", - с горечью сказал Аксель.

Дэниел Бент, фермер, шестидесяти девяти лет, обрабатывающий землю своего отца, своего деда и своего прадеда, которые поддерживали развитие двух фризских и голштинских стад

10 очков до чемпионского статуса, прокляты Аксель Моэн и Дуайт Смайт. Он обильно проклинал их, используя непристойности и богохульства, потому что видел риск того, что одна из его коров упадет с откоса между дорогой и изгородью, провалится под кузов полноприводного автомобиля и сломает ногу. Он заметил, чертовски верно, этих ублюдков и признал в них американцев, и задался вопросом, чем они занимались в конце дня на дороге к побережью.

Когда большая машина, наверняка слишком большая для этих дорог, двигаясь на скорости, не обращая внимания на ограничение в 30 миль в час, проехала мимо нее, Фанни Картью увидела их. Миссис Картью, художница, написавшая маслом морские виды, восьмидесяти одного года, пробормотала протест, который через мгновение вызвал у нее дрожь стыда и шокировал бы ее собратьев по вере 11 в баптистском зале в Кингсбридже, если бы они услышали, как она произносит такие слова. Причина ее протеста - ей пришлось натянуть поводок, на котором она выгуливала своего почтенного пса-пекинеса, прямо с дорожки и в заросли крапивы на обочине. Она знала, что это американцы, хмурый белый с нелепо зачесанными назад волосами

... и цветной, который был за рулем. Она заметила их и удивилась

... Я бизнес, который привел их на путь, который никуда не вел.

Поскольку джип замедлял ход, двигаясь как будто с сомнением мимо домов, Закари Джонс увидел их. Закари Джонс, строительный рабочий-инвалид, пятидесяти трех лет, без ноги, ампутированной ниже колена в результате падения со строительной площадки, сидел у окна своего коттеджа. Он видел все, что двигалось в скоплении домов в конце переулка, который был слишком мал, чтобы называться деревней. В свой бинокль он отмечал каждый приход и уход, каждого посетителя, каждого незнакомца. Увеличение бинокля переместилось с лица белого на лицо черного, и он подумал, что они спорят, и подумал, что они оспаривают свои указания, а затем вниз, к регистрационному знаку в хвостовой части.

Захари Джонс работал в строительной сфере в Лондоне, знал дипломатические номера, прежде чем вернуться домой инвалидом и жить со своей незамужней сестрой. Он задавался вопросом, что привело американцев из их посольства в этот Богом забытый уголок ниоткуда.

Миссис Дафна Фарсон увидела их из-за своих кружевных занавесок, а затем потеряла из виду, когда вывеска в палисаднике перед домом закрыла ей обзор, рекламировавшая гостиницу типа "постель и завтрак". Она знала американцев.

Священник на пенсии, случайный садовник, ловец крабов, библиотекарь на пенсии, участковая медсестра, все, кто жил в этом районе в конце переулка у берега моря, видели, как большой джип "Чероки" проехал по последнему асфальту, остановился на автостоянке для летних посетителей, дал задний ход, развернулся, поехал обратно по переулку и остановился прямо перед бунгало Дэвида и Флоры Парсонс. Все они услышали, как заглох двигатель, увидели погашенные фары.

Все взгляды на джип "Чероки" и все взгляды на входную дверь бунгало Дэвида и Флоры Парсонс. Время ожидания... Небольшая коллективная дрожь возбуждения охватила сообщество.

"Ты уверен, что это правильно?"

"Это то, что мне сказали, белый одноэтажный дом в дерьмовом месте", - сказал Аксель.

'Мы добрались сюда, так когда ты собираешься сменить облик?'

"Ее здесь нет".

"Ты знаешь это? Откуда ты это знаешь?'

"Потому что ее скутер не припаркован на подъездной дорожке".

"Может быть, она поставила его в гараж".

"Машина ее отца в гараже, она оставляет скутер на подъездной дорожке, если для тебя это имеет значение ..."

"Ты раньше не был в радиусе тысячи миль отсюда, ты никогда раньше не встречал эту женщину... Откуда тебе известны такого рода детали, или я несу чушь собачью?'

"Я это проверил".

"Вы все проверили, вплоть до того, ставила ли она скутер в гараж или оставила его на подъездной дорожке?"

"Проверено". Аксель сказал это резко, пренебрежительно, как будто было очевидно, что такая деталь будет проверена. Штаб-квартира полиции Девона и Корнуолла в Эксетере через своего офицера связи предоставила информацию о ходе доставки авиапочтой письма через городскую службу сортировки, информацию о часах, отработанных молодой женщиной-учительницей, информацию о ночной парковке скутера. Он верил в детали. Он думал, что благодаря деталям людям легче оставаться в живых.

Это была идея Акселя Моэна. Это был оперативный план Акселя Моэна. Чего ему сейчас хотелось больше всего, так это выкурить сигарету. Он открыл дверь рядом с собой, почувствовал прохладу воздуха, хватку резкого ветра, дующего с галечного пляжа, услышал шорох волн о камни. Он потянулся назад и схватил ветровку. Он ступил на траву рядом с дорогой. Перед ним, за низким забором и подстриженной живой изгородью, было бунгало, и над дверью горел свет. Он зажег сигарету "Лаки Страйк", затянулся, закашлялся и сплюнул. Он увидел затененные бунгало и коттеджи с огнями в окнах, растянувшиеся беспорядочной лентой вверх по дорожке до поворота, из-за которого должна была появиться молодая женщина на своем скутере.

II Это было то место, которое он знал. Он гадал, где могло быть письмо - в ее комнате, на ее кровати или на ее туалетном столике, на подставке в прихожей, на кухне. Он задавался вопросом, разорвет ли она конверт, прежде чем сбросить пальто или куртку, оставит ли она его лежать, пока пойдет в ванную умыться или пописать. Он услышал, как Дуайт Смайт открыл за собой дверь, а затем захлопнул ее.

Эта молодая женщина, она знает, что ты придешь?'

Аксель покачал головой.

"Ты просто заходишь туда, без приглашения?"

Аксель кивнул головой, не оборачиваясь.

"Ты нормально себя чувствуешь по этому поводу?"

Аксель пожал плечами.

Он смотрел на начало дорожки, где она выходила из-за поворота. Женщина с собакой смотрела на него через дорогу, и он мог разглядеть мужчину в окне с направленным на него маленьким биноклем, и он увидел движение за занавесками дома, в котором рекламировалась гостиница "постель и завтрак". Это было так, как если бы незнакомец ехал по дорожке на полуострове Дор, пристальное внимание и подозрение. Там, где полуостров "Палец двери" врезается в залив Мичиган. И, двигаясь на север от Эгг-Харбор и Фиш-Крик, от Джексонпорт и Эфраим, они бы уставились на незнакомца, приближающегося в сумерках, последовали бы за ним с биноклями и выглянули из-за занавесок. Далеко-далеко, за поворотом переулка, он услышал шум двигателя. Для Акселя Моэна это звучало как двухтактная мощность кустореза или маленькой бензопилы. Он в последний раз затянулся сигаретой, бросил то, что от нее осталось, на асфальт и растоптал ботинком, а затем пнул это месиво в сторону сорняков. Он увидел узкую полоску света в конце переулка, за поворотом.

"Ты человек из мафии, верно? Нужно быть специалистом по мафии, если ты живешь в Риме. Что такое?

"Мафия- это типично. Разве вы не работаете с "организованной преступностью"?'

"Ты собираешься прикидываться умником? На самом деле, если вы хотите знать, я - персонал, я - учетные записи, я - администрация. Из-за таких людей, как я, высокомерные говнюки бегают повсюду и играют в свои игры. Что это за молодая женщина -?'

Лима Чарли Ноябрьский, это LCN, это Коза Ностра. Я работаю на "Коза Ностру", мы не называем это "мафией".'

"Прости меня за то, что я дышу - я прошу прощения. Насколько мне известно, Коза Ностра, мафия, находится на Сицилии, в Италии, не совсем рядом отсюда.'

"Почему бы тебе просто не пойти и не завернуться вокруг обогревателя?"

Свет фар скутера был маленьким лучом, тускло освещавшим берег и живую изгородь в начале переулка, затем скользнул ниже и поймал женщину с собакой, затем свернул и отразился в линзах бинокля в окне, затем обнаружил движущуюся занавеску на бунгало с рекламой отеля типа "постель и завтрак". Он увидел, как рука всадника дважды взмахнула. Скутер спустился с холма и замедлил ход. Тормоза издали визг, похожий на вой кошки, когда ее хвост зажат. Скутер остановился перед бунгало, где над крыльцом светилась надпись "добро пожаловать". Двигатель был заглушен, свет погас. Он не видел ее фотографии. Он знал только самые незначительные ее личные данные из файла. У него никак не могло сложиться в голове ее приличное изображение, но когда она слезла со скутера и стянула с головы шлем, когда она тряхнула волосами, когда она начала выталкивать скутер на подъездную дорожку перед гаражом, когда она вошла под свет над крыльцом, она показалась ему меньше, изящнее, чем он себе представлял.

Он повернул ключ в замке, толкнул дверь и она открылась. Свет в коридоре упал на обычную молодую женщину, и он услышал, как она кричит, что вернулась, голос обычной молодой женщины. Дверь за ней закрылась.

Дуайт Смайт, перекрывая шум обогревателя, крикнул из-за спины: "Итак, когда ты собираешься ворваться, без приглашения?" Аксель направился обратно к джипу "Чероки". Итак, когда ты собираешься начать сотрясать почву у нее под ногами?'

Аксель прыгнул на пассажирское сиденье. "Итак, я уклоняюсь от ответов?"

Аксель тихо сказал: "Примерно четверть часа у нее, чтобы прочитать письмо. Не спрашивай меня.'

Дуайт Смайт выгнул брови, широко расставив ладони над рулем. "Хотел бы я спросить, хотел бы я, какое отношение молодая женщина из здешних мест имеет к бизнесу УБН, к организованной преступности, к Коза Ностре на Сицилии ...?"

Профессор сказал: "Если вы возьмете бедро и таз Италии и подумаете об этом, и посмотрите на карту там, что ж, это та часть, которая соединена с Европой, и это та часть, которая относится к высококлассному туризму и финансам ..."

Когда новички не были на симуляциях преступлений, или процедурах обращения с огнестрельным оружием, или уроках физкультуры, или юридических курсах, или тактике защиты, когда они не были переполнены в Школе казино, или в Научно-исследовательском центре, или в Лаборатории судебной экспертизы, тогда они занимались общественными делами. Прошло девять лет с тех пор, как Дуайт Смайт слушал профессора на лекции по связям с общественностью.

"Спускайтесь, и перед вами бедро Италии, которое представляет собой сельское хозяйство " и промышленность. Двигайся ниже, и у тебя есть коленный сустав, администрация Рима, бюрократия, светская жизнь, коррупция правительства, Ты следуешь за мной? Мы идем на юг, у нас есть голень -

Неаполь,

.... и она становится кислой. Есть пятачок - Лечче. Есть подножие - Козенца. Есть мыс - Реджо-Ди-Калабрия. Мне нравится думать об этом так, что, возможно, этот носок в сандалиях обнажен, или, в лучшем случае, защита - это полотно пары кроссовок. Сандалии или кроссовки, неважно, это не лучшее снаряжение для того, чтобы пинать камни ... '

В Куантико, в лесу Вирджинии, рядом с межштатной трассой 95, на территории ФБР и Корпуса морской пехоты, где терпимо относятся к программе набора персонала Управления по борьбе с наркотиками, равно как и к отношениям с другой стороны путей, профессор был легендой. В любую жару, в любой холод профессор читал лекции по связям с общественностью в костюме-тройке из шотландского твида.

Материал его костюма был таким же шероховатым, как и дикая борода, торчащая из его подбородка и щек. В лекционном зале, со своими картами и указкой, он рассказывал новобранцам о странах, которые будут заполнять их досье, об обществах, с которыми они будут взаимодействовать, о преступных заговорах, с которыми им предстоит столкнуться. И он сделал это хорошо, именно поэтому его запомнили.

"Правительство Италии в течение ста лет было достаточно глупо, чтобы пинать незащищенным пальцем ноги скалу, которой является Сицилия. Мой совет, если вы решили пинать камни носком ботинка, пойдите и найдите что-нибудь не из гранита или кремня. Сицилия - твердый минерал, и палец ноги может быть окровавлен, в синяках. Эта скала - место встречи, где Африка приходит в Европу, разные культуры, разные ценности. Скала, гранит или кремень, была сформирована историей. Сицилия - это то место, куда любили приезжать завоеватели. Назовите его, он был там - мавры, норманны и бурбоны, а до них греки, римляне, карфагеняне и вандалы. Правительство в Риме воспринимается просто как очередной флибустьер, последний, пришедший снять больше своей доли.'

Профессор использовал большую кафедру, которая приняла на себя его вес, когда он наклонился вперед, и голос доносился из глубины заросшей бороды, словно камешки, взбивающиеся в миксере.

"Если вы подтянули свои мышцы, если вы можете махать киркой, если вы путешествовали по Сицилии, тогда отрубите кусок земли. Возможно, вам придется сначала немного поискать, чтобы найти землю, которая не является камнем. Найди это и руби - есть шанс, что ты откопаешь наконечник стрелы, или лезвие меча, или железный наконечник копья, или, может быть, штык, или минометный снаряд, или винтовочную гильзу - оружие подавления и пыток. Представьте, что вы там живете, когда держите в руках то, что вы раскопали. Когда ваша история - это история лишения собственности, экспроприации, заключения в тюрьму, казни, тогда такого рода цвета ваша индивидуальность, в некотором роде, формирует отношение: каждый новый завоеватель формировал сицилийский взгляд на жизнь. Урок, преподанный историей современным поколениям, говорит им, что доверие - это роскошь, которую следует хранить в кругу семьи, что величайшая добродетель - это молчание, что ты ждешь возможности отомстить столько, сколько потребуется, а затем, клянусь Богом, ты ее раздаешь. В то время как Европа цивилизулась сто лет назад, там, на скале, недалеко от Африки, они были разбойниками и бандитами. Не наша проблема, итальянская проблема, пока...'

Дуайт Смайт вспомнил его сейчас, как будто это было вчера, и новобранцы не кашляли, не хихикали и не ерзали, а сидели, увлеченные, как будто старый академик рассказывал им о реальной работе УБН.

"Для защиты разбойники и бандитки сформировали тайное общество. Правила, иерархия, организация, дисциплина, но имеющие отношение только к Италии, продажа контрабандных сигарет, вымогательство денег досуха, до тех пор, пока - странно, я думаю, то, как маленькие моменты в нашем существовании, двухцентовые моменты имеют свое значение - пока турецкому джентльмену по имени Мусуллулу не пришлось делить тюремную камеру в Италии с сицилийским гангстером Пьетро Верненго.

Они общались два года. Эти два года, проведенные в той камере, 78 и 79, они изменили лицо общества, они заставили вас, мужчин, работать. Торговля наркотиками, торговля страданиями началась в той камере, двое мужчин и их разговор ...'

Слова профессора так понятны Дуайту Смайту. Рядом с ним Аксель Моэн сидел тихо и неподвижно, с закрытыми глазами. Дуайт знал текущую статистику - федеральный бюджет на борьбу с наркотиками составляет 13,2 миллиарда долларов, из которых Управление по борьбе с наркотиками забрало 757 миллионов долларов и заявило, что этого недостаточно.

"Турок говорил о героине. Турок мог доставить необработанную основу морфия на Сицилию через Балканы. Хорошая морфиновая основа для изготовления хорошего героина. В 1979 году итальянцы открыли дверь камеры, и мистер Мусуллулу пошел своей дорогой, с тех пор его никогда не видел представитель правоохранительных органов, а синьор Верненго вернулся на Сицилию и рассказал парням, что им предлагают. Никогда не думайте, что сицилийские крестьяне тупы из-за того, что у них не было оценок в школе. Для убийств и заговоров они лучшие и ярчайшие, для перемещения денег и распространения шлейфа коррупции они лучшие и ярчайшие. Они увидели окно, они выпрыгнули через него. У них было больше героина, больше морфиновой основы, попадающей на эту груду камней, чем они знали, что с ней делать, и у них был рынок сбыта. Рынком сбыта были США, они вышли на международный уровень. Деньги текли рекой. У них были долларовые купюры в ушах, ртах, ноздрях, во всех отверстиях, которые у них были.

Итак, вы слышали о колумбийцах, якудзе из Японии и китайских триадах, но первой на сцене появилась Коза Ностра из Сицилии. Люди, которых я только что упомянул, картели, якудза и Триады, они жесткие люди, но они никогда не были настолько глупы, чтобы смешивать это с сицилийцами. В это трудно поверить, но с этого куска скалы, торчащего между Европой и Африкой, приходят большие шишки из организованной преступности, и то, что все бросают в них, просто, кажется, возвращается обратно. Видите ли, джентльмены, леди, там, внизу, идет война за выживание, как это было на протяжении всей истории, плохое место для того, чтобы быть на стороне проигравших, это война не на жизнь, а на смерть ...'

Это то, что сказал профессор на холодном раннем утреннем занятии в лекционном зале в Квантико, когда за окнами хлопал снег, вспоминал Дуайт Смайт. Он ощутил чувство неприкрытого гнева. На следующей неделе, девять лет назад, профессор читал лекцию об урожае марихуаны в Мексике, а неделю спустя он посвятил более чем часовой сессии производству листьев коки в Боливии и Перу, а последняя неделя курса была посвящена производству опиума в треугольнике Бирмы, Лаоса и Таиланда. Дуайт Смайт почувствовал чувство неприкрытого гнева из-за того, что профессор казался всего лишь отвлекающим маневром от основной темы вводного курса. Сидя в машине рядом с молодым человеком со светлыми волосами, собранными в "конский хвост" и спадающими под воротник ветровки, Дуайт Смайт осознал реальность. Он был далек от офисных счетов, которыми управлял на пятом этаже посольства, далек от списков дежурных и графиков отпусков, которые он так тщательно готовил, далек от системы регистрации, которой он гордился, и обслуживания компьютерных систем... Он был с реальностью. Гнев выплеснулся в нем, когда он повернулся к Акселю Моэну.

"Какое у тебя есть право, какое данное тебе Богом право играть в Христа с этим ребенком, вовлекать ее?"

Как будто он не слышал, как будто обвинение не имело значения, Аксель Моэн, стоявший рядом с ним, взглянул на свои часы, как будто пришло время идти на работу.

"Вы специалист по мафии - извините, простите меня, я приношу извинения, специалист по "Коза Ностра" - и вы, как я слышал, не очень хорошо справляетесь с победой.

Разве ты никогда не был сыт по горло тем, что тебе никогда не удастся победить?'

Холодный воздух с привкусом соли ворвался в кабину джипа "Чероки", затем дверь за Дуайтом Смайтом захлопнулась. Он смотрел, как сгорбленные плечи Акселя Моэна скользят прочь, беззвучно на фоне пульсирующего обогревателя, к маленькой кованой железной калитке и дорожке, ведущей к двери бунгало, над которой горел фонарь на крыльце. Он наблюдал за плечами и решительным шагом через ворота, вверх по дорожке и мимо скутера, припаркованного на подъездной дорожке, и он подумал о проповеднике его детства, который говорил об Ангеле смерти, который пришел к ничего не подозревающим с разрушением и тьмой, и он подумал, что было неправильно вовлекать обычную молодую женщину, просто неправильно.

Неправильно врываться без предупреждения в чью-то жизнь.

"Извините, что беспокою вас, надеюсь, это не доставляет неудобств ..."

Он мог улыбаться. Когда это было необходимо, у Акселя Моэна была прекрасная, широкая улыбка, которая ранила его лицо. Он улыбнулся пожилому мужчине, который стоял в освещенном дверном проеме.

"Меня зовут Аксель Моэн, я приехал из нашего посольства в Лондоне, чтобы повидаться с мисс Шарлоттой Парсонс. Я, конечно, надеюсь, что это не доставляет неудобств ...'

Он мог очаровывать. Когда его об этом просили, он мог очаровать настолько, чтобы разрушить барьер. Он продолжал идти. Не было никакого жеста, приглашающего его войти в бунгало, никакого приглашения, но он продолжал идти, и Дэвид Парсонс отступил в сторону. Лоб мужчины был нахмурен, он был в замешательстве.

"Вы удивляетесь, мистер Парсонс, моему имени. Это норвежское. Я здесь довольно много представителей норвежского племени, откуда я родом, это северо-восточный угол Висконсина. Они были фермерами, они пришли сюда около ста лет назад. Я хотел бы увидеть вашу дочь, пожалуйста, это личное дело.'

Он мог отклониться. Когда это было важно для него, Аксель Моэн знал, как отбросить сомнения и вопросы и, казалось, дать ответ там, где был задан другой вопрос. Вопрос был бы в том, чем он занимался? Но вопрос не был задан. Это был небольшой зал, недавно отделанный, но не профессионалом, и он заметил, что бумажный рисунок не совпадает с местом соединения полос, а краска потекла по деревянной обшивке. У него был холодный взгляд. Это был взгляд стороннего наблюдателя. Взгляд человека, который ничего не дал. Он увидел маленький столик в прихожей с телефоном на нем, а над столом висела фотография в рамке молодой женщины в академической мантии и с лихо накрахмаленной шапочкой. Угол наклона доски и дерзкая ухмылка на фотографии с выпускного в колледже скорее понравились ему, он надеялся обрести независимый дух. Он возвышался над мужчиной, он доминировал над ним в узком коридоре. Это было то, что он должен был делать, и в чем он был хорош: сверкать улыбкой, дышать обаянием и доминировать. Он также был хорош в том, чтобы быстро судить о мужском характере, и он оценил этого человека, в пуловере с расстегнутыми пуговицами, во вчерашней чистой рубашке и поношенных ковровых тапочках, как труса.

"Она пьет свой чай".

"Это не займет слишком много минут", - сказал Аксель. Он также был хорош в роли хулигана. Мужчина попятился от него и зашаркал к открытой двери в конце коридора. Был включен телевизор и транслировался выпуск местных новостей, посвященный дню маленького места, маленького городка и маленьких людей. Этот человек не боролся, чтобы стоять на своем, задавать вопросы и требовать ответов. Мужчина вошел через дверь в кухонную зону. Аксель ворвался в святилище семьи, нарушил время приема пищи и не чувствовал за собой вины. Мужчина пробормотал своей жене, стоявшей у плиты и помешивавшей сковородки, что это американец, который пришел повидаться с Чарли, и во взгляде жены были смелость и вызов. Аксель проигнорировал мужчину и его жену. Он стоял у входа на кухню. Молодая женщина сидела за столом. В руке у нее была половинка ломтика хлеба, намазанного маргарином, на полпути ко рту. Она вопросительно посмотрела на него, сильным, твердым взглядом. На ней была джинсовая юбка в полный рост и бесформенный свитер с рукавами, натянутыми до запястий, и никакой косметики, а ее волосы были стянуты лентой так, что они спускались с затылка в виде поросячьего хвостика. Она не съежилась, как ее отец, и не бросила вызов, как ее мать, она встретила взгляд Акселя. Перед ней, рядом с тарелкой с ломтиками хлеба и кружкой чая, лежал разорванный конверт, а рядом с ним - два листа письма, написанного от руки.

- Мисс Шарлотта Парсонс? - спросил я.

"Да".

"Я был бы признателен, если бы мог поговорить с вами по личному вопросу".

"Это мои родители".

"Было бы проще наедине, если ты не возражаешь..."

"Кто ты такой?"

"Я Аксель Моэн, из американского посольства".

"У меня нет никаких дел с вашим посольством, частным или нет".

"Так было бы лучше, рядовой".

Она могла бы отступить тогда, но не сделала этого. Он сознательно расправил плечи, чтобы заполнить дверной проем кухни. Он удерживал ее взглядом. На курсах они говорили о языке тела и зрительном контакте. Язык тела был доминирующим, а зрительный контакт - властным. Она могла бы сказать, что это было перед ее родителями или вообще не говорить... Она отодвинула свой стул назад, проехалась им по виниловому полу, выложенному имитацией терракотовой плитки. Она выпрямилась во весь рост, затем, как бы спохватившись, отправила в рот половинку ломтика хлеба с маргарином, затем сделала большой глоток чая из своей кружки, затем вытерла губы рукавом свитера. Она вставала из-за стола.

Аксель сказал: "Вы получили письмо, мисс Парсонс, пожалуйста, захватите его с собой".

Она раскачивалась, быстро, очень быстро. Ее глаза моргнули. Она покачнулась, но сделала так, как он просил ее, потому что у него было доминирование и власть. Она взяла письмо и разорванный конверт и прошла мимо своих матери и отца, собственной персоной. Она прошла мимо него, как будто его не существовало, и ее лицо было бесстрастным. Она прошла в гостиную, включила стандартную лампу, убрала с дивана утреннюю газету и жестом пригласила его сесть. Она села в кресло у камина. Она крепко сжимала в руках письмо и конверт. Он попытался оценить ее, определить, было ли это бравадой, была ли это внутренняя твердость.

- Ну? - спросил я.

"Вы Шарлотта Юнис Парсонс, учительница?"

"Да".

"Тебе двадцать три года?"

"Чем это может заинтересовать американское посольство?"

"Вопросы задаю я, мисс Парсонс. Пожалуйста, ответьте на них". "Мне двадцать три года. Тебе обязательно знать, что у меня есть родинка на заднице и шрам от аппендицита?'

"Летом 1992 года вы одиннадцать недель работали помощницей по дому и нянькой в Риме в семье Джузеппе Руджерио?"

"Я не вижу важности..."

"Да или нет?"

"Да".

"Сегодня днем вы получили письмо от этой семьи, приглашающее вас вернуться?"

"Кто ты, черт возьми, такой?"

Из заднего кармана брюк он достал смятый бумажник. Он открыл его, показал идентификационный значок из позолоченного металла Управления по борьбе с наркотиками, большой палец наполовину закрывал звание специального агента, пальцы скрывали вздыбленного орла.

"Меня зовут Аксель Моэн, УБН. Я работаю за пределами Рима.'

"Вы приехали из Рима?"

"Не перебивайте меня, мисс Парсонс. Простите, где я могу покурить?'

"Разберись со своим ответом. Что, черт возьми, ты здесь делаешь, смотришь не в свое дело. Давай.'

Но на ее лице была небольшая усмешка. Она вывела его обратно в холл и сняла с крючка тяжелое пальто, а затем провела через затемненную столовую. Она отперла двери и впустила его в сад. Свет из кухни заливал половину внутреннего дворика, но она вывела его за пределы света на тротуарную плитку перед садовым сараем. Она повернулась к нему лицом, посмотрела на него снизу вверх, и вспышка спички осветила ее лицо.

"Любопытствующий и тыкающий, так каков, черт возьми, твой ответ?"

"Я работаю за пределами Рима - вы должны прислушаться к тому, что я говорю. Я сотрудничаю с итальянскими агентствами. Я работаю против базирующейся на Сицилии организации "Коза Ностра". Вы были наняты Джузеппе и Анджелой Руджерио, чтобы присматривать за их сыном во время рождения их дочери. Они написали вам, чтобы сказать, что два месяца назад они были

"благословленный" рождением второго сына, Мауро - просто послушай - и они попросили тебя вернуться к ним, чтобы выполнить ту же работу, что и четыре года назад. Сейчас они живут в Палермо.'

Он бросил наполовину выкуренную сигарету. Его нога двинулась, чтобы наступить на нее, но она присела, подняла ее и передала ему обратно. Он затушил сигарету о ребристую подошву своего ботинка, затем положил окурок в спичечный коробок.

"Сейчас они живут в Палермо. Откуда я знаю? Джузеппе Руджерио периодически находится под наблюдением. При таких масштабах преступности на Сицилии нет ресурсов для того, чтобы наблюдение велось постоянно. Время от времени он становится мишенью. Хвостатый, прослушиваемый, наблюдение за почтой, электронные штучки, это рутина. Это трал. Письмо пришло.

Анджела Руджерио опубликовала это. Письмо было перехвачено, скопировано, запечатано и отправлено обратно в почтовую службу. В Риме мне показали копию. Письмо отслеживалось от Палермо до Милана, международная сортировка, из Милана в Лондон, Лондон здесь, внизу. Мы взяли на себя эту заботу, чтобы обеспечить время моей поездки, чтобы я добрался сюда после того, как вы получили письмо, до того, как вы ответили. Это моя идея, мисс Парсонс, я инициировал это. Я хочу, чтобы ты поехал в Палермо и принял это предложение.'

Она рассмеялась ему в лицо. Он не думал, что смех был притворством.

"Нелепо..."

"Возвращайся в Палермо и работай на Джузеппе и Анджелу Руджерио".

"У меня есть работа, я работаю полный рабочий день. Раньше это было просто промежуточное звено между школой и колледжем. Это просто, ну, это идиотизм. Это шутка.'

"Я хочу, чтобы вы приняли приглашение и отправились в Палермо".

Аксель закурил вторую сигарету. Ветер дул ему в лицо и пронизывал тонкий материал его ветровки. Теперь она была маленькой, съежившейся в своем пальто, а ее руки были сложены на груди, как будто для того, чтобы сохранить тепло.

"Как они тебя называют, люди, которые тебя знают?"

"Меня называют Чарли".

"Не думай, Чарли, что я стал бы утруждать себя тем, чтобы тащиться сюда, если бы это не было важным расследованием, не думай, что мне приятно тратить время впустую. У нас есть возможности, может быть, они оказываются удобными, может быть, нет. Может быть, мы сможем справиться с возможностями сами, может быть, нам нужно привлечь помощь извне. Мы хотим, чтобы вы побывали в доме Джузеппе и Анджелы Руджерио.'

Горечь зашипела в ее голосе, и презрение. "В качестве шпиона?"

"Возможность, которую мы имеем благодаря вам, - это возможность доступа".

"Они относились ко мне как к члену своей семьи".

"Джузеппе Руджерио - осторожный, умный ублюдок. Ты должен принять это предложение и работать на Джузеппе и Анджелу Руджерио/

'Иди к черту. Отваливай и, черт возьми, убирайся отсюда.'

Он щелчком отправил сигарету в середину темной травы. Он начал отворачиваться.

"Пожалуйста, сам, я не умоляю. Ты хочешь жить здесь, ты хочешь прожить здесь остаток своей жизни, ты хочешь перейти на другую сторону улицы, когда есть что-то, что ты мог бы сделать, доставить себе удовольствие. Я подумал, что, может быть, у тебя есть яйца. Жаль, что я был неправ.'

"Вы, мистер Аксель кровавый Моэн, полное дерьмо".

"Громкие слова, но тебе не хватает больших действий. Ты хочешь гнить здесь, тогда это твоя проблема. Не говори об этом разговоре. Если вы говорите об этом, вы можете быть ответственны за причинение вреда людям.'

Тихий голос. Она не смогла бы увидеть его лицо, увидеть проблеск удовлетворения.

Она спросила: "Зачем тебе нужен доступ в дом Джузеппе и Анджелы?"

Без сарказма, без смеха и без всякой ерунды, Аксель сказал: "Вы вступаете в игру, и вам говорят, так что подумайте над этим. И подумайте также о том, хотите ли вы на всю оставшуюся жизнь запомнить переход через дорогу, чтобы избежать ответственности. Спокойной ночи, мисс Парсонс.

Когда у тебя будет возможность подумать об этом, я снова установлю контакт. Не волнуйся, я сам найду выход.'

Он пошел прочь, обратно через затемненную столовую, мимо открытой двери на кухню и через холл. Он в последний раз взглянул на фотографию Чарли Парсонса на стене над столом с телефоном. Ему понравилась дерзость на ее выпускной фотографии. Он вышел через парадную дверь.

Иногда он пользовался услугами водителя, в большинстве случаев Марио Руджерио вел машину сам. Независимо от того, вел ли он машину сам или ехал с водителем, он пользовался серийным автомобилем-салоном заводского производства. В жизни Марио Руджерио не было ничего яркого, ничего показного, ничего, что могло бы привлечь к нему внимание. В тот вечер, если бы автомобиль карабинеров, или squadra mobile, или polizia stradale, или polizia municipale, или Guardia di Finanze, или Отдела расследований по борьбе с мафией, проехал мимо Citroen BX, в котором он находился в качестве пассажира, полиции ничего бы не показалось примечательным офицеры этих ведомств. Он был освобожден из тюрьмы Уччардионе, расположенной рядом с городскими доками, 15 июня 1960 года, и с тех пор его не арестовывали. Сейчас ему было шестьдесят два. Им управляли две навязчивые идеи, и ими были стремление к власти и избегание поимки. Без свободы не было бы власти. Чтобы сохранить эту драгоценную свободу, он путешествовал по городу на нескольких обычных автомобилях. Для любого из сотрудников полиции этих агентств его появление на светофоре или на пешеходном переходе вызвало бы был стариком, уставшим от долгой жизни, которым управлял сын или племянник... но он был, и он так хорошо знал это, для всех офицеров полиции всех этих агентств, самым разыскиваемым человеком в городе, самым преследуемым человеком на острове, самым отслеживаемым человеком в стране, самым разыскиваемым человеком на европейском континенте. Он считал, что добился главного положения в том, что Министерство внутренних дел назвало Специальной программой тридцати самых опасных преступников в Бельгии. Сотрудники полиции этих агентств увидели бы, на светофоре он или пешеход переходящий дорогу старик, низко сидевший на пассажирском сиденье, ростом 5 футов 3 дюйма и весом на пару фунтов меньше 13 стоунов, с нестрижеными, коротко стриженными волосами с проседью, низким крестьянским лбом, бегающими и осторожными глазами, выступающими челюстями и окрашенными никотином зубами, широкими, но сутулыми плечами. Они бы не знали... Они также не увидели бы мощных, коренастых пальцев с подстриженными ногтями, потому что руки были зажаты между колен. Они могли видеть его глаза, и если бы полицейские из агентств встретились с этими глазами, то голова Марио Руджерио склонилась бы в знак уважения к их униформе и их положению, но они не увидели бы его рук, сжимающихся и разжимающихся, растягивающихся и сжимающихся. Он пошевелил пальцами, размял суставы, потому что его руки все еще были в синяках и болели от удушения, а ревматизм в кистях всегда усиливался в конце дождливых месяцев сицилийской зимы.

Выражение его лица было спокойным, когда водитель вез его от места встречи на южной стороне Виа Хенерале ди Мария, вдоль Виа Маласпина и через Пьяцца Вирджилио, но выражение спокойствия было фальшивым. С навязчивой идеей власти и свободы пришел невроз. Невроз был основан на страхе потери власти и свободы, а страх, который всегда был с ним, был страхом предательства. Марио Руджерио было трудно доверять кому-либо, даже водителю, который проработал с ним семь лет. Страх потери сила и свобода определяли меры предосторожности, которые он принимал каждый день и каждую ночь своей жизни. У него были ключи от шестнадцати квартир в городе, предоставленные ему на неопределенный срок "аффилированными лицами", которые были преданы ему и только ему. Водителю, который работал с ним в течение семи лет, никогда не давали адреса жилого дома, из которого его можно было забрать, только уличный перекресток, и никогда не давали адреса, по которому его можно было высадить. Когда в тот вечер они проезжали мимо обветшалого фасада Виллы Филиппина на Виа Бальзамо, он сильно кашлянул, как бы подавая сигнал своему водителю съехать к обочине.

Он неуклюже, тяжело выбрался из "Ситроена", и водитель передал ему маленькую сумку, в которой ребенок мог бы хранить спортивную одежду или школьные учебники, а затем свою кепку в серую клетку. Он стоял среди мусора на тротуаре, среди грязи и бумажных оберток, надел кепку и смотрел, как отъезжает машина.

Он всегда убеждался, что машина уехала, прежде чем трогался с места высадки.

Прежние глаза, яркие, настороженные и прозрачно-голубые, осматривали дорогу, изучали лица водителей и проверяли пешеходов. Он знал признаки слежки... Когда он был удовлетворен, только когда он был уверен, он пошел вниз по Виа Бальзамо и через широкую Виа Вольтурно, где уличный рынок заполнялся на вечер, и он исчез в лабиринте переулков района Капо в Палермо.

Самый разыскиваемый человек на континенте, в стране, на острове, в городе шел один и нес свою сумку в почти полной темноте, а вокруг него играло радио, кричали женщины, кричали мужчины и плакали дети. Его состояние - по его собственным оценкам, которые он каждую неделю выстукивал на своем калькуляторе Casio - превышало 245 000 000 долларов, и его калькулятор мог сказать ему за то время, которое требовалось усталым глазам, чтобы моргнуть, что его состояние превышало 637 000 000 000 итальянских лир. Богатство Марио Руджерио, проживавшего в трущобном районе Капо, было вложено в государственные облигации, иностранную валюту, золотые монеты на фондовых рынках Европы и Нью-Йорка, инвестиции в транснациональные компании и недвижимость.

Он толкнул разбитую дверь.

Он поднялся по плохо освещенной лестнице. Он нашел ключ. Он позволил себе войти в комнату.

Только когда он задернул плотные шторы в комнате, он включил свет.

Боль в его руках, покрытых синяками от удушения, отдалась во рту, и он поморщился.

Он распаковал свою маленькую сумку, свою ночную рубашку, бритвенный набор, чистую рубашку, нижнее белье и носки, а также фотографию в рамке с двумя детьми, которых он любил, и малышкой.

Неся чемодан, Джузеппе Руджерио, всегда известный своей семье как Пеппино, первым прошел через внешнюю дверь, а за ним шел пикколо Марио, тащивший детскую сумку, затем Франческа со своими мягкими игрушками, а еще дальше за ним шла Анджела, которая пыталась успокоить плачущего малыша Мауро ... конец четырехдневного перерыва в пятизвездочном отеле San Domenico Palace в Таормине. Вернулся домой в Палермо, и ребенок был голоден.

Но голод ребенка не занимал большого места в мыслях Джузеппе Руджерио. Он почти бежал, несмотря на вес чемодана, последние несколько шагов от лифта до входной двери квартиры, и он сильно потянул за воротник пикколо Марио, чтобы оттолкнуть ребенка назад, когда открывал дверь.

Внутри, включив свет, бросив чемодан, его глаза блуждали по полу и стенам - он увидел слабое пятно там, где мрамор в коридоре был вытерт. В гостиную, где загорается больше света, проверяя диван и стулья, на которых они могли бы сидеть, и в столовую, и на полированный каменный пол, и любуясь гладким блеском стола из красного дерева, за которым они должны были есть. Фотографии там, где они должны были быть, статуя там, где она должна была быть. Быстро поворачиваю на кухню, флуоресцентная лампа на потолке колеблется, а затем загорается, и кухня становится такой, какой ее оставили. Все было так, как и должно было быть. Быстрый вздох облегчения. Он не отказывался ни от чего, о чем просил его брат, ни от чего... В то утро по радио, на радио Оон, в отеле в Таормине передали, что жена мужчины из Агридженто сообщила карабинерам, что ее муж пропал из дома, а также ее внук и водитель ее мужа. Мужчина из Агридженто со своим внуком и водителем приехал бы на место встречи в Палермо, и пиччотто его брата встретил бы их там, затем поехал на их машине в квартиру в комплексе Giardino Inglese, они не смогли бы по сотовому телефону, цифровому телефону или персональному радио сообщить конечный пункт назначения. Его брат всегда был осторожен.

"Пеппино".

Позади него раздался пронзительный визг ее голоса. Он обернулся. Анджела стояла в гостиной. Анджела держала ребенка, Мауро, и личико ребенка было красным от слез. Анджела, его жена, с которой он прожил девять лет, указала на толстый тканый ковер из Ирана.

- Что это? - спросил я. Хныканье в ее голосе было из-за акцента, который был римским. "Этого здесь не было, когда мы уходили".

Ничего не было видно там, где ткань ковра была из пурпурной шерсти, но за пурпурным был чистый белый цвет, а белый был в пятнах.

Она обвинила: "Кто был здесь? Кто испачкал наш ковер? Ковер обошелся вам в семнадцать миллионов лир. Оно уничтожено. Кто был здесь, Пеппино?'

Он улыбнулся, нежность и любовь. "Я ничего не вижу".

Она ткнула пальцем. "Смотри, там... Ты отдал кому-нибудь ключ от нашего дома? Ты позволил кому-то пользоваться нашим домом? Кто? А ты?'

И ее голос затих. Это было так, как будто она забыла себя, забыла свою жизнь и свое место. Как будто она забыла, что больше не живет в Риме, забыла, что теперь живет в Палермо. Гнев исчез с ее лица, а плечи поникли. Он так надеялся, что короткий перерыв, зажатый между его поездками во Франкфурт и Лондон, оживит ее после трудных родов малыша Мауро. Пеппино никогда не проклинал своего брата, никогда. Она ушла на кухню разогревать еду для малыша Мауро. Он склонился над ковром, над пятном, и из глубины переплетения извлек засохшее семечко помидора.

Он пошел на кухню. Она не хотела встречаться с ним взглядом. Пеппино положил руку ей на плечо и погладил мягкие волосы на голове малыша Мауро.

"Когда я буду в Лондоне, я позвоню Шарлотте. Она получит это. Я уговорю ее приехать, я обещаю.'

Хи набрал номера на телефоне в джипе "Чероки". Он ждал. Он не спрашивал у Дуайта Смайта разрешения воспользоваться телефоном, но с другой стороны, он не произнес ни слова с тех пор, как вышел из бунгало, плюхнулся обратно на пассажирское сиденье и дал понять, что они могут трогаться. Они съехали с полосы движения, увеличили скорость. Аксель промолчал, потому что от него не требовалось обсуждать ход операции с парнем, который занимался бухгалтерией, персоналом и офис-менеджментом, а если от него не требовалось говорить, то он редко это делал. Он услышал, как сняли трубку, было установлено соединение.

"Билл, привет, это Аксель. Как там Рим? Идет дождь, Иисус. Это небезопасная линия. Я установил контакт. С ней все в порядке, ничего особенного. Первой реакцией было выгнать меня, второй реакцией было подумать об этом. Она предсказуема. Она хотела знать больше, но ей придется подождать, пока она не подумает хорошенько. Я собираюсь позвонить в местное полицейское управление и придумать что-нибудь, что поможет ей думать. Я позвоню тебе завтра... Прости, приходи снова...

Держись, Билл.'

Он потянулся вперед. Он щелкнул выключателем обогревателя, приглушил шум в кабине.

"Что ты говорил, Билл? Может быть, возможно, она смогла бы это сделать, а может быть, и нет, но она - это все, что можно предложить. Увидимся, Билл.'

Он положил телефон обратно на остальные. Он вытянул ноги вперед, опустил плечи ниже на спинку сиденья и закрыл глаза.

Сказал Дуайт, глядя вперед и следуя за дорогой: "Если бы я был на ее месте, я бы вышвырнул тебя вон. Ты хладнокровный ублюдок.'

"Она назвала меня полным дерьмом. Твоя проблема, ее проблема, меня не слишком волнует, как меня называют люди.'

"И ты зацепил ее? Вторгся в ее жизнь?'

"Там, откуда я родом, на северо-западе Висконсина, хорошо ловят мускуса. Ты знаешь муски?'

"Мы не ловили рыбу в окрестностях Альбукерке. На холмах была бы форель, но в Альбукерке это было не для чернокожих детей.'

"Носи свой жетон с честью... Мускус - большая прекрасная рыба, но она убийца и уродлива как грех, она жестока и злобна по отношению к своим собратьям, она терроризирует тростниковый берег. Большинство рыболовов охотятся за мускусом с приманками, блеснами и вилками. Они получают маски, верно, но не папаш. Путь для больших убийц, больших уродов - это живая приманка. Вы достаете маленькую блесну, которая может быть окунем с небольшим ротиком, насаживаете ее на тройной крючок и закидываете под поплавок.

Когда маленькая рыбка обезьянничает, когда поплавок начинает атаковать, это говорит вам о том, что большой убийца близко, большой урод на месте преступления. Проще говоря, маленькая рыбка дает вам доступ к образцу мускуса.'

Дуайт Смайт хрипло сказал: "Это жестоко по отношению к маленькой рыбке".

"Если она уйдет, тогда мы попытаемся завести ее, когда услышим крик, например, когда поплавок начнет заряжаться, мы смотаем снасть", - тихо сказал Аксель.

"Ты можешь с этим жить?"

"Я просто делаю работу".

К ним приближался тяжелый грузовик с большими фарами, и Аксель увидел лицо водителя и блеск пота на лбу Дуайта Смайта, как будто это его попросили поехать в Палермо, жить во лжи, получить тройной хук в позвоночник.

"Она уйдет?"

"Я должен так думать. Казалось, не так уж много того, что удерживало ее здесь. Да, я думаю, она уйдет.

Она прыгнет, когда ее подтолкнут. Если ты не возражаешь, я немного устал.'

Глава вторая

Трейси сражалась с Ванессой. Даррен втыкал острие карандаша в предплечье Воана. Ли рисовал фломастером над блокнотом Джошуа. Дон дергала Ники за волосы. Грохот, когда стул Рона опрокинулся назад, крик Рона, когда Йен нырнул обратно к своему стулу и столу...

Директриса считала класс 2B самым дисциплинированным и счастливым классом в школе, а класс 2B был выбран Инспекторами три недели назад как образцовый.

Трейси пнула Ванессу. Даррен надавил на кончик карандаша достаточно сильно, чтобы на нем выступила кровь Воана. Ли разрушил тщательную работу Джошуа. У Дон была пригоршня волос Ники. Йен сидел с невинным видом, пока Рон орал...

Она могла бы пристегнуть каждого из них и потерять работу. Она могла бы шлепнуть Трейси по руке, ударить Даррена, свернуть ухо Ли, ударить Йена, и это был бы быстрый путь к дисциплинарному подкомитету Управления образования Слушание.

Она представила себе другие классы, другие сборные блоки, которые пропускали сквозняки и дождь, учителей классов IA и IB, а также 2A, 3A и 3B, и директрису на ее обходе, и их удивление от того, что в классе 2B явно и публично царил хаос. Это был ее второй семестр в школе, девятнадцатая неделя, и впервые она потеряла контроль над тридцатью восемью детьми. Она хлопнула в ладоши, и, возможно, в ее голосе прозвучал редкий гнев, и, возможно, на ее лице было полное презрение, но хлопки, гнев и презрение дали ей короткую передышку. Это была отвратительная, отчаянная ночь для Чарли Парсонса. Ни сна, ни отдыха. Дети знали, что ее мысли были далеко. Дети всегда знали и использовали слабость. Еще пять минут на ее вахте, прежде чем прозвенит звонок, прежде чем закончится довольно кровавый день.

Она вошла с улицы накануне вечером и услышала, как за ним тихо закрылась входная дверь. Она стояла в холле и слышала, как мощный двигатель полноприводной машины тронулся с места. Она вернулась на кухню. Ее мать, обвиняющая: знала ли она, что ее чай испорчен? Ее отец, украдкой: будет ли у нее время для работы, которую нужно сделать в тот вечер по подготовке к занятиям?

Ее мать: что это было? Ее отец: кем он был? "Я не могу тебе сказать, так что не спрашивай меня".

Ее отец: разве ее собственные родители не имели права знать? Ее мать: разве ее собственным родителям не следует дать объяснение, когда в дом врывается совершенно незнакомый человек? "Он сказал, что если я расскажу о нем, о том, что он сказал мне, тогда я могу быть ответственен за причинение вреда людям".

Ее мать: разве она не знала, как оскорбительно это прозвучало? Ее отец: неужели они экономили, копили и отправили ее в колледж только для того, чтобы научиться грубости? "Он в некотором роде полицейский, своего рода детектив. Он работает на нечто, называемое Управлением по борьбе с наркотиками.'

Наркотики? Шок, отразившийся на лице ее матери. Какое отношение она имела к наркотикам? Недоверие на губах ее отца, и она видела, как дрожат его руки. "Я не имею никакого отношения к наркотикам. Я просто не могу говорить об этом. Я не имею никакого отношения к наркотикам.

Я не могу тебе сказать.'

Она выбежала из кухни, пересекла холл и бросилась в свою спальню. Она бросилась на пододеяльник. Она держала медведя, который принадлежал ей двадцать лет. Она слышала беспокойство в голосе своей матери и буйство в голосе своего отца. Она не выпила испорченный чай и не сделала подготовительную работу к занятиям со 2В на следующий день. Позже она услышала шаги своей матери за дверью и легкий стук, но та не ответила, и намного позже она услышала, как они ложатся спать за тонкой перегородкой. Беспокойная и отвратительная ночь, с двумя образами, вспенивающими ее разум. Два образа, которые не давали ей уснуть, были изображениями тепла и доброты Джузеппе и Анджелы Руджерио и холодной уверенности Акселя Моэна. Они противостояли ей, любовь, проявленная к ней Джузеппе и Анджелой Руджерио, неприкрытая враждебность Акселя Моэна. Она не должна была уделять ему столько времени, должна была указать ему на дверь. Она думала, что предала тепло и доброту, любовь Джузеппе и Анджелы Руджерио...

Ее ночь была несчастной и растерянной. Ее день был изнурительным и рассеянным.

Казалось, что это Божий дар, момент милосердия, когда звонок эхом отразился от низких сборных стен классной комнаты. Возможно, дети из 2B, кикеры, раздолбаи, писаки и хулиганы, почувствовали кризис и испугались. Они ждали ее. Каждый день, в конце занятий, она обменивалась шутками и жизнерадостным подтруниванием с девятиклассниками, но не в тот день. Она собрала книги и заметки со своего стола. Она первой вышла через дверь. Это было ее решение пойти домой, извиниться перед матерью и отцом и заставить поверить, что высокий американец со светлыми волосами, собранными в конский хвост, никогда не гулял с ней по саду за бунгало, никогда не делал ей предложений, никогда не говорил о необходимом "доступе". Ее решение... Она остановилась у мусорного бака за пределами класса, намеренно полезла в свою сумку, достала письмо-приглашение и разорвала его на мелкие кусочки. Она бросила разорванные клочки бумаги и конверт в сумку. Вокруг нее была толпа детей, когда она шла к навесу, где был оставлен ее скутер на весь день.

"Шарлотта! С тобой все в порядке, Шарлотта?'

Пронзительный голос заблеял у нее за спиной. Она обернулась. Директриса повернулась к ней лицом.

Все в порядке? Да, конечно, со мной все в порядке, мисс Сэмвей.'

Я просто поинтересовался... Шарлотта, к тебе пришли двое мужчин. Они у ворот.'

Она посмотрела на бегущую, кричащую и атакующую орду детей, идущих от игровой площадки к воротам, которые вели на улицу. Она перевела взгляд с голов на плечи молодых матерей с сигаретами у губ, жвачкой во рту, младенцами на руках, выпирающими животами в обтягивающих джинсах, которые тявкали по поводу ночного телешоу. Так много гнева, подпитываемого усталостью. Она увидела двух мужчин, прислонившихся к старому автомобилю Sierra, не последней модели, а позапрошлой, и дверь, которая приняла на себя вес их ягодиц, была недавно пристроена и еще не покрыта краской, чтобы соответствовать остальному кузову, который был поцарапан и покрыт пятнами ржавчины. Они не были похожи ни на кого, кого она знала.

На них были старые джинсы и футболки, у одного на плечах была кожаная куртка, а на третьем - грязный анорак. Волосы обоих мужчин были коротко подстрижены, а у того, что был более худощавого телосложения, в правой ноздре было серебряное кольцо, и тот, что покрупнее, помахал ей рукой, и она смогла разглядеть татуировку между запястьем и костяшками пальцев его руки.

"Я не знаю, твои ли они друзья, Шарлотта, но я не хочу, чтобы такие люди ошивались возле моей школы".

Она пошла к ним. Она встала в полный рост. Директриса позади нее будет наблюдать, и другие сотрудники, и матери будут наблюдать. Маленькая мисс Парсонс, заносчивая мисс Парсонс, развлекающая двух низкопробных типов, которые поджидали ее на улице. Есть о чем поговорить в общей комнате, и когда они толкали детские коляски и вели детей обратно в эти чертовы маленькие дома, где телевизор орал бы весь вечер, а чтение включало бы в себя цифры на скретч-картах, и...

Боже, она просто так чертовски устала.

"Да? Ты хотел меня видеть. Я Шарлотта Парсонс.'

Тот, что с кольцом в правой ноздре, казалось, разжал кулак, и на ладони у него оказалось полицейское удостоверение, и он сказал, что его зовут Брент, и пробормотал что-то насчет "Оперативной группы", а тот, что с татуировкой, показал свое удостоверение и сказал, что его зовут Кен, и тихие слова были "Отдел по борьбе с наркотиками".

Слабый голос. "Чего ты хочешь?"

Брент сказал: "Это то, чего вы хотите, мисс Парсонс. Нам сказали, что вы ищете гранд тур.'

Кен сказал: "Нам сказали, что вам нужно проехаться по нашему участку, чтобы вы лучше поняли, чем заканчивается путь импорта, что вас особенно интересуют скаг и рок".

Брент сказал: "Но, Кен, мы не должны торопиться с мисс Парсонс", потому что такая милая девушка, как она, не знала бы, что скэг - это героин, не так ли?"

Кен сказал: "Слишком верно, Брент, и она бы не знала, что рок - это крэк-кокаин. Если вы хотите сесть сзади, мисс Парсонс... О, не волнуйся, мы договорились со смотрителем, что он присмотрит за твоим скутером.'

"Кто тебя послал?"

Брент сказал: "Нас послал наш инспектор".

Кен сказал: "Американский джентльмен ..."

Она содрогнулась. Дрожь была в ее руках, в ее пальцах. Тяжесть была в ее ногах, в ступнях. "А если я скажу, что это все из-за меня, черт возьми?"

Брент сказал: "Нам сказали, что поначалу вы можете немного бушевать ..."

Кен сказал: "... но после той шумихи ты был бы на вес золота. Мисс И'Арсонс, я работаю в отделе по борьбе с наркотиками чуть больше четырех лет. Брент был в оперативной группе, занимающейся импортом наркотиков, в течение шести лет. Все, к чему мы приближаемся, - это существа у подножия пирамиды. То, что нам сказали, довольно расплывчато, у вас есть шанс ранить их прямо в острый конец, ничего конкретного, но повредить вершину пирамиды. Теперь, если время бахвальства закончилось, не могли бы вы войти, пожалуйста?'

Она сделала, как ей сказали. Она была хороша как золото, как и предсказывал Аксель Моэн.

Она сделала большой шаг и нырнула в заднюю часть старой Сьерры. Кровавый человек...

Автомобиль был подделкой, с вычурной внешностью, но высокопроизводительным настроенным двигателем. Брент вел машину, а Кена развернули на переднем сиденье так, чтобы он мог лаять к ней. Она думала, что устала, но по мере того, как машина тряслась по полосам, а затем по быстрой дороге, она узнала линии "гусиных лапок" и мешки, выпирающие из-под глаз Кена. Поначалу было что-то вроде шутки, о том, что татуировка - это всего лишь перевод, который он может смывать каждую ночь, об ограничении служебного долга, но старина Брент пошел на все и проколол себе ноздрю ради чертовой работы. Они были не в стиле полицейских, которых она встречала раньше. Она купила, что часть запаха исходила от выброшенных пластиковых тарелок из-под последней еды, которые были свалены на пол в задней части, у нее под ногами, а остальная часть запаха исходила от одежды, которую они носили. Они много курили и не спросили, возражает ли она, чтобы они курили. Кен сказал, что их не интересовала ни марихуана, ни растворители, ни амфетамины, ни бензодиазепины, такие как Темазепам, и барбитураты, такие как амитал натрия. Они работали в мире героина, который назывался skag, horse, smack, stuff, junk, и мире крэка, который назывался rock, wash. Она слушала...

Они приехали в город Плимут, куда Чарли отправилась за лучшими покупками, за платьем для свадьбы подруги, за рождественскими подарками и подарками на день рождения для ее матери и отца, и они рассказали ей о уличной стоимости skag and rock. Она слушала...

Они выехали из центра города и поехали на север, поднимаясь по длинной дороге к большому жилому комплексу. Название поместья было знакомо по местному телевидению, но она никогда там не была. В информации, которую они ей предоставили, не было ничего срочного, никакой страсти, но цифры были за пределами ее понимания. Всемирная торговля наркотиками с прибылью в 100 миллиардов американских долларов. Изъятия и пресечение незаконного оборота в Великобританию за последний год составили 1,45 миллиарда фунтов стерлингов, и то, что было изъято и пресечено, в хороший день составляло каждую пятую партию, а в плохой день - каждую десятую.

Кен сказал: "Но они фигуры супер-славы, мы не работаем на таком уровне. Мы работаем здесь, внизу, в канаве, где заканчиваются скарб и камень. Здесь, внизу, килограмм героина, скаг, продается по уличной цене за тридцать штук. Крэк-кокаин, рок, значит? 7500 фунтов стерлингов, дешевле из-за насыщения. Там, в большом мире, говорят о тысячах килограммов, тоннах - мы маленькие люди, мы говорим о килограммах и граммах.' Она слушала...

Брент сказал: "Будучи учительницей, мисс Парсонс, вы были бы хороши в арифметике. Десять граммов не дают большого затяжного кайфа, на десять минут для привычки, но это стоит, по моим подсчетам, семьдесят пять фунтов, и вызывает привыкание, так что вам понадобится много граммов, а это значит, что вам нужно много наличных, и вы крадете, деретесь, грабите, возможно, убиваете, ради наличных.'

Она видела многоэтажные дома и террасы домов, и она видела детей, похожих на тех, кого она учила, бегающих собачьими стаями. Ей показалось, что она увидела нищету и отчаяние... Она увидела старика, который спешил, прихрамывая, тяжело опираясь на палку, и его лицо было испуганным, и она задалась вопросом, был ли у него?75 фунтов стерлингов в его бумажнике. Она увидела пожилую женщину, спешащую с сумкой для покупок к темному входу в многоэтажку, и ей стало интересно, успела ли пожилая женщина?75 фунтов стерлингов в ее сумочке, или в жестянке под кроватью, или сложенные в ее пенсионную книжку и спрятанные, и она задавалась вопросом, скольких стариков и старух нужно ограбить, чтобы накачаться крэком на десять минут. Она почувствовала тошноту.

Свет угасал. Там, где уличные фонари были разбиты, где сгущались тени, она увидела собравшиеся призрачные фигуры. Брент вел машину курсирующим курсом. Кен сказал: "Видите вон там, мисс Парсонс? Видишь высокого парня? В большинстве случаев, когда он там, он выпивает около ста граммов в неделю со льдом ". Брент сказал: "Он может угостить тебя и скэгом, может быть, немного экстази. Он не особенный. Он один из ста, продолжает больше. Оно захватило это место. Подними его, осталось еще девяносто девять.' Она увидела мальчика. На нем были хорошие кроссовки Reeboks и Nike для отдыха, а кепка на голове была сдвинута не так, как надо. Контакт, который она увидела, был коротким и приятным. Руки перемещены, деньги переданы клиентом, товары переданы клиенту. Брент сказал: "Мы даже не удерживаем линию. Цена снижается. Она рушится, когда мы переполнены ею. Работа нашего юного друга заключается в том, чтобы продолжать двигать камни, привлекать новых клиентов, создавать спрос. Он хорош на своем рынке". Она слушала...

Брент сказал: "Я надеюсь, вы понимаете картину, мисс Парсонс. Но я бы не хотел, чтобы у вас создалось впечатление, что это только торговля C2 или C3. Мы могли бы подбросить вас до Плимстока или Роборо, до Саутуэя и вокруг Гусвелла. Мы можем показать вам это где угодно.'

"Я хочу домой, пожалуйста".

Кен сказал: "Не могу сделать, извините. Американский джентльмен сказал, что тебе следует устроить грандиозный тур.'

Полицейская машина без опознавательных знаков выехала из поместья. Чарли в последний раз посмотрел на стариков, спешащих со своими бумажниками и барсетками и их страхом, на парня в ботинках Reebok и костюме Nike для отдыха, на покупателей.

"Привет, Дуайт, как прошел отпуск на море?" Как все прошло?'

Я бы оценил его как хладнокровное дерьмо.'

Его пальто висело на крючке стойки рядом с одеждой главы страны.

Тебе лучше зайти, тебе лучше поговорить.'

Он взял пластиковый стаканчик и наполнил его водой из дозатора. Он пересек пустынную приемную и через открытую дверь вошел в кабинет главы страны. На улице был пасмурный вечер, и в тяжелых тучах, которые опустились на площадь, шел дождь. Ему махнули на место.

Дуайт Смайт пожал плечами. "Я думаю, Рэй, я могу справиться с большинством типов мужчин. Я потерпел неудачу с этим ублюдком. Он что, своего рода фанатик? Я думал, в Квантико должны были пропалывать этот сорт. Да, он груб, я могу с этим жить. Да, он агрессивен, я могу с этим справиться.

Когда мы расстаемся, он вторгается в маленькую и ничего не подозревающую жизнь, жизнь молодой женщины, и плетет сеть, чтобы заманить ее в ловушку, и делает это хладнокровно. Я, я превышаю требования, водитель, который больше не нужен.'

"Вы читали его досье?"

"Нет".

"Ты знаешь о нем?"

"Не раньше, чем я подобрал его вчера".

"Рад вынести суждение?"

"Моя оценка его, да, я чувствую себя комфортно с этим".

"Мое мнение, Дуайт, ты счастливчик".

"Как так получилось, Рэй, что я везучий парень?"

"Повезло парню, Дуайт, потому что у тебя есть персонал, счета и есть чем заняться, управляя этой станцией". Взгляды пронзили Дуайта Смайта. "Тебе ни хрена не о чем беспокоиться".

"Это нечестно".

"И чертовски правдива. Ты, Дуайт, рекламный материал. Вы регулярно составляете графики отпусков, вы продолжаете подтирать задницу, вы следите за бюджетом и расходами в синем цвете, вы держите свою задницу в чистоте, вы снабжаете всех нас излишками скрепок, и вам не нужно беспокоиться, потому что это рекламный материал. Это дорога, Дуайт, к большому офису дома и ворсистому ковру, но это не дорога того шутника.'

"Это несправедливо, Рэй, потому что без администрации ..."

"Я слышал это раньше, я практиковал это. Вы разговариваете с обращенным. Когда вы в последний раз носили табельное оружие?'

"Способ борьбы с организованной преступностью заключается в интеллектуальном использовании ресурсов, а не..."

"Я произнес эту речь, Дуайт. Ты думаешь, если бы я проповедовал о телесном противостоянии, нос к носу, я бы поднялся по чертовой лестнице? Повзрослей.'

"Я не ожидал услышать от тебя, Рэй, такое дерьмо".

"Твое утешение, то, что должно заставить тебя чувствовать себя хорошо, таким, как Аксель Моэн, не удается подняться по чертовой лестнице. Лестница для тебя и для меня. Это мы с тобой любим коллекционировать мемориальные доски для стены, фотографии рукопожатия режиссера, благодарности и прочую чушь.'

"Извините, я заговорил". Дуайт Смайт заставил себя подняться, допил остатки воды. Он огляделся вокруг. Мемориальные доски отмечали успешные операции, фотографии свидетельствовали о теплой встрече директора с будущим сотрудником, благодарности были выгравированы полированной печатью на бронзе. "И я не узнаю чушь собачью, Рэй".

"Ты сводишь Мелани куда-нибудь сегодня вечером, что-нибудь поесть?"

"Да, почему?"

"Мой совет, из добрых побуждений, позвони ей, скажи, чтобы она подождала час, чтобы ты мог уткнуться лицом в компьютер, взглянуть на досье Акселя Моэна".

"Для чего?"

"Он назвал вам свою цель?"

"Он этого не сделал".

'Почитай его досье, чтобы узнать, что за человек попадает в тюрьму. против очень большой цели.'

"Может быть, утром..."

"Сегодня вечером, Дуайт, прочти это".

Это была инструкция. Они гордились собой, глава страны, четыре специальных агента и канцелярский персонал, работающие на пятом этаже посольства, что они были сплоченной командой, что резкие слова были редкостью, инструкции поступали еще реже. Он вышел из офиса. Он подошел к своему столу. Он позвонил Мелани и сказал ей, что задерживается, перенес ее на час и попросил позвонить в ресторан "Карри хаус" на Эджвер-роуд, чтобы зарезервировать столик на час. Он сверился с файлом, который хранился запертым в ящике его стола, в поисках кода входа и пароля. Он залез в компьютер НАДДИСА за файлом на человека, которого он называл холодным дерьмом.

"На данный момент у нас есть только одна. В прошлом месяце был еще один, но он умер.

Другой умер примерно за три дня до того, как сюда поступил этот, - сказала медсестра. Она была крупной женщиной, но с нежным ирландским голосом. Она говорила ровно, как будто ее не волновало эмоциональное участие. "Я не могу сказать вам, как долго это продержится.

Лично я надеюсь, что это не слишком долго. Вы видите, она повреждена. Она была повреждена в утробе матери, довольно близко к зачатию, она была повреждена все время беременности, она повреждена и сейчас. Это то, что происходит, когда мать - наркоманка. Ее матери девятнадцать лет, она подсажена на героин, милая девушка, была и остается. Малышке семнадцать дней, и это похоже на то, как если бы она сидела на героине, так же, как мама, так же, как если бы она пользовалась маминым шприцем, маминым жгутом. Этот зашел слишком далеко, чтобы его отнимали от груди, повреждение в организме малыша. Вот почему я говорю, что надеюсь, это не слишком долго ...'

Чарли стоял у двери. Она заглянула в палату, Детское отделение (интенсивной терапии). Казалось, что ребенок дрожит внутри стеклянной коробки, а трубки, подсоединенные к его носу и рту, медленно колышутся в такт движениям. Медсестра говорила так, как будто они были одни, как будто матери, "милой девочки", там не было. Мать сидела рядом со стеклянной коробкой. На ней был халат, больничного образца. Она безучастно смотрела на дрожащего ребенка. Когда Чарли отвернулась, медсестра улыбнулась ей и сказала, что с ее стороны было порядочно потрудиться прийти. Это было пустое замечание, потому что медсестра не знала, зачем Чарли пришел, не знала о договоренности, достигнутой Брентом и администратором больницы. Чарли поспешил к выходу. Она думала, что ненавидит Акселя Моэна.

Брент и Кен были в коридоре. Они вели, она следовала.

Выходим на ночной воздух. Через автостоянку. Над дверью горел свет.

Брент постучал в дверь. Кен позвонил в звонок. Они вошли в больничный морг.

"Это героин, но с таким же успехом это мог быть и кокаин. В среднем мы получаем три в год. Его отец - майор в отставке в Тавистоке, не то чтобы это имело значение, кем был его отец, - сказал техник-патологоанатом. Это был молодой человек с горбатым носом, на котором уравновешивались тяжелые очки. Он говорил так, как будто труп, сын майора в отставке, не представлял особого интереса. "Когда они начинают употреблять героин, то есть находят полное расслабление от стресса, от беспокойства, должно казаться выходом из проблемы, но... они увеличивают дозировку, симптомы отмены с каждым разом более резкие, более частые. Зависимость растет. Этот,

"Я слышал, он вломился в дом своих родителей и обчистил шкатулку с драгоценностями своей матери, все семейные реликвии стоили одного большого ремонта. Он был бы подвержен дрожи, мышечным спазмам, потоотделению. Он бы в панике накачался, но ошибся с дозой. Он был бы без сознания, затем впал бы в кому. Он оказался здесь после дыхательной недостаточности. Конечно, это всего лишь маленький город, у нас их не так много.'

Чарли посмотрел вниз на труп. Она никогда раньше не видела мертвого тела. Это было так, как будто кожа была восково-бледной, а волосы на груди, в подмышечных впадинах и вокруг пениса на всем теле казались ей травой, которую отравили. На ушибленной правой руке виднелся румянец, но отверстия от игл были притуплены. Она думала, что тело принадлежало молодому человеку примерно ее возраста. и в выражении его лица, казалось, было спокойствие. Она не знала и не спрашивала, могли ли люди в морге придать его лицу маску покоя, или сам акт умирания принес мир.

В коридоре за пределами помещения, где трупы хранились в холодильных камерах, Кен курил сигарету, зажатую в его ладони, а Брент разворачивал вареную конфету.

Они отвезли ее обратно в школу.

Они позвонили в дверь смотрителя, который открыл им.

Чарли завела двигатель своего скутера. Она сидела верхом на седле. Она выгнула спину, сжала лопатки.

Ты всегда такой утонченный? Сжимающая мои эмоции. Заводишь меня, как чертову марионетку.'

Брент сказал: "Прости, любимая, но это то, что нас попросили сделать".

Кен сказал: "Я, конечно, не знаю, для чего это было, солнышко, но это было то, чего хотел американский джентльмен".

Она натянула шлем на волосы. Чарли видела реальность, то, что она читала в газетах и что смотрела по телевизору, и ее не заботило, что это была реальность в ее

∙ собственный чертов задний двор. Она ускакала в ночь, проклиная его, и слезы текли по ее лицу и уносились ветром. На дороге, в полосе движения, за ней следовала машина, которая освещала ей спину и никогда не приближалась к ней. В ее голове была путаница образов, недоказанных,

∙ острова Сицилия и города Палермо. Огни машины отражались в ее зеркале. Palermo...

Ни ветра, ни дождя, ни облачка. Остров, залитый весенним солнцем. К раннему утру первое в этом году тепло накрыло город с головой. Над этим городом, который был втиснут в узкую морскую полосу между Средиземным морем и горами, осел химический туман желтого цвета, образующийся от транспортных средств, курсирующих по Виа делла Либерта, Виа Маркеда, Виа Франческо Криспи, Виа Витторио Эмануэле и Виа Тукори. Невидимыми под этим туманом были символы войны низкой интенсивности, электронные сигналы, усилители микроволн, импульсы, посылаемые телефонными и радио передачами, изображения, передаваемые скрытыми камерами наблюдения, голоса, искаженные жучками для перехвата звука. Среди хаоса законных коммуникаций современного общества, мелкой рыбешкой в большом море, были зашифрованные и замаскированные сообщения о современном поле битвы. Сигналы, импульсы, звуковые сигналы, изображения, голоса людей на войне блуждали в отвратительном на вкус тумане, который висел над крышами Палермо.

Когда она вышла из общей комнаты со вкусом растворимого кофе во рту, чтобы забрать детей с утреннего перерыва, она увидела его, сидящего в припаркованной машине за воротами. Она подумала о жилом комплексе, отчаянии и бедности.

Он не доверял безопасности любой формы телефонной связи.

Марио Руджерио сидел один в маленькой комнате квартиры на втором этаже. Хриплые звуки района капо доносились до него через открытое окно, через закрытые ставни, которые пропускали в комнату кусочки солнечного света. Солнечный свет осколками лежал на столе, за которым он работал, и отражался от зеркала и на боковой стене, так что яркость и тень очерчивали картину Агонии Христа. Крики лоточников, крики людей в гневе и веселье, рев двигателей Vespas и Lambrettas соперничали с тишиной Радио Оон.

Ни шум из переулка внизу, ни голоса и музыка рядом с ним не мешали его концентрации. Как внешний шум, так и голос радио и музыка были необходимой частью его безопасности. В районе Капо, полном трудностей, преступности и настороженности, машина наблюдения и группа наблюдения были бы замечены, и в переулке воцарилась бы тишина. И если бы был арестован суперлатитанти, крупный человек в бегах, или если бы произошла облава на подозреваемых, то об этом передали бы по радио, и он бы знал. Шум снаружи, голос радио и музыка не беспокоили его, когда он писал короткие и загадочные сообщения тонкой ручкой на листах бумаги, используемых для скручивания сигарет.

Обучение Марио Руджерио в школе продолжалось с пяти до девяти лет. Ни школьный учитель, ни учительница, ни академик, ни лектор, ни профессор не обучали его науке электронных коммуникаций, но он не доверял безопасности телефона. Были те, кого он знал, кто верил, что может разговаривать через стационарную телефонную систему, и теперь они сидели в удушающей жаре камер в Уччардионе в городе Палермо. Были и другие, кто верил в безопасность новой аналоговой технологии мобильного телефона, и теперь они гнили за стенами Кальтанисетты на острове или в тюрьме Асинара на Сардинии. В прошлом году его убеждали поверить в полную безопасность самой последней системы, цифровой сети, обещали, что ее невозможно перехватить, и те люди, которые верили и обещали, теперь видели солнце и небо в течение часа в день, чтобы потрепать сетку над тренировочной площадкой в Уччардионе, или К'Альтанисетте, или Асинаре.

Он разложил сообщения, написанные на папиросной бумаге, через стол. Он прочитал их.

Он закурил маленькую сигару. Он закашлялся и сплюнул мокроту в свой носовой платок. Он еще раз перечитал сообщения, а затем собрал их в пепельницу. Он был удовлетворен тем, что запомнил твои сообщения. Он сжег бумаги, на которых они были написаны. Сообщения, которые теперь хранятся в его памяти, касались вопросов, касающихся перевода 8 миллионов долларов из холдинговой компании на Багамах в развитие казино в Словении, перевода миллиона долларов со счета в Вене в банк в Братиславе, покупки блока из двадцати двух апартаментов на корсиканском пляжном курорте, вопроса о жизни и смерть мужчины в Катании, проблема настойчивого расследования магистратом во Дворце Справедливости. Пять сообщений, теперь записанных, теперь заученных, будут переданы из уст в уста пяти мужчинам в пяти барах за пятью чашками кофе тем утром.

Его путем были осторожность и подозрительность. С осторожностью и подозрительностью он защищал то, что было самым ценным, - свою свободу.

Позже, когда солнце поднималось выше, пробиваясь сквозь закрытые ставни, когда он выкурил вторую сигару, когда он прослушал выпуск новостей по радио и услышал сообщение о том, что Квестура в Агридженто не добилась никакого прогресса в поисках пропавшего мужчины, его внука и его водителя, он проскользал в своей анонимности на улицы города и заходил в пять баров, где его ждали люди. Его люди были "закрытыми" посредниками, которые передавали сообщения, в устной форме, строительным магнатам и политикам, руководителям масонов или Ротари и банкирам, а также полицейским, которыми он владел, и церковникам, которых он купил. Все те, кто получил сообщения от Марио Руджерио, немедленно отреагировали на них, потому что он разжигал их жадность и страх...

Марио Руджерио задался вопросом, быстрой мыслью, потому что в его голове было много всего, как там дети и малыш, которого он любил, и эта мысль вызвала нежную улыбку на его лице. Улыбка все еще была на его лице, когда он шел по переулку в серой шерстяной куртке и клетчатой кепке, надвинутой на лоб.

Когда она пришла на игровую площадку, чтобы остановить футбольный матч и собрать детей с их коробками для ланча, она увидела, что он ждет и курит в своей машине. Она подумала о старике, спешащем в свой дом в поместье.

С балкона она смотрела, как он уходит. Она держала ребенка. Пикколо Марио взволнованно запрыгал по плиткам балкона и перегнулся через горшки с геранью, чтобы увидеть своего отца в машине внизу, а Франческа держала ее за руку и тихо плакала.

Он отвернулся от машины и помахал бунгало, и ответным жестом Анджелы был вялый взмах ее руки. Она не стала дожидаться, пока он сядет в машину, или смотреть, как он отъезжает через главные ворота, которые были бы открыты портьером в форме. Она оставила пикколо Марио на балконе, взяла ребенка на руки и повела Франческу обратно в жилую зону квартиры, мимо статуи, которая показалась ей отвратительной, и через пятно, которое она не смогла вывести на ковре из Ирана. Она ненавидела Палермо. Для

Анджела Руджерио, город был тюрьмой. В Риме, если бы они все еще жили в Риме, она могла бы вернуться в университет, но в Палермо было неприемлемо, чтобы замужняя женщина одна посещала университет. В Риме она могла бы пойти в оздоровительный спортзал, но в Палермо не разрешалось, чтобы замужняя женщина ходила в спортзал без подруги в качестве компаньонки, а у нее такой подруги не было. В Риме она могла бы устроиться на неполный рабочий день в галерею или музей, но в Палермо было невозможно, чтобы замужняя женщина ее класса пошла работать... В Палермо она не могла покрасить стены в квартире, орудуя кистью-валиком, потому что в Палермо это означало бы, что ее муж не мог позволить себе нанять мастера для этой работы.

Она больше всего возненавидела этот город, когда он уехал за границу. Затем деньги на домашние расходы были оставлены в ящике стола рядом с ее кроватью, потому что в Палермо для замужней женщины было необычно иметь собственный банковский счет, собственные кредитные карточки, собственные ресурсы. В Риме, в хорошие дни в Риме, он поговорил бы с ней вечером перед деловым рейсом в Лондон, или Франкфурт, или Нью-Йорк, но не сейчас, потому что в Палермо замужней женщине не обязательно было знать подробности работы своего мужа.

Она плюхнулась в глубину широкого дивана. Она пролистала страницы журнала и ничего не прочла... Мальчик закричал. Пиколо Марио кричал с балкона, что он действительно видел своего дядю, и она должна прийти. Она поднялась с дивана, крепко прижимая к себе ребенка. Она вышла на балкон. Она посмотрела вниз, через автостоянку, за ворота безопасности, на тротуар. Она никого не увидела, но пикколо Марио крикнул, что он видел своего дядю, прокричал, что его дядя прошел мимо ворот, посмотрел на них и помахал рукой, и она не увидела никого, кого знала. Сколько раз он приходил, маленький старичок со сгорбленными плечами и выступающей челюстью, в сером пиджаке и клетчатой кепке, и проходил мимо квартиры в Джардино Инглезе и смотрел на цветы на их балконе, как часто? Она, конечно, знала все, что говорилось о дяде икколо Марио по телевизору, все, что было написано о брате Пеппино в "Джорале ди Сицилия"... Она забрала мальчика с балкона. Было неправильно, что мальчик говорил о своем дяде.

Через четыре дня они были бы на вилле, у моря, где, если бы это было возможно, она была бы более одинока, чем в городе. Она молилась, почти с жаром, чтобы Шарлотта приехала.

Когда она позвонила в колокольчик, объявляя об окончании дневного перерыва, она увидела, что он сидит с журналом в своей машине. Она подумала о пожилой женщине, в страхе возвращающейся в свою единственную спальню со спрятанной банкой сбережений, которая делала ее уязвимой.

На стенах комнаты в казармах Монреале было всего две картины.

Там была фотография его дочери и фотография генерала Карлоса Альберто далла Кьезы. Улыбающаяся десятилетняя девочка и милитаристский портрет усилили ощущение полной изоляции Джованни Креспо.

Он набрал номер, он щелкнул выключателем, который активировал шифратор.

Isolato, изолированный, было жестоким словом для капитана карабинеров. Его дочь росла в Болонье. Он был изолирован от нее, виделся с ней в лучшем случае два раза в год, по три дня за раз, и коротко разговаривал по телефону каждый воскресный вечер. Это была изоляция. Но именно генерал научил его истинному значению слова "изоляция". Генерал, герой контртеррористической кампании против бригады Россе, префект Палермо, был осмеян, над ним глумились, о нем шептались, его изолировали и застрелили через тридцать восемь дней после того, как Джованни Креспо присоединился к его штабу в качестве офицера связи.

Все они были изолированы, все приговоренные к смерти, до выстрела или бомбы. Чтобы остаться в живых, жить и дышать, трахаться и пить, он считал наиболее необходимым признать изоляцию.

Он звонил по незарегистрированному номеру в Риме, в тихий офис в переулке на Виа Сарденья, на рабочий стол главы Управления по борьбе с наркотиками в Стране.

"Ванни здесь. Иди подстрахуйся, Билл.'

Его попросили переждать. Он услышал щелчок прерывания на линии. Голос был слабее, с металлическими искажениями. Ему сказали, что он может говорить.

"Просто хотел узнать, как дела у моего друга, есть ли у него оптимизм..."

Ему сказали, что молодая женщина была "в порядке, ничего особенного". Ему сказали, что она была

"предсказуемо" и что ей потребовалось время, "чтобы подумать об этом".

"Знаешь, Билл, у нас даже нет названия для этого. Это смешно, но у нас даже нет названия. Итак, у нас нет файла, это хорошо, и у нас нет места на компьютере, это еще лучше, но у нас должно быть кодовое имя, ты так не думаешь?'

Сорокадвухлетний Джованни Креспо, капитан карабинеров, член специальной оперативной группы, которой поручено обеспечить арест Марио Руджерио, никогда бы не высказал уверенности даже по линии, защищенной ультрасовременной электроникой. На острове он не доверял никому. В своей жизни он доверял только одному человеку. Он отвез письмо, отправленное Анджелой Руджерио, невесткой Марио Руджерио, в Рим и единственному человеку, которому он доверял. Подробности дела не были доведены до сведения его собственного народа из-за отсутствия доверия у его собственного народа. Он рассказал подробности дела, ссылку, своему другу.

Его спросили, что он думает.

Я Хелен. Елена Троянская. Билл, когда все остальное терпело неудачу, по-итальянски мы бы сказали уччелло да ричиамо, я думаю, ваше слово "приманка", да? Приманка за стенами. Путь через врата. Кодовое имя Хелен, когда мы разговариваем, Билл. Но, Билл, это нужно держать поблизости.'

II Это было санкционировано в Вашингтоне. Херб санкционировал это. Да, он знал Херба. Ему сказали, что ее следует держать ближе, чем сфинктер мальчика из церковного хора, и смех Главы страны зазвенел у него в ушах, раскатисто, как будто из металлической коробки.

"Это грязные разговоры, Билл? Эй, но, Билл, мы держим это при себе. Ты звонишь. когда у тебя есть что-то, что-то по кодовому имени Хелен. В данный момент здесь плохо, так тихо. Здесь не к чему прикасаться, нечего чувствовать, нечего видеть. Когда тихо, тогда у меня возникает беспокойство. Ты скажи ему, он хорошенько пинает Кодовое имя Хелен, потому что она нужна мне здесь, просто скажи ему.'

Единственным человеком, которому он доверял, которому Джованни Креспо отдал бы свою жизнь, был Аксель Моэн.

"Билл, он движется, взбирается. Ты видел, что пропал плохой ублюдок из Агридженто? Старый стиль, старая школа, поэтому конфликт был неизбежен, Это лупара бьянка, исчезновение. Между ним и первым местом, на которое он попытается попасть, находится только игрок "Катании", вот что мы слышим. Если он доберется до первого места, наш друг, тогда наступит время максимальной опасности, возможно, для многих людей, когда он попытается проявить себя. Билл, у меня большое беспокойство. Единственный способ для нашего друга проявить себя - это убивать

...'

Когда она вывела свой скутер из навеса, застегнула куртку и надела шлем, она увидела, как он поднял глаза и вытер ветровое стекло, и она увидела, как он начал маневрировать машиной. Она подумала о молодой матери, наркоманке, в реанимации.

Они были рагацци, детьми, мальчишками. Хотя магистрат всегда называл их рагацци, троим из них было за сорок, а одному оставалось два года до пятидесятилетия. Пятый, Паскуале, был единственным из рагацци, кто все еще цеплялся за молодость. Вечеринка, апельсиновый сок и торт, была на кухне. Кухня предназначалась для приготовления пищи и одновременно служила коммуникационной комнатой и зоной отдыха для них.

В глубине квартиры, подальше от закрытой двери кухни, зазвонил телефон.

Это была настолько хорошая вечеринка, насколько это было возможно на апельсиновом соке и шоколадном торте. Никакого алкоголя. Алкоголь не разрешался ни на дежурстве, ни в течение пяти часов до начала дежурства.

Разрешался шоколадный торт и апельсиновый сок. Ребенок, первенец Паскуале, родился ранним утром, и он приехал прямо из больницы, чтобы приступить к своим обязанностям. И они веселились и дурачились, как дети и мальчишки, и на полу был пролит сок, а на столе - разломанный торт, и праздновалось рождение ребенка и гордость отца. Он сам купил торт и сок. Если бы он был частью их, по-настоящему членом команды, тогда они бы собрались вместе и купили торт и сок. Он был слишком молод, слишком недавно, чтобы его полностью приняли, и его работа постоянно оценивалась стажерами. Возможно, они были недовольны его молодостью, некоторые на квалификационных курсах говорили, что рефлексы молодого человека острее, чем у мужчин постарше... Он пытался быть частью команды.

Телефон больше не звонил.

И те, у кого было трое детей, и четверо детей, и двое детей, и марешьялло, который был самым старшим и имел подростков, соревновались с ужасными историями о родительстве, чтобы ударить Паскуале дубинкой. Черный юмор его товарищей по экзекуции звучал, издеваясь, в ушах Паскуале, рассказы о бессонных ночах, и смене наполненных дерьмом подгузников, и вырванной еде, и проглоченной карточке ввода-вывода, и маленьких ручках, которые взбирались на стул, чтобы достать упаковку презервативов из шкафчика в ванной, который показывали бабушке с дедушкой, и...

Смех стих. Они услышали, все они, шаги за кухонной дверью.

Все повернулись лицом к двери, как рагацци, как дети и юноши, застигнутые в момент вины. Казалось, его глаза извинялись, как будто он глубоко сожалел о вторжении в его собственную кухню, в их комнату связи и туалета. Они начали вечеринку, открыли апельсиновый сок, разрезали торт, потому что он сказал им, что не вернется этим вечером во Дворец Джустиции, теперь он пожал плечами в своей скромной манере, откинул со лба седеющие волосы и пробормотал, что должен вернуться в свой офис в бункере. Он держал в руке свой портфель, а на плечи его был наброшен плащ.

Раздался щелчок рации марешьялло, оповещающей военных на улице.

Крошки были смахнуты с 9-мм пистолета Beretta M-12S, сок был вытряхнут из ствола пулемета Heckler & Koch MP-5. Паскуале поднял с пола рядом с печью жилеты из кевларовых пластин, защищающие от огня стрелкового оружия и легкой шрапнели, по одному на каждого человека.

Послышался грохот взводимого оружия.

Оставленный на кухне мусор на столе, недопитые стаканы сока, недоеденные кусочки шоколадного торта.

Они вышли из квартиры и направились к двери. Женщина, которая жила через коридор, нахмурилась, и телохранители показали ей глаз и палец, потому что она дважды писала в газеты с жалобой на опасность, которой она подвергалась, живя в непосредственной близости от доктора Рокко Тарделли. Они быстро спустились на два лестничных пролета, перед ним, рядом с ним, позади него. Он был маленькой фигуркой, зажатой между ними, скачущей, чтобы не отставать. Они не были ни его слугами, ни его посыльными, ни его поварами, они никогда не стали бы его настоящими друзьями. Они не вызвались добровольно защищать его жизнь, но получили задание.

На улице солдаты пронзительно свистели, требуя остановить движение на дальних перекрестках. Двое из них вышли из главного вестибюля, сели в машины и взламывали двигатели. С оружием наготове, марешьялло перед ним, Паскуале за ним, магистрат поспешил к открытой дверце своей бронированной "Альфы". Как будто его бросили внутрь, как будто он был посылкой, которую нужно отправить... Завыли сирены. Шины взвизгнули.

"Альфа" и машина преследования въехали на первый перекресток и свернули направо, разметав машины и скутеры впереди. Они не были слугами или поварами доктора Рокко Тарделли и не были его настоящими друзьями, но каждый из них по-своему испытывал яростную преданность маленькому человеку, сидящему низко на заднем сиденье "Альфы", который пытался сквозь свои очки в тяжелой роговой оправе прочесть досье, пока машина дергалась, тормозила, ускорялась и виляла. Другие команды, приписанные к другим следственным судьям, относились к ним с жалостью. Они были эскортом магистрата, который упорно добивался поимки и осуждения Марио Эмануэле Руджерио. Они были рагацци "ходячего трупа".

Дрожащий голос с заднего сиденья "Альфы". "Я понимаю, тебя следует поздравить, Паскуале. С ребенком все в порядке, с вашей женой все в порядке?'

В его голове прокручивались процедуры стрельбы "укрытие и эвакуация" и "только для защиты жизни", а также режим "сражайся или беги", Паскуале пробормотал: "Очень хорошо, спасибо вам, доктор Тарделли".

"Ты собираешься покинуть меня?"

"Нет, доктор Тарделли".

"Потому что у тебя теперь есть ребенок?"

"Пожалуйста, доктор Тарделли, вы отвлекаете меня..."

Когда она выехала на дорогу и припарковала скутер перед гаражными воротами, сняла шлем и распустила волосы, она увидела, как он притормаживает в своей машине. Она подумала о семнадцатидневном ребенке, подключенном к трубкам, дрожащем в стеклянной коробке.

"Вы читали досье этого человека?"

"Я сделал".

"Тебе понравилось то, что ты прочитал?"

"Не особенно, если тебе нужно знать".

Глава страны Рэй стоял у перегородки, которая отделяла рабочую зону Дуайта Смайта от офиса открытой планировки. Весь день он был приглашенным наблюдателем на симпозиуме, организованном Министерством внутренних дел Великобритании для обсуждения вопросов международного сотрудничества в борьбе с организованной преступностью - и день был дерьмовым, газеты, прочитанные до обеда русским и испанцем, и газета, прочитанная после фуршета британцем из Национальной службы криминальной разведки, были дерьмовыми. В газетах приводилась статистика изъятий, статистика арестов и статистика конфискации активов, и он посчитал их мусором. Газеты были мусором, потому что в них не затрагивалась основная проблема устранения людей, которые имели значение, людей, благодаря которым это произошло.

Самодовольство было преступлением в Библии главы страны, и в тот день самодовольства было больше напоказ, чем еды на шведском столе. Он завидовал Акселю Моэну, не думал, что Аксель Моэн перенес слишком много симпозиумов.

"Ты хочешь поехать работать в Ла-Пас, Боливия?"

"Нет".

"Он сделал. Ты хочешь попасть в "файрлайтс", где потом им понадобятся мешки для трупов?'

"Нет".

"Он сделал. Ты хочешь арестовать плохого человека в Майами, свидетельствовать на Большом суде, а потом узнать, что есть видео, на котором ты предстаешь перед судом, и что у людей из Кали, парней из картеля, есть видео и твой шнурок?'

"Нет".

"Ты хочешь носить "Смит и Вессон", ты хочешь оглядываться через плечо, ты хочешь поехать в Палермо?"

"Нет, нет, нет".

Он мог быть приветливым, Глава страны, Рэй. Он мог бы рассказать хорошую историю на рождественской вечеринке. Он мог бы очаровать задницы инспекционных групп. Он мог заставить улыбнуться человека с кислым настроением. Он был приветлив, когда хотел. В его голосе слышался хруст утоптанного гравия.

"Ты этого не хочешь, Дуайт, так что держи свои сквернословия при себе".

"То, что я говорю ..."

"Не надо".

"Ты, черт возьми, слышишь меня, Рэй. Что я говорю, мы профессионалы, нас обучают, и нам платят. Молодая женщина, на которую он запал - послушайте меня, потому что я не просто потратил время на просмотр файла Моэна в компьютере, я изучил текущие оценки деятельности "Коза Ностры" на Сицилии, это место убийства - молодая женщина невиновна.'

Глава страны на мгновение смягчился. "Может быть, Дуайт, ты нас всех недооцениваешь, может быть, мы все думаем так же, как ты. И, может быть, нам всем следует хлопнуть в ладоши, спеть наши гимны, встать на колени и поблагодарить нашего Бога за то, что Он не создал нам проблему. У вас есть данные по бюджету за прошлый месяц? Проблема в том, что это хороший план. Может и нет, но может просто приступить к работе. Доведите бюджет до конца, пожалуйста.'

Когда она выглянула из окна, она увидела, что он лежит на спине с закрытыми глазами в своей машине. Она подумала о горе отставного майора и о том, как он будет корчиться от чувства вины перед самим собой. Она подумала о теле в тележке.

Любой, кто знал ее или работал с ней, описал бы Мэвис Финч как трудного человека. Ее семья жила на севере, у нее не было друзей в Лондоне, не было никого, кто бы кричал на нее, что она не права. Те, кто жил в том же квартале мезонетов с двумя и одной спальнями в юго-западном пригороде столицы, рассказали бы, если бы их спросили, о потоке жалоб Мэвис Финч на шум их телевизоров, на их домашних животных, на их мусор, на поздних посетителей. Те, кто работал с ней в банке на Фулхэм-роуд, рассказали бы, если бы их спросили, о придирчивой критике Мэвис Финч в балансовые отчеты, подготовленные с опозданием, из-за ошибок в учете, из-за продленных обеденных часов, из-за дней, отведенных из-за незначительной болезни. Ее не любили и неприяли как соседи, так и коллеги по работе. Чем более милосердной она была, тем ее можно было пожалеть, тем менее милосердной она была мстительной сукой. Но жизнь этой одинокой тридцатисемилетней женщины, у которой не было ни мужчины, ни ребенка, ни друга, ни хобби, регулировалась сводом правил. В своде правил была указана громкость телевизоров ее соседей, какие домашние животные могут содержаться, когда их подстилку следует выносить , до какого времени посетителям разрешается приходить и стучать в двери...

Именно из-за игольного ушка Мэвис Финч на страницах ее книги правил детектив-сержант Гарри Комптон, S06, рано поужинал в отеле, выходящем окнами на Портман-сквер. Ее свод правил поведения в банке на Фулхэм-роуд выходил за рамки опозданий, просрочек, ошибок, болезней. Менеджеры Мэвис Финч считали, что от клиентов лучше держаться подальше, но в июне прошлого года сочетание праздников, беременности и болезни вынудило их нанять Мэвис Финч, чтобы та не работала. Это произошло потому, что она была за стойкой в середине утра девять месяцев назад, когда сержант Комптон из Отдела по борьбе с мошенничеством играл с треской морни в обеденном зале пятизвездочного отеля. Возможно, в то давнее утро Мэвис И Инч была бы единственной среди служащих прилавка, кто полностью прочитал тексты Закона о незаконном обороте наркотиков (1984), Законов об уголовном правосудии (1988 и 1993) и Закона о преступлениях, связанных с незаконным оборотом наркотиков (1994). Действия, предпринятые в lotality, обязали банк раскрывать

"подозрительные и крупные сделки". Конечно, в середине утра Мэвис Финч сообщила о депозите в размере 28 000 фунтов стерлингов банкнотами в 50 фунтов стерлингов, потому что, если бы она не сообщила об этом, она сама была бы виновна в преступном поведении. Она записала имя, Джайлз Блейк, адрес, она отметила то, что она описала в своем отчете паучьим почерком как

"нетерпение" заказчика... Комптон наблюдал за целью, потягивал минеральную воду, слушал.

И это так типично, подумал Комптон, что жуликам из морской полиции следовало потратить время с июня по март на оценку раскрытия информации банком, прежде чем передавать детали в Отдел по борьбе с мошенничеством. Чертовски типично. По мнению Гарри Комптона, Национальной службе криминальной разведки следует почаще вытаскивать руки из-под задницы.

Поскольку время было драгоценно и он четко распределял приоритеты, у него было около пяти часов рабочего времени и вечер, чтобы решить, держать ли дело Джайлза Блейка открытым или нацарапать на имеющихся семи листах, что "дальнейших действий не требуется".

Рабочее время не дало ничего осязаемого, никаких доказательств незаконности, но у Комптона был нос, ноздри, которые ощущали неполноту картины. Хороший дом в Суррее для мистера Блейка, милая жена и дети для мистера Блейка, банковские счета, акции и деньги в строительных обществах для мистера Блейка. Слишком много было "приятного", и недостаточно, чтобы обосновать это. Комптон молодым детективом перешел из полицейского участка Харроу в антитеррористическое отделение и обнаружил, что наблюдение за ирландскими "спящими" в прокуренных и провонявших пивом пабах является достойным определением скуки. Он искал и нашел стимуляцию, он перевелся в отдел по борьбе с мошенничеством. Он любил говорить, когда встречался, все реже и реже, с парнями из Харроу или Антитеррористического отдела, что S06 был самым крутым курсом обучения в столичной полиции. Он учился по вечерам на факультете управления бизнесом и бухгалтерии, и когда у него будет эта квалификация, он пойдет на юриста. Но старый нюх все еще считался.

От чего у Гарри Комптона дернулся нос, защипало в ноздрях, был гость, которого Джайлс Блейк привел на ужин.

Столики были смежными. Они любили хвастаться, сверху донизу S06, что их процедуры наблюдения были лучшими, лучше, чем Антитеррористические, лучше, чем Летучий отряд. Идеалом была "близость". Они должны были смешаться, они должны были рискнуть выгореть. Было недостаточно просто наблюдать с большого расстояния, им нужна была "близость", чтобы слушать.

Однажды он услышал на курсе, жарким днем, центральное отопление включили слишком сильно, голова начала опускаться, фразу из лекции, которая поразила его. "Бухгалтеры опаснее убийц - убийцы - мелкие подонки, бухгалтеры угрожают всему обществу ..." Он израсходовал пять часов отведенного ему рабочего времени, он начал углубляться в свое вечернее наблюдение, проследил за Джайлзом Блейком от его лондонского офиса до Портман-сквер, до отеля, до стойки регистрации, до бара, до ресторана. Гость пришел в ресторан, пожал руку, обнялся, сел рядом.

"Хороший полет?"

"Это каждый день, каждую неделю, не в ваших здешних газетах, забастовка работников авиакомпании, всего на два часа - так что мы опоздали. В Палермо ничего не меняется.'

Его нос дернулся, ноздри защипало.

Над крыльцом зажегся свет. Аксель щелкнул переключателем стеклоочистителя, и ветровое стекло стало чистым. Она вышла из двери. Ветровое стекло размыто дождем. Она поспешила через маленькие ворота, и она была маленькой, сгорбившись, крепко обхватив себя руками, как будто это могло сохранить ее сухой. В машине она постучала пальцами по пассажирскому стеклу. Он не торопил себя. Он бросил экземпляр журнала "Тайм" позади себя на заднее сиденье, а затем вытащил пепельницу и затушил сигарету. Дождь стекал по ее волосам и лицу, и она ударила кулаком по пассажирскому окну. Он наклонился и, отперев дверь, толкнул ее.

Она нырнула в машину и вытирала капли дождя с головы и с лица. Она повернулась к нему, сердитая. В ее глазах был блеск, но ее лицо было изуродовано, потому что ее рот был сжат в добрую ярость. Акселю Моэну было полезно посмотреть, как она справляется с хорошим гневом.

"Спасибо, большое вам спасибо".

"За что ты меня благодаришь?"

"Спасибо, что заставил меня стоять там, промокать до нитки, пока ты читаешь свой журнал, куришь свою сигарету ..."

"Хочешь одну?" Он держал перед ней пакет "Лаки Страйк" из картонной коробки из дьюти-фри во Фьюмичино.

"Это грязная привычка. Спасибо, что держишь меня под дождем, пока читаешь и куришь, прежде чем открыть дверь ...'

"Итак, ты промокла, как это повод отблагодарить меня?"

"Ты что, совсем тупой?"

"Иногда, иногда нет".

"Это был сарказм. Поблагодарив тебя за то, что ты меня намочил, я был саркастичен.'

"Я считаю, Чарли, что всегда лучше, чтобы не было недопонимания, говорить то, что я имею в виду".

Он ухмыльнулся. Аксель усмехнулся, потому что ее лицо покраснело. Он увидел, как краска разливается по ее лицу от света над ним. Это был хороший гнев, и становится все лучше.

Она изогнулась, чтобы противостоять ему. Он подумал, что она, возможно, накрасила губы в начале дня, но они стерлись и не были заменены, а вокруг ее глаз не было косметики, и они были налиты кровью, как будто она плохо спала две ночи.

Ее характер был поцарапан, как гвоздь в дереве, о который ударяется лезвие пилы. Для него было важно понять ее характер. вынужденное спокойствие. "Хорошо, что я имею в виду... Сейчас у нас ее нет, раньше у нас была сука-терьер. Когда у суки был сезон, течка, тогда большой лабрадор обычно приходил и сидел у боковой калитки. Он сидел там часами, с большими, чертовски глупыми глазами.

Знаете что, этот пес, который сидел там всю ночь и вроде как плакал, он стал просто занудой.'

"Я слышу тебя, Чарли".

Наслаждается собой. "Город, где я учился в колледже, это был военный городок, гарнизонный лагерь. Солдаты обычно сидели в своих машинах, на своих велосипедах, у ворот и наблюдали за нами, девочками. Мы называли их "развратниками", понимаете, развратницами. У них не было старых плащей, они сохранили свои Y-образные передние части, они не сверкали нами. Они были довольно безобидными, но они стали скучными.'

"Неужели они?"

"Ты здесь, в своей машине, прошлой ночью, всю ночь... сегодня в школе. .. здесь и сейчас... это становится скучным. Это вызывает смущение. Дэнни Бент, он говорит, что ты мог повредить его приклад. Фанни Картью говорит, что ты, черт возьми, чуть не задавил ее собаку. Зак Джонс хочет знать, вызвали ли мы полицию. Дафни Фарсон хочет знать, не извращенец ли ты.'

"Может, тебе стоит пойти и сказать им, чтобы они шли нахуй".

"Это..."

Она засмеялась. Он думал, что она пыталась быть шокированной и потерпела неудачу, потому что она смеялась. Ему было полезно видеть, как она смеется. Когда она смеялась, она была хорошенькой, довольно хорошенькой, не особенно хорошенькой. Она стерла смешок.

"То, куда меня забрали прошлой ночью, эмоциональный шантаж, это было жалко".

"Лично я бы сказал, что это было покровительственно".

"Обращаешься со мной как с малолеткой".

"Покровительственно, но я сомневаюсь, что это причинило тебе вред".

"Чего ты хочешь от меня?"

То же, что я сказал тебе в первый раз. У вас есть возможность предоставить мне доступ в дом Джузеппе и Анджелы Руджерио. Мне нужен этот доступ.'

Она пристально посмотрела на него. На ее лице были тени, которые подчеркивали мелкие морщинки у глаз и рта. Теперь он думал, что напряг ее. Для него было важно видеть, как она напряжена. Он прислуживал ей. Не ему было вести ее.

Она поколебалась, затем выпалила: "Если я откажусь, не поеду в Палермо ... ?"

Аксель пристально смотрел на ветровое стекло, на бегущую воду, на размытый пляж, причал и темные очертания мыса. "Я теряю эту возможность доступа. У меня есть одна возможность благодаря тебе. Хорошо, мы все продумали, ты получаешь приглашение, пишешь ответ и говоришь, что сожалеешь и не можешь прийти, но у тебя есть друг. Мы снабжаем друга. Подруга - это таможенно-акцизная следственная группа, женщина-полицейский, кто угодно. Они там слишком осторожны, не купились бы на это. Доступ есть только у тебя, Чарли, только у тебя. Если ты откажешься, я не получу доступа. Не думай, что я хочу, чтобы там был кто-то вроде тебя, но у меня нет другого выбора.'

Она отвернулась от него, повернулась к нему спиной. Она рывком открыла пассажирскую дверь. Она вытолкнула себя из машины. Она сказала ему, что подумает над этим еще одну ночь, и где она встретится с ним на следующий день после школы. Она спросила его, нравится ли ему ходить пешком. Она внезапно наклонилась, всмотрелась в него через дверь, и, казалось, для нее не имело значения, что дождь стучит по ее голове, плечам и позвоночнику.

"Что было бы со мной, если бы...?"

"Тебе это не понравилось? Если бы они были просто недовольны тобой, они бы тебя уволили, отправили домой. Чарли, я пытаюсь говорить то, что имею в виду, чтобы не было недопонимания. Это дерьмовое место, и они дерьмовые люди. Если бы у них были серьезные основания подозревать тебя, тогда они убили бы тебя, а потом пошли бы домой и поужинали. Им было бы все равно, Чарли, убить тебя.'

Он смотрел, как она бежит к свету над крыльцом бунгало.

Глава третья

Egregio Dottore e gentile Signora.

Она сидела в классе. Она набила рот сэндвичем из своей коробки для завтрака. Она отпила из банки Пепси. Она привезла с собой в рюкзаке, который был пристегнут к задней части ее мотороллера, листок почтовой бумаги, на котором был указан адрес коттеджа "Галл Вью". В середине утренней перемены она подошла к мусорным контейнерам на дальней стороне игровой площадки, подняла крышки двух из них и безнадежно попыталась определить, какой пластиковый пакет был в мусорном ведре возле ее класса. Она не нашла пластиковый пакет. Был погожий день, облако рассеялось, и крокусы в горшках вокруг сборного класса уже расцвели вместе с нарциссами, и она подумала, что весенний сезон - это время надежд и оптимизма, и ей стало интересно, как проходит весенний сезон в Палермо... Она попыталась запомнить каждую фразу, предложение из письма, написанного ей Анджелой Руджерио, а затем перехваченного, скопированного и отслеженного.

(Извините, dottore, и извините, синьора, но это будет предел моего итальянского - я помню довольно много из этого, но, с вашего позволения, остальное будет на английском !!)

Большое вам спасибо за ваше любезное приглашение. И мои самые теплые поздравления с рождением Мауро, и, конечно, мне было очень приятно услышать, что с Марио и Франческой все в порядке.

Это было так ясно для нее, римское лето 1992 года. Школа закончена, экзамены сданы. Жалкая реакция ее отца, который ожидал слишком многого от ее оценок. Недостаточно хороша для университета, но достаточна, чтобы получить место в педагогическом колледже. Это была ее мать, которая увидела рекламу в журнале "Леди". Ее мать увидела рекламу в журнале в парикмахерской, скопировала ее и принесла домой. Итальянская семья, живущая в Риме, искала "няню / помощь матери" на летние месяцы. Она и ее мать написали заявление и приложили фотографию, и ее отец предупредил, что итальянцы щиплют за попу и грязные, им нельзя доверять и они воры, а она и ее мать проигнорировали его, как они обычно делали. Четыре месяца римского лета 1992 года были, попросту говоря, самыми счастливыми месяцами в ее жизни.

Я был очень удивлен, получив твое письмо, и ты поймешь, что мне пришлось очень много думать об этом. Из-за ситуации, сложившейся сегодня в Англии, я обнаружил, когда получил диплом преподавателя (!), что найти работу было действительно трудно.

Я думаю, мне очень повезло, папа, конечно, так говорит, получить эту работу, которая у меня сейчас есть.

Римское лето 1992 года было волшебными месяцами для Чарли. С того момента, как она спустилась по трапу самолета, протащила свою тележку через таможню и иммиграционную службу, увидела Джузеппе и Анджелу Руджерио, Марио держал за руку своего отца, а Анджела несла малышку Франческу, и увидела их приветственные улыбки, она впервые в своей жизни почувствовала настоящее освобождение. Они приветствовали ее, как будто она была частью их, с того самого момента, как Пеппино, как он настаивал, чтобы его называли, увез их из аэропорта на своем элегантном BMW, а она сидела сзади с маленьким мальчик рядом с ней и маленькая девочка у нее на коленях уже относились к ней как к другу к тому времени, когда машина въехала на парковку в подвале дома на Коллина Флеминг. Она думала тогда, что ее отец был закостенелым в своих взглядах и скучным, и она думала, что ее мать была самодовольной в своих взглядах и занудной, и впервые в жизни оказаться вдали от них было настоящей свободой. Большую часть утра того июня и июля Пеппино, в прекрасном костюме, с улыбкой и ароматом лосьона, рано уходил в свой офис в банке, что-то связанное с Ватиканом. И почти каждое утро в те первые недели Чарли водил Марио на пьяцца, где тот садился на частный автобус до детского сада при школе Святого Георгия, расположенной высоко на Виа Кассия. И большую часть утра того июня и июля Анджела, одетая в красивые блузки, юбки и пальто, была в магазинах на Виа Корсо или на своей волонтерской работе в Музее Китса на площади Испании.

Почти каждое утро, пока прислуга застилала постели, убирала ванные, загружала белье в стиральные машины, гладила и наводила порядок на кухне, Чарли сидел на широком балконе, играл с малышкой Франческой и восхищался видом, открывавшимся над цветами в горшках, которые каждый день поливала старая портьера, простиравшаяся от купола базилики Святого Петра через центр города и уходившая в далекие тени гор. Это был рай. И еще больше рая во второй половине дня: уроки итальянского языка в комнате с прохладой внутреннего двора за зданием парламента, а затем бродячие прогулки по историческому центру. Когда она гуляла по узким мощеным улочкам исторического центра, она никогда не брала с собой карту, так что каждая церковь и старая площадь, каждая галерея и скрытый сад, каждый спрятанный храм и античный фриз казались открытием, которое было личным для нее. Это была ее свобода.

Я очень тщательно обдумала ваше предложение приехать в Палермо, чтобы помочь присматривать за Марио, Франческой и малышом Мауро. Я счастлив на своей нынешней работе, у меня есть амбиции перейти в более крупную школу, когда я получу более непосредственный опыт. Если я подам в отставку со своей должности, то, полагаю, в настоящее время будет довольно сложно найти другую школу, которая приняла бы меня осенью.

Тем летом 1992 года, на август и сентябрь, Чарли уехал с Анджелой Руджерио и детьми на арендованную пляжную виллу в километре вдоль побережья от Чивитавеккьи.

Если Пеппино не был в отъезде по делам банка, он приезжал на виллу по выходным.

Семь недель солнца, масла и песка, мороженого, ленивых ужинов и растущей любви к Анджеле и ее детям. Хорошая одежда из бутиков на Виа Корсо осталась позади. Пришло время футболок, джинсов и бикини, и на четвертый день на пляже Чарли набралась смелости и расстегнула верх бикини, почувствовав отчаянный румянец застенчивости от белизны, и легла животом на полотенце, в то время как Анджела легла на спину рядом с ней, и больше никогда не надевала топ, зная, что ее собственные родители назвали бы ее шлюхой. Она говорила о поэзии с Анджелой и знала, что ее собственная мать никогда не читала Китса, Шелли или Вордсворта. Она говорила об общественных науках, о дипломном курсе Анджелы в Римском университете, который специализировался на местном управлении, и знала, что ее собственный отец верил, что мир начался и закончился изучением морской инженерии. Это было время ее освобождения. И это закончилось

... Это закончилось слезами в ее маленькой комнате в квартире, когда она упаковывала свою сумку, закончилось слезами, когда она обняла их всех и поцеловала у выхода на посадку, закончилось слезами, когда она одна шла к самолету. Магия не была реальной, была иллюзорной.

Она вернулась домой с римского лета раскрепощения и вольности в унылый колледж, где ее готовили преподавать.

Баста, хватит с меня болтовни. Я думаю, что вы предоставляете мне еще одну фантастическую возможность путешествовать - чего я, конечно, не могу себе позволить на те деньги, которые мне сейчас платят!! - Я ничего не знаю о Палермо, кроме того, что это город с очень богатой историей. Я не могу представить это, не могу представить это в своем воображении, и все же я уже взволнован.

Она не часто это делала, но это была ложь, когда она писала о своем незнании города и его образов. Ее забрали, как она вспоминает, к (изображениям на экране телевизора в квартире на Коллины Флеминг. Убийство судьи Джованни Фальконе произошло за двенадцать дней до ее приезда в Рим тем летом 1992 года, но убийство судьи Паоло Борселлино произошло через сорок пять дней после ее приезда.. Она сидела в классе со своей коробкой для завтрака и пустой банкой из-под пепси и вспоминала изображения из телевизора...

Только потом, после того, как она увидела снимки, она поняла, какая тишина царила в столице в тот уик-энд, когда она прогуливалась от Колизея до Парфенея, и какая тишина была в автобусе, который высадил ее у Понте Фламинио, и какая тишина была на улице, когда она шла под соснами к квартире на улице Коллины Флеминг. Она поздоровалась в холле, но ей не ответили, и она прошла в маленькую гостиную, где у них был портативный телевизор. Даже о ребенке, Марио, и малышке Франческе, умолчали. Пеппино с мрачным лицом сидел перед телевизором и смотрел на экран, а подбородок Анджелы, стоявшей рядом с ним, дрожал. Так что со стороны Чарли было ложью написать, что у нее не сложился образ Палермо. На изображении в ярком цвете был изображен разрушенный фасад жилого дома, разрушенный автомобиль, в котором находилось 50 кг взрывчатки, и уничтоженные лица судьи Борселлино и пяти телохранителей. Это был образ Палермо, и у нее было больше образов, которые она могла вспомнить, потому что затем телевизионная передача, нарушив обычное расписание, показала сцену убийства, совершенного пятьдесят семью днями ранее, судьи Фальконе, его жены и трех телохранителей судьи Фальконе. На снимках был разрушенный фасад жилого дома в Палермо и изрытое воронками шоссе с разбитыми автомобилями, разбросанными среди обломков в Капачи. Пеппино и Анджела сидели молча, а Чарли наблюдала, увидела и ускользнула в свою спальню, как будто боялась, что вторглась в мир, в котором для нее не было места, но все это было далеко от Рима и больше не упоминалось, далеко в Палермо.

Я счастлив сделать решающий шаг. Я разберусь с вопросом о новой работе, когда вернусь, потому что для меня это слишком хорошая возможность, чтобы ее упустить - я принимаю ваше приглашение.

Я с нетерпением жду ваших предложений относительно даты моего прибытия. Distinti saluti,

Чарли (Шарлотта Парсонс)

За окном прозвенел звонок, возвещая об окончании обеденного перерыва. Ей было двадцать три года. Она услышала крики, возбужденный лепет детей, возвращающихся с игровой площадки. За исключением того случая, когда она уехала в Рим четыре года назад, она никогда не была за пределами своей страны. Ее рука дрожала. Она согласилась воспользоваться возможностью для доступа. Она перечитала письмо в ответ. Она шпионила за семьей, которая проявила к ней любовь, доброту и привязанность.

"Давайте, дети. Успокойся сейчас же. Оставь ее в покое, Дин. Прекрати это. Выписываю книги, пожалуйста. Да, пишу книги, Трейси. Даррен, не делай этого. У всех есть свои тетради для записей?'

Она сложила письмо. Ей сказали, что, если она даст серьезный повод для подозрений, она будет убита, а затем ее убийцы отправятся домой ужинать.

Отказаться от защиты в Палермо означало потерять любовь к жизни.

Под желтой дымкой автомобильных выхлопов, которая лежала ниже окружающих гор и которую удерживал на месте легкий морской бриз, город представлял собой мозаику охраняемых лагерей.

Палермо был местом вооруженных людей, тщательно расположенных укрепленных пунктов, как это было на протяжении всей истории. Солдаты с винтовками НАТО, укрывшись в пуленепробиваемых укрытиях, удерживали углы улиц в кварталах, где жили судьи и политики.

Полицейские телохранители в бронированных автомобилях, оглушенные сиренами, сопровождали этих судей и политиков с одной защищаемой позиции на другую, из дома на работу, с работы домой. Бандиты следили за личной безопасностью людей, которые фигурировали в списках наиболее разыскиваемых подозреваемых Интерпола и Европола и имели автоматы Калашникова, спрятанные в своих машинах, но под рукой. Это был город напряженности и страха, город, где процветала индустрия защиты. Индустрия, предлагающая защиту, крепости и безопасность, была широко распространена по всему городу. Это касалось слуг государства и руководителей альтернативного общества, и прямо вверх, и прямо вниз, через каждый слой общества Палермо. Если судье или политику отказывали в защите, изолировали, он был как половая тряпка, оставленная гнить на веревке на солнце, он был мертв. Если глава семьи, управляющей районом Палермо, пренебрегал необходимыми мерами предосторожности для выживания, то другие свиньи приходили и рылись в корме в его кормушке. Владелец четырехзвездочного отеля albergo должен заплатить за охрану, иначе машины его гостей подвергнутся вандализму, его еда-загрязнению, его бизнес-краху.

Он искал защиты. Владелец бара рисковал быть уволенным, если бы не купил защиту. Строительный магнат рисковал отказом в заключении контрактов и банкротством, если бы он не купил защиту. Уличный торговец должен купить это, иначе придется рассчитывать на то, что ему переломают ноги, и уличная шлюха на Виа Принсипи ди Виллафранка, и похититель сумок на Виа дель Либерта, и таксист на посту в Политеаме, и торговец героином на Центральном вокзале. Поиск защиты был привычкой существования, незамеченной и заурядной...

Отказаться от защиты в Палермо означало отказаться от жизни.

В тот день его руки болели меньше. Он мог держать кофейную чашку пальцами и не расплескивать жидкость, густую, как патока. Он думал, что его руки не так болят из-за тепла весеннего солнца, когда он шел по Виа Маркеда в бар.

В баре, где по телевизору непрерывно транслировались музыкальные рекламные ролики спутникового канала, Марио Руджерио встретился с мужчиной и обсудил стратегию убийства.

Если бы он поговорил с человеком, который был близок ему, тесно связан кровью или дружбой, он бы сказал, что вопрос убийства вызывает у него отвращение. Но не было человека, который был бы ему достаточно близок, даже его младшего брата, которому он доверил бы свои самые ценные и сокровенные мысли. Его одиночество, его подозрительность в близости и разделении были ключевыми качествами, которые он признавал в своей способности к личному выживанию. Его неприязнь к стратегии, сути убийства имела мало общего с каким-либо чувством брезгливости, еще меньше с какими-либо сомнениями по поводу морали лишения жизни другого Божьего создания. Это было связано с безопасностью, с его свободой.

В разговоре, прерываемом долгими паузами, за единственной чашкой кофе, вплоть до остатков молотых зерен и двух ложек сахара, имя магистрата ни разу не упоминалось.

Было трудно убивать без свидетелей. Судебно-медицинским экспертам карабинеров, мобильной эскадры и Следственного управления по борьбе с мафией было трудно убить, не оставив следов для анализа в поисках улик. Избавиться от трупа было сложно, даже если использовалась масляная бочка с кислотой или "толстый слой" жидкого бетона на строительной площадке, или если тело служило пищей для рыб. Все те, кто планировал и осуществил убийство Фальконе и Борселлино, сейчас находились под стражей, гнили или были осуждены заочно, и, как своенравные дети, они разбросали вокруг себя улики. Старым способом убийства, способом его отца, была "лупара", короткоствольное ружье с разбросанными дробинками, оставлявшее кровавые брызги на стенах, улицах, коврах и тротуарах. Пистолет "Магнум" с разрывными пулями был любимым оружием буйных молодых пиччотти, детей-головорезов, но и он оставлял улики, гильзы, раздробленные фрагменты пуль, кровь, стекающую в уличные стоки и размазанную по интерьерам. Он предпочитал способ удушения, но это было так тяжело сейчас для его рук, что в них появилась ревматическая боль.

Они разговаривали, не называя имени судьи, прямо под телевизором.

Убийство человека служило двум целям для Марио Руджерио. Убийство человека послужило бы сигналом для его семьи и его коллег, а убийство человека устранило препятствие, которое мешало гладкому ведению его дел. Убийство магистрата, обсуждаемое отрывистыми словами под ритм электрогитары и стук молотка барабанщика, послало бы сообщение и устранило бы препятствие. Он был убежден, что Коза Ностра должна наносить удары только тогда, когда ей угрожают, а магистрат, по мнению Марио Руджерио, теперь подвергал его опасности. Нельзя было использовать дробовик, ни "Магнум", ни автоматический "Калашников", стрелявший с пояса, потому что невозможно было находиться так близко к магистрату. Он не знал, как работают бомбы в автомобилях или мусорных баках, как работает командный провод или электронный пусковой импульс, но человек, с которым он разговаривал, знал об этих механизмах и методах.

Он предпочел бы мир тишины, мир, где интересы государства ослабевали. Он желал мира сосуществования. Он мог бы наматывать, не сверяясь с записями, имена судей, обвинителей и магистратов во Дворце Справедливости, которые также стремились к такому миру сосуществования, но в том разговоре в баре он не назвал имени единственного магистрата, который, по его мнению, теперь представлял угрозу его драгоценной свободе.

Было решено, что бомба была необходимым методом нападения.

И далее согласились, что за передвижениями магистрата будут более пристально наблюдать, чтобы найти закономерность в его передвижениях. И, наконец, согласились, что вопрос убийства является приоритетным.

Он выскользнул из бара, пожилой мужчина в сером пиджаке и клетчатой кепке, на тротуар Виа Маркеда, который не привлекал к себе внимания, который разминал мышцы своей руки под палермским солнцем.

Заключенного вывели из его общей камеры на третьем этаже блока. Доктор был "вырезан". Врач попросил доставить заключенного в медицинское крыло для обычного осмотра. Магистрат уже трижды использовал доктора и его собственный персонал. Магистрат не стал бы рассчитывать на шансы заключенного выжить, если бы в коридорах и на лестничных площадках тюрьмы Уччардионе стало известно, что человек, находящийся под стражей и обвиняемый в убийстве, попросил о встрече. Просьба о встрече, заключенный, желающий поговорить с доктором Рокко Тарделли, пришла в виде письма, едва написанного, едва разборчивого, доставленного во Дворец Справедливости.

Он подумал, что письмо, возможно, было написано матерью заключенного. Люди умерли, некоторые тихо от удушения, некоторые шумно от отравления, некоторые беспорядочно от ударов дубинкой, в тюрьме Уччардионе, когда они пытались сотрудничать. В этот момент было крайне важно, чтобы среди тюремного персонала не стало известно, что к магистрату обратился мужчина, который, как известно, посвятил свою жизнь поимке Марио Руджерио. Когда тюремный персонал, сопровождавший заключенного в операционную, был отпущен, а заключенный расписался, двое сотрудников собственной службы безопасности магистрата отвели его, накрыв с головой одеялом, чтобы его не узнали наблюдатели, выглядывающие из окон камеры высоко вверху, через двор и в комнату, предоставленную в распоряжение магистрата.

Тарделли считал его жалким.

Сигарета, которую курил заключенный, была почти докурена, и мужчина уже с тоской посмотрел на пачку на столе. Тарделли не курил, но всегда носил в кармане почти полную пачку, когда приезжал в Уччардионе. Он подтолкнул пакет к заключенному и улыбкой пригласил его, чтобы мужчина снова угощался сам. Новая сигарета была прикурена от старой, и руки заключенного дрожали.

Тарделли считал его несчастным.

Они сидели в пустой комнате, по обе стороны пустого стола, они были окружены голыми стенами. Здесь не было окон, и свет исходил от единственной флуоресцентной ленты на потолке, вокруг которой вился дым от сигареты заключенного. Поскольку сообщение пришло из его офиса во Дворце Справедливости, сообщение о письме без подписи с просьбой об интервью, сообщение, которое прервало празднование апельсинового сока и шоколадного торта, Тарделли потратил большую часть двух дней на изучение досье заключенного. Это был его способ всегда тщательно готовиться перед встречей с заключенным.

Заключенный назвал имя Марио Руджерио.

Он ненавидел личную огласку, он предоставил более амбициозным и коварным давать интервью СМИ, но Рокко Тарделли неизбежно должен был стать известным как судья, который охотился на Марио Руджерио. Полдюжины раз в год ему сообщали, что заключенный просил в условиях секретности встретиться с ним. Полдюжины раз в год заключенный пресмыкался перед программой pentito за свободу, за возможность обменять информацию на свободу. Раз в год, если ему везло, Тарделли получал информацию, которая продвигала его расследование, приближала его к человеку, на которого он охотился. Они пришли, они извивались и они перешли Рубикон. Они приговорили себя к смерти, если бы их опознали, если бы их обнаружили, когда они нарушили данный Богом закон Сицилии, закон омерты, который был кодексом молчания.

Пентито Конторно нарушил закон омерты, и тридцать его родственников по крови и браку были убиты в попытке остановить информационный поток, который он распространял. У крестьян на острове была поговорка: "Мужчина, который на самом деле мужчина, никогда ничего не раскрывает, даже когда его режут". Пентито Бушетта отказался от кодекса молчания, и тридцать семь его родственников были убиты. Еще одна поговорка крестьян на острове: "Человек, который глух, слеп и молчалив, живет сто лет в мире.'Пентито Маннойя теперь был напуганным человеком, живущим на таблетках валиума, в кризисе. Он слышал, как женщина называла своего брата пентито "родственником моего отца". Это было землетрясение в их жизни, когда они отказались от тишины. Каждый год один из заключенных, сидевших за пустым столом в пустой комнате, окруженной голыми стенами бункера, был полезен магистрату. Пятеро в год были никчемными негодяями.

Это был спарринг для Тарделли и заключенного.

"Почему вы хотите воспользоваться Законодательством о присуждении премий в соответствии с условиями Специальной программы защиты?"

Глаза заключенного были устремлены на засохшую пепельницу. Он пробормотал: "Я решил сотрудничать, потому что "Коза Ностра" - всего лишь банда трусов и убийц".

Он мог быть жестоким. Рокко Тарделли, мягкосердечный и круглолицый, мог быть жестоким.

"Я считаю более вероятным, что вы стремитесь к "сотрудничеству", потому что вам грозит приговор эргастоло. Остаток своей жизни ты проведешь в тюрьме, здесь, в Уччардионе.'

"Я отверг Коза Ностру".

"Возможно, вы всего лишь отвергли приговор к пожизненному заключению в Уччардионе".

"У меня есть информация ..."

"Что это за информация?"

"У меня есть информация о месте, где живет Марио Руджерио".

- Где он живет? - спросил я.

Заключенный фыркнул, его хитрые глаза метнулись вверх, к магистрату. "Когда у меня будет гарантия Особой защиты..."

"Затем ты возвращаешься в свою камеру и обдумываешь. Ты не стремишься торговаться со мной.

Отойди и подумай.'

"Я могу сказать вам, где Марио Руджерио".

"Когда вы мне расскажете, тогда мы подумаем о программе защиты. Затем я оцениваю и даю свои рекомендации Комитету. Ты говоришь, или возвращаешься в свою камеру. Не тебе ставить условия.'

Для судьи Рокко Тарделли было важно установить правила с первого допроса. В Программу защиты была принята тысяча человек. Бюджет был исчерпан, конспиративные квартиры были заполнены, карабинеры и военные казармы переполнены пентити и их семьями. Большинство из них были бесполезны. Большинство обменяли длительные сроки тюремного заключения на устаревшую информацию. Преданному делу следователю, каким был Рокко Тарделли, было неприятно обменивать свободу на утомительные новости.

"Но я пришел к тебе..."

"И ничего мне не сказал. Обдумайте свое положение.'

Тарделли встал. Интервью было завершено. Большинство из тех, кого он встречал, истинные лидеры Коза Ностра, были людьми, к которым он относился с должным уважением. Его часто озадачивало, что таким одаренным людям нужна преступность, чтобы подкрепить свое стремление к достоинству.

Поскольку они потеряли свое достоинство, ему было трудно оказать pentito должное уважение.

Заключенного, снова натянувшего одеяло на голову, сопроводили обратно в медицинскую зону.

Врач вызывал тюремный персонал, чтобы вернуть его в общую камеру на третьем этаже блока. Судья поднял свой портфель с пола, пачку сигарет со стола, пальто с крючка на двери. Вместе со своими охранниками он поспешил по коридору.

Солнечный свет упал на их лица.

"Видишь ли, мой юный друг, Паскуале, создатель детей, я должен заставить его страдать. Он сделал первый ход, но он, должно быть, думал, что может контролировать меня. Я должен показать ему, что он этого не делает. Он, должно быть, подумал, что может предоставить мне информацию, шаг за шагом, понемногу, поскольку он требует дополнительных привилегий. Это неприемлемо. Я должен быть в состоянии судить, что он расскажет мне все, что знает. Я должен быть терпеливым...'

Они остановились у машины, бронированной "Альфы". У часовых у ворот вспыхнули огни. Двигатели взревели. Ворота распахнулись. Табельное оружие и пистолеты-пулеметы были взведены.

"Он драгоценный камень, Паскуале, или фальшивое золото?"

"Пожалуйста, не разговаривай со мной, не тогда, когда мы переезжаем, пожалуйста".

Он спрятался в затемненном салоне автомобиля. Молодой человек, Паскуале, был перед ним, марешьялло вел.

Он наклонился вперед, он ухватился за спинку сиденья молодого человека. Для него это было принуждением делиться и говорить. Ему не с кем было поговорить, кроме рагацци. Он презирал себя, но время от времени говорить было страстным желанием наркомана.

"Знаешь, если бы я боялся, если бы я больше не мог терпеть страх, я мог бы послать сигнал. Существуют маршруты, по которым может быть отправлен сигнал. Определенные люди во Дворце Яда или в Квестуре, даже в казармах карабинеров, подали бы сигнал, передали сообщение. Я должен только сказать по секрету, что заключенный спрашивал обо мне. По секрету, я бы назвал имя этого заключенного. По секрету, обязывая такого человека хранить тайну, я мог бы сказать, что я отклонил предложение о предоставлении информации от этого заключенного. Это было бы сигналом того, что теперь я боялся. Сообщение было бы передано дальше, оно было бы услышано. Было бы понятно, что я больше не представляю угрозы. Если бы я, по секрету, послал этот сигнал, тогда я мог бы снова пойти в ресторан, в кино, в оперу в Политеаме, в парикмахерскую ...'

Молодой человек, Паскуале, неподвижно сидел перед ним.

Магистрат печально сказал: "Я должен верить, что смогу жить со страхом".

"Я слышал, мы прикончили твою шикарную жратву. Ты не застанешь меня плачущей, Гарри. Жены не было дома, так что моим вчерашним ужином были сосиски, жареная картошка и фасоль.'

"Получилось не так уж плохо, сэр". Гарри усмехнулся. "Приготовил пять блюд, два джина для аперитива, бутылку белого и красного, бренди для запивания

...'

"Мы тебя обманули?"

Детектив-суперинтендант, это было его шоу, вывел детектив-сержанта из офиса старшего партнера, через холл и через парадную дверь, спустился по ступенькам и направился к тротуару, где был припаркован фургон "Транзит". Гарри отступил назад, чтобы позволить своему начальнику сначала передать картонный упаковочный ящик констеблю у задних дверей. Они остановились, каждый из них, заламывая руки, чертовски тяжелыми были коробки.

"Я начинал входить во вкус этого. Довольно хороший ресторан, на самом деле, для отеля.'

Пока мы не вмешались. Давай, следующая партия.'

Они вернулись в здание на Риджент-стрит, глядя прямо перед собой и не обращая внимания на бледнолицых младших партнеров и секретарш, которые сжимали в руках маленькие носовые платки, словно защищая их от крушения их мира в Страшный день. То, что произошло предыдущим вечером, было неизбежно из-за нехватки рабочей силы в S06 и постоянного подтасовывания приоритетов. Слушаю оценку Джайлза Блейка о ближайшем будущем рынка gilts, играю с треской, чтобы она продержалась дольше, потому что за соседним столиком не торопились с едой, и слышу, как объявление прерывается музыкой the canned nothing. "Не мог бы мистер Гарри Комптон, пожалуйста, подойти к стойке регистрации, чтобы ответить на телефонный звонок?" Мистера Гарри Комптона в приемную, пожалуйста.'

Вытаскиваю судью из его клуба и возвращаю в кабинет, звоню жене и извиняюсь, просматриваю досье с доказательствами вместе с судьей и прошу список 1

Порядок производства в соответствии с Законом о полицейских доказательствах по уголовным делам (1984). Получить подпись судьи на ордере, попросить его во второй раз приложить перо к бумаге для ордера на обыск и увидеть его нежелание, потому что они собирались напасть на адвоката, когда офис откроется утром. Может быть, это того стоило, изучение отвращения на лице старого доброго судьи, потому что это был адвокат из того же клана и того же племени. Гарри Комптон выполнил ослиную ношу расследования по делу гнусного ублюдка, чьи руки были в сбережения клиентов, жадный ублюдок, который выкапывал средства доверенных лиц, адвокат, который нарушил доверие, но это было шоу суперинтенданта детективов, и он сделал звонок, который отвлек младшего сотрудника от ужина, связанного с расходами. Причиной паники было то, что старший партнер, по полученной информации, собирался за границу и не сообщил своим коллегам дату возвращения домой. В соответствии с производственным заказом по графику 1 и ордером на обыск бумаги и архивы упаковывались в картонные коробки, вплоть до последнего листа и последнего файла, загружались и отправлялись для тщательного анализа в офис S06 за полицейским участком Холборн.

Гарри Комптон устал как собака, едва встав на ноги. Он закончил с судьей в полночь, провел брифинг с командой в тридцать минут первого, был дома и проспал три часа, встал и поехал в дом старшего партнера в Эссексе на рассвете, когда в дверь постучали и защелкнули наручники. Он снова поплелся вверх по лестнице за следующей пачкой бумаг.

"Куда мы попали?" Детектив-суперинтендант остановился на лестничной площадке и тяжело перевел дыхание.

"Прошлой ночью? Вроде как нигде и где-то. Чамми встречает парня, они ужинают, весь вечер обсуждают финансовые вопросы. Это был довольно обычный материал.

В любом случае, материал NCIS о чамми был довольно расплывчатым, не намного больше, чем единственный отчет о среднем депозите наличных в банке, 28 000 фунтов стерлингов, наряду с быстро меняющимися счетами с большим количеством операций по возврату и снятию средств, и не так много, чтобы указать, откуда берутся деньги и куда они направляются, но не проявляются как очевидные незаконные. Это было "нигде".'

Они вернулись в офис старшего партнера. Оставалось сдвинуть небольшую гору картонных коробок. И еще кое-что нужно было перенести из кабинета секретаря, и еще кое-что из комнат младших партнеров, а еще там был весь этот чертов архив в подвале.

'Заработай от этого грыжу. Ты проклятый ублюдок, Гарри, всегда оставляешь лучшее напоследок. Что это было за "где-то"?'

Детектив-сержант ухмыльнулся, приветствуя комплимент. Гладкая, как новая краска. Гость, носящий свои деньги на спине, итальянское, очень вкусное... и он прилетел из Палермо.'

Каждый из них поднял коробку и направился к двери.

"Ты же не хочешь сказать мне, Гарри, что каждый бизнесмен из Палермо - кровавая мафия?"

Гарри Комптон подмигнул. "Конечно, так и есть - если бы это была восьмидесятилетняя бабуля из Палермо, пятилетний ребенок из Палермо, я бы посадил их за "организованную преступность".

В этом есть что-то вроде кольца, не так ли, Палермо?'

"Мы можем повторить название до конца".

"У меня нет названия, мне позвонили еще до того, как я застрял в тележке со сладостями.

Я узнаю название.'

"Но сначала ты поработаешь над этим чертовым участком, слишком правильно".

Там было сорок семь коробок с бумагами из офисов, и там должно было быть двадцать девять пластиковых мешков для мусора из архива, и их нужно было просмотреть, прежде чем он сможет вернуться в отель на Портман-сквер, чтобы узнать имя гостя. Все это было бы вопросом приоритетов.

Она передала ему письмо, но американец не сделал ни малейшего движения, чтобы взять его. Он повернулся к ней лицом.

"Кто еще читал это письмо?"

Она обуздала себя. "Ни у кого не было".

"Вы, конечно, хотите сказать мне, что никто другой не прикасался к этому письму".

"Конечно, они этого не сделали".

Она наблюдала. Он достал из кармана носовой платок, встряхнул его, затем взял у нее письмо. Носовой платок защищал письмо от прикосновения его пальцев.

Чарли казалось нелепым держать письмо в носовом платке. "Почему?"

Он сказал мрачно: "Чтобы не выглядело так, будто его показывали по кругу, чтобы на нем не было моих отпечатков".

"Будет ли это рассмотрено так внимательно?"

"Мы делаем это по-моему, давайте понимать это с этого момента".

Он был бесстрастен. Он разговаривал как с надоедливым ребенком. Он резко повернулся, подальше от нее, чтобы прочитать письмо, завернутое в носовой платок. Трахни его. Чарли подумал, что было умно назначить ему место встречи на утесах. Опускались сумерки, когда она подъехала на своем скутере к автостоянке, пустой, если не считать его взятой напрокат машины, которая обслуживала прибрежную пешеходную дорожку. Он был там, где она сказала ему быть. У его ног было гнездо из окурков, достаточное для того, чтобы он пролежал там несколько часов, задолго до того, как она сказала ему быть там. IT это было хорошее место для крупных морских птиц, и чайки, косатки и кайры распевали хором, парили на ветру и садились на скалы внизу, где разбивался морской натиск. Это было любимое место, куда она приходила, когда дом просто душил ее. Это было место, куда она приходила, сидела и размышляла, когда пристальное внимание матери и отца захлестывало ее с головой. Это было место мира и дикости. Она подумала, что было умно прийти на утесы, посидеть на скамье из грубых деревянных досок. Здесь она была бы под контролем... Он вернул ей письмо, затем положил носовой платок в карман, затем щелчком выбил сигарету из пачки "Лаки Страйк".

"Ты не собираешься спросить меня, почему я решил ...?"

"Для меня это не важно".

"Будь то волнение или долг, будь то приключение или обязательство -?"

"Для меня это не имеет значения".

Она прикусила губу. Она провела языком по всей длине своей губы. Она стремилась к контролю.

Кровь текла в ней. "Ну, конечно, черт возьми, это не из-за вашей вежливости. Ты самый грубый мужчина -'

"Если это то, что ты хочешь думать, тебе следует отправить это им по факсу утром".

Она смялась, и контроль, которого она добивалась, ускользнул еще дальше. "Но ... но у меня нет номера факса".

Он сказал, как будто устал, как будто это было утомительно: "Номер факса был в их письме".

"Но я разорвал это, не так ли? Я не собирался уходить, не так ли? Я уничтожил письмо, а потом передумал.'

Он должен был спросить, почему она передумала. Он этого не сделал. Он сунул руку под свою ветровку, достал сложенный лист бумаги и развернул его. На фотокопии письма, отправленного ей, он написал номер и международный код в блокноте, вырвал листок из блокнота и протянул ей. В его голосе слышалось рычание. Она считала его таким чертовски холодным. "Напиши это своей рукой на обратной стороне письма".

Она сделала то, что ей сказали. Он забрал листок из своего блокнота обратно и разорвал его на мелкие кусочки. Он подбросил куски в воздух, и они рассыпались под ними, уносимые порывами ветра, вниз, к большим птицам, устраивающимся на ночлег.

Далеко за головкой болта, от начальной точки, она увидела первую вспышку маяка, скользящий луч.

'Обязательно ли быть таким, таким осторожным?'

"Да".

"Это то, чему я должен научиться?"

"Будет лучше, если ты быстро научишься быть осторожным".

Она задрожала, ее пробрал холод. Его ветровка не была такой толстой, как у нее, но холод не пробрал его, и он не дрожал. Она чувствовала себя подчиненной и маленькой. Сказано с едкой нарочитостью. "Да, мистер Моэн. Правильно, мистер Моэн. Три полных мешка, мистер Моэн. Я отправлю факс утром.'

"Расскажи мне о себе".

"Извините, не вам ли следует вести разговор. Кто, что, ты есть. Куда я направляюсь.

Почему.'

Он покачал головой. "Кто, что я такое, тебя не касается".

Она фыркнула с притворной насмешкой. "Блестяще".

"Все дело в том, чтобы быть осторожным".

Она чувствовала холод, ветер на спине, ночной ветер, пробивающий прочность ее куртки. "Куда я иду и зачем".

"В свое время. О себе.'

Она сделала глубокий вдох. Он наблюдал за ней, и его лицо было в тени, но она не думала, что если бы на его черты был направлен фонарик или полный луч маяка на Стартовой точке, она увидела бы какое-то чертово поощрение. Как будто ею манипулировали, как будто она была одной из марионеток, которые хранились в шкафу за ее столом в классе 2В...

Она выпалила: "Я Шарлотта Юнис Парсонс, все зовут меня "Чарли". Я довольно обычный...'

"Не выражайся резко и не напрашивайся на комплименты".

"Большой шанс. Я единственный ребенок в семье. Моих родителей зовут Дэвид и Флора Парсонс. Папа был инженером-менеджером на военно-морской верфи в Плимуте, это была вся его жизнь - ну, и моя тоже, - пока два года назад его не уволили, "дивиденды мира". Мы жили тогда в Йелвертоне, который находится на краю пустоши, к северу от Плимута. Он не думал, что может позволить себе оставаться там, поэтому они развернулись и переехали. Он набит битком в боулинг-клубе и теннисном клубе, кинотеатрах и магазинах, у него паранойя из-за того, что он стеснен в средствах, разорен. Он купил бунгало, он занял свое место в сплетничающем и любознательном маленьком обществе со скупыми взглядами. Бог знает почему, моя мать согласилась с этим. Там, где они сейчас, они скучные, грустные и пустые. Ты думаешь, я веду себя непристойно?'

"Не имеет значения, что я думаю".

Она смотрела на море, на темнеющую массу воды, на белые всплески пены на скалах, на далекий огонек, вращающийся от Стартовой точки. Она думала, что говорит правду, и эта правда была важна для Акселя Моэна.

"Я не могу позволить себе жить вдали от дома, все, что у меня есть, ушло на этот глупый маленький велосипед. Если бы у меня было повышение по службе, работа получше, когда у меня было бы больше опыта, тогда я мог бы уволиться и уехать жить в свое собственное место. Пока нет. Их жизни скучны, унылы, пусты, поэтому они ищут звезду, и я подхожу на эту роль. Так было всегда, но сейчас все еще хуже. Бывают дни, когда я могу закричать - не думайте, что я горжусь тем, что я правильный хитч - и бывают ночи, когда мне стыдно за себя. Проблема с тем, чтобы быть звездой, в детстве ты учишься доить ее, тебе приходится играть маленькую мадам. Не раньше, но сейчас бывают моменты, когда я сам себе противен.

Они хотели, чтобы я был хорош в теннисе, но я был обычным, и папа не мог этого видеть.

Они хотели, чтобы я был лучшим учеником в школе, а когда я не успевал, это была вина учителя, а не потому, что я был обычным ребенком. Они хотели, чтобы я поступил в университет, и когда я не получил хороших оценок, папа сказал, что экзаменаторы допустили ошибку. Что спасло меня, что в некотором роде открыло для меня окно, так это поездка в Рим и пребывание с Джузеппе и Анджелой, они были действительно прекрасны, они были замечательны. Но ты хочешь, чтобы я шпионил за ними?'

"Да, я хочу получить доступ".

Она всмотрелась вперед. Он бы этого не увидел. Она посмотрела в глубину скалы, туда, где скала торчала, как вялый палец. Сокол, обеспокоенный тем, что его смертоносный клюв теребит перья у себя под крылом. Это было личное для нее, перегрин. Иногда, когда она приходила в это место, она видела это, иногда она слышала плачущий зов самки. Если бы это произошло, она бы увидела это, потому что могла распознать быстрые движения птицы в полете и ее жесткий профиль, когда она садилась на выступ скалы. Птица была ее собственной, к нему это не имело никакого отношения. Он полетел. Она потеряла птицу из виду.

"Я вернулся из Рима и поступил в тренировочный колледж. Полагаю, я была избалованной маленькой коровой из дома и покровительственной маленькой коровой из Рима. Кажется, я не считал необходимым заводить друзей. Ладно, давайте начистоту. Я думал, что большинство других студентов были довольно банальными, а они думали, что я был довольно заносчивым, вы понимаете, что это значит? У меня не было парня, ни у одного из студентов, но было несколько потных занятий с одним из преподавателей, одним из тех, кто всегда извиняется, плачет потом и жалуется на свою жену, но раньше он ставил мне хорошие оценки. Вы женаты?'

"Нет".

- Вы когда-нибудь были женаты, мистер Моэн?

"Нет".

"Почему бы и нет?"

"Просто придерживайся истории, Чарли".

"Ублажай себя. Я только однажды в своей жизни сделал что-то стоящее, то, что, по моему мнению, стоило делать. Видите ли, когда знаешь, как доить, возникает большое искушение остаться на подливке - Боже, какие отвратительные смешанные метафоры. Когда ты можешь получить то, что хочешь, не пытаясь, ты успокаиваешься, ты перестаешь пытаться. Большое дело, но прошлым летом я ездил в Брайтлингси, это небольшой причал на восточном побережье, на другой стороне Лондона.

Там прошла акция протеста против экспорта телят в Европу. Они перевозили телят на откорм, а затем забивали. Это торговля телятиной. Это отвратительно. Я был там в течение месяца, ревел и вопил, пытаясь остановить грузовики. Да, я подумал, что это того стоило. Вы из города или из деревни?'

"Северо-западный Висконсин".

"Это что, страна?"

"Большая страна".

"То есть вам было бы наплевать на животных, вы бы сказали, что фермеры должны жить, люди должны есть, животные не чувствуют страха и боли".

"Не важно, что я думаю".

"Господи. Что еще ты хочешь знать? Какого цвета трусики я ношу, когда у меня месячные? Вы чертовски забавный человек, мистер Моэн.'

"Думаю, я услышал достаточно".

Она встала. Ее волосы упали ей на лицо. Поднялся ветер, и теперь, когда она больше не говорила ему на ухо, ей приходилось кричать, перекрикивая рев волн, бьющихся о скалы.

"Не могли бы мы что-нибудь прикончить, например, выпить?"

Он пробормотал: "Я не пью, только не алкоголь".

"Моя чертова удача, чертов псих по трезвости. Эй, я буду пить, ты смотри. И пока я пью, ты можешь сказать мне, стоит ли того, что я собираюсь сделать, или у тебя нет мнения на этот счет?'

Чарли зашагал к автостоянке. Это был ее грандиозный уход. Она протопала по тропинке от скамейки и скалы. Она двигалась быстро и впереди него. Ее нога, в черной тьме, споткнулась о камень. Она падала... "Черт". Она спотыкалась и пыталась удержать равновесие... "Ублюдок". Он поймал ее, поднял, а она стряхнула его руку со своей и понеслась дальше.

"Да, доктор Руджерио... Конечно, доктор Руджерио, конечно, я скажу Си харлотт, что вы звонили, я передам ей в точности то, что вы сказали... Это сложно, доктор Руджерио, на данный момент у нее очень хорошее положение, но... Да, доктор Руджерио, нам очень приятно знать, что вы и ваша жена так высоко цените Шарлотту... Да, она прекрасная молодая женщина... Мы, как вы говорите, очень гордимся ею... Я знаю, что она очень сильно думает о твоем предложении.

В данный момент ее нет, что-то связано со школьной работой ... Отправьте факс или позвоните в Палермо, да, я прослежу, чтобы она сделала это завтра... Вы очень добры, доктор Руджерио... Да, да, я уверен, она была бы очень счастлива с тобой снова... Моя жена, да, я передам твои наилучшие пожелания... Так приятно с вами поговорить. Спасибо. Спокойной ночи.'

Он положил трубку. Дэвид Парсонс мельком взглянул на выпускную фотографию своей Шарлотты, которая висела на почетном месте в холле. Он прошел в гостиную. Флора Парсонс подняла глаза от своего рукоделия, чехла для подушки.

"Боже, ты трус".

"Это не требуется".

Ешь у него из рук, и он намыливает тебя. Подползаю к нему.'

"Он передал вам свои наилучшие пожелания..."

"Приходит письмо, значит, американец здесь. Половина деревни хочет знать, кто он такой. Где Чарли сейчас? У меня нет идеи. Где она? Я боюсь за нее.'

"Как только она вернется, я поговорю с ней".

"Ты не сделаешь этого, ты трус".

Это была ее бравада, и когда она закончила, у нее в кошельке осталось всего несколько монет.

Возвращаюсь в бар, отказываясь от его предложения купить вторую порцию. Пинту разливного "Эксмур" для себя, и двойной солодовый виски для себя, и еще чашку кофе без кофеина для Акселя Моэна с молоком в пластиковой упаковке и сахаром в бумажном пакетике.

Пока она выпивала первую пинту и первый двойной солодовый виски, пока он потягивал первый кофе, она рассказала ему о пабе с деревянными стенами и низким потолком. Она рассказала ему историю - предполагалось, что это логово контрабандистов, а сто лет назад это место, как предполагалось, использовалось как место для судьи, повешенного во время облавы на восстание Монмута, предположительно, было...

Он выглядел едва терпимым, незаинтересованным. Он закурил еще одну сигарету. "Хорошо, послушай, пожалуйста.

То, что ты увидел, когда объезжал, территория наркоторговцев, мелкие ...

Она прервала. "Я бы не назвал зависимого ребенка в спазме "мелким", как и труп с передозировкой "мелким". Я бы...'

"Будь спокоен и слушай. То, что вы видели, было симптомом стратегической проблемы. Слишком много сотрудников правоохранительных органов тратят свое время, предоставленные им ресурсы, преследуя воров, грабителей и попрошаек, потому что это хорошо выглядит, и они начинают казаться занятыми. Но они атакуют не с той стороны проблемы. Позвольте мне объяснить. Возьмем большую компанию, давайте поговорим о мега-многонациональной. Мы возьмем Exxon, General Motors или Ford Motor Company, это три крупнейшие американские корпорации. Общий их оборот, последний набор цифр, которые я видел, составляет 330 миллиардов долларов - запомните эту цифру, - но человек, которого вы видите, - продавец из демонстрационного зала General Motors или Ford, или, если это Exxon, он парень, который берет ваши деньги на заправочной станции. Продавцу или парню в кассе с наличными следует прочитать "воры, грабители и толкачи".

Наркотрафик, последний набор цифр, напрямую связан с показателями General Motors, Ford Motor Company и Exxon, так что мы говорим о серьезных деньгах - ты со мной? - но организованная преступность связана не только с наркотиками, вы можете добавить сюда доходы от отмывания денег, от торговли оружием, от рэкета нелегальных иммигрантов, ростовщичества, похищений людей и угонов самолетов, от вымогательства. Во всем мире все сводится к цифрам, слишком большим, чтобы их можно было осмыслить, но мы пытаемся. Цифра составляет 3 миллиона миллиардов долларов. Это оставляет лучшие корпорации умирать... Держись там.'

Она набросилась на пиво. Он сел напротив нее. Сигареты вылетели у него изо рта в пепельницу, были затушены, были зажжены, были выкурены. Он говорил тихо, и она цеплялась за его слова, как будто он открыл перед ней дверь, за которой было море без горизонта.

"Висит, но это от моих ногтей".

Она удостоилась быстрой улыбки, которая длилась недолго.

"Продавцы General Motors и Ford Motor Company не в счет, как и парень в кассе на заправочной станции Exxon, они примерно такие же важные люди, как воры, грабители и толкачи. Где это имеет значение, так это в головном офисе. Садитесь в лифт в главном офисе, поднимайтесь мимо бухгалтеров, юристов, маркетологов и специалистов по связям с общественностью, продолжайте подниматься в лифте, мимо вице-президентов по продажам и финансам, международным отношениям и имиджу, исследованиям и разработкам, продолжайте, пока он не остановится или не упадет в небеса. Ты, Чарли, находишься в присутствии главного исполнительного директора. Он имеет значение. То, что он решает, влияет на людей. Он - бог. Его уровень стратегический.'

Она чувствовала себя крошечной, пигмеем. Стакан для виски был пуст, остались только остатки эксмурского виски.

"Мафии есть в Италии, в Соединенных Штатах, в Японии и Гонконге, в Колумбии и Бразилии, в России. У каждой из этих мафий есть главный исполнительный директор, один человек, потому что в мафии или корпорации нет места для бандитских разборок, который действует почти так же, как главный исполнительный директор General Motors, Ford Motor Company или Exxon. Он устанавливает руководящие принципы, он планирует будущее, он делает обзор, и если возникают серьезные проблемы, тогда он может засучить рукава и перейти к практическим деталям. Я остановлюсь на некоторых отличиях. Главный исполнительный директор мафии живет в норе под землей, в бегах, у него нет тридцатиэтажной башни для персонала, нет ни этажа компьютерного оборудования IBM. Твой парень из корпорации, лиши его поддержки и компьютера, он упал бы ниц... не его мафиозная противоположность. Главный исполнительный директор мафии живет с волчьей стаей. Чтобы выжить, его нужно бояться. Если подумают, что он проявит слабость, его разорвут на куски. Он остается хитрым и он остается безжалостным. Я добираюсь туда, Чарли, почти добрался...'

"Пальцы немного устают, ногти начинают трескаться". Она надеялась рассмешить его, еще одна чертова неудача. Она не верила, что он говорил об этом раньше, она не думала, что это было отрепетировано. По мнению Чарли, это не было знакомой и шаблонной историей. Виски согрело ее, заставив поверить, что ее не понесло по накатанной сюжетной колее.

"Это обычное дело. Мафии в Италии и Соединенных Штатах, Японии и Гонконге, Колумбии и Бразилии, в России искренне уважают сицилийскую мафию, Коза Ностру. Коза Ностра из Палермо, из отчаянных маленьких городков, утопающих в нищете на склонах гор, является образцом для подражания международной преступности. Это то, где это началось, где это разводится, где это хорошо живет. В Италии это называется la piovra, это осьминог. Щупальца протянулись по всей Европе, в вашу страну, по всему миру, в мою страну. Отрежьте одно, и вырастет другое. Вы должны добраться до сути дела, убить сердце, а сердце находится в этих маленьких городках и в Палермо.'

Она дрожала. Ее руки были раскинуты на столе. Она прошептала: "Чего ты хочешь от меня?"

"Вы предоставляете возможность доступа к главному исполнительному директору "Коза Ностра".

Вот почему я пришел, чтобы найти тебя.'

Глава четвертая

Она сидела одна на утесе, своем месте.

Директриса сказала: "На вашу работу было четыреста претендентов, восемьдесят заявлений со всего округа. Если бы мы понимали, что существует малейшая вероятность того, что вы просто уйдете от нас, тогда вы бы даже не выиграли интервью, не говоря уже о попадании в короткий список. Разве вы не чувствуете ответственности перед детьми? Разве вы не испытываете что-то к своим коллегам здесь, которые оказали вам такой радушный прием? Когда вы вернетесь после этого небольшого эпизода в idiocy, не думайте, что эта работа будет ждать вас, и я сомневаюсь, что какая-либо другая работа в преподавательской сфере откроет вам свои объятия после отчета, который я намерен приложить к вашему досье. Ты подвел меня, и своих коллег, и своих детей...'

В общей комнате, во время утреннего перерыва, она объявила о своем уходе и увидела, как выражения на их лицах, вызванные реакцией директрисы, сменились с удивления на враждебность. Насмешка разведенного старшего преподавателя, который всегда смотрел на нее с честолюбивым намерением запустить руки в ее трусики. Гневное негодование молодого человека, который преподавал в 3А, управлял библиотекой и водил скаутов по выходным, и чьи глаза каждый день следили за ней в общей комнате.

Злобная зависть учительницы 1А, у которой было трое собственных детей, и ее муж сбежал, и ее жизнью управляли воспитатели и няньки. Чарли пожала плечами, она пробормотала, что ее решение было принято. Она не сказала, не видела смысла в том, чтобы говорить, что она считала их всех жалкими и ограниченными, недалекими и загнанными в ловушку.

Со скамейки над обрывом она видела, как сапсан чистит белоснежные перья на груди, беспокоясь о них.

Аксель сказал: "У тебя есть права в этом мире не только как некий дар Божий. Если вам даны права, вы должны принять во внимание и обратную сторону. Вы должны признать обязательства. Если у гражданина есть права, то у гражданина также есть обязанности. Ты гражданин, Чарли. Не повезло. Вы не можете всегда перекладывать свои обязательства на других людей. Не могу уйти, не могу перейти дорогу. Мне не нужно благодарить вас за то, что вы делаете, я не говорю вам, что мы все вам благодарны. Я не благодарю вас, когда все, что от вас требуется, - это выполнять свои обязанности как гражданина. Я надеюсь, ты не хотел красивую речь.'

Они сидели в его взятой напрокат машине выше по переулку от огней общины, и Дэнни Бент, проходя мимо, остановился, чтобы заглянуть внутрь через запотевшее окно, и плюнул на землю, когда он отвернулся. Слишком правильно, она хотела красивую речь. Она хотела чувствовать гордость, румянец и удовольствие, а его тихий и холодный голос ничего ей не дал. Она отправила факс. Три дня спустя, в последний вечер, когда она вернулась из школы, конверт от турагента из Лондона лежал на столе в прихожей коттеджа "Галл Вью", рядом с телефоном, под ее фотографией, и в нем был вложен билет до Палермо через Рим. Он сказал, спокойно и лишенный эмоций, что она должна написать в факсе, который будет отправлен утром, почему она останавливается на два дня в Риме, когда она прибудет в Палермо. Он бесцеремонно сказал ей, где для нее будет зарезервировано жилье в Риме, в какое время он с ней встретится.

Когда она вылезла из взятой напрокат машины и завела скутер, Фанни Картью наблюдала за ней. Когда она добралась до дома, покатила на скутере по подъездной дорожке, Зак Джонс подглядывал за ней в бинокль. Она поворачивалась к ним спиной, и она так мало знала о мужчине, для которого танцевала.

Там, где море разбивалось о скалы у подножия утесов, расхаживала лохматая птица и, расправив крылья, высушивала их, образуя почерневший крест. Это было ее место.

Ее отец сказал: "Когда позвонил тот итальянец, возможно, мне следовало быть с ним немного тверже. Возможно, мне следовало сказать ему прямо: "Она не приедет, о ее поездке в Палермо не может быть и речи". Такие люди, поскольку у них есть деньги, они верят, что могут купить все, что угодно. Работа коту под хвост, Бог знает, где ты собираешься найти другую. И что мы должны думать, твоя мать и я? Но я не думаю, что мы что-то значим для тебя. Вы обращаетесь с нами как с грязью, и это после всей любви, которую мы вам подарили. Что мы с твоей матерью должны думать? Ты впустил этого американца в наш дом, ты прячешься в саду. Ты возвращаешься после выпивки с ним, но, конечно, твоей матери и мне не сказали, и от тебя разит алкоголем. Мистер Бент и мисс Картью, они оба видели вас прошлой ночью с тем американцем, но нам не сказали. Все, что нам говорят, это то, что "если мы будем говорить об этом, мы можем быть ответственны за причинение вреда людям". Что это за ответ двум любящим, заботливым родителям?'

Она почувствовала тогда глубокую печаль, и это настроение, должно быть, отразилось на ее лице, потому что ее отец прекратил свой приступ нытья, а ее мать вышла из кухни и обняла дочь. Это был единственный раз с тех пор, как американец впервые пришел, когда она могла заплакать, выплакать свое сердце. Чарли сказала, положив голову на грудь матери, глядя в изумленные глаза отца, что ей жаль. Она сказала, что ей жаль, но что она не может сказать им больше.

Она ушла в свою комнату, чтобы разложить на кровати одежду, которую собиралась взять с собой в Палермо. Она не сказала им, что враждебность общей комнаты принесла ей неприкрытое удовлетворение, и она не рассказала им о редких моментах восторга, когда она получила быструю, надтреснутую улыбку Акселя Моэна, и она не рассказала им о жестоком возбуждении, которое она испытывала от шанса уйти из жизни, которая была поймана в ловушку на путях определенности. Она не сказала им: "Я хочу уйти, я, черт возьми, хочу жить". Она ушла в свою комнату и легла на кровати, рядом с пакетом из-под сосисок, лежали ее лучшие джинсы, две джинсовые юбки, ее любимые футболки, ее нижнее белье от Marks and Spencer's, две пары кроссовок, ее лучшие вечерние туфли и пара сандалий, строгая хлопчатобумажная ночная рубашка, которую мать подарила ей на прошлое Рождество, ее косметичка и пакет для стирки, два вечерних платья, ее мишка, который пролежал в ее постели двадцать лет и на котором все еще красовалась желтая ленточка за безопасное возвращение бейрутских заложников, и фотография ее матери и отца из их дома в кожаной рамке. двадцать пятый годовщина и билет на самолет. Она проверила то, что она выложила. Она собрала сумку.

Когда она больше не могла видеть сапсана на его насесте, и больше не видела лохмотьев на камне, омытом морем, когда темнота сомкнулась над ее домом, она поехала домой и вернулась в свою маленькую комнату с упакованной сумкой, и бунгало стало похоже на место для мертвых.

Шел дождь. Ветер заставил дождь реками стекать по окнам. Чарли устроилась на своем месте. Она не прижалась лицом к стеклу, не оглянулась, не попыталась увидеть, стоят ли ее мать и отец все еще на платформе в Тотнесе и машут ли им. Может быть, она была настоящей маленькой сучкой, и, может быть, именно поэтому Аксель Моэн решил, что сможет с ней работать. В миле от станции Тотнес, когда большой поезд набирал скорость, мир, который она знала и чувствовала, что обречена на него, ускользал, расплывался вдали. Позади нее было удушье дома, теснота ее жилища на утесе, унылая рутина школы. Она думала, что выжила. Поезд тронулся в сторону Рединга. Она почувствовала прилив адреналина. В Рединге она садилась на автобус до аэропорта Хитроу. Она поверила, наконец, что ей брошен вызов.

С того места, где он сидел за своим столом, Дуайт Смайт мог видеть этого человека через стекло перегородки и открытую дверь. Аксель Моэн убирал со стола, который ему выделили с тех пор, как он приехал в Лондон. Он мог видеть, как он достает каждый лист бумаги из ящиков, быстро читает его, затем относит лист в офисный измельчитель и измельчает его. Каждый последний лист, прочитанный и разорванный в клочья, чтобы, когда он сядет в самолет, у него ничего не было с собой. Там были рукописные и напечатанные листы и заметки, и все они были уничтожены. У Дуайта зазвонил телефон. Рэй хочет его. Рэй, наконец, собрался, у него ушло четыре дня на то, чтобы просмотреть бюджетные цифры.

Он вышел из своего кабинета и пересек открытое пространство. Аксель Моэн сидел на своем столе и переворачивал страницы папки, и, казалось, не замечал его, и ему приходилось неуклюже маневрировать вокруг него, а Аксель Моэн никогда не двигался, чтобы облегчить ему путь. На полу рядом со столом лежала небольшая сумка, а рядом с файлом, который Аксель Моэн читал, сосредоточенно, лежал авиабилет авиакомпании "Алиталия".

Рэй ненавидел цифры. Он был как плохая домохозяйка, когда дело доходило до бухгалтерии. Он просматривал бюджетные цифры так, словно они могли его укусить, и нацарапывал подписи на каждом листе, и, казалось, не понимал, что подписывает. Рэй отодвинул бюджетные ведомости.

"Отличная работа, спасибо. Спасибо, что взяли на себя ответственность. С ним почти все в порядке?'

"Дал ему билет, дал ему мелкие деньги".

"Во сколько они отправляются?"

Дуайт Смайт выглянул из кабинета главы страны и направился через открытое пространство к Акселю Моэну, все еще склонившемуся над последней папкой.

"О, они не путешествуют вместе, черт возьми, нет. Он не держит за руку того бедного ребенка. Она летит British Airways, мне было поручено забронировать его в Alitalia. Она не получает никакого утешительного лечения. Можно было подумать...'

"Ты подключился к его досье?"

"Я сделал то, что мне сказали".

"Там была зона, закрытая для тебя".

Горький, забавный ответ. "В файле была область, к которой я не был допущен. Не подходит для административного придурка.'

"Я подключился, но мой ключевой код не блокируется".

"Это привилегия стремиться к этому, это придает моей жизни цель".

"У тебя, Дуайт, не обращай внимания на то, что я это говорю, редкая способность застревать у меня в горле так, что хочется сплюнуть. Он был в Ла-Пасе, Боливия.'

"Я зашел так далеко - у тебя есть для меня что-нибудь еще, Рэй?"

Палец главы страны на мгновение ткнулся в грудь Дуайта Смайта. Пониженный голос. "Он был в Ла-Пасе, Боливия, это было с 89-го по 92-й. Только лучшие отправляются в Колумбию, Перу и Боливию. Трехлетние вакансии для диких парней.'

Губы скривились. "Ты говоришь о ковбоях?"

"Не дави. Они переезжают в страну, где выращивают листья коки, где кампесино выращивают эту чертову дрянь. Там есть отдаленные эстансии с маленькими взлетно-посадочными полосами, которые картели используют для доставки коки на переработку в Кали или Медельин. Вернувшись в Ла-Пас, я живу за колючей проволокой и стенами, с пистолетом рядом с подушкой и проверкой под машиной каждое утро. В сельской местности это серьезное дерьмо. У наших людей там есть CI, наши люди пытаются нанести удар по взлетно-посадочным полосам, когда CI сообщают, что будет отправлен груз. Мы должны лететь с боливийскими военными. Боливийский пилот вертолета может зарабатывать 800 долларов в месяц, он широко открыт для коррупции, но вы должны сказать ему, куда вы летите, вы должны доверять ему. Ты не можешь рассчитывать летать со своими людьми каждый день.

Ты должен доверять. Ты не мог знать об этом, Дуайт, живя в таком стрессе, ожидая предательства, и молись Богу, чтобы ты никогда не узнал. Они были недалеко от границы с Бразилией, горячие новости от конфиденциального информатора, два здоровенных боливийских спецназовца, Аксель Моэн и еще один агент. Они заходили на посадку над полосой, и там загружались три легких самолета - так говорится в его отчете в файле. Пойми, когда ты заходишь на Хьюи, ты не делаешь пару приятных кругов для разведки, ты заходишь и бьешь. Это было плохо, скомпрометировано, это было неудачное время для засады. Он, твой друг Аксель Моэн, получил пулевое ранение в живот, одна из птиц была убита, трое боливийцев KIA и еще шестеро WIA, и это из двадцати двух несчастных ублюдков.'

"Я никогда не находил военные истории настолько интересными".

"Побудь здесь. Удар с высокой скоростью в живот пришелся в мякоть сбоку. У них не было особого выбора, кроме как убраться с открытой полосы и укрыться за зданиями. Это была настоящая перестрелка. Когда они добрались до зданий, они встретились с Конфиденциальным Информатором. Не мог много с ней разговаривать. Она была мертва. Ее трахнули группой.

У нее было перерезано горло. Она была прибита гвоздями, через руки, к внутренней стороне двери здания. Ты меня слышишь? Там, снаружи, суровый мир, там лучше, когда ты не вступаешь в эмоциональные отношения с конфиденциальным информатором, лучше, когда ты хладнокровный ублюдок.'

"Спасибо, что проверил бюджетные показатели, Рэй".

На другой стороне открытого пространства Аксель Моэн отправил в измельчитель последний лист бумаги, а затем фотографию. Дуайт Смайт имел лишь самое мимолетное представление об этом. Казалось, что на нем изображен худощавый и безобидный мужчина средних лет, возможно, на торжественном мероприятии, свадьбе или приеме, потому что вокруг маленького человека, голова которого была украшена красным фарфором, были другие люди в костюмах. Цель? Черт, а парень ничем не выглядел и не выделялся бы на фотографии, если бы не красное кольцо вокруг его головы. Когда Дуайт Смайт проходил через рабочую зону, Аксель Моэн проверил, надежно ли закреплена лента, удерживающая его волосы, затем взял и положил в карман свой авиабилет и поднял свою маленькую сумку.

Аксель Моэн отрывочно помахал Рэю рукой и направился к двери.

Дуайт Смайт подумал, что, как только злоумышленник уйдет, он побрызгает освежителем воздуха вокруг офиса. Он не знал мира конфиденциальных информаторов, перестрелок и высокоскоростных ранений в живот и молился Богу, что никогда не узнает. И он думал, что девушка из маленького бунгало была невинной.

Он прорычал: "Увидимся как-нибудь. Удачного полета. Я увижу тебя, может быть...'

"Да, если я хочу, чтобы были подписаны некоторые расходы".

Прошел через дверь, ушел и не закрыл ее за собой.

Когда самолет поднялся, развернулся и набрал высоту, когда она, маленькая, сидела в своем кресле и туго пристегнулась, Чарли почувствовала, что она смялась. Тогда она думала, что была самой крошечной из марионеток, запертых в шкафу за столом учителя, а не за ее столом, в классе 2В.

Пока самолет совершал полет на автоматическом режиме, а она оцепенело сидела на своем месте рядом с молодоженами в их лучших нарядах из новых британских магазинов товаров для дома, Чарли чувствовала себя оцепеневшей. Пара, казалось, не замечала ее, и после того, как она увидела безудержный любовный укус на нижней части горла девушки, а девушка была младше Чарли, она даже не рассматривала попытку заговорить с ними. Что бы они поняли, если бы она приняла приглашение, которое обеспечило бы доступ? Черт возьми - все из ничего... Она глубоко уселась на своем сиденье, отказалась от подноса с едой, перевернула страницы бортового журнала и не сохранила ни слова из печатного текста, ни рамки с глянцевыми фотографиями.

Самолет накренился в полете, подпрыгнул при посадке, покачнулся в полете и снова подпрыгнул, и Чарли на мгновение подумала о морских птицах на скалах под утесом в ее доме, которые заходили на посадку, не запнувшись о омытые водой камни. Это было позади нее.

Молодожены, если бы они потрудились посмотреть, но они этого не сделали, потому что жались друг к другу в страхе перед полетом, увидели бы в тот момент, что на ее губах появилась упрямая и кровожадная гримаса. Это было то, чего она хотела, шанс, то, что она выбрала, возможность. Когда самолет замер, когда зазвучала музыка, когда она отстегнула поясной ремень, она зашагала по проходу, слегка подпрыгивая при каждом шаге. Она была нужна, и прошло много времени в ее жизни с тех пор, как она познала сияние важности, слишком, черт возьми, долго...

Чарли быстро прошел через дверь самолета.

"Ты в безопасности", Ванни?"

"Пережди... Ты там, Билл? Хорошо, я в безопасности.'

Билл Хэммонд, глава Управления по борьбе с наркотиками в стране, работающий в офисе на Виа Сарденья, справа от большой дороги Виа Венето, крепко сжимал телефон вспотевшей рукой. Он был опытным игроком, имевшим большой опыт в своей карьере. На стенах позади него и рядом с ним больше не было места для размещения благодарностей, фотографий рукопожатий и фотографий команд, из которых операции "Полярная шапка" и "Зеленый лед" были самыми последними из блицкригов. Его стол, на который опирались локти с рукавами рубашки, был завален бумагами, запросами из Вашингтона, перекрестными ссылками с коллегами из Лондона, Франкфурта и Цюриха, отчетами с итальянской стороны ... И там была закрытая папка с его собственноручной легендой, КОДОВЫМ ИМЕНЕМ ХЕЛЕН. Его кулаки вспотели, всегда так было и всегда будет, когда операция шла полным ходом.

"Как там дела внизу?"

"Не вешай мне лапшу на уши о янки". Резкий ответ с металлическими нотками.

"У вас там, внизу, есть солнце?" Здесь может пойти дождь, всегда может пойти дождь, когда приближается Пасха.'

"Не писай на меня".

"Пытался дозвониться тебе прошлой ночью. Ты где-нибудь трахался? Твой возраст, и тебе следует беречь свое сердце ...

"Что происходит, дерьмо на тебя, Билл?"

Он глубоко вздохнул, на его лице была широкая улыбка. "Она приближается. Она бы приземлилась примерно сейчас.'

"Господи..." - Шипение, искаженное системой скремблера в телефоне. 'Как он заполучил ее? Как ему удалось убедить...?'

"Это мой мальчик, ты знаешь моего мальчика. Как? Я не успел спросить его.'

"Она что, глупая, что она такое?"

Он смеялся. "Возвращайся в свою яму", Ванни, мечтай о больших бедрах и сиськах, чем бы ты ни занималась, ублюдки-карабинеры. Мой мальчик позвонит тебе. Береги себя, 'Ванни, будь в безопасности. Я не знаю, то ли она глупая, то ли еще что... - Он положил трубку. Он щелкнул выключателем, чтобы отключить скремблер.

Глава страны проработал с Акселем Моэном два года и считал, что знает его лучше, чем кто-либо другой в администрации. Он не знал подробностей о том, как Аксель Моэн манипулировал молодой женщиной, Шарлоттой Парсонс, но он никогда не сомневался, что лицом к лицу, телом к телу, глазное яблоко к глазному яблоку Аксель Моэн вернет в Италию молодую женщину и ее багаж доступа.

Он бы квалифицировался на основании своих знаний о карьере Акселя Моэна.

Он бы сказал, что знал предысторию - воспитание, домашняя база, образование, работа до прихода в администрацию, должности агента до Рима - но ему не хватало мотивации, которая двигала этим человеком.

У главы страны была информация об Акселе Моэне из конфиденциального досье штаб-квартиры ... из его встречи два года назад с главой страны, который руководил им в Боливии ... из сессий, когда он был в Вашингтоне на стратегических семинарах, поздно вечером за виски, с людьми, которые руководили им в Нью-Йорке и Майами. Он мог бы рассказать о предыстории.

Его человеку, Акселю Моэну, было тридцать восемь лет. Из норвежских иммигрантов, фермеры. Воспитывался своим дедом и приемной бабушкой на полуострове Дор в штате Висконсин. Осложнения при выращивании, потому что его отец был в отъезде из нефтяной промышленности, а пневмония унесла его мать. Одинокое детство, потому что его дед развелся перед Второй мировой войной и привез из Европы вторую жену, сицилийку, но община на полуострове Дор не смирилась с разводом и не приняла незнакомку. Изолированный. Окончил Висконсинский университет, закончил в Мэдисоне с оценками не совсем приличными. Поступил на службу в городскую полицию, дослужился до детектива, подал заявление о приеме в администрацию. Думал, что у меня возникла "проблема с отношением" на вводном курсе в Квантико, учитывая презумпцию невиновности, потому что DEA увеличивало свои показатели и не искало сбоев в курсе. Отправлен в Нью-Йорк с беглым знанием сицилийского диалекта, сидеть в затемненных комнатах в наушниках и слушать, как подключаются провода к пицце. Отправлен в Боливию, хорошо переносит стрессовые обстоятельства, ладит с местными жителями, плохо справляется с командной операцией, поверхностно ранен. Отправлен обратно в Нью-Йорк, сообщается как "заноза" в офисной обстановке. Отправлен в Майами, хорошо работал под глубоким прикрытием, выявлен картелями, отправлен на тот свет. Отправлено в Рим... Билл Хэммонд проработал с Акселем Моэном два года, руководил им, знал предысторию. Билл Хэммонд, который не часто лгал, признался бы, что он до хрена знал о мотивации Акселя Моэна.

Он сам был человеком из DEA с самого начала. Билл Хэммонд приближался, и даты в календаре работы на год за его спиной были постоянным напоминанием о приближении дня, которого он боялся больше всего. Он направлялся на пенсию, для презентации часов carriage или хрустального графина для шерри, для выступлений, для последней возможности сфотографироваться с режиссером для рукопожатия. Все любили копа, никто не замечал копа в отставке. Он направлялся присматривать за внуками. За четырнадцать лет службы он собрал в деталях досье биографии, возможно, пары сотен агентов - мужчин и женщин, которых он мог оценить и вынести суждение. Но он не знал источника движущей силы, управляющей Акселем Моэном. Хорошо, верно, чертовски уверен, поскольку его карьера приближалась к дате в календаре на год, он хотел руководить впечатляющей операцией по аресту, и он хотел, чтобы Директор разговаривал по телефону лично, и он дал свое разрешение на план под КОДОВЫМ НАЗВАНИЕМ ХЕЛЕН, и он купался в предвкушении славы, но...

Но...

Но парень уже сошел с самолета во Фьюмичино. Но молодая женщина сейчас проходила иммиграционный контроль. Но парень был в такси и направлялся в центр Рима.

Но...

Ребенок, молодая женщина, теперь была собственностью Акселя Моэна. И это был Билл Хэммонд, который санкционировал это, и Билл Хэммонд поставил свое чертово имя на рекомендательном документе, который отправился в Вашингтон и лег на стол Херба Роуэлла.

И это был Билл Хэммонд, который выступил с важной речью и проявил достаточно энтузиазма, чтобы Херб провел ее через комитет, который санкционировал жесткие операции. И это был Билл Хаммонд, который подтолкнул Херба подать заявку в Инженерно-исследовательский центр. Билл Хэммонд отвечал за то, что ребенок, молодая женщина, ехала в такси в сторону центра Рима. Может быть, это была бы слава, может быть, это было бы на его совести...

Он был стар, слишком стар. Он устал, слишком устал... Когда сумка упала на пол, его глаза резко открылись.

"Хорошо долетел, Аксель?"

Пожатие плечами. "Такое же, как любое другое".

"Она прибыла, мисс Парсонс?"

Блеск глаз, напряженный, сужающийся. "Это, Билл, досадная ошибка".

Он был неправ. Он бушевал: "Ради бога, Аксель, где мы? Нас подметают, моют, пропылесосят. Мы можем поговорить...'

"Ты совершаешь ошибку новичка. Ты произносишь имя здесь, возможно, тебе удастся произнести его в другом месте. Ошибка новичка может превратиться в привычку.'

"Мне жаль".

"Я не хочу слышать это снова, это имя".

"Я извинился... "Ванни, он назвал ее уччелло да ричиамо, приманкой. Мы говорили о Троянском коне. У лошади был доступ. Что касается Вэнни, то у нее кодовое имя Хелен. Ты сможешь с этим жить?'

Аксель, расслабленно стоя, закурил сигарету. "Сойдет".

'Где она?'

"Насчет регистрации, я должен подумать. Ты получил мою посылку?'

С помощью связки ключей на цепочке у пояса он отпер нижний ящик стола. Он достал мягкий пакет. Сумка прибыла с грузом военным рейсом для 6-го флота из научно-исследовательского центра в Куантико, затем была доставлена в Рим курьером ВМС из Неаполя.

"Спасибо. Я пойду дальше.'

Аксель Моэн держал пакет и, казалось, мгновение смотрел на него, затем опустил его в свою маленькую сумку. Он отворачивался.

"Привет, тебе звонила Хизер. Кажется, у атташе по обороне сегодня вечеринка. Я сказал, что ты не сможешь пойти, я сказал это Хизер.'

"Зачем ты это сделал?"

Акцент придал твердости его голосу. "Потому что, Аксель, я предположил, что мисс под кодовым именем Хелен, описанная тобой как "обычная" и "предсказуемая", может быть напряжена, может нуждаться в некотором уходе, прежде чем она отправится туда. Разве ты не приглашаешь ее на ужин?'

Качающаяся голова. "Нет".

"Разве ты не должен пригласить ее на ужин?"

Аксель сказал: "Ей полезно побыть одной. Я не могу держать ее за руку, в Палермо я не могу с ней нянчиться. Она должна научиться быть одна.'

Все было так, как было в воспоминаниях, воспоминаниях, которые она хранила как сокровище, в уединении, последние четыре года.

На Пьяцца Аугусто Императоре, перед императорской гробницей, заключенной в стекло, Чарли могла бы кричать от восторга. На Пьяцца Пополо, окруженной несущейся рекой машин, фургонов и мотоциклов, Чарли могла бы кричать о том, что она вернулась.

Пьянящий и возбужденный восторг охватил ее, как это сделал бы наркотик. Для нее, одинокой молодой женщины, идущей по старым улицам, шаркая пальцами ног по неровной брусчатке и перепрыгивая через собачью грязь и отбросы, это был вечер триумфа. Вокруг нее были вечерние толпы красивых людей, рядом с ней были открытые магазины одежды и дизайнерской мебели, над ней были облупленные здания цвета охры. Как возобновление любовного романа. Как будто видишь, после долгого отсутствия, мужчину, который стоит и ждет ее, и бежишь сломя голову к нему, разбегаясь, чтобы прыгнуть к нему и его рукам. Это был один вечер, это было так драгоценно. Она снова нашла, как нашла их летом 1992 года, маленькие дворики на Виа делла Датария и церкви с высокими дверями на Корсо, ступени над площадью Испании, где арабские мальчишки продавали ненужные украшения, фонтан Бернини на Пьяцца Навона. Она стояла у здания Витторио Эмануэле и смотрела вдоль широкой улицы на видневшийся вдали, залитый светом прожекторов Колизей.

Это был рай для Чарли... В течение трех часов она бегала, гуляла и неторопливо бродила по улицам исторического центра и снова познала счастье. Когда она уставала, а ушибленные ноги ныли, Чарли приходилось пинать себя, потому что импульсом было найти автобусную остановку на Корсо или шеренгу желтых такси и направиться на север, к квартире на Коллина Флеминг. Ей много раз казалось, что она видит молодую женщину, идущую с Анджелой Руджерио и несущую пакеты с покупками, молодую женщину, идущую с Джузеппе Руджерио и улыбающуюся ему, когда он шутит, молодую женщину, идущую с маленьким Марио Руджерио, держащую его за руку и смеющуюся с его любовью...

Она поужинала в ресторане, за отдельным столиком, и официанты с мрачными лицами подали ей макароны и баранину со шпинатом, и она выпила всю газированную воду и почти литр вина, и она оставила чаевые, которые были почти безрассудными и ударили по ее самооценке.

Она прошла от ресторана несколько ярдов назад к отелю, в котором она была забронирована, недалеко от реки, от Виа делла Скрофа, недалеко от парламента. За узкой дверью отеля, через переулок, из открытой мастерской орало радио, и мужчина в засаленном жилете и рваных джинсах ремонтировал мотоциклы. Она посмотрела на него, она поймала его взгляд, она подмигнула ему, как будто это был ее город. На итальянском, своем лучшем, она попросила портье на стойке регистрации принести кофе утром и экземпляр La Stampa, и с бесстрастным выражением лица он ответил ей по-английски, что она действительно будет пить кофе и газету, и она захихикала, как ребенок.

Ее комната была крошечной и удушающе жаркой. Она включила телевизор, привычка, разбросала свою одежду по кровати и ковру, привычка, пошла в душ, привычка. Она позволила чуть теплой воде брызнуть на ее запрокинутое лицо и смыть уличную грязь. Она сильно вытерлась полотенцем. Она спала бы голой на простынях. Она была одна, она была свободна, она управляла своей судьбой, и она, черт возьми, собиралась спать голой, и она выглядела, по ее мнению, чертовски хорошо обнаженной. Она стояла перед зеркалом, чертовски хороша и. ..

В зеркале, за тем, что она считала своей чертовски привлекательной наготой, была перевернутая телевизионная картинка. Тело на улице, толпа фотографов, давящих на тело и удерживаемых вялой рукой полицейского. Брюки на теле были спущены до лодыжек, трусы - до колен, пах был таким же обнаженным, как и ее тело, и запачкан кровью, обнаженная грудь тела была изрезана следами пыток, рот тела выпирал из-за пениса, а яички были вырезаны из паха. Теперь она плотно прижимала полотенце к коже, как будто для того, чтобы скрыть свою наготу от глаз зеркала и телевизора. В телевизионном комментарии говорилось, что тело принадлежало мужчине из Туниса, торговцу сильнодействующими наркотиками, который пытался торговать на улицах за центральным вокзалом Палермо.

Чарли лежал в постели. Алкоголь покинул ее. Она слышала каждый крик, каждую сирену, каждый рев мотоцикла без выхлопа. Далеко на юге была расщелина, где обитало то, что Аксель называл la piovra, источник расползающихся и извивающихся щупалец осьминога. Palermo.

Может ли человек что-либо изменить? Ответь "да" или "нет"...

Может ли один человек изменить ситуацию? Ответьте "да" или "нет". ..

Не знаю, черт возьми, не знаю.

Она погасила свет. Она лежала, съежившись, в своей постели и держалась так, как будто хотела защитить свою наготу.

Ночь опустилась на город Палермо. Журналист из Берлина зевнул. Под окнами квартиры, приглушенными из-за того, что стекло было укреплено, ставни закрыты, а шторы задернуты, проезжали лишь редкие машины. Журналист зевнул, потому что понял, что предоставленное ему интервью, да еще с таким опозданием, нелегко впишется в статью, заказанную его редактором.

Сенатор сказал: "Вы, иностранцы, вы видите Коза Ностру на Сицилии как "Призрак", вы видите ее как персонажа в художественной литературе Яна Флеминга. Это заставляет меня смеяться, твое невежество. Реальность - это кентавр, наполовину рыцарь в ярких доспехах, наполовину зверь. Коза Ностра существует, потому что люди хотят, чтобы она существовала. Это в жизни, душах и кровотоке людей. Подумайте. Девятнадцатилетний мальчик закончил школу, и если его принимают в местную семью, он получает три миллиона в месяц, безопасность, структуру, культуру, и он получает пистолет. Но государство не может обеспечить ему безопасность работы, может дайте ему только культуру телевизионных игровых шоу. Государство предлагает законность, которую он не может съесть. Благодаря "Коза Ностре" он получает, что наиболее важно, свое самоуважение. Если вы иностранец, если вы следуете образу "Призрака", вы поверите, что если руководители "Коза Ностра" будут арестованы, то организация будет уничтожена. Вы обманываете себя, и вы не понимаете уникальности сицилийского народа. Будучи новичками здесь, вы можете представить, что Коза Ностра правит страхом, но запугивание - это незначительная часть силы организации. Не думайте о нас как об угнетенном обществе, закованном в цепи, умоляющем об освобождении.

Автор, Питр, писал: "Мафия объединяет идею красоты с превосходством и доблестью в лучшем смысле этого слова, и нечто большее - дерзость, но никогда не высокомерие", и есть больше тех, кто верит ему, чем отрицает его. Для большинства людей, большинства сицилийцев, правительство Рима является настоящим врагом. Вы спросили меня, подрывает ли арест Риины, Сантапаолы или Багареллы власть "Коза Ностры"? Мой ответ: есть много молодых, таких же харизматичных людей, которые могли бы занять их место. Я разочаровал тебя? Это не та война с военным решением, которую вы хотите.'

Журналист моргнул, пытаясь сосредоточиться на том, что ему сказали, и написать свою длинную заметку от руки.

В районе Капо, старом квартале с узкими улочками и разрушающимися зданиями, которые когда-то были славой мавританского города, было тихо. Бары были закрыты, мотоциклы припаркованы и прикованы цепями, окна были открыты, чтобы впустить легкое дуновение теплого воздуха. В своей комнате Марио Руджерио спал без сновидений, и в нескольких дюймах от его безвольно вытянутой руки, на полу рядом с кроватью, лежал заряженный 9-миллиметровый пистолет. Он заснул в изнеможении после целого дня цифр, вычислений и сделок. Мертвый сон, который не был потревожен никакой угрозой, о которой он знал, откуда бы то ни было, неминуемого ареста. Одинокий, без жены, без тех немногих, кого он любил, с пистолетом на полу и калькулятором на столе,

Марио Руджерио храпел в темное время суток.

Время смены охранников... Паскуале заторопился, показывая свое удостоверение солдатам на улице и сержанту, который наблюдал за главным входом в квартал.

Паскуале спешил, потому что опоздал на три минуты к началу своей смены, и было установлено, что он должен был быть в квартире минимум за десять минут до начала восьмичасовой смены. Он опоздал на свою смену, потому что это была первая ночь, когда его жена и ребенок были дома, и он лежал рядом с ней в течение трех часов, бодрствуя и не в силах заснуть, готовый отключить звуковой сигнал в тот момент, когда он прозвучит. Ребенок тихо лежал в кроватке в изножье кровати. Его жена все еще лежала в постели, погруженная в усталость. Он не разбудил ни жену, ни ребенка, когда выскользнул из-под единственной хлопчатобумажной простыни, оделся и на цыпочках вышел из спальни.

Дверь была открыта. Он увидел дисциплинированное раздражение на лице марешьялло. Паскуале пробормотал что-то о своем ребенке, о том, что он пришел домой и уже спит, и когда он пожал плечами в ответ на свои извинения, он ожидал, что гнев марешьялло смягчится, потому что у старшего мужчины были дети, обожаемые дети, он бы понял. Последовала холодная, произнесенная шепотом критика, и он скривился в ответ, что это больше не повторится.

Они знали, где скрипят полированные половицы в коридоре. Они избегали незакрепленных досок. Они молча прошли мимо двери, за которой спал магистрат.

Иногда они слышали, как он кричал, а иногда они слышали, как он беспокойно метался.

За те семь недель, что он знал магистрата, Паскуале подумал, что самое печальное, что он узнал о жизни человека, которого он защищал, - это исчезновение жены Рокко Тарделли и похищение детей Рокко Тарделли. Марешьялло сказал ему. На следующий день после убийства Борселлино, через месяц после убийства Фальконе, Патриция Тарделли кричала: "Сицилия не стоит ни капли крови благородного человека. Сицилия - место гадюк..."Она ушла со своими тремя детьми, как сказал марешьялло Паскуале, и судья не стал с ней спорить, а помог донести их сумки от входной двери до машины, а рагацци поспешил увести его подальше от опасного открытого тротуара и не позволил ему даже увидеть, как машина исчезает за углом квартала. Марешьялло сказал, что впоследствии, после того как они ушли, судья не плакал, а принялся за работу. Паскуале думал, что это самая печальная история, которую он знал.

На кухне, среди беспорядка из тяжелых бронежилетов и пистолетов-пулеметов, Паскуале наполнил чайник в раковине, где еще не была вымыта посуда для ужина магистрата, и приготовил первый за день кофе. Он налил кофе марешьялло и себе. Позже он мыл посуду в раковине. Предполагалось, что они, рагацци, не должны были быть слугами магистрата, или его посыльными, или его поварами, и они никогда не станут его настоящими друзьями, но каждому из них в отделе показалось бы безжалостным сидеть и смотреть, как магистрат сам моет посуду, готовя еду в одиночку.

Паскуале спросил, какое расписание на день.

Марешьялло пожал плечами, как будто это не имело никакого значения.

"В Уччардионе...?"

Снова пожатие плечами, как будто не имело значения, отправятся ли они снова в тюрьму.

Лоб Паскуале озадаченно наморщился. Это было то, что смутило его прошлой ночью, когда он сидел перед телевизором поздним вечером после того, как его жена легла спать, а ребенок - в новую кроватку. Он не понимал.

"Человек, который пытается быть pentito, он был очень строг с ним. Хорошо, итак, мы не должны слышать, прислушиваться, но невозможно не слышать того, что говорится. "Я могу сказать вам, где Марио Руджерио". Ничего не происходит. Она оставлена. Почему? Руджерио - самая крупная добыча, Руджерио - цель Тарделли, Руджерио имеет международный статус. Я очень простой?'

"Простая и наивная, и ей многому нужно научиться". В выражении лица марешьялло была усталость. Он держал кофейную чашку двумя руками, как будто одна рука, держащая чашку, могла дрогнуть и пролить кофе. "На острове есть поговорка: "Кто предупрежден, тот спасен". Доктора Тарделли давно предупредили, но он проигнорировал предупреждение. Но, что важно, он был предупрежден не только "Коза Нострой", он был предупрежден также теми, кто должен быть его коллегами. У него есть такое качество, как честность, и именно эта честность унижает его коллег. Не предпринимается серьезных усилий для атаки на противника, коллеги стоят и наблюдают из безопасности, и они ждут, чтобы увидеть, как Тарделли упадет на задницу.

Сколько во Дворце

Правосудие удостоверилось, Иисус, настолько удостоверилось, что расследование "Коза Ностра" никогда не попадет к ним на стол? Слишком много. Его обвиняют в культе личности, в судебном коммунизме, в очернении репутации Сицилии. Его обвиняют те, у кого есть амбиции, тщеславие и зависть, но у кого нет честности. Какому судье он может доверять, какому прокурору, какому магистрату, какому карабинеру, какому полицейскому? Паскуале, он может тебе доверять?'

"Это безумие".

"Сумасшедший? Серьезно? Судья в Калабрии арестован по обвинению в сговоре с мафией. Арестован глава "скуадра мобил", мафиозной ассоциации. Какова твоя цена, Паскуале, если твоей жене угрожают или твоему ребенку? Если премьер-министра можно купить, какова цена молодого полицейского с женой и ребенком? Повсюду заражение ублюдками. Бывший глава отдела международных отношений американского министерства юстиции обвиняется в работе на колумбийцев. Сообщается, что в Германии достигнут новый уровень коррупции в общественной жизни. Может быть, он доверяет нам, потому что мы едем с ним, потому что мы бы умерли с ним. Он не доверяет своим коллегам.'

"Скажи мне".

"Каждый раз, когда он предлагает защиту pentito, он должен быть уверен в подлинности этого человека. Возможно, он имеет дело с человеком, занимающим "высокое положение", возможно, он сидит напротив лжеца. Если он отвлечет ресурсы, вес расследования, в сторону "поставленного" человека или лжеца, тогда он будет ослаблен. Если он ослаблен, то он изолирован. Если он изолирован, тогда он мертв. Ему необходимо делать по одному короткому шагу за раз, потому что он идет по минному полю. Хех, что бы ты предпочел, парень? Вы бы предпочли руководить дорожным движением в Милане?'

Кофе, который пил Паскуале, был холодным. Он встал. Он снял пиджак, закатал рукава, пустил горячую воду в раковину и начал мыть посуду магистрата.

Два часа ночи.... Менеджер ночного дежурства выразил свое раздражение тем, что его вызвал портье из его офиса и он вздремнул. Он изучал экран компьютера.

"Трудно вам помочь, сержант. Это было почти неделю назад. С той ночи у нас побывало 827 гостей. Хорошо, свидание, которое ты хочешь

... в резиденции проживает 391 человек. Потерпи меня. Ты уверен, что это не может подождать до утра?'

Но Гарри Комптон, после очередного вечера, проведенного в бумагах и архивах адвоката, решил посетить отель на Портман-сквер по пути домой. Это было то, что называлось, дерьмовое выражение, "окно возможностей". Утром он должен был вернуться к бумагам адвоката, так что, определенно, это не могло ждать.

"Ну, из 391 жителя двадцать один задекларировал итальянские паспорта. Подождите еще раз, я проверю детали ...'

Пальцы порхали по клавишам компьютера.

"Вы сказали, "проживающий в Палермо". Нет, ничем не могу помочь. Из владельцев итальянских паспортов в ту ночь никто не заявил о проживании в Палермо. Ты ведешь себя экономно. Не могли бы вы сказать мне, почему Отдел по борьбе с мошенничеством находится здесь в этот неурочный час?'

Он почувствовал удар, как кулаком. Он выругался себе под нос.

"Ты уверен?"

"Это то, что я сказал, друг - ни в одном не указано место жительства в Палермо, Сицилия".

"А как насчет счета за ужин? Двенадцатый столик в ресторане, кто-нибудь из них расписался?'

"Ничто не может помочь. Это вопрос ресторана. Ресторан закрыт, его расчищали в течение девяноста минут. Придется вернуться утром.'

"Открой его".

"Я прошу у вас прощения".

Гарри Комптон, детектив-сержант из S06, считал, что ненавидит вялого маленького подонка за стойкой регистрации. "Я сказал, открой его".

Они вошли в тускло освещенный ресторан. На кухне был найден курящий су-официант. Ключи были получены. Ящик был открыт. Квитанции и счета за заказы были взяты из ящика. В тот вечер, который его беспокоил, на ужине было восемьдесят три посетителя. Он отнес пачку квитанций и счетов за заказ к столу и попросил принести пива...

Это было в самом низу стопки, закон Дерна, лист бумаги для двенадцатого стола, распечатка с неразборчивой подписью и цифрами номера комнаты резидента. Он залпом допил пиво.

Он зашагал с листом бумаги обратно к стойке администратора и громко позвонил в звонок, вызывая ночного дежурного менеджера.

"Комната 338, мне нужна карточка этого джентльмена".

"Имеете ли вы право на эту информацию?"

"Я - и я также имею право сообщить в службу общественного здравоохранения, что на вашей кухне курило маленькое грязное существо".

Для него был распечатан счет, а также карточка регистрации заезда с личными данными гостя, который занимал номер 338. Это была запоздалая мысль. Должно было быть обычным делом, но он так чертовски устал. Ночной дежурный менеджер возвращался в свой офис.

"О, и мне нужен список телефонных номеров, по которым звонили из этой комнаты. Да, сейчас, пожалуйста.'

"Ты вернулся туда, где был раньше?"

"Я сделал".

"Возвращаться туда не стоит". Кажется неважным то, что когда-то было особенным.'

"Я вышел из квартала, прошел мимо теннисного клуба и вышел на Пьяцца Флеминг. Это был способ, которым я обычно отвозил маленького Марио в школьный автобус.'

"Возвращаться назад - это потерянное время, сентиментально".

"Если у вас есть еще какие-либо критические замечания, не могли бы мы высказать их в рабочей группе и покончить с ними, мистер Моэн?" Твоя критика становится утомительной.'

Если Чарли и раздражал его тогда, он этого не показывал. Если она и позабавила его, он этого не показал. Они были у пешеходного моста, высоко на набережной над водой, напротив крепости Сант-Анджело. Она была на рандеву вовремя, а потом стала ждать. Прошло десять минут после того, как она подъехала к мосту, когда она увидела его, легко пробирающегося сквозь транспортный поток, остановившегося, затем уверенно проскакивающего вперед. Он сказал ей, что наблюдал за ней в течение этих десяти минут и убедился, что за ней не было слежки. Он не придал большого значения тому факту, что, по его мнению, к ней могли прислушаться, просто сказал это и выбил ее из колеи. Она посмотрела вниз, на медленное движение зелено-коричневой воды внизу.

"Ты собираешься спросить меня, что я делал прошлой ночью?"

"Нет".

Итак, Чарли не рассказала Акселю Моэну о том, как гуляла по улицам centro storico и погружалась в ностальгию. Она также не рассказала ему о том, как сидела, анархичная и одинокая, в ресторане и ела до тех пор, пока не раздулся живот, и выпивала лучшую порцию домашнего вина в литре. Она не сказала ему, что приняла душ, вышла голой из ванной и увидела по телевизору фотографию мужского тела в Палермо, чьи яйца были у него во рту, и не сказала, что ночь была долгим кошмаром.

"Что ты делал прошлой ночью?"

Сухой голос, как будто читающий по каталогу. "Пошел на вечеринку".

"Ты мог бы взять меня с собой?"

"Мне было с кем пойти".

Он стоял рядом с ней. В руке он держал бумажный пакет с подкладкой. Ярлыки с него были сняты. Она увидела огромные древесные бревна и большие ветки, обломки зимних наводнений, которые теперь лежали у опор моста. Она посмотрела на крепость Сант-Анджело. Она была здесь одна летом 1992 года, бродила по узким коридорам, поднималась по истертым ступеням и восхищалась симметрией его архитекторов, много веков назад создавших идеальную круглую форму. Тогда это было место дружбы.

"Я здесь, ты здесь, и что теперь происходит?"

- Ты на борту? - спросил я.

"Конечно, я, черт возьми, на борту".

"Ты не хочешь сойти с нее?"

Она встала в полный рост. Он не смотрел на нее. Он пристально смотрел. я иду вдаль, к куполу собора Святого Петра, затуманенному и серому. Она взяла его за руку, вцепившись в рукав его ветровки, и рывком развернула его лицом к себе.

"Ради всего Святого - я ведь пришел, не так ли?"

Казалось, он колебался, как будто был обеспокоен. Затем Аксель начал. Терроризм, Чарли, это впечатляюще. Терроризм попадает в заголовки газет. Вы знаете о бомбах в Лондонском сити, вы знаете о () клахома-Сити и Всемирном торговом центре, а также об угонах самолетов. Вы знаете о харизме Че Гевары, или Карлоса, или Адамса, или Майнхофа, потому что идеология и профиль этих людей размазаны по всему вашему телевидению. Они не в счет. Что касается всех ресурсов, которые мы бросаем против них, они находятся в низшей лиге. Но ты, Чарли, ты не знаешь имени преступника, имеющего международное значение. Это как ВИЧ и рак. ВИЧ, террорист, привлекает внимание и ресурсы, в то время как рак, криминальный авторитет, занимается нанесением серьезного ущерба, но тихо. С идеологией, основанной только на жадности, организованная преступность - это раковая опухоль, которая гложет наше общество, и ее следует вырезать ножом у источника. В идеологии жадности нет пощады, если на пути встает препятствие - ты, Чарли ...'

Маленькая и слабая усмешка. "Это твоя попытка напугать меня?"

"Когда ты один, когда тебе страшно, тогда ты должен знать, во что ты ввязался. Справедливо предположить, что на Сицилии работают сотни различных программ, направлений, ракурсов операции. Ты один из ста. В этом твоя важность. Вы даете один шанс из ста, возможно, оказаться рядом с целью.

У тебя кодовое имя Хелен, это имя...

Она фыркнула, и краска вернулась к ее лицу. Она смеялась над ним. "Хелен? Елена Троянская? Троянский конь и все такое? Это действительно оригинально - неужели гений придумал это?'

- Это то, кто ты есть, кодовое имя Хелен. - Он покраснел.

"Что внутри стен? Кто прячется в Трое?'

"Не шути так, Чарли, не надо. В городке Прицци, расположенном в глубине страны от Палермо, живет семья. Это маленькое захолустное местечко, прилепившееся к скале. Хорошо, Прицци - это дом семьи контадино. Контадино зовут Росарио, и сейчас ему восемьдесят четыре года. Его жену зовут Агата, сейчас ей восемьдесят три года. Росарио и Агата произвели на свет шестерых детей. Детей зовут Марио, самому старшему, шестьдесят два... Сальваторе, шестьдесят, в тюрьме... Кармело, пятьдесят девять, простак, живет со своими родителями... Кристофоро было бы пятьдесят семь, он был бы мертв...

Мария, пятьдесят один год, замужем и алкоголичка... Младшему, Джузеппе, сорок два, большой разрыв, потому что старого Росарио отозвали в период с 1945 по 1954 год, чтобы он провел время в тюрьме Уччардионе. Фамилия той семьи из Прицци - Руджерио...'

Он щелчком вытащил сигарету из пачки "Лаки Страйк". Она устремила взгляд на купол собора Святого Петра, как будто думала, что окутанный туманом образ может придать ей сил.

"Семья - мафиози, вплоть до основания позвоночника, до самого основания корня сорняка. Но все не так, как кажется. Семья играла в долгую игру, в стиле Коза Ностра, играть долго и терпеливо. Джузеппе, смышленый ребенок, был отправлен своим старшим братом подальше от Прицци, с Сицилии, в университет в Риме. Поступаю в школу бизнес-менеджмента в Женеве. В итальянский банк в Буэнос-Айресе. Были связи, были привлечены услуги, работа в Риме в одном из тех незаметных маленьких банков, которые управляют средствами Ватикана . Показался ли он тебе, Джузеппе, сыном контадино?

Он рассказывал вам о крестьянской семье? Так ли это?'

У Чарли не было ответа. Ее зубы прикусили нижнюю губу.

"Я сказал, что семья могла бы сыграть в долгую игру. Лишь очень немногие в Палермо, и никто в Риме, знали бы, что Джузеппе - брат Марио Руджерио. Я не знаю, сколько сотен миллионов долларов стоит Марио Руджерио. Я знаю, что ему нужно. Марио Руджерио нужен банкир, брокер, инвестиционный менеджер, которому он может полностью доверять. Там, внизу, все зависит от доверия. Доверие держится в семье.

В семье есть мужчина, который стирает, полоскает, прядет и сушит их деньги. Семья - это все. Семья встречается, семья собирается, и семья не чувствует опасности предательства. Тогда, и это случается редко, семья совершает ошибку. Ошибка - это письмо, написанное Анджелой бывшей няне / няньке-воспитательнице - у меня там есть друг, и вам не нужно его имя, и вам не нужно его агентство, и потому что так принято на Сицилии, он не делится с коллегами тем, что узнает - а он узнал о связи между Джузеппе и Марио Руджерио, и он начал периодически следить за симпатичным маленьким Джузеппе, и когда он перехватил письмо, появился бонус к джекпоту, ошибка. Я не знаю, как часто эта семья встречается, понятия не имею. Я знаю, что семья объединится, что Марио Руджерио будет нуждаться, глубоко нуждаться, потому что он сицилиец, быть в лоне своей семьи. У них у всех это есть, у злых, бессердечных ублюдков, сиропная полоса сентиментальности для семьи. Ты здесь, Чарли, ты часть семьи, ты маленькая мышка, которую никто не замечает, ты в дальнем конце комнаты, наблюдаешь за детьми и заставляешь их молчать, ты доступ ...'

Она уставилась на купол собора Святого Петра. Она думала, что это место святости и безопасности, и она могла вспомнить, как стояла на большой площади воскресным утром и чувствовала себя униженной любовью 1 он паломников к Святому Отцу, крошечному на балконе.

"Мужчина из Агридженто исчез. Он возглавлял одну из трех главных семей "Коза Ностры". Предполагается, что он мертв. Есть человек из Катании, власти на востоке острова. Есть Марио Руджерио. Они не делят власть на Сицилии, они борются за власть с деликатесом в виде крыс в ведре. Марио Руджерио находится в одном шаге от того, чтобы возглавить "Коза Ностру". В шаге от того, чтобы получить титул capo di tutti capi. Одно убийство отделяет его от того, чтобы стать самой влиятельной фигурой в международной организованной преступности. Цель под кодовым именем Хелен - Марио Руджерио.'

Она чувствовала себя слабой, жалкой. "Возможно ли, послушай меня, Христос, услышь меня, возможно ли для одного человека, для меня, что-либо изменить?"

Он сказал: "Если бы я так не думал, я бы не пришел за тобой".

Он взял ее за руку. Не спрашивая и без объяснений, он расстегнул застежку ее наручных часов. Часы были золотыми. Это была самая дорогая вещь, которая у нее была. Это было подарено ей отцом за три недели до того, как он узнал о своем увольнении, на ее двадцать первый день рождения. Он опустил золотые часы, как будто это была бесполезная безделушка, в карман брюк. Он все еще держал ее за руку, крепким пожатием, в котором не было нежности. Конверт был уложен поверх каменной кладки над текущей рекой. Он взял с него часы побольше, мужские часы, такие носят молодые люди, часы аквалангиста. Он сказал ей придумать историю о том, почему она носила такие часы. Он скользнул им по узости ее кулака, по узости запястья. Ремешок был из холодного расширяющегося металла. Он показал ей, точно и методично, какие кнопки приводят в действие механизм часов, и какая кнопка активирует сигнал тревоги... Христос... Он рассказал ей о сроке службы кадмиевой батарейки в часах. Он сказал ей, какие сигналы она должна посылать. Он сообщил ей диапазон сигнала тревожного сигнала. Он сказал ей, что в Палермо частота УВЧ будет контролироваться двадцать четыре часа в сутки. Он сказал ей, когда она должна сделать пробную передачу. Он позволил ее руке упасть.

"Когда он придет, если он придет, чтобы встретиться со своей семьей, Марио Руджерио, ты включаешь звуковой сигнал. В другой раз вы можете использовать ее только в том случае, если считаете, что ваша физическая безопасность находится под угрозой. Ты понимаешь?'

"Где ты будешь?"

"Достаточно близко, чтобы ответить". Она увидела силу в его лице, смелый изгиб его подбородка, уверенность его рта. Она размышляла о том, что ставит свою жизнь в зависимость от этой силы.

"Ты обещаешь?"

"Я обещаю. Удачного путешествия.'

Она вспыхнула, хватит играть маленькую и жалкую девочку. "Подождите минутку, мистер Аксель чертов Моэн, как часто мы встречаемся?"

Повседневная обувь. "Время от времени".

"Этого недостаточно. Где мы встретимся?'

"Я найду тебя".

Он ушел. Она смотрела, как он переходит мост, направляясь к крепости Сант-Анджело. Она почувствовала тугой холодный металл ремешка на своем запястье.

Глава пятая

Еще в Девоне он сказал, что ей следует отправиться из Рима в Палермо на поезде. Он объяснил, холодно и отрывисто, что наиболее уязвимым временем для агента являются часы смены режима работы, когда он переходит из открытого режима в тайный. Если бы она села на самолет, сказал он, совершив путешествие, подобное путешествию Рим-Палермо, она перешагнула бы через залив за час. Лучше, сказал он, распределить время перехода. Лучше использовать дюжину часов и иметь возможность поразмыслить о переменах на море и о пропасти, которую предстояло пересечь.

Чарли села на поезд с конечной станции ранним вечером, с редкой агрессией прокладывая себе путь через толпу в вестибюле. Она забронировала спальный вагон, одноместное место, и ее не волновало, сколько это будет стоить, потому что за это заплатили бы Руджерио. Она протащила свою сумку по коридору и бросила ее в маленьком купе поезда длиной в змею, который был рядом с теми, что позже отправлялись в Вену и Париж. Она жевала отвратительный рулет с ветчиной и помидорами, потягивала из бутылки теплую минеральную воду и наблюдала из поезда, как сумерки сгущаются над изолированными фермерскими домами, аллеями высоких сосен и длинным разрушенным виадуком на заре истории.

Она поразмыслила, как и говорил Аксель Моэн, ей следовало.

Она учитывала дистанцию, на которой он держался. Она ничего не знала о том, что скрывалось за внешностью его лица, под его одеждой, ничего о его уме. Она никогда раньше не встречала человека с такой закрытой личной жизнью. Она подумала, и это приободрило ее, что он держался на расстоянии, как будто немного боялся ее. Итак, она хотела верить, что она важна для него, что она была последним кусочком, который сложил головоломку. Было приятно чувствовать это. И, одна в поезде, под грохот колес под ней, мчащемся на юг, в темноте ночи за окном, она испытывала чувство гордости.

Она была выбрана, ей был брошен вызов, она была желанна. Она лежала на заправленной кровати, и жар возбуждения разливался по ней. Она была нужна. Она была важна... Она спала, как будто высокомерие и невежество овладели ею.

Она проспала пересадку поезда на паром на вилле Сан-Джованни на побережье Калабрии и стыковку парома в Мессине, спала мертвым сном без сновидений.

Стук в дверь разбудил Чарли. Она спала в своей футболке и трусиках. Она вела себя прилично, но завернулась в одеяло, когда отпирала дверь и брала у служащего поднос с кофе. Она закрыла дверь и снова заперла ее. Она поставила поднос, подошла к окну и опустила жалюзи. Чарли увидел Сицилию.

Журналист из Берлина проснулся рано. Он хвастался аккуратным умом. Он считал важным при первой же трезвой возможности перенести основные моменты интервью из записной книжки в память ноутбука. Он заказал звонок пораньше, пока город не ускорился, потому что сначала ему нужно было проанализировать записи, которые он сделал за ужином и двумя бутылками Марсалы, а записи были бы беспорядочными и нацарапанными в замешательстве. Он обедал с мэром небольшого городка на западном побережье недалеко от Палермо. Он ожидал громкого призыва к действию против "Коза Ностры" от человека, чей отец был убит за то, что он осудил зло. Сидя на своей кровати в пижаме, с головной болью, он перечитал свои записи.

'Процитируй Пиранделло (перефразируй) - проведи различие между видением и бытием, вымыслом и реальностью. Вымысел - это полицейская деятельность, министры, полицейские и магистраты по телевизору, заключенные, выставленные напоказ перед камерами, крики о том, что мафия рушится, ВЫМЫСЕЛ. Мафия не ослаблена, она сильнее, чем когда-либо, РЕАЛЬНОСТЬ. Государство не предпринимает серьезных мер против мафии - подумайте, каково это - быть сицилийцем, покинутым центральным правительством, лишенным поддержки, быть одиноким. Никакая большая победа невозможна - белые простыни на балконах после убийства Фальконе как выражение общественного отвращения, но отвращение ускользает, коллективный гнев проходит. Нити мафии пронизывают каждое учреждение, каждую часть жизни - всегда незнакомец должен осознавать, что он не знает, с кем разговаривает - быть мафиозо может означать, что человек принадлежит к высшим слоям общества, но не означает, что он грубый убийца. Никто, АБСОЛЮТНО НИКТО, не знает глубины проникновения мафии в общественную жизнь. Для незнакомца НИКОГДА НЕ ОСТАВАЙСЯ БЕЗ ПРИСМОТРА ...'

Глава страны отвез Акселя Моэна во Фьюмичино на первый за день рейс на юг, в Палермо, припарковался и пошел со своим человеком регистрироваться.

Они вместе направились к центру зала ожидания; до объявления рейса оставалось несколько минут. Следовало поговорить в машине, но они этого не сделали, и это было потерянное время, но движение было плотным, и глава страны посчитал, что ему понадобится вся его концентрация в начале дня, чтобы удержаться от маневрирования с окружающими его ублюдками, которые петляли, обгоняли и тормозили. Главе страны не следовало оставлять незакрепленные концы на всеобщее обозрение.

"Ты в порядке?"

"Я чувствую себя прекрасно".

"Археология...?"

"Сойдет, и будет еще лучше".

"Ты получил стрелку от "Вэнни"?"

"Да", - Ванни говорит, что приготовит мне стрелок.'

Слишком старый и слишком уставший, и Глава страны думал, что хорошо сыграл роль суетливой матери. "Оно разделено с "Вэнни, только с ним".

"Может быть, это нужно разделить с магистратом. Этот парень, Рокко Тарделли, может быть, мы разделяем с ним. Он хороший человек.'

"Он друг, полезный, но не... Ты знаешь, что мне больно, но ты поместил десять итальянских правоохранителей в комнату, и вы делитесь. Если вы делитесь, вы должны доверять. Ты все о них знаешь? Вы знаете, двоюродный брат дяди жены кого из них собирается получить контракт на строительство школы и нуждается в услуге от местного босса? Значит, ты никому из них не доверяешь. Это меня раздражает, недостаток доверия, это порождает разъедающую подозрительность, но ты не можешь рисковать.'

"Я знаю это, Билл".

"Потому что это ее жизнь".

Перед ним было лицо Акселя Моэна, гранитная стена, скрывающая все чувства, которые были у проклятого человека.

"Я так и понял".

"Ты знаешь, чего я хочу?"

"Давай побыстрее, Билл".

"Я хочу, чтобы этот ублюдок, я хочу, чтобы Марио Руджерио был прижат, и я хочу, чтобы это произошло нашими усилиями.

Не большое сотрудничество, но нашими усилиями. Если это мы поймаем его, то я верю тому, что говорит штаб-квартира, мы сможем провернуть дело об экстрадиции. Я хочу, чтобы его отправили в Штаты, я хочу, чтобы его поместили в тюрьму строгого режима. Я хочу, чтобы он подышал сладким воздухом Колорадо. Я хочу, чтобы он был в одной из этих бетонных могил. Я хочу, чтобы он знал, что у распространения всей этой грязи в нашей стране есть обратная сторона. Я хочу...'

"Я останусь рядом, Билл".

"Присматривай за этим ребенком, будь ты проклят, своей жизнью".

Аксель пожал плечами и направился к выходу.

Она не была обучена, ее не тренировали. Но она не считала себя глупой.

Чарли был одет. Она прислонилась к грязному стеклу окна, и поезд, покачиваясь, медленно двинулся вперед. Она смотрела вглубь острова. Она думала, что ее не нужно было обучать распознавать в этой стране, как труп может оставаться спрятанным и как беглец может оставаться на свободе. Из ее окна все дальше и дальше виднелись крутые и резко изрезанные дождевыми водами овраги, заросшие жесткой травой и кустарником, которые тянулись от трассы до холмов. Она купила в книжном магазине на английском языке на Виа Бабуино, за день до этого, после того, как он ушел от нее, путеводитель по Сицилии. В книге была глава, посвященная истории острова. В оврагах мог быть труп мавританского захватчика, солдата бурбонов, фашистского чиновника, римского полицейского, и его никогда бы не нашли, он стал бы пищей для лис и крыс. Среди кустарника были темные, маленькие пещеры, и там были руины крестьянских домов без крыш и полуразрушенные убежища, где когда-то фермер держал своих коз или овец, и эти руины и убежища могли быть укрытиями для беглецов, от столетий назад до настоящего момента. Над оврагами, пещерами и руинами, за холмами, вздымались горы, которые достигали облаков. Огромная пустота, которую лишь изредка нарушали белые шрамы извилистых проселочных дорог. Безжалостное и суровое место.

Тело, ее тело, сброшенное в овраг, и ее никогда не найдут. Беглец, Марио Руджерио, прячется в пещерах и руинах, и его никогда не найдут.

Пробормотала она, обращаясь только к себе, теребя тяжелые часы на запястье,

"Учусь, Чарли, учусь чертовски быстро".

Она отошла от окна. Она почистила зубы. Она убрала свой пакет из-под сосисок.

Она размышляла, как и сказал ей Аксель Моэн.

Они сделали круг над Катанией, затем заходили на посадку сквозь ранний туман. Он мог видеть предгорья на западе, но не вершину Этны, которую скрывало облако.

Он сказал ей, что возвращение назад было потраченным впустую временем, было сентиментальным.

Палермо, да, много раз, но прошел двадцать один год с тех пор, как Аксель Моэн был в аэропорту Фонтанаросса в Катании. Теперь они были старыми и жили далеко на полуострове Дор, между Эфраимом и Сестринским заливом, и доживали свои последние дни, недели и месяцы. Прошел двадцать один год с тех пор, как его дедушка и его приемная бабушка привезли его в аэропорт Катании. Запомнилось только название, потому что там были новые здания, новая башня и новая площадь бетона. Выйдя на пенсию, Арне Моэн привез свою жену Винчензину и внука в Катанию и на Сицилию. Не имело значения, заботился ли он об этом или нет... К большинству эмоций Аксель был готов и мог контролировать их. Проезжая через аэропорт в Катании, соки подействовали на него и причинили ему боль. Арне Моэн приехал на Сицилию в 1943 году, капитан армии вторжения Джорджа Паттона, и он был тем идиотом, который однажды ночью выпил слишком много бренди для своего организма и упал в канаву, покачиваясь возвращался на реквизированную виллу в Романьоло, и сломал свою чертову руку. Армия перешла на материковую часть Италии и оставила Арне Моэна ухаживать за его загипсованной рукой. Попал в АМГОТ, получил работу в бюрократическом аппарате военного правительства союзников и оказался на второстепенных небесах в качестве второстепенного бога, контролирующего поставки бензина и транспорт между Корлеоне и дорожной развязкой в Пьяна дельи Альбанези. Это предоставило то, что его дед называл "возможностью". История "opportunity" была рассказана с жалостью к себе и влажными глазами в аэропорту Катании в конце недельного тура, как будто семнадцатилетнему подростку было необходимо знать правду.

Эмоции ранили Акселя, потому что "возможностью" была коррупция. Он не хотел вспоминать, потому что "возможность" заключалась в перекачке бензина на черный рынок и получении взяток в обмен на разрешение перегонять грузовики в Палермо. Деньги от коррупции, черного рынка и взяток вернулись на полуостров Дор, и они заплатили грязными деньгами за образование его внука в университете в Мэдисоне, и заплатили за дом, и поля, и фруктовые сады между Эфраимом и Сестринским заливом. Однажды, может быть, не слишком долго, потому что Арне Моэну сейчас шел восемьдесят пятый год, а Винчензине Моэн - семьдесят восьмой, ему придется решить, что делать с наследием грязных денег... После экскурсии по полям сражений, очень небольшого количества сражений и посещения дома в Корлеоне, из которого младший бог управлял своим бизнесом, после утомительного визита в крестьянскую семью Винчензины, после того, как путешествие подошло к концу, история о "возможности" была рассказана.

Для Акселя это было яркое воспоминание. Он сидел между своим дедом и мачехой в зале вылета в Катании. Его дедушка хныкал, рассказывая историю о преступности, а его приемная бабушка смотрела прямо перед собой, как будто она ничего не слышала, ничего не видела и ничего не знала. Шагая тем ранним утром по аэропорту, он думал, что рассказанная история коррупции лишила его невинности. Он поклялся себе, с авторитетом своих семнадцати лет, что никогда больше не позволит невинности ранить его... Там, где он сидел, между своим дедом и приемной бабушкой, двадцать один год назад, теперь была камера хранения. Чему он научился, когда его невинность закончилась, так это не доверять никому, потому что даже у человека, которого он любил, была своя цена. Черт...

Аксель Моэн подошел к стойке Avis, чтобы взять напрокат автомобиль.

Чарли спрыгнул на низкую платформу.

Она потянулась назад, чтобы вытащить свой пакет с сосисками.

Ее несло вперед в беспокойном потоке пассажиров, высыпающих из поезда. Ее взгляд прошелся по барьеру, и она увидела их. Она узнала Анджелу Руджерио, немного более толстую в бедрах и на шее, но все еще красивую, держащую новорожденного ребенка и держащую за руку Франческу, которая была ребенком счастливым летом 1992 года, и наклоняющуюся, чтобы что-то сказать на ухо маленькому Марио и подталкивающую его вперед.

Мальчик побежал против течения и подошел к ней, а Чарли бросила сумку, протянула руки и позволила ему прыгнуть на нее и обнять. Она держала на руках сына человека, который стирал, полоскал, прял и сушил деньги, племянника человека, который был злым, бессердечным ублюдком. Она прибыла, она получила доступ. Маленький Марио вырвался из ее рук, взялся за лямки пакета с колбасой и потащил его за ней по платформе. Чарли поцеловал Анджелу Руджерио в стиле Иуды, и ее руки были сжаты. Это была отчаянная любовь , которую она увидела в Анджеле Руджерио, как будто она была настоящим другом, как будто она олицетворяла избавление от страданий. Она потянула Франческу за щеку в шутку, и маленькая девочка засмеялась и обвила руками шею Чарли.

"Ты очень хорошо тратишь время, Чарли. Я не думаю, что вы опоздали ни на минуту.'

Она взглянула на свои часы, тяжелые часы дайвера, инстинкт. Минутная стрелка часов указывала прямо на кнопку тревожного сигнала.

"Нет, это замечательно, мы прибыли точно вовремя".

Аксель поехал по автостраде через сердце острова. Он был спокоен. Он ехал на маленьком арендованном автомобиле Fiat по двухколейной дороге A19 через центральные горы, мимо небольших виноградников, которые были вырублены на клочках земли, доступных для возделывания среди скал, мимо стад тощих коз и длинноногих овец, за которыми присматривали люди с кожаными лицами и беспокойные собаки. Он остановился в старом городе на холмах Энна, достаточно надолго, чтобы увидеть изогнутые линии желто-оранжевого и охристого цветов сменяющих друг друга горных простирается к северу, недостаточно длинная для культуры зданий, достаточно времени для чашки острого и горячего кофе. Вниз, к побережью, и он позволял грузовикам и легковушкам проноситься мимо него, как будто у него не было амбиций соревноваться в скорости. Когда он добрался до побережья и смог увидеть синюю дымку моря, он повернул на запад, к терминалу Имерезе, и поехал в сторону Палермо. Между дорогой и берегом были апельсиновые рощи и лимонные сады, комплексы отдыха, которые были закрыты ставнями, потому что сезон еще не начался

... Прокурор говорил о "системе власти, артикуляции власти, метафоре власти и патологии власти ..."

Солнце выжгло дорогу, свет, поднимающийся от асфальта, бьет ему в лицо. Далеко на воде были маленькие лодки, дрейфующие далеко друг от друга, в которых одинокие рыбаки стояли и забрасывали небольшие сети, и он видел стариков, прогуливающихся по серым галечным пляжам с длинными береговыми удочками на плечах... Судья говорил о "глобальной, унитарной, жестко регламентированной и вертикальной структуре, управляемой сверху вниз куполом с абсолютной властью над политикой, деньгами, жизнью и смертью ..." Он чувствовал спокойствие, потому что его не вводил в заблуждение покой гор и морской пейзаж. Он проехал через Багерию и Виллабате и свернул на кольцевую дорогу к югу от города, как будто игнорируя расположенные рядом многоэтажки Палермо, и затем он поднялся по проселочной дороге, которая вела в Монреале. Я был близок к своей цели.

В квартире в Джардино Инглезе все утро ушло на упаковку одежды Анджелы и детских сумок.

Ей рассказали о Монделло и вилле у моря, доме для летнего отдыха. Описание виллы для отдыха, данное Анджелой Руджерио, было кратким, и Чарли уже заметила слабую усталость и рассеянность в лице и движениях ее работодателя. Чарли было трудно оценить ее настроение, но женщина была другим человеком: уверенность и юмор четырехлетней давности исчезли, как будто ее дух был раздавлен. Чарли подумал, что это было так, как будто была возведена стена. Она провела большую часть того утра в комнатах, которыми пользовались маленькие Марио и Франческа, доставая необходимую одежду из ящиков и любимые игрушки из шкафов, но когда она забрела в главную спальню и не постучала, она увидела, как Анджела открыла ящик прикроватной тумбочки, доставая оттуда две бутылочки с таблетками, и она стала свидетелем небольшого момента почти паники, потому что пузырьки были замечены, а затем Анджела бросила их в сумку. Чарли смущенно улыбнулся и сказал что-то бессмысленное о количестве рубашек, которые понадобятся маленькому Марио, и этот короткий момент был упущен.

Чарли и маленькому Марио поручили снести набитые сумки и кейсы на лифте вниз, на подземную парковку. Когда она вернулась и вошла в великолепие квартиры, Анджела стояла в центре гостиной, глядя вниз на пятно в красоте вышитого ковра и хмурясь. Затем, заметив Чарли в дверях, она сменила хмурый взгляд на неподвижную и напряженную улыбку.

Были вынесены последние мешки. Дверь была заперта. На автостоянке сумки и кейсы были затолканы в большой багажник салона Mercedes.

Чарли сидела сзади и крепко прижимала к себе малышку, а Франческа прижималась к ней, как будто так скоро между ними завязалась дружба. Они были за городом, многоэтажки остались позади, они находились под крутым могуществом горы Пеллегрино, они проходили мимо первых шлюх дня, ожидавших в своих мини-юбках и глубоких блузках у входа на места для пикников, когда Чарли осенило. Он не был упомянут. О докторе Джузеппе Руджерио никто не упоминал. Не ей было задавать вопросы. Ей не следует прощупывать, ей сказали, и она не должна давить, и она не должна проявлять любопытство.

Они ехали по раскисшей дороге полумесяцем, которая огибала пляж в Монделло. Они шли по узким улочкам старого города. Они остановились у больших железных ворот с выкрашенными в черный цвет стальными табличками, чтобы посторонний не мог рассмотреть, что находится за ними.

Анджела нажала на клаксон Мерседеса. Ворота открыл пожилой мужчина, который почтительно склонил голову, и она проехала по скрытой от посторонних глаз подъездной дорожке мимо цветов и кустарников и резко затормозила перед виллой.

Она прибыла. Кодовое имя Хелен было на месте. Она воспользовалась возможностью доступа. Она была лошадью, она была предательством.

Анжела, отстраненная и неулыбчивая, с ребенком на руках, прошла вперед и выудила ключи из своей сумки, направляясь во внутренний дворик виллы. Маленькие Марио и Франческа побежали за своей матерью. Чарли открыл багажник "Мерседеса" и начал вытаскивать семейные сумки и чемоданы. Из-за калитки, опираясь на метлу, стоя среди опавших зимних листьев, старик, садовник, наблюдал за ней... Она чувствовала себя маленькой, одинокой и брошенной.

"Изменений нет". Магистрат пожал плечами, как будто ему было неинтересно. "Вы рассказываете мне, что знаете, когда вы мне расскажете, тогда я оцениваю, когда я проанализирую то, что вы мне скажете, тогда я приму решение по рекомендации, когда я приму решение по рекомендации, тогда комитет определит, следует ли вам предоставить привилегии Программы специальной защиты ..."

Паскуале прислонился к двери. 9-миллиметровый пистолет "Беретта" был прижат к его бедру, а автомат висел на ремне и врезался в поясницу.

"Мне нужна гарантия".

Заключенный склонился над столом, и его бегающий взгляд блуждал по голым стенам, а пальцы дрожали, когда он подносил сигарету ко рту. За дверью, приглушенные проходом по бетонному коридору, приглушенные расстоянием от автостоянки, раздавались крики и насмешки мужчин, пинающих футбольный мяч, людей, которые охраняли магистрата и судью, работавшего в тот день в Уччардионе. От двери Паскуале вытянул шею, чтобы услышать ответ. Магистрат сделал соответствующий жест, развел руками. "Если вы не расскажете мне то, что знаете, тогда вы будете отбывать наказание в виде пожизненного заключения за убийство. Не мое дело давать гарантии.'

Заключенный попросил о втором собеседовании. Слово снова было передано. Заключенный снова был доставлен тайным и окольным путем в комнату с голыми стенами. Негодяй задрожал. Паскуале знал, какую клятву он бы принес. В запертой комнате, заполненной уже принесшими присягу людьми Чести, ночная тьма снаружи скрывает их собрание: "Вы готовы войти в Коза Ностру? Ты понимаешь, что пути назад не будет? Вы входите в Коза Ностру со своей собственной кровью, и вы можете покинуть ее, только пролив еще больше своей собственной крови."Паскуале подумал, что негодяй дрожал, потому что его тогда спросили бы, в какой руке он будет держать пистолет, и палец на спусковом крючке этой руки был бы уколот шипом, достаточным для того, чтобы пустить кровь, и кровь была бы размазана по бумажному изображению Девы Марии на Благовещении, и бумага была бы подожжена, и она упала бы, горящая, на ладонь негодяя, и он произнес бы клятву, а затем осудил бы себя, если бы он ее предал: "Пусть моя плоть горит, как этот святой образ если я изменяю Коза Ностре."Негодяй мог бы поклясться в этом кровью и огнем, и теперь он извивался.

"За Руджерио я получаю гарантию за Марио Руджерио ...?"

Пальцы магистрата забарабанили по столу. Паскуале наблюдал за ним. Плечи были округлыми, подбородок отвисшим, казалось, не было никаких свидетельств внутренней силы этого человека, но марешьялло говорил, размышляя, о его мужестве и процитировал, как будто это имело отношение и к этому человеку, высказывание покойного Фальконе: "Храбрый человек умирает только один раз, трус умирает тысячу раз в день". Паскуале слушал. Если они были близки к Марио Руджерио, если они угрожали свободе Марио Руджерио, они все подвергались опасности - под угрозой была не только жизнь Рокко Тарделли, но и жизни рагацци, которые стояли перед Тарделли, рядом с ним и позади него.

"Если благодаря вашим усилиям Марио Руджерио будет арестован, тогда я бы рекомендовал предоставить вам привилегии Специальной программы защиты".

Тишина повисла между голыми стенами, окутанная сигаретным дымом, направленным к единственной флуоресцентной полоске. Поскольку Паскуале знал клятву, которую дал негодяй, глубину клятвы, данной огнем и кровью, он содрогнулся. Марешьялло, сидевший позади негодяя, наклонился вперед, чтобы лучше слышать. Судья почесал кончик прыща на носу сбоку, как будто это не имело для него значения.

В глазах заключенного стояли слезы.

"Он находится в районе Капо в Палермо ..."

"Сейчас, сегодня?"

"Я слышал это некоторое время назад, Марио Руджерио находится в районе Капо".

"Как давно это "немного времени назад"?"

"Несколько месяцев назад, в районе Капо".

Ужесточение акцента магистрата, он наклоняется вперед через стол и позволяет дыму коснуться его лица. "Сколько месяцев назад?"

"Год назад".

Паскуале осел. На лице марешьялло была сардоническая и вымученная улыбка. Рокко Тарделли не подражал им, не прогибался и не улыбался. Он удерживал взгляд пленника.

"Где "год назад", в районе Капо, был Марио Руджерио?"

"Он использовал прут..."

"Где находился бар в районе Капо, который использовал Марио Руджерио?"

"Он пользовался баром на улице между Виа Сант-Агостино и Пьяцца Беати Паоли.

Несколько раз он заходил в бар, но однажды он съел миндальный торт в баре, и у него заболел желудок. Он сказал, что, как мне сказали, это был дерьмовый бар, где подавали дерьмовый миндальный торт.'

"Это то, что тебе сказали?"

"Да..."

Голова заключенного была склонена. Клятва была нарушена, клятва, данная на крови и огне, была нарушена. Слезы быстро побежали по щекам негодяя.

Судья сказал безмятежно: "Могу я повторить то, что вы сказали?" Важно, чтобы мы поняли информацию, которую вы мне передаете. В обмен на восемнадцать миллионов лир в месяц, и на вашу свободу, и на прекращение судебного процесса против вас по обвинению в убийстве, в обмен на это вы предоставляете мне информацию о том, что друг сказал вам, что Марио Руджерио получил легкое пищевое отравление в баре в районе Капо.'

Вырвавшийся ответ. "Он бы воспользовался баром в районе Капо, только если бы жил там".

"Если бы он жил там год назад". Такой терпеливый. "И это все?"

Голова заключенного поднялась. Он посмотрел прямо в лицо магистрату. Он вытер реки слез со своих щек. "Этого достаточно, чтобы убить меня".

Позже, после того, как заключенного с лицом, закрытым одеялом, отвели через двор обратно в медицинский центр, после того, как они остановили футбольный матч на автостоянке и загрузились в "Альфу" и машину "Чейз", после того, как они вышли из-под безопасности ограждения тюрьмы Уччардионе, после того, как они попали в поток машин и сиреной расчистили путь, Рокко Тарделли наклонился вперед и тихо сказал на ухо марешьялло. Паскуале вел машину быстро, используя тормоза, передачи и акселератор, и слушал.

"Это было важно или не важно? У меня есть свое мнение, но я хотел бы услышать ваше. Или это нечестно с моей стороны спрашивать тебя? Я верю ему. Я верю, что Марио Руджерио действительно обитал бы в крысиной норе вроде района Капо. Ему не нужна роскошь, золотые краны, шелковые простыни и костюмы от Армани. Он контадино, а крестьянин не может измениться. Он был бы счастлив там, он чувствовал бы себя уверенным там, в безопасности. Но это было год назад. Прошло лето, осень и зима, и теперь я должен обдумать, использовать ли мои полномочия, чтобы направить ограниченные ресурсы на расследование устаревшей информации. Нам приходится подбирать крошки и хвататься за соломинку, как будто мы умираем с голоду и как будто мы тонем... С моей стороны нечестно просить тебя, я должен идти своей дорогой.'

Они стояли в стороне и наблюдали.

Замах был хорош, и разворот был хорош, и контакт был хорош, и полет был хорош. Мяч пролетел. Прежде чем мяч приземлился, Джузеппе Руджерио наклонился, чтобы поднять пластиковый колышек для футболки, затем он прошел вперед и потянулся за дерном, аккуратно удаленным, как уроненный шиньон. Теперь он поднял глаза, чтобы увидеть финальный отскок своего мяча от песчаного покрытия фарватера, затем повернулся, чтобы заменить свой дерн.

Они перешептывались, наблюдая.

"Он полезен, этого у него не отнимешь".

"Полезный, но, Боже, он не скрывает, что знает это ..."

"Где вы встретились, Джайлс? Где пересеклись ваши пути?'

Джайлс Блейк поднял свою сумку. Итальянец, его гость, уже шагал по заросшей травой аллее между унылым зимним вереском и поломанным папоротником. "Я знаю Пеппино всегда... Знаете, в старом итальянском слишком много обобщений. Выбери хорошую площадку, и у тебя будет лучшее, что ты мог встретить где угодно. Познать его - мечта. Он решительный, знает, чего хочет. Лучше, чем это, нет проблем с денежным потоком, загруженный инвестиционными фондами. Меня познакомили в Базеле, я вроде как взял это оттуда ... '

Они шли. Их голоса были понижены, и они держали темп на фарватере, который держал их вне пределов слышимости итальянца впереди.

'Что он ищет?'

'Это примерно подводит итог. Я имею в виду, Джайлс, обед был чертовски вкусным, я не прочь сыграть в гольф и прилично пообедать, но каков итог?'

"Он довольно хорошая компания, я согласен с тобой, но почему мы здесь, Джайлс?"

Джайлс Блейк мог искренне улыбнуться, делал это не хуже любого другого, и он мог тихо смеяться. "Вы чертовски подозрительная компания. Ладно, у него есть средства. Ему нужно разместить деньги. Он похож на любого другого банкира, которого я когда-либо знал. Он перемещает деньги и ищет возможности, которые принесут пользу его клиентам и акционерам. Я думаю, что некоторые довольно состоятельные люди используют его, люди, которые ищут осторожности... Погоди, подожди минутку, я не говорю о "забавных" деньгах, я говорю о "тихих" деньгах. Ради всего святого, это не "горячие" деньги. Будь предельно честен, я всегда считал его на вес золота.'

"Какое место мы занимаем?" - спросил банкир.

"Что он может предложить такого, что меня заинтересует?" - спросил инвестиционный менеджер.

"Для чего я должен подавать?" - спросил застройщик.

"Как долго я вас знаю, ребята?" Барри, четырнадцать лет. Кевин, с 85-го. Дон, мы занимаемся бизнесом девять лет. Я бы не подумал, что кому-то из вас было на что жаловаться. Увижу ли я тебя, ты знаешь мой послужной список, с короткими изменениями? Я ад. Карты на стол. Встреча с Джузеппе Руджерио была лучшим, что случилось со мной. Поверьте мне, я действительно счастлив, что сделал это вступление.'

Перед ними итальянец остановился возле своего мяча. Мяч был бы по крайней мере в пятидесяти ярдах впереди любого из них. Банкир не был игроком в гольф, у него не было клюшек, он пришел прогуляться...

Барри, банкир, спросил: "Чего он хочет?"

Кевин, менеджер по инвестициям, спросил: "Здесь нет грязных, непристойных моментов?"

Дон, застройщик, спросил: "Куда мы идем?"

Они, все трое, были надежными и испытанными друзьями Джайлза Блейка. Они были друзьями за рабочим столом и в обществе. Они встретились на регби в Твикенхеме, на крикет в Лордз, на оперу в Глайндборне, и они вместе стреляли. Они помогали друг другу вести дела, они зарабатывали деньги. Они были новой элитой, терпимой к успеху, нетерпимой к препятствиям.

"Барри, я хочу сказать вот что: то, что он ищет, - это возможность перевести средства в хороший дом в Великобритании, где его наличностью будут управлять гораздо лучше, чем там, где она находится сейчас. Кевин, мы говорим о довольно значительных средствах - ты действительно думаешь, что я был бы вовлечен, если бы это было "грязно и отвратительно"? Чертовски маловероятно. Дон, насколько я знаю, у тебя в Манчестере сидит чертовски большой белый слон, не дотягивающий до семи верхних этажей, и спонсоры спустили на тебя шкуру. Мы говорим о том, что у него есть двадцать пять в наличии для начала. Я бы надеялся на двадцать пять миллионов фунтов стерлингов при разделении на троих с комиссионными... Я уверен, что это был бы небольшой знак благодарности, который прошел бы так же хорошо, как и то Шардоне на обед... Конечно, я ручаюсь за него. Послушай, ты же знаешь, на что похожи итальянцы. Итальянцы параноидальны из-за старого налогового инспектора на их собственном заднем дворе.

Им нравятся их деньги за границей, и им нравится, чтобы они хранились тихо. Это принцип "без имен, без упаковки". Ты не можешь с этим жить?'

"Будет комиссия?"

"Кевин, конечно, были бы комиссионные - так они ведут бизнес. Я не обижусь, если вам не интересно, ребята... '

Джайлс Блейк ушел на свой мяч. Он не стал бы настаивать на этом дальше. Он сделал то, за что ему заплатили. Он ненавязчиво представил Джузеппе Руджерио, игрока из-за океана, который постоянно искал новые каналы для поступления денег. Он искал и поддерживал контакты, которые были бы вдвойне уверены, в обмен на комиссионные, что документы о "должной осмотрительности" будут проигнорированы. Он предполагал, и он не осмелился бы настаивать на этом, что он был одним из многих, кого использовали в качестве прикрытия для отмывания денег и их окончательного перевода в законные финансы.

Он отыграл свой удар. Он наблюдал, как Джузеппе Руджерио отправил свой мяч на дальнюю зеленую полосу. Он тихо позвал итальянца, чтобы тот подошел к нему.

Они стояли на краю фарватера. Банкир, инвестиционный менеджер и застройщик были увлечены беседой.

Джайлс Блейк тихо сказал: "Они прыгают, потому что они жадные. Разделение на троих.

Им это нужно, вот почему они грызут.'

"А тихие люди?"

"Как могила, когда они отыграют свои комиссионные".

"Потому что, если они не будут вести себя тихо..."

Голос затих. Они прошли по дорожке к грину, Джайлс Блейк и Джузеппе Руджерио впереди своих гостей. Это было прекрасное поле, использовавшееся несколько раз в год для проведения чемпионатов. Пока Блейк не встретил итальянца, не было никакого способа, пока ад не застыл, чтобы он мог позволить себе членские взносы. Он также не мог позволить себе ни дом в дюжине миль отсюда, ни лошадей, ни школы для детей.

Он принадлежал итальянцу...

Угроза была высказана до того, как голос затих. Он думал, что Джузеппе Руджерио слишком хорошо понимал, что угрозу не нужно было озвучивать. Он знал о банкире, который безуспешно распоряжался средствами "Коза Ностры" и который был задушен, а затем повешен на веревке под лондонским мостом. Он знал об инвестиционном брокере в Нью-Йорке, который не смог предсказать последнее крупное падение на международных рынках и которого нашли мертвым на тротуаре под его балконом.

Он знал о человеке по импорту / экспорту в Торонто, которого нашли зарезанным на улице Йонге, в районе проституток, с долларовыми купюрами, засунутыми в рот. Он знал о тех, кто погиб после провала "Коза Ностры", потому что Джузеппе Руджерио рассказал ему о них.

"Очень приятный день, Джайлс. У меня очень приятный день. Прежде чем к нам присоединились ваши гости, мы говорили о возможностях рынков антикварной мебели ...'

С каждым днем досье на Джайлса Блейка занимало все меньше места в списке ожидающих рассмотрения детектив-сержанта. Был способ. Каждый день нижний файл в лотке для ожидания извлекался из oblivion, показывался на свет и помещался сверху. Гарри Комптону, когда дело Джайлса Блейка снова заняло первое место, следовало уделить этому внимание, но бумажная волокита чертова адвоката одержала над ними верх. Если бы документы этого чертова адвоката, ублюдка, не выдали свои секреты, то дерьмо полетело бы кувырком по потолку, и они были бы чертовски уверены в "домогательствах", "незаконном аресте", в

"карательная компенсация". За быстрым сэндвичем и чаем из полистиролового стаканчика он быстро пролистал первое досье, выругался, потому что большую часть недели ничего не делал, затем нацарапал записку.

Альфреду Роджерсу, офицеру по связям с наркотиками, Посольство Великобритании, Через XX

Сеттембре, Рим, Италия. ОТ: S06, Д/С Х. Комптон.

Альф, извини, что прерываю модуль отдыха, в котором ты, без сомнения, легко устроился, и надеюсь, это не нарушит твою необходимую сиесту. Между тем, некоторым из нас платят за то, чтобы мы работали, а не чесали свои угри, ты, пижонский засранец!! Если ваши итальянские коллеги научились управлять компьютером (если!!), попросите их проверить Бруно Фиори, квартира 5, Via della Liberazione 197, Милан. Исповедь, не знаю, чего я ищу - было ли когда-нибудь по-другому? На прошлой неделе он останавливался в отеле Excelsior, Портман-сквер, Лондон W1 См. прилагаемую копию регистрации отеля . форма для ввода паспортных данных и т.д. В спешке. Все здесь в цепях и рубят в забое уголь. Я представляю, что в Риме тоже непросто.

От зависти, Гарри.

Он смахнул крошки с рубашки, вытер чай с подбородка, передал каракули и фотокопию мисс Фробишер, попросил передать в Рим, затем, спотыкаясь, вернулся в комнаты, где были свалены в кучу документы адвоката и архивы.

Последний раз, когда они встречались год назад, и они поссорились.

Между Марио Руджерио и человеком из Катании не было любви.

Потребовалась неделя препирательств эмиссаров от этих двоих, чтобы организовать встречу. После недели мрачных обсуждений было решено, что встреча должна состояться на нейтральной полосе в горах Мадони. На сухой, изрытой колеями фермерской дороге между Петралией и Ганги, в отдаленном фермерском здании, они встретились, чтобы поговорить о будущем.

Они были двумя скорпионами, словно в кольце, наблюдающими друг за другом.

Между этими двумя не было ни любви, ни доверия. Каждый из них накануне отправил людей посидеть на возвышенности над зданием фермы и посмотреть вниз на созревающие поля, на стада пасущихся овец и пасущихся коз, чтобы проверить меры безопасности. Ни Марио Руджерио, ни человек из Катании не боялись вмешательства карабинеров или мобильной "скуадры", но они боялись ловушки и подвоха, которые могли быть устроены другими. Мужчина из Катании приехал первым, на "Мерседесе", а за ним следовала машина охраны. Марио Руджерио посчитал правильным, что другой должен прийти первым, а затем ждать... Он сделал свое заявление, он приехал на двух автомобилях BMW, набитых его собственными людьми, но сам сел за руль старого Autobianchi, автомобиля бедняка, на крестьянских колесах.

Снаружи здания две группы вооруженных людей стояли порознь. Все бы знали, что если дело дойдет до войны между двумя семьями, то они должны принять, и быстро, решение относительно того, оставаться ли им и сражаться в знак лояльности или попытаться перейти на другую сторону. Если бы это была война, то не на жизнь, а на смерть. Было сказано - и хранители, которые стояли поодаль друг от друга, услышали бы это, - что тысяча человек из побежденных фракций погибли, когда Риина проложил себе путь к верховной власти. Не было терпимости к проигравшим...

У некоторых были пистолеты-пулеметы, некоторые были вооружены автоматическими винтовками, некоторые нервно засовывали руки под оттопыренные куртки, как будто для уверенности. Внутри организации не было места для совместного контроля.

Они разговаривали, два скорпиона маневрировали на ринге ради преимущества, за голым дощатым столом. Руджерио рассказал о своем взгляде на будущее, и его точка зрения заключалась в расширении международных сделок в мире законных финансов. Человек из Катании высказал свое мнение, и его мнение состояло в том, что организация должна расширить свои щупальца и сконцентрировать усилия на острове. Они говорили быстрыми фразами с диалектным акцентом и курили во время долгого молчания.

В тишине были мягкие улыбки. В тишине они улыбались, говорили комплименты и поздравления друг другу, и оба пытались решить, нужно ли будет сражаться, чтобы добиться превосходства. В вопросе языка тела, оценки силы, Марио Руджерио был художником. Это было его качество, благодаря его холодным, ясно-голубым и пронзительным глазам, распознавать слабость. На ринге для скорпиона было не время наносить удар. Он подумал, что подбородок мужчины из Катании демонстрирует слабость.

Выйдя из здания фермы, Марио Руджерио наблюдал, как три машины отправились в долгий обратный путь в Катанию. Его собственные люди наблюдали за ним, ожидая знака. Франко видел это, и Тано, и Кармине. Они видели, как Марио Руджерио наблюдал за облаками пыли, поднимающимися над трассой из-под колес машин, и они видели, как он плюнул в грязь, и они знали, что человек отказался занять второе место и что человек был осужден.

Туристы приехали на автобусе по крутой дороге из города к кафедральному собору Монреале.

Они донесли до кафедрального собора взволнованные голоса на французском, немецком, японском и английском языках. Они пришли с зашоренными глазами и закрытыми умами в собор и монастырь для монахов-бенедиктинцев, построенный девять веков назад нормандским королем Вильгельмом Добрым, и они кудахтали от удовольствия, стоя у его саркофага, и смотрели на золото его мозаик, и гуляли по его галереям, и восхищались местом, которое он с такой проницательностью выбрал над Палермо.

Когда они вернулись к своим автобусам, чтобы уехать из Монреаля, французские туристы, и немцы, и японцы, и англичане, и американцы знали только о прошлом, ничего не узнали о настоящем. Ни один гид не рассказал им о том, что "Коза Ностра" владеет водой, которую они пили, рестораном, в котором они ели, сувенирной торговлей религиозными реликвиями, которую они развили. Ни один проводник не рассказал им о священниках, которые предлагали укрытия людям из "Коза Ностры", находящимся в бегах, или о священниках, которые лжесвидетельствовали в суде, предлагая доказательства алиби, или о священниках, которые разрешили суперлатитанти пользоваться своими мобильными телефонами, или о священниках, которые сказали, что Коза Ностра убила гораздо меньше детей Божьих, чем современные аборционисты. Ни один гид не рассказал им о новых казармах карабинеров в городе, которые были базой Специального оперативного подразделения, и не показал им мемориальную доску на стене казарм муниципальной полиции в память о д'Алео, убитом мафиози, и мемориальную доску на главной площади в память о вице-квесторе Базиле, убитом мафиози. Туристы пресытились историей и не знали, да и не стремились знать о настоящем времени.

У него был верхний этаж дома вдовы.

Она была высокой и элегантной женщиной и носила традиционное черное траурное платье, но она сказала Акселю Моэну, что прошло шесть лет с тех пор, как умер ее муж, геодезист. Она провела его по квартире - спальне, гостиной, кухне и ванной - и в каждой комнате ее пальцы, казалось, очищали поверхности от воображаемой пыли. Он назвал ей свое настоящее имя и показал поддельный паспорт, который пришел из отдела ресурсов в Вашингтоне вместе с наручными часами, и он сказал ей, что он преподаватель в университете в Мэдисоне и что его предмет была археология. Она была вежлива, но у нее не было никакого интереса копаться в прошлом. Вдова, по его мнению, была прекрасной женщиной с образованием и достоинством, но она не стала жаловаться, когда он оплатил ей аренду за три месяца вперед долларовыми купюрами. Он думал, что они могут, долларовые купюры, отправиться в Швейцарию или они могут оказаться в жестянке под ее кроватью, но, черт возьми, они точно не попадут в форму налоговой декларации. Она отнеслась к оплате так, как будто это был необходимый момент вульгарности, и продолжила экскурсию по квартире. Она показала ему, как работает душ, сказала ему, когда напор воды будет высоким, она отвела его на маленький балкон, с которого открывался вид на город и долину за ним, а затем на горы, и в его обязанности входило поливать растения в горшках. Она дала ему ключи от внешней двери на улицу и от внутренней двери в квартиру. Возможно, потому, что он носил джинсы и старую клетчатую рубашку, возможно, потому, что его длинные волосы были собраны в "конский хвост", она холодно заметила, что ожидала

"гостья" в ее доме, чтобы по вечерам было тихо, чтобы ее не беспокоили, так как она чутко спала. Она была синьорой Населло. Она закрыла за собой дверь квартиры.

Она бросила его.

Он сидел один в кресле у открытых дверей на балкон, наедине со своими мыслями, до того, как пришел Ванни Креспо.

Они обнялись. Их губы коснулись щек другого.

Они были как дети, как кровные братья.

"Это вкусно?"

"Выглядит отлично".

"Нелегко найти место в Монреале..."

"Ты хорошо справился".

Ему не хватало друзей. Дружба не пришла, добро пожаловать в Axel Moen. Дружба давала...

"Вы воплощение щедрости, мистер Моэн".

Не многие другие, в итальянских правоохранительных органах или в офисе DEA на Виа Сарденья, позаботились о том, чтобы подстрекать Акселя Моэна. Не многие другие хотели дразнить или насмехаться над ним.

Он с детства научился существовать без друзей. После смерти его матери, когда его отец уехал за границу, в возрасте восьми лет он на пять катастрофических месяцев уехал жить к родителям своей матери. Они были с южной окраины штата, недалеко от Стаутона. Они были влиятельны в лютеранской церкви, держали магазин скобяных изделий и забыли, как завоевать любовь брошенного ребенка. Пять месяцев воплей и избиений, и Акселя отправили в автобусе, как консервированную треску на рынок, как тюк сушеный табачный лист, идущий на фабрику, далеко на север, к отцу его отца и "иностранной Иезавели". На маленькой ферме между Эфраимом и Сестринским заливом не было друзей. В замкнутом норвежском сообществе его деда и вторую жену его деда избегали. Он был ребенком, живущим изгоем. Он научился жить без друга в автобусе, который отвозил его в школу в Стерджен-Бей и обратно, и без друга, с которым можно было бы совершить долгое путешествие в Грин-Бей, чтобы посмотреть игру "Пэкерс". Винчензина, из далекой Сицилии, темноволосая католичка, к которой относились как к средневековой ведьме, представляющей опасность, существовала одна и научила молодого Акселя, как игнорировать изоляцию. Он научился в одиночку управлять лодкой, ловить рыбу и гулять с собакой в качестве компании. А Винчензина так и не овладела в полной мере английским языком, и они говорили по-итальянски на сицилийском диалекте дома, на ферме. Они были, вынуждены быть, своими собственными людьми. Аксель мало верил в дружбу.

Ванни достал из-за пояса пистолет "Беретта" и два магазина с 9-миллиметровыми пулями из кармана брюк. Он передал их Акселю.

"Это хорошо. Я археолог. Я копаюсь в поисках древностей. Я преподаю в Университете Висконсина, Мэдисон. Я заканчиваю летний семестр. Тебе лучше в это поверить.'

Аксель ухмыльнулся, и Ванни смеялась вместе с ним.

Аксель был знаком с Джованни Креспо целых два года. Во время первой поездки с Биллом Хаммондом в Палермо, которая называлась "акклиматизация на передовой", им поручили высокого капитана карабинеров с угловатым лицом в качестве гида. Билл сказал и поверил в это, что к любому итальянскому полицейскому следует относиться как к угрозе безопасности. Два дня перешептываний между двумя американцами до последней ночи, когда большое путешествие подходило к концу, и они отправились на квартиру Ванни, и Ванни с Биллом напились до бесчувствия "Джека Дэниэлса", а Аксель потягивал кофе. "Ванни был первым итальянцем, которого встретил Аксель, который сказал, что социологи и апологеты несли чушь о "Коза Ностре", что ублюдки были простыми преступниками. Он знал, что "Ванни стоила доверия, потому что именно "Ванни держал пистолет у головы Риины. Сальваторе Риина, капо ди тутти капи, заблокирован на улице в южном Палермо, обделался, обмочился и лежит в канаве с пистолетом Ванни у виска, когда наручники защелкнулись на его запястьях, а одеяло накрыло голову. Если мужчина держал пистолет у головы Сальваторе Риины, у виска приземистого убийцы, то перед Акселем был человек, который не шел на компромисс. "Ванни пил", "Ванни трахался с прокурором из Трапани, и обычно на заднем сиденье машины ", "Ванни слишком много болтал и не знал, как защитить свою спину. Они были разными видами, и их дружба была тотальной.

"Она здесь?"

"Она здесь, и у нее кодовое имя Хелен".

"Это было мое, я думал об этом".

Костяшками пальцев Аксель ущипнул Ванни за щеку. "Она сказала,

"Это действительно оригинально - неужели гений придумал это?" Это то, что она сказала.'

Аксель рассказал 'Ванни о деталях часов с сигналом тревоги UHF, и он рассказал ему о диапазоне импульсного сигнала.

У Ванни были карты большого масштаба Монделло на побережье, а также высоких точек Монте-Галло, Монте-Кастелласио и Монте-Куччо, а также Монреале. Они отметили жирными чернильными крестиками высокие точки, на которых будут размещены микроволновые ускорители.

- Что ты ей сказал? - спросил я.

"Когда она должна использовать сигнал - только во время контакта с Марио Руджерио или во время риска для ее личной безопасности".

"Она принимает это?"

"Я думаю, что да".

"Думаешь? Господи, Аксель, она понимает, что она делает, куда она идет, с кем?'

"Я сказал ей".

- Мягко спросила Ванни, - Способна ли она сделать то, о чем от нее просят?"

"Что я ей сказал: "Не думай, что я хочу, чтобы кто-то вроде тебя был там, внизу, но у меня нет выбора". И я сказал ей, что если она даст повод для серьезных подозрений, то ее убьют, и я сказал ей, что после того, как они убьют ее, они пойдут ужинать.'

На лице Вэнни было изумление, И она просто "обычная", ваше слово?'

"Она обычная и предсказуемая".

"Неужели у тебя нет ощущения того, к чему ты ее подтолкнул - у тебя нет никакого чертова чувства?"

Аксель тихо сказал: "Ее сила в том, что она обычная. И, к счастью для меня, ей было скучно. Она видела, как растягивается ее жизнь, гобеленом ее жизни была незначительность, недостаточные достижения и расточительство. Она жаждет быть узнанной, она хочет волнения...'

"Не вздумай трахать ее, она может уснуть".

Они были в объятиях друг друга. Вместе, плача от смеха. Обнимаем друг друга и смеемся в истерике.

- Сказал Ванни, и смех заструился по его губам, - Ты хладнокровный ублюдок, Аксель Моэн, и ты жестокий ублюдок. Как близко, ты сказал, ты будешь?'

"Я сказал, что буду достаточно близко, чтобы ответить".

"Но это дерьмо, ты знаешь, что не можешь быть таким, не все время".

"Для нее лучше всего верить, что я все время нахожусь достаточно близко, чтобы ответить".

Как будто смех послужил связующим звеном, как будто теперь не было времени для большего смеха, они проговорили вместе всю ночь. Они детально проработали точное расположение микроволновых ускорителей, и где должны быть приемники, и какие коды могла использовать кодовое имя Хелен. Они говорили о группе реагирования, которая должна быть предоставлена, и с кем можно было бы поделиться информацией. Позже,

Ванни выскальзывала из квартиры, а затем возвращалась с упакованной свежеприготовленной пиццей. Они говорили в спешке, в ночи, как будто жизнь была подвешена к их пальцам.

Она отступила. Пикколо Марио лихорадочно открывал засовы и замки на двери. Анжела стояла перед зеркалом, и она коснулась своих волос, а затем щелкнула ногтями, чтобы снять что-то невидимое с плеч своей блузки. Франческа выбежала из своей спальни. Чарли стоял в глубине зала.

У него было немного больше седины на висках. Он был, возможно, на несколько фунтов тяжелее по весу. Он был таким, каким она его помнила. Он нес сумки, цветы и свертки в подарочной упаковке. Широкая улыбка на его лице, когда он поцеловал Анджелу в щеку, подбросил маленького Марио высоко в воздух и присел, чтобы обнять Франческу.

Он вышел вперед, через зал, и просиял от удовольствия при виде нее. Она застенчиво протянула руку, и он взял ее, а затем поднял и поцеловал, и она покраснела.

"Так чудесно, что ты смог прийти, Чарли. Добро пожаловать в наш маленький дом.'

Она, запинаясь, пробормотала: "Как мило быть здесь... спасибо тебе.'

Человек, который отмывал деньги, чей брат был на расстоянии одного убийства от того, чтобы стать самой влиятельной фигурой в международной организованной преступности, опустила руку. Она была там, как ей сказали, потому что семья совершила "ошибку". Анджела и маленькие Марио и Франческа, словно в соответствии с ритуалом его возвращения, и она помнила этот ритуал, открывали свои подарки, сбрасывая на пол ленты и яркую бумагу.

"А ты бывал в Риме, Чарли?"

"Да".

"Зачем ты поехал в Рим?"

Она выпалила: "Из-за ностальгии ... потому что я была так счастлива там... потому что это было лучшее время в моей жизни. Это была возможность.' Она чувствовала себя уверенно, потому что думала, что хорошо солгала.

Брошь с бриллиантами для Анджелы, электронная игра для маленького Марио, мягкая игрушка для Франчески...

"Я пропустил прямой рейс, пришлось пересаживаться в Милане - задержка, конечно - туман, конечно.

Тебе не следовало засиживаться ради меня, не так поздно.'

Чарли инстинктивно взглянула на свои часы. Часы были тяжелыми на ее запястье.

Она взглянула на часы и кнопку на своих часах. Она ускользнула. Она не должна вторгаться. Она пошла в свою комнату. В своей постели Чарли прижала часы к груди и почувствовала их твердость, и ей стало интересно, где он, где Аксель Моэн ждет.

Глава шестая

Он встал рано.

Он видел синьору Населло через дверь на первом этаже на ее кухне в ярком халате, как будто в уединении своего дома ей не нужно было облачаться во вдовье черное. В баре он взял кофе и выпечку и отправился на место встречи.

Он не побрился. Он был одет в старые джинсы и старую рубашку, а его волосы были собраны сзади резинкой.

Аксель ждал на месте встречи, прижимая к бедру пластиковый пакет, а пистолет "Беретта" был у него под рубашкой и заткнут за пояс брюк. Он свернул с главной улицы, которая вела к площади и собору. Он находился высоко в городе, недалеко от скалистого утеса доминирующей горы. Он стоял у прилавка продавца овощей, и пока он ждал, подошли домохозяйки и обменяли фасоль, артишоки, лимоны, апельсины и картофель, пожали плечами и хотели уйти, но повернулись, чтобы отдать продавцу свои деньги и забрать пакеты взамен.

Фургон подъехал к нему сзади. Со стороны Акселя было плохой процедурой, что он не увидел приближения фургона. Он вздрогнул от резкого свиста Ванни Креспо. Это был строительный фургон, из тех, что мог бы использовать ремесленник, работающий в одиночку, маленький, грязный и покрытый чешуйками ржавчины. Перед ним открылась дверь, и он проскользнул внутрь, и его ногам пришлось искать место между пластиковым ведром и банками с краской, и ему пришлось пригнуться, чтобы избежать стремянки, которая выступала из задней части фургона между передними сиденьями. Он держал сумку у себя на коленях.

"Тебе нравится?"

"Обложенный налогом, я полагаю?" Аксель ухмыльнулся.

'Обложен налогом, даже застрахован. Ты хорошо спал?'

"Я хорошо выспался".

"Тебе приснился сон?"

"Нет".

"Тебе не снилась она, кодовое имя Хелен, не она?"

Аксель пожал плечами. "Ты играешь в CIS, используешь их, а когда заканчиваешь с ними, убираешь их туда, откуда они пришли, и точка".

"И тебе не снился Руджерио?"

"Нет". Аксель довольно сильно ударил итальянца кулаком в грудь сбоку. "Эй, большой мальчик, уродливый мальчик, эта женщина из Трапани, ей обязательно идти с тобой в хвост этой кучи?"

"Благодарю Пресвятую Деву, у нее есть собственная машина".

Они погрузились в тишину. Они выехали на четырехполосную дорогу ниже города. Он ощутил острую дрожь удовольствия, как будто его накачали эфедрином, как это бывает, когда бьет ключом адреналин. Взрослая жизнь Акселя Моэна была резко разделена на хорошие и плохие времена. Компромиссов с серым оттенком не было.

В университете в Мэдисоне были плохие времена, не было друзей и терпимости к студенческой жизни, и он находил тех, кого считал несовершеннолетними, и работал в одиночку, чтобы получать необходимые оценки. В городском полицейском управлении были хорошие времена, интересные с самого начала, и еще лучше, когда он получил статус детектива и перешел в группу наблюдения. Расследование Управления по борьбе с наркотиками в Мэдисоне, в котором он использовался в качестве связного и включал его в тайное наблюдение, это были хорошие времена. Совершить прыжок, уволиться из Мэдисона и перейти в Управление по борьбе с наркотиками, присоединиться к рекрутам в Квантико и услышать, что у него проблемы с отношением, и изо всех сил пытаться плыть по течению, это были плохие времена.

Без предупреждения, - Вэнни крутанула руль. У ворот их остановил одетый в элегантную форму солдат-карабинер. Их пропустили внутрь, они прошли под поднятым шлагбаумом. Это была пара рабочих, направлявшихся по небольшому контракту в главные казармы карабинеров на острове. Он повернулся к 'Ванни, одобрительно кивнул. Конечно, за приходами и уходами в главных казармах острова можно было наблюдать... Они припарковались подальше от основного парка сверкающих патрульных машин, возле мемориала парням, сбитым при исполнении служебных обязанностей. И все же за ними можно было наблюдать, и 'Ванни дал Акселю ведро, чтобы тот нес, а сам взял стремянку, и они направились к боковой двери. Ему нравился Ванни, потому что он думал, что парень не доверяет ни одному ублюдку.

Первое задание в DEA пришлось на плохие времена. Нью-Йорк, и в досье говорилось, что он свободно говорит на сицилийском диалекте, и дело о связи с пиццей передавалось в суд, и были часы прослушивания прослушек, которые нужно было прослушать и записать, и он сидел неделю за неделей, месяц за месяцем в маленькой, затемненной комнате с наушниками на голове, крутящимися кассетами и ярким светом в его блокноте...

Когда 'Ванни ввела код входа и они оказались внутри коридора, они сбросили ведро и стремянку.

Ла-Пас, Боливия, это были хорошие времена, когда он работал с небольшой командой, управлял собственным CIS, катался на местных Huey birds, привык носить бронежилет и носить вес M16. Крупная перестрелка в конце дня не изменила рейтинг Ла-Паса, Боливия, из-за хороших времен. И не быть отправленным по билету "ходячий раненый".

Они прошли по коридору и миновали открытую секцию операционной с консолями и радиоприемниками. Мимо комнаты отдыха, где мужчины сидели на стульях в повседневной одежде, а огнестрельное оружие, жилеты и балаклавы были свалены в кучу на столе вместе с кофейными чашками и использованными тарелками, и Ванни сказала Акселю, что они были отрядом реагирования Специальной оперативной группы. "Ванни сказал, что если панический тон станет настоящим, то это будут парни, которые пустятся в бега. Он попросил об одолжении, ему выделили команду, влез в большой долг, отказался объяснять.

Возвращение в Нью-Йорк, еще три года, и это были плохие времена. В Управлении по борьбе с наркотиками, ФБР и прокуратуре сказали, что с "Коза Нострой" на материковой части Америки покончено. Tommaso

Бушетта, перебежчик, пентито, отправил их взрывом в федеральную тюрьму в Марионе, штат Иллинойс. Повсюду. Бюро официально заявило, что они были придурками, что

"мафиозный миф о непобедимости" был торпедирован. Прокурор сказал, для цитирования: "Связи сицилийской мафии с наркотиками были ликвидированы". Из Целевой группы по борьбе с организованной преступностью и наркотиками высасывались ресурсы. Три года споров с ФБР по поводу приоритетов расследования и перекладывания отчетов со стола на стол, три года слушаний о том, что сицилийцы были второстепенными по сравнению с колумбийцами, и удивления, почему улицы Чикаго, Филадельфии, Атланты, Лос-Анджелеса, Нью-Йорка и Вашингтона, в нескольких минутах ходьбы от штаб-квартиры, были завалены чертовым героином. Плохие времена, до назначения в Рим...

Вверх по лестнице, по другому коридору, через дверь, которую можно было открыть только с помощью кода входа, в кабинет Ванни. Аксель огляделся вокруг.

"Если это наш дом, Господи..."

Он думал, что это монашеская келья. Голая комната, с голыми стенами, за исключением фотографии генерала в лучшей форме и улыбающегося портрета маленькой девочки, с голым столом с пластиковой столешницей и жестким стулом, с голой кроватью и одеялами, аккуратно сложенными поверх единственной подушки.

Аксель достал из пластикового пакета второй приемник, который он привез на Сицилию.

Коробка была немного длиннее и немного толще, но той же глубины, что и книга в твердом переплете.

Он вытянул антенну. Он показал Ванни переключатель включения / выключения. Он написал на листе бумаги сверхвысокочастотную частоту, которая была запрограммирована в наручных часах, которые носила кодовое имя Хелен.

" - сказала Ванни, - "Я только прикрываю, чтобы принять сигнал. Она - твоя ответственность.'

"Я понимаю, что/

"Вы можете принять сигнал в Монделло, если будете сидеть там, что неразумно. Вы можете принять сигнал в Монреале, что лучше, но вы находитесь далеко от нее. На дороге, в Палермо, с тобой невозможно связаться.'

"Я тоже это понимаю".

"В районе операций частота будет контролироваться в течение двадцати четырех часов, но я не могу подробно рассказать им о важности сигнала, я могу только прочитать им лекцию о приоритете. В конечном счете, это твоя ответственность, Аксель.'

Аксель сказал: "Я сказал ей сделать пробную передачу сегодня днем".

"Сегодня днем. Это идиотизм. Его нет на месте.'

"Так что меняй себя".

"Ты думаешь, у меня больше ничего нет?"

Спокойная улыбка заиграла на лице Акселя. "Ты приставил пистолет к голове Сальваторе Риины

- что я думаю, ты бы отдал свой правый мяч, чтобы приставить пистолет к голове Марио Руджерио.'

Ванни потянулась к телефону. Он набрал номер, он заговорил, он выругался, он объяснил, он назвал свое звание, он приказал, он положил трубку и посмотрел прямо в глаза Акселю.

Далекое и тихое, - сказала Ванни, - Это будет для нее как звон колокола, доносящийся из темноты

...'

Она наполовину проснулась, когда Франческа забралась под простыню на ее кровати. За мгновение до того, как она поняла, где находится. Чарли полностью проснулась, когда пикколо Марио вырвал у нее из рук медвежонка. Она посмотрела на часы, засмеялась и отобрала медведя у мальчика. Боже, время... Она услышала, как играет радио, и взволнованные крики детей прогнали из нее сон. Она пошла, ошеломленная, в ванную. Умывшись, почистив зубы, она побрела на кухню.

Записка была на столе.

Чарли, ты был как ангел в мире. Джузеппе ушел в свой офис. Я иду за покупками на обед. Мауро спит, покормите его, когда он проснется. Мы встретимся позже, Анджела.

Вся ее жизнь была ложью. Она думала, что ложь сработала хорошо, потому что ей дали вместе с детьми пробежаться по вилле на утро. Она была принята, она получила доступ... Она вышла на террасу. В утреннем воздухе чувствовалась свежесть, и она скрестила руки на груди, а плитка под ее босыми ногами была холодной.

Она могла видеть сквозь просветы между кустарниками и деревьями сада высокую стену, которая окружала виллу. За стеной были крыши других вилл, а за ними виднелся залив. Где он был? Он наблюдал за ней? Был ли он поблизости? Она видела только осколки стекла, вделанные в стену, крыши и далекую синюю гладь моря.

Дети последовали за ней на кухню. Она открыла холодильник, чтобы взять кофе, сок и вчерашний круассан.

Чарли думал, что вилла, ее строительство, были великолепны, но это было на лето. Просторные комнаты с высокими потолками и полами из плитки или мрамора. Большие окна, которые могли бы выходить во внутренние дворики. Не было ни мебели, которая соответствовала бы великолепию, ни погоды. Анджела объяснила, казалось, извинилась за функциональную мебель, которая была такой убогой по сравнению с обстановкой квартиры в Палермо. Анджела сказала, опустив голову: "Я, конечно, проветрила это место за неделю до нашего приезда, но оно построено для солнечного света, а не для дождя и сырости зимы. Вы должны извинить нас за влажность. Я едва могу жить с мебелью. Видишь ли, Чарли, мы платим человеку сто тысяч в месяц, и он должен следить за безопасностью виллы. Дважды за последнюю зиму у нас что-то крали, к нам вламывались. Вы бы не оставили здесь ничего ценного на зиму, воровство - это так плохо ... " Она вымыла чашку, стакан, тарелку и нож. Она блуждала.

Она была одна. Она шла босиком по мощеной дорожке. Она наклонилась, чтобы вдохнуть аромат первых весенних роз. Вокруг нее так тихо. Хлопок ее ночной рубашки был прижат к ней легким ветерком. Она присела и взяла в пальцы хрупкие лепестки алой герани. Она прошла мимо небольшого фонтана, из которого брызгала вода, и она протянула руку, позволив холодному каскаду струиться по ее ладони. Часы отягощали ее запястье. Она пыталась поверить, как будто это был ее гимн, что для одного человека, Шарлотты Юнис Парсонс, возможно что-то изменить... пришлось поверить в это. Если она не верила, что может что-то изменить, тогда ей следовало остаться дома, каждое утро ездить на своем скутере в школу и каждый вечер возвращаться на нем в бунгало. Надо было, черт возьми, остаться, если она не могла что-то изменить. Она вышла из-за ширмы, где жимолость разрослась по решетчатой раме.

Он наблюдал за ней.

Господи, чертов "развратник" уставился на нее.

Мужчина, который открывал ворота, который убирал листья, который поливал горшки с цветами, пристально смотрел на Чарли. Она почувствовала тонкую ткань своей ночной рубашки на своей наготе. Она думала, что была одна... Старое лицо, покрытое морщинами от солнца и морской соли, и он уставился на нее, опираясь всем весом на свою метлу. Она услышала плач ребенка. Старик со старым лицом и старыми руками наблюдал за ней. Она побежала по грубым камням дорожки обратно к вилле и плачущему ребенку, и прошло семь часов, прежде чем она должна была сделать свою пробную передачу.

Где он был? Он наблюдал за ней? Был ли он поблизости?

Они работали с помощью бура, который приводился в действие портативным генератором, работающим на бензине, чтобы пробить породу так, чтобы опоры могли быть надежно заглублены и защищены от ветров на более высокой точке Монте-Галло. Когда стойки были закреплены, к ним были привинчены антенны микроволновой радиосвязи вместе с усилителем, который позволил бы передавать сигнал тревоги через пять километров к более высокой точке Монте-Кастелласио.

Только когда солнце над городом поднимается высоко, в зенит, яростный свет и тепло достигают мощеных аллей и разбитых тротуаров района Капо. Большую часть дня район - это место теней и подозрений. Это был старый мавританский квартал рабов, и именно здесь уходит корнями история людей современной Коза Ностры.

В сером и запущенном сердце района Капо находится площадь Беати Паоли, где, как говорят, было положено начало... На площади есть церковь, есть небольшое, ограниченное открытое пространство, окруженное высокими зданиями с потрескавшимися от сырости стенами, а на балконах развешаны ночные постельные принадлежности. Историки, восхищающиеся благородством анархического сицилийского характера, утверждают, что пьяцца была конспиративной квартирой Беати Паоли, тайной ассоциации, созданной более 800 лет назад. Члены тайного общества заявили о своем праве защищать бедных от иностранных правителей острова.

Их девизом был "Глас народа, глас Божий". Их местом встречи были пещеры и туннели под нынешней площадью Пьяцца. Днем они практиковали нормальность, поклонялись публично. Ночью они бродили по темным переулкам, закутанные в тяжелые плащи, под которыми носили четки и ножи, и наказывали и убивали в соответствии с ритуалом.

От людей тайного общества Беати Паоли родилось слово: слово было

"мафия". Некоторые говорят, что это слово происходит от древнеитальянского maffia, которое описывает человека безумия, дерзости, силы и высокомерия. Некоторые говорят, что это слово было старофранцузским maufer, что обозначает Бога Зла. Некоторые говорят, что это слово было древнеарабским mihfal, что означает собрание многих людей. Детей каждого последующего поколения обучали мифологии тайного общества, его борьбе с преследованием несчастных, наказанию угнетателей и оправданию убийств.

То, что началось восемь столетий назад, теперь распространилось с серой площади Пьяцца, потекло и закрутилось в город, через остров, через море, но началось это в районе Капо в Палермо.

"Район Капо, я вижу. Вы хотите, доктор Тарделли, оцепить район Капо... Подождите, доктор Тарделли, вы уже высказались. Установите кордон наблюдения вокруг района Капо, потому что - простите меня, если я повторю - потому что вам сообщил источник, который должен оставаться анонимным, которым нельзя делиться с нами, потому что у вас есть информация, что год назад миндальный торт вызвал расстройство желудка у Марио Руджерио. Интересное предложение, доктор Тарделли.'

Мрачная улыбка заиграла на лице старейшего из прокуроров Палермо. Он пожал плечами, его пальцы были растопырены в жесте насмешки, его горло вдавилось в плечи.

"Я запрашиваю ресурсы группы наблюдения".

"Сейчас я, конечно, доктор Тарделли, не в состоянии посвятить свою жизнь расследованию дела одного человека". Голос магистрата дрожал от сарказма. Высокий мужчина, аскетичного вида, его пальцы сжимали незажженную сигарету, он обвел взглядом сидящих за столом, прежде чем остановить его на Рокко Тарделли. "Мой стол завален множеством расследований, каждое из которых требует моего внимания. Мне тоже нужны ресурсы. Но на основании информации, которая так же стара, как, без сомнения, миндальный пирог - нет, доктор Тарделли, я не собираюсь превращать это в шутку - вы желаете установить особое наблюдение за районом Капо. Насколько я помню, в эту зону ведет по меньшей мере четырнадцать входов. Должны ли мы установить камеры наблюдения для каждого из них? Чтобы выполнить работу вообще правильно, у вас должно быть восемь человек одновременно на дежурстве по наблюдению. Математика, к сожалению, не моя сильная сторона, но с дежурными сменами, которые отвлекли бы двадцать четыре человека от других обязанностей. Затем я делаю еще одно дополнение и спрашиваю, должны ли восемь человек, несущих дежурство по наблюдению, иметь поддержку со стороны подкрепления. Еще одно дополнение - те, кто следит за тем, сколько камер мы установим. Год назад, по словам вашего информатора, миндальный пирог создал проблему для Марио Руджерио, и нас попросили отвлечь армию ...'

"Я прошу о том, что можно пощадить".

"Пожалуйста, доктор Тарделли, ваше снисхождение... Я работаю в более простой области, я занимаюсь расследованиями случаев вымогательства платежей у коммунальных компаний. Для вас, доктор Тарделли, я не сомневаюсь, что это покажется бесполезной работой, как будто я охочусь на множество кошек, а не только на одного тигра. Тигр, конечно, может к настоящему времени быть беззубым, искалеченным и безвредным, но это другое дело. Уверяю вас, у кошек есть когти и зубы, и они убивают ". Прокурор был моложе Рокко Тарделли, учился на первом курсе в Палермо, приехал из Неаполя и рассматривал свое назначение в качестве ступайте по карьерной лестнице. Он недолго пробудет на острове Сицилия. "Вы задействовали ценный ресурс обученного подразделения наблюдения, ресурс, о котором я прошу каждую неделю для своих расследований, но знаете ли вы хотя бы, как он выглядит, неуловимый Марио Руджерио? Как - я веду себя глупо - как может работать группа наблюдения, как можно контролировать видеокамеры, если единственной фотографии Марио Руджерио двадцать лет? Я не хочу быть трудным...'

"Фотография, найденная при аресте его брата, сделанная на свадьбе его сестры в 1976 году, теперь была улучшена компьютером. Мы состарили Марио Руджерио.'

"Вы не должны неправильно понимать меня, доктор Тарделли. Я, могу заверить вас, не отношусь к их числу, но есть некоторые, несколько человек, которые были бы менее чем щедры к вам. Некоторые, и я не в их числе, увидели бы неблагоприятную мотивацию в вашем запросе на эти ценные ресурсы. Они будут смотреть, некоторые будут смотреть, на желание с вашей стороны получить повышенный статус. Не я, нет..." Старше Тарделли, с менее серым лицом, потому что он не жил за закрытыми ставнями окнами и задернутыми занавесками, с тяжестью в желудке, потому что питался в ресторанах города, магистрат давным-давно послал сигнал это было передано из уст в уста и получено. Он выполнял свою работу с педантичной тщательностью, но всегда арестованные, обвиняемые, осужденные, заключенные были из проигравшей фракции. "... Лично я считаю, что Руджерио не имеет отношения к делу, но его поимку хорошо показали бы по телевидению, это попало бы в заголовки газет. Человек, который приписал себе эту поимку, будет почитаться невеждами как национальный герой.

Поманит ли палец, призовет ли его Рим? Сел бы он по правую руку от министра? Поехал бы он в Вашингтон, чтобы прочитать лекцию ФБР и DEA, и в Кельн, чтобы встретиться с BKA, в Скотленд-Ярд, чтобы выпить вина? Оставил бы он нас всех позади, чтобы мы занимались нашей повседневной работой в опасности, здесь, в Палермо? Кто-то может сказать, что...'

"Когда вы арестовываете человека такого масштаба, как Марио Руджерио, вы подрываете организацию - это доказано".

Они были его коллегами и издевались над ним. С таким же успехом они могли бы рассмеяться ему в лицо, с таким же успехом они могли бы плюнуть в него. Это было то, с чем он жил.

Он оглядел сидящих за столом. Он окинул их взглядом. Его обвиняли, за его спиной, в разговорах в тихих коридорах, в "карьеризме" и в погоне за "наручниками для заголовков". В его голове было такое описание мертвого Фальконе: "одинокий боец, армия которого, как оказалось, состояла из предателей". Некоторые из них, как он думал, были раздавлены желанием труса вернуться к нормальной жизни. Но ... Но ему следовало быть более терпимым к трусам. Не каждый мужчина мог пойти на такую жертву, упрямый в исполнении праведного долга, как он. Не каждый мужчина мог видеть, как его жена выходит и забирает детей, а затем отправляется из тишины безжизненной квартиры в бронированной машине в офис-бункер.

На еженедельной встрече представители мобильной эскадры, Специального оперативного управления и Дирекции расследований по борьбе с мафией не внесли никакого вклада, как будто эти люди стояли в стороне, пока прокуроры и магистраты придирались друг к другу.

Тарделли начал собирать бумаги, лежащие перед ним. На его лице была застывшая печаль, а плечи были опущены, как будто под тяжестью разочарования. Он говорил с присущей ему неуверенностью. "Спасибо, что выслушали меня, джентльмены. Благодарю вас за вашу вежливость и внимание. Спасибо, что указали мне на безрассудство моих амбиций и идиотизм моей просьбы ...'

Он встал. Он положил свои бумаги в портфель. Так было и с Фальконе, и с Борселлино, и с Чезаре Террановой, и с "Нинни" Кассарой, и с Джанкомо Монтальто, и с Чинничи, и со Скопеллитфи, все были осмеяны, все изолированы, все мертвы. Он был на похоронах всех них.

"Через час я соберу пресс-конференцию. Я расскажу миру, что у меня есть зацепка, небольшая зацепка, к месту, где скрывается суперлатитанти, Марио Руджерио. Я скажу, что мои коллеги во Дворце Джустиции, и я назову их поименно, не считают этот вопрос достаточно важным для распределения ресурсов. Я скажу...'

Шум бушевал вокруг него.

"Это было бы предательством..."

"Несправедливо..."

"Мы просто указали на трудности..."

"Конечно, есть ресурсы ..."

Когда он вышел в коридор, когда дверь за ним закрылась от ненависти, когда его рагацци собрались вокруг него со своими пистолетами, как они делали даже на верхнем этаже, и вопросительно смотрели на него, судья не выказал триумфа.

Фальконе написал: "Обычно кто-то умирает, потому что он одинок, потому что у него нет подходящих союзов, потому что ему не оказывают поддержки", и Фальконе вместе со своей женой и своими рагацци был мертв.

Быстро шагая, он сказал марешьялло: "Мне выделили девять человек из мобильной эскадры для наблюдения за районом Капо, три смены по три человека, и никаких дополнительных камер. Я должен надеяться. У меня девять человек на десять дней. Если они ничего не найдут, тогда я изолирован. Мы должны, мой друг, быть очень осторожны.'

Они вспотели на холодном ветру, который обрушился на них. Они находились на высоте 890 метров над уровнем моря.

Ветер налетал на них и раскачивал кронштейны. Они изо всех сил пытались удержать антенны, пока затягивались болты. Была установлена четкая линия обзора от Монте-Кастелласио, через дорогу Палермо-Торретта, до большей высоты Монте-Куччо.

В новом квартале, с видом на молы, к которым причаливали большие паромы из Ливорно, Неаполя и Генуи, у Пеппино был свой офис. Он был роскошно обставлен, современно и дорого - в итальянском стиле. Он сидел в просторной комнате с панорамным окном, выходящим на гавань. Офис был для него домом вдали от дома, необходимым, чтобы в нем царил максимальный комфорт, потому что Пеппино проводил там пятнадцать часов из двадцати четырех в сутки шесть дней в неделю, прижимая телефон к уху плечом, подключая факс, переключаясь между каналами на экране, который показывал ему рыночные индексы в Нью-Йорке и Франкфурте, Лондоне и Токио. Он не устраивал послеобеденную сиесту, как это делал любой другой бизнесмен в городском клубе "Ротари" или в ложе, которую он посещал в третий четверг месяца. Он избегал роскоши сиесты, потому что в одиночку управлял, перемещал и размещал каждый год более четырех миллиардов американских долларов от имени своего старшего брата.

Это был способ организации и, в частности, способ его старшего брата, чтобы финансовые вопросы оставались внутри семьи. Вот почему его привезли обратно в Палермо из Рима. Он прожил жизнь, поглощенную необходимостью "отмывать" деньги. Он был доверенным работником прачечной Марио Руджерио. Он был мастером в своей работе: уплотнение и размещение, погружение, наслоение, обильное намыливание, репатриация и интеграция, отжим. То, что Анджела делала в подсобке рядом с кухней, Пеппино делал в своем офисе в новом квартале на Виа Франческо Криспи. Анджела стирала и чистила дюжину рубашек в неделю, дюжину комплектов носков, полдюжины комплектов нижнего белья. Пеппино отмывал и убирал более четырех миллиардов американских долларов в год. Офис был его домом. Он мог готовить и есть в своем офисе. Он мог принять душ и переодеться в своем кабинете. Он мог отвести свою секретаршу, когда бизнесмены из Ротари и Ложи были на сиесте, на абсолютно черный диван у панорамного окна.

Если офис был его домом, если масштаб его работы все больше отдалял его от квартиры в Джардино Инглезе и виллы в Монделло, штат Хесус, ему было необходимо отвести свою секретаршу на диван. Что сказал его брат, Марио сказал: жена никогда не должна смущаться... Заботило бы Анджелу это? Если бы презервативы вывалились из его кармана и упали к ее ногам, заметила бы Анджела? Не с тех пор, как она приехала в Палермо. Анжелу не смутила бы никакая неосторожность его секретаря, потому что отец молодой женщины был болен карциномой, а лечение было дорогим, и Пеппино оплатил услуги главного консультанта в области этого необходимого лечения.

Теперь ссоры с Анджелой происходили все чаще. Они жили в физической близости и в психологическом разделении. У нее могло быть все, что она хотела, кроме развода, развод был немыслим... В Риме так хорошо, так по-другому. Они сохраняли видимость. Его брат сказал, что внешний вид важен.

Его ноги, сброшенные туфли, покоились на стеклянной крышке стола, его кожаное кресло было откинуто далеко назад. Он обсудил последние детали развлекательного комплекса в Орландо с банком в Нью-Йорке и операционным менеджером строительной компании в Майами.

Работают два телефона, и разговор "чист", потому что деньги, поступающие из Нью-Йорка, были очищены...

И точно так же, как он отмывал деньги для своего брата, Марио Руджерио окунул, намылил и высушил младшего Пеппино. Отправленный своим братом подальше от Прицци, разлученный со своей матерью, отправленный за границу, разлученный со своим прошлым, отправленный в мир законных финансов, разлученный со своей семьей. Бизнесмены, которых он знал в Ротари и Ложе, попечители Политеамы, которые обращались к нему за советом по финансовому планированию, благотворительный приют в Багериайе и священники кафедрального собора в Палермо, которые обращались к нему за помощью, не знали о связь его рождения, не знали о личности его старшего брата. Возможно, возможно, несколько полицейских знали. Был судья, который знал. Один допрос, один вызов в офис Центральной оперативной службы в пригороде ЕВР, одна поездка из Рима. Магистрат, который знал, был жалким человечком, подобострастным в своих вопросах, родом из Палермо. Он напал. Можно ли было винить его в случайности его рождения? Должен ли он нести свою кровь как крест? Из-за своего брата он покинул дом, покинул остров, что еще он мог сделать, чтобы разорвать связь? Был ли он обязан из-за крови и рождения носить власяницу кающегося? Его должны были преследовать? Он считал магистрата Рокко Тарделли незначительным человеком, который съежился от нападения. Его больше не допрашивали в Риме, и не допрашивали с тех пор, как он вернулся с Анджелой и детьми в Палермо. На той единственной встрече с магистратом в офисе SCO было важно доминировать и пресечь расследование его дел. Он знал, как они работали, заваленные бумагами, испытывающие нехватку ресурсов, царапающиеся в поисках информации, которая продвинула бы их вперед. Он представил, что стенограмма допроса, никакой полученной информации и никаких подвижек вперед, теперь отправлена в папку, запертую в подвале, похоронена под горой других бесплодных допросов, забыта. Если бы это не было забыто, то после его возвращения в Палермо против него снова было бы возбуждено дело. Он чувствовал себя в безопасности, но это не было причиной, чтобы когда-либо терять бдительность. Он держался настороже, как и требовал его брат.

Сделка была заключена. Документы отправились бы юристам для тщательного анализа, затем банк в Нью-Йорке перевел бы деньги, затем операционный менеджер переехал бы на место. Пеппино сказал, когда он в следующий раз будет в Нью-Йорке ... ужин ... да, ужин, и он поблагодарил их.

Пеппино взглянул на настенные часы и выругался. Анджела никогда не была пунктуальной, и они должны были быть в опере. Ему, как попечителю, было необходимо присутствовать на премьере весенней программы Politeama.

Он позвал в соседнюю комнату своего секретаря. Она должна позвонить Анджеле. Она должна напомнить Анджеле, в какое время ей следует ехать в город, в какое время она должна быть на площади Кастельнуово. На его лице холодная кривая улыбка. У Анджелы не было оправданий, чтобы не прийти, потому что он подарил ей все, брошь с бриллиантами, которую она наденет этим вечером, и он подарил ей маленькую английскую мышку, чтобы она присматривала за детьми.

Чарли несла ребенка легко, как будто это был ее собственный. Она вышла с патио, когда Анджела клала телефонную трубку.

Чарли сказал: "Пожалуйста, Анджела, я хотел бы пойти погулять позже".

- Где? - спросил я.

Спускаемся к сарацинской башне рядом с гаванью. "Прямо в город".

"Почему?"

Нажать кнопку аварийного сигнала для пробной передачи. "Потому что я не был в городе. Было бы здорово прогуляться у моря.'

"Когда?"

Сказали отправить сообщение через час и десять минут. "Я подумал, что будет неплохо через час или около того".

"Ты не можешь уйти сейчас?"

Время было назначено Акселем Моэном. "Сейчас слишком жарко. Я думаю, через час было бы лучше.'

"Как-нибудь в другой раз. Я должен пойти с Пеппино в оперу. Я должен уехать меньше чем через два часа. В другой раз.'

Они будут ждать сигнала, который будет отправлен через час и десять минут, ждать в наушниках, переводя циферблаты приемника на частоту UHF. "Я буду здесь, когда ты выйдешь".

"Чарли, дети и Мауро, их нужно накормить, их нужно искупать, их нужно уложить спать".

"Я могу все это сделать, не волнуйся. Я возьму с собой Марио Пикколо, Франческу и малыша Мауро. Им понравится гулять, когда не так жарко. Тебе не нужно беспокоиться о них, это то, за чем я пришел, помочь тебе.'

Чарли попытался улыбкой развеять несчастье Анджелы Руджерио. Она не знала причины печали. Она была не той женщиной, которую Чарли знал в Риме, женщиной, которая смеялась, разговаривала и лежала на пляже без верхней части бикини. Она не узнала новую женщину.

"Возможно..."

"Тебе следует отдохнуть. Ложись. Не думай о детях, это для меня, вот почему я здесь. "Здесь, чтобы посылать панические импульсные передачи, здесь, чтобы шпионить, здесь, чтобы разрушить жизнь семьи и разбить ее на части...

Они находились за пределами высоты, на которую пастухи загоняли скакательные суставы и стада.

С Монте-Куччо они могли видеть, как на ладони, до Монте-Кастелласио и далее до Монте-Галло, а когда они отвернулись от раскачивающихся антенн и посмотрели вниз по каменистому склону, и за пределом трассы, где был оставлен джип, была линия желто-серой скалы, которая лежала над Монреале. Еще один набор антенн на том гребне, и они установили бы усиленную микроволновую связь из Монделло с антенной на крыше казарм карабинеров.

- Спросила Ванни Креспо, хватая ртом воздух, тяжело дыша, - Вкусно?

Техник надулся. "Если на частоте, которую вы мне дали, будет передан сигнал из Монделло, то он будет принят в Монреале".

Он карабкался вниз по каменистому склону, поскальзываясь и падая, а когда он поднялся на ноги, Ванни побежала к джипу.

Беспокойство прорезало морщины на широком лбу Марио Руджерио. Его пальцы беспокойно постукивали по клавишам калькулятора Casio.

Цифры, итоговые суммы в лирах, были хуже, чем год назад.

Убытки, эта колонка, составляли сорок миллиардов в месяц, расчет доходов снизился на 17 процентов по сравнению с предыдущим годом, и это были цифры баланса, которые он держал в уме. Его оценка расходов выросла на 21 процент. Каждый раз, когда он выводил цифры на экран калькулятора, ответ приходил один и тот же, и нежеланный.

Он сидел за своим столом в унылой комнате на втором этаже дома в районе Капо.

Цифры были оценочными, предоставленными ему бухгалтером из Палермо.

Он писал случайные слова, с цифрами рядом со словами, которые он обвел. Он написал "сокращение расходов на общественные работы": новое правительство в Риме больше не вкладывало деньги в сицилийскую инфраструктуру для дорог и дамб, а также в административные учреждения острова. Он написал "судебные издержки", и, по приблизительным подсчетам, четыре тысячи людей Чести, от членов купола до сотто капи, консильери и каподечини и вплоть до уровня пиччотти, находились под стражей и должны были получить наилучшие юридическое представительство - если они не получали лучшего, и если их семьям не оказывалась поддержка, тогда существовал шанс, что мужчины выберут грязный вариант присоединения к ублюдочной pentiti. Он написал "арест активов", и цифра за предыдущие двенадцать месяцев, написанная его аккуратным почерком, составляла 3600 миллиардов долларов для государственного секвестра имущества, облигаций и счетов, а калькулятор, мурлыкая быстрыми сложениями, умножениями, делениями и вычитаниями, сказал ему, что "арест активов" уже вырос за первые месяцы года на 28 процентов. Он написал

"наркотики", и там цифра была снижена, потому что привычки наркоманов изменились в связи с более поздним созданием таблеток на химической основе, и организация не контролировала поставки таких продуктов, как ассортимент ЛСД и амфетамина. Он написал "сотрудничество", ежегодную выплату политикам, полицейским, магистратам и налоговым инспекторам, и рядом со словом стояла цифра в пятьсот миллиардов. Он думал, что слова и цифры были результатом трехлетнего дрейфа. Дрейф начался с захвата Сальваторе Риины и продолжался, пока другие выцарапывали глаза и убивали в своих попытках сменить его на посту капо ди тутти капи. Когда у него будет контроль, полный контроль над организацией, тогда дрейф будет остановлен.

Он зажег сигару, закашлялся и поднес пламя зажигалки к листу бумаги, на котором написал слова и цифры. Он снова закашлялся, на этот раз глубже, в горле, и попытался отделить мокроту.

Аксель увидел ее.

Он сел на теплый бетон пирса и посмотрел через изгиб залива на бурую башню, которая была, по его прикидкам, в четырехстах метрах от него.

Он увидел ее, и в его сознании у нее было кодовое имя Хелен. У нее не было других документов, удостоверяющих личность. Он лишил ее, когда смотрел на нее через залив, индивидуальности и человечности. Она была конфиденциальным информатором, которого он использовал.

Аксель сидел, небрежно свесив ноги с края пирса, и вода плескалась у него под ногами. Вокруг него были маленькие рыбацкие лодки и мужчины, занятые ремонтом своих сетей и настройкой лодочных моторов. Он проигнорировал их серьезные лица, орехового цвета от соленых брызг и яркого солнца. Он наблюдал за ней.

Маленький мальчик побежал впереди нее в тот момент, когда они переходили дорогу, и она отпустила его руку. Маленькая девочка вцепилась в бортик детской коляски, которую толкало кодовое имя Хелен. На коляске был яркий тент, чтобы укрыть ребенка от яркого послеполуденного света. Это было так нормально. Это было то, что Аксель мог бы увидеть рядом с любой бухтой на острове, на любой эспланаде над золотом любого пляжа. Нанятая прислуга, няня и нянька, толкали детскую коляску и сопровождали двух маленьких детей. У него было хорошее зрение, очки не требовались, и он мог видеть ее лицо как размытое пятно. Он рассчитывал, что бинокль может привлечь к нему внимание; без бинокля он не мог разглядеть детали ее лица, не знал, спокойна она или находится в состоянии стресса.

На коленях Акселя, защищенное его телом от рыбаков, которые перемещались за ним по пирсу от лодки к лодке, прикрытое его ветровкой, лежало оборудование, обозначенное как CSS 900. Двухканальный приемник с кристаллическим управлением, лучший и наиболее чувствительный из тех, что могли предоставить в штаб-квартиру, был лишен микрофонных возможностей и мог принимать только тональный импульс. В канале его правого уха, скрытый от посторонних глаз, был индукционный наушник, кабель не требовался. Оборудование и наушник были активированы только при передаче звукового импульса. Из-под ветровки, защищенная от посторонних взглядов его телом, торчала полностью выдвинутая антенна приемника. Он ждал.

Ему показалось, что он увидел, как она опустила голову, и на мгновение бледность с ее лица исчезла, и он подумал, что она посмотрела на свои часы, и он задался вопросом, синхронизировалась ли она с радио в течение дня, как это сделал он, как она должна была сделать. Его взгляд блуждал по береговой линии, устремляясь вглубь страны от башни, построенной маврами столетия назад в качестве оборонительной позиции, через площадь, где собрались дети со своими мотоциклами и банками из-под кока-колы, и вверх по крышам к последней линии вилл, расположенных у необработанного серого камня утеса. Позже, в другой день, он собирался пойти посмотреть виллу. Она была у прилавка с мороженым, и он увидел, как она протянула один рожок маленькому мальчику, а другой - маленькой девочке. Она не взяла мороженое для себя.

Это была жизнь Акселя Моэна. Его жизнь состояла из ожидания тайных передач от конфиденциальных информаторов. Для него, сидящего, подняв ноги над яркими красками воды, загрязненной нефтью, и над плавающими пластиковыми пакетами и рыбьими тушками, не было ничего особенного в разведчице, получившей название под кодовым именем Хелен. Его жизнь и его работа... Черт. У него не было к ней никаких чувств, которые он мог вызвать, его не волновало, была ли она спокойной или испытывала стресс. Ничего не мог с собой поделать, но его голова дернулась.

В его ухе зазвенел сигнал пульса. Так ясно, три коротких взрыва, так резко. Это пронеслось у него в голове. Было мало помех, и пульсирующий сигнал повторялся. Оно билось в пределах кости его черепа. Это прозвучало снова, в последний раз, три коротких взрыва.

Помехи исчезли, вернулась тишина.

Ему показалось, что она огляделась вокруг. Он думал, что она искала знак. Он увидел, как она медленно поворачивается и смотрит на дорогу, на тротуар, на город и на море. Это было хорошо, что она была одна, и хорошо, что она знала, что она была одна. Он опустил антенну, потеряв ее под прикрытием своей ветровки.

Аксель встал. Когда он стоял, он мог видеть ее лучше. Она уезжала, одна, с детьми и с коляской. Она остановилась, чтобы перейти дорогу, и когда в потоке машин образовался просвет, она заторопилась. Он не видел ее на противоположной стороне дороги, потому что грузовик загораживал ему обзор.

Он ушел.

Ванни вернула технику вторую гарнитуру. Он прислонился к креслу техника, как будто слабость охватила его тело. Песок и пыльца с каменистого склона на Монте Куччо были у него на руках и на лице, на коленях и сидении джинсов, на груди и спине рубашки. Он глубоко вздохнул...

Сигнал пришел так ясно, и он сказал, что это будет для нее как звон колокола из темноты, как свет свечи во тьме ночи. Это могло бы, просто, обеспечить успех... Он задавался вопросом, где она была, их кодовое имя Хелен, дрожала ли она от страха, чувствовала ли холод изоляции... Он написал на клочке бумаги номер своего мобильного телефона и сказал технику, для пущей убедительности стукнув кулаком по ладони, что ему следует звонить каждый раз, когда используется частота, днем или ночью. Номер был прикреплен к сложенному в ряд оборудованию перед техником.

"Это у тебя есть?" В любой час - будь то тройной импульс, короткий и повторяемый три раза, будь то длинный импульс, повторяемый четыре раза - в любой час, если этот сигнал поступит

...'

Техник, немногословный, пожал плечами. "Почему бы и нет?"

Его кулаки сжали плечи техника, пальцы вонзились в плоть техника. "Не мочись на меня. Раннее дежурство, позднее дежурство и ночное дежурство, кем бы ни был корнуто, сидящий здесь, он зовет меня. Если меня не послушаются, я переломаю кости в твоем позвоночнике.'

"Ты будешь призван".

Он разжал руки. Он содрогнулся. Он услышал звон колокола в темноте. Он почувствовал слабость, потому что впервые поверил, что план может сработать. Не с тех пор, как они обратились

Бальдассаре ди Маджио, с тех пор как ди Маджио сказал им, где искать Сальваторе Риину, в течение трех лет источник не находился так близко к сердцу организации. Они бы убили ее. Если они найдут ее, они убьют ее.

Один листок бумаги... Один телефонный номер, нацарапанный на одном листе бумаги... Вечеринка шумно разлилась по офисам. Из всех коробок, вынесенных из помещения адвоката, и всех пластиковых пакетов один листок бумаги сделал свое дело, один телефонный номер на обороте проекта передачи коммерческой недвижимости положил начало вечеринке. Адвокат проверял бы работу подчиненного над черновиком, и раздался бы телефонный звонок, и ему дали бы номер, и он записал бы его на обороте ближайшего листа бумаги. Проблема заключалась в том, что для адвокат, это был номер небольшого и незаметного цюрихского банка. Для адвоката еще одной проблемой было то, что швейцарские банки уже не были такими, какими были раньше. Трусливые шаги в стране часов с кукушкой, и маленький и незаметный цюрихский банк не был готов бороться с недавним швейцарским законодательством, содержащимся в статье 305 11 уголовного кодекса, которая привлекала его директоров к ответственности, если они укрывали незаконные средства. С именем адвоката и номером счета на верхней странице файла с доказательствами и подсчетом того, что было припрятано там из наличных его клиентов, вечеринка началась.

Шесть упаковок пива, проданного без лицензии, и три бутылки вина, и бутылка скотча, который был быстрым средством для того, чтобы детектив-суперинтендант напился, и музыка из транзистора. Они не часто приходили, хорошие.

Гарри позвали.

Гарри Комптона вызвали с места проведения вечеринки в административный офис.

Мисс Фробишер, и заведение развалилось, когда она взяла свой пятиминутный отпуск, не пила и не одобряла этого, но оставалась на месте, чтобы отвечать на телефонные звонки. Она, должно быть, прочитала защищенную передачу, и она нахмурилась, передавая ее Гарри.

КОМУ: старший сержант Х. Комптон, S06, Лондон.

ОТ: Альф Роджерс, DLO, Рим.

Гарри, с уважением. Предполагая, что они смогут его найти, какая-то мерзкая душа дергала твой ничтожный член. В Милане на доступных записях БРУНО ФИОРИ нет никаких следов. Адрес, указанный на Via della Liberazione, не существует. Этот участок улицы был снесен шесть лет назад для строительства муниципального бассейна. Подробная информация об отеле reg. были полностью вымышлены. Возвращайся к своему джину с тоником. Мы здесь вовлечены в важную работу, и нам не нужно отвлекаться от необходимой информации с помощью duff.

Любимый, Альф.

Гарри отнес единственный лист бумаги к своему столу, запер его и вернулся на вечеринку. Детектив-суперинтендант был в своем репертуаре шуток, и у него была аудитория, и Гарри не думал, что ему понравится, если его кульминационный момент прервут. Это подождет до утра, пока они не приползут со своими головными болями. У него был нос, это была его чертова проблема, и нос чуял что-то гнилое, но об этом лучше поговорить утром.

Глава седьмая

"Как долго?"

"Я не знаю".

"Если ты не знаешь, сколько времени это займет, тогда, Гарри, предоставь это местным".

Может быть, было бы лучше прошлой ночью, возможно, было бы лучше врезать боссу, когда он был на своей шутливой сессии. Вода схлынула с моста, потому что Гарри Комптон упустил этот момент.

"Я не хочу этого делать".

"Я правильно расслышал?" "Хочешь"? Не "хоти" меня, молодой человек.'

На следующее утро и в офисе S06 была мертвая площадка. Мисс Фробишер, конечно, пришла рано, еще до семи, и она убрала все пластиковые стаканчики, вытряхнула пепельницы и вытерла пятна от бутылок со столов, но место все еще воняло, и у них болели головы. Он думал, что голова у детектива-суперинтенданта болела сильнее всего, потому что у босса было отвратительное настроение.

- То, что я пытаюсь сказать ...

Приструните себя, молодой человек. Ты "пытаешься сказать", что хочешь провести два дня за городом. Что ж, нам бы всем этого хотелось, не так ли?'

"За этим следует следить".

"Местные могут проследить за этим".

Гарри стоял в кабинете детектива-суперинтенданта. Босс склонился над своим столом, и перед ним стояла вторая кружка кофе и таблетки от изжоги, которые выдавили из маленькой тарелочки в фольге. В руке он держал сообщение, полученное прошлым вечером от Альфа Роджерса, и регистрационный лист отеля, и распечатку от ночного менеджера телефонных звонков, сделанных из номера, который занимал Бруно Фиори, псевдоним, известный только Христу. Он был на взводе, который становился все короче. Его жена Флисс разозлилась, когда он вошел . Разве он не помнил, что они должны были отправиться за покупками для нового диванного гарнитура? Не было ли там телефона, которым он мог бы воспользоваться? У него приближался экзамен по бухгалтерскому учету, первая часть, и разве ему не было бы лучше заниматься своими книгами после ночных покупок, чем вваливаться, шатаясь, воняя выпивкой? Почему он забыл выгнать кошку? Кот был заперт на кухне и нагадил на пол. Боже.

"Местные жители там, внизу, бесполезны, они торгуют парковочными талонами".

"У тебя нет ничего, абсолютно ничего, что оправдывало бы мой прощальный поцелуй на два дня".

"Это того стоит".

"Сколько папок у тебя на столе?"

"В этом, черт возьми, и суть, не так ли?"

"Что щекочет твою задницу, Гарри?"

"Это мелочи, вот что у меня на столе. Это ничего не значит. Это продажные людишки, карлики с хай-стрит, фальсифицирующие пенсии, фальсифицирующие сбережения.'

"Эти пенсионеры, эти сберегатели, им просто так случилось, молодой человек, что они платят долбаные налоги.

Эти налоги - ваша заработная плата. Не вздумай оседлать высокого и могучего коня и забыть, откуда берется твой хлеб.'

На мгновение Гарри закрыл глаза. Он плотно закрыл крышки. Он сделал глубокий вдох.

"Могу я снова войти?" Можем ли мы начать снова?'

Кофе потек из уголков рта детектива-суперинтенданта. "Пожалуйста, только покороче".

"Я говорю вот что. У нас есть обычный след по этому придурку Джайлсу Блейку, раскрытие информации о банковском депозите наличными. Мы проводим проверку его счетов. Ничего особенного, никаких тревог, за исключением того, что неясно, откуда берется богатство. В девяноста девяти случаях из ста мы бы сказали, что на этом все заканчивается, запишите это и выбросьте. Но вы разрешаете вечернее наблюдение, и мистер чертов Блейк приглашает итальянца на ужин, и они не говорят ни о чем противозаконном. Запишите это и выбросьте. Но итальянец говорит, что он приехал из Палермо. Но итальянец дал отелю вымышленное название, ложный адрес. Мы не знаем, кто он такой. Но записи его телефонных разговоров указывают на то, что из своего номера он позвонил турагенту, заказавшему обратный рейс в Милан, и по несуществующему адресу, в компанию по продаже лимузинов для поездки в аэропорт, используя вымышленное имя. Но был еще один звонок из его комнаты. Он набрал номер в Девоне. Он позвонил по номеру, указанному как принадлежащий Дэвиду Парсонсу. Вот куда я хочу пойти, повидаться с мистером Дэвидом Парсонсом.'

"Почему местные жители не могут...?"

"Господи, неужели ты не понимаешь?"

"Спокойно, молодой человек".

"Неужели ты не понимаешь? Я повторяюсь, то, что мы делаем, - это мелочи. Мелочи хороши для статистики. Мы поднимаем достаточно второсортных людей на второсортных аферах, и ты становишься командиром, а я становлюсь инспектором, и мы злимся вместе, и мы достигаем, черт возьми, всего. Но, не волнуйся, это просто и дает быстрые результаты, и разве мы не чертовски умны?'

Он был на грани. Это было неподчинение, это была чушь собачья, это была отметка в его досье. Возможно, это была вчерашняя выпивка, возможно, из-за усталости, возможно, из-за ссоры с Флисс. Казалось, для Гарри Комптона не имело значения, что он был на грани.

"Затем на вашу тарелку падает что-то, что может быть просто интересным. Не могу определить это количественно, не могу уделить этому чертово время и движение, не могу составить баланс. Может потратить неделю, или две недели, или месяц, и может ничего не получить. Нет, это не для местных, это наш крик, и я хочу поехать в Девон.'

Человек-босс колебался. С боссом всегда было так, потому что этот человек был хулиганом. Если босса пинали в голень, если ему было больно, то он обычно падал, чему Гарри научился. "Я не знаю

...'

"Если вы пытаетесь отправить сообщение, значит, сообщение услышано. Мне кажется, вы хотите сказать, что Отдел по борьбе с мошенничеством может преследовать жадных маленьких ублюдков, запустивших пальцы в пенсионные счета и сберегательные счета, но мы недостаточно умны для международной сцены. Я слышу тебя. Большой тайм слишком сложен для S06, как будто мы недостаточно подготовлены для бега по сухому песку, где бывает больно. Я слышу тебя.'

"На два дня, когда ваш лоток для входящих опустеет наполовину, не раньше", - кисло сказал детектив-суперинтендант. "И убирайся нахуй отсюда".

Прошло четыре дня, и возбуждение улеглось. Четыре дня прошли в оцепенелой рутине вставания, одевания детей, приготовления детям завтрака, отвоза маленького Марио в школу, отвоза Франчески в детский сад, переодевания малыша Мауро. Чарли четыре дня занимался рутиной, и ему было скучно. Она сидела за столом на железных ножках во внутреннем дворике и писала свои первые открытки.

Прошло четыре дня с тех пор, как она спустилась в город и, стоя у сарацинской башни, нажала кнопку на своих наручных часах, огляделась и так отчаянно попыталась увидеть его, но потерпела неудачу. Это был последний момент волнения. Ради Бога, она приехала на Сицилию не для того, чтобы провожать детей в школу и детский сад, возиться с вонючим задом младенца, убирать белье для Анджелы Руджерио. Она пришла, выкладывай, солнышко, она пришла, чтобы получить доступ, который приведет к поимке Марио Руджерио. Кто?

Для чего? Почему? Открытка для ее матери и отца, и еще одна для ее дяди, и еще одна для класса 2В. Всю неделю Пеппино был в Палермо, не приезжал в Монделло, и Анджела сказала, что у ее мужа слишком много работы в городе, чтобы иметь возможность возвращаться к ним по вечерам. Это было просто смешно, потому что от центра Палермо до Монделло было двадцать минут езды на этой чертовски большой и быстрой машине.

На открытках Чарли не сказала, что ей безумно скучно. "Чудесно провожу время - погода отличная - скоро будет достаточно тепло, чтобы искупаться, любимый, Чарли". То же самое для ее родителей, и для ее дяди, и для класса 2В.

Она пришла, потому что решила, что попала в ловушку дома, в сети на работе. Но и здесь, черт возьми, ничего хорошего не произошло, за исключением того, что она суетилась вокруг детей, переодевала младенца и подметала окровавленные полы. Боже. Давай, говори кровавую правду: Чарли Парсонс приехала на Сицилию, потому что так сказал ей Аксель Моэн. Она написала адреса на карточках быстрым и неуклюжим почерком. Будь проклят Аксель Моэн. Что он значил для нее? Это ничего не значило, и она бросила ручку на стол. Боже, и хотя бы раз он мог бы сказать что-нибудь приличное, мог бы дать ей что-нибудь, что было бы похвалой, что-нибудь, что было бы чертовым состраданием.

Она пришла, охваченная волнением. Как тогда, в первый раз, когда она пришла домой к преподавателю в колледже, и знала, что его жена в отъезде, и надела прозрачную блузку без лифчика, и выпила его вино, и разделась для него перед открытым камином, и залезла на него, как это делали в фильмах. Это было волнение, пока тупой пердун не заплакал. Например, когда она шла к фургону на краю кемпинга в Брайтлингси, где жили многолетние активисты, которые каждый день пытались прорвать полицейские кордоны и остановить грузовики, везущие животных на континентальные скотобойни, шла к фургону, где спал Пэки, с кепкой в заднем кармане, шла к его фургону, потому что другие девушки говорили, что у него член больше, чем у лошади... Это было волнение, пока этот тупой ублюдок не кончил еще до того, как смог преодолеть ее. Эй, солнышко, волнение - это для книг. Вилла была моргом, это была смерть от возбуждения.

Это был третий день, когда Марио Пикколо и Франческа ходили в школу и детский сад, и Чарли подумала, что они были чем-то вроде подпорки для своей матери. Она, казалось, ослабела, когда они исчезли из поля ее зрения. Чарли, чертовски права, она пыталась. Пытался завязать разговор, пытался вызвать смех в ответ - проигранное кровавое дело. Иногда по утрам Анджела отправлялась в Палермо, иногда она оставалась в своей комнате. Иногда днем Анджела гуляла с детьми, иногда после обеда она уединялась на шезлонге в глубине сада. Чарли пытался, но безуспешно, достучаться до нее. Чарли хихикнула, Чарли вспомнила лицо школьной учительницы, которая преподавала историю в шестом классе и которая пришла, чтобы вдолбить в них Гражданскую войну на следующее утро после того, как муж несчастной коровы съехал, чтобы поселиться с девятнадцатилетним парнем из той же школы. Боже, это было чертовски жестоко, но это было лицо Анджелы Руджерио, изо всех сил пытающейся сохранить внешность и измученной... Чарли попробовал бы, потерпел неудачу и попробовал бы снова. Как будто ее преследовали призраки, как будто...

Садовник наблюдал за ней. Когда Чарли выходила на улицу, садовник всегда был рядом, со шлангом для растений, с метлой для дорожек, с вилами для сорняков, всегда рядом с ней, где он мог ее видеть. Однажды, чертовски уверен, однажды она постелит полотенце на траву и ляжет на него, и даст "развратнику" на что-нибудь посмотреть.

Однажды...

"Чарли. Ты знаешь, который час, Чарли?'

Она обернулась. Она посмотрела в сторону открытых дверей патио.

"Все в порядке, Анджела, я не забыл о времени, около десяти минут, потом я ухожу к ним".

В дверях стояла Анджела Руджерио. Чарли было невыносимо видеть ее, видеть ее осунувшееся лицо, видеть ее попытку улыбнуться, видеть, как женщина притворяется. Там не было любви, считал Чарли, а в Риме была любовь. Но не ее проблема.

"Я просто делал несколько открыток для друзей и семьи ..."

Анджела повторила слово, прокатала его. 'Семья? У тебя есть семья, Чарли?'

"Не совсем, но есть мои родители и брат моей матери, они живут на севере Англии. Мы его почти не видим... Боюсь, мы не похожи на итальянцев в Англии, семья не имеет такого большого значения. Но..."

Горечь прорвалась в голосе Анджелы, как когда спадает маска. "Найди сицилийца, и ты найдешь семью".

Она никогда не должна совать нос, сказал Аксель, никогда не давить. "Полагаю, да".

"Когда вы были с нами в Риме, вы не знали, что Пеппино был сицилийцем?"

"Нет".

"У сицилийца всегда есть семья, семья - это все ..."

Она ушла. Анджела ушла так же тихо, как и пришла.

Чарли закончил с адресами на открытках. Она пришла на виллу, чтобы найти Анджелу, спросить, когда закрывается почтовое отделение и будет ли у нее время купить марки. Она прошла босиком по мрамору гостиной и плиткам коридора в задней части. Она двигалась без звука. Анджела лежала во весь рост на кровати.

Чарли увидел ее через открытую дверь. Анджела лежала на животе на кровати, и ее тело сотрясалось в рыданиях. Она знала об этой семье. Семья была Росарио и Агатой в Прицци, и Марио, на которого охотились, и Сальваторе, который был в тюрьме, и Кармело, который был простаком, и Кристофоро, который был мертв, и Мария, которая пила, и Джузеппе, который отмывал деньги. Она знала об этой семье, потому что Аксель рассказал ей.

Чарли наблюдал, как женщина плачет и всхлипывает. Она чувствовала себя униженной.

Она покинула виллу, тюрьму, и отправилась с ребенком в коляске в город, чтобы забрать маленьких Марио и Франческу.

- Не хотите ли кофе? - спросил я.

"Да, я бы предпочел это, эспрессо, спасибо".

- Три чашки кофе, эспрессо, пожалуйста.

Полицейский кивнул головой в знак подтверждения. Он был старым усталым человеком, в униформе, которая оттопыривалась на животе. Он выглядел как своего рода украшение в верхнем коридоре Дворца Джустиции, которое было в тех же верхних коридорах в штаб-квартире. Он носил пистолет в кобуре, которая болталась у него на бедре, но его работа была не более важной, чем разносить кофе для гостей.

Магистрат жестом показал, что "Ванни должна пройти первой через внешнюю дверь. Аксель последовал за ним. У внешней двери были охранники, а у внутренней - охранники. Обе двери были покрыты сталью. На стенах вокруг лагеря в Ла-Пасе были катушки с колючей проволокой. Они жили в Боливии и работали с пистолетом на поясе, с постоянным опасением. Они были осторожны в своих передвижениях, избегали ночных автомобильных поездок. Экран вокруг судьи, доктора Рокко Тарделли, даже на верхнем этаже Дворца Джустиции, потряс Акселя, и он попытался представить, каково это - прожить половину жизни под охраной. Это было выше всяких похвал, выше всего, что он видел во время предыдущих поездок в Палермо. Внутренняя дверь, покрытая сталью, закрылась за ними, он потерял из виду суровых и подозрительных охранников. Он моргнул в тусклом освещении комнаты. За опущенными жалюзи должно было быть небьющееся и пуленепробиваемое стекло

... Дерьмовый способ жить.

Мужчина был маленького роста и поклонился, и пока он пытался играть в необходимую вежливость, его глаза мерцали с постоянной и трогательной настороженностью. Аксель знал фразу the

"ходячие мертвецы". Он мог смеяться над "ходячими мертвецами" в Риме, превращать это в юмор газовой камеры, но не здесь, не там, где перед ним предстала реальность. Его глава в Стране оценил доктора Рокко Тарделли, пригласил его на ланч, когда был в Риме. Штаб-квартира оценила доктора Рокко Тарделли, доставила его в

Эндрюс раз в год приезжал на базу ВВС США на военном транспорте и заставлял его разговаривать со стратегическими командами, бедняга. Глава страны сказал, и Штаб-квартира сказала, что доктор Рокко Тарделли был драгоценностью, но недостаточно ценной, чтобы делиться с... Бедный ублюдок казался Акселю существом в клетке.

Стук в дверь. Поднос с кофе был поставлен на стол, а пистолет-пулемет молодого охранника качнулся на ремне и застучал по крышке стола.

Черт, чертова тварь была вооружена, и магистрат, казалось, поморщился.

"Осторожнее, Паскуале, пожалуйста".

Они были одни.

Мягкий голос. "Итак, Управление по борьбе с наркотиками прибыло в Палермо. Могу ли я быть настолько дерзким, чтобы спросить, какая миссия привела вас сюда?'

Аксель сказал: "У нас идет операция, цель - Руджерио".

"Тогда ты один из стольких многих. Каковы масштабы операции?'

Аксель сказал: "Мы надеемся отметить его. Если мы заметим его, то пошлем за кавалерией.'

Сказал Драй с мягкой улыбкой: "Конечно, вы могли бы ожидать, что у нас есть планы по аресту Руджерио. Каков диапазон операций, из-за которых, по мнению DEA, они почувствуют вкус успеха, когда мы вкусим неудачу?'

"Это то, что вы назвали бы визитом вежливости. У нас есть небольшой набор удобств, организованный нашим другом. "Ванни заботится о наших интересах". Аксель неловко поерзал на стуле.

"Я бы предпочел не вдаваться в подробности".

Улыбка стала шире, потекла теплота, и в глазах магистрата появился блеск. "Не смущайся - я такой же, как ты. Я доверяю очень немногим людям. Вы же не ожидали, что я расскажу вам о местах физического наблюдения, о "жучках" и камерах, с которых мы следим за Руджерио. Вы же не ожидаете, что я расскажу вам, какой информацией я располагаю от pentiti. Но это печальная игра, в которую приходится играть, когда нет доверия.'

"В этом нет ничего личного".

"Почему это должно быть? Итак, мы участвуем в соревновании. Вы хотите достичь того, чего не можем мы. Вы хотите показать итальянскому народу, что мощь Соединенных Штатов Америки настолько велика, что они могут добиться успеха там, где мы терпим неудачу. ' Улыбка давно исчезла, его глаза были прикованы к Акселю. "Если вы добьетесь успеха там, где мы потерпим неудачу, тогда, я полагаю, вы будете добиваться экстрадиции Руджерио и доставите его обратно в цепях в ваши суды, как вы сделали с Бадаламенти".

"У нас есть обвинения против Руджерио. Это было бы посланием, потому что мы бы заперли его, пока он не умрет.'

'Здесь есть много тех, кто оценил бы такую ситуацию, и по этим коридорам прошел бы ядовитый шепот о том, что Тарделли, искатель славы, был унижен. Вы внедрили агента в Палермо?'

Насколько он слышал, больше судебных преследований было предотвращено из-за зависти, амбиций, зависти коллег, чем усилиями "Коза Ностры". Мужчина жаждал, чтобы ему бросили веревку. Аксель отвел взгляд. "Я бы предпочел этого не делать".

"Мое предположение, синьор Моэн, вы направили в Палермо агента небольшой важности. Я не хочу вас оскорблять, но если бы это был агент большой важности, то приехал бы сам Билл, но путешествовали только вы... Ты знаешь о Томе Триподи?'

Аксель порылся в своей памяти. "Да, не встречался с ним, ушел до того, как присоединился, я слышал о нем. Почему?'

"Он был здесь летом 1979 года, не так давно, чтобы уроки запомнились.

Он был звездным агентом из Вашингтона, и он работал с вице-квесторе Борисом Джулиано. Он выдавал себя за покупателя наркотиков, он нашел себе знакомство с Бадаламенти, который тогда был капо ди тутти капи. Для тех, кто разрабатывал планы в Вашингтоне, это казалось бы таким простым. Агент на месте, чтобы добиться того, чего не смогли итальянцы. Так грустно, что было разочарование, что Бадаламенти не укусил.

Все закончилось тем, что Триподи бежал, спасая свою жизнь, и Борис Джулиано доставил его в доки с машинами сопровождения, с вертолетом над головой. Мы заплатили высокую цену, может быть, из-за Триподи, а может и нет, двадцать первого июля того года. Через несколько дней после того, как Триподи сбежал из Палермо, вице-квесторе Джулиано рано утром зашел в свой обычный бар выпить свой обычный кофе, и у него не было возможности дотянуться до пистолета.

Но, конечно, синьор Моэн, опасность для вашего агента, для тех, кто работает с вами, и для вас самих, будет тщательно оценена в Вашингтоне ...'

В глазах магистрата была сталь, в его голосе слышались нотки сарказма.

Аксель резко сказал: "Мы провели оценку".

"Я предельно откровенен с вами, синьор Моэн, у меня нет агента на месте. У меня нет агента, близкого к Марио Руджерио, и я не пытаюсь приставить агента к этому человеку.

Я бы не хотел, чтобы это лежало на моей совести, опасность для агента. Если только ваш агент не подонок, существо из сточной канавы, чья жизнь не имеет большого значения ...'

Аксель встал. "Спасибо, что уделили мне время. Билл хотел, чтобы вы его запомнили. Это была всего лишь вежливость.'

Магистрат уже был за бумагами на своем столе, когда они закрыли дверь во внутренний кабинет. Боже, и он хотел убраться из этого проклятого места, как будто это было место, где он мог задохнуться от зловонного воздуха.

Охранники посмотрели им вслед, небрежно затянулись сигаретами и прекратили карточную игру. Аксель шел впереди, громыхая по коридору, мимо полицейского, которому было поручено принести им кофе. Не стал дожидаться лифта, а сбежал вниз по широкой лестнице.

Вышел на свежий воздух, чертово здание позади него. Он повернулся спиной к огромному серо-белому зданию, фашистской архитектуре и дерьмовому символу государственной власти.

Он шагал между высокими колоннами, которые были построены, чтобы производить впечатление, через припаркованные и бронированные автомобили, которые предлагали статус.

"То, чего я не могу постичь ..."

"Чего ты не можешь понять, Аксель, так это того, что младший брат Джузеппе не имеет первостепенного значения для расследований Тарделли. Говорю вам, он работает в одиночку. Он не доверяет персоналу. Он работает с раннего утра до поздней ночи. Он толкает бумагу, пока не выдохнется, потому что не доверяет... Давным-давно он разговаривал с младшим братом Джузеппе в Риме и остался доволен тем, что ему сказали. Подумайте, сколько метров бумаги пересекло его стол с тех пор? Его умом управляют приоритеты, и то, от чего он отказался четыре, пять лет назад, имеет низкий приоритет. Конечно, он должен нацелиться на семью, каждый корень семьи, но его разум загроможден, его разум устал, он потерял след отдаленного корня семьи. Ты жалуешься, что я ему не помогаю? Мы не то замечательное управление по борьбе с наркотиками, Аксель, где коллегам доверяют, где работой делятся. Мы всего лишь жалкие итальянцы, да? Мы всего лишь пища для твоих предрассудков, да?'

Он не оглянулся, чтобы увидеть солдат на плоской крыше с их пулеметами, он не посмотрел по сторонам, чтобы увидеть солдат, патрулирующих внешнюю ограду, он прошел мимо солдат у ворот, игнорируя их, когда они засовывали противоминное зеркало на столбе под машину.

Ванни пришлось бежать, чтобы не отстать от него, а Аксель влился в транспортный поток, и протестующие звуки клаксонов отдавались у него в ушах. На противоположной стороне улицы Аксель развернулся и схватил Ванни за рубашку спереди.

"Почему он это сделал, почему он помочился на меня?"

Ванни смеялась. "Он ходит на все похороны. Может быть, он слишком занят, чтобы пойти на твои похороны или похороны Хелен под кодовым названием. Может быть, он говорил тебе быть осторожным, потому что у него нет дыры в его дневнике.'

Он думал о ней, стоящей у сарацинской башни, ищущей его, в одиночестве, и не нашедшей его.

Неся маленькую сумку, с плащом, свисающим между лямками, Марио Руджерио вышел из района Капо.

Он вышел из-за Дворца Джустиции. На его лице не было никакого выражения, когда он проходил мимо строительной площадки, направляясь задним ходом к зданию, где строились новые офисы для растущего королевства магистратов и прокуроров. Старик с маленькой сумкой, клетчатой кепкой на голове и в сером твидовом пиджаке на крестьянских плечах не вызвал никакого интереса у солдат полка берсальеров на крыше, у ворот, у забора, на углах тротуара. Перед Палаццо полицейский важно встал в транспортный поток и, дунув в властный свисток, остановил машины и фургоны и позволил старику и другим людям безопасно перейти Виа Гете.

Он прошел целых 750 метров по Виа Константино Ласкарис и Виа Джудита, и он не повернул головы, чтобы увидеть приближающийся вой сирен позади него. Он шел, пока в легких не стало не хватать воздуха, пока усталость не появилась в ногах. Цифры из калькулятора Casio проигрывались в его голове, поглощали его. Его концентрация на цифрах была нарушена только тогда, когда он отдохнул и повернулся лицом к витрине магазина, когда он повернулся, чтобы посмотреть на тротуар позади себя и тротуар через улицу, когда он проверил, медленно ли едет за ним машина. Недалеко от пересечения Виа Джудита и Виа Джульельмо иль Буоно, спрятанный за многоквартирным домом, находился гараж.

На въезде в гараж, у высоких ворот, которые были увенчаны проволокой, он снова обернулся и снова проверил.

Кузен владельца гаража четыре года назад делил камеру в Уччардионе с Сальваторе Руджерио. Кузен получил защиту Сальваторе Руджерио. Четыре года спустя, в обмен на эту защиту, был взыскан долг.

Гараж был хорошим местом для встречи. Он прошел между машинами, припаркованными во дворе, и вошел в здание, которое было наполнено музыкой из радио, шипением сварочной горелки, звоном гаечных ключей и грохотом молотков, отбивающих панели. Он отнес свою сумку в задний офис, и владелец гаража поднял глаза, увидел его и немедленно убрал бумаги со своего стола и вытер пыль со стула, как будто пришел император. Его спросили, не желает ли он кофе или сока, и он покачал головой. Он сел на вычищенный стул и стал ждать.

Это было хорошее место для встречи с Пеппино. Именно сюда Пеппино в прошлом году привозил свою машину на техобслуживание. Он закурил сигару. Он предположил, что Пеппино, хотя он и отрицал это, находился под эпизодическим наблюдением.

Когда Пеппино подошел, они обнялись.

"С тобой все в порядке?"

"Прекрасно".

"Удачного путешествия?"

"Лондон был для меня, для нас, очень хорош".

Они говорили о бизнесе. Пеппино подробно, вплоть до процентов каждого подрядчика, рассказал своему брату о сделке по строительству развлекательного комплекса в Орландо, штат Флорида.

Пеппино говорил о деньгах, которые будут переведены из Вены на счет Джайлза Блейка в Лондоне, а затем инвестированы коммерческим банкиром, брокером и строительным подрядчиком, которым нужны были средства для завершения строительства семи этажей офисного здания в Манчестере. Он рассказал, какие меры были приняты для визита колумбийца из Медельина, который руководил дальнейшими поставками в Европу. И там были русские, с которыми он должен был встретиться неделю спустя в Загребе.

И Марио подумал, что его брат говорил хорошо. Он лишь изредка прерывал. Каковы были комиссионные для клиентов Джайлса Блейка?

Где должна была состояться встреча с колумбийцем? Какой процент, вплоть до четверти пункта, заплатили бы русские? Он любил молодого человека, так непохожего на него самого, и каждая фаза дифференциала была спланирована им, как будто он создал и оформил каждый этап жизни Пеппино. Он чувствовал запах талька на теле Пеппино и лосьона на его лице. Костюм был лучшим, рубашка была лучшей, галстук был лучшим, а туфли принадлежали его брату. Ирония не ускользнула от Марио Руджерио.

Богатство и успех льнули к Пеппино. Их родители жили в старом доме с террасой в Прицци вместе с Кармело. Сальваторе сгнил в камере тюрьмы в Асинаре. Кристофоро был мертв. Мария была отрезана от них, потому что алкоголь сделал ее опасной. Его собственная жена Микела и его собственные дети Сальво и Доменика находились в Прицци, где она ухаживала за своей матерью. Только Пеппино жил хорошей жизнью.

Ничего не было написано, все было в их головах. Он рассказал Пеппино о том, что сказал бухгалтер, перечислил цифры снижения доходов и увеличения расходов.

"Тебе не следует его слушать. Если бы вы были маленьким человеком, если бы вас интересовали только инвестиции и продукция на острове, тогда это было бы, возможно, важно. Ваше портфолио является международным. Тебе лучше без него.'

"Есть некоторые, кто говорит, что я недостаточно интересуюсь возможностями, которые дает Сицилия".

"Я думаю, в Катании говорят, что там, где есть маленький человек - как человек в Агридженто был маленьким человеком ..."

Для Джузеппе Руджерио это было подтверждением смертного приговора. "Маленький человек, как, например, из Катании, может препятствовать прогрессу. Если дерево падает на ветру и загораживает дорогу, необходимо принести пилу, срубить дерево и сжечь его.'

"Сожги это огнем".

Они рассмеялись, смешок Пеппино слился с рычащим хихиканьем Марио Руджерио. Они смеялись, когда смертный приговор был подтвержден.

И улыбка осталась на старом морщинистом лице. "А как поживает мой маленький ангел?"

"Пикколо Марио такой же, как его дядя, негодяй".

- Франческа и ребенок? - спросил я.

"Замечательно".

"Я очень надеюсь скоро увидеть их. У меня есть их фотография. У меня есть их фотография. У меня нет с собой фотографий моей жены, ни Сальво, ни Доменики, но у меня есть фотография Франчески и биричино. В тот день, когда ты уехал в Лондон, я был недалеко от Джардино Инглезе, я видел негодяя. У меня достаточно мало удовольствий. И, Анджела, как поживает твоя жена, как поживает римская леди?'

"Она выживает".

Он отметил прохладу ответа. Он покачал головой. "Нехорошо, Пеппино.

Иногда возникает проблема, если жена такого человека, как вы, несчастлива, иногда возникает ненужная проблема.'

Пеппино сказал: "В Риме у нас была девушка, которая помогала Анджеле с детьми, англичанка. Анджела полюбила ее. Я привез ее обратно, на виллу в Монделло, чтобы сделать Анджелу счастливее.'

Брови старика резко вопросительно приподнялись. "Это разумно?"

"Она просто девушка из деревни. Простая девушка, но она - компания для Анджелы.'

"Ты уверен в ней?"

"Я думаю, что да".

"Ты должен быть уверен. Если у нее есть свобода в вашем доме, сомнений быть не должно.'

Когда Марио Руджерио ушел, он прошел от гаража до угла Виа Джульельмо иль Буоно и Виа Норманини. У него было время зайти в табачную лавку и купить три пачки своих сигар, а затем, пока он ждал на углу, подумать о маленьком человеке из Катании, о дереве, которое преградило дорогу и которое следовало срубить и сжечь, и еще больше времени подумать о семье, которую он любил, и о мальчишке-негодяе, которого назвали в его честь. Citroen BX въехал в поворот. Водитель наклонился, чтобы открыть пассажирскую дверь. Его прогнали. Дантист переехал из Палермо в Турин, и квартира на Виа Крочифери, которая сейчас освободилась, на неделю станет конспиративной квартирой Марио Руджерио. По крайней мере, он мог бы там спать, быть свободным от дерьмового шума района Капо.

Он не мог уснуть. Он стоял у окна. Позади него была кровать и слышался ритмичный храп его жены - он не сказал ей. Перед ним были огни Катании, а в море - огни приближающегося автомобильного парома из Реджо. Он не мог говорить о таких вещах со своей женой. Никогда за тридцать два года брака он не говорил о таких вещах, поэтому она не знала о его страхе, и она спала и храпела.

Одиноким, неразделенным был страх. Из-за страха заряженный пистолет лежал на столике рядом с его кроватью, а штурмовая винтовка - на коврике под кроватью. Из-за страха его сын ушел из своего собственного дома и теперь спал в соседней комнате. Страх владел им с тех пор, как он вернулся со встречи в горах Мадони с Марио Руджерио. Кроме своего сына, он не знал теперь, на кого он мог бы возложить свою веру. Дело дошло бы до войны, войны не на жизнь, а на смерть, между его семьей и семьей Марио Руджерио, и каждый мужчина из его семьи, в своем доме и в своей постели, теперь принимал бы решение о том, на чьей стороне он будет сражаться. Он знал путь Марио Руджерио. Это был путь, по которому поднимался Марио Руджерио. Среди его собственной семьи мужчин был бы тот, на кого нацелились ублюдки Марио Руджерио, нацелились, скрутили и склонили к уступчивости. Кто-то из его собственной семьи мужчин приведет его к смерти, и он не знал, кто именно. Страх, ночью, съедал его.

"Я не хочу Пьетро Альери, я не хочу Провенцано или Сальваторе Миноре, я не хочу Мариано Трою. Ты видишь их, прикуриваешь для них сигарету и предлагаешь им жвачку, но не показываешься.'

Слабая и нервная рябь смеха прозвучала в его кабинете. Рокко Тарделли считал, что каждый человек из группы наблюдения должен присутствовать на брифинге. Он перечислил имена суперлатитанти и смиренно улыбнулся. Они бы сочли его идиотом. Они стояли перед его столом, семеро, а не девять из них, потому что один был в отпуске, а другой заявил о болезни. Он перевернул фотографию на своем столе, показал ее им.

"Я хочу его. Я хочу Марио Руджерио. Альери, Провенцано, Миноре, Троя - это люди вчерашнего дня, ушедшие, истощенные. Руджерио - человек завтрашнего дня. Вас недостаточно.

У нас не больше камер, чем раньше. Мы не знаем, где разместить аудиоустройства.

Фотографии двадцать лет, но она прошла через компьютер. Сейчас я не знаю, есть ли у Руджерио усы, я не знаю, носит ли он обычно очки, я не знаю, красил ли он волосы. Вы направляетесь в район Капо, который, я полагаю, является наиболее криминально осведомленным сектором Палермо, в большей степени, чем Бранкаччо или Чиакулли. Перспектива того, что ты будешь поддерживать прикрытие в течение десяти дней, минимальна, и ты знаешь это лучше меня. Информация, которой я располагаю, заключается в том, что Руджерио съел миндальный торт в баре на улице между Виа Сант-Агостино и Пьяцца Беати Паоли, из-за чего он обделался, но это было год назад.'

Люди из мобильной группы наблюдения squadra посмеялись над судьей, что и было намерением Рокко Тарделли. Группы наблюдения, будь то из ROS или DIA, Финансовой гвардии или мобильной эскадры, были, по его мнению, лучшими.

Они выглядели так ужасно, что спасения не было - они были похожи на уличных воришек, и на попрошаек, и на сутенеров для шлюх, и на торговцев наркотиками. Они выглядели как городская грязь. Но его марешьялло знал их всех и поклялся в верности каждому из них. Он хотел, чтобы они посмеялись над ним. Ему нужно было, чтобы они поняли, что то, о чем их просили, было работой идиота. Другие прочитали бы им лекцию, другие бы свели проблемы к минимуму. Рокко Тарделли бросил им вызов.

"И, конечно, вы должны знать, что вы не одиноки в охоте на Руджерио. У каждого агентства есть план его поимки. Вы знаете, даже иностранец пришел ко мне, из вежливости, чтобы сообщить, что он на земле и охотится на il bruto. Считается, что у вас наименьший шанс, вы находитесь в самом низу списка приоритетов, вас назначили к одержимому, невротичному и тщеславному следователю. Ты отдан мне.'

Они смотрели на него. Время смеха закончилось.

Он тихо сказал: "Если он там - если - я знаю, что ты найдешь его. Спасибо тебе.'

Пеппино вернулся домой прошлой ночью, поздно.

Когда она готовила завтрак для Франчески и маленького Марио, пока грела молоко для бутылочки малыша Мауро, Чарли услышала звуки занятий любовью из главной спальни виллы. Попыталась сосредоточиться на том, какую порцию хлопьев для детей и до какой температуры следует подогреть молоко, и услышала сдавленный шепот кровати. Прошло восемь месяцев с тех пор, как у нее был секс, ее трахнул подонок из фургона, который кончил ей на живот еще до того, как оказался внутри нее...

Она сделала радио погромче. По радио передавали новости о забастовке поездов, железнодорожников и авиалиний, и в Мисильмери был застрелен мужчина, и в Риме прошла демонстрация пенсионеров, и экскаватор, копавший дренажную канаву в Шакке, обнаружил захороненные кости четырех человек, и казначей городской администрации Милана был арестован за кражу бустареллы, и. .. Господи, слушать секс было лучше. Весь завтрак для детей, все время, пока она жевала яблоко и чистила апельсин для себя, все время, пока кормила ребенка, Чарли слышала шорох кровати.

Когда она была готова отвести детей в школу и детский сад, когда уложила малыша Мауро в коляску, достала из ящика хозяйственную сумку и список покупок Анджелы со стола, послышался звук льющейся воды в душе. Она не окликнула. Это звучало как хороший секс, как секс, которым хвастались чертовы девчонки в колледже, как секс, которого Чарли не знала с чертовым лектором и чертовым мужчиной в его фургоне, как секс, которого она никогда не слышала из спальни своей матери. Она спустилась в Монделло и увидела, как Франческа входит в класс детского сада, и она поцеловала маленького Марио у школьных ворот и увидела, как он вбегает внутрь.

Она шла по улице за пьяцца, где за вычищенными и промытыми тротуарами были открыты бары, где траттории и пиццерии готовились к завтраку с подметенными полами и выстиранными скатертями. Она купила в киоске салатные принадлежности, сыр, молоко и оливковое масло в кафе alimentari и немного свежей нарезанной ветчины.

Она отметила галочкой каждый пункт в списке Анджелы.

Каждое утро, когда она отводила детей в школу и детский сад и ходила по магазинам, она искала его, но так и не увидела.

В то утро она не стала задерживаться в городе. Ее покупки были завершены. Она толкала коляску со спящим ребенком обратно на холм, мимо того места, где рабочие ремонтировали канализационные трубы, мимо прыгающих и лающих сторожевых собак, обратно к вилле.

Она резко свистнула у ворот, как будто была главной - она узнала, что чертов Технарь, жалкая жаба, садовник, прибежал, когда она свистнула, и открыл для нее запертые ворота. Она не поблагодарила его, проигнорировала и прошла мимо. Она оставила ребенка, спящего в коляске, во внутреннем дворике, который был затенен от восходящего солнца. На кухне она убрала салатные принадлежности, сыр, молоко и ветчину в холодильник, а оливковое масло - в шкаф. Она хотела свою книгу.

Она почти врезалась в него.

Дверь в ее спальню была открыта. Пеппино стоял в коридоре у открытой двери.

Он сказал, что пришел искать ее. На нем был свободный махровый халат.

На его ногах и груди были густые волосы, и он не брился. Он сказал, что не понял, что она уже ушла с детьми и списком покупок.

Что ж, она не хотела беспокоить его, не так ли? Она бы не хотела поучаствовать в хорошем трахе, не так ли? Он сказал, что хочет, чтобы она купила цветы, свежесрезанные цветы. Очень хорошо, секс и цветы, чтобы откупиться от страданий Анджелы, нет проблем снова съездить в город и купить I lowers. Голова у него была гладкая после душа, и тальковая пыль была инеем на волосах у него на груди. Она думала, что его забавляет, что он использует ее. является посланником, собирателем и перевозчиком. Она задавалась вопросом, улыбалась ли Анджела, вернувшись в спальню, или плакала, изменил ли трах ее жизнь, подняли ли цветы ее настроение.

Она достала сумочку из кухонного ящика. Назад по дорожке между клумбами, обратно мимо садовника, обратно через ворота, и она захлопнула их за собой, и замок со щелчком встал на место. Назад, мимо ярости сторожевых собак, и мимо рабочих, которые злобно смотрели на нее и вытаскивали ее из канализационной канавы. Возвращаемся на площадь...

Верно, Джузеппе Руджерио, верно. Дорогие цветы. В киоске она достала из кошелька горничной банкноту на 50 000 лир. Этого недостаточно. Она взяла банкноту на 100 000.

Она отдала банкноту в 100 000 лир мужчине. Чего бы хотела синьорина? Она пожала плечами, она хотела бы то, что могла бы получить за? 40 фунтов стерлингов, и он должен выбрать.

Она взяла завернутый букет, хризантемы и гвоздики, и сложила их на локте. Она уходила.

"Спускайся к берегу моря".

Голос был у нее за спиной.

"Не оглядывайся, не подтверждай".

Тихий голос ошеломил ее.

Чарли подчинился. Она не повернулась, чтобы увидеть Акселя. Она устремила взгляд перед собой, взяла линию между сарацинской башней и рыбацким пирсом. Она предположила, что он последовал за ней. Американский акцент был резким, отрывистым. Она шла по площади. Она дождалась движения и перешла дорогу. Она стояла рядом со стариком, который сидел на табуретке на тротуаре, а перед ним стояла коробка со свежей рыбой, покрытая льдом, и он держал древний черный зонтик, чтобы затенить свою рыбу.

"Продолжай идти, медленно, и никогда не сворачивай".

Чарли шел. Море было сине-зеленым, лодки в море покачивались у своих причалов.

Она думала, что он был очень близко, достаточно близко, чтобы коснуться ее. Голос позади нее был шепотом.

"Как все проходит?"

"Ничего не проходит".

"Что это значит?"

"Ничего не происходит".

Сказал холод: "Если это случится, что угодно случится, это будет быстро, внезапно. Есть ли какие-либо признаки подозрения?'

"Нет." Она посмотрела вперед, на море и лодки, и попыталась показать ему свое неповиновение. "Я часть семьи, это просто чертовски несчастная семья, это ..."

"Не ной ... и никогда не расслабляйся. Не успокаивайся.'

"Ты не собираешься мне сказать?"

"Сказать тебе что?"

"Испытание. Сработал ли ваш гаджет?'

"Все было в порядке".

Она вспыхнула, она сплюнула уголком рта, но дисциплина выдержала, и она не повернулась к нему лицом. "Просто нормально? Блестяще. Я обмочился. Если вы не знали, это моя ссылка. Моя дорога наружу. Там как в морге. Я чувствую себя намного лучше, зная, что твой гаджет работает "ОК". Не великолепно, не невероятно, не чудесно.'

"Все было в порядке. Помните, поскольку это важно, не будьте легкомысленны. Продолжай идти.'

"Когда я увижу тебя снова?"

"Не знаю".

"Ты, ублюдок, ты знаешь, на что это похоже, жить во лжи?"

"Продолжай идти".

Она смогла учуять его запах и услышала легкую поступь его шагов позади себя. Она шла дальше с цветами. Слезы навернулись у нее на глаза. Почему, когда она кричала о похвале, ему нужно было быть таким чертовски жестоким с ней?

Она больше не чувствовала его запаха, больше не слышала его. Она задавалась вопросом, заботился ли он достаточно, чтобы стоять и смотреть, как она уходит. Она смахнула слезы со своих глаз. Она отнесла цветы обратно на виллу. Черт возьми. Менее чем через полтора часа она снова отправится в город, чтобы забрать детей. Пеппино был одет. Пеппино поблагодарил ее и благодарно улыбнулся. Он сказал ей, что ей очень рады в их доме, и что они так высоко ценят ее доброту к детям, и у нее не было ни одного выходного, и она должна поехать завтра на автобусе в Палермо, и он подмигнул, достал из кармана пачку банкнот, отсчитал несколько для нее и рассказал ей о магазине на Виа делла Либерта, куда девочки заходили за своей одеждой, одеждой для маленьких девочек. Он был нежен с ней, и он отнес цветы в спальню к Анджеле. Чарли потянулась за своей книгой.

Ее книга, лежавшая на столике рядом с кроватью, рядом с фотографией ее родителей, была передвинута.

Она почувствовала, как холод пробежал по ней.

Лишь слегка сдвинуто, но она могла представить, где это было, немного над краем стола.

Она ничего не могла сказать по одежде, висящей в ее шкафу. Она не могла точно вспомнить, где на шкафу лежал ее пакет с колбасой.

Она думала, что ее лифчики были поверх брюк в среднем ящике комода, а теперь они были под ними.

Чарли стояла в своей комнате и тяжело дышала.

"Это все, что ты сказал?"

"Я сказал, что тестовая передача прошла нормально, я сказал ей, чтобы она не расслаблялась. Поскольку ничего не произошло, она не должна успокаиваться.'

"И это все?"

'Больше нечего было сказать.'

Археолог сидел, сгорбившись, на каменной плите, прислонившись спиной к квадратному камню, который был основанием монастырской колонны. Он быстро делал наброски, а для усиления детализации своей работы использовал рулетку для измерения высоты, ширины и диаметра. Было естественно, когда эксперт приезжал в дуомо и изучал историю строительства собора, что занятый и любопытный наблюдатель должен был прийти, чтобы поговорить с ним, задать ему вопросы, побеспокоить его. Настолько естественное, что никто из туристов, священников или гидов не обратил внимания на археолога и случайного свидетеля. У ног археолога стояла сумка, а из сумки на всю длину выдвигалась хромированная антенна, но антенна была втиснута между позвоночником археолога и основанием колонны и была скрыта от гулкого потока в галереях туристов, священников и гидов.

"Ванни сказала: "Ты усложняешь ей жизнь, очень усложняешь".

Аксель не отрывал взгляда от своего альбома для рисования. "Она должна найти в себе силы".

"Ты не дал ей утешения".

"Это дерьмо".

"Я рассказывал тебе историю о далле Кьезе?"

"Генерал далла Кьеза мертв".

Ванни ухмыльнулась. "Я не хочу быть дерзким по отношению к моему другу, выдающемуся археологу, и я думаю, что вы поступаете наиболее разумно, сохраняя обложку, придавая ей достоверность. Я думаю, это правильно, что вы не "самодовольны" - но археолог извлекает уроки из прошлого, а генерал далла Кьеза из прошлого и преподает уроки.'

'Трудно изучать детали, когда тебя отвлекает скучный незнакомец, ты так не думаешь?'

- Продолжил Ванни, - была история, которую генерал рассказал, когда он был молодым офицером карабинеров на Сицилии, за несколько лет до того, как он прославился уничтожением бригады Россе. Ему позвонил капитан из его подчинения, который отвечал за город Пальма-ди-Монтечьяро, расположенный недалеко от Агридженто. Капитан сказал далле Кьезе, что в городе ему угрожал местный капо. Он отправился в город, он встретил капитана. Он взял капитана под руку, держал его за локоть и прошелся с ним вверх по улице Пальма-ди-Монтекьяро и обратно. Они шли медленно, чтобы все в городе могли видеть, что он держал капитана за руку.

Они остановились возле дома капо. Они молча стояли возле этого дома, пока не стало совершенно ясно, без недоразумений, что капитан был не один. Ты все еще слушаешь меня, мой друг археолог?'

Аксель не отрывал взгляда от своего альбома для рисования и своих расчетов. "Я слушаю тебя".

Годы спустя генерал далла Кьеза приехал в Палермо, чтобы занять пост в префектуре.

Он обнаружил, что над ним издеваются, он глумится, ему чинят препятствия и он одинок. Каждая инициатива, которую он пытался выдвинуть против "Коза Ностра", блокировалась коррумпированностью правительства. В отчаянии он позвонил, чтобы договориться о встрече с американским консулом в городе. Я отвез его туда, посмотреть на Ральфа Джонса. Я присутствовал на собрании. Генерал умолял Джонса, чтобы правительство Соединенных Штатов вмешалось в дела Рима, "предприняло что-нибудь на самом высоком уровне". В конце встречи генерал рассказал Джонсу историю Пальма-ди-Монтекьяро, и он сказал: "Все, о чем я прошу, это чтобы кто-нибудь взял меня за руку и прогулялся со мной". Я отвез его обратно в префектуру. В конце дня он уволил меня. Его жена приехала, чтобы забрать его домой. Он был убит вместе со своей женой той ночью на Виа Карини. Его убили, потому что он был один, потому что никто не взял его за руку и не пошел с ним.'

"Чего ты хочешь от меня?"

Голос Ванни был близким и хриплым. "Разве тебе не следует взять ее за руку, кодовое название "Рука Хелен", и прогуляться с ней, когда она одна, и утешить ее?"

"Я не могу дать ей сил. Она должна найти его сама.'

Случайный прохожий отошел от археолога, оставив его наедине с его исследованиями.

"Нет".

"Извините, мистер Парсонс, но я должен быть предельно ясен по этому поводу. Мой вопрос был в том, звонил ли вам неделю назад Бруно Фиори по телефону?'

"Тот же ответ, нет".

Они сели напротив Гарри Комптона у камина. Он думал, что они напуганы до полусмерти.

"И вы не знаете итальянца, который пользуется именем Бруно Фиори?"

"Нет".

"Не хотите ли взглянуть на это, мистер Парсонс?"

Он глубоко сидел в своем кресле в маленькой гостиной, залез в свой портфель и передал мужчине распечатанный список телефонных звонков. Женщина сидела рядом со своим мужем, ее глаза были опущены и смотрели на карточку, которую он им дал. Его визитка производила такой эффект на людей: "Департамент по борьбе с мошенничеством столичной полиции, Гарри Комптон, детектив-сержант, финансовый следователь" напугал их до чертиков.

Мужчина взглянул на список звонков, сделанных из гостиничного номера, два лондонских номера и его собственный номер.

Мужчина вызывающе посмотрел в ответ, как будто пытался показать, что он не был напуган до полусмерти. "Да, это мой номер".

Женщина сказала, не отрывая глаз от карточки: "Это звонил доктор Руджерио".

Взгляд мужчины метнулся к его жене, затем: "Нам позвонил доктор Джузеппе Руджерио. И могу я спросить, какое вам до этого дело?'

"Лучше, чтобы вопросы задавал я. Почему этот Джузеппе Руджерио позвонил вам?'

"Я не собираюсь подвергаться допросу без объяснений в моем собственном доме".

"Пожалуйста, мистер Парсонс, просто продолжайте в том же духе".

Он быстро написал стенографическую заметку. Он услышал имя Шарлотты, единственной дочери.

Со своего кресла он мог видеть улицу через открытую дверь гостиной и коридор. Он мог видеть фотографию молодой женщины в выпускном платье и на выпускной доске под дерзким углом. Он услышал историю о летней работе в 1992 году. И пришло письмо с приглашением вернуться к заботе о детях. Информация поступала медленным потоком с подсказками. Шарлотта бросила свою работу и теперь была на Сицилии. Жена ушла на кухню и вернулась с адресом, и Гарри написал его в своем блокноте, подчеркнув слова "Джардино Инглезе".

Отец сказал: "Доктор Руджерио звонил, но Шарлотта была ... ее не было дома. Я говорил с ним, он просто сказал, как сильно они хотели ее. Я был против этого, ее ухода. Она отказалась от хорошей работы. Бог знает, что она собирается делать, когда вернется. Рабочие места не на деревьях.'

Мать сказала: "Они прекрасная семья. Он такой джентльмен, доктор Руджерио, очень успешный, банковский или что-то в этомроде. Дэвид думает, что жизнь - это сплошная работа, а что за работа сделана для него? Выброшен без благодарности, лишний. Я сказал, что она будет молодой только один раз. Они относятся к ней как к члену семьи. Если бы она не ушла, она состарилась бы раньше времени, как и мы.'

Он закрыл свой блокнот, сунул его в карман. Он встал. Его снова спросили, почему он интересуется доктором Джузеппе Руджерио, и он холодно улыбнулся и поблагодарил их за гостеприимство, даже за чертову чашку чая. Он вышел в холл. Он посмотрел на фотографию молодой женщины и сделал замечание, что она была великолепно выглядящей девушкой. Он снял свое пальто с крючка. Мужчина открыл ему дверь. Он мог слышать, как море бьется о гальку далеко в вечерней темноте. Через дорогу шла женщина, цепляясь за собачий поводок и пристально глядя на него, когда он стоял под фонарем на крыльце. Он увидел человека, сгорбившегося в освещенном окне на другой стороне улицы и разглядывающего его в маленький бинокль. За доской с рекламой отеля типа "постель и завтрак" (вакансии) занавес опустился на свое место. Боже, какая унылая и подозрительная маленькая заводь. Он начал спускаться по тропинке к воротам.

Шипение женщины. "Ты не собираешься ему сказать?"

Мужской шепот. "Это не его дело".

"Ты должен сказать ему".

"Нет".

"Ты должен рассказать ему об американце ..."

Гарри Комптон остановился, обернулся. 'Что я должен знать? Что за мериканец?'

КОМУ: Альфред Роджерс, DLO, посольство Великобритании, Via XX Settembre, Рим.

ОТ: Детектив Гарри Комптон, S06.

Пожалуйста, уберите ногу с красивых женщин и выбросьте бутылку, которую вы неизбежно будете открывать. Как можно СКОРЕЕ наведите справки о докторе ДЖУЗЕППЕ РУДЖЕРИО, квартира 9, Джардино Инглезе 43, Палермо, Сицилия.

Считается, что Руджерио занимается финансами, банковским делом? Меня интересует, потому что он использует псевдоним БРУНО ФИОРИ. Не разрывайте кровеносный сосуд при малейшем шансе действительно сделать что-то полезное. Приезжайте с товаром, и я угощу вас полпинтой пива в "Хорьке" и "Феркине" во время вашего следующего длительного (!) отпуска.

Наилучший, Гарри.

У него был нюх, запах был у него в ноздрях. Он передал лист бумаги мисс Фробишер для передачи в DLO, Джемми соду, в Риме. Чертовски хорошая работа, этот, мягкий старый номер. Его детектив-суперинтенданта не было в здании. Это должно было остаться тем, чем он должен был поделиться, но в его шаге чувствовалась хорошая подпрыгиваемость. В тот день, когда приглашение отправиться в Палермо дошло до Шарлотты Парсонс, на пороге ее дома появился американец из посольства, из Управления по борьбе с наркотиками. "Он сказал, что если я расскажу о нем, о том, что он сказал мне, то, возможно, буду ответственен за причинение вреда людям". Он чертовски хорошо выяснит, слишком верно, что американцы делают, разъезжая по чужой территории, чтобы выловить послушных и необученных агентов.

Отец Шарлотты Парсонс сказал, что на его дочь оказывалось "давление" с целью вынудить ее отправиться в путешествие. Боссу бы это понравилось. Босс Гарри был проткнут на вертел, измельчен и разжеван ФБР прошлым летом на конференции Европола по мошенничеству в Лионе. Он вернулся из Франции весь в синяках, над ним поработали за предположение, что международная преступность была плодом американского воображения. Он громко сказал на семинаре, что международная преступность - это страна фантазий, и ему сказали, чтобы все слушали, что он несет чушь и что британцы были всего лишь игроками на полставки. Гарри слышал это от инспектора, который путешествовал в качестве носильщика сумки детектива-суперинтенданта. Если бы американцы похитили английскую девушку, "надавили" на нее, притащили сюда, тогда его босс был бы не против услышать об этом, слишком верно.

Глава восьмая

Через два года, не более чем через три, у него будет достаточно денег, чтобы купить пиццерию.

Каждый раз, когда ему платили американскими купюрами, он отправлял их по почте своему сыну. У него уже было достаточно денег, чтобы купить пиццерию в Палермо, почти достаточно, чтобы купить пиццерию в Милане или Турине, но купить пиццерию в Ганновере, недалеко от железнодорожного вокзала, было дороже. Его сын, невестка и внуки жили в Ганновере. Они были, и он думал, что это довольно позорно для его собственного достоинства, частью иммигрантского низшего класса в Германии. Его сын работал ночью на кухне траттории в Ганновере, его невестка по утрам ходила в тратторию, чтобы убрать там и накрыть на столы. Когда накопится достаточно денег, его сын потратит их на покупку пиццерии, а сам поедет в Ганновер со своей женой и сыном и проживет там последние свои дни. Пиццерия в Ганновере была пределом его мечтаний, и он, его жена, сын и невестка по очереди садились за кассу. В обмен на деньги, тысячу американских долларов в месяц, он предоставлял информацию. Деньги поступали к нему каждый месяц, независимо от того, была ли информация, которую он предоставлял, важной или незначительной. Деньги были несомненностью, так же как и уверенность в том, что он не сможет прекратить предоставлять информацию.

Пойманный в ловушку, развращенный, он стоял однажды утром каждого месяца в парке перед Королевским палаццо и наблюдал за матерями с их детьми и их младенцами и ждал установления контакта. Он не знал имени человека, который пришел к нему, и не знал, кому была передана информация. Раз в месяц утром он отчитывался о том, что видел и слышал, ничего не записывая, а затем выходил из парка и шел по Виа Папирето, останавливался у почтового отделения и покупал марки для Германии. Он бы отправил деньги. Во Дворце Справедливости он предъявлял свое удостоверение личности, проходил мимо солдат, поднимался по широким ступеням, шел в комнату отдыха, открывал свой шкафчик и переодевался в форму, а затем он шел в оружейную комнату и доставал свое огнестрельное оружие и кобуру, а затем он поднимался на лифте в верхний коридор, где он видел и слышал, и он приносил маленькие чашечки кофе эспрессо магистратам и прокурорам. Каждое утро его мечта о покупке пиццерии в Ганновере становилась все ближе.

Рядом с ним стоял мужчина и вежливо спросил, нет ли у него спичек для сигареты, и они поговорили, как разговаривают мужчины, которые стоят в парке и наблюдают за матерями со своими детьми и их младенцами.

Полицейский сказал: '... Он говорил по-итальянски, но акцент был американским. "Да, я бы хотел этого, эспрессо, спасибо". Он не был итало-американцем, потому что у него была светлая кожа и золотистые волосы. Я узнал того, кто привел его, это был Джованни Креспо, который из ROS в казармах Монреале. Он не был американским журналистом, потому что Тарделли никогда не принимает журналистов, и когда я принес кофе, охранники Тарделли не разрешили мне самому отнести поднос внутрь. Поднос внес внутрь человек Тарделли. Я помню, как в прошлом году, зимой, когда приехал американец, и я мне не разрешили проносить кофе внутрь, а потом я услышал, как охранники сказали, что американец был главой местного управления по борьбе с наркотиками из Рима. Американец был с Тарделли пятнадцать или двадцать минут. Что я могу рассказать вам о Джованни Креспо, так это то, что он в отряде Росгвардии, который ищет суперлатитанти. Американец был одет в повседневную одежду, а не в ту, которую носят для встречи с человеком такого положения, как Тарделли, джинсы и расстегнутую рубашку, это меня удивило, и он нес не портфель, а небольшую сумку. Я не могу быть конечно, я думаю, что у него за поясом, но под рубашкой, было огнестрельное оружие. По моим оценкам, он весил около 80 килограммов, рост, возможно, 1,80 или 1,85 метра. Он носил длинные волосы, как у хиппи, и его волосы были собраны сзади резинкой, светлые волосы. Я задавался вопросом, как это возможно, что такого человека можно было привести на встречу с Тарделли... Я также знаю, что Тарделли встречался с командой из squadra mobile, они были одеты очень грубо, так что это группа наблюдения. И снова мне не разрешили пить кофе. История в коридоре, но это всего лишь сплетни, заключается в том, что у Тарделли был большой спор с прокурорами и магистратами, я не знаю ... '

Был передан конверт. Полицейский рассказал об обрывках информации, которые он получил за месяц работы других мировых судей и других прокуроров.

Он отправился на почту, и ему приснилась пиццерия рядом с железнодорожным вокзалом в Ганновере, а затем Дворец Джустиции.

Ее мать сказала бы, что ей не следовало брать деньги, а ее отец сказал бы, что было бы неблагодарно отказаться от денег. Кошелек в ее сумочке распух от пачки банкнот. Ее мать сказала бы, что такова простая человеческая природа, нравится это кому-то или нет, когда люди заглядывают в ящики комода гостя, а ее отец сказал бы, что она, вероятно, забыла, куда положила свою книгу и были ли ее брюки поверх или под бюстгальтером.

У Чарли были деньги, и она носила сумочку, перекинутую с плеча на грудь. Она не знала.

Она не могла знать, и всю ночь она перебирала и переворачивала это в уме, было ли движение ее книги и ее одежды признаком подозрения против нее, или она была невиновна, или это было ее чертово воображение. Таксист в Монделло назвал ей сумму в 20 000, черт возьми. Она приехала на автобусе по дороге, на которую падала тень от высоты Монте Пеллегрино, по дороге, которая огибала парк Ла Фаворита, где уже собрались шлюхи, по дороге, которая прорезала многоэтажные кварталы. Там, где Виа делла Либерта сливалась с Пьяцца Криспи, Чарли протолкалась к дверям автобуса.

Лучше думать, что это было ее чертово воображение. Но, сказал он, проклятый безликий мужчина, крадущийся за ней: "Никогда не расслабляйся. Не расслабляйся." Она почувствовала свободу, как будто садовая калитка виллы, когда она захлопнулась за ней, была воротами тюрьмы. Она шла по Виа делла Либерта. Это были прекрасные магазины, они были лучше, чем любой из магазинов в Плимуте или Эксетере. Температура была близка к семидесяти градусам, и женщины вокруг нее были в меховых шубах, свободно наброшенных на плечи, а мужчины были одеты в свои лучшие кожаные пальто. Было чертовски жарко, а она была в блузке и джинсах с легким кардиганом, привязанным к ремешку ее сумочки, вокруг нее были кровавые павлины.

На женщинах были украшения, кольца, браслеты и ожерелья, как будто они собрались на юбилейный ужин, а не просто прогуливались, а на Чарли была только тонкая цепочка из некачественного золота, которую дядя прислал ей на восемнадцатилетие... И педераст Аксель Моэн, который был хладнокровным ублюдком... У нее была упругая походка, она владела собой. В Плимуте или Эксетере не было улицы, подобной Виа делла Либерта. Три полосы движения в каждом направлении и широкая центральная площадка со скамейками в тени деревьев. Для Чарли Парсонса это был маленький кусочек радости. Она услышала крики. Она посмотрела через полосы движения и центральную площадь и увидела ведущую прочь улицу, на которой не было припарковано ни одной машины, и солдат жестикулировал своей винтовкой, и изображал из себя невиновного приземистого человечка с пикапом, нагруженным строительным инвентарем. Она наблюдала, как орущий солдат и упрямый маленький человек обмениваются оскорблениями. Она пробормотала: "Давай, старина, дай палку напыщенному ублюдку", точно так же, как они дали палку чертовым полицейским в их боевом снаряжении в гавани Брайтлингси. Тогда она была на свободе, стояла в пикете и пыталась блокировать грузовики, перевозящие животных в Европу. Она могла бы захлопать в ладоши, потому что приземистый человечек выиграл день, а солдат, угрожающе стоявший над ним с винтовкой, получил право припарковать свой пикап и выгрузить мешки с бетонной смесью.

Она усмехнулась и двинулась дальше. Ее мать сказала бы, что у нее недостаточно уважения к власти, ее отец сказал бы, что она чертова маленькая анархистка...

Она крепко держалась за свою сумку, потому что Анджела сказала ей, что она должна.

Не на Виа Сиракуза, а на следующей улице, отходящей от Виа делла Либерта от Виа Сиракуза.

Она не могла вспомнить, когда, если вообще когда-либо, у нее в кошельке было столько наличных, такая толстая пачка банкнот. Она увидела вывеску бутика, где, по словам Пеппино, он должен был находиться. Она была раскрасневшейся, немного взволнованной. Боже, столько денег потратить на себя. Что бы сказал этот хладнокровный ублюдок? Она остановилась возле бутика, перед витриной с фигурками одетых моделей. Она огляделась вокруг. Как с чувством вины ребенка, она искала Акселя Моэна. Не видел его. Чарли также не видела молодого человека, который сидел верхом на мотоцикле, выше по улице от нее.

Цены на модели были просто невероятными, не из этого чертового мира, но у нее в кошельке были деньги. Лучший шаг вперед, мэм. Она толкнула дверь магазина. Давай, взламывай ее, Чарли. Она не видела, как молодой человек верхом на мотоцикле с работающим на холостом ходу двигателем опустил закопченный черный козырек своего аварийного шлема.

Играла тихая музыка. Освещение было продуманным. Она была важна. Боже, съешь свое сердце, магазины British Home в Эксетере, Marks и bloody Spencer в Плимуте. Она примерила четыре блузки, ее разум прокручивал расчеты перевода из лир в фунты стерлингов.

Господи, Чарли... Глубокий вдох. Она выбрала блузку королевского синего цвета, и прикосновение к ней ее пальцев было таким мягким. Она примерила три юбки, короткие мини, и они будут лучше, когда она проведет время на пляже и сожжет белизну с коленей и бедер. Она выбрала юбку бутылочно-зеленого цвета. Она расплатилась, отделила банкноты от пачки. Она взяла сумку, которую они ей дали. Черт возьми, откуда взялись деньги. Черт возьми, этот Джузеппе Руджерио отмывал деньги. В ее сумочке было достаточно, чтобы найти шейный платок и, возможно, хорошую пару темных очков. Она вышла из магазина и не увидела надменных улыбок продавцов, как будто они считали ее простушкой. Она стояла на тротуаре, наслаждаясь моментом. Ее мать сказала бы, что преступно тратить так много на одежду, ее отец сказал бы, что это одежда избалованного ребенка. Она не видела, как молодой человек, голова которого была скрыта защитным шлемом, подтолкнул свой мотоцикл вперед.

Это было в нескольких ярдах от открытого пространства тротуара Виа делла Либерта...

Бреду мимо обувного магазина...

Ничего не слышала и не видела, и удар оглушил ее.

Как будто ее грудь была разорвана на части, как будто ремешок ее сумочки врезался ей в спину и грудь.

Она вцепилась в ремень. Пытаясь закричать, и вращаясь, и рядом с ней раздавался рев мотоцикла, и черный силуэт аварийного шлема был над ней.

Падаю, и ботинок въехал ей в лицо. Удар пришелся из-под топливного бака, выкрашенного в алый цвет, а на баке была голова орла. Ботинок терзал ее.

Она держалась за ремешок сумочки, и ее потащили по тротуару. Пнула еще раз, выпуская ремень и закрывая лицо.

На асфальте и мерзкая грязь выхлопных газов мотоцикла, обдающая ее, задыхающаяся. Рука в перчатке опустилась, грубые, оттопыренные пальцы схватили ожерелье, которое было подарком ее дяди, и рванули его, и оно порвалось, и было свернуто в канаве рядом с ней.

Чарли лежала на тротуаре, а под ее телом была хозяйственная сумка. Она рыдала в грязь тротуара.

Мотоцикл исчез.

Мимо нее прошел мужчина и отвел взгляд. Она рыдала и ругалась. Две женщины, королевы в своих нарядах, ускорили шаг и поспешили мимо нее. Она плакала и проклинала.

Мимо нее проходили дети, быстро шурша маленькими кроссовками. После них были туфли на высоких каблуках и из обработанной кожи. От боли она заплакала. В гневе она выругалась. Боль была в ее груди, лице, локтях и коленях. Злость была на всех них, гребаных ублюдков, которые спешили мимо. Она заставила себя встать на колени, Господи, и это было больно, потому что ее колени были красными от того, что ее тащили, и она могла видеть прямо до Виа делла Либерта, и на другой стороне она могла видеть солдата на дальнем углу с винтовкой в боевой готовности, и он не пришел ей на помощь. Как будто она несла желтый флаг, кровавую проказу, кровавый ВИЧ, была на карантине, они прошли мимо нее, гребаные ублюдки. Она была на ногах, она пошатнулась, она бросилась к мужчине, и она увидела ужас на его лице, и он оттолкнул ее. Она упала. Она была на тротуаре.

"С тобой все в порядке?"

"Конечно, я не кровожадный..." Она посмотрела на него.

Он наклонился и был близко к ней. "Вы турист, да? Английский, немецкий?'

"Английский".

Он был молод, может быть, на пару лет старше ее. На его лице была озабоченность и искренность, сочувствие.

"Никто не помог мне, никто не пытался остановить его".

"Люди здесь боятся, боятся быть вовлеченными".

"Кровавые ублюдочные трусы".

"Боюсь вмешиваться. Прошу прощения, это отличается от Англии.'

Такая доброта. Он был высоким. У него было красивое, угловатое лицо с крепкими скулами. Он откинул со лба падающие волосы.

"Я ничего не сломал. Я просто чувствую себя таким злым. Я хочу схватить его, ударить его. Через дорогу стоял солдат с чертовски большим оружием, не двигался.'

Такая успокаивающая. "Он не мог тебе помочь. Это могло быть отвлекающим маневром. В Палермо возможно все. Вы иностранец, вы бы не поняли. Могу ли я вам помочь?

Возьми меня за руку. Солдат был бы дисциплинирован. Если бы он покинул свое жилище и пришел к вам, это могло быть отвлекающим маневром, это могло быть нападением на дом, который он охраняет. Это Палермо.'

Он взял ее за руку. У него были длинные и изящные пальцы. Она почувствовала, как они сомкнулись на ее руке.

Он поднял ее. Гнев прошел. Она хотела, чтобы ее обняли, и ей хотелось плакать. Он забрал ее сумку из магазина.

"В Палермо это происходит каждый день. Они нацелены на туристов.'

"Я не турист, я приехал сюда по работе. Это был мой первый день в Палермо. Работа в Монделло. Прости, что я поклялся. Я Чарли Парсонс.'

Он смущенно ухмыльнулся. "Но это мужское имя".

Улыбка озарила ее лицо. "Шарлотта, но для всех я Чарли".

"Я Бенедетто Риццо, но меня зовут Бенни. Вы уверены, что нет серьезных травм?'

"Я не собираюсь в больницу. Черт, дерьмо, блядь. Извините и спасибо вам.'

"Я был в Лондоне в течение года, люди были очень добры ко мне. Я работал в McDonald's возле железнодорожного вокзала Паддингтон. Я приношу извинения за то, что это ваше первое знакомство с Палермо.'

Чарли сказал: "Проблема в том, что я чувствую себя дураком. Меня предупредили, чтобы я был осторожен - я был за чертовы мили отсюда. Я просто чувствую... униженный. Меня предупреждали, а я забыл. Простите, вы сказали, что в Палермо люди боятся быть вовлеченными, боятся вмешиваться, но вы не боялись.'

"Это наш город, наша проблема. Вы не должны отделять себя от ответственности, от проблемы. Если никто ничего не предпримет, то проблема никогда не будет решена, это то, во что я верю.'

Она посмотрела ему в лицо. "Маленькие люди могут что-то изменить, ты так думаешь?"

"Конечно".

Он присел. Его рука с длинными пальцами была в канаве и грязи, и он поднял порванную цепочку из плохого золота. Чарли показалось, что он осознал ее ценность для нее.

Он осторожно поднял его и вложил ей в руку.

"Извините, я учитель, я..."

"Я был учителем в Англии".

"Тогда ты будешь знать - я должен вернуться. У меня свой класс в начальной школе за Пьяцца Кастельнуово. - Он ухмыльнулся. "Может быть, если я не вернусь, начнется детский бунт, может быть, полиции придется применить газ".

Ее лицо распухло от синяков, локти были поцарапаны, из-под прорех в джинсах на коленях сочилась кровь.

Чарли поморщился. "Я не могу пойти в бар в таком виде. Я действительно благодарен за то, что вы сделали для меня, за вашу доброту. Когда меня починят, могу я угостить тебя выпивкой?

Пожалуйста, позволь мне.'

Он написал для нее свой адрес и номер телефона, дал их ей.

"Но с тобой все в порядке, Чарли?"

"Я в порядке, Бенни. Пострадало просто мое чертово достоинство.'

Чувствуя боль во всем теле, Чарли похромала со своей сумкой для покупок к автобусной остановке. Только когда она стояла на автобусной остановке, она поняла, что кровавый ублюдок пошел не за ее часами, что часы были у нее на запястье.

Аксель смотрел, как подъезжает автобус.

Он видел, как она, испытывая боль, втаскивала себя в автобус.

Когда автобус отъезжал, автобус на Монделло, ее лицо на мгновение появилось в окне его видения. Она была бледна, если не считать ярких кровоподтеков в том месте, где ботинок задел ее, и ему показалось, что она была в шоке.

Он был на тротуаре, в нескольких футах от автобуса, достаточно близко, чтобы видеть отметины на ее лице.

Аксель видел все это. Он видел, как она, под кодовым именем Хелен, вышла из бутика, неся свою сумку, светясь от удовольствия, и он видел, как мотоцикл мчался по боковой улице к ней, а затем протиснулся через просвет в припаркованных машинах и выехал на тротуар. Он видел каждую деталь нападения, выхватывание сумки, как ее тащили за мотоциклом, как мотоцикл остановился на тротуаре, и ботинок врезался ей в лицо, и кулак в перчатке нацелился ей в горло, и мотоцикл, набиравший скорость по тротуару, прежде чем прорваться между машинами и выехать на боковую улицу.

Он не пытался вмешаться.

Он бы вмешался, если бы это было опасно для жизни. Если бы он вмешался, если бы это было опасно для жизни, если бы он применил свое огнестрельное оружие, если бы была вызвана полиция, тогда его прикрытие было бы раскрыто.

Он осознал ситуацию с того момента, как мотоцикл наехал на нее.

Это был захват сумки, это была жизнь Палермо. Это не стоило того, чтобы раскрывать его прикрытие. Со своей точки зрения через боковую улицу он убедился, что ситуация, на условиях, на которых он действовал, была безвредной. Молодой палермитянин пришел к ней и помог ей, и он видел, как она плакала, а затем проклинала, а затем смягчилась, когда ее накачали его сочувствием, и в конце он увидел легкую и печальную гримасу на ее лице. Он был ей не нужен.

И Акселю не нужны были умные разговоры Дуайта Смайта, который подсовывал бумаги в лондонском посольстве, ни Билла Хаммонда в безопасном убежище на Виа Сарденья по дороге от римского посольства, ни Ванни, ни магистрата, который исследовал ситуацию и предупредил об ответственности. Не нуждался в том, чтобы они жаловались ему на свою совесть...

Он бывал в Монделло каждое утро. Каждое утро он видел, как она возвращалась с виллы с детьми. Он выслеживал ее, невидимый, каждое утро. Тактика наблюдения была областью мастерства Акселя Моэна, всегда позади, всегда на дальней стороне улицы, площади или переулка. Каждое утро он следовал за ней, кодовое имя Хелен, держался от нее подальше. Ему не нужны были какие-то заламывающие руки ублюдки, чтобы сказать ему о его ответственности. Там была девушка, распятая на обратной стороне двери, и он использовал плоскогубцы и молоток-гвоздодер из набора инструментов пилота "Хьюи", чтобы вытащить гвозди из ее ладоней. Ему не нужно было говорить о его обязанностях.

Он ушел. Он носил кепку, так что длинные ниспадающие волосы были заправлены под нее. На нем были солнцезащитные очки. Ветровка была не из тех, что она видела, чтобы он использовал.

Она могла бы запаниковать, могла бы нажать кнопку пульсирующего сигнала, которая была будильником на ее наручных часах. Она хорошо справилась. Она проявила здравый смысл. Он был о ней лучшего мнения, и ему не приходило в голову, что она просто забыла, что носит наручные часы с тревожным сигналом. Он пошел в магазин, купил несколько карандашей для рисования с мягким грифелем и положил их в сумку вместе с блокнотами для рисования, рулеткой и приемником CSS 900. Он направлялся к своей машине. К позднему утру он должен был вернуться и защищать свое прикрытие в проходе монастыря Дуомо в Монреале. Он использовал людей, и он чертовски хорошо знал это, использовал их, выжимал из них силы и бросал их.

В его машине был парковочный талон, приколотый под дворником на ветровом стекле. Он взглянул на нее. Он разорвал билет на мелкие кусочки и выбросил их в уличный сток. Должно было пройти несколько недель, прежде чем офис, куда были отправлены дубликаты билетов, пошевелился, чтобы отследить регистрацию до компании по прокату в аэропорту Катании, и к тому времени Аксель Моэн вернулся бы в офис Via Sardegna. Это не могло длиться больше месяца, по его подсчетам, она не смогла бы пережить ложь больше месяца. Конфиденциальный информатор, обозначенный кодовым именем Хелен, через несколько недель был бы использован, выжат и выброшен.

Это была дерьмовая смена, но следующая смена будет еще хуже. Смена с шести утра до двух часов дня была трудной, но, по крайней мере, в районе Капо были открыты уличные прилавки, и Джанкарло мог ходить между прилавками, трогать лимон или грушу, переворачивать яблоко, смотреть на лица и плыть дальше. Смена с двух часов дня до десяти вечера была еще худшим дерьмом, потому что ларьки выполнили свою работу за день и упаковывали вещи и освобождали переулки, и днем и вечером было труднее удерживать укрытие. Его еще не назначили на смену с десяти вечера до шести утра, и это было бы наихудшей дерьмовой обязанностью, и только Иисус знал, как держать оборону в этом ублюдочном месте, когда в переулках темно, когда люди спешат, когда бамбини разъезжают по булыжникам на своих мотороллерах. Может быть, Иисус сказал бы ему, когда у него была ночная смена...

Какой-то мужчина задел его плечо.

"Что-нибудь?"

Сардоническая улыбка. Джанкарло закашлялся от своей сигареты. Он говорил уголком рта. "Это, должно быть, шутка. Возможно, шутка получше. Вчера я взяла домой три лимона, грушу, четверть килограмма сыра и артишок. Сегодня я беру домой один лимон, три яблока и цветную капусту. - Он поднял пластиковый пакет. "Прошлой ночью моя жена сказала, что я вторгся в ее образ жизни. Можно подумать, вас должны были поблагодарить за то, что вы ходили по магазинам.'

"Но ты не приносишь домой il brutoT

"Фотографии двадцать лет. Он мог бы пройти мимо меня.'

"Нам нужна буона фортуна".

"Я думаю, что больше, чем удача, мне нужно пристраститься к лимонам".

Резкая улыбка между ними. Они были выбраны, эта команда из squadra mobile, за качество их терпения. Терпение воспитывало отношение к их работе. Они могли каждый день выходить на улицу, в квартиру, которая использовалась для наблюдения, они могли сидеть в машине или в закрытом фургоне, дежурить неделю или месяц и наблюдать за одним и тем же видом и искать одно и то же лицо. Они не волновались и им не было скучно, и это было воспитано в них тренировкой.

Джанкарло покинул район Капо. Солнце теперь светило ему в лицо, и запахи собачьего дерьма, гниющих пакетов из-под еды и старых канализационных труб исчезли из его носа. Нужно было набраться терпения. Ребята из DIA наблюдали за магазином в течение восьми недель, прежде чем был замечен Багарелла, а команда ROS карабинеров наблюдала за улицей в течение одиннадцати недель, прежде чем была замечена Риина. Он пошел к своему автобусу.

Он был анонимной фигурой, ехавшей на автобусе домой. Он купил одежду для работы в таком месте, как квартал Капо, в благотворительном магазине. Ему было сорок семь лет, восемнадцать лет он прослужил в мобильной эскадре, четыре года назад добровольно вызвался работать в команде, специализирующейся на сорвельянце. Тогда они переехали домой. В многоквартирном доме, где они жили раньше, на лестничных площадках было известно, что он офицер полиции. Они двинулись дальше, когда он взял на себя работу по наблюдению. Это был крест, который его жена в новой квартире они поняли, что их соседям он показался еще одним из городских незанятых. Лучше, чтобы он появился как один из городских безработных или как случайный торговец... Он пообещал своей жене, что у них будет еще один год, а затем они снова переедут. Это было тяжело для его жены, трудно для нее. Ей приходилось терпеть его поношенную одежду, пришедшую в негодность. Она должна была существовать рядом с пистолетом в кобуре и рацией, которую он носил в ремне безопасности на своей коже, которые были постоянными для него, когда он был на задании. Ей приходилось терпеть фрукты, овощи и всегда лимоны, которые он покупал, чтобы прикрыться, и вываливал на нее.

Даже в автобусе он наблюдал за лицами. Но фотографии, которую Джанкарло пытался сопоставить с лицами, было двадцать лет. Лица, едущие с ним, лица на тротуаре, лица в машинах.

Работа еще одного дня закончена. Были некоторые операции, когда Джанкарло и ребята из его команды чувствовали, что шансы на успешный удар высоки, и были другие...

Маленький Марио побежал обратно в дом и крикнул, чтобы его мама пришла.

Франческа стояла как вкопанная во внутреннем дворике, сжимая свою игрушку.

Садовник наблюдал за ней, пока методично закрывал за ней ворота.

Она с трудом пробралась по подъездной дорожке, затем по дорожке между клумбами, а затем во внутренний дворик. Чарли поморщился, когда Анджела вошла в открытые двери. Она увидела, как отвисли рот и подбородок Анджелы, словно она была в шоке. Анджела поспешно подошла к ней и взяла Чарли на руки. Чарли плакал. Слезы текли ручьем. Чарли повисла на руках Анджелы, как будто ее держал друг. Слезы промокли на плече шелковой блузки Анджелы, пачкая ее, и она попыталась извиниться, но Анджела этого не потерпела и обняла ее. Это был момент единения. Слезы потекли по щекам Чарли. Маленький Марио понял намек своей матери и обнял ее за талию, как будто это был его собственный жест утешения и любви, а Франческа крепко прижалась к ногам Чарли и плакала вместе с ней. Они вместе вошли внутрь виллы.

Чарли чувствовала себя так, как будто теперь ее защищали Анджела, маленький Марио и Франческа. Ее провели через холл, и, проходя мимо зеркала в полный рост, они увидели дорожную грязь в спутанных волосах, синяки на лице, ссадины на локтях и порванный материал на коленях джинсов. Ее усадили на стул на кухне. Когда Анджела отпустила ее, чтобы поставить чайник, набрать горячей воды, найти медицинскую коробку и вату, дети все еще держали ее. Чарли попыталась сморгнуть слезы. Она носила наручные часы. Она шпионила против их любви.

"Тебя ограбили?"

Пытаюсь быть храбрым. "Боюсь, что так".

"Ты ранен, сильно ранен?"

"Не думаю так. Я не поехал в больницу, в этом не было необходимости.'

"Придет врач - у которого отнимут твою сумку?"

Анджела собрала на столе медицинскую коробку, пластыри, мази, ватный тампон и подождала, пока закипит чайник.

"Когда я вышла из магазина, который порекомендовал Пеппино - у меня все еще есть то, что я купила, они прелестны, - я просто не заметила, как он подошел. Должно быть, он наблюдал за мной. Когда я начал идти, он появился у меня за спиной.'

"Это отвратительное место".

"На мне был ремень от сумки, когда он вытащил сумку, меня потащили ..."

"Это место в джунглях, дом для животных. Что ты потерял?'

"Ничего опасного для жизни. Дневник, это досадно. Кредитная карточка, скучно.

На косметику, слава Богу, я потратила большую часть того, что дал мне Пеппино. Он ничего не получил.'

Воду из чайника налили в миску. Анджела, такая нежная, начала промывать раны.

"Он остановил мотоцикл. Он ударил меня по лицу. Это было, когда я отпустил сумку. Ему не нужно было, у него была моя сумка. Он наклонился и схватил ожерелье. Она сломалась.'

Она достала ожерелье, сломанное, из кармана. Она поставила его на стол. Это казалось ей таким дешевым, таким тривиальным, а ожерелье из

Анджела была тяжеловесно-золотой и танцевала у нее перед глазами, когда Анджела наклонилась над ней, чтобы приложить пропитанную горячей ватой вату к ее лицу.

"За то, что произошло, мне стыдно. Тебе кто-нибудь помогал?'

"Большинство не сделали, один сделал. Он был очень добрым, учитель.'

"Мне так жаль, Чарли. Я позвоню Пеппино. Это отвратительное место, Чарли, потому что общество воспитано на насилии, город, который наводит страх. Я чувствую такую огромную ответственность.'

"Пожалуйста, пожалуйста, не надо", - сказал Чарли.

Шепот отчаяния. - Ты не вернешься в Англию из-за этого, ты не...?'

"Нет".

Анджела поцеловала Чарли. Дети держали ее. Она не хотела возвращаться домой, потому что была шпионкой. Она думала, что часы на ее запястье были талисманом предательства. Она была под контролем хладнокровного ублюдка Акселя Моэна, которого не было рядом, который не защитил ее. Она была испачкана не грязью из канавы в ее волосах, а часами на ее запястье. Поцелуй был любовью, и дети любили ее.

Ребенок плакал, когда Паскуале вернулся домой, и Паскуале едва держался на ногах. Плохая ночь, прерванная звонком будильника в четыре, почти не спал перед звонком, потому что ребенок тогда плакал. И он не мог сказать, была ли усталость на лице его жены вызвана плачем ребенка или ее беспокойством за его работу. Ее мать была на кухне, пытаясь успокоить ребенка, но безуспешно. Он не хотел говорить при ее матери, поэтому пошел в спальню и лег на кровать, уставившись на потолочный светильник. Он не хотел говорить своей жене в присутствии ее матери, что получил резкую критику от the maresciallo. "Если ты устал, ты бесполезен, если ты зомби, ты подвергаешь опасности всех нас. Не думай, что ты единственный, кто стал отцом ребенка, который плачет по ночам. " Ему следует взять себя в руки, вспомнить, что он был частью команды.

Марешьялло сказал, что получил обещание от Тарделли, магистрат работал дома в тот день. Однажды они могли обойтись и без Паскуале. Если бы Паскуале снова застали зевающим, моргающим от усталости, то он был бы исключен из команды, сказал марешьялло. Он пошел домой, чувствуя стыд, лег на кровать и не мог уснуть.

В спальню вошла его жена и принесла ему стакан сока.

"Здесь нет сверхурочных? Ты пришел раньше.'

"Меня отправили домой".

"Что ты сделал?"

"Мне сказали, что я слишком устал. Мне сказали, что я неэффективен. Мне сказали, что я поставил под угрозу команду.'

Он не мог сказать, было ли это изнеможением или тревогой, из-за чего появились морщинки у ее рта и набухшие мешки под глазами. Он не знал, был ли конец ее привлекательности отмечен рождением ребенка или его присоединением к команде, которая защищала "ходячий труп".

"Они избавятся от тебя?"

"Я не знаю".

"Если бы они избавились от тебя...?"

"Тогда я мог бы патрулировать за пределами Квестуры, я мог бы останавливать движение для школьников, я мог бы стоять на тротуаре и смотреть, как мимо проносятся сирены".

"Чего ты хочешь?"

"Я хочу быть с ним и стоять рядом с ним".

Судья находился в гостиной квартиры, когда марешьялло обрушился с критикой на Паскуале. Гостиная была его кабинетом. Стол, за которым он работал за экраном своего компьютера, находился в дальнем конце комнаты от армированного зеркального стекла окон. В комнате всегда было темно, потому что ставни закрывали окно, а шторы были задернуты. Когда он уходил, его отправили домой, он проходил мимо двери в гостиную и увидел магистрата, склонившегося над своим компьютером, с беспорядочной кучей файлов на столе, открытых на стуле и на ковре вокруг стола. Он испытывал чувство смирения по отношению к судье, потому что вся команда знала, что телефонный звонок был сделан на рассвете жене судьи в Удине, и трубку взяла не Патриция Тарделли и не дети, а мужчина. Вся команда слышала, как бедняга, заикаясь, говорил мужчине, имени которого он не знал, в доме своей жены на рассвете. Неподходящее время дня, чтобы наверняка узнать, что брак распался, что его жену трахал незнакомец.

"А я? Ты хочешь встать рядом со мной? И ты хочешь постоять рядом с нашим ребенком?'

"Это глупый разговор".

"Значит, я глуп. Каждый день, когда ты уходишь, когда я остаюсь, я должен думать, увижу ли я тебя снова.'

"Он спрашивает о тебе каждый день, и он спрашивает о ребенке. Каждый день он вспоминает тебя.'

"Каждый день, Паскуале, мне так страшно".

"Он спрашивает о тебе, как будто винит себя в твоем положении". Паскуале приподнялся на кровати. Он говорил с горечью. "Что бы вы хотели, чтобы мы сделали? Ты бы хотел, чтобы мы ушли от него, бросили его?'

"Неужели он такой упрямый?"

"У него есть страх, у всех нас есть страх. Он шутит о страхе, он научился жить с ним.

Как я пытаюсь, так и ты должен. Упрямый? Сдастся ли он страху? Он упрям, и он не поддастся страху.'

"Опасность очень велика?"

Он отвел от нее взгляд. Его плечи опустились обратно на кровать. Он посмотрел на потолочный светильник. Она сидела рядом с ним и держала его за руку. Он думал, что она изо всех сил пыталась примирить их страх со своим собственным страхом.

"Ты имеешь право знать. Мы не должны говорить об этом, даже дома, но у тебя есть право. Он мог идти на компромисс, он мог существовать, он мог перекладывать бумаги по своему столу, он мог безопасно ездить по городу, и мы могли бы безопасно ехать с ним. Марешьялло говорит, что такой человек, как Тарделли, сталкивается с реальной опасностью только тогда, когда он стал угрозой для этих людей.'

"Пожалуйста".

"Я не должен был тебе говорить. В Уччардионе есть заключенный, который добивается привилегии участвовать в программе pentito, и он предоставил информацию о Руджерио, цели Тарделли. Информация не очень хорошая, но если на нее будут приняты меры, это может угрожать Руджерио.'

"Я слушаю".

'Из Рима приехал американец, агент DEA, чтобы повидаться с Тарделли. Если он видит Тарделли, значит, это связано с Руджерио, так что угроза возрастает.'

"Скажи мне".

"Есть третий фактор, - говорит марешьялло. Это время большой опасности для Тарделли.

Руджерио стремится быть капо ди тутти капи, он стремится к абсолютному контролю. В Агридженто есть соперник, исчезнувший. В Катании есть семья, но они будут уничтожены.

Когда, по словам марешьялло, контроль Руджерио станет абсолютным, тогда он продемонстрирует свою новую власть ударом в сердце государства. Это может быть жизнь Тарделли, потому что это человек, который больше всего угрожает ему... Ты хотел знать.'

"Я спросил..."

"Тебе стало лучше от того, что ты знаешь?"

Она отпустила руку Паскуале. Она оставила его в тускло освещенной комнате. Он спал, и его разум притупился от сновидений. Позже он проснется. Позже он находил ее спящей рядом с ним, а ребенка спящим в кроватке в изножье кровати. Позже он принимал душ, одевался и пристегивал к груди кобуру с пистолетом. Позже он шел на кухню, чтобы приготовить себе кофе, чтобы избавиться от привкуса сна во рту, и он находил маленький букетик цветов на столе, и он читал записку, написанную его женой. "Пожалуйста, передайте их ему и поблагодарите его за то, что он каждый день спрашивает обо мне и о нашем ребенке. Храни тебя Бог". Позже Паскуале отправлялся на работу.

Мальчика усадили на стул.

Его руки были туго связаны за спиной, и веревка натирала кожу. Лодыжки мальчика были привязаны к ножкам стула. Кляп забился ему в рот.

Он не понимал... Он был из района Бранкаччо. Он пришел из высоких кварталов с разрушающимися квартирами. Он никогда не был нанят, как и его отец, никогда не был на работе. Он воровал, чтобы прокормить свою семью, крал сумки туристов.

Он не понимал... Он каждый месяц выплачивал пиццо Людям Чести в Бранкаччо. Он никогда не забывал отчислять им процент от того, что брал из сумочек туристов.

Он не понимал... Ему сказали, что однажды, возможно, его пригласят вступить в ряды пиччотти, что окончательное решение будет принято, когда он выполнит задачи, поставленные перед ним Людьми Чести в Бранкаччо.

Он не понимал... Перед ним была поставлена задача. Он забрал сумочку. Он принес сумочку по указанному ему адресу. К его шее был прижат пистолет, он был привязан ремнями к стулу. Теперь сумочка лежала перед ним на голом деревянном столе.

Он не понимал... Деньги из сумочки были сложены аккуратной стопкой. Двое мужчин внимательно рассматривали дневник из сумки. Их руки, которые держали дневник и передавали его друг другу, были защищены прозрачными пластиковыми перчатками. Они изучили дневник с мельчайшей тщательностью.

Мальчик был осужден. Они не надели на него капюшон и не завязали ему глаза. Он видел их лица. Он не мог знать, задушат ли они его, зарежут ножом или застрелят, обольют ли его кислотой или зальют бетоном, или сбросят под покровом темноты в переулке. Они, казалось, не заметили, что горячая моча потекла по его бедру, и он бесконтрольно дрожал. Он не понимал

...

В детстве его отец Росарио рассказал ему старую сицилийскую поговорку: "Тот, кто играет в одиночку, всегда выигрывает".

Все детали, имеющие отношение к его личной безопасности, были переданы Марио Руджерио. Он один мог решить, насколько важна информация. Сообщение дошло из уст в уста в квартиру на Виа Крочифери. В условиях секретности судья Тарделли встретился с капитаном Джованни Креспо из карабинеров Росс, и капитан привел с собой неназванного американца. Один в квартире, на кухне, он разогревал свое любимое блюдо трип-па, которое подавал с соусом из вареных помидоров.

За день до его переезда в квартиру пришла женщина, убрала ее и наполнила холодильник достаточным количеством маленьких и простых в приготовлении блюд, которых ему хватило бы на неделю. Он уходил через неделю, и тогда квартиру снова вычищали дочиста. Он мог бы поискать в дальних тайниках огромной памяти. Тайники его памяти были разделены на части, поэтому имя Джованни Креспо из росского карабинера не было затемнено банком информации о финансовых движениях и денежных инвестициях, будущей стратегии, противниках и аффилированных лицах. Он мог отбросить свои мысли о планах эксперта по взрывчатым веществам, и о деле похитителя сумочки, и о встрече с колумбийцем, который был опытен в перевозке очищенного кокаина в Европу, и о беседах с новыми людьми из России.

Он вспомнил имя Джованни Креспо, и там была фотография, которая была размытой, с белым и напряженным лицом, опубликованная в "Джорнале ди Сицилия", рядом с накрытой одеялом головой Риины, когда крупного мужчину увозили после ареста из казарм карабинеров. Воспоминание было отброшено. Он обдумал то, что ему рассказали об американце, плохо одетом, безымянном, возможно, вооруженном, допущенном во внутренний офис Тарделли. Он мысленно прокрутил информацию, проанализировал ее, обдумал. Если американцы проводили операцию в Палермо, если агент приезжал навестить Тарделли, то он считал, что только он мог быть главной целью.

Вода в кастрюле вокруг триппы закипела. Во второй кастрюле булькал соус, приготовленный из отварных помидоров. Он достал из холодильника бутылку пива "Перони". Он был готов к употреблению. Были времена, когда он тосковал по приготовлению Микелы, и по тому, чтобы быть в окружении своей семьи, и по тому, чтобы посадить маленького мальчика, своего племянника, который был негодяем и которого назвали в его честь, к себе на колени... Так много всего, о чем нужно подумать ... Он достал триппу из кастрюли и полил ее томатным соусом. Он налил себе пива. Казалось, он представил, что его жена, Микела, поставила тарелку на стол перед ним. Это был отрезок в его жизни. Вся его жизнь прошла в герметичных отсеках, и в этом была его сила. Он позволил трем мужчинам, Кармине, Франко и Тано, быть рядом с ним. Это было то, чему он научился в своем восхождении к власти. Их всегда должно быть трое, потому что двое мужчин могут договориться, в тайне, о заговоре, никогда трое. Трое мужчин соревновались друг с другом, в неуверенности, за его благосклонность. Кармайн займется делом офицера карабинеров Джованни Креспо и его связью с американцем. На Франко уже была возложена ответственность за безопасность встречи с колумбийцем. Тано связался с экспертом по взрывчатым веществам. Он разделил их, и он управлял ими. Он должен быть сильным.

На Сицилии была старая поговорка, которую сказал ему его отец, Росарио: "Человек, который ведет себя как овца, будет съеден волком".

Врач, пожилой, элегантный и чрезвычайно внимательный к дорогим пациентам, осмотрел Чарли мягкими и прохладными пальцами, ощупал ее ссадины и ушибы и сказал ей с отстраненной улыбкой на морщинистом лице, что ее повреждения, хотя и болезненные, были поверхностными. Он поздравил ее с тем, что ей повезло, что ее опыт не привел к серьезным травмам. Чарли подумал о том, на что это было бы похоже в Англии, ожидая в приемном покое или в клинике общего профиля. Это было бы чертовски отвратительно. Но врач успокоил ее. Она лежала на своей кровати.

Он постучал. Пеппино сочувственно улыбался ей от двери.

"Тебе сейчас лучше?"

"Я чувствую себя немного обманщицей".

"Анджела говорит мне, что ты был очень храбрым".

"Просто хотел бы я иметь возможность выцарапать ему глаза или пнуть его по чертовым яйцам. Прости, я имею в виду оставить ему что-нибудь на память обо мне.'

Пеппино усмехнулся вместе с ней. "Это было бы здорово. Мне так жаль, что я не смог приехать сразу. Вы сообщили об этом в полицию?'

"Я просто не мог смириться с этим".

"Конечно. Это происходит весь день в Палермо. Каждый день. Красота нашего города, его наследие осквернены таким преступлением, и полиция мало что может сделать. Если вы сообщаете в полицию, то вы вторгаетесь в мир их бюрократии. Поверьте мне, они не быстры.'

"Но для страховки, разве у меня не должна быть справка из полиции?"

Он сел на край кровати, дружелюбный, добрый, но не фамильярный. "Что именно ты потерял?"

"Там была моя сумочка. Я потратил большую часть того, что ты мне дал... Вы хотели бы посмотреть?'

Она спрыгнула с кровати. Она достала блузку и мини-юбку из сумки. Она держала их по очереди перед собой. Она думала, что это было то, что она должна была сделать, чего от нее ожидали, чего ожидали от шпиона. Он одобрительно кивнул.

"Когда будет особый случай, пожалуйста, вы его украсите. Что было в твоей сумке?'

"Не так уж много. Моя сумочка с тридцатью или сорока тысячами, моя губная помада, пудреница и всякие мелочи для глаз, несколько ключей. Там была моя карта Visa, но я могу аннулировать ее, и там был мой ежедневник с номерами телефонов и адресами.'

"Видишь ли, Чарли, этих подонков интересуют только наличные, возможно, для продажи наркотиков, и они очень дерзкие. Много раз, после того, как они заберут деньги, они выбрасывают пакет в мусоросборник, расположенный очень близко к Квестуре. Возможно, я не могу сказать вероятно, что ваша сумка будет найдена. И я бы не хотел, чтобы вы беспокоились о своей карточке. Позволь мне позаботиться об этом. Анджела сказала, что там было ожерелье.'

"Он попытался вырвать ее, сломал. Просто из сентиментальных соображений, подарок от моего дяди.'

Она указала на тонкую цепочку, которая блестела. Цепочка лежала на столе рядом с книгой, которую, как она думала, передвинули. А в другом конце комнаты стоял сундук с ее нижним бельем, которое, как она думала, было извлечено из среднего ящика и заменено.

Возможно, это было ее воображение. Возможно, это была злобная ложь Акселя кровавого Моэна.

Может быть. Она была шпионкой в их доме.

На его лбу была вопросительная морщинка. "Видишь, Чарли, как сильно Анджела зависит от тебя. Ей здесь нелегко. Это культура, отличная от ее жизни в Риме.

Для нее, в сицилийском обществе, невозможно воссоздать свободу Рима. Для нее так важно твое общение. Почему я говорю это, очень откровенно, мы надеемся, что вы не захотите немедленно возвращаться в Англию.'

"Я не рассматривал это - и да поможет Бог следующему подонку, который попытается что-нибудь предпринять".

Он попросил ее описать сумочку. Он сказал ей, что знает человека в Квестуре, и он пойдет прямо к этому человеку и сам сообщит о краже сумки. На мгновение его рука задержалась на очищенной ране на ее колене.

"Все мы, Чарли, восхищаемся твоим мужеством".

Детектив-суперинтендант подмигнул Гарри Комптону через стол, как будто это должно было его позабавить. Он зажал телефон между щекой и плечом, чтобы освободить руки и зажечь сигарету.

"... Я вполне ценю, что ты занятой парень, Рэй. Когда у тебя есть момент... Я знаю, насколько вы, люди из УБН, заняты. Это не займет больше минуты, просто кое-что, что всплыло, нуждается в разъяснении. Я подстроюсь под тебя. Здесь, на S06, мы не настолько напряжены, не так, как вы. Оставить на пару дней? Я должен так думать. .. О, да, конференция в Брэмсхилле была бы превосходной. Увидимся там. Очень мило с твоей стороны, Рэй, включить меня в свой график. Я ценю это. Тогда увидимся, Рэй...'

Глава девятая

"Я перехожу к проблеме организованной и международной преступности. Международная сцена развивается все более быстрыми темпами, и мы не можем позволить себе отстать. Границы стираются, торговля расширяется, финансовые рынки и услуги становятся интегрированными. Короче говоря, мы больше не остров, защищенный морем от нежелательных влияний ...'

Итак, вы получили сообщение, сэр, и как раз вовремя. Глава страны откинулся на спинку своего кресла. В его работе было рутиной присутствовать на подготовительных выступлениях комиссара столичной полиции. Но он получал хороший обед, а за обедом у него была возможность выслушать людей, которые были ему полезны, и он был за пределами Лондона, а весной сады в колледже Брэмсхилл, где проходили курсы для мужчин старшего возраста, были довольно прекрасными.

"... У нас не должно быть сомнений в том, что организованная преступность будет использовать любую возможность, технологический прогресс или слабость для расширения. Организованная преступность с ее международными связями и квазикорпоративными структурами несет ответственность за наводнение улиц опасными наркотиками, подрыв финансовых систем, и, благодаря имеющейся у нее финансовой мощи, она представляет реальную угрозу целостности и эффективности верховенства закона и становится все более сложной и изощренной ...'

Рад, что вы на борту, сэр. Глава страны выглянул в окно, любуясь видом на нарциссы и крокусы, цветущими островками на лужайках и вокруг лекционного зала. Парень из Национальной службы криминальной разведки слушал, причем бесстрастно. Это был парень, который год назад сказал Рэю, что в маленькой старой Великобритании нет проблем с сицилийской Коза Нострой. Самое время им повзрослеть и присоединиться к реальному миру.

"... Возникает вопрос о роли, где это уместно, Службы безопасности и о будущем участии Службы безопасности в делах, которые исторически входили в компетенцию полиции. В полном использовании опыта, методов, полномочий и потенциала различных учреждений для решения общих проблем заключается огромная сила. Проблема в том, как воспользоваться преимуществами разнообразия, не создавая путаницы ...'

Эй, приезжайте в Вашингтон, сэр. Приходите и посмотрите на "неразбериху", когда ФБР и ЦРУ, Управление по борьбе с наркотиками, ATF, Налоговая служба и таможня пускают свои носы по одному и тому же следу. Приходите и посмотрите на кошачий бой, когда агентства начинают охоту на одну и ту же цель. Он знал парня из МИ-5, вялого придурка, сидевшего рядом с человеком из морской полиции. Всегда в поисках новой территории. Примите мой совет, сэр, держите ублюдков на расстоянии вытянутой руки.

"... Время не на нашей стороне. Я не думаю, что наши нынешние структуры позволяют нам наносить удары в полную силу, и статус-кво не сослужит нам хорошей службы в следующем столетии. У наших европейских и, действительно, мировых партнеров иссякнет терпение, если мы не разработаем универсальный подход к их взаимодействию с нами. Я надеюсь, что мы разработаем соответствующий механизм, чтобы отдать должное этому серьезному вызову. Благодарю вас, дамы и господа.'

Сказано как мужчина, сэр, потому что терпение определенно было на исходе. Грубо говоря, а Рэй любил высказывать свое мнение, он думал, что нашел в little old theme-park UK совершенно ошеломляющее самодовольство. Он мог бы указать на специализированные подразделения полиции, которым не хватало ресурсов, на следователей таможенной и акцизной служб, которые руководствовались культурой статистики, на финансовые учреждения в городе, которые вежливо игнорировали проблему грязных денег. Он вежливо поаплодировал.

Время для кофе.

Он стоял в очереди и говорил банальности с человеком из отдела по борьбе с наркотиками.

"Доброе утро, Рэй".

Парень из S06 был рядом с ним.

'Ты искал слово. Как у тебя дела?'

"Кофе обычно довольно отвратительный. Давай прогуляемся и поговорим.'

Глава округа, обладающий хорошим слухом, уловил резкость в голосе детектива-суперинтенданта.

"Обходитесь без нее, пожалуйста, сами. Я беру кофе.'

Итак, он остался в очереди, высказал свою точку зрения, наполнил свою чашку, поставил ее на блюдце и направился к двери. Детектив-суперинтендант опередил его. Они пересекли широкий коридор и вышли на подъездную дорожку, где шоферы ждали со своими дерьмовыми машинами. Он любил говорить, что у DEA менталитет "синих воротничков", а черные машины с водителем не соответствуют трудовой этике, в которую он верил. Они шли по лужайкам и обходили заросли нарциссов и ковры из крокусов.

"Прекрасное время года. Итак, что я могу для тебя сделать?'

Детектив-суперинтендант улыбался, но недоброжелательно. "Просто кое-что, что попало мне на стол. В вашем штате есть агент по имени Аксель Моэн -'

"Неправильно".

"Прошу прощения?" Улыбка сместилась, лицо посуровело.

"Выражайтесь односложно", - медленно, как будто обращаясь к слабоумному ребенку, заговорил глава страны, подчеркивая, пока его разум лихорадочно работал: "У меня в штате нет никого с таким именем.

Это решает твою проблему?'

"Агент с аккредитацией DEA по имени Аксель Моэн".

"У нас около двух с половиной тысяч специальных агентов, мы не можем знать их всех".

Он никогда не лгал. Он мог отвлечь, прервать, увести в сторону, но он не стал бы лгать. От своего заместителя, который был в Лионе, он знал, что самыми запоминающимися двадцатью минутами конференции Европола были те, когда Гарсия, сотрудник ФБР из Москвы, уложил британца из S06. Горло мужчины сжалось, а вены вздулись на лбу.

"Знаете ли вы, что специальный агент Аксель Моэн ездил в Девон чуть больше двух недель назад?" - "Может быть, и так".

"Откуда он вышел?"

"Это твое дело?"

"Не морочь мне голову".

"Если это твое дело, то его нет в Риме".

"Работаем с вашими установками?"

"Может быть".

"С твоими знаниями?"

"Может быть. Я бы вроде как хотел попасть на следующую лекцию.' Глава страны выплеснул остатки из своей чашки на траву. Газоны вокруг них, между островками нарциссов и коврами крокусов, только что были впервые подстрижены. На его ботинках остались влажные пятна от росы. "Что тебя беспокоит?"

"Он пошел в дом молодой девушки, школьной учительницы".

"Неужели он?"

"Она получила приглашение поехать работать в сицилийскую семью/

"А она была?"

"Ее родители говорят, что ваш мужчина, Аксель Моэн, оказал на нее давление, чтобы она приняла это приглашение".

"Неужели они?"

"Мужчина, который предложил ей работу, только что приехал в Великобританию по поддельным документам".

- Неужели он?'

"Ты этого хочешь, ты это получишь. Мы считаем, что вы выполняете какую-то работу по борьбе с мафией. Мы считаем, что вы рыскали в поисках кого-нибудь, кто сделал бы за вас острый конец, и вы наложили свои липкие пальцы на какую-то бедную девушку.'

- А ты? - спросил я.

"Вы взяли на себя ответственность, вы, высокомерные кровавые люди, оказывать давление, а затем отправить девушку из маленького городка в Палермо на какую-то кровавую операцию, которую вы придумали.

С кем ты это согласовал?'

"Среди вашей толпы я не обязан".

"Вы управляете каким-то наивным юнцом, без сомнения, набитым дерьмом, в Палермо.

Так помоги мне, я увижу тебя...'

"Надо было послушать, что сказал твой жирный кот. У ваших партнеров по всему миру закончится терпение. Возможно, они уже это сделали.'

Он вспомнил, что сказал Дуайт Смайт. Эти слова звенели в его голове. "Он вторгается в маленькую и ничего не подозревающую жизнь, жизнь молодой женщины, и плетет сеть, чтобы заманить ее в ловушку, и делает это хладнокровно". Он вспомнил, что сказал сам: "И, может быть, нам всем следует хлопнуть в ладоши, и спеть наши гимны, и встать на колени, и поблагодарить Бога за то, что Он не создал нам проблемы". Он посмотрел в покрасневшее от гнева лицо англичанина.

"Ты продумал последствия?" Берете ли вы на себя ответственность за последствия?'

"Это то, во что вам не следует совать свой нос".

"Это дерьмо, это не ответ".

"Это ответ, который ты получаешь, так что отвали".

Глава страны ушел. Он вернулся в зал и отдал свою чашку с блюдцем официантке.

У него не хватило духу выслушать лекцию итальянского атташе о превентивных мерах, принимаемых Банком Италии в отношении раскрытия информации, ни на ланч, ни на дневную сессию, когда их "развлекал" полковник полиции из Санкт-Петербурга. Он чувствовал себя плохо, и ему хотелось убраться отсюда ко всем чертям. Он чувствовал себя плохо, потому что сам сказал, что это был хороший план, план, который может просто сработать. Он сам оправдал использование подвергшегося давлению невиновного. Он взял свое пальто из гардероба. Бедный чертов ребенок...

Днем раньше она оставалась на вилле, за ней ухаживала Анджела, она лежала на солнце, пока садовник работал вокруг нее, но в то утро она поссорилась с Анджелой. Да, она была достаточно здорова, чтобы отвести маленького Марио в школу, а Франческу - в детский сад. Да, она была вполне в состоянии сделать покупки за день. Да, она смогла бы проводить детей в школу и детский сад и сделать покупки до того, как начнется угрожающий дождь.

Не стоит делать кровавую драму из кровавого кризиса.

Она проводила детей с малышом в коляске вниз от виллы в Монделло. Все свое детство звезда, которая была в центре внимания, она училась справляться с кризисом. Возможно, причиной тому была ее поездка в Рим летом 1992 года, возможно, она покинула дом и жила одиноко в колледже, но мысль о том, чтобы вызывать сочувствие у других, теперь вызывала у нее отвращение. Она могла бы злобно размышлять о том, что ее отец превратил кризис с сокращениями в драму, сделал из этого растущую индустрию. Ее мать жаловалась на драму из-за кризиса с денежными потоками. Боже, вот почему она ушла. Она жестоко думала, что ее родители питались драмой, пропивали кризис.

Заткнись, Чарли, прекрати это. Что было драмой для Акселя Моэна, каково было его определение кризиса? И где он был? Заверни это, Чарли, забудь об этом...

Она высадила маленького Марио у школьных ворот, наклонилась, чтобы ребенок мог ее поцеловать. Он побежал, как делал каждое утро, через игровую площадку к своим друзьям и был поглощен ими. Он был счастливым и милым маленьким мальчиком. Если план сработает, план Акселя, то драма ударит по ребенку, кризис наступит с арестом отца ребенка и дяди ребенка. Она задавалась вопросом, кто будет играть с ребенком в школе на следующее утро после ареста его отца и дяди, и эта мысль причиняла глубокую боль. Такая внимательная к этим детям, маленькая лживая сучка, какой она была, Чарли признала, что солнце с каждым днем становится все ярче, и она поправила зонтик над коляской, чтобы малыш Мауро был в тени, а Франческа гуляла в тени ее тела. Прогноз на радио Оон утверждал, что позже будет дождь, затем обещали ясную погоду до конца недели. Через пару дней станет достаточно тепло, чтобы поваляться на пляже, и зайти в море, и понежить немного кровавого солнца на белизне ее ног, на руках и плечах, на синяках и струпьях. Внеси это в список, Чарли, лосьон для загара. Детям бы понравилось ходить на пляж. Она оставила Франческу в детском саду.

Просматриваю список покупок. Помидоры, огурцы, салями, нежирное молоко, картофель и апельсины, яблоки... Она отметила галочкой каждый пункт в своем списке. На дороге ниже площади, недалеко от сарацинской башни, была ферма.

Она задавалась вопросом, означает ли привычка приходить каждое утро с детьми и малышкой на площадь, в магазины, в школу и детский сад, что ее теперь узнали. Старик, который сидел на своем стуле под черным зонтиком, который защищал ледяные глыбы вокруг его рыбы, он серьезно кивнул ей, и она одарила его своей улыбкой.

Анджела покупала рыбу только по утрам в пятницу, и то в магазине. Чарли пообещала себе, что если Анджела однажды выйдет на ланч, если Чарли будет отвечать за приготовление горячего для детей, то она купит рыбу у старика с черным зонтиком. Она направлялась в аптеку за лосьоном для загара, когда увидела фотографию.

В газетном киоске, на первой странице "Сицилийского университета", в цвете, была фотография.

Фотография прыгнула на Чарли, вцепившись ей в горло. Она оцепенело стояла перед газетным киоском.

В цвете, на фотографии...

Пожилая женщина с толстыми ногами, обутыми в оттопыривающиеся чулки, была одета во вдовью одежду черного цвета. Она сидела на маленьком домашнем стульчике, ее руки были вытянуты, а голова поднята, как будто она кричала от боли. Позади нее был священник, за священником была толпа наблюдающих мужчин, женщин и детей, за толпой были высокие и широкие симметричные линии близко расположенных окон и узких балконов. Перед ней был мотоцикл, который накренился на подставке. Перед мотоциклом с красным топливным баком и головой орла лежало тело. На переднем плане фотографии, в цвете, была голова тела. Кровь растекалась по земле изо рта и горла головы тела.

Она покачнулась на ногах. Глаза женщины за прилавком газетного киоска сверкнули на нее.

Это была молодая голова. Она не видела окровавленную голову раньше. Голова была скрыта от нее шлемом с темным забралом. На фотографии была отчетливо видна молодая голова с тонким лицом, увенчанная буйной копной коротко завитых волос. Чарли знал мотоцикл. Когда ботинок хлестнул ее, когда она расстегнула ремешок сумочки, когда перчатка нащупала ожерелье, ее лицо смотрело на мотоцикл.

Ее слова, которые Чарли сказала Джузеппе Руджерио: "Просто хотел бы я иметь возможность выцарапать ему глаза или пнуть его по чертовым яйцам".

Ее слова, сказанные, чтобы показать, что она была большим храбрым ребенком: "Я имею в виду, оставить ему что-нибудь на память обо мне".

Она отвернулась. Она подумала, что если останется посмотреть на цветную фотографию, ее вырвет прямо на улице перед газетным киоском. Это был мотоцикл, который она помнила, определенно. Чарли прошел мимо старика, который продавал рыбу из-под своего черного зонтика. Она подтолкнула коляску к пирсу, где рыбаки работали над своими сетями и лодками. Она уставилась на воду. Такой покой. Как будто это место для поэтов, место для влюбленных. Бирюзовые тени рассеянных облаков на покрытой рябью воде. Господи, она поняла. Сила жизни и сила смерти были вокруг нее.

Аксель рассказал ей о силе. Вокруг нее нет поэтов, нет любовников. Вокруг нее были мужчины, которые могли убить мальчика, перерезать ему горло, оставить его с мотоциклом за пределами квартала, где жила его мать, и пойти поужинать.

Она пробормотала: "Не волнуйся, Аксель Моэн, я учусь. Я узнаю, что нет ни любви, ни доброты. Доволен, ты, хладнокровный ублюдок? Я учусь быть лживой сукой. Я учусь выживать. У того парня, Акселя Моэна, было вполне приличное молодое лицо, и, вероятно, там, откуда он родом, не было ни малейшего шанса на работу или возможности, какие были у меня.

Итак, он мертв, а я учусь. Я узнаю, что любые кровавые сантименты - это просто роскошь для придурков. Мое обещание, я забыл доброту Анджелы Руджерио и любовь маленьких Марио и Франчески, я зашью их, сделаю все, что в моих силах. Это то, чего ты хотел, верно? Ты хотел, чтобы я научилась быть лживой сукой. Доволен?'

Она отвезла коляску в "фармаду" и купила лосьон для загара на пляж. Она подтолкнула коляску к бару, где был телефон, позвонила Бенедетто Риццо и сказала ему, когда у нее в следующий раз будет свободный день, и она не говорила о любви и доброте.

Чарли сомневалась, что до самой смерти забудет цветную фотографию.

Когда упали первые капли дождя, она покатила коляску обратно на холм к вилле.

Как улитки и слизни выходят после дождя и оставляют липкие и блестящие следы на бетонных дорожках, которые сливаются, пересекаются и извиваются, так же двигались и группы наблюдения.

Сначала за мужчиной из Катании последовал водитель такси, когда он отправился на поиски заявления о лояльности от своих братьев. Когда мужчина из Катании проезжал по своей территории, чтобы получить такое же заявление от братьев своей жены, за ним наблюдали трое пиччотти на мотоциклах. Водитель фургона по доставке хлеба следил за мужчиной из Катании, когда тот вел большой Mercedes, отягощенный усиленными окнами и бронепластиной, вставленной в двери, на ремонтной площадке своего двоюродного брата, сообщил о встрече со своим консильере. Студент медицинского факультета университета наблюдал за домом каподецино в районе Огнина города, в который приехал мужчина из Катании. Всем им, водителю такси и пиччотти, водителю фургона по доставке хлеба и студенту, заплатил мужчина из Катании. Все они предали его и сообщили о его передвижениях Тано, который принадлежал Марио Руджерио.

Слизни и улитки после дождя выходят из своего укрытия, оставляют слизистые следы, игнорируют опасность ядовитых шариков, ползут вперед, чтобы убить растения, у которых нет защиты.

Слизняки, на животах, в движении... Женщина, которая убирала жилые помещения в казармах карабинеров в Монреале, встретилась с Кармине перед тем, как та медленно и с трудом отправилась на работу. Сын двоюродной сестры ее мужа из Ганги в горах Мадони содержался в ожидании суда в тюрьме Уччардионе... Ее допуск к уборке жилых помещений казармы не выявил семейных связей, но проверка не была строгой, поскольку ее работа не давала ей доступа к секретным зонам здания.

Стоя на коленях, она мыла пол. Две пары ног были перед ней, ожидая, когда она подвинет ведро с мыльной водой. Когда она подняла глаза, то увидела офицера карабинеров в форме и его коллегу, который был одет в одежду строительного мастера. С неохотой она оттащила ведро в сторону коридора. Они прошли мимо нее, как будто не заметили ее. Она знала имена всех тех офицеров, в комнаты которых ей не дали доступа, и дверь в комнату Джованни Креспо была заперта для нее. Когда она дошла до конца коридора, где двери выходили на автостоянку за казармами, она увидела маленький строительный фургон, вымытый проливным дождем, с лестницей, привязанной к каркасу крыши, и стремянкой, торчащей между сиденьями. У уборщицы была плохая память. Карандашом, на клочке бумаги, она написала регистрационный номер фургона. Без помощи хорошего адвоката сын двоюродной сестры ее мужа провел бы следующие восемь лет своей юной жизни в тюрьме Уччардионе.

Улитки, ползающие в своей слизи, в движении... Руководитель группы наблюдения мобильного подразделения "скуадра" прочитал отчеты каждой из команд, работающих в районе Капо, жалкие краткие отчеты. Он отнес эти отчеты в квартиру магистрата. Прошло три дня, осталось семь, ничего не видно, что имело бы отношение к Марио Руджерио. Магистрат благодарно улыбнулся, казалось, ничего другого и не ожидая, как будто он понял, что всего десять дней наблюдения всего тремя группами людей, всего по три человека в команде, сделали задачу невыполнимой. Что удивило руководителя группы наблюдения, там в полумраке комнаты, которую судья превратил в свое рабочее место, было что-то яркое. Яркость исходила от цветов. Он знал, все знали, что жена магистрата уехала на север с детьми, но цветы были выбором женщины. Цветы были на столе магистрата, прямо рядом с компьютером. Он сказал магистрату, что его люди были лучшими, что все они были преданы делу, но что времени и ресурсов, предоставленных им, было недостаточно. Выйдя из здания магистрата, он прошел на кухню, где телохранители курили, играли в карты, бесконечно читали спортивные страницы газет и пили кофе, он спросил о своем друге, марешьялло. Но его друг был далеко на курсе. Больше ничто не удерживало его в квартире. Он оставил охранников и одинокого и изолированного человека. Он поспешил под проливным дождем в район Капо, к своей смене. Это было бы ублюдочно, бродить по лабиринту переулков под дождем.

Прошло три года с тех пор, как Пеппино Руджерио понадобилось ехать в Кастелламмаре-дель-Гольфо. Затем пообедать со своим братом и встретиться с иностранцем, сегодня пообедать со своим братом и встретиться с иностранцем. Это был испанский язык, в котором Марио нуждался три года назад, и снова сегодня... Был прямой маршрут из Палермо в Кастелламмаре дель Гольфо, по автостраде в Трапани, и была проселочная дорога. Сегодня он выбрал удаленную дорогу, узкую и извилистую, которая шла к югу от Монте Куччо и к северу от Монте Сарасено.

Облака собирались с раннего утра, темнея и распространяясь с запада. Дождь попал в машину, когда он подъезжал к Монтелепре. Только когда он выехал на своей большой машине за высокие ворота виллы, он принял поспешное решение заехать в Монтелепре по пути в Кастелламмаре-дель-Гольфо. Он пришел как паломник в Монтелепре, город, висящий, словно на кошках, на скале. Он приехал сегодня в Монтелепре, чтобы увидеть место рождения и проживания Сальваторе Джулиано. Это было правильно, что он приехал в Монтелепре как паломник и обдумал и усвоил уроки жизни бандита и смерти. На Сицилии ничего не изменилось. Уроки остались, они так же уместны сейчас для Пеппино и его брата, как почти полвека назад для Сальваторе Джулиано. Он пришел в смирении, как пилигрим, чтобы лучше усвоить уроки.

Пеппино припарковал свою машину возле пиццерии Giuliano в верхней части города, где крыши сливались с холодными дождевыми облаками. Он огляделся вокруг. Он съежился под своим плащом, который он накинул на голову и плечи.

Дождь отскакивал от булыжников и забрызгивал его ботинки и штанины брюк от костюма.

В городе не было ни денег, ни возможностей, ни работы. Дождевая вода хлестала по крутым переулкам вокруг Кьеза-Мадре, и дома с террасами, облицованные потрескавшейся штукатуркой цвета охры, казалось, рушились у него на глазах. Урок: в городе были деньги, когда здесь жил бандит Сальваторе Джулиано, но с его смертью они исчезли. Урок: за Сальваторе Джулиано охотились многие тысячи карабинеров и военнослужащих регулярной армии, и говорили, что он был ответственен за убийство более четырехсот человек, и он был уничтожен, когда срок его полезности истек. Он не знал, в какой части города жил Джулиано, не знал, на какой площади Джулиано организовал расстрельные команды, которые казнили людей за

"неуважение к бедным". Урок: Джулиано был искусным тактиком, экспертом в искусстве партизанской войны, и он был ангелом для городской бедноты, и он был красивым идолом молодых женщин, и ничто не могло его спасти. Урок: вдали от дома, покинутый теми, кто называл себя его друзьями, в Кастельветрано на юге Джулиано поцеловал в щеку человек-иуда Гаспаре Пишотта. Урок: человек, который был королем, был застрелен как собака в канаве. Пеппино стоял на улицах Монтелепре, и дождь заливал его ботинки, намочил носки и штанины у лодыжек. Для него было важно усвоить уроки. Сила закончилась, когда срок полезности истек. Человек быстро взбирался, превзошел самого себя и быстро упал. Доверие было поцелуем, а за поцелуем последовала пуля. Он почувствовал себя лучше от этого, чувствовал, что уроки, полученные пилигримом, сделали его мудрее и осторожнее.

Старики спешили мимо него, прячась под черными зонтиками, и они бы захлопали, когда Сальваторе Джулиано стоял на площади, и они бы плюнули, когда пришло известие о его смерти, как собака в сточной канаве. Девушка наблюдала за ним. У нее было молодое некрасивое лицо, она была толстой в лодыжках, на ней было хлопчатобумажное платье и не было пальто от дождя. Она стояла возле продуктового магазина и держала в руках пластиковый пакет для покупок. Ее отец рассказал бы ей и ее дедушке о судьбе человека, который слишком быстро поднялся, перестал быть полезным и был предан. Ее мать рассказала бы ей и ее бабушке о красоте лица Сальваторе Джулиано. Он задавался вопросом, снился ли девушке бандит. Когда закончились дожди, когда вечера были жаркими, выходила ли она на прохладную траву под оливковыми деревьями, искала ли она его? Жил ли Сальваторе Джулиано для нее, фантазия между ее бедер? Поклонялась ли она ему, призывала ли его к себе, воображала ли волосы на своем животе, когда была одна в темноте?

Он рассмеялся, мрачно, в уединении, глядя на лицо молодой женщины.

Смешно. Хорошо для американцев, хорошо для фриков Пресли... Еще один урок: после поцелуя Иуды и собачьей смерти в канаве, возможно, не осталось никаких воспоминаний, кроме фантазии о девушке с толстыми лодыжками. Он пошел обратно к своей машине.

Пилигриму в Монтелепре предстоял последний урок: Гаспаре Пишотта, доверенный заместитель Джулиано, предал его, умер в медицинском отделении тюрьмы Уччардионе в криках агонии, отравленный стрихнином. Было важно извлечь уроки из того, что было раньше.

Он поехал по проселочной дороге из Монтелепре, прочь от залитых дождем домов и легенды о Сальваторе Джулиано.

Он проехал через Партинико, а затем через Алькамо, где был первый завод по производству турецкой маковой пасты, и доля его брата в доходах от завода в Алькамо стала началом денежного потока, который позволил оплатить образование в университете в Риме и школе управления бизнесом в Швейцарии. В Алькамо воняло парами серы, которые, как говорят, образовались в результате трещин, вызванных небольшим землетрясением. Деньги, размещенные на рынках депозитов наличными в Нью-Йорке и Лондоне, хорошие, долгосрочные и приносящие стабильный доход деньги, поступили с нефтеперерабатывающего завода в Алькамо.

Он поехал вниз, к морю.

Он бы не осмелился спросить своего брата, колебался ли тот когда-нибудь, задумываясь об уроках, которые следует извлечь из жизни и смерти Сальваторе Джулиано. Не спросил бы Марио, не слишком ли быстро он поднялся, не может ли истечь срок его полезности, не боится ли он поцелуя Иуды, верит ли он, что смерть придет так же, как собака, застреленная в канаве. У него был тот же страх перед своим братом, который заражал всех мужчин, встречавшихся с Марио Руджерио.

Он поехал по дороге, которая шла в обход старого города и гавани.

Каждый раз, когда Пеппино находился в компании своего брата, он был осторожен. Его держали на том же расстоянии, что и Кармине, и Франко, и Тано, и другие главы семей, и филиалы. Когда его брат улыбался или хвалил, Пеппино был таким же, как любой другой мужчина, и чувствовал теплый прилив облегчения. Когда его брат бросил на него свирепый взгляд, Пеппино почувствовал тот же ужас, что и любой другой мужчина. Он не мог количественно оценить личность своего брата, не мог определить химию, которая заставляла его, как и любого другого мужчину, краснеть от облегчения при улыбке и съеживаться от страха при критике. Его брат контролировал его, как и любого другого мужчину. Пеппино знал, что он никогда не сможет уйти от своего брата.

Он припарковался на стоянке над городом. Ниже аварийного барьера и зарослей диких желтых цветов находился острый полумесяц гавани, из которой когда-то, в хорошие времена, рыболовецкий флот отправлялся в тунцовые угодья, но тунец был выловлен почти до полного исчезновения. В лучшие времена те же лодки отходили от того же причала и выходили в море ночью без огней и забирали плавающие свертки турецкой опиумной пасты, сброшенные торговыми судами, но на острове больше не было нефтеперерабатывающих заводов. Маленький городок, окутанный дождевым туманом с точки зрения Пеппино, с его хорошими времена, и лучшие времена, был тверд в наследии организации, которой будет управлять его брат. Говорили, что за одно десятилетие, с 1900 по 1910 год, сто тысяч иммигрантов отплыли из этой маленькой гавани в землю обетованную Америку и составили основу ассоциаций, с которыми Марио сейчас сотрудничает. В Кастелламмаре-дель-Гольфо в 1940-х годах говорили, что четверо из каждых пяти взрослых мужчин сидели в тюрьме. В 1950-х годах, во время первой большой войны между семьями, говорили, что один из каждых трех взрослых мужчин совершил убийство. Сегодня о Кастелламмаре-дель-Гольфо ничего не было сказано, это был город, из которого ушла история. Пеппино ждал... Часто он смотрел в зеркало перед собой, проверял боковые зеркала и не видел никаких признаков слежки.

Франко вел машину, которая ехала рядом.

На заднем сиденье, низко пригнувшись, неуверенный в себе, был колумбиец, совершивший долгое путешествие.

Тано был во второй машине, с большим количеством людей.

Франко сделал знак Пеппино следовать за ним. Он направил свою машину вперед, съезжая с крутой дороги вслед за их стоп-сигналами. Франко и Тано испытали бы тот же трепет, когда его брат хвалил их, и тот же безнадежный страх, когда поймали бы дикий взгляд его брата.

Рядом с нормандским замком, в центре полумесяца гавани, напротив маленьких лодок, выкрашенных в синий цвет, на которых больше не ловили тунца, был ресторан. На двери ресторана была вывеска CHIUSO.

Они быстро вышли из машин, по которым хлестал дождь, в ресторан, и Пеппино увидел, как глаза колумбийца нервно забегали по сторонам.

Кармайн встретил их, и они прошли прямо через пустой интерьер, мимо пустых столов, в заднюю комнату. Пеппино увидел брошенную на пол открытую коробку, в которой находился приемник контрмер. Задняя комната была бы подметена предыдущей ночью и еще раз этим утром. Везде, где Марио Руджерио занимался бизнесом, сначала убирали, к его удовлетворению.

Его брат поднялся из-за накрытого стола. Его брат улыбнулся с добротой и дружелюбием и протянул колумбийцу руку, и он жестом пригласил колумбийца сесть, а сам отодвинул стул назад.

Пеппино сидел напротив Марио и колумбийца, откуда он мог наклониться вперед и переводить сицилийский диалект на испанский, а испанский - на язык, который понимал Марио.

Поскольку колумбиец Васкес просто играл со своей едой, Марио Руджерио съел все, что было перед ним. Тано никогда не выходил из задней комнаты, Франко приносил еду с кухни. Поскольку колумбиец хватал кусочки, Марио ел медленно. Поскольку колумбиец выпил вино Марсала залпом, Марио пил только воду.

Его поведение было уважительным, предлагало теплоту гостеприимства, но он доминировал.

Пеппино наблюдал и восхищался. Колумбиец Васкес приехал на Сицилию, проделал долгий путь, потому что был необходим опыт Марио Руджерио. Пеппино почувствовал определенную гордость за своего брата, который никогда не выезжал за пределы острова. Вопросы, которые он перевел, сказанные Марио тоном безошибочной мягкости, были вопросами змеи.

"С вашего путешествия вы не слишком устали?"

Колумбиец прилетел из Боготы в Каракас, из Каракаса в Сан-Паулу, из Сан-Паулу в Лиссабон, из Лиссабона в Вену, из Вены в Милан. Он ехал из Милана в Геную. Он приплыл на пароме из Генуи в Палермо.

"Есть ли такая большая проблема, когда вы путешествуете?"

Было много проблем.

"В чем причина проблем?"

Проблемы были из-за американцев.

"В чем заключаются проблемы со стороны американцев?"

Потому что УБН было в Колумбии.

Марио Руджерио удивленно покачал головой Так мягко, как будто он был растерянным стариком, как будто американцы не были проблемой, которая беспокоила его на Сицилии.

"И я слышал, что за уничтожение урожая платят американцы, это так?"

Американцы платили за то, чтобы поля с кокой опрыскивали с воздуха.

"И я также слышал, что Жилберто Родригес Орехуэла был арестован, это правда?"

Он был арестован.

"А его брат, Мигель Родригес Орехуэла, арестован?"

Оба брата были арестованы.

- А Генри Лоайза Себальос? - спросил я.

Он тоже был арестован.

- А казначей картеля? - спросил я.

Он сдался.

"Были ли они беспечны?" Как возможно, чтобы столько руководителей были арестованы?'

Они были арестованы за то, что пользовались телефонами, а Управление по борьбе с наркотиками внедрило технологию перехвата.

Грустная улыбка искреннего сочувствия, казалось, появилась на лице Марио Руджерио. Он сделал жест руками, который подразумевал, что сам он никогда бы не проявил небрежности и не воспользовался телефоном. Пеппино перевел. Он признал доминирование, которого добился его брат, заставив колумбийца признаться в слабости его организации.

"Тебе что-то помешало?"

Бизнес продолжался, с трудом.

"Какой вес вы можете предоставить?"

Они могли бы обеспечить пять тонн.

"Утонченный?"

Это было бы пять тонн очищенного.

"Где происходит доставка?"

Доставка будет осуществляться на материковую часть Европы.

"Цена, какова цена?"

Цена составляла 6000 долларов за килограмм.

Когда он задавал вопрос, а Пеппино переводил вопрос и ответ, он достал из кармана свой калькулятор Casio. Его палец на краткий миг завис над кнопкой "вкл.". Он выслушал переведенный ответ Пеппино. Он смеялся. Он положил калькулятор обратно в карман. Его грубая ладонь легла на руку колумбийца, сжимая ее, когда он усмехнулся.

"Я надеюсь, что у тебя будет хорошее путешествие домой. Прежде чем вы отправитесь домой, я надеюсь, вы найдете кого-нибудь еще для ведения бизнеса, и я надеюсь, вам понравилось наше скромное гостеприимство.

В Агридженто был дорогой друг, с которым вы могли бы заключить сделку, но он исчез. В Катании есть еще один дорогой друг, но я слышал, что у него не хватило духу к такой торговле. Конечно, если у вас есть бронежилет для отражения пуль, если у вас есть танк для передвижения, вы могли бы отправиться в Москву. Ты знаешь, что если ты ведешь со мной бизнес, то это честный бизнес. Во многих странах есть другие люди, которым понравилось бы то, что вы предлагаете, но вы должны быть уверены, что вас не обманут. Если вы ведете со мной дела, тогда нет возможности для обмана.'

Какую цену он мог предложить?

Калькулятор Casio вернулся на стол. Экран засветился. Толстые пальцы Марио убрали руку колумбийца и застучали по клавишам.

"Четыре тысячи за килограмм. Ты берешь ее или покидаешь?'

Цифра была приемлемой.

"Четыре тысячи за килограмм, доставка в течение шести месяцев, через доки Роттердама и Гамбурга. Ты можешь это сделать?'

Это тоже было приемлемо.

"Я плачу при доставке. Вы понимаете, что я не могу платить за то, что не доставлено через таможню в Гамбурге и Роттердаме?'

Это было понято.

"Как вы хотите, чтобы вам заплатили? Я могу прислать вам героин, очищенный или нерафинированный, для распространения на североамериканском рынке. Я могу предоставить самолеты, 707-е, Lear executive, что угодно, на что вы сможете продать. Я могу расплатиться денежными переводами, акциями или государственными облигациями, в любой валюте. Как ты этого хочешь?'

Колумбиец Васкес пожелал получить это наличными, инвестировал и очистил в Европе.

"За наличные, которые мы инвестируем и которыми управляем в Европе по доверенности от вас, мы взимаем комиссию в размере 10 процентов от прибыли. Вы хотите воспользоваться нашими удобствами?'

Предложение было принято.

Пеппино не нуждался в калькуляторе. Его разум произвел расчеты. За пять тонн кокаина, очищенного и доставленного через доки в Гамбурге и Роттердаме, колумбийцам будет выплачена сумма в 20 миллионов долларов. Пять тонн кокаина будут проданы дилерам, толкачам и коробейникам минимум за 45 миллионов долларов. Когда дилеры, толкачи и коробейники выпустили бы его на улицы Лондона, Франкфурта, Барселоны и Парижа, он стоил бы 70 миллионов долларов. Первоначальная прибыль при минимальном риске составила 25 миллионов долларов, и маленький ублюдок, колумбиец, должен был знать, что старик рядом с ним был, возможно, единственным боссом в Европе, слову которого он мог доверять. Плюс 20 миллионов долларов на инвестиции, норма прибыли, возможно, 8 процентов в год для полной безопасности. Дополнительный доход в размере 1,6 миллиона долларов... Не было никаких повышенных голосов, никакого вульгарного обмена. По мнению Пеппино, это была демонстрация мастерства и контроля. Сделка была закрыта рукопожатием, тонкокостный кулак колумбийца был крепко зажат в

Широкие пальцы Марио Руджерио. Для дальнейшего общения был указан номер почтового ящика на острове Большой Кайман.

Колумбийца увели.

Марио зажег сигару и закашлялся. Пеппино придумал уравнение. Сделка его брата принесла бы прибыль в размере 25 миллионов долларов плюс комиссионные за инвестиции, и у его брата не было потребности в деньгах. Он не искал роскоши, не было средств потратить деньги. Деньги были символом власти. Словно для того, чтобы подразнить Пеппино, потому что на Пеппино был хороший костюм, хорошая рубашка и хороший галстук, его брат сплюнул мокроту на пол и рассмеялся.

Затем, как будто это была запоздалая мысль, что-то, что могло так легко вылететь у него из головы, Марио наклонился к полу и поднял сумку из супермаркета у своих ног, поставил ее на стол, подтолкнул к Пеппино и достал из нее сумочку.

Каждый стежок на сумочке был разрезан, каждая панель сумочки была разрезана. В сумочке были кошелек, ключи, косметика, кредитная карточка и ежедневник, а к ремешку был привязан тонкий кардиган.

"Она та, кем ты ее назвал, простая девушка, но всегда необходимо быть осторожным".

Пеппино поехал по автостраде обратно в Палермо. Когда он увидел дорожный знак на Монтелепре, он сбавил скорость и посмотрел вверх, на горы. Он не мог видеть город, который был построен против камнепада, потому что дождевое облако было слишком низким. Что всегда поражало его в его старшем брате, так это его способность сочетать широкие рамки стратегии с мельчайшими деталями, стратегией сделки с нормой прибыли в 25 миллионов долларов, наряду с комиссией за инвестиции, и детализацией сумочки наемного работника. В то утро он отправился в Монтелепре, стоял под дождем и бродил по тесным улицам в поисках уроков. Он ускорился, когда миновал поворот. Его брат усвоил все уроки, которые можно было преподать.

Журналистке из Берлина пришлось бежать, чтобы не отстать от нее, и ее маленький зонтик с цветочным принтом прикрывал только ее голову и плечи. Дождь стекал по его голове и шее.

Для журналиста было довольно нелепо, что ему пришлось проводить то, что он считал важным интервью, на улице и под дождем с женщиной, которая утверждала, что основала первую из палермских образовательных групп по борьбе с мафией. Он ждал интервью неделю. Три лайма, это было отложено. Это была прекрасно сложенная женщина средних лет, хорошо одетая, и она постоянно прикрывала сползающим шарфом украшения на шее. Пока она говорила, пока она давала ему интервью, она непрерывно кричала в мобильный телефон. Журналист из Берлина был уважаемым корреспондентом своей газеты, он был ветераном российского вторжения в Чечню, войны в Персидском заливе и Бейрута. Палермо победил его. Он не мог видеть мафию, не мог прикоснуться к ней, не мог почувствовать ее. Женщина, которую он ждал, чтобы взять интервью, не помогла ему увидеть, потрогать, почувствовать. Шины проезжающей машины прорезали дождевое озеро и намочили его брюки.

"... Я основал группу по борьбе с мафией в этом городе во времена макси-процессо Фальконе в 1986 году. Я верил, что суд над четырьмя сотнями мафиози станет поворотным моментом. Я был системным менеджером в Fiat на севере, но бросил свою очень хорошо оплачиваемую работу, чтобы вернуться в Палермо. У меня есть большая поддержка в некоторых из самых суровых пригородов лишения, я особенно хорошо известен в Бранкаччо. Моя машина, моя Ауди, я могу оставить ее в Бранкаччо, и она не будет уничтожена... Я согласен с тем, что мафия предлагает молодежи больше, чем государство предложения, но можно продвигаться вперед через образование, через школьную среду... Я также должен признать, что прогресс идет очень медленно, а культура мафии очень сильна, но чувство долга побуждает меня продолжать... Я могу отвезти вас в Бранкаччо на следующей неделе, и вы можете посидеть со мной, пока я встречаюсь с матерями маленьких мальчиков, которые могут подвергнуться заражению мафией, это было бы для вас наиболее интересным... Прошу прощения? Считают ли преступники нас угрозой своему образу жизни? Конечно, мы представляем угрозу для них, благодаря политике образования и групповых встреч... Если я представляю угрозу, почему меня не заставляют замолчать? Я думаю, что ты дерзок, я думаю, что тебе на самом деле не интересно ...'

Чарли сидел во внутреннем дворике.

Дневной дождь прошел, оставив после себя более свежий и пронизывающий воздух. Свет стал тусклым и стелющимся кроваво-красным ковром лег на воду залива. Это должно было стать для нее видением, которым она могла бы восхищаться, это должно было быть место, где она сидела и наслаждалась великолепным видом, но она была одна и не могла найти красоты в солнечных лучах, падающих на залив полумесяца. Она накормила детей, они были в своих комнатах. Позже она почитает им. Анджела отнесла ребенка в главную спальню. Большую часть дня Анджела провела в спальне. Возможно, для нее достаточной компанией был спящий ребенок и бутылочки с таблетками. Радость римского лета была в компании Анджелы Руджерио, и теперь женщина была замкнутой, как будто подавленной.

Только одно упоминание, мимолетное, о великом кровавом боге семьи, и ничего, что могло бы за этим последовать.

Находясь на более свежем воздухе, переворачивая реальность в своем воображении и искажая ее, концепция Акселя Моэна о посещении виллы Марио Руджерио показалась ей смехотворной.

Она пробормотала: "Продал бездельника, Чарли, продал товар, испачканный в магазине". Ее пальцы легли на кнопку наручных часов. Услышит ли он ее? Будет ли он убегать? Такое маленькое действие - нажать быстрый код на кнопку. Солнце, далекое и кроваво-красное над заливом, теряло силу. Так чертовски одиноко...

Подъехала машина.

Ворота были открыты.

Машина двинулась вперед. Ворота захлопнулись, как закрываются ворота тюрьмы.

Машина выехала на подъездную дорожку и остановилась.

Пеппино был дома. Он был наполовину на другом конце патио, когда увидел ее одну в тени. Он остановился, повернулся, и улыбка расплылась по его лицу.

"Чарли, сам по себе - тебе лучше?"

Сама по себе, чтобы она могла лучше думать о реальности, и излечить себя от опасности самоуспокоенности, и лучше жить во лжи. "Был долгий день, просто сидел тихо".

- Где Анджела? - спросил я.

Вилла была погружена в темноту. Анджела была в своей комнате и, может быть, она плакала, а может быть, она принимала таблетки. "Хочу немного отдохнуть".

"У меня есть для тебя хорошие новости".

Хорошей новостью может быть то, что нашелся билет на самолет, что ее отправляют домой, что она возвращается в комнату в бунгало, в классную комнату в школе. "Что это?" - спросил я.

Как будто он играл с ней, как будто он издевался над ней. Он положил свой портфель на столик во внутреннем дворике.

Он подошел к дверям и включил свет во внутреннем дворике. Свет во внутреннем дворике заставлял ночь опускаться вокруг нее. Он открыл портфель. Улыбка такая милая.

"Я говорил вам, что была небольшая вероятность того, что ваша сумочка могла быть выброшена. Нам очень повезло. Это было оставлено рядом с Квестурой. Поврежденный, но содержащий ваше имущество.'

Так близко к ней, его талия и пах рядом с ее головой и плечами. Он достал ее сумочку и кардиган из портфеля, и каждая панель сумки была разрезана, и он сказал, что вор, должно быть, искал потайное отделение и что-то более ценное, и он положил сумочку на стол. Он отдал ей ключи, и губную помаду, и пудреницу, и кредитную карточку, и ежедневник, и он сказал, что воров интересовали только наличные, и он отдал ей кошелек, пустой.

Пеппино сказал: "Мне действительно очень жаль, Чарли, за твой опыт".

Она выпалила: "Он мертв. Парень, который ограбил меня, он мертв.'

Его глаза сузились. Она увидела напряжение в его теле. "Откуда ты можешь это знать?"

Аксель Моэн ударил бы ее. Аксель Моэн дал бы ей пощечину. На мгновение она сыграла умную стерву. Она вышла в тень внутреннего дворика, на более острый и свежий воздух, чтобы прочистить мозги, и, черт возьми, вошла двумя ногами. Она колебалась. "Я веду себя глупо. В газете была фотография. Мальчик был убит на улице в Бранкаччо.'

Успокаивает. "Но вы не видели его лица, вы сказали, что на нем был шлем".

Отступаем. "Мне показалось, я узнал этот мотоцикл ..."

"Они подонки, Чарли. Они питаются наркотиками, чтобы набраться смелости грабить молодых девушек и пожилых женщин. Они крадут много пакетов в день, чтобы прокормить свою отвратительную привычку.

Возможно, до того, как он украл у вас, или после, он украл у молодой девушки или пожилой женщины, чей отец или сыновья имели влияние. Они ведут очень опасную жизнь. Знаешь, Чарли, однажды там было несколько молодых парней, не старше шестнадцати лет, и они украли сумку женщины, которая была замужем за мафиозо. Этот преступник опознал мальчиков и приказал их задушить, а тела сбросить в колодец. Вы заботливый человек, но вам не следует беспокоиться о жизни или смерти таких подонков.'

"Может быть, я ошибался насчет мотоцикла. Я очень благодарен вам за то, что вы взяли на себя столько хлопот.'

Его живот и пах упирались в ее плечо. Всегда улыбка на его лице.

Он достал из своего портфеля еще одну сумочку из мягкой кожи и положил ее перед ней.

"Но у тебя нет сумочки. Я взял на себя смелость, Чарли, заменить твою сумочку.

Пожалуйста, открой это. Видишь ли, я также помню, что твое ожерелье было сломано. Я не могу заменить его сентиментальную важность для вас, но я делаю все, что в моих силах.'

В дверях стояла Анджела, ее волосы были растрепаны со сна, блузка свободно свисала с пояса юбки, и она была босиком. Анджела наблюдала.

Внутри сумочки была тонкая шкатулка для украшений. Чарли открыл коробку. Золотое ожерелье замерцало. Она взяла ожерелье в пальцы, почувствовала вес золотых звеньев. Когда она подняла его и прикрепила к горлу, Пеппино, такой нежный, взял его и застегнул, почувствовав холод на ее коже.

Анджела отвернулась.

"Спасибо", - сказал Чарли. "Вы очень добры ко мне".

Пеппино попросил ее извинить его. Он сказал, что рано утром его не было, что ему нужно собрать свою сумку.

Она сидела под лампой во внутреннем дворике, одна, и смотрела в темноту. Боже, она так сильно хотела, чтобы ее любили и обнимали...

КОМУ: Д/с Гарри Комптон, S06. ОТ:

Альф Роджерс, DLO, Рим.

ДЖУЗЕППЕ РУДЖЕРИО, квартира 9, Джардино Инглезе, 43, Палермо, интересный, потому что у героев карабинеров нет на него досье, у Финансовой гвардии тоже, Но даме из SCO, без сомнения, нравится мое тело.

РУДЖЕРИО - финансовый посредник, указанный SCO как проживающий по адресу Via Vincenzo Tiberio, Рим. Криминального прошлого нет. (Неудивительно, что местные жители потеряли его

- рабочая нагрузка, долгие обеды и недостаточные ресурсы для отслеживания передвижения не позволяют справиться.) НО, НО если мы говорим об одном и том же джокере, то он младший брат МАРИО РУДЖЕРИО (мафиозный беглец класса А). Потому что я перегружен работой, мне недоплачивают, я полагаюсь только на свое немалое обаяние, и мне трудно научиться большему. Сотрудники DEA / ФБР (Рим), работающие неполный рабочий день и которым переплачивают, имеют большие долларовые ресурсы, следовательно, больший доступ, чем у меня - могу ли я уточнить у них дополнительную информацию о ДЖУЗЕППЕ РУДЖЕРИО?

Пожалуйста, две пинты пива "Феррет" и "Фиркин".

Любимый, Альф.

Гарри Комптон стоял над мисс Фробишер, пока она печатала ответ для отправки в Рим. Она источала свое неодобрение, как будто во времена ее юности, во времена почтовых голубей, в общении преобладали определенные стандарты. И ему было все равно, что она думает, и он проигнорировал ее поджатую верхнюю губу, потому что возбуждение передалось и ему.

КОМУ: Альфред Роджерс, DLO, посольство Великобритании, Via XX Settembre, Рим.

ОТ: Детектив Гарри Комптон, S06.

Две полпинты в твою сторону. Мы обеспокоены тем, что использование вашего тела с леди из SCO - может привести к посткоитальному стрессовому расстройству и ее необходимости в консультации. Не делитесь, повторяю, не делитесь нашим интересом к ДЖУЗЕППЕ РУДЖЕРИО ни с кузенами-янки, ни с местными жителями.

Наилучший, Гарри.

Глава десятая

'Мне действительно нужно это знать?'

Жалоба, история о "давлении" на молодую девушку из южного Девона, поднималась по служебной лестнице. От детектива-сержанта Гарри Комптона до его детективного суперинтенданта. От детектив-суперинтенданта до командира S06. От командира до помощника комиссара (специалист по операциям). На каждой ступени лестницы жалоба была детально проработана.

"Я скорее думаю, Фред, что ты понимаешь - и я хотел бы услышать мнение коллег".

Вокруг полированного стола, ярко освещенного весенним светом, льющимся сквозь зеркальные окна, в комнате на шестом этаже Нового здания Скотленд-Ярда, сидели командиры, которые возглавляли то, что они считали элитными специализированными командами столичной полиции. Удобно устроившись в своих креслах, в конце ежемесячной встречи, сидели люди, которые руководили Антитеррористическим отделом, международной и организованной преступностью, Летучим отрядом, Специальным отделом, королевской и дипломатической охраной и S06.

Помощник комиссара подошел к ним сзади, снова наполняя кофейные чашки из кувшина.

"Хорошо, тогда стреляй".

"Я писаю в шторм?" Никто из вас не знал, что Управление по борьбе с наркотиками, наши американские друзья, занимались вербовкой в этой стране?'

Жесты, пожатие плечами и качание головами из антитеррористического отдела и Специального подразделения, а также из королевской и дипломатической охраны, вряд ли пронеслись мимо их столов. Человек из отдела лжи сказал, что он редко имел дело с американцами, когда он это делал, это было ФБР и, хихиканье, тогда, когда ему не хватало хорошей еды на расходы.

Международная и организованная преступность категорически отрицала, что в настоящее время у него были совместные операции с DEA.

"Ближе к делу, пожалуйста".

"Конечно, Фред. Я несчастный человек, я считаю эту ситуацию невыносимой.

Американские агентства базируются в этой стране на очень четком понимании того, что они действуют через нас, и это означает, что они не имеют права проводить независимые операции. Что мы знаем, не благодаря им, так это то, что оперативник DEA прилетел сюда из Рима в поисках письма, отправленного из Палермо мисс Шарлотте Парсонс, учительнице и первой работе, двадцати трех лет, просто наивному юнцу. Письмо, которое отследило Управление по борьбе с наркотиками, было приглашением мисс Парсонс перейти на работу в семью Палермо в качестве няньки. Управление по борьбе с наркотиками хотело, чтобы эта девушка жила в том доме, они над ней поработали, они оказывали на нее совершенно невыносимое давление. Член моей команды установил в stiletto point из Айвона и Корнуолла, что местные жители вели себя как ковбои-хулиганы по просьбе DEA, водили девочку на экскурсию по приютам для наркоманов ∙∙ штатов, в морг, чтобы поглазеть на жертву передозировки, в больницу, чтобы навестить ребенка, страдающего наркотической зависимостью. Это отвратительное злоупотребление влиянием.'

"Я не слышал ничего из того, что хотел бы знать".

"Мы считаем, что мисс Парсонс сейчас подвергается реальной опасности. Хотите вы это знать или нет, сэр, вы это услышите. Извини, но это задевает меня за живое. Не какая-нибудь старая семья, нет, но качественная, вкусная, мафиозная семья. Мисс Парсонс была втянута ботинком УБН в семейство Руджерио. Она пошла работать на младшего брата Марио Руджерио.'

Командир сделал эффектную паузу. Ни та королевская и дипломатическая охрана, которая чистила ногти, не знала, кем, черт возьми, был Марио Руджерио, ни Антитеррористическое отделение, которое помешивало остатки кофе в его чашке, ни Специальное отделение. Летучий отряд смотрел в потолок, хмурясь, пытаясь вспомнить это имя. Он указал на международную и организованную преступность.

"Да, я знаю это название. Это в большинстве случаев та бесконечная фигня, которой в нас швыряются итальянцы.

Марио Руджерио выходит на поле в ускоренном темпе, чтобы заполнить вакуум, образовавшийся, когда итальянцы, наконец, немного собрали свои силы и вывели Риину и Багареллу. Тот же типаж, что у Лиггио, Бадаламенти или Риины, крестьянина, который добился успеха.'

"А убийца?"

Командир подразделения по борьбе с международной и организованной преступностью поморщился. "Это неотъемлемая часть его должностной инструкции. На счету Риины было сто пятьдесят убийств, сорок из которых он совершил сам, в основном ручное удушение. Само собой разумеется.'

"Убивает без колебаний, убивает то, что угрожает?"

"Разумное предположение".

Помощник комиссара сильно постучал серебряным карандашом по столу. "Куда мы направляемся?"

"Когда нам бросили вызов, их вождь страны дал нам достойный отпор. Я скажу тебе, куда мы направляемся. Управление по борьбе с наркотиками, американцы, внедрили эту невинную молодую женщину, необученную и с нулевым опытом работы под прикрытием, в первоклассную и порочную мафиозную семью. Само собой разумеется, американцы рассматривают ее как источник доступа. Господи, там, внизу, итальянцы не могут защитить даже своих собственных судей и магистратов, которые окружены железом - какую защиту они смогут предоставить этой молодой женщине? Ноль.'

Начальник полиции помощника комиссара поджал губы. "Разве я не слышу немного оскорбленной гордости?"

Не было ли в прошлом году в Лионе, на конференции Европола, упоминания о небольшой размолвке, скорее публичном унижении одного из ваших людей? Я бы искренне надеялся, что мы не вступаем на путь вендетты.'

"Меня это возмущает".

Помощник комиссара ледяным тоном улыбнулся. "И мы, я полагаю, должны быть на одной стороне, вы согласны?"

"Есть потенциальные последствия. Из-за возможных последствий я счел своим долгом поднять этот вопрос. Наивная и находящаяся под давлением молодая женщина была помещена в зону опасности. Встань на плохую сторону. Она выдохлась. Наша маленькая мисс Парсонс из южного Девона, школьная учительница, погибает в канаве с перерезанным горлом, а на ее теле видны все следы садистских пыток. Итальянские СМИ со своими камерами ползают по всему ее телу, наши газеты и телевидение подхватывают это. Попытаемся умыть руки от ответственности, не так ли? Собираемся ли мы сказать, что она оказалась в положении реальной опасности прямо у нас под носом, а мы ничего не сделали? Агнец на заклание, а мы ничего не сделали? Стали бы вы, джентльмены, сидеть на задницах, если бы это была ваша дочь?

"Конечно, черт возьми, ты бы этого не сделал, ты бы поднял чертову крышу".

"Чего ты хочешь?"

Командир S06 сказал: "Испытайте меня в том, чего я не хочу - я не хочу, чтобы чертовы американцы устраивали беспорядки в этой стране из-за тралов для вербовки, не учитывая последствий".

"Я спросил, чего ты хочешь?"

"Я хочу, чтобы Шарлотту Парсонс освободили. Ты утверждал, что мы на одной стороне.

Та же сторона - сотрудничество. Они не сотрудничали. Я хочу, чтобы американцы послали сообщение. Я хочу, чтобы Шарлотту Парсонс привезли домой.'

"Дерьмо в вентиляторе", из специального отдела.

"Это как бы разрушило мосты", из королевской и дипломатической переписки.

"Бедные друзья, американцы, если они раздражены. Им бы не понравилось вмешательство, ^' со стороны Летучего отряда.

"Я рассчитываю на их помощь, не хочу видеть их оскорбленными", из отдела по борьбе с терроризмом.

"Я придерживаюсь позиции S06, нас бы повесили на фонарных столбах, если бы все пошло наперекосяк, если бы она вернулась в коробке", из International and Organized Crime.

"Я хочу, чтобы ее доставили домой до того, как ей причинят вред".

Наступила тишина. Помощник комиссара уставился в окно. Место, где должен был остановиться олень, было перед ним, перед аккуратно сложенными бумагами, на которых его серебряный карандаш выбил небольшую татуировку, командир S06 наблюдал за ним. Командир не собирался подниматься выше, но помощник комиссара был на пять лет моложе и положил бы глаз на высшую должность и рыцарское звание. Извивался, не так ли? Работаем над касательными линиями последствий. Извивающийся, не так ли? Командир S06 чувствовал себя в хорошей форме, потому что ответственность за последствия теперь была разделена со своим начальником и со своими коллегами. Но этот ублюдок, как всегда, обманул.

"Прежде чем мы столкнемся с Управлением по борьбе с наркотиками, я хочу больше информации о Марио Руджерио".

"Например, что он ест на завтрак, какого цвета у него носки?"

"Спокойно, мой друг - подробно о Марио Руджерио. В моем дневнике в это же время на следующей неделе есть место, где мы будем только вдвоем. Я уверен, что это продержится неделю. Не хочу убегать, прежде чем мы сможем ходить. И, чтобы я мог лучше оценить, я хочу узнать больше об этой девушке.'

"Привет - найти его не составило труда".

Она снова солгала, но тогда ложь вошла в привычку. Хорошо умеющий лгать, Чарли сказал Анджеле, что для нее важно снова поехать в Палермо. Такая разумная ложь, такая беглая. "Это то же самое, как если бы ты была водителем, попавшим в аварию, Анджела, тогда ты должна вернуться за руль как можно быстрее. Это действительно любезно с твоей стороны предложить, но мне нужно побыть одному, так же, как я был одинок тогда. Я не хочу, чтобы кто-нибудь был со мной. Я хочу прогуляться по улицам, выбросить это из головы. Вот что я тебе скажу, Анджела, я не возьму ту прелестную сумку, которую купил Пеппино , я собираюсь купить одну из тех штучек для желудка, которые есть у туристов. Я не знаю, во сколько я вернусь... Я должен сделать это для себя, я должен оставить это позади.'

Садовник выпустил ее за ворота, чертов "развратник", и она почти побежала по улице от виллы в нетерпении убраться подальше от этого места. Пеппино давно уехал, его увезли, когда она еще спала. Она уже отвела детей в школу и детский сад. Ребенок спал. Когда она говорила с Анджелой, лгала, она думала, что Анджела была близка к тому, чтобы выболтать великие откровения. Маленькая Чарли, она могла быть злобной маленькой сучкой, она не хотела болтаться поблизости и выслушивать признания, ни плач. Принимай таблетки, Анджела, продолжай глотать их. Она бежала, чтобы оставить это проклятое жалкое место позади...

"Ты в порядке, пришел в себя?"

"Я выгляжу ужасно?"

"Синяк прошел, царапины заживают". Он был таким чертовски серьезным. "Ты не выглядишь ужасно".

"Ты не собираешься пригласить меня войти?"

Она ухмыльнулась, она почувствовала озорство. Он был таким чертовски серьезным и таким чертовски застенчивым. Он вежливо отступил в сторону.

"Это большой беспорядок, прошу прощения".

"Нет проблем".

Она пришла раньше. Поскольку она хорошо солгала и быстро добежала до морского берега в Монделло, она села на автобус раньше того, на котором планировала доехать до Палермо.

На ней были обтягивающие джинсы, которые облегали ее талию и подчеркивали живот и бедра, и футболка с широким вырезом у горла, оставлявшим обнаженными плечи. Она переступила порог. Она потратила необычное для нее время на свою помаду и на свои глаза, и теперь, когда Бенни впустил ее в свою квартиру, она задавалась вопросом, заметила бы Анджела, что она была осторожна со своей косметикой, могла бы знать, что она солгала.

Возможно, было ошибкой быть осторожной с губной помадой и глазами, и, возможно, Аксель кровавый Моэн отругал бы ее за это. Квартира представляла собой одну большую комнату в старом здании. Маленькая плита в темном углу рядом с раковиной, заваленной грязными тарелками и кружками, платяной шкаф и сундук, односпальная кровать, не заправленная, на ней валялась пижама, стол, заваленный бумагами, жесткий стул и мягкое кресло, заваленное одеждой. На стенах были постеры.

"Я собирался ее убрать, но вы пришли раньше". Сказано в качестве извинения, без критики.

"Это прекрасно. Это то, чего у меня нет ...'

Это было то, к чему она стремилась, ее собственное место и ее личное пространство. Место, пространство, где она не была квартиранткой в доме своей матери, не платной гостьей на вилле Анджелы Руджерио.

Она была маленькой лживой сучкой и маленькой задиристой сучкой. Она сама напросилась в его жизнь. Она подошла к раковине и пустила воду, пока она не стала горячей. Она не спросила его, хочет ли он, чтобы его тарелки и кружки были вымыты, она сделала это. Она проигнорировала его, и он завис у нее за спиной. На плакате на стене над бассейном была изображена лужа крови на улице и единственный лозунг "Баста!". Закончив мыться в раковине, она подошла к кровати и откинула простыни. и увидела углубление, где было его тело, и она застелила кровать аккуратно сложенные больничные уголки, как учила ее мать. Она положила его пижаму под подушки. Это была узкая кровать, кровать священника, и ей стало интересно, шепчет ли она, когда его тело двигается на ней, целомудренная кровать. На плакате, прикрепленном скотчем к стене над кроватью, были изображены взлетающие белые голуби. Она не смотрела на него, это была ее игра с ним, и у стула она начала складывать одежду и относить костюм обратно в гардероб. На дне шкафа она нашла грязные рубашки, носки и трусы; она предположила, что он каждую неделю ходил к своей матери с пакетом белья. Она обернулась. Рядом с дверью на стене висел плакат, на котором черно-белым была изображена длинная извивающаяся похоронная колонна и скорбящие. Ее руки были на бедрах.

Чарли ухмыльнулся. Это была ее щека.

"Еще один сицилийский мальчик, которому нужна женщина, чтобы присматривать за ним. Господи, как ты выжил в Лондоне?'

Она смутила его. "Там, где я жил, были мужчины и были женщины. Я обычно приносил обратно оставшиеся чипсы, когда мы закрывали McDonald's - их бы выбросили. Я накормил женщин, женщины постирали меня, и они убрали мою комнату.'

"Мне грустно слышать, что в Лондоне живо и процветает мужское шовинистическое свинство".

Он не понимал. Он неловко встал. Что ей в нем нравилось, так это то, что он казался таким чертовски уязвимым.

"Итак, это я говорил спасибо, говоря, что ты был великолепен. Спасибо, что был великолепен, когда все остальные смотрели в другую сторону. Итак, я был действительно добросовестен, я прочитал руководство. Я хочу увидеть кафедральный собор, Кватро Канти на Маркеде, старый рынок в Вуччирии. Я хочу попасть в Королевский дворец на концерт Палатинской капеллы.

Я думаю, мы можем также осмотреть Палаццо Склафани до обеда. Плотный обед, хорошая бутылка, затем, если у нас хватит сил...

"Мне жаль..."

"Для чего?"

"Ты не дал мне свой номер телефона. Я не мог тебе позвонить. ' Он опустил голову. "У меня нет времени гулять по Палермо".

Чарли моргнул. Пытаясь быть непринужденной, пытаясь не показать, что она с нетерпением ждала этого дня, побега, с тех пор, как позвонила ему. "Итак, ты прибрался в своей комнате, и тебе не нужно быть гидом, старина везунчик. Я полагаю, это означает, что мы квиты.'

Он заерзал. "У меня выходной в школе. В мои намерения входило сопровождать вас по Палермо. У меня есть школа, и у меня есть другая жизнь. Для работы моей второй жизни я должен срочно доставить кое-что.'

"Я приду".

"Я думаю, Чарли, ты нашел бы это очень скучным".

Как будто он пытался отмахнуться от нее. Черт. Она могла развернуться и она могла выйти за дверь. Как будто он сказал ей, что она вторглась.

"Испытай меня. Что такое вторая жизнь? Мне больше некуда идти. Я имею в виду, дуомо был там большую часть тысячи лет, ожидаю, что он продержится еще неделю. Куда тебе нужно идти?'

"Я должен поехать в Сан-Джузеппе-Джато, а затем в Корлеоне..."

"Слышал о Корлеоне. Интересно, да? Никогда не слышал о другом. Это сельская местность?'

"Это за городом". Казалось, он колебался, как будто не принял решения. Она посмотрела в его спокойные глаза миндального цвета. Да ладно, Бенни, не прикидывайся чертовым придурком. Она не могла рассказать ему о клаустрофобии, от которой она сбежала на день. "Я учитель, но у меня есть и другая работа. Мне нужно повидать людей в Сан-Джузеппе-Джато и в Корлеоне, и я думаю, вам это не показалось бы интересным.'

"Тогда я посижу в машине".

"Моя другая работа связана с Координационной группой по борьбе с мафией в Палермо - чем это может вас заинтересовать? Разве мы не можем назначить другой день?'

Ее подбородок вздернулся. Аксель кровавый Моэн сказал бы ей бежать, не утруждать себя закрытием двери, бежать и продолжать бежать. Часы были у нее на запястье. Его пальцы, изгибающиеся, были тонкими и нежными, как у пианиста. Она никогда не должна расслабляться. Его лицо было узким, но без угрозы. Она поняла плакаты на стенах комнаты. Она бросила ему вызов.

"Я думаю, это может представлять больший интерес, чем кафедральный собор. Я думаю, я мог бы узнать о Сицилии больше, чем от Quattro Canti и Cappella Palatina, не так ли?'

В ответ он подошел к двери и расстегнул свой анорак. Он огляделся вокруг, как будто в его комнату вторглись, как будто его избили и запугивали, как будто он был слишком вежлив, чтобы жаловаться, от тазика с вымытыми тарелками и кружками до стула, с которого была снята одежда, до заправленной кровати. Он вывел ее наружу, на широкую площадку над старой лестницей. Он повернул два ключа в тяжелых врезных замках.

"Безопаснее, чем в Форт-Ноксе".

Такой вежливый. "Извините, я не понимаю".

"Просто что-то, что ты говоришь, забудь об этом, что-то глупое. Бенни, почему ты работаешь против мафии?'

Он направился к лестнице. Он сказал как ни в чем не бывало: "Потому что мафия убила моего отца. Когда он вез меня домой из школы, они застрелили его.'

Паскуале пробежал три квартала от того места, где остановился автобус, и вбежал в здание, и не стал дожидаться лифта, и взбежал на три лестничных пролета, и прислонился, тяжело дыша, к стене, ожидая, когда откроют дверь квартиры. Он опоздал на семь минут. Он не проспал, он опоздал, потому что его машина не завелась, сел аккумулятор, а человека этажом ниже, у которого были провода для прыжка, не было дома, и... Его впустили внутрь. Иисус, и они ждали его, и на них были жилеты, и они несли свои пистолеты. Судья Тарделли сидел в кресле в холле в пальто, поставив портфель между ног, и он посмотрел на Паскуале, и, казалось, на его лице было сочувствие. Тот, кто вел машину преследования, нахмурился и многозначительно посмотрел на свои часы. Тот, кто ехал пассажиром в машине преследования, уставился в потолок, как будто он не хотел, чтобы в этой драке участвовала собака. Тот, кто сидел на заднем сиденье машины преследования, смотрел на него жестко и без жалости.

Марешьялло сказал: "Мы бы отправились без вас, но это противоречит правилам - отправляться, когда у нас нет полного состава. Доктор Тарделли был вынужден вас дождаться.'

Тяжело дышу. "Машина не завелась - сел аккумулятор - мои извинения, dottore - одну минуту, пожалуйста, одну минуту ..."

Его затошнило. Он чувствовал себя грязью. Он, спотыкаясь, направился в спальню для гостей, все еще обставленную для двоих детей, которых мать забрала обратно на север. Рядом со шкафом, пустым, стоял полный оружейный ящик из армированной стали. Нащупывая ключ, которым открывался ящик с оружием, и зная о разгневанном присутствии марешьялло у него за спиной.

Господи, не тот ключ. Нахожу правильный ключ. Достаю "Хеклер и Кох", роняю магазин, который со звоном падает на деревянный пол. Благословения Марии Деве за то, что он наполнил обойму предыдущим вечером, потому что по заведенному порядку магазины должны были опустошаться в конце каждой смены, иначе механизм мог заклинить, пресмыкаясь, благодаря Марию Деву за то, что он наполнил обойму. Снимаю "Беретту" 9 мм с плечевой кобуры с его пронумерованного крючка, и еще магазины к "Беретте", и коробку гильз к "Беретте", потому что он не заправил эти магазины.

Присаживаюсь на корточки и ищу в куче большую часть своего жилета. Он встал. Ему пришлось снять пальто, перекинуть ремень кобуры для "Беретты". Ему пришлось натянуть жилет через голову, тяжело опустив его на плечи. Ему пришлось снова накинуть пальто. Коробку с патронами для "Беретты" в карман пальто и пустые магазины. Он вставил один магазин в пистолет-пулемет, и глаза марешьялло были прикованы к нему, и, слава Иисусу, он не забыл проверить, что предохранитель включен. Он тяжело дышал.

На мгновение он замер. Благословения Марии Деве. Он вернулся в холл, и все они уставились на него, и не было никакого движения к входной двери, все еще оставалось завершить дела внутри, и выражение магистрата выражало сочувствие, и пожатие плечами, которое говорило, что дело не зависело от его вмешательства.

Марешьялло поманил пальцем, давая указание следовать. Паскуале пошел за ним на кухню. Марешьялло указал пальцем. Цветы, которые купила его жена, яркие цветы, которые он отнес в квартиру магистрата, были выброшены в мусорное ведро под раковиной. Живой, все еще с цветом, выброшенный.

"Ты, Паскуале, притворяешься, что ты охранник с ближней охраной. Вы не слуга доктора Тарделли, и вы не его друг. Испытываете ли вы к нему симпатию или неприязнь, вы делаете свою работу, берете свои деньги и отправляетесь домой. Чего ты не делаешь, так это потакаешь сантиментам. Я не потерплю в своей команде ни одного человека, который хоть отдаленно, но становится эмоционально вовлеченным. Я возвращаюсь после трехдневного отсутствия и обнаруживаю, что были вручены маленькие подарки, маленькие букеты цветов. Ваша работа - защищать доктора Тарделли, а не заводить дружбу. Он - мишень, главная мишень, и лучший способ защитить его - оставаться в стороне от него как личности. Мы путешествуем не каждый день с другом, а с паккетто. Для вас он должен быть просто посылкой, которую забирают отсюда и благополучно доставляют по назначению. Не следует пытаться обматывать посылку лентами. Ты на аттестации, на испытательном сроке, и я все помню. Если вы готовы, можем мы, пожалуйста, уйти?'

Паскуале, спотыкаясь, вышел в коридор. Он рассказал своей жене, как сильно судья, бедный одинокий человек, оценил ее цветы. Был слышен грохот взводимого оружия, статическая и искаженная болтовня раций. Они вывели паккетто на улицу, к машинам.

"Ты хочешь подождать в машине или хочешь зайти?"

"Думаю, я хотел бы прогуляться по городу - я имею в виду, он вроде как знаменит, не так ли?"

Бенни мрачно сказал: "Тебе не следует гулять одной по городу. Потом, если хочешь, я могу показать тебе город. Сейчас тебе следует зайти со мной внутрь или подождать в машине.'

Чарли угрюмо сказал: "Если мне не следует гулять по городу без сопровождения, тогда я пойду с тобой".

Она вытащила свое тело из крошечной машины AutoBianchi. Она потянулась и почувствовала солнечный свет. Конечно, она слышала о Корлеоне - она посмотрела первый фильм в колледже с Марлоном Брандо в главной роли, и она видела "Крестного отца III" на видео с Аль Пачино в главной роли. Они были припаркованы возле казарм карабинеров. Ей это показалось чертовски заурядным, Корлеоне. Они въехали в город по широкой открытой дороге из Сан-Джузеппе-Джато, где Бенни оставил ее в машине, пока забирал ксерокс из маленького домика. Он почти не разговаривал , пока ехал по сельской местности между Сан-Джузеппе-Джато и Корлеоне. Аксель Моэн надрал бы ей задницу за то, что она провоцировала себя во времена Бенедетто. Это были пустые разговоры по дороге, после того как они покинули тесные улочки Сан-Джузеппе-Джато. Они говорили о лошадях, которые паслись на лугах между скальными выступами, и о диких цветах желтого и бордового цветов, и о виноградниках размером с носовой платок, растущих там, где можно было нацарапать следы возделывания почва над камнем, и над выступами скал поднимались ястребы, в которых она узнала родных пустельг и канюков. Бенни не знал, для чего использовались лошади, не знал, как называются цветы, не знал, какой сорт винограда здесь выращивают, не знал о ястребах. Она говорила, ничего не говоря, о ястребах на утесах у себя дома, когда он резко, почти грубо, велел ей вести себя тихо, и он замедлил ход, а потом она заметила военный блокпост на дороге, и им махнули, чтобы они проезжали, зануда... Если Сицилия была полем битвы, если это было место войны Акселя кровавого Моэна, то у нее был только один военный блокпост, который мог рассказать ей об этом. Они въехали в Корлеоне по широкой улице и проехали мимо уличного рынка, на котором, казалось, продавалось все: от одежды и мебели до овощей и мяса. Ни войск, ни полиции, ничего знакомого по телевидению о войне на улицах Белфаста. Солнце светило ей в спину, и она шла за Бенни, который нес ксерокс.

Итак, она раздражала его, настаивая на своем присутствии. Так что он, черт возьми, вполне мог с ней мириться. Она упрямо следовала за ним.

Они проходили мимо школы, и изнутри донесся шум детских голосов. На стене школы была эмблема, небольшая и не показная, с изображением летящих голубей. Она прочитала: "AI MARTIRI DELLA VIOLENZA" - вряд ли это памятник войне, не слишком заметный знак для поля битвы. Он вошел в открытую дверь дома. Довольно резко он жестом предложил ей сесть на жесткий стул в коридоре, и он оставил ее там, когда прошел во внутреннюю комнату. Она услышала возбужденные женские голоса, и в поле ее зрения появились две женщины, которые обнимали Бенни и благодарили его, а он отнес ксерокс в комнату, где она не могла его видеть. Их голоса гремели у нее в ушах. Она думала, что ее исключили - к черту это. Она встала, она пошла к двери. Они склонились над старым ксероксом, Бенни стоял на коленях и подключал его к розетке. Их голоса смолкли. Ее исключили, потому что она была незнакомкой.

На стенах были те же плакаты, которые она видела в его комнате в Палермо. Бенни покраснел. Он сказал женщинам, что синьорина Парсонс была англичанкой, что он встретил ее, когда на нее напали на улице, что он обещал показать ей древности Палермо, но ксерокс должен быть доставлен.

"Значит, она туристка в Корлеоне?"

"Значит, она приезжает, чтобы увидеть злодеяния Корлеоне и, возможно, отправить открытку?"

Чарли не сдержал насмешек. Она с вызовом отвернулась и снова заняла свое место. Она услышала их смех из комнаты. Возможно, они дразнили Бенни за то, что он привел туриста. Он был отстраненным, когда вышел из внутренней комнаты, и каждая из женщин демонстративно целовала его в щеку, и она подумала, что их вежливость по отношению к ней была шарадой. Он их обманул? Он трахал кого-нибудь на той узкой маленькой кровати священника? Аксель Моэн трахал кого-нибудь на какой-нибудь кровати? Она улыбнулась, солгала своей простотой с улыбкой.

На улице, невинный и простой: "Что они делают?"

"Им нужно выпустить информационный бюллетень, но ксерокс сломан. Они выпускают информационный бюллетень для Координационной группы Корлеоне по борьбе с мафией.'

"Это большой тираж?"

Он соответствовал ее невинности и простоте, но в этом не было лжи. "Очень маленький, очень мало людей, вот почему у нас такие скромные ресурсы, комната, две женщины и ксерокс. В Корлеоне существует культура мафии, но вы этого не знаете. Это сердцебиение мафии - от Корлеоне до Палермо, от Палермо по всему острову, с острова на материк, с материка в Европу и через океан в Америку. Вот почему мы говорим об осьминоге со множеством щупалец, но биение сердца зверя здесь. Синдако выступает против мафии, священник осуждает мафию из церкви, но это политика и религия, и они ничего не меняют.'

"Когда что-нибудь изменится?"

Он улыбнулся, невинно и просто. "Я буду знать, что что-то изменилось, когда нам понадобятся два-три копировальных аппарата".

"Расскажи мне о Корлеоне. Покажи это мне.'

Он посмотрел на нее. Его глаза, прищурившиеся от солнца, были серьезными, как будто он боялся, что она насмехается над ним. "Прости меня - чтобы ты мог покупать открытки и хвастаться своим друзьям дома, что ты был в Корлеоне?"

"Пожалуйста, проводи меня по городу?"

"Почему?"

Аксель кровавый Моэн надрал бы ей задницу, сказал бы, что она балансирует на грани раскрытия, зарычал бы, что она на грани самодовольства.

"Это просто то, что я видел: улица, рынок, школа, многоквартирные дома и казармы. Я не могу представить, против чего ты сражаешься.'

"Я думаю, тебе было бы скучно".

"Я хочу понять".

Они вышли на площадь. Старики наблюдали за ними из-под навесов баров, а молодежь сидела верхом на своих мотоциклах и глазела на меня из тени пальм.

На "Чарли" светило солнце. руки и на ее плечах.

"Это город Наварра, затем Лиггио, а затем Риина. а затем - Провенцано. Теперь это город Руджерио. Для вас, я незнаком, он покажется таким же, как любой другой город. Это уникальное место на Сицилии, потому что здесь ни один бизнесмен не платит пиццо.

Буквально это клюв маленькой птички, которая клюет ради небольшого количества еды, но на острове пиццо - это вымогательство денег за "защиту". В 1940-х годах, после освобождения от фашизма, хорошая статистика, которую вы можете привести домой своим друзьям, здесь на душу совокупляющегося населения приходилось больше убийств, чем в любом другом городе мира.'

Чарли тихо сказал: "Тебе не обязательно говорить со мной коротко, Бенни, как будто я всего лишь турист".

В начале старого города, где улицы темнели и сужались, поднимались влево и опускались вправо, Бенни купил ей кофе и теплую булочку с ветчиной и козьим сыром. Его голос был шепотом. "Я расскажу вам одну историю, и, возможно, из той истории, которую вы поймете. Это не история Наварры, который был здесь врачом, и родителей двенадцатилетнего мальчика, которые привели к нему бьющегося в истерике ребенка и сказали врачу, что ребенок видел убийство мужчины, и Наварра ввел ребенку "успокоительное", которое убило его, а затем извинился за свою ошибку. Это не история Наварры. Это не история Лиггио, который был вором крупного рогатого скота до того, как наладил торговлю героином для мафии. И не история Риины, которая приказала убить самого храброго из судей и пила шампанское в честь празднования. Это не история Провенцано, которого здесь называют тратторе, трактор, из-за жестокости его убийств. Это не история Руджерио. Приди.'

Она проглотила остатки булочки. Она вытерла крошки с передней части своей футболки.

Она последовала за ним на улицу.

Где угодно на Сицилии вы услышите истории о Наварре, Лиггио, Риине и Провенцано, может быть, вы услышите историю Руджерио. Вам не расскажут историю Пласидо Риццотто, но это та история, которая поможет вам понять.'

Они шли по узкой улочке, мощенной булыжником. Балконы с коваными перилами выступали из стен над ними, создавая впечатление туннеля.

За ним наблюдал старик, за ним наблюдали дети, которые прекратили свой футбольный матч, за ним наблюдала женщина, которая остановилась, чтобы передохнуть от тяжести своих пакетов с покупками. На узкой улице нет солнца.

"Сначала он был в армии, затем он был с партизанами. Затем он вернулся в Корлеоне, где его отец был на низком уровне в мафии. Пласидо Риццотто вернулся сюда с открытыми глазами с материка. Он стал профсоюзным организатором. Мафия ненавидела профсоюзы, потому что они мобилизовали контадини, работали против господства мафии над бедными. Для Церкви он был коммунистом. Для полиции он был политическим агитатором. Возможно, мафия, церковь и полиция были отвлечены, но Риццотто был избран мэром Корлеоне. Я тебе наскучил, Чарли?'

Они остановились. Они были недалеко от церкви, огромного здания, с фасада, и зазвонил колокол, и одетые в черное женщины поспешили к двери, но по пути поворачивали головы, чтобы те могли лучше наблюдать за ними. Перед ними был берег. Толстобрюхий охранник прислонился к двери банка, его палец свободно покоился на провисшем ремне, который принимал на себя вес кобуры, и он наблюдал за ними.

"Десять часов вечера, летняя ночь. Друг заезжает к Пласидо Риццотто в дом его отца, приглашает его прогуляться. Все мужчины в городе прогуливаются по Виа Бентивенья и Пьяцца Гарибальди. Его предал его друг. Он прогуливался по улице, и в один момент его друг был с ним, а в следующий момент его друга не стало... Все мужчины, прогуливавшиеся в тот вечер по Виа Бентивенья и Пьяцца Гарибальди, видели, как Лиджио подошел к Риццотто, видели пистолет, приставленный к спине Риццотто.

Все мужчины, все те, кто голосовал за него и кто приветствовал его речи, смотрели, как его уводили, как будто он был собакой, которую ведут в канаву на убой. Тебе скучно, Чарли?'

Перед ними был овраг. Вода обрушилась на них сверху и упала, и поток был прерван темными камнями, которые сглаживались веками. Над ущельем возвышалась крепость из обветшалого желтого камня, построенная на плоской вершине прямолинейного скального массива, доминирующая. Теперь они были одни с ущельем и крепостью, и наблюдатели были позади них.

"Люди разошлись по домам. Они очистили улицы, заперли свои двери и отправились в свои постели. Они сдались. И Риццотто даже не угрожал мафии, или Церкви, или полиции, для всех них он был просто помехой. Это было в 1948 году. Два года спустя его тело было найдено здешней пожарной командой. Его отец мог опознать его по одежде и по волосам, которые не были съедены крысами. Человек, который видел, как увозили Риццотто, сказал: "Он был нашим героем, и мы позволили ему уйти. Все, что нам нужно было сделать, каждому из нас, - это поднять с улицы один-единственный камень, и мы могли бы завалить человека с пистолетом. Мы не подобрали камень, мы пошли домой ". Это было в 1948 году, и культура страха такая же и сегодня. Тебе наскучила моя история, Чарли, или ты лучше понимаешь?'

Ее отцу было три года, когда Пласидо Риццотто был сброшен, мертвый, в ущелье внизу. Ее матери был год от роду. Она шла по той же улице, что и мужчина с пистолетом в спине, шла по тем же тротуарам, на которых стояли наблюдатели, проходила мимо тех же дверей, через которые они поспешили и которые затем заперли, проходила мимо тех же окон, в которых был погашен свет. Чарли Парсонс, двадцати трех лет, смотрела вниз, в ущелье под горной скалой, на которой стояли руины крепости, и ей показалось, что в нос ударил запах разлагающегося трупа, и она поверила, что наконец-то узнала запах зла. Господи, да, она поняла.

"Откуда родом Руджерио?"

"Отсюда недалеко".

"Могу я посмотреть, откуда он родом?"

"По какой причине?"

Она солгала, так легко. "То, что ты сказал, Руджерио, - это настоящее. Ладно, я просто чертов турист, вторгающийся в твой день. Это то, что делают туристы, едут и посещают место рождения. Если ты не хочешь...'

"Это не сложно".

Каждый день после полудня, после закрытия карьера, после того, как водители больших самосвалов уезжали и камнедробилки замолкали, они добывали запас щебня на следующий день.

Карьер был вырублен в горе через реку от Сан-Джузеппе-Джато и Сан-Чипирелло. Именно там эксперт испытывал все разработанные им взрывные устройства.

На открытой местности, подальше от скалы, где были установлены заряды динамита, эксперт и Тано аккуратно припарковали две машины. Автомобиль, на котором ездил эксперт, был старым Fiat Mirafiori. Машина, на которой ехал Тано, вровень с ним, но разделенная десятью метрами пространства, была "Мерседесом", низко осевшим на колеса из-за веса бронированной пластины, вставленной в двери. Расстояние между машинами было измерено с помощью ленты, потому что эксперт сказал, что в делах, связанных со взрывчаткой, важны детали.

Два взрыва были точно синхронизированы. В тот момент, когда взорвался динамит в забое карьера, Тано нажал последнюю цифру шестизначного числа на своем мобильном телефоне, и было установлено соединение с телефонным пейджером, встроенным в бомбу на заднем сиденье Mirafiori.

В Сан-Джузеппе-Джато и в Сан-Чипирелло люди услышали бы взрыв, то, что они всегда слышали в этот час, и гулкое эхо замаскировало бы второй взрыв.

Огромное облако пыли с забоя карьера едва осело, когда эксперт и Тано вышли вперед. Мирафиори распались до неузнаваемости. "Мерседес" был тем, что их интересовало. Две части "Мерседеса", а он был разрезан ровно пополам, яростно горели.

Они смеялись, эксперт и Тано, они согнулись в пояснице и выкрикивали свой смех над забоем карьера, с которого упала последняя часть расколотой породы.

К утру, до открытия карьера для работы, части Fiat Mirafiori и половинки Mercedes будут погребены под пустым камнем далеко в стороне от карьера.

"У тебя есть фотоаппарат?"

Она начала, она была наедине со своими мыслями. "Камера? Почему это важно?'

Щелчок, и она подумала, что теперь он испуган. "Чарли, я спросил, у тебя есть фотоаппарат?"

"Нет".

Это была великолепная страна. Холмы больше, чем те в Дартмуре, которые она знала, зеленее, чем Дартмур, но та же дикая местность.

Они остановились однажды, когда она сказала ему остановиться. Она стояла рядом с машиной, прислонившись к теплому кузову автомобиля, и смотрела через поле с дикими цветами на пастуха с его стадом и его собакой. Что-то из детской Библии, пасторальное и безопасное, и она слышала симфонию звона колокольчиков от овец, и пастух пел. Она думала, что это была бы старая песня, переданная из его семьи, песня о любви. Пастух никогда не видел их, когда пел. Бенни стоял рядом с ней, близко к ней. Ее вид места... И город был над ними, и теперь нервозность играла на его лице.

"У меня нет камеры. Почему?'

"Там, куда мы идем, вы не должны использовать камеру - не имеет значения".

По извилистой дороге Бенни ехал в сторону Прицци. Он припарковался на стоянке. Город простирался вдали от них и над ними, мозаика желтых и охристых черепичных крыш была настолько плотной, что улицы были скрыты.

Бенни огляделся вокруг, запер автобианки. Он взял ее за руку, положив пальцы на ее локоть. Он торопил ее.

Они были на улице, ведущей в гору. Ее взгляд привлекло окно macellaio, тонкие, странные куски мяса, незнакомые ей, и ее потянули за руку.

На дороге не было бы места для автомобилей. Я мечтал о террасных линиях трехэтажных домов, деревянных дверях под низкими арками, балконах, выходящих на закрытые ставнями окна, штукатурке и краске в желтых, оранжевых и розовых тонах. Он шел быстро, и она припустила вприпрыжку, чтобы не отстать от него.

"Ты не останавливаешься, ты не пялишься". Его губы едва шевелились, когда он говорил, и его голос был шипящим, как будто его охватил страх. Шестой дом за выкрашенной в черный цвет водосточной трубой. Она у тебя? Не поворачивай голову. Это дом, балконы один над другим, родителей Марио Руджерио. Это место, где они живут, с братом Марио Руджерио, который прост. Ты видишь это?'

Он шел и смотрел прямо перед собой. Чарли увидел, как кошка, низко пригнувшись к животу, убегала от них.

На улице не двигалось ничего, кроме кошки. Солнечный свет упал на дом, который был определен для нее. Дверь в дом была открыта, и она услышала, мимолетно, как играет радио. Она уловила мимолетный запах готовящихся овощей. Это было все? Это была кровавая партия? НЕТ

Мерседес, никаких золотых кранов, никаких 9-дюймовых сигар, никаких ротвейлеров, никаких штор от Harrods, черт возьми... Она бросила ему вызов. Чарли остановилась перед открытой дверью и повернула голову, чтобы заглянуть внутрь, и ее рука была наполовину вывернута из плечевой суставной впадины. Только звук радио и запах готовящейся еды. Когда она была в трех дверях от дома, он отпустил ее руку.

"Это было так необходимо?"

"Как ты думаешь, где ты находишься? Ты думаешь, что ты в Стратфорде, Он-Эйвон? Вы думаете, японцы приезжают сюда на автобусах? Ты что, тупой?'

"Тебе не обязательно быть грубым".

"Я груб, потому что ты глуп".

Он тяжело дышал. Его губы нервно подергивались. Он шел быстро. Они подошли к концу дороги, где другие дороги, одинаковые, подлые и близкие, уходили в тень. Господи, где были люди? Где были дети?

"Прости, Бенни, прости, если я глуп. Произнеси это по буквам, начни с камеры.'

Его ноги чеканным шагом застучали по булыжникам. "Ты ничего здесь не видишь, но за тобой наблюдают. На улице, конечно, была бы полицейская камера, но это не важно. Если вы никого не видите, это не значит, что за вами не наблюдают.

За дверями, за жалюзи, за ставнями, за занавесками находятся люди, которые наблюдают. Это дом семьи Марио Руджерио, и Марио Руджерио несет ответственность за смерть многих людей. Такой человек не оставит свою семью беззащитной перед вендеттой мести. Если вы чего-то не видите, это не значит, что этого не существует. Если бы у вас была камера и вы сфотографировали дом, вполне вероятно, что за нами следили бы, и номер моей машины был бы записан. Я не хочу, чтобы из-за твоей глупости эти люди сопоставляли номер моей машины с моим именем. Для такого человека, как Марио Руджерио, семья - это самое важное в его жизни, только со своей семьей он расслабляется. Мы не должны оставаться здесь.'

"Где жена Руджерио?" - спросил я.

"Через две улицы отсюда. Почему ты спрашиваешь, почему так много вопросов?'

"Только я, я полагаю. Всегда слишком много болтал". "Было бы неразумно, если бы незнакомые люди шли с улицы родителей Руджерио прямо на улицу жены Руджерио".

"Я только спросил..."

Он шел обратно к машине. Чарли последовал за ним.

"В истории, которую вы мне рассказали, Пласидо Риццотто был убит, потому что он был помехой. Был ли ваш отец помехой?'

"Не угроза, только досада, и этого достаточно".

"С той работой, которую ты выполняешь, Бенни, ты доставляешь неудобства?"

"Откуда я могу знать? Ты понимаешь, когда видишь пистолет.'

"Бенни, будь ты проклят, стой спокойно. Бенни, о чем ты мечтаешь?'

Он встал, и на мгновение его глаза были закрыты. Чарли взяла его за руку. Она ждала его. Он тихо сказал: "Я вижу, как он стоит, и его голова опущена от стыда, и наручники на его запястьях, и он стоит один, без поддержки своих головорезов, своего оружия, своих бочек с кислотой и своих наркотиков. Он старый человек, и он одинок. Вокруг него дети с Сицилии и Италии, из. болею из Европы и из Америки. Дети образуют кольцо вокруг него, взявшись за руки, и они танцуют по кругу вокруг него, и они смеются над ним , и они отвергают его, и они глумятся над ним. Моя мечта - это когда дети танцуют вокруг него и не боятся его.'

Он убрал свою руку с ее.

У И'Эппино были доллары. У них был банк.

Он никогда раньше не встречал русских и считал их довольно отвратительными.

У Пеппино были доллары на депозите в Вене. У них был банк в Санкт-Петербурге.

Его первая встреча с русскими состоялась в гостиничном номере недалеко от железнодорожного вокзала в Загребе.

Двое русских носили большие золотые кольца на пальцах, как сделала бы шлюха, и золотые браслеты на запястьях. Их костюмы, оба, были от Armani, что вызвало единственную сухую улыбку на лице Пеппино. Единственная улыбка, потому что он не думал, что над ними можно смеяться, а покрой костюмов от Армани не скрывал мощи мускулов их плеч, рук, животов и бедер. Он предполагал, что у них было огнестрельное оружие, и предполагал также, что один-единственный удар из списка с золотыми кольцами любого из них изуродует его на всю оставшуюся жизнь.

Сделка, которую предусматривал его брат, заключалась в том, что 50 миллионов долларов должны были перейти с депозита в Вене в их банк в Санкт-Петербурге, а затем в инвестиции в нефтедобывающую отрасль Казахстана. Они контролировали, хвастались они на гортанном английском, министра по добыче нефти и маркетингу в Алма-Ате. Его брат сказал, что русских нельзя игнорировать, что необходимо создавать союзы, что необходимо приложить все усилия для поиска путей сотрудничества. Сотрудничество должно было осуществляться через инвестиции в Казахстан, а взамен Пеппино было поручено предложить русским средства для отмывания их денег. Что касается его самого, Пеппино думал только о деньгах. У его брата был взгляд на стратегию. Стратегия его брата заключалась в нерушимых соглашениях между "Коза Нострой" и этими русскими головорезами. Его брат сказал, что в течение пяти лет эти грубые и вульгарные люди будут контролировать крупнейший в мире район выращивания опиума и крупнейшие оружейные заводы в мире, и их власть нельзя игнорировать.

Они напугали Пеппино.

И он нервничал еще и потому, что они, казалось, не заботились о своей личной безопасности. Это был Загреб, а столица Хорватии была местом для мошенников и рэкетиров, но город предлагал легкий доступ к ФБР и Управлению по борьбе с наркотиками. Он сомневался, что их гостиничный номер был подметен. Он вошел в комнату и сразу же включил на полную громкость телевизионную спутниковую чушь и сел рядом с громкоговорителем телевизора, и им пришлось напрячься, чтобы расслышать его сквозь взрыв звука игрового шоу.

Сам он был против иметь дело с этими людьми, но он никогда бы не перечил своему брату.

Он взглянул на свои часы, сделал жест руками. Он извинился. Он должен отправиться в свой полет. Ничего не записано и ничего не подписано. Он должен принять их на веру.

Он дал им номер факса в Люксембурге и медленно, как будто общался с идиотами, объяснил, какие закодированные сообщения будут распознаны. Он протянул им свою руку, и каждая из них раздавила его руку.

Он встал.

Один русский сказал: "Когда вы увидите Марио Руджерио, вы должны передать ему наши добрые пожелания, которые мы посылаем в знак уважения".

Второй русский сказал: "Марио Руджерио - человек, у которого мы учимся, мы признаем его жизненный опыт".

Потирая руку, Пеппино бросился прочь по коридору отеля. Они говорили с уважением о его брате, как будто считали его брата великим человеком. О чем это говорило, их уважение, к его брату? Он поспешил через фойе отеля и вышел на улицу, чтобы швейцар вызвал ему такси. Он считал их грубыми, неотесанными, брутальными, и они были теми людьми, которые выражали ему свое восхищение его братом. Он откинулся на спинку сиденья такси. Он верил, что был мальчиком-посыльным своего старшего брата, грубого, неотесанного и брутального, который владел им.

Звонил телефон. Чарли вернулся час назад. Телефон был пронзительным.

Чарли был с детьми в ванной, намыливал их и пытался смеяться вместе с ними. Боже, где была Анджела, чтобы ответить на звонок? Чарли плескался водой и играл с детьми, и их крики не заглушали телефонного звонка. У Анджелы был второй телефон рядом с кроватью - чертовы таблетки. Чарли вытерла руки о полотенце. Она поспешила в холл, мимо закрытой двери спальни Анджелы.

'Pronto.'

"Это Дэвид Парсонс. Могу я поговорить со своей дочерью, Шарлоттой, пожалуйста?'

"Это я. Привет, папа.'

"С тобой все в порядке, Чарли?"

"Откуда у тебя номер?"

"Запросы в справочную - с вами все в порядке?"

"Ты не получил мою визитку?"

"Только одна карта. Мы волновались.'

"Нет причин для беспокойства, у меня все хорошо, и я ем замечательный лайм".

"Твоя мать хотела, чтобы я позвонил, ты знаешь, что твоя мать беспокоится. Чарли, приезжал полицейский из Лондона, он хотел узнать об американце.

Мы-'

Чарли огрызнулся: "Не говори об этом".

Она услышала щелчок в телефонной трубке и звук дыхания Анджелы.

"... хотел знать..."

"Ты не должен больше звать меня сюда. Мне очень неудобно отвечать на телефонный звонок. Я в порядке и очень счастлив. Я постараюсь отправлять больше открыток. Я большая девочка, папа, если ты забыл, так что не звони мне больше. Люблю маму и тебя, папа.'

Она услышала дыхание.

- Чарли, мы только хотели, чтобы ты знал...

Она положила трубку. Ее пальцы легли на часы на запястье, и она почувствовала себя жестокой и порочной сукой. Она могла представить это в своем воображении, как ее отец держит телефон и слышит мурлыканье гудков при наборе номера, а затем идет в маленькую гостиную и отодвигается от телефона на столе под ее фотографией на выпускном, и тогда ее отцу придется сказать ее матери, что их дочь отмахнулась от него, как поступила бы злобная маленькая сучка, поставила его на место... Она была созданием Акселя кровавого Моэна. Она подумала, что однажды она могла бы рассказать своему отцу об этом сне, могла бы рассказать своему отцу о мечте Бенни о танцующих детях и о старике в наручниках, который однажды испытал унижение от презрения детей...

Анжела стояла, опустошенная сном, пострадавшая от таблеток, у двери спальни.

"Извини, если разбудил тебя, Анджела", - сказал Чарли, и его жизнерадостность была ложью. "Это был мой отец, я немного пошалил с открытками, он просто проверял, все ли со мной в порядке".

Она вернулась в ванную и сняла с крючка большие полотенца. Если бы это были их отец в наручниках и их дядя, танцевали бы маленькие Марио и Франческа с детьми мечты? Она начала вытирать их насухо.

"Мне потребовалось время, чтобы узнать его - это был парень, который подобрал ее на улице, когда на нее напали".

"Итак, она хотела поблагодарить его - за что такой взрыв?"

"Она была с ним весь день".

"Итак, она одинока, и, возможно, у нее сегодня свободный день - возможно".

"Я мог бы пнуть ее по заднице, сильно, своим ботинком. "Ванни, она ходит только в Сан-Джузеппе-Джато, а это ядовитое место. Затем она отправляется в Корлеоне, а это плохое место. Где в Корлеоне? Она ходит только в Координационную группу по борьбе с мафией, встречается с этими подлыми бездельниками.'

"Они храбрые люди, Аксель, преданные люди".

"Те, кто ничего не добился, могут с таким же успехом дрочить. Вы знаете, куда она пошла после этого, и вы могли видеть это по лицу парня, как будто он обделался, она пошла к Прицци.'

"Итак, это симпатичный городок, он интересный".

"Это дерьмовое место, Прицци - здесь нет ни хороших пейзажей, ни архитектуры, ни истории.

Она не искала ничего хорошего. Ради бога, Вэнни, она всего лишь марширует по маленькой дерьмовой улице, где живут родители большого парня. Ты можешь в это поверить, она шла по улице, где живут Росарио и Агата Руджерио? Я имею в виду, это умно?'

"У нее есть яйца".

"У нее дыра в голове, из которой вывалился мозг".

"И ты ей не доверяешь?"

"Чтобы умно боксировать? Не в этом шоу, нет, не хочу.'

"Но, Аксель, ты должен доверять ей. Это твоя проблема, не так ли, из-за дерьма на твоем ботинке? Она - все, что у тебя есть. Критика неуместна. А у тебя был интересный день?'

"Отличный день, чего я действительно хотел, прогуляться по Сан-Джузеппе-Джато, Корлеоне и Прицци".

"Но ты был там, сопровождающий".

"Это моя работа - быть там. Она подвергала себя опасности - она могла скомпрометировать меня. Это, черт возьми, не смешно.'

Назад в Корлеоне, назад, куда он приехал со своим дедом. и его приемная бабушка, когда он был подростком. Туда, где его дед нашел

"возможность", брал взятки и раздавал талоны на бензин. Они протащили его мимо улицы, где его дед указал на офис AMGOT военного времени. Он проследил за Чарли мимо улицы, на которую его водили подростком, чтобы познакомить с семьей его приемной бабушки, и он потел, чтобы его запомнили. Смешно верить, что его могли помнить, черты его лица вспоминались, но по его спине струился пот.

"Кто этот человек?"

"Я высадил ее в городе. Впервые, черт возьми, проявив здравый смысл, Ли не повела его на виллу. Она никуда не собиралась, кроме как домой. Я вернулся к нему домой, поспрашивал вокруг.'

"Потом ты прибежал ко мне, как будто у тебя сердечный приступ".

"Это Бенедетто Риццо, под тридцать, сложен как струйка мочи - он ничто. Ты знаешь, она стояла посреди проклятого Прицци после того, как они прошли по улице Руджерио, и она держала его за руку, и она смотрела ему в лицо, как будто ей было жарко по нему.'

"Возможно, тебе не хватает женщины, Аксель".

"Мне ни хрена от тебя не нужно".

Но Акселю Моэну всегда не хватало женщины. В университете были женщины, просто случайно... Была хорошая женщина, когда он служил в полиции в Мэдисоне, работал в сфере недвижимости в Стаутоне, и он приносил ей цветы и шоколад в обертке, и она была старого норвежского происхождения, и она рассмешила Арне Моэна, когда Аксель повел ее на полуостров Дор, и все закончилось в ту ночь, когда он сказал ей, что принят в Управление по борьбе с наркотиками и едет в Квантико, потому что она сказала, что не последует за ним... Была хорошая женщина, Маргарет, из издательства на Восточной 53-й, когда он он с головой ушел в Нью-Йорк с наушниками для прослушивания проводов, и на это ушло время, но он убедил ее приехать в домики на выходные в пригороде штата, и они совершали долгие походы, и им нравилось, и все закончилось, когда он сказал ей, что его отправили в Ла-Пас, Боливия... В Ла-Пасе была хорошая женщина, не желавшая связываться с Конфиденциальным Информатором, милая душа, преданный ум и мужество, и все закончилось, когда он нашел ее распятой на задней стороне двери на взлетно-посадочной полосе для эстансии... Там была хорошая женщина, снова Маргарет, когда он вернулся в Нью-Йорк с сувениром в виде дырки от пули в животе, и ей нравилось водить пальцем по шраму, когда они возвращались в домики на выходные, но любви, как раньше, не было, и она была разрушена навсегда, когда он сказал, что его отправили в Рим... В Италии была хорошая женщина, Хизер, из офиса военного атташе в главном здании, и она была мудрее остальных и держала его на расстоянии вытянутой руки, просто для удобства им обоим, и они вместе ходили на вечеринки, держали свах на расстоянии, появляясь на барбекю и торжественных мероприятиях, их видели вместе, когда им обоим нужен был партнер, без любви и нечего заканчивать... И была хорошая женщина, Шарлотта Юнис Парсонс...

"Итак, она совершает ошибку, идет по улице, ведет себя неразумно. Может быть, она знает это, может быть, она не сделает этого снова. Она одинока, она держит за руку мужчину, которому у нее есть причины быть благодарной. Знаешь, во что я верю?'

"Что?"

Ванни тихо рассмеялась и прошептала: "Я думаю, ты завидуешь "полосе мочи", я думаю, ты завидуешь ему".

"Ты жалок".

Аксель ушел от лучшего друга, который у него был на Сицилии, из кинотеатра.

Кинотеатр, темный и демонстрирующий неопубликованный фильм на французском языке "Пустой", был полезным местом для встречи.

Он выбрался через боковой выход. Это была элементарная предосторожность, своего рода забота, которая была для него естественной.

Он не знал, что у входа в кинотеатр мужчина наблюдал за строительным фургоном, который был припаркован наполовину на улице, наполовину на тротуаре.

КОМУ: Альфред Роджерс, DLO, посольство Великобритании, Via XX Settembre, Рим.

ОТ: Детектив Гарри Комптон, S06.

Действие заканчивается этим, переходя на военное положение. Разыгрывается большая политика...

Чтобы произвести впечатление на высшее руководство, нам срочно требуется обновление по МАРИО РУДЖЕРИО, включая ту чушь, в которой вы такой эксперт. Мое последнее все еще применимо. Бригаде Пепси / арахисового масла не нужно, повторяю, не нужно знать. Надеюсь, это не помешает вашему графику досуга. Думайте о королеве и стране, когда приносите в жертву свое тучное тело.

Наилучший, Гарри.

Глава одиннадцатая

Мисс Фробишер передала краткое сообщение детектив-сержанту.

КОМУ: Детектив Гарри Комптон, S06.

ОТКУДА: Иммиграционный стол (для въезжающих в ЕС), терминал два, аэропорт Хитроу.

БРУНО ФИОРИ (Ваш рефери: 179 / HC /18.4.96) прибыл из Загреба в понедельник в 18.35. Сожалею, что не отложил, как просили.

Барнс, Дон, старший офицер.

Он прочитал это пять раз, затем позвонил руководящему офицеру - Барнсу, Дон. У нее был один из тех холодных, эффективных голосов. Да, владелец итальянского паспорта "Бруно Фиори" сошел с рейса в Загреб прошлой ночью. Да, его пропустили через стойку регистрации пассажиров Европейского союза. Да, был зарегистрирован запрос от S06 о том, что владельца итальянского паспорта "Бруно Фиори" следует задержать - имел ли сержант-детектив представление о том, сколько владельцев паспортов ЕС проезжали через Хитроу в то вечернее время? Да, он был точно идентифицирован, но зарегистрированный запрос на задержку содержал только сработало с сотрудником иммиграционной службы, новым стажером, после того, как паспорт был возвращен. Да, этот офицер закрыл свой стол и прошел через таможню, Зеленый канал и Красный канал, но не смог найти владельца итальянского паспорта "Бруно Фиори"... "Для такого рода разговоров нет необходимости, мистер Комптон. Мы делаем все, что в наших силах. Если вам не нравятся наши старания, тогда я предлагаю вам обратиться с вопросом в Министерство внутренних дел и запросить дополнительное финансирование для иммиграции (Хитроу). И вам тоже хорошего дня". Так что это было блестящее кровавое начало утра вторника. Джузеппе Руджерио вернулся в Великобританию, и была надежда, что, если он вернется, его сначала задержат из-за технических проблем с паспортом, а затем проверят на таможне в качестве "случайной" проверки и продержат достаточно долго, чтобы "хвост" был проверен. Блестящее кровавое начало утра вторника было качественным провалом. Он протопал по коридору к своему детективу-суперинтенданту.

Он объяснил. "Черт".

Он показал сообщение.

"Кровавый ад".

"Так что же мне делать?" Гарри Комптон мог прикинуться тупо-наглым так же, как и следующий. Он стоял перед боссом, скрестив руки на паху, с невинным выражением лица. Он знал, по какому пути пошло расследование, что оно поднялось по служебной лестнице до командира, от командира до помощника комиссара (специальные операции). Он знал, что ссора с американцами достигла стратосферного уровня.

"Это не в моей власти".

"Что тогда будет лучше - если я это выброшу?"

"Не надо меня умничать".

"Мне скорее нужно знать, что я должен делать. Для начала мы можем установить за Блейком полное наблюдение, получить полный ордер на обыск мистера Блейка. Мы можем встряхнуть его.'

"Мне запрещено чесать свой чертов нос об это без разрешения, не раньше, чем мы получим известия из Рима, затем мне придется отправить тебя обратно в Девон и большую кучу ..."

"О чем я спрашиваю, мне что-то делать или мне вернуться к минимальному мошенничеству со старыми добрыми пенсионными сбережениями?"

Гарри Комптон подумал, что ручка в руках его босса может просто сломаться, большие пальцы в отчаянии крутили ее. "Ты умный маленький парень, Гарри.

Поставь себя на мое место, окруженный кольцом Всемогущих Богов, сделай предложение, которое хотя бы наполовину разумно.'

"Справедливое предположение, что Фиори, Руджерио, вернется к своему хорошему другу. Я бы застолбил ее, и я бы проверил его документы - и я бы сильно врезал Альфу Роджерсу, так что это больно, и продолжал бы бить его, пока он не сдаст.'

"Так что продолжай в том же духе и не ставь меня в неловкое положение. Ты ставишь меня в неловкое положение, и ты вернешься, помогая старушкам переходить дорогу.'

Он вернулся в свой офис. Он позвонил в автопарк и в отдел магазинов и сказал им, чего он хочет. Он нацарапал сообщение, и он насвистывал, потому что чувствовал себя хорошо, и передал его мисс Фробишер для передачи.

КОМУ: Альфу Роджерсу, DLO, посольство Великобритании, Via XX Settembre, Рим.

ОТ: Гарри Комптон, S06.

Уместным словом в моем последнем было "срочно". Перестань выдавливать свои угри и займись какой-нибудь работой. Как можно скорее, мы должны обновить биог. о МАРИО

РУДЖЕРИО с оценкой связей с братом ДЖУЗЕППЕ. Я пресмыкаюсь, потому что мне нужно ДЕЙСТВИЕ. Я бы подумал, что у вас есть небольшая возможность для исследований между выходом из вашей ямы, выплатой ваших женщин и открытием многих прибыльных баров, которые вы содержите.

ПОЖАЛУЙСТА ...

Наилучший, Гарри.

PS. Не знаю, к чему это блюдо, но оно вкусное.

"Ты бы хотела пойти, Анджела?" Нет, Анджела не хотела приходить, потому что у нее болела голова и ей нужно было остаться в своей комнате.

"Могу я оставить Мауро?" Да, Анджела присматривала за Мауро в своей комнате, потому что ребенок спал.

И Чарли должна была быть уверена, что маленькие Марио и Франческа не замерзнут - Боже, а на улице было 70 градусов, и Чарли купалась с пляжа в Бигбери, и в Терлстоуне, и в Аутер-Хоуп, когда было чертовски холодно, когда ее ноги, тело и руки были покрыты гусиной кожей. Она думала, что это пойдет на пользу маленькому Марио, станет полезным уроком для маленького негодяя, оказаться в воде и бороться, потому что он не умел плавать. Маленький Марио уже становился, по мнению Чарли, отвратительным сицилийцем, уже стоял перед зеркалом, чтобы поправить прическу, уже позировал ей, как будто она была всего лишь наемной прислугой. Она увидела это на той неделе, разницу в ребенке. Она могла бы просто убедиться, что он ушел прямо под воду и набрал морскую воду в нос. Это была не вина ребенка, просто культура этого места... "Я позабочусь, чтобы они не остыли".

Так много раз на дню Чарли приходилось ущипывать себя, впиваться ногтями в пальцы, потому что тогда она могла сочетать реальность с фантазией, сочетать обыденность жизни на вилле с ложью, которая крепко держала ее за запястье. У нее были полотенца и купальники для детей в пляжной сумке, а в пляжной сумке было ее собственное нижнее белье, потому что она уже переоделась в бикини, и тюбик с лосьоном для загара.

У нее были яркие, разноцветные водяные кольца для детей, а Франческа нашла игрушечную парусную лодку с прошлого лета, а у маленького Марио был футбольный мяч.

Звонок Анджелы - с ними все будет в порядке? "С ними все будет в порядке, Анджела. Надеюсь, твоя головная боль пройдет ...'

Садовник открыл для них калитку. Она не думала, что он много знал о плавании. Садовник вонял. Она не думала, что он много знал о стирке. Однажды она дойдет до этого, ее бикини на солярии, и она снимет верх, она покажет старому "развратнику" зрелище, которое не даст ублюдку уснуть ночью. Они спускались с холма, Франческа держала ее за руку и скакала вместе, а маленький Марио отбивал мяч, как баскетболист. Она задавалась вопросом, где он был, где Аксель Моэн. Всегда с ней, скучная рутина присмотра за детьми и волнующее ощущение лжи.

Дважды она оглядывалась назад, пытаясь быть непринужденной, но она не видела его, не видела его лица или свисающего конского хвоста его волос. Было бы здорово оказаться с ним на пляже, подальше от детей, на полотенце, на песке с ним и в воде с ним. .. Они прошли через площадь, и там собрались подростки, мальчики и девочки, со своими скутерами и мотоциклами, и они прошли мимо магазинов, которые снова открывались во второй половине дня, открывали ставни, разворачивали навесы. Она резко сказала маленькому Марио, что он не должен отбивать мяч, когда они переходили дорогу возле газетного киоска и недалеко от Сарацинской башни.

Это могло бы быть чудесно, думала она, направляясь через Монделло к пляжу, если бы не проклятые часы, которые она носила на запястье. И с часами, как будто для того, чтобы забить ее, как на проигрывающейся пленке, был ее голос, огрызающийся на ее отца, и ее голос, дразнящий молодого человека, Бенни. Это могло бы быть идеально - идти под теплым солнцем к золоту пляжа и синеве моря, если бы она не жила во лжи. Ногти впились в ее ладонь, чтобы уничтожить ложь.

Перейдя дорогу, они пошли вдоль пляжа, держась в тени раскидистых сосен. Был отлив, и песок был золотистым, чистым. Мусор прибудет позже, вместе с толпами, в следующем месяце и еще через месяц, когда весь Палермо съедется на Монделло. Пляж показался ей великолепным, как пляжи Терлстоуна и Бигбери до приезда туристов. Чарли первой спустилась на песок, сбросила кроссовки и запрыгала, почувствовав внезапный жар на подошвах ног, и дети засмеялись вместе с ней. Маленький Марио запустил свой футбольный мяч вперед, и они побежали за ним, крича и шумя, до самой линии прилива, которая изменила цвет песка с бледно-золотого на блеск охры. Чарли был первым в футболе, никогда не мог отбить мяч, и он отклонился вправо и полетел к паре на полотенце, и пара целовалась, мальчик под девочкой. Счастливая корова. Она пошла на мяч, и пара не заметила ее, не хотела смотреть на нее, и она подняла мяч и унесла его, как будто она была чопорной и пристойной маленькой мисс. В нескольких ярдах позади нее было четверо парней с транзисторным радиоприемником, и они свистнули один раз, а Чарли повернулся и показал им один палец, и они усмехнулись один раз. Там была еще одна пара, которая направлялась в сторону нового города и пирса, читая журналы.

Она поставила сумку на линию прилива.

Перед ней море впадало в бухту полумесяца. Далеко впереди виднелись маленькие лодки, далеко за маленькими лодками виднелся автомобильный паром, направлявшийся к докам в Палермо, которые были скрыты каменистыми склонами Монте Пеллегрино. Она достала из пакета лист пластика и расстелила его на песке, а затем положила на пластик два полотенца. Солнце палило на нее, сила солнечного света на песке и воде ослепляла ее. Она обернула свое полотенце, большое полотенце, вокруг Франчески, раздела малышку и помогла ей, хихикая, надеть купальник, и чтобы сделать то же самое для маленького Марио, ей пришлось корчить рожи, устраивать игру и побеждать застенчивость ребенка. Она сложила их одежду и аккуратно положила ее в сумку. Франческа дышала в пластиковое кольцо для воды, а маленький Марио обрызгивал полотенца футбольным мячом. Чарли сняла блузку и расстегнула юбку, и она не оглянулась, чтобы посмотреть, не пялятся ли на нее парни с транзистором. Сила солнца отразилась на белизне ее кожи. Это было бы идеально, если бы не ложь. Франческа тянула ее за руку, хотела пойти к воде. Маленький Марио тянул ее за руку, хотел поиграть с ней в футбол.

"Минутку, дорогая, подожди минутку. Марио, ты можешь научиться плавать только в воде, ты не можешь научиться на пляже с футбольным мячом. Ладно, ублажай себя. Играй в футбол, не учись плавать.'

Ложь поразила ее. Ложь была разрушением мира маленького мальчика, который хотел играть в футбол, и ложь была бы агонией для маленькой девочки, которая хотела научиться плавать. Она сняла часы со своего запястья, сунула их в сумку. Часы должны были быть водонепроницаемыми. Часы были ложью.

"Ты играешь в футбол, Марио. Ты не хочешь учиться плавать, тогда все в порядке.'

На ее запястье было белое кольцо. Это было так, как будто она избавилась от лжи. Она шла с Франческой к морю. Это было чудесно. Она выгнула спину. Солнечное тепло было на ее плечах, животе и бедрах. Это было идеально.

Он был там накануне и за день до этого, чтобы повидаться со своим консильере. Это было хорошее предположение, что он снова пойдет в тот день. Тано ждал. Было верным предположением, что человек из Катании снова приедет в тот день, поскольку кризис изолировал его, чтобы попытаться подтвердить поддержку своего советника. Дом консильере представлял собой большой дом площадью в полгектара, окруженный бетонной стеной, увенчанной битым стеклом, и расположенный в частном тупике. Тано наблюдал. Откуда он ждал и наблюдал, он не мог видеть дом консильере - тот находился на дороге общего пользования, вдали от поворота в тупик, - но он мог беспрепятственно видеть припаркованный автомобиль, который был похищен прошлой ночью с улицы в Ачиреале на севере, недалеко от церкви Сан

Pietro e Paolo. Если мужчина из Катании приехал на своем Mercedes, то он должен проехать мимо припаркованной машины. Тано держал в руке мобильный телефон.

Тано был осторожным человеком. Он смог пересечь Атлантику двенадцать лет назад, потому что был осторожен. Когда сеть закрылась на его друзьях, коллегах, семье, когда ФБР устроило ловушку в Нью-Джерси, его имя не фигурировало в файлах, собранных в рамках расследования связи с пиццей. Когда "скуадра мобил" организовала для ублюдка Фальконе крупнейшую операцию по аресту за год после его возвращения на остров, четыреста человек, его имя снова не было включено. Когда дело дошло до того, что он предложил свою верность одному человеку, было естественно, что он должен был выбрать Марио Руджерио. Марио Руджерио был самым осторожным человеком, с которым он работал. Вместе с заботой пришла и лояльность Тано.

Он считал себя фаворитом Марио Руджерио, и в последние месяцы ему начало казаться, что однажды он может стать преемником Марио Руджерио - не в этом году, не в следующем, не на многие годы, но однажды... Он думал, что был фаворитом, потому что Марио Руджерио доверил ему подготовку бомбы, планирование бомбы и детонацию бомбы. Когда эта бомба взорвется, он подготовит, спланирует и взорвет вторую бомбу, и его позиция фаворита подтвердится, не Кармине, у которого мозгов как у деревянной доски, не Франко, которого он считал глупым. Его будущее было неразрывно связано с будущим Марио Руджерио. Они поднимались вместе, он был на ступеньку ниже по лестнице, но это было вместе.

Он не мог вынести мысли о неудаче, поскользнувшись на ступеньке лестницы. Не мог вынести мысли о ледяной ярости Марио Руджерио. Но он мог представить, обдумать похвалу Марио Руджерио, тихую, произнесенную вполголоса похвалу, которая вызвала у него волнующий румянец. Тано сделал бы что угодно, алкуна коза, чтобы заслужить похвалу Марио Руджерио, и не задумывался о том, что он сделал. Тано не потерял сна, ни минуты отдыха в своей постели, после того как он перерезал горло уличного вора от уха до уха, проведя остро заточенным ножом через трахею.

Он увидел Мерседес.

Его кулак крепче сжал свой мобильный телефон, палец завис над кнопкой последней цифры номера, встроенного в телефонный пейджер. Телефонный пейджер был неотъемлемой частью динамитной бомбы, помещенной в стену из шарикоподшипников.

Он держал за тощие ноги человека из Агридженто, в то время как Марио Руджерио кряхтел и потел в процессе удушения. Они вместе поднялись по лестнице, и еще выше. Он нажал кнопку с последней цифрой... Вспышка света. Грохот молота от взрыва. "Мерседес" подняло и отбросило через дорогу, от удара обрушилась стена, в которую врезался кузов "Мерседеса". Сине-серый дым, отблески огня... Они были на вершине лестницы.

Он мысленно увидел довольную улыбку Марио Руджерио, и ему показалось, что рука Марио Руджерио похлопала его по плечу в знак похвалы. Он был фаворитом...

Огонь пробежал по кузову Мерседеса.

Тано ушел.

Журналист из Берлина устроился на своем сиденье, когда самолет сделал вираж над морем, а затем выровнялся по курсу. Глядя налево со своего места у окна, он мог видеть разрастающийся город Катания, а посмотрев направо, он мог видеть береговую линию и горы на мысе, ступне и лодыжке материка. Он наклонился и достал свой ноутбук из сумки под ногами. Он был несчастным летчиком и чувствовал себя более комфортно, когда работал во время полета, его внимание отвлекалось от синдромов головокружения и клаустрофобии, и работать с ноутбуком в салоне бизнес-класса было легко, что гарантировал ему контракт. Он не был тщеславным человеком, но неотъемлемой частью его профессии было украшать обложку ноутбука наклейками авиакомпаний, которыми он летал, и городов, из которых он делал репортажи.

Ноутбук хвастался посещениями Бейрута и Дахрана, Ханоя, Белфаста, Грозного, Сараево и Кабула. Он начал печатать двумя пальцами, и у него все шло хорошо, и его мысли были отвлечены от турбулентности теплого воздуха, пока пассажир рядом с ним не заговорил.

"Я вижу, вы журналист, журналист из Германии, и вы были на Сицилии, чтобы написать о malvagita нашего общества - вы обнаружили это зло? Это странное время для вашего отъезда, странно, что вы выбрали именно этот день для отъезда.

Я сам, я врач, я работаю с детьми, я не встречаюсь ни с какими иностранными журналистами, они не приходят ко мне на операцию. Я полагаю, вы встречались с нашими выдающимися политиками, с нашими социальными работниками и с магистратами. Ты в замешательстве? Однажды я встретился с британским инженером, работающим здесь над проектом канализации. Инженер сказал, что, по его мнению, зло в нашем обществе является продуктом воображения, предметом обсуждения точно так же, как британцы одержимы обсуждением будущего погоды. Он рассказал мне также, что в его части Британии было большое внутреннее море, в котором, как говорили, обитало огромное чудовище, существо из доисторических времен, которое было неуловимым всякий раз, когда проводилось научное исследование внутреннего моря. Но инженер сказал, что многие люди хотели бы верить в существование монстра, даже если не было никаких доказательств того, что он жил. Я помню, это было чудовище озера Лох-Несс. Инженер сказал, что этого не существовало в реальности, и он высказал свое мнение, что "Коза Ностра" была похожа на то, что существует в нашем воображении. Если вы покидаете Сицилию сегодня, то обязательно должны следовать убеждению британского инженера. Я сказал ему, но, конечно, у него не было времени, что он должен пойти со мной в прогнившие жилые башни Бранкаччо в Палермо, где я работаю. Он должен видеть детей без надежды, которые живут под пятой "Коза Ностры", которые едят, когда "Коза Ностра" говорит, что они должны есть, чьи родители работают, когда "Коза Ностра" говорит, что они должны работать. И я сказал, что он должен поехать в Рим и Милан и попробовать на вкус коррупцию в правительстве и коммерции, которую приносит "Коза Ностра". И ему следует поехать, сказал я ему, во Франкфурт, Лондон и Нью-Йорк и прогуляться среди наркоманов, употребляющих наркотики класса А, и еще раз подумать о Коза Ностре. Но он сказал, что я выдумал, что я видел монстра, подобного тому, что во внутреннем море. Ты сейчас уходишь? Это было по радио в машине, как раз перед тем, как я добрался до аэропорта, убийство в Катании, бомба. Я удивлен, что ты уходишь в то время, когда есть доказательства зла. Мне жаль, что я отвлекаю вас от ваших важных мыслей. Прости меня, прости меня...'

Импульсный сигнал прошел от антенн на Монте-Галло к антеннам на Монте-Кастелласио, к антеннам на Монте-Куччо и далее к антеннам, которые ожидали сигнала сверхвысокой частоты. Она прошла четко, четко.

Его разум представлял собой обломки перемешанных мыслей, потому что, Боже, это происходило на самом деле...

Он вышел из монастыря, подошел к киоску, купил пакет сока и сел на одно из прочных мест в широком тенистом саду на балконе позади Дуомо, где с высоких стен свисали цветущие глицинии, откуда открывался вид на долину, ведущую к Палермо и морю.

Импульсный сигнал, передаваемый из двухканального приемника CSS 900 с кристаллическим управлением в беспроводные индукционные наушники, отдавался в черепе Акселя. Его рука задрожала, сжала упаковку, сок из пластиковой трубочки пролился на рубашку и брюки. Пульсация отбивала свой закодированный ритм в пределах кости его черепа.

Этому учили в лагере в Лорел, штат Мэриленд. "Господи, это на самом деле происходит". Они учили парней из Секретной службы, парней, ловящих пули, что они застынут, что они потеряют способность действовать, потому что, Боже, это происходило на самом деле. Когда этот тип с головой подобрался поближе к президенту и сделал свои снимки, появилась фотография одного из парней из Секретной службы с раскинутыми руками, поднимающего свое оборудование к небесам, бесполезного и укоренившегося. Парень прошел бы через все учебные симуляции, которые могли бы быть разыграны инструкторами Секретной службы по огнестрельному оружию в лагере в Лореле и новичками, и что он сделал, когда настал момент, так это воскликнул: "Боже, это происходит на самом деле".

На мгновение Аксель был бесполезен и укоренился.

Это был код немедленной тревоги, прозвучавший во второй, а затем и в третий раз. Черт. Он возился, опустив руки в сумку у своих ног, а картонная коробка валялась на земле и размазывала сок по его кроссовкам. У него был мобильный телефон, и он набирал номера. Он выключил эту чертову штуковину, не мог сосредоточиться на цифрах. Акселю нужен был Ванни Креспо. Акселю был нужен Ванни Креспо, потому что он мог принимать импульсный сигнал на приемнике CSS 900, но не носил с собой электронику для определения местоположения сигнала. Черт. Чертов номер был занят, ныл, что занят.

Господи, это происходило на самом деле, а он вел себя как чертов дурак, как будто он взбесился. Он сидел неподвижно. Он удалил неудачный вызов со своего телефона. "У Ванни был запасной вариант. Они бы звонили Ванни из зоны связи, почему был занят этот чертов номер, они бы определяли местоположение источника импульсного сигнала, и Ванни позвонил бы ему, и он должен был ждать, пока его вызовут. Черт. Он запаниковал и был недоволен собой. Он ждал. Он задавался вопросом, где она, как у нее дела, и было чертовски трудно ждать, когда ее позовут.

Он выхватил листок с координатами у техника. Техник сказал, что он не слышал первоначальный сигнал из первых рук, находился вне рабочей зоны и снова наполнял кофеварку, но индикатор на оборудовании предупредил его. Техник извинился за время, которое потребовалось ему, чтобы воспроизвести магнитофонную запись импульсного сигнала, а затем свериться с кодовой системой, но кодовая система была в сейфе на этаже, и технику пришлось вспомнить правильную комбинацию для замка... Ванни выхватила бумагу у техника и побежала к двери и коридору.

Техник крикнул ему вслед: "Но это сбивает с толку - пожалуйста, выслушайте меня. Три немедленных сигнала тревоги, затем пауза в две минуты, затем отбой, затем две немедленные тревоги ...

"Ванни побежала. Ванни не остановилась, чтобы послушать.

Техник стоял в дверях, ведущих в операционную. Он крикнул в последний раз: "Пауза одну минуту, затем код готовности и снова немедленная тревога. Я не понимаю.'

Ванни, который был на четырнадцать лет моложе, пробежал быстрее по Виа Карини, к кучке туристов, пожарных и полицейских, к изрешеченным пулями машинам генерала и его жены, одинокого рагаццо, который его охранял. Конечно, тогда, когда он бежал по темной, лишенной солнца Виа Карини, он знал, что было слишком поздно вмешиваться, делать что-либо, быть не просто беспомощным. На душе Ванни Креспо остался шрам от того, что он стоял, задыхающийся и беспомощный, рядом с машинами и лужами крови, слишком поздно, чтобы вмешаться. Он даже не знал, как она выглядела, кодовое имя Хелен, высокая, худая, светловолосая, низенькая, толстая, темноволосая, не знал. Пробегая по коридору, медленнее, чем по Виа Карини, он беззвучно молился своему Богу, чтобы снова не было слишком поздно вмешаться.

Он ворвался, заикаясь, как дурак, в комнату отдыха. Люди из Отряда быстрого реагирования уставились на него сквозь дымовую завесу, оторвались от своих журналов и карточных игр.

"А теперь поторопитесь, ублюдки. Немедленная тревога. У нас есть - Боже, я надеюсь, что у нас есть -

Руджерио. У нас есть местоположение Марио Руджерио. Монделло. Пожалуйста, отойдите. Это Руджерио.'

Там был сбор оружия. Из комнаты подготовки началась давка. В коридоре раздался грохот сапог. Послышался рев двигателей автомобилей.

Ванни, сидевший на заднем сиденье второй машины, за ним еще трое, кричал в телефон: "Не указывай мне, что я должен был сделать,

У меня есть приоритеты. Я должен ответить на сигнал. Приоритет - двигаться. Вы в кафедральном соборе? Площадь перед кафедральным собором, рядом с магазином фотоаппаратуры. Две минуты, и я на месте, зеленая Альфетта. Если тебя там нет, я не буду ждать.'

Колонна автомобилей свернула в ворота казарм Монреале. Двух мальчиков, ехавших по дороге верхом на мотоциклах, удерживал солдат-карабинер в форме.

Они не были заинтересованы, в колонне не было строительного фургона. Визг шин повис в послеполуденном воздухе.

В этом не было необходимости, но волнение охватило Ванни, сорока двух лет от роду, и она была похожа на ребенка в предвкушении любимого подарка. "Это открытая линия, доктор Тарделли, небезопасная. Наш общий интерес, у нас есть местоположение... Тебе следует убрать со своего стола до конца дня, потому что я надеюсь привести к тебе в гости нашего друга. Пожалуйста, будьте доступны.'

Американец бежал, добегая до магазина фотоаппаратов. Вторая машина замедлила ход, а за ней остальная часть конвоя нажала на тормоза. 'У Ванни была открыта дверь, и он схватил Акселя за руку и втащил его внутрь, и дернувшееся тело Акселя запуталось в кабеле, который соединял гарнитуру 'Ванни с консолью связи рядом с коленом водителя.

"Все еще передаю, сбитый с толку, но передающий из Монделло. У меня есть эти хулиганы, и еще ко мне прилетает вертолет...'

Ванни обняла Акселя.

Мобильной группы наблюдения squadra, работающей в округе Капо, II Настала очередь Джанкарло лично явиться к следователю доктору Рокко Тарделли. Его даже не попросили присесть. Он стоял в комнате во Дворце Джустиции, крепко сжимая в руке пластиковый пакет с овощами, который он купил вместе с тремя лимонами. Он объяснил, что за предыдущие двадцать четыре часа три смены ничего не видели о Марио Руджерио, и мужчина, казалось, едва слышал его.

"Я очень сожалею, что пока, доктор, у нас нет никаких следов, но время еще есть, и мы должны надеяться, что завтра или послезавтра все будет по-другому".

Он ожидал разочарованно опущенной головы и призыва к большей бдительности, но магистрат просто пожал плечами. Джанкарло полагал, что, возможно, он прервал приготовления к празднованию дня рождения, потому что один из рагацци был за столом рядом с задернутыми шторами и мыл бокалы, а другой рагацци, пока Джанкарло говорил, принес две бутылки шампанского.

Он считал, что своими разговорами о неудаче он вторгся.

Вертолет пролетел над ней.

Это донеслось с моря, оглушительный грохот, и Чарли схватил Франческу, поднял ее из воды и крепко прижал к себе. Она могла видеть, очень ясно, фигуру в открытой дверце люка вертолета, лицо, закрытое маской с прорезями для глаз, свисающие ноги, автомат, который прикрывал ее. Она держала ребенка, как будто для того, чтобы защитить ее, и она не осознавала, что пластиковое кольцо для воды уплыло от нее, движимое лопастями вертолета. Она следила за изогнутым полетом вертолета, который был выкрашен в темно-синюю ливрею с большой белой надписью "КАРАБИНЕР" поперек салона и прерывался открытым люком. Она смотрела, как вертолет замер, зависнув, как один из больших ястребов на скалах возле ее дома. Она высматривала добычу в вертолете.

О, Боже. Боже, нет...

По воде, по мокрому песку, к линии прилива и полотенцам, разложенным на пластиковом листе. Маленький Марио стоял один, а песок вокруг него был взбит.

Вертолет приблизился, был над эспланадой и густой листвой сосен, которые колыхались, как будто на них налетел шторм. Она несла Франческу, та пыталась бежать по воде, спотыкалась и качалась. Вертолет был направлен на нее, хищник. Вода плескалась вокруг нее, и однажды она упала, и вода попала ей в рот и нос, и Франческа громко плакала. Она побежала к маленькому Марио. На них кричал громкоговоритель, но она не могла расслышать слов из-за шума двигателя вертолета. Она увидела пару, которая целовалась, мальчиков, у которых был транзистор, пару, которая читала журналы, и все они встали, и все они, как по команде, положили руки на головы. У нее не было часов, и она не знала, как долго они с Франческой были в воде, как долго она оставляла маленького Марио с его футбольным мячом на песке. Она вырвалась из воды. Ее ноги цеплялись за мокрый песок и придавали ей скорости. Она могла видеть людей, которые ждали в тени деревьев.

За маленьким Марио, парами и мальчиками с транзистором, из которого все еще доносилась музыка, под деревьями стояли мужчины и женщины, неподвижные, как статуи, и дети, обнимающие их и плачущие, и мужчины в черных комбинезонах и балаклавах, держащие пистолеты с заглушками. Она увидела Акселя Моэна...

Она добралась до маленького Марио. Он безвольно держал в руках ее наручные часы. Мальчик испуганно смотрел на вертолет, на людей с оружием.

Чарли взял часы, взял их нежно, из рук маленького Марио. из тени под соснами, среди мужчин с оружием, Аксель Моэн пристально смотрел на нее.

Сказала спокойно, как будто она вернулась в класс 2В и не хотела заставлять ребенка замолчать: "Что ты сделал с моими часами?"

Сказал отстраненно и дрожащим голосом: "Папа в Англии. Папа сказал, что в Англии это на час позже, чем на Сицилии. Я пытался засечь время там, где папа.'

"Тебе следовало спросить меня. Я бы сделал это в то время, когда папа сейчас.'

"Я попробовал кнопки, я не смог заставить это работать в папино время".

Она опустила Франческу на землю. Чарли сказал мальчику: "Мы должны идти домой. Пожалуйста, Марио, сложи полотенца.'

Она столкнулась с Акселем Моэном. Она сделала небольшие жесты. Она пошатнулась от унижения.

Она взяла часы, надела их на запястье и защелкнула застежку. Она была слишком далеко от него, чтобы разглядеть выражение его лица, и лицо было в тени, но ей показалось, что она видит его мысли. Она указала на маленького Марио, когда он опустился на колени и послушно сложил полотенца. Она подвела Акселя Моэна, людей с оружием и людей, которые управляли вертолетом. Она скрестила руки, разомкнула их, снова скрестила, все было кончено, все было кончено. Она взяла большое полотенце и начала насухо растирать тело Франчески, и в своем бикини она дрожала. Она видела, как Аксель Моэн разговаривал с мужчиной рядом с ним, и мужчина говорил в рацию. Чарли обернул большое полотенце вокруг Франчески и одел ее под полотенцем. Вертолет пронесся над головой, пролетел над морем, затем повернул в сторону Монте-Пеллегрино и Палермо. Когда все исчезло, когда она снова услышала мужской транзистор, когда она обернула полотенце вокруг собственного тела и стала вылезать из бикини, она снова посмотрела на сосны за пляжем. Их там больше не было. Она сбросила верх бикини и нижнюю часть бикини. Она не могла видеть людей с оружием и в балаклавах. Она натянула брюки и застегнула юбку, и полотенце упало с нее, когда она задирала блузку. Она не могла видеть Акселя Моэна. Послеполуденное солнце играло на коже ее рук и плеч, на белизне ее грудей... Эй, Чарли, хватит ползать, черт возьми. Эй, Чарли, он был там, и он ждал, и он прибежал.

"Давай, Марио, пора домой, время пить чай. Давай.'

"Для чего он был нужен, этот вертолет?"

Чарли сказал: "Они должны делать упражнения, должны практиковаться и тренироваться. Это держит их занятыми. Это то, что нужно сказать своей матери, что ты видел карабинеров на учениях. Ты не научишься плавать, ты знаешь, не играя в футбол'

Эй, Чарли, это сила. Он прибежал.

Он положил трубку. Он посидел мгновение, очень тихо.

В комнате с ним были Паскуале и водитель машины преследования и тот, кто ехал в машине преследования с автоматом на коленях, и все они были заражены его возбуждением. Он посидел мгновение, спрятав голову в ладонях.

Они знали. Ему не нужно было им говорить.

Он сказал: "Знаешь, когда Риину поймали, когда его привели в казармы, когда он понял, что находится не в руках своих врагов, а всего лишь в руках государства, он хотел, чтобы ему сказали, кто здесь главный. В тот момент для него было важно знать, что он говорил со старшим человеком, важно для его достоинства. Сантапаоло, когда его задерживали, он поздравил офицера, производившего арест, с тем, что его покажут по телевидению в ту ночь, как будто он станет знаменитым на один день. Говорят, что Леолука Багарелла, когда он был пойман в ловушку, находился в состоянии шока, как будто его ударили кулаком по кончику носа и оглушили. Я хотел знать, каким он был бы, Марио Руджерио. В течение часа я сидел здесь и позволил себе фантазировать о том, каким он будет, когда я войду в комнату для допросов, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Это был мой час тщеславия. Паскуале, я не думаю, что нам понадобятся бокалы, и я не думаю, что мы будем пить шампанское - не мог бы ты, пожалуйста, достать их, потому что они напоминают мне об одном часе тщеславия. Трудно не поверить, что мы хватаемся за звезды... Ладно, у меня есть работа, тебе следует оставить меня.'

Паскуале вынес неиспользованные бокалы через бронированную дверь офиса магистрата, а водитель машины преследования последовал за ним с двумя бутылками шампанского. Он не сказал своей жене о цветах, об их неприятии, но он расскажет ей о бутылках, которые не были открыты, и стаканах, которые не были запачканы. Он чувствовал себя идиотом, потому что на его глазах была влажная роса. Возможно, водитель машины преследования заметил влажный блеск в его глазах.

"Что мы будем делать с шампанским?" Резко спросил Паскуале.

"Оставь это для похорон", - бесстрастно сказал водитель машины преследования.

"Какие похороны?"

"Его, ваше, наше". Раздался рычащий смех водителя машины "Я лгу чейз". Остальные члены команды собрались вокруг стола в коридоре. Они издевались над Паскуале, как будто он был идиотом для их вида спорта.

"Что это за дерьмо такое?"

Водитель машины преследования хладнокровно сказал: "Ты что, ничего не знаешь? Ты что, радио не слушаешь? У тебя что, нет ушей? Меньше беспокойся о цветах и больше слушай. Однажды в Палермо жил ювелир, который продавал изысканные камни, ожерелья и часы из Швейцарии, и он очень боялся воров, поэтому защитил витрину своего магазина бронированным стеклом. Однажды ночью мимо магазина медленно проехала машина, и в витрину была выпущена половина магазина из автомата Калашникова. Высокоскоростные снаряды. И окно было разбито, но машина не остановилась, ничего не было взято. Несколько дней спустя из того же автомата Калашникова с той же маркой пуль был застрелен мафиози, который ехал в своей машине с бронированными стеклами. Нападение на ювелирный магазин было просто для того, чтобы проверить, могут ли пули автомата Калашникова пробить армированное стекло.'

Паскуале стоял, держа поднос, и бокалы звенели, когда его руки дрожали. Он был объектом их спорта.

"Если бы ты слушал радио... Капо в Катании был убит сегодня днем в результате взрыва бомбы в автомобиле, который был припаркован на улице и был взорван, когда он проезжал мимо. Он был соперником за высший пост, которого добивался Руджерио, но он уже был изолирован.

Это то, что говорит Тарделли. Почему бомба? Почему такой мощный взрыв? Почему что-то настолько публичное? Потому что это не путь Коза Ностры. Почему его не застрелили, или не задушили, или не бросили с "лупарой бьянка" в кислоту, или в залив, или в бетон? Почему ювелирный магазин?'

Паскуале затрясло. Он подумал о своей жене, о своем ребенке и о человеке за бронированной дверью, который был наедине со своей работой. Они наблюдали за ним из-за стола, забавляясь.

"Может быть, Паскуале, из-за того, что ты прислушиваешься к его мнению, из-за того, что ты приносишь ему цветы, тебе следует сказать ему, чтобы он возвращался к своей жене в Удине. Может быть, вам следует попросить его использовать свои полномочия, чтобы отбуксировать каждую припаркованную машину на каждой дороге в Палермо. Возможно, вам следует организовать, очень быстро, арест Руджерио. Может быть, тебе стоит уйти в отставку.'

"Ты несешь чушь".

Они все смеялись, когда Паскуале, спотыкаясь, уходил по коридору, неся поднос с чистыми стаканами.

"А чего ты ожидал?"

"Что она не была бы такой чертовски наивной".

Спор начался еще в казармах. Они не сражались перед бойцами ROS, сдерживали свое разочарование из-за неудачи, пока не оказались за пределами отделения и в одиночку. И отношение людей было таким предсказуемым для Ванни Креспо. Садились в машины на пляже в Монделло, снимали балаклавы, убирали оружие, еще один день и еще один провал, и их разговор в машине был о футболе и размере груди нового помощника полковника, а затем о следующем выпуске бутс, которые им выдадут. Еще один день и еще один провал, и ничего не изменилось.

"Она любительница".

"Конечно, она любительница. Подобран во время дешевой, быстрой небольшой пробежки, которая не слишком дорого обходится великому УБН. Я знаю, что она любительница и дешевка, потому что великое управление по борьбе с наркотиками поручило тебе руководить ею, а ты, Аксель Моэн, ничтожество.'

"Не так уж, черт возьми, цени себя. Ты был таким наивным. Сигнал был в беспорядке -

Немедленная тревога, отбой, Готовность, Немедленная тревога. Ты не думал?'

"Я думал, что она была любительницей. Я думал, она в панике. Она не тот замечательный Аксель Моэн, герой великого управления по борьбе с наркотиками. Она девочка, она необученная. Было разумно предположить, что она будет в панике. Ради Христа, Аксель, подумай, куда ты ее поместил, и что ты ей сказал, и какую работу ты ей дал. Это вызвало бы панику.'

Они были в коридоре. Спор шел шепотом, пока вокруг них происходили дела в коридоре. Вэнни обхватил плечи американца кулаками, ухватился за материал ветровки и потряс его за плечи.

"Ты приводишь хороший аргумент", Вэнни, но в нем есть недостатки - она бы и понятия не имела, как поддаваться панике.'

Но Аксель Моэн уронил голову на грудь Ванни, и они обнялись. Они держались друг за друга и дали волю гневу.

Аксель вырвался из захвата. "Увидимся где-нибудь поблизости".

"Возьми немного еды. Да, держись поближе.'

Ванни вызвала эскорт, чтобы отвести Акселя Моэна к воротам. Он смотрел, как он уходит по коридору, неся сумку с двухканальным приемником и заметками и рисунками монастырских колонн кафедрального собора, смотрел ему вслед, пока он не скрылся за дверью в дальнем конце коридора. Однажды ему это сошло с рук, он исключил команду и не подал рапорт в трех экземплярах о белых, желтых и синих листовках, только один раз. Он пошел, тяжело ступая, в свою комнату. Смешно, он был старшим офицером, он служил в полиции уже двадцать лет и два месяца, и единственный неудачный вызов был для него как рана. Он был одним из немногих избранных, кто, во-первых, охотился и, во-вторых, ликвидировал террористов из Бригейт Россе, подонков богачей среднего класса, которые утверждали, что убивают ради пролетариата. Он был специально выбран в качестве офицера связи при Карлосе Альберто далла Кьезе. Он провел девять лет в глуши Генуи, среди убийств, наркотиков, похищений. К тому времени он уже пять лет работал в отделе оперативной информации Speciale. И он приставил свой пистолет к шее Риины.

Сколько слежек, сколько зарядов в орущей машине с маслом для огнестрельного оружия в носу, сколько операций по наблюдению? Он считал себя кретином, потому что на этот раз, среди стольких других, неудача ранила его. В своей комнате он лежал на кровати. Это была привычка, которой он придерживался, двадцать минут каждый день послеобеденного сна. Он лежал на своей кровати с зажженной сигаретой и стаканом виски на животе. Выкурив сигарету и выпив виски, он заводил будильник на двадцать минут вперед и ложился спать. Позже, ранним вечером, он звонил своей дочери в Геную и рассказывал о ее школе, которую он никогда не посещал, и о ее друзьях, которых он не знал. Поздним вечером, с мобильным телефоном в кармане и пистолетом за поясом, он ехал в Трапани и надирал задницу женщине на заднем сиденье ее машины. Но звонок мало что значил бы, а секс значил бы еще меньше, потому что он был ранен.

Он пустил дым спиралью вверх, к мягкому оттенку своего фонаря, он залпом выпил виски.

Теперь они приходили чаще, сомнения. Они приходили к нему почти каждый день, когда он лежал на кровати с сигаретой и виски, с будильником, установленным на двадцать минут сна. Никаких сомнений в окончательной победе, когда он выследил ячейки Бригейт Россе, никаких сомнений, когда он стоял, сдерживая эмоции, среди прихожан на похоронах даллы Кьезы, никаких, когда он расследовал убийства, торговлю людьми и похищения людей в Генуе, и никаких, когда он прижимал пистолет к плоти Риины. Сомнения теперь были с ним почти каждый день. Неразделенный, невысказанный, он сомневался в окончательной победе, как будто бил в стену, а стена не ломалась от силы его ударов. Рука была порезана, рука выросла снова. Сердце было пронзено ножом, сердце исцелилось.

Если это была его жизнь - сражаться и не побеждать, тогда в чем был смысл его жизни?

Ванни затушил сигарету и осушил свой стакан. Он перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Он не мог оторвать от нее взгляда. Она была на пляже. Она была светом на фоне темноты моря. Она была белокожей, когда полотенце соскользнуло. Она была наивной и невинной, она была одна. Ее использовали как оружие в войне без перспективы окончательной победы. Матерь Христова. Она была раной, которая причинила ему боль.

Он все еще не спал, когда в пустой комнате раздался писк будильника.

Шел сильный дождь.

Должно было быть подкрепление, должна была быть поддержка.

Никакой поддержки и подстраховки, и поэтому Гарри Комптону приходилось полагаться на короткую дубинку, бинокль с усилителем изображения и всасывающий микрофон, подсоединенный к магнитофону. Это было лучшее, что могли предложить ему магазины, и это было жалко. Пожалуй, единственным, что беспокоило Гарри Комптона, был дождь, который лил как из ведра, а это означало, что маловероятно, что жена этого человека выйдет гулять по саду с собаками. Небольшое милосердие, потому что против него было достаточно тварей. С помощью бинокля с усилителем изображения он смог определить чувствительные к теплу наружные прожекторы, и расположение окровавленных предметов означало, что ему пришлось ползти в глубине окровавленных кустов, мокрая земля покрывала его живот, а колючая пираканта цеплялась за материал его комбинезона. Он был прижат к стене дома, но, черт возьми, не мог пошевелиться, потому что, если бы он пошевелился, он попал бы в дугу термочувствительного комплекта. Он был мокрый. С его рук стекала дождевая вода. Мокрыми руками, а он не мог надеть перчатки, потому что они лишили бы его уверенного прикосновения пальцев, всасывающий микрофон испачкался и, черт возьми, не прилипал к оконному стеклу. Ему пришлось прижать микрофон к стеклу и встать, чтобы сделать это, как чернослив в миске с хлопьями. В комнате играла музыка, чертова поп-музыка, и он не мог отделить музыку от голосов Джайлза Блейка и Джузеппе Руджерио. Так вот, это было просто невероятно, эти двое мужчин, разговаривающие о делах после ужина и включающие детскую музыку, оказались сильными.

Собственный дом Блейка. Конечно, они не говорили конфиденциально в ресторане отеля, но если сейчас их заглушала музыка, то, черт возьми, они говорили о серьезных делах, а он не мог расслышать ни единого чертова слова. Он был мокрый, ему было холодно, он был чертовски несчастен, и когда-нибудь скоро эти чертовы собаки захотят потушить. Он был в часе езды от дома, а дома была бы затемненная спальня и холодная спина жены.

Это был драгоценный момент. Гарри Комптон, мокрый и несчастный, мог бы, черт возьми, попрыгать и поприветствовать. Диск "Oasis" закончился.

"... усердно работают над тем, чтобы объединить их разные действия. Я думаю, с ними все будет в порядке.'

"Ты знаешь о Роберто Кальви?"

"Да, конечно".

"Они хотят этот бизнес?"

"Конечно, и они хотят комиссионные".

"Если они хотят бизнес, комиссионные, тогда они должны знать о Роберто Кальви.

Им следует сказать, что Роберто Кальви обманывал людей, что его медленно душили.'

"Неужели у нас должно быть больше того же самого?" Дети подумают, что я на обезьяньих железах.'

"Напомни им, чтобы были осторожны. Пожалуйста, что-нибудь еще...'

И кое-чем еще был Элтон Кровавый Джон. Гарри Комптон не слышал ничего другого в течение сорока пяти минут, может быть, часа. В течение часа, черт возьми, наверняка, дождь или не дождь, этих чертовых собак выпустят в сад. Он выпрыгнул на четвереньках из окна дома, на дорожку, выложенную плитняком, легла хорошая окровавленная подушечка, которая шла в комплекте с мылом, полосканием и сушкой денег мафии. На живот и заползает на клумбу с кустарником ландшафтного дизайнера, где сразу же цепляется за колючую пираканту. Его жена посадила одну из этих чертовых штуковин рядом со своей маленькой теплицей, и он мог бы просто в следующее воскресенье выкопать эту чертову штуковину или оштукатурить ее средством от сорняков. То, что он видел у Джайлза Блейка и миссис Джайлз Блейк, когда она убиралась на кухне, роскошная чертова фурнитура, они не хотели заниматься садом, потому что платили за обслуживание, и это было хорошо, потому что он никак не мог избежать размазывания следов по земле и мульчи на грядке с кустарником. Он двигался быстро. Он посчитал, что у него достаточно для ордера на раскрытие информации от судьи, для приказа о телефонном перехвате из домашнего офиса, может быть, достаточно для утреннего стука и наручников. Имя Роберто Кальви было алмаз.

Гнилые инвестиции для плохих людей, деньги плохих людей потрачены впустую, задушены и оставлены висеть на мосту Блэкфрайарз, где весь мир и его собака могли видеть, что случилось с шутником, который проиграл деньги плохих людей.

Когда он перелез через стену, спрыгнул на дорожку, Гарри Комптон услышал голос женщины, созывающей собак. Он ненавидел людей, которые жили в таких домах за такими стенами. Он сам заработал максимум 27 380 фунтов стерлингов

(включая сверхурочные) за последний год. Люди, которых он ненавидел, благодаря мошенничеству, жадности и преступности, заработали бы минимум 273 800 фунтов стерлингов (работая неполный рабочий день) в прошлом году. Он испытал сильное возбуждение, как лучший секс, когда он позвонил ублюдкам на рассвете, когда он расстегнул наручники. И было бы хорошо, лучше всего, чтобы сицилийский ублюдок присутствовал в комнате для допросов. Он добрался до своей машины.

Он стянул с себя комбинезон, сбросил ботинки. Одна неотвязная мысль - какова была роль молодой женщины, на которую "оказывало давление" Управление по борьбе с наркотиками, отправившейся в качестве няни на Сицилию? Куда она вписалась? Он перерезал ее. Молодая женщина занималась политикой на высоте. Он питался в мире измазанных грязью комбинезонов, ободранных ботинок.

Он поехал домой.

Глава двенадцатая

Не имеет значения, что там написано. - Детектив-суперинтендант развернул свой стул так, чтобы он оказался лицом к окну.

Гарри Комптон держал аудиокассету в руке, затем сделал жест и бросил ее на стол, на свой непрочитанный отчет. "Я чертовски промокла. Я прополз через сад.'

"Чего ты хочешь, медаль?" Мы не играем в разведчиков.'

Гарри Комптон пришел на работу, кипя от личного удовлетворения. Оставил набор, измазанный в засохшей грязи, за запертой дверью магазина. Поднялся к своему столу в зоне открытой планировки, первый, кто вошел, не считая мисс Фробишер, и она тоже, должно быть, поняла, что был выигран джекпот, потому что в его глазах светился огонек успеха, и она поставила чайник и приготовила ему чашку своего особого кофе, который не был дрянью из торгового автомата в коридоре. Он прослушал запись дважды. Прослушал последний трек Oasis, the clean conversation, начало первого трека Элтона Джона. Он напечатал свой отчет, расшифровал запись, подчеркнул красным ссылки на Роберто Кальви, а затем сидел сложа руки, пока офис заполнялся, и ждал, когда его детектив-суперинтендант приступит к работе.

"То, что я пытаюсь сказать, Роберто Кальви - это не то имя, которое сходит с языка у каждой пары деловых людей, сидящих за небольшой беседой о том, как хорошо заработать".

"Ты не умеешь быстро управляться, не так ли?"

Детектив-суперинтендант рылся в своем ящике и достал пачку сигарет. Говорили, что примерно два дня из каждых пяти детектив-суперинтендант пытался бросить курить, и это намерение обычно продолжалось около часа или до первого утреннего кризиса. Но два дня из пяти он мог быть вспыльчивым и саркастичным по этому поводу.

"Раньше я думал, Гарри, что ты был довольно сообразительным маленьким засранцем. Прямо сейчас я считаю тебя тупым. Выслушай меня, и я буду делать это медленно. Это политика. Мы наткнулись на что-то, мы немного продвинулись, донесли это до боссов, и они заявили, что это их собственность.

Это политика. Политика - это между нами, намного выше меня, и Управлением по борьбе с наркотиками, намного выше их лондонского представителя. Для нас хорошая политика - иметь палку, которой можно опоясать DEA, потому что это путь к торговле. Мы поднимаем шум, шум высокого уровня, мы обещаем усложнить их жизнь. И чтобы заставить нас замолчать, мы получаем что-то взамен - может быть оборудование, может быть приоритетом в расследовании на их заднем дворе, может быть доступ к компьютеру или что-то из их возможностей прослушивания телефонов, что угодно - это политика. Политика на высоте, ты и я в сточной канаве. Не корчи кровавых рож, Гарри, не дуйся, черт возьми. Пока вы вчера вечером занимались садоводством в Суррее и охотились за медалями, командир полчаса бил себя по ушам из-за кондиционера (SO). Там, за облаками, они видят в этом хорошую политику, и ваше предложение испортит эту политику, лишит возможности торговать чем-то взамен. Мы играем

"цивилизованный". Ваше предложение - убрать этого Руджерио - разнесло бы в клочья информацию DEA о той молодой женщине - как же ее, черт возьми, зовут?'

"Мисс Шарлотта Юнис Парсонс. Извини, что ты забыл.'

"Не можешь не быть умным, не так ли? Внедрение этой молодой женщины в мафиозную семью теперь является политикой.'

Гарри Комптон вспыхнул. "На нее оказывали давление".

"Она между молотом и наковальней. Она за обмен ради политической выгоды.

Как личность она примерно так же неуместна, как кровавый Джайлс Блейк и кровавый Руджерио.'

Сигаретный дым повис между ними. Шум уличного движения внизу доносился через окно. Он был расплющен. Гарри Комптон потянулся вперед и взял со стола свой отчет и аудиокассету.

"Мне жаль, Гарри". Детектив-суперинтендант опустил голову. "Я был тем, кто взлетел высоко, запустил воздушного змея по ветру и облажался. Ты хорошо поработал, и не благодаря мне. Если бы я разрешил, здесь, сейчас, то, что вы хотите, вполне разумно, я был бы мертв в воде. Не думай, что я чувствую себя хорошо.'

"Сомневаюсь, что ты понимаешь".

"Дай этому ублюдку в Риме, бездельнику, еще один пояс, а потом отправляйся в Девон, как я тебе сказал".

"Спасибо тебе".

"Я хочу похоронить этих высокомерных ублюдков, промышляющих браконьерством на нашем участке, поэтому подготовьте мне профиль мисс Шарлотты Юнис Парсонс ... и не создавайте волн, которые забрызгают меня".

"Чарли? Где ты, Чарли?'

Она лежала на шезлонге. Тепло разлилось по ее телу. Она легла на спину и раскинула ноги так, чтобы солнечный жар касался ее бедер. Ее глаза были закрыты, но она могла слышать скрип щетки, которой пользовался "леки" на дорожке дальше по саду. Каждый раз, когда движение кисти замолкало, она предполагала, что он смотрит на нее. В то утро, вернувшись из школы и детского сада, она заглянула в словарь, чтобы найти это слово. Слово было либертино. Это было слишком хорошее слово в переводе для развратника, грязного старого ублюдка с его пристальными глазами...

Часы были у нее на запястье. Часы не снимались с ее запястья, ни когда она была в ванне или душе, ни когда она была в море. Белое кольцо на ее запястье, под часами, не пострадало бы от солнца. Но остальная часть ее тела, чертовски правильная, на которую попадало бы солнце...

Она позвонила Бенни тем утром из телефона-автомата в баре, выходящем окнами на пьяцца, после того, как отвезла детей в школу и детский сад, и услышала его голос, далекий и неуверенный, и выразила благодарность за день, проведенный в сельской местности, и повторила приглашение провести ее по кафедральному собору, Кватро Канти, Палатинской капелле и Палаццо Склафани. Она запугивала его и сказала, когда в следующий раз сможет быть в

Palermo. Она хотела, чтобы солнце освещало ее, все ее тело, кроме запястья, когда она отправилась в Палермо, чтобы повидаться с Бенни. Боже, он был немногим, у него не было ничего, кроме мечты, это все, что можно было предложить.

Она не думала, ни когда сидела на утесе с Акселем Моэном, ни когда стояла на берегу реки с Акселем Моэном в Риме, ни в поезде, ни в Монделло, ни на вилле, что ожидание будет таким чертовски тяжелым. И теперь ожидание было еще хуже, потому что она видела вертолет и людей с оружием, видела реакцию Акселя Моэна на нажатие тревожной кнопки. Так чертовски трудно ждать. Она открыла глаза, моргнула от яркого света. Садовник был примерно в пятнадцати шагах от нее и небрежными и скучающими движениями орудовал щеткой, и он отвернулся, когда она поймала его взгляд. Она перевернулась на живот. Она закинула руки за спину и расстегнула бретельки топа бикини. Она никогда не думала, что ожидание будет таким чертовски тяжелым. Может быть, все это будет ждать, может быть, этого никогда не случится, может быть, это была просто иллюзия Акселя Моэна. Боже, ожидание разъедало ее изнутри.

"Вот, Анджела. Я здесь.'

Она приподнялась, и верх бикини упал. Ее локти приняли на себя ее вес. Она не могла видеть садовника, но далеко за кустами слышался скрежет его щетки. Анджела вышла из патио. Она увидела лицо Анджелы, рассеянное, и в нем была напряженность. Анджела видела ее.

Губы поджаты, хмурый взгляд углубился. "Я не думаю, Чарли, что это подходит".

Черт возьми, но Чарли ухмыльнулся. "Раньше ты так и делал".

Сломалась. "Это была Чивитавечча, это был не Палермо. Пожалуйста, приведи себя в приличный вид.'

Хотела ли она поговорить об этом? Было ли сейчас время нажать на нее? Будут ли слезы?

Ложь была первой. С каждым днем она думала, что Анджела все больше отдаляется от нее. Не в интересах лжи было выплескивать чувства Анджелы Руджерио, бедной сучки.

Чарли изобразила ложь, наказанную девушку, просунула руки под бретельки бикини и извивалась, чтобы застегнуть застежку. Анджела держала в пальцах маленький листок бумаги и свою сумочку, и пальцы двигались беспокойно и жалко. Однажды все это должно было случиться. Была ли ложь подана или нет, признания хлынули бы потоком, а за ними последовали бы слезы. Чарли сел.

Она весело сказала: "Полагаю, ты прав".

"У меня есть список магазинов".

"Хорошо, я сделаю это, когда заберу детей".

"Пока что, Чарли".

Там было адски жарко. Лежать на девять десятых раздетой на жаре было нормально, но было чертовски жарко тащиться обратно с холма, а через два часа она отправится за детьми. Но она жила во лжи.

"Нет проблем".

Чарли встал. Она осторожно взяла список покупок из дрожащих пальцев Анджелы. Длинный список, список блюд для гостей, а не для трапезы за столом на кухне, где они ели, когда Пеппино был в отъезде. Она просмотрела ее - масла, соусы, овощи для салата и овощи для приготовления пищи и мяса, минеральная вода, вино, сыр и фрукты.

Как будто Анджела умоляла ее. "Ты не говори Пеппино, что я забыл, ты не говори ему

...'

"Конечно, нет". Она попыталась утешительно улыбнуться.

"Я кажусь тебе жалким?"

"Не будь глупой". Она не хотела слез, не хотела признаний. "Итак, сколько их приближается?"

"Завтра день рождения отца Пеппино. Завтра у отца Пеппино восемьдесят четвертый день рождения. Отец Пеппино и его мать. Я говорил вам, что отец и мать Пеппино жили недалеко от Палермо?' Ее голос был ломким, режущим.

"Они крестьяне, они невежественны, они необразованны, но Пеппино хотел бы, чтобы их хорошо кормили, а я забыл".

"Пеппино, его здесь не будет ..."

"Вернулась этим вечером, спеша вернуться откуда угодно." Усмешка дрогнула в мышцах ее рта. "Вернулся, потому что сегодня день рождения его отца, о котором я забыл".

Чарли резко перебил: "Итак, дети, да? Ты и Пеппино, да? Его родители?

Я?'

"Конечно, ты живешь с нами, конечно, ты там".

Чарли улыбнулся. "Это для четырех, шестой и меня, итого получается семеро. Я пойду переоденусь.'

Она взяла список и сумочку. Она направилась во внутренний дворик.

"На восьмое - возможно, придет кто-то еще", - сказала Анджела из-за спины Чарли.

"Но я не думаю, что мне сказали бы".

Чарли остановился. Она не обернулась. Она подумала, что если повернется, Анджела Руджерио может увидеть блеск в ее глазах. Чарли сказал: "Восемь, хорошо, я куплю за восемь. Я просто надену юбку и футболку.'

Каждый раз до этого он ездил в головной машине, и иногда ему давали ключи от головной машины. Но марешьялло пообещал, что за ним будут присматривать, как за испытуемым, и по их пристальному наблюдению они бы заметили его усталость. Паскуале было велено вести машину преследования. Он не мог винить в усталости ребенка или мягкое и ритмичное похрапывание жены рядом с ним, усталость была вызвана кошмаром, который преследовал его всю ночь.

Маршрут, выбранный марешьялло для поездки между Палаццо Джустиция и тюрьмой Уччардионе, привел их к крутым поворотам площади Сан-Франческа-ди-Паоли на Виа Мариано Стабиле, от Мариано Стабиле резко налево на Виа Рома, а затем на Пьяцца Стурцо, затем прямо перед последним поворотом направо на Виа делла Крочи, которая должна была привести их к воротам Уччардионе. Маршрут каждой поездки в городе определялся в первую очередь марешьялло, который каждое утро просматривал карты улиц, расспрашивал Тарделли о его программе на день и о времени ее проведения. Маршруты, выбранные марешьялло, не были переданы на центральный коммутатор из-за боязни предательства или перехвата. Теперь, одно дело, если Паскуале поведет машину лидера, другое дело, если он сядет за руль машины преследования, и его скорость, прохождение поворотов, ускорение и торможение будут определяться машиной впереди. Он был в стрессе.

Перед ним не открылось движение в ответ на синий сигнал светофора и вой сирены, у него были задние стоп-сигналы и мигающий индикатор, чтобы направлять его, и его горизонтом был затылок Тарделли, а солнце светило ему в глаза.

Из-за того, что они дразнили и насмехались над ним, он спал прерывисто из-за кошмара. улица, по которой они ехали, каждая площадь, которую они пересекали, была припаркована. Автомобили, фургоны и мотоциклы стояли на обочинах каждой улицы и площади, наполовину на асфальте, наполовину на тротуарах. "Почему бомба? Почему такой мощный взрыв? Почему ювелирный магазин?" Всю ночь, когда он ворочался в постели рядом со спящей женой, рядом со спящим ребенком, ему снились кошмары о припаркованных машинах, припаркованных фургонах и припаркованных мотоциклах. Они могли бы подождать день, или неделю, или месяц, и они знали бы о неизбежности того, что ведущая машина и машина преследования должны проехать между Палаццо Джустиция и тюрьмой Уччардионе, они могли бы ждать и наблюдать за определенным маршрутом и знать, что возможности для поездки ограничены, и они могли бы удерживать переключатель детонатора. И после кошмара, после того, как он принял душ и побрился, после того, как он сидел за столом на кухне, пока его жена кормила их ребенка, он увидел по телевизору изображение бронированного Мерседеса, сгоревшего и лежащего на боку, клетки смерти.

Солнце светило ему в глаза, усталость была в его голове. Мастерство водителя машины преследования заключалось в том, что он всегда должен был предвидеть скорость и прохождение поворотов, а также ускорение и торможение машины лидера. Паскуале не видел, как перед головной машиной женщина вытолкнула свою детскую коляску с тротуара на дорогу. Перекресток Виа Карини и Виа Архимед, припаркованные машины, фургоны и мотоциклы. Стоп-сигналы головной машины вспыхнули. На горизонте Паскуале голова Тарделли дернулась вперед. Человек рядом с ним выругался, выронил свой пулемет, выбросил руки вперед, чтобы удержаться.

Паскуале ударил по тормозам. Паскуале вильнул, когда хвост головной машины, казалось, прыгнул на него. Солнце ярко светило ему в глаза.

Женщина с детской коляской снова оказалась на тротуаре, подняв руки и крича.

Головная машина стремительно удалялась. Паскуале заблокировал колеса, его занесло. Над ним завыла сирена. Он врезался в фонарный столб. Он был в шоке и ошеломлен. Женщина толкала к нему детскую коляску, неподвижно прислонившись к фонарному столбу, крича в истерике. Вокруг него вырисовывалась толпа, враждебная и агрессивная. Он бросил наоборот. Он врезался во что-то, не потрудившись оглянуться. Он рванулся вперед и растолкал толпу, и какой-то мужчина плюнул ему в лобовое стекло. Он ускорился. Впереди была открытая дорога. Он не мог видеть свет на крыше головной машины, он не мог слышать сирену головной машины.

Паскуале, в своей усталости, с солнцем в глазах, мог бы заплакать.

Мужчина рядом с ним говорил с покровительственным спокойствием в рацию.

"Нет, нет, нет, никакой засады, никакой чрезвычайной ситуации, никакой паники. Да, в этом-то и проблема, идиот не умеет водить. Дерьмовый звук двигателя, фонарный столб, мы доберемся туда. Если мне придется связать этого идиота веревкой и заставить его тянуть за нее, мы доберемся туда. Конец, выход.'

Он пытался ехать быстрее, но бамперная планка ослабла и царапала дорогу. Когда они подъехали к воротам Уччардионе, когда полиция открыла ворота, Паскуале увидел двух членов экипажа головной машины, и они приветствовали его возвращением домой, подбадривая аплодисментами, смеясь над ним.

"Я должен знать больше".

Отчаяние. "Я больше ничего не знаю".

"Тогда мы не занимаемся бизнесом".

Мольба. "Я рассказал тебе то, что знал, все".

"Это разочарование для меня, что означает, что разочарование будет и для тебя".

Хныканье. "Все, что я знал, я рассказал тебе, и ты обещал ..."

Судья почесал кожу головы под своими густыми седыми волосами, а затем снял очки с лица и взял дужки очков, где они должны были надеваться на уши, в рот. Он пожевал пластик. Это была его тактика. Тактика заключалась в том, чтобы позволить тишине сохраниться в комнате для допросов. Заключенный был преступником-убийцей, но Тарделли, по правде говоря, испытывал некоторую симпатию к негодяю. Негодяй перешел границу, пытался сотрудничать, но с неадекватной информацией. На следующий день шел десятый день, и без существенной информации у него не было бы оснований просить о продлении операции наблюдения. Негодяй пытался обменять другие имена, другие преступления, но они не представляли интереса для магистрата.

"Ты должен рассказать мне больше о Марио Руджерио и районе Капо".

"Мне сказали, что он пользовался баром. Мне сказали, что у него болел живот. Вот и все.'

"Недостаточно. Где он остановился?'

"Я не знаю".

"Бар продан, новый владелец. Старый владелец, к счастью, умер. Мне не у кого спросить, кроме тебя. Как часто он туда ходил?'

"Я не знаю".

"Во что он был одет?"

"Я не знаю".

"С кем он был?"

"Я не знаю".

Судья аккуратно положил очки обратно на стол. Дверь тихо открылась и тихо закрылась. Он закрыл папку, которую изучал, поднял с пола свой портфель и положил в него папку. Самый молодой из его рагацци, Паскуале, стоял у двери. Было много подходов, различающихся тактик, которые он использовал, допрашивая людей Чести. Он мог быть суровым или нежным, презрительным или уважительным.

Он мог заставить их поверить, что они были неотъемлемой частью расследования или что они были не относящимся к делу мусором. Он щелкнул защелкой на своем портфеле.

Он сказал без всякого интереса: "Видишь ли, мой друг, когда тебя отведут обратно в твою камеру, ты завершишь программу тайных посещений этой комнаты. Я уверен, что твоя мать, хорошая и набожная женщина, попросила меня встретиться с тобой, и я обязал ее. Только не снова, потому что я занятой человек. Позвольте мне объяснить вам последствия отсутствия у вас подробных знаний о Марио Руджерио и вашей неспособности получить статус защиты.

Уверяю вас, на лестничной площадке вашей камеры будет кто-то, кто будет знать, что вас трижды доставляли в медицинское отделение. Также, уверяю вас, в другом квартале будет кто-то, кто из высокого окна видел, как я приходил сюда три раза. Кто-то видел твои передвижения, а кто-то видел мои передвижения. Вы должны надеяться, что эти люди не встретятся, не заговорят, не сравнят то, что каждый из них видел. Но в таком месте, как это, много разговоров, много встреч. Я вижу, что ваша жена навестит вас сегодня днем, позже. Я предлагаю вам поговорить со своей женой, матерью ваших детей, и рассказать ей о наших встречах, потому что я верю, что у нее может быть возможность убедить вас вспомнить больше. Изо всех сил постарайся вспомнить.'

Заключенного вывели.

Судья сказал: "Проблема, Паскуале, в том, что я должен каждый день иметь дело с таким человеком. Можно быть нечувствительным, быть опущенным, лежать с ними в грязи. Ты думаешь, я порочен, Паскуале? Он не получит статус защиты, но через несколько дней, чтобы он поразмыслил над глубинами своей памяти, своих знаний, я переведу его куда-нибудь на материк, где он в большей безопасности. Когда ты лежишь в грязи, ты становишься запачканным.'

Он пришел домой с ранней смены. Он бросил два пластиковых пакета на кухонный стол. Его жена гладила юбку.

Через открытое окно кухни доносился шум многоэтажки, музыка, крики, детский плач и запах канализации. Еще один год... Возможно, небольшая квартира у моря на востоке острова, недалеко от Мессины, или Таормины, или Рипосто, где "Коза Ностра" была менее грозной, возможно, бунгало с двумя спальнями и пенсией от государства.

Она ненавидела то, что он делал, и не поднимала глаз от гладильной доски.

Джанкарло налил себе стакан сока. Он выпил лимонный сок, который она приготовила. Он взял пакеты со стола и отнес их в шкаф. На полу буфета стояли четыре картонные коробки: одна для картошки, одна для фруктов, одна для зеленых овощей и одна для лимонов. Еще один килограмм картофеля, еще один килограмм яблок и килограмм апельсинов, еще одна цветная капуста и полкило шпината, и еще три лимона. Он посмотрел вниз на коробки, все почти заполненные.

Она повесила юбку на проволочную вешалку. Она взяла блузку из корзины для стирки.

Он закрыл дверцу шкафа.

"Все закончено. С завтрашнего дня ты сама ходишь по магазинам.'

Джанкарло достал свой пистолет из наплечной кобуры под легкой курткой, очистил его и вынул магазин. Она продолжила гладить. Он пошел в их спальню отдохнуть. Послезавтра в кухонном шкафу больше не будет лимонов для картонной коробки, а также картофеля, зеленых овощей или фруктов. Он слишком долго занимался наблюдением, чтобы испытывать чувство неудачи.

Франко вел машину. Это был старый Fiat 127, модель, которая больше не выпускалась. Кузов проржавел, но двигатель, покрытый слоем масла и копоти, оставленным для случайного осмотра полицией, был точно настроен и способен развивать скорость автомобиля до 170 километров в час. Это была подходящая машина, чтобы привезти скромного пожилого священника из сельской деревни в дом, где царит траур. Ничто не было оставлено на волю случая, все было подготовлено с особой тщательностью, за передвижение скромного и пожилого священника отвечал Франко. Франко, с дневной щетиной на лице, в плохо сидящем пиджаке и галстуке, который не совсем ровно прилегал к воротнику рубашки, которая была на сантиметр тесновата, ехал медленно, потому что Марио Руджерио не любил, когда его разбрасывало на быстрой машине. Радио, установленное на приборной панели между коленями Франко и священника, не воспроизводило музыку и разговоры радиостанций RAI, но было настроено на крайний диапазон УКВ, чтобы получать предупреждения о военных блокировках дороги от двух машин, которые ехали впереди, и предупреждения из машины сзади о любых возможных подозрениях на полицейский хвост.

Солнце уже садилось за горы на западе. Огни Катании сливались с сумерками.

Ответственность за переезд Марио Руджерио в дом, где проходит траур по человеку из Катании, вызвала у Франко редкую гордость. На тротуаре перед многоквартирным домом должна была быть полиция, не в форме. Там были бы наспех смонтированные камеры, установленные людьми, одетыми в спецодежду телефонной или электрической компании, охватывающие переднюю и заднюю части жилого дома. Номер Fiat 127 и цвет его краски, конечно, были бы отмечены, но к утру машину покрасили бы заново и поменяли бы регистрационные номера. Скромный и пожилой священник из сельской местности не подвергся бы преследованиям со стороны полиции, не подвергся бы допросу или обыску тела после смерти. Гордость Франко проистекала из его веры в то, что возложенная на него ответственность ясно, как горная вода, указывала на то, что теперь он любимец Марио Руджерио - не Кармине, который был высокомерным идиотом, не Тано, который был жабой и раздувался от самомнения. Он верил, что на него будет возложено больше ответственности, пока не встал за правое плечо Марио Руджерио, бесспорный советник Марио Руджерио. Радио молчало. Никаких военных дорожных заграждений на подходе к жилому кварталу и никакого хвоста. Ублюдки будут полагаться на группы наблюдения на улице и удаленные камеры. Он ехал по улице, и когда начал переключать передачи, он уважительно толкнул Марио Руджерио локтем и указал на пепельницу.

Скромный и пожилой священник затушил сигариллу, сильно закашлялся, сплюнул в носовой платок. Он плавно затормозил перед главным входом в многоквартирный дом, где уличные фонари были самыми яркими. Когда он выходил из машины, когда его видели люди из службы наблюдения и камеры, Франко, казалось, изучал клочок бумаги, как будто на нем были написаны указания, как будто он был чужаком в городе, как будто он просто привез скромного и пожилого священника из деревушки за городом.

Двое молодых людей стояли в тени рядом с дверью, и на другой стороне улицы должны были быть еще двое, и еще двое дальше по улице, и у них были бы камеры.

Священник шел с помощью больничной палки, на которой был укрепляющий зажим для предплечья, и Франко шел с ним, как будто готовый взять его за другую руку, если священник споткнется. Проходя мимо полицейских, священник пробормотал приветствие, возможно, благословение, но они проигнорировали его. Священник нерешительно прошел по мраморному полу коридора к блоку, как будто такая роскошь не была частью его жизни в деревне. Они поднялись на лифте. Лицо Марио Руджерио было бесстрастным. Франко не мог прочитать его мысли. Этот человек был великолепен. У этого человека была такая власть.

Маленький, старый, и такое присутствие. Империя этого человека простиралась по ширине острова, по длине Европы, по океану, и Франко был его любимцем. Типичным проявлением великолепия этого человека было то, что он подошел к входной двери квартиры и позвонил в звонок, чтобы его впустили в дом убитого соперника.

Дверь была открыта.

Франко носил пистолет, пристегнутый ремнем к голени. Он почувствовал, как страх рассеивается.

Квартира была переполнена сторонниками погибшего соперника и его семьей. Мгновенный жест, рука Марио Руджерио на руке Франко, пожатие было твердым, как сталь, приказ, чтобы он оставался на месте, и ему передали больничную палку. Марио Руджерио, убийца, теперь капо ди тутти капи, потому что соперник был удален, вышел вперед, а болельщики и соперники отступили и освободили для него проход. Франко видел, что никто не осмеливался встретиться с ним взглядом, ни у кого не хватало смелости или глупости осудить его.

Франко последовал за ним в гостиную и ждал у двери, пока Марио Руджерио подходил к вдове, одетый в черное, сидящий с покрасневшими глазами. Вдова поднялась, чтобы поприветствовать его. Он взял руки вдовы и держал их в своих. Он произнес слова искреннего сочувствия. Он вызывал уважение. Он отклонил предложение алкоголя от сына убитого, сок был бы очень кстати. Он дал достоинство. Марио Руджерио, за которым наблюдал Франко, серьезно поблагодарил сына убитого за сок. Его присутствие было принято, потому что он принес уважение, придал достоинство мертвецу. Франко понял. Власть Марио Руджерио, одетого как скромный и пожилой священник, над Коза Нострой была абсолютной.

Более часа Марио Руджерио беседовал со вдовой, сыном вдовы и семьей вдовы. Когда он уходил, он ковылял, опираясь на свою больничную палку, мимо полицейских, дежуривших на наблюдении, мимо камер.

С двумя машинами впереди и одной сзади, Франко, которого распирало от гордости, вез его обратно в Палермо сквозь ночную тьму.

Она посмотрела заключенному прямо в глаза, и когда он опустил голову, она потянулась вперед и приподняла его подбородок, чтобы он посмотрел на нее.

Она была дочерью капо городского округа Калса. Ее братья пошли по стопам ее отца.

Через стол, тихим голосом, чтобы ее не услышали охранники, другие заключенные и их семьи, она выплюнула ему свое сообщение.

"Я скажу своим детям, не вашим детям, моим детям, что у них больше нет отца. Я скажу им, что они должны забыть своего отца. Для меня, для моих детей вы мертвы. Ты слушал свою мать, всегда слушал свою мать, так что теперь твоя мать может подтирать тебе задницу за тебя, но не за меня и не за моих детей. Если мне предложат защиту, то я откажусь от нее. То, что ты задумал, навлечет позор на тебя, на меня и на твоих детей. Теперь мне противно, что я лежал с тобой и сделал тебе детей. Ты дал ту же клятву, что и мой отец, ту же клятву, что и мои братья, и ты предаешь клятву. Я рассказываю тебе о твоем будущем, с того момента, как я уйду отсюда, со времени, когда я встречусь с моим отцом и моими братьями. Куда бы вас ни поместили, смотрите, есть ли кто-нибудь позади вас, когда вы стоите на крутых ступеньках. Когда вы приближаетесь к любой группе, обратите внимание, у кого из мужчин нож. Когда вы лежите ночью и слышите шаги, подумайте, не принесли ли веревку для вашего горла. Когда вы едите, подумайте, есть ли яд в вашей пище. Это твое будущее. Не мое будущее, не будущее моих детей, у которых нет отца. Ни для меня, ни для них ты не существуешь, никогда не существовал.'

Она позволила его подбородку опуститься. Слезы текли по его щекам. С достоинством, не оглядываясь, она направилась к двери.

"Что я хочу сказать, Билл - ты уверен в своей победе?"

"В безопасности. Уходи".

"Я говорю, что на этом конце регулярно происходит перемешивание дерьма".

"Я что, тупой, Рэй? Какое отношение к этому имеет твой конец?'

"Это шоу под кодовым названием Хелен, багаж, за которым пришел твой парень".

"В этом наша проблема".

"И моя проблема тоже. На меня напал один из местных жителей здесь. Цитата: "Взяли на себя смелость, вы, высокомерные кровавые люди, оказать давление, а затем отправить девушку из маленького городка в Палермо на какую-то кровавую операцию, которую вы придумали. С кем ты это согласовал?", конец цитаты. Билл, вот почему это моя проблема.'

"К чему это приведет?"

'Почему я потею на ней, не знаю. Я живу в этом городе, Билл, три года. За три года ты узнаешь, как работают люди. Здесь они действуют изощренно. Старый лев теряет зрение, у него блошиные царапины, желтые зубы, но он все еще думает, что охотится с лучшими из прайда. Меня обвиняют в том, что я схватил его за хвост и выкрутил его. Он зол, и он спокоен, что означает, что он думает хитро.'

"Ты далеко впереди меня, Рэй".

"Я подумал, тебе следует знать, что они могут попытаться надуть нас".

"Разве мы все не идем в одном направлении?"

"Разве это не было бы здорово? К чему я клоню, так это к тому, что если что-то случится, то поднимется сильный запах дерьма, неприятный, с кодовым именем I lelen, с твоим багажом, как будто меня могут выгнать из города, как будто это поднимется до самого верхнего этажа. Я останусь рядом.

Спокойной ночи, Билл. У меня просто плохое предчувствие.'

Он положил трубку. Он выключил шифратор, затем набрал еще раз. Он сказал своей жене, что на сегодня у него все, и дал ей название и адрес ресторана на Фулхэм-роуд, где он с ней встретится. Он убирал со своего стола, когда понял, что Дуайт Смайт все еще сидит за своим столом снаружи, и всегда было необходимо, когда использовался шифратор безопасности, говорить немного громче.

"Ты слышал это, Дуайт?"

'Извини, но было бы трудно не сделать этого.'

"О чем ты думаешь?"

То же, что я сказал тебе в первый раз, то же, что ты проигнорировал. План был сумасшедшим. Когда безумный план распространяется, доходит до самого верха, когда большие парни должны гарантировать безумный план, они бегут в укрытие. Ты предоставлен самому себе, Рэй, но я полагаю, ты думал об этом.'

Она лежала на своей кровати и переворачивала страницы своей книги.

"Если это все, Анджела, я займусь детскими ваннами", - сказал Чарли. "Я думаю, ты сотворил чудеса".

"Спасибо вам за вашу помощь", - сказала Анджела.

И Чарли прошел в гостиную, где сидел Пеппино, вернувшийся домой час назад, без пиджака, с виски в руке и ослабленным галстуком, и где дети играли с подарками, которые им принесли. Там была машинка на батарейках, которую Марио Пикколо гонял по выложенному плиткой полу, и кукла, которую Франческа раздела, а затем снова одела. Для Анджелы там был шелковый платок для головы, а для Чарли - коробка кружевных носовых платков. Она оставила Анджелу на кухне с макаронами, готовыми к отправке в кастрюлю, и уже смешанным соусом, мясо, нарезанное тонкими ломтиками, в холодильнике, овощи вымыты, фрукты в миске и сыр на деревянной подставке. Вино было охлажденным, а минеральная вода. За Пеппино и детьми, в обеденном алькове, Чарли накрыл стол на восемь персон.

"Давайте, Марио и Франческа, пора мыться, давайте", - сказал Чарли.

"Так скоро, так рано?" Пеппино спросил.

Чарли взглянула на часы на своем запястье. "Думаю, мне лучше продолжить, потому что потом мне понадобится душ и время, чтобы переодеться. Я подумала, что надену то, что ты...

И Пеппино сказал, так буднично: "Я не думаю, что тебе нужно быть с нами, Чарли. Я так понимаю, Анджела сказала вам, что у моего отца день рождения - семейный разговор, сицилийский разговор. Я думаю, что для тебя это было бы очень утомительно, очень скучно для тебя.'

"Не беспокойся за меня, я просто посижу..."

И Пеппино сказал: "Мои отец и мать из здешней деревни, Чарли. Я думаю, вам было бы трудно понять их диалект. Им было бы не по себе с незнакомцем - незнакомцем не для нас, а для них, - так что лучше тебе не сидеть с нами сегодня вечером. Анджела уложит детей спать.'

"Конечно, Пеппино. Я вполне понимаю...'

В обеденный альков, к столу, и Чарли убрал накрытое место и убрал стул. Осталось семь мест и семь стульев. Она пошла на кухню и сказала Анджеле, без комментариев, что Пеппино подумал, что ей будет скучно ужинать с его родителями. Она наблюдала за Анджелой и увидела, как застыло лицо женщины, и ей стало интересно, выйдет ли Анджела из кухни в гостиную и устроит скандал Чарли за ужином. Анджела кивнула, как будто у нее не было желания сражаться. Она искупала детей, одела их в их лучшие одежды и вернула их Пеппино. Она сделала себе сэндвич на кухне. Она ушла в свою комнату.

Она попыталась читать. Она лежала на своей кровати, одетая, переворачивала страницы и ничему из них не научилась. Она прислушалась. Подъехала машина. Она услышала гул голосов и радостные крики детей. Она услышала шаги в коридоре, за своей дверью, которую она оставила на дюйм приоткрытой. Она услышала звуки из кухни.

Она попыталась прочитать...

Ради Бога, Чарли...

Она перевернула страницу назад, потому что ничего не впитывала из того, что читала.

Ради бога, Чарли, это просто работа ради работы.

Она положила книгу на столик рядом с кроватью.

Ради Бога, Чарли, основная работа заключается во лжи.

Она поднялась с кровати. Она поправила волосы.

Это было то, ради чего она приехала, ради чего путешествовала, именно поэтому она покинула бунгало и класс 2В. Она сделала глубокий вдох. Она изобразила улыбку на лице. Она вышла из своей комнаты и сначала направилась на кухню, где увидела грязные тарелки с макаронами и мясными блюдами, а рядом с плитой стояла еще одна тарелка, на которую была накрыта крышка от кастрюли, как будто для того, чтобы сохранить тарелку теплой. Она пошла по коридору в сторону голосов, доносившихся из обеденной ниши за гостиной. Она вошла в гостиную, и улыбка застыла на ее лице. Только дети заливались смехом за столом и играли с машинкой и куклой, но разговоры прекратились. Стул во главе стола был пуст. Она подавила дрожь в своем голосе, заговорила смело.

Чарли спросила Анджелу, не может ли она помочь уложить детей спать.

Анджела и Пеппино сели друг напротив друга, затем дети, затем два старика. На лице Пеппино была тень раздражения, а на лице Анджелы была боль. В конце стола, по обе стороны от пустого места и пустого стула, сидели родители Пеппино. На старике был плохо сидящий костюм, но из хорошей ткани, а его воротничок и галстук свисали с тонкой шеи. Пожилая женщина была одета в черное, с белыми редкими волосами, собранными в пучок. Чарли видела их дом, она прошла мимо открытой двери их дома, она услышала, как в их доме играет радио, и почувствовала запах готовящейся в их доме еды.

Пеппино сказал: "В этом не будет необходимости, Анджела уложит детей спать. Спасибо за предложение. Спокойной ночи, Чарли.'

Он не представил ее. Глаза старика были устремлены на нее, яркие на его постаревшем морщинистом лице. Пожилая женщина неодобрительно посмотрела на нее, затем снова начала снимать кожуру с яблока.

Чарли улыбнулся. "Верно, я просто поинтересовался. Было бы неплохо лечь пораньше.'

Она вернулась в свою комнату. Она снова оставила дверь на дюйм приоткрытой. Она села на кровать.

Ее пальцы легли на циферблат наручных часов. Она задавалась вопросом, где он был, слушал ли Аксель Моэн. Ей было ясно, что ей здесь не рады, и вот пустой стул, и на тарелке еще теплая еда. Ритм кодов звучал в ее голове. Где он был? Он слушал? Ее палец скользнул к кнопке на часах на ее запястье.

Она подала сигнал. Она сделала паузу. Она снова подала сигнал. Где он был? Услышал бы он это? Она нажала на кнопку, тот же ритм.

Возбуждение захлестнуло ее. Это была ее сила...

Она пошла в ванную, умылась и помочилась, а вернувшись в свою комнату, разделась. Звуковой сигнал, который она послала три раза, был ее силой

...

На мгновение она прижала медведя к себе, как будто медведь должен был разделить ее волнение из-за силы. Она выключила прикроватную лампу. Она лежала в темноте. Пытаюсь не заснуть, слышу звуки на кухне, слышу, как спускается вода в туалете, слышу, как дети идут с Анджелой в свои комнаты, слышу невнятный гул голосов. Пытаясь не заснуть, и плывет по течению, держа палец на кнопке наручных часов, и плывет дальше, как будто волнение истощило ее. Когда она дрейфовала, ей снился сон. Когда она приходила в себя после каждого сна, эпизодически, она рывком просыпалась, убивала каждый сон и смотрела на флуоресцирующий циферблат своих часов. Приближалось десять часов, и одиннадцать, и полночь, и мечты было все труднее убивать, и она дрейфовала быстрее, дальше.

Ей снился молодой человек на газетной фотографии с перерезанным горлом и растекшейся кровью, и история, которую рассказал Бенни, и вертолет.

Ей снилась тень в дверном проеме, и как ее дверь закрывается.

Ей снился зависший вертолет и люди в балаклавах, и шарканье мягкой обуви в коридоре, и Аксель Моэн, стоящий под деревьями за песчаным пляжем... Чарли спал.

'Который час?'

"Прошло тридцать минут с того момента, когда вы спрашивали в последний раз".

"Какого черта она там делает?"

"Ты хочешь, чтобы я подошел к двери, разбудил весь дом, попросил разрешения поговорить с ней, а затем спросил ее?"

"Она отправила сигнал готовности".

"Она отправила сигнал готовности. Она не послала немедленную тревогу и не отправила "Отбой".'

"Прошло шесть часов с тех пор, как она отправила сигнал готовности".

"Правильно, Аксель, потому что сейчас три часа, то есть полчаса после того, как мы в последний раз вели эту дискуссию".

"Не понимаю этого". "Что я понимаю, Аксель, я очень доволен, что не вызвал героев карабинеров. Сверхурочная работа, необходимость отчета, я очень доволен.'

"Я надеру ей задницу".

"Она будет очень избита. Ты говорил это и полчаса назад, и час назад.'

"Но это просто чертовски непрофессионально".

"Именно так, Аксель. Потому что она не профессионал.'

Они сидели в машине. Последние дискотеки давно закрылись, бары на пьяцца тоже, детишки на мотоциклах и самокатах с ревом умчались в ночь. Монделло был опустошен. Улица, на которой они припарковались, недалеко от площади и в квартале от береговой линии, была пустынна. Аксель взял из пачки "Лаки Страйк", выругался себе под нос и передал пачку "Ванни", а "Ванни взял последнюю сигарету из пачки. Спичка вспыхнула в салоне автомобиля.

"Это вроде как решает дело, не так ли? Я имею в виду, я не собираюсь, черт возьми, сидеть здесь без сигарет.'

Аксель смял пустую пачку. Он бросил его на пол рядом с готовым пакетом Ванни и рядом со смятой оберткой от съеденной ими пиццы. Они курили.

Они тянули свои сигареты до тех пор, пока не обожгли пальцы. Они бросали свои сигареты в открытые окна.

"Что ты думаешь?"

"Я думаю, Аксель, что нам пора спать. Ты злишься?'

"Я надеру ей задницу".

"Я думаю - знаешь, что я думаю? Я думаю, и ты меня не полюбишь", - Ванни широко улыбнулась. "Я думаю, тебе не все равно, и я думаю, ты очень боишься за нее".

'Я пну ее так, что у меня заболит нога'.

Компанию Гарри Комптону составил только ночной дежурный офицер.

В настроении упрямого гнева он позвонил в Рим, и Альф Роджерс сказал ему, что отчет придет, но поздно вечером, и он сказал, что будет ждать.

Командир любил употреблять фразу, что-то о том, что основной работой S06 является "разоблачение незаконности", фразу, которую декламировали приезжим политикам и бюрократам. Перед детектив-сержантом, на его столе, был источник этого упрямого гнева. Камера в Хитроу показала незаконность. Владелец итальянского паспорта Бруно Фиори семью часами ранее прошел через второй терминал Хитроу. На фотографии, сделанной камерой на высоком настенном кронштейне, видно, как он предъявляет итальянский паспорт на эмиграционном столе, и приказ о том, чтобы владельца этого паспорта не задерживали, не допрашивали, не ставили в известность о каком-либо расследовании, был самым конкретным. Этот ублюдок беспрепятственно добрался до своего бегства. На фотографии был безупречно красивый мужчина, хорошо одетый, расслабленный, и этот ублюдок должен был находиться в комнатах для допросов или в камере.

Прозвенел звонок. Звонок был пронзительным и резким. Ночной дежурный офицер поднялся со стула, но Гарри Комптон жестом велел ему сесть и вернуться к своей газете. Он поспешил в кабинет мисс Фробишер, заброшенный и оставленный нетронутым до утра.

Сообщение выскочило из принтера. Он прочитал...

КОМУ: Гарри Комптон, S06.

ОТ: Альфред Роджерс, DLO, посольство Великобритании, Via XX Settembre, Рим.

ТЕМА: МАРИО РУДЖЕРИО.

Дата РОЖДЕНИЯ. 19/8/1934.

ПОБ. Прицци, западная Сицилия.

РОДИТЕЛИ. Росарио р. 1912 (все еще жива) и Агата р. 1913 (все еще жива).

Другие их дети - Сальваторе 1936 г. р. (заключен в тюрьму), Кармело 1937 г.р.

(психически ненормальный), Кристофоро р. 1939 (убит в 1981), Мария р. 1945, Джузеппе р. 1954 (см. ниже).

семья. Женился на Микеле Бьянчини (из семьи LCN Трапани) в 1975 году.

Сальваторе (s) 1980 г.р., Доменика (d) 1982 г. р. Живу сейчас в Прицци.

Описание. Высота 1,61 метра. Вес (по состоянию) 83 килограмма. Голубые глаза. Никаких хирургических шрамов, о которых известно. Считается, что он тяжелого и мощного телосложения (за 20 с лишним лет не было ни одной фотографии, ни одного положительного наблюдения за этот период). Неизвестно, поседели ли темно-каштановые волосы сейчас или крашеные, также неизвестно, носит ли очки регулярно.

Он отнес листы бумаги обратно на свой стол.

"Не хотите кружечку кофе, сквайр? Просто готовлю одну для себя.' Ночной дежурный офицер сворачивал свою газету.

"Нет, спасибо".

БИОГРАФИЯ. Формальное образование, начальная школа, Прицци, 1939-43.

Путешествовал со своим отцом - водителем контрабандного грузовика. 1951 - осужден за покушение на убийство, Суд присяжных, Палермо (предположительно, жертва отказывала ему в "достаточном уважении"). В тюрьме Уччардионе предположительно задушил двух других заключенных, ни свидетелей, ни улик. Выпущен в 1960 году, став присягнувшим человеком чести. С тех пор не арестовывался. Заочно обвинен в убийстве, торговле наркотиками и многом другом. Полагал, что у ФБР / DEA есть достаточные доказательства для предъявления обвинения в США. Союзник Корлеонези (Риина, Провенцано и т.д.), Но, как считается, сохранил независимость. Борьба за власть (аресты после Корлеонези) указывает на то, что РУДЖЕРИО несет ответственность за исчезновение капо Агридженто и последнее убийство капо Катании.

"С тобой все в порядке, сквайр? Уверен, что не хочешь кофе? Здесь есть сэндвич, миссис всегда готовит достаточно для кровавого чаепития.'

"Нет, спасибо".

"Просто спрашиваю. Только ты выглядишь так, будто кто-то схватил твои пупсики и всемогуще изверг их. Не хотел прерывать...'

ОЦЕНКА. Чрезвычайно скрытный, репутация человека, чрезвычайно заботящегося о своей личной безопасности, никаких успешных прослушиваний, никаких документов не найдено. Также усилил общую безопасность "семей" в LCN, находящихся под его контролем, ввел систему сотовой связи, следовательно, в последнее время программа pentito (супер-трава) не предоставляла против него никакой информации. Итальянские власти считают его безжалостным убийцей.

Отчет SCO: "Невежественный, но у него есть интуиция и интеллект, его действия очень трудно предсказать".

Отчет мобильной эскадры: "Жестокий, агрессивный, мстительный, с проницательностью и решимостью выше среднего".

Отчет DIA: "У него есть власть над жизнью и смертью, невероятное личное присутствие и склонность к жестокому садизму, НО (мой акцент, AR) он доведен до жалкого состояния, потому что он не может открыто передвигаться, не может открыто жить со своей семьей. Он погружен в ужас убийства, существует в атмосфере напряженности и страха, отсюда и жестокая паранойя.'

Судья Рокко Тарделли (расследующий дело Руджерио) в недавнем отчете Минюсту: "[Руджерио] - превосходный стратег, считает, что будущее LCN в международных сделках, выступая в качестве посредника для картелей, Триад, якудзы, русской мафии. Его репутация идет впереди него, его считают сочетающим опыт с проницательностью. Если он добьется господства в LCN, он будет стремиться направить огромную мощь этой организации за пределы Италии.'

В то время, когда усилия итальянского государства против LCN теряют импульс, казалось бы, Руджерио взял ситуацию под свой контроль.

(ДЖУЗЕППЕ РУДЖЕРИО см. в приложении).

Альфред Роджерс, DLO, Рим.

Когда-то он думал, что молодая женщина на выпускной фотографии на стене над телефоном - не его забота. Он испытал острое чувство стыда. Он запер отчет в стенном сейфе. "Думаю, тогда я оттолкнусь. Я почти закончил. " "Лучшее место, сквайр, в постели с хозяйкой. Они не благодарят вас здесь за то, что вы играете добросовестно.

Не обращайте внимания на мой вопрос - вы видели. 1 призрак или что-то в этом роде? Прости, прости, просто моя маленькая шутка

...'

Глава тринадцатая

"Ты опоздаешь, Чарли. Это не может подождать? - крикнула Анджела из-за кухонной двери.

Она спешила по задней дорожке, мимо бензобака и мусорных баков, к линии для стирки. Ее лифчики, трусики, футболки и джинсы промокли у нее в руках. Линия для стирки была позади виллы. За линией для стирки была задняя стена дома. В стене была утоплена прочная деревянная дверь с висячим замком, закрывающим ее на замок. Стена была слишком высока, чтобы она могла что-то разглядеть, но над стеной была крупная осыпь и отвесный склон утеса.

"Не пройдет и секунды, Анджела, не пройдет и минуты".

Она схватила пригоршню колышков из пластикового пакета, висевшего на бельевой веревке. Она развешивала одежду на веревке. Она увидела ублюдка. Эй, "развратник", либертино, получаешь кайф от просмотра развешанных лифчиков и трусиков? Хочешь заполучить их своими грязными руками? Он стоял рядом с тачкой, и когда она бросила ему вызов своим пристальным взглядом, он начал царапать своей метлой дорожку к двери в стене. Он согнулся. Старая рука, обветренная, костлявая и грязная, опустилась на землю рядом с тропинкой, он что-то поднял и бросил в тачку. Она видела это. Она увидела раздавленный кончик сигариллы на верхушке листьев в тачке.

Линия одежды была завершена. Она остановилась, она подумала, затем она побежала обратно на виллу.

Анджела приготовила детей во внутреннем дворике, и коляску с малышом Мауро, и список покупок на день.

"Не утруждай себя мытьем вчерашней посуды, Анджела, я сделаю это, когда вернусь. И ничего, если я привнесу немного культуры в систему сегодня днем? Я увижу тебя.

Давайте, дети.'

Когда она проснулась, Пеппино уже встал и сидел в гостиной с рабочими бумагами. Когда она пошла на кухню, чтобы приготовить детям завтрак и согреть молоко для малыша, раковина была заполнена грязной посудой, поверх которой стояли кастрюли, а Анджела готовила кофе. У нее нет возможности осмотреть мягкое сиденье стула в конце обеденного стола, у нее нет возможности проверить количество использованных тарелок или количество ножей и вилок. Она считала себя чертовски умной, раз предложила помыть посуду. Верно, чертовски умно, что она заметила, как "развратник" подобрал окурок сигариллы в задней части виллы, рядом с дверью в стене. Он курил сигареты, отвратительные итальянские сигареты, и Анджела не курила сигариллы, и Пеппино не курил сигариллы, и вчерашнего старика вряд ли отправили бы через кухню, мимо бензобака и мусорных баков за острой затяжкой. И там были беспорядочные воспоминания о ее сне.

Чертовски неумно, что она спала ... черт... не смог оставаться в сознании.

Ее разум был разбит на части. Одно отделение спускалось с холма и легко передвигало коляску по собачьей грязи, уличному мусору и дорожным ямам, водило детей в школу и детский сад, имея при себе сумочку и список покупок. В отдельном отделении были ложь и часы на ее запястье, и грязные тарелки в раковине, и стул, и окурок сигариллы... Она отвезла маленького Марио в школу и проводила Франческу до дверей детского сада. Она была на площади, рука небрежно покоилась на ручке детской коляски, и тут раздался звук клаксона. Она изучала список покупок. Она резко обернулась. Пеппино помахал ей рукой, а затем уехал на своей большой машине. Она помахала в ответ. Если бы она была чертовски умна, достаточно умна, чтобы вызвать подозрение, тогда был бы Пеппино тем, кто задушил ее, пырнул ножом, избил, а затем отобрал его ужин? Она купила молоко и свежие булочки. Она направлялась к фруктовому ларьку.

"Продолжай идти, вниз к морю, не сворачивай".

Холодный и резкий голос. Боже, и этот чертов голос был безжалостен, черт возьми. Она выпрямила спину, как будто пыталась показать неповиновение, но она сделала, как ей сказали, и она спустилась к главной дороге, дождалась светофора, ни разу не обернувшись, толкнула коляску через дорогу. Она прислонилась к перилам. Ребенок просыпался, и она мягко покачивала коляску.

"Если ты не можешь с этим справиться, тогда тебе следует сказать об этом и тебе следует уволиться".

"Это чертовски несправедливо".

Рычащий голос с резким акцентом проскрежетал позади нее. "Если ты не можешь справиться с этим, тогда уходи.

Иди домой.'

Она уставилась на воду. Небольшая флотилия рыбацких лодок выходила в море, оседлав волну. Ветер освежил ее лицо. "Я делаю, что могу".

"Тебе нужен список? Предмет, ты отдаешь свои сообщения чертову ребенку, с которым можно поиграть. Он играет, мы сражаемся. Мы вызвали вертолет, у нас была целая команда - ты облажался.'

"Это больше не повторится".

Этого не произойдет, если ты уйдешь. Предмет, который вы отправили в режим ожидания прошлой ночью. Я сижу с компанией, отсиживаясь в машине, до половины четвертого утра. У меня наготове усиленная команда до половины третьего. Ты забыл отправить Стенда в отставку?'

"Я делаю все, что в моих силах".

"Если твои старания не лучше, тогда тебе следует отправиться домой".

"Мне очень жаль".

"Черт возьми, должно быть. Почему ты не отправил Стенда на место?'

Она набрала воздуха в легкие. Ветер трепал ее волосы. Она сказала тихим голоском: "Я думала, он может прийти. Это была небольшая семейная вечеринка в честь дня рождения отца Джузеппе. Я не был включен. Мне сказали, что это будет "утомительно" для меня. Я пытался не заснуть в своей комнате, я пытался. Я пошел спать.'

"Это жалко".

"Я сделал все, что мог, черт возьми ..."

"Он пришел?"

"Он курит сигариллы?"

"Откуда, черт возьми, мне знать?"

"Тогда я не знаю, приходил ли он".

"Подумай о возвращении домой, если ты не можешь выполнять работу".

Она обернулась. Она нарушила правило, которое он установил. Она столкнулась с Акселем Моэном. Она увидела холод в глазах Акселя Моэна, и презрение, появившееся у рта Акселя Моэна, и гнев, отразившийся в нахмуренном лице Акселя Моэна. Она хотела прикоснуться к нему, и она хотела, чтобы он обнял ее... Она отвернулась от него. Будет шторм, потому что усиливается ветер.

Он сказал, коверкая слова: "Если ты не можешь с этим справиться, тогда тебе следует уйти".

Она наблюдала за рыболовным флотом, который уменьшался, оседлав гребни волн. Она пошла купить свежих фруктов.

Вернувшись на виллу, Чарли обнаружила, что Анджела закончила мыть тарелки и столовые приборы со вчерашнего вечера, и они были убраны в шкафы, а мягкое кресло в столовой было вычищено вместе с другими стульями, и она не могла видеть, сидели ли на нем.

"И каков вывод?"

Джанкарло стоял вместе с остальными членами команды, всеми, за исключением тех, кто работал в последнюю ночную смену. Для мобильного подразделения наблюдения squadra не было обычным делом встречаться со следственным судьей, который поручал им в начале операции и в конце операции, но это было требованием этого маленького и печального человека. Маленький и грустный человечек сидел на своем столе, его ноги были слишком короткими, чтобы доставать ступнями до пола, а руки были скрещены на груди. Джанкарло подумал, нелепая мысль и неуместная, что в глазах судьи была тупая усталость смерти, что в затемненной комнате царил мрак мертвой целлы деи конданнати. Им нечего было сказать и нечего сообщить, но он настоял на встрече с ними.

Заключения не было. Руджерио нигде не видно, никаких следов Руджерио. Но это были три команды всего из трех человек, а такой лабиринт, как Капо, поглотил бы сотню человек. Это был жест, но жест был символическим.

"Спасибо вам за ваши усилия". Попытка состояла в том, чтобы ходить, стоять, смотреть на лица и пытаться сопоставить лица стариков с фотографией. Фотографии было двадцать лет. Некоторые компьютерные улучшения фотографий были хорошими, некоторые - бесполезными. Они могли бы увидеть его, могли бы встать рядом с ним. "Спасибо вам за вашу преданность".

"Ни за что..." Командир подразделения смущенно уставился в пол.

И Джанкарло держал подарок за ягодицами. В этот момент он задался вопросом, как часто в этой комнате раздавался смех. Эта комната похожа на морг, на место черных сорняков и приглушенных голосов. Место для человека, который был осужден... Мог ли бедный ублюдок, маленький и печальный, осужденный, как было сказано, когда-нибудь смеяться? Говорили, что люди у двери снаружи, осужденные вместе с ним, не казались забавными созданиями, которые могли бы рассмешить беднягу. Джанкарло был самым старшим в команде, самым опытным, тем, кто не проявлял уважения ни к одному человеку, и его выбрали, чтобы преподнести подарок маленькому и грустному человеку, заставить его смеяться.

"В знак признательности за то, что я работаю на вас, dottore ..."

Джанкарло передал магистрату посылку, завернутую в блестящую бумагу и перевязанную подарочной лентой. Они смотрели, как его нервные пальцы развязали ленту и развернули бумагу.

Лимоны каскадом посыпались на стол, лимоны отскочили, лимоны упали на пол, лимоны раскатились по ковру.

Он понял. Быстрая улыбка скользнула по его губам. Он знал их работу, знал, как трудно изо дня в день ходить в район Капо и находить процесс, который позволял им сливаться с толпой в переулках. Он соскользнул со стола, подошел к Джанкарло и поцеловал его в обе щеки, и Джанкарло подумал, что это поцелуй приговоренного к смерти.

Когда наступало время упражнений, когда звонили колокола и ключи поворачивались в дверных замках, заключенный оставался на двухъярусной кровати.

Мужчины, с которыми он делил камеру, отправились на прогулку во двор внизу. Тюремный надзиратель увидел, что он сидит, сгорбившись, на нижней койке, и спросил заключенного, почему он не собирается заниматься спортом, на что ему ответили, что у него прострелена голова.

Когда на площадке перед блоком стало тихо, как и должно было быть в течение тридцати минут, заключенный встал. Его удивило, что его руки не дрожали, когда он расстегивал ремень.

Держась за ремень, он вскарабкался на верхнюю койку. Теперь он мог видеть через приземистое окно, сквозь решетки, панораму Палермо. Окно камеры было открыто. Сильный ветер ударил ему в лицо. Сквозь решетку он мог видеть горы над Палермо. В горах был дом его матери, в городе был дом его жены и его детей. Застегивая пряжку ремня на оконной перекладине, он слышал только вой ветра.

Его жена сказала ему, что он мертв. Магистрат сказал ему, что он умрет от толчка, или от удара ножом, или от яда.

Он сильно потянул ремень и проверил, что он прочно удерживается перекладиной.

Самоубийство было преступлением против клятвы, которую он дал много лет назад. Когда человек покончил с собой, он потерял свое достоинство и уважение, и это было преступлением против клятвы.

Заключенный обмотал конец ремня вокруг своего горла и завязал его узлом. Падение с верхней двухъярусной кровати было недостаточным, а ремень недостаточно длинным, чтобы он мог сломать шею, когда перенесет свой вес. Он бы задушил себя до смерти.

Ему больше нечего было сказать магистрату, больше нечего было рассказать о Марио Руджерио.

Он одними губами произнес молитву и попытался мысленно представить лица своих детей.

Он был подвешен, брыкался, задыхался, корчился, а под окном камеры мужчины выполняли монотонные круги упражнений.

"Так это и есть дом?"

"Это Чинизи, и это мой дом".

"Довольно симпатичное местечко, с большим характером", - жизнерадостно сказал Чарли.

Она посмотрела на главную улицу, Корсо Витторио Эмануэле. В конце улицы был гранитный склон горы, а над краем горы было чистое лазурное небо, по которому на ветру носились облачка. На фоне серой скалы, доминирующей над улицей внизу, стояла церковь, построенная с резкими и угловатыми линиями.

"Мой отец, прежде чем его убили, назвал Чинизи мафиози", - сказал Бенни.

Он придержал для нее дверь своей машины открытой. Она подумала, что это красивое место, и персонаж находился на элегантных террасах домов, которые обрамляли главную улицу. Окна большинства домов были закрыты ставнями, но на балконах стояли растения в горшках, стены домов были покрашены свежей белой и охристой краской, а главная улица перед домами была чисто подметена. На тротуаре между домами и улицей росли цветущие вишневые деревья, а под деревьями была россыпь розовых цветов.

"Я ничего не вижу, Бенни, не могу этого почувствовать. Может быть, я не мог многого увидеть в Корлеоне, может быть, я мог что-то почувствовать в Прицци, но не здесь. Кажется, здесь не к чему прикасаться.'

"Посмотри на гору", - сказал Бенни.

Чарли надела свою лучшую юбку, которую она купила на деньги Пеппино, и свою лучшую блузку. Она стояла, подставляя солнцу и ветру свои бедра и голени. Сила ветра пронеслась по главной улице. Она смело стояла, слегка расставив ноги, словно для того, чтобы собраться с силами. На нижнем склоне горы, где падение было менее сильным, рос кустарник, но выше по скальной стене ничего не росло. Гора резко возвышалась над главной улицей.

"Это гора, это скала, это бесполезно".

Он коснулся ее руки, легким жестом, как будто привлекая ее внимание, и в его голосе была мягкость. "Ты ошибаешься, Чарли. Конечно, вы ошибаетесь, потому что вы здесь не живете, вы не знаете. Они владеют горой, они владеют скалой, они владеют карьерами. Разве ты не прилетел на самолете в Палермо?'

"Приехал поездом", - сказал Чарли. Аксель Моэн сказал ей, что уязвимое время для агента - это смена обстановки между явной и скрытой, переход от безопасности к опасности, сказал ей, что в путешествии полезно уделить время размышлениям о смене обстановки. Чарли солгал. "Я подумал, что было чудесно приехать на поезде, своего рода романтично, ехать в поезде всю ночь и пересекать континент".

"Поскольку они владеют горой, камнем и карьерами, они хотели, чтобы аэропорт в Палермо был построен здесь. Взлетно-посадочные полосы находятся в двух километрах отсюда. Слишком сильный ветер и гора слишком близко, но это было не важно, потому что они владели горой, скалой, карьером. Чинизи был местом ферм, виноградников и оливковых деревьев, но они выгнали контадини с их земли, и камень лег в основу взлетно-посадочных полос, камень мог бы стать основой для бетона, и они стали владельцами аэропорта. Они владеют всем, что ты видишь, Чарли, каждым человеком.'

Они находились за пределами умного дома. Недавно были установлены деревянные оконные рамы и тяжелая дверь из твердой древесины с полированным латунным молотком.

"Твоя мать внутри?"

"Да".

Она сказала с озорством: "И ждешь, когда тебя постирают?"

"Да".

"Она не может подождать еще немного с твоим мытьем?"

"Конечно - чего ты хочешь?"

"Я хочу увидеть, где они убили твоего отца, где ты был в машине, когда они убили его".

Возможно, она напугала его. Его губы сузились, глаза заблестели, а щеки были напряжены. Он отошел от нее. Она последовала за ним. Бенни прошел мимо небольших групп стариков, которые стояли на солнце и позволяли ветру трепать их куртки, и они не встречались с ним взглядом, а он не смотрел на них. Женщина с покупками остановилась, когда он подошел к ней вплотную, а затем демонстративно повернулась к нему спиной, чтобы посмотреть в витрину продуктового магазина. Когда он проезжал мимо них, трое парней, которые сплетничали и сидели верхом на своих скутерах, завели двигатели так, что черные выхлопные газы покрыли его лицо. Чарли последовал за ним. Он остановился, словно бросая ей вызов, указал на джелатерию, на все виды мороженого, на любой вкус, и она покачала головой. В верхней части Корсо Витторио Эмануэле находилась площадь Чинизи. Из церкви вышел священник, увидел Бенни, отвел взгляд и поспешил дальше, ветер трепал его рясу на ширине бедер.

На площади было больше мужчин, больше мальчишек, бездельничающих и сидящих на корточках на своих мотоциклах.

Она заставляла его снова пережить этот момент, и ей было интересно, ненавидит ли он ее. Он рассказывал ей о хронологии смерти, как будто был туристическим гидом в дуомо, или в Кватро Канти, или в Палаццо Склафани. Он указал на улицу рядом с церковью.

"Это было сделано там. Я опоздал в школу на уроки игры на скрипке. Мой отец забрал меня на обратном пути из эрразини. Он пришел за мной, потому что шел дождь, и они бы знали, в какой день я осталась в музыкальной школе, и они бы знали, что если бы шел дождь, он забрал бы меня. Для них не имело значения, что я был в машине, что мне было десять лет. В тот день им было удобно убить моего отца...'

На углу площади был бар. Порыв ветра унес обертку от сигаретной пачки мимо закрытой двери в бар. Это было семнадцать, восемнадцать лет назад - конечно, смотреть было не на что. Узкая улочка, ведущая к красивой площади под сенью церкви Сан-Сильвестро, зоне убийств.

'Что он сделал? Что сделал твой отец?' Она знала, что затащит его в постель в тот день или в ту ночь.

"Он сказал контадини, что они не должны отдавать свою землю. Он сказал, что их ограбят, если они согласятся продать свою землю. Он сказал, что они фермеры, и они должны продолжать собирать оливки и апельсины и выращивать кукурузу. Он сказал, что если они продадут свою землю и аэропорт будет построен, они никогда больше не будут работать, потому что рабочие места, созданные аэропортом, достанутся людям из Палермо, которые не были контадини. Он сказал людям, что успех аэропорта станет триумфом для мафиози и катастрофой для контадини. Он был всего лишь лавочником, но он был честным человеком, его честность уважали. Было время, когда люди начали прислушиваться к нему. Мой отец созвал собрание всех жителей города и крестьян, у которых были оливки, апельсины и кукуруза. Встреча должна была состояться здесь, где мы находимся. Мой отец собирался сказать людям, что они должны выступить против строительства аэропорта. Встреча была назначена на тот вечер.'

"Поэтому они убили его, чтобы заставить замолчать". Она лежала с ним на кровати в тот день или в ту ночь.

"Потому что он препятствовал им, и потому что он смеялся над ними. Прошлой ночью я слышал, как мой отец в спальне репетировал речь, которую он должен был произнести. У него было много шуток, чтобы рассказать о них. Семья в Чинизи в то время, уничтоженная сейчас, замененная, была семьей Бадаламенти. Он говорил о "Корсо Бадаламенти", где они жили, и о главе семьи как "Джеронимо Бадаламенти". У него были шутки о богатстве, которое придет из аэропорта, когда они украдут землю у контадини, о семье Бадаламенти, которая ест с серебряных тарелок и принимает ванны с горячей водой из золотых кранов. Он был угрозой для них, потому что он смеялся над ними, и люди смеялись вместе с ним.'

"Что случилось? Расскажи мне, что случилось?' На кровати она бы сняла одежду с его тела, в тот день или в ту ночь.

"Насколько это важно для тебя? Почему ты хочешь знать?'

"Пожалуйста, скажи мне".

Насмешка была на его лице, и ветер трепал его тонкие волосы. "Ты няня в богатой семье. Вы берете свои деньги за присмотр за маленькими детьми, за выполнение работы их матери. Почему-?'

"Смотри, трогай, осязай, чтобы я мог понять".

"Я для тебя развлечение?"

"Нет, я обещаю. Помоги мне понять." Она снимала одежду с его тела, становилась на колени над его телом и целовала его тело в тот день или в ту ночь.

"Площадь пересекла машина и остановилась перед машиной моего отца. Он не узнал людей в машине, потому что он кричал на них. Они что, не знали, куда идут? Они что, не смотрели, куда идут? Было уже далеко за полдень, свет померк из-за дождя. На площади уже были сделаны приготовления, там было звуковое оборудование для моего отца, было место, откуда он мог говорить. Он кричал на людей в машине, потому что думал, что опоздает на встречу. За нами ехала другая машина, она въехала в нас. Я видел только одного человека . У мужчины был маленький пулемет, и он подошел к нам спереди, выбросил изо рта маленькую сигару и поднял свой пулемет. Там было больше мужчин с оружием, но я их не видел, потому что мой отец толкнул меня на сиденье.

Он пытался защитить меня. Если бы он был один, я думаю, он попытался бы убежать, но я был с ним, и он бы не оставил меня. Было произведено восемнадцать выстрелов, тринадцать из которых попали в моего отца. Священник, который приехал, который был там первым, до карабинеров и скорой помощи, священник сказал, что это чудо, что ребенок не пострадал. Я думаю, что убийцам моего отца была воздана должное, потому что в меня не попали. Я все еще помню тяжесть его тела на мне, и я все еще помню тепло его крови на мне. Кто-то привел мою мать. Она пришла, и тело моего отца сняли с меня. Моя мать отвезла меня домой.'

"Это произошло здесь?"

"Там, где вы стоите, остановилась машина, чтобы заблокировать моего отца. Вы хотите узнать больше?'

"Чтобы я мог понять..." Она целовала его тело и касалась его рук своим телом и находила его любовь, в тот день или в ту ночь.

"Два дня спустя были похороны моего отца. Там, где мы сейчас стоим, я гулял тогда со своей матерью, и по всей длине Корсо и ширине площади вдоль улицы Чинизи выстроились люди, а церковь была заполнена. В то время в Чинизи и его окрестностях проживало восемь тысяч человек, и три тысячи пришли на похороны моего отца, и священник осудил варварство мафиози. Это был обман, это ничего не значило. Это было зрелище, похожее на передвижной театр в день фестиваля. Аэропорт был построен на земле, украденной у контадини. Люди, заполнившие церковь, стоявшие на Корсо и площади, подчинились воле семьи Бадаламенти.

Было проведено короткое расследование, но карабинеры сказали моей матери, что вина не может быть доказана. Они владеют городом, они владеют аэропортом, они владеют жизнями всех здесь.'

"Почему, Бенни, они тебя не убьют?"

Его голова поникла. Она думала, что задела его гордость. Он отвел от нее взгляд и с горечью пробормотал: "Когда противодействие неэффективно, они этого не замечают.

Когда оппозиция вызывает только раздражение, они игнорируют ее. Когда оппозиция угрожает, они убивают ее. Ты пытаешься унизить меня, потому что я жив, потому что мой отец мертв?'

"Давай отнесем твое белье домой", - сказал Чарли.

Они пошли обратно по Корсо Витторио Эмануэле. Она взяла его за руку и повела его, задавая ему темп. Для нее было полезно прикоснуться к теплой крови, почувствовать тяжесть тела отца и увидеть шок на лице ребенка... Она должна подумать о возвращении домой, сказал Аксель Моэн. Ей следует подумать о возвращении домой, если она не сможет выполнять работу, сказал Аксель Моэн... Он ничего не сказал, они дошли до машины, он поднял наполненную наволочку с пола в задней части машины. Ураганный ветер, пронесшийся по главной улице, обрушился на них. Он позвонил в дверь.

Ее представили.

Она играла роль невинной.

Ей предложили сок и кусок сдобного пирога.

Она была няней в богатой семье из Палермо, и она была невежественной.

Она разговаривала, невинная и невежественная, с матерью Бенни. У матери были стремительные движения воробья и яркие глаза кобры. Чарли подумал, что эта женщина, должно быть, обладает совершенно необычайным мужеством. После своей потери она выучилась на бухгалтера. Она могла жить где угодно на острове, работать где угодно на Сицилии или на материке, но она решила остаться. На ней была ярко-алая юбка и блузка травянисто-зеленого цвета, как будто надеть widow's black было бы поражением. Храбрость женщины, подумала Чарли, придет от того, что она будет каждый день сталкиваться взглядом с жителями города, которые стояли в стороне, когда был убит ее мужчина, и от того, что она будет каждый день сталкиваться взглядом с людьми, которые заполнили церковь и выстроились вдоль Корсо для похорон ее мужчины. Чарли съела свой пирог и выпила сок, впитывая силу этой женщины. Мужество женщины заключалось в том, что она каждый день ходила по Корсо, мимо дома людей, которые заказали убийство ее мужчины, и видела их семьи в барах, и стояла с ними в магазинах, и знала, что они хорошо спали ночью.

Если бы она не собиралась все бросить, пойти домой, уйти, ей понадобилось бы это мужество.

Она подождала, пока женщина уберет стаканы и тарелки. Она подождала, пока женщина отнесет наволочку в стиральную машину на кухне.

Чарли потянулся к руке Бенни. Рука была безвольной. Она контролировала его. Она повела его к лестнице из очищенного и полированного дерева. Она услышала шум взбиваемой стиральной машины. Дверь в ванную была открыта. Дверь в главную спальню, женскую, была открыта. Она провела Бенни через дверь, которая была закрыта, в его комнату. В комнате было прохладно, потому что ставни были закрыты, и солнечный свет падал полосами зебры, фильтровался, падал на односпальную кровать, на кожаный коврик на полу, на картину над кроватью. Фотография была из газеты. Машина была изолирована на пустой улице. Тело мужчины лежало рядом с машиной. Рядом с машиной стояла женщина, прижимая к себе маленького ребенка. Чтобы освободить место для тела, женщины и ребенка, собралась толпа зрителей. Чарли питалась с фотографии, когда она съела торт и выпила сок. Она должна черпать силу у женщины и ребенка.

Она сняла куртку с его плеч, и он не сделал ни малейшего движения, чтобы помочь ей.

Она опустилась на колени и сняла туфли с его ног и носки.

Она сняла галстук с его шеи и рубашку с груди и расстегнула брюки на талии. Она разделаэто мужчину догола, и она увидела дрожь его коленей и гладкую плоскость его живота, и она увидела, как вздымается его грудь под волосяным покровом.

Она думала, что он умолял ее. Она услышала снизу дребезжание ополаскиваемых тарелок и звон стаканов.

Он лежал на кровати. Она присела на корточки над ним. Она целовала рот, и горло, и грудь, и живот Бенни, пила сок его пота. Она провела ногтями своих пальцев по его коже и запутала его волосы. Только когда стон застрял у него в горле, когда ветер застонал в кабелях за закрытым ставнями окном, он потянулся к ней. Он рванул пуговицы блузки, застежку лифчика и пояс юбки. Она контролировала его. Она накрыла его резинкой, как и предполагала, что сделает.

Чарли оседлал мужчину.

Не лектор из колледжа на ковре, не парень из пикета в фургоне, не школьная учительница, которая подняла ее, избитую, истекающую кровью, со шрамами, с тротуара.

Чарли держала его за голову, и ее пальцы лихорадочно искали конский хвост светлых волос, который был туго стянут резинкой. Чарли ткнула пальцами в бледное лицо с дневной щетиной на нем. Чарли обхватил ее руками, мускулистыми и сильными. Он вонзился в нее, сильно в нее, как будто пытался оттолкнуть ее от себя.

Она пробормотала имя мужчины... 'Аксель... Трахни меня, Аксель. ..'

Он пришел, он был ослаблен, он был истощен.

Она сползла с него. Он попытался поцеловать ее, обнять ее, удержать ее, но она оттолкнула его назад и повалила на кровать. Она сняла с него резинку. Она прошла, жестокая и порочная сука, из спальни в ванную и спустила резинку в унитаз.

Она села на сиденье. Она задавалась вопросом, где он был и наблюдал ли он за ней. Ее пальцы остановились на обнаженной руке, на холоде часов на запястье.

Она вернулась в комнату. Он лежал на кровати, закрыв лицо рукой, чтобы не видеть ее.

Чарли начал одеваться.

"Кто убил твоего отца?"

"Мой отец - мой. Он - не твое дело.'

Она быстро одевалась, хватая смятую кучу одежды. "Хорошо ли быть настолько неэффективным, что тебя не замечают? Кто его убил?'

"Когда нужно убить человека из Катании, они приглашают убийцу из Трапани, когда нужно убить человека из Агридженто, они находят человека в Палермо". Он прошипел объяснение. "Это обмен любезностями, бартер услуг. Когда человек из Чинизи должен быть убит ...'

"Они привезли убийцу из Прицци? Хорошо ли быть только раздражителем и игнорироваться?'

"Какое тебе до этого дело?" Его рука была убрана с лица. Он приподнялся на кровати. Она думала, что он ее боится.

"Я поеду обратно на автобусе", - сказал Чарли. "Я поеду на автобусе, потому что у твоей мамы не будет времени высушить твое белье и погладить его. Ты в безопасности от Марио Руджерио, Бенни, потому что он тебя даже не заметит.'

Кармайн привел министра в квартиру.

Квартира находилась в Чефалу, а бизнес министра находился в Милаццо, который находился почти в 150 километрах к востоку.

Марио Руджерио поручил Кармине доставить политика с нефтеперерабатывающего завода в Милаццо в апартаменты для отдыха в Чефалу. Это была серьезная ответственность. Министр теперь отвечал за бюджет промышленности, но Марио Руджерио сказал Кармине, что министр был восходящей звездой и интересовался финансами. За полгода до этого министр подал сигнал; в речи во Флоренции он говорил о славе объединенной

Италия и долг всех итальянцев поддержать своих сограждан на Сицилии. Марио Руджерио прочитал код сигнала: государственные средства должны продолжать, как и прежде, поступать каскадом на остров, и поставки государственных денег, триллионы лир, были источником жизненной силы "Коза Ностры". За месяц до этого министр послал второй сигнал; в ночной телевизионной программе, транслируемой частным каналом, он предупредил о злоупотреблениях судебных органов в Палермо, связанных с использованием пентити в качестве свидетелей судебного процесса. Два сигнала, два закодированных сообщения о том, что министр готов вести дела с Марио Руджерио. Контакт через посредника на масонском собрании в Риме, и теперь Кармине нес ответственность за тайную доставку министра из Милаццо в Чефалу. Не просто, не для такого высокомерного дерьма, как Тано, не для дурака, у которого в мозгах воздух, как у Франко, привезти министра из Милаццо в Чефалу. Ответственность была возложена на Кармайна, потому что у него хватило ума организовать безопасность, необходимую для встречи. Министр совершил поездку по нефтяному нефтеперерабатывающий завод со своими гидами и охраной, носил каску, ходил вдоль километров трубопроводов, стоял в зонах контроля с техническими директорами и его охраной и ссылался на головную боль от паров нефтеперерабатывающего завода. Министр укрылся в своем гостиничном номере. Охрана министра промышленности, которая не была главной целью, была расслаблена. По указанию Кармайна их позвали в конец гостиничного коридора, чтобы перекусить. В те несколько мгновений, когда охранники полностью отвлеклись, министра вывели из его комнаты через дверь, на которой висела табличка "Не беспокоить", и вывели на пожарную лестницу.

Кармине вел машину из Милаццо в Чефалу. Он дал министру плоскую кепку, чтобы тот носил, и у министра был шарф, наполовину закрывающий рот. Красота плана Кармайна в том, что охранники в отеле никогда бы не признались в потере контроля над своим объектом, они никогда бы не признались, что министру была предоставлена возможность покинуть свой гостиничный номер незамеченными.

Он загнал машину на парковку под многоквартирным домом. Он припарковался рядом с Citroen BX, единственной машиной, кроме него. Туристы, возможно, немцы, еще не приехали в Чефалу, чтобы обжечься на пляже и побродить по Пьяцца дель Дуомо.

Министр, стоявший у основания бетонных ступеней, заколебался, но Кармайн ободряюще улыбнулся. Тупой ублюдок уже был на крючке, тупому ублюдку некуда было идти, кроме как вверх по бетонным ступеням. Он вел. Они взбирались. Министр тяжело дышал. Три стука в дверь квартиры на втором этаже.

Дверь была открыта. Зимняя сырость проникла в деревянную дверь, искорежила ее, и она заскулила, когда ее открыли.

В дверях виднелось маленькое тело Марио Руджерио, его голова была наклонена, как будто из уважения к рангу министра, а улыбка на его лице выражала благодарность за то, что такой важный человек проделал путешествие, чтобы навестить его. На нем были мешковатые брюки, которые были подтянуты крестьянскими подтяжками до полноты живота, и старый серый пиджак, который был его любимым, и он взял руки министра и держал их в приветствии. И старое изможденное лицо крестьянина запечатлело поцелуй по обе стороны щек министра. Он сделал смиренный жест рукой, приглашая министра войти в квартиру.

Кармайн не был участником встречи. Он закрыл дверь.

Кармайн ждал.

Он предположил, что к следующему утру банковский чек, возможно, на миллион американских долларов был бы переведен на счет в Вене, или в Панаме, или на Кайманах, или в Гибралтаре. Марио Руджерио сказал, всегда говорил, что за каждого человека есть своя цена, и, возможно, цена за министра штата составляла миллион американских долларов. И Марио Руджерио знал бы, потому что он уже выяснил цену для судей, и для полицейских, и для кардинала, и для... Это была власть Марио Руджерио, Кармине был под защитой этой власти, он мог владеть теми, кто находился в самом сердце штата. Было так много того, что можно было купить за миллион американских долларов - блокирование расследований, открытие возможностей для заключения контрактов, рекомендации и внедрения за рубежом. Он стоял за дверью и купался в лучах славы и могущества Марио Руджерио. Однажды, в какой-то момент, когда Марио Руджерио устанет от славы власти и отойдет в сторону, тогда его заменит Кармине...

Час спустя Кармайн повел министра обратно вниз по бетонным ступеням. Три часа спустя, когда охранникам снова предложили прохладительные напитки, министр поднялся по пожарной лестнице отеля в Милаццо. Четыре часа спустя министр появился у его двери и сообщил своим охранникам, что головная боль от паров нефтеперерабатывающего завода прошла.

Зазвонил телефон.

Это пронзительно прозвучало в затемненной квартире. На кухне у рагацци магистрата были свои собственные телефон и радио. Они притворялись равнодушными каждый раз, когда звонил телефон, разговаривали громче между собой, проявляли больший интерес к своей карточной игре. После телефонного звонка они притворились, что не прислушиваются к тихому шарканью ног Тарделли, доносящемуся из его комнаты на кухню. Паскуале почувствовал новое настроение команды защиты. Шутка, грустная, больная, была направлена против него, но теперь он осознал, что шутка затронула их всех. Он был единственной мишенью шутки - "Почему ювелирный магазин?" - но это коснулось их всех. Поменьше разговоров, хриплых, о последних двух днях сверхурочной работы, трахающихся женщинах и праздниках. Больше разговоров, мрачных, о последних двух днях большей скорости в автомобилях, менее предсказуемых маршрутах, больше тренировок с оружием.

Каждый раз, когда звонил телефон, они ждали, когда раздастся шарканье ног Тарделли, идущего из своей комнаты на кухню, напрягались, притворялись, прислушивались. Паскуале каждую ночь снился сон о том, как припаркованная машина, или фургон, или мотоцикл, объятый пламенем, когда они проезжали мимо, и он знал, что бомба будет усилена шариковыми опорами и взорвется через соединение между мобильным телефоном и телефонным пейджером. Он знал это, они все знали это, потому что марешьялло рассказал им то, что он слышал от криминалистов. Он знал, они все знали, и марешьялло не нужно было им говорить, что в припаркованной машине или фургоне, или в багажнике мотоцикла не было никакой защиты от бомбы. Они ждали, они прислушивались, как делали каждый раз, когда в квартире звонил телефон.

Он подошел, шаркая ногами, к кухонной двери. На его щеках появился оттенок серости, его пальцы задвигались, ерзая в застежке на животе. Своими глазами он извинился.

"Мне нужно выйти".

Марешьялло беззаботно сказал: "Конечно, dottore - Палаццо, Дворец Яда?"

"Рядом с тюрьмой есть церковь..."

- На площади Уччардионе, доктор? Когда бы ты хотел поехать?'

"Пожалуйста, я бы хотел уйти сейчас".

"Тогда мы уходим, сейчас - без проблем".

"Он покончил с собой. Человек, с которым я играл в игру, наводил страх, чтобы помочь его памяти, он повесился в своей камере.'

Он ушел, шаркая по коридору в поисках своего пальто. Марешьялло наметил маршрут к площади Уччардионе, маршрут мимо плотно припаркованных автомобилей, фургонов и мотоциклов с корзинами. Они подняли свои жилеты с пола, они взяли автоматы со стола, сушилку рядом с раковиной и рабочую поверхность рядом с плитой. Радио отрывисто передало сообщение войскам на улице под квартирой. Они убрали его. Они поспешили столкнуть его вниз по лестнице, при этом два водителя бросились вперед, чтобы двигатели машин имели началось до того, как он упал на тротуар. Они побежали по тротуару, в последние лучи послеполуденного света, и штормовой ветер бросал песок им в лица. Паскуале был передним пассажиром в машине преследования, а марешьялло ехал позади него. Включены сирены. Горит свет. В конце улицы, когда солдат перекрыл движение, они свернули на главную дорогу и миновали ряды припаркованных машин, фургонов и мотоциклов. Они двигались быстрее, чем обычно, как будто теперь им всегда было необходимо двигаться быстрее, чем время, затрачиваемое человеком на то, чтобы отреагировать и нажать последнюю цифру на мобильном телефоне, подключенном к пейджеру.

'Pasquale. Кто ты такой, Паскуале?'

Голос марешьялло прошептал ему на ухо. Его взгляд был прикован к движению впереди и к ряду припаркованных машин, фургонов, мотоциклов, мимо которых они проносились. Он крепко прижимал автомат к груди.

"Кто ты такой, Паскуале?"

"Я не понимаю".

"Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, кто ты, Паскуале? Ты есть. 1 глупый и жалкий кретин. У вас не заряжен магазин.'

Его руки были неподвижны на прикладе и спусковой скобе пулемета. Он посмотрел вниз. Он не зарядил в него магазин на тридцать два патрона. Он наклонился и положил автомат на пол между своих ног. Он достал свой пистолет из плечевого ремня безопасности.

Машины вильнули, завизжали, загнанные в угол.

Журналист из Берлина удобно устроился в своем кресле. Посольство было для него маленьким кусочком дома. На столике рядом с ним стояла бутылка крепкого рейнского пива. Вернуться в Рим снова означало вернуться в Европу, покинуть этот арабский мир полуправды, закодированных заявлений и тщеславия. Он позвонил своему редактору, чтобы ему прислали еще чеков, которые должны были прийти утром в "Американ экспресс". Он выиграл еще несколько дней... Как ветеран стольких войн, он не хотел делать последний шаг домой и слышать в офисе от более молодых, ломающих лодыжки коллег, что он потерпел неудачу. По правде говоря, пока его путешествие в поисках мафии было неудачным, но он верил, что еще несколько дней в Риме, вдали от этой войны, которую он не мог чувствовать или нюхать, обеспечат его экземпляром для статьи.

В посольстве был советник, который поддерживал связь между Бундескриминаламом и итальянскими агентствами. Он сделал краткую запись того, что ему сказали. .. Пять, шесть лет назад у нас было мнение, что крах машины христианских демократов, а также коммунистов и социалистов лишит мафию защиты, которой они пользовались в течение сорока лет. Мы думали тогда, что для Италии наступает новая эра чистой политики. Мы были неправы. За ним последовало правительство бизнесмена. Это правительство, далекое от того, чтобы нападать на мафию, заняло самую опасную линию. Магистраты по борьбе с мафией в Палермо были осуждены как своекорыстные и оппортунистические, программа pentiti была осуждена за принятие плохого закона. После убийства Фальконе и Борселлино, когда возмущенная общественность провела демонстрацию против преступности, было небольшое окно возможностей нанести удар по мафии, но эта возможность не была использована. Я считаю, что теперь она потеряна. Что я слышу, становится все труднее убедить прокуроров и магистратов поехать на Сицилию, между многими ведомствами продолжается изнурительное соперничество, наблюдается некомпетентность и неэффективность. Итальянцы всегда умоляют нас приложить больше усилий против общего врага, но - послушайте меня - посмотрите на построение правительства бизнесмена. В Министерство внутренних дел был назначен неофашист, есть люди с проверенными преступными связями, внедренные на периферию власти. Хотели бы мы, чтобы таким людям было предоставлено сотрудничество? Должен ли им быть предоставлен доступ к файлам BKA? Только потому, что сицилийская мафия переправляет наркотики и грязные деньги в Германию, у нас есть интерес к проблеме организованной преступности в Италии. Британцы, американцы, французы, мы все одинаковые. Мы обязаны проявлять интерес до тех пор, пока итальянцы демонстрируют свое нежелание решать свою собственную проблему. Но Сицилия - это сточная канава морали, и наши интересы ничего не дают. Я разочаровал тебя?'

В церкви были две женщины, в черном, стоящие на коленях, через несколько рядов сидений перед ним.

Он занял место в задней части церкви на Пьяцца Уччардионе, в дальнем конце кресел от прохода.

Он опустился на колени. Он мог слышать шум уличного движения снаружи, и он мог слышать удары ветра в верхние окна церкви. Мысленно, в тишине, его колени похолодели на плитках пола, он молился за душу человека, который повесился...

Это было то, что он выбрал. Шел пятнадцатый год с тех пор, как он решил приехать со своей женой и детьми в Палермо, движимый амбициями и верой в карьерный рост. Это был четвертый год с тех пор, как он решил остаться в Палермо, в комфорте своей одержимости, после того, как его жена уехала с детьми. Опустившись на колени, он молился за душу негодяя. Чтобы прийти в церковь, помолиться, у двери в комнату священника должен быть вооруженный охранник, у него должен быть марешьялло, сидящий с автоматом в трех рядах позади него, у него должен быть молодой охранник с угрюмым и наказанным лицо, стоящее у дверей церкви с пистолетом в руке, должно иметь двух вооруженных охранников на внешних ступенях церкви. Амбиций больше не было. Амбиции высохли, как тряпка, оставленная на веревке на солнце. Амбиции были подавлены убийством его персонажа, каплей яда, коварными ударами в спину во Дворце Джустиции. У него осталась только навязчивая идея долга... для чего? Одержимость вешала человека за горло, пока его трахея не была раздавлена... для чего? Одержимость привела к риску смерти, с высокой вероятностью, пяти замечательным мужчинам, которые были его рагацци

... для чего? Одержимость с каждым днем приближала его к покрытому цветами гробу, который будет наполнен тем, что они смогут найти от его тела ... для чего?

Священник наблюдал за ним. Священник часто сидел в тюрьме напротив площади. Священник знал его. Священник не пришел к нему и не предложил утешения.

Если бы он отправил сообщение, если бы он выбросил навязчивую идею из головы, тогда ему предложили бы банковский счет за границей и уважаемое положение в Удине, а также возвращение к своей семье и последние годы своей жизни, прожитые в безопасности. Отправить сообщение было бы так просто.

В течение нескольких часов сообщение достигнет маленького человека, пожилого мужчины, чья фотография была состарена компьютером на двадцать лет

...

Он заставил себя подняться с колен. Он повернулся лицом к алтарю и осенил себя крестным знамением. Он обернулся. Судья, Рокко Тарделли, видел лицо самого молодого из рагацци. Отвергнуть навязчивую идею означало бы предать Паскуале, который приехал с цветами своей жены, и который разбил машину "Чейз", и который забыл магазин к своему автомату, предать всех, кто ехал с ним, отдал ему свои жизни. С каждым днем груз, ноша, как ему казалось, становилась все тяжелее. Вернуться в свой офис, где им управляла одержимость, вернуться к файлам и экрану компьютера, вернуться к старой фотографии.

Он громко рассмеялся.

Его смех расколол тишину церкви, и женщины, которые молились, обернулись и сердито посмотрели на источник шума, а священник у алтаря враждебно нахмурился в его сторону.

Он рассмеялся, потому что вспомнил длинноволосого американца, который внедрил в Палермо "агента небольшой важности". В его смехе слышались маниакальные раскаты. Если "агент небольшой важности" должен привести к Руджерио, преуспейте там, где его одержимость потерпела неудачу

... Он склонил голову.

"Это трудная жизнь, марешьялло, для всех нас. Я приношу извинения за свое неподобающее поведение.'

Они сомкнулись вокруг него, когда он выходил из церкви, и поспешили сделать несколько шагов к его бронированной машине.

"... Это Билл Хэммонд... Да, Рим... Не так уж плохо. Эй, Лу, когда ты добрался до отдела кадров? Это хорошее число, да?...

Лу, это неофициально, я ищу совета. Никаких имен, хорошо?

... Кое-что, что мы делаем здесь, внизу, я не могу говорить о деталях, это может, может, отклеиться. Один из моих людей, он потратил на это чертовски много времени. Если она отклеится, я бы хотел немного конфет для него. Что у тебя происходит, иностранное трудоустройство?... Что за парень?... Нет, не высокого полета, не такой, как ты, Лу. Он полевой специалист, а не компьютерщик, один из тех людей, которые копаются в грязи.

Из тех, кто никуда не идет, но кого мы не хотели бы потерять, ты со мной? Если он отклеится, я бы не хотел, чтобы на моем участке появился медведь с колючкой в заднице, и я бы хотел увидеть его правильно... Лагос? Это все, что у тебя есть, Лагос в Нигерии?... Да, мы могли бы нарядить Лагос. Да, я мог бы сделать так, чтобы это звучало как Сан-Диего. Будь добр ко мне, Лу, не заполняй вакансию в Лагосе, пока не получишь от меня ответ. Просто слишком много людей оказались вовлеченными, и они в некотором роде брезгливые люди... Да, мы могли бы пообедать, когда я приеду в следующий раз, это было бы неплохо ...'

Были сумерки, когда Гарри Комптон выехал на дорогу. Он увидел яркий свет на крыльце бунгало, но в его намерения не входило навещать Дэвида и Флору Парсонс. Он остановился на полпути вниз по холму у внешних ворот, ведущих во двор фермы. У них не было ничего, что они охотно предложили бы ему о своей дочери, чего бы он уже не знал. Очевидный способ редко был лучшим способом. Когда пропадал ребенок, детективы узнавали от соседей, было ли исчезновение "бытовым" или настоящим похищением. Когда компания становилась нечестной, серьезную грязь чаще всего распространяли конкуренты.

Он проигнорировал собаку, вцепившуюся сзади в его штанины.

Он постучал в заднюю дверь фермерского дома.

Дэниел Бент, шестьдесят девять лет, фермер... "Что она натворила?" Если вы приехали из Лондона, то она кое-что сделала. Не ожидаю, что ты скажешь мне. Хочешь знать, что я о ней думаю? Запишите это. Она заносчивая маленькая сучка. Когда она приехала сюда со своими родителями, они были в порядке, но просто немощные, с первого дня было видно, что она не считала нас достаточно хорошими. Ничего не говорит, конечно, нет, но это в ее гребаной манере. Она превосходна. Посмотри на нее, масло в ней не растает, но под кожей она настоящая немного высокомерная мадам, и твердая, как гребаные ногти. Это не то, что ты ожидал услышать, не так ли?'

Он пошел дальше по переулку.

Он позвонил в колокольчик симпатичного коттеджа, где зеленела жимолость рамблер.

Фанни Картью, восьмидесяти одного года, художница... "Я не люблю плохо отзываться о людях, особенно о молодежи, но мне было бы трудно говорить о ней хорошо. Вы, наверное, подумаете, что я довольно старомоден. Иногда в девушках этого класса обнаруживаешь неприятную черту напористости. Видишь ли, она умеет манипулировать. Она ищет саморазвития через людей, которыми она может манипулировать. Это не мое дело, в какие неприятности она попала, почему полицейский проделал такой долгий путь из Лондона, но я сомневаюсь, что вы хотите услышать ложь от меня...

Она стремится контролировать людей. Если она считает, что кто-то ей полезен, тогда она их друг, если она решает, что они ей больше не нужны, тогда их игнорируют. Довольно многие из нас протягивали руку дружбы, когда она пришла четыре года назад, но теперь мы переросли, мы не имеем значения. "Решительная" было бы хорошим описанием, но я бы предпочел назвать ее безжалостной. Что ж, я это сказал. Два года назад моя дочь приехала сюда со своим сыном, Гэвином, очень тихим мальчиком и ученым. Девушка Парсонс привела его на скалы, а затем убедила спуститься, вроде как издевалась над ним. Ну, для нее это было нормально, она знает это место, но моя дочь живет в Хэмпстеде, там очень мало скал.

Ему удалось снова взобраться на скалы, но он был довольно травмирован, сильно пострадал.

Обычно он не сделал бы ничего настолько идиотского, но она насмехалась над ним. Я имею в виду, что внешне он довольно мягкий, но под ним скрывается что-то довольно неприятно жесткое.'

Он постучал.

Услышанный в ответ крик сказал ему, что дверь не заперта, он должен зайти внутрь.

Закари Джонс, пятидесяти трех лет, инвалид... "Терпеть ее не могу. Она посмотрит на тебя, сама прелесть, но глаза выдают, она осознает твою важность для нее. Если ты не соответствуешь, то тебя бросают. Я подумал, что она могла бы составить мне компанию. Я не выдающийся специалист, но у меня есть что рассказать, я могу заставить людей хихикать. Она приходила сюда, пила пиво и курила сигарету, и у ее напыщенного отца лопнули бы кровеносные сосуды, если бы он знал. Даже использовала мою зубную пасту, чтобы очистить ее дыхание. Для меня сейчас не время суток. Значит, она в беде, иначе тебя бы здесь не было. Чертовски хорошо. Никаких слез с моей стороны. Я не буду отрицать этого, у нее хорошенькое личико - чего ей не хватает, так это хорошенького умишка. Такое ощущение, что она все время пытается захватить людей, поймать и доить их, а когда они иссякают, она уходит. Я бы не доверял ей так далеко, как я мог бы ее забросить.'

Свет с крыльца бунгало освещал половину переулка.

В воздухе повисла свежая коса, и море в сумерках разбилось о гальку. Он прошел в тени мимо скрипучей таблички "Вакансии".

Дафни Фарсон (миссис), сорока семи лет, гостиница типа "постель и завтрак"... "Оставайся на кухне, Берт, это не твое дело ... Мой Берт думает, что солнце светит из задницы мисс Парсонс, он ничего не услышит против нее, но он глуп. Я думал, что когда-то она мне нравилась. Я дал ей работу в первое лето, когда она была здесь, помогая с грядками и убирая в сезон. Это были хорошие карманные деньги для школьницы. Не разговаривает со мной сейчас, как будто я ниже ее, потому что она закончила колледж и получила образование. У меня нет образования, но я знаю детей. Она поступила в колледж, но у нее не было друзей, никто никогда не навещал ее на каникулах. Мой племянник учился в колледже, сын брата Берта, его дом на каникулах похож на чертово общежитие. Она не может заводить друзей, потому что она такая кровавая, извините за французский, надменная. Скажу вам, что я думаю, я думаю, что она ставит перед собой цели, и если вы не можете помочь ей достичь целей, тогда вы не существуете. Она очень жесткая молодая женщина. Если бы ты не был с ней силен, тогда она бы уничтожила тебя... Берт, поставь чайник, а там в форме пирог.'

Он увидел священника, и садовника, подрабатывающего случайной работой, и ловца крабов, и районную медсестру, и библиотекаря на пенсии.

Он создал портрет Шарлотты Юнис Парсонс.

Он не слышал ни одного хорошего слова, сказанного о ней. Кто-то зарубил ее ножом для разделки мяса, а кто-то пырнул ее стилетом.

Он сидел в своей машине на полпути вверх по дорожке. С помощью фонарика-карандаша он пролистал страницы своего блокнота. Гарри Комптон не был психологом и не был экспертом в науке о личности, но он думал, что знает ее лучше из-за того, что ему сказали. Он писал в своем блокноте, и она была в его мыслях.

ВЫВОД: Очень волевая и сосредоточенная молодая женщина. УБН очень повезло, что раскопали ее. Опасность, она будет идти до конца, она рискнет собой, чтобы достичь своей цели (какой бы она ни была).

У нее не будет необходимой подготовки, чтобы полностью оценить опасность тайной операции (?) на Сицилии. Из-за ее совершенно очевидной решимости добиться успеха я опасаюсь за ее безопасность.

Глава четырнадцатая

Она позвонила в звонок.

Она не позвонила заранее, не позвонила, чтобы быть уверенной, что он будет в своей квартире.

Чарли держала палец на кнопке. Она могла слышать пронзительный вой колокольчика за дверью. Не было никакого ответа, ни крика Бенни о том, что он идет, ни звука скользящих шагов из-за двери. Она долго держала палец на кнопке звонка и тихо выругалась.

Когда дверь рядом с комнатой Бенни со скрипом открылась, отодвинув засовы и повернув замки, она убрала палец с кнопки звонка. Пара, вошедшая в дверь рядом с "Бенни", была пожилой и одетой по-воскресному. Мужчина был одет в костюм, а женщина - в черное с темно-серым платком на волосах. Они смотрели на нее, они, казалось, указывали ей, что неуместно поднимать такой шум воскресным утром, затем отвели глаза. Это был Палермо. Они не спросили, могут ли они помочь, они не сказали ей, знают ли они, где Бенни. Это был Палермо, и они занимались своими делами, не вмешивались в чужие. Мужчина в костюме выполнил ритуал, заперев за собой дверь на два ключа. Нелегко оценить их богатство. Его костюм был беден, часы выглядели обычными, а рубашка хорошо выстирана. Ее платье и пальто были потертыми, шарф на волосах обтрепался по краям, а брошь была очень простой. Это был Палермо, они превратили свой дом в крепость, охраняли свое имущество, каким бы скудным оно ни было, и они спешили пообщаться со своим Богом и несли свои Библии и молитвенники. Ее палец был на кнопке звонка, пара медленно и неуверенно спускалась по официальной лестнице, и Чарли снова выругалась. Она проклинала Бенни за то, что его не было рядом, когда она пришла за ним. Она не учла, что его может не быть там, и он ждет.

Воскресное утро... Пеппино собирается с Анджелой и детьми на мессу, но не в ближайшую к вилле в Монделло церковь, а в их обычную церковь рядом с Джардино Инглезе. Она попросила подвезти ее, сказала, что побродит по Палермо, и пошутила, что воскресное утро - самое безопасное для одиночества на улицах. Она оставила их, когда они смешались за пределами своей церкви с профессионалами, женами в их нарядах и детьми в их нарядных нарядах. Теперь она проклинала Бенни Риццо, потому что его не было в его квартире, он был недоступен для нее. Возможно, он пошел к своей матери, возможно, он пошел доставить ксерокс, возможно, он пошел на совещание в ток-шоп. Она почувствовала неприкрытое раздражение, и она протопала вниз по лестнице и вышла на солнечный свет. Она не могла видеть его, и ей стало интересно, был ли он там, и наблюдал ли за ней Аксель Моэн.

Воскресное утро... Она бесцельно шла. Она была на тротуаре Виа делла Либерта. Жара усиливалась. Солнце было ярким. Улица была оцеплена, когда бегуны на длинные дистанции готовились к своему забегу. Они хлопали себя по телу или нервно бегали трусцой при мысли о боли, а некоторые проверяли, не захватили ли они серебряную фольгу, чтобы обернуть вокруг себя после истощения и обезвоживания во время пробежки. Тротуары были ее собственными. Несколько человек откликнулись на звон церковных колоколов и поспешили мимо нее. Она шла мимо закрытых ставнями ресторанов и затемненных магазинов, мимо вызывающих памятников бесцеремонные мужчины, позирующие на вздыбленных лошадях, мимо пустынного рынка Борго Веккьо с пустыми, похожими на скелеты прилавками. У нее не было с собой карты, она не знала, куда направляется. Она миновала тенистые переулки, которые вели в старый квартал, и современные кварталы новых зданий на набережной, и она увидела возвышающиеся громады ожидающих автомобильных паромов. Она была так одинока. Она не учла, что Бенни не будет там, ожидающий, доступный. Она смотрела на тюрьму, на стены цвета охры, в которых росли сорняки, на охранников с винтовками на дорожке над стеной, на высокие маленькие окна, через которые сушились трусы и носки, на патрулирующий военный грузовик, в котором солдаты везли винтовки, куда отвезут Пеппино и куда Анджела будет ходить с маленьким Марио, Франческой и малышкой во время посещений. Она нуждалась в нем, нуждалась в Бенни, и она презирала его.

Воскресное утро... Чарли шел без цели. Она прошла мимо кошек, которые сердито смотрели на нее, затем разорвали мешки для мусора, мимо стай собак, которые шарахнулись от нее.

Она задержалась возле театра Массимо, где стены были заколочены для защиты от вандалов и непогоды, где голубиная грязь и автомобильные выхлопы в равной степени испачкали стены. Она стояла под деревьями рядом с заброшенным зданием и смотрела на лошадей, которые были запряжены в carrozzi, и она подумала о пикете порядочных людей в Брайтлингси и о том, как они отреагировали бы на унылых лошадей, запряженных в пустые туристические экипажи. Там была прекрасная чало-белая лошадь с опущенной головой в пассивном принятии. Она была в Quattro Canti. Это было то место, куда Бенни должен был привести ее. Черт, это было не так уж много. Черт, вся эта суета в путеводителе. Черт, статуи были грязными, загрязненными дымом, крошащимися. Такой одинокий, такой несчастный, такой потерянный...

Она снова выругалась, потому что его не было с ней, он был недоступен.

Она была на Виа Мариано Стабиле. Церковь была зданием из красного камня. Она услышала пение гимна, знакомое. Она не ходила в церковь дома, как и ее отец, и как и ее мать. Красный цвет церкви был так неуместен в серо-охристом стиле Палермо. Она не ходила в церковь дома, потому что там она никогда не была одинокой, несчастной и потерянной. Она пересекла улицу, направляясь к церкви. Она стояла за открытыми железными воротами. Это было так чертовски несправедливо, что она была одинока, несчастна и потерянна.

Слова были слабыми, немощными. Пронзительный припев.

Тогда поет моя душа, мой спаситель, приди ко мне,

Как Ты велик, как Ты велик.

Ее тянуло к двери. Она вошла в серый свет церкви, нарушаемый только там, где солнечные лучи падали на разноцветное стекло окна. Дверь за ней захлопнулась, и лица повернулись, чтобы заметить ее, затем отвели взгляд. Она стояла сзади.

Она увидела мемориальные доски в память о давно умерших. Орган поднялся в крещендо, не под стать разрозненным голосам.

Тогда я склонюсь в смиренном обожании, а затем провозглашу: "Боже мой, как Ты велик"... Тогда поет моя душа, мой спаситель, приди ко мне, Как Ты велик, как Ты велик.

Это был конец службы. К ней подошла женщина и заговорила на писклявом английском.

Она была новичком в Палермо? Неужели она ошиблась временем воскресного богослужения? Ей были очень рады, независимо от того, умела она петь или нет - но могла ли она петь? Не хочет ли она кофе?

Чарли так сильно надеялась быть желанной, любимой, и она сказала, что хотела бы кофе. Она пошла с другими дамами, одетыми так, как они должны были бы ходить в церковь в Эксетере, Плимуте или Кингсбридже, в гостиную квартиры священника рядом с церковью.

Она так сильно хотела понравиться и быть желанной... Ей сказали, что они были остатками великого английского общества, которое базировалось в Палермо, они были нянями, которые вышли замуж за сицилийцев и остались, они были художниками, которые влюбились в свет над горами и на море и остались, они приехали преподавать английский язык и остались... Она была игрушкой, захватывающей, потому что она была новой.

Она сбежала. Они хотели знать ее имя, номер телефона и адрес. Она не могла лгать им. Они хотели знать, будет ли она петь с хором, придет ли она на танцевальный вечер в амбаре, сможет ли она помочь с цветами. Если бы она осталась, она бы солгала. Она оставила их сбитыми с толку, сбитыми с толку, она выбежала на улицу, залитую ярким солнцем.

Одинокая, несчастная, потерянная, она пошла к автобусной остановке на Виа делла Либерта, которая должна была отвезти ее обратно на виллу в Монделло, и она проклинала Бенни за то, что он не был доступен.

В машине, рядом со своим мужем, Анджела ушла в паутину своего разума.

На ней было прекрасное платье уважительного зеленого цвета, выбранное ее мужем, и пальто из лисьих шкурок, выбранное ее мужем. Она носила неброские украшения на шее, запястьях и пальцах, выбранные ее мужем. Ее мужу нравилось пальто из лисьих шкурок, и она носила его так, как будто это был знак подчинения. Кондиционер обдувал ее прохладным воздухом. Ее лицо было скрыто от него темными очками, выбранными ее мужем, которые защищали ее глаза от солнечного света, отражавшегося от дороги. Дети были на заднем сиденье машины, а малышку усадили на специальное сиденье, и они были тихими, подавленными, как будто уловили ее настроение. В паутине ее разума были каскадные мысли...

Она ненавидела Сицилию. После мессы они были в квартире на Виа делла Либерта, недалеко от их собственной квартиры в Джардино Инглезе, и они выпили аперитивы Чинзано и откусили по канапе, и ее муж пробормотал, что их хозяин был полезен как контакт в бизнесе, и другие жены оказывали ей почтение. .. Ее окружало великолепие, статус, все более щедрые подарки, привезенные из-за границы ... Она ненавидела полуправду людей и двуличие их зашифрованного шепота.

Она была пленницей... Она тихо спросила, могут ли они съездить в их собственную квартиру в Джардино Инглезе, просто навестить, не важно, забрать одежду и побольше игрушек, и ее муж отклонил это предложение. Она задавалась вопросом, была ли там его женщина . .. Она не могла оставить его. Ее воспитание, ее учеба в школе, ее воспитание - все служило тому, чтобы предотвратить ее уход от мужа. На ее воспитание оказал влияние ее отец, католик, консерватор, работавший в дипломатическом отделе Ватикана. Ее обучение было делом рук монахинь. Ее воспитание было делом рук ее матери, для которой развод был немыслим, разлука была катастрофой, а брак - на всю жизнь. Ни один суд на Сицилии не предоставил бы ей опеку над детьми, если бы она уехала... Если ее муж и понимал, что она несчастна, когда ехал быстрым маршрутом в Монделло, если ему было небезразлично ее несчастье, он никак не подал ей виду. Только однажды маска треснула на его лице, в то утро, когда его вызвали в EUR для встречи с магистратом и следователями Центральной оперативной службы, только в то утро этот ублюдок был повержен - и он вернулся, и он посмеялся над невежеством магистрата, и об этом больше никогда не говорили. Она не знала подробностей его участия, она была сицилийской женой, которую хранили тихой и красивой под тяжестью подарков. Теперь она верила, что участие ее мужа было тотальным, и она не могла уйти. Жена Леолуки Багареллы пыталась сбежать, и было сказано, что она мертва, в Сицилийской галерее было сказано, что ее выходом было покончить с собой ... Он погладил ее руку, маленький и незначительный жест для него, как если бы он похлопал по лапе ценную породистую собаку, и он улыбнулся в своей уверенности... Анджела ненавидела своего мужа.

Если бы не брат, спотыкающийся, толстый человечек, похожий на улитку, то ее муж был бы не более чем еще одним преступником на улицах острова, который она ненавидела. Ее тошнило, физически тошнило, когда грубые руки брата касались гладкой кожи ее пикколо Марио, когда он проскальзывал через заднюю дверь рано утром или поздно ночью и прикасался к ее сыну, и играл на полу с ее сыном...

Анджела улыбнулась своему мужу, и он не мог видеть ее глаз.

"Хвост" был у Ванни Креспо.

Раньше "хвост" удавался лишь эпизодически, но Кармайн направил в "хвост" больше людей, больше пиччотти.

Теперь "хвост" мог каждый день отчитываться о жизни Ванни Креспо. Они знали, какую одежду он будет носить, повседневную или официальную, или рабочий комбинезон. Они знали, какие машины он будет использовать: Alfetta, Fiat 127, строительный фургон. Методом проб и ошибок Кармине определил, какие ресурсы необходимы для прикрытия передвижений Ванни Креспо. В то воскресное утро за каждым концом главной дороги, ведущей от казарм карабинеров в Монреале, наблюдали автомобиль и двое молодых людей на мотоциклах.

Накануне вечером Кармине сообщили: "Ванни Креспо ездил на строительном фургоне на встречу с женщиной на стоянке на дороге между Трапани и Эриче, а накануне днем он воспользовался Fiat 127 и заехал домой к коллеге, живущему в Альтофонте, а предыдущим утром он был в Альфетте, в казармах в Багерии.

Кармайн научился терпению Марио Руджерио. Каждый раз, когда он встречался с мужчинами, которые водили автомобили, а пиччотти - мотоциклы, он повторял описание - вес около 80 килограммов, рост около 185 сантиметров, светлая кожа, золотистые волосы - американца, которого водили на прием к мировому судье Тарделли.

Две машины, три мотоцикла, меняя позицию на ходу, следовали за Fiat 127 от казарм в Монреале по скоростной дороге, шоссе 186, в сторону Палермо.

Я сказал ему: "Это печальная игра, в которую приходится играть, когда нет доверия". Я сказал это ему.'

"Он сказал тебе, что в этом не было ничего личного".

"Я предположил ему, что он приставил "агента небольшой важности" поближе к Марио Руджерио".

"Что он не позаботился подтвердить".

"Я заметил ему, что не хотел бы, чтобы это лежало на моей совести, опасность для этого агента, если только жизнь агента не считалась не имеющей значения".

"Он не обсуждал с тобой семантику", - сказала Ванни. "Могу я рассказать вам, дотторе, о чем он спросил меня, когда мы вышли от вас в Палаццо?" Он спросил, почему ты нассал на него. Я сказал, что вы беспокоились о том, что у вас может не оказаться свободной страницы в вашем дневнике для его похорон и похорон его агента. Они серьезные люди, американцы, ему было трудно уловить юмор в том, что я сказал.'

"Ванни, пожалуйста, мне нужна помощь.'

Они были одни в темной комнате квартиры. На кухне играло радио, и оттуда доносились отдаленные голоса его рагацци. Он искренне извинился за вмешательство в воскресные планы офицера карабинеров, но это был тот день недели, когда он занимался своими делами в рамках офиса в своей квартире. Он не ходил на мессу по воскресеньям, не принимал хлеб и вино причастия, не считал правильным ходить в церковь со своей охраной и их оружием. Он ходил в церковь только на похороны и на случайные моменты напряженного размышления, когда он мог рассудить, что церковь опустеет, но не воскресным утром. Его жена была бы в церкви на мессе в Удине с его детьми, и он мог бы сказать себе, что ему все равно, какой мужчина сейчас стоит, сидит или преклоняет колени рядом с его женой.

- Чем я могу помочь, доктор? - спросил я.

"Я хватаюсь за соломинку. Марио Руджерио занял, ценой крови, высшую позицию.'

"Я читал сводки из разведки".

"Каждый новый мужчина, когда он занимает высшее положение, должен продемонстрировать семьям, что у него есть сила".

"Я знаю историю".

"Чтобы продемонстрировать эту силу, он должен напасть на государство, показать, что у него нет страха перед государством. Сейчас, "Ванни, время крайней опасности". Офицер карабинеров, не спрашивая разрешения, закурил сигарету, и от дыма у него заслезились глаза. "Возможно, что я цель, возможно, которая продемонстрирует силу, но есть много других". Офицер карабинеров неловко ерзал на своем сиденье, затягиваясь сигаретой. "Я веду тебя в области доверия", Ванни, как, я надеюсь, ты поведешь меня в свою уверенность. Сегодня утром я иду к главному прокурору, который с большой вежливостью подвергнет меня критике и насмешкам по поводу моих усилий по поимке Марио Руджерио. У меня был негодяй, который пожелал статуса pentito. Из-за ограниченной информации, которую он предоставил, мне были предоставлены скудные ресурсы для наблюдения за районом Капо, провал. Я убедил негодяя дать мне больше информации, сыграл на психологии его страха, и он повесился, потерпев неудачу. В последние часы я разговаривал с АСВ и с мобильной "скуадрой", и у них для меня ничего нет, еще одна неудача.

Повсюду вокруг меня раздается гулкий смех.'

"Чего ты хочешь от меня?"

"Вы управляете агентом небольшой важности, вы сотрудничаете с американцем, на прошлой неделе вы думали, что агент был близок. У нас было шампанское со льдом, и мы ждали...

Это был удар в мой живот. Пожалуйста, дай мне надежду, больше, чем плывущую соломинку: "Ванни, поделись со мной подробностями о твоем агенте".

"Вы ставите меня в неловкое положение, дотторе, но этот подарок не мой, чтобы я его передавал".

Офицер-карабинер вскочил на ноги с поднятым ножом. Магистрат увидел, какую суматоху он учинил, и офицер закусил губу. Это был настоящий момент, и он ясно осознал это, своей изоляции.

"Конечно. Спасибо вам, в воскресенье, за ваше время.'

Через пятнадцать минут после ухода офицера карабинеров Ванни Креспо, его друга, который не захотел делиться с ним, Рокко Тарделли был в движении. Рагацци вели себя тихо вокруг него, угрюмо молчали в машинах. Они читают признаки изоляции человека. Знаки были на внутренних страницах газеты. Газета писала, что заключенный в тюрьме Уччардионе трижды встречался с судьей Тарделли, и писала, что его жена сказала заключенному, что она отвергает его сотрудничество, и писала, что заключенный в тюрьме Уччардионе повесился, писала, что должны быть ограничения на деятельность амбициозных судей.

Они пересекли город...

Главный обвинитель резко взглянул на свои часы, как бы показывая, что ему скоро предстоит приветствовать гостей. Он никак не намекнул, что Рокко Тарделли следует присоединиться к его гостям за обедом.

"Ты - препятствие, Рокко. Ты создаешь плохой имидж. Ты нарушаешь равновесие.

Ты создаешь для меня проблему. Вы участвуете в крестовом походе, вы запугиваете своих коллег, вы требуете ресурсов. Ваш крестовый поход, ваши издевательства, ваши ресурсы, куда они нас ведут?

Они приводят нас к заключенному, которого преследуют и угрожают, заставляют покончить с собой. Куда нам теперь идти? С какой стороны грядет следующая трагическая катастрофа? Я рекомендую, как настоящий друг, Рокко, тебе как можно тщательнее обдумать свое положение. Тебе следует подумать о своем положении и своем будущем.'

Он мог уйти так легко. Он мог бы передать свои файлы коллеге, он мог бы повернуться спиной к сдавленному смеху и ядовитым колкостям, он мог бы покинуть остров вечерним автомобильным паромом или ранним дневным рейсом. Он мог заслужить улыбки, облегчение и благодарность своих рагацци. Он мог уйти так легко.

"Что скажешь, Рокко? Что было бы лучше для всех нас?' Улыбка сияла на его лице, как будто для того, чтобы успокоить его. "Не пора ли, чтобы новые горизонты поманили тебя?"

Он чувствовал себя старым, усталым и напуганным. Прозвенел звонок. Гости пришли с цветами и подарками. Старый, усталый, напуганный и одетый в одежду, которую он надевал по воскресеньям, потому что он не ходил на мессу и не принимал гостей. Его воскресной одеждой были мятые брюки и рубашка, которые следовало бы постирать, и туфли, которые следовало бы начистить. После того, как его втолкнули в дверь, спустили по лестнице, пересекли тротуар и усадили в его бронированную машину, после того, как они проехали мимо припаркованных машин, фургонов и мотоциклов, после того, как они вернулись к нему домой, он ел один в своей комнате. Это будет его воскресенье, а следующее воскресенье - в изоляции. .. Ему нужно было знать детали, поддерживать комфорт от этого, от агента на месте...

Направляясь к двери, он пробормотал: "Я не ухожу".

Бенни держал баллончик с распылителем.

Дверь была закрыта. Ставни закрывали окна. Внутри играло радио.

Он прицелился. Он брызнул из баллончика. Его рука дрожала. Краска на баллончике была ярко-красной. Красный был цветом крови. Кровь из ран его отца, кровь, которая просачивалась и проливалась на него. Слово формировалось на двери рядом с черной водосточной трубой. На него залаяла собака. То, что она сказала, билось в его голове, пока красная краска складывалась в слово... "Хорошо ли быть настолько неэффективным, что тебя не замечают?"

Она придавала ему силы, как будто стояла рядом с ним, подстрекала его. "Хорошо ли быть всего лишь раздражителем и игнорироваться?" Подстрекал его, потому что он был неэффективен и вызывал раздражение, а он помогал с рассылкой новостей, ходил на собрания и клеил конверты. Это было ради его отца. Слово, с которого капала алая кровь, было на двери дома Росарио и Агаты Руджерио. Это было безумие. ASSASSINO.

Из любви к Чарли, из-за наготы Чарли над ним, слово "убийца" было кровью, кровью его отца, на двери родителей Марио Руджерио. Слово было грубо распылено.

Безумие свершилось.

Бенни уронил банку.

Он стоял на узкой улице и услышал резкий свист позади себя. Мужчина наблюдал за ним, и в тени под козырьком его кепки мужчина поднес пальцы к губам и свистнул. Собака подошла и взяла банку в пасть, и брызги побежали у нее изо рта, как будто из ее челюстей текла кровь, как истекал кровью его отец. Он в последний раз взглянул на дело своего безумия. Он начал уходить. Ему следовало убежать, но она не стала бы убегать. Он должен был атаковать, но она этого не сделала, как будто ее нагота, которая прикрывала его, давала ему ее защиту. Он услышал, как мужчина снова свистнул, и он повернулся, чтобы посмотреть назад, и мужчина указал на него... Ее не было там, с ним, охраняющей его...

Когда он побежал, впереди него через узкую дорогу уже были люди.

Когда он остановился, когда страх сковал его ноги, когда он повернулся, позади него на узкой дороге уже были люди. Она довела его до безумия.

Люди приближались к нему, заходя спереди и сзади... Ее там не было... Он побежал обратно по дороге и мимо кроваво-красной краски. Повернулся, побежал снова, повернул и споткнулся.

Бенни упал.

Он лежал на земле и ждал, когда мужчины доберутся до него.

Марио Руджерио рано пришел на мессу, смешался с верующими в церкви на Виа Маркеда, плавая в толпе. Большинство воскресений он ходил в другую церковь, но та, что на Виа Маркеда, была любимой среди многих - огромный и мрачный свод здания. Он положил банкноту в 10 000 лир в лоток для сбора пожертвований, ничего показного, потому что церкви покровительствовали безработные и обездоленные, а также подрабатывающие рабочие из района Капо, с Виа Бари, Виа Трабиа и Виа Россини, и он подобрал их лучшую, но поношенную одежду. Он не мог случайно пропустить празднование мессы рано утром в воскресенье, месса была важна для него. В жизни Марио Руджерио было мало сожалений, но его постоянно огорчало то, что он не мог сидеть, стоять и преклонять колени рядом со своей женой Микелой на мессе, а также быть со своими детьми, Сальваторе и Доменикой. Он предположил, что за ними следили, наблюдали. Был ли он в церкви на Виа Маркеда, еще одним скромным пожилым человеком, ищущим путь ближе к своему Богу, или в любой другой церкви, которую он посещал, он всегда много думал в то время о своей семье.

Сейчас была середина дня. Рестораны на Виа Вольтурно и Виа Кавур ждали прихода семей, бары на Виа Рома и Корсо Тукори были заполнены разговаривающими мужчинами. Улицы были забиты машинами, тротуары были полны движения. Перед полуднем, до того, как пришло время спать, Марио Руджерио было полезно побыть в движении.

В баре Тано рассказал ему о манере передвижения судьи Рокко Тарделли.

Двенадцать человек, как ему сказали, теперь регистрировали маршруты, по которым магистрат перемещался из квартиры во Дворец Правосудия, из квартиры в тюрьму Уччардионе, из Палаццо в тюрьму Уччардионе и обратные маршруты. Он выслушал, он задал несколько вопросов. Тано сказал ему, что есть только три улицы, по которым может проехать колонна из двух автомобилей, когда она покинет квартиру и когда вернется в квартиру.

Тано передал информацию. Он закашлялся своей сигариллой, он выплеснул остатки кофе, он дал указание подготовить бомбу, он сказал, куда ее следует поместить.

Он деловито двинулся дальше.

На площади Кастельнуово, среди толпы, собравшейся посмотреть на окончание пятнадцатикилометровой гонки, под рев громкоговорителей, он встретился с бизнесменом.

Бизнесмен никогда не был осужден за преступное сообщество, не был объектом расследования. Бизнесмен рассказал ему, что инвестиционный брокер из Парижа в прошлый четверг поехал на своей машине в песчаные дюны Па-де-Кале, там подсоединил резиновую трубку к выхлопной трубе и запустил ее в машину, а в предыдущую пятницу был найден мертвым. Инвестиционный брокер рекомендовал вложить 1 миллион долларов в строительство туннеля под Ла-Маникой, а туннель между английским и французским побережьями лишил Марио Руджерио этого 1 миллиона инвестиций. Он выслушал без комментариев.

Когда он двигался, за ним следовали трое молодых людей, которые стояли позади и поодаль от него.

На Пьяцца Вирджилио, сидя на скамейке на солнышке, старик, который разговаривал со старым другом, встретился с двоюродным братом мужчины из Прицци. Он знал человека из Прицци всю свою жизнь. Он знал кузена в юности, но тот сейчас жил в Гамбурге и проделал долгий путь специально для двадцатиминутной беседы на скамейке под теплым солнцем. С двоюродным братом человека из Prizzi он подробно обсудил инвестиционные возможности в предлагаемом строительстве бизнес-парка в Лейпциге и возможные налоговые льготы, а затем он рассказал об аналогичных возможностях на рынке жилья в Дрездене. Он пообещал выделить на инвестиции в Лейпциг и инвестиции в Дрезден минимум 5 миллионов долларов. Он отметил почтение двоюродного брата человека из Прицци, как будто было известно, что теперь он был силой Коза Ностры.

Он снова в пути, идет быстрым шагом, его эскорт впереди и позади него. Он должен был пообедать поздно вечером в квартире на Виа Террасанта с врачом, который посоветовал ему лекарство от ревматизма в бедре, но перед обедом он должен был встретиться с советником из Мессины для объяснения будущих возможностей этой семьи, их инвестиционного сотрудничества и процентов прибыли ... и он также должен был встретиться с Кармине по делу офицера карабинеров и американца... и с химиком из Амстердама, который пообещал оборудование для производства новой линейки бензодиазепинов и барбитуратов ... и с Франко, чтобы подтвердить детали ежегодного паломничества пеллегринаджо на могилу его брата Кристофоро со своими родителями. Это было его воскресенье, то же самое каждое воскресенье, когда улицы, парки и площади были переполнены, это была его рутина terra-terra, приземленная и базовая, ритм его жизни в день, когда город отдыхал.

Он подождал, пока сменится сигнал светофора на перекрестке. Машины пронеслись мимо него, и в конце колонны машин был автобус. Он закурил еще одну сигариллу.

Когда ему не поручали дежурство, Джанкарло всегда приезжал в воскресенье со своей женой в Палермо. Он встретился с лидером своей команды и женой лидера для того, чтобы с царственной помпой и величием отслужить мессу в кафедральном соборе, а затем все четверо съели ранний ланч в ресторане на Виа Витторио Эмануэле, и мужчины старались не говорить о работе, а женщины злобно пихали их локтями, когда они потерпели неудачу в своем намерении, и раздавался смех, а после раннего обеда они отправились домой отсыпаться до обеда.

Приезжая в центр Палермо в воскресенье, Джанкарло всегда сажал жену на автобус - слишком много машин, слишком мало парковочных мест.

Автобус был полон. Он и его жена встали и крепко вцепились в спинку сиденья. Автобус подбросил их, когда водитель затормозил, отбросил, когда водитель ускорился. Утром, когда они прогуливались между кафедральным собором и рестораном, руководитель команды сказал ему, что они приступили к новому заданию на площади Кальса. Только этот кусочек информации... Может быть, он был бы в машине, может быть, в закрытом фургоне, может быть, с Божьей помощью, в здании с видеокамерой, биноклем и хорошим стулом - может быть, не было бы ни рынка, где их выставляли, ни лимонов. Автобус резко остановился. Он налетел на свою жену. Водитель пытался проехать на светофоре, но не проехал.

Джанкарло, стоя в проходе автобуса и заглядывая через плечо водителя, увидел, как семья переходит дорогу, а дети держат воздушные шарики, которые подпрыгивают на длинных бечевках. Когда их собственные дети были в таком возрасте, маленькие хулиганы, - он усмехнулся, - они любили таскать воздушные шарики...

Джанкарло видел этого человека.

Дети с воздушными шарами были перед мужчиной. Пара с детской коляской стояла позади мужчины. Рядом с мужчиной была женщина в меховом пальто и с букетом цветов в руках.

Джанкарло увидел старика. Мужчина повернулся лицом к автобусу, как бы желая убедиться, что он действительно остановился. Джанкарло увидел старика, пухлое и обветренное лицо под плоской кепкой, выступающий подбородок и горло над курткой из грубой ткани.

Джанкарло увидел старика, который на досуге переходил дорогу. Лицо старика всплыло в сознании Джанкарло. Перед автобусом было чье-то лицо. На фотографии, улучшенной компьютером, было лицо двадцатилетней давности. Лицо исчезло за плечом водителя. Джанкарло изогнулся, чтобы заглянуть за плечо.

Он видел лицо мужчины в последний раз, и мужчина улыбался одному из детей, державших воздушный шарик. Улыбающееся лицо Джанкарло совпало с лицом, улыбающимся на свадебном приеме, с фотографии.

Его бросила жена. Других пассажиров оттеснили в сторону. Водитель накричал на. Карта ввода-вывода ткнулась в лицо водителю. Двери медленно с шипением открываются. Мужчина, достигающий дальнего тротуара...

Джанкарло выпрыгнул из автобуса. Он врезался в влюбленную пару, взявшись за руки. Он не оглянулся на свою жену, на шок на ее лице. Свет изменился. Автобус тронулся вперед. Джанкарло побежал за автобусом. Гудки следующих машин обрушились на него с гневом, завизжали тормоза. Мужчина уходил по дальнему тротуару.

У Джанкарло не было телефона. Руководитель мобильной группы наблюдения "скуадра" постоянно носил с собой мобильный телефон, но мобильные телефоны были дорогими и входили в норму.

Его личная рация была на зарядке в Квестуре, он был свободен от дежурства, а его пистолет был заперт за дверью оружейной в Квестуре. На его поясе висел телефонный пейджер, на который передавались только входящие сообщения. Он побежал вперед, достиг дальнего тротуара. Из-за яростных сигналов и визга тормозов, из-за оскорблений, которые раздавались в его адрес через открытые окна, Джанкарло в критический момент оказался в центре внимания.

В этот момент мужчина встал и повернулся лицом к витрине магазина.

Джанкарло среди своих почитался за опыт и профессионализм. Его часто использовали для обучения тактике наблюдения новобранцев в командах. Если бы молодой рекрут перебежал улицу, прорвался сквозь поток машин, стал объектом клаксонов и оскорблений, стал центром внимания, тогда Джанкарло терпеливо объяснил бы ошибку молодого рекрута. Он бы поговорил с молодым рекрутом о требовании объединяться и смешиваться. Он не знал, показал ли он себя, был ли он пойман, и он не видел пиччотто, смуглого и коренастого юношу, который защищал спину Марио Руджерио. В порыве возбуждения, когда опыт и профессионализм ушли, он проявил опрометчивость молодого рекрута. Он стоял как вкопанный. Он смотрел, как старик медленно идет дальше по Виа Саммартино, а затем сворачивает на Виа Турриси Колонна. Он не знал, проявил ли он себя.

Там был бар.

Джанкарло вбежал в бар. На стойке стоял телефон-автомат. Женщина разговаривала по телефону-автомату.

Может быть, она разговаривала со своей сестрой в Агридженто, может быть, со своей матерью в Мисилмери, может быть, со своей дочерью в Партинико... Джанкарло схватил телефонную трубку. Он прервал ее звонок. Она протестующе взвыла, и он швырнул свой I / D ей в лицо. Он шарил в кармане в поисках жетона для телефона. Он орал на нее, требуя тишины, и он ввел gettone и набрал свой контроль. Он не видел, как смуглый и коренастый юноша бочком направился к нему через стойку. И снова, в критический момент времени, Джанкарло оказался в центре внимания. Посетители бара, мужчины, женщины, персонал, матриарх в кассе, встали на сторону обиженной женщины. Крик стоял у него в ушах. Своим телом он пытался помешать их рукам дотянуться до телефона.

Его контроль ответил.

Его имя, его местоположение, имя его цели.

Боль пронзила его. Боль была в спине Джанкарло, а затем распространилась на его живот. Он снова назвал свое имя, свое местоположение и имя своей цели. Вопросы из его контроля обрушились на него, но его концентрация и способность отвечать на вопросы были разрушены болью. В какую сторону направлялась цель? Во что была одета цель? Была ли цель одна? Была ли цель в транспортном средстве или шла пешком? Он снова назвал свое имя, свое местоположение и имя своей цели, и его голос был слабее, а боль - острее. Он уронил телефон, и тот свободно повис на своем усиленном кабеле. Он обернулся. Он посмотрел в глаза смуглому и крепко сбитому юноше.

Джанкарло покачнулся. Боль заставила его закрыть глаза. Он потянулся к источнику боли в спине. Он ощутил твердость рукояти ножа и влажность. Когда у него подогнулись колени, когда он больше не мог видеть смуглого и коренастого юношу, когда телефон оказался вне пределов его досягаемости, когда крик вырвался из гротескно размытых ртов вокруг него, Джанкарло озадаченно осознал, что он больше не может вспомнить вопросы, которые задавал ему контроль.

Боль спазмом пронзила его тело.

Был расчерчен квадрат.

Бар находился в центре площади. К северу от площади проходила Виа Джакомо Кусмано, к югу - Виа Принсипи ди Виллафранка, к западу - Виа Данте, а к востоку - сады виллы Трабиа.

Сотня мужчин с оружием, в бронежилетах, оцепили площадь. Они были из АСВ, и там было два отделения ROS, и там была резервная команда Финансовой гвардии, и там были люди из мобильной эскадры. Оцепление вокруг площади было предоставлено военным, джипы на углах улиц, солдаты с винтовками НАТО.

Они не знали, как выглядел человек, цель Джанкарло, они не знали, как он был одет, они не знали, в каком направлении он пошел, они не знали, шел ли он пешком или поехал на машине.

Бар был пуст, кроме владельца и матриарха, которые охраняли ее кассу с наличными.

Тело лежало на полу. В задней части тела был обоюдоострый нож с коротким лезвием. Владелец бара, стоявший лицом к стене, с запястьями, скованными наручниками на пояснице, ничего не видел. Возможно, клиенты что-то видели? Матриарх ничего не видела. Все посетители были ей незнакомы, и она никого из них не знала.

Автомобиль привез жену Джанкарло в бар, а молодой священник выбежал из церкви на Виа Террасанта. Фотографы из газет и операторы из RAI столпились на тротуаре.

Марешьялло локтем проложил магистрату дорогу, и Паскуале толкнул его в стойку, в давку, которая окружила тело. Некоторые пришли с семейных собраний в своих костюмах, некоторые - с теннисных кортов, некоторые - со своих мест на футбольном стадионе, некоторые - ото сна. Рядом с их обувью, кроссовками и сандалиями были тела и кровь. Судья увидел мрачное лицо Ванни Креспо и подтолкнул к нему.

"Это была дерьмовая удача", - сказал Ванни Креспо. "Мы были так близко..."

"Хвост" следил за машиной Ванни Креспо, карабинера Альфетты, от казарм в Монреале до бара на Виа Сам-Мартино. Хвост был прикован к Ванни Креспо.

"Он принес мне лимоны", Ванни. В пятницу на ужин у меня была рыба. Они не должны делать мои покупки, мои мальчики, но они предпочитают делать это, чем везти меня на рынок, поэтому они нарушают правило, они купили для меня свежую кефаль. Он принес мне лимоны и приготовил. 1 шутка об этом. Я съела один из его лимонов с моей кефалью. Он был лучшим из людей.'

"Это была дерьмовая удача", - прорычал Вэнни. "Он был в автобусе со своей женой. Он увидел Руджерио.

Он вышел из автобуса. Он пробежал сквозь поток машин. Это решение. Ты ждешь и теряешь цель. Ты бежишь и предупреждаешь цель. У тебя есть десять секунд, пять секунд, чтобы принять решение, и ты живешь в соответствии с ним, и ты умрешь в соответствии с ним.'

Лимон был наиболее острым на вкус.'

'Он бы проявил себя, когда бежал. У Руджерио был бы задний указатель. Ему пришлось пойти в бар для общения. Задний указатель должен был следовать за ним.

Тебе нужна удача, а все, что ты получаешь, - это дерьмо.'

"У меня на кухне есть еще шесть его лимонов... Ты веришь в удачу, Ванни?'

Он хорошо видел слезы в глазах магистрата. Он достал свой носовой платок. Ему было все равно, кто его видел. В толпе в баре он вытер текущие слезы с лица магистрата. "Я ни во что не верю".

"Вы верите, что вашему малозначительному агенту повезет?"

Он вспомнил ее такой, какой он ее увидел, последний взгляд назад с обочины дороги, прежде чем он упал в машину. Последний взгляд через тротуар, и между деревьями, и через песок, и она стояла на фоне яркого моря, и солнце осветило белизну ее кожи, когда полотенце соскользнуло. В баре, с трупом, с тихим хныканьем вдовы, с толпой, с запахом сигарет и холодного кофе, он вспомнил ее.

"Извините, дотторе, я не могу поделиться с вами, потому что это не входит в мой дар".

Он проложил путь сквозь толпу в баре, протолкался сквозь толпу на тротуаре и на улице. У хорошего человека было десять секунд, пять секунд, чтобы принять решение, и результатом этого решения стала ошибка, а результатом ошибки стало то, что он лежал мертвый на грязном полу бара, который был освещен фонарями. Он пошел к своей машине, свинцовой походкой шагая в сумерках.

Хвост следовал за "Альфеттой", за рулем которой был Ванни Креспо. Хвост был задержан военным кордоном вокруг площади улиц после того, как "Альфетту" пропустили, но это не имело никакого значения. "Хвост" был связан по радио со второй машиной и мотоциклистами, которые ждали за кордоном. Как будто цепь приковала хвост к Альфетте ...

Когда Марио Руджерио услышал взрыв автомобильных гудков, а затем выкрикиваемые оскорбления, он остановился перед витриной магазина. Он появился, чтобы изучить содержимое витрины магазина. Старая практика, о которой знал бы его отец, заключалась в использовании витрины магазина в качестве зеркала. Он видел, как мужчина на отчаянной скорости мчался по полосам движения, затем добрался до тротуара и остановился. Мужчина, остановившись, смотрел вверх по улице в его сторону. Если бы у мужчины было радио, он бы уже воспользовался им, если бы у мужчины был мобильный телефон, он бы не бежал по полосам движения, если бы у мужчины было огнестрельное оружие, он бы не остановился. В отражениях окна он увидел пиччотто, хорошего мальчика, позади мужчины. Он знал, что его узнали, и он знал, что мужчина запаниковал. Он понял, что это было случайное признание, а не часть комплексной слежки. Он сделал небольшой жест, одно движение указательного пальца, режущее движение. Он ушел.

Он завернул за угол...

Это было два часа спустя. Марио Руджерио сидел в затемненной комнате на втором этаже в районе Капо. У него болели ноги, легкие вздымались, пепельница была полна окурков его сигарилл. Двое пиччотти, которые были впереди него на Виа Саммартино, нагнали его зверским шагом до Пьяцца Лолли, один сунул кепку в карман, которая была на нем, через Виа Вито ла Манча, другой взял его куртку и перекинул ее на руку, чтобы не было видно ткани, мимо торгового центра Пульчи, подгоняя его, как старого дядюшку, гуляющего с двумя нетерпеливыми племянниками. Он ускользнул от них за кафедральным собором. Даже когда он задыхался, когда изнеможение обескровило его и он пошатнулся на ногах, он и подумать не мог о том, чтобы позволить пиччотти отвезти его в его безопасное место. Пот струился по его лицу, спине и животу. Он курил. Он держал фотографию ребенка, которого любил.

Чарли сидел во внутреннем дворике.

Солнце зашло, и лишь слабый слой света падал на морской пейзаж перед ней. Семья отправилась в город. Она избавилась от одиночества, которое причиняло ей боль в Палермо. Она чувствовала, сидя в удобном кресле во внутреннем дворике, высочайшую уверенность.

Вилла была ее домом. Семья прогуливалась по эспланаде, под деревьями, патрулируя, как медведи в клетках, которых она видела в зоопарках, где их могли видеть... Это было время ожидания. Она контролировала ситуацию, она чувствовала свою силу. Силой были часы на ее запястье. Она сидела, расставив ноги, и прохлада вечернего воздуха оставляла перышко на ее бедрах. Она была в центре мира Акселя Моэна и людей, которые руководили Акселем Моэном. У нее была власть над Джузеппе Руджерио и над его братом.

Она смотрела, как последние лучи солнечного света исчезают с гладкой поверхности моря. Из-за ее контроля и ее силы будет рассказана ее история, история под кодовым именем Хелен.

В сером свете, во внутреннем дворике, высокомерие вспыхнуло в сознании Чарли.

Хвост был прикован к Ванни Креспо. Три бара в Монреале. Хвост наблюдал, как он пил в одиночестве в баре возле дуомо, во втором баре возле пустых рыночных прилавков, в третьем баре на высоте в старом городе. Хвост наблюдал и следовал туда, куда вел Ванни Креспо.

Через окно пиццерии он увидел "Ванни. Ванни двигалась медленно, сбитая с толку.

Он был освещен уличным фонарем, и его лицо раскраснелось, а волосы небрежными прядями свисали на лоб, и он, пошатываясь, остановился у окна и изо всех сил пытался найти пачку сигарет в кармане. Аксель отвернулся. В пиццерии ему негде было спрятаться. Он отвернулся, надеясь, что его лица никто не видит, но услышал, как хлопнула открывающаяся дверь, а затем как она захлопнулась, и он услышал шарканье ног, а затем скрип отодвигаемого стула напротив него.

Ванни сидела перед Акселем, и он покачнулся на стуле, прежде чем его локти с глухим стуком опустились на стол.

"Я нахожу американского героя ..."

"Ты обоссался или что-то в этом роде?"

"Я нахожу американского героя, который приезжает на Сицилию, чтобы достичь того, чего не можем мы".

"Ты пьян".

"Мы, итальянцы, жалки, мы не можем сами подтереть свои задницы, но американский герой приходит, чтобы сделать это за нас".

"Иди нахуй".

"Ты знаешь, что произошло сегодня, потому что нам дерьмово повезло, что случилось ...?"

"Мы не нарушаем процедуру", - прошипел Аксель через стол.

Двое молодых людей в защитных шлемах стояли у стойки пиццерии и спрашивали список соусов.

Рука, в которой Аксель держал вилку, была зажата в кулаках Ванни. "У нас были люди из службы наблюдения в Капо, это дерьмовое место, чтобы нацелиться на ублюдка. Наблюдение было прекращено, ничего не замечено. Один из команды, в автобусе, видит ублюдка.

Вне службы, нет связи. Мы жалкие итальянцы, у нас нет денег, чтобы раздавать сладости и шоколад, мобильные телефоны. Без личной рации, не при исполнении служебных обязанностей, без оружия. Он пытается воспользоваться телефоном в баре. У ублюдка был бы парень позади него, маркер спины. Сообщение было неполным, это дерьмовая удача. Ни профиля, ни описания, ни одежды до того, как его зарезали. Ублюдок сбежал. Здесь холодно.'

В баре парни в защитных шлемах изучали список соусов для пиццы.

"Убирайся отсюда к черту".

"Он был в наших руках. Мы вырвали. Мы потеряли его. Разве это не дерьмовая удача?'

"Иди и спи со своей женщиной".

"Я пью, я не плачу. Мужчина был мертв на полу среди дерьма, сигарет, слюны и своей крови. Тарделли упал, он плакал, он не пьет. Он спросил меня...'

"Выпейте немного воды, немного аспирина, ложитесь в постель".

"Он изолирован, от него несет неудачей. Ему не на что, не на что надеяться. Он умолял...'

Парни в защитных шлемах не увидели в списке соусов ничего, что они хотели. Они протиснулись через дверь на улицу.

"О чем он умолял?"

"Предложи ему что-нибудь, за что можно было бы ухватиться. Я сказал, что это не мой дар, чтобы его дарить. Его разум заблокирован, слишком много работы, слишком устал, он не может видеть очевидного, не следует линии семьи, как мы. Он хотел, чтобы я поделился с ним подробностями о вашем агенте.'

"Чушь собачья".

"Ваш агент небольшой важности. Он хотел, чтобы крошки с твоего стола. "Все, чего я хочу, это чтобы кто-нибудь держал меня за руку и шел со мной". Но это обычный разговор о дерьме в Палермо, когда человек изолирован, это не те разговоры, чтобы произвести впечатление на американского героя.'

"Я не делюсь".

"С итальянцами? Конечно, нет. Я рассказываю тебе, Аксель, что я видел. Я видел тело на полу, я видел кровь, я видел гребаную толпу людей. Я видел ее, я видел кодовое имя Хелен, я видел ее тело и ее кровь. Я пью, я не плачу. Приятного аппетита.'

Кулаки отпустили руку Акселя, которая держала вилку. Стол покачнулся, когда 'Ванни поднялся на ноги. Аксель смотрел ему вслед ... Он не видел ее на полу бара, но она была ясно видна в его сознании, и она висела на гвоздях с обратной стороны двери хижины на взлетно-посадочной полосе эстансии... Он отодвинул от себя тарелку. Он закурил сигарету и бросил спичку на тарелку, в соус для пиццы.

Хвост узнал имя женщины, которой принадлежал дом, и до поздней ночи хвост наблюдал, как в комнате наверху горит свет.

"Какие у меня есть варианты, Рэй? Что мне пережевывать?'

Металлический голос прогремел в ответ из динамика. Дуайт Смайт склонился над столом главы страны и повернул регулятор громкости. Глава страны набрасывал заголовки.

"Ты не мог бы переждать, Херб? Не могли бы вы уделить мне минутку?'

"Возьми два - я думаю, будет лучше, если мы разберемся с этим прямо сейчас".

Это был плохой кровавый понедельник для Рэя. За два часа до этого его вызвали в Новый Скотленд-Ярд на поздний утренний кофе с печеньем и напряженный допрос. Он сидел с Дуайтом, перед ним стояли командир (S06) и помощник комиссара (SO), а также детектив-суперинтендант, который был как кот со сливками, и там был молодой парень, который не произнес ни слова. У него были тяжелые времена, и они закончили свою работу над Марио Руджерио (хуже худшего), и у них был профиль Шарлотты Парсонс (кодовое имя Хелен). Он сломался, он сказал, что ему нужно поговорить со штаб-квартирой, и, вернувшись в посольство, он сидел сложа руки, ожидая, когда Херб появится в своем кабинете из кольцевой дороги, ведущей в Вашингтон. Он должен был поговорить с Хербом, потому что именно Херб санкционировал операцию.

"Собрался... Я не счастлив, Херб. Я чувствую, что вторгаюсь в пространство Билла.'

"Забудь о Билле, он сделает так, как ему чертовски хорошо сказано. У меня такое чувство, что сейчас не время церемониться. Черт возьми, у меня четырнадцать ситуаций в Колумбии, у меня восемь в Перу. У меня есть ситуации, возникающие в

Бангкок, Москва, Ямайка. Я не заработаю язву из-за одной ситуации на Сицилии. Мне нужны варианты.'

Рэй снова сделал паузу. Что они ненавидели, большие люди в Вашингтоне, которые добрались до пола с ворсистыми коврами, шкафчиками для напитков и доступом к Богу, так это то, что их выгнали за принятие решения рано утром в понедельник. Это было время, когда его собственная карьера могла пойти насмарку, как и его надежды когда-нибудь ступить ногами на ковер, а руками на ключи от кабинета, но он считал, что места для уклонения нет. Он нырнул.

"На высоком уровне у британцев есть страх. Они говорят, и я цитирую: "Это невыносимо, что Управление по борьбе с НАРКОТИКАМИ оказало давление на молодую женщину, заманило ее в ловушку, а затем убедило отправиться на Сицилию в качестве центральной части спонсируемой Америкой операции по борьбе с мафией", конец цитаты. Это, на мой взгляд, не суть их выкручивания рук. Что у них прямо перед носом, цитирую: "Вся деятельность DEA внутри Великобритании регулируется процедурами взаимодействия, и мы не были проинформированы до того, как вы пригласили мисс Парсонс, о вашем намерении завербовать ее", конец цитаты. И, что самое важное, у них в этом деле полно дерьма. Они видят ее мертвой, они видят, как над ней ползают папарацци, они видят всемогущее расследование того, что там делала неподготовленная невинная женщина, сыгравшая центральную роль в расследовании, они видят, как вина стучится в их дверь ...'

"Я спросил, какие есть варианты?"

"Второе, Херб. Вы можете предложить им пойти попрыгать, сказать им, что они маленькие ребята, устраивающие небольшие шоу, и предложить им поиграть в софтбол в парке.'

"Мы ведем хороший бизнес с британцами. Мой второй вариант?'

"Ты можешь отозвать свою санкцию, Херб, закрыть это дело, ты можешь вытащить ее. Ты можешь завести ее.'

"Рэй, мы знаем друг друга давно, слишком, черт возьми, долго. Меня не интересует чувствительность Билла Хаммонда. План в любом случае не Билла. План принадлежит этому парню Акселю Моэну, и мне все равно, тешу я его самолюбие или даю ему пинка.

По какую сторону баррикад ты падаешь? Я хочу, чтобы все было прямолинейно.'

Он взглянул на громкоговоритель на стене, рядом с фотографией операции "Зеленый лед". Херб, улыбающийся в первом ряду, всегда был ублюдком, который опаздывал и присваивал себе заслуги, и уходил раньше, чтобы избежать вины. Дуайт Смайт, сидящий напротив него, сделал быстрый жест, проведя пальцем поперек горла. Он говорил в микрофон, он чувствовал себя грязным.

"Что я хочу сказать, Херб, мне насрать на восприимчивость британцев.

Они будут жаловаться неделю, а еще через неделю они будут на вес золота и будут искать конфетную раздачу. Лично я бы проигнорировал их.'

"Я слышу тебя. Хорошо, спасибо, я позвоню Биллу Хаммонду и расскажу.'

"Извини, Херб, я еще не закончил. Этот парень на грани, у этого парня нет тайной подготовки.

Она прошла курс лечения от гламура. Ее никогда не следовало просить уходить. Я могу выдержать обстрел из газет, я могу провести расследование, если она окажется мертвой. Но я не думаю, что хотел бы, чтобы это было у моей двери. Это драгоценная вещь, мое самоуважение. Но, конечно, Херб, если что-то прокиснет, то оно попадет к тебе на стол, потому что ты разрешил это.'

Он думал, что бросил ручную гранату по ворсистому ковру, и граната могла просто отскочить от имитации антикварного барчика с напитками, а могла просто упереться в стол на верхнем этаже штаб-квартиры. Он мрачно подмигнул Дуайту Смайту.

Голос прогремел: "Убей это".

"Я думаю, это хорошее решение, Херб".

На сад площади, выходящий окнами на посольство, падал дождь. Площадь была чертовым моргом, и нарциссы были примяты дождем, и цветы крокуса были раздавлены. Дуайт Смайт вел машину и хранил молчание. Рэй задумался.

Он обескровил свою совесть из-за телефонной связи. Может быть, он был слишком стар и слишком устал, слишком облажался для этой работы. Возможно, он стал слишком мягок для такой работы. Если работа имела значение, уверен, как Христос, что это имело значение, тогда, возможно, стоило забрать любого ребенка, любого невинного, с улицы, тогда, возможно, давление было оправдано, если работа имела значение. ..

Аксель Моэн был в его офисе, Аксель Моэн обращался с Дуайтом Смайтом, как с простым наемным работником, Аксель Моэн не прятался за совестью, Аксель Моэн был хладнокровным ублюдком, Аксель Моэн верил, что работа имеет значение... Они пересекли центр Лондона, и Дуайт Смайт припарковался у главных дверей Нового Скотленд-Ярда и бросил ключи констеблю, описав дугу... Может быть, он должен чувствовать себя комфортно, потому что его спина была защищена, и спина Херба была в безопасности, и люди, ожидающие их наверху в здании, могли чувствовать себя хорошо, потому что их спины были прикрыты, и, возможно, ему предложили бы выпить, потому что все большие парни были защищены, в безопасности и под прикрытием, и в этом гребаном ужасном мире это было тем, что имело значение. Если бы это было ради ребенка, невинного, если бы это было для защиты, спасения и прикрывания ребенка, тогда он мог бы чувствовать себя хорошо, но это не было... Они вышли из лифта и зашагали по коридору вслед за сопровождавшим их констеблем. Это был плохой кровавый понедельник.

"Я разговаривал с Вашингтоном. Вашингтон говорит, что мы прекращаем.'

АС (SO) сказал: "Не на следующей неделе, не в следующем месяце. Мы пошлем нашего собственного человека.'

Командир (S06) сказал: "Операция будет немедленно прекращена. Для проверки, вы понимаете.'

Детектив-суперинтендант сказал: "Мы хотели бы быть уверены, что дело не терпит отлагательств.

Итак, мы знаем, что ты не валлиец.'

Его представили Гарри Комптону, который не произнес ни слова, но у которого было толстое досье. Он сказал, что, поскольку это была операция DEA, в которую теперь вмешались британцы, с кляпом во рту за "вторжение", он пошлет своего административного сотрудника Дуайта Смайта сопровождать Комптона, с кляпом во рту за "держать его за руку".

АС (SO) сказал: "Очень удовлетворительно, хорошее сотрудничество".

Командир (S06) спросил: "Не слишком рано для глотка чего-нибудь покрепче, а, Рэй, и вы, мистер Смайт?" Лед, вода?'

"Вы увлечены этой историей, мистер Комптон? Скотч, да, крепкий.'

"Я есть".

"Вы оценили Шарлотту Парсонс, эту невинность?"

Он намеревался усмехнуться, но у него никогда не получалось это хорошо, он плохо разбирался в сарказме.

"Да, у меня есть. Твой народ сделал правильный выбор. Я бы оценил ее как блестящую. Упрямый, жесткий. Вот почему я боюсь за ее безопасность. Из того, что я слышал и узнал, она из тех, кто будет цепляться за это. И, сэр, когда очень сильная личность оказывается в таком положении, как она, я бы также опасался за безопасность тех, кто ее окружает.'

"Ты бы сейчас? Чертовски жаль, что она возвращается домой, вы так не думаете, джентльмены? Жаль, что нам всем пришлось вмешаться ...'

Глава пятнадцатая

Вокруг него были запахи. У него были завязаны глаза. Он ничего не мог видеть, даже полосок слабого света ни внизу ткани, надвинутой на глаза, ни вверху. Ткань была туго обмотана вокруг его головы по меньшей мере три раза, и поверх ткани была широкая липкая лента. Он не знал, сколько часов, сколько дней и ночей он был там.

Запахи приторно били в нос Бенни, они застревали у него в ноздрях. Это были запахи животных и его собственного тела. Пахло экскрементами, мочой и грязными шерстяными покровами животных, и дерьмом в его штанах, и сырой теплой мочой на его ногах, и потом в подмышках и в паху, который исходил от страха.

Его руки были заломлены ему за спину, когда они вытащили его из машины и отвели в коровник. Любое движение, которое он пытался совершить, причиняло сильную боль, потому что его руки были обмотаны петлей вокруг столба из грубого дерева, а запястья туго связаны, и если он пытался пошевелиться, казалось, что плечевые суставы вот-вот сломаются. Он не знал, сколько часов он был там, но он верил, что когда в следующий раз услышит мужские голоса, они придут, чтобы убить его. Он не хотел слышать, как они подъезжают, слышать, как машина подъезжает к сараю, слышать голоса, потому что тогда они пришли бы, чтобы убить его. Но, охваченный страхом, Бенни напрягся в поисках малейшего звука. Были слышны тяжелые, неуклюжие движения животных в хлеву, они толкали друг друга, и было слышно их хриплое дыхание, и было тяжелое жевание, когда они ели. Иногда они прикасались к нему, огромные существа, которые, казалось, в темноте его воображения возвышались над ним, но это всегда было мягко. Иногда они утыкались носом в его лицо, обдавая горячим дыханием, а иногда лизали руки, которые были туго привязаны за столбом, слюнявыми языками. Поскольку он ждал, когда подъедет машина и раздадутся голоса, он слышал каждое движение животных вокруг него. Он не знал, сколько часов прошло с тех пор, как мышцы его живота сломались и он испачкался в штанах, но слизь теперь была холодной. Совсем недавно моча вытекла из его мочевого пузыря, и его бедра все еще были мокрыми. Это было из-за девушки.

Животные услышали машину раньше, чем Бенни. Животные ревели, громкие голоса гремели в хлеву. Он услышал шум машины. Это было из-за девушки, и он ненавидел девушку за то, что она заставила его сделать. Машина остановилась, и он услышал, как шины прошуршали по рыхлым камням. Он бы, если бы не девушка, завтра или вчера во второй половине дня - он потерял счет времени - поехал после школы в Корлеоне, забрал ксерокс и отвез его обратно в Сан-Джузеппе-Ято, и знал бы, что он вовлечен, заботится и играет свою роль, но девушка уничтожила его. Девушка заставила его рассказать историю его отца, и его отец не понес ксерокс из Корлеоне в Сан-Джузеппе-Джато, его отец сражался с ними, и девушка заставила его рассказать историю его отца. Он услышал, как открылся висячий замок. Это была вина девушки. В нем поднялась истерика, и он попытался еще сильнее прижаться к столбу.

Виноват был его отец. Он услышал, как со скрежетом открывается дверь. Он услышал кашляющий плевок и шлепок ладони по телу животного и звуки топота ног зверей, как будто ему расчистили путь. Бенни хотел кричать, умолять их, сказать им, что во всем виновата девушка, что вина лежит на его отце.

У него не было голоса.

Его руки оторвались от стойки, и боль пронзила плечи. Он почувствовал на своем запястье острую зазубрину от лезвия ножа, затем бечевка, которой он был привязан к столбу, ослабла. Его подняли вертикально. Они рассмеялись. Три отдельных взрыва смеха, рычащий, пронзительный и тихий, и он встал, и они бы увидели пятно спереди на его брюках и влажную тяжесть на брючном сидении. Его вели, спотыкающегося, по кормовому полу хлева.

Солнце светило ему в лицо, на щеки, под повязку. Он услышал пение птиц.

Его ноги зацепились за камни. Без предупреждения волосы на его голове были схвачены, и его череп был опущен вниз, но его скальп зацепился за металлический край. Его втолкнули в багажник автомобиля, и раздался хлопок закрывающейся на нем крышки. Он был раздавлен, как эмбрион, точно так же, как ребенком лежал в родительской постели, между матерью и отцом. Автомобиль отбросило в сторону, и его тело пронзило то, что он принял за домкрат, но, возможно, это был тяжелый гаечный ключ. Они забирали его, чтобы убить. В нос ударил запах бензина и выхлопных газов. Они не услышали бы его, когда он кричал, что во всем виновата девушка, что во всем следует винить его отца. Он ненавидел девушку. Он отверг своего отца. Он был так напуган. Он мог попасть в бочку с кислотой, он мог попасть в бетон, он мог попасть в темные глубины оврага, где не кормились вороны и куда был брошен Пласидо Риццотто. Никто не знал, где его искать. Он не сказал своей матери, что едет в Прицци, ни своим друзьям в Палермо, ни мужчине, которому принадлежал ксерокс в Сан-Джузеппе-Джато, ни женщинам, которые писали информационный бюллетень в Корлеоне. Автомобиль ехал по асфальту и превышал скорость. Он заплакал, и слезы застилали его глаза под тканевой повязкой. Лежа на боку, корчась в багажнике машины, задыхаясь от выхлопных газов, он взывал к их милосердию, но его не было слышно. Он задавался вопросом, все ли они молили о пощаде перед тем, как отправиться в бочку с кислотой, или на бетон, или в овраг, все ли они отвергли своих отцов и своих дочерей. Машина резко остановилась, и теплая моча снова потекла по его бедрам.

Воздух был у него на лице. Были слышны звуки других машин и проносящегося мимо мотоцикла, лаяла собака и играло радио.

"Пожалуйста... прости меня... пожалуйста... - он услышал хрипение собственного голоса.

Его вытащили из багажника автомобиля. Горячая моча капала ему на ноги. Чьи-то руки схватили его за плечи. Его повели вниз по небольшому склону, и его ноги ступали по старой брусчатке. Он не мог вырваться на свободу, не мог убежать, он был сломлен. Руки дернули его назад и остановили. Лента была оторвана от ткани. Ткань была смотана с его лица.

ASSASSINO.

Это слово было написано краской на двери. Дверь находилась рядом с черной водосточной трубой. Перед дверью стояло пластиковое ведро с дымящейся водой, а среди водяной пены плавала старая щетка с жесткой щетиной. Он вынул кисть из воды и начал оттирать слово, которое написал краской. Собака, которая взяла аэрозольный баллончик, подошла, обнюхала его и зарычала. Приходили дети, визжали от смеха и зажимали носы, потому что от него воняло. Как будто дом за дверью был пуст, изнутри не доносилось ни звука, ни радио, никакого движения. Девушка уничтожила его. Он скреб нарисованное слово, пока у него не заболели пальцы, руки и плечи, пока он не удалил следы своего протеста. Девушка заставила его рассказать историю своего отца. Он скреб до тех пор, пока дверь не стала чистой, как будто это слово никогда не было написано. Он был сломлен.

Он выпрямился. Была израсходована последняя вода, ведро было пустым. Он положил щетку в ведро, а ведро поставил на ступеньку у двери. Дорога была в тени и пустынна. Дети ушли, и собака, и мужчины, которые привели его. На булыжниках позади него лежал его бумажник, придавленный камнем.

От слова не осталось и следа, как не было и следа его жизни. Он ушел. Его машина была там, где он ее оставил.

Позже он возвращался в свою квартиру в Палермо и, прежде чем раздеваться и мыть тело, срывал плакаты со стен.

'Я должен извиниться, да? Я должен просить тебя простить меня?'

Чарли держал пластиковую ванну с выстиранной, мокрой одеждой. Анджела методично развешивала одежду на веревке. Это было неизбежно. Единственный сюрприз для Чарли, это было так долго. Анджела не смотрела на нее, и она говорила ровным монотонным голосом.

"Когда я сказал Пеппино, что хочу, чтобы ты был здесь, я подумал, что если ты придешь, все будет по-другому. Я думал, что это будет то же самое, что было в Риме. Но это не Рим, это Палермо. Палермо - не наш дом, каким был Рим. Я тебя смущаю? Ты не идиот, Чарли, ты можешь признать, что мы изменились. Почему мы изменились? Палермо - настоящий дом Пеппино, Палермо - это место для крестьян, это место семьи. В Риме я ничего не знал о правде Пеппино, я жил своей собственной жизнью и был счастлив, и ты пришел, и ты был частью этого счастья. Ты смотришь вокруг, Чарли, и тебе интересно, что сейчас изменилось?'

Чарли передал детскую одежду и прищепки. Она хранила молчание, она не могла предложить утешения. Предлагать утешение означало подвергать себя опасности.

"Нам было комфортно в Риме, у нас была замечательная квартира, у нас была хорошая жизнь. Ты увидел это и ушел. Четыре года спустя ты возвращаешься - что ты находишь?

Мы - новое поколение сицилийцев, мы живем как принцы бурбонов, халифы мавров, дворянство норманнов. Квартира, которая похожа на дворец, виллу, деньги, которые перестают иметь значение, драгоценности, машины последнего производства, всегда чертовы подарки. Ты спрашиваешь, Чарли, один в своей комнате, откуда это берется?

Вы спрашиваете, как получилось, что Пеппино, бизнесмен в Риме и обычный, теперь на Сицилии бизнесмен суперстрата? На твоем месте я бы спросил. Но видишь ли, Чарли, на Сицилии существует семейная паутина - у меня есть все, что я могу пожелать, возможно, я кажусь неблагодарным, и у меня есть семья Пеппино ...'

Голос продолжал звучать, прерываясь, когда предмет одежды соскользнул с веревки, потому что его не удержал колышек. Она жила во лжи, у нее были часы на запястье, у нее был доступ, и она ждала возможности. Она хранила молчание.

"... Знаешь ли ты, Чарли, что, когда ты был в городе в воскресенье, когда Пеппино, я и дети были на мессе, в наш дом, мой дом, пришли какие-то люди и обыскали его электронными устройствами, чтобы убедиться, что нас не прослушивают, чтобы убедиться, что полиция не установила подслушивающие устройства в нашем доме, моем доме? Они приходят каждое второе воскресенье. Почему? Вы слышали, как Пеппино говорил здесь о конфиденциальных делах? Никогда. Это не для промышленного саботажа, это для полицейских микрофонов. Пеппино должен быть уверен, что разговоры, касающиеся семьи, не прослушиваются. Соедини это воедино, Чарли, богатство и семью, достаток и семью. Откуда берется богатство?

От семьи...'

Перед Чарли были прочные деревянные ворота, установленные в высоком заборе. Рядом с Чарли была дорожка, с которой садовник подобрал раздавленный кончик сигариллы. Она держала рубашки Пеппино, и влага стекала по ее рукам. Она сыграла свою роль, невинную помощницу по дому, сыграла ложь.

"... Он - гротескный обман. Мой Пеппино - существо, созданное его семьей. Он удовлетворяет потребность в семье. Кем бы он был, если бы в этом не было необходимости? Преступник? Вымогатель? Убийца? Я расстраиваю тебя, Чарли? Таких в семье достаточно, им больше не нужно. Им нужна фальшивка, которая является rispettabilita, ты понимаешь меня, Чарли? У них есть богатство, семья, но им нужна видимость респектабельности. Я часть обмана, я из родословной Ватикана, я придаю респектабельность. Он такой же преступник, мой муж и отец моих детей, как и его семья.

Почему я так одинок, Чарли, так изолирован здесь, так опустошен здесь, почему ты мне нужен, Чарли. Он находится под контролем своего брата, несет уголовную вину своего брата... - Ее голос замер, как будто от внезапной покорности. На мгновение она посмотрела за спину Чарли, затем на колышки и белье на веревке. Чарли подумала, как будто она в ловушке, как будто у нее нет выхода. Чарли обернулся. Садовник толкал тачку по дорожке вокруг виллы в их сторону. Она передала Анджеле последнюю рубашку Пеппино.

Там, на кухне, плакал ребенок. Исповедь была закончена. Анджела на своей кухне готовила детское питание ломкими и резкими движениями.

Гарри Комптон и Дуайт Смайт встретились в Хитроу. Каждый проделал свой собственный путь на запад от столицы, каждый сказал бы, что не было необходимости пользоваться общим транспортом. Они встретились при регистрации. Если и было взаимное уважение, они это скрывали. Детектив-сержант из S06 и администратор офиса из DEA были резки в своих приветствиях, проявили минимум вежливости. Гарри Комптон сказал бы, что он один был вполне способен вызволить мисс Шарлотту Парсонс. Дуайт Смайт сказал бы, что он один был вполне способен прервать жизнь Акселя Моэна. Они прошли процедуру вылета, не проявив никаких признаков того, что они коллеги, которые путешествовали вместе, они пошли разными путями в дьюти-фри, и британец купил скотч, а американец - Jack Daniel's. Они сидели на скамейке и читали газеты. Каждый из них был вторжением в мир другого. Их вызвали для взлета.

Паскуале осторожно постучал в дверь. Поступил вызов. Он отнес кружку с горячим кофе в комнату, подошел к столу судьи и поставил кружку с кофе рядом с экраном компьютера.

"Спасибо, это очень любезно. Очень тактично с вашей стороны. Как дела, Паскуале?'

Он поморщился. "Этим утром марешьялло написал свою оценку моего поведения".

"Он перечитал это тебе?"

"Таковы правила, я имею право знать". Он пришел на работу в пять, и тогда дверь спальни магистрата была открыта, а дверь гостиной была закрыта, и под этой дверью горел свет. Он увидел бледную усталость на лице магистрата.

"Это хороший кофе. Спасибо. Что он написал о тебе? Если ты не хочешь...'

Паскуале сказал: "Что я не подходил, что я был неэффективен, что мой энтузиазм не компенсировал моих ошибок, что я пытался подружиться с тобой, что я разбил машину, что я опоздал на службу, что я забыл зарядить магазин ..."

"Ты очень молод, у тебя есть ребенок, у тебя есть жена, у тебя впереди целая жизнь. Это к лучшему?'

Он просто сказал: "Это то, что я хочу делать. Но марешьялло говорит, что я подвергаю опасности вас и моих коллег своей некомпетентностью.'

"Ты хочешь моего вмешательства?"

"Мне было бы стыдно, если бы благодаря вашему вмешательству я сохранил свою работу".

"Итак, у каждого из нас, Паскуале, у каждого из нас был плохой день".

Такая печаль на лице магистрата, и никаких попыток скрыть это. Он пролил кровь за этого человека.

Он не мог попросить магистрата вмешаться в его защиту, не мог использовать эту карту. Больше всего на свете в своей полицейской карьере он хотел преуспеть в этой работе. Повернуться спиной к судье Рокко Тарделли, вернуться к форме, было бы унижением. Он колебался. Он был скромным полицейским, без звания и без старшинства, и он хотел сказать что-нибудь утешительное этому пожилому и обеспокоенному человеку. Он не знал, что мог сказать. Он поколебался, затем направился к двери.

"Паскуале, пожалуйста, иногда нужен более молодой ум, иногда ему нужна свежесть. У меня нет зацепки, у меня ничего нет, я должен начать сначала. Пожалуйста. Куда направляется Руджерио? Что должно быть у Руджерио?'

Он выпалил: "Дантист?"

"Сколько дантистов в Палермо? Сколько еще стоматологов в Катании, Агридженто, Мессине и Трапани? У него есть зубные протезы? Нужен ли ему дантист? Я не могу наблюдать за каждым дантистом на острове в течение одного дня в году, когда его посещает Марио Руджерио.'

- Оптик? - спросил я.

"Я не знаю, носит ли он очки, и, опять же, если носит, то сколько оптиков на острове доступно Марио Руджерио? Помоги мне, с молодым умом.'

Паскуале наморщил лоб, размышляя. "Вы навели справки о семье?"

"Я прошу молодого ума, а не очевидного. Семья - это начало, середина, конец. У нас есть камера в доме его отца. Я не должен был тебе говорить. И я не должен вам говорить, что у нас есть камера и у нас есть звук рядом с домом его жены. Его брат, скотина, в тюрьме на Асинаре - ты причинишь мне большой вред, если повторишь то, что я говорю - у нас есть аудиозапись в его камере. Другой его брат инвалид, и мы забываем о нем. Его сестра, мы забываем о ней, алкоголизм. Пожалуйста, мой мальчик, отдай нам должное за очевидное.'

Извинение было у него на губах. Он уставился, пораженный. Паскуале показалось, что по лицу магистрата пробежала ударная волна. Тарделли дернулся со стула, поскользнулся и оказался на ковре. Паскуале пустил корни. Он подполз на четвереньках к шкафу в спальне, который так странно смотрелся в гостиной и рабочей зоне. Он рывком открыл ее. На него посыпались файлы. Закрытые файлы и открытые файлы, файлы, скрепленные скотчем, и файлы, перевязанные бечевкой. Паскуале наблюдал. Он порылся среди папок, просмотрел названия файлов, вытащил еще папки из шкафа. Он насвистывал арию, пока росла куча файлов.

Бумаги рассыпались, и он смел их прочь, и они были погребены под другими файлами. Он нашел одно. Он сорвал с нее ленту. Он больше не свистел, теперь он ворковал, как голубь. Бумаги выпали из его рук. Он закричал, шум восторга. Он держал два листа бумаги.

"Там был брат, Паскуале, я сам брал у него интервью. Четыре года назад, в Риме, я брал у него интервью. Банкир. Настолько правдоподобно, что связь семьи с преступностью обрывается.

Я принял это. Никакой слежки, никакого телефонного перехвата. Я похоронил воспоминание. Память была утеряна под покровом информации, новых слоев информации, дальнейших информационных листов. Мой разум потерял его. Мне стыдно... Это то место, где нужно искать, не так ли, Паскуале, куда ты забыл заглянуть, где нет никакой связи?'

Он встал. Его лицо, по мнению Паскуале, было искажено каким-то маниакальным счастьем.

Он обнял Паскуале.

За столом он схватился за телефон. Он набрал номер. Он ждал, и ария достигла пика.

"Gianni? Тарделли, "ходячий труп" Палермо. "Джанни, четыре года назад в ЕВРО я встретился с Джузеппе Руджерио. Да, нет связи. Что с ним теперь?... "Джанни, позвони мне".

Между прибытием лондонского рейса и вылетом рейса в Палермо прошло два с четвертью часа. Не было никакой церемонии. Они сидели в машине Билла Хаммонда, Дуайт Смайт впереди с главой страны и Гарри Комптоном сзади. Билл Хэммонд принес кофе из киоска.

"Это печальный проклятый день..."

"То, что мы говорим в Лондоне, мистер Хэммонд, это никогда не должно было зайти так далеко",

Гарри Комптон сказал, спарринг. "Мы также говорим, что если бы с самого начала были проведены правильные консультации, то никогда бы не возникло этой трудности. Не думаю, что кому-то это нравится.'

"Как ты красноречиво выразился, Билл, это "печальный проклятый день", потому что план был безответственным с самого начала", - угрюмо сказал Дуайт Смайт. "У нас на ботинках осталось собачье дерьмо".

Это был новый мир для Гарри Комптона. Он никогда раньше не был за границей на S06.

Там, в Лондоне, все довольно структурировано. Хороший образец старшинства, на который можно опереться в Лондоне. Он сидел в машине и держал кофе, сделал один глоток и подумал, что кофе крепкий.

Возможно, он думал, что когда они вдвоем были вместе в полете, рядом друг с другом, они могли бы разморозить холод межорганизационной размолвки, но они этого не сделали. Они носили свои значки, разных армий, с холодной враждебностью. Возможно, думал он, с ними будут хорошо обращаться, когда они приземлятся в Риме, и дадут хорошую еду, и хороший инструктаж, и немного цивилизации, а ему было неуютно в машине на краю чертовой парковки.

"Я правильно тебя расслышал?" Собачье дерьмо?'

"Это то, что я сказал", - нараспев произнес Дуайт Смайт.

"А ты, как ты это назвал?" "Трудность"?'

"Это наше мнение", - сказал Гарри Комптон.

"Я не был счастлив, я струсил. Выслушай меня до конца - план был блестящим. Это план такого рода, который приходит с радуги, и у него просто есть шанс. У этого есть шанс, потому что Аксель Моэн - чертовски прекрасный оператор. Он не ты, Смайт, не ты, Комптон, не неудачник, не умник, который приходит на большую птицу и думает, что знает гребаную игру. Аксель Моэн - вершина успеха. Что он получает за то, что находится на вершине блаженства? Он получает назначение в такое дерьмовое место, как Лагос, а такой ублюдок, как я, обставляет Лагос как хорошую вакансию.'

Гарри Комптон сказал: "Я не думаю, что непристойности помогают. Наша первоочередная задача - заполучить Шарлотту Парсонс.'

"Откуда они тебя выкопали?" Ясли? Детская комната? Учебная школа? Ты никогда не называешь имен. Она - код, у нее кодовое имя Хелен. На Сицилии не бросаются именами. Ты работаешь на Сицилии, ты должен быть большим, а не гребаным муравьем. Это чертовски печальный день, когда такие люди, как ты - и ты, Смайт - оказываются вовлеченными.'

"Вашему агенту сообщили, что мы возвращаем домой кодовое имя Хелен?"

Горькая улыбка промелькнула на лице Главы Страны. "Вы забавный человек, Комптон, вы заставляете меня смеяться. Ты думаешь, я делаю за тебя эту дерьмовую работу. Я отправила ему сообщение, чтобы он встретился с тобой. Вы говорите ему, что его план был дерьмовым и создал "трудности". Скажи ему сам.'

Он думал, что за ним следят, но не был в этом уверен. Он думал, что за ним следили, когда он выходил из кафедрального собора в Монреале. Когда Аксель уходил от монастыря, он увидел, как на другой стороне улицы мужчина средних лет и худощавого телосложения снимает кепку и засовывает ее в задний карман брюк, а в сотне метров дальше, на краю площади, на мужчине была другая кепка другого цвета и из другого материала. В ста метрах дальше, у киосков, где продавались рыба и мясо, овощи, фрукты и цветы, мужчина заглянул в витрину магазина, изучая женскую одежду, а Аксель прошел мимо него, и больше он его не видел. Он не мог быть уверен, что за ним следили. Возможно, мужчина сорока с чем-то лет, худощавого телосложения, купил новую кепку, остался ею недоволен и снова надел свою старую кепку, и, возможно, он смотрел на женское нижнее белье, потому что это вызывало у него возбуждение от дрочки, или потому, что приближался день рождения его жены, или, может быть, он следил за процедурами наблюдения за ногами.

Аксель тяжело дышал. Однажды в Ла-Пасе за ним была слежка, и он набрал номер своего мобильного и вызвал кавалерию, а двумя улицами позже он шел по широкому тротуару, который внезапно заполонили его собственные парни и люди из боливийской оперативной группы, и хвост оторвался. В Монреале у него не было кавалерии. Его обучали наблюдению, а не тактике контрмер. Он дышал тяжело, глубоко. Он предположил, что если за ним действительно следили, то они будут использовать технику "плавающего ящика". Там были бы люди впереди него, люди позади него, люди на той же стороне улицы и люди на противоположной стороне улицы. Но было уже далеко за полдень, часы сиесты еще не начались, и тротуары были заполнены. Если он внезапно убегал, пытался вырваться из ложи, тогда он говорил им, освещал это неоновыми огнями, что он знал, что за ним следят. Его разум лихорадочно соображал, соображая, как ему следует действовать... Его проблема в том, что на оживленных улицах он не мог идентифицировать операторов или командира плавающей коробки. Он шел быстрее и медленнее, он задерживался перед магазинами и перед киосками, он проходил мимо табачной лавки, затем резко повернулся, чтобы вернуться, зашел внутрь и купил одноразовую зажигалку, и он не мог подтвердить, что он был центральным элементом плавающей коробки, или подтвердить, что его напряженное воображение просто подстрекало его. Он пошел дальше. Он не знал. Он сделал длинный круг и вернулся на садовую террасу в задней части кафедрального собора. Он сел на скамейку. С террасы, среди цветов, вьющихся по стенам, и в широкой тени деревьев, он мог смотреть вниз на Палермо и море, где она была. Аксель не знал, наблюдали ли за ним...

"Это тринадцатый".

"Нет, девятое".

"Я не хочу спорить с тобой, мама, но это тринадцатое".

"Ты сказал мне, это было пятнадцать лет назад, что это был девятый, это то, что помнит мать".

"Мама, я обещаю тебе, это тринадцатое".

Его отец сказал, рыча на крестьянском диалекте: "В прошлом году ты сказал, что это было одиннадцатое, за год до этого было четырнадцатое, за год до этого это было ..."

"Папа, уверяю тебя, ты ошибаешься".

"Нет, Марио, это ты ошибаешься. Каждый год ты выбираешь другое число и споришь со своей матерью.'

В начале виадука, где он поднимался на бетонных колоннах, чтобы пересечь долину реки и вывести автостраду No 186 из Монреале по высокогорному маршруту через горы в Партинико, автомобиль был припаркован на жесткой обочине. Каждый год они приводили аргумент, потому что каждый год Марио Руджерио забывал номер, который он назвал в 1981 году. Проблема Марио Руджерио в том, что он не знал, в какой бетонной колонне находится тело его брата.

Франко сидел за рулем припаркованной машины, уткнувшись лицом в газету.

Франко не посмел бы хихикать над ритуальным спором о том, на какой бетонной колонне покоилось тело Кристофоро. Чуть дальше была припаркована вторая машина, а третья машина остановилась в дальнем конце виадука, возле шестидесятой колонны или шестьдесят первой.

Его мать держала роскошный букет цветов. Он не мог рассказать своей матери, что каждый год подвергал опасности свою безопасность, когда приходил на виадук, а затем спорил о том, на какой бетонной колонне находится тело Кристофоро. Он не мог хлестать свою мать своим языком, потому что его мать не боялась его. Он не мог сказать своей матери, что не знал, в какой бетонной колонне... Его отец всегда был на стороне его матери, как будто его отец хотел подрезать его под размер. Они хотели, чтобы он взорвал виадук, обрушил его, затем взорвал динамитом каждую бетонную колонну, а затем разбил каждую колонну пневматическими дрелями?

Им так сильно нужно было знать, в какой колонке был его брат, Кристофоро?

"Я думаю, ты права, мама. Это девятое число.'

Его мать удовлетворенно кивнула головой. Он любил двух людей в мире. Он любил своего маленького племянника, которого назвали в его честь, и он любил свою мать, любил их больше, чем собственную жену и собственных детей. И он не мог провести весь день, стоя на виду у всех на виадуке и споря. Его отец не оставил бы это дело без внимания. У его отца были три причины, с которыми он согласился, быть в дурном настроении.

"Значит, ты был неправ, Марио? Ты признаешь, что был неправ?'

"Да, папа. Я был неправ.'

"Кристофоро в девятой колонне?"

"Девятый, папа".

Первая причина скверного нрава его отца. Молодой человек, сын неприятеля, намазал краской дверь дома своего отца. Молодой человек не мог быть должным образом наказан, потому что дверь дома в Прицци была зафиксирована беспилотной полицейской камерой. Если бы молодой человек исчез или был признан должным образом наказанным, то карабинеры и мобильная эскадра ворвались бы в дом Росарио и Агаты Руджерио и устроили бы им допрос. С этим вопросом разобрались, камера покажет действие, а камера покажет раскаяние. Пленку с камеры снимали, держась в секрете, каждую четвертую ночь для изучения. Его отец хотел лично перерезать горло молодому человеку.

Вторая причина вспыльчивости. Паломничество к виадуку было отложено на двадцать четыре часа, пропустив точную годовщину погребения в бетоне, потому что Марио Руджерио было необходимо пересмотреть меры безопасности после инцидента на Виа Саммартино, а это он не хотел обсуждать со своим отцом. В свои восемьдесят четыре года его отец больше не понимал жизни своего сына.

Третья причина вспыльчивости. Это было долгое путешествие для его родителей. Он не мог гарантировать, что они не были под наблюдением. Автобус в Кальтанисетту, от переполненного рынка в Кальтанисетте до железнодорожного вокзала, в сопровождении Кармине. Медленный поезд до Палермо. Он сам и Франко подобрали его на центральной станции в Палермо и отвезли к виадуку.

Он пошел обратно к началу виадука. Он считал. Он направился к своим родителям и припаркованной машине. Спешить было ниже его достоинства. Он подошел к девятой колонне из бетона. Его брат работал на корлеонези из Риины. Его брат был убит людьми Инзерильо, а Инзерильо был мертв от бронебойных пуль, испытанных на витрине ювелирного магазина, в его машине. Люди, которые действовали по приказу Инзерилло, находились в заливе, который когда-то был пищей для крабов. В том же месяце корлеонези из Риины сказали ему, что они слышали, что его брат был похоронен в мокром бетоне во время строительства виадука. Корлеонези убили Инзерилло. Марио Руджерио, своими собственными руками, с перерывами, чтобы восстановить силы, задушил четырех человек, которые выполняли приказы Инзерильо. У него были только слова корлеонези о том, что тело Кристофоро находится в одной из бетонных колонн виадука. По правде говоря, труп Кристофоро может быть где угодно... Это огорчило бы его мать, которую он любил, если бы он усомнился в конечном месте упокоения ее любимого сына.

"Вот, мама, девятая колонна..."

Он выглянул за край парапета, наклонился вперед, чтобы увидеть огромную, покрытую пятнами непогоды бетонную колонну. Он думал, но никогда не говорил об этом своим отцу и матери, что его брат был идиотом, связавшись с корлеонези из Риины.

Его отец проворчал: "Но здесь две колонки, по одной на каждую сторону. Это девятая колонна слева или девятая колонна справа?'

"Справа, папа, девятая колонна справа".

Его мать держала цветы над парапетом. Они стоили 50 000 лир в киоске у входа на центральную станцию. Он держал свою мать за руку. Она перекрестилась. Она позволила цветам выскользнуть у нее из рук, и они упали далеко за бетонную колонну и распались на части, рассыпавшись, когда ударились о камни берега реки.

Он все еще держал свою мать за руку, чтобы подтолкнуть ее обратно к машине, где ждал Франко. Его отец плелся позади, не желая, чтобы его торопили. Ритуал был совершен. Он открыл дверь для своей матери, и Франко завел двигатель. Он помог своему отцу сесть в машину вслед за матерью. Было бы плохо для достоинства Марио Руджерио убегать, но он быстро подошел к передней пассажирской двери автомобиля. Они отключились. Он повернулся к своей матери. Это был вопрос, который был бы неуместен, когда они оплакивали погибшего Кристофоро.

'Вы получили уведомление о том, когда Сальваторе доставят в Уччардионе для суда? Когда он придет? Я бы хотел, чтобы вы передали от меня Сальваторе личное сообщение ...'

"Джанни, я бы не позвонила тебе, если бы это не было важно ... Этого недостаточно, мой друг, пожалуйста... Пожалуйста, не говорите мне просто, что он больше не живет на Коллине Флеминг. Где он живет? Другое место в Риме, в Милане, во Франкфурте или Цюрихе, где? Я думаю: "Джанни, у меня не так много времени, как ты можешь понять, ведь ты не в Палермо?... Я знаю, я знаю, мы говорили, что не было никакой связи... Я знаю, я знаю, он напал, потому что его преследовали без причины из-за кровного родства.

Я бреду в темноте, "Джанни, я ищу любой свет, каким бы слабым он ни был. Пожалуйста, где сейчас Джузеппе Руджерио?'

Аксель сидел в своей комнате.

Он слышал, как вдова, синьора Населло, двигалась этажом ниже, и он слышал ее телевизор. Запах ее стряпни проник в его комнату.

Аксель сидел на кровати в своей комнате.

Прошло много времени с тех пор, как он испытывал настоящий страх, но память оставалась чистой. Это было на пятнадцатом году его жизни, когда он был со своим дедом на воде Игл-Харбор, из Эфраима, к далеким очертаниям острова Чемберс, и шторм быстро налетел из тумана. Отправился за муски со своим дедушкой, ловя большими блеснами с открытой лодки. Территория государственного парка полуострова и маяк на Игл Блафф исчезли так быстро. Земли не видно, только белые шапки волн над серой, холодной водой. .. Лодка качается, трюмы заполнены, брызги попадают в лодку, двигатель выходит из строя. Тогда, на пятнадцатом году жизни, он испытал настоящий страх. Его дед потратил тридцать минут, показавшихся вечностью, работая с подвесным мотором без капота, и восстановил мощность. Замерзший, промокший, напуганный, его дед привел его обратно на пристань в Эфраиме и не заметил этого...

Он не испытывал страха в Ла-Пасе, не тогда, когда они попали в перестрелку на взлетно-посадочной полосе эстансии. Он не испытывал страха, когда его вызвали большие парни из Вашингтона и серьезно и веско сообщили, что видеозапись, на которой он прибывает на слушание Большого жюри для дачи показаний, была обнаружена при обыске дома в колумбийском городе Кали...

Аксель сел на кровать в своей комнате и носовым платком вытер каждую движущуюся деталь своего разобранного пистолета.

Он чувствовал страх, потому что был один. Парни в Ла-Пасе, парни в Нью-Йорке, парни в штаб-квартире и парни на Виа Сарденья, по его подсчетам, поставили бы деньги на то, что Аксель Моэн не знал настоящего страха - они поставили бы свои футболки и свои зарплаты. Ублюдки не знали... Не мог позвонить Ванни, он плохо отзывался о Ванни.

Не мог позвонить Ванни, чтобы сказать ему, что он понял историю генерала, который хотел утешения в том, что его держат за руку, потому что он обоссал всю эту историю. Не мог позвонить Ванни, чтобы сказать ему, что за ним, возможно, следят, а может, и нет, не мог сказать ему, что он дерьмово боится, потому что мужчина средних лет на противоположной стороне улицы сменил кепки, а затем стоял в витрине и разглядывал женскую одежду. Он был слишком чертовски горд, чтобы над ним смеялись, как 'Ванни посмеялся бы над ним. Страх сковал его...

Когда он собрал пистолет, он вынул магазины и оставил гильзы лежать на покрывале кровати, а затем начал осторожно перезаряжать магазины.

Она бы поняла. Если бы она была рядом с ним, сидела с ним на кровати, он мог бы рассказать ей. Он мог бы сказать ей, медленно, что он извиняется за ту чушь, которую он нес ей о том, чтобы быть сильным. Он мог бы сказать, что это была тактика использовать умные разговоры, чтобы закалить ее, и он мог бы держать ее за руку и говорить с ней о своих страхах. Он мог бы поцеловать ее в лоб и глаза и рассказать о своем страхе и одиночестве. Она познала бы агонию страха. Она была бы на вилле, и, может быть, сидела бы на своей кровати, и, может быть, ее пальцы пробегали по циферблату часов, по коже запястья. Ему, Акселю, казалось, что мир сомкнулся вокруг него, как темнота сомкнулась вокруг него, когда он возвращался с террасы за кафедральным собором, когда он проделал все хитроумные движения, которые, по прогнозам инструкторов, должна была использовать цель, находящаяся под наблюдением в плавучем ящике, когда он не смог подтвердить наличие хвоста... Он увидел ее лицо.

Она была в саду за бунгало и на утесе недалеко от своего дома. Она была на берегу реки в Риме. Она была на тротуаре в Палермо и истекала кровью. Она была на пляже и одевалась. Он увидел испуганную храбрость на ее лице. Он хотел быть больным. Он никогда раньше не чувствовал, что презирает себя. Ее не следовало спрашивать ... Она могла быть во внутреннем дворике в темноте или в своей комнате, одна. Она могла бы быть с семьей, живущей во лжи. У нее был бы страх, как и у него был страх. Он вздрогнул.

Он перезарядил пистолет с заполненным магазином, а остальные магазины положил в карман. Ребята были бы в аэропорту. Он не мог быть в аэропорту, как ему было приказано, потому что, возможно, за ним был хвост. Он думал, что знает, зачем они пришли.

"Вы обычно так ведете дела?"

"Не надо меня ругать".

"Ваш человек сказал, что нас встретят".

"Я слышал это, как слышал это и ты".

"Ну, а где встречающая делегация. Где он?'

"Я не знаю".

И Дуайт Смайт, снова, огляделся вокруг. Это был последний рейс в тот вечер в аэропорт Пунта-Раиси из Рима. Пассажиры ушли, ушли со своим багажом. За ними наблюдали полицейские, и девушки на регистрации, и носильщики. Они стояли посреди зала прилета. Гарри Комптон не признался бы в этом добровольно, даже дикие лошади не вырвали бы это у него, но он был напуган. Поскольку он был действительно напуган, он насмехался над американцем.

Дуайт Смайт, честно говоря, сказал: "Это своего рода угроза, не так ли? Это просто аэропорт, такой же, как любой другой чертов аэропорт, но ты чувствуешь что-то вроде тошноты в животе. Я имею в виду, это место, о котором вы слышали, читали, видели по телевизору, и вы здесь, а ваш встречающий не появляется, и вы немного напуганы... Когда я был в Куантико, где мы тренируемся, много лет назад, с нами беседовал профессор по связям с общественностью, он сказал: "Там, внизу, идет война за выживание, как это было на протяжении всей истории, плохое место для того, чтобы быть на стороне проигравших, это война не на жизнь, а на смерть."Я просто толкаю бумагу, не стремлюсь попасть на поле битвы, вот почему я боюсь.'

"Спасибо".

"Еще одна вещь, но это стоит сказать. Ты дал свою оценку этому парню -

"блестящая, упрямая, жесткая" - но это не оправдывает того, что от нее требовали. Эта война ни к чему не приведет, ее нельзя выиграть. Отправить ее было жестом, и это неправильно, жесты - это паршиво. Ты напуган?'

Он колебался. Он кивнул.

Гарри Комптон был напуган, потому что накануне вечером он провел в их библиотеке шесть часов, пока улица перед офисом S06 не затихла. Он распотрошил то, что было у них в библиотеке, файлы с заголовками "Мафия / Сицилия", а затем поехал в Новый Скотленд-Ярд и вышиб сон из ночного дежурного по отделу организованной преступности (Международный) и прочел больше. Он изучил статистику продукции, объема, прибыли "Коза Ностры" - и цифры убийств, взрывов, случаев вымогательства - и фотографии наиболее разыскиваемых - и оценки и сводки разведданных.

Ночной дежурный, должно быть, проникся к нему теплотой, казалось, был рад поговорить, чтобы развеять скуку пустых часов. Ночной дежурный, прокашлявшись, рассказал историю из своей жизни.

Северная Ирландия в качестве связующего звена с местными силами по борьбе с терроризмом, нервный срыв из-за стресса и отправлен на кабинетную работу. Работа с информаторами, людьми сумерек в рядах Прово, которые были обращены, усилила стресс. Бегущие "игроки", которых в будущем ждали пытки, а затем пуля в черепе, привели к срыву. "Они становятся зависимыми от тебя, ты не должен этого делать, но ты связываешься с ними, ставишь их на место, используешь их и манипулируешь ими. Они ведут чертовски скучную жизнь, и они там в течение одного момента времени, который имеет значение. Вы поместили их туда на этот единственный момент; если они не могут справиться с одним моментом чего-то важного, тогда они мертвы.'

Он считал себя сообразительным, он надеялся получить оценку за вечернее обучение для получения степени по управлению бизнесом, и он понял, когда закончил с файлами, что он погружается в воду, где он будет не в своей тарелке... Господи, несчастная мисс Мэвис любознательная Финч, кассирша в банке на Фулхэм-роуд, которая подала отчет о раскрытии наличных Джайлза кровавого Блейка, подставила его... Он вернулся домой к Флисс в какой-то ужасный час, а она надулась и сказала, что он пропустит годовщину со дня рождения ее матери...

Дуайт Смайт ухмыльнулся. "Может быть, нам удастся разделить комнату на ночь, может быть, мы оставим свет включенным ..."

Американец снова попытался дозвониться по мобильному телефону. Это был четвертый раз с тех пор, как они приземлились, когда он набирал номера телефона Акселя Моэна, и в четвертый раз на звонок никто не ответил.

"Так что же делать?"

Дуайт Смайт сверкнул зубами. "Поезжай в город, сними ту большую комнату с ярким светом и жди. У тебя есть что-нибудь еще предложить?'

Они взяли такси до Палермо.

Журналист из Берлина помахал перед стюардом своей банкнотой в 20 000 лир. Он считал бар La Stampa Estera самым унылым местом для питья, которое он знал, с тяжелым и затемненным помещением и соответствующей компанией. Но они должны знать, журналисты, которые работали в римском отделе, реальность силы Коза Ностры. Он купил себе вторую порцию выпивки, и никто из тех, кого он угощал, не жаловался и не требовал права на покупку. Они пили то, что он покупал, и он считал, что они издевались над ним. Он не гордился собой за то, что пришел в такое место и обратился за помощью к коллегам по профессии, но его история до сих пор была усеяна пробелами и незаконченными концами. Ему нужны были их оценки. Была ли коррупция в центральном правительстве настолько широко распространена? Действительно ли существовал третий уровень банкиров и политиков, генералов и секретных сотрудников, которые защищали руководителей организации? Была ли возможна победа на Сицилии? Каким был образ жизни капо ди тутти капи и как ему удалось избежать ареста? Они издевались над ним, и они пили скотч, который он купил, и пиво.

Журналист из Роттердама сказал: "Никогда не спускайся туда, это разыгранная история.

Поезжайте на Сицилию, и все, что вы получите, - это замешательство. Что интересует моих людей, так это башня в Пизе, после последнего землетрясения, упадет ли она на автобус с нашими туристами.'

Независимый писатель из Лиссабона сказал: "Я не могу найти ни слова в газете о Сицилии.

Не был там девять месяцев. Это дорого. В любом случае, еда в Палермо отвратительная. Ничего не меняется. Это самая нудная история в Европе. Теперь бразилец, который играет за "Ювентус", нападающий, это главная страница ...'

Сотрудница агентства из Парижа спросила: "Мафия? Мафия заставляет моих людей спать.

Если я хочу что-нибудь опубликовать в газете, а я должен этого хотеть, потому что мне платят за линию, тогда я пишу о моде и я пишу о новой коробке передач в Ferrari.'

Супер-стрингер на контракте с лондонской ежедневной газетой сказал: "Никому не интересно, никого не волнует, что Сицилия может быть другой планетой. Это место, где они создают художественную форму обмана, индустрию дезинформации. Как вы думаете, они воспользуются вашей историей? Я сомневаюсь в этом, я думаю, ты гонишься за золотом дурака.'

Итальянка, работающая по контракту с девятью вечерними газетами в Японии, сказала: "Нет никакого интереса, потому что история о мафии не о реальных людях. Судьи, полицейские, преступники, они персонажи мультипликационной ленты. Люди, которых мы можем понять, люди, в которых мы можем верить, они не существуют на Сицилии ...'

Зазвонил телефон. Они прислушались. Когда телефон был защищен, а сила голоса снижалась, тогда судья всегда кричал. Было за полночь, на кухне было тихо. В знак уважения к просьбе магистрата они не включали радио на кухне поздно ночью. Если они включали радио поздно ночью, то корова из соседней квартиры, с общей стеной, приходила утром и ругала магистрата за то, что она не могла уснуть. Как будто рагацци считали, что у их мужчины и так достаточно проблем, не добавляя жалоб коровы. Они прислушались.

"... Я в это не верю", Джанни... Как это возможно? Почему мне не сказали?... У всех нас есть рабочая нагрузка, 'Джанни, мы все погребены под рабочей нагрузкой... Да, у меня это есть, я написал это. Конечно, я благодарен... Я говорил тебе, я ищу любой свет, я не знаю, где я найду свет...'

На некоторое время воцарилась тишина, а затем они услышали шарканье его ног.

Он подошел к кухонной двери. На нем были тапочки и халат поверх пижамы. На его лице была серая усталость, а волосы неуклюже спадали на лоб. Марешьялло щелкнул пальцами в сторону Паскуале.

Паскуале спросил: "Доктор, не хотите ли сока, или кофе, или чая?"

Качающаяся голова. Паскуале подумал, не принял ли судья таблетку. Он ушел в свою спальню добрым часом раньше. Он мог бы принять таблетку, он мог бы глубоко спать. Их было четверо вокруг стола со своими газетами, открытками и полной пепельницей.

"Ничего, спасибо. Марешьялло, пожалуйста, я прошу тебя об одолжении. Это всего лишь просьба, потому что то, о чем я прошу, выходит за рамки ваших обязанностей. То, о чем я прошу, запрещено, вы были бы в пределах своего права сказать мне, что то, о чем я прошу, невозможно.'

Паскуале наблюдал за лицом марешьялло, и это лицо было бесстрастным и не давало ответа. Им не разрешалось делать покупки для магистрата, и они это делали. Им не разрешалось готовить для него или убирать квартиру.

"Это всегда семья, верно? Я следую за семьей Руджерио, и это всегда ведет меня во тьму. Был член его семьи, которого я упустил - по моей собственной вине, я не могу оправдать свою ошибку: его младший брат. Ошибка во мне, потому что четыре года назад я брал интервью у этого брата в Риме. Самый младший брат - Джузеппе Руджерио, бизнесмен, он напал на меня с тем, что я считал оправданием. Была ли это его вина, что его старший брат был мафиозо? Что еще он мог сделать, кроме как покинуть Сицилию, устроить свою собственную жизнь вдали от острова? Разве я не был виновен в преследовании? Я поверил ему, стер его из своей памяти. Я могу найти оправдания. Я могу оправдать, почему я позволил следу ускользнуть от меня. Но реальность такова, что я унижен. Теперь, как мне сказали - я пресмыкаюсь, потому что это была моя ошибка - младший брат находится в Палермо. У меня есть его адрес. Я хочу подтверждения, что он здесь. Я прошу тебя, марешьялло, пойти и подтвердить для меня, что Джузеппе Руджерио сейчас живет в Палермо. Это всегда семья. Пожалуйста...'

Было запрещено, чтобы рагацци ходили по магазинам, готовили, убирались для человека, которого они защищали.

Более серьезное преступление - принимать активное участие в расследовании. С мрачным лицом марешьялло протянул руку и взял у судьи клочок бумаги. Паскуале увидел адрес, написанный карандашом на клочке бумаги. Они столкнулись с той же опасностью, что и мужчина.

Поскольку они ехали с ним и шли пешком, они были так же подвержены риску, как и он. Паскуале понял, почему марешьялло взял клочок бумаги, снял пальто с сушилки, проверил пистолет и вышел из кухни. Они шли со смертью, вместе.

Глава шестнадцатая

Люди в современной одежде тащили огромную деревянную фигуру лошади на буксире во двор фермы, и у мужчин было огнестрельное оружие, и у них были смуглые, обветренные лица, а из карманов их брюк, курток и анораков высыпались купюры в американских долларах, и в грязи были долларовые купюры, на которые никто не обращал внимания, и они начали обыскивать внутреннюю часть деревянной фигуры лошади, забрались в люк в животе фигурки лошади, и она была далеко в задней части интерьера, и факелы мужчин нашли ее, и она закричала, и он услышал вой сирен...

Первые за день сирены разбудили Гарри Комптона.

Он спал отвратительно. Не вина кровати в гостиничном номере, что он ворочался полночи. Он ворочался, он снова включил свет перед рассветом и попытался выиграть немного сна, прочитав собранное им досье на Шарлотту Парсонс, кодовое имя Хелен, и ему приснился сон.

Он думал, что, возможно, проспал чуть больше трех часов. Он вскочил с кровати, перешагнул через разбросанное постельное белье, подошел к окну и отодвинул ставни. Он видел две машины, мчащиеся по улице с включенными фарами на крышах и воющими сиренами. Он видел оружие, он видел охранников, он видел ссутулившуюся фигуру на заднем сиденье головной машины.

Они встретились за завтраком.

Дома Флисс оставила его одного завтракать. Если она садилась с ним, они ссорились. Он позавтракал дома в одиночестве на кухне: надкушенное яблоко, кусок поджаренного хлеба, намазанный медом, и кофе. Американец, казалось, не хотел разговаривать, что устраивало Гарри Комптона. У американца были яйца, сосиски и бекон, приготовленные до полного исчезновения. Они разговаривали после завтрака, похоже, таков был уговор. Проблема американцев заключалась в том, что они не были выполнены, американцу предстояло разобраться, а американцу - утверждать, что миссия под кодовым именем Хелен безнадежна, прервана... Там были в зале для завтраков в основном туристы. Там были пары из Великобритании и Германии, и они носили яркую одежду, которая была нелепа для их возраста, и их глаза были прикованы к еде и путеводителям. Завтрак должен был быть включен в стоимость, поэтому они ели плотно, как американцы, и они потрошили путеводители, чтобы казаться умными каждый раз, когда их высаживали из автобуса и маршировали к следующей древности. Он презирал туристов, потому что его ипотека составляла 67 000 фунтов стерлингов, ежемесячные выплаты колебались на уровне?350 в месяц, и если родится ребенок, тогда им понадобится жилье побольше, большая ипотека, больший ежемесячный расход. Большую часть лета он ездил с Флисс на две недели в коттедж ее тети на Озерах, и большую часть лета, проведя там неделю, он страстно желал вернуться к работе в S06. Гарри Комптон сказал своей жене, что его не будет сорок восемь часов, что он ничего не увидит... Он жевал булочку, не свежую в то утро, а кофе был холодным...

Мужчина подошел к нему сзади.

Рука мужчины скользнула по столу и подпрыгнула от маленькой корзинки, в которой были булочки.

Он стоял спиной ко входу в зал для завтраков, не видел, как подошел мужчина.

Рука была загорелой, и на ней росли светлые волоски. Рука схватила ключ от комнаты Дуайта Смайта, лежавший рядом с корзинкой с булочками.

Он наполовину привстал со стула, протест застрял у него в горле, и он увидел лицо американца, бесстрастное, за исключением того, что большие губы нервно шевелились.

"Оставь это, Гарри", - прорычал американец, вода на гальке. Дуайт Смайт, не суетясь, отложил вилку и свободно положил руку на плечо Гарри Комптона.

Он опустился обратно на свой стул. Мужчина прошел дальше, опустив ключ от комнаты Дуайта Смайта в карман брюк. Мужчина был одет небрежно, в клетчатую рубашку и джинсы, и он нес утяжеленный пластиковый пакет, из которого торчала верхняя часть альбома для рисования. У мужчины были длинные светлые волосы, собранные в конский хвост, перехваченный у шеи красной пластиковой лентой. Для Гарри Комптона он был как бросивший учебу, как наркоман. Мужчина прошел в конец зала для завтраков и оглядывался вокруг, как будто искал друга, как будто искал кого-то, с кем ему предстояло встретиться. Мужчина повернулся, мужчине не удалось найти своего друга, и он вернулся мимо них. Гарри Комптон увидел лицо мужчины. Он увидел прочерченные линии, как будто у человека были шрамы от беспокойства. Он увидел талию мужчины и выпуклость ниже того места, где рубашка была заправлена за брючный ремень. Мужчина прошел мимо него.

"Я думаю, у нас будет свежий кофе", - сказал Дуайт Смайт, и его язык скользнул по губам. "Этот кофе чертовски холодный".

Дуайт Смайт позвонил девушке, и прошло десять минут, прежде чем принесли кофе, и пока они ждали кофе, американец съел две булочки с джемом и не разговаривал... Он был сержантом-детективом, охотился за головами в элитном подразделении, предполагалось, что он обладает качествами полицейского, бухгалтера и адвоката, а он считал, что ничего не знает... Они выпили почти всю вторую порцию кофе, и Дуайт Смайт вытер крошки с лица... Он не был обучен владению огнестрельным оружием, он никогда не носил оружия более смертоносного, чем его дубинка, он ничего не знал...

Они вышли из зала для завтраков и пересекли вестибюль отеля. Британские туристы шумно загружались в свой автобус, а немцы столпились вокруг своего курьера.

Они поднялись по широкой лестнице, а затем пошли по коридору. В коридоре была только горничная с тележкой чистых простыней, полотенец, мыла и шампуней. Гарри Комптон осознал, что окинул ее таким взглядом, как будто горничная могла представлять угрозу. На двери Дуайта Смайта висела табличка "Не беспокоить". Он думал, что будет драка, но драка была проблемой американца. Горничная была в комнате дальше по коридору. Американец легонько постучал в его собственную дверь. Акцент, американский, был невнятным - дверь не была заперта.

Мужчина сидел на неубранной кровати Дуайта Смайта. На смятой подушке стояла пепельница. Мужчина курил вторую сигарету, поднял глаза, когда они вошли, его рука была на выпуклости на талии, а теперь опустилась. Напряжение отразилось на лице мужчины. Это была проблема американца, работа американца - говорить грязные вещи.

"Привет, Аксель, рад тебя видеть".

"Прости за прошлую ночь".

"Не проблема. Аксель, это Гарри Комптон, из Лондона, детектив в ...

Аксель дернулся через кровать, и его тело опрокинуло пепельницу и рассыпало остатки сигарет по подушке, и он потянулся к пульту управления телевизором и щелкал кнопками, пока не нашел loud rock, и он увеличил громкость.

Дуайт Смайт мягко сказал: "Нас послали вместе, между Лондоном и Вашингтоном произошла крупная ссора".

Сигарета отправилась в рот, рука змеей потянулась вперед. Шепот остался с голосом, как будто, подумал Гарри Комптон, из него вышибли все дерьмо. "Я Аксель Моэн, рад познакомиться с тобой, Гарри. Извини, я не успел в аэропорт.'

"Не имело значения, мы хорошо прокатились", - неловко сказал Гарри Комптон. Не его проблема, американец должен был выносить это дерьмо.

"Аксель, у меня плохие новости", - выпалил Дуайт Смайт. "Прошу прощения, я всего лишь чертов посыльный".

"В чем послание?"

"Позволь мне сказать это. Когда мы встретились в Лондоне, когда мы путешествовали, мы, возможно, не попали в нее.

Я мог бы разжечь в тебе искру. Может быть, я считал тебя высокомерным, может быть, ты считал меня четвероклассником. Это в прошлом, ушло". "Выкладывай".

Дуайт Смайт почесал короткие вьющиеся волосы на голове, как будто он тянул время. "Это нелегко, ни для меня, ни для Гарри

... Там, наверху, Вашингтон и Лондон - Аксель, они все уничтожили.'

Гарри Комптон ждал отпора, ждал, когда от гнева выступит подбородок, ждал тирады о том, что у больших мужчин не хватает яиц.

"Они прерываются. Они остыли. Они напуганы. Они хотят, чтобы твое кодовое имя Хелен было отправлено. Они хотят, чтобы она вернулась домой.'

Он увидел, как плечи Акселя Моэна опустились, как будто напряжение спало.

"Они хотят, чтобы ее немедленно убрали с поля опасности. Вот почему я здесь, вот почему Гарри здесь.'

Он увидел, как в глазах Акселя Моэна снова вспыхнул свет, как будто в них попал луч лампы там, где раньше была темнота.

Аксель Моэн сказал в разговоре: "Это хорошая мысль, это правильное мышление, это то, к чему я сам начинал приходить. Видите ли, не уверен, но я думаю, что за мной следят.'

Он увидел, как легкая улыбка сломалась на губах Акселя Моэна, словно лед треснул.

Аксель Моэн сказал: "Они были бы слишком хороши, чтобы ты знал об этом. Это то, что я думаю, что за мной следят. Я думаю, у них за мной хвост. Не имею представления, как и где они установили связь. Вот почему я не приехал в аэропорт встречать тебя. Вот почему я не подключал телефон, когда ты звонил. Если они могут поставить хвост, они могут поставить жука. Если есть хвост, то я должен верить, что они здесь, снаружи, и ждут меня. Когда ты думаешь, что у тебя есть хвост, тогда ты становишься чем-то вроде невротика, потому что это нельзя подтвердить, и это нельзя опровергнуть. Знаешь, что я делаю каждое утро? Я выхожу туда, где она, я наблюдаю за ней, я вижу, как она отводит детей в школу. Я не близко, ты понимаешь. Я в двухстах метрах отсюда, в трехстах, но я вижу ее. Я вижу, как она отвозит детей в школу, и я вижу, как она ходит по магазинам. Иногда, когда она приезжает в город, я следую за ней, я вижу, куда она идет и с кем встречается. Я там, я чертова тень... Видишь ли, она одна, как будто она в яме с ними... Я не пошел прошлой ночью, и я не пошел этим утром. Может быть, они видели меня рядом с ней, может быть, я предоставляю им образец. Может быть, если я буду там каждый день, я дам им шанс увидеть закономерность... Я отрезан от нее, я не могу присматривать за ней, я не могу ее защитить.'

Он увидел, как Аксель Моэн пожал плечами, словно мечта умерла. Музыка играла громко.

Гарри Комптон грубо сказал: "Мои инструкции заключаются в том, чтобы прекратить эту операцию и немедленно доставить ее домой".

Сигарета была вдавлена в пепельницу. Мужчина достал из кармана блокнот и быстро что-то в нем записал. Гарри Комптон ждал. Он думал, что мужчина будет сражаться, а мужчина сдался. Он распознал стресс Акселя Моэна и теперь видел только усталое облегчение. Единственный лист бумаги был вырван из блокнота и передан ему.

Аксель Моэн снял трубку с прикроватного телефона и набрал номер. Он снова прочитал сообщение. Он понял. Он взял телефон у Акселя Моэна. Он вздрогнул, как будто пересек пропасть.

"Привет, привет... Боюсь, что я не говорю по-итальянски... Я приношу извинения за вторжение... Я капеллан англиканской церкви на Виа Мариано Стабиле, только что приехал из Англии на несколько недель. Мисс Шарлотта Парсонс пришла на наше служение в прошлое воскресенье

... О, ее сейчас нет дома, не так ли? Пожалуйста, не могли бы вы передать ей сообщение? Я хотел, чтобы она знала, что сегодня днем у нас экскурсия по собору в сопровождении гида. Она, казалось, так интересовалась церковной историей в Палермо. В три часа мы встречаемся у собора. Мы были бы так рады увидеть ее, если это позволят ее обязанности. Большое вам спасибо...'

Когда марешьялло вернулся в квартиру, он не побеспокоил магистрата.

Он позволил бедному ублюдку поспать. Он пересек холл квартиры, ступая на цыпочках, и услышал глухой храп магистрата. Его отчет о резиденции в Джардино Инглезе подождет. Он должен был уйти с дежурства, должен был пойти домой вздремнуть несколько часов. Он остался. Он тихо сидел на кухне, потягивая остывший кофе, когда прибыла дневная смена. Все они были тихими людьми, когда приехали, водитель машины преследования, пассажир машины преследования, Паскуале, все подавленные.

Они готовили завтрак, разогревали булочки, когда в спальне запищал будильник. Хорошо, что он выспался, бедняга, и марешьялло подумал, не принял ли он еще одну таблетку. Он еще не побрился, когда подошел к кухонной двери. Он был фигурой из обломков.

"Я говорил, как вы просили, с портьером, который отказался сотрудничать. Я сделал звонок. Мой друг, дежуривший ночью в Квестуре, дал мне то, в чем я нуждался... Много лет назад портье был осужден судом присяжных в Кальтанисетте, но за кражу. Если бы стало известно, что портье такого здания был осужден, тогда он потерял бы свою работу ... Так вот, он сотрудничал. Джузеппе Руджерио - банкир, он человек показного богатства. У него есть квартира, и у него есть вилла на лето на побережье. Его семья - его жена и его дети, девушка-иностранка, которая помогает синьоре с детьми, - находятся на вилле. Вилла находится в Монделло. Иногда Джузеппе Руджерио бывает на вилле, иногда в Giardino Inglese. В данный момент он находится в Монделло. У меня есть адрес виллы. Dottore, я должен сказать вам, что я не был добр к портьере. Он принял мудрое решение быть более сговорчивым. Три недели назад, возможно, чуть дольше, Джузеппе Руджерио увез свою семью на выходные, и мужчины воспользовались квартирой. Он знает это, потому что там был оставлен пакет для мусора, который он должен был убрать, и он увидел, что в мусоре было много сигарет, отходов от еды и бутылок, но портьера была удобной, он не видел никого из мужчин. Это классический признак, dottore, как вам известно лучше, чем мне, использования квартиры в качестве covo.

Это все, что я могу сообщить.' Марешьялло пожал плечами, как будто это было ничто из того, что он сообщил, и он увидел, как слабая улыбка появилась на губах магистрата, как будто там был свет, маленький и слабый свет.

Магистрат зашаркал прочь, шаркая тапочками по полу коридора. За столом они ели булочки, пили кофе и читали газеты. Он сохранил свой секрет, но глаза Паскуале не отрывались от него. Он услышал голос магистрата, доносившийся из кабинета, через коридор, на кухню.

Марешьялло жевал свой хлеб... Был ли капитан Ванни Креспо готов ответить на звонок?

Он выпил кофе... Когда ожидалось, что капитан Ванни Креспо вернется?

Он пробежал глазами заголовки газеты... Не согласится ли капитан Ванни Креспо встретиться с доктором Рокко Тарделли в пять часов того же дня на посту полиции в Монделло?

Все время, пока он ел, пил, читал, он хранил свою тайну и избегал встречаться взглядом с молодым человеком, Паскуале. Было названо его имя. Он услышал пронзительный голос магистрата.

Он был суровым и жестким человеком, он не пользовался популярностью у тех, кто на него работал, и он не стремился к популярности. Он окружил себя, подобрал команду людьми с похожим черным юмором смирения. Они были уникальны на службе, они стояли особняком от других команд ragazzi, они охраняли магистрата, который был "ходячим трупом". Он мог ошибиться в выборе, и когда он осознал свою ошибку, тогда она была исправлена. Он услышал, как его окликнули по имени, и с нарочитой медлительностью допил свой кусок, сделал еще глоток кофе и сложил газету. Он прошел в кабинет в гостиной и закрыл за собой дверь. Он любил этого человека, он любил Рокко Тарделли, как будто они были семьей, он любил беднягу, который сидел за своим столом в старой пижаме и поношенном халате. Он думал, что принес магистрату проблеск света.

"Вы звонили, - жалобно сказал Дотторе.

"Я попросил "Ванни Креспо из ROS встретиться со мной сегодня днем в Монделло. Я хочу увидеть это своими глазами, виллу Джузеппе Руджерио.'

"Отправиться в Монделло - значит пойти на неоправданный риск".

"Я должен идти, пожалуйста, я должен увидеть. Я верю, что упустил возможность, я верю, что возможность была там для меня, я верю, что мне некого винить, кроме себя.'

"Тогда мы отправляемся в Монделло", - безжалостно сказал марешьялло. "Мы идем на неоправданный риск".

Не в его правилах было проявлять доброту к человеку, которого он любил.

"Спасибо тебе".

Он резко сказал: "Доктор, дело в мальчике. Я зарегистрировал свою оценку мальчика.

У меня есть ответ на мою рекомендацию, что его следует уволить. Вы могли бы, если хотите, вмешаться от его имени, вы могли бы отменить приказ.'

На мгновение судья постучал карандашом по поверхности своего стола. "Если он неэффективен, то он подвергает опасности нас, если он подвергает нас опасности, от него следует избавиться. Я буду работать здесь, пока мы не отправимся в Монделло.'

Чарли тащился вверх по склону, неся дневные покупки... В то утро недели ее мать собиралась с отцом в супермаркет в Кингсбридже, ходила по тем же проходам, нащупывала те же скучные упакованные продукты, ворчала по поводу стоимости, как лунатик. На игровой площадке прозвенит звонок, призывающий ее класс 2В вернуться домой, и в то утро недели будет рисование, за которым последует чтение, а затем арифметика. Дэнни Бент, должно быть, выгуливал свой скот из доильного зала вверх по дорожке к поле площадью 15 акров, и Фанни Картью стирала бы пыль со своих фотографий и думала, что у нее талант, и Зак Джонс уже устроился бы у своего окна и полировал бы бинокль, готовясь к очередному дню сования носа в чужие жизни, а миссис Фарсон стояла бы на пороге своего дома и жаловалась всем, у кого хватило бы духу выслушать, что Совет по туризму ничего для нее не сделал, а Совет графства скупо распоряжается грантами. Птица должна была сидеть на скалистом насесте, в то утро и каждое утро недели, высоко над морем. Она упустила птицу, она упустила только сапсана-убийцу... Она позвонила в колокольчик у ворот. "Развратник" впустил ее. Она поднялась по тропинке к вилле, и на полпути остановилась, и повелительно указала на сухие листья на тропинке, чтобы этот ублюдок-развратник расчистил их.

Анджела была на кухне. Пеппино ушел на работу. Ребенок спал в люльке на кухонном столе.

"Тебе звонили".

"Для меня? Кто?'

"Вы не сказали мне, что были в церкви в прошлое воскресенье".

"Извини, нет, я этого не делал".

"Чарли, нет необходимости извиняться за то, что ты ходил в церковь. Они звонили тебе.'

"Для меня? Почему?'

"Позвонил священник, капеллан. Ты сказал им, что интересуешься историей Палермо.'

"Неужели я?"

"Должно быть, да, потому что они позвонили, чтобы сказать, что сегодня днем состоится экскурсия по собору с сопровождением - они надеялись, что вы придете. Три часа.'

Она не думала. Чарли сказал: "Не могу, не тогда. Детей нужно забрать.'

Она увидела озадаченный взгляд Анджелы, замешательство. На лице Анджелы не было макияжа, она не пользовалась косметикой до вечера, пока Пеппино не пришел домой.

Без макияжа лицо Анджелы было легче читать, потому что линии беспокойства и нахмуренности были более четкими. Разговор, исповедь возле бельевой веревки больше не упоминались, как будто этого никогда и не было. Анджела уставилась на нее.

Я думаю, тебе стоит уйти. Я займусь детьми. Это хорошо, что ты завел здесь друзей, Чарли. Когда ты приехал в Рим, ты был ребенком, ты был из школы. Ты вернулась, ты женщина, у тебя есть работа. Я беспокоюсь за тебя, Чарли. Я говорю, и я не понимаю, почему молодая женщина возвращается сюда, покидает свой дом и работу, чтобы выполнять работу ребенка. Почему? У вас есть глаза, у вас есть уши и чувства, вы знаете, что мы за семья. Мы не дом счастья. Каждый день, каждый день, когда ты здесь, я жду, что ты придешь ко мне, чтобы сказать, что ты хочешь вернуться домой. Почему ты здесь? Что мы можем тебе предложить, Чарли?'

Чарли попытался рассмеяться. "Верно, культура манит. Боже, мне придется наверстать упущенное в путеводителе. Это очень любезно с твоей стороны, Анджела, забрать детей.'

Она пошла в спальни. Это был побег, заправлять кровати. Он сказал, что она никогда не должна расслабляться, никогда не успокаиваться на своей безопасности. Когда она закончила с кроватью в комнате маленького Марио, она села на нее и крепко сжала запястье, так что ее кулак охватил часы... В конце службы в англиканской церкви на Мариано Стабиле капеллан перечислил предстоящие мероприятия прихода - распродажу хлама, распродажу "принеси и купи", репетицию хора, экскурсию в Долину Темпли в Агридженто, - но не упомянул о посещении собора в Палермо с гидом. Она поняла. Она взяла метлу и начала методично подметать пол в комнате маленького Марио.

Ветер налетел с моря. Горячий воздух ветра с силой продувал витки колючей проволоки, натянутой на стенах, и завывал на сторожевых вышках, и кружился над поселением, где ждал вертолет. Сальваторе Руджерио, одетый в тюремную форму, был прикован наручниками к солдату-карабинеру до того, как были отперты запертые ворота на территорию лагеря. В соответствии с положениями статьи 41 II (1992) он подвергался "суровому тюремному режиму". Он должен быть одет в форму для полета, на нем должны быть наручники все время. Он отпустил забавную шутку, когда наручник защелкнулся у него на запястье. Они думали, что он собирается сбежать? Думали ли они, что над морем он откроет люк и прыгнет? Они думали, что он намеревался прыгнуть в море, а затем уйти по морю?

Они все смеялись вместе с ним, карабинеры и тюремный персонал, потому что всегда было разумно посмеяться над юмором заключенного с "суровым режимом". Безопасность их самих, их семей не могла быть гарантирована, если бы они нажили врага в лице заключенного "сурового режима", такого как Сальваторе Руджерио. И он больше шутил с ними. Он сказал им, что, наверняка, судьи признают его невиновным по предъявленным ему обвинениям, в убийстве, вымогательстве и запугивании, и что он уверен в освобождении. Другие обвинения, по которым он был осужденные за убийство, вымогательство и запугивание будут отложены в сторону. Он был бы разочарован, не встретившись с ними снова. Они все посмеялись над его шуткой... Он шел медленно, своим собственным шагом, через территорию комплекса, и молодой карабинер, прикованный к нему наручниками, не торопил брата Марио Руджерио. Он был одутловатым, с бледным лицом после восьми лет, проведенных в камерах. Тюремный чиновник шел за ним, неся его маленький чемодан, в котором лежала его одежда для выступления в суде. Он уже был приговорен к пожизненному заключению; когда его снова судили в бункере Уччардионе, он мог ожидать только дальнейшие пожизненные заключения. Как и полагается мужчине его возраста, ему помогли подняться в военный вертолет. Наручник на его запястье теперь был прикован к железной раме сиденья койки. Он с безразличием слушал, как грузчик излагал процедуры аварийной посадки и действия, если они приземлятся над водой. Ушные вкладыши были аккуратно надеты на его голову. Они летели из островной тюрьмы Асинара через Сардинию на военно-воздушную базу в Кальяри, заправлялись там, затем совершали долгий перелет в триста километров над морем в Палермо, и он спал.

Они пришли из гаража. В гараже стояла машина, взятая у многоквартирного дома в Шакке. Теперь на машине были установлены новые номерные знаки, а бомба была заложена на заднем сиденье автомобиля и накрыта ковриком.

Они вышли из гаража и стояли на перекрестке с узкой Виа делле Крочи, где ее пересекала Виа Вентура. Для Марио Руджерио было важно, чтобы он увидел это место своими глазами. Он обошел фургон доставки, который занимал свободное место на Виа делле Крочи.

Он увидел это своими глазами и был удовлетворен. Тано подробно рассказал ему, что в большинстве случаев, когда судья уезжал из Уччардионе, его везли по Виа делле Крочи.

Он пропустил без комментариев. Стоя в задней части фургона, он мог смотреть вдоль улицы на стены тюрьмы... По его мнению, была бы неделя яростных обвинений, неделя демонстраций на улицах, неделя политиков, стоящих в очередях, чтобы попасть в телевизионные студии, а затем наступила бы тишина. Неделю он мог жить с шумом... По его мнению, сигнал был бы послан через Сицилию и Италию, и сигнал был бы прочитан его людьми в Германии и Франции, сигнал достиг бы Нью-Йорка и Лондона, и сигнал пошел бы в Кали и Медельин, в Токио и Гонконг -Конг, в Москву и Грозный. Было необходимо, чтобы посредством сигнала было понято, что в Палермо правит новая власть.

Он спросил Франко, где должен состояться праздник для его семьи - в Палермо, за городом, в отеле, ресторане или на вилле ...?

Во внутреннем кармане куртки Кармайна запищал телефон.

Он сухо сказал: "Это приведет к твоей смерти, эта тварь, как это было смертью многих".

Кармайн прислушался. Вызов длился несколько секунд и был закодирован. Город был разделен на пронумерованные квадраты для кода, и основным зданиям или ориентирам внутри квадратов были присвоены отдельные номера, а имя американца в коде состояло из одной буквы алфавита.

"Или моя жизнь, или твоя жизнь", - сказал Кармайн.

Теперь Марио Руджерио еще раз уточнил у Тано, в какое время ночи фургон доставки будет отогнан и заменен среди припаркованных транспортных средств автомобилем в гараже, который был взят у Шакки.

Кармайн спешил, за несколько секунд кодированного вызова он услышал настойчивость хвоста. Он вразвалку, его короткие и толстые ноги быстро шагали к тому месту, где была припаркована его машина.

В саду снаружи пот выступил у него на лбу. Внутри собора у него, казалось, заледенела спина. Дуайт последовал за англичанином через низкую арочную дверь, и, возможно, раз шесть за последние пять минут он взглянул на свои часы. Они стояли в задней части, и англичанин листал страницы путеводителя, который он купил, как будто для того, чтобы удержать обложку, было необходимо вести себя как турист.

Он мог видеть Акселя Моэна. Он был там до них. Дуайт Смайт мог видеть спину Акселя Моэна, и на его волосах, которые падали ниже линии плеч, играл свет.

В голосе англичанина была дрожь, как будто он был напуган, как и они оба были...

"Знаете ли вы, эта куча была начата англичанином. Он был здешним архиепископом. Он был Гуальтьеро Оффамильо, то есть Уолтер с мельницы. Вы знаете, он начал собирать все это вместе ровно 810 лет назад? Подумай об этом. Я имею в виду, что это было за путешествие из Англии сюда 810 лет назад? Забудьте о здании, просто попасть сюда было невероятно -'

"Ты можешь покинуть ее?"

- Я только сказал, что это было...

"Я говорил, прекрати это дерьмо".

Он должен был продвигать бумаги, сбалансировать бюджет и поддерживать порядок в графиках отпусков.

Он не должен был стоять с ледяным потом на спине и в животе, наблюдая, как агент встречается с информатором. Дуайт Смайт любил церковь, но ему нравилась церковь, которая была простой. Каждое воскресенье он ходил со своей женой в баптистское место в лондонском районе Хайгейт, куда приходили представители среднего класса англо-африканского сообщества, где они громко пели, чтобы поднять низкую крышу. Собор был не его местом. Баптистская церковь, которую он знал, была местом безопасности и света - и, черт возьми, здесь это была опасность, это была серая тьма. Он наблюдал за спиной Акселя Моэна. Впереди Акселя Моэна, где свет проникал из высоких окон и создавал разноцветный гобелен из конусов, была группа туристов. Еще дальше перед Акселем Моэном, молодыми невидимыми голосами, репетировал хор.

Англичанин прошептал: "Я думаю, это она". Он сделал небольшой жест. Дуайт Смайт проследил за линией указательного пальца. По центральному проходу медленно шла молодая женщина. Временами свет падал на нее и освещал ее светлые волосы в зеленых, синих, красных и белых тонах, но в основном ее волосы были в сером сумраке.

Она медленно пошла по проходу и огляделась вокруг. Он думал, что она сыграла свою роль, сделала это хорошо, иностранка в проходе собора и с благоговением оглядывается вокруг, как будто в этом месте не было опасности. На ней была белая блузка с разрезом на плечах. Ее плечи были красными от солнца, как будто они уже были обожжены, но еще не загорели. На ней были старые выцветшие джинсы. Она шла по проходу туда, где сидел Аксель Моэн. Он бы еще не увидел ее.

"Ты знаешь, что это она?"

"В ее доме была фотография. Я видел фотографию. ' В голосе англичанина была хрипотца. 'Как она себя поведет, когда ей расскажут?'

"Вытащить ее сегодня вечером?"

"Слишком прямо, прямо на птицу свободы".

"Она что, глупая?"

"Не то, что я слышал".

"Если она не дура, она могла бы просто поцеловать тебя, когда услышит, что все закончилось".

Они наблюдали. Она пошла к алтарю. Она прошла мимо ряда деревянных сидений, на которых сидел Аксель Моэн. Она была хороша. Она не подала виду, что узнала его, но она бы увидела конский хвост волос на его плечах. Она повернулась лицом к алтарю, преклонила колени и перекрестилась, а затем скользнула на ряд стульев перед Акселем Моэном. Может быть, он что-то сказал ей, но она не подала виду. Она целую минуту сидела на своем стуле, как будто в раздумье. Он задавался вопросом, каким было будущее Акселя Моэна. Возможно, это слот, который они сделали в Лагосе, и, возможно, у него не было будущего - возможно, он направлялся в то место в Висконсине и ловил тройными удочками мелкую рыбешку... Она встала. Она пошла вперед и присоединилась к туристической группе. Она была чертовски хороша.

Марешьялло склонился над картой улиц, карта была разложена на столе. Под картой были использованные тарелки от их обеда, их чашки и их пистолеты. Водитель "Чейз кар" лежал на полу рядом с плитой и спал, а пассажир "чейз кар" сидел на жестком стуле, его голова была уронита на грудь, а глаза закрыты.

Паскуале изучал инструкцию к "Беретте", пытался выучить каждую рабочую деталь, и слова и диаграммы, казалось, восстанавливались после усталости его разума.

Его глаза не отрывались от карты. В резком голосе марешьялло была жестокая холодность. "Я сожалею, Паскуале, в результате вашей оценки вы не признаны подходящим для этой работы".

Мальчик уставился на него, разинув рот, в шоке. "Почему?... Почему?'

"По самой очевидной из причин - неэффективности".

Мальчик пристально смотрел на него, быстро моргая глазами. "Когда? Когда я уезжаю?'

"Завтра будет замена. Вы уходите, когда будет доступна замена.'

Мальчик пытался сдержать слезы. "Разве доктор Тарделли не говорил за меня?"

"Это доктор Тарделли сказал, что вы не подходите для этой работы".

Он мог бы ударить мальчика Паскуале, мог бы пнуть мальчика. Марешьялло записал на карте название каждой улицы, которой они будут пользоваться по пути в Монделло.

Кармайн попал в пробку на Корсо Витторио Эмануэле, застрял. Город закрывался на сиесту. Хвост снова позвонил ему на мобильный и сообщил кодовые цифры и кодовую букву. Кармайн был в пробке, заблокирован.

Аксель пошел вперед. На целых пять минут он оставил ее с группой вокруг гида.

Он дождался, пока гид раскритикует женщину за то, что она хотела сделать снимки со вспышкой. В момент отвлечения он шагнул вперед и взял ее за руку, где она была узкой в локте ниже рукава блузки, и он сжал ее руку, но она не обернулась. Он встал позади Чарли.

Туристами были немцы. Гид говорил по-немецки.

"Как вы видите, здесь все еще сохранилось достаточно оригинальной нормандской резьбы, чтобы произвести впечатление - позор здания в том, что слишком много работ мастеров двенадцатого века было уничтожено варварами готического периода ..."

Аксель пробормотал в ее волосы. "Мы говорим по-итальянски, эти люди не поймут по-итальянски". "Хорошо".

Они двигались вместе с группой. "... И порталы, которые вы видите, и двери относятся к пятнадцатому веку. Удивительно, что они выжили при осквернении внутренних помещений.

Здание представляет собой гибрид, каждое поколение и каждый имперский завоеватель приходили со своим собственным желанием бессмертия, а добивались только исторического вандализма". Туристы захихикали.

"Я не издеваюсь над тобой, парень. Я с тобой не играю. Я всегда давал тебе это прямолинейно.'

'Что ты хочешь сказать?'

"Это нелегко, то, что я должен сказать... Я уважаю тебя...'

"Скажи это, то, что ты хочешь сказать".

В Квантико был инструктор по продвинутым курсам. Он не нанимал новичков, он работал с парнями, которые действовали в условиях опасности. Говорили, что инструктор по использованию агентов был супер-классом А, чертовски горяч. Аксель Моэн прошел недельный курс перед отправкой в Ла-Пас. Инструктор сказал, что когда ты общаешься с агентами, ты теряешь свою моральную девственность. Инструктор сказал, что агент - это предмет, не имеющий человеческой ценности, агент - это просто средство для достижения цели, агент - это закодированный шифр, агент никогда не был личностью... Агент умер, распятый на обратной стороне двери... Агент стоял в темной тени кафедрального собора Палермо... Господи, чертов инструктор в Куантико никогда бы сам не руководил агентом, никогда бы не почувствовал зависимости и доверия, и никогда бы не познал всю грязь.

Аксель сказал это быстро. "Все кончено, закончено, оно убито. Большие коты говорят, что все завелось. Пришло время, их приказ прервать.'

Никакого выражения в ее голосе, спокойствие. "Это на месте, это происходит, просто нужно быть терпеливым".

"Не я, не на моем уровне. Ты был великолепен. Жирные коты хотят, чтобы ты ушел. Они хотят, чтобы ты вылетел рейсом.'

"Почему?"

"Этого никогда не должно было случиться. На тебя оказывали давление. Не следовало просить, не следовало путешествовать.'

"Это не ответ".

"Говорите прямо, риск для вашей безопасности слишком велик, опасность для вашей личности".

"И я прошел через три уровня ада напрасно?"

"Это не твоя вина, на тебе нет никакой вины. Противоположный... Это закончено, потому что толстосумы сделали заказ, но в любом случае это ненадежно. Я наблюдал за тобой каждый день, я следую за тобой, я для тебя тень. Больше нет, я под наблюдением,

"Кажется, у меня есть хвост. Я представляю для тебя такую же опасность, как и они.'

"Тогда отваливай подальше".

Она повернулась. Она посмотрела ему в лицо. Он увидел пылающий гнев.

Аксель тихо сказал: "У главной двери стоит афроамериканец, а там парень-англичанин. Ты пойдешь к ним, они отвезут тебя домой.'

Как будто она презирала его: "А ты?"

"Я отправляюсь в путь. Не я устанавливаю правила. Я всего лишь слуга правительства". Она причинила ему боль. Он не мог вспомнить, когда его ранили сильнее. Как будто она раздела его, как будто она смеялась над ним. Ему показалось, что она, словно презирая его, слушает гида

... Гид рассказывал о могиле Рожера II, коронованного в 1130 году н.э., похороненного в Чефалу, за которым последовал Вильгельм Плохой, которого сменил Вильгельм Добрый, который финансировал Уолтера из Милла для строительства кучи, который привез останки Рожера II. ... Она слушала, она игнорировала его. Она оставила его мертвым.

"Парни у двери, подойдите к ним".

У нее была милая улыбка. Это была озорная улыбка на фотографии в ее доме, и то, что он видел на утесе, куда она привела его, это была улыбка, от которой инструктор на курсах агентов в Квантико предостерег бы. Это была улыбка, которую он любил.

"Слушай, когда я позову. Если вы уволились, передайте передачу кому-нибудь другому, кто будет слушать.

Убедитесь, что кто-нибудь слушает, если вы уволились.'

Она была далеко от него. Она вторглась в сердце группы, она была рядом с гидом.

Вертолет описал дугу над городом. Сальваторе проснулся. Новые кварталы Палермо были выложены в геометрической форме под ним, а старые районы образовывали мозаичные узоры. Он не верил, что это было во власти его брата, что он когда-либо снова будет ходить по новым улицам и в старых районах. Старые времена, дни до Риины, дни, когда Лучано Лиджио контролировал Апелляционный суд и мог добиться отмены приговоров, закончились. Побег противоречил этике Коза Ностры, пытаться сбежать означало предавать человеческое достоинство. Вертолет накренился. Он задавался вопросом, где на новых улицах и в старых районах был его брат. В тюрьме в Асинаре говорили, что его брат теперь капо ди тутти капи, и он отметил новое почтение, которое проявляли к нему люди, которые ранее пресмыкались перед его товарищами по заключению, Рииной, Багареллой и Сантапаолой. Он не любил своего брата, но если бы его брат обладал высшей властью, тогда жизнь в Асинаре была бы более легкой. Он увидел, как старые стены тюрьмы Уччардионе цвета охры поднимаются ему навстречу.

Кармайн вошел в собор. Он оставил машину на двойной стоянке. Он бежал, изо всех сил, последние двести метров. Хвост был у стены, в тени. Он прищурился, оценивая длину прохода. Он увидел туристическую группу, он увидел девушку, которая была моложе других женщин в группе, он увидел гида, он увидел, что группа удаляется от него все дальше, он увидел длинные светлые волосы американки. Девушка покинула группу, и он увидел сияние на ее лице, и он подумал, что это похоже на многих сучек, которые нашли своего Бога... Американец с длинными волосами что-то настойчиво говорил туристу.

У туриста были фотоаппарат и бинокль. Он увидел, как американец встал рядом с туристом и заговорил с ним.

"Это и есть контакт?"

И хвост признался, запинаясь, что, возможно, это был контакт, но ему пришлось выйти, чтобы позвонить, он не мог позвонить изнутри здания собора. Они наблюдали за американцем.

Последнее, что она услышала, когда отделилась от группы туристов, был голос Акселя.

Аксель говорил на резком разговорном немецком. Она думала, что он говорил по-немецки, выбрал одного из группы для разговора, на случай, если за ним следили, на случай, если за ним наблюдали, как бы для того, чтобы отвести от нее хвост. Она научилась. Она прошла по проходу к низкой двери, через которую солнечный свет пробивался сквозь полумрак. Они были у двери - Боже, они были так чертовски очевидны - черный американец и англичанин.

Чернокожий американец сделал полшага к ней, но англичанин поймал его за руку.

Она смотрела сквозь них, она прошла мимо них.

Чего она хотела, больше всего на свете, так это быть в объятиях и любви Акселя Моэна ... А этот ублюдок бросил ее. Она была одна. Для нее было бы фантазией, чтобы этот ублюдок держал ее на руках и любил, чтобы этот ублюдок расстегнул пуговицы и молнию, только мечта. Ублюдок...

Солнце ударило Чарли в лицо. Она была совсем немного девчонкой, не так ли? Могла бы она выступить с большим докладом, не так ли? Могла бы быть задействована, не так ли? План меняется. Могло быть прервано, не так ли? Яркость солнца ударила ей в глаза. Чарли шел. Гнев поглотил ее. Целью гнева был Аксель Моэн, который бросил ее, и афроамериканец, и англичанин, который выглядел напуганным, готовым обоссаться...

Чарли быстро шел по Корсо Витторио Эмануэле.

Они были жалкими.

Она зашагала по Виа Маркеда, пересекла Пьяцца Верди и вышла на Виа Руджеро Сеттима. Она направлялась в комнату Бенни Риццо. Она использовала бы его, потому что он был доступен. Направляясь в его комнату, чтобы расстегнуть пуговицы и "молнию", используйте его в качестве замены, потому что он был доступен. Она вышла на улицу за Пьяцца Кастельнуово и прошла мимо закрытых ворот школы, где он преподавал. Она протиснулась в здание и быстро взбежала по лестнице. На лестничной площадке, за его дверью, стояли два черных пластиковых мешка для мусора, наполненных. Она нажала на звонок. Она не слышала ни звука изнутри. Она держала палец на кнопке звонка. Она нуждалась в нем. Ему не угрожали смертью, потому что он был неэффективен. Он не был убит, как его отец, потому что его не заметили. За дверью пронзительно звякнул звонок.

"Его здесь нет".

Пожилая женщина поднималась по лестнице. Это была женщина, которую она видела идущей в церковь.

"Не вернулся из школы?"

"Не вернусь, ушла". Женщина поставила сумки с покупками и стала искать в сумочке ключ от своей двери.

"Что ты имеешь в виду?"

- Разве он тебе не сказал? - Лукавство было на ее лице. "Не сказал тебе, что он собирался сесть на паром до Неаполя? Ты мне не веришь?'

Пожилая женщина наклонилась, и ее когтистые ногти разорвали верхушки черных пластиковых пакетов. Был обнаружен мусор, брошюры и листы из ксерокса, а также книги. Чарли увидел смятый плакат, лужу крови на улице и надпись "Баста!". Она была одна... Она услышала смех пожилой женщины

... Это была бы ее история, только ее, которая была бы рассказана... Она сбежала обратно вниз по лестнице.

Они въехали во двор позади полицейского участка. Судья оглядел машины, припаркованные во дворе. Мальчик, Паскуале, плохо вел машину, и марешьялло проклял его. Он поискал знакомое лицо. Мальчику сказали, и мальчик поверил бы, что его предали, мальчик не понял бы, что он спасен. Всего на один день мальчику придется проезжать мимо бесконечных рядов припаркованных машин, фургонов и мотоциклов. Он не ожидал, что мальчик поблагодарит его, потому что мальчику никогда не сказали бы, что он спасен. В дальнем конце двора стояла машина для доставки мяса. Он увидел 'Ванни. Ванни выпрыгнула из машины и быстро пересекла двор. Он был одет как мясник. От него воняло, как от мясника. Ванни скользнула в машину рядом с магистратом.

"Спасибо, что пришла", Ванни. Я говорю, пока мы идем.'

"Как угодно, пожалуйста..."

Выйдя на улицу, и машина преследования сдала назад, и свет с крыши не горел, они ехали медленно. Возможно, мальчик забыл, как водить машину как обычный автомобилист, но они проехали перекресток, когда должны были уступить дорогу, и дважды мальчик не включал передачу, и проклятие марешьяло звучало в ухе мальчика. Может быть, однажды, добрый и порядочный мальчик, Паскуале, поймет, что для него сделали... Они ехали по дороге, огибающей полумесяц пляжа.

"Можно быть умным и в то же время проявлять глупость. Можно видеть все и в то же время быть слепым. Можно быть непревзойденным в сложном анализе и в то же время упускать очевидное. Я охочусь на Марио Руджерио, и я был глуп, слеп, я упустил очевидное. Семья станет стержнем его жизни.'

Они приехали в старый город и миновали Сарацинскую башню.

По отношению к незнакомцам и соперникам он будет проявлять психопатическую жестокость, но по отношению к своей семье у него будет только отвратительная сентиментальность... Четыре года назад в Риме я встретился с его младшим братом. Его братом был Джузеппе, он был ярким и бдительным бизнесменом, что делает честь предприимчивости современного итальянца - не смейтесь, я проверил, он действительно полностью заплатил налоги. Невозможно было поверить, что он происходил из того же крестьянского рода, что и его старший брат.'

Марешьялло шепотом давал указания мальчику. Они повернули к холму над Монделло, медленно поднялись по узкой, мощеной булыжником улице.

"Он напал на меня, он раскритиковал меня за то, что я позвал его на интервью в здание SCO.

Он сказал, что его не должны были преследовать за его кровное родство. Я извинился.

Я забыл о нем. Память о нем умерла в непрочитанном файле, забытая. Сегодня утром я слышал, что три года назад он вернулся в Палермо. Я слышал, что он живет в большом достатке. У него есть дом, который представляет собой дворец в Джардино-Инглезе, у него здесь вилла.'

Они обогнули зияющую дыру, где работали электрики, они прошли мимо высоких стен, больших ворот и прыгающих собак.

"Он связан по бизнесу с самыми богатыми людьми города, он часто бывает за границей, он успешен. Я мог бы пойти к своим коллегам: "Ванни, я мог бы снова запросить ресурсы для слежки, я мог бы просить и умолять выделить ресурсы, и меня бы снова раскритиковали за преследование невиновного. Я могу прийти к тебе: "Ванни, я могу поговорить о старой дружбе".

Марешьялло развернулся. Его палец быстро переместился с места, на котором он держал автомат на предохранителе, и указал на ворота виллы. На воротах была проволока, а в верхней части стены рядом с воротами было разбитое стекло. Снова резкий шипящий шепот марешьялло, и мальчик затормозил машину. Сквозь кусты, между деревьями, над воротами и стеной виднелась крыша виллы и верхние окна.

"Я могу попросить команду Специального оперативного отдела переехать на эту виллу, без связи со мной. Я могу попросить об этом тебя... Мы так и не нашли банкира Марио Руджерио, мы так и не узнали о связи Марио Руджерио с международной ситуацией. Я думаю, возможно, это было у меня под ногами, перед моими глазами... Ты сделаешь это для меня?'

"Нет".

"За дружбу", Ванни, за доверие, которое мы испытываем друг к другу.'

"Нет, я не могу".

"Обыщите это, переверните, поищите записную книжку или депозитную книжку, адресную книгу. Я в темноте. Пожалуйста.'

Он схватил мясника за воротник пальто, и 'Ванни не смотрела ему в лицо.

Ванни уставилась в пол машины. Он тупо сказал: "Я не могу - я бы поставил под угрозу операцию".

"Какая операция?"

Первым шаги услышал марешьялло. Он скрючился на своем сиденье. Он держал пулемет чуть ниже уровня дверного окна.

"Я говорил тебе, что не в моих правилах дарить..."

Мальчик услышал шаги, и его руки застыли на руле и ручке переключения передач.

"... Мне жаль, но я не могу поделиться этим".

Тарделли обернулся. Она прошла мимо машины. Она не заглядывала в машину. На ней была блузка с глубоким вырезом на плечах и чистые джинсы. Ее голова была высоко поднята, подбородок выдвинут вперед, и она шла с решимостью. Он увидел силу в ее лице и смелость ее походки. Она подошла к воротам впереди них и потянулась к звонку.

Он не видел в ней страха. Она почесала спину, снимая раздражение. В ней не было ни веса, ни размера. Она была "агентом небольшой важности". Он хлопнул Паскуале, мальчика, по плечу, и сделал соответствующий жест. Он отвел от нее взгляд. Когда ворота открылись, когда слуга посторонился, пропуская ее, машина тронулась с места.

"Ты знаешь, почему мы не побеждаем", Ванни? Ты знал, и ты не отметил это для меня, ты не поделился. Мы не сможем победить, когда будем сражаться друг с другом сильнее, чем с ними.'

Он откинулся на спинку своего сиденья. Тьма была вокруг него.

Вечером Сальваторе навестила его мать. Она пришла одна и сказала ему, что его отец страдал в тот день от проблемы с грудной клеткой. Он подумал, что она более хрупкая, чем когда он видел ее в последний раз, но прошло два года с тех пор, как было объявлено, что она достаточно здорова, чтобы совершить долгое путешествие в Асинару. Он не мог поцеловать свою мать, потому что был заключенным с суровым режимом, между ними была перегородка из толстого стекла. Он спросил о здоровье своего отца, о здоровье своего брата Кармело и о здоровье своей сестры. Он не произнес имени своего старшего брата в микрофон, который их связывал, и не назвал имени своего младшего брата. Он сказал своей матери, что его собственное состояние здоровья удовлетворительное. Он не выказывал никаких эмоций, никакого страдания

- пожаловаться или заплакать означало бы продемонстрировать потерю достоинства в присутствии тюремных чиновников. Из своей сумочки его мать достала носовой платок. Она высморкалась в носовой платок. Она держала носовой платок, и ее морщинистые старые пальцы разматывали единственный лист сигаретной бумаги. На короткое мгновение на ее ладони, рядом со стеклянным экраном, показалась сигаретная бумага. Он прочитал сообщение. Его мать завернула бумагу в носовой платок, положила носовой платок обратно в сумочку. Он сказал своей матери, что надеется, что она скоро сможет снова навестить его, и что тогда его отцу, возможно, будет достаточно хорошо, чтобы приехать с ней. Сальваторе было девять лет, когда он впервые пришел в сырые и темные комнаты для свиданий в Уччардионе, чтобы повидаться со своим отцом. Ему было шестнадцать лет, когда он впервые пришел со своей матерью в те же комнаты, что и его старший брат. Ему было девятнадцать лет, когда его мать впервые приехала навестить его. Он понимал, как работает тюрьма, как если бы она была для него домом. После окончания визита, когда его препроводили обратно в камеру, Сальваторе Руджерио попросил о встрече с губернатором. Он с достоинством направился к своей камере, и люди расступились перед ним, и люди склонили головы в знак уважения к нему. На каждой ступеньке железной лестницы, при каждом шаге по каменным площадкам он чувствовал силу своего брата, которая передавалась ему. У двери своей камеры он повторил просьбу о встрече с губернатором. Дверь камеры была заперта за ним. Он тяжело поднялся на своей кровати. Он мог видеть между прутьями клетки. Он посмотрел на огни города и вспомнил сообщение от своего брата, которое ему показали.

Глава семнадцатая

Фургон доставки был перемещен. На его месте, на пересечении Виа делле Крочи и Виа Вентура, был припаркован автомобиль. На заднем сиденье машины, спрятанный под клетчатым ковриком, стоял деревянный ящик для чая.

Город проснулся, город замерцал. Покров ночного тумана висел над городом и должен был рассеяться под восходящим солнцем. Дымка загрязнения докатилась бы до города, задыхающегося от выхлопных газов автомобилей. В жестокой истории города начался еще один день...

Сальваторе, брат Марио Руджерио, почтительно встал перед начальником тюрьмы Уччардионе и сказал, что в тот день он должен поговорить наедине с магистратом, доктором Рокко Тарделли.

... Благодаря этой жестокой истории палермитяне узнали, когда разразится катастрофа. Ничего осязаемого, на что можно было бы положить руку, ничего, что можно было бы увидеть своими глазами, но чувство, которое было личным для жителей этого города, позволило им узнать, когда катастрофа была близка...

Люди Марио Руджерио были на месте. Тано наблюдал за припаркованной машиной, и мобильный телефон был у него в руке. Франко сидел в лучах теплого солнца на скамейке, держа в руках раскрытую газету, и наблюдал за солдатами, которые охраняли квартиру и две машины, припаркованные у обочины. Кармине прислонился к двери бара, откуда ему были хорошо видны входные ворота, которыми пользовались судьи, когда они приезжали в тюрьму Уччардионе.

... Мужчины города спешили на свою работу, или они бездельничали на углах улиц и ждали. Женщины города стирали ночное белье или рано отправлялись на рынок и стремились поскорее оказаться дома, где их могли подождать. В городе было тихо, как всегда бывает, когда человек изолирован, прошел через историю, когда катастрофа была на грани...

Используя старую бритву, чтобы не рисковать порезать себе подбородок и горло, Марио Руджерио тщательно побрился в умывальнике маленькой комнаты на втором этаже в районе Капо и, по привычке, умылся холодной водой.

... Нормальность города была поверхностной вещью. Глубоко в своих сердцах, глубоко в своих венах, глубоко в своих умах жители города знали, что катастрофа близка, бедствие было рядом, и они ждали. Это был город убийств и насильственной смерти, каким он был со времен римлян и вандалов, во времена норманнов, мавров и испанцев, во времена фашистов, а теперь и во времена Коза Ностры. Дрожащее возбуждение в то утро держало город в плену...

Начальник тюрьмы Уччардионе передал сообщение Сальваторе Руджерио о том, что он просил о посещении в тот день магистрата, дотторе Рокко Тарделли.

... Жители города не знали ни места, ни времени, ни цели, но с ними был исторический инстинкт и неизбежность. Они понимали, когда слугу государства высмеивали, изолировали. Они ждали...

Мальчик, Паскуале, поехал на автобусе на работу в последний день, когда он должен был выступать в качестве телохранителя "ходячего трупа".

... Очарование смертью, величием убийства, пропитало город жизненной силой. Посторонний бы этого не увидел. Но жители города знали и наблюдали, ждали...

"Итак, что мы имеем?"

"У нас то же самое, что и прошлой ночью", - сказал Гарри Комптон.

"Можем ли мы повторить? Ты можешь снова пролететь мимо меня?'

Гарри Комптон подумал, что Дуайт Смайт говорил как бюрократ, как будто они были на встрече высоко в его посольстве или на пятом этаже S06. Всем бюрократам нравилось

"резюмируй", давало им время подумать. Его ноги все еще болели, потому что обувь, которую он взял с собой, была слишком легкой для ударов по тротуарам и булыжникам, которые он натер накануне вечером. Он почувствовал раздражение. Он стоял у окна, а Дуайт Смайт был на кровати, и они еще не позавтракали.

"У него за спиной хвост из коробки. Это профессионально. Если бы я не сделал этого сам, я бы этого не увидел. Единственное место, где можно увидеть хвост коробки, - это далеко сзади. Ты должен находиться за задней отметкой, это единственное место, где у тебя есть шанс это увидеть. На поле было четверо мужчин, и за все отвечал контролер. Они не используют рации, что делает профессионализм более важным - это знаки руками. Он вел себя так, как будто не был уверен в хвосте, и он руководствовался тем, что не показывался, что правильно. Он устроил им адский танец, мы обошли полгорода и вернулись обратно. Он бегал, он останавливался, он сидел. Коробка была у него при себе четыре часа, пока он не сдался, пока не пошел к своей машине. У них были собственные колеса, я это видел. Твой мужчина, спустя четыре часа... кто бы не стал? Мне он показался сломленным, но я говорил тебе об этом прошлой ночью.'

"Он не отвечает на звонки". У Дуайта Смайта на кровати лежал открытый блокнот. "Я звонил три раза прошлой ночью".

"Ты мне сказал".

"Я звонил дважды этим утром. Наши люди в Риме, они говорят о парне по имени "Ванни Креспо, не могу с ним связаться".

"И ты сказал мне это прошлой ночью".

'Я не выношу насмешек, и я не спал прошлой ночью, так что прекрати это. Она была со мной всю прошлую ночь, этот ребенок. Господи, в ней нет ничего особенного...'

Гарри Комптон искренне сказал: "Что я и думал, я никогда не видел, чтобы кто-то выглядел таким уязвимым. Вы видели язык тела, я видел это - она сказала ему идти прыгать. В ее положении, Боже, это серьезный разговор.'

"Прошли мимо нас, как будто нас не существовало. Я не знаю, что делать.'

Гарри Комптон сказал: "Ты ничего не можешь поделать, потому что это полный и всеобъемлющая лажа".

"Ты умеешь обращаться со словами".

"Она сука".

"Она упрямая чертова сука".

"Она вышла из-под контроля".

"Ты теряешь контроль над агентом и ходишь по уши в дерьме".

"Что мы должны делать?"

"Мне приказано выйти", - сказал Аксель Моэн.

"Что я должен делать?"

"Она твоя, не за что".

"Ты плохо это воспринимаешь?"

"О чем, черт возьми, ты думаешь?"

"Ванни сказала: "Я думаю, мистер американец, что вы нарушили основное правило".

"Не надо относиться ко мне снисходительно".

"Существует основное правило в обращении с оперативниками под прикрытием".

"Ты хочешь, чтобы твои зубы вонзились тебе в глотку?"

"Основное правило заключается в том, что у вас нет эмоциональной вовлеченности".

"Я не повторяю тебе снова".

"Вы не проявляете мягкости к агенту, основное правило - вы подбираете их и бросаете, это общество выбрасывания. Нельзя быть нежным с агентами.'

Аксель ударил своего друга. Сжатым кулаком он ударил Ванни Креспо. Он ударил его немного правее рта и рассек губу Ванни Креспо. Он закрыл лицо левой рукой, как его учили в детстве в спортзале в Эфраиме, и снова ударил своего друга, а Ванни Креспо попытался его задушить. Он сильно ударил ногой, как его учили в детстве на школьном дворе в Эфраиме, и его друг упал. Он упал на своего друга, и тот осыпал градом ударов лицо Ванни Креспо. Его держали, он рыдал, его обнимали. Он лежал на усыпанной камнями земле под апельсиновыми деревьями, а 'Ванни Креспо, его друг, держал его. Он дрожал в конвульсиях в объятиях Ванни Креспо.

Ванни Креспо сказал: "Это было заслужено. У меня есть чувство вины, я начал это. Я получил письмо, я распечатал письмо, я принес письмо тебе. Я впервые увидел шанс. Ты бил меня, ты пинал меня, это ничего, я должен сгореть за то, что я сделал ...'

Приглушенные слова, слова, сказанные в ткань рубашки Ванни Креспо. "Это спектакль, такой жесткий, такая жесткая игра в манипулирование невинными людьми - это гребаное шоу".

"Прошлой ночью я ходил туда с Тарделли. Он в отчаянии, он одинок, он умоляет кого-нибудь взять его за руку. Он нашел Джузеппе Руджерио. Он увидел ее. Он хотел, чтобы виллу обыскали на предмет чего-либо, что связывало ее с Марио Руджерио. Я отказал ему, я сказал, что это поставит под угрозу операцию, которую я не мог разделить с ним. Он увидел ее, твою Чарли, и он понял. Я изолировал его, и он не жаловался - и за это тоже я должен сгореть...'

"Имею ли я право просить тебя простить меня?"

Ванни держала его. Он думал, что его дыхание все еще будет пахнуть виски, которое он выпил прошлой ночью. Он думал, что его тело все еще будет пахнуть потом, которым он занимался с женщиной из Трапани на заднем сиденье ее машины прошлой ночью.

"Это то, что они делают с нами. Это то, что происходит с нами, когда мы ведем войну против грязи. Такими мы становимся, когда спускаемся в канаву, чтобы поохотиться на них. Когда ты сражаешься и не веришь, что можешь победить...'

"Ты собираешься уйти", Вэнни, как и я?"

"Если бы я мог, но я не могу. Она такая же моя, как и твоя. Не тогда, когда она все еще на месте.'

Ванни встала. Его друг запустил руку в пластиковый пакет и достал альбом для рисования. На мгновение Ванни увидела рисунки колонн монастыря, а затем руки Акселя разорвали изображения на мелкие клочки бумаги. Ванни наблюдала за уничтожением обложки Акселя Моэна. Его друг вылез из окна ванной в маленькой квартирке и по шиферным плитам, и потерял хвост, и нуждался в нем всю ночь, и он был со своей женщиной. Его друг сидел в апельсиновой роще, в долине ниже Монреале, через всю ночь его друг нуждался в нем, но не позвонил ему, и он потел со своей женщиной... Он подумал об Акселе Моэне, одиноком в апельсиновой роще в ночные часы, с пистолетом в руке, и ждущем рассвета, прежде чем позвонить ему, он подумал о страданиях своего друга. Он взял пластиковый пакет у своего друга. Он поднял своего друга на ноги. Они шли между апельсиновыми деревьями. Плод созревал. Они оставили вырванные страницы из альбома для рисования позади себя. Это было тихое и красивое место, где Аксель Моэн прождал всю ночь. Они направились к машинам. Мужчины в машинах были одеты в темно-синие куртки команды ROS, которые выпирали из жилетов, и облегающие балаклавы с прорезями у рта и глаз.

"Ты обеспечишь ее безопасность?"

"Если я этого не сделаю, тогда я должен сгореть".

Чарли подготовил детей к школе и детскому саду.

В тот день ничто не говорило, ничто не направляло ее, атмосфера дикого напряжения царила на вилле. Она хорошо знала атмосферу. Когда ее родители поругались, когда она была ребенком, они ссорились вне пределов слышимости, чтобы их драгоценная дочь не узнала причину ссоры. Она не знала, была ли важна атмосфера или это было тривиально. Когда ее родители ссорились вне пределов ее слышимости, в центре спора всегда было что-то ошеломляюще неважное - куда они поедут на машине в следующее воскресенье, что будут есть на ужин, какой оттенок обоев подойдет для спальни для гостей. Дома драгоценная дочь считала драку жалкой и держалась на расстоянии. Это была всего лишь атмосфера, они скрыли от нее причину ссоры.

Она одевала детей. Она вымыла их лица. Дети были угрюмы с ней.

Пеппино был во внутреннем дворике с рабочими документами, ребенок был рядом с ним и спал в коляске, а Анджела была на кухне. Она собрала книги из детских комнат для их школьных сумок.

Она пошла на кухню. Она сказала Анджеле, что готова пойти в школу. Она изобразила улыбку на своем лице и изобразила тупое невежество, как будто не почувствовала атмосферу, и Анджела отстраненно кивнула, как будто дети и школа не имели к ней никакого отношения.

Не было никакой критики. "Анджела, прости... здесь нет списка покупок." Это было сказано невинно.

"Я забыла список покупок? Я виноват в том, что забыл список покупок?' От Анджелы исходила холодная, насмешливая дикость. "Ты не можешь сама сделать покупки? Ты живешь с нами, ты ешь с нами. Это вне твоих сил решать, что нам съесть на обед?'

И Чарли снова мило улыбнулся. Впустую, потому что Анджела стояла к ней спиной.

"Думаю, я знаю, что нам нужно. Я увижу тебя.'

Дети не поцеловали свою мать. Франческа хныкала. Маленький Марио, пересекая зал, злобно пнул свою новую игрушечную машинку и протаранил ее по мраморному полу. Чарли задавалась вопросом, сработает ли это снова, и она подумала, что машина стоит больше, чем ей заплатили за неделю работы - избалованный маленький ублюдок. Она взяла Франческу за руку. Ее не волновало, что ребенок сдерживался и хныкал. Она потащила Франческу за собой, а маленький Марио поплелся за ними. Потребовалось бы нечто большее, чем хнычущие и дующиеся чертовы дети, чтобы разрушить ощущение спокойствия Чарли. Снова и снова это прокручивалось в ее голове, насмешки Акселя Моэна. Как будто это был ее гимн. "Слушай, когда я позову.

Если вы уволились, передайте передачу кому-нибудь другому, кто будет слушать. Убедись, что кто-нибудь слушает, если ты уволился". Как будто это был ее припев.

Она вышла во внутренний дворик. "Только что в школу", - радостно сказал Чарли. "Я заберу ребенка".

Пеппино оторвал взгляд от своих бумаг, балансовых отчетов, прогнозных графиков и выписок по счету. "Анджела рассказала тебе об этом вечере?"

"Ничего не сказал об этом вечере".

"Этим вечером мы выходим. Мы заберем Франческу и Марио. Пожалуйста, этим вечером ты присмотришь за Мауро?'

"Нет проблем".

Она пошла по дорожке к воротам. Этот ублюдок-"развратник" открыл ее для нее. Ей показалось странным, что Анджела не сказала, что в тот вечер семья отсутствовала. Она шла в сторону города. Она задавалась вопросом, уволился ли уже Аксель Моэн, и ей было интересно, кто наблюдал за ней. Так спокойно, потому что теперь проигрывалась ее история, одна.

Магистрат вызвал марешьялло. Они разговаривали в его кабинете.

Он вернулся на кухню.

Они наблюдали за марешьялло, когда он брал карту улиц со стола. Темные глаза, которые были мрачными, без блеска, не отрывались от него, пока он изучал паутинные узоры карты улиц.

У раковины Паскуале сполоснул кофейные чашки и тарелки, на которых они ели хлеб. Не было жидкого мыла, чтобы положить в миску. Жидкое мыло у них закончилось накануне вечером, и никто из них не написал в списке, прикрепленном магнитным зажимом к дверце холодильника, что оно нуждается в замене. Паскуале не стал комментировать отсутствие жидкого мыла. Это был бы последний раз, когда он, как младший член команды, должен был мыть чашки и тарелки, ножи и ложки, и они могли бы сами убедиться, что жидкое мыло закончилось. Он рассказал об этом своей жене ночью, когда их ребенок спал, собрался с духом, и она встала у него за спиной и погладила его по голове. Он держал бутылку пива в кулаках и со спокойной прямотой сказал ей, что его отвергли, и она прижала его голову к груди, которая сосала их ребенка. Он думал, что она хотела заплакать от счастья, а она ничего не сказала. Он держал пиво, а не пил из бутылки, и он сказал ей, что его предал судья, которому она послала цветы. Он думал, что она хотела поцеловать его от нахлынувшего облегчения, но она этого не сделала.

Он уже был изолирован от команды. В то утро его не было в команде старшего рагацци. Они не разделяли с ним грубый черный юмор, который был их собственным. И они не смеялись над ним. Паскуале не было необходимости мыть чашки и тарелки, ножи и ложки, и поскольку они теперь игнорировали его, они не сказали бы ему выполнять эту работу.

Марешьялло сказал, что они направляются в тюрьму Уччардионе, и он сообщил им, каким маршрутом они воспользуются, и Паскуале разложил вымытые чашки и тарелки, ножи и ложки аккуратными стопками на сушилке рядом с раковиной. Он ненавидел их всех, он ненавидел марешьялло, который отверг его, и магистрата, который предал его, и пожилых людей, которые игнорировали его. Он ненавидел их. Чашка соскользнула с сушилки, и, обезумев, Паскуале попытался ее поймать. Он упал на пол, ручка отломилась, чашка треснула, и откололась щепка. Марешьялло, казалось, ничего не видел и продолжал нараспев излагать маршрут, которым они будут пользоваться, а мужчины за столом не смотрели на него. Он опустился на колени на покрытый линолеумом пол, собрал осколки чашки и выбросил их в мусорное ведро под раковиной. Его отвергли, предали и проигнорировали.

Он стоял у раковины. Он прервал перечисление названий улиц и площадей. "Когда он придет?"

Он увидел кинжальный взгляд марешьялло. "Кто идет?" - спросил я.

"Когда придет моя замена?"

"Он придет сегодня".

"Когда? Разве я не имею права знать?'

"Когда он будет доступен, тогда тебя заменят. Прошу прощения, я не знаю, когда, сегодня, он будет доступен.'

В дверях стоял магистрат. Он прижимал портфель к животу, а его пальто было свободно наброшено на плечи. На мгновение марешьялло проигнорировал его.

Маршрут был детализирован, по каким улицам они будут путешествовать, через какие площади.

Паскуале было так трудно ненавидеть человека, который стоял у кухонной двери, но этот человек не говорил за него, и это было предательством. На лице мужчины была такая усталость, в глазах мужчины не было света. Он поймал потускневший взгляд, и мужчина отвернулся. Маршрут был подтвержден. Послышался грохот заряжаемого оружия.

На них были надеты жилеты. На лестнице послышался топот ног, и они прошли мимо женщины, которая поднималась по лестнице и несла сумку для покупок из бутика и яркие цветы, и она бросила на них взгляд, полный презрения.

Они были на тротуаре, залитые солнцем. Солдаты держали свои винтовки наготове.

Конвой тронулся с места. Завыли сирены, шины взвизгнули на повороте. Они вышли на улицы, где с обеих сторон были плотно забиты припаркованные автомобили, фургоны и мотоциклы. Это был день, когда должна была появиться замена Паскуале. Марешьялло вел машину, а Паскуале был рядом с ним, крепко сжимая в руках автомат.

Тюрьма была частью древнего Палермо.

Тюрьма была местом боли, пыток, смерти из истории Палермо.

Стены тюрьмы Уччардионе, построенной бурбонами для установления своего правления, теперь были покрыты сорняками в красивом цвету, а строительный раствор крошился в швах между камнями. У основания стен в непрерывном патрулировании проезжали военные грузовики, на вершине стен вооруженные охранники безучастно смотрели вниз, на тренировочные площадки. За прогулочными двориками, раскинувшимися от центрального здания подобно лапам осьминога, располагались тюремные блоки. Тюремные блоки не смогли сломить сопротивление "Коза Ностры".

Люди Чести были отправлены в тюремные блоки чиновниками короля, и чиновниками фашистского Дуче, и чиновниками демократического государства - и чиновникам на протяжении всей истории не удавалось сломить дух "Коза Ностры". Это было место людей Чести, где они правили, где они пытали и где они убивали.

Тюремные блоки в тот день потели под ярким солнцем.

В тот день в тюрьме Уччардионе было тихо, и по коридорам, по железным лестницам и через запертые двери просочились слухи, что Сальваторе Руджерио попросил о встрече с Рокко Тарделли, судьей, который охотился на его брата.

Люди в тюремных блоках ждали.

Самолет поднялся в воздух. Журналист из Берлина неподвижно сидел в своем кресле, а самолет сделал вираж над пляжем в Остии, набрал высоту, снова развернулся и взял курс на север. Он думал, что вернулся на путь, ведущий к цивилизации... шампанское, да, он был бы признателен за бокал шампанского. Он поблагодарил девушку из Lufthansa... Он не мог вспомнить, когда в последний раз испытывал такое облегчение от выполнения задания. Не было ни встречных ветров, ни очагов турбулентности, полет был устойчивым, и он попытался расслабиться.

Проблема, его трудность, и это была рана для его гордости, он не верил в историю, которую он написал, это был его провал. Когда ему принесли шампанское, он опустил крышку стола и положил на нее свой портфель. Он достал свой экземпляр из портфеля. Он перечитал историю, которую принес домой.

"На острове Сицилия наметилась война. Военные перекрыли дороги, вооруженные люди охраняют политиков и сотрудников правоохранительных органов, идут разговоры о войне. Но, если там и было сражение, ваш корреспондент его не обнаружил.

"Я по-прежнему не убежден в реальности конфликта. Возможно, это всего лишь иллюзия войны. Моя область замешательства, я не смог найти никаких линий фронта, и здесь полностью отсутствует традиционная ничейная земля. Есть военные командиры и начальники полиции, которые говорят о хорошей войне, но я не смог найти, или прикоснуться, или почувствовать их предполагаемого врага.

"Ваш корреспондент вел репортажи из многих темных уголков мира. В Сайгоне я встретился с генералом Уильямом

Уэстморленд; в Ханое мне выпала честь встретиться с генералом Во Нгуен Гиапом. Я видел Саддама Хусейна в Багдаде и генерала Нормана Шварцкопфа в Эр-Рияде. Ясир Арафат и Джордж Хаббаш в Бейруте. Я пил кофе с лидером сепаратистов в его бункере в Грозном, когда его обстреливали российские танки.

"Где враг на Сицилии?" Существует ли он? Является ли он плодом сицилийского воображения, поскольку они демонстрируют свою островную особенность требовательной уникальности. Командир "Коза Ностра" на Сицилии, если такой человек действительно существует, не дает пресс-конференций или телевизионных интервью и не выпускает военные бюллетени. Три недели я преследовал тени. Я остаюсь в замешательстве.

"Что сказано: с этого скромного, охваченного нищетой острова изгнаны самые зловещие преступники нашего времени ..."

Он больше не читал. Он вернул свой экземпляр в портфель. Он отпил шампанского.

Они сели за стол напротив.

- С вами все в порядке, синьор? - спросил я.

"Я в порядке. А вы, дотторе, у вас все хорошо?'

"Я благодарю вас за ваш запрос. Да, я в порядке.'

Судья подтолкнул через стол пачку сигарет. Сальваторе Руджерио в Асмэре и Уччардионе мог бы выкурить столько сигарет, сколько ему хотелось, но это был жест. Судья держал в кармане пиджака пачку сигарет, открыл, вынул три. Передать Сальваторе Руджерио полную пачку, нераспечатанную, было бы оскорблением его достоинства, означало бы, что у него не хватает сигарет. Это было необходимо, чтобы сохранить достоинство мужчины. Сальваторе Руджерио закурил сигарету, и дым поплыл над столом, и он подтолкнул пачку обратно к судье.

"Твои мать и отец, с ними все в порядке?"

Судья был очарован спокойной вежливостью этих людей. Он никогда не был агрессивен с ними, и он изо всех сил старался не быть высокомерным по отношению к ним. Они жаждали уважения, и он дал им его. И он взял за правило всегда задавать вопрос, на который знал ответ. Он знал, что для своего возраста родители Сальваторе Руджерио были здоровы.

"Я видел свою мать прошлой ночью, она казалась здоровой".

Они были одни в комнате. Марешьялло должен был находиться сразу за дверью с офицером тюремного персонала. В ножки стола были встроены микрофоны, и их разговор должен был записываться. Поскольку он не знал ответа, он не спросил Сальваторе Руджерио, почему была запрошена встреча.

"И через два дня вы снова предстанете перед судом?"

"Они срывают фантазии с небес. Они выдвигают новые обвинения. Что может сделать бедный человек, dottore, невинный человек? Они используют старую ложь опального пентити, чтобы преследовать старого, бедного и невинного человека.'

Были некоторые, кто угрожал ему. Иногда его предупреждали. Он брал с собой в туалет своего охранника? Он должен. Беспокоился ли он о своем здоровье? Он должен быть.

Некоторые просили своих друзей и семьи прислать ему похоронные венки и фотографии гробов. Он не ожидал, что ему будет угрожать человек такого положения, как Сальваторе Руджерио, потому что издавать угрозы было бы ниже достоинства человека, который придавал себе такое значение. Он часто думал, почему таким одаренным людям нужно было заниматься преступностью, чтобы обрести это вожделенное достоинство?

"Вы недавно были в Прицци, доктор?"

"Не так давно".

"У вас не было возможности увидеть дом моих родителей?"

"У меня его нет".

"Это скромный дом пожилых людей, которые живут в бедности".

Он еще не знал, куда приведет их разговор. Он поерзал на своем сиденье. Это было тяжело для него, но он не должен показывать нетерпение. Он поерзал на своем стуле и почувствовал, как волосы пощекотали его шею. Его волосы были слишком длинными, их следовало подстричь, но это была военная операция, чтобы отвезти его к парикмахеру, и марешьялло не разрешил бы, чтобы parrucchiere получил доступ в квартиру. В офисе squadra mobile была женщина, которая время от времени приходила подстричь его, и тогда это было грубо сделано... Он считал ценным поговорить с братом Марио Руджерио. Важен был язык тела и отношение. Там были лакомые кусочки, которые нужно было собрать.

Магистрат в период между получением сообщения от губернатора и отправлением в тюрьму уничтожил имеющиеся у него досье на Марио Руджерио и семью Марио Руджерио. Он знал материал наизусть, но снова углубился в файлы. Отец Марио и Сальваторе Руджерио был миллионером в американских долларах, мужчина страдал ревматизмом после тюремного заключения и мог позволить себе лучшее лечение, доступное на острове. Отец Сальваторе и Марио Руджерио не был ни скромным, ни прожил свои последние дни в бедности. У судьи не было необходимости набирать дешевое и незначительное очко.

"В Прицци много скромных людей, которые живут в бедности. Ценность семьи важнее материальных благ.'

"Я думаю, вы говорите правду, dottore." На лице Сальваторе заиграла улыбка. "Мне сказали, дотторе, что вам не повезло с любящей семьей".

Это была колючка. Всегда, в рамках предельной вежливости, они пытались высмеять его. Улыбка была подобострастной. Вероятно, они знали с точностью до часа, когда ушла его жена. Вероятно, они знали личность мужчины, с которым спала его жена.

Вероятно, они знали, какие школы посещали его дети.

"Мы не можем выбирать нашу семью и обстоятельства семьи. Должно быть, синьор, ваших родителей огорчает, что Джузеппе живет не рядом с ними. " Он играл в карты, он спарринговал.

Никакого выражения. Сальваторе затушил сигарету. "В стаде всегда есть одна овца, которая ищет поле позеленее. Другие овцы забывают. Dottore, у меня к вам небольшая просьба.'

"Пожалуйста".

"Мои родители старые".

"Да".

"У моего отца ревматизм. Моя мать хрупка. Путешествие в Асинару долгое и дорогое. Они старые, они живут без денег. Если я не получу свободу, было бы самым благотворительным жестом по отношению к ним, если бы меня перевели из Асинары в Палермо. Это принесло бы небольшую радость в последние годы их жизни.'

Это было бы решением Министерства юстиции. Это было не во власти магистрата. Там был подкомитет. Сальваторе Руджерио, заключенный "сурового режима", убийца, приговоренный к пожизненному заключению, которое накапливалось, знал бы процедуры.

"Если бы вы, доктор, выступили от моего имени - от имени моих родителей ..."

"Я посмотрю, что возможно".

Брат Марио Руджерио встал. Он склонил голову в знак уважения. Он направился к двери. У двери он обернулся и посмотрел на магистрата, и его лицо было бесстрастным. Он исчез за дверью. Его отведут обратно в камеру.

Магистрат сидел за столом в одиночестве. Он не понимал. Он не знал, о чем его попросят, и не знал, будет ли ему предложена предупредительная угроза. Было нелепо, что Сальваторе Руджерио попросил о встрече, чтобы попросить о переводе в тюрьму, и он пришел, как послушный пес. Возможно, марешьялло, с его острым и подозрительным нюхом, понял бы, почему его вызвали на встречу без содержания. У него не было носа марешьялло. Он не понимал.

Во дворе, рядом с припаркованными машинами, шел футбольный матч. Одной целью были сложенные пальто рагацци из Тарделли, а второй целью были сложенные пальто людей, которые охраняли губернатора Уччардионе. Это была сумасшедшая игра, как будто рагацци из Тарделли жаждали победы. Рядом с припаркованными машинами, рядом со зданием бункера, под старыми стенами Уччардионе, рагацци из Тарделли спотыкались, пинались локтями и прокладывали себе путь к победе, как будто ничто другое не имело для них значения. Паскуале не был частью игры. Паскуале не получил мяч для прыжков и кренящийся мяч. Паскуале был сторонним наблюдателем за игрой.

От ворот донесся крик. Игра остановлена. Мяч выбежал в штрафную.

Мужчина шел от ворот к машинам и сложенным пальто. У него было худое и осунувшееся лицо. У него были редкие седые волосы. У него были согнутые плечи над телом, на котором не было жира. Остальные рагацци Тарделли направились к нему. Он нес небольшую сумку, и сухая улыбка появилась на его лице. Водитель машины преследования обнял его. Пассажир машины преследования хлопнул его по плечу. Паскуале наблюдал за приветствием, данным его замене. Паскуале был проигнорирован. Он услышал, как мужчина сказал, что он смог прийти раньше, чем ожидал, поэтому он пришел. Он был из команды, которая охраняла мэра, а мэр прилетел в Рим. Паскуале подумал, что круг снова пополнился, чего не было, когда он был частью команды. Марешьялло стоял у внешней двери, ведущей во двор, и сменщик подошел к нему и поднял руку, чтобы марешьялло шлепнул его своей, как будто возобновилась старая и дорогая дружба.

"Нужен ли я?" Я в розыске?' Паскуале почувствовал всю глубину унижения.

Марешьялло заглянул через плечо вышедшего на замену. "Я думаю, что машины полны. Садись на автобус, Паскуале, до Квестуры, и они найдут тебе какое-нибудь занятие.'

Паскуале прикусил губу. Он подошел к головной машине и взял с пола свой автомат с магазинами и бронежилет. Он отдал их на замену. Его не поблагодарили. Замене в команде сказали бы, что был мальчик, который был неэффективен, чья неэффективность ставила под угрозу их всех. У замены было суровое лицо. На лице не было страха. Паскуале поинтересовался, была ли у замены жена, были ли у нее дети, поинтересовался, вызвалась ли замена путешествовать с "ходячим трупом".

Он ушел. Позади него раздался смех, как будто рассказывали старую историю из былых времен.

Он вышел через ворота двора. Он прошел мимо полицейских и солдат, которые охраняли ворота. Он прошел под стенами тюрьмы Уччардионе. Он увидел мужчину плотного телосложения с прилизанными промасленными волосами, прислонившегося к двери бара на дальней стороне улицы и разговаривавшего по мобильному телефону.

Он свернул на Виа делле Крочи. Он прошел мимо молодой женщины. На ней была бесформенная серая юбка. Она стояла рядом со своей матерью. Она помахала носовым платком. Она кричала на стену и на тюремный блок за стеной. Он задавался вопросом, был ли это ее любовник, или ее муж, или ее брат, которого держали в тюремном блоке. Он прошел мимо кошки, которая грызла кости из мешка для мусора. Он прошел мимо женщины, согнувшейся под тяжестью своих пакетов с покупками, и двух бизнесменов, которые шли рука об руку и которые оба говорили и не слушали другого. Он прошел мимо цветочного киоска. Он услышал, далеко позади себя, начало воя сирены. Он шел по тротуару Виа делле Крочи, рядом с плотным рядом припаркованных машин, фургонов и мотоциклов.

Он не обернулся. Он не хотел видеть машину магистрата и машину преследования. Он не мог выкинуть из головы вой сирен.

Он услышал позади себя визг шин, когда машины свернули на Виа делле Крочи.

Он проехал мимо мужчины. У мужчины было лицо крестьянина с полей, одежда бизнесмена из офиса. Мужчина набирал номера на мобильном телефоне.

Машины подъехали сзади к Паскуале.

Замена была на пассажирском сиденье машины магистрата, была на сиденье Паскуале. Там был затылок марешьялло, там был экран на заднем стекле, там была машина преследования, и он видел напряжение на старых, измученных лицах водителя и пассажира. Он видел, как машины ускорялись, удаляясь от него, и они увидели бы его на тротуаре, все ублюдки увидели бы его, и не было ни волны, ни доброты.

Паскуале увидел вспышку.

Через мгновение после вспышки были разлетающиеся обломки.

Паскуале увидел, как летящие обломки разбились о машину магистрата и отбросили ее.

Автомобиль магистрата был взят. Ее разбросало поперек дороги, поверх припаркованных машин, фургонов и мотоциклов, по тротуару. Машина магистрата врезалась в стену.

Раздался раскат грома и поднявшееся облако пыли, а затем грохот приземляющихся обломков и падение стеклянных осколков. Машина преследования была остановлена посреди дороги, а затем ее заволокло облако пыли.

У него не было телефона. Его разум был маховиком. Он должен позвонить.

Он прошел мимо мужчины с телефоном.

Он обернулся. Там не было человека с крестьянским лицом, в офисной одежде.

Он понял. Пистолет был в кобуре, пристегнутой к его груди. Он прошел мимо человека, который взорвал бомбу. Он видел этого человека, у него была сила остановить этого человека, и этот человек исчез. Он содрогнулся. Хныканье застряло у него в горле. Вокруг него была тишина. Он хотел прокричать миру о своем признании неудачи. Его тело дрожало.

Паскуале вышел вперед.

Он проезжал мимо машины преследования и услышал крики водителя по радио в машине.

Он перешагнул через обломки развалившейся машины. Он прошел мимо машины магистрата, которая покоилась, разбитая, вверх дном, и он не посмотрел, чтобы увидеть магистрата, и он не посмотрел на тело марешьялло, и он не посмотрел на лицо замены.

Он прошел мимо огня и дыма. Он не был частью этого, он не принадлежал к команде.

Он думал, что знает, почему его уволили из команды. Слезы текли по лицу Паскуале. Он шел к своему дому. Он шел быстрым шагом, не потрудился вытереть слезы со щек, не потрудился остановиться для извинений, когда врезался в коренастого старика, который остановился, чтобы прикурить сигариллу. Он поспешил к своей жене и своему ребенку, потому что знал, почему его уволили из команды.

Кто-то видел белый жар вспышки, а кто-то слышал грохот взрыва, а кто-то видел, как дым поднимался над крышами города, а кто-то услышал об убийстве, когда были прерваны обеденные программы RAI.

Город узнал о бомбе.

В городе было бы проявление шока и вопль отчаяния, а также был бы заряд неприкрытого возбуждения. Волнение, как и в истории города, пересилило бы ощущения шока и отчаяния.

Город знал эту историю. Человек был высмеян, изолирован и уничтожен. История была написана на основе истории Палермо.

У газетного киоска, где Виа делле Крочи пересекается с Пьяцца Криспи, Марио Руджерио стоял вместе с Франко. Он наблюдал. Он видел синие огни и слышал вой сирен. Он видел вспышку света и слышал раскаты грома.

Он наблюдал, пока серо-желтое облако пыли не скрыло улицу. Он не сделал никаких комментариев. Он продолжил свой путь. На Виа Константино Нигра молодой человек, который плакал, налетел на него и поспешил дальше. Они пронеслись мимо него шумной кавалькадой, пожарные машины, машины скорой помощи, автомобили карабинеров, мобильной эскадры, городских вигилей и муниципальной полиции, и если он и заметил их, то не подал виду Франко. Франко рассказал ему о приготовлениях к тому вечеру, к празднованию... Недалеко от виллы Трабиа он поискал свободную скамейку и сел на нее. Он послал Франко принести ему кофе из киоска.

Его власть была абсолютной. Его полномочия были подтверждены. Он был новым капо ди тутти капи. В ту ночь на всех континентах мира тысяча миллионов человек увидели бы на своих телевизионных экранах свидетельство его силы и авторитетности...

Пришел Тано. Он сказал Тано, что доволен. Он улыбнулся Тано, сжал его руку и увидел, как по лицу Тано пробежала рябь удовольствия.

Кармайн подошел и прошептал поздравления ему на ухо. Кармайн сказал ему, что американец сейчас спрятан в казармах в Монреале. Он почувствовал прилив непобедимости. Он дал свои инструкции.

Франко, Тано и Кармине окружали невысокого старика с бледным лицом, который сидел под палящим солнцем. Он высказал им свое мнение. Была бы неделя осуждений и демонстраций на улицах, был бы месяц требований более сильного законодательства против организации, и нормальность вернулась бы.

Они соревновались, чтобы согласиться с ним.

Он сказал, что устал. Он сказал, что хотел бы отдохнуть перед вечерними торжествами. Он должен быть освежен для вечера, когда он получит поздравления от своей семьи, когда он соберет вокруг себя свою семью, свою силу.

Он считал себя неуязвимым.

"Вытащите его сегодня вечером".

"Посадите его в самолет этим вечером".

"Вэнни сказала: "Мы должны очистить его квартиру, забрать его вещи. Мы можем подготовить его к позднему вылету.'

Аксель спал. Он лежал на кровати в казарменной комнате, а над ним висел портрет генерала, а рядом с ним - фотография девочки-подростка. Он растянулся на кровати. Они ходили вокруг него и пили виски Ванни Креспо.

"Чертовски хотелось бы пойти с ним, но я не могу", - сказал Дуайт.

"Она не твоя ответственность, она моя. Это я должен остаться", - сказал Гарри Комптон.

'Ты просто поздно присоединился к игре. Это наше шоу. Я остаюсь.'

"Я ни за что не съеду, не пока она здесь".

"Тогда он отправляется в полет один".

"Он не пойдет со мной".

Ванни Креспо снова наполнил бокалы.

Аксель спал так, как будто обрел покой. Его дыхание было монотонным, регулярным. Он все еще спал, как будто ему ничего не снилось, как будто груз был сброшен. На его лице снова была молодость...

Дуайт Смайт мягко сказал: "Ты бы немного побоялся его будить".

Гарри Комптон сказал: "Когда я увидел у него хвост и увидел, как он пытается освободиться от хвоста, тогда я пролил за него кровь".

"Но он динозавр, его время прошло. Эти вещи следует делать с помощью компьютеров.'

"Не следует так поступать с людьми, не с реальными людьми, такими как эта девушка".

"Это вышло из-под контроля".

"Это была твоя толпа ..."

- Огрызнулась Ванни. "Сейчас не время спорить. На Виа делле Крочи они ищут осколки. Они ищут куски тел. Необходимо иметь куски тел, чтобы положить в гробы. Но тогда это всего лишь итальянские тела. Ни один другой иностранец, которого я знал, не пытался так усердно помочь нам. Ни один другой иностранец не осознал больше необходимости сотрудничества. Но ты приходишь и ты споришь и ты критикуешь. Ты вмешиваешься. Теперь вы напуганы, потому что теперь понимаете, какую ответственность вы возложили на Акселя Моэна.'

Аксель спал.

"Она не приходит".

"Если она не придет, то и я не приду".

Спор шипением разнесся по вилле.

"Это для семьи. Ты должен прийти.'

"Она придет, или я не приду".

Чарли сидела в гостиной и смотрела телевизор. Это было в прямом эфире с Виа делле Крочи, потрясающее изображение. Спор происходил во внутреннем дворике, на кухне и в спальне. Анджела уходила с патио, или с кухни, или из спальни, и пересекала гостиную, а затем Пеппино следовал за ней, и спор возобновлялся, когда они считали, что она их не слышит. Она слушала спор, сливаясь с неистовыми комментариями телевидения.

"Она не может прийти - ты знаешь, что она не может прийти".

"Тогда дети не придут".

"Дети должны прийти, это семья".

"Я не хочу, и дети не хотят".

От Анджелы не было слез. Анджела сидела перед телевизором с Пеппино, когда Чарли вернулся из города с покупками.

Чарли сначала, прежде чем она поняла, попыталась рассказать Анджеле, что она купила, но Анджела махнула рукой в сторону экрана... Она вспомнила тот день, когда они в шоке сидели перед экраном в римской квартире, узнав о смерти магистрата Борселлино... Затем Пеппино зашел в гостиную и сделал замечание о том, какую одежду детям следует надеть этим вечером, и возник спор. Анджела была холодной, все контролировала, с ломким голосом. Когда она уходила от него обратно во внутренний дворик, на кухню, в их спальню, Пеппино последовал за ней. Чарли подумал, что Анджела тщательно выбрала место для войны.

"Ты пойдешь сам. Один, ты отправишься к своей семье.'

"Ты должен быть там, дети должны быть там".

'И что бы он сказал? Если меня там не будет, и моих детей там не будет, что бы он сказал?'

"Это собрание всей семьи".

"Ты его боишься?" Ты боишься того, что он скажет?'

Она сидела перед телевизором. Пикколо Марио опустился на колени на пол, и, о чудо Божье, машина с батарейным питанием все еще работала. Франческа, сидя у нее на коленях, создала семью из своих кукол. Телевизионные изображения иногда были в мягком фокусе, иногда увеличивались до сцен крупным планом, иногда выполнялись дикие и неконтролируемые панорамирования. Для телевизионных камер не было ничего нового. Сцена была той же самой. Там была разбитая машина, перевернутая вверх дном, там была следующая машина, остановленная посреди улицы, там были обломки машин, припаркованных на стороне улицы, и там была беспорядочная масса людей в форме. ... Она подумала, что Анджела, должно быть, ненавидит своего мужа, искренней ненавистью, чтобы так насмехаться над ним в лицо.

"Ей не место быть с моей семьей".

"Тогда я не пойду, и дети не пойдут, и ты должен найти в себе мужество сказать ему, что ты не можешь дисциплинировать свою жену ... И что он тебе скажет?" Поколоти ее немного, Пеппино. Положи ей руку, Пеппино, на ее лицо. Ты боишься ее, Пеппино? Она приходит, я прихожу, приходят мои дети, и тогда это существо может прикоснуться к нашему сыну.'

"Почему?"

"Это обычная семейная вечеринка, Пеппино, да? Просто обычная семейная вечеринка?' Ее голос повышался. Сарказм был безудержным, как будто она знала, что ее услышали. "Конечно, в связи с Рокко Тарделли многие нормальные семейные вечеринки сегодня вечером были бы отложены. Естественно, что бамбиния должна сопровождать детей на обычную семейную вечеринку ... и это дало бы мне возможность с кем-то поговорить, чтобы меня не вырвало за столом.'

Он подошел к двери.

Чарли смотрел телевизор.

Пеппино сказал: "Чарли, Анджела хотела бы, чтобы ты сегодня вечером сопровождал нас на семейное мероприятие. Пожалуйста, ты придешь?'

"Ты уверен?"

"Совершенно уверен".

"Я был бы рад". В тот момент она не знала, почему Анджела Руджерио решила сделать ее частью поля битвы на войне. Ее пальцы коснулись часов на запястье. Она задавалась вопросом, ушел ли он уже, уволился ли. Она задавалась вопросом, кто бы прислушался к ее призыву.

"Спасибо тебе".

Глава восемнадцатая

Они потрясли его.

Он был далеко. Он был со своим дедом. Он ходил со своим дедушкой собирать вишни, и на него пахнуло летним теплом, и он отнес вишни своей бабушке. Он сидел за широким, выскобленным кухонным столом, а его бабушка раскладывала вишни, по две горсти на каждую, в ряд больших бутылок, добавляя полстакана сахара, который он отмерил для каждой, и пятую часть водки для каждой.

Норвежцы, живущие на полуострове Дор, называли его Cherry Bounce, и когда наступало Рождество, ему разрешалось немного выпить. Они трясли его, чтобы разбудить. Он был ребенком, ему разрешалось наливать только столько напитка, чтобы покрыть дно стакана. На кухне, на плите, готовилось блюдо "вари". Запах "нарыва" был у него в носу. На "отвар" подавалась белая рыба с картофелем, морковью и луком, иногда с капустой.

Он проснулся, но его глаза оставались закрытыми, и вокруг него раздавался гул голосов, и это был голос Ванни, который вел.

"Чтобы понять его приверженность, вы должны знать, что им движет. Он не пьет, помоги ему Бог, так что это был не алкогольный разговор, то, что он сказал мне однажды... Его бросили в детстве, когда умерла его мать, когда ее родители сочли его невыносимым, а его отец путешествовал по работе. Его бросили на родителей его отца. Это было бы травмой, и они должны были стать скалой, за которую он мог бы уцепиться, они были Богом, и они были для него в безопасности. Они увезли его на Сицилию, когда ему было семнадцать лет. Они привели его сюда. Его дед был в военном правительстве союзников. Его дед вернулся домой в 1945 году и привел с собой сицилийскую крестьянку в качестве своей новой жены. Я использую слово, которое часто говорят на Сицилии, isolato. Его приемная бабушка была изолирована в этой тесной маленькой норвежской общине. Это было бы отчаянно одинокое детство. Они вернулись сюда, чтобы повидаться с родственниками, посмотреть офис его деда, где он был верховным королем в районе Корлеоне и Прицци. Он сказал мне, что они были в аэропорту, они готовились к вылету, его дедушка сделал признание. Он был подростком, он не был священником в ложе, он был ребенком. Признанием была коррупция. Его дедушку купили, ему платили за талоны на бензин, за талоны на еду, за разрешения на вождение грузовиков. То, что было дома, в Висконсине, ферма, земля, дом, сады, было создано на коррупционные деньги. Все, во что он верил, за что цеплялся, было испорчено. Он пошел искать другой камень. Новым камнем преткновения стало Управление по борьбе с наркотиками, но это могло быть ФБР, Секретная служба или таможня. Он отправился на поиски камня, с которого его не смыло бы. Для большинства мужчин, как и для меня, это отвратительная работа и веселая. Я работаю часами, пью и трахаюсь. Для него это скала. Если бы он потерял этот камень, соскользнул с него, тогда я не думаю, что он смог бы выжить. Он рассказал мне, и я понял его одержимость. Я понимаю больше. Когда ему сказали уволиться, бросить своего агента на месте, бросить своего агента, можно было подумать, что он будет брыкаться и что он будет драться. Он этого не сделал, он принял приговор рока. В его мире больше ничего нет. Вы говорите, что его ждет назначение в Лагос - действительно ужасное место, - но вы не услышите от него никаких жалоб, он уедет, так он и остается со скалой. Все, что я знаю о нем, это очень печально.'

"Скорее, это непристойно", - сказал Дуайт Смайт.

"Вы не возражаете, что я так говорю, но одержимые, крестоносцы, они несовершеннолетние, им больше нет места", - сказал Гарри Комптон.

"Если это то, во что ты хочешь верить..."

Его трясли за плечо. Аксель Моэн открыл глаза. Лживые ублюдки, Дуайт Смайт и Гарри Комптон были воплощением теплоты и заботы. Да, он хорошо выспался. Он думал, что теплота и забота были дерьмом.

Он подошел к тазу и плеснул холодной водой на лицо, на ладони и предплечья.

Он думал, что "Ванни Креспо пытался быть нежным и искренним. "Ванни сказала ему, что, пока он спал, магистрат был убит. Его убила бомба. Магистрат, с которым он не поделился кодовым именем Хелен, была мертва. Он взял чашку с водой, плеснул в рот и выплюнул. Он огляделся в последний раз, его глаза увлажнились в пустой комнате, и он понял, что никогда больше не увидит комнату своего друга.

Пора заканчивать.

Они прошли по коридору и вышли из жилых помещений казармы.

Они остановились в комнате связи, подождали в коридоре. Он увидел, как Ванни Креспо склонился над техником и выразительно шлепнул ладонью по рабочему столу, а перед техником оказался второй из двухканальных приемников CSS 900.

Он думал о ней. Он думал о своей любви к ней. Англичанин носил свой собственный приемник, и он не испытывал бы к ней любви.

Они вышли под падающее послеполуденное солнце к машинам.

Она нарушила правило. Это правило было установлено Акселем Моэном. Аксель Моэн уволился.

"Анджела, почему...?"

"Что "Почему"?"

"Почему ты поднял проблему ...?"

"Проблема в чем?"

"Анджела, почему ты настаивала...?"

Правило, установленное Акселем Моэном, заключалось в том, что она никогда не должна задавать вопросов, никогда приставать, никогда упорствовать. Они стояли у бельевой веревки, и Чарли держала выстиранное белье, которое должно было висеть на веревке всю ночь, и крючки и передавала их Анджеле.

"Настаивать на чем?"

"Анджела, почему ты потребовала, чтобы я пошел с тобой сегодня вечером?"

"У меня маленькие дети". "Да/

"У меня есть няня/

"Да".

"Мне нужно присутствовать на семейном мероприятии, и мой муж хотел бы, чтобы наши дети были с нами. Если дети с нами, то и их няня тоже должна быть с нами.'

"Да".

Напряжение сошло с лица Анджелы Руджерио. Ее улыбка была милой. Для Чарли в лице Анджелы Руджерио была сила. Но сладкая улыбка не была открытой. Улыбка была загадочной, улыбка была фальшивкой.

"Ты сбиваешь меня с толку, Чарли".

'Прости, я не хотел.'

"Испытывая боль, Чарли, в депрессии, я попросил Пеппино вернуть тебя мне. Пеппино дает мне все, о чем я прошу. Но у тебя здесь нет жизни, у тебя нет счастья, ты слуга. Но ты не жалуешься. Это мое замешательство.'

"Это была просто возможность, вы знаете, правильный шанс в нужное время".

"Я принял телефонный звонок для тебя. Звонивший сказал, что он капеллан англиканской церкви. Ты вернулся позже, чем я думал. И вам пришлось сесть на автобус до Палермо, а затем вам пришлось бы долго идти пешком до собора. Я волновался, Чарли, что ты опоздаешь к началу тура/

"Нет, нет, я был там вовремя/

"Поскольку мы предлагаем вам так мало, я подумал, что вам полезно иметь друзей. В книге я нашел номер телефона англиканской церкви. Я хотел быть уверен, что они будут ждать тебя. Я говорил с капелланом, чтобы сказать ему, что ты придешь, что они должны тебя подождать. Я рад, Чарли, что ты не опоздал на экскурсию.'

Она нарушила правило. Она давила, приставала, упорствовала. Со сломанным правилом пришла сломанная обложка. Она передала последнюю рубашку из корзины и колышки, чтобы повесить ее. Она не могла прочитать выражение лица Анджелы Руджерио. Они вернулись на кухню.

Армейский полковник сказал, что новая бригада войск будет в Палермо в течение сорока восьми часов, вероятно, подразделение десантников.

"Чтобы сделать что? Регулировать дорожное движение?" - Это была бы последняя должность главного прокурора перед выходом на пенсию. Он нарушил форму своим назначением. До того, как он занял этот пост, она много лет была отдана постороннему человеку. Он очень гордился тем, что он, палермитянин, получил это назначение.

Полковник мобильной эскадры сообщил, что в течение недели с материка будут переброшены четыре новые группы обученных офицеров наблюдения.

"Превосходно. Тогда мы узнаем, какие собаки пачкают какие тротуары". Он чувствовал огромную усталость, всепоглощающее нетерпение и непреодолимый поток стыда. Он не проявлял любви к Рокко Тарделли и не оказывал такой поддержки. Он смеялся, прикрываясь рукой, над этим человеком и глумился над ним.

Заместитель мэра сказал, что министр юстиции сам приедет на похороны, и передал по телефону свои инструкции о том, что все ресурсы должны быть направлены на это расследование.

"Больше ресурсов. Какая щедрость. У нас может быть больше цветов и хор в соборе побольше." Главный прокурор бросил ручку на бумаги, лежащие перед ним.

"И мы должны что-то сделать. От нас требуется, чтобы мы что-то сделали.'

Заместитель мэра сказал, что через час он выступит с заявлением по телевидению, с решительным осуждением.

"Которое окажет совершенно необычайное влияние на людей Чести. Возможно, они будут пердеть, когда увидят тебя.'

Полковник "скуадра мобиле" сказал, что в ту ночь за каждым возможным сообщником Марио Руджерио будет установлено наблюдение.

"Но мы не знаем, кто его сообщники. Если бы мы знали, он был бы заключен в тюрьму в этом году, в прошлом году, десять лет назад.'

Армейский полковник сказал, что каждый солдат под его командованием в Палермо сейчас находится на патрулировании в каждом квартале города.

"Ваши солдаты - невежественные и необученные призывники, и мы даже не можем сказать им, как выглядит Марио Руджерио. Вероятно, они остановили бы машины и помогли бы ему перейти улицу.'

"Я думаю, вы занимаете очень негативное отношение", - сказал заместитель мэра.

Он пришел на эту встречу по большому коридору на третьем этаже Дворца Справедливости, места, которое они называли Дворцом ядов. Он миновал офис Рокко Тарделли. Он узнал охранника. Охранник был покрыт пылью, а его лицо было измазано кровью. Он подумал, что у охранницы вид женщины, которая не покинет морг, где лежит мертворожденный ребенок. Из-за двери доносились звуки взлома офиса Рокко Тарделли. Он пришел на собрание и услышал жесты, которые будут сделаны.

"Ты знаешь, что происходит в этот момент? Ты знаешь реальность того, что происходит? В квартире моего покойного коллеги и в офисе моего покойного коллеги сейчас есть мастера, работающие с оксиацетилиновыми резаками, чтобы можно было открыть личные сейфы в его доме, на его рабочем месте. Для каждого сейфа у него был только один комплект ключей, и ключи были при нем, а его личность - это биты. Мы не нашли его ключей на Виа делла Крочи. У него был только один комплект ключей, потому что он не доверял тем, с кем работал. У него не было ни секретаря, ни помощника, ни персонала. Он не доверял нам.

В этом суть моей проблемы, что храбрый человек не мог доверять своим коллегам.

Возможно, в одном из его сейфов будет его описание направления расследования, которым он не поделился, потому что не доверял. И Марио Руджерио будет смеяться над нашими жестами, праздновать и гулять на свободе. Да, мое отношение негативное.'

Издалека "хвост" наблюдал за домом, закрытой улицей, припаркованными машинами и карабинерами с их пистолетами, бронежилетами и масками-балаклавами. Поступило сообщение о прибытии в дом.

"Сколько у нас времени?" Гарри Комптон нервно пошевелил пальцами.

"Достаточно времени", - сказал итальянец.

В Лондоне, конечно, были полицейские, работающие под прикрытием, мужчины и женщины. Они бы работали под прикрытием в отделе нравов, организованной преступности или в отделе по борьбе с наркотиками. Гарри Комптон не знал никого из них. У них была бы полная поддержка. У них был бы главный суперинтендант, который смачивал бы для них свои яйца каждую ночь. У них была бы поддержка. Он стоял в квартире.

Мужчина, казалось, не проявлял никакого интереса к упаковке своих немногочисленных вещей. Сумку упаковали итальянец и афроамериканец. Мужчина, Аксель Моэн, впустил их, как будто ему было все равно, что они втоптали в его жизнь, и он подошел к столу у стены в дальнем конце комнаты от окна. Маленькая потолочная лампочка давала слабый свет, и он сидел в тени и писал. Гарри Комптон стоял у двери рядом с рослым полицейским в куртке карабинера, который держал автомат. Он наблюдал, он был незваным гостем , присутствующим в конце сна, и он был ответственен за пробуждение.

Итальянец собрал книги по археологии, римским, греческим и карфагенским древностям, а афроамериканец достал одежду из шкафа и сундука, аккуратно сложил ее и уложил в сумку, а мужчина сел в тени и деловито написал в большом блокноте.

Мужчина не произнес ни слова, пока они выезжали из казарм на узкую улицу.

Они пригнали три машины и перекрыли улицу перед домом и перед ним. Гарри Комптон, напрягая свой разум, не мог представить, каково это - жить под прикрытием, без поддержки. Сумка была упакована, застегнута на молнию. Комната была лишена присутствия Акселя Моэна. Афроамериканец собирался заговорить, вероятно, у него на языке вертелось что-то идиотское о том, что самолеты не ждут, но итальянец тронул его за руку. Аксель Моэн, сидя в тени комнаты, писал свое письмо, а итальянец охранял свой последний обряд, как лисица защитила бы детеныша.

Они вытащат его, думал Гарри Комптон, посадят в самолет, снимут с него ответственность за него, и тогда он сделает свой шаг в пользу девушки. Внизу, на улице, шел ожесточенный спор. Раздалась оглушительная какофония клаксонов, потому что улица была перекрыта тремя машинами и вооруженными людьми. Идея Гарри Комптона насчет девушки заключалась бы в том, что они должны доехать из аэропорта до виллы, где бы она ни находилась, и забрать девушку оттуда. Если она хотела кричать, тогда она могла пойти этим путем, если она хотела брыкаться, тогда она могла брыкаться, если бы на нее нужно было надеть наручники, если бы ей нужна была смирительная рубашка, тогда он бы подчинился, если бы она спорила так, как он чувствовал, он бы заклеил ей рот скотчем.

Он мог распознать симптомы страха. Он был таким чертовски агрессивным. Они должны посадить мужчину на самолет, они должны вывезти девушку с виллы, они должны закрыть это место и повернуться к нему спиной, послать все к черту и уехать. Агрессия проистекала из страха. Страх исходил от сгущающихся сумерек, опускающихся на улицу, от оружия, которое их охраняло. А мужчина продолжал писать, как будто не было никакой спешки, как будто полет подождет... Она убьет его, Флисс убьет, если он вернется без подарка для нее, и она не поймет, а он не скажет ей, почему он не ходил по магазинам, почему он даже ничего не купил для мисс Фробишер, не расскажет ей о своем страхе...

Бумага для заметок, три листа, была сложена. На лестнице раздались крики, женский голос, пронзительный. Мужчина, Аксель Моэн, в свое время достал конверт из ящика стола и вложил в него листы почтовой бумаги. Он сунул руку в нагрудный карман рубашки, достал маленькие золотые наручные часы, женские часы, и положил их в конверт вместе с листами почтовой бумаги. Он лизнул клапан конверта и закрепил его. Он написал имя на конверте, и не было света, чтобы Гарри Комптон мог прочитать имя, и он отдал конверт Дуайту Смайту.

Они вышли через дверь. Они обчистили комнату и забрали из нее личность. Мечта исчезла. Гарри Комптон убил мечту... Женщина была у подножия лестницы и выкрикивала оскорбления в адрес полицейского, который преградил ей путь, и в их адрес, когда они спускались. Он уловил намек. Она кричала на них на смеси английского и итальянского. Она привела шпиона в свой дом. Что бы с ней случилось?

Они подвергли ее опасности. Вся улица знала, что в ее доме жил шпион. Кто защитит ее? Ей не ответили. Она плюнула в лицо Акселю Моэну.

Двери машины захлопнулись. Они ушли в сумерки. Мечта умерла.

Издалека хвост наблюдал, как мужчины вышли из дома. Было дано описание длинноволосого американца. Сообщалось, что у него была дорожная сумка.

Чарли спросил: "Что мне надеть?"

Пеппино развалился в большом кресле в гостиной. Вокруг него были его бумаги. Он поднял глаза, и в первый момент на нем отразилось раздражение из-за того, что его отвлекли, а затем на его лице медленно появилась ухмылка.

"Все, что заставляет тебя чувствовать себя хорошо".

Она была под контролем. Она не чувствовала страха. Темнота сгустилась за окнами гостиной, и она увидела, как мимо прошла тень садовника.

"Я бы хотел носить правильные вещи - не хотел бы ошибиться".

"Если тебе понравится, я приду и помогу тебе выбрать, что тебе надеть".

"Хорошо".

У нее была власть над ним. Он встал. Он украдкой взглянул в сторону кухни.

Анджела была на кухне с детьми и их книжками-раскрасками и цветными карандашами. У нее была власть над ними всеми. Сила вспыхнула в ней... Аксель Моэн обругал бы ее и предупредил

... Сила была для нее наркотиком. Она привела его в свою комнату. Он последовал. Он ждал у двери. Она задернула занавески на окне, а затем присела на корточки у своего комода и достала блузку, за которую он заплатил, ящик был оставлен открытым, и он мог видеть ее аккуратно сложенное нижнее белье... Ее не волновало, что Анджела знала ложь, и ее не волновало, что Аксель Моэн поклялся бы и предупредил... Она повернулась к нему лицом и прижала блузку ярко-синего цвета к груди так, чтобы он мог видеть ее линию и покрой, повернулась вместе с ней, а затем бросила это на кровати. Она искала контроля. Она подошла к гардеробу, и он направился к ней. Она услышала шорох его ног, приближающихся к ней. Она сняла юбку бутылочно-зеленого цвета с вешалки в гардеробе и натянула ее на бедра, живот и ягодицы. Она чувствовала тепло его дыхания на коже у своих плеч, и она знала его запах. Его пальцы коснулись ее и нащупали под мышками и к груди. Она требовала контроля. Она подняла его, она свалила его.

"Извини, Пеппино, сейчас время "проклятия" - плохая примета".

Хвостом были мотоцикл и автомобиль. Мотоцикл был впереди, а машина следовала за ним.

Пассажир на заднем сиденье мотоцикла воспользовался мобильным телефоном, чтобы сообщить, что конвой выехал на маршрут в аэропорт Пунта-Раиси.

Они выехали на кольцевую дорогу к западу от города. На перекрестке с автострадой колонна остановилась из-за перекрытия дороги. Им пришлось сбавить скорость, чтобы водитель головной машины помахал солдатам своим удостоверением личности и указал на две следующие машины. Они замедлились достаточно, чтобы Аксель увидел освещенный поворот на Монделло. Он был зажат между Ванни Креспо и англичанином, а у англичанина между ног был зажат пластиковый пакет. Дуайт Смайт был впереди, рядом с водителем. В машине не было разговоров, поэтому они слышали каждую передачу по радио между водителем головной машины, своим водителем и водителем машины преследования. Они проехали дорожный блок, отъезжая от указателя на Монделло и въезжая в длинный туннель. Аксель задавался вопросом, где она была, что она делала... Он думал о ней на утесах у ее дома, и он думал о том, как она толкает детскую коляску к Сарацинской башне, и он думал о том, как она насмехалась над ним в соборе, когда яркий свет из высоких окон падал ей на голову...

Они сказали, что заберут ее, как только он сядет в самолет, и Вэнни не потрудилась с этим спорить. Они собирались заполучить ее, и они собирались улететь с ней, а Ванни пустила все на самотек. Он был бы в своей собственной постели, в Риме, той ночью, и это было бы позади него, так же как Ла-Пас был позади него. Черт...

Машину тряхнуло и вильнуло. Конвой врезался в медленно двигающийся автомобиль. Аксель знал, почему фургон медленно ехал в этом месте, над виадуком автострады. Люди шли туда медленно, потому что это был Капачи, и именно там бомба унесла жизнь Фальконе, шли осторожно, как будто для того, чтобы запомнить и посмотреть. Аксель увидел, мгновение вспышки, выветрившийся и распадающийся венок на ограждении виадука. Через год на Виа делле Крочи появился бы венок, смытый дождем и выжженный солнцем, и люди медленно проходили бы мимо него, и ничего бы, блядь, не изменилось. Как только они переместили его дальше, потому что план провалился, они собирались вытащить ее, и ничего бы, блядь, не изменилось. Был вечер, все еще оставался вечер до того, как они пришли за ней, и старые дисциплины поймали Акселя Моэна. Он потянулся к своему уху, он проколол его ногтем большого пальца. Он вынул наушник индуктора. Он вытер ее своим носовым платком. Он передал его англичанину. Он не мог вспомнить имя англичанина, и он узнал достаточно, чтобы понять, что англичанин разрушил его план, нагло сунул нос и вмешался в его план.

"Что мне с этим делать?"

"Вбивай это себе в голову и слушай. Если ты не хочешь вбивать это себе в голову, тогда тебе не стоило приходить. Это ее долг.'

Он протянул руку вниз, в темное пространство между ногами англичанина, и пощупал пальцами. Он знал это достаточно хорошо, чтобы найти выключатель на ощупь. Он увидел сияние света. Парень неохотно вставил его в ухо и поморщился.

"Ванни скажет тебе коды.'

Англичанин сдержался. "Я думал, что все закончилось ..."

"Когда леди перестанет петь, когда ты заполучишь ее на борт, тогда все закончится".

Он заерзал на своем сиденье, а затем его швырнуло на англичанина, и конвой пронесся мимо медленно едущего грузовика. Он мог видеть направляющие огни взлетно-посадочной полосы аэропорта через плечо водителя. Он изогнулся и снял кобуру с груди, он не сделал ни одного комментария, он отдал кобуру с пистолетом Beretta 9 мм 'Ванни. Вэнни проверил его, прицелился между ботинками и вынул пулю из отверстия, после чего отдал Вэнни запасной магазин. Машины быстро въехали в аэропорт.

Совершать убийство без самой тщательной подготовки было не в духе "Коза Ностры", но у Кармине не было возможности для тщательной подготовки.

В иерархии "Коза Ностры", где происходил обмен конфиденциальными сведениями, хвастались, что мафиози под контролем Марио Руджерио никогда не был арестован на месте убийства, но Кармине действовал по прямому указанию капо ди тутти капи и должен был импровизировать.

Он надел свой лучший костюм из Парижа, потому что в тот вечер его пригласили на семейное торжество. У двери, ведущей к выходу, он встретился с хвостом. Через стеклянные двери он увидел их. Они были у стойки регистрации. Через стекло он увидел затылок жертвы, длинные волосы, туго стянутые эластичной лентой, и он увидел людей с ним и оружие.

Он извивался. Он не знал, как можно было подчиниться инструкциям, данным ему Марио Руджерио.

Она вытерла полотенцем детей после купания, теперь Чарли одевал их.

Анджела выбрала одежду, которую они должны были надеть, затем пошла в свою спальню.

Платье в цветочек для Франчески, длинная прическа для ее волос цвета морской волны и лента для прически. Белая рубашка и шелковый детский галстук для маленького Марио, черные брюки, которые выгладил Чарли, и расческа, проведенная по его прилизанным волосам, и ботинки на шнуровке, которые начистил Чарли. Она твердо играла с детьми, так что они смеялись, и она завоевала их, как могла, не хныча и не дуясь, и она сказала им, как она будет сердита, дыша огнем, настоящим огнем, если они испачкают свою одежду перед тем, как покинуть виллу. Она искупала ребенка, пощекотала его в ванночке так, что он радостно булькал, и она вытерла ребенка, и присыпала его тело пудрой, и застегнула подгузник, и одела ребенка в комбинезон бордово-красного цвета.

Чарли принял душ.

Когда она вышла из душа, она взяла полотенце и вытерла часы на запястье, на которые каскадом стекала вода.

Она вернулась по коридору в свою комнату, и на ней был только халат.

Она прошла мимо Пеппино и опустила глаза, и ей показалось, что она увидела его выпуклость, и она поверила, что контролирует его. Она сбрызнула себя лосьоном. Она оделась. Блузка королевского синего цвета и короткая юбка бутылочно-зеленого цвета. Она провела щеткой по волосам.

Она пошла на кухню.

Анджела была прекрасна. На Анжеле было облегающее платье бирюзового цвета, а на шее сверкали драгоценности. Анжела укладывала в хозяйственную сумку запасные подгузники для ребенка и наполненную бутылочку... Она вспомнила стариков, которые пришли на ужин, родителей Пеппино, крестьян. Чарли думал, что Анджела сделала себя красивой, чтобы она стояла отдельно от этих людей, крестьян, чтобы она была отделена от брата... И в сумке для покупок были книги для Франчески и маленького Марио.

Анджела подняла глаза, увидела ее. "Ты прекрасна".

"Спасибо тебе".

"Очень молодой, очень взрывной, очень жизнерадостный".

"Если ты так говоришь".

"Но ты все портишь..."

"Я делаю? Как?'

"Ты носишь эти часы. Ты такая женственная, такая азартная, но часы предназначены для рабочего, или подводника, или солдата.'

"Это единственное, что у меня есть", - сказал Чарли.

"Хочешь часы? У меня есть четыре наручных часов, четыре подарка Пеппино. Я найду тебя-'

"Не имеет значения, но спасибо тебе".

"Это так вульгарно, вам нужно завести другие часы".

Чарли выпалил: "Это был подарок от того, кем я восхищался. Я не хочу носить другие часы.'

Она почувствовала тяжесть часов на своем запястье, неуклюжих и неуклюжих, тусклая сталь на ее коже. Глаза Анджелы ярко танцевали перед ней, но ее лицо было маской.

"Я только пытаюсь быть полезным, Чарли. Ты носишь то, что хочешь носить.'

"Мне нужно нанести немного помады. Прошу прощения.'

Она направлялась к двери кухни.

Анджела сказала непринужденно: "Это очень плохой день для всех нас, Чарли. Это день, когда был убит хороший человек. Он бы совершил ошибку. Конечно, я не знаю, в чем была его ошибка. Возможно, он совершил ошибку, попытавшись работать в одиночку.

Возможно, он совершил ошибку, пытаясь плыть против морских течений. Возможно, он совершил ошибку, пытаясь давить слишком сильно... С твоим цветом лица, Чарли, я думаю, розовый, довольно мягкий, был бы хорош для твоего рта... Как обнаружил бедняга, здесь опаснее всего совершать ошибки.'

Она сказала, что у нее розовая помада, мято-розовая, довольно мягкая. Она изобразила улыбку. Она почувствовала, как в животе у нее опускается мертвый груз. Она вернулась в свою спальню. Она села на кровать и стала перебирать в уме код вызова, сидела так неподвижно, пока не была уверена в этом. Ее палец был на кнопке часов у нее на запястье. Она задавалась вопросом, кто бы ее послушал, если бы Аксель уволился. Она задавалась вопросом, как быстро он придет, прибежит, как прибежал Аксель. Она найдет его, однажды, позже, она найдет его, и он вернет ей ее собственные часы, золотые часы, которые подарил ей отец, но она никогда не будет носить эти часы. Она где-нибудь найдет Акселя Моэна, и он сможет вернуть ей золотые часы. Она бы не надела это. Она будет носить до самой смерти, да поможет ей Бог, часы из вульгарной тусклой стали, которые были холодными на ее запястье.

Она нажала на кнопку. Она подала сигнал.

Его ноги дернулись вверх.

Его тело словно пронзил электрический разряд. Шоком был звуковой сигнал в ухе Гарри Комптона. Поскольку индуктор был глубоко в его ухе, сигнал, казалось, звучал в каждом углублении его черепа.

Он сглотнул. Он боролся за концентрацию. Одновременно поступил вызов последним пассажирам на рейс в Милан. Звуки слились... Они перешли к отправлениям. Они прошли паспортный контроль. Опознание Ванни Креспо провело их всех, а за ними и бригаду в балаклавах. Магазины и бар находились не с той стороны двери, и они были разбросаны по скамейкам. Между Гарри Комптоном и Акселем Моэном, которые сидели рядом с итальянцем, было два свободных места, а Дуайт Смайт находился в стороне от них, у стеклянных окон от пола до потолка, выходящих на площадку.

"Звонок... звонок поступил", - запинаясь, пробормотал он.

Итальянец вскочил со скамейки запасных и подошел к нему.

"Что это был за звонок?"

Предполагалось, что он опытный оперативник. Он считал себя одним из лучших и среди самых ярких молодых людей, принятых в S06. Он считал себя крутым специалистом по наблюдению с близкого расстояния и искусству подрывать баланс. Он зажмурил глаза и попытался сосредоточиться. Он мог бы сказать, когда самолет отправится в Милан, через какие ворота он сядет и когда прибудет в Милан...

"Я пытаюсь..."

- Каким был сигнал? - спросил я.

Итальянец был рядом с ним, обдавая его чесночным запахом, запахом виски и сигаретного дыма. Гарри Комптон пробормотал: "Извините, я не уловил закономерности, было так много другого ..."

Дуайт Смайт бочком подобрался поближе и стоял неловко, как будто не знал, как ему следует вмешаться, что он должен сказать. Аксель Моэн с непроницаемым лицом уставился в потолок. Итальянец сцепил руки на голове Гарри Комптона, и его ноготь впился в ухо Гарри Комптона. Итальянец ногтем выковыривал эту чертову штуку из уха. Это произошло снова. Гарри Комптон откинул голову назад и оттолкнул итальянца, и он зажал ладонью ухо, и его голова опустилась между колен. Он услышал вторую передачу сигнала. Он описал ритм, дал схему звукового сигнала, пауз, коротких и продолжительных взрывов, которые раздавались внутри его черепа. Итальянец присел на корточки рядом с ним.

"Объявлена боевая готовность. Пресвятая Богородица, она объявляет тревогу готовности", - пробормотал Ванни Креспо.

Между ними раздался еще один сигнал, и Вэнни начал шарить у себя в кармане.

Аксель Моэн сказал абсолютно спокойно: "Сегодня он убил человека, который расследовал его дело.

Он устранил угрозу для себя. Возможно, настало время коронации, помазания чертовым елеем. Возможно, настало время, когда он собирает свой двор, свою чертову семью ...'

Ванни Креспо достал из кармана мобильный телефон, выключил звуковой сигнал, прижал его к уху, прислушался.

"... Если она уезжает с виллы, если она выходит за пределы радиуса приема передачи, если она не знает, куда ее везут, тогда ей дается указание отправить сигнал ожидания. Она проинструктирована дать нам время добраться туда, в Монделло, потому что, чтобы выследить ее, мы должны выследить ее.'

Ванни прервал его разговор. "Это с виллы - средства связи сообщают, что это с виллы. У нас может быть очень мало времени.'

"Я с тобой", - сказал Дуайт Смайт. "Она - моя ответственность".

"Пошел ты", - прошипел Гарри Комптон. "Мне приказано доставить ее домой. Если ее шея на линии крови, я там.'

"Если она позовет, я отвечу. Я поеду с тобой". Аксель Моэн намеренно поднялся со своего места.

Дуайт Смайт отрезал: "Ни за что".

Гарри Комптон зарычал: "Ты сбился с ритма, друг".

"Это мое. Она не знает ваших гребаных имен. Она зовет меня.'

"У нас нет времени", - взмолился Ванни Креспо. "Вы спорите, проклятые женщины, вы ее испортили".

"Ты для нее не существуешь, ничто для нее".

Гарри Комптон встал во весь рост перед Акселем Моэном. Это был момент, когда он подумал, не ударят ли его, не лягнут ли. "Ты никуда не пойдешь, ты нам не нужен".

Дуайт Смайт набрался храбрости и ткнул Акселя Моэна в грудь так, что тот откинулся на спинку стула. "Твой рок - это УБН, ты подчиняешься приказам, иначе тебя смоет со скалы".

"Я обязан, я перед ней в долгу".

- Мягко сказал Ванни Креспо, - Это всего лишь режим ожидания. Я обещаю, если это произойдет немедленно, тогда я буду рядом, я буду заботиться о ней, как о своей. Поверь мне.'

Аксель Моэн сидел совершенно неподвижно. Он был спокоен, сцепил пальцы и размял их.

Дуайт Смайт прошипел: "Ты опознан, тебе сейчас не место с этим".

Гарри Комптон взбесился: "Ты для нее просто обуза, и всегда был таковым с тех пор, как впервые увидел ее".

Аксель Моэн опустил голову. Огонь был потушен.

Ванни Креспо быстро сказал: "Мне нужны парни, я не могу оставить парней с тобой. Я пытаюсь думать на своих гребаных ногах. Я понизил ранг, чтобы заполучить парней. Если я покину их, тогда мне придется позвонить, я должен объяснить, я должен начать рассказывать какому-то ублюдку об операции...

"Кто санкционировал это? Перед кем ты отчитываешься? Подождите, я должен проверить ..." У меня нет времени.'

"Это общественное место", - сказал Аксель Моэн. "Мне удобно. Я сижу здесь, я жду, я сажусь в самолет. Так что убирайся к черту.'

"Ванни Креспо держал лицо Акселя в своих руках. Он расцеловал его в обе щеки. Гарри Комптон кивнул ему - он понял бы приказ. Дуайт Смайт пожал плечами - он бы оценил ответственность.

Они ушли. Прошло восемьдесят пять секунд с момента первого звонка. Прошла шестьдесят одна секунда со второго звонка. Они вышли из зоны вылета. Гарри Комптон оглянулся один раз, через стекло, на затылок мужчины, на конский хвост его волос. Он подумал, что этот человек принадлежал вчерашнему дню, и поспешил поймать итальянца.

В ночной темноте они побежали к машинам.

Пеппино завел двигатель, а Анджела была рядом с ним и разглаживала свое платье, чтобы оно не помялось. Чарли пристегивал ремни безопасности для детей. Садовник в конце подъездной аллеи со скрежетом открывал ворота.

Она не знала, кто там будет, будут ли они там. И она не знала, слушал ли ее кто-нибудь...

"Извините, я кое-что забыл".

Не пытаясь скрыть раздражение, Пеппино рявкнул: "Пожалуйста, Чарли, мы уже опаздываем".

"Я не задержусь ни на секунду. Могу я взять ключи, пожалуйста?'

Анджела сказала: "Я уверена, что это что-то важное - да, Чарли, - иначе ты бы не спрашивал".

Ей дали ключи. Она выбежала обратно во внутренний дворик и отперла входную дверь.

Она была вне поля их зрения. Она могла бы сделать это там... Господи, но ей нужно было что-то отнести обратно в машину... Она поспешила в свою комнату. Она выдвинула ящик. Поверх одежды в ящике лежал маленький носовой платок. Она схватила его. Она встала и тяжело задышала.

Она вспомнила. Не немедленная тревога и не отступление. Она вспомнила код. Она не знала, где они слушали, и слушал ли вообще кто-нибудь. Ее палец снова дрогнул на кнопке. Она сильно надавила, опустила заднюю часть часов на запястье так, что ей стало больно. Она создала шаблон кода для ожидания.

Она снова вдохнула, глубоко, чтобы унять дрожь в руках. Она выключила свет, заперла за собой дверь во внутренний дворик и пошла к машине. Она едва успела сесть в машину, когда Пеппино уехал. Она опустилась на сиденье и переложила люльку себе на колени. Они выехали через открытые ворота. Она не пыталась выглянуть в заднее окно, чтобы посмотреть, следили ли за ними, подслушивал ли кто-нибудь. Она протянула руку вперед и передала Пеппино ключи от виллы. Они выехали с узкой улочки, которая вела к площади, и свернули на дорогу, которая тянулась вдоль пляжа.

Они миновали сарацинскую башню...

"Ну, Чарли, - резко спросил Пеппино, - что ты забыл?"

Она сказала, почувствовав всю слабость этого: "Я забыла свой носовой платок".

Послышался звон смеха Анджелы. "Видишь, я был прав. Я сказал, что это будет что-то важное.' 'Херб? Это Билл Хэммонд

... Да, я в офисе, я в Риме.

Херб, не мог бы ты пойти обезопасить... Теперь ты в порядке?... Эта штука с кодовым названием "Хелен", они просто перешли в режим ожидания... Да, сегодня там адская сцена. Он был хорошим парнем, Тарделли, он был лучшим парнем. Они не заслуживают таких людей там, внизу.

Они вывесили его на просушку - но это история... У нас есть режим ожидания, это тот, что ниже, немедленно. Я подумал, что ты захочешь знать

... Что? Придешь снова?... Да, процедура введена в действие. Если они поймают жирного кота, тогда я пришлю крылья из Неаполя, я приложу все усилия к делу об экстрадиции, мы пойдем быстрым путем - это если... Да, да, Аксель Моэн подчиняется вашему приказу. Он в аэропорту Палермо, ждет свой рейс... Нет, нет, не показалось обидным, звучало нормально. Дуайт и какой-то английский придурок с толпой итальянцев вышли на охоту... Я отчасти взволнован, Херб, и я хотел поделиться этим... Да, конечно, я буду оставаться на связи. Что у тебя, встречи на весь день? Вы, вашингтонцы , Херб, вы не напрягаетесь - это задумано как шутка... Вы услышите через мгновение после того, как услышу я, но прямо сейчас это звучит неплохо. Херб, когда я позвоню в следующий раз, возможно, я не на защищенном. Я еду в аэропорт встречать Акселя с его рейса

...'

Глава девятнадцатая

Никаких внезапных обгонов, никакого нажатия на клаксон, когда он был позади грузовика. Пеппино вел машину осторожно. В его большой машине было достаточно мощности, чтобы ехать быстро. Не мигал фарами, когда он был за трактором. Пеппино ничего не сказал. Чарли показалось, что она прочитала его мысли.

На контрольно-пропускном пункте на кольцевой дороге были солдаты, и еще солдаты, и еще один контрольно-пропускной пункт в маленьком городке Альтофонте, и после того, как они попетляли по суженным улицам, спотыкаясь о грубую брусчатку, а затем поднялись, появился третий контрольно-пропускной пункт. Каждый раз, когда ему махали из-за мигающего фонарика, Пеппино опускал окно и предъявлял свои документы, являя собой образец вежливости. Каждый раз на контрольно-пропускных пунктах она видела молодых солдат, их оружие и серую, плохо сидящую форму. Они устроили шоу с проверкой документов и осветили салон машины фонарями, осветили лица Анджелы и детей, а также Чарли, которая держала люльку на коленях. Она полагала, что большинство из них были не с острова, чужаки, как и она. Она думала, что Пеппино вел машину уверенно, чтобы быть уверенным, что не привлекает внимания, и он был любезен с солдатами каждый раз, когда ему указывали вперед.

После третьего контрольного пункта Чарли обернулась и посмотрела назад через заднее стекло, и она могла видеть огни машин, которые следовали за ними прочь, а далеко на расстоянии и далеко внизу были узоры огней, которые были городом. У Пеппино было включено радио. Станция RAI играла торжественную музыку, немецкую классическую музыку, и она подумала, что это будет знаком сочувствия к убитому судье. Она не знала, следили ли за ними, и она не знала, кто мог последовать. Она не могла нажать кнопку, отправить тональные сигналы для предупреждения о готовности, потому что боялась, что передача создаст помехи радиоприемнику в машине. Она должна поверить, что они последовали за ней, что кто-то был рядом.

Она крепко держала люльку, и рука Франчески легла ей на локоть и сжала его.

Она вспомнила дорогу.

Это была дорога, по которой Бенни вез ее. Они миновали освещенные дома Пьяна дельи Альбанези, где, как сказал ей Бенни, пятьсот лет назад поселилось греческое кочевое население. Так много всего происходило в ее голове, но она помнила этот чертовски бесполезный, чертовски не относящийся к делу кусочек информации. Фары машины Пеппино и фары машин позади него скользили по изгибам дороги, пересекающей ухоженные, богатые поля, и видели те же матовые цветы и тех же лошадей. Он ничего не значил для нее, его использовали, он был доступен. Она подумала, что сейчас он, должно быть, сидит один в своей маленькой комнате и пишет трактаты для своих брошюр, или он будет на собрании и извергать слова. Он ничего не значил для нее, потому что был неэффективен. Она сидела на заднем сиденье машины с детьми и думала, что Бенни Риццо неудачник. Это была она, кодовое имя Хелен, которая держала власть. Они взбирались. Несколько раз, не часто, скальные выходы были достаточно близко к дороге, чтобы она могла увидеть их суровость. Это было то, за чем она пришла, это было то, где она хотела быть, это была ее история.

Однажды мимо них проехала машина, на скорости вильнула мимо них, и она увидела затылки мужчин в машине... Она поверила, что за ней следят, что рядом есть мужчины, которые выслушают.

И Анджела знала. Анджела, которая молчала и которая сидела прямо и так неподвижно, и которая неподвижно смотрела в конусы света, отбрасываемые вперед фарами, она знала ... Чарли увидел знак для

Корлеоне и машина замедлили ход, и фары осветили стадо коз, которое бродило по дороге. И Аксель Моэн сказал ей, что если она вызовет серьезные подозрения, то ее убьют - и люди, которые убили ее, впоследствии будут есть свою еду и не будут думать об этом. Она почувствовала, как в нее вливается сила.

В аэропорту Пунта-Раиси...

В двери, которая должна была быть заперта, повернулся ключ.

В коридоре, который должен был быть освещен, был выключен свет.

За дверью пункта отправления, в тени, офицер Финансовой гвардии передал свою идентификационную карточку мужчине, и ему пообещали, что его сотрудничество не будет забыто.

В кабине самолета, заправленного топливом и ожидающего посадки пассажиров, техник сообщил о неисправности в авионике и потребовал отложить полет до устранения неисправности.

Аксель Моэн сидел один, отдельно от других пассажиров, и ждал.

Одна машина была впереди, и еще одна машина была близко позади цели, а третья машина держалась сзади.

Гарри Комптон думал, что они сделали это хорошо. Это была его тренировка, и он не нашел ошибки.

Уже три раза машина, ехавшая впереди цели, и машина, следовавшая за целью, менялись местами. Он был в машине, которая притормозила. Прошло много миль с тех пор, как он в последний раз ясно видел машину-мишень, был достаточно близко, чтобы прочитать регистрацию, и прошло много минут с тех пор, как он в последний раз видел задние фонари машины-мишени. Ванни Креспо сидел на переднем пассажирском сиденье, и у него был подключен кабельный наушник, а Гарри Комптон сидел сзади с американцем.

В машине так спокойно, нереально.

Это было как упражнение, как рутина. Его нервировала тишина в машине.

Они сказали, что, вернувшись домой, он думал, что это было в его аттестационном досье, что он хорошо справлялся со стрессом. Господи, настоящее дерьмо, он никогда не испытывал сильного стресса. Было бы проще, если бы радио работало на полную мощность, если бы слышался статический вой и безумные крики, но у Ванни Креспо был наушник, и он шептал водителю, и иногда они замедлялись, а иногда ускорялись, но он не был частью этого, и это было нереально. Американец дрожал рядом с ним. У американца был сильный стресс. Это был американец, который заставил Гарри Комптона перестать считать все это нереальным.

Ничего, никакого сигнала, не поступало в его голову, не отражалось на изгибах его черепа. Каждый километр или около того, ровно, как церковные часы, - Ванни Креспо оборачивался, смотрел на него и вопрошал глазами, и каждый километр он качал головой. Ничего, никакого сигнала, и каждый километр или около того американец ругался, потому что у него был сильный стресс.

Должно быть, проехали еще километр, потому что Ванни Креспо обернулся и снова покачал головой, а американец выругался. Он положил свою руку на руку американца и почувствовал дрожь.

"Вы думаете, это бомж?" - пробормотал американец.

"Она там, за ней следят. Не могу сказать, что ...'

"Она тебе не звонила?"

"Она не такая".

"А почему бы и нет?"

"Не знаю, может быть, это невозможно. Откуда, черт возьми, я знаю?'

"Я думаю, это задница".

"Если это то, что ты хочешь думать ..."

"Чего я хочу, так это отлить".

"Не в моем кармане".

Всегда был один из них, подумал Гарри Комптон, чертовски уверен, что всегда был один человек на наблюдении или на хвосте, у которого был сильный стресс и которому нужно было болтать. Они находились на позиции всего три минуты, все вспотевшие, напряженные и все на грани выброса адреналина, когда ворота на виллу драйв открылись и оттуда выехала большая машина. Он увидел ее тогда, в свете уличного фонаря, сидящей на заднем сиденье большой машины и смотрящей прямо перед собой, и он увидел, как ее подбородок выпятился, словно выражая вызов. Его глаза задержались на ней на три, четыре секунды. Он думал, что она выглядела, без лжи, просто чертовски великолепно. Впереди была женщина, я только что видел ее мельком, классно одетую. За рулем был мужчина. Это был его талант - быть точным в распознавании, и профиль головы запомнился, его заметили чертовски давно в ресторане отеля на Портман-сквер. .. Он видел женщину и мужчину, которые были за рулем, но его захватил выступающий подбородок девушки. Они сделали это за три минуты, и с тех пор напряжение нарастало.

"Боже, я бы отдал кучу своей пенсии за то, чтобы поссать".

Самым жестоким было молчание в его ушах. Деталь индуктора была плохо подогнана. Все это время он осознавал давление ее присутствия. Гарри Комптон ждал, когда раздастся звуковой сигнал, был во власти этого звука, и была только тишина. Он не мог не думать о ней, что

" - сказал о ней Ванни Креспо. Ее жизнь такая скучная, такая нудная. Ее жизнь на вилле, за большими воротами, которые он видел открытыми, была обычной: одевать детей, кормить детей, провожать детей в школу, читать детям, убирать детские комнаты, мыть детей, укладывать детей спать и ждать... Он мог бы просто, если бы его когда-либо направили на курсы работы под прикрытием, встать, сказать инструктору, что тот несет чушь, и рассказать о чуде необученного оперативника, который пережил скуку.

- Где это? - В голосе Дуайта Смайта послышалось шипение.

Они врезались в очередь машин. Впереди был блокпост, а за блокпостом виднелись огни городка, который тянулся вдоль склона холма.

Ванни Креспо обернулся. Его лицо было сосредоточенным, как будто радиоприемники шли из двух машин впереди. "Это Корлеоне".

- Что это значит, "Вэнни"? - спросил я. - Спросил Гарри Комптон. "О чем это тебе говорит?"

"Это их змеиная яма, это то, откуда они приходят. Это место, где они убивают, это место, где им комфортно. Настало время...'

Дуайт Смайт содрогнулся. "Я бы отдал больше, чем всю свою пенсию, за то, чтобы поссать".

"Не могли бы вы, пожалуйста, помолчать?" Ты отвлекаешь меня. Пойми, это время и место максимальной опасности для нее, когда она идет с ними в их змеиную яму ...'

Они проехали через освещенный город.

Это было то место, где она гуляла с Бенни Риццо.

Они проехали мимо площади, а затем вверх по сужающейся главной улице. Магазины были закрыты, бары пустовали, а рынок на ночь был демонтирован. Она вспомнила, что сказал ей Бенни Риццо. Корлеоне был местом Наварры, Лиггио и Риины, а теперь это было место Марио Руджерио. Они проехали там, где она шла пешком, и где прошел профсоюзный деятель, но затем в спину профсоюзного деятеля был приставлен пистолет, но затем мужчины города поспешили в свои дома, заперли свои двери и закрыли окна ставнями. Они проехали мимо тех же дверей и тех же окон с закрытыми ставнями, мимо церкви и по мосту, под которым поток реки падал в ущелье, и именно там было захоронено тело профсоюзного деятеля так глубоко, что вороны не нашли бы его ... "Он был нашим героем, и мы позволили ему уйти.

Все, что нам нужно было сделать, каждому из нас, это поднять с улицы один-единственный камень, и мы могли бы завалить человека с пистолетом. Мы не подобрали камень, мы пошли домой'... Она почувствовала тяжесть своего высокомерия. Это было так, как если бы она думала, что она одна может поднять камень с улицы. Аксель Моэн научил ее высокомерию ... Мальчик, пикколо Марио, был взволнован, и его отец успокоил его и сказал, что путешествие почти завершено. Дорога поднималась из города.

Там был перекресток, там был дорожный знак на Прицци, там был поворот к отелю.

Возле отеля был припаркован автобус. Это был английский туристический тренер. Тренер приехал из Оксфорда, и в задней части у него был телевизор и туалет. Некоторые туристы все еще были в автобусе, их бледные, усталые и избитые лица выглядывали и моргали в окна, когда их освещали фары машины Пеппино. Некоторые туристы, те, в ком чувствовалась драка, были с курьером и водителем на ступеньках отеля, и разгорелся спор.

Чарли слышал протесты туристов и пожатие плечами в ответ управляющего, который занимал высокое положение на верхней площадке лестницы и охранял свою входную дверь.

"Почему вы не можете нам помочь?"

Отель был закрыт.

"Мы всего лишь ищем простую еду. Конечно...?'

Столовая отеля была закрыта.

"Это ведь не наша вина, не так ли, что в этом забытом Богом месте у нас произошел прокол?"

Они должны найти другой отель.

"Так вот как вы обращаетесь с туристами на Сицилии, вкладывая деньги в вашу проклятую экономику - покажите им дверь?"

Отель был закрыт в связи с частным мероприятием.

"Где есть другой отель, где мы могли бы, просто, найти степень гостеприимства?"

В Палермо было много отелей.

Для Чарли это было подтверждением. Отель был закрыт в связи с частным мероприятием.

Пеппино открыл дверь своей жене, изучил манеры. Маленький Марио выскочил из машины и побежал, а Франческа гналась за ним. Чарли достал из машины люльку и сумку. Туристы были угрюмы и в дурном настроении, и они потопали прочь со своим курьером к автобусу в тени автостоянки. Она была ослом.

Чарли тащился за семьей с тяжестью люльки и сумки. Она была телом собаки, и на ее запястье ощущался вес часов. Она не оглянулась, она не обернулась, чтобы посмотреть, были ли огни машины внизу, на холме. Менеджер склонил голову в знак уважения к Анджеле и тепло пожал руку Пеппино, а также взъерошил волосы маленькому Марио и ущипнул Франческу за щеку. Он проигнорировал молодую женщину-ослика, которая с трудом поднималась по ступенькам с люлькой и сумкой. Он, черт возьми, научится. Они все, черт возьми, узнают, прежде чем закончится ночь... Он проигнорировал Чарли, но сделал замечание о ребенке в люльке, говорил о красоте спящего младенца.

Они прошли через вестибюль отеля.

В вестибюле было трое мужчин, молодых, в хороших костюмах, с аккуратно подстриженными волосами, и они держали руки у себя в паху. Они наблюдали. Они не двинулись вперед, они не пришли ей на помощь, они наблюдали за ней. За стойкой в вестибюле не было администратора. Чарли увидел четкие ряды ключей от комнат, возможно, пятьдесят ключей. Отель, конечно, был закрыт из-за частной вечеринки... Она была лошадью, сделанной из дерева, ее вкатили в ворота на роликах, у нее было Кодовое имя Хелен, она была точкой доступа... Менеджер проводил Анджелу, Пеппино и детей, выражая уважение, через вестибюль к двери столовой. Он постучал. Пожилой мужчина открыл дверь, и на ее лице была приветственная улыбка. Мысль о том, что сказал Аксель Моэн, очень остро дошла до нее, до Чарли. У пожилого мужчины было жесткое и ожесточенное лицо, которое не скрывала улыбка, и улыбка исчезла, и пожилой мужчина увидел ее. "Если ты вызовешь серьезные подозрения, они убьют тебя, а затем съедят свой ужин, и не подумают об этом..." Она слушала.

"Кто она?"

"Она, Франко, бамбиния наших детей".

Она услышала перепалку между Пеппино и мужчиной, гнев, встретившийся с враждебностью.

"Мне не сказали, что она приедет".

"Это вечеринка для семьи, возможно, поэтому вам не сказали".

"Я несу ответственность. Для нее не приготовлено места.'

"Тогда приготовь для нее место. Она была оправдана. Она была расследована к удовлетворению моего брата.'

Ее мысли быстро перемешались. На улице, сбит с ног. На фотографии мертвый мальчик рядом с мотоциклом. У нее вырвали сумку. Мальчик из многоэтажки мертв, и его мать скорбит по нему. Пеппино вернул ее сумочку. Она стояла, она ждала, она разыгрывала глупую невинность невежества. Мужчина, Франко, пристально посмотрел на нее, затем отступил в сторону, и она последовала за семьей в столовую.

Это была длинная и узкая комната. В центре комнаты стоял единственный стол.

За столом было накрыто пятнадцать мест, лучшие бокалы, лучшая посуда и лучшие столовые приборы, и там были цветы. В углу зала стоял длинный стол с горячими блюдами и разнообразными салатами.

Она стояла в дверях. Ей там не было места. Она была там, потому что Анджела приготовила для нее поле битвы. Анджела знала... Какая глубина порочности, какая бездна мести, какая тотальная ненависть. Анджела знала... Анджела прошлась вдоль стола, безмятежная, королева. Чарли поставила люльку на пол, опустилась рядом с ней на колени и увидела, как Анджела направляется к семье в дальнем конце столовой. Она поняла, почему Анджела оделась лучше всех, почему надела свои самые драгоценные украшения. Семья была крестьянской. Анджела коснулась щеки своей свекрови губами, самым неприметным жестом. Она позволила своему свекру клюнуть ее в лицо, только один раз.

Там был ухмыляющийся Кармело, большой, неуклюжий и скованный в старом костюме, и она держала его за руки и демонстративно целовала его. Там была сестра, изможденная, и ее платье висело на костлявых плечах. Другая женщина стояла позади родителей Марио Руджерио, и Анджела подошла к ней и на мгновение обняла ее, и с женщиной были мальчик-подросток и девочка-подросток. Глаза женщины нервно забегали, и она потянула за пояс своего платья, как будто ей было в нем неудобно, у мальчика-подростка было угрюмое лицо, а девочка была коренастой от щенячьего жира. Чарли наблюдал. Она занялась люлькой и смотрела, как Анджела здоровается с каждым из них. И она увидела, что каждый из них указал на нее или взглянул на нее, как будто они спрашивали о ее присутствии, как будто они проверяли, кто она такая.

Пеппино был рядом с ней.

Пеппино участливо спросил: "У вас есть все, что вам нужно?"

'Мне нужно подогреть бутылочку для ребенка. Вечернее кормление.'

"Ты будешь развлекать детей, если им будет скучно?"

"Они кажутся довольно взволнованными", - сказал Чарли.

"Это семейная вечеринка, Чарли".

"Ты меня не заметишь".

"Не хотите ли выпить, что-нибудь?"

Чарли поморщился. "Не во время работы. Не беспокойся за меня, просто приятного вечера.'

Они действительно заметили ее. Они обратили на нее внимание, как на осу за чайным столом, как на комара в спальне. Они заметили ее и спросили. Мужчина, Франко, посмотрел на нее, и в его глазах была холодность подозрения. Она позаботилась о том, чтобы ребенку было удобно. Она не знала, где они были, и слушали ли они...

Голос раздался у него за спиной.

"Синьор, я приношу извинения за то, что побеспокоил вас ..."

Он рефлекторно обернулся. Карта на мгновение оказалась зажатой в ладони. Он увидел вспышку фотографии на карточке, прочитал слова, напечатанные крупным шрифтом "Финансовая гвардия", и увидел эмблему.

"Вам звонят по телефону. Меня попросили быть осторожным. Вы должны ответить на звонок в уединенном месте. Пожалуйста, не могли бы вы следовать за мной?'

Он заставил себя подняться. Он последовал за человеком. Мужчина был крепко сложен, с мокрыми, прилизанными черными волосами и переваливающейся походкой. Акселя Моэна подвели к двери в затененном конце зала вылета. На двери была табличка "Вход воспрещен". Громкоговорители объявляли рейс на Рим.

"Я уверен, что это займет всего мгновение - вы не опоздаете на свой рейс".

Мужчина улыбнулся. Его рука была на двери, и он отступил в сторону, чтобы Аксель Моэн прошел первым. Он открыл дверь. Темнота разверзлась перед Акселем Моэном, и вес мужчины протолкнул его сквозь нее в коридор. Дверь за ним захлопнулась, вокруг него была темнота. Испуганный крик: "О, Боже, дерьмо", вращение, царапание человека. Удар пришелся по нему. Он осел. Он боролся за свою жизнь. У него не было оружия, ни пистолета, ни ножа, ни дубинки. В темноте, удары и пинки обрушивались на него, руки и кулаки тянулись к нему, он думал, что там было четверо мужчин. Чтобы защитить свою жизнь, кусаясь, царапаясь, становясь на колени... У него во рту был кляп, затянутый туже, и он не мог кричать. Никакая помощь не пришла бы, никакой свет не разогнал бы тьму коридора. Аксель Моэн в одиночку грязно боролся за свою жизнь, и их было четверо, которые пытались отнять у него эту драгоценность.

Дуайт Смайт шумно помочился в кустарник.

Гарри Комптон прикусил губу.

"Вокруг Ванни Креспо были парни. Вернуло Гарри Комптона в его юность, когда он занимался спортом, когда команда собиралась вместе перед первым свистком, и руки были на плечах, и они обнимались для силы, унесло его слишком далеко назад.

Например, "Ванни Креспо был капитаном команды и обсуждал окончательную тактику... Они были припаркованы вниз по дороге от отеля, в темноте трудно было сказать наверняка, но он прикинул, что они были в четырехстах метрах от огней отеля.

Дуайт Смайт неуклюже подошел к Гарри Комптону и начал расстегивать молнию.

"Что нам делать?"

Гарри Комптон рявкнул: "Мы закрываем наши окровавленные рты. Мы ждем, пока нам не скажут, что делать.'

'Где она?'

"Нам скажут".

"Никогда не думал заняться медициной? У тебя замечательная манера держаться у постели больного.'

Гарри Комптон наблюдал. Мужчины оторвались от Ванни Креспо. Выходим до первого свистка в игре, выстраиваемся на позициях... проверяют рации, заряжают оружие, натягивают маски на лица, загружают газовые баллончики в ранцы. Они съехали с дороги, поднялись по проселку и свернули за угол с дороги, и город Корлеоне был под ними, а отель - над ними. Ему нужно было это сказать... Там было шесть человек, которые вырвались из толпы с

Ванни Креспо и двое скрылись в темноте по направлению к отелю слева от дороги, а двое подождали, пока проедут фары машины, а затем пересекли пустую дорогу, чтобы направиться к отелю справа от нее, и последние двое подошли к одной из машин, бесшумно открыли дверцы и сели внутрь, и был виден огонек их сигарет... Ему нужно было сказать это, как будто для того, чтобы очиститься.

"Есть кое-что, Вэнни, о чем я должен рассказать".

"Это важно?"

"Не важно ни для кого, кроме меня".

"Может ли это сохраниться?"

"То, что я должен сказать... Я маленький занудный ублюдок. Я полицейский из маленького городка. Я не в своей тарелке. Я вмешался, и я не знал, во что я совал свой нос. Я думал, что был умен, я думал правильно в то время, и я испортил гладкий ход вашей операции из воды. Я думал, что на нее оказали давление, на невинную, и я запустил мяч, катящийся с холма. Когда я осознал ставки, когда я узнал о ней, было слишком поздно останавливать мяч, катящийся вниз по склону. Я чувствую вину. Я приношу извинения.'

В темноте он не мог разглядеть лица Ванни Креспо.

Он услышал голос, холодный от неприязни. "Не извиняйся передо мной. Оставь это для него. Он отступил, вместо того чтобы спорить с тобой. Спорить означало терять время. Ты думал о своем статусе, он думал о своем агенте. После этого найди Акселя Моэна и принеси свои извинения.'

Она была в буфете.

Она держала тарелки для маленького Марио и для Франчески, предоставив им выбирать, и разложила по тарелкам кальмаров, салат, креветки, ломтики салями и оливки.

Она вернулась к столу, нарезала кальмары на кусочки поменьше и прорезала салат ножом для маленького Марио, ленивого маленького ублюдка. Она нарезала все, что было на тарелке Франчески. Она налила детям воды из бутылочки.

У нее было последнее место за столом.

В дальнем конце стола, во главе стола, был пустой стул.

На дальнем конце стола сидела женщина с нервными глазами, которой было неудобно в ее платье. Чарли не была представлена ни одному из них, но тогда она была всего лишь ослом. Рядом с пустым стулом было почетное место - она будет его женой. У нее были широкие рабочие руки, живот выпирал из-под платья. Она поиграла с кальмарами и взяла креветки пальцами, не очищая их от скорлупы, а хрустя ими во рту.

Затем Агата Руджерио, матриарх семьи, которая нахмурилась, и Чарли подумала, что ее жалоба заключалась в том, что ее лишили кресла, занятого женой, нахмурилась, потому что она не хотела сидеть рядом со своим старшим сыном. Затем Пеппино, который послушно разговаривал со своей матерью.

Следующей с той стороны была сестра. Когда вино передавалось по кругу, его демонстративно проносили мимо сестры. Ее лицо пожелтело, пальцы дрожали, и еда падала с вилки. Рядом с сестрой, Марией, стоял пустой стул. Затем мальчик-подросток с угрюмым лицом, затем Франческа. Мальчик сделал ей замечание, и Чарли притворилась, что не поняла. Замечание было сделано на диалекте сельской местности Сицилии. Она знала, что он хотел, чтобы ему передали масло для салата, но она притворилась, что не понимает его. Она позволила маленькому Марио, сидевшему рядом с ней, передать сопляку масло. Она задавалась вопросом, какой была его жизнь и каким будет его будущее, мальчика-подростка, который был сыном ее цели. Она задавалась вопросом, был ли он уже зависим от власти своего отца, или он мог бы уйти от этой власти и начать другую жизнь. Она задавалась вопросом, будет ли он когда-нибудь держаться за руки с детьми и танцевать вокруг своего отца...

За маленьким Марио, на стороне Чарли за столом, была девочка-подросток, стесняющаяся своего веса, но набирающая еду в рот, затем пустое место, затем Франко... Франко наблюдал за ней. За каждым ее движением наблюдал Франко. У него были маленькие, изящные руки с подстриженными ногтями. Она бы задрожала, если бы руки Франко коснулись ее... Следующим был Кармело, простой брат, который жил со своими престарелыми родителями, а затем был

Анджела... Анджела была сама вежливость. Анджела была прекрасна. Анджела была коронованной королевой. Анджела сыграла свою роль так же, как Чарли сыграл свою роль. Анджела спросила о здоровье Росарио, поговорила со старым контадино, сидевшим рядом с ней, как будто его здоровье имело для нее значение, и рассказала о кроликах, которых он разводил, как будто его кролики были важны для нее.

Рядом с Росарио, во главе стола, был пустой стул ... Она получила доступ, она была телом маленькой собачки, у нее была власть над всеми ними...

"Ты не собираешься есть, Чарли?"

Она была далеко. Она получила доступ, взяла власть, она была с Акселем Моэном на утесе, и у реки, и в соборе

...

"Что? Прости...'

Маленький Марио скорчил ей рожу, как будто она была кретинкой. "Ты не собираешься есть?"

Франко наблюдал за ней. Его взгляд пронзил ее. Слишком погружена в свои собственные мысли. Думать об Акселе Моэне было ошибкой, совершить ошибку значило вызвать подозрения. Она встала.

По всей длине стола пронесся шепот разговора. Она подошла к буфетной стойке. Боже, как долго, как чертовски долго...? Она должна есть, не есть означало совершить ошибку. Позади нее раздался шквал аплодисментов. Она не обернулась. Она почувствовала резкий запах дыма от маленькой сигары. Позади нее раздались поздравительные крики и стук столовых приборов по столу. Она не обернулась. Из старого горла, горла Росарио, вырвалось рычание удовольствия. Она положила себе на тарелку кальмаров, салат и нарезала ветчину. Она повернулась, чтобы вернуться к своему креслу. Тарелка задрожала в ее руке. Она не могла контролировать дрожание своей руки. Ее тарелка с грохотом опустилась на стол, и он посмотрел на нее, как будто только тогда заметил ее.

Он был в дальнем конце стола.

Он склонился над своей матерью. Его раскрытый кулак покоился на плече матери, и он посмотрел на нее через весь стол. На мгновение он нахмурился. Она видела, как шевелятся губы Пеппино, не слышала, что он сказал, что Пеппино объяснил. Чарли сел.

Там был другой мужчина, и она услышала, как Франко назвал имя Тано, и между ними проскочила неприятная искра. За буфетной стойкой, позади нее, чувствовалось присутствие Тано и аромат лосьона от его тела. Перед ней стояла тарелка с едой, но она не осмеливалась есть, потому что не думала, что сможет управлять ножом и вилкой.

Он оставил свою мать и пошел к своей жене. На лице жены была мрачная печаль и непоколебимость, и она подставила ему щеку. Он поцеловал жену в щеку. Он подошел к девочке-подростку и к мальчику-подростку, и они поцеловали его с формальностью, как если бы они поцеловали незнакомца. Он прошел на свое место во главе стола, и в тишине Тано поставил перед ним наполненную тарелку. Он огляделся вокруг. Тишина повисла в комнате.

Тано наполнил свой бокал. Он отпил из стакана, он со стуком поставил стакан на стол.

Он закричал...

"Пикколо Марио- иди к своему дяде!"

Широкая улыбка играла на его лице. Комната взорвалась смехом. Маленький мальчик сорвался со стула, пробежал вдоль стола и запрыгнул на колени Марио Руджерио. Он начал есть, накалывая еду вилкой, лаская ребенка.

Тано заговорила с Франко, указав на нее, и Франко пожал плечами и указал на Пеппино. Она увидела холодную улыбку на лице Анджелы, когда ее ребенок был тронут. Разговоры кипели вокруг нее.

В глазах этого человека был магнетизм.

Она думала, что присутствие мужчины было во взгляде.

Это были большие, глубоко посаженные глаза, которые были прозрачно-голубого цвета. В выпуклой плоти под глазами чувствовалась усталость, но глаза блестели живой энергией.

Глаза блуждали по столу. Взгляд остановился на Чарли. Если бы у нее в руке был нож, она бы его выронила. Она была фазаном в свете автомобильных фар. Она была мышью, на которую напал горностай. Когда его глаза встретились с ее, Чарли отвела взгляд.

Он приводил ее в ужас.

Такой маленький человечек, если не считать глаз. Такой обычный человек, за исключением глаз...

Ребенок плакал.

На нем был хорошо скроенный костюм, белая рубашка и простой галстук темно-зеленого цвета.

Крик ребенка нарастал.

За едой он поиграл в бокс одной рукой с маленьким Марио, и ребенок завизжал от счастья, и в устах Марио Руджерио было мягкое чувство, а не в бегающих глазах...

Ребенок завыл.

Чарли не знала, сможет ли она стоять, сможет ли она ходить. Страх сковал ее. Анджела посмотрела на нее, щелкнула пальцами и указала на люльку. Пеппино посмотрел на нее, свирепо, и указал на ребенка. Она заставила себя подняться. Она оперлась о стол, чтобы не упасть... Она не знала, слушали ли они, были ли они рядом... Он был таким маленьким, и он был таким обычным, и его лицо было бледным, тусклым, а руки, которые играли с ребенком, были огрубевшими. Она, пошатываясь, подошла к люльке. Она опустилась на колени. Она вытащила ребенка. Она держала ребенка. Она взяла пакет с кормом для ребенка. Она пошла, как лунатик, к двери на кухню.

"Пожалуйста..."

Она остановилась.

Голос был похож на скрип шин по гравию. "Пожалуйста, могу я увидеть моего племянника?"

Он прошептал на ухо маленькому мальчику. Маленький Марио соскользнул с его колена. У мальчика был угрюмый вид отвергнутой комнатной собачки.

Голос был как волны на гальке. "Пожалуйста, приведите ко мне моего племянника".

Она подошла к нему. Она была ошеломлена. Шаги были автоматическими, роботизированными. Его глаза не отрывались от нее. Она задрожала, придвигаясь ближе к нему. Она прошла мимо Франчески и мимо девочки-подростка, мимо пустого стула, мимо Марии, Пеппино и Агаты Руджерио.

Она крепко прижимала ребенка к своему телу, и ребенок был спокоен. Его взгляд не отрывался от нее, она была загипнотизирована его глазами, чистой голубизной. Она была близка к нему.

Она почувствовала затхлый запах сигар. Он протянул руки, и она прошла мимо его жены.

Он протянул к ней руки. Большие ладони коснулись ее рук, и он взял малыша Мауро. Он улыбнулся. За столом раздался одобрительный смешок. Он улыбнулся с застарелой мягкостью. Мягкость вернулась к старому лицу, линии его лица потрескались от удовольствия. Что она заметила, он держал ребенка, но его глаза не отрывались от ее.

"И ты английская бамбинайя?" Ты Карлотта?'

"Они называют меня Чарли, это мое английское имя".

"Добро пожаловать на наш маленький праздник. В нашей семье мы не привыкли к такому человеку, как вы, но Анджела открывает для нашей семьи новые горизонты. Анджела - первая из нашей семьи, кому потребовалась бамбиния. Но мы скромные люди, и у моей матери не было денег на то, чтобы кто-то приходил в ее дом присматривать за ее детьми. Моя жена, она вырастила нашего сына и нашу дочь, она смогла сделать это без платной помощи по дому. Но Пеппино пользуется большим успехом, и мы все гордимся его успехом. Мы оцениваем степень его успеха в том, что он может позволить себе бамбинайю, чтобы помочь Анджеле с ее детьми.'

Головка ребенка была откинута назад, и ребенок пронзительно закричал.

"Почему ребенок плачет?"

"Что касается его корма, пришло время для его корма", - сказал Чарли.

Большая рука так бережно расчесала тонкие волосы на головке ребенка. Чарли не осмеливался взглянуть на Анджелу. Широкие пальцы рисовали маленькие любовные узоры на коже головы ребенка.

"Тогда ты должен делать свою работу, ты должен кормить моего племянника".

Она увидела силу рук и пальцев. Они подержали ребенка и передали его обратно Чарли. Глаза пристально смотрели ей в лицо, как будто они раздевали ее, как будто они искали ложь. Если бы она могла убежать, она бы это сделала. Она была ошеломлена. Она шла, мечтая, к раздвижным дверям кухни. Он убил отца Бенни Риццо, и он усадил пикколо Марио к себе на колени. Он поднялся к власти и убил человека из Агридженто, и он играл милого дядюшку с пикколо Марио. Он напал на нее и ограбил, чтобы ее сумку можно было обыскать, и он убил вора, и он протянул любящие руки к малышу Мауро... Она попятилась к раздвижным дверям кухни... Тем утром он взорвал машину и убил магистрата и двух его телохранителей, и он провел пальцами по мягким волосам малыша Мауро... Она стояла на кухне, задыхаясь... Он был злым, бессердечным ублюдком, так сказал Аксель Моэн. Аксель Моэн сказал, что он боролся за власть с деликатесом в виде крыс в ведре. Он посадил ребенка к себе на колени и погладил по волосам младенца... Где, черт возьми, был Аксель Моэн?... Пока мужчины не встали, она думала, что кухня пуста. Они были у внешней двери кухни, и один сидел на табурете, а другой на стуле. Она направилась к ним.

- Подержи ребенка, пожалуйста, - сказал Чарли. "И не могли бы вы, пожалуйста, подогреть кастрюлю с водой?"

Они были молоды, они были одеты в костюмы темно-серого цвета. Они были аккуратными и дочиста выскобленными. Она поставила сумку на дальнюю сторону центральной рабочей зоны из блестящей стали. Она смело обошла - Господи, это была ложь - рабочую зону. Один, поменьше ростом и более мощный, поколебался, а затем с грохотом опустил свой пистолет-пулемет на стул, и в нем чувствовалась неловкость человека, который не держит на руках младенцев. Она подошла к нему, она дала ему подержать малыша Мауро. Она повернулась ко второму мужчине.

"Пожалуйста, кастрюлю с водой, подогретой. Это для его племянника, - Второй мужчина сунул пистолет за пояс брюк и огляделся в поисках кастрюли.

Она вернулась к сумке. Никакого персонала, конечно. Еда приготовлена, еда оставлена, свидетелей собрания семьи Руджерио нет. Она понимала, почему Анджела могла потребовать ее присутствия, ничего существенного не было бы сказано в присутствии Кармело, который был простаком, и Марии, которая была алкоголичкой. Мужчина пониже ростом ворковал с ребенком, второй мужчина обыскивал шкафы в поисках кастрюли. Она соскользнула на колени.

Она поставила детскую бутылочку на рабочую поверхность, где они могли ее видеть. К ней вернулось спокойствие. Схема кода была у нее в голове. Она услышала, как вода с шумом льется в кастрюлю. Тот, кто держал ребенка, подошел к ней ближе, как будто хотел понаблюдать за ней. Ее руки были в сумке. Она нащупала кнопку на часах у себя на запястье. Она задала ритм призыву. Она услышала, как второй мужчина поставил кастрюлю на конфорку, и тот, что пониже ростом, оказался ближе к ней. Позади нее, через раздвижные двери, раздался смех. Она снова позвонила, импульсный сигнал для немедленной тревоги. Мужчина пониже заглянул поверх рабочей поверхности, и Чарли достал чистый подгузник из пакета

...

Она не знала, слушал ли ее кто-нибудь, был ли кто-нибудь рядом.

"Ты уверен?"

"В первый раз было три длинных сигнала, три коротких, это ..."

"Это немедленная тревога".

"Повторяется, три длинных, три коротких..."

"Тогда мы уходим".

Они побежали к машинам. На мгновение Ванни Креспо склонился у окна и что-то настойчиво говорил карабинерам в капюшонах, затем он отделился от них. Он тяжело дышал. Он включил зажигание, выжал сцепление, а затем акселератор.

"Ванни Креспо вел машину плавно. Он прижался к бамперу другой машины, без огней. Гарри Комптон был рядом с ним. Он чувствовал отчаянное и тошнотворное одиночество. Он сделал свое признание и попытался очиститься, и у него ничего не вышло. Рвота была у него в горле. Она была девушкой с озорством на лице, девушкой, которая позировала в своем выпускном наряде. "Ванни Креспо сказала, что она была в змеиной яме. Ему передали пистолет, пистолет Акселя Моэна. Он мог бы сказать, правда, что его не обучали владению огнестрельным оружием. Он мог бы честно сказать, что это была бы катастрофа, если бы он был замешан в стрельбе на Сицилии. Он взял ее. Американец заскулил у него за спиной ... Двое мужчин проходили через кухню, и двое мужчин - через пожарный выход на первом этаже, координируемый по рации Ванни Креспо, и они проходили через парадную дверь, черт возьми

... В хныканье американца была правда, честность. Так напугана, но на нем была ответственность за нее, он должен был пройти через парадную дверь, и он не мог уклониться от ответственности.

Они ехали по дороге к отелю, без света.

- пробормотал Ванни Креспо. "Не смотри на нее. Не признавай ее, или ты убьешь ее

... если мы уже не слишком медлительны.'

Гарри Комптона вырвало на его брюки, на пистолет.

Своим задом Чарли заставила двери открыться. Ребенок был тихим. Она прижимала к себе ребенка. Там был пустой стул, и теперь он был занят. У него были мокрые, прилизанные черные волосы, и она подумала, что мужчина только что умылся, и его жирное лицо раскраснелось, а глаз, который она могла видеть, был покрасневшим и закрытым. Он прижимал носовой платок к щеке, которую она не могла видеть. Двери захлопнулись за ней.

Анджела посмотрела на нее, и на жену, и на Марию, и на Франко, короткими взглядами. Марио Руджерио держал суд. Они были поглощены его историей. Она не поняла историю, потому что не слышала ее начала, но смех прокатился рябью, как по команде, когда он сделал паузу, когда он закашлялся от дыма своей сигары, когда он сплюнул мокроту в салфетку. Росарио и Агата, Кармело и Франко и Пеппино не смотрели на нее, но цеплялись за историю Марио Руджерио. Она тихо прошла позади них, вдоль стола. Мужчина с прилизанными волосами, мужчина, который опоздал, уставился на нее. Глаза мужчины с прилизанными волосами проследили за ней, и он повернул голову, и сначала было недоумение, затем замешательство, а затем - Чарли увидела это - проблеск узнавания. Он со скрежетом отодвинул свой стул по кафельному полу, он поднялся со стула. Он пошел, переваливаясь на бедрах, мимо Марии и Пеппино, мимо Агаты и жены...

Чарли укладывала ребенка в люльку.

История Марио Руджерио была на пике. Они были в восторге. Его вечер, его собрание, его празднование для семьи. И в его глазах вспыхнул гнев, и она подумала, что мужчина с прилизанными волосами поник. Но прерывание было сделано, история была уничтожена. Глаза Марио Руджерио, которые блестели, как подогретое молоко, когда ребенок сидел у него на коленях и когда ребенка держали у него на коленях, вспыхнули. Она увидела дрожь мужчины.

"Да, Кармайн? Что, Кармайн?'

Его рука, сжимавшая носовой платок, оторвалась от щеки. Его щека была паутиной мокнущих линий от ногтей, царапин. Носовой платок, кроваво-красный на белом, ткнулся в нее. Кулак, в котором был зажат носовой платок, указал на нее. Он, заикаясь, пробормотал: "В соборе, когда американец был в соборе, она была там... Я видел ее... Она была в соборе, она была рядом с американцем... Я видел ее...'

Это был маленький момент смерти. Она услышала донос. Это был момент серьезных подозрений. Они еще не закончили свою трапезу. Они съели салат и рыбный буфет. Они взяли пасту с горячих тарелок. На горячих тарелках лежало мясо и стояли вазы с фруктами. Аксель Моэн сказал, что они убьют ее, а затем съедят свою порцию и не будут думать об этом. Он пристально посмотрел на нее через весь стол, и его глаза, ясные голубые, прищурились на нее, и она увидела, что подозрение растет.

"Подойди сюда". Отрывистая команда. "Приди".

Только дети не поняли. Она медленно прошла мимо лиц, она увидела на лицах враждебность и ненависть. Анджела смотрела прямо перед собой, одна Анджела была бесстрастна. Она подошла к нему. Она бы сказала, что американец разговаривал с ней, да. Она сказала бы, что присоединилась к экскурсии по собору и что американец был рядом с ней, да. Она бы сказала, что американец приставал к ней, да...

Они бы знали, что она солгала. Она не смогла бы противостоять "он" ясным голубым глазам.

Она прошла мимо блюд с мясом на горячих плитах и мимо ваз с фруктами.

Ее тянуло к нему. Она не могла удержаться, чтобы не пойти к нему, мотылек на свет. Его рука потянулась к ней. Он взял ее за запястье. Сила его руки сомкнулась на ее запястье и часах из тусклой стали.

Она не смогла бы поддерживать ложь.

Двое мужчин в вестибюле были прикрыты пистолетами. Менеджер встал лицом к стене и высоко поднял руки.

"Мы идем с вами?" - пробормотал американец.

"В этом нет необходимости", - сказала Ванни.

Он получил сообщение по рации из кухни, двое мужчин разоружены. На автостоянке водитель лежал на асфальте со скованными за спиной запястьями в наручниках.

Он пошел бы сам, это было его личное дело. Он бы взял Акселя Моэна... Тогда он почувствовал огромную усталость, не было ни восторга, ни гордости. Он достал из кармана удостоверение личности и сунул пистолет за пояс. Он толкнул дверь в столовую.

Он услышал ее голос, сильный. "Там был американец, да, приставал ко мне, да, я сказал ему, чтобы он проваливал, да.. /

Он быстро прошел вдоль стола и поднял свою карточку ввода-вывода.

Не было бы никакого сопротивления, не со стороны семейного собрания, потому что сопротивляться означало отбросить достоинство, которое было самым ценным

... Это было хорошее сходство, увеличенная компьютером фотография Марио Руджерио была близка к реальности мужчины, который сейчас отпустил запястье молодой женщины... Все они были одинаковы, когда столкнулись. Все они были пассивны. Если бы ублюдок вскочил со стула и бросился к кухонной двери, то это вызвало бы момент волнения.

Никто из ублюдков этого не делал, никогда. Он был таким заурядным, старым, усталым и заурядным. В ту ночь в Палермо было задействовано семь тысяч солдат, чтобы найти его, пять тысяч полицейских охотились за ним, агенты ROS и DIA, Финансовой гвардии и мобильной эскадры искали его, и он был таким чертовски обычным. Он бы жаждал уважения, он хотел бы уйти со своим достоинством, как это сделали все ублюдки. Никаких наручников, потому что он не должен подвергаться унижению в присутствии своей семьи. Никакого оружия, потому что он не должен быть унижен на глазах у детей. Он выпустил руку молодой женщины, и она попятилась от него. Он просил минутку побыть со своей женой и детьми, и 'Ванни давала ему это. На автостоянке, вне поля зрения тех, кого он любил, он предлагал свои запястья для наручников, как делали все ублюдки.

Просто обычный старик, крестьянин, и он взглянул на карточку ввода-вывода, которую держал перед собой, и удовлетворился этим.

Ванни не смотрела на молодую женщину. Узнать ее означало бы убить ее.

"Херб, это Билл Хэммонд. Я не в безопасности. Херб, мы забили. Мы поймали жирного кота, парень привел нас к нему. На самом деле, это ты забил, Херб, потому что ты санкционировал это

... Мило с твоей стороны сказать это... Нет, я в аэропорту. Слишком верно, я перейду прямо к людям правосудия, поднимите их с постели, поставьте на кон свою жизнь, вытащите их из гнезда...

Да, Дуайт был прямо там, на земле, это он позвонил мне, он был неотъемлемой частью связи, он хорошо справился... Нет, это моя проблема, Аксель Моэн не со мной... Я не знаю, что, черт возьми, случилось, но он не успел на рейс... Ты когда-нибудь был здесь, Херб? Вы когда-нибудь пытались вызвать здравый смысл из Палермо, когда ушел последний рейс?... Ладно, он большой мальчик, но я просто не понимаю, почему его не было на рейсе... Все верно, Херб, это его сын провернул это.'

Эпилог

Она увидела, когда ехала на своем скутере вниз по склону дорожки, джип, который был припаркован возле бунгало.

Они бы все это увидели, и занавески бы дрогнули, и они бы заглянули через полуоткрытые двери. По крайней мере, теперь у них не было детективов, о которых можно было бы поговорить, по крайней мере, детективы и их оружие исчезли из гаража бунгало. Свет ускользал. На следующих выходных стрелки часов поменяются, и тогда она поедет домой в полной темноте. Она вернулась домой позже обычного, потому что вчерашний шторм разметал золотые осенние листья по дорожке, а утренний дождь смазал листья, и скутер был неустойчив, когда дорожка была покрыта мокрыми листьями. Она уходила медленно. Она свернула с переулка на подъездную дорожку перед закрытыми дверями гаража - детективы обосновались в гараже на те три месяца, что они охраняли бунгало, но их не было пять недель, и гараж был возвращен ее отцу за его машиной, - она сняла шлем, распустила волосы и достала из корзин школьные учебники, которые она будет отмечать этим вечером. Она помнила его. Крупная темнокожая американка была в вестибюле отеля, когда она уходила с Анджелой и детьми, но это было давно, и сейчас была осень.

Он захлопнул свою дверь и подошел к ней, держа в руке конверт.

"Мисс Парсонс? Я Дуайт Смайт, из посольства.'

Она сказала, что знает, кто он такой.

"Это немного смущает. Знаешь, когда ты что-то теряешь, это как бы расстраивает. У тебя о многом на уме. Он отправился в ящик, предназначенный для того, чтобы разобраться с этим, но не сделал этого.

Завтра я возвращаюсь в Вашингтон, и я разбирал свой стол, и я нашел это. Что ж

...'

Что он нашел?

Он прикусил губу. Он протянул ей конверт. На нем было написано ее имя. Она разорвала его, и часы выпали из него. Она задавалась вопросом, где часы, почему их не вернули, и она сказала своему отцу, когда вернулась домой, что потеряла золотые часы. Он переступил с ноги на ногу. Часы остановились, но прошло более шести месяцев с тех пор, как он снял их с ее запястья. Она надела это. Ей пришлось растянуть ремешок, чтобы он сидел высоко на ее запястье, над большими часами.

"Он дал это мне. Я должен был передать ее тебе. Я чувствую себя довольно неадекватно

...'

Она вынула письмо из конверта. Чайки кричали на каменном пляже. Она прочитала.

Дорогая мисс Парсонс,

Я пользуюсь шансом, с опозданием, выразить свои чувства по поводу того, что вы нам дали.

У меня не так много времени, и через несколько минут меня везут в аэропорт, чтобы я ушел от вас, и я боюсь, что даже в лучшие времена я был плохим корреспондентом. У меня никогда не было возможности сказать вам, как искренне я восхищался вашим откликом на мою просьбу о помощи. Я не извиняюсь за эту просьбу.

"Жаль, что тебе не сказали. Я думаю, идея заключалась в том, чтобы тебя оставили в покое. Это было для твоей собственной безопасности. На самом верху было принято решение, что нам не следует с вами разговаривать, достаточно плохо, что у вас здесь полиция. Я слышал, их отозвали. Я не могу оправдать это, тебе не сказали, но решение было позволить тебе вернуться к своей жизни.'

Что было неудачным?

Ей показалось, что он извивался. На нем было хорошее пальто, пальто городского жителя, и дрожать он мог не от холода. Она никогда не задавала вопросов, она пришла домой, она отстаивала свою работу и выиграла спор. Она никогда не говорила, даже со своей матерью, о палермской весне. Она никогда не говорила, ни единого слова, детективам, которые приходили каждую ночь в гараж ее отца.

"Мы были в аэропорту, когда поступил ваш первый звонок. Мы оставили его там. Я имею в виду, это была не наша проблема. Ты был проблемой. Он был вторым приоритетом после тебя.'

Где он был сейчас? В чем заключалась его должность?

Она читала дальше.

То, что я был груб с тобой, что я был хулиганом по отношению к тебе, это не то, за что я прошу прощения. По моему мнению, это было необходимо, чтобы придать тебе сил для испытания жизнью во лжи с этой семьей. То, что сила, которую ты продемонстрировал, мужество, были потрачены впустую, вызывает у меня глубокое личное разочарование, ты заслуживал лучшего от нас.

"Он так и не совершил полет. Что мы узнали потом, парень говорил с ним в аэропорту. Он закончил с вылетами. Там был еще один пассажир, слышал что-то о телефонном звонке для него. Он последовал за этим парнем из "Вылетов", собираясь ответить на его звонок. Его больше никто не видел. Я бы не хотел, чтобы вы думали, что мы не пытались. Мы свернули горы, чтобы получить зацепку о том, что с ним случилось. Он исчез с лица земли. Мы все чувствуем себя плохо из-за этого. В администрации мы гордимся тем, что заботимся о наших людях. Это так, на Сицилии люди исчезают, как будто их никогда не существовало, и ты натыкаешься на тишину, как на стену.'

Доказательства - разве не было доказательств, указывающих на судьбу Акселя Моэна?

Вы должны знать, потому что через короткое время вы будете в безопасности и дома, реальность того, о чем от вас просили. Наркотик

Правоохранительная администрация борется за федеральное финансирование. Было сочтено необходимым добиться громкого успеха в Вашингтоне, чтобы таким образом увеличить финансирование. Бюджетные правила. Успех - залог дальнейшего финансирования. В этом отношении тебя использовали, но так уж устроен мир. Если бы было возможно захватить Марио Руджерио, доставить его самолетом в Штаты, предъявить ему обвинение, осудить его, посадить под замок, тогда бюджет DEA выиграл бы. Я не извиняюсь.

"Что мы знаем, в закрытом коридоре аэропорта была адская драка. Двух придурков подобрали во время обычного дорожного затора поздно вечером того же дня, они наняли такси из аэропорта в больницу, когда их забрали. У одного было довольно серьезное повреждение яичек, а у другого было сильное кровотечение в желудке. Затем был партнер Руджерио, который опоздал на ужин, у него был закрытый глаз и царапины на лице. Все они были сосредоточены на. Они смотрят в пол или потолок, они не разговаривают. Мы думаем, что он боролся, чтобы выжить, и он проиграл. Там был офицер карабинеров, тот, кто добрался до вас, тот, кто работал с ним, кто воспринял это тяжело и лично. Он немного побросал их по камерам, больше, чем следовало, но тишина сохранялась. Примерно месяц назад они уволили офицера, отправили на север, и дело вроде как пошло на спад. Мы просто не знаем.'

Что случилось с Марио Руджерио?

Я также не извиняюсь за то, что использовал тебя, человека, у которого нет профессиональной подготовки. Я не хочу проповедовать, и, безусловно, я не хочу звучать как крестоносец. Это не та работа, которую можно поддерживать за счет зарплаты. Проблема организованной преступности слишком важна для выживания наших обществ.

Судебное преследование организованной преступности не может быть оставлено только платным агентствам.

Люди должны стоять на своем. Простые люди, люди с улицы, люди, которые живут по соседству, они должны стоять, и с ними нужно считаться.

Вы нравитесь людям, мисс Парсонс.

"Все получилось не так, как мы надеялись. Вам должны были сказать, конечно, вы должны были. Я не думаю, что это попало в здешние газеты, но тогда это своего рода рутина, не так ли? Именно из-за того, что был убит мировой судья, итальянцы хотели повесить на него руку. Мы настаивали на экстрадиции, но наши обвинения не соответствовали обвинению в убийстве судьи. Мы опускаем руки. Это был хороший результат для нас, нам не хватало только сливочных. ... Единственный недостаток, итальянцы не смогли предъявить обвинение брату, банкиру. Он должен был выйти на свободу. Что-то выигрываешь, а что-то теряешь. На самом деле британцы тоже проиграли, как я узнал впоследствии - брат провернул аферу по отмыванию денег с этой стороны, но они не смогли представить доказательств, которые удовлетворили бы суд. Поскольку брат Руджерио вышел на свободу, было принято решение прекратить контакт с вами. Мы сделали кое-что довольно умное.

Вообще-то, это мое предложение. В их сеть просочился слух, что один из филиалов был источником утечки, мы просто обронили слово, и с этим придурком произошел несчастный случай в тюрьме, он упал с нескольких ступенек, пролетел долгий путь. Кажется, там, внизу, есть способы, которыми можно отправлять сообщения. Когда парня со статусом Руджерио снимут там, в организации начнется чертовски серьезное расследование, и когда появится ответ на запрос, организация отправится на поиски крови. Нам передали сообщение о том, что филиал, и мы назвали его по имени, сообщил карабинерам местоположение, где будет находиться Руджерио. Это была не совсем чистая игра, но мы не теряем сон из-за этого, у этого была цель. Мы делали щит для вас, потому что чувствовали ответственность.'

Продолжил бы он поиски Акселя Моэна?

Я должен сказать вам, и это единственная область, которая причиняет мне боль, сам по себе захват Марио Руджерио мало что изменил бы в этой войне. Если бы мы взяли его, тогда его заменили бы, если бы мы заперли его, тогда его место занял бы другой. Но с ними необходимо бороться.

Если простые люди не сражаются с ними, значит, они победили. Если они победят, мы предадим еще не родившееся поколение.

"Не я - я не участвую в такого рода сценах. Я возвращаюсь в Вашингтон для анализа бюджета. Мы внедряем мощное компьютерное программное обеспечение, и моя новая работа - контролировать расчеты затрат. Без неуважения, но это путь вперед. То, что вас попросили сделать, было просто из каменного века. Именно компьютеры собираются похоронить этих людей. Извините, Moen не забыт, просто ему посвящается меньше рабочих часов. Он плохо обращался с тобой.

Ты должен выбросить его из головы. Мы, конечно, провели исследование операции. Он мог быть в бетоне, он мог попасть в кислоту и его смыло в канализацию, его могли утяжелить и отправить в залив, но он знал, во что ввязался. Он знал об опасности. Но у него не было повода привлекать тебя, это было неправильно.

Сейчас в Риме более жесткие меры. Ты знаешь, как все это началось? Конечно, ты этого не делаешь.

Ты должен знать. В декабре прошлого года, за неделю до Рождества, в Палермо произошло дорожно-транспортное происшествие, небольшой шунт. Полицейский в форме низкого ранга записал детали. В очереди за шунтом стоял офицер карабинеров, человек под прикрытием. В шунтировании участвовал BMW седьмой серии - всегда забавно, когда большой BMW получает шунт. Офицер прислушался, и он услышал имя Джузеппе Руджерио, и он знал это имя. Это был такой большой шанс. Он копал, он установил связь с именем. Послушайте меня, есть куча агентств, которым было бы интересно узнать, что Джузеппе Руджерио жил в Палермо, но он не поделился. Он пошел своим путем, он пришел к нам, к Акселю Моэну. Офицер карабинеров должен был разделить вас, но не сделал этого. Мы должны были разделить тебя, но не сделали этого. Ты был просто частью маленькой эгоистичной игры, ты был фигурой, которую передвинули по доске. Тебя не следовало об этом просить.

Может быть, ты не хочешь этого слышать, это не твоя проблема. Что вы должны думать, это был хороший результат.'

Бросил бы он ее? Не мог бы он, пожалуйста, убраться нахуй?

Это тяжелый вид письма, мисс Парсонс, но это то, во что я верю. Я благодарю вас за ваше мужество. Я ценю то, что ты дал мне, больше, чем ты можешь понять. Я желаю тебе всего наилучшего в твоем будущем.

Пусть твой Бог наблюдает за тобой.

Преданно,

Аксель Моэн

"Я ценю, что тебе больно из-за того, что мы потеряли твое письмо. Это очень красивые часы. Ты должен выбросить другую, оставить все это позади. Ты получил чек?'

Чек дошел до нее, был оплачен, находился на ее счете.

"Ты не должен обижаться на то время, которое на это ушло. Ты был очень терпелив. Проблема с любым денежным переводом, который поступает из федеральных фондов - ну, вы знаете, как обстоят дела. Приходится проходить через джунгли комитетов, и в каждом из них есть шутник, который хочет сказать свое слово. Если это не будет дерзостью, что ты собираешься делать с деньгами?'

На следующей неделе она начинала учиться в Эдинбургском университете. Она поступала в юридическую школу.

Учение было просто для того, чтобы заполнить время, работа по оказанию помощи. Она выбрала Эдинбург, потому что он был настолько далеко от побережья южного Девона, насколько она могла добраться. Курс был рассчитан на четыре года, коммерческое право. С его стороны не было дерзостью спросить - она думала, что курс коммерческого права откроет для нее двери, предоставит хорошие возможности. Не мог бы он, пожалуйста, передать ее благодарность комитетам, которые санкционировали выплату ей?

"Это, если вы не возражаете, если я так скажу, очень позитивный шаг. Я не думаю, что есть что-то большее. Добрый вечер, мисс.'

Она смотрела, как он уезжает вдаль, и фары джипа пронеслись вверх по склону дороги.

Она оставила свои школьные учебники на пороге, под крыльцом.

Она уехала на своем скутере прочь от бунгало. Она выбрала маршрут вдоль побережья. Ночь сомкнулась вокруг нее.

Она отправилась к месту над утесами. Она не могла разглядеть в темноте, сидел ли сапсан на своей скале. Она услышала плеск волн под собой... Он вернулся к ней. Дети встали в круг, взялись за руки и затанцевали вокруг пожилого мужчины с ясными голубыми глазами. Он был с ней. Дети танцевали быстрее, и старик кружился вместе с ними, пока не упал. Ей больше не нужна была ни власть, которую он ей дал, ни история, которую он сочинил для нее, ни ложь, которую он придумал для нее. Он наблюдал за ней и желал, чтобы она сделала это. Чарли сняла часы со своего запястья, почувствовав их холодную тяжесть...

Он был там, он слушал, он ждал.

Она бросила часы, со своей любовью, в ночь, в пустоту за утесом, в пустоту над морем.

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru

Оставить отзыв о книге

Все книги автора

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru

Все книги автора

Эта же книга в других форматах

Приятного чтения!

Убойная площадка

Джеральд Сеймур

Пролог

Было налито еще вина.

Предложили еще салата.

Более частые извинения за позднее прибытие хозяина были даны.

Гость пил хорошее вино, а также вкусный салат из нарезанных помидоров, грибов по-деревенски и фенхеля, который Гость наколол вилкой, и приносили искренние извинения за неизбежную задержку с прибытием хозяина. Подозрительность Гостя, которая была присуща его натуре, камнем преткновения в его жизни, была усыплена. Он выпил, он протянул тонкую ребристую руку через стол к бутылке с водой. Он зачерпнул макароны с тарелки, стоявшей перед ним, своими сухими и узкими губами, затем еще помидоров, и был момент, когда соус из макарон и томатный сок потекли у него изо рта на подбородок, где на плохо сбритую седую щетину попали соус и сок. Гость усердно вытер подбородок салфеткой, подвешенной к воротнику его шелковой рубашки ниже тощего горла. Он чувствовал себя непринужденно.

Это была прекрасная квартира, в которую был приглашен гость. Обеденный стол из полированного красного дерева находился в нише рядом с основной гостиной. Под ним был блестящий пол из блоков темного дерева. Он прошел к столу из гостиной по толстому тканному ковру из Ирана. Он думал, что картины на стенах позади него и в гостиной были качественными и дорогими, но на его вкус они были слишком современными. У входа в нишу на проволочном пьедестале стояла каменная статуя обнаженной женщины без головы, возможно римлянки, а может, Греческая древность, и Гость не заметил бы разницы, но форма пухлой нижней части живота всколыхнула старые мысли в голове Гостя, и он покосился на метровую статую и задался вопросом, были ли на отсутствующем лице обнаженной женщины глаза, которые были бы приглашающими или застенчиво опущенными. Напротив него, через стол от него, сидели двое мужчин, которых он не знал, за исключением того, что они были избранными людьми его Хозяина. Гостю было трудно разглядеть лица мужчин, потому что за ними были отдернуты занавески , и лица мужчин находились в тени. Гость не мог разглядеть детали лиц, но он мог видеть за ними высокие здания города, которые были затуманены низкими облаками, которые приносили с собой мелкий дождь, падающий на зеркальные стекла окон, и которые скрывали возвышенности гор Пеллегрино справа от него, Кастелласио впереди и Куччо слева. Ошибкой со стороны Гостя было позволить усадить себя за стол, где он смотрел на свет, и двойной ошибкой согласиться занять стул, стоящий спиной к двери в главную гостиную. И редкий случай, когда Гость на семьдесят третьем году своей жизни отбросил подозрительность, которой он был знаменит.

Гость очистил остатки сливочного соуса для пасты с чесноком и мелко нарезал ветчину кусочком булочки. Он рыгнул, как это было его привычкой, когда он наслаждался едой. Он пил. Он снова рыгнул, что было его привычкой, когда он наслаждался вином.

Он отодвинул тарелку. Он закашлялся из глубины своего горла, и его лицо покраснело от судороги, и мокрота выступила из глубины его горла, пока не осела в виде слюны на его губах, и он вытер рот салфеткой. Он успокоился, он мог слышать неясные и тихие слова своего внука, бормочущего из кухни за дверью в главную жилую зону. Он был уверен, потому что его внук был вооружен, как и его водитель, который должен был находиться начеку в коридоре квартиры и наблюдать за входной дверью.

Один из мужчин напротив него, более молодой из пары, возможно, потому, что он был официантом в ресторане или пиццерии до того, как ему было оказано доверие, обошел стол и умело убрал тарелку с макаронами и салатом, а затем тарелку и тарелку своего товарища, а затем и свои собственные. Сделано со спокойной осмотрительностью, в то время как мужчина постарше из пары расспрашивал Гостя о великих событиях прошлых времен. Вопросы были заданы с уважением и исследованы на презентации давно ушедших лет. Гость с теплотой воспринял вопросы и то уважение, с которым они были заданы. В гостиной зазвонил телефон. Видел ли он когда-нибудь в детстве Чезаре Мори, человека Муссолини на острове? Пожилой мужчина проигнорировал телефонный звонок. Встречался ли он когда-нибудь подростком с доном Калоджеро Виццини, который заключил сделку с американскими захватчиками на острове? Звонок телефона был прерван. Знал ли он когда-нибудь, будучи молодым человеком Чести, Сальво Джулиано, бандита, который в течение четырех лет уклонялся от стольких тысяч солдат армии и карабинеров? В коротких, гортанных ответах гость говорил о Мори, доне Кало и Джулиано.

Молодой человек вернулся в обеденный уголок и поставил перед Гостем тарелку с тонко нарезанной телятиной. Ведущий позвонил еще через несколько минут, очень близко, и принес свои самые искренние извинения. Бокал гостя был наполнен вином, а не водой. Гость далеко ушел в прошлое в своей памяти...

Да, однажды он видел, как Мори проезжал через Агридженто, в плохие времена, в сопровождении ублюдочных чернорубашечников, фашистских головорезов. Его губы скривились от отвращения...

Да, отец несколько раз брал его с собой в Вильяльбу, и он стоял за дверью комнаты, где его отец беседовал с доном Калоджеро Виццини, и он мог сказать своим слушателям, что дон Кало действительно был художником, умеющим управлять людьми. Его глаза загорелись, как будто он говорил о гении...

Да, дважды он был в горах над Монтелепре, чтобы сказать Джулиано, что от него требуется, но этот человек был глуп, и этот человек был высокомерен, и этот человек отжил свое. Он сделал такой незаметный жест, но этот жест был его обветренным и испачканным никотином указательным пальцем, проведшим по впалой ширине его горла...

Он знал их всех. Гость был из старого света. Это было правильно, что к нему и его воспоминаниям нужно относиться с уважением. В образе жизни Гостя было обычным, что он должен был спать днем, завершив свои дневные дела утром. Возможно, из-за вина, возможно, из-за качества поданной ему еды, возможно, из-за лести, проявленной к нему, когда его попросили покопаться в этом колодце воспоминаний, Гость не испытывал никакого чувства обиды из-за того, что дела дня будут отложены до того времени, когда он обычно спал. Это было важное дело. Если бы это не было важным делом, то Гость не стал бы рассматривать поездку со своим водителем и внуком через весь остров из своего временного арендованного дома в горах недалеко от Каникатти. Это был важный бизнес, потому что он включал разделение интересов между ним, Гостем, и человеком, с которым он стремился достичь взаимопонимания, Хозяином. Это был важный бизнес, потому что для будущего было необходимо, чтобы вражда прошлого была отложена в сторону.

Гость проглотил ломтики телятины. Казалось, теперь он не замечал, что двое мужчин напротив него просто играли со своей едой, только потягивали вино. Ему нравилось говорить о Джулиано, он был рад найти молодых людей, которые проявляли интерес к прошлому и не беспокоились только о настоящем, он наслаждался возможностью объяснить, как человек слишком быстро возвысился ради своего же блага, что было проклятием для Гостя, который в течение полувека прокладывал себе путь к контролю над южной частью острова. И он был расслаблен, и ему было оказано истинное уважение, и вино текло по старым усталым венам его тела. Он услышал шарканье ног по толстому ковру.

Гость прервал поток своей речи.

Гость повернулся на своем стуле с высокой спинкой, снимая с вилки остатки тонко нарезанной телятины.

Гость увидел своего Хозяина.

Беспомощная улыбка, пожатие широкими плечами, указывающее на то, что находится вне контроля мужчины, жест толстых рук, выражающий подобострастное извинение. Он взмахнул вилкой, не нужно извинений. По правде говоря, он почти сожалел, что упустил возможность продолжить разговор о бандите, Сальваторе Джулиано, и смерти бандита, конце бандита, который так давно вышел за пределы того времени, когда он был полезен.

Ему пришлось наклонить голову, чтобы следить за движением Хозяина, который так тихо вышел из главной гостиной в обеденный альков. Прошло четыре года с тех пор, как он в последний раз лично встречался со своим Хозяином. Он подумал, что мужчина немного ниже, чем он его помнил, и на щеках, верхней губе и подбородке была бледность, которую разгладила бритва, как будто это было лицо ребенка. Улыбка осветила лицо. Он отложил вилку. Он взял руки в свои, широкие, грубые руки в свои тонкие, грубые руки. Их руки соприкоснулись, их пальцы переплелись, и он почувствовал грубую силу этих рук, как будто они были связаны дружбой. Были некоторые, кто говорил, другие, кто знал его, что у его Хозяина были жестокие глаза, ясного голубого цвета, но Гостю эти глаза, казалось, выражали только уважение. Его консильере сказал ему, перед тем как он покинул Каникатти, недалеко от Агридженто, рано утром, что у его Хозяина был взгляд на людей, который вселял страх в каждого, свет в его глазах, который заставлял замолчать всех рядом с ним, а затем он назвал своего консильере дерьмовым идиотом, и теперь он увидел это уважение это, как он считал, из-за него. Гость снова закашлялся, снова рыгнул и зевнул, а его Хозяин разжал их руки, и они дружески соприкоснулись щеками. Они были равны. Гость предположил, что аналогичное блюдо будет принято с семьей из Катании. Они были равны, потому что каждый из них контролировал территорию, ресурсы и людей. Время единоличного правления Риины, время убийств и резни, время страха закончилось.

Руки Хозяина покоились на костлявых плечах Гостя, он больше не мог видеть его лица, как и при свете из окна, он не мог разглядеть лиц мужчин через стол от него. Он не хотел быть на дороге в Каникатти после наступления темноты. Он хотел, чтобы дело было сделано, чтобы взаимопонимание было скреплено между равными. Он почувствовал, как руки впились в кости его плеч. Дело, которым он занимался, было как вопросом разделения интересов, так и гарантией консультаций между семьей Катания на востоке и семьей Агридженто на юге и семьи его Хозяина на севере и западе. Дело должно быть сделано, дело должно быть закрыто. Руки его Хозяина были убраны с его плеч. Они были близко к его уху, сначала растянуты так, что суставы пальцев хрустнули при сгибании, затем сжались вместе, и боковым зрением он увидел, как побелели костяшки, когда они сжались. Он думал, что и семье Катании, и семье принимающей стороны нужен его богатый опыт. Он думал, что они требуют опыта, накопленного за долгую жизнь. Он был сыном поденщика, который никогда не терял общего чувства земли и бедности. Он был нужен. Он рыгнул. Он был таким расслабленным. Он начал поворачиваться на стуле, чтобы посмотреть в лицо Хозяину. Он не заметил быстрого движения, когда его Хозяин сотворил крестное знамение. Он...

Пальцы рук Хозяина были вокруг горла Гостя.

Мужчины через стол от Гостя поднимались со своих стульев.

Против ушей Гостя были манжеты пиджака Хозяина, из обычного материала.

Гость увидел грубую кожу на тыльной стороне рук Хозяина. Руки сомкнулись на его горле.

Гость отчаянно сопротивлялся. Он ударил ногами, как будто пытался освободиться от захвата пальцами, веса рук и давления больших пальцев. Стул, на котором он сидел, накренился назад. Он скользил на спине по деревянному полу обеденной ниши, но сила всегда была в руках, сжимавших его горло. Сдавленный крик о помощи застрял глубоко в его груди и был заглушен, в то время как его вытаращенные глаза искали дверь в главную жилую зону, через которую должны были ворваться его внук и его водитель со своими пистолетами, но они не пришли... Не знать, когда он брыкался в агонии, что колющий нож лишил жизни его внука на кухне в квартире, что его водителю заткнули рот кляпом и связали в коридоре рядом с наружной дверью. Не знать, что пятеро мужчин пришли с его хозяином в квартиру...

Гость боролся за свою жизнь, пока воля к сопротивлению не покинула его старое тело.

Он был на ковре. Он задыхался, и немного мякоти помидоров из его салата стекало с его губ на ковер, а поток мочи стекал по верхней части бедра и попадал на ткань брюк. Лицо над ним, еще одно старое лицо, но с дряблым подбородком, по которому струился пот от усилий, и на губах этого лица был смех, и в глазах этого лица был холодный свет. Один из мужчин с другого конца стола держал Гостя за редкие волосы, другой мужчина с другого конца стола сидел у него на ногах, оба облегчали задачу Хозяину, чьи руки никогда не ослабляли хватку и чьи большие пальцы вдавливались в его трахею.

Ему совсем не помогло то, что в детстве он видел фашиста Чезаре Мори, что подростком он встретил дона Калоджеро Виццини, что будучи молодым человеком Чести, он передавал послания бандиту Сальваторе Джулиано... Ничто не могло ему помочь. Казалось, он услышал предостережение своего советника на рассвете в горах над Каникатти...

Он пытался кричать, что его Хозяин - дерьмо, пизда, ублюдок... Он хотел бы предупредить человека, который был его другом, главой семьи Катании... Он знал, что удушение человека может длиться десять минут. Он знал это, потому что сам это сделал. Капли пота скатились с лица его Хозяина на его собственное и в его собственный задыхающийся рот, и ему показалось, что он чувствует соленый вкус пота. Он не пытался взывать о пощаде. В те последние мгновения, прежде чем сознание покинуло его, он пытался только сохранить свое достоинство. Если бы он сохранил свое достоинство, то его бы также уважали... потребность в уважении была так велика. Он увидел лицо над собой, он услышал кудахтающий смех и кряхтящее усилие. Он ускользал... Это было правильно, что старик из Каникатти умер от руки равного ему. Моя шляпа была знаком уважения, с которым к нему относились. Он ушел...

Все мужчины, склонившиеся над неподвижной фигурой на ковре из Ирана, смеялись, потели и задыхались, чтобы впитать воздух обратно в свои легкие. Это была шутка. Над этим можно было посмеяться, над тем, как они упали на пол и заскользили по деревянным брускам, как играющие дети.

И еще он смеялся над тем, как язык старого козла наполовину вылез у него из горла, а глаза наполовину вылезли из орбит.

Дождь барабанил по окнам квартиры. Туман окутал горы над Палермо.

Тело соперника было обвязано веревкой старым способом, способом, используемым для удушения козы, способом инкапреттаменто, так что, когда тяжесть смерти охватит тело, оно уже будет маленьким, с веревкой, привязанной к лодыжкам и соединяющей их к пояснице Гостя, а затем доходящей до задней части горла Гостя. Это не символ, просто удобство. Было удобно использовать старый способ, потому что тогда было бы легче поднять окоченевшее тело в багажник автомобиля. Тело Гостя покинуло квартиру на служебном лифте из кухни на подземную автостоянку под кварталом, и тело внука, и водителя, который был связан, с кляпом во рту и в глазах которого был ужас, потому что он любил жизнь больше, чем уважение.

Когда был вызван лифт, когда мужчины пришли из кухни, чтобы очистить мебель взятой напрокат квартиры от отпечатков пальцев и улик судебной экспертизы, и стереть с ковра остатки рвоты от помидоров, и стереть мочу с мраморного пола в коридоре, Хозяин тяжело дышал, как будто усилие, необходимое для того, чтобы задушить человека, истощило его силы до предела, и слова вырывались прерывистыми глотками, когда он повторял, что следует сделать с водителем его Гостя. Его Гостю было предложено, при жизни и смерти, уважение. Внук его гостя был необходимым трупом, вопросом без эмоций. Водитель его Гостя, связанный и с плотно заткнутым ртом, столкнулся с плохой смертью, плохой смертью за плохое замечание, сделанное водителем семнадцать месяцев назад, плохое замечание в баре о Человеке чести, плохое замечание, которое было передано и надолго запомнилось.

Позже, когда два тела и живого заключенного увезли на машине и фургоне с подземной автостоянки, Ведущий помассировал онемевшие руки.

Позже, когда два тела и живого заключенного перенесли во влажных сумерках из транспортных средств на небольшой катер, пришвартованный к причалу к западу от города, Ведущий набрал на калькуляторе Casio цифры, проценты и нормы прибыли по сделке, которая позволила бы отправить 87 килограммов очищенного героина в Соединенные Штаты Америки.

Позже, когда два тела и живого заключенного утяжелили горшками с крабами, наполненными камнями, и сбросили в темные воды Гольф-ди-Палермо, Хозяин убедился, что квартира очищена от улик, вышел через главную дверь и запер ее за собой.

Он исчез в ночи, окутавшей город, затерялся в ней из виду.

Глава первая

'Нам обязательно включать эту чертову штуковину?'

"Боже, ты обрел голос. Эй, это волнение.'

" Все, что я хочу сказать - нам обязательно включать этот чертов обогреватель?"

"Как раз когда я собирался задуматься, не сотворил ли Господь что-нибудь жестокое с твоим языком, завязал его узлом - да, мне нравится включать обогреватель".

Это был последний день марта. Они оставили позади трехполосное шоссе lar. Они давным-давно свернули с двухполосного шоссе и попали в аварию после того, как срезали путь через город Кингсбридж. Когда водитель y, uy положил ему на колени дорожную карту и сказал, чтобы он показал навигационную часть, они оставили последний кусочек приличной трассы. Парень за рулем использовал слово "полоса" для обозначения того, на чем они сейчас ехали, а на карте это называлось "второстепенная дорога". Ему казалось, что проселок, второстепенная дорога огибает поля, которые были за высокими изгородями, которые были прошлой осенью они подверглись жестокому обращению с обрезным оборудованием и еще не распустили весеннюю листву. Высокие изгороди и поля за ними казались ему мертвыми. Они изгибались под углами полей, они опускались с течением дорожки в провалы и . покрытая ветвями небольших вершин, и когда они достигли небольших вершин, он мог видеть вдалеке серо-голубое море и белые шапки там, где его подхватывал ветер. Сейчас дождя не было. Большую часть пути из Лондона шел дождь, затем начал ослабевать, когда они были уже недалеко от Бристоля, затем прекратился, когда они были к востоку от Эксетера. Прошло четыре часа с тех пор, как они покинули Лондон, и он молчал, потому что его уже беспокоило, что парень за рулем перепутал соотношение расстояния, скорости и времени. Был определенный момент, когда он хотел добраться туда, до конца этой чертовой трассы, и ему не хотелось приходить рано, и ему не хотелось опаздывать.

Он кисло спросил: "Что это будет за место?"

Мужчина за рулем смотрел вперед. "Откуда, черт возьми, мне знать?"

"Я просто спросил".

"Послушай, чувак, то, что я работаю в Лондоне, не означает, что я знаю каждый уголок страны - и обогреватель остается включенным".

Дождя не было, и узкая асфальтированная дорожка была сухой, но дул ветер. Ветер, который создавал белые шапки на серо-голубом море впереди, трепал несколько деревьев, переживших зимние штормы, обрушившиеся на побережье Девона, и нарушал полет чаек в вышине. Если бы у них не был включен обогреватель, если бы у них было опущено окно в джипе "Чероки", то он не думал, что ему было бы холодно. Его способ надуться, выразить свой протест заключался в том, что он рукавом рубашки вытирал конденсат с внутренней стороны дверного стекла рядом с ним и с внутренней стороны ветрового стекла в прямо перед ним. Он усердно протирал, чтобы немного снять стресс, но как способ удаления конденсата это была паршивая работа, и окно рядом с ним и ветровое стекло впереди него остались размазанными. Он услышал, как парень, который был за рулем, раздраженно зашипел рядом с ним. Он наклонил голову и изучил карту, но не получил от нее никакой помощи. Его палец проследовал по тонкой красной линии полосы через пустое пространство к выделенной синим цветом морской массе, а на карте над морем были такие названия, как Сток-Пойнт, Бигбери-Бей и Болт-Тейл. Он посмотрел на свои часы. Черт. Он снова взглянул на карту, и страницу, развернутую у него на коленях, было труднее разглядеть, потому что вечер клонился к закату, и джип "Чероки" заполнял всю дорогу, а подстриженные темные живые изгороди были высоко над окнами. Черт. Черт бы ее побрал...

Тормоза сработали жестко. Его тряхнуло за пояс. Это была его привычка, всякий раз, когда он ехал в качестве пассажира в автомобиле, который останавливался для экстренной остановки, опускать правую руку к поясу, это был инстинкт с давних времен, но езда в качестве пассажира по переулку на юге Девона на западе Англии означала, что его пояс был пуст, на нем не было кобуры. И его манера также, и его инстинкт, в момент аварийной остановки быстро поворачивать голову с развевающимся конским хвостом волос, чтобы проверить прицел сзади на быстрый разворот и J-образный разворот. Он ухмыльнулся, впервые что-то вроде улыбки изогнуло его рот с тех пор, как они покинули Лондон, унылое подергивание губ, потому что он рассчитал, что парень за рулем увидел бы, как его правая рука опустилась на ремень, и заметил быстрый взгляд его глаз позади. Они перевалили через вершину холма, затем был крутой поворот направо, затем на дорожке появилось стадо крупного рогатого скота. Большие фары джипа "Чероки" светили в глаза неуклюже приближающимся коровам. Маленькая собачка, которая, казалось, бежала на своем животе, выскочила из-под копыт крупного рогатого скота и прыгала, лая, рычание на решетку радиатора джипа "Чероки". За собакой, за скотом, внизу под ними были огни общины, которая была их целью, а за огнями, простирающееся далеко, безграничное, было море. Дыхание со свистом вырвалось у него из горла. Он задавался вопросом, в какое время почта дошла до такого места, как это, дошла до общины в конце переулка у моря - примерно в тот же день, но не рано, это был лучший ответ, который он смог получить до того, как они покинули Лондон. И он поинтересовался, во сколько молодая женщина заканчивает преподавать на втором курсе - где-то в середине дня, но она может остаться, чтобы проверить работу за этот день и подготовиться к занятиям на следующий день, и ему пришлось добавить к "где-то в середине дня", сколько времени потребуется молодой женщине, чтобы проехать на маломощном скутере домой по переулкам из города позади них. Это было важно, когда письмо было доставлено, когда молодая женщина вернулась домой. Он хотел ударить ее, встретиться с ней после того, как письмо было доставлено, после того, как она добралась до дома и прочитала его, но не более чем через несколько минут после того, как она его прочитала. Это было важно, время, и это зависело от него, от плана... Он был в стрессе. Он полагал, что мог бы убить за сигарету, а перед ним на бардачке была наклейка "Не курить", которая в эти чертовы дни была стандартной в любом отделе по борьбе с наркотиками

Административный автомобиль, возвращающийся в Штаты или за границу. Момент, чтобы ударить ее, был критически важен.

Скот разделился перед джипом "Чероки". По обе стороны от радиатора и капота, а затем и боковых окон крупный рогатый скот, смешанное фризское и голштинское стадо, карабкался по откосу под скальпированными живыми изгородями, поскользнулся и налетел на автомобиль. Зеркало заднего вида со стороны водителя было сдвинуто назад. Мокрый и слюнявый язык хлюпнул по оконному стеклу. Джип "Чероки" затрясся от веса животного, прижатого к кузову автомобиля позади него. Свет фонарей падал на лицо человека, который гнал скот, небри, осунувшееся на ветру, обветренное. Он мог видеть волнение мужчины, когда его рот с дырами в зубах молча хлопал, тишина из-за шума чертова обогревателя. Рядом с ним рука тянулась к рычагу переключения передач.

"Куда, черт возьми, ты направляешься?"

"Я собираюсь дать задний ход".

"На сколько миль ты собираешься дать задний ход? Оставайся на месте.'

"Он говорит мне отступить".

"Тогда скажи ему, чтобы он шел жрать свое дерьмо".

'Ты немного нервничаешь, не так ли?'

Лицо человека, гнавшего скот, было близко к ветровому стеклу. Рот все еще шевелился. По его подсчетам, не хватало трех зубов, и он подсчитал, что дома, на ферме, был зубной протез, который можно было вставить, когда день закончится и ужин будет на кухонном столе. Он разозлился на себя, включил обогреватель джипа "Чероки" погромче, чтобы поток сухого теплого воздуха и рев мотора заглушили протест мужчины. Пот выступил у него на лбу, в паху и вниз по пояснице, но он не мог слышать протест человека, который гнал скот. Мужчина смотрел на них через ветровое стекло, прищурившись прищуренными глазами.

"Как будто мы вышли из зоопарка", - сказал Аксель.

И ему не следовало этого говорить, нет. Не следовало этого говорить, потому что Дуайт, водитель, был афроамериканцем. В Квантико, на уроке этики, они бы сошли с ума.

Такого замечания, как его последнее, могло быть достаточно, чтобы парня выгнали из Академии подготовки. Аксель не извинился, он редко извинялся.

Мужчина, перегонявший скот, пристально посмотрел на них, на двух парней в американском джипе "Чероки", выехавших не с той стороны, со странным номерным знаком, один белый, с гребаным конским хвостом волос, другой черный, как темная ночь.

"У меня такое чувство, что нас заметили", - с горечью сказал Аксель.

Дэниел Бент, фермер, шестидесяти девяти лет, обрабатывающий землю своего отца, своего деда и своего прадеда, которые поддерживали развитие двух фризских и голштинских стад

10 очков до чемпионского статуса, прокляты Аксель Моэн и Дуайт Смайт. Он обильно проклинал их, используя непристойности и богохульства, потому что видел риск того, что одна из его коров упадет с откоса между дорогой и изгородью, провалится под кузов полноприводного автомобиля и сломает ногу. Он заметил, чертовски верно, этих ублюдков и признал в них американцев, и задался вопросом, чем они занимались в конце дня на дороге к побережью.

Когда большая машина, наверняка слишком большая для этих дорог, двигаясь на скорости, не обращая внимания на ограничение в 30 миль в час, проехала мимо нее, Фанни Картью увидела их. Миссис Картью, художница, написавшая маслом морские виды, восьмидесяти одного года, пробормотала протест, который через мгновение вызвал у нее дрожь стыда и шокировал бы ее собратьев по вере 11 в баптистском зале в Кингсбридже, если бы они услышали, как она произносит такие слова. Причина ее протеста - ей пришлось натянуть поводок, на котором она выгуливала своего почтенного пса-пекинеса, прямо с дорожки и в заросли крапивы на обочине. Она знала, что это американцы, хмурый белый с нелепо зачесанными назад волосами

... и цветной, который был за рулем. Она заметила их и удивилась

... Я бизнес, который привел их на путь, который никуда не вел.

Поскольку джип замедлял ход, двигаясь как будто с сомнением мимо домов, Закари Джонс увидел их. Закари Джонс, строительный рабочий-инвалид, пятидесяти трех лет, без ноги, ампутированной ниже колена в результате падения со строительной площадки, сидел у окна своего коттеджа. Он видел все, что двигалось в скоплении домов в конце переулка, который был слишком мал, чтобы называться деревней. В свой бинокль он отмечал каждый приход и уход, каждого посетителя, каждого незнакомца. Увеличение бинокля переместилось с лица белого на лицо черного, и он подумал, что они спорят, и подумал, что они оспаривают свои указания, а затем вниз, к регистрационному знаку в хвостовой части.

Захари Джонс работал в строительной сфере в Лондоне, знал дипломатические номера, прежде чем вернуться домой инвалидом и жить со своей незамужней сестрой. Он задавался вопросом, что привело американцев из их посольства в этот Богом забытый уголок ниоткуда.

Миссис Дафна Фарсон увидела их из-за своих кружевных занавесок, а затем потеряла из виду, когда вывеска в палисаднике перед домом закрыла ей обзор, рекламировавшая гостиницу типа "постель и завтрак". Она знала американцев.

Священник на пенсии, случайный садовник, ловец крабов, библиотекарь на пенсии, участковая медсестра, все, кто жил в этом районе в конце переулка у берега моря, видели, как большой джип "Чероки" проехал по последнему асфальту, остановился на автостоянке для летних посетителей, дал задний ход, развернулся, поехал обратно по переулку и остановился прямо перед бунгало Дэвида и Флоры Парсонс. Все они услышали, как заглох двигатель, увидели погашенные фары.

Все взгляды на джип "Чероки" и все взгляды на входную дверь бунгало Дэвида и Флоры Парсонс. Время ожидания... Небольшая коллективная дрожь возбуждения охватила сообщество.

"Ты уверен, что это правильно?"

"Это то, что мне сказали, белый одноэтажный дом в дерьмовом месте", - сказал Аксель.

'Мы добрались сюда, так когда ты собираешься сменить облик?'

"Ее здесь нет".

"Ты знаешь это? Откуда ты это знаешь?'

"Потому что ее скутер не припаркован на подъездной дорожке".

"Может быть, она поставила его в гараж".

"Машина ее отца в гараже, она оставляет скутер на подъездной дорожке, если для тебя это имеет значение ..."

"Ты раньше не был в радиусе тысячи миль отсюда, ты никогда раньше не встречал эту женщину... Откуда тебе известны такого рода детали, или я несу чушь собачью?'

"Я это проверил".

"Вы все проверили, вплоть до того, ставила ли она скутер в гараж или оставила его на подъездной дорожке?"

"Проверено". Аксель сказал это резко, пренебрежительно, как будто было очевидно, что такая деталь будет проверена. Штаб-квартира полиции Девона и Корнуолла в Эксетере через своего офицера связи предоставила информацию о ходе доставки авиапочтой письма через городскую службу сортировки, информацию о часах, отработанных молодой женщиной-учительницей, информацию о ночной парковке скутера. Он верил в детали. Он думал, что благодаря деталям людям легче оставаться в живых.

Это была идея Акселя Моэна. Это был оперативный план Акселя Моэна. Чего ему сейчас хотелось больше всего, так это выкурить сигарету. Он открыл дверь рядом с собой, почувствовал прохладу воздуха, хватку резкого ветра, дующего с галечного пляжа, услышал шорох волн о камни. Он потянулся назад и схватил ветровку. Он ступил на траву рядом с дорогой. Перед ним, за низким забором и подстриженной живой изгородью, было бунгало, и над дверью горел свет. Он зажег сигарету "Лаки Страйк", затянулся, закашлялся и сплюнул. Он увидел затененные бунгало и коттеджи с огнями в окнах, растянувшиеся беспорядочной лентой вверх по дорожке до поворота, из-за которого должна была появиться молодая женщина на своем скутере.

II Это было то место, которое он знал. Он гадал, где могло быть письмо - в ее комнате, на ее кровати или на ее туалетном столике, на подставке в прихожей, на кухне. Он задавался вопросом, разорвет ли она конверт, прежде чем сбросить пальто или куртку, оставит ли она его лежать, пока пойдет в ванную умыться или пописать. Он услышал, как Дуайт Смайт открыл за собой дверь, а затем захлопнул ее.

Эта молодая женщина, она знает, что ты придешь?'

Аксель покачал головой.

"Ты просто заходишь туда, без приглашения?"

Аксель кивнул головой, не оборачиваясь.

"Ты нормально себя чувствуешь по этому поводу?"

Аксель пожал плечами.

Он смотрел на начало дорожки, где она выходила из-за поворота. Женщина с собакой смотрела на него через дорогу, и он мог разглядеть мужчину в окне с направленным на него маленьким биноклем, и он увидел движение за занавесками дома, в котором рекламировалась гостиница "постель и завтрак". Это было так, как если бы незнакомец ехал по дорожке на полуострове Дор, пристальное внимание и подозрение. Там, где полуостров "Палец двери" врезается в залив Мичиган. И, двигаясь на север от Эгг-Харбор и Фиш-Крик, от Джексонпорт и Эфраим, они бы уставились на незнакомца, приближающегося в сумерках, последовали бы за ним с биноклями и выглянули из-за занавесок. Далеко-далеко, за поворотом переулка, он услышал шум двигателя. Для Акселя Моэна это звучало как двухтактная мощность кустореза или маленькой бензопилы. Он в последний раз затянулся сигаретой, бросил то, что от нее осталось, на асфальт и растоптал ботинком, а затем пнул это месиво в сторону сорняков. Он увидел узкую полоску света в конце переулка, за поворотом.

"Ты человек из мафии, верно? Нужно быть специалистом по мафии, если ты живешь в Риме. Что такое?

"Мафия- это типично. Разве вы не работаете с "организованной преступностью"?'

"Ты собираешься прикидываться умником? На самом деле, если вы хотите знать, я - персонал, я - учетные записи, я - администрация. Из-за таких людей, как я, высокомерные говнюки бегают повсюду и играют в свои игры. Что это за молодая женщина -?'

Лима Чарли Ноябрьский, это LCN, это Коза Ностра. Я работаю на "Коза Ностру", мы не называем это "мафией".'

"Прости меня за то, что я дышу - я прошу прощения. Насколько мне известно, Коза Ностра, мафия, находится на Сицилии, в Италии, не совсем рядом отсюда.'

"Почему бы тебе просто не пойти и не завернуться вокруг обогревателя?"

Свет фар скутера был маленьким лучом, тускло освещавшим берег и живую изгородь в начале переулка, затем скользнул ниже и поймал женщину с собакой, затем свернул и отразился в линзах бинокля в окне, затем обнаружил движущуюся занавеску на бунгало с рекламой отеля типа "постель и завтрак". Он увидел, как рука всадника дважды взмахнула. Скутер спустился с холма и замедлил ход. Тормоза издали визг, похожий на вой кошки, когда ее хвост зажат. Скутер остановился перед бунгало, где над крыльцом светилась надпись "добро пожаловать". Двигатель был заглушен, свет погас. Он не видел ее фотографии. Он знал только самые незначительные ее личные данные из файла. У него никак не могло сложиться в голове ее приличное изображение, но когда она слезла со скутера и стянула с головы шлем, когда она тряхнула волосами, когда она начала выталкивать скутер на подъездную дорожку перед гаражом, когда она вошла под свет над крыльцом, она показалась ему меньше, изящнее, чем он себе представлял.

Он повернул ключ в замке, толкнул дверь и она открылась. Свет в коридоре упал на обычную молодую женщину, и он услышал, как она кричит, что вернулась, голос обычной молодой женщины. Дверь за ней закрылась.

Дуайт Смайт, перекрывая шум обогревателя, крикнул из-за спины: "Итак, когда ты собираешься ворваться, без приглашения?" Аксель направился обратно к джипу "Чероки". Итак, когда ты собираешься начать сотрясать почву у нее под ногами?'

Аксель прыгнул на пассажирское сиденье. "Итак, я уклоняюсь от ответов?"

Аксель тихо сказал: "Примерно четверть часа у нее, чтобы прочитать письмо. Не спрашивай меня.'

Дуайт Смайт выгнул брови, широко расставив ладони над рулем. "Хотел бы я спросить, хотел бы я, какое отношение молодая женщина из здешних мест имеет к бизнесу УБН, к организованной преступности, к Коза Ностре на Сицилии ...?"

Профессор сказал: "Если вы возьмете бедро и таз Италии и подумаете об этом, и посмотрите на карту там, что ж, это та часть, которая соединена с Европой, и это та часть, которая относится к высококлассному туризму и финансам ..."

Когда новички не были на симуляциях преступлений, или процедурах обращения с огнестрельным оружием, или уроках физкультуры, или юридических курсах, или тактике защиты, когда они не были переполнены в Школе казино, или в Научно-исследовательском центре, или в Лаборатории судебной экспертизы, тогда они занимались общественными делами. Прошло девять лет с тех пор, как Дуайт Смайт слушал профессора на лекции по связям с общественностью.

"Спускайтесь, и перед вами бедро Италии, которое представляет собой сельское хозяйство " и промышленность. Двигайся ниже, и у тебя есть коленный сустав, администрация Рима, бюрократия, светская жизнь, коррупция правительства, Ты следуешь за мной? Мы идем на юг, у нас есть голень -

Неаполь,

.... и она становится кислой. Есть пятачок - Лечче. Есть подножие - Козенца. Есть мыс - Реджо-Ди-Калабрия. Мне нравится думать об этом так, что, возможно, этот носок в сандалиях обнажен, или, в лучшем случае, защита - это полотно пары кроссовок. Сандалии или кроссовки, неважно, это не лучшее снаряжение для того, чтобы пинать камни ... '

В Куантико, в лесу Вирджинии, рядом с межштатной трассой 95, на территории ФБР и Корпуса морской пехоты, где терпимо относятся к программе набора персонала Управления по борьбе с наркотиками, равно как и к отношениям с другой стороны путей, профессор был легендой. В любую жару, в любой холод профессор читал лекции по связям с общественностью в костюме-тройке из шотландского твида.

Материал его костюма был таким же шероховатым, как и дикая борода, торчащая из его подбородка и щек. В лекционном зале, со своими картами и указкой, он рассказывал новобранцам о странах, которые будут заполнять их досье, об обществах, с которыми они будут взаимодействовать, о преступных заговорах, с которыми им предстоит столкнуться. И он сделал это хорошо, именно поэтому его запомнили.

"Правительство Италии в течение ста лет было достаточно глупо, чтобы пинать незащищенным пальцем ноги скалу, которой является Сицилия. Мой совет, если вы решили пинать камни носком ботинка, пойдите и найдите что-нибудь не из гранита или кремня. Сицилия - твердый минерал, и палец ноги может быть окровавлен, в синяках. Эта скала - место встречи, где Африка приходит в Европу, разные культуры, разные ценности. Скала, гранит или кремень, была сформирована историей. Сицилия - это то место, куда любили приезжать завоеватели. Назовите его, он был там - мавры, норманны и бурбоны, а до них греки, римляне, карфагеняне и вандалы. Правительство в Риме воспринимается просто как очередной флибустьер, последний, пришедший снять больше своей доли.'

Профессор использовал большую кафедру, которая приняла на себя его вес, когда он наклонился вперед, и голос доносился из глубины заросшей бороды, словно камешки, взбивающиеся в миксере.

"Если вы подтянули свои мышцы, если вы можете махать киркой, если вы путешествовали по Сицилии, тогда отрубите кусок земли. Возможно, вам придется сначала немного поискать, чтобы найти землю, которая не является камнем. Найди это и руби - есть шанс, что ты откопаешь наконечник стрелы, или лезвие меча, или железный наконечник копья, или, может быть, штык, или минометный снаряд, или винтовочную гильзу - оружие подавления и пыток. Представьте, что вы там живете, когда держите в руках то, что вы раскопали. Когда ваша история - это история лишения собственности, экспроприации, заключения в тюрьму, казни, тогда такого рода цвета ваша индивидуальность, в некотором роде, формирует отношение: каждый новый завоеватель формировал сицилийский взгляд на жизнь. Урок, преподанный историей современным поколениям, говорит им, что доверие - это роскошь, которую следует хранить в кругу семьи, что величайшая добродетель - это молчание, что ты ждешь возможности отомстить столько, сколько потребуется, а затем, клянусь Богом, ты ее раздаешь. В то время как Европа цивилизулась сто лет назад, там, на скале, недалеко от Африки, они были разбойниками и бандитами. Не наша проблема, итальянская проблема, пока...'

Дуайт Смайт вспомнил его сейчас, как будто это было вчера, и новобранцы не кашляли, не хихикали и не ерзали, а сидели, увлеченные, как будто старый академик рассказывал им о реальной работе УБН.

"Для защиты разбойники и бандитки сформировали тайное общество. Правила, иерархия, организация, дисциплина, но имеющие отношение только к Италии, продажа контрабандных сигарет, вымогательство денег досуха, до тех пор, пока - странно, я думаю, то, как маленькие моменты в нашем существовании, двухцентовые моменты имеют свое значение - пока турецкому джентльмену по имени Мусуллулу не пришлось делить тюремную камеру в Италии с сицилийским гангстером Пьетро Верненго.

Они общались два года. Эти два года, проведенные в той камере, 78 и 79, они изменили лицо общества, они заставили вас, мужчин, работать. Торговля наркотиками, торговля страданиями началась в той камере, двое мужчин и их разговор ...'

Слова профессора так понятны Дуайту Смайту. Рядом с ним Аксель Моэн сидел тихо и неподвижно, с закрытыми глазами. Дуайт знал текущую статистику - федеральный бюджет на борьбу с наркотиками составляет 13,2 миллиарда долларов, из которых Управление по борьбе с наркотиками забрало 757 миллионов долларов и заявило, что этого недостаточно.

"Турок говорил о героине. Турок мог доставить необработанную основу морфия на Сицилию через Балканы. Хорошая морфиновая основа для изготовления хорошего героина. В 1979 году итальянцы открыли дверь камеры, и мистер Мусуллулу пошел своей дорогой, с тех пор его никогда не видел представитель правоохранительных органов, а синьор Верненго вернулся на Сицилию и рассказал парням, что им предлагают. Никогда не думайте, что сицилийские крестьяне тупы из-за того, что у них не было оценок в школе. Для убийств и заговоров они лучшие и ярчайшие, для перемещения денег и распространения шлейфа коррупции они лучшие и ярчайшие. Они увидели окно, они выпрыгнули через него. У них было больше героина, больше морфиновой основы, попадающей на эту груду камней, чем они знали, что с ней делать, и у них был рынок сбыта. Рынком сбыта были США, они вышли на международный уровень. Деньги текли рекой. У них были долларовые купюры в ушах, ртах, ноздрях, во всех отверстиях, которые у них были.

Итак, вы слышали о колумбийцах, якудзе из Японии и китайских триадах, но первой на сцене появилась Коза Ностра из Сицилии. Люди, которых я только что упомянул, картели, якудза и Триады, они жесткие люди, но они никогда не были настолько глупы, чтобы смешивать это с сицилийцами. В это трудно поверить, но с этого куска скалы, торчащего между Европой и Африкой, приходят большие шишки из организованной преступности, и то, что все бросают в них, просто, кажется, возвращается обратно. Видите ли, джентльмены, леди, там, внизу, идет война за выживание, как это было на протяжении всей истории, плохое место для того, чтобы быть на стороне проигравших, это война не на жизнь, а на смерть ...'

Это то, что сказал профессор на холодном раннем утреннем занятии в лекционном зале в Квантико, когда за окнами хлопал снег, вспоминал Дуайт Смайт. Он ощутил чувство неприкрытого гнева. На следующей неделе, девять лет назад, профессор читал лекцию об урожае марихуаны в Мексике, а неделю спустя он посвятил более чем часовой сессии производству листьев коки в Боливии и Перу, а последняя неделя курса была посвящена производству опиума в треугольнике Бирмы, Лаоса и Таиланда. Дуайт Смайт почувствовал чувство неприкрытого гнева из-за того, что профессор казался всего лишь отвлекающим маневром от основной темы вводного курса. Сидя в машине рядом с молодым человеком со светлыми волосами, собранными в "конский хвост" и спадающими под воротник ветровки, Дуайт Смайт осознал реальность. Он был далек от офисных счетов, которыми управлял на пятом этаже посольства, далек от списков дежурных и графиков отпусков, которые он так тщательно готовил, далек от системы регистрации, которой он гордился, и обслуживания компьютерных систем... Он был с реальностью. Гнев выплеснулся в нем, когда он повернулся к Акселю Моэну.

"Какое у тебя есть право, какое данное тебе Богом право играть в Христа с этим ребенком, вовлекать ее?"

Как будто он не слышал, как будто обвинение не имело значения, Аксель Моэн, стоявший рядом с ним, взглянул на свои часы, как будто пришло время идти на работу.

"Вы специалист по мафии - извините, простите меня, я приношу извинения, специалист по "Коза Ностра" - и вы, как я слышал, не очень хорошо справляетесь с победой.

Разве ты никогда не был сыт по горло тем, что тебе никогда не удастся победить?'

Холодный воздух с привкусом соли ворвался в кабину джипа "Чероки", затем дверь за Дуайтом Смайтом захлопнулась. Он смотрел, как сгорбленные плечи Акселя Моэна скользят прочь, беззвучно на фоне пульсирующего обогревателя, к маленькой кованой железной калитке и дорожке, ведущей к двери бунгало, над которой горел фонарь на крыльце. Он наблюдал за плечами и решительным шагом через ворота, вверх по дорожке и мимо скутера, припаркованного на подъездной дорожке, и он подумал о проповеднике его детства, который говорил об Ангеле смерти, который пришел к ничего не подозревающим с разрушением и тьмой, и он подумал, что было неправильно вовлекать обычную молодую женщину, просто неправильно.

Неправильно врываться без предупреждения в чью-то жизнь.

"Извините, что беспокою вас, надеюсь, это не доставляет неудобств ..."

Он мог улыбаться. Когда это было необходимо, у Акселя Моэна была прекрасная, широкая улыбка, которая ранила его лицо. Он улыбнулся пожилому мужчине, который стоял в освещенном дверном проеме.

"Меня зовут Аксель Моэн, я приехал из нашего посольства в Лондоне, чтобы повидаться с мисс Шарлоттой Парсонс. Я, конечно, надеюсь, что это не доставляет неудобств ...'

Он мог очаровывать. Когда его об этом просили, он мог очаровать настолько, чтобы разрушить барьер. Он продолжал идти. Не было никакого жеста, приглашающего его войти в бунгало, никакого приглашения, но он продолжал идти, и Дэвид Парсонс отступил в сторону. Лоб мужчины был нахмурен, он был в замешательстве.

"Вы удивляетесь, мистер Парсонс, моему имени. Это норвежское. Я здесь довольно много представителей норвежского племени, откуда я родом, это северо-восточный угол Висконсина. Они были фермерами, они пришли сюда около ста лет назад. Я хотел бы увидеть вашу дочь, пожалуйста, это личное дело.'

Он мог отклониться. Когда это было важно для него, Аксель Моэн знал, как отбросить сомнения и вопросы и, казалось, дать ответ там, где был задан другой вопрос. Вопрос был бы в том, чем он занимался? Но вопрос не был задан. Это был небольшой зал, недавно отделанный, но не профессионалом, и он заметил, что бумажный рисунок не совпадает с местом соединения полос, а краска потекла по деревянной обшивке. У него был холодный взгляд. Это был взгляд стороннего наблюдателя. Взгляд человека, который ничего не дал. Он увидел маленький столик в прихожей с телефоном на нем, а над столом висела фотография в рамке молодой женщины в академической мантии и с лихо накрахмаленной шапочкой. Угол наклона доски и дерзкая ухмылка на фотографии с выпускного в колледже скорее понравились ему, он надеялся обрести независимый дух. Он возвышался над мужчиной, он доминировал над ним в узком коридоре. Это было то, что он должен был делать, и в чем он был хорош: сверкать улыбкой, дышать обаянием и доминировать. Он также был хорош в том, чтобы быстро судить о мужском характере, и он оценил этого человека, в пуловере с расстегнутыми пуговицами, во вчерашней чистой рубашке и поношенных ковровых тапочках, как труса.

"Она пьет свой чай".

"Это не займет слишком много минут", - сказал Аксель. Он также был хорош в роли хулигана. Мужчина попятился от него и зашаркал к открытой двери в конце коридора. Был включен телевизор и транслировался выпуск местных новостей, посвященный дню маленького места, маленького городка и маленьких людей. Этот человек не боролся, чтобы стоять на своем, задавать вопросы и требовать ответов. Мужчина вошел через дверь в кухонную зону. Аксель ворвался в святилище семьи, нарушил время приема пищи и не чувствовал за собой вины. Мужчина пробормотал своей жене, стоявшей у плиты и помешивавшей сковородки, что это американец, который пришел повидаться с Чарли, и во взгляде жены были смелость и вызов. Аксель проигнорировал мужчину и его жену. Он стоял у входа на кухню. Молодая женщина сидела за столом. В руке у нее была половинка ломтика хлеба, намазанного маргарином, на полпути ко рту. Она вопросительно посмотрела на него, сильным, твердым взглядом. На ней была джинсовая юбка в полный рост и бесформенный свитер с рукавами, натянутыми до запястий, и никакой косметики, а ее волосы были стянуты лентой так, что они спускались с затылка в виде поросячьего хвостика. Она не съежилась, как ее отец, и не бросила вызов, как ее мать, она встретила взгляд Акселя. Перед ней, рядом с тарелкой с ломтиками хлеба и кружкой чая, лежал разорванный конверт, а рядом с ним - два листа письма, написанного от руки.

- Мисс Шарлотта Парсонс? - спросил я.

"Да".

"Я был бы признателен, если бы мог поговорить с вами по личному вопросу".

"Это мои родители".

"Было бы проще наедине, если ты не возражаешь..."

"Кто ты такой?"

"Я Аксель Моэн, из американского посольства".

"У меня нет никаких дел с вашим посольством, частным или нет".

"Так было бы лучше, рядовой".

Она могла бы отступить тогда, но не сделала этого. Он сознательно расправил плечи, чтобы заполнить дверной проем кухни. Он удерживал ее взглядом. На курсах они говорили о языке тела и зрительном контакте. Язык тела был доминирующим, а зрительный контакт - властным. Она могла бы сказать, что это было перед ее родителями или вообще не говорить... Она отодвинула свой стул назад, проехалась им по виниловому полу, выложенному имитацией терракотовой плитки. Она выпрямилась во весь рост, затем, как бы спохватившись, отправила в рот половинку ломтика хлеба с маргарином, затем сделала большой глоток чая из своей кружки, затем вытерла губы рукавом свитера. Она вставала из-за стола.

Аксель сказал: "Вы получили письмо, мисс Парсонс, пожалуйста, захватите его с собой".

Она раскачивалась, быстро, очень быстро. Ее глаза моргнули. Она покачнулась, но сделала так, как он просил ее, потому что у него было доминирование и власть. Она взяла письмо и разорванный конверт и прошла мимо своих матери и отца, собственной персоной. Она прошла мимо него, как будто его не существовало, и ее лицо было бесстрастным. Она прошла в гостиную, включила стандартную лампу, убрала с дивана утреннюю газету и жестом пригласила его сесть. Она села в кресло у камина. Она крепко сжимала в руках письмо и конверт. Он попытался оценить ее, определить, было ли это бравадой, была ли это внутренняя твердость.

- Ну? - спросил я.

"Вы Шарлотта Юнис Парсонс, учительница?"

"Да".

"Тебе двадцать три года?"

"Чем это может заинтересовать американское посольство?"

"Вопросы задаю я, мисс Парсонс. Пожалуйста, ответьте на них". "Мне двадцать три года. Тебе обязательно знать, что у меня есть родинка на заднице и шрам от аппендицита?'

"Летом 1992 года вы одиннадцать недель работали помощницей по дому и нянькой в Риме в семье Джузеппе Руджерио?"

"Я не вижу важности..."

"Да или нет?"

"Да".

"Сегодня днем вы получили письмо от этой семьи, приглашающее вас вернуться?"

"Кто ты, черт возьми, такой?"

Из заднего кармана брюк он достал смятый бумажник. Он открыл его, показал идентификационный значок из позолоченного металла Управления по борьбе с наркотиками, большой палец наполовину закрывал звание специального агента, пальцы скрывали вздыбленного орла.

"Меня зовут Аксель Моэн, УБН. Я работаю за пределами Рима.'

"Вы приехали из Рима?"

"Не перебивайте меня, мисс Парсонс. Простите, где я могу покурить?'

"Разберись со своим ответом. Что, черт возьми, ты здесь делаешь, смотришь не в свое дело. Давай.'

Но на ее лице была небольшая усмешка. Она вывела его обратно в холл и сняла с крючка тяжелое пальто, а затем провела через затемненную столовую. Она отперла двери и впустила его в сад. Свет из кухни заливал половину внутреннего дворика, но она вывела его за пределы света на тротуарную плитку перед садовым сараем. Она повернулась к нему лицом, посмотрела на него снизу вверх, и вспышка спички осветила ее лицо.

"Любопытствующий и тыкающий, так каков, черт возьми, твой ответ?"

"Я работаю за пределами Рима - вы должны прислушаться к тому, что я говорю. Я сотрудничаю с итальянскими агентствами. Я работаю против базирующейся на Сицилии организации "Коза Ностра". Вы были наняты Джузеппе и Анджелой Руджерио, чтобы присматривать за их сыном во время рождения их дочери. Они написали вам, чтобы сказать, что два месяца назад они были

"благословленный" рождением второго сына, Мауро - просто послушай - и они попросили тебя вернуться к ним, чтобы выполнить ту же работу, что и четыре года назад. Сейчас они живут в Палермо.'

Он бросил наполовину выкуренную сигарету. Его нога двинулась, чтобы наступить на нее, но она присела, подняла ее и передала ему обратно. Он затушил сигарету о ребристую подошву своего ботинка, затем положил окурок в спичечный коробок.

"Сейчас они живут в Палермо. Откуда я знаю? Джузеппе Руджерио периодически находится под наблюдением. При таких масштабах преступности на Сицилии нет ресурсов для того, чтобы наблюдение велось постоянно. Время от времени он становится мишенью. Хвостатый, прослушиваемый, наблюдение за почтой, электронные штучки, это рутина. Это трал. Письмо пришло.

Анджела Руджерио опубликовала это. Письмо было перехвачено, скопировано, запечатано и отправлено обратно в почтовую службу. В Риме мне показали копию. Письмо отслеживалось от Палермо до Милана, международная сортировка, из Милана в Лондон, Лондон здесь, внизу. Мы взяли на себя эту заботу, чтобы обеспечить время моей поездки, чтобы я добрался сюда после того, как вы получили письмо, до того, как вы ответили. Это моя идея, мисс Парсонс, я инициировал это. Я хочу, чтобы ты поехал в Палермо и принял это предложение.'

Она рассмеялась ему в лицо. Он не думал, что смех был притворством.

"Нелепо..."

"Возвращайся в Палермо и работай на Джузеппе и Анджелу Руджерио".

"У меня есть работа, я работаю полный рабочий день. Раньше это было просто промежуточное звено между школой и колледжем. Это просто, ну, это идиотизм. Это шутка.'

"Я хочу, чтобы вы приняли приглашение и отправились в Палермо".

Аксель закурил вторую сигарету. Ветер дул ему в лицо и пронизывал тонкий материал его ветровки. Теперь она была маленькой, съежившейся в своем пальто, а ее руки были сложены на груди, как будто для того, чтобы сохранить тепло.

"Как они тебя называют, люди, которые тебя знают?"

"Меня называют Чарли".

"Не думай, Чарли, что я стал бы утруждать себя тем, чтобы тащиться сюда, если бы это не было важным расследованием, не думай, что мне приятно тратить время впустую. У нас есть возможности, может быть, они оказываются удобными, может быть, нет. Может быть, мы сможем справиться с возможностями сами, может быть, нам нужно привлечь помощь извне. Мы хотим, чтобы вы побывали в доме Джузеппе и Анджелы Руджерио.'

Горечь зашипела в ее голосе, и презрение. "В качестве шпиона?"

"Возможность, которую мы имеем благодаря вам, - это возможность доступа".

"Они относились ко мне как к члену своей семьи".

"Джузеппе Руджерио - осторожный, умный ублюдок. Ты должен принять это предложение и работать на Джузеппе и Анджелу Руджерио/

'Иди к черту. Отваливай и, черт возьми, убирайся отсюда.'

Он щелчком отправил сигарету в середину темной травы. Он начал отворачиваться.

"Пожалуйста, сам, я не умоляю. Ты хочешь жить здесь, ты хочешь прожить здесь остаток своей жизни, ты хочешь перейти на другую сторону улицы, когда есть что-то, что ты мог бы сделать, доставить себе удовольствие. Я подумал, что, может быть, у тебя есть яйца. Жаль, что я был неправ.'

"Вы, мистер Аксель кровавый Моэн, полное дерьмо".

"Громкие слова, но тебе не хватает больших действий. Ты хочешь гнить здесь, тогда это твоя проблема. Не говори об этом разговоре. Если вы говорите об этом, вы можете быть ответственны за причинение вреда людям.'

Тихий голос. Она не смогла бы увидеть его лицо, увидеть проблеск удовлетворения.

Она спросила: "Зачем тебе нужен доступ в дом Джузеппе и Анджелы?"

Без сарказма, без смеха и без всякой ерунды, Аксель сказал: "Вы вступаете в игру, и вам говорят, так что подумайте над этим. И подумайте также о том, хотите ли вы на всю оставшуюся жизнь запомнить переход через дорогу, чтобы избежать ответственности. Спокойной ночи, мисс Парсонс.

Когда у тебя будет возможность подумать об этом, я снова установлю контакт. Не волнуйся, я сам найду выход.'

Он пошел прочь, обратно через затемненную столовую, мимо открытой двери на кухню и через холл. Он в последний раз взглянул на фотографию Чарли Парсонса на стене над столом с телефоном. Ему понравилась дерзость на ее выпускной фотографии. Он вышел через парадную дверь.

Иногда он пользовался услугами водителя, в большинстве случаев Марио Руджерио вел машину сам. Независимо от того, вел ли он машину сам или ехал с водителем, он пользовался серийным автомобилем-салоном заводского производства. В жизни Марио Руджерио не было ничего яркого, ничего показного, ничего, что могло бы привлечь к нему внимание. В тот вечер, если бы автомобиль карабинеров, или squadra mobile, или polizia stradale, или polizia municipale, или Guardia di Finanze, или Отдела расследований по борьбе с мафией, проехал мимо Citroen BX, в котором он находился в качестве пассажира, полиции ничего бы не показалось примечательным офицеры этих ведомств. Он был освобожден из тюрьмы Уччардионе, расположенной рядом с городскими доками, 15 июня 1960 года, и с тех пор его не арестовывали. Сейчас ему было шестьдесят два. Им управляли две навязчивые идеи, и ими были стремление к власти и избегание поимки. Без свободы не было бы власти. Чтобы сохранить эту драгоценную свободу, он путешествовал по городу на нескольких обычных автомобилях. Для любого из сотрудников полиции этих агентств его появление на светофоре или на пешеходном переходе вызвало бы был стариком, уставшим от долгой жизни, которым управлял сын или племянник... но он был, и он так хорошо знал это, для всех офицеров полиции всех этих агентств, самым разыскиваемым человеком в городе, самым преследуемым человеком на острове, самым отслеживаемым человеком в стране, самым разыскиваемым человеком на европейском континенте. Он считал, что добился главного положения в том, что Министерство внутренних дел назвало Специальной программой тридцати самых опасных преступников в Бельгии. Сотрудники полиции этих агентств увидели бы, на светофоре он или пешеход переходящий дорогу старик, низко сидевший на пассажирском сиденье, ростом 5 футов 3 дюйма и весом на пару фунтов меньше 13 стоунов, с нестрижеными, коротко стриженными волосами с проседью, низким крестьянским лбом, бегающими и осторожными глазами, выступающими челюстями и окрашенными никотином зубами, широкими, но сутулыми плечами. Они бы не знали... Они также не увидели бы мощных, коренастых пальцев с подстриженными ногтями, потому что руки были зажаты между колен. Они могли видеть его глаза, и если бы полицейские из агентств встретились с этими глазами, то голова Марио Руджерио склонилась бы в знак уважения к их униформе и их положению, но они не увидели бы его рук, сжимающихся и разжимающихся, растягивающихся и сжимающихся. Он пошевелил пальцами, размял суставы, потому что его руки все еще были в синяках и болели от удушения, а ревматизм в кистях всегда усиливался в конце дождливых месяцев сицилийской зимы.

Выражение его лица было спокойным, когда водитель вез его от места встречи на южной стороне Виа Хенерале ди Мария, вдоль Виа Маласпина и через Пьяцца Вирджилио, но выражение спокойствия было фальшивым. С навязчивой идеей власти и свободы пришел невроз. Невроз был основан на страхе потери власти и свободы, а страх, который всегда был с ним, был страхом предательства. Марио Руджерио было трудно доверять кому-либо, даже водителю, который проработал с ним семь лет. Страх потери сила и свобода определяли меры предосторожности, которые он принимал каждый день и каждую ночь своей жизни. У него были ключи от шестнадцати квартир в городе, предоставленные ему на неопределенный срок "аффилированными лицами", которые были преданы ему и только ему. Водителю, который работал с ним в течение семи лет, никогда не давали адреса жилого дома, из которого его можно было забрать, только уличный перекресток, и никогда не давали адреса, по которому его можно было высадить. Когда в тот вечер они проезжали мимо обветшалого фасада Виллы Филиппина на Виа Бальзамо, он сильно кашлянул, как бы подавая сигнал своему водителю съехать к обочине.

Он неуклюже, тяжело выбрался из "Ситроена", и водитель передал ему маленькую сумку, в которой ребенок мог бы хранить спортивную одежду или школьные учебники, а затем свою кепку в серую клетку. Он стоял среди мусора на тротуаре, среди грязи и бумажных оберток, надел кепку и смотрел, как отъезжает машина.

Он всегда убеждался, что машина уехала, прежде чем трогался с места высадки.

Прежние глаза, яркие, настороженные и прозрачно-голубые, осматривали дорогу, изучали лица водителей и проверяли пешеходов. Он знал признаки слежки... Когда он был удовлетворен, только когда он был уверен, он пошел вниз по Виа Бальзамо и через широкую Виа Вольтурно, где уличный рынок заполнялся на вечер, и он исчез в лабиринте переулков района Капо в Палермо.

Самый разыскиваемый человек на континенте, в стране, на острове, в городе шел один и нес свою сумку в почти полной темноте, а вокруг него играло радио, кричали женщины, кричали мужчины и плакали дети. Его состояние - по его собственным оценкам, которые он каждую неделю выстукивал на своем калькуляторе Casio - превышало 245 000 000 долларов, и его калькулятор мог сказать ему за то время, которое требовалось усталым глазам, чтобы моргнуть, что его состояние превышало 637 000 000 000 итальянских лир. Богатство Марио Руджерио, проживавшего в трущобном районе Капо, было вложено в государственные облигации, иностранную валюту, золотые монеты на фондовых рынках Европы и Нью-Йорка, инвестиции в транснациональные компании и недвижимость.

Он толкнул разбитую дверь.

Он поднялся по плохо освещенной лестнице. Он нашел ключ. Он позволил себе войти в комнату.

Только когда он задернул плотные шторы в комнате, он включил свет.

Боль в его руках, покрытых синяками от удушения, отдалась во рту, и он поморщился.

Он распаковал свою маленькую сумку, свою ночную рубашку, бритвенный набор, чистую рубашку, нижнее белье и носки, а также фотографию в рамке с двумя детьми, которых он любил, и малышкой.

Неся чемодан, Джузеппе Руджерио, всегда известный своей семье как Пеппино, первым прошел через внешнюю дверь, а за ним шел пикколо Марио, тащивший детскую сумку, затем Франческа со своими мягкими игрушками, а еще дальше за ним шла Анджела, которая пыталась успокоить плачущего малыша Мауро ... конец четырехдневного перерыва в пятизвездочном отеле San Domenico Palace в Таормине. Вернулся домой в Палермо, и ребенок был голоден.

Но голод ребенка не занимал большого места в мыслях Джузеппе Руджерио. Он почти бежал, несмотря на вес чемодана, последние несколько шагов от лифта до входной двери квартиры, и он сильно потянул за воротник пикколо Марио, чтобы оттолкнуть ребенка назад, когда открывал дверь.

Внутри, включив свет, бросив чемодан, его глаза блуждали по полу и стенам - он увидел слабое пятно там, где мрамор в коридоре был вытерт. В гостиную, где загорается больше света, проверяя диван и стулья, на которых они могли бы сидеть, и в столовую, и на полированный каменный пол, и любуясь гладким блеском стола из красного дерева, за которым они должны были есть. Фотографии там, где они должны были быть, статуя там, где она должна была быть. Быстро поворачиваю на кухню, флуоресцентная лампа на потолке колеблется, а затем загорается, и кухня становится такой, какой ее оставили. Все было так, как и должно было быть. Быстрый вздох облегчения. Он не отказывался ни от чего, о чем просил его брат, ни от чего... В то утро по радио, на радио Оон, в отеле в Таормине передали, что жена мужчины из Агридженто сообщила карабинерам, что ее муж пропал из дома, а также ее внук и водитель ее мужа. Мужчина из Агридженто со своим внуком и водителем приехал бы на место встречи в Палермо, и пиччотто его брата встретил бы их там, затем поехал на их машине в квартиру в комплексе Giardino Inglese, они не смогли бы по сотовому телефону, цифровому телефону или персональному радио сообщить конечный пункт назначения. Его брат всегда был осторожен.

"Пеппино".

Позади него раздался пронзительный визг ее голоса. Он обернулся. Анджела стояла в гостиной. Анджела держала ребенка, Мауро, и личико ребенка было красным от слез. Анджела, его жена, с которой он прожил девять лет, указала на толстый тканый ковер из Ирана.

- Что это? - спросил я. Хныканье в ее голосе было из-за акцента, который был римским. "Этого здесь не было, когда мы уходили".

Ничего не было видно там, где ткань ковра была из пурпурной шерсти, но за пурпурным был чистый белый цвет, а белый был в пятнах.

Она обвинила: "Кто был здесь? Кто испачкал наш ковер? Ковер обошелся вам в семнадцать миллионов лир. Оно уничтожено. Кто был здесь, Пеппино?'

Он улыбнулся, нежность и любовь. "Я ничего не вижу".

Она ткнула пальцем. "Смотри, там... Ты отдал кому-нибудь ключ от нашего дома? Ты позволил кому-то пользоваться нашим домом? Кто? А ты?'

И ее голос затих. Это было так, как будто она забыла себя, забыла свою жизнь и свое место. Как будто она забыла, что больше не живет в Риме, забыла, что теперь живет в Палермо. Гнев исчез с ее лица, а плечи поникли. Он так надеялся, что короткий перерыв, зажатый между его поездками во Франкфурт и Лондон, оживит ее после трудных родов малыша Мауро. Пеппино никогда не проклинал своего брата, никогда. Она ушла на кухню разогревать еду для малыша Мауро. Он склонился над ковром, над пятном, и из глубины переплетения извлек засохшее семечко помидора.

Он пошел на кухню. Она не хотела встречаться с ним взглядом. Пеппино положил руку ей на плечо и погладил мягкие волосы на голове малыша Мауро.

"Когда я буду в Лондоне, я позвоню Шарлотте. Она получит это. Я уговорю ее приехать, я обещаю.'

Хи набрал номера на телефоне в джипе "Чероки". Он ждал. Он не спрашивал у Дуайта Смайта разрешения воспользоваться телефоном, но с другой стороны, он не произнес ни слова с тех пор, как вышел из бунгало, плюхнулся обратно на пассажирское сиденье и дал понять, что они могут трогаться. Они съехали с полосы движения, увеличили скорость. Аксель промолчал, потому что от него не требовалось обсуждать ход операции с парнем, который занимался бухгалтерией, персоналом и офис-менеджментом, а если от него не требовалось говорить, то он редко это делал. Он услышал, как сняли трубку, было установлено соединение.

"Билл, привет, это Аксель. Как там Рим? Идет дождь, Иисус. Это небезопасная линия. Я установил контакт. С ней все в порядке, ничего особенного. Первой реакцией было выгнать меня, второй реакцией было подумать об этом. Она предсказуема. Она хотела знать больше, но ей придется подождать, пока она не подумает хорошенько. Я собираюсь позвонить в местное полицейское управление и придумать что-нибудь, что поможет ей думать. Я позвоню тебе завтра... Прости, приходи снова...

Держись, Билл.'

Он потянулся вперед. Он щелкнул выключателем обогревателя, приглушил шум в кабине.

"Что ты говорил, Билл? Может быть, возможно, она смогла бы это сделать, а может быть, и нет, но она - это все, что можно предложить. Увидимся, Билл.'

Он положил телефон обратно на остальные. Он вытянул ноги вперед, опустил плечи ниже на спинку сиденья и закрыл глаза.

Сказал Дуайт, глядя вперед и следуя за дорогой: "Если бы я был на ее месте, я бы вышвырнул тебя вон. Ты хладнокровный ублюдок.'

"Она назвала меня полным дерьмом. Твоя проблема, ее проблема, меня не слишком волнует, как меня называют люди.'

"И ты зацепил ее? Вторгся в ее жизнь?'

"Там, откуда я родом, на северо-западе Висконсина, хорошо ловят мускуса. Ты знаешь муски?'

"Мы не ловили рыбу в окрестностях Альбукерке. На холмах была бы форель, но в Альбукерке это было не для чернокожих детей.'

"Носи свой жетон с честью... Мускус - большая прекрасная рыба, но она убийца и уродлива как грех, она жестока и злобна по отношению к своим собратьям, она терроризирует тростниковый берег. Большинство рыболовов охотятся за мускусом с приманками, блеснами и вилками. Они получают маски, верно, но не папаш. Путь для больших убийц, больших уродов - это живая приманка. Вы достаете маленькую блесну, которая может быть окунем с небольшим ротиком, насаживаете ее на тройной крючок и закидываете под поплавок.

Когда маленькая рыбка обезьянничает, когда поплавок начинает атаковать, это говорит вам о том, что большой убийца близко, большой урод на месте преступления. Проще говоря, маленькая рыбка дает вам доступ к образцу мускуса.'

Дуайт Смайт хрипло сказал: "Это жестоко по отношению к маленькой рыбке".

"Если она уйдет, тогда мы попытаемся завести ее, когда услышим крик, например, когда поплавок начнет заряжаться, мы смотаем снасть", - тихо сказал Аксель.

"Ты можешь с этим жить?"

"Я просто делаю работу".

К ним приближался тяжелый грузовик с большими фарами, и Аксель увидел лицо водителя и блеск пота на лбу Дуайта Смайта, как будто это его попросили поехать в Палермо, жить во лжи, получить тройной хук в позвоночник.

"Она уйдет?"

"Я должен так думать. Казалось, не так уж много того, что удерживало ее здесь. Да, я думаю, она уйдет.

Она прыгнет, когда ее подтолкнут. Если ты не возражаешь, я немного устал.'

Глава вторая

Трейси сражалась с Ванессой. Даррен втыкал острие карандаша в предплечье Воана. Ли рисовал фломастером над блокнотом Джошуа. Дон дергала Ники за волосы. Грохот, когда стул Рона опрокинулся назад, крик Рона, когда Йен нырнул обратно к своему стулу и столу...

Директриса считала класс 2B самым дисциплинированным и счастливым классом в школе, а класс 2B был выбран Инспекторами три недели назад как образцовый.

Трейси пнула Ванессу. Даррен надавил на кончик карандаша достаточно сильно, чтобы на нем выступила кровь Воана. Ли разрушил тщательную работу Джошуа. У Дон была пригоршня волос Ники. Йен сидел с невинным видом, пока Рон орал...

Она могла бы пристегнуть каждого из них и потерять работу. Она могла бы шлепнуть Трейси по руке, ударить Даррена, свернуть ухо Ли, ударить Йена, и это был бы быстрый путь к дисциплинарному подкомитету Управления образования Слушание.

Она представила себе другие классы, другие сборные блоки, которые пропускали сквозняки и дождь, учителей классов IA и IB, а также 2A, 3A и 3B, и директрису на ее обходе, и их удивление от того, что в классе 2B явно и публично царил хаос. Это был ее второй семестр в школе, девятнадцатая неделя, и впервые она потеряла контроль над тридцатью восемью детьми. Она хлопнула в ладоши, и, возможно, в ее голосе прозвучал редкий гнев, и, возможно, на ее лице было полное презрение, но хлопки, гнев и презрение дали ей короткую передышку. Это была отвратительная, отчаянная ночь для Чарли Парсонса. Ни сна, ни отдыха. Дети знали, что ее мысли были далеко. Дети всегда знали и использовали слабость. Еще пять минут на ее вахте, прежде чем прозвенит звонок, прежде чем закончится довольно кровавый день.

Она вошла с улицы накануне вечером и услышала, как за ним тихо закрылась входная дверь. Она стояла в холле и слышала, как мощный двигатель полноприводной машины тронулся с места. Она вернулась на кухню. Ее мать, обвиняющая: знала ли она, что ее чай испорчен? Ее отец, украдкой: будет ли у нее время для работы, которую нужно сделать в тот вечер по подготовке к занятиям?

Ее мать: что это было? Ее отец: кем он был? "Я не могу тебе сказать, так что не спрашивай меня".

Ее отец: разве ее собственные родители не имели права знать? Ее мать: разве ее собственным родителям не следует дать объяснение, когда в дом врывается совершенно незнакомый человек? "Он сказал, что если я расскажу о нем, о том, что он сказал мне, тогда я могу быть ответственен за причинение вреда людям".

Ее мать: разве она не знала, как оскорбительно это прозвучало? Ее отец: неужели они экономили, копили и отправили ее в колледж только для того, чтобы научиться грубости? "Он в некотором роде полицейский, своего рода детектив. Он работает на нечто, называемое Управлением по борьбе с наркотиками.'

Наркотики? Шок, отразившийся на лице ее матери. Какое отношение она имела к наркотикам? Недоверие на губах ее отца, и она видела, как дрожат его руки. "Я не имею никакого отношения к наркотикам. Я просто не могу говорить об этом. Я не имею никакого отношения к наркотикам.

Я не могу тебе сказать.'

Она выбежала из кухни, пересекла холл и бросилась в свою спальню. Она бросилась на пододеяльник. Она держала медведя, который принадлежал ей двадцать лет. Она слышала беспокойство в голосе своей матери и буйство в голосе своего отца. Она не выпила испорченный чай и не сделала подготовительную работу к занятиям со 2В на следующий день. Позже она услышала шаги своей матери за дверью и легкий стук, но та не ответила, и намного позже она услышала, как они ложатся спать за тонкой перегородкой. Беспокойная и отвратительная ночь, с двумя образами, вспенивающими ее разум. Два образа, которые не давали ей уснуть, были изображениями тепла и доброты Джузеппе и Анджелы Руджерио и холодной уверенности Акселя Моэна. Они противостояли ей, любовь, проявленная к ней Джузеппе и Анджелой Руджерио, неприкрытая враждебность Акселя Моэна. Она не должна была уделять ему столько времени, должна была указать ему на дверь. Она думала, что предала тепло и доброту, любовь Джузеппе и Анджелы Руджерио...

Ее ночь была несчастной и растерянной. Ее день был изнурительным и рассеянным.

Казалось, что это Божий дар, момент милосердия, когда звонок эхом отразился от низких сборных стен классной комнаты. Возможно, дети из 2B, кикеры, раздолбаи, писаки и хулиганы, почувствовали кризис и испугались. Они ждали ее. Каждый день, в конце занятий, она обменивалась шутками и жизнерадостным подтруниванием с девятиклассниками, но не в тот день. Она собрала книги и заметки со своего стола. Она первой вышла через дверь. Это было ее решение пойти домой, извиниться перед матерью и отцом и заставить поверить, что высокий американец со светлыми волосами, собранными в конский хвост, никогда не гулял с ней по саду за бунгало, никогда не делал ей предложений, никогда не говорил о необходимом "доступе". Ее решение... Она остановилась у мусорного бака за пределами класса, намеренно полезла в свою сумку, достала письмо-приглашение и разорвала его на мелкие кусочки. Она бросила разорванные клочки бумаги и конверт в сумку. Вокруг нее была толпа детей, когда она шла к навесу, где был оставлен ее скутер на весь день.

"Шарлотта! С тобой все в порядке, Шарлотта?'

Пронзительный голос заблеял у нее за спиной. Она обернулась. Директриса повернулась к ней лицом.

Все в порядке? Да, конечно, со мной все в порядке, мисс Сэмвей.'

Я просто поинтересовался... Шарлотта, к тебе пришли двое мужчин. Они у ворот.'

Она посмотрела на бегущую, кричащую и атакующую орду детей, идущих от игровой площадки к воротам, которые вели на улицу. Она перевела взгляд с голов на плечи молодых матерей с сигаретами у губ, жвачкой во рту, младенцами на руках, выпирающими животами в обтягивающих джинсах, которые тявкали по поводу ночного телешоу. Так много гнева, подпитываемого усталостью. Она увидела двух мужчин, прислонившихся к старому автомобилю Sierra, не последней модели, а позапрошлой, и дверь, которая приняла на себя вес их ягодиц, была недавно пристроена и еще не покрыта краской, чтобы соответствовать остальному кузову, который был поцарапан и покрыт пятнами ржавчины. Они не были похожи ни на кого, кого она знала.

На них были старые джинсы и футболки, у одного на плечах была кожаная куртка, а на третьем - грязный анорак. Волосы обоих мужчин были коротко подстрижены, а у того, что был более худощавого телосложения, в правой ноздре было серебряное кольцо, и тот, что покрупнее, помахал ей рукой, и она смогла разглядеть татуировку между запястьем и костяшками пальцев его руки.

"Я не знаю, твои ли они друзья, Шарлотта, но я не хочу, чтобы такие люди ошивались возле моей школы".

Она пошла к ним. Она встала в полный рост. Директриса позади нее будет наблюдать, и другие сотрудники, и матери будут наблюдать. Маленькая мисс Парсонс, заносчивая мисс Парсонс, развлекающая двух низкопробных типов, которые поджидали ее на улице. Есть о чем поговорить в общей комнате, и когда они толкали детские коляски и вели детей обратно в эти чертовы маленькие дома, где телевизор орал бы весь вечер, а чтение включало бы в себя цифры на скретч-картах, и...

Боже, она просто так чертовски устала.

"Да? Ты хотел меня видеть. Я Шарлотта Парсонс.'

Тот, что с кольцом в правой ноздре, казалось, разжал кулак, и на ладони у него оказалось полицейское удостоверение, и он сказал, что его зовут Брент, и пробормотал что-то насчет "Оперативной группы", а тот, что с татуировкой, показал свое удостоверение и сказал, что его зовут Кен, и тихие слова были "Отдел по борьбе с наркотиками".

Слабый голос. "Чего ты хочешь?"

Брент сказал: "Это то, чего вы хотите, мисс Парсонс. Нам сказали, что вы ищете гранд тур.'

Кен сказал: "Нам сказали, что вам нужно проехаться по нашему участку, чтобы вы лучше поняли, чем заканчивается путь импорта, что вас особенно интересуют скаг и рок".

Брент сказал: "Но, Кен, мы не должны торопиться с мисс Парсонс", потому что такая милая девушка, как она, не знала бы, что скэг - это героин, не так ли?"

Кен сказал: "Слишком верно, Брент, и она бы не знала, что рок - это крэк-кокаин. Если вы хотите сесть сзади, мисс Парсонс... О, не волнуйся, мы договорились со смотрителем, что он присмотрит за твоим скутером.'

"Кто тебя послал?"

Брент сказал: "Нас послал наш инспектор".

Кен сказал: "Американский джентльмен ..."

Она содрогнулась. Дрожь была в ее руках, в ее пальцах. Тяжесть была в ее ногах, в ступнях. "А если я скажу, что это все из-за меня, черт возьми?"

Брент сказал: "Нам сказали, что поначалу вы можете немного бушевать ..."

Кен сказал: "... но после той шумихи ты был бы на вес золота. Мисс И'Арсонс, я работаю в отделе по борьбе с наркотиками чуть больше четырех лет. Брент был в оперативной группе, занимающейся импортом наркотиков, в течение шести лет. Все, к чему мы приближаемся, - это существа у подножия пирамиды. То, что нам сказали, довольно расплывчато, у вас есть шанс ранить их прямо в острый конец, ничего конкретного, но повредить вершину пирамиды. Теперь, если время бахвальства закончилось, не могли бы вы войти, пожалуйста?'

Она сделала, как ей сказали. Она была хороша как золото, как и предсказывал Аксель Моэн.

Она сделала большой шаг и нырнула в заднюю часть старой Сьерры. Кровавый человек...

Автомобиль был подделкой, с вычурной внешностью, но высокопроизводительным настроенным двигателем. Брент вел машину, а Кена развернули на переднем сиденье так, чтобы он мог лаять к ней. Она думала, что устала, но по мере того, как машина тряслась по полосам, а затем по быстрой дороге, она узнала линии "гусиных лапок" и мешки, выпирающие из-под глаз Кена. Поначалу было что-то вроде шутки, о том, что татуировка - это всего лишь перевод, который он может смывать каждую ночь, об ограничении служебного долга, но старина Брент пошел на все и проколол себе ноздрю ради чертовой работы. Они были не в стиле полицейских, которых она встречала раньше. Она купила, что часть запаха исходила от выброшенных пластиковых тарелок из-под последней еды, которые были свалены на пол в задней части, у нее под ногами, а остальная часть запаха исходила от одежды, которую они носили. Они много курили и не спросили, возражает ли она, чтобы они курили. Кен сказал, что их не интересовала ни марихуана, ни растворители, ни амфетамины, ни бензодиазепины, такие как Темазепам, и барбитураты, такие как амитал натрия. Они работали в мире героина, который назывался skag, horse, smack, stuff, junk, и мире крэка, который назывался rock, wash. Она слушала...

Они приехали в город Плимут, куда Чарли отправилась за лучшими покупками, за платьем для свадьбы подруги, за рождественскими подарками и подарками на день рождения для ее матери и отца, и они рассказали ей о уличной стоимости skag and rock. Она слушала...

Они выехали из центра города и поехали на север, поднимаясь по длинной дороге к большому жилому комплексу. Название поместья было знакомо по местному телевидению, но она никогда там не была. В информации, которую они ей предоставили, не было ничего срочного, никакой страсти, но цифры были за пределами ее понимания. Всемирная торговля наркотиками с прибылью в 100 миллиардов американских долларов. Изъятия и пресечение незаконного оборота в Великобританию за последний год составили 1,45 миллиарда фунтов стерлингов, и то, что было изъято и пресечено, в хороший день составляло каждую пятую партию, а в плохой день - каждую десятую.

Кен сказал: "Но они фигуры супер-славы, мы не работаем на таком уровне. Мы работаем здесь, внизу, в канаве, где заканчиваются скарб и камень. Здесь, внизу, килограмм героина, скаг, продается по уличной цене за тридцать штук. Крэк-кокаин, рок, значит? 7500 фунтов стерлингов, дешевле из-за насыщения. Там, в большом мире, говорят о тысячах килограммов, тоннах - мы маленькие люди, мы говорим о килограммах и граммах.' Она слушала...

Брент сказал: "Будучи учительницей, мисс Парсонс, вы были бы хороши в арифметике. Десять граммов не дают большого затяжного кайфа, на десять минут для привычки, но это стоит, по моим подсчетам, семьдесят пять фунтов, и вызывает привыкание, так что вам понадобится много граммов, а это значит, что вам нужно много наличных, и вы крадете, деретесь, грабите, возможно, убиваете, ради наличных.'

Она видела многоэтажные дома и террасы домов, и она видела детей, похожих на тех, кого она учила, бегающих собачьими стаями. Ей показалось, что она увидела нищету и отчаяние... Она увидела старика, который спешил, прихрамывая, тяжело опираясь на палку, и его лицо было испуганным, и она задалась вопросом, был ли у него?75 фунтов стерлингов в его бумажнике. Она увидела пожилую женщину, спешащую с сумкой для покупок к темному входу в многоэтажку, и ей стало интересно, успела ли пожилая женщина?75 фунтов стерлингов в ее сумочке, или в жестянке под кроватью, или сложенные в ее пенсионную книжку и спрятанные, и она задавалась вопросом, скольких стариков и старух нужно ограбить, чтобы накачаться крэком на десять минут. Она почувствовала тошноту.

Свет угасал. Там, где уличные фонари были разбиты, где сгущались тени, она увидела собравшиеся призрачные фигуры. Брент вел машину курсирующим курсом. Кен сказал: "Видите вон там, мисс Парсонс? Видишь высокого парня? В большинстве случаев, когда он там, он выпивает около ста граммов в неделю со льдом ". Брент сказал: "Он может угостить тебя и скэгом, может быть, немного экстази. Он не особенный. Он один из ста, продолжает больше. Оно захватило это место. Подними его, осталось еще девяносто девять.' Она увидела мальчика. На нем были хорошие кроссовки Reeboks и Nike для отдыха, а кепка на голове была сдвинута не так, как надо. Контакт, который она увидела, был коротким и приятным. Руки перемещены, деньги переданы клиентом, товары переданы клиенту. Брент сказал: "Мы даже не удерживаем линию. Цена снижается. Она рушится, когда мы переполнены ею. Работа нашего юного друга заключается в том, чтобы продолжать двигать камни, привлекать новых клиентов, создавать спрос. Он хорош на своем рынке". Она слушала...

Брент сказал: "Я надеюсь, вы понимаете картину, мисс Парсонс. Но я бы не хотел, чтобы у вас создалось впечатление, что это только торговля C2 или C3. Мы могли бы подбросить вас до Плимстока или Роборо, до Саутуэя и вокруг Гусвелла. Мы можем показать вам это где угодно.'

"Я хочу домой, пожалуйста".

Кен сказал: "Не могу сделать, извините. Американский джентльмен сказал, что тебе следует устроить грандиозный тур.'

Полицейская машина без опознавательных знаков выехала из поместья. Чарли в последний раз посмотрел на стариков, спешащих со своими бумажниками и барсетками и их страхом, на парня в ботинках Reebok и костюме Nike для отдыха, на покупателей.

"Привет, Дуайт, как прошел отпуск на море?" Как все прошло?'

Я бы оценил его как хладнокровное дерьмо.'

Его пальто висело на крючке стойки рядом с одеждой главы страны.

Тебе лучше зайти, тебе лучше поговорить.'

Он взял пластиковый стаканчик и наполнил его водой из дозатора. Он пересек пустынную приемную и через открытую дверь вошел в кабинет главы страны. На улице был пасмурный вечер, и в тяжелых тучах, которые опустились на площадь, шел дождь. Ему махнули на место.

Дуайт Смайт пожал плечами. "Я думаю, Рэй, я могу справиться с большинством типов мужчин. Я потерпел неудачу с этим ублюдком. Он что, своего рода фанатик? Я думал, в Квантико должны были пропалывать этот сорт. Да, он груб, я могу с этим жить. Да, он агрессивен, я могу с этим справиться.

Когда мы расстаемся, он вторгается в маленькую и ничего не подозревающую жизнь, жизнь молодой женщины, и плетет сеть, чтобы заманить ее в ловушку, и делает это хладнокровно. Я, я превышаю требования, водитель, который больше не нужен.'

"Вы читали его досье?"

"Нет".

"Ты знаешь о нем?"

"Не раньше, чем я подобрал его вчера".

"Рад вынести суждение?"

"Моя оценка его, да, я чувствую себя комфортно с этим".

"Мое мнение, Дуайт, ты счастливчик".

"Как так получилось, Рэй, что я везучий парень?"

"Повезло парню, Дуайт, потому что у тебя есть персонал, счета и есть чем заняться, управляя этой станцией". Взгляды пронзили Дуайта Смайта. "Тебе ни хрена не о чем беспокоиться".

"Это нечестно".

"И чертовски правдива. Ты, Дуайт, рекламный материал. Вы регулярно составляете графики отпусков, вы продолжаете подтирать задницу, вы следите за бюджетом и расходами в синем цвете, вы держите свою задницу в чистоте, вы снабжаете всех нас излишками скрепок, и вам не нужно беспокоиться, потому что это рекламный материал. Это дорога, Дуайт, к большому офису дома и ворсистому ковру, но это не дорога того шутника.'

"Это несправедливо, Рэй, потому что без администрации ..."

"Я слышал это раньше, я практиковал это. Вы разговариваете с обращенным. Когда вы в последний раз носили табельное оружие?'

"Способ борьбы с организованной преступностью заключается в интеллектуальном использовании ресурсов, а не..."

"Я произнес эту речь, Дуайт. Ты думаешь, если бы я проповедовал о телесном противостоянии, нос к носу, я бы поднялся по чертовой лестнице? Повзрослей.'

"Я не ожидал услышать от тебя, Рэй, такое дерьмо".

"Твое утешение, то, что должно заставить тебя чувствовать себя хорошо, таким, как Аксель Моэн, не удается подняться по чертовой лестнице. Лестница для тебя и для меня. Это мы с тобой любим коллекционировать мемориальные доски для стены, фотографии рукопожатия режиссера, благодарности и прочую чушь.'

"Извините, я заговорил". Дуайт Смайт заставил себя подняться, допил остатки воды. Он огляделся вокруг. Мемориальные доски отмечали успешные операции, фотографии свидетельствовали о теплой встрече директора с будущим сотрудником, благодарности были выгравированы полированной печатью на бронзе. "И я не узнаю чушь собачью, Рэй".

"Ты сводишь Мелани куда-нибудь сегодня вечером, что-нибудь поесть?"

"Да, почему?"

"Мой совет, из добрых побуждений, позвони ей, скажи, чтобы она подождала час, чтобы ты мог уткнуться лицом в компьютер, взглянуть на досье Акселя Моэна".

"Для чего?"

"Он назвал вам свою цель?"

"Он этого не сделал".

'Почитай его досье, чтобы узнать, что за человек попадает в тюрьму. против очень большой цели.'

"Может быть, утром..."

"Сегодня вечером, Дуайт, прочти это".

Это была инструкция. Они гордились собой, глава страны, четыре специальных агента и канцелярский персонал, работающие на пятом этаже посольства, что они были сплоченной командой, что резкие слова были редкостью, инструкции поступали еще реже. Он вышел из офиса. Он подошел к своему столу. Он позвонил Мелани и сказал ей, что задерживается, перенес ее на час и попросил позвонить в ресторан "Карри хаус" на Эджвер-роуд, чтобы зарезервировать столик на час. Он сверился с файлом, который хранился запертым в ящике его стола, в поисках кода входа и пароля. Он залез в компьютер НАДДИСА за файлом на человека, которого он называл холодным дерьмом.

"На данный момент у нас есть только одна. В прошлом месяце был еще один, но он умер.

Другой умер примерно за три дня до того, как сюда поступил этот, - сказала медсестра. Она была крупной женщиной, но с нежным ирландским голосом. Она говорила ровно, как будто ее не волновало эмоциональное участие. "Я не могу сказать вам, как долго это продержится.

Лично я надеюсь, что это не слишком долго. Вы видите, она повреждена. Она была повреждена в утробе матери, довольно близко к зачатию, она была повреждена все время беременности, она повреждена и сейчас. Это то, что происходит, когда мать - наркоманка. Ее матери девятнадцать лет, она подсажена на героин, милая девушка, была и остается. Малышке семнадцать дней, и это похоже на то, как если бы она сидела на героине, так же, как мама, так же, как если бы она пользовалась маминым шприцем, маминым жгутом. Этот зашел слишком далеко, чтобы его отнимали от груди, повреждение в организме малыша. Вот почему я говорю, что надеюсь, это не слишком долго ...'

Чарли стоял у двери. Она заглянула в палату, Детское отделение (интенсивной терапии). Казалось, что ребенок дрожит внутри стеклянной коробки, а трубки, подсоединенные к его носу и рту, медленно колышутся в такт движениям. Медсестра говорила так, как будто они были одни, как будто матери, "милой девочки", там не было. Мать сидела рядом со стеклянной коробкой. На ней был халат, больничного образца. Она безучастно смотрела на дрожащего ребенка. Когда Чарли отвернулась, медсестра улыбнулась ей и сказала, что с ее стороны было порядочно потрудиться прийти. Это было пустое замечание, потому что медсестра не знала, зачем Чарли пришел, не знала о договоренности, достигнутой Брентом и администратором больницы. Чарли поспешил к выходу. Она думала, что ненавидит Акселя Моэна.

Брент и Кен были в коридоре. Они вели, она следовала.

Выходим на ночной воздух. Через автостоянку. Над дверью горел свет.

Брент постучал в дверь. Кен позвонил в звонок. Они вошли в больничный морг.

"Это героин, но с таким же успехом это мог быть и кокаин. В среднем мы получаем три в год. Его отец - майор в отставке в Тавистоке, не то чтобы это имело значение, кем был его отец, - сказал техник-патологоанатом. Это был молодой человек с горбатым носом, на котором уравновешивались тяжелые очки. Он говорил так, как будто труп, сын майора в отставке, не представлял особого интереса. "Когда они начинают употреблять героин, то есть находят полное расслабление от стресса, от беспокойства, должно казаться выходом из проблемы, но... они увеличивают дозировку, симптомы отмены с каждым разом более резкие, более частые. Зависимость растет. Этот,

"Я слышал, он вломился в дом своих родителей и обчистил шкатулку с драгоценностями своей матери, все семейные реликвии стоили одного большого ремонта. Он был бы подвержен дрожи, мышечным спазмам, потоотделению. Он бы в панике накачался, но ошибся с дозой. Он был бы без сознания, затем впал бы в кому. Он оказался здесь после дыхательной недостаточности. Конечно, это всего лишь маленький город, у нас их не так много.'

Чарли посмотрел вниз на труп. Она никогда раньше не видела мертвого тела. Это было так, как будто кожа была восково-бледной, а волосы на груди, в подмышечных впадинах и вокруг пениса на всем теле казались ей травой, которую отравили. На ушибленной правой руке виднелся румянец, но отверстия от игл были притуплены. Она думала, что тело принадлежало молодому человеку примерно ее возраста. и в выражении его лица, казалось, было спокойствие. Она не знала и не спрашивала, могли ли люди в морге придать его лицу маску покоя, или сам акт умирания принес мир.

В коридоре за пределами помещения, где трупы хранились в холодильных камерах, Кен курил сигарету, зажатую в его ладони, а Брент разворачивал вареную конфету.

Они отвезли ее обратно в школу.

Они позвонили в дверь смотрителя, который открыл им.

Чарли завела двигатель своего скутера. Она сидела верхом на седле. Она выгнула спину, сжала лопатки.

Ты всегда такой утонченный? Сжимающая мои эмоции. Заводишь меня, как чертову марионетку.'

Брент сказал: "Прости, любимая, но это то, что нас попросили сделать".

Кен сказал: "Я, конечно, не знаю, для чего это было, солнышко, но это было то, чего хотел американский джентльмен".

Она натянула шлем на волосы. Чарли видела реальность, то, что она читала в газетах и что смотрела по телевизору, и ее не заботило, что это была реальность в ее

∙ собственный чертов задний двор. Она ускакала в ночь, проклиная его, и слезы текли по ее лицу и уносились ветром. На дороге, в полосе движения, за ней следовала машина, которая освещала ей спину и никогда не приближалась к ней. В ее голове была путаница образов, недоказанных,

∙ острова Сицилия и города Палермо. Огни машины отражались в ее зеркале. Palermo...

Ни ветра, ни дождя, ни облачка. Остров, залитый весенним солнцем. К раннему утру первое в этом году тепло накрыло город с головой. Над этим городом, который был втиснут в узкую морскую полосу между Средиземным морем и горами, осел химический туман желтого цвета, образующийся от транспортных средств, курсирующих по Виа делла Либерта, Виа Маркеда, Виа Франческо Криспи, Виа Витторио Эмануэле и Виа Тукори. Невидимыми под этим туманом были символы войны низкой интенсивности, электронные сигналы, усилители микроволн, импульсы, посылаемые телефонными и радио передачами, изображения, передаваемые скрытыми камерами наблюдения, голоса, искаженные жучками для перехвата звука. Среди хаоса законных коммуникаций современного общества, мелкой рыбешкой в большом море, были зашифрованные и замаскированные сообщения о современном поле битвы. Сигналы, импульсы, звуковые сигналы, изображения, голоса людей на войне блуждали в отвратительном на вкус тумане, который висел над крышами Палермо.

Когда она вышла из общей комнаты со вкусом растворимого кофе во рту, чтобы забрать детей с утреннего перерыва, она увидела его, сидящего в припаркованной машине за воротами. Она подумала о жилом комплексе, отчаянии и бедности.

Он не доверял безопасности любой формы телефонной связи.

Марио Руджерио сидел один в маленькой комнате квартиры на втором этаже. Хриплые звуки района капо доносились до него через открытое окно, через закрытые ставни, которые пропускали в комнату кусочки солнечного света. Солнечный свет осколками лежал на столе, за которым он работал, и отражался от зеркала и на боковой стене, так что яркость и тень очерчивали картину Агонии Христа. Крики лоточников, крики людей в гневе и веселье, рев двигателей Vespas и Lambrettas соперничали с тишиной Радио Оон.

Ни шум из переулка внизу, ни голоса и музыка рядом с ним не мешали его концентрации. Как внешний шум, так и голос радио и музыка были необходимой частью его безопасности. В районе Капо, полном трудностей, преступности и настороженности, машина наблюдения и группа наблюдения были бы замечены, и в переулке воцарилась бы тишина. И если бы был арестован суперлатитанти, крупный человек в бегах, или если бы произошла облава на подозреваемых, то об этом передали бы по радио, и он бы знал. Шум снаружи, голос радио и музыка не беспокоили его, когда он писал короткие и загадочные сообщения тонкой ручкой на листах бумаги, используемых для скручивания сигарет.

Обучение Марио Руджерио в школе продолжалось с пяти до девяти лет. Ни школьный учитель, ни учительница, ни академик, ни лектор, ни профессор не обучали его науке электронных коммуникаций, но он не доверял безопасности телефона. Были те, кого он знал, кто верил, что может разговаривать через стационарную телефонную систему, и теперь они сидели в удушающей жаре камер в Уччардионе в городе Палермо. Были и другие, кто верил в безопасность новой аналоговой технологии мобильного телефона, и теперь они гнили за стенами Кальтанисетты на острове или в тюрьме Асинара на Сардинии. В прошлом году его убеждали поверить в полную безопасность самой последней системы, цифровой сети, обещали, что ее невозможно перехватить, и те люди, которые верили и обещали, теперь видели солнце и небо в течение часа в день, чтобы потрепать сетку над тренировочной площадкой в Уччардионе, или К'Альтанисетте, или Асинаре.

Он разложил сообщения, написанные на папиросной бумаге, через стол. Он прочитал их.

Он закурил маленькую сигару. Он закашлялся и сплюнул мокроту в свой носовой платок. Он еще раз перечитал сообщения, а затем собрал их в пепельницу. Он был удовлетворен тем, что запомнил твои сообщения. Он сжег бумаги, на которых они были написаны. Сообщения, которые теперь хранятся в его памяти, касались вопросов, касающихся перевода 8 миллионов долларов из холдинговой компании на Багамах в развитие казино в Словении, перевода миллиона долларов со счета в Вене в банк в Братиславе, покупки блока из двадцати двух апартаментов на корсиканском пляжном курорте, вопроса о жизни и смерть мужчины в Катании, проблема настойчивого расследования магистратом во Дворце Справедливости. Пять сообщений, теперь записанных, теперь заученных, будут переданы из уст в уста пяти мужчинам в пяти барах за пятью чашками кофе тем утром.

Его путем были осторожность и подозрительность. С осторожностью и подозрительностью он защищал то, что было самым ценным, - свою свободу.

Позже, когда солнце поднималось выше, пробиваясь сквозь закрытые ставни, когда он выкурил вторую сигару, когда он прослушал выпуск новостей по радио и услышал сообщение о том, что Квестура в Агридженто не добилась никакого прогресса в поисках пропавшего мужчины, его внука и его водителя, он проскользал в своей анонимности на улицы города и заходил в пять баров, где его ждали люди. Его люди были "закрытыми" посредниками, которые передавали сообщения, в устной форме, строительным магнатам и политикам, руководителям масонов или Ротари и банкирам, а также полицейским, которыми он владел, и церковникам, которых он купил. Все те, кто получил сообщения от Марио Руджерио, немедленно отреагировали на них, потому что он разжигал их жадность и страх...

Марио Руджерио задался вопросом, быстрой мыслью, потому что в его голове было много всего, как там дети и малыш, которого он любил, и эта мысль вызвала нежную улыбку на его лице. Улыбка все еще была на его лице, когда он шел по переулку в серой шерстяной куртке и клетчатой кепке, надвинутой на лоб.

Когда она пришла на игровую площадку, чтобы остановить футбольный матч и собрать детей с их коробками для ланча, она увидела, что он ждет и курит в своей машине. Она подумала о старике, спешащем в свой дом в поместье.

С балкона она смотрела, как он уходит. Она держала ребенка. Пикколо Марио взволнованно запрыгал по плиткам балкона и перегнулся через горшки с геранью, чтобы увидеть своего отца в машине внизу, а Франческа держала ее за руку и тихо плакала.

Он отвернулся от машины и помахал бунгало, и ответным жестом Анджелы был вялый взмах ее руки. Она не стала дожидаться, пока он сядет в машину, или смотреть, как он отъезжает через главные ворота, которые были бы открыты портьером в форме. Она оставила пикколо Марио на балконе, взяла ребенка на руки и повела Франческу обратно в жилую зону квартиры, мимо статуи, которая показалась ей отвратительной, и через пятно, которое она не смогла вывести на ковре из Ирана. Она ненавидела Палермо. Для

Анджела Руджерио, город был тюрьмой. В Риме, если бы они все еще жили в Риме, она могла бы вернуться в университет, но в Палермо было неприемлемо, чтобы замужняя женщина одна посещала университет. В Риме она могла бы пойти в оздоровительный спортзал, но в Палермо не разрешалось, чтобы замужняя женщина ходила в спортзал без подруги в качестве компаньонки, а у нее такой подруги не было. В Риме она могла бы устроиться на неполный рабочий день в галерею или музей, но в Палермо было невозможно, чтобы замужняя женщина ее класса пошла работать... В Палермо она не могла покрасить стены в квартире, орудуя кистью-валиком, потому что в Палермо это означало бы, что ее муж не мог позволить себе нанять мастера для этой работы.

Она больше всего возненавидела этот город, когда он уехал за границу. Затем деньги на домашние расходы были оставлены в ящике стола рядом с ее кроватью, потому что в Палермо для замужней женщины было необычно иметь собственный банковский счет, собственные кредитные карточки, собственные ресурсы. В Риме, в хорошие дни в Риме, он поговорил бы с ней вечером перед деловым рейсом в Лондон, или Франкфурт, или Нью-Йорк, но не сейчас, потому что в Палермо замужней женщине не обязательно было знать подробности работы своего мужа.

Она плюхнулась в глубину широкого дивана. Она пролистала страницы журнала и ничего не прочла... Мальчик закричал. Пиколо Марио кричал с балкона, что он действительно видел своего дядю, и она должна прийти. Она поднялась с дивана, крепко прижимая к себе ребенка. Она вышла на балкон. Она посмотрела вниз, через автостоянку, за ворота безопасности, на тротуар. Она никого не увидела, но пикколо Марио крикнул, что он видел своего дядю, прокричал, что его дядя прошел мимо ворот, посмотрел на них и помахал рукой, и она не увидела никого, кого знала. Сколько раз он приходил, маленький старичок со сгорбленными плечами и выступающей челюстью, в сером пиджаке и клетчатой кепке, и проходил мимо квартиры в Джардино Инглезе и смотрел на цветы на их балконе, как часто? Она, конечно, знала все, что говорилось о дяде икколо Марио по телевизору, все, что было написано о брате Пеппино в "Джорале ди Сицилия"... Она забрала мальчика с балкона. Было неправильно, что мальчик говорил о своем дяде.

Через четыре дня они были бы на вилле, у моря, где, если бы это было возможно, она была бы более одинока, чем в городе. Она молилась, почти с жаром, чтобы Шарлотта приехала.

Когда она позвонила в колокольчик, объявляя об окончании дневного перерыва, она увидела, что он сидит с журналом в своей машине. Она подумала о пожилой женщине, в страхе возвращающейся в свою единственную спальню со спрятанной банкой сбережений, которая делала ее уязвимой.

На стенах комнаты в казармах Монреале было всего две картины.

Там была фотография его дочери и фотография генерала Карлоса Альберто далла Кьезы. Улыбающаяся десятилетняя девочка и милитаристский портрет усилили ощущение полной изоляции Джованни Креспо.

Он набрал номер, он щелкнул выключателем, который активировал шифратор.

Isolato, изолированный, было жестоким словом для капитана карабинеров. Его дочь росла в Болонье. Он был изолирован от нее, виделся с ней в лучшем случае два раза в год, по три дня за раз, и коротко разговаривал по телефону каждый воскресный вечер. Это была изоляция. Но именно генерал научил его истинному значению слова "изоляция". Генерал, герой контртеррористической кампании против бригады Россе, префект Палермо, был осмеян, над ним глумились, о нем шептались, его изолировали и застрелили через тридцать восемь дней после того, как Джованни Креспо присоединился к его штабу в качестве офицера связи.

Все они были изолированы, все приговоренные к смерти, до выстрела или бомбы. Чтобы остаться в живых, жить и дышать, трахаться и пить, он считал наиболее необходимым признать изоляцию.

Он звонил по незарегистрированному номеру в Риме, в тихий офис в переулке на Виа Сарденья, на рабочий стол главы Управления по борьбе с наркотиками в Стране.

"Ванни здесь. Иди подстрахуйся, Билл.'

Его попросили переждать. Он услышал щелчок прерывания на линии. Голос был слабее, с металлическими искажениями. Ему сказали, что он может говорить.

"Просто хотел узнать, как дела у моего друга, есть ли у него оптимизм..."

Ему сказали, что молодая женщина была "в порядке, ничего особенного". Ему сказали, что она была

"предсказуемо" и что ей потребовалось время, "чтобы подумать об этом".

"Знаешь, Билл, у нас даже нет названия для этого. Это смешно, но у нас даже нет названия. Итак, у нас нет файла, это хорошо, и у нас нет места на компьютере, это еще лучше, но у нас должно быть кодовое имя, ты так не думаешь?'

Сорокадвухлетний Джованни Креспо, капитан карабинеров, член специальной оперативной группы, которой поручено обеспечить арест Марио Руджерио, никогда бы не высказал уверенности даже по линии, защищенной ультрасовременной электроникой. На острове он не доверял никому. В своей жизни он доверял только одному человеку. Он отвез письмо, отправленное Анджелой Руджерио, невесткой Марио Руджерио, в Рим и единственному человеку, которому он доверял. Подробности дела не были доведены до сведения его собственного народа из-за отсутствия доверия у его собственного народа. Он рассказал подробности дела, ссылку, своему другу.

Его спросили, что он думает.

Я Хелен. Елена Троянская. Билл, когда все остальное терпело неудачу, по-итальянски мы бы сказали уччелло да ричиамо, я думаю, ваше слово "приманка", да? Приманка за стенами. Путь через врата. Кодовое имя Хелен, когда мы разговариваем, Билл. Но, Билл, это нужно держать поблизости.'

II Это было санкционировано в Вашингтоне. Херб санкционировал это. Да, он знал Херба. Ему сказали, что ее следует держать ближе, чем сфинктер мальчика из церковного хора, и смех Главы страны зазвенел у него в ушах, раскатисто, как будто из металлической коробки.

"Это грязные разговоры, Билл? Эй, но, Билл, мы держим это при себе. Ты звонишь. когда у тебя есть что-то, что-то по кодовому имени Хелен. В данный момент здесь плохо, так тихо. Здесь не к чему прикасаться, нечего чувствовать, нечего видеть. Когда тихо, тогда у меня возникает беспокойство. Ты скажи ему, он хорошенько пинает Кодовое имя Хелен, потому что она нужна мне здесь, просто скажи ему.'

Единственным человеком, которому он доверял, которому Джованни Креспо отдал бы свою жизнь, был Аксель Моэн.

"Билл, он движется, взбирается. Ты видел, что пропал плохой ублюдок из Агридженто? Старый стиль, старая школа, поэтому конфликт был неизбежен, Это лупара бьянка, исчезновение. Между ним и первым местом, на которое он попытается попасть, находится только игрок "Катании", вот что мы слышим. Если он доберется до первого места, наш друг, тогда наступит время максимальной опасности, возможно, для многих людей, когда он попытается проявить себя. Билл, у меня большое беспокойство. Единственный способ для нашего друга проявить себя - это убивать

...'

Когда она вывела свой скутер из навеса, застегнула куртку и надела шлем, она увидела, как он поднял глаза и вытер ветровое стекло, и она увидела, как он начал маневрировать машиной. Она подумала о молодой матери, наркоманке, в реанимации.

Они были рагацци, детьми, мальчишками. Хотя магистрат всегда называл их рагацци, троим из них было за сорок, а одному оставалось два года до пятидесятилетия. Пятый, Паскуале, был единственным из рагацци, кто все еще цеплялся за молодость. Вечеринка, апельсиновый сок и торт, была на кухне. Кухня предназначалась для приготовления пищи и одновременно служила коммуникационной комнатой и зоной отдыха для них.

В глубине квартиры, подальше от закрытой двери кухни, зазвонил телефон.

Это была настолько хорошая вечеринка, насколько это было возможно на апельсиновом соке и шоколадном торте. Никакого алкоголя. Алкоголь не разрешался ни на дежурстве, ни в течение пяти часов до начала дежурства.

Разрешался шоколадный торт и апельсиновый сок. Ребенок, первенец Паскуале, родился ранним утром, и он приехал прямо из больницы, чтобы приступить к своим обязанностям. И они веселились и дурачились, как дети и мальчишки, и на полу был пролит сок, а на столе - разломанный торт, и праздновалось рождение ребенка и гордость отца. Он сам купил торт и сок. Если бы он был частью их, по-настоящему членом команды, тогда они бы собрались вместе и купили торт и сок. Он был слишком молод, слишком недавно, чтобы его полностью приняли, и его работа постоянно оценивалась стажерами. Возможно, они были недовольны его молодостью, некоторые на квалификационных курсах говорили, что рефлексы молодого человека острее, чем у мужчин постарше... Он пытался быть частью команды.

Телефон больше не звонил.

И те, у кого было трое детей, и четверо детей, и двое детей, и марешьялло, который был самым старшим и имел подростков, соревновались с ужасными историями о родительстве, чтобы ударить Паскуале дубинкой. Черный юмор его товарищей по экзекуции звучал, издеваясь, в ушах Паскуале, рассказы о бессонных ночах, и смене наполненных дерьмом подгузников, и вырванной еде, и проглоченной карточке ввода-вывода, и маленьких ручках, которые взбирались на стул, чтобы достать упаковку презервативов из шкафчика в ванной, который показывали бабушке с дедушкой, и...

Смех стих. Они услышали, все они, шаги за кухонной дверью.

Все повернулись лицом к двери, как рагацци, как дети и юноши, застигнутые в момент вины. Казалось, его глаза извинялись, как будто он глубоко сожалел о вторжении в его собственную кухню, в их комнату связи и туалета. Они начали вечеринку, открыли апельсиновый сок, разрезали торт, потому что он сказал им, что не вернется этим вечером во Дворец Джустиции, теперь он пожал плечами в своей скромной манере, откинул со лба седеющие волосы и пробормотал, что должен вернуться в свой офис в бункере. Он держал в руке свой портфель, а на плечи его был наброшен плащ.

Раздался щелчок рации марешьялло, оповещающей военных на улице.

Крошки были смахнуты с 9-мм пистолета Beretta M-12S, сок был вытряхнут из ствола пулемета Heckler & Koch MP-5. Паскуале поднял с пола рядом с печью жилеты из кевларовых пластин, защищающие от огня стрелкового оружия и легкой шрапнели, по одному на каждого человека.

Послышался грохот взводимого оружия.

Оставленный на кухне мусор на столе, недопитые стаканы сока, недоеденные кусочки шоколадного торта.

Они вышли из квартиры и направились к двери. Женщина, которая жила через коридор, нахмурилась, и телохранители показали ей глаз и палец, потому что она дважды писала в газеты с жалобой на опасность, которой она подвергалась, живя в непосредственной близости от доктора Рокко Тарделли. Они быстро спустились на два лестничных пролета, перед ним, рядом с ним, позади него. Он был маленькой фигуркой, зажатой между ними, скачущей, чтобы не отставать. Они не были ни его слугами, ни его посыльными, ни его поварами, они никогда не стали бы его настоящими друзьями. Они не вызвались добровольно защищать его жизнь, но получили задание.

На улице солдаты пронзительно свистели, требуя остановить движение на дальних перекрестках. Двое из них вышли из главного вестибюля, сели в машины и взламывали двигатели. С оружием наготове, марешьялло перед ним, Паскуале за ним, магистрат поспешил к открытой дверце своей бронированной "Альфы". Как будто его бросили внутрь, как будто он был посылкой, которую нужно отправить... Завыли сирены. Шины взвизгнули.

"Альфа" и машина преследования въехали на первый перекресток и свернули направо, разметав машины и скутеры впереди. Они не были слугами или поварами доктора Рокко Тарделли и не были его настоящими друзьями, но каждый из них по-своему испытывал яростную преданность маленькому человеку, сидящему низко на заднем сиденье "Альфы", который пытался сквозь свои очки в тяжелой роговой оправе прочесть досье, пока машина дергалась, тормозила, ускорялась и виляла. Другие команды, приписанные к другим следственным судьям, относились к ним с жалостью. Они были эскортом магистрата, который упорно добивался поимки и осуждения Марио Эмануэле Руджерио. Они были рагацци "ходячего трупа".

Дрожащий голос с заднего сиденья "Альфы". "Я понимаю, тебя следует поздравить, Паскуале. С ребенком все в порядке, с вашей женой все в порядке?'

В его голове прокручивались процедуры стрельбы "укрытие и эвакуация" и "только для защиты жизни", а также режим "сражайся или беги", Паскуале пробормотал: "Очень хорошо, спасибо вам, доктор Тарделли".

"Ты собираешься покинуть меня?"

"Нет, доктор Тарделли".

"Потому что у тебя теперь есть ребенок?"

"Пожалуйста, доктор Тарделли, вы отвлекаете меня..."

Когда она выехала на дорогу и припарковала скутер перед гаражными воротами, сняла шлем и распустила волосы, она увидела, как он притормаживает в своей машине. Она подумала о семнадцатидневном ребенке, подключенном к трубкам, дрожащем в стеклянной коробке.

"Вы читали досье этого человека?"

"Я сделал".

"Тебе понравилось то, что ты прочитал?"

"Не особенно, если тебе нужно знать".

Глава страны Рэй стоял у перегородки, которая отделяла рабочую зону Дуайта Смайта от офиса открытой планировки. Весь день он был приглашенным наблюдателем на симпозиуме, организованном Министерством внутренних дел Великобритании для обсуждения вопросов международного сотрудничества в борьбе с организованной преступностью - и день был дерьмовым, газеты, прочитанные до обеда русским и испанцем, и газета, прочитанная после фуршета британцем из Национальной службы криминальной разведки, были дерьмовыми. В газетах приводилась статистика изъятий, статистика арестов и статистика конфискации активов, и он посчитал их мусором. Газеты были мусором, потому что в них не затрагивалась основная проблема устранения людей, которые имели значение, людей, благодаря которым это произошло.

Самодовольство было преступлением в Библии главы страны, и в тот день самодовольства было больше напоказ, чем еды на шведском столе. Он завидовал Акселю Моэну, не думал, что Аксель Моэн перенес слишком много симпозиумов.

"Ты хочешь поехать работать в Ла-Пас, Боливия?"

"Нет".

"Он сделал. Ты хочешь попасть в "файрлайтс", где потом им понадобятся мешки для трупов?'

"Нет".

"Он сделал. Ты хочешь арестовать плохого человека в Майами, свидетельствовать на Большом суде, а потом узнать, что есть видео, на котором ты предстаешь перед судом, и что у людей из Кали, парней из картеля, есть видео и твой шнурок?'

"Нет".

"Ты хочешь носить "Смит и Вессон", ты хочешь оглядываться через плечо, ты хочешь поехать в Палермо?"

"Нет, нет, нет".

Он мог быть приветливым, Глава страны, Рэй. Он мог бы рассказать хорошую историю на рождественской вечеринке. Он мог бы очаровать задницы инспекционных групп. Он мог заставить улыбнуться человека с кислым настроением. Он был приветлив, когда хотел. В его голосе слышался хруст утоптанного гравия.

"Ты этого не хочешь, Дуайт, так что держи свои сквернословия при себе".

"То, что я говорю ..."

"Не надо".

"Ты, черт возьми, слышишь меня, Рэй. Что я говорю, мы профессионалы, нас обучают, и нам платят. Молодая женщина, на которую он запал - послушайте меня, потому что я не просто потратил время на просмотр файла Моэна в компьютере, я изучил текущие оценки деятельности "Коза Ностры" на Сицилии, это место убийства - молодая женщина невиновна.'

Глава страны на мгновение смягчился. "Может быть, Дуайт, ты нас всех недооцениваешь, может быть, мы все думаем так же, как ты. И, может быть, нам всем следует хлопнуть в ладоши, спеть наши гимны, встать на колени и поблагодарить нашего Бога за то, что Он не создал нам проблему. У вас есть данные по бюджету за прошлый месяц? Проблема в том, что это хороший план. Может и нет, но может просто приступить к работе. Доведите бюджет до конца, пожалуйста.'

Когда она выглянула из окна, она увидела, что он лежит на спине с закрытыми глазами в своей машине. Она подумала о горе отставного майора и о том, как он будет корчиться от чувства вины перед самим собой. Она подумала о теле в тележке.

Любой, кто знал ее или работал с ней, описал бы Мэвис Финч как трудного человека. Ее семья жила на севере, у нее не было друзей в Лондоне, не было никого, кто бы кричал на нее, что она не права. Те, кто жил в том же квартале мезонетов с двумя и одной спальнями в юго-западном пригороде столицы, рассказали бы, если бы их спросили, о потоке жалоб Мэвис Финч на шум их телевизоров, на их домашних животных, на их мусор, на поздних посетителей. Те, кто работал с ней в банке на Фулхэм-роуд, рассказали бы, если бы их спросили, о придирчивой критике Мэвис Финч в балансовые отчеты, подготовленные с опозданием, из-за ошибок в учете, из-за продленных обеденных часов, из-за дней, отведенных из-за незначительной болезни. Ее не любили и неприяли как соседи, так и коллеги по работе. Чем более милосердной она была, тем ее можно было пожалеть, тем менее милосердной она была мстительной сукой. Но жизнь этой одинокой тридцатисемилетней женщины, у которой не было ни мужчины, ни ребенка, ни друга, ни хобби, регулировалась сводом правил. В своде правил была указана громкость телевизоров ее соседей, какие домашние животные могут содержаться, когда их подстилку следует выносить , до какого времени посетителям разрешается приходить и стучать в двери...

Именно из-за игольного ушка Мэвис Финч на страницах ее книги правил детектив-сержант Гарри Комптон, S06, рано поужинал в отеле, выходящем окнами на Портман-сквер. Ее свод правил поведения в банке на Фулхэм-роуд выходил за рамки опозданий, просрочек, ошибок, болезней. Менеджеры Мэвис Финч считали, что от клиентов лучше держаться подальше, но в июне прошлого года сочетание праздников, беременности и болезни вынудило их нанять Мэвис Финч, чтобы та не работала. Это произошло потому, что она была за стойкой в середине утра девять месяцев назад, когда сержант Комптон из Отдела по борьбе с мошенничеством играл с треской морни в обеденном зале пятизвездочного отеля. Возможно, в то давнее утро Мэвис И Инч была бы единственной среди служащих прилавка, кто полностью прочитал тексты Закона о незаконном обороте наркотиков (1984), Законов об уголовном правосудии (1988 и 1993) и Закона о преступлениях, связанных с незаконным оборотом наркотиков (1994). Действия, предпринятые в lotality, обязали банк раскрывать

"подозрительные и крупные сделки". Конечно, в середине утра Мэвис Финч сообщила о депозите в размере 28 000 фунтов стерлингов банкнотами в 50 фунтов стерлингов, потому что, если бы она не сообщила об этом, она сама была бы виновна в преступном поведении. Она записала имя, Джайлз Блейк, адрес, она отметила то, что она описала в своем отчете паучьим почерком как

"нетерпение" заказчика... Комптон наблюдал за целью, потягивал минеральную воду, слушал.

И это так типично, подумал Комптон, что жуликам из морской полиции следовало потратить время с июня по март на оценку раскрытия информации банком, прежде чем передавать детали в Отдел по борьбе с мошенничеством. Чертовски типично. По мнению Гарри Комптона, Национальной службе криминальной разведки следует почаще вытаскивать руки из-под задницы.

Поскольку время было драгоценно и он четко распределял приоритеты, у него было около пяти часов рабочего времени и вечер, чтобы решить, держать ли дело Джайлза Блейка открытым или нацарапать на имеющихся семи листах, что "дальнейших действий не требуется".

Рабочее время не дало ничего осязаемого, никаких доказательств незаконности, но у Комптона был нос, ноздри, которые ощущали неполноту картины. Хороший дом в Суррее для мистера Блейка, милая жена и дети для мистера Блейка, банковские счета, акции и деньги в строительных обществах для мистера Блейка. Слишком много было "приятного", и недостаточно, чтобы обосновать это. Комптон молодым детективом перешел из полицейского участка Харроу в антитеррористическое отделение и обнаружил, что наблюдение за ирландскими "спящими" в прокуренных и провонявших пивом пабах является достойным определением скуки. Он искал и нашел стимуляцию, он перевелся в отдел по борьбе с мошенничеством. Он любил говорить, когда встречался, все реже и реже, с парнями из Харроу или Антитеррористического отдела, что S06 был самым крутым курсом обучения в столичной полиции. Он учился по вечерам на факультете управления бизнесом и бухгалтерии, и когда у него будет эта квалификация, он пойдет на юриста. Но старый нюх все еще считался.

От чего у Гарри Комптона дернулся нос, защипало в ноздрях, был гость, которого Джайлс Блейк привел на ужин.

Столики были смежными. Они любили хвастаться, сверху донизу S06, что их процедуры наблюдения были лучшими, лучше, чем Антитеррористические, лучше, чем Летучий отряд. Идеалом была "близость". Они должны были смешаться, они должны были рискнуть выгореть. Было недостаточно просто наблюдать с большого расстояния, им нужна была "близость", чтобы слушать.

Однажды он услышал на курсе, жарким днем, центральное отопление включили слишком сильно, голова начала опускаться, фразу из лекции, которая поразила его. "Бухгалтеры опаснее убийц - убийцы - мелкие подонки, бухгалтеры угрожают всему обществу ..." Он израсходовал пять часов отведенного ему рабочего времени, он начал углубляться в свое вечернее наблюдение, проследил за Джайлзом Блейком от его лондонского офиса до Портман-сквер, до отеля, до стойки регистрации, до бара, до ресторана. Гость пришел в ресторан, пожал руку, обнялся, сел рядом.

"Хороший полет?"

"Это каждый день, каждую неделю, не в ваших здешних газетах, забастовка работников авиакомпании, всего на два часа - так что мы опоздали. В Палермо ничего не меняется.'

Его нос дернулся, ноздри защипало.

Над крыльцом зажегся свет. Аксель щелкнул переключателем стеклоочистителя, и ветровое стекло стало чистым. Она вышла из двери. Ветровое стекло размыто дождем. Она поспешила через маленькие ворота, и она была маленькой, сгорбившись, крепко обхватив себя руками, как будто это могло сохранить ее сухой. В машине она постучала пальцами по пассажирскому стеклу. Он не торопил себя. Он бросил экземпляр журнала "Тайм" позади себя на заднее сиденье, а затем вытащил пепельницу и затушил сигарету. Дождь стекал по ее волосам и лицу, и она ударила кулаком по пассажирскому окну. Он наклонился и, отперев дверь, толкнул ее.

Она нырнула в машину и вытирала капли дождя с головы и с лица. Она повернулась к нему, сердитая. В ее глазах был блеск, но ее лицо было изуродовано, потому что ее рот был сжат в добрую ярость. Акселю Моэну было полезно посмотреть, как она справляется с хорошим гневом.

"Спасибо, большое вам спасибо".

"За что ты меня благодаришь?"

"Спасибо, что заставил меня стоять там, промокать до нитки, пока ты читаешь свой журнал, куришь свою сигарету ..."

"Хочешь одну?" Он держал перед ней пакет "Лаки Страйк" из картонной коробки из дьюти-фри во Фьюмичино.

"Это грязная привычка. Спасибо, что держишь меня под дождем, пока читаешь и куришь, прежде чем открыть дверь ...'

"Итак, ты промокла, как это повод отблагодарить меня?"

"Ты что, совсем тупой?"

"Иногда, иногда нет".

"Это был сарказм. Поблагодарив тебя за то, что ты меня намочил, я был саркастичен.'

"Я считаю, Чарли, что всегда лучше, чтобы не было недопонимания, говорить то, что я имею в виду".

Он ухмыльнулся. Аксель усмехнулся, потому что ее лицо покраснело. Он увидел, как краска разливается по ее лицу от света над ним. Это был хороший гнев, и становится все лучше.

Она изогнулась, чтобы противостоять ему. Он подумал, что она, возможно, накрасила губы в начале дня, но они стерлись и не были заменены, а вокруг ее глаз не было косметики, и они были налиты кровью, как будто она плохо спала две ночи.

Ее характер был поцарапан, как гвоздь в дереве, о который ударяется лезвие пилы. Для него было важно понять ее характер. вынужденное спокойствие. "Хорошо, что я имею в виду... Сейчас у нас ее нет, раньше у нас была сука-терьер. Когда у суки был сезон, течка, тогда большой лабрадор обычно приходил и сидел у боковой калитки. Он сидел там часами, с большими, чертовски глупыми глазами.

Знаете что, этот пес, который сидел там всю ночь и вроде как плакал, он стал просто занудой.'

"Я слышу тебя, Чарли".

Наслаждается собой. "Город, где я учился в колледже, это был военный городок, гарнизонный лагерь. Солдаты обычно сидели в своих машинах, на своих велосипедах, у ворот и наблюдали за нами, девочками. Мы называли их "развратниками", понимаете, развратницами. У них не было старых плащей, они сохранили свои Y-образные передние части, они не сверкали нами. Они были довольно безобидными, но они стали скучными.'

"Неужели они?"

"Ты здесь, в своей машине, прошлой ночью, всю ночь... сегодня в школе. .. здесь и сейчас... это становится скучным. Это вызывает смущение. Дэнни Бент, он говорит, что ты мог повредить его приклад. Фанни Картью говорит, что ты, черт возьми, чуть не задавил ее собаку. Зак Джонс хочет знать, вызвали ли мы полицию. Дафни Фарсон хочет знать, не извращенец ли ты.'

"Может, тебе стоит пойти и сказать им, чтобы они шли нахуй".

"Это..."

Она засмеялась. Он думал, что она пыталась быть шокированной и потерпела неудачу, потому что она смеялась. Ему было полезно видеть, как она смеется. Когда она смеялась, она была хорошенькой, довольно хорошенькой, не особенно хорошенькой. Она стерла смешок.

"То, куда меня забрали прошлой ночью, эмоциональный шантаж, это было жалко".

"Лично я бы сказал, что это было покровительственно".

"Обращаешься со мной как с малолеткой".

"Покровительственно, но я сомневаюсь, что это причинило тебе вред".

"Чего ты хочешь от меня?"

То же, что я сказал тебе в первый раз. У вас есть возможность предоставить мне доступ в дом Джузеппе и Анджелы Руджерио. Мне нужен этот доступ.'

Она пристально посмотрела на него. На ее лице были тени, которые подчеркивали мелкие морщинки у глаз и рта. Теперь он думал, что напряг ее. Для него было важно видеть, как она напряжена. Он прислуживал ей. Не ему было вести ее.

Она поколебалась, затем выпалила: "Если я откажусь, не поеду в Палермо ... ?"

Аксель пристально смотрел на ветровое стекло, на бегущую воду, на размытый пляж, причал и темные очертания мыса. "Я теряю эту возможность доступа. У меня есть одна возможность благодаря тебе. Хорошо, мы все продумали, ты получаешь приглашение, пишешь ответ и говоришь, что сожалеешь и не можешь прийти, но у тебя есть друг. Мы снабжаем друга. Подруга - это таможенно-акцизная следственная группа, женщина-полицейский, кто угодно. Они там слишком осторожны, не купились бы на это. Доступ есть только у тебя, Чарли, только у тебя. Если ты откажешься, я не получу доступа. Не думай, что я хочу, чтобы там был кто-то вроде тебя, но у меня нет другого выбора.'

Она отвернулась от него, повернулась к нему спиной. Она рывком открыла пассажирскую дверь. Она вытолкнула себя из машины. Она сказала ему, что подумает над этим еще одну ночь, и где она встретится с ним на следующий день после школы. Она спросила его, нравится ли ему ходить пешком. Она внезапно наклонилась, всмотрелась в него через дверь, и, казалось, для нее не имело значения, что дождь стучит по ее голове, плечам и позвоночнику.

"Что было бы со мной, если бы...?"

"Тебе это не понравилось? Если бы они были просто недовольны тобой, они бы тебя уволили, отправили домой. Чарли, я пытаюсь говорить то, что имею в виду, чтобы не было недопонимания. Это дерьмовое место, и они дерьмовые люди. Если бы у них были серьезные основания подозревать тебя, тогда они убили бы тебя, а потом пошли бы домой и поужинали. Им было бы все равно, Чарли, убить тебя.'

Он смотрел, как она бежит к свету над крыльцом бунгало.

Глава третья

Egregio Dottore e gentile Signora.

Она сидела в классе. Она набила рот сэндвичем из своей коробки для завтрака. Она отпила из банки Пепси. Она привезла с собой в рюкзаке, который был пристегнут к задней части ее мотороллера, листок почтовой бумаги, на котором был указан адрес коттеджа "Галл Вью". В середине утренней перемены она подошла к мусорным контейнерам на дальней стороне игровой площадки, подняла крышки двух из них и безнадежно попыталась определить, какой пластиковый пакет был в мусорном ведре возле ее класса. Она не нашла пластиковый пакет. Был погожий день, облако рассеялось, и крокусы в горшках вокруг сборного класса уже расцвели вместе с нарциссами, и она подумала, что весенний сезон - это время надежд и оптимизма, и ей стало интересно, как проходит весенний сезон в Палермо... Она попыталась запомнить каждую фразу, предложение из письма, написанного ей Анджелой Руджерио, а затем перехваченного, скопированного и отслеженного.

(Извините, dottore, и извините, синьора, но это будет предел моего итальянского - я помню довольно много из этого, но, с вашего позволения, остальное будет на английском !!)

Большое вам спасибо за ваше любезное приглашение. И мои самые теплые поздравления с рождением Мауро, и, конечно, мне было очень приятно услышать, что с Марио и Франческой все в порядке.

Это было так ясно для нее, римское лето 1992 года. Школа закончена, экзамены сданы. Жалкая реакция ее отца, который ожидал слишком многого от ее оценок. Недостаточно хороша для университета, но достаточна, чтобы получить место в педагогическом колледже. Это была ее мать, которая увидела рекламу в журнале "Леди". Ее мать увидела рекламу в журнале в парикмахерской, скопировала ее и принесла домой. Итальянская семья, живущая в Риме, искала "няню / помощь матери" на летние месяцы. Она и ее мать написали заявление и приложили фотографию, и ее отец предупредил, что итальянцы щиплют за попу и грязные, им нельзя доверять и они воры, а она и ее мать проигнорировали его, как они обычно делали. Четыре месяца римского лета 1992 года были, попросту говоря, самыми счастливыми месяцами в ее жизни.

Я был очень удивлен, получив твое письмо, и ты поймешь, что мне пришлось очень много думать об этом. Из-за ситуации, сложившейся сегодня в Англии, я обнаружил, когда получил диплом преподавателя (!), что найти работу было действительно трудно.

Я думаю, мне очень повезло, папа, конечно, так говорит, получить эту работу, которая у меня сейчас есть.

Римское лето 1992 года было волшебными месяцами для Чарли. С того момента, как она спустилась по трапу самолета, протащила свою тележку через таможню и иммиграционную службу, увидела Джузеппе и Анджелу Руджерио, Марио держал за руку своего отца, а Анджела несла малышку Франческу, и увидела их приветственные улыбки, она впервые в своей жизни почувствовала настоящее освобождение. Они приветствовали ее, как будто она была частью их, с того самого момента, как Пеппино, как он настаивал, чтобы его называли, увез их из аэропорта на своем элегантном BMW, а она сидела сзади с маленьким мальчик рядом с ней и маленькая девочка у нее на коленях уже относились к ней как к другу к тому времени, когда машина въехала на парковку в подвале дома на Коллина Флеминг. Она думала тогда, что ее отец был закостенелым в своих взглядах и скучным, и она думала, что ее мать была самодовольной в своих взглядах и занудной, и впервые в жизни оказаться вдали от них было настоящей свободой. Большую часть утра того июня и июля Пеппино, в прекрасном костюме, с улыбкой и ароматом лосьона, рано уходил в свой офис в банке, что-то связанное с Ватиканом. И почти каждое утро в те первые недели Чарли водил Марио на пьяцца, где тот садился на частный автобус до детского сада при школе Святого Георгия, расположенной высоко на Виа Кассия. И большую часть утра того июня и июля Анджела, одетая в красивые блузки, юбки и пальто, была в магазинах на Виа Корсо или на своей волонтерской работе в Музее Китса на площади Испании.

Почти каждое утро, пока прислуга застилала постели, убирала ванные, загружала белье в стиральные машины, гладила и наводила порядок на кухне, Чарли сидел на широком балконе, играл с малышкой Франческой и восхищался видом, открывавшимся над цветами в горшках, которые каждый день поливала старая портьера, простиравшаяся от купола базилики Святого Петра через центр города и уходившая в далекие тени гор. Это был рай. И еще больше рая во второй половине дня: уроки итальянского языка в комнате с прохладой внутреннего двора за зданием парламента, а затем бродячие прогулки по историческому центру. Когда она гуляла по узким мощеным улочкам исторического центра, она никогда не брала с собой карту, так что каждая церковь и старая площадь, каждая галерея и скрытый сад, каждый спрятанный храм и античный фриз казались открытием, которое было личным для нее. Это была ее свобода.

Я очень тщательно обдумала ваше предложение приехать в Палермо, чтобы помочь присматривать за Марио, Франческой и малышом Мауро. Я счастлив на своей нынешней работе, у меня есть амбиции перейти в более крупную школу, когда я получу более непосредственный опыт. Если я подам в отставку со своей должности, то, полагаю, в настоящее время будет довольно сложно найти другую школу, которая приняла бы меня осенью.

Тем летом 1992 года, на август и сентябрь, Чарли уехал с Анджелой Руджерио и детьми на арендованную пляжную виллу в километре вдоль побережья от Чивитавеккьи.

Если Пеппино не был в отъезде по делам банка, он приезжал на виллу по выходным.

Семь недель солнца, масла и песка, мороженого, ленивых ужинов и растущей любви к Анджеле и ее детям. Хорошая одежда из бутиков на Виа Корсо осталась позади. Пришло время футболок, джинсов и бикини, и на четвертый день на пляже Чарли набралась смелости и расстегнула верх бикини, почувствовав отчаянный румянец застенчивости от белизны, и легла животом на полотенце, в то время как Анджела легла на спину рядом с ней, и больше никогда не надевала топ, зная, что ее собственные родители назвали бы ее шлюхой. Она говорила о поэзии с Анджелой и знала, что ее собственная мать никогда не читала Китса, Шелли или Вордсворта. Она говорила об общественных науках, о дипломном курсе Анджелы в Римском университете, который специализировался на местном управлении, и знала, что ее собственный отец верил, что мир начался и закончился изучением морской инженерии. Это было время ее освобождения. И это закончилось

... Это закончилось слезами в ее маленькой комнате в квартире, когда она упаковывала свою сумку, закончилось слезами, когда она обняла их всех и поцеловала у выхода на посадку, закончилось слезами, когда она одна шла к самолету. Магия не была реальной, была иллюзорной.

Она вернулась домой с римского лета раскрепощения и вольности в унылый колледж, где ее готовили преподавать.

Баста, хватит с меня болтовни. Я думаю, что вы предоставляете мне еще одну фантастическую возможность путешествовать - чего я, конечно, не могу себе позволить на те деньги, которые мне сейчас платят!! - Я ничего не знаю о Палермо, кроме того, что это город с очень богатой историей. Я не могу представить это, не могу представить это в своем воображении, и все же я уже взволнован.

Она не часто это делала, но это была ложь, когда она писала о своем незнании города и его образов. Ее забрали, как она вспоминает, к (изображениям на экране телевизора в квартире на Коллины Флеминг. Убийство судьи Джованни Фальконе произошло за двенадцать дней до ее приезда в Рим тем летом 1992 года, но убийство судьи Паоло Борселлино произошло через сорок пять дней после ее приезда.. Она сидела в классе со своей коробкой для завтрака и пустой банкой из-под пепси и вспоминала изображения из телевизора...

Только потом, после того, как она увидела снимки, она поняла, какая тишина царила в столице в тот уик-энд, когда она прогуливалась от Колизея до Парфенея, и какая тишина была в автобусе, который высадил ее у Понте Фламинио, и какая тишина была на улице, когда она шла под соснами к квартире на улице Коллины Флеминг. Она поздоровалась в холле, но ей не ответили, и она прошла в маленькую гостиную, где у них был портативный телевизор. Даже о ребенке, Марио, и малышке Франческе, умолчали. Пеппино с мрачным лицом сидел перед телевизором и смотрел на экран, а подбородок Анджелы, стоявшей рядом с ним, дрожал. Так что со стороны Чарли было ложью написать, что у нее не сложился образ Палермо. На изображении в ярком цвете был изображен разрушенный фасад жилого дома, разрушенный автомобиль, в котором находилось 50 кг взрывчатки, и уничтоженные лица судьи Борселлино и пяти телохранителей. Это был образ Палермо, и у нее было больше образов, которые она могла вспомнить, потому что затем телевизионная передача, нарушив обычное расписание, показала сцену убийства, совершенного пятьдесят семью днями ранее, судьи Фальконе, его жены и трех телохранителей судьи Фальконе. На снимках был разрушенный фасад жилого дома в Палермо и изрытое воронками шоссе с разбитыми автомобилями, разбросанными среди обломков в Капачи. Пеппино и Анджела сидели молча, а Чарли наблюдала, увидела и ускользнула в свою спальню, как будто боялась, что вторглась в мир, в котором для нее не было места, но все это было далеко от Рима и больше не упоминалось, далеко в Палермо.

Я счастлив сделать решающий шаг. Я разберусь с вопросом о новой работе, когда вернусь, потому что для меня это слишком хорошая возможность, чтобы ее упустить - я принимаю ваше приглашение.

Я с нетерпением жду ваших предложений относительно даты моего прибытия. Distinti saluti,

Чарли (Шарлотта Парсонс)

За окном прозвенел звонок, возвещая об окончании обеденного перерыва. Ей было двадцать три года. Она услышала крики, возбужденный лепет детей, возвращающихся с игровой площадки. За исключением того случая, когда она уехала в Рим четыре года назад, она никогда не была за пределами своей страны. Ее рука дрожала. Она согласилась воспользоваться возможностью для доступа. Она перечитала письмо в ответ. Она шпионила за семьей, которая проявила к ней любовь, доброту и привязанность.

"Давайте, дети. Успокойся сейчас же. Оставь ее в покое, Дин. Прекрати это. Выписываю книги, пожалуйста. Да, пишу книги, Трейси. Даррен, не делай этого. У всех есть свои тетради для записей?'

Она сложила письмо. Ей сказали, что, если она даст серьезный повод для подозрений, она будет убита, а затем ее убийцы отправятся домой ужинать.

Отказаться от защиты в Палермо означало потерять любовь к жизни.

Под желтой дымкой автомобильных выхлопов, которая лежала ниже окружающих гор и которую удерживал на месте легкий морской бриз, город представлял собой мозаику охраняемых лагерей.

Палермо был местом вооруженных людей, тщательно расположенных укрепленных пунктов, как это было на протяжении всей истории. Солдаты с винтовками НАТО, укрывшись в пуленепробиваемых укрытиях, удерживали углы улиц в кварталах, где жили судьи и политики.

Полицейские телохранители в бронированных автомобилях, оглушенные сиренами, сопровождали этих судей и политиков с одной защищаемой позиции на другую, из дома на работу, с работы домой. Бандиты следили за личной безопасностью людей, которые фигурировали в списках наиболее разыскиваемых подозреваемых Интерпола и Европола и имели автоматы Калашникова, спрятанные в своих машинах, но под рукой. Это был город напряженности и страха, город, где процветала индустрия защиты. Индустрия, предлагающая защиту, крепости и безопасность, была широко распространена по всему городу. Это касалось слуг государства и руководителей альтернативного общества, и прямо вверх, и прямо вниз, через каждый слой общества Палермо. Если судье или политику отказывали в защите, изолировали, он был как половая тряпка, оставленная гнить на веревке на солнце, он был мертв. Если глава семьи, управляющей районом Палермо, пренебрегал необходимыми мерами предосторожности для выживания, то другие свиньи приходили и рылись в корме в его кормушке. Владелец четырехзвездочного отеля albergo должен заплатить за охрану, иначе машины его гостей подвергнутся вандализму, его еда-загрязнению, его бизнес-краху.

Он искал защиты. Владелец бара рисковал быть уволенным, если бы не купил защиту. Строительный магнат рисковал отказом в заключении контрактов и банкротством, если бы он не купил защиту. Уличный торговец должен купить это, иначе придется рассчитывать на то, что ему переломают ноги, и уличная шлюха на Виа Принсипи ди Виллафранка, и похититель сумок на Виа дель Либерта, и таксист на посту в Политеаме, и торговец героином на Центральном вокзале. Поиск защиты был привычкой существования, незамеченной и заурядной...

Отказаться от защиты в Палермо означало отказаться от жизни.

В тот день его руки болели меньше. Он мог держать кофейную чашку пальцами и не расплескивать жидкость, густую, как патока. Он думал, что его руки не так болят из-за тепла весеннего солнца, когда он шел по Виа Маркеда в бар.

В баре, где по телевизору непрерывно транслировались музыкальные рекламные ролики спутникового канала, Марио Руджерио встретился с мужчиной и обсудил стратегию убийства.

Если бы он поговорил с человеком, который был близок ему, тесно связан кровью или дружбой, он бы сказал, что вопрос убийства вызывает у него отвращение. Но не было человека, который был бы ему достаточно близок, даже его младшего брата, которому он доверил бы свои самые ценные и сокровенные мысли. Его одиночество, его подозрительность в близости и разделении были ключевыми качествами, которые он признавал в своей способности к личному выживанию. Его неприязнь к стратегии, сути убийства имела мало общего с каким-либо чувством брезгливости, еще меньше с какими-либо сомнениями по поводу морали лишения жизни другого Божьего создания. Это было связано с безопасностью, с его свободой.

В разговоре, прерываемом долгими паузами, за единственной чашкой кофе, вплоть до остатков молотых зерен и двух ложек сахара, имя магистрата ни разу не упоминалось.

Было трудно убивать без свидетелей. Судебно-медицинским экспертам карабинеров, мобильной эскадры и Следственного управления по борьбе с мафией было трудно убить, не оставив следов для анализа в поисках улик. Избавиться от трупа было сложно, даже если использовалась масляная бочка с кислотой или "толстый слой" жидкого бетона на строительной площадке, или если тело служило пищей для рыб. Все те, кто планировал и осуществил убийство Фальконе и Борселлино, сейчас находились под стражей, гнили или были осуждены заочно, и, как своенравные дети, они разбросали вокруг себя улики. Старым способом убийства, способом его отца, была "лупара", короткоствольное ружье с разбросанными дробинками, оставлявшее кровавые брызги на стенах, улицах, коврах и тротуарах. Пистолет "Магнум" с разрывными пулями был любимым оружием буйных молодых пиччотти, детей-головорезов, но и он оставлял улики, гильзы, раздробленные фрагменты пуль, кровь, стекающую в уличные стоки и размазанную по интерьерам. Он предпочитал способ удушения, но это было так тяжело сейчас для его рук, что в них появилась ревматическая боль.

Они разговаривали, не называя имени судьи, прямо под телевизором.

Убийство человека служило двум целям для Марио Руджерио. Убийство человека послужило бы сигналом для его семьи и его коллег, а убийство человека устранило препятствие, которое мешало гладкому ведению его дел. Убийство магистрата, обсуждаемое отрывистыми словами под ритм электрогитары и стук молотка барабанщика, послало бы сообщение и устранило бы препятствие. Он был убежден, что Коза Ностра должна наносить удары только тогда, когда ей угрожают, а магистрат, по мнению Марио Руджерио, теперь подвергал его опасности. Нельзя было использовать дробовик, ни "Магнум", ни автоматический "Калашников", стрелявший с пояса, потому что невозможно было находиться так близко к магистрату. Он не знал, как работают бомбы в автомобилях или мусорных баках, как работает командный провод или электронный пусковой импульс, но человек, с которым он разговаривал, знал об этих механизмах и методах.

Он предпочел бы мир тишины, мир, где интересы государства ослабевали. Он желал мира сосуществования. Он мог бы наматывать, не сверяясь с записями, имена судей, обвинителей и магистратов во Дворце Справедливости, которые также стремились к такому миру сосуществования, но в том разговоре в баре он не назвал имени единственного магистрата, который, по его мнению, теперь представлял угрозу его драгоценной свободе.

Было решено, что бомба была необходимым методом нападения.

И далее согласились, что за передвижениями магистрата будут более пристально наблюдать, чтобы найти закономерность в его передвижениях. И, наконец, согласились, что вопрос убийства является приоритетным.

Он выскользнул из бара, пожилой мужчина в сером пиджаке и клетчатой кепке, на тротуар Виа Маркеда, который не привлекал к себе внимания, который разминал мышцы своей руки под палермским солнцем.

Заключенного вывели из его общей камеры на третьем этаже блока. Доктор был "вырезан". Врач попросил доставить заключенного в медицинское крыло для обычного осмотра. Магистрат уже трижды использовал доктора и его собственный персонал. Магистрат не стал бы рассчитывать на шансы заключенного выжить, если бы в коридорах и на лестничных площадках тюрьмы Уччардионе стало известно, что человек, находящийся под стражей и обвиняемый в убийстве, попросил о встрече. Просьба о встрече, заключенный, желающий поговорить с доктором Рокко Тарделли, пришла в виде письма, едва написанного, едва разборчивого, доставленного во Дворец Справедливости.

Он подумал, что письмо, возможно, было написано матерью заключенного. Люди умерли, некоторые тихо от удушения, некоторые шумно от отравления, некоторые беспорядочно от ударов дубинкой, в тюрьме Уччардионе, когда они пытались сотрудничать. В этот момент было крайне важно, чтобы среди тюремного персонала не стало известно, что к магистрату обратился мужчина, который, как известно, посвятил свою жизнь поимке Марио Руджерио. Когда тюремный персонал, сопровождавший заключенного в операционную, был отпущен, а заключенный расписался, двое сотрудников собственной службы безопасности магистрата отвели его, накрыв с головой одеялом, чтобы его не узнали наблюдатели, выглядывающие из окон камеры высоко вверху, через двор и в комнату, предоставленную в распоряжение магистрата.

Тарделли считал его жалким.

Сигарета, которую курил заключенный, была почти докурена, и мужчина уже с тоской посмотрел на пачку на столе. Тарделли не курил, но всегда носил в кармане почти полную пачку, когда приезжал в Уччардионе. Он подтолкнул пакет к заключенному и улыбкой пригласил его, чтобы мужчина снова угощался сам. Новая сигарета была прикурена от старой, и руки заключенного дрожали.

Тарделли считал его несчастным.

Они сидели в пустой комнате, по обе стороны пустого стола, они были окружены голыми стенами. Здесь не было окон, и свет исходил от единственной флуоресцентной ленты на потолке, вокруг которой вился дым от сигареты заключенного. Поскольку сообщение пришло из его офиса во Дворце Справедливости, сообщение о письме без подписи с просьбой об интервью, сообщение, которое прервало празднование апельсинового сока и шоколадного торта, Тарделли потратил большую часть двух дней на изучение досье заключенного. Это был его способ всегда тщательно готовиться перед встречей с заключенным.

Заключенный назвал имя Марио Руджерио.

Он ненавидел личную огласку, он предоставил более амбициозным и коварным давать интервью СМИ, но Рокко Тарделли неизбежно должен был стать известным как судья, который охотился на Марио Руджерио. Полдюжины раз в год ему сообщали, что заключенный просил в условиях секретности встретиться с ним. Полдюжины раз в год заключенный пресмыкался перед программой pentito за свободу, за возможность обменять информацию на свободу. Раз в год, если ему везло, Тарделли получал информацию, которая продвигала его расследование, приближала его к человеку, на которого он охотился. Они пришли, они извивались и они перешли Рубикон. Они приговорили себя к смерти, если бы их опознали, если бы их обнаружили, когда они нарушили данный Богом закон Сицилии, закон омерты, который был кодексом молчания.

Пентито Конторно нарушил закон омерты, и тридцать его родственников по крови и браку были убиты в попытке остановить информационный поток, который он распространял. У крестьян на острове была поговорка: "Мужчина, который на самом деле мужчина, никогда ничего не раскрывает, даже когда его режут". Пентито Бушетта отказался от кодекса молчания, и тридцать семь его родственников были убиты. Еще одна поговорка крестьян на острове: "Человек, который глух, слеп и молчалив, живет сто лет в мире.'Пентито Маннойя теперь был напуганным человеком, живущим на таблетках валиума, в кризисе. Он слышал, как женщина называла своего брата пентито "родственником моего отца". Это было землетрясение в их жизни, когда они отказались от тишины. Каждый год один из заключенных, сидевших за пустым столом в пустой комнате, окруженной голыми стенами бункера, был полезен магистрату. Пятеро в год были никчемными негодяями.

Это был спарринг для Тарделли и заключенного.

"Почему вы хотите воспользоваться Законодательством о присуждении премий в соответствии с условиями Специальной программы защиты?"

Глаза заключенного были устремлены на засохшую пепельницу. Он пробормотал: "Я решил сотрудничать, потому что "Коза Ностра" - всего лишь банда трусов и убийц".

Он мог быть жестоким. Рокко Тарделли, мягкосердечный и круглолицый, мог быть жестоким.

"Я считаю более вероятным, что вы стремитесь к "сотрудничеству", потому что вам грозит приговор эргастоло. Остаток своей жизни ты проведешь в тюрьме, здесь, в Уччардионе.'

"Я отверг Коза Ностру".

"Возможно, вы всего лишь отвергли приговор к пожизненному заключению в Уччардионе".

"У меня есть информация ..."

"Что это за информация?"

"У меня есть информация о месте, где живет Марио Руджерио".

- Где он живет? - спросил я.

Заключенный фыркнул, его хитрые глаза метнулись вверх, к магистрату. "Когда у меня будет гарантия Особой защиты..."

"Затем ты возвращаешься в свою камеру и обдумываешь. Ты не стремишься торговаться со мной.

Отойди и подумай.'

"Я могу сказать вам, где Марио Руджерио".

"Когда вы мне расскажете, тогда мы подумаем о программе защиты. Затем я оцениваю и даю свои рекомендации Комитету. Ты говоришь, или возвращаешься в свою камеру. Не тебе ставить условия.'

Для судьи Рокко Тарделли было важно установить правила с первого допроса. В Программу защиты была принята тысяча человек. Бюджет был исчерпан, конспиративные квартиры были заполнены, карабинеры и военные казармы переполнены пентити и их семьями. Большинство из них были бесполезны. Большинство обменяли длительные сроки тюремного заключения на устаревшую информацию. Преданному делу следователю, каким был Рокко Тарделли, было неприятно обменивать свободу на утомительные новости.

"Но я пришел к тебе..."

"И ничего мне не сказал. Обдумайте свое положение.'

Тарделли встал. Интервью было завершено. Большинство из тех, кого он встречал, истинные лидеры Коза Ностра, были людьми, к которым он относился с должным уважением. Его часто озадачивало, что таким одаренным людям нужна преступность, чтобы подкрепить свое стремление к достоинству.

Поскольку они потеряли свое достоинство, ему было трудно оказать pentito должное уважение.

Заключенного, снова натянувшего одеяло на голову, сопроводили обратно в медицинскую зону.

Врач вызывал тюремный персонал, чтобы вернуть его в общую камеру на третьем этаже блока. Судья поднял свой портфель с пола, пачку сигарет со стола, пальто с крючка на двери. Вместе со своими охранниками он поспешил по коридору.

Солнечный свет упал на их лица.

"Видишь ли, мой юный друг, Паскуале, создатель детей, я должен заставить его страдать. Он сделал первый ход, но он, должно быть, думал, что может контролировать меня. Я должен показать ему, что он этого не делает. Он, должно быть, подумал, что может предоставить мне информацию, шаг за шагом, понемногу, поскольку он требует дополнительных привилегий. Это неприемлемо. Я должен быть в состоянии судить, что он расскажет мне все, что знает. Я должен быть терпеливым...'

Они остановились у машины, бронированной "Альфы". У часовых у ворот вспыхнули огни. Двигатели взревели. Ворота распахнулись. Табельное оружие и пистолеты-пулеметы были взведены.

"Он драгоценный камень, Паскуале, или фальшивое золото?"

"Пожалуйста, не разговаривай со мной, не тогда, когда мы переезжаем, пожалуйста".

Он спрятался в затемненном салоне автомобиля. Молодой человек, Паскуале, был перед ним, марешьялло вел.

Он наклонился вперед, он ухватился за спинку сиденья молодого человека. Для него это было принуждением делиться и говорить. Ему не с кем было поговорить, кроме рагацци. Он презирал себя, но время от времени говорить было страстным желанием наркомана.

"Знаешь, если бы я боялся, если бы я больше не мог терпеть страх, я мог бы послать сигнал. Существуют маршруты, по которым может быть отправлен сигнал. Определенные люди во Дворце Яда или в Квестуре, даже в казармах карабинеров, подали бы сигнал, передали сообщение. Я должен только сказать по секрету, что заключенный спрашивал обо мне. По секрету, я бы назвал имя этого заключенного. По секрету, обязывая такого человека хранить тайну, я мог бы сказать, что я отклонил предложение о предоставлении информации от этого заключенного. Это было бы сигналом того, что теперь я боялся. Сообщение было бы передано дальше, оно было бы услышано. Было бы понятно, что я больше не представляю угрозы. Если бы я, по секрету, послал этот сигнал, тогда я мог бы снова пойти в ресторан, в кино, в оперу в Политеаме, в парикмахерскую ...'

Молодой человек, Паскуале, неподвижно сидел перед ним.

Магистрат печально сказал: "Я должен верить, что смогу жить со страхом".

"Я слышал, мы прикончили твою шикарную жратву. Ты не застанешь меня плачущей, Гарри. Жены не было дома, так что моим вчерашним ужином были сосиски, жареная картошка и фасоль.'

"Получилось не так уж плохо, сэр". Гарри усмехнулся. "Приготовил пять блюд, два джина для аперитива, бутылку белого и красного, бренди для запивания

...'

"Мы тебя обманули?"

Детектив-суперинтендант, это было его шоу, вывел детектив-сержанта из офиса старшего партнера, через холл и через парадную дверь, спустился по ступенькам и направился к тротуару, где был припаркован фургон "Транзит". Гарри отступил назад, чтобы позволить своему начальнику сначала передать картонный упаковочный ящик констеблю у задних дверей. Они остановились, каждый из них, заламывая руки, чертовски тяжелыми были коробки.

"Я начинал входить во вкус этого. Довольно хороший ресторан, на самом деле, для отеля.'

Пока мы не вмешались. Давай, следующая партия.'

Они вернулись в здание на Риджент-стрит, глядя прямо перед собой и не обращая внимания на бледнолицых младших партнеров и секретарш, которые сжимали в руках маленькие носовые платки, словно защищая их от крушения их мира в Страшный день. То, что произошло предыдущим вечером, было неизбежно из-за нехватки рабочей силы в S06 и постоянного подтасовывания приоритетов. Слушаю оценку Джайлза Блейка о ближайшем будущем рынка gilts, играю с треской, чтобы она продержалась дольше, потому что за соседним столиком не торопились с едой, и слышу, как объявление прерывается музыкой the canned nothing. "Не мог бы мистер Гарри Комптон, пожалуйста, подойти к стойке регистрации, чтобы ответить на телефонный звонок?" Мистера Гарри Комптона в приемную, пожалуйста.'

Вытаскиваю судью из его клуба и возвращаю в кабинет, звоню жене и извиняюсь, просматриваю досье с доказательствами вместе с судьей и прошу список 1

Порядок производства в соответствии с Законом о полицейских доказательствах по уголовным делам (1984). Получить подпись судьи на ордере, попросить его во второй раз приложить перо к бумаге для ордера на обыск и увидеть его нежелание, потому что они собирались напасть на адвоката, когда офис откроется утром. Может быть, это того стоило, изучение отвращения на лице старого доброго судьи, потому что это был адвокат из того же клана и того же племени. Гарри Комптон выполнил ослиную ношу расследования по делу гнусного ублюдка, чьи руки были в сбережения клиентов, жадный ублюдок, который выкапывал средства доверенных лиц, адвокат, который нарушил доверие, но это было шоу суперинтенданта детективов, и он сделал звонок, который отвлек младшего сотрудника от ужина, связанного с расходами. Причиной паники было то, что старший партнер, по полученной информации, собирался за границу и не сообщил своим коллегам дату возвращения домой. В соответствии с производственным заказом по графику 1 и ордером на обыск бумаги и архивы упаковывались в картонные коробки, вплоть до последнего листа и последнего файла, загружались и отправлялись для тщательного анализа в офис S06 за полицейским участком Холборн.

Гарри Комптон устал как собака, едва встав на ноги. Он закончил с судьей в полночь, провел брифинг с командой в тридцать минут первого, был дома и проспал три часа, встал и поехал в дом старшего партнера в Эссексе на рассвете, когда в дверь постучали и защелкнули наручники. Он снова поплелся вверх по лестнице за следующей пачкой бумаг.

"Куда мы попали?" Детектив-суперинтендант остановился на лестничной площадке и тяжело перевел дыхание.

"Прошлой ночью? Вроде как нигде и где-то. Чамми встречает парня, они ужинают, весь вечер обсуждают финансовые вопросы. Это был довольно обычный материал.

В любом случае, материал NCIS о чамми был довольно расплывчатым, не намного больше, чем единственный отчет о среднем депозите наличных в банке, 28 000 фунтов стерлингов, наряду с быстро меняющимися счетами с большим количеством операций по возврату и снятию средств, и не так много, чтобы указать, откуда берутся деньги и куда они направляются, но не проявляются как очевидные незаконные. Это было "нигде".'

Они вернулись в офис старшего партнера. Оставалось сдвинуть небольшую гору картонных коробок. И еще кое-что нужно было перенести из кабинета секретаря, и еще кое-что из комнат младших партнеров, а еще там был весь этот чертов архив в подвале.

'Заработай от этого грыжу. Ты проклятый ублюдок, Гарри, всегда оставляешь лучшее напоследок. Что это было за "где-то"?'

Детектив-сержант ухмыльнулся, приветствуя комплимент. Гладкая, как новая краска. Гость, носящий свои деньги на спине, итальянское, очень вкусное... и он прилетел из Палермо.'

Каждый из них поднял коробку и направился к двери.

"Ты же не хочешь сказать мне, Гарри, что каждый бизнесмен из Палермо - кровавая мафия?"

Гарри Комптон подмигнул. "Конечно, так и есть - если бы это была восьмидесятилетняя бабуля из Палермо, пятилетний ребенок из Палермо, я бы посадил их за "организованную преступность".

В этом есть что-то вроде кольца, не так ли, Палермо?'

"Мы можем повторить название до конца".

"У меня нет названия, мне позвонили еще до того, как я застрял в тележке со сладостями.

Я узнаю название.'

"Но сначала ты поработаешь над этим чертовым участком, слишком правильно".

Там было сорок семь коробок с бумагами из офисов, и там должно было быть двадцать девять пластиковых мешков для мусора из архива, и их нужно было просмотреть, прежде чем он сможет вернуться в отель на Портман-сквер, чтобы узнать имя гостя. Все это было бы вопросом приоритетов.

Она передала ему письмо, но американец не сделал ни малейшего движения, чтобы взять его. Он повернулся к ней лицом.

"Кто еще читал это письмо?"

Она обуздала себя. "Ни у кого не было".

"Вы, конечно, хотите сказать мне, что никто другой не прикасался к этому письму".

"Конечно, они этого не сделали".

Она наблюдала. Он достал из кармана носовой платок, встряхнул его, затем взял у нее письмо. Носовой платок защищал письмо от прикосновения его пальцев.

Чарли казалось нелепым держать письмо в носовом платке. "Почему?"

Он сказал мрачно: "Чтобы не выглядело так, будто его показывали по кругу, чтобы на нем не было моих отпечатков".

"Будет ли это рассмотрено так внимательно?"

"Мы делаем это по-моему, давайте понимать это с этого момента".

Он был бесстрастен. Он разговаривал как с надоедливым ребенком. Он резко повернулся, подальше от нее, чтобы прочитать письмо, завернутое в носовой платок. Трахни его. Чарли подумал, что было умно назначить ему место встречи на утесах. Опускались сумерки, когда она подъехала на своем скутере к автостоянке, пустой, если не считать его взятой напрокат машины, которая обслуживала прибрежную пешеходную дорожку. Он был там, где она сказала ему быть. У его ног было гнездо из окурков, достаточное для того, чтобы он пролежал там несколько часов, задолго до того, как она сказала ему быть там. IT это было хорошее место для крупных морских птиц, и чайки, косатки и кайры распевали хором, парили на ветру и садились на скалы внизу, где разбивался морской натиск. Это было любимое место, куда она приходила, когда дом просто душил ее. Это было место, куда она приходила, сидела и размышляла, когда пристальное внимание матери и отца захлестывало ее с головой. Это было место мира и дикости. Она подумала, что было умно прийти на утесы, посидеть на скамье из грубых деревянных досок. Здесь она была бы под контролем... Он вернул ей письмо, затем положил носовой платок в карман, затем щелчком выбил сигарету из пачки "Лаки Страйк".

"Ты не собираешься спросить меня, почему я решил ...?"

"Для меня это не важно".

"Будь то волнение или долг, будь то приключение или обязательство -?"

"Для меня это не имеет значения".

Она прикусила губу. Она провела языком по всей длине своей губы. Она стремилась к контролю.

Кровь текла в ней. "Ну, конечно, черт возьми, это не из-за вашей вежливости. Ты самый грубый мужчина -'

"Если это то, что ты хочешь думать, тебе следует отправить это им по факсу утром".

Она смялась, и контроль, которого она добивалась, ускользнул еще дальше. "Но ... но у меня нет номера факса".

Он сказал, как будто устал, как будто это было утомительно: "Номер факса был в их письме".

"Но я разорвал это, не так ли? Я не собирался уходить, не так ли? Я уничтожил письмо, а потом передумал.'

Он должен был спросить, почему она передумала. Он этого не сделал. Он сунул руку под свою ветровку, достал сложенный лист бумаги и развернул его. На фотокопии письма, отправленного ей, он написал номер и международный код в блокноте, вырвал листок из блокнота и протянул ей. В его голосе слышалось рычание. Она считала его таким чертовски холодным. "Напиши это своей рукой на обратной стороне письма".

Она сделала то, что ей сказали. Он забрал листок из своего блокнота обратно и разорвал его на мелкие кусочки. Он подбросил куски в воздух, и они рассыпались под ними, уносимые порывами ветра, вниз, к большим птицам, устраивающимся на ночлег.

Далеко за головкой болта, от начальной точки, она увидела первую вспышку маяка, скользящий луч.

'Обязательно ли быть таким, таким осторожным?'

"Да".

"Это то, чему я должен научиться?"

"Будет лучше, если ты быстро научишься быть осторожным".

Она задрожала, ее пробрал холод. Его ветровка не была такой толстой, как у нее, но холод не пробрал его, и он не дрожал. Она чувствовала себя подчиненной и маленькой. Сказано с едкой нарочитостью. "Да, мистер Моэн. Правильно, мистер Моэн. Три полных мешка, мистер Моэн. Я отправлю факс утром.'

"Расскажи мне о себе".

"Извините, не вам ли следует вести разговор. Кто, что, ты есть. Куда я направляюсь.

Почему.'

Он покачал головой. "Кто, что я такое, тебя не касается".

Она фыркнула с притворной насмешкой. "Блестяще".

"Все дело в том, чтобы быть осторожным".

Она чувствовала холод, ветер на спине, ночной ветер, пробивающий прочность ее куртки. "Куда я иду и зачем".

"В свое время. О себе.'

Она сделала глубокий вдох. Он наблюдал за ней, и его лицо было в тени, но она не думала, что если бы на его черты был направлен фонарик или полный луч маяка на Стартовой точке, она увидела бы какое-то чертово поощрение. Как будто ею манипулировали, как будто она была одной из марионеток, которые хранились в шкафу за ее столом в классе 2В...

Она выпалила: "Я Шарлотта Юнис Парсонс, все зовут меня "Чарли". Я довольно обычный...'

"Не выражайся резко и не напрашивайся на комплименты".

"Большой шанс. Я единственный ребенок в семье. Моих родителей зовут Дэвид и Флора Парсонс. Папа был инженером-менеджером на военно-морской верфи в Плимуте, это была вся его жизнь - ну, и моя тоже, - пока два года назад его не уволили, "дивиденды мира". Мы жили тогда в Йелвертоне, который находится на краю пустоши, к северу от Плимута. Он не думал, что может позволить себе оставаться там, поэтому они развернулись и переехали. Он набит битком в боулинг-клубе и теннисном клубе, кинотеатрах и магазинах, у него паранойя из-за того, что он стеснен в средствах, разорен. Он купил бунгало, он занял свое место в сплетничающем и любознательном маленьком обществе со скупыми взглядами. Бог знает почему, моя мать согласилась с этим. Там, где они сейчас, они скучные, грустные и пустые. Ты думаешь, я веду себя непристойно?'

"Не имеет значения, что я думаю".

Она смотрела на море, на темнеющую массу воды, на белые всплески пены на скалах, на далекий огонек, вращающийся от Стартовой точки. Она думала, что говорит правду, и эта правда была важна для Акселя Моэна.

"Я не могу позволить себе жить вдали от дома, все, что у меня есть, ушло на этот глупый маленький велосипед. Если бы у меня было повышение по службе, работа получше, когда у меня было бы больше опыта, тогда я мог бы уволиться и уехать жить в свое собственное место. Пока нет. Их жизни скучны, унылы, пусты, поэтому они ищут звезду, и я подхожу на эту роль. Так было всегда, но сейчас все еще хуже. Бывают дни, когда я могу закричать - не думайте, что я горжусь тем, что я правильный хитч - и бывают ночи, когда мне стыдно за себя. Проблема с тем, чтобы быть звездой, в детстве ты учишься доить ее, тебе приходится играть маленькую мадам. Не раньше, но сейчас бывают моменты, когда я сам себе противен.

Они хотели, чтобы я был хорош в теннисе, но я был обычным, и папа не мог этого видеть.

Они хотели, чтобы я был лучшим учеником в школе, а когда я не успевал, это была вина учителя, а не потому, что я был обычным ребенком. Они хотели, чтобы я поступил в университет, и когда я не получил хороших оценок, папа сказал, что экзаменаторы допустили ошибку. Что спасло меня, что в некотором роде открыло для меня окно, так это поездка в Рим и пребывание с Джузеппе и Анджелой, они были действительно прекрасны, они были замечательны. Но ты хочешь, чтобы я шпионил за ними?'

"Да, я хочу получить доступ".

Она всмотрелась вперед. Он бы этого не увидел. Она посмотрела в глубину скалы, туда, где скала торчала, как вялый палец. Сокол, обеспокоенный тем, что его смертоносный клюв теребит перья у себя под крылом. Это было личное для нее, перегрин. Иногда, когда она приходила в это место, она видела это, иногда она слышала плачущий зов самки. Если бы это произошло, она бы увидела это, потому что могла распознать быстрые движения птицы в полете и ее жесткий профиль, когда она садилась на выступ скалы. Птица была ее собственной, к нему это не имело никакого отношения. Он полетел. Она потеряла птицу из виду.

"Я вернулся из Рима и поступил в тренировочный колледж. Полагаю, я была избалованной маленькой коровой из дома и покровительственной маленькой коровой из Рима. Кажется, я не считал необходимым заводить друзей. Ладно, давайте начистоту. Я думал, что большинство других студентов были довольно банальными, а они думали, что я был довольно заносчивым, вы понимаете, что это значит? У меня не было парня, ни у одного из студентов, но было несколько потных занятий с одним из преподавателей, одним из тех, кто всегда извиняется, плачет потом и жалуется на свою жену, но раньше он ставил мне хорошие оценки. Вы женаты?'

"Нет".

- Вы когда-нибудь были женаты, мистер Моэн?

"Нет".

"Почему бы и нет?"

"Просто придерживайся истории, Чарли".

"Ублажай себя. Я только однажды в своей жизни сделал что-то стоящее, то, что, по моему мнению, стоило делать. Видите ли, когда знаешь, как доить, возникает большое искушение остаться на подливке - Боже, какие отвратительные смешанные метафоры. Когда ты можешь получить то, что хочешь, не пытаясь, ты успокаиваешься, ты перестаешь пытаться. Большое дело, но прошлым летом я ездил в Брайтлингси, это небольшой причал на восточном побережье, на другой стороне Лондона.

Там прошла акция протеста против экспорта телят в Европу. Они перевозили телят на откорм, а затем забивали. Это торговля телятиной. Это отвратительно. Я был там в течение месяца, ревел и вопил, пытаясь остановить грузовики. Да, я подумал, что это того стоило. Вы из города или из деревни?'

"Северо-западный Висконсин".

"Это что, страна?"

"Большая страна".

"То есть вам было бы наплевать на животных, вы бы сказали, что фермеры должны жить, люди должны есть, животные не чувствуют страха и боли".

"Не важно, что я думаю".

"Господи. Что еще ты хочешь знать? Какого цвета трусики я ношу, когда у меня месячные? Вы чертовски забавный человек, мистер Моэн.'

"Думаю, я услышал достаточно".

Она встала. Ее волосы упали ей на лицо. Поднялся ветер, и теперь, когда она больше не говорила ему на ухо, ей приходилось кричать, перекрикивая рев волн, бьющихся о скалы.

"Не могли бы мы что-нибудь прикончить, например, выпить?"

Он пробормотал: "Я не пью, только не алкоголь".

"Моя чертова удача, чертов псих по трезвости. Эй, я буду пить, ты смотри. И пока я пью, ты можешь сказать мне, стоит ли того, что я собираюсь сделать, или у тебя нет мнения на этот счет?'

Чарли зашагал к автостоянке. Это был ее грандиозный уход. Она протопала по тропинке от скамейки и скалы. Она двигалась быстро и впереди него. Ее нога, в черной тьме, споткнулась о камень. Она падала... "Черт". Она спотыкалась и пыталась удержать равновесие... "Ублюдок". Он поймал ее, поднял, а она стряхнула его руку со своей и понеслась дальше.

"Да, доктор Руджерио... Конечно, доктор Руджерио, конечно, я скажу Си харлотт, что вы звонили, я передам ей в точности то, что вы сказали... Это сложно, доктор Руджерио, на данный момент у нее очень хорошее положение, но... Да, доктор Руджерио, нам очень приятно знать, что вы и ваша жена так высоко цените Шарлотту... Да, она прекрасная молодая женщина... Мы, как вы говорите, очень гордимся ею... Я знаю, что она очень сильно думает о твоем предложении.

В данный момент ее нет, что-то связано со школьной работой ... Отправьте факс или позвоните в Палермо, да, я прослежу, чтобы она сделала это завтра... Вы очень добры, доктор Руджерио... Да, да, я уверен, она была бы очень счастлива с тобой снова... Моя жена, да, я передам твои наилучшие пожелания... Так приятно с вами поговорить. Спасибо. Спокойной ночи.'

Он положил трубку. Дэвид Парсонс мельком взглянул на выпускную фотографию своей Шарлотты, которая висела на почетном месте в холле. Он прошел в гостиную. Флора Парсонс подняла глаза от своего рукоделия, чехла для подушки.

"Боже, ты трус".

"Это не требуется".

Ешь у него из рук, и он намыливает тебя. Подползаю к нему.'

"Он передал вам свои наилучшие пожелания..."

"Приходит письмо, значит, американец здесь. Половина деревни хочет знать, кто он такой. Где Чарли сейчас? У меня нет идеи. Где она? Я боюсь за нее.'

"Как только она вернется, я поговорю с ней".

"Ты не сделаешь этого, ты трус".

Это была ее бравада, и когда она закончила, у нее в кошельке осталось всего несколько монет.

Возвращаюсь в бар, отказываясь от его предложения купить вторую порцию. Пинту разливного "Эксмур" для себя, и двойной солодовый виски для себя, и еще чашку кофе без кофеина для Акселя Моэна с молоком в пластиковой упаковке и сахаром в бумажном пакетике.

Пока она выпивала первую пинту и первый двойной солодовый виски, пока он потягивал первый кофе, она рассказала ему о пабе с деревянными стенами и низким потолком. Она рассказала ему историю - предполагалось, что это логово контрабандистов, а сто лет назад это место, как предполагалось, использовалось как место для судьи, повешенного во время облавы на восстание Монмута, предположительно, было...

Он выглядел едва терпимым, незаинтересованным. Он закурил еще одну сигарету. "Хорошо, послушай, пожалуйста.

То, что ты увидел, когда объезжал, территория наркоторговцев, мелкие ...

Она прервала. "Я бы не назвал зависимого ребенка в спазме "мелким", как и труп с передозировкой "мелким". Я бы...'

"Будь спокоен и слушай. То, что вы видели, было симптомом стратегической проблемы. Слишком много сотрудников правоохранительных органов тратят свое время, предоставленные им ресурсы, преследуя воров, грабителей и попрошаек, потому что это хорошо выглядит, и они начинают казаться занятыми. Но они атакуют не с той стороны проблемы. Позвольте мне объяснить. Возьмем большую компанию, давайте поговорим о мега-многонациональной. Мы возьмем Exxon, General Motors или Ford Motor Company, это три крупнейшие американские корпорации. Общий их оборот, последний набор цифр, которые я видел, составляет 330 миллиардов долларов - запомните эту цифру, - но человек, которого вы видите, - продавец из демонстрационного зала General Motors или Ford, или, если это Exxon, он парень, который берет ваши деньги на заправочной станции. Продавцу или парню в кассе с наличными следует прочитать "воры, грабители и толкачи".

Наркотрафик, последний набор цифр, напрямую связан с показателями General Motors, Ford Motor Company и Exxon, так что мы говорим о серьезных деньгах - ты со мной? - но организованная преступность связана не только с наркотиками, вы можете добавить сюда доходы от отмывания денег, от торговли оружием, от рэкета нелегальных иммигрантов, ростовщичества, похищений людей и угонов самолетов, от вымогательства. Во всем мире все сводится к цифрам, слишком большим, чтобы их можно было осмыслить, но мы пытаемся. Цифра составляет 3 миллиона миллиардов долларов. Это оставляет лучшие корпорации умирать... Держись там.'

Она набросилась на пиво. Он сел напротив нее. Сигареты вылетели у него изо рта в пепельницу, были затушены, были зажжены, были выкурены. Он говорил тихо, и она цеплялась за его слова, как будто он открыл перед ней дверь, за которой было море без горизонта.

"Висит, но это от моих ногтей".

Она удостоилась быстрой улыбки, которая длилась недолго.

"Продавцы General Motors и Ford Motor Company не в счет, как и парень в кассе на заправочной станции Exxon, они примерно такие же важные люди, как воры, грабители и толкачи. Где это имеет значение, так это в головном офисе. Садитесь в лифт в главном офисе, поднимайтесь мимо бухгалтеров, юристов, маркетологов и специалистов по связям с общественностью, продолжайте подниматься в лифте, мимо вице-президентов по продажам и финансам, международным отношениям и имиджу, исследованиям и разработкам, продолжайте, пока он не остановится или не упадет в небеса. Ты, Чарли, находишься в присутствии главного исполнительного директора. Он имеет значение. То, что он решает, влияет на людей. Он - бог. Его уровень стратегический.'

Она чувствовала себя крошечной, пигмеем. Стакан для виски был пуст, остались только остатки эксмурского виски.

"Мафии есть в Италии, в Соединенных Штатах, в Японии и Гонконге, в Колумбии и Бразилии, в России. У каждой из этих мафий есть главный исполнительный директор, один человек, потому что в мафии или корпорации нет места для бандитских разборок, который действует почти так же, как главный исполнительный директор General Motors, Ford Motor Company или Exxon. Он устанавливает руководящие принципы, он планирует будущее, он делает обзор, и если возникают серьезные проблемы, тогда он может засучить рукава и перейти к практическим деталям. Я остановлюсь на некоторых отличиях. Главный исполнительный директор мафии живет в норе под землей, в бегах, у него нет тридцатиэтажной башни для персонала, нет ни этажа компьютерного оборудования IBM. Твой парень из корпорации, лиши его поддержки и компьютера, он упал бы ниц... не его мафиозная противоположность. Главный исполнительный директор мафии живет с волчьей стаей. Чтобы выжить, его нужно бояться. Если подумают, что он проявит слабость, его разорвут на куски. Он остается хитрым и он остается безжалостным. Я добираюсь туда, Чарли, почти добрался...'

"Пальцы немного устают, ногти начинают трескаться". Она надеялась рассмешить его, еще одна чертова неудача. Она не верила, что он говорил об этом раньше, она не думала, что это было отрепетировано. По мнению Чарли, это не было знакомой и шаблонной историей. Виски согрело ее, заставив поверить, что ее не понесло по накатанной сюжетной колее.

"Это обычное дело. Мафии в Италии и Соединенных Штатах, Японии и Гонконге, Колумбии и Бразилии, в России искренне уважают сицилийскую мафию, Коза Ностру. Коза Ностра из Палермо, из отчаянных маленьких городков, утопающих в нищете на склонах гор, является образцом для подражания международной преступности. Это то, где это началось, где это разводится, где это хорошо живет. В Италии это называется la piovra, это осьминог. Щупальца протянулись по всей Европе, в вашу страну, по всему миру, в мою страну. Отрежьте одно, и вырастет другое. Вы должны добраться до сути дела, убить сердце, а сердце находится в этих маленьких городках и в Палермо.'

Она дрожала. Ее руки были раскинуты на столе. Она прошептала: "Чего ты хочешь от меня?"

"Вы предоставляете возможность доступа к главному исполнительному директору "Коза Ностра".

Вот почему я пришел, чтобы найти тебя.'

Глава четвертая

Она сидела одна на утесе, своем месте.

Директриса сказала: "На вашу работу было четыреста претендентов, восемьдесят заявлений со всего округа. Если бы мы понимали, что существует малейшая вероятность того, что вы просто уйдете от нас, тогда вы бы даже не выиграли интервью, не говоря уже о попадании в короткий список. Разве вы не чувствуете ответственности перед детьми? Разве вы не испытываете что-то к своим коллегам здесь, которые оказали вам такой радушный прием? Когда вы вернетесь после этого небольшого эпизода в idiocy, не думайте, что эта работа будет ждать вас, и я сомневаюсь, что какая-либо другая работа в преподавательской сфере откроет вам свои объятия после отчета, который я намерен приложить к вашему досье. Ты подвел меня, и своих коллег, и своих детей...'

В общей комнате, во время утреннего перерыва, она объявила о своем уходе и увидела, как выражения на их лицах, вызванные реакцией директрисы, сменились с удивления на враждебность. Насмешка разведенного старшего преподавателя, который всегда смотрел на нее с честолюбивым намерением запустить руки в ее трусики. Гневное негодование молодого человека, который преподавал в 3А, управлял библиотекой и водил скаутов по выходным, и чьи глаза каждый день следили за ней в общей комнате.

Злобная зависть учительницы 1А, у которой было трое собственных детей, и ее муж сбежал, и ее жизнью управляли воспитатели и няньки. Чарли пожала плечами, она пробормотала, что ее решение было принято. Она не сказала, не видела смысла в том, чтобы говорить, что она считала их всех жалкими и ограниченными, недалекими и загнанными в ловушку.

Со скамейки над обрывом она видела, как сапсан чистит белоснежные перья на груди, беспокоясь о них.

Аксель сказал: "У тебя есть права в этом мире не только как некий дар Божий. Если вам даны права, вы должны принять во внимание и обратную сторону. Вы должны признать обязательства. Если у гражданина есть права, то у гражданина также есть обязанности. Ты гражданин, Чарли. Не повезло. Вы не можете всегда перекладывать свои обязательства на других людей. Не могу уйти, не могу перейти дорогу. Мне не нужно благодарить вас за то, что вы делаете, я не говорю вам, что мы все вам благодарны. Я не благодарю вас, когда все, что от вас требуется, - это выполнять свои обязанности как гражданина. Я надеюсь, ты не хотел красивую речь.'

Они сидели в его взятой напрокат машине выше по переулку от огней общины, и Дэнни Бент, проходя мимо, остановился, чтобы заглянуть внутрь через запотевшее окно, и плюнул на землю, когда он отвернулся. Слишком правильно, она хотела красивую речь. Она хотела чувствовать гордость, румянец и удовольствие, а его тихий и холодный голос ничего ей не дал. Она отправила факс. Три дня спустя, в последний вечер, когда она вернулась из школы, конверт от турагента из Лондона лежал на столе в прихожей коттеджа "Галл Вью", рядом с телефоном, под ее фотографией, и в нем был вложен билет до Палермо через Рим. Он сказал, спокойно и лишенный эмоций, что она должна написать в факсе, который будет отправлен утром, почему она останавливается на два дня в Риме, когда она прибудет в Палермо. Он бесцеремонно сказал ей, где для нее будет зарезервировано жилье в Риме, в какое время он с ней встретится.

Когда она вылезла из взятой напрокат машины и завела скутер, Фанни Картью наблюдала за ней. Когда она добралась до дома, покатила на скутере по подъездной дорожке, Зак Джонс подглядывал за ней в бинокль. Она поворачивалась к ним спиной, и она так мало знала о мужчине, для которого танцевала.

Там, где море разбивалось о скалы у подножия утесов, расхаживала лохматая птица и, расправив крылья, высушивала их, образуя почерневший крест. Это было ее место.

Ее отец сказал: "Когда позвонил тот итальянец, возможно, мне следовало быть с ним немного тверже. Возможно, мне следовало сказать ему прямо: "Она не приедет, о ее поездке в Палермо не может быть и речи". Такие люди, поскольку у них есть деньги, они верят, что могут купить все, что угодно. Работа коту под хвост, Бог знает, где ты собираешься найти другую. И что мы должны думать, твоя мать и я? Но я не думаю, что мы что-то значим для тебя. Вы обращаетесь с нами как с грязью, и это после всей любви, которую мы вам подарили. Что мы с твоей матерью должны думать? Ты впустил этого американца в наш дом, ты прячешься в саду. Ты возвращаешься после выпивки с ним, но, конечно, твоей матери и мне не сказали, и от тебя разит алкоголем. Мистер Бент и мисс Картью, они оба видели вас прошлой ночью с тем американцем, но нам не сказали. Все, что нам говорят, это то, что "если мы будем говорить об этом, мы можем быть ответственны за причинение вреда людям". Что это за ответ двум любящим, заботливым родителям?'

Она почувствовала тогда глубокую печаль, и это настроение, должно быть, отразилось на ее лице, потому что ее отец прекратил свой приступ нытья, а ее мать вышла из кухни и обняла дочь. Это был единственный раз с тех пор, как американец впервые пришел, когда она могла заплакать, выплакать свое сердце. Чарли сказала, положив голову на грудь матери, глядя в изумленные глаза отца, что ей жаль. Она сказала, что ей жаль, но что она не может сказать им больше.

Она ушла в свою комнату, чтобы разложить на кровати одежду, которую собиралась взять с собой в Палермо. Она не сказала им, что враждебность общей комнаты принесла ей неприкрытое удовлетворение, и она не рассказала им о редких моментах восторга, когда она получила быструю, надтреснутую улыбку Акселя Моэна, и она не рассказала им о жестоком возбуждении, которое она испытывала от шанса уйти из жизни, которая была поймана в ловушку на путях определенности. Она не сказала им: "Я хочу уйти, я, черт возьми, хочу жить". Она ушла в свою комнату и легла на кровати, рядом с пакетом из-под сосисок, лежали ее лучшие джинсы, две джинсовые юбки, ее любимые футболки, ее нижнее белье от Marks and Spencer's, две пары кроссовок, ее лучшие вечерние туфли и пара сандалий, строгая хлопчатобумажная ночная рубашка, которую мать подарила ей на прошлое Рождество, ее косметичка и пакет для стирки, два вечерних платья, ее мишка, который пролежал в ее постели двадцать лет и на котором все еще красовалась желтая ленточка за безопасное возвращение бейрутских заложников, и фотография ее матери и отца из их дома в кожаной рамке. двадцать пятый годовщина и билет на самолет. Она проверила то, что она выложила. Она собрала сумку.

Когда она больше не могла видеть сапсана на его насесте, и больше не видела лохмотьев на камне, омытом морем, когда темнота сомкнулась над ее домом, она поехала домой и вернулась в свою маленькую комнату с упакованной сумкой, и бунгало стало похоже на место для мертвых.

Шел дождь. Ветер заставил дождь реками стекать по окнам. Чарли устроилась на своем месте. Она не прижалась лицом к стеклу, не оглянулась, не попыталась увидеть, стоят ли ее мать и отец все еще на платформе в Тотнесе и машут ли им. Может быть, она была настоящей маленькой сучкой, и, может быть, именно поэтому Аксель Моэн решил, что сможет с ней работать. В миле от станции Тотнес, когда большой поезд набирал скорость, мир, который она знала и чувствовала, что обречена на него, ускользал, расплывался вдали. Позади нее было удушье дома, теснота ее жилища на утесе, унылая рутина школы. Она думала, что выжила. Поезд тронулся в сторону Рединга. Она почувствовала прилив адреналина. В Рединге она садилась на автобус до аэропорта Хитроу. Она поверила, наконец, что ей брошен вызов.

С того места, где он сидел за своим столом, Дуайт Смайт мог видеть этого человека через стекло перегородки и открытую дверь. Аксель Моэн убирал со стола, который ему выделили с тех пор, как он приехал в Лондон. Он мог видеть, как он достает каждый лист бумаги из ящиков, быстро читает его, затем относит лист в офисный измельчитель и измельчает его. Каждый последний лист, прочитанный и разорванный в клочья, чтобы, когда он сядет в самолет, у него ничего не было с собой. Там были рукописные и напечатанные листы и заметки, и все они были уничтожены. У Дуайта зазвонил телефон. Рэй хочет его. Рэй, наконец, собрался, у него ушло четыре дня на то, чтобы просмотреть бюджетные цифры.

Он вышел из своего кабинета и пересек открытое пространство. Аксель Моэн сидел на своем столе и переворачивал страницы папки, и, казалось, не замечал его, и ему приходилось неуклюже маневрировать вокруг него, а Аксель Моэн никогда не двигался, чтобы облегчить ему путь. На полу рядом со столом лежала небольшая сумка, а рядом с файлом, который Аксель Моэн читал, сосредоточенно, лежал авиабилет авиакомпании "Алиталия".

Рэй ненавидел цифры. Он был как плохая домохозяйка, когда дело доходило до бухгалтерии. Он просматривал бюджетные цифры так, словно они могли его укусить, и нацарапывал подписи на каждом листе, и, казалось, не понимал, что подписывает. Рэй отодвинул бюджетные ведомости.

"Отличная работа, спасибо. Спасибо, что взяли на себя ответственность. С ним почти все в порядке?'

"Дал ему билет, дал ему мелкие деньги".

"Во сколько они отправляются?"

Дуайт Смайт выглянул из кабинета главы страны и направился через открытое пространство к Акселю Моэну, все еще склонившемуся над последней папкой.

"О, они не путешествуют вместе, черт возьми, нет. Он не держит за руку того бедного ребенка. Она летит British Airways, мне было поручено забронировать его в Alitalia. Она не получает никакого утешительного лечения. Можно было подумать...'

"Ты подключился к его досье?"

"Я сделал то, что мне сказали".

"Там была зона, закрытая для тебя".

Горький, забавный ответ. "В файле была область, к которой я не был допущен. Не подходит для административного придурка.'

"Я подключился, но мой ключевой код не блокируется".

"Это привилегия стремиться к этому, это придает моей жизни цель".

"У тебя, Дуайт, не обращай внимания на то, что я это говорю, редкая способность застревать у меня в горле так, что хочется сплюнуть. Он был в Ла-Пасе, Боливия.'

"Я зашел так далеко - у тебя есть для меня что-нибудь еще, Рэй?"

Палец главы страны на мгновение ткнулся в грудь Дуайта Смайта. Пониженный голос. "Он был в Ла-Пасе, Боливия, это было с 89-го по 92-й. Только лучшие отправляются в Колумбию, Перу и Боливию. Трехлетние вакансии для диких парней.'

Губы скривились. "Ты говоришь о ковбоях?"

"Не дави. Они переезжают в страну, где выращивают листья коки, где кампесино выращивают эту чертову дрянь. Там есть отдаленные эстансии с маленькими взлетно-посадочными полосами, которые картели используют для доставки коки на переработку в Кали или Медельин. Вернувшись в Ла-Пас, я живу за колючей проволокой и стенами, с пистолетом рядом с подушкой и проверкой под машиной каждое утро. В сельской местности это серьезное дерьмо. У наших людей там есть CI, наши люди пытаются нанести удар по взлетно-посадочным полосам, когда CI сообщают, что будет отправлен груз. Мы должны лететь с боливийскими военными. Боливийский пилот вертолета может зарабатывать 800 долларов в месяц, он широко открыт для коррупции, но вы должны сказать ему, куда вы летите, вы должны доверять ему. Ты не можешь рассчитывать летать со своими людьми каждый день.

Ты должен доверять. Ты не мог знать об этом, Дуайт, живя в таком стрессе, ожидая предательства, и молись Богу, чтобы ты никогда не узнал. Они были недалеко от границы с Бразилией, горячие новости от конфиденциального информатора, два здоровенных боливийских спецназовца, Аксель Моэн и еще один агент. Они заходили на посадку над полосой, и там загружались три легких самолета - так говорится в его отчете в файле. Пойми, когда ты заходишь на Хьюи, ты не делаешь пару приятных кругов для разведки, ты заходишь и бьешь. Это было плохо, скомпрометировано, это было неудачное время для засады. Он, твой друг Аксель Моэн, получил пулевое ранение в живот, одна из птиц была убита, трое боливийцев KIA и еще шестеро WIA, и это из двадцати двух несчастных ублюдков.'

"Я никогда не находил военные истории настолько интересными".

"Побудь здесь. Удар с высокой скоростью в живот пришелся в мякоть сбоку. У них не было особого выбора, кроме как убраться с открытой полосы и укрыться за зданиями. Это была настоящая перестрелка. Когда они добрались до зданий, они встретились с Конфиденциальным Информатором. Не мог много с ней разговаривать. Она была мертва. Ее трахнули группой.

У нее было перерезано горло. Она была прибита гвоздями, через руки, к внутренней стороне двери здания. Ты меня слышишь? Там, снаружи, суровый мир, там лучше, когда ты не вступаешь в эмоциональные отношения с конфиденциальным информатором, лучше, когда ты хладнокровный ублюдок.'

"Спасибо, что проверил бюджетные показатели, Рэй".

На другой стороне открытого пространства Аксель Моэн отправил в измельчитель последний лист бумаги, а затем фотографию. Дуайт Смайт имел лишь самое мимолетное представление об этом. Казалось, что на нем изображен худощавый и безобидный мужчина средних лет, возможно, на торжественном мероприятии, свадьбе или приеме, потому что вокруг маленького человека, голова которого была украшена красным фарфором, были другие люди в костюмах. Цель? Черт, а парень ничем не выглядел и не выделялся бы на фотографии, если бы не красное кольцо вокруг его головы. Когда Дуайт Смайт проходил через рабочую зону, Аксель Моэн проверил, надежно ли закреплена лента, удерживающая его волосы, затем взял и положил в карман свой авиабилет и поднял свою маленькую сумку.

Аксель Моэн отрывочно помахал Рэю рукой и направился к двери.

Дуайт Смайт подумал, что, как только злоумышленник уйдет, он побрызгает освежителем воздуха вокруг офиса. Он не знал мира конфиденциальных информаторов, перестрелок и высокоскоростных ранений в живот и молился Богу, что никогда не узнает. И он думал, что девушка из маленького бунгало была невинной.

Он прорычал: "Увидимся как-нибудь. Удачного полета. Я увижу тебя, может быть...'

"Да, если я хочу, чтобы были подписаны некоторые расходы".

Прошел через дверь, ушел и не закрыл ее за собой.

Когда самолет поднялся, развернулся и набрал высоту, когда она, маленькая, сидела в своем кресле и туго пристегнулась, Чарли почувствовала, что она смялась. Тогда она думала, что была самой крошечной из марионеток, запертых в шкафу за столом учителя, а не за ее столом, в классе 2В.

Пока самолет совершал полет на автоматическом режиме, а она оцепенело сидела на своем месте рядом с молодоженами в их лучших нарядах из новых британских магазинов товаров для дома, Чарли чувствовала себя оцепеневшей. Пара, казалось, не замечала ее, и после того, как она увидела безудержный любовный укус на нижней части горла девушки, а девушка была младше Чарли, она даже не рассматривала попытку заговорить с ними. Что бы они поняли, если бы она приняла приглашение, которое обеспечило бы доступ? Черт возьми - все из ничего... Она глубоко уселась на своем сиденье, отказалась от подноса с едой, перевернула страницы бортового журнала и не сохранила ни слова из печатного текста, ни рамки с глянцевыми фотографиями.

Самолет накренился в полете, подпрыгнул при посадке, покачнулся в полете и снова подпрыгнул, и Чарли на мгновение подумала о морских птицах на скалах под утесом в ее доме, которые заходили на посадку, не запнувшись о омытые водой камни. Это было позади нее.

Молодожены, если бы они потрудились посмотреть, но они этого не сделали, потому что жались друг к другу в страхе перед полетом, увидели бы в тот момент, что на ее губах появилась упрямая и кровожадная гримаса. Это было то, чего она хотела, шанс, то, что она выбрала, возможность. Когда самолет замер, когда зазвучала музыка, когда она отстегнула поясной ремень, она зашагала по проходу, слегка подпрыгивая при каждом шаге. Она была нужна, и прошло много времени в ее жизни с тех пор, как она познала сияние важности, слишком, черт возьми, долго...

Чарли быстро прошел через дверь самолета.

"Ты в безопасности", Ванни?"

"Пережди... Ты там, Билл? Хорошо, я в безопасности.'

Билл Хэммонд, глава Управления по борьбе с наркотиками в стране, работающий в офисе на Виа Сарденья, справа от большой дороги Виа Венето, крепко сжимал телефон вспотевшей рукой. Он был опытным игроком, имевшим большой опыт в своей карьере. На стенах позади него и рядом с ним больше не было места для размещения благодарностей, фотографий рукопожатий и фотографий команд, из которых операции "Полярная шапка" и "Зеленый лед" были самыми последними из блицкригов. Его стол, на который опирались локти с рукавами рубашки, был завален бумагами, запросами из Вашингтона, перекрестными ссылками с коллегами из Лондона, Франкфурта и Цюриха, отчетами с итальянской стороны ... И там была закрытая папка с его собственноручной легендой, КОДОВЫМ ИМЕНЕМ ХЕЛЕН. Его кулаки вспотели, всегда так было и всегда будет, когда операция шла полным ходом.

"Как там дела внизу?"

"Не вешай мне лапшу на уши о янки". Резкий ответ с металлическими нотками.

"У вас там, внизу, есть солнце?" Здесь может пойти дождь, всегда может пойти дождь, когда приближается Пасха.'

"Не писай на меня".

"Пытался дозвониться тебе прошлой ночью. Ты где-нибудь трахался? Твой возраст, и тебе следует беречь свое сердце ...

"Что происходит, дерьмо на тебя, Билл?"

Он глубоко вздохнул, на его лице была широкая улыбка. "Она приближается. Она бы приземлилась примерно сейчас.'

"Господи..." - Шипение, искаженное системой скремблера в телефоне. 'Как он заполучил ее? Как ему удалось убедить...?'

"Это мой мальчик, ты знаешь моего мальчика. Как? Я не успел спросить его.'

"Она что, глупая, что она такое?"

Он смеялся. "Возвращайся в свою яму", Ванни, мечтай о больших бедрах и сиськах, чем бы ты ни занималась, ублюдки-карабинеры. Мой мальчик позвонит тебе. Береги себя, 'Ванни, будь в безопасности. Я не знаю, то ли она глупая, то ли еще что... - Он положил трубку. Он щелкнул выключателем, чтобы отключить скремблер.

Глава страны проработал с Акселем Моэном два года и считал, что знает его лучше, чем кто-либо другой в администрации. Он не знал подробностей о том, как Аксель Моэн манипулировал молодой женщиной, Шарлоттой Парсонс, но он никогда не сомневался, что лицом к лицу, телом к телу, глазное яблоко к глазному яблоку Аксель Моэн вернет в Италию молодую женщину и ее багаж доступа.

Он бы квалифицировался на основании своих знаний о карьере Акселя Моэна.

Он бы сказал, что знал предысторию - воспитание, домашняя база, образование, работа до прихода в администрацию, должности агента до Рима - но ему не хватало мотивации, которая двигала этим человеком.

У главы страны была информация об Акселе Моэне из конфиденциального досье штаб-квартиры ... из его встречи два года назад с главой страны, который руководил им в Боливии ... из сессий, когда он был в Вашингтоне на стратегических семинарах, поздно вечером за виски, с людьми, которые руководили им в Нью-Йорке и Майами. Он мог бы рассказать о предыстории.

Его человеку, Акселю Моэну, было тридцать восемь лет. Из норвежских иммигрантов, фермеры. Воспитывался своим дедом и приемной бабушкой на полуострове Дор в штате Висконсин. Осложнения при выращивании, потому что его отец был в отъезде из нефтяной промышленности, а пневмония унесла его мать. Одинокое детство, потому что его дед развелся перед Второй мировой войной и привез из Европы вторую жену, сицилийку, но община на полуострове Дор не смирилась с разводом и не приняла незнакомку. Изолированный. Окончил Висконсинский университет, закончил в Мэдисоне с оценками не совсем приличными. Поступил на службу в городскую полицию, дослужился до детектива, подал заявление о приеме в администрацию. Думал, что у меня возникла "проблема с отношением" на вводном курсе в Квантико, учитывая презумпцию невиновности, потому что DEA увеличивало свои показатели и не искало сбоев в курсе. Отправлен в Нью-Йорк с беглым знанием сицилийского диалекта, сидеть в затемненных комнатах в наушниках и слушать, как подключаются провода к пицце. Отправлен в Боливию, хорошо переносит стрессовые обстоятельства, ладит с местными жителями, плохо справляется с командной операцией, поверхностно ранен. Отправлен обратно в Нью-Йорк, сообщается как "заноза" в офисной обстановке. Отправлен в Майами, хорошо работал под глубоким прикрытием, выявлен картелями, отправлен на тот свет. Отправлено в Рим... Билл Хэммонд проработал с Акселем Моэном два года, руководил им, знал предысторию. Билл Хэммонд, который не часто лгал, признался бы, что он до хрена знал о мотивации Акселя Моэна.

Он сам был человеком из DEA с самого начала. Билл Хэммонд приближался, и даты в календаре работы на год за его спиной были постоянным напоминанием о приближении дня, которого он боялся больше всего. Он направлялся на пенсию, для презентации часов carriage или хрустального графина для шерри, для выступлений, для последней возможности сфотографироваться с режиссером для рукопожатия. Все любили копа, никто не замечал копа в отставке. Он направлялся присматривать за внуками. За четырнадцать лет службы он собрал в деталях досье биографии, возможно, пары сотен агентов - мужчин и женщин, которых он мог оценить и вынести суждение. Но он не знал источника движущей силы, управляющей Акселем Моэном. Хорошо, верно, чертовски уверен, поскольку его карьера приближалась к дате в календаре на год, он хотел руководить впечатляющей операцией по аресту, и он хотел, чтобы Директор разговаривал по телефону лично, и он дал свое разрешение на план под КОДОВЫМ НАЗВАНИЕМ ХЕЛЕН, и он купался в предвкушении славы, но...

Но...

Но парень уже сошел с самолета во Фьюмичино. Но молодая женщина сейчас проходила иммиграционный контроль. Но парень был в такси и направлялся в центр Рима.

Но...

Ребенок, молодая женщина, теперь была собственностью Акселя Моэна. И это был Билл Хэммонд, который санкционировал это, и Билл Хэммонд поставил свое чертово имя на рекомендательном документе, который отправился в Вашингтон и лег на стол Херба Роуэлла.

И это был Билл Хэммонд, который выступил с важной речью и проявил достаточно энтузиазма, чтобы Херб провел ее через комитет, который санкционировал жесткие операции. И это был Билл Хаммонд, который подтолкнул Херба подать заявку в Инженерно-исследовательский центр. Билл Хэммонд отвечал за то, что ребенок, молодая женщина, ехала в такси в сторону центра Рима. Может быть, это была бы слава, может быть, это было бы на его совести...

Он был стар, слишком стар. Он устал, слишком устал... Когда сумка упала на пол, его глаза резко открылись.

"Хорошо долетел, Аксель?"

Пожатие плечами. "Такое же, как любое другое".

"Она прибыла, мисс Парсонс?"

Блеск глаз, напряженный, сужающийся. "Это, Билл, досадная ошибка".

Он был неправ. Он бушевал: "Ради бога, Аксель, где мы? Нас подметают, моют, пропылесосят. Мы можем поговорить...'

"Ты совершаешь ошибку новичка. Ты произносишь имя здесь, возможно, тебе удастся произнести его в другом месте. Ошибка новичка может превратиться в привычку.'

"Мне жаль".

"Я не хочу слышать это снова, это имя".

"Я извинился... "Ванни, он назвал ее уччелло да ричиамо, приманкой. Мы говорили о Троянском коне. У лошади был доступ. Что касается Вэнни, то у нее кодовое имя Хелен. Ты сможешь с этим жить?'

Аксель, расслабленно стоя, закурил сигарету. "Сойдет".

'Где она?'

"Насчет регистрации, я должен подумать. Ты получил мою посылку?'

С помощью связки ключей на цепочке у пояса он отпер нижний ящик стола. Он достал мягкий пакет. Сумка прибыла с грузом военным рейсом для 6-го флота из научно-исследовательского центра в Куантико, затем была доставлена в Рим курьером ВМС из Неаполя.

"Спасибо. Я пойду дальше.'

Аксель Моэн держал пакет и, казалось, мгновение смотрел на него, затем опустил его в свою маленькую сумку. Он отворачивался.

"Привет, тебе звонила Хизер. Кажется, у атташе по обороне сегодня вечеринка. Я сказал, что ты не сможешь пойти, я сказал это Хизер.'

"Зачем ты это сделал?"

Акцент придал твердости его голосу. "Потому что, Аксель, я предположил, что мисс под кодовым именем Хелен, описанная тобой как "обычная" и "предсказуемая", может быть напряжена, может нуждаться в некотором уходе, прежде чем она отправится туда. Разве ты не приглашаешь ее на ужин?'

Качающаяся голова. "Нет".

"Разве ты не должен пригласить ее на ужин?"

Аксель сказал: "Ей полезно побыть одной. Я не могу держать ее за руку, в Палермо я не могу с ней нянчиться. Она должна научиться быть одна.'

Все было так, как было в воспоминаниях, воспоминаниях, которые она хранила как сокровище, в уединении, последние четыре года.

На Пьяцца Аугусто Императоре, перед императорской гробницей, заключенной в стекло, Чарли могла бы кричать от восторга. На Пьяцца Пополо, окруженной несущейся рекой машин, фургонов и мотоциклов, Чарли могла бы кричать о том, что она вернулась.

Пьянящий и возбужденный восторг охватил ее, как это сделал бы наркотик. Для нее, одинокой молодой женщины, идущей по старым улицам, шаркая пальцами ног по неровной брусчатке и перепрыгивая через собачью грязь и отбросы, это был вечер триумфа. Вокруг нее были вечерние толпы красивых людей, рядом с ней были открытые магазины одежды и дизайнерской мебели, над ней были облупленные здания цвета охры. Как возобновление любовного романа. Как будто видишь, после долгого отсутствия, мужчину, который стоит и ждет ее, и бежишь сломя голову к нему, разбегаясь, чтобы прыгнуть к нему и его рукам. Это был один вечер, это было так драгоценно. Она снова нашла, как нашла их летом 1992 года, маленькие дворики на Виа делла Датария и церкви с высокими дверями на Корсо, ступени над площадью Испании, где арабские мальчишки продавали ненужные украшения, фонтан Бернини на Пьяцца Навона. Она стояла у здания Витторио Эмануэле и смотрела вдоль широкой улицы на видневшийся вдали, залитый светом прожекторов Колизей.

Это был рай для Чарли... В течение трех часов она бегала, гуляла и неторопливо бродила по улицам исторического центра и снова познала счастье. Когда она уставала, а ушибленные ноги ныли, Чарли приходилось пинать себя, потому что импульсом было найти автобусную остановку на Корсо или шеренгу желтых такси и направиться на север, к квартире на Коллина Флеминг. Ей много раз казалось, что она видит молодую женщину, идущую с Анджелой Руджерио и несущую пакеты с покупками, молодую женщину, идущую с Джузеппе Руджерио и улыбающуюся ему, когда он шутит, молодую женщину, идущую с маленьким Марио Руджерио, держащую его за руку и смеющуюся с его любовью...

Она поужинала в ресторане, за отдельным столиком, и официанты с мрачными лицами подали ей макароны и баранину со шпинатом, и она выпила всю газированную воду и почти литр вина, и она оставила чаевые, которые были почти безрассудными и ударили по ее самооценке.

Она прошла от ресторана несколько ярдов назад к отелю, в котором она была забронирована, недалеко от реки, от Виа делла Скрофа, недалеко от парламента. За узкой дверью отеля, через переулок, из открытой мастерской орало радио, и мужчина в засаленном жилете и рваных джинсах ремонтировал мотоциклы. Она посмотрела на него, она поймала его взгляд, она подмигнула ему, как будто это был ее город. На итальянском, своем лучшем, она попросила портье на стойке регистрации принести кофе утром и экземпляр La Stampa, и с бесстрастным выражением лица он ответил ей по-английски, что она действительно будет пить кофе и газету, и она захихикала, как ребенок.

Ее комната была крошечной и удушающе жаркой. Она включила телевизор, привычка, разбросала свою одежду по кровати и ковру, привычка, пошла в душ, привычка. Она позволила чуть теплой воде брызнуть на ее запрокинутое лицо и смыть уличную грязь. Она сильно вытерлась полотенцем. Она спала бы голой на простынях. Она была одна, она была свободна, она управляла своей судьбой, и она, черт возьми, собиралась спать голой, и она выглядела, по ее мнению, чертовски хорошо обнаженной. Она стояла перед зеркалом, чертовски хороша и. ..

В зеркале, за тем, что она считала своей чертовски привлекательной наготой, была перевернутая телевизионная картинка. Тело на улице, толпа фотографов, давящих на тело и удерживаемых вялой рукой полицейского. Брюки на теле были спущены до лодыжек, трусы - до колен, пах был таким же обнаженным, как и ее тело, и запачкан кровью, обнаженная грудь тела была изрезана следами пыток, рот тела выпирал из-за пениса, а яички были вырезаны из паха. Теперь она плотно прижимала полотенце к коже, как будто для того, чтобы скрыть свою наготу от глаз зеркала и телевизора. В телевизионном комментарии говорилось, что тело принадлежало мужчине из Туниса, торговцу сильнодействующими наркотиками, который пытался торговать на улицах за центральным вокзалом Палермо.

Чарли лежал в постели. Алкоголь покинул ее. Она слышала каждый крик, каждую сирену, каждый рев мотоцикла без выхлопа. Далеко на юге была расщелина, где обитало то, что Аксель называл la piovra, источник расползающихся и извивающихся щупалец осьминога. Palermo.

Может ли человек что-либо изменить? Ответь "да" или "нет"...

Может ли один человек изменить ситуацию? Ответьте "да" или "нет". ..

Не знаю, черт возьми, не знаю.

Она погасила свет. Она лежала, съежившись, в своей постели и держалась так, как будто хотела защитить свою наготу.

Ночь опустилась на город Палермо. Журналист из Берлина зевнул. Под окнами квартиры, приглушенными из-за того, что стекло было укреплено, ставни закрыты, а шторы задернуты, проезжали лишь редкие машины. Журналист зевнул, потому что понял, что предоставленное ему интервью, да еще с таким опозданием, нелегко впишется в статью, заказанную его редактором.

Сенатор сказал: "Вы, иностранцы, вы видите Коза Ностру на Сицилии как "Призрак", вы видите ее как персонажа в художественной литературе Яна Флеминга. Это заставляет меня смеяться, твое невежество. Реальность - это кентавр, наполовину рыцарь в ярких доспехах, наполовину зверь. Коза Ностра существует, потому что люди хотят, чтобы она существовала. Это в жизни, душах и кровотоке людей. Подумайте. Девятнадцатилетний мальчик закончил школу, и если его принимают в местную семью, он получает три миллиона в месяц, безопасность, структуру, культуру, и он получает пистолет. Но государство не может обеспечить ему безопасность работы, может дайте ему только культуру телевизионных игровых шоу. Государство предлагает законность, которую он не может съесть. Благодаря "Коза Ностре" он получает, что наиболее важно, свое самоуважение. Если вы иностранец, если вы следуете образу "Призрака", вы поверите, что если руководители "Коза Ностра" будут арестованы, то организация будет уничтожена. Вы обманываете себя, и вы не понимаете уникальности сицилийского народа. Будучи новичками здесь, вы можете представить, что Коза Ностра правит страхом, но запугивание - это незначительная часть силы организации. Не думайте о нас как об угнетенном обществе, закованном в цепи, умоляющем об освобождении.

Автор, Питр, писал: "Мафия объединяет идею красоты с превосходством и доблестью в лучшем смысле этого слова, и нечто большее - дерзость, но никогда не высокомерие", и есть больше тех, кто верит ему, чем отрицает его. Для большинства людей, большинства сицилийцев, правительство Рима является настоящим врагом. Вы спросили меня, подрывает ли арест Риины, Сантапаолы или Багареллы власть "Коза Ностры"? Мой ответ: есть много молодых, таких же харизматичных людей, которые могли бы занять их место. Я разочаровал тебя? Это не та война с военным решением, которую вы хотите.'

Журналист моргнул, пытаясь сосредоточиться на том, что ему сказали, и написать свою длинную заметку от руки.

В районе Капо, старом квартале с узкими улочками и разрушающимися зданиями, которые когда-то были славой мавританского города, было тихо. Бары были закрыты, мотоциклы припаркованы и прикованы цепями, окна были открыты, чтобы впустить легкое дуновение теплого воздуха. В своей комнате Марио Руджерио спал без сновидений, и в нескольких дюймах от его безвольно вытянутой руки, на полу рядом с кроватью, лежал заряженный 9-миллиметровый пистолет. Он заснул в изнеможении после целого дня цифр, вычислений и сделок. Мертвый сон, который не был потревожен никакой угрозой, о которой он знал, откуда бы то ни было, неминуемого ареста. Одинокий, без жены, без тех немногих, кого он любил, с пистолетом на полу и калькулятором на столе,

Марио Руджерио храпел в темное время суток.

Время смены охранников... Паскуале заторопился, показывая свое удостоверение солдатам на улице и сержанту, который наблюдал за главным входом в квартал.

Паскуале спешил, потому что опоздал на три минуты к началу своей смены, и было установлено, что он должен был быть в квартире минимум за десять минут до начала восьмичасовой смены. Он опоздал на свою смену, потому что это была первая ночь, когда его жена и ребенок были дома, и он лежал рядом с ней в течение трех часов, бодрствуя и не в силах заснуть, готовый отключить звуковой сигнал в тот момент, когда он прозвучит. Ребенок тихо лежал в кроватке в изножье кровати. Его жена все еще лежала в постели, погруженная в усталость. Он не разбудил ни жену, ни ребенка, когда выскользнул из-под единственной хлопчатобумажной простыни, оделся и на цыпочках вышел из спальни.

Дверь была открыта. Он увидел дисциплинированное раздражение на лице марешьялло. Паскуале пробормотал что-то о своем ребенке, о том, что он пришел домой и уже спит, и когда он пожал плечами в ответ на свои извинения, он ожидал, что гнев марешьялло смягчится, потому что у старшего мужчины были дети, обожаемые дети, он бы понял. Последовала холодная, произнесенная шепотом критика, и он скривился в ответ, что это больше не повторится.

Они знали, где скрипят полированные половицы в коридоре. Они избегали незакрепленных досок. Они молча прошли мимо двери, за которой спал магистрат.

Иногда они слышали, как он кричал, а иногда они слышали, как он беспокойно метался.

За те семь недель, что он знал магистрата, Паскуале подумал, что самое печальное, что он узнал о жизни человека, которого он защищал, - это исчезновение жены Рокко Тарделли и похищение детей Рокко Тарделли. Марешьялло сказал ему. На следующий день после убийства Борселлино, через месяц после убийства Фальконе, Патриция Тарделли кричала: "Сицилия не стоит ни капли крови благородного человека. Сицилия - место гадюк..."Она ушла со своими тремя детьми, как сказал марешьялло Паскуале, и судья не стал с ней спорить, а помог донести их сумки от входной двери до машины, а рагацци поспешил увести его подальше от опасного открытого тротуара и не позволил ему даже увидеть, как машина исчезает за углом квартала. Марешьялло сказал, что впоследствии, после того как они ушли, судья не плакал, а принялся за работу. Паскуале думал, что это самая печальная история, которую он знал.

На кухне, среди беспорядка из тяжелых бронежилетов и пистолетов-пулеметов, Паскуале наполнил чайник в раковине, где еще не была вымыта посуда для ужина магистрата, и приготовил первый за день кофе. Он налил кофе марешьялло и себе. Позже он мыл посуду в раковине. Предполагалось, что они, рагацци, не должны были быть слугами магистрата, или его посыльными, или его поварами, и они никогда не станут его настоящими друзьями, но каждому из них в отделе показалось бы безжалостным сидеть и смотреть, как магистрат сам моет посуду, готовя еду в одиночку.

Паскуале спросил, какое расписание на день.

Марешьялло пожал плечами, как будто это не имело никакого значения.

"В Уччардионе...?"

Снова пожатие плечами, как будто не имело значения, отправятся ли они снова в тюрьму.

Лоб Паскуале озадаченно наморщился. Это было то, что смутило его прошлой ночью, когда он сидел перед телевизором поздним вечером после того, как его жена легла спать, а ребенок - в новую кроватку. Он не понимал.

"Человек, который пытается быть pentito, он был очень строг с ним. Хорошо, итак, мы не должны слышать, прислушиваться, но невозможно не слышать того, что говорится. "Я могу сказать вам, где Марио Руджерио". Ничего не происходит. Она оставлена. Почему? Руджерио - самая крупная добыча, Руджерио - цель Тарделли, Руджерио имеет международный статус. Я очень простой?'

"Простая и наивная, и ей многому нужно научиться". В выражении лица марешьялло была усталость. Он держал кофейную чашку двумя руками, как будто одна рука, держащая чашку, могла дрогнуть и пролить кофе. "На острове есть поговорка: "Кто предупрежден, тот спасен". Доктора Тарделли давно предупредили, но он проигнорировал предупреждение. Но, что важно, он был предупрежден не только "Коза Нострой", он был предупрежден также теми, кто должен быть его коллегами. У него есть такое качество, как честность, и именно эта честность унижает его коллег. Не предпринимается серьезных усилий для атаки на противника, коллеги стоят и наблюдают из безопасности, и они ждут, чтобы увидеть, как Тарделли упадет на задницу.

Сколько во Дворце

Правосудие удостоверилось, Иисус, настолько удостоверилось, что расследование "Коза Ностра" никогда не попадет к ним на стол? Слишком много. Его обвиняют в культе личности, в судебном коммунизме, в очернении репутации Сицилии. Его обвиняют те, у кого есть амбиции, тщеславие и зависть, но у кого нет честности. Какому судье он может доверять, какому прокурору, какому магистрату, какому карабинеру, какому полицейскому? Паскуале, он может тебе доверять?'

"Это безумие".

"Сумасшедший? Серьезно? Судья в Калабрии арестован по обвинению в сговоре с мафией. Арестован глава "скуадра мобил", мафиозной ассоциации. Какова твоя цена, Паскуале, если твоей жене угрожают или твоему ребенку? Если премьер-министра можно купить, какова цена молодого полицейского с женой и ребенком? Повсюду заражение ублюдками. Бывший глава отдела международных отношений американского министерства юстиции обвиняется в работе на колумбийцев. Сообщается, что в Германии достигнут новый уровень коррупции в общественной жизни. Может быть, он доверяет нам, потому что мы едем с ним, потому что мы бы умерли с ним. Он не доверяет своим коллегам.'

"Скажи мне".

"Каждый раз, когда он предлагает защиту pentito, он должен быть уверен в подлинности этого человека. Возможно, он имеет дело с человеком, занимающим "высокое положение", возможно, он сидит напротив лжеца. Если он отвлечет ресурсы, вес расследования, в сторону "поставленного" человека или лжеца, тогда он будет ослаблен. Если он ослаблен, то он изолирован. Если он изолирован, тогда он мертв. Ему необходимо делать по одному короткому шагу за раз, потому что он идет по минному полю. Хех, что бы ты предпочел, парень? Вы бы предпочли руководить дорожным движением в Милане?'

Кофе, который пил Паскуале, был холодным. Он встал. Он снял пиджак, закатал рукава, пустил горячую воду в раковину и начал мыть посуду магистрата.

Два часа ночи.... Менеджер ночного дежурства выразил свое раздражение тем, что его вызвал портье из его офиса и он вздремнул. Он изучал экран компьютера.

"Трудно вам помочь, сержант. Это было почти неделю назад. С той ночи у нас побывало 827 гостей. Хорошо, свидание, которое ты хочешь

... в резиденции проживает 391 человек. Потерпи меня. Ты уверен, что это не может подождать до утра?'

Но Гарри Комптон, после очередного вечера, проведенного в бумагах и архивах адвоката, решил посетить отель на Портман-сквер по пути домой. Это было то, что называлось, дерьмовое выражение, "окно возможностей". Утром он должен был вернуться к бумагам адвоката, так что, определенно, это не могло ждать.

"Ну, из 391 жителя двадцать один задекларировал итальянские паспорта. Подождите еще раз, я проверю детали ...'

Пальцы порхали по клавишам компьютера.

"Вы сказали, "проживающий в Палермо". Нет, ничем не могу помочь. Из владельцев итальянских паспортов в ту ночь никто не заявил о проживании в Палермо. Ты ведешь себя экономно. Не могли бы вы сказать мне, почему Отдел по борьбе с мошенничеством находится здесь в этот неурочный час?'

Он почувствовал удар, как кулаком. Он выругался себе под нос.

"Ты уверен?"

"Это то, что я сказал, друг - ни в одном не указано место жительства в Палермо, Сицилия".

"А как насчет счета за ужин? Двенадцатый столик в ресторане, кто-нибудь из них расписался?'

"Ничто не может помочь. Это вопрос ресторана. Ресторан закрыт, его расчищали в течение девяноста минут. Придется вернуться утром.'

"Открой его".

"Я прошу у вас прощения".

Гарри Комптон, детектив-сержант из S06, считал, что ненавидит вялого маленького подонка за стойкой регистрации. "Я сказал, открой его".

Они вошли в тускло освещенный ресторан. На кухне был найден курящий су-официант. Ключи были получены. Ящик был открыт. Квитанции и счета за заказы были взяты из ящика. В тот вечер, который его беспокоил, на ужине было восемьдесят три посетителя. Он отнес пачку квитанций и счетов за заказ к столу и попросил принести пива...

Это было в самом низу стопки, закон Дерна, лист бумаги для двенадцатого стола, распечатка с неразборчивой подписью и цифрами номера комнаты резидента. Он залпом допил пиво.

Он зашагал с листом бумаги обратно к стойке администратора и громко позвонил в звонок, вызывая ночного дежурного менеджера.

"Комната 338, мне нужна карточка этого джентльмена".

"Имеете ли вы право на эту информацию?"

"Я - и я также имею право сообщить в службу общественного здравоохранения, что на вашей кухне курило маленькое грязное существо".

Для него был распечатан счет, а также карточка регистрации заезда с личными данными гостя, который занимал номер 338. Это была запоздалая мысль. Должно было быть обычным делом, но он так чертовски устал. Ночной дежурный менеджер возвращался в свой офис.

"О, и мне нужен список телефонных номеров, по которым звонили из этой комнаты. Да, сейчас, пожалуйста.'

"Ты вернулся туда, где был раньше?"

"Я сделал".

"Возвращаться туда не стоит". Кажется неважным то, что когда-то было особенным.'

"Я вышел из квартала, прошел мимо теннисного клуба и вышел на Пьяцца Флеминг. Это был способ, которым я обычно отвозил маленького Марио в школьный автобус.'

"Возвращаться назад - это потерянное время, сентиментально".

"Если у вас есть еще какие-либо критические замечания, не могли бы мы высказать их в рабочей группе и покончить с ними, мистер Моэн?" Твоя критика становится утомительной.'

Если Чарли и раздражал его тогда, он этого не показывал. Если она и позабавила его, он этого не показал. Они были у пешеходного моста, высоко на набережной над водой, напротив крепости Сант-Анджело. Она была на рандеву вовремя, а потом стала ждать. Прошло десять минут после того, как она подъехала к мосту, когда она увидела его, легко пробирающегося сквозь транспортный поток, остановившегося, затем уверенно проскакивающего вперед. Он сказал ей, что наблюдал за ней в течение этих десяти минут и убедился, что за ней не было слежки. Он не придал большого значения тому факту, что, по его мнению, к ней могли прислушаться, просто сказал это и выбил ее из колеи. Она посмотрела вниз, на медленное движение зелено-коричневой воды внизу.

"Ты собираешься спросить меня, что я делал прошлой ночью?"

"Нет".

Итак, Чарли не рассказала Акселю Моэну о том, как гуляла по улицам centro storico и погружалась в ностальгию. Она также не рассказала ему о том, как сидела, анархичная и одинокая, в ресторане и ела до тех пор, пока не раздулся живот, и выпивала лучшую порцию домашнего вина в литре. Она не сказала ему, что приняла душ, вышла голой из ванной и увидела по телевизору фотографию мужского тела в Палермо, чьи яйца были у него во рту, и не сказала, что ночь была долгим кошмаром.

"Что ты делал прошлой ночью?"

Сухой голос, как будто читающий по каталогу. "Пошел на вечеринку".

"Ты мог бы взять меня с собой?"

"Мне было с кем пойти".

Он стоял рядом с ней. В руке он держал бумажный пакет с подкладкой. Ярлыки с него были сняты. Она увидела огромные древесные бревна и большие ветки, обломки зимних наводнений, которые теперь лежали у опор моста. Она посмотрела на крепость Сант-Анджело. Она была здесь одна летом 1992 года, бродила по узким коридорам, поднималась по истертым ступеням и восхищалась симметрией его архитекторов, много веков назад создавших идеальную круглую форму. Тогда это было место дружбы.

"Я здесь, ты здесь, и что теперь происходит?"

- Ты на борту? - спросил я.

"Конечно, я, черт возьми, на борту".

"Ты не хочешь сойти с нее?"

Она встала в полный рост. Он не смотрел на нее. Он пристально смотрел. я иду вдаль, к куполу собора Святого Петра, затуманенному и серому. Она взяла его за руку, вцепившись в рукав его ветровки, и рывком развернула его лицом к себе.

"Ради всего Святого - я ведь пришел, не так ли?"

Казалось, он колебался, как будто был обеспокоен. Затем Аксель начал. Терроризм, Чарли, это впечатляюще. Терроризм попадает в заголовки газет. Вы знаете о бомбах в Лондонском сити, вы знаете о () клахома-Сити и Всемирном торговом центре, а также об угонах самолетов. Вы знаете о харизме Че Гевары, или Карлоса, или Адамса, или Майнхофа, потому что идеология и профиль этих людей размазаны по всему вашему телевидению. Они не в счет. Что касается всех ресурсов, которые мы бросаем против них, они находятся в низшей лиге. Но ты, Чарли, ты не знаешь имени преступника, имеющего международное значение. Это как ВИЧ и рак. ВИЧ, террорист, привлекает внимание и ресурсы, в то время как рак, криминальный авторитет, занимается нанесением серьезного ущерба, но тихо. С идеологией, основанной только на жадности, организованная преступность - это раковая опухоль, которая гложет наше общество, и ее следует вырезать ножом у источника. В идеологии жадности нет пощады, если на пути встает препятствие - ты, Чарли ...'

Маленькая и слабая усмешка. "Это твоя попытка напугать меня?"

"Когда ты один, когда тебе страшно, тогда ты должен знать, во что ты ввязался. Справедливо предположить, что на Сицилии работают сотни различных программ, направлений, ракурсов операции. Ты один из ста. В этом твоя важность. Вы даете один шанс из ста, возможно, оказаться рядом с целью.

У тебя кодовое имя Хелен, это имя...

Она фыркнула, и краска вернулась к ее лицу. Она смеялась над ним. "Хелен? Елена Троянская? Троянский конь и все такое? Это действительно оригинально - неужели гений придумал это?'

- Это то, кто ты есть, кодовое имя Хелен. - Он покраснел.

"Что внутри стен? Кто прячется в Трое?'

"Не шути так, Чарли, не надо. В городке Прицци, расположенном в глубине страны от Палермо, живет семья. Это маленькое захолустное местечко, прилепившееся к скале. Хорошо, Прицци - это дом семьи контадино. Контадино зовут Росарио, и сейчас ему восемьдесят четыре года. Его жену зовут Агата, сейчас ей восемьдесят три года. Росарио и Агата произвели на свет шестерых детей. Детей зовут Марио, самому старшему, шестьдесят два... Сальваторе, шестьдесят, в тюрьме... Кармело, пятьдесят девять, простак, живет со своими родителями... Кристофоро было бы пятьдесят семь, он был бы мертв...

Мария, пятьдесят один год, замужем и алкоголичка... Младшему, Джузеппе, сорок два, большой разрыв, потому что старого Росарио отозвали в период с 1945 по 1954 год, чтобы он провел время в тюрьме Уччардионе. Фамилия той семьи из Прицци - Руджерио...'

Он щелчком вытащил сигарету из пачки "Лаки Страйк". Она устремила взгляд на купол собора Святого Петра, как будто думала, что окутанный туманом образ может придать ей сил.

"Семья - мафиози, вплоть до основания позвоночника, до самого основания корня сорняка. Но все не так, как кажется. Семья играла в долгую игру, в стиле Коза Ностра, играть долго и терпеливо. Джузеппе, смышленый ребенок, был отправлен своим старшим братом подальше от Прицци, с Сицилии, в университет в Риме. Поступаю в школу бизнес-менеджмента в Женеве. В итальянский банк в Буэнос-Айресе. Были связи, были привлечены услуги, работа в Риме в одном из тех незаметных маленьких банков, которые управляют средствами Ватикана . Показался ли он тебе, Джузеппе, сыном контадино?

Он рассказывал вам о крестьянской семье? Так ли это?'

У Чарли не было ответа. Ее зубы прикусили нижнюю губу.

"Я сказал, что семья могла бы сыграть в долгую игру. Лишь очень немногие в Палермо, и никто в Риме, знали бы, что Джузеппе - брат Марио Руджерио. Я не знаю, сколько сотен миллионов долларов стоит Марио Руджерио. Я знаю, что ему нужно. Марио Руджерио нужен банкир, брокер, инвестиционный менеджер, которому он может полностью доверять. Там, внизу, все зависит от доверия. Доверие держится в семье.

В семье есть мужчина, который стирает, полоскает, прядет и сушит их деньги. Семья - это все. Семья встречается, семья собирается, и семья не чувствует опасности предательства. Тогда, и это случается редко, семья совершает ошибку. Ошибка - это письмо, написанное Анджелой бывшей няне / няньке-воспитательнице - у меня там есть друг, и вам не нужно его имя, и вам не нужно его агентство, и потому что так принято на Сицилии, он не делится с коллегами тем, что узнает - а он узнал о связи между Джузеппе и Марио Руджерио, и он начал периодически следить за симпатичным маленьким Джузеппе, и когда он перехватил письмо, появился бонус к джекпоту, ошибка. Я не знаю, как часто эта семья встречается, понятия не имею. Я знаю, что семья объединится, что Марио Руджерио будет нуждаться, глубоко нуждаться, потому что он сицилиец, быть в лоне своей семьи. У них у всех это есть, у злых, бессердечных ублюдков, сиропная полоса сентиментальности для семьи. Ты здесь, Чарли, ты часть семьи, ты маленькая мышка, которую никто не замечает, ты в дальнем конце комнаты, наблюдаешь за детьми и заставляешь их молчать, ты доступ ...'

Она уставилась на купол собора Святого Петра. Она думала, что это место святости и безопасности, и она могла вспомнить, как стояла на большой площади воскресным утром и чувствовала себя униженной любовью 1 он паломников к Святому Отцу, крошечному на балконе.

"Мужчина из Агридженто исчез. Он возглавлял одну из трех главных семей "Коза Ностры". Предполагается, что он мертв. Есть человек из Катании, власти на востоке острова. Есть Марио Руджерио. Они не делят власть на Сицилии, они борются за власть с деликатесом в виде крыс в ведре. Марио Руджерио находится в одном шаге от того, чтобы возглавить "Коза Ностру". В шаге от того, чтобы получить титул capo di tutti capi. Одно убийство отделяет его от того, чтобы стать самой влиятельной фигурой в международной организованной преступности. Цель под кодовым именем Хелен - Марио Руджерио.'

Она чувствовала себя слабой, жалкой. "Возможно ли, послушай меня, Христос, услышь меня, возможно ли для одного человека, для меня, что-либо изменить?"

Он сказал: "Если бы я так не думал, я бы не пришел за тобой".

Он взял ее за руку. Не спрашивая и без объяснений, он расстегнул застежку ее наручных часов. Часы были золотыми. Это была самая дорогая вещь, которая у нее была. Это было подарено ей отцом за три недели до того, как он узнал о своем увольнении, на ее двадцать первый день рождения. Он опустил золотые часы, как будто это была бесполезная безделушка, в карман брюк. Он все еще держал ее за руку, крепким пожатием, в котором не было нежности. Конверт был уложен поверх каменной кладки над текущей рекой. Он взял с него часы побольше, мужские часы, такие носят молодые люди, часы аквалангиста. Он сказал ей придумать историю о том, почему она носила такие часы. Он скользнул им по узости ее кулака, по узости запястья. Ремешок был из холодного расширяющегося металла. Он показал ей, точно и методично, какие кнопки приводят в действие механизм часов, и какая кнопка активирует сигнал тревоги... Христос... Он рассказал ей о сроке службы кадмиевой батарейки в часах. Он сказал ей, какие сигналы она должна посылать. Он сообщил ей диапазон сигнала тревожного сигнала. Он сказал ей, что в Палермо частота УВЧ будет контролироваться двадцать четыре часа в сутки. Он сказал ей, когда она должна сделать пробную передачу. Он позволил ее руке упасть.

"Когда он придет, если он придет, чтобы встретиться со своей семьей, Марио Руджерио, ты включаешь звуковой сигнал. В другой раз вы можете использовать ее только в том случае, если считаете, что ваша физическая безопасность находится под угрозой. Ты понимаешь?'

"Где ты будешь?"

"Достаточно близко, чтобы ответить". Она увидела силу в его лице, смелый изгиб его подбородка, уверенность его рта. Она размышляла о том, что ставит свою жизнь в зависимость от этой силы.

"Ты обещаешь?"

"Я обещаю. Удачного путешествия.'

Она вспыхнула, хватит играть маленькую и жалкую девочку. "Подождите минутку, мистер Аксель чертов Моэн, как часто мы встречаемся?"

Повседневная обувь. "Время от времени".

"Этого недостаточно. Где мы встретимся?'

"Я найду тебя".

Он ушел. Она смотрела, как он переходит мост, направляясь к крепости Сант-Анджело. Она почувствовала тугой холодный металл ремешка на своем запястье.

Глава пятая

Еще в Девоне он сказал, что ей следует отправиться из Рима в Палермо на поезде. Он объяснил, холодно и отрывисто, что наиболее уязвимым временем для агента являются часы смены режима работы, когда он переходит из открытого режима в тайный. Если бы она села на самолет, сказал он, совершив путешествие, подобное путешествию Рим-Палермо, она перешагнула бы через залив за час. Лучше, сказал он, распределить время перехода. Лучше использовать дюжину часов и иметь возможность поразмыслить о переменах на море и о пропасти, которую предстояло пересечь.

Чарли села на поезд с конечной станции ранним вечером, с редкой агрессией прокладывая себе путь через толпу в вестибюле. Она забронировала спальный вагон, одноместное место, и ее не волновало, сколько это будет стоить, потому что за это заплатили бы Руджерио. Она протащила свою сумку по коридору и бросила ее в маленьком купе поезда длиной в змею, который был рядом с теми, что позже отправлялись в Вену и Париж. Она жевала отвратительный рулет с ветчиной и помидорами, потягивала из бутылки теплую минеральную воду и наблюдала из поезда, как сумерки сгущаются над изолированными фермерскими домами, аллеями высоких сосен и длинным разрушенным виадуком на заре истории.

Она поразмыслила, как и говорил Аксель Моэн, ей следовало.

Она учитывала дистанцию, на которой он держался. Она ничего не знала о том, что скрывалось за внешностью его лица, под его одеждой, ничего о его уме. Она никогда раньше не встречала человека с такой закрытой личной жизнью. Она подумала, и это приободрило ее, что он держался на расстоянии, как будто немного боялся ее. Итак, она хотела верить, что она важна для него, что она была последним кусочком, который сложил головоломку. Было приятно чувствовать это. И, одна в поезде, под грохот колес под ней, мчащемся на юг, в темноте ночи за окном, она испытывала чувство гордости.

Она была выбрана, ей был брошен вызов, она была желанна. Она лежала на заправленной кровати, и жар возбуждения разливался по ней. Она была нужна. Она была важна... Она спала, как будто высокомерие и невежество овладели ею.

Она проспала пересадку поезда на паром на вилле Сан-Джованни на побережье Калабрии и стыковку парома в Мессине, спала мертвым сном без сновидений.

Стук в дверь разбудил Чарли. Она спала в своей футболке и трусиках. Она вела себя прилично, но завернулась в одеяло, когда отпирала дверь и брала у служащего поднос с кофе. Она закрыла дверь и снова заперла ее. Она поставила поднос, подошла к окну и опустила жалюзи. Чарли увидел Сицилию.

Журналист из Берлина проснулся рано. Он хвастался аккуратным умом. Он считал важным при первой же трезвой возможности перенести основные моменты интервью из записной книжки в память ноутбука. Он заказал звонок пораньше, пока город не ускорился, потому что сначала ему нужно было проанализировать записи, которые он сделал за ужином и двумя бутылками Марсалы, а записи были бы беспорядочными и нацарапанными в замешательстве. Он обедал с мэром небольшого городка на западном побережье недалеко от Палермо. Он ожидал громкого призыва к действию против "Коза Ностры" от человека, чей отец был убит за то, что он осудил зло. Сидя на своей кровати в пижаме, с головной болью, он перечитал свои записи.

'Процитируй Пиранделло (перефразируй) - проведи различие между видением и бытием, вымыслом и реальностью. Вымысел - это полицейская деятельность, министры, полицейские и магистраты по телевизору, заключенные, выставленные напоказ перед камерами, крики о том, что мафия рушится, ВЫМЫСЕЛ. Мафия не ослаблена, она сильнее, чем когда-либо, РЕАЛЬНОСТЬ. Государство не предпринимает серьезных мер против мафии - подумайте, каково это - быть сицилийцем, покинутым центральным правительством, лишенным поддержки, быть одиноким. Никакая большая победа невозможна - белые простыни на балконах после убийства Фальконе как выражение общественного отвращения, но отвращение ускользает, коллективный гнев проходит. Нити мафии пронизывают каждое учреждение, каждую часть жизни - всегда незнакомец должен осознавать, что он не знает, с кем разговаривает - быть мафиозо может означать, что человек принадлежит к высшим слоям общества, но не означает, что он грубый убийца. Никто, АБСОЛЮТНО НИКТО, не знает глубины проникновения мафии в общественную жизнь. Для незнакомца НИКОГДА НЕ ОСТАВАЙСЯ БЕЗ ПРИСМОТРА ...'

Глава страны отвез Акселя Моэна во Фьюмичино на первый за день рейс на юг, в Палермо, припарковался и пошел со своим человеком регистрироваться.

Они вместе направились к центру зала ожидания; до объявления рейса оставалось несколько минут. Следовало поговорить в машине, но они этого не сделали, и это было потерянное время, но движение было плотным, и глава страны посчитал, что ему понадобится вся его концентрация в начале дня, чтобы удержаться от маневрирования с окружающими его ублюдками, которые петляли, обгоняли и тормозили. Главе страны не следовало оставлять незакрепленные концы на всеобщее обозрение.

"Ты в порядке?"

"Я чувствую себя прекрасно".

"Археология...?"

"Сойдет, и будет еще лучше".

"Ты получил стрелку от "Вэнни"?"

"Да", - Ванни говорит, что приготовит мне стрелок.'

Слишком старый и слишком уставший, и Глава страны думал, что хорошо сыграл роль суетливой матери. "Оно разделено с "Вэнни, только с ним".

"Может быть, это нужно разделить с магистратом. Этот парень, Рокко Тарделли, может быть, мы разделяем с ним. Он хороший человек.'

"Он друг, полезный, но не... Ты знаешь, что мне больно, но ты поместил десять итальянских правоохранителей в комнату, и вы делитесь. Если вы делитесь, вы должны доверять. Ты все о них знаешь? Вы знаете, двоюродный брат дяди жены кого из них собирается получить контракт на строительство школы и нуждается в услуге от местного босса? Значит, ты никому из них не доверяешь. Это меня раздражает, недостаток доверия, это порождает разъедающую подозрительность, но ты не можешь рисковать.'

"Я знаю это, Билл".

"Потому что это ее жизнь".

Перед ним было лицо Акселя Моэна, гранитная стена, скрывающая все чувства, которые были у проклятого человека.

"Я так и понял".

"Ты знаешь, чего я хочу?"

"Давай побыстрее, Билл".

"Я хочу, чтобы этот ублюдок, я хочу, чтобы Марио Руджерио был прижат, и я хочу, чтобы это произошло нашими усилиями.

Не большое сотрудничество, но нашими усилиями. Если это мы поймаем его, то я верю тому, что говорит штаб-квартира, мы сможем провернуть дело об экстрадиции. Я хочу, чтобы его отправили в Штаты, я хочу, чтобы его поместили в тюрьму строгого режима. Я хочу, чтобы он подышал сладким воздухом Колорадо. Я хочу, чтобы он был в одной из этих бетонных могил. Я хочу, чтобы он знал, что у распространения всей этой грязи в нашей стране есть обратная сторона. Я хочу...'

"Я останусь рядом, Билл".

"Присматривай за этим ребенком, будь ты проклят, своей жизнью".

Аксель пожал плечами и направился к выходу.

Она не была обучена, ее не тренировали. Но она не считала себя глупой.

Чарли был одет. Она прислонилась к грязному стеклу окна, и поезд, покачиваясь, медленно двинулся вперед. Она смотрела вглубь острова. Она думала, что ее не нужно было обучать распознавать в этой стране, как труп может оставаться спрятанным и как беглец может оставаться на свободе. Из ее окна все дальше и дальше виднелись крутые и резко изрезанные дождевыми водами овраги, заросшие жесткой травой и кустарником, которые тянулись от трассы до холмов. Она купила в книжном магазине на английском языке на Виа Бабуино, за день до этого, после того, как он ушел от нее, путеводитель по Сицилии. В книге была глава, посвященная истории острова. В оврагах мог быть труп мавританского захватчика, солдата бурбонов, фашистского чиновника, римского полицейского, и его никогда бы не нашли, он стал бы пищей для лис и крыс. Среди кустарника были темные, маленькие пещеры, и там были руины крестьянских домов без крыш и полуразрушенные убежища, где когда-то фермер держал своих коз или овец, и эти руины и убежища могли быть укрытиями для беглецов, от столетий назад до настоящего момента. Над оврагами, пещерами и руинами, за холмами, вздымались горы, которые достигали облаков. Огромная пустота, которую лишь изредка нарушали белые шрамы извилистых проселочных дорог. Безжалостное и суровое место.

Тело, ее тело, сброшенное в овраг, и ее никогда не найдут. Беглец, Марио Руджерио, прячется в пещерах и руинах, и его никогда не найдут.

Пробормотала она, обращаясь только к себе, теребя тяжелые часы на запястье,

"Учусь, Чарли, учусь чертовски быстро".

Она отошла от окна. Она почистила зубы. Она убрала свой пакет из-под сосисок.

Она размышляла, как и сказал ей Аксель Моэн.

Они сделали круг над Катанией, затем заходили на посадку сквозь ранний туман. Он мог видеть предгорья на западе, но не вершину Этны, которую скрывало облако.

Он сказал ей, что возвращение назад было потраченным впустую временем, было сентиментальным.

Палермо, да, много раз, но прошел двадцать один год с тех пор, как Аксель Моэн был в аэропорту Фонтанаросса в Катании. Теперь они были старыми и жили далеко на полуострове Дор, между Эфраимом и Сестринским заливом, и доживали свои последние дни, недели и месяцы. Прошел двадцать один год с тех пор, как его дедушка и его приемная бабушка привезли его в аэропорт Катании. Запомнилось только название, потому что там были новые здания, новая башня и новая площадь бетона. Выйдя на пенсию, Арне Моэн привез свою жену Винчензину и внука в Катанию и на Сицилию. Не имело значения, заботился ли он об этом или нет... К большинству эмоций Аксель был готов и мог контролировать их. Проезжая через аэропорт в Катании, соки подействовали на него и причинили ему боль. Арне Моэн приехал на Сицилию в 1943 году, капитан армии вторжения Джорджа Паттона, и он был тем идиотом, который однажды ночью выпил слишком много бренди для своего организма и упал в канаву, покачиваясь возвращался на реквизированную виллу в Романьоло, и сломал свою чертову руку. Армия перешла на материковую часть Италии и оставила Арне Моэна ухаживать за его загипсованной рукой. Попал в АМГОТ, получил работу в бюрократическом аппарате военного правительства союзников и оказался на второстепенных небесах в качестве второстепенного бога, контролирующего поставки бензина и транспорт между Корлеоне и дорожной развязкой в Пьяна дельи Альбанези. Это предоставило то, что его дед называл "возможностью". История "opportunity" была рассказана с жалостью к себе и влажными глазами в аэропорту Катании в конце недельного тура, как будто семнадцатилетнему подростку было необходимо знать правду.

Эмоции ранили Акселя, потому что "возможностью" была коррупция. Он не хотел вспоминать, потому что "возможность" заключалась в перекачке бензина на черный рынок и получении взяток в обмен на разрешение перегонять грузовики в Палермо. Деньги от коррупции, черного рынка и взяток вернулись на полуостров Дор, и они заплатили грязными деньгами за образование его внука в университете в Мэдисоне, и заплатили за дом, и поля, и фруктовые сады между Эфраимом и Сестринским заливом. Однажды, может быть, не слишком долго, потому что Арне Моэну сейчас шел восемьдесят пятый год, а Винчензине Моэн - семьдесят восьмой, ему придется решить, что делать с наследием грязных денег... После экскурсии по полям сражений, очень небольшого количества сражений и посещения дома в Корлеоне, из которого младший бог управлял своим бизнесом, после утомительного визита в крестьянскую семью Винчензины, после того, как путешествие подошло к концу, история о "возможности" была рассказана.

Для Акселя это было яркое воспоминание. Он сидел между своим дедом и мачехой в зале вылета в Катании. Его дедушка хныкал, рассказывая историю о преступности, а его приемная бабушка смотрела прямо перед собой, как будто она ничего не слышала, ничего не видела и ничего не знала. Шагая тем ранним утром по аэропорту, он думал, что рассказанная история коррупции лишила его невинности. Он поклялся себе, с авторитетом своих семнадцати лет, что никогда больше не позволит невинности ранить его... Там, где он сидел, между своим дедом и приемной бабушкой, двадцать один год назад, теперь была камера хранения. Чему он научился, когда его невинность закончилась, так это не доверять никому, потому что даже у человека, которого он любил, была своя цена. Черт...

Аксель Моэн подошел к стойке Avis, чтобы взять напрокат автомобиль.

Чарли спрыгнул на низкую платформу.

Она потянулась назад, чтобы вытащить свой пакет с сосисками.

Ее несло вперед в беспокойном потоке пассажиров, высыпающих из поезда. Ее взгляд прошелся по барьеру, и она увидела их. Она узнала Анджелу Руджерио, немного более толстую в бедрах и на шее, но все еще красивую, держащую новорожденного ребенка и держащую за руку Франческу, которая была ребенком счастливым летом 1992 года, и наклоняющуюся, чтобы что-то сказать на ухо маленькому Марио и подталкивающую его вперед.

Мальчик побежал против течения и подошел к ней, а Чарли бросила сумку, протянула руки и позволила ему прыгнуть на нее и обнять. Она держала на руках сына человека, который стирал, полоскал, прял и сушил деньги, племянника человека, который был злым, бессердечным ублюдком. Она прибыла, она получила доступ. Маленький Марио вырвался из ее рук, взялся за лямки пакета с колбасой и потащил его за ней по платформе. Чарли поцеловал Анджелу Руджерио в стиле Иуды, и ее руки были сжаты. Это была отчаянная любовь , которую она увидела в Анджеле Руджерио, как будто она была настоящим другом, как будто она олицетворяла избавление от страданий. Она потянула Франческу за щеку в шутку, и маленькая девочка засмеялась и обвила руками шею Чарли.

"Ты очень хорошо тратишь время, Чарли. Я не думаю, что вы опоздали ни на минуту.'

Она взглянула на свои часы, тяжелые часы дайвера, инстинкт. Минутная стрелка часов указывала прямо на кнопку тревожного сигнала.

"Нет, это замечательно, мы прибыли точно вовремя".

Аксель поехал по автостраде через сердце острова. Он был спокоен. Он ехал на маленьком арендованном автомобиле Fiat по двухколейной дороге A19 через центральные горы, мимо небольших виноградников, которые были вырублены на клочках земли, доступных для возделывания среди скал, мимо стад тощих коз и длинноногих овец, за которыми присматривали люди с кожаными лицами и беспокойные собаки. Он остановился в старом городе на холмах Энна, достаточно надолго, чтобы увидеть изогнутые линии желто-оранжевого и охристого цветов сменяющих друг друга горных простирается к северу, недостаточно длинная для культуры зданий, достаточно времени для чашки острого и горячего кофе. Вниз, к побережью, и он позволял грузовикам и легковушкам проноситься мимо него, как будто у него не было амбиций соревноваться в скорости. Когда он добрался до побережья и смог увидеть синюю дымку моря, он повернул на запад, к терминалу Имерезе, и поехал в сторону Палермо. Между дорогой и берегом были апельсиновые рощи и лимонные сады, комплексы отдыха, которые были закрыты ставнями, потому что сезон еще не начался

... Прокурор говорил о "системе власти, артикуляции власти, метафоре власти и патологии власти ..."

Солнце выжгло дорогу, свет, поднимающийся от асфальта, бьет ему в лицо. Далеко на воде были маленькие лодки, дрейфующие далеко друг от друга, в которых одинокие рыбаки стояли и забрасывали небольшие сети, и он видел стариков, прогуливающихся по серым галечным пляжам с длинными береговыми удочками на плечах... Судья говорил о "глобальной, унитарной, жестко регламентированной и вертикальной структуре, управляемой сверху вниз куполом с абсолютной властью над политикой, деньгами, жизнью и смертью ..." Он чувствовал спокойствие, потому что его не вводил в заблуждение покой гор и морской пейзаж. Он проехал через Багерию и Виллабате и свернул на кольцевую дорогу к югу от города, как будто игнорируя расположенные рядом многоэтажки Палермо, и затем он поднялся по проселочной дороге, которая вела в Монреале. Я был близок к своей цели.

В квартире в Джардино Инглезе все утро ушло на упаковку одежды Анджелы и детских сумок.

Ей рассказали о Монделло и вилле у моря, доме для летнего отдыха. Описание виллы для отдыха, данное Анджелой Руджерио, было кратким, и Чарли уже заметила слабую усталость и рассеянность в лице и движениях ее работодателя. Чарли было трудно оценить ее настроение, но женщина была другим человеком: уверенность и юмор четырехлетней давности исчезли, как будто ее дух был раздавлен. Чарли подумал, что это было так, как будто была возведена стена. Она провела большую часть того утра в комнатах, которыми пользовались маленькие Марио и Франческа, доставая необходимую одежду из ящиков и любимые игрушки из шкафов, но когда она забрела в главную спальню и не постучала, она увидела, как Анджела открыла ящик прикроватной тумбочки, доставая оттуда две бутылочки с таблетками, и она стала свидетелем небольшого момента почти паники, потому что пузырьки были замечены, а затем Анджела бросила их в сумку. Чарли смущенно улыбнулся и сказал что-то бессмысленное о количестве рубашек, которые понадобятся маленькому Марио, и этот короткий момент был упущен.

Чарли и маленькому Марио поручили снести набитые сумки и кейсы на лифте вниз, на подземную парковку. Когда она вернулась и вошла в великолепие квартиры, Анджела стояла в центре гостиной, глядя вниз на пятно в красоте вышитого ковра и хмурясь. Затем, заметив Чарли в дверях, она сменила хмурый взгляд на неподвижную и напряженную улыбку.

Были вынесены последние мешки. Дверь была заперта. На автостоянке сумки и кейсы были затолканы в большой багажник салона Mercedes.

Чарли сидела сзади и крепко прижимала к себе малышку, а Франческа прижималась к ней, как будто так скоро между ними завязалась дружба. Они были за городом, многоэтажки остались позади, они находились под крутым могуществом горы Пеллегрино, они проходили мимо первых шлюх дня, ожидавших в своих мини-юбках и глубоких блузках у входа на места для пикников, когда Чарли осенило. Он не был упомянут. О докторе Джузеппе Руджерио никто не упоминал. Не ей было задавать вопросы. Ей не следует прощупывать, ей сказали, и она не должна давить, и она не должна проявлять любопытство.

Они ехали по раскисшей дороге полумесяцем, которая огибала пляж в Монделло. Они шли по узким улочкам старого города. Они остановились у больших железных ворот с выкрашенными в черный цвет стальными табличками, чтобы посторонний не мог рассмотреть, что находится за ними.

Анджела нажала на клаксон Мерседеса. Ворота открыл пожилой мужчина, который почтительно склонил голову, и она проехала по скрытой от посторонних глаз подъездной дорожке мимо цветов и кустарников и резко затормозила перед виллой.

Она прибыла. Кодовое имя Хелен было на месте. Она воспользовалась возможностью доступа. Она была лошадью, она была предательством.

Анжела, отстраненная и неулыбчивая, с ребенком на руках, прошла вперед и выудила ключи из своей сумки, направляясь во внутренний дворик виллы. Маленькие Марио и Франческа побежали за своей матерью. Чарли открыл багажник "Мерседеса" и начал вытаскивать семейные сумки и чемоданы. Из-за калитки, опираясь на метлу, стоя среди опавших зимних листьев, старик, садовник, наблюдал за ней... Она чувствовала себя маленькой, одинокой и брошенной.

"Изменений нет". Магистрат пожал плечами, как будто ему было неинтересно. "Вы рассказываете мне, что знаете, когда вы мне расскажете, тогда я оцениваю, когда я проанализирую то, что вы мне скажете, тогда я приму решение по рекомендации, когда я приму решение по рекомендации, тогда комитет определит, следует ли вам предоставить привилегии Программы специальной защиты ..."

Паскуале прислонился к двери. 9-миллиметровый пистолет "Беретта" был прижат к его бедру, а автомат висел на ремне и врезался в поясницу.

"Мне нужна гарантия".

Заключенный склонился над столом, и его бегающий взгляд блуждал по голым стенам, а пальцы дрожали, когда он подносил сигарету ко рту. За дверью, приглушенные проходом по бетонному коридору, приглушенные расстоянием от автостоянки, раздавались крики и насмешки мужчин, пинающих футбольный мяч, людей, которые охраняли магистрата и судью, работавшего в тот день в Уччардионе. От двери Паскуале вытянул шею, чтобы услышать ответ. Магистрат сделал соответствующий жест, развел руками. "Если вы не расскажете мне то, что знаете, тогда вы будете отбывать наказание в виде пожизненного заключения за убийство. Не мое дело давать гарантии.'

Заключенный попросил о втором собеседовании. Слово снова было передано. Заключенный снова был доставлен тайным и окольным путем в комнату с голыми стенами. Негодяй задрожал. Паскуале знал, какую клятву он бы принес. В запертой комнате, заполненной уже принесшими присягу людьми Чести, ночная тьма снаружи скрывает их собрание: "Вы готовы войти в Коза Ностру? Ты понимаешь, что пути назад не будет? Вы входите в Коза Ностру со своей собственной кровью, и вы можете покинуть ее, только пролив еще больше своей собственной крови."Паскуале подумал, что негодяй дрожал, потому что его тогда спросили бы, в какой руке он будет держать пистолет, и палец на спусковом крючке этой руки был бы уколот шипом, достаточным для того, чтобы пустить кровь, и кровь была бы размазана по бумажному изображению Девы Марии на Благовещении, и бумага была бы подожжена, и она упала бы, горящая, на ладонь негодяя, и он произнес бы клятву, а затем осудил бы себя, если бы он ее предал: "Пусть моя плоть горит, как этот святой образ если я изменяю Коза Ностре."Негодяй мог бы поклясться в этом кровью и огнем, и теперь он извивался.

"За Руджерио я получаю гарантию за Марио Руджерио ...?"

Пальцы магистрата забарабанили по столу. Паскуале наблюдал за ним. Плечи были округлыми, подбородок отвисшим, казалось, не было никаких свидетельств внутренней силы этого человека, но марешьялло говорил, размышляя, о его мужестве и процитировал, как будто это имело отношение и к этому человеку, высказывание покойного Фальконе: "Храбрый человек умирает только один раз, трус умирает тысячу раз в день". Паскуале слушал. Если они были близки к Марио Руджерио, если они угрожали свободе Марио Руджерио, они все подвергались опасности - под угрозой была не только жизнь Рокко Тарделли, но и жизни рагацци, которые стояли перед Тарделли, рядом с ним и позади него.

"Если благодаря вашим усилиям Марио Руджерио будет арестован, тогда я бы рекомендовал предоставить вам привилегии Специальной программы защиты".

Тишина повисла между голыми стенами, окутанная сигаретным дымом, направленным к единственной флуоресцентной полоске. Поскольку Паскуале знал клятву, которую дал негодяй, глубину клятвы, данной огнем и кровью, он содрогнулся. Марешьялло, сидевший позади негодяя, наклонился вперед, чтобы лучше слышать. Судья почесал кончик прыща на носу сбоку, как будто это не имело для него значения.

В глазах заключенного стояли слезы.

"Он находится в районе Капо в Палермо ..."

"Сейчас, сегодня?"

"Я слышал это некоторое время назад, Марио Руджерио находится в районе Капо".

"Как давно это "немного времени назад"?"

"Несколько месяцев назад, в районе Капо".

Ужесточение акцента магистрата, он наклоняется вперед через стол и позволяет дыму коснуться его лица. "Сколько месяцев назад?"

"Год назад".

Паскуале осел. На лице марешьялло была сардоническая и вымученная улыбка. Рокко Тарделли не подражал им, не прогибался и не улыбался. Он удерживал взгляд пленника.

"Где "год назад", в районе Капо, был Марио Руджерио?"

"Он использовал прут..."

"Где находился бар в районе Капо, который использовал Марио Руджерио?"

"Он пользовался баром на улице между Виа Сант-Агостино и Пьяцца Беати Паоли.

Несколько раз он заходил в бар, но однажды он съел миндальный торт в баре, и у него заболел желудок. Он сказал, что, как мне сказали, это был дерьмовый бар, где подавали дерьмовый миндальный торт.'

"Это то, что тебе сказали?"

"Да..."

Голова заключенного была склонена. Клятва была нарушена, клятва, данная на крови и огне, была нарушена. Слезы быстро побежали по щекам негодяя.

Судья сказал безмятежно: "Могу я повторить то, что вы сказали?" Важно, чтобы мы поняли информацию, которую вы мне передаете. В обмен на восемнадцать миллионов лир в месяц, и на вашу свободу, и на прекращение судебного процесса против вас по обвинению в убийстве, в обмен на это вы предоставляете мне информацию о том, что друг сказал вам, что Марио Руджерио получил легкое пищевое отравление в баре в районе Капо.'

Вырвавшийся ответ. "Он бы воспользовался баром в районе Капо, только если бы жил там".

"Если бы он жил там год назад". Такой терпеливый. "И это все?"

Голова заключенного поднялась. Он посмотрел прямо в лицо магистрату. Он вытер реки слез со своих щек. "Этого достаточно, чтобы убить меня".

Позже, после того, как заключенного с лицом, закрытым одеялом, отвели через двор обратно в медицинский центр, после того, как они остановили футбольный матч на автостоянке и загрузились в "Альфу" и машину "Чейз", после того, как они вышли из-под безопасности ограждения тюрьмы Уччардионе, после того, как они попали в поток машин и сиреной расчистили путь, Рокко Тарделли наклонился вперед и тихо сказал на ухо марешьялло. Паскуале вел машину быстро, используя тормоза, передачи и акселератор, и слушал.

"Это было важно или не важно? У меня есть свое мнение, но я хотел бы услышать ваше. Или это нечестно с моей стороны спрашивать тебя? Я верю ему. Я верю, что Марио Руджерио действительно обитал бы в крысиной норе вроде района Капо. Ему не нужна роскошь, золотые краны, шелковые простыни и костюмы от Армани. Он контадино, а крестьянин не может измениться. Он был бы счастлив там, он чувствовал бы себя уверенным там, в безопасности. Но это было год назад. Прошло лето, осень и зима, и теперь я должен обдумать, использовать ли мои полномочия, чтобы направить ограниченные ресурсы на расследование устаревшей информации. Нам приходится подбирать крошки и хвататься за соломинку, как будто мы умираем с голоду и как будто мы тонем... С моей стороны нечестно просить тебя, я должен идти своей дорогой.'

Они стояли в стороне и наблюдали.

Замах был хорош, и разворот был хорош, и контакт был хорош, и полет был хорош. Мяч пролетел. Прежде чем мяч приземлился, Джузеппе Руджерио наклонился, чтобы поднять пластиковый колышек для футболки, затем он прошел вперед и потянулся за дерном, аккуратно удаленным, как уроненный шиньон. Теперь он поднял глаза, чтобы увидеть финальный отскок своего мяча от песчаного покрытия фарватера, затем повернулся, чтобы заменить свой дерн.

Они перешептывались, наблюдая.

"Он полезен, этого у него не отнимешь".

"Полезный, но, Боже, он не скрывает, что знает это ..."

"Где вы встретились, Джайлс? Где пересеклись ваши пути?'

Джайлс Блейк поднял свою сумку. Итальянец, его гость, уже шагал по заросшей травой аллее между унылым зимним вереском и поломанным папоротником. "Я знаю Пеппино всегда... Знаете, в старом итальянском слишком много обобщений. Выбери хорошую площадку, и у тебя будет лучшее, что ты мог встретить где угодно. Познать его - мечта. Он решительный, знает, чего хочет. Лучше, чем это, нет проблем с денежным потоком, загруженный инвестиционными фондами. Меня познакомили в Базеле, я вроде как взял это оттуда ... '

Они шли. Их голоса были понижены, и они держали темп на фарватере, который держал их вне пределов слышимости итальянца впереди.

'Что он ищет?'

'Это примерно подводит итог. Я имею в виду, Джайлс, обед был чертовски вкусным, я не прочь сыграть в гольф и прилично пообедать, но каков итог?'

"Он довольно хорошая компания, я согласен с тобой, но почему мы здесь, Джайлс?"

Джайлс Блейк мог искренне улыбнуться, делал это не хуже любого другого, и он мог тихо смеяться. "Вы чертовски подозрительная компания. Ладно, у него есть средства. Ему нужно разместить деньги. Он похож на любого другого банкира, которого я когда-либо знал. Он перемещает деньги и ищет возможности, которые принесут пользу его клиентам и акционерам. Я думаю, что некоторые довольно состоятельные люди используют его, люди, которые ищут осторожности... Погоди, подожди минутку, я не говорю о "забавных" деньгах, я говорю о "тихих" деньгах. Ради всего святого, это не "горячие" деньги. Будь предельно честен, я всегда считал его на вес золота.'

"Какое место мы занимаем?" - спросил банкир.

"Что он может предложить такого, что меня заинтересует?" - спросил инвестиционный менеджер.

"Для чего я должен подавать?" - спросил застройщик.

"Как долго я вас знаю, ребята?" Барри, четырнадцать лет. Кевин, с 85-го. Дон, мы занимаемся бизнесом девять лет. Я бы не подумал, что кому-то из вас было на что жаловаться. Увижу ли я тебя, ты знаешь мой послужной список, с короткими изменениями? Я ад. Карты на стол. Встреча с Джузеппе Руджерио была лучшим, что случилось со мной. Поверьте мне, я действительно счастлив, что сделал это вступление.'

Перед ними итальянец остановился возле своего мяча. Мяч был бы по крайней мере в пятидесяти ярдах впереди любого из них. Банкир не был игроком в гольф, у него не было клюшек, он пришел прогуляться...

Барри, банкир, спросил: "Чего он хочет?"

Кевин, менеджер по инвестициям, спросил: "Здесь нет грязных, непристойных моментов?"

Дон, застройщик, спросил: "Куда мы идем?"

Они, все трое, были надежными и испытанными друзьями Джайлза Блейка. Они были друзьями за рабочим столом и в обществе. Они встретились на регби в Твикенхеме, на крикет в Лордз, на оперу в Глайндборне, и они вместе стреляли. Они помогали друг другу вести дела, они зарабатывали деньги. Они были новой элитой, терпимой к успеху, нетерпимой к препятствиям.

"Барри, я хочу сказать вот что: то, что он ищет, - это возможность перевести средства в хороший дом в Великобритании, где его наличностью будут управлять гораздо лучше, чем там, где она находится сейчас. Кевин, мы говорим о довольно значительных средствах - ты действительно думаешь, что я был бы вовлечен, если бы это было "грязно и отвратительно"? Чертовски маловероятно. Дон, насколько я знаю, у тебя в Манчестере сидит чертовски большой белый слон, не дотягивающий до семи верхних этажей, и спонсоры спустили на тебя шкуру. Мы говорим о том, что у него есть двадцать пять в наличии для начала. Я бы надеялся на двадцать пять миллионов фунтов стерлингов при разделении на троих с комиссионными... Я уверен, что это был бы небольшой знак благодарности, который прошел бы так же хорошо, как и то Шардоне на обед... Конечно, я ручаюсь за него. Послушай, ты же знаешь, на что похожи итальянцы. Итальянцы параноидальны из-за старого налогового инспектора на их собственном заднем дворе.

Им нравятся их деньги за границей, и им нравится, чтобы они хранились тихо. Это принцип "без имен, без упаковки". Ты не можешь с этим жить?'

"Будет комиссия?"

"Кевин, конечно, были бы комиссионные - так они ведут бизнес. Я не обижусь, если вам не интересно, ребята... '

Джайлс Блейк ушел на свой мяч. Он не стал бы настаивать на этом дальше. Он сделал то, за что ему заплатили. Он ненавязчиво представил Джузеппе Руджерио, игрока из-за океана, который постоянно искал новые каналы для поступления денег. Он искал и поддерживал контакты, которые были бы вдвойне уверены, в обмен на комиссионные, что документы о "должной осмотрительности" будут проигнорированы. Он предполагал, и он не осмелился бы настаивать на этом, что он был одним из многих, кого использовали в качестве прикрытия для отмывания денег и их окончательного перевода в законные финансы.

Он отыграл свой удар. Он наблюдал, как Джузеппе Руджерио отправил свой мяч на дальнюю зеленую полосу. Он тихо позвал итальянца, чтобы тот подошел к нему.

Они стояли на краю фарватера. Банкир, инвестиционный менеджер и застройщик были увлечены беседой.

Джайлс Блейк тихо сказал: "Они прыгают, потому что они жадные. Разделение на троих.

Им это нужно, вот почему они грызут.'

"А тихие люди?"

"Как могила, когда они отыграют свои комиссионные".

"Потому что, если они не будут вести себя тихо..."

Голос затих. Они прошли по дорожке к грину, Джайлс Блейк и Джузеппе Руджерио впереди своих гостей. Это было прекрасное поле, использовавшееся несколько раз в год для проведения чемпионатов. Пока Блейк не встретил итальянца, не было никакого способа, пока ад не застыл, чтобы он мог позволить себе членские взносы. Он также не мог позволить себе ни дом в дюжине миль отсюда, ни лошадей, ни школы для детей.

Он принадлежал итальянцу...

Угроза была высказана до того, как голос затих. Он думал, что Джузеппе Руджерио слишком хорошо понимал, что угрозу не нужно было озвучивать. Он знал о банкире, который безуспешно распоряжался средствами "Коза Ностры" и который был задушен, а затем повешен на веревке под лондонским мостом. Он знал об инвестиционном брокере в Нью-Йорке, который не смог предсказать последнее крупное падение на международных рынках и которого нашли мертвым на тротуаре под его балконом.

Он знал о человеке по импорту / экспорту в Торонто, которого нашли зарезанным на улице Йонге, в районе проституток, с долларовыми купюрами, засунутыми в рот. Он знал о тех, кто погиб после провала "Коза Ностры", потому что Джузеппе Руджерио рассказал ему о них.

"Очень приятный день, Джайлс. У меня очень приятный день. Прежде чем к нам присоединились ваши гости, мы говорили о возможностях рынков антикварной мебели ...'

С каждым днем досье на Джайлса Блейка занимало все меньше места в списке ожидающих рассмотрения детектив-сержанта. Был способ. Каждый день нижний файл в лотке для ожидания извлекался из oblivion, показывался на свет и помещался сверху. Гарри Комптону, когда дело Джайлса Блейка снова заняло первое место, следовало уделить этому внимание, но бумажная волокита чертова адвоката одержала над ними верх. Если бы документы этого чертова адвоката, ублюдка, не выдали свои секреты, то дерьмо полетело бы кувырком по потолку, и они были бы чертовски уверены в "домогательствах", "незаконном аресте", в

"карательная компенсация". За быстрым сэндвичем и чаем из полистиролового стаканчика он быстро пролистал первое досье, выругался, потому что большую часть недели ничего не делал, затем нацарапал записку.

Альфреду Роджерсу, офицеру по связям с наркотиками, Посольство Великобритании, Через XX

Сеттембре, Рим, Италия. ОТ: S06, Д/С Х. Комптон.

Альф, извини, что прерываю модуль отдыха, в котором ты, без сомнения, легко устроился, и надеюсь, это не нарушит твою необходимую сиесту. Между тем, некоторым из нас платят за то, чтобы мы работали, а не чесали свои угри, ты, пижонский засранец!! Если ваши итальянские коллеги научились управлять компьютером (если!!), попросите их проверить Бруно Фиори, квартира 5, Via della Liberazione 197, Милан. Исповедь, не знаю, чего я ищу - было ли когда-нибудь по-другому? На прошлой неделе он останавливался в отеле Excelsior, Портман-сквер, Лондон W1 См. прилагаемую копию регистрации отеля . форма для ввода паспортных данных и т.д. В спешке. Все здесь в цепях и рубят в забое уголь. Я представляю, что в Риме тоже непросто.

От зависти, Гарри.

Он смахнул крошки с рубашки, вытер чай с подбородка, передал каракули и фотокопию мисс Фробишер, попросил передать в Рим, затем, спотыкаясь, вернулся в комнаты, где были свалены в кучу документы адвоката и архивы.

Последний раз, когда они встречались год назад, и они поссорились.

Между Марио Руджерио и человеком из Катании не было любви.

Потребовалась неделя препирательств эмиссаров от этих двоих, чтобы организовать встречу. После недели мрачных обсуждений было решено, что встреча должна состояться на нейтральной полосе в горах Мадони. На сухой, изрытой колеями фермерской дороге между Петралией и Ганги, в отдаленном фермерском здании, они встретились, чтобы поговорить о будущем.

Они были двумя скорпионами, словно в кольце, наблюдающими друг за другом.

Между этими двумя не было ни любви, ни доверия. Каждый из них накануне отправил людей посидеть на возвышенности над зданием фермы и посмотреть вниз на созревающие поля, на стада пасущихся овец и пасущихся коз, чтобы проверить меры безопасности. Ни Марио Руджерио, ни человек из Катании не боялись вмешательства карабинеров или мобильной "скуадры", но они боялись ловушки и подвоха, которые могли быть устроены другими. Мужчина из Катании приехал первым, на "Мерседесе", а за ним следовала машина охраны. Марио Руджерио посчитал правильным, что другой должен прийти первым, а затем ждать... Он сделал свое заявление, он приехал на двух автомобилях BMW, набитых его собственными людьми, но сам сел за руль старого Autobianchi, автомобиля бедняка, на крестьянских колесах.

Снаружи здания две группы вооруженных людей стояли порознь. Все бы знали, что если дело дойдет до войны между двумя семьями, то они должны принять, и быстро, решение относительно того, оставаться ли им и сражаться в знак лояльности или попытаться перейти на другую сторону. Если бы это была война, то не на жизнь, а на смерть. Было сказано - и хранители, которые стояли поодаль друг от друга, услышали бы это, - что тысяча человек из побежденных фракций погибли, когда Риина проложил себе путь к верховной власти. Не было терпимости к проигравшим...

У некоторых были пистолеты-пулеметы, некоторые были вооружены автоматическими винтовками, некоторые нервно засовывали руки под оттопыренные куртки, как будто для уверенности. Внутри организации не было места для совместного контроля.

Они разговаривали, два скорпиона маневрировали на ринге ради преимущества, за голым дощатым столом. Руджерио рассказал о своем взгляде на будущее, и его точка зрения заключалась в расширении международных сделок в мире законных финансов. Человек из Катании высказал свое мнение, и его мнение состояло в том, что организация должна расширить свои щупальца и сконцентрировать усилия на острове. Они говорили быстрыми фразами с диалектным акцентом и курили во время долгого молчания.

В тишине были мягкие улыбки. В тишине они улыбались, говорили комплименты и поздравления друг другу, и оба пытались решить, нужно ли будет сражаться, чтобы добиться превосходства. В вопросе языка тела, оценки силы, Марио Руджерио был художником. Это было его качество, благодаря его холодным, ясно-голубым и пронзительным глазам, распознавать слабость. На ринге для скорпиона было не время наносить удар. Он подумал, что подбородок мужчины из Катании демонстрирует слабость.

Выйдя из здания фермы, Марио Руджерио наблюдал, как три машины отправились в долгий обратный путь в Катанию. Его собственные люди наблюдали за ним, ожидая знака. Франко видел это, и Тано, и Кармине. Они видели, как Марио Руджерио наблюдал за облаками пыли, поднимающимися над трассой из-под колес машин, и они видели, как он плюнул в грязь, и они знали, что человек отказался занять второе место и что человек был осужден.

Туристы приехали на автобусе по крутой дороге из города к кафедральному собору Монреале.

Они донесли до кафедрального собора взволнованные голоса на французском, немецком, японском и английском языках. Они пришли с зашоренными глазами и закрытыми умами в собор и монастырь для монахов-бенедиктинцев, построенный девять веков назад нормандским королем Вильгельмом Добрым, и они кудахтали от удовольствия, стоя у его саркофага, и смотрели на золото его мозаик, и гуляли по его галереям, и восхищались местом, которое он с такой проницательностью выбрал над Палермо.

Когда они вернулись к своим автобусам, чтобы уехать из Монреаля, французские туристы, и немцы, и японцы, и англичане, и американцы знали только о прошлом, ничего не узнали о настоящем. Ни один гид не рассказал им о том, что "Коза Ностра" владеет водой, которую они пили, рестораном, в котором они ели, сувенирной торговлей религиозными реликвиями, которую они развили. Ни один проводник не рассказал им о священниках, которые предлагали укрытия людям из "Коза Ностры", находящимся в бегах, или о священниках, которые лжесвидетельствовали в суде, предлагая доказательства алиби, или о священниках, которые разрешили суперлатитанти пользоваться своими мобильными телефонами, или о священниках, которые сказали, что Коза Ностра убила гораздо меньше детей Божьих, чем современные аборционисты. Ни один гид не рассказал им о новых казармах карабинеров в городе, которые были базой Специального оперативного подразделения, и не показал им мемориальную доску на стене казарм муниципальной полиции в память о д'Алео, убитом мафиози, и мемориальную доску на главной площади в память о вице-квесторе Базиле, убитом мафиози. Туристы пресытились историей и не знали, да и не стремились знать о настоящем времени.

У него был верхний этаж дома вдовы.

Она была высокой и элегантной женщиной и носила традиционное черное траурное платье, но она сказала Акселю Моэну, что прошло шесть лет с тех пор, как умер ее муж, геодезист. Она провела его по квартире - спальне, гостиной, кухне и ванной - и в каждой комнате ее пальцы, казалось, очищали поверхности от воображаемой пыли. Он назвал ей свое настоящее имя и показал поддельный паспорт, который пришел из отдела ресурсов в Вашингтоне вместе с наручными часами, и он сказал ей, что он преподаватель в университете в Мэдисоне и что его предмет была археология. Она была вежлива, но у нее не было никакого интереса копаться в прошлом. Вдова, по его мнению, была прекрасной женщиной с образованием и достоинством, но она не стала жаловаться, когда он оплатил ей аренду за три месяца вперед долларовыми купюрами. Он думал, что они могут, долларовые купюры, отправиться в Швейцарию или они могут оказаться в жестянке под ее кроватью, но, черт возьми, они точно не попадут в форму налоговой декларации. Она отнеслась к оплате так, как будто это был необходимый момент вульгарности, и продолжила экскурсию по квартире. Она показала ему, как работает душ, сказала ему, когда напор воды будет высоким, она отвела его на маленький балкон, с которого открывался вид на город и долину за ним, а затем на горы, и в его обязанности входило поливать растения в горшках. Она дала ему ключи от внешней двери на улицу и от внутренней двери в квартиру. Возможно, потому, что он носил джинсы и старую клетчатую рубашку, возможно, потому, что его длинные волосы были собраны в "конский хвост", она холодно заметила, что ожидала

"гостья" в ее доме, чтобы по вечерам было тихо, чтобы ее не беспокоили, так как она чутко спала. Она была синьорой Населло. Она закрыла за собой дверь квартиры.

Она бросила его.

Он сидел один в кресле у открытых дверей на балкон, наедине со своими мыслями, до того, как пришел Ванни Креспо.

Они обнялись. Их губы коснулись щек другого.

Они были как дети, как кровные братья.

"Это вкусно?"

"Выглядит отлично".

"Нелегко найти место в Монреале..."

"Ты хорошо справился".

Ему не хватало друзей. Дружба не пришла, добро пожаловать в Axel Moen. Дружба давала...

"Вы воплощение щедрости, мистер Моэн".

Не многие другие, в итальянских правоохранительных органах или в офисе DEA на Виа Сарденья, позаботились о том, чтобы подстрекать Акселя Моэна. Не многие другие хотели дразнить или насмехаться над ним.

Он с детства научился существовать без друзей. После смерти его матери, когда его отец уехал за границу, в возрасте восьми лет он на пять катастрофических месяцев уехал жить к родителям своей матери. Они были с южной окраины штата, недалеко от Стаутона. Они были влиятельны в лютеранской церкви, держали магазин скобяных изделий и забыли, как завоевать любовь брошенного ребенка. Пять месяцев воплей и избиений, и Акселя отправили в автобусе, как консервированную треску на рынок, как тюк сушеный табачный лист, идущий на фабрику, далеко на север, к отцу его отца и "иностранной Иезавели". На маленькой ферме между Эфраимом и Сестринским заливом не было друзей. В замкнутом норвежском сообществе его деда и вторую жену его деда избегали. Он был ребенком, живущим изгоем. Он научился жить без друга в автобусе, который отвозил его в школу в Стерджен-Бей и обратно, и без друга, с которым можно было бы совершить долгое путешествие в Грин-Бей, чтобы посмотреть игру "Пэкерс". Винчензина, из далекой Сицилии, темноволосая католичка, к которой относились как к средневековой ведьме, представляющей опасность, существовала одна и научила молодого Акселя, как игнорировать изоляцию. Он научился в одиночку управлять лодкой, ловить рыбу и гулять с собакой в качестве компании. А Винчензина так и не овладела в полной мере английским языком, и они говорили по-итальянски на сицилийском диалекте дома, на ферме. Они были, вынуждены быть, своими собственными людьми. Аксель мало верил в дружбу.

Ванни достал из-за пояса пистолет "Беретта" и два магазина с 9-миллиметровыми пулями из кармана брюк. Он передал их Акселю.

"Это хорошо. Я археолог. Я копаюсь в поисках древностей. Я преподаю в Университете Висконсина, Мэдисон. Я заканчиваю летний семестр. Тебе лучше в это поверить.'

Аксель ухмыльнулся, и Ванни смеялась вместе с ним.

Аксель был знаком с Джованни Креспо целых два года. Во время первой поездки с Биллом Хаммондом в Палермо, которая называлась "акклиматизация на передовой", им поручили высокого капитана карабинеров с угловатым лицом в качестве гида. Билл сказал и поверил в это, что к любому итальянскому полицейскому следует относиться как к угрозе безопасности. Два дня перешептываний между двумя американцами до последней ночи, когда большое путешествие подходило к концу, и они отправились на квартиру Ванни, и Ванни с Биллом напились до бесчувствия "Джека Дэниэлса", а Аксель потягивал кофе. "Ванни был первым итальянцем, которого встретил Аксель, который сказал, что социологи и апологеты несли чушь о "Коза Ностре", что ублюдки были простыми преступниками. Он знал, что "Ванни стоила доверия, потому что именно "Ванни держал пистолет у головы Риины. Сальваторе Риина, капо ди тутти капи, заблокирован на улице в южном Палермо, обделался, обмочился и лежит в канаве с пистолетом Ванни у виска, когда наручники защелкнулись на его запястьях, а одеяло накрыло голову. Если мужчина держал пистолет у головы Сальваторе Риины, у виска приземистого убийцы, то перед Акселем был человек, который не шел на компромисс. "Ванни пил", "Ванни трахался с прокурором из Трапани, и обычно на заднем сиденье машины ", "Ванни слишком много болтал и не знал, как защитить свою спину. Они были разными видами, и их дружба была тотальной.

"Она здесь?"

"Она здесь, и у нее кодовое имя Хелен".

"Это было мое, я думал об этом".

Костяшками пальцев Аксель ущипнул Ванни за щеку. "Она сказала,

"Это действительно оригинально - неужели гений придумал это?" Это то, что она сказала.'

Аксель рассказал 'Ванни о деталях часов с сигналом тревоги UHF, и он рассказал ему о диапазоне импульсного сигнала.

У Ванни были карты большого масштаба Монделло на побережье, а также высоких точек Монте-Галло, Монте-Кастелласио и Монте-Куччо, а также Монреале. Они отметили жирными чернильными крестиками высокие точки, на которых будут размещены микроволновые ускорители.

- Что ты ей сказал? - спросил я.

"Когда она должна использовать сигнал - только во время контакта с Марио Руджерио или во время риска для ее личной безопасности".

"Она принимает это?"

"Я думаю, что да".

"Думаешь? Господи, Аксель, она понимает, что она делает, куда она идет, с кем?'

"Я сказал ей".

- Мягко спросила Ванни, - Способна ли она сделать то, о чем от нее просят?"

"Что я ей сказал: "Не думай, что я хочу, чтобы кто-то вроде тебя был там, внизу, но у меня нет выбора". И я сказал ей, что если она даст повод для серьезных подозрений, то ее убьют, и я сказал ей, что после того, как они убьют ее, они пойдут ужинать.'

На лице Вэнни было изумление, И она просто "обычная", ваше слово?'

"Она обычная и предсказуемая".

"Неужели у тебя нет ощущения того, к чему ты ее подтолкнул - у тебя нет никакого чертова чувства?"

Аксель тихо сказал: "Ее сила в том, что она обычная. И, к счастью для меня, ей было скучно. Она видела, как растягивается ее жизнь, гобеленом ее жизни была незначительность, недостаточные достижения и расточительство. Она жаждет быть узнанной, она хочет волнения...'

"Не вздумай трахать ее, она может уснуть".

Они были в объятиях друг друга. Вместе, плача от смеха. Обнимаем друг друга и смеемся в истерике.

- Сказал Ванни, и смех заструился по его губам, - Ты хладнокровный ублюдок, Аксель Моэн, и ты жестокий ублюдок. Как близко, ты сказал, ты будешь?'

"Я сказал, что буду достаточно близко, чтобы ответить".

"Но это дерьмо, ты знаешь, что не можешь быть таким, не все время".

"Для нее лучше всего верить, что я все время нахожусь достаточно близко, чтобы ответить".

Как будто смех послужил связующим звеном, как будто теперь не было времени для большего смеха, они проговорили вместе всю ночь. Они детально проработали точное расположение микроволновых ускорителей, и где должны быть приемники, и какие коды могла использовать кодовое имя Хелен. Они говорили о группе реагирования, которая должна быть предоставлена, и с кем можно было бы поделиться информацией. Позже,

Ванни выскальзывала из квартиры, а затем возвращалась с упакованной свежеприготовленной пиццей. Они говорили в спешке, в ночи, как будто жизнь была подвешена к их пальцам.

Она отступила. Пикколо Марио лихорадочно открывал засовы и замки на двери. Анжела стояла перед зеркалом, и она коснулась своих волос, а затем щелкнула ногтями, чтобы снять что-то невидимое с плеч своей блузки. Франческа выбежала из своей спальни. Чарли стоял в глубине зала.

У него было немного больше седины на висках. Он был, возможно, на несколько фунтов тяжелее по весу. Он был таким, каким она его помнила. Он нес сумки, цветы и свертки в подарочной упаковке. Широкая улыбка на его лице, когда он поцеловал Анджелу в щеку, подбросил маленького Марио высоко в воздух и присел, чтобы обнять Франческу.

Он вышел вперед, через зал, и просиял от удовольствия при виде нее. Она застенчиво протянула руку, и он взял ее, а затем поднял и поцеловал, и она покраснела.

"Так чудесно, что ты смог прийти, Чарли. Добро пожаловать в наш маленький дом.'

Она, запинаясь, пробормотала: "Как мило быть здесь... спасибо тебе.'

Человек, который отмывал деньги, чей брат был на расстоянии одного убийства от того, чтобы стать самой влиятельной фигурой в международной организованной преступности, опустила руку. Она была там, как ей сказали, потому что семья совершила "ошибку". Анджела и маленькие Марио и Франческа, словно в соответствии с ритуалом его возвращения, и она помнила этот ритуал, открывали свои подарки, сбрасывая на пол ленты и яркую бумагу.

"А ты бывал в Риме, Чарли?"

"Да".

"Зачем ты поехал в Рим?"

Она выпалила: "Из-за ностальгии ... потому что я была так счастлива там... потому что это было лучшее время в моей жизни. Это была возможность.' Она чувствовала себя уверенно, потому что думала, что хорошо солгала.

Брошь с бриллиантами для Анджелы, электронная игра для маленького Марио, мягкая игрушка для Франчески...

"Я пропустил прямой рейс, пришлось пересаживаться в Милане - задержка, конечно - туман, конечно.

Тебе не следовало засиживаться ради меня, не так поздно.'

Чарли инстинктивно взглянула на свои часы. Часы были тяжелыми на ее запястье.

Она взглянула на часы и кнопку на своих часах. Она ускользнула. Она не должна вторгаться. Она пошла в свою комнату. В своей постели Чарли прижала часы к груди и почувствовала их твердость, и ей стало интересно, где он, где Аксель Моэн ждет.

Глава шестая

Он встал рано.

Он видел синьору Населло через дверь на первом этаже на ее кухне в ярком халате, как будто в уединении своего дома ей не нужно было облачаться во вдовье черное. В баре он взял кофе и выпечку и отправился на место встречи.

Он не побрился. Он был одет в старые джинсы и старую рубашку, а его волосы были собраны сзади резинкой.

Аксель ждал на месте встречи, прижимая к бедру пластиковый пакет, а пистолет "Беретта" был у него под рубашкой и заткнут за пояс брюк. Он свернул с главной улицы, которая вела к площади и собору. Он находился высоко в городе, недалеко от скалистого утеса доминирующей горы. Он стоял у прилавка продавца овощей, и пока он ждал, подошли домохозяйки и обменяли фасоль, артишоки, лимоны, апельсины и картофель, пожали плечами и хотели уйти, но повернулись, чтобы отдать продавцу свои деньги и забрать пакеты взамен.

Фургон подъехал к нему сзади. Со стороны Акселя было плохой процедурой, что он не увидел приближения фургона. Он вздрогнул от резкого свиста Ванни Креспо. Это был строительный фургон, из тех, что мог бы использовать ремесленник, работающий в одиночку, маленький, грязный и покрытый чешуйками ржавчины. Перед ним открылась дверь, и он проскользнул внутрь, и его ногам пришлось искать место между пластиковым ведром и банками с краской, и ему пришлось пригнуться, чтобы избежать стремянки, которая выступала из задней части фургона между передними сиденьями. Он держал сумку у себя на коленях.

"Тебе нравится?"

"Обложенный налогом, я полагаю?" Аксель ухмыльнулся.

'Обложен налогом, даже застрахован. Ты хорошо спал?'

"Я хорошо выспался".

"Тебе приснился сон?"

"Нет".

"Тебе не снилась она, кодовое имя Хелен, не она?"

Аксель пожал плечами. "Ты играешь в CIS, используешь их, а когда заканчиваешь с ними, убираешь их туда, откуда они пришли, и точка".

"И тебе не снился Руджерио?"

"Нет". Аксель довольно сильно ударил итальянца кулаком в грудь сбоку. "Эй, большой мальчик, уродливый мальчик, эта женщина из Трапани, ей обязательно идти с тобой в хвост этой кучи?"

"Благодарю Пресвятую Деву, у нее есть собственная машина".

Они погрузились в тишину. Они выехали на четырехполосную дорогу ниже города. Он ощутил острую дрожь удовольствия, как будто его накачали эфедрином, как это бывает, когда бьет ключом адреналин. Взрослая жизнь Акселя Моэна была резко разделена на хорошие и плохие времена. Компромиссов с серым оттенком не было.

В университете в Мэдисоне были плохие времена, не было друзей и терпимости к студенческой жизни, и он находил тех, кого считал несовершеннолетними, и работал в одиночку, чтобы получать необходимые оценки. В городском полицейском управлении были хорошие времена, интересные с самого начала, и еще лучше, когда он получил статус детектива и перешел в группу наблюдения. Расследование Управления по борьбе с наркотиками в Мэдисоне, в котором он использовался в качестве связного и включал его в тайное наблюдение, это были хорошие времена. Совершить прыжок, уволиться из Мэдисона и перейти в Управление по борьбе с наркотиками, присоединиться к рекрутам в Квантико и услышать, что у него проблемы с отношением, и изо всех сил пытаться плыть по течению, это были плохие времена.

Без предупреждения, - Вэнни крутанула руль. У ворот их остановил одетый в элегантную форму солдат-карабинер. Их пропустили внутрь, они прошли под поднятым шлагбаумом. Это была пара рабочих, направлявшихся по небольшому контракту в главные казармы карабинеров на острове. Он повернулся к 'Ванни, одобрительно кивнул. Конечно, за приходами и уходами в главных казармах острова можно было наблюдать... Они припарковались подальше от основного парка сверкающих патрульных машин, возле мемориала парням, сбитым при исполнении служебных обязанностей. И все же за ними можно было наблюдать, и 'Ванни дал Акселю ведро, чтобы тот нес, а сам взял стремянку, и они направились к боковой двери. Ему нравился Ванни, потому что он думал, что парень не доверяет ни одному ублюдку.

Первое задание в DEA пришлось на плохие времена. Нью-Йорк, и в досье говорилось, что он свободно говорит на сицилийском диалекте, и дело о связи с пиццей передавалось в суд, и были часы прослушивания прослушек, которые нужно было прослушать и записать, и он сидел неделю за неделей, месяц за месяцем в маленькой, затемненной комнате с наушниками на голове, крутящимися кассетами и ярким светом в его блокноте...

Когда 'Ванни ввела код входа и они оказались внутри коридора, они сбросили ведро и стремянку.

Ла-Пас, Боливия, это были хорошие времена, когда он работал с небольшой командой, управлял собственным CIS, катался на местных Huey birds, привык носить бронежилет и носить вес M16. Крупная перестрелка в конце дня не изменила рейтинг Ла-Паса, Боливия, из-за хороших времен. И не быть отправленным по билету "ходячий раненый".

Они прошли по коридору и миновали открытую секцию операционной с консолями и радиоприемниками. Мимо комнаты отдыха, где мужчины сидели на стульях в повседневной одежде, а огнестрельное оружие, жилеты и балаклавы были свалены в кучу на столе вместе с кофейными чашками и использованными тарелками, и Ванни сказала Акселю, что они были отрядом реагирования Специальной оперативной группы. "Ванни сказал, что если панический тон станет настоящим, то это будут парни, которые пустятся в бега. Он попросил об одолжении, ему выделили команду, влез в большой долг, отказался объяснять.

Возвращение в Нью-Йорк, еще три года, и это были плохие времена. В Управлении по борьбе с наркотиками, ФБР и прокуратуре сказали, что с "Коза Нострой" на материковой части Америки покончено. Tommaso

Бушетта, перебежчик, пентито, отправил их взрывом в федеральную тюрьму в Марионе, штат Иллинойс. Повсюду. Бюро официально заявило, что они были придурками, что

"мафиозный миф о непобедимости" был торпедирован. Прокурор сказал, для цитирования: "Связи сицилийской мафии с наркотиками были ликвидированы". Из Целевой группы по борьбе с организованной преступностью и наркотиками высасывались ресурсы. Три года споров с ФБР по поводу приоритетов расследования и перекладывания отчетов со стола на стол, три года слушаний о том, что сицилийцы были второстепенными по сравнению с колумбийцами, и удивления, почему улицы Чикаго, Филадельфии, Атланты, Лос-Анджелеса, Нью-Йорка и Вашингтона, в нескольких минутах ходьбы от штаб-квартиры, были завалены чертовым героином. Плохие времена, до назначения в Рим...

Вверх по лестнице, по другому коридору, через дверь, которую можно было открыть только с помощью кода входа, в кабинет Ванни. Аксель огляделся вокруг.

"Если это наш дом, Господи..."

Он думал, что это монашеская келья. Голая комната, с голыми стенами, за исключением фотографии генерала в лучшей форме и улыбающегося портрета маленькой девочки, с голым столом с пластиковой столешницей и жестким стулом, с голой кроватью и одеялами, аккуратно сложенными поверх единственной подушки.

Аксель достал из пластикового пакета второй приемник, который он привез на Сицилию.

Коробка была немного длиннее и немного толще, но той же глубины, что и книга в твердом переплете.

Он вытянул антенну. Он показал Ванни переключатель включения / выключения. Он написал на листе бумаги сверхвысокочастотную частоту, которая была запрограммирована в наручных часах, которые носила кодовое имя Хелен.

" - сказала Ванни, - "Я только прикрываю, чтобы принять сигнал. Она - твоя ответственность.'

"Я понимаю, что/

"Вы можете принять сигнал в Монделло, если будете сидеть там, что неразумно. Вы можете принять сигнал в Монреале, что лучше, но вы находитесь далеко от нее. На дороге, в Палермо, с тобой невозможно связаться.'

"Я тоже это понимаю".

"В районе операций частота будет контролироваться в течение двадцати четырех часов, но я не могу подробно рассказать им о важности сигнала, я могу только прочитать им лекцию о приоритете. В конечном счете, это твоя ответственность, Аксель.'

Аксель сказал: "Я сказал ей сделать пробную передачу сегодня днем".

"Сегодня днем. Это идиотизм. Его нет на месте.'

"Так что меняй себя".

"Ты думаешь, у меня больше ничего нет?"

Спокойная улыбка заиграла на лице Акселя. "Ты приставил пистолет к голове Сальваторе Риины

- что я думаю, ты бы отдал свой правый мяч, чтобы приставить пистолет к голове Марио Руджерио.'

Ванни потянулась к телефону. Он набрал номер, он заговорил, он выругался, он объяснил, он назвал свое звание, он приказал, он положил трубку и посмотрел прямо в глаза Акселю.

Далекое и тихое, - сказала Ванни, - Это будет для нее как звон колокола, доносящийся из темноты

...'

Она наполовину проснулась, когда Франческа забралась под простыню на ее кровати. За мгновение до того, как она поняла, где находится. Чарли полностью проснулась, когда пикколо Марио вырвал у нее из рук медвежонка. Она посмотрела на часы, засмеялась и отобрала медведя у мальчика. Боже, время... Она услышала, как играет радио, и взволнованные крики детей прогнали из нее сон. Она пошла, ошеломленная, в ванную. Умывшись, почистив зубы, она побрела на кухню.

Записка была на столе.

Чарли, ты был как ангел в мире. Джузеппе ушел в свой офис. Я иду за покупками на обед. Мауро спит, покормите его, когда он проснется. Мы встретимся позже, Анджела.

Вся ее жизнь была ложью. Она думала, что ложь сработала хорошо, потому что ей дали вместе с детьми пробежаться по вилле на утро. Она была принята, она получила доступ... Она вышла на террасу. В утреннем воздухе чувствовалась свежесть, и она скрестила руки на груди, а плитка под ее босыми ногами была холодной.

Она могла видеть сквозь просветы между кустарниками и деревьями сада высокую стену, которая окружала виллу. За стеной были крыши других вилл, а за ними виднелся залив. Где он был? Он наблюдал за ней? Был ли он поблизости? Она видела только осколки стекла, вделанные в стену, крыши и далекую синюю гладь моря.

Дети последовали за ней на кухню. Она открыла холодильник, чтобы взять кофе, сок и вчерашний круассан.

Чарли думал, что вилла, ее строительство, были великолепны, но это было на лето. Просторные комнаты с высокими потолками и полами из плитки или мрамора. Большие окна, которые могли бы выходить во внутренние дворики. Не было ни мебели, которая соответствовала бы великолепию, ни погоды. Анджела объяснила, казалось, извинилась за функциональную мебель, которая была такой убогой по сравнению с обстановкой квартиры в Палермо. Анджела сказала, опустив голову: "Я, конечно, проветрила это место за неделю до нашего приезда, но оно построено для солнечного света, а не для дождя и сырости зимы. Вы должны извинить нас за влажность. Я едва могу жить с мебелью. Видишь ли, Чарли, мы платим человеку сто тысяч в месяц, и он должен следить за безопасностью виллы. Дважды за последнюю зиму у нас что-то крали, к нам вламывались. Вы бы не оставили здесь ничего ценного на зиму, воровство - это так плохо ... " Она вымыла чашку, стакан, тарелку и нож. Она блуждала.

Она была одна. Она шла босиком по мощеной дорожке. Она наклонилась, чтобы вдохнуть аромат первых весенних роз. Вокруг нее так тихо. Хлопок ее ночной рубашки был прижат к ней легким ветерком. Она присела и взяла в пальцы хрупкие лепестки алой герани. Она прошла мимо небольшого фонтана, из которого брызгала вода, и она протянула руку, позволив холодному каскаду струиться по ее ладони. Часы отягощали ее запястье. Она пыталась поверить, как будто это был ее гимн, что для одного человека, Шарлотты Юнис Парсонс, возможно что-то изменить... пришлось поверить в это. Если она не верила, что может что-то изменить, тогда ей следовало остаться дома, каждое утро ездить на своем скутере в школу и каждый вечер возвращаться на нем в бунгало. Надо было, черт возьми, остаться, если она не могла что-то изменить. Она вышла из-за ширмы, где жимолость разрослась по решетчатой раме.

Он наблюдал за ней.

Господи, чертов "развратник" уставился на нее.

Мужчина, который открывал ворота, который убирал листья, который поливал горшки с цветами, пристально смотрел на Чарли. Она почувствовала тонкую ткань своей ночной рубашки на своей наготе. Она думала, что была одна... Старое лицо, покрытое морщинами от солнца и морской соли, и он уставился на нее, опираясь всем весом на свою метлу. Она услышала плач ребенка. Старик со старым лицом и старыми руками наблюдал за ней. Она побежала по грубым камням дорожки обратно к вилле и плачущему ребенку, и прошло семь часов, прежде чем она должна была сделать свою пробную передачу.

Где он был? Он наблюдал за ней? Был ли он поблизости?

Они работали с помощью бура, который приводился в действие портативным генератором, работающим на бензине, чтобы пробить породу так, чтобы опоры могли быть надежно заглублены и защищены от ветров на более высокой точке Монте-Галло. Когда стойки были закреплены, к ним были привинчены антенны микроволновой радиосвязи вместе с усилителем, который позволил бы передавать сигнал тревоги через пять километров к более высокой точке Монте-Кастелласио.

Только когда солнце над городом поднимается высоко, в зенит, яростный свет и тепло достигают мощеных аллей и разбитых тротуаров района Капо. Большую часть дня район - это место теней и подозрений. Это был старый мавританский квартал рабов, и именно здесь уходит корнями история людей современной Коза Ностры.

В сером и запущенном сердце района Капо находится площадь Беати Паоли, где, как говорят, было положено начало... На площади есть церковь, есть небольшое, ограниченное открытое пространство, окруженное высокими зданиями с потрескавшимися от сырости стенами, а на балконах развешаны ночные постельные принадлежности. Историки, восхищающиеся благородством анархического сицилийского характера, утверждают, что пьяцца была конспиративной квартирой Беати Паоли, тайной ассоциации, созданной более 800 лет назад. Члены тайного общества заявили о своем праве защищать бедных от иностранных правителей острова.

Их девизом был "Глас народа, глас Божий". Их местом встречи были пещеры и туннели под нынешней площадью Пьяцца. Днем они практиковали нормальность, поклонялись публично. Ночью они бродили по темным переулкам, закутанные в тяжелые плащи, под которыми носили четки и ножи, и наказывали и убивали в соответствии с ритуалом.

От людей тайного общества Беати Паоли родилось слово: слово было

"мафия". Некоторые говорят, что это слово происходит от древнеитальянского maffia, которое описывает человека безумия, дерзости, силы и высокомерия. Некоторые говорят, что это слово было старофранцузским maufer, что обозначает Бога Зла. Некоторые говорят, что это слово было древнеарабским mihfal, что означает собрание многих людей. Детей каждого последующего поколения обучали мифологии тайного общества, его борьбе с преследованием несчастных, наказанию угнетателей и оправданию убийств.

То, что началось восемь столетий назад, теперь распространилось с серой площади Пьяцца, потекло и закрутилось в город, через остров, через море, но началось это в районе Капо в Палермо.

"Район Капо, я вижу. Вы хотите, доктор Тарделли, оцепить район Капо... Подождите, доктор Тарделли, вы уже высказались. Установите кордон наблюдения вокруг района Капо, потому что - простите меня, если я повторю - потому что вам сообщил источник, который должен оставаться анонимным, которым нельзя делиться с нами, потому что у вас есть информация, что год назад миндальный торт вызвал расстройство желудка у Марио Руджерио. Интересное предложение, доктор Тарделли.'

Мрачная улыбка заиграла на лице старейшего из прокуроров Палермо. Он пожал плечами, его пальцы были растопырены в жесте насмешки, его горло вдавилось в плечи.

"Я запрашиваю ресурсы группы наблюдения".

"Сейчас я, конечно, доктор Тарделли, не в состоянии посвятить свою жизнь расследованию дела одного человека". Голос магистрата дрожал от сарказма. Высокий мужчина, аскетичного вида, его пальцы сжимали незажженную сигарету, он обвел взглядом сидящих за столом, прежде чем остановить его на Рокко Тарделли. "Мой стол завален множеством расследований, каждое из которых требует моего внимания. Мне тоже нужны ресурсы. Но на основании информации, которая так же стара, как, без сомнения, миндальный пирог - нет, доктор Тарделли, я не собираюсь превращать это в шутку - вы желаете установить особое наблюдение за районом Капо. Насколько я помню, в эту зону ведет по меньшей мере четырнадцать входов. Должны ли мы установить камеры наблюдения для каждого из них? Чтобы выполнить работу вообще правильно, у вас должно быть восемь человек одновременно на дежурстве по наблюдению. Математика, к сожалению, не моя сильная сторона, но с дежурными сменами, которые отвлекли бы двадцать четыре человека от других обязанностей. Затем я делаю еще одно дополнение и спрашиваю, должны ли восемь человек, несущих дежурство по наблюдению, иметь поддержку со стороны подкрепления. Еще одно дополнение - те, кто следит за тем, сколько камер мы установим. Год назад, по словам вашего информатора, миндальный пирог создал проблему для Марио Руджерио, и нас попросили отвлечь армию ...'

"Я прошу о том, что можно пощадить".

"Пожалуйста, доктор Тарделли, ваше снисхождение... Я работаю в более простой области, я занимаюсь расследованиями случаев вымогательства платежей у коммунальных компаний. Для вас, доктор Тарделли, я не сомневаюсь, что это покажется бесполезной работой, как будто я охочусь на множество кошек, а не только на одного тигра. Тигр, конечно, может к настоящему времени быть беззубым, искалеченным и безвредным, но это другое дело. Уверяю вас, у кошек есть когти и зубы, и они убивают ". Прокурор был моложе Рокко Тарделли, учился на первом курсе в Палермо, приехал из Неаполя и рассматривал свое назначение в качестве ступайте по карьерной лестнице. Он недолго пробудет на острове Сицилия. "Вы задействовали ценный ресурс обученного подразделения наблюдения, ресурс, о котором я прошу каждую неделю для своих расследований, но знаете ли вы хотя бы, как он выглядит, неуловимый Марио Руджерио? Как - я веду себя глупо - как может работать группа наблюдения, как можно контролировать видеокамеры, если единственной фотографии Марио Руджерио двадцать лет? Я не хочу быть трудным...'

"Фотография, найденная при аресте его брата, сделанная на свадьбе его сестры в 1976 году, теперь была улучшена компьютером. Мы состарили Марио Руджерио.'

"Вы не должны неправильно понимать меня, доктор Тарделли. Я, могу заверить вас, не отношусь к их числу, но есть некоторые, несколько человек, которые были бы менее чем щедры к вам. Некоторые, и я не в их числе, увидели бы неблагоприятную мотивацию в вашем запросе на эти ценные ресурсы. Они будут смотреть, некоторые будут смотреть, на желание с вашей стороны получить повышенный статус. Не я, нет..." Старше Тарделли, с менее серым лицом, потому что он не жил за закрытыми ставнями окнами и задернутыми занавесками, с тяжестью в желудке, потому что питался в ресторанах города, магистрат давным-давно послал сигнал это было передано из уст в уста и получено. Он выполнял свою работу с педантичной тщательностью, но всегда арестованные, обвиняемые, осужденные, заключенные были из проигравшей фракции. "... Лично я считаю, что Руджерио не имеет отношения к делу, но его поимку хорошо показали бы по телевидению, это попало бы в заголовки газет. Человек, который приписал себе эту поимку, будет почитаться невеждами как национальный герой.

Поманит ли палец, призовет ли его Рим? Сел бы он по правую руку от министра? Поехал бы он в Вашингтон, чтобы прочитать лекцию ФБР и DEA, и в Кельн, чтобы встретиться с BKA, в Скотленд-Ярд, чтобы выпить вина? Оставил бы он нас всех позади, чтобы мы занимались нашей повседневной работой в опасности, здесь, в Палермо? Кто-то может сказать, что...'

"Когда вы арестовываете человека такого масштаба, как Марио Руджерио, вы подрываете организацию - это доказано".

Они были его коллегами и издевались над ним. С таким же успехом они могли бы рассмеяться ему в лицо, с таким же успехом они могли бы плюнуть в него. Это было то, с чем он жил.

Он оглядел сидящих за столом. Он окинул их взглядом. Его обвиняли, за его спиной, в разговорах в тихих коридорах, в "карьеризме" и в погоне за "наручниками для заголовков". В его голове было такое описание мертвого Фальконе: "одинокий боец, армия которого, как оказалось, состояла из предателей". Некоторые из них, как он думал, были раздавлены желанием труса вернуться к нормальной жизни. Но ... Но ему следовало быть более терпимым к трусам. Не каждый мужчина мог пойти на такую жертву, упрямый в исполнении праведного долга, как он. Не каждый мужчина мог видеть, как его жена выходит и забирает детей, а затем отправляется из тишины безжизненной квартиры в бронированной машине в офис-бункер.

На еженедельной встрече представители мобильной эскадры, Специального оперативного управления и Дирекции расследований по борьбе с мафией не внесли никакого вклада, как будто эти люди стояли в стороне, пока прокуроры и магистраты придирались друг к другу.

Тарделли начал собирать бумаги, лежащие перед ним. На его лице была застывшая печаль, а плечи были опущены, как будто под тяжестью разочарования. Он говорил с присущей ему неуверенностью. "Спасибо, что выслушали меня, джентльмены. Благодарю вас за вашу вежливость и внимание. Спасибо, что указали мне на безрассудство моих амбиций и идиотизм моей просьбы ...'

Он встал. Он положил свои бумаги в портфель. Так было и с Фальконе, и с Борселлино, и с Чезаре Террановой, и с "Нинни" Кассарой, и с Джанкомо Монтальто, и с Чинничи, и со Скопеллитфи, все были осмеяны, все изолированы, все мертвы. Он был на похоронах всех них.

"Через час я соберу пресс-конференцию. Я расскажу миру, что у меня есть зацепка, небольшая зацепка, к месту, где скрывается суперлатитанти, Марио Руджерио. Я скажу, что мои коллеги во Дворце Джустиции, и я назову их поименно, не считают этот вопрос достаточно важным для распределения ресурсов. Я скажу...'

Шум бушевал вокруг него.

"Это было бы предательством..."

"Несправедливо..."

"Мы просто указали на трудности..."

"Конечно, есть ресурсы ..."

Когда он вышел в коридор, когда дверь за ним закрылась от ненависти, когда его рагацци собрались вокруг него со своими пистолетами, как они делали даже на верхнем этаже, и вопросительно смотрели на него, судья не выказал триумфа.

Фальконе написал: "Обычно кто-то умирает, потому что он одинок, потому что у него нет подходящих союзов, потому что ему не оказывают поддержки", и Фальконе вместе со своей женой и своими рагацци был мертв.

Быстро шагая, он сказал марешьялло: "Мне выделили девять человек из мобильной эскадры для наблюдения за районом Капо, три смены по три человека, и никаких дополнительных камер. Я должен надеяться. У меня девять человек на десять дней. Если они ничего не найдут, тогда я изолирован. Мы должны, мой друг, быть очень осторожны.'

Они вспотели на холодном ветру, который обрушился на них. Они находились на высоте 890 метров над уровнем моря.

Ветер налетал на них и раскачивал кронштейны. Они изо всех сил пытались удержать антенны, пока затягивались болты. Была установлена четкая линия обзора от Монте-Кастелласио, через дорогу Палермо-Торретта, до большей высоты Монте-Куччо.

В новом квартале, с видом на молы, к которым причаливали большие паромы из Ливорно, Неаполя и Генуи, у Пеппино был свой офис. Он был роскошно обставлен, современно и дорого - в итальянском стиле. Он сидел в просторной комнате с панорамным окном, выходящим на гавань. Офис был для него домом вдали от дома, необходимым, чтобы в нем царил максимальный комфорт, потому что Пеппино проводил там пятнадцать часов из двадцати четырех в сутки шесть дней в неделю, прижимая телефон к уху плечом, подключая факс, переключаясь между каналами на экране, который показывал ему рыночные индексы в Нью-Йорке и Франкфурте, Лондоне и Токио. Он не устраивал послеобеденную сиесту, как это делал любой другой бизнесмен в городском клубе "Ротари" или в ложе, которую он посещал в третий четверг месяца. Он избегал роскоши сиесты, потому что в одиночку управлял, перемещал и размещал каждый год более четырех миллиардов американских долларов от имени своего старшего брата.

Это был способ организации и, в частности, способ его старшего брата, чтобы финансовые вопросы оставались внутри семьи. Вот почему его привезли обратно в Палермо из Рима. Он прожил жизнь, поглощенную необходимостью "отмывать" деньги. Он был доверенным работником прачечной Марио Руджерио. Он был мастером в своей работе: уплотнение и размещение, погружение, наслоение, обильное намыливание, репатриация и интеграция, отжим. То, что Анджела делала в подсобке рядом с кухней, Пеппино делал в своем офисе в новом квартале на Виа Франческо Криспи. Анджела стирала и чистила дюжину рубашек в неделю, дюжину комплектов носков, полдюжины комплектов нижнего белья. Пеппино отмывал и убирал более четырех миллиардов американских долларов в год. Офис был его домом. Он мог готовить и есть в своем офисе. Он мог принять душ и переодеться в своем кабинете. Он мог отвести свою секретаршу, когда бизнесмены из Ротари и Ложи были на сиесте, на абсолютно черный диван у панорамного окна.

Если офис был его домом, если масштаб его работы все больше отдалял его от квартиры в Джардино Инглезе и виллы в Монделло, штат Хесус, ему было необходимо отвести свою секретаршу на диван. Что сказал его брат, Марио сказал: жена никогда не должна смущаться... Заботило бы Анджелу это? Если бы презервативы вывалились из его кармана и упали к ее ногам, заметила бы Анджела? Не с тех пор, как она приехала в Палермо. Анжелу не смутила бы никакая неосторожность его секретаря, потому что отец молодой женщины был болен карциномой, а лечение было дорогим, и Пеппино оплатил услуги главного консультанта в области этого необходимого лечения.

Теперь ссоры с Анджелой происходили все чаще. Они жили в физической близости и в психологическом разделении. У нее могло быть все, что она хотела, кроме развода, развод был немыслим... В Риме так хорошо, так по-другому. Они сохраняли видимость. Его брат сказал, что внешний вид важен.

Его ноги, сброшенные туфли, покоились на стеклянной крышке стола, его кожаное кресло было откинуто далеко назад. Он обсудил последние детали развлекательного комплекса в Орландо с банком в Нью-Йорке и операционным менеджером строительной компании в Майами.

Работают два телефона, и разговор "чист", потому что деньги, поступающие из Нью-Йорка, были очищены...

И точно так же, как он отмывал деньги для своего брата, Марио Руджерио окунул, намылил и высушил младшего Пеппино. Отправленный своим братом подальше от Прицци, разлученный со своей матерью, отправленный за границу, разлученный со своим прошлым, отправленный в мир законных финансов, разлученный со своей семьей. Бизнесмены, которых он знал в Ротари и Ложе, попечители Политеамы, которые обращались к нему за советом по финансовому планированию, благотворительный приют в Багериайе и священники кафедрального собора в Палермо, которые обращались к нему за помощью, не знали о связь его рождения, не знали о личности его старшего брата. Возможно, возможно, несколько полицейских знали. Был судья, который знал. Один допрос, один вызов в офис Центральной оперативной службы в пригороде ЕВР, одна поездка из Рима. Магистрат, который знал, был жалким человечком, подобострастным в своих вопросах, родом из Палермо. Он напал. Можно ли было винить его в случайности его рождения? Должен ли он нести свою кровь как крест? Из-за своего брата он покинул дом, покинул остров, что еще он мог сделать, чтобы разорвать связь? Был ли он обязан из-за крови и рождения носить власяницу кающегося? Его должны были преследовать? Он считал магистрата Рокко Тарделли незначительным человеком, который съежился от нападения. Его больше не допрашивали в Риме, и не допрашивали с тех пор, как он вернулся с Анджелой и детьми в Палермо. На той единственной встрече с магистратом в офисе SCO было важно доминировать и пресечь расследование его дел. Он знал, как они работали, заваленные бумагами, испытывающие нехватку ресурсов, царапающиеся в поисках информации, которая продвинула бы их вперед. Он представил, что стенограмма допроса, никакой полученной информации и никаких подвижек вперед, теперь отправлена в папку, запертую в подвале, похоронена под горой других бесплодных допросов, забыта. Если бы это не было забыто, то после его возвращения в Палермо против него снова было бы возбуждено дело. Он чувствовал себя в безопасности, но это не было причиной, чтобы когда-либо терять бдительность. Он держался настороже, как и требовал его брат.

Сделка была заключена. Документы отправились бы юристам для тщательного анализа, затем банк в Нью-Йорке перевел бы деньги, затем операционный менеджер переехал бы на место. Пеппино сказал, когда он в следующий раз будет в Нью-Йорке ... ужин ... да, ужин, и он поблагодарил их.

Пеппино взглянул на настенные часы и выругался. Анджела никогда не была пунктуальной, и они должны были быть в опере. Ему, как попечителю, было необходимо присутствовать на премьере весенней программы Politeama.

Он позвал в соседнюю комнату своего секретаря. Она должна позвонить Анджеле. Она должна напомнить Анджеле, в какое время ей следует ехать в город, в какое время она должна быть на площади Кастельнуово. На его лице холодная кривая улыбка. У Анджелы не было оправданий, чтобы не прийти, потому что он подарил ей все, брошь с бриллиантами, которую она наденет этим вечером, и он подарил ей маленькую английскую мышку, чтобы она присматривала за детьми.

Чарли несла ребенка легко, как будто это был ее собственный. Она вышла с патио, когда Анджела клала телефонную трубку.

Чарли сказал: "Пожалуйста, Анджела, я хотел бы пойти погулять позже".

- Где? - спросил я.

Спускаемся к сарацинской башне рядом с гаванью. "Прямо в город".

"Почему?"

Нажать кнопку аварийного сигнала для пробной передачи. "Потому что я не был в городе. Было бы здорово прогуляться у моря.'

"Когда?"

Сказали отправить сообщение через час и десять минут. "Я подумал, что будет неплохо через час или около того".

"Ты не можешь уйти сейчас?"

Время было назначено Акселем Моэном. "Сейчас слишком жарко. Я думаю, через час было бы лучше.'

"Как-нибудь в другой раз. Я должен пойти с Пеппино в оперу. Я должен уехать меньше чем через два часа. В другой раз.'

Они будут ждать сигнала, который будет отправлен через час и десять минут, ждать в наушниках, переводя циферблаты приемника на частоту UHF. "Я буду здесь, когда ты выйдешь".

"Чарли, дети и Мауро, их нужно накормить, их нужно искупать, их нужно уложить спать".

"Я могу все это сделать, не волнуйся. Я возьму с собой Марио Пикколо, Франческу и малыша Мауро. Им понравится гулять, когда не так жарко. Тебе не нужно беспокоиться о них, это то, за чем я пришел, помочь тебе.'

Чарли попытался улыбкой развеять несчастье Анджелы Руджерио. Она не знала причины печали. Она была не той женщиной, которую Чарли знал в Риме, женщиной, которая смеялась, разговаривала и лежала на пляже без верхней части бикини. Она не узнала новую женщину.

"Возможно..."

"Тебе следует отдохнуть. Ложись. Не думай о детях, это для меня, вот почему я здесь. "Здесь, чтобы посылать панические импульсные передачи, здесь, чтобы шпионить, здесь, чтобы разрушить жизнь семьи и разбить ее на части...

Они находились за пределами высоты, на которую пастухи загоняли скакательные суставы и стада.

С Монте-Куччо они могли видеть, как на ладони, до Монте-Кастелласио и далее до Монте-Галло, а когда они отвернулись от раскачивающихся антенн и посмотрели вниз по каменистому склону, и за пределом трассы, где был оставлен джип, была линия желто-серой скалы, которая лежала над Монреале. Еще один набор антенн на том гребне, и они установили бы усиленную микроволновую связь из Монделло с антенной на крыше казарм карабинеров.

- Спросила Ванни Креспо, хватая ртом воздух, тяжело дыша, - Вкусно?

Техник надулся. "Если на частоте, которую вы мне дали, будет передан сигнал из Монделло, то он будет принят в Монреале".

Он карабкался вниз по каменистому склону, поскальзываясь и падая, а когда он поднялся на ноги, Ванни побежала к джипу.

Беспокойство прорезало морщины на широком лбу Марио Руджерио. Его пальцы беспокойно постукивали по клавишам калькулятора Casio.

Цифры, итоговые суммы в лирах, были хуже, чем год назад.

Убытки, эта колонка, составляли сорок миллиардов в месяц, расчет доходов снизился на 17 процентов по сравнению с предыдущим годом, и это были цифры баланса, которые он держал в уме. Его оценка расходов выросла на 21 процент. Каждый раз, когда он выводил цифры на экран калькулятора, ответ приходил один и тот же, и нежеланный.

Он сидел за своим столом в унылой комнате на втором этаже дома в районе Капо.

Цифры были оценочными, предоставленными ему бухгалтером из Палермо.

Он писал случайные слова, с цифрами рядом со словами, которые он обвел. Он написал "сокращение расходов на общественные работы": новое правительство в Риме больше не вкладывало деньги в сицилийскую инфраструктуру для дорог и дамб, а также в административные учреждения острова. Он написал "судебные издержки", и, по приблизительным подсчетам, четыре тысячи людей Чести, от членов купола до сотто капи, консильери и каподечини и вплоть до уровня пиччотти, находились под стражей и должны были получить наилучшие юридическое представительство - если они не получали лучшего, и если их семьям не оказывалась поддержка, тогда существовал шанс, что мужчины выберут грязный вариант присоединения к ублюдочной pentiti. Он написал "арест активов", и цифра за предыдущие двенадцать месяцев, написанная его аккуратным почерком, составляла 3600 миллиардов долларов для государственного секвестра имущества, облигаций и счетов, а калькулятор, мурлыкая быстрыми сложениями, умножениями, делениями и вычитаниями, сказал ему, что "арест активов" уже вырос за первые месяцы года на 28 процентов. Он написал

"наркотики", и там цифра была снижена, потому что привычки наркоманов изменились в связи с более поздним созданием таблеток на химической основе, и организация не контролировала поставки таких продуктов, как ассортимент ЛСД и амфетамина. Он написал "сотрудничество", ежегодную выплату политикам, полицейским, магистратам и налоговым инспекторам, и рядом со словом стояла цифра в пятьсот миллиардов. Он думал, что слова и цифры были результатом трехлетнего дрейфа. Дрейф начался с захвата Сальваторе Риины и продолжался, пока другие выцарапывали глаза и убивали в своих попытках сменить его на посту капо ди тутти капи. Когда у него будет контроль, полный контроль над организацией, тогда дрейф будет остановлен.

Он зажег сигару, закашлялся и поднес пламя зажигалки к листу бумаги, на котором написал слова и цифры. Он снова закашлялся, на этот раз глубже, в горле, и попытался отделить мокроту.

Аксель увидел ее.

Он сел на теплый бетон пирса и посмотрел через изгиб залива на бурую башню, которая была, по его прикидкам, в четырехстах метрах от него.

Он увидел ее, и в его сознании у нее было кодовое имя Хелен. У нее не было других документов, удостоверяющих личность. Он лишил ее, когда смотрел на нее через залив, индивидуальности и человечности. Она была конфиденциальным информатором, которого он использовал.

Аксель сидел, небрежно свесив ноги с края пирса, и вода плескалась у него под ногами. Вокруг него были маленькие рыбацкие лодки и мужчины, занятые ремонтом своих сетей и настройкой лодочных моторов. Он проигнорировал их серьезные лица, орехового цвета от соленых брызг и яркого солнца. Он наблюдал за ней.

Маленький мальчик побежал впереди нее в тот момент, когда они переходили дорогу, и она отпустила его руку. Маленькая девочка вцепилась в бортик детской коляски, которую толкало кодовое имя Хелен. На коляске был яркий тент, чтобы укрыть ребенка от яркого послеполуденного света. Это было так нормально. Это было то, что Аксель мог бы увидеть рядом с любой бухтой на острове, на любой эспланаде над золотом любого пляжа. Нанятая прислуга, няня и нянька, толкали детскую коляску и сопровождали двух маленьких детей. У него было хорошее зрение, очки не требовались, и он мог видеть ее лицо как размытое пятно. Он рассчитывал, что бинокль может привлечь к нему внимание; без бинокля он не мог разглядеть детали ее лица, не знал, спокойна она или находится в состоянии стресса.

На коленях Акселя, защищенное его телом от рыбаков, которые перемещались за ним по пирсу от лодки к лодке, прикрытое его ветровкой, лежало оборудование, обозначенное как CSS 900. Двухканальный приемник с кристаллическим управлением, лучший и наиболее чувствительный из тех, что могли предоставить в штаб-квартиру, был лишен микрофонных возможностей и мог принимать только тональный импульс. В канале его правого уха, скрытый от посторонних глаз, был индукционный наушник, кабель не требовался. Оборудование и наушник были активированы только при передаче звукового импульса. Из-под ветровки, защищенная от посторонних взглядов его телом, торчала полностью выдвинутая антенна приемника. Он ждал.

Ему показалось, что он увидел, как она опустила голову, и на мгновение бледность с ее лица исчезла, и он подумал, что она посмотрела на свои часы, и он задался вопросом, синхронизировалась ли она с радио в течение дня, как это сделал он, как она должна была сделать. Его взгляд блуждал по береговой линии, устремляясь вглубь страны от башни, построенной маврами столетия назад в качестве оборонительной позиции, через площадь, где собрались дети со своими мотоциклами и банками из-под кока-колы, и вверх по крышам к последней линии вилл, расположенных у необработанного серого камня утеса. Позже, в другой день, он собирался пойти посмотреть виллу. Она была у прилавка с мороженым, и он увидел, как она протянула один рожок маленькому мальчику, а другой - маленькой девочке. Она не взяла мороженое для себя.

Это была жизнь Акселя Моэна. Его жизнь состояла из ожидания тайных передач от конфиденциальных информаторов. Для него, сидящего, подняв ноги над яркими красками воды, загрязненной нефтью, и над плавающими пластиковыми пакетами и рыбьими тушками, не было ничего особенного в разведчице, получившей название под кодовым именем Хелен. Его жизнь и его работа... Черт. У него не было к ней никаких чувств, которые он мог вызвать, его не волновало, была ли она спокойной или испытывала стресс. Ничего не мог с собой поделать, но его голова дернулась.

В его ухе зазвенел сигнал пульса. Так ясно, три коротких взрыва, так резко. Это пронеслось у него в голове. Было мало помех, и пульсирующий сигнал повторялся. Оно билось в пределах кости его черепа. Это прозвучало снова, в последний раз, три коротких взрыва.

Помехи исчезли, вернулась тишина.

Ему показалось, что она огляделась вокруг. Он думал, что она искала знак. Он увидел, как она медленно поворачивается и смотрит на дорогу, на тротуар, на город и на море. Это было хорошо, что она была одна, и хорошо, что она знала, что она была одна. Он опустил антенну, потеряв ее под прикрытием своей ветровки.

Аксель встал. Когда он стоял, он мог видеть ее лучше. Она уезжала, одна, с детьми и с коляской. Она остановилась, чтобы перейти дорогу, и когда в потоке машин образовался просвет, она заторопилась. Он не видел ее на противоположной стороне дороги, потому что грузовик загораживал ему обзор.

Он ушел.

Ванни вернула технику вторую гарнитуру. Он прислонился к креслу техника, как будто слабость охватила его тело. Песок и пыльца с каменистого склона на Монте Куччо были у него на руках и на лице, на коленях и сидении джинсов, на груди и спине рубашки. Он глубоко вздохнул...

Сигнал пришел так ясно, и он сказал, что это будет для нее как звон колокола из темноты, как свет свечи во тьме ночи. Это могло бы, просто, обеспечить успех... Он задавался вопросом, где она была, их кодовое имя Хелен, дрожала ли она от страха, чувствовала ли холод изоляции... Он написал на клочке бумаги номер своего мобильного телефона и сказал технику, для пущей убедительности стукнув кулаком по ладони, что ему следует звонить каждый раз, когда используется частота, днем или ночью. Номер был прикреплен к сложенному в ряд оборудованию перед техником.

"Это у тебя есть?" В любой час - будь то тройной импульс, короткий и повторяемый три раза, будь то длинный импульс, повторяемый четыре раза - в любой час, если этот сигнал поступит

...'

Техник, немногословный, пожал плечами. "Почему бы и нет?"

Его кулаки сжали плечи техника, пальцы вонзились в плоть техника. "Не мочись на меня. Раннее дежурство, позднее дежурство и ночное дежурство, кем бы ни был корнуто, сидящий здесь, он зовет меня. Если меня не послушаются, я переломаю кости в твоем позвоночнике.'

"Ты будешь призван".

Он разжал руки. Он содрогнулся. Он услышал звон колокола в темноте. Он почувствовал слабость, потому что впервые поверил, что план может сработать. Не с тех пор, как они обратились

Бальдассаре ди Маджио, с тех пор как ди Маджио сказал им, где искать Сальваторе Риину, в течение трех лет источник не находился так близко к сердцу организации. Они бы убили ее. Если они найдут ее, они убьют ее.

Один листок бумаги... Один телефонный номер, нацарапанный на одном листе бумаги... Вечеринка шумно разлилась по офисам. Из всех коробок, вынесенных из помещения адвоката, и всех пластиковых пакетов один листок бумаги сделал свое дело, один телефонный номер на обороте проекта передачи коммерческой недвижимости положил начало вечеринке. Адвокат проверял бы работу подчиненного над черновиком, и раздался бы телефонный звонок, и ему дали бы номер, и он записал бы его на обороте ближайшего листа бумаги. Проблема заключалась в том, что для адвокат, это был номер небольшого и незаметного цюрихского банка. Для адвоката еще одной проблемой было то, что швейцарские банки уже не были такими, какими были раньше. Трусливые шаги в стране часов с кукушкой, и маленький и незаметный цюрихский банк не был готов бороться с недавним швейцарским законодательством, содержащимся в статье 305 11 уголовного кодекса, которая привлекала его директоров к ответственности, если они укрывали незаконные средства. С именем адвоката и номером счета на верхней странице файла с доказательствами и подсчетом того, что было припрятано там из наличных его клиентов, вечеринка началась.

Шесть упаковок пива, проданного без лицензии, и три бутылки вина, и бутылка скотча, который был быстрым средством для того, чтобы детектив-суперинтендант напился, и музыка из транзистора. Они не часто приходили, хорошие.

Гарри позвали.

Гарри Комптона вызвали с места проведения вечеринки в административный офис.

Мисс Фробишер, и заведение развалилось, когда она взяла свой пятиминутный отпуск, не пила и не одобряла этого, но оставалась на месте, чтобы отвечать на телефонные звонки. Она, должно быть, прочитала защищенную передачу, и она нахмурилась, передавая ее Гарри.

КОМУ: старший сержант Х. Комптон, S06, Лондон.

ОТ: Альф Роджерс, DLO, Рим.

Гарри, с уважением. Предполагая, что они смогут его найти, какая-то мерзкая душа дергала твой ничтожный член. В Милане на доступных записях БРУНО ФИОРИ нет никаких следов. Адрес, указанный на Via della Liberazione, не существует. Этот участок улицы был снесен шесть лет назад для строительства муниципального бассейна. Подробная информация об отеле reg. были полностью вымышлены. Возвращайся к своему джину с тоником. Мы здесь вовлечены в важную работу, и нам не нужно отвлекаться от необходимой информации с помощью duff.

Любимый, Альф.

Гарри отнес единственный лист бумаги к своему столу, запер его и вернулся на вечеринку. Детектив-суперинтендант был в своем репертуаре шуток, и у него была аудитория, и Гарри не думал, что ему понравится, если его кульминационный момент прервут. Это подождет до утра, пока они не приползут со своими головными болями. У него был нос, это была его чертова проблема, и нос чуял что-то гнилое, но об этом лучше поговорить утром.

Глава седьмая

"Как долго?"

"Я не знаю".

"Если ты не знаешь, сколько времени это займет, тогда, Гарри, предоставь это местным".

Может быть, было бы лучше прошлой ночью, возможно, было бы лучше врезать боссу, когда он был на своей шутливой сессии. Вода схлынула с моста, потому что Гарри Комптон упустил этот момент.

"Я не хочу этого делать".

"Я правильно расслышал?" "Хочешь"? Не "хоти" меня, молодой человек.'

На следующее утро и в офисе S06 была мертвая площадка. Мисс Фробишер, конечно, пришла рано, еще до семи, и она убрала все пластиковые стаканчики, вытряхнула пепельницы и вытерла пятна от бутылок со столов, но место все еще воняло, и у них болели головы. Он думал, что голова у детектива-суперинтенданта болела сильнее всего, потому что у босса было отвратительное настроение.

- То, что я пытаюсь сказать ...

Приструните себя, молодой человек. Ты "пытаешься сказать", что хочешь провести два дня за городом. Что ж, нам бы всем этого хотелось, не так ли?'

"За этим следует следить".

"Местные могут проследить за этим".

Гарри стоял в кабинете детектива-суперинтенданта. Босс склонился над своим столом, и перед ним стояла вторая кружка кофе и таблетки от изжоги, которые выдавили из маленькой тарелочки в фольге. В руке он держал сообщение, полученное прошлым вечером от Альфа Роджерса, и регистрационный лист отеля, и распечатку от ночного менеджера телефонных звонков, сделанных из номера, который занимал Бруно Фиори, псевдоним, известный только Христу. Он был на взводе, который становился все короче. Его жена Флисс разозлилась, когда он вошел . Разве он не помнил, что они должны были отправиться за покупками для нового диванного гарнитура? Не было ли там телефона, которым он мог бы воспользоваться? У него приближался экзамен по бухгалтерскому учету, первая часть, и разве ему не было бы лучше заниматься своими книгами после ночных покупок, чем вваливаться, шатаясь, воняя выпивкой? Почему он забыл выгнать кошку? Кот был заперт на кухне и нагадил на пол. Боже.

"Местные жители там, внизу, бесполезны, они торгуют парковочными талонами".

"У тебя нет ничего, абсолютно ничего, что оправдывало бы мой прощальный поцелуй на два дня".

"Это того стоит".

"Сколько папок у тебя на столе?"

"В этом, черт возьми, и суть, не так ли?"

"Что щекочет твою задницу, Гарри?"

"Это мелочи, вот что у меня на столе. Это ничего не значит. Это продажные людишки, карлики с хай-стрит, фальсифицирующие пенсии, фальсифицирующие сбережения.'

"Эти пенсионеры, эти сберегатели, им просто так случилось, молодой человек, что они платят долбаные налоги.

Эти налоги - ваша заработная плата. Не вздумай оседлать высокого и могучего коня и забыть, откуда берется твой хлеб.'

На мгновение Гарри закрыл глаза. Он плотно закрыл крышки. Он сделал глубокий вдох.

"Могу я снова войти?" Можем ли мы начать снова?'

Кофе потек из уголков рта детектива-суперинтенданта. "Пожалуйста, только покороче".

"Я говорю вот что. У нас есть обычный след по этому придурку Джайлсу Блейку, раскрытие информации о банковском депозите наличными. Мы проводим проверку его счетов. Ничего особенного, никаких тревог, за исключением того, что неясно, откуда берется богатство. В девяноста девяти случаях из ста мы бы сказали, что на этом все заканчивается, запишите это и выбросьте. Но вы разрешаете вечернее наблюдение, и мистер чертов Блейк приглашает итальянца на ужин, и они не говорят ни о чем противозаконном. Запишите это и выбросьте. Но итальянец говорит, что он приехал из Палермо. Но итальянец дал отелю вымышленное название, ложный адрес. Мы не знаем, кто он такой. Но записи его телефонных разговоров указывают на то, что из своего номера он позвонил турагенту, заказавшему обратный рейс в Милан, и по несуществующему адресу, в компанию по продаже лимузинов для поездки в аэропорт, используя вымышленное имя. Но был еще один звонок из его комнаты. Он набрал номер в Девоне. Он позвонил по номеру, указанному как принадлежащий Дэвиду Парсонсу. Вот куда я хочу пойти, повидаться с мистером Дэвидом Парсонсом.'

"Почему местные жители не могут...?"

"Господи, неужели ты не понимаешь?"

"Спокойно, молодой человек".

"Неужели ты не понимаешь? Я повторяюсь, то, что мы делаем, - это мелочи. Мелочи хороши для статистики. Мы поднимаем достаточно второсортных людей на второсортных аферах, и ты становишься командиром, а я становлюсь инспектором, и мы злимся вместе, и мы достигаем, черт возьми, всего. Но, не волнуйся, это просто и дает быстрые результаты, и разве мы не чертовски умны?'

Он был на грани. Это было неподчинение, это была чушь собачья, это была отметка в его досье. Возможно, это была вчерашняя выпивка, возможно, из-за усталости, возможно, из-за ссоры с Флисс. Казалось, для Гарри Комптона не имело значения, что он был на грани.

"Затем на вашу тарелку падает что-то, что может быть просто интересным. Не могу определить это количественно, не могу уделить этому чертово время и движение, не могу составить баланс. Может потратить неделю, или две недели, или месяц, и может ничего не получить. Нет, это не для местных, это наш крик, и я хочу поехать в Девон.'

Человек-босс колебался. С боссом всегда было так, потому что этот человек был хулиганом. Если босса пинали в голень, если ему было больно, то он обычно падал, чему Гарри научился. "Я не знаю

...'

"Если вы пытаетесь отправить сообщение, значит, сообщение услышано. Мне кажется, вы хотите сказать, что Отдел по борьбе с мошенничеством может преследовать жадных маленьких ублюдков, запустивших пальцы в пенсионные счета и сберегательные счета, но мы недостаточно умны для международной сцены. Я слышу тебя. Большой тайм слишком сложен для S06, как будто мы недостаточно подготовлены для бега по сухому песку, где бывает больно. Я слышу тебя.'

"На два дня, когда ваш лоток для входящих опустеет наполовину, не раньше", - кисло сказал детектив-суперинтендант. "И убирайся нахуй отсюда".

Прошло четыре дня, и возбуждение улеглось. Четыре дня прошли в оцепенелой рутине вставания, одевания детей, приготовления детям завтрака, отвоза маленького Марио в школу, отвоза Франчески в детский сад, переодевания малыша Мауро. Чарли четыре дня занимался рутиной, и ему было скучно. Она сидела за столом на железных ножках во внутреннем дворике и писала свои первые открытки.

Прошло четыре дня с тех пор, как она спустилась в город и, стоя у сарацинской башни, нажала кнопку на своих наручных часах, огляделась и так отчаянно попыталась увидеть его, но потерпела неудачу. Это был последний момент волнения. Ради Бога, она приехала на Сицилию не для того, чтобы провожать детей в школу и детский сад, возиться с вонючим задом младенца, убирать белье для Анджелы Руджерио. Она пришла, выкладывай, солнышко, она пришла, чтобы получить доступ, который приведет к поимке Марио Руджерио. Кто?

Для чего? Почему? Открытка для ее матери и отца, и еще одна для ее дяди, и еще одна для класса 2В. Всю неделю Пеппино был в Палермо, не приезжал в Монделло, и Анджела сказала, что у ее мужа слишком много работы в городе, чтобы иметь возможность возвращаться к ним по вечерам. Это было просто смешно, потому что от центра Палермо до Монделло было двадцать минут езды на этой чертовски большой и быстрой машине.

На открытках Чарли не сказала, что ей безумно скучно. "Чудесно провожу время - погода отличная - скоро будет достаточно тепло, чтобы искупаться, любимый, Чарли". То же самое для ее родителей, и для ее дяди, и для класса 2В.

Она пришла, потому что решила, что попала в ловушку дома, в сети на работе. Но и здесь, черт возьми, ничего хорошего не произошло, за исключением того, что она суетилась вокруг детей, переодевала младенца и подметала окровавленные полы. Боже. Давай, говори кровавую правду: Чарли Парсонс приехала на Сицилию, потому что так сказал ей Аксель Моэн. Она написала адреса на карточках быстрым и неуклюжим почерком. Будь проклят Аксель Моэн. Что он значил для нее? Это ничего не значило, и она бросила ручку на стол. Боже, и хотя бы раз он мог бы сказать что-нибудь приличное, мог бы дать ей что-нибудь, что было бы похвалой, что-нибудь, что было бы чертовым состраданием.

Она пришла, охваченная волнением. Как тогда, в первый раз, когда она пришла домой к преподавателю в колледже, и знала, что его жена в отъезде, и надела прозрачную блузку без лифчика, и выпила его вино, и разделась для него перед открытым камином, и залезла на него, как это делали в фильмах. Это было волнение, пока тупой пердун не заплакал. Например, когда она шла к фургону на краю кемпинга в Брайтлингси, где жили многолетние активисты, которые каждый день пытались прорвать полицейские кордоны и остановить грузовики, везущие животных на континентальные скотобойни, шла к фургону, где спал Пэки, с кепкой в заднем кармане, шла к его фургону, потому что другие девушки говорили, что у него член больше, чем у лошади... Это было волнение, пока этот тупой ублюдок не кончил еще до того, как смог преодолеть ее. Эй, солнышко, волнение - это для книг. Вилла была моргом, это была смерть от возбуждения.

Это был третий день, когда Марио Пикколо и Франческа ходили в школу и детский сад, и Чарли подумала, что они были чем-то вроде подпорки для своей матери. Она, казалось, ослабела, когда они исчезли из поля ее зрения. Чарли, чертовски права, она пыталась. Пытался завязать разговор, пытался вызвать смех в ответ - проигранное кровавое дело. Иногда по утрам Анджела отправлялась в Палермо, иногда она оставалась в своей комнате. Иногда днем Анджела гуляла с детьми, иногда после обеда она уединялась на шезлонге в глубине сада. Чарли пытался, но безуспешно, достучаться до нее. Чарли хихикнула, Чарли вспомнила лицо школьной учительницы, которая преподавала историю в шестом классе и которая пришла, чтобы вдолбить в них Гражданскую войну на следующее утро после того, как муж несчастной коровы съехал, чтобы поселиться с девятнадцатилетним парнем из той же школы. Боже, это было чертовски жестоко, но это было лицо Анджелы Руджерио, изо всех сил пытающейся сохранить внешность и измученной... Чарли попробовал бы, потерпел неудачу и попробовал бы снова. Как будто ее преследовали призраки, как будто...

Садовник наблюдал за ней. Когда Чарли выходила на улицу, садовник всегда был рядом, со шлангом для растений, с метлой для дорожек, с вилами для сорняков, всегда рядом с ней, где он мог ее видеть. Однажды, чертовски уверен, однажды она постелит полотенце на траву и ляжет на него, и даст "развратнику" на что-нибудь посмотреть.

Однажды...

"Чарли. Ты знаешь, который час, Чарли?'

Она обернулась. Она посмотрела в сторону открытых дверей патио.

"Все в порядке, Анджела, я не забыл о времени, около десяти минут, потом я ухожу к ним".

В дверях стояла Анджела Руджерио. Чарли было невыносимо видеть ее, видеть ее осунувшееся лицо, видеть ее попытку улыбнуться, видеть, как женщина притворяется. Там не было любви, считал Чарли, а в Риме была любовь. Но не ее проблема.

"Я просто делал несколько открыток для друзей и семьи ..."

Анджела повторила слово, прокатала его. 'Семья? У тебя есть семья, Чарли?'

"Не совсем, но есть мои родители и брат моей матери, они живут на севере Англии. Мы его почти не видим... Боюсь, мы не похожи на итальянцев в Англии, семья не имеет такого большого значения. Но..."

Горечь прорвалась в голосе Анджелы, как когда спадает маска. "Найди сицилийца, и ты найдешь семью".

Она никогда не должна совать нос, сказал Аксель, никогда не давить. "Полагаю, да".

"Когда вы были с нами в Риме, вы не знали, что Пеппино был сицилийцем?"

"Нет".

"У сицилийца всегда есть семья, семья - это все ..."

Она ушла. Анджела ушла так же тихо, как и пришла.

Чарли закончил с адресами на открытках. Она пришла на виллу, чтобы найти Анджелу, спросить, когда закрывается почтовое отделение и будет ли у нее время купить марки. Она прошла босиком по мрамору гостиной и плиткам коридора в задней части. Она двигалась без звука. Анджела лежала во весь рост на кровати.

Чарли увидел ее через открытую дверь. Анджела лежала на животе на кровати, и ее тело сотрясалось в рыданиях. Она знала об этой семье. Семья была Росарио и Агатой в Прицци, и Марио, на которого охотились, и Сальваторе, который был в тюрьме, и Кармело, который был простаком, и Кристофоро, который был мертв, и Мария, которая пила, и Джузеппе, который отмывал деньги. Она знала об этой семье, потому что Аксель рассказал ей.

Чарли наблюдал, как женщина плачет и всхлипывает. Она чувствовала себя униженной.

Она покинула виллу, тюрьму, и отправилась с ребенком в коляске в город, чтобы забрать маленьких Марио и Франческу.

- Не хотите ли кофе? - спросил я.

"Да, я бы предпочел это, эспрессо, спасибо".

- Три чашки кофе, эспрессо, пожалуйста.

Полицейский кивнул головой в знак подтверждения. Он был старым усталым человеком, в униформе, которая оттопыривалась на животе. Он выглядел как своего рода украшение в верхнем коридоре Дворца Джустиции, которое было в тех же верхних коридорах в штаб-квартире. Он носил пистолет в кобуре, которая болталась у него на бедре, но его работа была не более важной, чем разносить кофе для гостей.

Магистрат жестом показал, что "Ванни должна пройти первой через внешнюю дверь. Аксель последовал за ним. У внешней двери были охранники, а у внутренней - охранники. Обе двери были покрыты сталью. На стенах вокруг лагеря в Ла-Пасе были катушки с колючей проволокой. Они жили в Боливии и работали с пистолетом на поясе, с постоянным опасением. Они были осторожны в своих передвижениях, избегали ночных автомобильных поездок. Экран вокруг судьи, доктора Рокко Тарделли, даже на верхнем этаже Дворца Джустиции, потряс Акселя, и он попытался представить, каково это - прожить половину жизни под охраной. Это было выше всяких похвал, выше всего, что он видел во время предыдущих поездок в Палермо. Внутренняя дверь, покрытая сталью, закрылась за ними, он потерял из виду суровых и подозрительных охранников. Он моргнул в тусклом освещении комнаты. За опущенными жалюзи должно было быть небьющееся и пуленепробиваемое стекло

... Дерьмовый способ жить.

Мужчина был маленького роста и поклонился, и пока он пытался играть в необходимую вежливость, его глаза мерцали с постоянной и трогательной настороженностью. Аксель знал фразу the

"ходячие мертвецы". Он мог смеяться над "ходячими мертвецами" в Риме, превращать это в юмор газовой камеры, но не здесь, не там, где перед ним предстала реальность. Его глава в Стране оценил доктора Рокко Тарделли, пригласил его на ланч, когда был в Риме. Штаб-квартира оценила доктора Рокко Тарделли, доставила его в

Эндрюс раз в год приезжал на базу ВВС США на военном транспорте и заставлял его разговаривать со стратегическими командами, бедняга. Глава страны сказал, и Штаб-квартира сказала, что доктор Рокко Тарделли был драгоценностью, но недостаточно ценной, чтобы делиться с... Бедный ублюдок казался Акселю существом в клетке.

Стук в дверь. Поднос с кофе был поставлен на стол, а пистолет-пулемет молодого охранника качнулся на ремне и застучал по крышке стола.

Черт, чертова тварь была вооружена, и магистрат, казалось, поморщился.

"Осторожнее, Паскуале, пожалуйста".

Они были одни.

Мягкий голос. "Итак, Управление по борьбе с наркотиками прибыло в Палермо. Могу ли я быть настолько дерзким, чтобы спросить, какая миссия привела вас сюда?'

Аксель сказал: "У нас идет операция, цель - Руджерио".

"Тогда ты один из стольких многих. Каковы масштабы операции?'

Аксель сказал: "Мы надеемся отметить его. Если мы заметим его, то пошлем за кавалерией.'

Сказал Драй с мягкой улыбкой: "Конечно, вы могли бы ожидать, что у нас есть планы по аресту Руджерио. Каков диапазон операций, из-за которых, по мнению DEA, они почувствуют вкус успеха, когда мы вкусим неудачу?'

"Это то, что вы назвали бы визитом вежливости. У нас есть небольшой набор удобств, организованный нашим другом. "Ванни заботится о наших интересах". Аксель неловко поерзал на стуле.

"Я бы предпочел не вдаваться в подробности".

Улыбка стала шире, потекла теплота, и в глазах магистрата появился блеск. "Не смущайся - я такой же, как ты. Я доверяю очень немногим людям. Вы же не ожидали, что я расскажу вам о местах физического наблюдения, о "жучках" и камерах, с которых мы следим за Руджерио. Вы же не ожидаете, что я расскажу вам, какой информацией я располагаю от pentiti. Но это печальная игра, в которую приходится играть, когда нет доверия.'

"В этом нет ничего личного".

"Почему это должно быть? Итак, мы участвуем в соревновании. Вы хотите достичь того, чего не можем мы. Вы хотите показать итальянскому народу, что мощь Соединенных Штатов Америки настолько велика, что они могут добиться успеха там, где мы терпим неудачу. ' Улыбка давно исчезла, его глаза были прикованы к Акселю. "Если вы добьетесь успеха там, где мы потерпим неудачу, тогда, я полагаю, вы будете добиваться экстрадиции Руджерио и доставите его обратно в цепях в ваши суды, как вы сделали с Бадаламенти".

"У нас есть обвинения против Руджерио. Это было бы посланием, потому что мы бы заперли его, пока он не умрет.'

'Здесь есть много тех, кто оценил бы такую ситуацию, и по этим коридорам прошел бы ядовитый шепот о том, что Тарделли, искатель славы, был унижен. Вы внедрили агента в Палермо?'

Насколько он слышал, больше судебных преследований было предотвращено из-за зависти, амбиций, зависти коллег, чем усилиями "Коза Ностры". Мужчина жаждал, чтобы ему бросили веревку. Аксель отвел взгляд. "Я бы предпочел этого не делать".

"Мое предположение, синьор Моэн, вы направили в Палермо агента небольшой важности. Я не хочу вас оскорблять, но если бы это был агент большой важности, то приехал бы сам Билл, но путешествовали только вы... Ты знаешь о Томе Триподи?'

Аксель порылся в своей памяти. "Да, не встречался с ним, ушел до того, как присоединился, я слышал о нем. Почему?'

"Он был здесь летом 1979 года, не так давно, чтобы уроки запомнились.

Он был звездным агентом из Вашингтона, и он работал с вице-квесторе Борисом Джулиано. Он выдавал себя за покупателя наркотиков, он нашел себе знакомство с Бадаламенти, который тогда был капо ди тутти капи. Для тех, кто разрабатывал планы в Вашингтоне, это казалось бы таким простым. Агент на месте, чтобы добиться того, чего не смогли итальянцы. Так грустно, что было разочарование, что Бадаламенти не укусил.

Все закончилось тем, что Триподи бежал, спасая свою жизнь, и Борис Джулиано доставил его в доки с машинами сопровождения, с вертолетом над головой. Мы заплатили высокую цену, может быть, из-за Триподи, а может и нет, двадцать первого июля того года. Через несколько дней после того, как Триподи сбежал из Палермо, вице-квесторе Джулиано рано утром зашел в свой обычный бар выпить свой обычный кофе, и у него не было возможности дотянуться до пистолета.

Но, конечно, синьор Моэн, опасность для вашего агента, для тех, кто работает с вами, и для вас самих, будет тщательно оценена в Вашингтоне ...'

В глазах магистрата была сталь, в его голосе слышались нотки сарказма.

Аксель резко сказал: "Мы провели оценку".

"Я предельно откровенен с вами, синьор Моэн, у меня нет агента на месте. У меня нет агента, близкого к Марио Руджерио, и я не пытаюсь приставить агента к этому человеку.

Я бы не хотел, чтобы это лежало на моей совести, опасность для агента. Если только ваш агент не подонок, существо из сточной канавы, чья жизнь не имеет большого значения ...'

Аксель встал. "Спасибо, что уделили мне время. Билл хотел, чтобы вы его запомнили. Это была всего лишь вежливость.'

Магистрат уже был за бумагами на своем столе, когда они закрыли дверь во внутренний кабинет. Боже, и он хотел убраться из этого проклятого места, как будто это было место, где он мог задохнуться от зловонного воздуха.

Охранники посмотрели им вслед, небрежно затянулись сигаретами и прекратили карточную игру. Аксель шел впереди, громыхая по коридору, мимо полицейского, которому было поручено принести им кофе. Не стал дожидаться лифта, а сбежал вниз по широкой лестнице.

Вышел на свежий воздух, чертово здание позади него. Он повернулся спиной к огромному серо-белому зданию, фашистской архитектуре и дерьмовому символу государственной власти.

Он шагал между высокими колоннами, которые были построены, чтобы производить впечатление, через припаркованные и бронированные автомобили, которые предлагали статус.

"То, чего я не могу постичь ..."

"Чего ты не можешь понять, Аксель, так это того, что младший брат Джузеппе не имеет первостепенного значения для расследований Тарделли. Говорю вам, он работает в одиночку. Он не доверяет персоналу. Он работает с раннего утра до поздней ночи. Он толкает бумагу, пока не выдохнется, потому что не доверяет... Давным-давно он разговаривал с младшим братом Джузеппе в Риме и остался доволен тем, что ему сказали. Подумайте, сколько метров бумаги пересекло его стол с тех пор? Его умом управляют приоритеты, и то, от чего он отказался четыре, пять лет назад, имеет низкий приоритет. Конечно, он должен нацелиться на семью, каждый корень семьи, но его разум загроможден, его разум устал, он потерял след отдаленного корня семьи. Ты жалуешься, что я ему не помогаю? Мы не то замечательное управление по борьбе с наркотиками, Аксель, где коллегам доверяют, где работой делятся. Мы всего лишь жалкие итальянцы, да? Мы всего лишь пища для твоих предрассудков, да?'

Он не оглянулся, чтобы увидеть солдат на плоской крыше с их пулеметами, он не посмотрел по сторонам, чтобы увидеть солдат, патрулирующих внешнюю ограду, он прошел мимо солдат у ворот, игнорируя их, когда они засовывали противоминное зеркало на столбе под машину.

Ванни пришлось бежать, чтобы не отстать от него, а Аксель влился в транспортный поток, и протестующие звуки клаксонов отдавались у него в ушах. На противоположной стороне улицы Аксель развернулся и схватил Ванни за рубашку спереди.

"Почему он это сделал, почему он помочился на меня?"

Ванни смеялась. "Он ходит на все похороны. Может быть, он слишком занят, чтобы пойти на твои похороны или похороны Хелен под кодовым названием. Может быть, он говорил тебе быть осторожным, потому что у него нет дыры в его дневнике.'

Он думал о ней, стоящей у сарацинской башни, ищущей его, в одиночестве, и не нашедшей его.

Неся маленькую сумку, с плащом, свисающим между лямками, Марио Руджерио вышел из района Капо.

Он вышел из-за Дворца Джустиции. На его лице не было никакого выражения, когда он проходил мимо строительной площадки, направляясь задним ходом к зданию, где строились новые офисы для растущего королевства магистратов и прокуроров. Старик с маленькой сумкой, клетчатой кепкой на голове и в сером твидовом пиджаке на крестьянских плечах не вызвал никакого интереса у солдат полка берсальеров на крыше, у ворот, у забора, на углах тротуара. Перед Палаццо полицейский важно встал в транспортный поток и, дунув в властный свисток, остановил машины и фургоны и позволил старику и другим людям безопасно перейти Виа Гете.

Он прошел целых 750 метров по Виа Константино Ласкарис и Виа Джудита, и он не повернул головы, чтобы увидеть приближающийся вой сирен позади него. Он шел, пока в легких не стало не хватать воздуха, пока усталость не появилась в ногах. Цифры из калькулятора Casio проигрывались в его голове, поглощали его. Его концентрация на цифрах была нарушена только тогда, когда он отдохнул и повернулся лицом к витрине магазина, когда он повернулся, чтобы посмотреть на тротуар позади себя и тротуар через улицу, когда он проверил, медленно ли едет за ним машина. Недалеко от пересечения Виа Джудита и Виа Джульельмо иль Буоно, спрятанный за многоквартирным домом, находился гараж.

На въезде в гараж, у высоких ворот, которые были увенчаны проволокой, он снова обернулся и снова проверил.

Кузен владельца гаража четыре года назад делил камеру в Уччардионе с Сальваторе Руджерио. Кузен получил защиту Сальваторе Руджерио. Четыре года спустя, в обмен на эту защиту, был взыскан долг.

Гараж был хорошим местом для встречи. Он прошел между машинами, припаркованными во дворе, и вошел в здание, которое было наполнено музыкой из радио, шипением сварочной горелки, звоном гаечных ключей и грохотом молотков, отбивающих панели. Он отнес свою сумку в задний офис, и владелец гаража поднял глаза, увидел его и немедленно убрал бумаги со своего стола и вытер пыль со стула, как будто пришел император. Его спросили, не желает ли он кофе или сока, и он покачал головой. Он сел на вычищенный стул и стал ждать.

Это было хорошее место для встречи с Пеппино. Именно сюда Пеппино в прошлом году привозил свою машину на техобслуживание. Он закурил сигару. Он предположил, что Пеппино, хотя он и отрицал это, находился под эпизодическим наблюдением.

Когда Пеппино подошел, они обнялись.

"С тобой все в порядке?"

"Прекрасно".

"Удачного путешествия?"

"Лондон был для меня, для нас, очень хорош".

Они говорили о бизнесе. Пеппино подробно, вплоть до процентов каждого подрядчика, рассказал своему брату о сделке по строительству развлекательного комплекса в Орландо, штат Флорида.

Пеппино говорил о деньгах, которые будут переведены из Вены на счет Джайлза Блейка в Лондоне, а затем инвестированы коммерческим банкиром, брокером и строительным подрядчиком, которым нужны были средства для завершения строительства семи этажей офисного здания в Манчестере. Он рассказал, какие меры были приняты для визита колумбийца из Медельина, который руководил дальнейшими поставками в Европу. И там были русские, с которыми он должен был встретиться неделю спустя в Загребе.

И Марио подумал, что его брат говорил хорошо. Он лишь изредка прерывал. Каковы были комиссионные для клиентов Джайлса Блейка?

Где должна была состояться встреча с колумбийцем? Какой процент, вплоть до четверти пункта, заплатили бы русские? Он любил молодого человека, так непохожего на него самого, и каждая фаза дифференциала была спланирована им, как будто он создал и оформил каждый этап жизни Пеппино. Он чувствовал запах талька на теле Пеппино и лосьона на его лице. Костюм был лучшим, рубашка была лучшей, галстук был лучшим, а туфли принадлежали его брату. Ирония не ускользнула от Марио Руджерио.

Богатство и успех льнули к Пеппино. Их родители жили в старом доме с террасой в Прицци вместе с Кармело. Сальваторе сгнил в камере тюрьмы в Асинаре. Кристофоро был мертв. Мария была отрезана от них, потому что алкоголь сделал ее опасной. Его собственная жена Микела и его собственные дети Сальво и Доменика находились в Прицци, где она ухаживала за своей матерью. Только Пеппино жил хорошей жизнью.

Ничего не было написано, все было в их головах. Он рассказал Пеппино о том, что сказал бухгалтер, перечислил цифры снижения доходов и увеличения расходов.

"Тебе не следует его слушать. Если бы вы были маленьким человеком, если бы вас интересовали только инвестиции и продукция на острове, тогда это было бы, возможно, важно. Ваше портфолио является международным. Тебе лучше без него.'

"Есть некоторые, кто говорит, что я недостаточно интересуюсь возможностями, которые дает Сицилия".

"Я думаю, в Катании говорят, что там, где есть маленький человек - как человек в Агридженто был маленьким человеком ..."

Для Джузеппе Руджерио это было подтверждением смертного приговора. "Маленький человек, как, например, из Катании, может препятствовать прогрессу. Если дерево падает на ветру и загораживает дорогу, необходимо принести пилу, срубить дерево и сжечь его.'

"Сожги это огнем".

Они рассмеялись, смешок Пеппино слился с рычащим хихиканьем Марио Руджерио. Они смеялись, когда смертный приговор был подтвержден.

И улыбка осталась на старом морщинистом лице. "А как поживает мой маленький ангел?"

"Пикколо Марио такой же, как его дядя, негодяй".

- Франческа и ребенок? - спросил я.

"Замечательно".

"Я очень надеюсь скоро увидеть их. У меня есть их фотография. У меня есть их фотография. У меня нет с собой фотографий моей жены, ни Сальво, ни Доменики, но у меня есть фотография Франчески и биричино. В тот день, когда ты уехал в Лондон, я был недалеко от Джардино Инглезе, я видел негодяя. У меня достаточно мало удовольствий. И, Анджела, как поживает твоя жена, как поживает римская леди?'

"Она выживает".

Он отметил прохладу ответа. Он покачал головой. "Нехорошо, Пеппино.

Иногда возникает проблема, если жена такого человека, как вы, несчастлива, иногда возникает ненужная проблема.'

Пеппино сказал: "В Риме у нас была девушка, которая помогала Анджеле с детьми, англичанка. Анджела полюбила ее. Я привез ее обратно, на виллу в Монделло, чтобы сделать Анджелу счастливее.'

Брови старика резко вопросительно приподнялись. "Это разумно?"

"Она просто девушка из деревни. Простая девушка, но она - компания для Анджелы.'

"Ты уверен в ней?"

"Я думаю, что да".

"Ты должен быть уверен. Если у нее есть свобода в вашем доме, сомнений быть не должно.'

Когда Марио Руджерио ушел, он прошел от гаража до угла Виа Джульельмо иль Буоно и Виа Норманини. У него было время зайти в табачную лавку и купить три пачки своих сигар, а затем, пока он ждал на углу, подумать о маленьком человеке из Катании, о дереве, которое преградило дорогу и которое следовало срубить и сжечь, и еще больше времени подумать о семье, которую он любил, и о мальчишке-негодяе, которого назвали в его честь. Citroen BX въехал в поворот. Водитель наклонился, чтобы открыть пассажирскую дверь. Его прогнали. Дантист переехал из Палермо в Турин, и квартира на Виа Крочифери, которая сейчас освободилась, на неделю станет конспиративной квартирой Марио Руджерио. По крайней мере, он мог бы там спать, быть свободным от дерьмового шума района Капо.

Он не мог уснуть. Он стоял у окна. Позади него была кровать и слышался ритмичный храп его жены - он не сказал ей. Перед ним были огни Катании, а в море - огни приближающегося автомобильного парома из Реджо. Он не мог говорить о таких вещах со своей женой. Никогда за тридцать два года брака он не говорил о таких вещах, поэтому она не знала о его страхе, и она спала и храпела.

Одиноким, неразделенным был страх. Из-за страха заряженный пистолет лежал на столике рядом с его кроватью, а штурмовая винтовка - на коврике под кроватью. Из-за страха его сын ушел из своего собственного дома и теперь спал в соседней комнате. Страх владел им с тех пор, как он вернулся со встречи в горах Мадони с Марио Руджерио. Кроме своего сына, он не знал теперь, на кого он мог бы возложить свою веру. Дело дошло бы до войны, войны не на жизнь, а на смерть, между его семьей и семьей Марио Руджерио, и каждый мужчина из его семьи, в своем доме и в своей постели, теперь принимал бы решение о том, на чьей стороне он будет сражаться. Он знал путь Марио Руджерио. Это был путь, по которому поднимался Марио Руджерио. Среди его собственной семьи мужчин был бы тот, на кого нацелились ублюдки Марио Руджерио, нацелились, скрутили и склонили к уступчивости. Кто-то из его собственной семьи мужчин приведет его к смерти, и он не знал, кто именно. Страх, ночью, съедал его.

"Я не хочу Пьетро Альери, я не хочу Провенцано или Сальваторе Миноре, я не хочу Мариано Трою. Ты видишь их, прикуриваешь для них сигарету и предлагаешь им жвачку, но не показываешься.'

Слабая и нервная рябь смеха прозвучала в его кабинете. Рокко Тарделли считал, что каждый человек из группы наблюдения должен присутствовать на брифинге. Он перечислил имена суперлатитанти и смиренно улыбнулся. Они бы сочли его идиотом. Они стояли перед его столом, семеро, а не девять из них, потому что один был в отпуске, а другой заявил о болезни. Он перевернул фотографию на своем столе, показал ее им.

"Я хочу его. Я хочу Марио Руджерио. Альери, Провенцано, Миноре, Троя - это люди вчерашнего дня, ушедшие, истощенные. Руджерио - человек завтрашнего дня. Вас недостаточно.

У нас не больше камер, чем раньше. Мы не знаем, где разместить аудиоустройства.

Фотографии двадцать лет, но она прошла через компьютер. Сейчас я не знаю, есть ли у Руджерио усы, я не знаю, носит ли он обычно очки, я не знаю, красил ли он волосы. Вы направляетесь в район Капо, который, я полагаю, является наиболее криминально осведомленным сектором Палермо, в большей степени, чем Бранкаччо или Чиакулли. Перспектива того, что ты будешь поддерживать прикрытие в течение десяти дней, минимальна, и ты знаешь это лучше меня. Информация, которой я располагаю, заключается в том, что Руджерио съел миндальный торт в баре на улице между Виа Сант-Агостино и Пьяцца Беати Паоли, из-за чего он обделался, но это было год назад.'

Люди из мобильной группы наблюдения squadra посмеялись над судьей, что и было намерением Рокко Тарделли. Группы наблюдения, будь то из ROS или DIA, Финансовой гвардии или мобильной эскадры, были, по его мнению, лучшими.

Они выглядели так ужасно, что спасения не было - они были похожи на уличных воришек, и на попрошаек, и на сутенеров для шлюх, и на торговцев наркотиками. Они выглядели как городская грязь. Но его марешьялло знал их всех и поклялся в верности каждому из них. Он хотел, чтобы они посмеялись над ним. Ему нужно было, чтобы они поняли, что то, о чем их просили, было работой идиота. Другие прочитали бы им лекцию, другие бы свели проблемы к минимуму. Рокко Тарделли бросил им вызов.

"И, конечно, вы должны знать, что вы не одиноки в охоте на Руджерио. У каждого агентства есть план его поимки. Вы знаете, даже иностранец пришел ко мне, из вежливости, чтобы сообщить, что он на земле и охотится на il bruto. Считается, что у вас наименьший шанс, вы находитесь в самом низу списка приоритетов, вас назначили к одержимому, невротичному и тщеславному следователю. Ты отдан мне.'

Они смотрели на него. Время смеха закончилось.

Он тихо сказал: "Если он там - если - я знаю, что ты найдешь его. Спасибо тебе.'

Пеппино вернулся домой прошлой ночью, поздно.

Когда она готовила завтрак для Франчески и маленького Марио, пока грела молоко для бутылочки малыша Мауро, Чарли услышала звуки занятий любовью из главной спальни виллы. Попыталась сосредоточиться на том, какую порцию хлопьев для детей и до какой температуры следует подогреть молоко, и услышала сдавленный шепот кровати. Прошло восемь месяцев с тех пор, как у нее был секс, ее трахнул подонок из фургона, который кончил ей на живот еще до того, как оказался внутри нее...

Она сделала радио погромче. По радио передавали новости о забастовке поездов, железнодорожников и авиалиний, и в Мисильмери был застрелен мужчина, и в Риме прошла демонстрация пенсионеров, и экскаватор, копавший дренажную канаву в Шакке, обнаружил захороненные кости четырех человек, и казначей городской администрации Милана был арестован за кражу бустареллы, и. .. Господи, слушать секс было лучше. Весь завтрак для детей, все время, пока она жевала яблоко и чистила апельсин для себя, все время, пока кормила ребенка, Чарли слышала шорох кровати.

Когда она была готова отвести детей в школу и детский сад, когда уложила малыша Мауро в коляску, достала из ящика хозяйственную сумку и список покупок Анджелы со стола, послышался звук льющейся воды в душе. Она не окликнула. Это звучало как хороший секс, как секс, которым хвастались чертовы девчонки в колледже, как секс, которого Чарли не знала с чертовым лектором и чертовым мужчиной в его фургоне, как секс, которого она никогда не слышала из спальни своей матери. Она спустилась в Монделло и увидела, как Франческа входит в класс детского сада, и она поцеловала маленького Марио у школьных ворот и увидела, как он вбегает внутрь.

Она шла по улице за пьяцца, где за вычищенными и промытыми тротуарами были открыты бары, где траттории и пиццерии готовились к завтраку с подметенными полами и выстиранными скатертями. Она купила в киоске салатные принадлежности, сыр, молоко и оливковое масло в кафе alimentari и немного свежей нарезанной ветчины.

Она отметила галочкой каждый пункт в списке Анджелы.

Каждое утро, когда она отводила детей в школу и детский сад и ходила по магазинам, она искала его, но так и не увидела.

В то утро она не стала задерживаться в городе. Ее покупки были завершены. Она толкала коляску со спящим ребенком обратно на холм, мимо того места, где рабочие ремонтировали канализационные трубы, мимо прыгающих и лающих сторожевых собак, обратно к вилле.

Она резко свистнула у ворот, как будто была главной - она узнала, что чертов Технарь, жалкая жаба, садовник, прибежал, когда она свистнула, и открыл для нее запертые ворота. Она не поблагодарила его, проигнорировала и прошла мимо. Она оставила ребенка, спящего в коляске, во внутреннем дворике, который был затенен от восходящего солнца. На кухне она убрала салатные принадлежности, сыр, молоко и ветчину в холодильник, а оливковое масло - в шкаф. Она хотела свою книгу.

Она почти врезалась в него.

Дверь в ее спальню была открыта. Пеппино стоял в коридоре у открытой двери.

Он сказал, что пришел искать ее. На нем был свободный махровый халат.

На его ногах и груди были густые волосы, и он не брился. Он сказал, что не понял, что она уже ушла с детьми и списком покупок.

Что ж, она не хотела беспокоить его, не так ли? Она бы не хотела поучаствовать в хорошем трахе, не так ли? Он сказал, что хочет, чтобы она купила цветы, свежесрезанные цветы. Очень хорошо, секс и цветы, чтобы откупиться от страданий Анджелы, нет проблем снова съездить в город и купить I lowers. Голова у него была гладкая после душа, и тальковая пыль была инеем на волосах у него на груди. Она думала, что его забавляет, что он использует ее. является посланником, собирателем и перевозчиком. Она задавалась вопросом, улыбалась ли Анджела, вернувшись в спальню, или плакала, изменил ли трах ее жизнь, подняли ли цветы ее настроение.

Она достала сумочку из кухонного ящика. Назад по дорожке между клумбами, обратно мимо садовника, обратно через ворота, и она захлопнула их за собой, и замок со щелчком встал на место. Назад, мимо ярости сторожевых собак, и мимо рабочих, которые злобно смотрели на нее и вытаскивали ее из канализационной канавы. Возвращаемся на площадь...

Верно, Джузеппе Руджерио, верно. Дорогие цветы. В киоске она достала из кошелька горничной банкноту на 50 000 лир. Этого недостаточно. Она взяла банкноту на 100 000.

Она отдала банкноту в 100 000 лир мужчине. Чего бы хотела синьорина? Она пожала плечами, она хотела бы то, что могла бы получить за? 40 фунтов стерлингов, и он должен выбрать.

Она взяла завернутый букет, хризантемы и гвоздики, и сложила их на локте. Она уходила.

"Спускайся к берегу моря".

Голос был у нее за спиной.

"Не оглядывайся, не подтверждай".

Тихий голос ошеломил ее.

Чарли подчинился. Она не повернулась, чтобы увидеть Акселя. Она устремила взгляд перед собой, взяла линию между сарацинской башней и рыбацким пирсом. Она предположила, что он последовал за ней. Американский акцент был резким, отрывистым. Она шла по площади. Она дождалась движения и перешла дорогу. Она стояла рядом со стариком, который сидел на табуретке на тротуаре, а перед ним стояла коробка со свежей рыбой, покрытая льдом, и он держал древний черный зонтик, чтобы затенить свою рыбу.

"Продолжай идти, медленно, и никогда не сворачивай".

Чарли шел. Море было сине-зеленым, лодки в море покачивались у своих причалов.

Она думала, что он был очень близко, достаточно близко, чтобы коснуться ее. Голос позади нее был шепотом.

"Как все проходит?"

"Ничего не проходит".

"Что это значит?"

"Ничего не происходит".

Сказал холод: "Если это случится, что угодно случится, это будет быстро, внезапно. Есть ли какие-либо признаки подозрения?'

"Нет." Она посмотрела вперед, на море и лодки, и попыталась показать ему свое неповиновение. "Я часть семьи, это просто чертовски несчастная семья, это ..."

"Не ной ... и никогда не расслабляйся. Не успокаивайся.'

"Ты не собираешься мне сказать?"

"Сказать тебе что?"

"Испытание. Сработал ли ваш гаджет?'

"Все было в порядке".

Она вспыхнула, она сплюнула уголком рта, но дисциплина выдержала, и она не повернулась к нему лицом. "Просто нормально? Блестяще. Я обмочился. Если вы не знали, это моя ссылка. Моя дорога наружу. Там как в морге. Я чувствую себя намного лучше, зная, что твой гаджет работает "ОК". Не великолепно, не невероятно, не чудесно.'

"Все было в порядке. Помните, поскольку это важно, не будьте легкомысленны. Продолжай идти.'

"Когда я увижу тебя снова?"

"Не знаю".

"Ты, ублюдок, ты знаешь, на что это похоже, жить во лжи?"

"Продолжай идти".

Она смогла учуять его запах и услышала легкую поступь его шагов позади себя. Она шла дальше с цветами. Слезы навернулись у нее на глаза. Почему, когда она кричала о похвале, ему нужно было быть таким чертовски жестоким с ней?

Она больше не чувствовала его запаха, больше не слышала его. Она задавалась вопросом, заботился ли он достаточно, чтобы стоять и смотреть, как она уходит. Она смахнула слезы со своих глаз. Она отнесла цветы обратно на виллу. Черт возьми. Менее чем через полтора часа она снова отправится в город, чтобы забрать детей. Пеппино был одет. Пеппино поблагодарил ее и благодарно улыбнулся. Он сказал ей, что ей очень рады в их доме, и что они так высоко ценят ее доброту к детям, и у нее не было ни одного выходного, и она должна поехать завтра на автобусе в Палермо, и он подмигнул, достал из кармана пачку банкнот, отсчитал несколько для нее и рассказал ей о магазине на Виа делла Либерта, куда девочки заходили за своей одеждой, одеждой для маленьких девочек. Он был нежен с ней, и он отнес цветы в спальню к Анджеле. Чарли потянулась за своей книгой.

Ее книга, лежавшая на столике рядом с кроватью, рядом с фотографией ее родителей, была передвинута.

Она почувствовала, как холод пробежал по ней.

Лишь слегка сдвинуто, но она могла представить, где это было, немного над краем стола.

Она ничего не могла сказать по одежде, висящей в ее шкафу. Она не могла точно вспомнить, где на шкафу лежал ее пакет с колбасой.

Она думала, что ее лифчики были поверх брюк в среднем ящике комода, а теперь они были под ними.

Чарли стояла в своей комнате и тяжело дышала.

"Это все, что ты сказал?"

"Я сказал, что тестовая передача прошла нормально, я сказал ей, чтобы она не расслаблялась. Поскольку ничего не произошло, она не должна успокаиваться.'

"И это все?"

'Больше нечего было сказать.'

Археолог сидел, сгорбившись, на каменной плите, прислонившись спиной к квадратному камню, который был основанием монастырской колонны. Он быстро делал наброски, а для усиления детализации своей работы использовал рулетку для измерения высоты, ширины и диаметра. Было естественно, когда эксперт приезжал в дуомо и изучал историю строительства собора, что занятый и любопытный наблюдатель должен был прийти, чтобы поговорить с ним, задать ему вопросы, побеспокоить его. Настолько естественное, что никто из туристов, священников или гидов не обратил внимания на археолога и случайного свидетеля. У ног археолога стояла сумка, а из сумки на всю длину выдвигалась хромированная антенна, но антенна была втиснута между позвоночником археолога и основанием колонны и была скрыта от гулкого потока в галереях туристов, священников и гидов.

"Ванни сказала: "Ты усложняешь ей жизнь, очень усложняешь".

Аксель не отрывал взгляда от своего альбома для рисования. "Она должна найти в себе силы".

"Ты не дал ей утешения".

"Это дерьмо".

"Я рассказывал тебе историю о далле Кьезе?"

"Генерал далла Кьеза мертв".

Ванни ухмыльнулась. "Я не хочу быть дерзким по отношению к моему другу, выдающемуся археологу, и я думаю, что вы поступаете наиболее разумно, сохраняя обложку, придавая ей достоверность. Я думаю, это правильно, что вы не "самодовольны" - но археолог извлекает уроки из прошлого, а генерал далла Кьеза из прошлого и преподает уроки.'

'Трудно изучать детали, когда тебя отвлекает скучный незнакомец, ты так не думаешь?'

- Продолжил Ванни, - была история, которую генерал рассказал, когда он был молодым офицером карабинеров на Сицилии, за несколько лет до того, как он прославился уничтожением бригады Россе. Ему позвонил капитан из его подчинения, который отвечал за город Пальма-ди-Монтечьяро, расположенный недалеко от Агридженто. Капитан сказал далле Кьезе, что в городе ему угрожал местный капо. Он отправился в город, он встретил капитана. Он взял капитана под руку, держал его за локоть и прошелся с ним вверх по улице Пальма-ди-Монтекьяро и обратно. Они шли медленно, чтобы все в городе могли видеть, что он держал капитана за руку.

Они остановились возле дома капо. Они молча стояли возле этого дома, пока не стало совершенно ясно, без недоразумений, что капитан был не один. Ты все еще слушаешь меня, мой друг археолог?'

Аксель не отрывал взгляда от своего альбома для рисования и своих расчетов. "Я слушаю тебя".

Годы спустя генерал далла Кьеза приехал в Палермо, чтобы занять пост в префектуре.

Он обнаружил, что над ним издеваются, он глумится, ему чинят препятствия и он одинок. Каждая инициатива, которую он пытался выдвинуть против "Коза Ностра", блокировалась коррумпированностью правительства. В отчаянии он позвонил, чтобы договориться о встрече с американским консулом в городе. Я отвез его туда, посмотреть на Ральфа Джонса. Я присутствовал на собрании. Генерал умолял Джонса, чтобы правительство Соединенных Штатов вмешалось в дела Рима, "предприняло что-нибудь на самом высоком уровне". В конце встречи генерал рассказал Джонсу историю Пальма-ди-Монтекьяро, и он сказал: "Все, о чем я прошу, это чтобы кто-нибудь взял меня за руку и прогулялся со мной". Я отвез его обратно в префектуру. В конце дня он уволил меня. Его жена приехала, чтобы забрать его домой. Он был убит вместе со своей женой той ночью на Виа Карини. Его убили, потому что он был один, потому что никто не взял его за руку и не пошел с ним.'

"Чего ты хочешь от меня?"

Голос Ванни был близким и хриплым. "Разве тебе не следует взять ее за руку, кодовое название "Рука Хелен", и прогуляться с ней, когда она одна, и утешить ее?"

"Я не могу дать ей сил. Она должна найти его сама.'

Случайный прохожий отошел от археолога, оставив его наедине с его исследованиями.

"Нет".

"Извините, мистер Парсонс, но я должен быть предельно ясен по этому поводу. Мой вопрос был в том, звонил ли вам неделю назад Бруно Фиори по телефону?'

"Тот же ответ, нет".

Они сели напротив Гарри Комптона у камина. Он думал, что они напуганы до полусмерти.

"И вы не знаете итальянца, который пользуется именем Бруно Фиори?"

"Нет".

"Не хотите ли взглянуть на это, мистер Парсонс?"

Он глубоко сидел в своем кресле в маленькой гостиной, залез в свой портфель и передал мужчине распечатанный список телефонных звонков. Женщина сидела рядом со своим мужем, ее глаза были опущены и смотрели на карточку, которую он им дал. Его визитка производила такой эффект на людей: "Департамент по борьбе с мошенничеством столичной полиции, Гарри Комптон, детектив-сержант, финансовый следователь" напугал их до чертиков.

Мужчина взглянул на список звонков, сделанных из гостиничного номера, два лондонских номера и его собственный номер.

Мужчина вызывающе посмотрел в ответ, как будто пытался показать, что он не был напуган до полусмерти. "Да, это мой номер".

Женщина сказала, не отрывая глаз от карточки: "Это звонил доктор Руджерио".

Взгляд мужчины метнулся к его жене, затем: "Нам позвонил доктор Джузеппе Руджерио. И могу я спросить, какое вам до этого дело?'

"Лучше, чтобы вопросы задавал я. Почему этот Джузеппе Руджерио позвонил вам?'

"Я не собираюсь подвергаться допросу без объяснений в моем собственном доме".

"Пожалуйста, мистер Парсонс, просто продолжайте в том же духе".

Он быстро написал стенографическую заметку. Он услышал имя Шарлотты, единственной дочери.

Со своего кресла он мог видеть улицу через открытую дверь гостиной и коридор. Он мог видеть фотографию молодой женщины в выпускном платье и на выпускной доске под дерзким углом. Он услышал историю о летней работе в 1992 году. И пришло письмо с приглашением вернуться к заботе о детях. Информация поступала медленным потоком с подсказками. Шарлотта бросила свою работу и теперь была на Сицилии. Жена ушла на кухню и вернулась с адресом, и Гарри написал его в своем блокноте, подчеркнув слова "Джардино Инглезе".

Отец сказал: "Доктор Руджерио звонил, но Шарлотта была ... ее не было дома. Я говорил с ним, он просто сказал, как сильно они хотели ее. Я был против этого, ее ухода. Она отказалась от хорошей работы. Бог знает, что она собирается делать, когда вернется. Рабочие места не на деревьях.'

Мать сказала: "Они прекрасная семья. Он такой джентльмен, доктор Руджерио, очень успешный, банковский или что-то в этомроде. Дэвид думает, что жизнь - это сплошная работа, а что за работа сделана для него? Выброшен без благодарности, лишний. Я сказал, что она будет молодой только один раз. Они относятся к ней как к члену семьи. Если бы она не ушла, она состарилась бы раньше времени, как и мы.'

Он закрыл свой блокнот, сунул его в карман. Он встал. Его снова спросили, почему он интересуется доктором Джузеппе Руджерио, и он холодно улыбнулся и поблагодарил их за гостеприимство, даже за чертову чашку чая. Он вышел в холл. Он посмотрел на фотографию молодой женщины и сделал замечание, что она была великолепно выглядящей девушкой. Он снял свое пальто с крючка. Мужчина открыл ему дверь. Он мог слышать, как море бьется о гальку далеко в вечерней темноте. Через дорогу шла женщина, цепляясь за собачий поводок и пристально глядя на него, когда он стоял под фонарем на крыльце. Он увидел человека, сгорбившегося в освещенном окне на другой стороне улицы и разглядывающего его в маленький бинокль. За доской с рекламой отеля типа "постель и завтрак" (вакансии) занавес опустился на свое место. Боже, какая унылая и подозрительная маленькая заводь. Он начал спускаться по тропинке к воротам.

Шипение женщины. "Ты не собираешься ему сказать?"

Мужской шепот. "Это не его дело".

"Ты должен сказать ему".

"Нет".

"Ты должен рассказать ему об американце ..."

Гарри Комптон остановился, обернулся. 'Что я должен знать? Что за мериканец?'

КОМУ: Альфред Роджерс, DLO, посольство Великобритании, Via XX Settembre, Рим.

ОТ: Детектив Гарри Комптон, S06.

Пожалуйста, уберите ногу с красивых женщин и выбросьте бутылку, которую вы неизбежно будете открывать. Как можно СКОРЕЕ наведите справки о докторе ДЖУЗЕППЕ РУДЖЕРИО, квартира 9, Джардино Инглезе 43, Палермо, Сицилия.

Считается, что Руджерио занимается финансами, банковским делом? Меня интересует, потому что он использует псевдоним БРУНО ФИОРИ. Не разрывайте кровеносный сосуд при малейшем шансе действительно сделать что-то полезное. Приезжайте с товаром, и я угощу вас полпинтой пива в "Хорьке" и "Феркине" во время вашего следующего длительного (!) отпуска.

Наилучший, Гарри.

У него был нюх, запах был у него в ноздрях. Он передал лист бумаги мисс Фробишер для передачи в DLO, Джемми соду, в Риме. Чертовски хорошая работа, этот, мягкий старый номер. Его детектив-суперинтенданта не было в здании. Это должно было остаться тем, чем он должен был поделиться, но в его шаге чувствовалась хорошая подпрыгиваемость. В тот день, когда приглашение отправиться в Палермо дошло до Шарлотты Парсонс, на пороге ее дома появился американец из посольства, из Управления по борьбе с наркотиками. "Он сказал, что если я расскажу о нем, о том, что он сказал мне, то, возможно, буду ответственен за причинение вреда людям". Он чертовски хорошо выяснит, слишком верно, что американцы делают, разъезжая по чужой территории, чтобы выловить послушных и необученных агентов.

Отец Шарлотты Парсонс сказал, что на его дочь оказывалось "давление" с целью вынудить ее отправиться в путешествие. Боссу бы это понравилось. Босс Гарри был проткнут на вертел, измельчен и разжеван ФБР прошлым летом на конференции Европола по мошенничеству в Лионе. Он вернулся из Франции весь в синяках, над ним поработали за предположение, что международная преступность была плодом американского воображения. Он громко сказал на семинаре, что международная преступность - это страна фантазий, и ему сказали, чтобы все слушали, что он несет чушь и что британцы были всего лишь игроками на полставки. Гарри слышал это от инспектора, который путешествовал в качестве носильщика сумки детектива-суперинтенданта. Если бы американцы похитили английскую девушку, "надавили" на нее, притащили сюда, тогда его босс был бы не против услышать об этом, слишком верно.

Глава восьмая

Через два года, не более чем через три, у него будет достаточно денег, чтобы купить пиццерию.

Каждый раз, когда ему платили американскими купюрами, он отправлял их по почте своему сыну. У него уже было достаточно денег, чтобы купить пиццерию в Палермо, почти достаточно, чтобы купить пиццерию в Милане или Турине, но купить пиццерию в Ганновере, недалеко от железнодорожного вокзала, было дороже. Его сын, невестка и внуки жили в Ганновере. Они были, и он думал, что это довольно позорно для его собственного достоинства, частью иммигрантского низшего класса в Германии. Его сын работал ночью на кухне траттории в Ганновере, его невестка по утрам ходила в тратторию, чтобы убрать там и накрыть на столы. Когда накопится достаточно денег, его сын потратит их на покупку пиццерии, а сам поедет в Ганновер со своей женой и сыном и проживет там последние свои дни. Пиццерия в Ганновере была пределом его мечтаний, и он, его жена, сын и невестка по очереди садились за кассу. В обмен на деньги, тысячу американских долларов в месяц, он предоставлял информацию. Деньги поступали к нему каждый месяц, независимо от того, была ли информация, которую он предоставлял, важной или незначительной. Деньги были несомненностью, так же как и уверенность в том, что он не сможет прекратить предоставлять информацию.

Пойманный в ловушку, развращенный, он стоял однажды утром каждого месяца в парке перед Королевским палаццо и наблюдал за матерями с их детьми и их младенцами и ждал установления контакта. Он не знал имени человека, который пришел к нему, и не знал, кому была передана информация. Раз в месяц утром он отчитывался о том, что видел и слышал, ничего не записывая, а затем выходил из парка и шел по Виа Папирето, останавливался у почтового отделения и покупал марки для Германии. Он бы отправил деньги. Во Дворце Справедливости он предъявлял свое удостоверение личности, проходил мимо солдат, поднимался по широким ступеням, шел в комнату отдыха, открывал свой шкафчик и переодевался в форму, а затем он шел в оружейную комнату и доставал свое огнестрельное оружие и кобуру, а затем он поднимался на лифте в верхний коридор, где он видел и слышал, и он приносил маленькие чашечки кофе эспрессо магистратам и прокурорам. Каждое утро его мечта о покупке пиццерии в Ганновере становилась все ближе.

Рядом с ним стоял мужчина и вежливо спросил, нет ли у него спичек для сигареты, и они поговорили, как разговаривают мужчины, которые стоят в парке и наблюдают за матерями со своими детьми и их младенцами.

Полицейский сказал: '... Он говорил по-итальянски, но акцент был американским. "Да, я бы хотел этого, эспрессо, спасибо". Он не был итало-американцем, потому что у него была светлая кожа и золотистые волосы. Я узнал того, кто привел его, это был Джованни Креспо, который из ROS в казармах Монреале. Он не был американским журналистом, потому что Тарделли никогда не принимает журналистов, и когда я принес кофе, охранники Тарделли не разрешили мне самому отнести поднос внутрь. Поднос внес внутрь человек Тарделли. Я помню, как в прошлом году, зимой, когда приехал американец, и я мне не разрешили проносить кофе внутрь, а потом я услышал, как охранники сказали, что американец был главой местного управления по борьбе с наркотиками из Рима. Американец был с Тарделли пятнадцать или двадцать минут. Что я могу рассказать вам о Джованни Креспо, так это то, что он в отряде Росгвардии, который ищет суперлатитанти. Американец был одет в повседневную одежду, а не в ту, которую носят для встречи с человеком такого положения, как Тарделли, джинсы и расстегнутую рубашку, это меня удивило, и он нес не портфель, а небольшую сумку. Я не могу быть конечно, я думаю, что у него за поясом, но под рубашкой, было огнестрельное оружие. По моим оценкам, он весил около 80 килограммов, рост, возможно, 1,80 или 1,85 метра. Он носил длинные волосы, как у хиппи, и его волосы были собраны сзади резинкой, светлые волосы. Я задавался вопросом, как это возможно, что такого человека можно было привести на встречу с Тарделли... Я также знаю, что Тарделли встречался с командой из squadra mobile, они были одеты очень грубо, так что это группа наблюдения. И снова мне не разрешили пить кофе. История в коридоре, но это всего лишь сплетни, заключается в том, что у Тарделли был большой спор с прокурорами и магистратами, я не знаю ... '

Был передан конверт. Полицейский рассказал об обрывках информации, которые он получил за месяц работы других мировых судей и других прокуроров.

Он отправился на почту, и ему приснилась пиццерия рядом с железнодорожным вокзалом в Ганновере, а затем Дворец Джустиции.

Ее мать сказала бы, что ей не следовало брать деньги, а ее отец сказал бы, что было бы неблагодарно отказаться от денег. Кошелек в ее сумочке распух от пачки банкнот. Ее мать сказала бы, что такова простая человеческая природа, нравится это кому-то или нет, когда люди заглядывают в ящики комода гостя, а ее отец сказал бы, что она, вероятно, забыла, куда положила свою книгу и были ли ее брюки поверх или под бюстгальтером.

У Чарли были деньги, и она носила сумочку, перекинутую с плеча на грудь. Она не знала.

Она не могла знать, и всю ночь она перебирала и переворачивала это в уме, было ли движение ее книги и ее одежды признаком подозрения против нее, или она была невиновна, или это было ее чертово воображение. Таксист в Монделло назвал ей сумму в 20 000, черт возьми. Она приехала на автобусе по дороге, на которую падала тень от высоты Монте Пеллегрино, по дороге, которая огибала парк Ла Фаворита, где уже собрались шлюхи, по дороге, которая прорезала многоэтажные кварталы. Там, где Виа делла Либерта сливалась с Пьяцца Криспи, Чарли протолкалась к дверям автобуса.

Лучше думать, что это было ее чертово воображение. Но, сказал он, проклятый безликий мужчина, крадущийся за ней: "Никогда не расслабляйся. Не расслабляйся." Она почувствовала свободу, как будто садовая калитка виллы, когда она захлопнулась за ней, была воротами тюрьмы. Она шла по Виа делла Либерта. Это были прекрасные магазины, они были лучше, чем любой из магазинов в Плимуте или Эксетере. Температура была близка к семидесяти градусам, и женщины вокруг нее были в меховых шубах, свободно наброшенных на плечи, а мужчины были одеты в свои лучшие кожаные пальто. Было чертовски жарко, а она была в блузке и джинсах с легким кардиганом, привязанным к ремешку ее сумочки, вокруг нее были кровавые павлины.

На женщинах были украшения, кольца, браслеты и ожерелья, как будто они собрались на юбилейный ужин, а не просто прогуливались, а на Чарли была только тонкая цепочка из некачественного золота, которую дядя прислал ей на восемнадцатилетие... И педераст Аксель Моэн, который был хладнокровным ублюдком... У нее была упругая походка, она владела собой. В Плимуте или Эксетере не было улицы, подобной Виа делла Либерта. Три полосы движения в каждом направлении и широкая центральная площадка со скамейками в тени деревьев. Для Чарли Парсонса это был маленький кусочек радости. Она услышала крики. Она посмотрела через полосы движения и центральную площадь и увидела ведущую прочь улицу, на которой не было припарковано ни одной машины, и солдат жестикулировал своей винтовкой, и изображал из себя невиновного приземистого человечка с пикапом, нагруженным строительным инвентарем. Она наблюдала, как орущий солдат и упрямый маленький человек обмениваются оскорблениями. Она пробормотала: "Давай, старина, дай палку напыщенному ублюдку", точно так же, как они дали палку чертовым полицейским в их боевом снаряжении в гавани Брайтлингси. Тогда она была на свободе, стояла в пикете и пыталась блокировать грузовики, перевозящие животных в Европу. Она могла бы захлопать в ладоши, потому что приземистый человечек выиграл день, а солдат, угрожающе стоявший над ним с винтовкой, получил право припарковать свой пикап и выгрузить мешки с бетонной смесью.

Она усмехнулась и двинулась дальше. Ее мать сказала бы, что у нее недостаточно уважения к власти, ее отец сказал бы, что она чертова маленькая анархистка...

Она крепко держалась за свою сумку, потому что Анджела сказала ей, что она должна.

Не на Виа Сиракуза, а на следующей улице, отходящей от Виа делла Либерта от Виа Сиракуза.

Она не могла вспомнить, когда, если вообще когда-либо, у нее в кошельке было столько наличных, такая толстая пачка банкнот. Она увидела вывеску бутика, где, по словам Пеппино, он должен был находиться. Она была раскрасневшейся, немного взволнованной. Боже, столько денег потратить на себя. Что бы сказал этот хладнокровный ублюдок? Она остановилась возле бутика, перед витриной с фигурками одетых моделей. Она огляделась вокруг. Как с чувством вины ребенка, она искала Акселя Моэна. Не видел его. Чарли также не видела молодого человека, который сидел верхом на мотоцикле, выше по улице от нее.

Цены на модели были просто невероятными, не из этого чертового мира, но у нее в кошельке были деньги. Лучший шаг вперед, мэм. Она толкнула дверь магазина. Давай, взламывай ее, Чарли. Она не видела, как молодой человек верхом на мотоцикле с работающим на холостом ходу двигателем опустил закопченный черный козырек своего аварийного шлема.

Играла тихая музыка. Освещение было продуманным. Она была важна. Боже, съешь свое сердце, магазины British Home в Эксетере, Marks и bloody Spencer в Плимуте. Она примерила четыре блузки, ее разум прокручивал расчеты перевода из лир в фунты стерлингов.

Господи, Чарли... Глубокий вдох. Она выбрала блузку королевского синего цвета, и прикосновение к ней ее пальцев было таким мягким. Она примерила три юбки, короткие мини, и они будут лучше, когда она проведет время на пляже и сожжет белизну с коленей и бедер. Она выбрала юбку бутылочно-зеленого цвета. Она расплатилась, отделила банкноты от пачки. Она взяла сумку, которую они ей дали. Черт возьми, откуда взялись деньги. Черт возьми, этот Джузеппе Руджерио отмывал деньги. В ее сумочке было достаточно, чтобы найти шейный платок и, возможно, хорошую пару темных очков. Она вышла из магазина и не увидела надменных улыбок продавцов, как будто они считали ее простушкой. Она стояла на тротуаре, наслаждаясь моментом. Ее мать сказала бы, что преступно тратить так много на одежду, ее отец сказал бы, что это одежда избалованного ребенка. Она не видела, как молодой человек, голова которого была скрыта защитным шлемом, подтолкнул свой мотоцикл вперед.

Это было в нескольких ярдах от открытого пространства тротуара Виа делла Либерта...

Бреду мимо обувного магазина...

Ничего не слышала и не видела, и удар оглушил ее.

Как будто ее грудь была разорвана на части, как будто ремешок ее сумочки врезался ей в спину и грудь.

Она вцепилась в ремень. Пытаясь закричать, и вращаясь, и рядом с ней раздавался рев мотоцикла, и черный силуэт аварийного шлема был над ней.

Падаю, и ботинок въехал ей в лицо. Удар пришелся из-под топливного бака, выкрашенного в алый цвет, а на баке была голова орла. Ботинок терзал ее.

Она держалась за ремешок сумочки, и ее потащили по тротуару. Пнула еще раз, выпуская ремень и закрывая лицо.

На асфальте и мерзкая грязь выхлопных газов мотоцикла, обдающая ее, задыхающаяся. Рука в перчатке опустилась, грубые, оттопыренные пальцы схватили ожерелье, которое было подарком ее дяди, и рванули его, и оно порвалось, и было свернуто в канаве рядом с ней.

Чарли лежала на тротуаре, а под ее телом была хозяйственная сумка. Она рыдала в грязь тротуара.

Мотоцикл исчез.

Мимо нее прошел мужчина и отвел взгляд. Она рыдала и ругалась. Две женщины, королевы в своих нарядах, ускорили шаг и поспешили мимо нее. Она плакала и проклинала.

Мимо нее проходили дети, быстро шурша маленькими кроссовками. После них были туфли на высоких каблуках и из обработанной кожи. От боли она заплакала. В гневе она выругалась. Боль была в ее груди, лице, локтях и коленях. Злость была на всех них, гребаных ублюдков, которые спешили мимо. Она заставила себя встать на колени, Господи, и это было больно, потому что ее колени были красными от того, что ее тащили, и она могла видеть прямо до Виа делла Либерта, и на другой стороне она могла видеть солдата на дальнем углу с винтовкой в боевой готовности, и он не пришел ей на помощь. Как будто она несла желтый флаг, кровавую проказу, кровавый ВИЧ, была на карантине, они прошли мимо нее, гребаные ублюдки. Она была на ногах, она пошатнулась, она бросилась к мужчине, и она увидела ужас на его лице, и он оттолкнул ее. Она упала. Она была на тротуаре.

"С тобой все в порядке?"

"Конечно, я не кровожадный..." Она посмотрела на него.

Он наклонился и был близко к ней. "Вы турист, да? Английский, немецкий?'

"Английский".

Он был молод, может быть, на пару лет старше ее. На его лице была озабоченность и искренность, сочувствие.

"Никто не помог мне, никто не пытался остановить его".

"Люди здесь боятся, боятся быть вовлеченными".

"Кровавые ублюдочные трусы".

"Боюсь вмешиваться. Прошу прощения, это отличается от Англии.'

Такая доброта. Он был высоким. У него было красивое, угловатое лицо с крепкими скулами. Он откинул со лба падающие волосы.

"Я ничего не сломал. Я просто чувствую себя таким злым. Я хочу схватить его, ударить его. Через дорогу стоял солдат с чертовски большим оружием, не двигался.'

Такая успокаивающая. "Он не мог тебе помочь. Это могло быть отвлекающим маневром. В Палермо возможно все. Вы иностранец, вы бы не поняли. Могу ли я вам помочь?

Возьми меня за руку. Солдат был бы дисциплинирован. Если бы он покинул свое жилище и пришел к вам, это могло быть отвлекающим маневром, это могло быть нападением на дом, который он охраняет. Это Палермо.'

Он взял ее за руку. У него были длинные и изящные пальцы. Она почувствовала, как они сомкнулись на ее руке.

Он поднял ее. Гнев прошел. Она хотела, чтобы ее обняли, и ей хотелось плакать. Он забрал ее сумку из магазина.

"В Палермо это происходит каждый день. Они нацелены на туристов.'

"Я не турист, я приехал сюда по работе. Это был мой первый день в Палермо. Работа в Монделло. Прости, что я поклялся. Я Чарли Парсонс.'

Он смущенно ухмыльнулся. "Но это мужское имя".

Улыбка озарила ее лицо. "Шарлотта, но для всех я Чарли".

"Я Бенедетто Риццо, но меня зовут Бенни. Вы уверены, что нет серьезных травм?'

"Я не собираюсь в больницу. Черт, дерьмо, блядь. Извините и спасибо вам.'

"Я был в Лондоне в течение года, люди были очень добры ко мне. Я работал в McDonald's возле железнодорожного вокзала Паддингтон. Я приношу извинения за то, что это ваше первое знакомство с Палермо.'

Чарли сказал: "Проблема в том, что я чувствую себя дураком. Меня предупредили, чтобы я был осторожен - я был за чертовы мили отсюда. Я просто чувствую... униженный. Меня предупреждали, а я забыл. Простите, вы сказали, что в Палермо люди боятся быть вовлеченными, боятся вмешиваться, но вы не боялись.'

"Это наш город, наша проблема. Вы не должны отделять себя от ответственности, от проблемы. Если никто ничего не предпримет, то проблема никогда не будет решена, это то, во что я верю.'

Она посмотрела ему в лицо. "Маленькие люди могут что-то изменить, ты так думаешь?"

"Конечно".

Он присел. Его рука с длинными пальцами была в канаве и грязи, и он поднял порванную цепочку из плохого золота. Чарли показалось, что он осознал ее ценность для нее.

Он осторожно поднял его и вложил ей в руку.

"Извините, я учитель, я..."

"Я был учителем в Англии".

"Тогда ты будешь знать - я должен вернуться. У меня свой класс в начальной школе за Пьяцца Кастельнуово. - Он ухмыльнулся. "Может быть, если я не вернусь, начнется детский бунт, может быть, полиции придется применить газ".

Ее лицо распухло от синяков, локти были поцарапаны, из-под прорех в джинсах на коленях сочилась кровь.

Чарли поморщился. "Я не могу пойти в бар в таком виде. Я действительно благодарен за то, что вы сделали для меня, за вашу доброту. Когда меня починят, могу я угостить тебя выпивкой?

Пожалуйста, позволь мне.'

Он написал для нее свой адрес и номер телефона, дал их ей.

"Но с тобой все в порядке, Чарли?"

"Я в порядке, Бенни. Пострадало просто мое чертово достоинство.'

Чувствуя боль во всем теле, Чарли похромала со своей сумкой для покупок к автобусной остановке. Только когда она стояла на автобусной остановке, она поняла, что кровавый ублюдок пошел не за ее часами, что часы были у нее на запястье.

Аксель смотрел, как подъезжает автобус.

Он видел, как она, испытывая боль, втаскивала себя в автобус.

Когда автобус отъезжал, автобус на Монделло, ее лицо на мгновение появилось в окне его видения. Она была бледна, если не считать ярких кровоподтеков в том месте, где ботинок задел ее, и ему показалось, что она была в шоке.

Он был на тротуаре, в нескольких футах от автобуса, достаточно близко, чтобы видеть отметины на ее лице.

Аксель видел все это. Он видел, как она, под кодовым именем Хелен, вышла из бутика, неся свою сумку, светясь от удовольствия, и он видел, как мотоцикл мчался по боковой улице к ней, а затем протиснулся через просвет в припаркованных машинах и выехал на тротуар. Он видел каждую деталь нападения, выхватывание сумки, как ее тащили за мотоциклом, как мотоцикл остановился на тротуаре, и ботинок врезался ей в лицо, и кулак в перчатке нацелился ей в горло, и мотоцикл, набиравший скорость по тротуару, прежде чем прорваться между машинами и выехать на боковую улицу.

Он не пытался вмешаться.

Он бы вмешался, если бы это было опасно для жизни. Если бы он вмешался, если бы это было опасно для жизни, если бы он применил свое огнестрельное оружие, если бы была вызвана полиция, тогда его прикрытие было бы раскрыто.

Он осознал ситуацию с того момента, как мотоцикл наехал на нее.

Это был захват сумки, это была жизнь Палермо. Это не стоило того, чтобы раскрывать его прикрытие. Со своей точки зрения через боковую улицу он убедился, что ситуация, на условиях, на которых он действовал, была безвредной. Молодой палермитянин пришел к ней и помог ей, и он видел, как она плакала, а затем проклинала, а затем смягчилась, когда ее накачали его сочувствием, и в конце он увидел легкую и печальную гримасу на ее лице. Он был ей не нужен.

И Акселю не нужны были умные разговоры Дуайта Смайта, который подсовывал бумаги в лондонском посольстве, ни Билла Хаммонда в безопасном убежище на Виа Сарденья по дороге от римского посольства, ни Ванни, ни магистрата, который исследовал ситуацию и предупредил об ответственности. Не нуждался в том, чтобы они жаловались ему на свою совесть...

Он бывал в Монделло каждое утро. Каждое утро он видел, как она возвращалась с виллы с детьми. Он выслеживал ее, невидимый, каждое утро. Тактика наблюдения была областью мастерства Акселя Моэна, всегда позади, всегда на дальней стороне улицы, площади или переулка. Каждое утро он следовал за ней, кодовое имя Хелен, держался от нее подальше. Ему не нужны были какие-то заламывающие руки ублюдки, чтобы сказать ему о его ответственности. Там была девушка, распятая на обратной стороне двери, и он использовал плоскогубцы и молоток-гвоздодер из набора инструментов пилота "Хьюи", чтобы вытащить гвозди из ее ладоней. Ему не нужно было говорить о его обязанностях.

Он ушел. Он носил кепку, так что длинные ниспадающие волосы были заправлены под нее. На нем были солнцезащитные очки. Ветровка была не из тех, что она видела, чтобы он использовал.

Она могла бы запаниковать, могла бы нажать кнопку пульсирующего сигнала, которая была будильником на ее наручных часах. Она хорошо справилась. Она проявила здравый смысл. Он был о ней лучшего мнения, и ему не приходило в голову, что она просто забыла, что носит наручные часы с тревожным сигналом. Он пошел в магазин, купил несколько карандашей для рисования с мягким грифелем и положил их в сумку вместе с блокнотами для рисования, рулеткой и приемником CSS 900. Он направлялся к своей машине. К позднему утру он должен был вернуться и защищать свое прикрытие в проходе монастыря Дуомо в Монреале. Он использовал людей, и он чертовски хорошо знал это, использовал их, выжимал из них силы и бросал их.

В его машине был парковочный талон, приколотый под дворником на ветровом стекле. Он взглянул на нее. Он разорвал билет на мелкие кусочки и выбросил их в уличный сток. Должно было пройти несколько недель, прежде чем офис, куда были отправлены дубликаты билетов, пошевелился, чтобы отследить регистрацию до компании по прокату в аэропорту Катании, и к тому времени Аксель Моэн вернулся бы в офис Via Sardegna. Это не могло длиться больше месяца, по его подсчетам, она не смогла бы пережить ложь больше месяца. Конфиденциальный информатор, обозначенный кодовым именем Хелен, через несколько недель был бы использован, выжат и выброшен.

Это была дерьмовая смена, но следующая смена будет еще хуже. Смена с шести утра до двух часов дня была трудной, но, по крайней мере, в районе Капо были открыты уличные прилавки, и Джанкарло мог ходить между прилавками, трогать лимон или грушу, переворачивать яблоко, смотреть на лица и плыть дальше. Смена с двух часов дня до десяти вечера была еще худшим дерьмом, потому что ларьки выполнили свою работу за день и упаковывали вещи и освобождали переулки, и днем и вечером было труднее удерживать укрытие. Его еще не назначили на смену с десяти вечера до шести утра, и это было бы наихудшей дерьмовой обязанностью, и только Иисус знал, как держать оборону в этом ублюдочном месте, когда в переулках темно, когда люди спешат, когда бамбини разъезжают по булыжникам на своих мотороллерах. Может быть, Иисус сказал бы ему, когда у него была ночная смена...

Какой-то мужчина задел его плечо.

"Что-нибудь?"

Сардоническая улыбка. Джанкарло закашлялся от своей сигареты. Он говорил уголком рта. "Это, должно быть, шутка. Возможно, шутка получше. Вчера я взяла домой три лимона, грушу, четверть килограмма сыра и артишок. Сегодня я беру домой один лимон, три яблока и цветную капусту. - Он поднял пластиковый пакет. "Прошлой ночью моя жена сказала, что я вторгся в ее образ жизни. Можно подумать, вас должны были поблагодарить за то, что вы ходили по магазинам.'

"Но ты не приносишь домой il brutoT

"Фотографии двадцать лет. Он мог бы пройти мимо меня.'

"Нам нужна буона фортуна".

"Я думаю, что больше, чем удача, мне нужно пристраститься к лимонам".

Резкая улыбка между ними. Они были выбраны, эта команда из squadra mobile, за качество их терпения. Терпение воспитывало отношение к их работе. Они могли каждый день выходить на улицу, в квартиру, которая использовалась для наблюдения, они могли сидеть в машине или в закрытом фургоне, дежурить неделю или месяц и наблюдать за одним и тем же видом и искать одно и то же лицо. Они не волновались и им не было скучно, и это было воспитано в них тренировкой.

Джанкарло покинул район Капо. Солнце теперь светило ему в лицо, и запахи собачьего дерьма, гниющих пакетов из-под еды и старых канализационных труб исчезли из его носа. Нужно было набраться терпения. Ребята из DIA наблюдали за магазином в течение восьми недель, прежде чем был замечен Багарелла, а команда ROS карабинеров наблюдала за улицей в течение одиннадцати недель, прежде чем была замечена Риина. Он пошел к своему автобусу.

Он был анонимной фигурой, ехавшей на автобусе домой. Он купил одежду для работы в таком месте, как квартал Капо, в благотворительном магазине. Ему было сорок семь лет, восемнадцать лет он прослужил в мобильной эскадре, четыре года назад добровольно вызвался работать в команде, специализирующейся на сорвельянце. Тогда они переехали домой. В многоквартирном доме, где они жили раньше, на лестничных площадках было известно, что он офицер полиции. Они двинулись дальше, когда он взял на себя работу по наблюдению. Это был крест, который его жена в новой квартире они поняли, что их соседям он показался еще одним из городских незанятых. Лучше, чтобы он появился как один из городских безработных или как случайный торговец... Он пообещал своей жене, что у них будет еще один год, а затем они снова переедут. Это было тяжело для его жены, трудно для нее. Ей приходилось терпеть его поношенную одежду, пришедшую в негодность. Она должна была существовать рядом с пистолетом в кобуре и рацией, которую он носил в ремне безопасности на своей коже, которые были постоянными для него, когда он был на задании. Ей приходилось терпеть фрукты, овощи и всегда лимоны, которые он покупал, чтобы прикрыться, и вываливал на нее.

Даже в автобусе он наблюдал за лицами. Но фотографии, которую Джанкарло пытался сопоставить с лицами, было двадцать лет. Лица, едущие с ним, лица на тротуаре, лица в машинах.

Работа еще одного дня закончена. Были некоторые операции, когда Джанкарло и ребята из его команды чувствовали, что шансы на успешный удар высоки, и были другие...

Маленький Марио побежал обратно в дом и крикнул, чтобы его мама пришла.

Франческа стояла как вкопанная во внутреннем дворике, сжимая свою игрушку.

Садовник наблюдал за ней, пока методично закрывал за ней ворота.

Она с трудом пробралась по подъездной дорожке, затем по дорожке между клумбами, а затем во внутренний дворик. Чарли поморщился, когда Анджела вошла в открытые двери. Она увидела, как отвисли рот и подбородок Анджелы, словно она была в шоке. Анджела поспешно подошла к ней и взяла Чарли на руки. Чарли плакал. Слезы текли ручьем. Чарли повисла на руках Анджелы, как будто ее держал друг. Слезы промокли на плече шелковой блузки Анджелы, пачкая ее, и она попыталась извиниться, но Анджела этого не потерпела и обняла ее. Это был момент единения. Слезы потекли по щекам Чарли. Маленький Марио понял намек своей матери и обнял ее за талию, как будто это был его собственный жест утешения и любви, а Франческа крепко прижалась к ногам Чарли и плакала вместе с ней. Они вместе вошли внутрь виллы.

Чарли чувствовала себя так, как будто теперь ее защищали Анджела, маленький Марио и Франческа. Ее провели через холл, и, проходя мимо зеркала в полный рост, они увидели дорожную грязь в спутанных волосах, синяки на лице, ссадины на локтях и порванный материал на коленях джинсов. Ее усадили на стул на кухне. Когда Анджела отпустила ее, чтобы поставить чайник, набрать горячей воды, найти медицинскую коробку и вату, дети все еще держали ее. Чарли попыталась сморгнуть слезы. Она носила наручные часы. Она шпионила против их любви.

"Тебя ограбили?"

Пытаюсь быть храбрым. "Боюсь, что так".

"Ты ранен, сильно ранен?"

"Не думаю так. Я не поехал в больницу, в этом не было необходимости.'

"Придет врач - у которого отнимут твою сумку?"

Анджела собрала на столе медицинскую коробку, пластыри, мази, ватный тампон и подождала, пока закипит чайник.

"Когда я вышла из магазина, который порекомендовал Пеппино - у меня все еще есть то, что я купила, они прелестны, - я просто не заметила, как он подошел. Должно быть, он наблюдал за мной. Когда я начал идти, он появился у меня за спиной.'

"Это отвратительное место".

"На мне был ремень от сумки, когда он вытащил сумку, меня потащили ..."

"Это место в джунглях, дом для животных. Что ты потерял?'

"Ничего опасного для жизни. Дневник, это досадно. Кредитная карточка, скучно.

На косметику, слава Богу, я потратила большую часть того, что дал мне Пеппино. Он ничего не получил.'

Воду из чайника налили в миску. Анджела, такая нежная, начала промывать раны.

"Он остановил мотоцикл. Он ударил меня по лицу. Это было, когда я отпустил сумку. Ему не нужно было, у него была моя сумка. Он наклонился и схватил ожерелье. Она сломалась.'

Она достала ожерелье, сломанное, из кармана. Она поставила его на стол. Это казалось ей таким дешевым, таким тривиальным, а ожерелье из

Анджела была тяжеловесно-золотой и танцевала у нее перед глазами, когда Анджела наклонилась над ней, чтобы приложить пропитанную горячей ватой вату к ее лицу.

"За то, что произошло, мне стыдно. Тебе кто-нибудь помогал?'

"Большинство не сделали, один сделал. Он был очень добрым, учитель.'

"Мне так жаль, Чарли. Я позвоню Пеппино. Это отвратительное место, Чарли, потому что общество воспитано на насилии, город, который наводит страх. Я чувствую такую огромную ответственность.'

"Пожалуйста, пожалуйста, не надо", - сказал Чарли.

Шепот отчаяния. - Ты не вернешься в Англию из-за этого, ты не...?'

"Нет".

Анджела поцеловала Чарли. Дети держали ее. Она не хотела возвращаться домой, потому что была шпионкой. Она думала, что часы на ее запястье были талисманом предательства. Она была под контролем хладнокровного ублюдка Акселя Моэна, которого не было рядом, который не защитил ее. Она была испачкана не грязью из канавы в ее волосах, а часами на ее запястье. Поцелуй был любовью, и дети любили ее.

Ребенок плакал, когда Паскуале вернулся домой, и Паскуале едва держался на ногах. Плохая ночь, прерванная звонком будильника в четыре, почти не спал перед звонком, потому что ребенок тогда плакал. И он не мог сказать, была ли усталость на лице его жены вызвана плачем ребенка или ее беспокойством за его работу. Ее мать была на кухне, пытаясь успокоить ребенка, но безуспешно. Он не хотел говорить при ее матери, поэтому пошел в спальню и лег на кровать, уставившись на потолочный светильник. Он не хотел говорить своей жене в присутствии ее матери, что получил резкую критику от the maresciallo. "Если ты устал, ты бесполезен, если ты зомби, ты подвергаешь опасности всех нас. Не думай, что ты единственный, кто стал отцом ребенка, который плачет по ночам. " Ему следует взять себя в руки, вспомнить, что он был частью команды.

Марешьялло сказал, что получил обещание от Тарделли, магистрат работал дома в тот день. Однажды они могли обойтись и без Паскуале. Если бы Паскуале снова застали зевающим, моргающим от усталости, то он был бы исключен из команды, сказал марешьялло. Он пошел домой, чувствуя стыд, лег на кровать и не мог уснуть.

В спальню вошла его жена и принесла ему стакан сока.

"Здесь нет сверхурочных? Ты пришел раньше.'

"Меня отправили домой".

"Что ты сделал?"

"Мне сказали, что я слишком устал. Мне сказали, что я неэффективен. Мне сказали, что я поставил под угрозу команду.'

Он не мог сказать, было ли это изнеможением или тревогой, из-за чего появились морщинки у ее рта и набухшие мешки под глазами. Он не знал, был ли конец ее привлекательности отмечен рождением ребенка или его присоединением к команде, которая защищала "ходячий труп".

"Они избавятся от тебя?"

"Я не знаю".

"Если бы они избавились от тебя...?"

"Тогда я мог бы патрулировать за пределами Квестуры, я мог бы останавливать движение для школьников, я мог бы стоять на тротуаре и смотреть, как мимо проносятся сирены".

"Чего ты хочешь?"

"Я хочу быть с ним и стоять рядом с ним".

Судья находился в гостиной квартиры, когда марешьялло обрушился с критикой на Паскуале. Гостиная была его кабинетом. Стол, за которым он работал за экраном своего компьютера, находился в дальнем конце комнаты от армированного зеркального стекла окон. В комнате всегда было темно, потому что ставни закрывали окно, а шторы были задернуты. Когда он уходил, его отправили домой, он проходил мимо двери в гостиную и увидел магистрата, склонившегося над своим компьютером, с беспорядочной кучей файлов на столе, открытых на стуле и на ковре вокруг стола. Он испытывал чувство смирения по отношению к судье, потому что вся команда знала, что телефонный звонок был сделан на рассвете жене судьи в Удине, и трубку взяла не Патриция Тарделли и не дети, а мужчина. Вся команда слышала, как бедняга, заикаясь, говорил мужчине, имени которого он не знал, в доме своей жены на рассвете. Неподходящее время дня, чтобы наверняка узнать, что брак распался, что его жену трахал незнакомец.

"А я? Ты хочешь встать рядом со мной? И ты хочешь постоять рядом с нашим ребенком?'

"Это глупый разговор".

"Значит, я глуп. Каждый день, когда ты уходишь, когда я остаюсь, я должен думать, увижу ли я тебя снова.'

"Он спрашивает о тебе каждый день, и он спрашивает о ребенке. Каждый день он вспоминает тебя.'

"Каждый день, Паскуале, мне так страшно".

"Он спрашивает о тебе, как будто винит себя в твоем положении". Паскуале приподнялся на кровати. Он говорил с горечью. "Что бы вы хотели, чтобы мы сделали? Ты бы хотел, чтобы мы ушли от него, бросили его?'

"Неужели он такой упрямый?"

"У него есть страх, у всех нас есть страх. Он шутит о страхе, он научился жить с ним.

Как я пытаюсь, так и ты должен. Упрямый? Сдастся ли он страху? Он упрям, и он не поддастся страху.'

"Опасность очень велика?"

Он отвел от нее взгляд. Его плечи опустились обратно на кровать. Он посмотрел на потолочный светильник. Она сидела рядом с ним и держала его за руку. Он думал, что она изо всех сил пыталась примирить их страх со своим собственным страхом.

"Ты имеешь право знать. Мы не должны говорить об этом, даже дома, но у тебя есть право. Он мог идти на компромисс, он мог существовать, он мог перекладывать бумаги по своему столу, он мог безопасно ездить по городу, и мы могли бы безопасно ехать с ним. Марешьялло говорит, что такой человек, как Тарделли, сталкивается с реальной опасностью только тогда, когда он стал угрозой для этих людей.'

"Пожалуйста".

"Я не должен был тебе говорить. В Уччардионе есть заключенный, который добивается привилегии участвовать в программе pentito, и он предоставил информацию о Руджерио, цели Тарделли. Информация не очень хорошая, но если на нее будут приняты меры, это может угрожать Руджерио.'

"Я слушаю".

'Из Рима приехал американец, агент DEA, чтобы повидаться с Тарделли. Если он видит Тарделли, значит, это связано с Руджерио, так что угроза возрастает.'

"Скажи мне".

"Есть третий фактор, - говорит марешьялло. Это время большой опасности для Тарделли.

Руджерио стремится быть капо ди тутти капи, он стремится к абсолютному контролю. В Агридженто есть соперник, исчезнувший. В Катании есть семья, но они будут уничтожены.

Когда, по словам марешьялло, контроль Руджерио станет абсолютным, тогда он продемонстрирует свою новую власть ударом в сердце государства. Это может быть жизнь Тарделли, потому что это человек, который больше всего угрожает ему... Ты хотел знать.'

"Я спросил..."

"Тебе стало лучше от того, что ты знаешь?"

Она отпустила руку Паскуале. Она оставила его в тускло освещенной комнате. Он спал, и его разум притупился от сновидений. Позже он проснется. Позже он находил ее спящей рядом с ним, а ребенка спящим в кроватке в изножье кровати. Позже он принимал душ, одевался и пристегивал к груди кобуру с пистолетом. Позже он шел на кухню, чтобы приготовить себе кофе, чтобы избавиться от привкуса сна во рту, и он находил маленький букетик цветов на столе, и он читал записку, написанную его женой. "Пожалуйста, передайте их ему и поблагодарите его за то, что он каждый день спрашивает обо мне и о нашем ребенке. Храни тебя Бог". Позже Паскуале отправлялся на работу.

Мальчика усадили на стул.

Его руки были туго связаны за спиной, и веревка натирала кожу. Лодыжки мальчика были привязаны к ножкам стула. Кляп забился ему в рот.

Он не понимал... Он был из района Бранкаччо. Он пришел из высоких кварталов с разрушающимися квартирами. Он никогда не был нанят, как и его отец, никогда не был на работе. Он воровал, чтобы прокормить свою семью, крал сумки туристов.

Он не понимал... Он каждый месяц выплачивал пиццо Людям Чести в Бранкаччо. Он никогда не забывал отчислять им процент от того, что брал из сумочек туристов.

Он не понимал... Ему сказали, что однажды, возможно, его пригласят вступить в ряды пиччотти, что окончательное решение будет принято, когда он выполнит задачи, поставленные перед ним Людьми Чести в Бранкаччо.

Он не понимал... Перед ним была поставлена задача. Он забрал сумочку. Он принес сумочку по указанному ему адресу. К его шее был прижат пистолет, он был привязан ремнями к стулу. Теперь сумочка лежала перед ним на голом деревянном столе.

Он не понимал... Деньги из сумочки были сложены аккуратной стопкой. Двое мужчин внимательно рассматривали дневник из сумки. Их руки, которые держали дневник и передавали его друг другу, были защищены прозрачными пластиковыми перчатками. Они изучили дневник с мельчайшей тщательностью.

Мальчик был осужден. Они не надели на него капюшон и не завязали ему глаза. Он видел их лица. Он не мог знать, задушат ли они его, зарежут ножом или застрелят, обольют ли его кислотой или зальют бетоном, или сбросят под покровом темноты в переулке. Они, казалось, не заметили, что горячая моча потекла по его бедру, и он бесконтрольно дрожал. Он не понимал

...

В детстве его отец Росарио рассказал ему старую сицилийскую поговорку: "Тот, кто играет в одиночку, всегда выигрывает".

Все детали, имеющие отношение к его личной безопасности, были переданы Марио Руджерио. Он один мог решить, насколько важна информация. Сообщение дошло из уст в уста в квартиру на Виа Крочифери. В условиях секретности судья Тарделли встретился с капитаном Джованни Креспо из карабинеров Росс, и капитан привел с собой неназванного американца. Один в квартире, на кухне, он разогревал свое любимое блюдо трип-па, которое подавал с соусом из вареных помидоров.

За день до его переезда в квартиру пришла женщина, убрала ее и наполнила холодильник достаточным количеством маленьких и простых в приготовлении блюд, которых ему хватило бы на неделю. Он уходил через неделю, и тогда квартиру снова вычищали дочиста. Он мог бы поискать в дальних тайниках огромной памяти. Тайники его памяти были разделены на части, поэтому имя Джованни Креспо из росского карабинера не было затемнено банком информации о финансовых движениях и денежных инвестициях, будущей стратегии, противниках и аффилированных лицах. Он мог отбросить свои мысли о планах эксперта по взрывчатым веществам, и о деле похитителя сумочки, и о встрече с колумбийцем, который был опытен в перевозке очищенного кокаина в Европу, и о беседах с новыми людьми из России.

Он вспомнил имя Джованни Креспо, и там была фотография, которая была размытой, с белым и напряженным лицом, опубликованная в "Джорнале ди Сицилия", рядом с накрытой одеялом головой Риины, когда крупного мужчину увозили после ареста из казарм карабинеров. Воспоминание было отброшено. Он обдумал то, что ему рассказали об американце, плохо одетом, безымянном, возможно, вооруженном, допущенном во внутренний офис Тарделли. Он мысленно прокрутил информацию, проанализировал ее, обдумал. Если американцы проводили операцию в Палермо, если агент приезжал навестить Тарделли, то он считал, что только он мог быть главной целью.

Вода в кастрюле вокруг триппы закипела. Во второй кастрюле булькал соус, приготовленный из отварных помидоров. Он достал из холодильника бутылку пива "Перони". Он был готов к употреблению. Были времена, когда он тосковал по приготовлению Микелы, и по тому, чтобы быть в окружении своей семьи, и по тому, чтобы посадить маленького мальчика, своего племянника, который был негодяем и которого назвали в его честь, к себе на колени... Так много всего, о чем нужно подумать ... Он достал триппу из кастрюли и полил ее томатным соусом. Он налил себе пива. Казалось, он представил, что его жена, Микела, поставила тарелку на стол перед ним. Это был отрезок в его жизни. Вся его жизнь прошла в герметичных отсеках, и в этом была его сила. Он позволил трем мужчинам, Кармине, Франко и Тано, быть рядом с ним. Это было то, чему он научился в своем восхождении к власти. Их всегда должно быть трое, потому что двое мужчин могут договориться, в тайне, о заговоре, никогда трое. Трое мужчин соревновались друг с другом, в неуверенности, за его благосклонность. Кармайн займется делом офицера карабинеров Джованни Креспо и его связью с американцем. На Франко уже была возложена ответственность за безопасность встречи с колумбийцем. Тано связался с экспертом по взрывчатым веществам. Он разделил их, и он управлял ими. Он должен быть сильным.

На Сицилии была старая поговорка, которую сказал ему его отец, Росарио: "Человек, который ведет себя как овца, будет съеден волком".

Врач, пожилой, элегантный и чрезвычайно внимательный к дорогим пациентам, осмотрел Чарли мягкими и прохладными пальцами, ощупал ее ссадины и ушибы и сказал ей с отстраненной улыбкой на морщинистом лице, что ее повреждения, хотя и болезненные, были поверхностными. Он поздравил ее с тем, что ей повезло, что ее опыт не привел к серьезным травмам. Чарли подумал о том, на что это было бы похоже в Англии, ожидая в приемном покое или в клинике общего профиля. Это было бы чертовски отвратительно. Но врач успокоил ее. Она лежала на своей кровати.

Он постучал. Пеппино сочувственно улыбался ей от двери.

"Тебе сейчас лучше?"

"Я чувствую себя немного обманщицей".

"Анджела говорит мне, что ты был очень храбрым".

"Просто хотел бы я иметь возможность выцарапать ему глаза или пнуть его по чертовым яйцам. Прости, я имею в виду оставить ему что-нибудь на память обо мне.'

Пеппино усмехнулся вместе с ней. "Это было бы здорово. Мне так жаль, что я не смог приехать сразу. Вы сообщили об этом в полицию?'

"Я просто не мог смириться с этим".

"Конечно. Это происходит весь день в Палермо. Каждый день. Красота нашего города, его наследие осквернены таким преступлением, и полиция мало что может сделать. Если вы сообщаете в полицию, то вы вторгаетесь в мир их бюрократии. Поверьте мне, они не быстры.'

"Но для страховки, разве у меня не должна быть справка из полиции?"

Он сел на край кровати, дружелюбный, добрый, но не фамильярный. "Что именно ты потерял?"

"Там была моя сумочка. Я потратил большую часть того, что ты мне дал... Вы хотели бы посмотреть?'

Она спрыгнула с кровати. Она достала блузку и мини-юбку из сумки. Она держала их по очереди перед собой. Она думала, что это было то, что она должна была сделать, чего от нее ожидали, чего ожидали от шпиона. Он одобрительно кивнул.

"Когда будет особый случай, пожалуйста, вы его украсите. Что было в твоей сумке?'

"Не так уж много. Моя сумочка с тридцатью или сорока тысячами, моя губная помада, пудреница и всякие мелочи для глаз, несколько ключей. Там была моя карта Visa, но я могу аннулировать ее, и там был мой ежедневник с номерами телефонов и адресами.'

"Видишь ли, Чарли, этих подонков интересуют только наличные, возможно, для продажи наркотиков, и они очень дерзкие. Много раз, после того, как они заберут деньги, они выбрасывают пакет в мусоросборник, расположенный очень близко к Квестуре. Возможно, я не могу сказать вероятно, что ваша сумка будет найдена. И я бы не хотел, чтобы вы беспокоились о своей карточке. Позволь мне позаботиться об этом. Анджела сказала, что там было ожерелье.'

"Он попытался вырвать ее, сломал. Просто из сентиментальных соображений, подарок от моего дяди.'

Она указала на тонкую цепочку, которая блестела. Цепочка лежала на столе рядом с книгой, которую, как она думала, передвинули. А в другом конце комнаты стоял сундук с ее нижним бельем, которое, как она думала, было извлечено из среднего ящика и заменено.

Возможно, это было ее воображение. Возможно, это была злобная ложь Акселя кровавого Моэна.

Может быть. Она была шпионкой в их доме.

На его лбу была вопросительная морщинка. "Видишь, Чарли, как сильно Анджела зависит от тебя. Ей здесь нелегко. Это культура, отличная от ее жизни в Риме.

Для нее, в сицилийском обществе, невозможно воссоздать свободу Рима. Для нее так важно твое общение. Почему я говорю это, очень откровенно, мы надеемся, что вы не захотите немедленно возвращаться в Англию.'

"Я не рассматривал это - и да поможет Бог следующему подонку, который попытается что-нибудь предпринять".

Он попросил ее описать сумочку. Он сказал ей, что знает человека в Квестуре, и он пойдет прямо к этому человеку и сам сообщит о краже сумки. На мгновение его рука задержалась на очищенной ране на ее колене.

"Все мы, Чарли, восхищаемся твоим мужеством".

Детектив-суперинтендант подмигнул Гарри Комптону через стол, как будто это должно было его позабавить. Он зажал телефон между щекой и плечом, чтобы освободить руки и зажечь сигарету.

"... Я вполне ценю, что ты занятой парень, Рэй. Когда у тебя есть момент... Я знаю, насколько вы, люди из УБН, заняты. Это не займет больше минуты, просто кое-что, что всплыло, нуждается в разъяснении. Я подстроюсь под тебя. Здесь, на S06, мы не настолько напряжены, не так, как вы. Оставить на пару дней? Я должен так думать. .. О, да, конференция в Брэмсхилле была бы превосходной. Увидимся там. Очень мило с твоей стороны, Рэй, включить меня в свой график. Я ценю это. Тогда увидимся, Рэй...'

Глава девятая

"Я перехожу к проблеме организованной и международной преступности. Международная сцена развивается все более быстрыми темпами, и мы не можем позволить себе отстать. Границы стираются, торговля расширяется, финансовые рынки и услуги становятся интегрированными. Короче говоря, мы больше не остров, защищенный морем от нежелательных влияний ...'

Итак, вы получили сообщение, сэр, и как раз вовремя. Глава страны откинулся на спинку своего кресла. В его работе было рутиной присутствовать на подготовительных выступлениях комиссара столичной полиции. Но он получал хороший обед, а за обедом у него была возможность выслушать людей, которые были ему полезны, и он был за пределами Лондона, а весной сады в колледже Брэмсхилл, где проходили курсы для мужчин старшего возраста, были довольно прекрасными.

"... У нас не должно быть сомнений в том, что организованная преступность будет использовать любую возможность, технологический прогресс или слабость для расширения. Организованная преступность с ее международными связями и квазикорпоративными структурами несет ответственность за наводнение улиц опасными наркотиками, подрыв финансовых систем, и, благодаря имеющейся у нее финансовой мощи, она представляет реальную угрозу целостности и эффективности верховенства закона и становится все более сложной и изощренной ...'

Рад, что вы на борту, сэр. Глава страны выглянул в окно, любуясь видом на нарциссы и крокусы, цветущими островками на лужайках и вокруг лекционного зала. Парень из Национальной службы криминальной разведки слушал, причем бесстрастно. Это был парень, который год назад сказал Рэю, что в маленькой старой Великобритании нет проблем с сицилийской Коза Нострой. Самое время им повзрослеть и присоединиться к реальному миру.

"... Возникает вопрос о роли, где это уместно, Службы безопасности и о будущем участии Службы безопасности в делах, которые исторически входили в компетенцию полиции. В полном использовании опыта, методов, полномочий и потенциала различных учреждений для решения общих проблем заключается огромная сила. Проблема в том, как воспользоваться преимуществами разнообразия, не создавая путаницы ...'

Эй, приезжайте в Вашингтон, сэр. Приходите и посмотрите на "неразбериху", когда ФБР и ЦРУ, Управление по борьбе с наркотиками, ATF, Налоговая служба и таможня пускают свои носы по одному и тому же следу. Приходите и посмотрите на кошачий бой, когда агентства начинают охоту на одну и ту же цель. Он знал парня из МИ-5, вялого придурка, сидевшего рядом с человеком из морской полиции. Всегда в поисках новой территории. Примите мой совет, сэр, держите ублюдков на расстоянии вытянутой руки.

"... Время не на нашей стороне. Я не думаю, что наши нынешние структуры позволяют нам наносить удары в полную силу, и статус-кво не сослужит нам хорошей службы в следующем столетии. У наших европейских и, действительно, мировых партнеров иссякнет терпение, если мы не разработаем универсальный подход к их взаимодействию с нами. Я надеюсь, что мы разработаем соответствующий механизм, чтобы отдать должное этому серьезному вызову. Благодарю вас, дамы и господа.'

Сказано как мужчина, сэр, потому что терпение определенно было на исходе. Грубо говоря, а Рэй любил высказывать свое мнение, он думал, что нашел в little old theme-park UK совершенно ошеломляющее самодовольство. Он мог бы указать на специализированные подразделения полиции, которым не хватало ресурсов, на следователей таможенной и акцизной служб, которые руководствовались культурой статистики, на финансовые учреждения в городе, которые вежливо игнорировали проблему грязных денег. Он вежливо поаплодировал.

Время для кофе.

Он стоял в очереди и говорил банальности с человеком из отдела по борьбе с наркотиками.

"Доброе утро, Рэй".

Парень из S06 был рядом с ним.

'Ты искал слово. Как у тебя дела?'

"Кофе обычно довольно отвратительный. Давай прогуляемся и поговорим.'

Глава округа, обладающий хорошим слухом, уловил резкость в голосе детектива-суперинтенданта.

"Обходитесь без нее, пожалуйста, сами. Я беру кофе.'

Итак, он остался в очереди, высказал свою точку зрения, наполнил свою чашку, поставил ее на блюдце и направился к двери. Детектив-суперинтендант опередил его. Они пересекли широкий коридор и вышли на подъездную дорожку, где шоферы ждали со своими дерьмовыми машинами. Он любил говорить, что у DEA менталитет "синих воротничков", а черные машины с водителем не соответствуют трудовой этике, в которую он верил. Они шли по лужайкам и обходили заросли нарциссов и ковры из крокусов.

"Прекрасное время года. Итак, что я могу для тебя сделать?'

Детектив-суперинтендант улыбался, но недоброжелательно. "Просто кое-что, что попало мне на стол. В вашем штате есть агент по имени Аксель Моэн -'

"Неправильно".

"Прошу прощения?" Улыбка сместилась, лицо посуровело.

"Выражайтесь односложно", - медленно, как будто обращаясь к слабоумному ребенку, заговорил глава страны, подчеркивая, пока его разум лихорадочно работал: "У меня в штате нет никого с таким именем.

Это решает твою проблему?'

"Агент с аккредитацией DEA по имени Аксель Моэн".

"У нас около двух с половиной тысяч специальных агентов, мы не можем знать их всех".

Он никогда не лгал. Он мог отвлечь, прервать, увести в сторону, но он не стал бы лгать. От своего заместителя, который был в Лионе, он знал, что самыми запоминающимися двадцатью минутами конференции Европола были те, когда Гарсия, сотрудник ФБР из Москвы, уложил британца из S06. Горло мужчины сжалось, а вены вздулись на лбу.

"Знаете ли вы, что специальный агент Аксель Моэн ездил в Девон чуть больше двух недель назад?" - "Может быть, и так".

"Откуда он вышел?"

"Это твое дело?"

"Не морочь мне голову".

"Если это твое дело, то его нет в Риме".

"Работаем с вашими установками?"

"Может быть".

"С твоими знаниями?"

"Может быть. Я бы вроде как хотел попасть на следующую лекцию.' Глава страны выплеснул остатки из своей чашки на траву. Газоны вокруг них, между островками нарциссов и коврами крокусов, только что были впервые подстрижены. На его ботинках остались влажные пятна от росы. "Что тебя беспокоит?"

"Он пошел в дом молодой девушки, школьной учительницы".

"Неужели он?"

"Она получила приглашение поехать работать в сицилийскую семью/

"А она была?"

"Ее родители говорят, что ваш мужчина, Аксель Моэн, оказал на нее давление, чтобы она приняла это приглашение".

"Неужели они?"

"Мужчина, который предложил ей работу, только что приехал в Великобританию по поддельным документам".

- Неужели он?'

"Ты этого хочешь, ты это получишь. Мы считаем, что вы выполняете какую-то работу по борьбе с мафией. Мы считаем, что вы рыскали в поисках кого-нибудь, кто сделал бы за вас острый конец, и вы наложили свои липкие пальцы на какую-то бедную девушку.'

- А ты? - спросил я.

"Вы взяли на себя ответственность, вы, высокомерные кровавые люди, оказывать давление, а затем отправить девушку из маленького городка в Палермо на какую-то кровавую операцию, которую вы придумали.

С кем ты это согласовал?'

"Среди вашей толпы я не обязан".

"Вы управляете каким-то наивным юнцом, без сомнения, набитым дерьмом, в Палермо.

Так помоги мне, я увижу тебя...'

"Надо было послушать, что сказал твой жирный кот. У ваших партнеров по всему миру закончится терпение. Возможно, они уже это сделали.'

Он вспомнил, что сказал Дуайт Смайт. Эти слова звенели в его голове. "Он вторгается в маленькую и ничего не подозревающую жизнь, жизнь молодой женщины, и плетет сеть, чтобы заманить ее в ловушку, и делает это хладнокровно". Он вспомнил, что сказал сам: "И, может быть, нам всем следует хлопнуть в ладоши, и спеть наши гимны, и встать на колени, и поблагодарить Бога за то, что Он не создал нам проблемы". Он посмотрел в покрасневшее от гнева лицо англичанина.

"Ты продумал последствия?" Берете ли вы на себя ответственность за последствия?'

"Это то, во что вам не следует совать свой нос".

"Это дерьмо, это не ответ".

"Это ответ, который ты получаешь, так что отвали".

Глава страны ушел. Он вернулся в зал и отдал свою чашку с блюдцем официантке.

У него не хватило духу выслушать лекцию итальянского атташе о превентивных мерах, принимаемых Банком Италии в отношении раскрытия информации, ни на ланч, ни на дневную сессию, когда их "развлекал" полковник полиции из Санкт-Петербурга. Он чувствовал себя плохо, и ему хотелось убраться отсюда ко всем чертям. Он чувствовал себя плохо, потому что сам сказал, что это был хороший план, план, который может просто сработать. Он сам оправдал использование подвергшегося давлению невиновного. Он взял свое пальто из гардероба. Бедный чертов ребенок...

Днем раньше она оставалась на вилле, за ней ухаживала Анджела, она лежала на солнце, пока садовник работал вокруг нее, но в то утро она поссорилась с Анджелой. Да, она была достаточно здорова, чтобы отвести маленького Марио в школу, а Франческу - в детский сад. Да, она была вполне в состоянии сделать покупки за день. Да, она смогла бы проводить детей в школу и детский сад и сделать покупки до того, как начнется угрожающий дождь.

Не стоит делать кровавую драму из кровавого кризиса.

Она проводила детей с малышом в коляске вниз от виллы в Монделло. Все свое детство звезда, которая была в центре внимания, она училась справляться с кризисом. Возможно, причиной тому была ее поездка в Рим летом 1992 года, возможно, она покинула дом и жила одиноко в колледже, но мысль о том, чтобы вызывать сочувствие у других, теперь вызывала у нее отвращение. Она могла бы злобно размышлять о том, что ее отец превратил кризис с сокращениями в драму, сделал из этого растущую индустрию. Ее мать жаловалась на драму из-за кризиса с денежными потоками. Боже, вот почему она ушла. Она жестоко думала, что ее родители питались драмой, пропивали кризис.

Заткнись, Чарли, прекрати это. Что было драмой для Акселя Моэна, каково было его определение кризиса? И где он был? Заверни это, Чарли, забудь об этом...

Она высадила маленького Марио у школьных ворот, наклонилась, чтобы ребенок мог ее поцеловать. Он побежал, как делал каждое утро, через игровую площадку к своим друзьям и был поглощен ими. Он был счастливым и милым маленьким мальчиком. Если план сработает, план Акселя, то драма ударит по ребенку, кризис наступит с арестом отца ребенка и дяди ребенка. Она задавалась вопросом, кто будет играть с ребенком в школе на следующее утро после ареста его отца и дяди, и эта мысль причиняла глубокую боль. Такая внимательная к этим детям, маленькая лживая сучка, какой она была, Чарли признала, что солнце с каждым днем становится все ярче, и она поправила зонтик над коляской, чтобы малыш Мауро был в тени, а Франческа гуляла в тени ее тела. Прогноз на радио Оон утверждал, что позже будет дождь, затем обещали ясную погоду до конца недели. Через пару дней станет достаточно тепло, чтобы поваляться на пляже, и зайти в море, и понежить немного кровавого солнца на белизне ее ног, на руках и плечах, на синяках и струпьях. Внеси это в список, Чарли, лосьон для загара. Детям бы понравилось ходить на пляж. Она оставила Франческу в детском саду.

Просматриваю список покупок. Помидоры, огурцы, салями, нежирное молоко, картофель и апельсины, яблоки... Она отметила галочкой каждый пункт в своем списке. На дороге ниже площади, недалеко от сарацинской башни, была ферма.

Она задавалась вопросом, означает ли привычка приходить каждое утро с детьми и малышкой на площадь, в магазины, в школу и детский сад, что ее теперь узнали. Старик, который сидел на своем стуле под черным зонтиком, который защищал ледяные глыбы вокруг его рыбы, он серьезно кивнул ей, и она одарила его своей улыбкой.

Анджела покупала рыбу только по утрам в пятницу, и то в магазине. Чарли пообещала себе, что если Анджела однажды выйдет на ланч, если Чарли будет отвечать за приготовление горячего для детей, то она купит рыбу у старика с черным зонтиком. Она направлялась в аптеку за лосьоном для загара, когда увидела фотографию.

В газетном киоске, на первой странице "Сицилийского университета", в цвете, была фотография.

Фотография прыгнула на Чарли, вцепившись ей в горло. Она оцепенело стояла перед газетным киоском.

В цвете, на фотографии...

Пожилая женщина с толстыми ногами, обутыми в оттопыривающиеся чулки, была одета во вдовью одежду черного цвета. Она сидела на маленьком домашнем стульчике, ее руки были вытянуты, а голова поднята, как будто она кричала от боли. Позади нее был священник, за священником была толпа наблюдающих мужчин, женщин и детей, за толпой были высокие и широкие симметричные линии близко расположенных окон и узких балконов. Перед ней был мотоцикл, который накренился на подставке. Перед мотоциклом с красным топливным баком и головой орла лежало тело. На переднем плане фотографии, в цвете, была голова тела. Кровь растекалась по земле изо рта и горла головы тела.

Она покачнулась на ногах. Глаза женщины за прилавком газетного киоска сверкнули на нее.

Это была молодая голова. Она не видела окровавленную голову раньше. Голова была скрыта от нее шлемом с темным забралом. На фотографии была отчетливо видна молодая голова с тонким лицом, увенчанная буйной копной коротко завитых волос. Чарли знал мотоцикл. Когда ботинок хлестнул ее, когда она расстегнула ремешок сумочки, когда перчатка нащупала ожерелье, ее лицо смотрело на мотоцикл.

Ее слова, которые Чарли сказала Джузеппе Руджерио: "Просто хотел бы я иметь возможность выцарапать ему глаза или пнуть его по чертовым яйцам".

Ее слова, сказанные, чтобы показать, что она была большим храбрым ребенком: "Я имею в виду, оставить ему что-нибудь на память обо мне".

Она отвернулась. Она подумала, что если останется посмотреть на цветную фотографию, ее вырвет прямо на улице перед газетным киоском. Это был мотоцикл, который она помнила, определенно. Чарли прошел мимо старика, который продавал рыбу из-под своего черного зонтика. Она подтолкнула коляску к пирсу, где рыбаки работали над своими сетями и лодками. Она уставилась на воду. Такой покой. Как будто это место для поэтов, место для влюбленных. Бирюзовые тени рассеянных облаков на покрытой рябью воде. Господи, она поняла. Сила жизни и сила смерти были вокруг нее.

Аксель рассказал ей о силе. Вокруг нее нет поэтов, нет любовников. Вокруг нее были мужчины, которые могли убить мальчика, перерезать ему горло, оставить его с мотоциклом за пределами квартала, где жила его мать, и пойти поужинать.

Она пробормотала: "Не волнуйся, Аксель Моэн, я учусь. Я узнаю, что нет ни любви, ни доброты. Доволен, ты, хладнокровный ублюдок? Я учусь быть лживой сукой. Я учусь выживать. У того парня, Акселя Моэна, было вполне приличное молодое лицо, и, вероятно, там, откуда он родом, не было ни малейшего шанса на работу или возможности, какие были у меня.

Итак, он мертв, а я учусь. Я узнаю, что любые кровавые сантименты - это просто роскошь для придурков. Мое обещание, я забыл доброту Анджелы Руджерио и любовь маленьких Марио и Франчески, я зашью их, сделаю все, что в моих силах. Это то, чего ты хотел, верно? Ты хотел, чтобы я научилась быть лживой сукой. Доволен?'

Она отвезла коляску в "фармаду" и купила лосьон для загара на пляж. Она подтолкнула коляску к бару, где был телефон, позвонила Бенедетто Риццо и сказала ему, когда у нее в следующий раз будет свободный день, и она не говорила о любви и доброте.

Чарли сомневалась, что до самой смерти забудет цветную фотографию.

Когда упали первые капли дождя, она покатила коляску обратно на холм к вилле.

Как улитки и слизни выходят после дождя и оставляют липкие и блестящие следы на бетонных дорожках, которые сливаются, пересекаются и извиваются, так же двигались и группы наблюдения.

Сначала за мужчиной из Катании последовал водитель такси, когда он отправился на поиски заявления о лояльности от своих братьев. Когда мужчина из Катании проезжал по своей территории, чтобы получить такое же заявление от братьев своей жены, за ним наблюдали трое пиччотти на мотоциклах. Водитель фургона по доставке хлеба следил за мужчиной из Катании, когда тот вел большой Mercedes, отягощенный усиленными окнами и бронепластиной, вставленной в двери, на ремонтной площадке своего двоюродного брата, сообщил о встрече со своим консильере. Студент медицинского факультета университета наблюдал за домом каподецино в районе Огнина города, в который приехал мужчина из Катании. Всем им, водителю такси и пиччотти, водителю фургона по доставке хлеба и студенту, заплатил мужчина из Катании. Все они предали его и сообщили о его передвижениях Тано, который принадлежал Марио Руджерио.

Слизни и улитки после дождя выходят из своего укрытия, оставляют слизистые следы, игнорируют опасность ядовитых шариков, ползут вперед, чтобы убить растения, у которых нет защиты.

Слизняки, на животах, в движении... Женщина, которая убирала жилые помещения в казармах карабинеров в Монреале, встретилась с Кармине перед тем, как та медленно и с трудом отправилась на работу. Сын двоюродной сестры ее мужа из Ганги в горах Мадони содержался в ожидании суда в тюрьме Уччардионе... Ее допуск к уборке жилых помещений казармы не выявил семейных связей, но проверка не была строгой, поскольку ее работа не давала ей доступа к секретным зонам здания.

Стоя на коленях, она мыла пол. Две пары ног были перед ней, ожидая, когда она подвинет ведро с мыльной водой. Когда она подняла глаза, то увидела офицера карабинеров в форме и его коллегу, который был одет в одежду строительного мастера. С неохотой она оттащила ведро в сторону коридора. Они прошли мимо нее, как будто не заметили ее. Она знала имена всех тех офицеров, в комнаты которых ей не дали доступа, и дверь в комнату Джованни Креспо была заперта для нее. Когда она дошла до конца коридора, где двери выходили на автостоянку за казармами, она увидела маленький строительный фургон, вымытый проливным дождем, с лестницей, привязанной к каркасу крыши, и стремянкой, торчащей между сиденьями. У уборщицы была плохая память. Карандашом, на клочке бумаги, она написала регистрационный номер фургона. Без помощи хорошего адвоката сын двоюродной сестры ее мужа провел бы следующие восемь лет своей юной жизни в тюрьме Уччардионе.

Улитки, ползающие в своей слизи, в движении... Руководитель группы наблюдения мобильного подразделения "скуадра" прочитал отчеты каждой из команд, работающих в районе Капо, жалкие краткие отчеты. Он отнес эти отчеты в квартиру магистрата. Прошло три дня, осталось семь, ничего не видно, что имело бы отношение к Марио Руджерио. Магистрат благодарно улыбнулся, казалось, ничего другого и не ожидая, как будто он понял, что всего десять дней наблюдения всего тремя группами людей, всего по три человека в команде, сделали задачу невыполнимой. Что удивило руководителя группы наблюдения, там в полумраке комнаты, которую судья превратил в свое рабочее место, было что-то яркое. Яркость исходила от цветов. Он знал, все знали, что жена магистрата уехала на север с детьми, но цветы были выбором женщины. Цветы были на столе магистрата, прямо рядом с компьютером. Он сказал магистрату, что его люди были лучшими, что все они были преданы делу, но что времени и ресурсов, предоставленных им, было недостаточно. Выйдя из здания магистрата, он прошел на кухню, где телохранители курили, играли в карты, бесконечно читали спортивные страницы газет и пили кофе, он спросил о своем друге, марешьялло. Но его друг был далеко на курсе. Больше ничто не удерживало его в квартире. Он оставил охранников и одинокого и изолированного человека. Он поспешил под проливным дождем в район Капо, к своей смене. Это было бы ублюдочно, бродить по лабиринту переулков под дождем.

Прошло три года с тех пор, как Пеппино Руджерио понадобилось ехать в Кастелламмаре-дель-Гольфо. Затем пообедать со своим братом и встретиться с иностранцем, сегодня пообедать со своим братом и встретиться с иностранцем. Это был испанский язык, в котором Марио нуждался три года назад, и снова сегодня... Был прямой маршрут из Палермо в Кастелламмаре дель Гольфо, по автостраде в Трапани, и была проселочная дорога. Сегодня он выбрал удаленную дорогу, узкую и извилистую, которая шла к югу от Монте Куччо и к северу от Монте Сарасено.

Облака собирались с раннего утра, темнея и распространяясь с запада. Дождь попал в машину, когда он подъезжал к Монтелепре. Только когда он выехал на своей большой машине за высокие ворота виллы, он принял поспешное решение заехать в Монтелепре по пути в Кастелламмаре-дель-Гольфо. Он пришел как паломник в Монтелепре, город, висящий, словно на кошках, на скале. Он приехал сегодня в Монтелепре, чтобы увидеть место рождения и проживания Сальваторе Джулиано. Это было правильно, что он приехал в Монтелепре как паломник и обдумал и усвоил уроки жизни бандита и смерти. На Сицилии ничего не изменилось. Уроки остались, они так же уместны сейчас для Пеппино и его брата, как почти полвека назад для Сальваторе Джулиано. Он пришел в смирении, как пилигрим, чтобы лучше усвоить уроки.

Пеппино припарковал свою машину возле пиццерии Giuliano в верхней части города, где крыши сливались с холодными дождевыми облаками. Он огляделся вокруг. Он съежился под своим плащом, который он накинул на голову и плечи.

Дождь отскакивал от булыжников и забрызгивал его ботинки и штанины брюк от костюма.

В городе не было ни денег, ни возможностей, ни работы. Дождевая вода хлестала по крутым переулкам вокруг Кьеза-Мадре, и дома с террасами, облицованные потрескавшейся штукатуркой цвета охры, казалось, рушились у него на глазах. Урок: в городе были деньги, когда здесь жил бандит Сальваторе Джулиано, но с его смертью они исчезли. Урок: за Сальваторе Джулиано охотились многие тысячи карабинеров и военнослужащих регулярной армии, и говорили, что он был ответственен за убийство более четырехсот человек, и он был уничтожен, когда срок его полезности истек. Он не знал, в какой части города жил Джулиано, не знал, на какой площади Джулиано организовал расстрельные команды, которые казнили людей за

"неуважение к бедным". Урок: Джулиано был искусным тактиком, экспертом в искусстве партизанской войны, и он был ангелом для городской бедноты, и он был красивым идолом молодых женщин, и ничто не могло его спасти. Урок: вдали от дома, покинутый теми, кто называл себя его друзьями, в Кастельветрано на юге Джулиано поцеловал в щеку человек-иуда Гаспаре Пишотта. Урок: человек, который был королем, был застрелен как собака в канаве. Пеппино стоял на улицах Монтелепре, и дождь заливал его ботинки, намочил носки и штанины у лодыжек. Для него было важно усвоить уроки. Сила закончилась, когда срок полезности истек. Человек быстро взбирался, превзошел самого себя и быстро упал. Доверие было поцелуем, а за поцелуем последовала пуля. Он почувствовал себя лучше от этого, чувствовал, что уроки, полученные пилигримом, сделали его мудрее и осторожнее.

Старики спешили мимо него, прячась под черными зонтиками, и они бы захлопали, когда Сальваторе Джулиано стоял на площади, и они бы плюнули, когда пришло известие о его смерти, как собака в сточной канаве. Девушка наблюдала за ним. У нее было молодое некрасивое лицо, она была толстой в лодыжках, на ней было хлопчатобумажное платье и не было пальто от дождя. Она стояла возле продуктового магазина и держала в руках пластиковый пакет для покупок. Ее отец рассказал бы ей и ее дедушке о судьбе человека, который слишком быстро поднялся, перестал быть полезным и был предан. Ее мать рассказала бы ей и ее бабушке о красоте лица Сальваторе Джулиано. Он задавался вопросом, снился ли девушке бандит. Когда закончились дожди, когда вечера были жаркими, выходила ли она на прохладную траву под оливковыми деревьями, искала ли она его? Жил ли Сальваторе Джулиано для нее, фантазия между ее бедер? Поклонялась ли она ему, призывала ли его к себе, воображала ли волосы на своем животе, когда была одна в темноте?

Он рассмеялся, мрачно, в уединении, глядя на лицо молодой женщины.

Смешно. Хорошо для американцев, хорошо для фриков Пресли... Еще один урок: после поцелуя Иуды и собачьей смерти в канаве, возможно, не осталось никаких воспоминаний, кроме фантазии о девушке с толстыми лодыжками. Он пошел обратно к своей машине.

Пилигриму в Монтелепре предстоял последний урок: Гаспаре Пишотта, доверенный заместитель Джулиано, предал его, умер в медицинском отделении тюрьмы Уччардионе в криках агонии, отравленный стрихнином. Было важно извлечь уроки из того, что было раньше.

Он поехал по проселочной дороге из Монтелепре, прочь от залитых дождем домов и легенды о Сальваторе Джулиано.

Он проехал через Партинико, а затем через Алькамо, где был первый завод по производству турецкой маковой пасты, и доля его брата в доходах от завода в Алькамо стала началом денежного потока, который позволил оплатить образование в университете в Риме и школе управления бизнесом в Швейцарии. В Алькамо воняло парами серы, которые, как говорят, образовались в результате трещин, вызванных небольшим землетрясением. Деньги, размещенные на рынках депозитов наличными в Нью-Йорке и Лондоне, хорошие, долгосрочные и приносящие стабильный доход деньги, поступили с нефтеперерабатывающего завода в Алькамо.

Он поехал вниз, к морю.

Он бы не осмелился спросить своего брата, колебался ли тот когда-нибудь, задумываясь об уроках, которые следует извлечь из жизни и смерти Сальваторе Джулиано. Не спросил бы Марио, не слишком ли быстро он поднялся, не может ли истечь срок его полезности, не боится ли он поцелуя Иуды, верит ли он, что смерть придет так же, как собака, застреленная в канаве. У него был тот же страх перед своим братом, который заражал всех мужчин, встречавшихся с Марио Руджерио.

Он поехал по дороге, которая шла в обход старого города и гавани.

Каждый раз, когда Пеппино находился в компании своего брата, он был осторожен. Его держали на том же расстоянии, что и Кармине, и Франко, и Тано, и другие главы семей, и филиалы. Когда его брат улыбался или хвалил, Пеппино был таким же, как любой другой мужчина, и чувствовал теплый прилив облегчения. Когда его брат бросил на него свирепый взгляд, Пеппино почувствовал тот же ужас, что и любой другой мужчина. Он не мог количественно оценить личность своего брата, не мог определить химию, которая заставляла его, как и любого другого мужчину, краснеть от облегчения при улыбке и съеживаться от страха при критике. Его брат контролировал его, как и любого другого мужчину. Пеппино знал, что он никогда не сможет уйти от своего брата.

Он припарковался на стоянке над городом. Ниже аварийного барьера и зарослей диких желтых цветов находился острый полумесяц гавани, из которой когда-то, в хорошие времена, рыболовецкий флот отправлялся в тунцовые угодья, но тунец был выловлен почти до полного исчезновения. В лучшие времена те же лодки отходили от того же причала и выходили в море ночью без огней и забирали плавающие свертки турецкой опиумной пасты, сброшенные торговыми судами, но на острове больше не было нефтеперерабатывающих заводов. Маленький городок, окутанный дождевым туманом с точки зрения Пеппино, с его хорошими времена, и лучшие времена, был тверд в наследии организации, которой будет управлять его брат. Говорили, что за одно десятилетие, с 1900 по 1910 год, сто тысяч иммигрантов отплыли из этой маленькой гавани в землю обетованную Америку и составили основу ассоциаций, с которыми Марио сейчас сотрудничает. В Кастелламмаре-дель-Гольфо в 1940-х годах говорили, что четверо из каждых пяти взрослых мужчин сидели в тюрьме. В 1950-х годах, во время первой большой войны между семьями, говорили, что один из каждых трех взрослых мужчин совершил убийство. Сегодня о Кастелламмаре-дель-Гольфо ничего не было сказано, это был город, из которого ушла история. Пеппино ждал... Часто он смотрел в зеркало перед собой, проверял боковые зеркала и не видел никаких признаков слежки.

Франко вел машину, которая ехала рядом.

На заднем сиденье, низко пригнувшись, неуверенный в себе, был колумбиец, совершивший долгое путешествие.

Тано был во второй машине, с большим количеством людей.

Франко сделал знак Пеппино следовать за ним. Он направил свою машину вперед, съезжая с крутой дороги вслед за их стоп-сигналами. Франко и Тано испытали бы тот же трепет, когда его брат хвалил их, и тот же безнадежный страх, когда поймали бы дикий взгляд его брата.

Рядом с нормандским замком, в центре полумесяца гавани, напротив маленьких лодок, выкрашенных в синий цвет, на которых больше не ловили тунца, был ресторан. На двери ресторана была вывеска CHIUSO.

Они быстро вышли из машин, по которым хлестал дождь, в ресторан, и Пеппино увидел, как глаза колумбийца нервно забегали по сторонам.

Кармайн встретил их, и они прошли прямо через пустой интерьер, мимо пустых столов, в заднюю комнату. Пеппино увидел брошенную на пол открытую коробку, в которой находился приемник контрмер. Задняя комната была бы подметена предыдущей ночью и еще раз этим утром. Везде, где Марио Руджерио занимался бизнесом, сначала убирали, к его удовлетворению.

Его брат поднялся из-за накрытого стола. Его брат улыбнулся с добротой и дружелюбием и протянул колумбийцу руку, и он жестом пригласил колумбийца сесть, а сам отодвинул стул назад.

Пеппино сидел напротив Марио и колумбийца, откуда он мог наклониться вперед и переводить сицилийский диалект на испанский, а испанский - на язык, который понимал Марио.

Поскольку колумбиец Васкес просто играл со своей едой, Марио Руджерио съел все, что было перед ним. Тано никогда не выходил из задней комнаты, Франко приносил еду с кухни. Поскольку колумбиец хватал кусочки, Марио ел медленно. Поскольку колумбиец выпил вино Марсала залпом, Марио пил только воду.

Его поведение было уважительным, предлагало теплоту гостеприимства, но он доминировал.

Пеппино наблюдал и восхищался. Колумбиец Васкес приехал на Сицилию, проделал долгий путь, потому что был необходим опыт Марио Руджерио. Пеппино почувствовал определенную гордость за своего брата, который никогда не выезжал за пределы острова. Вопросы, которые он перевел, сказанные Марио тоном безошибочной мягкости, были вопросами змеи.

"С вашего путешествия вы не слишком устали?"

Колумбиец прилетел из Боготы в Каракас, из Каракаса в Сан-Паулу, из Сан-Паулу в Лиссабон, из Лиссабона в Вену, из Вены в Милан. Он ехал из Милана в Геную. Он приплыл на пароме из Генуи в Палермо.

"Есть ли такая большая проблема, когда вы путешествуете?"

Было много проблем.

"В чем причина проблем?"

Проблемы были из-за американцев.

"В чем заключаются проблемы со стороны американцев?"

Потому что УБН было в Колумбии.

Марио Руджерио удивленно покачал головой Так мягко, как будто он был растерянным стариком, как будто американцы не были проблемой, которая беспокоила его на Сицилии.

"И я слышал, что за уничтожение урожая платят американцы, это так?"

Американцы платили за то, чтобы поля с кокой опрыскивали с воздуха.

"И я также слышал, что Жилберто Родригес Орехуэла был арестован, это правда?"

Он был арестован.

"А его брат, Мигель Родригес Орехуэла, арестован?"

Оба брата были арестованы.

- А Генри Лоайза Себальос? - спросил я.

Он тоже был арестован.

- А казначей картеля? - спросил я.

Он сдался.

"Были ли они беспечны?" Как возможно, чтобы столько руководителей были арестованы?'

Они были арестованы за то, что пользовались телефонами, а Управление по борьбе с наркотиками внедрило технологию перехвата.

Грустная улыбка искреннего сочувствия, казалось, появилась на лице Марио Руджерио. Он сделал жест руками, который подразумевал, что сам он никогда бы не проявил небрежности и не воспользовался телефоном. Пеппино перевел. Он признал доминирование, которого добился его брат, заставив колумбийца признаться в слабости его организации.

"Тебе что-то помешало?"

Бизнес продолжался, с трудом.

"Какой вес вы можете предоставить?"

Они могли бы обеспечить пять тонн.

"Утонченный?"

Это было бы пять тонн очищенного.

"Где происходит доставка?"

Доставка будет осуществляться на материковую часть Европы.

"Цена, какова цена?"

Цена составляла 6000 долларов за килограмм.

Когда он задавал вопрос, а Пеппино переводил вопрос и ответ, он достал из кармана свой калькулятор Casio. Его палец на краткий миг завис над кнопкой "вкл.". Он выслушал переведенный ответ Пеппино. Он смеялся. Он положил калькулятор обратно в карман. Его грубая ладонь легла на руку колумбийца, сжимая ее, когда он усмехнулся.

"Я надеюсь, что у тебя будет хорошее путешествие домой. Прежде чем вы отправитесь домой, я надеюсь, вы найдете кого-нибудь еще для ведения бизнеса, и я надеюсь, вам понравилось наше скромное гостеприимство.

В Агридженто был дорогой друг, с которым вы могли бы заключить сделку, но он исчез. В Катании есть еще один дорогой друг, но я слышал, что у него не хватило духу к такой торговле. Конечно, если у вас есть бронежилет для отражения пуль, если у вас есть танк для передвижения, вы могли бы отправиться в Москву. Ты знаешь, что если ты ведешь со мной бизнес, то это честный бизнес. Во многих странах есть другие люди, которым понравилось бы то, что вы предлагаете, но вы должны быть уверены, что вас не обманут. Если вы ведете со мной дела, тогда нет возможности для обмана.'

Какую цену он мог предложить?

Калькулятор Casio вернулся на стол. Экран засветился. Толстые пальцы Марио убрали руку колумбийца и застучали по клавишам.

"Четыре тысячи за килограмм. Ты берешь ее или покидаешь?'

Цифра была приемлемой.

"Четыре тысячи за килограмм, доставка в течение шести месяцев, через доки Роттердама и Гамбурга. Ты можешь это сделать?'

Это тоже было приемлемо.

"Я плачу при доставке. Вы понимаете, что я не могу платить за то, что не доставлено через таможню в Гамбурге и Роттердаме?'

Это было понято.

"Как вы хотите, чтобы вам заплатили? Я могу прислать вам героин, очищенный или нерафинированный, для распространения на североамериканском рынке. Я могу предоставить самолеты, 707-е, Lear executive, что угодно, на что вы сможете продать. Я могу расплатиться денежными переводами, акциями или государственными облигациями, в любой валюте. Как ты этого хочешь?'

Колумбиец Васкес пожелал получить это наличными, инвестировал и очистил в Европе.

"За наличные, которые мы инвестируем и которыми управляем в Европе по доверенности от вас, мы взимаем комиссию в размере 10 процентов от прибыли. Вы хотите воспользоваться нашими удобствами?'

Предложение было принято.

Пеппино не нуждался в калькуляторе. Его разум произвел расчеты. За пять тонн кокаина, очищенного и доставленного через доки в Гамбурге и Роттердаме, колумбийцам будет выплачена сумма в 20 миллионов долларов. Пять тонн кокаина будут проданы дилерам, толкачам и коробейникам минимум за 45 миллионов долларов. Когда дилеры, толкачи и коробейники выпустили бы его на улицы Лондона, Франкфурта, Барселоны и Парижа, он стоил бы 70 миллионов долларов. Первоначальная прибыль при минимальном риске составила 25 миллионов долларов, и маленький ублюдок, колумбиец, должен был знать, что старик рядом с ним был, возможно, единственным боссом в Европе, слову которого он мог доверять. Плюс 20 миллионов долларов на инвестиции, норма прибыли, возможно, 8 процентов в год для полной безопасности. Дополнительный доход в размере 1,6 миллиона долларов... Не было никаких повышенных голосов, никакого вульгарного обмена. По мнению Пеппино, это была демонстрация мастерства и контроля. Сделка была закрыта рукопожатием, тонкокостный кулак колумбийца был крепко зажат в

Широкие пальцы Марио Руджерио. Для дальнейшего общения был указан номер почтового ящика на острове Большой Кайман.

Колумбийца увели.

Марио зажег сигару и закашлялся. Пеппино придумал уравнение. Сделка его брата принесла бы прибыль в размере 25 миллионов долларов плюс комиссионные за инвестиции, и у его брата не было потребности в деньгах. Он не искал роскоши, не было средств потратить деньги. Деньги были символом власти. Словно для того, чтобы подразнить Пеппино, потому что на Пеппино был хороший костюм, хорошая рубашка и хороший галстук, его брат сплюнул мокроту на пол и рассмеялся.

Затем, как будто это была запоздалая мысль, что-то, что могло так легко вылететь у него из головы, Марио наклонился к полу и поднял сумку из супермаркета у своих ног, поставил ее на стол, подтолкнул к Пеппино и достал из нее сумочку.

Каждый стежок на сумочке был разрезан, каждая панель сумочки была разрезана. В сумочке были кошелек, ключи, косметика, кредитная карточка и ежедневник, а к ремешку был привязан тонкий кардиган.

"Она та, кем ты ее назвал, простая девушка, но всегда необходимо быть осторожным".

Пеппино поехал по автостраде обратно в Палермо. Когда он увидел дорожный знак на Монтелепре, он сбавил скорость и посмотрел вверх, на горы. Он не мог видеть город, который был построен против камнепада, потому что дождевое облако было слишком низким. Что всегда поражало его в его старшем брате, так это его способность сочетать широкие рамки стратегии с мельчайшими деталями, стратегией сделки с нормой прибыли в 25 миллионов долларов, наряду с комиссией за инвестиции, и детализацией сумочки наемного работника. В то утро он отправился в Монтелепре, стоял под дождем и бродил по тесным улицам в поисках уроков. Он ускорился, когда миновал поворот. Его брат усвоил все уроки, которые можно было преподать.

Журналистке из Берлина пришлось бежать, чтобы не отстать от нее, и ее маленький зонтик с цветочным принтом прикрывал только ее голову и плечи. Дождь стекал по его голове и шее.

Для журналиста было довольно нелепо, что ему пришлось проводить то, что он считал важным интервью, на улице и под дождем с женщиной, которая утверждала, что основала первую из палермских образовательных групп по борьбе с мафией. Он ждал интервью неделю. Три лайма, это было отложено. Это была прекрасно сложенная женщина средних лет, хорошо одетая, и она постоянно прикрывала сползающим шарфом украшения на шее. Пока она говорила, пока она давала ему интервью, она непрерывно кричала в мобильный телефон. Журналист из Берлина был уважаемым корреспондентом своей газеты, он был ветераном российского вторжения в Чечню, войны в Персидском заливе и Бейрута. Палермо победил его. Он не мог видеть мафию, не мог прикоснуться к ней, не мог почувствовать ее. Женщина, которую он ждал, чтобы взять интервью, не помогла ему увидеть, потрогать, почувствовать. Шины проезжающей машины прорезали дождевое озеро и намочили его брюки.

"... Я основал группу по борьбе с мафией в этом городе во времена макси-процессо Фальконе в 1986 году. Я верил, что суд над четырьмя сотнями мафиози станет поворотным моментом. Я был системным менеджером в Fiat на севере, но бросил свою очень хорошо оплачиваемую работу, чтобы вернуться в Палермо. У меня есть большая поддержка в некоторых из самых суровых пригородов лишения, я особенно хорошо известен в Бранкаччо. Моя машина, моя Ауди, я могу оставить ее в Бранкаччо, и она не будет уничтожена... Я согласен с тем, что мафия предлагает молодежи больше, чем государство предложения, но можно продвигаться вперед через образование, через школьную среду... Я также должен признать, что прогресс идет очень медленно, а культура мафии очень сильна, но чувство долга побуждает меня продолжать... Я могу отвезти вас в Бранкаччо на следующей неделе, и вы можете посидеть со мной, пока я встречаюсь с матерями маленьких мальчиков, которые могут подвергнуться заражению мафией, это было бы для вас наиболее интересным... Прошу прощения? Считают ли преступники нас угрозой своему образу жизни? Конечно, мы представляем угрозу для них, благодаря политике образования и групповых встреч... Если я представляю угрозу, почему меня не заставляют замолчать? Я думаю, что ты дерзок, я думаю, что тебе на самом деле не интересно ...'

Чарли сидел во внутреннем дворике.

Дневной дождь прошел, оставив после себя более свежий и пронизывающий воздух. Свет стал тусклым и стелющимся кроваво-красным ковром лег на воду залива. Это должно было стать для нее видением, которым она могла бы восхищаться, это должно было быть место, где она сидела и наслаждалась великолепным видом, но она была одна и не могла найти красоты в солнечных лучах, падающих на залив полумесяца. Она накормила детей, они были в своих комнатах. Позже она почитает им. Анджела отнесла ребенка в главную спальню. Большую часть дня Анджела провела в спальне. Возможно, для нее достаточной компанией был спящий ребенок и бутылочки с таблетками. Радость римского лета была в компании Анджелы Руджерио, и теперь женщина была замкнутой, как будто подавленной.

Только одно упоминание, мимолетное, о великом кровавом боге семьи, и ничего, что могло бы за этим последовать.

Находясь на более свежем воздухе, переворачивая реальность в своем воображении и искажая ее, концепция Акселя Моэна о посещении виллы Марио Руджерио показалась ей смехотворной.

Она пробормотала: "Продал бездельника, Чарли, продал товар, испачканный в магазине". Ее пальцы легли на кнопку наручных часов. Услышит ли он ее? Будет ли он убегать? Такое маленькое действие - нажать быстрый код на кнопку. Солнце, далекое и кроваво-красное над заливом, теряло силу. Так чертовски одиноко...

Подъехала машина.

Ворота были открыты.

Машина двинулась вперед. Ворота захлопнулись, как закрываются ворота тюрьмы.

Машина выехала на подъездную дорожку и остановилась.

Пеппино был дома. Он был наполовину на другом конце патио, когда увидел ее одну в тени. Он остановился, повернулся, и улыбка расплылась по его лицу.

"Чарли, сам по себе - тебе лучше?"

Сама по себе, чтобы она могла лучше думать о реальности, и излечить себя от опасности самоуспокоенности, и лучше жить во лжи. "Был долгий день, просто сидел тихо".

- Где Анджела? - спросил я.

Вилла была погружена в темноту. Анджела была в своей комнате и, может быть, она плакала, а может быть, она принимала таблетки. "Хочу немного отдохнуть".

"У меня есть для тебя хорошие новости".

Хорошей новостью может быть то, что нашелся билет на самолет, что ее отправляют домой, что она возвращается в комнату в бунгало, в классную комнату в школе. "Что это?" - спросил я.

Как будто он играл с ней, как будто он издевался над ней. Он положил свой портфель на столик во внутреннем дворике.

Он подошел к дверям и включил свет во внутреннем дворике. Свет во внутреннем дворике заставлял ночь опускаться вокруг нее. Он открыл портфель. Улыбка такая милая.

"Я говорил вам, что была небольшая вероятность того, что ваша сумочка могла быть выброшена. Нам очень повезло. Это было оставлено рядом с Квестурой. Поврежденный, но содержащий ваше имущество.'

Так близко к ней, его талия и пах рядом с ее головой и плечами. Он достал ее сумочку и кардиган из портфеля, и каждая панель сумки была разрезана, и он сказал, что вор, должно быть, искал потайное отделение и что-то более ценное, и он положил сумочку на стол. Он отдал ей ключи, и губную помаду, и пудреницу, и кредитную карточку, и ежедневник, и он сказал, что воров интересовали только наличные, и он отдал ей кошелек, пустой.

Пеппино сказал: "Мне действительно очень жаль, Чарли, за твой опыт".

Она выпалила: "Он мертв. Парень, который ограбил меня, он мертв.'

Его глаза сузились. Она увидела напряжение в его теле. "Откуда ты можешь это знать?"

Аксель Моэн ударил бы ее. Аксель Моэн дал бы ей пощечину. На мгновение она сыграла умную стерву. Она вышла в тень внутреннего дворика, на более острый и свежий воздух, чтобы прочистить мозги, и, черт возьми, вошла двумя ногами. Она колебалась. "Я веду себя глупо. В газете была фотография. Мальчик был убит на улице в Бранкаччо.'

Успокаивает. "Но вы не видели его лица, вы сказали, что на нем был шлем".

Отступаем. "Мне показалось, я узнал этот мотоцикл ..."

"Они подонки, Чарли. Они питаются наркотиками, чтобы набраться смелости грабить молодых девушек и пожилых женщин. Они крадут много пакетов в день, чтобы прокормить свою отвратительную привычку.

Возможно, до того, как он украл у вас, или после, он украл у молодой девушки или пожилой женщины, чей отец или сыновья имели влияние. Они ведут очень опасную жизнь. Знаешь, Чарли, однажды там было несколько молодых парней, не старше шестнадцати лет, и они украли сумку женщины, которая была замужем за мафиозо. Этот преступник опознал мальчиков и приказал их задушить, а тела сбросить в колодец. Вы заботливый человек, но вам не следует беспокоиться о жизни или смерти таких подонков.'

"Может быть, я ошибался насчет мотоцикла. Я очень благодарен вам за то, что вы взяли на себя столько хлопот.'

Его живот и пах упирались в ее плечо. Всегда улыбка на его лице.

Он достал из своего портфеля еще одну сумочку из мягкой кожи и положил ее перед ней.

"Но у тебя нет сумочки. Я взял на себя смелость, Чарли, заменить твою сумочку.

Пожалуйста, открой это. Видишь ли, я также помню, что твое ожерелье было сломано. Я не могу заменить его сентиментальную важность для вас, но я делаю все, что в моих силах.'

В дверях стояла Анджела, ее волосы были растрепаны со сна, блузка свободно свисала с пояса юбки, и она была босиком. Анджела наблюдала.

Внутри сумочки была тонкая шкатулка для украшений. Чарли открыл коробку. Золотое ожерелье замерцало. Она взяла ожерелье в пальцы, почувствовала вес золотых звеньев. Когда она подняла его и прикрепила к горлу, Пеппино, такой нежный, взял его и застегнул, почувствовав холод на ее коже.

Анджела отвернулась.

"Спасибо", - сказал Чарли. "Вы очень добры ко мне".

Пеппино попросил ее извинить его. Он сказал, что рано утром его не было, что ему нужно собрать свою сумку.

Она сидела под лампой во внутреннем дворике, одна, и смотрела в темноту. Боже, она так сильно хотела, чтобы ее любили и обнимали...

КОМУ: Д/с Гарри Комптон, S06. ОТ:

Альф Роджерс, DLO, Рим.

ДЖУЗЕППЕ РУДЖЕРИО, квартира 9, Джардино Инглезе, 43, Палермо, интересный, потому что у героев карабинеров нет на него досье, у Финансовой гвардии тоже, Но даме из SCO, без сомнения, нравится мое тело.

РУДЖЕРИО - финансовый посредник, указанный SCO как проживающий по адресу Via Vincenzo Tiberio, Рим. Криминального прошлого нет. (Неудивительно, что местные жители потеряли его

- рабочая нагрузка, долгие обеды и недостаточные ресурсы для отслеживания передвижения не позволяют справиться.) НО, НО если мы говорим об одном и том же джокере, то он младший брат МАРИО РУДЖЕРИО (мафиозный беглец класса А). Потому что я перегружен работой, мне недоплачивают, я полагаюсь только на свое немалое обаяние, и мне трудно научиться большему. Сотрудники DEA / ФБР (Рим), работающие неполный рабочий день и которым переплачивают, имеют большие долларовые ресурсы, следовательно, больший доступ, чем у меня - могу ли я уточнить у них дополнительную информацию о ДЖУЗЕППЕ РУДЖЕРИО?

Пожалуйста, две пинты пива "Феррет" и "Фиркин".

Любимый, Альф.

Гарри Комптон стоял над мисс Фробишер, пока она печатала ответ для отправки в Рим. Она источала свое неодобрение, как будто во времена ее юности, во времена почтовых голубей, в общении преобладали определенные стандарты. И ему было все равно, что она думает, и он проигнорировал ее поджатую верхнюю губу, потому что возбуждение передалось и ему.

КОМУ: Альфред Роджерс, DLO, посольство Великобритании, Via XX Settembre, Рим.

ОТ: Детектив Гарри Комптон, S06.

Две полпинты в твою сторону. Мы обеспокоены тем, что использование вашего тела с леди из SCO - может привести к посткоитальному стрессовому расстройству и ее необходимости в консультации. Не делитесь, повторяю, не делитесь нашим интересом к ДЖУЗЕППЕ РУДЖЕРИО ни с кузенами-янки, ни с местными жителями.

Наилучший, Гарри.

Глава десятая

'Мне действительно нужно это знать?'

Жалоба, история о "давлении" на молодую девушку из южного Девона, поднималась по служебной лестнице. От детектива-сержанта Гарри Комптона до его детективного суперинтенданта. От детектив-суперинтенданта до командира S06. От командира до помощника комиссара (специалист по операциям). На каждой ступени лестницы жалоба была детально проработана.

"Я скорее думаю, Фред, что ты понимаешь - и я хотел бы услышать мнение коллег".

Вокруг полированного стола, ярко освещенного весенним светом, льющимся сквозь зеркальные окна, в комнате на шестом этаже Нового здания Скотленд-Ярда, сидели командиры, которые возглавляли то, что они считали элитными специализированными командами столичной полиции. Удобно устроившись в своих креслах, в конце ежемесячной встречи, сидели люди, которые руководили Антитеррористическим отделом, международной и организованной преступностью, Летучим отрядом, Специальным отделом, королевской и дипломатической охраной и S06.

Помощник комиссара подошел к ним сзади, снова наполняя кофейные чашки из кувшина.

"Хорошо, тогда стреляй".

"Я писаю в шторм?" Никто из вас не знал, что Управление по борьбе с наркотиками, наши американские друзья, занимались вербовкой в этой стране?'

Жесты, пожатие плечами и качание головами из антитеррористического отдела и Специального подразделения, а также из королевской и дипломатической охраны, вряд ли пронеслись мимо их столов. Человек из отдела лжи сказал, что он редко имел дело с американцами, когда он это делал, это было ФБР и, хихиканье, тогда, когда ему не хватало хорошей еды на расходы.

Международная и организованная преступность категорически отрицала, что в настоящее время у него были совместные операции с DEA.

"Ближе к делу, пожалуйста".

"Конечно, Фред. Я несчастный человек, я считаю эту ситуацию невыносимой.

Американские агентства базируются в этой стране на очень четком понимании того, что они действуют через нас, и это означает, что они не имеют права проводить независимые операции. Что мы знаем, не благодаря им, так это то, что оперативник DEA прилетел сюда из Рима в поисках письма, отправленного из Палермо мисс Шарлотте Парсонс, учительнице и первой работе, двадцати трех лет, просто наивному юнцу. Письмо, которое отследило Управление по борьбе с наркотиками, было приглашением мисс Парсонс перейти на работу в семью Палермо в качестве няньки. Управление по борьбе с наркотиками хотело, чтобы эта девушка жила в том доме, они над ней поработали, они оказывали на нее совершенно невыносимое давление. Член моей команды установил в stiletto point из Айвона и Корнуолла, что местные жители вели себя как ковбои-хулиганы по просьбе DEA, водили девочку на экскурсию по приютам для наркоманов ∙∙ штатов, в морг, чтобы поглазеть на жертву передозировки, в больницу, чтобы навестить ребенка, страдающего наркотической зависимостью. Это отвратительное злоупотребление влиянием.'

"Я не слышал ничего из того, что хотел бы знать".

"Мы считаем, что мисс Парсонс сейчас подвергается реальной опасности. Хотите вы это знать или нет, сэр, вы это услышите. Извини, но это задевает меня за живое. Не какая-нибудь старая семья, нет, но качественная, вкусная, мафиозная семья. Мисс Парсонс была втянута ботинком УБН в семейство Руджерио. Она пошла работать на младшего брата Марио Руджерио.'

Командир сделал эффектную паузу. Ни та королевская и дипломатическая охрана, которая чистила ногти, не знала, кем, черт возьми, был Марио Руджерио, ни Антитеррористическое отделение, которое помешивало остатки кофе в его чашке, ни Специальное отделение. Летучий отряд смотрел в потолок, хмурясь, пытаясь вспомнить это имя. Он указал на международную и организованную преступность.

"Да, я знаю это название. Это в большинстве случаев та бесконечная фигня, которой в нас швыряются итальянцы.

Марио Руджерио выходит на поле в ускоренном темпе, чтобы заполнить вакуум, образовавшийся, когда итальянцы, наконец, немного собрали свои силы и вывели Риину и Багареллу. Тот же типаж, что у Лиггио, Бадаламенти или Риины, крестьянина, который добился успеха.'

"А убийца?"

Командир подразделения по борьбе с международной и организованной преступностью поморщился. "Это неотъемлемая часть его должностной инструкции. На счету Риины было сто пятьдесят убийств, сорок из которых он совершил сам, в основном ручное удушение. Само собой разумеется.'

"Убивает без колебаний, убивает то, что угрожает?"

"Разумное предположение".

Помощник комиссара сильно постучал серебряным карандашом по столу. "Куда мы направляемся?"

"Когда нам бросили вызов, их вождь страны дал нам достойный отпор. Я скажу тебе, куда мы направляемся. Управление по борьбе с наркотиками, американцы, внедрили эту невинную молодую женщину, необученную и с нулевым опытом работы под прикрытием, в первоклассную и порочную мафиозную семью. Само собой разумеется, американцы рассматривают ее как источник доступа. Господи, там, внизу, итальянцы не могут защитить даже своих собственных судей и магистратов, которые окружены железом - какую защиту они смогут предоставить этой молодой женщине? Ноль.'

Начальник полиции помощника комиссара поджал губы. "Разве я не слышу немного оскорбленной гордости?"

Не было ли в прошлом году в Лионе, на конференции Европола, упоминания о небольшой размолвке, скорее публичном унижении одного из ваших людей? Я бы искренне надеялся, что мы не вступаем на путь вендетты.'

"Меня это возмущает".

Помощник комиссара ледяным тоном улыбнулся. "И мы, я полагаю, должны быть на одной стороне, вы согласны?"

"Есть потенциальные последствия. Из-за возможных последствий я счел своим долгом поднять этот вопрос. Наивная и находящаяся под давлением молодая женщина была помещена в зону опасности. Встань на плохую сторону. Она выдохлась. Наша маленькая мисс Парсонс из южного Девона, школьная учительница, погибает в канаве с перерезанным горлом, а на ее теле видны все следы садистских пыток. Итальянские СМИ со своими камерами ползают по всему ее телу, наши газеты и телевидение подхватывают это. Попытаемся умыть руки от ответственности, не так ли? Собираемся ли мы сказать, что она оказалась в положении реальной опасности прямо у нас под носом, а мы ничего не сделали? Агнец на заклание, а мы ничего не сделали? Стали бы вы, джентльмены, сидеть на задницах, если бы это была ваша дочь?

"Конечно, черт возьми, ты бы этого не сделал, ты бы поднял чертову крышу".

"Чего ты хочешь?"

Командир S06 сказал: "Испытайте меня в том, чего я не хочу - я не хочу, чтобы чертовы американцы устраивали беспорядки в этой стране из-за тралов для вербовки, не учитывая последствий".

"Я спросил, чего ты хочешь?"

"Я хочу, чтобы Шарлотту Парсонс освободили. Ты утверждал, что мы на одной стороне.

Та же сторона - сотрудничество. Они не сотрудничали. Я хочу, чтобы американцы послали сообщение. Я хочу, чтобы Шарлотту Парсонс привезли домой.'

"Дерьмо в вентиляторе", из специального отдела.

"Это как бы разрушило мосты", из королевской и дипломатической переписки.

"Бедные друзья, американцы, если они раздражены. Им бы не понравилось вмешательство, ^' со стороны Летучего отряда.

"Я рассчитываю на их помощь, не хочу видеть их оскорбленными", из отдела по борьбе с терроризмом.

"Я придерживаюсь позиции S06, нас бы повесили на фонарных столбах, если бы все пошло наперекосяк, если бы она вернулась в коробке", из International and Organized Crime.

"Я хочу, чтобы ее доставили домой до того, как ей причинят вред".

Наступила тишина. Помощник комиссара уставился в окно. Место, где должен был остановиться олень, было перед ним, перед аккуратно сложенными бумагами, на которых его серебряный карандаш выбил небольшую татуировку, командир S06 наблюдал за ним. Командир не собирался подниматься выше, но помощник комиссара был на пять лет моложе и положил бы глаз на высшую должность и рыцарское звание. Извивался, не так ли? Работаем над касательными линиями последствий. Извивающийся, не так ли? Командир S06 чувствовал себя в хорошей форме, потому что ответственность за последствия теперь была разделена со своим начальником и со своими коллегами. Но этот ублюдок, как всегда, обманул.

"Прежде чем мы столкнемся с Управлением по борьбе с наркотиками, я хочу больше информации о Марио Руджерио".

"Например, что он ест на завтрак, какого цвета у него носки?"

"Спокойно, мой друг - подробно о Марио Руджерио. В моем дневнике в это же время на следующей неделе есть место, где мы будем только вдвоем. Я уверен, что это продержится неделю. Не хочу убегать, прежде чем мы сможем ходить. И, чтобы я мог лучше оценить, я хочу узнать больше об этой девушке.'

"Привет - найти его не составило труда".

Она снова солгала, но тогда ложь вошла в привычку. Хорошо умеющий лгать, Чарли сказал Анджеле, что для нее важно снова поехать в Палермо. Такая разумная ложь, такая беглая. "Это то же самое, как если бы ты была водителем, попавшим в аварию, Анджела, тогда ты должна вернуться за руль как можно быстрее. Это действительно любезно с твоей стороны предложить, но мне нужно побыть одному, так же, как я был одинок тогда. Я не хочу, чтобы кто-нибудь был со мной. Я хочу прогуляться по улицам, выбросить это из головы. Вот что я тебе скажу, Анджела, я не возьму ту прелестную сумку, которую купил Пеппино , я собираюсь купить одну из тех штучек для желудка, которые есть у туристов. Я не знаю, во сколько я вернусь... Я должен сделать это для себя, я должен оставить это позади.'

Садовник выпустил ее за ворота, чертов "развратник", и она почти побежала по улице от виллы в нетерпении убраться подальше от этого места. Пеппино давно уехал, его увезли, когда она еще спала. Она уже отвела детей в школу и детский сад. Ребенок спал. Когда она говорила с Анджелой, лгала, она думала, что Анджела была близка к тому, чтобы выболтать великие откровения. Маленькая Чарли, она могла быть злобной маленькой сучкой, она не хотела болтаться поблизости и выслушивать признания, ни плач. Принимай таблетки, Анджела, продолжай глотать их. Она бежала, чтобы оставить это проклятое жалкое место позади...

"Ты в порядке, пришел в себя?"

"Я выгляжу ужасно?"

"Синяк прошел, царапины заживают". Он был таким чертовски серьезным. "Ты не выглядишь ужасно".

"Ты не собираешься пригласить меня войти?"

Она ухмыльнулась, она почувствовала озорство. Он был таким чертовски серьезным и таким чертовски застенчивым. Он вежливо отступил в сторону.

"Это большой беспорядок, прошу прощения".

"Нет проблем".

Она пришла раньше. Поскольку она хорошо солгала и быстро добежала до морского берега в Монделло, она села на автобус раньше того, на котором планировала доехать до Палермо.

На ней были обтягивающие джинсы, которые облегали ее талию и подчеркивали живот и бедра, и футболка с широким вырезом у горла, оставлявшим обнаженными плечи. Она переступила порог. Она потратила необычное для нее время на свою помаду и на свои глаза, и теперь, когда Бенни впустил ее в свою квартиру, она задавалась вопросом, заметила бы Анджела, что она была осторожна со своей косметикой, могла бы знать, что она солгала.

Возможно, было ошибкой быть осторожной с губной помадой и глазами, и, возможно, Аксель кровавый Моэн отругал бы ее за это. Квартира представляла собой одну большую комнату в старом здании. Маленькая плита в темном углу рядом с раковиной, заваленной грязными тарелками и кружками, платяной шкаф и сундук, односпальная кровать, не заправленная, на ней валялась пижама, стол, заваленный бумагами, жесткий стул и мягкое кресло, заваленное одеждой. На стенах были постеры.

"Я собирался ее убрать, но вы пришли раньше". Сказано в качестве извинения, без критики.

"Это прекрасно. Это то, чего у меня нет ...'

Это было то, к чему она стремилась, ее собственное место и ее личное пространство. Место, пространство, где она не была квартиранткой в доме своей матери, не платной гостьей на вилле Анджелы Руджерио.

Она была маленькой лживой сучкой и маленькой задиристой сучкой. Она сама напросилась в его жизнь. Она подошла к раковине и пустила воду, пока она не стала горячей. Она не спросила его, хочет ли он, чтобы его тарелки и кружки были вымыты, она сделала это. Она проигнорировала его, и он завис у нее за спиной. На плакате на стене над бассейном была изображена лужа крови на улице и единственный лозунг "Баста!". Закончив мыться в раковине, она подошла к кровати и откинула простыни. и увидела углубление, где было его тело, и она застелила кровать аккуратно сложенные больничные уголки, как учила ее мать. Она положила его пижаму под подушки. Это была узкая кровать, кровать священника, и ей стало интересно, шепчет ли она, когда его тело двигается на ней, целомудренная кровать. На плакате, прикрепленном скотчем к стене над кроватью, были изображены взлетающие белые голуби. Она не смотрела на него, это была ее игра с ним, и у стула она начала складывать одежду и относить костюм обратно в гардероб. На дне шкафа она нашла грязные рубашки, носки и трусы; она предположила, что он каждую неделю ходил к своей матери с пакетом белья. Она обернулась. Рядом с дверью на стене висел плакат, на котором черно-белым была изображена длинная извивающаяся похоронная колонна и скорбящие. Ее руки были на бедрах.

Чарли ухмыльнулся. Это была ее щека.

"Еще один сицилийский мальчик, которому нужна женщина, чтобы присматривать за ним. Господи, как ты выжил в Лондоне?'

Она смутила его. "Там, где я жил, были мужчины и были женщины. Я обычно приносил обратно оставшиеся чипсы, когда мы закрывали McDonald's - их бы выбросили. Я накормил женщин, женщины постирали меня, и они убрали мою комнату.'

"Мне грустно слышать, что в Лондоне живо и процветает мужское шовинистическое свинство".

Он не понимал. Он неловко встал. Что ей в нем нравилось, так это то, что он казался таким чертовски уязвимым.

"Итак, это я говорил спасибо, говоря, что ты был великолепен. Спасибо, что был великолепен, когда все остальные смотрели в другую сторону. Итак, я был действительно добросовестен, я прочитал руководство. Я хочу увидеть кафедральный собор, Кватро Канти на Маркеде, старый рынок в Вуччирии. Я хочу попасть в Королевский дворец на концерт Палатинской капеллы.

Я думаю, мы можем также осмотреть Палаццо Склафани до обеда. Плотный обед, хорошая бутылка, затем, если у нас хватит сил...

"Мне жаль..."

"Для чего?"

"Ты не дал мне свой номер телефона. Я не мог тебе позвонить. ' Он опустил голову. "У меня нет времени гулять по Палермо".

Чарли моргнул. Пытаясь быть непринужденной, пытаясь не показать, что она с нетерпением ждала этого дня, побега, с тех пор, как позвонила ему. "Итак, ты прибрался в своей комнате, и тебе не нужно быть гидом, старина везунчик. Я полагаю, это означает, что мы квиты.'

Он заерзал. "У меня выходной в школе. В мои намерения входило сопровождать вас по Палермо. У меня есть школа, и у меня есть другая жизнь. Для работы моей второй жизни я должен срочно доставить кое-что.'

"Я приду".

"Я думаю, Чарли, ты нашел бы это очень скучным".

Как будто он пытался отмахнуться от нее. Черт. Она могла развернуться и она могла выйти за дверь. Как будто он сказал ей, что она вторглась.

"Испытай меня. Что такое вторая жизнь? Мне больше некуда идти. Я имею в виду, дуомо был там большую часть тысячи лет, ожидаю, что он продержится еще неделю. Куда тебе нужно идти?'

"Я должен поехать в Сан-Джузеппе-Джато, а затем в Корлеоне..."

"Слышал о Корлеоне. Интересно, да? Никогда не слышал о другом. Это сельская местность?'

"Это за городом". Казалось, он колебался, как будто не принял решения. Она посмотрела в его спокойные глаза миндального цвета. Да ладно, Бенни, не прикидывайся чертовым придурком. Она не могла рассказать ему о клаустрофобии, от которой она сбежала на день. "Я учитель, но у меня есть и другая работа. Мне нужно повидать людей в Сан-Джузеппе-Джато и в Корлеоне, и я думаю, вам это не показалось бы интересным.'

"Тогда я посижу в машине".

"Моя другая работа связана с Координационной группой по борьбе с мафией в Палермо - чем это может вас заинтересовать? Разве мы не можем назначить другой день?'

Ее подбородок вздернулся. Аксель кровавый Моэн сказал бы ей бежать, не утруждать себя закрытием двери, бежать и продолжать бежать. Часы были у нее на запястье. Его пальцы, изгибающиеся, были тонкими и нежными, как у пианиста. Она никогда не должна расслабляться. Его лицо было узким, но без угрозы. Она поняла плакаты на стенах комнаты. Она бросила ему вызов.

"Я думаю, это может представлять больший интерес, чем кафедральный собор. Я думаю, я мог бы узнать о Сицилии больше, чем от Quattro Canti и Cappella Palatina, не так ли?'

В ответ он подошел к двери и расстегнул свой анорак. Он огляделся вокруг, как будто в его комнату вторглись, как будто его избили и запугивали, как будто он был слишком вежлив, чтобы жаловаться, от тазика с вымытыми тарелками и кружками до стула, с которого была снята одежда, до заправленной кровати. Он вывел ее наружу, на широкую площадку над старой лестницей. Он повернул два ключа в тяжелых врезных замках.

"Безопаснее, чем в Форт-Ноксе".

Такой вежливый. "Извините, я не понимаю".

"Просто что-то, что ты говоришь, забудь об этом, что-то глупое. Бенни, почему ты работаешь против мафии?'

Он направился к лестнице. Он сказал как ни в чем не бывало: "Потому что мафия убила моего отца. Когда он вез меня домой из школы, они застрелили его.'

Паскуале пробежал три квартала от того места, где остановился автобус, и вбежал в здание, и не стал дожидаться лифта, и взбежал на три лестничных пролета, и прислонился, тяжело дыша, к стене, ожидая, когда откроют дверь квартиры. Он опоздал на семь минут. Он не проспал, он опоздал, потому что его машина не завелась, сел аккумулятор, а человека этажом ниже, у которого были провода для прыжка, не было дома, и... Его впустили внутрь. Иисус, и они ждали его, и на них были жилеты, и они несли свои пистолеты. Судья Тарделли сидел в кресле в холле в пальто, поставив портфель между ног, и он посмотрел на Паскуале, и, казалось, на его лице было сочувствие. Тот, кто вел машину преследования, нахмурился и многозначительно посмотрел на свои часы. Тот, кто ехал пассажиром в машине преследования, уставился в потолок, как будто он не хотел, чтобы в этой драке участвовала собака. Тот, кто сидел на заднем сиденье машины преследования, смотрел на него жестко и без жалости.

Марешьялло сказал: "Мы бы отправились без вас, но это противоречит правилам - отправляться, когда у нас нет полного состава. Доктор Тарделли был вынужден вас дождаться.'

Тяжело дышу. "Машина не завелась - сел аккумулятор - мои извинения, dottore - одну минуту, пожалуйста, одну минуту ..."

Его затошнило. Он чувствовал себя грязью. Он, спотыкаясь, направился в спальню для гостей, все еще обставленную для двоих детей, которых мать забрала обратно на север. Рядом со шкафом, пустым, стоял полный оружейный ящик из армированной стали. Нащупывая ключ, которым открывался ящик с оружием, и зная о разгневанном присутствии марешьялло у него за спиной.

Господи, не тот ключ. Нахожу правильный ключ. Достаю "Хеклер и Кох", роняю магазин, который со звоном падает на деревянный пол. Благословения Марии Деве за то, что он наполнил обойму предыдущим вечером, потому что по заведенному порядку магазины должны были опустошаться в конце каждой смены, иначе механизм мог заклинить, пресмыкаясь, благодаря Марию Деву за то, что он наполнил обойму. Снимаю "Беретту" 9 мм с плечевой кобуры с его пронумерованного крючка, и еще магазины к "Беретте", и коробку гильз к "Беретте", потому что он не заправил эти магазины.

Присаживаюсь на корточки и ищу в куче большую часть своего жилета. Он встал. Ему пришлось снять пальто, перекинуть ремень кобуры для "Беретты". Ему пришлось натянуть жилет через голову, тяжело опустив его на плечи. Ему пришлось снова накинуть пальто. Коробку с патронами для "Беретты" в карман пальто и пустые магазины. Он вставил один магазин в пистолет-пулемет, и глаза марешьялло были прикованы к нему, и, слава Иисусу, он не забыл проверить, что предохранитель включен. Он тяжело дышал.

На мгновение он замер. Благословения Марии Деве. Он вернулся в холл, и все они уставились на него, и не было никакого движения к входной двери, все еще оставалось завершить дела внутри, и выражение магистрата выражало сочувствие, и пожатие плечами, которое говорило, что дело не зависело от его вмешательства.

Марешьялло поманил пальцем, давая указание следовать. Паскуале пошел за ним на кухню. Марешьялло указал пальцем. Цветы, которые купила его жена, яркие цветы, которые он отнес в квартиру магистрата, были выброшены в мусорное ведро под раковиной. Живой, все еще с цветом, выброшенный.

"Ты, Паскуале, притворяешься, что ты охранник с ближней охраной. Вы не слуга доктора Тарделли, и вы не его друг. Испытываете ли вы к нему симпатию или неприязнь, вы делаете свою работу, берете свои деньги и отправляетесь домой. Чего ты не делаешь, так это потакаешь сантиментам. Я не потерплю в своей команде ни одного человека, который хоть отдаленно, но становится эмоционально вовлеченным. Я возвращаюсь после трехдневного отсутствия и обнаруживаю, что были вручены маленькие подарки, маленькие букеты цветов. Ваша работа - защищать доктора Тарделли, а не заводить дружбу. Он - мишень, главная мишень, и лучший способ защитить его - оставаться в стороне от него как личности. Мы путешествуем не каждый день с другом, а с паккетто. Для вас он должен быть просто посылкой, которую забирают отсюда и благополучно доставляют по назначению. Не следует пытаться обматывать посылку лентами. Ты на аттестации, на испытательном сроке, и я все помню. Если вы готовы, можем мы, пожалуйста, уйти?'

Паскуале, спотыкаясь, вышел в коридор. Он рассказал своей жене, как сильно судья, бедный одинокий человек, оценил ее цветы. Был слышен грохот взводимого оружия, статическая и искаженная болтовня раций. Они вывели паккетто на улицу, к машинам.

"Ты хочешь подождать в машине или хочешь зайти?"

"Думаю, я хотел бы прогуляться по городу - я имею в виду, он вроде как знаменит, не так ли?"

Бенни мрачно сказал: "Тебе не следует гулять одной по городу. Потом, если хочешь, я могу показать тебе город. Сейчас тебе следует зайти со мной внутрь или подождать в машине.'

Чарли угрюмо сказал: "Если мне не следует гулять по городу без сопровождения, тогда я пойду с тобой".

Она вытащила свое тело из крошечной машины AutoBianchi. Она потянулась и почувствовала солнечный свет. Конечно, она слышала о Корлеоне - она посмотрела первый фильм в колледже с Марлоном Брандо в главной роли, и она видела "Крестного отца III" на видео с Аль Пачино в главной роли. Они были припаркованы возле казарм карабинеров. Ей это показалось чертовски заурядным, Корлеоне. Они въехали в город по широкой открытой дороге из Сан-Джузеппе-Джато, где Бенни оставил ее в машине, пока забирал ксерокс из маленького домика. Он почти не разговаривал , пока ехал по сельской местности между Сан-Джузеппе-Джато и Корлеоне. Аксель Моэн надрал бы ей задницу за то, что она провоцировала себя во времена Бенедетто. Это были пустые разговоры по дороге, после того как они покинули тесные улочки Сан-Джузеппе-Джато. Они говорили о лошадях, которые паслись на лугах между скальными выступами, и о диких цветах желтого и бордового цветов, и о виноградниках размером с носовой платок, растущих там, где можно было нацарапать следы возделывания почва над камнем, и над выступами скал поднимались ястребы, в которых она узнала родных пустельг и канюков. Бенни не знал, для чего использовались лошади, не знал, как называются цветы, не знал, какой сорт винограда здесь выращивают, не знал о ястребах. Она говорила, ничего не говоря, о ястребах на утесах у себя дома, когда он резко, почти грубо, велел ей вести себя тихо, и он замедлил ход, а потом она заметила военный блокпост на дороге, и им махнули, чтобы они проезжали, зануда... Если Сицилия была полем битвы, если это было место войны Акселя кровавого Моэна, то у нее был только один военный блокпост, который мог рассказать ей об этом. Они въехали в Корлеоне по широкой улице и проехали мимо уличного рынка, на котором, казалось, продавалось все: от одежды и мебели до овощей и мяса. Ни войск, ни полиции, ничего знакомого по телевидению о войне на улицах Белфаста. Солнце светило ей в спину, и она шла за Бенни, который нес ксерокс.

Итак, она раздражала его, настаивая на своем присутствии. Так что он, черт возьми, вполне мог с ней мириться. Она упрямо следовала за ним.

Они проходили мимо школы, и изнутри донесся шум детских голосов. На стене школы была эмблема, небольшая и не показная, с изображением летящих голубей. Она прочитала: "AI MARTIRI DELLA VIOLENZA" - вряд ли это памятник войне, не слишком заметный знак для поля битвы. Он вошел в открытую дверь дома. Довольно резко он жестом предложил ей сесть на жесткий стул в коридоре, и он оставил ее там, когда прошел во внутреннюю комнату. Она услышала возбужденные женские голоса, и в поле ее зрения появились две женщины, которые обнимали Бенни и благодарили его, а он отнес ксерокс в комнату, где она не могла его видеть. Их голоса гремели у нее в ушах. Она думала, что ее исключили - к черту это. Она встала, она пошла к двери. Они склонились над старым ксероксом, Бенни стоял на коленях и подключал его к розетке. Их голоса смолкли. Ее исключили, потому что она была незнакомкой.

На стенах были те же плакаты, которые она видела в его комнате в Палермо. Бенни покраснел. Он сказал женщинам, что синьорина Парсонс была англичанкой, что он встретил ее, когда на нее напали на улице, что он обещал показать ей древности Палермо, но ксерокс должен быть доставлен.

"Значит, она туристка в Корлеоне?"

"Значит, она приезжает, чтобы увидеть злодеяния Корлеоне и, возможно, отправить открытку?"

Чарли не сдержал насмешек. Она с вызовом отвернулась и снова заняла свое место. Она услышала их смех из комнаты. Возможно, они дразнили Бенни за то, что он привел туриста. Он был отстраненным, когда вышел из внутренней комнаты, и каждая из женщин демонстративно целовала его в щеку, и она подумала, что их вежливость по отношению к ней была шарадой. Он их обманул? Он трахал кого-нибудь на той узкой маленькой кровати священника? Аксель Моэн трахал кого-нибудь на какой-нибудь кровати? Она улыбнулась, солгала своей простотой с улыбкой.

На улице, невинный и простой: "Что они делают?"

"Им нужно выпустить информационный бюллетень, но ксерокс сломан. Они выпускают информационный бюллетень для Координационной группы Корлеоне по борьбе с мафией.'

"Это большой тираж?"

Он соответствовал ее невинности и простоте, но в этом не было лжи. "Очень маленький, очень мало людей, вот почему у нас такие скромные ресурсы, комната, две женщины и ксерокс. В Корлеоне существует культура мафии, но вы этого не знаете. Это сердцебиение мафии - от Корлеоне до Палермо, от Палермо по всему острову, с острова на материк, с материка в Европу и через океан в Америку. Вот почему мы говорим об осьминоге со множеством щупалец, но биение сердца зверя здесь. Синдако выступает против мафии, священник осуждает мафию из церкви, но это политика и религия, и они ничего не меняют.'

"Когда что-нибудь изменится?"

Он улыбнулся, невинно и просто. "Я буду знать, что что-то изменилось, когда нам понадобятся два-три копировальных аппарата".

"Расскажи мне о Корлеоне. Покажи это мне.'

Он посмотрел на нее. Его глаза, прищурившиеся от солнца, были серьезными, как будто он боялся, что она насмехается над ним. "Прости меня - чтобы ты мог покупать открытки и хвастаться своим друзьям дома, что ты был в Корлеоне?"

"Пожалуйста, проводи меня по городу?"

"Почему?"

Аксель кровавый Моэн надрал бы ей задницу, сказал бы, что она балансирует на грани раскрытия, зарычал бы, что она на грани самодовольства.

"Это просто то, что я видел: улица, рынок, школа, многоквартирные дома и казармы. Я не могу представить, против чего ты сражаешься.'

"Я думаю, тебе было бы скучно".

"Я хочу понять".

Они вышли на площадь. Старики наблюдали за ними из-под навесов баров, а молодежь сидела верхом на своих мотоциклах и глазела на меня из тени пальм.

На "Чарли" светило солнце. руки и на ее плечах.

"Это город Наварра, затем Лиггио, а затем Риина. а затем - Провенцано. Теперь это город Руджерио. Для вас, я незнаком, он покажется таким же, как любой другой город. Это уникальное место на Сицилии, потому что здесь ни один бизнесмен не платит пиццо.

Буквально это клюв маленькой птички, которая клюет ради небольшого количества еды, но на острове пиццо - это вымогательство денег за "защиту". В 1940-х годах, после освобождения от фашизма, хорошая статистика, которую вы можете привести домой своим друзьям, здесь на душу совокупляющегося населения приходилось больше убийств, чем в любом другом городе мира.'

Чарли тихо сказал: "Тебе не обязательно говорить со мной коротко, Бенни, как будто я всего лишь турист".

В начале старого города, где улицы темнели и сужались, поднимались влево и опускались вправо, Бенни купил ей кофе и теплую булочку с ветчиной и козьим сыром. Его голос был шепотом. "Я расскажу вам одну историю, и, возможно, из той истории, которую вы поймете. Это не история Наварры, который был здесь врачом, и родителей двенадцатилетнего мальчика, которые привели к нему бьющегося в истерике ребенка и сказали врачу, что ребенок видел убийство мужчины, и Наварра ввел ребенку "успокоительное", которое убило его, а затем извинился за свою ошибку. Это не история Наварры. Это не история Лиггио, который был вором крупного рогатого скота до того, как наладил торговлю героином для мафии. И не история Риины, которая приказала убить самого храброго из судей и пила шампанское в честь празднования. Это не история Провенцано, которого здесь называют тратторе, трактор, из-за жестокости его убийств. Это не история Руджерио. Приди.'

Она проглотила остатки булочки. Она вытерла крошки с передней части своей футболки.

Она последовала за ним на улицу.

Где угодно на Сицилии вы услышите истории о Наварре, Лиггио, Риине и Провенцано, может быть, вы услышите историю Руджерио. Вам не расскажут историю Пласидо Риццотто, но это та история, которая поможет вам понять.'

Они шли по узкой улочке, мощенной булыжником. Балконы с коваными перилами выступали из стен над ними, создавая впечатление туннеля.

За ним наблюдал старик, за ним наблюдали дети, которые прекратили свой футбольный матч, за ним наблюдала женщина, которая остановилась, чтобы передохнуть от тяжести своих пакетов с покупками. На узкой улице нет солнца.

"Сначала он был в армии, затем он был с партизанами. Затем он вернулся в Корлеоне, где его отец был на низком уровне в мафии. Пласидо Риццотто вернулся сюда с открытыми глазами с материка. Он стал профсоюзным организатором. Мафия ненавидела профсоюзы, потому что они мобилизовали контадини, работали против господства мафии над бедными. Для Церкви он был коммунистом. Для полиции он был политическим агитатором. Возможно, мафия, церковь и полиция были отвлечены, но Риццотто был избран мэром Корлеоне. Я тебе наскучил, Чарли?'

Они остановились. Они были недалеко от церкви, огромного здания, с фасада, и зазвонил колокол, и одетые в черное женщины поспешили к двери, но по пути поворачивали головы, чтобы те могли лучше наблюдать за ними. Перед ними был берег. Толстобрюхий охранник прислонился к двери банка, его палец свободно покоился на провисшем ремне, который принимал на себя вес кобуры, и он наблюдал за ними.

"Десять часов вечера, летняя ночь. Друг заезжает к Пласидо Риццотто в дом его отца, приглашает его прогуляться. Все мужчины в городе прогуливаются по Виа Бентивенья и Пьяцца Гарибальди. Его предал его друг. Он прогуливался по улице, и в один момент его друг был с ним, а в следующий момент его друга не стало... Все мужчины, прогуливавшиеся в тот вечер по Виа Бентивенья и Пьяцца Гарибальди, видели, как Лиджио подошел к Риццотто, видели пистолет, приставленный к спине Риццотто.

Все мужчины, все те, кто голосовал за него и кто приветствовал его речи, смотрели, как его уводили, как будто он был собакой, которую ведут в канаву на убой. Тебе скучно, Чарли?'

Перед ними был овраг. Вода обрушилась на них сверху и упала, и поток был прерван темными камнями, которые сглаживались веками. Над ущельем возвышалась крепость из обветшалого желтого камня, построенная на плоской вершине прямолинейного скального массива, доминирующая. Теперь они были одни с ущельем и крепостью, и наблюдатели были позади них.

"Люди разошлись по домам. Они очистили улицы, заперли свои двери и отправились в свои постели. Они сдались. И Риццотто даже не угрожал мафии, или Церкви, или полиции, для всех них он был просто помехой. Это было в 1948 году. Два года спустя его тело было найдено здешней пожарной командой. Его отец мог опознать его по одежде и по волосам, которые не были съедены крысами. Человек, который видел, как увозили Риццотто, сказал: "Он был нашим героем, и мы позволили ему уйти. Все, что нам нужно было сделать, каждому из нас, - это поднять с улицы один-единственный камень, и мы могли бы завалить человека с пистолетом. Мы не подобрали камень, мы пошли домой ". Это было в 1948 году, и культура страха такая же и сегодня. Тебе наскучила моя история, Чарли, или ты лучше понимаешь?'

Ее отцу было три года, когда Пласидо Риццотто был сброшен, мертвый, в ущелье внизу. Ее матери был год от роду. Она шла по той же улице, что и мужчина с пистолетом в спине, шла по тем же тротуарам, на которых стояли наблюдатели, проходила мимо тех же дверей, через которые они поспешили и которые затем заперли, проходила мимо тех же окон, в которых был погашен свет. Чарли Парсонс, двадцати трех лет, смотрела вниз, в ущелье под горной скалой, на которой стояли руины крепости, и ей показалось, что в нос ударил запах разлагающегося трупа, и она поверила, что наконец-то узнала запах зла. Господи, да, она поняла.

"Откуда родом Руджерио?"

"Отсюда недалеко".

"Могу я посмотреть, откуда он родом?"

"По какой причине?"

Она солгала, так легко. "То, что ты сказал, Руджерио, - это настоящее. Ладно, я просто чертов турист, вторгающийся в твой день. Это то, что делают туристы, едут и посещают место рождения. Если ты не хочешь...'

"Это не сложно".

Каждый день после полудня, после закрытия карьера, после того, как водители больших самосвалов уезжали и камнедробилки замолкали, они добывали запас щебня на следующий день.

Карьер был вырублен в горе через реку от Сан-Джузеппе-Джато и Сан-Чипирелло. Именно там эксперт испытывал все разработанные им взрывные устройства.

На открытой местности, подальше от скалы, где были установлены заряды динамита, эксперт и Тано аккуратно припарковали две машины. Автомобиль, на котором ездил эксперт, был старым Fiat Mirafiori. Машина, на которой ехал Тано, вровень с ним, но разделенная десятью метрами пространства, была "Мерседесом", низко осевшим на колеса из-за веса бронированной пластины, вставленной в двери. Расстояние между машинами было измерено с помощью ленты, потому что эксперт сказал, что в делах, связанных со взрывчаткой, важны детали.

Два взрыва были точно синхронизированы. В тот момент, когда взорвался динамит в забое карьера, Тано нажал последнюю цифру шестизначного числа на своем мобильном телефоне, и было установлено соединение с телефонным пейджером, встроенным в бомбу на заднем сиденье Mirafiori.

В Сан-Джузеппе-Джато и в Сан-Чипирелло люди услышали бы взрыв, то, что они всегда слышали в этот час, и гулкое эхо замаскировало бы второй взрыв.

Огромное облако пыли с забоя карьера едва осело, когда эксперт и Тано вышли вперед. Мирафиори распались до неузнаваемости. "Мерседес" был тем, что их интересовало. Две части "Мерседеса", а он был разрезан ровно пополам, яростно горели.

Они смеялись, эксперт и Тано, они согнулись в пояснице и выкрикивали свой смех над забоем карьера, с которого упала последняя часть расколотой породы.

К утру, до открытия карьера для работы, части Fiat Mirafiori и половинки Mercedes будут погребены под пустым камнем далеко в стороне от карьера.

"У тебя есть фотоаппарат?"

Она начала, она была наедине со своими мыслями. "Камера? Почему это важно?'

Щелчок, и она подумала, что теперь он испуган. "Чарли, я спросил, у тебя есть фотоаппарат?"

"Нет".

Это была великолепная страна. Холмы больше, чем те в Дартмуре, которые она знала, зеленее, чем Дартмур, но та же дикая местность.

Они остановились однажды, когда она сказала ему остановиться. Она стояла рядом с машиной, прислонившись к теплому кузову автомобиля, и смотрела через поле с дикими цветами на пастуха с его стадом и его собакой. Что-то из детской Библии, пасторальное и безопасное, и она слышала симфонию звона колокольчиков от овец, и пастух пел. Она думала, что это была бы старая песня, переданная из его семьи, песня о любви. Пастух никогда не видел их, когда пел. Бенни стоял рядом с ней, близко к ней. Ее вид места... И город был над ними, и теперь нервозность играла на его лице.

"У меня нет камеры. Почему?'

"Там, куда мы идем, вы не должны использовать камеру - не имеет значения".

По извилистой дороге Бенни ехал в сторону Прицци. Он припарковался на стоянке. Город простирался вдали от них и над ними, мозаика желтых и охристых черепичных крыш была настолько плотной, что улицы были скрыты.

Бенни огляделся вокруг, запер автобианки. Он взял ее за руку, положив пальцы на ее локоть. Он торопил ее.

Они были на улице, ведущей в гору. Ее взгляд привлекло окно macellaio, тонкие, странные куски мяса, незнакомые ей, и ее потянули за руку.

На дороге не было бы места для автомобилей. Я мечтал о террасных линиях трехэтажных домов, деревянных дверях под низкими арками, балконах, выходящих на закрытые ставнями окна, штукатурке и краске в желтых, оранжевых и розовых тонах. Он шел быстро, и она припустила вприпрыжку, чтобы не отстать от него.

"Ты не останавливаешься, ты не пялишься". Его губы едва шевелились, когда он говорил, и его голос был шипящим, как будто его охватил страх. Шестой дом за выкрашенной в черный цвет водосточной трубой. Она у тебя? Не поворачивай голову. Это дом, балконы один над другим, родителей Марио Руджерио. Это место, где они живут, с братом Марио Руджерио, который прост. Ты видишь это?'

Он шел и смотрел прямо перед собой. Чарли увидел, как кошка, низко пригнувшись к животу, убегала от них.

На улице не двигалось ничего, кроме кошки. Солнечный свет упал на дом, который был определен для нее. Дверь в дом была открыта, и она услышала, мимолетно, как играет радио. Она уловила мимолетный запах готовящихся овощей. Это было все? Это была кровавая партия? НЕТ

Мерседес, никаких золотых кранов, никаких 9-дюймовых сигар, никаких ротвейлеров, никаких штор от Harrods, черт возьми... Она бросила ему вызов. Чарли остановилась перед открытой дверью и повернула голову, чтобы заглянуть внутрь, и ее рука была наполовину вывернута из плечевой суставной впадины. Только звук радио и запах готовящейся еды. Когда она была в трех дверях от дома, он отпустил ее руку.

"Это было так необходимо?"

"Как ты думаешь, где ты находишься? Ты думаешь, что ты в Стратфорде, Он-Эйвон? Вы думаете, японцы приезжают сюда на автобусах? Ты что, тупой?'

"Тебе не обязательно быть грубым".

"Я груб, потому что ты глуп".

Он тяжело дышал. Его губы нервно подергивались. Он шел быстро. Они подошли к концу дороги, где другие дороги, одинаковые, подлые и близкие, уходили в тень. Господи, где были люди? Где были дети?

"Прости, Бенни, прости, если я глуп. Произнеси это по буквам, начни с камеры.'

Его ноги чеканным шагом застучали по булыжникам. "Ты ничего здесь не видишь, но за тобой наблюдают. На улице, конечно, была бы полицейская камера, но это не важно. Если вы никого не видите, это не значит, что за вами не наблюдают.

За дверями, за жалюзи, за ставнями, за занавесками находятся люди, которые наблюдают. Это дом семьи Марио Руджерио, и Марио Руджерио несет ответственность за смерть многих людей. Такой человек не оставит свою семью беззащитной перед вендеттой мести. Если вы чего-то не видите, это не значит, что этого не существует. Если бы у вас была камера и вы сфотографировали дом, вполне вероятно, что за нами следили бы, и номер моей машины был бы записан. Я не хочу, чтобы из-за твоей глупости эти люди сопоставляли номер моей машины с моим именем. Для такого человека, как Марио Руджерио, семья - это самое важное в его жизни, только со своей семьей он расслабляется. Мы не должны оставаться здесь.'

"Где жена Руджерио?" - спросил я.

"Через две улицы отсюда. Почему ты спрашиваешь, почему так много вопросов?'

"Только я, я полагаю. Всегда слишком много болтал". "Было бы неразумно, если бы незнакомые люди шли с улицы родителей Руджерио прямо на улицу жены Руджерио".

"Я только спросил..."

Он шел обратно к машине. Чарли последовал за ним.

"В истории, которую вы мне рассказали, Пласидо Риццотто был убит, потому что он был помехой. Был ли ваш отец помехой?'

"Не угроза, только досада, и этого достаточно".

"С той работой, которую ты выполняешь, Бенни, ты доставляешь неудобства?"

"Откуда я могу знать? Ты понимаешь, когда видишь пистолет.'

"Бенни, будь ты проклят, стой спокойно. Бенни, о чем ты мечтаешь?'

Он встал, и на мгновение его глаза были закрыты. Чарли взяла его за руку. Она ждала его. Он тихо сказал: "Я вижу, как он стоит, и его голова опущена от стыда, и наручники на его запястьях, и он стоит один, без поддержки своих головорезов, своего оружия, своих бочек с кислотой и своих наркотиков. Он старый человек, и он одинок. Вокруг него дети с Сицилии и Италии, из. болею из Европы и из Америки. Дети образуют кольцо вокруг него, взявшись за руки, и они танцуют по кругу вокруг него, и они смеются над ним , и они отвергают его, и они глумятся над ним. Моя мечта - это когда дети танцуют вокруг него и не боятся его.'

Он убрал свою руку с ее.

У И'Эппино были доллары. У них был банк.

Он никогда раньше не встречал русских и считал их довольно отвратительными.

У Пеппино были доллары на депозите в Вене. У них был банк в Санкт-Петербурге.

Его первая встреча с русскими состоялась в гостиничном номере недалеко от железнодорожного вокзала в Загребе.

Двое русских носили большие золотые кольца на пальцах, как сделала бы шлюха, и золотые браслеты на запястьях. Их костюмы, оба, были от Armani, что вызвало единственную сухую улыбку на лице Пеппино. Единственная улыбка, потому что он не думал, что над ними можно смеяться, а покрой костюмов от Армани не скрывал мощи мускулов их плеч, рук, животов и бедер. Он предполагал, что у них было огнестрельное оружие, и предполагал также, что один-единственный удар из списка с золотыми кольцами любого из них изуродует его на всю оставшуюся жизнь.

Сделка, которую предусматривал его брат, заключалась в том, что 50 миллионов долларов должны были перейти с депозита в Вене в их банк в Санкт-Петербурге, а затем в инвестиции в нефтедобывающую отрасль Казахстана. Они контролировали, хвастались они на гортанном английском, министра по добыче нефти и маркетингу в Алма-Ате. Его брат сказал, что русских нельзя игнорировать, что необходимо создавать союзы, что необходимо приложить все усилия для поиска путей сотрудничества. Сотрудничество должно было осуществляться через инвестиции в Казахстан, а взамен Пеппино было поручено предложить русским средства для отмывания их денег. Что касается его самого, Пеппино думал только о деньгах. У его брата был взгляд на стратегию. Стратегия его брата заключалась в нерушимых соглашениях между "Коза Нострой" и этими русскими головорезами. Его брат сказал, что в течение пяти лет эти грубые и вульгарные люди будут контролировать крупнейший в мире район выращивания опиума и крупнейшие оружейные заводы в мире, и их власть нельзя игнорировать.

Они напугали Пеппино.

И он нервничал еще и потому, что они, казалось, не заботились о своей личной безопасности. Это был Загреб, а столица Хорватии была местом для мошенников и рэкетиров, но город предлагал легкий доступ к ФБР и Управлению по борьбе с наркотиками. Он сомневался, что их гостиничный номер был подметен. Он вошел в комнату и сразу же включил на полную громкость телевизионную спутниковую чушь и сел рядом с громкоговорителем телевизора, и им пришлось напрячься, чтобы расслышать его сквозь взрыв звука игрового шоу.

Сам он был против иметь дело с этими людьми, но он никогда бы не перечил своему брату.

Он взглянул на свои часы, сделал жест руками. Он извинился. Он должен отправиться в свой полет. Ничего не записано и ничего не подписано. Он должен принять их на веру.

Он дал им номер факса в Люксембурге и медленно, как будто общался с идиотами, объяснил, какие закодированные сообщения будут распознаны. Он протянул им свою руку, и каждая из них раздавила его руку.

Он встал.

Один русский сказал: "Когда вы увидите Марио Руджерио, вы должны передать ему наши добрые пожелания, которые мы посылаем в знак уважения".

Второй русский сказал: "Марио Руджерио - человек, у которого мы учимся, мы признаем его жизненный опыт".

Потирая руку, Пеппино бросился прочь по коридору отеля. Они говорили с уважением о его брате, как будто считали его брата великим человеком. О чем это говорило, их уважение, к его брату? Он поспешил через фойе отеля и вышел на улицу, чтобы швейцар вызвал ему такси. Он считал их грубыми, неотесанными, брутальными, и они были теми людьми, которые выражали ему свое восхищение его братом. Он откинулся на спинку сиденья такси. Он верил, что был мальчиком-посыльным своего старшего брата, грубого, неотесанного и брутального, который владел им.

Звонил телефон. Чарли вернулся час назад. Телефон был пронзительным.

Чарли был с детьми в ванной, намыливал их и пытался смеяться вместе с ними. Боже, где была Анджела, чтобы ответить на звонок? Чарли плескался водой и играл с детьми, и их крики не заглушали телефонного звонка. У Анджелы был второй телефон рядом с кроватью - чертовы таблетки. Чарли вытерла руки о полотенце. Она поспешила в холл, мимо закрытой двери спальни Анджелы.

'Pronto.'

"Это Дэвид Парсонс. Могу я поговорить со своей дочерью, Шарлоттой, пожалуйста?'

"Это я. Привет, папа.'

"С тобой все в порядке, Чарли?"

"Откуда у тебя номер?"

"Запросы в справочную - с вами все в порядке?"

"Ты не получил мою визитку?"

"Только одна карта. Мы волновались.'

"Нет причин для беспокойства, у меня все хорошо, и я ем замечательный лайм".

"Твоя мать хотела, чтобы я позвонил, ты знаешь, что твоя мать беспокоится. Чарли, приезжал полицейский из Лондона, он хотел узнать об американце.

Мы-'

Чарли огрызнулся: "Не говори об этом".

Она услышала щелчок в телефонной трубке и звук дыхания Анджелы.

"... хотел знать..."

"Ты не должен больше звать меня сюда. Мне очень неудобно отвечать на телефонный звонок. Я в порядке и очень счастлив. Я постараюсь отправлять больше открыток. Я большая девочка, папа, если ты забыл, так что не звони мне больше. Люблю маму и тебя, папа.'

Она услышала дыхание.

- Чарли, мы только хотели, чтобы ты знал...

Она положила трубку. Ее пальцы легли на часы на запястье, и она почувствовала себя жестокой и порочной сукой. Она могла представить это в своем воображении, как ее отец держит телефон и слышит мурлыканье гудков при наборе номера, а затем идет в маленькую гостиную и отодвигается от телефона на столе под ее фотографией на выпускном, и тогда ее отцу придется сказать ее матери, что их дочь отмахнулась от него, как поступила бы злобная маленькая сучка, поставила его на место... Она была созданием Акселя кровавого Моэна. Она подумала, что однажды она могла бы рассказать своему отцу об этом сне, могла бы рассказать своему отцу о мечте Бенни о танцующих детях и о старике в наручниках, который однажды испытал унижение от презрения детей...

Анжела стояла, опустошенная сном, пострадавшая от таблеток, у двери спальни.

"Извини, если разбудил тебя, Анджела", - сказал Чарли, и его жизнерадостность была ложью. "Это был мой отец, я немного пошалил с открытками, он просто проверял, все ли со мной в порядке".

Она вернулась в ванную и сняла с крючка большие полотенца. Если бы это были их отец в наручниках и их дядя, танцевали бы маленькие Марио и Франческа с детьми мечты? Она начала вытирать их насухо.

"Мне потребовалось время, чтобы узнать его - это был парень, который подобрал ее на улице, когда на нее напали".

"Итак, она хотела поблагодарить его - за что такой взрыв?"

"Она была с ним весь день".

"Итак, она одинока, и, возможно, у нее сегодня свободный день - возможно".

"Я мог бы пнуть ее по заднице, сильно, своим ботинком. "Ванни, она ходит только в Сан-Джузеппе-Джато, а это ядовитое место. Затем она отправляется в Корлеоне, а это плохое место. Где в Корлеоне? Она ходит только в Координационную группу по борьбе с мафией, встречается с этими подлыми бездельниками.'

"Они храбрые люди, Аксель, преданные люди".

"Те, кто ничего не добился, могут с таким же успехом дрочить. Вы знаете, куда она пошла после этого, и вы могли видеть это по лицу парня, как будто он обделался, она пошла к Прицци.'

"Итак, это симпатичный городок, он интересный".

"Это дерьмовое место, Прицци - здесь нет ни хороших пейзажей, ни архитектуры, ни истории.

Она не искала ничего хорошего. Ради бога, Вэнни, она всего лишь марширует по маленькой дерьмовой улице, где живут родители большого парня. Ты можешь в это поверить, она шла по улице, где живут Росарио и Агата Руджерио? Я имею в виду, это умно?'

"У нее есть яйца".

"У нее дыра в голове, из которой вывалился мозг".

"И ты ей не доверяешь?"

"Чтобы умно боксировать? Не в этом шоу, нет, не хочу.'

"Но, Аксель, ты должен доверять ей. Это твоя проблема, не так ли, из-за дерьма на твоем ботинке? Она - все, что у тебя есть. Критика неуместна. А у тебя был интересный день?'

"Отличный день, чего я действительно хотел, прогуляться по Сан-Джузеппе-Джато, Корлеоне и Прицци".

"Но ты был там, сопровождающий".

"Это моя работа - быть там. Она подвергала себя опасности - она могла скомпрометировать меня. Это, черт возьми, не смешно.'

Назад в Корлеоне, назад, куда он приехал со своим дедом. и его приемная бабушка, когда он был подростком. Туда, где его дед нашел

"возможность", брал взятки и раздавал талоны на бензин. Они протащили его мимо улицы, где его дед указал на офис AMGOT военного времени. Он проследил за Чарли мимо улицы, на которую его водили подростком, чтобы познакомить с семьей его приемной бабушки, и он потел, чтобы его запомнили. Смешно верить, что его могли помнить, черты его лица вспоминались, но по его спине струился пот.

"Кто этот человек?"

"Я высадил ее в городе. Впервые, черт возьми, проявив здравый смысл, Ли не повела его на виллу. Она никуда не собиралась, кроме как домой. Я вернулся к нему домой, поспрашивал вокруг.'

"Потом ты прибежал ко мне, как будто у тебя сердечный приступ".

"Это Бенедетто Риццо, под тридцать, сложен как струйка мочи - он ничто. Ты знаешь, она стояла посреди проклятого Прицци после того, как они прошли по улице Руджерио, и она держала его за руку, и она смотрела ему в лицо, как будто ей было жарко по нему.'

"Возможно, тебе не хватает женщины, Аксель".

"Мне ни хрена от тебя не нужно".

Но Акселю Моэну всегда не хватало женщины. В университете были женщины, просто случайно... Была хорошая женщина, когда он служил в полиции в Мэдисоне, работал в сфере недвижимости в Стаутоне, и он приносил ей цветы и шоколад в обертке, и она была старого норвежского происхождения, и она рассмешила Арне Моэна, когда Аксель повел ее на полуостров Дор, и все закончилось в ту ночь, когда он сказал ей, что принят в Управление по борьбе с наркотиками и едет в Квантико, потому что она сказала, что не последует за ним... Была хорошая женщина, Маргарет, из издательства на Восточной 53-й, когда он он с головой ушел в Нью-Йорк с наушниками для прослушивания проводов, и на это ушло время, но он убедил ее приехать в домики на выходные в пригороде штата, и они совершали долгие походы, и им нравилось, и все закончилось, когда он сказал ей, что его отправили в Ла-Пас, Боливия... В Ла-Пасе была хорошая женщина, не желавшая связываться с Конфиденциальным Информатором, милая душа, преданный ум и мужество, и все закончилось, когда он нашел ее распятой на задней стороне двери на взлетно-посадочной полосе для эстансии... Там была хорошая женщина, снова Маргарет, когда он вернулся в Нью-Йорк с сувениром в виде дырки от пули в животе, и ей нравилось водить пальцем по шраму, когда они возвращались в домики на выходные, но любви, как раньше, не было, и она была разрушена навсегда, когда он сказал, что его отправили в Рим... В Италии была хорошая женщина, Хизер, из офиса военного атташе в главном здании, и она была мудрее остальных и держала его на расстоянии вытянутой руки, просто для удобства им обоим, и они вместе ходили на вечеринки, держали свах на расстоянии, появляясь на барбекю и торжественных мероприятиях, их видели вместе, когда им обоим нужен был партнер, без любви и нечего заканчивать... И была хорошая женщина, Шарлотта Юнис Парсонс...

"Итак, она совершает ошибку, идет по улице, ведет себя неразумно. Может быть, она знает это, может быть, она не сделает этого снова. Она одинока, она держит за руку мужчину, которому у нее есть причины быть благодарной. Знаешь, во что я верю?'

"Что?"

Ванни тихо рассмеялась и прошептала: "Я думаю, ты завидуешь "полосе мочи", я думаю, ты завидуешь ему".

"Ты жалок".

Аксель ушел от лучшего друга, который у него был на Сицилии, из кинотеатра.

Кинотеатр, темный и демонстрирующий неопубликованный фильм на французском языке "Пустой", был полезным местом для встречи.

Он выбрался через боковой выход. Это была элементарная предосторожность, своего рода забота, которая была для него естественной.

Он не знал, что у входа в кинотеатр мужчина наблюдал за строительным фургоном, который был припаркован наполовину на улице, наполовину на тротуаре.

КОМУ: Альфред Роджерс, DLO, посольство Великобритании, Via XX Settembre, Рим.

ОТ: Детектив Гарри Комптон, S06.

Действие заканчивается этим, переходя на военное положение. Разыгрывается большая политика...

Чтобы произвести впечатление на высшее руководство, нам срочно требуется обновление по МАРИО РУДЖЕРИО, включая ту чушь, в которой вы такой эксперт. Мое последнее все еще применимо. Бригаде Пепси / арахисового масла не нужно, повторяю, не нужно знать. Надеюсь, это не помешает вашему графику досуга. Думайте о королеве и стране, когда приносите в жертву свое тучное тело.

Наилучший, Гарри.

Глава одиннадцатая

Мисс Фробишер передала краткое сообщение детектив-сержанту.

КОМУ: Детектив Гарри Комптон, S06.

ОТКУДА: Иммиграционный стол (для въезжающих в ЕС), терминал два, аэропорт Хитроу.

БРУНО ФИОРИ (Ваш рефери: 179 / HC /18.4.96) прибыл из Загреба в понедельник в 18.35. Сожалею, что не отложил, как просили.

Барнс, Дон, старший офицер.

Он прочитал это пять раз, затем позвонил руководящему офицеру - Барнсу, Дон. У нее был один из тех холодных, эффективных голосов. Да, владелец итальянского паспорта "Бруно Фиори" сошел с рейса в Загреб прошлой ночью. Да, его пропустили через стойку регистрации пассажиров Европейского союза. Да, был зарегистрирован запрос от S06 о том, что владельца итальянского паспорта "Бруно Фиори" следует задержать - имел ли сержант-детектив представление о том, сколько владельцев паспортов ЕС проезжали через Хитроу в то вечернее время? Да, он был точно идентифицирован, но зарегистрированный запрос на задержку содержал только сработало с сотрудником иммиграционной службы, новым стажером, после того, как паспорт был возвращен. Да, этот офицер закрыл свой стол и прошел через таможню, Зеленый канал и Красный канал, но не смог найти владельца итальянского паспорта "Бруно Фиори"... "Для такого рода разговоров нет необходимости, мистер Комптон. Мы делаем все, что в наших силах. Если вам не нравятся наши старания, тогда я предлагаю вам обратиться с вопросом в Министерство внутренних дел и запросить дополнительное финансирование для иммиграции (Хитроу). И вам тоже хорошего дня". Так что это было блестящее кровавое начало утра вторника. Джузеппе Руджерио вернулся в Великобританию, и была надежда, что, если он вернется, его сначала задержат из-за технических проблем с паспортом, а затем проверят на таможне в качестве "случайной" проверки и продержат достаточно долго, чтобы "хвост" был проверен. Блестящее кровавое начало утра вторника было качественным провалом. Он протопал по коридору к своему детективу-суперинтенданту.

Он объяснил. "Черт".

Он показал сообщение.

"Кровавый ад".

"Так что же мне делать?" Гарри Комптон мог прикинуться тупо-наглым так же, как и следующий. Он стоял перед боссом, скрестив руки на паху, с невинным выражением лица. Он знал, по какому пути пошло расследование, что оно поднялось по служебной лестнице до командира, от командира до помощника комиссара (специальные операции). Он знал, что ссора с американцами достигла стратосферного уровня.

"Это не в моей власти".

"Что тогда будет лучше - если я это выброшу?"

"Не надо меня умничать".

"Мне скорее нужно знать, что я должен делать. Для начала мы можем установить за Блейком полное наблюдение, получить полный ордер на обыск мистера Блейка. Мы можем встряхнуть его.'

"Мне запрещено чесать свой чертов нос об это без разрешения, не раньше, чем мы получим известия из Рима, затем мне придется отправить тебя обратно в Девон и большую кучу ..."

"О чем я спрашиваю, мне что-то делать или мне вернуться к минимальному мошенничеству со старыми добрыми пенсионными сбережениями?"

Гарри Комптон подумал, что ручка в руках его босса может просто сломаться, большие пальцы в отчаянии крутили ее. "Ты умный маленький парень, Гарри.

Поставь себя на мое место, окруженный кольцом Всемогущих Богов, сделай предложение, которое хотя бы наполовину разумно.'

"Справедливое предположение, что Фиори, Руджерио, вернется к своему хорошему другу. Я бы застолбил ее, и я бы проверил его документы - и я бы сильно врезал Альфу Роджерсу, так что это больно, и продолжал бы бить его, пока он не сдаст.'

"Так что продолжай в том же духе и не ставь меня в неловкое положение. Ты ставишь меня в неловкое положение, и ты вернешься, помогая старушкам переходить дорогу.'

Он вернулся в свой офис. Он позвонил в автопарк и в отдел магазинов и сказал им, чего он хочет. Он нацарапал сообщение, и он насвистывал, потому что чувствовал себя хорошо, и передал его мисс Фробишер для передачи.

КОМУ: Альфу Роджерсу, DLO, посольство Великобритании, Via XX Settembre, Рим.

ОТ: Гарри Комптон, S06.

Уместным словом в моем последнем было "срочно". Перестань выдавливать свои угри и займись какой-нибудь работой. Как можно скорее, мы должны обновить биог. о МАРИО

РУДЖЕРИО с оценкой связей с братом ДЖУЗЕППЕ. Я пресмыкаюсь, потому что мне нужно ДЕЙСТВИЕ. Я бы подумал, что у вас есть небольшая возможность для исследований между выходом из вашей ямы, выплатой ваших женщин и открытием многих прибыльных баров, которые вы содержите.

ПОЖАЛУЙСТА ...

Наилучший, Гарри.

PS. Не знаю, к чему это блюдо, но оно вкусное.

"Ты бы хотела пойти, Анджела?" Нет, Анджела не хотела приходить, потому что у нее болела голова и ей нужно было остаться в своей комнате.

"Могу я оставить Мауро?" Да, Анджела присматривала за Мауро в своей комнате, потому что ребенок спал.

И Чарли должна была быть уверена, что маленькие Марио и Франческа не замерзнут - Боже, а на улице было 70 градусов, и Чарли купалась с пляжа в Бигбери, и в Терлстоуне, и в Аутер-Хоуп, когда было чертовски холодно, когда ее ноги, тело и руки были покрыты гусиной кожей. Она думала, что это пойдет на пользу маленькому Марио, станет полезным уроком для маленького негодяя, оказаться в воде и бороться, потому что он не умел плавать. Маленький Марио уже становился, по мнению Чарли, отвратительным сицилийцем, уже стоял перед зеркалом, чтобы поправить прическу, уже позировал ей, как будто она была всего лишь наемной прислугой. Она увидела это на той неделе, разницу в ребенке. Она могла бы просто убедиться, что он ушел прямо под воду и набрал морскую воду в нос. Это была не вина ребенка, просто культура этого места... "Я позабочусь, чтобы они не остыли".

Так много раз на дню Чарли приходилось ущипывать себя, впиваться ногтями в пальцы, потому что тогда она могла сочетать реальность с фантазией, сочетать обыденность жизни на вилле с ложью, которая крепко держала ее за запястье. У нее были полотенца и купальники для детей в пляжной сумке, а в пляжной сумке было ее собственное нижнее белье, потому что она уже переоделась в бикини, и тюбик с лосьоном для загара.

У нее были яркие, разноцветные водяные кольца для детей, а Франческа нашла игрушечную парусную лодку с прошлого лета, а у маленького Марио был футбольный мяч.

Звонок Анджелы - с ними все будет в порядке? "С ними все будет в порядке, Анджела. Надеюсь, твоя головная боль пройдет ...'

Садовник открыл для них калитку. Она не думала, что он много знал о плавании. Садовник вонял. Она не думала, что он много знал о стирке. Однажды она дойдет до этого, ее бикини на солярии, и она снимет верх, она покажет старому "развратнику" зрелище, которое не даст ублюдку уснуть ночью. Они спускались с холма, Франческа держала ее за руку и скакала вместе, а маленький Марио отбивал мяч, как баскетболист. Она задавалась вопросом, где он был, где Аксель Моэн. Всегда с ней, скучная рутина присмотра за детьми и волнующее ощущение лжи.

Дважды она оглядывалась назад, пытаясь быть непринужденной, но она не видела его, не видела его лица или свисающего конского хвоста его волос. Было бы здорово оказаться с ним на пляже, подальше от детей, на полотенце, на песке с ним и в воде с ним. .. Они прошли через площадь, и там собрались подростки, мальчики и девочки, со своими скутерами и мотоциклами, и они прошли мимо магазинов, которые снова открывались во второй половине дня, открывали ставни, разворачивали навесы. Она резко сказала маленькому Марио, что он не должен отбивать мяч, когда они переходили дорогу возле газетного киоска и недалеко от Сарацинской башни.

Это могло бы быть чудесно, думала она, направляясь через Монделло к пляжу, если бы не проклятые часы, которые она носила на запястье. И с часами, как будто для того, чтобы забить ее, как на проигрывающейся пленке, был ее голос, огрызающийся на ее отца, и ее голос, дразнящий молодого человека, Бенни. Это могло бы быть идеально - идти под теплым солнцем к золоту пляжа и синеве моря, если бы она не жила во лжи. Ногти впились в ее ладонь, чтобы уничтожить ложь.

Перейдя дорогу, они пошли вдоль пляжа, держась в тени раскидистых сосен. Был отлив, и песок был золотистым, чистым. Мусор прибудет позже, вместе с толпами, в следующем месяце и еще через месяц, когда весь Палермо съедется на Монделло. Пляж показался ей великолепным, как пляжи Терлстоуна и Бигбери до приезда туристов. Чарли первой спустилась на песок, сбросила кроссовки и запрыгала, почувствовав внезапный жар на подошвах ног, и дети засмеялись вместе с ней. Маленький Марио запустил свой футбольный мяч вперед, и они побежали за ним, крича и шумя, до самой линии прилива, которая изменила цвет песка с бледно-золотого на блеск охры. Чарли был первым в футболе, никогда не мог отбить мяч, и он отклонился вправо и полетел к паре на полотенце, и пара целовалась, мальчик под девочкой. Счастливая корова. Она пошла на мяч, и пара не заметила ее, не хотела смотреть на нее, и она подняла мяч и унесла его, как будто она была чопорной и пристойной маленькой мисс. В нескольких ярдах позади нее было четверо парней с транзисторным радиоприемником, и они свистнули один раз, а Чарли повернулся и показал им один палец, и они усмехнулись один раз. Там была еще одна пара, которая направлялась в сторону нового города и пирса, читая журналы.

Она поставила сумку на линию прилива.

Перед ней море впадало в бухту полумесяца. Далеко впереди виднелись маленькие лодки, далеко за маленькими лодками виднелся автомобильный паром, направлявшийся к докам в Палермо, которые были скрыты каменистыми склонами Монте Пеллегрино. Она достала из пакета лист пластика и расстелила его на песке, а затем положила на пластик два полотенца. Солнце палило на нее, сила солнечного света на песке и воде ослепляла ее. Она обернула свое полотенце, большое полотенце, вокруг Франчески, раздела малышку и помогла ей, хихикая, надеть купальник, и чтобы сделать то же самое для маленького Марио, ей пришлось корчить рожи, устраивать игру и побеждать застенчивость ребенка. Она сложила их одежду и аккуратно положила ее в сумку. Франческа дышала в пластиковое кольцо для воды, а маленький Марио обрызгивал полотенца футбольным мячом. Чарли сняла блузку и расстегнула юбку, и она не оглянулась, чтобы посмотреть, не пялятся ли на нее парни с транзистором. Сила солнца отразилась на белизне ее кожи. Это было бы идеально, если бы не ложь. Франческа тянула ее за руку, хотела пойти к воде. Маленький Марио тянул ее за руку, хотел поиграть с ней в футбол.

"Минутку, дорогая, подожди минутку. Марио, ты можешь научиться плавать только в воде, ты не можешь научиться на пляже с футбольным мячом. Ладно, ублажай себя. Играй в футбол, не учись плавать.'

Ложь поразила ее. Ложь была разрушением мира маленького мальчика, который хотел играть в футбол, и ложь была бы агонией для маленькой девочки, которая хотела научиться плавать. Она сняла часы со своего запястья, сунула их в сумку. Часы должны были быть водонепроницаемыми. Часы были ложью.

"Ты играешь в футбол, Марио. Ты не хочешь учиться плавать, тогда все в порядке.'

На ее запястье было белое кольцо. Это было так, как будто она избавилась от лжи. Она шла с Франческой к морю. Это было чудесно. Она выгнула спину. Солнечное тепло было на ее плечах, животе и бедрах. Это было идеально.

Он был там накануне и за день до этого, чтобы повидаться со своим консильере. Это было хорошее предположение, что он снова пойдет в тот день. Тано ждал. Было верным предположением, что человек из Катании снова приедет в тот день, поскольку кризис изолировал его, чтобы попытаться подтвердить поддержку своего советника. Дом консильере представлял собой большой дом площадью в полгектара, окруженный бетонной стеной, увенчанной битым стеклом, и расположенный в частном тупике. Тано наблюдал. Откуда он ждал и наблюдал, он не мог видеть дом консильере - тот находился на дороге общего пользования, вдали от поворота в тупик, - но он мог беспрепятственно видеть припаркованный автомобиль, который был похищен прошлой ночью с улицы в Ачиреале на севере, недалеко от церкви Сан

Pietro e Paolo. Если мужчина из Катании приехал на своем Mercedes, то он должен проехать мимо припаркованной машины. Тано держал в руке мобильный телефон.

Тано был осторожным человеком. Он смог пересечь Атлантику двенадцать лет назад, потому что был осторожен. Когда сеть закрылась на его друзьях, коллегах, семье, когда ФБР устроило ловушку в Нью-Джерси, его имя не фигурировало в файлах, собранных в рамках расследования связи с пиццей. Когда "скуадра мобил" организовала для ублюдка Фальконе крупнейшую операцию по аресту за год после его возвращения на остров, четыреста человек, его имя снова не было включено. Когда дело дошло до того, что он предложил свою верность одному человеку, было естественно, что он должен был выбрать Марио Руджерио. Марио Руджерио был самым осторожным человеком, с которым он работал. Вместе с заботой пришла и лояльность Тано.

Он считал себя фаворитом Марио Руджерио, и в последние месяцы ему начало казаться, что однажды он может стать преемником Марио Руджерио - не в этом году, не в следующем, не на многие годы, но однажды... Он думал, что был фаворитом, потому что Марио Руджерио доверил ему подготовку бомбы, планирование бомбы и детонацию бомбы. Когда эта бомба взорвется, он подготовит, спланирует и взорвет вторую бомбу, и его позиция фаворита подтвердится, не Кармине, у которого мозгов как у деревянной доски, не Франко, которого он считал глупым. Его будущее было неразрывно связано с будущим Марио Руджерио. Они поднимались вместе, он был на ступеньку ниже по лестнице, но это было вместе.

Он не мог вынести мысли о неудаче, поскользнувшись на ступеньке лестницы. Не мог вынести мысли о ледяной ярости Марио Руджерио. Но он мог представить, обдумать похвалу Марио Руджерио, тихую, произнесенную вполголоса похвалу, которая вызвала у него волнующий румянец. Тано сделал бы что угодно, алкуна коза, чтобы заслужить похвалу Марио Руджерио, и не задумывался о том, что он сделал. Тано не потерял сна, ни минуты отдыха в своей постели, после того как он перерезал горло уличного вора от уха до уха, проведя остро заточенным ножом через трахею.

Он увидел Мерседес.

Его кулак крепче сжал свой мобильный телефон, палец завис над кнопкой последней цифры номера, встроенного в телефонный пейджер. Телефонный пейджер был неотъемлемой частью динамитной бомбы, помещенной в стену из шарикоподшипников.

Он держал за тощие ноги человека из Агридженто, в то время как Марио Руджерио кряхтел и потел в процессе удушения. Они вместе поднялись по лестнице, и еще выше. Он нажал кнопку с последней цифрой... Вспышка света. Грохот молота от взрыва. "Мерседес" подняло и отбросило через дорогу, от удара обрушилась стена, в которую врезался кузов "Мерседеса". Сине-серый дым, отблески огня... Они были на вершине лестницы.

Он мысленно увидел довольную улыбку Марио Руджерио, и ему показалось, что рука Марио Руджерио похлопала его по плечу в знак похвалы. Он был фаворитом...

Огонь пробежал по кузову Мерседеса.

Тано ушел.

Журналист из Берлина устроился на своем сиденье, когда самолет сделал вираж над морем, а затем выровнялся по курсу. Глядя налево со своего места у окна, он мог видеть разрастающийся город Катания, а посмотрев направо, он мог видеть береговую линию и горы на мысе, ступне и лодыжке материка. Он наклонился и достал свой ноутбук из сумки под ногами. Он был несчастным летчиком и чувствовал себя более комфортно, когда работал во время полета, его внимание отвлекалось от синдромов головокружения и клаустрофобии, и работать с ноутбуком в салоне бизнес-класса было легко, что гарантировал ему контракт. Он не был тщеславным человеком, но неотъемлемой частью его профессии было украшать обложку ноутбука наклейками авиакомпаний, которыми он летал, и городов, из которых он делал репортажи.

Ноутбук хвастался посещениями Бейрута и Дахрана, Ханоя, Белфаста, Грозного, Сараево и Кабула. Он начал печатать двумя пальцами, и у него все шло хорошо, и его мысли были отвлечены от турбулентности теплого воздуха, пока пассажир рядом с ним не заговорил.

"Я вижу, вы журналист, журналист из Германии, и вы были на Сицилии, чтобы написать о malvagita нашего общества - вы обнаружили это зло? Это странное время для вашего отъезда, странно, что вы выбрали именно этот день для отъезда.

Я сам, я врач, я работаю с детьми, я не встречаюсь ни с какими иностранными журналистами, они не приходят ко мне на операцию. Я полагаю, вы встречались с нашими выдающимися политиками, с нашими социальными работниками и с магистратами. Ты в замешательстве? Однажды я встретился с британским инженером, работающим здесь над проектом канализации. Инженер сказал, что, по его мнению, зло в нашем обществе является продуктом воображения, предметом обсуждения точно так же, как британцы одержимы обсуждением будущего погоды. Он рассказал мне также, что в его части Британии было большое внутреннее море, в котором, как говорили, обитало огромное чудовище, существо из доисторических времен, которое было неуловимым всякий раз, когда проводилось научное исследование внутреннего моря. Но инженер сказал, что многие люди хотели бы верить в существование монстра, даже если не было никаких доказательств того, что он жил. Я помню, это было чудовище озера Лох-Несс. Инженер сказал, что этого не существовало в реальности, и он высказал свое мнение, что "Коза Ностра" была похожа на то, что существует в нашем воображении. Если вы покидаете Сицилию сегодня, то обязательно должны следовать убеждению британского инженера. Я сказал ему, но, конечно, у него не было времени, что он должен пойти со мной в прогнившие жилые башни Бранкаччо в Палермо, где я работаю. Он должен видеть детей без надежды, которые живут под пятой "Коза Ностры", которые едят, когда "Коза Ностра" говорит, что они должны есть, чьи родители работают, когда "Коза Ностра" говорит, что они должны работать. И я сказал, что он должен поехать в Рим и Милан и попробовать на вкус коррупцию в правительстве и коммерции, которую приносит "Коза Ностра". И ему следует поехать, сказал я ему, во Франкфурт, Лондон и Нью-Йорк и прогуляться среди наркоманов, употребляющих наркотики класса А, и еще раз подумать о Коза Ностре. Но он сказал, что я выдумал, что я видел монстра, подобного тому, что во внутреннем море. Ты сейчас уходишь? Это было по радио в машине, как раз перед тем, как я добрался до аэропорта, убийство в Катании, бомба. Я удивлен, что ты уходишь в то время, когда есть доказательства зла. Мне жаль, что я отвлекаю вас от ваших важных мыслей. Прости меня, прости меня...'

Импульсный сигнал прошел от антенн на Монте-Галло к антеннам на Монте-Кастелласио, к антеннам на Монте-Куччо и далее к антеннам, которые ожидали сигнала сверхвысокой частоты. Она прошла четко, четко.

Его разум представлял собой обломки перемешанных мыслей, потому что, Боже, это происходило на самом деле...

Он вышел из монастыря, подошел к киоску, купил пакет сока и сел на одно из прочных мест в широком тенистом саду на балконе позади Дуомо, где с высоких стен свисали цветущие глицинии, откуда открывался вид на долину, ведущую к Палермо и морю.

Импульсный сигнал, передаваемый из двухканального приемника CSS 900 с кристаллическим управлением в беспроводные индукционные наушники, отдавался в черепе Акселя. Его рука задрожала, сжала упаковку, сок из пластиковой трубочки пролился на рубашку и брюки. Пульсация отбивала свой закодированный ритм в пределах кости его черепа.

Этому учили в лагере в Лорел, штат Мэриленд. "Господи, это на самом деле происходит". Они учили парней из Секретной службы, парней, ловящих пули, что они застынут, что они потеряют способность действовать, потому что, Боже, это происходило на самом деле. Когда этот тип с головой подобрался поближе к президенту и сделал свои снимки, появилась фотография одного из парней из Секретной службы с раскинутыми руками, поднимающего свое оборудование к небесам, бесполезного и укоренившегося. Парень прошел бы через все учебные симуляции, которые могли бы быть разыграны инструкторами Секретной службы по огнестрельному оружию в лагере в Лореле и новичками, и что он сделал, когда настал момент, так это воскликнул: "Боже, это происходит на самом деле".

На мгновение Аксель был бесполезен и укоренился.

Это был код немедленной тревоги, прозвучавший во второй, а затем и в третий раз. Черт. Он возился, опустив руки в сумку у своих ног, а картонная коробка валялась на земле и размазывала сок по его кроссовкам. У него был мобильный телефон, и он набирал номера. Он выключил эту чертову штуковину, не мог сосредоточиться на цифрах. Акселю нужен был Ванни Креспо. Акселю был нужен Ванни Креспо, потому что он мог принимать импульсный сигнал на приемнике CSS 900, но не носил с собой электронику для определения местоположения сигнала. Черт. Чертов номер был занят, ныл, что занят.

Господи, это происходило на самом деле, а он вел себя как чертов дурак, как будто он взбесился. Он сидел неподвижно. Он удалил неудачный вызов со своего телефона. "У Ванни был запасной вариант. Они бы звонили Ванни из зоны связи, почему был занят этот чертов номер, они бы определяли местоположение источника импульсного сигнала, и Ванни позвонил бы ему, и он должен был ждать, пока его вызовут. Черт. Он запаниковал и был недоволен собой. Он ждал. Он задавался вопросом, где она, как у нее дела, и было чертовски трудно ждать, когда ее позовут.

Он выхватил листок с координатами у техника. Техник сказал, что он не слышал первоначальный сигнал из первых рук, находился вне рабочей зоны и снова наполнял кофеварку, но индикатор на оборудовании предупредил его. Техник извинился за время, которое потребовалось ему, чтобы воспроизвести магнитофонную запись импульсного сигнала, а затем свериться с кодовой системой, но кодовая система была в сейфе на этаже, и технику пришлось вспомнить правильную комбинацию для замка... Ванни выхватила бумагу у техника и побежала к двери и коридору.

Техник крикнул ему вслед: "Но это сбивает с толку - пожалуйста, выслушайте меня. Три немедленных сигнала тревоги, затем пауза в две минуты, затем отбой, затем две немедленные тревоги ...

"Ванни побежала. Ванни не остановилась, чтобы послушать.

Техник стоял в дверях, ведущих в операционную. Он крикнул в последний раз: "Пауза одну минуту, затем код готовности и снова немедленная тревога. Я не понимаю.'

Ванни, который был на четырнадцать лет моложе, пробежал быстрее по Виа Карини, к кучке туристов, пожарных и полицейских, к изрешеченным пулями машинам генерала и его жены, одинокого рагаццо, который его охранял. Конечно, тогда, когда он бежал по темной, лишенной солнца Виа Карини, он знал, что было слишком поздно вмешиваться, делать что-либо, быть не просто беспомощным. На душе Ванни Креспо остался шрам от того, что он стоял, задыхающийся и беспомощный, рядом с машинами и лужами крови, слишком поздно, чтобы вмешаться. Он даже не знал, как она выглядела, кодовое имя Хелен, высокая, худая, светловолосая, низенькая, толстая, темноволосая, не знал. Пробегая по коридору, медленнее, чем по Виа Карини, он беззвучно молился своему Богу, чтобы снова не было слишком поздно вмешаться.

Он ворвался, заикаясь, как дурак, в комнату отдыха. Люди из Отряда быстрого реагирования уставились на него сквозь дымовую завесу, оторвались от своих журналов и карточных игр.

"А теперь поторопитесь, ублюдки. Немедленная тревога. У нас есть - Боже, я надеюсь, что у нас есть -

Руджерио. У нас есть местоположение Марио Руджерио. Монделло. Пожалуйста, отойдите. Это Руджерио.'

Там был сбор оружия. Из комнаты подготовки началась давка. В коридоре раздался грохот сапог. Послышался рев двигателей автомобилей.

Ванни, сидевший на заднем сиденье второй машины, за ним еще трое, кричал в телефон: "Не указывай мне, что я должен был сделать,

У меня есть приоритеты. Я должен ответить на сигнал. Приоритет - двигаться. Вы в кафедральном соборе? Площадь перед кафедральным собором, рядом с магазином фотоаппаратуры. Две минуты, и я на месте, зеленая Альфетта. Если тебя там нет, я не буду ждать.'

Колонна автомобилей свернула в ворота казарм Монреале. Двух мальчиков, ехавших по дороге верхом на мотоциклах, удерживал солдат-карабинер в форме.

Они не были заинтересованы, в колонне не было строительного фургона. Визг шин повис в послеполуденном воздухе.

В этом не было необходимости, но волнение охватило Ванни, сорока двух лет от роду, и она была похожа на ребенка в предвкушении любимого подарка. "Это открытая линия, доктор Тарделли, небезопасная. Наш общий интерес, у нас есть местоположение... Тебе следует убрать со своего стола до конца дня, потому что я надеюсь привести к тебе в гости нашего друга. Пожалуйста, будьте доступны.'

Американец бежал, добегая до магазина фотоаппаратов. Вторая машина замедлила ход, а за ней остальная часть конвоя нажала на тормоза. 'У Ванни была открыта дверь, и он схватил Акселя за руку и втащил его внутрь, и дернувшееся тело Акселя запуталось в кабеле, который соединял гарнитуру 'Ванни с консолью связи рядом с коленом водителя.

"Все еще передаю, сбитый с толку, но передающий из Монделло. У меня есть эти хулиганы, и еще ко мне прилетает вертолет...'

Ванни обняла Акселя.

Мобильной группы наблюдения squadra, работающей в округе Капо, II Настала очередь Джанкарло лично явиться к следователю доктору Рокко Тарделли. Его даже не попросили присесть. Он стоял в комнате во Дворце Джустиции, крепко сжимая в руке пластиковый пакет с овощами, который он купил вместе с тремя лимонами. Он объяснил, что за предыдущие двадцать четыре часа три смены ничего не видели о Марио Руджерио, и мужчина, казалось, едва слышал его.

"Я очень сожалею, что пока, доктор, у нас нет никаких следов, но время еще есть, и мы должны надеяться, что завтра или послезавтра все будет по-другому".

Он ожидал разочарованно опущенной головы и призыва к большей бдительности, но магистрат просто пожал плечами. Джанкарло полагал, что, возможно, он прервал приготовления к празднованию дня рождения, потому что один из рагацци был за столом рядом с задернутыми шторами и мыл бокалы, а другой рагацци, пока Джанкарло говорил, принес две бутылки шампанского.

Он считал, что своими разговорами о неудаче он вторгся.

Вертолет пролетел над ней.

Это донеслось с моря, оглушительный грохот, и Чарли схватил Франческу, поднял ее из воды и крепко прижал к себе. Она могла видеть, очень ясно, фигуру в открытой дверце люка вертолета, лицо, закрытое маской с прорезями для глаз, свисающие ноги, автомат, который прикрывал ее. Она держала ребенка, как будто для того, чтобы защитить ее, и она не осознавала, что пластиковое кольцо для воды уплыло от нее, движимое лопастями вертолета. Она следила за изогнутым полетом вертолета, который был выкрашен в темно-синюю ливрею с большой белой надписью "КАРАБИНЕР" поперек салона и прерывался открытым люком. Она смотрела, как вертолет замер, зависнув, как один из больших ястребов на скалах возле ее дома. Она высматривала добычу в вертолете.

О, Боже. Боже, нет...

По воде, по мокрому песку, к линии прилива и полотенцам, разложенным на пластиковом листе. Маленький Марио стоял один, а песок вокруг него был взбит.

Вертолет приблизился, был над эспланадой и густой листвой сосен, которые колыхались, как будто на них налетел шторм. Она несла Франческу, та пыталась бежать по воде, спотыкалась и качалась. Вертолет был направлен на нее, хищник. Вода плескалась вокруг нее, и однажды она упала, и вода попала ей в рот и нос, и Франческа громко плакала. Она побежала к маленькому Марио. На них кричал громкоговоритель, но она не могла расслышать слов из-за шума двигателя вертолета. Она увидела пару, которая целовалась, мальчиков, у которых был транзистор, пару, которая читала журналы, и все они встали, и все они, как по команде, положили руки на головы. У нее не было часов, и она не знала, как долго они с Франческой были в воде, как долго она оставляла маленького Марио с его футбольным мячом на песке. Она вырвалась из воды. Ее ноги цеплялись за мокрый песок и придавали ей скорости. Она могла видеть людей, которые ждали в тени деревьев.

За маленьким Марио, парами и мальчиками с транзистором, из которого все еще доносилась музыка, под деревьями стояли мужчины и женщины, неподвижные, как статуи, и дети, обнимающие их и плачущие, и мужчины в черных комбинезонах и балаклавах, держащие пистолеты с заглушками. Она увидела Акселя Моэна...

Она добралась до маленького Марио. Он безвольно держал в руках ее наручные часы. Мальчик испуганно смотрел на вертолет, на людей с оружием.

Чарли взял часы, взял их нежно, из рук маленького Марио. из тени под соснами, среди мужчин с оружием, Аксель Моэн пристально смотрел на нее.

Сказала спокойно, как будто она вернулась в класс 2В и не хотела заставлять ребенка замолчать: "Что ты сделал с моими часами?"

Сказал отстраненно и дрожащим голосом: "Папа в Англии. Папа сказал, что в Англии это на час позже, чем на Сицилии. Я пытался засечь время там, где папа.'

"Тебе следовало спросить меня. Я бы сделал это в то время, когда папа сейчас.'

"Я попробовал кнопки, я не смог заставить это работать в папино время".

Она опустила Франческу на землю. Чарли сказал мальчику: "Мы должны идти домой. Пожалуйста, Марио, сложи полотенца.'

Она столкнулась с Акселем Моэном. Она сделала небольшие жесты. Она пошатнулась от унижения.

Она взяла часы, надела их на запястье и защелкнула застежку. Она была слишком далеко от него, чтобы разглядеть выражение его лица, и лицо было в тени, но ей показалось, что она видит его мысли. Она указала на маленького Марио, когда он опустился на колени и послушно сложил полотенца. Она подвела Акселя Моэна, людей с оружием и людей, которые управляли вертолетом. Она скрестила руки, разомкнула их, снова скрестила, все было кончено, все было кончено. Она взяла большое полотенце и начала насухо растирать тело Франчески, и в своем бикини она дрожала. Она видела, как Аксель Моэн разговаривал с мужчиной рядом с ним, и мужчина говорил в рацию. Чарли обернул большое полотенце вокруг Франчески и одел ее под полотенцем. Вертолет пронесся над головой, пролетел над морем, затем повернул в сторону Монте-Пеллегрино и Палермо. Когда все исчезло, когда она снова услышала мужской транзистор, когда она обернула полотенце вокруг собственного тела и стала вылезать из бикини, она снова посмотрела на сосны за пляжем. Их там больше не было. Она сбросила верх бикини и нижнюю часть бикини. Она не могла видеть людей с оружием и в балаклавах. Она натянула брюки и застегнула юбку, и полотенце упало с нее, когда она задирала блузку. Она не могла видеть Акселя Моэна. Послеполуденное солнце играло на коже ее рук и плеч, на белизне ее грудей... Эй, Чарли, хватит ползать, черт возьми. Эй, Чарли, он был там, и он ждал, и он прибежал.

"Давай, Марио, пора домой, время пить чай. Давай.'

"Для чего он был нужен, этот вертолет?"

Чарли сказал: "Они должны делать упражнения, должны практиковаться и тренироваться. Это держит их занятыми. Это то, что нужно сказать своей матери, что ты видел карабинеров на учениях. Ты не научишься плавать, ты знаешь, не играя в футбол'

Эй, Чарли, это сила. Он прибежал.

Он положил трубку. Он посидел мгновение, очень тихо.

В комнате с ним были Паскуале и водитель машины преследования и тот, кто ехал в машине преследования с автоматом на коленях, и все они были заражены его возбуждением. Он посидел мгновение, спрятав голову в ладонях.

Они знали. Ему не нужно было им говорить.

Он сказал: "Знаешь, когда Риину поймали, когда его привели в казармы, когда он понял, что находится не в руках своих врагов, а всего лишь в руках государства, он хотел, чтобы ему сказали, кто здесь главный. В тот момент для него было важно знать, что он говорил со старшим человеком, важно для его достоинства. Сантапаоло, когда его задерживали, он поздравил офицера, производившего арест, с тем, что его покажут по телевидению в ту ночь, как будто он станет знаменитым на один день. Говорят, что Леолука Багарелла, когда он был пойман в ловушку, находился в состоянии шока, как будто его ударили кулаком по кончику носа и оглушили. Я хотел знать, каким он был бы, Марио Руджерио. В течение часа я сидел здесь и позволил себе фантазировать о том, каким он будет, когда я войду в комнату для допросов, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Это был мой час тщеславия. Паскуале, я не думаю, что нам понадобятся бокалы, и я не думаю, что мы будем пить шампанское - не мог бы ты, пожалуйста, достать их, потому что они напоминают мне об одном часе тщеславия. Трудно не поверить, что мы хватаемся за звезды... Ладно, у меня есть работа, тебе следует оставить меня.'

Паскуале вынес неиспользованные бокалы через бронированную дверь офиса магистрата, а водитель машины преследования последовал за ним с двумя бутылками шампанского. Он не сказал своей жене о цветах, об их неприятии, но он расскажет ей о бутылках, которые не были открыты, и стаканах, которые не были запачканы. Он чувствовал себя идиотом, потому что на его глазах была влажная роса. Возможно, водитель машины преследования заметил влажный блеск в его глазах.

"Что мы будем делать с шампанским?" Резко спросил Паскуале.

"Оставь это для похорон", - бесстрастно сказал водитель машины преследования.

"Какие похороны?"

"Его, ваше, наше". Раздался рычащий смех водителя машины "Я лгу чейз". Остальные члены команды собрались вокруг стола в коридоре. Они издевались над Паскуале, как будто он был идиотом для их вида спорта.

"Что это за дерьмо такое?"

Водитель машины преследования хладнокровно сказал: "Ты что, ничего не знаешь? Ты что, радио не слушаешь? У тебя что, нет ушей? Меньше беспокойся о цветах и больше слушай. Однажды в Палермо жил ювелир, который продавал изысканные камни, ожерелья и часы из Швейцарии, и он очень боялся воров, поэтому защитил витрину своего магазина бронированным стеклом. Однажды ночью мимо магазина медленно проехала машина, и в витрину была выпущена половина магазина из автомата Калашникова. Высокоскоростные снаряды. И окно было разбито, но машина не остановилась, ничего не было взято. Несколько дней спустя из того же автомата Калашникова с той же маркой пуль был застрелен мафиози, который ехал в своей машине с бронированными стеклами. Нападение на ювелирный магазин было просто для того, чтобы проверить, могут ли пули автомата Калашникова пробить армированное стекло.'

Паскуале стоял, держа поднос, и бокалы звенели, когда его руки дрожали. Он был объектом их спорта.

"Если бы ты слушал радио... Капо в Катании был убит сегодня днем в результате взрыва бомбы в автомобиле, который был припаркован на улице и был взорван, когда он проезжал мимо. Он был соперником за высший пост, которого добивался Руджерио, но он уже был изолирован.

Это то, что говорит Тарделли. Почему бомба? Почему такой мощный взрыв? Почему что-то настолько публичное? Потому что это не путь Коза Ностры. Почему его не застрелили, или не задушили, или не бросили с "лупарой бьянка" в кислоту, или в залив, или в бетон? Почему ювелирный магазин?'

Паскуале затрясло. Он подумал о своей жене, о своем ребенке и о человеке за бронированной дверью, который был наедине со своей работой. Они наблюдали за ним из-за стола, забавляясь.

"Может быть, Паскуале, из-за того, что ты прислушиваешься к его мнению, из-за того, что ты приносишь ему цветы, тебе следует сказать ему, чтобы он возвращался к своей жене в Удине. Может быть, вам следует попросить его использовать свои полномочия, чтобы отбуксировать каждую припаркованную машину на каждой дороге в Палермо. Возможно, вам следует организовать, очень быстро, арест Руджерио. Может быть, тебе стоит уйти в отставку.'

"Ты несешь чушь".

Они все смеялись, когда Паскуале, спотыкаясь, уходил по коридору, неся поднос с чистыми стаканами.

"А чего ты ожидал?"

"Что она не была бы такой чертовски наивной".

Спор начался еще в казармах. Они не сражались перед бойцами ROS, сдерживали свое разочарование из-за неудачи, пока не оказались за пределами отделения и в одиночку. И отношение людей было таким предсказуемым для Ванни Креспо. Садились в машины на пляже в Монделло, снимали балаклавы, убирали оружие, еще один день и еще один провал, и их разговор в машине был о футболе и размере груди нового помощника полковника, а затем о следующем выпуске бутс, которые им выдадут. Еще один день и еще один провал, и ничего не изменилось.

"Она любительница".

"Конечно, она любительница. Подобран во время дешевой, быстрой небольшой пробежки, которая не слишком дорого обходится великому УБН. Я знаю, что она любительница и дешевка, потому что великое управление по борьбе с наркотиками поручило тебе руководить ею, а ты, Аксель Моэн, ничтожество.'

"Не так уж, черт возьми, цени себя. Ты был таким наивным. Сигнал был в беспорядке -

Немедленная тревога, отбой, Готовность, Немедленная тревога. Ты не думал?'

"Я думал, что она была любительницей. Я думал, она в панике. Она не тот замечательный Аксель Моэн, герой великого управления по борьбе с наркотиками. Она девочка, она необученная. Было разумно предположить, что она будет в панике. Ради Христа, Аксель, подумай, куда ты ее поместил, и что ты ей сказал, и какую работу ты ей дал. Это вызвало бы панику.'

Они были в коридоре. Спор шел шепотом, пока вокруг них происходили дела в коридоре. Вэнни обхватил плечи американца кулаками, ухватился за материал ветровки и потряс его за плечи.

"Ты приводишь хороший аргумент", Вэнни, но в нем есть недостатки - она бы и понятия не имела, как поддаваться панике.'

Но Аксель Моэн уронил голову на грудь Ванни, и они обнялись. Они держались друг за друга и дали волю гневу.

Аксель вырвался из захвата. "Увидимся где-нибудь поблизости".

"Возьми немного еды. Да, держись поближе.'

Ванни вызвала эскорт, чтобы отвести Акселя Моэна к воротам. Он смотрел, как он уходит по коридору, неся сумку с двухканальным приемником и заметками и рисунками монастырских колонн кафедрального собора, смотрел ему вслед, пока он не скрылся за дверью в дальнем конце коридора. Однажды ему это сошло с рук, он исключил команду и не подал рапорт в трех экземплярах о белых, желтых и синих листовках, только один раз. Он пошел, тяжело ступая, в свою комнату. Смешно, он был старшим офицером, он служил в полиции уже двадцать лет и два месяца, и единственный неудачный вызов был для него как рана. Он был одним из немногих избранных, кто, во-первых, охотился и, во-вторых, ликвидировал террористов из Бригейт Россе, подонков богачей среднего класса, которые утверждали, что убивают ради пролетариата. Он был специально выбран в качестве офицера связи при Карлосе Альберто далла Кьезе. Он провел девять лет в глуши Генуи, среди убийств, наркотиков, похищений. К тому времени он уже пять лет работал в отделе оперативной информации Speciale. И он приставил свой пистолет к шее Риины.

Сколько слежек, сколько зарядов в орущей машине с маслом для огнестрельного оружия в носу, сколько операций по наблюдению? Он считал себя кретином, потому что на этот раз, среди стольких других, неудача ранила его. В своей комнате он лежал на кровати. Это была привычка, которой он придерживался, двадцать минут каждый день послеобеденного сна. Он лежал на своей кровати с зажженной сигаретой и стаканом виски на животе. Выкурив сигарету и выпив виски, он заводил будильник на двадцать минут вперед и ложился спать. Позже, ранним вечером, он звонил своей дочери в Геную и рассказывал о ее школе, которую он никогда не посещал, и о ее друзьях, которых он не знал. Поздним вечером, с мобильным телефоном в кармане и пистолетом за поясом, он ехал в Трапани и надирал задницу женщине на заднем сиденье ее машины. Но звонок мало что значил бы, а секс значил бы еще меньше, потому что он был ранен.

Он пустил дым спиралью вверх, к мягкому оттенку своего фонаря, он залпом выпил виски.

Теперь они приходили чаще, сомнения. Они приходили к нему почти каждый день, когда он лежал на кровати с сигаретой и виски, с будильником, установленным на двадцать минут сна. Никаких сомнений в окончательной победе, когда он выследил ячейки Бригейт Россе, никаких сомнений, когда он стоял, сдерживая эмоции, среди прихожан на похоронах даллы Кьезы, никаких, когда он расследовал убийства, торговлю людьми и похищения людей в Генуе, и никаких, когда он прижимал пистолет к плоти Риины. Сомнения теперь были с ним почти каждый день. Неразделенный, невысказанный, он сомневался в окончательной победе, как будто бил в стену, а стена не ломалась от силы его ударов. Рука была порезана, рука выросла снова. Сердце было пронзено ножом, сердце исцелилось.

Если это была его жизнь - сражаться и не побеждать, тогда в чем был смысл его жизни?

Ванни затушил сигарету и осушил свой стакан. Он перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Он не мог оторвать от нее взгляда. Она была на пляже. Она была светом на фоне темноты моря. Она была белокожей, когда полотенце соскользнуло. Она была наивной и невинной, она была одна. Ее использовали как оружие в войне без перспективы окончательной победы. Матерь Христова. Она была раной, которая причинила ему боль.

Он все еще не спал, когда в пустой комнате раздался писк будильника.

Шел сильный дождь.

Должно было быть подкрепление, должна была быть поддержка.

Никакой поддержки и подстраховки, и поэтому Гарри Комптону приходилось полагаться на короткую дубинку, бинокль с усилителем изображения и всасывающий микрофон, подсоединенный к магнитофону. Это было лучшее, что могли предложить ему магазины, и это было жалко. Пожалуй, единственным, что беспокоило Гарри Комптона, был дождь, который лил как из ведра, а это означало, что маловероятно, что жена этого человека выйдет гулять по саду с собаками. Небольшое милосердие, потому что против него было достаточно тварей. С помощью бинокля с усилителем изображения он смог определить чувствительные к теплу наружные прожекторы, и расположение окровавленных предметов означало, что ему пришлось ползти в глубине окровавленных кустов, мокрая земля покрывала его живот, а колючая пираканта цеплялась за материал его комбинезона. Он был прижат к стене дома, но, черт возьми, не мог пошевелиться, потому что, если бы он пошевелился, он попал бы в дугу термочувствительного комплекта. Он был мокрый. С его рук стекала дождевая вода. Мокрыми руками, а он не мог надеть перчатки, потому что они лишили бы его уверенного прикосновения пальцев, всасывающий микрофон испачкался и, черт возьми, не прилипал к оконному стеклу. Ему пришлось прижать микрофон к стеклу и встать, чтобы сделать это, как чернослив в миске с хлопьями. В комнате играла музыка, чертова поп-музыка, и он не мог отделить музыку от голосов Джайлза Блейка и Джузеппе Руджерио. Так вот, это было просто невероятно, эти двое мужчин, разговаривающие о делах после ужина и включающие детскую музыку, оказались сильными.

Собственный дом Блейка. Конечно, они не говорили конфиденциально в ресторане отеля, но если сейчас их заглушала музыка, то, черт возьми, они говорили о серьезных делах, а он не мог расслышать ни единого чертова слова. Он был мокрый, ему было холодно, он был чертовски несчастен, и когда-нибудь скоро эти чертовы собаки захотят потушить. Он был в часе езды от дома, а дома была бы затемненная спальня и холодная спина жены.

Это был драгоценный момент. Гарри Комптон, мокрый и несчастный, мог бы, черт возьми, попрыгать и поприветствовать. Диск "Oasis" закончился.

"... усердно работают над тем, чтобы объединить их разные действия. Я думаю, с ними все будет в порядке.'

"Ты знаешь о Роберто Кальви?"

"Да, конечно".

"Они хотят этот бизнес?"

"Конечно, и они хотят комиссионные".

"Если они хотят бизнес, комиссионные, тогда они должны знать о Роберто Кальви.

Им следует сказать, что Роберто Кальви обманывал людей, что его медленно душили.'

"Неужели у нас должно быть больше того же самого?" Дети подумают, что я на обезьяньих железах.'

"Напомни им, чтобы были осторожны. Пожалуйста, что-нибудь еще...'

И кое-чем еще был Элтон Кровавый Джон. Гарри Комптон не слышал ничего другого в течение сорока пяти минут, может быть, часа. В течение часа, черт возьми, наверняка, дождь или не дождь, этих чертовых собак выпустят в сад. Он выпрыгнул на четвереньках из окна дома, на дорожку, выложенную плитняком, легла хорошая окровавленная подушечка, которая шла в комплекте с мылом, полосканием и сушкой денег мафии. На живот и заползает на клумбу с кустарником ландшафтного дизайнера, где сразу же цепляется за колючую пираканту. Его жена посадила одну из этих чертовых штуковин рядом со своей маленькой теплицей, и он мог бы просто в следующее воскресенье выкопать эту чертову штуковину или оштукатурить ее средством от сорняков. То, что он видел у Джайлза Блейка и миссис Джайлз Блейк, когда она убиралась на кухне, роскошная чертова фурнитура, они не хотели заниматься садом, потому что платили за обслуживание, и это было хорошо, потому что он никак не мог избежать размазывания следов по земле и мульчи на грядке с кустарником. Он двигался быстро. Он посчитал, что у него достаточно для ордера на раскрытие информации от судьи, для приказа о телефонном перехвате из домашнего офиса, может быть, достаточно для утреннего стука и наручников. Имя Роберто Кальви было алмаз.

Гнилые инвестиции для плохих людей, деньги плохих людей потрачены впустую, задушены и оставлены висеть на мосту Блэкфрайарз, где весь мир и его собака могли видеть, что случилось с шутником, который проиграл деньги плохих людей.

Когда он перелез через стену, спрыгнул на дорожку, Гарри Комптон услышал голос женщины, созывающей собак. Он ненавидел людей, которые жили в таких домах за такими стенами. Он сам заработал максимум 27 380 фунтов стерлингов

(включая сверхурочные) за последний год. Люди, которых он ненавидел, благодаря мошенничеству, жадности и преступности, заработали бы минимум 273 800 фунтов стерлингов (работая неполный рабочий день) в прошлом году. Он испытал сильное возбуждение, как лучший секс, когда он позвонил ублюдкам на рассвете, когда он расстегнул наручники. И было бы хорошо, лучше всего, чтобы сицилийский ублюдок присутствовал в комнате для допросов. Он добрался до своей машины.

Он стянул с себя комбинезон, сбросил ботинки. Одна неотвязная мысль - какова была роль молодой женщины, на которую "оказывало давление" Управление по борьбе с наркотиками, отправившейся в качестве няни на Сицилию? Куда она вписалась? Он перерезал ее. Молодая женщина занималась политикой на высоте. Он питался в мире измазанных грязью комбинезонов, ободранных ботинок.

Он поехал домой.

Глава двенадцатая

Не имеет значения, что там написано. - Детектив-суперинтендант развернул свой стул так, чтобы он оказался лицом к окну.

Гарри Комптон держал аудиокассету в руке, затем сделал жест и бросил ее на стол, на свой непрочитанный отчет. "Я чертовски промокла. Я прополз через сад.'

"Чего ты хочешь, медаль?" Мы не играем в разведчиков.'

Гарри Комптон пришел на работу, кипя от личного удовлетворения. Оставил набор, измазанный в засохшей грязи, за запертой дверью магазина. Поднялся к своему столу в зоне открытой планировки, первый, кто вошел, не считая мисс Фробишер, и она тоже, должно быть, поняла, что был выигран джекпот, потому что в его глазах светился огонек успеха, и она поставила чайник и приготовила ему чашку своего особого кофе, который не был дрянью из торгового автомата в коридоре. Он прослушал запись дважды. Прослушал последний трек Oasis, the clean conversation, начало первого трека Элтона Джона. Он напечатал свой отчет, расшифровал запись, подчеркнул красным ссылки на Роберто Кальви, а затем сидел сложа руки, пока офис заполнялся, и ждал, когда его детектив-суперинтендант приступит к работе.

"То, что я пытаюсь сказать, Роберто Кальви - это не то имя, которое сходит с языка у каждой пары деловых людей, сидящих за небольшой беседой о том, как хорошо заработать".

"Ты не умеешь быстро управляться, не так ли?"

Детектив-суперинтендант рылся в своем ящике и достал пачку сигарет. Говорили, что примерно два дня из каждых пяти детектив-суперинтендант пытался бросить курить, и это намерение обычно продолжалось около часа или до первого утреннего кризиса. Но два дня из пяти он мог быть вспыльчивым и саркастичным по этому поводу.

"Раньше я думал, Гарри, что ты был довольно сообразительным маленьким засранцем. Прямо сейчас я считаю тебя тупым. Выслушай меня, и я буду делать это медленно. Это политика. Мы наткнулись на что-то, мы немного продвинулись, донесли это до боссов, и они заявили, что это их собственность.

Это политика. Политика - это между нами, намного выше меня, и Управлением по борьбе с наркотиками, намного выше их лондонского представителя. Для нас хорошая политика - иметь палку, которой можно опоясать DEA, потому что это путь к торговле. Мы поднимаем шум, шум высокого уровня, мы обещаем усложнить их жизнь. И чтобы заставить нас замолчать, мы получаем что-то взамен - может быть оборудование, может быть приоритетом в расследовании на их заднем дворе, может быть доступ к компьютеру или что-то из их возможностей прослушивания телефонов, что угодно - это политика. Политика на высоте, ты и я в сточной канаве. Не корчи кровавых рож, Гарри, не дуйся, черт возьми. Пока вы вчера вечером занимались садоводством в Суррее и охотились за медалями, командир полчаса бил себя по ушам из-за кондиционера (SO). Там, за облаками, они видят в этом хорошую политику, и ваше предложение испортит эту политику, лишит возможности торговать чем-то взамен. Мы играем

"цивилизованный". Ваше предложение - убрать этого Руджерио - разнесло бы в клочья информацию DEA о той молодой женщине - как же ее, черт возьми, зовут?'

"Мисс Шарлотта Юнис Парсонс. Извини, что ты забыл.'

"Не можешь не быть умным, не так ли? Внедрение этой молодой женщины в мафиозную семью теперь является политикой.'

Гарри Комптон вспыхнул. "На нее оказывали давление".

"Она между молотом и наковальней. Она за обмен ради политической выгоды.

Как личность она примерно так же неуместна, как кровавый Джайлс Блейк и кровавый Руджерио.'

Сигаретный дым повис между ними. Шум уличного движения внизу доносился через окно. Он был расплющен. Гарри Комптон потянулся вперед и взял со стола свой отчет и аудиокассету.

"Мне жаль, Гарри". Детектив-суперинтендант опустил голову. "Я был тем, кто взлетел высоко, запустил воздушного змея по ветру и облажался. Ты хорошо поработал, и не благодаря мне. Если бы я разрешил, здесь, сейчас, то, что вы хотите, вполне разумно, я был бы мертв в воде. Не думай, что я чувствую себя хорошо.'

"Сомневаюсь, что ты понимаешь".

"Дай этому ублюдку в Риме, бездельнику, еще один пояс, а потом отправляйся в Девон, как я тебе сказал".

"Спасибо тебе".

"Я хочу похоронить этих высокомерных ублюдков, промышляющих браконьерством на нашем участке, поэтому подготовьте мне профиль мисс Шарлотты Юнис Парсонс ... и не создавайте волн, которые забрызгают меня".

"Чарли? Где ты, Чарли?'

Она лежала на шезлонге. Тепло разлилось по ее телу. Она легла на спину и раскинула ноги так, чтобы солнечный жар касался ее бедер. Ее глаза были закрыты, но она могла слышать скрип щетки, которой пользовался "леки" на дорожке дальше по саду. Каждый раз, когда движение кисти замолкало, она предполагала, что он смотрит на нее. В то утро, вернувшись из школы и детского сада, она заглянула в словарь, чтобы найти это слово. Слово было либертино. Это было слишком хорошее слово в переводе для развратника, грязного старого ублюдка с его пристальными глазами...

Часы были у нее на запястье. Часы не снимались с ее запястья, ни когда она была в ванне или душе, ни когда она была в море. Белое кольцо на ее запястье, под часами, не пострадало бы от солнца. Но остальная часть ее тела, чертовски правильная, на которую попадало бы солнце...

Она позвонила Бенни тем утром из телефона-автомата в баре, выходящем окнами на пьяцца, после того, как отвезла детей в школу и детский сад, и услышала его голос, далекий и неуверенный, и выразила благодарность за день, проведенный в сельской местности, и повторила приглашение провести ее по кафедральному собору, Кватро Канти, Палатинской капелле и Палаццо Склафани. Она запугивала его и сказала, когда в следующий раз сможет быть в

Palermo. Она хотела, чтобы солнце освещало ее, все ее тело, кроме запястья, когда она отправилась в Палермо, чтобы повидаться с Бенни. Боже, он был немногим, у него не было ничего, кроме мечты, это все, что можно было предложить.

Она не думала, ни когда сидела на утесе с Акселем Моэном, ни когда стояла на берегу реки с Акселем Моэном в Риме, ни в поезде, ни в Монделло, ни на вилле, что ожидание будет таким чертовски тяжелым. И теперь ожидание было еще хуже, потому что она видела вертолет и людей с оружием, видела реакцию Акселя Моэна на нажатие тревожной кнопки. Так чертовски трудно ждать. Она открыла глаза, моргнула от яркого света. Садовник был примерно в пятнадцати шагах от нее и небрежными и скучающими движениями орудовал щеткой, и он отвернулся, когда она поймала его взгляд. Она перевернулась на живот. Она закинула руки за спину и расстегнула бретельки топа бикини. Она никогда не думала, что ожидание будет таким чертовски тяжелым. Может быть, все это будет ждать, может быть, этого никогда не случится, может быть, это была просто иллюзия Акселя Моэна. Боже, ожидание разъедало ее изнутри.

"Вот, Анджела. Я здесь.'

Она приподнялась, и верх бикини упал. Ее локти приняли на себя ее вес. Она не могла видеть садовника, но далеко за кустами слышался скрежет его щетки. Анджела вышла из патио. Она увидела лицо Анджелы, рассеянное, и в нем была напряженность. Анджела видела ее.

Губы поджаты, хмурый взгляд углубился. "Я не думаю, Чарли, что это подходит".

Черт возьми, но Чарли ухмыльнулся. "Раньше ты так и делал".

Сломалась. "Это была Чивитавечча, это был не Палермо. Пожалуйста, приведи себя в приличный вид.'

Хотела ли она поговорить об этом? Было ли сейчас время нажать на нее? Будут ли слезы?

Ложь была первой. С каждым днем она думала, что Анджела все больше отдаляется от нее. Не в интересах лжи было выплескивать чувства Анджелы Руджерио, бедной сучки.

Чарли изобразила ложь, наказанную девушку, просунула руки под бретельки бикини и извивалась, чтобы застегнуть застежку. Анджела держала в пальцах маленький листок бумаги и свою сумочку, и пальцы двигались беспокойно и жалко. Однажды все это должно было случиться. Была ли ложь подана или нет, признания хлынули бы потоком, а за ними последовали бы слезы. Чарли сел.

Она весело сказала: "Полагаю, ты прав".

"У меня есть список магазинов".

"Хорошо, я сделаю это, когда заберу детей".

"Пока что, Чарли".

Там было адски жарко. Лежать на девять десятых раздетой на жаре было нормально, но было чертовски жарко тащиться обратно с холма, а через два часа она отправится за детьми. Но она жила во лжи.

"Нет проблем".

Чарли встал. Она осторожно взяла список покупок из дрожащих пальцев Анджелы. Длинный список, список блюд для гостей, а не для трапезы за столом на кухне, где они ели, когда Пеппино был в отъезде. Она просмотрела ее - масла, соусы, овощи для салата и овощи для приготовления пищи и мяса, минеральная вода, вино, сыр и фрукты.

Как будто Анджела умоляла ее. "Ты не говори Пеппино, что я забыл, ты не говори ему

...'

"Конечно, нет". Она попыталась утешительно улыбнуться.

"Я кажусь тебе жалким?"

"Не будь глупой". Она не хотела слез, не хотела признаний. "Итак, сколько их приближается?"

"Завтра день рождения отца Пеппино. Завтра у отца Пеппино восемьдесят четвертый день рождения. Отец Пеппино и его мать. Я говорил вам, что отец и мать Пеппино жили недалеко от Палермо?' Ее голос был ломким, режущим.

"Они крестьяне, они невежественны, они необразованны, но Пеппино хотел бы, чтобы их хорошо кормили, а я забыл".

"Пеппино, его здесь не будет ..."

"Вернулась этим вечером, спеша вернуться откуда угодно." Усмешка дрогнула в мышцах ее рта. "Вернулся, потому что сегодня день рождения его отца, о котором я забыл".

Чарли резко перебил: "Итак, дети, да? Ты и Пеппино, да? Его родители?

Я?'

"Конечно, ты живешь с нами, конечно, ты там".

Чарли улыбнулся. "Это для четырех, шестой и меня, итого получается семеро. Я пойду переоденусь.'

Она взяла список и сумочку. Она направилась во внутренний дворик.

"На восьмое - возможно, придет кто-то еще", - сказала Анджела из-за спины Чарли.

"Но я не думаю, что мне сказали бы".

Чарли остановился. Она не обернулась. Она подумала, что если повернется, Анджела Руджерио может увидеть блеск в ее глазах. Чарли сказал: "Восемь, хорошо, я куплю за восемь. Я просто надену юбку и футболку.'

Каждый раз до этого он ездил в головной машине, и иногда ему давали ключи от головной машины. Но марешьялло пообещал, что за ним будут присматривать, как за испытуемым, и по их пристальному наблюдению они бы заметили его усталость. Паскуале было велено вести машину преследования. Он не мог винить в усталости ребенка или мягкое и ритмичное похрапывание жены рядом с ним, усталость была вызвана кошмаром, который преследовал его всю ночь.

Маршрут, выбранный марешьялло для поездки между Палаццо Джустиция и тюрьмой Уччардионе, привел их к крутым поворотам площади Сан-Франческа-ди-Паоли на Виа Мариано Стабиле, от Мариано Стабиле резко налево на Виа Рома, а затем на Пьяцца Стурцо, затем прямо перед последним поворотом направо на Виа делла Крочи, которая должна была привести их к воротам Уччардионе. Маршрут каждой поездки в городе определялся в первую очередь марешьялло, который каждое утро просматривал карты улиц, расспрашивал Тарделли о его программе на день и о времени ее проведения. Маршруты, выбранные марешьялло, не были переданы на центральный коммутатор из-за боязни предательства или перехвата. Теперь, одно дело, если Паскуале поведет машину лидера, другое дело, если он сядет за руль машины преследования, и его скорость, прохождение поворотов, ускорение и торможение будут определяться машиной впереди. Он был в стрессе.

Перед ним не открылось движение в ответ на синий сигнал светофора и вой сирены, у него были задние стоп-сигналы и мигающий индикатор, чтобы направлять его, и его горизонтом был затылок Тарделли, а солнце светило ему в глаза.

Из-за того, что они дразнили и насмехались над ним, он спал прерывисто из-за кошмара. улица, по которой они ехали, каждая площадь, которую они пересекали, была припаркована. Автомобили, фургоны и мотоциклы стояли на обочинах каждой улицы и площади, наполовину на асфальте, наполовину на тротуарах. "Почему бомба? Почему такой мощный взрыв? Почему ювелирный магазин?" Всю ночь, когда он ворочался в постели рядом со спящей женой, рядом со спящим ребенком, ему снились кошмары о припаркованных машинах, припаркованных фургонах и припаркованных мотоциклах. Они могли бы подождать день, или неделю, или месяц, и они знали бы о неизбежности того, что ведущая машина и машина преследования должны проехать между Палаццо Джустиция и тюрьмой Уччардионе, они могли бы ждать и наблюдать за определенным маршрутом и знать, что возможности для поездки ограничены, и они могли бы удерживать переключатель детонатора. И после кошмара, после того, как он принял душ и побрился, после того, как он сидел за столом на кухне, пока его жена кормила их ребенка, он увидел по телевизору изображение бронированного Мерседеса, сгоревшего и лежащего на боку, клетки смерти.

Солнце светило ему в глаза, усталость была в его голове. Мастерство водителя машины преследования заключалось в том, что он всегда должен был предвидеть скорость и прохождение поворотов, а также ускорение и торможение машины лидера. Паскуале не видел, как перед головной машиной женщина вытолкнула свою детскую коляску с тротуара на дорогу. Перекресток Виа Карини и Виа Архимед, припаркованные машины, фургоны и мотоциклы. Стоп-сигналы головной машины вспыхнули. На горизонте Паскуале голова Тарделли дернулась вперед. Человек рядом с ним выругался, выронил свой пулемет, выбросил руки вперед, чтобы удержаться.

Паскуале ударил по тормозам. Паскуале вильнул, когда хвост головной машины, казалось, прыгнул на него. Солнце ярко светило ему в глаза.

Женщина с детской коляской снова оказалась на тротуаре, подняв руки и крича.

Головная машина стремительно удалялась. Паскуале заблокировал колеса, его занесло. Над ним завыла сирена. Он врезался в фонарный столб. Он был в шоке и ошеломлен. Женщина толкала к нему детскую коляску, неподвижно прислонившись к фонарному столбу, крича в истерике. Вокруг него вырисовывалась толпа, враждебная и агрессивная. Он бросил наоборот. Он врезался во что-то, не потрудившись оглянуться. Он рванулся вперед и растолкал толпу, и какой-то мужчина плюнул ему в лобовое стекло. Он ускорился. Впереди была открытая дорога. Он не мог видеть свет на крыше головной машины, он не мог слышать сирену головной машины.

Паскуале, в своей усталости, с солнцем в глазах, мог бы заплакать.

Мужчина рядом с ним говорил с покровительственным спокойствием в рацию.

"Нет, нет, нет, никакой засады, никакой чрезвычайной ситуации, никакой паники. Да, в этом-то и проблема, идиот не умеет водить. Дерьмовый звук двигателя, фонарный столб, мы доберемся туда. Если мне придется связать этого идиота веревкой и заставить его тянуть за нее, мы доберемся туда. Конец, выход.'

Он пытался ехать быстрее, но бамперная планка ослабла и царапала дорогу. Когда они подъехали к воротам Уччардионе, когда полиция открыла ворота, Паскуале увидел двух членов экипажа головной машины, и они приветствовали его возвращением домой, подбадривая аплодисментами, смеясь над ним.

"Я должен знать больше".

Отчаяние. "Я больше ничего не знаю".

"Тогда мы не занимаемся бизнесом".

Мольба. "Я рассказал тебе то, что знал, все".

"Это разочарование для меня, что означает, что разочарование будет и для тебя".

Хныканье. "Все, что я знал, я рассказал тебе, и ты обещал ..."

Судья почесал кожу головы под своими густыми седыми волосами, а затем снял очки с лица и взял дужки очков, где они должны были надеваться на уши, в рот. Он пожевал пластик. Это была его тактика. Тактика заключалась в том, чтобы позволить тишине сохраниться в комнате для допросов. Заключенный был преступником-убийцей, но Тарделли, по правде говоря, испытывал некоторую симпатию к негодяю. Негодяй перешел границу, пытался сотрудничать, но с неадекватной информацией. На следующий день шел десятый день, и без существенной информации у него не было бы оснований просить о продлении операции наблюдения. Негодяй пытался обменять другие имена, другие преступления, но они не представляли интереса для магистрата.

"Ты должен рассказать мне больше о Марио Руджерио и районе Капо".

"Мне сказали, что он пользовался баром. Мне сказали, что у него болел живот. Вот и все.'

"Недостаточно. Где он остановился?'

"Я не знаю".

"Бар продан, новый владелец. Старый владелец, к счастью, умер. Мне не у кого спросить, кроме тебя. Как часто он туда ходил?'

"Я не знаю".

"Во что он был одет?"

"Я не знаю".

"С кем он был?"

"Я не знаю".

Судья аккуратно положил очки обратно на стол. Дверь тихо открылась и тихо закрылась. Он закрыл папку, которую изучал, поднял с пола свой портфель и положил в него папку. Самый молодой из его рагацци, Паскуале, стоял у двери. Было много подходов, различающихся тактик, которые он использовал, допрашивая людей Чести. Он мог быть суровым или нежным, презрительным или уважительным.

Он мог заставить их поверить, что они были неотъемлемой частью расследования или что они были не относящимся к делу мусором. Он щелкнул защелкой на своем портфеле.

Он сказал без всякого интереса: "Видишь ли, мой друг, когда тебя отведут обратно в твою камеру, ты завершишь программу тайных посещений этой комнаты. Я уверен, что твоя мать, хорошая и набожная женщина, попросила меня встретиться с тобой, и я обязал ее. Только не снова, потому что я занятой человек. Позвольте мне объяснить вам последствия отсутствия у вас подробных знаний о Марио Руджерио и вашей неспособности получить статус защиты.

Уверяю вас, на лестничной площадке вашей камеры будет кто-то, кто будет знать, что вас трижды доставляли в медицинское отделение. Также, уверяю вас, в другом квартале будет кто-то, кто из высокого окна видел, как я приходил сюда три раза. Кто-то видел твои передвижения, а кто-то видел мои передвижения. Вы должны надеяться, что эти люди не встретятся, не заговорят, не сравнят то, что каждый из них видел. Но в таком месте, как это, много разговоров, много встреч. Я вижу, что ваша жена навестит вас сегодня днем, позже. Я предлагаю вам поговорить со своей женой, матерью ваших детей, и рассказать ей о наших встречах, потому что я верю, что у нее может быть возможность убедить вас вспомнить больше. Изо всех сил постарайся вспомнить.'

Заключенного вывели.

Судья сказал: "Проблема, Паскуале, в том, что я должен каждый день иметь дело с таким человеком. Можно быть нечувствительным, быть опущенным, лежать с ними в грязи. Ты думаешь, я порочен, Паскуале? Он не получит статус защиты, но через несколько дней, чтобы он поразмыслил над глубинами своей памяти, своих знаний, я переведу его куда-нибудь на материк, где он в большей безопасности. Когда ты лежишь в грязи, ты становишься запачканным.'

Он пришел домой с ранней смены. Он бросил два пластиковых пакета на кухонный стол. Его жена гладила юбку.

Через открытое окно кухни доносился шум многоэтажки, музыка, крики, детский плач и запах канализации. Еще один год... Возможно, небольшая квартира у моря на востоке острова, недалеко от Мессины, или Таормины, или Рипосто, где "Коза Ностра" была менее грозной, возможно, бунгало с двумя спальнями и пенсией от государства.

Она ненавидела то, что он делал, и не поднимала глаз от гладильной доски.

Джанкарло налил себе стакан сока. Он выпил лимонный сок, который она приготовила. Он взял пакеты со стола и отнес их в шкаф. На полу буфета стояли четыре картонные коробки: одна для картошки, одна для фруктов, одна для зеленых овощей и одна для лимонов. Еще один килограмм картофеля, еще один килограмм яблок и килограмм апельсинов, еще одна цветная капуста и полкило шпината, и еще три лимона. Он посмотрел вниз на коробки, все почти заполненные.

Она повесила юбку на проволочную вешалку. Она взяла блузку из корзины для стирки.

Он закрыл дверцу шкафа.

"Все закончено. С завтрашнего дня ты сама ходишь по магазинам.'

Джанкарло достал свой пистолет из наплечной кобуры под легкой курткой, очистил его и вынул магазин. Она продолжила гладить. Он пошел в их спальню отдохнуть. Послезавтра в кухонном шкафу больше не будет лимонов для картонной коробки, а также картофеля, зеленых овощей или фруктов. Он слишком долго занимался наблюдением, чтобы испытывать чувство неудачи.

Франко вел машину. Это был старый Fiat 127, модель, которая больше не выпускалась. Кузов проржавел, но двигатель, покрытый слоем масла и копоти, оставленным для случайного осмотра полицией, был точно настроен и способен развивать скорость автомобиля до 170 километров в час. Это была подходящая машина, чтобы привезти скромного пожилого священника из сельской деревни в дом, где царит траур. Ничто не было оставлено на волю случая, все было подготовлено с особой тщательностью, за передвижение скромного и пожилого священника отвечал Франко. Франко, с дневной щетиной на лице, в плохо сидящем пиджаке и галстуке, который не совсем ровно прилегал к воротнику рубашки, которая была на сантиметр тесновата, ехал медленно, потому что Марио Руджерио не любил, когда его разбрасывало на быстрой машине. Радио, установленное на приборной панели между коленями Франко и священника, не воспроизводило музыку и разговоры радиостанций RAI, но было настроено на крайний диапазон УКВ, чтобы получать предупреждения о военных блокировках дороги от двух машин, которые ехали впереди, и предупреждения из машины сзади о любых возможных подозрениях на полицейский хвост.

Солнце уже садилось за горы на западе. Огни Катании сливались с сумерками.

Ответственность за переезд Марио Руджерио в дом, где проходит траур по человеку из Катании, вызвала у Франко редкую гордость. На тротуаре перед многоквартирным домом должна была быть полиция, не в форме. Там были бы наспех смонтированные камеры, установленные людьми, одетыми в спецодежду телефонной или электрической компании, охватывающие переднюю и заднюю части жилого дома. Номер Fiat 127 и цвет его краски, конечно, были бы отмечены, но к утру машину покрасили бы заново и поменяли бы регистрационные номера. Скромный и пожилой священник из сельской местности не подвергся бы преследованиям со стороны полиции, не подвергся бы допросу или обыску тела после смерти. Гордость Франко проистекала из его веры в то, что возложенная на него ответственность ясно, как горная вода, указывала на то, что теперь он любимец Марио Руджерио - не Кармине, который был высокомерным идиотом, не Тано, который был жабой и раздувался от самомнения. Он верил, что на него будет возложено больше ответственности, пока не встал за правое плечо Марио Руджерио, бесспорный советник Марио Руджерио. Радио молчало. Никаких военных дорожных заграждений на подходе к жилому кварталу и никакого хвоста. Ублюдки будут полагаться на группы наблюдения на улице и удаленные камеры. Он ехал по улице, и когда начал переключать передачи, он уважительно толкнул Марио Руджерио локтем и указал на пепельницу.

Скромный и пожилой священник затушил сигариллу, сильно закашлялся, сплюнул в носовой платок. Он плавно затормозил перед главным входом в многоквартирный дом, где уличные фонари были самыми яркими. Когда он выходил из машины, когда его видели люди из службы наблюдения и камеры, Франко, казалось, изучал клочок бумаги, как будто на нем были написаны указания, как будто он был чужаком в городе, как будто он просто привез скромного и пожилого священника из деревушки за городом.

Двое молодых людей стояли в тени рядом с дверью, и на другой стороне улицы должны были быть еще двое, и еще двое дальше по улице, и у них были бы камеры.

Священник шел с помощью больничной палки, на которой был укрепляющий зажим для предплечья, и Франко шел с ним, как будто готовый взять его за другую руку, если священник споткнется. Проходя мимо полицейских, священник пробормотал приветствие, возможно, благословение, но они проигнорировали его. Священник нерешительно прошел по мраморному полу коридора к блоку, как будто такая роскошь не была частью его жизни в деревне. Они поднялись на лифте. Лицо Марио Руджерио было бесстрастным. Франко не мог прочитать его мысли. Этот человек был великолепен. У этого человека была такая власть.

Маленький, старый, и такое присутствие. Империя этого человека простиралась по ширине острова, по длине Европы, по океану, и Франко был его любимцем. Типичным проявлением великолепия этого человека было то, что он подошел к входной двери квартиры и позвонил в звонок, чтобы его впустили в дом убитого соперника.

Дверь была открыта.

Франко носил пистолет, пристегнутый ремнем к голени. Он почувствовал, как страх рассеивается.

Квартира была переполнена сторонниками погибшего соперника и его семьей. Мгновенный жест, рука Марио Руджерио на руке Франко, пожатие было твердым, как сталь, приказ, чтобы он оставался на месте, и ему передали больничную палку. Марио Руджерио, убийца, теперь капо ди тутти капи, потому что соперник был удален, вышел вперед, а болельщики и соперники отступили и освободили для него проход. Франко видел, что никто не осмеливался встретиться с ним взглядом, ни у кого не хватало смелости или глупости осудить его.

Франко последовал за ним в гостиную и ждал у двери, пока Марио Руджерио подходил к вдове, одетый в черное, сидящий с покрасневшими глазами. Вдова поднялась, чтобы поприветствовать его. Он взял руки вдовы и держал их в своих. Он произнес слова искреннего сочувствия. Он вызывал уважение. Он отклонил предложение алкоголя от сына убитого, сок был бы очень кстати. Он дал достоинство. Марио Руджерио, за которым наблюдал Франко, серьезно поблагодарил сына убитого за сок. Его присутствие было принято, потому что он принес уважение, придал достоинство мертвецу. Франко понял. Власть Марио Руджерио, одетого как скромный и пожилой священник, над Коза Нострой была абсолютной.

Более часа Марио Руджерио беседовал со вдовой, сыном вдовы и семьей вдовы. Когда он уходил, он ковылял, опираясь на свою больничную палку, мимо полицейских, дежуривших на наблюдении, мимо камер.

С двумя машинами впереди и одной сзади, Франко, которого распирало от гордости, вез его обратно в Палермо сквозь ночную тьму.

Она посмотрела заключенному прямо в глаза, и когда он опустил голову, она потянулась вперед и приподняла его подбородок, чтобы он посмотрел на нее.

Она была дочерью капо городского округа Калса. Ее братья пошли по стопам ее отца.

Через стол, тихим голосом, чтобы ее не услышали охранники, другие заключенные и их семьи, она выплюнула ему свое сообщение.

"Я скажу своим детям, не вашим детям, моим детям, что у них больше нет отца. Я скажу им, что они должны забыть своего отца. Для меня, для моих детей вы мертвы. Ты слушал свою мать, всегда слушал свою мать, так что теперь твоя мать может подтирать тебе задницу за тебя, но не за меня и не за моих детей. Если мне предложат защиту, то я откажусь от нее. То, что ты задумал, навлечет позор на тебя, на меня и на твоих детей. Теперь мне противно, что я лежал с тобой и сделал тебе детей. Ты дал ту же клятву, что и мой отец, ту же клятву, что и мои братья, и ты предаешь клятву. Я рассказываю тебе о твоем будущем, с того момента, как я уйду отсюда, со времени, когда я встречусь с моим отцом и моими братьями. Куда бы вас ни поместили, смотрите, есть ли кто-нибудь позади вас, когда вы стоите на крутых ступеньках. Когда вы приближаетесь к любой группе, обратите внимание, у кого из мужчин нож. Когда вы лежите ночью и слышите шаги, подумайте, не принесли ли веревку для вашего горла. Когда вы едите, подумайте, есть ли яд в вашей пище. Это твое будущее. Не мое будущее, не будущее моих детей, у которых нет отца. Ни для меня, ни для них ты не существуешь, никогда не существовал.'

Она позволила его подбородку опуститься. Слезы текли по его щекам. С достоинством, не оглядываясь, она направилась к двери.

"Что я хочу сказать, Билл - ты уверен в своей победе?"

"В безопасности. Уходи".

"Я говорю, что на этом конце регулярно происходит перемешивание дерьма".

"Я что, тупой, Рэй? Какое отношение к этому имеет твой конец?'

"Это шоу под кодовым названием Хелен, багаж, за которым пришел твой парень".

"В этом наша проблема".

"И моя проблема тоже. На меня напал один из местных жителей здесь. Цитата: "Взяли на себя смелость, вы, высокомерные кровавые люди, оказать давление, а затем отправить девушку из маленького городка в Палермо на какую-то кровавую операцию, которую вы придумали. С кем ты это согласовал?", конец цитаты. Билл, вот почему это моя проблема.'

"К чему это приведет?"

'Почему я потею на ней, не знаю. Я живу в этом городе, Билл, три года. За три года ты узнаешь, как работают люди. Здесь они действуют изощренно. Старый лев теряет зрение, у него блошиные царапины, желтые зубы, но он все еще думает, что охотится с лучшими из прайда. Меня обвиняют в том, что я схватил его за хвост и выкрутил его. Он зол, и он спокоен, что означает, что он думает хитро.'

"Ты далеко впереди меня, Рэй".

"Я подумал, тебе следует знать, что они могут попытаться надуть нас".

"Разве мы все не идем в одном направлении?"

"Разве это не было бы здорово? К чему я клоню, так это к тому, что если что-то случится, то поднимется сильный запах дерьма, неприятный, с кодовым именем I lelen, с твоим багажом, как будто меня могут выгнать из города, как будто это поднимется до самого верхнего этажа. Я останусь рядом.

Спокойной ночи, Билл. У меня просто плохое предчувствие.'

Он положил трубку. Он выключил шифратор, затем набрал еще раз. Он сказал своей жене, что на сегодня у него все, и дал ей название и адрес ресторана на Фулхэм-роуд, где он с ней встретится. Он убирал со своего стола, когда понял, что Дуайт Смайт все еще сидит за своим столом снаружи, и всегда было необходимо, когда использовался шифратор безопасности, говорить немного громче.

"Ты слышал это, Дуайт?"

'Извини, но было бы трудно не сделать этого.'

"О чем ты думаешь?"

То же, что я сказал тебе в первый раз, то же, что ты проигнорировал. План был сумасшедшим. Когда безумный план распространяется, доходит до самого верха, когда большие парни должны гарантировать безумный план, они бегут в укрытие. Ты предоставлен самому себе, Рэй, но я полагаю, ты думал об этом.'

Она лежала на своей кровати и переворачивала страницы своей книги.

"Если это все, Анджела, я займусь детскими ваннами", - сказал Чарли. "Я думаю, ты сотворил чудеса".

"Спасибо вам за вашу помощь", - сказала Анджела.

И Чарли прошел в гостиную, где сидел Пеппино, вернувшийся домой час назад, без пиджака, с виски в руке и ослабленным галстуком, и где дети играли с подарками, которые им принесли. Там была машинка на батарейках, которую Марио Пикколо гонял по выложенному плиткой полу, и кукла, которую Франческа раздела, а затем снова одела. Для Анджелы там был шелковый платок для головы, а для Чарли - коробка кружевных носовых платков. Она оставила Анджелу на кухне с макаронами, готовыми к отправке в кастрюлю, и уже смешанным соусом, мясо, нарезанное тонкими ломтиками, в холодильнике, овощи вымыты, фрукты в миске и сыр на деревянной подставке. Вино было охлажденным, а минеральная вода. За Пеппино и детьми, в обеденном алькове, Чарли накрыл стол на восемь персон.

"Давайте, Марио и Франческа, пора мыться, давайте", - сказал Чарли.

"Так скоро, так рано?" Пеппино спросил.

Чарли взглянула на часы на своем запястье. "Думаю, мне лучше продолжить, потому что потом мне понадобится душ и время, чтобы переодеться. Я подумала, что надену то, что ты...

И Пеппино сказал, так буднично: "Я не думаю, что тебе нужно быть с нами, Чарли. Я так понимаю, Анджела сказала вам, что у моего отца день рождения - семейный разговор, сицилийский разговор. Я думаю, что для тебя это было бы очень утомительно, очень скучно для тебя.'

"Не беспокойся за меня, я просто посижу..."

И Пеппино сказал: "Мои отец и мать из здешней деревни, Чарли. Я думаю, вам было бы трудно понять их диалект. Им было бы не по себе с незнакомцем - незнакомцем не для нас, а для них, - так что лучше тебе не сидеть с нами сегодня вечером. Анджела уложит детей спать.'

"Конечно, Пеппино. Я вполне понимаю...'

В обеденный альков, к столу, и Чарли убрал накрытое место и убрал стул. Осталось семь мест и семь стульев. Она пошла на кухню и сказала Анджеле, без комментариев, что Пеппино подумал, что ей будет скучно ужинать с его родителями. Она наблюдала за Анджелой и увидела, как застыло лицо женщины, и ей стало интересно, выйдет ли Анджела из кухни в гостиную и устроит скандал Чарли за ужином. Анджела кивнула, как будто у нее не было желания сражаться. Она искупала детей, одела их в их лучшие одежды и вернула их Пеппино. Она сделала себе сэндвич на кухне. Она ушла в свою комнату.

Она попыталась читать. Она лежала на своей кровати, одетая, переворачивала страницы и ничему из них не научилась. Она прислушалась. Подъехала машина. Она услышала гул голосов и радостные крики детей. Она услышала шаги в коридоре, за своей дверью, которую она оставила на дюйм приоткрытой. Она услышала звуки из кухни.

Она попыталась прочитать...

Ради Бога, Чарли...

Она перевернула страницу назад, потому что ничего не впитывала из того, что читала.

Ради бога, Чарли, это просто работа ради работы.

Она положила книгу на столик рядом с кроватью.

Ради Бога, Чарли, основная работа заключается во лжи.

Она поднялась с кровати. Она поправила волосы.

Это было то, ради чего она приехала, ради чего путешествовала, именно поэтому она покинула бунгало и класс 2В. Она сделала глубокий вдох. Она изобразила улыбку на лице. Она вышла из своей комнаты и сначала направилась на кухню, где увидела грязные тарелки с макаронами и мясными блюдами, а рядом с плитой стояла еще одна тарелка, на которую была накрыта крышка от кастрюли, как будто для того, чтобы сохранить тарелку теплой. Она пошла по коридору в сторону голосов, доносившихся из обеденной ниши за гостиной. Она вошла в гостиную, и улыбка застыла на ее лице. Только дети заливались смехом за столом и играли с машинкой и куклой, но разговоры прекратились. Стул во главе стола был пуст. Она подавила дрожь в своем голосе, заговорила смело.

Чарли спросила Анджелу, не может ли она помочь уложить детей спать.

Анджела и Пеппино сели друг напротив друга, затем дети, затем два старика. На лице Пеппино была тень раздражения, а на лице Анджелы была боль. В конце стола, по обе стороны от пустого места и пустого стула, сидели родители Пеппино. На старике был плохо сидящий костюм, но из хорошей ткани, а его воротничок и галстук свисали с тонкой шеи. Пожилая женщина была одета в черное, с белыми редкими волосами, собранными в пучок. Чарли видела их дом, она прошла мимо открытой двери их дома, она услышала, как в их доме играет радио, и почувствовала запах готовящейся в их доме еды.

Пеппино сказал: "В этом не будет необходимости, Анджела уложит детей спать. Спасибо за предложение. Спокойной ночи, Чарли.'

Он не представил ее. Глаза старика были устремлены на нее, яркие на его постаревшем морщинистом лице. Пожилая женщина неодобрительно посмотрела на нее, затем снова начала снимать кожуру с яблока.

Чарли улыбнулся. "Верно, я просто поинтересовался. Было бы неплохо лечь пораньше.'

Она вернулась в свою комнату. Она снова оставила дверь на дюйм приоткрытой. Она села на кровать.

Ее пальцы легли на циферблат наручных часов. Она задавалась вопросом, где он был, слушал ли Аксель Моэн. Ей было ясно, что ей здесь не рады, и вот пустой стул, и на тарелке еще теплая еда. Ритм кодов звучал в ее голове. Где он был? Он слушал? Ее палец скользнул к кнопке на часах на ее запястье.

Она подала сигнал. Она сделала паузу. Она снова подала сигнал. Где он был? Услышал бы он это? Она нажала на кнопку, тот же ритм.

Возбуждение захлестнуло ее. Это была ее сила...

Она пошла в ванную, умылась и помочилась, а вернувшись в свою комнату, разделась. Звуковой сигнал, который она послала три раза, был ее силой

...

На мгновение она прижала медведя к себе, как будто медведь должен был разделить ее волнение из-за силы. Она выключила прикроватную лампу. Она лежала в темноте. Пытаюсь не заснуть, слышу звуки на кухне, слышу, как спускается вода в туалете, слышу, как дети идут с Анджелой в свои комнаты, слышу невнятный гул голосов. Пытаясь не заснуть, и плывет по течению, держа палец на кнопке наручных часов, и плывет дальше, как будто волнение истощило ее. Когда она дрейфовала, ей снился сон. Когда она приходила в себя после каждого сна, эпизодически, она рывком просыпалась, убивала каждый сон и смотрела на флуоресцирующий циферблат своих часов. Приближалось десять часов, и одиннадцать, и полночь, и мечты было все труднее убивать, и она дрейфовала быстрее, дальше.

Ей снился молодой человек на газетной фотографии с перерезанным горлом и растекшейся кровью, и история, которую рассказал Бенни, и вертолет.

Ей снилась тень в дверном проеме, и как ее дверь закрывается.

Ей снился зависший вертолет и люди в балаклавах, и шарканье мягкой обуви в коридоре, и Аксель Моэн, стоящий под деревьями за песчаным пляжем... Чарли спал.

'Который час?'

"Прошло тридцать минут с того момента, когда вы спрашивали в последний раз".

"Какого черта она там делает?"

"Ты хочешь, чтобы я подошел к двери, разбудил весь дом, попросил разрешения поговорить с ней, а затем спросил ее?"

"Она отправила сигнал готовности".

"Она отправила сигнал готовности. Она не послала немедленную тревогу и не отправила "Отбой".'

"Прошло шесть часов с тех пор, как она отправила сигнал готовности".

"Правильно, Аксель, потому что сейчас три часа, то есть полчаса после того, как мы в последний раз вели эту дискуссию".

"Не понимаю этого". "Что я понимаю, Аксель, я очень доволен, что не вызвал героев карабинеров. Сверхурочная работа, необходимость отчета, я очень доволен.'

"Я надеру ей задницу".

"Она будет очень избита. Ты говорил это и полчаса назад, и час назад.'

"Но это просто чертовски непрофессионально".

"Именно так, Аксель. Потому что она не профессионал.'

Они сидели в машине. Последние дискотеки давно закрылись, бары на пьяцца тоже, детишки на мотоциклах и самокатах с ревом умчались в ночь. Монделло был опустошен. Улица, на которой они припарковались, недалеко от площади и в квартале от береговой линии, была пустынна. Аксель взял из пачки "Лаки Страйк", выругался себе под нос и передал пачку "Ванни", а "Ванни взял последнюю сигарету из пачки. Спичка вспыхнула в салоне автомобиля.

"Это вроде как решает дело, не так ли? Я имею в виду, я не собираюсь, черт возьми, сидеть здесь без сигарет.'

Аксель смял пустую пачку. Он бросил его на пол рядом с готовым пакетом Ванни и рядом со смятой оберткой от съеденной ими пиццы. Они курили.

Они тянули свои сигареты до тех пор, пока не обожгли пальцы. Они бросали свои сигареты в открытые окна.

"Что ты думаешь?"

"Я думаю, Аксель, что нам пора спать. Ты злишься?'

"Я надеру ей задницу".

"Я думаю - знаешь, что я думаю? Я думаю, и ты меня не полюбишь", - Ванни широко улыбнулась. "Я думаю, тебе не все равно, и я думаю, ты очень боишься за нее".

'Я пну ее так, что у меня заболит нога'.

Компанию Гарри Комптону составил только ночной дежурный офицер.

В настроении упрямого гнева он позвонил в Рим, и Альф Роджерс сказал ему, что отчет придет, но поздно вечером, и он сказал, что будет ждать.

Командир любил употреблять фразу, что-то о том, что основной работой S06 является "разоблачение незаконности", фразу, которую декламировали приезжим политикам и бюрократам. Перед детектив-сержантом, на его столе, был источник этого упрямого гнева. Камера в Хитроу показала незаконность. Владелец итальянского паспорта Бруно Фиори семью часами ранее прошел через второй терминал Хитроу. На фотографии, сделанной камерой на высоком настенном кронштейне, видно, как он предъявляет итальянский паспорт на эмиграционном столе, и приказ о том, чтобы владельца этого паспорта не задерживали, не допрашивали, не ставили в известность о каком-либо расследовании, был самым конкретным. Этот ублюдок беспрепятственно добрался до своего бегства. На фотографии был безупречно красивый мужчина, хорошо одетый, расслабленный, и этот ублюдок должен был находиться в комнатах для допросов или в камере.

Прозвенел звонок. Звонок был пронзительным и резким. Ночной дежурный офицер поднялся со стула, но Гарри Комптон жестом велел ему сесть и вернуться к своей газете. Он поспешил в кабинет мисс Фробишер, заброшенный и оставленный нетронутым до утра.

Сообщение выскочило из принтера. Он прочитал...

КОМУ: Гарри Комптон, S06.

ОТ: Альфред Роджерс, DLO, посольство Великобритании, Via XX Settembre, Рим.

ТЕМА: МАРИО РУДЖЕРИО.

Дата РОЖДЕНИЯ. 19/8/1934.

ПОБ. Прицци, западная Сицилия.

РОДИТЕЛИ. Росарио р. 1912 (все еще жива) и Агата р. 1913 (все еще жива).

Другие их дети - Сальваторе 1936 г. р. (заключен в тюрьму), Кармело 1937 г.р.

(психически ненормальный), Кристофоро р. 1939 (убит в 1981), Мария р. 1945, Джузеппе р. 1954 (см. ниже).

семья. Женился на Микеле Бьянчини (из семьи LCN Трапани) в 1975 году.

Сальваторе (s) 1980 г.р., Доменика (d) 1982 г. р. Живу сейчас в Прицци.

Описание. Высота 1,61 метра. Вес (по состоянию) 83 килограмма. Голубые глаза. Никаких хирургических шрамов, о которых известно. Считается, что он тяжелого и мощного телосложения (за 20 с лишним лет не было ни одной фотографии, ни одного положительного наблюдения за этот период). Неизвестно, поседели ли темно-каштановые волосы сейчас или крашеные, также неизвестно, носит ли очки регулярно.

Он отнес листы бумаги обратно на свой стол.

"Не хотите кружечку кофе, сквайр? Просто готовлю одну для себя.' Ночной дежурный офицер сворачивал свою газету.

"Нет, спасибо".

БИОГРАФИЯ. Формальное образование, начальная школа, Прицци, 1939-43.

Путешествовал со своим отцом - водителем контрабандного грузовика. 1951 - осужден за покушение на убийство, Суд присяжных, Палермо (предположительно, жертва отказывала ему в "достаточном уважении"). В тюрьме Уччардионе предположительно задушил двух других заключенных, ни свидетелей, ни улик. Выпущен в 1960 году, став присягнувшим человеком чести. С тех пор не арестовывался. Заочно обвинен в убийстве, торговле наркотиками и многом другом. Полагал, что у ФБР / DEA есть достаточные доказательства для предъявления обвинения в США. Союзник Корлеонези (Риина, Провенцано и т.д.), Но, как считается, сохранил независимость. Борьба за власть (аресты после Корлеонези) указывает на то, что РУДЖЕРИО несет ответственность за исчезновение капо Агридженто и последнее убийство капо Катании.

"С тобой все в порядке, сквайр? Уверен, что не хочешь кофе? Здесь есть сэндвич, миссис всегда готовит достаточно для кровавого чаепития.'

"Нет, спасибо".

"Просто спрашиваю. Только ты выглядишь так, будто кто-то схватил твои пупсики и всемогуще изверг их. Не хотел прерывать...'

ОЦЕНКА. Чрезвычайно скрытный, репутация человека, чрезвычайно заботящегося о своей личной безопасности, никаких успешных прослушиваний, никаких документов не найдено. Также усилил общую безопасность "семей" в LCN, находящихся под его контролем, ввел систему сотовой связи, следовательно, в последнее время программа pentito (супер-трава) не предоставляла против него никакой информации. Итальянские власти считают его безжалостным убийцей.

Отчет SCO: "Невежественный, но у него есть интуиция и интеллект, его действия очень трудно предсказать".

Отчет мобильной эскадры: "Жестокий, агрессивный, мстительный, с проницательностью и решимостью выше среднего".

Отчет DIA: "У него есть власть над жизнью и смертью, невероятное личное присутствие и склонность к жестокому садизму, НО (мой акцент, AR) он доведен до жалкого состояния, потому что он не может открыто передвигаться, не может открыто жить со своей семьей. Он погружен в ужас убийства, существует в атмосфере напряженности и страха, отсюда и жестокая паранойя.'

Судья Рокко Тарделли (расследующий дело Руджерио) в недавнем отчете Минюсту: "[Руджерио] - превосходный стратег, считает, что будущее LCN в международных сделках, выступая в качестве посредника для картелей, Триад, якудзы, русской мафии. Его репутация идет впереди него, его считают сочетающим опыт с проницательностью. Если он добьется господства в LCN, он будет стремиться направить огромную мощь этой организации за пределы Италии.'

В то время, когда усилия итальянского государства против LCN теряют импульс, казалось бы, Руджерио взял ситуацию под свой контроль.

(ДЖУЗЕППЕ РУДЖЕРИО см. в приложении).

Альфред Роджерс, DLO, Рим.

Когда-то он думал, что молодая женщина на выпускной фотографии на стене над телефоном - не его забота. Он испытал острое чувство стыда. Он запер отчет в стенном сейфе. "Думаю, тогда я оттолкнусь. Я почти закончил. " "Лучшее место, сквайр, в постели с хозяйкой. Они не благодарят вас здесь за то, что вы играете добросовестно.

Не обращайте внимания на мой вопрос - вы видели. 1 призрак или что-то в этом роде? Прости, прости, просто моя маленькая шутка

...'

Глава тринадцатая

"Ты опоздаешь, Чарли. Это не может подождать? - крикнула Анджела из-за кухонной двери.

Она спешила по задней дорожке, мимо бензобака и мусорных баков, к линии для стирки. Ее лифчики, трусики, футболки и джинсы промокли у нее в руках. Линия для стирки была позади виллы. За линией для стирки была задняя стена дома. В стене была утоплена прочная деревянная дверь с висячим замком, закрывающим ее на замок. Стена была слишком высока, чтобы она могла что-то разглядеть, но над стеной была крупная осыпь и отвесный склон утеса.

"Не пройдет и секунды, Анджела, не пройдет и минуты".

Она схватила пригоршню колышков из пластикового пакета, висевшего на бельевой веревке. Она развешивала одежду на веревке. Она увидела ублюдка. Эй, "развратник", либертино, получаешь кайф от просмотра развешанных лифчиков и трусиков? Хочешь заполучить их своими грязными руками? Он стоял рядом с тачкой, и когда она бросила ему вызов своим пристальным взглядом, он начал царапать своей метлой дорожку к двери в стене. Он согнулся. Старая рука, обветренная, костлявая и грязная, опустилась на землю рядом с тропинкой, он что-то поднял и бросил в тачку. Она видела это. Она увидела раздавленный кончик сигариллы на верхушке листьев в тачке.

Линия одежды была завершена. Она остановилась, она подумала, затем она побежала обратно на виллу.

Анджела приготовила детей во внутреннем дворике, и коляску с малышом Мауро, и список покупок на день.

"Не утруждай себя мытьем вчерашней посуды, Анджела, я сделаю это, когда вернусь. И ничего, если я привнесу немного культуры в систему сегодня днем? Я увижу тебя.

Давайте, дети.'

Когда она проснулась, Пеппино уже встал и сидел в гостиной с рабочими бумагами. Когда она пошла на кухню, чтобы приготовить детям завтрак и согреть молоко для малыша, раковина была заполнена грязной посудой, поверх которой стояли кастрюли, а Анджела готовила кофе. У нее нет возможности осмотреть мягкое сиденье стула в конце обеденного стола, у нее нет возможности проверить количество использованных тарелок или количество ножей и вилок. Она считала себя чертовски умной, раз предложила помыть посуду. Верно, чертовски умно, что она заметила, как "развратник" подобрал окурок сигариллы в задней части виллы, рядом с дверью в стене. Он курил сигареты, отвратительные итальянские сигареты, и Анджела не курила сигариллы, и Пеппино не курил сигариллы, и вчерашнего старика вряд ли отправили бы через кухню, мимо бензобака и мусорных баков за острой затяжкой. И там были беспорядочные воспоминания о ее сне.

Чертовски неумно, что она спала ... черт... не смог оставаться в сознании.

Ее разум был разбит на части. Одно отделение спускалось с холма и легко передвигало коляску по собачьей грязи, уличному мусору и дорожным ямам, водило детей в школу и детский сад, имея при себе сумочку и список покупок. В отдельном отделении были ложь и часы на ее запястье, и грязные тарелки в раковине, и стул, и окурок сигариллы... Она отвезла маленького Марио в школу и проводила Франческу до дверей детского сада. Она была на площади, рука небрежно покоилась на ручке детской коляски, и тут раздался звук клаксона. Она изучала список покупок. Она резко обернулась. Пеппино помахал ей рукой, а затем уехал на своей большой машине. Она помахала в ответ. Если бы она была чертовски умна, достаточно умна, чтобы вызвать подозрение, тогда был бы Пеппино тем, кто задушил ее, пырнул ножом, избил, а затем отобрал его ужин? Она купила молоко и свежие булочки. Она направлялась к фруктовому ларьку.

"Продолжай идти, вниз к морю, не сворачивай".

Холодный и резкий голос. Боже, и этот чертов голос был безжалостен, черт возьми. Она выпрямила спину, как будто пыталась показать неповиновение, но она сделала, как ей сказали, и она спустилась к главной дороге, дождалась светофора, ни разу не обернувшись, толкнула коляску через дорогу. Она прислонилась к перилам. Ребенок просыпался, и она мягко покачивала коляску.

"Если ты не можешь с этим справиться, тогда тебе следует сказать об этом и тебе следует уволиться".

"Это чертовски несправедливо".

Рычащий голос с резким акцентом проскрежетал позади нее. "Если ты не можешь справиться с этим, тогда уходи.

Иди домой.'

Она уставилась на воду. Небольшая флотилия рыбацких лодок выходила в море, оседлав волну. Ветер освежил ее лицо. "Я делаю, что могу".

"Тебе нужен список? Предмет, ты отдаешь свои сообщения чертову ребенку, с которым можно поиграть. Он играет, мы сражаемся. Мы вызвали вертолет, у нас была целая команда - ты облажался.'

"Это больше не повторится".

Этого не произойдет, если ты уйдешь. Предмет, который вы отправили в режим ожидания прошлой ночью. Я сижу с компанией, отсиживаясь в машине, до половины четвертого утра. У меня наготове усиленная команда до половины третьего. Ты забыл отправить Стенда в отставку?'

"Я делаю все, что в моих силах".

"Если твои старания не лучше, тогда тебе следует отправиться домой".

"Мне очень жаль".

"Черт возьми, должно быть. Почему ты не отправил Стенда на место?'

Она набрала воздуха в легкие. Ветер трепал ее волосы. Она сказала тихим голоском: "Я думала, он может прийти. Это была небольшая семейная вечеринка в честь дня рождения отца Джузеппе. Я не был включен. Мне сказали, что это будет "утомительно" для меня. Я пытался не заснуть в своей комнате, я пытался. Я пошел спать.'

"Это жалко".

"Я сделал все, что мог, черт возьми ..."

"Он пришел?"

"Он курит сигариллы?"

"Откуда, черт возьми, мне знать?"

"Тогда я не знаю, приходил ли он".

"Подумай о возвращении домой, если ты не можешь выполнять работу".

Она обернулась. Она нарушила правило, которое он установил. Она столкнулась с Акселем Моэном. Она увидела холод в глазах Акселя Моэна, и презрение, появившееся у рта Акселя Моэна, и гнев, отразившийся в нахмуренном лице Акселя Моэна. Она хотела прикоснуться к нему, и она хотела, чтобы он обнял ее... Она отвернулась от него. Будет шторм, потому что усиливается ветер.

Он сказал, коверкая слова: "Если ты не можешь с этим справиться, тогда тебе следует уйти".

Она наблюдала за рыболовным флотом, который уменьшался, оседлав гребни волн. Она пошла купить свежих фруктов.

Вернувшись на виллу, Чарли обнаружила, что Анджела закончила мыть тарелки и столовые приборы со вчерашнего вечера, и они были убраны в шкафы, а мягкое кресло в столовой было вычищено вместе с другими стульями, и она не могла видеть, сидели ли на нем.

"И каков вывод?"

Джанкарло стоял вместе с остальными членами команды, всеми, за исключением тех, кто работал в последнюю ночную смену. Для мобильного подразделения наблюдения squadra не было обычным делом встречаться со следственным судьей, который поручал им в начале операции и в конце операции, но это было требованием этого маленького и печального человека. Маленький и грустный человечек сидел на своем столе, его ноги были слишком короткими, чтобы доставать ступнями до пола, а руки были скрещены на груди. Джанкарло подумал, нелепая мысль и неуместная, что в глазах судьи была тупая усталость смерти, что в затемненной комнате царил мрак мертвой целлы деи конданнати. Им нечего было сказать и нечего сообщить, но он настоял на встрече с ними.

Заключения не было. Руджерио нигде не видно, никаких следов Руджерио. Но это были три команды всего из трех человек, а такой лабиринт, как Капо, поглотил бы сотню человек. Это был жест, но жест был символическим.

"Спасибо вам за ваши усилия". Попытка состояла в том, чтобы ходить, стоять, смотреть на лица и пытаться сопоставить лица стариков с фотографией. Фотографии было двадцать лет. Некоторые компьютерные улучшения фотографий были хорошими, некоторые - бесполезными. Они могли бы увидеть его, могли бы встать рядом с ним. "Спасибо вам за вашу преданность".

"Ни за что..." Командир подразделения смущенно уставился в пол.

И Джанкарло держал подарок за ягодицами. В этот момент он задался вопросом, как часто в этой комнате раздавался смех. Эта комната похожа на морг, на место черных сорняков и приглушенных голосов. Место для человека, который был осужден... Мог ли бедный ублюдок, маленький и печальный, осужденный, как было сказано, когда-нибудь смеяться? Говорили, что люди у двери снаружи, осужденные вместе с ним, не казались забавными созданиями, которые могли бы рассмешить беднягу. Джанкарло был самым старшим в команде, самым опытным, тем, кто не проявлял уважения ни к одному человеку, и его выбрали, чтобы преподнести подарок маленькому и грустному человеку, заставить его смеяться.

"В знак признательности за то, что я работаю на вас, dottore ..."

Джанкарло передал магистрату посылку, завернутую в блестящую бумагу и перевязанную подарочной лентой. Они смотрели, как его нервные пальцы развязали ленту и развернули бумагу.

Лимоны каскадом посыпались на стол, лимоны отскочили, лимоны упали на пол, лимоны раскатились по ковру.

Он понял. Быстрая улыбка скользнула по его губам. Он знал их работу, знал, как трудно изо дня в день ходить в район Капо и находить процесс, который позволял им сливаться с толпой в переулках. Он соскользнул со стола, подошел к Джанкарло и поцеловал его в обе щеки, и Джанкарло подумал, что это поцелуй приговоренного к смерти.

Когда наступало время упражнений, когда звонили колокола и ключи поворачивались в дверных замках, заключенный оставался на двухъярусной кровати.

Мужчины, с которыми он делил камеру, отправились на прогулку во двор внизу. Тюремный надзиратель увидел, что он сидит, сгорбившись, на нижней койке, и спросил заключенного, почему он не собирается заниматься спортом, на что ему ответили, что у него прострелена голова.

Когда на площадке перед блоком стало тихо, как и должно было быть в течение тридцати минут, заключенный встал. Его удивило, что его руки не дрожали, когда он расстегивал ремень.

Держась за ремень, он вскарабкался на верхнюю койку. Теперь он мог видеть через приземистое окно, сквозь решетки, панораму Палермо. Окно камеры было открыто. Сильный ветер ударил ему в лицо. Сквозь решетку он мог видеть горы над Палермо. В горах был дом его матери, в городе был дом его жены и его детей. Застегивая пряжку ремня на оконной перекладине, он слышал только вой ветра.

Его жена сказала ему, что он мертв. Магистрат сказал ему, что он умрет от толчка, или от удара ножом, или от яда.

Он сильно потянул ремень и проверил, что он прочно удерживается перекладиной.

Самоубийство было преступлением против клятвы, которую он дал много лет назад. Когда человек покончил с собой, он потерял свое достоинство и уважение, и это было преступлением против клятвы.

Заключенный обмотал конец ремня вокруг своего горла и завязал его узлом. Падение с верхней двухъярусной кровати было недостаточным, а ремень недостаточно длинным, чтобы он мог сломать шею, когда перенесет свой вес. Он бы задушил себя до смерти.

Ему больше нечего было сказать магистрату, больше нечего было рассказать о Марио Руджерио.

Он одними губами произнес молитву и попытался мысленно представить лица своих детей.

Он был подвешен, брыкался, задыхался, корчился, а под окном камеры мужчины выполняли монотонные круги упражнений.

"Так это и есть дом?"

"Это Чинизи, и это мой дом".

"Довольно симпатичное местечко, с большим характером", - жизнерадостно сказал Чарли.

Она посмотрела на главную улицу, Корсо Витторио Эмануэле. В конце улицы был гранитный склон горы, а над краем горы было чистое лазурное небо, по которому на ветру носились облачка. На фоне серой скалы, доминирующей над улицей внизу, стояла церковь, построенная с резкими и угловатыми линиями.

"Мой отец, прежде чем его убили, назвал Чинизи мафиози", - сказал Бенни.

Он придержал для нее дверь своей машины открытой. Она подумала, что это красивое место, и персонаж находился на элегантных террасах домов, которые обрамляли главную улицу. Окна большинства домов были закрыты ставнями, но на балконах стояли растения в горшках, стены домов были покрашены свежей белой и охристой краской, а главная улица перед домами была чисто подметена. На тротуаре между домами и улицей росли цветущие вишневые деревья, а под деревьями была россыпь розовых цветов.

"Я ничего не вижу, Бенни, не могу этого почувствовать. Может быть, я не мог многого увидеть в Корлеоне, может быть, я мог что-то почувствовать в Прицци, но не здесь. Кажется, здесь не к чему прикасаться.'

"Посмотри на гору", - сказал Бенни.

Чарли надела свою лучшую юбку, которую она купила на деньги Пеппино, и свою лучшую блузку. Она стояла, подставляя солнцу и ветру свои бедра и голени. Сила ветра пронеслась по главной улице. Она смело стояла, слегка расставив ноги, словно для того, чтобы собраться с силами. На нижнем склоне горы, где падение было менее сильным, рос кустарник, но выше по скальной стене ничего не росло. Гора резко возвышалась над главной улицей.

"Это гора, это скала, это бесполезно".

Он коснулся ее руки, легким жестом, как будто привлекая ее внимание, и в его голосе была мягкость. "Ты ошибаешься, Чарли. Конечно, вы ошибаетесь, потому что вы здесь не живете, вы не знаете. Они владеют горой, они владеют скалой, они владеют карьерами. Разве ты не прилетел на самолете в Палермо?'

"Приехал поездом", - сказал Чарли. Аксель Моэн сказал ей, что уязвимое время для агента - это смена обстановки между явной и скрытой, переход от безопасности к опасности, сказал ей, что в путешествии полезно уделить время размышлениям о смене обстановки. Чарли солгал. "Я подумал, что было чудесно приехать на поезде, своего рода романтично, ехать в поезде всю ночь и пересекать континент".

"Поскольку они владеют горой, камнем и карьерами, они хотели, чтобы аэропорт в Палермо был построен здесь. Взлетно-посадочные полосы находятся в двух километрах отсюда. Слишком сильный ветер и гора слишком близко, но это было не важно, потому что они владели горой, скалой, карьером. Чинизи был местом ферм, виноградников и оливковых деревьев, но они выгнали контадини с их земли, и камень лег в основу взлетно-посадочных полос, камень мог бы стать основой для бетона, и они стали владельцами аэропорта. Они владеют всем, что ты видишь, Чарли, каждым человеком.'

Они находились за пределами умного дома. Недавно были установлены деревянные оконные рамы и тяжелая дверь из твердой древесины с полированным латунным молотком.

"Твоя мать внутри?"

"Да".

Она сказала с озорством: "И ждешь, когда тебя постирают?"

"Да".

"Она не может подождать еще немного с твоим мытьем?"

"Конечно - чего ты хочешь?"

"Я хочу увидеть, где они убили твоего отца, где ты был в машине, когда они убили его".

Возможно, она напугала его. Его губы сузились, глаза заблестели, а щеки были напряжены. Он отошел от нее. Она последовала за ним. Бенни прошел мимо небольших групп стариков, которые стояли на солнце и позволяли ветру трепать их куртки, и они не встречались с ним взглядом, а он не смотрел на них. Женщина с покупками остановилась, когда он подошел к ней вплотную, а затем демонстративно повернулась к нему спиной, чтобы посмотреть в витрину продуктового магазина. Когда он проезжал мимо них, трое парней, которые сплетничали и сидели верхом на своих скутерах, завели двигатели так, что черные выхлопные газы покрыли его лицо. Чарли последовал за ним. Он остановился, словно бросая ей вызов, указал на джелатерию, на все виды мороженого, на любой вкус, и она покачала головой. В верхней части Корсо Витторио Эмануэле находилась площадь Чинизи. Из церкви вышел священник, увидел Бенни, отвел взгляд и поспешил дальше, ветер трепал его рясу на ширине бедер.

На площади было больше мужчин, больше мальчишек, бездельничающих и сидящих на корточках на своих мотоциклах.

Она заставляла его снова пережить этот момент, и ей было интересно, ненавидит ли он ее. Он рассказывал ей о хронологии смерти, как будто был туристическим гидом в дуомо, или в Кватро Канти, или в Палаццо Склафани. Он указал на улицу рядом с церковью.

"Это было сделано там. Я опоздал в школу на уроки игры на скрипке. Мой отец забрал меня на обратном пути из эрразини. Он пришел за мной, потому что шел дождь, и они бы знали, в какой день я осталась в музыкальной школе, и они бы знали, что если бы шел дождь, он забрал бы меня. Для них не имело значения, что я был в машине, что мне было десять лет. В тот день им было удобно убить моего отца...'

На углу площади был бар. Порыв ветра унес обертку от сигаретной пачки мимо закрытой двери в бар. Это было семнадцать, восемнадцать лет назад - конечно, смотреть было не на что. Узкая улочка, ведущая к красивой площади под сенью церкви Сан-Сильвестро, зоне убийств.

'Что он сделал? Что сделал твой отец?' Она знала, что затащит его в постель в тот день или в ту ночь.

"Он сказал контадини, что они не должны отдавать свою землю. Он сказал, что их ограбят, если они согласятся продать свою землю. Он сказал, что они фермеры, и они должны продолжать собирать оливки и апельсины и выращивать кукурузу. Он сказал, что если они продадут свою землю и аэропорт будет построен, они никогда больше не будут работать, потому что рабочие места, созданные аэропортом, достанутся людям из Палермо, которые не были контадини. Он сказал людям, что успех аэропорта станет триумфом для мафиози и катастрофой для контадини. Он был всего лишь лавочником, но он был честным человеком, его честность уважали. Было время, когда люди начали прислушиваться к нему. Мой отец созвал собрание всех жителей города и крестьян, у которых были оливки, апельсины и кукуруза. Встреча должна была состояться здесь, где мы находимся. Мой отец собирался сказать людям, что они должны выступить против строительства аэропорта. Встреча была назначена на тот вечер.'

"Поэтому они убили его, чтобы заставить замолчать". Она лежала с ним на кровати в тот день или в ту ночь.

"Потому что он препятствовал им, и потому что он смеялся над ними. Прошлой ночью я слышал, как мой отец в спальне репетировал речь, которую он должен был произнести. У него было много шуток, чтобы рассказать о них. Семья в Чинизи в то время, уничтоженная сейчас, замененная, была семьей Бадаламенти. Он говорил о "Корсо Бадаламенти", где они жили, и о главе семьи как "Джеронимо Бадаламенти". У него были шутки о богатстве, которое придет из аэропорта, когда они украдут землю у контадини, о семье Бадаламенти, которая ест с серебряных тарелок и принимает ванны с горячей водой из золотых кранов. Он был угрозой для них, потому что он смеялся над ними, и люди смеялись вместе с ним.'

"Что случилось? Расскажи мне, что случилось?' На кровати она бы сняла одежду с его тела, в тот день или в ту ночь.

"Насколько это важно для тебя? Почему ты хочешь знать?'

"Пожалуйста, скажи мне".

Насмешка была на его лице, и ветер трепал его тонкие волосы. "Ты няня в богатой семье. Вы берете свои деньги за присмотр за маленькими детьми, за выполнение работы их матери. Почему-?'

"Смотри, трогай, осязай, чтобы я мог понять".

"Я для тебя развлечение?"

"Нет, я обещаю. Помоги мне понять." Она снимала одежду с его тела, становилась на колени над его телом и целовала его тело в тот день или в ту ночь.

"Площадь пересекла машина и остановилась перед машиной моего отца. Он не узнал людей в машине, потому что он кричал на них. Они что, не знали, куда идут? Они что, не смотрели, куда идут? Было уже далеко за полдень, свет померк из-за дождя. На площади уже были сделаны приготовления, там было звуковое оборудование для моего отца, было место, откуда он мог говорить. Он кричал на людей в машине, потому что думал, что опоздает на встречу. За нами ехала другая машина, она въехала в нас. Я видел только одного человека . У мужчины был маленький пулемет, и он подошел к нам спереди, выбросил изо рта маленькую сигару и поднял свой пулемет. Там было больше мужчин с оружием, но я их не видел, потому что мой отец толкнул меня на сиденье.

Он пытался защитить меня. Если бы он был один, я думаю, он попытался бы убежать, но я был с ним, и он бы не оставил меня. Было произведено восемнадцать выстрелов, тринадцать из которых попали в моего отца. Священник, который приехал, который был там первым, до карабинеров и скорой помощи, священник сказал, что это чудо, что ребенок не пострадал. Я думаю, что убийцам моего отца была воздана должное, потому что в меня не попали. Я все еще помню тяжесть его тела на мне, и я все еще помню тепло его крови на мне. Кто-то привел мою мать. Она пришла, и тело моего отца сняли с меня. Моя мать отвезла меня домой.'

"Это произошло здесь?"

"Там, где вы стоите, остановилась машина, чтобы заблокировать моего отца. Вы хотите узнать больше?'

"Чтобы я мог понять..." Она целовала его тело и касалась его рук своим телом и находила его любовь, в тот день или в ту ночь.

"Два дня спустя были похороны моего отца. Там, где мы сейчас стоим, я гулял тогда со своей матерью, и по всей длине Корсо и ширине площади вдоль улицы Чинизи выстроились люди, а церковь была заполнена. В то время в Чинизи и его окрестностях проживало восемь тысяч человек, и три тысячи пришли на похороны моего отца, и священник осудил варварство мафиози. Это был обман, это ничего не значило. Это было зрелище, похожее на передвижной театр в день фестиваля. Аэропорт был построен на земле, украденной у контадини. Люди, заполнившие церковь, стоявшие на Корсо и площади, подчинились воле семьи Бадаламенти.

Было проведено короткое расследование, но карабинеры сказали моей матери, что вина не может быть доказана. Они владеют городом, они владеют аэропортом, они владеют жизнями всех здесь.'

"Почему, Бенни, они тебя не убьют?"

Его голова поникла. Она думала, что задела его гордость. Он отвел от нее взгляд и с горечью пробормотал: "Когда противодействие неэффективно, они этого не замечают.

Когда оппозиция вызывает только раздражение, они игнорируют ее. Когда оппозиция угрожает, они убивают ее. Ты пытаешься унизить меня, потому что я жив, потому что мой отец мертв?'

"Давай отнесем твое белье домой", - сказал Чарли.

Они пошли обратно по Корсо Витторио Эмануэле. Она взяла его за руку и повела его, задавая ему темп. Для нее было полезно прикоснуться к теплой крови, почувствовать тяжесть тела отца и увидеть шок на лице ребенка... Она должна подумать о возвращении домой, сказал Аксель Моэн. Ей следует подумать о возвращении домой, если она не сможет выполнять работу, сказал Аксель Моэн... Он ничего не сказал, они дошли до машины, он поднял наполненную наволочку с пола в задней части машины. Ураганный ветер, пронесшийся по главной улице, обрушился на них. Он позвонил в дверь.

Ее представили.

Она играла роль невинной.

Ей предложили сок и кусок сдобного пирога.

Она была няней в богатой семье из Палермо, и она была невежественной.

Она разговаривала, невинная и невежественная, с матерью Бенни. У матери были стремительные движения воробья и яркие глаза кобры. Чарли подумал, что эта женщина, должно быть, обладает совершенно необычайным мужеством. После своей потери она выучилась на бухгалтера. Она могла жить где угодно на острове, работать где угодно на Сицилии или на материке, но она решила остаться. На ней была ярко-алая юбка и блузка травянисто-зеленого цвета, как будто надеть widow's black было бы поражением. Храбрость женщины, подумала Чарли, придет от того, что она будет каждый день сталкиваться взглядом с жителями города, которые стояли в стороне, когда был убит ее мужчина, и от того, что она будет каждый день сталкиваться взглядом с людьми, которые заполнили церковь и выстроились вдоль Корсо для похорон ее мужчины. Чарли съела свой пирог и выпила сок, впитывая силу этой женщины. Мужество женщины заключалось в том, что она каждый день ходила по Корсо, мимо дома людей, которые заказали убийство ее мужчины, и видела их семьи в барах, и стояла с ними в магазинах, и знала, что они хорошо спали ночью.

Если бы она не собиралась все бросить, пойти домой, уйти, ей понадобилось бы это мужество.

Она подождала, пока женщина уберет стаканы и тарелки. Она подождала, пока женщина отнесет наволочку в стиральную машину на кухне.

Чарли потянулся к руке Бенни. Рука была безвольной. Она контролировала его. Она повела его к лестнице из очищенного и полированного дерева. Она услышала шум взбиваемой стиральной машины. Дверь в ванную была открыта. Дверь в главную спальню, женскую, была открыта. Она провела Бенни через дверь, которая была закрыта, в его комнату. В комнате было прохладно, потому что ставни были закрыты, и солнечный свет падал полосами зебры, фильтровался, падал на односпальную кровать, на кожаный коврик на полу, на картину над кроватью. Фотография была из газеты. Машина была изолирована на пустой улице. Тело мужчины лежало рядом с машиной. Рядом с машиной стояла женщина, прижимая к себе маленького ребенка. Чтобы освободить место для тела, женщины и ребенка, собралась толпа зрителей. Чарли питалась с фотографии, когда она съела торт и выпила сок. Она должна черпать силу у женщины и ребенка.

Она сняла куртку с его плеч, и он не сделал ни малейшего движения, чтобы помочь ей.

Она опустилась на колени и сняла туфли с его ног и носки.

Она сняла галстук с его шеи и рубашку с груди и расстегнула брюки на талии. Она разделаэто мужчину догола, и она увидела дрожь его коленей и гладкую плоскость его живота, и она увидела, как вздымается его грудь под волосяным покровом.

Она думала, что он умолял ее. Она услышала снизу дребезжание ополаскиваемых тарелок и звон стаканов.

Он лежал на кровати. Она присела на корточки над ним. Она целовала рот, и горло, и грудь, и живот Бенни, пила сок его пота. Она провела ногтями своих пальцев по его коже и запутала его волосы. Только когда стон застрял у него в горле, когда ветер застонал в кабелях за закрытым ставнями окном, он потянулся к ней. Он рванул пуговицы блузки, застежку лифчика и пояс юбки. Она контролировала его. Она накрыла его резинкой, как и предполагала, что сделает.

Чарли оседлал мужчину.

Не лектор из колледжа на ковре, не парень из пикета в фургоне, не школьная учительница, которая подняла ее, избитую, истекающую кровью, со шрамами, с тротуара.

Чарли держала его за голову, и ее пальцы лихорадочно искали конский хвост светлых волос, который был туго стянут резинкой. Чарли ткнула пальцами в бледное лицо с дневной щетиной на нем. Чарли обхватил ее руками, мускулистыми и сильными. Он вонзился в нее, сильно в нее, как будто пытался оттолкнуть ее от себя.

Она пробормотала имя мужчины... 'Аксель... Трахни меня, Аксель. ..'

Он пришел, он был ослаблен, он был истощен.

Она сползла с него. Он попытался поцеловать ее, обнять ее, удержать ее, но она оттолкнула его назад и повалила на кровать. Она сняла с него резинку. Она прошла, жестокая и порочная сука, из спальни в ванную и спустила резинку в унитаз.

Она села на сиденье. Она задавалась вопросом, где он был и наблюдал ли он за ней. Ее пальцы остановились на обнаженной руке, на холоде часов на запястье.

Она вернулась в комнату. Он лежал на кровати, закрыв лицо рукой, чтобы не видеть ее.

Чарли начал одеваться.

"Кто убил твоего отца?"

"Мой отец - мой. Он - не твое дело.'

Она быстро одевалась, хватая смятую кучу одежды. "Хорошо ли быть настолько неэффективным, что тебя не замечают? Кто его убил?'

"Когда нужно убить человека из Катании, они приглашают убийцу из Трапани, когда нужно убить человека из Агридженто, они находят человека в Палермо". Он прошипел объяснение. "Это обмен любезностями, бартер услуг. Когда человек из Чинизи должен быть убит ...'

"Они привезли убийцу из Прицци? Хорошо ли быть только раздражителем и игнорироваться?'

"Какое тебе до этого дело?" Его рука была убрана с лица. Он приподнялся на кровати. Она думала, что он ее боится.

"Я поеду обратно на автобусе", - сказал Чарли. "Я поеду на автобусе, потому что у твоей мамы не будет времени высушить твое белье и погладить его. Ты в безопасности от Марио Руджерио, Бенни, потому что он тебя даже не заметит.'

Кармайн привел министра в квартиру.

Квартира находилась в Чефалу, а бизнес министра находился в Милаццо, который находился почти в 150 километрах к востоку.

Марио Руджерио поручил Кармине доставить политика с нефтеперерабатывающего завода в Милаццо в апартаменты для отдыха в Чефалу. Это была серьезная ответственность. Министр теперь отвечал за бюджет промышленности, но Марио Руджерио сказал Кармине, что министр был восходящей звездой и интересовался финансами. За полгода до этого министр подал сигнал; в речи во Флоренции он говорил о славе объединенной

Италия и долг всех итальянцев поддержать своих сограждан на Сицилии. Марио Руджерио прочитал код сигнала: государственные средства должны продолжать, как и прежде, поступать каскадом на остров, и поставки государственных денег, триллионы лир, были источником жизненной силы "Коза Ностры". За месяц до этого министр послал второй сигнал; в ночной телевизионной программе, транслируемой частным каналом, он предупредил о злоупотреблениях судебных органов в Палермо, связанных с использованием пентити в качестве свидетелей судебного процесса. Два сигнала, два закодированных сообщения о том, что министр готов вести дела с Марио Руджерио. Контакт через посредника на масонском собрании в Риме, и теперь Кармине нес ответственность за тайную доставку министра из Милаццо в Чефалу. Не просто, не для такого высокомерного дерьма, как Тано, не для дурака, у которого в мозгах воздух, как у Франко, привезти министра из Милаццо в Чефалу. Ответственность была возложена на Кармайна, потому что у него хватило ума организовать безопасность, необходимую для встречи. Министр совершил поездку по нефтяному нефтеперерабатывающий завод со своими гидами и охраной, носил каску, ходил вдоль километров трубопроводов, стоял в зонах контроля с техническими директорами и его охраной и ссылался на головную боль от паров нефтеперерабатывающего завода. Министр укрылся в своем гостиничном номере. Охрана министра промышленности, которая не была главной целью, была расслаблена. По указанию Кармайна их позвали в конец гостиничного коридора, чтобы перекусить. В те несколько мгновений, когда охранники полностью отвлеклись, министра вывели из его комнаты через дверь, на которой висела табличка "Не беспокоить", и вывели на пожарную лестницу.

Кармине вел машину из Милаццо в Чефалу. Он дал министру плоскую кепку, чтобы тот носил, и у министра был шарф, наполовину закрывающий рот. Красота плана Кармайна в том, что охранники в отеле никогда бы не признались в потере контроля над своим объектом, они никогда бы не признались, что министру была предоставлена возможность покинуть свой гостиничный номер незамеченными.

Он загнал машину на парковку под многоквартирным домом. Он припарковался рядом с Citroen BX, единственной машиной, кроме него. Туристы, возможно, немцы, еще не приехали в Чефалу, чтобы обжечься на пляже и побродить по Пьяцца дель Дуомо.

Министр, стоявший у основания бетонных ступеней, заколебался, но Кармайн ободряюще улыбнулся. Тупой ублюдок уже был на крючке, тупому ублюдку некуда было идти, кроме как вверх по бетонным ступеням. Он вел. Они взбирались. Министр тяжело дышал. Три стука в дверь квартиры на втором этаже.

Дверь была открыта. Зимняя сырость проникла в деревянную дверь, искорежила ее, и она заскулила, когда ее открыли.

В дверях виднелось маленькое тело Марио Руджерио, его голова была наклонена, как будто из уважения к рангу министра, а улыбка на его лице выражала благодарность за то, что такой важный человек проделал путешествие, чтобы навестить его. На нем были мешковатые брюки, которые были подтянуты крестьянскими подтяжками до полноты живота, и старый серый пиджак, который был его любимым, и он взял руки министра и держал их в приветствии. И старое изможденное лицо крестьянина запечатлело поцелуй по обе стороны щек министра. Он сделал смиренный жест рукой, приглашая министра войти в квартиру.

Кармайн не был участником встречи. Он закрыл дверь.

Кармайн ждал.

Он предположил, что к следующему утру банковский чек, возможно, на миллион американских долларов был бы переведен на счет в Вене, или в Панаме, или на Кайманах, или в Гибралтаре. Марио Руджерио сказал, всегда говорил, что за каждого человека есть своя цена, и, возможно, цена за министра штата составляла миллион американских долларов. И Марио Руджерио знал бы, потому что он уже выяснил цену для судей, и для полицейских, и для кардинала, и для... Это была власть Марио Руджерио, Кармине был под защитой этой власти, он мог владеть теми, кто находился в самом сердце штата. Было так много того, что можно было купить за миллион американских долларов - блокирование расследований, открытие возможностей для заключения контрактов, рекомендации и внедрения за рубежом. Он стоял за дверью и купался в лучах славы и могущества Марио Руджерио. Однажды, в какой-то момент, когда Марио Руджерио устанет от славы власти и отойдет в сторону, тогда его заменит Кармине...

Час спустя Кармайн повел министра обратно вниз по бетонным ступеням. Три часа спустя, когда охранникам снова предложили прохладительные напитки, министр поднялся по пожарной лестнице отеля в Милаццо. Четыре часа спустя министр появился у его двери и сообщил своим охранникам, что головная боль от паров нефтеперерабатывающего завода прошла.

Зазвонил телефон.

Это пронзительно прозвучало в затемненной квартире. На кухне у рагацци магистрата были свои собственные телефон и радио. Они притворялись равнодушными каждый раз, когда звонил телефон, разговаривали громче между собой, проявляли больший интерес к своей карточной игре. После телефонного звонка они притворились, что не прислушиваются к тихому шарканью ног Тарделли, доносящемуся из его комнаты на кухню. Паскуале почувствовал новое настроение команды защиты. Шутка, грустная, больная, была направлена против него, но теперь он осознал, что шутка затронула их всех. Он был единственной мишенью шутки - "Почему ювелирный магазин?" - но это коснулось их всех. Поменьше разговоров, хриплых, о последних двух днях сверхурочной работы, трахающихся женщинах и праздниках. Больше разговоров, мрачных, о последних двух днях большей скорости в автомобилях, менее предсказуемых маршрутах, больше тренировок с оружием.

Каждый раз, когда звонил телефон, они ждали, когда раздастся шарканье ног Тарделли, идущего из своей комнаты на кухню, напрягались, притворялись, прислушивались. Паскуале каждую ночь снился сон о том, как припаркованная машина, или фургон, или мотоцикл, объятый пламенем, когда они проезжали мимо, и он знал, что бомба будет усилена шариковыми опорами и взорвется через соединение между мобильным телефоном и телефонным пейджером. Он знал это, они все знали это, потому что марешьялло рассказал им то, что он слышал от криминалистов. Он знал, они все знали, и марешьялло не нужно было им говорить, что в припаркованной машине или фургоне, или в багажнике мотоцикла не было никакой защиты от бомбы. Они ждали, они прислушивались, как делали каждый раз, когда в квартире звонил телефон.

Он подошел, шаркая ногами, к кухонной двери. На его щеках появился оттенок серости, его пальцы задвигались, ерзая в застежке на животе. Своими глазами он извинился.

"Мне нужно выйти".

Марешьялло беззаботно сказал: "Конечно, dottore - Палаццо, Дворец Яда?"

"Рядом с тюрьмой есть церковь..."

- На площади Уччардионе, доктор? Когда бы ты хотел поехать?'

"Пожалуйста, я бы хотел уйти сейчас".

"Тогда мы уходим, сейчас - без проблем".

"Он покончил с собой. Человек, с которым я играл в игру, наводил страх, чтобы помочь его памяти, он повесился в своей камере.'

Он ушел, шаркая по коридору в поисках своего пальто. Марешьялло наметил маршрут к площади Уччардионе, маршрут мимо плотно припаркованных автомобилей, фургонов и мотоциклов с корзинами. Они подняли свои жилеты с пола, они взяли автоматы со стола, сушилку рядом с раковиной и рабочую поверхность рядом с плитой. Радио отрывисто передало сообщение войскам на улице под квартирой. Они убрали его. Они поспешили столкнуть его вниз по лестнице, при этом два водителя бросились вперед, чтобы двигатели машин имели началось до того, как он упал на тротуар. Они побежали по тротуару, в последние лучи послеполуденного света, и штормовой ветер бросал песок им в лица. Паскуале был передним пассажиром в машине преследования, а марешьялло ехал позади него. Включены сирены. Горит свет. В конце улицы, когда солдат перекрыл движение, они свернули на главную дорогу и миновали ряды припаркованных машин, фургонов и мотоциклов. Они двигались быстрее, чем обычно, как будто теперь им всегда было необходимо двигаться быстрее, чем время, затрачиваемое человеком на то, чтобы отреагировать и нажать последнюю цифру на мобильном телефоне, подключенном к пейджеру.

'Pasquale. Кто ты такой, Паскуале?'

Голос марешьялло прошептал ему на ухо. Его взгляд был прикован к движению впереди и к ряду припаркованных машин, фургонов, мотоциклов, мимо которых они проносились. Он крепко прижимал автомат к груди.

"Кто ты такой, Паскуале?"

"Я не понимаю".

"Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, кто ты, Паскуале? Ты есть. 1 глупый и жалкий кретин. У вас не заряжен магазин.'

Его руки были неподвижны на прикладе и спусковой скобе пулемета. Он посмотрел вниз. Он не зарядил в него магазин на тридцать два патрона. Он наклонился и положил автомат на пол между своих ног. Он достал свой пистолет из плечевого ремня безопасности.

Машины вильнули, завизжали, загнанные в угол.

Журналист из Берлина удобно устроился в своем кресле. Посольство было для него маленьким кусочком дома. На столике рядом с ним стояла бутылка крепкого рейнского пива. Вернуться в Рим снова означало вернуться в Европу, покинуть этот арабский мир полуправды, закодированных заявлений и тщеславия. Он позвонил своему редактору, чтобы ему прислали еще чеков, которые должны были прийти утром в "Американ экспресс". Он выиграл еще несколько дней... Как ветеран стольких войн, он не хотел делать последний шаг домой и слышать в офисе от более молодых, ломающих лодыжки коллег, что он потерпел неудачу. По правде говоря, пока его путешествие в поисках мафии было неудачным, но он верил, что еще несколько дней в Риме, вдали от этой войны, которую он не мог чувствовать или нюхать, обеспечат его экземпляром для статьи.

В посольстве был советник, который поддерживал связь между Бундескриминаламом и итальянскими агентствами. Он сделал краткую запись того, что ему сказали. .. Пять, шесть лет назад у нас было мнение, что крах машины христианских демократов, а также коммунистов и социалистов лишит мафию защиты, которой они пользовались в течение сорока лет. Мы думали тогда, что для Италии наступает новая эра чистой политики. Мы были неправы. За ним последовало правительство бизнесмена. Это правительство, далекое от того, чтобы нападать на мафию, заняло самую опасную линию. Магистраты по борьбе с мафией в Палермо были осуждены как своекорыстные и оппортунистические, программа pentiti была осуждена за принятие плохого закона. После убийства Фальконе и Борселлино, когда возмущенная общественность провела демонстрацию против преступности, было небольшое окно возможностей нанести удар по мафии, но эта возможность не была использована. Я считаю, что теперь она потеряна. Что я слышу, становится все труднее убедить прокуроров и магистратов поехать на Сицилию, между многими ведомствами продолжается изнурительное соперничество, наблюдается некомпетентность и неэффективность. Итальянцы всегда умоляют нас приложить больше усилий против общего врага, но - послушайте меня - посмотрите на построение правительства бизнесмена. В Министерство внутренних дел был назначен неофашист, есть люди с проверенными преступными связями, внедренные на периферию власти. Хотели бы мы, чтобы таким людям было предоставлено сотрудничество? Должен ли им быть предоставлен доступ к файлам BKA? Только потому, что сицилийская мафия переправляет наркотики и грязные деньги в Германию, у нас есть интерес к проблеме организованной преступности в Италии. Британцы, американцы, французы, мы все одинаковые. Мы обязаны проявлять интерес до тех пор, пока итальянцы демонстрируют свое нежелание решать свою собственную проблему. Но Сицилия - это сточная канава морали, и наши интересы ничего не дают. Я разочаровал тебя?'

В церкви были две женщины, в черном, стоящие на коленях, через несколько рядов сидений перед ним.

Он занял место в задней части церкви на Пьяцца Уччардионе, в дальнем конце кресел от прохода.

Он опустился на колени. Он мог слышать шум уличного движения снаружи, и он мог слышать удары ветра в верхние окна церкви. Мысленно, в тишине, его колени похолодели на плитках пола, он молился за душу человека, который повесился...

Это было то, что он выбрал. Шел пятнадцатый год с тех пор, как он решил приехать со своей женой и детьми в Палермо, движимый амбициями и верой в карьерный рост. Это был четвертый год с тех пор, как он решил остаться в Палермо, в комфорте своей одержимости, после того, как его жена уехала с детьми. Опустившись на колени, он молился за душу негодяя. Чтобы прийти в церковь, помолиться, у двери в комнату священника должен быть вооруженный охранник, у него должен быть марешьялло, сидящий с автоматом в трех рядах позади него, у него должен быть молодой охранник с угрюмым и наказанным лицо, стоящее у дверей церкви с пистолетом в руке, должно иметь двух вооруженных охранников на внешних ступенях церкви. Амбиций больше не было. Амбиции высохли, как тряпка, оставленная на веревке на солнце. Амбиции были подавлены убийством его персонажа, каплей яда, коварными ударами в спину во Дворце Джустиции. У него осталась только навязчивая идея долга... для чего? Одержимость вешала человека за горло, пока его трахея не была раздавлена... для чего? Одержимость привела к риску смерти, с высокой вероятностью, пяти замечательным мужчинам, которые были его рагацци

... для чего? Одержимость с каждым днем приближала его к покрытому цветами гробу, который будет наполнен тем, что они смогут найти от его тела ... для чего?

Священник наблюдал за ним. Священник часто сидел в тюрьме напротив площади. Священник знал его. Священник не пришел к нему и не предложил утешения.

Если бы он отправил сообщение, если бы он выбросил навязчивую идею из головы, тогда ему предложили бы банковский счет за границей и уважаемое положение в Удине, а также возвращение к своей семье и последние годы своей жизни, прожитые в безопасности. Отправить сообщение было бы так просто.

В течение нескольких часов сообщение достигнет маленького человека, пожилого мужчины, чья фотография была состарена компьютером на двадцать лет

...

Он заставил себя подняться с колен. Он повернулся лицом к алтарю и осенил себя крестным знамением. Он обернулся. Судья, Рокко Тарделли, видел лицо самого молодого из рагацци. Отвергнуть навязчивую идею означало бы предать Паскуале, который приехал с цветами своей жены, и который разбил машину "Чейз", и который забыл магазин к своему автомату, предать всех, кто ехал с ним, отдал ему свои жизни. С каждым днем груз, ноша, как ему казалось, становилась все тяжелее. Вернуться в свой офис, где им управляла одержимость, вернуться к файлам и экрану компьютера, вернуться к старой фотографии.

Он громко рассмеялся.

Его смех расколол тишину церкви, и женщины, которые молились, обернулись и сердито посмотрели на источник шума, а священник у алтаря враждебно нахмурился в его сторону.

Он рассмеялся, потому что вспомнил длинноволосого американца, который внедрил в Палермо "агента небольшой важности". В его смехе слышались маниакальные раскаты. Если "агент небольшой важности" должен привести к Руджерио, преуспейте там, где его одержимость потерпела неудачу

... Он склонил голову.

"Это трудная жизнь, марешьялло, для всех нас. Я приношу извинения за свое неподобающее поведение.'

Они сомкнулись вокруг него, когда он выходил из церкви, и поспешили сделать несколько шагов к его бронированной машине.

"... Это Билл Хэммонд... Да, Рим... Не так уж плохо. Эй, Лу, когда ты добрался до отдела кадров? Это хорошее число, да?...

Лу, это неофициально, я ищу совета. Никаких имен, хорошо?

... Кое-что, что мы делаем здесь, внизу, я не могу говорить о деталях, это может, может, отклеиться. Один из моих людей, он потратил на это чертовски много времени. Если она отклеится, я бы хотел немного конфет для него. Что у тебя происходит, иностранное трудоустройство?... Что за парень?... Нет, не высокого полета, не такой, как ты, Лу. Он полевой специалист, а не компьютерщик, один из тех людей, которые копаются в грязи.

Из тех, кто никуда не идет, но кого мы не хотели бы потерять, ты со мной? Если он отклеится, я бы не хотел, чтобы на моем участке появился медведь с колючкой в заднице, и я бы хотел увидеть его правильно... Лагос? Это все, что у тебя есть, Лагос в Нигерии?... Да, мы могли бы нарядить Лагос. Да, я мог бы сделать так, чтобы это звучало как Сан-Диего. Будь добр ко мне, Лу, не заполняй вакансию в Лагосе, пока не получишь от меня ответ. Просто слишком много людей оказались вовлеченными, и они в некотором роде брезгливые люди... Да, мы могли бы пообедать, когда я приеду в следующий раз, это было бы неплохо ...'

Были сумерки, когда Гарри Комптон выехал на дорогу. Он увидел яркий свет на крыльце бунгало, но в его намерения не входило навещать Дэвида и Флору Парсонс. Он остановился на полпути вниз по холму у внешних ворот, ведущих во двор фермы. У них не было ничего, что они охотно предложили бы ему о своей дочери, чего бы он уже не знал. Очевидный способ редко был лучшим способом. Когда пропадал ребенок, детективы узнавали от соседей, было ли исчезновение "бытовым" или настоящим похищением. Когда компания становилась нечестной, серьезную грязь чаще всего распространяли конкуренты.

Он проигнорировал собаку, вцепившуюся сзади в его штанины.

Он постучал в заднюю дверь фермерского дома.

Дэниел Бент, шестьдесят девять лет, фермер... "Что она натворила?" Если вы приехали из Лондона, то она кое-что сделала. Не ожидаю, что ты скажешь мне. Хочешь знать, что я о ней думаю? Запишите это. Она заносчивая маленькая сучка. Когда она приехала сюда со своими родителями, они были в порядке, но просто немощные, с первого дня было видно, что она не считала нас достаточно хорошими. Ничего не говорит, конечно, нет, но это в ее гребаной манере. Она превосходна. Посмотри на нее, масло в ней не растает, но под кожей она настоящая немного высокомерная мадам, и твердая, как гребаные ногти. Это не то, что ты ожидал услышать, не так ли?'

Он пошел дальше по переулку.

Он позвонил в колокольчик симпатичного коттеджа, где зеленела жимолость рамблер.

Фанни Картью, восьмидесяти одного года, художница... "Я не люблю плохо отзываться о людях, особенно о молодежи, но мне было бы трудно говорить о ней хорошо. Вы, наверное, подумаете, что я довольно старомоден. Иногда в девушках этого класса обнаруживаешь неприятную черту напористости. Видишь ли, она умеет манипулировать. Она ищет саморазвития через людей, которыми она может манипулировать. Это не мое дело, в какие неприятности она попала, почему полицейский проделал такой долгий путь из Лондона, но я сомневаюсь, что вы хотите услышать ложь от меня...

Она стремится контролировать людей. Если она считает, что кто-то ей полезен, тогда она их друг, если она решает, что они ей больше не нужны, тогда их игнорируют. Довольно многие из нас протягивали руку дружбы, когда она пришла четыре года назад, но теперь мы переросли, мы не имеем значения. "Решительная" было бы хорошим описанием, но я бы предпочел назвать ее безжалостной. Что ж, я это сказал. Два года назад моя дочь приехала сюда со своим сыном, Гэвином, очень тихим мальчиком и ученым. Девушка Парсонс привела его на скалы, а затем убедила спуститься, вроде как издевалась над ним. Ну, для нее это было нормально, она знает это место, но моя дочь живет в Хэмпстеде, там очень мало скал.

Ему удалось снова взобраться на скалы, но он был довольно травмирован, сильно пострадал.

Обычно он не сделал бы ничего настолько идиотского, но она насмехалась над ним. Я имею в виду, что внешне он довольно мягкий, но под ним скрывается что-то довольно неприятно жесткое.'

Он постучал.

Услышанный в ответ крик сказал ему, что дверь не заперта, он должен зайти внутрь.

Закари Джонс, пятидесяти трех лет, инвалид... "Терпеть ее не могу. Она посмотрит на тебя, сама прелесть, но глаза выдают, она осознает твою важность для нее. Если ты не соответствуешь, то тебя бросают. Я подумал, что она могла бы составить мне компанию. Я не выдающийся специалист, но у меня есть что рассказать, я могу заставить людей хихикать. Она приходила сюда, пила пиво и курила сигарету, и у ее напыщенного отца лопнули бы кровеносные сосуды, если бы он знал. Даже использовала мою зубную пасту, чтобы очистить ее дыхание. Для меня сейчас не время суток. Значит, она в беде, иначе тебя бы здесь не было. Чертовски хорошо. Никаких слез с моей стороны. Я не буду отрицать этого, у нее хорошенькое личико - чего ей не хватает, так это хорошенького умишка. Такое ощущение, что она все время пытается захватить людей, поймать и доить их, а когда они иссякают, она уходит. Я бы не доверял ей так далеко, как я мог бы ее забросить.'

Свет с крыльца бунгало освещал половину переулка.

В воздухе повисла свежая коса, и море в сумерках разбилось о гальку. Он прошел в тени мимо скрипучей таблички "Вакансии".

Дафни Фарсон (миссис), сорока семи лет, гостиница типа "постель и завтрак"... "Оставайся на кухне, Берт, это не твое дело ... Мой Берт думает, что солнце светит из задницы мисс Парсонс, он ничего не услышит против нее, но он глуп. Я думал, что когда-то она мне нравилась. Я дал ей работу в первое лето, когда она была здесь, помогая с грядками и убирая в сезон. Это были хорошие карманные деньги для школьницы. Не разговаривает со мной сейчас, как будто я ниже ее, потому что она закончила колледж и получила образование. У меня нет образования, но я знаю детей. Она поступила в колледж, но у нее не было друзей, никто никогда не навещал ее на каникулах. Мой племянник учился в колледже, сын брата Берта, его дом на каникулах похож на чертово общежитие. Она не может заводить друзей, потому что она такая кровавая, извините за французский, надменная. Скажу вам, что я думаю, я думаю, что она ставит перед собой цели, и если вы не можете помочь ей достичь целей, тогда вы не существуете. Она очень жесткая молодая женщина. Если бы ты не был с ней силен, тогда она бы уничтожила тебя... Берт, поставь чайник, а там в форме пирог.'

Он увидел священника, и садовника, подрабатывающего случайной работой, и ловца крабов, и районную медсестру, и библиотекаря на пенсии.

Он создал портрет Шарлотты Юнис Парсонс.

Он не слышал ни одного хорошего слова, сказанного о ней. Кто-то зарубил ее ножом для разделки мяса, а кто-то пырнул ее стилетом.

Он сидел в своей машине на полпути вверх по дорожке. С помощью фонарика-карандаша он пролистал страницы своего блокнота. Гарри Комптон не был психологом и не был экспертом в науке о личности, но он думал, что знает ее лучше из-за того, что ему сказали. Он писал в своем блокноте, и она была в его мыслях.

ВЫВОД: Очень волевая и сосредоточенная молодая женщина. УБН очень повезло, что раскопали ее. Опасность, она будет идти до конца, она рискнет собой, чтобы достичь своей цели (какой бы она ни была).

У нее не будет необходимой подготовки, чтобы полностью оценить опасность тайной операции (?) на Сицилии. Из-за ее совершенно очевидной решимости добиться успеха я опасаюсь за ее безопасность.

Глава четырнадцатая

Она позвонила в звонок.

Она не позвонила заранее, не позвонила, чтобы быть уверенной, что он будет в своей квартире.

Чарли держала палец на кнопке. Она могла слышать пронзительный вой колокольчика за дверью. Не было никакого ответа, ни крика Бенни о том, что он идет, ни звука скользящих шагов из-за двери. Она долго держала палец на кнопке звонка и тихо выругалась.

Когда дверь рядом с комнатой Бенни со скрипом открылась, отодвинув засовы и повернув замки, она убрала палец с кнопки звонка. Пара, вошедшая в дверь рядом с "Бенни", была пожилой и одетой по-воскресному. Мужчина был одет в костюм, а женщина - в черное с темно-серым платком на волосах. Они смотрели на нее, они, казалось, указывали ей, что неуместно поднимать такой шум воскресным утром, затем отвели глаза. Это был Палермо. Они не спросили, могут ли они помочь, они не сказали ей, знают ли они, где Бенни. Это был Палермо, и они занимались своими делами, не вмешивались в чужие. Мужчина в костюме выполнил ритуал, заперев за собой дверь на два ключа. Нелегко оценить их богатство. Его костюм был беден, часы выглядели обычными, а рубашка хорошо выстирана. Ее платье и пальто были потертыми, шарф на волосах обтрепался по краям, а брошь была очень простой. Это был Палермо, они превратили свой дом в крепость, охраняли свое имущество, каким бы скудным оно ни было, и они спешили пообщаться со своим Богом и несли свои Библии и молитвенники. Ее палец был на кнопке звонка, пара медленно и неуверенно спускалась по официальной лестнице, и Чарли снова выругалась. Она проклинала Бенни за то, что его не было рядом, когда она пришла за ним. Она не учла, что его может не быть там, и он ждет.

Воскресное утро... Пеппино собирается с Анджелой и детьми на мессу, но не в ближайшую к вилле в Монделло церковь, а в их обычную церковь рядом с Джардино Инглезе. Она попросила подвезти ее, сказала, что побродит по Палермо, и пошутила, что воскресное утро - самое безопасное для одиночества на улицах. Она оставила их, когда они смешались за пределами своей церкви с профессионалами, женами в их нарядах и детьми в их нарядных нарядах. Теперь она проклинала Бенни Риццо, потому что его не было в его квартире, он был недоступен для нее. Возможно, он пошел к своей матери, возможно, он пошел доставить ксерокс, возможно, он пошел на совещание в ток-шоп. Она почувствовала неприкрытое раздражение, и она протопала вниз по лестнице и вышла на солнечный свет. Она не могла видеть его, и ей стало интересно, был ли он там, и наблюдал ли за ней Аксель Моэн.

Воскресное утро... Она бесцельно шла. Она была на тротуаре Виа делла Либерта. Жара усиливалась. Солнце было ярким. Улица была оцеплена, когда бегуны на длинные дистанции готовились к своему забегу. Они хлопали себя по телу или нервно бегали трусцой при мысли о боли, а некоторые проверяли, не захватили ли они серебряную фольгу, чтобы обернуть вокруг себя после истощения и обезвоживания во время пробежки. Тротуары были ее собственными. Несколько человек откликнулись на звон церковных колоколов и поспешили мимо нее. Она шла мимо закрытых ставнями ресторанов и затемненных магазинов, мимо вызывающих памятников бесцеремонные мужчины, позирующие на вздыбленных лошадях, мимо пустынного рынка Борго Веккьо с пустыми, похожими на скелеты прилавками. У нее не было с собой карты, она не знала, куда направляется. Она миновала тенистые переулки, которые вели в старый квартал, и современные кварталы новых зданий на набережной, и она увидела возвышающиеся громады ожидающих автомобильных паромов. Она была так одинока. Она не учла, что Бенни не будет там, ожидающий, доступный. Она смотрела на тюрьму, на стены цвета охры, в которых росли сорняки, на охранников с винтовками на дорожке над стеной, на высокие маленькие окна, через которые сушились трусы и носки, на патрулирующий военный грузовик, в котором солдаты везли винтовки, куда отвезут Пеппино и куда Анджела будет ходить с маленьким Марио, Франческой и малышкой во время посещений. Она нуждалась в нем, нуждалась в Бенни, и она презирала его.

Воскресное утро... Чарли шел без цели. Она прошла мимо кошек, которые сердито смотрели на нее, затем разорвали мешки для мусора, мимо стай собак, которые шарахнулись от нее.

Она задержалась возле театра Массимо, где стены были заколочены для защиты от вандалов и непогоды, где голубиная грязь и автомобильные выхлопы в равной степени испачкали стены. Она стояла под деревьями рядом с заброшенным зданием и смотрела на лошадей, которые были запряжены в carrozzi, и она подумала о пикете порядочных людей в Брайтлингси и о том, как они отреагировали бы на унылых лошадей, запряженных в пустые туристические экипажи. Там была прекрасная чало-белая лошадь с опущенной головой в пассивном принятии. Она была в Quattro Canti. Это было то место, куда Бенни должен был привести ее. Черт, это было не так уж много. Черт, вся эта суета в путеводителе. Черт, статуи были грязными, загрязненными дымом, крошащимися. Такой одинокий, такой несчастный, такой потерянный...

Она снова выругалась, потому что его не было с ней, он был недоступен.

Она была на Виа Мариано Стабиле. Церковь была зданием из красного камня. Она услышала пение гимна, знакомое. Она не ходила в церковь дома, как и ее отец, и как и ее мать. Красный цвет церкви был так неуместен в серо-охристом стиле Палермо. Она не ходила в церковь дома, потому что там она никогда не была одинокой, несчастной и потерянной. Она пересекла улицу, направляясь к церкви. Она стояла за открытыми железными воротами. Это было так чертовски несправедливо, что она была одинока, несчастна и потерянна.

Слова были слабыми, немощными. Пронзительный припев.

Тогда поет моя душа, мой спаситель, приди ко мне,

Как Ты велик, как Ты велик.

Ее тянуло к двери. Она вошла в серый свет церкви, нарушаемый только там, где солнечные лучи падали на разноцветное стекло окна. Дверь за ней захлопнулась, и лица повернулись, чтобы заметить ее, затем отвели взгляд. Она стояла сзади.

Она увидела мемориальные доски в память о давно умерших. Орган поднялся в крещендо, не под стать разрозненным голосам.

Тогда я склонюсь в смиренном обожании, а затем провозглашу: "Боже мой, как Ты велик"... Тогда поет моя душа, мой спаситель, приди ко мне, Как Ты велик, как Ты велик.

Это был конец службы. К ней подошла женщина и заговорила на писклявом английском.

Она была новичком в Палермо? Неужели она ошиблась временем воскресного богослужения? Ей были очень рады, независимо от того, умела она петь или нет - но могла ли она петь? Не хочет ли она кофе?

Чарли так сильно надеялась быть желанной, любимой, и она сказала, что хотела бы кофе. Она пошла с другими дамами, одетыми так, как они должны были бы ходить в церковь в Эксетере, Плимуте или Кингсбридже, в гостиную квартиры священника рядом с церковью.

Она так сильно хотела понравиться и быть желанной... Ей сказали, что они были остатками великого английского общества, которое базировалось в Палермо, они были нянями, которые вышли замуж за сицилийцев и остались, они были художниками, которые влюбились в свет над горами и на море и остались, они приехали преподавать английский язык и остались... Она была игрушкой, захватывающей, потому что она была новой.

Она сбежала. Они хотели знать ее имя, номер телефона и адрес. Она не могла лгать им. Они хотели знать, будет ли она петь с хором, придет ли она на танцевальный вечер в амбаре, сможет ли она помочь с цветами. Если бы она осталась, она бы солгала. Она оставила их сбитыми с толку, сбитыми с толку, она выбежала на улицу, залитую ярким солнцем.

Одинокая, несчастная, потерянная, она пошла к автобусной остановке на Виа делла Либерта, которая должна была отвезти ее обратно на виллу в Монделло, и она проклинала Бенни за то, что он не был доступен.

В машине, рядом со своим мужем, Анджела ушла в паутину своего разума.

На ней было прекрасное платье уважительного зеленого цвета, выбранное ее мужем, и пальто из лисьих шкурок, выбранное ее мужем. Она носила неброские украшения на шее, запястьях и пальцах, выбранные ее мужем. Ее мужу нравилось пальто из лисьих шкурок, и она носила его так, как будто это был знак подчинения. Кондиционер обдувал ее прохладным воздухом. Ее лицо было скрыто от него темными очками, выбранными ее мужем, которые защищали ее глаза от солнечного света, отражавшегося от дороги. Дети были на заднем сиденье машины, а малышку усадили на специальное сиденье, и они были тихими, подавленными, как будто уловили ее настроение. В паутине ее разума были каскадные мысли...

Она ненавидела Сицилию. После мессы они были в квартире на Виа делла Либерта, недалеко от их собственной квартиры в Джардино Инглезе, и они выпили аперитивы Чинзано и откусили по канапе, и ее муж пробормотал, что их хозяин был полезен как контакт в бизнесе, и другие жены оказывали ей почтение. .. Ее окружало великолепие, статус, все более щедрые подарки, привезенные из-за границы ... Она ненавидела полуправду людей и двуличие их зашифрованного шепота.

Она была пленницей... Она тихо спросила, могут ли они съездить в их собственную квартиру в Джардино Инглезе, просто навестить, не важно, забрать одежду и побольше игрушек, и ее муж отклонил это предложение. Она задавалась вопросом, была ли там его женщина . .. Она не могла оставить его. Ее воспитание, ее учеба в школе, ее воспитание - все служило тому, чтобы предотвратить ее уход от мужа. На ее воспитание оказал влияние ее отец, католик, консерватор, работавший в дипломатическом отделе Ватикана. Ее обучение было делом рук монахинь. Ее воспитание было делом рук ее матери, для которой развод был немыслим, разлука была катастрофой, а брак - на всю жизнь. Ни один суд на Сицилии не предоставил бы ей опеку над детьми, если бы она уехала... Если ее муж и понимал, что она несчастна, когда ехал быстрым маршрутом в Монделло, если ему было небезразлично ее несчастье, он никак не подал ей виду. Только однажды маска треснула на его лице, в то утро, когда его вызвали в EUR для встречи с магистратом и следователями Центральной оперативной службы, только в то утро этот ублюдок был повержен - и он вернулся, и он посмеялся над невежеством магистрата, и об этом больше никогда не говорили. Она не знала подробностей его участия, она была сицилийской женой, которую хранили тихой и красивой под тяжестью подарков. Теперь она верила, что участие ее мужа было тотальным, и она не могла уйти. Жена Леолуки Багареллы пыталась сбежать, и было сказано, что она мертва, в Сицилийской галерее было сказано, что ее выходом было покончить с собой ... Он погладил ее руку, маленький и незначительный жест для него, как если бы он похлопал по лапе ценную породистую собаку, и он улыбнулся в своей уверенности... Анджела ненавидела своего мужа.

Если бы не брат, спотыкающийся, толстый человечек, похожий на улитку, то ее муж был бы не более чем еще одним преступником на улицах острова, который она ненавидела. Ее тошнило, физически тошнило, когда грубые руки брата касались гладкой кожи ее пикколо Марио, когда он проскальзывал через заднюю дверь рано утром или поздно ночью и прикасался к ее сыну, и играл на полу с ее сыном...

Анджела улыбнулась своему мужу, и он не мог видеть ее глаз.

"Хвост" был у Ванни Креспо.

Раньше "хвост" удавался лишь эпизодически, но Кармайн направил в "хвост" больше людей, больше пиччотти.

Теперь "хвост" мог каждый день отчитываться о жизни Ванни Креспо. Они знали, какую одежду он будет носить, повседневную или официальную, или рабочий комбинезон. Они знали, какие машины он будет использовать: Alfetta, Fiat 127, строительный фургон. Методом проб и ошибок Кармине определил, какие ресурсы необходимы для прикрытия передвижений Ванни Креспо. В то воскресное утро за каждым концом главной дороги, ведущей от казарм карабинеров в Монреале, наблюдали автомобиль и двое молодых людей на мотоциклах.

Накануне вечером Кармине сообщили: "Ванни Креспо ездил на строительном фургоне на встречу с женщиной на стоянке на дороге между Трапани и Эриче, а накануне днем он воспользовался Fiat 127 и заехал домой к коллеге, живущему в Альтофонте, а предыдущим утром он был в Альфетте, в казармах в Багерии.

Кармайн научился терпению Марио Руджерио. Каждый раз, когда он встречался с мужчинами, которые водили автомобили, а пиччотти - мотоциклы, он повторял описание - вес около 80 килограммов, рост около 185 сантиметров, светлая кожа, золотистые волосы - американца, которого водили на прием к мировому судье Тарделли.

Две машины, три мотоцикла, меняя позицию на ходу, следовали за Fiat 127 от казарм в Монреале по скоростной дороге, шоссе 186, в сторону Палермо.

Я сказал ему: "Это печальная игра, в которую приходится играть, когда нет доверия". Я сказал это ему.'

"Он сказал тебе, что в этом не было ничего личного".

"Я предположил ему, что он приставил "агента небольшой важности" поближе к Марио Руджерио".

"Что он не позаботился подтвердить".

"Я заметил ему, что не хотел бы, чтобы это лежало на моей совести, опасность для этого агента, если только жизнь агента не считалась не имеющей значения".

"Он не обсуждал с тобой семантику", - сказала Ванни. "Могу я рассказать вам, дотторе, о чем он спросил меня, когда мы вышли от вас в Палаццо?" Он спросил, почему ты нассал на него. Я сказал, что вы беспокоились о том, что у вас может не оказаться свободной страницы в вашем дневнике для его похорон и похорон его агента. Они серьезные люди, американцы, ему было трудно уловить юмор в том, что я сказал.'

"Ванни, пожалуйста, мне нужна помощь.'

Они были одни в темной комнате квартиры. На кухне играло радио, и оттуда доносились отдаленные голоса его рагацци. Он искренне извинился за вмешательство в воскресные планы офицера карабинеров, но это был тот день недели, когда он занимался своими делами в рамках офиса в своей квартире. Он не ходил на мессу по воскресеньям, не принимал хлеб и вино причастия, не считал правильным ходить в церковь со своей охраной и их оружием. Он ходил в церковь только на похороны и на случайные моменты напряженного размышления, когда он мог рассудить, что церковь опустеет, но не воскресным утром. Его жена была бы в церкви на мессе в Удине с его детьми, и он мог бы сказать себе, что ему все равно, какой мужчина сейчас стоит, сидит или преклоняет колени рядом с его женой.

- Чем я могу помочь, доктор? - спросил я.

"Я хватаюсь за соломинку. Марио Руджерио занял, ценой крови, высшую позицию.'

"Я читал сводки из разведки".

"Каждый новый мужчина, когда он занимает высшее положение, должен продемонстрировать семьям, что у него есть сила".

"Я знаю историю".

"Чтобы продемонстрировать эту силу, он должен напасть на государство, показать, что у него нет страха перед государством. Сейчас, "Ванни, время крайней опасности". Офицер карабинеров, не спрашивая разрешения, закурил сигарету, и от дыма у него заслезились глаза. "Возможно, что я цель, возможно, которая продемонстрирует силу, но есть много других". Офицер карабинеров неловко ерзал на своем сиденье, затягиваясь сигаретой. "Я веду тебя в области доверия", Ванни, как, я надеюсь, ты поведешь меня в свою уверенность. Сегодня утром я иду к главному прокурору, который с большой вежливостью подвергнет меня критике и насмешкам по поводу моих усилий по поимке Марио Руджерио. У меня был негодяй, который пожелал статуса pentito. Из-за ограниченной информации, которую он предоставил, мне были предоставлены скудные ресурсы для наблюдения за районом Капо, провал. Я убедил негодяя дать мне больше информации, сыграл на психологии его страха, и он повесился, потерпев неудачу. В последние часы я разговаривал с АСВ и с мобильной "скуадрой", и у них для меня ничего нет, еще одна неудача.

Повсюду вокруг меня раздается гулкий смех.'

"Чего ты хочешь от меня?"

"Вы управляете агентом небольшой важности, вы сотрудничаете с американцем, на прошлой неделе вы думали, что агент был близок. У нас было шампанское со льдом, и мы ждали...

Это был удар в мой живот. Пожалуйста, дай мне надежду, больше, чем плывущую соломинку: "Ванни, поделись со мной подробностями о твоем агенте".

"Вы ставите меня в неловкое положение, дотторе, но этот подарок не мой, чтобы я его передавал".

Офицер-карабинер вскочил на ноги с поднятым ножом. Магистрат увидел, какую суматоху он учинил, и офицер закусил губу. Это был настоящий момент, и он ясно осознал это, своей изоляции.

"Конечно. Спасибо вам, в воскресенье, за ваше время.'

Через пятнадцать минут после ухода офицера карабинеров Ванни Креспо, его друга, который не захотел делиться с ним, Рокко Тарделли был в движении. Рагацци вели себя тихо вокруг него, угрюмо молчали в машинах. Они читают признаки изоляции человека. Знаки были на внутренних страницах газеты. Газета писала, что заключенный в тюрьме Уччардионе трижды встречался с судьей Тарделли, и писала, что его жена сказала заключенному, что она отвергает его сотрудничество, и писала, что заключенный в тюрьме Уччардионе повесился, писала, что должны быть ограничения на деятельность амбициозных судей.

Они пересекли город...

Главный обвинитель резко взглянул на свои часы, как бы показывая, что ему скоро предстоит приветствовать гостей. Он никак не намекнул, что Рокко Тарделли следует присоединиться к его гостям за обедом.

"Ты - препятствие, Рокко. Ты создаешь плохой имидж. Ты нарушаешь равновесие.

Ты создаешь для меня проблему. Вы участвуете в крестовом походе, вы запугиваете своих коллег, вы требуете ресурсов. Ваш крестовый поход, ваши издевательства, ваши ресурсы, куда они нас ведут?

Они приводят нас к заключенному, которого преследуют и угрожают, заставляют покончить с собой. Куда нам теперь идти? С какой стороны грядет следующая трагическая катастрофа? Я рекомендую, как настоящий друг, Рокко, тебе как можно тщательнее обдумать свое положение. Тебе следует подумать о своем положении и своем будущем.'

Он мог уйти так легко. Он мог бы передать свои файлы коллеге, он мог бы повернуться спиной к сдавленному смеху и ядовитым колкостям, он мог бы покинуть остров вечерним автомобильным паромом или ранним дневным рейсом. Он мог заслужить улыбки, облегчение и благодарность своих рагацци. Он мог уйти так легко.

"Что скажешь, Рокко? Что было бы лучше для всех нас?' Улыбка сияла на его лице, как будто для того, чтобы успокоить его. "Не пора ли, чтобы новые горизонты поманили тебя?"

Он чувствовал себя старым, усталым и напуганным. Прозвенел звонок. Гости пришли с цветами и подарками. Старый, усталый, напуганный и одетый в одежду, которую он надевал по воскресеньям, потому что он не ходил на мессу и не принимал гостей. Его воскресной одеждой были мятые брюки и рубашка, которые следовало бы постирать, и туфли, которые следовало бы начистить. После того, как его втолкнули в дверь, спустили по лестнице, пересекли тротуар и усадили в его бронированную машину, после того, как они проехали мимо припаркованных машин, фургонов и мотоциклов, после того, как они вернулись к нему домой, он ел один в своей комнате. Это будет его воскресенье, а следующее воскресенье - в изоляции. .. Ему нужно было знать детали, поддерживать комфорт от этого, от агента на месте...

Направляясь к двери, он пробормотал: "Я не ухожу".

Бенни держал баллончик с распылителем.

Дверь была закрыта. Ставни закрывали окна. Внутри играло радио.

Он прицелился. Он брызнул из баллончика. Его рука дрожала. Краска на баллончике была ярко-красной. Красный был цветом крови. Кровь из ран его отца, кровь, которая просачивалась и проливалась на него. Слово формировалось на двери рядом с черной водосточной трубой. На него залаяла собака. То, что она сказала, билось в его голове, пока красная краска складывалась в слово... "Хорошо ли быть настолько неэффективным, что тебя не замечают?"

Она придавала ему силы, как будто стояла рядом с ним, подстрекала его. "Хорошо ли быть всего лишь раздражителем и игнорироваться?" Подстрекал его, потому что он был неэффективен и вызывал раздражение, а он помогал с рассылкой новостей, ходил на собрания и клеил конверты. Это было ради его отца. Слово, с которого капала алая кровь, было на двери дома Росарио и Агаты Руджерио. Это было безумие. ASSASSINO.

Из любви к Чарли, из-за наготы Чарли над ним, слово "убийца" было кровью, кровью его отца, на двери родителей Марио Руджерио. Слово было грубо распылено.

Безумие свершилось.

Бенни уронил банку.

Он стоял на узкой улице и услышал резкий свист позади себя. Мужчина наблюдал за ним, и в тени под козырьком его кепки мужчина поднес пальцы к губам и свистнул. Собака подошла и взяла банку в пасть, и брызги побежали у нее изо рта, как будто из ее челюстей текла кровь, как истекал кровью его отец. Он в последний раз взглянул на дело своего безумия. Он начал уходить. Ему следовало убежать, но она не стала бы убегать. Он должен был атаковать, но она этого не сделала, как будто ее нагота, которая прикрывала его, давала ему ее защиту. Он услышал, как мужчина снова свистнул, и он повернулся, чтобы посмотреть назад, и мужчина указал на него... Ее не было там, с ним, охраняющей его...

Когда он побежал, впереди него через узкую дорогу уже были люди.

Когда он остановился, когда страх сковал его ноги, когда он повернулся, позади него на узкой дороге уже были люди. Она довела его до безумия.

Люди приближались к нему, заходя спереди и сзади... Ее там не было... Он побежал обратно по дороге и мимо кроваво-красной краски. Повернулся, побежал снова, повернул и споткнулся.

Бенни упал.

Он лежал на земле и ждал, когда мужчины доберутся до него.

Марио Руджерио рано пришел на мессу, смешался с верующими в церкви на Виа Маркеда, плавая в толпе. Большинство воскресений он ходил в другую церковь, но та, что на Виа Маркеда, была любимой среди многих - огромный и мрачный свод здания. Он положил банкноту в 10 000 лир в лоток для сбора пожертвований, ничего показного, потому что церкви покровительствовали безработные и обездоленные, а также подрабатывающие рабочие из района Капо, с Виа Бари, Виа Трабиа и Виа Россини, и он подобрал их лучшую, но поношенную одежду. Он не мог случайно пропустить празднование мессы рано утром в воскресенье, месса была важна для него. В жизни Марио Руджерио было мало сожалений, но его постоянно огорчало то, что он не мог сидеть, стоять и преклонять колени рядом со своей женой Микелой на мессе, а также быть со своими детьми, Сальваторе и Доменикой. Он предположил, что за ними следили, наблюдали. Был ли он в церкви на Виа Маркеда, еще одним скромным пожилым человеком, ищущим путь ближе к своему Богу, или в любой другой церкви, которую он посещал, он всегда много думал в то время о своей семье.

Сейчас была середина дня. Рестораны на Виа Вольтурно и Виа Кавур ждали прихода семей, бары на Виа Рома и Корсо Тукори были заполнены разговаривающими мужчинами. Улицы были забиты машинами, тротуары были полны движения. Перед полуднем, до того, как пришло время спать, Марио Руджерио было полезно побыть в движении.

В баре Тано рассказал ему о манере передвижения судьи Рокко Тарделли.

Двенадцать человек, как ему сказали, теперь регистрировали маршруты, по которым магистрат перемещался из квартиры во Дворец Правосудия, из квартиры в тюрьму Уччардионе, из Палаццо в тюрьму Уччардионе и обратные маршруты. Он выслушал, он задал несколько вопросов. Тано сказал ему, что есть только три улицы, по которым может проехать колонна из двух автомобилей, когда она покинет квартиру и когда вернется в квартиру.

Тано передал информацию. Он закашлялся своей сигариллой, он выплеснул остатки кофе, он дал указание подготовить бомбу, он сказал, куда ее следует поместить.

Он деловито двинулся дальше.

На площади Кастельнуово, среди толпы, собравшейся посмотреть на окончание пятнадцатикилометровой гонки, под рев громкоговорителей, он встретился с бизнесменом.

Бизнесмен никогда не был осужден за преступное сообщество, не был объектом расследования. Бизнесмен рассказал ему, что инвестиционный брокер из Парижа в прошлый четверг поехал на своей машине в песчаные дюны Па-де-Кале, там подсоединил резиновую трубку к выхлопной трубе и запустил ее в машину, а в предыдущую пятницу был найден мертвым. Инвестиционный брокер рекомендовал вложить 1 миллион долларов в строительство туннеля под Ла-Маникой, а туннель между английским и французским побережьями лишил Марио Руджерио этого 1 миллиона инвестиций. Он выслушал без комментариев.

Когда он двигался, за ним следовали трое молодых людей, которые стояли позади и поодаль от него.

На Пьяцца Вирджилио, сидя на скамейке на солнышке, старик, который разговаривал со старым другом, встретился с двоюродным братом мужчины из Прицци. Он знал человека из Прицци всю свою жизнь. Он знал кузена в юности, но тот сейчас жил в Гамбурге и проделал долгий путь специально для двадцатиминутной беседы на скамейке под теплым солнцем. С двоюродным братом человека из Prizzi он подробно обсудил инвестиционные возможности в предлагаемом строительстве бизнес-парка в Лейпциге и возможные налоговые льготы, а затем он рассказал об аналогичных возможностях на рынке жилья в Дрездене. Он пообещал выделить на инвестиции в Лейпциг и инвестиции в Дрезден минимум 5 миллионов долларов. Он отметил почтение двоюродного брата человека из Прицци, как будто было известно, что теперь он был силой Коза Ностры.

Он снова в пути, идет быстрым шагом, его эскорт впереди и позади него. Он должен был пообедать поздно вечером в квартире на Виа Террасанта с врачом, который посоветовал ему лекарство от ревматизма в бедре, но перед обедом он должен был встретиться с советником из Мессины для объяснения будущих возможностей этой семьи, их инвестиционного сотрудничества и процентов прибыли ... и он также должен был встретиться с Кармине по делу офицера карабинеров и американца... и с химиком из Амстердама, который пообещал оборудование для производства новой линейки бензодиазепинов и барбитуратов ... и с Франко, чтобы подтвердить детали ежегодного паломничества пеллегринаджо на могилу его брата Кристофоро со своими родителями. Это было его воскресенье, то же самое каждое воскресенье, когда улицы, парки и площади были переполнены, это была его рутина terra-terra, приземленная и базовая, ритм его жизни в день, когда город отдыхал.

Он подождал, пока сменится сигнал светофора на перекрестке. Машины пронеслись мимо него, и в конце колонны машин был автобус. Он закурил еще одну сигариллу.

Когда ему не поручали дежурство, Джанкарло всегда приезжал в воскресенье со своей женой в Палермо. Он встретился с лидером своей команды и женой лидера для того, чтобы с царственной помпой и величием отслужить мессу в кафедральном соборе, а затем все четверо съели ранний ланч в ресторане на Виа Витторио Эмануэле, и мужчины старались не говорить о работе, а женщины злобно пихали их локтями, когда они потерпели неудачу в своем намерении, и раздавался смех, а после раннего обеда они отправились домой отсыпаться до обеда.

Приезжая в центр Палермо в воскресенье, Джанкарло всегда сажал жену на автобус - слишком много машин, слишком мало парковочных мест.

Автобус был полон. Он и его жена встали и крепко вцепились в спинку сиденья. Автобус подбросил их, когда водитель затормозил, отбросил, когда водитель ускорился. Утром, когда они прогуливались между кафедральным собором и рестораном, руководитель команды сказал ему, что они приступили к новому заданию на площади Кальса. Только этот кусочек информации... Может быть, он был бы в машине, может быть, в закрытом фургоне, может быть, с Божьей помощью, в здании с видеокамерой, биноклем и хорошим стулом - может быть, не было бы ни рынка, где их выставляли, ни лимонов. Автобус резко остановился. Он налетел на свою жену. Водитель пытался проехать на светофоре, но не проехал.

Джанкарло, стоя в проходе автобуса и заглядывая через плечо водителя, увидел, как семья переходит дорогу, а дети держат воздушные шарики, которые подпрыгивают на длинных бечевках. Когда их собственные дети были в таком возрасте, маленькие хулиганы, - он усмехнулся, - они любили таскать воздушные шарики...

Джанкарло видел этого человека.

Дети с воздушными шарами были перед мужчиной. Пара с детской коляской стояла позади мужчины. Рядом с мужчиной была женщина в меховом пальто и с букетом цветов в руках.

Джанкарло увидел старика. Мужчина повернулся лицом к автобусу, как бы желая убедиться, что он действительно остановился. Джанкарло увидел старика, пухлое и обветренное лицо под плоской кепкой, выступающий подбородок и горло над курткой из грубой ткани.

Джанкарло увидел старика, который на досуге переходил дорогу. Лицо старика всплыло в сознании Джанкарло. Перед автобусом было чье-то лицо. На фотографии, улучшенной компьютером, было лицо двадцатилетней давности. Лицо исчезло за плечом водителя. Джанкарло изогнулся, чтобы заглянуть за плечо.

Он видел лицо мужчины в последний раз, и мужчина улыбался одному из детей, державших воздушный шарик. Улыбающееся лицо Джанкарло совпало с лицом, улыбающимся на свадебном приеме, с фотографии.

Его бросила жена. Других пассажиров оттеснили в сторону. Водитель накричал на. Карта ввода-вывода ткнулась в лицо водителю. Двери медленно с шипением открываются. Мужчина, достигающий дальнего тротуара...

Джанкарло выпрыгнул из автобуса. Он врезался в влюбленную пару, взявшись за руки. Он не оглянулся на свою жену, на шок на ее лице. Свет изменился. Автобус тронулся вперед. Джанкарло побежал за автобусом. Гудки следующих машин обрушились на него с гневом, завизжали тормоза. Мужчина уходил по дальнему тротуару.

У Джанкарло не было телефона. Руководитель мобильной группы наблюдения "скуадра" постоянно носил с собой мобильный телефон, но мобильные телефоны были дорогими и входили в норму.

Его личная рация была на зарядке в Квестуре, он был свободен от дежурства, а его пистолет был заперт за дверью оружейной в Квестуре. На его поясе висел телефонный пейджер, на который передавались только входящие сообщения. Он побежал вперед, достиг дальнего тротуара. Из-за яростных сигналов и визга тормозов, из-за оскорблений, которые раздавались в его адрес через открытые окна, Джанкарло в критический момент оказался в центре внимания.

В этот момент мужчина встал и повернулся лицом к витрине магазина.

Джанкарло среди своих почитался за опыт и профессионализм. Его часто использовали для обучения тактике наблюдения новобранцев в командах. Если бы молодой рекрут перебежал улицу, прорвался сквозь поток машин, стал объектом клаксонов и оскорблений, стал центром внимания, тогда Джанкарло терпеливо объяснил бы ошибку молодого рекрута. Он бы поговорил с молодым рекрутом о требовании объединяться и смешиваться. Он не знал, показал ли он себя, был ли он пойман, и он не видел пиччотто, смуглого и коренастого юношу, который защищал спину Марио Руджерио. В порыве возбуждения, когда опыт и профессионализм ушли, он проявил опрометчивость молодого рекрута. Он стоял как вкопанный. Он смотрел, как старик медленно идет дальше по Виа Саммартино, а затем сворачивает на Виа Турриси Колонна. Он не знал, проявил ли он себя.

Там был бар.

Джанкарло вбежал в бар. На стойке стоял телефон-автомат. Женщина разговаривала по телефону-автомату.

Может быть, она разговаривала со своей сестрой в Агридженто, может быть, со своей матерью в Мисилмери, может быть, со своей дочерью в Партинико... Джанкарло схватил телефонную трубку. Он прервал ее звонок. Она протестующе взвыла, и он швырнул свой I / D ей в лицо. Он шарил в кармане в поисках жетона для телефона. Он орал на нее, требуя тишины, и он ввел gettone и набрал свой контроль. Он не видел, как смуглый и коренастый юноша бочком направился к нему через стойку. И снова, в критический момент времени, Джанкарло оказался в центре внимания. Посетители бара, мужчины, женщины, персонал, матриарх в кассе, встали на сторону обиженной женщины. Крик стоял у него в ушах. Своим телом он пытался помешать их рукам дотянуться до телефона.

Его контроль ответил.

Его имя, его местоположение, имя его цели.

Боль пронзила его. Боль была в спине Джанкарло, а затем распространилась на его живот. Он снова назвал свое имя, свое местоположение и имя своей цели. Вопросы из его контроля обрушились на него, но его концентрация и способность отвечать на вопросы были разрушены болью. В какую сторону направлялась цель? Во что была одета цель? Была ли цель одна? Была ли цель в транспортном средстве или шла пешком? Он снова назвал свое имя, свое местоположение и имя своей цели, и его голос был слабее, а боль - острее. Он уронил телефон, и тот свободно повис на своем усиленном кабеле. Он обернулся. Он посмотрел в глаза смуглому и крепко сбитому юноше.

Джанкарло покачнулся. Боль заставила его закрыть глаза. Он потянулся к источнику боли в спине. Он ощутил твердость рукояти ножа и влажность. Когда у него подогнулись колени, когда он больше не мог видеть смуглого и коренастого юношу, когда телефон оказался вне пределов его досягаемости, когда крик вырвался из гротескно размытых ртов вокруг него, Джанкарло озадаченно осознал, что он больше не может вспомнить вопросы, которые задавал ему контроль.

Боль спазмом пронзила его тело.

Был расчерчен квадрат.

Бар находился в центре площади. К северу от площади проходила Виа Джакомо Кусмано, к югу - Виа Принсипи ди Виллафранка, к западу - Виа Данте, а к востоку - сады виллы Трабиа.

Сотня мужчин с оружием, в бронежилетах, оцепили площадь. Они были из АСВ, и там было два отделения ROS, и там была резервная команда Финансовой гвардии, и там были люди из мобильной эскадры. Оцепление вокруг площади было предоставлено военным, джипы на углах улиц, солдаты с винтовками НАТО.

Они не знали, как выглядел человек, цель Джанкарло, они не знали, как он был одет, они не знали, в каком направлении он пошел, они не знали, шел ли он пешком или поехал на машине.

Бар был пуст, кроме владельца и матриарха, которые охраняли ее кассу с наличными.

Тело лежало на полу. В задней части тела был обоюдоострый нож с коротким лезвием. Владелец бара, стоявший лицом к стене, с запястьями, скованными наручниками на пояснице, ничего не видел. Возможно, клиенты что-то видели? Матриарх ничего не видела. Все посетители были ей незнакомы, и она никого из них не знала.

Автомобиль привез жену Джанкарло в бар, а молодой священник выбежал из церкви на Виа Террасанта. Фотографы из газет и операторы из RAI столпились на тротуаре.

Марешьялло локтем проложил магистрату дорогу, и Паскуале толкнул его в стойку, в давку, которая окружила тело. Некоторые пришли с семейных собраний в своих костюмах, некоторые - с теннисных кортов, некоторые - со своих мест на футбольном стадионе, некоторые - ото сна. Рядом с их обувью, кроссовками и сандалиями были тела и кровь. Судья увидел мрачное лицо Ванни Креспо и подтолкнул к нему.

"Это была дерьмовая удача", - сказал Ванни Креспо. "Мы были так близко..."

"Хвост" следил за машиной Ванни Креспо, карабинера Альфетты, от казарм в Монреале до бара на Виа Сам-Мартино. Хвост был прикован к Ванни Креспо.

"Он принес мне лимоны", Ванни. В пятницу на ужин у меня была рыба. Они не должны делать мои покупки, мои мальчики, но они предпочитают делать это, чем везти меня на рынок, поэтому они нарушают правило, они купили для меня свежую кефаль. Он принес мне лимоны и приготовил. 1 шутка об этом. Я съела один из его лимонов с моей кефалью. Он был лучшим из людей.'

"Это была дерьмовая удача", - прорычал Вэнни. "Он был в автобусе со своей женой. Он увидел Руджерио.

Он вышел из автобуса. Он пробежал сквозь поток машин. Это решение. Ты ждешь и теряешь цель. Ты бежишь и предупреждаешь цель. У тебя есть десять секунд, пять секунд, чтобы принять решение, и ты живешь в соответствии с ним, и ты умрешь в соответствии с ним.'

Лимон был наиболее острым на вкус.'

'Он бы проявил себя, когда бежал. У Руджерио был бы задний указатель. Ему пришлось пойти в бар для общения. Задний указатель должен был следовать за ним.

Тебе нужна удача, а все, что ты получаешь, - это дерьмо.'

"У меня на кухне есть еще шесть его лимонов... Ты веришь в удачу, Ванни?'

Он хорошо видел слезы в глазах магистрата. Он достал свой носовой платок. Ему было все равно, кто его видел. В толпе в баре он вытер текущие слезы с лица магистрата. "Я ни во что не верю".

"Вы верите, что вашему малозначительному агенту повезет?"

Он вспомнил ее такой, какой он ее увидел, последний взгляд назад с обочины дороги, прежде чем он упал в машину. Последний взгляд через тротуар, и между деревьями, и через песок, и она стояла на фоне яркого моря, и солнце осветило белизну ее кожи, когда полотенце соскользнуло. В баре, с трупом, с тихим хныканьем вдовы, с толпой, с запахом сигарет и холодного кофе, он вспомнил ее.

"Извините, дотторе, я не могу поделиться с вами, потому что это не входит в мой дар".

Он проложил путь сквозь толпу в баре, протолкался сквозь толпу на тротуаре и на улице. У хорошего человека было десять секунд, пять секунд, чтобы принять решение, и результатом этого решения стала ошибка, а результатом ошибки стало то, что он лежал мертвый на грязном полу бара, который был освещен фонарями. Он пошел к своей машине, свинцовой походкой шагая в сумерках.

Хвост следовал за "Альфеттой", за рулем которой был Ванни Креспо. Хвост был задержан военным кордоном вокруг площади улиц после того, как "Альфетту" пропустили, но это не имело никакого значения. "Хвост" был связан по радио со второй машиной и мотоциклистами, которые ждали за кордоном. Как будто цепь приковала хвост к Альфетте ...

Когда Марио Руджерио услышал взрыв автомобильных гудков, а затем выкрикиваемые оскорбления, он остановился перед витриной магазина. Он появился, чтобы изучить содержимое витрины магазина. Старая практика, о которой знал бы его отец, заключалась в использовании витрины магазина в качестве зеркала. Он видел, как мужчина на отчаянной скорости мчался по полосам движения, затем добрался до тротуара и остановился. Мужчина, остановившись, смотрел вверх по улице в его сторону. Если бы у мужчины было радио, он бы уже воспользовался им, если бы у мужчины был мобильный телефон, он бы не бежал по полосам движения, если бы у мужчины было огнестрельное оружие, он бы не остановился. В отражениях окна он увидел пиччотто, хорошего мальчика, позади мужчины. Он знал, что его узнали, и он знал, что мужчина запаниковал. Он понял, что это было случайное признание, а не часть комплексной слежки. Он сделал небольшой жест, одно движение указательного пальца, режущее движение. Он ушел.

Он завернул за угол...

Это было два часа спустя. Марио Руджерио сидел в затемненной комнате на втором этаже в районе Капо. У него болели ноги, легкие вздымались, пепельница была полна окурков его сигарилл. Двое пиччотти, которые были впереди него на Виа Саммартино, нагнали его зверским шагом до Пьяцца Лолли, один сунул кепку в карман, которая была на нем, через Виа Вито ла Манча, другой взял его куртку и перекинул ее на руку, чтобы не было видно ткани, мимо торгового центра Пульчи, подгоняя его, как старого дядюшку, гуляющего с двумя нетерпеливыми племянниками. Он ускользнул от них за кафедральным собором. Даже когда он задыхался, когда изнеможение обескровило его и он пошатнулся на ногах, он и подумать не мог о том, чтобы позволить пиччотти отвезти его в его безопасное место. Пот струился по его лицу, спине и животу. Он курил. Он держал фотографию ребенка, которого любил.

Чарли сидел во внутреннем дворике.

Солнце зашло, и лишь слабый слой света падал на морской пейзаж перед ней. Семья отправилась в город. Она избавилась от одиночества, которое причиняло ей боль в Палермо. Она чувствовала, сидя в удобном кресле во внутреннем дворике, высочайшую уверенность.

Вилла была ее домом. Семья прогуливалась по эспланаде, под деревьями, патрулируя, как медведи в клетках, которых она видела в зоопарках, где их могли видеть... Это было время ожидания. Она контролировала ситуацию, она чувствовала свою силу. Силой были часы на ее запястье. Она сидела, расставив ноги, и прохлада вечернего воздуха оставляла перышко на ее бедрах. Она была в центре мира Акселя Моэна и людей, которые руководили Акселем Моэном. У нее была власть над Джузеппе Руджерио и над его братом.

Она смотрела, как последние лучи солнечного света исчезают с гладкой поверхности моря. Из-за ее контроля и ее силы будет рассказана ее история, история под кодовым именем Хелен.

В сером свете, во внутреннем дворике, высокомерие вспыхнуло в сознании Чарли.

Хвост был прикован к Ванни Креспо. Три бара в Монреале. Хвост наблюдал, как он пил в одиночестве в баре возле дуомо, во втором баре возле пустых рыночных прилавков, в третьем баре на высоте в старом городе. Хвост наблюдал и следовал туда, куда вел Ванни Креспо.

Через окно пиццерии он увидел "Ванни. Ванни двигалась медленно, сбитая с толку.

Он был освещен уличным фонарем, и его лицо раскраснелось, а волосы небрежными прядями свисали на лоб, и он, пошатываясь, остановился у окна и изо всех сил пытался найти пачку сигарет в кармане. Аксель отвернулся. В пиццерии ему негде было спрятаться. Он отвернулся, надеясь, что его лица никто не видит, но услышал, как хлопнула открывающаяся дверь, а затем как она захлопнулась, и он услышал шарканье ног, а затем скрип отодвигаемого стула напротив него.

Ванни сидела перед Акселем, и он покачнулся на стуле, прежде чем его локти с глухим стуком опустились на стол.

"Я нахожу американского героя ..."

"Ты обоссался или что-то в этом роде?"

"Я нахожу американского героя, который приезжает на Сицилию, чтобы достичь того, чего не можем мы".

"Ты пьян".

"Мы, итальянцы, жалки, мы не можем сами подтереть свои задницы, но американский герой приходит, чтобы сделать это за нас".

"Иди нахуй".

"Ты знаешь, что произошло сегодня, потому что нам дерьмово повезло, что случилось ...?"

"Мы не нарушаем процедуру", - прошипел Аксель через стол.

Двое молодых людей в защитных шлемах стояли у стойки пиццерии и спрашивали список соусов.

Рука, в которой Аксель держал вилку, была зажата в кулаках Ванни. "У нас были люди из службы наблюдения в Капо, это дерьмовое место, чтобы нацелиться на ублюдка. Наблюдение было прекращено, ничего не замечено. Один из команды, в автобусе, видит ублюдка.

Вне службы, нет связи. Мы жалкие итальянцы, у нас нет денег, чтобы раздавать сладости и шоколад, мобильные телефоны. Без личной рации, не при исполнении служебных обязанностей, без оружия. Он пытается воспользоваться телефоном в баре. У ублюдка был бы парень позади него, маркер спины. Сообщение было неполным, это дерьмовая удача. Ни профиля, ни описания, ни одежды до того, как его зарезали. Ублюдок сбежал. Здесь холодно.'

В баре парни в защитных шлемах изучали список соусов для пиццы.

"Убирайся отсюда к черту".

"Он был в наших руках. Мы вырвали. Мы потеряли его. Разве это не дерьмовая удача?'

"Иди и спи со своей женщиной".

"Я пью, я не плачу. Мужчина был мертв на полу среди дерьма, сигарет, слюны и своей крови. Тарделли упал, он плакал, он не пьет. Он спросил меня...'

"Выпейте немного воды, немного аспирина, ложитесь в постель".

"Он изолирован, от него несет неудачей. Ему не на что, не на что надеяться. Он умолял...'

Парни в защитных шлемах не увидели в списке соусов ничего, что они хотели. Они протиснулись через дверь на улицу.

"О чем он умолял?"

"Предложи ему что-нибудь, за что можно было бы ухватиться. Я сказал, что это не мой дар, чтобы его дарить. Его разум заблокирован, слишком много работы, слишком устал, он не может видеть очевидного, не следует линии семьи, как мы. Он хотел, чтобы я поделился с ним подробностями о вашем агенте.'

"Чушь собачья".

"Ваш агент небольшой важности. Он хотел, чтобы крошки с твоего стола. "Все, чего я хочу, это чтобы кто-нибудь держал меня за руку и шел со мной". Но это обычный разговор о дерьме в Палермо, когда человек изолирован, это не те разговоры, чтобы произвести впечатление на американского героя.'

"Я не делюсь".

"С итальянцами? Конечно, нет. Я рассказываю тебе, Аксель, что я видел. Я видел тело на полу, я видел кровь, я видел гребаную толпу людей. Я видел ее, я видел кодовое имя Хелен, я видел ее тело и ее кровь. Я пью, я не плачу. Приятного аппетита.'

Кулаки отпустили руку Акселя, которая держала вилку. Стол покачнулся, когда 'Ванни поднялся на ноги. Аксель смотрел ему вслед ... Он не видел ее на полу бара, но она была ясно видна в его сознании, и она висела на гвоздях с обратной стороны двери хижины на взлетно-посадочной полосе эстансии... Он отодвинул от себя тарелку. Он закурил сигарету и бросил спичку на тарелку, в соус для пиццы.

Хвост узнал имя женщины, которой принадлежал дом, и до поздней ночи хвост наблюдал, как в комнате наверху горит свет.

"Какие у меня есть варианты, Рэй? Что мне пережевывать?'

Металлический голос прогремел в ответ из динамика. Дуайт Смайт склонился над столом главы страны и повернул регулятор громкости. Глава страны набрасывал заголовки.

"Ты не мог бы переждать, Херб? Не могли бы вы уделить мне минутку?'

"Возьми два - я думаю, будет лучше, если мы разберемся с этим прямо сейчас".

Это был плохой кровавый понедельник для Рэя. За два часа до этого его вызвали в Новый Скотленд-Ярд на поздний утренний кофе с печеньем и напряженный допрос. Он сидел с Дуайтом, перед ним стояли командир (S06) и помощник комиссара (SO), а также детектив-суперинтендант, который был как кот со сливками, и там был молодой парень, который не произнес ни слова. У него были тяжелые времена, и они закончили свою работу над Марио Руджерио (хуже худшего), и у них был профиль Шарлотты Парсонс (кодовое имя Хелен). Он сломался, он сказал, что ему нужно поговорить со штаб-квартирой, и, вернувшись в посольство, он сидел сложа руки, ожидая, когда Херб появится в своем кабинете из кольцевой дороги, ведущей в Вашингтон. Он должен был поговорить с Хербом, потому что именно Херб санкционировал операцию.

"Собрался... Я не счастлив, Херб. Я чувствую, что вторгаюсь в пространство Билла.'

"Забудь о Билле, он сделает так, как ему чертовски хорошо сказано. У меня такое чувство, что сейчас не время церемониться. Черт возьми, у меня четырнадцать ситуаций в Колумбии, у меня восемь в Перу. У меня есть ситуации, возникающие в

Бангкок, Москва, Ямайка. Я не заработаю язву из-за одной ситуации на Сицилии. Мне нужны варианты.'

Рэй снова сделал паузу. Что они ненавидели, большие люди в Вашингтоне, которые добрались до пола с ворсистыми коврами, шкафчиками для напитков и доступом к Богу, так это то, что их выгнали за принятие решения рано утром в понедельник. Это было время, когда его собственная карьера могла пойти насмарку, как и его надежды когда-нибудь ступить ногами на ковер, а руками на ключи от кабинета, но он считал, что места для уклонения нет. Он нырнул.

"На высоком уровне у британцев есть страх. Они говорят, и я цитирую: "Это невыносимо, что Управление по борьбе с НАРКОТИКАМИ оказало давление на молодую женщину, заманило ее в ловушку, а затем убедило отправиться на Сицилию в качестве центральной части спонсируемой Америкой операции по борьбе с мафией", конец цитаты. Это, на мой взгляд, не суть их выкручивания рук. Что у них прямо перед носом, цитирую: "Вся деятельность DEA внутри Великобритании регулируется процедурами взаимодействия, и мы не были проинформированы до того, как вы пригласили мисс Парсонс, о вашем намерении завербовать ее", конец цитаты. И, что самое важное, у них в этом деле полно дерьма. Они видят ее мертвой, они видят, как над ней ползают папарацци, они видят всемогущее расследование того, что там делала неподготовленная невинная женщина, сыгравшая центральную роль в расследовании, они видят, как вина стучится в их дверь ...'

"Я спросил, какие есть варианты?"

"Второе, Херб. Вы можете предложить им пойти попрыгать, сказать им, что они маленькие ребята, устраивающие небольшие шоу, и предложить им поиграть в софтбол в парке.'

"Мы ведем хороший бизнес с британцами. Мой второй вариант?'

"Ты можешь отозвать свою санкцию, Херб, закрыть это дело, ты можешь вытащить ее. Ты можешь завести ее.'

"Рэй, мы знаем друг друга давно, слишком, черт возьми, долго. Меня не интересует чувствительность Билла Хаммонда. План в любом случае не Билла. План принадлежит этому парню Акселю Моэну, и мне все равно, тешу я его самолюбие или даю ему пинка.

По какую сторону баррикад ты падаешь? Я хочу, чтобы все было прямолинейно.'

Он взглянул на громкоговоритель на стене, рядом с фотографией операции "Зеленый лед". Херб, улыбающийся в первом ряду, всегда был ублюдком, который опаздывал и присваивал себе заслуги, и уходил раньше, чтобы избежать вины. Дуайт Смайт, сидящий напротив него, сделал быстрый жест, проведя пальцем поперек горла. Он говорил в микрофон, он чувствовал себя грязным.

"Что я хочу сказать, Херб, мне насрать на восприимчивость британцев.

Они будут жаловаться неделю, а еще через неделю они будут на вес золота и будут искать конфетную раздачу. Лично я бы проигнорировал их.'

"Я слышу тебя. Хорошо, спасибо, я позвоню Биллу Хаммонду и расскажу.'

"Извини, Херб, я еще не закончил. Этот парень на грани, у этого парня нет тайной подготовки.

Она прошла курс лечения от гламура. Ее никогда не следовало просить уходить. Я могу выдержать обстрел из газет, я могу провести расследование, если она окажется мертвой. Но я не думаю, что хотел бы, чтобы это было у моей двери. Это драгоценная вещь, мое самоуважение. Но, конечно, Херб, если что-то прокиснет, то оно попадет к тебе на стол, потому что ты разрешил это.'

Он думал, что бросил ручную гранату по ворсистому ковру, и граната могла просто отскочить от имитации антикварного барчика с напитками, а могла просто упереться в стол на верхнем этаже штаб-квартиры. Он мрачно подмигнул Дуайту Смайту.

Голос прогремел: "Убей это".

"Я думаю, это хорошее решение, Херб".

На сад площади, выходящий окнами на посольство, падал дождь. Площадь была чертовым моргом, и нарциссы были примяты дождем, и цветы крокуса были раздавлены. Дуайт Смайт вел машину и хранил молчание. Рэй задумался.

Он обескровил свою совесть из-за телефонной связи. Может быть, он был слишком стар и слишком устал, слишком облажался для этой работы. Возможно, он стал слишком мягок для такой работы. Если работа имела значение, уверен, как Христос, что это имело значение, тогда, возможно, стоило забрать любого ребенка, любого невинного, с улицы, тогда, возможно, давление было оправдано, если работа имела значение. ..

Аксель Моэн был в его офисе, Аксель Моэн обращался с Дуайтом Смайтом, как с простым наемным работником, Аксель Моэн не прятался за совестью, Аксель Моэн был хладнокровным ублюдком, Аксель Моэн верил, что работа имеет значение... Они пересекли центр Лондона, и Дуайт Смайт припарковался у главных дверей Нового Скотленд-Ярда и бросил ключи констеблю, описав дугу... Может быть, он должен чувствовать себя комфортно, потому что его спина была защищена, и спина Херба была в безопасности, и люди, ожидающие их наверху в здании, могли чувствовать себя хорошо, потому что их спины были прикрыты, и, возможно, ему предложили бы выпить, потому что все большие парни были защищены, в безопасности и под прикрытием, и в этом гребаном ужасном мире это было тем, что имело значение. Если бы это было ради ребенка, невинного, если бы это было для защиты, спасения и прикрывания ребенка, тогда он мог бы чувствовать себя хорошо, но это не было... Они вышли из лифта и зашагали по коридору вслед за сопровождавшим их констеблем. Это был плохой кровавый понедельник.

"Я разговаривал с Вашингтоном. Вашингтон говорит, что мы прекращаем.'

АС (SO) сказал: "Не на следующей неделе, не в следующем месяце. Мы пошлем нашего собственного человека.'

Командир (S06) сказал: "Операция будет немедленно прекращена. Для проверки, вы понимаете.'

Детектив-суперинтендант сказал: "Мы хотели бы быть уверены, что дело не терпит отлагательств.

Итак, мы знаем, что ты не валлиец.'

Его представили Гарри Комптону, который не произнес ни слова, но у которого было толстое досье. Он сказал, что, поскольку это была операция DEA, в которую теперь вмешались британцы, с кляпом во рту за "вторжение", он пошлет своего административного сотрудника Дуайта Смайта сопровождать Комптона, с кляпом во рту за "держать его за руку".

АС (SO) сказал: "Очень удовлетворительно, хорошее сотрудничество".

Командир (S06) спросил: "Не слишком рано для глотка чего-нибудь покрепче, а, Рэй, и вы, мистер Смайт?" Лед, вода?'

"Вы увлечены этой историей, мистер Комптон? Скотч, да, крепкий.'

"Я есть".

"Вы оценили Шарлотту Парсонс, эту невинность?"

Он намеревался усмехнуться, но у него никогда не получалось это хорошо, он плохо разбирался в сарказме.

"Да, у меня есть. Твой народ сделал правильный выбор. Я бы оценил ее как блестящую. Упрямый, жесткий. Вот почему я боюсь за ее безопасность. Из того, что я слышал и узнал, она из тех, кто будет цепляться за это. И, сэр, когда очень сильная личность оказывается в таком положении, как она, я бы также опасался за безопасность тех, кто ее окружает.'

"Ты бы сейчас? Чертовски жаль, что она возвращается домой, вы так не думаете, джентльмены? Жаль, что нам всем пришлось вмешаться ...'

Глава пятнадцатая

Вокруг него были запахи. У него были завязаны глаза. Он ничего не мог видеть, даже полосок слабого света ни внизу ткани, надвинутой на глаза, ни вверху. Ткань была туго обмотана вокруг его головы по меньшей мере три раза, и поверх ткани была широкая липкая лента. Он не знал, сколько часов, сколько дней и ночей он был там.

Запахи приторно били в нос Бенни, они застревали у него в ноздрях. Это были запахи животных и его собственного тела. Пахло экскрементами, мочой и грязными шерстяными покровами животных, и дерьмом в его штанах, и сырой теплой мочой на его ногах, и потом в подмышках и в паху, который исходил от страха.

Его руки были заломлены ему за спину, когда они вытащили его из машины и отвели в коровник. Любое движение, которое он пытался совершить, причиняло сильную боль, потому что его руки были обмотаны петлей вокруг столба из грубого дерева, а запястья туго связаны, и если он пытался пошевелиться, казалось, что плечевые суставы вот-вот сломаются. Он не знал, сколько часов он был там, но он верил, что когда в следующий раз услышит мужские голоса, они придут, чтобы убить его. Он не хотел слышать, как они подъезжают, слышать, как машина подъезжает к сараю, слышать голоса, потому что тогда они пришли бы, чтобы убить его. Но, охваченный страхом, Бенни напрягся в поисках малейшего звука. Были слышны тяжелые, неуклюжие движения животных в хлеву, они толкали друг друга, и было слышно их хриплое дыхание, и было тяжелое жевание, когда они ели. Иногда они прикасались к нему, огромные существа, которые, казалось, в темноте его воображения возвышались над ним, но это всегда было мягко. Иногда они утыкались носом в его лицо, обдавая горячим дыханием, а иногда лизали руки, которые были туго привязаны за столбом, слюнявыми языками. Поскольку он ждал, когда подъедет машина и раздадутся голоса, он слышал каждое движение животных вокруг него. Он не знал, сколько часов прошло с тех пор, как мышцы его живота сломались и он испачкался в штанах, но слизь теперь была холодной. Совсем недавно моча вытекла из его мочевого пузыря, и его бедра все еще были мокрыми. Это было из-за девушки.

Животные услышали машину раньше, чем Бенни. Животные ревели, громкие голоса гремели в хлеву. Он услышал шум машины. Это было из-за девушки, и он ненавидел девушку за то, что она заставила его сделать. Машина остановилась, и он услышал, как шины прошуршали по рыхлым камням. Он бы, если бы не девушка, завтра или вчера во второй половине дня - он потерял счет времени - поехал после школы в Корлеоне, забрал ксерокс и отвез его обратно в Сан-Джузеппе-Ято, и знал бы, что он вовлечен, заботится и играет свою роль, но девушка уничтожила его. Девушка заставила его рассказать историю его отца, и его отец не понес ксерокс из Корлеоне в Сан-Джузеппе-Джато, его отец сражался с ними, и девушка заставила его рассказать историю его отца. Он услышал, как открылся висячий замок. Это была вина девушки. В нем поднялась истерика, и он попытался еще сильнее прижаться к столбу.

Виноват был его отец. Он услышал, как со скрежетом открывается дверь. Он услышал кашляющий плевок и шлепок ладони по телу животного и звуки топота ног зверей, как будто ему расчистили путь. Бенни хотел кричать, умолять их, сказать им, что во всем виновата девушка, что вина лежит на его отце.

У него не было голоса.

Его руки оторвались от стойки, и боль пронзила плечи. Он почувствовал на своем запястье острую зазубрину от лезвия ножа, затем бечевка, которой он был привязан к столбу, ослабла. Его подняли вертикально. Они рассмеялись. Три отдельных взрыва смеха, рычащий, пронзительный и тихий, и он встал, и они бы увидели пятно спереди на его брюках и влажную тяжесть на брючном сидении. Его вели, спотыкающегося, по кормовому полу хлева.

Солнце светило ему в лицо, на щеки, под повязку. Он услышал пение птиц.

Его ноги зацепились за камни. Без предупреждения волосы на его голове были схвачены, и его череп был опущен вниз, но его скальп зацепился за металлический край. Его втолкнули в багажник автомобиля, и раздался хлопок закрывающейся на нем крышки. Он был раздавлен, как эмбрион, точно так же, как ребенком лежал в родительской постели, между матерью и отцом. Автомобиль отбросило в сторону, и его тело пронзило то, что он принял за домкрат, но, возможно, это был тяжелый гаечный ключ. Они забирали его, чтобы убить. В нос ударил запах бензина и выхлопных газов. Они не услышали бы его, когда он кричал, что во всем виновата девушка, что во всем следует винить его отца. Он ненавидел девушку. Он отверг своего отца. Он был так напуган. Он мог попасть в бочку с кислотой, он мог попасть в бетон, он мог попасть в темные глубины оврага, где не кормились вороны и куда был брошен Пласидо Риццотто. Никто не знал, где его искать. Он не сказал своей матери, что едет в Прицци, ни своим друзьям в Палермо, ни мужчине, которому принадлежал ксерокс в Сан-Джузеппе-Джато, ни женщинам, которые писали информационный бюллетень в Корлеоне. Автомобиль ехал по асфальту и превышал скорость. Он заплакал, и слезы застилали его глаза под тканевой повязкой. Лежа на боку, корчась в багажнике машины, задыхаясь от выхлопных газов, он взывал к их милосердию, но его не было слышно. Он задавался вопросом, все ли они молили о пощаде перед тем, как отправиться в бочку с кислотой, или на бетон, или в овраг, все ли они отвергли своих отцов и своих дочерей. Машина резко остановилась, и теплая моча снова потекла по его бедрам.

Воздух был у него на лице. Были слышны звуки других машин и проносящегося мимо мотоцикла, лаяла собака и играло радио.

"Пожалуйста... прости меня... пожалуйста... - он услышал хрипение собственного голоса.

Его вытащили из багажника автомобиля. Горячая моча капала ему на ноги. Чьи-то руки схватили его за плечи. Его повели вниз по небольшому склону, и его ноги ступали по старой брусчатке. Он не мог вырваться на свободу, не мог убежать, он был сломлен. Руки дернули его назад и остановили. Лента была оторвана от ткани. Ткань была смотана с его лица.

ASSASSINO.

Это слово было написано краской на двери. Дверь находилась рядом с черной водосточной трубой. Перед дверью стояло пластиковое ведро с дымящейся водой, а среди водяной пены плавала старая щетка с жесткой щетиной. Он вынул кисть из воды и начал оттирать слово, которое написал краской. Собака, которая взяла аэрозольный баллончик, подошла, обнюхала его и зарычала. Приходили дети, визжали от смеха и зажимали носы, потому что от него воняло. Как будто дом за дверью был пуст, изнутри не доносилось ни звука, ни радио, никакого движения. Девушка уничтожила его. Он скреб нарисованное слово, пока у него не заболели пальцы, руки и плечи, пока он не удалил следы своего протеста. Девушка заставила его рассказать историю своего отца. Он скреб до тех пор, пока дверь не стала чистой, как будто это слово никогда не было написано. Он был сломлен.

Он выпрямился. Была израсходована последняя вода, ведро было пустым. Он положил щетку в ведро, а ведро поставил на ступеньку у двери. Дорога была в тени и пустынна. Дети ушли, и собака, и мужчины, которые привели его. На булыжниках позади него лежал его бумажник, придавленный камнем.

От слова не осталось и следа, как не было и следа его жизни. Он ушел. Его машина была там, где он ее оставил.

Позже он возвращался в свою квартиру в Палермо и, прежде чем раздеваться и мыть тело, срывал плакаты со стен.

'Я должен извиниться, да? Я должен просить тебя простить меня?'

Чарли держал пластиковую ванну с выстиранной, мокрой одеждой. Анджела методично развешивала одежду на веревке. Это было неизбежно. Единственный сюрприз для Чарли, это было так долго. Анджела не смотрела на нее, и она говорила ровным монотонным голосом.

"Когда я сказал Пеппино, что хочу, чтобы ты был здесь, я подумал, что если ты придешь, все будет по-другому. Я думал, что это будет то же самое, что было в Риме. Но это не Рим, это Палермо. Палермо - не наш дом, каким был Рим. Я тебя смущаю? Ты не идиот, Чарли, ты можешь признать, что мы изменились. Почему мы изменились? Палермо - настоящий дом Пеппино, Палермо - это место для крестьян, это место семьи. В Риме я ничего не знал о правде Пеппино, я жил своей собственной жизнью и был счастлив, и ты пришел, и ты был частью этого счастья. Ты смотришь вокруг, Чарли, и тебе интересно, что сейчас изменилось?'

Чарли передал детскую одежду и прищепки. Она хранила молчание, она не могла предложить утешения. Предлагать утешение означало подвергать себя опасности.

"Нам было комфортно в Риме, у нас была замечательная квартира, у нас была хорошая жизнь. Ты увидел это и ушел. Четыре года спустя ты возвращаешься - что ты находишь?

Мы - новое поколение сицилийцев, мы живем как принцы бурбонов, халифы мавров, дворянство норманнов. Квартира, которая похожа на дворец, виллу, деньги, которые перестают иметь значение, драгоценности, машины последнего производства, всегда чертовы подарки. Ты спрашиваешь, Чарли, один в своей комнате, откуда это берется?

Вы спрашиваете, как получилось, что Пеппино, бизнесмен в Риме и обычный, теперь на Сицилии бизнесмен суперстрата? На твоем месте я бы спросил. Но видишь ли, Чарли, на Сицилии существует семейная паутина - у меня есть все, что я могу пожелать, возможно, я кажусь неблагодарным, и у меня есть семья Пеппино ...'

Голос продолжал звучать, прерываясь, когда предмет одежды соскользнул с веревки, потому что его не удержал колышек. Она жила во лжи, у нее были часы на запястье, у нее был доступ, и она ждала возможности. Она хранила молчание.

"... Знаешь ли ты, Чарли, что, когда ты был в городе в воскресенье, когда Пеппино, я и дети были на мессе, в наш дом, мой дом, пришли какие-то люди и обыскали его электронными устройствами, чтобы убедиться, что нас не прослушивают, чтобы убедиться, что полиция не установила подслушивающие устройства в нашем доме, моем доме? Они приходят каждое второе воскресенье. Почему? Вы слышали, как Пеппино говорил здесь о конфиденциальных делах? Никогда. Это не для промышленного саботажа, это для полицейских микрофонов. Пеппино должен быть уверен, что разговоры, касающиеся семьи, не прослушиваются. Соедини это воедино, Чарли, богатство и семью, достаток и семью. Откуда берется богатство?

От семьи...'

Перед Чарли были прочные деревянные ворота, установленные в высоком заборе. Рядом с Чарли была дорожка, с которой садовник подобрал раздавленный кончик сигариллы. Она держала рубашки Пеппино, и влага стекала по ее рукам. Она сыграла свою роль, невинную помощницу по дому, сыграла ложь.

"... Он - гротескный обман. Мой Пеппино - существо, созданное его семьей. Он удовлетворяет потребность в семье. Кем бы он был, если бы в этом не было необходимости? Преступник? Вымогатель? Убийца? Я расстраиваю тебя, Чарли? Таких в семье достаточно, им больше не нужно. Им нужна фальшивка, которая является rispettabilita, ты понимаешь меня, Чарли? У них есть богатство, семья, но им нужна видимость респектабельности. Я часть обмана, я из родословной Ватикана, я придаю респектабельность. Он такой же преступник, мой муж и отец моих детей, как и его семья.

Почему я так одинок, Чарли, так изолирован здесь, так опустошен здесь, почему ты мне нужен, Чарли. Он находится под контролем своего брата, несет уголовную вину своего брата... - Ее голос замер, как будто от внезапной покорности. На мгновение она посмотрела за спину Чарли, затем на колышки и белье на веревке. Чарли подумала, как будто она в ловушке, как будто у нее нет выхода. Чарли обернулся. Садовник толкал тачку по дорожке вокруг виллы в их сторону. Она передала Анджеле последнюю рубашку Пеппино.

Там, на кухне, плакал ребенок. Исповедь была закончена. Анджела на своей кухне готовила детское питание ломкими и резкими движениями.

Гарри Комптон и Дуайт Смайт встретились в Хитроу. Каждый проделал свой собственный путь на запад от столицы, каждый сказал бы, что не было необходимости пользоваться общим транспортом. Они встретились при регистрации. Если и было взаимное уважение, они это скрывали. Детектив-сержант из S06 и администратор офиса из DEA были резки в своих приветствиях, проявили минимум вежливости. Гарри Комптон сказал бы, что он один был вполне способен вызволить мисс Шарлотту Парсонс. Дуайт Смайт сказал бы, что он один был вполне способен прервать жизнь Акселя Моэна. Они прошли процедуру вылета, не проявив никаких признаков того, что они коллеги, которые путешествовали вместе, они пошли разными путями в дьюти-фри, и британец купил скотч, а американец - Jack Daniel's. Они сидели на скамейке и читали газеты. Каждый из них был вторжением в мир другого. Их вызвали для взлета.

Паскуале осторожно постучал в дверь. Поступил вызов. Он отнес кружку с горячим кофе в комнату, подошел к столу судьи и поставил кружку с кофе рядом с экраном компьютера.

"Спасибо, это очень любезно. Очень тактично с вашей стороны. Как дела, Паскуале?'

Он поморщился. "Этим утром марешьялло написал свою оценку моего поведения".

"Он перечитал это тебе?"

"Таковы правила, я имею право знать". Он пришел на работу в пять, и тогда дверь спальни магистрата была открыта, а дверь гостиной была закрыта, и под этой дверью горел свет. Он увидел бледную усталость на лице магистрата.

"Это хороший кофе. Спасибо. Что он написал о тебе? Если ты не хочешь...'

Паскуале сказал: "Что я не подходил, что я был неэффективен, что мой энтузиазм не компенсировал моих ошибок, что я пытался подружиться с тобой, что я разбил машину, что я опоздал на службу, что я забыл зарядить магазин ..."

"Ты очень молод, у тебя есть ребенок, у тебя есть жена, у тебя впереди целая жизнь. Это к лучшему?'

Он просто сказал: "Это то, что я хочу делать. Но марешьялло говорит, что я подвергаю опасности вас и моих коллег своей некомпетентностью.'

"Ты хочешь моего вмешательства?"

"Мне было бы стыдно, если бы благодаря вашему вмешательству я сохранил свою работу".

"Итак, у каждого из нас, Паскуале, у каждого из нас был плохой день".

Такая печаль на лице магистрата, и никаких попыток скрыть это. Он пролил кровь за этого человека.

Он не мог попросить магистрата вмешаться в его защиту, не мог использовать эту карту. Больше всего на свете в своей полицейской карьере он хотел преуспеть в этой работе. Повернуться спиной к судье Рокко Тарделли, вернуться к форме, было бы унижением. Он колебался. Он был скромным полицейским, без звания и без старшинства, и он хотел сказать что-нибудь утешительное этому пожилому и обеспокоенному человеку. Он не знал, что мог сказать. Он поколебался, затем направился к двери.

"Паскуале, пожалуйста, иногда нужен более молодой ум, иногда ему нужна свежесть. У меня нет зацепки, у меня ничего нет, я должен начать сначала. Пожалуйста. Куда направляется Руджерио? Что должно быть у Руджерио?'

Он выпалил: "Дантист?"

"Сколько дантистов в Палермо? Сколько еще стоматологов в Катании, Агридженто, Мессине и Трапани? У него есть зубные протезы? Нужен ли ему дантист? Я не могу наблюдать за каждым дантистом на острове в течение одного дня в году, когда его посещает Марио Руджерио.'

- Оптик? - спросил я.

"Я не знаю, носит ли он очки, и, опять же, если носит, то сколько оптиков на острове доступно Марио Руджерио? Помоги мне, с молодым умом.'

Паскуале наморщил лоб, размышляя. "Вы навели справки о семье?"

"Я прошу молодого ума, а не очевидного. Семья - это начало, середина, конец. У нас есть камера в доме его отца. Я не должен был тебе говорить. И я не должен вам говорить, что у нас есть камера и у нас есть звук рядом с домом его жены. Его брат, скотина, в тюрьме на Асинаре - ты причинишь мне большой вред, если повторишь то, что я говорю - у нас есть аудиозапись в его камере. Другой его брат инвалид, и мы забываем о нем. Его сестра, мы забываем о ней, алкоголизм. Пожалуйста, мой мальчик, отдай нам должное за очевидное.'

Извинение было у него на губах. Он уставился, пораженный. Паскуале показалось, что по лицу магистрата пробежала ударная волна. Тарделли дернулся со стула, поскользнулся и оказался на ковре. Паскуале пустил корни. Он подполз на четвереньках к шкафу в спальне, который так странно смотрелся в гостиной и рабочей зоне. Он рывком открыл ее. На него посыпались файлы. Закрытые файлы и открытые файлы, файлы, скрепленные скотчем, и файлы, перевязанные бечевкой. Паскуале наблюдал. Он порылся среди папок, просмотрел названия файлов, вытащил еще папки из шкафа. Он насвистывал арию, пока росла куча файлов.

Бумаги рассыпались, и он смел их прочь, и они были погребены под другими файлами. Он нашел одно. Он сорвал с нее ленту. Он больше не свистел, теперь он ворковал, как голубь. Бумаги выпали из его рук. Он закричал, шум восторга. Он держал два листа бумаги.

"Там был брат, Паскуале, я сам брал у него интервью. Четыре года назад, в Риме, я брал у него интервью. Банкир. Настолько правдоподобно, что связь семьи с преступностью обрывается.

Я принял это. Никакой слежки, никакого телефонного перехвата. Я похоронил воспоминание. Память была утеряна под покровом информации, новых слоев информации, дальнейших информационных листов. Мой разум потерял его. Мне стыдно... Это то место, где нужно искать, не так ли, Паскуале, куда ты забыл заглянуть, где нет никакой связи?'

Он встал. Его лицо, по мнению Паскуале, было искажено каким-то маниакальным счастьем.

Он обнял Паскуале.

За столом он схватился за телефон. Он набрал номер. Он ждал, и ария достигла пика.

"Gianni? Тарделли, "ходячий труп" Палермо. "Джанни, четыре года назад в ЕВРО я встретился с Джузеппе Руджерио. Да, нет связи. Что с ним теперь?... "Джанни, позвони мне".

Между прибытием лондонского рейса и вылетом рейса в Палермо прошло два с четвертью часа. Не было никакой церемонии. Они сидели в машине Билла Хаммонда, Дуайт Смайт впереди с главой страны и Гарри Комптоном сзади. Билл Хэммонд принес кофе из киоска.

"Это печальный проклятый день..."

"То, что мы говорим в Лондоне, мистер Хэммонд, это никогда не должно было зайти так далеко",

Гарри Комптон сказал, спарринг. "Мы также говорим, что если бы с самого начала были проведены правильные консультации, то никогда бы не возникло этой трудности. Не думаю, что кому-то это нравится.'

"Как ты красноречиво выразился, Билл, это "печальный проклятый день", потому что план был безответственным с самого начала", - угрюмо сказал Дуайт Смайт. "У нас на ботинках осталось собачье дерьмо".

Это был новый мир для Гарри Комптона. Он никогда раньше не был за границей на S06.

Там, в Лондоне, все довольно структурировано. Хороший образец старшинства, на который можно опереться в Лондоне. Он сидел в машине и держал кофе, сделал один глоток и подумал, что кофе крепкий.

Возможно, он думал, что когда они вдвоем были вместе в полете, рядом друг с другом, они могли бы разморозить холод межорганизационной размолвки, но они этого не сделали. Они носили свои значки, разных армий, с холодной враждебностью. Возможно, думал он, с ними будут хорошо обращаться, когда они приземлятся в Риме, и дадут хорошую еду, и хороший инструктаж, и немного цивилизации, а ему было неуютно в машине на краю чертовой парковки.

"Я правильно тебя расслышал?" Собачье дерьмо?'

"Это то, что я сказал", - нараспев произнес Дуайт Смайт.

"А ты, как ты это назвал?" "Трудность"?'

"Это наше мнение", - сказал Гарри Комптон.

"Я не был счастлив, я струсил. Выслушай меня до конца - план был блестящим. Это план такого рода, который приходит с радуги, и у него просто есть шанс. У этого есть шанс, потому что Аксель Моэн - чертовски прекрасный оператор. Он не ты, Смайт, не ты, Комптон, не неудачник, не умник, который приходит на большую птицу и думает, что знает гребаную игру. Аксель Моэн - вершина успеха. Что он получает за то, что находится на вершине блаженства? Он получает назначение в такое дерьмовое место, как Лагос, а такой ублюдок, как я, обставляет Лагос как хорошую вакансию.'

Гарри Комптон сказал: "Я не думаю, что непристойности помогают. Наша первоочередная задача - заполучить Шарлотту Парсонс.'

"Откуда они тебя выкопали?" Ясли? Детская комната? Учебная школа? Ты никогда не называешь имен. Она - код, у нее кодовое имя Хелен. На Сицилии не бросаются именами. Ты работаешь на Сицилии, ты должен быть большим, а не гребаным муравьем. Это чертовски печальный день, когда такие люди, как ты - и ты, Смайт - оказываются вовлеченными.'

"Вашему агенту сообщили, что мы возвращаем домой кодовое имя Хелен?"

Горькая улыбка промелькнула на лице Главы Страны. "Вы забавный человек, Комптон, вы заставляете меня смеяться. Ты думаешь, я делаю за тебя эту дерьмовую работу. Я отправила ему сообщение, чтобы он встретился с тобой. Вы говорите ему, что его план был дерьмовым и создал "трудности". Скажи ему сам.'

Он думал, что за ним следят, но не был в этом уверен. Он думал, что за ним следили, когда он выходил из кафедрального собора в Монреале. Когда Аксель уходил от монастыря, он увидел, как на другой стороне улицы мужчина средних лет и худощавого телосложения снимает кепку и засовывает ее в задний карман брюк, а в сотне метров дальше, на краю площади, на мужчине была другая кепка другого цвета и из другого материала. В ста метрах дальше, у киосков, где продавались рыба и мясо, овощи, фрукты и цветы, мужчина заглянул в витрину магазина, изучая женскую одежду, а Аксель прошел мимо него, и больше он его не видел. Он не мог быть уверен, что за ним следили. Возможно, мужчина сорока с чем-то лет, худощавого телосложения, купил новую кепку, остался ею недоволен и снова надел свою старую кепку, и, возможно, он смотрел на женское нижнее белье, потому что это вызывало у него возбуждение от дрочки, или потому, что приближался день рождения его жены, или, может быть, он следил за процедурами наблюдения за ногами.

Аксель тяжело дышал. Однажды в Ла-Пасе за ним была слежка, и он набрал номер своего мобильного и вызвал кавалерию, а двумя улицами позже он шел по широкому тротуару, который внезапно заполонили его собственные парни и люди из боливийской оперативной группы, и хвост оторвался. В Монреале у него не было кавалерии. Его обучали наблюдению, а не тактике контрмер. Он дышал тяжело, глубоко. Он предположил, что если за ним действительно следили, то они будут использовать технику "плавающего ящика". Там были бы люди впереди него, люди позади него, люди на той же стороне улицы и люди на противоположной стороне улицы. Но было уже далеко за полдень, часы сиесты еще не начались, и тротуары были заполнены. Если он внезапно убегал, пытался вырваться из ложи, тогда он говорил им, освещал это неоновыми огнями, что он знал, что за ним следят. Его разум лихорадочно соображал, соображая, как ему следует действовать... Его проблема в том, что на оживленных улицах он не мог идентифицировать операторов или командира плавающей коробки. Он шел быстрее и медленнее, он задерживался перед магазинами и перед киосками, он проходил мимо табачной лавки, затем резко повернулся, чтобы вернуться, зашел внутрь и купил одноразовую зажигалку, и он не мог подтвердить, что он был центральным элементом плавающей коробки, или подтвердить, что его напряженное воображение просто подстрекало его. Он пошел дальше. Он не знал. Он сделал длинный круг и вернулся на садовую террасу в задней части кафедрального собора. Он сел на скамейку. С террасы, среди цветов, вьющихся по стенам, и в широкой тени деревьев, он мог смотреть вниз на Палермо и море, где она была. Аксель не знал, наблюдали ли за ним...

"Это тринадцатый".

"Нет, девятое".

"Я не хочу спорить с тобой, мама, но это тринадцатое".

"Ты сказал мне, это было пятнадцать лет назад, что это был девятый, это то, что помнит мать".

"Мама, я обещаю тебе, это тринадцатое".

Его отец сказал, рыча на крестьянском диалекте: "В прошлом году ты сказал, что это было одиннадцатое, за год до этого было четырнадцатое, за год до этого это было ..."

"Папа, уверяю тебя, ты ошибаешься".

"Нет, Марио, это ты ошибаешься. Каждый год ты выбираешь другое число и споришь со своей матерью.'

В начале виадука, где он поднимался на бетонных колоннах, чтобы пересечь долину реки и вывести автостраду No 186 из Монреале по высокогорному маршруту через горы в Партинико, автомобиль был припаркован на жесткой обочине. Каждый год они приводили аргумент, потому что каждый год Марио Руджерио забывал номер, который он назвал в 1981 году. Проблема Марио Руджерио в том, что он не знал, в какой бетонной колонне находится тело его брата.

Франко сидел за рулем припаркованной машины, уткнувшись лицом в газету.

Франко не посмел бы хихикать над ритуальным спором о том, на какой бетонной колонне покоилось тело Кристофоро. Чуть дальше была припаркована вторая машина, а третья машина остановилась в дальнем конце виадука, возле шестидесятой колонны или шестьдесят первой.

Его мать держала роскошный букет цветов. Он не мог рассказать своей матери, что каждый год подвергал опасности свою безопасность, когда приходил на виадук, а затем спорил о том, на какой бетонной колонне находится тело Кристофоро. Он не мог хлестать свою мать своим языком, потому что его мать не боялась его. Он не мог сказать своей матери, что не знал, в какой бетонной колонне... Его отец всегда был на стороне его матери, как будто его отец хотел подрезать его под размер. Они хотели, чтобы он взорвал виадук, обрушил его, затем взорвал динамитом каждую бетонную колонну, а затем разбил каждую колонну пневматическими дрелями?

Им так сильно нужно было знать, в какой колонке был его брат, Кристофоро?

"Я думаю, ты права, мама. Это девятое число.'

Его мать удовлетворенно кивнула головой. Он любил двух людей в мире. Он любил своего маленького племянника, которого назвали в его честь, и он любил свою мать, любил их больше, чем собственную жену и собственных детей. И он не мог провести весь день, стоя на виду у всех на виадуке и споря. Его отец не оставил бы это дело без внимания. У его отца были три причины, с которыми он согласился, быть в дурном настроении.

"Значит, ты был неправ, Марио? Ты признаешь, что был неправ?'

"Да, папа. Я был неправ.'

"Кристофоро в девятой колонне?"

"Девятый, папа".

Первая причина скверного нрава его отца. Молодой человек, сын неприятеля, намазал краской дверь дома своего отца. Молодой человек не мог быть должным образом наказан, потому что дверь дома в Прицци была зафиксирована беспилотной полицейской камерой. Если бы молодой человек исчез или был признан должным образом наказанным, то карабинеры и мобильная эскадра ворвались бы в дом Росарио и Агаты Руджерио и устроили бы им допрос. С этим вопросом разобрались, камера покажет действие, а камера покажет раскаяние. Пленку с камеры снимали, держась в секрете, каждую четвертую ночь для изучения. Его отец хотел лично перерезать горло молодому человеку.

Вторая причина вспыльчивости. Паломничество к виадуку было отложено на двадцать четыре часа, пропустив точную годовщину погребения в бетоне, потому что Марио Руджерио было необходимо пересмотреть меры безопасности после инцидента на Виа Саммартино, а это он не хотел обсуждать со своим отцом. В свои восемьдесят четыре года его отец больше не понимал жизни своего сына.

Третья причина вспыльчивости. Это было долгое путешествие для его родителей. Он не мог гарантировать, что они не были под наблюдением. Автобус в Кальтанисетту, от переполненного рынка в Кальтанисетте до железнодорожного вокзала, в сопровождении Кармине. Медленный поезд до Палермо. Он сам и Франко подобрали его на центральной станции в Палермо и отвезли к виадуку.

Он пошел обратно к началу виадука. Он считал. Он направился к своим родителям и припаркованной машине. Спешить было ниже его достоинства. Он подошел к девятой колонне из бетона. Его брат работал на корлеонези из Риины. Его брат был убит людьми Инзерильо, а Инзерильо был мертв от бронебойных пуль, испытанных на витрине ювелирного магазина, в его машине. Люди, которые действовали по приказу Инзерилло, находились в заливе, который когда-то был пищей для крабов. В том же месяце корлеонези из Риины сказали ему, что они слышали, что его брат был похоронен в мокром бетоне во время строительства виадука. Корлеонези убили Инзерилло. Марио Руджерио, своими собственными руками, с перерывами, чтобы восстановить силы, задушил четырех человек, которые выполняли приказы Инзерильо. У него были только слова корлеонези о том, что тело Кристофоро находится в одной из бетонных колонн виадука. По правде говоря, труп Кристофоро может быть где угодно... Это огорчило бы его мать, которую он любил, если бы он усомнился в конечном месте упокоения ее любимого сына.

"Вот, мама, девятая колонна..."

Он выглянул за край парапета, наклонился вперед, чтобы увидеть огромную, покрытую пятнами непогоды бетонную колонну. Он думал, но никогда не говорил об этом своим отцу и матери, что его брат был идиотом, связавшись с корлеонези из Риины.

Его отец проворчал: "Но здесь две колонки, по одной на каждую сторону. Это девятая колонна слева или девятая колонна справа?'

"Справа, папа, девятая колонна справа".

Его мать держала цветы над парапетом. Они стоили 50 000 лир в киоске у входа на центральную станцию. Он держал свою мать за руку. Она перекрестилась. Она позволила цветам выскользнуть у нее из рук, и они упали далеко за бетонную колонну и распались на части, рассыпавшись, когда ударились о камни берега реки.

Он все еще держал свою мать за руку, чтобы подтолкнуть ее обратно к машине, где ждал Франко. Его отец плелся позади, не желая, чтобы его торопили. Ритуал был совершен. Он открыл дверь для своей матери, и Франко завел двигатель. Он помог своему отцу сесть в машину вслед за матерью. Было бы плохо для достоинства Марио Руджерио убегать, но он быстро подошел к передней пассажирской двери автомобиля. Они отключились. Он повернулся к своей матери. Это был вопрос, который был бы неуместен, когда они оплакивали погибшего Кристофоро.

'Вы получили уведомление о том, когда Сальваторе доставят в Уччардионе для суда? Когда он придет? Я бы хотел, чтобы вы передали от меня Сальваторе личное сообщение ...'

"Джанни, я бы не позвонила тебе, если бы это не было важно ... Этого недостаточно, мой друг, пожалуйста... Пожалуйста, не говорите мне просто, что он больше не живет на Коллине Флеминг. Где он живет? Другое место в Риме, в Милане, во Франкфурте или Цюрихе, где? Я думаю: "Джанни, у меня не так много времени, как ты можешь понять, ведь ты не в Палермо?... Я знаю, я знаю, мы говорили, что не было никакой связи... Я знаю, я знаю, он напал, потому что его преследовали без причины из-за кровного родства.

Я бреду в темноте, "Джанни, я ищу любой свет, каким бы слабым он ни был. Пожалуйста, где сейчас Джузеппе Руджерио?'

Аксель сидел в своей комнате.

Он слышал, как вдова, синьора Населло, двигалась этажом ниже, и он слышал ее телевизор. Запах ее стряпни проник в его комнату.

Аксель сидел на кровати в своей комнате.

Прошло много времени с тех пор, как он испытывал настоящий страх, но память оставалась чистой. Это было на пятнадцатом году его жизни, когда он был со своим дедом на воде Игл-Харбор, из Эфраима, к далеким очертаниям острова Чемберс, и шторм быстро налетел из тумана. Отправился за муски со своим дедушкой, ловя большими блеснами с открытой лодки. Территория государственного парка полуострова и маяк на Игл Блафф исчезли так быстро. Земли не видно, только белые шапки волн над серой, холодной водой. .. Лодка качается, трюмы заполнены, брызги попадают в лодку, двигатель выходит из строя. Тогда, на пятнадцатом году жизни, он испытал настоящий страх. Его дед потратил тридцать минут, показавшихся вечностью, работая с подвесным мотором без капота, и восстановил мощность. Замерзший, промокший, напуганный, его дед привел его обратно на пристань в Эфраиме и не заметил этого...

Он не испытывал страха в Ла-Пасе, не тогда, когда они попали в перестрелку на взлетно-посадочной полосе эстансии. Он не испытывал страха, когда его вызвали большие парни из Вашингтона и серьезно и веско сообщили, что видеозапись, на которой он прибывает на слушание Большого жюри для дачи показаний, была обнаружена при обыске дома в колумбийском городе Кали...

Аксель сел на кровать в своей комнате и носовым платком вытер каждую движущуюся деталь своего разобранного пистолета.

Он чувствовал страх, потому что был один. Парни в Ла-Пасе, парни в Нью-Йорке, парни в штаб-квартире и парни на Виа Сарденья, по его подсчетам, поставили бы деньги на то, что Аксель Моэн не знал настоящего страха - они поставили бы свои футболки и свои зарплаты. Ублюдки не знали... Не мог позвонить Ванни, он плохо отзывался о Ванни.

Не мог позвонить Ванни, чтобы сказать ему, что он понял историю генерала, который хотел утешения в том, что его держат за руку, потому что он обоссал всю эту историю. Не мог позвонить Ванни, чтобы сказать ему, что за ним, возможно, следят, а может, и нет, не мог сказать ему, что он дерьмово боится, потому что мужчина средних лет на противоположной стороне улицы сменил кепки, а затем стоял в витрине и разглядывал женскую одежду. Он был слишком чертовски горд, чтобы над ним смеялись, как 'Ванни посмеялся бы над ним. Страх сковал его...

Когда он собрал пистолет, он вынул магазины и оставил гильзы лежать на покрывале кровати, а затем начал осторожно перезаряжать магазины.

Она бы поняла. Если бы она была рядом с ним, сидела с ним на кровати, он мог бы рассказать ей. Он мог бы сказать ей, медленно, что он извиняется за ту чушь, которую он нес ей о том, чтобы быть сильным. Он мог бы сказать, что это была тактика использовать умные разговоры, чтобы закалить ее, и он мог бы держать ее за руку и говорить с ней о своих страхах. Он мог бы поцеловать ее в лоб и глаза и рассказать о своем страхе и одиночестве. Она познала бы агонию страха. Она была бы на вилле, и, может быть, сидела бы на своей кровати, и, может быть, ее пальцы пробегали по циферблату часов, по коже запястья. Ему, Акселю, казалось, что мир сомкнулся вокруг него, как темнота сомкнулась вокруг него, когда он возвращался с террасы за кафедральным собором, когда он проделал все хитроумные движения, которые, по прогнозам инструкторов, должна была использовать цель, находящаяся под наблюдением в плавучем ящике, когда он не смог подтвердить наличие хвоста... Он увидел ее лицо.

Она была в саду за бунгало и на утесе недалеко от своего дома. Она была на берегу реки в Риме. Она была на тротуаре в Палермо и истекала кровью. Она была на пляже и одевалась. Он увидел испуганную храбрость на ее лице. Он хотел быть больным. Он никогда раньше не чувствовал, что презирает себя. Ее не следовало спрашивать ... Она могла быть во внутреннем дворике в темноте или в своей комнате, одна. Она могла бы быть с семьей, живущей во лжи. У нее был бы страх, как и у него был страх. Он вздрогнул.

Он перезарядил пистолет с заполненным магазином, а остальные магазины положил в карман. Ребята были бы в аэропорту. Он не мог быть в аэропорту, как ему было приказано, потому что, возможно, за ним был хвост. Он думал, что знает, зачем они пришли.

"Вы обычно так ведете дела?"

"Не надо меня ругать".

"Ваш человек сказал, что нас встретят".

"Я слышал это, как слышал это и ты".

"Ну, а где встречающая делегация. Где он?'

"Я не знаю".

И Дуайт Смайт, снова, огляделся вокруг. Это был последний рейс в тот вечер в аэропорт Пунта-Раиси из Рима. Пассажиры ушли, ушли со своим багажом. За ними наблюдали полицейские, и девушки на регистрации, и носильщики. Они стояли посреди зала прилета. Гарри Комптон не признался бы в этом добровольно, даже дикие лошади не вырвали бы это у него, но он был напуган. Поскольку он был действительно напуган, он насмехался над американцем.

Дуайт Смайт, честно говоря, сказал: "Это своего рода угроза, не так ли? Это просто аэропорт, такой же, как любой другой чертов аэропорт, но ты чувствуешь что-то вроде тошноты в животе. Я имею в виду, это место, о котором вы слышали, читали, видели по телевизору, и вы здесь, а ваш встречающий не появляется, и вы немного напуганы... Когда я был в Куантико, где мы тренируемся, много лет назад, с нами беседовал профессор по связям с общественностью, он сказал: "Там, внизу, идет война за выживание, как это было на протяжении всей истории, плохое место для того, чтобы быть на стороне проигравших, это война не на жизнь, а на смерть."Я просто толкаю бумагу, не стремлюсь попасть на поле битвы, вот почему я боюсь.'

"Спасибо".

"Еще одна вещь, но это стоит сказать. Ты дал свою оценку этому парню -

"блестящая, упрямая, жесткая" - но это не оправдывает того, что от нее требовали. Эта война ни к чему не приведет, ее нельзя выиграть. Отправить ее было жестом, и это неправильно, жесты - это паршиво. Ты напуган?'

Он колебался. Он кивнул.

Гарри Комптон был напуган, потому что накануне вечером он провел в их библиотеке шесть часов, пока улица перед офисом S06 не затихла. Он распотрошил то, что было у них в библиотеке, файлы с заголовками "Мафия / Сицилия", а затем поехал в Новый Скотленд-Ярд и вышиб сон из ночного дежурного по отделу организованной преступности (Международный) и прочел больше. Он изучил статистику продукции, объема, прибыли "Коза Ностры" - и цифры убийств, взрывов, случаев вымогательства - и фотографии наиболее разыскиваемых - и оценки и сводки разведданных.

Ночной дежурный, должно быть, проникся к нему теплотой, казалось, был рад поговорить, чтобы развеять скуку пустых часов. Ночной дежурный, прокашлявшись, рассказал историю из своей жизни.

Северная Ирландия в качестве связующего звена с местными силами по борьбе с терроризмом, нервный срыв из-за стресса и отправлен на кабинетную работу. Работа с информаторами, людьми сумерек в рядах Прово, которые были обращены, усилила стресс. Бегущие "игроки", которых в будущем ждали пытки, а затем пуля в черепе, привели к срыву. "Они становятся зависимыми от тебя, ты не должен этого делать, но ты связываешься с ними, ставишь их на место, используешь их и манипулируешь ими. Они ведут чертовски скучную жизнь, и они там в течение одного момента времени, который имеет значение. Вы поместили их туда на этот единственный момент; если они не могут справиться с одним моментом чего-то важного, тогда они мертвы.'

Он считал себя сообразительным, он надеялся получить оценку за вечернее обучение для получения степени по управлению бизнесом, и он понял, когда закончил с файлами, что он погружается в воду, где он будет не в своей тарелке... Господи, несчастная мисс Мэвис любознательная Финч, кассирша в банке на Фулхэм-роуд, которая подала отчет о раскрытии наличных Джайлза кровавого Блейка, подставила его... Он вернулся домой к Флисс в какой-то ужасный час, а она надулась и сказала, что он пропустит годовщину со дня рождения ее матери...

Дуайт Смайт ухмыльнулся. "Может быть, нам удастся разделить комнату на ночь, может быть, мы оставим свет включенным ..."

Американец снова попытался дозвониться по мобильному телефону. Это был четвертый раз с тех пор, как они приземлились, когда он набирал номера телефона Акселя Моэна, и в четвертый раз на звонок никто не ответил.

"Так что же делать?"

Дуайт Смайт сверкнул зубами. "Поезжай в город, сними ту большую комнату с ярким светом и жди. У тебя есть что-нибудь еще предложить?'

Они взяли такси до Палермо.

Журналист из Берлина помахал перед стюардом своей банкнотой в 20 000 лир. Он считал бар La Stampa Estera самым унылым местом для питья, которое он знал, с тяжелым и затемненным помещением и соответствующей компанией. Но они должны знать, журналисты, которые работали в римском отделе, реальность силы Коза Ностры. Он купил себе вторую порцию выпивки, и никто из тех, кого он угощал, не жаловался и не требовал права на покупку. Они пили то, что он покупал, и он считал, что они издевались над ним. Он не гордился собой за то, что пришел в такое место и обратился за помощью к коллегам по профессии, но его история до сих пор была усеяна пробелами и незаконченными концами. Ему нужны были их оценки. Была ли коррупция в центральном правительстве настолько широко распространена? Действительно ли существовал третий уровень банкиров и политиков, генералов и секретных сотрудников, которые защищали руководителей организации? Была ли возможна победа на Сицилии? Каким был образ жизни капо ди тутти капи и как ему удалось избежать ареста? Они издевались над ним, и они пили скотч, который он купил, и пиво.

Журналист из Роттердама сказал: "Никогда не спускайся туда, это разыгранная история.

Поезжайте на Сицилию, и все, что вы получите, - это замешательство. Что интересует моих людей, так это башня в Пизе, после последнего землетрясения, упадет ли она на автобус с нашими туристами.'

Независимый писатель из Лиссабона сказал: "Я не могу найти ни слова в газете о Сицилии.

Не был там девять месяцев. Это дорого. В любом случае, еда в Палермо отвратительная. Ничего не меняется. Это самая нудная история в Европе. Теперь бразилец, который играет за "Ювентус", нападающий, это главная страница ...'

Сотрудница агентства из Парижа спросила: "Мафия? Мафия заставляет моих людей спать.

Если я хочу что-нибудь опубликовать в газете, а я должен этого хотеть, потому что мне платят за линию, тогда я пишу о моде и я пишу о новой коробке передач в Ferrari.'

Супер-стрингер на контракте с лондонской ежедневной газетой сказал: "Никому не интересно, никого не волнует, что Сицилия может быть другой планетой. Это место, где они создают художественную форму обмана, индустрию дезинформации. Как вы думаете, они воспользуются вашей историей? Я сомневаюсь в этом, я думаю, ты гонишься за золотом дурака.'

Итальянка, работающая по контракту с девятью вечерними газетами в Японии, сказала: "Нет никакого интереса, потому что история о мафии не о реальных людях. Судьи, полицейские, преступники, они персонажи мультипликационной ленты. Люди, которых мы можем понять, люди, в которых мы можем верить, они не существуют на Сицилии ...'

Зазвонил телефон. Они прислушались. Когда телефон был защищен, а сила голоса снижалась, тогда судья всегда кричал. Было за полночь, на кухне было тихо. В знак уважения к просьбе магистрата они не включали радио на кухне поздно ночью. Если они включали радио поздно ночью, то корова из соседней квартиры, с общей стеной, приходила утром и ругала магистрата за то, что она не могла уснуть. Как будто рагацци считали, что у их мужчины и так достаточно проблем, не добавляя жалоб коровы. Они прислушались.

"... Я в это не верю", Джанни... Как это возможно? Почему мне не сказали?... У всех нас есть рабочая нагрузка, 'Джанни, мы все погребены под рабочей нагрузкой... Да, у меня это есть, я написал это. Конечно, я благодарен... Я говорил тебе, я ищу любой свет, я не знаю, где я найду свет...'

На некоторое время воцарилась тишина, а затем они услышали шарканье его ног.

Он подошел к кухонной двери. На нем были тапочки и халат поверх пижамы. На его лице была серая усталость, а волосы неуклюже спадали на лоб. Марешьялло щелкнул пальцами в сторону Паскуале.

Паскуале спросил: "Доктор, не хотите ли сока, или кофе, или чая?"

Качающаяся голова. Паскуале подумал, не принял ли судья таблетку. Он ушел в свою спальню добрым часом раньше. Он мог бы принять таблетку, он мог бы глубоко спать. Их было четверо вокруг стола со своими газетами, открытками и полной пепельницей.

"Ничего, спасибо. Марешьялло, пожалуйста, я прошу тебя об одолжении. Это всего лишь просьба, потому что то, о чем я прошу, выходит за рамки ваших обязанностей. То, о чем я прошу, запрещено, вы были бы в пределах своего права сказать мне, что то, о чем я прошу, невозможно.'

Паскуале наблюдал за лицом марешьялло, и это лицо было бесстрастным и не давало ответа. Им не разрешалось делать покупки для магистрата, и они это делали. Им не разрешалось готовить для него или убирать квартиру.

"Это всегда семья, верно? Я следую за семьей Руджерио, и это всегда ведет меня во тьму. Был член его семьи, которого я упустил - по моей собственной вине, я не могу оправдать свою ошибку: его младший брат. Ошибка во мне, потому что четыре года назад я брал интервью у этого брата в Риме. Самый младший брат - Джузеппе Руджерио, бизнесмен, он напал на меня с тем, что я считал оправданием. Была ли это его вина, что его старший брат был мафиозо? Что еще он мог сделать, кроме как покинуть Сицилию, устроить свою собственную жизнь вдали от острова? Разве я не был виновен в преследовании? Я поверил ему, стер его из своей памяти. Я могу найти оправдания. Я могу оправдать, почему я позволил следу ускользнуть от меня. Но реальность такова, что я унижен. Теперь, как мне сказали - я пресмыкаюсь, потому что это была моя ошибка - младший брат находится в Палермо. У меня есть его адрес. Я хочу подтверждения, что он здесь. Я прошу тебя, марешьялло, пойти и подтвердить для меня, что Джузеппе Руджерио сейчас живет в Палермо. Это всегда семья. Пожалуйста...'

Было запрещено, чтобы рагацци ходили по магазинам, готовили, убирались для человека, которого они защищали.

Более серьезное преступление - принимать активное участие в расследовании. С мрачным лицом марешьялло протянул руку и взял у судьи клочок бумаги. Паскуале увидел адрес, написанный карандашом на клочке бумаги. Они столкнулись с той же опасностью, что и мужчина.

Поскольку они ехали с ним и шли пешком, они были так же подвержены риску, как и он. Паскуале понял, почему марешьялло взял клочок бумаги, снял пальто с сушилки, проверил пистолет и вышел из кухни. Они шли со смертью, вместе.

Глава шестнадцатая

Люди в современной одежде тащили огромную деревянную фигуру лошади на буксире во двор фермы, и у мужчин было огнестрельное оружие, и у них были смуглые, обветренные лица, а из карманов их брюк, курток и анораков высыпались купюры в американских долларах, и в грязи были долларовые купюры, на которые никто не обращал внимания, и они начали обыскивать внутреннюю часть деревянной фигуры лошади, забрались в люк в животе фигурки лошади, и она была далеко в задней части интерьера, и факелы мужчин нашли ее, и она закричала, и он услышал вой сирен...

Первые за день сирены разбудили Гарри Комптона.

Он спал отвратительно. Не вина кровати в гостиничном номере, что он ворочался полночи. Он ворочался, он снова включил свет перед рассветом и попытался выиграть немного сна, прочитав собранное им досье на Шарлотту Парсонс, кодовое имя Хелен, и ему приснился сон.

Он думал, что, возможно, проспал чуть больше трех часов. Он вскочил с кровати, перешагнул через разбросанное постельное белье, подошел к окну и отодвинул ставни. Он видел две машины, мчащиеся по улице с включенными фарами на крышах и воющими сиренами. Он видел оружие, он видел охранников, он видел ссутулившуюся фигуру на заднем сиденье головной машины.

Они встретились за завтраком.

Дома Флисс оставила его одного завтракать. Если она садилась с ним, они ссорились. Он позавтракал дома в одиночестве на кухне: надкушенное яблоко, кусок поджаренного хлеба, намазанный медом, и кофе. Американец, казалось, не хотел разговаривать, что устраивало Гарри Комптона. У американца были яйца, сосиски и бекон, приготовленные до полного исчезновения. Они разговаривали после завтрака, похоже, таков был уговор. Проблема американцев заключалась в том, что они не были выполнены, американцу предстояло разобраться, а американцу - утверждать, что миссия под кодовым именем Хелен безнадежна, прервана... Там были в зале для завтраков в основном туристы. Там были пары из Великобритании и Германии, и они носили яркую одежду, которая была нелепа для их возраста, и их глаза были прикованы к еде и путеводителям. Завтрак должен был быть включен в стоимость, поэтому они ели плотно, как американцы, и они потрошили путеводители, чтобы казаться умными каждый раз, когда их высаживали из автобуса и маршировали к следующей древности. Он презирал туристов, потому что его ипотека составляла 67 000 фунтов стерлингов, ежемесячные выплаты колебались на уровне?350 в месяц, и если родится ребенок, тогда им понадобится жилье побольше, большая ипотека, больший ежемесячный расход. Большую часть лета он ездил с Флисс на две недели в коттедж ее тети на Озерах, и большую часть лета, проведя там неделю, он страстно желал вернуться к работе в S06. Гарри Комптон сказал своей жене, что его не будет сорок восемь часов, что он ничего не увидит... Он жевал булочку, не свежую в то утро, а кофе был холодным...

Мужчина подошел к нему сзади.

Рука мужчины скользнула по столу и подпрыгнула от маленькой корзинки, в которой были булочки.

Он стоял спиной ко входу в зал для завтраков, не видел, как подошел мужчина.

Рука была загорелой, и на ней росли светлые волоски. Рука схватила ключ от комнаты Дуайта Смайта, лежавший рядом с корзинкой с булочками.

Он наполовину привстал со стула, протест застрял у него в горле, и он увидел лицо американца, бесстрастное, за исключением того, что большие губы нервно шевелились.

"Оставь это, Гарри", - прорычал американец, вода на гальке. Дуайт Смайт, не суетясь, отложил вилку и свободно положил руку на плечо Гарри Комптона.

Он опустился обратно на свой стул. Мужчина прошел дальше, опустив ключ от комнаты Дуайта Смайта в карман брюк. Мужчина был одет небрежно, в клетчатую рубашку и джинсы, и он нес утяжеленный пластиковый пакет, из которого торчала верхняя часть альбома для рисования. У мужчины были длинные светлые волосы, собранные в конский хвост, перехваченный у шеи красной пластиковой лентой. Для Гарри Комптона он был как бросивший учебу, как наркоман. Мужчина прошел в конец зала для завтраков и оглядывался вокруг, как будто искал друга, как будто искал кого-то, с кем ему предстояло встретиться. Мужчина повернулся, мужчине не удалось найти своего друга, и он вернулся мимо них. Гарри Комптон увидел лицо мужчины. Он увидел прочерченные линии, как будто у человека были шрамы от беспокойства. Он увидел талию мужчины и выпуклость ниже того места, где рубашка была заправлена за брючный ремень. Мужчина прошел мимо него.

"Я думаю, у нас будет свежий кофе", - сказал Дуайт Смайт, и его язык скользнул по губам. "Этот кофе чертовски холодный".

Дуайт Смайт позвонил девушке, и прошло десять минут, прежде чем принесли кофе, и пока они ждали кофе, американец съел две булочки с джемом и не разговаривал... Он был сержантом-детективом, охотился за головами в элитном подразделении, предполагалось, что он обладает качествами полицейского, бухгалтера и адвоката, а он считал, что ничего не знает... Они выпили почти всю вторую порцию кофе, и Дуайт Смайт вытер крошки с лица... Он не был обучен владению огнестрельным оружием, он никогда не носил оружия более смертоносного, чем его дубинка, он ничего не знал...

Они вышли из зала для завтраков и пересекли вестибюль отеля. Британские туристы шумно загружались в свой автобус, а немцы столпились вокруг своего курьера.

Они поднялись по широкой лестнице, а затем пошли по коридору. В коридоре была только горничная с тележкой чистых простыней, полотенец, мыла и шампуней. Гарри Комптон осознал, что окинул ее таким взглядом, как будто горничная могла представлять угрозу. На двери Дуайта Смайта висела табличка "Не беспокоить". Он думал, что будет драка, но драка была проблемой американца. Горничная была в комнате дальше по коридору. Американец легонько постучал в его собственную дверь. Акцент, американский, был невнятным - дверь не была заперта.

Мужчина сидел на неубранной кровати Дуайта Смайта. На смятой подушке стояла пепельница. Мужчина курил вторую сигарету, поднял глаза, когда они вошли, его рука была на выпуклости на талии, а теперь опустилась. Напряжение отразилось на лице мужчины. Это была проблема американца, работа американца - говорить грязные вещи.

"Привет, Аксель, рад тебя видеть".

"Прости за прошлую ночь".

"Не проблема. Аксель, это Гарри Комптон, из Лондона, детектив в ...

Аксель дернулся через кровать, и его тело опрокинуло пепельницу и рассыпало остатки сигарет по подушке, и он потянулся к пульту управления телевизором и щелкал кнопками, пока не нашел loud rock, и он увеличил громкость.

Дуайт Смайт мягко сказал: "Нас послали вместе, между Лондоном и Вашингтоном произошла крупная ссора".

Сигарета отправилась в рот, рука змеей потянулась вперед. Шепот остался с голосом, как будто, подумал Гарри Комптон, из него вышибли все дерьмо. "Я Аксель Моэн, рад познакомиться с тобой, Гарри. Извини, я не успел в аэропорт.'

"Не имело значения, мы хорошо прокатились", - неловко сказал Гарри Комптон. Не его проблема, американец должен был выносить это дерьмо.

"Аксель, у меня плохие новости", - выпалил Дуайт Смайт. "Прошу прощения, я всего лишь чертов посыльный".

"В чем послание?"

"Позволь мне сказать это. Когда мы встретились в Лондоне, когда мы путешествовали, мы, возможно, не попали в нее.

Я мог бы разжечь в тебе искру. Может быть, я считал тебя высокомерным, может быть, ты считал меня четвероклассником. Это в прошлом, ушло". "Выкладывай".

Дуайт Смайт почесал короткие вьющиеся волосы на голове, как будто он тянул время. "Это нелегко, ни для меня, ни для Гарри

... Там, наверху, Вашингтон и Лондон - Аксель, они все уничтожили.'

Гарри Комптон ждал отпора, ждал, когда от гнева выступит подбородок, ждал тирады о том, что у больших мужчин не хватает яиц.

"Они прерываются. Они остыли. Они напуганы. Они хотят, чтобы твое кодовое имя Хелен было отправлено. Они хотят, чтобы она вернулась домой.'

Он увидел, как плечи Акселя Моэна опустились, как будто напряжение спало.

"Они хотят, чтобы ее немедленно убрали с поля опасности. Вот почему я здесь, вот почему Гарри здесь.'

Он увидел, как в глазах Акселя Моэна снова вспыхнул свет, как будто в них попал луч лампы там, где раньше была темнота.

Аксель Моэн сказал в разговоре: "Это хорошая мысль, это правильное мышление, это то, к чему я сам начинал приходить. Видите ли, не уверен, но я думаю, что за мной следят.'

Он увидел, как легкая улыбка сломалась на губах Акселя Моэна, словно лед треснул.

Аксель Моэн сказал: "Они были бы слишком хороши, чтобы ты знал об этом. Это то, что я думаю, что за мной следят. Я думаю, у них за мной хвост. Не имею представления, как и где они установили связь. Вот почему я не приехал в аэропорт встречать тебя. Вот почему я не подключал телефон, когда ты звонил. Если они могут поставить хвост, они могут поставить жука. Если есть хвост, то я должен верить, что они здесь, снаружи, и ждут меня. Когда ты думаешь, что у тебя есть хвост, тогда ты становишься чем-то вроде невротика, потому что это нельзя подтвердить, и это нельзя опровергнуть. Знаешь, что я делаю каждое утро? Я выхожу туда, где она, я наблюдаю за ней, я вижу, как она отводит детей в школу. Я не близко, ты понимаешь. Я в двухстах метрах отсюда, в трехстах, но я вижу ее. Я вижу, как она отвозит детей в школу, и я вижу, как она ходит по магазинам. Иногда, когда она приезжает в город, я следую за ней, я вижу, куда она идет и с кем встречается. Я там, я чертова тень... Видишь ли, она одна, как будто она в яме с ними... Я не пошел прошлой ночью, и я не пошел этим утром. Может быть, они видели меня рядом с ней, может быть, я предоставляю им образец. Может быть, если я буду там каждый день, я дам им шанс увидеть закономерность... Я отрезан от нее, я не могу присматривать за ней, я не могу ее защитить.'

Он увидел, как Аксель Моэн пожал плечами, словно мечта умерла. Музыка играла громко.

Гарри Комптон грубо сказал: "Мои инструкции заключаются в том, чтобы прекратить эту операцию и немедленно доставить ее домой".

Сигарета была вдавлена в пепельницу. Мужчина достал из кармана блокнот и быстро что-то в нем записал. Гарри Комптон ждал. Он думал, что мужчина будет сражаться, а мужчина сдался. Он распознал стресс Акселя Моэна и теперь видел только усталое облегчение. Единственный лист бумаги был вырван из блокнота и передан ему.

Аксель Моэн снял трубку с прикроватного телефона и набрал номер. Он снова прочитал сообщение. Он понял. Он взял телефон у Акселя Моэна. Он вздрогнул, как будто пересек пропасть.

"Привет, привет... Боюсь, что я не говорю по-итальянски... Я приношу извинения за вторжение... Я капеллан англиканской церкви на Виа Мариано Стабиле, только что приехал из Англии на несколько недель. Мисс Шарлотта Парсонс пришла на наше служение в прошлое воскресенье

... О, ее сейчас нет дома, не так ли? Пожалуйста, не могли бы вы передать ей сообщение? Я хотел, чтобы она знала, что сегодня днем у нас экскурсия по собору в сопровождении гида. Она, казалось, так интересовалась церковной историей в Палермо. В три часа мы встречаемся у собора. Мы были бы так рады увидеть ее, если это позволят ее обязанности. Большое вам спасибо...'

Когда марешьялло вернулся в квартиру, он не побеспокоил магистрата.

Он позволил бедному ублюдку поспать. Он пересек холл квартиры, ступая на цыпочках, и услышал глухой храп магистрата. Его отчет о резиденции в Джардино Инглезе подождет. Он должен был уйти с дежурства, должен был пойти домой вздремнуть несколько часов. Он остался. Он тихо сидел на кухне, потягивая остывший кофе, когда прибыла дневная смена. Все они были тихими людьми, когда приехали, водитель машины преследования, пассажир машины преследования, Паскуале, все подавленные.

Они готовили завтрак, разогревали булочки, когда в спальне запищал будильник. Хорошо, что он выспался, бедняга, и марешьялло подумал, не принял ли он еще одну таблетку. Он еще не побрился, когда подошел к кухонной двери. Он был фигурой из обломков.

"Я говорил, как вы просили, с портьером, который отказался сотрудничать. Я сделал звонок. Мой друг, дежуривший ночью в Квестуре, дал мне то, в чем я нуждался... Много лет назад портье был осужден судом присяжных в Кальтанисетте, но за кражу. Если бы стало известно, что портье такого здания был осужден, тогда он потерял бы свою работу ... Так вот, он сотрудничал. Джузеппе Руджерио - банкир, он человек показного богатства. У него есть квартира, и у него есть вилла на лето на побережье. Его семья - его жена и его дети, девушка-иностранка, которая помогает синьоре с детьми, - находятся на вилле. Вилла находится в Монделло. Иногда Джузеппе Руджерио бывает на вилле, иногда в Giardino Inglese. В данный момент он находится в Монделло. У меня есть адрес виллы. Dottore, я должен сказать вам, что я не был добр к портьере. Он принял мудрое решение быть более сговорчивым. Три недели назад, возможно, чуть дольше, Джузеппе Руджерио увез свою семью на выходные, и мужчины воспользовались квартирой. Он знает это, потому что там был оставлен пакет для мусора, который он должен был убрать, и он увидел, что в мусоре было много сигарет, отходов от еды и бутылок, но портьера была удобной, он не видел никого из мужчин. Это классический признак, dottore, как вам известно лучше, чем мне, использования квартиры в качестве covo.

Это все, что я могу сообщить.' Марешьялло пожал плечами, как будто это было ничто из того, что он сообщил, и он увидел, как слабая улыбка появилась на губах магистрата, как будто там был свет, маленький и слабый свет.

Магистрат зашаркал прочь, шаркая тапочками по полу коридора. За столом они ели булочки, пили кофе и читали газеты. Он сохранил свой секрет, но глаза Паскуале не отрывались от него. Он услышал голос магистрата, доносившийся из кабинета, через коридор, на кухню.

Марешьялло жевал свой хлеб... Был ли капитан Ванни Креспо готов ответить на звонок?

Он выпил кофе... Когда ожидалось, что капитан Ванни Креспо вернется?

Он пробежал глазами заголовки газеты... Не согласится ли капитан Ванни Креспо встретиться с доктором Рокко Тарделли в пять часов того же дня на посту полиции в Монделло?

Все время, пока он ел, пил, читал, он хранил свою тайну и избегал встречаться взглядом с молодым человеком, Паскуале. Было названо его имя. Он услышал пронзительный голос магистрата.

Он был суровым и жестким человеком, он не пользовался популярностью у тех, кто на него работал, и он не стремился к популярности. Он окружил себя, подобрал команду людьми с похожим черным юмором смирения. Они были уникальны на службе, они стояли особняком от других команд ragazzi, они охраняли магистрата, который был "ходячим трупом". Он мог ошибиться в выборе, и когда он осознал свою ошибку, тогда она была исправлена. Он услышал, как его окликнули по имени, и с нарочитой медлительностью допил свой кусок, сделал еще глоток кофе и сложил газету. Он прошел в кабинет в гостиной и закрыл за собой дверь. Он любил этого человека, он любил Рокко Тарделли, как будто они были семьей, он любил беднягу, который сидел за своим столом в старой пижаме и поношенном халате. Он думал, что принес магистрату проблеск света.

"Вы звонили, - жалобно сказал Дотторе.

"Я попросил "Ванни Креспо из ROS встретиться со мной сегодня днем в Монделло. Я хочу увидеть это своими глазами, виллу Джузеппе Руджерио.'

"Отправиться в Монделло - значит пойти на неоправданный риск".

"Я должен идти, пожалуйста, я должен увидеть. Я верю, что упустил возможность, я верю, что возможность была там для меня, я верю, что мне некого винить, кроме себя.'

"Тогда мы отправляемся в Монделло", - безжалостно сказал марешьялло. "Мы идем на неоправданный риск".

Не в его правилах было проявлять доброту к человеку, которого он любил.

"Спасибо тебе".

Он резко сказал: "Доктор, дело в мальчике. Я зарегистрировал свою оценку мальчика.

У меня есть ответ на мою рекомендацию, что его следует уволить. Вы могли бы, если хотите, вмешаться от его имени, вы могли бы отменить приказ.'

На мгновение судья постучал карандашом по поверхности своего стола. "Если он неэффективен, то он подвергает опасности нас, если он подвергает нас опасности, от него следует избавиться. Я буду работать здесь, пока мы не отправимся в Монделло.'

Чарли тащился вверх по склону, неся дневные покупки... В то утро недели ее мать собиралась с отцом в супермаркет в Кингсбридже, ходила по тем же проходам, нащупывала те же скучные упакованные продукты, ворчала по поводу стоимости, как лунатик. На игровой площадке прозвенит звонок, призывающий ее класс 2В вернуться домой, и в то утро недели будет рисование, за которым последует чтение, а затем арифметика. Дэнни Бент, должно быть, выгуливал свой скот из доильного зала вверх по дорожке к поле площадью 15 акров, и Фанни Картью стирала бы пыль со своих фотографий и думала, что у нее талант, и Зак Джонс уже устроился бы у своего окна и полировал бы бинокль, готовясь к очередному дню сования носа в чужие жизни, а миссис Фарсон стояла бы на пороге своего дома и жаловалась всем, у кого хватило бы духу выслушать, что Совет по туризму ничего для нее не сделал, а Совет графства скупо распоряжается грантами. Птица должна была сидеть на скалистом насесте, в то утро и каждое утро недели, высоко над морем. Она упустила птицу, она упустила только сапсана-убийцу... Она позвонила в колокольчик у ворот. "Развратник" впустил ее. Она поднялась по тропинке к вилле, и на полпути остановилась, и повелительно указала на сухие листья на тропинке, чтобы этот ублюдок-развратник расчистил их.

Анджела была на кухне. Пеппино ушел на работу. Ребенок спал в люльке на кухонном столе.

"Тебе звонили".

"Для меня? Кто?'

"Вы не сказали мне, что были в церкви в прошлое воскресенье".

"Извини, нет, я этого не делал".

"Чарли, нет необходимости извиняться за то, что ты ходил в церковь. Они звонили тебе.'

"Для меня? Почему?'

"Позвонил священник, капеллан. Ты сказал им, что интересуешься историей Палермо.'

"Неужели я?"

"Должно быть, да, потому что они позвонили, чтобы сказать, что сегодня днем состоится экскурсия по собору с сопровождением - они надеялись, что вы придете. Три часа.'

Она не думала. Чарли сказал: "Не могу, не тогда. Детей нужно забрать.'

Она увидела озадаченный взгляд Анджелы, замешательство. На лице Анджелы не было макияжа, она не пользовалась косметикой до вечера, пока Пеппино не пришел домой.

Без макияжа лицо Анджелы было легче читать, потому что линии беспокойства и нахмуренности были более четкими. Разговор, исповедь возле бельевой веревки больше не упоминались, как будто этого никогда и не было. Анджела уставилась на нее.

Я думаю, тебе стоит уйти. Я займусь детьми. Это хорошо, что ты завел здесь друзей, Чарли. Когда ты приехал в Рим, ты был ребенком, ты был из школы. Ты вернулась, ты женщина, у тебя есть работа. Я беспокоюсь за тебя, Чарли. Я говорю, и я не понимаю, почему молодая женщина возвращается сюда, покидает свой дом и работу, чтобы выполнять работу ребенка. Почему? У вас есть глаза, у вас есть уши и чувства, вы знаете, что мы за семья. Мы не дом счастья. Каждый день, каждый день, когда ты здесь, я жду, что ты придешь ко мне, чтобы сказать, что ты хочешь вернуться домой. Почему ты здесь? Что мы можем тебе предложить, Чарли?'

Чарли попытался рассмеяться. "Верно, культура манит. Боже, мне придется наверстать упущенное в путеводителе. Это очень любезно с твоей стороны, Анджела, забрать детей.'

Она пошла в спальни. Это был побег, заправлять кровати. Он сказал, что она никогда не должна расслабляться, никогда не успокаиваться на своей безопасности. Когда она закончила с кроватью в комнате маленького Марио, она села на нее и крепко сжала запястье, так что ее кулак охватил часы... В конце службы в англиканской церкви на Мариано Стабиле капеллан перечислил предстоящие мероприятия прихода - распродажу хлама, распродажу "принеси и купи", репетицию хора, экскурсию в Долину Темпли в Агридженто, - но не упомянул о посещении собора в Палермо с гидом. Она поняла. Она взяла метлу и начала методично подметать пол в комнате маленького Марио.

Ветер налетел с моря. Горячий воздух ветра с силой продувал витки колючей проволоки, натянутой на стенах, и завывал на сторожевых вышках, и кружился над поселением, где ждал вертолет. Сальваторе Руджерио, одетый в тюремную форму, был прикован наручниками к солдату-карабинеру до того, как были отперты запертые ворота на территорию лагеря. В соответствии с положениями статьи 41 II (1992) он подвергался "суровому тюремному режиму". Он должен быть одет в форму для полета, на нем должны быть наручники все время. Он отпустил забавную шутку, когда наручник защелкнулся у него на запястье. Они думали, что он собирается сбежать? Думали ли они, что над морем он откроет люк и прыгнет? Они думали, что он намеревался прыгнуть в море, а затем уйти по морю?

Они все смеялись вместе с ним, карабинеры и тюремный персонал, потому что всегда было разумно посмеяться над юмором заключенного с "суровым режимом". Безопасность их самих, их семей не могла быть гарантирована, если бы они нажили врага в лице заключенного "сурового режима", такого как Сальваторе Руджерио. И он больше шутил с ними. Он сказал им, что, наверняка, судьи признают его невиновным по предъявленным ему обвинениям, в убийстве, вымогательстве и запугивании, и что он уверен в освобождении. Другие обвинения, по которым он был осужденные за убийство, вымогательство и запугивание будут отложены в сторону. Он был бы разочарован, не встретившись с ними снова. Они все посмеялись над его шуткой... Он шел медленно, своим собственным шагом, через территорию комплекса, и молодой карабинер, прикованный к нему наручниками, не торопил брата Марио Руджерио. Он был одутловатым, с бледным лицом после восьми лет, проведенных в камерах. Тюремный чиновник шел за ним, неся его маленький чемодан, в котором лежала его одежда для выступления в суде. Он уже был приговорен к пожизненному заключению; когда его снова судили в бункере Уччардионе, он мог ожидать только дальнейшие пожизненные заключения. Как и полагается мужчине его возраста, ему помогли подняться в военный вертолет. Наручник на его запястье теперь был прикован к железной раме сиденья койки. Он с безразличием слушал, как грузчик излагал процедуры аварийной посадки и действия, если они приземлятся над водой. Ушные вкладыши были аккуратно надеты на его голову. Они летели из островной тюрьмы Асинара через Сардинию на военно-воздушную базу в Кальяри, заправлялись там, затем совершали долгий перелет в триста километров над морем в Палермо, и он спал.

Они пришли из гаража. В гараже стояла машина, взятая у многоквартирного дома в Шакке. Теперь на машине были установлены новые номерные знаки, а бомба была заложена на заднем сиденье автомобиля и накрыта ковриком.

Они вышли из гаража и стояли на перекрестке с узкой Виа делле Крочи, где ее пересекала Виа Вентура. Для Марио Руджерио было важно, чтобы он увидел это место своими глазами. Он обошел фургон доставки, который занимал свободное место на Виа делле Крочи.

Он увидел это своими глазами и был удовлетворен. Тано подробно рассказал ему, что в большинстве случаев, когда судья уезжал из Уччардионе, его везли по Виа делле Крочи.

Он пропустил без комментариев. Стоя в задней части фургона, он мог смотреть вдоль улицы на стены тюрьмы... По его мнению, была бы неделя яростных обвинений, неделя демонстраций на улицах, неделя политиков, стоящих в очередях, чтобы попасть в телевизионные студии, а затем наступила бы тишина. Неделю он мог жить с шумом... По его мнению, сигнал был бы послан через Сицилию и Италию, и сигнал был бы прочитан его людьми в Германии и Франции, сигнал достиг бы Нью-Йорка и Лондона, и сигнал пошел бы в Кали и Медельин, в Токио и Гонконг -Конг, в Москву и Грозный. Было необходимо, чтобы посредством сигнала было понято, что в Палермо правит новая власть.

Он спросил Франко, где должен состояться праздник для его семьи - в Палермо, за городом, в отеле, ресторане или на вилле ...?

Во внутреннем кармане куртки Кармайна запищал телефон.

Он сухо сказал: "Это приведет к твоей смерти, эта тварь, как это было смертью многих".

Кармайн прислушался. Вызов длился несколько секунд и был закодирован. Город был разделен на пронумерованные квадраты для кода, и основным зданиям или ориентирам внутри квадратов были присвоены отдельные номера, а имя американца в коде состояло из одной буквы алфавита.

"Или моя жизнь, или твоя жизнь", - сказал Кармайн.

Теперь Марио Руджерио еще раз уточнил у Тано, в какое время ночи фургон доставки будет отогнан и заменен среди припаркованных транспортных средств автомобилем в гараже, который был взят у Шакки.

Кармайн спешил, за несколько секунд кодированного вызова он услышал настойчивость хвоста. Он вразвалку, его короткие и толстые ноги быстро шагали к тому месту, где была припаркована его машина.

В саду снаружи пот выступил у него на лбу. Внутри собора у него, казалось, заледенела спина. Дуайт последовал за англичанином через низкую арочную дверь, и, возможно, раз шесть за последние пять минут он взглянул на свои часы. Они стояли в задней части, и англичанин листал страницы путеводителя, который он купил, как будто для того, чтобы удержать обложку, было необходимо вести себя как турист.

Он мог видеть Акселя Моэна. Он был там до них. Дуайт Смайт мог видеть спину Акселя Моэна, и на его волосах, которые падали ниже линии плеч, играл свет.

В голосе англичанина была дрожь, как будто он был напуган, как и они оба были...

"Знаете ли вы, эта куча была начата англичанином. Он был здешним архиепископом. Он был Гуальтьеро Оффамильо, то есть Уолтер с мельницы. Вы знаете, он начал собирать все это вместе ровно 810 лет назад? Подумай об этом. Я имею в виду, что это было за путешествие из Англии сюда 810 лет назад? Забудьте о здании, просто попасть сюда было невероятно -'

"Ты можешь покинуть ее?"

- Я только сказал, что это было...

"Я говорил, прекрати это дерьмо".

Он должен был продвигать бумаги, сбалансировать бюджет и поддерживать порядок в графиках отпусков.

Он не должен был стоять с ледяным потом на спине и в животе, наблюдая, как агент встречается с информатором. Дуайт Смайт любил церковь, но ему нравилась церковь, которая была простой. Каждое воскресенье он ходил со своей женой в баптистское место в лондонском районе Хайгейт, куда приходили представители среднего класса англо-африканского сообщества, где они громко пели, чтобы поднять низкую крышу. Собор был не его местом. Баптистская церковь, которую он знал, была местом безопасности и света - и, черт возьми, здесь это была опасность, это была серая тьма. Он наблюдал за спиной Акселя Моэна. Впереди Акселя Моэна, где свет проникал из высоких окон и создавал разноцветный гобелен из конусов, была группа туристов. Еще дальше перед Акселем Моэном, молодыми невидимыми голосами, репетировал хор.

Англичанин прошептал: "Я думаю, это она". Он сделал небольшой жест. Дуайт Смайт проследил за линией указательного пальца. По центральному проходу медленно шла молодая женщина. Временами свет падал на нее и освещал ее светлые волосы в зеленых, синих, красных и белых тонах, но в основном ее волосы были в сером сумраке.

Она медленно пошла по проходу и огляделась вокруг. Он думал, что она сыграла свою роль, сделала это хорошо, иностранка в проходе собора и с благоговением оглядывается вокруг, как будто в этом месте не было опасности. На ней была белая блузка с разрезом на плечах. Ее плечи были красными от солнца, как будто они уже были обожжены, но еще не загорели. На ней были старые выцветшие джинсы. Она шла по проходу туда, где сидел Аксель Моэн. Он бы еще не увидел ее.

"Ты знаешь, что это она?"

"В ее доме была фотография. Я видел фотографию. ' В голосе англичанина была хрипотца. 'Как она себя поведет, когда ей расскажут?'

"Вытащить ее сегодня вечером?"

"Слишком прямо, прямо на птицу свободы".

"Она что, глупая?"

"Не то, что я слышал".

"Если она не дура, она могла бы просто поцеловать тебя, когда услышит, что все закончилось".

Они наблюдали. Она пошла к алтарю. Она прошла мимо ряда деревянных сидений, на которых сидел Аксель Моэн. Она была хороша. Она не подала виду, что узнала его, но она бы увидела конский хвост волос на его плечах. Она повернулась лицом к алтарю, преклонила колени и перекрестилась, а затем скользнула на ряд стульев перед Акселем Моэном. Может быть, он что-то сказал ей, но она не подала виду. Она целую минуту сидела на своем стуле, как будто в раздумье. Он задавался вопросом, каким было будущее Акселя Моэна. Возможно, это слот, который они сделали в Лагосе, и, возможно, у него не было будущего - возможно, он направлялся в то место в Висконсине и ловил тройными удочками мелкую рыбешку... Она встала. Она пошла вперед и присоединилась к туристической группе. Она была чертовски хороша.

Марешьялло склонился над картой улиц, карта была разложена на столе. Под картой были использованные тарелки от их обеда, их чашки и их пистолеты. Водитель "Чейз кар" лежал на полу рядом с плитой и спал, а пассажир "чейз кар" сидел на жестком стуле, его голова была уронита на грудь, а глаза закрыты.

Паскуале изучал инструкцию к "Беретте", пытался выучить каждую рабочую деталь, и слова и диаграммы, казалось, восстанавливались после усталости его разума.

Его глаза не отрывались от карты. В резком голосе марешьялло была жестокая холодность. "Я сожалею, Паскуале, в результате вашей оценки вы не признаны подходящим для этой работы".

Мальчик уставился на него, разинув рот, в шоке. "Почему?... Почему?'

"По самой очевидной из причин - неэффективности".

Мальчик пристально смотрел на него, быстро моргая глазами. "Когда? Когда я уезжаю?'

"Завтра будет замена. Вы уходите, когда будет доступна замена.'

Мальчик пытался сдержать слезы. "Разве доктор Тарделли не говорил за меня?"

"Это доктор Тарделли сказал, что вы не подходите для этой работы".

Он мог бы ударить мальчика Паскуале, мог бы пнуть мальчика. Марешьялло записал на карте название каждой улицы, которой они будут пользоваться по пути в Монделло.

Кармайн попал в пробку на Корсо Витторио Эмануэле, застрял. Город закрывался на сиесту. Хвост снова позвонил ему на мобильный и сообщил кодовые цифры и кодовую букву. Кармайн был в пробке, заблокирован.

Аксель пошел вперед. На целых пять минут он оставил ее с группой вокруг гида.

Он дождался, пока гид раскритикует женщину за то, что она хотела сделать снимки со вспышкой. В момент отвлечения он шагнул вперед и взял ее за руку, где она была узкой в локте ниже рукава блузки, и он сжал ее руку, но она не обернулась. Он встал позади Чарли.

Туристами были немцы. Гид говорил по-немецки.

"Как вы видите, здесь все еще сохранилось достаточно оригинальной нормандской резьбы, чтобы произвести впечатление - позор здания в том, что слишком много работ мастеров двенадцатого века было уничтожено варварами готического периода ..."

Аксель пробормотал в ее волосы. "Мы говорим по-итальянски, эти люди не поймут по-итальянски". "Хорошо".

Они двигались вместе с группой. "... И порталы, которые вы видите, и двери относятся к пятнадцатому веку. Удивительно, что они выжили при осквернении внутренних помещений.

Здание представляет собой гибрид, каждое поколение и каждый имперский завоеватель приходили со своим собственным желанием бессмертия, а добивались только исторического вандализма". Туристы захихикали.

"Я не издеваюсь над тобой, парень. Я с тобой не играю. Я всегда давал тебе это прямолинейно.'

'Что ты хочешь сказать?'

"Это нелегко, то, что я должен сказать... Я уважаю тебя...'

"Скажи это, то, что ты хочешь сказать".

В Квантико был инструктор по продвинутым курсам. Он не нанимал новичков, он работал с парнями, которые действовали в условиях опасности. Говорили, что инструктор по использованию агентов был супер-классом А, чертовски горяч. Аксель Моэн прошел недельный курс перед отправкой в Ла-Пас. Инструктор сказал, что когда ты общаешься с агентами, ты теряешь свою моральную девственность. Инструктор сказал, что агент - это предмет, не имеющий человеческой ценности, агент - это просто средство для достижения цели, агент - это закодированный шифр, агент никогда не был личностью... Агент умер, распятый на обратной стороне двери... Агент стоял в темной тени кафедрального собора Палермо... Господи, чертов инструктор в Куантико никогда бы сам не руководил агентом, никогда бы не почувствовал зависимости и доверия, и никогда бы не познал всю грязь.

Аксель сказал это быстро. "Все кончено, закончено, оно убито. Большие коты говорят, что все завелось. Пришло время, их приказ прервать.'

Никакого выражения в ее голосе, спокойствие. "Это на месте, это происходит, просто нужно быть терпеливым".

"Не я, не на моем уровне. Ты был великолепен. Жирные коты хотят, чтобы ты ушел. Они хотят, чтобы ты вылетел рейсом.'

"Почему?"

"Этого никогда не должно было случиться. На тебя оказывали давление. Не следовало просить, не следовало путешествовать.'

"Это не ответ".

"Говорите прямо, риск для вашей безопасности слишком велик, опасность для вашей личности".

"И я прошел через три уровня ада напрасно?"

"Это не твоя вина, на тебе нет никакой вины. Противоположный... Это закончено, потому что толстосумы сделали заказ, но в любом случае это ненадежно. Я наблюдал за тобой каждый день, я следую за тобой, я для тебя тень. Больше нет, я под наблюдением,

"Кажется, у меня есть хвост. Я представляю для тебя такую же опасность, как и они.'

"Тогда отваливай подальше".

Она повернулась. Она посмотрела ему в лицо. Он увидел пылающий гнев.

Аксель тихо сказал: "У главной двери стоит афроамериканец, а там парень-англичанин. Ты пойдешь к ним, они отвезут тебя домой.'

Как будто она презирала его: "А ты?"

"Я отправляюсь в путь. Не я устанавливаю правила. Я всего лишь слуга правительства". Она причинила ему боль. Он не мог вспомнить, когда его ранили сильнее. Как будто она раздела его, как будто она смеялась над ним. Ему показалось, что она, словно презирая его, слушает гида

... Гид рассказывал о могиле Рожера II, коронованного в 1130 году н.э., похороненного в Чефалу, за которым последовал Вильгельм Плохой, которого сменил Вильгельм Добрый, который финансировал Уолтера из Милла для строительства кучи, который привез останки Рожера II. ... Она слушала, она игнорировала его. Она оставила его мертвым.

"Парни у двери, подойдите к ним".

У нее была милая улыбка. Это была озорная улыбка на фотографии в ее доме, и то, что он видел на утесе, куда она привела его, это была улыбка, от которой инструктор на курсах агентов в Квантико предостерег бы. Это была улыбка, которую он любил.

"Слушай, когда я позову. Если вы уволились, передайте передачу кому-нибудь другому, кто будет слушать.

Убедитесь, что кто-нибудь слушает, если вы уволились.'

Она была далеко от него. Она вторглась в сердце группы, она была рядом с гидом.

Вертолет описал дугу над городом. Сальваторе проснулся. Новые кварталы Палермо были выложены в геометрической форме под ним, а старые районы образовывали мозаичные узоры. Он не верил, что это было во власти его брата, что он когда-либо снова будет ходить по новым улицам и в старых районах. Старые времена, дни до Риины, дни, когда Лучано Лиджио контролировал Апелляционный суд и мог добиться отмены приговоров, закончились. Побег противоречил этике Коза Ностры, пытаться сбежать означало предавать человеческое достоинство. Вертолет накренился. Он задавался вопросом, где на новых улицах и в старых районах был его брат. В тюрьме в Асинаре говорили, что его брат теперь капо ди тутти капи, и он отметил новое почтение, которое проявляли к нему люди, которые ранее пресмыкались перед его товарищами по заключению, Рииной, Багареллой и Сантапаолой. Он не любил своего брата, но если бы его брат обладал высшей властью, тогда жизнь в Асинаре была бы более легкой. Он увидел, как старые стены тюрьмы Уччардионе цвета охры поднимаются ему навстречу.

Кармайн вошел в собор. Он оставил машину на двойной стоянке. Он бежал, изо всех сил, последние двести метров. Хвост был у стены, в тени. Он прищурился, оценивая длину прохода. Он увидел туристическую группу, он увидел девушку, которая была моложе других женщин в группе, он увидел гида, он увидел, что группа удаляется от него все дальше, он увидел длинные светлые волосы американки. Девушка покинула группу, и он увидел сияние на ее лице, и он подумал, что это похоже на многих сучек, которые нашли своего Бога... Американец с длинными волосами что-то настойчиво говорил туристу.

У туриста были фотоаппарат и бинокль. Он увидел, как американец встал рядом с туристом и заговорил с ним.

"Это и есть контакт?"

И хвост признался, запинаясь, что, возможно, это был контакт, но ему пришлось выйти, чтобы позвонить, он не мог позвонить изнутри здания собора. Они наблюдали за американцем.

Последнее, что она услышала, когда отделилась от группы туристов, был голос Акселя.

Аксель говорил на резком разговорном немецком. Она думала, что он говорил по-немецки, выбрал одного из группы для разговора, на случай, если за ним следили, на случай, если за ним наблюдали, как бы для того, чтобы отвести от нее хвост. Она научилась. Она прошла по проходу к низкой двери, через которую солнечный свет пробивался сквозь полумрак. Они были у двери - Боже, они были так чертовски очевидны - черный американец и англичанин.

Чернокожий американец сделал полшага к ней, но англичанин поймал его за руку.

Она смотрела сквозь них, она прошла мимо них.

Чего она хотела, больше всего на свете, так это быть в объятиях и любви Акселя Моэна ... А этот ублюдок бросил ее. Она была одна. Для нее было бы фантазией, чтобы этот ублюдок держал ее на руках и любил, чтобы этот ублюдок расстегнул пуговицы и молнию, только мечта. Ублюдок...

Солнце ударило Чарли в лицо. Она была совсем немного девчонкой, не так ли? Могла бы она выступить с большим докладом, не так ли? Могла бы быть задействована, не так ли? План меняется. Могло быть прервано, не так ли? Яркость солнца ударила ей в глаза. Чарли шел. Гнев поглотил ее. Целью гнева был Аксель Моэн, который бросил ее, и афроамериканец, и англичанин, который выглядел напуганным, готовым обоссаться...

Чарли быстро шел по Корсо Витторио Эмануэле.

Они были жалкими.

Она зашагала по Виа Маркеда, пересекла Пьяцца Верди и вышла на Виа Руджеро Сеттима. Она направлялась в комнату Бенни Риццо. Она использовала бы его, потому что он был доступен. Направляясь в его комнату, чтобы расстегнуть пуговицы и "молнию", используйте его в качестве замены, потому что он был доступен. Она вышла на улицу за Пьяцца Кастельнуово и прошла мимо закрытых ворот школы, где он преподавал. Она протиснулась в здание и быстро взбежала по лестнице. На лестничной площадке, за его дверью, стояли два черных пластиковых мешка для мусора, наполненных. Она нажала на звонок. Она не слышала ни звука изнутри. Она держала палец на кнопке звонка. Она нуждалась в нем. Ему не угрожали смертью, потому что он был неэффективен. Он не был убит, как его отец, потому что его не заметили. За дверью пронзительно звякнул звонок.

"Его здесь нет".

Пожилая женщина поднималась по лестнице. Это была женщина, которую она видела идущей в церковь.

"Не вернулся из школы?"

"Не вернусь, ушла". Женщина поставила сумки с покупками и стала искать в сумочке ключ от своей двери.

"Что ты имеешь в виду?"

- Разве он тебе не сказал? - Лукавство было на ее лице. "Не сказал тебе, что он собирался сесть на паром до Неаполя? Ты мне не веришь?'

Пожилая женщина наклонилась, и ее когтистые ногти разорвали верхушки черных пластиковых пакетов. Был обнаружен мусор, брошюры и листы из ксерокса, а также книги. Чарли увидел смятый плакат, лужу крови на улице и надпись "Баста!". Она была одна... Она услышала смех пожилой женщины

... Это была бы ее история, только ее, которая была бы рассказана... Она сбежала обратно вниз по лестнице.

Они въехали во двор позади полицейского участка. Судья оглядел машины, припаркованные во дворе. Мальчик, Паскуале, плохо вел машину, и марешьялло проклял его. Он поискал знакомое лицо. Мальчику сказали, и мальчик поверил бы, что его предали, мальчик не понял бы, что он спасен. Всего на один день мальчику придется проезжать мимо бесконечных рядов припаркованных машин, фургонов и мотоциклов. Он не ожидал, что мальчик поблагодарит его, потому что мальчику никогда не сказали бы, что он спасен. В дальнем конце двора стояла машина для доставки мяса. Он увидел 'Ванни. Ванни выпрыгнула из машины и быстро пересекла двор. Он был одет как мясник. От него воняло, как от мясника. Ванни скользнула в машину рядом с магистратом.

"Спасибо, что пришла", Ванни. Я говорю, пока мы идем.'

"Как угодно, пожалуйста..."

Выйдя на улицу, и машина преследования сдала назад, и свет с крыши не горел, они ехали медленно. Возможно, мальчик забыл, как водить машину как обычный автомобилист, но они проехали перекресток, когда должны были уступить дорогу, и дважды мальчик не включал передачу, и проклятие марешьяло звучало в ухе мальчика. Может быть, однажды, добрый и порядочный мальчик, Паскуале, поймет, что для него сделали... Они ехали по дороге, огибающей полумесяц пляжа.

"Можно быть умным и в то же время проявлять глупость. Можно видеть все и в то же время быть слепым. Можно быть непревзойденным в сложном анализе и в то же время упускать очевидное. Я охочусь на Марио Руджерио, и я был глуп, слеп, я упустил очевидное. Семья станет стержнем его жизни.'

Они приехали в старый город и миновали Сарацинскую башню.

По отношению к незнакомцам и соперникам он будет проявлять психопатическую жестокость, но по отношению к своей семье у него будет только отвратительная сентиментальность... Четыре года назад в Риме я встретился с его младшим братом. Его братом был Джузеппе, он был ярким и бдительным бизнесменом, что делает честь предприимчивости современного итальянца - не смейтесь, я проверил, он действительно полностью заплатил налоги. Невозможно было поверить, что он происходил из того же крестьянского рода, что и его старший брат.'

Марешьялло шепотом давал указания мальчику. Они повернули к холму над Монделло, медленно поднялись по узкой, мощеной булыжником улице.

"Он напал на меня, он раскритиковал меня за то, что я позвал его на интервью в здание SCO.

Он сказал, что его не должны были преследовать за его кровное родство. Я извинился.

Я забыл о нем. Память о нем умерла в непрочитанном файле, забытая. Сегодня утром я слышал, что три года назад он вернулся в Палермо. Я слышал, что он живет в большом достатке. У него есть дом, который представляет собой дворец в Джардино-Инглезе, у него здесь вилла.'

Они обогнули зияющую дыру, где работали электрики, они прошли мимо высоких стен, больших ворот и прыгающих собак.

"Он связан по бизнесу с самыми богатыми людьми города, он часто бывает за границей, он успешен. Я мог бы пойти к своим коллегам: "Ванни, я мог бы снова запросить ресурсы для слежки, я мог бы просить и умолять выделить ресурсы, и меня бы снова раскритиковали за преследование невиновного. Я могу прийти к тебе: "Ванни, я могу поговорить о старой дружбе".

Марешьялло развернулся. Его палец быстро переместился с места, на котором он держал автомат на предохранителе, и указал на ворота виллы. На воротах была проволока, а в верхней части стены рядом с воротами было разбитое стекло. Снова резкий шипящий шепот марешьялло, и мальчик затормозил машину. Сквозь кусты, между деревьями, над воротами и стеной виднелась крыша виллы и верхние окна.

"Я могу попросить команду Специального оперативного отдела переехать на эту виллу, без связи со мной. Я могу попросить об этом тебя... Мы так и не нашли банкира Марио Руджерио, мы так и не узнали о связи Марио Руджерио с международной ситуацией. Я думаю, возможно, это было у меня под ногами, перед моими глазами... Ты сделаешь это для меня?'

"Нет".

"За дружбу", Ванни, за доверие, которое мы испытываем друг к другу.'

"Нет, я не могу".

"Обыщите это, переверните, поищите записную книжку или депозитную книжку, адресную книгу. Я в темноте. Пожалуйста.'

Он схватил мясника за воротник пальто, и 'Ванни не смотрела ему в лицо.

Ванни уставилась в пол машины. Он тупо сказал: "Я не могу - я бы поставил под угрозу операцию".

"Какая операция?"

Первым шаги услышал марешьялло. Он скрючился на своем сиденье. Он держал пулемет чуть ниже уровня дверного окна.

"Я говорил тебе, что не в моих правилах дарить..."

Мальчик услышал шаги, и его руки застыли на руле и ручке переключения передач.

"... Мне жаль, но я не могу поделиться этим".

Тарделли обернулся. Она прошла мимо машины. Она не заглядывала в машину. На ней была блузка с глубоким вырезом на плечах и чистые джинсы. Ее голова была высоко поднята, подбородок выдвинут вперед, и она шла с решимостью. Он увидел силу в ее лице и смелость ее походки. Она подошла к воротам впереди них и потянулась к звонку.

Он не видел в ней страха. Она почесала спину, снимая раздражение. В ней не было ни веса, ни размера. Она была "агентом небольшой важности". Он хлопнул Паскуале, мальчика, по плечу, и сделал соответствующий жест. Он отвел от нее взгляд. Когда ворота открылись, когда слуга посторонился, пропуская ее, машина тронулась с места.

"Ты знаешь, почему мы не побеждаем", Ванни? Ты знал, и ты не отметил это для меня, ты не поделился. Мы не сможем победить, когда будем сражаться друг с другом сильнее, чем с ними.'

Он откинулся на спинку своего сиденья. Тьма была вокруг него.

Вечером Сальваторе навестила его мать. Она пришла одна и сказала ему, что его отец страдал в тот день от проблемы с грудной клеткой. Он подумал, что она более хрупкая, чем когда он видел ее в последний раз, но прошло два года с тех пор, как было объявлено, что она достаточно здорова, чтобы совершить долгое путешествие в Асинару. Он не мог поцеловать свою мать, потому что был заключенным с суровым режимом, между ними была перегородка из толстого стекла. Он спросил о здоровье своего отца, о здоровье своего брата Кармело и о здоровье своей сестры. Он не произнес имени своего старшего брата в микрофон, который их связывал, и не назвал имени своего младшего брата. Он сказал своей матери, что его собственное состояние здоровья удовлетворительное. Он не выказывал никаких эмоций, никакого страдания

- пожаловаться или заплакать означало бы продемонстрировать потерю достоинства в присутствии тюремных чиновников. Из своей сумочки его мать достала носовой платок. Она высморкалась в носовой платок. Она держала носовой платок, и ее морщинистые старые пальцы разматывали единственный лист сигаретной бумаги. На короткое мгновение на ее ладони, рядом со стеклянным экраном, показалась сигаретная бумага. Он прочитал сообщение. Его мать завернула бумагу в носовой платок, положила носовой платок обратно в сумочку. Он сказал своей матери, что надеется, что она скоро сможет снова навестить его, и что тогда его отцу, возможно, будет достаточно хорошо, чтобы приехать с ней. Сальваторе было девять лет, когда он впервые пришел в сырые и темные комнаты для свиданий в Уччардионе, чтобы повидаться со своим отцом. Ему было шестнадцать лет, когда он впервые пришел со своей матерью в те же комнаты, что и его старший брат. Ему было девятнадцать лет, когда его мать впервые приехала навестить его. Он понимал, как работает тюрьма, как если бы она была для него домом. После окончания визита, когда его препроводили обратно в камеру, Сальваторе Руджерио попросил о встрече с губернатором. Он с достоинством направился к своей камере, и люди расступились перед ним, и люди склонили головы в знак уважения к нему. На каждой ступеньке железной лестницы, при каждом шаге по каменным площадкам он чувствовал силу своего брата, которая передавалась ему. У двери своей камеры он повторил просьбу о встрече с губернатором. Дверь камеры была заперта за ним. Он тяжело поднялся на своей кровати. Он мог видеть между прутьями клетки. Он посмотрел на огни города и вспомнил сообщение от своего брата, которое ему показали.

Глава семнадцатая

Фургон доставки был перемещен. На его месте, на пересечении Виа делле Крочи и Виа Вентура, был припаркован автомобиль. На заднем сиденье машины, спрятанный под клетчатым ковриком, стоял деревянный ящик для чая.

Город проснулся, город замерцал. Покров ночного тумана висел над городом и должен был рассеяться под восходящим солнцем. Дымка загрязнения докатилась бы до города, задыхающегося от выхлопных газов автомобилей. В жестокой истории города начался еще один день...

Сальваторе, брат Марио Руджерио, почтительно встал перед начальником тюрьмы Уччардионе и сказал, что в тот день он должен поговорить наедине с магистратом, доктором Рокко Тарделли.

... Благодаря этой жестокой истории палермитяне узнали, когда разразится катастрофа. Ничего осязаемого, на что можно было бы положить руку, ничего, что можно было бы увидеть своими глазами, но чувство, которое было личным для жителей этого города, позволило им узнать, когда катастрофа была близка...

Люди Марио Руджерио были на месте. Тано наблюдал за припаркованной машиной, и мобильный телефон был у него в руке. Франко сидел в лучах теплого солнца на скамейке, держа в руках раскрытую газету, и наблюдал за солдатами, которые охраняли квартиру и две машины, припаркованные у обочины. Кармине прислонился к двери бара, откуда ему были хорошо видны входные ворота, которыми пользовались судьи, когда они приезжали в тюрьму Уччардионе.

... Мужчины города спешили на свою работу, или они бездельничали на углах улиц и ждали. Женщины города стирали ночное белье или рано отправлялись на рынок и стремились поскорее оказаться дома, где их могли подождать. В городе было тихо, как всегда бывает, когда человек изолирован, прошел через историю, когда катастрофа была на грани...

Используя старую бритву, чтобы не рисковать порезать себе подбородок и горло, Марио Руджерио тщательно побрился в умывальнике маленькой комнаты на втором этаже в районе Капо и, по привычке, умылся холодной водой.

... Нормальность города была поверхностной вещью. Глубоко в своих сердцах, глубоко в своих венах, глубоко в своих умах жители города знали, что катастрофа близка, бедствие было рядом, и они ждали. Это был город убийств и насильственной смерти, каким он был со времен римлян и вандалов, во времена норманнов, мавров и испанцев, во времена фашистов, а теперь и во времена Коза Ностры. Дрожащее возбуждение в то утро держало город в плену...

Начальник тюрьмы Уччардионе передал сообщение Сальваторе Руджерио о том, что он просил о посещении в тот день магистрата, дотторе Рокко Тарделли.

... Жители города не знали ни места, ни времени, ни цели, но с ними был исторический инстинкт и неизбежность. Они понимали, когда слугу государства высмеивали, изолировали. Они ждали...

Мальчик, Паскуале, поехал на автобусе на работу в последний день, когда он должен был выступать в качестве телохранителя "ходячего трупа".

... Очарование смертью, величием убийства, пропитало город жизненной силой. Посторонний бы этого не увидел. Но жители города знали и наблюдали, ждали...

"Итак, что мы имеем?"

"У нас то же самое, что и прошлой ночью", - сказал Гарри Комптон.

"Можем ли мы повторить? Ты можешь снова пролететь мимо меня?'

Гарри Комптон подумал, что Дуайт Смайт говорил как бюрократ, как будто они были на встрече высоко в его посольстве или на пятом этаже S06. Всем бюрократам нравилось

"резюмируй", давало им время подумать. Его ноги все еще болели, потому что обувь, которую он взял с собой, была слишком легкой для ударов по тротуарам и булыжникам, которые он натер накануне вечером. Он почувствовал раздражение. Он стоял у окна, а Дуайт Смайт был на кровати, и они еще не позавтракали.

"У него за спиной хвост из коробки. Это профессионально. Если бы я не сделал этого сам, я бы этого не увидел. Единственное место, где можно увидеть хвост коробки, - это далеко сзади. Ты должен находиться за задней отметкой, это единственное место, где у тебя есть шанс это увидеть. На поле было четверо мужчин, и за все отвечал контролер. Они не используют рации, что делает профессионализм более важным - это знаки руками. Он вел себя так, как будто не был уверен в хвосте, и он руководствовался тем, что не показывался, что правильно. Он устроил им адский танец, мы обошли полгорода и вернулись обратно. Он бегал, он останавливался, он сидел. Коробка была у него при себе четыре часа, пока он не сдался, пока не пошел к своей машине. У них были собственные колеса, я это видел. Твой мужчина, спустя четыре часа... кто бы не стал? Мне он показался сломленным, но я говорил тебе об этом прошлой ночью.'

"Он не отвечает на звонки". У Дуайта Смайта на кровати лежал открытый блокнот. "Я звонил три раза прошлой ночью".

"Ты мне сказал".

"Я звонил дважды этим утром. Наши люди в Риме, они говорят о парне по имени "Ванни Креспо, не могу с ним связаться".

"И ты сказал мне это прошлой ночью".

'Я не выношу насмешек, и я не спал прошлой ночью, так что прекрати это. Она была со мной всю прошлую ночь, этот ребенок. Господи, в ней нет ничего особенного...'

Гарри Комптон искренне сказал: "Что я и думал, я никогда не видел, чтобы кто-то выглядел таким уязвимым. Вы видели язык тела, я видел это - она сказала ему идти прыгать. В ее положении, Боже, это серьезный разговор.'

"Прошли мимо нас, как будто нас не существовало. Я не знаю, что делать.'

Гарри Комптон сказал: "Ты ничего не можешь поделать, потому что это полный и всеобъемлющая лажа".

"Ты умеешь обращаться со словами".

"Она сука".

"Она упрямая чертова сука".

"Она вышла из-под контроля".

"Ты теряешь контроль над агентом и ходишь по уши в дерьме".

"Что мы должны делать?"

"Мне приказано выйти", - сказал Аксель Моэн.

"Что я должен делать?"

"Она твоя, не за что".

"Ты плохо это воспринимаешь?"

"О чем, черт возьми, ты думаешь?"

"Ванни сказала: "Я думаю, мистер американец, что вы нарушили основное правило".

"Не надо относиться ко мне снисходительно".

"Существует основное правило в обращении с оперативниками под прикрытием".

"Ты хочешь, чтобы твои зубы вонзились тебе в глотку?"

"Основное правило заключается в том, что у вас нет эмоциональной вовлеченности".

"Я не повторяю тебе снова".

"Вы не проявляете мягкости к агенту, основное правило - вы подбираете их и бросаете, это общество выбрасывания. Нельзя быть нежным с агентами.'

Аксель ударил своего друга. Сжатым кулаком он ударил Ванни Креспо. Он ударил его немного правее рта и рассек губу Ванни Креспо. Он закрыл лицо левой рукой, как его учили в детстве в спортзале в Эфраиме, и снова ударил своего друга, а Ванни Креспо попытался его задушить. Он сильно ударил ногой, как его учили в детстве на школьном дворе в Эфраиме, и его друг упал. Он упал на своего друга, и тот осыпал градом ударов лицо Ванни Креспо. Его держали, он рыдал, его обнимали. Он лежал на усыпанной камнями земле под апельсиновыми деревьями, а 'Ванни Креспо, его друг, держал его. Он дрожал в конвульсиях в объятиях Ванни Креспо.

Ванни Креспо сказал: "Это было заслужено. У меня есть чувство вины, я начал это. Я получил письмо, я распечатал письмо, я принес письмо тебе. Я впервые увидел шанс. Ты бил меня, ты пинал меня, это ничего, я должен сгореть за то, что я сделал ...'

Приглушенные слова, слова, сказанные в ткань рубашки Ванни Креспо. "Это спектакль, такой жесткий, такая жесткая игра в манипулирование невинными людьми - это гребаное шоу".

"Прошлой ночью я ходил туда с Тарделли. Он в отчаянии, он одинок, он умоляет кого-нибудь взять его за руку. Он нашел Джузеппе Руджерио. Он увидел ее. Он хотел, чтобы виллу обыскали на предмет чего-либо, что связывало ее с Марио Руджерио. Я отказал ему, я сказал, что это поставит под угрозу операцию, которую я не мог разделить с ним. Он увидел ее, твою Чарли, и он понял. Я изолировал его, и он не жаловался - и за это тоже я должен сгореть...'

"Имею ли я право просить тебя простить меня?"

Ванни держала его. Он думал, что его дыхание все еще будет пахнуть виски, которое он выпил прошлой ночью. Он думал, что его тело все еще будет пахнуть потом, которым он занимался с женщиной из Трапани на заднем сиденье ее машины прошлой ночью.

"Это то, что они делают с нами. Это то, что происходит с нами, когда мы ведем войну против грязи. Такими мы становимся, когда спускаемся в канаву, чтобы поохотиться на них. Когда ты сражаешься и не веришь, что можешь победить...'

"Ты собираешься уйти", Вэнни, как и я?"

"Если бы я мог, но я не могу. Она такая же моя, как и твоя. Не тогда, когда она все еще на месте.'

Ванни встала. Его друг запустил руку в пластиковый пакет и достал альбом для рисования. На мгновение Ванни увидела рисунки колонн монастыря, а затем руки Акселя разорвали изображения на мелкие клочки бумаги. Ванни наблюдала за уничтожением обложки Акселя Моэна. Его друг вылез из окна ванной в маленькой квартирке и по шиферным плитам, и потерял хвост, и нуждался в нем всю ночь, и он был со своей женщиной. Его друг сидел в апельсиновой роще, в долине ниже Монреале, через всю ночь его друг нуждался в нем, но не позвонил ему, и он потел со своей женщиной... Он подумал об Акселе Моэне, одиноком в апельсиновой роще в ночные часы, с пистолетом в руке, и ждущем рассвета, прежде чем позвонить ему, он подумал о страданиях своего друга. Он взял пластиковый пакет у своего друга. Он поднял своего друга на ноги. Они шли между апельсиновыми деревьями. Плод созревал. Они оставили вырванные страницы из альбома для рисования позади себя. Это было тихое и красивое место, где Аксель Моэн прождал всю ночь. Они направились к машинам. Мужчины в машинах были одеты в темно-синие куртки команды ROS, которые выпирали из жилетов, и облегающие балаклавы с прорезями у рта и глаз.

"Ты обеспечишь ее безопасность?"

"Если я этого не сделаю, тогда я должен сгореть".

Чарли подготовил детей к школе и детскому саду.

В тот день ничто не говорило, ничто не направляло ее, атмосфера дикого напряжения царила на вилле. Она хорошо знала атмосферу. Когда ее родители поругались, когда она была ребенком, они ссорились вне пределов слышимости, чтобы их драгоценная дочь не узнала причину ссоры. Она не знала, была ли важна атмосфера или это было тривиально. Когда ее родители ссорились вне пределов ее слышимости, в центре спора всегда было что-то ошеломляюще неважное - куда они поедут на машине в следующее воскресенье, что будут есть на ужин, какой оттенок обоев подойдет для спальни для гостей. Дома драгоценная дочь считала драку жалкой и держалась на расстоянии. Это была всего лишь атмосфера, они скрыли от нее причину ссоры.

Она одевала детей. Она вымыла их лица. Дети были угрюмы с ней.

Пеппино был во внутреннем дворике с рабочими документами, ребенок был рядом с ним и спал в коляске, а Анджела была на кухне. Она собрала книги из детских комнат для их школьных сумок.

Она пошла на кухню. Она сказала Анджеле, что готова пойти в школу. Она изобразила улыбку на своем лице и изобразила тупое невежество, как будто не почувствовала атмосферу, и Анджела отстраненно кивнула, как будто дети и школа не имели к ней никакого отношения.

Не было никакой критики. "Анджела, прости... здесь нет списка покупок." Это было сказано невинно.

"Я забыла список покупок? Я виноват в том, что забыл список покупок?' От Анджелы исходила холодная, насмешливая дикость. "Ты не можешь сама сделать покупки? Ты живешь с нами, ты ешь с нами. Это вне твоих сил решать, что нам съесть на обед?'

И Чарли снова мило улыбнулся. Впустую, потому что Анджела стояла к ней спиной.

"Думаю, я знаю, что нам нужно. Я увижу тебя.'

Дети не поцеловали свою мать. Франческа хныкала. Маленький Марио, пересекая зал, злобно пнул свою новую игрушечную машинку и протаранил ее по мраморному полу. Чарли задавалась вопросом, сработает ли это снова, и она подумала, что машина стоит больше, чем ей заплатили за неделю работы - избалованный маленький ублюдок. Она взяла Франческу за руку. Ее не волновало, что ребенок сдерживался и хныкал. Она потащила Франческу за собой, а маленький Марио поплелся за ними. Потребовалось бы нечто большее, чем хнычущие и дующиеся чертовы дети, чтобы разрушить ощущение спокойствия Чарли. Снова и снова это прокручивалось в ее голове, насмешки Акселя Моэна. Как будто это был ее гимн. "Слушай, когда я позову.

Если вы уволились, передайте передачу кому-нибудь другому, кто будет слушать. Убедись, что кто-нибудь слушает, если ты уволился". Как будто это был ее припев.

Она вышла во внутренний дворик. "Только что в школу", - радостно сказал Чарли. "Я заберу ребенка".

Пеппино оторвал взгляд от своих бумаг, балансовых отчетов, прогнозных графиков и выписок по счету. "Анджела рассказала тебе об этом вечере?"

"Ничего не сказал об этом вечере".

"Этим вечером мы выходим. Мы заберем Франческу и Марио. Пожалуйста, этим вечером ты присмотришь за Мауро?'

"Нет проблем".

Она пошла по дорожке к воротам. Этот ублюдок-"развратник" открыл ее для нее. Ей показалось странным, что Анджела не сказала, что в тот вечер семья отсутствовала. Она шла в сторону города. Она задавалась вопросом, уволился ли уже Аксель Моэн, и ей было интересно, кто наблюдал за ней. Так спокойно, потому что теперь проигрывалась ее история, одна.

Магистрат вызвал марешьялло. Они разговаривали в его кабинете.

Он вернулся на кухню.

Они наблюдали за марешьялло, когда он брал карту улиц со стола. Темные глаза, которые были мрачными, без блеска, не отрывались от него, пока он изучал паутинные узоры карты улиц.

У раковины Паскуале сполоснул кофейные чашки и тарелки, на которых они ели хлеб. Не было жидкого мыла, чтобы положить в миску. Жидкое мыло у них закончилось накануне вечером, и никто из них не написал в списке, прикрепленном магнитным зажимом к дверце холодильника, что оно нуждается в замене. Паскуале не стал комментировать отсутствие жидкого мыла. Это был бы последний раз, когда он, как младший член команды, должен был мыть чашки и тарелки, ножи и ложки, и они могли бы сами убедиться, что жидкое мыло закончилось. Он рассказал об этом своей жене ночью, когда их ребенок спал, собрался с духом, и она встала у него за спиной и погладила его по голове. Он держал бутылку пива в кулаках и со спокойной прямотой сказал ей, что его отвергли, и она прижала его голову к груди, которая сосала их ребенка. Он думал, что она хотела заплакать от счастья, а она ничего не сказала. Он держал пиво, а не пил из бутылки, и он сказал ей, что его предал судья, которому она послала цветы. Он думал, что она хотела поцеловать его от нахлынувшего облегчения, но она этого не сделала.

Он уже был изолирован от команды. В то утро его не было в команде старшего рагацци. Они не разделяли с ним грубый черный юмор, который был их собственным. И они не смеялись над ним. Паскуале не было необходимости мыть чашки и тарелки, ножи и ложки, и поскольку они теперь игнорировали его, они не сказали бы ему выполнять эту работу.

Марешьялло сказал, что они направляются в тюрьму Уччардионе, и он сообщил им, каким маршрутом они воспользуются, и Паскуале разложил вымытые чашки и тарелки, ножи и ложки аккуратными стопками на сушилке рядом с раковиной. Он ненавидел их всех, он ненавидел марешьялло, который отверг его, и магистрата, который предал его, и пожилых людей, которые игнорировали его. Он ненавидел их. Чашка соскользнула с сушилки, и, обезумев, Паскуале попытался ее поймать. Он упал на пол, ручка отломилась, чашка треснула, и откололась щепка. Марешьялло, казалось, ничего не видел и продолжал нараспев излагать маршрут, которым они будут пользоваться, а мужчины за столом не смотрели на него. Он опустился на колени на покрытый линолеумом пол, собрал осколки чашки и выбросил их в мусорное ведро под раковиной. Его отвергли, предали и проигнорировали.

Он стоял у раковины. Он прервал перечисление названий улиц и площадей. "Когда он придет?"

Он увидел кинжальный взгляд марешьялло. "Кто идет?" - спросил я.

"Когда придет моя замена?"

"Он придет сегодня".

"Когда? Разве я не имею права знать?'

"Когда он будет доступен, тогда тебя заменят. Прошу прощения, я не знаю, когда, сегодня, он будет доступен.'

В дверях стоял магистрат. Он прижимал портфель к животу, а его пальто было свободно наброшено на плечи. На мгновение марешьялло проигнорировал его.

Маршрут был детализирован, по каким улицам они будут путешествовать, через какие площади.

Паскуале было так трудно ненавидеть человека, который стоял у кухонной двери, но этот человек не говорил за него, и это было предательством. На лице мужчины была такая усталость, в глазах мужчины не было света. Он поймал потускневший взгляд, и мужчина отвернулся. Маршрут был подтвержден. Послышался грохот заряжаемого оружия.

На них были надеты жилеты. На лестнице послышался топот ног, и они прошли мимо женщины, которая поднималась по лестнице и несла сумку для покупок из бутика и яркие цветы, и она бросила на них взгляд, полный презрения.

Они были на тротуаре, залитые солнцем. Солдаты держали свои винтовки наготове.

Конвой тронулся с места. Завыли сирены, шины взвизгнули на повороте. Они вышли на улицы, где с обеих сторон были плотно забиты припаркованные автомобили, фургоны и мотоциклы. Это был день, когда должна была появиться замена Паскуале. Марешьялло вел машину, а Паскуале был рядом с ним, крепко сжимая в руках автомат.

Тюрьма была частью древнего Палермо.

Тюрьма была местом боли, пыток, смерти из истории Палермо.

Стены тюрьмы Уччардионе, построенной бурбонами для установления своего правления, теперь были покрыты сорняками в красивом цвету, а строительный раствор крошился в швах между камнями. У основания стен в непрерывном патрулировании проезжали военные грузовики, на вершине стен вооруженные охранники безучастно смотрели вниз, на тренировочные площадки. За прогулочными двориками, раскинувшимися от центрального здания подобно лапам осьминога, располагались тюремные блоки. Тюремные блоки не смогли сломить сопротивление "Коза Ностры".

Люди Чести были отправлены в тюремные блоки чиновниками короля, и чиновниками фашистского Дуче, и чиновниками демократического государства - и чиновникам на протяжении всей истории не удавалось сломить дух "Коза Ностры". Это было место людей Чести, где они правили, где они пытали и где они убивали.

Тюремные блоки в тот день потели под ярким солнцем.

В тот день в тюрьме Уччардионе было тихо, и по коридорам, по железным лестницам и через запертые двери просочились слухи, что Сальваторе Руджерио попросил о встрече с Рокко Тарделли, судьей, который охотился на его брата.

Люди в тюремных блоках ждали.

Самолет поднялся в воздух. Журналист из Берлина неподвижно сидел в своем кресле, а самолет сделал вираж над пляжем в Остии, набрал высоту, снова развернулся и взял курс на север. Он думал, что вернулся на путь, ведущий к цивилизации... шампанское, да, он был бы признателен за бокал шампанского. Он поблагодарил девушку из Lufthansa... Он не мог вспомнить, когда в последний раз испытывал такое облегчение от выполнения задания. Не было ни встречных ветров, ни очагов турбулентности, полет был устойчивым, и он попытался расслабиться.

Проблема, его трудность, и это была рана для его гордости, он не верил в историю, которую он написал, это был его провал. Когда ему принесли шампанское, он опустил крышку стола и положил на нее свой портфель. Он достал свой экземпляр из портфеля. Он перечитал историю, которую принес домой.

"На острове Сицилия наметилась война. Военные перекрыли дороги, вооруженные люди охраняют политиков и сотрудников правоохранительных органов, идут разговоры о войне. Но, если там и было сражение, ваш корреспондент его не обнаружил.

"Я по-прежнему не убежден в реальности конфликта. Возможно, это всего лишь иллюзия войны. Моя область замешательства, я не смог найти никаких линий фронта, и здесь полностью отсутствует традиционная ничейная земля. Есть военные командиры и начальники полиции, которые говорят о хорошей войне, но я не смог найти, или прикоснуться, или почувствовать их предполагаемого врага.

"Ваш корреспондент вел репортажи из многих темных уголков мира. В Сайгоне я встретился с генералом Уильямом

Уэстморленд; в Ханое мне выпала честь встретиться с генералом Во Нгуен Гиапом. Я видел Саддама Хусейна в Багдаде и генерала Нормана Шварцкопфа в Эр-Рияде. Ясир Арафат и Джордж Хаббаш в Бейруте. Я пил кофе с лидером сепаратистов в его бункере в Грозном, когда его обстреливали российские танки.

"Где враг на Сицилии?" Существует ли он? Является ли он плодом сицилийского воображения, поскольку они демонстрируют свою островную особенность требовательной уникальности. Командир "Коза Ностра" на Сицилии, если такой человек действительно существует, не дает пресс-конференций или телевизионных интервью и не выпускает военные бюллетени. Три недели я преследовал тени. Я остаюсь в замешательстве.

"Что сказано: с этого скромного, охваченного нищетой острова изгнаны самые зловещие преступники нашего времени ..."

Он больше не читал. Он вернул свой экземпляр в портфель. Он отпил шампанского.

Они сели за стол напротив.

- С вами все в порядке, синьор? - спросил я.

"Я в порядке. А вы, дотторе, у вас все хорошо?'

"Я благодарю вас за ваш запрос. Да, я в порядке.'

Судья подтолкнул через стол пачку сигарет. Сальваторе Руджерио в Асмэре и Уччардионе мог бы выкурить столько сигарет, сколько ему хотелось, но это был жест. Судья держал в кармане пиджака пачку сигарет, открыл, вынул три. Передать Сальваторе Руджерио полную пачку, нераспечатанную, было бы оскорблением его достоинства, означало бы, что у него не хватает сигарет. Это было необходимо, чтобы сохранить достоинство мужчины. Сальваторе Руджерио закурил сигарету, и дым поплыл над столом, и он подтолкнул пачку обратно к судье.

"Твои мать и отец, с ними все в порядке?"

Судья был очарован спокойной вежливостью этих людей. Он никогда не был агрессивен с ними, и он изо всех сил старался не быть высокомерным по отношению к ним. Они жаждали уважения, и он дал им его. И он взял за правило всегда задавать вопрос, на который знал ответ. Он знал, что для своего возраста родители Сальваторе Руджерио были здоровы.

"Я видел свою мать прошлой ночью, она казалась здоровой".

Они были одни в комнате. Марешьялло должен был находиться сразу за дверью с офицером тюремного персонала. В ножки стола были встроены микрофоны, и их разговор должен был записываться. Поскольку он не знал ответа, он не спросил Сальваторе Руджерио, почему была запрошена встреча.

"И через два дня вы снова предстанете перед судом?"

"Они срывают фантазии с небес. Они выдвигают новые обвинения. Что может сделать бедный человек, dottore, невинный человек? Они используют старую ложь опального пентити, чтобы преследовать старого, бедного и невинного человека.'

Были некоторые, кто угрожал ему. Иногда его предупреждали. Он брал с собой в туалет своего охранника? Он должен. Беспокоился ли он о своем здоровье? Он должен быть.

Некоторые просили своих друзей и семьи прислать ему похоронные венки и фотографии гробов. Он не ожидал, что ему будет угрожать человек такого положения, как Сальваторе Руджерио, потому что издавать угрозы было бы ниже достоинства человека, который придавал себе такое значение. Он часто думал, почему таким одаренным людям нужно было заниматься преступностью, чтобы обрести это вожделенное достоинство?

"Вы недавно были в Прицци, доктор?"

"Не так давно".

"У вас не было возможности увидеть дом моих родителей?"

"У меня его нет".

"Это скромный дом пожилых людей, которые живут в бедности".

Он еще не знал, куда приведет их разговор. Он поерзал на своем сиденье. Это было тяжело для него, но он не должен показывать нетерпение. Он поерзал на своем стуле и почувствовал, как волосы пощекотали его шею. Его волосы были слишком длинными, их следовало подстричь, но это была военная операция, чтобы отвезти его к парикмахеру, и марешьялло не разрешил бы, чтобы parrucchiere получил доступ в квартиру. В офисе squadra mobile была женщина, которая время от времени приходила подстричь его, и тогда это было грубо сделано... Он считал ценным поговорить с братом Марио Руджерио. Важен был язык тела и отношение. Там были лакомые кусочки, которые нужно было собрать.

Магистрат в период между получением сообщения от губернатора и отправлением в тюрьму уничтожил имеющиеся у него досье на Марио Руджерио и семью Марио Руджерио. Он знал материал наизусть, но снова углубился в файлы. Отец Марио и Сальваторе Руджерио был миллионером в американских долларах, мужчина страдал ревматизмом после тюремного заключения и мог позволить себе лучшее лечение, доступное на острове. Отец Сальваторе и Марио Руджерио не был ни скромным, ни прожил свои последние дни в бедности. У судьи не было необходимости набирать дешевое и незначительное очко.

"В Прицци много скромных людей, которые живут в бедности. Ценность семьи важнее материальных благ.'

"Я думаю, вы говорите правду, dottore." На лице Сальваторе заиграла улыбка. "Мне сказали, дотторе, что вам не повезло с любящей семьей".

Это была колючка. Всегда, в рамках предельной вежливости, они пытались высмеять его. Улыбка была подобострастной. Вероятно, они знали с точностью до часа, когда ушла его жена. Вероятно, они знали личность мужчины, с которым спала его жена.

Вероятно, они знали, какие школы посещали его дети.

"Мы не можем выбирать нашу семью и обстоятельства семьи. Должно быть, синьор, ваших родителей огорчает, что Джузеппе живет не рядом с ними. " Он играл в карты, он спарринговал.

Никакого выражения. Сальваторе затушил сигарету. "В стаде всегда есть одна овца, которая ищет поле позеленее. Другие овцы забывают. Dottore, у меня к вам небольшая просьба.'

"Пожалуйста".

"Мои родители старые".

"Да".

"У моего отца ревматизм. Моя мать хрупка. Путешествие в Асинару долгое и дорогое. Они старые, они живут без денег. Если я не получу свободу, было бы самым благотворительным жестом по отношению к ним, если бы меня перевели из Асинары в Палермо. Это принесло бы небольшую радость в последние годы их жизни.'

Это было бы решением Министерства юстиции. Это было не во власти магистрата. Там был подкомитет. Сальваторе Руджерио, заключенный "сурового режима", убийца, приговоренный к пожизненному заключению, которое накапливалось, знал бы процедуры.

"Если бы вы, доктор, выступили от моего имени - от имени моих родителей ..."

"Я посмотрю, что возможно".

Брат Марио Руджерио встал. Он склонил голову в знак уважения. Он направился к двери. У двери он обернулся и посмотрел на магистрата, и его лицо было бесстрастным. Он исчез за дверью. Его отведут обратно в камеру.

Магистрат сидел за столом в одиночестве. Он не понимал. Он не знал, о чем его попросят, и не знал, будет ли ему предложена предупредительная угроза. Было нелепо, что Сальваторе Руджерио попросил о встрече, чтобы попросить о переводе в тюрьму, и он пришел, как послушный пес. Возможно, марешьялло, с его острым и подозрительным нюхом, понял бы, почему его вызвали на встречу без содержания. У него не было носа марешьялло. Он не понимал.

Во дворе, рядом с припаркованными машинами, шел футбольный матч. Одной целью были сложенные пальто рагацци из Тарделли, а второй целью были сложенные пальто людей, которые охраняли губернатора Уччардионе. Это была сумасшедшая игра, как будто рагацци из Тарделли жаждали победы. Рядом с припаркованными машинами, рядом со зданием бункера, под старыми стенами Уччардионе, рагацци из Тарделли спотыкались, пинались локтями и прокладывали себе путь к победе, как будто ничто другое не имело для них значения. Паскуале не был частью игры. Паскуале не получил мяч для прыжков и кренящийся мяч. Паскуале был сторонним наблюдателем за игрой.

От ворот донесся крик. Игра остановлена. Мяч выбежал в штрафную.

Мужчина шел от ворот к машинам и сложенным пальто. У него было худое и осунувшееся лицо. У него были редкие седые волосы. У него были согнутые плечи над телом, на котором не было жира. Остальные рагацци Тарделли направились к нему. Он нес небольшую сумку, и сухая улыбка появилась на его лице. Водитель машины преследования обнял его. Пассажир машины преследования хлопнул его по плечу. Паскуале наблюдал за приветствием, данным его замене. Паскуале был проигнорирован. Он услышал, как мужчина сказал, что он смог прийти раньше, чем ожидал, поэтому он пришел. Он был из команды, которая охраняла мэра, а мэр прилетел в Рим. Паскуале подумал, что круг снова пополнился, чего не было, когда он был частью команды. Марешьялло стоял у внешней двери, ведущей во двор, и сменщик подошел к нему и поднял руку, чтобы марешьялло шлепнул его своей, как будто возобновилась старая и дорогая дружба.

"Нужен ли я?" Я в розыске?' Паскуале почувствовал всю глубину унижения.

Марешьялло заглянул через плечо вышедшего на замену. "Я думаю, что машины полны. Садись на автобус, Паскуале, до Квестуры, и они найдут тебе какое-нибудь занятие.'

Паскуале прикусил губу. Он подошел к головной машине и взял с пола свой автомат с магазинами и бронежилет. Он отдал их на замену. Его не поблагодарили. Замене в команде сказали бы, что был мальчик, который был неэффективен, чья неэффективность ставила под угрозу их всех. У замены было суровое лицо. На лице не было страха. Паскуале поинтересовался, была ли у замены жена, были ли у нее дети, поинтересовался, вызвалась ли замена путешествовать с "ходячим трупом".

Он ушел. Позади него раздался смех, как будто рассказывали старую историю из былых времен.

Он вышел через ворота двора. Он прошел мимо полицейских и солдат, которые охраняли ворота. Он прошел под стенами тюрьмы Уччардионе. Он увидел мужчину плотного телосложения с прилизанными промасленными волосами, прислонившегося к двери бара на дальней стороне улицы и разговаривавшего по мобильному телефону.

Он свернул на Виа делле Крочи. Он прошел мимо молодой женщины. На ней была бесформенная серая юбка. Она стояла рядом со своей матерью. Она помахала носовым платком. Она кричала на стену и на тюремный блок за стеной. Он задавался вопросом, был ли это ее любовник, или ее муж, или ее брат, которого держали в тюремном блоке. Он прошел мимо кошки, которая грызла кости из мешка для мусора. Он прошел мимо женщины, согнувшейся под тяжестью своих пакетов с покупками, и двух бизнесменов, которые шли рука об руку и которые оба говорили и не слушали другого. Он прошел мимо цветочного киоска. Он услышал, далеко позади себя, начало воя сирены. Он шел по тротуару Виа делле Крочи, рядом с плотным рядом припаркованных машин, фургонов и мотоциклов.

Он не обернулся. Он не хотел видеть машину магистрата и машину преследования. Он не мог выкинуть из головы вой сирен.

Он услышал позади себя визг шин, когда машины свернули на Виа делле Крочи.

Он проехал мимо мужчины. У мужчины было лицо крестьянина с полей, одежда бизнесмена из офиса. Мужчина набирал номера на мобильном телефоне.

Машины подъехали сзади к Паскуале.

Замена была на пассажирском сиденье машины магистрата, была на сиденье Паскуале. Там был затылок марешьялло, там был экран на заднем стекле, там была машина преследования, и он видел напряжение на старых, измученных лицах водителя и пассажира. Он видел, как машины ускорялись, удаляясь от него, и они увидели бы его на тротуаре, все ублюдки увидели бы его, и не было ни волны, ни доброты.

Паскуале увидел вспышку.

Через мгновение после вспышки были разлетающиеся обломки.

Паскуале увидел, как летящие обломки разбились о машину магистрата и отбросили ее.

Автомобиль магистрата был взят. Ее разбросало поперек дороги, поверх припаркованных машин, фургонов и мотоциклов, по тротуару. Машина магистрата врезалась в стену.

Раздался раскат грома и поднявшееся облако пыли, а затем грохот приземляющихся обломков и падение стеклянных осколков. Машина преследования была остановлена посреди дороги, а затем ее заволокло облако пыли.

У него не было телефона. Его разум был маховиком. Он должен позвонить.

Он прошел мимо мужчины с телефоном.

Он обернулся. Там не было человека с крестьянским лицом, в офисной одежде.

Он понял. Пистолет был в кобуре, пристегнутой к его груди. Он прошел мимо человека, который взорвал бомбу. Он видел этого человека, у него была сила остановить этого человека, и этот человек исчез. Он содрогнулся. Хныканье застряло у него в горле. Вокруг него была тишина. Он хотел прокричать миру о своем признании неудачи. Его тело дрожало.

Паскуале вышел вперед.

Он проезжал мимо машины преследования и услышал крики водителя по радио в машине.

Он перешагнул через обломки развалившейся машины. Он прошел мимо машины магистрата, которая покоилась, разбитая, вверх дном, и он не посмотрел, чтобы увидеть магистрата, и он не посмотрел на тело марешьялло, и он не посмотрел на лицо замены.

Он прошел мимо огня и дыма. Он не был частью этого, он не принадлежал к команде.

Он думал, что знает, почему его уволили из команды. Слезы текли по лицу Паскуале. Он шел к своему дому. Он шел быстрым шагом, не потрудился вытереть слезы со щек, не потрудился остановиться для извинений, когда врезался в коренастого старика, который остановился, чтобы прикурить сигариллу. Он поспешил к своей жене и своему ребенку, потому что знал, почему его уволили из команды.

Кто-то видел белый жар вспышки, а кто-то слышал грохот взрыва, а кто-то видел, как дым поднимался над крышами города, а кто-то услышал об убийстве, когда были прерваны обеденные программы RAI.

Город узнал о бомбе.

В городе было бы проявление шока и вопль отчаяния, а также был бы заряд неприкрытого возбуждения. Волнение, как и в истории города, пересилило бы ощущения шока и отчаяния.

Город знал эту историю. Человек был высмеян, изолирован и уничтожен. История была написана на основе истории Палермо.

У газетного киоска, где Виа делле Крочи пересекается с Пьяцца Криспи, Марио Руджерио стоял вместе с Франко. Он наблюдал. Он видел синие огни и слышал вой сирен. Он видел вспышку света и слышал раскаты грома.

Он наблюдал, пока серо-желтое облако пыли не скрыло улицу. Он не сделал никаких комментариев. Он продолжил свой путь. На Виа Константино Нигра молодой человек, который плакал, налетел на него и поспешил дальше. Они пронеслись мимо него шумной кавалькадой, пожарные машины, машины скорой помощи, автомобили карабинеров, мобильной эскадры, городских вигилей и муниципальной полиции, и если он и заметил их, то не подал виду Франко. Франко рассказал ему о приготовлениях к тому вечеру, к празднованию... Недалеко от виллы Трабиа он поискал свободную скамейку и сел на нее. Он послал Франко принести ему кофе из киоска.

Его власть была абсолютной. Его полномочия были подтверждены. Он был новым капо ди тутти капи. В ту ночь на всех континентах мира тысяча миллионов человек увидели бы на своих телевизионных экранах свидетельство его силы и авторитетности...

Пришел Тано. Он сказал Тано, что доволен. Он улыбнулся Тано, сжал его руку и увидел, как по лицу Тано пробежала рябь удовольствия.

Кармайн подошел и прошептал поздравления ему на ухо. Кармайн сказал ему, что американец сейчас спрятан в казармах в Монреале. Он почувствовал прилив непобедимости. Он дал свои инструкции.

Франко, Тано и Кармине окружали невысокого старика с бледным лицом, который сидел под палящим солнцем. Он высказал им свое мнение. Была бы неделя осуждений и демонстраций на улицах, был бы месяц требований более сильного законодательства против организации, и нормальность вернулась бы.

Они соревновались, чтобы согласиться с ним.

Он сказал, что устал. Он сказал, что хотел бы отдохнуть перед вечерними торжествами. Он должен быть освежен для вечера, когда он получит поздравления от своей семьи, когда он соберет вокруг себя свою семью, свою силу.

Он считал себя неуязвимым.

"Вытащите его сегодня вечером".

"Посадите его в самолет этим вечером".

"Вэнни сказала: "Мы должны очистить его квартиру, забрать его вещи. Мы можем подготовить его к позднему вылету.'

Аксель спал. Он лежал на кровати в казарменной комнате, а над ним висел портрет генерала, а рядом с ним - фотография девочки-подростка. Он растянулся на кровати. Они ходили вокруг него и пили виски Ванни Креспо.

"Чертовски хотелось бы пойти с ним, но я не могу", - сказал Дуайт.

"Она не твоя ответственность, она моя. Это я должен остаться", - сказал Гарри Комптон.

'Ты просто поздно присоединился к игре. Это наше шоу. Я остаюсь.'

"Я ни за что не съеду, не пока она здесь".

"Тогда он отправляется в полет один".

"Он не пойдет со мной".

Ванни Креспо снова наполнил бокалы.

Аксель спал так, как будто обрел покой. Его дыхание было монотонным, регулярным. Он все еще спал, как будто ему ничего не снилось, как будто груз был сброшен. На его лице снова была молодость...

Дуайт Смайт мягко сказал: "Ты бы немного побоялся его будить".

Гарри Комптон сказал: "Когда я увидел у него хвост и увидел, как он пытается освободиться от хвоста, тогда я пролил за него кровь".

"Но он динозавр, его время прошло. Эти вещи следует делать с помощью компьютеров.'

"Не следует так поступать с людьми, не с реальными людьми, такими как эта девушка".

"Это вышло из-под контроля".

"Это была твоя толпа ..."

- Огрызнулась Ванни. "Сейчас не время спорить. На Виа делле Крочи они ищут осколки. Они ищут куски тел. Необходимо иметь куски тел, чтобы положить в гробы. Но тогда это всего лишь итальянские тела. Ни один другой иностранец, которого я знал, не пытался так усердно помочь нам. Ни один другой иностранец не осознал больше необходимости сотрудничества. Но ты приходишь и ты споришь и ты критикуешь. Ты вмешиваешься. Теперь вы напуганы, потому что теперь понимаете, какую ответственность вы возложили на Акселя Моэна.'

Аксель спал.

"Она не приходит".

"Если она не придет, то и я не приду".

Спор шипением разнесся по вилле.

"Это для семьи. Ты должен прийти.'

"Она придет, или я не приду".

Чарли сидела в гостиной и смотрела телевизор. Это было в прямом эфире с Виа делле Крочи, потрясающее изображение. Спор происходил во внутреннем дворике, на кухне и в спальне. Анджела уходила с патио, или с кухни, или из спальни, и пересекала гостиную, а затем Пеппино следовал за ней, и спор возобновлялся, когда они считали, что она их не слышит. Она слушала спор, сливаясь с неистовыми комментариями телевидения.

"Она не может прийти - ты знаешь, что она не может прийти".

"Тогда дети не придут".

"Дети должны прийти, это семья".

"Я не хочу, и дети не хотят".

От Анджелы не было слез. Анджела сидела перед телевизором с Пеппино, когда Чарли вернулся из города с покупками.

Чарли сначала, прежде чем она поняла, попыталась рассказать Анджеле, что она купила, но Анджела махнула рукой в сторону экрана... Она вспомнила тот день, когда они в шоке сидели перед экраном в римской квартире, узнав о смерти магистрата Борселлино... Затем Пеппино зашел в гостиную и сделал замечание о том, какую одежду детям следует надеть этим вечером, и возник спор. Анджела была холодной, все контролировала, с ломким голосом. Когда она уходила от него обратно во внутренний дворик, на кухню, в их спальню, Пеппино последовал за ней. Чарли подумал, что Анджела тщательно выбрала место для войны.

"Ты пойдешь сам. Один, ты отправишься к своей семье.'

"Ты должен быть там, дети должны быть там".

'И что бы он сказал? Если меня там не будет, и моих детей там не будет, что бы он сказал?'

"Это собрание всей семьи".

"Ты его боишься?" Ты боишься того, что он скажет?'

Она сидела перед телевизором. Пикколо Марио опустился на колени на пол, и, о чудо Божье, машина с батарейным питанием все еще работала. Франческа, сидя у нее на коленях, создала семью из своих кукол. Телевизионные изображения иногда были в мягком фокусе, иногда увеличивались до сцен крупным планом, иногда выполнялись дикие и неконтролируемые панорамирования. Для телевизионных камер не было ничего нового. Сцена была той же самой. Там была разбитая машина, перевернутая вверх дном, там была следующая машина, остановленная посреди улицы, там были обломки машин, припаркованных на стороне улицы, и там была беспорядочная масса людей в форме. ... Она подумала, что Анджела, должно быть, ненавидит своего мужа, искренней ненавистью, чтобы так насмехаться над ним в лицо.

"Ей не место быть с моей семьей".

"Тогда я не пойду, и дети не пойдут, и ты должен найти в себе мужество сказать ему, что ты не можешь дисциплинировать свою жену ... И что он тебе скажет?" Поколоти ее немного, Пеппино. Положи ей руку, Пеппино, на ее лицо. Ты боишься ее, Пеппино? Она приходит, я прихожу, приходят мои дети, и тогда это существо может прикоснуться к нашему сыну.'

"Почему?"

"Это обычная семейная вечеринка, Пеппино, да? Просто обычная семейная вечеринка?' Ее голос повышался. Сарказм был безудержным, как будто она знала, что ее услышали. "Конечно, в связи с Рокко Тарделли многие нормальные семейные вечеринки сегодня вечером были бы отложены. Естественно, что бамбиния должна сопровождать детей на обычную семейную вечеринку ... и это дало бы мне возможность с кем-то поговорить, чтобы меня не вырвало за столом.'

Он подошел к двери.

Чарли смотрел телевизор.

Пеппино сказал: "Чарли, Анджела хотела бы, чтобы ты сегодня вечером сопровождал нас на семейное мероприятие. Пожалуйста, ты придешь?'

"Ты уверен?"

"Совершенно уверен".

"Я был бы рад". В тот момент она не знала, почему Анджела Руджерио решила сделать ее частью поля битвы на войне. Ее пальцы коснулись часов на запястье. Она задавалась вопросом, ушел ли он уже, уволился ли. Она задавалась вопросом, кто бы прислушался к ее призыву.

"Спасибо тебе".

Глава восемнадцатая

Они потрясли его.

Он был далеко. Он был со своим дедом. Он ходил со своим дедушкой собирать вишни, и на него пахнуло летним теплом, и он отнес вишни своей бабушке. Он сидел за широким, выскобленным кухонным столом, а его бабушка раскладывала вишни, по две горсти на каждую, в ряд больших бутылок, добавляя полстакана сахара, который он отмерил для каждой, и пятую часть водки для каждой.

Норвежцы, живущие на полуострове Дор, называли его Cherry Bounce, и когда наступало Рождество, ему разрешалось немного выпить. Они трясли его, чтобы разбудить. Он был ребенком, ему разрешалось наливать только столько напитка, чтобы покрыть дно стакана. На кухне, на плите, готовилось блюдо "вари". Запах "нарыва" был у него в носу. На "отвар" подавалась белая рыба с картофелем, морковью и луком, иногда с капустой.

Он проснулся, но его глаза оставались закрытыми, и вокруг него раздавался гул голосов, и это был голос Ванни, который вел.

"Чтобы понять его приверженность, вы должны знать, что им движет. Он не пьет, помоги ему Бог, так что это был не алкогольный разговор, то, что он сказал мне однажды... Его бросили в детстве, когда умерла его мать, когда ее родители сочли его невыносимым, а его отец путешествовал по работе. Его бросили на родителей его отца. Это было бы травмой, и они должны были стать скалой, за которую он мог бы уцепиться, они были Богом, и они были для него в безопасности. Они увезли его на Сицилию, когда ему было семнадцать лет. Они привели его сюда. Его дед был в военном правительстве союзников. Его дед вернулся домой в 1945 году и привел с собой сицилийскую крестьянку в качестве своей новой жены. Я использую слово, которое часто говорят на Сицилии, isolato. Его приемная бабушка была изолирована в этой тесной маленькой норвежской общине. Это было бы отчаянно одинокое детство. Они вернулись сюда, чтобы повидаться с родственниками, посмотреть офис его деда, где он был верховным королем в районе Корлеоне и Прицци. Он сказал мне, что они были в аэропорту, они готовились к вылету, его дедушка сделал признание. Он был подростком, он не был священником в ложе, он был ребенком. Признанием была коррупция. Его дедушку купили, ему платили за талоны на бензин, за талоны на еду, за разрешения на вождение грузовиков. То, что было дома, в Висконсине, ферма, земля, дом, сады, было создано на коррупционные деньги. Все, во что он верил, за что цеплялся, было испорчено. Он пошел искать другой камень. Новым камнем преткновения стало Управление по борьбе с наркотиками, но это могло быть ФБР, Секретная служба или таможня. Он отправился на поиски камня, с которого его не смыло бы. Для большинства мужчин, как и для меня, это отвратительная работа и веселая. Я работаю часами, пью и трахаюсь. Для него это скала. Если бы он потерял этот камень, соскользнул с него, тогда я не думаю, что он смог бы выжить. Он рассказал мне, и я понял его одержимость. Я понимаю больше. Когда ему сказали уволиться, бросить своего агента на месте, бросить своего агента, можно было подумать, что он будет брыкаться и что он будет драться. Он этого не сделал, он принял приговор рока. В его мире больше ничего нет. Вы говорите, что его ждет назначение в Лагос - действительно ужасное место, - но вы не услышите от него никаких жалоб, он уедет, так он и остается со скалой. Все, что я знаю о нем, это очень печально.'

"Скорее, это непристойно", - сказал Дуайт Смайт.

"Вы не возражаете, что я так говорю, но одержимые, крестоносцы, они несовершеннолетние, им больше нет места", - сказал Гарри Комптон.

"Если это то, во что ты хочешь верить..."

Его трясли за плечо. Аксель Моэн открыл глаза. Лживые ублюдки, Дуайт Смайт и Гарри Комптон были воплощением теплоты и заботы. Да, он хорошо выспался. Он думал, что теплота и забота были дерьмом.

Он подошел к тазу и плеснул холодной водой на лицо, на ладони и предплечья.

Он думал, что "Ванни Креспо пытался быть нежным и искренним. "Ванни сказала ему, что, пока он спал, магистрат был убит. Его убила бомба. Магистрат, с которым он не поделился кодовым именем Хелен, была мертва. Он взял чашку с водой, плеснул в рот и выплюнул. Он огляделся в последний раз, его глаза увлажнились в пустой комнате, и он понял, что никогда больше не увидит комнату своего друга.

Пора заканчивать.

Они прошли по коридору и вышли из жилых помещений казармы.

Они остановились в комнате связи, подождали в коридоре. Он увидел, как Ванни Креспо склонился над техником и выразительно шлепнул ладонью по рабочему столу, а перед техником оказался второй из двухканальных приемников CSS 900.

Он думал о ней. Он думал о своей любви к ней. Англичанин носил свой собственный приемник, и он не испытывал бы к ней любви.

Они вышли под падающее послеполуденное солнце к машинам.

Она нарушила правило. Это правило было установлено Акселем Моэном. Аксель Моэн уволился.

"Анджела, почему...?"

"Что "Почему"?"

"Почему ты поднял проблему ...?"

"Проблема в чем?"

"Анджела, почему ты настаивала...?"

Правило, установленное Акселем Моэном, заключалось в том, что она никогда не должна задавать вопросов, никогда приставать, никогда упорствовать. Они стояли у бельевой веревки, и Чарли держала выстиранное белье, которое должно было висеть на веревке всю ночь, и крючки и передавала их Анджеле.

"Настаивать на чем?"

"Анджела, почему ты потребовала, чтобы я пошел с тобой сегодня вечером?"

"У меня маленькие дети". "Да/

"У меня есть няня/

"Да".

"Мне нужно присутствовать на семейном мероприятии, и мой муж хотел бы, чтобы наши дети были с нами. Если дети с нами, то и их няня тоже должна быть с нами.'

"Да".

Напряжение сошло с лица Анджелы Руджерио. Ее улыбка была милой. Для Чарли в лице Анджелы Руджерио была сила. Но сладкая улыбка не была открытой. Улыбка была загадочной, улыбка была фальшивкой.

"Ты сбиваешь меня с толку, Чарли".

'Прости, я не хотел.'

"Испытывая боль, Чарли, в депрессии, я попросил Пеппино вернуть тебя мне. Пеппино дает мне все, о чем я прошу. Но у тебя здесь нет жизни, у тебя нет счастья, ты слуга. Но ты не жалуешься. Это мое замешательство.'

"Это была просто возможность, вы знаете, правильный шанс в нужное время".

"Я принял телефонный звонок для тебя. Звонивший сказал, что он капеллан англиканской церкви. Ты вернулся позже, чем я думал. И вам пришлось сесть на автобус до Палермо, а затем вам пришлось бы долго идти пешком до собора. Я волновался, Чарли, что ты опоздаешь к началу тура/

"Нет, нет, я был там вовремя/

"Поскольку мы предлагаем вам так мало, я подумал, что вам полезно иметь друзей. В книге я нашел номер телефона англиканской церкви. Я хотел быть уверен, что они будут ждать тебя. Я говорил с капелланом, чтобы сказать ему, что ты придешь, что они должны тебя подождать. Я рад, Чарли, что ты не опоздал на экскурсию.'

Она нарушила правило. Она давила, приставала, упорствовала. Со сломанным правилом пришла сломанная обложка. Она передала последнюю рубашку из корзины и колышки, чтобы повесить ее. Она не могла прочитать выражение лица Анджелы Руджерио. Они вернулись на кухню.

Армейский полковник сказал, что новая бригада войск будет в Палермо в течение сорока восьми часов, вероятно, подразделение десантников.

"Чтобы сделать что? Регулировать дорожное движение?" - Это была бы последняя должность главного прокурора перед выходом на пенсию. Он нарушил форму своим назначением. До того, как он занял этот пост, она много лет была отдана постороннему человеку. Он очень гордился тем, что он, палермитянин, получил это назначение.

Полковник мобильной эскадры сообщил, что в течение недели с материка будут переброшены четыре новые группы обученных офицеров наблюдения.

"Превосходно. Тогда мы узнаем, какие собаки пачкают какие тротуары". Он чувствовал огромную усталость, всепоглощающее нетерпение и непреодолимый поток стыда. Он не проявлял любви к Рокко Тарделли и не оказывал такой поддержки. Он смеялся, прикрываясь рукой, над этим человеком и глумился над ним.

Заместитель мэра сказал, что министр юстиции сам приедет на похороны, и передал по телефону свои инструкции о том, что все ресурсы должны быть направлены на это расследование.

"Больше ресурсов. Какая щедрость. У нас может быть больше цветов и хор в соборе побольше." Главный прокурор бросил ручку на бумаги, лежащие перед ним.

"И мы должны что-то сделать. От нас требуется, чтобы мы что-то сделали.'

Заместитель мэра сказал, что через час он выступит с заявлением по телевидению, с решительным осуждением.

"Которое окажет совершенно необычайное влияние на людей Чести. Возможно, они будут пердеть, когда увидят тебя.'

Полковник "скуадра мобиле" сказал, что в ту ночь за каждым возможным сообщником Марио Руджерио будет установлено наблюдение.

"Но мы не знаем, кто его сообщники. Если бы мы знали, он был бы заключен в тюрьму в этом году, в прошлом году, десять лет назад.'

Армейский полковник сказал, что каждый солдат под его командованием в Палермо сейчас находится на патрулировании в каждом квартале города.

"Ваши солдаты - невежественные и необученные призывники, и мы даже не можем сказать им, как выглядит Марио Руджерио. Вероятно, они остановили бы машины и помогли бы ему перейти улицу.'

"Я думаю, вы занимаете очень негативное отношение", - сказал заместитель мэра.

Он пришел на эту встречу по большому коридору на третьем этаже Дворца Справедливости, места, которое они называли Дворцом ядов. Он миновал офис Рокко Тарделли. Он узнал охранника. Охранник был покрыт пылью, а его лицо было измазано кровью. Он подумал, что у охранницы вид женщины, которая не покинет морг, где лежит мертворожденный ребенок. Из-за двери доносились звуки взлома офиса Рокко Тарделли. Он пришел на собрание и услышал жесты, которые будут сделаны.

"Ты знаешь, что происходит в этот момент? Ты знаешь реальность того, что происходит? В квартире моего покойного коллеги и в офисе моего покойного коллеги сейчас есть мастера, работающие с оксиацетилиновыми резаками, чтобы можно было открыть личные сейфы в его доме, на его рабочем месте. Для каждого сейфа у него был только один комплект ключей, и ключи были при нем, а его личность - это биты. Мы не нашли его ключей на Виа делла Крочи. У него был только один комплект ключей, потому что он не доверял тем, с кем работал. У него не было ни секретаря, ни помощника, ни персонала. Он не доверял нам.

В этом суть моей проблемы, что храбрый человек не мог доверять своим коллегам.

Возможно, в одном из его сейфов будет его описание направления расследования, которым он не поделился, потому что не доверял. И Марио Руджерио будет смеяться над нашими жестами, праздновать и гулять на свободе. Да, мое отношение негативное.'

Издалека "хвост" наблюдал за домом, закрытой улицей, припаркованными машинами и карабинерами с их пистолетами, бронежилетами и масками-балаклавами. Поступило сообщение о прибытии в дом.

"Сколько у нас времени?" Гарри Комптон нервно пошевелил пальцами.

"Достаточно времени", - сказал итальянец.

В Лондоне, конечно, были полицейские, работающие под прикрытием, мужчины и женщины. Они бы работали под прикрытием в отделе нравов, организованной преступности или в отделе по борьбе с наркотиками. Гарри Комптон не знал никого из них. У них была бы полная поддержка. У них был бы главный суперинтендант, который смачивал бы для них свои яйца каждую ночь. У них была бы поддержка. Он стоял в квартире.

Мужчина, казалось, не проявлял никакого интереса к упаковке своих немногочисленных вещей. Сумку упаковали итальянец и афроамериканец. Мужчина, Аксель Моэн, впустил их, как будто ему было все равно, что они втоптали в его жизнь, и он подошел к столу у стены в дальнем конце комнаты от окна. Маленькая потолочная лампочка давала слабый свет, и он сидел в тени и писал. Гарри Комптон стоял у двери рядом с рослым полицейским в куртке карабинера, который держал автомат. Он наблюдал, он был незваным гостем , присутствующим в конце сна, и он был ответственен за пробуждение.

Итальянец собрал книги по археологии, римским, греческим и карфагенским древностям, а афроамериканец достал одежду из шкафа и сундука, аккуратно сложил ее и уложил в сумку, а мужчина сел в тени и деловито написал в большом блокноте.

Мужчина не произнес ни слова, пока они выезжали из казарм на узкую улицу.

Они пригнали три машины и перекрыли улицу перед домом и перед ним. Гарри Комптон, напрягая свой разум, не мог представить, каково это - жить под прикрытием, без поддержки. Сумка была упакована, застегнута на молнию. Комната была лишена присутствия Акселя Моэна. Афроамериканец собирался заговорить, вероятно, у него на языке вертелось что-то идиотское о том, что самолеты не ждут, но итальянец тронул его за руку. Аксель Моэн, сидя в тени комнаты, писал свое письмо, а итальянец охранял свой последний обряд, как лисица защитила бы детеныша.

Они вытащат его, думал Гарри Комптон, посадят в самолет, снимут с него ответственность за него, и тогда он сделает свой шаг в пользу девушки. Внизу, на улице, шел ожесточенный спор. Раздалась оглушительная какофония клаксонов, потому что улица была перекрыта тремя машинами и вооруженными людьми. Идея Гарри Комптона насчет девушки заключалась бы в том, что они должны доехать из аэропорта до виллы, где бы она ни находилась, и забрать девушку оттуда. Если она хотела кричать, тогда она могла пойти этим путем, если она хотела брыкаться, тогда она могла брыкаться, если бы на нее нужно было надеть наручники, если бы ей нужна была смирительная рубашка, тогда он бы подчинился, если бы она спорила так, как он чувствовал, он бы заклеил ей рот скотчем.

Он мог распознать симптомы страха. Он был таким чертовски агрессивным. Они должны посадить мужчину на самолет, они должны вывезти девушку с виллы, они должны закрыть это место и повернуться к нему спиной, послать все к черту и уехать. Агрессия проистекала из страха. Страх исходил от сгущающихся сумерек, опускающихся на улицу, от оружия, которое их охраняло. А мужчина продолжал писать, как будто не было никакой спешки, как будто полет подождет... Она убьет его, Флисс убьет, если он вернется без подарка для нее, и она не поймет, а он не скажет ей, почему он не ходил по магазинам, почему он даже ничего не купил для мисс Фробишер, не расскажет ей о своем страхе...

Бумага для заметок, три листа, была сложена. На лестнице раздались крики, женский голос, пронзительный. Мужчина, Аксель Моэн, в свое время достал конверт из ящика стола и вложил в него листы почтовой бумаги. Он сунул руку в нагрудный карман рубашки, достал маленькие золотые наручные часы, женские часы, и положил их в конверт вместе с листами почтовой бумаги. Он лизнул клапан конверта и закрепил его. Он написал имя на конверте, и не было света, чтобы Гарри Комптон мог прочитать имя, и он отдал конверт Дуайту Смайту.

Они вышли через дверь. Они обчистили комнату и забрали из нее личность. Мечта исчезла. Гарри Комптон убил мечту... Женщина была у подножия лестницы и выкрикивала оскорбления в адрес полицейского, который преградил ей путь, и в их адрес, когда они спускались. Он уловил намек. Она кричала на них на смеси английского и итальянского. Она привела шпиона в свой дом. Что бы с ней случилось?

Они подвергли ее опасности. Вся улица знала, что в ее доме жил шпион. Кто защитит ее? Ей не ответили. Она плюнула в лицо Акселю Моэну.

Двери машины захлопнулись. Они ушли в сумерки. Мечта умерла.

Издалека хвост наблюдал, как мужчины вышли из дома. Было дано описание длинноволосого американца. Сообщалось, что у него была дорожная сумка.

Чарли спросил: "Что мне надеть?"

Пеппино развалился в большом кресле в гостиной. Вокруг него были его бумаги. Он поднял глаза, и в первый момент на нем отразилось раздражение из-за того, что его отвлекли, а затем на его лице медленно появилась ухмылка.

"Все, что заставляет тебя чувствовать себя хорошо".

Она была под контролем. Она не чувствовала страха. Темнота сгустилась за окнами гостиной, и она увидела, как мимо прошла тень садовника.

"Я бы хотел носить правильные вещи - не хотел бы ошибиться".

"Если тебе понравится, я приду и помогу тебе выбрать, что тебе надеть".

"Хорошо".

У нее была власть над ним. Он встал. Он украдкой взглянул в сторону кухни.

Анджела была на кухне с детьми и их книжками-раскрасками и цветными карандашами. У нее была власть над ними всеми. Сила вспыхнула в ней... Аксель Моэн обругал бы ее и предупредил

... Сила была для нее наркотиком. Она привела его в свою комнату. Он последовал. Он ждал у двери. Она задернула занавески на окне, а затем присела на корточки у своего комода и достала блузку, за которую он заплатил, ящик был оставлен открытым, и он мог видеть ее аккуратно сложенное нижнее белье... Ее не волновало, что Анджела знала ложь, и ее не волновало, что Аксель Моэн поклялся бы и предупредил... Она повернулась к нему лицом и прижала блузку ярко-синего цвета к груди так, чтобы он мог видеть ее линию и покрой, повернулась вместе с ней, а затем бросила это на кровати. Она искала контроля. Она подошла к гардеробу, и он направился к ней. Она услышала шорох его ног, приближающихся к ней. Она сняла юбку бутылочно-зеленого цвета с вешалки в гардеробе и натянула ее на бедра, живот и ягодицы. Она чувствовала тепло его дыхания на коже у своих плеч, и она знала его запах. Его пальцы коснулись ее и нащупали под мышками и к груди. Она требовала контроля. Она подняла его, она свалила его.

"Извини, Пеппино, сейчас время "проклятия" - плохая примета".

Хвостом были мотоцикл и автомобиль. Мотоцикл был впереди, а машина следовала за ним.

Пассажир на заднем сиденье мотоцикла воспользовался мобильным телефоном, чтобы сообщить, что конвой выехал на маршрут в аэропорт Пунта-Раиси.

Они выехали на кольцевую дорогу к западу от города. На перекрестке с автострадой колонна остановилась из-за перекрытия дороги. Им пришлось сбавить скорость, чтобы водитель головной машины помахал солдатам своим удостоверением личности и указал на две следующие машины. Они замедлились достаточно, чтобы Аксель увидел освещенный поворот на Монделло. Он был зажат между Ванни Креспо и англичанином, а у англичанина между ног был зажат пластиковый пакет. Дуайт Смайт был впереди, рядом с водителем. В машине не было разговоров, поэтому они слышали каждую передачу по радио между водителем головной машины, своим водителем и водителем машины преследования. Они проехали дорожный блок, отъезжая от указателя на Монделло и въезжая в длинный туннель. Аксель задавался вопросом, где она была, что она делала... Он думал о ней на утесах у ее дома, и он думал о том, как она толкает детскую коляску к Сарацинской башне, и он думал о том, как она насмехалась над ним в соборе, когда яркий свет из высоких окон падал ей на голову...

Они сказали, что заберут ее, как только он сядет в самолет, и Вэнни не потрудилась с этим спорить. Они собирались заполучить ее, и они собирались улететь с ней, а Ванни пустила все на самотек. Он был бы в своей собственной постели, в Риме, той ночью, и это было бы позади него, так же как Ла-Пас был позади него. Черт...

Машину тряхнуло и вильнуло. Конвой врезался в медленно двигающийся автомобиль. Аксель знал, почему фургон медленно ехал в этом месте, над виадуком автострады. Люди шли туда медленно, потому что это был Капачи, и именно там бомба унесла жизнь Фальконе, шли осторожно, как будто для того, чтобы запомнить и посмотреть. Аксель увидел, мгновение вспышки, выветрившийся и распадающийся венок на ограждении виадука. Через год на Виа делле Крочи появился бы венок, смытый дождем и выжженный солнцем, и люди медленно проходили бы мимо него, и ничего бы, блядь, не изменилось. Как только они переместили его дальше, потому что план провалился, они собирались вытащить ее, и ничего бы, блядь, не изменилось. Был вечер, все еще оставался вечер до того, как они пришли за ней, и старые дисциплины поймали Акселя Моэна. Он потянулся к своему уху, он проколол его ногтем большого пальца. Он вынул наушник индуктора. Он вытер ее своим носовым платком. Он передал его англичанину. Он не мог вспомнить имя англичанина, и он узнал достаточно, чтобы понять, что англичанин разрушил его план, нагло сунул нос и вмешался в его план.

"Что мне с этим делать?"

"Вбивай это себе в голову и слушай. Если ты не хочешь вбивать это себе в голову, тогда тебе не стоило приходить. Это ее долг.'

Он протянул руку вниз, в темное пространство между ногами англичанина, и пощупал пальцами. Он знал это достаточно хорошо, чтобы найти выключатель на ощупь. Он увидел сияние света. Парень неохотно вставил его в ухо и поморщился.

"Ванни скажет тебе коды.'

Англичанин сдержался. "Я думал, что все закончилось ..."

"Когда леди перестанет петь, когда ты заполучишь ее на борт, тогда все закончится".

Он заерзал на своем сиденье, а затем его швырнуло на англичанина, и конвой пронесся мимо медленно едущего грузовика. Он мог видеть направляющие огни взлетно-посадочной полосы аэропорта через плечо водителя. Он изогнулся и снял кобуру с груди, он не сделал ни одного комментария, он отдал кобуру с пистолетом Beretta 9 мм 'Ванни. Вэнни проверил его, прицелился между ботинками и вынул пулю из отверстия, после чего отдал Вэнни запасной магазин. Машины быстро въехали в аэропорт.

Совершать убийство без самой тщательной подготовки было не в духе "Коза Ностры", но у Кармине не было возможности для тщательной подготовки.

В иерархии "Коза Ностры", где происходил обмен конфиденциальными сведениями, хвастались, что мафиози под контролем Марио Руджерио никогда не был арестован на месте убийства, но Кармине действовал по прямому указанию капо ди тутти капи и должен был импровизировать.

Он надел свой лучший костюм из Парижа, потому что в тот вечер его пригласили на семейное торжество. У двери, ведущей к выходу, он встретился с хвостом. Через стеклянные двери он увидел их. Они были у стойки регистрации. Через стекло он увидел затылок жертвы, длинные волосы, туго стянутые эластичной лентой, и он увидел людей с ним и оружие.

Он извивался. Он не знал, как можно было подчиниться инструкциям, данным ему Марио Руджерио.

Она вытерла полотенцем детей после купания, теперь Чарли одевал их.

Анджела выбрала одежду, которую они должны были надеть, затем пошла в свою спальню.

Платье в цветочек для Франчески, длинная прическа для ее волос цвета морской волны и лента для прически. Белая рубашка и шелковый детский галстук для маленького Марио, черные брюки, которые выгладил Чарли, и расческа, проведенная по его прилизанным волосам, и ботинки на шнуровке, которые начистил Чарли. Она твердо играла с детьми, так что они смеялись, и она завоевала их, как могла, не хныча и не дуясь, и она сказала им, как она будет сердита, дыша огнем, настоящим огнем, если они испачкают свою одежду перед тем, как покинуть виллу. Она искупала ребенка, пощекотала его в ванночке так, что он радостно булькал, и она вытерла ребенка, и присыпала его тело пудрой, и застегнула подгузник, и одела ребенка в комбинезон бордово-красного цвета.

Чарли принял душ.

Когда она вышла из душа, она взяла полотенце и вытерла часы на запястье, на которые каскадом стекала вода.

Она вернулась по коридору в свою комнату, и на ней был только халат.

Она прошла мимо Пеппино и опустила глаза, и ей показалось, что она увидела его выпуклость, и она поверила, что контролирует его. Она сбрызнула себя лосьоном. Она оделась. Блузка королевского синего цвета и короткая юбка бутылочно-зеленого цвета. Она провела щеткой по волосам.

Она пошла на кухню.

Анджела была прекрасна. На Анжеле было облегающее платье бирюзового цвета, а на шее сверкали драгоценности. Анжела укладывала в хозяйственную сумку запасные подгузники для ребенка и наполненную бутылочку... Она вспомнила стариков, которые пришли на ужин, родителей Пеппино, крестьян. Чарли думал, что Анджела сделала себя красивой, чтобы она стояла отдельно от этих людей, крестьян, чтобы она была отделена от брата... И в сумке для покупок были книги для Франчески и маленького Марио.

Анджела подняла глаза, увидела ее. "Ты прекрасна".

"Спасибо тебе".

"Очень молодой, очень взрывной, очень жизнерадостный".

"Если ты так говоришь".

"Но ты все портишь..."

"Я делаю? Как?'

"Ты носишь эти часы. Ты такая женственная, такая азартная, но часы предназначены для рабочего, или подводника, или солдата.'

"Это единственное, что у меня есть", - сказал Чарли.

"Хочешь часы? У меня есть четыре наручных часов, четыре подарка Пеппино. Я найду тебя-'

"Не имеет значения, но спасибо тебе".

"Это так вульгарно, вам нужно завести другие часы".

Чарли выпалил: "Это был подарок от того, кем я восхищался. Я не хочу носить другие часы.'

Она почувствовала тяжесть часов на своем запястье, неуклюжих и неуклюжих, тусклая сталь на ее коже. Глаза Анджелы ярко танцевали перед ней, но ее лицо было маской.

"Я только пытаюсь быть полезным, Чарли. Ты носишь то, что хочешь носить.'

"Мне нужно нанести немного помады. Прошу прощения.'

Она направлялась к двери кухни.

Анджела сказала непринужденно: "Это очень плохой день для всех нас, Чарли. Это день, когда был убит хороший человек. Он бы совершил ошибку. Конечно, я не знаю, в чем была его ошибка. Возможно, он совершил ошибку, попытавшись работать в одиночку.

Возможно, он совершил ошибку, пытаясь плыть против морских течений. Возможно, он совершил ошибку, пытаясь давить слишком сильно... С твоим цветом лица, Чарли, я думаю, розовый, довольно мягкий, был бы хорош для твоего рта... Как обнаружил бедняга, здесь опаснее всего совершать ошибки.'

Она сказала, что у нее розовая помада, мято-розовая, довольно мягкая. Она изобразила улыбку. Она почувствовала, как в животе у нее опускается мертвый груз. Она вернулась в свою спальню. Она села на кровать и стала перебирать в уме код вызова, сидела так неподвижно, пока не была уверена в этом. Ее палец был на кнопке часов у нее на запястье. Она задавалась вопросом, кто бы ее послушал, если бы Аксель уволился. Она задавалась вопросом, как быстро он придет, прибежит, как прибежал Аксель. Она найдет его, однажды, позже, она найдет его, и он вернет ей ее собственные часы, золотые часы, которые подарил ей отец, но она никогда не будет носить эти часы. Она где-нибудь найдет Акселя Моэна, и он сможет вернуть ей золотые часы. Она бы не надела это. Она будет носить до самой смерти, да поможет ей Бог, часы из вульгарной тусклой стали, которые были холодными на ее запястье.

Она нажала на кнопку. Она подала сигнал.

Его ноги дернулись вверх.

Его тело словно пронзил электрический разряд. Шоком был звуковой сигнал в ухе Гарри Комптона. Поскольку индуктор был глубоко в его ухе, сигнал, казалось, звучал в каждом углублении его черепа.

Он сглотнул. Он боролся за концентрацию. Одновременно поступил вызов последним пассажирам на рейс в Милан. Звуки слились... Они перешли к отправлениям. Они прошли паспортный контроль. Опознание Ванни Креспо провело их всех, а за ними и бригаду в балаклавах. Магазины и бар находились не с той стороны двери, и они были разбросаны по скамейкам. Между Гарри Комптоном и Акселем Моэном, которые сидели рядом с итальянцем, было два свободных места, а Дуайт Смайт находился в стороне от них, у стеклянных окон от пола до потолка, выходящих на площадку.

"Звонок... звонок поступил", - запинаясь, пробормотал он.

Итальянец вскочил со скамейки запасных и подошел к нему.

"Что это был за звонок?"

Предполагалось, что он опытный оперативник. Он считал себя одним из лучших и среди самых ярких молодых людей, принятых в S06. Он считал себя крутым специалистом по наблюдению с близкого расстояния и искусству подрывать баланс. Он зажмурил глаза и попытался сосредоточиться. Он мог бы сказать, когда самолет отправится в Милан, через какие ворота он сядет и когда прибудет в Милан...

"Я пытаюсь..."

- Каким был сигнал? - спросил я.

Итальянец был рядом с ним, обдавая его чесночным запахом, запахом виски и сигаретного дыма. Гарри Комптон пробормотал: "Извините, я не уловил закономерности, было так много другого ..."

Дуайт Смайт бочком подобрался поближе и стоял неловко, как будто не знал, как ему следует вмешаться, что он должен сказать. Аксель Моэн с непроницаемым лицом уставился в потолок. Итальянец сцепил руки на голове Гарри Комптона, и его ноготь впился в ухо Гарри Комптона. Итальянец ногтем выковыривал эту чертову штуку из уха. Это произошло снова. Гарри Комптон откинул голову назад и оттолкнул итальянца, и он зажал ладонью ухо, и его голова опустилась между колен. Он услышал вторую передачу сигнала. Он описал ритм, дал схему звукового сигнала, пауз, коротких и продолжительных взрывов, которые раздавались внутри его черепа. Итальянец присел на корточки рядом с ним.

"Объявлена боевая готовность. Пресвятая Богородица, она объявляет тревогу готовности", - пробормотал Ванни Креспо.

Между ними раздался еще один сигнал, и Вэнни начал шарить у себя в кармане.

Аксель Моэн сказал абсолютно спокойно: "Сегодня он убил человека, который расследовал его дело.

Он устранил угрозу для себя. Возможно, настало время коронации, помазания чертовым елеем. Возможно, настало время, когда он собирает свой двор, свою чертову семью ...'

Ванни Креспо достал из кармана мобильный телефон, выключил звуковой сигнал, прижал его к уху, прислушался.

"... Если она уезжает с виллы, если она выходит за пределы радиуса приема передачи, если она не знает, куда ее везут, тогда ей дается указание отправить сигнал ожидания. Она проинструктирована дать нам время добраться туда, в Монделло, потому что, чтобы выследить ее, мы должны выследить ее.'

Ванни прервал его разговор. "Это с виллы - средства связи сообщают, что это с виллы. У нас может быть очень мало времени.'

"Я с тобой", - сказал Дуайт Смайт. "Она - моя ответственность".

"Пошел ты", - прошипел Гарри Комптон. "Мне приказано доставить ее домой. Если ее шея на линии крови, я там.'

"Если она позовет, я отвечу. Я поеду с тобой". Аксель Моэн намеренно поднялся со своего места.

Дуайт Смайт отрезал: "Ни за что".

Гарри Комптон зарычал: "Ты сбился с ритма, друг".

"Это мое. Она не знает ваших гребаных имен. Она зовет меня.'

"У нас нет времени", - взмолился Ванни Креспо. "Вы спорите, проклятые женщины, вы ее испортили".

"Ты для нее не существуешь, ничто для нее".

Гарри Комптон встал во весь рост перед Акселем Моэном. Это был момент, когда он подумал, не ударят ли его, не лягнут ли. "Ты никуда не пойдешь, ты нам не нужен".

Дуайт Смайт набрался храбрости и ткнул Акселя Моэна в грудь так, что тот откинулся на спинку стула. "Твой рок - это УБН, ты подчиняешься приказам, иначе тебя смоет со скалы".

"Я обязан, я перед ней в долгу".

- Мягко сказал Ванни Креспо, - Это всего лишь режим ожидания. Я обещаю, если это произойдет немедленно, тогда я буду рядом, я буду заботиться о ней, как о своей. Поверь мне.'

Аксель Моэн сидел совершенно неподвижно. Он был спокоен, сцепил пальцы и размял их.

Дуайт Смайт прошипел: "Ты опознан, тебе сейчас не место с этим".

Гарри Комптон взбесился: "Ты для нее просто обуза, и всегда был таковым с тех пор, как впервые увидел ее".

Аксель Моэн опустил голову. Огонь был потушен.

Ванни Креспо быстро сказал: "Мне нужны парни, я не могу оставить парней с тобой. Я пытаюсь думать на своих гребаных ногах. Я понизил ранг, чтобы заполучить парней. Если я покину их, тогда мне придется позвонить, я должен объяснить, я должен начать рассказывать какому-то ублюдку об операции...

"Кто санкционировал это? Перед кем ты отчитываешься? Подождите, я должен проверить ..." У меня нет времени.'

"Это общественное место", - сказал Аксель Моэн. "Мне удобно. Я сижу здесь, я жду, я сажусь в самолет. Так что убирайся к черту.'

"Ванни Креспо держал лицо Акселя в своих руках. Он расцеловал его в обе щеки. Гарри Комптон кивнул ему - он понял бы приказ. Дуайт Смайт пожал плечами - он бы оценил ответственность.

Они ушли. Прошло восемьдесят пять секунд с момента первого звонка. Прошла шестьдесят одна секунда со второго звонка. Они вышли из зоны вылета. Гарри Комптон оглянулся один раз, через стекло, на затылок мужчины, на конский хвост его волос. Он подумал, что этот человек принадлежал вчерашнему дню, и поспешил поймать итальянца.

В ночной темноте они побежали к машинам.

Пеппино завел двигатель, а Анджела была рядом с ним и разглаживала свое платье, чтобы оно не помялось. Чарли пристегивал ремни безопасности для детей. Садовник в конце подъездной аллеи со скрежетом открывал ворота.

Она не знала, кто там будет, будут ли они там. И она не знала, слушал ли ее кто-нибудь...

"Извините, я кое-что забыл".

Не пытаясь скрыть раздражение, Пеппино рявкнул: "Пожалуйста, Чарли, мы уже опаздываем".

"Я не задержусь ни на секунду. Могу я взять ключи, пожалуйста?'

Анджела сказала: "Я уверена, что это что-то важное - да, Чарли, - иначе ты бы не спрашивал".

Ей дали ключи. Она выбежала обратно во внутренний дворик и отперла входную дверь.

Она была вне поля их зрения. Она могла бы сделать это там... Господи, но ей нужно было что-то отнести обратно в машину... Она поспешила в свою комнату. Она выдвинула ящик. Поверх одежды в ящике лежал маленький носовой платок. Она схватила его. Она встала и тяжело задышала.

Она вспомнила. Не немедленная тревога и не отступление. Она вспомнила код. Она не знала, где они слушали, и слушал ли вообще кто-нибудь. Ее палец снова дрогнул на кнопке. Она сильно надавила, опустила заднюю часть часов на запястье так, что ей стало больно. Она создала шаблон кода для ожидания.

Она снова вдохнула, глубоко, чтобы унять дрожь в руках. Она выключила свет, заперла за собой дверь во внутренний дворик и пошла к машине. Она едва успела сесть в машину, когда Пеппино уехал. Она опустилась на сиденье и переложила люльку себе на колени. Они выехали через открытые ворота. Она не пыталась выглянуть в заднее окно, чтобы посмотреть, следили ли за ними, подслушивал ли кто-нибудь. Она протянула руку вперед и передала Пеппино ключи от виллы. Они выехали с узкой улочки, которая вела к площади, и свернули на дорогу, которая тянулась вдоль пляжа.

Они миновали сарацинскую башню...

"Ну, Чарли, - резко спросил Пеппино, - что ты забыл?"

Она сказала, почувствовав всю слабость этого: "Я забыла свой носовой платок".

Послышался звон смеха Анджелы. "Видишь, я был прав. Я сказал, что это будет что-то важное.' 'Херб? Это Билл Хэммонд

... Да, я в офисе, я в Риме.

Херб, не мог бы ты пойти обезопасить... Теперь ты в порядке?... Эта штука с кодовым названием "Хелен", они просто перешли в режим ожидания... Да, сегодня там адская сцена. Он был хорошим парнем, Тарделли, он был лучшим парнем. Они не заслуживают таких людей там, внизу.

Они вывесили его на просушку - но это история... У нас есть режим ожидания, это тот, что ниже, немедленно. Я подумал, что ты захочешь знать

... Что? Придешь снова?... Да, процедура введена в действие. Если они поймают жирного кота, тогда я пришлю крылья из Неаполя, я приложу все усилия к делу об экстрадиции, мы пойдем быстрым путем - это если... Да, да, Аксель Моэн подчиняется вашему приказу. Он в аэропорту Палермо, ждет свой рейс... Нет, нет, не показалось обидным, звучало нормально. Дуайт и какой-то английский придурок с толпой итальянцев вышли на охоту... Я отчасти взволнован, Херб, и я хотел поделиться этим... Да, конечно, я буду оставаться на связи. Что у тебя, встречи на весь день? Вы, вашингтонцы , Херб, вы не напрягаетесь - это задумано как шутка... Вы услышите через мгновение после того, как услышу я, но прямо сейчас это звучит неплохо. Херб, когда я позвоню в следующий раз, возможно, я не на защищенном. Я еду в аэропорт встречать Акселя с его рейса

...'

Глава девятнадцатая

Никаких внезапных обгонов, никакого нажатия на клаксон, когда он был позади грузовика. Пеппино вел машину осторожно. В его большой машине было достаточно мощности, чтобы ехать быстро. Не мигал фарами, когда он был за трактором. Пеппино ничего не сказал. Чарли показалось, что она прочитала его мысли.

На контрольно-пропускном пункте на кольцевой дороге были солдаты, и еще солдаты, и еще один контрольно-пропускной пункт в маленьком городке Альтофонте, и после того, как они попетляли по суженным улицам, спотыкаясь о грубую брусчатку, а затем поднялись, появился третий контрольно-пропускной пункт. Каждый раз, когда ему махали из-за мигающего фонарика, Пеппино опускал окно и предъявлял свои документы, являя собой образец вежливости. Каждый раз на контрольно-пропускных пунктах она видела молодых солдат, их оружие и серую, плохо сидящую форму. Они устроили шоу с проверкой документов и осветили салон машины фонарями, осветили лица Анджелы и детей, а также Чарли, которая держала люльку на коленях. Она полагала, что большинство из них были не с острова, чужаки, как и она. Она думала, что Пеппино вел машину уверенно, чтобы быть уверенным, что не привлекает внимания, и он был любезен с солдатами каждый раз, когда ему указывали вперед.

После третьего контрольного пункта Чарли обернулась и посмотрела назад через заднее стекло, и она могла видеть огни машин, которые следовали за ними прочь, а далеко на расстоянии и далеко внизу были узоры огней, которые были городом. У Пеппино было включено радио. Станция RAI играла торжественную музыку, немецкую классическую музыку, и она подумала, что это будет знаком сочувствия к убитому судье. Она не знала, следили ли за ними, и она не знала, кто мог последовать. Она не могла нажать кнопку, отправить тональные сигналы для предупреждения о готовности, потому что боялась, что передача создаст помехи радиоприемнику в машине. Она должна поверить, что они последовали за ней, что кто-то был рядом.

Она крепко держала люльку, и рука Франчески легла ей на локоть и сжала его.

Она вспомнила дорогу.

Это была дорога, по которой Бенни вез ее. Они миновали освещенные дома Пьяна дельи Альбанези, где, как сказал ей Бенни, пятьсот лет назад поселилось греческое кочевое население. Так много всего происходило в ее голове, но она помнила этот чертовски бесполезный, чертовски не относящийся к делу кусочек информации. Фары машины Пеппино и фары машин позади него скользили по изгибам дороги, пересекающей ухоженные, богатые поля, и видели те же матовые цветы и тех же лошадей. Он ничего не значил для нее, его использовали, он был доступен. Она подумала, что сейчас он, должно быть, сидит один в своей маленькой комнате и пишет трактаты для своих брошюр, или он будет на собрании и извергать слова. Он ничего не значил для нее, потому что был неэффективен. Она сидела на заднем сиденье машины с детьми и думала, что Бенни Риццо неудачник. Это была она, кодовое имя Хелен, которая держала власть. Они взбирались. Несколько раз, не часто, скальные выходы были достаточно близко к дороге, чтобы она могла увидеть их суровость. Это было то, за чем она пришла, это было то, где она хотела быть, это была ее история.

Однажды мимо них проехала машина, на скорости вильнула мимо них, и она увидела затылки мужчин в машине... Она поверила, что за ней следят, что рядом есть мужчины, которые выслушают.

И Анджела знала. Анджела, которая молчала и которая сидела прямо и так неподвижно, и которая неподвижно смотрела в конусы света, отбрасываемые вперед фарами, она знала ... Чарли увидел знак для

Корлеоне и машина замедлили ход, и фары осветили стадо коз, которое бродило по дороге. И Аксель Моэн сказал ей, что если она вызовет серьезные подозрения, то ее убьют - и люди, которые убили ее, впоследствии будут есть свою еду и не будут думать об этом. Она почувствовала, как в нее вливается сила.

В аэропорту Пунта-Раиси...

В двери, которая должна была быть заперта, повернулся ключ.

В коридоре, который должен был быть освещен, был выключен свет.

За дверью пункта отправления, в тени, офицер Финансовой гвардии передал свою идентификационную карточку мужчине, и ему пообещали, что его сотрудничество не будет забыто.

В кабине самолета, заправленного топливом и ожидающего посадки пассажиров, техник сообщил о неисправности в авионике и потребовал отложить полет до устранения неисправности.

Аксель Моэн сидел один, отдельно от других пассажиров, и ждал.

Одна машина была впереди, и еще одна машина была близко позади цели, а третья машина держалась сзади.

Гарри Комптон думал, что они сделали это хорошо. Это была его тренировка, и он не нашел ошибки.

Уже три раза машина, ехавшая впереди цели, и машина, следовавшая за целью, менялись местами. Он был в машине, которая притормозила. Прошло много миль с тех пор, как он в последний раз ясно видел машину-мишень, был достаточно близко, чтобы прочитать регистрацию, и прошло много минут с тех пор, как он в последний раз видел задние фонари машины-мишени. Ванни Креспо сидел на переднем пассажирском сиденье, и у него был подключен кабельный наушник, а Гарри Комптон сидел сзади с американцем.

В машине так спокойно, нереально.

Это было как упражнение, как рутина. Его нервировала тишина в машине.

Они сказали, что, вернувшись домой, он думал, что это было в его аттестационном досье, что он хорошо справлялся со стрессом. Господи, настоящее дерьмо, он никогда не испытывал сильного стресса. Было бы проще, если бы радио работало на полную мощность, если бы слышался статический вой и безумные крики, но у Ванни Креспо был наушник, и он шептал водителю, и иногда они замедлялись, а иногда ускорялись, но он не был частью этого, и это было нереально. Американец дрожал рядом с ним. У американца был сильный стресс. Это был американец, который заставил Гарри Комптона перестать считать все это нереальным.

Ничего, никакого сигнала, не поступало в его голову, не отражалось на изгибах его черепа. Каждый километр или около того, ровно, как церковные часы, - Ванни Креспо оборачивался, смотрел на него и вопрошал глазами, и каждый километр он качал головой. Ничего, никакого сигнала, и каждый километр или около того американец ругался, потому что у него был сильный стресс.

Должно быть, проехали еще километр, потому что Ванни Креспо обернулся и снова покачал головой, а американец выругался. Он положил свою руку на руку американца и почувствовал дрожь.

"Вы думаете, это бомж?" - пробормотал американец.

"Она там, за ней следят. Не могу сказать, что ...'

"Она тебе не звонила?"

"Она не такая".

"А почему бы и нет?"

"Не знаю, может быть, это невозможно. Откуда, черт возьми, я знаю?'

"Я думаю, это задница".

"Если это то, что ты хочешь думать ..."

"Чего я хочу, так это отлить".

"Не в моем кармане".

Всегда был один из них, подумал Гарри Комптон, чертовски уверен, что всегда был один человек на наблюдении или на хвосте, у которого был сильный стресс и которому нужно было болтать. Они находились на позиции всего три минуты, все вспотевшие, напряженные и все на грани выброса адреналина, когда ворота на виллу драйв открылись и оттуда выехала большая машина. Он увидел ее тогда, в свете уличного фонаря, сидящей на заднем сиденье большой машины и смотрящей прямо перед собой, и он увидел, как ее подбородок выпятился, словно выражая вызов. Его глаза задержались на ней на три, четыре секунды. Он думал, что она выглядела, без лжи, просто чертовски великолепно. Впереди была женщина, я только что видел ее мельком, классно одетую. За рулем был мужчина. Это был его талант - быть точным в распознавании, и профиль головы запомнился, его заметили чертовски давно в ресторане отеля на Портман-сквер. .. Он видел женщину и мужчину, которые были за рулем, но его захватил выступающий подбородок девушки. Они сделали это за три минуты, и с тех пор напряжение нарастало.

"Боже, я бы отдал кучу своей пенсии за то, чтобы поссать".

Самым жестоким было молчание в его ушах. Деталь индуктора была плохо подогнана. Все это время он осознавал давление ее присутствия. Гарри Комптон ждал, когда раздастся звуковой сигнал, был во власти этого звука, и была только тишина. Он не мог не думать о ней, что

" - сказал о ней Ванни Креспо. Ее жизнь такая скучная, такая нудная. Ее жизнь на вилле, за большими воротами, которые он видел открытыми, была обычной: одевать детей, кормить детей, провожать детей в школу, читать детям, убирать детские комнаты, мыть детей, укладывать детей спать и ждать... Он мог бы просто, если бы его когда-либо направили на курсы работы под прикрытием, встать, сказать инструктору, что тот несет чушь, и рассказать о чуде необученного оперативника, который пережил скуку.

- Где это? - В голосе Дуайта Смайта послышалось шипение.

Они врезались в очередь машин. Впереди был блокпост, а за блокпостом виднелись огни городка, который тянулся вдоль склона холма.

Ванни Креспо обернулся. Его лицо было сосредоточенным, как будто радиоприемники шли из двух машин впереди. "Это Корлеоне".

- Что это значит, "Вэнни"? - спросил я. - Спросил Гарри Комптон. "О чем это тебе говорит?"

"Это их змеиная яма, это то, откуда они приходят. Это место, где они убивают, это место, где им комфортно. Настало время...'

Дуайт Смайт содрогнулся. "Я бы отдал больше, чем всю свою пенсию, за то, чтобы поссать".

"Не могли бы вы, пожалуйста, помолчать?" Ты отвлекаешь меня. Пойми, это время и место максимальной опасности для нее, когда она идет с ними в их змеиную яму ...'

Они проехали через освещенный город.

Это было то место, где она гуляла с Бенни Риццо.

Они проехали мимо площади, а затем вверх по сужающейся главной улице. Магазины были закрыты, бары пустовали, а рынок на ночь был демонтирован. Она вспомнила, что сказал ей Бенни Риццо. Корлеоне был местом Наварры, Лиггио и Риины, а теперь это было место Марио Руджерио. Они проехали там, где она шла пешком, и где прошел профсоюзный деятель, но затем в спину профсоюзного деятеля был приставлен пистолет, но затем мужчины города поспешили в свои дома, заперли свои двери и закрыли окна ставнями. Они проехали мимо тех же дверей и тех же окон с закрытыми ставнями, мимо церкви и по мосту, под которым поток реки падал в ущелье, и именно там было захоронено тело профсоюзного деятеля так глубоко, что вороны не нашли бы его ... "Он был нашим героем, и мы позволили ему уйти.

Все, что нам нужно было сделать, каждому из нас, это поднять с улицы один-единственный камень, и мы могли бы завалить человека с пистолетом. Мы не подобрали камень, мы пошли домой'... Она почувствовала тяжесть своего высокомерия. Это было так, как если бы она думала, что она одна может поднять камень с улицы. Аксель Моэн научил ее высокомерию ... Мальчик, пикколо Марио, был взволнован, и его отец успокоил его и сказал, что путешествие почти завершено. Дорога поднималась из города.

Там был перекресток, там был дорожный знак на Прицци, там был поворот к отелю.

Возле отеля был припаркован автобус. Это был английский туристический тренер. Тренер приехал из Оксфорда, и в задней части у него был телевизор и туалет. Некоторые туристы все еще были в автобусе, их бледные, усталые и избитые лица выглядывали и моргали в окна, когда их освещали фары машины Пеппино. Некоторые туристы, те, в ком чувствовалась драка, были с курьером и водителем на ступеньках отеля, и разгорелся спор.

Чарли слышал протесты туристов и пожатие плечами в ответ управляющего, который занимал высокое положение на верхней площадке лестницы и охранял свою входную дверь.

"Почему вы не можете нам помочь?"

Отель был закрыт.

"Мы всего лишь ищем простую еду. Конечно...?'

Столовая отеля была закрыта.

"Это ведь не наша вина, не так ли, что в этом забытом Богом месте у нас произошел прокол?"

Они должны найти другой отель.

"Так вот как вы обращаетесь с туристами на Сицилии, вкладывая деньги в вашу проклятую экономику - покажите им дверь?"

Отель был закрыт в связи с частным мероприятием.

"Где есть другой отель, где мы могли бы, просто, найти степень гостеприимства?"

В Палермо было много отелей.

Для Чарли это было подтверждением. Отель был закрыт в связи с частным мероприятием.

Пеппино открыл дверь своей жене, изучил манеры. Маленький Марио выскочил из машины и побежал, а Франческа гналась за ним. Чарли достал из машины люльку и сумку. Туристы были угрюмы и в дурном настроении, и они потопали прочь со своим курьером к автобусу в тени автостоянки. Она была ослом.

Чарли тащился за семьей с тяжестью люльки и сумки. Она была телом собаки, и на ее запястье ощущался вес часов. Она не оглянулась, она не обернулась, чтобы посмотреть, были ли огни машины внизу, на холме. Менеджер склонил голову в знак уважения к Анджеле и тепло пожал руку Пеппино, а также взъерошил волосы маленькому Марио и ущипнул Франческу за щеку. Он проигнорировал молодую женщину-ослика, которая с трудом поднималась по ступенькам с люлькой и сумкой. Он, черт возьми, научится. Они все, черт возьми, узнают, прежде чем закончится ночь... Он проигнорировал Чарли, но сделал замечание о ребенке в люльке, говорил о красоте спящего младенца.

Они прошли через вестибюль отеля.

В вестибюле было трое мужчин, молодых, в хороших костюмах, с аккуратно подстриженными волосами, и они держали руки у себя в паху. Они наблюдали. Они не двинулись вперед, они не пришли ей на помощь, они наблюдали за ней. За стойкой в вестибюле не было администратора. Чарли увидел четкие ряды ключей от комнат, возможно, пятьдесят ключей. Отель, конечно, был закрыт из-за частной вечеринки... Она была лошадью, сделанной из дерева, ее вкатили в ворота на роликах, у нее было Кодовое имя Хелен, она была точкой доступа... Менеджер проводил Анджелу, Пеппино и детей, выражая уважение, через вестибюль к двери столовой. Он постучал. Пожилой мужчина открыл дверь, и на ее лице была приветственная улыбка. Мысль о том, что сказал Аксель Моэн, очень остро дошла до нее, до Чарли. У пожилого мужчины было жесткое и ожесточенное лицо, которое не скрывала улыбка, и улыбка исчезла, и пожилой мужчина увидел ее. "Если ты вызовешь серьезные подозрения, они убьют тебя, а затем съедят свой ужин, и не подумают об этом..." Она слушала.

"Кто она?"

"Она, Франко, бамбиния наших детей".

Она услышала перепалку между Пеппино и мужчиной, гнев, встретившийся с враждебностью.

"Мне не сказали, что она приедет".

"Это вечеринка для семьи, возможно, поэтому вам не сказали".

"Я несу ответственность. Для нее не приготовлено места.'

"Тогда приготовь для нее место. Она была оправдана. Она была расследована к удовлетворению моего брата.'

Ее мысли быстро перемешались. На улице, сбит с ног. На фотографии мертвый мальчик рядом с мотоциклом. У нее вырвали сумку. Мальчик из многоэтажки мертв, и его мать скорбит по нему. Пеппино вернул ее сумочку. Она стояла, она ждала, она разыгрывала глупую невинность невежества. Мужчина, Франко, пристально посмотрел на нее, затем отступил в сторону, и она последовала за семьей в столовую.

Это была длинная и узкая комната. В центре комнаты стоял единственный стол.

За столом было накрыто пятнадцать мест, лучшие бокалы, лучшая посуда и лучшие столовые приборы, и там были цветы. В углу зала стоял длинный стол с горячими блюдами и разнообразными салатами.

Она стояла в дверях. Ей там не было места. Она была там, потому что Анджела приготовила для нее поле битвы. Анджела знала... Какая глубина порочности, какая бездна мести, какая тотальная ненависть. Анджела знала... Анджела прошлась вдоль стола, безмятежная, королева. Чарли поставила люльку на пол, опустилась рядом с ней на колени и увидела, как Анджела направляется к семье в дальнем конце столовой. Она поняла, почему Анджела оделась лучше всех, почему надела свои самые драгоценные украшения. Семья была крестьянской. Анджела коснулась щеки своей свекрови губами, самым неприметным жестом. Она позволила своему свекру клюнуть ее в лицо, только один раз.

Там был ухмыляющийся Кармело, большой, неуклюжий и скованный в старом костюме, и она держала его за руки и демонстративно целовала его. Там была сестра, изможденная, и ее платье висело на костлявых плечах. Другая женщина стояла позади родителей Марио Руджерио, и Анджела подошла к ней и на мгновение обняла ее, и с женщиной были мальчик-подросток и девочка-подросток. Глаза женщины нервно забегали, и она потянула за пояс своего платья, как будто ей было в нем неудобно, у мальчика-подростка было угрюмое лицо, а девочка была коренастой от щенячьего жира. Чарли наблюдал. Она занялась люлькой и смотрела, как Анджела здоровается с каждым из них. И она увидела, что каждый из них указал на нее или взглянул на нее, как будто они спрашивали о ее присутствии, как будто они проверяли, кто она такая.

Пеппино был рядом с ней.

Пеппино участливо спросил: "У вас есть все, что вам нужно?"

'Мне нужно подогреть бутылочку для ребенка. Вечернее кормление.'

"Ты будешь развлекать детей, если им будет скучно?"

"Они кажутся довольно взволнованными", - сказал Чарли.

"Это семейная вечеринка, Чарли".

"Ты меня не заметишь".

"Не хотите ли выпить, что-нибудь?"

Чарли поморщился. "Не во время работы. Не беспокойся за меня, просто приятного вечера.'

Они действительно заметили ее. Они обратили на нее внимание, как на осу за чайным столом, как на комара в спальне. Они заметили ее и спросили. Мужчина, Франко, посмотрел на нее, и в его глазах была холодность подозрения. Она позаботилась о том, чтобы ребенку было удобно. Она не знала, где они были, и слушали ли они...

Голос раздался у него за спиной.

"Синьор, я приношу извинения за то, что побеспокоил вас ..."

Он рефлекторно обернулся. Карта на мгновение оказалась зажатой в ладони. Он увидел вспышку фотографии на карточке, прочитал слова, напечатанные крупным шрифтом "Финансовая гвардия", и увидел эмблему.

"Вам звонят по телефону. Меня попросили быть осторожным. Вы должны ответить на звонок в уединенном месте. Пожалуйста, не могли бы вы следовать за мной?'

Он заставил себя подняться. Он последовал за человеком. Мужчина был крепко сложен, с мокрыми, прилизанными черными волосами и переваливающейся походкой. Акселя Моэна подвели к двери в затененном конце зала вылета. На двери была табличка "Вход воспрещен". Громкоговорители объявляли рейс на Рим.

"Я уверен, что это займет всего мгновение - вы не опоздаете на свой рейс".

Мужчина улыбнулся. Его рука была на двери, и он отступил в сторону, чтобы Аксель Моэн прошел первым. Он открыл дверь. Темнота разверзлась перед Акселем Моэном, и вес мужчины протолкнул его сквозь нее в коридор. Дверь за ним захлопнулась, вокруг него была темнота. Испуганный крик: "О, Боже, дерьмо", вращение, царапание человека. Удар пришелся по нему. Он осел. Он боролся за свою жизнь. У него не было оружия, ни пистолета, ни ножа, ни дубинки. В темноте, удары и пинки обрушивались на него, руки и кулаки тянулись к нему, он думал, что там было четверо мужчин. Чтобы защитить свою жизнь, кусаясь, царапаясь, становясь на колени... У него во рту был кляп, затянутый туже, и он не мог кричать. Никакая помощь не пришла бы, никакой свет не разогнал бы тьму коридора. Аксель Моэн в одиночку грязно боролся за свою жизнь, и их было четверо, которые пытались отнять у него эту драгоценность.

Дуайт Смайт шумно помочился в кустарник.

Гарри Комптон прикусил губу.

"Вокруг Ванни Креспо были парни. Вернуло Гарри Комптона в его юность, когда он занимался спортом, когда команда собиралась вместе перед первым свистком, и руки были на плечах, и они обнимались для силы, унесло его слишком далеко назад.

Например, "Ванни Креспо был капитаном команды и обсуждал окончательную тактику... Они были припаркованы вниз по дороге от отеля, в темноте трудно было сказать наверняка, но он прикинул, что они были в четырехстах метрах от огней отеля.

Дуайт Смайт неуклюже подошел к Гарри Комптону и начал расстегивать молнию.

"Что нам делать?"

Гарри Комптон рявкнул: "Мы закрываем наши окровавленные рты. Мы ждем, пока нам не скажут, что делать.'

'Где она?'

"Нам скажут".

"Никогда не думал заняться медициной? У тебя замечательная манера держаться у постели больного.'

Гарри Комптон наблюдал. Мужчины оторвались от Ванни Креспо. Выходим до первого свистка в игре, выстраиваемся на позициях... проверяют рации, заряжают оружие, натягивают маски на лица, загружают газовые баллончики в ранцы. Они съехали с дороги, поднялись по проселку и свернули за угол с дороги, и город Корлеоне был под ними, а отель - над ними. Ему нужно было это сказать... Там было шесть человек, которые вырвались из толпы с

Ванни Креспо и двое скрылись в темноте по направлению к отелю слева от дороги, а двое подождали, пока проедут фары машины, а затем пересекли пустую дорогу, чтобы направиться к отелю справа от нее, и последние двое подошли к одной из машин, бесшумно открыли дверцы и сели внутрь, и был виден огонек их сигарет... Ему нужно было сказать это, как будто для того, чтобы очиститься.

"Есть кое-что, Вэнни, о чем я должен рассказать".

"Это важно?"

"Не важно ни для кого, кроме меня".

"Может ли это сохраниться?"

"То, что я должен сказать... Я маленький занудный ублюдок. Я полицейский из маленького городка. Я не в своей тарелке. Я вмешался, и я не знал, во что я совал свой нос. Я думал, что был умен, я думал правильно в то время, и я испортил гладкий ход вашей операции из воды. Я думал, что на нее оказали давление, на невинную, и я запустил мяч, катящийся с холма. Когда я осознал ставки, когда я узнал о ней, было слишком поздно останавливать мяч, катящийся вниз по склону. Я чувствую вину. Я приношу извинения.'

В темноте он не мог разглядеть лица Ванни Креспо.

Он услышал голос, холодный от неприязни. "Не извиняйся передо мной. Оставь это для него. Он отступил, вместо того чтобы спорить с тобой. Спорить означало терять время. Ты думал о своем статусе, он думал о своем агенте. После этого найди Акселя Моэна и принеси свои извинения.'

Она была в буфете.

Она держала тарелки для маленького Марио и для Франчески, предоставив им выбирать, и разложила по тарелкам кальмаров, салат, креветки, ломтики салями и оливки.

Она вернулась к столу, нарезала кальмары на кусочки поменьше и прорезала салат ножом для маленького Марио, ленивого маленького ублюдка. Она нарезала все, что было на тарелке Франчески. Она налила детям воды из бутылочки.

У нее было последнее место за столом.

В дальнем конце стола, во главе стола, был пустой стул.

На дальнем конце стола сидела женщина с нервными глазами, которой было неудобно в ее платье. Чарли не была представлена ни одному из них, но тогда она была всего лишь ослом. Рядом с пустым стулом было почетное место - она будет его женой. У нее были широкие рабочие руки, живот выпирал из-под платья. Она поиграла с кальмарами и взяла креветки пальцами, не очищая их от скорлупы, а хрустя ими во рту.

Затем Агата Руджерио, матриарх семьи, которая нахмурилась, и Чарли подумала, что ее жалоба заключалась в том, что ее лишили кресла, занятого женой, нахмурилась, потому что она не хотела сидеть рядом со своим старшим сыном. Затем Пеппино, который послушно разговаривал со своей матерью.

Следующей с той стороны была сестра. Когда вино передавалось по кругу, его демонстративно проносили мимо сестры. Ее лицо пожелтело, пальцы дрожали, и еда падала с вилки. Рядом с сестрой, Марией, стоял пустой стул. Затем мальчик-подросток с угрюмым лицом, затем Франческа. Мальчик сделал ей замечание, и Чарли притворилась, что не поняла. Замечание было сделано на диалекте сельской местности Сицилии. Она знала, что он хотел, чтобы ему передали масло для салата, но она притворилась, что не понимает его. Она позволила маленькому Марио, сидевшему рядом с ней, передать сопляку масло. Она задавалась вопросом, какой была его жизнь и каким будет его будущее, мальчика-подростка, который был сыном ее цели. Она задавалась вопросом, был ли он уже зависим от власти своего отца, или он мог бы уйти от этой власти и начать другую жизнь. Она задавалась вопросом, будет ли он когда-нибудь держаться за руки с детьми и танцевать вокруг своего отца...

За маленьким Марио, на стороне Чарли за столом, была девочка-подросток, стесняющаяся своего веса, но набирающая еду в рот, затем пустое место, затем Франко... Франко наблюдал за ней. За каждым ее движением наблюдал Франко. У него были маленькие, изящные руки с подстриженными ногтями. Она бы задрожала, если бы руки Франко коснулись ее... Следующим был Кармело, простой брат, который жил со своими престарелыми родителями, а затем был

Анджела... Анджела была сама вежливость. Анджела была прекрасна. Анджела была коронованной королевой. Анджела сыграла свою роль так же, как Чарли сыграл свою роль. Анджела спросила о здоровье Росарио, поговорила со старым контадино, сидевшим рядом с ней, как будто его здоровье имело для нее значение, и рассказала о кроликах, которых он разводил, как будто его кролики были важны для нее.

Рядом с Росарио, во главе стола, был пустой стул ... Она получила доступ, она была телом маленькой собачки, у нее была власть над всеми ними...

"Ты не собираешься есть, Чарли?"

Она была далеко. Она получила доступ, взяла власть, она была с Акселем Моэном на утесе, и у реки, и в соборе

...

"Что? Прости...'

Маленький Марио скорчил ей рожу, как будто она была кретинкой. "Ты не собираешься есть?"

Франко наблюдал за ней. Его взгляд пронзил ее. Слишком погружена в свои собственные мысли. Думать об Акселе Моэне было ошибкой, совершить ошибку значило вызвать подозрения. Она встала.

По всей длине стола пронесся шепот разговора. Она подошла к буфетной стойке. Боже, как долго, как чертовски долго...? Она должна есть, не есть означало совершить ошибку. Позади нее раздался шквал аплодисментов. Она не обернулась. Она почувствовала резкий запах дыма от маленькой сигары. Позади нее раздались поздравительные крики и стук столовых приборов по столу. Она не обернулась. Из старого горла, горла Росарио, вырвалось рычание удовольствия. Она положила себе на тарелку кальмаров, салат и нарезала ветчину. Она повернулась, чтобы вернуться к своему креслу. Тарелка задрожала в ее руке. Она не могла контролировать дрожание своей руки. Ее тарелка с грохотом опустилась на стол, и он посмотрел на нее, как будто только тогда заметил ее.

Он был в дальнем конце стола.

Он склонился над своей матерью. Его раскрытый кулак покоился на плече матери, и он посмотрел на нее через весь стол. На мгновение он нахмурился. Она видела, как шевелятся губы Пеппино, не слышала, что он сказал, что Пеппино объяснил. Чарли сел.

Там был другой мужчина, и она услышала, как Франко назвал имя Тано, и между ними проскочила неприятная искра. За буфетной стойкой, позади нее, чувствовалось присутствие Тано и аромат лосьона от его тела. Перед ней стояла тарелка с едой, но она не осмеливалась есть, потому что не думала, что сможет управлять ножом и вилкой.

Он оставил свою мать и пошел к своей жене. На лице жены была мрачная печаль и непоколебимость, и она подставила ему щеку. Он поцеловал жену в щеку. Он подошел к девочке-подростку и к мальчику-подростку, и они поцеловали его с формальностью, как если бы они поцеловали незнакомца. Он прошел на свое место во главе стола, и в тишине Тано поставил перед ним наполненную тарелку. Он огляделся вокруг. Тишина повисла в комнате.

Тано наполнил свой бокал. Он отпил из стакана, он со стуком поставил стакан на стол.

Он закричал...

"Пикколо Марио- иди к своему дяде!"

Широкая улыбка играла на его лице. Комната взорвалась смехом. Маленький мальчик сорвался со стула, пробежал вдоль стола и запрыгнул на колени Марио Руджерио. Он начал есть, накалывая еду вилкой, лаская ребенка.

Тано заговорила с Франко, указав на нее, и Франко пожал плечами и указал на Пеппино. Она увидела холодную улыбку на лице Анджелы, когда ее ребенок был тронут. Разговоры кипели вокруг нее.

В глазах этого человека был магнетизм.

Она думала, что присутствие мужчины было во взгляде.

Это были большие, глубоко посаженные глаза, которые были прозрачно-голубого цвета. В выпуклой плоти под глазами чувствовалась усталость, но глаза блестели живой энергией.

Глаза блуждали по столу. Взгляд остановился на Чарли. Если бы у нее в руке был нож, она бы его выронила. Она была фазаном в свете автомобильных фар. Она была мышью, на которую напал горностай. Когда его глаза встретились с ее, Чарли отвела взгляд.

Он приводил ее в ужас.

Такой маленький человечек, если не считать глаз. Такой обычный человек, за исключением глаз...

Ребенок плакал.

На нем был хорошо скроенный костюм, белая рубашка и простой галстук темно-зеленого цвета.

Крик ребенка нарастал.

За едой он поиграл в бокс одной рукой с маленьким Марио, и ребенок завизжал от счастья, и в устах Марио Руджерио было мягкое чувство, а не в бегающих глазах...

Ребенок завыл.

Чарли не знала, сможет ли она стоять, сможет ли она ходить. Страх сковал ее. Анджела посмотрела на нее, щелкнула пальцами и указала на люльку. Пеппино посмотрел на нее, свирепо, и указал на ребенка. Она заставила себя подняться. Она оперлась о стол, чтобы не упасть... Она не знала, слушали ли они, были ли они рядом... Он был таким маленьким, и он был таким обычным, и его лицо было бледным, тусклым, а руки, которые играли с ребенком, были огрубевшими. Она, пошатываясь, подошла к люльке. Она опустилась на колени. Она вытащила ребенка. Она держала ребенка. Она взяла пакет с кормом для ребенка. Она пошла, как лунатик, к двери на кухню.

"Пожалуйста..."

Она остановилась.

Голос был похож на скрип шин по гравию. "Пожалуйста, могу я увидеть моего племянника?"

Он прошептал на ухо маленькому мальчику. Маленький Марио соскользнул с его колена. У мальчика был угрюмый вид отвергнутой комнатной собачки.

Голос был как волны на гальке. "Пожалуйста, приведите ко мне моего племянника".

Она подошла к нему. Она была ошеломлена. Шаги были автоматическими, роботизированными. Его глаза не отрывались от нее. Она задрожала, придвигаясь ближе к нему. Она прошла мимо Франчески и мимо девочки-подростка, мимо пустого стула, мимо Марии, Пеппино и Агаты Руджерио.

Она крепко прижимала ребенка к своему телу, и ребенок был спокоен. Его взгляд не отрывался от нее, она была загипнотизирована его глазами, чистой голубизной. Она была близка к нему.

Она почувствовала затхлый запах сигар. Он протянул руки, и она прошла мимо его жены.

Он протянул к ней руки. Большие ладони коснулись ее рук, и он взял малыша Мауро. Он улыбнулся. За столом раздался одобрительный смешок. Он улыбнулся с застарелой мягкостью. Мягкость вернулась к старому лицу, линии его лица потрескались от удовольствия. Что она заметила, он держал ребенка, но его глаза не отрывались от ее.

"И ты английская бамбинайя?" Ты Карлотта?'

"Они называют меня Чарли, это мое английское имя".

"Добро пожаловать на наш маленький праздник. В нашей семье мы не привыкли к такому человеку, как вы, но Анджела открывает для нашей семьи новые горизонты. Анджела - первая из нашей семьи, кому потребовалась бамбиния. Но мы скромные люди, и у моей матери не было денег на то, чтобы кто-то приходил в ее дом присматривать за ее детьми. Моя жена, она вырастила нашего сына и нашу дочь, она смогла сделать это без платной помощи по дому. Но Пеппино пользуется большим успехом, и мы все гордимся его успехом. Мы оцениваем степень его успеха в том, что он может позволить себе бамбинайю, чтобы помочь Анджеле с ее детьми.'

Головка ребенка была откинута назад, и ребенок пронзительно закричал.

"Почему ребенок плачет?"

"Что касается его корма, пришло время для его корма", - сказал Чарли.

Большая рука так бережно расчесала тонкие волосы на головке ребенка. Чарли не осмеливался взглянуть на Анджелу. Широкие пальцы рисовали маленькие любовные узоры на коже головы ребенка.

"Тогда ты должен делать свою работу, ты должен кормить моего племянника".

Она увидела силу рук и пальцев. Они подержали ребенка и передали его обратно Чарли. Глаза пристально смотрели ей в лицо, как будто они раздевали ее, как будто они искали ложь. Если бы она могла убежать, она бы это сделала. Она была ошеломлена. Она шла, мечтая, к раздвижным дверям кухни. Он убил отца Бенни Риццо, и он усадил пикколо Марио к себе на колени. Он поднялся к власти и убил человека из Агридженто, и он играл милого дядюшку с пикколо Марио. Он напал на нее и ограбил, чтобы ее сумку можно было обыскать, и он убил вора, и он протянул любящие руки к малышу Мауро... Она попятилась к раздвижным дверям кухни... Тем утром он взорвал машину и убил магистрата и двух его телохранителей, и он провел пальцами по мягким волосам малыша Мауро... Она стояла на кухне, задыхаясь... Он был злым, бессердечным ублюдком, так сказал Аксель Моэн. Аксель Моэн сказал, что он боролся за власть с деликатесом в виде крыс в ведре. Он посадил ребенка к себе на колени и погладил по волосам младенца... Где, черт возьми, был Аксель Моэн?... Пока мужчины не встали, она думала, что кухня пуста. Они были у внешней двери кухни, и один сидел на табурете, а другой на стуле. Она направилась к ним.

- Подержи ребенка, пожалуйста, - сказал Чарли. "И не могли бы вы, пожалуйста, подогреть кастрюлю с водой?"

Они были молоды, они были одеты в костюмы темно-серого цвета. Они были аккуратными и дочиста выскобленными. Она поставила сумку на дальнюю сторону центральной рабочей зоны из блестящей стали. Она смело обошла - Господи, это была ложь - рабочую зону. Один, поменьше ростом и более мощный, поколебался, а затем с грохотом опустил свой пистолет-пулемет на стул, и в нем чувствовалась неловкость человека, который не держит на руках младенцев. Она подошла к нему, она дала ему подержать малыша Мауро. Она повернулась ко второму мужчине.

"Пожалуйста, кастрюлю с водой, подогретой. Это для его племянника, - Второй мужчина сунул пистолет за пояс брюк и огляделся в поисках кастрюли.

Она вернулась к сумке. Никакого персонала, конечно. Еда приготовлена, еда оставлена, свидетелей собрания семьи Руджерио нет. Она понимала, почему Анджела могла потребовать ее присутствия, ничего существенного не было бы сказано в присутствии Кармело, который был простаком, и Марии, которая была алкоголичкой. Мужчина пониже ростом ворковал с ребенком, второй мужчина обыскивал шкафы в поисках кастрюли. Она соскользнула на колени.

Она поставила детскую бутылочку на рабочую поверхность, где они могли ее видеть. К ней вернулось спокойствие. Схема кода была у нее в голове. Она услышала, как вода с шумом льется в кастрюлю. Тот, кто держал ребенка, подошел к ней ближе, как будто хотел понаблюдать за ней. Ее руки были в сумке. Она нащупала кнопку на часах у себя на запястье. Она задала ритм призыву. Она услышала, как второй мужчина поставил кастрюлю на конфорку, и тот, что пониже ростом, оказался ближе к ней. Позади нее, через раздвижные двери, раздался смех. Она снова позвонила, импульсный сигнал для немедленной тревоги. Мужчина пониже заглянул поверх рабочей поверхности, и Чарли достал чистый подгузник из пакета

...

Она не знала, слушал ли ее кто-нибудь, был ли кто-нибудь рядом.

"Ты уверен?"

"В первый раз было три длинных сигнала, три коротких, это ..."

"Это немедленная тревога".

"Повторяется, три длинных, три коротких..."

"Тогда мы уходим".

Они побежали к машинам. На мгновение Ванни Креспо склонился у окна и что-то настойчиво говорил карабинерам в капюшонах, затем он отделился от них. Он тяжело дышал. Он включил зажигание, выжал сцепление, а затем акселератор.

"Ванни Креспо вел машину плавно. Он прижался к бамперу другой машины, без огней. Гарри Комптон был рядом с ним. Он чувствовал отчаянное и тошнотворное одиночество. Он сделал свое признание и попытался очиститься, и у него ничего не вышло. Рвота была у него в горле. Она была девушкой с озорством на лице, девушкой, которая позировала в своем выпускном наряде. "Ванни Креспо сказала, что она была в змеиной яме. Ему передали пистолет, пистолет Акселя Моэна. Он мог бы сказать, правда, что его не обучали владению огнестрельным оружием. Он мог бы честно сказать, что это была бы катастрофа, если бы он был замешан в стрельбе на Сицилии. Он взял ее. Американец заскулил у него за спиной ... Двое мужчин проходили через кухню, и двое мужчин - через пожарный выход на первом этаже, координируемый по рации Ванни Креспо, и они проходили через парадную дверь, черт возьми

... В хныканье американца была правда, честность. Так напугана, но на нем была ответственность за нее, он должен был пройти через парадную дверь, и он не мог уклониться от ответственности.

Они ехали по дороге к отелю, без света.

- пробормотал Ванни Креспо. "Не смотри на нее. Не признавай ее, или ты убьешь ее

... если мы уже не слишком медлительны.'

Гарри Комптона вырвало на его брюки, на пистолет.

Своим задом Чарли заставила двери открыться. Ребенок был тихим. Она прижимала к себе ребенка. Там был пустой стул, и теперь он был занят. У него были мокрые, прилизанные черные волосы, и она подумала, что мужчина только что умылся, и его жирное лицо раскраснелось, а глаз, который она могла видеть, был покрасневшим и закрытым. Он прижимал носовой платок к щеке, которую она не могла видеть. Двери захлопнулись за ней.

Анджела посмотрела на нее, и на жену, и на Марию, и на Франко, короткими взглядами. Марио Руджерио держал суд. Они были поглощены его историей. Она не поняла историю, потому что не слышала ее начала, но смех прокатился рябью, как по команде, когда он сделал паузу, когда он закашлялся от дыма своей сигары, когда он сплюнул мокроту в салфетку. Росарио и Агата, Кармело и Франко и Пеппино не смотрели на нее, но цеплялись за историю Марио Руджерио. Она тихо прошла позади них, вдоль стола. Мужчина с прилизанными волосами, мужчина, который опоздал, уставился на нее. Глаза мужчины с прилизанными волосами проследили за ней, и он повернул голову, и сначала было недоумение, затем замешательство, а затем - Чарли увидела это - проблеск узнавания. Он со скрежетом отодвинул свой стул по кафельному полу, он поднялся со стула. Он пошел, переваливаясь на бедрах, мимо Марии и Пеппино, мимо Агаты и жены...

Чарли укладывала ребенка в люльку.

История Марио Руджерио была на пике. Они были в восторге. Его вечер, его собрание, его празднование для семьи. И в его глазах вспыхнул гнев, и она подумала, что мужчина с прилизанными волосами поник. Но прерывание было сделано, история была уничтожена. Глаза Марио Руджерио, которые блестели, как подогретое молоко, когда ребенок сидел у него на коленях и когда ребенка держали у него на коленях, вспыхнули. Она увидела дрожь мужчины.

"Да, Кармайн? Что, Кармайн?'

Его рука, сжимавшая носовой платок, оторвалась от щеки. Его щека была паутиной мокнущих линий от ногтей, царапин. Носовой платок, кроваво-красный на белом, ткнулся в нее. Кулак, в котором был зажат носовой платок, указал на нее. Он, заикаясь, пробормотал: "В соборе, когда американец был в соборе, она была там... Я видел ее... Она была в соборе, она была рядом с американцем... Я видел ее...'

Это был маленький момент смерти. Она услышала донос. Это был момент серьезных подозрений. Они еще не закончили свою трапезу. Они съели салат и рыбный буфет. Они взяли пасту с горячих тарелок. На горячих тарелках лежало мясо и стояли вазы с фруктами. Аксель Моэн сказал, что они убьют ее, а затем съедят свою порцию и не будут думать об этом. Он пристально посмотрел на нее через весь стол, и его глаза, ясные голубые, прищурились на нее, и она увидела, что подозрение растет.

"Подойди сюда". Отрывистая команда. "Приди".

Только дети не поняли. Она медленно прошла мимо лиц, она увидела на лицах враждебность и ненависть. Анджела смотрела прямо перед собой, одна Анджела была бесстрастна. Она подошла к нему. Она бы сказала, что американец разговаривал с ней, да. Она сказала бы, что присоединилась к экскурсии по собору и что американец был рядом с ней, да. Она бы сказала, что американец приставал к ней, да...

Они бы знали, что она солгала. Она не смогла бы противостоять "он" ясным голубым глазам.

Она прошла мимо блюд с мясом на горячих плитах и мимо ваз с фруктами.

Ее тянуло к нему. Она не могла удержаться, чтобы не пойти к нему, мотылек на свет. Его рука потянулась к ней. Он взял ее за запястье. Сила его руки сомкнулась на ее запястье и часах из тусклой стали.

Она не смогла бы поддерживать ложь.

Двое мужчин в вестибюле были прикрыты пистолетами. Менеджер встал лицом к стене и высоко поднял руки.

"Мы идем с вами?" - пробормотал американец.

"В этом нет необходимости", - сказала Ванни.

Он получил сообщение по рации из кухни, двое мужчин разоружены. На автостоянке водитель лежал на асфальте со скованными за спиной запястьями в наручниках.

Он пошел бы сам, это было его личное дело. Он бы взял Акселя Моэна... Тогда он почувствовал огромную усталость, не было ни восторга, ни гордости. Он достал из кармана удостоверение личности и сунул пистолет за пояс. Он толкнул дверь в столовую.

Он услышал ее голос, сильный. "Там был американец, да, приставал ко мне, да, я сказал ему, чтобы он проваливал, да.. /

Он быстро прошел вдоль стола и поднял свою карточку ввода-вывода.

Не было бы никакого сопротивления, не со стороны семейного собрания, потому что сопротивляться означало отбросить достоинство, которое было самым ценным

... Это было хорошее сходство, увеличенная компьютером фотография Марио Руджерио была близка к реальности мужчины, который сейчас отпустил запястье молодой женщины... Все они были одинаковы, когда столкнулись. Все они были пассивны. Если бы ублюдок вскочил со стула и бросился к кухонной двери, то это вызвало бы момент волнения.

Никто из ублюдков этого не делал, никогда. Он был таким заурядным, старым, усталым и заурядным. В ту ночь в Палермо было задействовано семь тысяч солдат, чтобы найти его, пять тысяч полицейских охотились за ним, агенты ROS и DIA, Финансовой гвардии и мобильной эскадры искали его, и он был таким чертовски обычным. Он бы жаждал уважения, он хотел бы уйти со своим достоинством, как это сделали все ублюдки. Никаких наручников, потому что он не должен подвергаться унижению в присутствии своей семьи. Никакого оружия, потому что он не должен быть унижен на глазах у детей. Он выпустил руку молодой женщины, и она попятилась от него. Он просил минутку побыть со своей женой и детьми, и 'Ванни давала ему это. На автостоянке, вне поля зрения тех, кого он любил, он предлагал свои запястья для наручников, как делали все ублюдки.

Просто обычный старик, крестьянин, и он взглянул на карточку ввода-вывода, которую держал перед собой, и удовлетворился этим.

Ванни не смотрела на молодую женщину. Узнать ее означало бы убить ее.

"Херб, это Билл Хэммонд. Я не в безопасности. Херб, мы забили. Мы поймали жирного кота, парень привел нас к нему. На самом деле, это ты забил, Херб, потому что ты санкционировал это

... Мило с твоей стороны сказать это... Нет, я в аэропорту. Слишком верно, я перейду прямо к людям правосудия, поднимите их с постели, поставьте на кон свою жизнь, вытащите их из гнезда...

Да, Дуайт был прямо там, на земле, это он позвонил мне, он был неотъемлемой частью связи, он хорошо справился... Нет, это моя проблема, Аксель Моэн не со мной... Я не знаю, что, черт возьми, случилось, но он не успел на рейс... Ты когда-нибудь был здесь, Херб? Вы когда-нибудь пытались вызвать здравый смысл из Палермо, когда ушел последний рейс?... Ладно, он большой мальчик, но я просто не понимаю, почему его не было на рейсе... Все верно, Херб, это его сын провернул это.'

Эпилог

Она увидела, когда ехала на своем скутере вниз по склону дорожки, джип, который был припаркован возле бунгало.

Они бы все это увидели, и занавески бы дрогнули, и они бы заглянули через полуоткрытые двери. По крайней мере, теперь у них не было детективов, о которых можно было бы поговорить, по крайней мере, детективы и их оружие исчезли из гаража бунгало. Свет ускользал. На следующих выходных стрелки часов поменяются, и тогда она поедет домой в полной темноте. Она вернулась домой позже обычного, потому что вчерашний шторм разметал золотые осенние листья по дорожке, а утренний дождь смазал листья, и скутер был неустойчив, когда дорожка была покрыта мокрыми листьями. Она уходила медленно. Она свернула с переулка на подъездную дорожку перед закрытыми дверями гаража - детективы обосновались в гараже на те три месяца, что они охраняли бунгало, но их не было пять недель, и гараж был возвращен ее отцу за его машиной, - она сняла шлем, распустила волосы и достала из корзин школьные учебники, которые она будет отмечать этим вечером. Она помнила его. Крупная темнокожая американка была в вестибюле отеля, когда она уходила с Анджелой и детьми, но это было давно, и сейчас была осень.

Он захлопнул свою дверь и подошел к ней, держа в руке конверт.

"Мисс Парсонс? Я Дуайт Смайт, из посольства.'

Она сказала, что знает, кто он такой.

"Это немного смущает. Знаешь, когда ты что-то теряешь, это как бы расстраивает. У тебя о многом на уме. Он отправился в ящик, предназначенный для того, чтобы разобраться с этим, но не сделал этого.

Завтра я возвращаюсь в Вашингтон, и я разбирал свой стол, и я нашел это. Что ж

...'

Что он нашел?

Он прикусил губу. Он протянул ей конверт. На нем было написано ее имя. Она разорвала его, и часы выпали из него. Она задавалась вопросом, где часы, почему их не вернули, и она сказала своему отцу, когда вернулась домой, что потеряла золотые часы. Он переступил с ноги на ногу. Часы остановились, но прошло более шести месяцев с тех пор, как он снял их с ее запястья. Она надела это. Ей пришлось растянуть ремешок, чтобы он сидел высоко на ее запястье, над большими часами.

"Он дал это мне. Я должен был передать ее тебе. Я чувствую себя довольно неадекватно

...'

Она вынула письмо из конверта. Чайки кричали на каменном пляже. Она прочитала.

Дорогая мисс Парсонс,

Я пользуюсь шансом, с опозданием, выразить свои чувства по поводу того, что вы нам дали.

У меня не так много времени, и через несколько минут меня везут в аэропорт, чтобы я ушел от вас, и я боюсь, что даже в лучшие времена я был плохим корреспондентом. У меня никогда не было возможности сказать вам, как искренне я восхищался вашим откликом на мою просьбу о помощи. Я не извиняюсь за эту просьбу.

"Жаль, что тебе не сказали. Я думаю, идея заключалась в том, чтобы тебя оставили в покое. Это было для твоей собственной безопасности. На самом верху было принято решение, что нам не следует с вами разговаривать, достаточно плохо, что у вас здесь полиция. Я слышал, их отозвали. Я не могу оправдать это, тебе не сказали, но решение было позволить тебе вернуться к своей жизни.'

Что было неудачным?

Ей показалось, что он извивался. На нем было хорошее пальто, пальто городского жителя, и дрожать он мог не от холода. Она никогда не задавала вопросов, она пришла домой, она отстаивала свою работу и выиграла спор. Она никогда не говорила, даже со своей матерью, о палермской весне. Она никогда не говорила, ни единого слова, детективам, которые приходили каждую ночь в гараж ее отца.

"Мы были в аэропорту, когда поступил ваш первый звонок. Мы оставили его там. Я имею в виду, это была не наша проблема. Ты был проблемой. Он был вторым приоритетом после тебя.'

Где он был сейчас? В чем заключалась его должность?

Она читала дальше.

То, что я был груб с тобой, что я был хулиганом по отношению к тебе, это не то, за что я прошу прощения. По моему мнению, это было необходимо, чтобы придать тебе сил для испытания жизнью во лжи с этой семьей. То, что сила, которую ты продемонстрировал, мужество, были потрачены впустую, вызывает у меня глубокое личное разочарование, ты заслуживал лучшего от нас.

"Он так и не совершил полет. Что мы узнали потом, парень говорил с ним в аэропорту. Он закончил с вылетами. Там был еще один пассажир, слышал что-то о телефонном звонке для него. Он последовал за этим парнем из "Вылетов", собираясь ответить на его звонок. Его больше никто не видел. Я бы не хотел, чтобы вы думали, что мы не пытались. Мы свернули горы, чтобы получить зацепку о том, что с ним случилось. Он исчез с лица земли. Мы все чувствуем себя плохо из-за этого. В администрации мы гордимся тем, что заботимся о наших людях. Это так, на Сицилии люди исчезают, как будто их никогда не существовало, и ты натыкаешься на тишину, как на стену.'

Доказательства - разве не было доказательств, указывающих на судьбу Акселя Моэна?

Вы должны знать, потому что через короткое время вы будете в безопасности и дома, реальность того, о чем от вас просили. Наркотик

Правоохранительная администрация борется за федеральное финансирование. Было сочтено необходимым добиться громкого успеха в Вашингтоне, чтобы таким образом увеличить финансирование. Бюджетные правила. Успех - залог дальнейшего финансирования. В этом отношении тебя использовали, но так уж устроен мир. Если бы было возможно захватить Марио Руджерио, доставить его самолетом в Штаты, предъявить ему обвинение, осудить его, посадить под замок, тогда бюджет DEA выиграл бы. Я не извиняюсь.

"Что мы знаем, в закрытом коридоре аэропорта была адская драка. Двух придурков подобрали во время обычного дорожного затора поздно вечером того же дня, они наняли такси из аэропорта в больницу, когда их забрали. У одного было довольно серьезное повреждение яичек, а у другого было сильное кровотечение в желудке. Затем был партнер Руджерио, который опоздал на ужин, у него был закрытый глаз и царапины на лице. Все они были сосредоточены на. Они смотрят в пол или потолок, они не разговаривают. Мы думаем, что он боролся, чтобы выжить, и он проиграл. Там был офицер карабинеров, тот, кто добрался до вас, тот, кто работал с ним, кто воспринял это тяжело и лично. Он немного побросал их по камерам, больше, чем следовало, но тишина сохранялась. Примерно месяц назад они уволили офицера, отправили на север, и дело вроде как пошло на спад. Мы просто не знаем.'

Что случилось с Марио Руджерио?

Я также не извиняюсь за то, что использовал тебя, человека, у которого нет профессиональной подготовки. Я не хочу проповедовать, и, безусловно, я не хочу звучать как крестоносец. Это не та работа, которую можно поддерживать за счет зарплаты. Проблема организованной преступности слишком важна для выживания наших обществ.

Судебное преследование организованной преступности не может быть оставлено только платным агентствам.

Люди должны стоять на своем. Простые люди, люди с улицы, люди, которые живут по соседству, они должны стоять, и с ними нужно считаться.

Вы нравитесь людям, мисс Парсонс.

"Все получилось не так, как мы надеялись. Вам должны были сказать, конечно, вы должны были. Я не думаю, что это попало в здешние газеты, но тогда это своего рода рутина, не так ли? Именно из-за того, что был убит мировой судья, итальянцы хотели повесить на него руку. Мы настаивали на экстрадиции, но наши обвинения не соответствовали обвинению в убийстве судьи. Мы опускаем руки. Это был хороший результат для нас, нам не хватало только сливочных. ... Единственный недостаток, итальянцы не смогли предъявить обвинение брату, банкиру. Он должен был выйти на свободу. Что-то выигрываешь, а что-то теряешь. На самом деле британцы тоже проиграли, как я узнал впоследствии - брат провернул аферу по отмыванию денег с этой стороны, но они не смогли представить доказательств, которые удовлетворили бы суд. Поскольку брат Руджерио вышел на свободу, было принято решение прекратить контакт с вами. Мы сделали кое-что довольно умное.

Вообще-то, это мое предложение. В их сеть просочился слух, что один из филиалов был источником утечки, мы просто обронили слово, и с этим придурком произошел несчастный случай в тюрьме, он упал с нескольких ступенек, пролетел долгий путь. Кажется, там, внизу, есть способы, которыми можно отправлять сообщения. Когда парня со статусом Руджерио снимут там, в организации начнется чертовски серьезное расследование, и когда появится ответ на запрос, организация отправится на поиски крови. Нам передали сообщение о том, что филиал, и мы назвали его по имени, сообщил карабинерам местоположение, где будет находиться Руджерио. Это была не совсем чистая игра, но мы не теряем сон из-за этого, у этого была цель. Мы делали щит для вас, потому что чувствовали ответственность.'

Продолжил бы он поиски Акселя Моэна?

Я должен сказать вам, и это единственная область, которая причиняет мне боль, сам по себе захват Марио Руджерио мало что изменил бы в этой войне. Если бы мы взяли его, тогда его заменили бы, если бы мы заперли его, тогда его место занял бы другой. Но с ними необходимо бороться.

Если простые люди не сражаются с ними, значит, они победили. Если они победят, мы предадим еще не родившееся поколение.

"Не я - я не участвую в такого рода сценах. Я возвращаюсь в Вашингтон для анализа бюджета. Мы внедряем мощное компьютерное программное обеспечение, и моя новая работа - контролировать расчеты затрат. Без неуважения, но это путь вперед. То, что вас попросили сделать, было просто из каменного века. Именно компьютеры собираются похоронить этих людей. Извините, Moen не забыт, просто ему посвящается меньше рабочих часов. Он плохо обращался с тобой.

Ты должен выбросить его из головы. Мы, конечно, провели исследование операции. Он мог быть в бетоне, он мог попасть в кислоту и его смыло в канализацию, его могли утяжелить и отправить в залив, но он знал, во что ввязался. Он знал об опасности. Но у него не было повода привлекать тебя, это было неправильно.

Сейчас в Риме более жесткие меры. Ты знаешь, как все это началось? Конечно, ты этого не делаешь.

Ты должен знать. В декабре прошлого года, за неделю до Рождества, в Палермо произошло дорожно-транспортное происшествие, небольшой шунт. Полицейский в форме низкого ранга записал детали. В очереди за шунтом стоял офицер карабинеров, человек под прикрытием. В шунтировании участвовал BMW седьмой серии - всегда забавно, когда большой BMW получает шунт. Офицер прислушался, и он услышал имя Джузеппе Руджерио, и он знал это имя. Это был такой большой шанс. Он копал, он установил связь с именем. Послушайте меня, есть куча агентств, которым было бы интересно узнать, что Джузеппе Руджерио жил в Палермо, но он не поделился. Он пошел своим путем, он пришел к нам, к Акселю Моэну. Офицер карабинеров должен был разделить вас, но не сделал этого. Мы должны были разделить тебя, но не сделали этого. Ты был просто частью маленькой эгоистичной игры, ты был фигурой, которую передвинули по доске. Тебя не следовало об этом просить.

Может быть, ты не хочешь этого слышать, это не твоя проблема. Что вы должны думать, это был хороший результат.'

Бросил бы он ее? Не мог бы он, пожалуйста, убраться нахуй?

Это тяжелый вид письма, мисс Парсонс, но это то, во что я верю. Я благодарю вас за ваше мужество. Я ценю то, что ты дал мне, больше, чем ты можешь понять. Я желаю тебе всего наилучшего в твоем будущем.

Пусть твой Бог наблюдает за тобой.

Преданно,

Аксель Моэн

"Я ценю, что тебе больно из-за того, что мы потеряли твое письмо. Это очень красивые часы. Ты должен выбросить другую, оставить все это позади. Ты получил чек?'

Чек дошел до нее, был оплачен, находился на ее счете.

"Ты не должен обижаться на то время, которое на это ушло. Ты был очень терпелив. Проблема с любым денежным переводом, который поступает из федеральных фондов - ну, вы знаете, как обстоят дела. Приходится проходить через джунгли комитетов, и в каждом из них есть шутник, который хочет сказать свое слово. Если это не будет дерзостью, что ты собираешься делать с деньгами?'

На следующей неделе она начинала учиться в Эдинбургском университете. Она поступала в юридическую школу.

Учение было просто для того, чтобы заполнить время, работа по оказанию помощи. Она выбрала Эдинбург, потому что он был настолько далеко от побережья южного Девона, насколько она могла добраться. Курс был рассчитан на четыре года, коммерческое право. С его стороны не было дерзостью спросить - она думала, что курс коммерческого права откроет для нее двери, предоставит хорошие возможности. Не мог бы он, пожалуйста, передать ее благодарность комитетам, которые санкционировали выплату ей?

"Это, если вы не возражаете, если я так скажу, очень позитивный шаг. Я не думаю, что есть что-то большее. Добрый вечер, мисс.'

Она смотрела, как он уезжает вдаль, и фары джипа пронеслись вверх по склону дороги.

Она оставила свои школьные учебники на пороге, под крыльцом.

Она уехала на своем скутере прочь от бунгало. Она выбрала маршрут вдоль побережья. Ночь сомкнулась вокруг нее.

Она отправилась к месту над утесами. Она не могла разглядеть в темноте, сидел ли сапсан на своей скале. Она услышала плеск волн под собой... Он вернулся к ней. Дети встали в круг, взялись за руки и затанцевали вокруг пожилого мужчины с ясными голубыми глазами. Он был с ней. Дети танцевали быстрее, и старик кружился вместе с ними, пока не упал. Ей больше не нужна была ни власть, которую он ей дал, ни история, которую он сочинил для нее, ни ложь, которую он придумал для нее. Он наблюдал за ней и желал, чтобы она сделала это. Чарли сняла часы со своего запястья, почувствовав их холодную тяжесть...

Он был там, он слушал, он ждал.

Она бросила часы, со своей любовью, в ночь, в пустоту за утесом, в пустоту над морем.

Джеральд Сеймур

Связанный честью

Глава 1

Они возвращались уже четыре дня.

Четыре изматывающих, болезненных дня, проведенных в походе по острым скалам гор. Жестокие дни, потому что темп задавал гид, который двигался так, как будто не знал о горькой остроте камня и осыпи, когда они поднимались, затем спускались, затем снова поднимались. Когда они двигались днем, стоял невыносимый солнечный жар.

И когда они путешествовали ночью, их голени, колени, кисти и локти были покрыты синяками от падений, спотыканий и порезов о камень.

Идти было проще. Путешествие за границу проходило в караване из сотни воинов и в середине колонны, запряженной мулами. Уход был временем ожидания. Джоуи Диккенс не был спортсменом, он не был особенно сильным, но, как говорили техники Королевских ВВС (техническое обслуживание), он был крепким и подтянутым. Темп путешествия за границу не был трудным ни для кого из них, потому что мулы были нагружены едой, оружием и амуницией, и Джоуи Диккенс, Чарли и Эдди без труда поспевали за ними.

Теперь это было возвращение Джоуи Диккенса и двух мужчин, которые искали его в пабе в нескольких милях от вертолетной станции Калдроуз. Чарли и Эдди, в сшитых на заказ костюмах, рубашках с монограммой и широких завязанных галстуках, приехали в Корнуолл, потому что Джоуи Диккенс написал в ответ на объявление о продаже номера в авиационном еженедельнике. За кружкой пива Чарли и Эдди сделали Джоуи Диккенсу предложение, и поскольку он буквально изнывал от бремени жены и двух маленьких детей, а также дома с террасой в Национальном аббатстве и мебели в "никогда-никогда", он принял предложение о работе на время своего летнего отпуска.

В ту первую неделю года в пабе в сельской местности Корнуолла Чарли и Эдди рассказали о поездке в пустыню Афганистана, чтобы извлечь механизмы и электронные внутренности сбитых советских вертолетов. Все были немного пьяны, все немного шумели, перевалило за одиннадцать, и пока трактирщик сметал окурки, грязь и пластиковые пакетики из-под чипсов и орешков в кучи, Джоуи Диккенс пожал Чарли и Эдди руки и пообещал составить им компанию. Там был конверт с тысячей фунтов в теннерах, который перекочевал из внутреннего кармана куртки Чарли в задний карман джинсов Джоуи Диккенса, там была быстрая шелковая скороговорка Эдди о том, что долины Афганистана усеяны советским оборудованием, которое стоило бы колоссальных денег, если бы его только можно было дотащить обратно до пакистанской границы. Джоуи Диккенс в поздние часы был совершенно очарован романтикой копания в кишках русской вертихвостки...

Чарли сказал, что он просто бизнесмен, а Эдди сказал, что он просто мойщик бутылок. Мы можем добраться туда, сказали они оба, и мы можем вернуться, и мы можем найти клиента, который заплатит бешеные деньги, но с ними должен был быть кто-то, кто знал о коммерческой стороне советских вертолетов, и они посчитали, что Джоуи Диккенс соответствует всем требованиям. Это должно быть погашение ипотеки и прямая покупка мебели. Чарли сказал, что у него есть небольшая компания, а Эдди сказал, что у Чарли есть все друзья, которые ему нужны для продажи товара, и Чарли сказал, что он поддерживает связь с бригадиром в Лондоне, и Эдди что-то пробормотал под прилавком, и Чарли сказал, что это проще простого, а Эдди сказал, что им не хватает только парня, который знал бы, что к чему.

Девять недель спустя Чарли привез Джоуи Диккенсу обратный авиабилет в Исламабад / Равалпинди.

Им потребовалось шесть дней, чтобы добраться до ущелья. Джоуи Диккенс никогда не видел такой местности, а для молодого человека с равнин Линкольншира ущелье было чем-то другим. Ущелье представляло собой огромную трещину в скале, а внизу, у основания, серым и плохо различимым из-за камуфляжной окраски был разбитый фюзеляж вертолета Ми-24. Рядом с корпусом вертолета на камне были белые царапины и черные выжженные квадраты. Джоуи Диккенс узнал следы фугасных бомб и канистр с напалмом, которые были сброшены в ущелье, чтобы уничтожить то, что осталось от вертолета, но которые не справились со своей задачей.

Они отделились от каравана, оставили своего проводника на тропе и направились вниз по крутому оврагу на дно ущелья. Ожидание в Пакистане, когда будут идентифицированы и обнаружены останки вертолета, было забыто. Трудности Джоуи в общении с Чарли флэшем и Эдди-светским собеседником были устранены.

Худшей работой была первая: распутывание раздутого и гротескно выросшего тела пилота. Даже в прохладной глубине ущелья вонь была удушающей. Джоуи сильно, с содроганием вырвало, и Эдди сделал подстилку из дверной панели и унес тело с глаз долой, прежде чем обшарить его карманы. А затем, в течение половины дня, вооружившись отверткой, гаечным ключом и набором гаечных ключей, Джоуи работал с бортовым компьютером, радаром и системами наведения. Каждый предмет, который он брал с вертолета, он комментировал в блокноте для записей.

Они взобрались со своими грузами на вершину ущелья.

Они увидели проводника, который сидел в тени камнепада и ждал их, и они увидели, что к оставленному для них мулу теперь были привязаны два плетеных носилки. Они видели мужчин, бледных от ран, которые лежали на носилках, и протест умер на губах Чарли, и гид указал на землю и нацарапал форму крыльев бабочки, и Джоуи Диккенс знал, что двое мужчин взорвали противопехотные мины в форме бабочки, которые были разбросаны с неба.

В своих рюкзаках Джоуи Диккенс, Чарли и Эдди несли рабочие части вертолета Ми-24.

В тот вечер, на бивуаке у козьей тропы, у Джоуи Диккенса началась диарея в желудке. Он принял таблетки, но не обратил внимания на еду.

Два дня назад из ущелья, недостаток еды и действие таблеток, наконец, остановили движение в его животе. Но два дня ходьбы по ужасной жаре без всякой пищи истощили его силы.

Каждый последующий день был тяжелее.

На пятый день скорость маленькой группы увеличивалась, у одного из раненых была оторвана нога выше колена, а у другого кишечник был прикреплен к разорванной стенке живота старой тканью, и, если они не поторопятся, мужчины умрут. Чарли и Эдди были друзьями и могли подбадривать друг друга разговорами и смехом.

Иногда, прежде чем они отдыхали, Джоуи Диккенс оказывался далеко позади, и его ноги покрывались волдырями. Пересекая южные склоны Гиндукуша, группа не замедляется из-за отставшего. Его ботинки вгрызались в пятки и пальцы ног, мышцы ныли, живот сводило от сладкой боли, дыхание сбивалось на разреженной высоте. Солнечные лучи били ему в глаза от поверхности скалы, когда он следовал за группой вверх по мелководью высохшего русла реки.

Иногда он слышал подшучивания Чарли и Эдди, иногда он слышал проклятия проводника и удар палки по спине мула, иногда он слышал крик искалеченного человека, когда боль пронзала его тело, иногда он слышал только свинцовый скрежет своих собственных ботинок.

Он не слышал вертолетов.

Он задавался вопросом, зачем он пришел. И он подумал о доме с террасой, который находился в пяти милях от базы в Калдроузе, и он подумал о искалеченных ногах своей старшей девочки, которые остались бы искалеченными еще месяц...

Если бы он остановился, если бы он стоял совершенно неподвижно, тогда он мог бы услышать двигатели вертолетов.

Джоуи Диккенс отстал от остальных на триста ярдов. Лямки его рюкзака врезались в плечи. Господи, если бы он знал, что ему придется нести это барахло, он бы не был так кровожаден, стремясь вытащить его из водоворота. Он перевел взгляд со своих шагов на наручные часы. Через двадцать минут они должны были остановиться за водой. Остановки были регулярными, когда они останавливались, он догонял. И к ночи, когда сумерки расползутся по склонам гор, они пересекут границу. Это было бы сном, временем бреда. Через несколько мгновений после пересечения этой неразведанной границы, пирамиды из камней, все это было бы дурным сном. Мимо пирамиды из камней, в Пакистан, шесть часов на такси до Дина в Пешаваре, день в гостиничных ваннах и гостиничной еде, четыре часа на такси до Равалпинди и тринадцать часов в лондонском "Тристаре", а затем едва ли сон.

Ему пришлось сказать, что он никогда не встречал такого человека, как Чарли. Чарли был настоящим самцом, и когда он бросился в атаку, ограждения сломались. Он заставил того маленького ведьмака в Пешаваре ухватиться за это при отправке домой для бригадира Чарли. Парню это не понравилось, но, клянусь Богом, он бы это сделал. И даже если Чарли был на десять лет старше Джоуи Диккенса, он все равно мог ходить быстрее. Он задавался вопросом, что бы он сказал своей жене. Где-то в заливе, сказал он, а она посмотрела на него так, как будто он уехал с женщиной в Торки и не осмелился бросить вызов. Господи, ее кровавые глаза будут вылезать на остановках, когда он вернется без булочки на животе и с черной выпуклостью своего банковского счета. Когда он вернется, в надежный комфорт спальни в передней части, он, возможно, расскажет ей о Чарли.

Ему пришлось прикрыть глаза, чтобы видеть группу впереди. Он моргнул. Волдырь на правой пятке был худшим ублюдком. Он вытер пот, который стекал со лба на глаза. Он увидел, как проводник сбежал от мула, которого он вел. Он увидел, как Чарли и Эдди отползают от русла реки к окружающим скалам.

Джоуи Диккенс не понимал. Только головная боль, острая боль в животе и боль в ногах. Он не понимал, за чем наблюдал и что увидел. Позади него раздался грохот, легкая пульсация приближающегося барабанщика.

Мул шел дальше, веревка свисала с его ошейника, тот же темп, та же цель. Человек с раздробленной ногой поднялся со своих носилок на боку мула. Он указал на яркое небо за спиной Джоуи Диккенса. Раненый мужчина закричал от страха, и слова дошли до Джоуи Диккенса, но он не знал языка пушту.

Он развернулся и посмотрел вверх. Тоска и страдание улетучились.

Они были парой.

Два вертолета для капрала Диккенса, чтобы он посмотрел на них. Техник по техническому обслуживанию королевских ВВС, и он наблюдал за пикированием двух вертолетов battle cruiser. Он увидел потрескавшуюся камуфляжную окраску; он увидел серийный номер на брюхе; он увидел тонированные стеклянные лампочки, скрывавшие стрелка и пилота; он увидел, как носовой пулемет перемещается для прицеливания; он увидел скопления ракетных отсеков; он увидел отметку в виде красной звезды.

Он бросился бежать; он гнался за мулом; и кожа на его пятках вздулась волдырями.

Послышался топот его ног, и пыль, поднявшаяся с дороги, и вой рикошета, и треск расколотого камня, и вопли раненых людей, которые лежали на носилках мула, и грохот, когда взорвалась первая ракета.

Там не было деревьев. Там не было кустов. Там не было никаких укрытий в скальных расщелинах.

Он побежал.

Несколько ярдов, и дыхание застряло у него в горле, когда поток пулеметных пуль поймал его в ловушку, заключил в тюрьму. Камни вокруг были влажными, красными и мягкими от его кишок.

Пули из пулемета разорвали тело Джоуи Диккенса на куски. Траектория пули продвинулась вперед, чтобы попасть в груженного мула, в людей, которые уже были ранены, в Чарли и Эдди, которые не нашли укрытия, в низкую съежившуюся фигуру проводника.

Вертолеты рассекали неподвижный воздух, рассекая склоны долины, затем снова поднялись в высокое пустое небо.

Вечером, после того как темнота окутала русло реки, несколько соплеменников, пробиравшихся к границе с Пакистаном, нашли тела своих соотечественников, мула и трех белых иностранцев. Они сложили тела вместе и обложили неглубокую вырытую могилу кучей камней, чтобы отпугнуть хищных птиц.

Они забрали рюкзаки у Чарли, Эдди и Джоуи Диккенса и убрали тяжелое снаряжение, чтобы одному человеку было удобно нести все три рюкзака.

Они отвезут их в бунгало американского консула в Пешаваре и будут вознаграждены долларами.

Тело мула они оставили поперек тропы.

* * *

Это был небольшой званый обед в верхнем зале посольства Соединенных Штатов на Гросвенор-сквер в Мейфэре, чтобы представить директора Центрального разведывательного управления, который совершал редкий визит в Лондон. Почетным гостем был государственный секретарь Ее Величества по иностранным делам, и теперь они были одни за столом.

"Министр иностранных дел, есть вещь, которую я ждал этой возможности обсудить с вами, и это только для ваших ушей", - сказал директор.

"Скажи мне".

"Афганистан - это наш участок. Мы бы не стали посягать на ваш участок в Зимбабве...Афганистан - наш театр.'

"Боюсь, я не знаю, что вы имеете в виду, директор".

"Послушайте, мы частные лица, мы коллеги, и мы делимся тем, что получаем, но то, что вы начали делать в Афганистане, выходит за рамки дозволенного. Мы бы предпочли, чтобы вы притормозили, сильно притормозили.'

"Я сказал, я не понимаю, о чем ты говоришь".

"Три недели назад у вас подстрелили трех подонков, когда они выходили с частями самолета, частями вертолета. Мы знаем, что у них было, потому что среди имущества одного из них была опись. У нас было кое-что в разработке, чтобы получить тот же материал - нам пришлось прервать работу после того, как ваши люди напортачили. Просто сделай нам одолжение, будь добр, продолжай допрашивать афганцев, когда они будут отдыхать и восстанавливать силы в Пешаваре.'

"Я нахожу ваше отношение довольно оскорбительным, - сказал министр иностранных дел, - и я повторяю: я ничего не знаю об этом вопросе".

"Вашему народу многое нужно от нас, больше, чем нам нужно от вас. Я скажу вам кое-что, вертолет Ми-24 Hind - лучший из тех, что есть у Советов. Когда это случится, они разнесут это на куски. Этот был более или менее неповрежденным, потому что местность не позволяла их бомбардировщикам проникнуть внутрь, чтобы уничтожить его. Пока мы собирали нашу штуковину, чтобы сделать ее как следует, ваши люди вошли и все испортили, помочившись на что-то ценное.'

"Это оскорбительно и неоправданно".

Директор улыбнулся, вежливо и холодно. "Я обеспокоен тем, что в будущем профессиональной работе не помешают ошибки британских любителей. Конечно, если вы хотите заставить меня поверить, что вам ничего не известно о командах некомпетентных англичан, бродящих по окраинам Советского Союза, что ж, с некоторой неохотой я в это поверю. Только в этот раз.'

Посол подошел к ним. Через мгновение улыбки стали широкими, рукопожатия четкими.

Через час после возвращения в Министерство иностранных дел и по делам Содружества, его раздражение не уменьшилось, министр иностранных дел указал на кресло заместителю госсекретаря, возглавлявшему Секретную разведывательную службу. Министр иностранных дел кратко изложил американскую жалобу.

"Боюсь, это не в нашей компетенции, сэр..." Заместитель заместителя госсекретаря был опорой спокойствия во время шторма. "Мы чисты, и это то, что я сказал нашему кузену два дня назад. Я сказал, что если они хотят пресечь подобные вещи, то ему следует воспользоваться сегодняшним обедом. Если вы простите меня, сэр, я хотел бы подчеркнуть, что мои люди в Пакистане заинтересованы в подробном и экспертном анализе военной и политической ситуации, связанной с советским присутствием в Афганистане и сопротивлением, с которым сталкивается их оккупация. Грубо говоря, сэр, я не считаю сбор скобяных изделий приоритетом моей службы. Эти трое наемников поддерживали связь с армейской разведкой, и, как я понимаю, у них была договоренность с бригадным генералом Фотерингеем о плате за доставку. Вопреки здравому смыслу, мы согласились отправить их вещи домой. Это был предел нашего участия.'

Затем он приветствовал в своем кабинете первого секретаря, который возглавлял отдел по Афганистану в Министерстве иностранных дел. Он предложил ему выпить, но тот вежливо отказался. Первый секретарь открыто взглянул на часы, как будто пропустил один поезд домой. Они проговорили целый час.

"Военная позиция, в общем...?" Министр иностранных дел потянулся за своим столом.

"Вполне удовлетворительно для советских войск внутри Афганистана. Поскольку у них нет проблем с общественным мнением, их потери приемлемы. Моджахеды - так мы называем диссидентов, силы Сопротивления - могут довольно хорошо справиться с танками советской и афганской армий, артиллерией, всеми элементами сухопутных войск. Если бы дело было только в этом, то мы бы зашли в тупик. Разница заключается в вертолетах. Вы помните, сэр, что политика правительства Ее Величества и политика Вашингтона заключается в том, что ракеты класса "земля-воздух" не должны поставляться моджахедам. Местные парни не могут дотронуться до вертолетов. Вертолеты являются решающим элементом. Со временем, и это наша оценка, вертолеты станут основой советской победы над Сопротивлением.'

"Есть ли специальный вертолет?"

"Есть один, боевой корабль. Это Ми-24 ... лучшее, что у них есть, возможно, лучшее, что есть у кого-либо.'

"Что мы знаем об этом? О какой части этого стоит узнать больше?'

"Я не военный, но, насколько я понимаю, версии D и E находятся в Афганистане, они самые последние. О них очень стоит узнать больше. Любой, кто строит вертолеты, был бы более чем благодарен за информацию об этом парне!'

* * *

Жена министра иностранных дел пошла в церковь. Он сказал ей, чтобы она принесла его извинения ректору. Его детектив впустил бригадира в дом. Пара, которая вела для них хозяйство в Лондоне и в Херефордшире, всегда брала выходной по воскресеньям. По выходным детектив был скорее дворецким, чем телохранителем.

Он мало что знал о человеке, которого ввели в его кабинет. Только то, что его звали Генри Фотерингей (известный как Фоам лишь очень немногим), что он служил в звании бригадира и что он возглавлял департамент Министерства обороны, который специализировался на получении деталей советских систем вооружения. Высокий тип с очень прямой спиной и беспокойным тиком в руках. Было еще рано, но министр иностранных дел налил два тонких шерри.

Они разговаривали.

"Вы простите меня за эти слова, министр иностранных дел, но нам чрезвычайно трудно работать бок о бок с SIS. В этом конкретном случае ко мне приходит парень, говорит, что отправляется в Афганистан, предлагает мне первый вариант любого оборудования, которое он привезет, за определенную плату. Я не валяю дурака, я говорю ему, что он в деле. Я иду к сестре, и они не хотят знать. Позиция такова: если мы об этом не думали, то и думать не стоит. Максимум, что я могу от них добиться, это то, что они упакуют товар, как только он будет в Пакистане. Они, кажется, думают, что они лучшие и ярчайшие, потому что все они из Оксбриджа. У меня не было возможности поступить в университет, я сражался в составе бригады Содружества в Корее ...'

Министр иностранных дел сочувственно кивнул.

"Я хотел бы услышать о Ми-24".

"Мы называем это Hind...it большой, мощный и довольно непослушный. Соплеменники в Афганистане не могут с этим справиться. Это единственное, что пугает их до чертиков. Там развернуты D и E версии Hind, самые передовые, но они также разбросаны по всем авиабазам фронтовой авиации в странах Варшавского договора. Мы хотели бы заполучить один из них в свои руки; мы бы хотели, чтобы вокруг одного была камера. Мы хотели бы получить документы для внутренней части.'

"Что сбивает его?"

"Иногда афганцы получают один из них обычным наземным огнем, один раз во время зеленой луны. Ракета класса "земля-воздух" немного напугала бы его.'

- А американцы? - спросил я.

"Американцы, по моему опыту, верят, что у них либо есть все, либо, если этого не произойдет, они смогут это купить. У них не так много досье на Хинда, что их раздражает.'

"Если бы мы обладали этой информацией?"

"Мы были бы счастливы поделиться этим, за определенную цену. Я уверен, что мы нашли бы цену, и высокую.'

"Я бы хотел этого".

Бригадир резко поднял взгляд.

"Это не должно быть дерзостью, но вы понимаете, во что ввязываетесь, сэр? Ты знаешь, как глубока вода? Тебе пришлось бы самому завладеть одним из них, ты не мог сидеть сложа руки, полагаясь на то, что местные получат его с их огневой мощью.'

"Я хотел бы быть на рынке продавца", - непринужденно сказал министр иностранных дел.

Бригадный генерал ушел задолго до того, как жена министра иностранных дел вернулась с длинной, страстной жалобой на проповедь.

* * *

В следующее воскресенье министр иностранных дел снова отсутствовал на своем месте на передней правой скамье маленькой нормандской церкви в деревне.

Он снова развлекал бригадира.

"Мы отлично поработали с ракетой, сэр".

"Скажи мне".

"Американец, и мы можем очень красиво заметать следы". Бригадир ухмыльнулся, они разделили момент озорства.

"Нашел работы в пехотной школе в Уилтшире. Я реквизировал это. В документах сказано, что это для оценки на случай, если временные власти заполучат систему в свои руки в Северной Ирландии; и нет ничего, что говорило бы о том, что дяде Сэму нужно это вернуть. Если бы существовал риск того, что он уничтожит нас в ирландском небе, тогда мы должны были бы знать свои возможности. И если бы эти жукеры заполучили в свои руки ракеты класса "земля-воздух", то только через Штаты. Обложка, на самом деле, сработает довольно неплохо.'

- А как насчет персонала? - спросил я.

"Я взял на буксир парня, который раньше был с нами. Я думаю, дослужился до майора, прежде чем его обошли, он опытный специалист в этой части света, сейчас в FCO, привыкший к грязным работам. Надеюсь, вы извините меня, но мне нужны ваши чернила на этом, что-то вроде заявки на него.'

Министр иностранных дел подписал его, и бригадный генерал положил его в карман, прежде чем в голове министра иностранных дел прозвенел звонок. Умный ублюдок выбрал человека из личной конюшни министра иностранных дел и имел на это разрешение. Министр иностранных дел глубоко вздохнул и снова улыбнулся.

"Он был бы организатором, специалистом по ремонту. Нам нужен инструктор, я ищу его в заливе. В Маскате и Омане их довольно много, но это всего лишь деталь.'

Тебе потребуется сотрудничество сестры.'

"Я мог бы потребовать этого, но я этого не получу. Скажем так, мы обойдем SIS стороной, если вы хотите, чтобы это произошло. Если вы не хотите, чтобы это произошло, тогда мы можем вовлечь их, вплоть до их кровавых глоток.'

Министру иностранных дел казалось, что он ходит по льду. Он вспомнил грубость мужчины в частной столовой американского посольства. "Я очень хочу, чтобы это произошло", - сказал он отстраненно.

"Вам лучше предоставить это мне, сэр", - приветливо сказал бригадир. "Таким образом, это произойдет хорошо и удовлетворительно".

Министр иностранных дел услышал скрип автомобиля своей жены по гравийной дорожке.

"Благодарю вас, бригадир Фотерингей. Я вам очень обязан.'

* * *

Он поднялся на две тысячи футов от дна долины до вершины откоса за несколько минут за четыре часа. Он тяжело дышал, и вес заряженного рюкзака "Берген" отдавался в пояснице. Солнце взошло в голубое подернутое дымкой небо, и ветер подул с теплым удушливым воздухом, от которого пересохло в горле и захотелось воды. Он сопротивлялся страстному желанию, потому что марш-бросок, который ему было поручено совершить, занял бы у него еще пять дней, а воды у него было не больше, чем у него с собой, и на вершине горы он больше не нашел бы воды.

У него болела лодыжка. Не треснул, но болит от приземления после спуска с парашютом на большой высоте с низким раскрытием. Он не знал ни одного человека, который не признался бы, что у него похолодело в животе при мысли о свободном падении HALO и позднем прыжке с рип-кордом. Достаточно плохо прыгать с "Скайвэна", когда только лунный свет показывает каменистую почву, несущуюся тебе навстречу, чертовски глупо, когда ты летел в свободном падении и считал "один ананас", "два ананаса", вплоть до пятнадцати паршивых, сладких, грязных, кровавых фруктов.

Ему нравились эти горы, расположенные между пляжами Маската и северной оконечностью Омана, в Пустынном квартале. Не любовь к этим горам, но привязанность. Это было место солдата, место мужчины. Это было место грубого выживания. Если бы он был благодарен за что-либо в этой жизни, а если бы и был, то редко давал знать о своих чувствах, то он бы поблагодарил далекий Военный городок в Уайтхолле за постановление, по которому солдаты 22-го полка Специальной воздушной службы все еще могли отдыхать на этих великолепных холмах.

Когда он отдохнул, он встал и ослабил нагрузку на "Берген" и перекинул винтовку Armalite через предплечье, прежде чем отправиться на запад. И солнце, заходящее за ним, отбросило его тень на его путь.

Тюрбан скрывал его волосы, а мешковатые брюки прикрывали ноги, но сапоги, халат, большой рюкзак и высокоскоростная винтовка выдавали в нем военнослужащего британской армии.

На вершине откоса не было случайных наблюдателей. Если бы они были, если бы они наблюдали за его уходом со скального выступа, где он восстанавливал дыхание, то они бы вскоре потеряли его из виду. В силах этого человека было слиться с окружающими его верхними землями.

Он был капитаном Криспином.

Глава 2

"Ты опоздал".

"Я не был за рулем", - сказал Барни Криспин.

Он посмотрел мимо высокого, худощавого, как проволока, мужчины, который встретил его, чью руку он пожал у входа в здание терминала.

Он опоздал. В течение пяти часов он сидел в Дофаре, ожидая пересадки, которая завершила бы долгое, жаркое и бессонное путешествие из Маската в Равалпинди. Он был не в лучшем настроении, и ему не нужно было, чтобы незнакомец говорил ему, что он опаздывает.

Вчера утром он впервые узнал об этом. Полковник хотел бы видеть капитана Криспина. Перед обедом? Нет, сэр, не до обеда ... прямо сейчас, сэр. Санитар отдал честь, Барни что-то проворчал, заправил рубашку в шорты и неторопливо зашагал прочь через песчаную территорию в кабинет полковника. Теперь их было всего несколько - британских офицеров, которые обучали и "консультировали" вооруженные силы Маската и Омана. На полковнике не было ни знаков различия, ни мигалок. Пять минут разговора.

Что-то необычное, что-то из Лондона, особая просьба к капитану Криспину. Итак, дневной рейс в Дофар, короткий часовой перелет в Равалпинди. Собирай вещи на несколько недель, никаких писем домой о том, куда ты направляешься. В паспорте, лежавшем на столе полковника, в качестве его профессии было указано "Технический представитель". Может ли он спросить, что он будет делать в Равалпинди? Да, он мог бы спросить, но нет, ему не сказали бы, не могли сказать, потому что полковник не знал. Лучше просто смириться с этим, не так ли? Лучше соберись сам. У нас не так много свободного времени. Полковник пожелал ему удачной охоты, да, очень удачной охоты, и мы будем ждать вас, когда увидимся. О, быть молодым, да? Рукопожатие через стол. Салют у двери. Удачи.

Прощай.

Барнаби Криспин десять лет прослужил в регулярной армии, и семь из них в 22-м полку Специальной воздушной службы. Эти десять лет научили его некоторому терпению, он мог подождать еще несколько часов, чтобы ему объяснили, почему было сочтено необходимым выставить его из тихой квартиры в Маскате.

Ему не нравилось имя Барнаби, и он называл себя Барни. Он был ростом пять футов одиннадцать дюймов. Его волосы были светлыми с легким оттенком рыжины, когда на них падало солнце. Он был подтянутым, крепким, мускулистым. Он шел легкой походкой, припадая на носках. Он говорил с акцентом юга Англии, обычно отрывисто, как будто слова были водой из ванны и были бесполезными вещами. Нелегко читать этого человека, и его трудно игнорировать.

Теперь Барни Криспин стоял у входа в таможенно-иммиграционный зал и обозревал царящий вокруг него хаос. Мужчины с чемоданами, натягивающими веревочные крепления, женщины, согнувшиеся под тяжестью мягкой мебели лондонских универмагов, детишки в серых костюмах с длинными брюками и ярких платьях, держащие в руках жестяные игрушки и воющие. Все вокруг него толкали его, пихали его, пихали локтями, а он даже не знал, почему оказался в Равалпинди.

"Я не винил тебя, я просто сказал, что ты опоздал", - сказал Говард Росситер.

"Я не говорил, что ты обвиняешь меня, я просто сказал, что я не был за рулем".

Росситер решил, что нет смысла изображать хорошее настроение. Он встал с постели с первыми лучами солнца, чтобы встретить рейс. Он просидел около пяти часов, время от времени потягивая теплый апельсиновый сок, и ни разу не нашел никого, способного сообщить ему точное время прибытия.

Он пристально посмотрел в лицо молодого человека. Все равно, эти люди из SAS - высокомерные и тщеславные, потому что они чертова элита. Этот не выглядел иначе. Но ему пришлось поработать с этим, поэтому он изобразил тонкую лужицу улыбки.

За его виском была боль. Прошлой ночью он был с каким-то жалким бизнесменом, весь в моче, ветре и разговорах об успехе в деньгах, но это существо привезло в Пакистан кварту "Чивас Регал", а Росситер последние десять дней не брал в рот ни капли спиртного. Это нормально для делового человека проходить таможенный контроль, но не для кого-либо из линии Росситера. Черт с исламизацией, они согласились. О единственной чертовой вещи, о которой они договорились. Гадить на засушливые страны. Одному Богу известно, сколько они выпили, пока это существо расписывало триумфы своего рода торговли и, похоже, считало, что Росситеру должно быть интересно. Но он не был, ни на один атом. Карьерист Министерства иностранных дел и по делам Содружества, это был Говард Росситер. Не дипломат, дипломат был слишком великодушен для Говарда Росситера. Он был чиновником Министерства иностранных дел, подметальщиком дорог в Министерстве иностранных дел и по делам Содружества. Нужно сделать что-то, что не относится к разведке, не относится к посольству или высокой комиссии, тогда выкинь старину Росситера, потому что он хороший парень, который справляется со всем, хороший парень , который не запачкает руки и не имеет права ныть, если работа немного грязная.

В следующем году ему исполнилось бы пятьдесят. Его седые, коротко подстриженные волосы поредели. Его костюм был слишком велик для Пакистана в августе, но его рейтинг не дотягивал до заграничных надбавок на одежду. Он был бледен и обливался потом. Он думал, что ненавидит место, в которое его отправили, он думал, что ненавидел его с того момента, как сошел с трапа самолета из Хитроу, когда семейный скандал все еще звучал в его голове. Должна ли шестнадцатилетняя девушка находиться на вечеринке с выпивкой до трех часов ночи? С этого все и началось. Где-то по пути его жена заявила, что ей срочно нужен новый холодильник. Не мог бы он оставить чек? Нет, увы, он не мог. Какой кровавый способ покинуть дом. Никакого поцелуя в щеку, ни от его жены, ни от его дочери, ни от его сына, все еще лежащего в постели, только хлопнувшая окровавленная дверь и ухмылка на лице водителя такси, который слышал большую часть этого с тротуара. Ссора все еще раздражала.

Выйти через таможенные зоны на перрон, чтобы встретить пассажиров "Тристара", было его единственной с трудом заработанной победой за день. Он вложил в назойливого маленького пердуна в таможенной форме часть своего разума, и это было радостно. Прошло двадцать пять лет с тех пор, как Росситер был в Пакистане, и, Боже, как изменилось это место, и ничего к лучшему он не заметил.

Он вернул свою концентрацию. Снова улыбка. "Я Говард Росситер, обычно меня зовут Росс".

"Рад познакомиться с вами, мистер Росситер. Я Барни Криспин.'

"Ты не захватил с собой бутылку, не так ли?"

"Нет".

"Нам лучше забрать твою сумку".

Сумка Барни Криспина была одной из последних на конвейерной ленте.

Для него это не имело значения. Он пару раз зевнул, стоял, твердо расставив ноги, небрежно сложив руки на груди, и ждал, тихо наслаждаясь нетерпением Росситера, маячившего у него за спиной. Они достаточно быстро прошли паспортный контроль, и когда они покидали зону иммиграции, маленький человечек в форме отсалютовал Росситеру, как будто он был чертовым вице-королем, и это вызвало кривую улыбку на губах Барни.

Жара его не беспокоила. Это был его второй тур в Маскат и Оман, который был прерван. Солнце не обжигало его, только покрывало кожей его лицо и руки, и он мог впитывать ароматы Востока.

Холщовая сумка для переноски была собрана.

Росситер протолкался плечом сквозь толпу таксистов у терминала, как будто он был человеком, которого ждал лимузин с шофером. Барни последовал за ним. Когда от него не требовалось руководить, он был достаточно счастлив следовать. Сквозь шум, сквозь тела, сквозь крики. Возвращение домой в некотором смысле, что-то вроде дома, дома, который когда-то был в истории его семьи. Его дед был здесь, женился на его бабушке здесь, его отец родился в каком-то продуваемом мухами военном городке по дороге во времена правления. В одном ящике в Англии были фотографии, старые, с загнутыми краями, цвета сепии. Его дед умер здесь, дальше по дороге. Это стало своего рода возвращением домой, туда, где его семья бывала раньше.

Это был не лимузин, а ободранный краской "Лендровер".

"Ты будешь умирать от желания узнать, о чем все это. Мне жаль, но вам придется подождать, пока мы не доберемся до отеля.'

Барни поднял брови. Он не присоединился к игре. Он не выказал ни намека на разочарование. Росситер страдал бы, потому что он еще не мог сыграть большого инструктора. Барни бросил свою сумку на открытое заднее сиденье "Лендровера".

На дороге было достаточно опасности, чтобы не отвлекать водителя светской беседой.

Они лавировали среди занавесей велосипедистов в белых одеждах. Они запинались на перекрестках, где нельзя было уступать дорогу. Они свернули на обочину, чтобы избежать столкновения с грузовиками, несущимися по короне. Росситер склонился над рулем, скрежеща зубчатыми передачами, сосредоточенный на движении, как будто участвовал в бою. Они свернули с главной дороги через полчаса.

Теперь их окружал густой зеленый подлесок и белостенные бунгало дипломатического корпуса Исламабада. Лиловые цветы джакаранды на деревьях увядали. Довольно симпатичная, подумал Барни. В Маскате не видно ни одного кровавого цветка, и нет дождя, чтобы они выросли. Только солнце и ветер, солнце и горы.

"Они тебе ничего не сказали?"

"Ничего".

"Значит, тебя не спросили, хочешь ли ты эту работу?"

"Я не ожидаю, что меня пригласят", - сказал Барни.

"Ну, это немного необычно, но совсем не ошеломляюще. На самом деле, я ожидаю, что вы подумаете, что это довольно просто.' Барни не стал подсказывать ему, и Росситер больше не вызывался, так что они молча поехали в отель.

* * *

Барни постучал в дверь.

- Пойдем. - Приглушенно и безапелляционно, как будто он был чертовым директором. Но, конечно, Барни пришлось подождать, пока Росситер вспомнит, что дверь мог открыть только он сам. Он смеялся, когда вошел в комнату, и Росситер посмотрел на него с раздражением.

"Я заказал немного кофе".

"Хорошо".

"Пожалуйста, присаживайся, Барни".

Барни сел. Он был близко к окну, и рядом с ним был стол с портфелем на нем. Он сцепил руки, положил на них подбородок. Он ждал. Росситер проигнорировал его, меряя шагами комнату, пока не раздался тихий стук в дверь. Росситер впустил официанта, размашисто подписал квитанцию, отнес поднос к столу, услышал, как за его спиной закрылась дверь.

"Молоко?"

"Нет".

"Сахар?"

"Нет".

Росситер налил жидкий черный кофе, пододвинул чашку с блюдцем к Барни.

Росситер снова шел, подняв голову, как будто считал мух на потолке, собираясь с мыслями. Внезапно он остановился, повернулся и посмотрел на Барни из центра комнаты. Барни уставился на него в ответ.

"Это должна быть операция с высокой степенью безопасности ..."

Барни склонил голову. Боже, что за дерьмо.

"Не могли бы вы прочитать это, пожалуйста?"

Росситер достал из внутреннего кармана пиджака конверт и передал его Барни.

Барни открыл его. Бумага Министерства обороны, подпись бригадира. Капитан Барнаби Криспин должен был работать в Пакистане под руководством мистера Говарда Росситера, FCO. Барни разорвал конверт и письмо, бросил обрывки в пепельницу на столе и поджег их.

Росситер кашлянул, выпрямился, дважды привстал на цыпочки и начал говорить. "С помощью вертолета Советы добились довольно значительного превосходства над моджахедами. Вертолет, о котором идет речь, - Ми-24, бронированная ходовая часть, бронированная кабина, большой ублюдок. Они практически неуязвимы, они впитывают огонь стрелкового оружия, игнорируют его, плюют на него. Они суровы, афганские соплеменники, но Ми-24 заставляет их бежать, заставляет их обосраться. Еще пара лет вертолетов, и есть перспектива того, что моджахеды серьезно потеряют эффективность. Мы этого не хотим. Нам нравится все так, как есть на данный момент, нам нравится, что дюжина советских дивизий была укушена, нам нравится, что Советы получили пинки по всему Третьему миру за агрессию против маленькой страны. Мы думаем, что парням в горах нужен небольшой укол в руку, и у нас есть возможность его предоставить.'

Мы прибываем, подумал Барни, медленно, но наконец. Его глаза не отрывались от лица Росситера.

"Мы собираемся взорвать вертолет, Барни... или два, или три. Я не знаю, сколько. Как раз в тот момент, когда они будут лететь, в безопасности, приятные и счастливые, мы устроим им чертовски сильный шок в задницу, в выхлопную трубу. Мне хотелось бы думать, что мы будем там, чтобы увидеть это, когда это произойдет. Но это уже слишком. Я мастер, ты инструктор, но мы не выходим на поле. Мы строго на скамейке запасных. Я нахожу людей, с которыми мы работаем, вы обучаете их, и они переходят границу и делают свое дело. Мы не пересекаем границу, Барни, ни при каких обстоятельствах, но с моей организацией и твоим опытом они пересекают границу, вплоть до задней части Ми-24.'

Росситер остановился. Он увидел, как изумление расползается по лицу Барни, словно облако, заслонившее солнечный свет. Он ринулся дальше. Итак, мы получаем двойную премию. У нас никогда не было достойного взгляда на современный Ми-24, и это будет исправлено. Я не предлагаю им погрузить обломки этой чертовой штуковины на караван мулов и привезти их к нам, но у них будут камеры, они проверят все документы внутри, и их проинформируют о том, какие части электроники мы хотим перевозить вручную. Ты не можешь до конца в это поверить, не так ли?'

"Я не знал, что у них есть яйца", - сказал Барни.

"Они могут быть довольно напористыми, когда настроены на это, наши хозяева".

"Что это за ракета?"

"Красный глаз, американец..."

"Британская и американская политика заключается в том, чтобы не поставлять ракеты".

'Redeye отправляется в Израиль. Израиль отправляет корабли в Иран, когда они разбирались с Ираком. Иран - канал для моджахедов ... На наборе под последним слоем краски будет израильская маркировка, верхний слой будет иранским. Хорошенькая?'

"Очень красивая, и ты здесь уже месяц?"

"Найти людей, которые уволят Редайя, которых ты будешь тренировать".

"Ты нашел их?"

Росситер отвернулся от Барни, посмотрел в окно. "Я думаю so...it это нелегко. Должны были быть люди, в которых мы могли быть достаточно уверены, что они не разболтают миру, что у них было.'

"И у вас есть эти люди?"

"Я сказал, что нашел их, но это моя проблема. Твоя работа - обучать их". Резкость в голосе Росситера.

"Я обучу их, мистер Росситер... Если вы их нашли. Сколько ракет?'

Росситер не обернулся к Барни. Его ответ пришел быстро, без обиняков. "Двенадцать".

"Двенадцать..." - насмешливо повторил Барни цифру.

"Это то, что у меня на подходе".

- И что это двенадцать изменит? - спросил я. - Это связано с честью.

"Кто сказал, что это должно что-то изменить? Это дает нам Ми-24, это дает нам сотню фотографий, это дает нам руководства, это дает нам датчики обнаружения и фиксации цели, датчик передачи данных на низкой скорости, антенну IFF, доплеровский радар, вы хотите остальное? И если мы уничтожим нескольких из них, подумайте о моральном духе, о том, что это сделает для моджахедов в их пещерах, в их горах.'

"Двенадцать", - тихо произнес Барни, обращаясь к самому себе.

"От вас не требуется выражать мнение".

Барни холодно улыбнулся. "Вы не услышите от меня никакого мнения, мистер Росситер".

"Ты можешь называть меня Росс, я тебе это говорил".

"Я бы хотел руководство Redeye, я давно его не видел".

"Ты обучался этому в Германии. Я прочитал это в вашем досье.'

"Ах, да? Было ли в досье дело об исчезновении парня из Министерства иностранных дел во время прогулки в Ливии или нет? Ну, я бы не хотел вас расстраивать, не так ли, мистер Росситер?'

"Я скажу тебе, что там написано, Барни. Здесь написано "Он хладнокровный педераст". Чей-то командир написал это в. Те самые слова. ' Кривая ухмылка на его лице.

"У вас есть руководство Redeye?"

"Ваше чтение перед сном". Росситер достал из портфеля помятое руководство в ручках и отдал его Барни.

"А правительство Пакистана?"

"Если бы они что-нибудь услышали, мы были бы на свободе через пять минут".

- Британское высшее командование?'

"Местный ведьмак привозит оборудование. Он не узнает, что в посылке. Росситер подошел вплотную к Барни. "Я надеюсь, что мы сможем хорошо работать вместе", - хрипло сказал он.

"Я надеюсь на это".

"Я так понимаю, твой дедушка был в Афганистане".

"Он умер там".

"Я читал это".

"Он умер после того, как они выкололи ему глаза, отрезали яички. Потребовалась штыковая атака целого взвода, чтобы вернуть его тело. Он похоронен там.'

"Я не знал".

Третья афганская война, 1919. Почему ты должен был знать?' На губах Барни появилась улыбка, невеселая улыбка. "Ты любишь поэзию?"

"Я многого не знаю..."

"Попробуй это...

"Когда тебя ранят и оставляют на равнинах Афганистана,

"И женщины выходят, чтобы разрезать то, что осталось,

"Шутка ли, катись к своей винтовке и вышиби себе мозги

"И иди к своему Богу, как солдат..."'

Барни посмотрел Росситеру прямо в лицо, голубые глаза-буравчики проникли в смущение пожилого человека. "Он был слишком тяжело ранен, чтобы обратить свое оружие против себя, но они услышали его крики, прежде чем вонзить штык, чтобы вернуть его тело. Я не думаю, что это было в файле. Увидимся за ужином, мистер Росситер.'

"Я сказал тебе называть меня Росс".

Но дверь за ним уже закрылась..

Глава 3

Росситеру было лучше со сном позади, он был почти человеком и почти интересным для Барни.

"Посмотри на это с другой стороны, Барни, с точки зрения оппозиции. Есть люди, подобные вам, вашего возраста, вашего опыта, которые командуют полетами Ми-24, одним или двумя полетами, и вы собираетесь сообщить им, что ведется другая игра, игра Redeye. Три с лишним года эти ублюдки парили вверх-вниз, впитывая огонь стрелкового оружия, как укус комара ... и вдруг, из ниоткуда, черт возьми, появляется огромный огненный шар, и Иван ныряет, и он кричит, и следующее, что он осознает, это то, что он мертв. Им было очень легко, этим ублюдкам, кромсать деревни с высоты пятисот футов. Теперь они немного попотеют, и им не будет так чертовски приятно седлать лошадей по утрам. Подумайте, что это сделает и с волосами на земле тоже. Будут чертовски кричать и петь, не так ли, хейри?'

Барни прожевал свой тост, проговорил с набитым ртом: "Мне нужны подробности о задней части".

"У меня все это есть".

"Мне нужны карты и фотографии inside, где это будет использоваться".

"У меня это тоже есть".

"Я хочу немного прощупать почву".

"На этой стороне то же самое, что и у них, это прекрасно".

"Это все, что мне нужно на данный момент, но я хочу это до того, как мы встретимся с группой".

"Тогда мы уберемся из этой дыры, отправимся в Пешавар".

"Как далеко Пешавар?"

"Три часа езды, полдня на нашем тракторе. Пешавар - это место, где сосредоточены основные беженцы и базовые лагеря Сопротивления, последний крупный город перед границей.'

"Мой отец родился там. Вы собираетесь надеть этот костюм, мистер Росситер?'

"Почему бы и нет?"

"Только то, что ты будешь довольно сексуальным".

Барни встал, отошел от стола, оставив Росситера расплачиваться.

Росситер на мгновение замер как вкопанный. Этот человек смеялся над ним? Или просто фантазия Росситера? Он встал из-за стола, и его колено зацепилось за край. Стол затрясся, и его кофе пролился на белую скатерть. Он догнал Барни в проходе возле бутика.

"Все будет хорошо, Барни".

"Конечно". Барни улыбался, и в его глазах вспыхнул огонек.

"Действительно хороший, я имею в виду".

"Иначе нас бы здесь не было".

Барни ослабил хватку Росситера на своей рубашке и направился в свою комнату. Росситер вернулся в кофейню, чтобы оплатить их счет.

* * *

Они выехали на запад из Исламабада в постоянном потоке с такси, легковушками и грузовиками, кричащими хором о своем протесте позади них. Росситер ограничился выкриками оскорблений, когда его подрезали проезжающие машины, в остальном молчал.

Рядом с ним сидел Барни, вцепившись пальцами в напечатанную на машинке заднюю панель, чтобы защитить ее от порывистых сквозняков, проникающих через боковые стекла. Когда Росситер бросил на него взгляд, он увидел только сосредоточенно нахмуренный лоб под волнами ниспадающих светлых волос. В Лондоне говорили, что этот человек будет хорошим, говорили, что он серьезный, а не чертов ковбой. Ему чертовски не хватало человеческих отношений, но они этого не говорили.

Барни читал. Заяц, затем гончая и, в конечном счете, Хип породили Лань. Задняя версия A, представленная 16-й тактической воздушной армии в Восточной Германии в 1974 году. Боевой вертолет превзошел все ожидания. Здоровенный жукер, общий вес в снаряженном состоянии десять тонн, диаметр несущего винта пятьдесят шесть футов. Могущественный ублюдок. Два турбовальных вала Isotov TV-2 мощностью 1500 л.с. Барни просмотрел диаграммы, которые показывали степень титановой брони, защищающей кабины стрелка и пилота, а также двигатели, топливные баки, коробку передач, гидравлику и электрические системы. Максимальная наземная скорость и максимальная высота - 200 миль в час и 18 000 футов. Вооружение: 32 х 57-мм ракеты S5 и управляемые ракеты Swatter или Spiral, а также проходимый четырехствольный 12,7-мм пулемет с барабанами на 1000 бронебойно-зажигательных патронов. Но в конструкции II Hind не было подавления инфракрасной сигнатуры. Выхлопные газы двигателя, которые являются целью для самонаводящейся ракеты класса "земля-воздух", были признаны западной оценкой неудачно расположенными, безопасными для всего, кроме семейства Redeye. Барни провел быстрыми штрихами по диаграммам, чтобы измерить для себя видимость пилота и стрелка. Он рассчитал скорости спуска и набора высоты. Наконец, он прочитал, что оборонительная сила Hind заключается в ее собственной атакующей и контратакующей способности. Любой, кто стреляет в лань, должен быть уверен, что вырубит ее сразу. Все, что меньше смертельного удара, влечет за собой смертельный контрудар.

Барни засунул папку обратно в портфель Росситера.

"Это довольно хорошее оружие".

"Довольно неплохо" - это немного мягко сказано, - сухо сказал Росситер. "И на европейском театре военных действий он присматривает за нашими танками. Наши танки и наши вертолеты, которые присматривают за своими танками.'

"Даже с красным глазом это не так просто".

"Что не так просто?"

"Вы не можете просто направить Redeye в небо, когда над вами вертолет, и улететь. Это еще не все.'

"Ты собираешься еще немного научить хейри этому", - резко сказал Росситер.

"Я собираюсь попытаться научить их".

"Ты собираешься учить их. Это то, для чего вы здесь.'

"Есть сигнальные ракеты-приманки, которые отвлекают ракету. Существуют всевозможные процедуры. Пилоты будут обучены европейским условиям, они будут знать, как управлять противоракетами.'

"Ты все это расскажешь хейри".

"Я говорю, что это будет нелегко", - тихо сказал Барни.

"Я не говорил, что это будет легко".

* * *

В Аттоке они пересекли реку Инд, в Новшере они миновали лагеря пакистанских танковых бригад. Росситер выехал на новую дорогу, наполовину законченную и трясущуюся до костей, въезжая в облако пыли от идущего впереди грузовика.

Сначала в виде карандашной линии, затем в виде цветной полоски Барни увидел горы, которые находятся к западу от Пешавара. Они лежали, как далекая стена, простирающаяся вправо и влево, пока не растворились в дымке. Позади них был Афганистан.

Отец отца Барни совершил это путешествие. Более шестидесяти лет назад он приехал на поезде со своим батальоном и путешествовал по линии, которая все еще проходила рядом с новой дорогой, и видел те горы, и видел буйволов у путей, и видел стены деревень из обожженной грязи, и видел, как женщины ныряли, скрываясь из виду, и видел, как дети бежали рядом с экипажами, как они сейчас бежали рядом с гружеными грузовиками. Мать его отца прошла этот путь и вернулась, вернулась с ребенком и без мужа.

Они достигли Пешавара.

Они миновали высокие кирпичные валы, окружавшие форт Бала-Хиссар, и втиснулись в путаницу мотороллерных такси, конных повозок, ярко раскрашенных автобусов и груженых грузовиков. Палец Росситера постоянно был на кнопке звукового сигнала, его лицо было пунцовым от ярости, когда он преодолевал одно препятствие за другим.

"Куда мы направляемся?" - Спросил Барни.

"Я снял бунгало. Парень из одной из благотворительных организаций для беженцев, уехал домой в отпуск. Это исключено.'

Наконец Росситер свернул "Лендровер" с главной дороги на грунтовую полосу. Они проезжали между маленькими бунгало и смотрели то на один поворот, то на другой.

"Это не совсем Итон-Плейс для благотворителей", - сказал Росситер уголком рта.

Он должен был заговорить, Барни понимал это, и пожилой мужчина жаждал ответа. Для Барни было бы просто завязать светскую беседу о ценах на пиво, чертовски ужасном правительстве, Пакистане, отправляющемся в "живодеры", о чем угодно. Это был не его путь.

Барни смотрел на бунгало, когда Росситер затормозил. Вместо гаража был небольшой забетонированный дворик, а за ним приземистое здание с приподнятой верандой. Рядом с кухонной дверью была наполовину скрыта кирпичная будка для прислуги. Вокруг веранды были неухоженные цветочные клумбы, с которых бугенвиллеи тянулись к потрепанным белым оштукатуренным стенам.

"Что ты об этом думаешь?"

"Отлично", - сказал Барни.

"Что бы ты сделал, если бы я дал тебе пинка под зад?"

"Я бы переломал кости в твоей руке", - сказал Барни.

"Просто интересно, жив ли ты, вот и все". Росситер рассмеялся, громко и блеюще.

Барни отнес сумки в бунгало. Росситер пробормотал что-то о том, что повар вернулся в свою деревню на время отпуска для благотворителей, что им придется самим заботиться о себе, и занял спальню с кондиционером. Барни был в соседней комнате, кровать с железным каркасом, шкаф, который не закрывался, потому что дверцы перекосились. Он наступил на мечущегося таракана, пачкая кафельный пол. Вода нерешительно полилась из холодного крана в раковине, он набрал достаточно в сложенные чашечкой ладони, чтобы смыть пыль с лица.

Росситер стоял в дверях.

"Что у нас на остаток сегодняшнего дня?"

"Мы принимаем доставку сегодня вечером, но сначала я хотел бы, чтобы вы кое-что увидели. Это короткая поездка, много времени не займет ". Что-то вроде усмешки на лице Росситера.

Пятнадцать минут в "Лендровере".

Они остановились за пределами комплекса и прошли через открытые ворота между высокими стенами. На центральном флагштоке развевался красный крест на белом фоне. Медсестра-европейка в белоснежном плыла по земляному полю, как будто не замечая ничего вокруг. Она увидела Росситера и склонила голову в формальном приветствии. Санитар с покатыми плечами, седобородый, с печальным лицом, катил инвалидную коляску вниз по деревянному пандусу, человек в инвалидной коляске чихнул, но не смог поднять руку, чтобы вытереть грязь. Внутри комплекса было две хижины, длинные , низкие и одноэтажные. Барни знал, что от него требуется. Он подошел к широкой центральной двери ближайшей хижины, остановился, чтобы дать глазам привыкнуть к серому интерьеру. Он насчитал пятнадцать коек для пациентов с параличом нижних и парализованных нижних конечностей. Он видел головные зажимы, которые удерживали череп в полной неподвижности, он видел кровати других людей, наклоненные так, чтобы их тела можно было перемещать и пролежни были менее острыми. Все они были мужчинами, в обеих хижинах. У всех пассивные глаза, такие же беспомощно приоткрытые рты. Он заставил себя пройти мимо каждой кровати, мимо каждого инвалидного кресла и каждому мужчине попытался улыбнуться в знак утешения.

Он вышел на солнечный свет, в живой мир. Он шагнул к Росситеру лицом.

"Очень умно", - прошипел Барни.

"Я подумал, что есть шанс, что вы не совсем понимаете, о чем идет речь", - приветливо сказал Росситер. "Вертолеты выполнили большинство из них. Повреждения позвоночника, вызванные осколками ракет или нахождением под зданиями, разрушенными боевыми вертолетами. Довольно мрачная мысль, не так ли, если единственное лечение - это дни езды на спине мула? Сюда попадают лишь немногие, это те, что заканчиваются недалеко от границы. Привести тебя сюда было моим способом надрать тебе задницу, не сломав при этом руку.'

* * *

С наступлением темноты, после ужасного ужина из консервных банок, организованного Росситером, они выехали из Пешавара на дорогу Кохат.

Не было уличного освещения. Животные и люди поздно появились из темноты в свете фар "Лендровера", Росситер был спокоен, но его лицо выражало удовлетворение, как будто он одержал что-то вроде победы в реабилитационной клинике Международного Красного Креста и получал удовольствие от успеха. Барни попытался забыть о том, что видел, но не смог. Невозможно игнорировать парализованные тела и опустошенные черты мужчин, которые пришли с войны через горы. Выползала луна, тонкий серп, который бросал лишь слабый свет на поля и дома, лежащие ниже дамбы. Дорога. Из темноты, из нескольких крошечных огоньков, доносился пузырь шума, голосов, звуков животных, бегущей воды в дамбах каналов, пения песен по радио.

Они ехали почти час, пока не доехали до перекрестка, где Росситер съехал с дороги и столкнул "Лендровер" в грязь, прежде чем выключить двигатель и фары. Вокруг них была ночь и москиты. Барни ждал, когда Росситер заговорит, Росситер хранил молчание. Иногда фары встречного грузовика освещали кабину Land Rover, и тогда Барни мог видеть, как предвкушение появляется на лице Росситера, а затем исчезает с прохождением автомобиля.

Это был японский пикап, который, наконец, нащупал позицию рядом с Land Rover. Из кабины вышел мужчина. Довольно молодой, ровесник Барни, одетый в униформу белого человека, состоящую из гольфов, отглаженных шорт и рубашки с открытым воротом, украшенной карманами.

"Он думает, что это радиомузыка, думает, что ты волшебник связи, думает, что мы устанавливаем пост для прослушивания", - прошептал Росситер.

Фары грузовика были выключены, Барни услышал, как осторожно закрылась дверь. В окне Росситера мелькнула тень лица.

"Ты можешь помочь мне, старина. Одному Богу известно, что у вас там, весит, черт возьми, полтонны, вы сможете услышать, как они ковыряются в носу в Кабуле с этой кучей. Я был чертовски близок к тому, чтобы погрузить это на грузовик. Ты можешь снять это". Резкий, ясный акцент частного образования на юге Англии.

Барни удивился, как они выбрали его. В Маскате были призраки, самоуверенные и надменные негодяи, которые упивались своей таинственностью.

Росситер направил луч фонарика через окно на деревянный ящик, который был привязан к кузову грузовика. Луч нашел трафаретную печать, и Барни наклонился, чтобы прочитать буквы. Личная обстановка Британской верховной комиссии в Исламабаде хрупкая.

"Прошел таможню Карачи, как сон".

- Спасибо, - сказал Росситер.

"Ни за что. Что с ним будет потом?'

"От этого избавятся, не твоя забота".

"Я не так легко волнуюсь, друг. Если вы двое пересядете, мы поместим это на заднее сиденье вашего.'

Барни и Росситер вышли из "Лендровера". Вместе они вытащили ящик из грузовика и перекинули его через задний борт "Лендровера". Стенки квадратного ящика были чуть больше четырех футов в поперечнике. Барни взял напряжение на себя, Росситер был хрюкающей второй скрипкой.

"Не нужно поднимать шум, я сделал это сам", - сказал ведьмак.

- Спасибо, - сказал Росситер без доброты.

"Ты будешь действовать немного мягче, не так ли?"

"Зависит от того, что ты подразумеваешь под "мягко".

"Вы не из Лондона, возможно, вы не так хорошо знаете местную сцену. Если вы собираетесь сидеть на вершине горы с чертовски отличным радиоприемником, то Pakkies не будут так довольны. Если они найдут тебя, начнется изрядный переполох. У меня здесь происходит полезное сотрудничество ...'

"Почему бы тебе просто не отвалить?" - сказал Росситер.

"У меня есть четкое представление о том, что там происходит, и без того, чтобы тебе приходилось сидеть на горе и слушать радио".

"Отвали, будь добр, и не указывай мне, как вести мое шоу".

"Я просто говорю вам: люди из Лондона - это просто чертова досада".

- Спокойной ночи... - Росситер повернулся, чтобы забраться обратно в "Лендровер". "Возможно, когда ты станешь совсем большим мальчиком, тебе просто удастся узнать, что происходит".

Барни ухмыльнулся в темноте. Он услышал сердитый вздох ведьмака. Он опустился на свое место, а Росситер ушел, шумно развернувшись, прежде чем Барни успел закрыть дверь.

"Наглядный урок такта и осмотрительности, мистер Росситер".

- Высокомерный маленький засранец. - Росситер рассмеялся.

Когда мимо них проехала машина, направлявшаяся в Кохат, Барни увидел, что Росситер все еще широко ухмыляется про себя.

Они подогнали "Лендровер" задним ходом к ступенькам веранды и отнесли ящик в комнату Барни, прежде чем включить свет. Росситер почти сразу сказал, что идет спать. Барни задернул хлопчатобумажные занавески. Он достал из своего набора тяжелый нож и начал вытаскивать гвозди, которыми был скреплен ящик. Доски скрипели, когда он поднимал их. Барни не был любителем оружия. В свое время он сталкивался с ними, но не в полку. Оружие было не более и не менее чем инструментом в ремесле Барни.

Он не мог бы сказать, почему Redeye отличался для него от любого огнестрельного оружия, с которым ему приходилось иметь дело. Он увидел тонкие симметричные очертания верхнего слоя труб, которые защищали ракеты и были обернуты в промасленную водонепроницаемую бумагу, в каждой из которых находилась одна ракета и аккумуляторный блок охлаждения. Отдельно и прикрепленными к стенке ящика с помощью полистироловых наполнителей были приклад для пусковой трубки и оптический прицел. Когда он на несколько секунд опустил взгляд на упакованные трубки и механизм запуска, его охватило чувство нелепости, и он встряхнулся, как будто хотел избавиться от галлюцинации, а затем поднял доски ящика. Он убрал персидскую надпись, которая перекрывала еврейский шрифт, и ударил сжатым кулаком по дереву так, что гвозди снова вошли в гнезда.

Он долго и хорошо спал той ночью.

* * *

"Он говорит, что моджахеды научились быть осторожными с иностранцами, которые приходят с предложениями помощи ..." - сказал мальчик, игравший роль переводчика.

Росситер вздохнул. "Вы должны объяснить, что помощь, которую мы собираемся предложить, очень позитивна".

Росситер откинулся на спинку низкого дивана с пластиковым покрытием. Барни сидел рядом с ним, его глаза были настороженными, он не двигался. Они услышали, как мальчик заговорил, затем ответ.

Мальчик повернулся к Росситеру. "Он говорит, что здесь был лидер вашей страны, и великие люди Америки, и Германии, и Франции, и принцы Саудовской Аравии. Все они предложили свою помощь, все они обещали свою поддержку. Все они говорят нам, что мы боремся за свободу, все они говорят нам о нашем мужестве и о том, что мы герои. Он говорит, что они не хотят, чтобы им рассказывали об их мужестве, и что они герои, они хотят обещанной помощи...'

Прошло четыре часа с тех пор, как Росситер и Барни поехали в лагерь беженцев под Пешаваром. Они прошли между открытыми коллекторами, они прошли между рядами палаток, окруженных глинобитными стенами, они пришли к сборному дому лидера. Теперь они сидели на диване, а вокруг них в затемненной комнате было полно мужчин. Воины с ястребиными глазами, остроносые, с длинными пальцами и густой бородой мужчины. Некоторые стояли, некоторые сидели на полу. Только у их лидера был еще один стул.

Четыре часа, и одному Богу известно, сколько крошечных чашечек сладкого чая Барни послушно выпил. Он привык к этому, именно так это произошло в Маскате. Ему почти стало жаль Росситера. Росситер в своем окровавленном костюме, как будто он окружной комиссар, пришедший решить проблему с мешком, полным бус. Он бы научился.

Часть плана возникла во время поездки в лагерь. Росситер нашел группу, да. Но группе на самом деле не было сделано предложения. Нет, это было слишком затянуто. Он нашел группу, которая боролась, которая не просто говорила о борьбе, это то, что сказал Росситер. Но Redeye, Redeye был далеко в будущем. О Redeye никто не говорил. И статус Росситера еще не был установлен. Итак, они проговорили четыре часа, и, судя по тому, как все шло, им предстояло проговорить еще четыре чертовых часа.

Барни удобно устроился на диване и мог наблюдать за замкнутыми лицами сражающихся мужчин и задаваться вопросом, выглядели ли те, кто убил его дедушку, как-то иначе.

"Я пришел поговорить с лидером о реальной помощи, скажи ему это". Росситер коротко проинструктировал мальчика. Рука Барни скользнула к рукаву Росситера. Спокойно, старина, спешить некуда.

Снова обмен словами между лидером и мальчиком.

"Он говорит", - мальчик выболтал ответ. "Он говорит, что ему не нужны одеяла или еда для его людей. Он говорит, что каждый раз, когда моджахеды просили реальной помощи для работы, которую они должны выполнить, им в помощи было отказано.'

Рука Барни крепче сжала рукав Росситера: "Спроси его, в чем заключается реальная помощь, в которой он нуждается".

Росситер бросил на него раздраженный взгляд. Это был первый перерыв.

"Весь мир знает, какая помощь необходима", - дерзко ответил мальчик, не обращаясь к лидеру. "Нужна помощь, чтобы справиться с вертолетом..."

Мальчик замолчал, переводя для старика с белой бородой, в узких очках, белых хлопчатобумажных брюках и расшитом жилете, у ног которого он сидел. Из темных уголков комнаты донесся одобрительный рокот, затем разноголосица голосов. Мальчик переводил взгляд с лица на лицо, впитывая разговор. Мальчик хлопнул в ладоши, призывая к тишине.

"Они говорят, что с тех пор, как первые иностранцы пришли, предлагая нам помощь, мы просили помощи в борьбе с вертолетами. Вертолет бронирован, защищен, против него у нас есть винтовки. Говорят, что может сделать винтовка против брони? Они говорят, что вертолет уничтожает их, потому что им не оказывают помощи, о которой они просили. Они говорят, что если бы иностранцы заботились о своей свободе, то им было бы предоставлено оружие для уничтожения вертолетов.'

Росситер посмотрел в лицо Барни. Барни слегка поднял палец, жест, который Росситеру не следовало произносить.

"Я повторяю, в чем заключается реальная помощь, которая необходима?"

Мальчик перевел, в ответ раздались громкие голоса.

Мальчик поднял руку, призывая их к молчанию. Дерзкий маленький ублюдок, подумал Барни, но он может быть дерзким, когда он симпатичный, с гладкими щеками и когда его спина опирается на колени лидера.

"Они хотят ракету - ракету, которая уничтожит вертолет".

"Какую ракету вы хотите, чтобы она сбила вертолет?"

"Мы попросили у американцев Redeye, мы попросили у египтян SAM 7, мы попросили у британцев Blowpipe. Мы знаем, что доступно, мы не просто крестьяне с полей, мы знаем названия ракет, мы умеем читать ", - мальчик катапультировал свой ответ Барни без паузы для перевода.

"Какой из них лучший?"

"Красный глаз", - мгновенно отреагировал мальчик.

Росситер наклонился поближе к Барни. "Куда, во имя всего святого, ты направляешься?"

Барни откинулся назад. "Я подумал, что нам лучше заняться тем, что ты должен был сделать на прошлой неделе".

- Будь осторожен... - прошептал Росситер и покраснел.

Барни мило улыбнулся Росситеру. Все взгляды в комнате были прикованы к нему. Глаза сражающихся мужчин. Он видел вертолет, он видел вспышку взрывающегося пламени, он видел глаза и лица этих людей, когда они медленно перебирались от укрытия к укрытию, от камня к камню, по дну долины, медленно приближались к выжившим после крушения вертолета. Он вытер пот с лица.

"Я собираюсь убрать их всех", - сказал Барни. "Все, кроме мальчика и старика".

Час спустя они вышли на яркое послеполуденное солнце. Сделка была заключена.

Лидер племенной боевой группы афганских моджахедов, семнадцатилетний юноша, выучивший английский в лицее в Кабуле, чиновник Министерства иностранных дел и по делам Содружества и капитан 22-го полка Специальной воздушной службы - все они пожали друг другу руки в знак заключения сделки.

- Ты хорошо справился, - хрипло сказал Росситер, когда они сели в "Лендровер".

Глава 4

Задолго до этого Барни знал пословицу таджикского народа на севере Афганистана, которая гласила: "Доверяй змее больше, чем блуднице, а блуднице больше, чем патану".

Люди, которых он обучал стрелять ракетой "Редай", были южанами, патанами.

Он не принес оружейную систему в первое утро. Он принесет это позже. Сначала он проанализирует людей, которых ему предстояло учить. Они вышли на дорогу Джамруд, к первым предгорьям на подходе к Хайберу. Барни сказал, что только шесть человек. Их было четырнадцать. Барни сказал, что приходить должны только молодые и подтянутые, настоящие бойцы. Бороды четырех мужчин были седыми от возраста. Они ехали в ржавом фургоне "Фольксваген", прижавшись друг к другу, вдыхая запахи, отхаркиваясь и сплевывая вместе, солнце не взошло и двух часов назад, а жара была удушающей.

Впереди, рядом с водителем, сидел мальчик, который делал переводы.

Дорога вела их мимо больших лагерей беженцев. Два с половиной миллиона перемещенных лиц из Афганистана, живущих в палатках или в глинобитных домах, которые они построили для себя. Три с половиной миллиона их домашнего скота, пасущегося на земле на окраинах лагерей, овец, коз и крупного рогатого скота. И они верили, что однажды они вернутся домой, вот почему они терпеливо сидели перед своими палатками или домами из сырцового кирпича и ждали победы. Однажды...

Барни никогда раньше не видел лагерей беженцев, в этих лагерях было что-то нереальное, что-то, что случалось только с другими людьми. Он задавался вопросом, мог ли бы он когда-нибудь быть беженцем, мог ли бы он сидеть с трубкой и чашкой сладкого чая, ожидая победы, которая была бы одержана вдали от десяти дивизий советской армии.

Барни наклонился вперед, преодолевая толпу людей в кузове фургона, он постучал пальцем по плечу мальчика.

"Как тебя зовут?"

"Я Гул Бахдур, что принадлежит тебе?"

"Я Барни, Гул Бахдур. Почему в этих лагерях так много людей - какую ношу они больше не могли нести?'

"Некоторые иностранцы говорят, что это потому, что у них здесь бесплатная еда. Это ложь, мистер Барни. Это атаки с воздуха.'

"Скажи мне".

"Вертолеты атакуют деревни. На вертолетах есть бомбы и ракеты. Нет никакой защиты от вертолетов.'

"Всегда вертолеты".

"До прихода Советов в Афганистан эти люди не знали страха. Невозможно было заставить патана бояться, но патан боится вертолета, ты меня понимаешь?'

"Я понимаю тебя".

"Мистер Барни, вы солдат?"

"Что-то вроде солдата".

"Вы бы не испугались вертолета?"

"Я понимаю тебя".

"Если вы правдивы, если вы признаете, что у вас тоже был бы страх, тогда вы поймете, почему мы покинули наши дома".

"Я сказал, что понял".

Барни снова погрузился в молчание.

Дорога была забита людьми, шумно, медленно двигались. Они направились к линии гор.

"Мистер Барни..."

"Да".

"Вы когда-нибудь сражались против Советов?"

"Нет".

"А ты бы хотел?"

Барни ухмыльнулся. "Ты не имеешь права задавать мне этот вопрос, и я не буду на него отвечать".

Мальчик повернулся лицом к Барни, широко и счастливо улыбаясь. Он казался моложе своих семнадцати лет, чуть больше ребенка. Мальчик хвастался, как ребенок будет. "Я сражался против Советов".

"Скольких ты убил?" Беспечно спросил Барни.

"Больше сотни".

Барни смеялся. "И скольких ты ранил?"

Мальчик покачал головой, и темные волосы упали ему на лоб. "Никто не был ранен".

Барни тихо спросил: "И скольких вы поймали?"

"Никто не был захвачен в плен".

Они съехали с дороги и поехали параллельно линии гор, по неглубокой долине, и вскоре пропали из виду из-за движения. Там, где остановился фургон, были разбросаны низкорослые деревья с достаточной листвой, чтобы отбрасывать пятна тени. Мужчины высыпали из дверей фургона и поспешили найти место, где можно было укрыться от солнца. Барни последним выбрался из задней части фургона. Он медленно направился к деревьям, прищурившись, пристально вглядываясь в пустоту вокруг себя. Здесь была тишина, тишина ветра , треплющего камни, песок, кустарник и склон холма. Они сидели и смотрели, и они ждали его, эти люди, которые не ранили и не захватывали советских в плен, но которые убивали их.

"Ты переведешь для меня, Гул Бахдур", - резко сказал Барни.

"Конечно".

"И точно. Ты не добавляешь и не отнимаешь.'

- Что еще?' Улыбка мальчика была безудержной.

"И не подставляй мне никаких чертовых щек".

Жизнерадостность исчезла с лица мальчика. Он был наказанным ребенком. Его глаза опустились. "То, что ты скажешь мне, я передам им".

Барни поговорил с мужчинами под деревьями о Redeye.

Они знали, как работают автоматы Калашникова и АК-47, а также винтовки Ли Энфилда и Хеклера и Коха. Они были знакомы с советской гранатометной установкой РПГ-7. Они могли заложить мину. Они могли бы устроить засаду. Барни терпеливо рассказывал им о мире, который был новым и который мог сбить с толку. Он мягко обращался к людям из одного из самых неискушенных регионов земли, к людям, которые не умели читать и которые не могли писать.

Каждое утро в течение недели фургон Volkswagen привозил их в одно и то же место, и каждое утро Барни продвигался вперед в своем изложении и деталях. Его никогда не прерывали, ему никогда не задавали вопросов. Глаза никогда не закрывались, головы никогда не отворачивались от него. В середине каждого утра мальчик заваривал чай на газовой походной плите, а затем мужчины разговаривали и дурачились между собой, игнорируя Барни. Игнорируй его, пока чай не будет выпит.

К концу той недели Барни заговорил о портативной ракете малой дальности, которую можно было бы использовать против низколетящих самолетов или вертолетов. Он говорил о ракете с откидывающимися крестообразными хвостовыми оперениями. Он привел их к двухступенчатой твердотопливной силовой установке с коротким наддувом и более длительным поддержанием. Он объяснил систему наведения с пассивным инфракрасным наведением. Царапая заостренной палкой по грязи, он нарисовал ракету в масштабе. Тыча пальцем, он указал на скалу, которая, по его мнению, находилась в миле от него, а затем сказал, что его ракета преодолеет расстояние до скалы за то время, которое ему потребуется, чтобы сосчитать четыре секунды.

На следующий день была пятница. В пятницу он не захотел с ними встречаться. Он сказал им, что, когда они в следующий раз придут на место, он принесет с собой Redeye, чтобы они могли пощупать и подержать оружие, а затем он расскажет о технике стрельбы и науке определения цели.

В конце той недели, когда мужчины толпой возвращались к фургону, Барни обнаружил, что мальчик пристроился рядом с ним.

"Что они говорят?" - Барни указал на людей перед собой.

"Они говорят, что если это поможет им сбить вертолет, то эта пытка того стоила".

"Ты, маленький засранец..." Барни замахнулся на мальчика. "Ты собираешься пойти с ними?"

"Возможно, я буду единственным, кто знает, как это работает".

"Из тебя могли бы выбить все дерьмо", - смеялся Барни.

Мальчик вопросительно и пристально посмотрел в лицо Барни. "Это работает, мистер Барни, ваш Redeye?"

"Гордость General Dynamics, Калифорния, молодой человек. Да, это работает.'

* * *

"Как все складывается?"

"Все могло бы быть хорошо".

Росситер прислонился к открытой двери, наблюдая, как Барни моет лицо в тазу.

"Я бы подумал, что через неделю у тебя появится достойная идея".

"Вероятно, они получат вертолет".

"Ты не слишком уверен, черт возьми".

Барни выпрямился, вода стекала с его лица. "Я сказал, что все может быть хорошо. Я сказал, что они, вероятно, получат его.'

"Ты ворчливый ублюдок".

Барни повернулся к Росситеру. "Ты хочешь знать, почему это только в порядке вещей и почему это только вероятно?"

- Это ты мне скажи, - мрачно сказал Росситер. "Вы нашли не тех людей, мистер Росситер".

"Что это значит?" - спросил я.

"Это значит, что люди, которых вы нашли, по-свински невежественны. Они не знают, как работает автомобиль, не говоря уже о сверхзвуковом тепловом самонаводящемся устройстве.'

"И где бы я нашел кембриджского физика?"

"Внутри. Внутри половина руководства - перебежавшие офицеры афганской армии. Внутри есть яркие ребята, окончившие школу, ребята из университета, ребята из кадетского колледжа. Это то, что у нас должно было быть.'

"Именно поэтому у нас их нет, потому что они внутри, а мы снаружи. И мы отрезаем нашу кровавую ткань в соответствии с обстоятельствами. И у вас есть еще целая неделя, чтобы вывести их на стартовую линию. Прекрати, черт возьми, ныть.'

"Ты спросил меня, и я сказал тебе ... Но если у нас будет вертолет, и он не сгорел при ударе, и у тебя будут красивые картинки для кармана, и кое-какая электроника для чемодана, тогда все будет в порядке ..." Барни снова окунул лицо в бассейн, смывая песчаную грязь.

"Мне будет достаточно всего одного вертолета", - с ударением сказал Росситер. Он отвернулся, затем остановился, поворачиваясь обратно к Барни. "Между прочим, я слышал о вечеринке на выходных после next, удалось получить приглашение".

"Я бы никогда не подумал, что мы будем размахивать собой перед обществом Пешавара".

"Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, какой ты жалкий урод, Криспин?"

"Мы должны..."

- Одна из девушек из Красного Креста, - отрезал Росситер. "Конечно, тебе не обязательно приходить. Я застрял здесь, ты знаешь. Застрял здесь, как чертова девственница с простым лицом. Тебя нет дома каждый день, я здесь. И не смей читать мне лекции о безопасности. Я организовывал чертову охрану, когда ты еще мочился в постель. Я также получил степень магистра, о чем, похоже, вы забыли.'

Барни вытер полотенцем воду с лица и плеч. Росситер наблюдал за ним. Барни надел чистую рубашку, направился к двери, не колеблясь, и Росситер уступил ему дорогу. Барни прошел через гостиную, вышел через парадную дверь на веранду, затем направился к "Лендроверу".

"Куда ты идешь?"

"Вон".

"Могу я прийти?"

Барни услышал отчаяние в голосе Росситера, услышал мольбу. "Нет. Ты слишком стар для того, куда я направляюсь, как ты и сказал.'

Барни услышал, как хлопнула дверь бунгало. Когда он повернулся, чтобы посмотреть, он не увидел Росситера.

* * *

Был ранний полдень.

Барни ехал на запад, через Джамруд, мимо поворота, куда он ездил каждое утро на "Фольксвагене", вперед и вверх по равнине, в Хайбер. Дорога взбиралась, извивалась, образуя кривые узоры вокруг унылой серости гор. Всегда над ним, всегда на самом высоком месте, возвышались старые британские форты Пикет, квадратные башни, ныне лишенные крыш и пострадавшие от непогоды. Вдоль дороги проходила железная дорога, тянувшаяся к виадукам, нырявшая в туннели. Он увидел долины с тонкими ручьями далеко внизу, скопления деревень и платки зеленых полей. Он увидел казармы современной пакистанской армии, и зубы дракона танковых ловушек, и зенитные орудия, высокомерно нацеленные на запад и границу с Афганистаном. Миновав Хайбер, он добрался до городка Ланди Котал, и там, где дорога сужалась в ущелье между крутыми скалами, Барни съехал на гравийную обочину.

Вмурованные в скалу и раскрашенные в яркие зеленые, белые и красные цвета были эмблемы старых британских полков, которые проходили службу в этой далекой пограничной стране. Гордоны, Королевский Сассекс, Эссекский полк, 22-й Чеширский первый батальон. Барни покачал головой, медленно, радостно, как будто услышал жалобный звук труб, и церковный парадный гимн, и рев горна, и окрик сержанта-строевика. Его дедушка был бы здесь...прошел бы через ущелье по пути на поле боя в Афганистане. Он чувствовал связь с этим человеком, моложе его, который прошел через Хайбер с боевой миссией более полувека назад. Он почувствовал прикосновение семьи.

Он запер "Лендровер", наклонился, чтобы затянуть шнурки на ботинках, и убрался с дороги сначала вверх по крутому оврагу, а затем на хребет с острой спинкой, напоминающий рыбий хребет. Он взбирался легко, бегло. Его дыхание было спокойным и расслабленным, когда он широким шагом уходил с дороги в пустыню. Под ним был город Ланди Котал с его пупырышками башен-минаретов, плоскими цементными крышами и спиралевидными столбами древесного дыма. Он повернулся спиной к городу, вместо этого намереваясь поглотить горные склоны. Он видел пещеры, которые были темными в тени и расщелинах, в которые никогда не проникал солнечный свет. Он увидел валуны, за которыми могли спрятаться один или два человека. Возбуждение оставалось с ним, было его спутником. Он изучал почву из скал, осыпей и валунов, выискивая воображаемые огневые точки для "Редайя", выискивая пути отступления для группы, как только они обстреляли "Редайя" и сбили на себя контратаки уцелевших вертолетов. Вот почему он приехал в это место, чтобы научиться чувствовать горные склоны, чтобы он мог лучше добиться уничтожения Ми-24.

Он взобрался на вершину и сел, глядя вдаль, на Афганистан.

Было темно, когда он вернулся в бунгало. Не позвонив Росситеру, он пошел в свою спальню. Он приподнял расшатанные доски крышки ящика и уставился вниз на тонкие очертания упакованных ракетных стволов.

Росситер начал напевать в соседней комнате, чтобы сообщить Барни, что он проснулся, возможно, это было приглашением для Барни прийти и поговорить с ним.

Барни закрыл ящик досками, разделся и забрался в постель.

* * *

Он сидел, скрестив ноги, на солнце с мальчиком рядом с ним. Перед ними в тени собрались мужчины.

Он был одет в джинсы и рубашку с длинными рукавами из зеленого хлопка за поясом, а его светлые волосы прикрывала плоская кепка без козырька, характерная для региона Нуристан. Мухи ползали по его лицу и были проигнорированы. Рядом с его ногами, в отдельных частях, лежала пусковая труба с одной ракетой и блоком управления Redeye.

Барни тихо говорил на ухо Гул Бахдуру, делая паузу на каждой половине предложения, чтобы мальчик перевел. С тех пор как он привез ракету в долину, интерес его аудитории возрос.

"Вы должны стоять неподвижно, чтобы стрелять. Итак, вы должны разоблачить себя. Если вы поторопитесь, то Redeye промахнется. Когда вы стреляете, появляется дым, а затем вспышка, когда зажигается основная ракета. Это два этапа, сначала разгонный блок, а затем основная ракета...если вы будете стоять неподвижно, основная ракета, выпущенная из ствола, не причинит вам вреда, она разорвется более чем в 20 футах от вас, так что вы в безопасности. Трудно оценивать расстояния в воздухе, но если вам кажется, что вертолет находится очень высоко или очень далеко через долину, тогда не стреляйте. Наилучшая дальность составляет от 600 до 1800 ярдов, меньше этого - и система наведения может не успеть, больше этого - и ракета теряет мощность. Мы снова проходим тренировку...'

Барни прикрепил ракетную трубу к пусковому устройству быстрыми, натренированными движениями. Он посадил Redeye к себе на плечо, всмотрелся через перекрестный проволочный прицел.

"Вы слышите приближающийся вертолет, когда вы действительно видите его, вы должны встать, вы отслеживаете вертолет через прицел, вы фиксируете выхлоп двигателя ..."

Его правый глаз был направлен на заднюю отметку прицела, его взгляд скользнул по склонам холмов и остановился на парящем ястребе. Он выследил ястреба, задержавшись с его полетом.

"Вы включаете охлаждающую жидкость для аккумулятора. Вы не торопитесь и не торопитесь. Тепло выхлопных газов двигателя взаимодействует с системой наведения - вы должны прислушаться к звуковому сигналу, который сообщает вам, что Redeye обнаружил цель выхлопных газов двигателя, - и когда звуковой сигнал достигает максимума, вы стреляете. Если вы сделали все, что я вам сказал, то ракета застряла в выхлопе двигателя и вертолету конец...'

Взгляд упал с полета ястреба, перенесенного обратно на дальний склон холма, над камнями русла реки у основания долины, туда, где стояла птица аист. Барни передал Redeye к сцеплению рук, которые протянулись, чтобы принять его.

"Помните, он может немного изгибаться, но это не акробат. Он летит быстрее, чем вертолет. Вы стреляете вслед вертолету, а не на его пути, и вы не стреляете прямо вверх, не днем. Ты помнишь это, не так ли?'

Он сделал паузу. Нет смысла продолжать теперь, когда они добрались до пусковой установки.

Он вспомнил общих инструкторов по вооружению в военной академии Сандхерст десять лет назад и специализированных инструкторов по оружию в Херефорде. Все без исключения они бы склонились к коронарным артериям, если бы у них была такая партия для кадетов. Redeye переходил из одной пары рук в другую. Один из соплеменников присел на корточки в нескольких футах от группы, чтобы в большей изоляции насладиться ощущением гранатомета на плече, прежде чем его вырвут у него.

"Они понимают, что такое камера?" - спросил Барни у мальчика.

"Конечно".

"И они знают, что им нужно сделать, чтобы вернуть меня?"

Мальчик порылся в нагрудном кармане рубашки и достал новый блокнот.

Под сиденьем стрелка, за бронированными дверями, находится стационарный отсек со стабилизированной оптикой для обнаружения и сопровождения цели. Рядом с этим находится антенна радиокомандного наведения..." - Мальчик внимательно прочитал из блокнота. "Над позицией наводчика находится низкоскоростной датчик воздушных данных, который вам тоже нужен. Из кабины пилота вы хотите сфотографировать все циферблаты ...'

"Тебе обязательно это читать?"

"Я знаю это наизусть", - сказал мальчик.

"Если бы у вас не было записной книжки, вы могли бы это запомнить?"

"Я знаю все, что ты сказал..."

Барни выхватил блокнот из рук Гул Бахдура. Он прочитал четкую надпись на медной пластинке. Он пролистал страницы, затем вырвал все, что касалось списка покупок оборудования для вертолета. Он разорвал бумагу на мелкие кусочки, разбросав их по земле.

"Зачем ты это сделал?" - Пронзительный гнев мальчика.

"На случай, если тебя схватят, вот почему".

Барни встал, его лицо было отвернуто от мальчика. Он начал идти, ящерица песочного цвета, идеально одетая в камуфляж, выскользнула из-под его ног. Мальчик догнал его, и Барни, как отец, положил руку на плечо Гул Бахдура.

"Когда ты уезжаешь?"

"Завтра".

"И ты уйдешь...?"

- Неделя, не больше. Только в провинцию Пактия, через границу. В Пактии много вертолетов.'

"Действуй осторожно", - сказал Барни.

Мальчик посмотрел в лицо Барни. "Мы сражаемся на джихаде, это священная война. Чего мне бояться? Если я умру в джихаде, что я потеряю?'

"Я просто сказал, что ты должен был действовать осторожно".

"Если я умру, я буду мучеником".

"Если тебя схватят, ты - катастрофа".

Барни направился к "Фольксвагену". Мальчик последовал за ним, а за ним мужчины, и среди них, скрытая от глаз Барни, была ракета Redeye.

Барни поднялся по ступенькам бунгало. С веранды он мог слышать, как Росситер поет "...и ступали ли эти ноги в древние времена по зеленым горам Англии...", поддерживаемый эхо-камерой в ванной.

Всю обратную дорогу до бунгало его грызли сомнения. Барни сидел за столом в гостиной, он был грязный и покрытый пылью, и он слушал пение, плеск воды и шипение спрея для подмышек.

Росситер вышел из ванной. Вокруг талии у него было обернуто полотенце, и он застегивал чистую белую рубашку на груди. Барни почувствовал грязь в своих волосах, теплую влажность и натирание брюк в паху. Голова Барни упала на руки. Он закрыл глаза. Он чувствовал огромную усталость. Он услышал раздраженный всхлип Росситера.

"Ты не идешь?"

"Приближающийся к чему?"

"Не изображай из себя чертову задницу - на вечеринку".

"Я сказал тебе, что я думаю о том, что мы разбрасываемся по городу".

"Твои похороны ... что касается меня, я собираюсь быть ярким и насыщенным, и как раз вовремя для торжеств. Ты хочешь вретище, парень, это твоя проблема... - Росситер направился к двери своей спальни. "И приготовь все, пожалуйста, Барни. Как только я приведу себя в порядок, мы отвезем мистера Редайя в лагерь. После этого, если ты хочешь сидеть здесь, как истекающий кровью аббат ...'

Он исчез в своей комнате.

"Они не готовы уйти", - тихо сказал Барни.

'...Если ты хочешь сидеть здесь на своей заднице и забавляться сам с собой ...'

"Я сказал, они не готовы уйти".

Росситер появился вновь. Казалось, он играл старшего офицера, человека, у которого было рекомендательное письмо бригадира, а его униформой была расстегнутая рубашка и влажное полотенце. "По графику тебе отводилось две недели, и это все, что у тебя было".

"Я не составлял расписание, и я говорю вам, что они не готовы".

Росситер холодно улыбнулся. "Вы хотите сказать мне, что за две недели вы не смогли их подготовить, не так ли?"

"Я не прохожу чертов курс повышения по службе, Росситер, и я не обязан и не буду терпеть это дерьмо. Я говорю вам, что они недостаточно хороши.'

Возможно, Росситер думал, что полотенце упадет. Он крепко сжал узел. "Что ты хочешь, чтобы я сделал, Барни?"

"Я хочу, чтобы это прекратилось, я хочу еще одну неделю. Я уже говорил вам раньше - это нелегкое оружие. Если бы у меня были детишки-британские пехотинцы, я бы хотел больше, чем две недели.'

"Не выпускайте все ракеты сразу. Придержи немного.'

"К чему это нас приведет?"

Росситер вздохнул. "Это дает нам понять, что если эта толпа облажается, то мы найдем кого-нибудь другого, чтобы попробовать еще раз".

Барни вспыхнул, вскочив со стула. "Чертовски яркий и неправильный по двум причинам. Неправильно, потому что, если они облажаются, они потеряют пусковую установку, которая у нас есть, так что второго шанса ни у кого не будет. И, во-вторых, потому что, если они облажаются, они все умрут.'

"Я подумаю об этом", - сказал Росситер и исчез в своей спальне.

"Тут не о чем думать. Я говорил тебе, что они не готовы.'

"Я подумаю об этом".

"Как долго ты собираешься думать об этом?"

"Я иду на вечеринку. Ни ваши чертовы сомнения, ни ваши чертовы дикие лошади не удержат меня от этой вечеринки. Пока я буду на этой вечеринке, я подумаю об этом. Когда я вернусь, я приму свое решение. Понял, Барни? Мое решение...'

Барни выбежал из парадной двери, услышал, как она захлопнулась за ним, а затем распахнулась.

Он открывал дверь "Лендровера", когда услышал крик из спальни Росситера. "Мне нужен чертов транспорт сегодня вечером. Ты знаешь, что мне это нужно.'

Барни повернул ключ в замке зажигания. "Возьми себе такси", - сказал себе Барни. Росситер не мог слышать, потому что двигатель, кашляя, ожил. '

Он поехал на запад, к подножию гор, которые были границей с Афганистаном. Когда темные крутые тени сгустились вплотную к дороге, он припарковал и заблокировал "Лендровер" на жесткой обочине.

Он сидел наедине со своими мыслями и сомнениями на гладком камне.

Это была просто работа, тренировка афганской группы сопротивления сбивать советский вертолет переносной ракетой "земля-воздух". Но работа всегда должна быть выполнена хорошо. Это было его собственным обучением. И эти ублюдки не были готовы.

Звезды сияли над ним, над ним и над высокогорной пустыней Афганистана, где летали вертолеты и где группа была бы жестоко избита, если бы они отправились туда до того, как Барни Криспин убедится, что они готовы.

* * *

От картины "яблоки и груши", висящей над книжной полкой в гостиной, отражалось ровно столько, чтобы Говард Росситер мог расчесать волосы. У него была проблема всех лысеющих мужчин, которые стремятся подстричься, зачесать назад и к черту это, зачесать вперед и притворяться. Будь он проклят, если бы знал, что делать с нытьем Криспина.

* * *

Он услышал резкий стук во входную дверь. Он почувствовал дрожь - смешно, но он почувствовал это. Он направился к входной двери. Сквозь стекло он мог видеть молодого человека, стоящего под светом на веранде. Стройный, европейский, смутно знакомый. Росситер открыл дверь.

- Да?'

"Могу я войти?"

"Кто ты?"

"Ты не помнишь меня...? Я принес тебе ящик. У тебя короткая память.'

Росситер вспомнил мальчика-посыльного из Верховного комиссариата в Исламабаде. Самодовольный маленький педант. Это был протяжный, удовлетворенный голос, который он узнал.

"Я пришел отметить твою карточку".

"Так что запомни это", - решительно сказал Росситер.

- Полегче, сэр... - "сэр" было насмешкой. "Я только что прилетел из Исламабада. Меня зовут Дэвис, я пришел отметить это, прежде чем вы погрузите нас всех в дерьмо, что вы, похоже, пытаетесь сделать.'

"Как скажете, мистер Дэвис, тогда, пожалуйста, уходите".

Ведьмак не спешил. Он легко прошелся по комнате, остановился спиной к открытой двери комнаты Барни. Уверенный в себе, расслабленный, развлекающийся. На нем были брюки и рубашка с короткими рукавами.

"Как, ты сказал, тебя зовут?"

"Я не сказал, как меня зовут", - сказал Росситер.

"Я пришел сказать тебе, что ты привлекаешь внимание".

Росситер почувствовал, как в животе у него потекло. "Кто спрашивал?"

"Безопасность в Исламабаде...кто ты, что ты здесь делаешь?'

"Каков был твой ответ?"

"Нелегко ответить, когда мы в неведении ... что вы как-то связаны с благотворительными организациями. Пока служба безопасности не продвинулась настолько, чтобы узнать больше, почему вы проводите время с одной из групп, пока ... '

"Если бы я занимался благотворительностью, то встречался бы с группами".

Мне сказали, что люди, с которыми ты сейчас, не из тех, кого интересуют одеяла и мешки с зерном. В любом случае, есть настройка для благотворительных организаций, а вы ее проигнорировали. От тебя немного рябит в глазах. И это дерьмовая группа.'

Губы Росситера были плотно сжаты. Он говорил, насвистывая сквозь зубы, и он опоздал, чтобы забрать женщину, чтобы вызвать свое такси. "Тебе лучше сказать мне".

"Я думал, ты знаешь ответы на все вопросы. Те, кто сражается, находятся вокруг Кабула, вокруг Кандагара, вокруг Джелалабада - вокруг того места, где находятся Советы. Те, кто говорит о боях вокруг Пешавара. Ты с болтунами. Если лучшее, что ты смог найти, это они, то ты совершенно бесполезен. Ты хотел, чтобы тебе сказали.'

"У нас есть правительственный допуск высокого уровня".

"Если бы вы этого не сделали, я бы позаботился о том, чтобы вы уже были на свободе".

"Сколько времени у нас есть?"

"Возможно, неделю. Я сказал, что проверю тебя в благотворительных организациях Лондона ... Не ради твоего, черт возьми, блага я это делаю. Я получил пачку fallout в прошлый раз, когда у нас здесь были идиоты, и больше ничего, чтобы отправить домой, кроме этих рюкзаков в картонной коробке, любезно предоставленной янки.'

"Неделю мы будем вести себя тихо, после чего сядем на велосипеды", - Росситер пытался улыбнуться, но у него не получилось.

Дэвис ответил теплой и обаятельной улыбкой. "В чем настоящая игра - для чего радио?"

"Я как раз выходил, когда ты пришел".

Улыбка сползла с лица Дэвиса. Он быстро повернулся, повернулся и быстро пошел в спальню Барни. Прежде чем Росситер отреагировал, ведьмак нашел руководство, которое было под подушкой Барни. Росситер попытался стряхнуть это с себя, но был отмахнут. Он стоял у двери, тяжело дыша.

"Это гребаное руководство по ракетам..." - изумленно прошептал ведьмак. "Ракеты класса "Земля-воздух", мать их так".

Росситер вернулся в гостиную. "Ты должен забыть то, что ты видел".

Ведьмак тяжело дышал, он последовал за Росситером. "Я скажу тебе кое-что. Оружие, которое поступает через Пакистан, находится под контролем. Здесь нет ни засухи, ни наводнения. Этого как раз достаточно, чтобы продолжать в том же духе. Слишком мало, и война закончится, слишком много, и война перерастет в Пакистан. Это понимание, и оно устраивает всех.'

К Росситеру вернулось самообладание. "Не давай мне эту чушь. Если ракеты класса "земля-воздух" устраивают ваше правительство, то они устраивают и вас.'

"Из какого комикса они тебя откопали?"

"Просто веди себя как хороший парень и задержи своих друзей в Исламабаде на неделю, пока ты ждешь подтверждения от благотворительных организаций ..." Росситер выдавил из себя улыбку, ледяную улыбку. "Это было бы лучшее, что ты мог бы сделать".

Ведьмак Дэвис, получавший зарплату в Секретной разведывательной службе и руководивший отделом в Исламабаде, пока его шеф был в длительном отпуске, и который номинально был вторым секретарем (Консульство / визы) в Верховной комиссии, вышел из гостиной в ночь, не сказав ни слова.

Росситер услышал звук двигателя автомобиля. Как только все закончилось, он хлопнул в ладоши, чтобы унять дрожь. Росситер знал, что он сделает. Сначала он пошел в свою спальню и снял одеяло со своей кровати, затем взял еще одеяла с верхней полки шкафа. Войдя в спальню Барни, он вытащил ящик из-под железной рамы и поднял крышку ящика. Он завернул четыре ракеты в одеяла и спрятал вместе с ними блок управления запуском, заряженную камеру "Полароид", запасные кассеты с пленкой и коробку с лампочками-вспышками.

Пот капал и тек по его телу, он не мог контролировать дрожь. Когда его спросили по телефону о месте назначения нужного ему такси, он назвал, во-первых, пешаварский адрес лагеря группы, а во-вторых, улицу, на которой находится резиденция Международного Красного Креста.

* * *

За три часа до рассвета фургон "Фольксваген" отправился в город Парачинар, расположенный на резком выступе пакистанской территории, граничащей с Афганистаном, в восьмидесяти милях от Пешавара. Рядом с кожаными сандалиями мужчин, разбросанными по полу, лежали четыре ракеты Redeye в защитном кожухе и пусковое устройство, а также одеяла Говарда Росситера. Гюль Бахдур сидел рядом с водителем, тесно прижавшись к его плечу, с полароидным снимком, висевшим у него на шее, и беззвучно повторял слова, которые он запомнил.

"Под сиденьем стрелка, за бронированными дверями..."

По изрытой, извилистой дороге было шесть часов езды до Парачинара, где они должны были поесть, а затем переночевать. Позже они ехали еще час, а затем покидали фургон и забирали стрелковое оружие, которое не было с собой в лагерях беженцев; и начинали подъем к перевалу Куррам.

"Рядом с этим находится антенна наведения радиокомандования. Над позицией наводчика.'

Вскоре мальчик уснул, убаюканный теплом и движением фургона.

* * *

Через час будет светло.

Барни оставил "Лендровер" на дороге и быстрым шагом направился к затемненному бунгало. Он не чувствовал усталости. Он чувствовал себя так, словно коммуна воскресила его под звездами. Он задавался вопросом, согласится ли Росситер теперь по доброй воле дать ему дополнительную неделю, и он думал, как бы он ее использовал и как бы он настоял на организации группы, чтобы быть уверенным, что только один человек несет ответственность за увольнение Редайя.

Он вошел в гостиную. Он молча направился к своей комнате. Он услышал женское хихиканье, и более глубокий смех, и шепот, призывающий к тишине, и металлическое покачивание кровати.

На простыне его собственной армейской аккуратной кровати лежало руководство Redeye. Он увидел край ящика, выступающий за бортик кровати. Он наклонился, выгреб его, поднял откинутую крышку и пересчитал четыре пусковые трубки, а механизм управления запуском исчез. Тихо, в ярости, он открыл ящик шкафа и обнаружил, что Полароид, запасные кассеты и вспышки тоже исчезли. Он вышел через свою дверь.

Он распахнул дверь в комнату Росситера. Его палец нащупал выключатель света, щелкнул им вниз. Росситер сел на край своей кровати, его глаза моргнули от света на потолке, а затем с ненавистью посмотрели на Барни. Он был голым, если не считать одного носка. Поперек его талии, тоже обнаженная, крепко обхватив ногами его бедра, обвив руками его шею, сидела женщина, темноволосая, пухленькая, с красной кожей и потная.

"Пошел ты, Криспин", - крикнул Росситер.

Женщина закричала.

"Убери отсюда эту корову", - сказал Барни.

Рыдание усилилось в горле Росситера. "Ты ублюдок..."

Женщина захныкала, уткнувшись лицом в грудь Росситера.

"Вытащите ее", - сказал Барни.

Теперь Барни отвернулся. Женщина плакала. Она соскользнула с Росситера, скрутила его, причинила ему боль. Она споткнулась о плитку, чтобы подобрать свою разбросанную одежду, и пробежала мимо Барни в гостиную.

Ударом пятки Барни захлопнул за собой дверь. "Ты вероломный маленький закулисный ублюдок".

"Ты пришел сюда, чтобы сказать мне это?"

"У тебя не хватило наглости сказать мне это в лицо?"

Страх на лице Росситера, широко раскрытые глаза под тонкой копной волос. Он натянул единственную простыню на своей кровати себе на колени. "Тебя здесь не было, ты не знаешь, что произошло".

"Случилось то, что вы отослали группу мусора, когда они не были готовы".

"У меня не было недели".

"Им нужна была эта неделя".

"Они нуждались в этом, они не могли этого получить. Ведьмак пришел. Безопасность в Исламабаде заинтересована в нас. Мы отправляемся в путь через неделю - неделя - это то, на сколько может растянуться кровавое прикрытие.'

Барни почувствовал себя ужасно пристыженным, испачканным.

"Тебя здесь не было, где, во имя всего святого, ты был?" Если бы мы подождали неделю, нам пришлось бы отправиться домой вообще без какой-либо группы. Росситер повернулся на бок на кровати.

Он был жалок. Его белый живот выпирал близко к очертаниям подтянутых коленей, висящий светильник поблескивал на коже на макушке. Он плакал. "Это лучшая женщина, которую я знал за многие годы. Медсестра - добрая милая женщина. Ты думаешь, я получаю это дома ...?'

Хлопнула входная дверь. Послышался стук каблуков по деревянным доскам веранды.

"Ведьмак приходил сюда?"

"Это продлится до утра", - горько сказал Росситер, и его щеки были мокрыми. "Я должен отвезти леди домой. Нам нужен только один вертолет. Мы не присоединяемся к их кровавой войне.'

Барни вернулся в свою комнату, разделся и упал на кровать.

Глава 5

Когда он покинул офицерскую каюту для инструктажа персонала, он отстегнул клапан кожаной кобуры, проверил, закреплен ли ремешок на рукоятке оружия. Согласно постоянному приказу, офицеры в форме должны быть вооружены, выходя на улицу в Кабуле, Петр Медев подумал, что этот приказ имеет особое значение для таких, как он, незнакомых со столицей, которые были случайными посетителями из командования дивизии за городом. Раз в неделю у Милпола была работа вытаскивать из залитой кровью канавы какого-нибудь идиота в форме или гражданской одежде. Один из его собственных капралов пошел тем путем.

Он заметил группу советских гражданских лиц перед ним, мужчин и женщин, в брюках, рубашках с открытым воротом и красивых платьях в цветочек, бредущих мимо небольших магазинов. Он заметил патруль из четырех человек, который был позади него. Он был зажат и в безопасности, когда шел.

Он свернул на базар, который наполнился запахами и звуками этого города высокого стола. Мужчины кричали с витрин своих магазинов о заказах, юноши несли на головах в тюрбанах широкие подносы с мясом и пирожными, дети скакали между ослами и лошадьми, демонстрирующими свои выровненные грудные клетки. Но никто не встал на пути советского офицера, одетого в форму фронтовой авиации и погоны майора. Они витали вокруг него, как будто его не существовало.

Они были животными. Они были грязными, вонючими, невежественными и жестокими. Ему было насрать на животных. Он прокричал это в своем уме.

Пока Медев шел, он снова проверил, что гражданские были перед ним, что патруль был позади. Осторожный человек вернулся бы к себе домой в конце года.

На губах Медева появилась небольшая, острая усмешка, вызванная мыслью о доме, смешанная с мыслью о том, почему он сейчас оказался на базаре, где высокие здания закрывают высокое солнце. До дома оставалось пять недель, домом была женщина, которую он иногда любил, и маленький мальчик, которого он постоянно обожал, но он пошел на базар, чтобы купить безделушку для замужней девушки, скучающей и развлекающейся, и живущей в микроянском жилом секторе для советов в Кабуле. Посещение жены украинского агронома во время его поездок на брифинги для сотрудников в Кабул вызвало у Медева такое же волнение, как и пилотирование боевого вертолета Ми-24.

Ребенок выбежал из задрапированного мешками дверного проема и убрал со своего пути слепого мужчину.

Медев был далеко. Он не видел слепого человека с пожелтевшими глазницами-впадинами. Когда он проходил мимо слепого мужчины и мальчика, Медев услышал бульканье слюны во рту мальчика, услышал, как она шлепнулась на уличную грязь позади него. Он не обернулся.

Он приподнял свою широкополую кепку, пригладил короткие волосы песочного цвета, почувствовал, как пот выступил на тыльной стороне ладони.

Собака перебежала улицу, двигаясь быстро и низко на истощенных лапах, сжимая в челюстях сырое мясо. Брошенный камень попал в задние лапы, закружил их, разрушив. Мужчина рванулся вперед, развевающаяся одежда, яростный крик, поднятая палка. Собака была избита. Он визжал, он выл под ударами, но мясо не выпускал. Удары градом посыпались на позвоночник собаки. Если бы человек поступил так со своей собственной собакой, как бы он избил советского человека? Кошмаром пилота было то, что вертолет должен резко снижаться к высохшему руслу реки в долине, и что пилот должен остаться в живых. Это был кошмар, который всегда был с ним, с ним в каждое мгновение бодрствования, таившийся в каждом часу сна. Даже когда он шел, чтобы найти брошь из лазурита, чтобы отнести женщине, которая была замужем за агрономом.

Он мог видеть яркие рубашки и материалы для одежды гражданских лиц впереди. Он оглянулся и увидел патруль.

Ему было тридцать лет. В течение одиннадцати лет он управлял вертолетами. Он отслужил две командировки на передовых базах эскадрилий в ГДР на Ми-24А. Он был выпускником кадетской академии в Москве, он окончил Штабное училище фронтовой авиации в Киеве. Он получил квалификацию инструктора на Ми-24D. Он был членом Коммунистической партии Союза Советских Социалистических Республик. Он принадлежал к элите, он был из числа избранных. Он был профессиональным военнослужащим. На авиабазе в Джелалабаде в провинции Нангархар он командовал двумя вылетами, каждый из четырех вертолетов Ми-24Д. Каждый месяц он приезжал в Кабул для 36-часового интенсивного опроса штабных офицеров дворца Тадж Бег, штаб-квартиры советского Верховного командования.

Он остановился возле столика с драгоценностями. За открытой дверью, глубоко в нишах магазина, мужчины сидели на корточках за своей работой, фигуры в тени, отчетливо слышались только звуки их работы с инструментами. С арки дверного проема свисали старинные изогнутые мечи и мушкет, который назывался джезайл.

Рядом со стариком с побелевшей бородой и туго намотанным тюрбаном, который сидел за столом, стояли сосуды для кальяна из блестящей голубой глазури. Старик сидел на богатом ковровом квадрате. Советский офицер возвышался над ним. Медев указал на брошь из лазурита. Не говоря ни слова, старик пальцами отсчитал цену броши.

Медев знал правила игры. Из заднего кармана он достал пачку афганских банкнот. Очередь Медева считать, отмечает величину в половину суммы, указанной стариком. Медев взял брошь, бросил банкноты на стол и ушел. Он услышал протестующее карканье старика.

Животные, не так ли? И правильно, что с ними следует обращаться как с ублюдочными животными.

Он продолжил свой путь. Она приготовила бы немного еды, и после этого у него было бы всего два часа, прежде чем он должен был забрать свой транспорт и добраться до военной части аэропорта для обратного рейса в Джелалабад.

* * *

Их привлекло слабое блеяние мула.

Они стояли, полдюжины мужчин, на узкой тропинке высоко над дном долины.

Они стояли и смотрели через край на миниатюрные скалы и сглаженные валуны под скальной стеной. На таком небезопасном пути было нетрудно поверить, что два нагруженных мула могли споткнуться и упасть. Они были в двухстах футах над наполненным болью криком животного, в котором оставалась какая-то малая толика жизни.

Один мужчина стоял в стороне от группы. На нем была та же одежда, что и на них: пышные штаны, мешковатая серая рубашка со свободными фалдами до колен, на голове намотанный синий тюрбан, но он был особенным. На его ногах были сапоги, а не сандалии, старые и поношенные, но все еще пригодные. Его борода и усы представляли собой коротко подстриженную седую щетину, как будто раз в неделю он отказывался от попыток отрастить волосы по всей длине и брился затупленной бритвой. Он был выше, его линия глаз была на целых три дюйма выше, чем у мужчин рядом с ним. Поперек его груди были перекинуты по диагонали два патронташа, а в локте правой руки покоился автомат Калашникова с двумя магазинами, пристегнутыми ремнями с головы до ног.

Мужчина не принимал участия в дебатах о плачущем муле.

Когда он вытирал муху со своего носа, он использовал левую руку, и это движение отогнуло рукав, обнажив металлический коготь на месте его левой руки. Коготь был покрыт пятнами охристой ржавчины, выступившими в виде высыпаний на черной краске.

На спине каждого из этих людей был рюкзак из грубой паутины, а сверху каждого рюкзака торчали собранные в пучок хвостовые плавники от минометных снарядов. В рюкзаке у человека, который стоял в стороне, были три 88-мм минометных снаряда, блестящие, с новыми кириллическими надписями советских боеприпасов. Похоже, у него не было ни еды, ни запасной одежды. Гладкой поверхностью изогнутого когтя он осторожно потер обветренную кожу своего носа, морщинистую кожу, потому что он был немолод.

Мужчины собирались устроить засаду на конвой, который каждые две недели прибывал из Кабула для пополнения запасов гарнизона афганской армии в Гардезе, провинция Пактия. Когда сопротивление готовило такую атаку, когда была необходимость в силах численностью более двухсот моджахедов, тогда слово распространялось как шепот ветра по деревням, и мужчины собирались в определенной точке. Двести бойцов не должны были оставаться в концентрации какое-либо время, кроме самого короткого, это было продиктовано вертолетами. Когда раздался зов, шепот, мужчины собрались.

Как только атака была завершена, они разошлись в разные стороны. Эти полдюжины прибудут на место встречи в тот же вечер. Теперь у них было мало свободного времени.

Один человек метнул камень с обрыва утеса, промахнулся мимо головы живого мула и попал ему в живот, мул издал пронзительный вопль, а человек рассмеялся.

Другой мужчина помахал Макси Шумаку рукой, показывая, что стреляет. Им нравилось смотреть, как он стреляет из своего "Калашникова". Их всегда забавляло видеть, как он крепко прижимал приклад винтовки к правому плечу и упирал ствол в вытянутую искалеченную левую руку. Когда эхо одиночного выстрела замерло в долине, была только тишина. У них не было времени грузить поклажу на спины мулов. Они отправились по тропинке, Шумак немного отстал.

Он был отдельно от этих людей, но все же с ними. Он нашел отношения, которые желал. Порознь, но принятый. Он больше ничего не просил.

* * *

Петр Медев поинтересовался, в чем конкретно заключается работа агронома. Он сидел в своих длинных трусах за столом в маленькой гостиной, слушая, как Илья поет из кухни.

Он пил пиво из горлышка бутылки, когда она вышла из кухни.

Она обвязала полотенце вокруг талии, и ее загорелая грудь свисала до узла полотенца, ее волосы, все еще влажные от пота после их занятий любовью, спадали на плечи. Что сделал агроном? Что могло сделать стоящим находиться в Кандагаре, копаясь в грязи рядом с вонючим ирригационным каналом, когда это существо было брошено дома? И Илья прижимался ее щекой к его уху, а груди и соски играли узорами на его спине, и перед ним стояла тарелка с салатом и нарезанной колбасой, а на столе стояла еще одна бутылка пива. Он допил свое пиво, поковырял сосиску. Она потянулась к его трусам и потянула за резинку на поясе. Он застонал с набитым мясом ртом, из уголка его рта потекли помидоры. Медев вздохнул. Груди, большие, мягкие, теплые и вспотевшие, теперь накрыли его рот, и он прикусил их и почувствовал, как ее рука опускается на него. Он повернул голову, высвободился, отпил из бутылки, поел с тарелки, затем захлебнулся от ощущения, вызванного накрашенными ногтями на ее пальцах. Иногда ему хотелось, чтобы она что-нибудь сказала, но она, казалось, никогда не считала это необходимым. Как будто она могла справиться со знаками, приметами и тяжелым кровавым дыханием.

Не то чтобы он причинял агроному какой-то вред. Он бы не хотел причинять боль бедному ублюдку. Ей придется сыграть хорошую актрису, когда наступит зима, когда он вернется из Кандагара. Петр Медев научил ее тому, о чем хорошей грузинской девушке не следует знать. Она бы всю ночь объясняла, если бы продемонстрировала свои новые трюки, когда он вернется из Кандагара. Прошло три месяца с тех пор, как Медев встретил Илью, весенним днем на озере Карга, где офицер мог купаться в некоторой безопасности и, если повезет, найти медсестру в военном госпитале Кабула. Три месяца и три визита спустя. Они не теряли времени даром. И у кого было время, чтобы тратить его впустую? Женщине не было скучно в жилом комплексе Микроян, пока ее муж копал канаву в Кандагаре. Не офицер, который командовал пилотами, сопровождавшими конвой, который должен был сбивать больших птиц сквозь конусы ружейного и пулеметного огня. Черт, а броня была толстой и крепкой на брюхе большой птицы ... и если бы это было не так, они все были бы дома несколько месяцев назад в мешках для трупов, в том, что от них осталось, в мешках для трупов и не чувствовали , как эти кровавые ногти впиваются ему в промежность.

Она извивалась на его колене так, что узел на полотенце ослабел. Она должна была стать сладкой смертью бедного агронома, когда он вернется из Кандагара. Лучше оставайся на месте, старый друг. Придерживайтесь оросительной канавы, держите хорошую холодную воду на уровне бедер.

И это не было похоже на то, что он изменял женщине там, в Москве. На самом деле не изменял, хотя гвозди действовали на него и дразнили его, а полотенце опускалось все ниже, потому что она и понятия не имела, его жена в Москве, о том, чтобы летать на большой птице, Ми-24Д, в бою по длинным афганским долинам, над высокими афганскими горами.

Там, в лазури, в облаках, зло в достаточной безопасности поджидало на уровне земли. Всего лишь удачное попадание, или засор топливопровода, или стрессовая трещина, которую не зафиксировало техническое обслуживание, и он погрузился бы в то зло, которым была земля. Он застрелился бы, он не стал бы стоять и ждать, он бы застрелил...

Черт, и он был с женщиной, женщиной с голодной грудью и широкими бедрами, женщиной, в которую он мог вонзиться и похоронить себя. Он прочистил горло от еды, он выпил остатки пива из бутылки. Он встал, высоко поднял Илью с пола, и ее ноги обвились вокруг его талии, чтобы ему было удобнее нести ее, и она громко рассмеялась, и он выдавил улыбку и понес ее в спальню. В течение месяца он мог наслаждаться ею. Память на месяц. У него не было ее фотографии, потому что, если бы он носил ее в своем летном костюме и был убит, а его тело найдено, тогда фотография отправилась бы вместе с его часами и бумажником обратно в Москву.

Если бы он оставил ее фотографию в своей квартире в Джелалабаде и не вернулся с задания, то фотография вместе с другими его вещами перекочевала бы в пластиковый пакет, который достался бы его жене и сыну. И вот почему, когда он укладывал ее в постель, он никогда не закрывал глаза, никогда в жизни, потому что, если бы его глаза были открыты, он бы лучше помнил ее, когда летел над горами и долинами, над автоколоннами, сквозь ружейный огонь.

Кровать тряслась, скрипела и вздымалась, когда майор разыгрывал любовь к жене агронома.

* * *

Через четыре дня пути от выступа Парачинар группа моджахедов "Хизби-и-Ислами", с которыми путешествовала Миа Фиори, остановилась в этой деревне, чтобы поесть и переночевать.

Но она была медсестрой, поэтому ее сразу отвели в дом муллы и показали раненого. Она говорила всего на нескольких словах на диалекте племени патан, но этого было достаточно, чтобы передать основную информацию.

Ее целью была Панджшерская долина, восемь или девять дней и ночей пути впереди.

Моджахед, который сопровождал ее, позволил бы ей провести эту ночь, ухаживая за ранеными, которых они нашли в деревне. Она имела мало влияния на этих людей. Все было бы иначе, если бы доктор поехал с ней, но внезапная желудочная инфекция уложила доктора в постель в Пешаваре и вынудила ее путешествовать одну с Хизби-и-Ислами. У Миа Фиори была работа, которую нужно было выполнить в Панджшере, и она решила совершить это путешествие. В этой деревне, в часы темноты, она могла бы сделать все возможное , промывая и прижигая раны, она могла бы дать этим измученным телам немного морфия, который носила в рюкзаке за спиной, а затем, когда наступил рассвет, она должна была уйти от них в следующую деревню.

Как ей сказали, в группе было четырнадцать человек. Восемь человек уже были мертвы. Еще пятеро лежали на самодельных подстилках, которые были расстелены на подметенном бетонном полу в доме муллы. Мальчик съежился в черной тени у стены из сухого камня без окон, кутаясь в одеяло, защищая что-то спрятанное. Уже чувствовалась вонь инфекции от открытых ран в кишечнике, от застрявшей шрапнели, от торчащих осколков костей. Она не была хирургом, она была медсестрой. У нее не было ни навыков хирургии, ни оборудования.

На коленях она двигалась среди пятерых раненых, вытирая их ворсистой тканью. Когда она подняла глаза и посмотрела в лица наблюдающих соплеменников, ее встретили только холодные взгляды. Как будто они прочитали ее отчаяние и удивились, почему она беспокоится. Смерть в джихаде была мученичеством, зачем тогда продлевать безнадежную жизнь? Чтобы доставить им немного утешения, она израсходовала этот небольшой запас морфия.

У нее были длинные волосы, темные, завитые в локоны и спадающие на уши. У нее были загорелые на ветру щеки. У нее был волевой нос бойца и подбородок комбатанта.

Что-то от ястреба в ее лице, но и от льва тоже. Маленькая грудь, которая осталась бы незамеченной под серой блузкой из марли. Длинные и поджарые ноги, свободно двигающиеся в пышной юбке, которая, когда она стояла, прикрывала лодыжки. Серые носки, низко закатанные на лодыжках, и тяжелые сандалии для ходьбы.

Миа не беспокоилась о своей внешности. Уход первого цветка ее юности был для нее в высшей степени безразличен. Внешность не помогла ей ни подростком, живущим в многоэтажках на римской Виа Номентана, ни когда она обучалась сестринскому делу в поликлинике, ни когда она вышла замуж за французского студента-медика с косолапостью, который был уродом, и которого она любила, ни когда он получил квалификацию, и они поженились, и он погрузил их старый Renault в неосвещенный припаркованный грузовик, ни когда она похоронила его. Внешний вид был неуместен, когда она устроилась на работу палатной медсестрой в общественном больница недалеко от Сен-Жермен. Ярким весенним утром, без расчески в волосах и без косметики на лице, она вошла в офис Международной медицинской помощи на задней улице и как ни в чем не бывало сказала, что ей нужно заполнить свой летний отпуск. Она провела предыдущее лето с врачом и другой медсестрой в Панджшере. Она провела долгую парижскую зиму, снова беспокоясь о своем отпуске и возможности вернуться. Долгая зима мечтаний о чем-то вроде возвращения домой, и на полу дома муллы это возвращение стало реальностью.

Она встала и пожала плечами. Мужчины смотрели на нее в ответ без эмоций.

Конечно, она знала о джихаде. Все прошлое лето бойцы внушали ей кредо священной войны и самопожертвования. Миа была выжившей. Она вздохнула и вытерла руки тряпкой. Керосин отбрасывал колышущиеся тени по комнате, отражался в глазах мужчин, сверкал на их зубах. Были тихие, терпеливые всхлипывающие стоны раненых, для которых, как она знала, не было никакой надежды. Она увидела мальчика в углу, у дальней стены от дверного проема. Он был завернут в одеяло прекрасных ярких цветов, и его колени превратились в палатку из одеяла и были подтянуты к груди, и он дрожал от шока, и на его лбу была темная запекшаяся кровь.

Она подошла к нему вплотную, опустилась перед ним на колени, казалось, заслоняя его от сцены умирающих людей.

'Parla I'italiano...Я по-английски?'

"Английский, я говорю по-английски". Тихий шепчущий голос.

"Я могу говорить по-английски. Меня зовут Миа. Как тебя зовут?'

"Я - Гул Бахдур".

"Ты был с этими людьми?" Она указала за спину. "Как давно это было?"

"Четыре дня назад вертолеты прибыли...Я должен вернуться в Пешавар.'

"Когда ты будешь готов, ты сможешь вернуться. Сначала ты должен отдохнуть.'

"Я должен вернуться в Пешавар". Мальчик плакал. Он боролся со слезами и потерпел неудачу.

"Когда ты будешь готов".

Миа вытерла слезы на мягких коричневых щеках мальчика. Она взяла его за подбородок рукой, чтобы унять дрожь, и посмотрела на рану на голове.

"Это ничего", - сказал мальчик.

"Это твоя единственная рана?"

"Ничего страшного, я здесь, чтобы дождаться, когда мои спутники пойдут со мной".

Она почувствовала, как мальчик отстранился от нее, когда она прикладывала к ране. Она посмотрела в его глаза, в его молодость. "Почему ты должен возвращаться в Пешавар, Гул Бахдур?"

"Я должен".

Миа откинула одеяло, застав мальчика врасплох. Она увидела ракетную установку Redeye, свет керосиновой лампы мигал на проводах прицела. Это было то, чего она раньше не видела. Она сбросила одеяло, спрятала его.

"Ты должен забрать это обратно?"

Мальчик не ответил.

Она полезла в свой рюкзак, достала бинт и быстро и туго обмотала им лоб мальчика. Его глаза светились под белой повязкой, его волосы выглядывали из-под повязки. Она завязала галстуки, затем встала. Она вернулась к пятерым мужчинам на полу, посмотрела на них сверху вниз, снова пожала плечами. Жест был понят, как и отчаяние на ее лице.

Только в Панджшере медсестрам и врачам, приехавшим из Парижа, был оказан подлинный прием. В Панджшере сопротивление захватило освобожденную зону. В той долине чествовали врачей и медсестер. Далеко в высокогорных пустынных землях хазарейцев французский врач был вынужден уволиться, когда деревенские жители, которым он пытался помочь, не стали его кормить, потому что их мулла заклеймил его как неверующего. Но независимо от того, приветствовались они или их избегали, маленькие медицинские бригады с их ничтожными запасами пожертвованных французами лекарств и антисептиков жили и работали, зная, что их усилия были ничтожно малы.

И там были опасности. После главных командиров партизан Советы поставили врачей и медсестер на первое место в списке на смерть или пленение. Восемь лет в кабульской тюрьме - таков был приговор, вынесенный молодому французскому врачу, оказавшемуся в ловушке в окруженной деревне. Возможно, все они испытывали чувство приключения, врачи и медсестры, когда приходили в офисы AMI, чтобы предложить свои услуги. Но дух приключений быстро умер в Афганистане. Первый взгляд на ногу, оторванную противопехотным снарядом "баттерфляй", первый взгляд на тело, развороченное осколками ракеты, первый взгляд на выходное отверстие осколочно-фугасной пули размером с лимон, - все это погасило дух приключений. А для Миа Фиори это было ежедневным горем, когда она должна была двигаться дальше, подальше от мужчин, которым она не могла помочь.

Она ухаживала за больными в трагических, убогих общественных палатах Парижа и научилась хорошо скрывать свои чувства. Здесь тяжелее, горько тяжело.

Час спустя Миа покинула деревню, высокая фигура с широкими шагами в середине колонны вооруженных мужчин из "Хизби-и-Ислами моджахедин", и ее поглотил бледный сумеречный свет.

* * *

Солнце золотым каскадом лилось над далекими горами на западе, когда вертолет летел вдоль русла реки Кабул.

Они летели высоко, более тысячи метров, в безопасности от огня наземного стрелкового оружия.

Медеву пришлось почти два часа ждать в ангаре для перевозки офицеров на военной стороне аэропорта Кабула, прежде чем вертолет был готов к вылету. Он был в тусклом настроении, всегда одинаковом, когда расставался с Ильей, возвращаясь в Джелалабад.

Он чувствовал аромат ее тела на своей коже, ему казалось, что он снова чувствует вкус ее языка у себя во рту. Полковник сидел рядом с ним в трюме десантного бронетранспортера Ми-4, под кабиной пилота. Позади полковника и Медева сидели шестеро новобранцев из механизированной пехоты. Полковник предложил Медеву глоток водки из фляжки. Разговор был отрывочным из-за шума двигателя. Вскоре после взлета солнце скрылось из виду.

Это было часовое путешествие, пролетевшее достаточно быстро, поскольку Медев размышлял о жене агронома и еще пяти неделях, которые предстояло провести в Афганистане. Еще один визит в Кабул. Еще один день с Ильей. Затем долгий перелет на самолете Аэрофлота обратно в Москву, и Медев раз и навсегда отвернулся от этого дерьмового места. Каждый верил в свою собственную войну, не так ли? Это не было сказано вслух, но он предположил, что американцы, должно быть, верили в свой Вьетнам. И британцы в Южной Атлантике, они бы поверили в свою войну, хотя это было повторное установление колониального режима. И израильтяне в Ливане. Медев верил в войну в Афганистане, просто большую часть времени желал, чтобы рядом был другой ублюдок, который сражался бы за него.

И он думал, что они побеждают. Чертовски медленно, но они побеждали. Он изучал Вьетнам. Иногда он думал об ужасе ведения войны, Вьетнама или Афганистана, когда ты знаешь, что не побеждаешь. По крайней мере, они побеждали в Афганистане. Вертолеты сыграли решающую роль, его вертолеты, его Ми-24.

"Вы летаете на вертолетах?"

"У меня есть эскадрилья боевых вертолетов, два звена", - ответил Медев.

"Они используют их для разведки?" Полковник ухмыльнулся.

"Мы летаем на бесплатную огневую разведку".

"Нет... нет... У разведки был трюк в Герате, где я был раньше, с использованием вертолетов".

"Разведка может давать нам задания, если есть что-то конкретное".

Полковник посмотрел на Медева так, словно не был уверен, прикидывается ли майор рядом с ним тупицей или просто тупица. "Герат труднодоступен, недалеко от границы с Ираном, у них там болезнь Хомейни. Требуется редкая сила убеждения, чтобы заставить бандитов говорить на допросе. Что-нибудь нормальное, и они плюют тебе в лицо. В Герате была вертолетная эскадрилья, которая участвовала в наиболее успешной разведывательной операции.'

"Что им удалось в Герате?" Медев почувствовал, как медленно снижаются навигационные огни Джелалабада.

"Они схватили троих ублюдков, посадили их в хвост боевого вертолета и подняли на высоту до тысячи метров. Они вышвырнули бы первого, без вопросов, вышвырнули бы его и позволили другим услышать его визг, когда он выходил через люк. Иногда второй не слишком уверен, что это по-настоящему, если у него есть сомнения, он уходит. Третий всегда говорит, это то, что мы нашли в Герате.'

Медев кашлянул. Рвота подступила к его горлу. Он тяжело сглотнул и вытер слюну с губ рукавом своей туники.

"Я не думаю, что мы пробовали это в Джелалабаде".

Вертолет приземлился, покачался на своих четырех колесах, сел.

Он услышал, как прекратился вой, когда двигатели были заглушены. Он отстегнул ремни безопасности, подождал, пока откроется дверь.

Он увидел огни по периметру авиабазы в Джелалабаде, а под огнями виднелись кольца плотно натянутой колючей проволоки.

Адъютант эскадрильи, капитан Ростов, встретил его на летном поле.

Полковника ждала свита, отдающая честь и щелкающая каблуками ботинок. У Медева был Ростов. Маленький жирный подонок. Не летчик, не знал бы, как включить двигатель, но хорошо разбирается в документах.

Медев закинул на плечо свой ночной саквояж и быстрым шагом прошел мимо группы полковника. Справа от него, внутри ограждений из мешков с песком, стояла шеренга вертолетов Ми-24, которыми он командовал. Впереди него горели огни административного здания его эскадрильи и жилых помещений его экипажей. Ростов последовал за ним, стараясь не отставать.

- Что случилось? - спросил я.

"С тех пор, как ты уехал?" - хихикнул Ростов. "Не было тихо".

Медев ударил капитана по руке, сильно ударил.

"Ты хочешь сначала скандала? Этим утром прилетели два Миг-25, проверяли длину взлетно-посадочной полосы или что-то в этом роде, наземная команда занялась ими. У них есть спирт в охлаждающей жидкости и тормозной системе 25. Наземный экипаж был пойман, когда сливал алкоголь ...'

"Я не могу в это поверить". Изумленный вздох Медева.

"Действительно, после окончания употребления алкоголя один уже был пьян, трое в камерах Милпола. Это скандал...Рейс возвращается из Гардеза...Алексей снял это, ты помнишь, на неделю, они вернулись и хвастаются своими окровавленными языками. Они напали на группу четыре дня назад, и они разогнали засаду этим утром, но другие грузовики прорвались, они считают, что они действительно нагадили в засаде. Забавно, что я слышал о нападении четыре дня назад, они считают, что по ним была выпущена ракета ...'

Медев спокойно слушал, радуясь возможности поболтать с Ростовом, пока они направлялись в администрацию. Теперь он резко повернул голову. 'Что он видел?'

"Если бы он что-то видел, он мог бы знать, что это было. Середина дня, увидел какое-то движение, он был последним в полете, вспышка на земле и не видел, что было выпущено, только вспышку. Ничто не задело его. Он считал, что это был RPG-7, это было лучшее, что он мог сделать. Они в отчаянии, не так ли, если стреляют противотанковыми ракетами по вертолетам?'

Медев знал РПГ-7. Эффективная дальность стрельбы по танку составляла максимум 300 метров. Нет системы наведения, потрачено впустую против вертолета. "Не могло быть ничего другого".

"Что бы это ни было, Алексей достал их, надрал им задницы".

"Он не пошел ко дну?"

"Пристрелил их и убрался ко всем чертям".

"Не могло быть ничего другого, потому что у них нет ракет". Они расстались у двери Медева.

Образ его жены заполнил его разум, причиняя ему боль и обвиняя его. Он никогда не спал хорошо, когда возвращался из Kabul...in через пять недель он сможет забыть все это ублюдочное место. Он выглянул из окна своей маленькой комнаты. Он увидел сверкающую линию огней по периметру, мчащийся патрульный джип и часового с собакой. Он задернул занавески и начал раздеваться. Он увидел фотографию своей жены и своего сына.

Еще пять недель.

Глава 6

Росситер перегнулся через стол во время ланча, состоявшего из консервированных спагетти и тостов, подпер подбородок руками и сделал глубокий вдох, готовясь к отрепетированной речи.

"Это чертовски глупо, Барни. Это идиотизм, это даже непрофессионально.'

"Я знаю это, мистер Росситер".

"Так мы продолжаем жить дома. Я не хочу переносить свой чертов дом в Пешавар.'

"Я сожалею, мистер Росситер".

Барни видел, как тяжесть спала с лица Росситера, видел, как его спина с облегчением выпрямилась. Барни задумался, когда он в последний раз извинялся перед взрослым мужчиной, он не думал, что сможет вспомнить. Возможно, были времена, когда он использовал тактические извинения, чтобы выпутаться из затруднения. Он сомневался, что с тех пор, как он стал взрослым, он когда-либо извинялся с широким и открытым лицом перед другим мужчиной. Это был не его путь.

"Это великодушно с твоей стороны, Барни, я ценю это". Росситер нервно разминал руки. "Не будете ли вы называть меня Росс?"

И Барни улыбнулся, взял тарелки и пошел с ними на кухню.

Барни извинился, но Росситер первым наступил на лед. Возможно, глупец, который мог выбрать не ту группу, который мог размахивать руками в маленьком городке Пешавар, который жил в мире белых людей, который был мертв тридцать лет назад, возможно, Росситер был храбрым человеком.

В то утро, после того как гулкий стук женских каблуков, когда она бежала по веранде, наполнил бунгало, Барни первым пошел в душ, а когда он оделся, он осмотрительно разобрал деревянный упаковочный ящик в своей спальне и сложил доски у окна, а оставшиеся восемь ракет "Редай" - на кровать. Доски он закопал низко под поленницей, которая поднималась к внешней стене кухни, готовя их к зиме. Ракеты он уложил в яму, вырытую в твердой земле на огородном участке позади бунгало, и после того, как они были спрятаны, он покрыл свежевспаханную землю листьями помидоров и тыквы, которые он вырвал с корнем.

На следующие шесть дней было перемирие. Это было медленное и болезненное сближение.

Они ждали новостей о группе.

Ожидание днем и ночью, и вой москитов, и возня ящериц, и мычание отдаленных дорожных сигналов, и Росситер, ищущий любой предлог, чтобы улизнуть из бунгало, и Барни, сидящий в своем кресле у окна гостиной и смотрящий на веранду, и ожидающий. В некоторые вечера Барни все еще сидел в кресле в затемненной комнате с закрытой книгой на коленях, когда Росситер возвращался из того места, куда он ходил со своей женщиной, в некоторые вечера он спотыкался о стул Барни и уходил в его комнату с оставшимся без ответа приветствием.

Иногда, тихими вечерами, когда он был один, Барни возвращался воспоминаниями к семье, к старым фотографиям. Он мог смутно представить свою мать, умершую, когда ему было семь. Прошло много лет, прежде чем он узнал обстоятельства ее смерти. Семилетнему ребенку не сказали, что его мама была в машине другого мужчины. Семилетнему ребенку не подобало это знать. Портрет его отца был более четким. Человек, который потерял свой пыл и свой путь, когда его сыну было семь лет.

Портрет его отца всегда был стариком с живой печалью в глазах, человеком, отмеченным трагедией, и он нашел это так же верно, как если бы искал.

Барни было девятнадцать, он был кадетом Военной академии, спасаясь от чего-то, в существовании чего он не был уверен. Осенью, когда его не было дома четыре месяца, его отец отправился на почту за пенсионным бланком. Отец Барни противостоит мужчине с обрезом. Любой другой лег бы на пол.

Врезался коленями и локтями, вот что говорили в коронерском суде и на процессе, прежде чем передняя часть его головы ударилась о потолок почтового отделения. Когда твоя мать погибает в машине другого мужчины, когда твой отец погибает, защищая деньги почтового отделения, которые должны были быть возвращены через три часа, отношения, как правило, замирают, вот что подумал Барни. Ближайший родственник Барни Криспина значился в личном деле полка как его полковник. Должно было быть имя, так что это было имя полковника.

Они провели восемь дней в бдении ожидания. Ближе к вечеру. Барни сидит у окна. Росситер был позади него в гостиной, кряхтя и насвистывая сквозь зубы, когда он атаковал кроссворд недельной давности в Daily Telegraph .

"Что значит "можно сказать, что он помог машине подняться на борт, но не принципиально", восемь и пять?"

Барни не ответил, Росситер и не ожидал от него этого.

Барни наблюдал, как мальчик прошел через открытые ворота в сад. Он сразу понял, что это был Гул Бахдур. Вид мальчика был катастрофой.

Гул Бахдур бочком поднялся по подъездной дорожке, поколебался и посмотрел на "Лендровер", как будто проверяя подлинность бунгало. Повязка на его голове пожелтела от пыли, его широкие брюки, длинная рубашка и одеяло, перекинутое через плечо, были выкрашены в тот же цвет. Барни заметил, как Гул Бахдур, спотыкаясь от усталости, поднялся на веранду и быстро поднялся со своего стула.

- Восемь и пять, понятия не имею, - пробормотал Росситер.

Барни подошел к двери, распахнул ее и помог мальчику войти внутрь.

* * *

"Мистер Дэвис, мне не нужно напоминать вам о позиции, занятой моим правительством в отношении помощи афганскому движению сопротивления..."

"Вам не нужно напоминать мне, полковник".

"Мы всегда проводили черту под любой формой иностранного вмешательства".

"Я знаю это, сэр".

"Это наша общественная позиция, это также наша личная позиция".

Дэвис из Верховного комиссариата делил диван в вестибюле отеля Islamabad Holiday Inn с полковником внутренней безопасности. Полковник был одет в темный костюм, лондонскую рубашку с его инициалами и шелковый галстук. Военное положение было добрым к нему, вытеснив его с обычной штабной работы в бронетанковом корпусе на темные высоты безопасности и контрразведки. Дэвису было трудно отвести взгляд от лица этого человека. Ведьмака привлекла манера полковника постоянно подкручивать кончики усов. Но этот человек с его четким английским акцентом был силой. Дэвис, ведьмак, должен проявлять уважение к такой силе.

"Ваше правительство было абсолютно последовательным в своей позиции, полковник".

"Мы считаем, что иностранное вмешательство в войну в Афганистане представляет опасную угрозу интересам Пакистана".

"Понятно".

"Мы препятствовали любой форме участия иностранцев в наемничестве в Афганистане, действующих с нашей территории".

"Успешно предотвратил это, если можно так выразиться, сэр".

"Мистер Дэвис, эти двое мужчин в Пешаваре..."

"Я получил ответную телеграмму от Организации по защите беженцев ..." Дэвис полез в нагрудный карман своей рубашки сафари. "Я собирался принести это в..."

Лицо полковника было очень близко к лицу ведьмака. Дэвис мог видеть блеск воска, которым были скреплены волоски усов. Голос полковника был очень тихим, как шепот на ухо Дэвису, его зрачки были неприятно близко расположены и темны.

"Они не наемники, мистер Дэвис. Если бы они были наемниками, то ваша Секретная разведывательная служба не была бы озабочена предоставлением им поспешного прикрытия благотворительной деятельности.'

Ведьмак поежился. "Акция по защите беженцев подтверждает из Лондона ..."

"Не говорите глупостей, мистер Дэвис". Голос полковника понизился еще больше. Ведьмак наклонился вперед, чтобы лучше слышать его. "Они должны вернуться домой".

"Что вы имеете в виду, сэр?"

"Я думаю, это ясно, для меня это ясно. Я не говорю, что вы лжете, я предполагаю, что вы просто разносчик телеграмм. Немедленно выведите их отсюда, пока я не был вынужден разобраться в цели их миссии.'

Дэвис откинулся на спинку дивана, раздумывая, стоит ли продолжать фабрикацию.

"Если они не уйдут, и немедленно, это будет расценено как серьезная провокация, мистер Дэвис, по отношению к моему правительству".

"Я понимаю, сэр".

"Просто вытащи их".

"Да, сэр".

"Не хотите ли вы, чтобы я получил телеграмму, которую вы собирались мне дать?"

"Я не думаю, что в этом есть необходимость, сэр", - мрачно сказал ведьмак.

* * *

Мальчик сунул руку под одеяло, которым была обернута его верхняя часть тела, и достал из тайника механизм прицеливания и управления запуском ракеты. Он покачивался на ногах, как береза на легком ветру, протягивая оборудование Барни и доставая из-под рубашки фотоаппарат "Полароид".

"Что случилось? Во имя Бога, что случилось?' Писклявый голос Росситера.

- Садись, Гул Бахдур, - мягко сказал Барни. Он подвел мальчика к его собственному креслу.

"Что, черт возьми, произошло?"

"Ты что-нибудь ел?"

Мальчик перевел взгляд с лица Росситера, искаженного тревогой, на спокойное лицо Барни. Он нашел убежище с Барни, его руки свободно упали на колени, шея согнулась, подбородок опустился на грудь.

"Кто-нибудь скажет мне, что случилось?" - пронзительный и испуганный голос Росситера.

"Тебе следует что-нибудь поесть, Гул Бахдур".

Мальчик покачал головой.

"У меня есть немного кока-колы, хочешь?"

Мальчик снова покачал головой, и его глаза на мгновение закрылись и, казалось, открылись только с усилием.

"Эй, малыш, ты получил еще сотню?" Ты убил еще сотню советских?" - мягко спросил Барни с дружеской улыбкой.

"Это был настоящий хаос, не так ли?" - крикнул Росситер.

Барни, словно неохотно, отвернулся от мальчика и повернулся к Росситеру. Его голос был низким. "Не могли бы вы помолчать, мистер Росситер, пожалуйста...Насколько все плохо, Гул Бахдур?'

Мальчик дрожал, как будто от боли.

"Ужасно?"

Мальчику не нужно было отвечать. Барни присел перед ним на корточки и заглянул ему в глаза. "Хуже, чем ужасно?"

Мальчик кивнул.

"Скажи мне".

Росситер протащил свой стул через комнату, царапая ножки о кафель, и сел на него спиной вперед. Барни присел поближе к мальчику, чтобы он стал целью Гул Бахдура.

"Через два дня после того, как мы пересекли границу из Парачинара, мы шли по тропинке через долину, мы были недалеко от деревни Сази. Нас было четырнадцать человек и четыре мула. Среди пожилых мужчин разгорелся большой спор о том, куда нам следует отправиться, чтобы найти вертолет для Redeye. Только двое мужчин знали этот путь. Поскольку так мало мужчин знали об этом, они все были напуганы, когда услышали вертолет. Если бы все мужчины знали тропу, они бы не были так напуганы, мы все слышали вертолет, но мы не могли его видеть, он был на дальней стороне горы. Некоторые хотели вернуться назад, некоторые хотели идти вперед. Мы были на открытом месте на этой тропинке, она была очень узкой, если бы вертолет увидел нас, мы все были бы убиты. Впереди были два мула, связанных вместе веревками, а сзади - два мула. Мужчины тянули за упряжь передних мулов, натягивая упряжь в двух направлениях. Один человек пал. Тропинка там была не шире человеческого шага. Он висел на упряжи мула. Он свернул мула с тропы. Его веса и веса мула было достаточно, чтобы перетянуть второго, который был привязан. Они падали всю дорогу до долины. Ты понимаешь меня, Барни?...На спине второго мула мы привязали двух красноглазых...'

- Кровавый разгром, - вздохнул Росситер.

Барни прикусил губу. "Двое других, Гул Бахдур, скажи мне".

"Мы отправились из Пактии в провинцию Логар. Есть река, которая течет на юг от Кабула через город Бараки, нам сказали в деревне, что вертолеты часто используют эту реку в качестве ориентира, когда они летят в Гардез или Газни. Мы думали, что сможем найти там вертолет. Мы шли полтора дня, а потом нашли реку, мы наткнулись на нее неожиданно, потому что это было не то место, с которым мы были знакомы, мы все с севера Логара, ты понимаешь меня, Барни? Там был вертолет, летящий быстро, очень низко над рекой, почти под нами. Мужчины спорили о том, кто должен выстрелить из Redeye. У одного человека была пусковая часть, и он снял ракетную трубку со спины другого человека. Он показал свой нож, чтобы вытащить ракетную трубку из спины другого мужчины. Я думаю, мы были не готовы узнать то, что ты нам сказал, Барни. Я пытался сказать им, Барни ... Они не слушали. "Красный глаз" был выпущен вслед за вертолетом, он пролетел сто метров, он взорвался на земле, вертолет был более чем в тысяче метров от нас ...'

- В какое время дня это было? - спросил Барни без гнева.

"После полудня".

"Геотермальное тепло из-под земли", - тихо сказал Барни.

"Вы сказали нам это, я пытался докричаться до них. Они бы не послушали.'

"Свинячьи тупые ублюдки". Жалобный стон Росситера.

"Я не виню тебя, Гул Бахдур".

"Я сказал им. Я обещаю, что рассказал им.'

"Я знаю, что сбить низко летящий самолет очень сложно".

"А четвертая ракета, как ты ее испортил?" Насмешка Росситера.

"Скажи мне, Гул Бахдур".

"Всю ту ночь шел спор о том, кто должен выпустить последнюю ракету. Было трое мужчин, которые сказали, что они лучшие. К утру было решено, что мужчина, который был братом жены нашего лидера в Пешаваре, что он должен быть тем мужчиной. Он не молодой человек ... Он бы выстрелил из него. Утром мы отправились на север, в сторону долины Ага. Там очень опасно, потому что они знают, что люди кормят моджахедов своим урожаем. Мы были недалеко от деревни, когда услышали вертолеты. Их было четверо, два и два. Я думаю, он вспомнил, что вы сказали, человек, у которого был Красный глаз, он вспомнил, что вы сказали, что мы не должны стрелять по первому из вертолетов. Когда последний пролетел над головой, он выстрелил...'

"Наверху?" Барни закрыл глаза, больше не готовый скрывать свою боль. "Когда солнце было над головой?"

"Красный глаз" отправился за солнцем ... Вы сказали нам, что так и произойдет".

"Он промахнулся?"

"Он полетел к солнцу, оно взорвалось очень высоко".

Голос мальчика затих вдали. Тишина задушила комнату. В глазах мальчика стояли слезы.

Кресло Росситера нарушило тишину. Он встал. "Вам всем нужен кровавый пинок, каждому из вас, ублюдки".

Мальчик уставился в затененное лицо Росситера.

"Вертолет что-то заметил, возможно, он увидел вспышку ракеты. Все встали, чтобы лучше видеть столкновение с вертолетом. Нас заметили. Прилетели вертолеты с ракетами и пулеметами. Восьмерых убили там, на открытом месте. Мы все были на виду. Еще пятеро были ранены. Я не знаю, как я жил, почему я был спасен. Когда вертолеты улетели, я отправился в деревню, и люди пришли и отнесли обратно в дом муллы тех, кто еще был жив, и похоронили тех, кто умер. Через деревню проходила медсестра, европейка, которая ничем не могла им помочь. Я единственный, кто выжил, Барни.'

"Полегче, мальчик..." Рука Барни опустилась на плечо Гул Бахдура.

"Четыре дня я был один, пока не приехал в Парачинар. Я не останавливался, чтобы поспать или поесть.'

"Благодарю вас".

Мальчик всхлипывал, слезы булькали у него в горле и шмыгали носом. Барни поднял его, отнес в свою комнату, положил на кровать, плотно задернул занавеску, оставил мальчика в темноте и закрыл за ним дверь.

"Это конец", - сказал Росситер. "Были ли вы правы, был ли я прав".

Барни уставился на него в ответ.

"Я не спрашиваю тебя, я говорю тебе. Это конец. Они разрушили это. Ты смеешься или плачешь, Барни чертов Криспин?'

Барни выглянул в окно. При свете веранды он наблюдал, как муха бьется в паутине среди листьев ползучего растения на внешней стене.

Росситер расхаживал взад-вперед, заложив руки за спину и сгорбившись. "Это финиш. Вся эта работа и впустую. Это трогательно.'

"Что вы собираетесь делать, мистер Росситер?"

"Я собираюсь сам поехать в Исламабад; я собираюсь воспользоваться защищенной связью в Верховной комиссии; я собираюсь позвонить в Лондон; я собираюсь сказать им, что это коту под хвост. У тебя есть идея получше?'

"Вы за главного, мистер Росситер", - твердо сказал Барни. "Ты будешь делать то, что считаешь лучшим".

"Это не поможет". Вспышка неуверенности от Росситера.

"Я не пытаюсь быть полезным или бесполезным. Ты за все отвечаешь.'

Росситер показал свою досаду, нашел ключи от "Лендровера". Он подошел к двери веранды. "Дело не в том, что кто-то из нас виноват, Барни. Это просто не сработало.'

"Не виноват в том, что не смог сбить Лань, или не виноват в том, что отправил тринадцать человек на смерть?"

"Это чертовски нелепо".

Барни прошел на кухню. Росситер услышал звяканье металлической ложки в банке из-под кофе. Он услышал, как в чайник из носика льется вода. Он услышал, как чиркнула спичка.

Росситер захлопнул за собой дверь.

* * *

Бригадный генерал позвонил в дверь Сент-Джеймсской квартиры министра иностранных дел в три часа ночи.

Дверь приоткрылась на длину защитной цепочки. Бригадир держал свое удостоверение личности в проеме, хотя он никого не мог видеть. Через несколько мгновений цепочка была снята, и дверь открылась. Детектив был в рубашке с короткими рукавами, из-за пояса брюк торчал револьвер, а рация свисала с ремня, перекинутого через плечо.

Все это немного мелодраматично, подумал бригадир.

'Фотерингей...Я должен встретиться с министром иностранных дел.'

Детектив скорчил гримасу. Он оставил бригадира стоять в коридоре и прикуривать сигарету. Он подошел к телефону, чтобы разбудить человека, которого он охранял.

"Фредди, можно нам немного coffee...in гостиная.'

Министр иностранных дел спустился по лестнице и первым прошел в комнату с тяжелыми шторами. Он включил яркий свет на потолке, махнул бригадиру, чтобы тот сел.

"Ты завладел моим вниманием".

"Афганистан, сэр".

"Дело с Редайем?"

"Он рухнул".

Министр иностранных дел потянул себя за спутанные волосы, поджал губы. За закрытыми дверями приглушенно засвистел чайник.

"Мы подождем, пока кофе будет готов, или вы предпочитаете чай?" Нет? Пожалуйста, закурите, бригадир.'

Бригадир покраснел. Министр иностранных дел передал ему пепельницу.

Детектив внес поднос. Кувшин кофе с горячим молоком. Он оставил их.

"Как это рухнуло?"

"Отсутствие осмотрительности со стороны наших людей, пакистанские органы безопасности хотят их убрать. Мы остановились на этом на прошлой неделе, запустив байку о действиях с беженцами, чтобы дать миссии шанс. Теперь это исчерпано.'

"Ты дал миссии шанс?"

"Наш инструктор провел две недели с группой, готовя их к использованию Redeye. Группа отправилась в Афганистан девять дней назад, четырнадцать из них. Они все испортили. Они потеряли две ракеты, они выпустили еще две неэффективно. Тринадцать из четырнадцати погибли. Вот так все и рухнуло.'

"И почему ты сейчас здесь?"

"Чтобы прояснить для вас, что мы выводим наш персонал как можно скорее. Избавьтесь от оставшегося оборудования и убирайтесь. Перелет в Дели в обеденное время, что-то в этом роде, пока пакистанцы не начали орать.'

"Какие есть альтернативы?"

"Альтернативы нет, сэр".

Министр иностранных дел довольно яростно играл кисточкой на шнурке своего халата. Он не притронулся к своему кофе.

"Ты обещал мне".

"Прошу прощения, сэр?"

"Вы обещали, что собираетесь показать мне устройство советского боевого вертолета".

"Я обещал, что мы приложим к этому все наши усилия".

"И ты все испортил".

"Это не точная наука", - сказал бригадир. "Нет ничего особенного в том, чтобы сбить сложный вертолет, когда у тебя на спусковом крючке сэвидж, за плечами у которого две недели тренировок".

"Я рассказывал вам, что сказали мне американцы, о провокации, которой я подвергся, которая побудила меня привлечь вас? И теперь ты отменяешь это, прежде чем мы даже начали.'

Бригадир взнуздал. Он затушил свою сигарету.

"Я ничего не отменяю, ты это отменяешь. Вы санкционировали миссию по сбору разведданных. Вы начали это, и теперь вы должны закончить это, сэр.'

На лице министра иностранных дел появилась легкая улыбка, улыбка разочарованного. Он ничего не сказал.

Бригадир заерзал на своем месте. Он хотел быть на свободе, в своей собственной постели.

"Тогда я пошлю сигнал, чтобы они убирались как можно скорее".

Министр иностранных дел сказал: "Человек, которого вы послали в Пакистан, Специальный инструктор воздушной службы, он не мог сам пойти за вертолетом, не так ли?"

"Британский офицер, находящийся на службе в Афганистане, с ракетой с тепловой самонаводящейся головкой? Абсурдно и не может быть и речи. Прошу прощения, сэр, я работаю в разведке пятнадцать лет, за пятнадцать лет научишься принимать факт. Факт в том, что ты выигрываешь немного, но теряешь много. Так оно и есть, независимо от того, играете ли вы против "Советов" или "казинс". Еще одна вещь, которой вы научитесь, сэр, вы не бросаетесь хорошим после плохого, когда все плохо, вы сокращаете и увольняетесь.'

"Что ж, бригадир. Я очень разочарован. Мне невыносимо грустно из-за тринадцати бессмысленных смертей, но я горько разочарован провалом вашей миссии. Пошлите свой сигнал и посмотрите, по крайней мере, сможете ли вы закончить роман без дальнейших неприятностей. Фредди, - он едва повысил голос, но дверь открылась, - пожалуйста, проводи бригадира, когда он допьет свой кофе. Если вы извините меня, бригадир, я вернусь в постель. Спокойной ночи тебе.'

* * *

Барни вошел в свою спальню, неся ракеты на вытянутых руках. Он положил их на коврик рядом с кроватью. Мальчик спал на спине с открытым ртом, наполовину прикрытый одеялом.

Рядом с ракетами Барни собрал небольшую стопку. Бутылка таблеток пенициллина, упаковка из трех шприцев с морфином, упаковка таблеток соли, бутылка сахарных конфет, аспирин и таблетки от дизентерии и поноса. Все, что он награбил в хирургическом шкафу Фонда помощи беженцам. На стопку он положил твердый кусок мыла, которого хватило бы надолго, а затем свои толстые носки.

Кроме того, что его глаза были открыты, мальчик не подавал никаких признаков того, что проснулся.

Барни разделся. Его лицо было застывшим, под мрачной маской, без выражения, затененное светом, пробивающимся через полуоткрытую дверь. Он сменил рубашку с короткими рукавами и джинсы на одежду члена племени патан. Он влез в брюки с широкой талией из грубого хлопка, туго затянул шнурок на талии. Он стянул длинную рубашку через голову. Затем тяжелые шерстяные носки. Он зашнуровывал ботинки, когда мальчик заговорил.

"Ты возвращаешься домой, Барни?"

"Нет".

"Куда ты идешь?"

"Гуляю, Гул Бахдур".

"Где я был?"

"Расскажи мне об атаке с вертолета".

Мальчик скрутился на спине, лег на бок, подперев голову рукой. Барни продевал шнурки в проушины ботинок.

"После того, как мы выпустили ракету? После этого? Сначала вертолет, по которому мы стреляли, быстро отвернул в сторону. Затем он сделал круг вокруг нас, двигаясь очень быстро, поскольку искал нас. Затем это обрушилось на нас. Они начали с ракет. Я думаю, четыре ракеты за раз, затем, когда это было очень близко, был пулемет, большой пулемет, большой пулемет спереди. Однажды оно пролетело над нами, а когда прошло, развернулось и осталось немного поодаль от нас. Затем было больше ракет, и все время стрелял пулемет. Каждый раз, когда один из мужчин пытался бежать, его настигал пулемет. Вы даже не могли выстрелить в него, каждый раз, когда вы стреляли, пулемет следовал за вами. Когда это произошло в последний раз, это произошло так низко, что я мог видеть стрелка спереди и пилота сзади. Я мог видеть их лица, Барни. И все это время другие вертолеты кружили высоко над нами. Они наблюдали, чтобы увидеть, что мы все были убиты. Я мог видеть их лица, затем вертолеты улетели. Нападение длилось не очень долго.'

"Зачем ты унес с собой пусковую установку?"

"Я думаю, ты знаешь почему", - прошептал мальчик.

"Ты скажешь мне, почему ты вернул пусковую установку".

"Без пусковой установки "Красный глаз" не может быть запущен".

"Кто должен запустить ракету?"

"Мы не можем".

"Кто должен запустить ракету?" Жесткая решетка в вопросе Барни.

"Ты, Барни".

Первые лучи рассвета коснулись материала штор. Барни наблюдал за лицом мальчика, видел, как смешанные краски осторожности и замешательства сливаются в понимание, а затем и возбуждение. Мальчик спрыгнул с кровати, обвил руками Барни, прижал его к себе и расцеловал в щеки. Осторожно Барни разжал руки мальчика, положил его обратно на кровать.

"Мы должны отправиться этим утром".

"Мы идем вместе?"

"Ты должен быть моими ушами и моими глазами, Гул Бахдур".

Мальчик бурлил от своих слов: "Если мы очень скоро отправимся в больницу Красного Креста, то поймаем машину скорой помощи, которая каждое утро отправляется в Парачинар. Скорая помощь заберет нас. Всегда можно поехать на машине скорой помощи, прямо через кварталы пакистанских гидов ...'

Барни сгреб бутылки, пакеты и одежду в свой рюкзак за спиной.

Он услышал, как "Лендровер" заскрежетал гравием по подъездной дорожке. Он услышал, как выключился двигатель, затем шаги на веранде.

"Мы съезжаем, Барни, как только сможем", - крикнул Росситер из гостиной. "Отправляясь рейсом в Дели..."

Росситер стоял в дверном проеме. "Что, во имя Христа, ты делаешь, чертов маскарадный костюм?"

Росситер вгляделся в полумраке в рюкзак и груду ракет. "Куда, черт возьми, ты направляешься?"

Росситер хлопнул в ладоши, как будто это был способ избежать отклонения. Он говорил с медленным акцентом школьного учителя. "Нас зовут домой. Домой, Барни. Это приказ.'

Барни улыбнулся. "Вы придумаете, что им сказать, мистер Росситер".

Росситер был бледен лицом, глаза блуждали, нервничал. "Ты распнешь себя. Они тебе за это кишки порвут. Не будь таким чертовски глупым. Это вся твоя кровавая career...it это противоречит чертовым приказам, Барни.'

"Ты придумаешь, что им сказать, у тебя это хорошо получается".

"Ты был бы предоставлен самому себе".

"Так будет лучше".

Барни связывал ракетные трубы вместе, делая две связанные связки. "У меня восемь Redeyes, мне нужно достать один вертолет, а потом я выйду. Есть месяц, прежде чем погода изменится...'

"Это противоречит прямому приказу..."

"Месяц - достаточный срок".

"Неужели ты не понимаешь ...?" Росситер схватил Барни за руку, но тот стряхнул его.

"Насколько я понимаю, было начато что-то, что не было закончено".

"Барни, послушай меня...Возможно, я не в своем гребаном уме". Росситер в ярости ушел в свою комнату и хлопнул дверью.

Десять минут спустя Барни закончил собирать вещи. Гул Бахдур вообще ничего не сказал.

И тут снова появился Росситер, дурак, неотесанный старый дурак... "Я собираюсь поехать в Читрал. Ты знаешь, где находится Читрал? Я собираюсь лечь там, наверху, и ждать тебя.'

"Ты не обязан..."

"Не перебивай меня, черт возьми, и не вкладывай в меня мотивы...так что у тебя есть кое-какая поддержка, так что есть кто-то, кто вытащит тебя из дерьма, когда ты вернешься. На Шахи базаре в Читрале находится отель Dreamland, я не давал ему этого чертова названия ... Любое сообщение, любой посыльный отправляется в Dreamland, на ресепшн, на имя Говарда. У тебя должна быть какая-то поддержка, Барни, потому что они собираются распять тебя за это.'

"Благодарю вас, мистер Росситер".

"Я не знаю, зачем я это делаю. Я, должно быть, не в своем уме. Они сдерут с нас шкуру...'

"Ты придумаешь, что им сказать. Не могли бы вы отвезти нас в больницу Красного Креста, мистер Росситер?'

"Мы? Ты забираешь этого ребенка обратно? О, Боже мой. Я не в своем уме. - пробормотал Росситер и вышел на улицу к "Лендроверу".

Глава 7

Потенциальные завоеватели много раз приходили в Афганистан.

Армии Александра, орды Чингисхана, легионы Тамерлана - все они вторглись в пустыни и горы, на посевные площади этого региона. Все убитые, опустошенные и сожженные, все построившие города и храмы по своему образу и подобию, все потерпели неудачу. Время уничтожает человека, который стремился бы навязать свою волю патанам, узбекам, таджикам и хазарейцам. Его города погребены под песками, из камней его храма возведены стены для полей фермеров. Войска Виктории, имперской Британии, дважды приходили сюда со своими обозами и слугами и терпели неудачу, одерживали краткие победы, а затем снова отступали.

В 1919 году Британия в последний раз попыталась навязать свою власть племенам Афганистана и правителям Кабула, они ввели артиллерию, авиацию и пулеметчиков, которые были вдовцами французских и бельгийских окопов, и когда они вернулись в свои дома, они ничего не выиграли.

Некоторые уроки нелегко усвоить.

В конце декабря 1979 года советские советники марионеточного правительства захватили аэродромы в Беграме и Кабуле, готовясь к посадке колонны транспортных самолетов, которую должны были возглавить элитные парашютно-десантные подразделения Красной армии. 4-я и 105-я воздушно-десантные дивизии - это сливки советской боевой машины, самые высокооплачиваемые, лучше всего оснащенные и лучше всех обученные. Вслед за десантниками шли подразделения механической пехоты со своими танками и бронетранспортерами, а над ними летели истребители-бомбардировщики и боевые вертолеты фронтовой авиации. Кремль постановил, что "сочувствующее" правительство не должно быть свергнуто исламским фундаменталистским сбродом.

Четыре года спустя. Для человека на войне четыре года - это срок жизни, четыре года - это очень часто время смерти. Четыре года спустя, когда генерал проезжает по улицам Кабула из своей резиденции в штаб Верховного командования, его автомобиль обшит бронированной сталью, а окна усилены, чтобы защитить его от оружия убийцы. Когда конвой движется из Кабула в Джелалабад, он заполнен танками Т-64 и бронетранспортерами БТР-50. Четыре года спустя экипаж и команда технического обслуживания эскадрильи Ми-24 по-прежнему круглосуточно работают над поддержанием критического господства в воздухе. Они сражаются не с силами Организации Североатлантического договора, не с морскими пехотинцами, которые являются ветеранами Дананга, не с десантниками, которые сокрушили их сопротивление в Гуз-Грин. Их враг - это человек, который не может прочитать руководство по тактике.

Горькие уроки, усвоенные вооруженными силами Советского Союза через четыре года после дня вторжения. Каждую неделю мешки для трупов загружают на транспортный самолет. Каждый день раненых укладывают ремнями в корпуса транспортных самолетов "Антонов" для поездки в Ташкент и Душанбе, в палаты интенсивной терапии и реабилитационные больницы.

Убит и искалечен в Афганистане, потому что священные Писания истории не были выучены.

Барни Криспин мог бы рассказать им. Киплинг преподал Барни Криспину урок, усвоенный за столетие до прихода Советов.

Драка на пограничной станции

Галопом по какому-то темному ущелью

Две тысячи фунтов на образование

Падает до десяти рупий джезайла-

Хвастовство зубрилы, гордость эскадрильи,

Подстрелен, как кролик на скачках!

Фотография его дедушки была учебником Барни.

Сначала водитель скорой помощи отказался везти Барни и мальчика на Парачинарский выступ. Злобные голоса Гула Бахдура и водителя доносились до Барни, когда он сидел в "Лендровере" рядом с понурым Росситером. Барни, наконец, открыл свою дверь, подошел к водителю, вложил ему в руку 500 рупий банкнотами и увидел, как рука закрылась. Барни поднял рюкзаки и два завернутых в одеяла свертка в машину скорой помощи и положил их на пол между двумя поднятыми носилками. Барни подошел к двери Росситера, пожал ему руку через окно.

"Окуните меня в это, мистер Росситер, не имеет значения, насколько глубоко". Озорная ухмылка на лице Барни.

"Позволь мне сказать тебе в последний раз, что ты дурак..."

"Я не слушаю, мистер Росситер".

- Тогда в отель "Страна грез".'

"Отель Dreamland на базаре Шахи в Читрале. Я не забуду.'

"Вся твоя чертова карьера..."

"И ваш, мистер Росситер".

"Несколько обломков вертолета того не стоят".

- Вы имеете право на свое мнение, мистер Росситер.'

"Это из-за обломков вертолетов, или из-за тринадцати человек, которых я послал?"

Мальчик дергал Барни за рукав. Росситер закрыл глаза, опустил голову на руль.

Барни ушел, не оборачиваясь, забрался на заднее сиденье машины скорой помощи вслед за Гул Бахдуром.

* * *

Было трудно что-либо разглядеть через темные стеклянные окна машины скорой помощи. Дарра, Кохат и Тай были невидимы, их опознали только потому, что машина скорой помощи замедлила движение, и шум голосов и машин просачивался в вычищенный салон, где на носилках напротив лежали Барни и мальчик. Медленный прогресс, плохие дороги, иногда воет сирена, когда они полностью останавливаются. Однажды, когда они остановились, Барни показалось, что он услышал резкие властные голоса военных, но задержка была незначительной, и Барни вскоре снова уснул. Машина скорой помощи волшебным образом преодолевает дорожный заграждение. Они ехали шесть часов, не сворачивая с дороги, чтобы поесть, выпить или заправиться.

В Парачинаре Барни не увидел ничего из длинной, вздымающейся пылью улицы пограничного города. Гюль Бахдур сказал ему, что он должен держать голову низко, что он не должен быть виден через серое стекло, каким бы слабым оно ни было. Они долго пробирались по этой улице, сквозь блеяние коз и скулеж овец, их запахи проникали в машину скорой помощи. За городом скорость машины скорой помощи ускорилась, а дорога стала более неровной. Барни и мальчик покатились на носилках.

Эти последние мили, этот последний час в машине скорой помощи Барни был в полном сознании. Концентрируясь и обдумывая.

У него не было оружия. У него не было языка. У него не было карты большого масштаба. У него не было других контактов, кроме семнадцатилетнего парня напротив него. У него не было никакого плана, и он собирался на войну.

Что сказал Росситер? Не знал, смеяться или плакать...

Мужчины принимали неверные решения под влиянием эмоций. В мире полка слово "эмоции" было извращенным. Но неконтролируемые эмоции загнали Барни Криспина на заднее сиденье машины скорой помощи, ехавшей к западу от Парачинара в сторону границы. Он работал в течение двух недель с четырнадцатью мужчинами, обучая их сбивать Ми-24.

Тринадцать человек были мертвы, Ми-24 с таким же успехом мог бы стереть лицо Барни тыльной стороной кулака. Это хорошая культура для воспитания эмоций. Это и мальчик с перевязанной головой, в шоке, который четыре дня шел пешком, чтобы вернуть пусковую установку. Он ожидал этого от Барни.

И, хотя и более отдаленный, был первой целью миссии. Верни кусочки. Но что это? Кто-то пострадал? Пакистанская разведка немного рассердилась? О боже, вечеринка заканчивается. Лучше посадите молодого Криспина и старого Росситера на ближайший самолет домой. Не обращайте внимания на мелочи, ребята. Мы должны начать с чистого листа.

Христос Всемогущий.

Машина скорой помощи остановилась. Задняя дверь открылась, яркий послеполуденный солнечный свет омыл их.

Машина скорой помощи припарковалась возле деревянного навеса с крышей из гофрированного железа. Дорога позади них была грунтовой, дальше она не вела. Впереди была извилистая тропа, тянувшаяся к горам впереди. Двигатель машины скорой помощи был выключен, в воздухе стоял шум ветра и пустоты, а также крик кружащей вороны. Барни вытащил рюкзаки и связки с ракетами из машины скорой помощи. Он вдохнул воздух, который был сухим, чистым и горячим.

"Мы должны двигаться дальше отсюда", - сказал Гул Бахдур.

- Как далеко? - спросил я.

"Это место, где скорая помощь ожидает пострадавших изнутри, иногда раненые прибывают ранним утром, но если они близки к смерти, тогда их перевезут через границу днем, а скорая помощь заберет их вечером.

Ранним утром и вечером здесь часто бывает пакистанская армия, гиды. Именно здесь они узнают, как идет война внутри, они разговаривают с бойцами здесь и идут с ними в чайханы в Парачинаре, и пьют с ними чай. Если ты здесь и Проводники найдут тебя...'

Барни ухмыльнулся. Это было бы отличное начало, запертый в караульном помещении казармы гидов, в то время как дерьмо закручивалось спиралью и летели телеграммы.

"Запомни одну вещь, мальчик. когда я задаю вопрос, я хочу получить ответ, а не речь. Как далеко нам нужно зайти?'

"В тысяче метров, вне поля зрения этого места".

На курсах отбора в полк, на учениях в Брекон-хиллз и в Эксмуре Барни шел десять, двенадцать или четырнадцать часов с весом, эквивалентным его рюкзаку, пусковым механизмом и связкой из четырех ракет Redeye.

- А потом?'

"Когда стемнеет, мы отправляемся через перевал Куррам. Они не пытаются перекрыть границу, Советы и афганская армия...'

"Только ответы, Гул Бахдур".

Голова мальчика опустилась. Он отвернулся, надувшись.

"Нам понадобится мул", - сказал Барни.

Дерзкий ответ. "Я могу нести свою долю".

"Я сказал, что нам нужен мул".

"Я сказал, что могу нести свою долю".

Барни встал перед мальчиком. Водитель скорой помощи прислонился к капоту двигателя, наблюдая за ними. Барни возвышался над мальчиком. "Еще один урок, Гул Бахдур. Когда я говорю, что у нас будет мул, у нас будет мул. Когда я говорю, что ты не можешь нести сверток, это потому, что ты не можешь его нести.'

Мальчик изо всех сил пытался вернуть Барни пристальный взгляд. Он был измотан, он не спал в машине скорой помощи. Гул Бахдур покачнулся на ногах.

"Почему я должен тебя слушать?"

"Потому что ты вернулся, чтобы забрать меня".

"Почему я должен идти с тобой?"

"Потому что ты должен быть со мной, если хочешь убить еще сотню советских".

Барни смеялся. Лицо мальчика исказилось, изображая одновременно неприязнь, гордость, изнеможение и счастье. Мальчик трясся от счастья.

"По вечерам, когда караваны собираются вместе, возможно, удастся купить мула. У тебя есть деньги, Барни?'

Барни похлопал себя по груди, кожаный кошелек висел у него под рубашкой на ремешке на шее. "У меня есть деньги. Возможно, когда мы окажемся внутри, мы купим танк и сэкономим наши ноги.'

Еще один взрыв смеха Гюль Бахдура.

Они продевали руки в лямки рюкзаков за спиной. Барни поднял один сверток и положил его на плечо Гул Бахдура и увидел, как мальчик поскользнулся под тяжестью и пришел в себя. Он взял второй сверток. Они шли по выложенной камнем и песком дорожке, за ними всю дорогу наблюдал водитель скорой помощи. Дважды Барни останавливал его, прежде чем они подъехали к небольшому отвесному утесу, и когда они миновали его, то исчезли из поля зрения водителя скорой помощи. Барни прошел еще сотню ярдов, затем свернул с тропы по сглаженным ветром камням. Он положил свой сверток, снял рюкзак и пошел помогать терпящему неудачу мальчику. Барни плюхнулся между камнями и был скрыт с тропы. Мальчик сел, скрестив ноги, рядом с ним. Барни лежал на спине под лучами послеполуденного солнца, надвинув кепку на глаза.

"Когда ты найдешь мула, которого я смогу купить, разбуди меня".

Барни спал на склонах, ведущих к перевалу Куррам.

* * *

Шумак сидел с прямой спиной у входа в пещеру. Воздух вокруг него был прохладным, чистым. Пещера находилась высоко в горах, над линией кустарника, которая немного поднималась от дна долины внизу. Четверо мужчин спали в углублении пещеры позади него, храпя и кряхтя, шумные говнюки. Их должно было быть шестеро, но засада на прошлой неделе унесла двоих. По мнению Шумака, они были сумасшедшими, когда, высунувшись из-за каменного укрытия, стреляли из винтовок по бронированному автомобилю и выкрикивали какое-то дурацкое послание об Аллахе и джихаде, и подобную чушь, приглашая пулеметчика убить их, и он подчинился. Они делали вещи, эти люди с холмов, от которых у Шумака мурашки по коже.

Их азарта в ближнем бою было достаточно, чтобы вызвать улыбку у бывшего сержанта морской пехоты. Возможно, он любил их за это. Он не мог презирать их за это.

Их задницы будут взорваны, а не его. Он предположил, что если бы он не любил их, то Шумак не сидел бы в пещере, глядя вниз на мерцающие огни авиабазы Джелалабад. Когда они спросили его совета, он дал его. Если они не спрашивали, то он молчал. Он пошел своим путем в бою, использовал свою подготовку.

Иногда они наблюдали за ним, а затем копировали его. Чаще всего в бою они забывали обо всем.

Шумак нашел войну, которую хотел. Иногда он думал, что это была лучшая война, которую он мог найти. Однорукому человеку было нелегко попасть на войну. Шумак был хорош в обращении с минометом, хорошо управлялся с 12,7-мм пулеметом ДШК, который был захвачен у афганской армии весной вместе с треногой, и научился быть хорошим в Дананге, Хюэ и Кесане, когда он дубинками убеждал кадровых головорезов-новобранцев в том, что они могут остаться в живых.j Были и другие призрачные медальные ленты, которые могли бы украшать его грудь, вплоть до того времени, когда он летал на рандеву Desert One на песчаных равнинах Ирана с командой Delta, до прерывания полета среди пламени разбившихся вертолетов и Charlie One Thirties.

Он оставил после себя искалеченную руку в Desert One, срезанную расплавленным алюминием, но он не жил прошлым. Настоящее и будущее касались Шумака.

Настоящий сидел на заднице в пещере далеко от Джелалабада. Будущим была война моджахедов против Советов. Он убил трех советских в последней засаде, он знал это, он видел, как они падали, когда высыпались из выведенного из строя грузовика. Когда он впервые приехал в Афганистан, он сосчитал убитых им советских солдат. Он больше не считался.

Он не вел подсчет убитых с тех пор, как остался один. Когда он впервые пришел, он был с Чаком, Пэдди и Карло. Он не собирался присоединяться, просто так получилось, потому что они все были в Пешаваре вместе, и двое из них пробыли там дольше него, а Карло приехал на неделю позже, и все они могли питаться друг от друга. Чак сказал, что хейри заплатят за опыт работы в воздушно-десантных войсках и морской пехоте, а Пэдди сказал, что янки-призраки заплатят за товары и фотографии, а Карло сказал, что это прилично далеко от штата Орегон, где на полке лежит ордер. Макси не назвал бы их приятелями, но поначалу у них был своего рода союз, такой же крепкий, как большинство браков. Это было пятнадцать месяцев назад. Чак обнаружил, что хейри не хотят платить, и он ушел от них, а месяц спустя они услышали, что он наступил своей большой жирной ногой на бабочку, и то, что ОН начал, закончилась гангреной. И Пэдди встал в засаде, потому что все хейри встали. И Карло попытался намочить свой фитиль, потому что в Орегоне это не имело большого значения, и еще до восхода солнца ее отец вскрыл горло, чтобы муравьи могли напиться.

Так что теперь ему не с кем было вести счет. Иногда, когда ему было одиноко, а это случалось не очень часто, он задавался вопросом, есть ли там, за фонарями базового лагеря, советский человек, который когда-нибудь внесет Макси Шумака в свой зачетный лист. Он заставил бы ублюдка попотеть за это.

* * *

Миа Фиори лежала на цементном полу деревенской школы в своем спальном мешке, положив голову на рюкзак за спиной. Иногда женщины отводили ее в комнаты, используемые пожилыми людьми и девочками-подростками. В этой деревне ей предоставили давно неиспользуемую должность школьного учителя.

Школьного учителя прислали в деревню из Кабула летом 1979 года. Через неделю после того, как он принял руководство, ему перерезали горло, потому что он происходил из правящей фракции "Парчам" Коммунистической партии Афганистана и провел четыре года в колледже в Самарканде, а также потому, что люди, которые убили его, сказали, что он больше не является приверженцем ислама.

В крыше зияла дыра. Ракета с вертолета открыла ей это окно в ночное небо. Она пробыла в деревне два дня. Ее гиды сказали, что на Панджшере началось советское наступление и что для нее было слишком опасно продвигаться дальше.

Как долго она пробудет здесь? Возможно, она пробудет в деревне еще день или неделю. Гиды отвели глаза, когда она сказала, что способна, как и любой мужчина, подняться по горным маршрутам в Панджшер. Она ненавидела потерянное время. Когда она была праздна, память о ее муже была жива. Из-за того, что она любила его, ей было неприятно вспоминать о нем. Она лежала в спальном мешке на полу кабинета школьного учителя, ее блузка и юбка были сложены и засунуты под рюкзак, ее окутывало одиночество. Два французских врача и медсестра ждали ее в Панджшере, она могла смеяться и работать с ними, и она была отделена от них горным хребтом и полком советских войск. Она услышала голоса гидов в единственном классе школы. Где в их приоритете потребности медсестры, которая должна срочно отправиться в Панджшер и провести месячный отпуск в полевом госпитале, прежде чем вернуться в парижскую клинику на долгую зиму? Возможно, утром придет известие, что колонна может двинуться вперед.

За окном над ее головой мужчина помочился, долго и шумно, и сплюнул на землю, когда закончил.

* * *

Барни проснулся.

Было темно и холодно, по его коже пробежал озноб.

Он услышал стук железных башмаков по камням.

Он почувствовал боль в спине от камня, на котором спал. Он услышал слабое ругательство мальчика и более быстрое движение ботинок, топающих по земле для надежной опоры.

На фоне неба вырисовывались силуэты мальчика и мула. Мальчик тащил мула за собой, напрягаясь, чтобы оттащить его с тропы по камням туда, где лежал Барни. Второй мул шел позади, привязанный к первому.

"Барни". Тихий зов в ночи.

"Я здесь, Гул Бахдур".

"Я привел двух мулов".

Барни услышал вздохи животных и шарканье скользящих ног. Он сел. Он чувствовал запах мулов, сухого корма и старых экскрементов.

"Ты украл мулов?"

"Я не делал". Вызов со стороны мальчика.

"Если у вас есть два мула, если у вас нет денег, тогда вы, должно быть, украли их".

Барни зевнул, протер глаза.

"Я заплатил за мулов".

"С чем?" Барни удивился, почему он спорил. У них были мулы. Если их стащил парень, какое это имело значение?

"На твои деньги, Барни", - гордо сказал мальчик.

Рука Барни скользнула под рубашку к кожаному мешочку. Он раскрыл его, поднес близко к глазам. Мешочек был пуст.

"Ты снял это с меня?" - Резкий гнев в голосе Барни.

"Мне пришлось заплатить за мулов".

"Ты дерзкий ублюдок". - Изумленно прошептал Барни. "Пока я спал...?"

Барни встал. Он почувствовал, как рука мальчика потянула его за рукав, он почувствовал, как пачка банкнот скользнула в его кулак. Он положил деньги обратно в свой кошелек.

"Я бы не подумал, что это возможно", - сказал Барни.

Мальчик усмехнулся. "Я мог бы забрать твои ботинки, если бы захотел".

Барни замахнулся на него кулаком, мальчик отшатнулся, Барни почувствовал, как его пальцы коснулись рубашки мальчика.

"Какой был смысл будить тебя?" - холодно спросил мальчик. "Вы не могли бы поторговаться за мулов. Без представления вы не смогли бы даже попасть в лагерь, куда я отправился за мулами. Ты можешь уволить Редайя, Барни, что еще ты можешь сделать? Без меня ты слеп.'

"Когда мы отправляемся?"

"Есть длинный караван, который будет здесь через час. Они направляются в Пактию, а затем через реку Гильменд к хазарам, они везут боеприпасы и продовольствие хазарам. Я договорился, что мы сможем начать наше путешествие с ними.'

- А потом?'

"Ты должен решить, куда ты хочешь пойти".

"Там, где долины крутые, где случались камнепады, где на дне долин растут деревья, где за долины спорят".

"Как далеко ты зайдешь внутрь?" - спросил мальчик.

"Настолько, насколько это необходимо. Я хочу долину, где вертолеты летают каждый день, каждую неделю. Я хочу долину, которую они не могут игнорировать, в которую они должны прийти.'

"Чтобы сбить один вертолет, сделать свои фотографии и обломки этого вертолета, вам не нужно идти пешком в спорную долину".

"Я сказал тебе, какую долину я хочу, спорную долину".

"Потребуется десять дней, чтобы найти ту долину".

"Затем мы идем десять дней".

"Сможешь ходить десять дней, Барни?"

"Ты узнаешь это в следующий раз, когда я тебя ударю".

Два часа спустя колонна двинулась вверх по извилистой тропинке на склоне холма. Барни услышал топот приближающихся животных, звяканье и шорох их упряжи. Как призраки, люди и звери прошли мимо. Он увидел оружие и ящики с боеприпасами. Длинная, ползущая колонна, и вскоре Барни и мальчик слились с цепью. Незадолго до полуночи они достигли высшей точки перевала Куррам, а затем тропа пошла вниз, в Афганистан.

Глава 8

Они шли в тишине, а вокруг них плыла колонна людей и животных. Шума было немного. Только скрежет кожи о шкуру мула, сплевывание мокроты, мягкий пуштунский шепот. Большую часть часов ходьбы почти полную луну скрывало тонкое облако. На них лег легкий отлив серебра.

Мужчины шли длинным плавным шагом, скользя обутыми в сандалии ногами по неровностям камня. Барни прислушивался к напряженному дыханию, которое говорило бы ему, что эти люди чувствуют темп своего марша, но это были горцы, они могли идти двадцать часов в сутки, они могли идти семь дней в неделю. Они шли с прямыми спинами, они двигались с высоко поднятыми головами. Эти люди танцевали на дорожке, в то время как походка Барни была неуклюжей и без грации.

Темнота окрасилась серым, прежде чем слабый рассветный свет проник на пейзаж. Сначала отдельные камни под его походными сапогами, затем изгиб тропинки перед ним, затем тускло-коричневое одеяло, наброшенное на тело идущего впереди человека, затем свежие открытые раны на боках мула, которого вел этот человек, затем вереница мулов и людей, которая доходила до самого изгиба тропы, затем долина за откосами и меньшими холмами, затем размытое пятно листвы деревьев, затем тень далеких возделанных полей.

С наступлением дня темп колонны ускорился. Барни задавался вопросом, было ли это из-за страха перед воздушным наблюдением или просто из-за урчания пустых желудков и требований усталости. Барни посмотрел на очередь впереди, чтобы увидеть, был ли там один человек, который шел отдельно от остальных и держал голову задранной к слабому ветру, ожидая звуков полета вертолета. Барни не видел человека, который шел бы отдельно. Теперь они были более шумными и ускоряли спуск, как будто испытывали облегчение от возвращения в свои знакомые места из лагерей беженцев.

Их война, их поле битвы. Если он шел в их колонне, он должен соблюдать их правила. Если бы Барни был пилотом вертолета и увидел эту колонну с муравьиными шагами, он бы описался от возбуждения. Их война, их поле битвы, их правила. Его глаза сканировали верхние гребни холмов, уши прислушивались к грохоту лопастей несущего винта. Он ничего не слышал и ничего не видел.

Рядом с каменным руслом реки была деревня, серовато-коричневое пятно среди окружающей зелени.

Они спустились с открытых склонов и достигли линии деревьев, и Барни увидел спелый инжир, висящий на ветвях, а дальше по тропинке в фруктовом саду были персики, и тень от листьев скрывала его затылок от солнца. Мулы попытались остановиться и попастись между деревьями, но их потащили дальше.

Когда они были недалеко от деревни, они обогнули почерневший кратер. Они прошли по возвышенной дорожке между двумя ирригационными каналами и пришли к месту, где ракеты пробили каналы, разлили воду и высушили их. Барни почувствовал, как по его коже поползли мурашки. Деревня представляла собой скопление земляных кирпичей, стены которых были обмазаны большим количеством земли, как будто для создания штукатурного покрытия. Барни видел кирпичную кладку там, где ракетный обстрел и пушечные снаряды содрали гладкую глиняную оболочку. Дома были маленькими крепостями, каждое из которых служило отдельным убежищем, с узкими дверями из массивных досок.

Над одним зданием в дальнем конце деревни возвышалась грубая зубчатая башня - мечеть муллы. Отчаянный запах бедности и мерзости. Маленькие дети в яркой одежде, которая превращала пыль в бессмыслицу, в которой они жили, выбежали приветствовать колонну. Группа мужчин, молодых и старых, собралась в том месте, где тропинка вела от садов и полей к внешней границе деревни.

Мальчик поспешил к локтю Барни.

"Они чужие, эти люди, для тех, с кем мы пришли...Мы должны быть терпеливы". Гул Бахдур объяснил это с неловкостью, как будто племенное разделение его нации было личной ответственностью.

"Что происходит?" - спросил Барни.

"Они мало говорят, они много льстят. Существует протокол...' Мальчик пожал плечами. "Деревня часто используется караванами Сопротивления, вот почему ее часто бомбят".

Колонна отделилась от своей линии и укрылась под деревьями. Мулы щипали тонкую траву и сорняки, пробивающиеся из сухой земли. При въезде в деревню мужчины из колонны и мужчины из этого небольшого сообщества обменялись своими верительными грамотами.

"Как долго они будут?"

"Они будут так долго, как им потребуется, чтобы обсудить то, что должно быть обсуждено".

Теперь, когда колонна остановилась, теперь, когда солнечный свет заливал деревья, теперь, когда Барни можно было увидеть, он стал объектом отдельного интереса. Кофейные глаза наблюдали за ним и следили за его движениями.

"Мы будем спать здесь?"

"Возможно, нам лучше переночевать здесь, но мы не пойдем дальше с этими людьми. Они направляются на запад, мы направляемся на север или восток.'

"Дадут ли они нам еды?"

"Патан гордится гостеприимством своего дома. Он поделится тем, что у него есть. Ты шел всю ночь, Барни, почему сейчас ты хочешь поторопиться?'

Действительно, почему? Барни Криспин пренебрег приказом. Он разорвал в клочья всю карьеру, порвал цепь с начальством, которому подчинялся в каждый бодрствующий момент своей армейской службы. Так зачем спешить? Возвращаться не к чему, если только все, что он делал с этого момента, не было сделано хорошо, продуманно, без спешки.

Человек, возглавлявший колонну, обнял муллу из этой деревни. Протокол был завершен. Бойцы колонны поднялись со своих мест отдыха на корточках под персиковыми деревьями.

Мулы были стреножены. Барни видел, как мальчик связал задние лодыжки их двух животных вместе, а затем обвязал веревку вокруг основания дерева.

Барни осторожно шел вдоль канавы, которая проходила по всей длине центрального прохода деревни. Поток в канаве был цвета полированного нефрита, с зеленым блеском масла. Поскольку Барни был голоден, он подумал, что его может стошнить. Запах канавы застрял у него в горле. Мужчины деревни все еще пристально и отстраненно смотрели на Барни.

На некоторых крышах зданий были следы ракетного удара, рваные дыры, обгоревшая деревянная обшивка. Стены были испещрены пушечным огнем, но не пробиты. По наклону стен Барни мог определить их толщину у основания, ширину, достаточную, чтобы выдержать удар пулеметного огня с вертолета. Будь у основания глинобитной стены, если тебе нужно укрыться.

Они сидели на полу в затемненной комнате. Нан-хлеб был уже испечен, поскольку жители деревни долгое время наблюдали за продвижением колонны вниз по склону холма. Мужчины, которые направлялись в Хазараджат, были рассеяны по нескольким хижинам.

Свет вокруг Барни был слабым, просачивался через одно маленькое окно с треснувшим стеклом и полуоткрытую дверь. Nan был передан Барни на тарелке из кованого металла. Он отломил кусочки, окунул их по одному в центральный металлический горшочек с мясным соком. Он был так голоден, что не стал искать мальчика, не увидел, что мальчик не вошел с ним в хижину. На земляном полу позади них мужчины положили свое личное оружие. Там были автоматы Калашникова советского производства и старые "Ли Энфилды" с затвором, изготовленные для британской императорской армии полвека назад, единственная винтовка "Хеклер энд Кох" из Германии.

Он услышал крики снаружи, спор, пререкания.

Барни съел пшеничный хлеб, а затем зачерпнул пальцами миску риса, политую горьким апельсиновым соком.

Он снова услышал крики, что-то пронзительное и отчаянное.

Ни один мужчина не заговорил с Барни. В промежутках между набитыми ртами, между кормлением они наблюдали за ним.

Ребенок подарил маленькую фарфоровую чашечку для чая каждому мужчине, который сидел на полу.

Барни услышал крик и понял, что это Гул Бахдур звал на помощь.

Как будто одним движением он вскочил на ноги, его колено задело плечо мужчины рядом с ним, проливая еду на пол. Он вышел из дома на яркий солнечный свет. Стены комплекса поглотили его, он развернулся на каблуках и услышал, как Гул Бахдур закричал от боли. Барни помчался вдоль канавы, прочь из деревни.

Он увидел толпу под деревьями. Никто из мужчин, окружавших мальчика и его мулов, не знал о приближении Барни. Он бросился в группу мужчин, восемь или девять человек. Был поднят кулак, обрушившийся на лицо мальчика. Руки тянули за мешковину, скрывающую ракетные установки. Ужасный гнев в Барни. Мальчик замахал руками, пытаясь оттащить мужчину, который крепче всех держался за мешок, и упал.

Барни схватил за воротник рубашки человека, который ударил Гул Бахдура, и отшвырнул его так, что тот, спотыкаясь, вернулся в толпу зрителей. Его рука взметнулась вверх, твердое ребро кулака обрушилось на плечо человека, который пытался стащить мешок.

Одно мгновение тишины. Затем крик человека, которого ударили, и крик человека, которого отбросило в сторону, и стон лежащего на земле Гул Бахдура.

Мальчик поднялся с земли и встал позади Барни. Мужчины уступили им место, но образовали полукруг.

Барни увидел блеск стального лезвия.

Он услышал скрежет взводимого курка.

Несколько футов открытой местности отделяли мужчин, нож и пистолет от Барни и мальчика. Глаза, Барни всегда смотрел в глаза, переводя взгляд с одного на другого, с другого на третьего. Карие и каштановые глаза, изливающие свою ненависть. Барни почувствовал, как руки мальчика вцепились в одежду на его спине, почувствовал, как страх дрожит в пальцах мальчика.

Он никогда не спускал глаз. Он встал во весь рост. Он широко развел руки и обнажил их до бедер. Он разжал кулаки, обнажив белизну ладоней своих рук. Пустые руки, пустые руки.

Муха ползла по носу Барни, исследуя края его ноздрей.

Он был без оружия. На него была направлена заряженная и взведенная винтовка, и обоюдоострое лезвие ножа, и достаточно людей, чтобы вырвать ему горло из плеч, а глаза - из орбит.

Он услышал стон человека, которого он ударил, он услышал стук зубов Гул Бахдура.

Из поселений пришло больше мужчин, те, кто жил в деревне, и хазары из колонны.

Среди них был мулла в коричневом плаще, с черной бородой, с узкой белой полосой тюрбана на голове. Мужчина прошептал на ухо мулле.

Барни застыл на месте, и винтовка все еще была направлена на него, и нож все еще был готов вонзиться в него. Он пристально посмотрел на них в ответ. Мулла прикрикнул на Барни.

"Он говорит нам уходить..." - прошептал мальчик из-за спины Барни.

Мулла указал в сторону от деревни, его голос был тирадой.

"Он говорит, что мы должны идти. Он говорит, что, поскольку мы получили гостеприимство этой деревни, нам не причинят вреда. Он говорит, что мужчины этой деревни не убивают тех, кто получил гостеприимство от одной руки. Мы должны идти, Барни.'

Медленно, обдуманно Барни повернулся спиной к людскому полумесяцу. Он почувствовал щекотку в позвоночнике, незащищенном от винтовки и ножа. Барни переставил мешковину на ракетных установках.

- Отвяжите мулов, - сказал Барни, и в его голосе послышалась ломкость.

Мальчик наклонился и развязал веревки на их лодыжках, а затем развязал узел у основания персикового дерева.

Барни крепко держался за уздечку ведущего мула, мальчик был позади него. Все еще взгляды прикованы к ним, и молчание наблюдателей.

Барни прошел вперед прямо к центру полумесяца.

Мужчины разошлись. Они образовали проход для Барни и его мула и для Гул Бахдура и его мула. Пот выступил на лбу Барни, стекая с шеи по всей длине рубашки.

Мужчина выплюнул мокрое, липкое месиво на щеку Барни. Барни не повернулся к нему.

Они проделали узкую тропинку, и Барни задел человека, который держал винтовку, отвел ствол назад. Если он остановится, они убьют его и мальчика, если он побежит, они убьют его и мальчика. Он считал, что защита муллы - это тонкая броня. Правильной скоростью была медленная скорость.

Они вышли из туннеля людей. Барни почувствовал, как у него ослабли колени, и тяжело вздохнул.

Они обошли край деревни, и мальчик поравнялся с Барни и показал тропу, по которой им следует идти, уходящую вдоль долины в сторону холмов.

Рядом с ними бежал идиот, пытаясь встать перед Барни, и его глаза были широко расставлены, изо рта текла слюна, а на лице виднелись старые шрамы. Этот идиот был седовласым, седобородым, и он, казалось, танцевал перед Барни.

Гуль Бахдур поднял камень и с дикой силой швырнул его в живот идиота, раздался визг, и Барни услышал звуки удаляющихся шагов.

"Скажи мне, Гул Бахдур".

"Они знали, что у нас есть оружие, и хотели забрать его себе. Они не могли использовать Redeye, но они не знали, что у нас было. Они увидели, что у нас есть оружие. Им нелегко найти оружие...'

"Почему они не убили нас?"

"Я передал тебе слова муллы. Ты ел с ними. Мы не дикари, Барни.'

"Нет, Гул Бахдур", - серьезно сказал Барни.

"Ты смеешься надо мной, Барни".

"Я только что нашел очень мало поводов для смеха. Безопасно ли идти дальше при дневном свете?'

"Ты хочешь вернуться и спать в постели муллы?"

И они оба рассмеялись, громко, хрипло и с облегчением.

Их смех разнесся по шпинатному полю, по оросительному каналу к окраинам деревни, где мужчины стояли и смотрели, как уходят европеец, мальчик и мулы с оружием. Они задавались вопросом, почему человек, который был близок к смерти, должен смеяться, чтобы его слышал весь мир. Рядом с мужчинами группа детей взялась за руки и танцевала вокруг идиота, избегая его пинающих ног и издеваясь над ним. Мужчины наблюдали за европейцем и мальчиком, пока они не превратились в маленькие, расплывчатые силуэты со своими мулами далеко в долине.

Позже дети бросали в идиота камешки со дна реки, и он тоже покидал деревню.

* * *

Все утро в Пешаваре дули резкие шквалы пыльного ветра. Ветер подхватил пыль, поднял ее и выбросил с неубранных клумб в саду бунгало. И вместе с пылью были клочки бумаги в вихрях над подъездной дорожкой, где Росситер ранее припарковал Land Rover.

Входная дверь бунгало с грохотом захлопнулась, затем снова распахнулась. Внутри бунгало царило опустошение. Полковник безопасности планировал прибыть до отъезда этих джентльменов из благотворительных организаций. Он полагал, что его прибытие в бунгало, когда они делали последние приготовления к отъезду, достаточно сбило их с толку, чтобы он смог выяснить истинный характер их деятельности в Северо-Западной пограничной провинции. Зачистка полок, опрокидывание шкафов, вспарывание пространства на крыше были его возмездием за то, что он обнаружил бунгало пустым.

Но были и награды. В саду, в основании догоревшего костра, под опаленной листвой, он нашел обугленные страницы из руководства по применению американской ракеты "Редай" класса "земля-воздух".

Эти останки лежали в целлофановом пакете на заднем сиденье машины полковника, которую сейчас с трудом везут обратно в Исламабад.

* * *

Они покинули долину первого русла реки и выбрались за линию деревьев на россыпь рыхлых камней, по голому серо-коричневому склону холма. Лунная поверхность из скользящих ног и тонкого, как бритва, камня. Они тащили мулов за собой, вопя от гнева, потому что в деревне им не дали как следует отдохнуть, не напоили и им было позволено лишь короткое время попастись под персиковыми деревьями. Солнце опалило их.

Для Барни было безумием карабкаться по открытому склону холма при ярком дневном свете. Если прилетят вертолеты, казалось, сказал мальчик, значит, такова была воля. Вопреки всем тренировкам Барни, вопреки всему, что он считал своей второй натурой, он взобрался на вершину хребта.

Они были вне поля зрения деревни, этого было достаточно для восстановления дисциплины.

За выступом самой высокой вершины они остановились. Отныне он будет диктовать способ передвижения. Никаких очертаний гребня, всегда очертания горы за ними. Они отдыхали по десять минут в каждый час, отдыхали независимо. Он рассказал мальчику, что произойдет, приготовился к спору, и мальчик казался равнодушным.

Под ними был ряд более низких вершин холмов. За вершинами холмов и под ними, туманная и расплывчатая, виднелась темная полоса, преграждавшая им путь.

Барни прищурился, вглядываясь вперед. У него не было бинокля, и у него не было оружия, и у него не было карты.

"Это река Кабул", - сказал Гул Бахдур.

Барни кивнул. Его рука прикрыла глаза.

"Мы должны пересечь эту реку, Барни. За рекой находятся горы и долины, которые ты хочешь для Redeye.'

- Сколько еще до реки? - спросил я.

- Дня три, наверное. - Мальчик сел поближе к Барни. "Когда вы достигнете долин, что вы будете делать?"

- Повреди несколько вертолетов, Гул Бахдур, - сказал Барни.

Мальчик услышал легкость в словах и их пустоту. Он быстро взглянул на Барни, и на лице Барни появилось уныние, которое отбило охоту отвечать. Мальчик встал, подошел к уздечке своего мула и стал ждать.

Они спускались по склону холма, иногда поскальзываясь, иногда полагаясь на надежную хватку мулов, чтобы удержать их.

Лоб Барни покрылся морщинами от личной боли. Мухи жужжали у его лица, вода стекала по его телу, солнце обжигало шею.

Каков был срок годности Redeye? Десять лет? Кто спрашивал, сколько лет эта партия Redeye пролежала на полке? Кто-нибудь? Достаточно хорош для волос, и некоторые из них должны сработать. Барни на своих брифингах коснулся небольшого вопроса о том, что Redeye в настоящее время снят с вооружения в США и заменен на Stinger. Не сообщай им плохих новостей, Барни. Сообщите им хорошие новости, новости о том, что Redeye - это превосходство. Нет причин говорить им, что Stinger лучше, или что британская духовая трубка лучше. Или что вы не уверены, что происходит с инфракрасной оптикой самонаведения, хранившейся все эти годы в атмосфере сухого азота. Не говорите им ничего из этого, иначе они, возможно, не будут так сильно стремиться к тому, чтобы им отстрелили задницы.

Барни дернул за веревку, привязанную к уздечке его мула.

"Это не чудо-оружие, Редегай. Это хорошо, но, черт возьми, чудес не творит", - сказал Барни.

Мальчик не ответил. Его глаза были опущены. Склоны холмов обрывались перед ними.

* * *

Ближе к вечеру Росситер въехал в Читрал. Он провел за рулем Land Rover тринадцать часов, остановившись только один раз, чтобы заправиться. У него болела голова, плечи были сведены от усталости, он чувствовал себя грязным по всему телу.

Он въехал в город мимо поля для поло слева от него и стоянки грузовых джипов справа, вверх по главной улице из побеленного цемента и серовато-коричневого кирпича, через быструю реку, мимо мечети, мимо отеля Dreamland, мимо туристического домика, мимо "Лендроверов" и грузовиков Toyota, мимо дубов и можжевельника. Проезжая через город, он свернул с главной дороги.

Читрал находится в восемнадцати милях полета ворона от Афганистана через первые высокие горы Гиндукуша. В течение долгих часов своего путешествия он обдумывал, где он остановится. Это был конец лета, время, когда бунгало исламабадских дипломатов и автократии Равалпинди должны были быть заброшены на зиму. Он нашел бы удаленное бунгало с окном на задней двери, которое можно было бы разбить. Друзья Говарда Росситера - их было немного, но они были - ни за что бы не поверили, что он мог замышлять как ограбление, так и преднамеренный мятеж против департамента Министерства иностранных дел и по делам Содружества, который нанял его. Они, эти немногие друзья, были бы поражены, узнав, что Говард Росситер пел во весь голос, пока не охрип, большую часть пути между Пешаваром и Читралом. Он с презрением относился к независимому Пакистану. Он относился к исламизированному Пакистану, управляемому в последние годы военным положением, с полным презрением.

Он бодро подсчитал, что властям потребуется много часов, чтобы разослать описание себя и детали его "Лендровера" по полицейским постам вокруг Пешавара.

Он не сомневался, что попал в какую-то слабую сеть, которую сейчас для него раскидывали.

* * *

На склоне холма было холодно. Барни вздрогнул. Мальчик был близко к нему, забравшись под одеяло Барни. Деревня была в тысяче футов под ними и в трех милях на расстоянии. Однажды солнечный свет, быстро падающий багровым позади них, сверкнул на белой краске минарета мечети. Однажды солнечный свет упал на плексигласовое стекло кабины вертолета.

Это был вертолет, который летел ниже всех, дрейфуя над плоскими крышами, выслеживая цели. Когда были выпущены ракеты, небо вокруг вертолета, казалось, потемнело до черноты из-за ярких вспышек пламени. Со своего наблюдательного пункта Барни и мальчик могли слышать взрывы ракет и стрекот переднего пулемета 3, расположенного под козырьком кабины пилота. Над низко летящим вертолетом кружил его напарник, подозрительный, еще один взгляд на партнера.

Барни зачарованно наблюдал за происходящим. Он не думал ни о деревенских жителях, которые, возможно, были на этажах своих домов, ни о моджахедах, которые, возможно, бежали на огневые позиции между сухими кирпичными домами, ни о животных, которые были бы в панике в своих загонах из колючей изгороди. Барни наблюдал за движением вертолетов и учился. Барни распознал в этой атаке стандартную процедуру. Один вертолет низко, другой высоко над нами для поддержки. На окраине деревни начался пожар. Серый дым, поднимающийся от серого пейзажа к серому небу.

Рядом с Барни мальчик плакал. Позади них, под навесом скалы, мулы били копытами и натягивали привязные канаты, слышался гул вертолетных двигателей и взрывы.

"Почему ты ничего не делаешь?" Мальчик повторял эти слова снова и снова.

Когда темнота опустилась на деревню, вертолеты набрали высоту и развернулись. В деревне полыхал пожар. Шум двигателя отдалялся.

Барни встал. "Мы будем спать здесь".

"Вы испугались атаковать вертолеты?" Мальчик выплюнул эти слова в Барни.

Барни поймал воротник рубашки Гюля Бахдура, сжал его, казалось, поднимая мальчика. "Отведи меня в горы и долины к северу от Джелалабада. В этом и заключается наша работа. Не здесь.'

* * *

Секретарша из канцелярии сидела напротив ведьмака, по другую сторону его обеденного стола, в свете свечей поблескивала ее губная помада и блестели от пота плечи.

Ему потребовались недели настойчивых уговоров, чтобы пригласить ее на ужин к себе домой.

Рядом со свечой стояла бутылка французского вина - привилегия дипломатов, а не закон о запрете. Он подал суп (правда, из банки), бараньи отбивные были поджарены на кухонном гриле, на кольцах дымились вполне сносные картофель и морковь, в холодильнике было мороженое, а на буфете - сыр. Она почти ничего не сказала, и он еще не знал, будет ли вечер успешным.

Он услышал стук в дверь, повторившийся до того, как он встал со стула. Он слабо улыбнулся девушке и выругался про себя.

Он открыл дверь.

Полковник безопасности пронесся по коридору мимо него в комнату. В руке он держал целлофановый пакет.

"Леди должна пойти на кухню".

"Прошу прощения..." Сказано не храбро.

"Пожалуйста, немедленно выведите ее из этой комнаты".

Девушка побежала на кухню, дверь за ней захлопнулась.

"Это недопустимое вторжение..."

Полковник бросил целлофановый пакет на стол.

"Вашим друзьям из Движения за беженцев, мистер Дэвис, зачем бы им понадобилось руководство по запуску ракеты "Редай"? Скажи мне это.'

Ведьмак закрыл глаза.

"Я сказал тебе вывезти их из страны".

"Они, должно быть, уже ушли".

"Это еще одна ложь, еще одна ко многим, которые ты мне наговорил".

Полковник потянулся к столу и достал целлофановый пакет.

"Я бы не стал слишком много пить сегодня вечером, мистер Дэвис. Вам понадобится ясная голова, когда вы будете составлять свои шифры для Лондона.'

Дэвис смотрел, как он уходит через дверь, которую он никогда не закрывал, слышал, как заводится двигатель автомобиля, слышал, как машина, урча, уносится в ночь. Секретарь стоял в дверях кухни и видел, как голова ведьмака опустилась, и видел, как его кулак опустился на скатерть рядом с его носом.

Глава 9

Петр Медев превратил столовую в место встречи молодых пилотов. Это было место, где они расслаблялись, где они дурачились, когда утром не было полетов, где разговоры о тактике и деталях были запрещены.

Вдоль стен стояли кресла, а центр комнаты занимал длинный деревянный стол, хорошо отполированный, за которым могли разместиться тридцать офицеров. Еще больше кресел стояло подковой вокруг плиты. Транспортные эскадрильи фронтовой авиации и эскадрильи истребителей-бомбардировщиков в Джелалабаде имели свои собственные помещения, и через взлетно-посадочную полосу располагался другой, гораздо больший комплекс для офисов и жилых помещений 201-й мотострелковой дивизии. Восемь Девять Два из Frontal Aviation представляли собой компактную эскадрилью, самостоятельное подразделение. Это было не по силам, два рейса вместо четырех, но Медев считал, что он будет таким же эффективным, как любой другой в стране. Он гордился своими офицерами, гордился их качествами.

Там были все пилоты, кроме двух, офицер технического обслуживания, офицер складов и Ростов. Артиллеристы, конечно, не были офицерами, у них были отдельные помещения. Это была комната для летчиков, молодежи и элиты. Иногда они заставляли Медева чувствовать себя стариком своими шалостями. Он верил, что любит их всех, даже когда они были пьяны и безрассудны. Они были для него как дети, его семья.

Петр Медев не потерял ни одного молодого человека под своим командованием в Афганистане.

Другие эскадрильи фронтовой авиации понесли потери. Большие бронетранспортеры, Ми-8, несли потери, они не были так бронированы, как Ми-24. Если бы в конце его двенадцати месяцев не было жертв, не было потерь вертолетов, то это действительно было бы триумфом Медева.

Санитар увидел Медева, когда тот был не более чем в дюжине футов вглубь столовой, и поспешил вперед с грузинским бренди в маленьком стаканчике. Медев думал, что держал наполненный стакан наготове на кухне к приходу командира эскадрильи. Ему понравилось это, а также веселое приветствие санитара. И ему также понравилось, как при его появлении со стульев срывались листовки, чтобы он мог снова помахать ими и сделать из этого что-нибудь.

Если бы они были заняты, подумал Медев, у них было бы мало времени на размышления. Если бы у них было мало времени на размышления, то у них было бы меньше времени на сомнения. Сомнение было прерогативой Петра Медева. Сомнения среди летчиков были немыслимы.

Неся поднос с двумя тарелками супа, санитар снова прошел мимо него. Медев обернулся и увидел двух пилотов, которые вошли в столовую вслед за ним. Они улыбнулись, склонив головы в жесте уважения. Для тех, кто выполнял поздние полеты, было отложено питание.

Медев ел ранее в штабе дивизии, но он взял стул и сел напротив пилотов. Они говорили, а он слушал и задавал несколько вопросов, но слушал. Таков был его подход к молодым летчикам.

"Было нелегко найти, не в таком свете, не с теми рекомендациями, которые они нам дали...мы нашли все правильно, но координаты на карте были неверными, с этим нужно разобраться ...'

Медев махнул рукой, хватит о картах.

"Я спустился, Алексей остался на ногах. Я первым использовал ракеты. Я взял на прицел большое поселение в центре деревни ... Там обычно бывают ублюдки, там они развлекают своих ублюдочных гостей, верно? ... затем я направил на них пулемет. Я не получил никаких взрывов боеприпасов, только один пожар, вероятно, на корм скоту. На третьем заходе мы попали под обстрел с земли, несколько попаданий в шасси.'

"Это была та самая деревня?" - спросил Медев. " Это была та самая деревня, в которую нас послали".

"Я уверен, что это была деревня, в которую нас послали ... В отчете разведки о выполнении задания говорилось, что в этой деревне будет европеец с оружием. Если бы европеец пришел в деревню с боеприпасами, то я должен верить, что деревня ждала бы его, там были бы люди, которые защищали бы деревню, ожидая его.'

"Возможно, разведка предоставила нам неверную информацию".

"Я не могу поверить, что разведка предоставила нам неверную информацию".

Медев ухмыльнулся, скорчив гримасу. Летчики пролили бы свет на миссию в сумерках.

Медев знал о проблемах. Восходящие потоки теплового излучения после дневной жары, порывистые ветра ближе к вечеру, которые делали полет по контуру опасным, трудности ночной навигации при спуске в Джелалабад с гор. Он не потерпел бы, чтобы разведка возилась с его листовками.

"На брифинге нам сказали, что этот человек и его мулы доберутся до деревни ближе к вечеру, вот почему нам пришлось атаковать поздно ... Возможно, он еще не добрался до деревни".

"Возможно, нет", - сказал Медев.

"Там действительно есть европейцы, майор Медев?"

"Как европейцы могли помочь этим говнюкам? Неужели они не знают, кто они на самом деле, майор?'

"Я не знаю", - тихо сказал Медев. "Что касается вашего первого вопроса и вашего второго вопроса, я не знаю".

"Там был один толстый ублюдок, он выбежал из домов, я последовал за ним на высоте 40 метров. Мой чертов стрелок не стрелял, это было похоже на погоню за лисой, он бежал, пока не упал. Когда он упал, мой стрелок проткнул его ... Он, должно быть, пробежал метров 200. Мой чертов стрелок говорит, что ему нравится позволять им побегать, говорит, что это полезно для их здоровья. ' Пилот, Алексей, смеялся, расплескивая суп из ложки.

Медев оставил их за трапезой. Он пробормотал свои поздравления и направился в свою комнату. Ему нужно было прочесть письмо от жены, но это письмо мешало его мыслям с путаницей, вызванной разведывательной оценкой, в которой сообщалось о европейце с боеприпасами, направляющемся в деревню к югу от Джелалабада.

* * *

Они похоронили мученика ранним утром.

Земля была слишком твердой, чтобы деревенские мужчины смогли выкопать что-то большее, чем неглубокую ямку.

Пушка с вертолета обезглавила мужчину, и они положили его голову между колен, а затем насыпали высокую кучу камней поверх его тела для защиты от стервятников и установили среди камней палку с привязанной к ней белой полоской ткани в знак того, что он пал в бою.

Шумак стоял немного в стороне от мужчин, которые вынесли тело из деревни и которые выслушали несколько слов муллы. Он стоял, склонив голову, но не вмешивался в похороны. Рядом с ним скорчился идиот, странное сморщенное существо с широкой ухмылкой и беззубой улыбкой, в рваной одежде и со шрамами на лице. Он не видел этого идиота до атаки вертолетов. Возможно, он пришел ночью и спал под полевой стеной из камня. В деревнях было мало благотворительности для идиотов. Кормите самых приспособленных, потому что самыми приспособленными были бойцы. Идиот бродил бы от деревни к деревне и добывал бы объедки, если бы ему повезло.

Человек, которого они похоронили, был последним из компаньонов Шумака. Они были вместе, но у них были только основы общего языка. Если человек хотел выбежать из дома, где он был в безопасности и защищен стенами из сырцового кирпича, и встать прямо во дворе жилого комплекса, чтобы лучше прицелиться в летящий вертолет, это было его делом. С тех пор, как Чак, Пэдди и Карло ушли, он никогда не выйдет из этой войны ... но, черт возьми, он не облегчит им задачу, не так легко, как стоять на открытом месте с АК против большой птицы.

На его плече висели две винтовки. Его собственный автомат Калашникова и автомат человека, которого сейчас похоронили. Если бы они последовали за авиаударом предыдущего вечера, то вертолеты Ми-8 прибыли бы в деревню с советскими войсками в середине утра. Это был их образец, и они были методичными людьми.

Когда на могильную пирамиду были сложены последние камни, Шумак покинул деревню. Он был один, когда зашагал прочь по козьей тропе, с рюкзаком за спиной, одеялом, наброшенным на плечи, его правая рука приняла на себя тяжесть ремней от винтовок, левая рука, похожая на коготь, свободно свисала с бедра. Они дали ему немного хлеба, они наполнили его флягу водой. Он ушел в пустоту высоких склонов, в места, где в расщелинах скал росли голубые и желтые дикие цветы.

Всегда, когда он был один, он стремился подняться выше траектории полета вертолетов. Если Шумак и ненавидел что-то в своей жизни, так это вертолеты фронтовой авиации.

К тому времени, когда Шумак был вне пределов слышимости деревни, они уже чинили поврежденные крыши и замазывали мокрой грязью отверстия от пушек в стенах. Никто не смотрел ему вслед, только несколько детей и идиот.

Он будет дрейфовать, как перышко на ветру. Перо падало, и Шумак находил группу, которая позволяла этому странствующему воину присоединяться к их колонне или к их боевой базе. Он был незамысловатым человеком. Он мог выносить скуку недель между боями, потому что время мало что значило для него. Он попросил еды, воды и патронов к двум пристегнутым магазинам своего "Калашникова". Поскольку он просил так мало, он не остался в долгу. Он шел уже два часа, когда увидел их.

Впереди него и над ним. Его насторожило облачко пыли на осыпи, крошечное несоответствие в форме верхнего склона.

Он достал из своего рюкзака одноглазую подзорную трубу. Он положил стакан на поврежденную левую руку, а правой рукой повозился с фокусом.

Двое мужчин, два мула.

Мужчина выше другого и более крепко сложенный. Человек, который ходил короткими рублеными шагами. Ни один незнакомец не мог ходить как афганец.

Он свернул с тропинки. Он нашел путь через линию деревьев, через линию кустарника и вышел на осыпь, путь, который привел бы его на ту же высоту, но позади них.

* * *

Шел дождь. В Лондоне в конце августа всегда шел дождь. Мокрые улицы, скользкие тротуары, движение затруднено. Дождь удвоил время пути до Уайтхолла и FCO.

Детектив изменил свой маршрут в эти дни. Иногда он приходил через торговый центр, иногда по Бердкейдж-Уок, иногда кружным путем по Виктория-стрит. Довольно бессмысленно, подумал министр иностранных дел, потому что он всегда заканчивал у задней двери Министерства иностранных дел и по делам Содружества, входа для доверенного посла.

Его Личный секретарь взял за правило встречать его прямо в дверях.

"Доброе утро, министр..."

По коридорам и мимо портретов - он сам скоро будет там, да помогут ему Небеса, повешенных для потомков, пробираясь по восточным коврам.

"Довольно спокойный день для вас, министр".

"Прошлой ночью мы пережили мой день. Я знаю, что у меня есть сегодня.'

"Не все, вы не понимаете, сэр. Бригадир Фотерингей расположился лагерем возле вашего офиса. Говорит, что должен тебя увидеть. Я сказал ему, что ты занят, но...'

"Я увижусь с ним немедленно", - сказал министр иностранных дел.

"У вас много других встреч, сэр".

"Немедленно, я сказал, и отложил все остальное".

"В составе каких советников вы хотели бы заседать?"

"Я разберусь с этим один, Клайв".

В течение следующих пятнадцати минут министр иностранных дел выпивал полдюжины чашек черного кофе. Кубок бригадира остался нетронутым и остыл.

"Этому человеку Росситеру в Пешаваре была отправлена конкретная инструкция, в которой недвусмысленно говорилось, что он должен немедленно покинуть Пакистан вместе с инструктором и вернуться через Нью-Дели в Соединенное Королевство, и вы говорите мне, что ваша инструкция была передана Росситеру, и что, насколько вы можете обнаружить, эта инструкция, этот приказ, черт возьми, были проигнорированы? Я нахожу это невероятным. И в довершение всего, по вашим сведениям, эти двое, двое мужчин, которых пакистанским парням потребовалось десять минут, чтобы выкурить, просто исчезли.'

"Это верно, сэр".

"И каково ваше объяснение?"

- Мое объяснение, сэр?

"Я имею право потребовать объяснений".

"У меня его нет. Кроме того, что приказ был проигнорирован, объяснений нет.'

"Могли ли они уйти..."

"Только не Росситер, он слишком стар".

"Мог ли инструктор уйти?"

"В Афганистан, он мог бы". Бригадир вздохнул. "Это должна быть возможность, и очень неприятная. Едва ли стоит думать о последствиях, если его поймают.'

"Для чего бы он отправился в Афганистан? министр иностранных дел спросил.

"Сбить чертов вертолет, что еще?" Голос бригадира был пронзительным. "Чтобы раздеть эту штуку".

"Он был бы храбрым молодым человеком, бригадир".

"Я прикажу вздернуть его за большие пальцы, когда верну его. Я сломаю его, разобью его...'

- А Росситер? - спросил я.

Росситер - низкопробное, второсортное ничтожество. Он был специально подобран для такого рода вещей. Он никогда в жизни не делал оригинальных ходов и у него не было оригинальной мысли.'

"Я понимаю. Что насчет инструктора? Интересно, он когда-нибудь поддавался какой-нибудь оригинальной мысли? Кто он?'

"Капитан Криспин из SAS".

"Если капитан Криспин вошел в Афганистан, и если бы Советы захватили его там, то последствия действительно были бы довольно ужасающими. Достаточно плохо, если пакистанцы найдут его. Но если это тот путь, на который он встал, то я должен сказать, что я довольно увлечен им. Бесстрашный молодой человек.'

"Его не просили быть смелым, министр иностранных дел. Ему были даны инструкции, и от него ожидали, что он будет им подчиняться.'

"Совершенно верно, бригадир. Но, как ты продолжаешь говорить, что-то выигрываешь, что-то теряешь. Я и не подозревал, насколько пророческим ты окажешься. Скажи мне вот что: если он отправился в Афганистан, насколько вероятно, что он добьется успеха и предоставит нам внутренности Хинда?'

"Полный незнакомец в стране, не говорящий на местном языке, один шанс из тысячи, и даже больше, чем шанс быть убитым или захваченным в плен".

"Что ж, это прекрасная перспектива, бригадир. Если вы сможете придумать какие-нибудь новые катастрофы, вы будете держать меня в курсе, хорошо?'

"Это не совсем справедливо", - сказал бригадир и с благодарностью вышел из комнаты.

* * *

Он был иностранцем, и он был солдатом.

В течение следующих трех часов, пока Шумак выслеживал мужчину, мальчика и двух мулов, он обнаружил, что мог бы установить свои часы на минуты, которые они тратили на отдых каждый час, на час. Тренированный человек отдыхал бы несколько минут в каждый час.

Большую часть времени Шумак не мог видеть их, поскольку они прижимались к изогнутым склонам холмов.

Он прикинул, что отстает от них на милю. Он приблизил свою скорость к их темпу.

Шумак, сержант Корпуса морской пехоты, знал путь солдата, когда он был проложен перед ним. Он задавался вопросом, когда ему следует покончить с иностранцем, возможно, в сумерках. Он подумал, не мог ли иностранец быть советским офицером наблюдения, но отбросил эту мысль.

"Он Макси Шумак", - сказал он вслух самому себе. "Он такой же, как Макси Шумак, боец, пришел надрать советским задницу, как это делает Макси Шумак. Не советский белый бродяга. Слишком опасно для говнюков разгуливать по холмам, они слишком любят свои яйца, чтобы идти гулять.'

Солнце палило прямо на него, играя злые шутки с его глазами, и дважды он доставал из рюкзака подзорную трубу и искал людей и их мулов на фоне грубой каменной стены и низких кустарниковых деревьев, но не мог их разглядеть. Но у него всегда был след от копыт, по которому он мог идти, очертания маленьких сандалий и отпечаток солдатских ботинок.

* * *

'Что, во имя Христа, здесь делает мать?'

"В провинции Лагман существует много проблем, связанных с полетами".

"Я хотел бы напомнить вам, майор, что у всех нас возникают проблемы, когда мы действуем в Лагмане".

"Проблемы вертолетов особенно остры на больших высотах".

"Острый, но не непреодолимый. Я уверен, что ваши летчики вполне способны соответствовать нашим требованиям.'

Генерал-полковник раздраженно постукивал ручкой взад-вперед по своему столу. Майор Медев сидел напротив него.

"Мои пилоты - лучшие".

"Будь реалистом, Медев. Мы все обеспокоены потерей оборудования, мы все обеспокоены потерями. У вас нет большего права на беспокойство, чем у майора пехоты, артиллерии, бронетехники. Для Ми-24 опасно летать в долинах к северу отсюда. Это опасно для пехоты в их бронетранспортерах, для артиллерии на их бивуаках, для танков на дорогах по руслу реки. Я не могу послать пехоту, артиллерию и бронетехнику в горы Лагман, если сначала мне придется сказать их офицерам, что их коллеги из фронтовой авиации считают, что летать над этими долинами слишком опасно. Ты понимаешь меня, Медев?'

Румянец вспыхнул на коже Медева. Он позволил перехитрить себя, а затем отругал. Возможно, он был слишком близок к своим людям, возможно, он слишком заботился о магии чистого листа потерь.

"Я просто хотел подчеркнуть, что на высоте ..."

"Точка поставлена. Теперь пополнение запасов бандитов достигнет пика до того, как первые снега закроют верхние горные перевалы в Лагмане. У них есть две-три недели, чтобы привезти свои материалы из Пакистана. У меня есть прямой приказ от Тадж-бега помешать перевалке этих припасов.'

"Они проходят через высокие перевалы на максимальной высоте вертолета".

"Я знаю, куда их забирают, майор".

"На высоких перевалах мы сталкиваемся с серьезными трудностями из-за турбулентности в воздушном потоке, а тепловые эффекты могут быть драматичными, вертолет может быть засосан ..."

"Каждый раз, когда я делаю заявление, майор, вы перебиваете меня. Это не беседа, это брифинг. Если вы чувствуете, что ваши пилоты под вашим руководством не обладают необходимой уверенностью...'

"Простите меня, генерал-полковник. У моей эскадрильи не будет ошибок.'

"Как долго должен длиться ваш тур?"

Медев колебался. "Я думаю, месяц, что-то вроде четырех недель".

"Полагаю, вы на сегодняшний день знаете, как долго вам предстоит здесь служить. Я думаю, что каждый мужчина в Афганистане, каждый мужчина из ста тысяч точно знает, сколько дней ему предстоит служить. Ты не одинок. Но я дам тебе несколько советов. У вас была отличная экскурсия. Не испорти то, что в оставшиеся четыре недели ты будешь с нами. Ты понял мой совет?'

"И я благодарю вас за это, генерал-полковник".

"Вы не подведете меня, майор Медев?"

"Вероятность неудачи исключена, генерал-полковник".

"Я удовлетворен. Ваш собственный командир дал бы вам эти инструкции, если бы его не было в Кабуле. Они согласованы с ним, конечно. Ваши вертолеты должны быть заземлены на следующие сорок восемь часов для проведения интенсивного технического обслуживания, после этого может не представиться такой возможности. Ты оторвешь от них задницы. Воздушно-десантный батальон будет находиться в готовности, три часа ... вот и все.'

Медев отдал честь и повернулся к двери.

Он вышел в яркий послеполуденный свет. Свет падал на него с взлетно-посадочной полосы. Истребитель-бомбардировщик с ревом унесся прочь, изрыгая дым и пламя из выхлопных газов двигателей, затем вразвалку поднялся в небо, отягощенный бомбами и ракетами, прилипшими к брюху и подвескам крыльев. Вкус сгоревшего топлива остался у него на языке. Он сплюнул на бетон. На дальней стороне взлетно-посадочной полосы от штаба дивизии в аккуратной шеренге стояли его вертолеты, укрытые за ограждениями из мешков с песком и проволокой. Генерал-полковник ничего не знал о полетах в высокогорных долинах Лагмана, ничего не знал о вертолете, набирающем высоту на высоте 4000 метров в окружении горных утесов. Невозможно осуществлять контроль, необходимый для контурного полета на такой высоте. Что знал генерал-полковник? Генерал-полковник ничего не знал.

* * *

Каждый день Миа задавала один и тот же вопрос. "Когда мне идти вперед?"

Каждый день она выслеживала лидеров колонны. "Предполагается, что я нахожусь в Панджшере, а не в южном Лагмане. Если в Панджшере идут бои, то именно там я должен быть. Если будет битва, то будут люди, которые пострадают, если они пострадают, то им нужна моя помощь.'

Каждый день она умоляла. Каждый день она ничего не добивалась, кроме обещания, что скоро придут новости, дающие ей разрешение двигаться вперед.

"Вас не волнуют жертвы, не волнуют дети, не волнуют женщины, вам все равно, что происходит с детьми и женщинами. Все, что тебя волнует, это твое собственное гребаное мученичество.'

Каждый день они улыбались ей, потому что, когда она злилась и быстро говорила по-французски, никто из них не мог ее понять.

Каждый день после полудня она взбиралась на склон холма над деревней, садилась под старым деревом с корнями и срывала себе цветы, а иногда делала из них цепочку, и наблюдала за детьми, которые кричали на коз и овечьи стада, и задавалась вопросом, почему была война, и где была война. Иногда она расстегивала блузку, чувствовала солнце на своей коже и громко плакала от разочарования, что война была вне ее досягаемости.

* * *

Прошло больше часа с тех пор, как он видел их в последний раз. Первые тени падали и вздымали огромные серые водопады на поверхность скалы. Он вспотел, и после того, как он весь день шел пешком, культя его левой руки, как правило, сильно болела, а ремни от когтей оставляли рубцы на коже. И у него болели ноги, в ботинках было полно песка, потому что подошвы отрывались от носков. Окровавленные советские ботинки. Каждый раз, когда у него был Совет и возможность добраться до тела, он всегда сначала смотрел, был ли у ублюдка 10-й размер. Каждые восемь недель ему требовался советский стиффид 10-го размера.

Еще один угол, еще одно обнажение, за которым исчезали следы людей и мулов. Теперь он был более шумным. Легкость его поступи исчезла несколькими часами ранее.

Он завернул за угол, он мог видеть линию рельсов, протянувшуюся перед ним, падающую к огням Джелалабада. Он не хотел спускаться к речной равнине. Он хотел оставаться на высоте, но рельсы вели вниз, поэтому Шумак последовал за ним.

"Куда ты идешь?"

Прогремел голос. Громкий голос, голос повелевающий. Слова на английском.

Пораженный, Шумак развернулся и пригнулся.

"Я спросил, куда ты идешь?"

Мужчина непринужденно сидел на камне в дюжине футов над тропой.

"Кто ты?" - спросил Шумак.

"Давай начнем с того, кто ты есть".

Шумак взглянул в светлое заросшее щетиной лицо, увидел пятна камуфляжа на щеках. Он увидел, что мужчина не был вооружен.

"Шумак, Макси Шумак".

"Вы далеко от дома, мистер Шумак. Я Барни Криспин.'

- Вы сами с собой не соседствуете, мистер Криспин.'

"Чем ты занимаешься?"

"Думаю, то же, что и у тебя".

"Почему ты преследуешь меня?"

Шумак наблюдал, как мужчина соскользнул со скалы, приземлился на дорожку, стряхнул грязь со своего одеяла.

"Я был одинок".

"Это чертовски плохой ответ".

"И обоссаный вопрос. Что на мулах?'

"Иди, свистни, Шумак".

Барни развернулся и быстро зашагал по дорожке. Издалека Шумак снова начал преследовать его.

Глава 10

Он не разжигал костра, он предпочел быть завернутым в свое одеяло. Он больше не был в колонне моджахедов. Он был сам себе хозяин. Его собственные правила не позволяли разводить огонь. Голод мучил его, но он был обученным солдатом. Он задавался вопросом, как мальчик мог поддерживать себя без еды и воды. Утром они должны были спуститься с холмов на равнины реки Кабул, чтобы найти еду и воду.

Камешек приземлился у входа в пещеру, покатился и остановился у ботинок Барни. Когда он был в поле, он никогда бы не снял сапоги, даже перед сном, если бы сон был возможен на полу пещеры с голодом в животе. Он ослабил шнурки, это была уступка. Это был третий камешек.

Барни услышал голос у входа в пещеру. Голос, срывающийся от нетерпения.

"Ты ничего не ел, Барни Криспин. Ты весь день ничего не ел. Если у человека нет еды, то он не может быть сам по себе.'

"Будь осторожен", - прошептал мальчик.

"Я буду осторожен, Гул Бадхур", - сказал Барни. "Но у нас нет еды..."

Он снова услышал зов голоса.

"Человек - это не дерьмовый остров, Криспин".

"Какая у тебя есть еда?"

"Немного хлеба, немного сушеных фруктов".

Тень пересекла вход в пещеру. Луна на мгновение исчезла, когда ее пересекла тень. Были слышны звуки человека, передвигающегося на коленях и локтях по сухой земле.

"Ты не торопишься, решив, что проголодался".

Барни услышал, как чья-то рука ищет в темноте, почувствовал, как пальцы коснулись его ботинок, потянулись к носкам. Он вытянулся в темноте, сжал руку в кулак.

"Спасибо", - сказал Барни. Мальчик вернулся в пещеру и почувствовал его нервозность из-за вторжения. Теперь он двинулся вперед. Они ели быстро, с жадностью.

Барни натянул одеяло на колени, чтобы поймать крошки хлеба. Сухой, черствый хлеб, но при всем этом сытный. А после этого был изюм, который он мог проглотить залпом, и рядом с ним мальчик молча съел свою долю.

"Я задам вопрос, ответом будет "да" или "нет". Если это "да", то мы говорим об этом, если "нет", вопросы заканчиваются. Является ли Макси Шумак фрилансером?'

"Он фрилансер".

"Скажи мне".

Его желудок заурчал от еды, и Барни снова прислонился к ракетным трубам.

"Я родился Максимилианом Гербертом Шумаком, одному Богу известно, откуда они взяли имена, и они мертвы, поэтому я не могу спрашивать. Я родился в Нью-Йорке пятьдесят два года назад. Похвастаться особо нечем, там, где я родился, сейчас автостоянка и гараж. Итак, я старая птица, то, что мы называем "клеверный ублюдок". Я взял борзую в Брэгг, когда мне было семнадцать, и завербовался. Я поднимался и опускался. У меня были нашивки, я был пойман. Первым местом, где я сохранил свои нашивки, был Дананг. Дерьмовое место, дерьмовые бары, дерьмовые дорогие девушки. Моя первая поездка во 'Вьетнам, у нас было не так много времени на бары и шлюх, и я пятнадцать лет служил в Корпусе, и я был ветераном, и в меня никогда раньше не стреляли.

"Чтобы остаться в живых с этими ужасными детьми, которых они мне подарили, я держался подальше от баров и шлюх. Мне не хлопали, и я не получил пулю в зад. Ты воин, ты знаешь, что было во Вьетнаме, и тебе не нужны от меня военные истории из "Нью-Йорк Таймс", мать их. В следующий раз, когда я вернулся, был Кхе Сан. Говорят, Корпус не зарывается. Мой взвод окопался в Кхе Сане. Я стоял над ублюдками, пока они не окопались. И вырытый. Особо не дрался, просто сидел в ямах, пока лил дождь, плюс приближающиеся. У меня было немного времени подумать, и я решил, что разгадал его. Я так и думал, что Сэм вляпался в кучу дерьма. Мало кто мог сказать, что сержант Шумак ошибся. Я вывел свой взвод из Кесана с одним KIA и тремя WIA. Это было хорошо. Сэм вручил мне медаль, сказал, что я - заслуга гребаного корпуса. Я вернулся в последний раз. На крыше посольства сбрасывал косяки с "Хьюи", которые жирные коты хотели отвезти флиту. Сэм к тому времени был по уши в дерьме. Мне не потребовалось времени, чтобы сказать это Сэму.

"Нас провожали гребаные гуки. Я отсидел некоторое время дома после того, как Сайгон сдался, и я получил еще одну медаль, не то чтобы какие-то ублюдки в Штатах хотели знать. В Штатах считали, что сержант Шумак и полмиллиона других проиграли Сэму его маленькую войну. Старые говнюки, которые никогда не ходили по рисовым полям с прибывающими, они посчитали, что мы проиграли войну, которую должны были выиграть. Большинство этого не сделало, но я остался. Отступать некуда. Я немного обжегся, вскипел и остался в Корпусе. Я попал в Кабул в 78-м, в морской пехоте посольства. Обоссанный в ужасном месте, на стойке регистрации в парадной форме, в заплеванных польских ботинках и с орденскими ленточками. А потом мы потеряли посла, дублирует "Спайк". Отличный парень. Какие-то говнюки подняли его между резиденцией и посольством. Сэм снова облажался. Советы, советники в тамошнем гребаном министерстве, говорили афганцам, что делать, они гадили на все, что мы им говорили. Они ворвались туда, где он отсиживался, и устроили тир.

"Спайк" Дабс умер. Сэм не мог ему помочь. Меня привели домой. Еще один гарнизонный городок в ШТАТАХ для супер гребаного ветерана. Затем матери захватили наше посольство в Тегеране, гадя на Сэма, как и все остальные, как будто это вошло у них в привычку. Они объединили силы, силы морской пехоты, и Шумак был в команде. Восемь раз мы должны были пойти и разнести это место, и семь раз у Сэма не хватало духу, он потирал свои гребаные руки и гадал, каковы будут потери среди гражданского населения. Кому какое дело, кем бы они были? Мы отправились в восьмой раз. Я не обязан рассказывать вам, что произошло, мистер Криспин, весь чертов мир знает, что произошло. Сэм облажался. Я говорю вам вот что: Вьетнам ранил мою веру в Сэма, Кабул уничтожил ее, а Первая пустыня похоронила ее. Я ухожу. Слишком поздно, но я ухожу. Я взял деньги и отсиделся. Я поехал в Канаду и потерпел неудачу. Я спускал каноэ на воду для умных детей и убирал их гребаный мусор. Для детей я был как что-то из-под камня.

"В прошлом году я купил билет, я оплатил авиабилет в Пакистан в одну сторону. Я потерял руку в Desert One из-за Сэма. Они сказали, что оставят меня в качестве инструктора или строевой свиньи, но Сэм - полное дерьмо. Сэм больше не мое место. Я поехал на автобусе в Пешавар, а через две недели пришел сюда пешком. Я здесь навсегда, мистер Криспин. Я остаюсь так, как мы никогда раньше не делали. Я остаюсь здесь, и ни один ублюдок в Пентагоне не скажет мне, что я делаю аборт. Я счастлив, как свинья в грязи. Ты понимаешь меня?'

"Я понимаю тебя", - сказал Барни.

"Я слишком много болтаю".

"У тебя не так много возможностей поговорить".

"Здесь? У меня ни хрена нет шансов поговорить. Моя очередь, тот же вопрос - да или нет. Вы фрилансер?'

"Нет".

"Это значит...?"

"Это означает, что вопросов больше нет".

"Какой груз на мулах?"

"Больше вопросов нет".

Шумак упорствовал. "Я выпил за тебя бокал. Ты не слишком хорошо завязал мешковину. Это трубки, которые ты носишь.'

"Как ты сказал, ты слишком много болтаешь".

"Трубы - это минометы, но вы не повезете на двух мулах кучу минометных бомб, которые выеденного яйца стоят. Трубы могли бы быть противотанковыми, но у них есть все, что им нужно от советских и афганской армии. Трубки могут быть типа "земля-воздух"...'

Барни чувствовал запах Шумака рядом с собой, он мог различить неясную фигуру перед собой.

"Полет земля-воздух" был бы богат, мистер Криспин".

Барни услышал, как мальчик придвинулся ближе к нему, услышал его напряженное дыхание.

"Говорю вам прямо, вы не будете иметь ни малейшего представления, каково это - находиться под вертолетами и не иметь возможности причинить вред этим ублюдкам. Что заставляет этих парней в горах обсираться? Вертолет. Что заставляет Макси Шумака описаться? Вертолет. Если бы я увидел, как самолет класса "земля-воздух" сбивает свиней с неба, я бы до смерти смеялся.'

Барни ничего не сказал.

"Утром я отправляюсь на север", - сказал Шумак. "В какую сторону ты идешь?"

"На север", - сказал Барни.

"Через реку?"

"В Лагман, на север, к горам".

"У меня есть кое-что, чего вам не хватает, мистер Криспин".

Барни протянул руку. Его пальцы коснулись гладкого дерева приклада винтовки, ощутили холодный металл изогнутого магазина и остроту прицела. Он взял в руки автомат Калашникова. Он был человеком, который был обнажен, а теперь был одет. Его руки пробежались по всей длине ствола, пробежались по рабочим частям, нашли рычаг взведения и предохранитель.

"Для тебя есть еще два журнала".

"Благодарю вас. Ты дал нам еду, ты дал мне оружие. Мне нечего тебе дать.'

"У тебя их предостаточно". Шумак рассмеялся. "Ты подаришь мне самый счастливый момент в моей жизни. Ты услышишь, как я плачу от смеха, когда ты взорвешь вертолет, мать твою.'

Его смех звенел в тишине пещеры, и Барни выдавил из себя улыбку, и, сидя в стороне от двух мужчин, Гул Бахдур не мог понять, почему они наслаждаются моментом.

* * *

Утром они спустились в деревню.

Двое мужчин и мулы держались подальше от зданий из сырцового кирпича, разбросанных по возделанным полям. Не было никакой возможности тайно подойти к деревне, собаки выли, предупреждая об их приближении. Мальчик вышел вперед.

Барни и Шумак почти не говорили друг другу, пока ждали. Они не разговаривали, когда Барни грузил мулов у входа в пещеру, а Шумак не подался вперед, чтобы увидеть маркировку на трубах. Между такими людьми понимание пришло быстро.

Когда они стартовали, Шумак лидировал не потому, что пытался взять управление на себя, а потому, что было лучше, чтобы человек, не ведущий мула, был на острие в ста метрах впереди.

Мальчик вернулся с ведром солоноватой воды для мулов и с хлебом для мужчин.

После того, как они покинули деревню, они все время спускались вниз, следуя пастушьими тропами, которые вели к ленте деревень у реки. Мальчик указал Барни на серо-белый шрам Джелалабада, врезавшийся в зелень у реки. Маршрут, по которому они шли, должен был привести их к реке примерно в восьми или девяти милях от города.

Пока они шли, войной не пахло. Вьюрки, порхающие в кустах, бабочки, парящие над их тропинкой, далекий перезвон козьего колокольчика. Середина утра, высокое солнце, небольшие тени под ногами, и Гул Бахдур оказался на уровне плеча Барни.

Мальчик посмотрел в лицо Барни. "Почему ты отдаешься этому мужчине?"

Барни моргнул в ответ, глядя на мальчика. "Что ты имеешь в виду?"

"Он бесполезен для тебя".

"Кто мне полезен?"

"Моджахеды, мой народ, они полезны для вас. Этот человек для тебя неважен. Без моджахедов, бойцов Сопротивления, вы ничего не сможете сделать.'

"Это правда".

"Когда мы поднимемся в горы Лагман, вы встретитесь с настоящими боевыми людьми моджахедов, не с людьми в Пешаваре, которые играют в драки, вы встретитесь с настоящими воинами Революции".

"Что ты мне хочешь сказать?"

"Я предупреждаю вас, что бойцы в Лагмане будут осторожны с вами. Не ожидайте, что они упадут на колени только потому, что вы принесете им восемь красных глаз.'

"Я знаю это".

"Ты иностранец и неверующий. Некоторым бойцам вы будете казаться авантюристом, другим - эксплуататором. Ты должен завоевать уважение бойцов.'

- А Шумак? - спросил я.

"Хорошо, что он накормил нас, и хорошо, что он вооружил вас, но он не может помочь вам завоевать уважение бойцов. Ты знаешь, почему тебя должны уважать бойцы, Барни?'

"Ты собираешься сказать мне, Гул Бахдур".

Гул Бахдур продолжал, не обращая внимания на то, что его прервали. "Когда вы стреляете из Redeye и уничтожаете вертолет, Советы бомбят ближайшую деревню. Когда вы уничтожите еще один вертолет, они будут бомбить другую деревню. Для каждого вертолета - другая деревня. Мужчины, чье уважение вы должны завоевать, - это мужчины из этих деревень. Из-за твоего Красного глаза бомбы упадут на их семьи, их дома, их животных.'

"Я знаю это".

"Этот человек не может помочь вам завоевать уважение, которое вы должны иметь. Ты не сердишься на меня за то, что я это говорю?'

Мальчик пристально посмотрел на Барни. Барни хлопнул рукой по плечу Гюля Бахдура. На лице мальчика было облегчение.

"Барни, ты собираешься разбить один вертолет, разобрать его на куски, а затем уйти?"

"Да".

"Барни, зачем ты взял с собой восемь Redeyes для одного вертолета?"

Барни пошел дальше, не ответив. Они спускались по склонам холма к реке Кабул.

Внезапно мул, которого вел Гул Бахдур, остановился.

Мальчик потянул за веревку, прикрепленную к уздечке, мул перенес свой вес назад и напряг задние ноги, чтобы противостоять давлению. Мальчик дернул сильно, злобно, но мул был неподвижен. Его глаза были свирепыми, упрямыми в своем отказе. Барни остановился, повернулся, чтобы посмотреть. Он увидел, как мул перенес нагрузку на переднюю правую ногу, словно защищая копыто. Мальчик набрал горсть камней и начал бросать их в задние ноги мула. Зубы были оскалены на мальчика, но мул не двинулся ни вперед, ни назад. Барни дважды свистнул, резко и четко, и впереди них Шумак остановился на дорожке. Барни чувствовал их уязвимость. Мальчик хлопнул кулаком по крупу мула, но животное не пошевелилось. Барни выругался. Он отдал мальчику веревку от своего собственного мула и наклонился, чтобы осмотреть правую переднюю ногу животного. Копыто мелькнуло в ударе рядом с его головой.

"Это будет камень", - сказал Шумак у него за спиной. "Это будет нежно. Пусть это немного отдохнет, а потом мы это выполним.'

Барни посмотрел в чистое голубое небо. Он увидел кружащего ястреба в вихрях ветра. Ястреб подсказал ему мысль о вертолете. В дюжине ярдов от тропинки был пологий утес с небольшим выступом скалы, а у утеса росло дерево. Он проложил путь к этому убежищу.

Шумак сказал: "Если мы дадим ему полчаса отдыха, он успокоится, после этого мы сможем с ним справиться".

Вместе они свернули мула с тропы. Барни опустился на стул, закрыл глаза, натянул кепку на лоб. Он услышал жужжание мух у своей кожи, почувствовал прикосновение лапок ко рту. Это была дремотная теплая жара без дуновения бризов с верхних склонов холмов. Голова Барни кивнула. Шумак лежал во весь рост на спине, возможно, спал, возможно, бодрствовал, не двигаясь.

Это был мальчик, который услышал шаги. Его рука схватила Барни за руку. Шумак заметил движение мальчика, он сел прямо, держа винтовку поперек бедер.

Шаги приближались быстро, фигура появилась в поле зрения Барни. Барни вспомнил идиота с неуклюжими конечностями, плевательской улыбкой и широко раскрытыми глазами. Теперь та же одежда и те же черты лица, но шаг быстрый и осторожный, голова низко наклонена, чтобы идти по следу мула, а за спиной тяжелый вьюк. Мужчина остановился там, где следы копыт мулов ушли с тропы. Его голова закружилась в поисках ответа. Он увидел привязанных мулов у обрыва, он увидел Барни, Шумака и мальчика. Из его горла вырвался надтреснутый звук, гнев, изумление и страх. На секунду он застыл как вкопанный, затем повернулся и побежал обратно по тропинке тем же путем, которым пришел.

Шумак был быстрым, как кошка. Отрыв от земли, на тропинку, левая рука поднята, как мостик для ствола винтовки, щелчок предохранителя, прицел, одиночный выстрел.

Человек, который разыгрывал из себя идиота, упал, отбитый кувалдой на полном ходу, на грязную дорожку.

Выстрел разорвал тишину среди деревьев.

В рюкзаке они нашли советский армейский радиопередатчик. Шумак впечатал в него пятку. Во внутреннем кармане, рядом с окровавленным выходным отверстием, они нашли карточку молодежного сотрудника фракции Парчам. Шумак разорвал его на мелкие кусочки. Рюкзак был перепачкан землей, как будто его закапывали. Холодное признание для Барни, что идиот видел его, европейца, последовал за ним, сообщил бы, что он достигнет определенной деревни, передал бы свои знания. Он вспомнил выгодную позицию, с которой наблюдал за нападением на деревню, и слезы мальчика. Предполагаемое время его прибытия в ту деревню определило час забастовки. Шумак говорил об идиоте. Барни набрал воздуха в легкие. И, Господи... Шумак был быстр - быстрее его.

Барни и Шумак держали мула. Мальчик поднял переднюю правую ногу, порезал ножом, на дорожку упал кремневый камень с острыми краями.

Они снова отправились в путь.

Через несколько сотен ярдов мальчик без объяснений отдал Барни веревку от своего мула и вприпрыжку побежал обратно по дорожке.

Через пять минут он снова был рядом с Барни.

"Когда Советы найдут тело своего предателя, им будет о чем подумать".

Барни схватил мальчика за рубашку. "Ты ужасный маленький ублюдок. Никогда больше так не делай, не тогда, когда ты со мной.'

"Вы не хозяин нашей войны, капитан Барни", - крикнул в ответ мальчик и высвободился из хватки Барни. "Мы тебе не принадлежим, потому что у тебя восемь красных глаз".

Дальше по треку Шумак остановился, прислушался. Он крикнул в ответ: "О боже, капитан Криспин, а? И его красные глаза. Редиай, Иисус, это ушло с Ковчегом... Всего восемь, черт...'

Шумак сплюнул на землю, покачал головой и снова зашагал.

* * *

Дважды во время полета пилот вертолета жаловался своему диспетчерскому пункту в Джелалабаде на то, что ему не удалось установить контакт с наземным сигналом. Дважды он жаловался, что поиск был невозможен, если он не мог ориентироваться в своей цели. Он был осторожен. Был выделен только один вертолет. Они должны были летать парами, это была стандартная процедура, но было приведено оправдание, что все машины эскадрильи должны были пройти интенсивное техническое обслуживание, что исключение будет сделано для одного Ми-24. Он больше часа держал длину волны открытой, настроенной на сообщение, которое сообщило бы ему, где можно найти его добычу. Он пролетел над деревнями, над фруктовыми садами, над небольшими возделанными полями, которые были очерчены оросительными канавами.

Без наземной трансмиссии это было безнадежно, напрасная трата времени и топлива. Во второй раз, когда он разговаривал с джелалабадским управлением, они соединили его с командиром эскадрильи. Майор Медев был непреклонен, разведка клялась, что источник был достоверным.

Вертолет парил над плоскими крышами деревенских домов, над башнями минаретов, над козами, над женщинами, которые убирали второй урожай этого лета и которые теперь бежали в своих пышных юбках на огороды.

Поскольку им было приказано лететь на высоте 400 метров, стрелок в носовой части Ми-24 смог увидеть штурвал и зависание первых "стервятников". Пылинки в чистом небе, быстро падающие, затем зависающие, затем опускающиеся среди редких деревьев на последних склонах перед речной равниной. Через свой рупор радиосвязи стрелок предупредил пилота.

На что еще посмотреть? Вертолет приземлился высоко над дорогой, хорошо видимой между деревьями. Стрелок мог видеть птиц внизу, в стае ссорящихся из-за свертка одеял. Пилот не подчинился стандартным процедурам, он снизил вертолет к верхушкам деревьев. Стервятники рассеялись. Зависнув прямо над тропой, стрелок увидел разбитую рацию. Рядом с ним на спине лежал человек. Стрелок увидел брюки на коленях мужчины, кровавое месиво в паху мужчины, кровавую выпуклость у рта мужчины.

Стрелка вырвало на колени, на ботинки, на пространство пола между его ступнями.

Пилот снова связался по радио с диспетчерской Джелалабада, и пыль, поднятая с траектории лопастями несущего винта, снова осела на мухах, а позже стервятники устроили пир на окровавленном трупе человека, который решил сотрудничать.

* * *

Они перешли реку Кабул вброд и переплыли ее в сумерках.

Низкая вода, лето почти закончилось, и осенние дожди еще не пролились на низменности, а зимние снега еще не обрушились каскадами на горы Гиндукуша, которые лежали впереди мрачным барьером. Мулы боялись воды, их приходилось загонять в глубину центрального течения, уговаривать на отчаянный гребок вплавь. Грязь с речного дна набралась в ботинки Барни, и когда они подошли к скалам на северной стороне, со стороны Лагмана, его хватка соскользнула под воду, и дважды он был погружен по самые ноздри.

Однажды они видели вертолет, облетевший дальний берег и деревни на юге, а затем повернувший на восток к Джелалабаду.

Мальчик сказал, что реку нельзя пересечь в этом месте в любое время, кроме конца лета. Только когда уровень воды был самым низким, можно было попытаться переправиться, и все мосты охранялись подразделениями афганской армии. Если бы это было раньше в том же году, им пришлось бы отправиться на запад, в сторону Кабула.

На берегу реки Лагман они пришли в яблоневый сад, разделись, отжали темную воду и легли на прохладную траву. Когда Барни пошел помочь Шумаку смыть воду с рубашки и брюк, ему резко отмахнулись. Мальчик оделся первым, влез в промокшую рубашку и брюки при последних лучах заходящего дня, чтобы дойти до деревни, чьи огни они могли видеть, и попросить еды.

После того, как мальчик ушел, после того, как легкий ветерок обдал кожу Барни холодом, он встал, чтобы снять свою одежду с веток, где она висела рядом со созревающими яблоками.

"Ты хорошо справился, Макси".

"Если ты не справишься, ты покойник".

"Я никогда не думал, что нас могут выследить, не думал об этом".

"Советы не играют в игры. Они играют жестко, если это грязно, почему их это должно волновать?'

'Чтобы победить, нужно быть грязным, верно?'

"По уши в дерьме, чтобы победить".

"У меня здесь был дедушка, он умер здесь. В 1919 году. Третья афганская война. Его руки были бы довольно чистыми.'

"И он не победил. Где он умер?'

"Место под названием Дакка".

"Недалеко от границы, примерно в сорока милях отсюда". В голосе Шумака слышалось напряжение, как будто он пытался подавить любые чувства. "Я надеюсь, что он умер достойно, твой дедушка".

"Они разбили лагерь в Дакке. Шесть пехотных батальонов, артиллерия, даже немного кавалерии - это датируется временем - они находились на ровной местности, без тени, не много воды. Афганцы заняли возвышенность, там было оружие. Обычный британский ответ: отправьте пехоту за оружием. Они использовали старые полки графства из Англии, легкую пехоту Сомерсета и Северные штабы, истощенные еще до того, как они начали, потому что они бежали из гарнизонов в Индии. Они поднимались по склонам холмов с примкнутыми штыками. Они разрядили оружие, но слишком поздно для моего дедушки. Когда я был мальчиком, я прочитал некоторые документы моей бабушки, с ним делали какие-то гадости. Я не знаю, хорошо ли умер мой дедушка, я почти уверен, что он умер с криками.'

"Нелегко умереть достойно в Афганистане", - сказал Шумак.

Мальчик пробирался сквозь деревья. Прежде чем он подошел к ним, они почувствовали запах свежеиспеченного хлеба, завернутого в муслиновую ткань.

Два дня Барни с мальчиком, Шумаком и двумя мулами тащились на север от равнин реки Кабул вверх по сухим коричневым холмам, к серым склонам Лагмана.

Отдаленная, бесплодная сельская местность. Небольшие деревни, расположенные вплотную к склонам холмов для защиты от зимней непогоды. Поля носового платка, которые были очищены от камней и которые засохли из-за недостатка воды. Одинокие пастухи, которые сидели в стороне от путей и которые наблюдали за их прохождением без приветствия. Изнурительная, опасная местность, лишенная гостеприимства. Однажды Шумак показал Барни противопехотную бабочку, невинно лежащую на дорожке в камуфляжной коричневой краске, разбросанной с неба. И когда они вышли за пределы его эффективности, он взорвал его одним выстрелом.

Им нужно было поесть, им нужно было хорошо выспаться, им нужно было укрытие от усиливающихся ветров, которые дули им в лицо с пустошей Гиндукуша.

Барни втягивал ноздрями эти ветры и, казалось, чувствовал, что это то место, которое он пришел найти. Когда они останавливались, на обычные пять минут в каждый час, Барни выпрямлялся и смотрел вперед, на горы, снимал кепку и позволял ветру трепать его волосы. Его место, полигон для вертолетов. Но он должен есть и он должен спать, и его тело было грязным, и вши начали пробираться по его коже, и его борода была неудобной щетиной.

На вторую ночь они разыскали деревню, ближе к вечеру поднялись по утоптанной земляной тропинке к тесному загону из домов, а вокруг них хрипели собаки, кусали их за ноги и убегали от пинков мулов. Люди, наблюдавшие за их приближением, были вооружены. Барни увидел автоматы Калашникова и "Ли Энфилдс" и одну винтовку, которую он узнал по фотографиям, которые он видел, как СВД Драгунова, стандартное советское снайперское оружие. Мужчины с холодными лицами.

Он чувствовал нервозность мальчика. "Это не жители Пешавара..."

"Мы должны есть, мы должны спать. Я знаю, что это бойцы.'

Мальчик вышел вперед. Барни и Шумак отступили назад, держа мулов под уздцы. В пятидесяти метрах перед ними мальчик заговорил с мужчиной, на голове которого был туго завязанный синий тюрбан, на груди свисала нестриженая борода цвета ночи, а в руке свободно болталась советская штурмовая винтовка. Ни улыбки, ни приветствия. Мальчик быстро говорит, а мужчина слушает.

"Все зависит от мальчика", - сказал Шумак уголком рта.

"Да".

"Если он скажет что-то не то, они могут порубить нас и забрать мулов".

"Просто заткнись, Макси".

"Так что, как ты знаешь".

"Я знаю", - натянуто сказал Барни. Его палец был на предохранителе его автомата Калашникова, его глаза не отрывались от спины Гул Бахдура.

Мужчина пожал плечами, изобразил безразличие, указал через плечо на деревню.

Мальчик повернулся к Барни, на его лице отразилось облегчение. Барни почувствовал дрожь в коленях. Они вошли в деревню. Там были воронки от ракет, были шрапнельные шрамы, на стенах виднелись линии от пулеметных очередей, а из зданий торчали зазубренные и обугленные балки крыш.

Они поднялись по ступенькам некогда побеленного бетонного здания с плоской крышей.

"Завтра они отправляются в горы", - сказал Гул Бахдур. "Они принадлежат к группе "Хизби-и-Ислами". Их лидер находится в полутора днях ходьбы отсюда. Это то, чего ты хотел, Барни?'

"Так и есть".

Когда стемнело, они сидели на полу в доме, который когда-то был школой. Дюжина мужчин, Барни и Шумак под керосиновой лампой, свисающей с потолочного крюка.

Пока они сидели, пока пили чай, грузы с мулов были внесены и расставлены под присмотром Гул Бахдура у дальней стены. При виде незакрытых ракетных стволов Шумак скривил лицо и уставился на Барни, а Барни смотрел сквозь него. Позже им дали погрызть козьи кости. Там был хлеб. Там был клейкий рис, который застрял у Барни на зубах. У двери было сложено оружие моджахедов. Он был одним из самых страшных партизанских формирований в мире. Он почувствовал отчаянный восторг.

В дверях стояла девушка.

Барни покачал головой, не веря.

"Я Миа Фиори..."

Он услышал слова, средиземноморский английский с мягким акцентом. Он встал, чтобы поприветствовать ее. Шумак не пошевелился.

"Я медсестра из Международной медицинской организации ..."

Он увидел темные локоны ее волос, и блузку на пуговицах, и длинную юбку, собранную на талии и свободно ниспадающую до лодыжек.

"Говорят, утром вы отправляетесь на север. Ты возьмешь меня с собой, отведешь меня туда, где я могу быть полезен...?'

Он наблюдал за мерцанием кожи на ее щеках и за тем, как она держала руки, сжимала и разжимала пальцы. Для Барни она была прекрасна, мираж в этом месте. Он покачал головой.

"Эти люди меня не возьмут. Для них я всего лишь женщина.'

Весь зал наблюдал за Барни.

"Меня зовут Криспин. Я коллекционирую бездомных животных.'

Гюль Бахдур бросила на него взгляд, полный чистой ненависти, и Шумак, ухмыляясь, помахал ей своим железным когтем.

"Я отвезу тебя, но мы уедем рано".

Глава 11

Долина была чуть больше тридцати миль в длину, изрытая глубоким рвом, тянувшимся с севера на юг. Местами она была узкой до пятисот метров, в самом широком месте чуть более двух тысяч. Склоны долины чередовались с обрывистыми скалами и более пологими склонами, но с любого места на дне долины окружающие стены казались высокими и устрашающими. По всей долине протекал водный поток, но он был сухим в ожидании дождей и первого снега. Среди валунов и камней русла реки петляла трасса, которая подошла бы только для полноприводного грузовика или джипа, или для танка.

Там, где долина была самой широкой, до недавнего времени жили целые деревенские общины. Теперь они ушли. Они вместе пасли своих овец, коз и мулов и отправились через горы в Пакистан. Деревни, которые они оставили брошенными, были разбомблены, обстреляны ракетами, опустошены. Поля теперь были покрыты вязкой высохшей желтой травой. Долина была местом призраков. В боковых стенах пролегали небольшие долины, трещины в гранитной породе, водостоки для смены сезона, по которым растаявший снег стекал с высоких вершин. Эти небольшие долины, эти расщелины, открывали доступ со дна долины к нагорным пастбищам, где летом паслись стада. Но стада ушли, и пастухи. Цветы остались, они росли как сорняки на полях, прорастая охрой, красным и синим там, где когда-то росли вика, чечевица и тыква.

Долина раньше была процветающей. Он лежит поперек тропы кочевников и караванщиков, ведущей из северных гор Пакистана в Панджшер в Афганистане. Тропа спускается в середину долины, пересекает три деревни, а затем снова поднимается на запад. Если долина не открыта для путешественника, то он должен смириться с необходимостью минимум еще одной недели ходьбы на высоте, чтобы обойти этот надежный маршрут.

Это тропа, протоптанная историей. Великий Александр привел свою армию из Европы по этому пути, через эту долину, возможно, первым из отрядов воинов, которые нашли этот обход горных вершин. В этой области люди несут на себе отпечаток тех бывших армий, теперь их называют нуристанцами, до этого они были кафиристанцами - чужаками, известными своей бледной кожей, светлыми волосами, голубыми глазами и своими старыми способами поклонения анимизму. Они представляют собой мир, отделенный от племен патанов, узбеков, таджиков и хазарейцев, и они живут сейчас в лагерях беженцев в Пакистане.

Война со всей своей жестокостью обрушилась на эти деревни под высокими стенами утеса.

По этой тропе моджахеды несут свои боеприпасы и оружие до того, как зима остановит пополнение запасов горных бойцов, и в деревнях долины они отдыхают и находят убежище. Бомбардировщики и боевые вертолеты отправили жителей этих деревень в изгнание.

На следующее утро после того, как они прибыли к южному входу в долину, Шумак исчез.

Они пожали друг другу руки с определенной формальностью, которая не была свойственна ни одному из них, и американец пробормотал что-то о присоединении к группе дальше в горах на западе. Он ушел рано и смешался с полудюжиной мужчин, которые были подавлены весом минометных мин и патронных лент к 12,7-мм пулемету ДШК.

Девушка пошла с Шумаком, потому что он направлялся в сторону Панджшера. Возможно, он достигнет Панджшера, возможно, нет. Он отвезет ее в Панджшер. Девушка поблагодарила Барни, как будто он был ответственен за то, что она двигалась к своей цели, и она направилась прочь, легко ступая рядом с Шумаком.

Барни почувствовал своего рода одиночество, когда они ушли, петляя вдоль русла реки, а затем превратившись в муравьиных созданий, когда они начали подниматься в боковую долину. Девушка была с ним два дня, американец - пять. Он думал о них как о друзьях, а они ушли так небрежно, как будто они обязательно встретятся до конца дня, или как будто, со своей стороны, им нечего было делить с ним или его жизнью.

Лагерь представлял собой набор палаток, установленных под деревьями в четверти мили от ближайшей пустой деревни. Восемь палаток, все песочно-коричневые, с нанесенными по трафарету знаками афганской армии и советской техники. Захваченное оружие, захваченные боеприпасы, захваченные палатки. После того, как Шумак и девушка ушли, Барни вернулся в палатку, которую он делил с ними и Гул Бахдуром. Он посмотрел вниз, на то место, где она спала, отделенная от него и Макси Шумака мальчиком, который стоял к ней спиной, как будто она могла съесть его в темноте. Он увидел место на ковре, где только что было ее свернувшееся тело.

Мальчик прочел его. Он открыл клапан палатки и скорчил Барни рожу. "С тобой будет говорить шеф".

Быстрая усмешка от Барни. Встреча, которая стала решающим моментом.

Он последовал за Гул Бахдуром из палатки.

Его звали Ахмад Хан. Он был лидером моджахедов в долине. Он был сам себе хозяин и не признавал никого выше себя. Центральный комитет "Хизби-и-Ислами" в Пешаваре осуществлял хрупкий контроль над его деятельностью при условии, что ему поставлялось оружие и боеприпасы сверх того, что он забирал у своего врага. На своей территории его авторитет был неоспорим.

Он был не с этих гор. Он был человеком из города, из Кабула. Ему было двадцать пять лет. Барни нашел худощавого мужчину с усами, полными губами и выступающим чисто выбритым подбородком. На нем был черный тюрбан, свободно намотанный, конец которого свисал, как хвост, на плечо. Он был одет в спортивную куртку в серую клетку без передних пуговиц, порванную на правом локте, хлопковые джинсы, пару кроссовок для бега ярко-синего и белого цветов. Он сидел на земле немного поодаль от палаток и в одиночестве.

Барни подошел к нему, сел перед ним, скрестив ноги.

"Я говорю по-английски, меня учили английскому в лицее Истиквал в Кабуле. Позже я работал с англичанином, инженером. До того, как я приехал сюда, я начал работать школьным учителем. Мой английский в порядке?'

"Превосходно", - сказал Барни. Он отмахнулся от Гул Бахдура, увидел, что мальчик заколебался, а затем отошел от них, вне пределов слышимости и разочарованный.

"Кто ты?" Глаза были непоколебимы.

"Я Барни Криспин..."

"А кто такой Барни Криспин? Его имя мне ничего не говорит.'

Со времен Парачинара он знал, что вопрос будет задан, но он никогда не был уверен, каким будет его ответ. Глаза пристально смотрели на него.

"Я британец".

"Кто тебе платит?" - Мягкий певучий голос, который требовал ответа.

"Я Барни Криспин, я британец, и у меня есть оружие, чтобы сбить восемь вертолетов".

"Вы были посланы сюда правительством Британии?"

Барни ничего не ответил.

"Почему правительство Великобритании хочет помочь нам сбить восемь вертолетов?"

Барни вгляделся в его лицо, увидел четкие линии белых зубов, увидел мух, которые окружали его голову.

"Тебе не обязательно знать, мне не обязательно знать. Если вы позволите мне остаться, тогда власть вертолетов над вашей долиной будет уничтожена. На данный момент вертолеты в безопасности от вас. С ракетами, которые у меня есть, безопасности вертолетов пришел конец. Почему я здесь, для тебя не важно.'

"Я решаю, что для меня важно".

Барни узнал вспышку гнева.

"Что для вас важно, так это то, что я уничтожил восемь вертолетов, что я изменил схему полетов всех вертолетов, которые прилетают в эту долину".

"Что для меня важно, это решаю я. Почему бы мне не забрать ваши ракеты и не отослать вас прочь?'

"Потому что вы не обучены использовать ракету. Вы могли бы попасть в одного, если бы вам очень повезло. Вы не способны попасть в восьмерку. Вот почему ты не отошлешь меня прочь.'

"Что это за ракета?"

"Это американская ракета Redeye. Это удовлетворительно, но не современно. Если ракеты не были уничтожены во время путешествия сюда, если нет неисправности, то ракета эффективна.'

"Каков принцип работы ракеты?"

'Искатель тепла. Он нацелен на выпускное отверстие двигателя. Ты понимаешь это?'

"Меня готовили на школьного учителя. Я не невежда.'

"Необходимо с большой осторожностью выбирать момент выстрела".

"Только восемь вертолетов?"

"Скольких вы сбили в этом году?"

Настала очередь Ахмад Хана вглядеться в лицо Барни и ничего не ответить.

"Даже ни одного?"

Жужжание мух, трепетание одинокой птицы, стук далекого камня о стены долины.

"Если вы не сбили ни одного вертолета, как вы можете отказаться от возможности сбить восемь вертолетов?"

"Вы гарантируете восемь?"

"Я гарантирую, что приложу все усилия, восемь раз".

"Сможет ли вертолет избежать попадания ракеты?"

"Если пилот умнее меня, то у него есть этот шанс. Если он не будет умнее, его вертолету конец. Ты хочешь знать, что это значит для меня? Я хочу получить возможность разобрать первый вертолет, не на предмет его вооружения, а на предмет его электроники. Это все, что я прошу в обмен на возможность путешествовать с вами.'

"Я скажу вам, что я думаю ... Вы человек, прошедший военную подготовку, вы посланы сюда вашим правительством ..."

"Дело не в этом..."

"Выслушай меня". Блеск в глазах. "Толика правды, которую вы мне сказали, заключается в том, что вы хотите снять первый вертолет, который не разрушится при крушении. Не вся правда в том, что вы говорите, что останетесь, пока не выпустите восемь ракет. Я верю тебе в первом, я не верю тебе во втором. Если ты солдат, то у тебя будет приказ, и когда ты добьешься этого приказа, ты убежишь со своим призом.'

"У тебя есть мое обещание".

"Почему я должен ценить твое обещание? Вы пришли, чтобы уничтожить вертолет, забрать его рабочие части. Это знание не поможет ни мне, ни моим людям. Это знание для вас, для вашего собственного народа.'

"Ты можешь взять мое слово, мою руку".

"В прошлом году в деревне к северу отсюда был сбит вертолет, сверху, возможно, это был удачный выстрел, советы прибыли на следующий день со своими воздушно-десантными войсками. Они поймали дюжину мужчин из деревни, они связали их вместе, они облили их бензином, они подожгли их.'

"Испытай меня", - сказал Барни, как будто он не слышал.

"Что я должен сделать, чтобы испытать тебя?"

"Вы должны доставить вертолеты в свою долину".

Насмешливое фырканье от Ахмад Хана. "Прилетают вертолеты. Я не обязан приводить их. Когда моджахеды находятся в высокогорных долинах, вертолеты не могут добраться до них, но моджахеды должны спуститься в мою долину, и когда вертолеты прилетают, они прилетают не по моему приказу.'

"Я говорю тебе это, Ахмад хан, до того, как выпадет снег, если ты поверишь мне, вертолеты не будут безнаказанно летать в эту долину".

"Мы сражались в течение четырех лет. Мы продолжим сражаться здесь после того, как ты уйдешь. В нашей борьбе за освобождение ты ничего для нас не значишь.'

"Уничтоженный вертолет - это больше, чем вам удалось".

"Ты получаешь свободу вместе со мной". Пылающий гнев, громкий на его губах, яркий в его глазах. "Мы не просили вас приходить сюда. Нам не нужны жертвы, которых потребует от нас помощь, которую вы предлагаете.'

"Это слова упрямого человека", - сказал Барни.

Ахмад Хан выпрямил спину. Его рука нащупала что-то сквозь толщу куртки, возможно, пистолет, возможно, нож. Барни почувствовал странную уверенность.

"Ты смеешь называть меня упрямым?" Ахмад Хан выплюнул вопрос в Барни.

"Если ты отсылаешь меня прочь, тогда я называю тебя упрямым дураком".

"Для нас ты неверующий. У вас нет веры ислама, у вас нет приверженности нашей свободе. Ты стремишься только помочь себе.'

"Помогая себе, я помогаю тебе", - спокойно сказал Барни. "Как часто прилетают вертолеты?"

"Каждые два дня, каждые три дня, каждый день все меняется, но мне не нужна твоя помощь".

"Что вы делаете, когда прилетают вертолеты?"

"Мы прячемся", - крикнул Ахмад хан.

"Я могу уничтожить их для тебя", - крикнул Барни в ответ.

"Я веду свою собственную войну".

"Из глубины пещер?"

Ахмад Хан зашипел от удивления. "Ты рискуешь со мной. Англичанин.'

"Ты рискуешь жизнями людей, которые следуют за тобой. Быть упрямым - значит поплатиться жизнями своих людей.'

Барни увидел, как рука высвободилась из того, что было скрыто под пальто Ахмад Хана. Ахмад Хан встал, с легкой грацией поднимаясь с корточек. Внезапно он улыбнулся, сладкой улыбкой увольнения. "Я не знаю, почему ты здесь, и ты мне не нужен".

"Это тебе решать".

"Я принял решение".

Барни не стал спорить. Он пожал плечами.

"Ты можешь взять немного еды, а потом тебе следует вернуться в Пакистан".

"Я благодарю вас за еду, но я не вернусь в Пакистан".

"Ты идешь куда?"

"Я пройду десять миль вверх по вашей долине, возможно, вы увидите дым от первого вертолета".

Барни поднял глаза на молодого командира партизан и увидел его замешательство. Он не испытывал к нему враждебности. В этом человеке была открытость, которой он восхищался.

Барни не был открыт. Он не говорил об эпохе Redeye, он не достаточно подробно описал ограничения прицеливания в выхлопные отверстия двигателя. Он не упомянул о возможном повреждении электроники в результате долгого путешествия по суше на спинах мулов. Он не описал методы уклонения, доступные пилотам Ми-24. Он не сказал, что уедет, когда инструменты будут приторочены к спинам мулов. Он играл в высокомерную игру, а не в честную игру. Но он ничего не потерял, и все. Он встал.

"Сколько у вас людей?" - спросил Барни.

"Какое тебе до этого дело?"

- Сколько человек? - спросил я.

"Более пятидесяти", аромат гордости от Ахмад Хана. "В боковых долинах их больше".

"И долина важна?" - спросил я.

"Вы знаете, что долина - это маршрут, используемый Сопротивлением".

"Если бы они пришли с танками и бронемашинами..."

"У меня есть пулеметы, у меня есть противотанковые ракеты".

"Будь готов к встрече с ними, но у них не будет вертолетов". Барни беспечно улыбнулся.

Он протянул руку, взял руку Ахмад хана, сжал ее.

"Почему ты здесь, англичанин?"

"Я думаю, мы еще встретимся".

Барни отошел, подойдя к мальчику. Он увидел тревогу на лице Гул Бахдура. Он сказал мальчику, что лидер сказал, что они должны взять еду из лагеря, и попросил мальчика забрать ее. Барни вернулся к палатке, возле которой были привязаны и паслись два мула. В полумраке палатки он склонился над сложенными частями ракетного комплекта "Редай". Он дал обещание, он дал свое слово. Он подумал о Росситере, который торпедировал его карьеру в FCO. Он подумал о мальчике с окровавленной головой, который пошел обратно к границе с гранатометом. Он подумал о тринадцати погибших мужчинах. Он подумал о деревне, которую, как он видел, атаковали зависшие вертолеты. Он подумал о школьном учителе и неистовой гордости, которая привела его из города в долину теней. Наконец, он подумал о старике, который был его отцом, который дрался с бандитом, не думая о собственной безопасности. Это были ясные, острые, болезненные мысли.

Барни погрузил ракеты на спины мулов и туго затянул веревки.

Была середина утра, когда они покинули лагерь, Барни держал уздечку близко к челюсти мула, а мальчик в нескольких шагах позади него. Более чем в ста ярдах вдоль трассы стоял Ахмад Хан. Барни смотрел прямо перед собой, ничего не сказал, проходя мимо Ахмад Хана, который смотрел поверх его головы, проигнорировав его уход. Послышалась цокая поступь мулов, топот ботинок Барни, шарканье сандалий мальчика. Великая тишина над долиной, великая тишина и пустота, которые не нарушались размеренным шагом Барни, мальчика и двух мулов.

Оказавшись за пределами лагеря, Барни окинул взглядом дно долины, усеянное валунами русло реки, невозделанные поля и фруктовые деревья, которые разрослись, не подрезанные с прошлого года. По зазубренным очертаниям скальных водопадов у основания скал. стены. Вверх по крутым, сглаженным склонам, где пустили корни только самые выносливые кустарники. В долины трещин, которые на ощупь расходились в стороны.

К горным вершинам, которые были далекими, бледными в солнечном свете, обманчиво близкими.

Он охотился в поисках укрытия, преимущества, огневой позиции.

* * *

Карта была обернута в целлофановую обложку и отмечена символами chinagraph, обозначавшими гарнизоны советской и афганской армии и предполагаемые скопления бандитов.

Они столпились в комнате, восемь пилотов восьми Ми-24. Они вылетали на следующее утро, возвращались за своими машинами для дозаправки, снова поднимались в воздух во второй половине дня. Они летели четырьмя парами по разным маршрутам патрулирования, и схема патрулирования повторялась после дозаправки. Вертолеты были способны преодолевать большие расстояния, они прочесывали многие глубокие долины и разломы провинции Лагман во время двух патрулей.

Они были молоды, чуть за двадцать, они носили обычную униформу с коротко остриженными волосами, загорелыми лицами, проницательными глазами. С тех пор как он принял командование Восемью девятью двумя, он не потерял ни одного из них. Он заслужил их доверие.

Два вертолета облетят широкую долину реки Кунар от ее впадения в реку Кабул и вверх по течению до Асадабада.

Два вертолета, чтобы проследить реку между Каркаем и Али Шангом на западе.

Двум вертолетам занять исходную точку в Мехтарламе, а затем следовать по дороге на север в направлении Мандувала.

Два вертолета будут работать в безлюдной местности между Мехтарламом и Махмуд-э-Эраки, в дикой местности, обозначенной как зона патрулирования Дельта.

Он ткнул указкой в контурные линии карты. Эскадрилья бывала там раньше, в районе Дельта. Медев поморщился. В Дельте существовали только глубокие долины, отвесные скалы и неприступные горы. Никто из его летчиков не хотел брать Delta.

Медев привлек внимание одного из молодых людей, который утром должен был лететь на Ми-24 в район Дельта, пилота Николая. Он уже бывал в area Delta раньше, он был надежным, он был осторожен. район Дельта входил в их задачу. зона Дельта должна быть охвачена. В комнате для брифингов воцарилась тишина, пилоты ждали его. Молчание на брифингах было заразной болезнью. Они были хорошими пилотами, те, кто отправлялся в зону Дельта, такими же хорошими, как и он. Они ненавидели район Дельта за его дикость, отсутствие базовых лагерей дружественных сил, за его погоду, за проблемы со спасателями.

"Это будет поиск и уничтожение, то, что вы ищете, вы уничтожаете. Я предлагаю развивать скорость у земли 70 км / ч. Метеорологический отчет на завтра: видимость ясная, безоблачно, ветер сильный, с возможностью порывов до 50 километров. Вот и все.'

Вопросы возникали редко. Он старался быть исчерпывающим в решении всех вопросов, которые могли бы представлять интерес для его летчиков. Он не поощрял своих подписчиков задавать вопросы ради того, чтобы услышать их собственные голоса. Послышалось шарканье ног, скрип ножек стула. Медев тепло улыбнулся, приберегая дополнительное тепло для пилота Николая, который утром должен был отправиться в район Дельта.

* * *

Как раз когда стало темнеть, Барни нашел это место. Они путешествовали пять часов с тех пор, как покинули лагерь. Он был беспокойным, пробивался вперед, не желая разговаривать с мальчиком. Теперь он нашел это место.

Он прикинул, что ширина дна долины составляла тысячу ярдов. На севере и юге были деревни. Между деревнями и по обе стороны русла реки были фруктовые сады, все еще покрытые летней листвой. В самой низкой точке стены долины постепенно переходили в линию деревьев, а над деревьями с одной стороны росли колючие кусты, а затем тяжелые валуны, тысячелетие назад обрушившиеся с верхней части скалы.

Стоя сейчас среди этих скал, он посмотрел через долину на вход в пещеру напротив него. Рядом со входом в пещеру, боковой щелью, он мог видеть движения мальчика, который собирал сухую траву и мелкие ветки для костра, который должен был быть разожжен в пещере на следующее утро.

Он был удовлетворен. Барни спустился по камням, проскочил через трещины и овраги в полумрак фруктового сада, где были стреножены мулы.

Еще до того, как погас свет, к тому времени, когда мальчик вернулся со сбора материалов для костра, Барни собрал ракету Redeye

Глава 12

Мальчик был тих, тише, чем когда-либо с тех пор, как он принес гранатомет в бунгало в Пешаваре. Барни вспомнил разговоры об убийстве сотни советских. Теперь от парня не будет дерьма и пузырей, и никакой наглости. Это было реально, на стене долины и над дном долины, время хвастовства прошло. Когда они впервые проснулись, мальчик отошел на несколько ярдов от Барни и опустился на колени и локти в молитве; он не молился раньше, не тогда, когда они были только вдвоем. Гул Бахдур должен был вступить в бой в компании иностранца, он должен был сражаться бок о бок с неверующим, он должен был стоять спина к спине с человеком, который не мог говорить на его родном языке. Барни понял, почему мальчик был тихим, почему он набросился на еду и не позаботился о том, чтобы собрать крошки.

Прилетела птица, зяблик с блестящими желтыми перьями, и скакала рядом с ними, наслаждаясь неожиданным угощением. Барни увидел свободу птицы, когда она улетела от него и уселась вне пределов досягаемости на ветке, прежде чем нырнуть обратно, собравшись с духом, на землю рядом с ним. Он подумал, сможет ли он заманить его в руку, но хлеб был готов.

Серый свет распространялся по дальней стене долины. Ракета Redeye, пусковая труба, прикрепленная к пусковому механизму, покоилась на камне рядом с Барни. Мальчику пора уходить.

Мальчик знал. На его лице был страх, который он не мог скрыть. "Если вы откроете огонь по вертолету и не убьете его..."

"Я убью его, Гул Бахдур".

"Ты можешь пообещать, что убьешь его?"

"Смотри на меня, Гул Бахдур".

Мальчик улыбнулся в ответ, слабо, неуверенно, и исчез, углубившись в первую линию деревьев в саду.

Барни начал взбираться вверх по западной стороне долины. Он взял с собой второй тюбик.

Он надеялся, что если вертолеты прилетят в тот день, то они прилетят рано, до того, как солнце коснется центра долины белым полуденным зноем. Он надеялся, что простая приманка, которую он приготовил для вертолета, привлечет его на расстояние выстрела. Он надеялся, что вертолеты будут двигаться мягко, как стрекоза в полете...

Прекрати, черт возьми, надеяться, Барни.

Он добрался до каменного валуна, покрытого лишайником, и балансировал примерно в ста пятидесяти футах над деревьями сада. Валун был пятнадцати футов высотой, двадцать футов спереди назад, а за ним, подчеркивая ненадежность его сцепления со склоном, был узкий овраг, достаточно широкий, чтобы мог пройти человек. Это была огневая позиция. Прилетят ли вертолеты с севера или с юга, он будет прикрываться валуном, пока они не пройдут. Барни положил ракету и запасную трубку. Он достал из кармана свой единственный носовой платок и надорвал его зубами, а затем руками разорвал его на мелкие лоскутки, скрутил два кусочка и заткнул ими уши, и был удовлетворен, и вынул их и положил на камень рядом с ракетой. Затем он загрузил аккумуляторную систему в корпус пускового устройства.

Солнечный свет рассеивал утреннюю дымку, подчеркивая зелень дна долины и серые и коричневые оттенки стен долины. Он мог видеть более чем на две мили в каждую сторону вниз по долине.

Над долиной поднималась спираль дыма из темного входа в пещеру, которая была ниже высоты, на которой сейчас сидел Барни. Он увидел, как мальчик склонился над костром у входа в пещеру, и еще один столб дыма, когда сухие ветки заменили растопку зеленым деревом.

... Помните, что ракета всегда должна видеть выпускное отверстие двигателя, которое расположено по левому и правому борту на верхней стороне фюзеляжа, позади пилота, ниже трансмиссии лопасти винта.

... Помните, что выхлопные газы двигателя - единственная цель для Redeye.

... Помните, что вертолет должен находиться в устойчивом полете все время полета ракеты.

...Не забывай целиться вперед, высоко.

Барни посмотрел вниз, когда солнце блеснуло на прозрачном диске в передней части пусковой трубы, а за диском - на инфракрасную оптику самонаведения и сенсорный элемент.

Время ожидания.

И, наблюдая за поднимающимся дымом из щели в пещере, он подумал о наставлениях, которые он дал тринадцати мужчинам, погибшим вместе с Redeye. Ни за что на свете они не смогли бы освоить принцип "выстрелил и забыл" ракеты класса "земля-воздух", электронику обнаружения пусковой установки, азимутальный угол наведения на цель. И поскольку они были мертвы, Барни Криспин теперь присел на корточки рядом с валуном и напряг слух, пытаясь уловить звук вертолета в долине.

Дым из пещеры поднимался вверх по скале.

Он присел на корточки рядом с валуном, его плечи были укрыты одеялом, его рука была рядом с гранатометом Redeye. И ждал.

* * *

Они вылетали строем с базы в Джелалабаде, и когда они оказывались к северу от реки Кабул, они разделялись на свои пары и назначенные им сектора патрулирования.

Медев наклонился, уклоняясь от ударов лопастей несущего винта, когда двигатели были готовы к взлету. Ростов пристроился позади майора, бесстыдно используя свое тело в качестве прикрытия от ветра. Кое-кто из наземной команды пришел постоять на солнышке и понаблюдать за отлетом тяжело нагруженных боевых кораблей. Оглушительный вой двигателя, завеса несущейся сухой пыли, от которой у Медева защипало в глазах. Сквозь пелену шторма он мог разглядеть ракетные отсеки на коротких, опущенных крыльях. Уродливые твари, и они всегда вызывали мрачную улыбку на лице Медева. Уродлив, как грех. Песочный и зелено-коричневый потрепанный камуфляж на телах зверей, а под корпусом серая краска. Два выпуклых купола спереди из тонированного пуленепробиваемого стекла для стрелка и пилота. Над козырьками кабины пилотов зияли круглые впускные отверстия для силовых двигателей ТВ-2-117 "Изотов". Уродливые, как дерьмо, и он любил их. Мне нравился их неуклюжий топот, когда они тряслись на своих колесах, придавленные корпусом из бронепластин, желудочным мешком с горючим, кулаками и зубами пулеметов и ракетных отсеков. Вертолеты, выстроившись в линию, взлетели. Песок полетел в лицо Медеву. Он наблюдал, как они поднимались над пыльной бурей, затем увидел, как их носы опустились, когда они повернули к ограждению по периметру, к предгорьям за рекой Кабул. Он наблюдал, пока они не превратились в точки в лазурном небе, и пока он больше не мог их видеть.

Медев развернулся на каблуках. Он направился в оперативный отдел, в сарай, в котором находились радиостанции, позволяющие поддерживать постоянную связь с патрульными вертолетами. За исключением случаев, когда патрули были замаскированы горным массивом, обычно глубоко в долинах внутренних районов, контакт осуществлялся беспрепятственно.

Два вертолета должны следовать по долине реки Кунар на северо-восток до Асадабада.

Два вертолета для отслеживания русла реки между Каркаем и Али-Шангом на северо-западе.

Два вертолета пролетят над землей, пересекая горные перевалы от Мехтарлама до Мандувала.

Два вертолета над пустошами района Дельта.

Тишина снова соскользнула на фартук. Те, кто наблюдал за вылетом восьми Ми-24, вернулись к своим рабочим столам и ангарам технического обслуживания.

* * *

Барни увидел, как мальчик подбросил еще дров и листьев в костер. Через мгновение дым снова поднялся в воздух, и над пещерой его подхватил ветер, разнес по долине и разнес, как молочную пену, над деревьями и над высохшим руслом реки.

Он посмотрел на свои часы. Он задавался вопросом, придут ли они этим утром, или днем, или на следующий день. Если им суждено было прийти в то утро, то они придут скоро. И, если бы они пришли, была бы у него возможность выстрелить? Первый выстрел должен быть убийственным. Лучше не стрелять, если первый выстрел не был наверняка смертельным.

Он услышал шелест крыльев стрекозы, но был слишком далеко от воды. Он услышал жужжание пчелы-ищейки, но на склоне скалы рядом с ним не было цветов. Медленно, обдуманно Барни встал. Его голова была запрокинута назад, навстречу ветру, чтобы определить источник шороха и гула. Шум разлился в воздухе вокруг него.

Он услышал приближение вертолетов. Он неподвижно ждал, чтобы определить направление наступления, по мере того как звуки в его ушах нарастали.

Он наклонился и подобрал тряпичные комочки, которые он сделал для своих ушей. Его уши больше не могли ему помочь, вертолеты приближались с севера. Он засунул обрывки ткани в уши, сильно прижимая их. Он взял Красный Глаз, легко взвалил его на плечо и нырнул в щель за валуном, чтобы прикрыться от приближающихся вертолетов. До прибытия вертолетов оставалось совсем немного времени, секунд тридцать, подумал он, не больше. Тридцать секунд, чтобы зарядить аккумулятор охлаждающей жидкостью, прицелиться в красный глаз, найти цель, стрелять. И во время всех наблюдений, нахождений и стрельб у него должен быть четкий обзор головки снаряда на горячий металл выхлопного отверстия двигателя. Не видно носа, не видно подбрюшья, не видно скошенного крыла, установленного в фюзеляже позади и ниже вентиляционного отверстия двигателя.

Первый вертолет, который он увидел, оказался ниже, чем он ожидал, кружа над высохшим руслом реки, как акула на мелководье, снижаясь и меняя курс. Он прижался к валуну. Вертолет завис в пятистах метрах от Барни, в пятистах метрах от дыма, который поднимался из расщелины пещеры.

Большой палец Барни скользнул по выключателю батареи рядом с ухом. Они всегда летали парами, он мог слышать, но не видеть второй вертолет, над и позади, скрытый от взгляда Барни валуном, достаточно близко, чтобы проткнуть ушные вкладыши. Сбить первый вертолет означало покончить с собой. Уничтожить нижний вертолет означало вызвать ответный удар эскорта наверху, всевидящего в момент запуска ракеты. Ты ждешь, Барни, ты ждешь и не стреляешь.

Второй вертолет был над ним, более неистовый и деловитый, чем его нижний партнер, быстрее и выше, маневрирующий, потому что его работа была работой сторожа.

Дым был как кровь в воде для акулы.

Нижний вертолет опустился лицом к пещере. Послышался шквал ракетного огня, грохот дыма, камней и шрапнели. В пещере должны были быть соплеменники, беспомощные глупцы, которые разожгли костер.

Второй вертолет снизился, поравнявшись с Барни, и быстро помчался с юга на север вверх по долине, прежде чем резко накренился и развернулся. Барни видел лицо пилота, выступающее из-под его пилотской фуражки. Он видел стрелка в передней башне.

Снова раздался рев ракет, взрывающихся у входа в пещеру.

Второй вертолет пролетел мимо Барни. Это был эскорт, часовой, тот, кто должен был лететь высоко в качестве охранника, тот, кто теперь пришел, чтобы присоединиться к игре по надиранию задниц засранцам, которые были достаточно глупы, чтобы разжечь огонь в пещере, в которой они отдыхали.

Второй вертолет снова развернулся над долиной, на уровне глаз Барни, без всякой осторожности. Нижний вертолет подарил ему свой хвостовой винт. Он услышал треск пулеметной очереди, нацеленной на пещеру.

Он набрал в легкие побольше воздуха. Пусковая установка прочно висела у него на плече, он крепко держал ее правой рукой, а левой управлял ею. Большой палец правой руки на переключателе охлаждающей жидкости аккумулятора. Второй вертолет снова пролетел вне поля зрения Барни. Большой палец правой руки опущен вниз. Он мог видеть зияющее отверстие выхлопного отверстия двигателя над крылом, ниже завихрения круга несущего винта. Через перекрещенные провода прицела он наблюдал за вторым вертолетом, наблюдал за выпускным отверстием двигателя. Больше никакой дрожи, только великое спокойствие. Пусковая установка вибрировала, самонаводилась, и вой зуммера звучал у него в ушах. Его указательный палец правой руки медленно сжал спусковой крючок.

Стремись вперед, стремись к возвышению.

Огонь.

Уходи, ублюдок. уходи.

Ракета, хромая, вылетела из пусковой установки. Странно медленная и патетичная первая часть. Затем вспышка, взрыв. В двадцати футах перед Барни, главный зажигатель.

Жар ударил ему в лицо. Огненный шар, проносящийся через пространство долины в погоне за вторым вертолетом.

Барни услышал удар, грохот столкновения, и увидел полосу пламени и поднимающийся, замедленным движением, металлический шрапнель.

Он наклонился, чтобы поднять запасной ракетный контейнер, и побежал вниз по склону холма, ветер трепал его волосы, к укрытию деревьев.

* * *

Ни один из мужчин не получил предупреждения, пусть и краткого, о надвигающейся на них катастрофе.

На короткой дистанции в восемьсот метров и из-за того, что вертолет не использовал противоракетных средств, эффект попадания фугасной боевой части был фатальным. К тому времени, когда пилот оправился от удара свайным молотком над ним и позади него, его вертолет несся к камню на дне реки. Пилот услышал крик своего стрелка, когда вертолет упал носом вперед. На такой высоте у пилота не было возможности снизиться на свободном ходу своих винтов. Загруженный горючим и боеприпасами, весивший почти девять тонн, падение большой машины закончилось грохотом металла о камни в русле реки.

Затем огонь.

Вертолет, который вел огонь по пещере, его хвост был направлен в сторону стартовой позиции Redeye, резко отклонился на правый борт в ответ на единственное выкрикнутое восклицание брата-пилота. Он быстро мчался по дну долины, вниз по рыхлым и округлым камням, используя свое мастерство, чтобы избежать опасности, в то время как стрелок, откинувшись назад, выкрикивал по внутреннему радио описание их горящего напарника.

Из глубины долины пилот не смог доложить в оперативный центр Джелалабада. Он взбирался ради высоты, безопасности, видения, общения.

Под ним, поднимаясь медленнее, был плотный столб маслянисто-черного дыма.

Он не мог знать, какой будет их реакция.

* * *

Он был под прикрытием деревьев. Он лежал с подветренной стороны скалы, которая возвышалась на полдюжины футов между стволами фруктовых деревьев. Он выбросил использованную трубку для ракет, посмотрел на трафаретные штампы на иврите и парси на трубке из стекловолокна. Он зарядил вторую ракету. Он сомневался, что выстрелит, он не стал бы искать второй возможности, не тогда, когда кровь все еще кипела в нем, не тогда, когда его грудь все еще вздымалась в восторге от убийства, но он был бы готов.

Мулы были стреножены в дюжине ярдов от него, прижатые к двум деревьям, которые росли друг против друга и обеспечивали крышу из листьев двойной толщины. Мальчик был на другом берегу реки от него, отделенный открытой местностью русла реки.

Между просветами в листве он мог видеть поднимающийся к небу дым, и он услышал звук взрывающихся боеприпасов, и его ноздри наполнились запахом сгоревшего авиационного топлива.

Он не мог знать, какой будет их реакция. Останется ли неповрежденный вертолет на месте, будут ли переброшены силы пехоты для зачистки этой части долины, будет ли отменен воздушный удар истребителей-бомбардировщиков. Было утро, и ему нужна была темнота, прежде чем он сможет снова двигаться в реальной безопасности со своими мулами, прежде чем он сможет позвать мальчика обратно с другого берега реки.

Барни вынул тряпичные комочки из ушей. Звуки, исходящие от боеприпасов, от гула двигателей вертолета над ним, приобрели новую глубину. Восторг быстро приближался, но теперь он ускользнул, как сброшенная шкурка. Он считал, что убил двух человек. За несколько минут до этого он мог бы встать на ноги, прокричать о своем триумфе, помахать сжатым кулаком в салюте над головой. Возбуждение, мимолетная роскошь, вылетело у него из головы.

* * *

Голос Петра Медева, когда он говорил в микрофон во время Джелалабадских операций, был тихим и отстраненным. Голос был обманом.

В ответ Медеву, пробиваясь сквозь помехи и потрескивание прерывистой радиопередачи, раздался голос пилота, который сейчас парил высоко над долиной в 80 километрах к северу.

"Есть ли выжившие?" Окончен...'

"Не то, что мы видели. Я повторяю, там был пожар и взрывы. Пожар был тотальным. Вокруг вертолета нет никакого движения. Окончен...'

"Есть ли вероятность, что выжившие?" Окончен...'

"Нет возможности. Окончен...'

"После пожара есть ли шанс, что бандиты смогут что-нибудь спасти?" Окончен...'

"Вертолет уничтожен. Окончен...'

"Скажи мне еще раз: ты не видел, как Николай упал? Был ли это пожар на земле или неисправность? Окончен...

"Я ничего не видел, повторяю, ничего. Мой стрелок считает, что слышал взрыв, но Николая в тот момент не было в поле нашего зрения. Мой стрелок долбил пещеру. Мой наводчик говорит, что был взрыв, он думает, затем раздался крик Николая, искаженный. Мой стрелок думает, что он видел их, как только они вошли. Он говорит, что, по его мнению, они уже выпускали дым. Он не может быть уверен, это было очень быстро. Николай летел низко. Окончен...'

Губы Медева были поджаты в знак смирения. "Как низко? Окончен...'

Сорок, пятьдесят метров. Они были позади меня. Окончен...'

Николаю следовало быть высоко наверху, а не лежать задницей на дне долины. Медев покачал головой. "И нет никакой возможности, что кто-то выживет?" Окончен...'

"Огонь все еще горит, нет никакой возможности. Окончен...'

"Возвращайтесь на базу. Конец. Конец.'

Статические помехи отключились, передача была завершена. Медев положил микрофон. В операционной воцарилась тишина. Он посмотрел на оперативную карту на стене, на дикую местность района Дельта, не отмеченную дорогами или красными квадратами городов. Когда он приподнялся на цыпочки, он смог сделать отметку на китайском графике, черный крест, в координатах, где потерпел крушение вертолет. Это был первый вертолет, который он потерял, они были первым экипажем, который он потерял. Он почувствовал тошноту в животе.

Возможно, произошел взрыв, возможно, от вертолета шел дым, прежде чем он упал. Была достаточная неопределенность, чтобы он знал, что группа по расследованию несчастных случаев должна быть доставлена самолетом в ту долину в районе Дельта. Чтобы группа по расследованию несчастных случаев приземлилась там, ему нужно было поднять пехоту, чтобы обеспечить периметр вокруг них. Если бы Ми-8 должны были спуститься в долину, то боевые вертолеты должны были бы находиться над ними. Кровавый разгром ... Потребовалась военная операция определенного масштаба.

Медев вышел из операционной и направился под лучами солнца в штаб дивизии.

Если перед катастрофой произошел взрыв, если перед столкновением было задымление, то Ми-24, по всей вероятности, стал жертвой наземного пожара. Медев должен был знать.

* * *

Вертолеты улетели.

Барни полчаса пролежал в укрытии после того, как моторный гул покинул долину. Он лежал в тишине, которая бывает в мире маленьких птичек, добывающих пищу, и падающих первых листьев. Он лежал рядом с покоем полевых цветов. Больше не было взрывов топливных баков и боеприпасов вертолета. Он лежал в тишине и покое фруктового сада.

Затем, внезапно, Барни пошевелился. Он не стал бы дожидаться темноты, он бы ушел.

Он поспешил вниз к руслу реки, остановился у линии деревьев и позвал мальчика по имени.

Мальчик появился быстро, выбравшись из укрытия, проворный и легконогий.

Барни увидел, что он приближается, и вернулся к мулам. Он отвязал животных и уже направлялся на север, вверх по долине, когда запыхавшийся мальчик догнал его.

"Это было чудесно, Барни, великолепно".

Барни не оглянулся на него, просто отбросил уздечку мула.

"Я видел, как это произошло, Барни, я видел, как ты выстрелил в Редайя ..."

Барни ускорил шаг, таща своего мула за собой сквозь деревья.

"Ты доволен, Барни, это то, чего ты хотел?"

Барни подошел к краю сада. Его лицо нахмурилось от сосредоточенности. Полмили открытого поля и скалы, которые нужно преодолеть, а затем еще один фруктовый сад перед ним, который был разбит рядом с деревней. Вертолет был позади них. Барни начал рысью продвигаться вперед короткими рублеными шажками. Он услышал хриплое дыхание мальчика и топот копыт мулов.

Они подошли к линии деревьев дальнего фруктового сада, пересекли ее, обошли деревню с разрушенными домами из сырцового кирпича, свободно распахивающимися дверями и неухоженными могилами. Они пошли дальше по более открытой местности, где долина сужалась, и выбрали неровную тропу под углом к стене утеса, где солнце не могло их коснуться.

Однажды они прошли мимо пастуха, который сидел в окружении своего стада коз, нашедших место для кормежки на небольшом поле, с которого до эвакуации из долины его бы прогнали. Пастух наблюдал за ними, не проявляя никакого интереса.

Там, где долина была узкой, где деревья стояли близко, где было укрытие и где дым от вертолета больше не был виден, Барни остановился. Он привязал своего мула, плюхнулся на землю, закрыл глаза и стал ждать мальчика.

"Ты убьешь еще один вертолет?"

"У меня есть еще семь ракет", - сказал Барни.

"Еще семь вертолетов...?"

Мальчик привязал своего мула к корню яблони, достал из мешка немного хлеба и разломил его на две части.

"Это было потрачено впустую", - категорично сказал Барни. "В тот момент, когда вспыхнул пожар, он был потрачен впустую".

"Это все, что тебя волнует?" После того, что мы вытерпели из-за вертолетов, все, что вас волнует, - это механизмы?'

* * *

Сначала боевые вертолеты обстреляли пустые деревни по обе стороны от сгоревшего остова фюзеляжа, затем Ми-8 доставили пехоту.

Пока следователи работали, над головой прогрохотали боевые вертолеты.

Медев был там.

Для Медева было редкостью находиться вдали от оперативного центра в Джелалабаде, но ведь он раньше не терял вертолет. Он настаивал, командующий авиацией фронта уступил. Медев мог бродить по камням и валунам русла реки и ходить среди обломков разбившегося Ми-24. Он видел, как солдата вырвало, когда из верхней кабины был извлечен обугленный труп с черным телом, в котором нельзя было узнать человека, завтракавшего тем утром рядом с Медевом. Он видел, как из носовой кабины извлекли что-то похожее на три обгоревших бревна и упаковали в белый пластиковый мешок для тела. Он видел, как следователи осторожно поднимались к выпускному отверстию двигателя по правому борту. Он видел, как они что-то записывали, он видел вспышки фотокамер.

Позже из-за деревьев следователям была принесена зелено-коричневая трубка из стекловолокна.

Позже в пятидесяти метрах вверх по склону долины было найдено место, где земля рядом с большим валуном была опалена огненной вспышкой.

Медев не спрашивал следователей о предварительных выводах. Он услышит их выводы этим вечером, перед планированием патрулирования на следующий день.

Они ушли, возвращаясь в Джелалабад, ближе к вечеру, и по пути домой пастух, не укрывшийся, был застрелен из пулемета насмерть.

Глава 13

Офицер по расследованию несчастных случаев был дотошным молодым человеком. Он не испытывал благоговения перед своей аудиторией - командующим авиацией фронта, полковником разведки, офицером штаба дивизии и майором Медевом - и они выслушали его без перерыва.

"Ми-24 был сбит в районе Дельта после прямого попадания ракеты класса "земля-воздух" с инфракрасным наведением вблизи выхлопных газов двигателя. Ракета была выпущена с возвышенности на склоне долины по боковой траектории с расстояния в восемьсот метров. Мы обнаружили пусковую трубу для ракеты американского производства Redeye, которой иногда присваивают обозначение FIM-43A. Маркировка на корпусе ракеты говорит нам, что ей было девять лет, что она была выдана Силам обороны Израиля, а затем передана иранской армии. Мы нашли следы одного человека и двух мулов...'

"Следы одного человека?" - спросил Медев. "Расскажи мне об этих следах".

"Это были следы ботинок. Они были сфотографированы, но у меня еще нет отпечатков. Большой ботинок с тяжелой цепкой подошвой.'

"Бандиты носят сандалии или туфли, а не альпинистские ботинки".

"Не моя забота, майор Медев. Я просто сообщаю о типе ботинка, который был надет в том месте, где была найдена трубка.'

"Мы носим сапоги, европеец носит сапоги", - сказал полковник разведки. "Мы должны быть осторожны и не делать поспешных выводов, но афганцы обычно не носят ботинок".

"Мы имеем дело с ракетой класса "земля-воздух", а не с проблемой обуви", - сказал офицер штаба.

Полковник разведки сказал: "Пять дней назад, возможно, неделю, мы получили информацию о том, что европеец, местный гражданин и два мула пересекали провинцию Нангархар, направляясь на север к реке Кабул и Лагману ..."

"Вы действовали на основании этой информации?" - спросил штабной офицер.

"Мы смогли проследить путь этих людей в течение нескольких дней. След был потерян, поскольку мы находились в процессе воздушного перехвата. Я прав, майор Медев?'

"Перехват был прерван. Окончательные указания вблизи реки не были выполнены, - тихо сказал Медев.

"Прискорбно", - сказал штабной офицер.

"Еще большая неудача для нашего товарища, который управлял наземной радиостанцией. Его застрелили; его кастрировали; его яички оставили ему на обед.'

Офицер штаба ничего не сказал.

Командующий авиацией фронта наклонился вперед над своим столом, его палец указал на Медева. "Когда вертолеты летят парами, один должен прикрывать другого. Очевидно, этого не произошло?'

"В пещере был разведен огонь, возможно, огонь был ловушкой. Пилот заплатил своей жизнью и жизнью своего стрелка за то, что проигнорировал его приказ.'

"Важно, чтобы ваши пилоты полностью понимали свои процедуры", - командующий фронтовой авиацией жестко отделил себя от ответственности.

'У Восемь Девять Два два есть два тела, которые нужно отправить домой, я думаю, нашим пилотам напомнили об их процедурах.' Медев посмотрел каждому в лицо. "Если у нас есть европеец в районе Дельта, если у нас есть человек, который устроит ловушку, чтобы уничтожить один вертолет, тогда я спрашиваю, каким должен быть наш ответ?"

"Вы найдете ублюдка, вот мое предложение", - сказал офицер штаба. "Найди его и убей".

Командующий авиацией фронта сказал: "Я отправлю предварительный отчет в Кабул сегодня вечером. Найдите этого человека завтра, майор Медев, и я смогу отправить дополнительный отчет в Кабул.'

"Это будет непросто, сэр. район Дельта является...'

"Агрессивный полет упростит задачу, майор Медев".

Это был конец встречи.

* * *

Когда погас свет, они покинули место упокоения, двинулись дальше, на север. Дно долины представляло собой пологий уклон, но малейший уклон по неровной земле тяжело давался мышцам ног, вызывая боль в легких.

Заходящее солнце было у них за спиной. Барни вошел в его движущуюся тень. Он почувствовал усталость. Он почувствовал грязь на своем теле. Он почувствовал, как под мышками натирают раны от укусов вшей. Он почувствовал слабость, разболтанность в животе. И сегодня ночью никакой постели, никакого укрытия от вечернего ветра. Он задавался вопросом, как долго мальчик сможет выдержать марш-бросок по маршруту и отсутствие теплой пищи. Барни остановился.

"Гул Бахдур..."

Крик, эхом отдавшийся в долине, вернулся к нему со скал.

...Завтра с первыми лучами солнца мы должны быть на вершине долины, где есть место для восхождения?'

Отвечающий голос, слабый и слабеющий на ветру. "Ты не можешь карабкаться в темноте".

"Где находится место для восхождения?"

Мальчик, пошатываясь, приближался к Барни, поскальзываясь на камнях, почти сдерживая слезы. "Вы не можете карабкаться в темноте, днем вы можете подняться по боковой долине. Ты можешь видеть боковую долину впереди так же хорошо, как и я.'

"Если я могу карабкаться в темноте, то и ты сможешь".

"Не в темноте, Барни".

Барни наблюдал за мальчиком, наблюдал, как его дух приближает его, наблюдал за его храбростью.

Он споткнулся, он задел колено, он зажмурился, он вцепился в уздечки мулов. Барни поставил гранатомет Redeye, сел рядом с ним, подождал, пока мальчик до него доберется. Они могли подняться на вершины, только используя боковые долины. Он хотел подразнить мальчика, придать больше силы его хрупкому телу. Он думал, что ему это удалось. Только благодаря изобретательному использованию своей выносливости они могли бы выжить.

Здесь не было деревьев, переживших прошлую зиму. Рядом с руслом реки, где его оставил весенний паводок, лежал упавший сук с ободранной корой.

Барни подвел мула к суку и привязал его к сухостою. Он снял с мула две ракеты и свой рюкзак. Из рюкзака он достал брюки, единственную пару, кроме тех, что были на нем, и рубашку, и, не спрашивая, снял тюрбан с головы мальчика.

"Что ты делаешь, Барни?" - спросил мальчик тихим усталым голосом.

"Я должен обмануть их, чтобы каждый выстрел был успешным. С помощью огня мы обманули их. Возможно, и с этим тоже.'

Он взял маленькие камешки и набил ими штанины брюк и пояс, наполнил брюки. Он положил рубашку поверх брюк и нашел еще камни для туловища рубашки и для рук. Брюки и рубашка были наполовину скрыты скалой, но были видны с воздуха. Он взял камень размером со спелую дыню, надел на него тюрбан мальчика и приложил его к вороту рубашки.

Вместе они погрузили две ракетные установки и вьюк на спину другого мула.

Они зашагали в сером сумеречном свете к месту, где боковая долина обрывалась на дно долины. Мальчик оглянулся, он увидел привязанного мула и увидел наполовину скрытую фигуру человека, который спал рядом с мулом.

Барни и мальчику потребовалось три с половиной часа, чтобы добраться до крыши долины.

Без мула это было бы невозможно. Тупое, упрямое животное, но даже будучи ослепленным темнотой, животное сверхъестественно находило надежную опору. Они цеплялись попеременно за веревку, за уздечку, за ранцы и ракетные установки, за хвост мула. Их голени были ободраны от камней, о которые они натыкались. Высоко над долиной ветры трепали их одежду и охлаждали их. Последние пятьсот метров он наполовину нес мальчика, держа его согнутую руку в своей.

Боковая долина колебалась в неясном направлении, бросаясь вправо и влево над тем, что весной было бы бурным течением. Никаких огней, сияющих в горах, никаких звуков, кроме скрежета их собственных ног и копыт мула, пытающихся ухватиться за них, и камней, которые были сдвинуты и осыпались под ними. Выше по склону был пробит слабый свет полумесяца, так что Барни мог видеть очертания головы мула перед собой и мог видеть очертания тела мальчика рядом с ним. Прошло несколько часов с тех пор, как они поели, еще больше часов с тех пор, как они выспались таким сном, в котором он нуждался.

Они поднялись на вершину, они достигли возвышенной равнины. Звезды были вокруг них. Ветер прижимал их одежду к телам, и от этого не было передышки. Мул не хотел идти дальше.

Мул доставил их к верховьям боковой долины и дальше идти не хотел. Барни обнаружил неглубокий овраг, обнаружил его, упав в него головой вперед, и его инерция увлекла мальчика за собой, а мул заблеял, когда внезапно натянулась уздечка. Он с трудом стреножил мула и привязал веревку к его лодыжке. Они завернулись в одеяла и, прижавшись друг к другу, улеглись в овраге.

'Барни...'

"Мы должны поспать, Гул Бахдур".

"Когда ты вернешься домой, когда выпустишь восемь "Красных глаз", кому ты расскажешь об этом времени?"

"Никто".

"Там кто-то есть?"

"Там никого не будет".

"Должен быть кто-то, кому ты расскажешь об этом".

"Никто. Я должен идти спать...'

"У тебя дома есть женщина?"

"Нет".

"Для кого ты это делаешь, Барни?"

Он плотнее натянул одеяло на голову.

"Для кого, Барни?"

"Это важно, Гул Бахдур?"

"То, что я делаю, - это для моего народа, для моей страны. То, что вы делаете, делается не ради вашего народа, не ради вашей страны. Это не за деньги?'

"Не ради денег". Он улыбнулся про себя.

"Для кого, Барни?"

"Послушай, мальчик, когда завтра прилетят вертолеты, а они прилетят завтра, когда они прилетят, если я сплю, значит, я мертв, если я мертв, ты тоже мертв ..."

"Я не боюсь умереть".

"Я не воин Божий, я не потенциальный мученик Сопротивления. Я не собираюсь здесь умирать. Я не собираюсь умирать из-за того, что какой-то маленький ублюдок не дает мне спать.'

"Нахальный маленький ублюдок, Барни?"

"Маленький дерзкий ублюдок, которому осталось жить около минуты, если он не заткнется и не уснет".

"Почему дома нет женщины, которой ты мог бы это рассказать?"

"Этого не произошло".

"Почему бы и нет?"

"Женщине нечего было подарить", - тихо сказал Барни.

"Есть ты сам".

"Ни одна женщина не захотела бы того, о чем я знаю. Я знаю, как сломать человеку шею ребром ладони. Я знаю, как лежать в папоротниках и наблюдать за задней дверью фермерского дома в течение трех дней, не двигаясь, в моей собственной стране. Я знаю, как пройти двадцать миль с шестьюдесятью фунтами на спине, а затем пройти курс штурма. Я знаю, как подавить минометный огонь, чтобы шестеро ушли до того, как приземлятся первые. Я знаю, как вводить морфий и ставить капельницу с физиологическим раствором, когда человек в шоке, а его кишки в грязи. Мне нечего дать женщине, ни одной женщине, которую я встречал.'

"Ты пытался?"

"Иди спать, мальчик".

"Что мы делаем утром?"

"Я говорю тебе, а потом ты больше не говоришь".

"Я больше не буду говорить".

Барни перекатился на спину. Он почувствовал зловоние собственного тела, он почувствовал грязь на своих ногах. Он был увенчан звездами. Его голос был шепотом.

"Завтра они прочесают долину. Они должны вернуться в долину, потому что им был брошен вызов. Они должны найти и обезвредить ракету. Они попытаются лететь строем, который вытеснит нас. Они согласятся с тем, что один из их вертолетов всегда будет уязвим, но они посчитают, что я не буду стрелять по низко летящей птице и выдам свою позицию. Один вертолет пролетит высоко, над крышей долины, вероятно, в тылу у всех остальных. Этот вертолет, птица высокого полета, мой на завтра. Этот вертолет не может быть замечен теми, кто летит впереди и ниже. Утром мы должны найти укромное место для мула и для тебя, и куда-нибудь, куда я смогу быстро добраться после того, как выстрелю. Вертолеты прилетят с юга, потому что это направление на Джелалабад. Я хочу быть примерно на милю южнее, чем мул, которого мы оставили. Я хочу быть за самым высоко летящим вертолетом, когда они найдут мула. Таков план.'

Барни услышал ритмичный храп мальчика.

Даже в овраге холодный ночной ветер теребил его одеяло, пробирал до костей.

* * *

В первых серых лучах утра моджахед преклонил колени в молитве.

Сборище оборванцев, старых и молодых, образованных и неграмотных, из городов и из деревень. Они опустились на колени, опираясь на руки и локти, и ткнулись лбами в грязь в центре своего лагеря. Они стояли в два ряда, прямыми линиями, и перед каждым человеком было его оружие, близко к его руке, даже когда он был в поклоне далекой Мекке. Один, перед своими людьми, был Ахмад хан с заряженным автоматом Калашникова у бедра. Он вел людей в военном и духовном плане. Теперь он воззвал высоким певучим голосом к Богу ислама в молитве. Он призывал к победе, он взывал к мести. Он призывал к уничтожению советской оккупационной армии, он взывал к изгнанию этой армии из своей страны. Его молитва объединила старых и молодых, которые последовали за ним. Он был набожен. Он был традиционалистом. Ислам выковал Ахмада хана на наковальне, выковал сталь для его лидерства.

Ночью он услышал, что к северу от его лагеря был сбит вертолет. Были замечены все еще дымящиеся обгоревшие обломки вертолета.

С первыми лучами солнца Ахмад хан и его люди свернули лагерь, убрали палатки и упаковали свои немногочисленные пожитки.

Пока тени были еще длинными, они отправились в путь прочь от русла реки, деревьев, кустарника и нижних валунных водопадов долины. Если бы вертолет был уничтожен накануне, то Советы вернулись бы с боевыми действиями на следующее утро, это знал Ахмад Хан. Были времена, когда он был готов стоять и сражаться, и были времена, когда он верил в выживание под прикрытием боковых долин. Он получил долгий урок от вертолетов, он сражался с ними только тогда, когда спасения не было.

Все, чем они владели, они несли на своих спинах.

Он не был ни доволен, ни возмущен сбитым вертолетом. Он не испытывал особого удовольствия от того, что вертолет был уничтожен, а экипаж убит. Разрушение было фактом. Позже, поднимаясь, он размышлял о своей встрече с иностранцем. Он вспомнил щетину на лице иностранца, бледную кожу под ней и силу руки с белой ладонью, которая взяла его. Он держался на расстоянии от иностранца с восемью ракетами Redeye. Но расстояние было невелико. Уже из-за присутствия чужеземца в его долине, он разбил свой лагерь и перемещал своих воинов на более высокую и безопасную территорию, Чужеземец с Красным Глазом должен был находиться дальше к северу в долине. Ахмад Хан контролировал эту долину, защищал ее от наземных атак, защищал ее для конвоев моджахедов, которые пересекали горы из Пакистана в освобожденный Панджшер. Но из-за того, что иностранец пришел в его долину с ракетной установкой, его контроль над этой долиной был ослаблен.

На практике этот контроль, осуществляемый Ахмад-ханом над долиной и боевиками, которые действовали там, и немногочисленными гражданскими лицами, которые там существовали, был полным. Ни у одного человека, который последовал за ним, не было причин оспаривать его лидерство. Подобно тому, как человек может развить талант инженера или математика, Ахмад Хан овладел тонким искусством партизанской войны. За ним следили, потому что он был лучшим, он был достаточно хорош в своей самозваной роли военного губернатора провинции Лагман, чтобы предложить награду за его голову, живую или мертвую, в размере 10 000 афгани. Его уважали настолько, что ни один человек, который шел с ним, не осмелился или попытался заслужить такую награду.

Рядом с ним был мужчина в алом жилете, который, возможно, позаимствован из костюма танцующего мальчика, развлекавшего путешественников с караваном акробатическими номерами, и мужчина, который хромал, потому что советская пуля задела сухожилие за его коленной чашечкой. Он был лидером, но он прислушивался к людям, которые были ближе всего к нему, слышал их ворчание по поводу его обращения с иностранцем, который прибыл с ракетами.

Он слышал критику, но отверг ее.

* * *

Барни лежал на животе.

Под ним, как будто отточенный резец сделал разрез, было дно долины, на целых четыре тысячи футов ниже. Зелень деревьев, пестрота кустарника, серо-белая полоса русла реки. Когда он прищурил глаза, он смог разглядеть привязанного мула, и однажды ему показалось, что он слышит пронзительный крик, потому что на его спине не было тени, а в горле не было воды.

К нему пришло стихотворение, стихотворение человека, который знал и наблюдал за солдатами, которые жили в казармах приграничной провинции, которые сражались в этих горах.

Я не забуду ту ночь

Когда я выбыл из боя

С пулей там, где должна была быть моя пластина на поясе.

Я задыхался от жажды,

И человек, который заметил меня первым

Это был наш старый добрый ухмыляющийся Ганга-Дин.

Он поднял мою голову,

И он воткнул мне в то место, где у меня текла кровь,

И ты подаришь мне пинту зеленой воды.

По нему ползали, и это воняло,

Но из всех напитков, которые я выпил

Я очень благодарен одному из Gunga Din ...'

Киплинг, благослови его господь, был здесь со своим пером, со своим состраданием к воинам этих гор, чужеземным и местным.

"В тебя не попадет пуля", - яростно сказал мальчик из-за спины Барни.

"Нет, я не собираюсь попасть под пулю, Гул Бахдур".

"Зачем ты говоришь об этом, если тебя не собираются бить?"

"Это о друзьях, которых ты находишь", - Барни улыбался, это о людях, которых ты находишь, которые помогут тебе, Гул Бахдур. Это придает тебе сил, когда ты находишь таких людей, когда ты не ожидал их найти.'

"Но тебя не ударят". Мальчик отчаянно нуждался в его заверениях.

Барни рассмеялся. "Они не ударят меня, я обещаю тебе".

Мальчик отвел взгляд. Его лицо было застывшим, испуганным.

Барни сказал: "Вы видите мула. Мул - это ловушка для вертолетов. Линия полета самого высокого вертолета, того, который наблюдает за всеми остальными, будет проходить здесь, на высоте, на которой нахожусь я. Он будет охранять столько, сколько они пришлют, этот - мой.'

"У тебя есть высокомерие", - сказал мальчик.

"Если бы у меня не было высокомерия, меня бы здесь не было". Барни легонько похлопал мальчика по плечу. Без мальчика он был никем, и без уверенности мальчика он был беспомощен.

"Ты спрятал мула?" Мальчик рассеянно кивнул. "Возвращайся к мулу".

Барни видел, как он спешил по неровной открытой местности, видел, как он упал в овраг в сотне ярдов от нас, видел, как он поднялся, снова побежал, а затем окончательно исчез.

Он проверил пусковую установку Redeye. Он проверил это три раза этим утром.

* * *

Пилот Алексей, увидев привязанного мула, взволнованно прокричал в рацию, завис на вертолете в дюжине метров над руслом реки и крикнул своему стрелку, чтобы тот открыл огонь из пулемета по спящей фигуре рядом с мулом.

Пилот, Сергей, занимал свою позицию в пятистах метрах выше и в пятистах метрах позади.

Пилот, Владди, находился на высоте тысячи метров над дном долины, на тысячу метров дальше к югу от вертолета, который сейчас обстреливал визжащего мула и фигуру рядом с низкой скалой.

Пилот, Виктор, наблюдал за происходящим через синий купол своей кабины. Он летел вровень с вершинами стен долины.

Он сбросил скорость, почувствовав, как порывы ветра вздымают фюзеляж его машины. Он был хорошим летчиком, окончил Академию с благодарностями, но хороший летчик мало что мог сделать, чтобы удерживать стабильную позицию при этих ублюдочных ветрах и максимальной высоте.

Вертолет снизился, попал в карман, был удержан, словно эластичной струной. Он почувствовал, как натягиваются ремни, которыми он был пристегнут к креслу пилота.

Он увидел, что падение привело его ниже верхнего края стен долины. Он подтолкнул свою палку, подталкивая птицу ближе к укрытию среди скал. Далеко внизу Алексей несся низко над землей, его было трудно обнаружить из-за нарушенной маскировочной маркировки.

Виктор ничего не знал об атаке на его вертолет до оглушительного удара боеголовки Redeye, пробившей лопасти винта и врезавшейся в обшивку фюзеляжа над ним. Поскольку ракета, летя вниз со сверхзвуковой скоростью, сначала прошла через одну из пяти лопастей несущего винта, срезав ее, пилот потерял возможность опериться о дно реки.

Пилот и его стрелок погибли при ударе о землю, в разбросанных обломках Ми-24, до того, как пламя распространилось.

Солнце еще не поднялось высоко над районом Дельта, когда со дна долины поднялся черный клубящийся дым.

Глава 14

Он бежал со всей силой, скоростью и мощью своего тела через сотню метров открытой местности, а затем в первый овраг, скрываясь из виду, когда его разум создавал образы пилотов вертолетов, вылетающих из глубины долины в поисках источника огня, который уничтожил их друга. Оказавшись в овраге, он развернул свое одеяло, просунул два угла под тугие ремни рюкзака, между лямками и плечами, натянул одеяло на тело и начал отползать. Иногда быстрым леопардовым кролем его тренировок, иногда осторожным кролем улитки.

Он добрался до мальчика. Мальчик сделал то, о чем его просили. Мул был связан передними и задними ногами, был опрокинут и лежал на боку под прикрытием выступающего выступа скалы. Вес мальчика лежал на верхних ногах мула. Спина мула, к которой все еще был привязан багаж, находилась в глубине каменного укрытия. Мальчик тоже был прикрыт выступом скалы. Барни лежал рядом с мальчиком, также поперек ног мула. Он подтянул одеяло так, чтобы оно накрыло его голову. Пока нет возможности перезагрузить лаунчер Redeye.

Они должны выдержать шторм, который разразится вокруг них. Если удача улыбнется, они выживут. Если удача отвернется от них, они будут обстреляны из пулеметов, выпущены ракеты и разорваны на части пулями и шрапнелью.

Барни показалось, что вертолеты расквартировали землю на крыше долины. Разделение, расквартирование, координация, поиск. Над их головами раздавался непрерывный грохот двигателей охотничьих боевых кораблей. Над их головами раздавался костяной грохот пулеметной очереди.

Казалось, они подмигивают в каждую щель, вгрызаясь в каждую щель. И затем они были над ними, сначала грохочущие взрывы, затем сотрясающий землю ужас от снарядов, падающих в овраг, раскалывающих и рикошетирующих от камней вокруг них, оглушающих, ужасающих. Их защита от скальных выступов, казалось, растворилась в разлетающемся месиве каменной крошки. В землю и камень за его головой и ногами, воющий, раскалывающийся, разбрасывающий каменные обломки. Когда мальчик закричал от страха, Барни обнял его за хрупкие плечи и еще сильнее прижал к теплым, дергающимся ногам мула. Укус в живот Барни был в форме ракетной установки.

А затем ужасная тишина. Тишина глухих, пока до Барни очень медленно не дошло, что атака продолжилась, но небо все еще рассекали вертолеты. Постепенно к нему вернулся слух. Для него была бы мишень, если бы он смог выбросить использованную трубку, если бы он смог взять другую заряженную трубку из багажа, если бы у него было место, чтобы загрузить новую трубку и закрепить на месте оборудование для охлаждения аккумулятора. Но у него не было ни места, ни времени, и разоблачить себя сейчас означало бы помахать идиотом на прощание.

Он прошептал мальчику, глупо говорить шепотом, потому что он мог бы кричать, заглушая отдаленный стук винтов, он прошептал мальчику все слова утешения, которые смог найти. Он прошептал, что вертолеты надеялись сломить их нервы, заставить их бежать. Ветер свистел и охотился вокруг их укрытия и пел среди скальных гребней над ними. Пилотам трудно сохранять стабильность, им трудно обыскивать скалы и тени под ними. Когда вертолеты были близко, он был спокоен. Когда они преследовали других призраков на расстоянии тысячи, двух тысяч метров, тогда он шепотом подбадривал мальчика.

А потом был только ветер. Вертолеты улетели.

Они оставались под выступом скалы более часа после того, как звуки двигателя стихли.

Он сменил темноту покрывала на яркость полуденного солнца. Он потянулся. Они оставили мула и подползли к краю стены долины, они вгляделись вниз, в полуденную дымку. Барни мог видеть разбросанные обломки вертолета. Он смотрел вниз, закусив губу, его рука крепко сжимала уздечку мула. Он увидел пелену дыма, повисшую над обломками, засосавшую туннель в стенах долины, и языки пламени. Второй раз - нечего возвращать.

Он отсоединил использованную трубку от пусковой установки. Он швырнул его далеко в пустоту за гранью утеса. Он смотрел, как она падает, слышал, как она скрипит и соскальзывает под ним.

Мальчик развязал ноги мула и повис на веревке уздечки, в то время как животное брыкалось и металось, почувствовав свою свободу, подняло голову и прокричало свой призыв. Казалось, что на склоне горы царила чистота, воздух вокруг лица Барни был очищен и вычищен гигиеническими средствами. Он выпил его, наслаждаясь его добротой.

Он думал, что они победили. Он думал, что они выиграли во второй раз.

"Куда ты хочешь пойти, Барни?"

"Я не знаю".

"Ты должен сказать мне, иначе как я могу вести тебя?"

"Подальше отсюда".

"В верхней части долины есть деревня, я думаю, что там все еще есть люди".

"Они позволят нам переночевать в деревне?"

"Возможно, они позволили бы нам".

"Я должен поспать, Гул Бахдур. Где-то я должен спать.'

Ветер дул ему в лицо, хлестал по щекам, слезил глаза. Ветер трепал его одежду, когда они направлялись на север.

Барни шел один с ракетой, перекинутой через плечо, а мальчик и мул были далеко позади него.

Он уничтожил два вертолета, и оставалось выпустить еще шесть ракет Redeye. И из двух разбитых вертолетов он ничего не извлек.

* * *

"Вы не новобранцы, вы не кадеты. Ты обучен, ты должен быть лучшим", - кричал Медев.

Они стояли на своем. Их глаза сияли в ответ на него. До крушения вертолета Виктора они бы смущенно ерзали под натиском командира своей эскадрильи. До крушения второго вертолета они могли бы отвести свой взгляд от него. Не сейчас. Они уставились на него. Их отказ уйти от его атаки подпитывал агрессию майора.

"Вам были даны инструкции, которым мог бы следовать и ребенок, а вы позволяете снимать себя, стрелять снайперами, уничтожать, и ни один из вас не может определить источник запуска ракеты. Знаешь, это чертовски классная вспышка. Есть вспышка, есть дым, есть движение. И ты ничего не видел. Я скажу тебе, что я думаю...Я думаю, ты достаточно хорош, чтобы сражаться с туземцами с винтовками, когда ты в безопасности внутри бронированного корпуса, и любое дерьмо может это сделать. Я скажу вам, что еще я думаю...Я думаю, что ваше отношение к полетам против умелой оппозиции неадекватно.'

Медев восстановил контроль над своим голосом, ледяным спокойствием. "Что вы думаете, джентльмены? Ты думаешь, что ты неадекватен?'

"Мы летели так, как нас инструктировали", - сказал пилот Владди.

"Нам дали строй, мы его поддерживали", - сказал Сергей.

"Когда я нашел мула..." - сказал Алексей.

"Когда ты нашел ловушку, когда ты захлопнул ее..." - прорычал Медев. "Вчера огонь был ловушкой, сегодня мул был западней. Когда Виктора сбили, он летел ниже уровня вершины долины, почему?'

"Виктора здесь нет", - резко сказал Владди.

"Летел ниже уровня вершины долины, так что верхняя часть его фюзеляжа была открыта. Таким же был горячий металл выхлопного отверстия двигателя.'

"Человек, которого здесь нет, чтобы ответить за свою ошибку, которого здесь нет, потому что он мертв, не должен подвергаться критике перед своими товарищами", - сказал Алексей.

"Ты хочешь вежливости? Ты хочешь вернуться домой к своим родителям в мешках для тела, запеленутый в всякие прелести? Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, насколько ты превосходен? Ты, которую дважды обманул один человек?'

"Если есть один человек, возможно, их двое..." - сказал Владди.

"А, их может быть двое?" - сказал Медев. "Я говорю вам, если бы там было двое, два человека с красными глазами, тогда это был бы не только один вертолет каждый день. Не так, как ты летаешь. Вы хотите рассказать мне о воздушных потоках, о камуфляжном покрытии на земле, вы хотите сказать мне, что один человек может выбрать момент для своей атаки, я говорю вам...слушай меня внимательно...Говорю вам, я знал о воздушных течениях и турбулентности, о камуфляжном прикрытии и о преимуществе внезапности, когда остальным из вас все еще нужны были ваши матери, чтобы подтереть вам задницы. То, как ты летаешь, если там было больше одного человека с ракетами, весь патруль был бы уничтожен. Вы понимаете меня, есть только один человек, который оспаривает у меня территорию долины в районе Дельта. Из-за одного человека двое наших друзей там, на дне этой ублюдочной долины. Ты говоришь мне, что они мертвы, и я верю тебе, ты говоришь мне, что они не могли пережить приземление, и я верю тебе. Они будут лежать там сегодня днем, этим вечером, этой ночью. Возможно, бандиты придут к этим телам вечером, ночью. Вот почему я кричу на тебя. Если вы подумаете о своих друзьях, которые лежат в этой долине сегодня вечером, тогда вы поймете, почему я читаю вам лекцию о дисциплинах формирования и процедуры.'

"Мы должны пойти и забрать их", - выпалил пилот Сергей.

"Мы должны, и это запрещено. Это традиция, что мы получаем наши тела обратно, но я должен заплатить цену за неспособность Виктора остаться в данной ему формации. Цена - нарушение традиции. Это то, о чем вам следует подумать, джентльмены.'

Медев отвернулся от них. За своей спиной он услышал, как открылась дверь, он услышал, как ботинки пилотов скользнули в коридор. Зал снова наполнялся. Шифровальщики, связисты и Ростов. Он взглянул на карту, на контурные изгибы гор и четкую линию долины, очерченную по ту сторону области Дельта. Один человек, только один ублюдок, и его кулак врезался в ладонь его руки.

* * *

Это была азартная игра, это был шанс, у него не было другого выбора, кроме как играть за столом. Деньги, плотная стопка банкнот, расплылись между пальцами Росситера и рукой Ночного менеджера. В переулке рядом с отелем Dreamland было темно.

Момент умопомрачительного риска, и Росситер был слегка удивлен, что не расплакался от смеха. Он знал, как обращаться с этими людьми, их всегда можно было купить. Если Ночной менеджер был скомпрометирован, то ставка на то, что в полицейский участок в Читрале не будет подано заявление, была оправдана. Необходимый риск, покупка ублюдка. Вероятно, это был бы мальчик, который пришел бы, афганский мальчик. И Росситер каждый вечер приходил в тень переулка, чтобы услышать о прибытии мальчика. Ночной менеджер в полутьме покосился на Росситера. Росситер скорчил ему гримасу, пожал ему руку , как будто они были равны. Раздался кровавый смех...

Росситер был одет в брюки, белую рубашку с открытым воротом и легкий пуловер. У него выросла жидкая бородка на подбородке и вокруг шеи. Костюм был снят, и он поверил с трогательной верой всех беглецов, что изменил свою внешность до неузнаваемости. Росситер подавил желание вытереть руку о сиденье брюк. Впоследствии, когда он был один.

Он не спешил устанавливать контакт с Ночным менеджером. Три ночи он слонялся в темноте за старым, ободранным фасадом и наблюдал за лицами тех, кто работал в вечернюю смену за стойкой регистрации. Он извлек урок из того, что увидел через стеклянный дверной проем, это было его тренировкой, это была та профессия, которая понравилась Росситеру. Он мог судить о человеке, подобном Ночному менеджеру, в этом он не сомневался; у него был большой опыт в оценке типа мужчин, которых он мог купить.

После того, что он считал успешной сделкой с ночным менеджером, Говард Росситер отправился за покупками. Он быстро прошел в магазин с открытой дверью, чтобы взять консервные банки, остатки хлеба на день, пакет импортного чая и банку кофе.

Он быстро расплатился, нетерпеливо стоя над человеком, который подсчитал стоимость товара, и растворился в ночи.

Он отошел от центральных уличных фонарей Читрала, свернул на боковую дорогу к отдаленному бунгало, которое он сделал своим домом. Мужчины в тюрбанах и мантиях проплыли мимо него по тускло освещенной дороге. Там были запахи чайхан, где старики сидели, спрятав лодыжки под бедра, и потягивали сладкий зеленый чай. В воздухе витали ароматы кулинарных специй. Послышался лай собак. Раздался визг клаксона циклотакси. Он прижал бумажный пакет к телу, подумал об ужине, который он мог бы приготовить из него, и изобразил долгую и забавную улыбку. Он вынес решение.

Его суждение подсказывало ему, что горная община, такая как Читрал, не место для полицейских осведомителей. Если бы он был осторожен, он мог бы продержаться в этом месте три или четыре недели. Ночной менеджер "Страны Грез" был первым человеком, с которым он рискнул заговорить с тех пор, как приехал в Читрал. Он нашел свое бунгало, он разбил окно, проник внутрь, он обустроил свою базу. Он взломал дверь гаража и спрятал "Лендровер". Он вышел из своего убежища только в сумерках. Конечно, это не могло продолжаться, не вечно. Это может длиться три или четыре недели, а после этого наполните его...

Когда он, спотыкаясь, пробирался между ямами, оставляя позади чайные, закусочные и лачуги, он был счастливее, чем мог припомнить. Говард Росситер возвращался в свой оперативный штаб. Источником ощущения счастья во сне был масштаб возмущения, которое он нанес своим работодателям и своей семье. Черт бы их побрал. К настоящему времени он был бы объявлен "пропавшим без вести" ... Человек из FCO никогда не "пропадал" без разрешения. Его семья узнала бы, что он исчез в Пакистане. Его счастьем было знать, что на этот раз они будут чесать свои задницы в FCO, гадая, что, во имя Христа, задумал старина Росситер. Счастье заключалось в осознании того, что его женщина, Перл, и эти чертовы ужасные дети будут сидеть на диване в гостиной с выключенным чертовым телевизором, ломать руки и гадать, где, черт возьми, потерялся этот старый хрыч.

Он легко перелез через деревянные ворота, которые перегораживали извилистый подъезд к бунгало с боковой дороги. Это был бы отвратительный ужин. Он не доверил себе растопить плиту. Ужин должен был быть холодным и съедаться при свете одной затененной свечи. Его кроватью был матрас на кухонном полу, он должен был лечь на него к восьми, больше ничего не оставалось делать ... но оно того стоило. Стоит только подумать о FCO, Перл и детях на диване в гостиной.

Кухонная дверь легко открылась. Он скользнул в тень, в свой безопасный дом. Он положил свой бумажный пакет на стол. Он задавался вопросом, где Барни Криспин будет спать этой ночью, что он будет есть. Забавный педераст, этот Барни. Когда-то он мог убить Барни, но всегда мог принять его дружбу. Он подумал о Барни в тех далеких горах.

* * *

Второй день они держались на возвышенностях над долиной.

Это была земля запустения, красоты, когда их ноги падали на маленькие лепестки фиолетовых и белых цветов, безграничного безоблачного неба, потрясающих видов далеко в фантастическую страну вершин и утесов.

Однажды мальчик свистнул позади Барни, и Барни замер, обернулся и посмотрел на мальчика, который указал рукой на скальный откос недалеко от их тропы, и после некоторого колебания Барни увидел существо.

Снежный барс, кошка бесконечного и неподвижного величия, верхом на скале.

Барни прошел мимо этого, не заметив. Кот наблюдал бы за его приходом, за его уходом. Одинокий, самодостаточный. Уши кошки откинулись назад, прижавшись к гладкой голове. Он поднялся легким гибким движением и исчез. Барни поискал его за откосом, но больше не увидел. Кот вызвал улыбку на его лице, он помахал мальчику в знак благодарности и поплелся дальше.

Он представлял собой дикое зрелище, болезненное зрелище. Он был грязным, он чувствовал запах собственного тела, волосы под его шапочкой были спутанными и тугими, его брюки были порваны после того, как он бегал и кувыркался в поисках укрытия среди острых камней.

Они не доберутся до деревни на вершине долины той ночью. Они снова будут спать под открытым небом, они найдут трещину, в которую можно упасть. Еда была запасена и не была готова. Они снова будут спать на крыше долины, дрожа, кашляя, терпя.

Когда они остановились, когда мальчик догнал его, Барни сложил ладони вместе и сказал мальчику налить ему воды из бутылки в руки, и он дал мулу напиться. Дважды мальчик наполнял чашу из своих рук и чувствовал шершавую пасть зверя и чавкающий язык на своих пальцах. После этого Барни похлопал мула по шее. Он назвал мула Мэгги. Он думал, что у мула был характер Мэгги. Он мог нашептывать приятные вещи в длинные мягкие уши Мэгги. За то, через что он прошел, мул заслуживал имени. Мэгги морили голодом, ей не давали воды, привязали под скалой и обстреляли. Мэгги заслуживала лучшего, чем они могли ей дать.

"Завтра мы доберемся до деревни".

"Почему люди остались, Гул Бахдур, в этой единственной деревне?"

"Это в ущелье на самой дальней вершине долины. Склоны долины находятся очень близко. Говорят, что самолетам трудно совершать свои атаки, они не могут легко приблизиться. Я думаю, у них там есть пулеметы...раньше у них были пулеметы. Советы не могут атаковать каждую деревню в Афганистане.'

"Что это за группа?"

"Деревня используется людьми, которые следуют за Ахмад Ханом, твоим другом ..." Мальчик все еще мог выдавить из себя улыбку Барни. "Это Хизби-и-Ислами. Внутри Афганистана не важно, к какой группе принадлежат боевики. Это важно в Пешаваре, не здесь. Что здесь важно, так это убийство советских людей.'

- Храбро сказано, Гул Бахдур, - сухо сказал Барни. "Когда Сопротивление победит, они сделают вас министром пропаганды".

"Что может быть важнее, чем убивать советских?"

"Для тебя - ничего".

- А для тебя, Барни? - спросил я.

"Тебя не касается, что важно для меня".

Мальчик придвинулся ближе к Барни. В полумраке его лицо было близко к лицу Барни, проницательное и вопрошающее. "Зачем ты пришел, Барни?"

"Тебя не касается, зачем я пришел".

"Я имею право знать".

"Никаких прав".

"Ты скажешь мне? Истина.'

- Поговорим о чем-нибудь другом, Гул Бахдур, - мягко сказал Барни.

"Почему ты прячешься?"

Барни рассмеялся.

Мальчик упорствовал. "Ты сказал, что не было женщины, которой ты мог бы рассказать об этом, когда вернешься".

"Да, я это сказал".

"Твоя мать?"

"Она была убита давным-давно". Голос Барни был далеким, таким же далеким, как присутствие снежного барса на склоне.

"Твой отец?"

"Он мертв. Он был застрелен. Дома в тюрьме сидит человек, который в него стрелял. Мой отец пытался остановить этого человека, который что-то грабил. Вот и все, что произошло.'

"Мне жаль".

"Почему ты должен сожалеть? Это не твоя забота.'

"У тебя нет брата или сестры?"

"Нет ни братьев, ни сестер. Нет никого, Гул Бахдур.'

"Ты поэтому пришел, Барни, потому что здесь никого нет?"

Просто выполнял работу, и это казалось самой дерьмовой из причин для того, чтобы сидеть в трещине в скале в обнимку с тепловиком. Лучше не искать объяснений, лучше молиться, чтобы следующая крупная птица не загорелась при столкновении, и лучше убраться подальше, прежде чем объяснения относительно того, что Барни Криспин, капитан, делал в Афганистане, станут слишком слабыми.

"Никому нет дела до этого, Гул Бахдур".

Мальчик отошел. Барни наблюдал, как он повернулся спиной, завернулся в одеяло и устроился на твердом камне.

Глава 15

На их северной оконечности стены долины образовывали глубокое ущелье. За исключением оползней в боковых долинах, стены были почти вертикальными и у подножия разделялись несколькими сотнями ярдов ровной земли по обе стороны от русла реки. Большую часть дня дно долины в этом месте было в тени.

На крупномасштабных картах деревня Атинам была отмечена как черное пятнышко, вставленное между двумя витками контурных линий на краю долины. Только на картах большого масштаба. Это было слишком маленькое сообщество, чтобы использовать кого-либо, кроме самых точных картографов. С наступлением четвертого года войны Атинам был единственной населенной деревней в безлюдной долине. До советского вторжения долина была домом для нескольких тысяч нуристанцев. Многие из них сейчас жили в лагерях для беженцев по ту сторону границы. Но жители деревни Атинам стояли на своем.

Деревня, которую можно было оборонять и которую часто обороняли, когда дедушка Барни Криспина был еще запеленутым младенцем, была в равной степени защищена от вторжения бомбардировщика и вертолета почти сто лет спустя.

Деревня Атинам лежала барьером на дне долины, над которой возвышались скалистые стены. Он простирался от основания этих стен внутрь до русла реки, разделяющей долину пополам мостом из веревок и досок, соединяющим половины. Дома в Атинаме были построены не из сырцовых кирпичей, найденных дальше на юг в долине, а из сухих каменных стен мастерами, чьи навыки передавались из поколения в поколение. Некоторые дома были одноэтажными, другие - двухэтажными и построены с отсутствием формы и рисунка, характерных для незавершенной игры в домино. На правой стороне русла реки, где очевидец смотрел на север, возвышалась башня мечети Атинам. Мечеть была единственным зданием, построенным из бетона, и хотя побелка теперь облупилась и была грязной, она оставалась маяком деревни.

Ниже деревни и на более низкой местности к югу были поля. Небольшие, средние поля, которых в прошлом хватало для двух урожаев кукурузы летом и для выращивания нескольких выносливых видов овощей. Некоторые поля теперь были выжжены горящим бензином, сброшенным с бомбардировщиков, некоторые были высушены в это позднее время лета, потому что каналы для орошения были повреждены взрывчаткой, сброшенной с бомбардировщиков. Но с земли можно было бы добыть элементарные средства к существованию для жителей деревни и бойцов. Под на полях, в нескольких сотнях ярдов к югу от центра деревни, росли тутовые деревья с их белыми и сладкими гроздьями плодов, свисающими между сочной зеленой листвой, и они также давали пищу. Среди дикой шелковицы были разбросаны ореховые деревья, запретный плод, который не должен был срывать ни мальчик, проходящий мимо с козьим стадом, ни девочка, которая ходила стирать в речной бассейн, потому что это нарушило бы строгие законы земледелия, которые были основой выживания общины. А под тутовыми деревьями и ореховыми деревьями были небольшие пастбища для скота, который давал белый сыр, который был основным продуктом питания жителей деревни.

Неподалеку от деревни росли цветы можжевельника и фиалки, а иногда падающие шары подсолнуха и дикие розы, которые были розовыми и рваными. Деревня Атинам, возможно, в другие годы была местом мира и красоты. На четвертый год войны Атинам был крепостью.

В то время как другие деревни в долине оказались открытыми для атак бомбардировщиков и вертолетов, позиция Атинама вынудила Сухои и Ми-24 лететь на бреющем полете вверх по долине, между крутыми скалами, сбрасывать свой груз и сразу же взмывать вверх, чтобы избежать столкновения со скалами. Это способствовало умелому, сложному пилотированию, которое часто было неэффективным. В стенах долины были пещеры, некоторые неглубокие, некоторые глубокие, обеспечивающие безопасные огневые позиции для бойцов. Чтобы достичь своей цели, самолет должен пролететь сквозь конусы оборонительного огня, сквозь пулеметный огонь, сквозь огонь автоматической винтовки. Задание не понравилось ни пилотам, ни их начальству, которые были ответственны за потери людей и техники. В некотором роде деревня выжила.

Жители Атинама признавали смутную преданность группе "Хизби-и-Ислами" в Пешаваре, но человеком, непосредственно и ежедневно контролировавшим их военные операции, был незнакомый школьный учитель из Кабула Ахмад Хан. Слово Ахмад хана было законом деревни. Он организовал военную оборону Атинама, а также обучение тактике и оружию, преподавание пропаганды молодежи и снабжение продовольствием. Он взял на себя ответственность за защиту Атинама. Атинам стал жемчужиной в долине Ахмад-хана.

Макси Шумак сидел среди мужчин, которые образовали подкову вокруг инструктора.

В своих панталонах, рубашке с длинными рукавами и с одеялом, накинутым на плечи, он сливался с окружавшими его мужчинами. Отличались только черты его головы. Рано утром он пошел к бассейну и яростно поскреб лицо старой бритвой, которую носил с собой с тех пор, как впервые приехал в Афганистан. Он вымыл свои коротко остриженные волосы, расчесал и пригладил то, что было на голове. Белые с проседью волосы, если бы он удосужился посмотреть в зеркало, а он этого не сделал. В рюкзаке Шумака нет места для зеркала. Если бы он посмотрел в зеркало, то, возможно, задался бы вопросом, что такой старый ублюдок, как он, делал в провинции Лагман, возился в деревне, слушал урок использования РПГ-7 советского производства. Если бы он посмотрел в зеркало, то увидел бы морщинки у рта, вороньи когти у глаз, кожу высоко на лбу, где давно исчезли волосы.

Он не понял многого из того, что было сказано, несколько слов запомнились ему за месяцы, проведенные в Афганистане, но этого было недостаточно, чтобы понять, мог ли он добиться большего. Было ясно, что это была стоп-линия. Почему его это должно волновать? Одна деревня была похожа на другую. Одно место для боя было похоже на другое место для боя. Он наблюдал за инструктором. Реактивная противотанковая граната была отличным оружием для долины, она сыграла чертовски злую шутку с советами, когда они с грохотом продвигались по трассе со своими танками Т-62 и бронетранспортерами. Заставил их задуматься...скорее, пугает их до усрачки. Возможно, позже его попросят внести свой вклад, но не раньше, чем он проявит себя перед этими людьми. В этом его ничего не беспокоило. Здесь была бы битва. Вся деревня знала, что будут бои, потому что все, о чем говорили жители деревни, была история о двух вертолетах, сбитых в долине.

Они разбирались с наблюдением, Шумак пытался сосредоточиться на инструкторе.

Чертовски трудный, этот прицел. Первый раунд обычно заканчивался промахом, и это был дым и ответное пламя, и хорошему человеку требовалось 14 секунд, чтобы выстрелить вторым раундом. Он попытался сосредоточиться на инструкторе, и культя заболела. Если его мысли были не об инструкторе, не о прицельном механизме РПГ-7, то его мысли были о женщине. Черт, это была катастрофа, эта женщина была ублюдочной катастрофой. Не должно было быть так, не должно было быть ублюдочной катастрофы.

В тот день Мия посетила свою первую клинику в деревне.

У нее не было лекарств, у нее был только совет, который она могла дать в переводе с французского, переданном девушкой, которая прошлым летом переехала в деревню из Джелалабада. Когда она приехала в эту деревню, когда она увидела хвост на северном конце ущелья, она знала, что достигла конца своего путешествия.

Ходили разговоры о переброске советского воздушно-десантного полка в горы между северным Лагманом и Панджшером; ходили разговоры о новом наступлении советской бронетехники и авиации на Панджшер. Она знала только, что не может идти дальше деревни, которая называлась Атинам. Для нее это была мелочь, это было что-то, что она могла определить болезни. У нее обнаружили дизентерию. Она обнаружила, что выкашляла кровь из-за туберкулеза. Она обнаружила сыпь от кори. Она обнаружила гангрену в руке молодой девушки от осколочного ранения. Сначала мужчины не пришли. Пришли их женщины и их дети. Мужчины ждали за дверью, опасаясь, что эта женщина прикоснется к ним. Она нашла психиатрические случаи, оцепеневшие молодые лица тех, кто обратился внутрь себя, чтобы избавиться от страха перед вопящими террористами. Она работала быстро, отпуская своих пациентов с помощью четких практических советов, которые давала им девушка из Джелалабада. Конечно, когда она вытирала руки после каждого осмотра, она, казалось, умывала эти руки от истории болезни.

Она мыла руки после ухода последнего пациента, она попросила кипяченой воды, и ей дали теплой, когда она услышала крики детей снаружи. Через открытую дверь она увидела детей, бегущих по дорожке вдоль русла реки и указывающих на нее. Она увидела, как американец прошел мимо двери, не глядя на нее, и она подумала, что ее может стошнить от воспоминаний о том ужасе.

Миа вышла на свежий воздух.

Сквозь тутовые деревья к деревне приближались англичанин, его проводник и один мул. Иду медленно, на некотором расстоянии друг от друга.

Мальчик уговорил их пойти на Atinam.

Барни сел на камень на краю деревни, а мальчик пошел вперед.

Там была вся деревня, выстроившаяся тесным полукругом позади мужчины, который оторвался от своих инструкций по стрельбе из РПГ-7, слушая, как мальчик обращается с просьбой о гостеприимстве и крове. Однажды он повернулся и указал пальцем в сторону Барни, а затем показал жестами своих рук движение падающего вертолета. Барни подумал, что мальчику не нужно будет объяснять свои полномочия. Деревня узнала бы. Он увидел Шумака в рядах слушателей, увидел, что тот не принял ничью сторону в дискуссии вокруг мальчика.

Гул Бахдур повернулся и повелительно махнул Барни, чтобы тот вышел вперед. Дерзкий ублюдок, Барни ухмыльнулся. Он наклонил голову, приветствуя мальчика, и вышел вперед. Дети наблюдали за ним, и в дверях домов стояли женщины, а не убегали из поля зрения, как сделали бы патанские женщины Пактии, и старики, и бойцы. Все смотрят на Барни, потому что это был тот человек, который выпустил ракету, уничтожившую два вертолета.

Они сделали проход для него, детей, женщин, стариков и бойцов, они отступили с его пути, когда он последовал за Гул Бахдуром и мулом в деревню. Он прошел мимо Шумака, подмигнул ему. Он прошел мимо Мии, покраснел и улыбнулся, а она отвернулась от него и опустила глаза в землю.

Костер был из сухого козьего навоза.

Небольшое пламя придало немного тепла рукам и ногам Барни и всему его телу. Огонь был разведен среди кирпичей в центре комнаты, и дым поднимался к дыре в потолке, Он помылся, он съел нан, крошащийся белый сыр и кусочек козлятины на кости. Он сидел на коврике на полу, а Шумак был напротив него, через огонь от него. Деревенские мужчины оставили их одних, и Барни не знал, куда делся мальчик; вероятно, он нашел место для ночлега, где мог сначала поговорить о разбившихся вертолетах, а затем поболтать о сплетнях до поздней ночи.

Барни ужинал с Шумаком. Женщина могла бы поесть с ними, но сказала, что не голодна. Она была в комнате рядом с главным залом, где горел огонь.

Шумак, забавляясь и играя старшего мужчину, сказал: "Мы слышали, что Ахмад Хан выгнал тебя. Новости преследуют вас быстрее, чем доходы в этой долине. Мы слышали о вертолетах, они вернулись этим утром, чтобы забрать тела. Сколько "Красных глаз" на два вертолета?'

"Два", - сказал Барни, глядя на отблески пламени.

"Хорошая мысль или плохой полет?"

"Впервые мы разожгли костер в пещере. Мы привязали мула для второго...'

"Блестящая мысль, капитан Криспин. У вас осталось шесть ракет. И ты появился здесь...?'

"Чтобы отдохнуть, поесть и немного поспать".

"Когда ты собираешься стрелять снова?"

"Когда представится шанс, когда еще?"

"Тебе нужна помощь?"

"Да", - просто сказал Барни.

- Какого рода помощь?'

"Дважды мне удавалось поймать заднюю птицу, один раз с низкой высоты, другой раз с вершины долины. Это не может быть так просто снова. Мне нужна огневая поддержка.'

"Кто-нибудь, кто снимет напряжение с твоей задницы, когда ты бежишь, когда ты стреляешь".

- Что-то в этом роде.'

"У нас в деревне есть два ДШК, двенадцать семимиллиметровых. Это адская скорострельность, которую они подавляют, попаданий немного, но трассирующий снаряд портит флайеры. Если бы они поддерживали тебя...'

"Это было бы хорошо", - сказал Барни.

"Ахмад Хан должен быть здесь завтра. Он порхает повсюду, говорят, он иногда бывает здесь, когда его ждут. Тебе следует поговорить с ним.'

"Возможно, ему не хочется говорить".

"У вас есть два вертолета, он поговорит с вами".

Свет костра играл в ярких глазах Барни.

"Тебе понадобятся какие-то идеи, когда ты сядешь за стол с Ахмадом Ханом. Он проницательный парень, если он связывается с тобой, то он должен знать, что выиграет. Время спать...'

Барни наклонился вперед, чтобы развязать шнурки на своих ботинках. Мимо костра Шумак лежал на спине, Барни чувствовал холод, чувствовал его глубоко в себе из-за усталости. Он плотно обернул одеяло вокруг своего тела, сделал себе подушку из своего рюкзака.

У стены он мог видеть груду ракет. Он откинулся назад, закрыл глаза.

Через внутреннюю дверь он услышал женский кашель.

Барни увидел ее изображение. Барни чувствовал ее кожей. Барни коснулся ее волос, запустил пальцы в черные локоны. Руки Барни свободно обвились вокруг шеи женщины.

Снова отрывистый кашель.

"Эта сука будет продолжать всю ночь", - прорычал Шумак.

Барни дернулся, словно у него защемило нерв. Он вспомнил, как она стояла на обочине тропинки, когда он входил в Атинам.

"Она как тигр, Барни. Я трахнул ее прошлой ночью ... неправильно, она трахнула меня, оттрахала мне яйца. Она вошла сюда, задрала юбку, упала на меня. Я был для нее бесполезен, как моча. Она не сказала ни единого гребаного слова, как животное, как тигрица. Она трахнула меня, она сбросила юбку, она ушла. Ни единого гребаного слова. Я не очень хорош, но она заставила меня думать, что я хуже. Просто смотрел сквозь меня утром, как будто меня не существовало...'

"Заткнись, Макси", - прошептал Барни.

Он услышал кашель, услышал, как он сдавил тонкое горло.

"Сука, всю прошлую ночь она кашляла".

"Заткнись", - прошептал Барни громче.

* * *

Тела были последним грузом, который погрузили на транспортный самолет. Не просто убитые в действиях Восемь Девять Два. Там также был труп пехотинца, который показал своим коллегам, как не валять дурака с гранатой RG-42 HE. Там были двое новобранцев из наземного экипажа бомбардировщика фронтовой авиации, чьи изуродованные тела послужили бы хорошим примером для офицера по образованию, когда он проповедовал об опасности пробираться на джелалабадский базар за гашишем.

Все летательные аппараты майора Петра Медева выстроились в четкую линию на летном поле, а за ними стояли сержанты-артиллеристы, а за ними - ремонтные бригады. Никаких групп, никаких речей. Импровизированное прощание без организованной церемонии. Не было даже флага, чтобы прикрыть жестяные гробы, в которые были уложены мешки с телами. Медев рассчитывал, что это зрелище не причинит вреда его пилотам, сможет сконцентрировать их умы. Он стоял перед своими пилотами, но слишком далеко, чтобы прочесть картонные бирки на ручках гроба.

Он не знал, когда пилот Виктор поднялся по трапу транспортного средства. Иногда тела отправлялись домой до самого families...as пока потери были невелики, тела отправлялись домой, вот что было сказано.

Последний гроб вынесли вперед. Медев, словно спохватившись, отдал честь на плацу; за ним пилоты, артиллеристы и ремонтные бригады последовали его примеру. Трап со скрипом поднялся и закрылся за жестяными гробами. Медев услышал тихий плач пилота позади себя. В этом нет ничего плохого. Он резко повернул налево. Маленький парад, брызжа слюной, удалился сломанным строем. Двигатели самолета начали вращаться.

Он застал Ростова в Операционной. Он будет ссылаться на то, что присматривает за радио и связью. Того, что его не было на перроне, было достаточно, чтобы сгореть в Медеве.

"Вся эскадрилья вылетает завтра, включая летчика на замену".

- Куда? - легко спросил Ростов, как будто в предыдущие несколько минут он не стоял и не смотрел в окно.

"Где, черт возьми, ты думаешь?" - вспыхнул Медев. "Эта дерьмовая долина в Дельте. Мы должны нанести удар по всему, где бы ни были эти ублюдки ... По деревням, пещерам, по всему. Возможно, они считали себя умными, раз позволили какому-то иностранцу-свинье-трахальщику разгуливать по их долине с красным глазом. Когда авиаудары по ним закончатся, они поймут, какими умными они были.'

Ростов пожал плечами. "На базе нет сигнальных ракет-приманок. Я реквизировал для них Кабул, я не знаю, как долго они будут прибывать.'

"Послезавтра нам не понадобятся сигнальные ракеты-приманки".

Медев вышел.

* * *

Барни и Ахмад Хан ушли из деревни, за поля, в рощи шелковицы и грецкого ореха.

Они сидели в тени. В тот вечер было еще холоднее. Солнце уже скрылось за стеной долины. Одеяло Барни было накинуто на спину, а уголки собраны на груди.

Он поспал, он поел, он снова умылся и выполоскал изо рта застарелую мерзость. Он был свеж. Холод означал наступление лета. Приход зимы означал выпадение снега на высоких перевалах, которые были тропой в Пакистан.

Ахмад Хан выплюнул остатки плодов шелковицы изо рта, вытер губы рукавом куртки.

"За годы, проведенные здесь, Советы изучили особенности нашей погоды и нашего перемещения оружия и боеприпасов. Они знают, что через эту долину мы перевозим многое из того, что нам понадобится, когда наступит зима. Итак, они попытаются помешать караванам, проходящим через долину, конечно. " Медленная, серьезная улыбка Ахмад хана. "И теперь вы пришли сюда со своей ракетой и создали мне проблему".

Барни пристально посмотрел в глубокие глаза цвета красного дерева.

"Будут ли Советы контратаковать с такой силой из-за ракетной установки, что маршрут для караванов будет заблокирован?" Или из-за пусковой установки в небе не будет советских вертолетов? Это моя проблема - знать, что является правдой.'

"Ты должен найти эту истину для себя, Ахмад хан".

"Вы же не скажете мне, что ваша ракета уничтожит вертолеты, когда они прилетят?"

Барни тихо заговорил. "В долине находятся два вертолета. До моего прихода их не было.'

"Вы не будете утверждать, что без вашей ракеты мы не сможем удержать долину?"

"Я не претендую. Ты один можешь решать.'

"И что тебе нужно в Атинаме?"

"Возможность убивать вертолеты".

"Защитит ли нас ракета, или она навлечет на нас возмездие, которого мы не сможем пережить?" Ты создаешь для меня еще одну проблему.'

"Чтобы ты ответил".

"Что вы будете делать, когда израсходуете свои снаряды?"

'Возвращайся в мой дом.' Его голова дернулась вверх, чтобы встретиться с Ахмад ханом. "Когда я их уволю, я больше ничего не смогу здесь сделать".

"Большинство мужчин рассказали бы мне о своей приверженности Афганскому сопротивлению".

"Я не такой, как большинство мужчин".

"Если я не помогу тебе, что ты будешь делать?"

"Возвращайтесь в долину и выпускайте ракеты, пока у меня не будет вертолета, который я смогу снять", - сказал Барни.

"А если я выгоню тебя из долины?"

"Тогда вы даете жизнь вертолетам".

Во рту Ахмад Хана была слюна, когда он рассмеялся скрипучим смехом. Их руки встретились, сжались и не отпускали. Дружбы не было. Только контракт, понимание.

Они разговаривали, пока не стемнело, и продолжали после того, как тени исчезли в наступившей ночи. Они планировали битву. Они говорили о размещении двух пулеметов ДШК, которые могли производить восемьдесят выстрелов в минуту, шариковых и трассирующих. Они говорили о концентрации автоматического огня.

Когда они шли обратно в деревню, Ахмад Хан взял Барни за руку. Это было без смущения, без жеманства. "Я задал вопрос, на который вы не ответили. Защитит ли нас ракета или принесет катастрофу?'

"Подождите, пока прилетят вертолеты", - сказал Барни. "И послушай, как они кричат".

"И после того, как вы собьете один вертолет, который не будет уничтожен, вы покинете нас?"

"Ты не будешь плакать, когда я это сделаю".

* * *

До поздней ночи Барни сидел с Шумаком. За закрытой внутренней дверью была женщина. Барни не разговаривал с ней в тот вечер. Она ушла в свою камеру до того, как он закончил трапезу с Ахмад ханом и его помощниками. Теперь больше усовершенствований в обороне деревни, более точное расположение тяжелых пулеметов. Шумак мог многое предложить, он обладал огромным опытом, который простирался далеко за пределы Barney's. Однажды Гул Бахдур подошел к двери их дома, заглянул внутрь и увидел американца и англичанина у огня, склонившихся над диаграммой, бесшумно закрыл дверь и ушел, и Барни не увидел несчастья на лице мальчика, ребенка, который считает, что его дружбу узурпировали.

"Я буду рядом с тобой, когда они придут", - сказал Шумак и зевнул. "Без меня тебе надерут задницу".

"Возможно", - сказал Барни.

* * *

В течение часа мужчина, который носил красный жилет, и мужчина, у которого был прихрамывающий шрам от пули за коленной чашечкой, сгрудились по обе стороны от Ахмад хана и перед медленно угасающим огнем.

Он был чужаком, он был неверующим, он был искателем приключений - иностранцем, который ничего не предложил для долгосрочной защиты долины. Он был паразитом на шее овцы. Американец был другим, американец просил только хлеба и пуль, и американец был известным врагом Советов. Женщина была другой, потому что она помогала детям и женщинам, и если бы было сражение, она бы лечила раненых среди бойцов. Иностранца они отделили от американца и женщины.

"У него нет чувств к борьбе Сопротивления, только к миссии, которая является его собственной".

"Вы не можете знать, защитит ли нас его ракета или уничтожит".

Ахмад Хан выслушал их до конца. Мужчине в красном жилете и хромому было позволено высказаться, пока их спор не иссяк. Они погрузились в молчание. Когда Ахмад Хан озвучил свое решение, они не стали его оспаривать.

"Он сказал, что в долине было два уничтоженных вертолета, хотя раньше там не было ни одного. Он сказал, что, когда вертолеты вернутся в долину, я услышу их крики. Он останется.'

* * *

Барни мылся в бассейне под мостом, когда солнце коснулось края западной стены долины. Он хорошо выспался. Он стянул рубашку с плеч и опустился на колени рядом с ледяной водой, чтобы смыть влагу с тела, с лица, с волос. Петушок, гордость деревни, разбудил его. Вода капала с его волос, стекала по ушам, стекала с лица, капала на грудь. Рябь по бассейну разбегалась от него, когда он снова и снова черпал воду. Его грудь была белой, за исключением пятен от алых язв от вшей. Он был дисциплинированным человеком и не поцарапал их. Игнорировать их практически невозможно, черт возьми.

Была великая красота в тишине того утра, в лучах солнца, пробивающихся сквозь зазубренные верхние выступы скалы, в капельках воды при первых осенних заморозках, в тенях, протянувшихся между деревьями.

"Будешь ли ты сражаться сегодня с помощью своей ракеты?"

Барни вскочил, вода полилась у него из рук. Она стояла на дорожке над бассейном. Она несла охапку одежды. На ней была вчерашняя блузка, расстегнутая у горла, и длинная широкая юбка, позвякивающая пряжками ее сандалий. Она откинула волосы с глаз. В ее вопросе была насмешка, был подтрунивающий намек на то, что драки - это игра мальчиков, которые еще не доросли до взрослой жизни.

"Если прилетят вертолеты, то да".

"Ты пересек весь мир, чтобы найти место для битвы?" Полушутливый голос, лицо, на котором не было веселья.

"Как и ты пришел, через полмира".

"Я пришел помогать людям, а не вмешиваться".

"Возможно, они нацепят на тебя медаль, когда ты вернешься домой", - сказал Барни.

Она прошла мимо него, спускаясь к воде. На краю бассейна она бросила одежду, которую принесла с собой. Бюстгальтер, пара коротких штанов, шерстяные носки. Она задрала юбку, присела на корточки и начала оттирать одежду руками.

В воздухе, шелестя высоко над долиной, раздавался звук авиационного двигателя.

"У меня нет лекарств, у меня ничего нет".

"Я знаю это".

Для Барни было невозможно поверить в то, что сказал ему Шумак. Не женщина такой красоты. Не женщина, которая сидела на корточках у речного пруда на рассвете и стирала свою одежду, и чьи длинные распущенные волосы падали ей на щеки.

"Я ничего не могу сделать для тех, кто пострадал в вашей битве".

"Я знаю это".

"У меня нет морфина, у меня нет стерилизатора, у меня нет дезинфицирующего средства".

'Тебе следует нарезать несколько перевязочных материалов.' Барни едва мог распознать холод в своем голосе.

Она улыбнулась ему бледной улыбкой.

"Просто вы, бойцы, должны знать о том хаосе, который постигнет тех, кому придется убирать за вами".

Он услышал приближающийся с воем медленно летящий самолет.

"Я сожалею о ваших лекарствах, искренне сожалею".

Она фыркнула в ответ, откинула голову, и ее волосы волной упали на шею. Он увидел ее лебединую шею, он увидел блеск белых зубов и коралловые мягкие губы. Далеко на юге он увидел самолет. Биплан, одномоторный, силуэт четко вырисовывается на фоне верхней перистой дымки.

"Ваша скорбь не поможет людям, которые ранены в боях, боях, которые вы проделали долгий путь, чтобы спровоцировать".

Барни стянул рубашку через голову: "Я не могу сказать больше, чем мне жаль".

"Вы пришли, чтобы сбить один вертолет, чтобы забрать его домой с запчастями".

"Да".

"Для этих людей ваша ракета - катастрофа, и когда вы совершите катастрофу, вас не будет здесь, чтобы собирать окровавленные части тел".

Барни был уязвлен. "У меня нет привычки повсюду распространять свои принципы".

"Ты шпион", - она выплюнула эти слова. "Ты запятнан..."

"Ты не шпион? Ты не поговоришь со своим чертовым консулом, когда доберешься до Пешавара? Тебя не допрашивают? Вы не говорите с Aerospatiale и Dassault о каждом советском самолете, который пролетает над вашей чертовой маленькой головой?'

"Я сказал, что ты был запачкан - ты запачкан. Ты не можешь поверить, что у кого-то есть мотив выше твоего. Вы не можете верить ни в кого, кто не прячется за ширмой своего правительства.'

"Тебе следует нарезать несколько бинтов".

Он ненавидел себя. Он попытался заглянуть ей в глаза, добиться некоторого смягчения. Она отвернула от него голову. Он увидел вишневый румянец на ее щеках.

Он ушел.

Гул Бахдур, запыхавшись, бежал ему навстречу.

Гул Бахдур схватил Барни за руку, торопил его обратно в деревню, болтая с ним. Барни обернулся один раз. Женщина все еще сидела на корточках у края бассейна.

Вверху был кольт Антонова. Это был самолет, который фронтовая авиация использовала для разведки высокого уровня. Самолет, с которого камеры точно определяли цели для ударных самолетов и боевых вертолетов.Когда рано утром над нами пролетал разведывательный самолет, за этим должна была последовать воздушная бомбардировка. Ночь сменяет день, уверенность.

Антоновский жеребенок взбудоражил деревню. Там были люди, бегущие с винтовками в руках, другие тащили за собой колесные рамы двух пулеметов ДШК. Матери кричали детям, чтобы они начинали восхождение к пещерам в стенах долины.

* * *

Барни, Шумак и мальчик, стоявшие между ними, понесли пусковую установку и пять запасных ракетных тубусов к позиции, которая была согласована к югу от деревни, за полями и рощами шелковицы и грецкого ореха.

Они прошли мимо Мии по тропинке. Она вращала рукой, как будто хотела высушить лифчик, брюки и шерстяные носки на прохладном воздухе.

Глава 16

Три пары бомбардировщиков Sukhoi SU-24 all weather interdiction/strike были отправлены с разросшейся авиабазы Беграм под Кабулом.

СУ-24, получивший от планировщиков НАТО кодовое название "Фехтовальщик", является гордостью советских ВВС в Афганистане и так же привычен в голубом небе над горами Гиндукуш, как кружащие воздушные змеи и канюки.

С высоты, из-за пределов досягаемости стрелкового оружия и пулеметной защиты, они сбрасывают 500-и 1000-килограммовые бомбы, подвешенные под крыльевыми пилонами и опорными пунктами нижней части фюзеляжа, с непринужденностью разносчика газет "рассвет".

У СУ-24 потрясающий послужной список. Максимальная скорость 2120 километров в час. Боевой радиус 1100 километров по профилю полета hi-lo-hi. Они несут вооружение весом 5700 кг. Но максимальная скорость СУ-24 не имеет значения в условиях Афганистана. Здесь нет воздушного боя. Здесь нет вражеских истребителей-перехватчиков, нет батарей ракет с радиолокационным наведением, против которых можно было бы противопоставить технологию встроенной защиты "Сухого". Не может быть причинено никакого вреда коршунам и канюкам, которые кружат над долинами, и также никакого вреда СУ-24, которые снижаются из зоны повышенной турбулентности, чтобы пройти над заданными целями.

Все, что двигалось в долине, было обозначено как цель. Заброшенные деревни в центральной части долины были разгромлены. Ракеты, выпущенные с лазерным управлением, нацелены на входы в пещеры, создавая в нишах ударные волны, которые пробьют барабанные перепонки и вышибут воздух из легких спрятавшихся там людей. Ответный удар был невозможен. Бомбардировщики владели небом, владели дном долины. По всей длине этого выдолбленного разреза в горах мужчины, женщины и дети ютились под защитой, которую они выбрали, когда впервые увидели пятнышко "Антонова" на рассвете, съежились, дрожали и молились своему Богу ислама.

Стелющийся ковер из бомб упал на дно долины. Рулон ковра был выброшен на южном конце долины и распространился по направлению к северной части долины, к деревне Атинам.

На брифингах в Беграме экипажам из двух человек, которые будут тесно сидеть друг рядом с другом в "Сухуа", было приказано запасаться достаточным количеством бомб и ракет, чтобы нанести сокрушительный и нервирующий удар по деревне.

Когда ковер направился на север вдоль долины в сторону деревни Атинам, от бомбардировщиков вырвались раскаленные добела вспышки, которые разгорались с новой силой, когда они падали. Если бы была выпущена ракета, то вспышки отклонили бы боеголовку от горячего металла выхлопов хвостового двигателя.

Ни одна ракета не была выпущена.

Не было никакого наземного огня со стороны моджахедов Ахмад-хана, которые укрылись в пещерах и естественной маскировке стен долины, а также в оврагах и лощинках боковых долин. Ответа на оглушительный рев бомб, разрывающихся в долине, не последовало.

С небес бомбардировщики обрушились на деревню Атинам.

Они пронеслись вниз взрывной волной, которая разнеслась по долине, застряла в склонах долины и эхом отразилась от стен утеса.

Бомбы, сброшенные из-под крыльев и фюзеляжей "Сухого". Изящные шарики, описывающие дугу в стороне от самолета, сначала падали небрежно, в то время как бомбардировщики над ними набирали высоту. Увеличиваясь в смертоносных размерах по мере того, как они падали. Больше не было пуль, когда они ударялись о землю, когда вспыхивала вспышка детонации, когда дымная пыль поднималась в воздух над полями, тутовыми деревьями и домами Атинам.

Падающие медленнее, чем бомбы, были сигнальные ракеты, которые опускались в своем блеске, чтобы в пылающей красоте рассеяться среди домов, ирригационных каналов и садов.

Лежа на животе у входа в пещеру, Барни Криспин наблюдал за воздушным ударом.

Шумак был рядом с ним, и, склонившись над его спиной и выглядывая из-за его плеч, был мальчик, Гул Бахдур.

Деревня не была простой целью для пилотов "Сухого".

Они неохотно спускались низко в долину. Их линия атаки не была перелетом через деревья, перепрыгиванием через дома вблизи полей, тропинки и русла реки.

Они летели высоко, где их не мог достать огонь автоматической винтовки или пулемета.

Иногда они попадали в дома, чаще большие бомбы со свистом падали с кошачьим визгом недалеко от деревни, на поля и фруктовые сады.

В устье пещеры грохот взрывов резанул по ушам Барни. Он никогда раньше не подвергался бомбардировкам с воздуха. Симулированные вещи, конечно, он через это проходил. Но никогда такого...

И он был в безопасности, вдали от деревни. Он был в безопасности, в то время как женщины и дети Атинама прятались в пещерах, которые были ближе к их домам, и они могли видеть, как горят их дома и запасы еды, и они могли слышать крики своих животных под деревьями фруктового сада. Миа была бы ближе к бомбам, она была бы с людьми, которым могла бы помочь. Ему показалось, что Гул Бахдур колотит его по спине, но он ничего не слышал.

Он увидел взрыв среди деревьев. Он увидел, как разбегаются козы, те, кого не задела летящая шрапнель. Он задавался вопросом, где Гул Бахдур привязал Мэгги. И сквозь разрывы бомб он услышал голос Миа Фиори у речного пруда; он увидел кожу ее шеи; он услышал легкую поступь ее ног; он увидел нежность ее пальцев.

"Ты трус, если не стреляешь... Трус ... Тебе следовало остаться со своими людьми".

Истерический крик Гуля Бахдура донесся до Барни.

"Не против самолетов, Гул Бахдур".

"Ты боишься самолетов".

"Я не могу убить их, не так, как вертолеты".

"Закрой свое глупое личико, малыш", - сказал Шумак. "Все будет по-другому, когда прилетят вертолеты, я тебе обещаю".

"Ты трус, ты напуган..." - усмехнулся Гул Бахдур.

"Заткнись, малыш". Холодный гнев от Шумака.

Барни отвернулся от долины и посмотрел на мальчика.

"Ты видишь эти вспышки? Они бы изменили систему Redeye. Они слишком быстры для нас. Если мы выстрелим из "Красного глаза" и попадем в цель, это победа. Если мы выстрелим и промахнемся, это поражение. Мы хотим только победы, Гул Бахдур. Подождите, пока прилетят вертолеты.'

"До тех пор следи за своим ублюдочным языком, малыш", - сказал Шумак. Когтем он поцарапал плечо Барни. "Я не знаю, что ты сказал Ахмаду хану, я никогда не знал, что хейри так сдерживают свой огонь. Они дали тебе шанс. Для них не стрелять по атакующим самолетам - все равно что сказать человеку в пустыне не пить. Это самое трудное в их жизни. Они дали тебе шанс. Тебе лучше воспользоваться этим шансом.'

"Вы думаете, вертолеты прилетят?"

"Ставлю свою задницу", - сказал Шумак.

* * *

Полковник разведки бросил увеличенную фотографию на стол Медева, водрузив на нее тяжелое увеличительное стекло. Ростов заглянул через плечо Медева.

Медев обнаружил идущую женщину, дрожащий образ под колеблющимся стеклом. Что-то белое держал над ее головой. Он смотрел на это. Его глаза прищурились, брови нахмурились из-за его неспособности увидеть значение изображения. Ростов наклонился еще дальше вперед, его дыхание коснулось шеи Медева.

Над Ростовом расплылась ухмылка. "Это бюстгальтер. Мы обнаружили, что в районе Дельта есть женщина, которая носит белый бюстгальтер. Превосходно.'

"Мимо нее по тропинке". Полковник разведки раздраженно щелкнул пальцами. "Дальше по тропинке".

Медев обнаружил три фигуры, идущие по четкой линии тропы рядом с руслом реки.

Его рука дрожала, изображение прыгало перед глазами. Тот, кто шел впереди двух других, привлек его внимание. На плече мужчины был контурный мазок. Инстинкт подсказал ему, что это был человек с ракетной установкой. Он подошел к двум другим фигурам позади, они могли нести запасные трубки, или минометные трубки, или трубки РПГ-7. Но человек, который шел впереди, нес ракетную установку. Он знал это, он бы поклялся в этом.

"Ваш человек", - удовлетворенно сказал полковник разведки.

Ростов не мог видеть изображение, на котором сосредоточился Медев. "Какая женщина стала бы носить лифчик в этой долине?"

Медев не смотрел на него. "Попробуй европейскую женщину, попробуй медсестру".

Он говорил уголком рта, как будто не желая отрываться даже на мгновение от фигуры, которая шла с ракетной установкой на плече. Его человек, его враг. Человек, сбивший два вертолета, наполнил четыре мешка для трупов.

"Где этот путь?"

"Деревня Атинам, северная оконечность долины, этим утром. Камера Антонова.'

"Будет ли нам разрешено направить всю эскадрилью против деревни, только против деревни?"

"Это не мое решение. Что касается меня, то после определения пусковой установки я бы порекомендовал уничтожить деревню.'

Медев отодвинул фотографию и увеличительное стекло через свой стол. Он, казалось, встряхнулся, затем на мгновение прикусил нижнюю губу, как будто боль могла каким-то образом обострить его.

"Всем экипажам "Готовность", я требую немедленного инструктажа".

Ростов поспешил из офиса.

"И не было стрельбы по самолету, когда они атаковали Атинам?"

"Никаких", - мрачный ответ полковника разведки.

"Почему бы им не открыть огонь по самолету, каким бы бесполезным это ни было?"

"Потому что они играют с тобой в игру, и игра продолжается слишком долго. Пришло время закончить игру.'

Медев подошел к окну. Он уставился на шеренгу боевых вертолетов Ми-24.

"Каждый раз, когда он думает о ловушке, ловушке, в которую меня заманивают", - размышлял Медев. Но он не мог оставаться в стороне от долины, не тогда, когда фоторазведка показала ему человека, идущего с ракетной установкой на плече. Его пилоты должны летать. Ловушка или не ловушка.

* * *

Пилоту Сергею было двадцать два года.

Чуть позже часа дня он оторвался от взлетно-посадочной полосы в Джелалабаде, медленно поднял Ми-24 в компании со своей парой, вертолетом Алексея.

В то время его переполняло чувство гнева. Он спросил на брифинге, когда присутствовали все пилоты, перед всеми ними, почему им не выдали сигнальные ракеты противоракетной обороны, которые можно было запускать с вертолета. Ему сказали, что сигнальные ракеты были запрошены из Кабула, но они еще не прибыли. Он спросил, были ли неподвижные крылья, пролетавшие ранее над долиной, оснащены сигнальными ракетами-приманками. Ему сказали, что сигнальные ракеты были стандартными для самолета СУ-24, а не для вертолета Ми-24. Медев рявкнул на него, что все, что можно сделать, делается, что если он думает, что у него лучше получится вдохнуть немного огня в задницу Кабулу, то он может попытаться сам достать сигнальные ракеты с Центрального склада оборудования.

Гнев пилота Сергея был таков, что он не принял во внимание возможность собственной смерти в тот сентябрьский день.

Они летели парами, как всегда, и на разной высоте в район Дельта.

Над долиной находился корректировщик "Антонов", который должен был кружить высоко над деревней Атинам и поддерживать постоянную радиорелейную связь между пилотами вертолетов, когда они снижались для своих атак и операций в Джелалабаде.

В двадцать два года пилот Сергей уже обладал высокой квалификацией в технике пилотирования вертолета, считался выдающимся офицером. За время службы он дважды получал похвалу за качество полетов на низкой высоте при поддержке военных конвоев, попавших в засаду.

Над районом Дельта, над входом в долину, его гнев сменился острой раздражительностью, когда он приказал своему наводчику провести пробную стрельбу из носовых пулеметов. Он не мог слышать взрыв из опущенных стволов, но через тонированное стекло он мог видеть яркие вспышки и чувствовать покачивание вертолета от инерции.

Из всех пилотов, которые летали быстро и на полной мощности вдоль долины с юга на север, он был выбран, отмечен.

В четырех километрах от деревни Атинам они увидели дым, оставшийся после атаки бомбардировщиков. Дым заполнил долину, сжатый и удерживаемый там, под стенами долины.

Слишком много болтовни по радио, потому что время боевых действий подходило к концу. Крики более старших пилотов, призывающих сосредоточиться на деталях инструктажа. И крики проигнорированы, и все разговоры пилотов, и запуск ракет, и пулеметы. Ракеты и пулеметы взрывают поврежденные дома в деревне. Ракеты и пулеметы бьют по входам в пещеры на пологих склонах нижних стен долины.

Сергей почувствовал дрожь от винтовочного огня, бьющего по титановой броне корпуса фюзеляжа. Чушь собачья против защитных щитов вертолета. Заработал пулемет. Зеленые трассирующие пули разносят свой свет по долине. Гребаная мишень, нечто, за что можно укусить, - это не каменный дом, или черная дыра пещеры, или зеленая пустота древесной листвы.

Был момент, когда внимание трех пилотов было отвлечено на вход в пещеру, источник зеленого следа.

Был момент, когда дальняя сторона долины не была покрыта другой птицей.

Был момент, когда полоса пламени ярко осветила дальнюю стену серой долины...когда крик наблюдателя с борта "Антонова" высоко вверху отразился в наушниках пилотов...когда ракета приземлилась на горячий металл выхлопа двигателя вертолета, пилотируемого молодым Сергеем.

Был момент, прежде чем взрыв фугаса сработал над и за козырьком кабины.

Большая птица вспорхнула вниз. Не прямое падение, а нерешительное шатание к скалам внизу. Все винтовки были нацелены на вертолет. На стекле кабины пилотов образовались пятна, когда пули были отклонены в сторону. Постукивание барабанных палочек по броне фюзеляжа. Разрыв металла при попадании в верхнюю часть тела происходит над броней.

Дома, сметенные навстречу его падению, и русло реки, и веревочный мост. Сергей почувствовал болезненный удар при приземлении, сотрясение позвоночника и натяжение ремней безопасности, и вертолет начал снижаться носом вперед. Он не знал, выжил бы его стрелок или нет. Громкий ружейный огонь по надстройке вокруг него. Сквозь навес он увидел, как вертолеты сворачивают, как потревоженные осы, преследующие цель...

К черту их, к черту их, они были живыми, он был мертвым. Дождь из пуль, разбрызгивающихся по фюзеляжу и стеклу кабины...

В ловушке, как гребаная крыса, и пожар последовал за крушением...

Он отстегнул свою упряжь. Он рывком открыл дверь кабины. Вокруг него был постоянный шум винтовочного огня, пулеметов, ракет. Он не помнил, как доставал пистолет из кобуры у колена, но он был у него в руке, когда он спрыгивал с двери на землю. В дюжине метров от нас были жалкие сухие каменные стены дома. Он побежал к нему. Что угодно, лишь бы избежать скороговорки пуль на вертолете. Он бежал низко и неуклюже в своем летном костюме. Он добрался до открытой двери, рыдая, выкрикивая свой страх в зияющий дверной проем. Позади него вертолет загорелся, его обдало пламенем и взрывающимися боеприпасами. Он бросился в затемненную комнату. Его лицо коснулось твердой сухой грязи пола, и сухая грязь была у него на языке. Его локти, колени и лоб царапали сухую грязь.

Он видел свою жизнь как быструю вспышку, фотографии в рамках. Фотографии улицы в Киеве, на которой жили его мать и его отец. Фотографии девушки, на которой планировалось, что он женится, ее лицо, ее грудь, ее смех. Фотографии зала брифингов в Джелалабаде, гнева Медева, когда был поднят вопрос о сигнальных ракетах. Фотографии стремительного движения циферблатов кабины пилотов через секунду после ракетного удара. Он рыдал, потому что боялся, он боялся, потому что знал, что умрет.

Его пальцы потянулись вперед и зацепились за материал, продвинулись дальше и упали на твердость плоти, которая плотно прилегала к кости. Он поднял глаза. Он опустился на колени у ноги пожилой женщины. Казалось, что вокруг него разгорается свет. Он уставился в лицо над ним, которое было покрыто мириадами возрастных морщин, в яркие глаза, которые были драгоценными камнями. Она закричала, высоким, чистым криком. Он услышал грохот вертолетов над головой, стрельбу и взрывы. Вертолеты были вне досягаемости. Он был внизу, он был мертв. И крик старой женщины выдал его.

Это были женщины и девушки, которые пришли в ответ на крик. Сергей слышал их ответные крики, он слышал убийственную стрельбу над собой, произведенную живыми.

Он услышал, как первые шаги приблизились к дверному проему. В комнату упала тень, а затем другая. Руки тянутся к нему, стаскивают с него летный костюм, разрывают его, поднимают на ноги, бросают на грязный пол. Ногти на коже его лица, царапающие мякоть щеки рядом с клапанами его летного шлема. Удар кулаком ему между ног, сзади, хватающий за гениталии, и хриплое дыхание рядом с его носом.

Когда он открыл глаза, он был снаружи дома, завернутый в кокон среди вороха мантий, одеял и головных шарфов. Рука все еще была на его гениталиях, и от боли у него перехватило дыхание. Плача от тихого ужаса, Сергея вытолкали из дома. Он упал, наполовину столкнутый, наполовину споткнувшийся, в канализационную канаву, которая проходила рядом с дорожкой между домами. Зловоние было в его легких, слизь капала на его лицо.

Он слышал вертолеты, но не мог знать, видят ли его братья-пилоты. Перед ним было лицо бабушки, рот с редкими зубами. Лицо девушки, плюющей ему в глаза. Рука на его гениталиях сжимала, тянула, сжимала, поворачивала. Руки на молниях его летного костюма, а затем нож, разрывающий тонкий материал. Все это время пистолет, который он носил, был у него в кулаке, забытый в ужасе.

Оно выпало у него из рук. Надежда на хлопок файн, которая могла бы поддержать его, рухнула.

К его лицу летел камень, зажатый в грубых коричневых пальцах, в его лицо, на его лоб. Он почувствовал боль, почувствовал запах теплой крови и задохнулся. Камень врезался в заднюю часть его черепа.

Сергей, теперь стоящий на коленях, увидел женщину в толпе вокруг него, женщину, смотрящую на него широко раскрытыми глазами и в шоке, и отдельно от тех, кто царапал и бил его и висел на его гениталиях. Милая, симпатичная женщина. Серо-белая блузка и пышная длинная юбка.

Ее рот был открыт, как будто она хотела закричать, но не могла.

Нож проткнул его подколенное сухожилие. Он рухнул. Он никогда больше не встанет. Жизнь молодого летчика была оборвана ударами камней и сверкающими ножами на тропинке рядом с открытой канализационной трубой.

* * *

Вертолеты оставили за собой облако черного топливного дыма от Ми-24 Сергея.

После того, как вертолеты улетели, сухои вернулись, и пожарам в деревне была срочно дана новая жизнь с помощью взрывов фугасных бомб и рассеивающихся волн белого фосфора.

И после того, как бомбардировщики совершили свой последний оглушительный налет, в долине было тихо, за исключением отдаленного гула корректировщика "Антонов".

"У нас пятеро погибших, семеро раненых", - сказал Ахмад Хан.

"И у вас есть один вертолет", - сказал Барни.

"Они должны прийти снова, этим вечером, после того, что мы с ними сделали ..."

"После того, что они с тобой сделали".

"Один мужчина, три женщины, один ребенок мертвы, для нас этого мало. Ракета попала в пещеру, это были некоторые, другие вышли из укрытий, когда они услышали, что советский был жив в деревне, они прошли бы сквозь стены, чтобы найти его. Этим вечером бомбардировщики прилетят снова.'

Они прошли к веревочному мосту в центре деревни. Веревки были порваны, но держались. По обе стороны моста были разрушенные дома, безумно погнутые крыши, груды щебня, все обломки войны.

"Где бы ты хотел быть?" Ахмад Хан резко сказал.

"Я хочу быть в деревне. Куда я могу двигаться после выстрела, где я не в ловушке, как был в пещере. Я хочу тяжелые пулеметы, по одному с каждой стороны долины... - Барни сделал паузу, пристально глядя в лицо Ахмад хана. "Со мной тебе лучше, чем без меня?" Один вертолет, стоило ли это того, что случилось с деревней?'

"Когда вы очистите долину от полетов на вертолетах, тогда я расскажу вам, что было стоящим".

Ахмад Хан отошел от Барни. Группа мужчин ждала его. Они были на открытом месте, на виду у кружащего "Антонова". Они преклонили колени в молитве.

Барни наблюдал, затем повернулся, поманил Шумака и мальчика и повел их в деревню.

"Они убили его своими руками и камнями". Она выплюнула в него эти слова.

Миа Фиори стоит, уперев руки в бедра, широко расставив крепкие ноги, и ее рот кривится от отвращения.

Барни сидел у стены каменного дома, положив на колени гранатомет Redeye.

"Они бы даже козу не убили так, как убили того человека".

Барни увидел багровый гнев на ее щеках.

"Ты приходишь сюда со своим самомнением ... Ты ничем не лучше примитива. Если ты участвуешь в этой народной войне, то ты дикарь. Они забили его камнями до смерти! Христос, он посмотрел на меня, он надеялся, что я спасу его.'

"Он летал на боевом вертолете", - сказал Барни.

"Ты знаешь, где он сейчас?"

"Мне не нужно знать, где он сейчас".

"Он там, где их мусор ... он заодно с их грязью. Вы знаете, что это за мусор. Это послед, это shit...it вот где личинки и болезнь. У тебя что, нет кодекса? Разве у симпатичного маленького европейского солдата нет кода для своего заключенного? Разве ты не принесешь ему выпить, не устроишь его поудобнее и не проследишь, чтобы его накормили? Разве ты не защищаешь его от животных? Господи, он был твоим пленником! Ты поверг его. Где ты был, ублюдок, когда женщины отрывали ему яйца? Они не разрезали их, они стянули их с него. Ты сбил его, ты был ответственен. И где ты был? В миле отсюда, на животе, в пещере. Меня от тебя тошнит.'

Барни встал. Он взял Мию за плечи. Она не отстранилась. Ее гнев был исчерпан.

"Они вернутся сегодня днем", - сказал Барни. "Возвращайся в пещеры".

Он отпустил ее. Она отвернулась от него и, рыдая, убежала прочь.

Шумак наблюдал и слушал.

"Глупая сука ... Где она, по ее мнению, находится?"

"Отвали", - сказал Барни.

Глава 17

Яркие цвета, ниспадающие каскадом с предвечерних небес.

Демонстрация танцующих, падающих огней, как будто это был торжественный прием, а не поле битвы при Атинам.

Из устьев пещер бойцы наблюдали за вспышками, из более глубоких ниш женщины и дети видели синие, зеленые и красные огни, спускающиеся с вертолетов.

Барни и Шумак заняли место в приземистом каменном зернохранилище, построенном у скалы к западу от долины. Барни не знал, где Ахмад Хан позиционировал себя, но Шумак должен был знать. Шумак взял на себя ответственность быть координатором стрельбы Redeyes. Когда Барни требовал прикрывающего огня из ДШК, Шумак передавал сообщение. Шумак, ветеран Кхе Сан и Первой пустыни, нашел нового офицера, о котором нужно заботиться.

Они наблюдали, как вспышки поднялись до огненного зенита, прежде чем утихнуть.

"Только не с этими ублюдками, ты не можешь стрелять", - прошипел Шумак.

"Они должны были чему-то научиться..." - сказал Барни.

Вокруг деревни из пещер доносился слабый грохот автоматического огня, на который отвечали и доминировали над ним тяжелые пулеметы Ми-24 и их ракеты.

"С сигнальными ракетами нам крышка, они разнесут деревню в пух и прах".

"Каков рисунок вспышек?"

Они лежали на спинах в дверях зернохранилища. Каждый накрыл свое тело и лицо одеялом, оставив свободными только глаза. Они лежали неподвижно и близко друг к другу в маленьком дверном проеме. Рядом с Макси Шумаком была его винтовка, рядом с Барни - заряженный гранатомет.

"Вы не можете стрелять в сигнальные ракеты, они выйдут из строя и разрушатся".

"Есть закономерность", - сказал Барни.

В трех-четырех километрах от деревни вертолеты, казалось, выстроились парами в очередь для захода на посадку на Атинам. Они пришли быстро и низко. Барни удивлялся чуду, что в деревне осталось что-то, что можно было сжечь, но начались новые пожары.

"Ты видишь закономерность?"

"Я просто вижу, как этот ублюдок вспыхивает ..."

"Они стреляют из мощных пистолетов из дверей фюзеляжа. Они стреляют в километре от деревни, и они стреляют над деревней. Ищи закономерность, будь ты проклят.'

"Все, что я вижу, это пару проституток со спущенными трусиками, наблюдающих за цветами радуги".

Пулеметные очереди попали в здание через дорогу, звук падающей крыши, крошащейся в пыль сухой каменной кладки.

"Макси, разве ты не видишь..."

"Я вижу материнские вертолеты".

"Заткнись и слушай" . - орет Барни. "Возьми одну птицу, направь весь огонь на люк в фюзеляже...не позволяй этому ублюдку высунуть свой нос, разрази его гром, если он это сделает. Он стреляет не сзади, он стреляет вперед и вверх. Посмотри на него ... Он должен опираться на ремень, он должен стрелять сигнальной ракетой вперед, иначе она вылетит и упадет слишком далеко позади ...'

Голос Барни замер, заглушенный ревом вертолета над головой.

"Тебе не обязательно стрелять, не каждый раз, когда они приближаются". Предостережение от Шумака. "Жить, чтобы сражаться в другой раз, это дерьмо".

"Они нашли что-то новое, они считают себя the whiskers. Ударь их сейчас, и они упадут на колени.'

"Ты должен быть честен там, ты не можешь сделать это, полагаясь на свое нутро".

"Я знаю, как стрелять".

"Ублажай себя, герой - это твоя задница".

- Не следующая пара, а пара после этой. Каждое ружье в деревне справа от летящей птицы, той, что летит справа от пары.'

"Ты должен стоять там и смотреть им в лицо, ты должен быть на виду. Это то, чего хотят от тебя матери. Для чего они здесь, вытащить тебя на чистую воду. Разве ты этого не видишь?'

"Они будут на коленях, Макси".

Шумак ушел. Выбегаю из дверного проема, перепрыгиваю открытую канаву, падаю в дверной проем напротив. Навострив ухо, затем убегает за угол. Колебался на углу, затем ушел.

Для чего, Барни? Уничтожить вертолет, вот для чего.

Что это за идиотская причина? Единственная причина ... потому что вертолет находится над деревней и крушит ее, превращая в кашу.

Как в игру вписывается зачистка вертолета для ученых из MOD's? Нигде не помещается, квадратный блок в круглом отверстии.

Он увидел Шумака, наполовину завернувшего за угол здания через дорожку и за водостоком. Готов к броску, ждет своего часа. Все в порядке с Шумаком. Он отправился туда, где шли бои, он купил билеты в один конец. Любое место, где Сэму пинали в зад, было достаточно хорошим полем боя для сержанта Шумака. Везучий ублюдок. Ты высокомерный ублюдок, Криспин. Должен был быть. Нужно было быть самонадеянным ублюдком, чтобы стоять на открытом месте и стрелять из Redeye в горячий металлический выхлоп двигателя боевого крейсера Ми-24.

Барни почувствовал, как теплый воздух, задыхаясь, коснулся его горла, он почувствовал холодный сквозняк в животе. Его дед испытал бы такую же дрожь, тот же трепет, тот же холод. Боже, он был напуган...

Шумак нырнул рядом с ним. "Это следующий, который появится, весь огонь на люке в фюзеляже, как вы и хотели".

Барни заставил себя подняться на ноги. Слаб в коленях, нетверд в руках. Он топнул ногой, чтобы дисциплинировать свое тело. Он держал пусковую установку поперек груди.

Он почувствовал, как коготь дернул его за рукав рубашки. Шумак показывал вдаль по тропинке, через поля, через сады шелковицы и ореховых деревьев. Он увидел приближающиеся два вертолета. Он увидел языки пламени из пулеметов. Он увидел великолепие ярких цветов. Он прочитал беззвучные слова, слетевшие с губ Шумака.

"Удачи, герой".

Он стоял один в центре дорожки. Он поднял гранатомет Redeye к плечу, почувствовав, как его вес впивается в кость. Его большой палец нажал на выключатель охлаждающей жидкости аккумулятора и включил его. Он услышал низкий вой пусковой установки. Он увидел открытую дверь фюзеляжа, он увидел то, что, как ему показалось, было фигурой человека, который должен был включить сигнальную ракету, чтобы сбить ракету с толку. Беспорядочный ружейный огонь из деревни, возможно, двадцать автоматических винтовок. Затем равномерный грохот двух пулеметов ДШК. Барни увидел, как трассирующий снаряд достиг фюзеляжа.

Они видели его, пилота и стрелка.

Большое переднее орудие качнулось в его сторону, когда он стоял на месте, потрясенный взрывами вокруг него. Они заметили его слишком поздно.

Через открытый прицел его цель попала в темное отверстие выхлопной трубы двигателя. Три секунды, и вой пусковой установки превратился в крик в его ушах.

Барни выстрелил.

Другая вспышка света в небе, полоса света, чистая и непорочная на фоне серого камня и серых стен долины. Очищающий ангельский свет, устремляющийся вверх и прочь от далекого медленного спуска Самих разноцветных вспышек.

С правой стороны вертолета не было выпущено ни одной сигнальной ракеты.

Ракета врезалась в вертолет на высоте семисот футов в размытом белом сиянии.

"Иди, ты..." Крик Барни был прерван взрывом.

В моменты между моментом, когда пилот увидел бы одинокого человека с пусковой установкой, и моментом, когда он мог бы отреагировать на управление Ми-24, ракета попала в цель. Вертолет отворачивал, но высота над долиной определяла, что его движение в разреженной атмосфере будет вялым. Слишком медленно, чтобы скрыть выпускное отверстие от бешеной скорости ракеты. Шумак рванул ткань брюк вокруг своих лодыжек, пытаясь оттащить Барни обратно в темноту амбара, а Барни был прикован к вертолету и месту столкновения. Последний крен на траектории полета вертолета привел в замешательство электронику ракеты настолько, что удар пришелся по тонированному стеклу кабины пилота.

Он услышал крики, возбужденный визг моджахедов, которые были невидимы для него, рассеянные в лабиринте деревни. Он мысленно увидел зияющую дыру в фонаре кабины и осколки стекла, которые порезали и пронзили пилота. Возможно, это было из-за того, что руки пилота зафиксировали ручку управления в определенном положении, но вертолет, казалось, скользил вниз по пологой дуге к руслу реки на дальней северной стороне Атинама. Это произошло так, как будто пилот был уверен, что посадка должна быть плавной. Он мысленно увидел остекленевший взгляд на лице молодого пилота. Он увидел тело, раздетое догола и окровавленное, лежащее на куче мусора в деревне, куда приходили собаки, куда прилетали птицы-стервятники.

Они выбрались через заднее окно зернохранилища за несколько секунд до того, как здание рухнуло под дождевым облаком ракетного огня.

Пока они бежали, петляя, прижимаясь к каменным стенам, Барни услышал скрежет металла при посадке вертолета, услышал вращающийся свист винтов, который пилот не мог остановить.

Барни открутил пустую пусковую трубку, выбросил ее за спину, позволил ей скатиться в канализацию. Шумак вел. Шумак наметил почву, выбрал следующее убежище.

"Еще сто футов, и он бы победил тебя", - крикнул Шумак. "Это была удача для тебя, человек-герой. Я не тешу твое эго. Тебе повезло...'

Пока его тащили за собой, Барни задавался вопросом, почему его выбрали везунчиком, как было решено, что он заслуживает удачи.

* * *

В операционной Восемь Девять Два были установлены громкоговорители.

Те, кто слушал о вертолетной атаке на деревню Атинам, получили мало указаний на волнение пилотов, когда они летели вверх по долине к своей цели, на их нервозность, когда они выходили из-под обстрела с земли, на их восторг, когда они поднимались в безопасное место. Связь с оперативным центром осуществлялась через лаконичного и немногословного капитана фронтовой авиации, кружащего высоко над долиной на "Антонове Кольт", пловца, бредущего по воде. Слушателями были майор Петр Медев, командующий фронтовой авиацией Джелалабадской базы, полковник разведки Ростов и два техника-связиста.

Динамики были грубо настроены. Голос капитана с "Антонова" был надтреснутым и грубым, но его слова были понятны. Каждый человек в комнате слышал каждое слово, произнесенное капитаном.

Не было крика, не было крика тревоги. Это был фактический, однообразный отчет, который доносился из динамиков до их ушей.

"XJ SUNRAY сообщает, что попал... XJ SUNRAY искажает радио... Распад радио XJ SUNRAY... XJ SUNRAY теряет высоту, скорость... XJ ПОНЯЛ, цель удалена... XJ КИЛО, XJ ЛИМА выходят на стартовую позицию ракеты... XJ СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ повержен ... повторяю, XJ СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ повержен ...'

Момент, когда, казалось, молот ударил Медева. Момент, когда дыхание с хрипом вырвалось из горла командующего фронтовой авиацией. Момент, когда кулак врезается в ладонь полковника разведки. Момент, когда Ростов прижался спиной к фанерной стене, как будто хотел спрятаться. Момент, когда два техника уставились на линолеум на полу.

Микрофон был у Медева в руке. Он сжал его побелевшими пальцами. Почти удушающая рука на его горле, когда он говорил.

"Подтверждаю, что XJ SUNRAY сбит".

"XJ SUNRAY сбит, подтверждено, визуальное наблюдение...XJ СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ в ста метрах к северу от периметра деревни, вниз по руслу реки ...'

'Уничтожен ли XJ SUNRAY при посадке?'

'Negative...no огонь, никаких разрушений при приземлении.'

"В каком состоянии наземный огонь?"

"Пилоты сообщают об ослаблении огня с земли, трассирующие пули из пулеметов больше не попадали".

"Он перехитрил тебя, Медев". Вспышка презрения от полковника разведки.

"Они используют пулеметы с единственной целью, а затем заставляют их замолчать. Они больше заинтересованы в защите оружия, чем в защите деревни". Изумление командующего фронтовой авиацией.

"Ты ничему не научился? Для них важны пулеметы и ракеты. Деревня не имеет значения. Уничтожение нашего вертолета важно для них". Все та же насмешка полковника разведки.

"Тогда деревня будет уничтожена". Сдерживающий гнев командующего фронтовой авиацией.

"Кому какое дело до деревни? Нападение было совершено на одного человека, вооруженного ракетной установкой. Два авиаудара, два вертолетных удара за один день. И мы потеряли два вертолета из-за этого, из-за одного человека. Не говори об уничтожении гребаной деревни.'

"Не могли бы вы помолчать, джентльмены", - мягко сказал Медев.

В голосе Медева было что-то стальное, что-то бриллиантовое в его глазах. Все еще бледная кожа сжимает его кулак на микрофоне.

"Какова возможность спасения?" - спросил Медев у микрофона.

"XJ КИЛО, XJ ЛИМА сообщают о наземном движении в районе деревни, ближайшей к позиции XJ САНРЕЯ. Они часто используют сигнальные ракеты при прохождении на скорости над XJ SUNRAY ... они сообщают, что сейчас невозможно определить местонахождение тяжелых пулеметов.'

"Повторяю, какова возможность спасения?" Ледяная дрожь в голосе Медева.

"Пилоты проинструктировали меня передать, что они предпримут попытку спасения, которая будет включать посадку XJ ROGER рядом с XJ SUNRAY. Пилоты желают, чтобы вы санкционировали спасательную операцию.'

"Это должно быть приземление?"

"ИКС Джей РОДЖЕР сообщает, что, по его мнению, пилот ИКС ДЖЕЙ САНРЕЙ мог быть ранен в результате взрыва ракеты. Икс ДЖЕЙ РОДЖЕР считает, что видел движение в кабине пилотов, но он не может быть уверен.'

"Повторяю, это должна быть посадка?"

"Подтверждаю".

"Повторяю, крупнокалиберные пулеметы не были обнаружены?"

"Подтверждаю".

'Повторяю, считается, что пилот XJ SUNRAY может быть ранен, состояние стрелка неизвестно?'

"Подтверждаю".

Медев не посмотрел ни на одного мужчину в комнате в поисках одобрения. Кожа на его щеках задрожала. Он смотрел на карту на стене, на китайские графические символы, отмечающие местоположение района Дельта и деревни Атинам.

Четкие инструкции от Медева.

"Не ставя под угрозу безопасность любого другого вертолета, XJ SUNRAY должен быть уничтожен на земле ракетным огнем. Это немедленно, это приказ. После уничтожения XJ SUNRAY миссия завершена.'

Медев смотрел в окно операционной на восток, в сторону заходящего послеполуденного солнца. Он обернулся, посмотрел теперь в лицо полковнику разведки и увидел опущенные глаза и повернутую голову. Он снова повернулся лицом к командующему авиацией, стоявшему впереди, и ему показалось, что этот человек вот-вот заплачет.

Он услышал голос капитана в аппарате "Антонов корректировщик", далекий искаженный голос. "Пилот XJ РОДЖЕР просит соединить его с вами напрямую ..."

"Отказался".

Он положил микрофон. Его рука онемела. Он помассировал пальцы, чтобы вернуть им чувствительность. Он мысленно увидел пилота Алексея. Он протянул руку, чтобы ухватиться за край стола перед собой. Он мысленно увидел молодое лицо пилота, который в тот день забрал вертолет XJ SUNRAY с базы в Джелалабаде.

* * *

После наступления темноты Барни отправился к обломкам боевого корабля.

В деревне не было факелов, работающих на батарейках, их освещали сальные палки с матерчатыми наконечниками и старые масляные лампы hurricane.

Ахмад Хан дал Барни час на то, чтобы поработать над вертолетом. Через час его собственные люди должны были прийти, чтобы снять с упавшей птицы все, что могло им пригодиться. Барни достал из рюкзака фотоаппарат Polaroid с застежкой из дюжины лампочек-вспышек.

Двое мужчин из деревни и Гул Бахдур несли факельные шесты. Шумак держал ржавую лампу.

В том, что он делал, было что-то кощунственное, подумал Барни, забираясь внутрь искореженного корпуса вертолета. Он был похож на человека, который копается в только что засыпанной могиле, когда заползал в мерцающую тень кабины пилота.

Трижды он фотографировал органы управления в кабине, затем еще одну фотографию радиоаппаратуры, встроенной рядом с ногами пилота. Вонь авиационного топлива, это было удивительно, что пожара не было, и этим ублюдкам лучше держаться подальше с посохами. Ученые-ботаники взбесились бы, когда эта партия попала в исследовательские лаборатории Фарнборо.

То, что он взял из кабины пилотов, он сначала сфотографировал. Круглая панель отображения радара, руководство по полетам, разорванное пулями, брошюра по радиосвязи, карта полетов из-под целлофановой обложки на колене пилота. Тело пилота было скованным из-за ночного холода, неудобно передвигаться в тесной изогнутой кабине.

Он вспомнил инструкции, которые он дал мальчику, давным-давно, за пределами Пешавара, когда он обучал тринадцать погибших мужчин...

Под сиденьем стрелка, за бронированными дверями, находится стационарный отсек со стабилизированной оптикой для обнаружения и сопровождения цели. Рядом с этим находится антенна наведения радиокомандования. Над сиденьем стрелка расположен датчик скорости подачи воздуха на низкой скорости.У него были чертовы нервы, когда он говорил им эту тарабарщину.

Он мог спуститься мимо ботинок пилота в кабину стрелка, наполовину засыпанный и утрамбованный. Там труднее работать. Он понятия не имел, о чем просил соплеменников, когда передавал просьбы Фарнборо. Бедняги ни за что не смогли бы справиться с электронными хитросплетениями в темноте, при свете лампы, в разрушенном корпусе самолета.

Он тщательно снимал, отламывал, отвинчивал, очищал части оборудования, передавал их вместе с разноцветными проводками Шумаку, который передавал их мальчику.

Он находился на северной окраине деревни, когда вертолет снизился, чтобы атаковать своего сбитого товарища. Шумак был рядом с ним, и когда они лежали вместе. Шумак без комментариев передал ему одноглазую подзорную трубу, которая была прикреплена к его шее. Он сосредоточился на пилоте, он видел, как его голова запрокинулась вверх при первых залпах. Ублюдок знал. Ублюдок понял, что смерть наступила от рук его собственных товарищей по кают-компании. Барни знал почему, Шумак знал почему. Это было измерение войны, о котором Барни Криспин ранее не знал. Не знал этого, потому что он не ходил во время боевого затишья к куче мусора в деревне и не видел раздетого догола тела предыдущего пилота, предыдущей жертвы. Что-то ужасающее, когда друг счел более милосердным обстрелять своего человека, чем позволить ему живым попасть в руки союзников Барни Криспина.

Барни вышел из вертолета, забрался на верхнюю часть фюзеляжа, чтобы сделать последний снимок крепления несущего винта.

Там была дюжина фотографий, удостоверение личности погибшего пилота, пять страниц технических заметок, одеяло, набитое оборудованием. Он увидел ожидающих людей, которые должны были разобрать пулемет основного вооружения и ракеты, которые должны были выкачать оставшееся топливо. Это было то, для чего он был послан. Он взял углы одеяла, связал их вместе. Он полагал, что должен был испытывать определенную степень удовлетворения. Он выполнил свою миссию.

Шумак пошел с ним, мальчик позади. Они пошли по грубым и рыхлым камням обратно в деревню. Огромная чернота вокруг них в отсутствие луны.

"Ты сейчас уйдешь?" - спросил Шумак.

"Я сделал то, для чего меня послали".

"Значит, ты выйдешь".

"У меня есть то, за чем я сюда пришел".

"У тебя есть еще четыре красных глаза".

"Они выходят со мной", - сказал Барни.

"Мне бы не помешали красные глаза".

"Они идут со мной". Барни почувствовал, как рука Шумака коснулась его руки. Он не мог видеть его, только чувствовать его, обонять его, слышать его и представлять изуродованное войной лицо у его плеча.

"Я не мог бы взять твои ботинки?"

Барни улыбнулся, не смог сдержаться. "Там, наверху, есть две пары летных ботинок, если тебе повезет, одна будет десяткой".

"Твоя задница все еще цела, для тебя самое время уволиться. Если бы мне было все равно, что происходит, я бы, наверное, ушел сам.'

"Макси, я солдат, меня послали сюда с определенной целью, я не обязан слушать это дерьмо".

"Когда ты уезжаешь?"

"Когда Мэгги будет при деньгах, самое раннее после этого..."

Коготь Шумака зацепился за свободный материал рубашки на руке Барни. Он настойчиво сказал: "Заканчивай быстро, герой, выходи, как будто ты спешишь, завтра это будет плохое место для того, кому все равно".

Барни отмахнулся от него. Он позволил Шумаку идти одному обратно в деревню.

* * *

Он услышал пронзительный крик в ночи, крик боли, который был заглушен закрытой дверью. Он позволил Гул Бахдуру догнать его и прошептал свои инструкции по загрузке мула частями Ми-24 и тремя запасными трубками Redeye. Он снова услышал крик. Он знал, что найдет, и его тянуло к источнику крика. Он был солдатом, профессионалом, рядовым Специальной авиационной службы, он возвращался домой, потому что сделал то, для чего его послали, возвращался домой, чтобы встретиться лицом к лицу со всем оркестром. Он пришел в дом. В кровельной жести были дыры, и из этих отверстий исходили световые всполохи, и крик боли смешивался с более низким рычанием и стонами.

Он не мог предположить масштабы того, что он найдет. Он открыл дверь. В свете фонаря Hurricane он увидел средневековую скотобойню. Это было место бойни.

Миа Фиори была единственной женщиной. По ее распущенным волосам, длинной юбке и окровавленной блузке Барни сразу узнал ее. Ему показалось, что в комнате было пять-шесть человек, распростертых на полу на коврах и одеялах. Войдя в дверь, Барни увидел человека, который кричал. Его нога была отсечена в месте соединения с правой лодыжкой. Он закричал, потому что Миа Фиори промокнула мясисто-красную мягкую культю тряпкой, и он боролся с силой четырех мужчин, которые связывали его, и он закричал, потому что выплюнул изо рта кусок дерева, который должен был служить кляпом.

Там был мужчина, который стонал, его щеки были снежно-бледными, а в скальпе виднелась темная рана от карандаша. Был человек, который плакал, тихонько всхлипывая, и чьи руки были сложены на животе, потому что таким образом он удерживал на месте тряпки, которые были наложены на открытую рану его живота, и которые вздымались и метались в приступах его агонии.

Барни увидел еще двух мужчин с ранениями в живот, и до одного из них Миа Фиори еще не добралась, и его кишки все еще торчали из глубокой раны среди темных волос на животе. Барни увидел человека, чья рука висела свободно, бесполезная, прикрепленная к локтю мышечной нитью. Барни был солдатом, профессионалом, но он никогда раньше не видел того, что увидел в травмпункте Миа Фиори.

Ахмад Хан наблюдал за работой медсестры, ничего не выражающий, бесстрастный. Тот, кто носил красный жилет, стоял рядом с ним, а рядом с ним был человек, который прихрамывал бы, если бы пошевелился. Они наблюдали за единственной женщиной в комнате, когда она работала, как она тихо плакала, не пытаясь скрыть слезы, текущие по ее щекам, как она потянулась, не оглядываясь, за новыми тряпками, которые ей дали, как она отбросила в сторону окровавленные тряпки. Звуки криков были звоном колокола в голове Барни.

"У тебя есть то, за чем ты пришел, ты уходишь сейчас?" Ахмад Хан говорил через всю комнату, над телами павших бойцов. Человек в красном жилете шумно сплюнул на пол, человек, который прихрамывал, с открытым презрением посмотрел в лицо Барни.

Барни говорил натянуто. "У меня есть фрагменты, за которыми я пришел. Лучше, если я пойду в темноте.'

"За твой успех была заплачена цена".

"В долине четыре вертолета", - сказал Барни. "На четыре больше, чем до моего прихода".

"Я не слышал, чтобы я жаловался".

Ахмад Хан уволил его; школьный учитель отвернулся от него.

Девушка встала, плавно опустилась на подошвы своих ног. Ее лицо пылало при виде Барни, слезы текли по ее лицу.

"Ты пришел, чтобы увидеть, чего ты достиг?"

Лицо Барни было напряженным. "У меня есть три шприца с морфием, я пришел оставить их для тебя, и еще несколько вещей ..." Он сбросил с плеч свой рюкзак, шарил в глубине рюкзака.

"Зачем шпиону понадобился морфий?" Она бросила ему эти слова обратно.

"У меня есть три шприца. Если они тебе нужны, ты можешь их получить.'

"И ты уходишь сейчас, чтобы завтра быть в безопасности вдали отсюда. Ты знаешь, что произойдет завтра?'

"Я сделал то, зачем пришел". Он произнес эти слова прежде, чем обдумал их значение.

Миа Фиори перешагнула через мужчину, чья рука была почти оторвана от локтя.

Она ухватилась за рубашку Барни, которая была слишком широкой. "Все это твое , ты принес это в эту деревню ... И утром, когда ты уйдешь, они вернутся со своими вертолетами. Ты великий герой, Барни Криспин - ты храбрый боец. Господи, я восхищаюсь твоим мужеством. Если бы ты был тем, кем я тебя считал...'

"Вы хотите морфий?"

"Если бы ты был тем, кем я тебя считал, ты бы никогда не смог покинуть это место, не тогда, когда вертолеты вернутся утром".

Барни вложил шприцы ей в руку. Она отвернулась от него. Она опустилась на колени рядом с мужчиной, из живота которого вываливались кишки. Он увидел нежные, узкие очертания ее плеч. Он повернулся и вышел из дома.

Шумак стоял в темноте рядом с закрытой дверью.

- Ты уже в пути? - спросил я.

"Нет", - сказал Барни.

"Послушай, человек-герой. Тебе повезло, о чем ты не знаешь. Ты поймал педерастов, когда они были мягкотелыми, когда они были неряшливыми. Теперь их очередь учиться уму-разуму. Ты обескуражен, когда они становятся умными. Остаться, чтобы выстрелить в четырех Redeyes, это аморально для молодого парня. Ты не Макси Шумак, старый говноед. Для вас есть нечто большее, чем просто протянуть руку помощи этим матерям.'

"Возможно, нет".

"Это жалко. Что ты делаешь с этим хламом?'

"Парень собирается забрать свои слова обратно", - сказал Барни.

"С мулом?" - спросил Шумак с проницательной заботой в голосе.

"Мальчик возвращается с Мэгги..."

"У тебя один заряжен, тебе нужно нести троих. Ты далеко не уйдешь с тремя тюбиками.'

"Я остаюсь, пока не выпущу все ракеты".

"Тебе понадобится, чтобы я прикрывал твою спину, ты, чертов дурак".

"Если это то, чего ты хочешь, тогда тебе приятно это посмотреть", - сказал Барни.

* * *

Мальчик догнал Барни. Он просунул руку в сгиб локтя Барни. Не было никаких споров, никто не оспаривал решение Барни. Они говорили о том, сколько времени мальчику потребуется, чтобы пересечь горы и добраться до границы с Пакистаном, три дня. Сколько времени ему тогда потребуется, чтобы добраться до Читрала, возможно, в другой день. Он вспомнил имя человека, с которым он должен встретиться в Читрале, Говард Росситер.

Он вспомнил, где ему следует спросить о нем, в отеле Dreamland. И после этого мальчик должен был вернуться в Пешавар. После Читрала и Страны Грез роль мальчика была закончена. Барни не мог видеть его лица, не мог прочитать его выражение, когда он говорил о Гул Бахдуре, возвращающемся в лагеря беженцев.

Он спросил, когда выпадет первый снег на высоких перевалах, через которые мальчик должен пройти, чтобы добраться до Пакистана северным маршрутом. Две недели, возможно, три недели, не больше, до первого снега.

В голосе мальчика не было льстивости, никакого чувства обиды из-за того, что его высылали из долины с оборудованием с вертолета. Мальчик должен был уйти до рассвета. Барни должен был остаться в долине с четырьмя ракетами Redeye и с Макси Шумаком, чтобы присматривать за его задницей.

"Я голоден", - сказал Макси Шумак.

Прошло двадцать три часа с тех пор, как Барни ел в последний раз.

* * *

За дверью столовой Ростов поймал своего майора. Ростов бежал всю дорогу от ремонтных мастерских рядом с ограждениями вертолетной стоянки. Он побежал, чтобы поймать Медева, прежде чем тот вошел в публичный форум столовой. Поскольку он бежал, он задыхался и смог только выпалить свое заявление.

"Я только что был на семинарах...мы должны установить на вертолеты дефлектор, который уменьшит содержание горячего воздуха при его выпуске из вентиляционного отверстия двигателя ... В мастерских говорят, что конструкторы Ми-24 проигнорировали угрозу ракетного нападения, в отличие от американцев, британцев и французов, вот что они говорят.'

Теперь спокойнее. "На данный момент выхлопная труба выступает менее чем на 300 миллиметров из фюзеляжа, воздух горячий, металл вокруг него горячий, и мы принимаем удары на себя. Мы должны снизить качество горячего воздуха. В мастерских говорили об изготовлении перегородки для горячего воздуха. Старший сержант в мастерских говорит, что у всех американских, британских и французских вертолетов выхлопные трубы двигателей расположены сзади и в верхней части фюзеляжа, а у нас - сбоку, где все могут это видеть. Чтобы обстрелять западный вертолет, у вас на четверть меньше шансов с Redeye, чем с нашей птицей. В мастерских проектируют удлинитель к вытяжному отверстию длиной в метр, но для этого нужно получить зазор сверху.

"Было бы два эффекта. Когда воздух выходит из вентиляционного отверстия, он проходит большее расстояние через дефлекторное отверстие и, следовательно, сильнее охлаждается, это один из эффектов. Второй эффект, Redeye взрывается при контакте, боеголовка всего в килограмм HE - если взрыв происходит в метре от борта фюзеляжа, а не вплотную к нему, то урон пропорционально намного меньше. Такова идея семинаров...что вы думаете об их идее?'

"Ты знаешь, что я сделал сегодня днем?"

"Я знаю, майор".

"Я бы сделал все, чтобы не повторять того, что я сделал".

* * *

Теперь лицо Ростова было спокойным, желейный коктейль держался под контролем. - Что вы об этом думаете, майор? - спросил я.

"Вы хотите летать с дымовыми трубами на вентиляционных отверстиях. Это отличная идея. Я сожалею об одном.'

"Который из них?"

"Я сожалею о том, что, прежде чем мы подумали об этом, я потерял четыре вертолета".

"На семинарах они сказали, что никто не был там, чтобы спросить их мнения". Редкая откровенность из Ростова.

* * *

Медев вошел в столовую. Санитар подошел к его локтю и предложил знакомое бренди. Медев стоял спиной к плите. Некоторые пилоты сидели, некоторые стояли. В столовой царила атмосфера ненависти и нищеты. Каждый пилот уставился на Медева. Перед ним был длинный стол, накрытый к ужину. На столе горели две свечи, отбрасывая тени на два места, уставленных ножами, вилками, ложками и стаканами. Их враждебность нанесла удар по Медеву. Он прикусил губу, выпятил подбородок. Их страдания окружили его. Он осушил свой бокал, он почувствовал, как бренди омывает его горло. Он смерил их взглядом, каждого по очереди, юное лицо к юному лицу. У кого из них хватило смелости ответить ему? Кто из них? Думали ли они, что ему было легче, потому что он не был выше приземленного XJ SUNRAY? Неужели они думали, что было легче находиться на расстоянии ста километров от area Delta, чем присутствовать там в качестве свидетеля?

Юный лицом к юному лицу. Перейдем к молодому лицу пилота, Владди. Глаза встречаются, глаза бросают вызов.

- Вы убийца, майор Медев. - Произнесено тихо, произнесено с мягким акцентом.

Коллективный вздох в столовой, легкий шорох движения.

"Если вы меня не слышали, я повторю это снова - вы убийца, майор Медев".

"Подойди сюда и скажи это".

Владди поднялся со стула, положил журнал туда, где сидел, и подошел к Медеву. Его лицо было в нескольких дюймах от лица его командира.

"Я сказал, что вы убийца, майор..."

Медев сильно ударил его сжатым кулаком сбоку в челюсть. Пилот отшатнулся, наполовину упал, пошатнулся, удержал равновесие. Его кожа была мертвенно-бледной в том месте, где Медев ударил его.

"Хочешь МилПол?" - спрашивает Ростов, стоящий рядом с Медевом.

"Я не потерплю никакой гребаной военной полиции в своей кают-компании", - прошипел Медев.

Как будто был дан сигнал, пилоты начали двигаться к двери. Они изобразили небрежность; они не смотрели на Медева, они шаркали к двери.

"Занимайте свои места за столом", - крикнул Медев. "Сядьте на свои гребаные места!" Его голос был пистолетным выстрелом. Его приказ был подобен щелчку кнута.

Один пилот замешкался, они все остановились.

Один пилот повернулся, они все повернулись.

Один сел, они все сели. Владди прошел на свое место за столом, опустился в кресло. Одна из свечей горела рядом с домом Владди.

Медев встал в конце стола.

"Ты бы позволил одному человеку уничтожить тебя - уничтожить Восемь Девять Два?" Один мужчина наедине? Вы здесь, чтобы сражаться на войне, вы не солдаты-срочники - вы элитные обученные пилоты. Руководство нашей нации возложило на вас задачу. Мы пилоты вертолетов, а не стратеги Верховного командования, не стратеги Министерства иностранных дел. Мы летаем на вертолетах, и мы будем продолжать это делать, чтобы лететь туда, куда нас посылают. Я хочу подчеркнуть одно, джентльмены...слушай меня внимательно ... Если пони ломает ногу, это уничтожено, это добрее, это уменьшает неизбежность боли. Если кто-то из вас ранен и до него нельзя добраться, его нельзя спасти, тогда я прикажу вас уничтожить, потому что это добрее, потому что это уменьшает неизбежность боли. Если кто-то из вас настолько незнаком с условиями в Афганистане, что не понимает неизбежности боли, если вы будете сбиты, живы и покинуты, тогда вам следует отправиться утром в разведку и проконсультироваться с ними, и они охотно расскажут вам, какова судьба советских военнослужащих, захваченных бандитами. Вопросы?'

Их не было. Они съели трапезу. К полуночи большинство мужчин за столом были пьяны в притворной забывчивости.

* * *

Они съели куски нана двухдневной давности, они выпили зеленого чая, который был жидким и сладким, они пожевали наполовину приготовленную козу, которая была обезглавлена осколком бомбы. Мальчика не пригласили поужинать с дюжиной мужчин, которые ели вместе с Ахмадом Ханом, но он сел позади Барни и Макси Шумака и ненавязчиво прошептал перевод. Они рассказывали о своих боях, о своем героизме под огнем, они хвастались вертолетами, в которые попали винтовочные пули. Они не говорили ни о Redeye, ни о половине деревни Атинам, которая была разрушена. Также не обсуждалось, что Ахмад хан и люди, которые составляли его постоянный боевой состав, утром двинутся на юг по долине.

Барни ел быстро, так же быстро, как и любой из них, разламывая хлеб, запивая его чаем, обгладывая козью косточку, которую он достал из котелка. Redeye не смог сделать Барни Криспина частью этих людей. В ту ночь жители деревни Атинам спали там, где они могли найти надежную крышу, где они были защищены от горных ветров. Здание Барни в некотором роде уцелело, уцелело достаточно, чтобы в нем можно было спать. Костра не было, но, словно следуя предыдущему ритуалу, Барни и Макси Шумак расстелили свои одеяла по обе стороны от тлеющих углей.

Он услышал, как девушка кашлянула.

Он думал о ее лице, ее глазах и ее руках.

Через кучу обугленного дерева Макси Шумак злобно наблюдал. Он услышал, как девушка снова кашлянула. Он сел. "Она съест тебя, съест и выплюнет тебя кровью", - сказал он.

Барни поднялся на ноги, на мгновение посмотрел на Макси Шумака, затем подошел к закрытой внутренней двери. Он остановился у двери.

"Передай ей один от меня", - крикнул Шумак.

Барни вошел в дверь и закрыл ее за собой. Темнота в комнате. Он согнул свое тело, вытянул руку перед собой, его ладонь была низко и близко к земляному полу комнаты в качестве антенны. Она схватила его за запястье. Нежное давление, чтобы притянуть его к себе. Ее голос был шепотом, ее дыхание было рябью на его лице.

"Зачем ты пришел?"

"Поговорить".

"Почему со мной?"

"Я хотел поговорить с тобой".

"У тебя есть твой друг-мужчина, у тебя есть твой парень, у тебя есть твой друг-партизан ... Почему со мной?"

"Я хочу поговорить с тобой, потому что ты не мужчина, не мальчик и не партизан".

Барни услышал тихий, ломкий смех. "Ты хочешь меня трахнуть?"

"Нет. Нет... я не знаю.'

"Почему бы и нет? Потому что я переспала с ним, там, снаружи?'

"Потому что я сегодня убил двух пилотов..."

"Ты хочешь поплакать у меня на плече и крикнуть их матерям, что не было ничего личного?"

- Я хотел поговорить с тобой, кое с кем... - просто сказал Барни.

"Пока ты плачешь, расскажи мне, чего ты добился для деревни сегодня. В этой деревне живет семьсот человек. Они страдают от недоедания, у них корь, у них туберкулез, женщины и дети в шоке от бомбежек. Но ты не хочешь говорить об этом. И ты не хочешь говорить о людях, которых я пытался сохранить в живых сегодня вечером.'

"Я хотел поговорить с тобой".

"Потому что тебе больше не с кем поговорить?"

Ее пальцы теперь свободно лежали на его запястье, расслабились, нежно обвились вокруг него.

"Никто".

"Почему я должен быть единственным человеком, с которым ты можешь поговорить?"

"Потому что тебе не обязательно быть здесь".

"Почему ты здесь?"

"Я думал, это помогает".

"А теперь, что ты теперь думаешь?"

"Когда я увидел уничтоженные вертолеты, я подумал, что помогаю. Когда я увидел, что случилось с деревней, тогда я не знал.'

"Мне сказали, что вы забрали инструменты с вертолета, который вы сбили сегодня днем, с ними вы могли бы вернуться".

"У вас здесь нет лекарств, потому что у вас нет лекарств, вы могли бы вернуться".

"И это означало бы бросить этих людей".

"Убегаю", - сказал Барни.

"Показываем им наш страх".

"Рассказываю им о пустоте наших обещаний".

"Чего ты хочешь от меня сегодня вечером?" Ее голос звучал совсем рядом с ухом Барни.

"Спать рядом с тобой, спать в твоем тепле, я хочу этого".

- А утром? - спросил я.

"Утром мы отправляемся на юг, вниз по долине".

"И что происходит с деревней?"

"Я знаю, что происходит с деревней", - сказал Барни.

Барни начал садиться, начал подогибать ноги под себя, чтобы он мог стоять. Ее хватка на его запястье усилилась. Она заставила его опуститься обратно, рядом с ней. Он чувствовал жар ее тела сквозь муслиновый хлопок ее блузки, он чувствовал очертания ее ног на своих бедрах. Он лежал на сгибе ее руки, и все это время она держала его за запястье.

Он спал сном без сновидений, мертвым сном.

* * *

Ахмад Хан, человек в красном жилете и человек, хромающий из-за поврежденной ноги, работали вместе. Они подняли раненых, которым оказывала помощь медсестра, так что их тела образовали большую плотную массу в центре комнаты, и пока они несли их, они шептали им о Саде Божьем и славе джихада. Они обещали победу, далекую, но верную победу, и они рассказали о том, как имена мучеников будут помнить и передаваться от старых бойцов молодым. Это были печальные влажные глаза, которые смотрели на Ахмада Хана, и на мужчину в красном жилете, и на мужчину с безвольными, спокойными, терпеливыми глазами, когда их осторожно подняли.

Когда работа была закончена, Ахмад Хан опустился на колени, взял щеки каждого мужчины в свои руки и поднял их, чтобы поцеловать в щеки.

Он снял с пояса две осколочно-фугасные гранаты RG-42 и вложил их в руки мужчины, который закричал, когда Миа Фиори промывала рану на культе его ноги, и в руки мужчины, у которого кишечные трубки провисли через брюшную стенку, и с осторожностью продел указательные пальцы их правых рук через металлическое кольцо, прикрепленное к детонатору. Он последним вышел за дверь, после человека в красном жилете и человека, который хромал.

Он закрыл за собой тяжелую деревянную дверь, прислонился к каменной стене и стал ждать двойного взрыва.

Глава 18

Гул Бахдур покинул деревню перед рассветом.

Макси Шумак разбудил Барни. Он нашел его свернувшимся калачиком возле тела медсестры. Он грубо потряс Барни за плечо, как будто ему было неловко видеть его спящим рядом с женщиной. Она не спала, он был уверен в этом, но держала глаза закрытыми. Макси Шумак отметил, что женщина была одета, что Барни был одет. Странный мужчина ... Но он мог понять мужчину, нуждающегося в женщине после того, что Барни сделал накануне. Сбиты два вертолета, и он решил остаться и сражаться, за что заслужил пощечину. Макси Шумак трахался с детства, начал с дочери большой черной женщины наверху, маленького костлявого животного, за неделю до поездки на собачьих упряжках в Брэгг. Сейчас мало что понял, мало кому понравился вид когтя. Но он думал, что помнит, на что это было похоже, и уж точно не было похоже на то, что с ним сделала Миа Фиори. И Барни был одет, и женщина была одета.

Барни шел с Гул Бахдуром и мулом Мэгги с северного конца деревни, мимо кучи мусора, мимо обломков вертолета. Он написал сообщение Росситеру карандашом. Сверток был погружен на спину мула. Они прошли в темноте двести, триста ярдов вместе.

"И когда вы отдадите это мистеру Росситеру, тогда вы вернетесь в Пешавар".

- А ты? - спросил я.

"Я приду, когда закончу с ракетами. Гул Бахдур...без тебя ничего не было бы возможно.'

"Спасибо тебе, Барни. Пусть удача сопутствует вам.'

"И с тобой, Гул Бахдур. Мы показали им эту долину.'

Мальчик протянул руку, обнял Барни за шею и поцеловал его в щеку. И затем он исчез под стук копыт мула на тропинке в предрассветном полумраке.

Час спустя деревня ожила и была в движении.

Вооруженные мужчины Атинама, а также женщины и дети, которые были их семьями, собрали вместе свои отары коз и овец, привели их в порядок с помощью лающих собак, взвалили на спины узлы со своим имуществом и отправились в долины на склонах ущелья.

"Ты не сможешь защитить их, герой", - сказал Макси Шумак Барни. "Если ты остаешься, ты остаешься с нами. Это твоя проблема, если бы ты об этом не подумал. Ты не можешь защитить последователей лагеря, даже своим священным Красным глазом.'

По пути Ахмад-хан и его боевые силы начали отходить от деревни и спускаться по долине на юг. Барни и Шумак пошли с ними. Одна из ракет теперь была заряжена в пусковую установку и висела у него на плече, другая была пристегнута к верхней части рюкзака, его автомат АК был перекинут на другое плечо. Шумак привязал веревкой к спине две другие ракетные трубы. Раньше их было восемь, теперь их стало четверо. Барни знал, что рука Шумака болела, потому что он узнал признаки прикушенной губы, тихое ругательство, скручивающее движение руки, как будто боль была излишком воды и ее можно было стряхнуть.

Он не разговаривал с Миа Фиори до того, как они покинули деревню. Она ушла, когда он вернулся в здание после короткой прогулки с Гул Бахдуром. Она была бы с женщинами, детьми и их немногочисленными мужчинами. Шумак наблюдал, как он вошел в большую комнату, подошел к внутренней двери и заглянул внутрь, увидел разочарование и промолчал.

Чувство неудачи охватило Барни, когда они покидали деревню. Он будет скучать по дерзости и компании мальчика и сомневался, что когда-нибудь увидит его снова. Он будет скучать по холодной, изношенной красоте этой женщины и сомневался, что когда-нибудь встретит ее снова, но Красный Глаз был его хозяином. Еще предстояло завершить работу вдали от домов, полей и фруктовых садов Атинама. Барни был обучен подробным методам контрподрывной деятельности. Большая часть задач Специальной воздушной службы была направлена против закоренелых партизан - Малайзия, Радфан, Маскат, Южная Арма - теперь он играл роль партизана. Он оценил доводы, которые увели Ахмад хана из деревни, мог понять, почему деревню следует оставить на произвол судьбы. Он уничтожил четыре вертолета, он надеялся, что уничтожит еще четыре вертолета, и все же он испытывал чувство неудачи и незавершенности, когда уходил из Atinam.

Колонна двигалась неровной линией вдоль западного края стены долины, держась в тени скалы. Позади них было высокое, кувыркающееся облако, окутывающее вершины гор.

Шумак сказал, хмыкнув уголком рта, что будет дождь, и что если пойдет дождь, то первый снег не заставит себя долго ждать. Барни почувствовал зуд от язв на боках своего тела и под волосами на голове. Мальчик пропал, и женщина пропала, и ... Черт, если пойдет дождь, у него не будет пончо.

* * *

Старший сержант в ремонтных мастерских закупил отрезки алюминиевых труб, которые предназначались для центрального отопления новых сборных казарм, занимаемых 201-й мотострелковой дивизией. Это стоило ему ожесточенного спора с сержантом пионеров.

Другие сержанты, которые работали на Ми-24, были обычными, но люди под их руководством были призывниками, отправленными на срочную службу, и, по мнению старшего сержанта, почти бесполезными. Наблюдая за их работой, слыша стук молотков по фланцам и отверстиям для винтов, шипение сварочных стержней и треск заклепочных пистолетов, старший сержант размышлял об этой новой болезни, поразившей Восемь Девять Два. Из восьми вертолетов, которые он обслуживал, четыре пропали. Такого количества жертв никогда не было. Пришли две замены, но две облицовки пусты для всеобщего обозрения и призывники, о которых можно поболтать. Он не видел, как запускали переносную ракету класса "земля-воздух", он едва мог представить это, даже когда пытался вспомнить картинку. Когда Ми-24 пролетал над контурами земли, это было опасно для такой тяжелой птицы. Когда Ми-24 был поднят до потолка своего высотомера, это тоже было опасно. Опасность была и тогда, когда вертолеты летали в "ванне", низко в долинах, а бандиты на холмах над ними. Опасность была не редкостью, не редкостью... но потеря четырех пилотов, это было нечто большее...Он знал всех пилотов. Старший сержант гордился тем, что любой из летчиков мог прийти в его хижину рядом с облицовкой и поговорить с ним, распить бутылку пива и обсудить эффективность и маневренность. Он знал всех пилотов, они были ровесниками его сына, он считал себя их другом. Накануне он наблюдал за ними из Джелалабада. Дважды он наблюдал за тем, как они уходили, дважды он наблюдал за тем, как они входили. Дважды был дефицит.

Обычно он был снисходителен к призывнику, который работал с затуманенными глазами после вечернего пережевывания гашиша. Не в то утро, когда они прикрепили метровые трубки центрального отопления к выпускным отверстиям двигателя. Одному призывнику, ошеломленному и угрюмому, он немедленно предъявил обвинение, отправив его в камеру караульного помещения.

Работа гремела вокруг него. Он заботился о каждой детали. У старшего сержанта были лишь самые смутные впечатления о самонаводящейся ракете и подбитом вертолете. Для него было невозможно осознать уязвимость больших бронированных птиц перед переносной ракетой класса "земля-воздух". И в столовой сержантского состава говорили, что только один человек выпустил ракету. Только один человек...

* * *

Мерцающий отблеск молнии над стенами долины. Раскат грома над долиной.

Солнце зашло. Облако движется на юг, чтобы обогнать колонну моджахедов. Отдающиеся эхом раскаты грома. Вспышка молнии. Тень над всей долиной, насколько люди в колонне могли видеть перед собой. Пустынное место из скал и валунов, оврага, дерева и заброшенного поля.

Ахмад Хан шел рядом с Барни. Человек, который был школьным учителем, носил только свою автоматическую винтовку. Его походка была свободной, рядом с более тяжелыми шагами Барни, который был отягощен пусковой установкой и запасным ракетным ящиком.

Барни нарушил их молчание.

"Как долго ты живешь в долине?"

"Я пришел, когда моего отца три года назад забрали в тюрьму Пули-Чарки ... Он умер там".

"Как долго ты останешься?"

"Пока это не будет закончено. Я уйду, когда уйдут Советы.'

"У них сто тысяч человек. У них есть танки, бомбардировщики и вертолеты. Как ты можешь заставить их уйти?'

"Нашей верой, нашей верой в ислам".

"Наступает время, когда, если ты не победил, значит, ты потерпел поражение".

"Если они тоже не победили, то, возможно, это они потерпели поражение".

"Ваши люди голодают, они не могут обрабатывать поля, они не могут собирать урожай. Это победит тебя.'

"У нас есть пища ислама. Это ничто для вас, это ничто для Советов. Для нас это все. Это священная война, джихад поддерживает нас.'

"У Советов есть города и поселки, а также главные дороги вашей страны. Как их можно победить?'

"Мы победим, возможно, еще долго после того, как вы уйдете. После того, как вы забудете все приключения, которыми наслаждались в нашей стране, мы победим.'

"Как ты узнаешь, когда начнешь побеждать?"

"Я буду знать, что мы начали побеждать, когда мне больше не придется смотреть в небо в поисках их вертолетов".

"Я привез только восемь ракет..."

"Не придавай себе слишком большого значения, англичанин", - сказал Ахмад Хан. "Мы победим с тобой, мы победим без тебя. Ты бабочка, которая пересекает наш путь, ты с нами, и ты не с нами. Мы будем здесь еще долго после того, как вы покинете нас...мы забудем тебя.'

"Если я злоупотребил гостеприимством ..."

"Когда вы выпустите последнюю из ваших ракет, на следующий день вы злоупотребите вашим гостеприимством".

Ахмад Хан легкой походкой убежал в переднюю часть колонны.

* * *

"В Кабуле обеспокоены уровнем ваших потерь..."

"И так должно быть, сэр".

"Не перебивайте меня, майор Медев..." - Резкий выговор командующего авиацией фронта. "В Кабуле их смущает маркировка на отправленном им ракетном снаряжении. Американского производства, но с перекрашенной израильской и иранской маркировкой, тем не менее, ракета прилетела из Пакистана, и, похоже, ее выпустил белый европеец или американец. Оценка в Кабуле заключается в том, что ракета предназначалась для использования афганскими бандитами, но теперь находится в ведении этого наемника. Кабул считает, что ракета была выпущена, чтобы сбить Ми-24 для зачистки оборудования. Это был бы приз исключительной ценности. Вертолет прошлой ночью не загорелся, можно предположить, что возможность ограбить вертолет была использована и что цель миссии наемника была достигнута.'

- Что у него больше нет причин находиться в долине?'

"Это presumption...as Я сказал. В Кабуле обеспокоены вашими потерями. Четыре вертолета за одну неделю...'

"Четыре пилота за одну неделю", - мрачно сказал Медев.

Потери в районе Дельта выхолостили нашу программу патрулирования. Я не могу допустить ситуации, когда изо дня в день зона Дельта имеет приоритет над всеми другими рейсами. Твоя нынешняя сила в ...?'

'Шесть. Шесть вертолетов.'

"Из Кандагара прибывает эскадрилья в полном составе, шестнадцать боевых кораблей".

"Я хочу район Дельта".

- А новая эскадрилья? - спросил я.

"Где пожелаете - в любом другом месте, в любой другой долине".

"Способна ли ваша эскадрилья, то, что от нее осталось, поддерживать присутствие над районом Дельта?"

Хриплый надрыв в голосе Медева. "Очень способный, сэр".

"Способны ли вы сами, майор Медев?"

Если бы это не был командующий фронтовой авиацией, его непосредственный начальник, Медев подумал, что вышиб бы из него все дерьмо.

"Я способен".

"Я слышал о чем-то близком к мятежу в вашей столовой".

"Это ложь..."

"Осторожнее, майор".

"Я довожу до вашего сведения, что у нас есть дело в той долине".

Месть - опасное занятие для дорого обученных пилотов, для дорогих вертолетов. Завтра утром десантный полк будет переброшен на северную оконечность долины, в Атинам...'

"Для чего?"

"Чтобы наказать деревню, где были уничтожены два вертолета". Доля сарказма от командующего фронтовой авиацией. "Существует более масштабная война, Медев, чем твоя личная война за гордость".

* * *

Они сказали ему, что их зовут Аманда и Кэти.

Он сказал им, что его зовут Говард Росситер, что друзья зовут его Росс.

Ему, конечно, не следовало заводить разговор в общественном месте, тем более в магазине, где он покупал продукты. Они опередили его, когда он ждал, чтобы заплатить за три банки, буханку хлеба, зубную пасту и одноразовую бритву. Они были достаточно молоды, чтобы годиться ему в дочери. Симпатичные малышки с загорелыми лицами и прядями волос, падающими на плечи. Английские девушки жестко трахаются в северном Пакистане. Дома он назвал бы их "хиппи", и если бы он был со своими собственными детьми, когда увидел их, он бы выступил с критическим анализом отсутствия стандартов и дисциплины у молодого поколения. Но Говард Росситер был в Читрале и одинок.

Он сам не слишком хорошо справлялся со стандартами и дисциплиной. На его лице была щетина, а волосы были слишком длинными и нечесаными. Его брюки потеряли свои складки. Его ботинки были грязными. Они неплохо с ними обошлись, подумал Росситер. Ему нравилось, как они копались в кошельке в поисках монет для своих двух буханок, ему нравились длинные развевающиеся юбки и выглядывающие накрашенные ногти на ногах. Ему понравились шарфы, которые были наброшены на их плечи. Ему нравились блузки, которые они носили, и прыщи на выпуклостях, которые говорили ему, чего они не носили...Держись, Росситер.

Они бы посмотрели на него, они бы задались вопросом, откуда свалилась эта кукушка. Немного переборщил с тропой юнца, не так ли? Немного мимо тропы хэш-хиппи в Катманду. Он сказал "добрый день" в своем лучшем клипе для Уайтхолла и с улыбкой на лице, и они разразились хихиканьем. Но они ждали на изрытом колеями тротуаре, пока он заплатит свои деньги и последует за ними.

Любопытство, предположил он.

Это были Аманда и Кэти. Он был Говард Росситер, и друзья звали его Росс.

Подходили к концу шесть месяцев, в течение которых они путешествовали по Непалу и Кашмиру, а теперь нелегально попали в Пакистан. Росс проводил некоторое исследование, вот как он это назвал.

"Вы очень молоды, чтобы быть здесь".

"Мы закончили школу", - сказала Аманда.

"Сдал экзамены на "Отлично"?"

"Господи, только не в такой школе", - сказала Кэти.

Росситер знал этот акцент. Он знал такой тип девушек. Иногда чиновника его уровня в Министерстве иностранных дел забирали на выходные, чтобы провести брифинг в доме заместителя госсекретаря, в сельской местности Хэмпшира, Сассекса или Глостершира. У всех них были дочери, которые растягивали слова с таким акцентом.

"Где ты остановился?"

"В данный момент разбиваем палатку".

"В такую погоду?"

"У тебя есть идея получше?"

Следующие десять минут Говард Росситер из Министерства иностранных дел и по делам Содружества болтал с двумя восемнадцатилетними подростками. Но тогда все в его поведении шокировало бы тех из его работодателей, которые ранее использовали его имя как лозунг надежности.

"Возможно, мы еще увидимся", - сказал Росситер.

"Если бы ты хотел покурить".

"Если тебе когда-нибудь станет одиноко".

"Если я захочу покурить и если мне будет одиноко", - сказал Росситер.

"Что ты исследуешь, Росс", - спросила Аманда.

"Обрывки".

Они бы разбежались, как чертовы гремучие змеи, эти двое. Любая симпатичная девушка из привилегированных классов в глазах Росситера превращалась в гремучую змею. В этом и заключалась чертова проблема, все это было в чертовом разуме. За исключением медсестры в Пешаваре ... Этого не было в мыслях, это было у него на коленях в его кровати, пока Барни Криспин не сделал знаменитое появление. Он не думал о Барни полдня. Опускаются тени, пора ночному менеджеру заступать на дежурство в Стране грез. Время подумать о капитане Криспине.

"Господи, он, наверное, шпион", - сказала Кэти, и все они рассмеялись.

"Скоро увидимся", - сказал Росситер.

"Ты выглядишь так, как будто тебе не помешало бы покурить".

"Ты выглядишь достаточно одиноким".

- Возможно, в другой раз... - и он поспешил своей дорогой.

Одно дело думать об этом, другое - делать это. Если подумать, то прелестные маленькие сиськи, сладкие маленькие попки, увидят его через пару дней, ожидая весточки от Барни. Тени, падающие на улицы Читрала. Огни джипов Toyota рассекают мрак. Небольшой дождь и облака, обещающие больше. Он столкнулся с представителем племени, стариком в белых широких брюках и расшитом жилете, с очками, сидящими на носу. Он попытался принести извинения. Старик уставился на него так, как будто английскость в голосе Росситера никак не подходила к другой его части. Он облажался, не так ли? Он отказался от пенсии и зарплаты, поскольку вы получаете облагаемую налогом зарплату. И все ради Барни Криспина, который был в тылу с гранатометом Redeye. Попробуйте рассказать Перл, детям, соседям и персоналу FCO.

Он задавался вопросом, на что был бы похож дым. Он задавался вопросом, как Аманда и Кэти справятся с его одиночеством.

В отеле Dreamland для него не было сообщения.

* * *

Черной машины и шофера было достаточно, чтобы на Ларчвуд-авеню зашевелились кружевные занавески. В Росситерах не было ни одной смерти, и никто из соседей не собирался устраивать свадьбу, о которой знал бы кто-нибудь из соседей. Уличные фонари были включены, они отбрасывали достаточно света, чтобы наблюдатели могли видеть, как бригадир направляется из своей машины к парадным воротам дома No 97. Бригадир носил нашивку-тройку, а под отворотами отглаженных брюк его черные ботинки были начищены до блеска. Он смотрел на входную дверь в поисках света, и поэтому не увидел собачьего беспорядка на своем пути. В глубине за матовым стеклом мерцал свет. С одной стороны дорожки была заросшая клумба, а с другой - квадрат нескошенной травы, усыпанный одуванчиками ... А деревянные элементы нуждались в небольшом количестве краски. Он позвонил в колокольчик, услышал звон и задумался, сколько Росситер зарабатывает за год.

Дверь открылась, и перед бригадиром предстал мальчик-подросток. Волосы мальчика были короткими и зачесаны наверх, как модная щетка. Мальчик оглядел его с ног до головы.

"Кто ты?"

- Фотерингей, бригадный генерал Фотерингей. - Он мило улыбнулся. "Ваша мать дома - миссис Росситер?"

"Мама ... Здесь мужчина", - крикнул мальчик в конец коридора, а затем нырнул в переднюю комнату и закрыл дверь. Он стоял один. Он посмотрел вниз, на свои ноги. Черт возьми, собачье месиво измазало ковер и каблук его ботинка.

Он вернулся на улицу, вытирая подошву и каблук о траву, когда увидел, что она подошла к двери.

"Да".

"Миссис Росситер?"

"Я миссис Росситер".

Он действительно не знал, что ожидал найти, когда принимал решение съездить к ней. Она была маленькой, выглядевшей усталой женщиной, в ковровых тапочках и фартуке. У нее были резиновые перчатки. В ее волосах пробивалась седина. Бригадир удивил самого себя: на мгновение он почувствовал симпатию к этой женщине.

"Могу я вернуться?"

Они стояли в зале вместе. Она больше не приглашала его. Она посмотрела на него так подозрительно, как будто он пришел проверить телевизионную лицензию.

"Это касается вашего мужа, миссис Росситер".

"Что он сделал?"

"Я уверен, вы знаете, что ваш муж был в командировке в министерстве иностранных дел и Содружестве. Он пропал без вести, миссис Росситер, - выпалил бригадный генерал. "Мы не знаем, где он".

"Откуда мне знать, где он?"

"Я хотел узнать, получили ли вы какие-нибудь открытки", - запинаясь, сказал бригадир.

"От него? Когда у нас вообще были открытки?'

"Если бы у вас было какое-либо общение с ним, если бы он дал какие-либо указания на то, что он думает ..."

"Для него самое подходящее время начать". И затем: "С Россом все в порядке?"

"У меня нет причин думать, что он не ... Он просто пропал без вести. Я могу сказать вам под строжайшим секретом, миссис Росситер, что он пропал при довольно странных обстоятельствах. То есть в вопиющем игнорировании самого четкого указания вернуться домой.'

"Росс пропал без вести...?"

Он видел, что она сдается, он видел, как подрагивает ее горло и как она прикусывает губу. Он был дураком, что пришел. "Но вы ничего не слышали от него?"

"Мы никогда не слышим, не тогда, когда он в отъезде. Он никогда не говорил с нами о своей работе, даже когда был дома, никогда не говорил. С ним все в порядке, ты уверен...?'

Бригадир пусто улыбнулся. "Я уверен, что с ним все в порядке. Я уверен, что тебе не о чем беспокоиться. Там будет объяснение. Как только я получу известие, вам сообщат. Это обещание. ' Он пятился к двери. "Я очень сожалею, что побеспокоил вас".

Он позволил себе уйти. Он услышал ее рыдания через матовое стекло и осторожно вернулся к своей машине.

Росситер был человеком бригадира, и бригадир ничего о нем не знал. Он поставил бы свою лучшую лошадь, что Росситер выполнил бы все данные ему чертовы инструкции. Либо Росситер был мертв, либо он потерял бы лошадь, которую любил.

* * *

Мальчик шел целый день, он будет идти большую часть ночи. Без мулов он не смог бы предпринять форсированный марш по высокогорным перевалам и плато, который привел бы его между деревнями Вайгал на юге и Камдеш на севере. Подъем и спуск, подъем и падение, долина и утес. Теперь, когда солнце скрылось за горизонтом и свет померк, на тропинке перед ним виднелся лишь случайный серый отблеск, когда облако рассеивалось, открывая окно для луны. Инстинкт и память удерживали его на пути.

Через несколько часов после наступления темноты Гул Бахдур получил подтверждение того, что он выбрал правильный путь, тот, который приведет его между населенными пунктами в этой дикой местности. Караван людей, мулов, лошадей и снаряжения подошел к нему. Сначала жуткие голоса призраков, и скрежет копыт, и ни лиц, ни зверей, которые сочетались бы со звуками, пока он не оказался рядом с ними. Гул Бахдуру дали хлеба пожевать и немного сушеных фруктов, и он рассказал об уничтожении четырех вертолетов, и он сказал, что воздушных патрулей в долине впереди было мало и что, когда прилетели вертолеты, они были в составе эскадрильи.

Он услышал, как фургон, натягиваясь, поскрипывая, удаляется от него в темноту. Он чувствовал себя мужчиной. Он верил, что прошел испытание посвящения во взрослую жизнь. Он принес новости о сражении, новости о четырех сбитых вертолетах. Прошел легкий шквал снега. Его одеяло было туго натянуто на плечи, его тело было надежно защищено от ветра боком мула.

* * *

Макси Шумак потряс Барни за плечо.

Это был свет. Он проспал до рассвета.

Шел дождь, мелкий и приторный. Барни вздрогнул. Покрывающее его одеяло поблескивало от блеска капель. Его желудок заурчал от голода. Как только он проснулся, он увидел склонившегося над ним Шумака, вспомнил скальный овраг, в котором он спал, и болезненный зуд от струпьев вшей ожил на его теле. Урчание в животе и другой шум, новый звук.

"Я бы дал тебе поспать, но ты должен был посмотреть шоу", - сказал Шумак.

Вертолеты колонной пролетели высоко над долиной.

"Ми-8, мы привыкли называть их Hips, могут перевозить до тридцати человек каждый".

Он увидел боевые корабли сопровождения по флангам.

"Только одно место, куда все направляются".

Он видел каскад сигнальных ракет, падающих при регулярном снижении с Ми-24.

"Дети учатся".

"Только в одном месте?" - тихо спросил Барни.

Конвой шел на максимальной скорости, по оценкам Барни, его потолок был в 3000 футах над ним. Пусковая установка Redeye была у него под одеялом, пока он спал, но теперь она была влажной, размазанной и промокшей. Он вытер его рукавом, но не приложил никаких усилий, чтобы вооружить его.

"Дай мне свой бокал".

Шумак порылся в кармане рубашки в поисках подзорной трубы.

"Как вы говорите, малыши учатся ... У них есть дефлекторные трубки на вентиляционных отверстиях двигателя. Мне придется быть ближе, с каждым разом, черт возьми, все ближе, все большим ублюдком ...'

"Можешь взять одну?"

"Что будет с деревней?"

Шумак скривил лицо. "Они взорвут это динамитом, они сожгут это".

"А как насчет людей?"

Шумак пожал плечами. "Насколько они были умны? Если они высоко, если они остаются в пещерах, если они достигли боковых долин, тогда они мало что увидят и мало что почувствуют. Зависит от того, чего хотят Советы от этого, какой урок они рассчитывают преподать. Они могут быть подлыми ублюдками, когда у них на это хватает ума.'

"Твой ответ "да", я могу взять еще один".

"Ты думаешь о леди..."

Взгляд Барни сердито сверкнул на Шумака.

"Это чушь собачья, Барни. Она застелила свою постель, она может лечь на нее. Чего ты хочешь? Вы хотите, чтобы мы стояли вокруг и пытались сражаться за деревни, когда они собираются ввести войска в ...?' Он замолчал.

Над вертолетной колонной, над облачным покровом, раздавались звуки двигателей реактивных самолетов.

"Партизанская война, Барни Криспин, ты должен знать, что это такое. Это о том, как пригибаться, петлять и бежать в поисках лучшего дня. Ты думаешь, Конунг разозлился из-за того, что мы вступили в силу? Они побежали. Они принялись за трещины в стенах. Вот как это происходит. И то, что у тебя там шикарная попка, ничего не меняет. Понял, герой?'

"Почему бы тебе не отвалить, Макси".

"Ты даже не трахнул ее, не так ли?"

"Я могу сам полететь на вертолете".

"Лучше бы ты был не один, Барни". Мягкая любезность от Шумака. "И девка не стоит того, чтобы мы косились друг на друга. Послушай сюда, герой, если ты начинаешь проявлять эмоции по поводу драк, личного характера, то ты по уши в дерьме, ты и все носильщики сумок, которых ты собрал.'

"Если бы вы могли достать мне два РПГ на восточной стороне ..."

- Ты будешь карабкаться по западной стороне?'

"Правильно".

"И заберешь их на обратном пути?"

"Правильно".

"Не придирайся ко мне, герой, и не мешай тому, что ты хочешь здесь сделать, что бы это ни было ... потому что я собираюсь быть рядом с тобой, и если ты гадишь из-за задницы, то с меня вместе с тобой снимут скальп".

Они оба улыбались. Шумак пробил себе дорогу в жизнь Барни. Он был бездомной собакой, которая подошла к кухонной двери, и нищего ни за что не прогнали бы в сторону.

"Просто достань мне два РПГ на восточной стороне".

* * *

Утром они были в деревне Атинам, сопровождая птиц, перевозящих войска, и вернулись в Джелалабад. Ближе к вечеру, все еще извергая сигнальные ракеты и надев свежевыкрашенные дефлекторы вентиляционных отверстий двигателей, они вернулись в Атинам, чтобы забрать большие Ми-8.

Позади них, когда они летели на юг по долине, была деревня, где две роты воздушно-десантных войск проделали огромную работу. Жестокая, кровавая работа.

Они были высажены рядом с деревней на дне долины, также на крыше долины. Они обезопасили боковые долины и ущелья у водопадов, они очистили те пещеры, которые были рядом с деревней. Жестокая, кровавая работа.

К концу дня уровень облачности снизился. Вертолетный конвой летел под облачным потолком на полной мощности. Сигнальные ракеты были великолепны в тот ранний вечер.

Любой свет мог появиться в тот ранний вечер, любая вспышка пламени.

На них не напали. Они не подвергались наземному обстрелу ни в деревне, ни по дороге туда, ни на обратном пути. Они сопровождали мясников, возвращавшихся после долгого рабочего дня. Пилотам боевых кораблей было нечем гордиться.

Реактивный противотанковый гранатомет, РПГ-7, является самым маленьким и наиболее широко используемым противотанковым гранатометом, используемым советскими вооруженными силами и их союзниками-сателлитами. Благодаря захвату у разбитых подразделений советской и афганской армии это оружие стало стандартным снаряжением в арсеналах моджахедов. При выстреле РПГ-7 испускает яркую вспышку, сигнализирующую о воспламенении ракеты.

В тот вечер, в тени долины, во мраке дождевых облаков, вспышка была бы белым светом, легко заметным. При беглом взгляде через изогнутые перекосы в крыльях фонаря кабины Ми-24 воспламенение РПГ-7 могло создать впечатление неисправного запуска ракеты Redeye.

Шумак разговаривал с Ахмадом Ханом. Ахмад Хан теперь разговаривал с человеком, который носил красный жилет, и с человеком, который прихрамывал при ходьбе.

"Вы наш лидер, и мы говорим вам, поскольку у нас есть право сказать вам, что вы слишком много даете этому неверующему", - сказал человек в красном жилете.

"Это как если бы вы предоставили ему право выбора вашей тактики, когда вы наносите удар, как вы наносите удар", - сказал человек, который прихрамывал при ходьбе. "Он - яд в твоем разуме".

"Единственным местом в долине, где мы были уверены в еде и некоторой безопасности, была деревня Атинам, и из-за неверующего Атинам разрушен".

"Тебе не следовало предлагать ему свое гостеприимство".

"Он должен был стать пищей для орлов".

"Он не остался, чтобы помочь нам".

"Он остался, чтобы прелюбодействовать с женщиной".

"Он уничтожит вас, как уничтожил Атинам", - сказал человек в красном жилете.

"Он уничтожит нас всех", - сказал человек, который прихрамывал при ходьбе.

Ахмад Хан не произнес ни слова во время обвинения Барни Криспина. Теперь он раздраженно махнул рукой, призывая к тишине. Он заговорил отрывисто. "Вы будете стрелять из пусковых установок. Он сказал, что до его прихода в моей долине не было сбитых вертолетов. Вы откроете огонь из пусковых установок по моей команде. Там, где я никого не убил, он уничтожил четыре вертолета в моей долине.'

Дальнейших споров не было. Продолжение спора привело бы к тому, что человек, который носил красный жилет, и человек, который прихрамывал при ходьбе, отправились бы из долины на поиски нового командира.

* * *

В тот вечер, когда ширина долины составляла чуть менее восьмисот метров, два РПГ-7 были установлены на восточной стороне. На западной стороне, спрятанный высоко на скалистом утесе, был Барни Криспин.

Барни подумал об этой женщине. Он подумал о бомбардировщиках, которые он слышал над облачным покровом. Он подумал о бронетранспортерах, которые он видел, перевозящих боевые подразделения к незащищенной цели.

Он увидел приближение возвращающегося конвоя и их сигнальные ракеты. Они пролетели над центром долины. Они поравнялись по высоте со скалой, где ждал Барни. Пусковая установка Redeye покоилась у него на плече.

Шумак присел рядом с ним.

Две вспышки света с восточной стороны долины. Почти одновременно. Два слоя пламени с восточной стороны дна долины. Два взрыва завершают картину.

Барни видел, как с боевых вертолетов вылетел трассирующий снаряд, услышал рычание, когда мощность двигателей увеличилась, когда птицы начали маневрировать, когда Ми-24 оторвались от огневых позиций на восточной стороне. Красный глаз у него на плече. Через открытый прицел и на вертолет, который пролетел далеко к западной стороне долины, прежде чем развернуться, чтобы обстрелять огневые позиции "молниеносных" из большого носового пулемета.

Охлаждающая жидкость для аккумулятора включена. Слышу первый скулеж контакта.

Как защитная трубка сработает против Redeye? Черт возьми, не знал. Он знал, что девушка осталась в Атинаме с женщинами, детьми и стариками, а Барни Криспин был жив и сражался в другой день.

Вой в его ухе от инфракрасного контакта. В упор для Redeye. Нажатие на спусковой крючок пусковой установки.

Первая вспышка, вторая вспышка...

Барни и Шумак зажгли костер kids, освещенный зажиганием второй ступени. Барни должен был бежать, но он увидел, как легкий шар устремился через долину. Он был очарован силой света, которую он создал. Шумак тянул, кричал на него.

Один блестящий взрыв.

Напряжение покинуло тело Барни. Они кувыркались вместе вниз по стене долины и прочь от обнажившегося скального обрыва. Шумак зарыдал от боли, когда обрубок его руки ударился о камень. Скольжение и спотыкание вместе.

Они нашли овраг, влажную расщелину, где скопилось немного дождевой воды, где они могли накрыть головы одеялами, где они могли слиться с невыразительными стенами долины.

"Я убил его?"

"Все еще в силе". Мертвые слова от Макси Шумака, холодное послание.

"Но взрыв?" Барни закричал.

"Это все еще в силе".

Вертолеты не остались для наблюдения за огневой позицией. Боевые корабли находились в сопровождении. Был произведен беглый обстрел района, из которого был запущен "Редай". Они дрогнули перед первой ловушкой, они не попадутся на приманку во второй раз.

Когда они достигли дна долины, Ахмад-хан ждал их. Он повел Барни в Ист-Сайд. Барни видел каменное лицо молодого школьного учителя, застывшее и ничего не выражающее. Он знал, что ему предстояло увидеть.

В смерти он мог узнать двух мужчин, которые стреляли из РПГ-7. Несмотря на кошмарную смерть от пуль вертолетного пулемета, Барни мог вспомнить их черты.

"У меня был хит", - мрачно сказал Барни.

"Я не вижу вертолета".

Ахмад Хан ушел, оставив Барни смотреть на тела. Барни увидел мужчину, который носил красный жилет, и его рубашка тоже была красной, и его бедра, и кожа на лице. И нога человека, который прихрамывал при ходьбе, находилась в двух метрах от его тела, и мозг был забрызган дальше. Барни снял со спины Шумака пусковую трубу и перезарядил Redeye.

* * *

Пилот Владди вернул боевой вертолет обратно в Джелалабад, к сверкающим огням перрона, к ожидающим машинам скорой помощи и пожарным тендерам. Был поврежден один из валов с двойным турбонаддувом. Произошла утечка масла. Тяжелый, медленный полет на одном работающем двигателе, но пилот вернул его обратно.

Медев был на перроне. Когда Владди выбрался из кабины, когда спасательные службы уехали, когда ремонтные бригады начали карабкаться вокруг разбитой перегородки, Медев взял пилота на руки. Он прижал дрожащего молодого человека к своей груди, обнял его, сжал в объятиях, излил ему свою благодарность за то, что большая птица не была потеряна.

"Это конец его везению", - прошептал Медев.

"Мы получили его обратно, вот и все..." - тупо сказал пилот. "Пройдут дни, прежде чем он снова заработает".

"Не важно, он выстрелил и потерпел неудачу. У него есть вся ночь, чтобы подумать об этом. Он выстрелил, но ему не удалось уничтожить тебя. Первая неудача - самая тяжелая. Чего теперь ему стоит ожидать с нетерпением?'

"Мы вернемся в долину?"

"Конечно".

"Для чего?"

"Убить его", - сказал Медев. "Убить его сейчас, когда его удача на исходе".

Пилот оторвался от земли и быстро ушел. Однажды он повернулся к Медеву, который последовал за ним.

"Ты летишь с нами..." - крикнул пилот майору Петру Медеву. "Теперь, когда его удача на исходе, ты летишь с нами и видишь, на что это похоже, когда запускается ракета. Только один раз ты пойдешь с нами, чтобы узнать, каково это - жить благодаря удаче.'

Глава 19

Пролетели два долгих дня, две долгие ночи.

Непогода сомкнулась над долиной. Льет дождь со снегом, облачный потолок опускается на русло реки и деревья фруктового сада.

Вертолетов замечено не было. Только однажды были слышны отдаленные звуки "Антонова". Высоко за облаками. Караван прошел через долину под покровом этого облака.

Они были людьми джамиата и опасались пересекать территорию Хизби. Были официальные приветствия, и лидеры каравана проявили уважение к Ахмад-хану. Они вместе пили чай и делились едой, и, возможно, часть снаряжения, которое везли на спинах лошадей и мулов, была украдена. Облачный покров помог этому каравану прорваться, а не мощь гранатомета Redeye, который ни днем, ни ночью не отходил дальше чем на ярд от руки Барни. В ходе беседы люди Джамиата узнали об уничтожении вертолетов в долине, и иногда эти путешественники зависали рядом с англичанином и американцем и смотрели на них. Ахмад Хан не делал попыток приблизить Барни и Шумака к вечернему собранию, когда были зарезаны две козы и приготовлены на открытом огне. Мулла, который шел с бойцами Джамиата, однажды агрессивно выступил вперед, чтобы отвлечь внимание группы молодых людей из каравана, которые выстроились рядом с Барни и указывали на оружие, как будто это был волшебный предмет.

Медленно возводимая стена была воздвигнута, чтобы отгородиться от кафиров, неверующих, и Барни знал, что он был причиной этого барьера, а не Шумак.

"Макси, что произошло в деревне?"

"Я не знаю", - Шумак отвел взгляд. "Мне никто не говорил".

Барни думал, что это большой караван. Шумак сказал ему, что ожидается еще один, больший по численности людей и припасам и направляющийся в Панджшер. Возможно, это будет последний караван, который пройдет через перевалы до того, как снег завалит перевалы.

Лето покинуло долину. Ветры сорвали с деревьев их листву.

Барни погрузился в размышления, стал самостоятельным существом.

Шумак всегда был с ним в эти два дня и ночи. Он должен был отослать Шумака прочь, должен был пнуть его, как человек пинает бездомную собаку.

Барни был одиноким человеком. Он принимал пищу вне основной группы воинов, ту же еду и питье, которые готовились в тех же горшках и чашах, но съедались отдельно от них. Барни спал отдельно от них, в компании только Шумака, съежившись под редеющими деревьями долины. В первую ночь и первый день после похорон людей, погибших под вертолетом, он не заметил стену, которая подкралась к нему. На второй день он был уверен в этом. Они приехали в заброшенную деревню, недалеко от места крушения первого вертолета, который Барни сбил в долине. Это было целую вечность назад, лето назад. В группе Ахмада хана было около сотни человек.

Рядом с деревней не было леса, и они добрались до него после наступления темноты и слишком поздно, чтобы спуститься вниз с топорами и нарубить деревьев в саду на дрова. Отвратительный сырой и холодный вечер. Горячей еды не было, и мужчины нашли в одном доме деревянный стул, который они разломали для костра, чтобы разогреть свой зеленый сладкий чай. Шумак принес еду Барни в другой дом, подальше от здания, в котором собралась масса людей. Пока они ели хлеб и сухофрукты, Шумак говорил о Вьетнаме. Он без эмоций говорил о том, что он назвал дерзостью Сэма. О медикаментах, о зонах свободного огня, о конге, людскими волнами набегающем на проволоку и Клейморы, о далеких от дома криках его призывников, о торговцах кокаином и героином в базовом лагере, о хлопке, пойманном офицерами Восточного побережья. Сэм облажался...Барни знал схему. Позже это будет ошибка Сэма, когда посол будет убит в Кабуле. Позже, когда он захочет спать, это будет ошибка Сэма в Desert One.

Барни махнул рукой Шумаку, прервав его на полуслове. Его рот был набит крупнозернистым хлебом. Он не мог вспомнить, за сколько дней до этого он снял рубашку и носки и вымыл свое тело.

"Я не спрашивал тебя, ты не сказал мне, почему я не допущен".

"Вертолет не приземлился".

Раздраженный, Барни покачал головой. "Ты не можешь уничтожить всех, черт возьми".

"Ты им этого не сказал. Вы все были полны дерьма и ветрености. Ты был как Сэм - ты обещал и не выполнил.'

"Я уложил четверых".

"С волосами ты так же хорош, как и твой предыдущий, и твой последний не упал. Когда ты самоуверенный ублюдок, тогда ты должен действовать.'

"У меня был хит. Я уверен в этом.'

"Не плачь из-за этого, герой. Они тоже получили удар, они потеряли двух человек.'

"Они также потеряли деревню. Тогда я не видел, как они рыдали в свои кровавые чашки...'

"Ты ничему не учишься, Барни. RPG для них особенная, это лучшее, что у них есть, когда они сражаются с танками и БТР. Они подходят вплотную с РПГ, они не ссут на расстоянии. Они взорвут водопропускную трубу на дороге, они остановят конвой и приблизятся на сорок-пятьдесят метров, прежде чем открыть огонь. Для этого нужна какая-нибудь бутылка...Вы знаете, чем они занимались до того, как у них появились RPG? Они забирались на танки и заливали смотровые щели водителям коровьим дерьмом, а затем подкладывали мины под гусеницы - для этого тоже нужно немного крутизны. РПГ особенные, и двое мужчин на них были особенными для Ахмад Хана.'

"Насколько особенный?"

"Очень особенный". Старое морщинистое лицо рядом с Барни. Старая белая причесанная прядь волос. Старый коготь на обрубке, жестикулирующий перед Барни. "Один был мужем сестры Ахмад хана, другой был его дядей".

Барни кивнул головой, его глаза были крепко зажмурены, как будто он сопротивлялся боли. "Благодарю вас".

"Он отдал тебе все, на что был способен, он дал тебе то, что было особенным для него. Увидев его путь, ты нарушил веру.'

"Почему он позволил мне остаться в долине?"

"Потому что у вас есть еще три ракеты, потому что у него есть еще один караван, который нужно довести до конца".

"Это и моя шея тоже, это не только шея его дяди и чертова шея брата его жены", - вспыхнул Барни.

Снова удар когтем рядом с лицом Барни. "Ты опоздал, Барни, ты и старина Редай, который чертовски похож на музейный экспонат. Ты пришел поздно и уходишь рано. Понял?'

"Понял".

"Чего ты хотел? Вы думали, что вы были вторым пришествием?'

"Понял".

"Им нужна сотня Redeyes от Sam, им нужна тысяча тюбиков. Все, что они получают от Сэма, это чушь о том, какие они герои, чушь о благородстве борьбы за Свободный мир ... и они вытаскивают Барни Криспина из облаков с помощью одной пусковой установки и восьми стволов.'

"Понял", - тихо сказал Барни.

"Ты спросил..."

"Почему бы тебе не вернуться к своим друзьям?"

"Потому что ты мертв без меня".

Две руки Барни вцепились в здоровую руку Шумака. Удержал это. "Благодарю вас".

Барни стоял у окна комнаты. Он придержал мешковину, которая заменяла стекло, когда дом был занят.

Он увидел стремительное движение разорванного облака, которое затемнило, а затем показало звезды. Те же звезды, которые его дед увидел бы перед боем. Те же звезды, что сияли и подмигивали на всех кавалькадах армий вторжения. Мужчины, попавшие в Третью афганскую войну, заметили бы эти звезды, и мужчины Второй афганской войны, и мужчины Первой афганской войны увидели бы звезды в ночь перед тем, как их отправили на убой в ущелья по дороге в Джелалабад. И люди, которые следовали за Чингисханом , и которые следовали за Тамерланом, и которые следовали за великим Александром. Все захватчики, все армии иностранцев, увидели бы эти звезды в ночь перед тем, как они начали войну на нагорьях и низменностях Афганистана. Он ощутил ощущение времени, зияющее и невероятное. Он задавался вопросом, стоит ли пилот, пилот Ми-24, сейчас за пределами спальных помещений на базе в Джелалабаде и смотрит в пространство времени над ним.

"Ты не можешь уснуть?"

"Дождь прекратился, тучи рассеиваются".

"Чтобы они могли вернуться", - сказал Шумак.

"Они смогут летать завтра".

"Значит, они смогут летать завтра, ну и что?"

"Тогда ублюдков будет на одного меньше".

"И что это дает?"

"Вы должны верить в своего рода победы, иначе в этом нет смысла", - сказал Барни.

"Это офицерская чушь. В Джелалабаде найдется говнюк, который, получив по заднице, решит, что одержал победу. Он ничего не выиграл, и когда ты сбиваешь другой вертолет, ты ничего не выигрываешь. Что касается меня, я не офицер, не герой. Я бы не узнал победу, если бы увидел ее...'

"Возвращайся ко сну".

"Ты собираешься купить себе флаер завтра?"

Барни позволил мешковине упасть обратно. Звезды исчезли из его поля зрения. Он не мог видеть Шумака в темноте.

"Я не знаю".

"Ты должен получить его, герой, или ты пересидел".

Барни опустился на пол. Он дрожал. Холод сковал его тело. Его рука коснулась пусковой трубы "Редайя". Он держал трубку.

"Макси..." - настойчивый шепот Барни. "Если бы вы были командиром эскадрильи в Джелалабаде, вы бы вернулись?" После потерь вы бы вернулись сюда?'

"Лично я пошел бы куда-нибудь еще, где я мог бы держать свою задницу в ежовых рукавицах, я не офицер. Ваш человек в Джелалабаде, он офицер. Он будет возвращаться каждый день, каждый божий день, пока ты не будешь у него.'

Барни лежал, сгорбившись, на боку, подтянув колени к груди, завернувшись в одеяло.

"Ты чертовски утешаешь, Макси".

"Если ты хочешь комфорта, герой, тогда вставай на ноги и начинай идти".

"Господи... Иди спать, будь ты проклят".

* * *

Они съели свою первую пищу за день, они рассредоточились среди скал в качестве предосторожности против нападения с воздуха, они видели проблески голубого неба между разрывающимися облаками, они держали свое оружие наготове.

Они увидели женщин, трех стариков и детей, идущих на юг по тропе вдоль русла реки. Группа медленно шла по открытому пространству в центре долины. Они как будто верили, что никакая опасность больше не может им угрожать. Барни был с Шумаком и сидел в сотне футов над дном долины на восточной стене.

Когда она была на расстоянии целой мили, он узнал Миа Фиори, с женщинами, стариками и детьми. Она крепко прижимала к талии и груди маленького ребенка, она держала за руку другого ребенка, который шел рядом с ней. Полдюжины женщин, трое мужчин с седыми бородами и сутуловатой походкой, со старинными винтовками "Ли Энфилд" за плечами, и стайка детей. Однажды, когда она шла, на ней блеснуло солнце, и блузка, которую она носила, загорелась, и ее волосы засияли, но это было далеко от Барни и видения, возникшего лишь на мгновение.

Шумак ничего не сказал. Он сел, скрестив ноги, рядом с Барни.

Одна женщина хромала, другая помогала матриарху, двое были обременены узловатыми свертками, которые неуклюже лежали у них на спине, и среди них была Миа Фиори. Она шла впереди, а дети тянулись за ней, женщины шли позади нее, а старики следовали за ними по пятам, как собаки. Она шла прямо, она шла с высокой спиной, она шла так, как будто земля перед ней была ровной. Она шла так, словно видела сон. Барни не мог видеть ее лица, не мог видеть его, когда она была рядом с опустевшими каменными домами, где он и моджахед провели ночь, потому что голова ребенка, которого она несла, закрывала ее лицо. Он хотел протянуть руку, отодвинуть в сторону головку и личико ребенка, чтобы он мог ее увидеть.

На глазах у Миа Фиори, детей, женщин и стариков, там, где раньше были только пустынные валуны и низкорослый кустарник, теперь произошло движение. Мужчины вышли из своего укрытия и стояли, ожидая, когда колонна подойдет ближе. Суровые мужчины, воинственные мужчины, и они стояли и ждали женщин, детей и стариков.

Рука Барни оставила гранатомет Redeye, бережно оставила его рядом с Schumack. Он поднялся на ноги. Он сбежал от Макси Шумака вниз по склону на дно долины. Он пробежал через низкорослые кусты, где шипы цеплялись за его брюки, он побежал по каменным глыбам к тропинке. Он побежал к ней, мимо бойцов, которые стояли и ждали рядом с пулеметами ДШК, минометами и РПГ.

Она, казалось, не видела его. Казалось, она смотрела только перед собой.

Он бежал с голодной болью в животе, с язвами от вшей на теле, с липкой сыростью в ботинках и с грязью на щеках.

Он добрался до нее, и его руки обвились вокруг ее шеи, и он прижал ее к себе, и ребенок, которого она несла, булькал у бороды на его лице, а ребенок, которого она держала за руку, был прижат к его ноге. Он видел слезы в ее красных, опухших глазах, он видел, как слезы рекой текли по грязи на ее лице. Он целовал ее глаза, он целовал ее слезы. Дети прошли мимо него с женщинами и стариками. Барни прижался к Мии Фиори, к единственному ребенку, которого она носила, и к ребенку, который обнимал его за ногу.

Он поцеловал ее в лоб, он поцеловал ее в щеку.

Она посмотрела на Барни, прямо в его глаза. Она очнулась ото сна. Она посмотрела в его глаза, и слабость охватила ее, и он прижал ее к себе, пока она плакала, а ребенок, которого она носила, счастливо хихикал между ними.

Тихим шепотом она сказала ему:

"После того, как ты ушел, после того, как мы покинули деревню и попытались забраться в боковые долины и найти пещеры, чтобы спрятаться, они прилетели на вертолетах. Деревню снова бомбили, а затем вертолеты обстреляли деревню из пулеметов и боковые стены. Затем прилетели вертолеты побольше, и они высадили солдат на каждом конце деревни, а также на крыше долины. Те, кто был на крыше долины, спускались довольно медленно, чтобы не пропустить укрытие, а те, кто был на дне долины, прикрывали их из пулеметов.

"Они не смогли найти все пещеры, но они нашли достаточно пещер. Мы зашли дальше, чем большинство, я не знаю почему, но мы были дальше и за пределами кордона, который они установили. Мы лежали в пещере с детьми, прижатыми к нам, потому что они пытались плакать от страха перед взрывами и стрельбой, и мы похоронили их плач под нашими телами. В пещеры, где они нашли людей, они бросали гранаты, Барни. Люди кричали, возможно, нам не нужно было хоронить детей, которые были с нами, рядом с нашими телами, их плач не мог быть услышан за криками, когда они бросали бомбы в пещеры.

"Они отвели нескольких захваченных ими мужчин в деревню, отвели их к зданию мечети, поместили внутрь и подожгли мечеть. У них было оружие, направленное на дверь, и когда мужчины попытались убежать от огня, они расстреляли их из оружия, и все это время они стреляли по окнам мечети. Никто не вышел из мечети, доносились только крики. После этого они сожгли все зерновые склады в деревне, люди не могут жить в деревне зимой без продовольственного склада. Они сожгли всю свою еду на зиму. Во второй половине дня они ушли. Когда они закончили, вертолеты снова прилетели за ними и забрали их.

"Я не силен, Барни, недостаточно силен для того, что мы видели. Там были раненые люди, и мне нечего было им дать - ничего, совсем ничего. Я пришел сюда, чтобы помочь этим людям, и я не смог. Мне нечего было им предложить. Я был так же напуган, как и эти люди. Я плакал вместе с этими людьми. Теперь они рассеялись, те, кто жив. Они забрались высоко в горы, но в горах лежит снег. Барни, где была твоя ублюдочная ракета?'

Тихий голос, произнесенный шепотом, который замер на дне долины.

Он взвалил на свои плечи ребенка, которого она носила. Он взял за руку ребенка, которого она вела.

"У меня должен быть план, мне нужна твоя помощь с планом".

"Три дня назад я увидел ваш план и похоронил двух человек из-за вашего плана".

* * *

Барни Криспин и Ахмад Хан стояли рядом со старой канализационной канавой в заброшенной деревне.

"Мне нужна помощь, чтобы огневые позиции были скоординированы".

"Тебе нужна помощь, чтобы другие мужчины защищали твою жизнь своими жизнями".

"Это чертов мусор".

"Вы всегда требуете отвлекающего огня, который подвергает риску моих людей, моих друзей. Мои братья всегда должны стоять как щит для вас, чтобы вы могли стрелять и могли убежать. Найди свой собственный план.'

"Если вы хотите уничтожить вертолеты, если вы хотите очистить долину, вы должны помочь мне с планом".

Ахмад Хан напрягся, вены на его горле напряглись. "Я ничего не должен делать".

"Разве вы не хотите, чтобы долина была очищена от них?"

"Мне нужно защищать долину, мне нужно защищать не только одного человека. Я вижу больше, чем одного мужчину. Я вижу время до того, как ты был с нами, я вижу время, которое будет после того, как ты покинешь нас. Ты просишь моих братьев отдать свои жизни, чтобы уберечь твою игрушку, которую ты даже не даешь нам подержать.'

"Потому что ты, черт возьми, не знаешь, как этим пользоваться!" - Слюна гнева Барни попала на нос и щеки Ахмад Хана и была вытерта рукавом его куртки.

"Ты можешь оставаться с нами, пока не будут выпущены ракеты, но я не отдам ничью жизнь, чтобы защитить тебя. Вы воспользуетесь своим шансом, как мы используем свой шанс, мы в глазах Аллаха, и вы везде, где сможете найти шанс.'

Ахмад Хан ушел. Шумак встал на сторону Барни. Его голова тряслась, рот был широко сжат в печали. "Они гордые, и ты мочишься на эту гордость своим красным глазом. Однажды ты узнаешь, герой.'

"Что мне делать?"

"Ты держишься в миле от них, всегда к югу от них, чтобы птицы пролетали над тобой, и ты надеешься, что, если бедолаг подстрелят, ты улетишь на один запуск".

"Где ты будешь?"

"Там, где я всегда нахожусь. Перестань вести себя так, будто ты Бог для этих людей. У них есть Аллах, ты им не нужен.'

"Если я возьму еще три вертолета ..."

"Они забудут тебя прежде, чем ты успеешь пукнуть. Ты все равно делаешь это не для них. Это личное для вас, что бы вы ни делали. Каждый может это видеть.'

* * *

Вдали от них, под прикрытием стены комплекса, сидела Миа. Она была более чем в ста ярдах от них. Она присела на корточки и нашла одеяло, которое было у нее на плечах. Она была с группой детей. Она была поглощена и внимательна к ним. Барни чувствовал ароматное дыхание ее рта, который он поцеловал, и соленый привкус ее слез. Он увидел ее в темноте пещеры, прикрывающей тело ребенка, когда ракеты, гранаты и пулеметный огонь разрывались над долиной. Он наблюдал за ней. Он повесил гранатомет Redeye на плечо.

"Не ходи со мной, Макси... Присмотри за ней для меня, пожалуйста".

Он зашагал прочь, направляясь на юг по долине, отмеряя милю.

Он нашел себе неглубокую расщелину между двумя гранитными серыми скалами, устроился под своим одеялом и стал ждать. И его уши напряглись в тишине долины в поисках звуков приближающихся вертолетов, когда облака поднялись и разорвались на части.

Одна женщина нарушила обложку.

Подавленная воспоминаниями о нападении на Атинам, одна женщина выбежала из укрытия в расщелине, когда над головой пролетела первая пара вертолетов.

Она встала и побежала.

Несколько мужчин поднялись на колени, чтобы схватить ее за платье и стащить вниз, но не смогли остановить ее спотыкающееся, истеричное бегство. Вертолеты с грохотом проносились над ними, попеременно кренясь то на правый, то на левый борт. Вспышки радужных цветов мерцали в своем медленном падении в долину. Заметив бегущую женщину и когда мужчины рядом с ней выдали свои позиции, один вертолет снизился низко, выплевывая пулеметные очереди, и трое товарищей из big bird набрали высоту, преодолели разбитый облачный потолок и смотровую площадку.

Моджахеды не могут лежать ничком в грязи и между камнями, в то время как трассирующие снаряды падают среди них. Страх заразителен, страх - это болезнь, и человек, у которого есть винтовка или колесный пулемет ДШК, попытается открыть ответный огонь. И когда каждый мужчина открыл огонь по вертолетам, он передал воздушным стрелкам местоположение своей позиции.

Бойцы были изрублены, распростерты между камнями русла реки, под кустарником, где листовой покров уже увял, вокруг стен комплекса покинутой деревни. Мясо для стрелков вертолетов, выпивка для ракетных отсеков вертолетов и 12,7-мм четырехствольных пулеметов.

У Барни не было возможности узнать, где спряталась Мия, не было возможности узнать, был ли Макси с ней.

Он увидел с расстояния в милю красный свет трассирующих пуль, падающих с замаскированных вертолетов, и вспышки их ракет, и клубы дыма от их наземного удара. Женщина, которую, как он думал, он любил, была под трассером, вспышкой и клубами дыма...

Барни наблюдал.

Он увидел ее лицо. Он увидел слезы на ее лице, кровь на ее теле. С расстояния в милю, из безопасности, он увидел трассирующий снаряд и ракеты.

Он поднялся на ноги, и одеяло упало с его тела.

Он встал. В небе над долиной проплыли сигнальные ракеты. Три вертолета кружили и маневрировали высоко над скалами долины.

Пусковая установка покоилась у него на плече. Он без всякой надежды прицелился в бреющий низко летящий вертолет. Падают сигнальные ракеты ... красные, зеленые, синие, желтые, разноцветные.

Он включил переключатель охлаждения аккумулятора ... Гул в ухе. Вертолет находился по меньшей мере в тысяче метров по левому борту. Сигнальная ракета пролетела между Барни и вертолетом-мишенью. Женщина, которую он любил, была под трассирующими снарядами.

Барни выстрелил.

Вспышка, сигнал, раздача. Свет, пробивающийся из его укрытия.

Красный глаз унесся от Барни, низко направляясь к вертолету, к сигнальной ракете. Сигнальная ракета упала на землю, вертолет накренился и потерял профиль левого борта.

Ракета вышла из строя.

Он отлетел от линии прицеливания. Он взмыл вверх, затем изогнулся, затем упал, затем снова устремился к верхним небесам. Яркий, сверкающий свет, скачущий над долиной.

Бесполезный фонарь, тянущийся за бессмысленной боеголовкой. В течение двенадцати медленных секунд свет за боеголовкой поднимался, нырял и снова поднимался со дна долины, затем последняя встроенная команда мозга ракеты, затем взрыв самоуничтожения эхом разнесся между стенами долины.

Барни лежал под выступом скалы. В течение полудюжины минут каменная кладка была разрушена осколками ракет, каменными обломками из пулеметов. Его нога кровоточила, сбоку от груди сочилась кровь.

Ярость возмездия вертолетов развернулась на выступе скалы. Барни лежал на животе, он прижимался к земле, как будто земля была женским телом. Он не мог поверить, что невысокая каменная крыша выдержит удары, он не мог поверить, что визжащие рикошеты не настигнут его. Он лежал на животе, и его рот был забит каменной пылью, а в ушах было глухо от взрывов.

Еще долго после того, как вертолеты улетели, его руки все еще были крепко прижаты по бокам головы.

Шумак нашел его, поднял, поддержал, стряхнул с него пыль.

"Она не пострадала", - сказал Шумак. "Черт знает, какое солнце осветило ее".

* * *

Напитки за счет Медева в столовой.

Медев с ослабленным галстуком и расстегнутой пуговицей рубашки. Медев играет отца со своими молодыми пилотами. Также поют песни старой Украины и старый гимн фронтовой авиации. Казачий танец от Владди, ноги вытянуты, руки подбоченятся на груди, а другие пилоты и медики аплодируют до исступления. Пьет за Медева в честь его пилотов. Поднимаю крышу сборно-разборной столовой, показывая летчикам новой эскадрильи, что люди Медева прошли через это испытание. Пилот попытался сорвать скатерть с края обеденного стола, разбил все тарелки и каждый стакан, а также пролил еду, вино и водку на ковер. Люди из новой эскадрильи наблюдали и не присоединились, их не пригласили присоединиться.

В дверном проеме стоял командующий фронтовой авиацией.

Медев забыл о приглашении на строительство моста и поправлял галстук, застегивал воротничок, призывая к тишине, а командир махал рукой, что церемония выброшена из окна, в бутылку.

"Сегодня все сработало". Голос Медева был невнятным и гордым. "Мы нанесли удар по их скоплению на открытом пространстве. Они вырвались из укрытия, бежали, как гребаные кролики, врезались в них, как гребаные кролики в кукурузу. Ракета была выпущена, выпущена один раз, вышла из строя. Сигнальные ракеты заманили его в ловушку, вверх-вниз, вбок и обратно в его собственную задницу. После огневой позиции мы пошли в атаку изо всех сил, оштукатурили ее. Это был Владди... Владди, я рад представить тебя командующему фронтовой авиацией. Они оштукатурили это место, ничто размером больше мышиной задницы не смогло бы пережить это ... Верно, Владди?'

"Верно, майор".

"Вы сказали, что привезете мне его голову", - непринужденно заметил командующий авиацией фронта.

"С тем, что на него свалили, у него не будет гребаной головы", - прощебетал Медев. "Бренди, ты возьмешь с нами немного бренди...?"

Денщик принес бренди. Медев и командующий фронтовой авиацией чокнулись бокалами. Вечеринка вернулась к жизни.

Медев пообещал голову человека, который выстрелил из Redeye. Владди был опытным пилотом. Он не видел этого человека, только местоположение вспышки выстрела, но Владди видел землю, в которую он стрелял. Он бы знал. Пилот знал, какой урон может нанести его огневая мощь. Если пилот Владди сказал, что ни один человек не смог бы выжить при попадании снарядов из пулемета в камни и ракет, то так тому и быть. Ему бы понравилось тело, ему бы понравилось надрать ублюдку яйца - мертвые яйца или живые яйца - надрать их с размаху ботинком. Ему хотелось бы увидеть лицо этого человека и узнать человека, который бросил ему вызов в area Delta.

Командующий фронтовой авиацией осушил свой бокал, он посмотрел на Медева с полуулыбкой на лице. "Как вы думаете, почему он стрелял в поле с сигнальными ракетами и по вертолетам с установленными дефлекторами, когда у него не было прикрывающего огня?" Как ты думаешь, почему он это сделал?'

"Нам придется пойти и спросить его", - взвизгнул Медев от смеха. "Если есть еще что спросить..."

Напиток льется рекой, водка, бренди, пиво, достаточно напитка, чтобы они могли искупаться.

"Где этот засранец Ростов?"

"Почему Ростов не делится с нами?"

"В своем мешке и играет, вот где будет этот засранец".

Пение, танцы и выпивка больше не приносят пользы в виде спорта. Пилотам нужен был новый вид спорта. Командующий фронтовой авиацией снисходительно улыбнулся, вспомнив собственную молодость. Медев знал, что Ростов будет в его постели; Ростов был не из тех, кто участвует в беспорядочных ночных кутежах. Кутеж был для летунов. Ростов не был летчиком.

"Давайте займемся анусом".

"Ростов не должен остаться без приглашения".

На мгновение Медев задумался, должен ли он тогда и там притормозить их. Но Ростов не летал в зоне Дельта, Ростов не летал против ракеты ... К черту Ростов. Медев увидел, как они выскочили через дверной проем.

Они были людьми на войне, его пилотами, и они были сливками общества, и они были силой, они и большие птицы, на которых они летали. Если бы они не были жесткими, если бы они не были правильными ублюдками, то они никогда бы не прилетели в долину, чтобы найти ракету, чтобы уничтожить человека, который выпустил Redeye. Дальше по коридору он услышал пронзительные жалобные крики, и Медев промолчал.

Черт. На нем была бирюзовая пижама из мягкого материала без складок, и он дрожал, как кусок кровавого желе.

Пилоты задержали Ростова, и они влили пиво из бутылки ему в горло, и он давился напитком и выплевывал его изо рта на перед своей пижамной куртки. И бедный ублюдок был слишком напуган, чтобы сопротивляться. И пилоты были подтянутыми, мускулистыми и сильными, а Ростов был дряблым и слабым. И пилоты сорвали с Ростова пижамную куртку и оторвали пуговицы, и они кричали и выли, и ниже талии Ростова они дергали за шнурок его брюк.

Ростов дрожал и хныкал, а его руки были крепко сжаты на своих половых органах. И пижама отправилась в печь, и пламя взметнулось ввысь, и запахло пылающим синтетическим волокном. И пилоты поставили Ростова голым на четвереньки, и они катали его по очереди, как осла, вокруг обеденного стола в столовой.

Летчики новой эскадрильи бочком разошлись по своим спальням. Без предупреждения командующий авиацией фронта развернулся на каблуках и вышел.

"Ростов" больше не был игрой. Ростов был в дальнем углу столовой, скорчившись на земле, и плакал. Ростов был один и плакал, уткнувшись лицом в пол.

Медев любил своих пилотов, но они были животными. Ракета Redeye превратила их в зверей, он сказал это себе. Медев неуверенно прошел по ковру, обогнул стол. Он поднял Ростова на ноги. Он ненавидел, когда взрослый мужчина плакал. Он вывел Ростова из столовой обратно в его каюту. Для пилотов Medev вечеринка продолжалась до первых лучей нового дня.

* * *

На матрасе на кухонном полу бунгало Росситер фыркал, вздыхал и визжал своим хриплым и дрожащим горлом.

Это было отвратительное, богатое, дурное удовольствие. Дерзкие маленькие сучки, они обе. Дерзкий - это мягко сказано. Чертовски возмутительно. Родителям должно было быть стыдно за них. Это было то, что получилось, отправив их в школы, которые не оценивали экзамены. Росситер был обнажен и одурманен сладким приторным дымом гашиша, Аманда без одежды прижималась к его спине, а Кэти без одежды - к его животу. Христос знал, где они этому научились.

Языки, зубы и ногти на пальцах, и его кожа была живой, а во рту пересохло, и у него болело там, внизу, как будто кто-то ударил его. Что происходит с тобой, мальчик Говард, когда ты с намерением слоняешься без дела перед открытым входом в читральский продуктовый магазин. Пальцы в его промежности, пальцы в его заднице, бог знает, чему их научили в этой школе. Аманда поднесла очередную сигарету к его рту, но не смогла удержать ее сама, руки не могли держаться ровно после того, что они с ним сделали, и пальцы Кэти снова на нем, так что он собирался взорваться, так что он собирался сойти с ума, сойти с ума и безумствовать, сойти с ума и бредить. Он не знал, чего они от него хотят, не знал, как они могут найти ему развлечение, и у него не было сил настаивать на этом вопросе.

Примерно в то время, когда он наслаждался третьей сигаретой и мягко упрекал Кэти, что она не может ожидать от него ответа снова и снова, Гул Бахдур тяжело, прихрамывая, подошел к стойке регистрации отеля Dreamland на Шахи базаре в Читрале. Через спину мальчика был перекинут неуклюжий из-за своего угловатого содержимого мешок из грубой ткани.

Глава 20

На рассвете был слабый проблеск солнечного света, прерывистый свет, потому что в долине сильно дул ветер и гнал облака, закрывавшие лик восходящего солнца. В темное время суток была вырыта яма. В нем были уложены тела семи мужчин и двух женщин, а также ребенка, которого положили на грудь женщине, прежде чем тела были обернуты одеялами. Говорилось, что более ста тысяч человек погибло в тюрьмах, долинах, пустынях и горах Афганистана с момента вторжения советских вооруженных сил в декабре 1979 года. Еще десять здесь для записей. Могила была засыпана и увенчана пирамидой из камней. Слова, сказанные Ахмадом Ханом скорбящим, быстро донеслись, уносимые ветром, туда, где стоял Барни, как песня вызова.

Миа Фиори была среди скорбящих. Она приехала из Атинама с женщинами, которые умерли, она носила ребенка, которого похоронили.

Шумак стоял среди скорбящих, неотличимый как иностранец среди этих людей, опустив голову, укутав плечи одеялом, его вздымающиеся брюки трепал ветер.

Барни прислонился к стволу дерева, подальше от скорбящих, подальше от похорон.

Пока он наблюдал, его лицо ничего не выражало. Он не разговаривал с Ахмад Ханом с тех пор, как Шумак нашел его под выступом скалы, истекающего кровью и дрожащего. Они видели друг друга, смотрели друг на друга, но не обменялись ни словом. Барни зря потратил чертову ракету. Ракета была такой же драгоценной, как и его рука. Он потратил ракету впустую, потому что не было никакого плана. Если бы существовал план, ему не нужно было бы бросать свою приманку в небо, в сигнальные ракеты. Безопасность Миа Фиори была превыше даже жизни пилота, стрелка и вертолета Ми-24. Горечь, которую он испытывал из-за бесполезной траты ракеты, была шаблоном в его сознании. Снова и снова он видел след ракеты-нарушителя...

Пирамида из камней была построена, и Шумак присоединился к нему под деревом. Караван проходил через долину в течение следующих трех-четырех дней. Более сотни мулов и лошадей. Достаточно боеприпасов, минометных снарядов и гранатометов для РПГ, чтобы сдержать наступление советских дивизий на Панджшер, когда горные перевалы будут закрыты снегом.

Ахмад Хан не пришел бы сказать ему, но Шумак сказал бы: караван должен был быть защищен. Барни печально кивнул. Будет ли план? Быстрая поверхностная усмешка от Барни. Он сжал плечо Макси Шумака, потому что этот человек помог ему, когда он, прихрамывая, возвращался из своего разрушенного укрытия на открытую скалистую площадку, где моджахеды были пойманы боевыми вертолетами.

После того, как Шумак ушел неторопливой походкой, девушка подошла и села рядом с Барни. Она была бледна, скулы, казалось, вздулись на ее лице. Она была напряжена и съежилась под своим одеялом. Она прислонилась к плечу Барни, глядя на долину. Прошлой ночью он спал с Мией Фиори, лежащей с одной стороны от него, и пусковой установкой Redeye с другой. Она знала, и весь лагерь знал, что он выпустил ракету, чтобы обеспечить ее безопасность. Ее рука теперь лежала под рукой Барни.

"Когда ты уйдешь?"

"Когда караван пройдет, пока перевалы еще можно пересечь".

"Ты возьмешь меня с собой?"

"Я сделаю", - сказал Барни.

"Здесь для меня больше ничего нет".

"Возможно, здесь никогда ничего не было для нас обоих".

"Когда ты вернешься к себе домой, что тебя там ждет?" Ее голова наклоняется к нему, ее глаза вопрошают, ее маленькие губки приоткрыты.

"Это немного похоже на катастрофу, когда я возвращаюсь домой".

"Тебя послали сюда?"

"Я пришел сам, как и ты пришел сам, мы одинаковы. Когда я вернусь домой, мне придется за это ответить.'

"Каков будет твой ответ?"

"Что я счел правильным прийти".

"Вчера я сказал тебе уничтожить вертолет. Было ли неправильно спрашивать об этом?'

"Исходя из того, что вы видели в Atinam, было правильно попросить меня сбить вертолет. Вы также видели смерть пилота, но забыли об этом.'

"Я забыл". Ее голова откинулась в сторону, чтобы окинуть взглядом светлеющую долину. "Когда ты возвращаешься домой, к кому ты идешь?"

"Никому".

"Кто-то есть, должен быть кто-то".

"Нет. Здесь никого нет.'

"У меня никого нет, когда я еду в Париж, там никого нет".

Барни взял ее руку, поднес к губам, поцеловал костяшки ее пальцев. "Тогда мы отправимся домой вместе, чтобы у каждого из нас был кто-то".

Барни встал, его зубы были плотно сжаты. Он закинул Редай на плечо. Он вспоминал, как она промывала порезы, зарубки и ссадины на его боку и ногах. Он снова почувствовал прикосновение ее рук.

"Как только караван покинет долину, я заберу тебя".

Шел легкий дождь. Дождь в долине, снег на возвышенности.

Она позвала его вслед. "Когда ты покинешь эту долину, взглянешь ли ты на нее в последний раз?"

"Нет", - сказал Барни.

* * *

Даже мучительное похмелье не смогло сдержать легкой походки Петра Медева, когда он покидал кабинет командующего авиацией фронта. Пока пусковая установка находилась на свободе в районе Дельта, не было никакой возможности, чтобы ему разрешили совершить ежемесячную поездку в Кабул для проведения брифинга во дворце Тадж Бег Верховного командования. Он пил кофе со своим командиром, черный и, к счастью, густой, и ему дали разрешение. Ему сказали, что он станет знаменитостью в Тадж Беге. Он был человеком, который отразил их самую серьезную угрозу. Не хотелось думать о том, что вертолеты не смогут летать по своему желанию в горной местности, в которую танкам и бронетранспортерам было отказано в доступе. Его опыт был бы подобран и просеян. Он рассказывал им о сигнальных ракетах и аварийных перегородках.

И он увидит жену этого дурака, агронома из Кандагара. И он покупал подарок на базаре для своей собственной жены. Еще одна неделя в Джелалабаде, и ему предстоял долгий перелет на транспортную базу фронтовой авиации к югу от Москвы в брюхе большого Антонова-22. Неделя на сборы и сворачивание в Джелалабаде, а затем птица свободы домой. Черт ... И женщине дома лучше быть в более веселом настроении, когда он войдет в парадную дверь. Ее последнее письмо было сплошным нытьем о нехватках, простуде ребенка, о том, что он пишет нерегулярно ... Ничего милого, ничего женственного. Но будь он проклят, если мысль о ней хоть как-то затмит ожидаемый восторг от жены агронома в Кабуле.

В своем операционном зале он прочитал прогноз на 24 часа вперед. Дождь в долинах в районе Дельты, снег на возвышенностях. Пусть идет дождь, пусть идет снег. Пусть льет дождь и падают снежинки на тело этого ублюдочного иностранца. Он сожалел только о том, что никогда не видел тела и у него не было шанса надрать ему задницу.

* * *

Они оставались на матрасе весь день напролет.

Он не мог поверить, что они могли спать так долго. Оба совершенно голые, одеяла разбросаны повсюду, и сладкое чистое удовлетворенное дыхание спящего. Кровавым открытием для Говарда Росситера стали Кэти и Аманда. В середине дня он впервые выбрался из того места, где спал между ними. Он приготовил им чай, чувствовал себя чертовски нелепо, стоя у плиты, пока кипел чайник, и на нем была только подсыхающая ткань, завязанная вокруг талии. Чай не захотелось. Он вернулся к матрасу, переполз через Кэти, прижался к Аманде.

Это был день, уникальный в жизни Говарда Росситера.

В комнате снова потемнело. То, как они проспали весь день, напугало его до чертиков. Одному Богу известно, какую энергию они накопили бы для вечерней работы. Он зажег сигарету и щелчком отправил погасшую спичку в пустую банку из-под супа на полу возле их голов. Сигарета показалась ему невкусной, не после ночных выкуриваний, ничего такого, от чего у него перехватило бы горло. Когда сигарета была докурена, он затушил ее в жестянке и снова перелез через Кэти, увидел, как ее глаза заблестели и открылись, увидел, как ее рот скривился в усмешке. Он был чертовым идиотом. И это было чертовски чудесно. Он пробормотал, что ему нужно выйти, увидел, как закрылись глаза, увидел, как сжался рот. Дома был закон, запрещающий подобные вещи, и, насколько он знал, вероятно, закон против этого в Читрале. Вероятно, его кастрировали бы публично, если бы он только знал.

Он тихо закрыл за собой кухонную дверь. Он подошел к стене бунгало, заглянул на кухню, увидел обрывки одежды на полу, увидел девушек, сидящих на матрасе, увидел, как их головы подпрыгивают от смеха пантомимы.

Он поспешил на свое ежевечернее свидание в отеле Dreamland.

Выйдя за тускло освещенный фасад отеля, Росситер заколебался. Ночь и день, которые он провел на матрасе с Кэти и Амандой, теперь были просто привкусом во рту и усталостью в животе. Тренировка взяла верх. Он прочесал улицу вокруг себя, но хвоста не обнаружил.

Он услышал, как его назвали по имени. Росситер резко обернулся. Он ударил прямым ножом. Легкий настойчивый голос. Он повернулся в сторону источника звука. Тень рядом с припаркованным грузовиком. Снова его имя. Он ждал движения, когда фигура выйдет из тени. Он вышел вперед. Никакого движения в тени. Он вспотел. Он почувствовал, как слабый свет уличного фонаря померк на его лице. Он вошел во тьму.

"Здравствуйте, мистер Росситер..."

"Кто это?" - Жесткий, дрожащий голос Росситера.

"Это Гул Бахдур".

Боже, мальчик, который пришел в пешаварское бунгало с повязкой на голове и заманил Барни в безумную долгую прогулку в Афганистан.

- Барни здесь? - спросил я.

"Нет, мистер Росситер".

"Он ранен? С ним все в порядке?'

"Я видел его четыре дня назад, тогда он не пострадал".

"Где ты его видел?"

"В трех днях пути к западу от границы, на севере Лагмана, в деревне под названием Атинам".

Мальчик поднял с земли сверток из темной мешковины, держа его между ними. "Барни сказал принести это тебе".

"О, Боже мой..."

"Это части Ми-24, те части, которые вы хотели, мистер Росситер".

"Он действительно сбил одного?"

"Четверо, он сбил четверых. Он выпустил четыре ракеты, только с четвертой он смог взять те части, которые вы хотели.'

Потрясенное шипение Росситера. "И почему он не с тобой?"

"Он хочет уничтожить еще четыре вертолета. Он хочет очистить долину, где он находится, от вертолетов.'

Росситер был ошеломлен, его рука ощутила тяжесть мешковины. Он потянулся, чтобы нащупать скрытые угловатые детали.

"Очистить долину?"

"Управлять вертолетами - это то, чем занимается Барни", - сказал мальчик. "Здесь также есть фотографии и заметки, которые Барни сделал о вертолете, и он написал письмо для тебя".

Росситер схватил сложенный листок бумаги, который мальчик достал из внутреннего кармана его жилета. У него не было с собой очков для чтения, да и в любом случае было слишком темно, чтобы разобрать что-либо, написанное на бумаге с оторванными краями. На этом все и закончилось, то, ради чего все это было, в тени на тротуаре сбоку от отеля Dreamland и с сумкой электроники a Hind в руках. Он был потрясен, отброшен от мысли о том, насколько все это было безумно.

"Он выберется?"

"На перевалах идет снег".

"Знает ли он маршрут?"

"Возможно, у него будет проводник, возможно, нет".

"Как долго он намерен там оставаться?"

"Он из Сопротивления, и он пообещал очистить их долину от вертолетов".

Он трахался всю ночь, получая удовольствие, задыхаясь от счастья на спине. Он подумал о Барни. Он увидел решимость на его лице. Он увидел глубокие отстраненные глаза. Барни был где-то там, сражался на войне. Он подумал, что его может стошнить от еды, гашиша и девичьего пота. Там, за горами, за границами всякого здравомыслия. Барни сражается на войне с боевыми вертолетами, в то время как Говард Росситер довел себя до маразма.

Он взял сверток обеими руками и перекинул его через плечо, а письмо положил в верхний карман. Он повел меня обратно к бунгало.

Пока они шли, Гул Бахдур рассказал ему о дыме, который полз из пещеры, о привязанном муле и набитой камнями одежде у русла реки, и о полосе света через долину, и об уничтожении вертолетов. Мальчик рассказал ему о налете бомбардировщиков на деревню и о последовавших за этим ударах вертолетов.

Росситер ничего не сказал, ему нечего было сказать, мир за пределами его понимания.

Гуль Бахдур рассказал ему об американце по имени Макси Шумак, у которого была одна рука и один коготь. Он рассказал ему о медсестре из Европы, которая работала в деревне без лекарств. Казалось, он едва слышал мальчика. Сверток касался его. Если и было что-то, что можно было спасти от ужасных историй мальчика, то это спасение заключалось в свертке. Как изменить это, как увести это подальше от Читрала, таковы были новые, яростные заботы Говарда Росситера. Если ему не удалось убрать это, значит, он уничтожил себя и сломал Барни Криспина. Мальчик рассказывал ему о лидере партизан по имени Ахмад Хан и о советском летчике, у которого были вырваны яички из тела, но Росситер больше не слушал.

Росситер остановился у ворот бунгало. Он схватил Гул Бахдура за плечи, поставил его рядом с воротами и пошел дальше один по подъездной дорожке. Он остановился у окна.

Девушки сидели на матрасе и курили. Он увидел следы своих зубов, двойной рубец, на плече Аманды. Он почувствовал растущее возмущение. Он увидел то, что, по его мнению, было воплощением дьявола. Он увидел, как Кэти теребит сосок своей подруги.

На глазах Росситера выступили слезы. Он распахнул кухонную дверь. Комната перед ним была размытой от влаги. Он ворвался в комнату. Его ноги были близко к матрасу.

"Уходи!" - закричал он. Он повернулся к ним спиной, не мог смотреть им в лица. "Убирайтесь, вы, маленькие сучки..."

Он услышал позади себя шум их передвижения.

"Прочь..."

Он слышал звуки их одевания, шелест их одежды, стук их сандалий, подметание их вещей.

"Прочь, вон, вон, вон!" - взвизгнул Росситер.

Он услышал, как с грохотом распахнулась кухонная дверь. Он слышал, как их ноги скользят по грязи и гравию подъездной дорожки. Затем он повернулся и увидел матрас и короткие светло-голубые брюки, брошенные на линолеум. Он поднял брюки и засунул их в карман.

Росситер вернулся к воротам, чтобы забрать Гул Бахдура. Мальчик ничего не сказал о двух призрачных фигурах, которые пробежали мимо него, громко смеясь.

Позже, когда он изучил содержимое свертка из мешковины, когда он оценил четкое качество полароидных фотографий, когда он просмотрел заметки, описывающие интерьер кабины Ми-24, он оставил мальчика в бунгало и снова отправился в Страну Грез.

В отеле он нашел телефон. Он двадцать минут ждал соединения с ночным дежурным офицером Верховного комиссариата в Исламабаде. Он попросил срочно передать сообщение мистеру Дэвису. Приемные часы истекли, звонивший был бы признателен, мистер Дэвис ушел домой.

"Просто сделай это", - сказал Росситер.

Когда он снова вышел на улицу, шел дождь. Он втянул шею в грудь. Если бы в Читрале шел дождь, то на высокогорных перевалах за границей шел бы снег. Он вытер капли дождя с носа и побежал, медленным, неуклюжим бегом обратно к бунгало.

* * *

Барни и Шумак были на тысячу ярдов впереди колонны. Он шел с заряженной пусковой установкой через плечо, с последней ракетной установкой, прикрепленной к рюкзаку за спиной, и с автоматом АК-47, висящим на боку.

Теперь был план, согласованный Шумаком. Колонна двигалась на юг, и Барни должен был быть впереди и оторваться от колонны, и если вертолеты застигнут их врасплох и полетят на север вверх по долине, они пройдут над Барни во время атаки, и у него будет шанс открыть огонь по выхлопам двигателей. Два пулемета ДШК раскачивались на колесах внутри колонны, один в центре и один в тылу. Если прилетят вертолеты, то огонь из ДШК привлечет их внимание. Таков был масштаб плана.

Миа была далеко позади него, с детьми и единственной женщиной, которая приехала с ней из Атинама.

Колонна двигалась к месту недалеко от центра долины, где боковая долина спускалась с запада и где боковая долина поднималась на восток. Это было место, где главная тропа от границы с Пакистаном пересекала долину на пути к освобожденным районам Панджшера. Большой караван с боеприпасами спускался по боковой долине с востока, и мужчины давали отдых своим животным в долине, прежде чем снова подниматься на запад. Через день, или через два дня, или через три дня караван прибудет. Люди, которые должны были прийти с караваном, не были преданы Ахмад-хану. Но в долинах и горах правил кодекс Пуштунвала, гостеприимство по отношению к путешественнику, разделение хлеба и мяса. Кодекс предписывал, что Ахмад хан будет сражаться до последнего человека, до последнего патрона, чтобы обеспечить каравану безопасный переход через его долину. Ради каравана Ахмад Хан позволил Барни Криспину идти со своей колонной.

Барни знал об изнеможении Шумака. Он не предлагал американцу нести запасную ракету. Обычно, когда они шли вместе, Барни был на ярд или два впереди, иногда теперь ему приходилось останавливаться, чтобы его поймали. Коготь причинял боль Шумаку. Казалось, он стал чаще сжимать коготь и пощипывать плоть над перевязью, как будто это выдавило яд из его руки. Углубляющиеся морщины у глаз, замедленный шаг и хриплое дыхание.

"Почему бы тебе не пойти со мной, когда я пойду с ней?"

"Я не убегаю".

"Выбраться из этого места - это не бегство".

"Я добился своего, сделал это ради Сэма. Мы выбежали из Вьетнама, держась за задницы, и бежали так, как будто были напуганы. Мы бежали в Кабуле всю дорогу до аэропорта, чтобы погрузить тело "Спайка" Дабса в транспорт, потому что мы облажались, спасая его. У нас закончился Desert One еще до того, как мы начали. Ты когда-нибудь убегал, герой? Это грязно, как дерьмо. Не считается, что какая-то мамаша с нашивками на плече и золотыми манжетами говорит вам, что это не бегство, что это стратегический отход или тактический аборт. Я больше не убегаю, и, слава Богу, Сэм больше не может приказывать мне убегать.'

"Твой кишечник в беде, одному черту известно, какие насекомые ползают у тебя внутри".

"Если я выйду, куда я пойду? Вернуться к Сэму? Они заставили нас бежать из Вьетнама после того, как мы наполнили 55 000 мешков, нужно немного подсчитать, когда бежишь, пятьдесят пять тысяч трупов, и девять лет спустя они только что вспомнили о пятидесяти пяти тысячах, которые не могли бежать, когда они подали сигнал. Вернувшись в Сэм, они обращаются с ними как с дерьмом, с теми, кто сбежал, когда им сказали. Относись к ним так, словно они своего рода позор матери. Ты когда-нибудь был в Sam, Барни? Это болезнь. Здесь все педики, извращенцы, хиппи и чудаки. Он прогнил, как мой кишечник, он прогнил от бега.'

"Неужели тебе не к кому вернуться?"

"Никто". Дыхание со свистом вырывается из зубов Шумака. "Я больше не собираюсь убегать, чтобы отправиться на поиски кое-кого".

Барни повернулся, продолжая идти, чтобы посмотреть на Шумака. Он видел напряжение и усталость. Он увидел человека, который топал ногами по каменной дорожке, чтобы не сбавлять скорость.

Он увидел бледность заросших щетиной щек и темные провалы глаз.

"Прилетят ли вертолеты за караваном?"

"Конечно. Антонов найдет их. Эта мать всегда их находит. Когда разведка "Антонова" найдет их, тогда мы пришлем вертолеты. Особенно после того, как ты дважды промахнулся". Сухой смешок Шумака.

Барни не мог вспомнить, сколько дней назад он пришел в долину, но тогда между скалами были цветы, розовые дикие розы и лилово-голубые фиалки. Теперь он не видел цветов. Он увидел серо-зелено-коричневые скалы, кустарники и деревья, которые теряли свою листву.

"Позволь мне пригласить тебя куда-нибудь, когда я уйду".

"Я когда-нибудь рассказывал тебе о Кабуле?"

"Нет, но ты будешь", - беспечно сказал Барни.

"Ты не мой гребаный офицер - не смей ссыт на меня. Мы - самая могущественная нация на земле, так нас называет Вашингтон, а посол - представитель самой могущественной нации на земле, понял, капитан Криспин? В Кабуле у нас было меньше влияния, чем у чернокожих в Батон-Руж. Три говнюка держали посла в гостиничном номере, а Советы устраивали шоу "спасение". Какое-то гребаное спасение. Советы не пустили нас по лестнице на площадку, где содержался наш посол, они не хотели разговаривать с нами, не позволили нам поговорить с ним. Они закрыли перед нами все чертовы двери. Мы кричали: "Тяните время и оттягивайте", а Советы вооружали штурмовой отряд пулеметами, ракетами и автоматическими винтовками. Мы хотели сыграть старую softly мягко, они собирались разыграть storm еще до того, как он стал приличным. Мы были самой могущественной нацией на земле, и мы не могли сместить этих матерей, но эти дерьмовые Иваны игнорировали нас - они мочились на нас. Я не знаю, то ли они сами застрелили нашего посла, то ли это сделали афганцы, то ли это сделали гуки, которые его похитили. Он был практически мертв к тому времени, когда они позволили нам добраться до него, чертовски близок к смерти. Я дам тебе длинное слово, о существовании которого ты не знал. Я ненавижу импотенцию. Я ненавижу фанатеть, если тебе так легче. Так что нет, я не пойду.'

"Я понимаю".

"Я не спрашивал твоего мнения, герой, я тебе говорил".

"Я понимаю, о чем ты говоришь, но для тебя должно быть место получше, чем здесь".

Ответа не было. Барни слышал только топот ботинок Шумака и хриплое дыхание в его горле.

* * *

Верховная комиссия Великобритании в Исламабаде работает по жестким и разрозненным правилам.

Для офицера ночной охраны, который ответил на звонок Росситера, Дэвис-ведьмак был мистером Дэвисом в ранге второго секретаря и сотрудника отдела консульства и виз. Офицер ночной охраны, за плечами которого 22 года службы в Черном Дозоре и нашивки полкового сержант-майора, ни за что не собирался сменять себя в нерабочее время, позвонив Второму секретарю. Не ему знать, кто был шпионом Верховного комиссара в резиденции. И послание для мистера Дэвиса было непонятным. Бумага с посланием была сложена и оставлена в ячейке Дэвиса, и поскольку ведьмак не появлялся в Верховной комиссии до позднего вечера следующего дня, это послание уже покрылось тонким слоем пыли.

"Посылка для сбора 3550 земель мечты 7156, мисс Говард".

Таково было послание.

Достаточно, чтобы заставить ведьмака плакать. Хорошо, да, люди из службы безопасности следили за ним в Исламабаде. Хорошо, да, его телефон прослушивался. Но это было так ужасно, так мелодраматично. Как только он встретил Росситера, он понял, что этому человеку не хватает искорки стиля.

По своей карте Пакистана он отследил координаты 35 50 на север 71 56 на восток. Ноготь его пальца сошелся на названии места Читрал. Чертов Говард Росситер на чертовой границе. Он взял с полки поношенный "Пакистан - набор для выживания в путешествиях" - слишком верно, в Пакистане все было для выживания. В разделе "Жилье и места, где можно поесть в Читрале" он нашел ссылку в одну строку на отель Dreamland на Шахи Базар. Не очень искушенный мистер Говард чертов Росситер, и какая удача, что неуклюжий дурак на ночном дежурстве в Верховной комиссии не отправил сообщение по его домашнему телефону. Он бы не подумал, что взлом этого кода займет у пакистанской службы безопасности на пять минут больше, чем у него.

Не то чтобы ведьмак мог совершить путешествие по стране, не с хвостом, который был за ним с тех пор, как Росситер и его Боевик исчезли. Новичок в сфере информации с удовольствием съездил бы за город. Он мог бы взять высококлассный Land Rover.

Ведьмак услышал слух от американцев, откуда же еще, что в одной долине в провинции Лагман были сбиты вертолеты. Они бросали свое серебро повсюду, и они слышали больше всех. Он посмотрел на свою карту. Провинция Лагман и Читрал не были смежными, но и не на миллион миль.

* * *

"Александр...? Дэвис здесь...Мне нужна небольшая помощь. Я хотел бы знать, не могли бы вы зайти, прежде чем закроете свой магазин для night...it буду держаться, пока не увижу тебя. Ура.'

Это была бы работа для дипломатической почты. И после того, как он упакует посылку, ему придется найти способ переправить чертовых нежелательных лиц, новый паспорт, по суше в Индию и все остальные принадлежности...

К черту Лондон, к черту их за то, что они возятся на его участке.

* * *

Он зашагал прочь по коридорам Тадж-Бега, на осенний свет, мимо часовых в их шикарной униформе, которые никогда не видели дерьмовой грязи боя, мимо толстозадых штабных офицеров, которые ни хрена не знали о войне в горах, мимо джипа "МилПол" с развалившимися говнюками, которые окружили бойцов, когда они были на Двадцать четвертой в Кабуле, в поисках гашиша или хвоста, мимо всего кретинского аппарата, который думал, что войну можно выиграть.

Идите туда, куда идут мои пилоты, свиньи. Безмолвный крик Медева. Посмотрим, как тебе это, блядь, понравится. Пролети между крепкими стенами долины задниц и посмотри, так ли ты уверен. Пролети над землей, стреляя конусами снарядов, и почувствуй запах своих набитых дерьмом штанов, когда приземлишься.

Медев посчитал, что от штабных свиней, проводивших разбор полетов, он получил самое слабое понимание проблем полетов вертолетов в ограниченном пространстве долины и против стрелка, стреляющего ракетами класса "земля-воздух". Он потерял четыре вертолета. Он потерял восемь членов экипажа. Его пилоты не были новичками, как ему сказали, они должны были усвоить подготовку, полученную на учениях Варшавского договора, где они летали над имитированными полями сражений Redeye, Stinger и Blowpipe. Но где были сигнальные ракеты, которые он запросил неделей ранее? Почему сигнальные ракеты не были отправлены из Беграма или Центрального склада оборудования? Почему он должен был использовать сигнальные ракеты? Потому что ни один ублюдок не оторвался бы от своей задницы. Ни одна из свиней не была впечатлена дефлекторами выхлопных газов двигателя.

Ему сказали, что бандиты одержали победу, но потери были невыносимыми. Но ублюдок был мертв, прокричал Медев в ответ своим следователям, ублюдок был изрублен.

Медев не был знаменитостью. Для них он был просто командиром, понесшим жестокие потери.

Все еще кипя, он сел в автобус, курсирующий между штаб-квартирой "Тадж Бег" и безопасным жильем, предоставленным для сотрудников и приезжих полевых специалистов. Рядом с водителем был вооруженный охранник, наполовину бодрствующий, наполовину спящий, и наполовину мертвый, каким он был бы, если бы был на ногах в зоне Дельта.

Он надел свою лучшую парадную форму. На груди у него были орденские ленты. Он небрежно носил свою кепку. Он носил отполированную кожаную кобуру для пистолета на отполированном кожаном ремне.

Автобус высадил его у входа на базар старого города.

После того, как автобус уехал, он подождал на тротуаре, пока сформируется группа его соотечественников. Он бы не пошел на этот ублюдочный базар Уоррена в одиночку. Там было несколько солдат, не занятых на службе. Он увидел красную вспышку механизированной пехоты, армейских ослов. Двое из полудюжины были вооружены. Чуть больше, чем мальчики, любому из них, около восемнадцати лет. Они направились в первую из узких базарных улочек, а Медев следовал в нескольких метрах позади. Позади него, в сотне метров, стояли трое гражданских. Он чувствовал себя в безопасности.

Гнев отступил от него, когда он шел по базарной улице, пробираясь сквозь людей, запахи и безразличие. В своем последнем письме его жена прислала ему список вещей, которые она хотела, чтобы он привез обратно. Что, по мнению глупой коровы, он собирался делать? Наймите грузовик и проедьте по мосту через реку Оксус в Термезе, и поверните на северо-запад налево, в Ташкент, Оренбург, Куйбышев, Рязань и Москву, две с половиной тысячи километров ... Сундуки, ковры, хлопчатобумажные материалы, холодильник ... Неужели она думала, что командир эскадрильи Восемь Девять Два имеет отношение к мародерству на стороне? Глупая корова...

он остановился возле прилавка. Это была бы быстрая покупка. Он посмотрел на три броши из лазурита. Он подумал, что должен потратить на свою жену столько же, сколько он потратил месяц назад на жену агронома. Он любил глубокую чистую синеву камня, синеву раннего утреннего неба сквозь тонированный козырек кабины вертолета. Он указал на одну брошь. Он поднял глаза и увидел спины солдат механизированной пехоты, сливающиеся с плащами, одеялами, тюрбанами и шапочками из Нуристана. Услышав цену, он потянулся за бумажником. Он оглянулся на улицу и мельком увидел плащ одного из гражданских. Только однажды он не стал торговаться из-за цены покупки. Он заплатил столько, сколько с него попросили. Он не смог бы объяснить себе внезапное напряжение и подозрительность, которые он почувствовал на оживленной базарной улице, с толпами, обтекающими его, с нависающими над ним зданиями с облупившейся краской и развешанным бельем. Он хлопнул по афганским банкнотам.

Он услышал одиночный выстрел. Он выхватил свой пистолет из кобуры. У него были дикие глаза, он поворачивался, кружился.

Он увидел солдат механизированной пехоты, тесно прижавшихся друг к другу, и пространство, растущее вокруг них, и упавшую фигуру рядом с их черными сапогами для прогулок.

Он увидел ужас на их лицах.

Он бросился бежать.

Он убежал от солдат и прошел мимо трех гражданских, застывших на ногах. Только когда он миновал базар и оказался на главной широкой улице, он прекратил бежать. Тогда он понял, что уронил брошь из лазурита.

Он вернул свой пистолет в кобуру. Его голова медленно, печально покачивалась. Петр Медев ушел с базара. Он не чувствовал стыда за то, что сбежал, просто испытывал огромное удовольствие от того, что он выжил и что был выбран другой. За полчаса, которые потребовались, чтобы добраться до жилого комплекса Микроян, его рука ни разу не оторвалась от расстегнутого клапана кобуры.

Его колени теперь успокоились, тугой страх в животе остался позади.

Часовые приветствовали его на главном контрольно-пропускном пункте комплекса, который был домом для большинства советских граждан, работавших в правительственных министерствах Кабула и в программе "Братский эфир". Другой мир за этими стенами, обнесенными проволокой по периметру. Мир женщин, сплетничающих о доме в далеком Киеве или Горках, Волгограде или Саратове, о ярко одетых светловолосых детях, падающих с горок и забирающихся на качели.

Мир, в котором его рубашка была бы спущена с груди, а брюки - с бедер. Мир тепла, и бутылка пива, и бутерброд с колбасой, и сладкий вкус женщины. И пробуждение в объятиях, прижимаясь к телу женщины в квартире на втором этаже жилого комплекса Микроян.

Медев улыбнулся детям, которые пробегали мимо него. Он отступил, чтобы позволить девушке с сумкой, полной покупок из Комиссариата, подняться по лестнице здания впереди него. Второй этаж. Он мог бы дойти до этой двери во сне.

Нажимая на кнопку звонка, он усмехался про себя.

Он никогда не видел человека, который стоял в дверях.

Худой, изможденный, загорелый мужчина. Нестриженая борода, обесцвеченные редкие волосы на макушке, желтая спортивная майка, мешковатые светло-коричневые брюки, перехваченные на талии тонким ремнем.

Ухмылка исчезла с лица майора Петра Медева.

Мужчина в дверях посмотрел на него, ожидая его.

Медев почувствовал холодную влагу под козырьком своей фуражки. Он увидел жену агронома в глубине маленького коридора. Он увидел, как расстегнулась ее блузка. Он увидел, как она пожала плечами. Он увидел брошь из голубого камня, приколотую к груди ее блузки.

Этот ублюдок возвращался домой из своей канавы в Кандагаре.

"Прости, глупо с моей стороны, я, должно быть, ошибся дверью". Медев наклонил голову, жест небрежного извинения. Дверь закрылась у него перед носом. Он быстро повернулся и спустился по выложенным плиткой ступеням лестницы.

* * *

- Когда вернется майор Медев? - спросил я.

"Он ушел только сегодня утром..."

"Я знаю, когда он ушел, когда он вернется?"

"Мы получили сообщение от Kabul Movements о том, что он пытался попасть на обратный рейс этим вечером, но позже мы узнали, что свободного рейса не было. Обычно он остается на ночь, я не знаю, почему он захотел вернуться.'

"Черт возьми, Ростов", - проревел командующий авиацией фронта. "Отбрось всю подноготную и просто скажи мне, когда он должен появиться здесь".

"Завтра днем, сэр, тысяча четыреста..."

Разведка сообщает о значительной колонне, движущейся через район Дельта. Разведка полагает, что эта колонна достигнет долины вашего майора к завтрашнему утру.'

"Что вы хотите, чтобы я сделал, сэр?"

"Атаковать это ... что еще? Подавать к чаю?'

"Разве это не может подождать возвращения майора Медева?"

"Это не может ждать. С первыми лучами солнца состоится еще один полет "Антонова". Затем будет принято решение по задаче Восемь Девять два. Я полагаю, майор Медев не пожелал бы, чтобы другая эскадрилья вылетела в район Дельта?'

"Майор Медев предпочел бы, чтобы пилоты, знакомые с районом Дельта, продолжали летать там".

"Ваши пилоты должны быть готовы к вылету, как только отчет будет оценен".

Ростов вышел из офиса. Черт, эскадрилья вылетает, а Медев в Кабуле. Медев рассказал ему о жене агронома и ее квартире в Микрояне, рассказал ему, когда они были вместе пьяны. И пришло сообщение, что Медев пытался вернуться тем вечером. Должно быть, у нее месячные, или хлопок ... И Медев был бы в дурном настроении, если бы вернулся и обнаружил эскадрилью в воздухе.

Ростов отправился в столовую, чтобы найти Владди. Всего несколько дней назад он бы искал Николая, или Виктора, или Алексея, или Сергея. Но Николай, и Виктор, и Алексей, и Сергей - все вернулись на Родину в мешках для трупов. И после того, что этот ублюдок Владди сделал с ним в столовой, сотворил с его пижамой, с его достоинством, он не возражал надеяться, что если и должен быть другой мешок для трупов, то это будет мешок для Владди.

Глава 21

Медев отправился на свою квартиру злой и пьяный. Он обвинил в этом возвращение агронома из Кандагара. Он не мог уснуть. Он слышал каждый окрик сержанта охраны периметра, когда тот подбадривал своих часовых. Трижды он слышал грохот автоматных очередей и сопровождающий их глухой звук взрывающихся ручных гранат по мере того, как война подбиралась все ближе к центру столицы.

Он порезался, когда брился, потому что привез в Кабул новую бритву, а вода в кране для умывания была холодной.

Он пытался дозвониться на базу в Джелалабаде. Ему сказали, что там не было строк. Он крикнул, что для него было оперативной необходимостью обратиться к базе. Ему сказали, что он должен позвонить по тактическому военному обмену, если бы это было вопросом оперативной необходимости. Из заготовки не удалось установить соединение, возможно, позже.

Он сел на получасовой автобус-шаттл до аэродрома. На аэродроме ему пришлось ждать четыре часа.

Он надеялся, что там может найтись место в вертолете или самолете для раннего вылета в Джелалабад. Сухопутные войска вылетали для первого за день бомбового налета на Панджшер. Вертолеты прогревали двигатели для начала операций против бандитов, окопавшихся в горном массиве к югу от столицы. Он увидел вереницу мужчин, сжимающих свои гражданские чемоданы, идущих к трапу, установленному у фюзеляжа четырехмоторного самолета "Илюшин 11-76" Аэрофлота. Возвращаемся домой, везучие ублюдки. Он увидел другой "Ильюшин", турбовинтовой и поменьше, выруливающий через бетонную пустошь к кучке припаркованных машин скорой помощи вдалеке, чтобы погрузка пострадавших не привлекала внимания. Большинство раненых отправились в Душанбе, в Таджикистане. Если ты продержался в полевых госпиталях Афганистана, то ты выдержишь все, что угодно. Если ты продержался на приеме раненых в Даншанбе, значит, тебя посетило чудо, и ты заслужил чертову медаль, вот что сказали пилоты Medev.

Он увидел, как генерал спрыгнул с небольшого транспортного вертолета Ми-2, чванливого маленького человечка с кобурой на поясе и шнурком на шее, в камуфляжной форме воздушно-десантных войск, и спешащего за ним по пятам помощника. Пришел сказать им в Тадж Бег, что война выиграна? Идите и скажите бедолагам, которые ждут, когда их подбросят до Душанбе, что война выиграна, они были бы счастливы узнать это. Скажи им, что все это того стоило. Скажите им, что нет ничего личного в том, что они вылетели с тихого уголка аэродрома, чтобы их не увидели все остальные, целые и здоровые, у которых все еще впереди.

Ему было выделено место в 13.00. Капралу за столом управления перемещениями было наплевать на спешащего майора, если у этого майора не было приоритетного приказа о поездке. Кто не мог подождать до посадки в 14.00 в Джелалабаде? Один ублюдок...

Эй, подожди минутку, Петр Медев, этот ублюдок мертв. Владди сказал, что один ублюдок мертв.

* * *

Караван прибыл в долину в последние часы темноты.

Они отдыхали под деревьями и низкорослыми кустами, среди скал, до середины дня. Они должны были уйти к полудню. Вьючных животных отвели к руслу реки, где из-за дождей образовался небольшой ручей с чистой водой. Мулов и лошадей нельзя было разгружать, пока они пили и собирали корм. Караван сопровождало более трехсот мужчин, и среди них не было ни одной женщины. Для некоторых униформой моджахедов был традиционный таджикский племенной костюм: ниспадающие брюки, рубахи-палатки, свободно намотанные тюрбаны. Для некоторых это была одежда Нуристана, более узкие серо-голубые брюки, голени, обтянутые замазкой, рубашки в обтяжку, закатанный край кепки округа. Для некоторых это была одежда современного бойца, любезно предоставленная Советским Союзом и афганской армией: брюки цвета хаки, военные туники из плотной саржи, шерстяные джемперы, выданные врагу для зимней службы, облегающие шлемы, снятые с убитых водителей попавших в засаду бронетранспортеров.

Пронзительно яркое утро с утренним инеем, рассеянным солнечным светом.

Барни находился в миле вниз по долине от основной группы людей и животных каравана, от их костров, от Ахмад-хана и его помощников, которые пили чай с путешественниками.

Там, где склон долины был самым крутым, он поднялся на пятьсот футов, чтобы найти для себя орлиный насест, гнездо луня. Звуки радиоприемников, доносящиеся со дна долины, популярные песни с правительственной станции в Кабуле, призывы из тайного передатчика Сопротивления. Он увидел движение игрушечных фигурок, ведущих лошадей и мулов к небольшому речному бассейну.

Пусковая установка была на камне рядом с ним. Шумак был с Барни. Внизу, в долине, была Миа Фиори.

Дважды он брал подзорную трубу Шумака и увеличивал дно долины, но не мог ее найти. Он оставил ее ранним утром, до восхода солнца. Он не видел ее лица, когда выскользнул из-под одеяла, которым они были укрыты. Она спала. Он низко склонился над ней и поцеловал ее, поцеловал ее между глазом и ухом. Всю ночь Барни крепко прижимал ее к своей груди, крепко прижимал во сне. Посреди ночи, когда люди, пришедшие с караваном, были спал, и люди Ахмад-хана спали, и вьючные животные вели себя тихо, когда на их одеяло лег мороз, она прижалась к нему и спустила полы блузки с пояса юбки, и запустила пальцы в пуговицы блузки, и расстегнула ее, и Барни почувствовал жар ее грудей и тепло ее кожи под грубой тканью его рубашки. Он лежал с ней в своих объятиях, укрывая ее, и с ее теплым телом, прижатым к его, они спали. Утром, когда он проснулся, он на ощупь пробрался в темноте туда, где спал Шумак, и обнаружил, что человек проснулся и сидит, сгорбившись от холода, и они отправились в свое орлиное гнездо над долиной.

Он может умереть этим утром. И если бы он умер в орлином гнезде, на стенах долины, тогда с ним не было бы воспоминаний о ее лице, не о ее лице в то утро.

"Ты должен взять первое, что попадется".

Барни убрал фотографию вчерашней девушки и посмотрел на Шумака. "Первый - самый опасный".

Вместо ответа Шумак указал когтем в сторону долины на юг. Барни услышал негромкий звук двигателя самолета.

"Если они придут и окажутся среди этой толпы, то вся твоя дерьмовая игра пропала даром. Единственная причина, по которой ты здесь, - это убрать первого.'

"Тогда мы будем разбиты", - сказал Барни.

"Здесь идет война, герой. Ты не играешь в мяч в парке.'

Послышался нарастающий вой самолета-разведчика "Антонов".

"То, что там внизу, это то, что нужно". Шумак был само собой разумеющимся. "Если у них нет того, что на вьюках для мулов и лошадей, тогда они набиты и облажались. Ты не мог сидеть здесь и смотреть на это. Вы не могли наблюдать, как это происходит, пока вы ждете безопасного выстрела. Господи, я не мог... ты не мог.'

"Первый".

"Так оно и есть. Отсюда не убежишь, капитан Криспин, никакая пердящая физиономия с золотой цепочкой на руке не скажет тебе бежать.'

"Зачем они разожгли костры?" С горечью сказал Барни.

"Потому что им наплевать на смерть ... Звучит дерьмово, но это правда. Они не боятся, как мы. Они полоумные педерасты. Если бы они заботились о смерти, как ты думаешь, они бы все еще уходили? Мы солдаты. Они крестьяне. Они дерьмово невежественны, и им все равно. Такие умные ублюдки, как мы, заботятся о том, чтобы их не пристрелили. Мы говорим, что пора уходить, время убегать. Они не умны, и именно поэтому они придерживаются выбранного курса. Ни одна умная задница не справится с сотней тысяч советских кораблей, а также с боевыми вертолетами и "Сухои", это не для умных ублюдков. Получил сообщение, капитан?'

"Громко и четко".

Он увидел, как "Антонов" входит в поворот. Он услышал хриплый кашель, когда его двигатель сбавил обороты.

Шумак схватил Барни за руку.

"Я надеюсь, у тебя получится с женщиной", - прошептал Шумак. "Искренне надеюсь, что ты это сделаешь".

"Мы схватим первого попавшегося ублюдка", - сказал Барни.

* * *

Александр Хоторн, первый секретарь информационного отдела, ехал всю ночь, чтобы добраться до Читрала.

Росситер ненавидел слоняться без дела, ждать в пределах видимости отеля Dreamland. Он поспешил вперед, как только увидел номерные знаки дипломатического корпуса на "Лендровере", и перехватил первого секретаря, когда тот все еще сидел за рулем. Он, должно быть, казался пугалом, и дипломат вытаращил на него глаза. Был передан тяжелый мешковинный сверток, шепотом объяснено, что в конверте было вложено письмо, и Росситер ушел. Он исчез из поля зрения Хоторна в течение нескольких мгновений, растворившись в дневной толпе на базаре Шахи.

Хоторн развязал сверток на пассажирском сиденье позади себя. Христос Всемогущий. Дэвис не сказал ему, что он будет коллекционировать, только то, что это важно для HMG. Чертовы детали самолета, маленький ублюдок. Транспортировка частей самолета через Пакистан - это был шпионаж в книге Александра Хоторна. Господи, у ведьмака хватило наглости...

Беспорядочный набор цифр просочился на телекс в Сенчури-Хаус, резиденцию Секретной разведывательной службы, которая была казначеем Дэвиса, ведьмака. Компьютер перевел их в буквы и слова за считанные секунды. Один экземпляр помощнику секретаря, Ближний Восточный отдел. Одна копия для файла. Один экземпляр для немедленного ознакомления Генерального директора. Один экземпляр будет отправлен курьером в Министерство обороны, только для бригадира Фотерингея.

"Это, черт возьми, больше не повторится", - рявкнул помощник госсекретаря изумленному молодому человеку, только что поступившему из Иисуса, Кембридж. "Никогда больше я не допущу, чтобы эти армейские хамы разгуливали по всему нашему приходу, используя нас как чертовых мальчиков на побегушках".

"Но у нас тут электроника, как у Лани на подходе, сэр. Разве это не нечто особенное?'

"Неправильно. У нас нет такой электроники, как у Hind, которая поступит в продажу. МОД добился своего ... и это невыносимо.'

Он скоро научится, невинный маленький вредитель, потому что, если бы он этого не сделал, ему надрали бы задницу прямо на лестнице Сенчури Хаус и на полпути через чертову Темзу.

* * *

Вылетаем в полдень.

Ростов предпринял слабую попытку отсрочить отправку миссии в район Дельта. Командующий авиацией фронта отклонил его предложение. Пилоты высмеяли его осторожность.

Вылетаем в полдень. Они должны были возвращаться, когда майор Медев приземлился из Кабула. Командующий авиацией фронта настаивал на том, что для задержки не было причин.

Через Владди, старшего пилота, летчики дали понять, что хотят проникнуть в долину и нанести некоторый ущерб ублюдочному каравану, сидящему там на заднице.

Ростов провел предполетный инструктаж. От пилотов не поступило извинений за ночной беспорядок, и никто не упомянул об этом.

Встреченные отчеты были хорошими. Высокий облачный потолок. Слабый западный юго-западный ветер со скоростью 10 узлов. Видимость не менее 20 километров. Разведка доложила о скоплении бандитов как рассеянных, но на открытой местности. Он дал координаты на карте. Владди, чтобы вести. Две пары следуют с интервалом в 1000 метров. Очень яркие вспышки, которые можно использовать в любое время.

'Зачем?' Владди.

"Потому что это процедура, установленная майором Медевым для полетов над районом Дельта..." - отрывистый ответ из Ростова "... и она не была отменена".

"Это было, когда мы столкнулись с ракетой".

"У вас нет подтверждения убийства".

"Вас там не было, капитан Ростов. Вы не знаете, какое подтверждение я получил. Если бы вы были там, вы бы не говорили о сигнальных ракетах. Я хочу пройти быстро и низко ... 20, 30 метров. Я хочу поймать их, пока они все еще играют сами с собой. Я не хочу наклоняться и пускать сигнальные ракеты, сообщая, что мы приближаемся ...'

"Антонов" телеграфирует о вашем прибытии".

"Хочешь пойти с нами?" - ухмыльнулся ему Владди. Он услышал смех пилотов вокруг него. Он увидел, как Ростов покраснел.

"Я буду участвовать в операциях вместе с командующим фронтовой авиацией".

Ростов ненавидел высокомерных ублюдков. Кто-то должен был быть на земле, чтобы поддержать их. Его голова была опущена, когда он торопливо закончил оставшуюся часть брифинга. Он назвал радиочастоты, по которым пилоты могли общаться с "Антоновым", находящимся выше. Он предоставил грузы с топливом и оружием, которые должны были перевозиться. Не глядя в их лица, он пожелал пилотам удачи и удачной охоты. Он ненавидел каждого из них до последнего.

* * *

Бригадный генерал ждал в течение часа возле офиса министра иностранных дел.

Министр иностранных дел был на совещании, был все утро. В одиннадцать часов в его встречах будет небольшой перерыв.

Личный секретарь принес бригадиру чашку кофе и тарелку с печеньем.

Послышался нарастающий гул голосов, приближающийся к двери кабинета министра иностранных дел, дверь открылась, стенографистка мелькнула высокой юбкой перед послом государства Персидского залива, когда она уступала ему дорогу к выходу, помощники выбежали вслед за ним. Полицейский вышел вперед, чтобы поговорить со своим хозяином, и указал через открытую дверь бригадиру назад. Его пропустили вперед, в святилище. Он подождал, пока за ним закроется дверь.

"Новости из Пакистана необычайно хорошие, министр иностранных дел".

"Ты хочешь сказать, мы вытащили нашего человека?"

"Нет. Но на завтрашнем утреннем рейсе "Тристар" из Равалпинди в дипломатическом багаже будут основные части электронного оборудования боевого вертолета Ми-24Е "Хинд". Это необычайно хорошая новость. Для этого потребуется большая сумка, действительно большая. Кроме того, у нас есть фотографии кабины пилота, заметки, написанные нашим человеком, а также руководства пилота.'

- А как насчет мужчины?

"Что касается этого, министр иностранных дел, есть кое-что, что я хотел бы сказать. Мой департамент хотел бы официально заявить о нашей огромной признательности за ту свободу, которую вы предоставили нам в этом упражнении. Если я могу быть настолько смелым, то очень немногие из ваших предшественников разрешили бы такую операцию, как эта. В области разведки мы добились блестящих результатов.'

"Бригадир, будьте любезны, подойдите и расскажите мне об этом человеке".

"Он доставлен, сэр. Он нарушил все правила в книге, но он справился. Можно сказать, что он спас свою шею и шею своего контролера. Это был первоклассный переворот.'

"Не могли бы вы дать мне ответ на простой вопрос. Что случилось с этим человеком?'

"Он необычный парень, это меньшее, что я могу о нем сказать. Он поселился в долине в провинции Лагман. По нашей последней достоверной информации, он сбил четыре вертолета.'

"Четыре?"

"Очевидно, он намеревается израсходовать все ракеты, с которыми путешествовал. Это пойдет против него, но, доставляя, капитан Криспин прошел долгий путь, чтобы спасти свою шею.'

"Если бы я верил, что капитан Криспин подвергался большему риску от вас, чем от советских вооруженных сил, я бы ... я бы забрал вас прямо из армии. Нет, клянусь Богом, я бы не стал. Я бы произвел тебя в младшие капралы, а потом наступил бы тебе на пальцы, на горло и все такое.'

Бригадир холодно улыбнулся: "Нам повезло, что в этом единственном случае ваши фантазии и наши требования смогли совпасть".

"Тебе наплевать на нашего человека". Голос министра иностранных дел повысился до сердитого рычания. "Тебе наплевать, выйдет он или нет".

"Совершенно неверно, министр иностранных дел. Если он не выйдет, меня это очень волнует. Меня волнует, что если он не выйдет, он мертв, а не схвачен. Если ты сможешь выкинуть из головы эти дикие идеи о том, чтобы отобрать деньги у американцев, тебе также следует позаботиться о том, чтобы его не схватили. Если его схватят, то не только его шея окажется на плахе, я полагаю, что и твоя тоже.'

"Убирайся, пожалуйста. Убирайся сию же минуту.'

"Добрый день, министр иностранных дел".

Бригадир быстро вышел из комнаты.

* * *

Медев снова попытался связаться с базой в Джелалабаде по телефону, но безуспешно.

Он выпил еще кофе, съел несколько сэндвичей с листьями салата и помидорами и разговорился с майором механизированной пехоты. Хуже, чем кофе и сэндвич, были скучные военные истории майора из Мазари-Шарифа. Кофе он мог взять с собой, и бутерброды, когда он посыпал их солью, но рассказы о войне другого из новообращенных, приведших к окончательной победе, ранили его.

"Говорю вам, майор Медев - это ваше имя, да? - мы держим этих торговцев дерьмом в бегах. Если мы продолжим оказывать на них давление этой зимой, то, по моему убеждению, они начнут распадаться. Они просто бандиты, вы знаете, вымогатели. Из того, что я видел, мы принесли огромную пользу этой стране благодаря советской щедрости. Мы создали школы, дороги, образование и грамотность, и теперь, я думаю, у нас есть военная стабильность, на которую мы можем опереться, чтобы идти вперед к окончательной ликвидации этих банд ...'

"Вы видели здесь действие?"

"Не фактическое действие. В Мазари-Шарифе я был в штабе Шестнадцатой мотодивизии. Я ожидаю, что увижу действие, когда буду в Джелалабаде. Я часто говорю, что Афганистан - это невероятная возможность для молодого советского офицера познакомиться с реалиями войны, очень полезный полигон. Но вы должны знать это лучше меня, майор Медев. Вы, должно быть, многое узнали о боевых полетах за те месяцы, что служите здесь. Ты будешь богаче...'

"Мы все чему-то научились".

Медев встал. Он выбросил свой кофейный стакан в мусорное ведро и ушел.

Он посмотрел на настенные часы. Он закурил еще одну сигарету. Он хотел только вернуться в Джелалабад. Он оглянулся на майора механизированной пехоты. Иди прогуляйся по району Дельта, ублюдок, и ты узнаешь все, что когда-либо хотел знать.

* * *

Барни обрел покой. Барни ждет и смотрит вниз, на южный изгиб долины.

Шумак прислонился плечом к спине Барни, молчаливый и погруженный в размышления часами напролет.

Внизу раздавались отдаленные звуки каравана, готовящегося к отправлению вверх по боковой долине на запад.

Мысли о женщине, которую он любил, мысли о Макси Шумак, которая была его товарищем по оружию. Мысли о женщине, которую он нашел на поле боя, мысли о старом бойце, который никогда больше не повернется к нему спиной. Женщина, которая спала, прижимаясь теплыми от крови грудями к его рубашке, мужчина, который сидел с автоматической винтовкой рядом с ним, чтобы защитить его спину. Все, что он ценил, теперь дышало и жило в этой долине. Женщина, которая была в миле от него, Шумак, которая была рядом с ним. Перспектива смерти больше не пугала его. Барни Криспин обрел покой.

"Антонов" все еще описывал широкие круги над долиной. Он редко утруждал себя тем, чтобы поднять на это глаза. Пусковая установка была рядом с ним под одеялом. Он вдыхал запах собственного тела и удивлялся, как эта женщина могла спать рядом с ним. Он провел пальцами по спутанным волосам. Он потер запекшуюся грязь на своей бороде. Он почувствовал струпья вшей на своей груди.

Он посмотрел через долину. Он увидел серую поверхность скалы и линии трещин на противоположном утесе, и крошечное трепещущее движение ястреба, и вершинные пики, и снежные склоны. Он увидел шрам русла реки под собой, и зелень неиспользуемых полей, кустарник потерянной земли, и караваны, формирующие колонны.

Шумак взял его за руку и ткнул когтем на юг.

Один вертолет. Видел, но еще не слышал.

"Первый", - сказал Шумак.

Вертолет стремительно несся над дном долины. Приближается быстро, со скоростью более ста километров в час. Обнимаю ленту русла реки. Замаскированная тень скользит к Барни.

"Две пары, идущие следом, одинакового роста, с одинаковой скоростью".

Барни вскочил на ноги. Он отвернулся от вертолетов, развернулся к северу от долины для обстрела задней полусферы.

"У тебя есть мать".

"Откуда у меня это?"

Шумак приложил к глазу подзорную трубу. Он прижался к боку Барни.

"Матери не используют сигнальные ракеты".

"Никаких сигнальных ракет?"

"Не спорьте с матерями, они не запускали сигнальные ракеты".

Он не мог понять, почему не было сигнальных ракет.

Это был бы бросок вниз, сквозь винты, это был бы бросок на пятьсот метров, это был бы бросок, против которого были бы бессильны заслонки выхлопных газов двигателя.

"Охлаждающая жидкость для аккумулятора, переключи ее". Спокойная гнусавая инструкция Шумака.

Он услышал первый сигнал о включении охлаждающей жидкости в аккумулятор. Замерзание газа аргон вокруг инфракрасной оптики ракетной ГСН. Он услышал вой, и в его голове не осталось ничего, кроме слов, которые он прочитал давным-давно в руководстве.

...Оптика ИК-искателя и элемент датчика плюс головная катушка и элемент охлаждения криостата, установленные внутри герметичной атмосферы сухого водорода. Он услышал шум вертолетных двигателей.

... Искатель работает по принципу конической прицельной сетки.

Барни развернулся лицом к стене долины напротив него. К черту оптику искателя и сенсорный элемент. Грохот винтов в его ушах.

... Вверните принцип конической сетки сканирования.

Твердо стоял на ногах, и пусковая установка была надежно закреплена у него на плече. Одна рука крепко держится за рукоятку приклада, другой рукой удерживает прицел пусковой установки.

"Сейчас иду..." - крикнул Шумак в ухо Барни, и его слух наполнился шумом вертолетных двигателей и первым четким треском пулеметной очереди.

Он увидел вертолет.

Вой из пусковой установки раздался ему в ухо. Взгляд нашел выхлопные газы двигателя, нашел перегородку. Вой, пронзающий его ухо, призывающий к действию. Он метил высоко, он стремился вперед.

Он выстрелил.

Это была седьмая ракета Redeye, которую он выпустил в долине. По-прежнему никто не мог предвидеть первую вспышку горения и ракету, вылетающую из трубы, дымовую завесу, затем ослепительный взрыв. Горячий штормовой ветер пронесся над Барни, когда он пригнул голову. Жар щипал его глаза, казалось, опалял бороду на челюстях и щеках. И свет исчез, удаляясь от него, направляясь к вертолету.

Он не мог пошевелиться.

Он услышал голос Шумака, воющего рядом с ним. Он наблюдал, как вычищенный чистый свет проникает в грязно-тусклый камуфляж боевого корабля.

Сокрушительный удар.

Это был идеальный снимок. Это был удар, нанесенный по вращающемуся кругу лопастей несущего винта. Лопасть несущего винта, разрезающая трубу ракеты и разлетающаяся в щепки за долю секунды до детонации боеголовки. Вертолет погиб из-за повреждения лопасти несущего винта, а не из-за разлета осколков боеголовки по дефлектору.

Барни сдался Шумаку. Они вместе спустились со скалы в небольшой лавине камней и грязной пыли.

Как только Барни поднял глаза, он увидел, что вертолет поднялся, с трудом набирая высоту над дном долины. Он увидел дрожащее движение птицы, как будто лопасть несущего винта была сломана. Это была смерть, сломанная лопасть несущего винта была смертью вертолета. Он бросился вниз по стене долины, на более пологий склон ниже, к зияющему входу в пещеру. Он услышал Шумака позади себя. Он нес пусковую установку с гильзой в руке, последняя гильза была прикреплена к его рюкзаку за спиной. Он побежал ко входу в пещеру. Он услышал, как пулеметная очередь прогрохотала ближе к нему.

Он услышал дьявольский рев вертолета позади себя. Он увидел скалу, выдолбленную перед ним. Он нырнул ко входу в пещеру, упал, перекатываясь и кувыркаясь в нее.

Лежа на животе, тяжело дыша, Барни увидел, как падает подбитый вертолет. Большая птица, пришедшая на покой. Чайка, плюхающаяся на помойку. Через четверть мили он услышал скрежет рвущегося металла, когда шасси проехалось по каменным валунам.

Вертолет пронесся над ним и мимо входа в пещеру, и все его зрение было затуманено пыльной бурей пулеметных снарядов, а в ушах звенело от свистящего визга рикошетов от осколков ракет.

Бог...О Боже... Где был Шумак?

Барни сбежал, и Барни спас себя... Где был Шумак? Штормовая пленка рассеялась, и появилась долина, и каменные обломки перед ним, и края входа в пещеру рядом с ним, и он увидел Шумака. Он увидел кровь, пропитавшую разорванную штанину. Он увидел, как Шумак использовал свою винтовку в качестве опоры, и увидел боль на его лице.

Он увидел, как трассирующий снаряд вертолета потянулся к нему, собрал его в красные полосы, поднял, бросил и уничтожил.

Он увидел смерть человека, которого не дождался.

Барни лежал ничком и плакал, уткнувшись слезами в камни у входа в пещеру.

* * *

Пилот, Владди, выбежал из вертолета. Он бежал как автомат, потому что ужас от попадания в огненную ловушку переполнял его. Если бы он рассчитал свою лучшую надежду, свою единственную надежду, он остался бы рядом с вертолетом. Но его разум был затуманен страхом. Он побежал к краю долины.

Он бежал, пока не увидел движение в скалах перед собой, мелькнувшую голову в тюрбане, сверкнувшее дуло винтовки, мелькнувшую тень между валунами.

Он замер неподвижно.

Он поднял голову, он наполнил легкие, он закричал вертолетам над головой. Он звал их на помощь, и его голос задыхался от ужаса. Одиночные выстрелы клевали рядом с ним, вокруг него.

Пилот, Владди, увидел приближающийся к нему вертолет. Брат летел рядом с огненными струями, льющимися из носового пулемета. К вертолетам поднимался трассирующий снаряд, тяжелый зеленый трассирующий снаряд ДШК. Владди знал этих ублюдков. Кто летает ровно, когда приближается большая очередь из ДШК?

Пожалуйста ... пожалуйста ... Вы, ублюдки, братья мои, летите ровно.

Стрелок приближающегося вертолета пробрался обратно через кабину пилота в отсек фюзеляжа, распахнул фюзеляжный люк. Из люка змеей спустилась тонкая веревочная лестница, она задела поверхность скалы и прыгнула к Владди. Выкрикивая слова благодарности, он потянулся к веревке лестницы. Достаточно близко, чтобы он мог видеть, как огонь из крупнокалиберного пулемета бьет по брюху вертолета, козырькам и фюзеляжу. Лети ровно, ублюдок, пожалуйста... пожалуйста. Он схватился за веревку. Он поймал его пальцами, вцепившимися в легкую сталь перекладин лестницы, споткнулся о валун и потерял хватку. Он бежал за веревочной лестницей, нащупывая ее сзади. Он поймал его снова, вцепившись ободранными пальцами в стальную перекладину. Он почувствовал рывок в суставах рук, когда его подняли над камнями, когда его ноги оторвались от валуна. Он дико замахнулся, отчаянно выгибаясь в поисках опоры для ног, но не смог удержать хватку.

Владди упал с пятнадцати раскачивающихся ног на усыпанную камнями землю.

Два вертолета налетели на него, быстро, стреляя из пулеметов. Они лишили его жизни, когда он лежал, не обращая внимания на боль в сломанном плече, и взывал к ним о помощи.

Когда они убили пилота Владди, вертолеты обстреляли ракетами его большую птицу. Стрелку было сказано никогда не покидать сбитый вертолет, ждать спасения. Он умер внутри своего носового купола.

Вертолеты поднялись, обрушив свою последнюю месть на пещеры в стенах долины, на рассеянный караван, и полетели обратно в Джелалабад.

Майор Медев приземлился в два часа.

Когда он спускался по трапу на колесиках из самолета, Ростов ждал его. Медев увидел покрасневшие глаза, услышал потрясенную дрожь в голосе капитана. Медев последовал жесту Ростова. Он посмотрел на облицовку вертолета.

Он увидел наземную команду, карабкающуюся по четырем вертолетам. Он увидел четверых.

На мгновение Медев, казалось, споткнулся, но он взял себя в руки, и это была самая короткая неосторожность. Он посмотрел Ростову в глаза. "Расскажи мне, что случилось..." - спокойно сказал Медев.

* * *

После полудня, после того как солнце скрылось за дождевыми облаками и долина погрузилась в тень, еще долго после того, как караван скрылся в боковой долине на западе, Барни вышел из своей пещеры.

Он шел по открытой местности посреди долины, неся тело Макси Шумака. Он зарядил последнюю из ракет и привязал пусковую установку к своему рюкзаку за спиной. На одном плече висела его собственная винтовка, на другом - американский автомат Калашникова. Предплечья Барни были вытянуты перед ним и образовали подставку для тела Шумака.

Он прошел мимо тела пилота и мимо вертолета. Он шел через фруктовый сад, где лиственный покров деревьев был сорван до земли. Он обогнул старую воронку от 500-килограммовой бомбы.

Он подошел к тому месту, где стоял Ахмад-хан, окруженный своими людьми полукругом.

Он ничего не сказал. Он положил тело на землю рядом с ногами Ахмад хана и положил винтовку рядом с ним. Он опустился на колени и поцеловал белые щеки Макси Шумака. Он вытер пятно крови со своей руки о брюки.

Миа стояла одна, отдельно от мужчин.

Барни легко взял ее за руку в свою. Он увидел капли слез в пыли на ее лице.

"Мы отправимся утром. Мы должны идти, пока снег не закрыл перевалы", - сказал он.

Глава 22

Пока было еще темно, в тишине своей квартиры Петр Медев одевался.

На этот раз он проигнорировал короткие брюки на резинке и хлопчатобумажный жилет, которые были для него привычными. Он накинул на себя комбинированную одежду из термической шерсти, которую предпочитают пилоты в преддверии зимы, когда они летают высоко в горах. Он выбрал пару носков плотной вязки. Вместо накрахмаленной рубашки он достал из ящика стола спортивную майку, на груди которой красовался герб Восемь Девять Два. Он оставил на вешалке в гардеробе свою форменную тунику и подходящие брюки с синим кантом по линии шва, с трудом влез в цельный летный костюм и расстегнул молнию от талии до шеи.

Из другого ящика он достал свою летную кепку. Со дна шкафа он достал свои летные ботинки из мягкой кожи, тяжелые, но легкие, покрытые пылью.

Он сдул пыль со своих ботинок, сел на неубранную кровать, чтобы натянуть их на ноги. Теперь, когда он был одет для полета, он почувствовал тепло и уют. Он оглядел свою комнату, его не беспокоило, что он может больше не увидеть эту комнату. Комната была его домом в течение года. Маленькая голая комната с небольшим количеством украшений и еще меньше декора. Безымянная комната, и новичку легко проскользнуть в постель к летунье, которой это было не нужно, потому что мешок с телом забирал его домой.

Прежде чем покинуть комнату, он протянул руку к прикроватному столику и взял с него фотографию своей жены в кожаном переплете. Он достал ее фотографию из-за стекла и поднес к свету, близко к своему лицу, и увидел легкую улыбку на губах, измученные заботой глаза и светлые волосы, которые были приготовлены для фотографа. С прикроватного столика он взял также целлофановую папку, в которой лежало его военное удостоверение личности. Он положил фотографию своей жены в папку, закрыв открытку.

Он направился к двери. Он выключил свет, он тихо закрыл за собой дверь. Он пошел прочь по коридору.

Воспоминания о предыдущем вечере нахлынули на него, когда он шел по ярко освещенному коридору.

Начни с самого начала, начни с Ростова, дрожащего от холода нервов, рассказывающего историю потери вертолета пилота, Владди. Переходите от начала к заземлению эскадрильи, того, что от нее осталось, по прямому и личному приказу командующего авиацией фронта. Продолжайте путь, слушая доклад корректировщика "Антонова", который сказал, что большой караван двинулся сразу после воздушной атаки из долины высоко в горы на запад. Заканчивайте в конце, заканчивайте уничтожающим гневом командующего авиацией фронта и Петра Медева лицом к лицу через стол в кабинете командующего.

"Эскадрилья отстранена от полетов, поскольку оказалась неспособной выполнять возложенные на нее обязанности, поскольку неоднократно предоставляла ложную информацию о возможностях противника. Я не буду стоять в стороне и смотреть, как молодых пилотов убивают из-за куска камня, который мало что значит для стратегии наших операций. Караван будет задержан из Кабула, когда он будет дальше по линии, вне нашей ответственности. Ради всего святого, Медев, ты что, ничего не понимаешь? Ваша эскадрилья уничтожена, она едва боеспособна...Я скажу тебе, что я собираюсь сделать, я освобождаю тебя от командования, и мне насрать, нравится тебе это или нет. В конце недели ты отправляешься домой. Убирайся из этого кабинета, Медев, прежде чем ты скажешь вещи, которые навсегда повлияют на твой послужной список, на твою карьеру. Долина не стоит потери еще одного вертолета, определенно не стоит потери еще одного пилота...'

Через семь дверей, по левой стороне коридора, находилась комната капитана Ростова. Медев вошел внутрь без любезного предварительного стука. Он включил свет. Ростов сидел в постели, моргая от света на потолке. Он был одет в цветастую красно-оранжево-синюю пижаму. Не говоря ни слова, Медев подошел к гардеробу, достал оттуда зимнюю куртку с подкладкой из синтетического меха и свитер с круглым вырезом, а также тщательно начищенные ботинки, толстые носки и брючный комбинезон для влажной погоды. Он бросил одежду и ботинки на кровать Ростова, поперек его ног. Он подумал, что, если бы Ростов запротестовал, он бы ударил его, разбил ему рот до крови. Он увидел жестянку с тальком рядом с умывальником Ростова, и флакон лосьона после бритья, и баллончик с дезодорантом-спреем для подмышек.

"Пять минут. В операционной. - сказал Медев.

Медев вышел из здания спальных кварталов в предрассветную темноту. Он увидел яркие огни по периметру. Он увидел разъезжающий джип MilPol. Он увидел танки, опущенные носом вниз, за их разрушенными бульдозерами земляными укреплениями. Он увидел вертолеты в их облицовках с зияющими промежутками между ними.

"Какую область вы хотите?" Вопрос от капрала из метеорологического отдела.

"Север провинции Лагман, район Дельта".

Он записал в свой блокнот информацию, которую ему дали. Скорость ветра была сильной, температура падала, прогнозируются ливни в долинах и снегопады в горах.

Он пошел в операционную. Ростов стоял там, неуклюжий и комичный в своих рабочих брюках и куртке с капюшоном, на голове у него была меховая шапка, он вытирал конденсат со своих очков. Медев проигнорировал его.

"Икс Джей ЛИМА, в каком штате?" - задал он вопрос дежурному по ночным операциям.

"Заправлен и вооружен".

Медев кивком головы пригласил Ростова следовать за ним. Медев шел впереди, отговаривая от разговора. Дважды Ростову удавалось дотянуться до его плеча, дважды он видел мрачное лицо майора и отступал. Они отправились на склад боеприпасов. Медев вдохнул немного жизни в спящего мужчину, наполовину подняв его со стула.

"Я хочу сигнальные ракеты и пистолет с очень мощным пусковым устройством".

"Они приходят десятками, сигнальными ракетами, пачками".

"Десять пачек".

Они отнесли сигнальные ракеты вместе с самим пистолетом к обшивке вертолета. Смелость спросить медленно приходила к Ростову. Это произошло, наконец.

"Куда мы направляемся?" Робкий голос.

"Чтобы найти его". Холодный и неохотный ответ.

"Но эскадрилья приземлилась..."

"Тогда я не подчиняюсь приказу, и, к сожалению, вы будете участником этого неповиновения".

"Что мне делать? Я не летчик..." - боялись в Ростове, но больше всего боялись бросить вызов своей специальности.

"Ты выпустишь сигнальные ракеты".

"Тогда нет никого для пулемета".

"Ракет будет достаточно".

Ростову показалось, что он увидел безумие в глазах Медева. У него не хватило смелости отказаться и уйти.

Медев поднял глаза на боевой корабль XJ LIMA. Он увидел синяки на лакокрасочном покрытии от предыдущих попаданий наземного огня. Он увидел пятна на козырьке кабины, где пули были отклонены. Он охотился на одного человека. Он сожалел, что ему пришлось брать Ростов, но без сигнальных ракет бой был неравным. Медев должен был быть один против этого человека, но Ростов не перевесил чашу весов, Ростов склонил чаши. Он увидел в своем воображении смутные очертания фигуры человека, который нес на плече ракетную установку, смутные очертания фигуры с увеличенной фотографии.

Это была его единственная мысль, когда он открывал люк кабины вертолета XJ LIMA.

* * *

Они пожали руку Барни с вялой корректностью, как будто видели подобный формальный жест в старом американском фильме и расценили его как должное использование манер. Он прошел вдоль строя моджахедов Ахмад-хана, пожал каждую протянутую руку и пробормотал слово прощания. Позади мужчин были сложены места для багажа, которые они вскоре погрузят на свои спины и унесут. Он пойдет на север и восток к перевалам, они пойдут на юг по всей длине долины. К тому времени, когда на дно долины ложился снег, они должны были перебраться в деревни у устья долины, где могли пережить зиму. Уничтожение пяти вертолетов в их долине не вызвало у Барни никаких проявлений открытой привязанности. Он задавался вопросом, будут ли они тогда помнить его, когда весной они вернутся в долину и найдут обломки вертолета, которые были занесены снегом и теперь снова обнаружены.

Он подошел к тому месту, где стоял Ахмад хан, немного поодаль от строя своих людей.

Рядом с Ахмад Ханом находилась пирамида из камней, отмечавшая место упокоения Макси Шумака...Житель Нью-Йорка вдали от дома, ветеран Кхесана, Кабула и Первой пустыни, похоронен там, откуда некуда бежать. Спасибо за память, малыш, спасибо за память о скромной могиле могущественного человека. Барни пожал руку Ахмаду Хану.

Насмешливая милая улыбка Ахмад хана. "Достигли ли вы в нашей долине того, ради чего приехали?" Или вы такой же, как все иностранцы, которые приехали в Афганистан? Возможно, ты наступил ногой на камень. Возможно, ты не оставил никакого отпечатка.'

Барни посмотрел в темно-карие глаза школьного учителя. Он увидел то, что, по его мнению, было благородством. Он видел ясный взгляд глаз, он видел их уверенность.

"Я узнал кое-что, что является моим собственным. Возможно, это мое достижение. Прощай, Ахмад хан.'

"Прощай, Барни Криспин".

Он ушел от Ахмада Хана, прочь от могилы Макси Шумака, прочь от шеренги мужчин.

Когда он подошел к Миа Фиори, он взял ее за руку.

Они пошли вместе прочь по грязной тропинке в медленно разгорающемся свете утра. Винтовка висела на плече Барни, а гранатомет "Редай" с последними ракетными трубами покоился у его шеи. Пока они шли, Миа Фиори дважды оглядывалась назад, поворачивала голову, чтобы посмотреть назад, в глубину долины.

Барни никогда не оглядывался назад, он сказал в своем высокомерии, что никогда не оглянется на долину, где он уничтожил пять вертолетов.

Он задал бешеную скорость по оврагам боковой долины. Казалось, что его единственной целью было убраться подальше от долины и воспоминаний о долине. Она не жаловалась, она не просила позволить ей отдохнуть или попить воды, которую он принес. Они поднялись к снежным вершинам на краю долины, они карабкались по скалам и гладким камням, где образовался первый ледяной покров. Когда он услышал ее дыхание позади себя, прерывистое, задыхающееся, он крепко взял ее за руку в свою и потащил за собой. В его голове были инструкции, которые Ахмад хан дал ему для маршрута к перевалам, которые приведут его в Пакистан.

Он никогда не оглядывался назад. Когда они достигли крыши долины, когда они упали, хватая ртом редкий воздух, он не обернулся, чтобы посмотреть назад и вниз, в долину, чтобы в последний раз поискать обломки вертолетов, которые он уничтожил.

"Ты не нашел там ничего, что тебе было дорого?"

Вместо ответа он потянулся к ней, взял ее голову в свои руки и поцеловал влажные от дождя и снега брызги с ее губ, и уткнулся в нее головой, и держал ее голову и поцеловал ее снова.

"Ты не нашел ничего другого, что тебе понравилось?"

Он встал, он крепко взял ее руку в свою. Он увидел перед собой плоскогорье, простиравшееся на восток между горными вершинами. Он почувствовал, как ветер обрушился на него, почувствовал, как она пошатнулась от порывистой силы ветра. Он взял ее за руку и повел вперед, на плато, где образовались снежные пятна, подальше от долины.

* * *

Росситер проснулся. Он потер лицо, прогоняя сонную пелену из глаз. Он посмотрел на матрас, лежащий на полу напротив него. Мальчик не вернулся ночью. Это была вторая ночь с тех пор, как он обнаружил, что мальчик исчез. Он дал маленькому засранцу еду и воду, даже несколько рупий, и это была благодарность. Существо сбежало, когда Росситер унес сверток в Страну Грез. Не оставил никаких объяснений. В один момент ты был в кармане и зависел от меня, а в следующий ушел, оставив тебя свистеть по какой-то причине. Мальчику позволили подобраться слишком близко к Барни Криспину, таково было мнение Говарда Росситера, вот что сделало его таким чертовски самоуверенным. Только ложе из окровавленных гвоздей за твою боль, когда этим людям позволили подойти слишком близко.

Ему не на что было рассчитывать. Еще один день в одиночестве в бунгало. На закате он отправлялся в Читрал за покупками и связывался с ночным менеджером "Страны грез". В окна над его матрасом барабанил дождь.

Он задавался вопросом, когда придет Барни Криспин, если он вообще придет. Он испытал большее чувство отчаяния, чем когда-либо прежде. Его ждал мокрый от мочи день, и даже с этим несчастным мальчишкой не с кем было поговорить. И он должен ждать. Такова была судьба Говарда Росситера и ему подобных - сидеть, засунув руки под задницу, и ждать.

* * *

Он летел строго на север. Он взбирался, чтобы преодолеть горы перед собой. С полностью заряженными баками он обладал дальностью полета 475 километров. Он не стал бы тратить топливо, обходя прямой маршрут в район Дельты и пролетая по извилистым руслам рек. Расчеты, которые он произвел на колене, подсказали ему, что у него будет час на путешествие по долине, час на то, чтобы найти своего единственного человека.

Ветер налетел с севера, попал в пасть на траектории полета вертолета.

Одной рукой он крепко держался за ручку управления, чтобы удержать "большую птицу" в устойчивом положении, при этом его запястье выворачивалось, когда сила порывов ветра ударяла в корпус самолета и била по корпусу фонаря кабины и пулеметному пузырю. Ростову было бы плохо, плохо, как собаке-свинье, в большом трюме за кабиной пилота. Он был бы пристегнут ремнями безопасности к сиденью, его рвало бы и он кричал, что он не вызывался ехать добровольно, и ни один ублюдок не услышал бы его. Свободной рукой Медев провел четкие карандашные линии на карте, направляясь к месту, где контурные линии шли тандемными рельсами, где долина была обозначена как "зона Дельта".

В его ушах взрыв статики, затем искажающий сигнал радио.

"...Входит XJ ЛИМА. Входит XJ ЛИМА. XJ ЛИМА, заходи...

Тихая невеселая улыбка на лице Медева.

'XJ ЛИМА...Медев... это командующий фронтовой авиацией, база в Джелалабаде. Ты ослушался инструкции. Вы нарушаете приказы. Вы должны немедленно вернуться на свою базу...'

Глупый пердун. За его спиной стоял бы офицер-политрук с книгой и карандашом наготове, готовый к даче показаний в военном суде. Теперь, когда закрутилось это дерьмо, он бы вызвал офицера по политическим вопросам и отправил в отставку санитаров-сигнальщиков и писарей. Не хотел бы, чтобы они услышали, как командующему фронтовой авиацией показывают два пальца по рации.

"Ты знаешь мой пункт назначения, ты знаешь дальность полета вертолета. Из этого ты узнаешь, когда я вернусь.'

Глухой смешок во рту Медева. Его пальцы скользнули вниз, щелкнули выключателем радио.

Один человек, только один человек довел его до этого вопиющего нарушения приказов. Высоко над горными вершинами, иногда ослепленный облаками, иногда видя линии змеиной реки под собой, он отказался от логичных и последовательных мыслей, которые в любой другой день и в любом другом месте овладели бы им. Один в кабине большой птицы, один за продуваемым ветром куполом, он никогда не сомневался, что найдет того единственного человека, единственного мужчину.

* * *

Это был голый пейзаж. Пейзаж из мелких камней, битого гравия и низкорослых сорняков. Ни одно дерево и ни один кустарник не пережили вековой свирепости ветра, и здесь нет больших скал. Они быстро поднялись на плато.

Поскольку прикрытия не было, Барни ускорил их темп. Она была сильной, Миа Фиори. Он не был человеком, который охотно хвалил других. Он бы восхвалял ее, потому что любил ее, потому что она была сильной, потому что она не сопротивлялась темпу, который он задавал.

Он не видел места, где можно было бы спрятаться на плато. У него не было возможности узнать, на какой высоте они шли. Он знал, что они будут близки к высотному потолку Ми-24, но у него не было возможности узнать, находится ли это плато выше или ниже потолка вертолета. На плато было трудно дышать. Дыхание было похоже на сдавливание губки. Он изо всех сил пытался набрать воздуха в легкие. Он задавался вопросом, как Миа Фиори могла справиться. Он был щитом для ее тела от ветра.

Это был потолок мира, крыша полушария. Вокруг плато были огромные горы, дымовые трубы на крыше. Гиндукуш, Каракорум и Гималаи были горными цепями на западе, севере и востоке.

Он думал, что никогда раньше не любил женщину так, как любил Миа Фиори.

Ветры ударили в него, пошатнули его, когда он опустил плечо, чтобы принять удар штормового ветра. Дома были девушки, девушки на заднем сиденье его машины, девушки на диване их родителей, девушки, которых сопровождали на коктейльные вечеринки полка, девушки, которых водили в Аква-клуб под Курмскими высотами в Омане. Никогда не было женщины, которая была бы вдовой, женщины, которая проводила свой отпуск в горных хребтах Афганистана, женщины, которая могла бы без протеста взбираться и отдыхать в боковых оврагах долины, охваченной боем. Такой женщины, как Миа Фиори, никогда не существовало.

Все время, пока они шли, он крепко держал ее за руку, а она была близко за его спиной, и горизонтом для ее глаз были его рюкзак, винтовка на ремне и ракетная установка Redeye низко на его плече.

Они могли бы следовать по пути. Тропинка была утоптана отпечатками копыт и сандалий. Покрытая пегим снегом, тропа все еще была видна им, изгибаясь в пустоту плато.

Барни кричал на порывы ветра.

"Я люблю тебя, Миа Фиори".

Ответный крик, уносящийся ветром прочь от его ушей, более тихий голос. "Я люблю тебя, Барни Криспин".

"Должно быть что-то для нас, за пределами этого пути".

"Что-то будет". Яростный, энергичный и уверенный.

Голова Барни была опущена на грудь, подбородок прижат к горлу, ветер трепал его кепку и пряди волос.

"До того, как я пришел сюда, у меня ничего не было".

"У меня тоже ничего не было".

"Вместе мы чего-нибудь добьемся, вместе мы никогда не будем одиноки".

"После того места, где мы были, я думаю, что быть счастливым - преступление".

"Только для себя мы чего-то достигли".

"Если мы сделали себя счастливыми, является ли это достаточным достижением?"

"Миа Фиори, я люблю тебя, и я счастлив, но я не знаю ответа".

Он почувствовал сильное сжатие ее пальцев в своих. Он почувствовал прикосновение ее ноги к себе, когда его шаг замедлился перед лицом штормовых порывов. Он почувствовал влагу в своих ботинках, грязь в щелях своего тела и струпья вшей по бокам груди.

Дальше, через плато. Прочь из долины. Он остался верен своему обещанию никогда не оглядываться назад, никогда не оборачиваться и не смотреть на крыши дальних стен долины.

* * *

Он летел над долиной быстро и низко. Скорость сто километров, высота пятьдесят метров. Он использовал схему катушки, моток проволоки, который был выпущен и теперь разложен, так что вид перегородок на выпускных отверстиях двигателя всегда будет сведен к минимуму. Схема была расточительной на топливо. Он спас баки во время перехода через горы, летя прямым маршрутом, теперь он разменял монету и был расточителен со своим топливом. По радио он тихо, невозмутимо разговаривал с Ростовом. Была установлена схема полета, а также схема запуска сигнальных ракет из люка в фюзеляже. Он держал Ростова в люке, пристегнутого ремнем к поясу. На каждом витке катушки он видел новейшую сигнальную ракету, выпущенную Ростовом, красиво падающую в серое утреннее небо. Он видел покинутые деревни, он видел обломки трех вертолетов.

Он приехал в Атинам, где на плоских ступенчатых полях отчетливо виднелись воронки от бомб, где дома были полностью разрушены, где валялись обломки еще двух вертолетов. Он прошел над местом, где пилот Владди лежал, разбитый в камнях, он прошел над местом, где прятались шакалы, прежде чем вернуться, чтобы полакомиться телом стрелка, который был зажат в кабине пулеметного фонаря.

Мужчина знал бы, мужчина понял бы. Медев верил, что если его человек, только его один человек, был в долине, то он встанет, представится и откроет огонь. Когда прилетит один вертолет, один-единственный вертолет, чтобы осмотреть долину, тогда человек узнает. Он бы понял, что это был вызов в бою одной рукой. Медев прилетел без поддержки самолета-разведчика "Антонов" и без боевых вертолетов, летевших за ним. Петр Медев верил, что если бы человек был на дне долины или на стенах долины, он встал бы и воспользовался своим шансом и поддержал свое мастерство против вертолета и сигнальных ракет.

Он был болен от разочарования, когда совершал круг над Атинам.

Где был ублюдок? Выходи, ублюдок...

Он увидел кучу мусора, куда было выброшено тело пилота Алексея. Он увидел шрамы там, где ракеты сбили вертолет пилота Сергея, рядом с речным ручьем ... Выходи, ублюдок. Он услышал в наушниках мольбу Ростова о том, что с него хватит, что поиски не увенчались успехом. Он поднялся на триста метров.

Когда он вернулся на юг, вниз по долине, он отказался от схемы круговых намоток. Он летел прямо, над линией реки, а Ростов пускал сигнальные ракеты вперед и выше, и все время поворачивал ручку управления вправо и влево, так что движение вертолета напоминало качку лодки на поперечной зыби. Сигнальные ракеты защищали его верхнюю полусферу, а постоянный быстрый наклон шасси не позволял стрелку-ракетчику четко видеть выхлопные отверстия двигателя, необходимые для стрельбы ракетами.

Выходи, ублюдок.

В него не было сделано ни единого выстрела. Он смотрел, пока у него не заболели глаза, вниз, на темные овраги и лощины, на заброшенные деревни и осенние сады. Он увидел одинокого пастуха, который гордо восседал на скале под ним, рядом с пасущимся стадом. Он видел собак, которые бегали одичавшими. Он пришел к южному концу долины.

Ростов прокричал в гарнитуру Медева. "Вы сделали достаточно, майор. Тебе больше не нужно ничего делать...'

"Продолжайте зажигать сигнальные ракеты".

Он накренил вертолет, снова повернул на север. Он вернул ручку управления к теплу в паху, повел вертолет все выше и выше к крыше долины.

"Он слишком труслив, чтобы показать себя".

"Человек, который убил пять пилотов, пять вертолетов, он не трус".

Ветер дул им в лицо, вертолет провис в разреженном воздухе, снизился и, снижаясь, по рысканию вернулся на свою позицию. Как будто кувалдой били по стенам и козырьку его кабины.

"Они сдерут с нас кожу, когда мы вернемся".

"Если ты не будешь продолжать зажигать сигнальные ракеты, ты не вернешься. Откуда он убил Виктора? С вершины долины. Продолжайте зажигать сигнальные ракеты.'

И Ростов снова погрузился в молчание. Вспышка ярко-зеленого цвета изогнулась дугой перед его глазами. Он находился над долиной, отвел вертолет от выемки внизу и взял курс на восточную сторону долины, в километре от края утеса. Он снова полетел на север. Левой рукой он держался за ручку управления, ощущая силу ветра, правой он произвел карандашные расчеты скорости, минут, запаса топлива и дальности полета от северного конца долины до Джелалабада под музыку. Это был шанс. На такой высоте, при таком штормовом ветре двигатели израсходовали топливо. Он вылетел тем утром с базы в Джелалабаде не для того, чтобы пренебречь любым шансом. Он пролетел сто метров над голой, изуродованной непогодой землей, которая граничила со скалистыми стенами долины.

Впереди него каскадом желтого света вспыхнула еще одна сигнальная ракета. Его глаза такие усталые. Так устало запястье, которое держало летающую палку. Еще одна вспышка, и еще одна ... И стрелка топливомера, скользящая по циферблату, и резь в глазах, и боль в запястье.

Ростов увидел их, Ростов сделал прицельный снимок. Пронзительный голос в ухе Медева.

"По правому борту, там, двое из них..."

Вертолет повернул вправо, накренился, завис. Перед Медевом было широкое плато, переходящее в горный обрыв. Его взгляд скользнул по гладкой плоской поверхности. Шквал дождя, снежный шквал, брызнул на экран его навеса. Он щелкнул пальцем по переключателю стеклоочистителя. Рука прошла над экраном, очистила его. Он увидел их. Он увидел очертания ракеты. Они были на открытом месте, за низкой облачностью, если не считать низкой облачности. Он хотел битвы, а они были без прикрытия. Он повел вертолет вперед, низко над полом плато.

"Слушай меня очень внимательно, Ростов, никаких вспышек, пока я не скажу, ничего, пока я не скажу ..."

Он подсчитал, что они были чуть более чем в 3500 метрах впереди него, и им негде было спрятаться от его ракет, не тогда, когда им не хватало пояса низкой облачности, который был впереди, поперек их пути.

* * *

Только звуки ветра, и удары их шагов по камням, и учащенное дыхание.

Он почувствовал, как крепче сжались ее пальцы. Он почувствовал, как ногти ее пальцев впились в его руку. Она остановилась, он потянул. Она остановилась, она не двигалась.

"Мы не можем успокоиться, мы не можем остановиться..."

Барни снова потянул ее. Его глаза слезились от холодного ветра. Он увидел впереди зубчатую щель в горах, конец плато.

Как будто она была привязана к якорю, она приняла силу его притяжения. Он повернулся к ней. Ее рука была вытянута и указывала назад, вдоль их тропы. Было отчаяние, была агония. Он проследил за ее рукой, он вытер глаза.

Для Барни это был первый инстинктивный момент самосохранения. Его голова быстро закружилась, совершив полный круг. Он увидел простор плато, он увидел неглубокий обрыв склонов плато. Бежать было некуда. У него не было прикрытия. Это был удар ножом в его бок. Не было места, где можно было укрыться от вертолета. Ветер подул ему в спину, отшвырнул его на ярд вперед и столкнул с Миа Фиори. Он думал, что чего-то достиг, но он ничего не достиг. Он добился места на смертельно опасном участке открытого плато, без укрытия, без возможности защиты.

Вертолет завис в километре от Барни и Мии Фиори. Он был низким, и он мог видеть дугу пыли под его брюхом. Ему не нужно было продвигаться вперед и подвергаться риску. Он увидел смутные очертания ракетных отсеков под короткими крыльями. Миа Фиори прильнула к нему.

'Что ты собираешься делать?'

"Он отличается от всех остальных. Он знает, что я ничего не могу сделать.'

"Ты должен что-то сделать".

"Чтобы выстрелить, я должен видеть выхлопные отверстия двигателя, я их не вижу".

"Тогда мы собираемся умереть здесь, ты должен что-то сделать ..."

В чем был смысл жеста?

Ввод Redeye в Афганистан был жестом ... уничтожение вертолетов в долине было жестом ... и поддержка Говарда Росситера была жестом ... и путешествие Гуля Бахдура, который вернулся с пусковой установкой в Пешавар после того, как погибло тринадцать человек, это был жест.

Он вырвал Миа Фиори из своей руки. Он водрузил Красный Глаз себе на плечо. Он прицелился немного выше вертолета. Он ждал вспышек ракет. Он увидел вертолет, зависший над облаком грязи. Это был всего лишь ублюдочный жест.

Почему он не запускает свои ракеты, почему он не заканчивает это? Он включил охлаждающую жидкость для аккумулятора. Низкий вой в его ухе. Просто тихий скулеж, потому что не было цели.

Барни выстрелил из "Красного глаза".

Последний выстрел из восьми Redeyes. Больше не стреляй и не забывай. Больше нет панического бегства в момент после второй вспышки пламени зажигания. Некуда бежать, нечего забывать. Какое-то время ракета, казалось, летела точно к своей цели, затем она отклонилась влево, превратившись в шутливый сверкающий шар, который поднялся, а затем упал, а затем изогнулся в предсмертной агонии и умер на твердой каменной осыпи плато.

Он бросил пусковую установку и пустой ракетный контейнер на землю. Он прижал Миа Фиори к ее коленям. Его винтовка была у плеча ... Еще один жест.

Он увидел вспышки света, когда были выпущены первые ракеты.

Некуда бежать, некуда обратиться.

Вой ракет, ударяющихся о землю вокруг него. Он наклонился, чтобы прикрыть Миа Фиори. Он почувствовал крик боли в плече. Его подбрасывало, он двигался и падал. Он упал на бок, на свою рану. Он почувствовал кровь на своей руке, когда его пальцы потянулись к плечу. Он услышал грохот ракетного удара рядом с собой.

Теперь она склонилась над ним, она сбросила одеяло со своих плеч. Она потянулась к пуговицам своей блузки. Она плакала, смаргивая слезы. Она стянула блузку через голову.

Она встала. Она взмахнула блузкой высоко над собой. Серо-белая блузка, серо-белый флаг капитуляции.

Он находился в трюме вертолета настолько глубоко, насколько позволял ремень, пристегнутый к его поясу. Ростов встал на колени у бронированной переборки за кабиной пилота с того момента, как увидел человека, стоящего с ракетной установкой на плече.

- Что случилось? - жалобно позвал Ростов в лицевой микрофон своего шлема.

"Пока ты обделывался?" Сухой тихий ответ в ушах Ростова. "Он выстрелил, у него не было цели, ракета уничтожила сама себя".

"Почему он выстрелил?"

"Чтобы показать, что он не был тем, кем ты его назвал, не трусом".

"Я слышал ракеты".

"Я думаю, он ранен. Я не думаю, что он мертв. С ним женщина, она сдалась ради них.'

Волнение нарастает в Ростове. "Молодец, майор, молодец... Заключенный, это триумф..."

"Возможно, капитан Ростов".

Боль была открытой рекой в его плече. Наклонив голову, он мог видеть дыру в одеяле, куда попал осколок ракеты, он мог видеть оторванную нитку своей рубашки и розовую мякоть раны.

Пыль попала ему в глаза, брызги песка попали в лицо и в рану на плече. В пятидесяти ярдах от Барни приземлился вертолет. Рядом с его лицом были сандалии Миа Фиори, ее голые лодыжки и подол юбки. Он видел обнаженную спину, гонимую ветром, он видел, как ее волосы развеваются по плечам, он видел блузку, задранную высоко над головой и растрепанную штормовыми порывами. Он лежал на своей винтовке, у него не было возможности маневрировать, прицелиться. На глазах у Барни рев винтов стих из-за израсходованной силы.

Он увидел могущество большой птицы, увидел ее мощь, вес и величие. Из люка в фюзеляже высовывалось лицо белой совы в очках с камешками, обрамленных летным шлемом, а перед лицом был нацелен пистолет Very. Его разум был затуманен и сбит с толку, потому что в вертолете не было переднего пулеметчика, а оружейный отсек был пуст. Вертолет присел на корточки на своих колесах. Люк кабины пилотов открылся, отъехал в сторону, нарушив линии камуфляжной окраски. Он увидел, как пилот снял шлем, а затем появился в люке, спрыгнул вниз и легко приземлился на землю. У него не было оружия.

Коренастый блондин с короткой военной стрижкой и загорелым лицом, идущий с уверенностью, что угрозы не существует. Барни увидел знаки на наплечных флажках летного костюма, увидел звание этого человека.

Пилот быстро подошел к Барни и девушке, и когда он добрался до них, он наклонился, поднял одеяло девушки и похлопал по нему рукой, чтобы очистить от пыли, и, не говоря ни слова, поднял его, а затем накинул на плечи Миа Фиори, накрывая ее. Он улыбнулся ей короткой и печальной улыбкой. Он опустился на колени рядом с Барни. Он взял правую руку Барни. Правая рука на правой руке. Он пристально посмотрел в лицо Барни, как будто, встретившись с ними взглядом, мог найти ответ.

"Петр Медев..." Пилот указал на свою грудь.

"Барни Криспин".

"Один...?" Он пытался подобрать простое слово на английском.

У них не было языка. Они встретились на крыше мира, они не могли говорить друг с другом. Это было сильное лицо, в которое смотрел Барни, ставшее слабым только из-за отсутствия общего языка.

"Я был один, я был одним человеком". Барни поднял один палец.

Казалось, именно такого ответа ожидал Петр Медев. Он перевел взгляд с лица Барни на рану Барни, на его лице застыла гримаса, что-то вроде сочувствия.

Пилот встал, а затем быстро пошел обратно к вертолету, и все это время совиное лицо с тем самым пистолетом прикрывало Барни и Мию Фиори. Пилот поднялся к своему люку и сунул руку внутрь.

Пилот, Петр Медев, вернулся, неся коричневый матерчатый полевой бинт и рулон бинтов. Он отдал их в руки Миа Фиори.

Он снова держал Барни за руку, и на его лице отразилась ужасная мука. Барни снова заглянул в мучительные глаза. Он думал, что понял. Рука Барни опустилась обратно на землю. Майор кивнул Миа Фиори, как будто к нему вернулся контроль. Он подошел к выброшенному лаунчеру Redeye. Снова грустная улыбка. Он поднял его. Он нес гранатомет Redeye под мышкой, когда возвращался к боевому кораблю.

Когда вертолет взлетел, Миа Фиори прикрыла Барни и его рану своим телом, спасая его от грязевой бури.

В сотне футов над ними нос вертолета опустился, словно в салюте, и Барни с трудом поднялся на ноги, встал, как солдат, и помахал рукой на прощание.

Позже, когда это прошло, когда это больше не было пульсирующим пятнышком, летящим на запад над плато, она начала перевязывать рану Барни.

Позже, когда звон двигателей вертолета больше не звучал у них в ушах, она поддерживала его, пока они черепашьим шагом направлялись к горному обрыву на востоке, навстречу бушующей снежной буре.

* * *

Все пилоты эскадрильи Петра Медева собрались, чтобы посмотреть на их главную посадку на базе в Джелалабаде. Они дистанцировались от командующего авиацией фронта и политрука, который был рядом с ним, и от джипа MilPol с работающим на холостом ходу двигателем.

Чтобы сообщить предполагаемое время посадки, он нарушил радиомолчание всего один раз. Все пилоты были там, притихшие с момента первого обнаружения Ми-24, летящего высоко и быстро, силуэт которого вырисовывался на фоне гор, которые были за рекой Кабул. Пилоты наблюдали, как вертолет был сбит уверенно, аккуратно, без бравады или показухи.

Двигатели были отключены. Они увидели Ростова у люка в фюзеляже, он колебался, не желая брать на себя ответственность первым опустить ботинки на бетонную площадку.

Медев спустился из люка кабины пилота. Он что-то нес в руке, часть снаряжения, окрашенного в коричневый цвет, он поднимался с тяжестью человека, охваченного усталостью. Он огляделся вокруг. Он посмотрел в лицо командующему фронтовой авиацией.

Он подошел к командующему авиацией фронта, вручил ему пусковую установку и оптический прицел ракетной системы Redeye. Он склонил голову в знак уважения. Он прошел мимо командира, политрука и пилотов его эскадрильи к сборному блоку, в котором размещались его каюты и кровать.

* * *

Через два дня после того, как он был ранен, во время снежного шторма они услышали выкрикивание его имени. Резкий, ясный, отчаянный голос, зовущий их.

На проторенной дорожке, тенями в занесенном снегу, стояли Гул Бахдур и мул, которого Барни назвал Мэгги.

Когда мальчик нашел их, они сидели, замерзшие и завернутые друг в друга, чтобы согреться.

Глава 23

Это была обычная встреча стран-членов Организации Североатлантического договора на уровне министров иностранных дел, организованная западными немцами в одном из этих вагнеровских замков в Баварии. Поддельная история, так думал министр иностранных дел.

Поскольку присутствовал директор Центрального разведывательного управления, министр иностранных дел добавил к своему окружению имя бригадного генерала Генри Фотерингея, MBE DSO, который будет путешествовать с хорошо набитым портфелем.

Они собрались в середине дня и сразу же приступили к заседанию в полном составе, политики и советники, все присутствующие, за исключением итальянцев, отправились в туман в Чампино. Они прервались, чтобы выпить, а затем отправились в театр на классное занятие режиссера "Отбой". Пока режиссер бубнил, молодой человек с коротко подстриженными волосами и в больших очках тыкал указкой в проецируемые карты и статистические данные в такт речи. Министр иностранных дел поинтересовался, репетировали ли они этот номер в самолете над.

В конце презентации режиссера представители некоторых второстепенных держав НАТО даже зааплодировали. Директор покраснел от удовольствия.

Министр иностранных дел вспомнил о резкой перепалке в американском посольстве в Лондоне несколько месяцев назад. Вспоминается так, как будто это было накануне. Он вспомнил также визит бригадного генерала в его офис в Уайтхолле шесть дней назад, где их прежняя язвительность была смягчена, где бригадный генерал представил их друг другу. У него было немного времени, через несколько минут он должен был уйти, чтобы задать вопросы в Палате представителей, но он не мог быстро забыть тех, с кем встретился днем. Молодой человек, у которого правая рука была на перевязи, и чье лицо было изможденным, поредевшим и белым там, где недавно была сбрита борода, и который спокойно рассказал историю о бое между ракетной установкой и вертолетной эскадрильей, и о войне за долину, и о советском летчике, который, по его словам, был слишком горд для варварской мести. Молодая женщина, которая держала за руку молодого человека и которая застенчиво сказала, что ей приятно с ним познакомиться, и ничего больше. Пожилой мужчина, майор Росситер, которому, клянусь небесами, предстояла полковничья пенсия, и чей вклад заключался в том, что он выпил три порции виски за двенадцать минут, и в глазах которого был блеск человека, недавно открывшего для себя религию, или грех, или что-то в этом роде. Он вспомнил заметки и фотографии штурмового вертолета "Хинд", которые бригадир привез с собой и которые он внимательно изучил перед своей поспешной, опаздывающей поездкой в Палату общин.

Они встретились после ужина. Директор пришел по приглашению министра иностранных дел в приемную рядом с главным салоном с чашкой кофе в руке.

Бригадный генерал встал, министр иностранных дел остался сидеть, а Директор придвинул стул поближе к ним.

"Что я могу для вас сделать, джентльмены?"

"Когда мы встретились весной..." - сказал министр иностранных дел. Режиссер на мгновение приподнял брови. "... вы дали мне понять, что определенные действия британских граждан на территории Афганистана вынудили вас прервать миссию по возвращению рабочих частей, засекреченных рабочих частей, советского вертолета класса Hind".

"Я, безусловно, так и сделал".

Министр иностранных дел приветливо сказал: "Мы приняли близко к сердцу то, что встали у вас на пути".

"Ах, да, министр иностранных дел? Как насчет человека с ракетой Redeye? Я слышал, что все это дерьмо. Так говорят мои люди в Пешаваре.'

"Полагаю, у нас нет вашего опыта, директор. Нам трудно научиться не вмешиваться. Вероятно, это урок, который нам нужно усвоить.'

"Я скажу вам откровенно, министр, мы не сидим сложа руки. Та лань в Афганистане вернулась весной, сейчас у нас осень. Я скажу тебе кое-что еще. Не поймите меня неправильно, то, что я говорю вам, основано на знании того, что на данном этапе вы ничего не можете сделать, чтобы надуть нас. " Улыбка директора светилась в глазах министра иностранных дел. "Ты охотился за какими-то обрывками. У нас будет все это целиком, вся Хинд. Мы купили сирийского пилота. Тель-Авив как посредник. Мы собираемся отправить Hind D самолетом из долины Бекаа на нашу базу морской пехоты в Бейруте. Вы получите все, что вам нужно, когда мы проведем оценку. Ты будешь первым в списке. Я рад, что ты усвоил этот урок.'

Бригадный генерал сказал: "Я сказал министру иностранных дел, директор, вы выигрываете немного, но теряете много".

"Слишком верно ... Если вы извините меня, джентльмены, у меня встреча".

Директор встал. Теперь он улыбался, холодно, приятно.

"Вы занятой человек", - сказал министр иностранных дел. "Но если у вас есть время, возможно, это поможет вам немного почитать, чтобы уснуть".

Министр иностранных дел протянул руку. Из портфеля бригадира достали конверт из желтовато-коричневого цвета с маркой OHMS, объемистый, распухший. Они оба смеялись, министр иностранных дел и бригадный генерал, когда Директор быстрым шагом уходил, зажав конверт подмышкой.

Последовало рукопожатие.

"В подземельях есть бар. Вот где я буду, если я вам понадоблюсь", - сказал бригадир.

Министр иностранных дел отправился в свою постель. Перед сном он подумал о директоре, который разбирал содержимое конверта, фотографии, диаграммы, стенограммы. Но когда он закрыл глаза, ему показалось, что он видит руины далекой горной деревни и бледные, полные боли глаза молодого солдата ... которые преследовали его в беспокойном сне.

Джеральд Сеймур

Хоумран

Пролог

[25 июня 1982]

Ее повели вниз по железным ступенькам, через коридор и наружу, в утреннюю прохладу. Она бы встала на цыпочки, чтобы не натереть израненную плоть на подошвах ног, но охранники по обе стороны от нее крепко держали ее выше локтей, и ее поспешно повели через двор, усыпанный щебнем.

Она не закричала. Она не вздрогнула от боли, которая пронзила ее тело от ступней.

В дальнем конце двора был припаркован джип. За ним четыре столба перед стеной из мешков с песком. На мокрой от льда траве между джипом и кольями лежали две группы солдат, некоторые чистили свои винтовки. Она увидела веревки, которые были привязаны к столбам. Они ждали, чтобы сделать свою работу, но она не была частью этой работы.

В задней части джипа на нее надели наручники, затем грубо затащили внутрь под незакрепленный брезент. Ее сопровождающие забрались внутрь и изменили ее. Ее толкнули на пол, где пары топлива смешались с запахом пота от черной чадры с капюшоном.

Джип рванулся вперед. Она услышала перепалку между водителем и часовыми у ворот, а затем услышала ранний утренний удушающий вой уличного движения. Она закрыла глаза.

Смотреть было не на что. Она узнала, когда ее забрали в тюрьму. три месяца назад, что ее уши должны были стать ее глазами.

До аэродрома был час пути.

Брезент в задней части джипа был поднят, хвост опущен. Ее вытащили из джипа. На мгновение она упала на асфальт, прежде чем охранники подняли ее на ноги. Она не видела жалости на их лицах, она думала, что они ненавидели ее как своего врага. Она знала, где она была. В детстве ее много раз приводила сюда мать, чтобы поприветствовать отца, вернувшегося домой с полевых учений вдали от столицы. Она могла вспомнить солдат и младших офицеров, всех отполированных и выглаженных, которые вытягивались по стойке смирно, чтобы отдать честь ее отцу , когда он проходил мимо них. Она могла вспомнить сдержанный смех вокруг нее, когда она вырвалась из рук матери и помчалась вперед, чтобы броситься отцу на грудь.

Теперь драгоценные воспоминания. Охранники повели ее вверх по заднему трапу самолета.

Когда ее повели вперед в закрытом отсеке самолета, утренний свет померк, и солдаты заправили ботинки и сдвинули рюкзаки и оружие, чтобы позволить ей и ее сопровождающим пройти. Они отвели ее в переднюю часть самолета, где некоторые сиденья были занавешены мешковиной. Охранник, который пристегнул ремень безопасности к ее талии, вглядывался ей в лицо, и его дыхание было тяжелым от перца чили.

Частота вращения двигателя увеличилась, самолет накренился вперед.

Перелет из Тегерана в Тебриз, расстояние в 350 миль, занял 75 минут. Она не повернула головы. Она не пыталась выглянуть в маленькое окошко иллюминатора за левым ухом.

Ей не нужно было видеть золотое солнце, струящееся из-за великой горы Дамаванд. Она сидела неподвижно, не шевелясь, не говоря ни слова. Она нашла место на полу каюты перед собой, место среди ящиков с боеприпасами и пайками. Она уставилась вниз на это место.

Это был старый самолет. Она слышала рокот двигателей, а иногда кашель от пропущенного удара, она слышала эти звуки над чтением Корана, доминирующие над ним, из-за ширмы из мешковины. Ее охранники говорили тихо и отводили от нее глаза, как будто контакт с ней мог осквернить их, заразить их души. Она пыталась не думать. Была ли ее короткая жизнь достижением, была ли она потрачена впустую? Лучше закрыть ее разум от мыслей.

Высота полета самолета изменилась. Она закрыла глаза. У нее не было Бога, она усилием воли вложила мужество в свое тело.

Транспортер с грохотом опустился на длинную полосу поля Тебриза, и салон был залит светом и раздался визг опускающейся задней рампы. После того, как пилот затормозил и самолет остановился, ее удерживали на своем месте до тех пор, пока последний из солдат по ту сторону мешковины не ушел со своим снаряжением, оружием, боеприпасами и едой. Их голоса затихли вдали от нее. Она так сильно хотела быть храброй. Она так сильно хотела быть достойной своего отца. Охранники отстегнули ремень безопасности. Они заставили ее встать. Из пластикового пакета один из охранников достал свободную белую робу с открытыми швами и лентами под мышками. Белый халат был снят через ее голову, и ленты были завязаны по бокам. Она была одна. Через четыре дня ей было бы восемнадцать. Ее привезли во второй город ее родной страны для публичной казни.

Они повели ее по гулкому салону самолета наружу, под яркий бодрящий солнечный свет утра. Она была маленькой, беспризорной фигуркой среди мужчин. Она хотела думать о своем отце, но не могла, потому что боль ее тела проникла в ее разум. Она задавалась вопросом, думал ли ее отец в тот же самый момент, в тот момент, когда его привязали к столбу в саду тюрьмы Эвин, о ней, своей дочери. Короткая и туманная мысль, а затем исчезла. Грузовик, ожидавший в нескольких футах от трапа самолета, обдал их выхлопными газами. По охраннику с обеих сторон, наполовину выводящие ее, наполовину несущие в заднюю часть грузовика, и небольшая группа мужчин, ожидающих там ее прибытия. Молодой мулла был там. Она стояла перед ним в зале суда, расположенном высоко в первом блоке тюрьмы Эвин, ближе к вечеру, только вчера.

Возможно, он отправился из Тегерана в Тебриз прошлой ночью, после того как заслушал дело против нее, взвесил его, вынес решение, огласил приговор. Возможно, он поднялся на борт самолета вслед за ней и сел подальше от нее, среди солдат. Это не имело особого значения. Мулла пристально посмотрел ей в лицо. Она попыталась посмотреть на него в ответ, но ее охранники подтащили ее к задней части грузовика и подняли ее тело вверх и внутрь. Мулле потребовалось всего несколько минут, чтобы выслушать ее дело. Она ничего не сказала в свою защиту. Она хотела, чтобы это закончилось. Она не знала, как долго сможет оставаться храброй.

Грузовик въехал в Тебриз. Она не была невиновна в преступлении, за которое ее осудили. Да, она бросила гранату. И да, она очень сожалела о том, что из-за этого не погибло больше свиней. Она знала, почему ее привезли в Тебриз, она знала, что в обычае режима было добиваться возмездия и наказания на месте преступления.

Иногда грузовик задерживался в пробке, которую не мог рассеять даже рев сирены. Медленный, рывковый ход. Она представила в своем воображении дорогу, по которой они шли. Это был тот же маршрут, которым она путешествовала с двумя мальчиками в город, в сердце города и в офисы pasdaran. По ее мнению, пасдараны были символом рабства, репрессий, фанатизма. Стражи Исламской революции были воплощением зла, которое поглотило ее нацию...

Грузовик остановился. Руки охранников легли на ее руки. Она видела, что они наблюдали за ней, желая увидеть, какой она будет на последних минутах. Они подняли ее с деревянного сиденья грузовика, подтолкнули к открытому концу грузовика. Оцепенение в ее сознании, дрожащая слабость в коленях. Она услышала рев танноя и поняла, что это был тот же голос, приглушенный и музыкальный, который приговорил ее к смерти вчера поздно вечером. Она стояла на краю пола грузовика. Там были люди, насколько она могла видеть.

Рев приветствовал ее появление. Звуки голосов накатывали на нее, как волны на гальку, повторялись снова и снова. Невозможно разобрать, что кричали, потому что ее уши все еще были сбиты с толку перепадом давления в самолете. Лица сказали ей. Лица кричали о своей ненависти, о своем удовольствии от того, что должно было случиться с ней. Насколько она могла видеть, лица, полные ненависти, и лица, полные удовольствия. Она не могла видеть муллу, но слышала возбуждение в пронзительности его голоса.

Руки потянулись к ней. Ее вытащили из грузовика. Теперь у нее не болят подошвы ног. Охранники потащили ее вперед, а люди в форме расчистили перед ними проход.

Она увидела кран.

Кран находился на платформе за кабиной грузовика. Грузовик стоял за передними воротами офиса пасдарана.

Грузовик был припаркован там, где она бросила гранату, где были застрелены два мальчика, которые были с ней, где ее взяли в плен. Под опущенным рычагом крана находился стол из тяжелого дерева. С крана свисала веревка с петлей, а рядом с ней мужчина в военной форме пасдарана. Он был тучным, с густой бородой. Сбоку от ноги он держал длинную полоску кожи.

Охранники очень легко подняли ее на стол. Она огляделась вокруг. Она осознала, что палач теперь присел рядом с ней, и почувствовала, как натянулась кожаная лента у ее лодыжек. Так нелепо. Так нелепо, что так много людей пришли посмотреть на казнь такого маленького человека, такой юной особы. Так нелепо, все эти люди перед ней, ниже ее. Настолько нелепо, что она улыбнулась. Ее лицо расплылось в улыбке.

Улыбка ее юности. Улыбка ее озадаченности. Она услышала голос муллы над всеми тысячами других голосов в унисон. И затем внезапно крики прекратились.

Вокруг них воцарилась гулкая тишина, когда палач накинул ей на шею шнурок, на котором висел белый картонный лист, на котором крупными буквами было написано ее преступление. Его пальцы нащупали петлю веревки. Он накинул петлю ей на голову, затянул ее под подбородком.

Он никогда не знал такой тишины.

Они все будут помнить ее, все те, кто наблюдал за закованной в наручники девушкой в белом халате, одиноко стоящей на столе, когда палач спрыгнул вниз.

Рукоятка крана взметнулась вверх.

Она умерла мучительно, сопротивляясь, но быстро.

В течение двух часов ее тело висело высоко над улицей на рычаге крана.

Старик направился по коридору.

Он был учреждением в здании, возвращением к тем дням, когда Сервис еще не был оснащен консолями, программным обеспечением и мгновенной связью. По-своему мессенджер был чем-то вроде знаменитости в Century House из-за времени, которое он провел в Службе. Он, почти' один, близко знал лабиринт бывших офисов, которые простирались от Куинз-Эннс-Гейт до Бродвея; он был на жалованье у семи генеральных директоров, и любому из пожилых людей в Century стало трудно представить, что они смогут справиться без него. Его приближение было медленным. Он так и не смог полностью освоиться с протезом, установленным ниже правой коленной чашечки. Он был молодым человеком, когда потерял ногу, капралом пехоты, несшим гарнизонную службу в Палестине, когда наступил на самодельную противопехотную мину.

Ему платили за 38-часовую рабочую неделю, и не проходило недели, чтобы он находился в Century менее 60 часов.

На другом берегу Темзы, приглушенный запечатанными окнами многоэтажки, Биг Бен пробил девять тридцать. Стальные носок и пятка ботинок посыльного заскрежетали по композитной плитке. Вокруг него была тишина. Двери офиса заперты, в комнатах темно. Но он мог видеть свет на дальнем финишном столбе коридора. Этим вечером, как и каждый будний вечер, посыльный оказывал персональную услугу мистеру Мэтью Ферниссу. Он держал в руках стенограмму главного вечернего выпуска новостей на домашней службе Тегеранского радио, прослушанную и переведенную в помещении Би-би-си в Кавершеме, переданную по телексу в Министерство иностранных дел и по делам Содружества, а оттуда в Century.

Он остановился у двери. Стенограмма была зажата между его большим и прокуренным пальцами. Он посмотрел сквозь сумрак открытой планировки на световую шахту, которая была дверью во внутренний кабинет мистера Фернисса. Он постучал.

"Давай".

Посыльный подумал, что у мистера Фернисса приятный голос, такой голос, который бы прекрасно звучал по радио. Он думал, что мистер Фернисс с его прекрасным голосом тоже был прекрасным человеком. Он думал, что мистер Мэтью Фернисс был лучшим из старой гвардии "Сенчури" и настоящим джентльменом.

"Ты так добр, Гарри... Благословляю тебя, и ты должен был быть дома несколько часов назад ".

Это был своего рода ритуал, потому что посыльный приносил стенограмму каждый будний вечер, и каждый будний вечер мистер Фернисс казался таким приятно удивленным и благодарным, и в тот вечер он подумал, что мистер Фернисс выглядит отвратительно, как будто весь мир был на его стороне. Посыльный знал достаточно об этом человеке, много, как и любой другой в "Сенчури", потому что жена посыльного в прошлые годы сидела с детьми, присматривала за девочками для мистера и миссис Фернисс. В комнате воняло трубочным табаком, а пепельница была полна до краев. Это было необычно, как и бутылка Грантса, которая стояла на столе и приняла на себя удар.

"Нет проблем, сэр..." Посыльный передал стенограмму.

Двадцать четыре часа назад, с точностью до минуты, курьер доставил предыдущий просмотренный и переведенный выпуск новостей домашней службы тегеранского радио. Все это было очень четко запечатлено в памяти посланника. Мистер Мэтью Фернисс одарил его своей жизнерадостной и заговорщицкой улыбкой и откинулся на спинку стула, чтобы просмотреть резюме, и стул резко подался вперед, а бумаги рассыпались из его рук на крышку стола, и он выглядел так, как будто его ударили. Это было прошлой ночью...

Посыльный наблюдал. Он вгляделся сквозь дымовую завесу.

Вечерняя стенограмма была на столе, и мистер Мэтью Фернисс просматривал ее, разбирая строку за строкой. Он остановился, у него был такой вид, как будто он не хотел верить в то, что прочитал.

Посыльный стоял у двери. Он увидел, как сжался кулак над расшифровкой, увидел, как побелели костяшки пальцев.

"Ублюдки... грязные, порочные ублюдки... "

"Это на вас не похоже, мистер Фернисс".

"Злобные, гребаные ублюдки... "

"Совсем не похоже на вас, сэр".

"Они повесили ее".

"Кого повесили, сэр?"

Посланник увидел момент слабости, но его уже не было. Фернисс налил щедрую порцию виски в новый стакан и предложил его посыльному, и маленький стакан, уже стоявший на столе, был наполнен до краев.

Должность посыльного в Century была действительно уникальной, ни одному другому служащему Службы в униформе не было бы оказано гостеприимство в офисе старшего референта. Посыльный наклонился и почесал колено, где натерлись ремни.

"Дочь моего друга, Гарри... То, что ты принес мне прошлой ночью, сказало мне, что по их радио передавали, что ее судили, признали виновной, приговорили, вероятно, короткие десять минут игры в правосудие. И сегодня вечером здесь говорится, что ее казнили. Примерно того же возраста, что и наши девочки... милый ребенок ... "

"Если бы кто-нибудь причинил вред вашим девочкам, мистер Фернисс, я бы хотел их убить".

"Да, Гарри... Я отвезу тебя домой. Будь хорошим парнем, найди себе стул на улице, только один телефон ".

Посыльный уселся в приемной. Он не мог не услышать. Таская бумаги, почту, внутренние мемуары по коридорам Сенчури, он так много знал, так часто подслушивал. Он услышал, как мистер Фернисс передал через оператора звонок в Калифорнию. Он услышал спокойный голос с дальней стороны перегородки. "Кейт, это ты, Кейт? Это Мэтти. Мне очень жаль, Кейт, но у меня ужасные новости. Это Джульетта, она умерла этим утром в Тебризе. Приговорен к смерти. Мне ужасно, ужасно жаль, Кейт, и наша любовь к тебе и Чарли...

Ты все еще собираешься послать его? Конечно, мы позаботимся о Чарли, когда ты решишь, что он готов прийти... Кейт, наши самые искренние соболезнования ". Он услышал, как мягко положили трубку. Это было ужасно, повесить девушку, это было дьявольски. В книге Гарри не было призыва вешать семнадцатилетних девушек, по крайней мере, не в книге. Мистер Фернисс стоял в дверях, перекинув пальто через руку.

"Пора нам возвращаться домой, Гарри".

1

Махмуд Шабро всегда приглашал Чарли Эшрака, когда тот устраивал трэш в своем офисе. Шабро знал своего отца, и свою сестру, и своего дядю. Широкие окна выходили на оживленный восточный конец Кенсингтон-Хай-стрит. Там был стол из тикового шпона, полки и шкафчики. В углу стояла компьютерная консоль, на полу лежал ворсистый ковер с центральной частью хорошего ковра, привезенного много лет назад из дома. Мягкие кресла были придвинуты к стенам, которые были увешаны фотографиями далекой страны - мечети, пейзажи, базарная сцена, портрет офицера в парадной форме и два ряда медалей. Махмуд Шабро был редкостью среди лондонского сообщества изгнанников, у него все было хорошо. И когда у него получилось лучше, когда он заключил сделку, он отпраздновал и попросил менее удачливых из своего сообщества оттолкнуться вместе с ним.

Махмуд Шабро был поставщиком электротоваров, идущих в Персидский залив. Не ваши дешевые товары из Тайваня и Кореи, а высокого качества из Финляндии, Западной Германии и Италии. Он неплохо справился. Он любил говорить, что богатые нефтью жулики в Эмиратах были для него пустышкой.

Чарли мог смириться с насмешками и хвастовством мужа и жены Шабро, и он мог смириться с икрой, канапе и шампанским. Тысяча стиральных машин Zanussi высшего класса отправлялись в Дубай, и какой-то кретин, который был счастливее на верблюде, платил всем миром за привилегию вести бизнес с Махмудом Шабро. Достаточно веская причина для вечеринки. Он стоял у окна. Он наблюдал, его забавляло. Он не участвовал в веселых разговорах, которые были фальшивыми, в звонком смехе, который был фальшивым. Он знал их всех, за исключением новой секретарши. Один человек был министром в предпоследнем правительстве, назначенном шахом Резой Пехлеви, когда крыша над Павлиньим троном обвалилась. Один из них когда-то был майором парашютно-десантных войск, а теперь по ночам водил мини-такси, и он был на апельсиновом соке, что означало, что он не мог позволить себе один свободный вечер, чтобы напиться.

Один из них был бывшим судьей из Исфахана, который теперь собирал выплаты по социальному обеспечению и ходил в магазин Oxfam за обувью. Один из них был полицейским и теперь каждые две недели ходил в офис антитеррористического отделения Нового Скотленд-Ярда, чтобы пожаловаться, что ему не предоставили надлежащей защиты для человека, которому так явно угрожает опасность.

Они все убежали. Они не были теми, кто взломал систему и вышел со своими долларами, сложенными в нижнем белье жены, если они не были достаточно дальновидны, чтобы забрать их из банков в Швейцарии. Все они были рады, что их пригласили на вечеринки Махмуда Шабро, и они съедали все, что попадалось под руку, они осушали каждую бутылку.

Чарли всегда умел посмеяться над Махмудом Шабро.

Махмуд Шабро был негодяем и гордился этим. Чарли это понравилось. Остальные из них были притворством, говорили о доме, как будто на следующей неделе они отправлялись в Хитроу на обратный рейс, говорили о режиме, как будто это было кратковременным отклонением от нормы, говорили о своем новом мире, как будто они его завоевали. Они ничего не завоевали, режим был на месте, и они не собирались возвращаться домой на следующей неделе, в следующем году. Махмуд Шабро оставил старый мир позади, и это было то, что нравилось Чарли Эшраку. Ему нравились люди, которые смотрели фактам в лицо.

Чарли хорошо разбирался в фактах. Достаточно хорош по фактам за прошлый месяц, чтобы убить двух человек и скрыться.

Разговоры вертелись вокруг него. Все это были разговоры о доме.

Они исчерпали свои поздравления Махмуду Шабро.

Домашние разговоры, все это. Экономика в хаосе, безработица растет, муллы и аятоллы вцепляются друг другу в глотки, усталость от войны растет. Они бы заткнули рот, если бы знали, что Чарли Эшрак был дома в прошлом месяце и убил двух человек. Их связь с домом была дальней, они выпили в баре отеля с капитаном самолета авиакомпании "Иран Эйр Джамбо", который ночевал в Лондоне и который был готов посплетничать вне пределов слышимости своих помощников. Разговор по телефону с прямым набором номера с родственником, который остался внутри, мелочная болтовня, потому что, если бы обсуждалась политика , тогда линия была бы прервана. Встреча с бизнесменом, который путешествовал по поручению банкиров за иностранную валюту для покупки предметов, важных для военных действий. Чарли думал, что они ничего не знали.

По его мнению, новая секретарша Махмуда Шабро выглядела неплохо. Чарли и девушка были моложе на 25 лет, чем кто-либо другой на вечеринке. Он подумал, что она выглядит безумно скучающей.

"Я звонил тебе несколько недель назад - хорошая вечеринка, не так ли? Я звонил тебе дважды, но тебя там не было ". Махмуд Шабро у его плеча.

Он наблюдал за задом девушки, когда ее юбка была обтягивающей, когда она наклонилась, чтобы поднять volume-au-vent, который был сброшен на ковер и в который постоянно втаптывались. Ковер, по его прикидкам, стоил пятнадцать тысяч.

"Я был в отъезде".

"Ты часто путешествуешь, Чарли?"

"Да, я путешествую".

"Все еще...?"

"Курьер по путешествиям", - непринужденно ответил Чарли. Он посмотрел через стол на секретаршу. "Это симпатичная девушка. Она умеет печатать?"

"Кто знает, какой талант скрыт?"

Чарли заметил настороженный взгляд миссис Шабро через комнату.

"Ты в порядке, Чарли?"

"Лучше не бывает".

"Ты чего-нибудь хочешь?"

"Если есть что-то, чего я не могу сделать сам, я приду к тебе".

Махмуд Шабро отпустил руку Чарли. "Сэкономь мне на такси, отвези ее домой".

Ему нравился Махмуд Шабро. С тех пор как Махмуд Шабро оторвался от матери и переехал в Лондон без семьи, Махмуд Шабро был моим другом, чем-то вроде дяди. Он знал, почему он был другом Махмуда Шабро. Он никогда ни о чем не просил этого человека.

Секретарша зашла в его угол комнаты, заняв место своего босса. В руке у нее была бутылка шампанского.

Он подумал, что это, должно быть, последняя бутылка, и она подошла к нему первой, чтобы наполнить его бокал почти до краев, прежде чем продолжить и налить по несколько капель всем остальным. Она вернулась, неся пустую бутылку. Она сказала, что Махмуд Шабро сказал ей отложить бутылку для себя. Она сказала своими глазами, которые были проработаны с такой тщательностью, что она не возражала бы разделить бутылку. Она сказала ему, что ей придется прибраться. Он назвал ей свой адрес и дал ей ключ и записку, чтобы оплатить такси, и сказал, что ему нужно встретиться с мужчиной по дороге домой, и что она, пожалуйста, подождет его.

Он вышел в раннюю летнюю ночь. Было уже темно. Свет фар транспортного потока выцарапывал черты его лица. Он шел быстрым шагом. Он предпочел идти пешком. Он мог бы проверить, нет ли хвоста. Он просто делал обычные вещи, ничего особенного.

Завернул за угол и ждет. Останавливаюсь на тротуаре, разворачиваюсь, иду обратно, смотрю на лица. Просто веду себя разумно.

Он пошел на свою встречу. Он выбросил из головы сборище безнадежных, неудачников, мечтателей в офисе Махмуда Шабро.

Ей было девятнадцать.

Она была основным игроком.

Середина вечера, и темнота сгущается.

Она стояла в тени сбоку от туалетов в небольшой парковой зоне рядом с главной торговой улицей. Она была мейнлайнером, потому что погони за драконами и игры на губной гармошке ей больше не было достаточно.

Люси Барнс была крошечной девочкой-эльфом. Она почувствовала холод. Она ждала два часа, и когда она покинула сквот, солнце все еще висело над трубами маленьких домов с террасами. Рукава ее блузки были застегнуты на запястьях. Лампочка над туалетным блоком была разбита, и она находилась в темном потайном помещении, но на ней были широкие темные очки.

Две недели назад она продала цветной 16-канальный портативный телевизор с дистанционным управлением, который был подарком ее родителей на день рождения. Она потратила деньги, она израсходовала граммы скэга, купленного на распродаже. В ее кармане было больше денег, больше скомканных банкнот в заднем кармане брюк. В тот день она продала чайник из дома. Георгианское серебро, хорошая цена. Ей нужна была хорошая цена.

Этот ублюдок чертовски опаздывал, и ее ноги сводило судорогой, и ей было холодно, и она вспотела. Ее глаза наполнились слезами, как будто она плакала, умоляя его прийти.

Мэтти Фернисс не поделился бы этим убеждением даже со своими ближайшими коллегами, но последние четырнадцать недель убедили его, что генеральный директор просто не на высоте. И вот они снова были здесь. Совещание руководителей подразделений по Ближнему Востоку / Западной Азии началось с опозданием на час, оно затянулось почти на три часа, и они увязли на треть в повестке дня. Ничего личного, конечно, просто внутреннее ощущение, что генерального директора следовало оставить прозябать в главном потоке дипломатии Министерства иностранных дел и Содружества, и в первую очередь не навлекать на Службу. Мэтти Фернисс была профессионалом, а новый генеральный директор, безусловно, нет. И в равной степени было очевидно, что Секретная разведывательная служба Сенчури Хаус не могла управляться так, как если бы она была просто ответвлением FCO.

Хуже всего был неизбежный вывод о том, что генеральный директор, мокрый по уши в традициях разведки, охотился за иранским столом. Израильский стол, стол на Ближнем Востоке, стол в Персидском заливе и стол на субконтиненте (Пакистан) - все это было в поле его зрения, но стол в Иране принимал на себя основную часть зенитного огня.

"В общем и целом, джентльмены, мы просто не производим разведывательный материал высшего качества. Я каждую неделю прихожу в JIC, и они спрашивают меня: "Что на самом деле происходит в Иране?" Совершенно справедливый вопрос для Объединенного разведывательного комитета, который задает мне. Я рассказываю им, чем вы, джентльмены, меня снабдили. Знаешь, что они говорят? Они говорят мне, и я не могу не согласиться, что то, что они получают от нас, никоим образом не отличается от того, что подается по обычным каналам вдоль залива ... "

"Генеральный директор, если позволите..."

"Позвольте мне, пожалуйста, закончить. Я был бы признателен за это ..."

Мэтти откинулся на спинку стула. Он был единственным курильщиком за столом из красного дерева, который Генеральный директор ввез по прибытии. У него закончились спички. Все остальные генеральные директора, на которых он работал, придерживались встреч один на один, где можно было немного сосредоточиться, где речи казались бы неэлегантными. Он прикрылся от дыма.

"Я не смогу защитить свои предложения по бюджету на предстоящий год, если Служба будет проводить в таком важном международном театре такой анализ, который изо дня в день проводится в FCO. В этом суть всего, Мэтти ".

Мэтти слушала этот монолог уже в четвертый раз.

На трех предыдущих сессиях он отстаивал свой угол и оправдывал свою позицию. Он почувствовал, как остальные за столом молятся, чтобы он не укусил. В трех предыдущих случаях он давал свой ответ. Никакого посольства в Тегеране в качестве прикрытия для постоянного сотрудника резидентуры. Нет ни малейшей надежды завербовать кого-либо, близкого к реальной власти внутри Ирана. Все меньше и меньше шансов убедить британских техников делать что-то большее, чем просто пристойно держать ухо востро при установке нефтеперерабатывающего завода или чего-то еще. Три раза он получал более важные данные, которые смогли предоставить его агенты на месте... вся вода с утиного зада ... включая лучшее, что он ел в прошлый раз у мальчика, и если они не закончатся в ближайшее время, ему будет слишком поздно расплачиваться за это.

"Я слышу вас, генеральный директор".

Генеральный директор кашлянул сквозь клубы дыма, проплывающие мимо него. "Что ты собираешься с этим делать?"

"Постарайтесь предоставить материал, который принесет большее удовлетворение, чем с трудом добытая информация, которую в настоящее время предоставляет мой стол".

Генеральный директор помахал перед его лицом документом с повесткой дня. "Ты должна выйти туда, Мэтти".

"Тегеран, генеральный директор. Первоклассная идея", - сказала Мэтти.

Израэль Деск был самым молодым в комнате, высоко летал и все еще непочтителен, слишком долго был на поле, и ему приходилось кусать себя за тыльную сторону руки, чтобы не расхохотаться вслух.

"Я не выношу шуток".

"Куда бы вы посоветовали мне отправиться, генеральный директор?"

"На грани".

Мэтти тихо спросила: "С какой целью?"

"Довольно очевидно, конечно. Проинформировать ваших людей о том, что от них сейчас требуется. Воспользоваться возможностью, чтобы подготовить ваших агентов изнутри, чтобы они могли быть проинформированы в точных терминах о наших потребностях ".

Он прикусил мундштук своей трубки. "Вы забываете, генеральный директор, что руководители отделов не путешествуют".

"Кто так говорит?"

"С тех пор руководители отделов не путешествуют из-за последствий для безопасности".

"Не путешествуй, неправильно. Обычно я не путешествую, верно."

Если бы он прокусил мундштук своей трубки, он бы в то же время сломал себе зубы. "Это окончательно?"

"Да, это так. И я думаю, что на этом мы остановимся ".

Был быстрый сбор бумаг. Израильский отдел уже был за дверью, когда генеральный директор сказал,

"Спокойной ночи, джентльмены, и спасибо вам за ваше терпение.

То, что стоит делать, стоит делать правильно ".

Мэтти Фернисс не стала ждать лифта, чтобы подняться на 19 этаж. Он увернулся от своих коллег к пожарной лестнице. Он спустился на девять пролетов, перепрыгивая через две ступеньки за раз, молясь, чтобы мальчик все еще ждал его и его подарок.

Для Люси Барнс был короткий путь от дома в конюшне в лондонской Белгравии до чердака дома с террасой в городке Уэст-Кантри. Этим прохладным ранним летним вечером ее финансовые ресурсы были на исходе.

На той неделе она уехала в Лондон, она проникла в семейный дом через кухонное окно, она забрала чайник. Они бы сменили замки после этого. Вероятно, они уже сменили замки. Теперь она не могла вспомнить, почему взяла только чайник. Она понятия не имела, куда она пойдет за новыми деньгами, за новым количеством наркотика, после того, как дозы, которые были на полу рядом с ней, были исчерпаны.

Короткая дорога. Курение марихуаны за школьным спортивным павильоном, акт подросткового неповиновения и экспериментирования.

Она участвовала в охоте на драконов, нагревала порошок "скэг" через фольгу и вдыхала пары через трубочку для безалкогольных напитков. Она пробовала играть на губной гармошке, втягивая те же самые горячие пары в легкие через крышку спичечного коробка.

Через полтора года после ее исключения - и это было чертовски неловко, потому что дорогой папочка уже записался на вручение призов в День выступления в следующем семестре - она была лидером, и ей требовалась тысяча в месяц, чтобы оставаться на плаву.

Продавец сказал, что это новый товар, более чистый, чем тот, который он когда-либо пробовал в своих руках раньше, лучший товар, который ему когда-либо продавали. В нарезке нет обычного разбавителя, ни талька, ни меловой пыли, ни мелкого сахара. Настоящий товар, каким он был до того, как дилеры стали такими чертовски жадными.

Она ввела шприц. Она могла оценить дозу, не пользовалась хрупкими весами. Она сидела, скрестив ноги, на квадрате потертого ковра. Чердак был освещен лучом уличного фонаря, который пробивался сквозь грязное стекло мансардного окна. Она могла видеть, что делает. Вены на руках ей больше не помогали, вены на ногах отказывали. Она сбросила туфли. На ней не было ни колготок, ни носков.

Ее ноги были в темных пятнах, она не мылась больше месяца, но она знала, где на нижней стороне ступней проходят вены.

Она стиснула зубы, когда вводила иглу под подушечку правой стопы. Она отвела руку от шприца для подкожных инъекций, всасывая кровь в контейнер, позволяя крови смешаться внутри шприца с порошком scag. Медленно, пытаясь унять дрожь большого пальца, она надавила на шприц.

Она откинулась на голый матрас. Она предвкушала покой и мечту.

Мальчик был там, где и обещал быть.

Для Мэтти Фернисс от старых привычек трудно отказаться. Старый способ ведения дел состоял в том, чтобы встречаться на открытых пространствах парка, где было сравнительно легко защититься от слежки и подслушивания. Мальчик был тенью под платаном недалеко от озера. Он почти бежал рысью, и пакет из супермаркета хлопал по его штанине. На дороге, которая окаймляла парк, фургон развернулся, и его фары заиграли на открытой местности во время маневра, осветив мальчика.

Высокий, бородатый, симпатичный парень. Мэтти так долго знал молодого Эшрака, что всегда будет относиться к нему как к мальчику. Но Чарли не казался Мэтти похожим ни на одного другого 22-летнего парня, которого он знал, ни по телосложению, ни по росту, ни по темпераменту, ни по отношению. Чертовски приятный молодой человек, но таким же был и его отец... Он добрался до дерева. У него перехватило дыхание. Он пробежал весь путь от Сенчури по другую сторону реки, через мост и через Уайтхолл к парку. Ему пришлось бы немного потренироваться, если бы он хотел закончить полумарафон этим летом.

"Связан, дорогой мальчик. Приношу свои извинения".

"Нет проблем, сэр".

Мэтти понравилось, как Чарли обратился к нему. Это была печать его отца на молодом человеке, и его матери тоже, справедливости ради по отношению к ней.

"Давно не виделись, дорогой мальчик".

"Это новый навык для меня - учиться составлять отчеты, сэр. Я надеюсь, что это будет полезно для вас ". Чарли полез в карман блейзера, достал толстый конверт и протянул его Мэтти. Мэтти не стал рассматривать его, просто опустил во внутренний карман своего костюма, затем потянул за застежку-молнию в верхней части кармана, еще одна старая привычка. Начальнику отдела не пристало, чтобы у него обчистили карман в подполье.

"Я с нетерпением жду этого... Что-нибудь слышно от твоей матери?"

" Нет". Чарли сказал это так, как будто для него не имело значения, что его мать никогда не писала и не звонила из Калифорнии. Как будто для него ничего не значило, что поле для гольфа, бридж-клуб и школа верховой езды заполняли дни и вечера его матери, что она смотрела на него как на пережиток прошлой жизни в Иране, о которой лучше забыть, вспоминать об этом было больно.

"Я читал о твоей авантюре, о старых добрых тегеранских временах.

Также передавался по радио".

Медленная улыбка на лице Чарли.

"... Ты не был скомпрометирован?"

"После этого был обыск, множество блокпостов. Нет, они не знали, что искали. Они списывают это на "лицемеров". Все прошло довольно хорошо".

Мэтти могла бы почти процитировать текст коммюнике IRNA, воспроизведенного в Tehran Times. В ходе отдельных инцидентов на юге Тегерана двое стражей Исламской революции средь бела дня были убиты контрреволюционерами мустакфин (Организация моджахединов-и-Хальк), работавшими совместно с американскими агентами-наемниками.

Теперь, когда Гарри ушел на пенсию, прошло более четырех лет, коммюнике IRNA дошло до него раньше, чем стенограммы Би-би-си. Он пропустил службу посыльного.

"Мы придумали отличный вариант для следующего забега", - сказала Мэтти. Он протянул пакет из супермаркета, который был тугим от веса его содержимого. "Инструкции внутри".

"Спасибо тебе".

"Мне нужен другой отчет".

"Конечно, сэр. Миссис Фернисс в порядке?"

"Отличная форма, и девочки. Ты приедешь в деревню, когда вернешься? Мы соберем девочек. Сделай из этого выходные".

"Я бы хотел этого".

"Ты согласен на деньги? Я мог бы немного наскрести за тебя".

Подарок в пластиковом пакете, с которым он мог бы справиться с легкостью. С деньгами было сложнее. Деньги должны были пройти аудит. Подарок в пластиковом пакете был по его собственной договоренности с Ресурсом/

Оборудование на девятом этаже.

"Я в порядке с деньгами, сэр".

"Рад это слышать".

Он видел, что мальчик колеблется. Мальчик выглядел так, как будто формулировал свою просьбу и не был уверен, какое лицо лучше всего изобразить. Он почувствовал первые капли дождя, и теперь он вспотел после пробежки.

"Выкладывай это".

"У цели, которая мне нужна больше всего, есть сопровождение, и его машина бронирована".

"Что это значит?"

"Было бы трудно подобраться достаточно близко".

"И... " Мэтти не собиралась помогать.

"Мне нужно то, что они называют способностью к противостоянию. Вы понимаете это, сэр?"

"Я понимаю". Мэтти пристально посмотрела в глаза мальчика. Колебания исчезли, запрос был сделан. В глазах мальчика была холодная и привлекательная уверенность. "Вам пришлось бы работать дольше, ваши отчеты должны были бы быть регулярными".

"Почему бы и нет", - сказал Чарли, как будто это было чем-то незначительным.

Мэтти подумала об отце мальчика, щедром хозяине, настоящем друге. Он подумал о дяде мальчика, человеке-горе, превосходном охотнике на кабана и блестящем стрелке. Он подумал о сестре мальчика, нежной и побеждающей в своих спорах ослепительной улыбкой, и целующей его, когда он приносил подарки на виллу. Он подумал о матери Чарли, хрупкой, потому что она была неуверенной, храброй, потому что она пыталась смешаться и ассимилировать свою чуждость в обществе широких и процветающих улиц Северного Тегерана. Это была семья, которая была расчленена.

"Это было бы действительно очень дорого". Резкость в голосе Мэтти. Да, он был приверженцем протокола и процедуры. Нет, он никогда не должен был позволять, чтобы его срок службы сливался с крестовым походом, который был у мальчика.

"Я мог бы заплатить за это".

Мэтти Фернисс отправился в свое путешествие, и это было не его дело. И он еще не знал своего расписания.

Он не знал, когда вернется, когда они смогут встретиться в следующий раз. О стольком нужно поговорить. Им следовало спокойно поговорить о более деликатных вещах, расслабиться, им следовало посплетничать, а не разглагольствовать о возможностях противостояния и бронебойном оружии под деревом в Сент-Джеймс-парке, ради всего святого, когда дождь начал накрапывать по-настоящему. Он достал ручку и лист бумаги из блокнота в кожаной обложке. Он кратко написал об этом. Имя, адрес.

"Спасибо, сэр", - сказал Чарли.

Острое заявление. "Дольше, отчеты регулярнее".

"Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания миссис Фернисс и девочкам".

"Конечно, я буду. Они будут рады узнать, что я тебя видел ".

Он задавался вопросом, был ли мальчик больше, чем другом для его дочерей, для любой из них. Они были очень близки, в сельской местности, и когда весь его выводок был в Лондоне, а мальчик был их гостем. Это было в Лондоне, три года назад, в их маленькой гостиной, когда мальчик впервые приехал из Калифорнии и уехал от матери, Мэтти рассказал Чарли Эшраку так прямо и откровенно, как только мог, о том, что случилось с его сестрой, его отцом и его дядей.

С тех пор он ни разу не видел мальчика плачущим. Конечно, я держал все это в себе. "Когда ты уезжаешь, дорогой мальчик?"

"Довольно скоро".

"Ты позвонишь мне домой, прежде чем уйдешь?"

"Да".

"Ты будешь стабильно бегать?"

"Да".

Капли дождя стекали по лицу Мэтти, попадали на его подстриженные седые усы и затемняли рубашку спереди. Лицо мальчика было размытым пятном перед ним и скрыто густой бородой.

"Если бы с тобой что-нибудь случилось, пока ты будешь в отъезде, мы с Харриет и девочками, мы были бы ..." Мэтти сжала плечи мальчика.

"Почему это должно быть, сэр?"

Они расстались.

Он пошел домой пешком. Мэтти чувствовал себя запачканным, потому что поощрял безрассудство мальчика, и все же он не знал, как мог бы отговорить его. И у него в кармане был толстый конверт, и мальчик сказал, что он будет задерживаться дольше, и что отчеты будут более регулярными. Он думал, что в приличном мире Мэтью Седрик Фернисс заслуживал бы того, чтобы его били молотами заживо.

Он горячо надеялся, что Харриет все еще не спит и ждет его. Ему нужно было поговорить с ней, поставить пластинку, быть согретым и желанным. Он ни разу за три года не видел мальчика плачущим, а мальчик убил двух стражей исламской революции и планировал вернуться обратно со своим подарком в пластиковом пакете. Парень говорил о противостоянии и бронебойности.

Он говорил о войне, черт возьми, и мальчик был для него не меньше, чем сыном.

Мэтти произнес сокращенную молитву за Чарли Эшрака, когда он переходил дорогу на светофоре возле своей лондонской квартиры. И если мальчик переспал с его дочерьми, то удачи ему.

Он был весь мокрый. По его лицу текла вода. Его промокшие брюки прилипли к голеням, а в ботинках хлюпало. Когда он поднял глаза, он увидел свет за занавеской, приветствующий его.

В Соединенном Королевстве может быть до 50 000 человек, зависимых от героина.

В ту ночь одна из них, Люси Барнс, не смогла компенсировать повышенную чистоту дозы, которую она себе ввела. Одна, в коме и на вонючем матрасе, она задохнулась от собственной рвоты.

2

Детектив первым поднялся на чердак. За этот день он достаточно освоился, настолько освоился, насколько хотел, в тесном пространстве под скатом крыши. Он прижался спиной к стене, задев облупившуюся бумагу.

Лестница под ним протестовала под весом тех двоих, что следовали за ним. Местный детектив счел вполне понятным, что с государственным секретарем будет его собственный человек из охраны. Телохранитель прожил бы достаточно долго в кармане госсекретаря, чтобы стать частью свиты, почти семьей. Он понимал, что госсекретарю нужно лицо, которому можно доверять. Госсекретарь появился на чердаке, воротник его черного пальто был покрыт белой пылью и паутиной. Детектив забрался в самый дальний угол, он оставил центральную площадку государственному секретарю и его телохранителю. Он видел их все. Те, у кого нет средств к существованию, и самые могущественные в стране. Они все пришли согбенные и покоренные, чтобы увидеть место, вонючий угол, где умер их ребенок. Обычно матери тоже приходили. Он знал, что некоторые будут агрессивны, некоторые будут сломлены, некоторые искалечены стыдом. Их ребенок, их будущее, унесенное ударом шприца для подкожных инъекций. В комнате было жалко пусто и царил еще больший беспорядок, чем когда полиция впервые была предупреждена бригадой скорой помощи, потому что его команда перевернула все вверх дном и перерыла каждый дюйм. Матрас был разобран. После осмотра одежда девочки была помещена в черный пластиковый пакет. Ее документы были собраны в целлофановый пакет, который отправят в его офис для дальнейшего изучения.

Телохранитель стоял наверху лестницы. Он подал знак глазами, он сказал местному мужчине продолжать свою речь. Госсекретарь был известен полицейскому только по телевизору в его гостиной и фотографиям в газетах, на чтение которых у него, казалось, никогда не было времени, но которые он хранил, чтобы разжечь камин перед тем, как идти на работу. Госсекретарь не представлял собой приятного зрелища, он выглядел как человек, которому час назад сильно пнули по яйцам. Он мог стоять, но краска сошла с его лица.

Он хорошо справился, местный житель, у него было имя, он предупредил Метрополитен, и теперь родитель был там, где родитель хотел быть, и все это до того, как крысиная стая пронюхала о волнении. Сухо подумал он про себя, если на этот раз все пошло не так, как надо, то затащить госсекретаря в эту кучу дерьма и вытащить его оттуда до того, как нагрянут фотографы, было хорошей идеей. Он перехватил инициативу у телохранителя.

"Люси жила здесь несколько недель, сэр, по крайней мере, она была здесь месяц. Единственное известное средство поддержки - социальное обеспечение. Предварительное вскрытие показывает, что она была серьезной жертвой зависимости - мы не считаем пользователей преступниками, сэр, мы склонны называть их жертвами. Были использованы вены на запястье, больше не годятся, также были использованы вены на бедре и голени. Она привыкла использовать вены поменьше на ногах в качестве пути для инъекций. Я предполагаю, что вы знали, что она была зависима, сэр - я имею в виду, это должно было быть довольно очевидно, очевидно, что если вы все еще поддерживали связь со своей дочерью ... "

Государственный секретарь опустил голову, ничего не ответил. Как и все остальные, они считают своим долгом узнать, где умер их ребенок. Господи, в комнате воняло.

"... Мы пока не можем быть уверены в причине смерти, не в точных терминах, это выяснится позже, когда патология наберет полную силу, но первые признаки таковы, сэр, что она приняла довольно большую дозу. То, что она приняла, было слишком для ее организма. Это вызывает кому, а затем рвоту. Закупоренное дыхательное горло довершает остальное - прошу прощения, сэр ".

Голос госсекретаря был ровным и монотонным. "У меня есть старый приятель, медик в Лондоне. Я говорил с ним в самом начале. Я спросил: "Чей ребенок становится наркоманом?" Он сказал,

"Твой ребенок". Он сказал: "Никто не беспокоится, когда наркоман - это тот славный парнишка из соседнего дома, но, клянусь Небесами, они беспокоятся, когда это славный парнишка наверху". Мы думали, что сделали для нее все. Она ходила в лучшие школы, когда она подсела на героин, мы отправили ее в лучшую клинику для ломки.

Просто пустая трата денег. Мы сократили ее карманные расходы, поэтому она продала все, что мы когда-либо ей дарили. Она съехала, затем вернулась и обокрала нас. Можете ли вы представить это, офицер, воровать у собственных родителей ... Конечно, вы можете себе это представить, вы привыкли к страданиям, вызванным этой зависимостью. Последнее, что мы сделали, это изменили систему безопасности министерства в нашем собственном доме. Я имею в виду, что это к чему-то ведет, не так ли, когда госсекретарю обороны приходится менять свою собственную систему сигнализации, потому что его собственная дочь может захотеть вломиться... Ее мать захочет знать, от ее матери многого не скроешь, ей было бы больно?"

"Сначала кома, сэр. Никакой боли". Детектив был в прошлом от шока, от сочувствия и от того, чтобы распределять вину. Он мог бы быть прозаиком. "У нее были вещи. Если бы у нее не было этого препарата, ей было бы больно ".

"Во сколько бы это ей обошлось?"

"Судя по тому, что мы видели, что-то между сотней и двумя сотнями в неделю - когда все становится настолько плохо".

Местный детектив задавался вопросом, как политик переживет это. Он задавался вопросом, отгородится ли он от общественной жизни, как только разразится буря, появятся заголовки завтрашних газет и отчет коронерского суда. Будет ли он вести себя так, как будто его общественная и частная жизни были отдельными отсеками. Он задавался вопросом, могло ли его стремление к общественной жизни настолько повредить личной жизни, что одинокий, потерянный ребенок воспользовался шприцем ради общения, ради любви.

Госсекретарь хорошо владел собой, его голос звучал четко. Ничего отрывистого, ничего сдавленного. "Мой коллега недавно сказал: "Это злоупотребление объединяет закоренелых преступников и снисходительных пользователей в комбинации, которая потенциально смертельна для порядка и цивилизованных ценностей - цена окончательного провала немыслима". Это было до того, как у Люси возникла ее проблема, я тогда не обратил на это особого внимания. Что вы собираетесь с этим делать, офицер, с этой смертельной комбинацией?"

Местный детектив проглотил свои первые мысли. Не тот момент, чтобы высказывать свои претензии по поводу ресурсов и приоритетов, а также запретов на оплату сверхурочных, что означало, что большая часть его команды вышла на работу в рабочее время. Он сказал: "Соберите все доказательства, которые мы сможем, сэр, попытайтесь продолжить наше расследование оттуда".

"У вас есть дети, офицер?"

"Да, сэр".

"Какого возраста?"

"Примерно вдвое моложе вашей Люси, сэр".

"Могло ли это случиться с ними, что случилось с ней?"

"До тех пор, пока материал поступает, сэр, таким потоком, как сейчас

- да, сэр."

"Что бы вы хотели сделать, офицер, если бы она была вашей?"

"Я бы хотел добраться до этих ублюдков ... извините, сэр ... до людей, которые сделали материал доступным для вашей Люси".

"Ты сделаешь все, что сможешь?"

"Откровенно говоря, сэр, это не так уж много. Да, мы будем".

Телохранитель щелкнул пальцами, небольшой жест рядом со швом своих брюк. Сообщение было у местного жителя.

Он обошел госсекретаря и прошел за ним к началу лестницы. Телохранитель уже осторожно спускался. На нижнем этаже играла музыка. Детектив провел один сеанс с другими жильцами этого дома с террасой, и у него будет еще один позже в тот же день, когда он застрелит большого человека. Он не был жесток с ними, другими в приседе, ни разу, когда узнал, кто был отцом Люси Барнс. Контрпродуктивно, сказал бы он, слишком сильно полагаться на них прямо сейчас. Он хотел их помощи, ему нужно было все, что они могли ему дать.

С верхней площадки лестницы он оглянулся. Госсекретарь уставилась на матрас, сумку с одеждой и мусор, который на прошлой неделе мог быть важен для девятнадцатилетней девушки.

Он остановился у подножия лестницы.

"Что, по его мнению, я собираюсь с этим делать?"

Телохранитель пожал плечами.

Две-три минуты спустя они услышали скрип лестницы. Детективу показалось, что он увидел покраснение в глазах, которые были искажены очками без оправы государственного секретаря.

На тротуаре госсекретарь остановился возле своей машины. Шофер держал открытой заднюю дверь. "Еще раз благодарю вас, офицер. Я, кстати, не полный дурак. Я понимаю вполне реальные трудности, с которыми вы сталкиваетесь в своей работе. Я могу пообещать тебе одну вещь. Я совершенно бесстыдно использую все остатки своей власти и влияния, чтобы обеспечить задержание и судебное преследование тех, кто несет ответственность за смерть Люси. Хорошего тебе дня".

Он нырнул в машину. Телохранитель закрыл за ним дверь и скользнул на переднее пассажирское сиденье.

Детектив видел, как госсекретарь достал из портфеля портативный телефон, и машина уехала, уезжая последней.

Он вернулся наверх. В ограниченном пространстве он предпочитал работать в одиночку. Полчаса спустя, под газетами, под расшатанной доской пола, далеко в глубине пещеры, он нашел дневник Люси.

"Это намного лучше, Мэтти. Гораздо больше того, что я искал ".

"Я удовлетворен".

"Я объясню вам свою оценку иранского театра ... "

Мэтти изучала потолочный светильник. Это была не столько дерзость, сколько попытка отвести глаза, чтобы лучше замаскировать нетерпение.

"... Мы говорим о главной геополитической и военной мощи региона, расположенной на важнейших путях торговли нефтью в мире. Мы говорим о стране, способной вернуть себе позицию тринадцатого места по валовому национальному продукту, с самой большой армией в Западной Азии, без внешнего долга, способной свергнуть любой другой режим в регионе ... "

"Я, генеральный директор, специализируюсь на иранских делах с 1968 года - я фактически жил там".

"Да, да, Мэтти. Я знаю, что вы близки к Ирану. Срочная служба в Колдстриме, поддержание связи с имперской армией,

с 65 по 67-й; Участковый с 75 по 78-й; Бахрейн и Анкара после революции. Отдай мне должное, Мэтти, за то, что я смог прочитать личное дело. Я знаю, что вы были знакомы с Ираном до вашего поступления на Службу, и что с момента поступления вы специализировались в этой стране. Я знаю ваше досье от начала до конца и скажу вам, что я думаю: вы, вероятно, слишком близки к своей теме. Я по образованию кремлинолог, я помешан на холодной войне, и я должен думать, что у вас более четкое представление о том, как мы должны нацеливаться на Советский Союз и его сателлиты, чем у меня. Так же, как я полагаю, у меня есть четкое представление о том, что требуется от Ирана. Пришло время нам понять друг друга, Мэтти

... "

Мэтти больше не смотрела в потолок. Он смотрел прямо перед собой. У него не было трубки из кармана, у него не было спичек на столе из красного дерева. Его кулаки были сжаты.

Он не мог вспомнить, когда в последний раз испытывал такой гнев.

"Ты попал в колею. Вот почему меня пригласили руководить "Сенчури". Слишком многие из вас находятся в рутине, выполняя движения, никогда не подвергая сомнению ценность материала. Я не потерплю проталкивания бумажек... Это лучший материал, которым вы меня снабдили ".

Мэтти скосил взгляд через стол, на свою переписанную версию отчета Чарли Эшрака. Хорошо, но не настолько.

Полезный старт для чего-то, что могло бы стать лучше.

"... Это грубо, но это факт. Короче говоря, это тот материал, который слишком редко попадает на мой стол. Есть живые ценные фрагменты информации. Во-первых, перемещение 8-го и 120-го батальонов 28-й дивизии "Санандадж" КСИР из Ахваза в Саккез, перемещение ночью, указывающее на то, что это была не просто тактическая перестройка, а скорее усиление определенного сектора перед использованием этих охранников в новом наступлении. Иракцы хотели бы это знать..."

"Вы бы передали это иракцам?" Шипение удивления.

"Я мог бы. Хороший материал приносит пользу... Во-вторых, немецкий инженер на пути в Хамадан, а в Хамадане находится завод по разработке ракет. Хорошая штука, с которой мы можем противостоять нашим друзьям в Бонне, заставляя их чувствовать себя довольно неуютно

... Я отметил все, что считаю важным, всего пять пунктов. Тренировочный лагерь в Салех-Абаде к северу от Кума, это полезно. Отличная штука".

Генеральный директор осторожно положил свой карандаш на стол. Он перевернул стакан и наполнил его водой из хрустального кувшина.

"И кто станет силой среди клерикалов, и как долго будет продолжаться война, и каково состояние недовольства среди населения, должен ли я предполагать, что это неважно?"

"Нет, Мэтти. Не маловажный, просто выходит за рамки вашего брифинга.

Анализ предназначен для дипломатических миссий, и они хороши в этом. Я верю, что такого еще будет ".

"Да".

"Кто является источником?"

"Думаю, я понял, к чему вы клоните, генеральный директор".

"Я спросил тебя, кто является источником?"

"Я позабочусь о том, чтобы до вас доходил больший поток подобных материалов".

Генеральный директор улыбнулся. Мэтти впервые заметила, как дрогнули морщинки в уголках его рта.

"Порадуй себя, Мэтти, и удачной поездки".

Чарли Эшрак был личным для Мэтти, и им нельзя было делиться ни с кем. Он встал, повернулся и вышел из комнаты.

Спускаясь в лифте, он задавался вопросом, что мальчик думает о своем подарке. Для Мэтти было личным, что во время своего последнего путешествия внутрь Чарли убил двух человек, и столь же личным, что в этом путешествии он убьет еще одного.

Они были коллегами еще с университета, с молодежной секции партии, с тех пор, как делили офис в штаб-квартире исследовательского отдела на Смит-сквер. Они прошли в парламент на одних и тех же выборах, а в кабинете министров произошли одни и те же перестановки. Когда их лидер, наконец, решит уйти на пенсию, они, вероятно, будут соревноваться в одном и том же воздушном бою за высшую должность. То время еще не пришло, они были близкими друзьями.

"Мне ужасно жаль, Джордж".

Как только помощник министра внутренних дел принес кофе, поставил его на стол и ушел, они остались одни. Редко случалось, чтобы двое таких мужчин встречались без толпы записывающих, составителей повестки дня и распорядителей встреч. Госсекретарь в изнеможении сидел в мягком кресле, на его пальто все еще были пыль от штукатурки и паутина. "Я хочу, чтобы что-то было сделано с этой вонючей сделкой".

"Конечно, ты хочешь, Джордж".

Государственный секретарь пристально посмотрел в лицо министру внутренних дел. "Я знаю, с чем вы столкнулись, но я хочу, чтобы их нашли и судили, и я буду молиться, чтобы вы признали их виновными и приговорили к очень длительным срокам, всех до единого ублюдков, которые убили Люси".

"Очень понятно".

"Мой детектив сказал мне, что мы останавливаем один килограмм из десяти, которые поступают ..."

"Мы активизировали набор сотрудников полиции по борьбе с наркотиками и таможни. Мы предоставили в распоряжение огромный ресурс ... "

Государственный секретарь покачал головой. "Пожалуйста, не политическая партия, не между нами. Сегодня вечером я должен вернуться к Либби, я должен сказать ей, где умерла ее - наша -дочь, а затем мне придется оставить ее и надеть веселое выражение лица на ужин, по иронии судьбы, с некоторыми шишками из Пакистана, из сердца того, что, я надеюсь, вы знаете, это Золотой Полумесяц. Я не думаю, и я имею в виду это, я не думаю, что Либби проживет одну ночь, если я не смогу дать ей ваше торжественное обещание, что убийцы Люси будут найдены и привлечены к ответственности ".

"Я сделаю все, что смогу, Джордж".

"Она была милой девушкой, Люси, до всего этого... "

"Мы обещаем сделать все, что в наших силах. Ты передашь мою любовь Либби. Мне так жаль ".

"О, клянусь Богом, ты бы пожалел, если бы увидел, как умерла Люси, какой она была - мертвой - и где она умерла. Либби понадобится сила двадцати, чтобы пережить это. В глубине души я почти год знал, чем это может закончиться, но я не мог представить всю глубину этого. Вы должны видеть это изо дня в день, но на этот раз крошечная статистика на вашем столе - это моя мертвая дочь, и я собираюсь заставить вас выполнить ваше обещание ".

Детектив неуклонно продвигался по дневнику. Он находил звездочку в красной бирке на каждый третий или четвертый день за последние несколько недель, последний напротив даты, когда девушка приняла передозировку. Там были также телефонные номера.

Там была цепочка из семизначных чисел, почти наверняка лондонских, которые на данный момент он отбросил. Он выжал из остальных в приседе, что Люси Барнс не покидала город в последние дни своей жизни.

Местные цифры были пятизначными. Там была одна цифра, подчеркнутая тем же красным карандашом. Местный детектив работал по формуле. Он работал до раннего вечера, а затем запирал бумаги на своем столе, надевал пальто и ехал домой. Каким другим способом? Если бы он и двое его младших товарищей работали по 25 часов из 24, они все равно не оказали бы заметного влияния на проблемы с наркотиками, которые распространились даже на этот провинциальный городок. Где прекратилась эта чертовщина? Детектив ходил на местные семинары, он бесконечно слышал о проблемах большого города. И их проблемы, проблемы главных городских сил, были его. Если бы он не убирал его, не запирал в ящик своего стола каждый вечер, то "скэг" и "кока-кола" тоже подошли бы ему.

Прежде чем положить ключ обратно в карман, он сказал лучшему из двух младших, чтобы тот зашел на телефонную станцию и отключил все входящие и исходящие звонки с указанного номера.

Он пожелал им всего хорошего, пожелал "Доброго вечера" и отправился домой.

"Снять перчатки, это то, о чем ты просишь?"

Он был бывшим главным констеблем. Он все это видел и слышал. Он хотел, чтобы рекомендации были кристально ясными и исходили из первых уст. Он возглавлял Национальное подразделение по борьбе с наркотиками, базирующееся в Нью-Скотленд-Ярде, и отвечал за координацию усилий по пресечению потока наркотиков в страну.

"Да, я полагаю, это все. Да, это то, о чем я прошу ".

Министр внутренних дел поерзал в своем кресле. Его личный секретарь был занят своим блокнотом, а в дальнем конце комнаты помощник полицейского что-то быстро записывал, затем поднимал глаза, чтобы посмотреть, есть ли еще что-нибудь. Министр внутренних дел поинтересовался, насколько похожи будут их две записки.

"Что я мог бы сказать вам, министр внутренних дел, так это то, что я, возможно, немного обеспокоен тем, что стесненные в средствах ресурсы были направлены на одно дело, каким бы трагичным оно ни было, только потому, что у жертвы оказались хорошие связи. Вы бы поняли, что я мог бы это сказать, имел бы право так говорить ".

"Это, без сомнения, простое дело. Нет ничего такого, с чем нельзя было бы успешно справиться бесчисленное количество раз. Я просто хочу, чтобы это решилось, и быстро ", - сказал министр внутренних дел.

"Тогда я расскажу вам, сэр, что попало на наши столы за последние несколько дней... Четверо чернокожих врываются в дом и стреляют в мать и ее сына-школьника, мальчик мертв.

Это связано с наркотиками. Слепую вдову избивают в Западной части Страны из-за ста фунтов на ее пенсионной книжке. Это чтобы заплатить за наркотики. Двадцать восемь полицейских получили ранения за два месяца в Западном Лондоне на одной улице, в 150 ярдах от одной улицы, потому что мы пытаемся положить конец торговле людьми на этой улице. То, что мы называем дизайнерскими наркотиками, коктейльными амфетаминами, в Восточном Лондоне есть по крайней мере 1 wo новых лабораторий, которые мы не нашли.

Шестилетний малыш, который подсел на марихуану, и его мама пришла сказать нам, что он стащил?150 из ее сумочки, чтобы заплатить за них. .. Это то, что на данный момент занимает наши столы.

Теперь я правильно вас расслышал, сэр? Правильно ли я расслышал ваши слова о том, что такого рода расследования, довольно важные для вовлеченных мужчин и женщин, отходят на второй план?"

"Да".

"... потому что дочь министра кабинета настолько глупа, чтобы впрыснуть себе передозировку?"

"Не будем играть в глупых педерастов".

"Спасибо, сэр, я займусь этим".

"И будь чертовски уверен, что добьешься результата".

На лице полицейского появилась ледяная улыбка, улыбка, которая прорвала оборону министра внутренних дел. Он отвел взгляд, он не хотел видеть глаза этого человека, послание презрения, что человек в его положении мог нарушить цивилизованный порядок приоритетов, потому что он дал слово коллеге.

"Вы будете держать меня в курсе", - сказал министр внутренних дел своему личному секретарю. "И ты можешь позвонить, чтобы вызвали мою машину".

"Звонил Чарли Эшрак", - сказала Харриет Фернисс.

Мэтти с трудом стаскивал с себя пальто. "Сделал ли он это сейчас?"

Протягиваю руку, чтобы аккуратно повесить его на крючок за входной дверью. "И что он мог сказать в свое оправдание?"

Это был способ Мэтти не приносить свой офис домой.

Он ничего не сказал своей жене ни о своих отношениях с мальчиком, ни о том, что Чарли, к которому Харриет Фернисс относилась как к сыну, убил двух человек по пути домой. Они были женаты 28 лет, и 21 из них он провел в качестве сотрудника Секретной разведывательной службы и придерживался своих правил, а в правилах говорилось, что жены не являются частью Службы.

"Он сказал, что ему жаль, что он упустил тебя. Он был свободен сегодня вечером ... "

"Был ли он сейчас?" Мэтти изобразил безразличие в жалком кулаке.

Харриет заметила бы, но не стала бы комментировать. Харриет никогда не пыталась выманить его.

"Он сказал, что у него была довольно хорошая работа на несколько недель, что-то вроде курьера для туристов в Эгейском море".

"Это будет хорошо для него".

"Он сказал спасибо за подарок".

"Ах, да. Просто кое-что, что я увидел и отправил ему ", - сказал он слишком быстро. Он мог соперничать с лучшими из них в "Сенчури", но дома потерпел жалкое поражение.

"Он сказал, что это было бы очень полезно".

"Это превосходно. Думаю, в эти выходные за городом, Харриет. Нужно кое-что почитать."

Он поцеловал ее в щеку, как будто это было чем-то, что он должен был сделать раньше. За всю свою супружескую жизнь Мэтти ни разу не взглянул на другую женщину. Возможно, он был старомоден.

С каждым днем он все больше думал о своих преклонных годах - его следующий день рождения будет 53-м - и с радостью признал, что ему просто чертовски повезло, что он встретил Харриет (урожденную Оуэнс) и женился на ней Фернисс.

Он открыл свой портфель, достал книгу в черном матерчатом переплете, которая составляла все его содержимое. Каждое утро он ходил на работу с портфелем, как будто это была часть его униформы, но он никогда не приносил его домой, набитым офисными бумагами. Он показал ей изящную надпись на корешке: "Урартская цивилизация в Ближней Азии - оценка". Она поморщилась. Он открыл книгу и показал ей чек от антикварианского книготорговца.

"Лучше бы это был подарок тебе на день рождения".

Его день рождения был только через девять недель. Она заплатит за книгу, как платила за большинство дополнительных фильмов в их жизни, как платила за обучение девочек в школе, как много лет назад оплатила авиабилет Чарли Эшрак из Калифорнии в Лондон. У Мэтти не было ни денег, ни унаследованного состояния, только его зарплата от Century, на которую уходило самое необходимое - ставки, ипотека, ведение домашнего хозяйства. Их образ жизни был бы намного менее комфортным без вклада Харриет.

"Как звучал Чарли?"

"Звучало довольно неплохо. На самом деле, очень бодрый... Ужин будет поджарен."

Они пошли по коридору в сторону кухни. Он держал за руку свою жену. Теперь, когда девочки ушли из дома, он делал это чаще.

"У тебя будет чем закусить на выходные?"

"Действительно, я буду... Тот несчастный, который купил ферму "Мэнор", он распахал тропинку на десяти акрах.

У меня будет чем занять себя".

Боже, помоги бедному ублюдку, подумала Мэтти, новичку из большого города, если бы он приехал в сельскую местность, воспользовался правом проезда и нажил врага в лице Харриет Фернисс.

Она посмотрела ему в лицо. "Урартийцы, разве они не Восточная Турция?" Она увидела, как он кивнул. "Ты туда направляешься?"

"Сначала залив, но я могу подняться туда". Были времена, когда он ничего так не хотел, как рассказать о своих днях, поделиться разочарованиями и отпраздновать триумфы. Но он никогда этого не делал и никогда не сделает.

На кухне он приготовил себе слабый джин с тоником и угостил Харриет сухим хересом "Кипрская шхуна". Джин из супермаркета и дешевый импортный херес, потому что напитки доставались из горницы. Он был тихим в тот вечер. Пока она мыла кастрюли и загружала посудомоечную машину, Мэтти сидела в кресле у окна, ничего не видя сквозь раздвинутые шторы, и гадала, как далеко продвинулся Чарли Эшрак в своем путешествии.

"Давай, вратарь, ради всего святого... начинай шевелиться".

Паб был полон, приближалось время закрытия, и выпивка началась еще до того, как было объявлено "Время".

Дэвид Парк был далеко от бара, вне группы. Он уставился на них в ответ.

"Черт возьми, Вратарь, ты в этом раунде или нет?" В баре их было шестеро, и некоторые сняли пиджаки, и все ослабили галстуки, и их лица раскраснелись. Чертовски хороший вечер для всех, кого это касается, за исключением Дэвида Парка. Он не извинился и не пошел домой к Энн, но он не сыграл большой роли в ссоре, которая была неизбежна после замечаний мистера судьи Кеннеди после вынесения приговора.

"Вратарь, это твой раунд".

Верно, это был раунд Дэвида Парка. Он допил свой горький лимон. Он направился к бару. Тихим голосом, так что барменше пришлось навалиться грудью на подставки для пива, чтобы расслышать его, он заказал шесть пинт йоркширского биттера и горький лимон со льдом. Он передал пиво из бара в нетерпеливо ожидающие руки.

"Чертовски хорош, вратарь... Твое здоровье, старина ... И насчет кровавого времени тоже... Хранитель, моя старая любовь, ты сегодня чем-то вроде мокрого полотенца ... "

Он ухмыльнулся, быстро, как будто это было его слабостью. Он не любил признавать слабость.

"Я за рулем", - спокойно сказал он. Он выскользнул из сердца группы, обратно на периферию. Его позывной на радио был "Хранитель", был с тех пор, как его приняли в Следственный отдел. Он был Парк, и поэтому какое-то умное существо назвало его Вратарем. Вляпываться, выходить из себя, падать - это не были таланты Парка. У него были другие таланты, и мистер Джастис Кеннеди отметил их и похвалил самоотверженную работу апрельской команды, а для всех остальных в апреле этого было достаточно, чтобы допить седьмую пинту пива с такси домой в конце. Ближе к вечеру того же дня судья Кеннеди вынес решение о четырнадцати, двух двенадцатых и девятке. Судья Кеннеди призвал Билла Пэрриша, старшего следователя и руководителя апрельской группы, подняться на свидетельское место, чтобы выразить благодарность "общества, находящегося под угрозой со стороны этих адских торговцев людьми, которые занимаются беззаконием". Билл Пэрриш в чистой белой рубашке тогда выглядел прилично смущенным от напыщенной похвалы, высказанной олд Коувом. Пэрриш зарабатывал, в основном, 16 000 фунтов стерлингов в год. Дэвид Парк зарабатывал, в основном, 12 500 фунтов стерлингов в год. Ублюдки, которые проиграли на четырнадцать, двенадцать и девять лет, смотрели на пару миллионов, спрятанных на Кайманах, и их нельзя было потрогать. Парку потребовалось бы 40 лет, чтобы заработать то, что ждало ублюдков после отбытия срока, меньше ремиссии, и к тому времени он был бы на пенсии со своей индексной пенсией, чтобы обниматься. Ему нравилась погоня, его мало заботило убийство, и ему было плевать еще меньше, когда надевали наручники.

Пэрриш получал отличный прием от своей жены, когда возвращался домой после закрытия, и она наливала ему еще один полный кувшин, усаживала его на диван и включала видео, чтобы он мог срыгнуть, просматривая записи двух главных выпусков новостей вечера, и услышать послание нации о том, что таможня и акцизы - это чертовски здорово, и о том, как обеспечить безопасность нации, и т.д., и т.п. Парк надеялся, что Энн будет спать.

Апрельской командой был иранский героин. Парк проработал с Эйприл четыре года и обладал энциклопедическими знаниями об иранском героине. Он был подставным лицом в этом расследовании, глубоко в недрах организации, которая занималась управлением scag, он даже водил машину для них. Энн Свит ничего не знала о том, чем он занимался. Лучше всего, если бы она спала, когда он добрался до дома.

Он наблюдал за группой. Он подумал, что они выглядели глупо и очень пьяными. Он не мог вспомнить, когда в последний раз выглядел хуже некуда на публике. Одна из причин, по которой он был выбран, заключалась в том, что на него всегда можно было положиться в том, что он будет держать себя в руках. Быть менее чем на 1000 процентов трезвомыслящим в тайной операции было бы действительно плохой новостью, как дуло дробовика в затылке. Он не сказал Энн, что он сделал. Он рассказывал ей в общих чертах, никогда о деталях. Он не мог сказать ей, что его втянули в банду, что, если его прикрытие будет раскрыто, он окажется лицом вниз в Темзе с окровавленным затылком. Ему показалось, что один из парней вот-вот упадет.

Билл Пэрриш отделился от группы на сеансе в баре и неуклюже направился к парковке. Чья-то рука обвилась вокруг его плеч. Он принял вес.

"Не возражаешь, если я скажу это ...? Когда захочешь, ты можешь быть пугающе педантичным, Дэвид."

"Ты можешь сказать это".

"Эйприл - команда, чертовски горячая команда. Дерьмовая команда стоит или падает, если она вместе. Быть вместе не сочетается с одним педерастом на грани и смотреть на него свысока ".

Парк высвободил руку, положил ее на каминную полку в баре. "Что это значит?"

"Это означает, что это была отличная сцена, которую стоит отпраздновать...

"

Парк втянул воздух в легкие. Пэрриш сам напросился на это. Он бы добился своего.

"Ты видел их там? Ты видел их, когда их отправляли в нокдаун? Они смеялись над нами, Билл. Один четырнадцатый, два двенадцатых и девятка, и они смотрели на нас так, словно это была какая-то трещина. Ты видел их женщин в галерее? Сильный загар от Коста. И это была не паста на их пальцах, ушах, горле... Послушай меня, Билл.

То, что мы делаем, - это трюк с уверенностью. Мы даже не задумываемся об этих свиньях, и вот мы притворяемся, что выигрываем. Судья тоже использует этот трюк с уверенностью, и таким образом британские массы ложатся спать сегодня вечером, думая, что все в порядке. Мы обманываем самих себя, Билл. Мы не выигрываем, у нас даже дела идут неважно. Мы тонем в этой кровавой дряни..."

"Это глупые разговоры, Дэвид".

"Как тебе такой идиотский разговор? Героин - это взрыв, цены на кокаин взлетели до небес, наркоманы растут, с каннабисом мы говорим о тоннаже, а не о килограммах. Мы обманываем самих себя, если притворяемся, что у нас все в порядке. Мы лежим на полу, Билл. Да или нет, Билл?"

"Я выпил, я не отвечаю".

"Извините, не по порядку. Знаешь, что я думаю ...?"

Он увидел, как Пэрриш закатил глаза. Это был бы не первый раз, когда Вратарь высказывал свое мнение о спасении.

"Отдай это мне".

"Мы слишком обороняемся, Билл. Мы должны быть более агрессивной силой. Мы должны чаще бывать за границей, мы должны искать источник. Мы не должны быть просто последней надеждой, прижавшись спиной к стене. Мы должны быть там и преследовать их ".

Пэрриш пристально посмотрел в молодое лицо перед собой, в прохладу глаз, которые не были затуманены выпивкой, на решительно вздернутый подбородок юноши. Он покачнулся. "И что там, снаружи? "Там" - это задница на краю Афганистана, это счастливые маленькие деревушки Ирана. Моя дорогая, ты пойдешь туда сама. Ты не пойдешь туда со своим старым дядей Биллом ".

"Тогда мы могли бы с таким же успехом отказаться - легализовать этот материал".

"Для джокера, который собирается получить благодарность, которому судья только что пропел дифирамбы в зад, тебе очень трудно угодить, Вратарь... Ты должен пойти домой. Утром хорошенько помойся, прими хороший душ и хорошенько побрейся, и ты почувствуешь себя бесконечно лучше ".

Пэрриш махнул на него рукой и направился обратно к группе.

Он постоял еще несколько минут в одиночестве. Остальные теперь забыли о нем. Он ничего не мог с собой поделать. Он не мог отключить это, как могли они. Он был прав, он знал, что был прав, но никто из них не подошел, чтобы присоединиться к нему, услышать, насколько он был прав. Он позвонил через дорогу, чтобы сказать, что он уже в пути. Никто из них не обернулся, никто из них не услышал его.

Он поехал домой. Он соблюдал ограничение скорости. Он был трезв как стеклышко. Для него ничего не значило, что судья выделил его для похвалы. Имело значение только то, что шла война, и она не была выиграна.

Домом была квартира с двумя спальнями в юго-западном пригороде города. Он мог позволить себе жить в квартире из-за своей сверхурочной работы и работы Энн в офисе местного архитектора. Он оставил свой эскорт в гараже в задней части квартала. Он чувствовал себя полумертвым от усталости. Он долго подбирал правильный ключ.

Что заставило его устать, от чего его захотелось стошнить, так это их взгляды со скамьи подсудимых, когда они услышали приговор.

Ублюдки посмеялись над лучшими усилиями Эйприл.

Внутри на узком столике в прихожей лежала записка.

" Д. Я пошел к маме на ночь. Возможно, увидимся завтра, если у тебя будет время, А. "

Детектив, бодрый и ранний, поблагодарил начальника при обмене. В маленьком провинциальном городке, конечно, между биржей и полицией были легкие и неофициально хорошие отношения. О том, что номер, который был отключен прошлым вечером, трижды за ночь сообщали, что он не работает.

Один из звонивших оставил свое имя и номер телефона. И это имя его не удивило. Молодой Даррен был довольно хорошо известен местному детективу. Он предположил руководителю, что было бы вполне уместно повторно подключить телефон.

В своем офисе он сказал своим подчиненным, когда они вошли, не снимать пальто, дал им адрес и сказал, чтобы они привели Даррена Коула для беседы.

Он насвистывал себе под нос, Гилберту и Салливану. Он бы с удовольствием поговорил о старых временах с молодым мастером Коулом и о покупках Люси Барнс. Прекрасное начало дня, пока его секретарша не сообщила ему, что его вызывают в офис главного суперинтенданта и что из штаба полиции уволены две большие шишки.

3

Он был одет как пасдар в свободную форму Корпуса стражей исламской революции цвета серовато-хаки и прихрамывал, что бросалось в глаза, но не было показным.

Он оставил свой мотоцикл в сотне ярдов позади того места, где человек, за которым он следовал, припарковал свой поцарапанный краской "Хиллман Хантер". Он проследил за мужчиной по переулкам закрытого базара, мимо дверей со стальными ставнями и по направлению к Масджид-и-Джомех. Он пошел дальше, не обращая внимания на боль от камешка, застрявшего под подушечкой его правой ноги. Он наблюдал, как мужчина прошел мимо охранников у внешнего входа в мечеть, входя в темную тень под соединенными куполами. Когда мужчина был потерян для него, Чарли свернул в сторону и перешел между редким движением на противоположную сторону улицы. На протяжении многих лет во время пятничных молитв по всей стране соблюдались повышенные меры безопасности, с тех пор как во время пятничной молитвы в Тегеранском университете взорвалась бомба, спрятанная под молитвенным ковриком. Чарли наблюдал и ждал. Охранники у входа в мечеть видели молодого человека, который сейчас сидел на потрескавшемся тротуаре через дорогу от них. Они заметили его хромоту, помахали ему рукой и дружески улыбнулись в знак приветствия. Ветеран, как они могли бы предположить, великих сражений на болотистой местности по периметру Басры далеко на юге, возможно, жертва ожесточенных боев вокруг Халабджи на горной дороге в Багдад. Чарли знал, что люди в форме и с оружием в руках, которые находились далеко в тылу, всегда с уважением относились к раненому ветерану.

Он переходил улицу и слушал слова муллы из громкоговорителей высоко на куполах мечети Джомех, и он разговаривал с охранниками.

Чарли не был воспитан в уважении к вере современного Ирана. Это была уступка его отца своей жене американского происхождения. У его матери не было религии, Чарли был воспитан без учений аятолл и без учений христианских священников, которые служили сообществу экспатриантов в Иране. Дети, с которыми он играл, с которыми его учили до того, как он пошел в американскую школу, они рассказали Чарли достаточно о мусульманской вере, чтобы он мог сойти за верующего. Он хотел бы поговорить с охранниками. Говорить было тем, в чем Чарли преуспевал, и он лучше умел слушать.

Он послушался охранников. Он позволил им выговориться. Списки дежурных,

бесчинства "лицемеров", передвижения войск. На вопросы о себе он отвечал скромно, его рана была незначительной, он надеялся, что вскоре будет в состоянии вернуться к службе имаму.

Чарли видел, как мужчина вышел из мечети. В какой-то момент он внимательно слушал их разговор, в следующий он попрощался, сославшись на усталость, ему нужно отдохнуть, и он ушел.

Он знал имя этого человека в течение двух лет, и он знал его адрес в течение семи недель, с тех пор как он был дома в последний раз. Он знал возраст мужчины, имя его жены и количество его детей, и он знал работу этого человека.

Он знал наизусть истории болезни по меньшей мере дюжины казненных этим человеком со времен революции. Он знал, что, в зависимости от приказа исламских революционных судов, иногда этот человек приводил свои казни в исполнение через повешение, а иногда через расстрел.

Этот человек был спокоен, в безопасности после общения со своим Богом, в безопасности в своем родном городе, в безопасности на службе у своего имама.

Этот человек повесил подростка веры бахаи, который после пыток отказался отречься от своей ереси. Он застрелил 94-летнего бывшего капитана Ираджа Матбуи, которому помогли добраться до места казни, осужденного за руководство жандармерией против мулл во время восстания в Машаде в 1935 году. Публично он повесил Джульетту Эшрак.

Чарли знал имя этого человека в течение двух лет, с тех пор, как он впервые вернулся в Иран, с тех пор, как он разгреб историю смерти своей сестры. Потребовалось больше времени, чтобы найти имена двух охранников, которые подняли ее на стол под краном перед казармами охраны в Тебризе. На этих двоих он теперь охотился и убил. Он знал имя следователя, который пытал его сестру. Он знал имя муллы, который судил и приговорил его сестру.

Он видел, как мужчина садился в его старую машину. Он ехал позади него по мосту, через широкую реку, которая вздулась от тающих горных снегов с севера, по прямой дороге мимо кладбища и садов, которые когда-то были гордостью города. Полуденная жара, застигшая долину врасплох, сбила с толку приземистые бетонные здания. Чарли почувствовал тепло воздуха на своем лице, когда он трясся вслед за "Хиллмен Хантер", подпрыгивая на грубом покрытии старой дороги.

Машина впереди него съехала с дороги, без сигнала, свернула на сухую пыльную полосу. Чарли затормозил, заглушил двигатель, спешился и, казалось, поправлял цепь. Он смотрел, как дети потоком выбегают из дома, и мужчина смеялся вместе с ними, протягивал к ним руки и поднимал их.

Он увидел достаточно. Чарли снова сел на мотоцикл и завел его подальше.

Юного Даррена оставили сидеть в комнате для допросов под присмотром невыразительной женщины-полицейского и потеть.

Двое его младших подчиненных явились с докладом к местному детективу, а в кабинете главного суперинтенданта, непринужденно откинувшись на спинку стула и изображая безразличие к своему рангу, сидели большие шишки из штаба полиции. Местному детективу понравилось то, что он услышал. Молодого Даррена подняли возле его дома, на тротуаре, когда его руки были заняты ключами и дверной ручкой его машины. Двое полицейских, производящих арест, приближаются с разных сторон, а подозреваемый застигнут врасплох и не имеет возможности избавиться от улик.

Детектив выслушал их, затем пробормотал вялое поздравление. Он мог бы играть в политику с лучшими из них.

Ничего слишком пафосного, потому что таким образом он создавал впечатление, что то, что они все сделали правильно, не было чудом. Когда они закончили и, поклонившись, вышли из зала, детектив обратился к своим старшим. У него было досье. Он умолчал о главных деталях. Коул, Даррен Виктор. Возраст: 24 года. Адрес... Предыдущий: Владение (оштрафован), Владение (оштрафован), Владение (6 месяцев). Гражданская жена, двое детей.

Доход: Никаких видимых средств. Итог: провинциал, второсортный злодей, толкатель и пользователь... Молодой Коул был тем, кого можно было ожидать в провинциальном городке. Маленький срок, маленькое пиво, не из тех приятелей, которые когда-либо ожидали столкнуться в комнате для допросов с большими шишками из штаб-квартиры.

Они не оставили у местного детектива никаких сомнений. Он работал на них, они были главными, они взяли верх. Он бы сделал, как ему сказали, и был бы благодарен за это. Он не жаловался, никогда за свою полицейскую карьеру не пытался противостоять системе. Он должен был вернуться по адресу Даррена Коула с двумя его младшими товарищами и собакой, сменить констебля в форме, которого оставили присматривать за женщиной и ее отпрысками, и разобрать это место. Он не потребовался бы для интервью с Чамми, и да поможет ему Бог, если бы он вышел из того дома хотя бы с одним не заполненным пакетом для улик.

В комнате для допросов они уволили женщину-полицейского. Они представились : суперинтендант и старший инспектор. Они сели и откинули свои стулья назад, как будто так было удобнее. Они смотрели на Даррена Коула, как на грязь, как будто хотели бы хорошенько помыться после пребывания с ним в одной комнате.

Глаза их приятеля блеснули, перебегая с одного на другого.

Они дали ему впитаться, они хотели, чтобы он был мягким.

"Это Даррен, верно? Даррен Коул, это верно?" Тихо сказал старший инспектор.

Их приятель поджал губы, промолчал.

Суперинтендант сказал: "Я собираюсь предположить, Даррен, что ты не совсем умственно отсталый. Я собираюсь дать тебе преимущество в том, что ты не совсем тупой. Не каждый день такие, как я и мой коллега, пропускают завтрак, чтобы спуститься сюда и поговорить с таким дерьмократом, как ты, Даррен.

Ты меня понял?"

Юный Даррен кивнул, нервничая и показывая это.

"Можем мы начать снова, Даррен?" Старший инспектор передал свою пачку сигарет через стол, и Даррен Коул выудил одну из них, и его рука дрожала, когда он подносил сигарету ко рту. Он был зажжен для него. Ни один из больших шишек не взял сигарету. "Вы Даррен Коул, это верно?"

Слабый ответ Рида. "Да".

"Хороший мальчик, Даррен... Я сказал своему коллеге, что Даррен Коул достаточно милый, чтобы знать, что для него хорошо. Я сказал, что Даррен Коул знал бы, как себя вести. Ты подталкиваешь скэга, дружище."

"Мог бы сделать..."

"Ты делаешь это регулярно".

"Может быть".

Голос старшего инспектора стал жестче. "Обычный".

"Итак, я делаю".

"Ты толкнул Люси Барнс".

"Я не знаю имен".

"Посвящается Люси Барнс".

"Возможно".

"Снова становишься глупым, Даррен... Посвящается Люси Барнс ".

"Да".

"Ты дал Люси Барнс по зубам".

Даррен пожал плечами.

Суперинтендант сказал: "Люси Барнс мертва, дружище.

На столе. Не говори мне, что ты не знал. Господи, неужели этот чертов коровий городок такой чертовски медлительный ...?"

Раздался тихий стук в дверь. Вошел полицейский в форме и вручил суперинтенданту сложенный листок с сообщением. Он медленно прочитал это, медленно улыбнулся, затем передал листок с сообщением старшему инспектору. Еще одна улыбка, а затем быстрый удовлетворенный взгляд между ними двумя. Даррен Коул увидел признаки. Он съежился в своем кресле.

"Собака была у тебя дома, Даррен. Вот что я тебе скажу, когда ты пройдешь через это, когда ты сделаешь все, что тебе предстоит, тогда я бы научился скрывать вещи немного лучше.

Я имею в виду, что примерно 400 граммов того, что мы считаем запрещенным веществом, а именно героином, можно было бы спрятать получше, чем под окровавленным матрасом. Это облегчает задачу собаке, Даррен, о боже, о, боже мой ... "

"Это не очень умно, Чамми", - покачал головой Суперинтендант.

У них был хорошо отлаженный распорядок, они работали в тандеме более десяти лет. На этот раз все просто - переворот.

"Ты смотришь на скверную сцену, Даррен", - старший инспектор сказал это так, как будто это причинило ему боль.

"Я не знал, что она мертва".

"Ты только отсидел в тюрьме на открытом воздухе, Даррен. Закрытая тюрьма - это не то же самое. "Скорабс", Пентонвилл, Уинсон Грин, Лонг Лартон, Паркхерст - они не те, где ты был.

Это неприятные новости, Даррен. Ты понимаешь, на что смотришь, Даррен?"

Коул не ответил. Его голова опускалась.

"Ты мог бы рассчитывать на десятку, Даррен, из-за того, кем и чем была мисс Люси Барнс. Божья правда, Даррен, десятка. В тех местах было бы очень тяжело, Даррен, если бы мы не вступились за тебя ".

Голос был приглушен руками, жалкий. "Чего ты хочешь?"

"Мы не хотим тебя, приятель, это точно, мы хотим от тебя продвижения по цепочке. Мы бы вступились за вас, если бы вы назвали нам имя дилера ".

Долгое молчание в комнате для допросов.

Суперинтендант непринужденно сказал: "Просто назови имя твоего дилера, дружище".

Голова Коула взлетела вверх. Он на самом деле смеялся. Его плечи и верхнюю часть тела сотрясали конвульсии, как будто это была самая смешная вещь, которую он когда-либо слышал. У него изо рта шла пена.

"Ты пытаешься вывести меня из себя? Я получаю не меньше, чем леннер, если я пасую, меня надувают. Ты получаешь имя, и его никогда не забывают. Бросай это, мистер ".

В течение следующего часа Даррен Коул пристально смотрел перед собой.

Его рот так и не открылся.

Большие шишки из штаба полиции кипели, кричали, давали взятки, но ничего не выиграли. Местный детектив тихо посмеивался во время ланча, когда услышал, как хорошо они справились.

Неуклюжим длинным почерком, используя ручку с толстым наконечником, почерком, который могла разобрать только мисс Дагган, Мэтти записала сигналы. Были письма начальникам станций вокруг иранских границ и морских рубежей, где действовали наблюдатели за событиями внутри этой закрытой страны, и были письма, которые должны были быть приняты внутри Ирана. Руководители радиостанций в Дубае, Бахрейне и Анкаре были проинформированы закодированными сообщениями телетайпа, переданными антеннами на крыше Сенчури Хаус на радиоферму в Шропшире, а затем на усилитель цепляясь за вершину гор Троодос на Кипре, приближалось кодовое слово "Дельфин". Сигналы внутри Ирана были подготовлены для передачи в вечернем комментарии на языке фарси, транслируемом Всемирной службой Би-би-си из Дома Буша. Эти сигналы были бы приняты человеком, который работал в офисе начальника порта в недавно построенном порту Бандар-Аббас, человеком, у которого был ковровый бизнес в тесных и крытых переулках тегеранского базара, и человеком, который ремонтировал большегрузные автомобили во дворе за старой железнодорожной станцией в Тебризе.

Когда она отправила сообщения и сигналы в подвал, его личный помощник вернулся к форме. Она начала донимать его деталями. Были ли сделаны прививки мистеру Ферниссу в актуальном состоянии? Когда он сможет договориться с медицинским персоналом о приеме таблеток от малярии, желудочных таблеток, снотворных для самолета? Она поднимется на третий этаж за его дорожными чеками, но подпишет ли он это разрешение? И за его билеты. Пожалуйста, подпишите здесь, здесь и здесь. И хотел бы он, чтобы машина забрала его в аэропорт прямо из дома или из Сенчури? Следует ли договориться о заключительной встрече с генеральным директором? А внутри паспорта был сложенный листок бумаги как напоминание не забывать девочек и миссис Фернисс, конечно. "Я не думаю, что она хоть на мгновение увлеклась тем кардиганом, который я нашел на Стрэнде, когда ты возвращался в последний раз".

Рутина путешествий больше не была его второй натурой.

Он уступил перед организационной бурей, которой была мисс Дагган. Он сидел на двухместном диване в отделенном кабинете, в ушах у него звучал стук ее клавиатуры. Он спокойно читал свою книгу. Он заполнял свой разум деталями. Замечательный народ, урартийцы, необыкновенная и процветающая цивилизация, просуществовавшая триста лет, а затем исчезнувшая. За тысячу лет до рождения Христа этот коренастый народ оставил свой след на границе, которая сейчас разделена между Турцией, Ираком и северо-восточным Ираном. Он уже был авторитетом определенного уровня в том, что касалось их артефактов, их поясов, серег и браслетов, их клинописи, которую он видел выбитой на стенах руин и пещер. Скорее всего, он доберется до Ван Калеси. Следующей остановкой после Тебриза была выбрана урартская крепость в Ване, находящаяся в безопасности на территории Турции. Действительно, он с нетерпением ждал бы возможности оказаться там. Он вызвал в памяти Ван Калеси, построенный из обработанных каменных блоков, каждый из которых весил до 25 тонн, канал, по которому вода доставлялась в Ван с расстояния 40 миль. Цивилизация, сведенная ассирийцами к бронзовым безделушкам и черепкам керамики, и развлечение для таких людей, как Мэтти Фернисс. В книге, которую он сейчас читал, описывались раскопки в 1936 году урартского города-крепости в современной Советской Армении, и это был первый раз, когда он наткнулся на читаемый и не сокращенный перевод отчета. Целью его чтения было прикрытие. Всякий раз, когда Мэтти путешествовала по Персидскому заливу и Ближней Азии, это было как археолог. Однажды он напишет свою собственную книгу об урартийцах. Будь он проклят, если знал, как ему удастся опубликовать это на коммерческой основе, но если все остальное не удастся, Харриет, вероятно, заплатит за частную печать его взгляда на урартскую культуру.

Мисс Дагган запирала свои бумаги в стенной сейф, время для ланча. Пора становиться в очередь в столовую. Он редко обедал в своем офисе, ему нравилась возможность провести время с коллегами за столами в столовой, покрытыми пластиковой столешницей.

Еда была съедобной, вид через реку всегда был интересным. Он поставил отметку в своей книге и последовал за ней.

Мэтти был популярной фигурой в Century. Не только из-за того, что он долго проработал на Службе, но и потому, что ни один мужчина, молодой или старый, старший или младший, не мог припомнить ни малейшей невежливости или помпезности со стороны главы Иранского отдела.

Он не достиг бы своего звания, попирая перспективы кого-либо еще из персонала. Он был щедр к любому коллеге, попавшему в затруднительное положение, или кто обращался к нему за советом. Многие так и сделали. Он никогда бы не стал утверждать, что популярен, даже не осознавал этого.

Он спускался в лифте вместе с Израэлем Деском.

"Прости за то, что случилось на днях там, наверху, Мэтти.

Генеральный директор не имеет права так говорить ни перед коллегами, ни наедине. В то время я не думал, что тебе помогло бы, если бы я стоял на твоем углу, если это случится снова, я это сделаю. Выше голову, а, Мэтти... "

Мэтти мог вызвать свою легкую улыбку, как будто подобные мелочи его не раздражали.

За стойкой он положил себе на поднос полноценный ланч, потому что Харриет в тот вечер не было дома, какой-то комитет по какому-то делу, а дома он должен был позаботиться о себе сам. Перси Мартинс был позади него. Перси Мартинс бегал в Иордании, Сирии и Ираке.

Пару лет назад он совершил нечто стоящее и совершенно безумное и сам получил повышение на световой год выше своих возможностей, а новый генеральный директор еще не успел разобраться с этим.

"Спасибо за то, что сказал о подразделениях Sanandaj, Мэтти. Мы передали это багдадским парням, к настоящему времени это войдет в иракскую систему. Очень благодарен... Извини за твою стычку с боссменом. Мое личное мнение таково, что у него нет опыта, и его не следовало пропускать мимо стойки регистрации. Если тебе понадобится время поговорить, тогда я к твоим услугам ... "

Легкая, теплая улыбка, которая говорила: "В этом не было бы необходимости, старина, но все равно спасибо".

Он нашел себе столик. Ему нужно было побыть одному. Он всадил свой нож в печень, когда было занято место напротив. Старина Генри Картер ... Боже милостивый, я думал, он погиб при первой перестановке. Генри Картер, холостяк, старый чопорный тип, но сообразительный, был на месте, когда Мэтти присоединилась. Он не мог себе представить, что Генри Картер делал в округе в эти дни.

Раньше было что-то о конспиративных квартирах и сводках, никогда не было полной уверенности, и теперь, когда работа стала специализированной, таков был порядок Службы, что офицерам не поощрялось сплетничать с мужчинами и женщинами из не связанных между собой подразделений. Такой чертовски тихий голос, и было грубо не слушать, но так чертовски трудно расслышать, что этот человек пытался сказать.

"Я вижу это по твоему лицу, ты думал, что я ушел. Должен был сделать, я должен был уйти на пенсию в прошлом году, но мне удалось продлить срок на двенадцать месяцев. Они все думают, что я сумасшедший, раз все еще нахожусь здесь, но что вытворяет призрак на пенсии? Я боюсь выхода на пенсию, это единственное, чего я по-настоящему боюсь в своей жизни, сдавать удостоверение личности и в последний раз покидать Сенчури. Извините за ваши проблемы, этому человеку нужно сканирование мозга ... "

Это, должно быть, по всему зданию, заключила Мэтти, и это было крайне непрофессионально... Двое других подошли и что-то пробормотали на него, словно на мужа, потерявшего родных, прежде чем он доел свой пирог с патокой и заварным кремом. Он чувствовал, что его подставили как лидера фракции. Он бы этого не потерпел.

Он бы категорически отказался стать центром недовольства новым руководством.

Картер спросил: "Что ты собираешься делать, Мэтти, когда уйдешь на пенсию?"

"Напиши книгу. Рассказ о потерянной цивилизации".

"Это очень хорошо. Подзаголовок "История секретной разведывательной службы".

Новости от Национального подразделения по разведке наркотиков были как родниковая вода.

"Послушай, мой друг, у меня сильное дыхание на воротнике.

Если вы не сможете узнать имя дилера у торговца в глуши, просто дайте мне знать через час, и я пришлю одного из своих выпускников-стажеров. Я выражаюсь просто, старый друг?

Назови имя дилера, или ты вылетаешь из дела ".

Телефон мурлыкал в ухо суперинтенданту.

Он был разгорячен. Его старший инспектор был с головой погружен в свои записи и не желал быть свидетелем дискомфорта.

"Наш местный герой, где он?"

"Все еще внизу, в резиденции Коула".

"Приведи его сюда".

Старший инспектор подавился. "Ты не собираешься передать это ему?"

"Прямо сейчас, если бы это могло сконцентрировать разум этого маленького ублюдка, я бы передал это собаке".

Радиопередатчики и телетайнеры находились в недрах здания, и именно там работали дешифровщики, на постоянном кондиционированном ветру. Сигнал из Лондона был передан младшему ведьмаку.

Теперь младшему разведчику предстояло подняться на два лестничных пролета и пройти по коридору, который был общим с офисом военного атташе, прежде чем попасть в охраняемую зону, из которой работала Служба. Первоначальные планировщики посольства не учли падение иранского шаха и последующее обновление миссии. То, что Бахрейн станет пунктом прослушивания, базой для наблюдателей и аналитиков событий в стране по ту сторону Персидского залива, не было предусмотрено. О том, чтобы перестроить посольство для удовлетворения потребностей Службы, не могло быть и речи. Вывести Обслуживающий персонал из посольства в их собственные помещения означало бы увеличить их текущие расходы и лишить их зонтика безопасности посольства.

Разносчик чая носил чашки с чаем и безалкогольными напитками вверх по лестнице посольства, по коридорам посольства в течение 25 лет. Он имел доступ в любую часть здания со своим подносом для утоления жажды, за исключением охраняемого верхнего коридора за кабинетом военного атташе. Разносчик чая увидел, как Полицейский со станции спускается по второму пролету бетонной лестницы, набросив на плечи легкую куртку, направляясь к полю для гольфа до начала боя. Он узнал голос младшего ведьмака. Он услышал, как он сказал, на полпути вниз по первому лестничному пролету, "Только что закончился, "Дельфин" уже в пути. Здесь на следующей неделе".

"Какого черта, зачем?"

"Что-то о переоценке целей и средств".

"Это чертовски неудобно... "

Младший ведьмак поспешил вверх, миновал коридор первого этажа и направился к безопасному верхнему этажу.

Час спустя, вымыв чашки, блюдца и стаканы и разложив их на сушилке, накрыв кухонным полотенцем от мух, разносчик чая покинул свое рабочее место и вышел в сухую ослепительную жару позднего вечера.

Местный детектив закурил сигарету. Подумав, он бросил один мяч Даррену через всю ширину клетки. Они были одни. Дым клубился между ними. Пахло сыростью и блевотиной от вчерашних пьяниц.

"Давай поймем друг друга, Даррен, чтобы не допустить ошибок, о которых потом можно было бы пожалеть. Мы приняли тебя за шахтера, потому что ты добровольно поделилась информацией, которую передала Люси Барнс. Это и обладание 428 граммами наркотика. На этом все закончилось. Проблема в том, что все зашло дальше этого. Видишь ли, Даррен, и ты должен взглянуть на эти плитки с нашей точки зрения, мы обнаружили 428 граммов трутовика в матрасе кровати, которую ты делишь со своей возлюбленной. Я не думаю, что мне было бы трудно убедить дюжину хороших мужчин, и, правда, женщинам было бы легче, имейте в виду, что ваша дама знала, что там что-то есть. Я иду дальше, Даррен, и ты должен остановить меня, если не следуешь за мной: так что теперь у нас есть сообщник в твоей торговле. Это не будет хорошо для нее, Даррен. Я скажу по-другому: это будет для нее очень неприятно. Я думаю, мы уложим ее в пятерку. ..

Посмотри на это с нашей точки зрения, Даррен - ты нам не помог, и мы даем тебе десятку. Ты нам не помог, и мы дарим твоей даме пятерку. Итак, что происходит с твоими детьми, Даррен? Они получают заботу. Они получают предписания об уходе. Они попадают на попечение муниципального совета. К тому времени, как твоя леди выйдет, их отдадут на воспитание, милая пара детишек, и, видит Бог, это не всегда катастрофа, воспитание. Но она не получит их обратно, ты не получишь их обратно. Ты смотришь на это с плохой стороны, Даррен. Посмотри на это с хорошей стороны. Ты знаешь меня, ты доверяешь мне. Ты знаешь, что я натурал. То, что я говорю, что сделаю, я чертовски хорошо делаю. Прямой обмен, насколько я могу судить.

Я узнаю имя дилера и подробную информацию. Вы получаете от нас отличную характеристику для судьи и никаких обвинений против вашей леди, и никакого распоряжения совета по уходу за детьми. Я оставляю тебе лист бумаги, Даррен, и карандаш, вот этот коричневый предмет с грифелем внутри, и я хочу, чтобы ты записал это имя и все, что тебе известно об этом человеке. Не думай, что ты поможешь мне, Даррен, думай, что ты поможешь себе... "

Полчаса спустя детектив принес наверх четыре листа старой бумаги, исписанные размашистым, старательным почерком, и имя.

"Чертовски хорошая работа", - хрипло сказал старший инспектор.

"Это не будет забыто", - сказал Суперинтендант.

"Если вы не возражаете, сэр, я пойду. Немного позже того времени, когда я обычно возвращаюсь домой."

Он начал просыпаться.

Он услышал, как закрылась дверь на защелку. Он проснулся, но был долгий момент, когда он не мог понять, где находится, когда его собственная гостиная казалась чужой. Он услышал шаги за дверью. Все это было перед ним, на каминной полке стояла ваза, которую его родители подарили им на Рождество два года назад, на буфете стояла фотография, на которой он и Энн поженились. Рядом с каминной решеткой стояла ее корзинка для шитья...

Парк крикнул: "Это ты?"

Он слышал, как она сбрасывает пальто. Он услышал ее голос. "Кто еще это мог быть?"

Его разум был ясен. Настенные часы показали ему, что было семь.

Семь чего? Какая семерка? Он покачал головой. Господи, и он был таким уставшим. Тарелка, на которой он ел свой обед, стояла на подлокотнике кресла, покачиваясь при его движении. Должно быть, уже вечер. Он, должно быть, проспал шесть часов. Весь апрель у нас был выходной, любезно предоставленный Уильямом Пэрришем, и ни один из часов, потраченных впустую на изучение табелей учета рабочего времени государственной службы. Он не поменял две лампочки, он не починил стиральную машину на кране кухонной раковины, он не застелил ковер в холле, он даже не застелил их кровать.

Она вошла в гостиную.

"Что ты здесь делаешь?" Как будто она была удивлена. "Я не думал, что ты будешь здесь ... "

"Нам дали выходной". Он встал, ему было стыдно, что она должна увидеть табличку на подлокотнике нового кресла. Она купила стул. Он сказал, что они не могут себе этого позволить, она сказала, что отказывается жить в трущобах и что, пока она работает, она, черт возьми, будет тратить свои деньги, как ей заблагорассудится.

"Почему, почему у тебя был выходной?"

" Вчера был завершен судебный процесс. У нас был хороший результат.

Нам дали выходной".

Она взяла тарелку. На ручке кресла не было следов, но она все равно провела по ним пальцами. "Вчера был судебный процесс, который закончился рано днем, я знаю это, потому что слышал это по радио в машине, возвращаясь домой. Я сидел здесь до начала десятого... Я, конечно, недалекое создание, не так ли, но я не понимал, как тебе могло понадобиться больше пяти часов, чтобы добраться из Олд-Бейли, в центре Лондона, сюда."

"У нас был праздник".

"Рад за тебя". Она направилась на кухню. Он последовал за мной.

Она сплюнула через плечо: "Жаль, что так получилось с краном".

"Мне жаль".

"Дэвид, если есть выбор между Эйприл, Лейн или твоим домом, мной, я знаю, куда упадет яблоко. Пожалуйста, не говори мне, что тебе жаль ".

Она была великолепно выглядящей девушкой. Она была потрясающей красавицей, когда они впервые встретились, когда он нес службу в форме в Хитроу, и потрясающе красивой девушкой в белом в день их свадьбы, и потрясающе красивой девушкой, когда он пришел домой, весь взволнованный, чтобы сообщить ей, что его приняли в Следственный отдел. Она все еще была потрясающе красивой девушкой, отправляя его грязную тарелку в посудомоечную машину. Энн купила посудомоечную машину. Дэвид сказал, что им не нужна посудомоечная машина, Энн просто пошла и купила ее на распродаже. Она была такого же роста, как он, на каблуках, и у нее были льняные светлые волосы, которые она собирала в конский хвост, и у нее были тонкие скулы и рот, который он считал идеальным. Она работала в приемной преуспевающего архитектора и одевалась так, чтобы произвести впечатление на клиентов.

"Итак, вы все отправились в паб, где, конечно, не было телефона ... И я полагаю, вы воспользовались возможностью, чтобы рассказать им, как они все неправильно понимали".

"Я сказал Биллу, что, по моему мнению, мы должны делать ... "

"Отличный способ отпраздновать".

Он вспылил: "Я сказал, что, по моему мнению, мы не выигрывали. Я сказал, что мы должны быть более агрессивными, больше работать за границей, я сказал, что люди, которых мы вчера посадили, смеялись над нами, когда их отправили в отставку ... "

"Боже, они, должно быть, думают, что ты зануда".

"Знаете ли вы, что в прошлом году наши изъятия кокаина выросли на 350%? Знаете ли вы, что это означает, что в прошлом году поступило в три с половиной раза больше товара, чем годом ранее ... "

"Что меня волнует, так это то, что мой муж работает 70 часов в неделю, что ему платят столько, сколько получает констебль-стажер в полиции. Меня волнует, раньше волновало, что моего мужа никогда не бывает дома, когда я хочу его, и когда я имею честь видеть его, все, о чем он хочет говорить, - это грязные, подлые, отвратительные наркотики ".

Его тарелка для завтрака и кружка для завтрака последовали за тарелкой для ланча в посудомоечную машину.

"Это болезнь, которая убьет эту страну - СПИД, это ничто по сравнению. Энн, в этой стране ежегодно тратится миллиард фунтов на наркотики. Это основная причина ограбления, воровства со взломом, нападения, мошенничества ... "

"Я не знаю никого, Дэвид, кто был бы наркоманом. Насколько я знаю, никто в нашем квартале таковым не является. В моем офисе никого. Я не вижу наркоманов, когда хожу по магазинам. Наркомания не является частью моей жизни, за исключением тех случаев, когда ты приносишь ее в наш дом ".

"Это не то, от чего ты можешь просто отвернуться", - категорично сказал он. "Будь то я, за кого ты замужем, или кто-то другой".

Она обернулась. Она подошла к нему. Она протянула руки и обвила их вокруг его шеи. Ее мать сказала ей вернуться, и не только для того, чтобы забрать чемоданы, ее мать сказала ей попробовать еще раз. В последний, черт возьми, раз, она сказала своей матери, что попробует еще раз. "Они все такие, как ты, в апреле?"

"Да".

"И все это по 70 часов в неделю, семь дней в неделю?"

"Когда жарко, да".

"Все ли их жены ссорятся?"

"Те, кто остался, да".

"Я купил немного стейка и бутылку".

Она поцеловала его. Он не мог вспомнить, когда она в последний раз целовала его. Он прижал ее к себе, и тут зазвонил телефон. Он снял телефон с настенного кронштейна.

"Да, это так, привет, Билл..."

Он почувствовал, как ее руки убираются с его шеи. Он увидел, как печаль залила ее лицо. Он слушал. Он увидел, как она достала из сумки мясо и шлепнула его на кухонный стол.

"Завтра на дорожку. Ровно в восемь. С нетерпением жду этого...

Энн, она великолепна, она в отличной форме. Спасибо, Билл, увидимся утром ".

Он мог видеть, что она плакала. Пак не знал, как остановить слезы своей жены. Он не знал, как рассказать ей о своем волнении, потому что апрельский лидер вызвал его на встречу в восемь часов утра в офисе Бюро расследований на Нью-Феттер-лейн и пообещал провести ее хорошо.

Сообщение teaboy было доставлено пассажиром из Бахрейна в Абу-Даби по Персидскому заливу, а затем передано члену бортпроводника IranAir в Тегеран.

Сообщение попало на стол следователя по борьбе с подрывной деятельностью в кабинете на четвертом этаже небольшого офисного здания, недалеко от улицы Бобби Сэндса, бывшей улицы Черчилля.

Блок не был идентифицирован каким-либо образом, но являлся частью Министерства информации и разведки. Для следователя стенограмма кратко услышанного разговора была источником изумления.

Следователь прочитал сообщение несколько раз. Он знал "Дельфин". В отделе нашлась бы дюжина человек, которые знали кодовое имя Мэтью Седрика Фернисса.

Он знал кодовое название с давних времен, с тех времен, о которых не упоминалось, когда он работал у другого мастера, до Революции. Он был поражен тем, что одно и то же кодовое название сохранялось на протяжении стольких лет. В Исламской Республике Иран британскую секретную разведывательную службу ненавидели с ненавистью, уступающей только той, что была зарезервирована для Центрального разведывательного управления, шпионов Великого сатаны. Следователь был не из тех, кто может начать действовать, он слишком хорошо выжил для этого. Пережить карьеру в Sazman-e Amniyat Va Attilaat-e Keshvar, Организации национальной безопасности и разведки, найти безопасное убежище в организации, посвященной искоренению всех следов S A V A K, это действительно было выживание. Его способом было собирать информацию и представлять ее тем немногим людям в режиме, которые обладали властью действовать. Для многих исследователь был ценным инструментом.

На своем компьютере, ультрасовременном IBM, он набрал запись о Мэтью Седрике Ферниссе и составил краткую заметку по информации о том, что британский глава Иранского отдела путешествовал по региону, чтобы провести переоценку целей и средств разведки.

Следователь всегда допоздна засиживался в своем кабинете. Ему нравились прохлада и спокойствие вечера, безмолвные тени в коридорах. Он принял решение, он поднял телефонную трубку. Когда он говорил, это было под отдаленный гром воздушного налета, обрушившегося на западную часть города.

Он путешествовал по фальшивому паспорту на девичью фамилию своей жены и с профессией "Академик".

Харриет проводила его, что было необычно, но тогда это было совершенно необычно для руководителя отдела путешествовать за границу. Они слегка ткнулись носами в щеки друг друга, и он сказал ей возвращаться в коттедж Бибери и продолжать устраивать тому городскому фермеру разнос, причем двойной, за изнасилование пешеходной дорожки.

На самом деле Мэтти был скорее рад снова оказаться в воздухе, в упряжке, но он не сказал этого Харриет. Хорошо быть в дороге, а не толкаться в бумагах.

4

Машина, кашляя, ожила, и из выхлопной трубы повалил густой дым. Он завел двигатель, поблагодарив своего соседа за то, что тот одолжил заряженный аккумулятор, который был подсоединен к проводам. Он мог попросить соседа о любой небольшой услуге, и она была бы оказана. Его сосед знал свое дело. На самом деле, большинство людей, знавших его работу, относились к нему с уважением.

Никто из его компании не оскорблял его и не проклинал.

Возможно, ни один человек в Тебризе не мог с уверенностью сказать, что он никогда не посмотрит через пространство камеры в глубокие карие глаза, которые будут выглядывать из прорезей плотно облегающей черной маски, которую он стал носить, когда выполнял свою работу. И самые высокопоставленные люди в стране, и самые низкие, все будут ходить в страхе, что однажды они могут почувствовать хватку его кулака с толстыми пальцами на своей руке. Это сделал не он, но он знал человека, который привел в исполнение приговор Специального суда духовенства Мехди Хашеми, и Хашеми был протеже человека, которого имам назвал своим преемником. Точно так же он знал человека, который казнил Садека Гоцбаде, а Готбзаде был министром иностранных дел страны и любимцем имама. Ни один человек в Тебризе не шутил с палачом. Он был искусен в повешении, стрельбе, порке и организации забрасывания камнями женщин, захваченных в прелюбодеянии, а также в обращении с недавно прибывшей машиной, которая приводилась в действие электричеством и которая могла разрезать ножом гильотины пальцы вора. Он использовал бы это сегодня: вор, который украл у овощевода. И три казни, все в городе: торговца наркотиками, курда, который помогал "лицемерам", насильника маленьких детей.

Его жена стирала рубашки во дворе за домом.

Она едва услышала его прощальный крик от задней двери. Его дети, все четверо, играли со спущенным мячом у ног матери, слишком увлеченные своей игрой, чтобы слышать его. Внутри дома, из шкафа рядом с кроватью в комнате, которую он делил со своей женой, он достал 9-миллиметровый пистолет Браунинг - старый, за которым хорошо ухаживали, точный. Он услышал приятный звук автомобильного двигателя за открытой дверью.

Он вышел навстречу утру. Он на цыпочках пробирался между дождевыми лужами, потому что ранее начистил ботинки. Он забрался в свою машину и положил браунинг, который был заряжен, но не взведен, на сиденье рядом с собой, а пистолет прикрыл вчерашним "Эттелаатом".

Отъезжая, он посигналил. Он коротко улыбнулся, он не думал, что звук клаксона прервет игру в футбол.

Он лавировал по дорожке, избегая более глубоких ям, двигаясь медленно, чтобы не повредить подвеску старого Hillman Hunter. Он затормозил на перекрестке с главной дорогой.

Был поток грузовиков, направляющихся в центр города. Он дождался перерыва.

Он увидел молодого человека немного дальше по дальней стороне главной дороги, лицом к центру города, верхом на своем мотоцикле.

Молодой человек был остановлен на обочине дороги. Молодой человек был одет в синий спортивный костюм, с ухоженной бородой и непокрытой головой, а на шее у него висела сумка-ранец.

Он увидел, что для него открылся отрыв, небольшое пространство, и он толкнул Хиллмана Хантера вперед, воспользовавшись его возможностью. Он услышал позади себя высокий протяжный звук клаксона, но у "Хиллман Хантер" было небольшое ускорение, и тормоза грузовика, казалось, пронзили воздух, когда огромная решетка закрылась на зеркале заднего вида. Еще один воющий звук клаксона грузовика, и затем он тронулся с места. Это всегда был сложный маневр - съехать с переулка, в котором он жил, и выехать на шоссе, ведущее в Тебриз.

Он был загнан в угол. Слева от него была центральная резервация. Справа от него стоял пикап "Додж", набитый рабочими-строителями. Впереди него был грузовик со скотом, позади него был грузовик с рефрижераторным грузом. Он не мог ехать медленнее, он не мог ехать быстрее. Неважно, что он не смог обогнать грузовик для скота. Он не опоздал на свою работу.

Когда он посмотрел в зеркало заднего вида, он увидел мотоциклиста. Это был отличный способ путешествовать. Мотоцикл был совершенно подходящим транспортом для выезда в город в условиях интенсивного движения ранним утром.

Это был мотоцикл, который был припаркован на обочине шоссе. Палач посмотрел вперед, затем проверил в своем боковом зеркале, и он увидел, что мотоциклист выехал из-за него и теперь был готов поравняться с ним и обогнать его, проезжая через узкий промежуток между Hillman Hunter и пикапом Dodge. Это была свобода - иметь возможность въезжать в тяжелые грузовики и выезжать из них...

Он увидел, что молодой человек на мотоцикле запустил руку в свою сумку, которая висела у него на груди, что он управлял мотоциклом только правой рукой.

Он осознавал фигуру рядом с собой, маячившую близко к его опущенному окну.

Он увидел, что мотоцикл был практически прижат к боку его машины.

Он увидел ухмылку на лице гонщика, тот ухмылялся ему, и рука гонщика была вытянута над крышей его машины.

Он услышал глухой удар по крыше своей машины.

В его окне появилось ухмыляющееся лицо гонщика.

Холодный пот, пот струится по его груди, в паху. Он не мог остановиться. Он не мог остановиться. Если бы он резко затормозил, его бы смел грузовик-рефрижератор, следовавший за ним на постоянной скорости 60 километров в час.

Палачу и в голову не приходило, что он может стать жертвой невинной шутки. Он потянулся за своим пистолетом, и он смотрел, как мотоцикл мчится впереди него, он снял его с предохранителя, но что он мог сделать? Он не мог стрелять через ветровое стекло. Был момент, когда мотоциклист, молодой человек в синем спортивном костюме, казалось, повернулся на своем сиденье и помахал в ответ старому Hillman Hunter, а затем исчез. Он больше не видел мотоциклиста, только хвост грузовика. Он не знал, что делать... Куда обратиться

...

Он смотрел в зеркало над собой и увидел отражение своих собственных глаз. Так много раз он видел вытаращенные, потрясенные, наполненные страхом глаза.

Чарли пришлось обернуться в последний раз, чтобы помахать рукой и увидеть, что коробка закреплена на крыше низко сидящего желтого автомобиля.

Металлическая коробка содержала двухфунтовую коммерческую взрывчатку, детонатор и секундомер для легкой атлетики, подключенный для подрыва детонатора и гелигнита polar-amon через 45 секунд после нажатия кнопки управления. Девятифунтовый натяжной магнит прикрепил ящик с инструментами к крыше Hillman Hunter.

Он помахал рукой, он увидел ящик с инструментами, застрявший, как карбункул, на крыше машины.

Он крутанул ручку акселератора, затем переключил передачи. Сильный толчок от мотоцикла, заставляющий его проехать мимо грузовика для скота.

Чарли в эти моменты паники мог представить себе зловоние страха внутри машины, тот же самый запах страха, который мог бы почувствовать этот человек, когда он брал за руки тех, кого привели к нему. Он свернул перед грузовиком для скота.

Взрыв раздался у него за спиной, сбив его с ног.

Гром стоял у него в ушах.

Горячий ветер, обдувающий его спину.

И мотоцикл, мчащийся вперед.

Он повернул направо, он съехал с главного шоссе. Он ускорился на проселке и разбросал нескольких пасущихся коз, которые кормились на обочине. Он повернул еще раз направо. Он рванулся вперед на полной скорости. Он был на трассе, параллельной главному шоссе, в двухстах ярдах от него. Он посмотрел направо и увидел над низкими домами с плоскими крышами поднимающуюся пелену дыма.

Он бежал быстро, и он свистел от ветра, бившего ему в лицо, и он благословлял подарок, который подарил ему мистер Мэтью Фернисс, который был его другом.

" Так почему же это не было передано прямо нам, почему задействованы "плоды"?"

В Следственном отделе была своего рода демократия. Структура рангов военного типа никогда не была частью стиля Лейн.

Помощник главного следователя проявил терпение. Он не возражал против прямоты вызова, таков был способ идентификации. "Подключена полиция, Дэвид, потому что на данном этапе расследования смерть Люси Карнс все еще является полицейским делом".

"Они все испортят", - сказал Парк. В комнате раздался тихий смех, даже тень улыбки появилась у Пэрриша, который сидел рядом с ACiO. Вся команда Эйприл была в зале, и они не возражали против перерывов со стороны вратаря. Когда он не слонялся без дела в пабе, когда он был на работе, Кипер мог приносить пользу, и он был хорош в своем деле.

Оператор закатил глаза. "Тогда нам придется разобраться с тем, что ты считаешь неизбежной ошибкой, если и когда мы получим контроль над нашим другом".

Одним из рабочих допущений Следственного отдела было то, что его сотрудники были существами, превосходящими полицейских. Старшие офицеры мало что сделали, чтобы подавить хвастовство.

Моральный дух имел решающее значение для боевого духа в войне против жирных котов, торговцев людьми и денежных мешков. Большинство мужчин в ID положили бы руку на сердце и поклялись, что полицейский просто недостаточно хорош, чтобы его взяли в одну из их команд. Невысказанным, но в глубине негодования полицейских была разница в оплате. Ребята из Эйприл и других команд были государственными служащими, и им платили по расценкам государственных служащих. Правда, были надбавки, чтобы увеличить их доход, но они были плохими родственниками. Было много историй о неумелых действиях плодов. Таможня нацелилась на импортера чешского происхождения и проследила за его арестом после изъятия 9 миллионов фунтов стерлингов, сотрудники plods охраняли его, когда он сбежал из полицейской камеры. Таможня сидит в Хитроу и ждет, когда прибудет курьер, а все группы наблюдения готовы пойти по следу, ведущему к настоящим злодеям, за исключением того, что "труды" прилетели в Париж, подобрали там подонка и упустили все шансы на аресты, которые имели значение. На грани открытой войны. Полиция предложила сформировать элитный отряд для борьбы с наркотиками; Таможня сказала, что элитный отряд уже создан, Отдел расследований, отряд, в котором ни один человек не имеет цены, а это больше, чем вы могли бы сказать ... и так далее, и тому подобное.

"Что должно произойти, чтобы мы получили контроль?"

Они были на верхнем этаже здания. Ни один уважающий себя полицейский не потерпел бы такого помещения.

На штукатурке стен были трещины, никаких украшений, кроме графиков ежегодных отпусков и списков дежурных.

Теплый зеленый ковер был покрыт шрамами от того места, где его поднимали для новой проводки, и от последней смены настольных комплексов. Все они были друг на друге, столы, и половина из них была достаточно большой, когда на них были установлены терминалы и клавиатуры. Это был домашний матч апрельской команды, и в конце матча за фанерно-стеклянной перегородкой был угол Пэрриша. АКИО и Пэрриш сели на стол, разделив его с кофеваркой, и свесили ноги.

"Правильно, если нытье закончилось... Люси Барнс был поставлен Дарреном Коулом из того же города, в течение небольшого времени. Даррен Коул называет своим дилером мистера Лероя Уинстона Мэнверса, о котором судам еще не сообщили, о котором СЕДРИК - кладезь полезной информации ... "

Для пущего эффекта, в котором не было необходимости, он показал распечатку из справочного компьютера таможни и акцизов. Хороший глубокий ствол шахты с четвертью миллиона названий и местом для еще полумиллиона, СЕДРИК был их гордостью. Они не думали, что the plods смогут помолиться за это, и скулили каждый раз, когда Центральное подразделение разведки по наркотикам в Ярде хотело взглянуть на их материал.

"... Лерой Уинстон Мэнверс, 37 лет, афрокарибского происхождения, без законных средств к существованию, адрес Ноттинг Хилл Гейт, настоящий плохой ублюдок. Я не собираюсь зачитывать вам форму, попробуйте справиться с этим сами... Что было согласовано с CDIU, так это то, что мы установим наблюдение за адресом, который мы храним для Манверса, в то время как наши коллеги из полиции будут расследовать все предыстории, сообщников и т.д. Однако, джентльмены, важно, чтобы одно очко оставалось у вас в памяти. Мы будем рады посадить Манверса за решетку, еще больше обрадуемся, если сможем добиться обвинительного приговора, который позволит наложить арест на активы, но основная причина нашего участия на этой ранней стадии расследования заключается в том, чтобы выйти за рамки Манверса, дилера, и перейти в сферу дистрибьютора. Личность дистрибьютора - наша головная боль. Нам нужен человек, который снабжает героином Лероя Уинстона Мэнверса. Не сомневайтесь, что это расследование имеет высокий приоритет... Вопросы?"

"Почему?" - Спросил Парк.

"Черт возьми, Вратарь, вымой голову". Пэрриш огрызнулся.

"Факты из жизни, молодой человек", - резко сказал ACIO. "И не вешай мне лапшу на уши по этому поводу. Факты жизни таковы, что единственный ребенок министра обороны умирает от передозировки героина. У этого госсекретаря есть повод выплакаться на плече министра внутренних дел. Этот министр внутренних дел напускает на себя чин и командует. Вот почему... Еще вопросы?

Нет? Билл сообщит тебе все подробности... Последний пункт, я установил для вас приоритет, придерживайтесь этого приоритета. Благодарю вас, джентльмены ".

После того, как ACIO ушел, Пэрриш разобрался с первоначальными деталями наблюдения, которое будет установлено с позднего утра того же дня в муниципальной квартире на третьем этаже в Ноттинг-Хилл-Гейт.

Из-за того, что он открыл рот, из-за того, что ему слишком много нужно было сказать, и из-за того, что его, казалось, никогда не волновало, в какие часы он работает, было совершенно неизбежно, что Парк начнет дежурство по наблюдению. Он не жаловался. И он не позвонил Энн, чтобы сказать ей, что не знает, когда будет дома.

Он не позвонил ей, потому что не думал о ней. Он изучал тайно сделанную фотографию Лероя Уинстона Мэнверса, сделанную недавно. Просто смотрю на фотографию и впитываю черты.

"... Вся наша земля сейчас охвачена тяжелой утратой, разделением, смертью, разрушением, бездомностью, коррупцией и отчаянием, вызванными античеловеческим правлением священнослужителей и катастрофической войной. Священнослужители принесли разорение нашему народу. Знаете ли вы, леди, джентльмены, что из-за хронической экономической ситуации более 8000 заводов в Иране были вынуждены закрыться. Нашим нефтяным доходам завидовал весь мир, но теперь мы обнаруживаем, что добыча сократилась более чем наполовину из-за войны... Возможно, вас меньше интересуют холодные цифры экономики, возможно, вас больше интересуют судьбы человеческих существ. Тем не менее, я говорю вам, что экономика принесла бедность, безработицу и голод миллионам наших людей. Но я расскажу вам о влиянии на людей этой жестокой войны, которую ведут с цинизмом эти священнослужители, в то время как сами они находятся в безопасности за линией фронта. Знаете ли вы, что для продолжения этой жажды крови священнослужители теперь отправляют детей на линию фронта? Не верьте мне на слово, поверьте на слово газете. В одной газете писали:

"Иногда дети заворачивались в одеяла, перекатываясь по минному полю, чтобы фрагменты их тел не разлетелись, чтобы их можно было собрать и отнести за линию фронта, чтобы поднять над головами в гробах".

Дамы и господа, слышали ли вы когда-нибудь что-нибудь более непристойное? Это режим священнослужителей, режим банкротства, режим крови, режим бессердечия..."

Когда он сделал паузу, когда вытер пот со лба, ему громко зааплодировали. Его удивило, что так много людей пришло послушать его во время ланча в лондонском сити. Его опечалило, что он не увидел своего брата в той аудитории. Он убедил своего брата хотя бы немного поучаствовать в политическом мире изгнанников. Он не мог видеть своего брата, он смирился с этой неудачей.

Он отпил воды из мензурки.

В задней части зала сидел иранский студент, поступивший в колледж Бейсуотер, и подробно записывал все, что сказал Джамиль Шабро в своем очернении правления священнослужителей.

Джамиль Шабро говорил двадцать минут. Когда, наконец, он сел, ему тепло зааплодировали, и его руку пожали доброжелатели, и его поздравили с мужеством, с которым он выступил против тирании.

И в тот же день студент, изучавший английский язык, отнес свои письменные записи в мечеть на западе Лондона, в которой висел фотографический портрет имама, и после предъявления паспорта Исламской Республики Иран был допущен во внутренний офис.

Во внешнем коридоре, ведущем в кабинет министров, после окончания заседания государственный секретарь по обороне воспользовался возможностью поговорить наедине с министром внутренних дел.

"Я в Вашингтоне на неделю, вернусь только за день до похорон. Я сейчас еду домой, заберу свою сумку, потом в аэропорт ... Что я могу сказать Либби? Я должен ей кое-что сказать ".

"Это полицейское расследование, Джордж. У них все идет своим чередом".

"Что мне сказать Либби?"

Министр внутренних дел мягко сказал: "Вы можете сказать ей, что у нас есть толкач, что у нас есть хороший выход на дилера. Ты можешь сказать ей, что в этом замешаны Скотленд-Ярд, Национальное подразделение по борьбе с наркотиками и региональные криминальные подразделения. Вы также можете сказать ей, что одна из довольно полезных героиновых команд Таможенного и акцизного управления следит за развитием событий в надежде, что дилер выведет нас на дистрибьютора. Если хоть одно слово из этого просочится наружу, Джордж, одно слово, я буду сильно смущен ... "

"Это будет большим утешением для нее ... Мы не можем избавиться от этого, от чувства вины. Почему мы ничего не заметили с самого начала? Как будто распад счастливого ребенка просто прошел мимо нас, Либби восприняла все это со страхом ... "

"Я надеюсь, что к твоему возвращению у меня будет больше позитивных новостей".

Разговор был окончен. Канцлер, Энергия и образование выходили из кабинета министров, полные хорошего настроения по поводу последнего опроса общественного мнения, который дал правительству преимущество в шесть пунктов, причем в среднесрочной перспективе.

Очередное заседание закончилось, еще один стол для совещаний в Уайтхолле остался с пустыми чашками и наполненными пепельницами, еженедельное заседание Объединенного комитета по разведке сорвалось. Там не было никаких политиков. Комитет был убежищем государственных служащих и постоянных должностных лиц. Если бы тогда присутствовал политик, встреча была бы крайне напряженной. Среди этих людей было ощущение, что тем, кто полагался на прихоть избирателей, нельзя было полностью доверять судьбу страны. Присутствовали генеральные директора Секретной разведывательной службы, Службы безопасности, военной разведки и штаб-квартиры правительственной связи, официальные лица иностранных дел и Содружества, а в кресле председателя находился заместитель госсекретаря с официальным титулом координатора разведки и безопасности. Этот комитет решал, что политики должны видеть, а что нет.

Координатор жестом пригласил генерального директора Century вернуться в его кресло, едва заметным жестом показывая, что ему следует остаться, после того как остальные разойдутся по своим машинам и своим телохранителям.

"Между нами, и я не хотел высказывать эту мысль перед остальными, у меня не было желания смущать вас, я думаю, вы неплохо справились", - просиял Координатор. "Тебя назначили выполнять определенную работу в Century, и я хотел бы сказать, что, по-моему, ты справляешься с тамошними проблемами. Начиная с премьер-министра и ниже, мы хотели, чтобы это место избавилось от своего самодовольства, и вы добиваетесь этого ".

"Было бы легче манипулировать кирпичной стеной, но мы приближаемся к этому", - мрачно сказал генеральный директор.

"Пришло время для фундаментальных изменений в отношении и направлении. Мы согласились отойти от веры динозавров в то, что холодная война по-прежнему находится в центре внимания. Согласен?"

"Я переношу ресурсы из офисов в Восточной Европе во все районы Ближнего Востока. Есть мера сопротивления...

Ты знаешь Фернисса?"

"Разве не все знают Мэтти Фернисса, хорошего парня".

Генеральный директор склонился над столом. "Он очень хороший человек, и он видит свет".

"Иран имеет решающее значение для наших интересов".

"Вот почему я отправил Мэтти в Мексиканский залив. Я сказал ему, чего я хочу ".

"Теперь вы ... " Координатор откинулся на спинку стула. "Ты принес на встречу кое-что хорошее. Это вещи Мэта Тай?"

"Он руководит новым агентом. Держит парня крепко под своим крылом ". Генеральный директор усмехнулся. "Типично для Мэтти. Вот что я тебе скажу, я дал ему хорошего пинка под зад, и с тех пор он на высоте. У него новый агент, и он отправился в Залив, чтобы разобраться с теми, кто у него внутри, и вдохнуть немного огня в наших наблюдателей по периметру ".

"Превосходно. Иранцы верят, в буквальном смысле, что в наши дни им может сойти с рук убийство. Я думаю, Пентагон преподал ливийцам урок, и мы сделали то же самое с сирийцами. Они оба теперь лучше воспитаны. На мой взгляд, пришло время иранцам самим испытать короткий острый шок... Почему бы тебе не остаться и не перекусить здесь?"

В Бахрейне Мэтти познакомилась с торговцем коврами из Тегерана.

Мужчина привез иностранную валюту, а его семья осталась, и у него было два сына, призванных в армию, поэтому он обычно мог получить визу, чтобы вылететь и вернуться. И в Бахрейне он поговорил со своим участковым офицером. И он поймал хвост.

Мэтти прилетел из Бахрейна в Дубай, чтобы увидеть там младшего на месте, и за ним наблюдали в самолете и наблюдали с него. Он разобрался с младшим чуть более чем за четыре часа, провел с ним ободряющую беседу, посоветовал ему отказаться от своего стиля написания университетских эссе и почаще ходить в доки, чтобы больше втереться в доверие к судоходной братии.

Если бы он поехал по дороге из Дубая в Абу-Даби, если бы его проехали сотню миль от Дубая до Абу-Даби, мимо машин, оставленных ржаветь в пустыне, потому что богатые нефтью не потрудились починить другой стартер или что-то еще, тогда он, возможно, заметил бы хвост. Путешествуя по воздуху, наблюдал через аэропорт, наблюдал из аэропорта, он не видел хвостов.

И у него мало возможностей здесь, в Заливе, проложить след в качестве археолога. Он нашел эти сообщества с их хилтонами с кондиционером, их охлажденными катками, защищенными от 100-градусной температуры наружного воздуха, их сообществами британских инженеров, уклоняющихся от уплаты налогов, довольно утомительными.

Ван был бы другим, урартские руины были бы блаженными.

Он потерял хвост, о котором не знал, что подобрал в Абу-Даби. Он применил свои стандартные процедуры. Он зарегистрировался в отеле, ему выделили номер на 20-м этаже архитектурного чудовища, а затем спустился по служебной лестнице пожарной лестницы и вышел через служебный вход. Он вошел в отель в своем серовато-сером льняном костюме, вышел из него в джинсах и толстовке. И он сильно вспотел, пока шел несколько сотен шагов по городу к небольшому офису, который номинально был базой фирмы международных морских инспекторов. В комнате на первом этаже с опущенными жалюзи он встретил человека, который работал в офисе начальника порта в иранском порту Бандар-Аббас.

Мэтти пришлось обнять мужчину. Это тоже было стандартной процедурой. Он не любил открытых проявлений привязанности, но так уж повелось, что человека, тайно прибывшего на дау через воды Залива, нужно было обнять, как вернувшегося блудного сына. Мужчина расцеловал его в обе щеки, и Мэтти почувствовала запах его последнего ужина. Мэтти Фернисс, главу Иранского отдела, не должно беспокоить, что мужчина вспотел из-за страха быть обнаруженным, лежа среди сетей и канатов дау, которые доставили его из Бандар-Аббаса на пристани Абу-Даби. Если бы доу было припрятано, если бы этого человека обнаружили охранники, если бы этот человек предстал перед Революционным судом, тогда этот человек подвергся бы пыткам, кричал бы об освобождении от казни. И все же Мэтти должен, как профессионал, эмоционально держаться в стороне.

Они сели. Они потягивали чай. Мужчина выслушал, и Матти прочитал ему подготовленную лекцию.

"Нам нужны детали. Неопровержимые факты... Я не просто хочу знать, что зарегистрированное в Португалии, Швеции или Кипре судно заходит в Бандар-Аббас с контейнерами на палубе, я могу получить все это со спутниковой съемки. Мне нужно содержимое контейнеров. Я хочу маркировку на контейнерах ..."

Он наблюдал за мужчиной, увидел, что его пальцы теребят нитку бус, которую он держал на коленях. Если бы за эти годы он стал эмоционально привязан к этому человеку, то счел бы эти требования практически невыполнимыми.

"... В отношении Ирана действует международное эмбарго на поставки оружия. Не предполагается, что военное оружие отправляется в Бандар-Аббас или любой другой порт ввоза, однако мы понимаем, что иранцы тратят 250 миллионов долларов в месяц на оборудование. Мы хотим, чтобы ваша страна, ваш режим были лишены поставок оружия.

Без поставок оружия военные усилия потерпят неудачу, а если военные усилия потерпят неудачу, то священнослужители уйдут. Это стимул для тебя ".

Конечно, Мэтти Фернисс не разделяла раздражения агента Сенчури по поводу правительства Соединенных Штатов Америки, которое отправило клирикам 2086 ракет с оптическим проводным наведением, запускаемых в трубу, вместе с самолетом, загруженным запчастями для их старых F-4 Phantom. Он мог бы составить список стран, поставляющих оружие в Иран: СССР, Китай, Великобритания (все, что угодно, от зенитных радаров до военных взрывчатых веществ), Италия, Испания, Греция, Северная и Южная Корея, Тайвань, Пакистан, Сирия, Ливия, Чехи, восточногерманцы, Япония, Бразилия, Аргентина, Нидерланды, Израиль, Португалия, Бельгия, даже Саудовцы... Где можно было заработать...

"... Прекрасно, мы знаем, что они неуклонно переходят на вооружение отечественного производства, но на данный момент оно недостаточно совершенное для современной войны и должно подкрепляться необходимыми запасными частями для таких предметов, как ударная авиация - вот о чем мы должны знать. Не качай головой, ты можешь ходить по воде, когда настроишься на это. Любая партия оружия будет встречена охраной, военными транспортными средствами, она проходит прямой таможенный контроль, никаких формальностей.

Это те, о ком мы должны знать ... "

Те, кто знал Мэтти Фернисса в Котсуолдсе, других участников уикендов в Бибери, коктейль-сет субботних вечеров, описали бы его как очень прямолинейного парня, довольно мягкого типа. Те, кто говорил с ним о пешеходных дорожках, надоях молока и фондовом рынке, были бы потрясены, узнай он, что он может подтолкнуть добровольца, очень храброго шпиона, к суицидальному риску и, похоже, не придаст этому значения. Он был жестким человеком. Он был начальником отдела в "Сенчури".

На следующее утро, когда чиновник из офиса начальника порта возвращался в Бендер-Аббас, снова спрятанный в дау, за Мэтти наблюдали, когда он садился на рейс в Анкару, столицу Турции.

У него не хватало четырех передних зубов, а остальные представляли собой пожелтевшие пеньки. Волосы старика были спутаны, за ними не ухаживали. Его морщинистое лицо было цвета грецкого ореха. Это была тяжелая жизнь, которую он прожил на нижних склонах горы. Он управлял несколькими выносливыми козами и несколькими овцами с густой шерстью на склоне горы Ири-Даг и в тени вершины, всегда покрытой снегом, которая возвышалась на 8 800 футов над уровнем далекого моря. В ясный день, ранним утром, когда солнце поднималось из-за горы, старик мог смотреть вниз на столицу Тебриз. Его взгляд был бы беглым. У него не было никакого интереса к этому городу.

Его закаляла неровная почва, на которой пасся его скот, на которой он выращивал овощи рядом со своим домом с каменными стенами и жестяной крышей, и его закаляла печаль старости.

Маджид Назери закрыл деревянную дощатую дверь и направился к зданию, где зимовали животные и где он хранил их корм. Он шел как старый солдат. Он не был частью нынешнего мира, и именно поэтому он был счастлив жить в этой изоляции, наедине со своими собаками на склонах Ири-Дага, вдали от Тебриза, который режим сделал своим.

Он вставил в висячий замок ключ, который висел на кожаном ремешке у него на шее. На его лице была гримаса боли, потому что новым ботинкам, которые ему купили, потребовались бы недели, чтобы придать подошве форму, соответствующую деформированным очертаниям его ступней. Он не был неблагодарным за то, что ему купили ботинки, но только следующей зимой они стали для него удобными. Ближайшим населенным пунктом была деревня Эльхред, далеко за горой на севере, в направлении советской границы. Он решил провести свои последние дни в дикой местности, где обитали свободно парящие орлы, и опустошающие стаи волков, и леопард, если ему посчастливилось увидеть его, и запах его тела не разносился по жестким ветрам, которые никогда не покидали склоны Ири-Дага.

Он не всегда был отшельником. Когда-то он знал, как начищать ботинки. Он знал, как наливать и подавать розовый джин с правильным количеством горькой настойки, и он был знаком с построением подразделения размером со взвод в атаке, и он однажды стоял по стойке смирно на расстоянии вытянутой руки от шаха шахов. Маджид Назери дослужился до сержанта в полку дедушки Чарли Эшрака, и он был бэтменом у отца Чарли. В тот день, когда отца Чарли арестовали, он отправился из Тегерана в Тебриз, а затем поехал дальше, на север, в поисках места, где он мог бы отгородиться от мерзости того, что происходило на нижней земле под ним.

Прошло два года с тех пор, как молодой Эшрак, тихий человек, сменивший его воспоминания о шумном мальчике, добрался до его дома на Ири-Даге, нашел его.

Всегда, когда Чарли приходил к нему, а затем уходил, он задавался вопросом, увидит ли он этого молодого человека снова. Всегда, когда Чарли уходил от него, после того, как они обменялись грубыми прощаниями, в его старых глазах был влажный румянец. Его мало беспокоило то, что его некогда острое зрение ускользало от него. Его собаки были его зрением, и по мере того, как его глаза тускнели, исчезали и размытые очертания города Тебриз. Чарли сказал ему, что мисс Джульетта была повешена в городе Тебриз, напротив штаб-квартиры Революционной гвардии. У него больше не было желания видеть серые очертания башен-минаретов Тебриза.

Для Маджида Назери, чья жизнь уходила из-под контроля, Чарли был ангелом мести. Для старого солдата, верного слуги и бэтмена Чарли был последним из рода, которому он поклонялся.

Он распахнул дверь сарая. В руке у него были старые тряпки, остатки армейской рубашки, которая сгнила у него на спине.

Он провел весь тот день, полируя бензобак, и колесные спицы, и двигатель японского мотоцикла, который принадлежал Чарли. Мотоцикл не нуждался в том, чтобы я наклонялся, и к тому времени, когда Чарли в следующий раз вывезет его по каменной дорожке на дорогу, ведущую из Ахара в Тебриз, он будет грязным. И после того, как он почистил мотоцикл, он проверил, что блоки, на которых он был поднят для защиты шин, надежно закреплены. Он никогда не знал, никогда не спрашивал, когда Чарли в следующий раз будет колотить в его дверь, крича о признании, выжимая дыхание из его старого тела.

Он подобрал две выброшенные части синего спортивного костюма и отнес их к ручью рядом со своим домом для стирки.

Сгущались сумерки. Ему не нужно было ложиться в свою постель из ковров и мехов, как только наступала темнота. Чарли принес ему керосин для лампы, свисающей с центральной балки в его главной комнате. Он мог сидеть на своем деревянном стуле и еще долго после того, как ночь опустилась на склоны Ири-Дага, а собаки снаружи завели свой хор, чтобы не подпускать волков к частоколу для животных, он смотрел на свое самое ценное имущество. Он смотрел на фотографию армейского офицера в позолоченной рамке, его жены-иностранки и их двоих детей.

Радостью жизни Маджида Назери было поражение Чарли Эшрака, его отчаянием был уход Чарли Эшрака.

Он вернулся к одежде пасдара.

Он спал в задней части автобуса "Мерседес".

Несколько раз его будил мужчина, сидевший рядом с ним, потому что охранники останавливали автобус в квартале и проверяли документы. Его собственные документы были в порядке. Как и любой иранец, он всегда носил с собой свой Шенасс-Наме, Документы о признании. В документах о признании значились вымышленное имя, фальшивая дата рождения, фальшивый послужной список в гвардии. Документы не вызвали никаких подозрений. Он был безоружен, ему нечего было бояться обыска в его единственной маленькой сумке. Он был ранен на службе своей стране, он был дома в отпуске для выздоравливающих в дом своих родителей в прекрасном городе Тебриз, он возвращался в Тегеран, где его подразделение должно было быть переформировано.

Охранники, обыскивавшие автобус, дружелюбно встретили его.

Автобус остановился у кафе. Чарли продолжал дремать. У него не было желания стоять в очереди за едой. Он хорошо поел ранним утром в доме Маджида Назери. Быть голодным означало быть начеку, и с его стороны было разумно поспать, потому что утром автобус прибудет в Тегеран.

У него была подпись муллы на его предложениях к действию.

Следователь только предложил. Следователь тщательно выбрал муллу, чья подпись и офисная печать стояли на документе. Он знал своего человека, он знал, какому священнослужителю можно доверить восхождение, форель в водном потоке на холмах Эльборз.

Была поздняя ночь. Комната, в которой работал следователь, была без украшений, за исключением портрета имама. Так отличается от офиса, который он занимал, когда был доверенным слугой ощипанного павлина. Теперь нет ковра, нет барной стойки с напитками, нет мягких кресел, нет цветного телевизора.

В борьбе, развернувшейся среди аятолл и мулл в последние месяцы жизни имама, следователь не верил, что кости выпадут на долю тех, кого описывали как прагматиков, реалистов, умеренных. Он верил, что победителями станут такие люди, как Мулла, чья подпись у него была на двух предложениях.

Город под ним был тих. Он позвонил в лагерь Манзарие на северной окраине столицы. Он ждал, когда ответят на телефонный звонок в здании, которое когда-то было общежитием Женского университета Императрицы Фарах, а теперь стало Революционным центром Добровольцев за мученичество.

5

Она была другой, но она была единственной девушкой среди них.

Мальчишки обошлись с ним недолго. Она не пользовалась косметикой, и ее темные волосы были зачесаны с пробором посередине, и она отказалась от головного платка, который был бы обязательным на улице, и на ней были джинсы и блузка, которые пришлось бы прикрыть чадрой.

"Возможно, я был в отъезде, хорошо, я был в отъезде, но это было не мое решение. Меня забрали. Теперь я могу сделать свой собственный выбор, и этот выбор - вернуться и жить своей жизнью в Иране ".

Все они были его друзьями, мальчики и девочки, в Американской школе. Девушку звали Ла'Айя. Чарли сидел на стуле с прямой спинкой, а девушка развалилась на широком диване. Это была приемная на вилле ее родителей, до Революции там должны были быть фотографии в рамках отца Лаайи, о его служебных делах и с несовершеннолетними членами Первой семьи. Образы из другой жизни исчезли вместе со слугами и садовниками.

Ее родители убирали остатки снега с лыжных трасс над Каспийским морем. Девочка была одна на вилле, которая находилась в стороне от широкой улицы, где начинала распускаться вишня, и ей было весело, а не страшно, как мальчикам.

"Я поехал со своей матерью в Калифорнию. Я ненавидел это. Меня отправили в Лондон, где у нас есть друзья. Я живу там, но я тоже ненавижу этот город. Я иранец, и я хочу устроить свою жизнь в стране, которая является моим домом ".

Он сказал то же самое мальчикам. Никто из них не хотел его выслушать. У него было мало шансов поговорить в домах мальчиков, прежде чем ему указали на дверь, но девочка не спешила выгонять его. У нее всегда было больше мужества, чем у любого из мальчиков в его классе. Теперь она откровенно улыбнулась ему.

"Ты мне не веришь?"

"Я не фанатик, Чарли. Я не молюсь за вечную жизнь Хомейни. Я просто существую здесь. Если кто-нибудь скажет мне, что они хотят жить здесь, когда у них будет возможность жить в Калифорнии или Лондоне, то я думаю, что либо у них помутилось в голове, либо они лгут ".

"Но ты не вышвырнул меня, сумасшедшего или лжеца.

Остальные были достаточно быстры".

"Твой отец был убит, и твоя сестра, и ты говоришь о возвращении, как будто это был вопрос перехода улицы...

Позволь мне рассказать тебе, почему мальчики тебя боятся. Когда ты ушел, в четвертом классе нас было 22 человека. Ребята, с которыми вы встречались, и я, мы единственные, кто все еще живет в Тегеране. Восемь человек в изгнании, и восемь были убиты ".

"Война не длится вечно, не вечно, война заканчивается.

Имам заканчивает. Предстоит построить новую страну. Будет новый Иран, и это будет моя страна ... "

Ее брови дрогнули. "Ты веришь в это?"

"Именно поэтому я возвращаюсь домой".

И затем чуткость девушки. "И какую роль в вашем новом порядке буду играть я или парни, которые отвергли вас?"

Он думал о том, что ему нужно место для хранения оружия, которое он возьмет с собой в свое следующее путешествие, которое будет последним путешествием, что ему может понадобиться водитель или охранник за его спиной.

Он сказал: "Я бы хотел кого-то, кто разделит мое видение".

Она рассмеялась. Она говорила так, как будто насмехалась над ним. "Ты ничего не знаешь об Иране..."

"Я знаю, что хочу прожить свою жизнь в своей собственной стране".

Она встала. Она играла хозяйку. Она направилась к двери. "Я влюблен в жизнь, Чарли. У меня тоже есть друзья, родственники, которых забрали в тюрьму Эвин, и в тюрьму Кезель Хесар, и в тюрьму Гоар Дашт, и я не хочу следовать за ними. Также, Чарли, я не верю ни единому слову, ни единому, что ты мне сказал ".

Она была длинноногой и тонкой, когда он видел ее в последний раз.

Он подумал, что теперь она была прекрасна.

"Когда я вернусь, я приду сюда, чтобы увидеть вас, чтобы показать вам мою правду".

Она поморщилась. "И мы могли бы пойти выпить в коктейль-лаундж отеля Hilton... Проблема в том, Чарли, что Хилтон теперь является отелем "Индепенденс", базой трех добровольцев по мобилизации в Бейтолмокаддаре, в угнетенном районе, теперь он является собственностью Организации обездоленных людей. Прощай, Чарли. Было забавно видеть тебя, но неразумно ".

"Я не верил, что ты будешь бояться".

В первый момент она почувствовала горечь на языке. Ее голос был резким. "Это калифорнийский говор, или лондонский говор. Ты оскорбляешь меня. Ты ничего не знаешь о моем Иране, ты ничего не знаешь о моей жизни, Ты приходишь сюда и дразнишь меня, ты смеешься надо мной, и по какой-то причине ты также лжешь мне ".

"Что бы ты хотел, чтобы я тебе принес?"

"Если ты свяжешься со мной, то подвергнешь меня риску".

"Просто скажи мне, чего бы ты хотел".

"Мыло", - просто сказала она.

Она выпустила его из дома.

Он думал, что она была очень красивой, но очень грустной. Она закрыла дверь прежде, чем он достиг тротуара. Он пошел прочь по улице, и его ноги растоптали раннюю осень цветущей вишни.

Когда он впервые приехал в лагерь Манзарие в Ниаваране, у ворот стояла статуя лорда Баден Пауэлла, главного разведчика, а он служил в тайной полиции бывшей монархии. Его отправили в Университет Императрицы Фарах для девочек, чтобы арестовать студентку, которая, как полагали, была членом ячейки Туде. Общежитие для студенток колледжа теперь было огорожено снаружи толстыми мотками колючей проволоки, охранялось войсками мобилизации обездоленных добровольцев, отделенное от основного пространства открытой местности заборами с электроприводом. И многое другое было во внешности следователя и его транспорте. Темно-серый костюм и BMW coupe уступили место простым серым брюкам, сандалиям на ногах и длинной рубашке за поясом; его щеки были покрыты щетиной, и он водил скромный Renault 4. Ему не было особой необходимости отказываться от всей своей предыдущей жизни, атрибутов САВАКА, но следователь был осторожным человеком.

В том, что когда-то было кабинетом декана, следователя радушно приняли и угостили чаем. Каждый раз, когда он приходил в эту комнату, это было для того, чтобы получить совет о пригодности кандидата для операций за границей. В обязанности директора Революционного центра входило определить цель, местоположение, метод атаки, а затем рекомендовать добровольца. Следователь много раз бывал в Манзарии, потому что режим часто стремился применить свою длинную руку дисциплины против предателей в изгнании.

Студентов в Манзарии обучали учению Корана, идеологии имама и убийствам с близкого расстояния. Молитвы на рассвете, в полдень и в сумерках, обучение ремеслу убийства до конца дня. Чтобы проинформировать директора, он достал из своего атташе-кейса записную книжку. Имам сердито посмотрел на него со стены. Он старался никогда не думать об этом, но он был на собрании, где обсуждалось убийство имама в изгнании. Если следователю и приснился кошмар в его жизни, то это то, что должна была сохраниться минута той встречи, минута со списком тех, кто присутствовал.

Его голос был невыразимо монотонным.

"Изгнанник - Джамиль Шабро. Несмотря на предупреждения, поступившие по телефону в его дом в Лондоне, он продолжал поносить имама и исламское правительство Ирана. Я оставлю вам резюме его последней речи. Мы предлагаем использовать взрывчатку. Одному норовистому языку отрезают, но сотню других страх заставляет замолчать ".

Режиссер посмотрел вниз на фотографию Джамиля Шабро. "Лондон

... Лондон так открыт для нас ".

"Есть еще один вопрос... "

Следователь снова полез в свой атташе-кейс. Он создал второй файл. Снаружи, крупным почерком следователя на языке фарси, было написано единственное слово, которое при переводе обратно на английский было бы написано как Dolphin.

Он увидел, как открываются высокие стальные ворота, и он увидел, как капот автомобиля въезжает в узкое пространство, и он увидел, как Охранник, открывший ворота, почтительно склонил голову.

Ширина улицы составляла 40 шагов. Движение было плотным.

"Мерседес" не смог вписаться в поток. Все было так же, как в прошлый раз, когда он стоял на этом тротуаре.

Здание позади него было заброшено, его сад зарос, а кустам олеандра было позволено расти в диком виде и обеспечивать вечнозеленый покров. Он был в саду и увидел место, где он мог стоять на стене старой и разрушенной оранжереи и видеть через внешнюю стену заброшенного здания. Водитель "Мерседеса" нажал на клаксон и освободил место.

Он увидел муллу. Он увидел мужчину, который был еще молод.

Лицо академика. Чарли увидел тонкие очки и землистое лицо, чистый тюрбан и накидку из верблюжьей шерсти на плечах. Мулла сидел один на заднем сиденье длинного Мерседеса, и Чарли еще раз отметил, что окна машины искажали ширину лица внутри. Он также отметил, что шасси Mercedes было низко над его шинами. "Мерседес" был бронирован по бокам, а его окна были из армированного стекла.

Ворота со скрипом закрылись. Охранник снова занял позицию снаружи от них, его винтовка была перекинута через плечо. "Мерседес" уехал дальше.

Чарли отдалился.

Он шел долго. Ему нравилось ходить пешком, потому что, когда он шел, он мог репетировать то, чему научился за предыдущие часы.

В то утро он нашел следователя. Он не видел его, но обнаружил место его работы.

Чарли остановился в маленьком отеле. В Лондоне это был бы гостевой дом за Паддингтонским вокзалом. В Тегеране это было в переулке, заполненном с рассвета и до заката продуктовыми киосками и мастерами по металлу. Хорошо вычищенное маленькое заведение, и дешевое. В коридоре отеля был телефон. Все утро он звонил по разным номерам в Министерство информации и разведки. Его перевели с одного номера на другой. Пятнадцать звонков, и всегда один и тот же вопрос. Он попросил, чтобы его соединили с этим человеком. Четырнадцать раз ему отказывали. В пятнадцатый раз ему сказали подождать. Он слышал, как зазвонил добавочный номер. Ему сказали, что этого человека нет в его офисе ... и он повесил трубку.

Час спустя, придав своему голосу больше глубины, он позвонил снова.

Он сказал, что у него была назначена встреча в здании, но потерял адрес. Теперь он знал.

Процессия прошла мимо него.

Студенты маршируют, ступая гуськом.

Мальчики шагают и переступают через порог, униформа им слишком велика.

Женщины, шаркающие ногами под пышными чадрами, вдовы войны.

Мужчины, несущие ведра, и деньги, которые бросают с тротуара в ведра, испорченные банкноты.

Портреты имама несли высоко, улицы были заполнены выкрикивающими лозунги.

Чарли положил несколько банкнот в ведро, когда оно дошло до него. Если бы я не внес свой вклад, это привлекло бы внимание.

Он поймал такси.

Потребовалась целая вечность, чтобы петлять по забитым улицам, по серой, окутанной смогом массе города. Он никогда не чувствовал бы себя спокойно на юге Тегерана. Это было святилище имама, рабочее гетто тех, кто громче всех кричал о войне, о смерти своих врагов. Южный Тегеран был основой революции. Он сохранял спокойствие в такси, пока его не высадили.

Он стоял у главного входа на кладбище Бехешт-и-Захра. Для Чарли Эшрака это было паломничеством. Каждый раз, когда он приезжал в Тегеран, он приходил на кладбище. Ему пришлось ждать у ворот, пока проезжала вереница такси. На крыше каждого такси стояло по гробу, мучеников везли обратно с линии фронта, сопровождаемые толпой скорбящих членов семьи для сопровождения. Он последовал за мной. На протяжении сотен ярдов Чарли шел среди могил. Колышущееся море флагов. Маленькие деревянные коробки на сваях со стеклянным фасадом, в которые были помещены фотографии умерших. Он увидел бульдозер, выкапывающий желтую землю из ямы размером с плавательный бассейн, в ожидании погибших в следующей битве. Он увидел женщин-воронов, стариков и маленьких детей, пробирающихся между знаками смерти.

Он поспешил дальше. Молодость его страны была похоронена здесь под пронзительные крики женщин, гул бульдозера и кашель старых двигателей такси. Кладбище "Врата в рай", и чтобы попасть туда, стояла очередь. Глубоко внутри Врат бил фонтан крови. Вода, бьющая из фонтана, стала красной. Чарли подумал, что это ненормально. Он думал, что окрашивать воду кладбищенского фонтана так же отвратительно, как выдавать молодым солдатам, отправляющимся на фронт, пластиковые ключи тайваньского производства, чтобы, если их убьют в бою, они могли пройти через Ворота и попасть в Рай. Во время своей первой поездки сюда он дал взятку клерку в административном офисе. Сто долларов мелкими купюрами, и на них были составлены схемы захоронений, имена против цифр.

Он не мог забыть путь к этому внешнему сюжету... далеко за флагами, коробками на сваях и их фотографиями виднелись голые бетонные плиты, на которых, пока они были еще влажными, был нацарапан номер. Он бы не забыл номер могилы своего отца.

Его отец сказал, что профессиональному солдату, солдату, который отказался от политики, нечего бояться революции, и его отец лежит в могиле, отмеченной только нацарапанным номером.

Он понятия не имел, где похоронена его сестра или его дядя, которого избили дубинкой, зарезали, застрелили на крыше школы Рефах, где имам устроил свою первую штаб-квартиру после возвращения из ссылки. Это была единственная могила, о которой он знал, и каждый раз в Тегеране его тянуло к ней.

Мэтти Фернисс терпеть не могла разгильдяйства. Это порождало самодовольство, а самодовольство было фатальным для полевых оперативников.

Он не был хорош в том, чтобы устраивать старомодную взбучку, но он почувствовал, что пришло время сообщить сотруднику полицейского участка в Анкаре, что он был весьма недоволен увиденным.

Станция в Анкаре не была расположена в здании посольства. За несколько лет до этого Сервис взял в долгосрочную аренду третий этаж офисного здания в правительственном секторе турецкой столицы, где высотные кварталы, кажется, тянутся без конца. Прикрытие офиса состояло в том, что обслуживающий персонал, работающий там, был сотрудниками британской фирмы инженеров-строителей.

У них был час до встречи в Национальном разведывательном управлении Турции, единственный случай в этой поездке, когда Мэтти перешла на официальный язык. Час, и он намеревался использовать его с пользой.

"Не перебивай меня, Теренс, это хороший парень, и ни на секунду не воображай, что я получаю удовольствие от того, что собираюсь тебе рассказать... Это самый старый сценарий в книге.

Парень уезжает за границу, и все, что он усвоил, когда был на курсах дома, вылетает в окно. Мы начнем с самого начала, с машины, которая подобрала меня и привезла сюда.

Водитель, он не был бдителен. Нас подрезала машина, полная мужчин, а ваш водитель просто сидел там, никогда не рассматривая перспективу похищения, необходимости предпринимать действия по уклонению, ваш водитель был мертв от шеи и выше. Я уже в третий раз приезжаю в этот офис, и каждый раз ваш водитель ездит по одному и тому же маршруту. Ваш автомобиль не оснащен зеркалом для пассажира на заднем сиденье, как это должно быть. Сегодня утром ваш водитель зашел в отель, чтобы подождать меня на стойке регистрации, и когда он встретил меня, отвел к машине, он не предпринял никаких попыток проверить, нет ли самодельного взрывного устройства ..."

"Мистер Фернисс, это Турция, а не Бейрут. У нас нет самодельных взрывных устройств на каждом углу улицы ".

"Выслушай меня, Теренс... Ваша машина не бронирована, ваши шины не спущены, и я бы рискнул предположить, что бензобак не самоуплотняющийся ... "

Дежурный по станции сказал: "Пробежка со спущенными шинами стоит три тысячи фунтов каждая, мистер Фернисс. У меня нет бюджета на такое продолжение ".

"Я разберусь с Лондоном... эта комната была обставлена кем-то, кто проигнорировал все меры предосторожности, указанные в книге. Окна без опущенных жалюзи, любой из этого здания, вон того, может увидеть вас внутри, может застрелить вас. Эта картина, это небьющееся стекло? Элегантный бар для коктейлей, но со стеклянными фасадами. Тебе никто не говорил, что стекло разлетается вдребезги при взрыве взрывчатки?"

"Это не слишком рискованное назначение, мистер Фернисс".

' Как и в Афинах, так и в Брюсселе. Мы сдирали там со стен парней, которые за несколько мгновений до этого с радостью сказали бы, что в этих городах нет высокого риска ".

"Я их починю, сэр".

"Очень мудро... Теперь я хотел бы обратиться к иранским вопросам ..."

Мэтти Фернисс подробно изложил, какого рода информация ему потребуется в будущем от сотрудника станции на иранском театре военных действий. Он нарисовал картину, которая наполнила молодого и быстро продвигающегося Теренса Сноу мрачным отчаянием. Он требовал подробных записей и частых описаний иранских беженцев, которые успешно преодолели горы и речные ущелья, минуя патрули, и попали в северо-восточную Турцию. Ему не нужен был опиум, снящийся изгнанникам в Стамбуле, ему нужны были свежие, необработанные разведданные.

Они вместе спустились по лестнице. Мэтти сказал, что на следующее утро он планировал отправиться на поле битвы Первой мировой войны в Галлиполи. Он сказал, что его отец был там, стрелком, но никогда много не говорил об этом. И затем его голос загорелся, и он сказал, что после этого визита они пару дней будут бродить среди раскопанных руин Трои. Знал ли Теренс, что все лучшие образцы троянских украшений были выставлены в берлинском музее, а затем разграблены Советами в 1945 году? Нет, он этого не сделал.

"А потом, я думаю, мы вместе отправимся в Ван".

Боже мой. Три дня непрерывного обучения. Настроение Теренса упало. "Я буду наслаждаться этим, мистер Фернисс".

В муниципальной квартире проживали Лерой Уинстон Мэнверс, его жена и четверо детей. Дверь была сорвана с петель кувалдой, и ветер принес дождь с дорожки снаружи. Было три часа ночи, и собака потерпела неудачу.

Собака была довольно прилично выглядящим спаниелем, а проводником была довольно симпатичная девушка, немного грубоватая в своих темных брюках и облегающем темно-синем свитере. Парк не заметил ее. Отлично, пока собака все еще искала, собака поддерживала выброс адреналина для всех них. Но собака потерпела неудачу и спокойно сидела у ног хэндлера, а все остальные члены команды смотрели на Парка, потому что он был куратором, и решения были за ним. Не мог разговаривать в гостиной. У Лероя был диван, рядом с ним дети, завернутые в одеяла, и его жена, обнявшая колени в единственном другом мягком кресле. Парк был в коридоре, стоя над собакой, а команда столпилась вокруг него, все еще держась за рукоятки кирки и кувалды, которыми была выломана дверь, то, что они называли ключами. Довольно спокойный Лерой посмотрел на Парк. Жилет и трусы, волосы с дредами и самообладание, которое Вратарь мог бы лучше всего стереть рукояткой кирки.

Пэрриш был там, но вышел на дорожку. Лидер команды Эйприл сидел сбоку, оставляя тактику куратору.

Вратарь не поверил, что этого материала там не было.

Квартира находилась под круглосуточным наблюдением в течение целой недели. В квартире была произведена проверка всех перемещений и сделана фотосъемка. Каждое посещение толкателя регистрируется. За каждым движением Лероя следил. Каждая встреча в списке. Восемнадцать часов в день, черт возьми, Кипер проводил в том или ином фургоне наблюдения. Он мог бы отбить хвост собаке, потому что материал должен был быть там.

"Ты уверен}" Ядовито, когда он говорил с хэндлером, как будто это была ее вина.

"Не я, дорогуша, я не уверен", - сказал хэндлер. "И она не говорит, что там ничего нет, она просто говорит, что ничего не может найти. Это отличается от уверенности, что все чисто ".

Прямой поиск уже был выполнен. Лерой с семьей в главной спальне, пока осматривали гостиную, кухню и детские комнаты. Лерой с семьей в гостиной, пока осматривали ванную и главную спальню. Все кровати разобраны, ящики выдвинуты, шкафы открыты, все перерыто, но в этом не должно было быть необходимости, потому что собака должна была привести их к этому.

Что делать? Чтобы начать все сначала? Снова начать с входной двери?

Двое констеблей наблюдали за ним. У таможни были свои ордера на обыск и служебные предписания, которые означали, что они могли делать практически все, что угодно, кроме как засовывать ручку от метлы в зад Лерою, но они были вынуждены предоставить их констеблям. Высокомерные создания, они оба. Они были вооружены, команда Эйприл - нет. Констебли были там, чтобы проследить, чтобы не было нарушения общественного порядка, чтобы Эйприл не застрелили.

Он мог бы использовать это. Он мог бы отвести Пэрриша на кухню и сказать ему, что, по его скромному мнению, Лерой Уинстон Мэнверс просто случайно оказался чистым, и они все могли бы пойти домой спать. Дэвиду и в голову не приходило, что он должен делать что-либо подобное.

Вернувшись на Лейн, у них была фотографическая запись девяти известных мелких торговцев, посещавших "Мэнверс" в течение последних семи дней. Ни в коем случае место не было чистым...

"Разнесите это место на части", - сказал он.

Он показал им, как это делается. Опустился на четвереньки в холле, обе руки на ковер, и ковер срывает удерживающие кнопки. Удар ломиком между досками пола, и визг вытаскиваемых гвоздей, и доски раскалываются. Пэрриш, стоя в дверях, отвел взгляд, как будто рассматривал кассу требований о компенсации, если поиск ничего не даст. Плюс расовые домогательства и остальная часть книги, все идет по его сценарию. Но он не вмешался.

Звуки работ по сносу внутри квартиры. Один из членов команды наблюдал за Лероем каждое мгновение, наблюдал за его лицом, пытался прочитать опасения, пытался найти подсказку по его лицу относительно того, был ли поиск разминочным, а не просто поднятием досок.

Раздался крик, грубый возглас торжества, и Дугги Уильямс, кодовое имя Харлех, достал из-под кухонного пола изолированную коробку для пикника. Верх слетел. Там было по меньшей мере дюжина упаковок для холодной еды, и на дне были пакеты.

Кинолог сказал: "Это не ее вина, дорогуша, не обвиняй ее. Я всегда говорил тебе, что она не может справиться с замороженными продуктами ".

К тому времени, когда они закончили, и опечатали квартиру, и отвезли Лероя в переулок, и передали его жену и детей дежурному по ночному жилищному надзору муниципалитета, казалось, что возвращение домой не стоит того, чтобы парковаться. Последние две ночи она оставляла свободную кровать заправленной для него.

В любом случае не стоило идти домой, потому что он хотел встать пораньше и поговорить с Лероем Уинстоном Мэнверсом.

6

Билл Пэрриш всегда возвращался домой. В какое бы время он ни заканчивал, в какое бы время ему ни приходилось начинать все сначала, он шел домой, чтобы прижаться к своей жене, надеть чистую рубашку и приготовить завтрак.

Парк подсчитал, что он не мог пробыть в своем доме больше часа. Он бы сел на ранний поезд от Чаринг-Кросс до Кента, прошел пешком от станции до своего современного особняка, стоящего на двух этажах, пообнимался, сменил рубашку, побрился и позавтракал, а затем вернулся на станцию, чтобы быть в числе первых утренних пассажиров, отправляющихся обратно на Чаринг-Кросс.

Дэвид сменил рубашку в мужском туалете, и он побрился, он ушел без завтрака, и он не думал об Энн, и он не спал. Он откинулся на спинку стула, он не встал, когда вошел Пэрриш, от которого разило лосьоном после бритья. Секретарей не будет еще полчаса, и в течение следующих двух часов остальная часть Эйприл должна была вернуться на Дорожку. Пэрриша не беспокоило, что его Вратарь не поддержал его. У таможни и акцизов был свой корпоративный дух, и он не был основан на военной или полицейской дисциплине.

Он увидел, что в кофеварке мягко булькает кофе, и сполоснул свою собственную кружку, которая все еще стояла на подносе рядом с кофеваркой, покрытая тайдом, с брифинга перед тем, как они отправились арестовывать Лероя Уинстона Мэнверса.

"Был у Лероя, чтобы повидаться?"

"Нет".

"Что в других камерах?"

"Ничего, пусто".

"Лучше не позволять ему спать слишком долго".

Не стоило бы приходить раньше, если бы он не мог гарантировать, что Кипер будет сидеть, откинувшись на спинку стула за своим столом в апрельском офисе.

"Ты сказал ACIO, что он у нас в руках?"

"Конечно. Он нетерпелив".

"Результат - это то, что имеет значение?"

"Очень рад, Дэвид, результат имеет значение. У него за спиной ИТ-директор. У ИТ-директора есть CDIU, стоящий у него за плечом.

CDIU находится под давлением со стороны политика. Они хотят услышать, что скажет Лерой, и они хотят сделать это как можно скорее ".

"И я прикрыт?" Спросил вратарь.

"Как будто этого никогда не было".

Это пошло против воли Пэрриша. Для Пэрриша, 30 лет проработавшего в таможне и акцизных сборах, 26 лет в следственном отделе, было недопустимо, чтобы расследование имело приоритет из-за связей. Но он был частью системы, он был винтиком, он не спорил.

"Тогда нам лучше заняться этим".

Хранитель повел его вниз по лестнице, не воспользовался лифтом, потому что лифт был бы занят ранними пташками, идущими на работу. Все самые брезгливые придут пораньше - секретари и бухгалтеры, и те, кто работает в отделе налогообложения добавленной стоимости, и компьютерные фанаты. Не хотел их видеть. Спускаемся по лестнице в подвал нового здания на Феттер-Лейн.

Они подошли к укрепленной двери тюремного блока Лейна.

Парк нажал на звонок и отступил в сторону, пропуская Пэрриша вперед.

Короткая беседа. Пэрриш возьмет на себя заботу о заключенном.

Охранник мог бы пойти и взять чашку чая и несколько кусочков тоста в столовой, и выкурить сигарету, и поболтать там с девушками, и не торопиться самому. Охранник перевел взгляд с Пэрриша на Парка и, увидев выражение лица Парка, сказал, что он был бы очень рад выпить чашечку чая с тостами.

Парк зашел в камеру. Пэрриш прислонился к стене в коридоре и подумал, что его может стошнить приготовленным завтраком.

Дилер не так уж часто оказывался на ногах до полудня, и он совершил ошибку, заснув голым. Он осторожно поднялся с кровати в камере, когда Парк сорвал с него одеяло.

"Мой адвокат... " - сказал мужчина.

"Мы разберемся с ним следующим. Ты первый".

Коротким ударом левой рукой Парк попал Лерою Уинстону Мэнверсу в низ живота. Тело мужчины согнулось, и когда оно разогнулось, мужчина задыхался, колено Парка резко ударило в пах Лероя Уинстона Мэнверса. Мужчина рухнул, сгибаясь от боли и преодолевая ее. Парк поднял его вертикально за волосы. Один сильный рывок. А затем, очень спокойно ударил его. Снова и снова.

Все удары были нанесены по телу, по тем частям тела, которые было трудно повредить, за исключением яичек.

Удары пришлись по дряблому телу здоровяка. Когда он лежал на выложенном плиткой полу камеры, когда он хныкал, когда он думал, что его тело сломается от боли, тогда посыпались вопросы...

Сквозь боль во время бега Лерой Уинстон Мэнверс смог расслышать вопрос.

"Кто этот приятель?"

Он мог слышать вопрос, но прежде чем он смог сосредоточиться на нем, его снова подбросило вверх, он врезался в угол, согнулся, защищая пах.

"Ты снабдил Даррена Коула, как зовут приятеля, который тебя снабдил?"

И его глаза наполнились потоками слез, и он едва мог дышать, и он подумал, что если он не убьет этого ублюдка, то тот будет мертв, и он нанес размашистый хук вслепую правым кулаком, и огромный взрыв боли обрушился на него и расцвел в его кишках, и его голова ударилась об пол, и к нему снова пришел голос, тот же, что и раньше: "Приятель, который снабжает тебя, кто он?"

"Он Чарли..."

Парк отступил. Он вспотел. Он уставился на изуродованного человека на полу камеры.

"Я слушаю, Лерой".

Голос был произнесен шепотом, с хрипом. "Я знаю его как Чарли

... Чарли Персия. Это вещество из Ирана ... "

"Продолжай катиться, Лерой".

"Он из Лондона, Чарли Персия, но он едет за этим сам".

"И он иранец?"

"Но он живет здесь".

"Какого возраста?"

"Твой возраст... может быть, меньше... о Господи, чувак."

Прошла минута с тех пор, как в него попали. Еще один страх, рассеивающийся в сознании Лероя Уинстона Мэнверса. "Из-за тебя меня убьют".

"Все в порядке, Лерой. Здесь ты в полной безопасности. Чарли будет мертв задолго до того, как ты выберешься отсюда ".

"Не смей говорить, что я струсил".

Дилер подполз к койке у стены камеры, взобрался на нее и оказался спиной к Паркингу. Он больше ничего не сказал.

Охранник маячил у двери в коридор тюремного блока. Парк сказал ему, что заключенный устал и ему следует дать хорошенько выспаться.

Парк поднялся на лифте в офис Эйприл, рядом с ним сидел Пэрриш с побелевшим лицом, сжимая в кулаке блокнот.

Свет был включен. Девушки сидели за клавиатурами и отвечали на телефонные звонки, а Харлек, без пиджака, массировал плечи рыжеволосой, пока она работала.

"Теперь иди домой, Вратарь, просто иди домой". Сказал Пэрриш.

***

Форма шипящего пасдара была сложена в рюкзак Чарли.

Он ехал на автобусе из Тегерана в Казвин. Из Казвина, после долгого ожидания под платанами Сабз-и-Мейдан, он сел в другой автобус, направлявшийся в Решт на Каспийском море. Он сошел у реки недалеко от Манджила и добирался автостопом по трассе рядом с яростно текущей водой. У него не было страха. Его документы были хорошими, какими и должны были быть по той цене, которую он заплатил за них в Стамбуле.

Местный чиновник подвез его на заднем сиденье древнего автомобиля USA на пятнадцать мучительных миль, и он был благодарен за то, что смог провести два часа, в основном спя, в повозке, запряженной ослом.

Он добрался до деревни незадолго до полудня.

Каменные жилища, слишком немногочисленные, слишком незначительные, чтобы быть отмеченными на какой-либо карте региона, приютились у подножия холмов и вдоль реки. В среднем раз в десятилетие, когда наступала весна после особенно сильных снегопадов в горах, река разливалась и оставляла отложения суглинистой почвы на размытых полях. Равнина рядом с деревней была отличным местом для всех культур.

Из-за своей изолированности и из-за качества полей рядом с ней деревня была местом довольно поразительного процветания. Не было никаких внешних признаков этого богатства. Американские доллары и иранские риалы, которые скопил староста, он держал зарытыми. Это был его постоянный страх, что однажды деревня привлечет к себе внимание, что богатство его общины будет обнаружено и что стражники отвезут его в Казвин и предадут смерти во дворе Али Капу. Чарли так и не смог выведать у старосты, как тот планировал использовать наличные, ради которых рисковал жизнью.

Он ел со старостой, его сыновьями и братьями. Они зарезали и зажарили козла в его честь. Теперь он сидел на ковре, который покрывал земляной пол главной комнаты в доме старосты. Они были бы хорошими мусульманами-шиитами в деревне, они следовали бы учению Корана. Он искал ошибку в узоре, ошибку мастера-ткача. Даже на самом дорогом ковре всегда была ошибка. Только Бог мог создать то, что было совершенным. Для человеческого создания стремиться к совершенству, подражать Богу было ересью. Он не видел никакого изъяна... Он съел слишком много, он позволил жирному мясу козленка затуманить его разум. Вечером ему нужно будет быть на пределе своих возможностей. Тогда он будет вести переговоры со старостой.

Деревня была обречена на дневной сон. Солнце освещало жестяные крыши домов и выжигало переулки между ними. В комнате был угол, где ему сказали оставить свой рюкзак и где были разложены одеяла.

Он стоял в дверях дома старосты и смотрел на серо-коричневые воды текущей реки, на богатые поля, на мерцающий алый цвет маков в цвету.

Пакеты, изъятые из холодильника для пикника в муниципальной квартире Лероя Уинстона Мэнверса, были отправлены в судебно-медицинскую лабораторию Скотленд-Ярда в Ламбете для анализа. И вместе с пакетами отправилась инструкция ACIO о том, что абсолютный приоритет должен быть отдан первому, пусть и поверхностному, исследованию.

В Ламбете было всего 24 ученых, которые специализировались на исследованиях, связанных с наркотиками, и их отставание стремительно росло. Обвинение в хранении кокаина всего месяц назад было снято городским судьей после того, как на пяти предварительных слушаниях ему сказали, что судебно-медицинская экспертиза еще не получила результатов. Простой анализ теперь подлежал девятинедельной задержке. Итак, ACIO потребовал, чтобы все остальное было отброшено, это было делом лучших и сообразительнейших. Он мог бы делать это время от времени, да помогут ему небеса, если это вошло у него в привычку.

Когда он орал в телефонную трубку, когда он пытался взять кровь у мужчин и женщин, уже обескровленных досуха, было неизбежно, что ACIO спросит себя, все ли они, все ли они на Лейн, тратят свое чертово время.

Было ли правительство, парламент, власть действительно серьезными, когда они противостояли эпидемии наркотиков всего с 24 учеными? будь он проклят, если бы знал, серьезны ли они, будь он проклят, если бы его это волновало. Он достаточно долго проработал в таможне и акцизной службе, чтобы осознать абсурдность того, чтобы кипятиться из-за ресурсов. На прошлой неделе он предстал перед Государственным контролем, чтобы оправдаться за то, как он руководил группами по борьбе с наркотиками, а за неделю до этого ему пришлось защищать доклад в Совете по проверке и оценке персонала. Он разговаривал с Биллом Пэрришем. Он знал, что произошло в камере ранним утром, после того, как дверь за его куратором закрылась.

Типично для Пэрриша, что он пошел прямо в офис ACIO и поделился грязью, распределив груз по лестнице, так что, если дерьмо полетит, то это будет ACIO, а не дорогой старина Билл.

Когда он был один в своем офисе, когда он не плевался по поводу задержек в судебно-медицинской экспертизе, тщательного изучения со стороны Государственного аудита и придирчивых методов Совета по проверке и оценке персонала, ACIO мог понять, как работает система. Система была чертовски прогнившей. Система говорила, что если дочь министра кабинета приняла передозировку, потому что не знала, что героин был более чистого качества, чем она привыкла, то ее отвратительная смерть по вине самой себя имела приоритет над очень похожими смертями обычных и скромных людей. Для него было неожиданностью, что такие молодые люди, как Пак, вообще решили ввязаться или оставаться вовлеченными, и он поблагодарил Господа за то, что они это сделали.

Главному инспектору доставили предварительный отчет по реке с курьером как раз в тот момент, когда его секретарша приносила ему послеобеденный чай и булочку с маслом.

Он прочитал.

Первоначальное исследование показало, что вероятным источником 34 пакетов общим весом 2 кг и 742 грамма был Северный Иран. Внимание было привлечено к нанесенной по трафарету маркировке на каждом пластиковом пакете - маленькому символу кинжала. Этот символ наблюдался на других перевозках в течение последних шести лет. Качество героина в упаковках, на которых был нанесен символ кинжала с изогнутым лезвием, было неизменно высоким.

Он позвонил в офис Пэрриша этажом ниже.

"Не волнуйся, любимая... Просто предоставь его мне ".

Парк поднялся со своего стула. Входная дверь была уже открыта, Энн убирала ключ обратно в сумочку, ее голова была опущена, а его отец стоял у нее за спиной.

Он был весь надутый, грудь выпячена, спина прямая, как будто собирался на дежурство. Возможно, так оно и было, потому что на нем были темно-синие брюки, белая рубашка с черным галстуком и его старая куртка-анорак, в которую он всегда надевал, когда направлялся на станцию или когда только заканчивал работу. Его отец был крупным мужчиной, и Парк считал, что, поскольку он весь день просиживал либо в "Панде", либо в привокзальной столовой, у него было чутье на него. Поскольку его отец был полицейским, Дэвид занялся таможней и акцизами, что-то вроде кровожадности, и в детстве у него было отвращение, когда он слышал, как его отец жаловался на полицию.

Он провел их в гостиную и закрыл файл, который он читал.

Находясь в комнате, он мог ясно видеть лицо Энн. У нее были красные глаза. Его губы поджаты. Она не имела права приводить их брак в дом его родителей и плакать перед ними.

"Очень рад тебя видеть, папа... Мама, ну как она?... Я тут немного почитал, чтобы наверстать упущенное. Мы задержались в городе допоздна, и они отправили нас всех обратно с выходным днем ... "

"Здесь холодно..." Энн шагнула вперед, щелкнула обоими прутьями электрокамина.

Он оплатил счет за электричество. Последний счет был?148.74.

Он помнил это. Ему пришлось заплатить за электричество на той же неделе, что и за телефон, который стоил 74,98 евро, и за автосервис, который стоил 101,22 евро. У него был перерасход.

Он пристально посмотрел на своего отца. "Как я уже сказал, я кое-что читал, чтобы наверстать упущенное. Я пишу статью для ACIO. Чего я действительно хочу, так это завязать с героином и присоединиться к команде, которая употребляет кокаин. Этот документ предназначен для того, чтобы убедить ACIO отправить человека в Боготу ... "

Он задавался вопросом, знал ли его отец, где находится Богота.

"... Богота - столица Колумбии, папа. У нас есть офицер по связям с наркотиками в Каракасе, столице Венесуэлы... но я считаю, что Каракас находится слишком далеко от места действия.

Нам нужно гораздо больше точных разведданных на местах. Колумбия экспортирует 80% мирового кокаина. Я оцениваю героин как достигший пика, но I ocaine действительно растет. Я имею в виду, прошлогодние показатели по героину были примерно такими же, как и в предыдущем году, но цены на кокаин зашкаливали. В прошлом году через британскую систему могло пройти полмиллиарда фунтов стерлингов. Вы знаете, в Колумбии есть место под названием Медельин, где крупные торговцы людьми живут совершенно открыто. Мы должны попасть туда после них. Наличие DLO в Каракасе означает, что слишком большая часть нашей информации из вторых рук. Ты знаешь, папа, что в прошлом году Агентство по борьбе с наркотиками конфисковало во Флориде десять тонн кокаина? На улице это стоит пятьдесят миллионов долларов.

Вот где действие. Что ты думаешь, папа?"

"Что я думаю, так это то, что ты становишься самым большим занудой, которого я когда-либо встречал".

"Этого не требуется".

"И самый большой придурок".

" Тогда убирайся из моего дома".

"Я здесь по приглашению Энн и останусь, пока не закончу кое-какие разговоры". Лицо его отца покраснело, на шее и лбу вздулись крупные вены. "Это все, что ты делаешь, когда возвращаешься домой, - болтаешь о наркотиках?"

"Это имеет значение".

"Ты думаешь, Энн хоть на йоту волнуют наркотики?"

"Она ясно выразила свои чувства".

"В твоей жизни больше ничего нет, это становится навязчивой идеей".

"Что ты хочешь, чтобы я сделал, поболтал с чертовой геранью в чертовой теплице?"

"Присмотри за своей женой - попробуй это для разнообразия".

"Не читай мне лекций о том, как ухаживать за Энн".

"Если кто-то не попытается напасть на тебя, у тебя не будет брака, о котором нужно беспокоиться. Ты не заслуживаешь Энн ".

"Ты не в порядке".

"Не так уж и не в порядке, как то, как ты обращаешься со своей женой".

Он взорвался. "Кое-чему ты так и не научился, папа, но если ты не выполняешь работу с самоотдачей, то это вообще не стоит делать. В ID мы не просто следим по часам, мы на передовой.

Мы не просто раздаем парковочные талоны и проверяем лицензии на огнестрельное оружие, и записываем подробности о потерявшихся кошках людей - мы, блядь, на передовой.

Если мы все разойдемся по домам, когда прозвенит звонок, то очереди не останется, и вся эта грязь заплывет сюда. Понял меня? У тебя хватит ума понять это? Ты знаешь, что я сделал этим утром, когда ты поливал свои чертовы герани перед очередным второсортным рабочим днем, что я делал, пока она красила лицо перед тем, как войти в свой шикарный маленький офис, ты знаешь, что я сделал ...? Я выбил дерьмо из человека. Я бью Лероя Уинстона по каждому месту, где синяков не видно. Я пинал его, бил кулаками, пока не устал, черт возьми ... Пока он не назвал мне имя. Разве это не то, что вы, "старомодные копы", привыкли делать? Раздайте немного ремня, как в старые добрые времена. Я разбил Лероя Уинстона Мэнверса, потому что он торговец героином, и он починил толкушку, а толкушку продал дочери какого-то государственного фигового художника. Я выбил дерьмо из Лероя Уинстона Мэнверса, потому что ненавидел его. Я ненавидел его так же сильно, как хотел узнать имя его дистрибьютора... Вот что это с тобой делает, в эту гребаную грязь ты влезаешь, когда охотишься за дистрибьюторами. У тебя нет идеи, не так ли? Это нихуя не идея. Я мог бы отправиться в тюрьму на пять лет за то, что я сделал этим утром... Говорю тебе, мне понравилось бить черного ублюдка.

Мне нравилось бить его. Знаешь что? Он дал мне имя.

Он был такой мразью. Он свинья. Он зарабатывает больше денег за один месяц, наверное, чем я могу заработать за десять лет. Он крыса из канализации... Они не просят тебя делать это, не так ли, папа? Они не просят старомодного констебля быть оперативником, когда мы говорим о героине, не так ли, папа? "

"Как ты и сказал, Дэвид, не в порядке". Его отец встал.

Энн сказала: "Мне жаль, пап, что я спросила тебя".

"Я не могу от этого отказаться", - сказал Дэвид. "Ты можешь следовать за мной, если хочешь. Если ты не хочешь, тогда я продолжу один. Это справедливое предупреждение. Делай, что тебе нравится, я не собираюсь увольняться ".

"Ты хочешь пойти со мной, любимая?"

Дэвид увидел, как его жена покачала головой. Она что-то бормотала насчет того, чтобы приготовить что-нибудь на ужин, и вышла из комнаты, направляясь на кухню.

"Мы любим эту девушку, Дэвид, твою мать и меня. Мы любим ее так, как будто она наша".

"Я не держу на тебя зла за это, папа. Я рад этому. Но не настраивай ее против меня. Есть с чем бороться и без этого. Это война, в которой мы участвуем, ты видишь это, черт возьми, война ".

Но на лице его отца застыло изумление, страх, отвращение.

А потом он исчез.

Для них это была игра. Он думал, что в конце он получит то, что хотел, и они уступят. Он играл в эту игру.

Он даже поднялся с ковра и вышел из дома на грязную улицу, постоял в лунном свете и прислушался к лаю собак и отдаленному волчьему вою. Все это было частью игры, потому что они все устали и хотели поспать, тогда они отдали бы ему весь седьмой килограмм.

Они могли бы забрать деньги Чарли и спустить его в старый колодец или закопать в поле.

Эта мысль была в голове Чарли, но не самой главной. Он рассчитывал на их жадность. Он верил, что менталитет старосты, как у белки, спас его. Они хотели бы его вернуть.

Его защитой было то, что староста понятия не имел, что это была последняя партия Чарли.

Поздно вечером рука старосты протянулась и схватила Чарли за руку. Чарли решил, что староста устал или что он хочет к своей жене в постель. Сильная сухая рука поймала руку Чарли, удержала ее, пожала, скрепив сделку. Игра подходила к концу.

Наличные были в пачках по пятьдесят банкнот, скрепленных резинками. Чарли принес рюкзак и аккуратно положил десять свертков на ковер перед собой. Он сел, скрестив ноги.

Это было неловко для него, и его спина болела от растяжения неиспользуемых мышц. Когда ему пожали руку, он понял, что его безопасность гарантирована. Никогда особо не сомневался, но это была уверенность.

Чарли покинул деревню до рассвета. В его рюкзаке было семь килограммов чистого порошкообразного героина в запечатанных пластиковых пакетах, и на пакетах была печать происхождения наркотиков.

Он наблюдал, как они нанесли по трафарету на пластик символ изогнутого кинжала. Тем ранним утром не было повозки, чтобы перевезти его вдоль реки. Он вышел на грунтовую тропу.

Это была валюта, на которую можно было купить ему бронебойные снаряды. Он был в чертовски хорошем настроении и что-то насвистывал себе под нос, и он был один в горах своей родины.

Вратарь, беспокойный, раздраженный, расхаживающий по изношенному ковру в кабинете Эйприл. Он был настоящей занозой, и даже у Пэрриша не хватило духу сказать ему это в лицо, а Харлек, который был самым близким Парку другом, просто обругал его и промолчал.

Чарли Персия. В огромном безмолвном желудке компьютера не было записей о Чарли Персии. Ничего под этим названием и ничего похожего на него из десятков, сотен отчетов о подозрительных перемещениях с перекрестными ссылками, которые ежедневно поступали в систему СЕДРИКА.

По мнению вратаря, Лерой Уинстон Мэнверс признался в своей боли, рассказал все. Чарли Персия был именем, под которым торговал дистрибьютор. Он верил в это. В лице и задыхающихся признаниях Лероя Уинстона Мэнверса была доля правды. Из анализа криминалистов он знал, что пакеты, найденные в муниципальной квартире в Ноттинг-Хилле, были иранского происхождения. Он исходил из того, что Чарли Персия был иранцем, который привез в Лондон хороший, тяжелый материал. Он ждал телефонного звонка, чтобы перевести его вперед, теперь, когда на компьютере ничего не появилось. Ему нужна была передышка. Ему нужна была удача. И он метался, потому что на его телефонный звонок не ответили, и потому что он не знал, откуда еще может прийти перерыв.

Это была удача, которая заставила Парка снять форму в аэропорту Хитроу и попасть в удостоверение личности на дорожке. Он бы никогда не стал с этим спорить. Он заметил девушку, сходящую с "Варига" из Рио, и она выглядела как буксирный трос, и у нее был невнятный акцент из Восточного Лондона, и ее одежда была недостаточно хороша для обратного билета в Рио, и она была единственной пассажиркой, которую он остановил за все то утро с ночного рейса "интерконтиненталс". У нее был авиабилет и 1500 фунтов стерлингов за доставку килограмма кокаина, завернутого в гигиеническую салфетку между ног. Это был прорыв, который был замечен.

Удача была другой, удачей можно было только воспользоваться. Прошло полчаса между прохождением таможенного досмотра и прибытием следующего "джамбо", и он вышел в вестибюль, чтобы купить себе вечернюю газету, и увидел человека, ожидающего у барьера, чтобы встретить пассажира с прибывающего рейса. В Хитроу у них были полицейские фотографии всех осужденных торговцев наркотиками. Не все смотрели на них, но молодой Дэвид Парк взял за правило изучать их каждую неделю. Он узнал лицо, восемнадцатилетний месяцы на Айлворт Корт, а он мог отсутствовать всего несколько недель. Это была удача - узнать приятеля. Он сообщил местному удостоверяющему личность в аэропорту. За "встречающим" следили, за встречей наблюдали, пассажиру был брошен вызов и его попросили вернуться в таможенную зону ... Несколько граммов, превышающих килограмм, засунутых в полости пары туфель на платформе, и обратно в Айлворт-корт для "встречающего", и семь лет для курьера. Удача, но в отделе идентификации были те, кто сказал, что человек заслужил свою удачу, и его удачу заметили, заметили достаточно, чтобы его заявление о приеме в Следственный отдел было рассмотрено в ускоренном режиме.

Когда зазвонил телефон на его столе, Парк был в дальнем конце комнаты и взял за него плату. Боже, и ему нужна была передышка и удача, когда СЕДРИК обрушился на него.

Энн... Он будет на ужине? Он не знал...

Должна ли она готовить на двоих? Наверное, лучше не... Знал ли он, во сколько он будет дома? Не могла бы она освободить линию, он ждал звонка.

Он протопал по ковру. Ковер был в ужасном состоянии, как и жалюзи, которые неровно провисли на окнах, как и трещина на верхней стене за его столом, которая была там год и не ремонтировалась. Без удачи он собирался остаться под домашним арестом.

Телефонный звонок, когда он раздался, поверг его в уныние. Антитеррористическое отделение Скотланд-Ярда располагало наиболее полными данными об иранцах, проживающих в Лондоне. Старший инспектор сказал ему, что у них нет записей о каком-либо изгнаннике, который скрывался под именем Чарли Персия ... Извините, что не смог помочь.

Папка на его столе содержала единственный отпечатанный на машинке лист, который был предварительным отчетом судебно-медицинской экспертизы. На другом листе была его собственноручно написанная запись интервью с Лероем Уинстоном Мэнверсом. Он был уверен, что его человек взял имя Чарли. Он подумал, что этот человек, скорее всего, иранец.

Он написал "ТАНГО один" на внешней стороне папки.

"Танго" - так в ID называли намеченного подозреваемого.

На данный момент, будь он проклят, если знал, как он поместит лицо в папку Tango One.

***

Следователь работал допоздна. У него не было семьи, у него не было желания возвращаться в тесную однокомнатную квартирку, которая была его домом со времен его прошлой жизни.

Улицы Тегерана под его окном опустели. Новобранец из Манзарие Парк должен был вылететь утром, эта часть была простой, но организация деталей сборов, которые он должен был произвести по прибытии, и поддержка, которую он должен был получить на месте, все это требовало тщательности. В его намерения, конечно, входило, чтобы ни один "дымящийся пистолет" не остался позади. Он работал на дальней дистанции, а большие расстояния всегда создавали проблемы.

Когда он закончил с делом Джамиля Шабро, предателя и коллаборациониста, он переключил свое внимание на дело офицера британской разведки Долфина / Мэтью Фернисса в городе Ван.

У него на столе были все наблюдения, отмечающие продвижение Фернисса по Турции, точно так же, как они были у него во время путешествия по Персидскому заливу. Мужчина подошел к нему, как ягненок, в пределах досягаемости.

Как летит ворона, черная ворона, собирающая мусор, город Ван находился в шестидесяти милях от ближайшего пункта пересечения иранской территории.

Наблюдение за Ферниссом было сведено к минимуму.

За ним следили из аэропорта в отель, из отеля в аэропорт. Вдали от своего отеля, в перерыве между рейсами, у него не было хвоста. Для следователя это не имело значения, не в данный момент.

Он работал допоздна, потому что ранним утром ему предстояло вылететь в Тебриз, чтобы сложить последние кусочки мозаики, которой он гордился.

7

"Самое интересное в этом регионе, Теренс, то, что его никогда не касались европейские цивилизации. Вот то, что у вас есть, - это чистые остатки хеттов, урартийцев и армян ".

Что касается полицейского участка из Анкары, Ван был одним из самых забываемых городов, которые ему не повезло посетить. Его глаза слезились, и у него был усиливающийся катар из-за уличной пыли, поднятой движением. Для Теренса Сноу Ван был совершенно потрясающе заурядным.

"Все это валяется здесь, чтобы его подобрали. Возьмите лопату, копайте в нужном месте, и вы найдете артефакты старого Сардури, здешнего царя в девятом веке до нашей эры. Завораживающий... "

Главной заботой полицейского участка было то, как привлечь внимание такси, которое остановилось бы там, где они стояли, в сотне ярдов вниз по улице от отеля, где аккуратные туристы ждали своей очереди, и его второй заботой было то, как он собирался полностью отказаться от этой культурной экскурсии и вернуться в Анкару.

"Знаешь ли ты, Теренс, что в получасе езды отсюда есть наскальные рисунки, сделанные 15 000 лет назад?" Я дорожу такого рода знаниями. Я верю, что это дает человеку ощущение собственной смертности, что абсолютно здорово ".

"Да, сэр..."

Моральный дух офицера Станции был на исходе почти с тех пор, как их рейс из Анкары поднялся в воздух.

Они пролетели над огромной, унылой пустыней внутренних районов.

Не обращая внимания на историю, он подсчитал, что Ван был на четверть часа за пределами внешней границы цивилизации, древней или современной. В аэропорту нет машины, хотя она была забронирована из Анкары. В отеле Akdamar для них нет номеров, забронированных и подтвержденных по телефону. Правда, теперь у него была машина, и у него было два одиночных матча в Акдамаре, но они отняли пот, ярость и последнюю каплю его терпения. Когда он возвращался в Анкару, он ужинал в ресторане в стиле барокко, где они преклонили головы в свою первую ночь в городе.

Его тепло похвалил портье в Акдамаре, но он не указан ни в одном из путеводителей. Ни горячей воды, ни завтрака, ни туалетной бумаги. .. И эти люди думали, что они готовы вступить в Европейское экономическое сообщество.

Что действительно взбесило его, так это уверенность в том, что его начальник чувствовал себя совершенно непринужденно в этом богом забытом городке.

Он злился, просто находясь там. Он был расстроен своей неспособностью остановить такси. Он был неосторожен. Он принимал человека из Лондона, и тот не проверял его чеки. Он не видел человека, который следовал за ними от ступенек отеля и который теперь прислонился к стене позади них.

"Ты когда-нибудь покупал здесь реактивный самолет, Теренс? Это действительно просто превосходно. Вы можете изменить камни, сделать очень приятное ожерелье из местных материалов ".

Жена полицейского участка вполне могла бы выставить его из их квартиры, если бы он пришел к ней домой с мирным предложением Ван джета. Он улыбнулся. Ему не мог не нравиться Мэтти, всем на Службе нравился этот человек, но, Господи, стоило задаться вопросом, не был ли он просто немного слабоумным.

"Нет, сэр, я никогда этого не делал".

Они провели два дня, разговаривая с беженцами из Ирана. Дежурному по станции пришлось бы отдать должное Мэтти, что старый негодяй был таким небрежным, всегда таким легким в своих подходах, и он заставлял их есть с рук, пока доил их.

Участковый оценил, что беседа была для его пользы, что ему показали, чего от него ожидают в будущем. Начальник отдела говорил о том, что с этого момента он приезжал в Ван, или Хаккари, или Догубейезит, по крайней мере, раз в месяц, туда, где переправлялись беженцы. Полицейский на станции не очень хорошо обращался с беженцами. Честно говоря, они смущали его. Они были молоды, они все еще находились в шоке, они были измотаны походом через горы и долгими ночами страха перед иранскими и турецкими военными патрулями. Как бы чертовски неприятно это ни было, офицеру станции пришлось бы признать, что у турецких властей не было другого выбора, кроме как охранять свою границу и возвращать тех, кто пытался пересечь границу из Ирана. У них в стране обосновалось три четверти миллиона иранцев, уклонистов от призыва и сброда.

У них были проблемы с бандитизмом и торговлей героином от беженцев. Они имели полное право развернуть беженцев и отправить их туда, откуда они пришли. Хотя он был чертовски суров, когда подумал о молодых, измученных лицах, которые он видел за последние два дня...

"Это наш мальчик, Мэтти".

Такси свернуло к ним. Издалека, от входа в отель, донесся протестующий хор.

Мэтти, казалось, не слышала.

Они бежали быстро.

Участковый, черт возьми, чуть не раскроил себе голову о крышу такси, когда они летели по выбоинам. Они обогнули огромное внутреннее море озера Ван, лазурно-голубое, с паромом на нем, напоминающим почтовую открытку, и с грохотом покатили на север. Через Кальдиран и далее на дорогу Догубеезит, и покрытие хуже, и водитель не пытается уклониться. Дежурный по участку потирал лоб и увидел, что глаза Мэтти закрыты, как будто он дремлет. Он закурил сигарету.

Он думал, что понял, почему Мэтти Фернисс был начальником отдела и почему у него не было врагов в Сенчури. Они направлялись на встречу с полевым агентом, человеком изнутри, парнем, который чертовски рисковал, выходя наружу, а Мэтти закрыл глаза и начал храпеть. Дежурный по станции посчитал, что это был настоящий класс. Он суетился из-за такси, и Мэтти было наплевать, потому что он бы поверил, что полевой агент, выехавший из Ирана, не собирался возвращаться домой, когда его контакт опаздывал на четверть часа. Ему преподали урок о том, как понести наказание за то, что он дошел до конца и встретился с агентами, чьи шеи были на кону. Откинься назад и позволь этому случиться, и не беспокойся, если ты начнешь храпеть, молодец, Мэтти... Он остановился позади. Хвоста нет. Следовало сделать это раньше, следовало проверить, когда он все еще был возбужден из-за невозможности найти такси. Он мог видеть долгий путь назад по дороге, и дорога была свободна. После двух дней работы начальником отдела он мог бы составить туристическую брошюру об истории Вана. Он знал, что Ксенофонт повел свои десять тысяч в битву при Ване, что Александр был там, и Помпей, и монголы Тамерлана; что Ван не входил в Османскую империю, пока султан Селим Мрачный не совершил необходимую резню в 1514 году нашей эры. Он задавался вопросом, сможет ли он через 25 лет спать на заднем сиденье такси по дороге на инструктаж с полевым агентом и казаться таким же допотопным молодому сотруднику участка.

Когда Мэтти начал просыпаться, огляделся, сориентировался и извинился, пожав плечами, как будто спать было невежливо, тогда Сотрудник Станции придумал важную встречу в Анкаре на следующий день и спросил, можно ли ему успеть на утренний рейс. Нет проблем.

У него не хватило смелости прямо сказать Мэтти, что у его жены день рождения и что они устраивают в ее честь вечеринку в его квартире.

Они остановили такси перед входом в кафе. За домом была ремонтная площадка и сарай из ржавого рифленого железа. Двор был кладбищем для выведенных из строя транспортных средств, некоторые были разобраны, все несуществующие. Дежурный по станции увидел грузовик с иранскими регистрационными номерами.

Это было хорошее место для встречи. У любого иранского водителя, путешествующего на большие расстояния, могут быть причины остановиться на стоянке.

Он подумал, что агент, должно быть, старый друг Мэтти.

Дежурный по станции стоял в стороне и наблюдал за сияющим приветствием человека, который пожал руку Мэтти, а затем взял его за локоть. Участковый поступил на службу прямо из Кембриджа, о нем хорошо думали, и он был молод для должности в Анкаре, но к настоящему времени он думал, что ничего не знает... Он увидел, как полевой игрок взял за руку заведующего кафедрой и вцепился в нее, как будто рука Мэтти была талисманом безопасности.

Он увидел сдержанную привязанность в том, как Мэтти похлопал ладонью по костяшкам пальцев своего агента, близкий жест теплоты. Он не мог рассказать об этом своей жене, но Участковый полагал, что если он когда-нибудь сам столкнется с кризисом, то сможет быть уверен в поддержке Мэтти Фернисс. У него не было собственных агентов за линией фронта, он был аналитиком. У него были люди на месте, унаследованные, конечно, в Министерстве внутренних дел, армии, Джандарме и Министерстве иностранных дел, но это было в Анкаре, а не в тылу и в Иране. Мэтти обнял агента за плечи и повел его вокруг грузовика, подальше от глаз с дороги и механиков, которые работали в сарае со своими кислородно-ацетиленовыми резаками... Он ничего не знал... Он не знал бы о постоянном страхе серого тумана, который окутывает полевого агента, и он не знал бы о той силе, которую придавал полевому агенту его контролер.

Он не был включен. Его оставили на час, чтобы он надрал себе пятки.

Он сидел на старой перевернутой бочке из-под масла, когда Мэтти вернулась к нему.

"Вы получили все, что хотели, сэр?"

"Укрепил его хребет, сказал ему, что нам нужно. Обычная работа кнутом и пряником... Надеюсь, ваша завтрашняя встреча в Анкаре не затянется слишком надолго ".

"Не следует так думать, сэр".

"Не хочу, чтобы это мешало вашей вечеринке".

Мэтти уходила, и дежурный по станции увидел сухие следы ее улыбки.

Автобус мчался сквозь мили, пока дорога поднималась в сторону Зенджана. Сквозь запыленное окно Чарли мог видеть маленькие оазисы, окруженные тополями, и деревни из сырцового кирпича по обе стороны от трассы. Когда он ехал из Тебриза в Тегеран, была ночь, но сейчас ярко светило, и он мог видеть расстилающуюся даль.

Не было никакой тепловой дымки, высота дороги была слишком велика для туманов. Он смотрел на юг от дороги, он хотел увидеть руины, о которых, когда он был еще ребенком, мистер Фернисс впервые рассказал ему. Мавзолей султана Ольджайту-Ходжабанде в россыпи руин близ Солтаниех. Чарли, восьми лет, и встреча с другом своего отца на их вилле. У мистера Фернисса всегда были хорошие истории для мальчика. Мавзолей султана Ольджайту-Ходжабанде остался в памяти Чарли.

Человек, султан монголов, умер 550 лет назад, и он искал бессмертия, и местом его упокоения был памятник, который достигал 170 футов над землей.

Это было величайшей глупостью. На стене никогда не было бы фотографий Чарли Эшрака, поднятых. Ни одно из его высказываний никогда не красовалось на высоких знаменах. Когда он умер... всякий раз, когда... Чарли хотел могилу, как у его отца. Угол кладбища с номером, нацарапанным на мокрой цементной плите, и сорняками по краю. Он думал, что это сделало его самостоятельным человеком.

Когда они проезжали мимо, Мавзолей был виден из окон автобуса, и Чарли усердно вытер окно, хотя большая часть грязи была снаружи на тонированном стекле. Он увидел большую восьмиугольную форму здания и куполообразный купол. Он увидел коз, пасущихся у его основания.

Вид Мавзолея длился всего несколько секунд. Ни один другой пассажир в автобусе не потрудился взглянуть на это. Он думал, что ненавидит людей, которые строили мавзолеи в память о себе, и у которых были их фотографии с видом на общественные площади, и которые требовали, чтобы их высказывания были нацарапаны на транспарантах.

Ненависть была активна в его сердце, но не отражалась на его лице.

Он казался расслабленным, дремлющим. Он опирался на свой рюкзак на сиденье рядом с ним. Он не боялся, что рюкзак пасдара будут обыскивать на блокпосту. У него были правильные документы. Охранники были бы дружелюбны к пасдару, возвращающемуся в Тебриз, они не стали бы его обыскивать.

Он ненавидел людей, которые строили мавзолеи, и презирал их.

Он вспомнил, что сказал ему мистер Фернисс, когда ему было восемь лет.

"У человека, который боится смерти, дорогой мальчик, не хватает смелости жить".

В машине, везущей его из аэропорта в штаб Корпуса стражей в Тебризе, следователь слушал радио.

"пасдаран", работающий на скоростных катерах, обстрелял танкер под сингапурским флагом, следовавший в Кувейт, и вывел его из строя. Многие солдаты приняли мученическую смерть после того, как иракский враг в очередной раз сбросил горчичный газ на их окопы, и, конечно, Совет Безопасности Организации Объединенных Наций не осудил то, что было на руку Великому сатане.

Шпионы, принадлежащие сионистскому режиму Багдада, были арестованы в Тегеране. Контрреволюционеры моджахедин-эКхалк были захвачены на западных границах с 250 килограммами взрывчатки. Охранники Комитетов исламской революции провели учения в Захедане и продемонстрировали свою постоянно растущую готовность уничтожать преступников и контрабандистов.

Бомба взорвалась на базаре Сафария в Тегеране, сообщений о жертвах не поступало. Нападение с применением гранат и пулемета на штаб корпуса гвардии на площади Ресселат в Тегеране было отбито. Спикер Меджлиса говорил на военном совещании об успехе республиканской ракеты "земля-воздух" отечественного производства, сбившей вражеский МИГ-25 над Исфаханом. Тринадцать иностранных грузовых судов, осмотренных в море, и им разрешено продолжить...

Война была бесконечной. Он был на войне всю свою сознательную жизнь, десять лет проработал в С А В А К и десять лет в Министерстве информации и разведки. Все свое время в S A V A K, читая файлы, оценивая статистику оппозиции, он знал о неизбежности окончательного поражения, поэтому он наводил мосты, тайно готовился к передаче власти, избегал расстрельных команд, которые были судьбой большинства его коллег. Он перешел на другую сторону и теперь не мог предсказать, как будут развиваться события после этого следующего поражения.

Военное поражение казалось ему наиболее вероятным, но изменит ли это структуру власти в Тегеране, и если да, то как? Следователь мог читать между строк новостного бюллетеня.

Все больше упоминаний о сражениях, потерях, восстаниях, угрозах из-за пределов страны - все это должно было подготовить подавленный народ к еще большим жертвам. Про себя он задавался вопросом, сколько еще жертв люди, какими бы желанными они ни были, могли бы вынести... Было время, когда он верил в окончательную победу. Когда MKO продемонстрировали свою наивность и атаковали с применением силы, и были отброшены, как жуки под гвоздями, тогда он подумал, что победа близка. Но война продолжалась, и бомбы продолжали падать...

Он выбрал радикалов. Он сделал ставку на их успех над умеренными.

Человек из Манзариа Парк, который прилетел в Лондон тем утром, авиакомпанией IranAir, он укрепил бы позиции радикалов, и дело англичанина Фернисса, если бы это было успешно завершено, стало бы мускулом в их руках.

Въезжая в город Тебриз, водитель включил полицейский фонарь на крыше автомобиля и врубил сирену транспортного средства.

Они вышли на площадь перед штабом гвардейского корпуса. У ворот была усиленная охрана, даже инструктора, путешествующего на служебной машине, попросили предъявить удостоверение личности. В этом здании всегда была охрана, с тех пор как одна сучка бросила гранату в ворота и охрану. Для следователя был подготовлен кабинет, установлены прямые телефонные линии и установлена телексная связь с Тегераном. Он сразу же снова изучил порядок передвижения транспорта и вызвал людей, которые отправятся в путь, для их последнего инструктажа. Позже он проследит за приготовлениями на вилле.

"С вами все будет в порядке, сэр?"

"Конечно, со мной все будет в порядке, Теренс, и перестань нянчиться со мной. Я не буду пить воду, я буду есть только в ресторане, я отказываюсь от салатов, и да, спасибо, прежде чем ты спросишь, у меня достаточно туалетной бумаги. В целом, даже без тебя в качестве няни, опекуна или преданной ученицы, я буду в блаженстве. Я буду возиться на зубчатых стенах Ван Калеси. Я буду подниматься по каменным ступеням, на которых стояли ноги Сардура Второго. Я буду стоять в комнатах, которые были его домом за 750 лет до рождения Христа. Я не знаю, когда у меня снова будет такой шанс. Не сейчас, когда ты готов к невообразимым высотам, Теренс. Мне кажется, я здесь лишний.

Что ты скажешь?"

Участковый слабо улыбнулся и похлопал по внутреннему карману своего пиджака. "Я получу твой отчет, как только буду в офисе".

"Да. Это даст им пищу для размышлений. Для меня неиссякаемый источник удивления, как много может дать полевой игрок, если его направить в нужное русло. Я имею в виду, вы могли бы не предполагать, что управление ремонтным депо в Тебризе дает вам возможность наблюдать за многим, что важно для нас, и вы были бы неправы. Они будут довольны этим ".

Они были бы довольны тем, что у них было, потому что теперь они были нищими, ищущими крохи. Печально, но факт, что руководитель отдела, Иран, смог обогнуть Персидский залив и добраться до северо-восточной Турции и проинформировать трех своих оперативников, не беспокоясь о том, что он упустил возможность встретиться с другими оперативниками, работающими внутри. Иранский отдел имел доступ к отчетам только трех агентов на месте.

Конечно, это были не те вещи, которые он обсуждал бы с мастером Сноу, и молодой человек, скорее всего, пребывал в веселом неведении о скудости информации из Ирана.

Мэтти знала. Он знал, что Отдел по Ирану был чертовски близок к смерти.

Через восемь лет после Революции, через восемь лет после начала чисток Мэтти Фернисс была ничтожно мала на земле. Не может быть и речи, только не в стране мулл, о добровольцах, выстраивающихся в очередь, чтобы предложить свои услуги Секретной разведывательной службе Соединенного Королевства. Если рассуждать логически, ему довольно повезло, что у него остался один агент. Американцы никогда не рассказывали ему много о своих операциях внутри Ирана, и то, что они ему рассказали, он воспринял с долей скептицизма. Несмотря на все деньги, которые им пришлось потратить, которых у него самого не было, он сомневался, что у них было намного больше агентов, чем у него. Изнурительный террор, аресты, расстрельные команды привели к тому, что у него не хватало рук. У него осталось всего три агента... и за Чарли Эшрака. Благодарю Господа за Чарли Эшрака.

"Я встречу вас у вашего самолета, сэр".

"Это любезно с твоей стороны, Теренс. А теперь беги и подари своей прекрасной жене превосходный вечер, которого она заслуживает ".

Мэтти смотрела, как Участковый ускользает в свое такси.

Он думал, что Теренсу Сноу еще многому нужно научиться, но, по крайней мере, он был способен научиться этому. Больше, чем можно было бы сказать о the buffoons в Бахрейне... Его отчет исчез, груз свалился с его головы. Он напишет более полный отчет, когда вернется в Century. Он полночи не спал, сочиняя его и потягивая подслащенный йогурт попеременно с водой из бутылок, и содержание отчета ему понравилось. По опыту Мэтти, предварительный отчет был тем, который мог бы сделать бизнес.

Его более длинная статья распространялась удивительно быстро и возвращалась в файлы в течение 48 часов.

На стойке регистрации он заказал напрокат автомобиль.

В холле он представился группе туристов и непринужденно поболтал с ними, чтобы скоротать время до прибытия машины. Американцы, конечно. Такая выносливость в путешествиях, это всегда впечатляло его. Из Милуоки и Бойсе, Айдахо и Нэшвилла. Во второй половине дня они собирались на озеро Ван в надежде увидеть пеликана и фламинго, и они сказали Мэтти, что если им повезет, и если верить их туристической литературе, то они могут также увидеть больших камышевок, краснокнижников и гончаров. На него произвели сильное впечатление мощные полевые бинокли и объективы камер, и он скромно предположил, что было бы благоразумно не направлять эти приборы на что-либо военное. Утром они должны были отправиться на Арарат. Они рассказали Мэтти о своих ожиданиях, и он не стал их разубеждать. Казалось слишком вероятным, что они действительно наткнутся на Ноев ковчег. Такие очень приятные люди. Самая большая жалость в жизни Мэтти заключалась в том, что он так редко общался с такими, как они. И сразу стало жаль, что они отправятся захватывать гору Арарат первым делом утром и не смогут разделить с Мэтти славу Ван Калеси, крепости Сардур Второй.

Пребывая в хорошем настроении и хорошо думая о Теренсе, Мэтти Фернисс купила открытку, чтобы отправить домой.

Жена Джорджа была вне пределов слышимости, проявив удивительную храбрость, как они потом говорили, чистокровное поведение, пожимая руки и благодаря других скорбящих за то, что пришли.

Четверо сотрудников госсекретаря пришли на службу, продемонстрировали поддержку, и в целом явка была довольно впечатляющей.

Фотографов и репортеров не подпускали к крыльцу здания полиция и аварийный барьер. Джордж ушел, сопровождаемый министром внутренних дел.

"Ты отступаешь?"

"Безусловно, нет".

"Я уже ожидал результатов".

"Мы очень усердно работаем".

Государственный секретарь фыркнул. "Не было никаких обвинений".

"Будет, очень скоро".

"Она была просто ребенком, уничтоженным подонками..."

Министр внутренних дел подумал, что это типично для мужчины - затеять драку возле часовни, в которой только что был кремирован его единственный ребенок. Министр внутренних дел не сказал бы ему то, чего он заслуживал, не в этот момент. Никто не заставлял маленькую Люси принимать эту чертову дрянь, она была волонтером, на нее не давила пресса. Если бы этот напыщенный ублюдок тратил меньше времени на работу с избирателями, оттачивая свой имидж, если бы он проводил немного больше времени дома. Если бы та бедная страдающая мать не была так сильно зациклена на себе, они, конечно, не были бы здесь сейчас.

"Я могу сказать тебе, Джордж, что в дополнение к продавцу героина, который употребляла твоя дочь, мы теперь также задержали дилера, это следующий шаг в цепочке, и у нас есть начало линии к дистрибьютору. Дистрибьютор... "

"Ради всего святого, я знаю, что такое дистрибьютор".

"Нет, я скажу тебе, Джордж, кто такой дистрибьютор. Дистрибьютор ввозит в Соединенное Королевство героин стоимостью свыше полумиллиона фунтов стерлингов, по уличной стоимости.

Он опытный преступник, которому слишком многое можно потерять, чтобы совершать ошибки такого рода, которые позволяют нам схватить его в тот момент, когда вы щелкаете пальцами и призываете к действию. Ты со мной, Джордж?"

"Но ты собираешься добраться до него? Если ты не хочешь этого делать, сделай так, чтобы это произошло как простая обязанность, ты, клянусь Богом, обязательно сделаешь это, чего бы это ни стоило твоей огромной империи, как акт дружбы ".

"Это будет сделано".

"Я буду настаивать на этом".

Госсекретарь повернулся и прошествовал обратно к своей жене, казалось, ему не терпелось сейчас уйти. Министр внутренних дел тяжело дышал. Боже, и он был очень близок к тому, чтобы потерять самообладание. Он подумал, что если этот человек когда-нибудь станет премьер-министром, то он мог бы с таким же успехом упаковать черную машину и вернуться на свою ферму. Он думал, что возиться со свиньями было бы предпочтительнее, чем сидеть в кабинете с высокопоставленным госсекретарем по обороне. Он смотрел, как они уезжают, сидя в лимузине, их лица были освещены фотовспышками.

***

Границей был небольшой ручей глубиной по колено и шириной в длину тела, прорезающий овраг из сглаженных камней. Вода была ледяной, обжигала ноги, хлюпала в ботинках.

Пункт пересечения находился на вершине выступающей части территории Ирана к западу от деревни Лура Ширин. Каждый раз, когда он выбирал этот маршрут, он путешествовал в одиночку. Он был к северу от сектора, через который беженцы обычно пытались сбежать, с помощью курдских жителей деревни, которые привели бы их к границе, если бы деньги были подходящими. Ценой своей жизни Чарли Эшрак не доверял никому другому. Он слышал от общины изгнанников в Стамбуле много историй о пересечении границы. В кафе, в барах он разговаривал с теми, кто прошел через это, у кого гиды отобрали деньги, их нервы были измотаны патрулями с обеих сторон. Он знал, что Гвардейский корпус регулярно патрулировал иранскую сторону и был привержен охоте на тех, кого они ненавидели больше всего, на уклонистов. Он знал, что турецкие десантники были сосредоточены к западу от границы с приборами ночного видения и боевыми вертолетами. Он знал, что мальчик, убегающий от призыва, убегающий из окопов за пределами Басры, мог ускользнуть от патрулей Корпуса гвардии только для того, чтобы быть пойманным турками и переданным обратно. В первый раз, когда он пересекал границу, он выбрал маршрут, который был далеко от тропинок, используемых курдскими гидами.

Когда он перешел вброд ручей, он почувствовал легкую грусть. Он вспомнил влагу в глазах Маджида Назери и подумал о том, как тот полировал мотоцикл. Он подумал о девушке. Он знал, что не будет счастлив, пока не вернется.

Он двинулся вперед так быстро, как только осмелился. Это был крутой подъем по скале в фидерный овраг, рюкзак на спине был тяжелым. Его руки были холодными и скользкими, и он изо всех сил старался выбраться из русла ручья. Он хотел оказаться за линией хребта до того, как солнце взойдет у него за спиной, до того, как его силуэт появится на его спине.

***

Араки прилетел в Лондон на гигантском самолете авиакомпании IranAir. Во время полета и при высадке на берег на нем была синяя ливрея бортпроводника. Случайно он был известен одному из гвардейцев, который путешествовал по маршруту как маршал неба. Они молча признали друг друга и не дали повода обменяться приветствиями. Араки знал скаймаршала, одного из четырех пассажиров самолета, потому что они были вместе в парке Манзарие.

Он не хотел видеть скаймаршал после того, как экипаж покинул самолет, потому что работа охранников заключалась в том, чтобы все время оставаться со своим подопечным. Skymarshal будет спать на борту, в то время как Араки отправится с прибывающим и отбывающим экипажами в отель на западе Лондона, где для персонала IranAir было забронировано постоянное место.

Араки ехал в автобусе авиакомпании до отеля. В то время как многие из команды, за исключением капитана и второго помощника, собирались спать по двое, ему выделили отдельную комнату. Это был небольшой момент, но он должен был быть отмечен персоналом антитеррористического подразделения, которое следило за иранскими делами в британской столице. Ряд факторов привел к этой оплошности: поступили разведданные о передвижении подразделения действующей армии из Западного Белфаста; произошла утечка рабочей силы после установки зажигательных устройств в двух оксфордских Уличные универмаги от Фронта освобождения животных; охрана отряда, возможно, несколько ослабла, поскольку в течение одиннадцати месяцев в Соединенном Королевстве не было иранских террористических актов; и в довершение всего, были жертвы от свирепого гриппа, охватившего город. Позже последует расследование относительно того, как был упущен этот маленький момент, но это будет знакомое, хотя и кропотливое хлопанье дверью конюшни.

Материалы будут доставлены Араки; он изготовит бомбу, подложит ее в место убийства, а затем вернется в отель и покинет страну тем же путем, каким прибыл. Это были его опасения. Обеспечением взрывчатки и разведкой цели занимались бы другие, они не были его заботой.

Араки был преданным делу человеком. Он захватил с собой карту мира из бортового журнала самолета, а в кейсе у него был маленький компас. Поэтому, когда он преклонял колени в молитве, он мог быть уверен, что перед ним святыня черной Каабы в Мекке.

После молитвы, за своей запертой дверью, ожидая, когда с ним свяжутся, он прочитал стихи из Корана.

Он узнал широкий размах плеч и вьющиеся волосы, спадавшие на воротник старого льняного пиджака.

И голос можно было безошибочно узнать. Древние британцы почти всегда кричали, когда разговаривали с человеком, чей родной язык отличался от английского. Вся приемная была в курсе, что мистер Фернисс посещает еще одну крепость, передаст машину в полдень следующего дня, а затем выедет.

Чарли Эшраку, самому уставшему и грязному, было просто замечательно зайти в Акдамар в поисках горячей ванны и найти мистера Фернисса.

Он отступил. На брюках мистера Мэтью Фернисса были пятна грязи, как будто он стоял на коленях в земле, а его ботинки были заляпаны грязью. Он подождал, пока мистер Фернисс закончит за своим столом, повесил сумку с фотоаппаратом на плечо и направился к лестнице. Он думал, что знает, какая камера будет в сумке. Должно быть, это был старый Pentax, все ручное, который сфотографировал его на травяной лужайке за коттеджем. У его матери в Калифорнии была фотография ее сына, сделанная на лужайке в Бибери этой камерой. Он последовал за другом своего отца вверх по лестнице на первый этаж.

Когда мистер Фернисс остановился перед дверью, когда он шарил в кармане в поисках ключа от номера, Чарли заговорил.

"Здравствуйте, мистер Фернисс".

Он увидел, как мужчина повернулся. "Я доктор Оуэнс", - сказал он. Чарли увидел изумление и узнавание. "Боже милостивый..."

"Это настоящий сюрприз".

"Фантастика, дорогой мальчик. Довольно удивительно. Что, черт возьми, ты здесь делаешь?"

"Ищу ванну, мистер Фернисс".

"Вам невероятно повезет, если вы найдете немного горячей воды, но всегда пожалуйста, примите ванну".

"А вы, мистер Фернисс, что вы здесь делаете?"

Ему не следовало задавать этот вопрос. Вопрос был дерзким. Он увидел веселый огонек в глазах мистера Фернисса. Мистер Фернисс давным-давно сказал Чарли, что он может заставить старика почувствовать себя молодым.

"Переворачивая какие-то старые камни, что еще?"

Так естественно... дверь была открыта. Чарли обняли, как сына, и похлопали по спине, как будто он был большой собакой.

В комнате царил хаос. Единственным пятном порядка была заправленная кровать. Никто не привел в порядок одежду, чистую или грязную, и путеводители, и рукописные заметки, и рисунки разделов "Ван Калези" были разбросаны на туалетном столике и вокруг него.

"Крайняя форма освобождения, дорогой мальчик, мужчина, оставшийся один в отеле... Боже мой, Чарли, ты только сегодня ушел? Прости, что я продолжаю блуждать. Ты, должно быть, закончил. Могу я послать за чем-нибудь для тебя поесть и попить?

Тем временем, приготовь ванну. Чего бы тебе хотелось больше всего?"

После холодной ванны и тележки с едой Чарли отправился рассказывать мистеру Ферниссу все, что ему явно не терпелось услышать.

Чарли сначала рассказал ему о своем пересечении границы. Поездка на автобусе из Тебриза вдоль берегов озера Урмия в Резаи-йех. Двигаемся ночью, пешком, в холмы, а затем дальше в горы. Пересечение... Ускользая от патрулей турецкой армии, добираемся до главной дороги. Запрягаю в фургон.

И затем он рассказал о передвижениях подразделений между Тегераном и Тебризом. Он рассказал о встрече в автобусе с сержантом артиллерии, который жаловался, что в прифронтовом секторе Дезфул 105-мм гаубицы выпускали не более семи снарядов в день.

Он рассказал о мулле, за которым он следил, и о том, как базарные сплетни рассказали ему, что мулла высоко поднялся в радикальной фракции. Он рассказал об одном механике из инженерных войск, который сказал ему в кафе, что бронетанковый полк, дислоцированный в Сюзангерде, вот-вот будет законсервирован, потому что у каждого из 72 танков Chieftain британской постройки произошел механический сбой, и в подразделении не было запасных частей. Он рассказал о чувствах, которые были выражены ему по поводу моджахедин-и-Хальк и их операций в Иране из-за укрытия вражеской иракской армии. "... они мертвы. Они не могут существовать внутри страны. Они ничего не делают за пределами пограничных районов, поверьте мне. Внутри страны нет сопротивления. Сопротивление было подавлено ... "

Два с половиной часа Чарли говорил, и мистер Фернисс исписал каждый лист гостиничной почтовой бумаги, которая осталась в номере. Перерывов было немного. Когда они появились, они подтолкнули память Чарли, побудив его вспомнить дальше то, что он видел, что он слышал.

"Первый класс, дорогой мальчик..."

"Каковы ваши собственные действия сейчас, мистер Фернисс?"

"Трагично, но факт: бизнес обогнал отдых. Я оформил себе военный пропуск в армейскую зону Топраккале.

Весьма доволен этим. Это закрытая территория, но внутри периметра есть форт. Я собирался пойти сегодня днем, но с этим придется подождать до завтра. Всегда сначала работай, а?"

"Ты поэтому в Ване, чтобы посетить руины?"

Чарли улыбнулся, когда мистер Фернисс нахмурился. Затем ухмылка, как будто озорство было общим. Он верил, что мог видеть сияние счастья на лице пожилого человека.

"Ты воспользовался моей маленькой хлопушкой?"

"Я сделал это точно так, как мне велели инструкции".

"Скажи мне, Чарли".

"Мотоцикл, подъезжающий к борту, ударяющий его по крыше. Я увидела его лицо, прежде чем отодвинулась от него. Он не знал, что это было, но у него был страх. Он ничего не мог поделать, потому что его окружали грузовики. Он не мог остановиться, он не мог выбраться. Ему некуда было идти".

"Я никогда не забуду, каким прекрасным ребенком была твоя сестра".

"Когда я вернусь снова, внутрь, у меня должны быть бронебойные".

"Шаг за шагом, дорогой мальчик".

"Что еще, сэр?"

"Ну, просто вспомни, какой замечательной девушкой была Джульетта. Выкинь все остальное из головы. Ты сделал достаточно ".

"С помощью бронебойного оружия я могу убрать муллу, который приговорил ее, и я думаю, что я также могу добраться до следователя, который пытал ее. Я опознал их обоих ".

Он увидел, что мистер Фернисс смотрит в окно. Он думал, что понял, почему мистер Фернисс отвернулся. Вид из окна гостиничного номера был ничем иным, как множеством различных импровизированных крыш. Именно мистер Фернисс рассказал ему подробности казни его отца и повешения его сестры. И каждый раз мистер Фернисс отворачивал свое лицо.

"Но если бы у меня не было бронебойного, это было бы намного сложнее. На самом деле, я не знаю, как это можно было бы сделать ".

"Я думаю, было бы лучше, Чарли, если бы ты больше не приезжал в Бибери ... Так было бы более профессионально".

"Это будет проблемой, такого рода оружие?"

"Дорогой мальчик, я сказал тебе, куда идти. Ты можешь купить все, что угодно, если у тебя есть деньги. У тебя есть деньги?"

"Деньги - это не проблема, мистер Фернисс".

Пэрриш не был удивлен, обнаружив, что вратарь опередил его на полосе.

Он налил себе кофе из кофеварки.

"Ничего...?"

Парк покачал головой.

"... Что у нас есть?"

"Наблюдение за домом Мэнверса. Название и тип в портах, аэропортах... ничего не видно".

"Что-нибудь да покажет, так всегда бывает".

"Ну, пока этого не произошло".

"То, что я всегда говорю... Удача благоволит терпеливым".

"Это чертовски сложно", - огрызнулся Парк. "Не думаю, что я был создан для удачи".

Мэтти устала. Он плохо спал, потому что молодой человек, постеливший одеяло на полу, ворочался с боку на бок всю ночь, а затем ушел с первыми лучами солнца.

Он был в приподнятом настроении. Этот визит к военным руинам в Топраккале был кульминацией всего его путешествия. Но он опаздывал.

Это было неизбежно, учитывая очарование руин, и ему пришлось вернуть машину в Ван, собрать вещи, оплатить счет в отеле и успеть на рейс до Анкары.

Поскольку он был измотан, взволнован и спешил, он не заметил, что пикап "Додж" приближается к нему сзади.

Он не думал дважды о тракторе, вытаскивающем прицеп из загона для овец на обочине дороги перед ним. Он не планировал свой маршрут из Вана в Топраккале, просто следовал карте. Он не отреагировал должным образом... Наставники в Портсмуте были бы возмущены. Все эти часы учил его AOPR: осознанности, наблюдению, планированию, реакции. Если бы это был класс Мэтти и какой-нибудь юнец позволил себе вляпаться в ту заваруху в тренировочном центре, Мэтти поджарил бы его на глазах у всех остальных.

Прямой участок дороги - это все, что он видел. Дорога впереди пуста, если не считать трактора и его длинного прицепа, доверху нагруженного тюками с кормом. Позади него было пусто, и он не проверял, за исключением пикапа.

Мэтти должна была ехать в машине повышенной комфортности. Ему следовало нанять профессионального водителя. Он должен был видеть квартал впереди и квартал позади.

Трактор остановился.

И это должно было послужить сигналом тревоги для Мэтти.

Ему следовало съехать с трассы, рискнуть на мягкую грань. Ему следовало попробовать "поворот бутлегера", включить ручной тормоз и крутануть колесо, чтобы развернуть его.

Он был как агнец на заклание. Он мягко нажал на тормоз, остановив Fiat 127. Он вежливо нажал на клаксон, один раз.

Раздался сильный содрогающий грохот, когда пикап "Додж" врезался в багажник "Фиата". Мэтти отбросило назад, череп прижался к подголовнику. Он повернулся, сердце бешено колотилось, тошнотворный страх захлестнул его, чтобы оглянуться.

Мужчины, бегущие от пикапа к нему, по одному с каждой стороны, и мужчина, идущий на него спереди, бросающийся к машине. Он увидел пистолеты и автоматический пистолет.

Трое мужчин приближаются к нему, все вооружены. Его двигатель заглох, когда его протаранили.

Дверь рядом с ним резко распахнулась. Господи, и он даже не запер свою дверь...

Он громко крикнул по-английски: "У меня не так много денег, я дам тебе ..."

Его вытащили, бросили на дорожное покрытие, ботинок въехал ему в лицо, его запястья были прижаты к пояснице, и он почувствовал, как пластиковые стяжки резко врезались в его плоть. Его потащили к задней двери пикапа.

Мэтти поняла. Он был бы чертовым дураком, если бы не понял.

Его подняли и с силой швырнули в кузов грузовика.

Двери захлопнулись. Свет погас.

Сотрудник иммиграционной службы перевел взгляд с молодого человека, стоящего перед его столом, обратно на Проездной документ.

"Лицо без гражданства...?"

"Правительство Ирана не признает мой старый паспорт. Я надеюсь скоро получить британское гражданство и британский паспорт ".

Офицер иммиграционной службы скосил глаза на надпись.

"И ты...?"

"Чарльз Эшрак".

Линия взгляда с размеренной скоростью снова переместилась с проездного документа на молодого человека, который был одет в элегантный темно-синий блейзер с логотипом туристической компании над нагрудным карманом.

"Прости..."

"Я Чарльз Э..С..Х..Р..А..Кью".

Когда он быстро работал за столом, который был вне поля зрения человека, стоящего перед ним, сотрудник иммиграционной службы все еще мог сохранять вид непроницаемой скуки. Его пальцы перелистывали страницы книги с распечаткой записей. Это было четко в его уме. У него и остальной части его смены был брифинг, когда они пришли на дежурство ближе к вечеру. Очередь за мужчиной растянулась.

Это тоже было нормально, они все могли подождать. У него был иранец, у него был Чарльз / Чарли, родившийся 5 августа 1965 года, и у него был вызов на таможенное опознание. В списке подозреваемых значилось имя Чарли Персия, вероятно, прозвище, за которым следовало рекомендательное письмо

"o". "о" означало направление на таможню. Сотрудник иммиграционной службы нажал скрытую кнопку на крышке своего стола.

Надзиратель маячил у него за спиной. Сотрудник иммиграционной службы указал на проездной документ Чарльза Эшрака. Место рождения: Тегеран. Его палец скользнул к указательному списку подозреваемых, Чарли Персия, предположительно иранец. Дата рождения: начало, середина 1960-х.

"Не могли бы вы пройти сюда, сэр?" Спросил надзиратель, и его рука легко легла на рукав Чарли.

"Есть проблема?"

"Не следует так думать, сэр. Просто рутина. Сюда, пожалуйста, сэр."

8

"Мы посадили собаку на его сумку - она повисла на ней, как на мозговой кости".

Зал был переполнен.

Там были люди из иммиграционного контроля и из таможни в форме, и Парк стоял точно в центре.

Пэрриш и Харлек держались позади у двери. Парк внимательно слушал. Он задолго до этого понял, что первоначальный брифинг был самым важным, и он будет принимать решения своего куратора на основе этой первой информации.

"Сейчас мы заперли его в комнате. Он думает, что с его документацией что-то не так. Вот что я вам скажу, он не выглядит взволнованным, не так, как я был бы, если бы у меня в чемодане было такое количество, чтобы заставить собаку убрать свой свисток. Ладно, ваша собака в аэропорту будет время от времени хорошенько принюхиваться, так что они не такие, как вы могли бы сказать, пресыщенные, но, Господи, я ничего подобного не видел ".

Пэрриш все еще не пришел в себя после такого стиля поездки вниз по дорожке в Хитроу. Он все еще выглядел как человек, хватающийся за лонжерон в открытом море. Харлех был бледен из-за того, что сидел на пассажирском сиденье, где он не мог избежать поворота, обгона и высокой скорости; Позже Харлех расскажет остальным, что падение Кипера было худшим опытом в его жизни. Харлеч дежурил допоздна, Пэрриш убирал со своего стола и проверял ведомости овертаймов, а Кипер как раз тратил время, в третий раз за день начищая ботинки, когда раздался телефонный звонок из аэропорта.

"Мы забрали у него билет, и багажная бирка была скреплена.

Мы забрали сумку из трейлера и позволили собаке приблизиться.

Чертовски близко сбил хэндлера с ног ". Старший офицер в форме был начальником Парка в аэропорту. Ему не нравился парень, но он видел его качества, и он написал исчерпывающую рекомендацию для перевода в ID. "... Сумка - это рюкзак, билет из Стамбула. Послушай, собака многое тебе расскажет, когда начнет. Судя по тому, как эта собака пошла дальше, наш приятель несет чертовски тяжелый груз. Мы ничего не открывали, мы ни к чему не прикасались. Итак, это твой ребенок ".

Пэрриш ничего не говорил, все еще тряся головой, как будто пытался избавиться от дурного сна о том, как колпаки на колесах Эскорта касаются колпаков на колесах такси. Парк не смог бы вспомнить, когда он в последний раз был в таком восторге от контакта с подозреваемым. Он был оперативным сотрудником. Как сказал мужчина, его ребенок.

"Я бы позволил ему побегать". Он знал, что на пути в Хитроу были еще две машины, которых члены команды Эйприл вызвали из дома без извинений. "Как только у нас будет подкрепление".

Приподнятые брови Билла Пэрриша сказали ему о беспокойстве.

Обычной практикой было бы арестовать приятеля, и если приятеля нельзя было арестовать, то второй наиболее очевидной процедурой было бы открыть рюкзак, вытряхнуть содержимое и заменить настоящую вещь мусором.

Поднятые брови Пэрриша были для него предупреждением.

"Извини, Билл, но я говорю о том, чтобы позволить ему побегать".

В стиле Пэрриша было полагаться на талант молодых людей в опознании. Если он и испытывал глубокую неприязнь в офисе государственной службы, где он работал, то это была неприязнь к тем из его современников, старым отсталым, которые считали, что при принятии решений учитываются только возраст и опыт. Пэрриш поддержал свою молодежь, он подставил им головы, и он обливался кровью из-за этого. Он подошел к телефону. Он пролистал свой дневник. Он набрал домашний номер ACIO. Он был краток. Он не сказал ACIO, что собака взбесилась, когда столкнулась с рюкзаком, что они сидели на крупной добыче. Он сообщил, что в багаже подозреваемого предположительно были следы наркотиков. Он сказал, что мужчина иранского происхождения, путешествующий по документу лица без гражданства, выданному Великобританией, соответствующего возраста, теперь будет выступать за апрельскую команду Tango One. Он сказал, что Tango One будет выпущен из аэропорта, как только он убедится, что собралось достаточное количество персонала для эффективного наблюдения.

Пот у него на лбу, а не кровь... клянусь Христом, была бы кровь, если бы Вратарь допустил ошибку. Ничто в этом мире не удивляло его с тех пор, как коллеги-таможенники в Риме остановили архиепископа, который протестующе размахивал руками и тем самым вытащил три пакетика героина, которые были засунуты у него за пояс под сутаной. Его ничто не удивляло, даже то, что молодой человек должен пытаться пройти через Хитроу с тяжелым грузом вещей в рюкзаке. Большинство из них попробовали хитрый способ. Большинство из них использовали тщательно упакованные чехлы от Samsonite или шахматные фигуры, сделанные из затвердевшего кокаина, или они запихивали его себе в задницу, или они глотали его в целлофановых пакетах. Они бы попробовали что угодно, черт возьми. Пэрриша не удивило, что Tango One положил его в рюкзак, где он был бы найден даже при самом обычном поиске. И все же, что они остановили? Они остановили одного человека из ста, или одного из двухсот. Справедливый риск, шанс, которым стоит воспользоваться...

"Все в порядке, Дэвид. Ты можешь позволить ему побегать ... "

Он вывел Кипера в коридор, за пределы досягаемости мужчин в комнате.

Только Харлек услышал свирепый шепот Пака в машину. "Если ты облажаешься, Дэвид, я уйду, и ACIO, который поддерживал тебя, уйдет вместе со мной, и мы, черт возьми, будем держаться за твои ноги, чтобы убедиться, чертовски уверен, что ты пойдешь ко дну вместе с нами".

"Я слышу тебя, Билл".

"Слишком верно, тебе лучше меня выслушать".

Зазвонил телефон, и его передали Пэрришу, и он выслушал, а затем сказал Паку, что прибыли две другие машины Эйприл, они находятся у терминала 3 и ждут инструкций.

Они направились по коридору. Человек из иммиграционной службы, и Пэрриш, и Кипер, и Харлеч, и таможенник в форме догнали их с рюкзаком цвета хаки. Пэрриш мог бы поклясться, что видел пятна собачьей слюны на клапане рюкзака. Рюкзак был заляпан засохшей грязью. Они не открывали его. Такую сумку было гораздо сложнее распаковать и переупаковать, чем чемодан. На самом деле в этом не было необходимости, потому что собака сказала им, что они найдут. Они перешли с таможенной и акцизной территории на иммиграционную. Новый набор коридоров, еще один набор списков дежурных, прикрепленных к доскам объявлений.

В двери комнаты, где сидел Танго Один и откуда за ним наблюдали, было окно в одну сторону.

Вратарь подошел к нему вплотную, уперся в него носом, уставился сквозь стекло. Его дыхание слегка участилось. У него был брейк, и у него была удача, но он на самом деле не верил ни в то, ни в другое. Он посмотрел в окно на Чарли Персию. Чарльз Эшрак, теперь "Танго один". Он увидел хорошо сложенного молодого человека с густой шевелюрой темных волос и двухмесячной бородой, и он увидел, что мужчина спокойно сидел и стряхивал пепел со своей сигареты в фольговую пепельницу. Он увидел, что мужчина был спокоен. Он бы не стал заходить сам. Он жестом подозвал Харлеча к окну. Неправильно, что кто-то из них показывает свои лица. Он криво улыбнулся Пэрришу.

"Лучше нам держаться вместе, чем по отдельности, Билл".

Пэрриш был не в настроении подшучивать. Он протиснулся плечом мимо Харлеча, открыл дверь.

Парк стоял близко к двери. Он мог слышать все.

Что-то чрезвычайно обнадеживающее в компетентности старины Пэрриша, когда дело доходило до того, чтобы держать подозреваемого в покое.

"Я действительно сожалею о задержке, мистер Эшрак".

"В чем заключалась трудность?"

"Никаких реальных трудностей, кроме того, что вы случайно ударили дежурного, который был менее чем осведомлен о документации для лиц без гражданства".

"И это все?"

"Они меняют форму документации, и этот молодой человек вбил себе в голову, что изменения уже произошли ... Вы знаете, что это такое, поздно ночью, никто не может его поправить, пока они не позвонили мне ".

"Это заняло много времени".

"Мне очень жаль, если вам причинили неудобства... могу я узнать подробности, мистер Эшрак? Обо всем, что происходит на государственной службе, должен быть отчет. Имя...?"

"Чарльз Эшрак".

"Дата рождения и место рождения...?"

"5 августа 1965 года, Тегеран. Это есть в документе ".

"Неважно... Адрес в Великобритании ...?"

"Квартира 6, 24, Бофорт-стрит, SW3".

"Тоже очень хороший... Род занятий, мистер Эшрак?"

"Внештатный курьер для путешествий".

"Ты получаешь столько солнечного света, не так ли?"

"В основном в Восточном Средиземноморье, да".

"Мы вас ужасно задержали, вас встречали?"

"Нет, мои колеса на долговременной парковке".

"Господи, я бы не оставил там ничего приличного, надеюсь, все в порядке".

"Это всего лишь маленький джип "Сузуки"".

"Можем мы тебя подвезти?"

"Спасибо, но я поеду на автобусе. Я не тороплюсь".

"Что ж, это довольно хорошая ночь. Еще раз приношу свои извинения. Я полагаю, у тебя есть какой-нибудь багаж?"

"Просто рюкзак".

"Тогда давайте вернемся к возврату багажа, мистер Эшрак".

Харлек и Парк нырнули в пустой офис.

Через дверь он увидел, как Пэрриш выводит Танго-Один в коридор. Он сказал Харлечу, ради всего Святого, не показывать себя, а проследить, как чамми садится в автобус, а затем подождать, пока его заберет "Коринтиан" на автобусной остановке. Затем он побежал, чтобы добраться до машины сопровождения на таможенной стоянке.

Хранитель нашел остальных, приказал Коринтиану забрать Харлеча, а затем присоединиться к Стейтсмену у ворот стоянки длительного пребывания, одной в ста ярдах к западу, а другой в ста ярдах к востоку. "Цель на джипе "Сузуки", сопровождение вратаря не отстает. Ничего не принимай как должное. Он говорит, что живет на Бофорт-стрит в Челси, но на этот раз он такой чертовски крутой, что, возможно, просто мечтает о своих шансах в Виндзорском замке.

Как только линия полета установлена, применяются обычные процедуры."

Затем он проехал под туннелем, чтобы добраться до долговременной парковки, чтобы дать себе время найти Suzuki перед своим Tango.

Его и раньше задерживали в иммиграционной службе, но никогда так надолго.

Для него это не было неожиданностью. Сотрудники иммиграционной службы всегда внимательно изучали документы лиц без гражданства. В Британии он узнал, что иностранцам всегда нелегко в аэропорту, что почти является частью иммиграционной политики.

Что было сюрпризом, так это вежливость старшего по званию, который прояснил этот вопрос. Этот человек был одним из тысячи, и, судя по его виду, не совсем здоровым человеком. Долго бы не продлился, это было несомненно. Он посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что "Форд" темного цвета, возможно, новый "Эскорт", ехал сразу за ним.

Он прожил в Лондоне четыре года, но никогда не чувствовал себя здесь как дома. Он не думал, что кто-либо из изгнанников, которые первыми приехали в Лондон, думал бы о городе как о чем-то ином, кроме как о временном убежище. Но это фактически поглотило их всех. Они все равно мечтали бы вернуться домой.

Они мечтали, но Чарли собирался уходить, и он понял, что это было его последнее путешествие обратно из аэропорта. "Ты получаешь столько солнечного света, не так ли?" О да, он получил бы все солнечные лучи. Он съехал с автострады и направлялся мимо старого здания Лукозаде. Температура 5. Он посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что за ним следует "Воксхолл", почти наверняка "Воксхолл".

В его вождении не было напряжения. Он был под контролем, непринужденно. Ему и в голову не приходило, что его могут арестовать в Хитроу. Он был Чарльзом Эшраком, лицом без гражданства, но ему недолго предстояло оставаться без гражданства... Чарли Эшрак вырубил двух охранников из пистолета. Он сразил палача Тебриза наповал. Он был другом мистера Мэтью Фернисса. Он возвращался домой с еще двумя делами, с которыми нужно было разобраться. И тогда ... тогда он был бы Чарльзом Эшраком, гражданином Ирана. Вероятно, он больше не друг мистера Фернисса, и уж точно больше не очень близкий друг мисс Фернисс. Он подумал о Ла'Айе, похлопал по рюкзаку и произвел безумный подсчет того, на что можно было бы купить семь килограммов первоклассного героина в парфюмерии и мыле. После небольшого вопроса с бронебойными снарядами, конечно. Он был на Кингз-Роуд. Он посмотрел в зеркало, переключая передачи, когда его нога ослабила нажим на тормоз. Позади него был Маэстро.

Если бы он быстро принял душ, то успел бы добраться до паба до закрытия. Чарли Эшрак получил бы отличный прием перед "последними распоряжениями". Он рассказывал интересные истории о глупых туристах, теряющих паспорта или трусики на турецких курортах, и его встречали с добрым смехом и радушным приемом.

Он припарковался.

Он не смотрел на машину на другой стороне дороги. Он не видел, как пара сошлась в клинче. Он не слышал, как Аманда, кодовое имя Токен и единственная женщина в команде Эйприл, ругалась, что кодовое имя Коринтиан, которая в этом году не смогла пройти восьмую милю Лондонского марафона, смогла уберечь его окровавленную руку от ее блузки. И он не слышал, как Токен сделал жестокое предупреждение, когда Коринтиан прошептал, что это была просто игра во имя благого дела.

Чарли тащил свой рюкзак вверх по лестнице в свою квартиру. Он бросил на пол, по уличным подсчетам, героина более чем на миллион фунтов стерлингов.

Он подошел к окну и выглянул на улицу внизу. Девушка вышла из машины напротив, яростно хлопнула дверью, а затем села на заднее сиденье. Чарли улыбнулся про себя. Он думал, что Ла'Айе понравилась бы Королевская дорога, и он не предполагал, что она когда-нибудь ее увидит.

Он побежал в душ.

Мэтти был крепко связан.

Он потерял чувствительность ниже лодыжек, и боль резала запястья.

Теперь он был очень бдителен. Всплывали старые тренировки, вещи, которым его учили десять лет назад и двадцать лет назад.

Ради всего святого, он даже читал лекцию об этом там, в форте Портсмута. Он не раз был студентом на курсах побега и уклонения, и он был инструктором.

Он все это знал. Он лежал на жестком и причиняющем боль стальном ребристом полу пикапа. Его похитители вставили ему в рот кляп из толстой кожи и закрепили ремешки на концах кляпа за его шеей.

Тренировка подсказала ему, что оптимальный момент для побега - это сам момент захвата. Это то, что он сказал своим ученикам. Верно, он искал оптимальный момент, смотрел на него с самого начала, прямо в дуло автоматического пистолета. Оптимальным моментом было также время максимальной опасности - об этом он также говорил своим ученикам. Время подъема было временем, когда группа захвата была наиболее напряженной, наиболее иррациональной. Он посмотрел на дуло автоматического пистолета и получил удар ногой в голову.

Из его уха текла кровь, теперь она запеклась. Он рассудил, что его кровоточащее ухо было бы отстрелено вместе с половиной головы, если бы он боролся на обочине. Он был стариком, а их было четверо, и ни один из них не выглядел и вполовину его моложе.

Двое из них были с ним в задней части, и на обоих теперь были хлопчатобумажные капюшоны с прорезями для глаз, и оба держали пистолеты направленными на него, и ни один из них не произнес ни слова.

Он знал, что сначала грузовик проехал несколько миль, а затем двигатель был остановлен на то, что могло быть тремя часами. Он знал, что, когда они остановились, они были в гараже или сарае на ферме, потому что он слышал, как закрывались двери, и он слышал эхо, когда двигатель был выключен, а затем перезапущен, что говорило ему о том, что автомобиль находился в ограниченном пространстве. Он лежал один. Боль приходила и уходила и достигала точки за точкой, которую он считал невыносимой. Он сопоставил боль с беспокойством. Он работал над восстановлением кровообращения в руках и ногах, снова и снова повторяя себе, что еще представится возможность сбежать.

Двери грузовика открылись, его путы были осмотрены при свете факела, а затем открылись внешние двери, и грузовик снова отправился в долгий путь по этим ужасным кровавым дорогам. Частью его тренировки было запоминать все возможное о своем путешествии после поимки, основные вещи, которые. Достаточно легко в Нью-Форесте или на задних террасных улицах Портсмута, но чертовски тяжело после шока от захвата, после удара ногой по голове и когда два пистолета были в паре футов от его уха. Еженедельная игра в сквош не привела 52-летнего мужчину в идеальную форму для похищения, но он понял, что они проехали приличное расстояние.

Сначала он осознал, что скорость грузовика замедлилась, и он мог слышать двигатели других автомобилей вокруг себя.

Он услышал голоса, говорили по-турецки, а затем грузовик набрал скорость. Он думал, что они вернулись на приличное дорожное покрытие. Грузовик резко остановился, Мэтти скользнул вперед, врезался в переборку и поцарапал голову.

Он услышал, как водитель крикнул: "Асалам Алейкум".

Он услышал голос снаружи: "Алейкум Асалаам".

Грузовик набирал скорость. Эти слова крутились у него в голове.

"Да пребудет с тобой мир".

"Да пребудет с тобой мир".

Мэтти жила в Иране в качестве офицера военной связи, а он жил там в качестве офицера резидентуры. Вторая натура Мэтти - распознавать приветствие и реакцию.

Он осел на пол грузовика. Он был в Иране, вне досягаемости помощи.

С таможенного поста телефонный звонок был направлен через офис, который был предоставлен в распоряжение следователя в Тебризе. Сообщение было кратким. Следователю сообщили, что пикап "Додж" только что пересек границу и начал 150-мильное путешествие в Тебриз.

В его прежней жизни новости были бы достаточным поводом, чтобы открыть бутылку французского шампанского ... Многого, чего не хватало в прежней жизни. Следователь вместо этого, в свою очередь, позвонил в тегеранский офис муллы, который был его защитником, человеку, который санкционировал похищение. Не имея возможности отпраздновать это шампанским, следователь свернулся калачиком на своей раскладушке, пытаясь улучить несколько часов сна.

Нет, доктор Оуэнс не выписался, и это привело в замешательство администрацию, потому что им обещали, что он уезжает, и у них был клиент на комнату, и она все еще была занята вещами доктора Оуэнса.

Нет, доктор Оуэнс не вернул свою машину, а портье в холле дважды звонил из компании по прокату.

Из аэропорта, после того как рейс с Фурниссом прибыл без мистера Фернисса, сотруднику станции потребовался целый час, чтобы дозвониться по телефону-автомату из Анкары в Ван. Ему потребовался еще час, чтобы дозвониться до воздушного атташе посольства.

Нет, конечно, он подтвердил, что в ту ночь рейсов в Ван не было.

Нет, во имя всего святого, это не было тривиальным делом. Он хотел легкий самолет, и он хотел, чтобы воздушный атташе пилотировал его как можно скорее, примерно час назад.

"Я уже наполовину был в постели, Теренс. Это на уровне?"

"К сожалению, да... все на одном уровне".

Это был ужасный полет на легкой "Сессне" через огромное пространство необработанной сельской местности, продуваемой штормовыми ветрами. Дежурный по станции и в лучшие времена был плохим авиапутешественником, но сейчас он вообще не заметил рыскания самолета. Воздушный атташе не разговаривал с ним, у него были заняты руки. Он понял намек по озабоченному выражению лица молодого человека, пристегнутого ремнями рядом с ним.

Когда они приземлились, Офицер станции попросил воздушного атташе отправиться прямо в Акдамар, чтобы убедиться, что комната на имя доктора Оуэнса оставалась опечатанной.

Он пошел в местные отделения джандармы. Он сказал, что он из британского посольства. Он знал регистрационный номер взятого напрокат "фиата". Было ближе к рассвету, когда поступило сообщение: обнаружена брошенная машина, признаки несчастного случая.

Его доставили на место происшествия. Он сказал, что доктор Оуэнс, водитель поврежденной машины, был выдающимся археологом и гостем посла. Он пытался свести к минимуму беспокойство, которое привело его ночью через всю страну, и плохо справился с этим. Фары джипа высветили задние отражатели "Фиата". Казалось, что машина была на грани, потеряла равновесие, оба правых колеса погрузились в мягкую грязь. Они дали ему фонарик и позволили провести собственное обследование.

Для них это было мелочью. Ничего особенного, смерть на дорогах, не в восточной Турции, и это была не смерть, это был просто пропавший человек. Действительно, внутри машины не было ничего, что указывало бы на то, что мистер Фернисс был ранен, ни пятен крови, которые он мог видеть, ни разбитого стекла. Но снаружи он увидел следы заноса "Фиата" на асфальте, и он увидел грязный след поперек того, что могло бы быть дорогой "Фиата". Он увидел разбитые щитки стоп-сигналов и указателей и продавленный бампер. Довольно просто... Транспортное средство, выезжающее с открытого поля впереди - широкие гусеницы, вероятно, трактор или сельскохозяйственный грузовик - транспортное средство, врезающееся сзади ... и голова стола без сопровождения между ними.

Офицер джандармы сказал: "Возможно, у него было сотрясение мозга, что он сбился с дороги ..."

Никаких шансов.

"... Другого объяснения нет".

Офицер отвез его в Акдамар.

Он опустошил комнату. Повсюду одежда, книги и бумаги тоже, и множество страниц с нацарапанными заметками, конечно, не на английском, должно быть, какой-то код. Он внимательно осмотрел беспорядок и решил, что все было так, как оставил мистер Фернисс, что его не обыскивали. Он упаковал все в чемодан мистера Фернисса.

Дежурный по станции оплатил счет доктора Оуэнса. Он разбудил воздушного атташе, который крепко спал в неосвещенном углу вестибюля.

"Разобрался с твоей маленькой проблемой, Теренс? Трусики совсем раскрутились, да?"

"Нет, боюсь, все новости плохие".

"Я могу что-нибудь сделать?"

"Просто отвези нас домой. Без шуток. Никаких издевательств. Никаких смешных лиц.

Просто вообще ничего не говори. Пожалуйста."

Стоя на ступеньках отеля, в очередной раз ожидая такси, Участковый почувствовал щемящую тревогу. Как бы то ни было, Мэтти Фернисс не ушла гулять по восточной Турции, залечивая сотрясение мозга. Он думал, как бы все было, если бы он тоже был там? Был бы он сейчас жив?

Где бы он был? Что бы ни случилось, он был бы распят, он знал это, за то, что оставил Начальника отдела в покое. Вероятно, совсем закончился.

Они взлетели, а за их спинами поднимался рассвет.

Промозглое дождливое утро раннего лета в Лондоне. Движение на мостах через Темзу было забито машинами. Пассажиры под высокими окнами Сенчури-хауса муравьиными колоннами толпились вдоль тротуаров.

Первое сообщение от полицейского участка в Анкаре было расшифровано, затем передано с пометкой "СРОЧНО" на стол ночного дежурного. Ночной дежурный офицер был готов к выходным и наслаждался своей последней чашкой кофе, когда до него дошло сообщение. Он подписался на это, он прочитал это и пролил кофе на утренние газеты. Была процедура катастрофы. Позвони в личный кабинет генерального директора. Прокуратура предупредила бы генерального директора, где бы он ни находился. Затем ночной дежурный офицер звонил генеральному директору по зашифрованной линии.

Ночной дежурный офицер зачитал сообщение ясным и твердым голосом. Это был обман. В горле у него пересохло, пальцы барабанили по столу. Он знал Мэтти, все в "Сенчури" знали Мэтти Фернисс. Он прислушался к тишине на другом конце искаженного соединения.

"Вы получили это, сэр?"

Отрывистый голос. "Да, я это сделал".

"Что я могу сделать, сэр?"

Более продолжительное молчание. Что кто-нибудь мог сделать? И какого черта старина Мэтти, заведующий отделом, делал в Турции? Последний раз, когда он слышал о нем, он был в Бахрейне, и Бог знает, что он там делал. Не место ночного дежурного офицера задавать вопросы

... У ночного дежурного офицера были причины хорошо думать о Мэтти Фернисс. У его сына были довольно серьезные проблемы с зубами, однажды он подошел к нему за обедом в столовой, и Мэтти записал это, а неделю спустя он узнал имя специалиста на Уимпол-стрит, и специалист решил проблему в течение следующих девяти месяцев, и счета были неплохими. Жена ночного дежурного офицера всегда хорошо отзывалась о мистере Ферниссе, и когда в то утро Ночной дежурный офицер ушел домой, он не смог бы сказать ей, что Мэтти Фернисс объявлена пропавшей, причем в стране, в которой ему нечего делать.

Голос потряс его.

"Все руководители отделов Западной Азии и DDG в моем офисе на девятой - сообщите на Даунинг-стрит, что я буду там через полчаса. Я потребую, чтобы мне показали P M. "

В телефоне щелкнуло, он отключился.

Грузовик замедлил ход, и вокруг него послышались звуки городского транспортного потока. Он думал, что они были недалеко от коммерческого района. Он слышал крики разносчиков, и всякий раз, когда грузовик останавливался, он чувствовал запах уличных лотков с едой. Они ехали по скоростной дороге в течение двух или более часов, которая могла быть только дорогой в Тегеран от границы. Если они сейчас были в городе, значит, они достигли Тебриза. Прошла целая жизнь с тех пор, как он был в Тебризе. Это было неправильно ... Целую жизнь назад меня поймали в ловушку и похитили по дороге из Топраккале. Это было больше, чем целую жизнь назад.

За те часы, что он пролежал в грузовике, с ним не было сказано ни слова. Его голова, куда его ударили, больше не болела. Его кляп постоянно причинял боль. У него пересохло во рту. Его ноги были мертвы, ниже связывания.

Грузовик остановился, дернулся вперед, а затем вильнул вправо, набирая обороты на низких передачах, снова остановился. Двигатель был заглушен. Он все слышал. Щелчок двери, скрип водительского сиденья, когда водитель покидал его, а затем оно захлопнулось. То же самое со стороны пассажира. Он услышал негромкий разговор рядом с кабиной водителя, но слишком тихий, чтобы он мог разобрать, о чем шла речь. Он увидел, как его похитители в кузове грузовика движутся к нему. Он не дрогнул. Он не боялся, пока нет. Их руки потянулись к его лицу. Он чувствовал запах их дыхания сквозь маски, которые они носили. Он не пытался увильнуть от них, потому что думал, что это привело бы к избиению. Они повязали ему на глаза полоску ткани.

Мэтти вытащили из грузовика. Он почувствовал теплый ветер на своих щеках. Путы на его лодыжках были развязаны. Кровь пульсировала у основания его голеней и снова стекала вниз, к ступням. Руки удержали его в вертикальном положении. Он не смог бы дойти сам, и его наполовину несли, наполовину волокли вверх по нескольким ступенькам, а затем втолкнули в дверной проем. Они поднялись на целый лестничный пролет, пересекли небольшую площадку, и тут открылась дверь. С его глаз убрали полоску ткани.

Он стоял в центре комнаты

Кляп был извлечен у него изо рта. Ремень был снят с его запястий.

Дверь за ним закрылась. Он услышал, как поворачивается ключ.

Он огляделся вокруг.

Окно было зарешечено изнутри, стекла в нем не было, а пространство за решеткой было забито фанерой.

Там была железная кровать, похожая на те, которыми пользовались младшие мальчики в общежитиях его старой школы. В одном углу был туалет со сливом, а рядом с ним стол, на котором стоял простой керамический кувшин для воды и стальная миска. В комнате не было другой мебели. Он повернулся. Дверь была из тяжелого дерева, на уровне глаз было отверстие для наблюдения. Стены были недавно побелены поверх штукатурки. Пол был выложен плиткой.

Если бы он планировал камеру для такого заключенного, как он сам, он бы создал очень похожую комнату. Похищение, отсутствие какой-либо формы связи, сотовый, все это было во многом так, как он планировал бы это сам.

Мэтти Фернисс, начальник отдела в Century, долгое время работавший офицером Службы, был профессионалом, и он мог признать профессионализм своих похитителей.

Он сел на кровать. Он помассировал лодыжки и запястья.

Он заставил свой разум поработать над деталями своего прикрытия. Его прикрытие было его единственной защитой.

Премьер-министр неподвижно сидел на краешке стула в гостиной. Кофе был нетронутым, тосты остыли.

"И он просто исчез с лица земли?"

"Не исчез, премьер-министр. Все признаки указывают на то, что его похитили ".

"Но то, что я вообще был там, говорит мне о том, что он не очень важен ... "

"На этом театре военных действий Фернисс имеет первостепенное значение".

"Тогда вам лучше рассказать мне, что он делал в полном одиночестве - я полагаю, он был совсем один? Ты ведь не потерял целый отдел, не так ли? - в таком явно рискованном предприятии?"

"По моему мнению, премьер-министр, работа Службы в отношении Ирана была второсортной. Заняв свою должность в Century, я решил вернуть этот Стол в прежнее русло. Я сказал Мэтти Фернисс, которая, кстати, является весьма выдающимся слугой своей страны, чего я хотел. Очевидно, что дела внутри Ирана находятся на решающем этапе. Нам нужно очень точно знать, кто станет главным в новом Иране. Мы говорим о сложной и очень способной региональной сверхдержаве, которая контролирует огромные запасы нефти внутри его собственные границы и тот, который способен дестабилизировать каждое небольшое государство на его границах, возможно, за исключением Ирака. Мы получаем очень значительные суммы денег от государств Персидского залива, от кувейтцев, от саудовцев. Все эти доходы потенциально находятся под угрозой в едва замаскированной войне между умеренными и радикальными группировками за абсолютную власть в Тегеране. Американское правительство пожелало поставить точку в этой битве, мы более благоразумно хотим только иметь лучшее представление о конечном результате. Во всяком случае, на данный момент. Очевидно, что если радикальная фракция победит, нам, возможно, придется распрощаться с миллиардами, вложенными в этот регион, миллиардами будущих продаж. Мы говорим о возможном искажении одного из великих экономических рынков, открытых в настоящее время для нас, наряду с потерей большого количества рабочих мест, если победят радикалы и продолжат экспортировать революцию и исламский фундаментализм ".

"Мне не нужен трактат Министерства иностранных дел, генеральный директор. Я просто хочу знать, какого дьявола этот явно пожилой человек делает в одиночку в очень опасной части мира ".

"Это я принял решение, что Фернисс должен отправиться в Персидский залив и Турцию ... "

"Ты принял это решение?"

"... в Персидский залив и Турцию, чтобы навестить наших наблюдателей, а также провести встречи с некоторыми из наших главных оперативников в Иране".

"Я полагаю, это решение противоречит давно сложившейся практике в Century. Это признак вашей новой метлы, не так ли, генеральный директор?"

"... для того, чтобы те, кто несет повседневную ответственность за иранскую разведку, должны были более полно знать, что от них требовалось".

"Иранская разведка изо дня в день. Да, хорошо, вы не сказали этого так многословно, но я полагаю, мы можем предположить, что иранская разведка будет именно тем, с чем будет иметь дело мистер Фернисс, даже сейчас ".

"Об этом едва ли стоит думать, премьер-министр".

"Ты послал его, тебе лучше подумать об этом. У вас туго с управлением кораблем, генеральный директор. Все ли ваши люди отправляются за границу с Юнион Джеком, пришитым к нагрудному карману? Написано ли в его паспорте "Иранский отдел, Сенчури"?"

Сказал генеральный директор, и его глаза ответили сарказмом премьер-министра: "Естественно, он путешествует под хорошо известным псевдонимом. Он археолог, довольно выдающийся, как я понимаю. Специалист по ранней турецкой цивилизации, я полагаю."

"Осмелюсь сказать, что да, но археологи обычно не исчезают в часе езды от иранской границы. Или они, генеральный директор? У меня очень мало информации об археологах. Мне кажется, что прикрытие Фернисса было раскрыто, как, я думаю, вы выразились, задолго до того, как он приблизился к Турции. Не нужно быть очень умным, чтобы задаться вопросом, что делал специалист по древней турецкой цивилизации, прыгая по Заливу в своем олимпийском блейзере. И если он внутри Ирана, если его опознают, тогда у него будут трудные времена?"

"Да, премьер-министр".

"Что ж, благодарю вас, генеральный директор. Думаю, на сегодня волнений достаточно. Держите меня в курсе, пожалуйста, и будьте любезны, не поддавайтесь искушению послать команду израильских снайперов посмотреть, смогут ли они его найти. Я думаю, у тебя и так достаточно проблем на руках ".

Машина отъехала по дорожке. Харриет Фернисс смотрела, как машина отъезжает по дорожке. Харриет Фернисс наблюдала за ходом матча. Поднялся ветер, и прогнозировался шторм, и она подумала, что цветение на деревьях ненадолго задержится. Он был очень мил с ней, этот молодой человек, и он по крайней мере трижды подчеркнул, что Генеральный директор лично послал его. Не то чтобы это имело значение, был ли молодой человек приятным или неприятным, сообщение было бы тем же самым.

Мэтти пропала. Считалось, что Мэтти была похищена. Мэтти была археологом ... Таким жалким. Женщина могла бы пробежать столетие лучше, и у нее все еще оставалось время для работы по дому. Она была очень осторожна в своих движениях, она наклонилась к своему садовому стульчику и продолжила пропалывать бордюр, на котором она была, когда пришел молодой человек. В этом году на границе было на удивление много землянок... Она была ошеломлена. Убирать с кровати подстилку было ее безопасностью... Она тихо плакала. Она любила этого мужчину. Ей нравились спокойствие, доброта и терпение Мэтти, и она любила его мягкость. Нет, он не был таким умным, как она. Нет, он не мог рисовать так, как она. Он не получал такого удовольствия от театра или музыки, как она и девочки, но ей нравилась эта массивная и обнадеживающая сила. Он был мужчиной, от которого она зависела всю свою взрослую жизнь. Она не могла вспомнить, когда в последний раз он повышал на нее голос... Эти дураки в Лондоне, дураки за то, что они сделали с ее Мэтти.

Она провела все утро на границе. Она наполнила тачку сорняками. Она выплакала все свое сердце целое утро.

Халил Араки прошел 200 метров от отеля rank, остановил такси и спросил, где находится McDonalds на Стрэнде. Затем он пошел обратно по Хэй-маркет и по всей длине Риджент-стрит, и любому случайному наблюдателю было бы видно, что он провел долгое время, разглядывая витрины магазинов. Остановки в витринах и дверных проемах магазинов позволяли ему часто проверять, нет ли за ним хвоста. Он в точности следовал инструкциям, которые ему дали в Тегеране. Он не ожидал, что за ним будут следить, и он не мог обнаружить никого , идущего за ним. На углу Брук-стрит и Бонд-стрит, после того, как он подождал на обочине три-четыре минуты, его подобрала машина. Студент, изучающий английский язык, повез его на юг и запад через весь город. Араки бывал в Лондоне и раньше, но это было много лет назад. Он огляделся вокруг. Он был спокоен. Его уверенность в планировании своей миссии была полной.

Они припарковались в 500 ярдах за конюшнями.

Студент последовал за Араки обратно по дороге, значительно отстав от него. В тупике конюшен был узкий вход, и глаза Араки блуждали в поисках освещения наверху, чтобы он мог оценить, как падают тени ночью внутри мощеного входа. Араки быстро прошел весь тупик, придерживаясь правой стороны, держась подальше от BMW 5-й серии. У каждой ярко раскрашенной входной двери были припаркованы машины.

Он был удовлетворен.

Когда он вернулся на машине в десяти минутах ходьбы от отеля, студент передал Араки пакет из коричневой бумаги. Студент не знал, что было в посылке, и что она была доставлена курьером из Западной Германии, проходившим предыдущим вечером через порт Феликсстоу.

Студенту сказали, в какое время за гаражом на Парк-Лейн он должен забрать Араки той ночью. Остаток дня Араки работал над сборкой взрывного устройства, с помощью которого система Mercury tilt приводила в действие боевую взрывчатку весом в один килограмм.

Окружной прокурор встал перед столом.

"Вы не будете стрелять в посыльного, сэр?"

Генеральный директор поморщился, его голова опустилась.

"Скажи мне".

"Мы привезли сумку мистера Фернисса из Турции. Все его вещи, которые полицейский участка в Анкаре забрал из его отеля.

Есть отчет, в котором я не смог ничего разобрать, но который мисс Дагган напечатала для вас. Тебе лучше прочитать это ... К сожалению, становится все хуже. Паспорт мистера Фернисса был с его вещами. Это паспорт на девичью фамилию его жены. Похоже, что у мистера Фернисса нет подтверждающих документов о его прикрытии ".

"Это почти все".

Генеральный директор полжизни проработал в министерстве иностранных дел и по делам Содружества вместе с отцом Бенджамина Хоутона. Он и отец Хоутона были давними партнерами по гольфу, и когда-то они ухаживали за одной и той же девушкой, она отказала им обоим. Когда он пришел в Century, он позаботился о том, чтобы молодой Бенджамин стал его личным помощником. Парень был дерзким, непринужденным и очень хорошим. Он прошел бы долгий путь, если бы хотел придерживаться выбранного курса.

"Просто подумал, что вам следует знать, сэр".

И Хоутон ушел с почти неприличной поспешностью. То же самое было на встрече с заместителем генерального директора и руководителями отделов. Все они были раздражающе отчужденными, явно сами по себе. Ублюдки.

Генеральный директор начал читать отчет Фернисса, очевидно, основанный на наблюдениях агента, который довольно часто путешествовал по Ирану. Тоже совсем недавно. Не потрясающий мир, но хороший, острый материал. Его личный помощник звонил по внутреннему телефону. Встреча с постоянным заместителем министра иностранных дел и по делам Содружества в два. Встреча с Объединенным комитетом по разведке в три. Заседание Комитета Службы по управлению кризисными ситуациями в четыре, с возможностью передачи по телетайпу в Анкару. Премьер-министр в шесть.

"Хотите, я разыграю билеты на балет, сэр?"

"Нет, черт возьми. Позвони Анджеле и попроси ее взять одного из детей. И ты тоже можешь отменить все, что запланировал на этот вечер ".

Он не заметил фургон строителей, припаркованный напротив жилого дома, через игровую площадку от бетонного входа. Он уставился на боковые окна квартиры. Там не горел свет, и было сырое пасмурное утро. В квартире должен был гореть свет. Он знал, что дети не ходили в дошкольное учреждение, и он знал, что квартира должна была быть занята в это время утром.

Он не слышал щелчка затвора камеры, и он не слышал сдавленного шепота Харлеча, когда тот сообщал о прибытии Tango One в микрофон для губ. Чтобы услышать шум камеры и голос, шепчущий Чарли, нужно было сильно прижаться к грязному борту строительного фургона. Чарли стоял в центре игровой площадки. Дети играли на качелях и забавлялись в песочнице, их матери сидели, подталкивая свои коляски и затягиваясь сигаретами, увлеченные беседой. Там была корпоративная уборщица с метлой и мусорным ведром на колесиках, разгонявшая вихрь упаковок от чипсов, оберток от сигарет и банок из-под кока-колы.

Был футбольный удар, и стойки ворот были сорваны с молодых деревьев.

Он поднялся на три пролета бетонной лестницы. Чарли увидел фанеру, забитую поперек двери квартиры. Он сбежал вниз по лестнице, борясь с жестоким беспокойством. Вокруг него была обычная обстановка поместья. Молодые матери, выпускающие дым из легких в лица своих детей, уборщицы, чья работа никогда не будет завершена, дети, которые играли в свой вечный футбол.

Флэт Лероя Уинстона Мэнверса показался Чарли таким же мертвым, как сломанные деревья у ворот. Он был в нерешительности. В Иране, в его собственной стране, приближаясь с пистолетом с глушителем к двум охранникам, скача за палачом Тебриза, он не знал бы чувства внезапного опасения. Это была его собственная территория, поместье в Ноттинг-Хилле на западе Лондона было для него чужой страной.

Он огляделся вокруг. Там были припаркованные машины, и фургон строителей, и люди... серым утром в поместье царила ошеломляющая обыденность.

Он резко выпрямил спину. Он пошел вперед. Он подошел к группе молодых матерей. Он указал на квартиру без света.

Взрыв сочного смеха. Это были женщины, которые были бы в первых рядах на публичном повешении в Тебризе, они бы подумали, что это хорошее шоу. Яркий смех, достаточный, чтобы заставить их подавиться сигаретами. Сигарета была брошена, а не затоптана.

"Его поймали, не так ли. Старина Билл забрал много. Он не вернется ".

Чарли запыхался, контроль покинул его. Он взлетел, и у него за спиной раздались крики их веселья.

Полчаса спустя, когда матери собрали своих детенышей и разбрелись по домам, фургон строителей вяло отъехал от поместья.

"Чего он не собирается делать, так это копать яму в земле и закапывать свои вещи. Он собирается найти другого дилера. Он сидит на куче. Он должен найти другое место, чтобы бросить это ".

Пэрриш думал, что он согласен. Он думал, что вратарь проявил хорошее отношение.

"Где он сейчас?" тихо спросил он.

"Верхний конец Кенсингтон-Хай-стрит, его мотор работает на двойных желтых сигналах. Харлек говорит, что он выглядит довольно взбешенным. Табличка на двери, за которой он скрылся, гласит, что это импортно-экспортная компания. Больше пока ничего не придумал ".

"Отлично, вратарь".

Парк ухмыльнулся. "На данный момент все в порядке, но это только начало".

"Файлы домашнего офиса, у лица без гражданства должен быть гарант".

"Отличная шутка, Билл".

"Что было бы нехорошо, так это для тебя потерять контроль за кучей вещей. Понял меня? Это было бы нехорошо".

Груз вещей все еще был в квартире на Бофорт-стрит, Парк мог бы поклясться в этом. У "Сузуки" был откинут брезент, и вещей в кабине не было. На передней и задней стенках квартиры были часы, 24 часа, и за джипом был сплошной хвост, когда он выезжал, точно так же, как он был сплошным, когда Tango One вышел рано утром и отправился в магазин деликатесов за выпечкой и кофе.

Парк должен был спуститься в домашний офис. Пэрриш будет подключать рации. Это был тот способ, который Пэрришу нравился больше всего, когда его оставляли на улице только с машинистками и секретаршами, которые баловали его и делились с ним своими обедами, а также подпитывали кофе. Молодежь вся на взводе, рвется вперед и ушла. Потребовалось немало усилий, чтобы раскрутить старину Пэрриша, потребовалась целая его команда и охота, чтобы раскрутить его как следует.

В то утро он был в чертовски отличном настроении и загибал на два пальца свой отчет о проделанной работе для ACIO.

Конечно, он был взволнован, конечно, было чертовски рискованно выпустить Эшрака и его команду на свободу.

"Вы очень добры. Я благодарю тебя ".

"Ни за что".

Махмуд Шабро шел через приемную с Чарли. Он не был дураком, он видел, как его новая секретарша взглянула из-за своего стола на мальчика. Он увидел тень улыбки на губах Чарли. Он повел Чарли к внешней двери.

"Ты передаешь Джамилю мои наилучшие пожелания".

"Я так и сделаю, мистер Шабро. Я увижу его завтра, если он сможет справиться с этим ".

Он не спросил, почему Чарли должен желать знакомства со своим братом, отступником и мухой, от которого он держался на безопасном расстоянии.

"Береги себя, мой мальчик".

Внешняя дверь закрылась за спиной Чарли. Он на мгновение остановился в центре приемной.

"Я думаю, Чарли разочаровал тебя, моя дорогая".

Она пожала плечами. "Возможно, он звонил".

"Он должен был позвонить".

"Я имею в виду... Я не хожу просто так, ни с кем не встречаюсь. Я не из таких ... "

Она была эффективной, она организовала его внешний офис, она начинала изучать детали его работы. Он хотел сохранить Полли Венейблз. Это была своеобразная просьба, с которой Чарли обратился к нему тем утром, чтобы познакомить со своим братом.

Его брат был вовлечен в политику, и у его брата не было видимых средств финансовой поддержки. Тем не менее, он организовал встречу.

"Было бы неразумно с твоей стороны, Полли, слишком сильно беспокоиться о Чарли".

Парк широким шагом вышел из здания министерства внутренних дел.

Это заняло всего час. У него в портфеле была ксерокопия документов, заполненных при выдаче проездного документа лица без гражданства Чарльзу Эшраку, беженцу из Ирана.

Имя гаранта было Мэтью Фернисс, Министерство иностранных дел и по делам Содружества.

9

"Доброе утро, мистер Фернисс". Голос был шепотом ветра в деревьях.

Мэтти начала подниматься с выложенного плиткой пола. Он делал свои отжимания.

"Оставаться в добром здравии - это замечательно, мистер Фернисс".

Его куртка и рубашка лежали на кровати, его ботинки были аккуратно расставлены под кроватью. Он вспотел под жилетом, а его волосы были растрепаны. Конечно, они наблюдали за ним через глазок в двери. Они бы подождали, пока он разделся для упражнений, прежде чем делать запись. В фанерной сетке на окне были крошечные щели, и он уже несколько часов назад знал, что уже рассвело. Он не знал, сколько прошло часов, потому что его часы были сняты с запястья, когда он все еще был в полубессознательном состоянии в грузовике. Он просидел, по его мнению, несколько часов на своей кровати, иногда он лежал и пытался заснуть, ожидая, когда они придут, и когда часы истекли, он решил сделать свои упражнения. Конечно, они наблюдали за ним.

"Мне очень приятно познакомиться с вами, мистер Фернисс".

Мэтти свободно говорила на фарси, но мужчина говорил по-английски почти без акцента. Это был еще один крошечный рывок в оболочку его духа.

Он с трудом поднимался на ноги и тяжело дышал. Он хотел бы стоять на своем в центре комнаты, но его мышцы были словно налиты кровью, а легкие вздымались. Он тяжело опустился на кровать и начал натягивать рубашку на плечи.

"Ты...?"

"Я следователь по вашему делу, мистер Фернисс".

"У тебя есть имя? Имя было бы небольшой любезностью.

И позволь мне назвать тебе свое имя. Я не твой мистер Фернисс. Мне не нужен следователь, спасибо. Я доктор Оуэнс, Лондонский университет, и я настаиваю на том, чтобы меня немедленно освободили и немедленно доставили в мой отель. Это продолжалось достаточно долго ".

"Прошу прощения".

Мужчина скользнул через комнату, наклонился поближе к Мэтти и уверенными движениями развязал шнурки на ботинках Мэтти и положил их в карман, а затем его руки легли на талию Мэтти, он расстегнул ремень на брюках и стянул его. В карих глазах было небольшое выражение сожаления. Мэтти поняла его. Не сожаление о том, что ему пришлось отобрать у своего пленника шнурки и пояс, а раздражение от того, что этого еще не было сделано.

Это был первый раз, когда с ним заговорили с момента его поимки. Поднос, на котором ему приносили еду в комнату, стоял на полу рядом с его ботинками. Ни один из мужчин не произнес ни слова, когда принесли еду. Дверь не заперта, поднос поставлен прямо за дверью, второй мужчина стоит позади того, кто нес поднос.

Это было так, как Мэтти сделал бы это сам.

У него была застегнута рубашка. Его ботинки болтались поверх носков. Он пригладил волосы.

Он предположил, что был удивлен тем, что следователь не был одет в костюм и галстук. Он обратил внимание на американские джинсы, выцветшие, и рубашку с длинным рукавом, выглядывающую из-за пояса брюк, и сандалии, без носков. Он увидел жесткую, короткую стрижку волос мужчины. Он подумал, что мужчина был немного моложе его, он заметил серые перечные пятна на висках и морщинки под глазами. Довольно ужасные глаза.

Глаза без жизни.

"Я должен объяснить. Вы находитесь в Исламской Республике Иран, мистер Фернисс. Вы представляете интерес для борющихся масс нашего народа в их борьбе за избавление от американского, сионистского и британского господства. Вот почему ты здесь ".

Он выпрямил спину, он сделал глубокий вдох.

"Я археолог, я никому не очень интересен, и я не являюсь частью того, что вы называете британским господством".

Слова повисли, упали. Мэтти увидела, как губы следователя изогнулись в улыбке, но в этих ужасных глазах не было юмора.

Он ничего не сказал.

"Я могу только предположить, что вы допустили, кто бы вас ни нанял, допустили ошибку, жертвой которой я являюсь. Если ученый не может заниматься своей работой, значит, мир пришел к хорошему концу. Я посвятил свою взрослую жизнь изучению урартийцев, их культуры, их архитектуры, их исчезновения.

Полагаю, у тебя есть люди в Лондоне. Вы можете проверить, что я говорю, у куратора ближневосточных древностей в Британском музее."

"Без сомнения, мистер Фернисс".

Улыбка исчезла с лица следователя.

"Я был бы очень признателен, если бы вы могли провести такие проверки как можно быстрее, чтобы можно было завершить это нелепое дело. У меня нет претензий к народу Ирана, к их революции. Я не политик, я ученый. Я занят работой, которая носит чисто исторический характер, и, прежде чем я потеряю терпение, будьте любезны, запомните, что меня зовут О.В.Е.Н.С., Оуэнс. Совершенно очевидно, что я не тот, за кого вы меня принимаете ".

"Мистер Фернисс, я пришел этим утром навестить вас, чтобы убедиться, что с вами все в порядке, что вы не были травмированы. Я пришел не для того, чтобы обсуждать историю для прикрытия, которую вы придумали для себя ".

"Обложка... это абсурдно. Уходи, сейчас же. С меня хватит этого. Уходи и проверь, прежде чем наживешь себе серьезные неприятности ".

"Мистер Фернисс, позже сегодня вам принесут несколько листов бумаги и карандаш. Вы можете начать записывать свои причины для поездки в ту область Турции, которая имеет общую границу с нашей страной. Вы должны наиболее полно описать свои действия."

"Я сделаю это с превеликим удовольствием. У вас будет полный аккаунт, и к тому времени, когда я закончу, я буду ожидать вашего возвращения с вежливыми извинениями. Но я должен предупредить вас, я рассмотрю этот вопрос в британском посольстве в Анкаре, с извинениями или без извинений ".

Карие глаза остановились на теле Мэтти, казалось, взвешивали его, изучали. Голос был мягче, чем раньше.

"Мистер Фернисс, позвольте мне напомнить вам: с 1975 по 1978 год вы были сотрудником резидентуры в Тегеране, представлявшим британскую секретную разведывательную службу. Был февральский день 1976 года, утро, насколько я помню, когда ты пришел в штаб-квартиру САВАК. Я отчетливо помню это, потому что именно я принес кофе для вас и офицеров, с которыми вы встречались. Я сам, мистер Фернисс, передал вам кофе... Я не припомню обсуждения урартских укреплений."

Как удар в живот. "Боюсь, у вас случай ошибочного опознания".

"Когда придет бумага, мистер Фернисс, желательно, чтобы вы ее заполнили".

Голова Мэтти опустилась. Он услышал шарканье сандалий по плиткам, и дверь, открывающаяся на смазанных петлях, и поворот ключа.

Бледное тело, сухожилия под кожей. Парк никогда не носил жилетку.

Дома в комоде у него были жилеты, которые Энн купила ему на первых январских распродажах после того, как они поженились, и которые он никогда не надевал. Девушки из апрельского офиса не подняли глаз, потому что никого из них не интересовал Парк, это холодное создание, и в любом случае они довольно привыкли видеть мужчин без рубашек, пристегивающихся к брезентовым ремням безопасности для радиопередатчиков / приемников. Это была упряжь, которая могла поддерживать "Смит и Вессон" 38-го калибра, но на ID никогда не было "помпы". Если оружие считалось необходимым, то стрелков поставляла полиция. Микрофон висел у Парка на шнуре вокруг шеи, он снова натянул рубашку и надел прозрачный пластиковый наушник на место.

В то утро на месте должны были быть две машины и фургон.

Они могли следовать за Танго Один, куда бы он ни захотел их повести.

У фургона было ужасное сцепление, и он не смог бы угнаться за машинами, но в конце концов он добрался бы туда. Коринтиан был бы на Pentax с 500-миллиметровым объективом, Кипер рассказывал бы ему, что нужно на целлулоиде, а что того не стоит.

Пэрриш вышел из своего кабинета.

"Он все еще в своей яме, не так ли?"

"Он вышел за булочкой и кофе, вернулся в... мы будем на месте через полчаса ".

"Есть что-нибудь на его телефоне?"

"Он им не воспользовался".

"Что насчет профиля?"

"Я собираюсь провести полдня в фургоне, затем пусть Харлек сменит меня. Затем я спущусь вниз, чтобы немного встряхнуть ребят из FCO ".

"Ах да, самый лучший и сообразительный", - сказал Пэрриш.

Парк ухмыльнулся. Военные и Министерство иностранных дел были офицерами, полиция и Министерство внутренних дел были бедной чертовой пехотой, таково было неизменное мнение Пэрриша. Пэрриш никогда бы не снял для отпуска фермерский дом с шестью спальнями в Тоскане, он жил в фургоне в Солкомбе... если уж на то пошло, Парк вообще не брал никаких отпусков.

"На самом деле я был довольно вежлив прошлой ночью. Я попросил позвать их офицера по персоналу, объяснил, что мне нужно поговорить с мистером Мэтью Ферниссом, и парень ушел, чертовски высокомерный, но совершенно милый, и вернулся через двадцать минут и просто захлопнул очень тяжелую дверь у меня перед носом. Не сказал, что он был за границей или в отпуске, просто что он был недоступен. Я немного попрыгал, но ничего не добился. Он посмотрел на меня так, будто я пришел с котом. В итоге я возвращаюсь туда в четыре. Я обещаю тебе, Билл, что тогда у меня будет ответ ".

"Я спущусь с тобой", - сказал Пэрриш.

"Испугался, что я могу кого-нибудь ударить?"

"Чтобы подержать твою нежную руку, Вратарь, а теперь заставь себя двигаться".

Пэрриш думал, что его команда - лучшая в мире, и он был бы в замешательстве, если бы позволил какому-то подонку из Министерства иностранных дел и Содружества обвести их вокруг пальца. Он был бы интересным парнем, мистер Мэтью Фернисс, гарантом крупного дистрибьютора героина.

Генеральный директор проявил себя в то утро. Он видел себя капитаном сотрясаемого штормом корабля, не то чтобы ему хотелось озвучивать это чувство. Он страстно верил в ответственность лидера, и поэтому бродил по коридорам и ездил на лифтах, он даже пил кофе в столовой. Он взял с собой Хоутона, единственного довольно анонимного придворного, чтобы тот прошептал имя любого офицера, которого он не знал, и его работу на службе.

"Сенчури" был разделен на части. Североамериканское бюро не должно было знать о повседневных успехах или неудачах Восточноевропейского бюро. Восточноевропейский стол должен был быть изолирован от дальневосточного стола. Ни один другой отдел не знал бы о похищении Мэтти Фернисс. Такова была система, и она была полностью раскрыта. Генеральный директор обнаружил, что все его здание пронизано слухами и тревогой.

Его спросили в лицо, есть ли какие-нибудь новости о Мэтти Фернисс, правда ли это о Мэтти Фернисс. Он пытался отвлечь всех, кроме самых настойчивых, успокоить их и по возможности переключить разговор на другие темы - новый компьютер, матч по крикету против Службы безопасности на стадионе Гордон-стрит, ремонт электропроводки в здании, который планировалось начать осенью. Он решил покончить с этим задолго до того, как добрался до офиса Iran Desk.

Вернувшись в свой офис, он послал за заместителем генерального директора.

Мужчина только что вернулся после трех недель на Бермудах и заплатил, без сомнения, из семейных денег. Солнце загорело на лице помощника шерифа, затемнило его до корней густых светлых волос и подчеркнуло его молодость. Генеральный директор закончил бы свою карьеру на государственной службе, когда покинул Century, и на протяжении девятнадцати этажей предполагалось, что заместитель последует за ним на должность генерального директора. Их отношения, разделенные двадцатью годами, были в лучшем случае натянутыми с момента прибытия генерального директора из Министерства иностранных дел и Содружества, потому что заместитель едва не пропустил сам согласился на эту работу, сказав, что слишком молод и у него есть время в банке. Генеральный директор считал себя экспертом, а генерального директора - любителем. Они работали лучше всего, когда у них были четко разграниченные сферы деятельности. Но в то утро генеральный директор ни в коей мере не был настроен воинственно. Ему нужно было двигаться, ему предстояла третья встреча за два дня с премьер-министром ближе к вечеру.

Было решено, что полевых агентов внутри Ирана следует предупредить о возможной угрозе их безопасности, но не советовать в данный момент бежать из страны. Было решено, что Всемирная служба Би-би-си на английском языке должна сообщить, причем без комментариев, что доктор Мэтью Оуэнс, английский археолог, пропал без вести во время экспедиции на северо-восток Турции. Мелочь, но может помочь прикрытию Мэтти. Было решено, что турецкие власти пока не должны быть проинформированы об истинной личности Мэтти; они могли бы, в ограниченных кругах, знать о его встречах в Анкаре, но это не дошло бы до межправительственного уровня; Сотрудник резидентуры в Анкаре, чтобы установить это на месте. Было решено, что Центральное разведывательное управление не должно быть проинформировано на данном этапе. Было решено, что Комитет по управлению кризисными ситуациями должен продолжать заседать в течение всего срока.

Иранский отдел будет отчитываться непосредственно перед DDG до дальнейшего уведомления DDG выбрать старшего офицера для поездки в Анкару и совместно с сотрудником станции подготовить максимально подробный отчет о пребывании Фернисса в Турции. Очень мало, что можно было донести до премьер-министра, но пока у них не было никаких указаний на то, кто похитил Фернисса - и одному Богу известно, откуда это могло взяться, - не было ничего другого, что можно было бы разумно предпринять.

Генеральный директор отметил галочкой согласованные пункты.

"Ты знал, что Фернисс нанял нового агента?

Несколько очень полезных материалов. Я попросил библиотеку проверить его сегодня утром. Там ничего нет. Ни истории болезни, ни биографии. Это в высшей степени странно. Я имею в виду, Фернисс погружен в процедуру ... "

"Фернисс даже печатать не умеет". Заместитель генерального директора холодно сказал. "Эта женщина, его личный помощник, для него как наседка. Флосси Дагган. Она напечатает все для него, у нее будет дело и биография на дискетах. Они будут у нее в сейфе Мэтти. Генеральный директор, тебе придется пробиваться мимо нее.

Но вряд ли это сейчас главная проблема. Это всего лишь один агент, который сейчас уязвим, один из нескольких ... "

Вмешался генеральный директор. Он наклонился вперед над своим столом.

"Что за скандал внизу, я имею в виду, в этих новостях?

Это явно не секрет."

"Ты хочешь знать?"

"Конечно, я хочу знать".

"Они говорят, что Мэтти предупреждал об этом, что на него оказывали давление, чтобы он ушел. Что безопасность старшего сотрудника Службы была поставлена под угрозу ".

"Возможно, это и есть черная сторона".

Взрыв через стол. "Ради Бога, с тем, что он знает, они собираются пытками выбить это из него. Возможно, они уже начались. И мы рискуем потерять всю нашу сеть в Иране, потому что это все в голове Мэтти. Они будут пытать его за эти имена. Ты знаешь о пытках, генеральный директор?"

Генеральный директор откинулся назад и развернул свое кресло лицом к серому утру за окнами. "Он храбрый человек?"

"Это не имеет ничего общего с тем, чтобы быть храбрым. Неужели ты этого не понимаешь? Речь идет о пытках ".

Раздался легкий стук в дверь. Генеральный директор повернулся к нему лицом. Чертов маленький Хоутон, и не ждал, пока его вызовут.

"Я не знаю, зачем ты утруждаешь себя стуком, Бен. Что, черт возьми, это такое?"

"Извините, что прерываю, сэр. Произошло кое-что довольно загадочное. Персонал просит указаний. FCO был включен.

У них был маленький кретин с таможенного обхода, который просил встречи с Мэтью Ферниссом."

"Таможня? Я в это не верю... Ради всего святого, зачем?"

"Это кто-то из следственного отдела, сэр. Довольно серьезная команда, как я понимаю. Они установили, что Мэтти была поручителем молодого иранского эмигранта, ныне проживающего в Великобритании ..."

"Итак, он что, устарел со своим продлением?"

В Бенджамине Хоутоне была такая мягкость, которая могла привести в ярость самого высокого и могущественного. "Не настолько серьезно, сэр. Только то, что он занимался торговлей героином, довольно большим количеством героина, судя по всему ".

Голос Пэрриша потрескивал в ухе Парка.

"Первое апреля для пятого апреля, Первое апреля для пятого апреля".

"С пятого по первое апреля, заходите. С пятого по первое апреля, заходите".

"Что происходит, пятое апреля?"

"С пятого по первое апреля в Хайгейтском костном дворе будет больше работы.

Tango One все еще находится внутри локации. Мы хорошо поработали. Мы как раз у входа в конюшню. У нас отличный обзор через объектив на входную дверь. Харлех на улице, он сравнял счет на счетчике. В доме есть черный ход, просто переулок, на нем жетон. Джип первого танго стоит в переулке."

"Звучит заманчиво. Ты готов к вкусностям?"

"Готово, первое апреля".

" О'Кей, пятое апреля... Игра 5 series зарегистрирована на имя Джамиля Шабро, уроженца Ирана, 57 лет, адрес соответствует вашему местоположению. Но он - выбор. В регистрационном документе транспортного средства вырезан этот номер. Нам пришлось пройти через Мет. Получил взбучку от the plods, относящийся к антитеррористическим. Четвертое танго внесено в их список для руководства по безопасности ".

"Что это значит?"

"Это значит, что четвертое Танго задрало нос аятолле.

Становится интересным, да? У Танго Четыре инструктажи по безопасности от антитеррористической мафии, изменение маршрутов, что-то вроде чата. Говорят, что Танго Четыре - хитрый дерьмовый артист, но у него есть мужество, потому что он встает по первому зову и обрушивает старую агрессию на аятоллу ".

"Так что мы просто сидим тихо".

"Ты просто сиди тихо, Пятое апреля".

Потребовалось больше часа, чтобы новость просочилась из аэропорта Хитроу в офисы антитеррористического подразделения на пятом этаже Нового Скотленд-Ярда.

Беспосадочный рейс авиакомпании IranAir из Лондона в Тегеран вылетел более чем на 40 минут раньше расписания, за 20 минут до полудня. Новость дошла через Управление аэропортов Великобритании до вооруженных полицейских, дислоцированных в аэропорту и которые следили за всеми входящими и исходящими рейсами этой авиакомпании. От них информация была передана офицерам специального отдела, дежурившим в Хитроу, а они, в свою очередь, представили свой отчет, который после обработки был отправлен по внутреннему факсу в антитеррористическую группу.

Факс, наконец, приземлился на стол детектив-сержанта.

Это было голым, фактическим, ни с чем другим не связанным. Он подумал о самолете, взмывающем в небо, оставляющем после себя, как он предположил, не одну горстку разъяренных пассажиров. Тем не менее, в основном это были бы иранцы. Никто другой не был бы настолько глуп, чтобы летать IranAir.

Это заставило его улыбнуться. Но он был основательным человеком. Он позвонил в Администрацию и спросил, сообщили ли им причину для нового плана полета.

Операционные причины... что еще? Он спросил, действительно ли самолет сейчас в воздухе.

Детектив-сержант поспешил по коридору в кабинет своего начальника.

"Эта чертова штука сейчас во французском воздушном пространстве. Я бы приказал задержать его, если бы он все еще был на земле. Если они уходят раньше по "оперативным причинам", то это говорит мне о том, что они кого-то выводят, кого-то, кто должен освободиться. Мы сидим на грани срыва, сэр.

Там были обычные фотографии в серебряных рамках старых солдат с их шахом шахов. Там были тисненые золотом пригласительные билеты на приемы, на все вечеринки в изгнании, на большинстве из них хозяева, нуждающиеся в удовольствии, перечисляли все свои награды и титулы. На столике из орехового дерева лежали тома персидской поэзии в переплетах из телячьей кожи. Интерьер мог быть перенесен прямо из Северного Тегерана, если бы не панорамное окно от высоты колена до потолка, выходящее на конюшни.

Дочь была наверху, и Чарли мог слышать дребезжание ее кассеты с музыкой этажом выше, а жена ушла за покупками. Чарли был один в гостиной с Джамилем Шабро.

"Для чего это, Чарли?"

"Имеет ли это значение?"

"Дважды чертовски прав. Ты просишь связаться со мной, ты говоришь мне почему ".

"Довольно очевидно. У меня есть вещи, я хочу их выбросить ".

"Не будь дерзким, мальчик. Почему?"

"То, ради чего любой торгуется, - деньги".

"Для чего тебе нужны деньги?"

"Я думаю, что это мое дело, мистер Шабро".

"Неправильно. Это мой бизнес. Вы пришли ко мне, вы хотите, чтобы я участвовал, и я буду вовлечен, если отправлю вас к дилеру. Я не выебываюсь из-за этого, Чарли. Ты дашь мне несколько ответов, или уйдешь ни с чем,"

"Я слышу тебя".

"Чарли... Ты хороший мальчик, и я знал твоего отца. Я бы поставил хорошие деньги на то, что ты не стал бы задумываться о продаже героина, и ты оказался бы у такого старого ублюдка, как я. Этот старый ублюдок хочет знать, зачем тебе нужны деньги ".

Чарли сказал: "Мне нужны деньги на покупку бронебойных снарядов..."

Он увидел, как у Джамиля Шабро отвисла челюсть.

"Таким образом я смогу уничтожить тех, кто убил мою семью".

Он увидел, как расширились глаза мужчины.

"Когда я был в Иране на прошлой и позапрошлой неделе, я убил палача Тебриза. Во время моего предыдущего визита я убил двух охранников. Есть еще незаконченное дело."

Он увидел, как кровь отхлынула от лица Джамиля Шабро.

"Когда у меня будут деньги, когда у меня будут бронебойные ракеты, я вернусь в Иран и посвящу свою жизнь будущему нашей страны".

"Чарли, ты, должно быть, влюблен в смерть".

"Я люблю свою страну, мистер Шабро".

Руки Джамиля Шабро сжались вместе. Там была милая улыбка разума. "Я знаю о твоей семье, Чарли, о твоем отце, твоей сестре и твоем дяде, мы все знаем об этом.

Мы понимаем ваше возмущение ... но вы говорите как дурак ... "

"Это вы говорите, мистер Шабро, и это вы ушли. Коммунисты, демократы и Монархическая партия, они все облажались. У них нет права требовать еще один шанс. Я верю, мое поколение верит ".

"Я рискую своей жизнью за то, во что верю, мне сказали это в полиции".

"Пока я нахожусь в Иране, мистер Шабро".

Джамиль Шабро прошелся по своей гостиной. Он не любил мальчика за его высокомерие, он восхищался мальчиком за его мужество. Впервые за много лет Джамиль Шабро испытал небольшое чувство смирения, преклонения перед мужеством Чарли Эшрака.

"Я помогаю тебе, у тебя есть мое имя, ты возвращаешься внутрь, тебя забирают. Когда они будут допрашивать тебя, у них будет мое имя.

Что со мной происходит?"

"Вы в Лондоне, мистер Шабро. И у меня есть много имен, которые более дороги муллам, чем ваше".

Он подошел к своему столу. Он раскрыл блокнот, лежащий рядом с телефоном. Он написал имя и лондонский номер телефона. Он вырвал листок бумаги из блокнота. Он держал его, соблазнительно, перед собой.

"Я получаю десять процентов".

"Это справедливо".

Рукопожатия не было, только шуршание бумаги и звук открывающейся входной двери внизу.

Джамиль Шабро подошел к двери и прокричал сквозь музыку наверху, что он выходит и что ее мать дома. Она с трудом поднялась по лестнице, закутанная в меховое пальто и отягощенная двумя пластиковыми пакетами от Harrods и третьим от Harvey Nichols. Небрежно, как будто он сделал это потому, что за ним наблюдал незнакомец, он поцеловал свою жену.

"Это сын полковника Эшрака, Чарли, дорогой. Ему нужно выпить ... Чарли, моей жене ".

"Очень рад познакомиться с вами, миссис Шабро".

"Я не знаю, когда вернусь".

Сумки были брошены на ковер, поверх них была накинута меховая шуба.

"Чего бы вы хотели, мистер Эшрак?"

"Скотч был бы превосходным, только слабенький, пожалуйста".

Он услышал, как хлопнула входная дверь. Он думал, что Джамиль Шабро не смог достаточно быстро выбраться из дома, даже после того, как вернулась его жена. Чарли забавляло то, как она наказывала его, тратя его деньги. Она принесла ему напиток в хрустальном стакане, и в нем было мало воды, а затем она вернулась к буфету, добавляя водку с тоником. Он отхлебнул виски. Из окна он мог видеть, как Джамиль Шабро наклонился, чтобы открыть дверцу своей машины. Дверь распахнулась, и он увидел, как взгляд мужчины метнулся к окну, а его жена неопределенно помахала ему рукой.

"Ваше здоровье".

"Ваше здоровье, миссис Шабро".

Она стояла рядом с ним. Он задавался вопросом, сколько денег она тратила на одежду каждый месяц.

"Я измотан - ходить по магазинам в Лондоне так утомительно".

Чарли наблюдал за трехочковым поворотом. Он услышал скрежет шестеренок. Он увидел потрепанный фургон, припаркованный в верхнем конце конюшни. Поворот был завершен.

"Мне жаль, она довольно шумный ребенок, моя дочь".

Машина рванулась вперед.

Он увидел свет.

Свет появился первым.

Свет был оранжевым огнем.

BMW 5-й серии двигался, поднимаясь. Пассажирская дверь отделяется от кузова, и поднимается люк багажника.

Вылетает ветровое стекло. Фургон рядом раскачивается.

Тело, появляющееся, как поднимающаяся марионетка, через отверстие в ветровом стекле.

Он почувствовал взрыв. Чарли съеживается и пытается укрыть миссис Шабро. Окно во всю стену трескается, медленно разлетаясь на наполовину задернутые шторы, и горячий воздух обдувает его лицо, грудь. Тот же порыв горячего воздуха, что ударил его в спину на широкой дороге, ведущей в Тебриз.

Он услышал раскаты грома. Грохот пустой бочки из-под масла. Глухой удар боевого взрывчатого вещества, детонирующего.

Он был на ковре. На его лице, в бороде появились первые маленькие капли крови, а его руки покоились на осколках стекла, и женщина была позади него.

Чарли подполз на коленях к открытому окну, рядом с разорванными шторами. Звук исчез. BMW 5-й серии больше не двигался. Появился первый гриб дымовой завесы. Тело Джамиля Шабро лежало на булыжниках конюшни, его правая нога была оторвана выше колена, а передней части лица не было. Казалось, что его брюки разрезаны ножницами в паху. Чарли увидел, как открываются задние двери фургона.

Вываливающийся мужчина с камерой и длинным объективом, висящим у него на шее, и мужчина был пьяный, шатаясь. Приближается второй человек. Второй мужчина вцепился в бинокль, словно это было для него спасением жизни. Два пьяницы, ни один из которых не может стоять друг без друга, поддерживают друг друга, тянут друг друга вниз.

Двое мужчин, и у них была камера с длинным объективом и бинокль.

Чарли услышал крик.

Крик был громче воплей женщины на ковре позади него. Женщина была ничем для Чарли, крик был всем.

"С пятого апреля по первое апреля, с пятого апреля по первое апреля ... Ради всего святого, заходи... Это Пятое апреля, Полиция, пожарные, скорая помощь, немедленно на место Пятого апреля... Билл, взорвалась чертова бомба."

Чарли понял.

"Есть жертвы, Билл. Танго четыре уничтожено взрывом... Просто приведи этих ублюдков сюда, Билл ".

На конюшню вбежала девочка. Бежала изо всех сил навстречу двум мужчинам, и у нее в руке была личная рация.

Наблюдение. Его встреча с Джамилем Шабро была под наблюдением.

Он бежал быстро.

Он спустился по лестнице. Он вышел через заднюю дверь гаража в небольшой сад и перелез через высокий решетчатый деревянный забор сзади, потому что увидел, что ворота заперты на засов. Он пробежал всю длину переулка до джипа.

Тело не было перемещено, но теперь оно было накрыто простыней. Нога была в пластиковом пакете, придерживающем угол подстилки. Инспектор дорожного движения Харлеча, на которой почти не осталось одежды, была бережно погружена в первую машину скорой помощи и медленно вывезена из конюшни. Слишком медленно, подумал Парк, для выживания. Фотограф с места преступления занялся своей работой. Конюшни были оцеплены, но вокруг машины произошла большая драка мужчин. Там были люди из местных сил, в форме и штатском, было Специальное отделение, был антитеррористический отряд, и двое, которые стояли прямо позади и, казалось, не совсем понимали, что они здесь делают. Эти двое были у него в качестве службы безопасности. В доме была пара полицейских, и все они на улице могли слышать плач. Бригады скорой помощи все еще находились в четырех других домах на конюшнях. Две машины, находившиеся недалеко от места взрыва, были разбиты.

Коринтиан попал в больницу. Он фотографировал четверых Танго, когда к ним подъехал BMW, и корпус камеры уперся ему в нос, скулу и бровь. У него было бы несколько швов и цветной глаз.

Он немало повидал на своем веку, но никогда не видел ничего даже отдаленно похожего на хаос в конюшнях. Он был на воле, как и Токен. Это были документы, удостоверяющие личность, и они забрели на территорию полиции. Конечно, местные силы не были проинформированы о том, что Эйприл была на их участке. Конечно, антитеррористический отряд не был проинформирован о том, что иранский изгнанник, в их досье значащийся как "находящийся в опасности", стал мишенью. Естественно, вратарь и Токен получили холодный прием.

Позже их бы догнали. Они будут допрошены, когда беспорядок будет устранен. Парк все еще был ошеломлен. У него был шум в ушах. У него болело плечо после того, как его швырнули через темный салон фургона. Ему повезло, что он остался жив.

Прибыл Пэрриш. Он прошел мимо констебля, который безрезультатно протянул руку, чтобы остановить его, и вошел в конюшню. Он пошел прямо в парк.

Без лишних слов, без преамбулы.

"Куда он пошел, Танго Один?"

"Его сейчас нет в доме", - сказал Парк.

"Ты была сзади, Аманда. Он вышел со спины?"

Она смотрела на булыжники. Она крепко сжимала в руке свой носовой платок. "Я услышал хлопок, я прибежал. Они могли быть убиты ".

Пэрриш зарычал. "В следующий раз, когда захочешь поиграть в леди с лампой, ради Бога, сначала получи облегчение".

У Пэрриша в руке была его личная рация. В его отрывистых словах чувствовался сдержанный гнев. "Альфа-контроль", это первое апреля. Если кто-либо из команды "Эйприл" не делает добрых дел, можно ли как можно скорее, если это не помешает часам посещений, отправить их домой в Tango One и сообщить, находится ли Tango One по месту жительства. Выбывает".

Они вышли из конюшни. Паку показалось, что половина игроков смотрела на него так, будто это была его вина, как будто это случилось из-за того, что в дело вмешалась полиция. Мутный туман в его ушах рассеивался. Он не делал этого раньше, но он взял руку Аманды в свою и сжал ее.

Сообщение вернулось в наушник Пэрриша, когда они были рядом с полосой. Он услышал это. Он не отводил глаз от движения впереди. Он повернулся к Паку, весь такой флегматичный.

"Первое танго провалилось. Он ушел в адской спешке, даже не закрыл входную дверь. Молодец, Флоренс Найтингейл, мы упустили ублюдка. Это больно. Гораздо больнее, что мы потеряли кучу мусора ".

"Оставь это, Билл. Она сделала то, что сделал бы любой.

Это был не фейерверк. Еще тридцать шагов, и мы бы ушли."

"Прогнивший старый мир, Вратарь, можешь процитировать меня... Ты собираешься быть пригодным для Министерства иностранных дел?"

"Да", - сказал Парк.

Когда тело было перевезено, когда вдова ушла со своей дочерью, чтобы отправиться в дом брата убитого, команда детективов вошла в дом мьюз. В то время не было смысла пытаться взять интервью у вдовы и ее дочери, обе были в истерике и собирались получить транквилизаторы.

"Я сожалею, мистер Пэрриш, что мистер Фернисс просто не сможет внести свой вклад в ваше расследование".

"Мы хотели бы установить это для себя".

"Вы меня неправильно поняли... не может быть и речи о том, что мистер Фернисс сможет поговорить с вами ".

Парк подумал, что если бы он был придурком и потерял свой паспорт в Бенидорме, то к нему относились бы лучше.

Он и Пэрриш сидели на стульях с железной рамой в комнате для допросов Министерства иностранных дел и по делам Содружества. По другую сторону полированного стола сидели двое мужчин, один из которых не разговаривал. Тот, кто говорил, был одет в костюм-тройку, с жестким воротничком в наше время, вы не поверите, и галстуком "Бригады гвардейцев", раздувающимся, и его голос был протяжным, как будто это было почти все, на что он был способен, разговаривая с такими людьми, как Парк и Пэрриш. Парк все равно чувствовал себя ничтожеством, потому что на дорожке дежурная медсестра наложила эластопласт поверх повязки, пропитанной гамамелисом, на синяк у него на лбу.

"Обычно мы обнаруживаем, что являемся лучшими судьями в том, кто может, а кто не может помочь нам в наших расследованиях".

"Позвольте мне испытать это на вас, мистер Пэрриш, словами из одного слога

... Ты его не увидишь".

"Я старший следователь в Следственном отделе таможенного и акцизного управления. Я работаю над делом, связанным с импортом из Ирана героина стоимостью в несколько сотен тысяч фунтов стерлингов по уличной стоимости. Моему главному подозреваемому, импортеру, были выданы проездные документы лица без гражданства с именем Мэтью Фернисса в качестве поручителя... Надеюсь, я не слишком поторопился для тебя... это делает мистера Фернисса необходимым для моего расследования, поскольку я составляю профиль находчивого и опасного преступника ".

"Вам следует исключить мистера Фернисса из ваших расследований, мистер Пэрриш".

"Я должен предупредить вас, что мы опасно близки к обструкции. Воспрепятствование является уголовным преступлением ".

"Я сомневаюсь в этом, в данном случае".

"В некоторых кругах импорт героина рассматривается как очень серьезное дело".

"Совершенно справедливо, но мистер Фернисс не сможет вам помочь".

"Я пройду через твою голову".

"Это ваша привилегия, но вы зря потратите свое время, мой совет - придерживайтесь самого необходимого".

"Ты проглотишь эти слова".

"Посмотрим. Удачи в вашем расследовании, джентльмены ".

Они выехали обратно на полосу. Застряв в пробке, Пэрриш свернул на парковочную.

"Ты мне очень помогла".

"Выделялся на милю".

"Скажите мне, умные сабо, что выделялось на миле?"

"Он привидение".

"Просвети меня".

"Секретная разведывательная служба, джокеры над Темзой в многоэтажке. Он говорил тебе отвалить, Билл. Если к нам присылают ведьмака, чтобы сказать нам убираться, то само собой разумеется, что Мэтью Фернисс - агент разведки, предположительно, довольно крупный. Иначе они не стали бы заниматься таким высокопарным дерьмом ".

"Отвратительно, но ты, наверное, прав".

"Я хочу, чтобы ты пообещал, Билл".

"Стреляй".

"Бьюсь об заклад, они попытаются заблокировать нас. Прямо сейчас телефоны мурлыкают. У нас есть иранский героин, иранские эмигранты, у нас есть бомбы в автомобилях, и у нас есть большой парень-призрак.

Они не хотят, чтобы грязные маленькие таможенники пронюхали об этом ".

"Что это за обещание?"

"Что мы не отступим, Билл, только потому, что так велят нам чопорные белые воротнички".

"Обещаю".

"К черту их, Билл".

"Слишком верно, молодой вратарь, пошли они к черту".

Он начал петь "Иерусалим". К тому времени, как они вернулись на полосу, Пэрриш был в полном затоплении.

Вечером, когда ему принесли еду к двери, Мэтти дал своему охраннику три листа бумаги, исписанные его почерком.

В тексте подробно описано его многолетнее изучение урартской цивилизации, которая была основана вокруг современного турецкого города Ван.

10

Был хороший термин, который он использовал, когда читал лекции. Это было то, что он слышал сам, когда впервые присутствовал на брифинге по похищению: "эмоциональное изнасилование". Это было достаточно хорошее описание для Мэтти, чтобы продолжать. Он был без часов, ремня для брюк и шнурков для ботинок. С ним не было контакта. Поднос с завтраком принесли в его комнату, оставили за дверью, забрали час спустя, ничего не сказали, никакого зрительного контакта.

Его отец был солдатом регулярной армии. Его отец был жестким и аскетичным человеком, не способным к разговору, живущим по высоким стандартам. Мэтти последовала за ним в армию. Мэтти была молодым офицером в бригаде охраны и воспитывалась в соответствии с теми же стандартами. Возможно, он восстал против этих стандартов, жесткого кодекса своего отца, возможно, именно поэтому он оставил армию и поступил в Century, и все же стандарты и кодекс оставались его опорой. Чисто солдатская работа нравилась ему все меньше и меньше. Он провел слишком много времени в качестве молодого офицера связи в Иране, носил свою собственную одежду и общался с гражданскими лицами, но глубокие основы дисциплины остались при нем. Ему читали лекции, и он сам читал лекции о личных стандартах как оружии против отчаяния, которое пришло после позора "эмоционального изнасилования".

Если бы была возможность поговорить с его охраной, он бы говорил вежливо, но трудно быть вежливым с парой придурков, которые никогда не попадались ему на глаза, никогда не отвечали на его благодарность. Он уже выполнил свои упражнения, и это было важно, всегда важно оставаться в умственной и физической форме. Он подошел к умывальнику рядом с туалетом. Не было щетки для чистки поддона в туалете, и это было небольшой раной для него, потому что он думал, что ему было бы выгодно установить стандарт чистоты в туалете. Он подошел к умывальнику. Не было тряпки, чтобы вытереть раковину, но он мог сделать что-нибудь из этого своими пальцами. Всего одно нажатие. Ему отказали в горячей воде. Ну, Мэтти Фернисс могла бы жить без горячей воды. Он повернул кран. Несколько мгновений давления, а затем рывок сократился до дриблинга. Вода стала охристо-коричневой. Одному Богу известно, какая грязь была в воде, но правила требовали, чтобы он помылся. Его руки были сложены чашечкой, чтобы набрать грязной воды, и он крепко зажмурился и плеснул водой себе в лицо. Он снял рубашку, снова сложил ладони чашечкой и вымыл подмышки. Он, конечно, не мог побриться, и поросль на его щеках вызывала раздражение. Закончив мыться, он начал начисто вытирать раковину, чтобы убрать грязь.

Завтра, если наступит завтра, он постирает свою рубашку. Сегодня он постирал свои носки. Он мог носить свои ботинки без носков. Господи, Харриет, как мне высушить свои окровавленные носки?

... Харриет... кто бы мог прийти, чтобы увидеть ее? Однажды он был в гостях у жены Века, переживающей кризис. Просто ее собственный кризис, не кризис Службы, просто муж этой женщины врезался в нее на своей машине по дороге из Шарджи. Он не особо утруждал себя сообщением ей новостей, но они с Харриет все равно каждый год получали от нее рождественскую открытку. Он задавался вопросом, как они будут с Харриет... Харриет всегда стирала его носки дома, и она знала, как их высушить, даже когда было слишком сыро, чтобы выходить на улицу, и в те дни, когда в их коттедже в Бибери не было нормальной системы отопления. Бедняжка, которая стирала его носки и знала, как их сушить, он никогда, никогда не говорил с ней о риске ... никогда. Не тогда, когда он был сотрудником резидентуры в Тегеране, не тогда, когда он руководил шоу в Персидском заливе, не тогда, когда он упаковывал одежду, которую она передала ему из гардероба для этой поездки. Если бы Харриет когда-нибудь сказала ему, что, Божья правда, старина, эта жизнь действительно выводит меня из себя, эта жизнь для детей, эта жизнь не для нас, старина, тогда Мэтти был бы потрясен до глубины души, но он справился бы с этим. Он надеялся, что они послали бы к ней хорошего человека.

После того, как он повесил носки на каркас кровати, он снова вымыл раковину. Боже милостивый, сделано в Великобритании. Он мог видеть эмблему производителя и символ королевской награды промышленности. Должно быть, это был хороший маленький экспортный заказ.

Поставщики керамики для ванной комнаты к Его великолепию.

"Господи, Харриет... Я так боюсь... " Его губы беззвучно произносили эти слова. "Эти очаровательные домашние сцены обязательно закончатся, моя дорогая".

"Выживай, старина". Это то, что она сказала бы, и это было название игры, выживание. Выживание означало возвращение к Харриет, однажды, возвращение домой. И цена возвращения домой, во всяком случае, возвращения домой в шкуре, которую она узнала бы, ну, эта цена была немыслима. "Не думай так, старина. Ты не можешь позволить себе так думать, потому что ты так много знаешь. Так много жизней зависит от твоего молчания".

"Ты расскажешь девочкам, не так ли? Попроси их приехать и позаботиться о тебе, пока все это не закончится. О да, это закончится. Рано или поздно, скорее всего позже, это закончится. Я скорее представляю, что будет своего рода разбор полетов, а затем они отвезут меня в Бибери, и ты будешь у двери. Все еще будет лето, о да ". Он вытер нижнюю часть раковины руками и увидел жуков. Маленькие черные жуки на полу. У них была точка входа, где плитки были плохо подогнаны к стене.

Он начал считать жуков. Их было трудно сосчитать, потому что маленькие заразы бродили по всему полу под раковиной.

Он не слышал ни шагов, ни отодвигаемого засова, ни поворота ключа.

Он считал жуков, и в комнате было трое мужчин. Был момент раздражения, когда он потерял свое место среди жуков. Мужчины подошли быстро. Его подняли на ноги. Его руки были скручены за спиной. Один из мужчин зарылся кулаком в волосы Мэтти и потащил его через комнату. Боль в голове и в плечах от согнутых назад рук, его ботинки болтаются, а брюки сползают на бедра.

Он пытался вспомнить правила. Всегда соблюдайте вежливость и хорошие манеры. Чертовски важно. Сквернословь в ответ, и он получил бы пинка. Сразись с ними, и он получил бы взбучку.

Это то, что он обычно говорил своим студентам в Форте. "Нет будущего в получении хорошей взбучки, если единственные свидетели твоей гордости - банда отморозков".

Тот, кто держал Мэтти за волосы, держал голову склоненной.

Он мог видеть только пол. Он мог видеть только ступеньки вниз. Его понесло вперед.

Они быстро спускались по лестнице, а затем пересекли вестибюль здания, направляясь к задней части холла, и вошли в узкий дверной проем. Вниз по лестнице из легкого бруса, в подвал.

Комната белого, яркого света. Он увидел цинковую ванну. Он увидел шланг, который был присоединен к настенному крану. Он увидел тяжелые крюки, торчащие на разной высоте из стены. Он увидел дощатую кровать с кожаными ремнями, закрепленными на каждом конце. Он увидел отрезки изолированного кабеля, небрежно лежащие на полу.

Он увидел стол и два стула, и белый, яркий свет был направлен на один из стульев. Этот стул был пуст. На другом, спиной к свету, сидел следователь.

Его усадили на пустой стул. Он поерзал на жестком сиденье, чтобы поднять пояс брюк с бедер. Мужчины, которые спустили его с двух пролетов лестницы, были все позади него. Он слышал их дыхание, но не мог их видеть. Он мог видеть только лицо следователя, а если он смотрел мимо лица следователя, то видел только свирепость белого, яркого света. Он чувствовал дрожь в своих бедрах и пальцах. Он мог чувствовать, как опускается его желудок и расслабляется.

Он услышал скрип вращающихся катушек магнитофона. Он думал, что машина была на полу у ног следователя. Он не мог видеть микрофон. Следователь положил на стол небольшой кейс и открыл его. Он достал листы бумаги, исписанные Мэтти, и единственную картонную папку для папок. Он закрыл атташе-кейс, поставил его обратно на пол.

Следователь подтолкнул папку к середине стола.

На это упал свет. Заголовок файла был "D O L P H I N " .

Следователь взял исписанные от руки листы бумаги, поднес их к лицу Мэтти и разорвал на мелкие кусочки.

Он видел, как они осыпались на пол.

"Я не глуп, мистер Фернисс, и я не ожидал, что вы тоже будете глупы".

Как только он выбрался из-под железнодорожного моста, дождь хлынул ему на лицо.

Он повернулся, но никто не пошевелился и не смотрел ему вслед.

Поскольку Чарли захватил бутылку шерри, он был хорошей новостью среди ночлежников, которые использовали тротуар под мостом. Сам он не выпил больше одного глотка. Бутылка переходила из рук в руки, и ему даже одолжили лист картонной упаковки, чтобы использовать его в качестве одеяла. Хорошие ребята.

Не стал утруждать себя вопросами. Парни, которые приняли его, потому что он обошел бутылку.

Дождь стекал у него с носа. Он может вернуться, а может и нет. Он был еще одним из городских отбросов, днем был свободен, а на ночь собирался там, где было укрытие от дождя. Он мог бы пойти в отель или в пансионат, но Чарли посчитал, что это было рискованно. Он чувствовал себя в большей безопасности в ночлежке для бездельников. Он почувствовал свет полицейского фонарика на своем лице после трех часов ночи. Они не стали бы искать его среди ночлежников, ни за что.

У входа в метро он нырнул под дождь. Он купил газету; быстро просмотрел ее. Он увидел фотографию I сгоревшей, взорванной машины, и он увидел фотографию Джамиля Шабро и подпись "убежденный монархист". Трое убитых.

Шабро, инспектор дорожного движения, ДОА и пожилая леди, которая жила прямо над местом взрыва. Пятеро серьезно ранены, среди них сестра пожилой леди, ослепшая на оба глаза. Никаких упоминаний об операции по наблюдению. Ему это и не снилось, и даже сейчас у него не было возможности оценить масштаб охоты.

Они бы забрали его, чертовски уверены, потому что они установили наблюдение за его встречей, они бы держали его в аэропорту, когда бы он ни улетал обратно.

И затем кусочки головоломки начали рассыпаться. Они заметили его в Хитроу по пути сюда. Это было то, ради чего было устроено представление в аэропорту. С тех пор он был под наблюдением. Они могли забрать его и рюкзак в любой момент. Почему они этого не сделали? Чего они ждали? Возможно, они подумали бы, что Джамиль Шабро был его дилером. Если так, то это дало ему крошечную передышку. Одной рукой меньше на его горле.

В билетном зале он набрал номер, который мистер Фернисс дал ему в Сент-Джеймс-парке.

Ему ответила секретарша. Он спросил мистера Стоуна.

Он сказал, что не назовет своего имени.

"Да?"

"Кто говорит?"

"Я друг мистера Мэтью Фернисса".

"У Мэтти?" - спросил я.

"Он сказал, что я должен позвонить тебе".

"Сделал ли он это сейчас - в какой связи?"

"Чтобы обсудить с тобой дела".

Он услышал колебания. "Мэтти сказала это?"

"Он сказал мне прийти к тебе".

"Как это называется? Ни имени, ни встречи."

"Чарли".

"Держись. Не задержится ни на секунду".

Флосси Дагган отреагировала на мигающий огонек, подняла телефонную трубку. Ни на одном из ее телефонов не было звонка. Мистеру Ферниссу не нравилось, когда вокруг него весь день звонили телефоны. У нее все еще были красные глаза, а ее корзина для бумаг была на четверть заполнена скомканными салфетками.

"В данный момент его здесь нет, мистер Стоун... Да, он знает Чарли. Старый друг семьи мистера Фернисса. Есть что-нибудь еще, мистер Стоун?... И тебе тоже наилучших пожеланий".

Он скинул еще монет в автомат. Он записал адрес и время своей встречи, затем повесил трубку.

На вокзале он заплатил за ключ от камеры хранения, а в камере хранения, под прикрытием открытой дверцы, достал из рюкзака сумку Sainsbury's, прежде чем втиснуть ее в камеру хранения. Он обернул полиэтиленовый пакет вокруг запястья. Он вернулся к телефонам.

Еще один звонок, назначена еще одна встреча.

Чарли унес со станции метро один пакет, содержащий полный килограмм чистого и неразбавленного героина.

"Боже милостивый... Что ты здесь делаешь?"

Парк не думал, слишком устал, чтобы думать, просто открыл рот.

"Билл сказал мне возвращаться домой".

У нее был потрясающий рот, за исключением тех случаев, когда он был искривлен, когда она была в ярости.

"Чудесно, ты вернулся домой, потому что филантроп мистер Пэрриш сказал, что все в порядке, напомни мне пресмыкаться перед ним...

Что это у тебя на голове?"

Его рука поднялась вверх. Он пощупал эластопласт, и он загибался по краям. "Там была заминированная машина... "

"Тот иранец?"

Должно быть, она только что вернулась с работы. Поверх рабочего платья на ней был фартук, а пылесос был извлечен из шкафа и включен в розетку.

Он сказал: "Мы вели наблюдение, машина взорвалась примерно в 30 ярдах от нас. Нас немного подвели."

"Это сегодня, после полудня. Это было вчера, утром."

Он еще не поцеловал ее. Он все еще был в дверях. И я так адски устал, и это был старый сценарий.

"У нас началась паника".

"Все телефоны были отключены, не так ли?"

Он не знал, то ли она затеяла спор, то ли ее беспокоило, что он был близок к заминированному автомобилю. Ее щеки раскраснелись. Он считал, что она хотела боя. Он помнил, как держал Токена за руку накануне - никогда не понимал, почему у Токена не было надежного товарища

- он просто хотел горячего какао в горле и прохладной головы на подушке.

"Я сказал "паника". Мы подобрали цель прошлой ночью в аэропорту. Я не знаю, сколько, но у него есть значительное количество вещей. Вчера утром он навестил Шабро, иранца, который умер. Цель сбежала. Мы не знаем, куда он ушел. Это было мое решение позволить ему побегать, и мы потеряли его, плюс адский груз... Вот что я подразумеваю под паникой.

Вот почему я не подумал о том, чтобы позвонить тебе ... "

"Дэвид, что, черт возьми, с нами происходит?"

"Я просто очень устал".

"Когда мы собираемся поговорить об этом, когда?"

"Прямо сейчас я хочу пойти спать".

Она метнулась в сторону, освобождая ему дорогу. Она щелкнула выключателем пылесоса, и ему пришлось перешагнуть через кабель, чтобы добраться до спальни. По крайней мере, чемодан снова был на верхней части шкафа.

Он не заметил, что пылесос сработал.

Она вошла в комнату. Она села на кровать рядом с ним.

"Это действительно плохо для тебя?"

"Если я ошибусь? Да."

"Насколько все плохо?"

"Поцелуй на прощание офицера связи, отправляющего ... "

"В Боготе?"

"Да".

"Что ж, это лучшая новость, которую я получил за всю неделю. Звучит как ад на земле, как в Боготе ".

"Это просто кажется мне важным".

"Важнее всего на свете?"

"Я очень устал, Энн... Прости, что я не позвонил ".

Она подошла к туалетному столику. Она сняла с него вскрытый конверт и достала из него пригласительную карточку.

"Что это?" Его глаза были едва открыты.

"Приглашение..." Она рассмеялась, хрупким смехом. "ИДЕНТИФИКАТОР

Бал в середине лета... мы идем, Дэвид?"

"Это будет ужасно".

"Я хочу встретиться со всеми этими замечательными людьми, которые так важны для твоей жизни. Я собираюсь поговорить со всеми этими фантастическими людьми, у которых есть сила отправить нас в Боготу ... "

"Мы пойдем".

"Ты меня подставляешь..."

"Я сказал, что мы пойдем".

"... и мы мертвы".

"Я просто так устал... Энн, я не хочу, чтобы мы были мертвы ".

"Тогда сделай что-нибудь с этим".

Она сняла фартук, туфли и платье, была наполовину раздета, когда увидела, что он спит.

В аэропорту он был одет в блейзер со значком туристической компании, пришитым к его нагрудному карману. Туристическая компания ничего не знала о Чарли Эшраке, не нанимала курьера в Турции в период последней поездки Чарли из Соединенного Королевства.

В его квартире они нашли квитанцию из магазина по продаже ведер - продолжение следует, кровь из камня и угроза судебного разбирательства, прежде чем кровь начала сочиться. Три обратных билета в Стамбул.

Адресной книги нет. Никаких чековых корешков. Место было устрашающе чистым. Отпечатки пальцев, да, у них было все это. Но это ни к чему не привело. Ни одной фотографии, на которой можно было бы основываться. Ничего не говорит о том, было ли Эшрак его настоящим именем. Кофейня и прачечная знали его, никогда не видели его ни с кем, если вы понимаете, что я имею в виду. Владелец квартиры никогда с ним не встречался, а агент по недвижимости, который покраснел довольно мило, по мнению Государственного деятеля, сказал, что он всегда платил наличными, всегда без предоплаты. Было три возможных варианта. Манверс, который, возможно, вообще ничего о нем не знал. Человек из импортно-экспортного бизнеса в Кенсингтоне, который оказался братом, как ты только что догадался, иранца в машине, поэтому его офис был плотно закрыт, и семья сбежала, а люди из антитеррористической службы придерживались линии, что если опознание идет в кинобизнес, и если мистер Пак думал, что он мистер Дэвид Путтнэм, это все очень хорошо, спасибо за наводку, и сделай нам одолжение, сынок, не проси нас говорить тебе, где брат мистера Шабро, потому что вы плохие люди новости и в любом случае ты настолько умен, что наверняка сможешь найти его без помощи антитеррористического отделения. Фильм мистера Коринтиана? Нет, это все еще рассматривалось. Нет, Метрополитен, вероятно, захотел бы этого на пару дней. Ожидайте это примерно через неделю.

И там был Фернисс из FCO, как назвал его Харлеч.

ACIO сказал, что Лерой Уинстон Мэнверс сейчас находится под стражей в тюрьме Брикстон и вне досягаемости, и что у них был свой шанс с ним, и они ни за что не вернутся туда теперь, когда дилер был в руках адвоката по оказанию юридической помощи.

Итак, Пэрриш сказал ACIO, что этот Мэтью Фернисс был ключом, и ACIO не смог ему возразить.

Трое из них отправились в Министерство внутренних дел. ACIO подключил главу Национального подразделения по разведке наркотиков, они отправились в Новый Скотленд-Ярд и забрали его.

Они надавили на него, чтобы он не мог оправдаться.

В кабинет министра внутренних дел.

За дело взялся исполнительный директор. Билл Пэрриш сделал подсказку.

Глава NDIU был весом позади них.

"Все сводится к тому, министр внутренних дел, что нам отказывают в доступе к этому Мэтью Ферниссу. Итак, мы сыграли очень честно. Мы не преследовали этого человека, я повторяю, не искали его. Мы признаем, что он может быть ответственным государственным служащим, и мы обратились по правильным каналам, и нас отшили...

Давай не будем ходить вокруг да около. Нам было поручено провести расследование поставок героина, из-за которого в конечном итоге погибла Люси Барнс. Были задействованы совершенно непропорциональные ресурсы... и мы заблокированы. Это правильно, что мы должны быть откровенны друг с другом, министр внутренних дел.

Ты хотел, чтобы это дело было приоритетным."

"Вы потеряли этого человека, Эшрака, и вы потеряли его героин?"

"Правильно, министр внутренних дел. Мы потеряли его при странных обстоятельствах, вы согласитесь. Если мы хотим вернуть его и вернуть его вещи, не тратя огромное количество времени, тогда нам нужен Мэтью Фернисс ".

"Я займусь этим".

"Либо это, либо расследование отправится в мусорное ведро, сэр".

"Я сказал, что рассмотрю это, мистер Пэрриш. Благодарю вас, джентльмены. Хорошего тебе дня".

Пэрриш, не мстительный человек, подумал, что министр внутренних дел похож на загнанного в угол кролика. Не ему рассуждать почему, но он был не прочь получить небольшую порцию утешения от замешательства этого человека.

Это была хорошо организованная встреча. Никаких шансов. Чарли это понравилось. Он был под наблюдением, и он был почти уверен, что раскрыл слежку, но ему понравился стиль грека и встреча. Его подобрал в Чизвике на западе Лондона неизвестный маленький ублюдок с желтоватым лицом и дурными глазами. Об этом договорились по телефону. Он был почти уверен, что место встречи было проверено, что за ними наблюдали из платежной системы грека. Ему сказали доехать на метро до конца окружной линии в Уимблдоне. Его описание, должно быть, было передано по телефону , потому что после того, как он взбрыкнул каблуками и выпил пару чашек кофе в вокзальном кафетерии, его встретили снова. Они посадили его на заднее сиденье фургона и возили полтора часа, а когда фургон остановился, и он понятия не имел, где находится, тогда открылись задние двери, и грек сел рядом с ним.

Грек действовал досконально. Он раздел Чарли в фургоне до трусов. Его ни за что не задело бы, что Чарли собирался уйти с микрофоном в одежде. Это была преамбула, затем были дела.

Четверть килограмма чистого героина на витрине. Грек не был новичком в игре, и грек знал марку на упаковке. Из упаковки было извлечено достаточно вещества, чтобы покрыть чайную ложку, и передано в маленьком прозрачном пакетике через приоткрытую заднюю часть фургона. Отправляюсь на анализ, выполняю быструю проверку. Хороший стиль, Чарли это понравилось, более тщательный, чем когда-либо был у Мэнверса. Чек пришел обратно. Пакетик снова был передан в салон фургона, там был анонимный поднятый большой палец. Они говорили о делах, пока проводился анализ.

"Наличные - это тяжело".

"Наличные или никакой сделки".

"Ты сам это принес?"

"Из района Казвин. Я собрал его сам ".

"И их будет еще больше?"

Чарли солгал. "Да, это будет регулярно и на высшем уровне".

"И ты ищешь...?"

"Четверть миллиона за семь килограммов".

"Двести".

"Два пятьдесят".

"Если это будет завтра, наличными, двести тысяч - это максимум для семи килограммов".

"Я позвоню завтра для встречи".

Они пожали друг другу руки. На руках грека был липкий маслянистый пот. Чарли подумал, что это хорошая сделка. Грек получил бы вдвое больше, чем он платил Чарли, но Чарли на это даже не кашлянул.

"Для чего это?"

"Что, черт возьми, это значит?"

Грек улыбнулся. Кривая улыбка. Сбоку от подбородка у него был глубокий шрам, оставшийся с далекого прошлого, от драки на школьной площадке со Стэнли Найвсом. "Просто это не твоя сцена - так для чего она?"

"Кое-что, о чем ты никогда не услышишь".

"Что, черт возьми, ему нужно?"

Бенджамин Хоутон мог видеть нервозность на лице мисс Дагган. Таких, как Флосси Дагган, никогда не вызывали на девятнадцатый этаж. Ей оставалось несколько лет до выхода на пенсию, меньше, чем оставил ему мистер Фернисс, но она получила его обещание, что он добьется для нее продления срока, она уйдет, когда уйдет он. Это была вся ее жизнь - быть личным помощником мистера Фернисса. Больше всего на свете она боялась того дня, когда ей придется сдать свои полароидные открытки и попытаться забрать старость у Сенчури. Она поступила на Службу в 1950 году после того, как прочитала объявление в модном журнале в приемной у оптика, в котором призывалось подавать заявления от "Девушек с хорошим образованием на должность в Лондоне с хорошими перспективами и возможностью службы за границей

- в возрасте от 18 до 30". Она собиралась, когда сдавала свою полароидную карточку, поехать в Уэстон-сюпер-Мар, где у ее сестры был гостевой дом, открытый только в летний сезон. У нее был бы разбор полетов, день или два консультаций, и она бы осталась наедине со своими воспоминаниями. Для Флосси Дагган, благородной, бедной и верной, мистер Фернисс был лучшим джентльменом, на которого ей выпала честь работать.

"Он просто хочет немного поговорить с тобой".

"Он уже украл дискеты мистера Фернисса".

"Это нечестно, Флосси... "

"Мисс Дагган". Мальчик никогда бы не был таким дерзким, если бы там был мистер Фернисс.

"Генеральный директор имеет право просматривать компьютерные записи руководителя, даже если эти записи хранятся в личном сейфе руководителя, а не там, где им место, в Библиотеке. Так что, пожалуйста, мы можем идти ".

Он увидел опрятность на столе Мэтти, его пепельница была вымыта к его возвращению. Его карандаши были в подставке, заточены. Его лоток для входящих и выходной были пусты. Он подумал, что фотография миссис Фернисс на полке за письменным столом была отполирована. В вазе рядом с фотографией стояло несколько поздних нарциссов. Она демонстрировала свое неповиновение, не торопясь закрывала клавиатуру пластиковым чехлом, а затем рылась в сумочке в поисках губной помады. И снова он мог видеть ее нервозность, потому что эффект яркой помады на ее бледной и припухшей коже был ужасающим.

"Я считаю его ответственным".

"Скажите это генеральному директору, мисс Дагган, и он, возможно, просто сбросит вас в шахту лифта". Он придержал для нее дверь открытой.

Она схватилась за поручень в лифте.

Он повел ее по коридору и уступил ей дорогу, чтобы она могла первой выйти в приемную. Он постучал.

"Мисс Дагган, сэр".

Она вошла. Она колебалась. Она услышала, как за ней закрылась дверь.

Она ненавидела высокого мужчину с тонкой костью, который поднялся со своего стула, кресла с кожаной спинкой, улыбнулся ей и махнул рукой на диван. Он, безусловно, был ответственен.

"Хорошо, что вы зашли, мисс Дагган ... Тяжелые времена для всех нас. Не хотите ли шерри?"

Она покачала головой.

"Я уверен, что даже в отсутствие мистера Фернисса вы чрезвычайно заняты, мисс Дагган. Перейду сразу к делу."

Генеральный директор подошел к своему столу и присел на его край.

"Предположительно, мисс Дагган, вы достаточно хорошо осведомлены о деятельности мистера Фернисса на Службе?"

Она решительно кивнула головой. Это была одна из маленьких шуточек мистера Фернисса. Худшее время в году было, когда она взяла отпуск в Уэстон-сьюпер-Мар, всего на одну неделю, и ее не было там, чтобы управлять его офисом.

"Прежде всего, мисс Дагган, мы все, каждый из нас, делаем все возможное, чтобы вернуть мистера Фернисса, это само собой разумеется ... "

Она сердито посмотрела на него. Его вообще не следовало отправлять. Руководителей отделов никогда не отправляли за границу.

"... Все очень значительные ресурсы Сервиса задействованы в этом. Теперь... "

Она выпалила: "Было глупо посылать его в первую очередь".

"Это не детский сад, мисс Дагган. Служба является активным средством защиты этой страны. Если риски слишком велики для отдельных лиц, то они в любое время имеют право на перевод, куда пожелают ".

Она могла бы ударить его по лицу. В его глазах была изможденность. У него были поджаты губы.

"Мы просмотрели диски с персонального компьютера мистера Фернисса и не смогли найти никаких записей о человеке, с которым, как мы полагаем, был связан мистер Фернисс. Сохранение личных файлов является нарушением всех действующих инструкций. Это достаточный проступок, чтобы вас уволили в упрощенном порядке.

Вы слышите меня, мисс Дагган?"

Она кивнула.

"Мисс Дагган, кто такой Чарли Эшрак?"

Она сказала ему.

Это век скоростных коммуникаций, но нажимающие на титьки и нажимающие на кнопки все еще правят.

Информация была впервые собрана антитеррористическим подразделением. Они, в свою очередь, передали информацию в центральный компьютер криминальных архивов. Зацепка из криминальных досье, и эта же информация была передана в Национальное подразделение по борьбе с наркотиками. Для получения дополнительной информации Национальное подразделение по разведке наркотиков подключилось к компьютеру CEDRIC, которым совместно управлял СЕДРИК.

То, что последовало, положило начало спринту по коридорам, необузданному волнению.

Телефонный звонок вырвал ее из сна.

Он не собирался просыпаться. Землетрясение не сдвинуло бы его с места. Шторы все еще были раздвинуты, но снаружи опустилась темнота, и она могла видеть, как дождь барабанит по оконным стеклам. Телефон был на его стороне, но он не собирался поднимать трубку. Энн перегнулась через него. Ее грудь, выскользнувшая из комбинации, впечаталась ему в лицо, а он не пошевелился. Она извивалась, она поцеловала своего мужчину. Он выглядел на десять лет моложе, умиротворенный. Она потянулась к телефону.

Тихо: "Да?"

"Дэвид?"

"Это Энн Парк".

"Билл Пэрриш - могу я поговорить с ним?"

Она посмотрела вниз. Она видела спокойствие в его сне, и она видела багровый синяк у него на лбу.

"Он вернулся домой травмированным... Почему мне не сказали?"

"Потому что я не няня, миссис Пак. Пожалуйста, позови его к телефону ".

"Черт бы тебя побрал, он спит".

"Пощекочи ему пальцы на ногах, что бы ты ни делал. Разбуди его".

"Мистер Пэрриш, вы хоть представляете, на что похожа моя жизнь, потому что вы и десяти минут не можете справиться со своим чертовым офисом без моего Дэвида?"

"Я был на твоей свадьбе, и я не сумасшедший ... Просто разбуди его".

"Он измотан, ему больно, и ему нужен отдых".

"Не обвиняйте меня, юная леди, в безразличии. Ты забыл Аберистуит ...?"

Она никогда не забудет Аберистуит. Тогда они еще не были женаты. Наблюдение на побережье Уэльса в ожидании, когда из Средиземного моря придет яхта и высадит груз на пляж. Разрушенный коттедж был базовым лагерем для апрельской команды, и Дэвид был новичком, только что выбранным, и свадьба была отложена до окончания стука. Билл Пэрриш нарушил все правила в книге C & E. Пэрриш сказал своему Вратарю отвезти его невесту в кемпинг в четырех милях от коттеджа, и он был чертовски уверен, что Дэвид ускользнет в палатку, где его Энн проводила каждую ночь. Она готовила им ужин на газовой горелке calor, укладывала его и остальных в свой спальный мешок и отправляла его обратно на дежурство на каждом рассвете. Для нее это был рай, и Билл Пэрриш все исправил, и больше такого никогда не случалось.

"Он бы не сделал этого сейчас", - сказала она. "Почему ты не можешь найти кого-нибудь другого?"

"Мы все в одной лодке, и это то, как мы работаем, и если мы не будем так работать, то работа не будет выполнена".

"О боже, я слышал это раньше".

"Сделай мне одолжение, разбуди его".

Ее голос срывался. Она была напротив Дэвида и могла слышать постоянный ритм его дыхания. "Ты уничтожаешь нас, ты разрываешь нас на части".

"Его заберут через полчаса. Скажи ему, что на цели есть движение ".

Она положила трубку. Она разбудила его. Она увидела вспышку в его глазах, когда она рассказала ему, что сказал Пэрриш. Она смотрела, как он быстро одевается. Она накормила его яичницей-болтуньей и тостом на кухне, и все это время он смотрел в окно, ожидая появления автомобильных фар. Когда она увидела огни, она чуть не расплакалась. Она убрала тарелку. Она услышала звонок в дверь. Он схватил свою куртку, натянул ее, открыл дверь.

На Энн все еще была ее комбинация. Она стояла на кухне, и ей была видна входная дверь. Там стояла девушка. По-мальчишески коренастая девушка с коротко подстриженными волосами и в ветровке, похожей на спальный мешок. Она видела, как ее муж выходил.

Они подошли к машине. Она могла видеть их. Когда погасли задние фонари, Энн Парк заплакала.

Жетон говорил, Вратарь слушал.

"Это самый старый, который я знаю. В квартире Шабро рядом с телефоном лежал блокнот. Люди из антитеррористической службы посмотрели на это, и там было отступление. Имя и номер.

Они проверили, в криминальных архивах есть довольно много информации об этом имени, все связано с наркотиками, так что они передали это СЕДРИКУ.

Он горяч. Его арестовали за хранение наркотиков и отправили внутрь, но это было много лет назад. Что более важно, всего пару лет назад он был в тюрьме и отправился в Бейли. Он должен был получить пятнадцать за сдачу, но этот ублюдок проявил благородство. Четверо присяжных вступились за него. Судебный процесс обошелся почти в миллион и продолжался четыре месяца. Прокуратура не вернулась, чтобы перекусить еще раз. Его имя было написано в блокноте в доме Шабро. Это почерк Шабро. Главной банкноты не было в карманах Шабро. Если это не приведет к тому, что Tango One найдет себе дилера вместо Мэнверса, я проведу серию обходов по дорожке. Не унывай, Дэвид, все получится.

У нас есть прослушивающие устройства для него, и мы установили за ним наблюдение.

... Твоя жена, Дэвид, что с ней было?"

Двое охранников подняли Мэтти обратно на два пролета из подвала.

Он не был без сознания - это было раньше, много раз. Он был в сознании, и вода капала с его головы.

Что касается его самого, то теперь он был отстранен от боли в ногах и осознавал, что происходит вокруг него. Он не слышал никакого движения на улице снаружи. Он подумал, что, должно быть, уже очень поздняя ночь. Он не имел представления о том, сколько часов он провел в подвале, и не мог вспомнить, сколько раз он терял сознание, и сколько раз его окунали в цинковую ванну.

Он думал, что все еще контролирует себя. Он мог понять, что им больше не было смысла избивать его, потому что боль начала утихать сама собой.

Его понесли, потому что он не мог стоять на ногах. Его голова поникла, и он мог видеть свои ноги. Его ботинок не было. Его ноги были гротескными, окровавленными и опухшими. Он не мог сосчитать, сколько раз за этот долгий день они били по подошвам его ног тяжелым электрошокером, и сколько раз он, слава Всевышнему, впадал в бессознательное состояние.

Они отнесли его в его комнату и позволили ему выпасть из их рук на кровать. Он лежал на своей кровати, и боль исходила от онемевших ног. Боль пришла, как будто личинки вылезали из гниющего мяса. Боль распространилась от мягкой разорванной плоти на подошвах его ног и в лодыжки, и в голени, и в икры, и в бедра, и в кишки.

Это было только их начало.

За весь долгий день, за всю долгую ночь следователь не задал Мэтти ни единого вопроса. Смягчаю его. Избивая его и причиняя ему боль. Только начало, если только он не будет кричать, чтобы боль прекратилась. Вопросы последуют тогда, когда они сочтут это подходящим, когда они решат, что лучше всего вытащить из его памяти имена, хранящиеся там.

Боль пульсировала в нем, захлестывала его. Он лежал на кровати и корчился, спасаясь от боли, и, крепко зажмурившись, он все время видел вспотевший лоб, напряжение человека, который перекинул электрошокер через плечо, а затем снова прикрепил его к подошвам ног.

Они ничего ему не дали. Нет даже достоинства в том, чтобы отказываться от их вопросов.

11

"Как у нас дела сегодня утром, мистер Фернисс?"

Нечего сказать. Мэтти почувствовала большую жару в душном подвале.

"Доктор приходил, да?"

Нечего сказать. Это был ритуал. Конечно, следователь знал, что врач был, чтобы осмотреть его, потому что он послал врача. Врача послали убедиться, что заключенному не было причинено серьезного вреда. Доктор был неряхой, и его глаза никогда не встречались с глазами Мэтти, потому что ублюдок нарушил свою клятву. Доктор осмотрел ступни, пощупал пульс, прежде всего проверил, хватит ли у него сердцебиения, приподнял веки, чтобы увидеть зрачки, и проверил с помощью стетоскопа характер дыхания Мэтти.

"Как ваши ноги, мистер Фернисс?"

Нечего сказать. Он мог стоять, просто. Он опирался на плечи охранников, которые сбили его с ног, но его ноги могли выдержать некоторый вес.

"Пожалуйста, мистер Фернисс, сядьте".

Он сел, и боль пронзила его ноги, когда вес сошел со ступней.

"Мистер Фернисс, по Всемирной службе Би-би-си передали, что доктор Мэтью Оуэнс, археолог, пропал без вести в Турции... "Улыбка была как зимняя вода. Голос был мягким, как снежная пудра. "Они пытаются защитить тебя, но не могут. Вы понимаете это, мистер Фернисс?"

Нечего сказать.

"Они не могут защитить тебя".

Констатирую чертовски очевидные вещи, дорогой сэр. Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю... В его сознании проносились воспоминания о боли и о смерти, которые, казалось, приходили каждый раз, когда он впадал в беспамятство. Это было вчера. Искусство сопротивления допросу, которому учил профессор Фернисс, заключалось в том, чтобы делать это день за днем, шаг за шагом. Вчера он вытерпел, выжил... но они не допрашивали его. Вчерашний день прошел, так что забудь вчерашнюю боль. Вчерашняя боль была тем, что они хотели, чтобы Мэтти запомнила. "Старая школа" прошла через всю подготовку на курсах по сопротивлению допросам в Форте - старая школа на службе считала, что они более жесткая порода, чем новоприбывшие - сопротивляйтесь любой ценой, никогда не сдавайтесь, держитесь до горького кровавого конца, и на имитированных допросах случались ужасные катастрофы. Королева и страна, вот во что верила старая школа.

Если он вырезал боль из своей памяти, тогда разум был опустошен, а затем заполнен другой материей. Другим вопросом были имена. Он пытался найти охранников за блеском света в своих глазах.

"Что вы делали в Ване, мистер Фернисс?"

"Я неоднократно говорил тебе, что посещал крепость Сардура Второго".

"Это особенно идиотски, мистер Фернисс".

"Я ничего не могу поделать с правдой".

"Это идиотизм, мистер Фернисс, потому что вы отрицаете реальность. Реальность - это подвал, реальность - это сила в моем распоряжении. Вчера было развлечение, мистер Фернисс, сегодня начало реальности.

Если вы будете продолжать эту выдумку, то для вас это плохо кончится, мистер Фернисс ".

Придерживайтесь обложки, цепляйтесь за обложку любой ценой.

"Давным-давно, да, возможно, ты видел меня в Тегеране. Я уже много лет не занимался подобными вещами. Теперь я академик. Я специалист по урартской цивилизации."

"Это твой единственный интерес".

"Урартийцы, да".

"В Турции?"

"Урартская цивилизация была основана на северо-востоке Турции и проходила через границу современного Ирана вплоть до западного берега озера Урмия. Это был размах ... "

"Путешествовали ли урартийцы, мистер Фернисс, в Дубай, Абу-Даби, Бахрейн? Обязательно ли академику, авторитету в этой довольно ограниченной области, чтобы его сопровождали по всему Заливу различные резидентуры Секретной разведывательной службы?"

Свет бил ему в лицо. Охранники были у него за спиной. Он мог только различить ритм их дыхания. Им было бы сказано вести себя тихо, не отвлекать заключенного от вопросов следователя.

"Я академик".

"Я думаю, что нет, мистер Фернисс. Я думаю, что ты Дельфин. Руководитель отдела по Ирану в Century House в Лондоне. Вы были обычным солдатом и отправлены в Иран, чтобы поддерживать связь по поводу продажи оружия бывшему режиму. Вы были сотрудником резидентуры в Тегеране с 1975 по 1978 год. В 1982 и 1983 годах вы были старшим офицером резидентуры в Бахрейне, отвечавшим только за иранские дела. В 1986 году вы провели четыре месяца в Анкаре. Вас повысили до начальника отдела 1 января 1986 года. Вы старший офицер разведки, мистер Фернисс. Пойми меня, я не хочу больше слышать о твоем хобби. Возможно, когда-нибудь я буду иметь удовольствие прочитать вашу опубликованную работу. На сегодня мы отложим хобби, мистер Фернисс, и просто поговорим о том, чем вы занимались в этом путешествии по нашим границам ".

Имена крутились у него в голове, кружились. Он был человеком под водой и пытался задержать дыхание, и его дыханием были имена. Со временем, когда ночь сменит день, легкие вытеснят дыхание, боль выплюнет имена. Даже старая школа знала это. Вопрос был просто в том, сколько ночей. Сколько дней. Агенты уже должны были быть предупреждены... Но было ли известно, кто его удерживал? Выгонит ли "Сенчури" своих лучших людей до того, как они получат подтверждение, что Мэтти был в Иране?

Что бы он сам сделал на их месте? Он подумал о сложности структуры для получения необходимых сигналов внутри Ирана. Он знал, насколько это сложно, он установил систему. Гораздо сложнее, чем вывести агентов на заранее назначенные встречи, которые у него только что были. О, целая жизнь осложнений, если бы агенты были прерваны, и пути назад не было. Лондон не стал бы торопиться уничтожать свою сеть. Он выбросил имена из головы. Он поднял голову. Спасение от белого яркого света было только в лице следователя.

"Это довольно скандально, что невинный ученый ... "

Следователь сделал жест рукой. Охранники вышли вперед, оторвали Мэтти от его стула.

Чарли сделал свое дело. Та же телефонная будка, после той же ночи сна под картонным одеялом.

После звонка, после того, как он помог ночлежникам сложить упаковочные ящики, он пошел к месту хранения багажа в билетном зале станции метро и достал свой рюкзак.

У них был прекрасный вид на дом грека.

Пэрриш сгладил ситуацию. Вратарь посчитал, что Пэрриш был позолочен, когда дело дошло до сладких разговоров за место у окна. Это было отличное окно. Ранняя летняя листва на деревьях была еще недостаточно густой, чтобы мешать обзору через сад, и через дорогу, и через сад грека, и на переднее крыльцо его дома.

Это был старый викторианский дом, который отремонтировал Пэрриш, из выветрившегося кирпича высотой в три этажа, увитый плющом, достаточно толстым, чтобы скреплять стены. Они выбрали верхний этаж для размещения камеры, и оттуда их прекрасно было видно за высоким частоколом напротив. Хранитель и жетон уже знали историю ее жизни. Она поднималась наверх в назначенный час, каждый час, с чайником чая и печеньем. Она была вдовой.

Ее покойный муж был бригадным генералом. Она жила одна в доме девятнадцать лет, и каждый год она сопротивлялась очередной попытке застройщиков вложить ей в руку чек - в этом году он был на три четверти миллиона фунтов

- чтобы они могли снести бульдозером ее собственность и заменить ее многоквартирным домом. Она не думала, что ее кошки захотят переехать.

Она не испытывала любви к своему соседу через дорогу. Его собаки были угрозой для ее кошек. Все, что угрожало владельцу собак, было прекрасно для этой леди. Из верхнего окна они могли видеть собак. Доберманы, худые и беспокойные, бродят, задирая ноги к колесам темно-синего ягуара у крыльца. Она была хитрой старой девушкой, вдовой генерала. Хранитель видел, как она бросила на них обоих застенчивый взгляд, проверила кольцо на его пальце и заметила, что палец Токена был обнажен.

Ему было комфортно с Токеном. Она позволила ему поговорить о Колумбии, о том, чтобы нацелиться на проблему в ее источнике. К дому через дорогу подъезжали и отъезжали другие машины.

Они сфотографировали все движения, но они не видели грека. У них были фотографии, сделанные трудами, когда он в последний раз был под стражей. Этот ублюдок жил в адском доме. Пол-акра, бассейн с подогревом, теннисный корт с твердым покрытием, пять, может быть, шесть спален.

Вдова генерала рассказывала им, что, когда ее муж впервые купил шиповник, они могли любоваться полями, настоящей сельской местностью...

Радио, потрескивая, ожило.

"С первого по пятое апреля, с первого по пятое апреля ..."

"Пятое апреля, приходи первого апреля..."

"Tango One звонил по телефону, чтобы сообщить о вашем местонахождении.

Приходит сообщение о вызове... Танго номер один: Это Чарли здесь...

Ваше местоположение: То же место, что и вчера, та же встреча. Принеси все это

... Танго один: Правильно... Ты получил это, пятое апреля?"

"С пятого апреля по первое апреля. Получено, понято, выбывает ".

Его голова затряслась, а колени.

Токен сказал: "Хранитель восстал из мертвых".

"Что значит "Вратарь"?" - спросила вдова генерала.

"Это очень солидный человек, мэм, и очень ранимый".

Токен улыбнулся.

"Однажды эти скоты выбрались наружу, они убили одну из моих кошек.

Они разорвали Дизраэли в клочья".

"Джордж, пару слов тебе на ухо".

Государственный секретарь по обороне остановился в коридоре перед Кабинетом министров.

"Дистрибьютор. Произошла странная вещь, и мне может понадобиться ваша помощь ".

"Что, черт возьми, ты имеешь в виду?"

"У таможни и Акцизной службы есть подозреваемый. У него расплывчатый профиль.

Они пытаются попасть в этот профиль и считают, что парень по имени Мэтью Фернисс, числящийся в FCO, но на самом деле SIS, мог бы им помочь. Призраки не будут его носить. Мистера Фернисса держат в секрете. Сотрудники таможенного расследования, я не смог до него добраться ". Выражение чистой ярости на лице Джорджа стоило всех унижений последних недель. Проскользнув в дверной проем, он сказал: "Просто подумал, что ты захочешь знать".

Пэрриш сидел, сгорбившись, за консолью на верхнем этаже "Лейн", координируя множество радиосигналов, конкурирующих за внимание. Этого было достаточно, чтобы расследование, в котором Харлеч был оперативным сотрудником, отошло на второй план, а "Коринтиан" был выведен из поля зрения. Достаточно большой, чтобы поглотить все ресурсы Эйприл.

Пэрриш вратарю: "Пятое апреля, просто продолжай помнить, что твоя единственная ответственность - это Tango One. Наши братья присматривают за всеми остальными танго, кроме Tango One ".

Харлех - "Коринтиану": "С седьмого по одиннадцатое апреля...

Хех, уродливый нос, это просто фантастика, это просто великолепно.

Они делают вот что. Они запихнули одного Танго в белый фургон, а примерно в 50 ярдах позади стоит другой фургон, зеленый. Они переводят вещи Tango One из белого в зеленый, должно быть, там они проводят выборочные проверки. Ты меня понял? Они делают все это на месте. "Ягуар" припаркован между двумя, "Ягуар Танго" в белом фургоне с "Танго Один". Должно быть, это Рождество. Это лучшее, что я когда-либо видел ".

Вратарь говорит жетону: "С пятого по девятое апреля. Попробуй еще раз пройти мимо. У тебя есть доска для агитации. Пройдите еще раз по тем домам, которые вы пропустили в первый раз. Я хочу знать, работает ли двигатель фургона Tango One. Я должен знать, когда эти колеса вот-вот тронутся ".

Коринтиан вратарю: "С одиннадцатого по пятое апреля. Просто чтобы твои трусики оставались сухими, Хранитель, вот схема. Первое танго в белом фургоне, плюс грек. Товар перевезен из белого фургона в зеленый фургон, вероятно, его проверяют. Парень, который относит это в зеленый фургон, затем возвращается пустым и докладывает через задние двери. Опасный тип в синем комбинезоне. Итак, вещи в зеленом фургоне. Зеленый фургон предназначен для тех, кто трудится. У тебя все чисто, пятое апреля?"

Пэрриш обращается ко всем позывным Эйприл: "Продолжайте в том же духе, очень хладнокровно, очень спокойно. Любой ублюдок, который выпендривается, остается в форме до конца своих дней. Первое танго - это бежать... Это подтверждается. Первый танго будет запущен. Нас интересует только Tango One ".

Тихая дорога, идущая вдоль кирпичной стены Ричмонд-парка по периметру. Два фургона, припаркованные на дороге, и разделяющий их автомобиль Jaguar, и девушка, заходящая в дома со стороны парка и задающая вопросы на пороге о том, каким стиральным порошком пользовались жильцы. 500-миллиметровый объектив в верхней комнате в 175 ярдах к северу от зеленого фургона. Еще три машины припаркованы на дороге, две из них обращены в ту сторону, куда проехал бы белый фургон, если бы он не набрал три очка.

"Это отличная штука ... "

"Я сам наблюдал, как он упаковывался".

"И это еще не все ...?" Грек не смог скрыть свою жадность.

"Я вернусь с большим количеством, через пару месяцев",

Сказал Чарли.

Рука грека легко легла на руку Чарли. "Тебя поднимают, и ты говоришь, и ты достаешь нож, где угодно. Ты не будешь знать, как спрятаться ".

Чарли сказал: "Друг мой, тебя поднимают, ты говоришь, и ты получаешь пулю, твоя голова разнесена. Прими это как обещание, я найду тебя ". Чарли щелкнул пальцами по пачкам?20 заметок. Они отправились в его рюкзак.

Было что-то вроде рукопожатия.

"Будь осторожен там, когда будешь возвращаться".

"Будь осторожен, переходя дорогу", - сказал Чарли.

Была вспышка света, когда открылась дверь фургона. Грек одарил его своей невеселой, кривой улыбкой и, наклонившись, вышел.

Когда фургон отъехал, Чарли услышал громовой кашель двигателя "Ягуара".

На боковой улице в Хаммерсмите, недалеко от реки, полицейский "Лендровер" протаранил белый фургон передним крылом, разбил его и плотно заклинил дверь водителя.

В Шепердс-Буше детективы из Отдела по борьбе с наркотиками заблокировали зеленый фургон.

Час спустя, на другом конце города, в пригороде Эссекса Чигуэлл, грек вернулся в свой дом через три минуты.

Полицейский стрелок поставил свою чашку чая в доме напротив, попросил вдову генерала, пожалуйста, отойти подальше, и выстрелил обоим доберманам прямо в сердце с интервалом в четыре секунды между выстрелами. Стрелок что-то коротко сказал в рацию и закрыл окно, и был очень удивлен, когда пожилая леди поцеловала его прямо под ухом. Они все еще стояли у окна, когда "Лендровер" с прикрепленным к нему таранным ограждением быстро въехал в высокие деревянные ворота, разбив их. Несколько секунд спустя псевдогрузинская входная дверь распахнулась от второго мощного удара полицейской кувалды.

В метро, начиная со станции "Уимблдон", Кипер, Токен и Харлеч ехали за своим Tango One, а над ними, сквозь поток машин, Коринтиан ехал так, как будто от этого зависела его жизнь, чтобы оставаться на связи.

Его высадили вместе с его телохранителем, как всегда, у дверей Кабинета министров, и он прошел через это здание, спустился по ступенькам, а затем по глубокому коридору, соединяющему кабинет министров с Даунинг-стрит. У последней двери, проверки безопасности, перед входом на Даунинг-стрит, вооруженный полицейский приветствовал его как старого друга. Он знал этого полицейского целую вечность. Одному Богу известно, как этот человек ухитрился провести проводку, но, похоже, за всю свою трудовую жизнь он никогда не удалялся от Уайтхолла дальше, чем на 100 ярдов.

Всегда такое приветствие, которое приводит его в лучшее расположение духа.

Его телохранитель отскочил от него. Он был в комнате ожидания, и ему приносил чашку кофе один из тех надменных длинноногих парней, которые работают с текстовыми процессорами дальше по коридору. Хорошая жизнь была у его телохранителя, почти такая же уютная, как у полицейского на входе в туннель. Генерального директора провели в кабинет премьер-министра.

Джеральд Сеймур

На мгновение он задумался, не затянулась ли предыдущая встреча. Он холодно кивнул государственному секретарю по обороне. Они встречались несколько раз, но госсекретарь, на его вкус, была слишком броской.

"Спасибо, что пришли так быстро, генеральный директор".

Как будто у него был выбор.

"Это очень ценится. Вы знаете друг друга? ДА. С сожалением должен сообщить, что мой коллега подал мне самую серьезную жалобу ".

Он не мог не заметить ни беспокойства премьер-министра, ни враждебности госсекретаря.

"Мне жаль это слышать, премьер-министр".

"Дочь Джорджа, Люси, умерла некоторое время назад после несчастного случая с наркотиками ... "

Генеральный директор уставился на него в ответ. Он читал газеты.

Девушка была наркоманкой.

"... Полиция, таможня и Акцизный отдел проводят расследование, пытаясь установить импортера соответствующих наркотиков

... "

И тогда он увидел, что надвигается.

"... Их очень напряженная работа, как я понимаю, привела их к иностранному гражданину, в настоящее время имеющему документ лица без гражданства, который был выдан на основании гарантии хорошего поведения, предоставленной сотрудником Службы. Таможня и Акцизный отдел вполне обоснованно желают провести собеседование с этим сотрудником Службы, но Служба опустила ставни."

Сказали ли премьер-министру, кто это был? Этого не могло быть. Несомненно, установил бы связь.

"Это возмутительно", - подхватил госсекретарь.

"Я думаю, мы сможем разобраться с этим довольно быстро, не так ли, генеральный директор? Пока все не вышло из-под контроля ".

Нет, очевидно, понятия не имел. "В присутствии третьей стороны, премьер-министр, я не вправе обсуждать этот вопрос".

"Ты, черт возьми, так и сделаешь". Голос госсекретаря повысился, а его щеки побагровели.

Генеральный директор оглядел мужчину с ног до головы.

Он научился этому у своего мастера классической игры в Мальборо, режущему взгляду от лодыжки до адамова яблока. "Я подотчетен премьер-министру, сэр, и министру иностранных дел.

Вопросы, влияющие на Сервис, выходят за рамки компетенции защиты ".

"Просто давайте внесем кристальную ясность. Вы говорите, что импорт героина - это вопрос, который влияет на Службу. Это все? Хотел бы я знать, к чему, черт возьми, приводит эта служба. Вы импортируете героин, генеральный директор? Это все? Это ваша секретная служба должна возложить на меня ответственность за смерть моего единственного ребенка?"

"Джордж, я думаю, этого достаточно".

"Нет, премьер-министр, этого, безусловно, недостаточно. Я требую, чтобы генеральный директор предъявил этого Мэтью Фернисса, и немедленно, и прекратил тратить драгоценное время полиции, таможенников, или сказал нам без всей этой болтовни о вопросах, затрагивающих Службу, почему он этого не сделает ".

"Мы все знаем, как дорого время полиции, Джордж. Я не думаю, что вам, кому бы то ни было, нужен такой труд, но вы сказали Мэтью Фернисс? Это было название?"

"Да, премьер-министр. Это имя обслуживающего персонала. Министр внутренних дел сообщил мне, что импортером является иранец по имени Чарльз Эшрак ".

"Ну, генеральный директор, что вы скажете на все это?"

И, казалось, у премьер-министра испарилась тревога, которую он обнаружил ранее.

"Я бы сказал вот что, премьер-министр. При других обстоятельствах я мог бы просто объяснить вам, каким образом это влияет на работу Службы и с вероятностью миллион к одному это связано со смертью дочери госсекретаря от наркотической зависимости. Но я только что наблюдал истерические спекуляции и обвинения человека, с которым, если мне не прикажут сделать это, я не поделюсь ни йотой информации, относящейся к этому делу или любому другому. Более того, совершенно возмутительно, что преданный своему делу государственный служащий подвергается поношению, когда, как хорошо известно премьер-министру, он не в том положении, чтобы защищать свое доброе имя ".

"Я увижу тебя сломленным".

"Ваша привилегия, сэр, попытаться".

"Премьер-министр, вы собираетесь терпеть эту дерзость?"

"Я надеюсь, премьер-министр, что могу рассчитывать на вашу поддержку".

Скрипучий и неуверенный голос. "Я собираюсь подумать об этом".

Множество мыслей проносились в голове генерального директора, когда он маршировал обратно по туннелю. Он подумал о Мэтти Фернисс, заключенной, которой грозят пытки. Он подумал о трех четвертях часа, проведенных с мисс Дагган, женщиной, преданностью которой он мог только восхищаться, и двух стаканах ячменной воды, чтобы поддержать ее разговор, и истории Чарли Эшрака. Он подумал о девушке, повешенной на кране. И он подумал о том, какую ценность Эшрак мог бы представлять для Службы. До тех пор, пока Фернисс не назовет его имя под пытками. До тех пор, пока его сначала не поймают таможенники и акцизники.

"С пятого апреля по первое апреля, с пятого апреля по первое апреля".

"Первое апреля, приходи пятого апреля".

"Всего лишь перерыв, Билл. Он в пабе, очевидно, убивает время.

Перед ним уже час стоит полпинты пива, и он ничего не пил с тех пор, как мы тебе в последний раз звонили. Что сказал босс?"

"Его рука была наполовину вывернута из сустава, вот что сказал АКИО. Продал ему свою реплику, хорошую реплику, и я говорю это сам, мы хотим посмотреть, к чему нас приведет Tango One, очистить всю сеть. Боссман был бы счастливее, если бы на нем были наручники, но он может это выдержать, потому что у нас есть материал ".

"Сколько это было?"

"Около семи килограммов, это чертовски большая нагрузка, Вратарь. Знаешь что? На пакетах та же маркировка, что и на грузе Манверса. Это подсластило пилюлю босса ".

"Это ублюдок, не так ли, не знать".

Заместитель генерального директора сидел в мягком кресле. "Чем больше шума мы поднимем, тем хуже это может быть для него. Я имею в виду, мы вряд ли можем просить шведов помчаться в Министерство иностранных дел и спросить у ночного дежурного, допрашивают ли они главу британского отдела, которого, как у нас есть основания полагать, они похитили через международную границу.

... Нет, мы должны попотеть над этим, и ты должен принять решение ".

"Прерывание работы агентов? Я приму решение утром".

"Ты в долгу перед ними, дать им время прерваться. Полевые агенты - храбрые люди. Если их снимут, им повезет, если их повесят ".

Генеральный директор, казалось, сбился с шага. Его глаза закрылись, как будто ему было больно.

"Разве ты не знал этого, когда брался за эту работу?"

"Я приму решение утром".

"У нас могут быть часы, очень много часов, генеральный директор. Из Мэтти будут пытками вытягивать их имена, его будут цеплять за ногти, пока имена не посыплются сами собой, волей-неволей. Вопрос только в том, когда, а не в том, "если" или "если нет".

"Утром я приму это решение... Бедный старина Мэтти".

Весь день он был подвешен к настенному крюку. Он достаточно часто читал об этом. Каждый, кто изучал дела в Иране, знал об этом методе получения признаний. Он думал, что, должно быть, прошел день, но он трижды терял сознание. Он не следил за временем. Боль в спине, плечах, ребрах была более острой, чем боль в подошвах его ног. Это была такая боль, как будто он ломался, как будто он был сухой щепкой для растопки, которую он положил себе на бедро в Бибери. Его левая рука была выше левого плеча, а затем повернута вниз к пояснице. Его правая рука была ниже плеча, а затем повернулась вверх, чтобы встретиться с левой рукой. Его запястья были связаны кожаными ремнями, туго завязанными.

Ремни висели на настенном крюке, перекинутые через крюк для туши. Только пальцы его ног могли касаться пола.

Когда сила его пальцев на ногах ослабла, и он осел, тогда боль в плечах стала невыносимой, а ребра лопнули. Поначалу все было лучше. Его ноги, распухшие, в синяках, смогли выдержать большую часть его веса. В течение дня, каким бы длинным он ни был, силы покидали его ноги. Давление усилилось из-за искривления его рук. Он пробежал три раза, провалился в дурно пахнущую жару, без сознания. Они не уложили его. Они только что плеснули водой ему в лицо. Без передышки от крюка на стене. Все усиливающаяся боль, которая врезалась в его спину, плечи и ребра... Боже... Боже... не мог знать, как его мышцы, как его тело выдержали вес, или его разум - боль.

"Мистер Фернисс, в чем смысл вашего упрямства? Для чего?"

Ответьте не менее чем из 750 слов. Чертовски хороший вопрос.

"Мистер Фернисс, самый решительный из бойцов среди

"лицемеры", МКО, они выступают по телевидению и разоблачают перед миром всех своих бывших товарищей, всю их прежнюю деятельность. Как это происходит, мистер Фернисс?"

"Я не имею ни малейшего представления... Это не из тех вещей

... археолог бы... знаю об этом". Он услышал скрипучую хрипотцу своего голоса.

"Самые храбрые из "лицемеров" предают своих товарищей и их идеалы из-за боли, мистер Фернисс".

Он видел фотографии. Он знал, что они делали со своими врагами. Он видел видеозаписи признаний. Женщины в черных одеждах, мужчины в спортивных костюмах, сидящие на помосте и освещенные камерами в спортзале тюрьмы Эвин, и соревнующиеся друг с другом, чтобы высмеять своих товарищей и их дело, и все еще не избежавшие расстрельной команды или палача. Ему было больно говорить. Вдыхание воздуха в его легкие, чтобы он мог говорить, вызвало еще больше уколов боли в спине, плечах и ребрах.

Он одними губами произнес эти слова. У него нет голоса в горле, только подергивание бедер. Он был ученым, и его исследование было связано с турецким городом Ван.

Он вспомнил одного лектора в Форте. Он был пожилым человеком, и его спина была согнута, как будто он страдал искривлением позвоночника, а ногти так и не отрастили на чистой розовой коже пастельных тонов. Он говорил с сильным, гордым центральноевропейским акцентом, гортанно. В глазах говорившего светилась отважная гордость, а поверх выцветшего до блеска костюма он носил воротничок лютеранского пастора. Им сказали, что выступающий провел последние два года Второй мировой войны в Дахау. Он говорил о вере, он говорил о своем Боге, он говорил о молитве и о том, какой силой была для него его религия. Мэтти не была обычной прихожанкой церкви, не в том смысле, в каком была Харриет. Когда он был в церкви, он преклонил колено вместе с остальными прихожанами и пел хорошим голосом, но он не назвал бы себя близким к своему Богу. Какую замечательную руку вера оказала тому оратору во время ужасов Дахау. Мэтти был одинок, как оратор был одинок в своей камере в Дахау, как ученики были одиноки перед лицом преследования. Мэтти сказал бы, что его религия основана на знании того, что правильно, а что неправильно, и он бы сказал, что боится смерти, потому что не верит, что еще не готов встретиться лицом к лицу со своим Создателем. Он хотел бы, чтобы он мог молиться.

Он не мог молиться, потому что боль отвлекала его разум. Он задавался вопросом, как этот оратор молился, когда у него были вырваны ногти, а позвоночник поврежден.

"Мистер Фернисс, вы джентльмен. Этого не должно было случиться с вами, мистер Фернисс. Это обращение, которое подходит для "лицемерных" отбросов. Это не обязательно должно случиться с вами, мистер Фернисс. Помоги мне, помоги себе. Зачем ты путешествовал? С кем ты встречался? Все очень просто, мистер Фернисс."

По правде говоря, Мэтти не думал, что в тот момент он мог произнести имена. Имена исчезли. В его голове была только боль. Свет бил ему в лицо. Боль усилилась, когда он попытался отвернуть голову от света и от лица следователя. Следователь сидел на табурете не более чем в четырех футах от потрескавшихся, сухих губ Мэтти. Он думал, что боль была приятной. Он думал, что боль выдавила из его сознания имена его агентов. Он чувствовал запах сигарет охранников. Казалось, они непрерывно курили.

Внезапно следователь щелкнул пальцами. Он соскользнул со стула, подошел к столу и начал запихивать свои блокноты в портфель.

Для Мэтти выражение лица следователя не было ни раздражением, ни удовольствием. Дело за делом сделано.

"Мистер Фернисс, есть завтрашний день, и послезавтра будет другой день, а после этого дня будет еще один. С каждым днем тебе становится все хуже. За упрямство ты заплатишь высокую цену".

"Нет, мама, никакого кризиса нет, просто Мэтти немного запоздала... Я не готов обсуждать работу Мэтти с тобой, мама... Тебе нет необходимости приходить, мама.

Ты все равно не сможешь прийти, потому что пропустишь свой бридж в пятницу. Я в полном порядке, мама... Прости, но я действительно слишком занят, чтобы приглашать тебя сюда.

Если бы что-то было не так, я бы позвал девочек сюда. Девочек здесь нет... Мама, я действительно не хочу, чтобы ты приезжала и оставалась... Ты выслушаешь меня, я не хочу, чтобы ты был здесь, я никого здесь не хочу... Я не плачу, мама, я просто пытаюсь наладить свою жизнь ".

Она положила трубку.

Она думала, что была ужасно груба. Она вернулась к протоколу вчерашнего вечернего собрания Общества охраны природы.

Она пыталась не думать, где он был, каким он был, ее Мэтти.

В "Сенчури" не ожидали бы шума от Харриет Фернисс. Она подумала, что в досье Мэтти должно было быть указано, что его жена психологически здорова. Было бы отмечено, что двое ее детей родились в Тегеране, потому что она не сочла нужным приезжать домой на роды, и с ее стороны никогда не было проблем, ни когда они были в Персидском заливе, ни когда они были в Анкаре с кратковременным пребыванием. В досье было бы указано, что она была хорошим человеком и хорошо работала в посольстве, то есть как раз то, что нужно для того, чтобы стать супругой начальника канцелярии.

Несмотря на это, пройти эти последние дни без звонка от кого-либо из Century было очень, очень тяжело.

"С первого по пятое апреля, с первого по пятое апреля ..."

"С пятого апреля по первое апреля... "

"О'Кей, вратарь, твое местоположение... Арендатор указан как мистер Брайан Венейблс, одному богу известно, для чего существует Tango One... Венейблз работает, средний разряд, за воду Темзы".

"Понятно".

"Когда ты хочешь получить облегчение?"

"Билл, я никуда не пойду... Не спорь, Билл, тебе придется сжечь меня от него... В моем шкафчике, Билл, есть бритва на батарейках и несколько носков, я бы не отказался от них ".

"А как насчет остальных?"

"Нам понадобится подкрепление на рассвете. Мы все остаемся... Билл, Токен говорит, что в ее шкафчике у нее есть сменный набор в зеленом пластиковом пакете."

"Сладких снов, чемпионы. С первого по пятое апреля выбывает".

12

Порыв ветра от лопастей несущего винта расплющил одежду муллы на его груди, погрузил материал в промежность между его ног. Одной рукой он придерживал свой тюрбан в форме блестящей белой луковицы, другой поправлял очки на носу. Для вертолета была полная загрузка. Там был командир дивизии и два офицера штаба, были жертвы, и там был мулла и его телохранители. В зоне приземления горел свет, резкий и ясный, и только несколькими часами позже, когда взойдет солнце, над полем боя опустится пастельная дымка. К тому времени приговоры были бы приведены в исполнение.

Они оторвались. Это был французский вертолет, причем новый, и к открытым дверным проемам были приварены крепления для установки тяжелых пулеметов. Чтобы избежать ракет класса "земля-воздух" со стороны противника, пилот вертолета пролетел низко над задней частью поля боя. Это была зона убийств к востоку от иракского города Басра, за которую велись ожесточенные бои. Мулла, пристегнутый ремнями к своему брезентовому сиденью, спиной к корпусу, был молодым человеком, страдающим. В то утро, когда красное солнце скользнуло над плоским горизонтом, был артиллерийский обстрел. Некоторые из худшие из пострадавших находились на палубе вертолета, их носилки были прижаты к ногам, а санитары держали капельницы, но пострадали только те, кто был ранен недалеко от зоны приземления, немногие счастливчики. Когда он поворачивал голову, Мулла мог видеть сквозь запыленные иллюминаторы вертолета, а когда он смотрел прямо перед собой, он мог видеть сквозь торс пулеметчика в открытом дверном проеме. Они прижимались к плоской и невыразительной земле. Он увидел старые линии траншей, которые оспаривались четыре, пять, шесть лет назад, там, где в тот рассвет рвались снаряды . Он видел угловатых мертвецов, и он видел пораженные лица раненых, и он видел группы людей с носилками, бегущих к ним. Он мог видеть опущенные корпуса танков, укрытые облицовкой, которая останется опущенной, пока не появятся запасные части.

На этом поле битвы ничего не выросло. Там, где раньше были поля, теперь были только следы от брони.

Там, где раньше были деревья, теперь были только разбитые снарядами пни. Там, где раньше была болотная трава, теперь был только желтый коврик, потому что сорняк был опрыскан гербицидами, чтобы уничтожить потенциальное укрытие для врага. Вертолет пронесся над тыловым лагерем, палатками и взрывозащищенными бункерами, и он пролетел достаточно низко, чтобы мулла мог видеть лица солдат, которые сидели на корточках на земле и смотрели вверх.

Это были те же лица, которые он видел впереди на передовой прошлой ночью. Угрюмый взгляд, которым он встретил его увещевательную речь. Теснимые войска, боящиеся спросить голосом, достаточно смелые, чтобы потребовать взглядом: где поддержка с воздуха, где танковые части, где победа, когда конец?

В то же утро он заседал в суде над пятнадцатью новобранцами, которые сдерживали последний штурм вражеских позиций. Молодые люди, опустив глаза, монотонно отчитываемые своими офицерами и приговоренные муллой к полевой казни. Не могло быть никакой терпимости к трусости.

Мулла получил свои шпоры на службе у имама в качестве одного из следователей по делу о попытке переворота, предпринятой офицерами ВВС в казармах Нузе в Хамадане. Он видел слезы и мольбы пилотов, и его это не отвлекло.

Он добился хороших результатов, достаточно удовлетворительных результатов для того, чтобы его выбрали выше многих, чтобы распутать заговор, сплетенный вокруг попытки Великого сатаны направить отряд коммандос в страну для освобождения заключенных из Гнезда шпионов. Так много предателей, которых нужно найти, и он нашел так много. Он нашел тех, кто мог бы управлять грузовиками, и тех, кто обеспечил бы доступность авиабазы, и тех, кто отключил оборонительный радар. Что касается его самого, то он думал, что план Великого сатаны был абсурдным планом, обреченным на провал.

Мулла был приверженцем Революции, дитя жестокости Революции. Он не знал другого пути.

Когда они оказались вне досягаемости иракских ракет класса "земля-воздух", вертолет набрал высоту. Сначала он полетит в полевой госпиталь. После этого, с двумя дальнейшими остановками для дозаправки, вертолет должен был вылететь в Тебриз. На фронте, недалеко от артиллерийских перестрелок, он плохо спал. По дороге в Тебриз он урывками дремал, и беспорядочные мысли в его голове были о человеке, известном как Дельфин.

Брайан Венейблз поздно уходил из дома. Он опоздал, потому что гость был в ванной, когда там должно было быть чисто для него, и он опоздал, потому что его жена забыла его завтрак. Слишком занята приготовлением яичницы для гостя. И в довершение всего, выражение лица его Полли через кухонный стол было бесстыдным, чертовски почти наглым.

Брайан Венейблс воспитывал свою дочь не для того, чтобы она приводила домой иностранца, а затем заставляла этого иностранца прокрадываться в предрассветные часы через лестничную площадку в комнату его Полли.

Это было чисто вне корта, и они обсудят это сегодня вечером. О да.

Он прошел по аккуратной дорожке перед домом к недавно покрашенным воротам из кованого железа. Последние цветы все еще были на деревьях у дороги. Когда-то Веллингтон-стрит была тихой и респектабельной улицей, но сброд приближался. Он захлопнул за собой ворота.

Он шел по тротуару.

Он увидел двух нерях в машине. Брайан Венейблс был одним из основателей Neighborhood Watch на своем пути. Два неряхи сидят в машине и наблюдают за домами. Он выслушал каждое слово, сказанное им констеблем, когда была введена районная стража. Они ждут, пока мужчина пойдет на работу, дети - в школу, жена - за покупками. Ну, эти двое молодых людей были в шоке. Он качнулся на пятке.

Они наблюдали за домом. Они видели, как мужчина вышел на тротуар в плаще и с портфелем, затем остановился, повернулся, чтобы вернуться в дом. Коринтиан сказал, что, вероятно, забыл свою коробку с сэндвичами. Патрульная машина быстро поравнялась с ними, сзади.

Парк тихо выругался. Раздался стук в окно водителя.

"Водительские права..."

"Отвали", - одними губами произнес Коринтиан.

"О'Кей, парень, выходи".

Коринтиан только что сунул руку под куртку и вытащил свою таможенную и акцизную карточку I / D. Он поднес его к лицу констебля в форме. "Действительно, проваливай".

Констебль выпрямился во весь рост, демонстрируя всю властность своей униформы. "В нашем подразделении, им сообщили, что вы находитесь на нашем участке?"

"Пожалуйста, просто возвращайся в свою столовую", - сказал Коринтиан.

Констебль попытался долго и пристально смотреть, ему это было нелегко, но он вернулся к своей патрульной машине.

Парк прижимал рацию ко рту. Его голос был немногословен.

"С пятого по девятое апреля и с седьмого апреля... Я не знаю, насколько все плохо, может, мы проявили себя, а может, и нет. Ради всего святого, приподнимись на цыпочки. Выбывает".

"Что ты думаешь?" - Спросил Коринтиан.

Вратарь думал о том, что Билл Пэрриш сказал бы своему маленькому вратарю, если бы они потерпели поражение от плодса. Ему не нравилось то, о чем он думал.

Чарли спустился по лестнице.

Он услышал телефонный звонок, когда укладывал рюкзак. Он чувствовал себя довольно хорошо. Я не слишком хорошо выспался, но это не имело значения. Она была отличной девочкой, и ее мама была хорошей, и завтрак был великолепным. Не такая блестящая, как Полли, Полли была великолепна, а ее отец был свиньей. Он помедлил у подножия лестницы, потому что думал, что отец Полли ушел, и теперь он мог слышать его голос по телефону, заканчивающий разговор.

Он услышал, как мать Полли спрашивает отца Полли. Он поставил рюкзак на землю и прислушался.

Отец Полли сказал: "Нет, полиция не жаловалась, и у них не было причин жаловаться. Вот для чего они там, лор, вот в чем суть предупреждения преступности. Двое мужчин, сидящих в машине и наблюдающих за нашей улицей, это, безусловно, дает мне право знать, что происходит. Они держат нашу улицу под наблюдением, так сказала полиция, органы здравоохранения и социального обеспечения держат нашу улицу под наблюдением, ищут тех бездельников, которые работают по-черному, моют окна и тому подобное, а затем получают безработицу. Так сказали в полиции. Тогда я ухожу. И я надеюсь, что твой друг-джентльмен уедет к вечеру ".

Чарли лучезарно улыбнулся отцу Полли, когда они проходили мимо в холле.

Он подумал, что мужчина был сильно потрясен, когда узнал, что его подслушали. Хлопнула дверь. Мать Полли, начиная мыть посуду, сказала: "Это довольно нелепо. Вы не сможете достать мойщика окон здесь ни за любовь, ни за деньги ".

Улыбка исчезла с лица Чарли. Отец Полли сказал о слежке. Он почувствовал, что его пнули в живот.

Она вошла в зал, и ее лицо светилось счастьем.

Он почувствовал дрожь в ногах и пот на животе.

Наблюдение. Он услышал звон посуды.

"Что там сзади?"

"Сад и гараж".

"И есть другая дорога?"

"Должна быть другая дорога, тупая голова, иначе не было бы гаража - почему ты хочешь знать?"

Она была обязана сделать это, и она не получила бы этого, объяснения.

Он отнес рюкзак на кухню. Формально, потому что так его учили в детстве, он поблагодарил мать Полли за ее гостеприимство. Он открыл кухонную дверь и вышел в сад.

Она последовала за ним.

Она поймала его у маленькой грядки с овощами, радость ее отца.

"Они следят за тобой, Чарли?"

"Это не поможет тебе узнать".

"Это для тебя. Почему, Чарли?"

"Это долгая история, и у нас недостаточно времени".

Он должен был уйти. Если бы они смотрели спереди, то могли бы прикрыть и тыл.

Она держала его за руку. "Что ты сделал не так?"

"Ничего, все".

"Мистер Шабро рассказал мне, что сделали с вашей семьей.

Он сказал, что ты не способен на дружбу."

Он мягко убрал свою руку от нее. "Возможно, однажды ночью мы пойдем танцевать, танцевать до утра. Ты должен поверить, что мне бы это понравилось ".

"Это ложь, Чарли?"

"Нет, это не ... милая Полли, чем больше ты кому-то рассказываешь, тем больше ты кого-то вовлекаешь, чем больше ты их вовлекаешь, тем больше ты причиняешь им боль... об этом лучше не говорить ".

"Я увижу тебя снова?"

Чарли погладил ее по щеке. "Мы будем танцевать всю ночь. Обещал."

"Разве я недостаточно взрослый, чтобы знать? Это все?" Горечь, удушье в ее голосе.

"Тебе было бы больно знать".

Он поцеловал ее.

Он почувствовал ее сладость.

Возможно, однажды ночью они пошли бы танцевать...

Он выбежал из задней части сада.

***

В этом было мрачное удовлетворение для вратаря. Они все вспотели, каждый из них на трассе, которая потеряла Танго, а затем нашла его снова. Токен преуспел, когда выехал из гаража и быстро ушел вправо, а затем развернулся на полушаге. Токен молодец, что продолжил идти и прошел прямо мимо него. Токен сказала, что была достаточно близко, чтобы стереть сонную пыль с глаз Танго, и она сказала, что нашла его довольно аппетитным. Харлеч справился хорошо, потому что Танго забрались в автобус, а затем выскочили на светофоре и сдали назад. Харлеч проделал потрясающую работу, потому что он был достаточно быстр по радио, чтобы машина уловила Танго. Коринтиан выследил Танго в метро и остался с ним, чтобы прыгнуть в поезд, предсказуемо, но сложно. Затем снова очередь Токен, в ее сменном анораке, платке на голове и очках без питания в линзах. Вдвоем они держались за него всю дорогу до станции Кингс-Кросс главной линии.

По мнению Вратаря, Танго использовал то, что он считал хорошей тактикой уклонения, а Вратарь считал его заурядным любителем с хорошим чутьем и плохой подготовкой, но он не жаловался.

Он сел в междугородний. Он мог видеть затылок Танго. Харлеч находился далеко в конце вагона, и он мог видеть верхнюю часть лба Танго, а Токен был в вагоне позади Кипера, а Коринтиан был в вагоне впереди. Двигаюсь очень плавно, со скоростью сто миль в час плюс по рельсам, направляющимся на север.

Дэвид предположил, что Танго, возможно, задремал, а его подушкой стал рюкзак, в котором должна была находиться большая часть четверти миллиона фунтов наличными. Если только он не был у мистера Венейблса, а это казалось маловероятным, если только он не предупредил полицию. Лучше пригласи Стейтсмена, чтобы он проверил гномов после наступления темноты.

∙ ∙*

Мэтти Фернисс знала, что была поздняя ночь.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как они унесли поднос, на котором стояла его тарелка с ужином, и стакан воды.

Они пришли за ним, когда он лежал на своей кровати, когда он снял брюки и натянул на себя одеяло, чтобы скрыть свою наготу от глазка. Его трусы висели сушиться на нижней части каркаса кровати.

Это был отвратительный день. Он ждал, что раздастся стук двери и люди придут, чтобы отвести его в подвал. Ранним утром у него был только поднос с едой, а ранним вечером - поднос для его еды. Он услышал, как подъехала машина, когда, по его мнению, была середина дня, и он услышал голоса снаружи, и он подумал, что слышал голос следователя, но они приехали не за ним.

Он мог ходить, почти, самостоятельно. Подошвы его ног сильно распухли, но он научился переваливающейся походке, которая позволяла ему преодолевать короткие дистанции. Он сгорбился от напряжения, которое легло на его плечи.

Когда, наконец, они пришли, они не дали ему времени ни надеть брюки, ни трусы, ни носки. Между своими охранниками Мэтти Фернисс спустился по лестнице. На нем была только его рубашка. Он хромал и был согнут. Он был вне досягаемости помощи, он шел навстречу боли.

Вниз по лестнице и в коридор, и его инстинктивный поворот был налево, к дверному проему в подвал. Его потянуло вправо.

Он споткнулся и упал. Они позволили ему опуститься, и его колени почувствовали прохладу кафельного пола. Они рывком подняли его и поставили на ноги, и боль пронзила его насквозь.

Они провели его через кухню. Вокруг электрической лампочки, у которой не было абажура, кружились мотыльки. На электрической плите стояли две большие металлические кастрюли, а на столе были разложены тарелки с салатами. Он увидел еду, которая не была похожа ни на что, что приносили на подносах в его тюремную комнату. Его по-лягушачьи провели через кухню и вывели на яркий свет того, что, по его мнению, должно было быть двором за домом.

Свет исходил от фар автомобиля Mercedes. Огни отбрасывали яркую полосу через двор и на стену из бетонных блоков. Он подумал, что высота стены была примерно на фут выше высоты его собственной головы, если бы он стоял прямо, а не сгибался от боли в плечах и ребрах. Это тоже было инстинктивно, что он проверил высоту стены. Сейчас много сцен, все быстро прокручиваются в его голове.

Он увидел выбоины там, где пули попали в стену, и отверстия были в группе, которая была всего три-четыре фута в поперечнике. Он увидел охранника, который прижимал к локтю винтовку, вероятно, советский АК-74. Он увидел следователя, стоявшего, глубоко засунув руки в карманы брюк. Он увидел молодого священнослужителя в ослепительно белом тюрбане, накидке из верблюжьей шерсти и очках в тонкой оправе.

Это было сделано так, как будто это была обычная рутина, в которой единственным персонажем, который не знал своей роли, был Мэтти. И он учился, так быстро. Никаких разговоров. Звуки двигателя "Мерседеса", обрабатывающего почву, и шарканье ног Мэтти по твердой земле двора. Ступни были исцарапаны, потому что он терял способность ходить, превращаясь в желе в ногах. Через двор к месту в стене с отверстиями от пуль.

Им пришлось тащить его.

От его ног не было никакого толку. Думал о Харриет, которая была его женой. Думая о коттедже, который был его домом.

Желание умолять, и желание плакать, и голоса, застрявшие в его горле. У стены охранники освободили его руки. Он потерял сознание. Грязь была у него на коленях, на руках и на груди. Смерть пресмыкалась на грязном дворе виллы на окраине Тебриза. Смерть задыхалась в ночном воздухе, вне досягаемости помощи. Смерть чувствовал, как расслабляются мышцы кишечника... Смерть была металлическим треском, когда советская винтовка взводила курок. Чья-то рука вцепилась ему в волосы, и его голову дернуло вверх, а вес его тела был снято так, что он остался в коленопреклоненном положении, а холодная влажная грязь двора прилипла к его интимным местам. Слишком напуган, чтобы молиться, как молился бы тот лютеранский пастор. Думая обо всех тех, кто был слишком далеко от него, чтобы помочь ему, но ближе, чем Бог, которого он не потрудился узнать. Думаю о мужчинах из Century и Флосси Дагган. Думая об одинокой Харриет в коттедже в Бибери, где закончилась весна и наступало лето, и об Уилле, который скоро приедет, чтобы подстричь траву вокруг яблонь. Думаю об агентах в Тегеране и Тебризе и офисе начальника порта в Бандар-Аббасе. Думая о Чарли, который должен был быть его сыном. Все они увидели бы утро, все они почувствовали бы свежесть нового дня. Утром и на следующий день они были вне его досягаемости.

На его затылок, где волосы поредели, было давление ствола винтовки. Был укол боли спереди.

Вопросов нет.

Не требуйте имен.

Он открыл глаза. Он увидел лицо следователя и лицо священнослужителя, ничего не выражающие.

Он дрожал, и когда его шея повернулась, дуло оружия последовало за ним.

Раздался щелчок срабатывания.

Его уши взорвались. Его желудок подвело.

Он перекатился, упал, потерял сознание.

Он лежал на грязи во дворе, его рот был разинут и кусал грязь.

Мэтти услышала низкий смешок следователя. Его глаза открылись. Он пристально посмотрел в лицо священника. Он увидел тихую невеселую улыбку.

Его подняли на ноги. Его моча стекала по всей длине бедер и запачкала грязь. Он не мог говорить, не мог подняться. Он не сделал попытки прикрыться, когда они повели его обратно на кухню и мимо плиты, где готовилось блюдо, и вверх по лестнице, и обратно в его тюремную комнату.

Он был их игрушкой.

Лежа на своей кровати, он плакал. Имена были у него в голове. В его голове были имена агентов и имя Чарли Эшрака.

Мэтти могла распознать все это, разрушение его воли к свету.

Из своей комнаты он мог видеть западный циферблат часов. Большая задержка, показывающая пару минут после полуночи. Он проспал принятие решения, и он убил целый день на принятие решения.

Он последовал совету, но решение было за ним. Он больше не мог держать свои варианты открытыми.

Он спустился на тринадцатый этаж.

Он не постучал, он прошел прямо в комнату. Очень странный шум в комнате остановил его на полпути. В центре Лондона перевалило за полночь, а звуки доносились из сельской местности на рассвете. Они поставили старину Генри Картера на ночное дежурство. Найти работу для Генри на закате его службы в Century означало назначить его на ночное дежурство в комнате, используемой Комитетом по управлению кризисными ситуациями. У окна стояла раскладушка. На мужчине были длинные комбинированные трусы и шерстяной жилет с короткими рукавами и пуговицами у горла. Типичный для Уайтхолл, типично для государственной службы, что Комитет по управлению кризисными ситуациями должен заканчивать работу, когда переваливает за полночь, в качестве одинокого человека, уже вышедшего на пенсию, если он не ошибается, сидящего в старом нижнем белье и слушающего Бог знает что... Мужчина быстро вскочил с кровати, сразу натянул брюки от костюма и застегнул подтяжки поверх жилета. Не стал заморачиваться со своей рубашкой. На полу стоял дорогой радиоприемник, и через него проигрывалась кассета. Резкое замечание на трассе среди того, что генеральному директору показалось грохотом, и он увидел, как внимание Генри Картера дрогнуло, а затем исчезло. Мгновение блаженства на его лице. Он выключил машину.

"Извините, сэр, благословляю вас за ваше терпение... phylloscopus inornatus, это желтобровая камышевка, маленькая красавица.

Я записал запись в Норфолке в прошлые выходные. Я думал, что поймал ее, но никогда не могу быть уверен. Очень интенсивный, очень проникающий вызов. Вы слышали это, сэр? Просто уезжаю в Сибирь на лето, замечательная маленькая леди... Прошу прощения, вы пришли сюда не для того, чтобы слушать Желтобровую певунью."

Генеральный директор передал единственный лист бумаги, написанный его собственной рукой, с его собственной подписью. Картер прочитал это. На нем не было рабочих очков с закрытыми глазами, и ему приходилось держать очки подальше от лица, чтобы получить четкую фокусировку.

"Вы не будете возражать, если я скажу это, сэр, но уже немного поздновато".

"У тебя здесь нет чего-нибудь выпить, не так ли?"

Генри достал из буфета бутылку скотча и два стакана и налил в два больших глотка.

Генеральный директор сделал большой глоток.

"Я знаю, что мы предупредили их, сэр, но нам потребовалось ужасно много времени, чтобы сказать им, чтобы они бежали".

"Большой шаг, Картер, демонтаж сети. Более важный шаг, когда эта сеть сократилась до трех агентов и на восстановление уйдут годы ".

"Я просто молюсь Богу, чтобы у них было время".

"Фернисс, он обучен выдерживать давление".

"Интересное использование, давление... сэр".

"Ради Бога, мы говорим о демонтаже сети".

"Нет, сэр, если вы меня извините, мы говорим о давлении".

"Он был обучен... Пожалуйста, я возьму вторую половину ".

Стакан был взят, наполнен, возвращен.

"О да, сэр, он был обучен. Он был очень хорош в Форте. Один из лучших лекторов, которые у них там были. Но мой опыт показывает, что тренировки и реальная игра - это совершенно разные вещи ".

Генеральный директор вздрогнул. Его руки крепко сжимали стекло.

"Как долго он сможет продержаться, вот в чем я должен быть уверен".

"Это человек, которого я горжусь тем, что знаю более двадцати лет, но если он в Иране, то от него требуется довольно много, чтобы он продержался так долго".

Генеральный директор направился к лифту и своей машине домой.

Он оставил Генри Картера заниматься отправкой сообщений, которые дали бы указание трем агентам улететь.

13

"Я Мэтью... Фернисс. Я ... из отдела по Ирану...

Направляйся в Сенчури Хаус".

Это было сказано... Это было так, как будто все они были измотаны, как будто произошли роды, и Мэтти была матерью, а следователь был акушеркой, а признание было ребенком.

Он мог заглянуть в лицо следователя, и по лицу мужчины струился пот, а от напряжения на нем выступили красные пятна, и следователю стало трудно дышать. Мэтти лежала привязанная на кровати. Он мог видеть лицо следователя, когда мужчина отшатнулся, как будто он пробежал большее расстояние, чем мог выдержать, и тяжелый гибкий шнур выпал из руки мужчины. Он больше не мог выносить сверхпрочную нагрузку на подошвы своих ног. Боль пробежала от его ступней к коленям, бедрам и вверх к животу, в животе боль распространилась и ворвалась в каждую его частицу. Боль была в его разуме, и его разум больше ничего не мог вынести.

Это было сделано.

"Мэтью Фернисс".

Это было так, как будто они все вместе отправились в великое путешествие.

Был Мэтти, который терпел, он уже не знал, сколько дней, были охранники, которые начали день, играя с ним в футбол с завязанными глазами, передавая его от одного к другому кулаками и пинками и швыряя его о влажные стены подвала, был следователь, который вспотел из-за силы, с которой он бил Мэтти по подошвам ног. Все вместе отправились в великое путешествие, и охранники и следователь сломали Мэтти, а Мэтти был привязан к кровати и нуждался в разговоре, чтобы спастись от боли.

Следователь схватился за край своего стола для поддержки, затем выпрямился и глотнул зловонного, горячего воздуха подвала. Все запахи тела были заперты в подвале.

Он подтянулся вдоль края стола и щелкнул выключателем магнитофона.

То утро было другим, как будто все остальное, что было до этого, было детской забавой. Завтрак не приносили в подвал, пока на улице все еще было темно, долгое время он висел на настенном крюке, пока боль в плечах не уступила место агонии, затем футбол, затем избиение сверхмощным флексом. Как будто он им теперь наскучил, как будто у них были другие дела и они не могли больше уделять Мэтти время.

Так просто произнести эти слова. Стук новой боли прекратился, и магнитофон крутился, и следователь сидел за столом, и охранники отступили к стене, и был едкий сладкий дым их сигарет.

В тот момент в голове Мэтти Фернисс не было другой мысли, кроме как унять нарастающую боль. Боль осталась там, где была. Охранники подошли сзади и расстегнули ремни, которые стягивали его ноги и запястья.

Они позволили ему свободно лечь на кровать.

Он, должно быть, представляет собой жалкое зрелище. Совсем не Мэтти Фернисс. Он не мылся после того, как его привели со двора предыдущим вечером. Его волосы были нечесаными и грязными, губы запекшимися, серыми и потрескавшимися, его глаза были большими, блестящими и бегающими. Они сломали его. Он подтянул колени к груди и попытался контролировать боль, которая была во всем его теле. Сломлен, но свободен от побоев.

"Отличная работа, мистер Фернисс. Это было самое тяжелое, мистер Фернисс, но худшее уже позади ".

Мэтти говорила о Сенчури.

По глазам этого человека он мог видеть, что то немногое, что он сказал, ранее не было известно. Он говорил медленным, хриплым монотонным голосом. У него не было ни характера, ни остроумия, он был гидом в конце долгого сезона. Следователь придвинул свой стул поближе к Мэтти и наклонился вперед, так что его лицо доминировало над Мэтти. Иногда следователь повторял то, что сказала Мэтти, как будто таким образом он гарантировал, что микрофон уловит слова с большей четкостью. Следователь не делал никаких записей, если бы он делал записи в блокноте, это отвлекло бы внимание, которое сейчас сосредоточилось на Мэтти.

Он рассказал о бюджете, который был выделен Иранскому отделу, и он рассказал о ресурсах, которые могли бы быть предоставлены Иранскому отделу сотрудниками резидентур в Анкаре, Багдаде, Дубае, Абу-Даби и Бахрейне.

Вся старая преданность, все, за что он боролся, выбито из него.

Он услышал гудение собственного голоса... он выполнил их хорошо. Он молчал дольше, чем они могли рассчитывать. Ему не за что было стыдиться. Он дал им время спасти полевых игроков.

Ему дали стакан воды. Он держал его двумя руками, и вода стекала ему на рубашку, когда он пытался напиться, а его губы были жесткими, как пластиковая пленка... он выиграл для них время. Они должны быть благодарны за то, чего ему стоило это драгоценное время.

Мэтти назвала имя. "... Его бизнес находится на Базар-и-Аббас-Абаде".

Он мог ясно видеть его. Он был невероятно толстым, сидел на укрепленном стуле в подсобном помещении за пещерой торговли и вершил суд за сигарами и кофе. Он был продавцом ковров и собирателем сплетен, и он был полевым агентом Century в далеком прошлом. Мэтти знал мерчанта двадцать лет, и при каждой их встрече Мэтти шутил, что он не может обнять своего старого друга, когда они здороваются. От торговца можно было услышать сплетни о соперничестве армейских полковников, о межфракционной борьбе среди мулл, о промышленники ссорятся из-за иностранной валюты, на которую можно купить заморский завод. Каждый раз, когда они встречались, Мэтти смеялась, и иногда самые отборные сплетни, если они касались сексуальных вопросов, могли даже вызвать улыбку у этих невыносимо скучных парней из Агентства за океаном. Он знал торговца с тех пор, как тот был офицером связи в Тегеране, и перед камином в коттедже в Бибери лежал ковер, который стоил ему руки и ноги, и в последний раз он был серьезно зол на Харриет, когда она подбросила в огонь мокрое сосновое полено, от которого сучок упал на ковер. Мэтти назвала продавца, и они принесли влажное полотенце, чтобы положить ему на подошвы ног, чтобы унять ярость от боли.

Другое имя. "... он работает в офисе начальника порта в Бандар-Аббасе".

Когда он был офицером резидентуры в Тегеране, он однажды совершил долгое путешествие на юг, и он был уверен, что сбил с хвоста агентов S A V A K, которые должны были быть с ним, и он отправился в дом чиновника из офиса начальника порта. Этот человек был завербован предыдущим сотрудником участка, и до Революции имел минимальное значение, и его содержали только потому, что он не хотел денег. Теперь он был чистым золотом, оперативным агентом в офисе, который наблюдал за прибытием и отбытием торгового флота в главный порт страны и из него. Он зашел в маленький кирпичный дом этого человека, вспотел, сел на ковер на полу и задался вопросом, почему вентиляционная труба казалась такой ненадежной в обжигающую жару в заливе. В тот раз, после того, как жена вбежала с подносом и стаканами с разбавленным соком лайма и поспешно вышла, чиновник сказал Мэтти, что он демократ и, следовательно, выступает против режима шаха шахов. Произошла революция, чиновник не нашел демократии у священнослужителей, он остался в списке активных агентов, и его значимость начала расти.

Маленький, напуганный человечек, который верил, что работа, которую он выполнял для Мэтти, была коротким шагом на долгом пути к установлению парламентского правления в его стране. Заключенному принесли бутерброд со сладким сыром.

Дано другое имя. "... он руководит ремонтной мастерской в Тебризе для грузовиков, и у него также есть контракты на содержание транспортных средств революционной гвардии на дорогах".

Простой и человечный человек, мужчина, который мог бы быть в глазах Мэтти почти европейцем. Инженер был из тех парней, которые всегда были популярны, на которых постоянно был спрос, и он работал все часы, которые ему давал Бог. Инженер был завербован в Турции. Хороший и деятельный сотрудник участка, задолго до того, как этот ученый парень получил нынешнюю работу, разыскал его в кафе и поговорил с ним, когда он приехал забрать сломанный грузовик, которому требовалась новая коробка передач. Тому участковому офицеру повезло. Сын близкого друга инженера был застрелен в старой тюрьме в Тебризе после беглого судебного разбирательства, проведенного Комитетом. Инженер был готов к найму. Зарплата инженера поступала на счет в Etibank в Ване, и делом Мэтти было знать, что кредит рос и никогда не сокращался.

Возможно, на каком-то далеком горизонте в его воображении был день, когда инженер выедет на своем грузовике со своей семьей, спрятанной среди груза. Информация, предоставленная инженером, была полезной. В любое время, приближающееся к нормальному, это было бы вторым сортом, но это были не обычные времена, и Iran Desk были чертовски благодарны за то, что хоть что-то выходило из Ирана. Мэтти дали стакан воды, и влажное полотенце снова промокнуло подошвы его ног.

Это был хороший отель. Чарли мог спать на тротуарах с ночлежками, когда ему приходилось, но не ради этого. Номер стоил 66,50 фунтов стерлингов за ночь, и это лучшее, что "Лидс" мог предоставить. Он запер за собой дверь. Он шел по лестничной площадке, он нес свой рюкзак за лямки, две лямки обвились вокруг его запястья. На нем были его самые чистые брюки, чистая рубашка и темно-синий блейзер.

В конце коридора был мужчина в джинсах и толстовке, усердно полировавший ствол пожарного шланга. Он не взглянул на Чарли и продолжил полировать. Чертовски очевидно. .. Чарли понял... Что может быть такого привлекательного в том, чтобы до блеска навести блеск на сопло пожарного шланга?

Его ждал лифт.

Он вышел в вестибюль отеля. Слишком людно, чтобы он мог заметить наблюдателей, и он не слонялся поблизости, чтобы их выискать. Он знал, на что шел. Он зашагал через вестибюль, не глядя ни направо, ни налево, шел так, как будто он принадлежал этому миру и ему было наплевать на весь мир. Он протиснулся через вращающиеся двери, затем заколебался. На севере было холоднее, чем в Лондоне. В очереди стояли такси с выключенными двигателями. Он остановился на тротуаре.

Он резко дернулся. Он нырнул обратно через вращающиеся двери и через вестибюль к лестнице.

Он поднялся по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз. Осталось подняться на шесть пролетов.

Он поднялся по лестнице, как будто завтрашнего дня не было, и преодолел последний пролет, который вел на крышу, и уперся плечом в жесткую дверь пожарной лестницы.

Он вышел на плоскую крышу. Он обошел оборудование для кондиционирования воздуха. Его не интересовал прекрасный вид на фабрики, или кирпичные террасы, или великолепие викторианских гражданских зданий и церквей.

Он подошел к краю крыши. Он посмотрел вниз, на улицу внизу. Он мог видеть линию припаркованных такси. Его глаза блуждали. Он увидел зеленый салон, который был позади такси.

Он мог видеть, что на передних сиденьях сидели два человека, и выхлопные газы показывали, что двигатель работал на холостом ходу. Он увидел, что человек, который полировал наконечник пожарного шланга, теперь был на другой стороне улицы, и его губы шевелились, и не было никого достаточно близко, чтобы услышать его.

Принимая ванну, Чарли вспомнил, что он был другом мистера Фернисса.

Он собирался помочиться на них.

∙**

"Где он, черт возьми?"

"Поднялся обратно по пожарной лестнице".

"Я знаю, что он поднялся по чертовой лестнице - куда он пошел?"

"Он выходил и просто обернулся".

"У меня самого есть глаза - где он сейчас?"

Харлеч был через дорогу от входа в отель.

Коринтиан застрял в вестибюле отеля.

Жетон был за спиной. "О нем здесь ни слуху ни духу".

В Сьерре был местный шутник, который вел машину. Вратарь думал, что он станет катастрофой, потому что он был V A T, а V A T следователи были ямами. Когда Головной офис переехал из большого города, им пришлось мириться со всем, что они могли достать, и им понадобился местный человек для вождения.

Игрок сказал: "Неплохое начало дня".

Острое оскорбление нарастало в вратаре. Прерывание, оскорбление, которое так и не было произнесено.

Коринтиан в наушник вратаря: "С одиннадцатого по пятое апреля наш Танго-один находится в вестибюле, направляется к входной двери ... Проходя через парадную дверь, ты должен забрать его ... "

"Твой счастливый день", - сказал продавец из чана.

Вратарь увидел, как Чарли вошел через вращающиеся двери. Он почувствовал, как облегчение пронзило его. Он увидел, как цель идет к первому такси на стоянке, держа в руках рюкзак. По мнению вратаря, Tango One был первоклассным любителем, но он не знал, почему цель вернулась в отель, и он не знал, что он там делал, и он не знал, все ли они вышли, и он больше не был уверен, насколько любительской была цель.

Они последовали за такси, выехавшим из стоянки. Он сказал журналисту, что ему не нужны комментарии о великолепии Лидса, спасибо, и ему пришлось крикнуть джокеру, чтобы тот пропустил Токена на запасной машине, но ни Токен, ни Харлеч не обратили на них внимания, когда они проезжали мимо и заняли главную станцию позади такси. У них тоже было послание.

Возможно, целью все-таки был не любитель такого ранга.

Герберт Стоун привык иметь дело с бизнесменами среднего звена и представителями правительства. Мальчик не соответствовал шаблону, к которому он привык. Бизнесмены среднего звена приезжали к нему из Гамбурга, Роттердама или Барселоны, потому что он заслужил репутацию осторожного и эффективного человека, быстро оформлявшего документы. Представители правительства прибыли в его офис, который когда-то был домом священника, потому что они зависели от его усмотрения в передаче оборудования в руки людей, которых они не могли признать.

Ради всего святого, он имел дело с корпорациями и учреждениями, а не с бородатыми молодыми людьми в желтых носках, которые неторопливо заходили с рюкзаками. И парень казался расслабленным, как будто это была самая обычная вещь в жизни - сесть на междугородний рейс на север, а затем прийти и поболтать о доставке бронебойного оборудования.

Герберт Стоун следовал принципам Шавиана Эндрю Андершафта - он вел дела с кем угодно, предлагал реалистичную цену, не утруждая себя принципами или политикой ... И молодой человек назвал имя Мэтти Фернисс, и офис Фернисс подтвердил связь. Сенчури довольно много занимался бизнесом по-своему, вопросы слишком деликатные, чтобы о них стало известно общественности. В горных долинах Афганистана было не так много изготовленных в Белфасте ракет класса "земля-воздух" Blowpipe, запускаемых с плеча, как в Калифорнии "Стингеров", но британцы были там, их боеголовки присоединились к фейерверкам, и "Стоун" был каналом, по которому "Сенчури" передавал ракеты в руки моджахедов, не говоря уже о том, что они обычно превращали их в кашу.

Он был бы осторожен, оглядчив, но никогда не пренебрегал. аккуратным почерком, карандашом, он записал детали приказа Чарли Эшрака. Это был приятный, просторный офис. На стенах не было никаких иллюстраций военных действий, только акварельные оригиналы Йоркширских долин. Возможно, он записывал необходимую информацию до выдачи личного полиса страхования от несчастных случаев.

"Если я хочу помочь тебе, а на данном этапе я не утверждаю, что могу, если я хочу помочь тебе, тогда между нами должна быть определенная степень откровенности ..."

"Да".

"Если ты лжешь мне, то я могу просто солгать тебе. Твоя проблема в том, что ты должен доверять мне ... "

"Но меня рекомендовал мистер Фернисс, это ваша гарантия ... "

Верно, это было на стороне юноши, и для него это тоже было гарантией. "В какой стране вы собираетесь действовать - где будет использоваться оружие?"

"Иран".

Без свиста в зубах, без поджимания губ. "А где пункт доставки?"

"Пройдя турецкую таможню, я собираю деньги в Турции".

"Какие цели для бронебойных?"

"Первая цель - бронированный Mercedes 600-й серии. После этого я на данный момент не знаю ".

"Не все будут уволены в одном бою?"

Чарли сделал паузу, раздумывая. "Каждый из них индивидуален. Возможно, больше транспортных средств, не танков, возможно, зданий ".

Царапанье карандаша Стоуна. "Я понимаю".

"Итак, что я должен взять?"

Впервые Стоун был потрясен. Он слегка озадаченно нахмурился. "Ты не знаешь, чего хочешь?"

"Я не солдат, что я должен иметь?"

Каждый, кто приходил и сидел в офисе Стоуна, знал, чего они хотели, проблема была в том, могли ли они это получить. Они хотели гаубицы или 81-мм минометы, они хотели снаряды с белым фосфором, или "земля-воздух", они хотели ударные вертолеты или систему наземной обороны "Клеймор". Никто из них, его клиентов, никогда не спрашивал его совета о том, что им следует есть.

"У вас есть какой-нибудь военный опыт, мистер Эшрак?"

"Нет".

Карандаш остановился, завис ... Но это было не его дело. "Легкое противотанковое оружие. Это называется ЗАКОНОМ 80.

О скольких мы говорим?"

Чарли сказал: "Три, может быть, четыре".

Стоун поднял глаза от своих записей. "Я понимаю. Мы говорим об относительно, э-э, небольшом заказе ".

"Да".

По Темзе плыл целый крокодил барж, и чайки в хаосе кружили над грузом.

Заместитель генерального директора был краток. "Вы не узнаете этого человека, этого Стоуна, но он используется нами. Он торговец оружием, надежный парень. Прямо сейчас Чарли Эшрак сидит в своем офисе и пытается разместить заказ на несколько ракет LAW 80 ".

"Я никогда не был в вооруженных силах, что они делают?"

"Они разбивают танки... Стоун звонил два или три дня назад, чтобы проверить рекомендацию Фернисса. Мисс Дагган рассказала мне об этом, и я попросил Стоуна позвонить мне, как только появится Эшрак. Он пытается купить эти ракеты, чтобы увезти их с собой в Иран. Он получает их или нет?"

Чайки кружились в воздушном бою над баржами. "Без сомнения, это был бы незаконный вывоз".

"Да, но мы не брезгливы. Предположительно, он привез героин "Бак", чтобы заплатить за это оружие, и как только у него будет оружие, он вернется в тюрьму ".

"Демонстрирует необычайное мужество". Сын генерального директора учился в университете, изучал философию, и у него была аллергия на газонокосилку. "Мне нравятся молодые люди с целеустремленностью и мужеством".

"Это Эшрак - полностью".

"Отдай их ему. Дай ему это противотанковое что угодно..."

Заместитель генерального директора поморщился. "Вполне, но это игнорирует проблему".

"В чем проблема?"

"Проблема Мэтти Фернисс. Проблема в том, что Мэтти проговорился, выболтав под пытками все, что он знает о своих агентах и о своем молодом протеже. Понял меня?"

Генеральный директор отошел от окна, развернул свое кресло.

"Я говорю тебе, что я думаю... Я думаю, Мэтти - очень опытный и преданный своему делу офицер. Я думаю, что он из старой школы. Я думаю, он скорее сошел бы в могилу, чем предал свою сеть ".

Заместитель генерального директора пробормотал: "Это просто нереально, сэр. Боюсь, все, что мы знаем сегодня о методах допроса, говорит нам о том, что он неизбежно, каким бы храбрым он, несомненно, ни был, заговорит. Тебе помогло бы встретиться с нашими собственными следователями, чтобы они рассказали тебе, что именно делают с Мэтти?"

"Это не было бы... Просто у меня больше веры в стойкость старой собаки. И более того, ты стоишь здесь и читаешь мне лекцию, как будто ты точно знаешь, что Фернисс находится в иранской камере пыток. Ну, ты этого не делаешь. Мы этого не делаем.

Мы не имеем ни малейшего представления, где он. Возможно, его похитили турецкие головорезы, которые не имеют ни малейшего представления, кто он такой. Он может быть с какой-нибудь внештатной организацией, которая просто хочет за него выкуп. Скажите мне, если хотите, сколько времени обычно требуется какой-либо из экстремистских сект в Бейруте, чтобы объявить о захвате заложников. Они звонят в агентство Рейтер, прежде чем вы успеете сосчитать до десяти, иначе месяцами не будет никаких известий. Не существует закономерности, в отношении которой мы могли бы быть уверены. Так что мы просто сыграем по-моему, если ты не возражаешь ".

"Итак, каковы ваши инструкции?"

Генеральный директор сказал: "Эшрак получит свои ракеты.

Его следует поощрять к возвращению в Иран. Окажите ему любую помощь, в которой он нуждается, не спотыкаясь о таможенников, если сможете ".

Заместитель генерального директора, тихо выругавшись, покраснев на щеках, вернулся в свой кабинет и поговорил с Гербертом Стоуном.

Пэрриш протопал по коридору пятого этажа Лейн.

Те, кто видел его через открытые двери офиса, и те, кто прижался к стенам коридора, чтобы дать ему место, задавались вопросом, добрался ли он рысью или услышал предупреждение о четырех минутах. Он ворвался в офис ACIO, и с ним была группа аудита ACIO, и никто из группы аудита не жаловался, просто собрали свои портфели и ушли. Дверь за Биллом Пэрришем закрылась. Он не стал ждать, чтобы собраться с мыслями, перевести дыхание.

"Только что был Парк, из Лидса, верно? Парк с Эшраком, верно? Эшрак в настоящее время сидит в офисе некоего Герберта Стоуна. Мистер Стоун продает оружие. Эшрак покупает оружие.

В этом его сила. Он использует героиновые деньги для покупки оружия.

... Это заходит слишком далеко. Эшрак достаточно пробежался, пришло время сбить мерзавца с ног ".

Исполнительный директор позвонил ИТ-директору, и пока он говорил, Пэрриш ослабил галстук и подумал, что он слишком стар для такого рода проделок, чертовски стар.

Голос звучал у нее в ухе.

"Мне ужасно жаль, миссис Фернисс, мне действительно жаль, но я просто не могу говорить об этом по телефону. Видишь ли, это открытая линия. Они не связывались с тобой? Это скандал.

Я знаю, что не должен был этого говорить, миссис Фернисс, но день джентльмена прошел... Миссис Фернисс, пожалуйста, никогда никому не говорите, что я разговаривал с вами... Они не знают, что делать. Они знают, что мистер Фернисс был похищен в Турции, они полагают, что затем его вывезли в Иран. После этого они ничего не знают. Они создали Комитет для наблюдения за развитием событий, но они укомплектовали его дураками, такими людьми, как этот старый идиот Картер. Я имею в виду, миссис Фернисс, такого рода люди недостаточно компетентны. Меня отвели на встречу с генеральным директором. Я был у него в кабинете. Он не джентльмен, миссис Фернисс, я считаю его ответственным. То, что его интересовало, было всем, что я знал о Чарли. Видите ли, мистер Фернисс хранил все свои файлы на Чарли в своем личном сейфе, не позволял им спускаться в библиотеку и не разрешал мне размещать их на каком-либо компьютере, к которому мог подключиться кто-либо другой. Они были очень обеспокоены Чарли. По правде говоря, миссис Фернисс, они, казалось, больше беспокоились о Чарли, чем о мистере Ферниссе. Миссис Фернисс, я не знаю, в чем это, его проблема, но у Чарли какие-то проблемы, очень серьезные, я бы поклялся в этом. Это позор, миссис Фернисс, они не связываются с вами каждый день, а должны были бы связываться с вами два или три раза в день. Я должен закончить, до свидания, миссис Фернисс. У мистера Фернисса здесь очень много друзей, и все они думают о тебе. До свидания".

Она была благодарна доброй мисс Дагган. Когда она была ребенком, до того, как ее отправили в школу, ее родители наняли Флосси Дагган в качестве няни, милой, мягкой женщины с большой грудью и кладезем преданности. Мэтти говорил, что в "Сенчури" жизнь не имела бы смысла, если бы у него не было Флосси Дагган, которая заботилась бы о нем.

Харриет Фернисс не назвала бы себя женой-служанкой, скорее описала бы себя как вдову-служанку. На Службе не было места для жен. За более чем двадцать лет, с тех пор как Мэтти ушла из "Колдстримс" и поступила на службу, она ни разу не заходила в "Сенчури". Как она могла это сделать?

Ей даже никогда не разрешали доехать до угла на набережной и подождать, чтобы забрать его после работы. Она никогда не была на светском мероприятии, в котором участвовали представители Century.

Единственным человеком, которого она знала в Century, была Флосси Дагган, потому что Флосси раз или два в год приезжала в Бибери и печатала отчет в выходные, если он должен был быть на столе генерального директора или DDG первым делом в понедельник утром. Жизнь на Службе была для нее закрытой книгой.

Маленькие мальчики играют в секретные игры. Но опасные игры. Настолько ужасно опасный, что Мэтти была пленницей в Иране ... И у нее были хорошие воспоминания об Иране. Она вспомнила, как они были молоды и были вместе там, когда она была молодой матерью двух маленьких девочек, поездки купаться на Каспий летом и лыжные походы на Эльборз зимой, когда будущее было стабильным и рассчитанным на тысячелетие. Это была прекрасная страна, добрая, гостеприимная и удобная. Тоже приводило в бешенство, потому что это было подражание Европе, и, конечно, она не могла нанять сантехника или электрика, никогда по любви и редко за деньги. Бесконечные ужины при свечах, потому что, поскольку ночь сменяла день, было неизбежно, что ее социальный календарь будет нарушен из-за сбоев в подаче электроэнергии.

Она выглянула в свой сад. Пришло время срывать желтофиоли с клумб, но дождь барабанил по оконным стеклам. Она любила свой сад летом... Она могла представить, как Мэтти расхаживает по лужайке, а затем заходит внутрь, чтобы сказать ей, грубо и чопорно, потому что он никогда не мог справиться с эмоциональными вопросами, что Джульет Эшрак была повешена на подъемном кране на площади в Тебризе. Она никогда не забудет этого, как он ходил взад и вперед мимо люпинов, гвоздик и подорожников, прежде чем зайти внутрь, чтобы рассказать ей о казни девочки, которую она знала как дерзкого и милого ребенка, сидевшего у нее на коленях.

И что могла иметь в виду мисс Дагган, говоря, что Чарли в беде, и почему Службе что-то известно о Чарли? Он должен был позвонить, когда вернется из своей поездки за границу. Она отвезет его в коттедж и спросит его. С ходу. Она не собиралась позволять Чарли связываться с Сенчури. Это было бы невыносимо.

Она подумала о своем мужчине. Дорогой Мэтти, всеобщий друг, ее муж.

Позже она спускалась на почту за марками, и если ее спрашивали, то она натягивала улыбку и говорила, что с Мэтти все в порядке, просто она на несколько дней уехала за границу, и до того, как она шла на почту, нужно было разослать еще несколько циркуляров о пешеходной дорожке.

Она была вдовой на службе, и у нее это хорошо получалось.

Мэтти ожидал бы этого.

Брошюра Герберта Стоуна лежала на столе перед ним.

"Это именно то, чего вы хотите, мистер Эшрак, и это лучшее из британских технологий. Очень современный, был на вооружении наших собственных сил всего несколько месяцев. 'Обеспечивает исключительную поражающую способность для своих размеров и веса... выдающаяся точность стрельбы как по неподвижным, так и по движущимся целям достигается с помощью встроенной прицельной винтовки... высокотехнологичная боеголовка обеспечивает отличную вероятность поражения под всеми углами атаки

... не сложно научить... без технического обслуживания." Звучит довольно неплохо, и это так. Он пробивает 650-миллиметровую броню, его эффективная дальность стрельбы составляет 500 метров, и вся эта штука весит всего десять килограммов. Прелесть ЗАКОНА 80, мистер Эшрак, в прицельной винтовке, вы стреляете трассирующим снарядом, получаете попадание, нажимаете главную кнопку стрельбы и вперед. Если это предназначено для уничтожения основного боевого танка, то само собой разумеется, мистер Эшрак, что это создаст ужасный беспорядок в бронированном Мерседесе ".

"Чего мне это будет стоить?"

"Давайте выпьем... Вы не хотите выпить, мистер Эшрак?"

"Сколько это будет стоить?"

"Дорогой".

"Сколько?"

"Хорошо, мистер Эшрак, никакой выпивки, только цифры. Мы говорим о круглой полудюжине, верно?"

"Нет, четыре".

Голос Герберта Стоуна не дрогнул. Не было никаких извинений.

"Я тебя цитирую? 50 000 за четверых ... "

"Что это включает в себя?"

Герберт Стоун видел, что молодой человек не моргнул, не подавился. "Каждая ракета обойдется армии в 2000 фунтов стерлингов, это при обычной оптовой продаже. Вы не обычный человек, и вы не массовый, и если бы я только что не поговорил с коллегой мистера Фернисса, мы с вами вообще не имели бы дела. У вас хороший друг, молодой человек, но даже с друзьями бывают сложности. Ты же не хочешь всех неприглядных подробностей, не так ли?

Вам просто нужна доставка через таможню в Стамбуле. За эти деньги вы получаете четыре ракеты. Не утруждайте себя деталями, мистер Эшрак ".

"Четыре ракеты за пятьдесят тысяч фунтов?"

"Правильно", - сказал Стоун и быстро сделал пометку.

Чарли наклонился, и он поднял свой рюкзак на колено.

Он углубился в это. Он положил на край стола грязную рубашку и две пары грязных носков, а затем свою сумку для стирки. Со дна рюкзака он вытащил пластиковый пакет. Он отодвинул пакет для стирки, носки и грязную рубашку в сторону и достал из пластикового пакета первую пачку банкнот, перетянутую резинкой. Последовали другие пачки. Менее опытный бизнесмен, возможно, выказал бы удивление, но Стоун держал в руке первую пачку и считал.

Двадцатифунтовые банкноты, по сто банкнот в каждой пачке. Стопки заметок переместились с той стороны стола, где Чарли сидел со своим бельем, на сторону Стоуна. Двадцать пять пачек банкнот на столе, и Чарли убрал пакет обратно на дно своего рюкзака и накрыл его своей одеждой и пакетом для стирки.

"Вот и все, спасибо". Деньги были быстро переложены в сейф Стоуна.

"Мистер Стоун, скажите, пожалуйста, какие осложнения стоят так дорого?"

Это был разумный вопрос, и именно так к нему отнесся Стоун. "Вам лучше обойтись без подробностей, мистер Эшрак, детали, как правило, запутываются в чужих руках... Я должен получить долю.

Они должны соскочить с хвоста грузовика, и кто-то должен погрузить их на грузовик, и кто-то должен правильно оформить документы, и кто-то должен найти немного места в грузовике, одну или две ладони, которые нужно пересечь на границе по пути в Турцию, и кто-то должен убедиться, что Стамбул не смотрит так пристально на то, что проходит. Есть довольно много людей, которые отправились бы в тюрьму на довольно длительный срок, что в сумме составляет разницу, как вы думаете, более 2000 фунтов стерлингов за оружие ".

Чарли сказал: "В эту цену, в комплект поставки, я бы хотел, чтобы туда были включены три оптовых упаковки мыла для ванн, самого лучшего, что есть, что бы ни порекомендовала миссис Стоун. Ты сможешь это сделать?"

"Да, я верю, что мы сможем с этим справиться".

"Я дам тебе свой номер в Лондоне. Ты позвонишь, как только будешь готов?" Глаза Чарли сузились. "Если они были подделаны, если они не сработали ... "

"Я думаю, мы можем позволить мистеру Ферниссу быть нашим взаимным поручителем, не так ли, мистер Эшрак?"

Пак сказал: "Если мы не войдем в Колумбию и не начнем бить ублюдков на их собственном заднем дворе, тогда мы проиграем. В данный момент американцы находятся на острие атаки, но приближается наша очередь. Мы не сможем избежать действительно крупного трафика кокаина, если не будем действовать намного более позитивно. Спрос на "снорт во время ланча" уже здесь, и этот спрос будет расти в Лондоне так же, как он вырос в Нью-Йорке. Ты знаешь, что в Медельине, что в Колумбии, есть парень, состояние которого оценивается в два миллиарда долларов? Это деньги на кокаине.

Мы должны войти, застрять на земле. Мы не можем просто сидеть в Саутгемптоне, Дувре и Хитроу ".

Следователь НДС пожевал резинку и сказал: "Лично я никогда не рассчитывал изменить мир между девятью и пятью, пять дней в неделю".

"Мы должны победить силу этих ублюдков. Знаете ли вы, что в Колумбии был министр юстиции, а когда он уволился, ему дали должность посла в Венгрии - и его застрелили там, в Венгрии. В этом сила ублюдков, вот кого нужно победить ".

"Удачи", - следователь НДС вынул изо рта жвачку и положил ее в пепельницу. "Итак, ты отправляешься в Боготу?"

"Если я смогу туда добраться".

"Что касается меня, то я с нетерпением жду возможности остаться в Лидсе и разобраться со скрипками мистера Гупты и the corner shop".

Парк сказал: "Разве тебе никогда не хотелось сделать что-нибудь, что имело значение?"

"Умный разговор. Вносит изменения. У нас здесь не так много умных разговоров ".

"Терроризм, это дерьмо по сравнению с наркоугрозой, и это не признано ... "

"Ты женат?"

"Что из этого?"

Игрок удобно устроился на своем сиденье и оторвал еще одну полоску жвачки. Он беззаботно спросил: "Твоя милая леди, она собирается в Боготу?"

Он не ответил. Парк направил камеру на окно. Он сфотографировал Чарли, выходящего через парадную дверь, и когда у него были фотографии, он был на радио и оповещал свою команду. Коринтиан обогнал их пешком, и в зеркале он увидел Харлеча и Токена в резервном двигателе.

Танго Один шел обратно к центру города, и рюкзак болтался у него в руке, и за ним был хвост.

Дэвид Парк держал их всех под контролем.

Они не могли позволить цели больше бегать, не теперь, когда он увлекся вооружением, и чертовски верно, что он собирался добраться до Боготы, когда эта цель будет сбита. Было правильно позволить ему побегать до сих пор, но все изменилось, как только он начал говорить об оборудовании. Чертовски верно, он не знал, будет ли Энн с ним.

"Вы просили держать вас в курсе", - сказал ACIO. "Итак, я сообщаю вам, что мы намерены арестовать Эшрака".

"Когда это будет?"

"Завтра в четыре утра".

Министр внутренних дел опустил глаза. "Ты мог бы оказать мне услугу".

"Какого рода услуга, сэр?"

"Вы могли бы позволить мне проконсультироваться".

"Проконсультироваться, министр внутренних дел? Дело на 2000 процентов надежно, как скала".

"Нет, нет, я не имею в виду с точки зрения закона. Ты провел великолепное шоу. Я не испытываю ничего, кроме восхищения тем, как это было сделано. Нет, дело не в этом. Это ... это, ну, честно говоря, это странно, но это превратилось в политику, и мне нужно проконсультироваться с руководством ".

"В этом нет ничего странного, сэр. Все началось с политики.

"Переверните страну с ног на голову, ребята, привлеките толкача, привлеките дилера, не жалейте средств, привлеките дистрибьютора к ответственности, откажитесь от любого другого расследования" - и мы это сделали, и я скорее думаю, что моя работа была бы под угрозой, если бы мы этого не сделали. Что ж, министр внутренних дел, мы это сделали. Мы поймали его, этого импортера героина, этого убийцу-дегенерата, человека, который пронес вещество, которым покончила с собой мисс Люси Барнс, - или политическая удача мистера Барнса так чудесно пошла на убыль, что героин был вычеркнут из политической повестки дня?"

"Комиссар, я полностью разделяю вашу точку зрения, поверьте мне".

"Я поверю вам, министр внутренних дел, если и только если вы будете отстаивать нашу точку зрения. У вас есть, ну, я рискую пересмотреть это, потому что вы политик, и у вас ничего нет - у страны, которой вы избраны служить, есть преданный, страстно преданный своему делу отдел расследований. Они зарабатывают сущие гроши, они работают в два раза усерднее тебя. Они не получают никаких льгот, почти никаких праздников, и они доставляют. Они доставляют, и вы хотите проконсультироваться ".

"Я принимаю то, что ты говоришь".

Оператор достал свой маленький блокнот. Он записал номер своего домашнего телефона. "Четыре часа утра, сэр. Ты можешь позвонить мне домой этим вечером. Но мы будем болеть за вас, сэр. Не подведи нас".

***

Это был медленный процесс, получение сообщений полевым агентам.

Некоторые сообщения могут быть отправлены с помощью закодированных вставок в трансляции Всемирной службы Би-би-си, но приказ закрыть магазин и покинуть судно должен быть доставлен вручную. Теренс Сноу должен был послать в Тебриз человека низкого уровня, но надежного. Офицеру станции в Бахрейне пришлось найти кого-то, кто мог бы вылететь в Тегеран. Сотруднику станции в Абу-Даби пришлось найти владельца доу, чтобы переправить сообщение через коварные воды залива в Бандар-Аббас. Конечно, было бы быстрее заручиться помощью Агентства, но тогда также пришлось бы объяснить, что мистер Мэтью Фернисс, руководитель отдела (Иран), был потерян. И это была новость, которой Century не пожелали поделиться с американцами, вопрос о грязном белье, обнародованном.

Чарли спал в своем отеле, пластиковый пакет был у него под подушкой.

Зеленый Ford Sierra стоял возле отеля. Следователь по НДС уехал домой, а Кипер спал на заднем сиденье, прижимая к себе Водафон. Харлек, Коринтиан и Токен занимали комнату через коридор от цели и должны были дежурить по два часа, наблюдая за дверью.

Вратарь крепко спал, когда в его ухе запел водафон.

"Это ты, вратарь?"

"Билл? Да, это я."

"Удобно ли ты сидишь? Завтра стука не будет... Понял это? Утром нет подъемника ... "

"Ради бога, Билл..."

"Я сказал, завтра без нокаута".

"Почему бы и нет?"

"Дэвид, таблички просто слетают с горы, и я передаю сообщения".

"Я, блядь, в это не верю. Чего еще они хотят?"

"Чего они не хотят, так это чтобы мишень была поднята".

"Я слышу тебя".

"Ты обнималась с Токеном?"

"Я, черт возьми, нет".

"Хорошая вещь... сделай нам всем одолжение, подари своей жене колокольчик, ладно? Я дал ей обещание, что ты вернешься к танцам. Сладких снов, Хранитель... просто позвони своей жене утром, и ты не поднимешь мишень ".

Ботинок вошел в цель, и кулак.

Чья-то рука вцепилась в волосы Мэтти, чтобы приподнять его голову, чтобы было легче ударить его, пнуть его, чтобы ему было труднее защищаться.

Он пытался назвать им имя, но его легкие были опустошены ударами в живот, и у него не хватило дыхания, чтобы выкрикнуть это имя. Его горло было слишком пересохшим, чтобы произнести это имя. Если бы он назвал им имя, тогда избиения и пинки прекратились бы.

Этот человек был слишком хорош, чтобы его обманули тремя именами. Мэтти знала, почему избиение началось снова.

Он продемонстрировал проблеск успеха. Он думал, что одержал маленькие победы с тремя именами. Следователь прочитал его. Откупаясь от боли избиения тремя именами. Но три имени были скользящим спуском. Это было то, чему Мэтти научила бы в Форте - как только начинаются имена, стены рушатся. У него больше не было защиты. Он использовал все трюки, которые знал. Последним трюком было притвориться потерявшим сознание, и зажженный окурок сигареты на нежной коже подмышкой развеял обман, вызвав крик боли.

Он опустился на колени на пол. Его руки повисли вдоль тела. У него во рту был вкус его крови, и там была лунка для языка, в которой он мог отдохнуть. Он ненавидел людей, которых назвал. Боль и стыд обрушились на него, потому что он знал их имена. Кулак в его волосах удерживал его голову вертикально, и они били его кулаками и пощечинами по лицу, и они ударили его по переносице так, что у него на глазах выступили слезы, и они пинали его в живот и в пах.

Для Мэтти единственным способом прекратить боль было отказаться от имени. Он думал, что сможет удовлетворить их тремя именами, и ему это не удалось.

Его руки замахали вокруг него, как будто он пытался отогнать их назад. Если бы он не отогнал их назад, подальше от себя, тогда он не смог бы набрать воздуха в легкие и слюну в горло, и он не смог бы назвать имя. Он не видел легкого жеста следователя. Он не осознавал, что рука больше не была в его волосах, и что его тело согнулось. Он видел только лицо следователя.

Его грудь вздымалась. Дыхание наполнило его тело.

"Ты убил его сестру".

"Правда ли, мистер Фернисс?"

"Ты пытал ее, ты убил ее".

"Кого я пытал, кого я убил?"

"Его сестра... он собирается выдать тебя за свою сестру ".

"Откуда он собирается прийти, чтобы добраться до меня?"

"Прибывает из Великобритании, прибывает через Турцию, прибывает через пограничный пост Догубейезит".

"Как он собирается добраться до меня за то, что я сделал с его сестрой?"

"Бронебойный снаряд, для тебя и муллы, который приговорил свою сестру".

"Кто такой мулла, который приговорил свою сестру?"

"Я не знаю".

"Как он придет сюда, чтобы добраться до меня?"

"Документы, документы пасдарана".

"Откуда берутся бумаги?"

"Istanbul."

"Где в Стамбуле?"

"От парикмахерской в районе Аксарай, это сразу справа от церкви Мирелаон. Это единственная парикмахерская там ".

"Когда он приедет со своими документами из парикмахерской?"

"Очень скоро".

"Был бы он известен мне, мой подающий надежды убийца?"

"Ты знал его сестру, ты пытал ее. На казнь ее отвезли двое охранников, он застрелил их в Тегеране.

Палач Тебриза, он взорвал его, бомба на крыше автомобиля. Ты его узнаешь".

"Мистер Фернисс, как его зовут?"

Он опустился на колени у ног следователя. Его голова была склонена к коленям. От его одежды исходил запах рвоты, в его носу был этот запах.

"Боже, прости меня..."

"Как его зовут?"

"Харриет... Пожалуйста, Харриет, прости меня ".

"Его имя, мистер Фернисс?"

"Чарли, ты не можешь знать, что они сделали со мной... боль, Чарли... "

"Как тебя зовут?"

"Он придет, чтобы добраться до тебя за то, что ты сделал с его сестрой.

Он Чарли. Его зовут Чарли Эшрак".

"Мы доставим к тебе доктора... Благодарю вас, мистер Фернисс".

14

Было утро. На краю фанеры над окном было достаточно тонкой полоски света, чтобы Мэтти поняла, что наступило утро, другой день. Он немного перекатился на кровати, и его колени были прижаты к животу, как будто он все еще нуждался в защите от ботинок и кулаков. Он чувствовал, как туго стянуты бинты вокруг его ног, и ощущал раздражение от шва, который доктор наложил на его нижнюю губу. Сначала он был слишком напуган, чтобы пошевелиться, потому что считал, что любое движение, любое незначительное движение причинит ему боль. Движениями своих мышц и конечностей он был похож на человека, который ходит по затемненной комнате, колеблется и проверяет. Он перевернулся со своего бока на спину, лег на спину и посмотрел на потолочный светильник. Потолочный светильник всегда был ярким, достаточно ярким, чтобы ему приходилось спать, натянув одеяло на голову. Со спины он маневрировал, перебираясь на другую сторону. Вся его концентрация, его решимость были вложены в эти движения. Он управлял движениями... Он откатился назад, пока его позвоночник не уперся в матрас. Он уставился на лампочку, встроенную в потолок, которая отбрасывала сквозь сетку, защищавшую ее, полосу слабых теней. Он закрыл глаза. Не так уж много, чтобы похвастаться этим, пара бинтов и один шов, и ломота по всему телу ... не так уж много, чтобы раскалываться, говорить. Его глаза были крепко зажмурены.

Он пытался отгородиться от всего, что было вокруг него.

Он говорил чертовски легко.

Легче, чем он мог бы предположить.

Пострадал меньше, чем он думал, что это возможно.

Он мог перемещаться со своего бока на спину, на другой бок и на живот. Боль была... сломаться и не пострадать - это была агония. Что он сказал? Затуманенное воспоминание. В памяти было лицо следователя, и глаза следователя, казалось, умоляли его рассказать об этом. Воспоминание было о покрытых волосами руках одного охранника, и пятнах никотина на пальцах другого охранника, и о застоявшемся запахе пота от их униформы, и о грубой грязи на их ботинках. Что он сказал? В его голове были звуки. Звуки были его собственным голосом , произносящим имена. Хорошие имена, имена старых друзей...

Боже, какой позор из-за этого ... Боже, какой кровавый позор из-за этого...

Звук был слабым, он не мог быть уверен, что слышал голос. Голос, казалось, произнес имя Чарли Эшрака. Не мог быть уверен, но голос среди неразберихи, казалось, принадлежал Мэтти Фернисс.

"Его зовут Чарли Эшрак".

Нет, нет, не мог быть уверен, и память была затуманена.

"Его зовут Чарли Эшрак".

В течение многих лет на Службе он пользовался ими. Они были для него почти друзьями, почти семьей, и он дал им имена

... и они даже не причинили ему вреда, чтобы это продолжалось. У него были его ногти и спина, которую он мог выпрямить. Он не был ранен так, как тюремщики гестапо ранили того лютеранского пастора, который пришел в Форт и говорил о своей вере. Стыд, позор и неудача... Он скатился с кровати. Осторожно, как будто он был напуган, он опустил ноги на кафельный пол. Он перенес вес своего тела на ноги. Это было так, как будто он хотел почувствовать боль, как будто боль в ногах могла оправдать его разговор. Конечно, было больно, но недостаточно. Боль была устойчивой, когда он перенес свой вес на подошвы ног. Они бы и в Сенчури не поняли. У них в Сенчури была рутина для тех, кто вернулся - если он вообще вернулся, - тех, кто проговорился на допросе. Подведение итогов и прощание. Никто не хотел знать о человеке, который проболтался. Все успехи забыты. Ирония заключалась в том, что именно Мэтти опроверг отчеты посольства в конце 70-х, Мэтти, который сказал, что Павлиний трон находится на зыбучих песках и утонет. Хороший репортаж, и все впустую. Подведение итогов на предмет ограничения ущерба, а затем прощание, которое было холодным и без эмоций.

Он услышал, как снаружи завелся двигатель. Он с трудом поднялся с кровати и прижался ухом к фанере у окна. Шум двигателя заглушал голоса, но он узнал голос следователя. Для этого человека было место в аду. Мэтти Фернисс никогда не забудет голос следователя. Затем скрежет шин по камням и визг ворот. Мэтти поняла. Следователь установил бы наблюдение за полевыми агентами. Он бы вернулся. Мэтти попыталась подсчитать, сколько времени потребовалось бы, чтобы остановить полевых агентов. Он знал систему потому что сам ее разработал. Он больше не мог следить за днями, должен был сделать, должен был нацарапать отметку за каждый день на стене рядом со своей кроватью. Он не знал, дал ли им достаточно времени. То, через что он прошел, было бы роскошью в отеле "Ритц" по сравнению с тем, что пришлось пережить полевым агентам в комнатах для допросов в Эвине.

Мэтти разожгла бы аппетит следователя, он знал это. Он бы вернулся. Они бы раздели его и выпотрошили все, что он знал, а затем они бы убили его. Логично предположить, что они насытятся им и избавятся от него. Они вели его через кухню и через двор, и они ставили его у бетонной стены, где были другие бедные ублюдки.

В своей жизни он никогда не испытывал такой агонии от неудачи.

Если бы он не сделал этого вовремя, они бы услышали в Сенчури, что их человек сломался. Как только Агентство услышало, что Хилл Бакли, хороший и храбрый парень, раскололся. Эти ублюдки пытали Бакли, а затем они отправили записи, на которых Бакли кричит в Лэнгли. Дерьмовые свиньи позабавились над болью Билла Бакли.

Он подошел к умывальнику и открыл кран, и когда вода полилась, Мэтти не имело значения, что она была отвратительной на вкус и коричневой, как помойка.

Пока вода все еще капала с его бороды, он сидел на своей кровати. Он подождал, пока ему принесут завтрак.

Он следил за каждым движением охранников, когда они приносили ему завтрак.

Перевалило за шесть, и Чарли запел в душе. Он чувствовал себя хорошо. Он знал, что было источником его парящего настроения. Это была его встреча с мистером Стоуном, разносчиком оружия по предварительной записи. Стоун взял деньги Чарли и доставит их, потому что Чарли был другом мистера Фернисса. Он начал понимать, что дружба мистера Фернисса была для него защитным щитом.

Он оделся и упаковал свой рюкзак.

Он быстро вышел из своей комнаты. Он шел по ковру в коридоре на носках ног, и он шел тихо, и он мог слышать суматошное движение за дверью через коридор, и он слышал помехи и визг поспешно включенного радио. Он сбежал вниз по пожарной лестнице.

В вестибюле он быстрым шагом направился к вращающимся дверям. Его вынесло на улицу.

Чарли развернулся и пошел мимо ряда такси. В конце трассы была зеленая Сьерра.

Звонок по радио, поступивший в его наушник, разбудил избитого Кипера.

Все еще на заднем сиденье машины. Он прогонял сон из глаз и тряс головой, проясняя ее. Харлеч говорит ему, что Танго Один вышел из его комнаты. Коринтиан говорит ему, что Танго Один пересек вестибюль.

Он сел прямо. Он увидел "Танго Один", идущее вдоль ряда такси, а позади "Танго Один" была Коринтиан, вываливающаяся через вращающиеся двери, а затем позади Коринтиан была Токен, неуклюже пытающаяся заправить блузку в джинсы. Какого черта Токен заправлял ее блузку? Какого черта она вообще расстегнулась, когда она устанавливала ночное наблюдение в гостиничном номере с Харлеком? Харлеч был бы сзади, на автостоянке, выводил бы подкрепление на улицу. Конечно, Токену нужно было поспать, как он спал, подумала глупышка, и быстро, потому что цель приближалась к его машине, пробираясь мимо такси. Это случалось, это было нежелательно, но иногда случалось, что цель проходила прямо мимо позиции наблюдения, на расстоянии плевка. Рутиной было отвернуться, убрать свое лицо из поля его зрения. Сделай так, чтобы все выглядело так, будто там не было ничего необычного.

Это было самое близкое, что он когда-либо видел в Tango One, просто ближе, чем окно с односторонним движением в Хитроу. Он отвернулся. В руках у него была вчерашняя газета, его голова не касалась тротуара, а тело низко сидело на заднем сиденье. Все это стандартная процедура.

Машина накренилась.

Передняя часть машины дернулась вниз.

Его глаза открылись. Глаза вратаря наполовину вылезают из орбит.

Он посмотрел через переднее ветровое стекло на заднюю часть Tango One.

Танго номер один сидел на капоте зеленой "Сьерры", его ноги свисали близко к переднему колесу, и он ухмылялся, глядя вниз через ветровое стекло. Чертово Танго сидело на капоте машины Кипера ... Для этого не было стандартной процедуры. Вратарь посмотрел в удивленное лицо. После первого Танго он мог видеть, как Токен остановилась как вкопанная, а Коринтиан за ней.

"Прошу прощения". Он опустил заднее стекло. "Не могли бы вы выйти из моей машины".

Он услышал голос, который имитировал его акцент. "Прошу прощения. извините, не могли бы вы отвязаться от меня."

Все тренировки говорили о том, что после разборок команда наблюдения отступила, и быстро. Вратарь не мог отступить. Он полулежал на заднем сиденье своей машины, а мишень удобно устроилась на капоте.

Токен была в двадцати ярдах от машины и колебалась, не зная, чего от нее ожидают, а Харлек заглушил двигатель, и позади него раздался раздраженный гудок, и Коринтиан срезал дорогу, чтобы добраться до противоположной стороны дороги, что было правильно. Горький, неприкрытый гнев в вратаре.

"Не могли бы вы выйти из моей машины, пожалуйста".

Снова подражание его голосу, но на этот раз крикнул,

"С пятого апреля по первое апреля, с пятого апреля по первое апреля ... Ради всего святого, заходи, пожалуйста. Какое забавное название, Пятое апреля".

"Отвали".

"Отстань от меня".

Эти слова четко отпечатались в памяти вратаря. Оставалось место для усмотрения, когда не было приказа. Но был приказ. "Ты не вытягиваешь, повторяю, не вытягиваешь в первом танго".

Билл не сказал: "Ты не должен, повторяю, не должен бить кулаком в ухмылку цели". Он вылез из машины. Он чувствовал себя неловко, одеревеневшим после сна на заднем сиденье, и вместе с ним вылетела пустая банка из-под безалкогольных напитков, которая с грохотом упала в канаву рядом с ним.

"Убирайся к черту с моей машины, Эшрак".

"Ты что, не слышала меня, Пятое апреля? Отстань от меня ".

"Я собираюсь оставаться у тебя за спиной, пока они не закроют за тобой дверь".

"Я так не думаю, пятое апреля".

"Я высажу тебя из своей машины.'

"Спасибо".

"Не думай, Эшрак, что Фернисс сможет тебя защитить".

И Чарли Эшрак рассмеялся над ним, сверкнув широкими белыми зубами.

"Не в своей тарелке, пятое апреля. Хех, Пятое апреля, ты умеешь плавать?"

И он был оставлен. Он стоял рядом с машиной, и ему пришлось опереться рукой о крышу машины, чтобы не упасть, и это была не усталость, которая ослабила его ноги. Он дрожал от ярости.

Они прошли через обычную процедуру. Они наблюдали за объектом на его месте на протяжении всей поездки, как будто они не выходили, как будто он не сидел на капоте машины следователя, как будто они знали, что делали, как будто это не было самым большим нарушением, которое кто-либо из них мог вспомнить.

На самом деле никто не спросил вратаря, что было сказано в салуне "Зеленая сьерра", потому что никто из них не осмелился. Апрельская команда вернулась в Лондон, а в полудюжине рядов перед ними спал Чарли Эшрак.

Вратарь пошел вперед, подстраиваясь под движение поезда.

Он ухватился за спинки сидений, чтобы сохранить равновесие.

Его рука коснулась уха Чарли Эшрака, когда он проходил мимо этого места, и он увидел, как на лице мужчины исказилось раздражение. Мне было наплевать. Он весело насвистывал.

Он пошел в буфет. Двенадцать банок "Ньюкасл Браун", четыре сорта виски, восемь пачек чипсов, восемь пачек жареного арахиса.

Он высыпал их на стол. Харлеч выглядел так, будто не мог вспомнить, когда Вратарь в последний раз добровольно выкрикивал свой крик, Коринтиан выглядел так, словно было рождественское утро, Токен ухмылялся.

Он пел. Громкий голос, возможно, с примесью баритона, но он не знал о таких вещах...

У Эшрака только один мяч,

У его отца было двое, но они были очень маленькими, у Хомейни есть нечто похожее,

Но у шаха вообще не было яиц...

Головы повернулись. Деловые люди роняют свои карманные калькуляторы и финансовые отчеты, а Эшрак поворачивает голову, чтобы посмотреть на них. "Еще раз", - крикнул вратарь.

У Чарли только один мяч,

У его отца было двое, но они были очень маленькими, у Хомейни есть нечто похожее,

Но у шаха вообще не было яиц...

И в соревнование по шуткам в децибелах. Побеждает самый громкий смех.

У Токена был грязный ход, у Харлеча - регбийный, у Коринтиана - тонкий, что означало, что он не мог выиграть, у вратаря - ирландец.

Правила грязи. Миниатюра высыпана во вторую банку Токена.

Они все смеялись, все оценили это чертовски хорошее утро, а Токен закинула руку Дэвиду на плечо и взъерошила волосы у него на затылке.

"Молодец, большой мальчик".

Он с нетерпением ждал того, что мог увидеть на обочине в шести рядах перед собой. Он посмотрел мимо темных костюмов и накрахмаленных рубашек и неодобрения.

"Просто чтобы он знал, что я оторву ему ноги по колено".

"Иди домой, Дэвид".

"Я пойду домой, когда узнаю, что происходит".

"Что заставляет тебя думать, что я знаю, что происходит?"

"Это не ответ, Билл, и ты это знаешь".

"Это ответ, с которым тебе придется смириться".

"Мы могли нокаутировать его, но ты заблокировал это".

"Я же говорил тебе, Дэвид, это было в горах от меня".

Разочарование проявилось. Парк ударил правым кулаком по ладони левой руки. Пэрриш не выглядел так, будто это произвело на него впечатление. Это был первый раз, когда Парк накричал на Билла Пэрриша, потому что Пэрриш был приятной старой губкой, и кричать на него было все равно что пускать пузыри в окно. Слишком милый мужчина, чтобы на него кричать.

"Ради всего святого, Билл, мы говорим о торговце героином. Мы говорим о распространителе героина. Мы говорим о джокере, который уходит от крупных сделок.

С каких это пор на такой трассе появился блок?"

"Инструкции для меня, инструкции, которые я передал вам, заключались в том, что Эшрак не должен быть снят".

"Это преступно, Билл, и ты это знаешь".

"Я, я ничего не знаю, и я делаю то, что мне говорят. Ты должен делать то, что тебе говорят, и идти домой ".

Дэвид Парк направился к двери. Он повернулся и выплюнул: "А я думал, это должен был быть серьезный наряд, а не комикс ... "

"Не вешай мне лапшу на уши, Вратарь".

"И я думал, ты выполнишь свое обещание".

"Послушай ... не разыгрывай со мной старый священный номер... послушай. Вчера вечером ACIO ходил к министру внутренних дел, сказал, что мы готовы к тому, чтобы нас подвезли. Министр внутренних дел позвонил ему во время его прекрасного сна. Я не должен был вам говорить, но министр внутренних дел дал указание, вот с какого высокого уровня оно пришло.

Ты хочешь знать, что происходит, я хочу знать, что происходит. Что я знаю, так это то, что на верхнем этаже ACIO и CIO для меня недоступны. Мне расскажут, что происходит, когда они будут готовы рассказать мне, а вам расскажут, когда я буду готов рассказать вам... Так что сделай мне одолжение и проваливай домой.

... Ты звонил своей жене?"

"Он просто грязный мелкий торговец людьми... "

"Я слышал, он провожал тебя".

"Какого черта...?"

"Просто делаю замечание... Ты звонил своей жене?"

"Он маленькая самоуверенная свинья".

"И ты показала ему выход в свет - так что иди домой, пригласи свою жену на свидание и купи ей красивое платье для танцев".

"Ты собираешься позволить им пройти прямо по тебе?"

"Это лозунг, и он тебя недостоин... просто иди домой".

Несколько минут спустя Билл Пэрриш из своего окна увидел Дэвида Парка на улице внизу, идущего сквозь поток машин, как будто их там не было. Он думал, что, возможно, уничтожил одного из своих лучших молодых людей, и он не знал, как остановить гниль. Он позвонил по радио. Ему сказали, что Танго Один вернулся в его квартиру. У него были двое из апрельской команды на флэте, но душа ушла из наблюдения и расследования, и самое неприятное было то, что никто не счел нужным рассказать Пэрришу, почему рухнул блок. Зачем воспринимать это всерьез... это был всего лишь героин, это были всего лишь детские жизни, выброшенные на помойку, это были всего лишь злобные ублюдки, разбогатевшие на нищете. Зачем беспокоиться? Только чертовы дураки будут беспокоиться. Чертовы старые дураки вроде Пэрриша и чертовы молодые дураки вроде Парка. Он знал, что Парк не брал отпуск в течение двух лет, и он не взял отпуск на предстоящее лето. Он мог бы просто забронировать пару недель для них двоих в Алгарве, приковать Кипера наручниками к его Энн и пнуть его в самолет. Билл Пэрриш мог быть сентиментальным, когда хотел быть. Эта пара была вопиющим позором.

В другой день... Конечно, был бы другой день.

Шаг за шагом, сладкий Иисус. Это был любимый гимн Билла Пэрриша, который был редким христианином раз в год, поздно вечером в канун Рождества. Шаг за шагом, сладкий Иисус, гимн, который он любил слушать по радио, когда сидел в машине. Шаг за шагом ... И ему следовало бы научить парковаться, если бы мальчик не попал под машину, пересекая Холборн и не оглядываясь. Он позвонил по внутреннему номеру ACIO, и ему сказали, что он на совещании. Он позвонил по внутреннему Боссману, и ему сказали, что он на совещании. Шаг за шагом, сладкий Иисус... это был всего лишь героин.

Он сидел на полу своей тюремной комнаты рядом с дверью. Он рассчитал углы обзора из глазка в двери и был уверен, что там, где он сидит, его никто не заметит, если его охранники посмотрят в глазок перед входом. Он сидел на полу в трусах, жилете и носках. Он использовал подушку со своей кровати, свернутую рубашку и скомканные брюки, чтобы придать форму под одеялом.

Он всегда спал с одеялом на голове, чтобы выключить свет на потолке. Он поставил свои ботинки в изножье кровати и наполовину прикрыл их одеялом. Долгое время он прислушивался у двери, прежде чем начать приготовления, достаточно долго, чтобы убедиться, что за ним не наблюдают.

Они опозорили Мэтти Фернисса, унизили его. Чтобы избавиться от этого позора, он бы убил. Он бы попытался, чертовски сильно, убить.

В конце концов мулла вспомнил о Джульетте Эшрак. Не очень хорошо, конечно, но он помнил ее.

Он должен был помнить ее. Если бы он не вспомнил ее тогда, он был бы единственным живым существом среди почти двух тысяч присутствовавших при повешении, кто забыл Джульетту Эшрак. Следователь подумал, что это здорово подстегнуло память, его информация о том, что брат Джульетты Эшрак прибывает в Иран с бронебойной ракетой на плече и местью в его мыслях.

"Но вы уверены, ваше превосходительство, в моих наилучших усилиях.

Также в моих интересах, чтобы брат Джульетты Эшрак был найден. Если его не найдут, то он вернется ко мне, лор, после того, как отправится к тебе ".

Когда он ушел от Муллы, теперь очень ясно вспомнив Джульетту Эшрак, которая улыбнулась толпе, пришедшей посмотреть, как ее поднимут высоко на рычаге крана, он отправился в свой собственный офис в столице и там договорился о наблюдении за чиновником в офисе начальника порта в Бандар-Аббасе, и торговцем коврами, и инженером, который ремонтировал сломанные грузовики.

Будет поздно вечером, прежде чем он сможет сесть на военный рейс обратно из Тегерана в Тебриз.

Дерзай, это было часто отменяемое предписание майора в Форте. Дерзай.

"Дерзайте, джентльмены, потому что, если вы собираетесь быть такими избалованными, вы потерпите неудачу, а после того, как вы потерпите неудачу, вы будете молить Бога, чтобы вы никогда не пробовали. Если тебе нравится жить, то ты стремишься к этому, потому что если ты не стремишься к этому, то ты не будешь жить ".

Мэтти сидел на полу за дверью и смотрел на свою заправленную кровать, прислушиваясь к шагам охранников, приносящих ему ужин.

Майор был из Херефорда. Майору надоело валяться на брюхе в канавах Северной Ирландии, и он занялся консалтингом, где платили лучше и было безопаснее. О майоре говорили, что однажды он провел две недели в суровых условиях на окраине поместья Крегганов в Дерри, и это было отнюдь не дружелюбное место. Майор консультировал многонациональные компании по вопросам безопасности их зарубежных руководителей, и он приехал в Форт, чтобы ознакомить Службу с текущими мыслями о побеге и уклонении. Он сказал, что заключенный должен искать возможность побега с момента захвата. Он сказал, что не имеет значения, как часто менялись обстоятельства заключения, пленник должен быть готов нарушить свой план и начать все сначала. И была еще одна история о Майоре. Новая тюрьма строгого режима в Вустершире, и первые заключенные должны прибыть в понедельник утром. В прошлую пятницу были учения по предотвращению побега. Майор был подопытным кроликом, и к вечеру его выпустили; проблема была в том, что майор сказал, что ему заплатили за то, чтобы он вышел, не рассказывая, как он это сделал. Так и не сказал им... Мэтти подумал о майоре и порылся в памяти, пытаясь вспомнить все до последней крупицы из того, что ему сказали.

На лестнице послышались негромкие голоса и мягкое шарканье сандалий.

Засов был отодвинут, ключ был в двери.

15

Был онемевший шок, распространяющийся от тыльной стороны его руки. И тело было у его ног.

На столе стоял его поднос с едой.

Дерзай...

Мэтти ушел. Быстро и хладнокровно, как и сказал им майор.

Он вышел через тяжелую дверь. Он пошел прямо на второго охранника, стоявшего в стороне от дверного проема. Он увидел удивление, отразившееся на лице второго охранника, и руки Мэтти оказались у его горла, а его колено резко поднялось и со всей силой, которую Мэтти имел, ударило мужчину в пах. Пути назад не было, потому что тело охранника, который нес поднос с едой, лежало на кафельном полу позади него. Второй охранник рухнул на колени. Мэтти отпустил его горло и нанес ответный удар коленом в лицо мужчине. Его голова отлетела назад, ударившись о стену. Еще один рывок коленом в голову, теперь уже прислоненную к стене, и он был почти мертв.

Мэтти затащил его в тюремную комнату, а затем его руки сомкнулись на горле мужчины. Охранник слабо схватил Мэтти за запястья, его глаза выпучились, язык вывалился дугой, голос сорвался, дыхание прервалось. Майор всегда говорил, что это будет легко, если они пойдут на это. Нет ничего проще, чем рубануть тыльной стороной ладони по затылку человека. Нет ничего проще, чем сомкнуть пальцы на горле человека и ослабить давление на его трахею, чтобы она закрылась. Его пальцы превратились в жгут, а голос, дыхание и жизнь второго охранника угасали. Он не чувствовал страха. Он чувствовал только решимость выполнить все, что ему было сказано. Второй охранник оседал на кафельный пол, и все это время он смотрел вверх и в лицо своему убийце.

Не то место, дорогой мальчик, чтобы приходить в поисках милосердия. Это был второй охранник, который всегда курил и казался таким небрежным и безразличным, когда в тело Мэтти в подвале вонзалась настоящая боль. Никогда не жди от тебя пощады в подвале, дорогой мальчик. Второй охранник держал руки на запястьях Мэтти, а у глупого, жалкого создания не хватило ума разжать руки и потянуться за пистолетом в кобуре у него на поясе. Серьезная ошибка, дорогой мальчик. Мэтти услышал, как последний сдавленный вздрогнул, и его пальцы на горле второго охранника почувствовали вес трупа мужчины.

Он потащил тело второго охранника по плиткам к кровати.

Адский вес, и усталость захлестнула Мэтти. Ногой он затолкал их обоих под кровать с железной рамой.

Он снял тунику и туфли на плоской подошве с более крупного из двух охранников. Мужчина был выше Мэтти и у него были большие ступни, и его кроссовки натянулись на ноги Мэтти поверх бинтов, и он взял ремень с кобурой, а когда достал из-под одеяла свои брюки, то продел ремень в петли и надел тунику. У него был пистолет. Он проверил затвор и магазин. Это было производство Восточного блока, и прошло чертовски много времени с тех пор, как он в последний раз видел пистолет, сделанный в Чехословакии. Он взял хлеб с подноса с едой, сунул его в карман брюк вместе с куском курицы и горстью риса.

Мэтти вышла на лестничную площадку.

Он прислушался. Там играло радио. Он узнал выпуск новостей по радио, Тегеранская служба внутренних дел, и он мог слышать тихие голоса. Другого пути не было. Выход был вниз по лестнице. Пистолет остался у него в кобуре. Если бы он достал его тогда, ему пришлось бы потратить время на изучение его механизмов, у него не было этого времени. Майор всегда говорил, что начальное движение - это то, что дает тебе шанс сбежать. Он спустился по лестнице. Он остановился у подножия лестницы. Это был хороший дом для него. В доме были бетонные полы под плитку и бетонная лестница. Ни звука, когда он спускался по лестнице. Коридор тянулся по всей длине виллы, от входной двери до кухни в задней части. Он снова сделал паузу, прижимаясь к стене коридора. Смешно, но он на самом деле слушал выпуск новостей, что-то о ценах на длиннозерный рис.

Давай, Мэтти, продолжай в том же духе. Он увидел плакат Хомейни перед собой, во всю ширину коридора, приклеенный скотчем к стене.

... Твой, дорогой мальчик... Голоса, которые он слышал, были тихими, расслабленными и доносились вместе с радио из-за почти закрытой двери, которая была напротив него. Майор сказал, что самые важные охранники - это те, кого заключенный никогда не видел.

Снаружи могут быть охранники. Мэтти пришлось смириться с тем, что снаружи виллы могли быть охранники и что он понятия не имел об их расположении. Он слушал, но его уши были забиты радиопередачей и словами мужчин в комнате. Он оттолкнулся от стены и прошел мимо двери, пытаясь выпрямиться. Он должен был принести поднос, либо для маскировки, либо для того, чтобы бросить что-нибудь.

Он расстегнул защелку на кобуре, положил одну руку на приклад пистолета и пошел на кухню. Там никого нет. Они уже поели. Его собственная еда была бы приготовлена последней. Раковина была заставлена тарелками и посудой для приготовления пищи. Они скоро придут, возможно, когда закончится радиопередача. Они мыли посуду, а затем задавались вопросом, где были два охранника, которые отнесли поднос с едой заключенному.

Мэтти сказал себе, что он направляется к стене на заднем дворе, он шел и не останавливался. Если они собирались остановить его, то им пришлось бы пристрелить его.

Кухня была у него за спиной. Он прошел через дверь, и его силуэт был бы виден в дверном проеме. Он не знал способа пройти через дверной проем, из освещенной комнаты в темноту, не отбрасывая теней.

Задний двор, за кухней, был единственной зоной за пределами виллы, которую он видел, и он знал, что там была высокая стена. Если бы снаружи был один охранник, то, скорее всего, он был бы впереди, у ворот, но это была область случайностей.

Он на цыпочках пересек двор. Он никогда не слышал собаку, и он не думал, что там была собака. Майор сказал, что собаки были кошмаром беглеца, но он не слышал собаку, ни сторожевую, ни домашнюю. Он врезался в стену. Он направился к стене, где в бетонных блоках были следы от пуль. Если бы они поймали его, если бы они вернули его обратно, тогда его жизнь закончилась бы у стены. Он протянул руку вверх. Ладони его рук и пальцы могли едва дотянуться до верха стены.

Ужасная боль, когда он подтягивался. В его плечи и верхнюю часть спины и вниз, к ребрам. Боль была от тех времен, когда он был на крючке в подвале.

Он изо всех сил пытался оторвать ноги от земли и уперся коленями, чтобы дать ему опору на стену. Был момент, когда его голова и плечи находились над вершиной стены, а затем он балансировал на груди, и боль была невыносимой. Он мог видеть улицу, и он мог видеть низкие бунгало.

Там были фары приближающейся машины. Огни играли в центре дороги и освещали стены зданий, и огни приближались к стене виллы, устремляясь к Мэтти, который был высоко на стене и работал, чтобы закинуть ноги на бетонные блоки.

Позади него, через открытую кухонную дверь, доносилась характерная музыка окончания трансляции новостей. Он знал музыку, потому что большую часть времени в Century слушал записи, сделанные в Кавершеме. Он подумал, что если он упадет со стены, то никогда больше не найдет в себе сил, которые привели его на вершину стены, и музыка в конце трансляции сказала ему, что через несколько минут на кухне будет охрана. Он уперся локтями в верхнюю часть стены и пригнул голову так низко, как только было возможно, и его ноги болтались, а кровь и боль бушевали в ступнях. Он подождал, пока проедет светофор, и ему показалось невозможным, что светофоры не высматривают его в поисках водителя. Так чертовски долго. Ему казалось, что он слышит крики на кухне и топот ног, и ему казалось, что он чувствует руки, хватающие его за колени и лодыжки и тянущие его вниз.

Свет померк.

Тишина позади него, серая тень впереди него.

Он подтянулся и забрался на стену. Он перекинул одну ногу через стол. Он перекатился, заскользил и упал.

Мэтти кувыркнулся в восьми футах от верха стены и упал на заросшую сорняками обочину дороги, и у него перехватило дыхание.

Дерзай. Потребовалось бы нечто большее, чем дыхание, выбитое из его легких, чтобы удержать его. Он вскочил и побежал.

Он не знал, куда бежит. Игра называлась "Дистанция". Он заковылял вниз по улице, прочь от тюремных ворот. Мэтти бежала ради выживания, а бег был риском.

Он не знал, был ли комендантский час в Тебризе, и если был, то в какое время он начался. Он не знал, в какой части города его держали. Он только думал, что был в Тебризе.

Он бежал до тех пор, пока шов не врезался в подкладку его живота. Когда он увидел кафе со скамейками снаружи, стульями и столиками с пластиковыми крышками внутри, он сбавил скорость и перешел на противоположную сторону дороги.

Там, где была тень, он попытался найти ее, и ему пришлось прищурить глаза, чтобы вглядеться вперед, изо всех сил, потому что его голова тряслась от напряжения бега, потому что бежать, не глядя, и наткнуться на патруль Революционной гвардии было бы смертельно опасно.

Он бежал целых пять минут. Ему было 52 года, и он думал, что пробежал милю. Он бежал по закоулкам, и он слышал смех и крики из маленьких домов, и он слышал голос диктора радио, который читал стихи из Корана.

Когда он отдохнул, когда его ноги и дыхание успокоились, он присел в бетонном водостоке.

Хватайся за любую удачу, которая так и просится, чтобы ее забрали, сказал майор в Форте. Удачу можно заслужить. Удача не так часто проявляет себя, и если за нее не ухватиться, значит, она ушла. Он думал о Харриет, и он думал о своих девочках. Впервые за этот день он подумал о своем женском племени дома. Они ожидали бы этого от него, и это ради вас, мои дорогие, я бегаю. Другого маяка для Мэтти нет.

На улице, в десяти шагах от него, остановилась машина. Водитель взял посылку с заднего сиденья автомобиля и отнес ее в дом. Двигатель был оставлен включенным.

Водитель подарил Мэтти машину.

Выбираюсь из ливневой канализации, в машину. Сначала очень мягко отъезжаем, едва меняя ритм мотора. И как только он завернул за первый поворот, тогда он действительно пошел на это. Он не ездил так быстро с тех пор, как за год до женитьбы стал владельцем Austin Healey Sprite. Это была не спортивная машина, но чертова штуковина поехала, и он вел машину так, как будто завтрашнего дня не было, и, вероятно, его не было. Он выезжал из города, пока его не окружила темнота, а затем он остановился и выключил фары. Он нашел карту в бардачке.

По его лучшим подсчетам, он находился между 150 и 200 милями от турецкой границы, и, по милости Божьей, звезды были ясными и яркими, и он находился на северо-западной окраине города, который, как он думал, должен был быть Тебризом.

Трое охранников, находившихся в доме, полностью возложили вину на этих двух мужчин, которые не приняли никаких мер предосторожности, чтобы защитить себя... Следователь поступил бы так же на их месте, на его месте он поступил бы так же.

Следователю сказали, что между тем моментом, когда еду отнесли наверх, и обнаружением двух товарищей мертвыми в камере заключенного, прошел промежуток в пятнадцать минут.

У Фернисса был старт. Более важным был страх перед охранниками, которые выжили. Пока они обыскивали виллу, прошел целый час, и только тогда они вызвали скорую помощь. Полиция еще не была проинформирована, как и армия, как и штаб-квартира Стражей исламской революции. Они ждали возвращения следователя.

Ему пришло в голову, что он мог бы сделать что-нибудь похуже, чем прокладывать пути к турецкой границе. Но на его руках было слишком много крови, чтобы западные агентства могли предоставить ему убежище.

Побег Мэтью Фернисса был для него как рана.

У него были имена трех агентов и имя лазутчика, ничего больше. У него пока не было подробностей о работе Иранского отдела Century, о сотрудничестве между Century и Лэнгли, о сборе разведданных с британских постов прослушивания на границах и американских спутников.

У него должна была быть достоверная информация о передаче информации от американцев и британцев в Багдад и об инструкциях по ведению боевых действий военным кораблям Королевского флота, патрулирующим Армиллу. Он взял так мало, и он так много пообещал мулле, и Мулла, без сомнения, повторил бы эти обещания своим собственным покровителям. Что ж, он начнет снова, когда Фернисса поймают, как и должно быть. Никто не стал бы укрывать английского шпиона в Тебризе. Глубоко в его животе была дрожь неуверенности, рябь от ощущения собственной уязвимости.

Когда он собрал воедино эту историю по кусочкам, он сам поехал в штаб-квартиру IRG в центре города. Он передал командиру фотографии Мэтью Фернисса. Он описал, во что, как он знал, тот был одет, когда сбежал из тюрьмы, предупредил его, что Фернисс был вооружен пистолетом.

Он написал сообщения, которые будут отправлены по радио.

Он отправил краткий отчет мулле в Тегеран.

Он отправил описание Мэтью Фернисса армейскому командованию северо-западного региона.

Не было другого выбора, кроме как транслировать его неудачу по радиоволнам.

Мэтти выехал на Маранд-роуд. У него была карта, и он подсчитал, что в баке оставалось бензина минимум на сотню миль, возможно, больше. Он привлек бы к себе внимание, если бы ускорился, а если бы замешкался, то столкнулся с большим риском оказаться в ловушке внутри оружейной сетки, когда поднимут тревогу.

Он поехал по широкому мосту через Мейдан-Чай. Он прогрохотал мимо заводов, которые простаивали годами, поскольку война истощила ресурсы нации; огромных неосвещенных зданий-призраков. Сразу после того, как дорога пересекла старые железнодорожные пути, по которым когда-то перевозились пассажиры и товары на экспорт в Советский Союз, он свернул налево с главной дороги. Любое время на главной дороге было сопряжено с риском, и он был уверен, что в Маранде, высокогорном городе-оазисе, и в Хвое, который был центром сельскохозяйственного производства, на дорогах будут заграждения. Дорожные заграждения не обязательно были бы для него, но он не мог позволить, чтобы его остановили, когда у него не было документов на машину и никаких документов на себя.

Дорога, которую он выбрал, была покрыта металлом на протяжении дюжины миль, затем превратилась в грязь и камень. Машина получила удар, но он не будет нуждаться в этом долго.

Когда он был высоко над северным берегом озера Урмия, когда он мог видеть огни деревень, где до революции производили хорошее вино, он увидел впереди дорожный блок.

Мэтти узнал квартал, потому что на дороге впереди была очередь из задних фонарей, красных, и он мог видеть, как кто-то размахивал фонариком. Там была очередь. Он, должно быть, на полмили впереди него. Он замедлялся, переключая передачи. Он выключил фары... он подъехал к остановке. Он использовал свою удачу, чтобы отыграться от Тебриза... Сейчас нет выбора. Пришло время идти. Невозможно узнать, был ли это блок на позиции, чтобы остановить его, или просто так, по заведенному порядку. Он сильно крутанул руль, чтобы вырулить на дорогу.

Он не предполагал, что они будут читать инструкции. Он не предполагал, что из зарослей деревьев на обочине дороги, спотыкаясь, выйдет охранник, который, вероятно, дремал, возможно, его разбудил скрежет шин по гравийной обочине асфальтированной дороги. Он снова включил фары и увидел, как охранник неуклюже выезжает на середину дороги. Свет ослепил охранника. Охранник был стар, и из-под его фуражки выбивались пряди посеребренных волос, а борода доходила ему до горла, он, казалось, махал Мэтти, когда машина была в двадцати ярдах от него, осознал это только в последний момент, вовремя, чтобы поднять винтовку и направить ствол в самое сердце света. Мэтти наехал прямо на охранника.

Он почувствовал дрожь от удара. Он почувствовал тяжесть подпрыгивающих колес. На то, что показалось многими секундами, сердце Мэтти остановилось. Он вел машину, каждую секунду ожидая, что пулемет отнимет у него жизнь. Нет, это было абсурдно. Не по этой проселочной дороге. И шансы были на то, что старик был один.

Должен был остаться на месте, выстрелить первым, без вопросов.

Возможно, у старика были дети или внуки, которые сбежали от охранников. За следующим поворотом он увидел дорожку, ведущую в деревья. Он повернул на нее и проехал по ней достаточно далеко, чтобы быть скрытым с дороги, сильно дернул руль влево и утопил машину в кустарнике. Выходи, Мэтти, выходи. Он был истощен.

Он бы с радостью отдохнул в этом лесу. Выходи, Мэтти, охранник на дороге. Хорошо, майор, я сейчас с вами.

Мэтти взял пистолет и карту и вышел. Он позволил темноте затопить его глаза. Он поискал в машине, а затем в багажнике, но там не было ничего, что он мог бы использовать. Он подумал о ботинке Харриет, аптечке первой помощи, одеяле, лопате... Мэтти, продолжай в том же духе. Иду, майор, просто проверяю.

Не было никаких признаков приближения огней. Он осторожно направился к темной тени на дороге. Тело было неподвижно. Он подавил небольшой приступ сожаления к старику, который не остался в укрытии и не выстрелил в него, когда тот поворачивался. Все в порядке, майор, Мэтти не собирается смягчаться по отношению к тебе. Это был хороший защитник.

Может, он и никудышный охранник, но он оказал мне услугу. Дорогостоящая услуга, о да. И он оттащил тело к деревьям. Пять ярдов, минутка отдыха, десять ярдов. Пятнадцати будет достаточно.

Он нашел винтовку. Механизм затвора был раздавлен. И в магазине не было патронов, и ни одного в патроннике. Он отнес винтовку туда, где лежал охранник. Бедный беззащитный старик. Если бы у него был раунд, ты, тупая пизда, Фернисс, ты был бы мертв. А теперь убирайся отсюда к черту.

Его желудок был пуст, он еще не притронулся к хлебу, курице и рису, раздавленным в кармане, влажным на бедре. На его ногах были кроссовки на плоской подошве. Горы были впереди, темные на фоне ночного неба. Он подсчитал, что у него в запасе четыре или пять часов темноты. Он вышел из-за деревьев, сориентировался по звездам и начал набирать высоту.

У нее был семейный скандал, и она забыла об этом.

Ее чемодан стоял в ногах кровати, а платье валялось на полу. Полли не волновало, что она выбежала из дома под крики отца и плач матери, и ее не волновало, что платье, которое обошлось ей в 199,95 фунтов стерлингов, было скомкано на полу.

Его голова лежала у нее на животе, и его борода щекотала ее кожу, а ее пальцы выводили узоры на его плечах.

Он любил ее, и он спал, и он подарил ей лучший вечер, который у нее когда-либо был, прежде чем он привел ее в свою квартиру.

Он был мечтой, когда танцевал. Полли никогда не училась танцевать, по крайней мере, как следует, до той ночи, когда ей показали магию танго и румбы. Она немного знала квик-степ и могла танцевать вальс, если за ней не наблюдали слишком пристально. Она и не знала, что может танцевать так, как танцевала с Чарли. И еда была восхитительной, и напитком было только шампанское, и его внимание было тотальным.

Она забыла о семейном скандале. Она забыла, что сказал ей мистер Шабро. Должно быть, ревновал, старый козел...

"Ты отследил это?" - Спросил Коринтиан у своего радио.

Ответ прозвучал у него в ухе. "Насколько мы можем продвинуться ... Но есть проблема. Регистрация транспортного средства говорит, что им не разрешается предоставлять какие-либо сведения о владельце этой регистрации...

Вот и все".

"Итак, что нам делать?"

"Попробуй притвориться, что этого там нет".

"Это глупо".

"И это лучшее, что у тебя получается".

Он вздрогнул. У него не работал двигатель, поэтому не было отопления. На пассажирском сиденье спал Токен, и она забылась, или она была так чертовски уставшей, потому что позволила своей голове соскользнуть ему на плечо. Но он не оценил свои шансы. Он не оценил их, потому что юбка, казалось, хотела говорить только о чертовски всемогущем Вратаре. По взвешенному мнению Питера Фостера, кодовое имя "Коринтиан", вратарь недолго пробыл в их мире, что было разумно. Он не мог долго оставаться с ними, потому что парень был слишком напорист, слишком привязан всем этим дерьмом о победе в войне с наркотиками в Боготе, в Золотом Полумесяце, и тому подобном дерьме. Вратарь, возможно, был лучшим, что у них было, но это не могло продолжаться долго. Парень бежал слишком сильно. Сам, он следил за собой, он никуда не спешил, он делал свою работу и отрабатывал сверхурочно, и он думал, что, возможно, просто состарится на таможне и в акцизной службе. Вратарь не стал бы... Вратарь был падающей звездой, чертовски блестящей, а затем исчез.

"Коринтиан" не беспокоило, что расследование было закрыто, оно было отложено с тех пор, как с Лейн поступил приказ о том, что "Танго Один" не должен быть сбит. Никто из Пэрриша и ниже, казалось, не знал, что, черт возьми, происходит, и цель была достаточно самоуверенной, чтобы вернуться по своему адресу, как будто никогда не было проблем, как будто импорт героина и нахождение под личным наблюдением ничуть не испортили ему день. С ним была потрясающе выглядящая Фанни, и потрясающий счет, который он получил бы в том шикарном заведении, куда он ее привел. Свет ушел так далеко вниз по склону, на другую сторону, что Вратарь ушел домой, его отправили домой, и им не сказали, когда он вернется...

Она начала. Она проснулась, а затем поняла, где находится ее голова, и он бросил на нее злобный взгляд, а она отдала ему кинжалы. Она выпрямилась на своем сиденье.

"Ублюдок... Я как раз собирался изнасиловать тебя", - сказал он.

"О, да отвали ты".

"Настоящая леди".

"Он все еще там?" Она повернулась, чтобы посмотреть назад, на другую машину, идущую по улице. "Какие новости по этому поводу?"

"При этой регистрации новости не разрешены".

Она тряхнула головой, пытаясь прогнать сон из глаз.

"Что это значит, когда играешь дома?"

"Это то, что они говорят вам, когда автомобиль используется либо Службой безопасности, либо Секретной разведывательной службой. Что меня смущает, они следят за целью или за нами?"

Радиосообщения, переданные из Тегерана, отправились на военные базы и КСИР на западной стороне озера Урмия и на север. Но это была дикая горная местность, область, через которую беглец мог, если повезет, пройти незамеченным и над которой никакая система безопасности не могла гарантировать успеха. Озеро является огромным естественным барьером между внутренними районами Ирана и горными хребтами, которые достигают вершины на границе с Турцией.

Сообщения были в простых кодах. Не было возможности отправить сложное шифрование на аванпосты, такие как Махабад, Ошновия, Резайя, Дилман и Хвойя.

Сообщения были извлечены из радиоволн антеннами на аванпосте Штаба правительственной связи в Декелии на острове Кипр.

Он был к югу от Дилмана, слишком далеко на юг, чтобы увидеть огни города. Впереди него были горы. Он нацелился на Мер-Даг, расположенный сразу за границей, его 12 600-футовый маяк. Он давным-давно проглотил еду, которую прихватил из тюрьмы. Теперь он был голоден. Его ботинки разваливались. Он оторвал рукава своей рубашки, и теперь рукава были обмотаны вокруг туфель плимсолл, чтобы удерживать их вместе. Он шел целых две ночи, и когда солнце стояло высоко, когда на берегу озера была сиеста, он шел в невыносимой жаре. В течение всего светового дня он мог видеть вершину Мер-Дага. Это была его цель... В животе у него ныло от голода, мышцы ног смертельно онемели, за лбом пульсировала боль. Держись козьих следов, Мэтти, и найди воду. Очень хорошо, майор. Он нашел бы воду. В лунном свете перед ним проплывала горная вершина. Он думал, что теперь уже слишком поздно терпеть неудачу.

Генеральный директор завтракал за своим столом, его аппетит обострился после быстрой прогулки по мосту Хангерфорд.

Дверь распахнулась. Кофе перелился через край его чашки.

Для генерального директора Генри Картер был самым невероятным зрелищем. На нем не было ни галстука, ни пиджака, ни даже обуви. Генри Картер ворвался в его кабинет, практически прихватив с собой дверь, и теперь стоял, тяжело дыша, явно небритый, перед столом. Генеральный директор мог видеть верхнюю часть жилета мужчины на его расстегнутой рубашке.

"Он в бегах, сэр ... Великолепно, не так ли?... Дельфин бежит."

Это был третий день подряд, когда Парк был дома, и все это в будние дни. Энн одевалась на работу, и опаздывала. Она понятия не имела, почему он остался дома, а поскольку он был тугим, как банка из-под супа, она не осмелилась спросить. Он начал переделывать их спальню для гостей - одному Богу известно почему, они не были наводнены ночными посетителями. У них почти не было посетителей. Она думала, что это был мирный шаг с его стороны, и по вечерам готовила ему еду и пыталась запомнить, что ему нравится, и гладила его рубашки, и скрывала свои чувства, сосредоточившись на одной телевизионной программе за другой.

Она знала, что есть цель, и он сказал ей, что цель не должна быть арестована. Больше она ничего не знала. И, прошу прощения, ни слова о Колумбии.

Он все еще был в постели.

У них был своего рода распорядок в постели. Она ложилась спать раньше него и притворялась, что спит, когда он приходил. И он притворился, что признает, что она спит. Притворство срабатывало, пока он не засыпал, и он никогда долго не собирался. Она подумала, что никогда не видела его таким измученным. Когда он спал, она полночи лежала на спине с открытыми глазами и могла бы закричать...

Он все еще был в постели, а она одевалась перед шкафом. Она еще не показала это ему. Платье стоило ей столько, сколько она заработала за неделю. Она была черной, с пышной юбкой, обнаженной спиной и бретелькой на шее. Платье было таким же смелым, как все, что она покупала с тех пор, как они поженились.

Это был импульс.

Она достала платье из шкафа. Она прижала его к своему телу. Она увидела, что он наблюдает за ней.

"За танец, Дэвид... Все в порядке? "

Он сказал: "Это супер".

"Ты это серьезно, действительно серьезно?"

Тихий голос, как будто у него отняли силы.

"Это потрясающее платье, я действительно это имею в виду".

"Я надеялся, что тебе понравится".

"Ты будешь выглядеть потрясающе".

"Мы идем, не так ли?"

"Конечно, мы идем".

"Ты хочешь пойти, не так ли?"

"Я хочу уйти, я вступил в их клуб".

"Дэвид, я пытаюсь, без загадок, в каком клубе?"

Он с трудом сел прямо на кровати. "Клуб, в котором состоят все остальные. Клуб, который беспокоится о пенсионной системе. Клуб, который раздражен из-за ежегодного отпуска и дней вместо государственных праздников. Клуб, который отбывает срок. Клуб, который сдался. Я вступил в их клуб, Энн. Вступление в клуб - это когда тебя нихуя не волнует, что торговец героином разгуливает по центру Лондона, как будто это гребаное заведение принадлежит ему... Да, мы уходим. Мы собираемся провести адский вечер... Энн, это платье, оно действительно великолепно ".

Она продолжила одеваться. "Все наладится. Ты увидишь". И она послала ему воздушный поцелуй, торопясь на работу.

Мэтти шел до тех пор, пока не перестал ставить одну ногу перед другой.

Он полз до тех пор, пока больше не перестал понимать, куда идет, где он находится. Солнце палило прямо на него. У него не было ни еды, ни воды. Трасса была из горячего, острого камня, и у него больше не было сил, и он не мог идти по камню, а кроссовки были сорваны с его ног. Он лежал на дорожке.

Без паники, майор, просто успокаиваю старую голову. Просто оставь меня в покое. Я буду лучше, когда станет прохладнее.

***

На мгновение Харриет забыла о своем муже. Она положила трубку. Он был милым человеком, который жил на Сайренсестер-роуд из Бибери, и одним из немногих ее знакомых, кто жил в общине семь дней в неделю, а не приезжал только на выходные. У него было некоторое влияние, и он мог добиться цели. Он позвонил, чтобы сказать, что фермер перегибает палку и собирается согласиться проложить полосу посередине вспаханного поля, чтобы сохранить право проезда. Это был маленький триумф для всех, кто боролся за то, чтобы вспахать трассу. На самом деле не было веских причин, по которым старую трассу не следовало бы провести заново по внешней стороне поля, но это нарушило бы принцип. Принцип гласил, что пешеходная дорожка проходит через середину поля, и она проходила там более ста лет, и принцип гласил, что если только один человек хочет проходить по этой дорожке в год, то маршрут должен оставаться непаханым. Она наслаждалась своим маленьким триумфом. Мэтти бы понравилось...

Если бы Мэтти была там, то он бы насладился ее моментом.

Так много раз их разлучали, и она никогда не чувствовала такого одиночества.

Казалось, она встряхнулась. Это был жест, который был полностью ее собственным, как будто она стряхивала пыль со своих плеч, как будто она укрепляла свою решимость.

Она даже не сказала девочкам.

Зазвонил телефон. Звонок находился в прихожей, утопленный в стропиле, и звон разнесся по всему коттеджу. Это был громкий звонок, чтобы его можно было услышать, если бы они с Мэтти были в саду.

Каждый раз, когда звонил телефон, она ожидала худшего.

В Бибери была пара, которая потеряла единственного сына, десантника, в Гуз-Грин пять лет назад и в последнем нападении на аргентинские пулеметные гнезда. Они послали офицера со склада, чтобы сообщить новости. Она не думала, что они немедленно отправят кого-нибудь из Сенчури, но она предполагала, что генеральный директор, по крайней мере, поговорит с ней по телефону.

Она встряхнулась. Она была подготовлена.

"Миссис Фернисс?"

Она узнала этот голос. "Это..."

"Флосси Дагган, миссис Фернисс, из офиса мистера Фернисса

... У меня есть только мгновение. Ты что-нибудь слышал?"

"У меня его нет".

"Ужасно, они... Миссис Фернисс, у нас замечательные новости. Что ж, это почти замечательно. Старина Картер, этот идиот, он сказал мне. Он сбежал. Я имею в виду мистера Фернисса. Он нес ночную вахту в комнате Комитета и был так взвинчен, что вошел в кабинет генерального директора без обуви.

Очевидно, он не надевает обувь ночью, когда он на дежурстве "

"Как необычно".

"Действительно, в наши дни здесь так принято.

О боже... прости, прости... что ты будешь думать обо мне.

Я хотел сказать, да, что он сбежал, миссис Фернисс.

Он в бегах, вот что Картер пошел сказать генеральному директору. Это было замечено людьми, осуществляющими мониторинг за рубежом, они слушают все, они слышали сообщения по радио внутри Ирана. Мистер Фернисс сбежал. Они все, конечно, ищут его, но главное, что он на свободе ".

"Но он все еще внутри?"

"Но он не в своей тюрьме, миссис Фернисс. Это замечательная новость, не так ли?"

"Мисс Дагган, вы очень любезны, что позвонили. Я так благодарен.

Что бы мы делали без тебя?"

Харриет положила трубку.

Она закрыла за собой входную дверь. Она не забыла ни запереть входную дверь, ни взять с собой плащ.

Она спустилась к церкви, старому камню, покрытому лишайником.

***

Он вышел из ступора, потому что ботинок попал ему в грудную клетку и перевернул его с живота на спину. Ботинок врезался ему в ребра, как будто он был собакой, мертвой на дороге.

Мэтти увидел галерею лиц над собой. Все они были молодыми лицами, за исключением одного. Единственное лицо было холодным, без сочувствия. Лицо соплеменника, густо заросшее бородой, и мужчина был одет в свободную рубашку, универсальный кожаный жилет и мешковатые брюки курдского горного народа. На его плече был древний Ли Энфилд. Выражение его лица, казалось, говорило, что если бы тело не было на тропинке, на пути, его бы проигнорировали. Восемь молодых лиц.

Все они были парнями, чуть за двадцать, поздними подростками. Они смотрели на него сверху вниз. Они несли рюкзаки за спиной или в руках у них были спортивные сумки. Он лег на спину, затем попытался выпрямиться. Он понял. Мэтти знал, кто его нашел. Молодая гладкая рука наклонилась и вытащила пистолет у него из-за пояса. Он не пытался остановить это.

Поскольку он знал, кто его нашел, он не боялся их, даже соплеменника, который был бы их проводником на последнем этапе к границе.

Мэтти говорила на фарси.

Хватит ли у них доброты, во имя человечности, взять его с собой?

Помогут ли они ему, потому что у него не было обуви?

Поделятся ли они с ним едой, потому что прошло более двух дней с тех пор, как он ел в последний раз?

Они были достаточно милыми, мальчики, они были напряжены, как будто это было приключение, но они приветствовали Мэтти среди них, а гид просто сплюнул и проворчал на курдском диалекте, которым Мэтти никогда не владел. Теперь у проводника был пистолет.

Мэтти дали хлеба и сладкого сыра, и ему разрешили сделать глоток воды из бутылки, прежде чем нетерпение гида пересилило заботу о мальчиках. Двое из них помогли ему подняться на ноги и поддерживали его, положив его руку себе на плечи. Чертовски хорошие ребята. И тяжелая гонка для детей, с Мэтти в качестве их бремени, и трасса была дикой, трудной, чертовски ужасной. Он увидел бабочек, красивых и ярких, рядом с дорожкой, на цветах, которых он не знал из Англии. Он увидел высоко над собой зимний снег, который все еще не растаял. Они миновали густой лес, пустивший корни там, где, казалось, были только камни и никакой почвы. Они спускались в овраги и переходили вброд ледяные потоки, и они выбирались из оврагов по острым камням.

Мэтти не был скелетом. Они боролись, все они, и особенно те двое, которые поддерживали Мэтти. Гид им не помог. Гид всегда был впереди, изучал маршрут, иногда свистел, чтобы они продвигались быстрее.

Без них ему был бы конец. Вероятно, замерз бы до смерти, став падалью для горных зверей.

Они, конечно, хотели знать, кто он такой, и сначала он обратил это в шутку и сказал им, что он был в Иране, чтобы продавать билеты на финал чемпионата мира, а затем он тихо сказал между приступами боли, когда его ноги ударились о камни на трассе, что он такой же, как они, что он беженец от режима. Некоторые из них говорили по-английски, некоторые происходили из тех семей в Тегеране, где английский можно было преподавать с осторожностью. Они уклонялись от драфта.

Он знал это задолго до того, как они сказали ему. Это были дети из богатых семей, которые не могли вынести того, что отдали своих отпрысков на бойню в окопах под Басрой. Они бы с лихвой заплатили за гида, а у некоторых было бы больше денег в поясах на талии после того, как они получили бы въездную визу в Калифорнию или Париж из Турции. Они научатся, подумала Мэтти. Они присоединятся к жалким отбросам в лагерях беженцев и на горьком опыте узнают, что они не нужны Турции, что они не нужны Америке и Франции.

В одном Мэтти была чертовски уверена. Двое парней, которые тащили его вверх по скалистому склону, тащили его по трассе, переносили его через быстрые ручьи - он сделал бы все возможное, чтобы получить им визы в Соединенное Королевство.

Они сказали ему, те, кто нес его, что они собираются отправиться в Хаккари, что они слышали, что в Хаккари есть центр для беженцев, находящийся в ведении Организации Объединенных Наций. Они сказали, что, как только они доберутся до лагеря, они смогут отправить телеграммы родственникам, которые уже живут в Соединенных Штатах. Они думали, что их родственники смогут исправить визы. Был ли их друг когда-нибудь в Америке?

Они добрались до гребня. Покрытая снегом вершина Мер-Дага была далеко справа от них. Проводник остановился, присел на корточки. Они с трудом преодолевали последние шаги, чтобы добраться до него, и Мэтти сбросил его руки с плеч двух мальчиков.

В лазурном небе над ними ярко светило солнце.

Грязно-коричневые бинты свисали с ног Мэтти. Теперь у него не болят ноги.

Руководство указывало ниже.

С хребта спускалась тропинка, а вдалеке виднелись очертания небольшого городка, а еще дальше от города уходила извилистая дорога. Это была Турция.

И проводник исчез. Он не попрощался с ними. Не было ни объятий, ни хлопков в ладоши по спине гида. Он просто исчез, скача прочь по тропинке, по которой они только что поднялись. Мэтти почувствовал влагу в его глазах. Ему улыбнулась удача, и он был в пределах видимости дома. Навернулись слезы, покатились по его заросшим щекам. И вокруг него бурлил восторг.

"Подожди, подожди... подожди... " Его руки лежали на плечах двух парней, и они удерживали его вес между собой. Он говорил медленно, чтобы те, кто его понимал, могли перевести его. Слишком важный, он не доверял себе в фарси. "Как ты собираешься дальше?"

"Мы спускаемся с холма".

"Мы идем в центр для беженцев".

Мэтти сказала: "Ты должен, ты абсолютно обязан спуститься с холма ночью".

"Нам не о чем беспокоиться, мистер".

Мэтти сказала: "Ты должен дождаться наступления ночи". Он попытался призвать на помощь свой авторитет.

"А ты?"

"По-другому, я справлюсь сам ... А теперь будьте хорошими парнями". - сказал Мэтти.

"Мистер, вы даже ходить не можете".

"Я скатаюсь вниз, если понадобится, но ты должен идти ночью. Позвольте мне идти вперед и подготовить людей на другой стороне к ожиданию вас - их армейские патрули ".

Они все хихикали над ним, и они больше не слушали его. Это были дети, которых он так хорошо знал по своему собственному дому и по домам всех своих сверстников, дети, которые считали своих родителей слабоумными. Его подняли.

"Я действительно призываю тебя... " Но у них не хватило терпения на него. Они были слишком счастливы. Они покатились вниз по склону. Ветер трепал их одежду, глушил слух. Боль пронзила его ноги, но он отмахнулся от рук, которые предложили ему помощь. Он начал сам и, черт возьми, сам же и финиширует. Вот и вы, майор, мы сделали это, и у нас будет долгая ночь, чтобы насладиться этим приключением, у вас и у меня. Они быстро спускались по склону. Дорогой, ему показалось, что он услышал крик Харриет. Дорогая. Они были вытянуты в линию.

"Dur... "

Крик в чистом воздухе.

Мэтти увидела их.

"Dur..."

Он думал, что они десантники. Закаленные, жесткие мужчины.

Оружие, которое было нацелено так, как будто его использование было второй натурой.

Сначала он увидел пятерых, загораживающих трассу вниз по склону. Он немного знал турецкий, и слово "остановиться" прозвучало бы достаточно ясно, даже если бы он ничего не знал. Ему не обязательно было быть лингвистом. Теперь на флангах было больше патрульных.

Пушки прикрывают их. Мэтти поднял руки. Его руки были высоко над головой. Его разум был ясен. В Хаккари могли быть официальные лица Организации Объединенных Наций, но на верхних склонах Мер-Дага не было бы официальных лиц Верховной комиссии Организации Объединенных Наций по делам беженцев. Он посмотрел на офицера.

Он протиснулся мимо ствола винтовки. Теперь у него были полномочия. Он был грязным и едва мог ковылять без поддержки, но его зачислили в гвардию Колдстрима, и в течение нескольких недель своей жизни он был младшим командиром гвардии государя в Букингемском дворце.

Он знал, как обращаться с солдатами.

Он увидел нашивки на плече офицера, планки в американском стиле. Он бы понял английский, если бы его произносили медленно и громко.

"Добрый день, лейтенант. Меня зовут Фернисс. Я являюсь должностным лицом правительства Великобритании. Я вылетаю из Ирана и прошу вашей помощи. Если вы хотите подтвердить мою личность, то вам следует связаться по рации с вашим штабом и сказать им, чтобы они связались с моим посольством в Анкаре, мистер Сноу ... "

Ему махнули рукой вперед. Он пытался ходить прямо, с достоинством. Он подумал, что у офицера хорошая выправка, возможно, он был на курсах НАТО по обмену. Он прошел мимо каждого из молодых людей, уклонистов от призыва, беженцев, отбросов общества.

"Теперь, самое главное, лейтенант, мое правительство будет благодарно за любую помощь, которую вы можете оказать этим мальчикам, мое правительство будет благодарно за это.

Без их помощи я бы не смог пересечь вашу границу. Я прошу вас относиться к ним с состраданием ".

Офицер смотрел сквозь него. Он отдавал приказы, резкие и ясные команды. Капрал держал Мэтти под руку и вел его дальше вниз по склону. Когда он оглянулся, то увидел, что мальчики были загнаны в угол стволами винтовок и сидели, сгорбившись, на дорожке. Мэтти повели вперед, хотел он того или нет. На краю дорожки Мэтти остановилась. Он сопротивлялся хватке капрала за рукав.

"Что ты собираешься с ними делать?"

Офицер раздраженно махнул своему капралу. Мэтти был вынужден съехать с трассы в колючий кустарник. Он пропал из виду. Он сидел на земле, и его голова была спрятана между коленями.

Он увидел, как офицер достал из-за пояса пистолет. Он увидел вспышку цвета высоко над собой. После этого он услышал, как офицер кричал по рации.

Возможно, прошло пятнадцать минут, возможно, полчаса, возможно, прошла вся его жизнь, и между листвой и веточками терновника Мэтти увидел патруль революционной гвардии, осторожно спускающийся по склону. Беженцы были пленниками, их передали под опеку их собственного народа. Они не боролись, никто не вырвался и не побежал. Они пошли покорно.

"Они подонки", - сказал лейтенант. "И они приносят в мою страну наркотики и преступность".

"Они спасли мне жизнь, черт возьми", - сказала Мэтти.

"Ты мог бы вернуться с ними".

Он не спорил. Он не ставил под угрозу свою собственную безопасность.

Он думал, что пройдет много времени, прежде чем он забудет смех мальчишек над предупреждениями старика, и он думал, что майору было бы интересно, из-за чего весь сыр-бор.

Час спустя радио, потрескивая, ожило. Приказ из штаба. Самый крупный мужчина в патруле, настоящий великан, поднял Мэтти к себе на плечи, обхватил руками бедра Мэтти и понес его, как ребенка, под заходящим солнцем, прочь вниз по склонам Мер-Дага.

16

Хоутон открыл счет, но не очень удачно, и первая пробка влетела в потолок кабинета генерального директора и отколола штукатурку.

Шампанское, причем хорошего марочного, было отправлено прокурору с пачкой банкнот из бумажника генерального директора. Должно быть, бежал с ним всю обратную дорогу.

Случай требовал лучшего.

"Я сказал, что он удивит всех нас ... Не совсем верно, я сказал, что он удивит многих людей. Я верил в него. Всегда так, да? Именно тогда, когда жизнь кажется самой мрачной, солнце благословляет нас. Вот что я вам скажу- Фернисс - настоящий герой. Ваши солдаты могут совершать безумные поступки и получать медали за то, чего они достигли в пылу сражения, в этом нет ничего плохого, но Фернисс сделал это сам. Ты можешь только представить, как парни будут чувствовать себя в Тегеране, все эти небритые баскетболисты? Они будут перерезать друг другу глотки... Тост за Мэтти Фернисс

... Держу пари, что прямо сейчас он чувствует себя на миллион долларов ".

Заместитель генерального директора пробормотал: "Он не участвовал в веселой пробежке, генеральный директор".

Бен Хоутон сказал: "Я не могу связаться с ним. Мы ожидаем, что турецкие военные доставят его в Юксекову, у них там база. Антикризисное управление пыталось уладить дело со штрафом, но у них ничего не вышло. Довольно скоро его доставят самолетом в Анкару".

Генеральный директор просиял: "Вот рука, которую я с нетерпением жду, чтобы пожать".

"Сначала подведение итогов", - сказал заместитель генерального директора. "Он будет подвергнут санитарной обработке, пока не завершится его допрос, именно так все и делается".

"Итак, когда я смогу поздравить его?"

"Когда его допросят, и после допроса будет дознание".

"Ты чертовски веселый человек, ты это знаешь. Ты настоящая мокрая тряпка ".

"Это не больше и не меньше, чем Мэтти могла ожидать. Мы расспрашиваем его о том, что произошло, кто его удерживал, а затем проводим расследование относительно того, как он оказался в положении, которое сделало его таким уязвимым. Мэтти будет знать форму. На мой взгляд, у него, вероятно, будут шрамы довольно долгое время, это просто мое личное мнение ".

"Он чертовски хорошо справился".

"Конечно, у него получилось".

"И я не допущу, чтобы к нему приставали".

"Не может быть и речи о том, что его преследовали, генеральный директор, просто допросили".

Заместитель генерального директора протянул свой бокал молодому Хоутону. Он снова наполнил свой бокал, а затем генеральный директор и DDG допили остатки из бутылки. Если бы генеральный директор когда-нибудь оступился под омнибусом номер девятнадцать, а заместитель генерального директора переехал в этот офис, этот молодой человек был бы у него на шее, чертовски быстро.

DDG знал ответ, но все равно задал вопрос.

"Мы говорили с миссис Фернисс?"

Бен Хоутон сказал: "Она отсутствовала с тех пор, как появились новости, ни один из ее телефонов не отвечал. О ней не забыли ".

"Отличная работа, Фернисс. Я думаю, Бен, это требует второй бутылки. Чертовски жаль, что мы прервали работу сети, но, по крайней мере, мы можем переместить Эшрак ".

Заместитель генерального директора нахмурился, затем на его лице появилась улыбка. "Простите меня, возможно, я прозвучал грубо

... Старый добрый Мэтти... он был великолепен. Я не думаю, что было бы неуместно, если бы ты встретила его вне самолета, если это то, чего ты бы хотела... Генеральный директор. Еще раз, простите меня, но я хочу, чтобы вы поняли, что навешивание ярлыка Фернисса героем вполне может быть, и почти наверняка будет, несколько неуместным. Он наверняка проговорился, и вся эта экспедиция стоила нам сети. Реально все это сводится к Дюнкерку, а не к высадке в Нормандии ".

"Держу пари, что он тебя удивил".

"Кроме того, мы, возможно, не вывели наших людей вовремя. Я могу показать вам фотографии из Керманшаха, когда армия ушла, а муллы вернулись, если вы хотите их увидеть. Повешение было сфотографировано. То, что Мэтти попал в плен, было всего в одном неизбежном шаге от смертного приговора для наших полевых агентов, даже, можете утешить себя, если бы сигналы о том, чтобы вывести их на чистую воду, были посланы без промедления ".

"Они вполне могут выйти, а Мэтти, вполне возможно, не договорила, и в этом случае, возможно, кто знает, они могут вернуться снова ".

"Мы говорим не о Бонде или больших шишках, генеральный директор, мы говорим об одном человеке против очень изощренной команды палачей. Мы говорим о режиме, который будет творить невыразимые вещи со своим собственным народом, и которого нисколько не волнует, что делается с иностранцем ".

Генеральный директор сказал: "Я затрудняюсь понять, чего вы хотите".

"Я хотел бы знать, скомпрометирован ли Эшрак, прежде чем мы позволим ему вернуться".

"Я ставлю на Мэтти, и я выпью за него".

И втроем они прикончили вторую бутылку.

Возможно, это было чувство вины, которое преследовало Полицейского участка с тех пор, как он оставил Мэтти Фернисс без защиты в Ване, но сейчас он, безусловно, заставил колеса вращаться.

С того момента, как военный атташе в посольстве передал новость о том, что беженец Фурнисс попал в руки патруля недалеко от границы в провинции Хаккари, Теренс Сноу выпрашивал средства у своих знакомых. Чиновник из Национального разведывательного управления заслужил красивый подарок.

Мэтти сидела у дороги.

На плечи у него была накинута форма десантника, медик промыл ему ноги, а затем перевязал их, и полковник одолжил ему палку, чтобы он мог передвигаться.

Дорога была взлетно-посадочной полосой. Он проходил по неглубокой долине между Юксековой и Семдинли. Дорога была расширена и укреплена и предоставила возможность для посадки самолета в любую погоду, днем и ночью, и была построена для дальнейших военных операций против боевиков Курдской рабочей партии.

Там были расставлены фонари, работавшие от переносных генераторов, а территория, где сидела Мэтти, освещалась фарами военных джипов и грузовиков. Он сел на старый ящик из-под боеприпасов. Он был источником интереса для солдат, они столпились за его спиной, молчаливые и настороженные. Они смотрели на него с восхищением, потому что знали, что он англичанин, и они знали, что он вышел из Ирана, и они знали от медика, что подошвы его ног были порезаны и ужасно распухли от побоев. Он потерял то чувство возбуждения, которое охватило его, когда он стоял на горном хребте, глядя вниз на Турцию. Он был вне себя от изнеможения. Конечно, он был. Он все еще мог видеть в своем воображении картину, безжалостно четкую: Революционная гвардия спускается по склону, а мальчиков под дулом пистолета ведут вверх по склону. И там был Чарли, и там были его агенты.

Он хотел только спать и отказался от еды. Последней едой, которую он ел перед перевалом, была еда мальчиков, которой они добровольно поделились с ним.

Hercules C-130 приземлился на дорогу с шумом и тряской, и с того момента, как колеса коснулись дороги, была включена обратная тяга. Самолет вырулил к группе солдат, и когда он разворачивался, Мэтти пришлось прикрыть лицо от летящего песка, выброшенного с твердой обочины четырьмя парами пропеллеров. Пилот держал двигатели на холостом ходу, пока Мэтти помогали подняться по задней погрузочной рампе. Только когда летный экипаж пристегнул за него ремень безопасности, он понял, что забыл поблагодарить офицеров-десантников за их гостеприимство. Он помахал рукой, когда погрузочная рампа была поднята, но он не мог сказать, увидели бы они или нет. На полной мощности "Геркулес" оторвался, затем сильно накренился, чтобы избежать столкновения с плечом Самди Дага, затем набрал крейсерскую высоту. Они были в воздухе три часа. Ему предложили апельсиновый сок из бумажной упаковки и вареные сладости, чтобы успокоить слух во время снижения в Анкару, в противном случае экипаж самолета проигнорировал его. Они возвращали его из кошмара, возвращали его в мир, который он знал.

Они были на военном аэродроме. Они были припаркованы рядом с восьмиместным самолетом представительского класса. На самолете были красные, белые и синие круги.

Участковый не скрывал своих эмоций. Он обнял Мэтти.

"Боже, мистер Фернисс, вы великолепно справились... и генеральный директор просил меня передать вам... " - процитировал он,

"Самые теплые личные поздравления с твоим эпическим триумфом".

"Очень достойно с его стороны".

"Вы справились, мистер Фернисс, я не могу выразить вам, как я рад, как горжусь знакомством с вами".

"Спокойно, Теренс".

"Вы герой, мистер Фернисс".

"Это то, что они думают?"

"Конечно. Они выслали целую армию, пытаясь поймать тебя, и ты прошел через них незамеченным. Ты победил ублюдков ".

"Да... Что насчет моих агентов?"

"Все, что я знаю, это то, что были отправлены сигналы отмены".

"Но они выбыли?"

"Этого я не знаю. Я очень сожалею, мистер Фернисс, но мне было приказано не пытаться каким-либо образом допрашивать вас. Полагаю, это обычная форма ".

Сноу взял Мэтти за руку и повел его к трапу представительского самолета, по нему спустилась медсестра, взяла его на себя, крепко схватила за руку и подняла на борт, а когда он нырнул внутрь, там был капрал из R A F, который отдавал ему честь, и через открытую дверь кабины он увидел, как пилот наклонился вбок, чтобы подмигнуть Мэтти и показать ему поднятый большой палец. Он был пристегнут к сиденью, спиной к водителю, как всегда на рейсах Ra F, а Сноу сидела напротив него, и медсестра снимала бинты с его ног, еще до того, как их сняли, и на ее лице было выражение, которое говорило о том, что никому нельзя доверять медицинскую гигиену, кроме нее самой. Самолет прилетел с Кипра, с государственной базы в Акротири. Они с ревом унеслись в ночь, резко набрав высоту, как будто пилот предпочел бы быть за штурвалом самолета, поражающего Торнадо.

Теренс Сноу хранил молчание. Таков был порядок вещей, когда Военнослужащий возвращался из плена. Ничто не должно мешать подведению итогов, стандартной операционной процедуре.

Когда медсестра размотала бинты турецкого армейского медика, когда она осмотрела опухшие, покрытые рубцами подошвы ног Мэтти, он увидел, как нахмурился ее и без того суровый лоб, и он увидел, как поморщился участковый. Медсестра сняла с него рубашку, стянула ее с него, и ее губы поджались, когда она увидела синяки у основания его плеч. Распухшие ступни и ушибленные плечи придали нежности пальцам медсестры, а взгляду юношеского поклонения мальчика. Он мог бы стереть нежность с ее пальцев и восхищение из своих глаз. Он мог бы сказать им, что он мошенник. Он мог бы крикнуть в кабине этого маленького самолета, летящего домой со скоростью 550 наземных миль в час, что герой Службы раскололся и заговорил.

Они приземлились на базе королевских ВВС в Брайз-Нортоне ранним утром.

Ему помогли спуститься с самолета в ожидавшую машину скорой помощи, одинокую машину на огромном летном поле. Его отвезли в больницу базы.

Генеральный директор ждал его, и ему пожали руку.

"Чертовски хорошее шоу, Фернисс. Добро пожаловать домой. Это знаменательный день для всех нас ".

Они провели тест на электрокардиограмму. Они попросили у него образец мочи, а затем отвели его в туалет, где под сиденьем был пакет, потому что им требовался его стул для проверки на брюшной тиф или дизентерию. Они сделали рентген его ног, груди и плеч. Они сделали у него анализы крови на признаки дефицита витаминов. Они были энергичны, методичны и быстры, и Мэтти увидела, что форма, которую они заполнили с результатами обследования и анализов, была пустой вверху, в месте, отведенном для имени пациента. Поверх новых бинтов на его ногах они аккуратно надели пластиковые тапочки и сказали ему, что он должен посетить своего дантиста в течение следующей недели.

Генеральный директор ждал его в приемной. Он лучезарно улыбнулся ему. Мэтти печально улыбнулся в ответ, как человек, смущенный всеобщим вниманием.

"Ну, Фернисс, я не знаю, какого черта ты вытворял с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я ожидаю, что из этого получится превосходная история, которую премьер-министр не захочет видеть опубликованной, боже мой, нет, но вы пообедаете с нами, когда будете в форме, я действительно с нетерпением жду этого. Сообщения с глубоким уважением с Даунинг-стрит. Надо было сразу так и сказать. И миссис Фернисс. Я полагаю, вы хотели бы позвонить, прежде чем уйдете отсюда. Сноу, организуй это, ладно? Затем ты отправишься в Олбери на день или около того, Фернисс, просто чтобы снять груз с души, но ты все об этом знаешь ".

"Мои полевые агенты...?"

"Успокойся, старина. Ты беспокоишься о себе, предоставь остальных нам. Картер спускается, он расскажет тебе все, что тебе нужно знать о своих агентах. Это было замечательное шоу, Фернисс. Я сказал, что ты удивишь нас всех. Но я не должен отрывать тебя от телефона ... . Отличная работа, Фернисс, первоклассный. Служба очень гордится нами ".

С дороги снаружи они могли слышать, как звонит телефон.

Телефон зазвонил три раза, пока Пэрриш и Парк сидели в машине.

Телефон зазвонил снова, когда женщина проехала мимо них, а затем резко повернула, чтобы заехать на подъездную дорожку сбоку от коттеджа.

И как только она открыла свою дверь, она услышала телефонный звонок, потому что она выскочила из машины, как кролик, и она не потрудилась закрыть дверцу машины, и она оставила свои ключи у входной двери.

Парк начал двигаться, но рука Пэрриша легонько легла на его руку.

"Дай ей минутку".

Поездка в Бибери была инициативой Пэрриша. Без предупреждения, просто подаю по адресу Парка, жду, когда Энн уйдет, затем подхожу к двери. Парк уже начал рисовать потолок в спальне для гостей, и у него не было времени оттереть краску с пальцев.

"Мы просто дадим ей время ответить. Я перешел все границы, но, возможно, мне просто уже все равно. Все это слишком двусмысленно для такой простой души, как я. У меня есть прямой приказ, что Tango One не должен быть снят, и все же мне приказано вести за ним наблюдение на низком уровне - я не знаю, что это добавляет к... Мне сказали, что мы не получим никакой помощи в поиске мистера Мэтью Фернисса, но ACIO не говорит мне, что я не могу обратиться к Ферниссу. Если это к чему-то и приводит, так это к тому, что на верхнем этаже Переулка они понятия не имеют, что мы должны делать. Я испытываю свою удачу, Дэвид, потому что мне не нравится, когда на меня злятся. Итак, если я получу пощечину по запястью, а ты получишь пинка под зад, то все это ради благого дела... Давай."

Они вышли из машины.

"Говорить буду я", - сказал Пэрриш. "Ты можешь отдать ей ключи".

Он улыбнулся, настоящей улыбкой палача. Он потянулся за бумажником во внутреннем кармане. Когда он постучал в дверь, у него был открыт бумажник, так что была видна его идентификационная карточка.

Она подошла к двери.

Она была сияющей.

Парк протянул ей ключи, и Пэрриш показала удостоверение личности, и она улыбнулась ключам, как маленькая девочка.

"Миссис Фернисс?"

"Захватывающе, не так ли? Действительно заходите. Это просто замечательно. Я полагаю, они послали тебя вниз, когда я не отвечал на телефонные звонки.

Я был у своей старшей дочери... Ты проделал весь путь от Сенчури, потраченное впустую путешествие? Ты выпьешь чашечку кофе перед уходом, конечно, выпьешь. Полагаю, на самом деле мне следует открывать шампанское, генеральный директор сказал, что он открывал шампанское прошлой ночью. Он сказал, что вся Служба гордится Мэтти, это великолепно, что он сказал о вашем муже ... "

"Когда мистер Фернисс будет дома?"

"Ты будешь пить кофе, я так взволнован, заходи внутрь ..."

Она отступила в сторону, затем остановилась, развернулась. "Ты должен знать, когда он вернется домой".

Пэрриш спокойно спросил: "Вы смотрели на мое удостоверение личности?"

"Ты из Сенчури, да?"

"Таможня и акцизы, мэм, Следственный отдел".

Ее голос прошептал: "Не Сенчури?"

"Меня зовут Уильям Пэрриш, и я расследую незаконный оборот героина из Ирана. Мой коллега здесь - мистер Пак ".

Она зажала рот рукой. "Я думала, вы из офиса моего мужа". Она напряглась. "Чего, ты сказал, ты хочешь?"

"Я хотел бы знать, когда я смогу взять интервью у вашего мужа".

"Насчет чего?"

"В связи с поручительством, данным вашим мужем мужчине, который сейчас находится под следствием".

Она преградила им путь. "Мы не знаем никого подобного".

"Ваш муж знаком с Чарльзом Эшраком, миссис Фернисс. Речь идет об Эшраке, и ваш муж гарантирует ему, что мы позвонили ".

Она подняла взгляд от линии своих глаз, которая была на одном уровне с узлом галстука Пэрриша. "Ты прошел через Сенчури?"

"Мне не нужно ни через кого проходить, миссис Фернисс".

"Ты знаешь, кто мой муж?"

Парк мог бы улыбнуться. Пэрриш не улыбался. Он будет позже, прямо сейчас у него было спокойствие гробовщика.

"Ваш муж является поручителем торговца героином, миссис Фернисс".

"Мой муж - высокопоставленный государственный служащий".

"И я тоже служу своей стране, миссис Фернисс, борясь с импортерами героина. Я не знаю, от какой угрозы нас защищает ваш муж, но там, где я работаю, к угрозе ввоза героина в Великобританию относятся довольно серьезно ".

Она была пронзительной. "Вы приходите сюда, врываетесь в мой дом, выдвигаете абсурдные обвинения в адрес мальчика, который практически является нам сыном, в то утро, когда мой муж только что вернулся домой после побега из иранской пыточной тюрьмы".

"Значит, в настоящее время его здесь нет?"

"Нет, его здесь нет. Я должен думать, что он пробудет в больнице долгое время. Но если бы он был здесь, мистер Пэрриш, вы бы ужасно пожалели, что имели недостойные манеры вламываться в этот дом ... "

Пэрриш сказал: "Возможно, сейчас не лучшее время ..."

Она подошла к столику в холле. Она подняла телефонную трубку.

Она быстро набрала номер.

Ее голос был чистым, ломким. "Это Харриет Фернисс, жена Мэтью Фернисса. Я хочу поговорить с генеральным директором ... "

Парк сказал: "Давай, ты, позорный человек, пора нам уходить".

Они бросили ее. Когда они были у ворот, они услышали, как ее голос повысился в мучительной жалобе. Они добрались до машины.

"Должен ли я служить своей стране и вести машину?"

"Вот что я тебе скажу, Вратарь, это была не самая счастливая моя инициатива, но мы встряхнули гнездо".

Он поговорил с премьер-министром, и премьер-министр спросил о Мэтти Ферниссе и сказал, что он, должно быть, совершенно замечательный человек, и генеральный директор купался в отражении славы. Он с нетерпением ждал первого отчета, который должен был появиться через пару дней, и он, несомненно, отправил бы дайджест на Даунинг-стрит. Теперь он совершал турне, его видели, как он выразился Хоутону.

Они находились в той части третьего этажа, которую занимал ассистент (на фото), когда Бен Хоутон передал ему телефон. На мгновение он был озадачен. Он разговаривал с женщиной во время завтрака.

Он прислушался.

"Нет, нет, миссис Фернисс, вы были совершенно правы, что обратились ко мне

... невыносимое поведение. Будьте уверены, миссис Фернисс, вас больше никто не побеспокоит ".

Четыре деревянных упаковочных ящика и две картонные коробки были первыми предметами, которые были загружены в контейнер. Грузовик въехал задним ходом на подъездную дорожку к дому Герберта Стоуна. Он дал водителю декларацию на упаковочные ящики, в которой были перечислены запчасти для сельскохозяйственного оборудования. Позже контейнер будет заполнен другими деталями для тракторов и холодильных установок.

Транспортная компания была регулярным перевозчиком деталей для машин в Турцию.

Когда грузовик уехал, он зашел в свой дом, в тишину своей рабочей комнаты. Он позвонил по номеру, который оставил ему Чарли Эшрак, и сказал ему, что мыло уже в пути, и он дал ему имя контактного лица, и куда ему следует обратиться и когда.

"Говорю тебе, Билл, это было неразумное поведение".

"Если вы хотите, чтобы Лондон стал похож на Амстердам, шеф, тогда разумное поведение было бы в порядке вещей".

"И мне не нужны подачки из пресс-службы".

"Мои ребята надрывались, нам просто не нравится видеть, как все летит в тартарары".

Пэрриш проработал в The Lane на полтора года дольше, чем главный следователь, и на два с половиной года дольше, чем ACIO. Он редко высказывал то, что думал. Когда он это делал, ему могло сойти с рук убийство.

Исполнительный директор сказал: "Если бы ты сначала пришел к нам, Билл, обсудил это с нами ..."

"Ты бы меня не отпустил".

ИТ-директор наклонился вперед в своем кресле, положив локти на стол. "Есть другой способ взглянуть на это, Билл. Мы растянуты настолько, что, по сути, являемся мошенниками. Мы перехватываем ничтожную долю того, что привозится. Я знаю это, ты знаешь это... Когда вы проигрываете битву, как мы, тогда нам нужны друзья там, где друзья имеют значение ... "

"Ты должен вцепиться в глотки ублюдкам и держаться".

"Ты живешь в замечательном мире, Билл, и это не тот мир, который я часто вижу через этот стол".

"Итак, кто такие друзья, которые нам нужны?"

"Они высокие и могущественные... и прямо сейчас они злы на тебя ".

"Я просто слегка встряхнул гнездо".

"Ты очень потакаешь своим желаниям, Билл, и не можешь мне помочь, потому что сегодня днем меня вызывают на встречу с безликими чудесами в Сенчури Хаус. Что мне им сказать, Билл?"

"Чтобы тебя трахнули".

"Но мой мир - это не твой мир, к сожалению, еще больше, и я ищу друзей... У меня есть один человек в Карачи, один DLO в одиночку, и когда он отправляется к северо-западной границе, кто его сопровождает? Ведьмак сопровождает его и водит "Лендровер". Почему мой приятель ездит в "Лендровере" ведьмака? Он ездит на нем, потому что у меня нет средств, чтобы предоставить нам собственный "лендровер". У меня есть один DLO на Кипре, и как одному человеку узнать, что выходит из Джунии, как он узнает, что отправляется из любого ливанского порта? Кипр наводнен призраками... Я пытаюсь завести друзей, Билл, а не трясти гнездо и посылать их к черту ".

"Я пообещал Паку, а он лучшее, что у меня есть, что я не позволю твоим друзьям безликим чудесам встать у нас на пути",

"Тогда ты слишком широко раскрыл свой большой рот. Расскажи нам о своем вратаре, Билл. Мы начинаем довольно много слышать о Мастер Парке. Готов ли он к движению вверх, как ты думаешь?"

"У нас на руках будет знаменитость", - задумчиво произнес генеральный директор.

"Как же так?"

"Я ожидаю отличного результата от Фернисса. Они захотят видеть его в Лэнгли. Немцы захотят заполучить его, и, смею сказать, даже французы признают, что они могли бы кое-чему научиться ".

Заместитель генерального директора холодно сказал: "Для начала я бы выбросил это из головы. Если бы я был в этом офисе, я бы вдвойне позаботился о том, чтобы никто за пределами этого здания не узнал, что мы позволили Начальнику отдела разгуливать по враждебной границе без подобия безопасности. Рано или поздно это всплывет, конечно. Как бы то ни было, Тегеран будет готовить пресс-релиз, пока мы сидим здесь: Почему мы позволили британскому шпиону уйти, и, между прочим, немало людей уже задаются этим вопросом ".

Генеральный директор нахмурился. "Я не против сказать вам, что я сказал Ферниссу, что вся Служба гордится им".

"Не умно... Я собираюсь хорошенько поколотить Теренса Сноу. Отчет о том, как Мэтти дошел до того, что его похитили, довольно убедителен. Действительно, я сомневаюсь, что у него есть какое-то будущее здесь. В ближайшее время ему придется вернуться в Анкару. Возможно, он просто сможет быть нам полезен в краткосрочной перспективе ".

"Ты жесткий человек".

"Я тот, кто требуется для работы".

Фырканье генерального директора: "А у Фернисса, у него есть будущее?"

"Боюсь, очень вероятно, что нет".

Заместитель генерального директора сообщил, что в Бибери был отправлен человек с инструкцией переломать кости любому сотруднику таможенной службы, который приблизится на сотню ярдов к коттеджу Фернисс, и он сказал, что будет рядом с Генеральным директором на встрече с таможенным руководством.

"Что это будут за люди?"

"Я ожидаю, что вы сможете очаровать их, генеральный директор.

Думайте о них как о прославленных дорожных надзирателях ".

Он не сомневался, что его жизнь зависела от успеха, с которым он выстоял против инквизиции клерикалов.

На дальней от него стороне стола находились четверо из них. Они были силой и славой сегодняшней революции, и когда-то он назвал бы их фанатиками и изуверами. Это были те, кто побывал в мактабе, где муллы обучали Корану мальчиков в возрасте четырех лет, а затем они стали талабех, которые были искателями истины, переданной из мудрости аятолл. Они взяли детей-невест, потому что в книге говорилось, что у девочки не должно быть первого кровотечения в доме ее родителей.

Они провели некоторое время в священном городе Кум. Неудача S A V A K заключалась в том, что эти существа все еще существовали. Они были его хозяевами. Он утверждал, что уже обескровил британского шпиона перед его побегом. Он рассказал им о молодом Эшраке, и они молчали, пока он объяснял миссию Эшрака, направляющегося обратно в Иран, и они услышали о мерах предосторожности, которые были приняты, чтобы предотвратить переход предателем границы с бронебойными ракетами. Он сказал, что первой целью Эшрака был мулла, который сидел непосредственно перед ним. Он увидел, как другие резко повернулись к тому среди них, кто был выбран для атаки, и он сказал им, что он сам был целью, которая последует.

Более полутора часов он защищался, а в конце рассказал им о своих мерах по предотвращению пересечения Эшраком границы.

В его аргументе подразумевалось, что если бы его удалили, если бы его отправили к Эвину, то щит перед его хозяевами был бы демонтирован.

Жизнь Чарли Эшрака защитила бы жизнь следователя. Ни больше, ни меньше.

В то утро он прилетел обратно в Тегеран из Персидского залива, чтобы возобновить работу на новой электростанции к западу от города.

Он заглянул на базар. Он был на базаре Аббас-Абад, среди магазинов ковров.

Он сделал паузу. Он не мог задерживаться больше, чем на несколько секунд.

Перед ним были тяжелые стальные ставни, а креплением их к бетонному покрытию служил мощный навесной замок. Его взгляд упал на мужчину, который стоял перед следующей открытой ковровой лавкой - и мужчина нырнул обратно в свой магазин.

Не было ни знака, ни объяснения, почему это единственное заведение должно быть закрыто. Если бы была болезнь, если бы была тяжелая утрата, тогда он ожидал бы объяснений от соседа торговца.

Он пошел дальше. Он вышел в тепло солнечного света за аллеями базара. Он взял такси обратно в отель и сжег в своем тазу послание, за доставку которого ему заплатили.

Генри опоздал на поездку в Олбери.

Все, кто знал Генри Картера, а таких было немного, говорили ему, что он должен сдать "Моррис-1000 Эстейт" по совету ближайшей корпорации, а в случае неудачи - на обочине любой дороги, и купить что-нибудь надежное. Снова проблема с карбюратором.

Он опоздал в Олбери, а Мэтти уже приехала, и люди, которые привезли его из Брайз Нортон, беспокоились о том, чтобы поскорее отправиться в путь. Он проигнорировал демонстрацию раздражения, когда протискивался через парадную дверь со своей сумкой, резиновыми ботинками и двумя непромокаемыми куртками, биноклем, камерой с длинным объективом и магнитофоном. Типично для того типа молодых людей, которых сейчас набирают на Службу, ни один из них не предложил помочь, и они едва потрудились сообщить, что Мэтти цел и невредим и сейчас крепко спит, прежде чем они ушли.

В эти дни в Century осталось не так уж много сотрудников, старой бригады, и было очевидно, что генеральный директор хотел бы, чтобы один из официантов long находился в Олбери, чтобы заслушать отчет Мэтти. Он бы не назвал себя другом Мэтти Фернисс, скорее коллегой.

Он оглянулся на входную дверь. Он услышал призыв. Он был увешан своим снаряжением. Он увидел птицу. Picus Viridis. Зеленый дятел был на полпути к сухому вязу через лужайку. В отчете у него были бы промежутки, чтобы установить камеру на штатив и установить микрофон. Он зашел внутрь. Для него это было бы чем-то вроде воссоединения, возвращение в загородный дом в лесистой местности на холмах Суррея. Миссис Фергюсон приветствовала его. Она была довольно милой женщиной, экономкой, и было время, когда он действительно подумывал о том, чтобы сделать ей предложение руки и сердца, но это было довольно давно, и он жил в доме неделями подряд. Все решила ее стряпня. Это было ужасно. Она чмокнула его в щеку. Он увидел Джорджа позади нее, маячащего у кухонной двери. Джордж прикоснулся к своей кепке.

Теперь он всегда носил кепку, с тех пор как начал лысеть, носил ее даже дома. Верный парень, Джордж, но ленивый, а почему бы и нет, когда так мало дел. Через кухню он мог видеть, что наружная дверь была закрыта, и дверь сотрясалась, и с дальней ее стороны раздавалось яростное царапанье.

"Разве меня не должен приветствовать старина "Роттен"?"

Джордж ухмыльнулся. "Ваш джентльмен не любит собак, и он, конечно, не любит ротвейлеров".

Не многие это сделали. Генри боялся некоторых мужчин и большинства женщин, но ни одного животного, даже животного, которое весило более ста фунтов и было известно своей непредсказуемостью.

"Тогда убедись, что скотина держится от него подальше".

Ему пришлось улыбнуться... Не годится, чтобы Мэтти Фернисс с боем выбрался из иранской тюрьмы только для того, чтобы оказаться растерзанным ротвейлером из конспиративной квартиры. Он огляделся вокруг. Он мог видеть блеск свежей краски на деревянной обшивке, а ковер в холле был вычищен. Дела шли на лад.

"Где он?"

"Он только что спустился. Спал с тех пор, как попал сюда.

Он в библиотеке."

Он оставил Джорджа нести сумку и его снаряжение наверх. Он надеялся, что у него будет его обычная комната, та, что выходила окнами на огород, где собирались певчие птицы, чтобы полакомиться земляным крахмалом и семенами одуванчика.

Он прошел в библиотеку. Его шаги отдавались эхом по голому дощатому полу. Это был голый дощатый пол с тех пор, как три зимы назад во время заморозков прорвало трубы, а ковры были испорчены и не заменены. Он открыл дверь. Он был почти подобострастен. Он на цыпочках вошел в комнату. Назвать комнату библиотекой было несколько преувеличением.

Конечно, на полках стояли книги, но их было немного, и лишь немногие из них вызвали бы чей-либо интерес. С книгами было много работы, когда местный дом был освобожден в связи со смертью незамужней леди, у которой не осталось родственников.

Мэтти сидела в кресле у пустого камина.

"Пожалуйста, не вставай, Мэтти".

"Должно быть, просто задремал".

"Ты заслуживаешь очень долгого отдыха... Я имею в виду, какая перемена ... где ты была, Мэтти, 24 часа назад?"

"Покидаю Иран, я полагаю. Это довольно странно ".

"Вы говорили с миссис Фернисс?"

"Перекинулся с ней парой слов, спасибо. Разбудил ее на рассвете, бедняжку, но она была в хорошей форме... Немного взмахивают крыльями, но не все ли они такие?"

"От медиков поступили потрясающие новости. Очень хорошее состояние здоровья, никаких ошибок ".

"Я просто чувствую себя немного потрясенным".

Генри посмотрел в лицо Мэтти. Мужчина был полностью разбит.

"Я скажу тебе кое-что просто так, Мэтти... Через двадцать лет, когда генеральный директор будет забыт, когда никто в Century не будет знать моего имени, они все еще будут говорить о "Беге дельфина". Бег Dolphin из Ирана войдет в историю Сервиса ".

"Это очень благородно с твоей стороны, Генри".

"Не благодари меня, ты сделал это. Факт в том, что Сервис переполнен коллективной гордостью. Ты всех нас, вплоть до чайных дам, здорово подбодрил ".

Он увидел, как Мэтти опустил глаза. Возможно, он перегнул палку, но он знал психологию допроса, а психология говорила о том, что агент, вернувшийся из-за границы, где ему пришлось нелегко, нуждается в похвале, подбадривании. Коллега Генри, у которого был выводок детей, однажды сравнил травму возвращения с послеродовой депрессией женщины. Генри не мог прокомментировать это, но ему показалось, что он понял, что имел в виду коллега. Он сказал заместителю генерального директора, когда ему отдавали приказы о походе, прежде чем обнаружил, что его карбюратор барахлит, что он отнесется к этому осторожно.

Было бы возмутительно поступить иначе, после того как человек был замучен и сломлен... о да, DDG были абсолютно уверены, что Мэтти был бы сломлен.

"Спасибо, Генри".

"Ну, ты знаешь форму. Мы разберемся с этим в течение следующих нескольких дней, а затем вернем тебя домой. То, через что вы прошли, несомненно, станет основой учебы и преподавания в Форте на следующее десятилетие... Может быть, мы как-нибудь вечером перейдем к делу? Мэтти, мы все очень, очень взволнованы тем, чего ты достигла ".

"Думаю, я хотел бы немного побыть на свежем воздухе. Ходить пока не очень удобно, возможно, я посижу в саду. Ты можешь держать эту ужасную собаку на расстоянии?"

"Во что бы то ни стало. Я попрошу Джорджа поместить его в питомник.

И я посмотрю, сможет ли миссис Фергюсон найти нам сегодня вечером что-нибудь особенное, чтобы выпить. Я не думаю, что мы можем возлагать большие надежды на само блюдо ".

17

Хороший ранний старт, потому что Генри Картер подумал, что Мэтти будет чувствовать себя сильнее в начале дня. Они позавтракали тепловатой яичницей-болтуньей и холодными тостами. Они обсудили возможный состав команды для первого теста.

Они посмеялись над новым изменением оборонной политики социалистов. Генри рассказал Мэтти о Стивене Дагдейле из библиотеки, который на прошлой неделе залег на дно из-за тромбоза. Это была хорошая комната, старая столовая, с прекрасными буфетами, шкафчиком для стаканов и разделочным столом, а за главным столом с комфортом могли бы разместиться двенадцать человек. По мнению Картера, худшим в еде в столовой и за большим столом было то, что миссис Фергюсон, натерев стол, настояла на том, чтобы его накрыли морем прозрачного полиэтилена.

"Может, тогда начнем, Мэтти?"

"Почему бы и нет?"

Он устроился в кресле у камина. Напротив него, на коврике у камина, Картер возился с кассетным проигрывателем. Это был кассетный проигрыватель такого типа, который Харриет покупала девочкам, когда они были подростками. Он увидел, как в кассетном проигрывателе начали двигаться катушки. Он мог видеть следователя, он мог видеть стены подвала, он мог видеть кровать и кожаные ремни, он мог видеть крюк на стене, он мог видеть длину гибкого электрического провода...

"Сколько времени это займет?"

"Трудно сказать, Мэтти. Зависит от того, что ты хочешь мне сказать. Моя ближайшая цель - попасть домой ".

"Само собой разумеется... С чего нам начать? Начнем в Ване?"

Мэтти рассказал на магнитофон все о том, как было совершено нападение на его машину. Ему было неудобно описывать свою беспечность. Генри выглядела скорее как школьная учительница, но не перебивала. Рассказ Мэтти был совершенно ясен.

Генри показалось, что он получает удовольствие от ясности повествования, от упорядоченного подбора деталей, которые однажды будут иметь ценность в Форте. В одиннадцать миссис Фергюсон постучала и вошла с кофе и пакетом шоколадных дижестивов.

Мэтти стояла у окна, пока Генри не сказал: "В этот дом они тебя отвезли?"

"У меня были завязаны глаза, когда мы добрались туда, я этого не видел. Когда я тогда вышел из него, было темно ".

"Расскажи мне, что ты можешь о доме".

"Они не брали меня в тур, они не пытались мне это продать".

Он увидел загадку на лбу Генри. Глупость, которую я сказал.

...

"Есть какие-то проблемы, Мэтти?"

"Мне жаль, конечно, есть проблема. Вы просите меня вспомнить дом, где меня пытали, где другие были преданы смерти ".

"Мы просто будем действовать медленно, так будет не так больно.

Тебе нечего стыдиться, Мэтти."

"Стыдно?" Он говорил мягким голосом Генри. Он выкинул слово. "Стыдно?" Мэтти выплюнула это слово в ответ.

Примиряющее поднятие рук. "Не пойми меня неправильно, Мэтти".

"Почему я должен стыдиться?"

"Ну, мы работали над предположением ..."

"Какое предположение?"

"Мы должны были предположить, что вы были захвачены агентами иранского режима, и что, конечно, вас будут допрашивать, и в должное время вы будете, ну, сломлены или убиты...

Это было разумное предположение, Мэтти."

"Разумно?"

"Ты бы сделала такое же предположение, Мэтти, конечно, сделала бы".

"И на каком этапе вы решили, что Мэтти Фернисс был бы сломлен?"

Генри поежился. "Я ничего не знаю о боли".

"Как ты мог?"

"Лично я не продержался бы и дня, возможно, даже утра. Я думаю, одного знания о том, что со мной собирались сделать, было бы достаточно, чтобы подтолкнуть меня к исповеди. Ты не должна расстраиваться из-за этого, Мэтти."

"Значит, меня списали со счетов?"

"Не генеральным директором. Боюсь, что почти все остальные так и сделали ".

"Самая трогательная вера, которую ты имел в меня. И ты стряхнул пыль с моего некролога? Вы забронировали Сент-Мартин на Мемориал? Скажи мне, Генри, кто собирался сообщить Адрес?"

"Да ладно, Мэтти, это на тебя не похоже. Ты был по эту сторону баррикад. Ты знаешь, что это за форма".

"Это просто отвратительно, Генри, осознавать, что Сенчури верит, что старший офицер Службы сдастся в конце первого дня, как какая-то чертова девушка-гид - я польщен ..."

"Мы сделали наше предположение, мы прервали работу полевых агентов".

Резкость в голосе Мэтти: "Они выбыли?"

"Мы прервали их, они еще не вышли".

Мэтти выпрямился в своем кресле, его грудь вздымалась. Глубоко в его груди все еще чувствовались приступы боли. "Вы предполагали, что я буду сломлен в течение 24 часов, могу ли я предположить, что вы прервали работу, как только я пропал? Как это может быть, что спустя две недели агенты не вышли на свободу?"

"Я полагаю, было высказано мнение, что прекращение работы очень ценной сети было большим шагом, на восстановление которого ушли годы. Им потребовалось немного времени, чтобы добраться до критической точки. Отчасти это было из-за того, что генеральный директор убедил себя, что ты никогда не заговоришь. Всевозможные сплетни о Фурниссе старой школы. Честно говоря, я не думаю, что он вообще что-то знает о допросе. В любом случае, как говорится, возобладали более мудрые головы, и сообщения были отправлены, но агенты еще не вышли. .. "

"Господи..."

Мэтти встала. Ужасная боль на его лице. Боль в ногах, которые были забинтованы, и в домашних тапочках, которые в противном случае были бы на три размера больше, чем нужно.

"Это было нелегко - ничего не знать, ничего не слышать".

Холодный удар в голосе Мэтти. "Я цеплялся, я прошел через ад - да, ад, Генри, и в "Сенчури" ты, блядь, не смог взять себя в руки... меня тошнит от одной мысли об этом".

"У меня сложилось впечатление, что был больший интерес, даже больше, чем к безопасности полевых агентов, к тому, был ли Эшрак скомпрометирован ... "

Мэтти пожал плечами. Его глаза остановились на Генри.

"Что ты знаешь об Эшраке?"

"Что он имеет очень большое значение".

"Пока меня не было, мой сейф был взломан, да?"

"Нарезной? Нет, Мэтти, это неразумно. Конечно, мы рылись в твоем сейфе. Мы должны были знать об Эшраке ... "

Генри сделал паузу. Тишина давила. Он посмотрел на Мэтти.

Это была попытка проявить доброту, понимание и дружбу. "Я понимаю, что Чарли Эшрак важен не только из-за его потенциала в этой области, но и из-за того, что он очень близок к вашей семье".

"Итак, мой сейф был выпотрошен".

"Мэтти, пожалуйста... мы должны были знать все об этом мальчике, и теперь мы должны знать, скомпрометирован ли он ".

"Итак, вы копаетесь в моих личных файлах и обнаруживаете, что он близок к моей семье, не так ли?"

"Это верно".

"Здесь вы предположили, что я буду говорить со своими мучителями о молодом человеке, который мне как сын?"

"Прости, Мэтти, это было наше предположение".

"Ваше предположение, но не генерального директора?"

"Правильно".

"Но все остальные из вас?"

"Генеральный директор сказал, что он думал, что вы сойдете в могилу, прежде чем назовете имена".

"Ты, Генри, что думаешь?"

"Я видел медицинские отчеты. Я знаю степень твоих травм. У меня есть представление о том, что с тобой сделали. Сбежать после всего, что доказывает феноменальное телосложение, феноменальную смелость ".

"Я убил троих мужчин, убегая. Я сломал шею одному, я задушил одного, я сбил одного с ног ".

"Если и были сомневающиеся, Мэтти, они, очевидно, оставят свои сомнения при себе. Я, конечно, этого не знал, и я в ужасе это слышать. Никто понятия не имеет, на что он может быть способен в экстремальных ситуациях ".

"Способен ли я предать Чарли, вот о чем ты спрашиваешь себя".

"Для меня, Мэтти, Божья правда, ты один из лучших людей, которых я знал за свою жизнь на Службе, но никто, ни один человек в мире не способен бесконечно выдерживать пытки. Вы знаете это, и никто на Службе не держит на вас зла. Все думают, что было неправильно посылать тебя - Боже мой, я надеюсь, генеральный директор не прослушает эту запись - и, ну, сказать по правде, довольно много людей думают, что ты был порядочным старым болваном, раз разгуливал в одиночку возле границы. Я полагаю, это то, что приходит к тому, чтобы быть археологом ".

Мэтти улыбнулась иронии. Он подошел к окну. Ему не нужно было держаться за спинки стульев. Он шел так, как будто у него не болели ноги, как будто он мог выпрямить спину и не было боли в груди. Он уставился в окно. Лужайку освещал яркий солнечный свет.

"Возможно, я назвал полевых агентов, я не могу быть уверен.

Были моменты, когда я был без сознания, возможно, я бредил. Были времена, когда я думал, что я мертв, и, конечно, молился, чтобы это было так. Но это было, о Боже, после нескольких дней агонии. Если агенты не были немедленно прерваны, я не приму на себя вину за это ... "

"А Эшрак, ты назвал Эшрака?"

Собака лаяла на кухне, расстроенная тем, что ей отказали в управлении домом. Мэтти повернулась и спокойно посмотрела через коврик у камина на Генри.

"Нет, Генри, я не смог бы этого сделать. Я бы гораздо скорее умер, чем сделал это ".

"Мэтти, на самом деле, я снимаю шляпу перед тобой".

Грузовик начал путешествие с севера Англии в порт Дувр. Полдень субботы, и грузовик строго соблюдал установленные для него ограничения скорости. Водитель не подходил к таможенному досмотру в Дувре до вечера следующего дня. Движение грузовиков через порт Дувр всегда было наиболее интенсивным в ночь на воскресенье, когда водители боролись за то, чтобы утром в понедельник хорошо стартовать на сквозных маршрутах по всей Европе. Объем перевозок в воскресенье вечером обусловил, что таможенные проверки исходящих грузов были самыми легкими. И начало лета также было хорошим временем для продажи деталей машин. Транспортные палубы паромов будут забиты как коммерческим, так и праздничным трафиком. Шансы на то, что груз грузовика подвергнется досмотру, что контейнеры будут разобраны вплоть до четырех деревянных упаковочных ящиков, были очень малы. Транспортная компания также позаботилась о том, чтобы проверить, не было ли каких-либо следов на грузе. За грузовиком от склада на погрузочной станции следовала машина, которая проверяла, был ли он под наблюдением. Машина меняла расстояние между собой и грузовиком; иногда она отставала на милю, а затем набирала скорость и догоняла грузовик. Целью этого было обогнать машины, движущиеся в кильватере грузовика, и поискать явные свидетельства того, что люди использовали радиоприемники в машинах или что транспортные средства слишком долго находились на медленных полосах.

Это было бесполезное упражнение.

У следственного отдела не было хвоста за грузовиком.

Еще не было шести часов, а она уже приняла ванну. Она была за своим туалетным столиком. Она могла слышать, как он в соседней комнате работает над последними штрихами. Это была поездка с Биллом Пэрришем, которая оставила его позади. Он не сказал ей, куда они поехали, а она не спрашивала. Возможно, он и не сказал ей, где был, что делал с Биллом Пэрришем, но, по крайней мере, когда он вернулся, он снял свою рабочую одежду, надел старые джинсы и толстовку и направился обратно к своему отделочному. Он был довольно тихим, с тех пор, как вернулся с севера Англии, и ей было почти жаль его. Более уязвимый, чем она когда-либо знала его. Она подумала, что он, должно быть, хотел доставить ей удовольствие, потому что решил украсить спальню для гостей. Не то чтобы Дэвид когда-либо признался бы хоть одной живой душе, не говоря уже о своей жене, что его дело было в верховьях реки, а не в плоскодонке. Ей было все равно, что он сказал. Ей нравилось приходить домой с работы и находить квартиру пропахшей краской и обойным клеем. Это было большим изменением в ее опыте, что ее муж пошел на САМОДЕЛКУ и провел большую часть недели, не упоминая Боготу или медельинский картель.

"С кем я собираюсь там встретиться?" она позвала.

"Банда полных идиотов".

Она кричала и смеялась: "Это все будут разговоры о работе?"

"Абсолютно. Все парни в баре, жены сидят рядом с группой ".

"Ты потанцуешь со мной?"

"Тогда тебе лучше надеть ботинки".

Он вошел в спальню. Она чувствовала запах краски на его руках, которые были на ее плечах. Господи, и она хотела, чтобы они были счастливы. Почему они не могли быть счастливы? В зеркале его лицо выглядело так, как будто свет покинул его. Ее Дэвид, вратарь Лейн, такой раздавленный. Это была быстрая мысль, она задалась вопросом, не предпочитала ли она его, когда он был чертовски целеустремленным и уверенным в себе и наводил в мире надлежащий порядок.

Он наклонился и поцеловал ее в шею, и он колебался. Она убрала его руки со своих плеч, спрятала их под свой халат и крепко прижала к себе.

"Я люблю тебя, и я просто собираюсь потанцевать с тобой".

Она почувствовала, как его тело сотрясается у нее за спиной, и дрожь его рук.

Перевалило за шесть часов, был субботний вечер, и судья сидел на своем месте в желтом пуловере, а его клетчатые брюки были спрятаны под столешницей.

Созыв суда в этот день недели и в это время суток гарантировал, что публичная галерея и места для прессы будут пусты.

Пэрриш, в своем рабочем костюме, стоял на свидетельской трибуне.

"Я правильно вас понял, мистер Пэрриш? Вы не возражаете против освобождения под залог?"

С лицом сапога, с голосом сапога. "Нет возражений, сэр".

"Несмотря на характер обвинений?"

"Я не возражаю против освобождения под залог, сэр".

"А заявление о возврате паспорта?"

"Я не возражаю против того, чтобы паспорт был возвращен, сэр".

"Вы не боитесь, что обвиняемый уедет за границу и не внесет залог?"

"Не бойтесь, сэр".

"Какую сумму залога вы предлагаете, мистер Пэрриш?"

"Две гарантии, сэр. Я бы предложил по две тысячи фунтов каждому, сэр."

Судья покачал головой. Казалось, что теперь он все видел, все слышал. Изо дня в день полиция нападала на магистратов за их готовность внести залог. Причин могло быть много, и он не собирался тратить время на размышления о них. Если это то, чего хотел Следственный отдел, то это то, чего они хотели. Чего он хотел, так это вернуться в гольф-клуб. Он внес залог под два поручительства?2000.

Рейс был отложен из-за технических проблем. Проблемы были решены через несколько минут после того, как Лерой Уинстон Мэнверс и его гражданская жена и дети сели на самолет 747 авиакомпании British Airways, направлявшийся на Ямайку.

Когда он увидел, как взлетает птица, Билл Пэрриш поехал домой, чтобы переодеться для танцев.

Детектив подумал, что Даррен Коул был очень бледен, а его пальцы были в пятнах от никотина, потому что это была единственная мера пресечения, которую он получал во время предварительного заключения.

Он был возмущен тем, что его вытащили из дома субботним вечером и велели проехать половину округа. Он был не в настроении слоняться без дела.

"Ты выходишь, Даррен. Завтра утром, в восемь часов, ты уходишь. Обвинения против вас выдвигаться не будут, но они будут отложены. Заряды могут быть активированы повторно, если вы будете настолько глупы, что откроете свой глупый маленький ротик перед любым писакой, кем угодно еще, если уж на то пошло. На твоем месте я бы не возвращался домой. Тебе следует держаться подальше от моего участка.

Есть люди, которые знают, что ты травился, и если они знают, где тебя найти, то они наверняка придут искать.

Бери жену и детей и отправляйся в очень долгую поездку на автобусе, Даррен, и будь в безопасности. Ты меня понял, юноша?"

Детектив оставил необходимые документы у помощника губернатора. Он мог быть флегматичным. Он рассчитывал, что освобождение молодого Даррена Коула сэкономит три-четыре дня судебного времени. Его не волновала мораль освобождения проверенного наркоторговца. Если его главный констебль мог справиться с моралью, то детектив ни за что не собирался выплескивать наружу свои тревожные бусинки.

Он хотел бы знать, почему Коула подбросили, но сомневался, что когда-нибудь узнает.

***

"Кто это был, Джордж?"

Либби Барнс позвонила из своей раздевалки. Она сидела перед зеркалом в нижнем белье и домашнем халате и работала кисточкой, нанося тени для век.

"Это была мать Пайпер".

"В субботу вечером? Это что-то серьезное?"

"Звонил по поводу Люси... Я не должен был тебе этого говорить, но ты имеешь право знать. Я проиграл, дорогая. Я бы не хотел, чтобы вы думали, что я проиграл без борьбы, но я проиграл, и в этом все дело ".

Фотография была перед его женой, справа от зеркала на туалетном столике. Фотография того времени, когда Люси было шестнадцать, и милая. Счастливый подросток в кафе на Корфу.

Фотография была сделана в последний раз, когда они были вместе всей семьей, до того, как у Люси начались проблемы.

"Что значит, ты проиграл?"

"Мальчик, который толкнул Люси, был освобожден из предварительного заключения в тюрьме. Он не пойдет в суд. Мужчине, поставившему толкатель, также не будут предъявлены обвинения, и ему было разрешено покинуть страну. Импортер этих наркотиков, который подвергся тщательному таможенному и акцизному расследованию, не будет арестован ... "

"И ты это проглотил?"

"Не лежа... Это к лучшему, Либби. Испытание было бы ужасным, три испытания были бы довольно отвратительными

... все эти чертовы журналисты у входной двери... возможно, об этом лучше забыть ".

Либби Барнс прошептала: "И лучший для твоей карьеры".

Она крепко прижимала фотографию к груди, и слезы на ее глазах превращали работу в насмешку над ней.

"Мама Пайпер действительно так говорила, да".

Чарли смотрел ей вслед, а сам остался на тротуаре, где улицы сливались с Пикадилли. Он наблюдал за ней в потоке машин и видел, как покачиваются бедра, и он видел, что ее плечи широко отведены назад, и однажды он увидел, как она высвободила длинные волосы из-под воротника, и они разметались в последних лучах солнца.

Сначала он потерял ее за автобусом, который застрял на светофоре, а потом она исчезла. Она несла свою сумку, свободно прижав ее к колену. Она собиралась домой в своем новом платье, потому что Полли Венейблз и Чарли Эшрак никуда не собирались. Она вернется к Махмуду Шабро в понедельник утром и постарается забыть Чарли Эшрака, потому что он сказал ей, что возвращается в Иран.

Он повернулся. Другая девушка все еще была близка к нему. Она стояла, прислонившись к дверному проему магазина, и даже не пыталась притворяться. Машина была позади нее. Все время, пока он шел с Полли, девушка была рядом с ним, а машина прижималась к бордюру. Она была коренастой малышкой, и он подумал, что они, должно быть, подстригли ее садовыми машинками для стрижки волос, и он не понимал, почему она носит куртку с капюшоном, когда было почти лето.

Он подошел к ней.

"Я собираюсь выпить, Эйприл леди. Не присоединишься ли ты ко мне?"

Токен зарычал на него в ответ. "Отвали".

Водитель грузовика был турком, и он вел свой автомобиль Daf с выключенным газом, так что казалось, что двигатель работает так, словно находится на последнем издыхании. Он маневрировал в узком тупике, а затем заглушил двигатель перед разбитыми воротами из листового металла. Когда двигатель был выключен, когда он смог оглядеться вокруг, на ремонтной площадке воцарилась странная тишина.

Из своего такси он мог видеть через стену во двор. Там нет работы, никакой активности. Ему сказали, что они работали до позднего вечера.

Ребенок наблюдал за ним, прислонившись к стене, и грыз яблоко.

Турок окликнул ребенка. Он спросил, где инженер.

Ребенок сердито посмотрел на него. Ребенок прокричал в ответ одно слово.

"Пасдаран".

Задыхаюсь, двигатель работает ровно, водитель задним ходом выезжает на своем грузовике из тупика. Он на скорости выехал из Тебриза, жуя и в конце концов проглотил послание, которое было приклеено скотчем к коже его живота.

Она слышала обо всех них, слышала их имена, но никогда раньше не могла сопоставить лица с именами.

Она знала их по настоящим именам, а также по кодовым названиям, потому что иногда Дэвид называл их дома одним, а иногда и другим.

Если бы она была честна, а она могла быть честной позже, когда они были дома, и это зависело от того, сколько она выпила, тогда она могла бы сказать, что не была о них такого высокого мнения. Ни в одном из них не было ничего особенного. На столе у Энн лежали имена, которые она знала лучше всего. Там был милый старина Билл, необычно тихий, и его жена, которая еще не закрыла рот. Был Питер Фостер, чей воротник был слишком тесен, и чья жена не переставала говорить о стандартах преподавания в начальной школе с тех пор, как они сели за стол. Там был Дагги Уильямс, который был Харлечом, и он был в отвратительном настроении, потому что, по словам Дэвида, его обманули. Миссис Пэрриш говорила об отпуске, который они собирались провести на Лансароте. Билл был немногословен и выглядел так, как будто у него умер член семьи, а Фостер, казалось, вот-вот задохнется. Но Харлеч ей скорее нравился. Она подумала, что Харлек, возможно, просто лучший из них, и она подумала, что девушка, которая его бросила, должно быть, просто немного туповата. Заиграла музыка, заиграла группа, но зал все еще был пуст, и не было никакой возможности поднять Дэвида на ноги до того, как там соберется настоящая толпа. Бокалы заполняли стол. Лотерейные билеты были разыграны, и их разыграют, а потом будет ужин "шведский стол", и после этого она, возможно, выведет Дэвида на сцену.

Дагги Уильямс принес ей выпить и поменялся местами с Морин Фостер, чтобы сесть рядом с ней.

"Тебе, должно быть, уже наполовину надоели твои трусики".

"Я прошу у вас прощения".

"Как Вратарь уговорил тебя присоединиться?"

"Это я сказал, что мы придем".

"Ты, должно быть, не в своей хорошенькой головке".

"Возможно, я просто хотел взглянуть на вас всех".

"Тогда это чертово чудо, что ты еще не сбежал

... Я Харлек".

"Я знаю. I'm Ann."

Билл начал говорить. Энн не могла слышать, что он говорил, но Дэвид отодвинулся от нее, чтобы послушать.

"Мы не в лучшей форме".

Она сухо сказала: "Я поняла".

"Мы потеряли хорошего, сочного игрока".

"Он мне немного рассказал".

"Мы облажались - извините меня - с вашим человеком, проблема с ним в том, что ему не все равно".

"А ты нет?"

У него были сильные глаза. Когда она посмотрела на Харлеча, то увидела его глаза. Ей больше некуда было смотреть. Она только краем глаза заметила пустое кресло Билла.

"Меня мало что беспокоит, это из-за того, где я раньше работал. Раньше я бывал в Хитроу ..."

"Таким был Дэвид".

"... Он был перед публикой ... я, я был за сценой. Я был на тренировке по набиванию и проглатыванию. Ты знаешь, что это такое? Конечно, ты этого не делаешь. Никто не рассказывает милой девушке о глотателях и начинках... Раньше я был дежурным, который ежедневно проверяет поступления из Лагоса - я так и не нашел ничего другого, в чем нигерийцы были хороши, но, Боже, они могут набить и проглотить. Ты хочешь все это знать? Ты делаешь? Ну, женщины засовывают паршивость в свои задницы, а мужчины засовывают ее в свои задницы, и они оба это глотают. Ты со мной?

Они кладут это в презервативы, набивают и проглатывают. У нас есть специальный блок для подозреваемых, и именно там я работал до того, как пришел на опознание. Мы запихиваем их в камеру, сидим и смотрим на них, кормим старыми добрыми печеными бобами и ждем. Боже, неужели мы ждем... Должен пройти, закон природы. Все должно выйти наружу, кроме того, откуда женщины набивают свои, но это работа для дам. Ты должен быть как ястреб, наблюдая за ними, и каждый раз, когда они заходят, они выходят с пластиковым пакетом и надевают резиновые перчатки и время для старого доброго поиска вокруг. Они тренируются, глотая виноград, и макают презервативы в сироп, чтобы путешествовать было удобнее, и используют что-то под названием Ломотил, потому что это связующее. Вы знаете, однажды у нас был рейс из Лагоса, и мы набрали тринадцать, и у нас было в действии каждое болото, к которому мы могли прикоснуться. Мы были завалены, и это к лучшему, потому что половина из них были положительными. Когда ты часами сидишь и смотришь, как парни гадят, после этого тебя, кажется, мало что беспокоит. Понял меня?"

"Он не говорит мне таких вещей".

"Жалуешься?"

Она не ответила. Билл вернулся, что-то настойчиво говоря на ухо Дэвиду. Она услышала, как ее мужчина тихо выругался, затем повернулся к ней.

"Извини, мне нужно идти с Биллом. Это может занять час или два. Дагги, ты присмотришь за Энн? Ты отвезешь ее домой?"

"Ты шутишь". Она не верила в это.

Билл пожал плечами. Он стоял за плечом Дэвида.

"Прости, любимая, увидимся, когда я это сделаю".

Он исчез, и Билл тащился за ним. Нет, она в это не верила.

"Ты любишь танцевать?" - Спросил Харлек.

Следователь доложил мулле.

Будучи опытным специалистом по выживанию, следователь определил необходимость дважды в день лично отчитываться перед муллой.

Дважды в день он ездил по пробкам на экспроприированную виллу, где мулла вершил суд. У него на руках были карты, не такие высокие, как он надеялся, но ценные. В тех камерах в Эвине, которые были зарезервированы для особо чувствительных политических заключенных, у него были инженер из Тебриза и торговец коврами из Тегерана.

Он установил слежку за чиновником из офиса начальника порта в Бандар-Аббасе, чтобы посмотреть, куда побежит этот человек, что еще можно выудить.

У него в голове был план показательного процесса, на котором будут сделаны признания. Признания, их извлечение и представление в суде были предметом большой гордости следователя. Признание было закрытием книги, это было окончанием ткачества ковра, это был порядок. Признания инженера и торговца коврами были близки к тому, чтобы быть на месте, а признание чиновника в офисе начальника порта последует, когда он будет готов их получить.

В тот вечер, поздно, в кабинете муллы он доложил обо всех этих делах, и он получил разрешение продолжить наблюдение в Бандар-Аббасе. Позже, потягивая свежевыжатый фруктовый сок, он говорил о Чарли Эшраке. Он был очень откровенен, он ничего не утаил.

"Мэтти, я не хочу говорить об этом, не всю ночь, но ты совершенно уверена?"

"Я начинаю очень уставать, Генри".

"Следователь был профессионалом, да?"

"Старый человек С А В А К, знал, на что шел".

"И это продолжало быть довольно жестоким?"

"Генри, если бы ты знал, как нелепо это прозвучало

... "довольно жестокий", ради Бога. Если у вас в гараже есть какой-нибудь сверхмощный гибкий диск, мы посмотрим, если хотите, сможем ли мы уточнить различия. Жестокий, довольно жестокий, или мы попробуем двенадцать часов непрерывного насилия и посмотрим, во что это выльется. Или мы не проходили через все это раньше ..."

"Да, Мэтти, да, у нас есть... Это так важно, что мы абсолютно четко понимаем это. Ваш следователь - человек из племени савак, худший из породы, и против вас применялось насилие, довольно ужасающее насилие, снова и снова ... "

"Сколько раз тебе нужно повторять, Генри? Я не называл Чарли Эшрака".

"Полегче, старина".

"Нелегко вырваться из Ирана, а затем вернуться домой к инквизиции".

"Совершенно верно, замечание принято. Мэтти, были времена, когда ты падала в обморок, другие времена, когда ты была в полубессознательном состоянии. Когда ты был совсем не в себе, ты мог бы назвать его тогда?"

В комнате было сумрачно и тускло. Свет шел от тройной лампы на потолке, но одна из лампочек рано вечером перегорела, и Джордж заявил, что у него нет запасных и он не сможет купить больше лампочек до понедельника. Мебель была старой, но некачественной, представитель Sotheby's даже не взглянул бы на комнату вторично, не такая хорошая, как столовая.

"Когда ты находишься в подобном месте, Генри, ты цепляешься за все, что свято. Ты держишься за свою семью, за свое служение, за свою страну, за своего Бога, если он у тебя есть. Любая чертова вещь, которая важна в твоей жизни, за которую ты держишься. Когда боль так чертовски ужасна, единственное, за что ты можешь держаться, - это основы своей жизни. У тебя такое чувство, что если ты сломаешься, то отдашь им все, что для тебя свято ".

"Я просто должен быть уверен, что понимаю тебя".

И это был такой чертовски позорный... Он думал, что старина Генри, невзрачный старина Генри Картер, который не отличил бы шуруп от открывалки для бутылок, мог бы быть лучшим следователем, чем следователь в Тебризе.

∙**

Парк вел машину, а Пэрриш был рядом с ним с указаниями, написанными на листе бумаги. Он спросил, куда они направляются, и Билл сказал, что здание называется Сенчури Хаус. Он спросил, зачем они туда едут, и Билл сказал, что это потому, что шеф велел ему явиться с Вратарем на буксире. Больше не было смысла задавать вопросы, потому что у Билла больше не было ответов.

Они спускались по набережной Альберта, и высотные здания вырисовывались на фоне ночного горизонта. Только в одном квартале горел свет.

Пэрриш махнул Паку, чтобы тот заехал на привокзальную площадь. Старший следователь был на ступеньках и смотрел на свои часы, а ACIO был рядом с ним, а затем вышел вперед, чтобы организовать место для парковки. Они выбрались из машины, и Парк запер двери. Они направились к главному входу. Он увидел маленькую латунную табличку с надписью "Сенчури Хаус".

Старший следователь коротко кивнул Пэрришу, затем подошел и встал перед Парком.

"Внутри твое мнение никому не нужно, ты просто слушаешь".

Им предложили выпить, и от имени всех них Шеф отказался.

Не вечер для светских любезностей, подумал Парк, просто вечер для изучения реалий власти.

Он стоял перед столом, а старший следователь был рядом с ним, и ACIO был с другой стороны и в полутора шагах позади, а Пэрриш был в кабинете секретаря с молодым придурком, присматривающим за ним. Пэрриш даже не успел зайти внутрь. Урок был преподан двумя мужчинами.

Один сидел в кресле и говорил, и его звали DDG, а другой сидел перед столом. Тот, что в кресле, растягивал слова, а у того, что на столе, в носках, удерживаемых подтяжками, был шелковый и медовый голос.

Он услышал это, сидя в кресле.

"У тебя нет права на детали, Парк, но я расскажу тебе, что смогу, и ты должен понимать, что все, что я предлагаю, было рассмотрено и одобрено твоим непосредственным начальством... Работая в Отделе таможенных и акцизных расследований, вы подписали Закон о государственной тайне. Эта ваша подпись является обязательством пожизненной конфиденциальности, какие бы недавние события ни свидетельствовали об обратном. То, что вы услышите в этой комнате, подпадает под действие Закона. Между твоим начальством и нами, Парк, есть сделка. Ты вызвался добровольно... "

"Это мило. Что я сделал, чтобы заслужить это?"

"Просто нажми на кнопку, паркуйся", - сказал Шеф уголком рта.

"... Чарли Эшрак занимается сбытом героина. Он также является полевым агентом, представляющим определенную ценность для Службы. Мистер Мэтью Фернисс - один из лучших профессиональных офицеров, воспитанных этой Службой за последние два десятилетия. Это все факт. Эшрак, по причинам, которые вас не касаются, собирается вернуться в Иран, и он перевезет через границу определенное количество оборудования, купленного, как я уверен, вы уже догадались, на доходы от продажи его последней партии героина. Он возвращается в Иран, и он останется там. Ему завтра скажут, что если он откажется от соглашения с нами, если он когда-нибудь вернется в Соединенное Королевство, то ему грозит судебное преследование на основании доказательств, которые вы и ваши коллеги собрали против него.

"Вы присоединитесь к Эшраку в понедельник, вы будете сопровождать его в Турцию, и вы убедитесь сами и ваше начальство, что он действительно вернулся в Иран. После вашего возвращения в Великобританию вашим начальством было принято решение о том, что вы будете переведены в качестве DLO в Боготу в Колумбии. Я могу заверить вас, что в мои намерения войдет обеспечить вам полное сотрудничество обслуживающего персонала в этом регионе. Таков уговор".

"Между вами все аккуратно завернуто, никаких свободных концов. А если я скажу тебе, что это воняет, что я в это не верю? Он не принадлежит к вашей организации, и если это так, я хотел бы знать, какой смысл мне ехать в Боготу, если вы все занимаетесь контрабандой из Ирана?"

"Осторожно, паркуйся".

"Нет, шеф, я не буду... Просто чтобы снять молодого друга мистера Фернисса с крючка и просто убрать меня с дороги. Это все, не так ли?"

"Совершенно верно, Парк, возможно, нам просто придется убрать тебя с дороги. Ты помнишь мужчину Лероя Уинстона верс. Допрос ранним утром, без присмотра, совершенно не по правилам ...? Ты делаешь? Я так понимаю, дело еще не закрыто, несколько безобразных первых выстрелов по лукам отдела от его адвоката.

Не так ли, шеф?"

"Я думаю, вы дерьмо, сэр".

"Минимум пять лет тюремного заключения. Вы могли бы поспорить на деньги, что мы узнаем судью. За избиение беспомощного чернокожего заключенного может быть чуть больше пяти. Спокойной ночи, Парк. Тебе понравится Богота. Здесь полно людей твоего типа. Спокойной ночи, джентльмены".

Парк направился к двери.

Если бы он посмотрел в лицо старшему следователю, то, возможно, просто заехал бы кулаком этому человеку в зубы, а если бы он посмотрел на ACIO, то, возможно, просто ударил бы педераста коленом.

"Кстати, Парк, небольшое предупреждение..." Голос растягивался позади него, как набегающий прилив на гальку. "Не играй ни в какие умные игры с Эшраком, я думаю, он дал бы тебе больше шансов за твои деньги, чем Манверс".

Собака спала в плетеной корзине рядом с Ага на кухне, на спине, задрав лапы кверху, и хрипела, как извозчик.

Ночную тишину дома наполнил звук храпа. Он подумал, что грабителю пришлось бы опрокинуть кухонный стол, чтобы разбудить негодяя. Но не рычащее дыхание ротвейлера не давало Генри Картеру уснуть.

Он бы уже спал, крепко спал, потому что день был достаточно тяжелым и завершился хорошим коктейлем, если бы не ноющее беспокойство.

Описания пыток были такими ужасающе яркими. Рассказ о жестокости был таким безжалостно резким.

Никогда, никогда Генри не обвинил бы Мэтти в том, что она рассказала

"рассказы о войне". Ничто не было вызвано добровольно, все должно было быть продумано, но Мэтти по-своему лаконично перенес Генри в мир, который был глубоким, отчаянным, пугающим.

Он понял, почему его выбрали для разбора полетов.

Совершенно невозможно, чтобы генеральный директор позволил кому-либо из этих агрессивных юнцов, которые сейчас, казалось, заполнили здание, напустить на человека такого роста, как Мэтти.

Возможно, генеральный директор был неправ. Возможно, один из молодых людей, дерзкий и самоуверенный, был бы лучше способен понять, как Мэтти пережил боль, выжил и сохранил имя Эшрака в безопасности.

Боже упаси, чтобы он продал Мэтти на короткое время, но Генри, каким бы трусом он ни был и не стыдился этого, не мог этого понять.

18

Воскресное утро, и свет падает на восточную сторону дорожки. Пустые улицы вокруг здания, ни мусорных вагонов, ни пассажиров пригородных поездов, ни офисных работников. Автобусов было мало, и они были далеко друг от друга, были такси, курсирующие без надежды.

Мусорное ведро рядом со столом Парка было наполовину заполнено картонными стаканами для питья. Он задолго до этого израсходовал дозатор, который не будет наполнен снова до раннего утра понедельника, и ему пришлось самому варить кофе, молока за выходные не осталось. Крепкий черный кофе, чтобы поддержать его.

Кое-что из этого он читал раньше, но всю ночь он выводил на экран своей консоли все, что компьютер ID мог предложить по Турции и Ирану. Это был его путь.

И там было чертовски много... И он снова прочитал то немногое, что было передано СЕДРИКУ по делу Чарли Эшрака. Это был его способ вооружиться информацией, и это также был его способ вырыть себе яму, когда обстоятельства, казалось, вот-вот раздавят его. Он не мог пойти домой, не после визита в Сенчури. Лучше вернуться на дорожку и повернуть голову к экрану. Он был один до рассвета, пока не появился Токен. Она показала, а потом ушла бог знает куда и вернулась с рулетиками с беконом.

Она села за стол напротив него. Он защелкивал пластиковый лист над консолью.

"Я говорил с Биллом прошлой ночью, когда он вернулся домой".

"Сделал ли ты это сейчас?"

"Он сказал, что у тебя был довольно отвратительный вечер".

"И он был прав".

"Он сказал, что Дагги отвез твою жену домой".

"Я попросил его об этом".

"Он сказал, что за тобой, возможно, нужен присмотр".

Она не пользовалась косметикой, и она не причесала свои короткие волосы, а ее куртка с капюшоном висела на крючке на стене между окнами, которые выходили на Нью-Феттер-лейн. На ней была толстовка, которая плотно облегала ее радиопередатчик. Он думал, что понял, о чем она говорила, что Пэрриш сказал ей.

"Ты закончил?"

"Я закончил с компьютером, я не знаю, с чем еще я закончил".

"Еще один день, еще десять центов, Дэвид".

"Знаешь что...? Прошлой ночью они прошлись по всем нам.

Мы были маленькими парнями, которые вышли из-под контроля, и нам говорили, как себя вести, и Шеф принимал это... Я все еще чувствую себя больным ".

"Как я уже сказал, в другой раз. Ты хочешь пойти со мной домой?"

"Для чего?"

"Не будь кретином... "

"Я иду домой, надо переодеться".

"Возможно, было бы лучше пропустить хозяев".

Она была девушкой, на которой он должен был жениться, вот что он думал. Он знал, почему она предложила свое место, свою постель. Он знал, почему ее пригласили, если она говорила с Биллом Пэрришем по телефону.

"Спасибо", - сказал он.

Он обошел стол, и когда она встала, он обнял ее за плечи и поцеловал в лоб. Это был нежный поцелуй, как будто она была его сестрой, как будто она могла быть только другом.

"Не позволяй этим ублюдкам причинить тебе боль, Дэвид".

Он перекинул пиджак от костюма через плечо. В петлице все еще была красная роза, которую, по словам Энн, он должен был надеть на танцы. Он ушел от Токен, которая привела бы его домой, в свою постель. Он завел машину. Это была быстрая поездка через пустыню, которая была городом, и ему потребовалось чуть больше часа, чтобы добраться домой, и он купил цветы в киоске на железнодорожной станции.

Она оставила свет включенным.

В холле, спальне и ванной горел свет.

Она оставила дверцу шкафа открытой, и внутри шкафа была пропасть, ее платья исчезли. Кровать не была заправлена, а конверт лежал на подушке, на подушке, ради бога.

Он пошел в ванную, потому что подумал, что его сейчас вырвет, а на коврике в ванной лежал ее халат и ее банное полотенце, а рядом с ее банным полотенцем лежало его.

Возможно, так было всегда, когда брак распадался. Цветы были в кухонной раковине, и он не знал, как выставить их напоказ.

Раздался легкий стук в дверь. Миссис Фергюсон подзывает Картера к выходу. Он подошел и улыбнулся Мэтти, извиняясь.

Если и был путь назад, то Мэтти его не знала. Он заходил по комнате. Он столкнулся с альтернативами и своим будущим.

Пути назад не было. Вернуться назад, признать ложь, это было смирением. Он был военнослужащим, и если бы ложь была признана, то он был бы уволен со Службы.

"Прости, Мэтти, так жаль, что я бросил тебя. Телефон - одна из величайших тираний современной жизни. Все немного запутаннее. Наше сообщение нашему человеку в Тегеране, сообщение для него, чтобы он прервал, оно не дошло ".

"Почему бы и нет?"

"Похоже, что наш человек исчез, его невозможно было отследить.

Это позор".

Долгое печальное молчание в комнате. И глаза Генри не отрывались от лица Мэтти. Он прошел по ковру и встал перед Мэтти.

"То, что я всегда слышал, и вы знаете, что у меня нет личного опыта, когда вы начинаете говорить под давлением, вы не можете ограничить себя. Если ты начинаешь, то ты должен закончить ", - сказал он.

Взрыв. "Черт бы тебя побрал, сколько раз я должен тебе повторять?"

"Я думаю, мы прогуляемся до паба, тебе бы это понравилось, не так ли, Мэтти?" Я попрошу Джорджа привязать собаку ".

Сообщение было очень слабым.

Сообщение с коротковолнового передатчика, который сам по себе был едва ли больше пакета кукурузных хлопьев, было передано за 90 миль от Бандар-Аббаса, через судоходные пути Ормузского пролива, к прослушивающим антеннам на вершине Джебаль-Харим в Омане.

Только высота Джебаль Харим, 6 867 футов над уровнем моря, позволяла отслеживать сообщение. Службе было известно, что передатчик может передавать короткие сообщения на антенны, и он был передан должностному лицу, работавшему в офисе начальника порта, для использования только в чрезвычайных ситуациях.

Он знал, что его ситуация была критической, он знал, что за ним наблюдали.

Он отправил одно короткое сообщение.

Он был человеком, наполненным страхом, который перерос в террор.

И в тот день он молился своему Богу, чтобы у него была защита мистера Мэтью Фернисса и коллег мистера Фернисса.

Капрал военной полиции махнул Паку рукой вперед.

Салюта не было. Ford Escort не заслуживал приветствия от капрала, который проигрывал в воскресенье дома. Парк поехал вперед, подпрыгивая на изрытой колеями грунтовой дороге, и припарковался рядом с джипом "Сузуки". С дальней стороны от джипа стоял черный "Ровер", недавно зарегистрированный, и водитель спокойно полировал лакокрасочное покрытие и занимался своими делами. Парк изменился дома. После того, как он прибрался в ванной и застелил постель, на которой лежал Харлеч, он снял свой костюм, опустил розу из петлицы в воду и надел джинсы и свитер.

Он подошел к Чарли Эшраку. Эшрак стоял рядом с человеком, высокомерным и растягивающим слова уродом, который читал Паку лекцию в Сенчури.

Он подошел к ним, и их разговор не замедлил начаться.

"... Значит, это все?"

"Вот и все, мистер Эшрак. Мистер Пак будет сопровождать вас до границы. Вы не будете пытаться препятствовать его работе. Ты не дурачься с ним, и ему сказали не играть с тобой в дурацкие игры. Понял?"

"И я получу оружие?"

"Мистер Эшрак, если бы вы не добывали оружие, то сегодняшнее упражнение было бы несколько бессмысленным".

"Я не смогу увидеть мистера Фернисса?"

"С тобой разберутся из Анкары, там хороший парень".

"Почему я не вижу мистера Фернисса?"

"Потому что внутри Ирана вам придется иметь дело с кем-то другим. Все это будет объяснено вам, как только вы окажетесь в Турции. Удачи, мы будем болеть за тебя ".

Водитель закончил полировку и завел "Ровер". Прощаний не было. Машина уехала.

Во имя долга... Парк подошел к Чарли Эшраку.

"Я Дэвид Парк".

"Нет, ты не Эйприл, ты Пятая Эйприл, но ты можешь называть меня Чарли".

"Я буду называть тебя любым именем, каким захочу... Возможно, ты, как и я, считаешь, что эта подстава воняет ".

Эшрак был Танго Один, торговцем героином, и всегда им будет. Рукопожатия не было. Чарли повернулся к нему спиной и пошел прочь к армейскому "лендроверу". Парк последовал за ним, а за ним капрал военной полиции посчитал, что можно безопасно закурить сигарету. Рядом с "Лендровером" стоял офицер, а на низких сиденьях сзади сидели на корточках два сержанта. Дэвид увидел футляр оливкового цвета, лежащий на полу между их ногами.

Офицер сказал: "Кто из вас это? Мне сказали, что инструкция предназначена для одного ".

"Для меня", - сказал Чарли.

Офицер оглядел его с ног до головы. "ЗАКОН 80 довольно прост".

"О, это хорошо, ты сможешь справиться с учебником".

Парк подумал, что офицер, возможно, расколол Чарли. Он услышал, как сержанты громко рассмеялись.

Они вышли на поле для гольфа. Офицер повел. Они дали Чарли тюбик для переноски, и каждый сержант нес по одному. Казалось, они прошли чертовски большое расстояние, мимо красных флажков, мимо предупреждающих знаков, пока не добрались до места, где вересковая почва шла под уклон. Там были следы танков, а впереди них виднелся обгоревший черный корпус бронетранспортера.

"Где вы собираетесь использовать это, молодой человек?"

"Это твое дело?"

"Не морочьте мне голову, мистер Эшрак... От того, где вы собираетесь его использовать, зависит мой брифинг. Собираетесь ли вы использовать это в условиях боя? Вы собираетесь использовать его на открытой местности? Собираетесь ли вы использовать его в городской среде?

Ты не обязан говорить мне, но если ты этого не сделаешь, то ты напрасно тратишь мое время, и ты напрасно тратишь свое время. Понял меня?"

Офицер улыбнулся. Он считал, что у него есть преимущество.

"Первый выстрел будет произведен на улице в Тегеране. Это в Иране".

И улыбка погасла на лице офицера.

"Все, что я могу сказать, это то, что в данный момент я не совсем уверен",

Сказал Генри. Это был скремблированный телефон. "Он становится особенно агрессивным, когда я пытаюсь уточнить детали... Да, меня очень беспокоит, что я, возможно, недооцениваю его... Я полагаю, мы просто должны продолжать сражаться. Спасибо тебе ".

В доме было тихо. Они действительно были в пабе, но это была не очень хорошая идея, потому что две пинты эля и обед миссис Фергюсон дали Мэтти повод удалиться в свою комнату на сиесту. И был воскресный день, и генеральный директор был в стране, и Дежурная служба не была вполне уверена, где находится заместитель генерального директора, и человек, который принял звонок от Картера, был всего лишь приспешником, а Картер был занудой, а Мэтти Фернисс была героем. Ничего бы не случилось, по крайней мере, до утра понедельника.

Он присел. Его левое колено было согнуто вперед, правое лежало на земле.

Перед ним были стальные ворота.

Позади него был заброшенный дом.

Олеандры были в цвету и давали ему укрытие, и у него был подъем из разрушенных и заросших садов, и он мог видеть через стену, которая окружала заброшенный дом, и он мог видеть через дорогу и высокое защитное покрытие ворот безопасности. По его ногам пробежала судорога, но он никак на это не отреагировал и изо всех сил старался ровно удерживать трубку на плече. Трубка была хорошо сбалансирована, и ее вес в 18 фунтов надежно удерживал ее на его ключице. Его левая рука крепко ухватилась за подставку под трубой, удерживая ее, и указательный палец его правой руки лежал на гладком пластике спускового крючка, а большой палец правой руки был на переключателе, который переключал спусковой механизм с прицельного патрона на основной снаряд. Его правый глаз был прикован к зрелищу, и в центре его зрения были стальные ворота дома муллы. Он знал, что Мулла приближается, потому что услышал рев двигателя большого Мерседеса. Движение на дороге было непрерывным, и "мерседесу" пришлось бы остановиться, прежде чем он смог бы вырулить.

Так трудно оставаться неподвижным, потому что адреналин бил через край, и в нем бушевал азарт мести. Ворота открылись. Он увидел двух охранников, бегущих вперед и пересекающих тротуар, и они жестикулировали, требуя остановить движение, и свистки из их ртов были хриплыми. Морда "Мерседеса" просунулась в ворота. Ему была хорошо видна решетка радиатора и переднее ветровое стекло. Удар в лоб был не лучшим, боковой удар был лучше, но боковой удар был бы направлен против ускоряющейся цели ... еще лучше был бы магнитная бомба, которую дал ему мистер Фернисс, и мотоцикл, и шанс увидеть лицо муллы, когда он отъезжал, поскольку свинья знала, что он находится под угрозой смерти - невозможно, не с машиной сопровождения позади... Он не мог видеть муллу, он был бы сзади, и через прицел он мог видеть только радиатор, и ветровое стекло, и лицо водителя, и лицо охранника, который сидел рядом с водителем. Мимо проехал мальчик на велосипеде, и его не испугали свистки, крики и размахивание оружием со стороны охранников, которые были на дороге, и водитель подождал, пока мальчик на велосипеде освободит дорогу впереди. Сначала винтовка наводчика. Вспышка красного трассирующего снаряда, пробежавшего плашмя, и удар о стык капота Мерседеса и ветрового стекла, а на ветровом стекле был затуманенный след у основания, почти посередине. Приложи большой палец к переключателю, нажми на него. Палец возвращается на спусковой крючок.

Удерживая трубку ровно, верните ее в поле зрения, потому что удар трассирующей пули немного приподнял цель. Нажимаю второй раз на спусковой крючок ... И взрыв, и отдача, и белая раскаленная вспышка, ревущая позади него, за его согнутым плечом. Дрожание света, которое исходило из жерла трубы со скоростью 235 метров в секунду, а расстояние было меньше сорока метров.

Взрыв в передней части "Мерседеса", медный осколок боеголовки, вонзившийся в кузов автомобиля, и следующие за ним обломки, и машину качнуло назад, и она приподнялась, и первая вспышка огня... То, чего он ждал. Машина сгорела, и дорога была в беспорядке.

"Двигайся сам, Эшрак".

Крик ему в ухо, а его руки все еще сжимали трубку, и голос был слабым, потому что в ушах у него гремело от стрельбы.

"Заставь себя двигаться, черт возьми".

И офицер потянул его за воротник и вырвал трубку у него из рук.

"Ты не стоишь вокруг и не смотришь, ты двигаешься так, как будто все демоны в аду у тебя на хвосте, а примерно половина из них так и будет".

Офицер отшвырнул тюбик в сторону, и Чарли вскочил на ноги. Он в последний раз увидел, как от мишени бронетранспортера поднимается дым. Он побежал. Он низко пригнулся и пробежал более 100 ярдов вверх по пологому склону холма, удаляясь от офицера и сержантов, трех выброшенных трубок и мишени. Он бежал, пока не достиг парка.

Офицер в своем собственном темпе подошел к нему.

"Это было неплохо, Эшрак".

Он тяжело дышал. Волнение пульсировало в нем. "Спасибо тебе".

"Не благодари меня, я предлагаю твою кожу. Вы должны двигаться быстрее в момент после выстрела. Ты не задерживаешься, чтобы поздравить себя с тем, что ты умный ребенок. Ты стреляешь, ты бросаешь трубку, ты уходишь. На вас были защитные наушники, больше никого в зоне поражения не будет, и они будут дезориентированы на несколько секунд. Ты должен использовать эти секунды ".

"Да, понял".

"Возможно, вы этого не осознали, время течет довольно быстро, но между выстрелом из винтовки и выстрелом ракеты у вас было четыре секунды и все остальное. Слишком долго. Мишень сегодня была неподвижной, это детская забава ".

"Внутри бронированного Мерседеса...?"

"Я бы предпочел не быть пассажиром. ЗАКОН 80 предназначен для поражения основных боевых танков на расстоянии до 500 метров. Ни у одной машины, какой бы ни была защита от стрелкового оружия, нет шансов. Не теряй из-за этого ни капли сна. Ты счастлив?"

"Я буду помнить твою доброту".

"Просто передай мою любовь Аятолле..."

Чарли засмеялся и помахал рукой. Он ушел, и Парк последовал за ним. Он думал, что Парк похож на лабрадора, который был у миссис Фернисс, когда девочки еще учились в школе, и которого мистер Фернисс терпеть не мог. Он думал, что офицер был великолепен, потому что в этом человеке не было никакого дерьма, и он поделился с ним глубиной своего опыта, причем свободно.

Он добрался до джипа.

"Я возвращаюсь в Лондон, ты едешь со мной?"

"Таковы мои инструкции, что я остаюсь с тобой, но у меня есть своя машина".

Он услышал нотку неприязни в ломком голосе. "Тогда ты можешь следовать за мной".

"Я сделаю это".

"Я иду к себе домой".

"Я знаю, где твоя квартира".

"Я иду к себе домой и собираюсь принять душ, а затем я собираюсь поужинать. Я собираюсь очень вкусно поесть. Может быть, вы хотели бы присоединиться ко мне?"

Он увидел оскал на лице Парка, его лицо было почти забавным.

"Я поем с тобой, потому что я должен быть с тобой, и я заплачу свою долю. Итак, мы понимаем друг друга - я не хочу быть с тобой, но таковы мои приказы. Я скажу тебе, где бы я хотел быть с тобой. Я хотел бы сидеть рядом со скамьей подсудимых в зале номер два Центрального уголовного суда, и я хотел бы быть там, когда судья посадит тебя на пятнадцать лет ".

Чарли ухмыльнулся. "Возможно, ты выиграешь еще несколько".

Он оставался в своей комнате весь день, и когда Генри подошел к двери, постучал и сказал ему, что ужин готов, он сказал, что у него нет аппетита и что он пропустит ужин. Было поздно, когда он спустился. Его погнало вниз растущее одиночество, которое стало еще острее, когда свет упал на деревья в саду.

Они были в гостиной. Для этого времени года было необычно, что было так холодно, и Мэтти держался поближе к камину, что было идиотизмом, поскольку в нем не было огня, но он чувствовал холод своего одиночества и не мог прогнать тепло обратно в свой разум. Генри не был общительным. Это было так, как если бы он смотрел на часы, решив, что воскресный вечер - его свободное время, и что разбор продолжится утром. Генри принес ему виски, усадил в кресло, разложив на спинке номера "Иллюстрированных лондонских новостей" и "Кантри Лайф", и вернулся к изучению брошюры, рекламирующей отдых для орнитологов. Он жаждал задать этот вопрос, но Генри был далеко от него, затерянный в болотах Дуная. Он держал стакан. Он не разговаривал с Харриет, ни разу после телефонного звонка, который ознаменовал их воссоединение, три быстрые минуты и сжатые губы, и оба были слишком взволнованы, потому что они были слишком взрослыми и слишком регламентированными, чтобы плакать по очереди, и он не заговорит с ней снова, пока это не закончится.

Харриет знала бы, что он должен делать. И столь же определенно Генри отклонил бы любую просьбу позвонить ей.

О да, он сделал бы это вежливо, но он бы это сделал. Картер достал калькулятор и, должно быть, подсчитывал нанесенный урон, потому что сразу после того, как он нанес последний удар, его высокий лоб прорезала хмурая складка. Мэтти видела, что Генри ничего не сделал случайно. Он также понял, что при всем его старшинстве в Century, здесь он был подчиненным. Старина Генри Картер, пылесос "Сенчури", собирающий все шансы и дерьмо администрации, заправлял шоу и решил, что Мэтти Фернисс придется попотеть весь этот вечер.

Генри улыбнулся. Сливочное масло растапливается. Морщинистая улыбка мальчика из хора, такая невинность.

"Чертовски дорого для меня. Это снова будут Болота ".

Мэтти выпалил: "Эшрак, Чарли Эшрак... он должен был вернуться внутрь. Он ушел?"

Бровь Генри приподнялась. Он намеренно отложил калькулятор и закрыл брошюру. "В любой день сейчас, собираюсь в ближайшие несколько дней... Должен сказать, это звучит так, как будто он взял на себя больше, чем может проглотить ".

Мэтти подумала, что на голос Генри можно было бы наточить нож.

"Он прекрасный молодой человек".

"Они все прекрасные молодые люди, Мэтти, наши полевые агенты. Но это продлится до утра".

Директор Революционного центра добровольцев-мучеников все еще был в своем кабинете, потому что часто по вечерам кабинет служил ему спальней. Он сидел в мягком кресле и читал руководство Корпуса морской пехоты США по процедурам обеспечения безопасности на базе, и он был счастлив, обнаружив, что они, авторы этого исследования, ничему не научились.

Они взяли кофе, густой и горький, и к нему подали апельсиновый сок. Они были двумя людьми разных культур, которые разделяла пропасть. Режиссер провел шесть лет в тюрьме Кезель-Хесар во времена шаха Шахов, и он провел шесть лет в изгнании в Ираке и Франции. Если бы молодой мулла, который был восходящей звездой, не предложил следователю свою защиту, то, с большой вероятностью, Директор приставил бы пистолет в кобуре, висящий на крючке за его дверью, к задней части шеи человека, который когда-то был С А В А К.

Следователь говорил о часах, которые в настоящее время находились на обслуживании в парикмахерской в районе Аксарай в Стамбуле. Он рассказал о человеке, который приходил в магазин. В задней части магазина Чарли Эшрак, сын покойного полковника Хасана Эшрака, собирал поддельные документы, которые он использовал, когда возвращался в Иран. Он попросил режиссера о большом одолжении. Он сказал, что будет держать этого Эшрака под наблюдением с того момента, как он покинет магазин. Он просил о небольшом отряде людей, которые были бы на позиции на границе , чтобы перехватить Эшрака в любом пункте пересечения, который он использовал. Подошел бы он к точке пересечения? Конечно

- и следователь изучил этот вопрос - из-за веса бронебойных снарядов, которые, как было известно, он перевозил, и их упаковки ему пришлось бы добираться автомобильным транспортом. Он попросил об этой услуге, как если бы он был смиренным созданием у ног великого человека.

Он ни о чем не просил. Директор был бы очень рад предоставить такую команду во имя Имама.

Режиссер сказал: "Подумайте о словах аятоллы Садека Халхали, принявшего мученическую смерть: "Тем, кто против убийств, нет места в исламе. Вера требует пролития крови, мы здесь, чтобы выполнить наш долг ...' Он был великим человеком ".

И великий мясник, и судья по вешалкам, равных которому нет.

Его покровитель, мулла, которому он служил, был всего лишь мальчиком по сравнению с Халхали, бесславным защитником Революции.

"Великий человек, который говорил слова великой мудрости", - сказал следователь. И он попросил о второй услуге. Он попросил, чтобы после того, как Чарли Эшрак заберет свои документы из парикмахерской, магазин был уничтожен с помощью взрывчатки.

Он горячо поблагодарил режиссера за сотрудничество.

Ему было необходимо, завершив дела, побыть еще час в компании Директора. Режиссер был рад сообщить подробности убийства в Лондоне Джамиля Шабро, предателя имама, своей веры и виновного в развязывании войны против Аллаха.

Когда они расстались, в тишине темноты, на ступеньках перед старым университетом, их щеки коснулись губ друг друга.

Если бы ресторан был наполовину пуст, а не полон, то Парк сел бы за отдельный столик. Был зарезервирован только для них столик, так что ему приходилось сидеть с Эшраком, если он хотел поесть. И он действительно хотел есть.

Эшрак завел разговор, как будто они были незнакомцами, которые пересеклись в незнакомом городе и нуждались в компании. И он ел так, словно утром начинал голодовку. Он съел феттучине на закуску, миску с основным блюдом, а затем фегато, и взял львиную долю овощей, которыми они должны были поделиться, и закончил клубникой, а затем кофе и большую порцию арманьяка, чтобы запить вальполичеллу, из которой он выпил две трети бутылки.

Парк мало разговаривал, и первый настоящий обмен мнениями произошел, когда он настоял на том, чтобы вдвое сократить счет, когда его принесут. Он не торопился, Эшрак, но он прикарманил деньги, и он оплатил весь счет картой American Express.

Парк сказал: "Но тебя здесь не будет, не тогда, когда тебе выставят счет".

"Подарок из Америки".

"Это нечестно".

"Почему бы тебе не позвать старшего официанта?" Насмешка в глазах.

"И ты ешь, как свинья".

Эшрак наклонился вперед и посмотрел Паку в лицо. "Ты думаешь, там, куда я направляюсь, я буду есть такое блюдо, как это, ты так думаешь? И ты знаешь, какое наказание полагается за употребление вина и бренди, ты знаешь?"

"Я не знаю, и мне все равно".

"Меня могли бы выпороть".

"Так будет лучше для тебя".

"Ты щедрый представитель человеческой расы".

Последовало колебание, и Парк спросил: "Когда ты доберешься туда, что ты будешь делать?"

"Я строю жизнь для себя".

"Где ты живешь?"

"Поначалу иногда грубо, а иногда на конспиративных квартирах".

"Как долго это длится?"

"Какой длины кусок веревки, пятое апреля?"

"Мне все равно, для меня это ничего не значит, но это самоубийство".

"Что твой мужчина предложил тебе много лет назад? Он предложил тебе кровь, пот и слезы, и он предложил тебе победу ".

Он не мог подобрать слов. Слова, казалось, ничего не значили. Лицо маячило перед ним, и вокруг них была болтовня и жизнь ресторана, и хлопанье кухонных дверей, и смех. "И ты не вернешься. Пути назад нет, не так ли? Это все в одну сторону, не так ли? Ты возвращаешься и остаешься там. Это правда?"

"Ты сказал, что тебе все равно, что для тебя это ничего не значит, но я не собираюсь умирать".

Счет вернулся вместе с его пластиком. Он положил чаевые на стол, между чашкой кофе и бокалом бренди, все, что дал ему Парк.

У двери Эшрак поцеловал официантку в губы и поклонился под аплодисменты других посетителей. Парк последовал за ним на улицу. Эшрак был на тротуаре и разминался, как будто он вдыхал уличный воздух Лондона, как будто он пытался сохранить часть этого для себя, навсегда.

Парк шел рядом с ним обратно к дому Эшрака.

Он следовал за большими скачущими шагами. Вокруг этого человека было волнение. Все, что было раньше, было напрасным, завтрашний день был настоящим. Они достигли входа в квартиры.

"Эшрак, я просто хочу тебе кое-что сказать".

"Что?" Чарли обернулся. "Что ты хочешь мне сказать, пятое апреля?"

Это крутилось в голове Парка большую часть времени в ресторане. Он подождал, пока пожилая леди выгуливала свою собаку между ними, подождал, пока собака не уперлась лапой в перила, а затем ее оттащили.

"Я просто хочу, чтобы вы знали, что мы последуем за вами, куда бы вы ни отправились, кроме Ирана. Если ты вернешься из Ирана, тогда мы узнаем, и это будет продолжаться до конца твоей жизни. Мы распространим тебя, Эшрак, о тебе услышат в Париже, Бонне, Риме, Вашингтоне, они узнают, что ты торговец наркотиками. Если ты вылетишь из Ирана, если тебя высадят в любом аэропорту, тогда я услышу, мне позвонят. Хочешь поиграть с нами в игры, просто попробуй.

Это правда, Эшрак, и никогда не забывай об этом ".

Чарли улыбнулся. Он выудил ключи из кармана.

"Можешь спать на полу, пожалуйста".

"Я предпочитаю свою машину".

"Ты женат?"

"Тебе-то какое до этого дело?"

"Просто предположил, что у тебя нет дома, куда можно пойти".

"Мои инструкции таковы: держаться рядом с вами, пока вы не пересечете границу".

"Я спросил, женат ли ты".

"Я был".

"Что сломало его?"

"Если это хоть какое-то твое дело... ты его сломал".

Генеральный директор был в Объединенном комитете по разведке, заместитель генерального директора возвращался из страны. Из всех многих сотен, кто работал на девятнадцати этажах и в подвале "Сенчури", они были единственными, кто имел общую картину дела Фернисса. Оба должны были сесть за свои рабочие места поздним утром понедельника, ни один из них не был доступен для быстрого реагирования, которое было необходимо для координации беспорядочной информации, поступающей из разных источников.

В воскресенье был звонок Картера из Олбери, который был зарегистрирован дежурным офицером. Был проведен мониторинг коротковолнового радиосообщения в Омане, которое требовало немедленного реагирования. Поступил отчет, который турецкий водитель грузовика привез в Догубейзит, а оттуда позвонил в Анкару.

Связанные вопросы, но рано утром в тот понедельник, когда здание без энтузиазма пыталось избавиться от летаргии, эти вопросы оставались несвязанными. Стенограмма послания Генри Картера была передана личному составу генерального директора.

Коротковолновое радиосообщение заканчивалось на столе человека с должностью представителя специальных служб (Вооруженных сил). Сообщение из Анкары лежало в папке Входящих у начальника отдела (Ближний Восток).

Позже будет создан подкомитет для изучения средств обеспечения того, чтобы все важные разведданные были немедленно распределены по отделам, которые были доступны для их обработки. Существовали подкомитеты с таким брифингом, сколько старики себя помнили.

Столкнувшись с отсутствием генерального директора и его заместителя, офицер SS (AF) L поехал на машине через Темзу в Министерство обороны, чтобы попросить старых приятелей из военно-морского флота о редкой услуге.

Они улетели утренним рейсом.

Билет Чарли был в один конец, Парк - в обратный. Они летели туристическим классом. Им не пришлось разговаривать в самолете, потому что Чарли спал. Парк не мог уснуть, не из-за скованности, охватившей его после напряженной ночи на заднем сиденье "Эскорта". Он был благодарен Эшраку за то, что тот поспал, потому что тот был сыт по горло светской беседой.

Все началось с того, что полиция прослушала телефон дилера, но Пэрриш не сказал им об этом, как и команде "Эйприл", что на ковре было все, кроме крови, когда NDIU передал его из полицейского контроля в ID. Его стиль был прозаичен. У него не было никаких признаков того, что это были худшие выходные, которые он мог вспомнить с тех пор, как присоединился к таможне и акцизному управлению. Это были бы сносные выходные, если бы его жена не высказала свое мнение и не опубликовала свой отчет... Он рассказал это так, как знал. Поставщиком дилера был турок, который работал из порта Измир. Scag был бы иранским и пересек сухопутную границу в Турцию, а затем по суше в Измир. У него было название корабля из Измира, и его маршрут пролегал через Неаполь.

Было известно, что Неаполь, информация, предоставленная Агентством по борьбе с наркотиками, был пунктом приема партии итальянской мебели из соснового дерева. Предполагалось, что "скэг" войдет в доки Саутгемптона весь заправленный вместе с ножками стола. Апрель был бы там в силе. Он был бы там сам, вместе с Харлечом, Коринтианом, Токеном и новичком из Феликсстоу, который присоединился к ним в тот день и у которого еще не было кодового имени, означающего, что они будут называть его Экстра, и там будет резерв из Саутгемптона ID. Пэрриш сказал, что хорошо, что они поговорили с дилером и поставщиком, но что им нужен дистрибьютор. Он рассчитывал, что дистрибьютор проявит себя в Саутгемптоне. Этим утром они отправятся вниз, и он не знал, когда они вернутся, так что им лучше взять с собой чистые носки. Были шутки о том, что машины со склада были изъяты, и водафоны не работали, все обычное дерьмо... Он был очень доволен, что у них так скоро появилось еще одно расследование, за которое можно зацепиться, и еще лучше, чтобы они убрались из Лондона. Те из Эйприл, кто не собирался в Саутгемптон, были бы за прелестями Бетнал Грин, чез дилер, и за банками, где у него были свои счета. Корабль прибывал той ночью, уже шел по каналу с лоцманом из Бриксхэма на борту, так что не могли бы они оторвать свои задницы от кресел, пожалуйста.

Он закончил. Его палец вытянулся, указывая на Дагги Уильямса. Он указал на внутренний офис и направился туда.

Он сел за письменный стол. Он позволил Харлечу устоять. Он бы снял это с себя. Он думал, что Эйприл была лучшей командой на Лейн, и будь он проклят, если увидит, как это сломается.

"Субботний вечер, Дагги, это было невыносимо".

"Она сама напросилась на это".

"Тебе нужно было всего лишь отвезти ее домой, высадить".

"Как ты узнал?"

"Я знаю, но если бы я не знал, я бы прочел это по твоему лицу".

"Она была готова к этому".

"Она была женой вашего коллеги".

"Не я начал сливать".

"Ради всего святого, он твой брат по оружию".

"Он педант и зануда, и он не делает свою жену счастливой. Извини, Билл, никаких извинений ".

"Если я поймаю тебя там снова ... "

"Ты собираешься сидеть на пороге?"

"... ты снова в форме".

"Она была самой несчастной женщиной, которую я когда-либо трогал, и она хороший ребенок. И где наш брат по оружию?"

"Не знаю. Не знаю, где он, во что он ввязался ... .. Потеряйся ".

"Звонил генеральный директор, Мэтти, он только что вернулся с совместного совещания по разведке. Он хотел, чтобы вы знали, что ваши дифирамбы были воспеты до небес".

"Спасибо, я вам очень признателен".

"И я должен сказать тебе, что тебя поднимают до гонга".

"Я думал, такого рода вещи должны были стать сюрпризом".

"Будь Орденом Британской империи, Мэтти. Я полагаю, генеральный директор хотел вас немного подбодрить ".

"Почему, Генри, мне нужны аплодисменты?"

"Ваш агент в Тебризе... Революционная гвардия опередила нас и настигла его ".

"И на что именно ты намекаешь?"

"Что касается вашего человека в Тегеране, с которым также не удалось связаться, он также пропал, хотя мы не знаем наверняка, был ли он арестован. Мы знаем это о человеке из Тебриза ".

"Я скажу тебе, что я думаю. Я думаю, что я был скомпрометирован с того момента, как приземлился в Заливе. Я думаю, что за мной следили всю дорогу через Персидский залив, всю дорогу до Анкары и далее до Вана. Я думаю, что меня подставили с самого начала... Что случилось с моим человеком в Бандар-Аббасе?"

"Собираюсь сделать это сегодня вечером. Военно-морские силы попытаются подобрать его в море. Я думаю, что это довольно сомнительно. Он знает, что за ним наблюдают".

"Я же говорил тебе. Я назвал их имена. Оглядываясь назад, на тот момент, когда я понял, абсолютно точно понял, что мое прикрытие было фарсом, это был момент, когда следователь спросил меня, что я делал по всему Заливу. Он практически назвал мне адреса, по которым я был, начиная с Бахрейна. Я бы хотел, чтобы вы немедленно подключили кого-нибудь к этому, посмотрели, кто находится в этом служебном крыле и из него. Но да, должно быть, две недели спустя я назвал их имена. Но с чем я не могу смириться, так это с абсолютной бесполезностью - меня тошнит от одной мысли об этом - изо дня в день подвергать пыткам, в то время как Служба разводит руками, а теперь вы приходите сюда с хандрой и говорите, увы, мы потеряли еще одного агента.

Потерян, ради бога, Генри, не потерян, выброшен на помойку."

Генри сказал: "Я на твоей стороне, Мэтти, и был на твоей с самого начала. Ни один профессионал не позволил бы этому случиться. Я уже говорил тебе об этом. Но я хотел бы покинуть тюрьму сейчас, вернуться к этому позже, и мы, конечно, сделаем так, как вы сказали о бахрейнском участке. Сегодня днем я хочу поговорить о самом побеге ... "

Они сели по обе стороны незажженного камина, и Генри, как мать, налила чай.

19

Картер заерзал в своей рубашке. Он не захватил с собой столько рубашек, чтобы хватило на всю жизнь, и ему пришлось доверить свои грязные миссис Фергюсон, а женщина использовала слишком много крахмала. Рубашка неприятно прилегала к его коже. Хуже того, наконец-то наступило лето, и даже при наполовину задернутых занавесках в гостиной все еще было душно, и Генри, к несчастью, кипел в своем костюме-тройке и жесткой рубашке.

"Твой следователь, Мэтти, твой мучитель, что он вообще искал?"

"Они хотели знать, почему я оказался в регионе, в чем состояло мое задание".

"И что ты им сказал?"

"Я сказал им, что я археолог".

"Конечно".

"Придерживайся своей легенды, это все, за что тебе нужно держаться".

"И тебе не поверили?"

"Верно, мне не верят, но ты должен придерживаться своего прикрытия, какие бы дыры в нем ни были. И мне бы никогда не поверили. Следователь был старым подручным САВАКА, и он встретил меня много лет назад в Тегеране. Он точно знал, кто я такой. Назвал меня Ферниссом, когда я впервые сел перед ним. Они поймали бюллетень Би-би-си, в котором говорилось, что доктор Оуэнс пропал. Он высмеял это ".

"В тот день ты все еще не отказался от своего прикрытия?"

"Ты что-нибудь понимаешь? Ты одинок, тебе уже ничем не поможешь. Если ты откажешься от своей легенды, то тебе конец ".

"Они хотели знать о вашей миссии в регионе, и что еще они искали?"

"Имена агентов".

"Они знали, что вы были в регионе, и они знали вашу личность ... Что они знали о личности агентов?"

"У них не было имен".

"У них было что-нибудь при себе?"

"Если они и сделали это, то не дали мне ни малейшего намека на это".

Генри тихо сказал: "Ты дал им то, что они хотели, но не имя Чарли Эшрака".

Он увидел, как опустилась голова. Он не знал, сколько времени это займет. Это может занять остаток дня, а может и всю неделю. Но Мэтти опустил голову.

"Сколько сеансов, Мэтти?"

"Много". "

"Сеансы пыток, Мэтти, сколько их было?"

"Шесть, семь - это были целые дни".

"Целые дни пыток, и, по сути, вопросы были те же самые?"

"Что я делал в регионе, и имена агентов".

"Я очень восхищаюсь тобой, Мэтти, тем, что тебя пытали день за днем, что вопросы касались такой небольшой области, и тем, что ты так долго держалась за обложку, очень восхищаюсь.

Мэтти, ты не думала о том, чтобы рассказать им немного о Чарли Эшраке?"

"Конечно, ты обдумываешь это".

"Потому что боль настолько велика?"

"Я надеялся, что имен полевых агентов будет достаточно".

"Тебе придется рассказать мне об этом... Тебе очень больно. Вы подвергаетесь самому жестокому и унижающему достоинство обращению. Вопросы задают снова и снова, потому что они не верят, что вы назвали всех агентов... Что ты скажешь?"

"Ты остаешься при своей истории".

"Чертовски сложно, Мэтти".

"У тебя нет выбора".

"Через пинки, избиения, обмороки - через имитацию казни?"

Генри сделал пометку в блокноте, который лежал у него на колене. Он увидел, что Мэтти наблюдает за ним. Он увидел струйку облегчения на лице мужчины. Конечно, он испытал облегчение. Он видел, как его инквизитор сделал пометку в своем блокноте, и он предположил бы, что Картер сделал пометку, потому что был удовлетворен ответом. И предположение было неверным. Генри отметил в своем блокноте, что он должен позвонить Сенчури за дополнительной одеждой для Мэтти. Там всегда был запас одежды для посетителей. В гардеробе было полно брюк, пиджаков, трикотажных изделий, рубашек, нижнего белья и носков самых разных фасонов и форм. Даже обувь.

Мэтти понадобилось бы больше одежды, потому что он был пойман во лжи, и разбор полетов продолжался бы до тех пор, пока ложь не была опровергнута.

"Я думаю, ты очень мягкий человек, Мэтти".

"Что это значит?"

"Я думаю, что ты заботишься о людях, над которыми осуществляешь контроль".

"Я надеюсь, что у меня получится".

На лице Картера была грустная улыбка. Он был бы глубоко и искренне расстроен, если бы Мэтти поверила, что он получает удовольствие от своей работы.

"Мэтти, когда ты оставила детей на горе, детей, которые поднимали тебя, когда ты закончила, делились с тобой едой и так далее, это, должно быть, было больно".

"Очевидно".

"Суперские ребята, не так ли? Отличные ребята, и они помогли тебе, когда ты был самым слабым ".

Мэтти закричала: "Что ты хотел, чтобы я сделала?"

"Ты не стал оспаривать их доводы. Ты говорил мне это. Ты ушел от них и разобрался с офицером ".

"Я действительно пытался. Но это правда, что я не опрокинул тележку с яблоками настолько, чтобы меня самого вытолкнули обратно на холм. Моим первым приоритетом, моим долгом, как я это видел, было вернуться в Лондон ".

"Это тяжелый крест, такого рода обязанность... "

"Тебя там не было, Генри чертов Картер... тебя там не было, ты никогда не сможешь узнать ".

Солнце играло на окнах, и искажения старого стекла были подчеркнуты, а блеск редкого солнечного света высветил грязную пыль на стеклах. Если Джордж, если мастер на все руки, сохранит свою работу, то этому праздному негодяю самое время начать обходить окна с ведром теплой воды и полным карманом тряпок. Картер сказал: "Моя оценка, Мэтти, и это не критика, заключается в том, что ты стремилась спасти себя... Выслушай меня...

Спасти себя было очень важно для тебя. Спасти себя было для тебя важнее, чем вступиться за тех детей, которые довезли тебя до границы ".

Хриплый надрыв в голосе Мэтти. "В одну минуту вы хотите, чтобы я продержался достаточно долго в кресле жертвы, чтобы мне переломали каждую косточку в моем теле, вырвали ногти и все такое, а в следующую минуту вы хотите, чтобы меня отправили обратно через границу".

"Я хочу знать, что бы ты сделал, чтобы спасти себя от боли пыток".

"Почему бы тебе не освежить свою память, взглянув на мой медицинский отчет? Или ты хочешь, чтобы я снял носки?"

"Мне нужно знать, назвал ли ты Эшрака, чтобы спасти себя от боли пыток".

"Я мог бы назвать их всех в ту минуту, когда начался допрос".

"Это не требуется, Мэтти ... " На лице Картера появилась гримаса, как будто он был лично ранен. "... Когда я был здесь, должно быть, пару лет назад, в подвале был старый набор для игры в крокет. Я сказал этому ленивому негодяю немного подстричь газон. Не хочешь сыграть в крокет, Мэтти, после того, как мы пообедаем?

... Чтобы спасти себя, по вашему собственному признанию, вы позволили загнать этих детей на вечеринку по случаю увольнения.

Что бы ты сделал, чтобы избавить себя от мучительной боли?"

"Я уже говорил тебе".

"Конечно... Эшрак возвращается, и очень скоро ".

Они отправились на ланч, и через открытые окна было слышно кашляющее гудение старой цилиндрической косилки на лужайке и столпотворение собаки, следовавшей по пятам за Джорджем.

Маршрут грузовика пролегал через Кале, Мюнхен, Зальцбург, Белград, а затем по плохим дорогам Болгарии.

Всего тысяча девятьсот миль и пробег 90 часов. Иногда водитель беспокоился о тахографе, иногда его работодатель заботился о своих грузовиках и платил ему дополнительные деньги за то, что он мотался по Европе. Существовала вероятность того, что тахограф проверят на пограничном посту, но эта вероятность была незначительной, и водитель, при дополнительном финансировании, мог жить с этим небольшим потенциалом. Водитель был опытен в прохождении сухопутного таможенного поста в Азизие. В течение многих лет у него была привычка заранее звонить из Болгарии своему другу на таможне в Азизие, чтобы предупредить о своем прибытии. Водитель в лицо назвал таможенника своим другом, но на самом деле у него были похожие друзья в большинстве пунктов въезда в европейские страны, где он, возможно, заканчивал свое путешествие и требовал таможенного оформления. Взятка, которая была дана таможеннику в Азизие, заключалась не столько в том, чтобы предотвратить досмотр контейнеров в грузовике и его прицепе, сколько в том, чтобы обеспечить беспрепятственный проезд груза. Подарок, презент для сотрудника таможни был неотъемлемой частью любого быстрого перемещения товаров. Его автомобиль был хорошо известен на контрольно-пропускном пункте Азизие. У него не было причин привлекать к себе внимание, и подарком своему другу он обеспечил себе скорость. Это была разумная договоренность, и в этот раз за нее заплатили пачкой сигарет Marlboro, часами Seiko и конвертом с долларовыми купюрами США.

Грузовик проехал через. Пломбы на контейнерах были законно взломаны. У него был подписанный список, заверенный печатью.

Водитель мог свободно доставлять содержимое своих контейнеров по нескольким адресам. Он ввез в Турцию, совершенно незаконно и довольно легко, четыре бронебойные ракеты LAW 80, и у него в бумажнике была фотография человека паспортного размера, которому он доставит четыре деревянных ящика, и он получит отпуск с женой и детьми на Майорке в счет премии, которую ему обещали за успешную отправку конкретного груза, который был уложен в переборке контейнера, которая находилась сразу за кабиной водителя.

Проще простого - таможенный пункт в Азизие.

Грузовик направлялся в Стамбул.

В конверте лежал потрепанный документ с загнутыми краями, удостоверяющий личность Шенасса Наме, а также Свидетельство об увольнении из армии после ранения и водительские права на коммерческий автомобиль. Также в конверте было письмо с удостоверением подлинности с завода в Йезде, который производил прецизионные шарикоподшипники и, следовательно, был классифицирован как важный для военных действий. И там были банкноты, риалы.

Доставая каждый предмет из конверта, Чарли поднес его к свету, который свисал с потолка комнаты в задней части парикмахерской. Он искал признаки перезаписи и перештамповки. Это было правильно, что он должен был тщательно проверить. Его жизнь зависела от них. Он заплатил наличными, он заплатил фунтами стерлингов,?20 заметок. Он думал, что фальсификатор мог бы купить половину Аксарайского района на то, что он внес в документацию, предоставленную для беженцев-изгнанников. Он думал, что его случай представляет интерес для фальсификатора, потому что фальсификатор сказал ему, не в прошлый раз, а за до этого, доверился Чарли, что он был единственным клиентом, который искал документы для возвращения в Иран. Парикмахерская находилась в центре района Аксарай, который был Маленьким Ираном Стамбула. В комнату в задней части магазина пришел, по предварительной записи, поток мужчин и женщин, ищущих драгоценные документы, которые были необходимы для них, если они хотели начать новую жизнь после изгнания. И он атаковал...

Он брал то, что, по его мнению, мог получить, а те, от кого он ничего не мог получить, ничего от него не получали. За турецкий паспорт он брал 500 долларов, и это был предел его возможностей и был полон риска для предъявителя, потому что номер не совпадал ни с одной из записей, хранящихся на компьютере Министерства внутренних дел. За британский или федеральный немецкий паспорт с въездной визой он рассчитывал бы освободить своего клиента от 10 000 долларов. Самым дорогим, лучшим в его ассортименте, был американский паспорт с многократной въездной визой, и было очень мало клиентов, которым удалось припрятать такую сумму наличными, 25 000 долларов использованными банкнотами. Иногда, но только изредка, фальсификатор брал бриллианты вместо наличных, но он не хотел этого делать, потому что ничего не знал о драгоценных камнях, и тогда он должен был пойти и отдать себя на милость молодого еврея на Крытом базаре, который находился в тысяче метров отсюда по Енисерилер Каддеси - и его могли обмануть. Быстрыми и деловитыми пальцами он пересчитал наличные.

Когда они пожали друг другу руки, когда Чарли положил коричневый конверт в карман, когда фальсификатор спрятал деньги, Чарли заметил тик на правом верхнем веке фальсификатора. Чарли не считал, что тиковое мерцание могло быть вызвано страхом, предчувствием; он думал, что подергивание произошло из-за чрезмерного потворства тщательной и кропотливой работе.

Чарли Эшрак вышел на солнечный свет.

Он оглядел улицу в поисках своей тени. Он увидел Парка. Он был по крайней мере в 150 ярдах вверх по улице. Чарли собирался коротко помахать рукой в знак подтверждения, когда увидел, что тень отворачивается от него.

Впервые он увидел "хвост" в районе Аксарай, где стены были увешаны плакатами, порочащими Хомейни, где дети собирались, чтобы замышлять преступления, которые принесли бы им деньги, чтобы выбраться из Турции в Европу. Впервые он увидел хвост, когда Эшрак вышел из дверей парикмахерской и направился к нему.

Он не был уверен, было ли там две машины, но он был уверен, что была одна машина. Там было трое мужчин, на копыте. На переднем дворе кафе был мужчина, который встал, а затем бросился за Эшраком, как только тот вышел на солнечный свет; он был хвостом, потому что оставил недопитым три четверти стакана колы. Там был мужчина, который прислонился к телефонному столбу и был занят чисткой ногтей, и его ногти, казалось, не имели значения, когда Эшрак вышел. Там был третий мужчина, и когда машина поравнялась с ним, он что-то быстро сказал в опущенное переднее пассажирское окно.

Он распознал хвост, когда тот был перед ним.

Он думал, что в Стамбуле хвост был хорош. Он думал, что хвост был лучше в Анкаре. Он не сомневался, что "хвост" был на месте с того момента, как они вышли из терминала аэропорта Эсенбога, но он не заметил его до тех пор, пока Эшрак не отправился гулять в парк с молодым человеком, который называл себя Теренсом. В парке, парке Генклик, с озерами, искусственными островами и кафе, он держался в стороне и наблюдал за Эшраком и его связным более чем за четверть мили. Снова трое мужчин, но они отличаются от тех, кто участвовал в footslog'е в Стамбуле.

Он мог позвонить Биллу Пэрришу, но он этого не сделал. Он мог бы вызвать ACIO, но он этого не сделал. Они пропустили его с полосы. Они будут заниматься приоритетным делом Харлеча и отсеивать все остальное, что отошло на второй план в расследовании дела Эшрака. Они бы не хотели знать, что за Эшраком был хвост.

Он признал, что хвосты были на месте. Он позволил им остаться на месте.

Мужчина, который носил новую черную кожаную куртку и у которого была подстриженная козлиная бородка, он видел его в парке Генчлик, и он видел его в аэропорту, когда они с Эшраком садились в самолет до Вана.

Между ними не было никакой связи. В строю не было никакой связи. Эшрак двигался к границе, и Парк был его тенью. Они почти не разговаривали. Когда они говорили, это было обычным делом и фактом. Они говорили о том, куда направляется Эшрак, как долго он там пробудет, куда он отправится потом. Это не беспокоило Парка, и ему казалось, что Эшрака это не касалось. Не нужно, чтобы это касалось кого-то из них. Они были предметом сделки.

И если у Эшрака был хвост за ним, был хвост с тех пор, как он вышел из парикмахерской в стамбульском районе Аксарай, то это была его забота, а не Парка.

49841/TL/7 6 87.

Кому: TURKDESK, CENTURY CC IRANDESK, DDG.

С ВОКЗАЛА АНКАРЫ

СООБЩЕНИЕ: КЭ Ванвардс, в компании Парка. Перевалка из Великобритании завершена, без сучка и задоринки, и теперь в пути в фургоне. Мы полностью проинформировали, усилили, CE о процедурах обмена сообщениями и согласились, что большинство писем будут доставляться вручную курьером. МЫ в хорошем настроении, с хорошим моральным духом.

Глаз подчеркнул необходимость детализации материала, а не частоты.

Мое мнение, eye думают, что у них есть большая группа, которая переходит границы. Взгляд не встретился с Парком. CE игнорирует его, говорит, что он безвреден. В ответ на ваш запрос - TURKDESK CENTURY 6 6

87 - CE говорит, что Пак не проблема, но боится оказаться вдали от дома без его мамы, восклицатель... СЕ пересечет 9

6:87, используя контрольную точку Догубеезит. CE имеет необходимые документы для управления коммерческим автомобилем внутри, будет перевозить оборудование в коммерческом фургоне и поставлять электрические кабели в соответствии с вашим предложением. В конце лета: Проблем нет, выглядит хорошо, последует продолжение.

СООБЩЕНИЕ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ.

***

"Тогда ты свободен, Генри? Это будет перерыв ".

"Я буду в Лондоне, Мэтти, отчитываться".

"Я не пожалею, Генри, если они ударят тебя по запястью".

"Вероятно, так и будет, не в первый раз... Что я говорил, это не совсем вопрос запирания двери конюшни после того, как лошадь ушла. В конюшне все еще есть одна лошадь. Эшрак в конюшне, ненадолго, но сейчас он там.

Вы совершенно уверены, что вам нечего добавить к тому, что вы мне уже рассказали?"

"Совершенно уверен".

"Когда я вернусь, если будет еще достаточно светло, мы могли бы снова достать молотки, очень успокаивает крокет. Как ты думаешь, нам стоит выпить по стаканчику на ночь, один на лестницу?... "

Счет Богхаммера был точкой, затененной лаймом, на изумрудном фоне экрана.

Оператор, яйцеголовый из команды радиолокационного отделения, определил вспышку и вызвал 2 i / c, чтобы следить за ее развитием.

Экипаж фрегата с управляемыми ракетами Type 22 нес боевую вахту. С них капал пот, с тех, кто был в радиолокационной рубке, с тех, кто был на мостике, с тех, кто управлял 20-мм скорострельными орудиями ближнего боя. Середина ночи, температура близка к 95 градусам по Фаренгейту, и все члены съемочной группы закутаны в экшн-костюмы в белых халатах с капюшонами.

Техник понял, что это Билл Богхаммер, по скорости появления пятна на экране. Это был патрульный катер шведской постройки и самое быстроходное судно в Персидском заливе.

"Тип 22" не стал бы зависать, не в тех водах, где он сейчас курсировал, сохраняя радиомолчание и затемненный, сразу за пределами иранского двенадцатимильного лимита, дольше, чем было необходимо. 2 i / c подумал, что мир становится опасно сумасшедшим. Высоко в чистом небе светила яркая луна, и не было ветра. Это была нелепая ночь, когда мы выходили за рамки дозволенного без идентификации или предварительного предупреждения. Они находились к востоку от иранского острова Ларак и к западу от небольшой рыбацкой гавани Минаб, слишком за чертово много морских миль от их постоянной станции, на службе сопровождения в Ормузском проливе. Второй пилот знал задание, но он не знал Правил ведения боевых действий своего шкипера, если они попадут под иранский огонь. Они наблюдали за дау на экране более получаса и могли представить, как рыболовецкое судно, пыхтя небольшим двигателем, удаляется от Минаба. Система ввода-вывода 2 знала, что это был доу, с которым они должны были встретиться, потому что его курс был направлен прямо к заданной ему долготе / широте, и на экране не было никаких других ползущих точек. Прошло уже семь минут с тех пор, как на экране появился патрульный катер, быстро удаляющийся из Бандар-Аббаса, оснащенный двигателями, которые могли развивать скорость более 50 узлов. Отрывистые доклады от 2-го ввода-вывода на мостик, жесты, которые были самоочевидны от техника ко 2-му вводу-выводу. Дау шел курсом на встречу, а Богхаммер Билл шел курсом на перехват дау примерно в четырех милях от места встречи. В ясную ночь негде спрятаться.

Когда он был дома, в отпуске, когда он был в Плимуте, идея 2 i / c расслабиться заключалась в том, чтобы добраться до одного из водохранилищ в Девоне и насадить маленькую плотву на чертовски большой тройной крючок и позволить ей трепыхаться под большим качающимся поплавком, пока она не привлечет внимание щуки. Конечно, 2 i / c никогда не видел, чтобы щука действительно приближалась к привязанной плотве, не мог видеть под мутной поверхностью водоема, но он это представил. Он сказал себе, что щука не подкрадывалась к своему обеду, она атаковала его. Он думал о Богхаммере Билле как о щуке, он думал, что какое-то бедное существо на дау было приманкой для плотвы. Он наблюдал за приближающимися вспышками, он наблюдал за стремительной скоростью вспышки, которая была Богхаммером Биллом. Вспышки закрылись, слились.

Он ждал в своем кабинете в здании министерства.

Он ждал, когда последнее сообщение будет передано по телексу в комнаты связи в подвале.

На месте был арестован в море чиновник, который работал в офисе начальника порта в Бандар-Аббасе. На месте были три команды мужчин из Революционного центра добровольцев-мучеников, размещенных в казармах Корпуса гвардии в Маку, который находился недалеко от главного сухопутного пункта пересечения границы с Турцией. На месте были трое мужчин, которые выслеживали Эшрака от аэродрома в Ване до Догубейзита.

Был один аспект ситуации, который все еще озадачивал следователя, когда он убирал со своего стола, складывал карты и краткие заметки в свое дело. Фернисс назвал Чарли Эшрака, и все же Эшрак был в Догубейзите. Эшрак был в отеле "Арарат" в Догубейзите. Почему его не предупредили?

В это время он не беспокоился о человеке, который сопровождал Эшрака из Стамбула в Анкару, из Вана в Догубейзит. Для этого достаточно времени, но позже.

Его ждала машина. На военном аэродроме ждал самолет.

Он был перспективным человеком. Когда Эшрак будет у него на границе, он будет человеком, который прибыл... Если Эшрак добрался до границы. Очень запутанный.

Он стартовал рано, конечно, до того, как Мэтти Фернисс был в движении. Он отправился в свою квартиру с одной спальней и большой гостиной и всеми удобствами, которых ему было вполне достаточно, с фиксированной арендной платой тоже, и они не могли его вытащить, чтобы забрать почту.

Он сел на скамейку перед вращающимся мыльным окном.

Он поднял несколько бровей. Не так уж много было тех, кто приходил в прачечную самообслуживания и запихивал в пещеру охапку чистых, выглаженных рубашек. Он заплатил за двойное полоскание, которого, по его мнению, было бы достаточно, чтобы избавиться от крахмала раз и навсегда. Он пристально смотрел на водоворот перед собой. Он был завсегдатаем, и иногда там были люди, которые знали его и разговаривали с ним. Довольно маленький клуб для общения в четверг вечером.

Он сомневался, что в здании был мужчина или женщина, которые захотели бы услышать то, что он хотел сказать. Конечно, не генеральный директор, который дал ему пятнадцать минут. И для него было плохой новостью, что DDG в то утро был на пути в Вашингтон.

Когда его рубашки были выстираны, прополосканы и высушены, он аккуратно сложил их, отнес обратно в свою квартиру и быстро прогладил.

Его машина была на хорошей парковке, слишком хорошей, чтобы ее потерять, и поэтому он сел на автобус от Путни Бридж по речному маршруту до Сенчури.

Никто не любил приносящего дурные вести. Но какой у него был выбор? Он верил, что Мэтти лжет.

Собака была прикована цепью к ножке единственного прочного садового сиденья. Мэтти зашагала за косилку. Он посадил Джорджа на тачку для черенков. Он провел аккуратные линии.

Он знал, куда ушел Генри Картер. Бедный старина Генри, и вполовину не такой умный, как он думал, он позаботился о том, чтобы телефон в холле убрали, но он забыл телефон в спальне миссис Фергюсон.

Он играл на крокетной лужайке, коротко подстриженной. Он предположил, что Джордж был готов быть с ним на улице, перевозя черенки в компостную кучу, потому что Джорджу было приказано присматривать за ним.

Его зовут Чарли Эшрак...

Мэтти косил, чистые прямые полосы, и он выбросил из головы эхо своих собственных слов.

"... Но он тебе ничего не сказал..."

"Это совершенно верно, сэр, он абсолютно ни в чем не признался".

Улыбка генерального директора была увядающей: "Но вы ему не верите".

"Я хотел бы это сделать, сэр, но не могу".

"Но у вас нет доказательств, подтверждающих ваше недоверие?"

"У меня есть убеждение, что человеку, которого многодневные пытки заставили назвать имена его полевых агентов, не позволят на этом остановиться".

"Но почему ты думаешь, что он не сбежал, прежде чем назвать имя Эшрака?"

"Ах, да. Это, сэр, мое предчувствие".

"И ты готов проклясть человека из-за своей интуиции".

"Исходя из того, что я мог бы перефразировать как опыт выслушивания отчетов за всю жизнь, сэр, я бы просто не посылал этого молодого человека в Иран, пока мы не будем уверены. Никто не объяснил мне причину спешки".

"Есть много такого, чего ты не знаешь, Картер".

Раздался легкий стук. Хоутон вошел как человек, которому сообщили, что его банкир объявил дефолт. Казалось, он не заметил Генри Картера. Он положил единственный лист бумаги на стол генерального директора. Наступил момент тишины, пока генеральный директор шарил в нагрудном кармане в поисках очков для чтения.

"От наших друзей-моряков в Персидском заливе. Тебе лучше послушать, что там написано, Картер. Начало в 07:00. Сообщение: Нет, повторяю, нет, встреча. Объект судно, перехваченное ракетным катером ВМС Ирана "Богхаммер". Полагал, что весь экипаж судна-объекта был взят на борт до того, как судно-объект затонуло. Богхаммер вернулся на базу, Бандар-Аббас. Мы возобновляем службу сопровождения...

Сообщение заканчивается."

Генеральный директор положил лист бумаги обратно на свой стол. Он снял очки для чтения.

"Что бы сказал Фернисс?"

"Мэтти сказал бы, что он прошел через ад, который ни вы, ни я не можем постичь, чтобы у нас было время вывести тех троих мужчин на чистую воду. Мэтти сказал бы, что отсутствие решительности обрекло нашу сеть на смерть ".

"Он признает, что имена исходили от него?"

"Да, но только после того, как я выдержу то, что я считаю где-то между пятью и семью днями пыток".

"Если он признает это, почему тогда он не может признаться в том, что назвал Эшрака?"

"Гордость", - Картер произнес это слово так, как будто это было непристойностью, как будто он должен был сейчас пойти и вымыть рот с мылом.

"Во имя всего Святого, какое отношение к этому имеет гордость?"

"Эшрак более или менее часть его семьи. Он не может заставить себя признать, что ради спасения от боли он предал бы свою семью ".

"Ты действительно хочешь сказать мне, Картер, что Фернисс пожертвовал бы Эшраком ради своей гордости?"

"Да, это просто мое мнение".

Генеральный директор подошел к своему сейфу. Он скрыл комбинацию от взгляда Генри Картера. Он сыграл вничью, он открыл сейф. Он достал папку. Файл был старым, изношенным. Надпись на внешнем клапане была слабой, выцветшей. "С тех пор, как его забрали, я изучал историю Фернисса. Я не наткнулся ни на что, что указывало бы на какие-либо следы тщеславия. Я нашел только человека выдающейся преданности и стойкости. Знаете ли вы, что он был на Кипре во время Чрезвычайной ситуации, во взводе охраны, совсем молодым? Ты знал об этом?

Я не удивлен, потому что, как я понимаю, этого периода нет в его общей биографии. Он выполнял поисковую миссию на склонах Троодоса. Какой-то идиот решил, что нужно поджечь хворост, чтобы выкурить банду ЭОКА и отогнать к позициям, где их ждало подразделение Фернисса. Поднялся ветер. Пожар вышел из-под контроля. Взвод Фернисса был окружен стеной огня. Отчет, который я прочитал, от его командира роты, который наблюдал за всем этим в полевой бинокль. Фернисс держал своих людей вместе, сохранял их спокойствие, дождался, пока их одежда почти сгорела на телах. Он подождал, пока не увидел брешь в стене огня, и повел своих гвардейцев через нее. И все это время взвод I находился под огнем противника, они потеряли шесть человек. Я не встречал никого в Сенчури, кто знал бы эту историю. Очевидно, Фернисс никогда не упоминал об этом. Тебе это не кажется, Картер, признаком тщеславия или гордости человека?"

Картер улыбнулся, усталый, измученный. "Это было ради победы, сэр, это ради поражения".

"Ну, скажи мне. Чего ты хочешь?"

"Мне нужна помощь с Ферниссом, сэр. Если вы будете достаточно любезны, чтобы разрешить это ".

У него был номер грузовика, и он сфотографировал водителя - это подождет, это другое дело. Парк выглянул из гостиничного номера на задний двор. Он видел, как водитель и Эшрак переносили ящики, по одному за раз, и тяжелые, из грузовика к задним дверям Transit.

Вечер заканчивался на Догубеезите.

20

Машина скрипела на подъездной дорожке, разбрасывая гравий.

Мэтти услышал это и увидел, как дернувшаяся бровь Генри отметила прибытие машины. Мэтти кашлянул, как будто пытался привлечь к себе внимание и отвлечься от машины, которая прибыла к загородному дому в десять вечера, а у Картера этого не получилось, Картер прислушивался к звуку машины, и к хлопнувшей двери, и к пригородному перезвону колокольчика на крыльце. Мэтти не знала, что должно было произойти, только то, что что-то должно было произойти. Он знал, что что-то должно произойти, потому что Генри четыре часа назад вернулся из Лондона и не рассказал, что произошло в Лондоне, и очень мало говорил о чем-либо еще. Мэтти поняла. Молчание Генри на протяжении всего вечера было вызвано тем, что он ждал, и теперь ожидание закончилось.

Для Мэтти это было абсурдно, бледная улыбка извинения, когда Генри вышел из гостиной. Он думал, что это, возможно, конец пути для них обоих, и он полагал, что у него есть мера Генри. Еще одна ночь, еще один день, которые он переживет, и он будет на пути в Бибери, и вернется к своему столу в Century.

Конечно, Мэтти не спросила, чем Генри занимался в Лондоне. Спросить было бы слабостью.

Слабость больше не была частью мира Мэтти. Слабостью была вилла в Тебризе, и крюк на стене, и электрический шнур, и незаряженное огнестрельное оружие, и все это было позади него. Слабость была устранена переходом через горы к склонам Мер-Дага. В тот вечер, после долгого молчания за ужином, какая-то часть сознания Мэтти больше не могла с какой-либо ясностью вспоминать большую часть дней и ночей, проведенных на вилле. Если бы он попытался, а он, черт возьми, ни за что не собирался пытаться, тогда он, возможно, смог бы вспомнить фрагменты, моменты.

Ни в коем случае, черт возьми, он не собирался пытаться... Его зовут Чарли Эшрак... Вообще ни за что, черт возьми.

Дверь открылась.

Генри посторонился, освобождая место.

Мужчина был крепким. Волосы на его голове были коротко подстрижены, едва терпя пробор. На нем был костюм, который, возможно, был немного маловат и который, следовательно, подчеркивал рост мышц плеч. Его лицо было чисто выбрито, за исключением коротенькой щеточки усов.

Мэтти ничего не мог с собой поделать. "Боже милостивый, майор, это сюрприз. Рад тебя видеть ... "

"Я слышал, у нас небольшая проблема, мистер Фернисс", - сказал мужчина.

Лунный свет серебрил снежную вершину Арарата. Когда он наклонил голову, опустил взгляд, то смог разглядеть очертания тени Транзита. Тяжелые ворота во дворе отеля были заперты на ночь. Грузовик и его водитель давно уехали, они будут в Эрзеруме сегодня вечером, он услышал это, когда наблюдал из окна и видел, как Эшрак расплачивался с водителем, видел, как он расплатился с ним деньгами, которые когда-то принадлежали греку. Господи, и это было просто - наблюдать за домом грека с Токеном на буксире и делать то, что давалось ему легко. Ничто не давалось Парку легко в общем номере отеля в Догубеезите.

Эшрак сидел позади него, на кровати, которую он выбрал.

Эшрак отодвинул кровать подальше от двери.

Эшрак проигнорировал Парк. Он разложил на кровати серию крупномасштабных карт северного Ирана.

Эшрак молчал больше часа, и Парк все это время стоял у окна и смотрел на неподвижный, неизменный пейзаж, который простирался к далекой вершине Арарата.

"Вставай".

Голос гремел в ушах Мэтти. Там не было безопасного места.

"Вставайте, мистер Фернисс".

Но там никогда не было безопасного места. Никакой безопасности здесь, никакой безопасности в подвале виллы в Тебризе. Они объединились.

Там был ковер в гостиной и выложенный плиткой пол в подвале. На стене гостиной висели фотографии, а на стене подвала был крюк. Там были кресла с выцветшими чехлами в цветочек, и железный каркас кровати с ремнями и вонючим одеялом. Раздался хриплый голос майора, а затем приглушенный отрывок голоса следователя.

Руки потянулись к нему.

"Я сказал, мистер Фернисс, вставать".

Руки были у воротника куртки Мэтти и хватались за плечи его рубашки, и куртка была слишком свободной и плохо сидела на нем, и поднималась вверх по его рукам и над затылком, и рубашка была слишком тесной и не могла быть застегнута на воротнике и рвалась. Он не помог. Он лежал свинцовой гирей.

Его подняли вертикально, но когда хватка ослабла, потому что пиджак слетел с него, а рубашка была слишком порвана, чтобы держаться, Мэтти рухнул обратно на ковер.

Его снова подняли, и майор тяжело дышал, точно так же, как они задыхались в подвале. Его подняли на ноги, держали и трясли, как будто он был ковриком. Его отбросило назад. Его руки размахивали, но не нашли ничего, за что можно было бы зацепиться, и он рухнул на ковер, а его затылок ударился об пол. Он поднял глаза. Генри стоял перед камином, глядя в сторону, как будто он не хотел в этом участвовать.

Мэтти больше не знал, сколько времени прошло с тех пор, как майор впервые ударил его по лицу. Как гром среди ясного неба. Вопрос, уклончивый ответ и пощечина, нацеленная на его щеку. Резь в его глазах, покраснение его щеки. Но пощечина по лицу была только началом.

Ему дали пощечину, его пнули, его ударили кулаком. Это не было порочно, боль была причинена ему не ради этого. Боль была унижением и прогрессированием.

Они не хотели причинять ему боль, они только хотели, чтобы он заговорил. Удары были сильнее, пинки яростнее. Они хотели сделать это с минимальными... Ублюдки.

Он лежал на ковре.

Мэтти позволил своей голове скатиться в сторону.

О, да, Мэтти научилась этому в подвале в Тебризе. Детская игра в это, после подвала и крюка на стене, и электрического шнура, и незаряженного оружия. Он посмотрел на Генри, а Генри закрыл лицо рукой. Мэтти опустил голову.

Он лежал неподвижно.

Он услышал голос Картера, тревожное ржание.

"Они сказали, что он не должен подвергаться насилию".

"Он всего лишь притворяется. Ты хочешь ответа или ты не хочешь ответа?"

"Ради всего святого, это Мэтти Фернисс... Я хочу ответа, конечно, я хочу ответа, но я буду измельчен, если он пострадает ".

"Итак, что поставлено на карту, мистер Картер?"

"Миссия - Боже, что за бардак - на кону жизнь агента".

Он распластался на ковре и пытался контролировать свое дыхание, как дышал бы человек, когда был без сознания, медленно и ровно. Удар пришелся ему между ног. Он не был предупрежден об ударе. Он закричал, и он ударил коленями в живот, и он покатился по ковру, и его руки оказались в паху. Его глаза были зажмурены, слезились.

"Боже милостивый, майор... " Дрожь в голосе Картера.

"Он притворялся, я же говорил". И майор опустился рядом с Мэтти. Мэтти почувствовал, как его голова приподнялась. Он открыл глаза. Он увидел лицо майора в нескольких дюймах от своего собственного.

Его зовут Чарли Эшрак.

"Мистер Фернисс, не будьте глупцом. Что ты им сказал?"

Слияние лица майора и лица следователя. Господи, они, должно быть, думают, что он был довольно жалким.

У них было одно и то же лицо, у них был один и тот же голос. Мэтти Фернисс не говорил, Мэтти Фернисс был начальником отдела (Иран).

И у него был второй шанс. Он упустил первый шанс, проговорился, раскололся, сломался. Но у него был второй шанс. Боль пронзила его желудок, и рвотные позывы подкатывали к горлу. У него был второй шанс.

"Меня зовут Оуэнс. Я академик. Исследователь урартской цивилизации".

И он скользил, ускользал, и чернота смыкалась вокруг него.

Чарли лежал на своей кровати. Свет был выключен. Он был близко к окну, и лунное серебро просачивалось сквозь хлопчатобумажные занавески. Он знал, что Парк не спит. Дыхание Пака подсказало ему, что он все еще не спит. Он был собран, он был готов. Он собирался на рассвете. В ногах кровати, рядом с коробкой из-под мыла, его рюкзак был наполнен, а во дворе перед "Транзитом" были загружены бочки с электрофлексом для промышленного использования, а под бочками стояли три деревянных упаковочных ящика. Он собирался уходить утром, и Парк не произнес ни слова с тех пор, как в гостиничном номере был выключен свет . В ночном воздухе слышалось блеяние животных, мычание коз и мычание овец, однажды раздался вой сирены джандармы, был гул генератора отеля, был жужжащий полет комара. Он был Чарли Эшраком. Ему было 22 года. Он был человеком с миссией и с целью. Он не боялся смерти, ни своей собственной, ни смерти своих врагов... И почему этот ублюдок не мог поговорить с ним? Почему, черт возьми, нет? В лунной темноте, в гостиничном номере, он хотел поговорить. Если бы он был с ночлежниками под арками вокзала Чаринг-Кросс, тогда ему было бы с кем поговорить. Он собирался вернуться внутрь. Он знал, как стрелять из оружия, и он знал лица своих целей, и он знал маршруты, которые он будет использовать, и он возвращался внутрь один, и он хотел поговорить.

"Дэвид, я хочу поговорить".

"Я хочу спать".

"Дэвид, поэтому твоя жена ушла?"

"Почему?"

"Потому что у тебя нет любви".

"Я не испытываю любви к торговцам героином".

"Героин был за деньги, деньги были за оружие, оружие было для убийства злых людей".

"В моей книге злые люди торгуют героином".

"Другого выхода не было".

"Это оправдание, Эшрак, а оправдания не превращают ошибки в добро".

"Дэвид, кого ты любишь?"

"Не твое дело".

"Кто-нибудь, хоть кто-нибудь в мире?"

"Я хочу спать, и я хочу утром выбраться из этой дерьмовой дыры".

"Ты любишь свою жену?"

"Это мое дело".

"Моя сестра, Дэвид, она была моим бизнесом ..."

"Мне все равно".

"Я расскажу тебе, что они сделали с моей сестрой. Они забрали ее из тюрьмы в Эвине, они доставили ее самолетом в Тебриз. Они отвезли ее в центр города. Они привезли подъемный кран в центр города. Они положили мою сестру на стол и накинули веревку ей на шею. Там было много сотен людей, чтобы посмотреть, как она умирает, Дэвид. Люди, которые были там, рассказывали мне, что когда моя сестра стояла на столе и смотрела сверху вниз на людей, которые пришли посмотреть, как она умирает, она улыбалась им. Она улыбнулась девочкой, которая еще не была женщиной. Об этом говорили много недель спустя, о том, как моя сестра улыбалась... Они столкнули ее со стола и подняли кран. Вот как она умерла. Они говорят мне, что она умерла в сильных муках, что она умерла нелегко. Там были двое мужчин, которые держали ее на столе, когда палач накидывал веревку ей на шею, я убил их, как убил палача. Если бы это была твоя жена, Дэвид, а не моя сестра, разве ты не захотел бы денег на оружие?"

"Употреблять героин неправильно, для меня это начало, середина и конец всего".

"Потому что у тебя нет любви?"

"Потому что я не испытываю любви к людям, которые продают героин".

"Твой отец жив?"

"Мой отец жив".

"Ты любишь своего отца?"

"Я хочу пойти спать".

"Тебе не стыдно говорить, что ты любишь своего отца?"

"Мои чувства к моему отцу, это не твоя забота".

"Мой отец сидел в тюрьме в Эвине. Он был солдатом. Он не был полицейским, он не служил в С А В А К, он никогда не командовал войсками, которые использовались для подавления восстания масс. Он никому не был врагом, и он был моим отцом. Я знаю о своей сестре Дэвиде, о ее последних часах, и я также знаю кое-что о последних часах моего отца. Я знаю, что однажды утром на рассвете его вывели из камеры на бойню в Эвине. Его привязали к столбу во дворе и застрелили там. Когда это случилось с твоим отцом, и твой дядя был убит, разве это неправильно - хотеть оружие?"

"Ты можешь говорить всю ночь, Эшрак. Я, я буду спать ".

Он услышал, как вздымается кровать. Он увидел, как тень от тела Парка метнулась, когда тот повернулся к нему спиной.

Он думал, что к следующей ночи будет далеко внутри.

Он думал, что в следующих сумерках он будет приближаться к каменной лачуге Маджида Назери на морозных склонах Ири-Дага. Он был бы там, где были орлы, и где были волчьи стаи, и где при появлении света или при его исчезновении был шанс увидеть мимолетное прохождение леопарда. Возможно, это был его мир. Возможно, он не принадлежал, никогда не принадлежал миру Дэвида Парка.

"Дэвид, могу я попросить тебя об одолжении?"

"Я сомневаюсь, что у тебя это получится, что?"

"Чтобы ты забрал письмо для меня".

"Просто письмо?"

"Очень замечательному мужчине, очень доброму мужчине, мужчине, который знал о любви".

Это была вынужденная уступка. "Я возьму это".

Чарли выбрался из своей кровати, подошел к своему рюкзаку и достал конверт. Конверт был согнут, когда лежал среди его одежды и географических карт в рюкзаке. Он положил конверт на столик рядом с кроватью Парка.

Он стоял у окна. Осторожно, медленно он отодвинул занавеску. Он посмотрел вниз на Транзит. Он увидел выступающий нос автомобиля Mercedes и увидел вспышку белого света. Он почувствовал, как в ушах у него загремел гром, и он почувствовал, как в спину ему ударил горячий зов ЗАКОНА 80.

"Ты должен попытаться найти любовь, Дэвид. Без любви жизнь пуста".

Он весь вечер ждал звонка, который должен был быть направлен на девятнадцатый этаж.

Его шофер был на парковке внизу. Хоутон зевал.

Генеральный директор набрал номер, и они долго не отвечали.

"Картер - это ты, Картер? Ты имеешь представление о времени? Уже за полночь, я два с четвертью часа жду твоего звонка. Что сказал Фернисс?"

Голос был слабым, жестяным. Соединение с шифратором имело такой эффект. И скремблер не смог скрыть нерешительности далекого металлического голоса.

"Он ничего не сказал".

"Тогда у тебя проблема, Картер, клянусь Христом, у тебя проблема".

"Я в курсе проблемы, сэр".

"Мой совет тебе, Картер, у тебя есть один час...

Я хочу поговорить с Ферниссом ".

Он услышал, как неуклюже положили трубку. Он услышал топот удаляющихся шагов. Он ждал. На чем был этот чертов человек? Он не знал, как он когда-нибудь снова встретится с Ферниссом.

Он услышал возвращающиеся шаги.

"В данный момент невозможно, сэр, поговорить с Мэтти".

"Картер, пойми меня... Пойми свою позицию.

Я увижу, как тебя выпотрошат, если Ферниссу причинили вред, если окажется, что ты ошибаешься. Я с тебя шкуру спущу. У тебя есть один час."

Он думал, что предал Фернисса. Он почувствовал глубокий стыд. Он вышел из своего кабинета, и у него не нашлось слов для своего личного помощника, который последовал за ним. Он думал, что предал очень хорошего человека.

Дежурный по станции больше не мог бодрствовать.

На блокноте рядом с телефоном в спальне был написан код Догубейезита и номер отеля "Арарат".

Звонок из Лондона, если бы он поступил, был бы на связи. В этом не было никаких трудностей. Кодовое слово для остановки, отсрочки, было согласовано через телетайп в его офисе, прежде чем он закрыл магазин на вечер. В идеальном мире он не должен был прижиматься к спине своей жены в своей собственной постели, он должен был находиться недалеко от этой жалкой границы, в северо-восточной Анатолии. Он должен был обнимать иранскую границу, а не стройную спину своей жены. Не может быть и речи о том, чтобы он был там. Граница была вне пределов, граница была закрытой территорией после снятия руководителя бюро (Иран).

Ему не сказали причину, по которой движение Эшрака может быть приостановлено, возможно, но не вероятно. Ему не нужно было знать, почему могло произойти задержание... Если бы был холд, то он бы сообщил об этом. Его клонило ко сну. Ему скорее понравилась компания молодого человека, который пришел в парк в Анкаре. Немного дикий, конечно. Любой человек, въезжающий в Иран с ЗАКОНОМ 8os, имел право быть немного кровожадным. Но они разрушили свои линии связи. Не то, чтобы он продержался долго. Невозможно, чтобы он выжил.

"Теренс, этот телефон будет звонить сегодня вечером?" Если это произойдет, произойдет убийство ".

"Не знаю, любимая, я действительно не знаю".

Они не спали. Они лежали на спальных мешках на бетонном полу во внутреннем зале казарм охраны в Маку. Следователь был одним из последних, кто поднялся на ноги. Среди них были те, кто молился, а некоторые работали с чистыми тряпками над спусковыми механизмами своих автоматических винтовок. Следователь вышел из внутреннего коридора в поисках уборной, а после уборной он должен был отправиться на поиски комнаты связи и новостей от людей, которые следили за отелем по ту сторону границы.

С его стороны было разумно уйти из внутреннего коридора в уборную и комнату связи. Если бы он остался, то было бы замечено, что он не молился. Ему было трудно молиться, потому что словам Корана не было места в его голове. В то раннее утро у него не было времени, потому что его разум был заполнен видением бронебойных снарядов, транзитного фургона и человека, которого назвал Мэтью Фернисс.

Ему понравились бы встречи с мистером Эшраком. Он подумал, что, возможно, ему понравится беседовать с Чарли Эшраком больше, чем ему понравилось разговаривать с Мэтью Ферниссом.

***

В холле пробили часы.

И собака была беспокойной, и иногда слышалось сильное царапанье в кухонную дверь, а иногда раздавался рев животного, трясущего большой цепью на своем горле. Собака не хотела спать, не тогда, когда в доме все еще двигались люди и раздавались голоса.

Мэтти услышала бой часов.

Свет был в его глазах. Он лежал на диване, и они сняли с него ботинки и тоже забросили его ноги на диван. Его галстук был снят, а пуговицы на рубашке расстегнуты до пупка. Он не мог видеть ничего, кроме света. Свет был направлен с расстояния нескольких футов так, что светил прямо ему в лицо.

Прошло много времени с тех пор, как они били его, пинали его, но свет бил ему в лицо, и майор был позади него и держал его голову так, что он не мог отвести взгляд от света, а ублюдок Генри, блядь, Картер был за светом.

Вопросы... мягкий и нежный поток вопросов. Всегда вопросы, и так чертовски устал... я так адски устал. И руки были на его голове, и свет был в его глазах, и вопросы сыпались в его разум.

"Прошло все наше время отхода ко сну, Мэтти. Только то, что ты им сказал ...?"

"Жизнь молодого человека, Мэтти, вот о чем мы говорим. Итак, что ты им сказал ...?"

"Никто не собирается винить тебя, Мэтти, по крайней мере, если ты признаешься. Что ты им сказал ...?"

"Все эти варварские штучки, с этим покончено, Мэтти, больше к этому не призывай, и теперь ты с друзьями. Что ты им сказал ...?"

Слишком устал, чтобы думать, и слишком устал, чтобы говорить, и его глаза горели на свету.

"Я не помню. Я действительно не помню."

"Должен помнить, Мэтти, потому что жизнь зависит от того, будешь ли ты помнить, что ты им сказал ... "

****

Парк наблюдал за мирным сном Чарли Эшрака.

Он задавался вопросом, как это было бы, жить с любовью. Он был одинок, и у него не было любви. Он был без Пэрриша, и Токена, и Харлеча, и Коринтиана. Он был без Энн.

Он был далеко от того, что знал. То, что он знал, было позади него, там, на Дорожке. То, что он знал, было отнято у него на девятнадцатом этаже Сенчури Хаус.

Он не знал, как найти любовь.

Он думал, что поездка в Боготу была путешествием, чтобы убежать от любви

...

На запястье Эшрака раздался резкий сигнал тревоги.

Он наблюдал, как Эшрак пошевелился, затем встряхнулся. Эшрак сильно тер глаза, а затем соскользнул с кровати и подошел к окну. Занавес был отдернут.

В комнате было серое пятно раннего света. Эшрак растянулся.

"Довольно хорошее утро для начала путешествия".

Рядом с ним стоял стакан скотча с водой. Майор сел на диван рядом с ним. Генри стоял у окна. Он насторожил ухо и уставился наружу, и, вероятно, он слушал первые выкрики черных дроздов.

Это был третий скотч, который дали Мэтти, и в каждом было меньше воды, чем в предыдущем.

Майор свободной рукой, без рукавов рубашки, обнимал Мэтти за плечи.

Майор улыбнулся Мэтти в лицо.

"Ты знаешь, куда ты отправишься, Мэтти, через несколько часов?

Знаешь, где ты будешь к обеду? Ты знаешь, Мэтти?"

Невнятный ответ. "Я хочу показаться врачу, я хочу лечь в постель и выспаться, а потом я хочу пойти домой".

"Мировой суд, Мэтти".

"Чушь собачья".

"Обвинение будет заключаться в сговоре с целью импорта героина".

"Не будьте таким охуенно глупым, майор. Уже слишком поздно для игр ".

"Чарли торговал героином. Героин субсидировал его. Ты прогнал Чарли. Ты падаешь, старина, падаешь надолго".

И рука обнимала его за плечо, и Мэтти пытался подняться с дивана, подальше от спокойного голоса в ухе, и у него не было молитвы, не было сил.

"Я тут ни при чем".

"Ты получишь пятнадцать лет. Очень тяжелые годы, Мэтти ".

"Только не я".

"Ты будешь заодно с педиками, мошенниками и парнями из GBH, будешь заодно с ними пятнадцать лет. Все решено, Мэтти. Как миссис Фернисс собирается с этим справиться? Она собирается ходить в медицинский центр каждый первый вторник месяца? И твои дочери. Я сомневаюсь, что они придут больше, чем раз или два ".

"Я ничего не знаю о героине, совсем ничего".

"Попроси магистрата поверить тебе, Мэтти... Попросите его поверить, что вы не знали, как Чарли Эшрак, более или менее ваш сын, финансировал себя... и попросите миссис Фернисс поверить, что вы не знали. То, что ты внутри, Мэтти, сломает ее. Подумай об этом".

"Это просто неправда".

"У нее не будет друга во всем мире. Конечно, придется продавать в Бибери. Не смогла встретиться лицом к лицу с соседями, не так ли?

Твои соседи будут немного скверноваты, Мэтти, шутники в твоей камере, у них есть своя гордость и героин, который им не нравится ".

"Это ложь, я ничего не знаю о героине".

"Все это было ложью, Мэтти. Все начинается с лжи о том, что ты не называл Чарли Эшрака... Эшрак трахал твоих дочерей?"

Пауза, тишина. Генри обернулся. Генри посмотрел на часы, поморщился. Майор кивнул, как будто думал, что у него почти ничего не вышло, близко к дому.

"Мэтти, Чарли Эшрак вывозил героин из Ирана, когда трахал твоих дочерей. Как ты думаешь, Мэтти, героин пришел вместе со службой?"

"Это не так, скажи мне, что это неправда".

Раздался первый пронзительный крик птиц.

"Это то, что я слышу".

"Боже..."

"Продавал героин вашим дочерям, Эшрак это сделал".

"Правду;...?"

"Это от тебя я хочу услышать правду".

"Чарли дал эту мерзость моим девочкам?"

"Тебе просто не повезло, Мэтти, длинная полоса ужасного везения".

По щекам Мэтти текли слезы, а руки, державшие стакан, дрожали. Майор поднял голову, и Генри мог видеть, как приподнялись его брови.

Картер сказал из окна: "Ты назвала его, Мэтти?"

"Это была не моя вина".

"Нет, Мэтти, это было не так. И никто не будет держать на тебя зла за это".

Генри подошел к дивану. В руке у него был блокнот.

Он написал одно предложение, вложил карандаш в руку Мэтти и стал наблюдать за сделанной небрежной подписью. По пути к телефону он спрыгнул со стола в прихожей, и на кухне воцарилось столпотворение.

Майор был у двери гостиной, направляясь к выходу.

Им не показалось необходимым пожимать друг другу руки. Генри вернулся в гостиную. Он подошел к Мэтти. Он взял его за руку и поднял его, пошатывающегося, на ноги.

"Могу я пойти домой?"

"Я думаю, что это хорошая идея... Я отвезу тебя сам".

"Скажи мне, что это было неправдой".

"Конечно, нет, Мэтти. Это был непростительный трюк. Мне так жаль ".

Приближался рассвет, и на первый взгляд день выглядел многообещающим.

21

Он смотрел из окна вниз, во двор.

Там был ребенок, десяти или одиннадцати лет, который драил ветровое стекло, а Эшрак сидел, сгорбившись, у переднего радиатора, и у него уже была снятая турецкая регистрация, и он придерживал иранский номер на месте, пока туго его прикручивал. На кухнях горел свет, который выходил во двор, и он отбрасывал тени во двор.

Он был одет и побрился, когда в комнате зазвонил телефон. Он застегивал молнию на своей сумке, и на кровати рядом с ним лежали его паспорт и бумажник, а также билет на обратный рейс в Стамбул. Телефон в номере не звонил с тех пор, как они прибыли в Догубейезит.

Эшрак под ним закрепил переднюю панель и двигался к задней части транзита. Он двигался легко и непринужденно в старых джинсах, кроссовках и служебной синей хлопчатобумажной рубашке. А телефон все еще звонил.

Он поднял его. Он услышал щелчок соединения на большом расстоянии. Он услышал тихий голос издалека.

"Это комната 12?"

"Это комната 12".

"Это Дэвид Парк?" - спросил я.

"Парк слушает".

"Я хочу поговорить с Чарли".

"Его здесь нет".

"Ублюдок... Меня дважды отключали на твоем коммутаторе.

Ты можешь достать его?"

"Удели мне немного времени".

"И нас снова порежут, Боже. Меня зовут Теренс, я познакомился с ним в Анкаре".

Он вспомнил парк Генклик. Он был в 400 ярдах позади, а Эшрак и мужчина ушли, и за ними был хвост. Он помнил это очень четко. Он мог представить Теренса. У Теренса была бледная кожа, почти анемичная, со светлыми волосами и отсутствующим подбородком, и он выглядел так, словно окончил хорошую школу.

"Если ты передашь мне сообщение, я передам его".

"Ты можешь до него дозвониться?"

"Если ты передашь мне сообщение, я смогу с ним связаться".

"Телефоны в этой стране чертовски ужасны... Ты гарантируешь, что он получит мое сообщение?"

"Я пасую".

"Это открытая линия".

"Это констатация очевидного".

"Он не должен уходить... Это категорическое указание от моих людей. Он не должен приближаться к границе. Он скомпрометирован, больше ничего не могу сказать. Он должен вернуться в Анкару.

Ты понимаешь послание?"

"Понятно".

"Очень благодарен тебе".

"Ни за что".

"Возможно, увидимся в Анкаре - и большое спасибо за вашу помощь".

Он положил трубку. Он вернулся к окну.

Задняя панель была на месте, и парень счищал пыль с фар Transit. Был хвост в Стамбуле, и хвост в Анкаре. Он предположил, что они были лучше в Догубейзите, потому что он не был уверен в людях на хвосте, не был уверен так, как в Аксарае и парке Генчлик. Он долго стоял у окна. В голове Дэвида Парка было много образов. В его воображении был Лерой Уинстон Мэнверс, вернувшийся в угол камеры, и он был в безопасном убежище на Ямайке. У дверей загородного коттеджа стояла жена Мэтью Фернисса, а ее муж был поручителем торговца героином, и он был в безопасности, вернувшись в Соединенное Королевство. Чарли Эшрак сидел на капоте салуна "Сьерра" и издевался над ним, а он благополучно выбрался. На полу в ванной были изображения Энн и мокрых полотенец, и изображения высокомерного существа, которое нанесло большой урон министерству иностранных дел и Содружества, и изображения Билла Пэрриша, застрявшего в приемной перед офисом власти и славы в Сенчури. Он знал, что было правильно, и он знал, что было неправильно. Он должен был знать. Правильное и неправильное были основой его жизни. Он прошелся по комнате. Он проверил каждый ящик комода и каждую полку буфета, и он обыскал ванную. Он убедился, что они ничего не оставили после себя. Он накинул куртку, положил паспорт и авиабилет во внутренний карман вместе с бумажником и перекинул сумку через плечо.

Вы убедитесь сами, что он действительно вернулся в Иран.

На стойке регистрации он заплатил за номер. Они выставили совместный счет, и он его оплатил. Он аккуратно сложил квитанцию и положил ее в свой бумажник. Он не дал носильщику чаевых, потому что не мог претендовать на чаевые, и в любом случае он предпочел нести свою сумку сам. Он положил свою сумку в маленькую арендованную машину, запер ее подальше от посторонних глаз. Он вернулся в отель и воспользовался боковой дверью рядом с лестницей, а затем коридором, который вел во двор сзади. Задние двери Transit были открыты, и Дэвид мог видеть плотно уложенные на крыше бочки с электрофлексом.

"Что тебя задержало?"

Он начал. Он не видел Эшрака в начале перехода, он потерял его. Он смотрел на барабаны, и ему было интересно, насколько успешно они спрятали деревянные ящики.

"Просто прибираюсь в комнате".

"Я слышал, как звонил наш телефон?"

"На стойке регистрации подтвердили, что мы уезжаем сегодня. Наверное, подумал, что они у тебя заканчиваются ".

Он увидел широкую улыбку на лице Эшрака. "Я полагаю, ты заплатил".

"Да, я заплатил".

Он увидел широкую улыбку и большую жизнерадостность молодого Эшрака.

Сам Пак улыбался нечасто, и счастье для него было редкостью. И Эшрак улыбался, и он выглядел так, как будто нашел истинное счастье.

И широкая улыбка исчезла.

"Ты ненавидишь меня - да?"

"Пора тебе отправляться к границе".

"Твоя проблема в том, что ты слишком серьезен".

"Потому что мне нужно успеть на самолет".

"И ты напишешь мое письмо?"

"Это будет опубликовано".

"То, что я делаю - ты не думаешь, что это того стоит?"

"Мысли о тебе утомляют меня".

"Неужели я не получу прощания и поцелуя?"

"Удачи, Чарли, блестящей удачи".

Он сказал, что увидит Эшрака перед отелем. Он прошел обратно через парадные двери и вышел из них. Открывая их, он услышал прощальное приветствие портье, но не обернулся. Он открыл машину, и когда оказался внутри, опустил стекла, чтобы рассеять тепло.

Вставляю ключи в замок зажигания. Запуск был медленным, он подумал, что заглушки нуждаются в чистке. Позади него раздался звук клаксона. Транзит прошел мимо него. Он не думал, что снова увидит лицо Эшрака. Он думал, что последнее, что он увидит от Чарли Эшрака, - это ухмылку и взмах руки.

Он влился в поток машин. К тому времени, когда он нашел свободное место, между ним и Транзитом было два грузовика.

Широкая, прямая, с выбоинами дорога, которая встряхивает кости. За два грузовика перед собой он мог видеть Транзит. Он ехал медленно. Насколько он мог видеть впереди, колонна коммерческих автомобилей направлялась к таможенному посту.

Мэтти стояла в коридоре.

Он мог слышать их голоса. Это было типично для Харриет, что она должна была вернуться к главным воротам с Генри Картером. У нее была врожденная вежливость, это было частью ее.

Сладкий аромат в его ноздрях. Он чувствовал запах полировки стола из орехового дерева в прихожей. Он чувствовал запах срезанных хризантем, которые стояли в вазе на полке у окна рядом с входной дверью. Сладкие звуки в его ушах. Он мог слышать жужжание пчел, ищущих мед, в наперстянках, которые устилали дорожку между домом и парадными воротами, и он мог слышать жужжание мух, бьющихся о стекла, и он мог слышать мурлыканье своей кошки, когда она терлась о его ноги.

Машина уехала.

Она вернулась внутрь. Она закрыла входную дверь. Она заперла дверь и защитила его от всего, что с ним случилось. Она подошла, чтобы встать напротив него, и ее руки свободно обвились вокруг его талии. Она поцеловала его в щеку.

"Тебе нужно хорошенько побриться, Мэтти".

"Я думаю, что да".

"Какой милый человек, этот Картер".

"Я полагаю, что так и есть".

"Он так хорошо говорил о тебе, о том, как ты прошел через все это".

"Это сделал он, дорогая?"

"И он сказал, что за тобой нужно присматривать. Чего бы ты хотела больше всего, Мэтти, больше всего и в первую очередь?"

"Я бы хотел посидеть в саду, и я бы посмотрел "Таймс", и я бы выпил чашечку кофе с горячим молоком".

"Он сказал, что там, где ты был, было довольно паршиво".

"Мы поговорим об этом, но не сейчас".

"Он сказал, что они все говорят об этом в Century, о твоем побеге

... Такой приятный человек, он сказал, что они все говорили о том, что они называют "Бег дельфина" ".

"Я пойду посижу в саду".

Солнце едва взошло. На траве все еще была роса.

Он услышал, как первый трактор за день тронулся на заготовку силоса.

Дорога была довольно прямой и пересекала широкую зеленую долину. Слева от него был Арарат, великолепный в солнечном свете. Справа от него была нижняя вершина Тендурук-Дага. Вдоль дороги паслись овцы, и когда они выехали из города, то миновали дворец безумия Исхака-паши. Он взглянул на него. Здание возвышалось над дорогой, доминируя.

Он прочитал в путеводителе, что один курдский вождь в прошлом веке мечтал о самом прекрасном дворце в мире, и он попросил армянского архитектора спроектировать и построить его.

И когда это было завершено, вождь приказал отрезать руки армянскому архитектору, чтобы он никогда не смог спроектировать другой, столь же прекрасный... Грубый старый мир, мистер армянский архитектор... Жестокий старый мир, мистер Чарли Эшрак.

Далеко впереди, где дымка мерцающего зноя начала оседать, он мог видеть здания турецкой таможни с плоскими крышами, и он мог различить кроваво-красный турецкий флаг.

Среди полей, простиравшихся до подножия Арарата, который был слева от него, и Тендурук-Дага, который был справа, он мог видеть ярко-алые оазисы маков. Там, где были цветы мака, было хорошее место для захоронения Чарли Эшрака.

Он сбавил скорость, переключая передачи.

Турецкий таможенный пост представлял собой одно старое двухэтажное здание и множество более новых, более временных построек. Ветер поднял флаг. Там были войска, тоже довольно вялые ребята, и посреди дороги был таможенник, который, казалось, ненадолго останавливал каждый грузовик, разговаривал с водителем, а затем махал ему рукой, проезжая дальше. На другой стороне дороги была очередь из транспортных средств, двигавшихся в другую сторону, выезжающих из Ирана, остановившихся и ожидающих разрешения. Никаких задержек для грузовиков, направляющихся в Иран. "Транзит" опередил его на две длины грузовика . И движение было медленнее. Одна рука на руле, а большой палец был в нескольких дюймах от клаксона. Одна рука на рычаге переключения передач, и его пальцы были в нескольких дюймах от руки, которая могла бы включить его фары.

Транзит был стационарным.

Таможенный чиновник шел вдоль грузовика с прицепом и направлялся к кабине транзитного транспортного средства. Парк наблюдал. Это было то, для чего они послали его сделать. Он наблюдал, как таможенник заглядывает в окно водителя, затем кивает головой, затем отступает назад, затем весело машет "Транзиту" вперед.

Грузовики перед ним подались вперед. Парк крутанул руль. Он съехал с металлической поверхности на твердую обочину, покрытую каменным песком.

Он отошел от своей машины. Он направился к зданиям и солдатам, которые уже искали предложенную тень. Его рубашка прилипла к спине, ноги дрожали при ходьбе. Он занял свое место на флагштоке. Ветер отбросил его волосы на лицо.

Он подсчитал, что иранский флаг и иранские здания были в 500 метрах дальше по дороге. Он думал, что граница проходила в точке, которая была на полпути между ними, где небольшой ручей пересекал дорогу через водопропускные туннели. Дорога спускалась по пути к туннелям, затем постепенно поднималась к иранским зданиям и иранскому флагу.

Транспорт соскальзывал вниз по склону, неуклонно приближаясь к углублению, где под дорогой были проложены водопропускные трубы. Ветер в его волосах, солнце в глазах, рев мощных двигателей в ушах.

Молодой офицер регулярной армии, подошедший, чтобы встать рядом с ним, увидел бы иностранца на посту и удивился, заинтересовался. На его шее свободно висел бинокль. Парк не спрашивал. Быстрая, проницательная улыбка, его палец указывает на бинокль. Он ничего не знал о турках, ничего об их великодушии. Его жеста было достаточно. В руке у него был бинокль.

Транзит поднимался вверх по склону от ручья.

Его взгляд блуждал впереди.

Он увидел здания таможенного поста, и огромным на стене, обращенной к встречной дороге, было изображение имама.

Мимо зданий вооруженные люди в форме сдерживали вереницу грузовиков от дальнейшего движения в сторону Турции. Из боковой двери в самом большом из зданий он увидел, как трое мужчин выскочили и побежали, пригнувшись и согнувшись пополам, чтобы занять позиции за припаркованными машинами. На дальней стороне дороги, за зданиями, была груда мешков с песком, сложенных неумело и высотой не более пояса. В очках, с помощью мощного бинокля, он увидел, как солнце вспыхнуло на поясной амуниции. Рядом со зданием, ближайшим к проезжей части, стоял мужчина. На нем были сандалии и старые джинсы, а полы рубашки не были заправлены. Он не был молодым человеком. Он разговаривал по персональному радио.

Транзит был в Иран, направляясь вверх по пологому склону дороги.

Раздался треск выстрелов.

Он начал подниматься. Он сцепил руки, чтобы унять дрожь.

"Все в порядке, дорогой, просто мальчик Поттинджера... Я не против, чтобы он стрелял в голубей, и, полагаю, я не могу возражать против ворон-падальщиков, но я думаю, что убийство грачей - это предел. Я надеюсь, что вы поговорите с его отцом... Вот твой кофе.

Мэтти, дорогая, ты выглядишь замерзшей. Я принесу тебе свитер потеплее, и когда ты выпьешь свой кофе, ты сразу пойдешь в дом ".

Солнце ярко светило ему в лоб. Бинокль искажался из-за жары на земле, но он мог видеть достаточно хорошо.

Дорога впереди и перед "Транзитом" была свободна, и мужчина в коричневой униформе вылез из кювета, который тянулся вдоль дороги, как только "Транзит" проехал мимо него, и он махал рукой следующему грузовику. Когда "Транзит" легко и неторопливо остановился у здания, был момент, когда оказалось, что это единственное транспортное средство в радиусе 100 ярдов спереди или сзади.

Быстрые, стремительные движения. Фургон окружен. Он увидел мужчин, которые побежали вперед к задней части фургона, и он увидел их оружие, поднятое к плечам и направленное на Транзит. Донесенный ветром, должно быть, это был мегафон, он услышал выкрикнутый приказ. Они приближались к такси. Он увидел, как открылась дверь такси. Он увидел бочкообразную форму трубы, выступающую из открытой двери.

Была огненная струя.

Раздался следующий громовой удар the recoil of the LAW

Дым и огонь, разрушенное здание и игрушечные фигурки кукол, лежащие в безумных позах под стремительно распространяющимся черным дымом и ярким пламенем пожара.

Он увидел, как Транзит вырвался вперед. Он задавался вопросом, когда, черт возьми, Чарли успел взять пусковую установку из ящиков на заднем сиденье грузовика... Он видел блеск латунных гильз. Он знал, откуда это придет. Он знал, откуда последует останавливающий огонь.

Он думал, что фургон мог проехать 25 ярдов. Машина накренилась вперед, как будто водитель пытался слишком быстро включить высшую передачу. Транзит, возможно, пробежал 25 ярдов, когда пулемет за мешками с песком открыл огонь, накрыв Транзит. Фургон вильнул, он видел это, он проследил за поворотом через очки. Фургон выровнялся. Он был холоден. Он не хотел, чтобы фургон сбежал, и при этом он не приветствовал смерть фургона. Он был свидетелем, и он наблюдал. "Транзит" вильнул, потом выпрямился и снова вильнул. Это было через дорогу. Он был прижат к столбу, по которому проходила телефонная линия от таможенного поста обратно вглубь страны. Удар барабана, лента пулемета, и мишень была неподвижна, искалечена.

Кто-то кричал ему в ухо. Это был турецкий солдат, настойчивый, но вежливый. Он протянул руку за биноклем.

Ему больше нечего было увидеть. Было ярко-оранжевое свечение последнего взрыва. Он наблюдал за разрушением мечты. Он поблагодарил офицера, который был полностью поглощен сценой, разворачивающейся по ту сторону долины, повернулся и пошел обратно к своей машине. Он подумал, что если поторопится, то все равно успеет на рейс из Вана. Он обернулся только один раз. Когда он открыл дверь взятой напрокат машины, он оглянулся назад. Солнце было высоким белым шаром, его блеск рассеивался из-за поднимающегося столба дыма. Парк уехал.

Он поехал обратно по прямой дороге в Догубейезит, мимо овечьих стад, мимо ярких алых пятен. Работа выполнена, человек возвращается домой.

22

Она первой вышла из часовни, а Белинда и Джейн были у нее за спиной. Она оделась довольно смело, и это было ее решение без подсказки девочек. На ней был темно-синий костюм и подходящая к нему соломенная шляпа с малиновой лентой. Возможно, девочки бы этого не одобрили. До этого она надевала один и тот же костюм и шляпу всего один раз, почти два года назад, и тогда она сидела на галерее и смотрела вниз, на зал для вручения наград. Она с гордостью наблюдала, как Мэтти вышел вперед, чтобы получить из рук своего суверена медаль ордена Британской империи. Она подумала, что в это осеннее утро, когда листья каскадом падали с платанов в парке через дорогу, будет правильно надеть ту же одежду, что и в тот день. Мэтти одобрила бы, и ему понравилось бы, как она держалась.

Она заняла свое место в нескольких ярдах от дверного проема, и в спину ей хлестал мелкий дождь, а позади нее на Бердкейдж-Уок тек поток машин. Девочки были по обе стороны от нее. Они были часовыми, расставленными для защиты своей матери.

Не то чтобы Харриет Фернисс нуждалась в защите. В ее голосе не было бы дрожи, на щеке не было бы пятен.

Она была женой на службе, а теперь она была вдовой на службе. Она очень четко понимала, чего от нее ожидали.

Она подумала, что генеральный директор постарел, что его уход на пенсию не вдохнул в него новую жизнь. Его утренний пиджак казался слишком большим, а горловина истончилась.

"Было любезно с твоей стороны прийти".

Именно он настоял на немедленном завершении карьеры Мэтти.

"Чтобы засвидетельствовать свое почтение очень галантному джентльмену, миссис Фернисс".

Она знала, что он уволился со службы в тот день, когда отчет о внутреннем расследовании достиг Даунинг-стрит.

"Ты хорошо выглядишь".

"Хорошо, что ты так сказал... Мне нужно немного занять себя...

Я буду вспоминать вашего мужа только с восхищением".

Это придало ей сил, когда она увидела, как он неуклюже идет к плацу, человек, который послал ее Мэтти на верную гибель.

Она ясно дала понять, что не хотела, чтобы кто-то из них приезжал из Лондона на похороны. Похороны, тремя неделями ранее, были семейными, и в Бибери она настояла на этом. Это были два тяжелых года, с того момента, как он вернулся домой к ней, до момента смерти и освобождения от своей личной агонии. Два ужасно тяжелых года, которые они провели, когда воля к выживанию покинула Мэтти. Новый генеральный директор стоял перед ней. Его лицо было немного одутловатым, как будто он слишком много и слишком часто ел за ланчем.

"Отлично сработано, миссис Фернисс".

"Я думаю, это было так, как хотела бы Мэтти".

"Мы очень скучаем по нему в "Сенчури"".

"Как он отчаянно скучал по тому, что был там".

"Они все еще говорят о его пробежке, это было великолепным воспоминанием для всех нас. Он не забыт ".

"Я ожидаю, что отдел по Ирану существенно изменится".

"Ну, да, очень изменился. Теперь, когда у нас снова есть посольство в Тегеране, мы работаем намного эффективнее ".

"Я думаю, Мэтти поняла".

"Если у вас возникнут какие-либо проблемы... ну, я надеюсь, ты бы не колебался ".

"Мэтти никогда бы не оставила нас в затруднении".

Новый генеральный директор кивнул. Она думала, что вышла бы на улицу, отдала своих дочерей в мастерскую, прежде чем вернулась бы в Сенчури, чтобы сослаться на трудности. Теперь все так изменилось. В последние месяцы своей жизни Мэтти был взбешен обменом дипломатами, возобновлением отношений с Исламской Республикой Иран. Они разозлили его, оскорбили его. Она видела эти раны на его теле, она заставила себя посмотреть на них, когда он мылся, и притворилась, что ничего не видит, и она бушевала в своем вспомните каждый раз, когда она видела, как наши люди и их соплеменники пожимают друг другу руки на экране телевизора. У нее не было ни строчки в "Сенчури" для сплетен, потому что Флосси Дагган ушла на той же неделе, когда ей вернули ее Мэтти, и она не хотела ни строчки. Ветер подхватил ее волосы, и она решительно откинула их назад. Мимо нее пронесся поток мужчин, лица которых были ей незнакомы. Она представляла, что это были сотрудники бюро Century и административных отделов, и лишь немногие попались ей на глаза, большинство избегали ее взгляда. Перед ней стоял Генри Картер, прижимая к груди фетровую шляпу. Это был Генри Картер, который приехал в Бибери через неделю после того, как он впервые привез Мэтти домой, и который вышел с ним в сад, чтобы сообщить, что Чарли был убит на иранской границе. И Мэтти никогда не произносил имени Чарли Эшрака, никогда бы даже не позволил девочкам обращаться к нему, с того дня и до того дня, когда он поскользнулся, прошел, ушел.

"Так приятно видеть тебя, Генри. Ты все еще...?"

"Увы, миссис Фернисс, больше нет. Я работаю неполный рабочий день в Королевском обществе защиты птиц, в отделе почтовых заказов. Я достаю кухонные полотенца и скворечники."

"Генри, кто-нибудь из вас добился чего-нибудь той весной?"

"Отчаянный вопрос, миссис Фернисс. Мое мнение, лучше верить, что столько хаоса привело к чему-то положительному, ты так не думаешь?"

И он исчез, прежде чем она смогла надавить на него. Он почти побежал. Они уже почти все ушли из церкви, и музыка прекратилась. В нескольких футах перед ней стоял мужчина средних лет, не делая никаких движений, чтобы подойти к ней. На нем был старый плащ, который был ему мал и который был туго собран на животе, а полумесяц его волос неопрятно развевался на ветру. Он встретился с ней взглядом, он уставился на нее в ответ. Он был незваным гостем, она была уверена в этом, но она не могла узнать его. Она выпрямила спину.

"Знаю ли я тебя?"

"Я Билл Пэрриш".

"Мы встречались?"

"Я однажды приходил к тебе домой, чуть больше двух лет назад".

"Вы должны меня извинить, я не помню случая ..."

"Я выполняю обещание, данное другу, миссис Фернисс. Он за границей и не может быть здесь. Мое присутствие здесь - это закрытие файла, можно сказать, что это закрытие магазина. Очень приятное обслуживание, миссис Фернисс ".

Она смотрела, как они все уходят. Старый генеральный директор махал рукой такси, размахивая зонтиком перед водителем. Новый генеральный директор садился в черный лимузин, Генри Картер спорил на улице с инспектором дорожного движения через капот старой машины. Билл Пэрриш целеустремленно шагал в сторону Уайтхолла. Она позволила девочкам соединить их руки в своих локтях. Было ли достигнуто хоть что-нибудь? Было ли что-то позитивное? Она ненавидела их всех. все до единого из тех, кто сейчас спешил прочь, чтобы избежать соприкосновения с жизнью и смертью Мэна Фернисса.

Джеральд Сеймур

Удерживая ноль

Пролог

Чего он боялся больше всего, так это огня.

Он был зажат в неглубоком пространстве между небольшим углом жестяной кровли и балками, к которым были прибиты грубые доски потолков комнаты.

Темнота вокруг него была абсолютной.

Если бы хижина была подожжена, если бы пламя лизнуло вверх и повалил дым, он был бы выброшен, поджарен или задохнулся до смерти.

Он думал, что место, куда они его поместили, было самым драгоценным и секретным местом в деревне, где почетный гость был бы спрятан от опасности. Он лежал на их тайнике с винтовками, угловатый и твердый под его телом, и был прижат к острым очертаниям ящиков с боеприпасами. Поскольку он был гостем, его - одного - подталкивали их руки, когда его ноги цеплялись за их плечи в скрытой полости. Ему было предоставлено их гостеприимство, и поэтому его жизнь была важнее, чем их собственная.

Он мог слышать голоса вокруг хижины, некоторые повышенные и оскорбительные, а некоторые льстивые и умоляющие.

Было уже поздно после общей трапезы, которую он разделил с деревенскими мужчинами, когда джипы подъехали по голой каменной дороге к деревне, их фары освещали горный кустарник, обрамляющий дорогу. Будучи гостем, он сидел, скрестив ноги, справа от своего друга, потягивал налитый для него сок, опускал пальцы в железный котел в поисках кусочков мяса, зачерпывал ладонью в миску с рисом, а затем прибыли джипы. Через несколько мгновений после того, как они услышали двигатели, как они увидели огни, его подняли и потащили, как тряпичную куклу, прочь от ковра, на котором он сидел, и группа мужчин вокруг него втолкнула его в хижину, открыла люк и втолкнула его в маленькую полость. Ловушка была закрыта, и он услышал, как скребущие пальцы размазывают грязь и уголь по контурам отверстия. Темнота была вокруг него, и он лежал так неподвижно, едва осмеливаясь дышать. Он слушал и молился, чтобы хижина не была подожжена.

Он слышал ругань солдат, мольбы деревенских мужчин, крики женщин и одиночные выстрелы. Он не знал языка солдат или деревенских мужчин, но он понял звуки женских криков и послание, посланное выстрелами.

Солдаты должны были прибыть из гарнизонного города Амадия на западе или из лагеря в Равандизе на юге. За вознаграждение была бы предоставлена информация о том, что он был в деревне. Он был бы призовым захватом. Его изобразили бы как шпиона, а не как безобидного гостя горного народа. Он понял, лежа на животе на их старом огнестрельном оружии и на их ящиках с боеприпасами, что солдаты кричали на деревенских мужчин и оскорбляли их, чтобы заставить их раскрыть его тайник. Мужчины будут умолять, что они не знали, не видели иностранца, шпиона, и их избили, забрали из основной группы, сжавшейся в комок, в то время как женщины кричали, спасая свои жизни, когда в них стреляли.

Из других хижин в тесно расположенной деревне, которая возвышалась над лоскутным одеялом полей и ниже фруктовых садов, доносился запах огня и его потрескивание. Несколько хижин, выбранных наугад, были сожжены, но ночь была тихой и прохладной, и пламя не перекинулось с них на соседние.

Солдаты были в хижине, двигались под ним. Он услышал, как они роются в постельном белье, и раздался треск разбивающихся тарелок, когда опустошали буфет. Он затаил дыхание. Как шпиона, его могли повесить или расстрелять, его могли подвергнуть пыткам, и его заверения в простой дружбе были бы проигнорированы. Когда солдаты покинули хижину, в которой он прятался, звуки хаоса, который они устроили, продолжались. Любой из осужденных деревенских мужчин или их женщин мог бы спастись, донеся на него и показав солдатам замаскированный люк. Он был в их руках, они держали его жизнь.

Он пролежал на крыше всю ночь, и его не предали.

Джипы выехали на трассу и направились обратно в гарнизон в Амадии или лагерь в Равандизе. Он был в долгу, он был обязан своей жизнью молчанию жителей деревни.

Люк был открыт.

Свет зари озарил его одеревеневшее, дрожащее тело.

Ему помогли спуститься. Он вышел под низкие лучи раннего утреннего солнца.

Они уже начали рыть могилы на могильнике рядом с пастбищным лугом, который был ближе всего к деревне. Он видел бисеринки пота на лицах и груди мужчин, которые размахивали кирками, чтобы разбивать твердую, как бетон, почву, в то время как другие убирали каменистую землю. Женщины держали в руках головы мертвых и выражали свою скорбь. Он обошел выброшенные гильзы и лужи подсыхающей темной крови, которые были пролиты ради того, чтобы он, их гость, остался в живых.

Бремя обязательств раздавило его.

Он сказал своему другу: "Скажи им, что я всегда буду помнить ценность, которую они придали моей жизни, и глубину их жертвы, что пролитие их крови за меня - это то, чего я никогда не забуду до своего последнего, умирающего дня. Скажи им, что я, и я не знаю, как и когда, верну долг кровью и жизнью."

Его друг перевел, но повторение его слов на их родном языке, казалось, не было услышано людьми в их горе. Затем его друг тихо сказал ему: "Пора уходить, уважаемый Бэзил, время уходить".

"Я имел в виду то, что сказал".

"Конечно, уважаемый Бэзил, конечно, но вы не сказали, как и когда".

Его посадили в старый, проржавевший грузовик и увезли из деревни, где тлело несколько хижин, подальше от углубляющихся могильных ям. Они бы подумали, что его слова были пустыми, а его обещания ничего не стоили. Они поехали в сторону Нимруда, где он оставил свою машину на попечение археологов, прежде чем отправиться в горы на грузовике своего друга. К ночи он вернется на базу у реки Евфрат, в офицерскую столовую, как раз вовремя, чтобы отпраздновать третью годовщину восшествия его королевы на престол той ночью, и разговоры вокруг него будут о здоровье премьер-министра Черчилля, и повышении налогов на родине, и ухудшении ситуации с безопасностью в Кении, и новом фильме Боба Хоупа. Он ничего не сказал своим коллегам-офицерам о том, где он был, и о долге, который он задолжал.

Много раз, когда они спускались по тропе, он оглядывался на спирали дыма и уменьшающиеся фигуры мужчин, которые размахивали кирками, и он думал о крови, которая засохла на земле, и ярком блеске гильз.

Он дал свое слово.

Глава первая

Их дом представлял собой здание с одной комнатой, в котором семья могла жить, есть и спать.

Огастес Хендерсон Пик сидел, скрестив ноги, на утоптанном земляном полу в кругу женщин вокруг костра.

Камни стен, некоторые грубой формы, а некоторые округленные потоком в ущелье под домом, удерживались на месте с помощью грязи, заменяющей цемент или раствор. Местами были промежутки, через которые ветер с гор проникал острыми ударами.

Окон не было, а дверь из грубо обтесанных деревянных досок была закрыта на ночь, но ветер сотрясал ее, и проникающие взрывы разгоняли дым от костра внутри круга. Он устремился вверх к стропилам комнаты из ветвей деревьев с отслаивающейся корой. Над ними был прибит лист хлопающего белого пластика, и сквозь разорванные пластики он мог видеть высохшую нижнюю сторону дерна, которым была покрыта крыша.

В центре крыши было отверстие, через которое выходил дым.

У одной стены стоял старый матрас, покрытый разбросанными мешковиной и одеялами, и он подумал, что на нем будут спать родители детей. Детские кровати стояли у стены лицом к закрытой двери, на них было больше мешковины и одеял, но без матраса; четверо детей тесно прижимались друг к другу, чтобы согреться, и каждый из них, в свою очередь, прерывался глубоким кашлем, вырывающимся из груди и горла. Свет в помещении, при котором работали женщины, исходил от единственной вонючей масляной лампы, которая отбрасывала скачущие тени женских голов и плеч на верхние стены и на потолок , где собирался дым, прежде чем найти выход из отверстия.

На стенах не было ни гобеленов ручной работы, ни фотографий, но на стене перед ним, на крючке, с которого легко можно было снять, висела штурмовая винтовка со снаряженным магазином.

Позади него, у двери, мужчины молча наблюдали и ждали, когда женская работа будет выполнена.

Скрюченные пальцы со сломанными ногтями и заляпанными грязью морщинами сражались с иголками, собирая обрывки одежды. Когда-то это был комбинезон, который мог бы носить механик; он был тускло-оливково-зеленого цвета. Две женщины были заняты пришиванием к передней части толстой брезентовой полосы, вырезанной из старого брезента. Другой потянул за колени и локти, чтобы пришить к ним меньшие квадраты холста. Другой пришил к передней части капюшона вуаль из мягкой сетки песочного цвета, которая уже была прикреплена к воротнику. Еще три женщины царапали спину, плечи, туловище, ноги и руки, куда бы он ни указал, и пришивали к ним ремешки из мешковины с короткими петлями. Предмет одежды перебрасывали из рук в руки над тлеющим огнем из мокрых дров, мимо и вокруг масляной лампы hurricane. Каждый раз, когда ремешок был на месте и хлопок лопался, глаза смотрели на него, и он снова указывал на место, где поверхность не была нарушена, мешковинный ремешок разрывался на необходимую длину, и иглы погружались и вспыхивали на свету. Они тихо переговаривались между собой. Это был язык, о котором он ничего не знал, но когда они поймали его взгляд, женщины постарше захихикали, разинув рты от удовольствия, а те, что помоложе, которые были немногим старше девочек, опустили головы и захихикали.

Огонь давал мало тепла, только дым; лампа давала слабый свет и много теней.

Дым попал ему в глаза, они слезились, а запах масла из лампы был у него в носу и во рту.

Форма комбинезона менялась. Четкие линии тела, рук и ног постепенно искажались путаницей мешковинных ремней; четкость очертаний была нарушена в сотне мест. Стрелки метнулись, исчезли, затем снова поднялись. Каждый раз, когда новая рука натягивала предмет одежды, дым поднимался из-под него и обдувал их лица и его. Это была хорошая работа, и он не смог бы выполнить ее сам. Когда они закончили, он поблагодарил их. По всей комнате раздался смех, когда он встал и прижал одежду к своему телу.

Мужчина шагнул вперед и потянул его за руку, как бы говоря ему, что его время вышло.

Гас развязал шнурки старых походных ботинок, которые он принес с собой, затем сбросил их. Он натянул свободный комбинезон поверх джинсов, рубашки и свитера. Он извивался и трясся в одежде, поднял молнию от промежности до горла. Женщина разорвала круг вокруг костра, подошла к кровати с матрасом, достала маленький осколок зеркала из пластикового пакета со своими сокровищами и протянула ему. Он встал во весь рост, его голова была близко к покрытому пластиком потолку, и дым клубился вокруг него. Он посмотрел в зеркало, чтобы изучить переднюю часть, затем отвел его в сторону на расстоянии вытянутой руки и наклонил голову так, чтобы видеть часть своей спины. Он натянул капюшон с капюшоном и опустил вуаль на лицо. Раздалось еще больше смеха.

Он сказал им, что в его собственной стране это называется "костюм джилли", и он сказал, что это лучшее, что он когда-либо видел, и что, моля своего Бога и их, он будет невидим для врага их всех - и они, казалось, не поняли ни слова из того, что он сказал. И он поблагодарил их. Руками и глазами он поблагодарил их, и послышался одобрительный шепот. Старшая женщина, страдающая артритом, поднялась со своего места у камина и коснулась его руки нежным, широким движением, как будто теперь его поняли.

После того, как он зашнуровал ботинки, старшая женщина взяла у него зеркало и держала его так, чтобы он мог лучше всего в него смотреться. Он поднял вуаль, затем наклонился, чтобы достать маленькие тюбики с камуфляжным кремом из своего рюкзака. Он нанес линии охры, черного и зеленого на свои руки и горло, нос, щеки и подбородок.

Дверь позади него открылась. Ветер с воем ворвался в комнату, потушил огонь, разнес дым и раскачал лампу. Дети съежились под своей палаткой из мешков и одеял.

"Пришло время, мистер Пик? Ты готов?"

"Да, Хаким, я готов".

Опустившись на колени рядом с рюкзаком, он положил тюбики с кремом обратно в боковую сумку и посмотрел вниз на винтовку, вокруг которой уже была намотана мешковина. Линза телескопического прицела замерцала в свете лампы. Он резко застегнул замаскированную сумку с подкладкой, в которой хранилась винтовка. Он повернулся к двери.

С ними было бы покончено сейчас. На стрельбище Стиклдаун опустилась бы тяжелая ночь, его коллеги из Исторической Ассоциации заряжания с казенной части и стрелкового оружия ушли бы. Они бы допили свое последнее пиво, беспокоились о своих рейтингах, упаковали свои машины, заперли свои фургоны и по переполненным дорогам разъехались бы каждый своей дорогой по домам. Он сомневался, что они пропустили бы его... Совы, должно быть, сейчас летают над тишиной пастбища, охотясь на кроликов, которые должны были появиться, как только смолкнет грохот старых винтовок. Он тяжело вздохнул, затем медленно покачался на ногах, прежде чем перекинуть ремень сумки через одно плечо, а петлю рюкзака - через другое. Его тень метнулась от штурмовой винтовки на стене к детям, дрожащим на своей кровати. Он задавался вопросом, знает ли кто-нибудь из тех, кто сидит в своих машинах в конце дня после стрельбы по мишеням, истинную силу страха. Но прийти сюда было его выбором, его решением... Не оглядываясь, он вышел через дверь.

Мужчины были вокруг него. Ветер ухватился за лямки из мешковины и поднял полы его костюма gillie. Он подумал о Ли Энфилде No 4 Mark 1 (T) в надежном домашнем шкафу и коллекции серебряных чайных ложек, присуждаемых за меткую стрельбу на соревнованиях, в ящике буфета. Он направился к огням транспортных средств.

Вокруг него была темнота, запах сражающихся людей и аромат борьбы

... Это было его собственное решение, его собственный выбор.

Это место, которое является запоздалой мыслью истории.

Горы Тарус и Загрос являются ядром этого региона и его народа. Естественными границами, признаваемыми только жителями суровой, продуваемой ветрами земли, являются равнины под горами на юге и востоке, верховья великой реки Тигр на западе и берега Черного моря на севере. Современные границы, искусственно созданные давно умершими дипломатами в далеких канцеляриях, разделили территорию множеством границ, оставляющих шрамы на этом ядре. Современные национальные государства Сирии, Турции, Ирана и Ирака теперь неуверенно управляют возвышающимися горами, острыми, как бритва, хребтами, протянувшимися между ними и скалистыми долинами внизу, и ревниво охраняют свои суверенные права с помощью самолетов, артиллерийских орудий, бронетехники, пехоты и теневых агентов тайной полиции.

Народом этой произвольно разделенной земли являются курды. У них древняя история, уникальная для них культура, их собственный язык и никакой страны. Их мечта о государственности поддерживается только тогда, когда они полезны для получения большего политического преимущества перед аутсайдерами, или когда их жалкое поражение задевает совесть иностранцев.

Большинство дней недели, большинство недель в году, большинство лет десятилетия, большинство десятилетий столетия, их мечта и их борьба игнорируются слепыми глазами и глухими ушами. Они не арабы, не персы, не турки; они не подходят друг другу по размеру.

Война идет прерывисто в той части курдского центра, которая номинально находится в территориальных границах Республики Ирак. Это похоже на беспокойный сон человека, иногда пробужденный и сильно дергающийся, иногда дремлющий. Врагом сегодняшнего дня, каким он был на протяжении двадцати лет, является президент в своем дворце в Багдаде Саддам Хусейн.

Со времен войны в Персидском заливе современная армия Саддама не допускалась на курдскую территорию из-за угрозы воздушных действий американских и британских военных самолетов, базирующихся на турецкой базе НАТО в Инджерлике. Армия ждет удобного случая. Это уравновешенная кобра, подстерегающая момент слабости жертвы.

Некоторые курды говорят, что жизнь в постоянном ожидании удара кобры не стоит того, чтобы жить, что было бы лучше незаметно подобраться к рептилии и лечь под ее защиту. Другие курды говорят, что слова утешения из Вашингтона и Лондона пусты, произносимые беззубыми ртами. И несколько курдов говорят, что настоящее время дает последнюю надежду на военный удар, чтобы вернуть свою старую столицу Киркук.

При слабом свете маленького фонарика рядом с дорогой, ведущей на юг, в Киркук, был похоронен ребенок, ноги которого были оторваны противопехотной миной V69 итальянского производства, заложенной саперами иракской армии.

Ноги девушки были отрезаны по колено, когда ее бегущие шаги привели к срабатыванию растяжки. Она резво бежала впереди своего отца к лугу с пожелтевшей травой, где паслись четыре семейных козы. Он знал, что рядом с небольшим скоплением домов, из которых состояла деревня, были мины, но это был первый день апреля, прошло одиннадцать дней после редкого празднования курдского Нового года, Новруза, и зимний корм для коз был исчерпан. Они должны сами находить себе пищу, если хотят наполнить свое вымя и дать семье молоко жизни. Если бы поблизости была больница, если бы в деревне был полноприводный автомобиль, чтобы отвезти туда ребенка, тогда жизнь могла бы быть спасена. Как бы то ни было, ребенок умер от травмы и потери крови.

Ее отец и братья остановились у ямы, которую они вырыли рядом с дорогой под прикрытием побитых штормом тутовых деревьев без листьев. Отец проскользнул в отверстие на его заднице, и старший из братьев взял у матери маленький сверток и передал ему. Слезы текли по щекам отца, капали с дождем на его лицо, и все это время мать плакала панихиду, которая была знакома всем женщинам, всем матерям в северном Ираке.

"Саддам! Саддам! Почему вы сеете мины на наших полях?

"Почему вы вешаете наших сыновей, почему вы сносите бульдозерами наши деревни?

"Почему вы хороните нас заживо?"... Мы умоляем тебя, Америка!

"Мы умоляем вас, Организация Объединенных Наций! Мы умоляем тебя, Боже!

"Помоги нам и спаси нас...

"Ибо наши жизни разрушены, и мы стали нищими".

Небольшая колонна транспортных средств проехала мимо нее, когда она сидела, покачивая плечами и выкрикивая свою песню. Ее руки были крепко сложены на пустой груди, где она держала своего мертвого, оскверненного ребенка. Машины медленно ехали по изрытой колеями трассе с приглушенными боковыми огнями. Фонарик, который освещал похороны ее ребенка, с ослабленной, вышедшей из строя батарейкой, отбросил широкий конус серого света на первый выкрашенный в серый цвет, покрытый грязью грузовик, который проехал мимо нее. Она не узнала мужчину, который был за рулем, или мужчин, втиснутых в два ряда места позади него, но она узнала молодую женщину, сидящую рядом с водителем. Мать никогда прежде не видела молодую женщину, но она узнала ее по слухам, распространившимся по деревням. Это было принесено, так же верно, как осенние листья, сорванные с садов, кочевниками. Она увидела лицо молодой женщины, боевую форму на верхней части ее тела, винтовку у плеча и нагрудный ремень, к которому были прикреплены гранаты. Все матери в ее деревне слышали перешептывания о молодой женщине, которая пришла с севера, за много дней ходьбы отсюда, где горы были самыми высокими.

Она закричала на пределе своего голоса: "Накажите их. Накажи их за то, что они сделали со мной."

Проехало еще больше машин.

Отец и братья ее ребенка заталкивали комья влажной земли и камни обратно в яму. Затем отец встал и поднял факел, чтобы братья могли лучше видеть камни, которыми нужно засыпать неглубокую могилу, чтобы защитить ее от диких собак и лисиц.

Там должен был быть человек Божий, но они жили слишком далеко от любой мечети, чтобы получить это утешение. Там должны были быть соседи, друзья и двоюродные братья, но они находились слишком близко к позициям иракских убийц и передовой линии их бункеров, чтобы кто-либо, кроме самой близкой семьи, рискнул отправиться в темноту. Мальчики ахнули под тяжестью камней.

Свет факела их отца осветил последнюю машину в колонне. У него была закрытая кабина и открытая задняя часть, в которой сидели люди в боевой одежде, прижимавшие оружие к телу. Мужчины увидели мать, они увидели отца и братьев, они увидели камни, которыми была отмечена могила, и все, кроме одного, подняли сжатые кулаки в жесте сочувствия.

Один человек, сидевший на корточках в задней части последней машины, был другим. Он пристально посмотрел на мать, но его руки твердо оставались на лямках разноцветного контейнера, зеленого и черного, белого и мертвенно-желтого, и его рюкзака. Луч фонарика осветил размытые линии на его лице. Он был другим, потому что не принадлежал к их народу. Мать увидела странную одежду, которую носил мужчина, громоздкую, покрытую маленькими полосками мешковины в цветах холмов и земли, листвы и камней, среди которых она жила. Она думала, что он пришел издалека.

"Убейте их", - крикнула она в ночь. "Убей их в отместку за то, что забрали моего ребенка".

И линия огней уплыла вдаль. Она ничего не знала ни об истории, ни о политике, но она знала все о страдании, и она знала, что говорили ей слухи о молодой женщине, которая приехала с далекого севера.

Когда его постель была холодной, еще долго после того, как его женщина покинула ее, пастух выполз из-под одеял.

Он услышал звук пульсирующего генератора и почувствовал аромат крепкого кофе, который она уже положила в кофейник для подогрева. Огонь был разожжен, но его тепло еще не распространилось по комнате. Вместе с кофе шел аромат выпечки хлеба. Она усердно заботилась о нем, но он заслуживал хорошей женщины, потому что он принес ей генератор электроэнергии и топливо для костра, молотый кофе и сахар, еду и деньги, чтобы потратить их на базаре в Киркуке, за пределами контрольно-пропускных пунктов и дорожных заграждений. Он дал ей денег на покупку ковров для полов, а также постельного белья и штор для стен, которые были сухими под крышей из нового рифленого железа.

Он помахал ей, и она поспешила от плиты к окну и отдернула занавеску. Он увидел медленно движущиеся облака на фоне светло-золотого рассветного неба. Он знал цвет золота, самого лучшего золота, потому что иногда ему удавалось купить его на базаре в Киркуке. Это была плохая ночь, но шторм, обрушившийся на его дом, прошел дальше. Пастух обычно хорошо спал. Он был довольным человеком. У него был прекрасный дом, прекрасное стадо овец, у него был генератор электричества, у него была еда, у него была старая жестянка из-под печенья, набитая динаровыми банкнотами, выпущенными Центральным банком, которую он держал у стены под своей кроватью, а в коробочке поменьше рядом с ней лежали четыре цепочки из восемнадцатикаратного золота... и у него было их оборудование.

Забрав их снаряжение, пастух продал себя.

Он натянул свои брюки свободного покроя, завязал шнурок на талии, затем стянул через голову рубашку, снятую на этой неделе, и толстый шерстяной свитер, аккуратно расправив там, где в него впились шипы, затем тяжелое пальто. Он сел на кровать и влез в свои все еще мокрые ботинки. Он небрежно намотал тюрбан на голову. С крючка рядом с дверью он снял автомат Калашникова и бинокль, которые прилагались к снаряжению. Она подала ему первый за день кофе в щербатой чашке. Он хмыкнул, выпил его, рыгнул и вернул чашку ей. Он поднял с пола старый телевизор - провода змеились от него через всю комнату и взбирались по стенам, прежде чем исчезнуть в потолке, - нажал на кнопку и подождал, пока сформируется изображение. На нем черно-белым была изображена долина с крутыми склонами, а на дне ее виднелись выбитые линии автомобильного следа. Каждый день и каждую ночь было одно и то же - пустынно. Но он проверял это много раз каждый день. Пастух был добросовестным, потому что он ценил вещи, которые ему дали, когда он продал себя.

Он вышел на рассветный свет. Он срезал вдоль стены своего дома, прикрывая глаза от низко падающих солнечных лучей, и поспешил к небольшому зданию из бетонных блоков, которое выступало с торца однокомнатного дома. Он трижды постучал в деревянную дверь - сигнал, услышал шаги внутри, затем скрежет отодвигаемого засова. Дверь была открыта. Как он делал каждый день в конце ночного дежурства, его сын обнял его, расцеловал в обе щеки.

Пастух шагнул внутрь. В комнате не было окон. Генератор тарахтел в углу. В тусклом свете циферблаты военной радиостанции ярко светились.

Телевизор на столе рядом с радиоприемником показывал ту же картинку дна долины.

Его сын пожал плечами, как бы говоря, что, как всегда, ночью на дорожке внизу ничего не изменилось, затем побежал к двери. Его сын всегда сначала шел в яму сзади, чтобы посрать, а затем к своей матери, чтобы поесть в последний раз за день; его сын спал в дневные часы, а с наступлением ночи возобновлял дежурство.

Это было за несколько минут до того времени, когда пастух должен был сделать свой утренний звонок по радио. С наступлением сумерек будет еще один звонок, но, конечно, была частота, которую он мог использовать в экстренном случае. Он нажал переключатель, который отключил телевизионное изображение, и второй переключатель, который управлял альтернативной камерой, способной к тепловизионному отображению, и последний переключатель, который управлял звуковыми датчиками на дне долины. Он не знал возраста оборудования или его происхождения, но люди из Эстихабарата научили его обращаться с ним в штаб-квартире военного командования в Киркуке. Все, чем он владел - золото, деньги в жестянке из-под печенья, плита, свежий кофе, печь для выпечки хлеба, его стадо - принадлежало ему, потому что он согласился работать на оборудовании, которое они ему дали.

Он вышел на улицу и запер за собой дверь на висячий замок.

На южной стороне долины, над отвесным утесом, находилось плато с хорошей травой для выпаса, занимающее площадь чуть более одиннадцати гектаров. Хотя у него не было образования, чтобы измерить это, пастух находился примерно в 150 метрах над дном долины, по которой проходила неровная дорога. Слева и справа от плато были более высокие, непроходимые скалы. В трех километрах вниз по трассе, за двумя крутыми изгибами в узком проходе долины, находился ближайший иракский контрольно-пропускной пункт. На скалу под плато можно было взобраться с большой осторожностью уверенному в себе человеку, если он шел по тропам, используемым пастушьими животными. Овчарка была растяжкой, системой раннего предупреждения для войск на контрольно-пропускном пункте.

Он не знал, что вершина долины на дальней стороне находилась ровно в 725 метрах от входной двери его дома, но он знал, что это расстояние намного больше, чем способен выстрелить автомат Калашникова. Он считал себя неприступным, в безопасности от собственного народа, и у него было большое радио, чтобы поддержать его, если люди попытаются подняться по овечьим тропам на плато.

Он стоял у двери своего дома, вдыхая воздух. Он наблюдал за орлом, медленно описывающим круги над вершиной дальней стены долины. У него было сильное, ясное видение. Дальняя сторона долины была такой же, какой была, в точности, накануне и за день до этого. Он окинул взглядом пейзаж из пучков желтой травы, серого камня, коричневой обнаженной земли и ярко-зеленых листьев черники. Если бы что-то изменилось, если бы человек или животное были на вершине через пустоту, пастух увидел бы это. Его желудок заурчал, призывая он возвращается в дом, принимает свою первую за день еду и еще кофе. Но он задержался еще на несколько мгновений и смотрел на простой мир вокруг него. Позже, пока его сын спал, он вел овец к западу от плато, но у него всегда была с собой винтовка и бинокль, он всегда мог видеть тропу на дне долины, и он был в нескольких секундах тяжелого бега из комнаты бетонных блоков и радио в прямом эфире. Он потерял орла из виду. Он моргнул, когда солнце ударило ему в глаза... а затем наступила темнота. Он ничего не услышал.

Пастух почувствовал себя так, словно его ударили огромным железным молотом прямо в центр груди. Он, против своей воли, соскользнул на короткую, подстриженную овцами траву перед дверью.

Его жизнь прошла в течение секунды. Он не знал о пуле калибра 338, выпущенной с расстояния 725 метров и раздробившей его позвоночник между вторым и третьим грудными позвонками. Он не мог знать, что его жена и его сын будут прятаться под столом в своем доме и будут слишком напуганы, чтобы открыть дверь, подбежать к радио и послать кодированный сигнал, вызывающий немедленную помощь. И он не знал, что, когда рассвет осветит тропинки, проложенные его овцами по краю обрыва, люди будут карабкаться вверх по высотам, сломай его радио, разобей его телевизор, перережь кабели к камерам, выпей его кофе, найди его жестянку из-под печенья и коробочку поменьше, в которой были четыре золотые цепочки, и он не мог знать, что эти люди сделали с его женой и сыном - джахш, маленькие ослы, курды-предатели, которые перешли на сторону Саддама. И он не знал бы, что среди мужчин была молодая женщина, вспотевшая и задыхающаяся от напряжения при подъеме, которая собрала слюну во рту и плюнула на его все еще открытые глаза.

Первый час дневной смены был самым загруженным для техников в Киркуке, работавших на радиостанциях Эстихабарат аль-Аскария. Ранним утром новая смена обработала объем контрольных звонков и радиосигналов, отправленных в Службу военной разведки. В конце дня новая ночная смена была бы завалена таким же количеством звонков. Были передачи, которые классифицировались как важные, и были регулярные проверки, которые имели низкий приоритет, потому что о них никогда не сообщалось ничего стоящего. В отсеке-кабине четверо зевающих, почесывающихся и курящих техников вяло отмечали принятые радиовызовы и погружались в скуку.

Роль, возложенная на региональное отделение Эстихабарата в Киркуке, заключалась в предоставлении военной разведки о вооруженных курдских группировках к северу от линии обороны армии и внедрении в группировки таким образом, чтобы командир пешмерга не мог нагадить, не мог трахнуть свою жену, без того, чтобы об этом не стало известно и об этом не доложили по линии национальной штаб-квартиры в районе Аладхамия в Багдаде. Низкий приоритет, удар по дну ствола, был присвоен позывному 17, сектор 8.

Поступили сообщения о позывных с 1 по 16, ничего существенного. Позывные с 18 по 23 были получены при четкой передаче. Только позывной 17 в секторе 8 не был отмечен галочкой.

Техник, который должен был принять вызов, предупредил своего руководителя, когда передача опоздала на сорок восемь минут.

"Наверное, пас овец", - сказал надзиратель и ушел. "Он придет вечером".

Но техник, призывник, который должен был пройти военную службу с курсом электроники в высшем учебном заведении в Басре, не был удовлетворен, пока он лично не проверил файл на наличие позывного 17. Позывной 17 был выдан с помощью радиостанции российского производства R-107. У него был радиус действия от четырех до шести километров, что означало, что он полагался на усилительную антенну в горах.

Радио, по мнению техника-призывника, было плохим, а антенну ночью могло повредить штормом, который бушевал над возвышенностью к северу от Киркука. Он сделал пометку передать это технику, который сменит его в конце дня. Конечно, овечий покер имел низкий приоритет, иначе ему дали бы более сложное оборудование, чем радио R-107.

На рассвете того дня в многослойных линиях обороны, отделяющих курдский анклав от их духовной столицы Киркука, появилась небольшая трещина, и это не было замечено ни техником, ни его начальником.

Все они сыграли свою роль в перемещении буквы. Написанный паучьим почерком Хойшара, отца Джамала, тестя Фаимы и дедушки Меды, он начал свое путешествие шестью неделями ранее, когда в северных горах и долинах все еще шел снег.

Сейчас, на восемьдесят пятом году жизни, замечательный возраст для человека, который большую часть своей жизни прожил в деревенской общине, где дома прилепились к крутым склонам, недалеко от Биркима, в горах курдского Ирака, Хойшару стоило больших усилий написать старому другу, которого он ценил как брата.

В регионе не было почтовой связи, и у Хойшара не было доступа к факсимильному аппарату или спутниковому телефону. Письмо двигалось от руки, становясь все более грязным, накапливая отпечатки пальцев людей, которых Хойшар не знал. Молодая женщина, Меда, начала свой марш из северных крепостных возвышенностей на той неделе, когда было написано письмо. Все те, кто перенес его, проснулись в то утро, не подозревая о небольшой трещине, открывшейся на внешней оконечности линии обороны иракской армии.

Старик передал письмо Саре, австралийке, работающей в северном Ираке в детской благотворительной организации, поддерживаемой Лондоном. Она была в горах, расследуя сообщения об эпидемии дифтерии, и письмо было зажато у нее в руке... В то утро, через час после того, как одиночная пуля просвистела над пустотой долины с крутыми склонами, она страдала от мучительного похмелья после прощальной вечеринки в честь ее регионального директора...

Она передала письмо.

Джо забрал его у работника по оказанию помощи. Он родился в Шотландии, одно время служил в королевских инженерных войсках и был в северном Ираке для разминирования минных полей. Она умоляла, объясняла, и он засунул его в свою заплечную сумку и вернулся на землю вокруг деревенского колодца, где на собственном примере и практике научил местных мужчин, как опускаться на колени и искать противопехотные мины... В то утро со своими телохранителями, переводчиком и тремя новобранцами-курдами он забивал колья вокруг поля с V69, POMZ 2M и Type 72A, которые были заложены в саду с гранатовыми деревьями... Три дня спустя он передал мне смятый конверт.

Лев взял письмо, ему рассказали его историю. Все знали толстого и лысеющего русского. Его одинаково любили и ненавидели: любили, потому что он мог сглаживать пути и обеспечивать комфорт, ненавидели из-за его развращенной аморальности... В то утро он отдавал приказы своему слуге, который отнес в багажник "Мерседеса" два ящика бурбона, видеокассетный магнитофон и компьютер Apple Mac... Он сунул конверт в задний карман брюк, где он застрял между толстой пачкой американских долларовых купюр, и доставил его в конце недели.

Айзеку дали письмо, и он, конечно, вскрыл конверт на пару. Если бы это его не заинтересовало, оно отправилось бы в пластиковый пакет с измельченной макулатурой рядом со столом, где были сложены банки с оборудованием для мониторинга. Он был израильтянином, сотрудником Моссада, отвечающим за самую богом забытую должность, предлагаемую любому агенту, посланному из Тель-Авива. Его оборудование, его тарелки, его антенна в высокогорной, пустынной местности к югу от дороги Эрбиль-Равандиз могли прослушивать каждое сообщение между штаб-квартирой армии в Багдаде и штаб пятой армии в Киркуке, и сигналы Эстихабарата, и он мог контролировать операции SIGINT и ELINT Проекта 858. В результате странных союзов северного Ирака он был защищен в своем гнезде взводом турецких десантников. В то утро он прослушал позывные 1-16 и 18-23 в секторе 8, передававшие в Киркук новости ни о чем, и он отметил, что позывной 17 не смог выйти на запланированный контакт. Затем он начал слушать переговоры по радио между командирами бронетанковых корпусов в районе Мосула... Вертолет турецких ВВС "Блэкхок" без навигационных огней раз в неделю по ночам заходил в маленькую LZ, сотрясая крышу его здания и дергая палатки десантников.

Вертолет забрал письмо, запечатал заново.

Письмо, с которым обращались работник гуманитарной помощи, разминировщик, предприниматель и агент разведки, было доставлено через четыре недели после того, как оно покинуло горную деревню и попало в дом священника на юге Англии, и ни один из его курьеров еще не знал о последствиях своих действий.

Иногда их голоса повышались, в других случаях они тихо препирались. Гас Пик не знал причины спора. Он сидел на корточках, прислонившись спиной к стене сарая, с картой и планом, которые они нарисовали у него на коленях. Они были в пределах слышимости, но вне поля его зрения, за краем сарая и за колючим загоном, где были козы. Он также не знал, почему преимущество от его единственного удара не было использовано. Он видел в свой бинокль, как люди столпились на склоне утеса и побежали к зданию, перед которым лежало тело. Он видел, как выбили главную дверь дома, и он слышал крики, крушение оборудования изнутри. И она спустилась обратно со скалы, спустилась проворно, легко, как олень, и позже она достигла того места, где он ждал. Он не понимал, почему они сразу не двинулись вперед. Он попытался выкинуть из головы спор, бушевавший рядом с ним.

Гас поработал над планом бункеров, который они ему дали, и соединил их со старой картой. Он использовал компас для измерения расстояния, потому что ему сказали, что он никогда не должен полностью полагаться на технологию своего бинокля. По карте он попытался найти выгодную точку среди завитков контуров, к которой он мог бы подойти, используя мертвую местность. Он признал, что в то утро ему сопутствовала удача, что чистое поражение с дистанции 785 ярдов без прицельного выстрела было более чем удачным. У него было немного самомнения и еще меньше высокомерия. Он верил в себя и свои способности, но он редко был менее реалистичным.

Ему повезло, более чем повезло. Он попытался найти точку на карте, до которой он мог бы добраться в темноте, которая обеспечила бы ему укрытие и защиту и дала бы ему дальность не более 650 ярдов.

Их голоса снова были сердитыми. Он представил их, лицом к лицу, глазное яблоко к глазному яблоку. Некоторые из мужчин остались на плато, некоторые спустились, и они сидели в тени деревьев, где были спрятаны транспортные средства, вокруг небольшого костра. Их лица были бесстрастны, как будто они ничего не слышали и не видели из спора.

Он не знал, была ли карта точной, или же предоставленный ему план бункеров был нарисован нечетко или в точном масштабе. Затем он услышал тишину. Линии на карте, казалось, подпрыгивали у него перед глазами. Она уходила, пересекая открытую местность, огибая группу деревьев, где сидели мужчины и были спрятаны машины.

Он увидел, как она опустилась, и ее голова упала на руки. Внезапно запах коз показался мне отвратительным. Он свернул карту, бросил план в сумку рюкзака, бросил туда же свой калькулятор и компас. Он пнул камень и наблюдал, как он полетел к трассе.

"У тебя проблема?"

Хаким, прихрамывая, сделал последние несколько шагов от угла сарая к тому месту, где сидел Гас, и использовал приклад своей винтовки в качестве опоры, пока неуклюже спускался вниз.

"Только то, что я не знаю, что происходит. Я не знаю, зачем мы здесь. Я не знаю, о чем все спорят. Я не знаю, почему она не разговаривает со мной ..."

"Почему мы не идем вперед, мистер Пик? Потому что мы ждем больше людей. Я пытаюсь сказать ей, а она оскорбляет меня. Почему мы ждем больше мужчин? Потому что очень мало тех, кто последует за мной, и много тех, кто следует только приказам своего ага. Да, благодаря ей, потому что простые люди верят в нее, неграмотные люди, люди, у которых есть старые винтовки, чтобы отгонять медведей и собак от своего скота, она может собрать армию, которая будет уничтожена пулеметами, артиллерией и танками. Нам нужны обученные люди, знакомые с тактикой боя, которые будут получать и выполнять приказы, которые знают, как пользоваться оружием.

Люди, которые нам нужны, пешмерга, что на вашем языке означает "те, кто смотрит смерти в лицо", контролируются двумя ага курдского народа. Они пообещали нескольким людям, всего нескольким. Они хотят вести войну, да, но только если они верят, что выиграют эту войну.

Таким образом, снабжение мужчинами будет как капельное питание. Каждый раз, когда мы будем продвигаться, будет отправляться еще несколько человек. Я не могу это изменить. Я должен дождаться еще людей... Она не понимает

... Говорю вам, мистер Пик, иногда я могу на нее разозлиться."

"Меня позвали, я пришел, а теперь меня игнорируют".

"Также, я говорю вам, что без нее мы бы не начали маршировать, у нас не было бы мечты. Без нее не было бы ничего. Быть проигнорированным - небольшая цена, которую приходится платить... Я опытен в войне. У нее нет опыта, но на каждом шагу она будет задавать мне вопросы. Но без нее ничего не возможно, и я верю, что ты это знаешь."

"Спасибо тебе".

"Мы выдвигаемся с последним светом... Вы хотите поторопиться с войной, мистер Пик. Ты будешь там достаточно скоро. Через неделю или две недели, скажи мне тогда, если ты все еще хочешь поторопиться ..."

Уносимый ветром, он слабо услышал звук бешено набирающего обороты автомобиля далеко вниз по трассе, вокруг пологого откоса, который поднимался к стене утеса долины, за пределами его поля зрения. Хаким напрягся, поднял голову, чтобы лучше слышать, затем приподнялся со своей винтовкой. Он холодно сказал: "Когда вы встретите цель, которая может стрелять в ответ, мистер Пик, тогда вы найдете войну".

Первые пожары этого дня подняли завесу висячего дыма, который смешивался с выхлопными газами автомобилей, которые утолщающимся ковром закрывали его вид на пробуждающийся Багдад.

Он оставался слишком долго, должен был уйти до восхода солнца. Для него было самоубийством оставаться там до тех пор, пока над городом не забрезжит рассвет.

Он оставался слишком долго, потому что на пятую ночь цель не появилась. Его охватило разочарование. Он должен был уйти, по крайней мере, на час раньше, пока тени все еще окутывали улицы. Хотя раннее тепло солнца согревало плоскую крышу рядом с резервуаром для воды, майор Карим Азиз дрожал. На протяжении последнего часа он знал, что вероятность приближения цели уменьшается с каждой минутой, и все же он остался.

Его ноги были сведены судорогой и одеревенели, все ощущения исчезли. Его глаза слезились от долгих часов вглядывания в отверстие объектива прицела. Его плечи болели от того, что он так долго держал приклад винтовки у плеча. Он осознал, что в течение последних пятнадцати минут, когда дым и испарения образовали облачную дымку, он едва мог видеть подъездную дорожку, ступеньки и дверь, на которую был нацелен его оптический прицел.

Он в последний раз взглянул в прицел, выругался, затем начал быстро собирать свое снаряжение. Он завернул прицел в свободное полотенце, щелкнул кнопкой спуска приклада и уменьшил длину оружия, чтобы оно легко поместилось в спортивную сумку anonymous, затем в его бинокль, затем в его бутылку с водой и коробку для салата и хлеба, затем в большую бутылку, плотно закупоренную, для хранения мочи, выделенной ночью. Он свернул тонкий резиновый коврик, на котором неподвижно пролежал одиннадцать часов, бросил его внутрь, застегнул сумку и встал. Как он вычислил по городским картам, расстояние от переднего края резервуара для воды в здании до входной двери составляло 545 метров, через которые, вверх по которым, через которые он теперь ждал целых пять ночей, когда появится цель.

Он осмотрелся вокруг себя. Его жизнь и жизни тех, кого он любил, зависели от тщательности, с которой он проверил бетон крыши рядом с водонапорной башней на предмет клочков бумаги и капель мочи или воды.

Снизу доносились звуки радио, крики детей и хлопанье дверей. Он натянул капюшон своей армейской ветровки на голову, чтобы скрыть черты лица, и поспешил к служебной двери на крышу квартала. За его спиной открывался вид на жилые дома между улицами Рашид и аль-Джамун, мимо площади Вахтба, через нижние кварталы между улицами аль-Джамун и Кифа-стрит и в промежуток на дальней стороне Кифа-стрит, из небольшого окна которого открывался вид на несколько ярдов подъездной дороги к вилле.

Он преодолел грубые бетонные ступеньки для обслуживания, перепрыгивая через три за раз, прогрохотал по ним. Он провел неделю в поисках своего наблюдательного пункта, заходя в здание за зданием, получая доступ с помощью своей военной формы, называя вымышленное имя в поддельном удостоверении личности, утверждая, что ищет жилье для себя и своей семьи. Он сделал большой круг вокруг виллы, к которой, как он был уверен, прибудет цель, и обнаружил только одну крышу семиэтажного здания, которое находилось между 400 и 700 метрами от виллы и из-за окружающей стены открывался вид на короткий путь, который цель должна пройти между его заминированной машиной и входной дверью.

Возможно, пенис ублюдка недостаточно чесался: когда он чесался, когда его нужно было поглаживать, сосать, тогда ублюдок кончал. Он прошел мимо двух курящих, сплетничающих горничных на служебной лестнице. Они увидели его, мгновение смотрели на его армейскую куртку, затем прижались к стене и отвели взгляд. Они бы предположили, что у него тоже зудел пенис, и они не осмелились бы говорить о свидании армейского офицера из-за страха избиения со стороны Военной службы безопасности... Все дело было в президентском зуде и визитах на виллу его нынешней любовницы.

Майор Карим Азиз вышел из бокового пожарного выхода здания и присоединился к толпе на тротуаре, направлявшейся к мосту Шухада, который пересекал Тигр.

Он шел быстро, воображая, что все глаза устремлены на него, веря, что каждый глаз находится в голове агента режима. Вес спортивной сумки ударил его по бедру. На каждом шагу он ожидал, что чья-то рука схватит его, тело преградит ему путь, а сумку выхватят и откроют. Он пересек мост над широкой, медленно текущей грязно-коричневой рекой, вздувшейся от таяния снега в горах далеко на севере. Усталость породила фантазии об опасности.

Он дошел до Хайфской улицы, пересек ее недалеко от центрального железнодорожного вокзала и пришел к своему дому.

Дом майора Карима Азиза был скромным двухэтажным домом с грязным садом перед домом, где розы, за которыми ухаживала Лейла, расцветут через месяц, где Вафик и Хани играли в футбол, где ее родители проводили летние месяцы. Они все были на кухне. Мальчики собирали свои книги для школы. Его жена перебирала бумаги, которые ей понадобятся в течение дня на работе в больнице. Ее отец слушал выпуск новостей по радио, а ее мать убирала со стола. Его собственное место было накрыто: кусочек дыни, ломтик хлеба, кусочек сыра. Они все отвернулись от него, и он не дал никаких объяснений относительно того, почему он в пятый раз отсутствовал ночью из своего дома. Для него было невозможно дать что-либо.

Он резко поцеловал мальчиков, коснулся руки своей жены и кивнул ее родителям.

Они бы увидели усталость в его глазах, и они бы посмотрели вниз и задались вопросом, что он носил в своей спортивной сумке.

Для него было слишком поздно спать.

Он принял душ, побрился. К тому времени, как он переоделся в чистую форму и вернулся на кухню, мальчики ушли в школу, а Лейла отправилась в больницу, где ухаживала за детьми. Ее отец уставился на радио, пока ее мать мыла тарелки в раковине; они бы не поняли, даже если бы он смог им рассказать. Он подумал, что было лучше, что он не пришел домой раньше. В прошлый раз он проскользнул в свой дом, как вор в ночи, и прижался к ее спине, зная, что она только притворяется спящей, и он слышал, как ворочаются в кроватях его сыновья, кашель ее отца, а затем страх перед последствиями, которые он может причинить им, опустошил его разум.

Азиз взял семейный автомобиль, старый Nissan Micra, на свое рабочее место в Багдадском военном колледже.

Глава вторая

После того, как двигатель дальней машины заглох, он увидел, как они выезжают из-за поворота откоса. Там были двое мужчин с винтовками, эскорт, а также мужчина и женщина, которые были безоружны и являлись европейцами. Когда они миновали небольшую группу мертвых за зиму деревьев, женщина указала на дым костра рядом с трассой и впереди них, и их темп ускорился. Они бы увидели спираль дыма, затем автомобили, припаркованные на деревьях рядом с сараем.

Они начали убегать. Безоружный мужчина, европеец, бежал плохо, как будто у него была вывихнута спина, но женщина повернулась, без церемоний схватила его за руку и толкнула вперед, чтобы он не отставал от нее. Он споткнулся и, казалось, закричал, но она только сильнее потянула его.

Собираясь с силами, чтобы подняться на другую сторону долины и увидеть результат своего выстрела, Гас сел на солнце у стены сарая. Пот мелкими капельками стекал по его коже под тяжестью костюма gillie. Женщина увидела, что Меда сидит один в траве на пастбище, выпустила свою ношу, позволила ему поскользнуться, а затем упасть, и помахала ей. Он услышал широкое звучание ее сильного австралийского акцента.

"Господи, как я рад тебя видеть. Мы в дерьме, Меда... Ты мог бы быть просто чертовым ангелом... Я пытаюсь доставить моего регионального директора на границу. Слишком много ирландского прошлой ночью -

Господи, неужели у нас похмелье. Водитель, придурок, свернул не туда - алкогольное отравление - его чертова проблема. Упрямый ублюдок не признает, что он взвел курок. Мы находимся на задворках чертова нигде, и разве иракцы не за горами? Христос... Мы пытались развернуться, но чертов Крейсер застрял на чертовой скале. Ты веришь в это? У нас нет ни одной чертовой веревки ни на борту, ни на запасном. У тебя есть веревка? И, может быть, какие-нибудь органы помогут? Если я не доставлю его до границы, это испортит все, все расписания, выездную визу, рейсы, все чертовы вещи ..."

Она смеялась, и Меда вместе с ней.

"Я имею в виду, Меда, этот засранец вел нас на контрольно-пропускной пункт иракской армии. Господи, они бы подумали, что это чертово Рождество."

Она была измазана грязью, ее светлые волосы развевались на ветру. Меда вела ее к сараю и кричала своим людям под деревьями. И поскольку она указала на сарай, а мужчины побежали впереди нее к тому месту, где он сидел, европеец быстрее заковылял к нему.

Он не знал, что ему следует делать. Он сидел как вкопанный, прижавшись спиной к стене. К нему приближалась давка. Он услышал шепот Хакима, но не ответил. И затем он увидел, как европеец смотрит на него яркими, пристальными глазами. Он носил костюм Джилли так много часов, что он больше не казался особенным.

Кулак Хакима сомкнулся на его плече. "Садитесь, мистер Пик, убирайтесь с глаз долой".

Его подняли, швырнули внутрь сарая без окон и поползли к дальнему углу, в темноту, где были его рюкзак и винтовка, которую он чистил ранее.

Возможно, ему следовало поспать, возможно, он не осознавал необходимости использовать любую возможность, чтобы поспать. Он был слишком очарован спокойной красотой долины и парящим полетом орла, и слишком разозлился, что Меда проигнорировала его. Теперь, измученный, он не знал, почему его швырнули в заднюю часть сарая.

Дверной проем был переполнен, луч факела блуждал по полу из утоптанной грязи и козьего помета. Прежде чем они нашли кусок веревки среди ящиков с боеприпасами и груды бронебойных гранат, луч фонарика обнаружил его. Он не мог видеть лицо европейца, который стоял в дверном проеме, освещенный ярким солнечным светом позади него. Луч осветил его и винтовку, прислоненную к стене рядом с ним.

"Мистер Пик? Это по-английски, по-американски?"

Не задумываясь, он пробормотал: "Английский".

"Долгий путь от дома. Где дом?"

Все еще не думая: "Гилфорд".

Хаким плюнул в него: "Не показывай им свое лицо. Заткнись. Ничего не говори."

Он был поражен ядовитостью приказа, инстинктивно вздрогнул, повернул голову так, что луч фонарика упал на его шею, затем подошел к винтовке и задержался на камуфляжных полосках из мешковины, намотанных на ствол и оптический прицел.

Затем он отскочил, потому что был найден моток веревки. Сарай опустел так же быстро, как он наполнился. Он сидел в темноте. Его разум прояснился. Ему не нужно было говорить, что он допустил ошибку, но он знал, что, когда автомобиль работника гуманитарной помощи будет выведен обратно на трассу и уедет, Хаким вернется и обрушится на него с критикой.

Когда он вылез из кабины грузовика, который привез его из Гилфорда на юго-востоке Англии в Диярбакыр на юго-востоке Турции десять дней назад, он сказал бы, что сможет справиться с изоляцией. Он бы так же твердо сказал девять ночей назад, когда его везли по маршруту контрабандистов через горы, границу и в северный Ирак, что одиночество на него не повлияло. Он сидел в темноте, опустив голову - он хотел поговорить с кем-нибудь, с кем угодно, по-английски и о доме, о том, что было безопасно. Он сжал кулаки и вонзил ногти в ладони, чтобы боль стерла чувство вины за небольшую ошибку... а затем он закрыл глаза.

Речь шла о визуализации. Речь шла о каждом ползущем движении к огневой позиции, каждом моменте подготовки и каждом контролируемом вдохе, когда он целился в передний бункер, который был на нарисованном для него плане, и о каждом контуре карты, над которым пролетит пуля калибра 338.

Но ему было трудно стереть память об ошибке.

Региональный директор, Бенедикт, подождал, пока они не вернутся на открытую дорогу.

"Ты видел того человека?"

"Какой мужчина?"

" Позвал Пик. Сказал, что он англичанин, из Гилфорда."

"Я его не видел".

"Он был профессиональным солдатом".

"Я вижу то, что мне полезно видеть - и я продолжаю свою работу".

"У него там была снайперская винтовка".

"Это не мое дело".

"Это мое чертово дело. Не смейся надо мной, черт возьми, я беспокоюсь о тебе больше, чем о ком-либо другом из полевых работников "Защити детей". Это честно, больше, чем у парней в Афганистане или Сомали. Да, тебя защищают головорезы, но мы все знаем, что это просто показуха. Иракцы могут захватить вас в любой день, когда захотят."

"Ты сегодня чертовски веселый парень, Бенедикт. Будет лучше, если ты забудешь об этом."

"Ни за что. Если британские военные размещают опытных снайперов на севере Ирака, это ставит под угрозу безопасность нанятых британцами гуманитарных работников."

"Оставь это".

"Я подниму крышу, когда вернусь".

Она отвернулась, закрыла глаза. Ее голова пульсировала. Это было хорошее место, чтобы напиться, жаль, что это случалось недостаточно часто. Она слышала, как его дыхание со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы.

Она знала, что он поднимет чертову крышу, и она знала, что иракцы могли похитить ее в любое время, когда они захотят.

"И кто была эта женщина?"

Она не открыла глаза. "Тебе не нужно знать, так что не спрашивай".

Они столпились вокруг Гаса.

Хаким сказал, что все они видели снайперские винтовки российского производства, но никогда не видели оружия такого размера, как то, которое он носил.

Руки потянулись к нему, но он не позволил никому из них дотронуться до него, опасаясь, что они могут сдвинуть крепление оптического прицела.

За четыре дня до этого он навел прицел на ноль. Он ушел один на плоский, защищенный от ветра луг, поросший травой и весенними цветами. Он отошел на расстояние 100 ярдов и оставил там картонную коробку с быком, закрашенным чернилами. Он отошел еще на 100 ярдов и оставил еще одну картонную коробку, а последнюю - на 300 ярдах. Он вернулся на свою огневую позицию, переключил кнопки на дальномер прицела в положение возвышения на 100 ярдов, выстрелил, осмотрел цель в бинокль, обнаружил, что выстрел был низким, внес коррективы прицелился, выстрелил еще раз, проверил в бинокль, где пуля задела верхний край четырехдюймового "булла", внес дополнительные корректировки, выстрелил и остался доволен. Затем он перешел к 200-ярдовой мишени, а затем к 300-ярдовой. Только когда он был полностью удовлетворен точностью своей стрельбы, он убрал винтовку. Затем, час спустя, он встретил Меду. Никаких разговоров, никакой благодарности, никакого любопытства относительно того, как он совершил великое путешествие, ничего о семье, никаких воспоминаний о прошлом. Она передала его Хакиму и с тех пор с ним не разговаривала.

Гас позволил им посмотреть на винтовку, но он не позволил им трогать, чувствовать или держать ее.

Он насчитал сорок два из них. Там был сорок один мужчина и мальчик. Он был худым, с запястьями, похожими на палки, и тонкой шеей. На гладком лице его щек и верхней губы был пушок, как будто он пытался отрастить мужскую бороду. Большинство мужчин были среднего возраста, некоторые бритые, некоторые бородатые, некоторые в камуфляже, а некоторые в одежде своего племени. Был один, который прижался ближе остальных - в тюрбане, в старой рваной клетчатой рубашке под серо-голубым анораком, с лицом, скрытым щетиной, и опасно бегающими глазами. Это были плохие, враждебные глаза, и они вонзились в него. У его рта были узкие губы, между которыми язык поворачивался и перекатывался во рту, чтобы собрать слюну. Он был направлен вниз между его ботинками. Прозвучало единственное прохрипевшее слово, произнесенное с презрением: "Американец".

Гас снова посмотрел в лицо мужчине, покачал головой и сказал: "Английский". Он увидел, как глаза и рот расслабились, затем мужчина повернулся к нему спиной.

Он думал, что они гордые люди, но с общими чертами жестоких глаз и грубых ртов. Его дед описал бы их, на языке давних времен, как

"злодеи". У них были штурмовые винтовки и гранатометы; у одного был ручной пулемет, и он был обмотан поясами с боеприпасами. Затем, через мгновение, он больше не был в центре внимания, потому что они увидели ее, Меду.

Они были вокруг нее. Она говорила мягко, с сиянием в глазах. Они зациклились на ее словах. Тот, кто плюнул, его рот был широко открыт, как будто мерзкий старый ублюдок увидел Божий свет и был загипнотизирован. Гас думала, что они танцевали для нее.

Хаким, стоявший у него за плечом, сказал: "Я могу рассказать им о тактике лобовой атаки, и о расчистке траншей гранатами, и об огне из окружения, и они меня терпят.

Она говорит им о судьбе и свободе, и они последуют туда, куда она поведет. Я боюсь, куда она нас заведет, мистер Пик."

"Когда мы уезжаем?"

Хаким тупо сказал: "Мы идем, когда она говорит".

"Я насчитал сорок два новых человека - этого достаточно?"

"Сорок один мужчина и мальчик, мистер Пик. Сорок один боец и мальчик, чтобы стирать и готовить для них. И нас было восемнадцать, и ты, и она. Вы отправляетесь на войну, мистер Пик, с пятьюдесятью девятью мужчинами, мальчиком и ею... Это то, что у нас есть, этого должно быть достаточно. Я говорил тебе, что это будет капельное питание. Сегодня ага Бекир прислал нам сорок одного мужчину и мальчика из лагерей трущоб Сулеймании. В Эрбиле ага Ибрагим будет наблюдать, добьемся ли мы успеха. Если это так, он не захочет терять статус и пошлет сотню человек, которые также будут отбросами из трущоб. Я говорил тебе, как это будет."

Ее руки двигались, вытянутые, когда она говорила. Они казались способными нести вес мира. Он наблюдал за силой, с которой она держала их, затем нырнул внутрь сарая.

Когда он вышел, с рюкзаком и сумкой для переноски на плечах, Меда шла впереди, и они поднимались по узким тропинкам на склоне утеса, которые проложили поколения овец. Он услышал их пение, тихими, хриплыми голосами. Хаким был впереди него, карабкаясь по камням. Он поднимался медленно и осторожно, никогда не оглядываясь ни назад, ни вниз. Вокруг себя он слышал песни мужчин, отправлявшихся на войну.

Сара стояла у двух "лендкрузеров", телохранители столпились вокруг нее. Таможенники на сирийской стороне реки настойчиво махали ему, чтобы он поторопился, а человек на пароме кричал ему. Ее региональный директор неловко поцеловал ее в щеку. Она не знала, верила ли она в то, что он сказал, что он беспокоился о ней больше, чем о ком-либо из других своих сотрудников на местах. Когда он вернется в свой лондонский дом, со своей женой, партнером или бойфрендом, будет ли он беспокоиться о ней? Визиты были маленькими светлыми линиями в темноте ее повседневной жизни, но они выбивали ее из колеи. Потребовалась бы неделя, чтобы восстановить ее существование, вернуться к рутине изоляции и подверженности страданиям, которые были обычным явлением.

"Береги себя, Сара".

"Передавай привет офису от меня", - сказала она категорично.

"Я собираюсь сделать то, что я сказал, что сделаю".

- Что это? - спросил я.

"Британские снайперы угрожают вашей безопасности... поднимите шумиху."

Под ярким послеполуденным солнцем он спустился по рельсам к парому.

Она беспорядочно махнула рукой. Она смотрела, как он поднялся на борт, и паром перевез его через Тигр, на сирийскую территорию, к безопасности. Завтра она вернется в высокогорные деревни и будет беспокоиться о детях, у которых нет школы, клиники и надежды. Что мог бы сделать один снайпер, каким бы гребаным экспертом ни был, какой бы большой ни была его гребаная винтовка, чтобы дать детям надежду, клинику и школу? Паром достиг дальнего берега реки, и он побежал к машине, которая должна была отвезти его на взлетно-посадочную полосу для вспомогательного рейса в Дамаск.

Она крикнула ему вслед: "Надеюсь, к утру твоей спине будет лучше. Не говорите им в офисе, что вы сделали это, вернув Cruiser на дорогу. Скажи им, что ты убегал из батальона Республиканской гвардии..."

Гас поднялся на дальнюю сторону долины, которую пересекла его пуля.

Только однажды до этого он стоял, молча, и смотрел вниз на мертвых. Тогда, более девяти лет назад, он взял себя в руки, выпрямился, стал высоким и принял озабоченное выражение.

Чьи-то руки дернули за рукава его пальто и повели его между скоплениями завернутых фигур. Тогда он попытался закрыть уши от непрекращающихся рыданий живых.

Мужчины плакали, а женщины рыдали от боли, и слезы катились по щекам детей. Тогда он мог вспомнить, что беспокоился о том, как они будут хоронить так много тел, потому что между выступами скал было мало земли, и она замерзла под редкими участками снега. Он мог вспомнить бесконечную вереницу людей, спускающихся по дорожке на дальнем склоне к раскачивающемуся веревочному мосту со своими узлами, сумками, кейсами и другими мертвецами. Иногда, это было ясно в его сознании, ткани, в которые были завернуты трупы, разматывались, чтобы он мог видеть лица мертвых, как будто для тех, кто выжил, было важно, чтобы он разделил с ними агонию их потери.

Они умерли от голода, жажды, холода, истощения, от ран, в которые гангренозный газ распространил инфекцию, и от жестокости эксцентричных несчастных случаев. Она была с ним, когда он осматривал панораму мертвых, всегда позади него и никогда ничего не говорила, никогда не прерывала своего отца и дедушку, никогда не плакала, никогда не вскрикивала. Ее взгляд был бесстрастен, когда ее отец откинул одеяла и мешковину, чтобы показать раздавленные лица ее сестры и брата, убитых поддоном с мешками зерна, сброшенными с парашютом с американского рейса милосердия. Он был свидетелем ее силы.

Тогда, перед тем как они ушли, на горный склон с палатками и пластиковой пленкой, дрожащими живыми и замерзшими мертвецами, он произнес бездумные слова, которые произносил несколько раз до и с тех пор. У дверей английских крематориев и у ворот кладбищ он брал за руки матерей, вдов и дочерей и шептал: "Если я могу чем-нибудь помочь, абсолютно чем угодно, тогда свяжитесь с нами, и я сделаю все, что в моих силах ..." Это была достойная фраза. Пустые слова, сказанные перед тем, как он повернулся спиной и поспешил к границе, машине, отелю и чертовски отличной выпивке, все это давным-давно, и шанс выкинуть мертвых из головы.

Он снова увидел мертвых.

Снова цепкие руки потянули его вперед.

Мухи были на лице. Они летали, жужжали, оседали вокруг разинутого рта и широко раскрытых глаз, а также над щетиной, проросшей на матовой коже. Он увидел, как муха залетела мужчине в рот, в то время как другая села ему на глазное яблоко.

Гаса подвели ближе.

Он хотел стряхнуть с себя их руки, но не сделал этого, не мог. На груди была лужа крови и еще больше крови, которая ранее просочилась из отверстия в спине трупа. Это тоже было фокусом безумного поедания мух. Пальто и рубашка, которые живое тело натянуло бы на утренний холод за несколько минут до смерти их владельца, были откинуты назад, открывая спутанные волосы на груди и аккуратно просверленное отверстие, в которое был вставлен карандаш или шариковая ручка, размером менее. диаметр 338 мм, подошел бы удобно. Он вспомнил момент, в который он выстрелил, когда мишень, казалось, выгнула спину, а его голова запрокинулась, чтобы повернуться лицом к небесам и своему богу, чтобы насладиться свежестью воздуха. Мужчина обхватил себя рукой за плечо и захихикал, сжимая свою плоть, как будто поздравляя с точностью выстрела. Он думал, что принадлежит. Пуля 338 калибра, летящая со сверхзвуковой скоростью, убивающая, завоевала ему уважение людей, столпившихся рядом с ним.

Под гул голосов вокруг него его отвели в жилище каркаса, через дверь, которая была выбита. Стол был опрокинут, еда втоптана в пол: там были тела женщины и молодого человека, а мухи были еще хуже.

Они поднимались стаями из окровавленных ран на горлах трупов. Он понял, почему были убиты женщина и молодой человек: они не должны были унести новости о нападении через плато на военные позиции. Он знал, почему их зарезали: если бы они были убиты выстрелами, грохот выстрелов мог бы разноситься в тишине раннего утреннего воздуха через холмы к бункерам.

Гас подумал о Колючем Пухе. Там было бы тихо после стрельбы предыдущего дня, мишени были бы опущены, а флажки опущены. Поймет ли кто-нибудь из тех, кто стрелял из старого оружия днем ранее, его друзья и коллеги-энтузиасты, другие сумасшедшие, что он сделал, что привело его в это место?

Возможно, люди вокруг него видели, как он покачивался на носках, возможно, они видели, как бледность разлилась по его лицу... Они вывели его на улицу и обошли вокруг здания, через безумно висящую дверь в пристройку. Ему показали разбитый экран телевизора, перерезанные кабели и радио. Грязные пальцы тыкали в отпечатанные листы бумаги, на которых, как он предполагал, были кодовые слова, частоты и графики передач.

Снаружи, когда солнечный свет падал на его лицо, он тоже пил воздух, наслаждался его чистотой.

Они ели из железной кастрюли, которую мальчик разогрел на последних углях в печи внутри. Пальцами он схватил рис со вкусом шафрана и зачерпнул сочную массу из помидоров и лука. Дважды он находил маленькие кусочки мяса, козлятины или баранины.

Она не ела с ними.

Когда свет померк, они двинулись прочь.

Она была впереди.

В середине беспорядочной колонны мужчин был мальчик, обремененный сумками с едой и пустым железным горшком. Он скакал между мужчинами, все время разговаривая, и оставался с каждым, пока их терпение не иссякло и его не увели в наручниках, чтобы он легко танцевал к своей следующей жертве.

Гас тащился рядом с Хакимом в конце колонны и понял, что мусташару, командиру, тяжело преодолевать камни и кустарник, неглубокие ущелья и подъемы по скальным склонам. Он увидел боль на поседевшем лице Хакима с тяжелыми костями и то, как он прикусил нижнюю губу, чтобы заглушить ее. Когда Хаким споткнулся и протянул руку, чтобы предложить помощь, ее оттолкнули. Он пожалел, что не поспал больше днем, когда была предоставлена такая возможность. Они выступали вечером, затем он и Хаким шли вперед ночью. Солнце было ослепительно яростным и начало опускаться ниже края гранитной скалы.

Уже дважды Хаким останавливался и приходил в себя, тяжело дыша, затем вздыхал и шел дальше. Во главе колонны он увидел, как Меда спускается в овраг, недалеко от последнего гребня. Он остался с Хакимом. Он не знал, должен ли он настаивать на том, чтобы нести часть груза, сбалансированного в рюкзаке, на позвоночнике Хакима. Колонна впереди ждала их в овраге.

Гас не видел, как мальчик обернулся, когда он материализовался из-за камней и согнутого ветром кустарника рядом с ними. Все то время, что он шел рядом с Хакимом, вглядываясь в заходящее солнце, иногда ослепленный им, он не видел, как мальчик бросился обратно к ним. Мальчик ничего не сказал, подошел к Хакиму, снял рюкзак, поднял его вместе со своей винтовкой, пакетами с едой и котелком, и не было никакого протеста.

Затем, снова, когда солнце ударило ему в лицо, когда оно съежилось за гребнем, он потерял мальчика из виду между серыми скалами и темнеющими деревьями.

Хаким бросил ему вызов. "Ты думаешь, я не способен?"

"Я ничего не думаю".

"Я способен".

"Если ты это говоришь, значит, я тебе верю".

"Ты, ты - причина беспокойства".

"Почему я беспокоюсь?"

"Я сомневаюсь в твоей силе. Может, у меня и сломано колено, но у меня есть сила. Когда я смотрю вниз на тело, на человека, которого я убила, мой желудок не переворачивается, я не девушка. Позвольте мне сказать вам, мистер Пик, то, что вы видели, было ничем по сравнению с тем, что иракцы сделали бы с любым из нас и с вами. Ты знаешь это?"

"Да, я это знаю".

"Сегодня для тебя это просто. Возможно, завтра это будет легко. Послезавтра ничего не будет просто, ничто не дается легко. Послезавтра ты не будешь смотреть на меня как на престарелого калеку, достойного твоего сочувствия, ты посмотришь на себя."

Первые тени тьмы окутали их, когда они двинулись ко второй цели.

Он принял душ с холодной водой, чтобы не заснуть, поел с семьей и вышел в вечернюю темноту.

Майору Кариму Азизу снова захотелось подать какой-нибудь знак своей жене относительно того, почему он вышел в своей тяжелой непромокаемой тунике и со спортивной сумкой в руке. Не было ничего, что он мог бы ей сказать. Он мог бы солгать о "Специальных операциях" или придумать оправдание, включающее "продолжение ночных учений", но она всегда знала, когда он лжет. Она сделала все, что могла, готовя для семейного ужина, и ее мать потратила бы часы на свои медленные старые ноги, обходя прилавки открытого рынка в поисках овощей, которые они могли себе позволить, и немного мяса. Он встал из-за стола, обошел его и поцеловал по очереди ее родителей, своих мальчиков и свою жену. Затем он оделся на ночь и оставил их.

Более холодный ночной воздух развеял дым и смог. Его вид на край подъездной дорожки, ступеньки и главную дверь виллы был кристально четким благодаря прицелу.

Как профессиональный солдат, которому доверяют, с двадцатишестилетним боевым опытом за плечами, майор Карим Азиз имел доступ к любому оборудованию, которое ему было нужно. Это было бы куплено за границей и контрабандой доставлено грузовиком из Турции или Иордании в Ирак. Но его потребности были простыми. Он сказал офицерам и старшим сержантам, которых он преподавал в Багдадском военном колледже, что в области пехотных операций искусство снайпера было таким же старым и неизменным, как и любое другое. Им следует остерегаться самых современных технологий. Он сказал бы, что если бы ребенок научился считать только с помощью карманного калькулятора, а затем пошел на экзамен по математике без него, он бы провалился - но ребенок, который научился складывать, вычитать и делить в уме, сдал бы этот экзамен. Он изучил измерение расстояния как примитивный навык и никогда не просил бинокль для определения дальности.

Расстояние от ствола винтовки до цели было критическим, но он был удовлетворен тем, что произвел точное измерение. При правильной настройке высоты прицеливания пуля была бы на два метра выше точки, в которую он целился, прежде чем упасть для убийства. Слишком большая оценка расстояния, пуля пролетела высоко, и цель выжила; слишком низкая, пуля упала слишком далеко, и цель получила несмертельное ранение... но он был удовлетворен своей оценкой расстояния. Беспокойство вызывал усиливающийся ветер, дувший из-за края резервуара для воды на крыше.

При дневном свете он мог бы наблюдать, как развевается белье, вывешенное на крышах многоквартирных домов, выходящих окнами на улицы Рашид, аль-Джахун и Кифа.

В свой бинокль он увидел бы мираж из пыли и насекомых, переносимых ветром, и там были бы клубы дыма и смога. Ночью, вглядываясь сквозь черную завесу темноты в освещенное окно на подъездной дорожке, ступеньки и входную дверь, он не мог точно определить силу ветра по тому, как он обдувал передний край резервуара для воды. На таком расстоянии его пуля будет находиться в воздухе одну с четвертью секунды; один порыв ветра - двести или триста расстояние между зданиями изменило бы полет пули на несколько сантиметров и сделало бы разницу между убийством и пропажей без вести. Но, с его опытом, ему не требовался калькулятор, чтобы произвести настройку прицела PSO-1. Интуиция подсказывала ему компенсировать направление ветра в 75 градусов при силе десять километров в час, а его настройка на башенку управления парусностью означала, что его фактическая цель, если цель появится, будет примерно в одиннадцати сантиметрах левее.

Если он ошибся, пуля промахнется, и если пуля промахнется, черный ад обрушится на заговорщиков и на их семьи. Чего майор Карим Азиз боялся больше всего, так это того, что он выстрелит и потерпит неудачу.

Но он верил в себя, в свои способности, в уверенность своей интуиции. Если бы он этого не сделал, его бы не выбрали.

Через час после того, как он занял свою позицию, он увидел, как фары автомобиля описали полукруг на подъездной дорожке в 545 метрах от него. Радио, подключенное к его наушнику, оставалось безмолвным. Он напрягся - на случай, если рация вышла из строя, - прицелился и положил палец на спусковой крючок. Он наблюдал, как женщина поднялась по ступенькам и вошла в дверь виллы. По бокам от нее были мужчины, но она была высокой, и они были на шаг позади нее.

Он видел через линзу прицела густоту ее каштановых волос и гордый разворот плеч. Она несла сумки из бутика... Цели рядом с ней не было, и его палец соскользнул со спускового крючка. Специально для нее вечером был бы открыт магазин импортной итальянской или французской одежды. Платья, которые она носила в сумках, каждое стоило бы больше, чем он зарабатывал, будучи армейским майором, за полные двенадцать месяцев. Не то чтобы она заплатила, не то чтобы последнюю любовницу ублюдка попросили покопаться в ее кошельке в поисках банкнот.

Если бы у нее была новая одежда, чтобы похвастаться, тогда, возможно, этот ублюдок пришел бы.

Азиз лежал на животе на коврике, и скованность расползалась по его конечностям.

Вилла на боковой дороге за улицей Кифа была закрыта за дорожными блоками. Пешеходам Багдада было отказано в доступе к этой боковой дороге и к другим в городе, где жили высокопоставленные лица или содержали своих женщин. В конце боковой дороги, когда майор Карим Азиз производил рекогносцировку, он увидел стену, патрулирующую пару часовых и прочные ворота. Не было никакого шанса установить взрывное устройство на улицах в обоих концах боковой дороги, и еще меньше шансов подвести стрелка ближе.

Однажды он достиг цели в Басре, на третий год войны с Ираном. Он стоял в очереди и ждал в течение часа, был подвергнут тщательному досмотру на предмет оружия агентами "Амн аль-Хасс". Он пожал безвольную мокрую руку и мгновение смотрел в холодное властное лицо, затем посмотрел, как отъезжает бронированная машина. Азиз считал себя патриотом, но многие бы осудили его как предателя.

Рация оставалась включенной. В его ухе был постоянный шум статических помех. Если цель приблизится, в его ухе раздастся трехтональный звуковой сигнал. Мужчина с рацией находился над мясной лавкой на улице Кифа, напротив боковой дороги.

Ночь продолжалась, и улицы под ним постепенно пустели. Все это время его кожа прижималась к щечке на прикладе его винтовки. Именно благодаря своему опыту и мастерству он мог полностью сосредоточиться на небольшом, ярко освещенном участке, окруженном оптическим прицелом.

Концентрация притупила масштаб риска, на который он пошел, рискуя своей жизнью и жизнями своей семьи.

"Все, что я могу вам сказать, это то, что в северном Ираке нет британского военного персонала - я повторяю, нет - дислоцированного".

"Ты называешь меня лжецом?"

Как только он добрался до телефона-автомата в международном аэропорту Дамаска, региональный директор позвонил в посольство и потребовал от дежурного офицера, чтобы кто-то в ранге первого секретаря был в аэропорту в течение часа.

"Вам лучше слушать внимательно - в северном Ираке нет британского военного персонала, и точка".

"Я видел его своими собственными глазами. Семь часов и десять минут назад я видел снайпера в камуфляжной форме со снайперской винтовкой. Его зовут Пик, и он сказал мне, что родом из Гилфорда, графство Суррей... Мой народ живет там на краю. Они выполняют гуманитарную роль в обстоятельствах трудностей и огромного личного риска. Я несу ответственность за своих людей, которые находятся вне досягаемости помощи, особенно когда британский стрелок - я предполагаю, что он из спецназа - свободно разгуливает по их территории. Если у меня не будет вашей немедленной гарантии действий, то по прибытии в Лондон я буду обзванивать все бульварные газеты."

"В этом не будет необходимости. Надеюсь, у вас хороший полет."

Они лежали рядом друг с другом, ожидая рассвета, среди скал.

Хаким сказал, что он не знает, будет ли на позиции, сети бункеров и траншей, установлено тепловизионное оборудование.

Пройдет еще два часа, прежде чем они впервые увидят разбросанные очертания бункеров, радиоантенны и вымпела подразделения. Они могли наблюдать за единственным проблеском света, как будто одна лампа горела в низком цементном бункере и была видна через окно для стрельбы. Там были высокие звезды по форме - он узнал некоторые из образований, - но Луны не было. Перед ним был свет единственной лампы с бесконечной полосой черноты вокруг нее. Где-то, близко к свету, был офицер, на которого, как сказал ему Хаким, он нацелится. Он думал, что мужчина будет молод, все еще в первом расцвете юности, и он будет спать, и в его уме будет образ девушки, или его матери, или его дома. Он никогда не думал, лежа неподвижно и окоченев, чувствуя, как влага проникает через резиновый коврик, через усиленные брезентовые наколенники и налокотники комбинезона с мешковинными лямками, что цель будет метаться на раскладушке в ужасе кошмара страха.

Когда он закрывал глаза, чтобы дать им отдых, когда Хаким не ворчал и не нарушал тишину, в его голове возникали галлюцинации о череде людей, ушедших до него, призраках его профессии.

Он нарисовал их фантастические картинки, чтобы дополнить запомнившиеся слова, которые он прочитал.

Он лежал рядом с индийским бойцом Тимом Мерфи, который застрелил британского генерала Фрейзера в долине реки Гудзон. Рядом с ним был майор Уэйд из 2-го 95-го стрелкового батальона, стрелок, который удерживал стену амбаров фермы Ла-Хей-Сент при Ватерлоо. Рядом с ним был Джим Гвоздарь на импровизированных парапетах вокруг резиденции в Лакхнау ... и был Хескет-Причард, его любимец, охотник на крупную дичь, ставший снайпером, который сказал, что к немцам в их окопах следует относиться просто как к "опасной мягкокожей дичи"... и там был Билли Синг, австралиец, который расстрелял 150 турок в Галлиполи.

Был морской пехотинец на Сайпане в Тихом океане, который уничтожил японское пулеметное гнездо с расстояния 1200 ярдов из своей старинной винтовки Springfield, и солдат в Хюэ во Вьетнаме, который, как видели, добил врага с дистанции 1400 ярдов. Они были повсюду вокруг него, все ближе и ближе к нему. Наследие передавалось ему из рук в руки, от винтовки к винтовке, от мишени к мишени. Заботился ли бы кто-нибудь из них в предрассветной тьме, в холоде медленного ожидания, о том, спокойно ли спит выбранная цель или ее трясет от кошмара?

"Я Кэрол Мэннинг. Это капитан Уиллет."

"Который час?"

"Если это имеет значение, то без восьми минут пять. Не допускайте никаких навязчивых идей о том, что мне нравится вставать с постели в это время ночи. Юридически будет проще, если вы пригласите нас войти."

"Кто ты такой?"

"Я из службы безопасности, он что-то вроде солдата. Ты приглашаешь нас войти?"

"Если я этого не сделаю..."

"Тогда моя нога остается в дверях, пока мы звоним в полицию, чтобы приехали с ордером на обыск. Я бы не советовал этого - тогда все сломается."

"Почему ты здесь?"

"Потому что список избирателей говорит нам, что это дом Огастеса Хендерсона Пика".

"Да, это дом Гаса".

"Ты приглашаешь нас войти?" Спасибо, это разумно."

Она отступила в сторону, чтобы дать им пройти. Уиллет совершал рейды на рассвете в старые времена в Белфасте.

Замешательство женщины, отказ потребовать верительные грамоты и надлежащие объяснения, его не удивили.

" Вы жена Пика? - спросил я.

" Не совсем."

"Тогда кто ты? Арендатор, квартирант, гражданский, партнер?"

"Подружка, я полагаю, ты бы назвал это, может быть, просто друг. Меня зовут Мэг. Если это имеет значение, я разведен, у меня нет детей, я учитель младших классов."

"Это не важно. Где он? Где Пик?"

"Я не знаю. Не имею ни малейшего представления."

Наконец, как это было всегда, в глазах женщины зажегся маленький огонек. Кен Уиллет, капитан, откомандированный из своего полка на службу в Министерство обороны, услышал, как мисс Мэннинг тихо выругалась. Ночная рубашка женщины висела на ее теле подобно тяжелому, громоздкому савану.

"Может быть, мне стоит приготовить чашку чая", - сказал Уиллет.

"Нет, мы будем".

Это была инструкция. Мисс Мэннинг повернулась и посмотрела на него. Он понял. Кухня для женщин, а для него обыск в гостиной и спальнях.

Уиллет никогда раньше не работал бок о бок со Службой безопасности. Его телефон отключился час и тридцать пять минут назад. Речь шла о снайпере, как ему сказали в ночном дежурстве, а он немного разбирался в снайперской стрельбе - хотя и не так много, как хотелось бы, - и его бы взяли. Натягивая одежду, он услышал гудок клаксона на улице.

Он ожидал увидеть вонючую старую негодницу в грязном плаще, свой имидж офицера контрразведки, а она протянула руку, открыла для него дверцу, затем ускорилась, прежде чем он сел, прежде чем пристегнулся. Она всю дорогу ворчала по поводу задания, времени, состояния машины, ее уровня оплаты, погоды ... Но она водила хорошо и быстро.

Он начал искать. Он услышал свист чайника и стук кружек. Кэрол Мэннинг была экспертом в своей работе, и разговор уже начался. Он услышал бормотание женского голоса.

"Все в жизни Гаса сводится к стрельбе по мишеням из этой старой винтовки. Я не жалуюсь, но я кончаю после съемки, намного позже... Я полагаю, мы нужны друг другу. Мы ходим в кино, мы смотрим телевизор, мы едим вместе. Иногда я остаюсь на ночь, иногда нет - никогда в пятницу, потому что это ночь перед стрельбой, никогда в субботу, потому что это чистка винтовки после стрельбы. Я просто рядом, замечает он это или нет. Это устраивает и меня, и его, но главное - стрельба."

Серебряные ложки были небрежно брошены в дальнюю часть ящика, и он не думал, что их полировали с того дня, как они были вручены в качестве призов.

"Он коротко подстригся четыре года назад, не потому, что я попросил его об этом, а потому, что однажды он неудачно выстрелил и подумал, что ветер, разметавший волосы по лицу, отвлек его. Три года назад он бросил курить за одну ночь, не потому, что я этого хотел, но он думал, что это повлияло на характер его дыхания в момент прицеливания и стрельбы. Мы бегаем трусцой три вечера в неделю, но это потому, что стрелок по мишеням должен быть в отличной физической форме. Смотри, там, наверху, есть список диет. Он почти ничего не ест перед стрельбой, чтобы его желудку было удобно. Он живет ради своей стрельбы. Для чистого счастья ему следует просто поставить палатку на пастбище Стиклдаун, в Бисли, и жить там. Он состоит в этом клубе, Исторической Ассоциации заряжания с казенной части и стрелкового оружия, и они стреляют из этих старых винтовок. Есть "Мартини-Генри" и "Маузер", Мосин-Наган М1891, "Гаранд", а секретарь стреляет из автомата заряжания Sharp. Я знаю, как они называются, потому что я беру пикник и хожу с ним большую часть времени, не то чтобы со мной разговаривали. Они забавные люди - с ними все в порядке, они порядочные - и они одержимы этими винтовками, которым сто лет. Все, о чем они говорят, когда стреляют, - это отклонение от ветра и влажность, которые влияют на падение пули, качество боеприпасов и удержание нуля. Ты знаешь?

Они были очень расстроены, когда он не появился на последней клубной съемке. Дженкинс, это секретарша, позвонила мне - как мне показалось, довольно агрессивно, - чтобы узнать, где Гас, почему его там не было. Был ли он болен? Почему он не позвонил? От группы поступали жалобы на то, что они плохо сняли, потому что Гаса там не было. Они стреляют на восемьсот ярдов, вплоть до тысячи, а Гаса там не было, никаких объяснений, и они не смогли выступить - и в этом была вина Гаса. Он лучший среди них, вы видите, безусловно лучший, и они нуждаются в нем. Я бы не назвал их друзьями, но они опираются друг на друга. Они все немного грустные, на самом деле, для постороннего человека - не то, чтобы они так думали."

В глубине другого ящика, не спрятанного, была пачка фотографий, на которых были изображены позирующие группы мужчин, которые держали старые винтовки и стояли или преклонили колени в знак товарищества. Они не были отсортированы, не по порядку, как будто они были неважными и на них редко смотрели.

"Он очень обычный - это не критика - не заинтересован в том, чтобы производить впечатление. Я познакомился с людьми, с которыми он работает, на прошлогодней рождественской вечеринке. Я думаю, они были весьма удивлены, увидев, что он появился с женщиной... Я не сказал им, и никто из них не упоминал о стрельбе, не знал об этом. Он вряд ли делится этим со мной. Мы дрейфовали на лодке по каналу, а потом пришло письмо - ты знаешь о письме, не так ли?"

Сначала он обнаружил брелок для ключей, свисающий с тонкого гвоздя на нижней стороне деревянной ножки кровати, затем оружейный шкафчик, прикрепленный болтами к стене в задней части шкафа. Он узнал "Ли Энфилд No 4" с оптическим прицелом и коробку патронов спичечного качества с цельнометаллическим кожухом из медно-никелевого сплава. Он запер шкаф, вернул связку ключей в потайное место.

"Я встретил его после работы, на Ньюлендз-Корнер. Там хорошо бегать - это замечательно, потому что ты можешь пробежать много миль, высоко, когда на тебя дует ветер, а внизу горят деревенские огни. Ты лучше бегаешь в темноте, это освобождает. Он был довольно разговорчив по дороге домой, и я подумала, что останусь. Мы не очень хороши, ни один из нас, в сексе, но в некоторые ночи это лучше, чем в другие - зачем я тебе это рассказываю? Его стойка была на мате. Там было письмо от его дедушки, и еще одно письмо вместе с ним. Он просто сидел в своем кресле и перечитывал другое письмо снова и снова, и никогда не показывал его мне. Я даже не стала готовить, в этом не было смысла, и я вернулась к себе."

В старой папке на незапертом столе, скрепленные выпуклой скрепкой, были таблицы подсчета очков. Под заголовком "ОБЩАЯ ДИАГРАММА ОЧКОВ Для ДАЛЬНОБОЙНОЙ ЦЕЛИ" были таблицы отклонения от ветра, погодных условий и кругов прицеливания.

На outer, inner, magpie или bull не было аккуратных крестиков. Все кресты на каждой таблице подсчета очков были в виде V-образного круга диаметром шестнадцать дюймов, а дистанции для карт составляли восемьсот ярдов, девятьсот ярдов и тысячу ярдов.

Он испытывал чувство уважения.

"Он собрал вещи, это было похоже на то, что он заканчивал свою жизнь здесь. Я никогда не выдвигал требований к Гасу, конечно, я никогда не приставал к нему с вопросами, но я спросил: "О чем это?

Откуда оно, это письмо?" Он не ответил. Я знаю, что на следующий день он пошел навестить своего дедушку, но это все, что я знаю, и это ничего... Он оплатил все свои счета. Он справлялся со всем выдающимся. Он проводил все больше и больше времени вдали, прежде чем, наконец, отправился в путь. Я был бы здесь, и иногда он приходил поздно и оставлял свои вещи в холле, иногда свой портфель, а иногда рюкзак. Пожилые люди делают это, не так ли, когда они собираются лечь в больницу, разбираются со всем? По стандартам других людей у нас была не слишком удачная жизнь, но, Боже, я скучаю по нему."

В холле, на вешалках за ширмой, висели старые, высохшие, измазанные грязью брюки и залатанное всесезонное пальто, которое не было в чистке. На крючке висела широкополая бесформенная шляпа. Он заметил, что на полу под вешалками не было ботинок. Конечно, мужчина забрал бы свои ботинки... Позже он нашел налоговые документы на имя Пика, Огастеса Хендерсона, а также счета за электричество, телефон и газ, корешки чековой книжки и банковские выписки. Он отметил последнее снятие средств и удивленно присвистнул про себя - снято восемь тысяч фунтов, а депозитный счет почти опустошен.

"Я пришел в себя две недели назад. Я подумала, что если бы он был здесь, я могла бы приготовить для него ужин. Он собирал вещи. Это был не чемодан, а рюкзак, и все, что он туда положил, было старым, его следовало выбросить много лет назад. У меня так и не нашлось времени что-нибудь приготовить.

Мы занимались любовью на кровати рядом с рюкзаком, и я все это время плакала - это не твое дело, но это была лучшая любовь, которую мы когда-либо любили. Казалось, он нуждался в этом. Я проснулась рано, а он ушел... Я не знаю почему, потому что он не сказал мне, и я не знаю, где он."

Музыка рядом со стереосистемой была пресной, популярной классикой, которую легко было слушать. Все книги на полках были томами по технической стрельбе. Фотографии были анонимными отпечатками скучных, заезженных видов сельской местности. Он думал, что меткая стрельба по мишеням из исторической винтовки отняла у человека жизнь, но Кену Уиллету, судя по тому, что он изучил и увидел, нечего было рассказать о душе этого человека. Но должно было быть что-то большее, иначе он был бы здесь, а не тащился в пропавших ботинках по северному Ираку.

"Он просто милый человек, хороший человек. Я больше ничего не могу тебе сказать."

Они бросили ее.

Кэрол Мэннинг уехала на машине по дороге под собором из тесного и ничем не примечательного мезонета с двумя спальнями.

" Ну? - спросил я.

"Что ты хочешь знать?"

"Он что, военный подражатель - увлекается всем этим дерьмом Рэмбо?"

"Нет. Он стреляет по мишеням из исторического оружия и с большим мастерством. Его винтовке пятьдесят с лишним лет. Он энтузиаст."

"Чертов анорак? Как один из тех идиотов на платформе, записывающих номера поездов?"

Уиллет спокойно сказал: "Он стреляет очень метко. Он выигрывает призы за попадание в мишени на расстоянии до тысячи ярдов."

"Одно дело поражать цели. Как насчет убийства людей?"

"Я не нашел ничего, что указывало бы на то, что у него есть хоть малейший интерес к военной ситуации в ..."

"Так какого черта он там делает?"

"Она сказала, что письмо было передано его дедушкой. Спроси его."

"Не могу сегодня. Служба охраны труда говорит, что мы имеем право на полный выходной после ночного вызова. Завтра у меня день замены. Должно быть, послезавтра."

"Я думал, это срочно".

"У нас действительно есть права. Разве армия не такова?"

"Не возражаете, если я возьму сигарету?" Уиллет полез в карман пиджака за пачкой и зажигалкой.

"Согласно политике обслуживания, в наших автомобилях запрещается использовать сигареты, сигары или трубки".

Уиллет весело сказал: "Разве нам не повезло? Там, где он сейчас, топая по северному Ираку, пассивное курение, казалось бы, занимает последнее место в списке проблем."

Это было дешевое очко. Он должен был, но не извинился. Он хотел, довольно отчаянно, узнать больше о человеке, который сложил свою жизнь и ушел без подготовки и без военного опыта, чтобы сражаться на чужой войне.

"Я бы хотел, мисс Мэннинг, быть с вами в этом деле и довести его до конца. Я хотел бы узнать о нем побольше."

Ее глаза не отрывались от дороги. Она грубо спросила: "Сколько времени ты даешь ему?"

"Недолго. Извини, совсем недолго, но он был бы идиотом, если бы не знал этого. Если он отправится сражаться на передовую, в качестве снайпера, вместе с нерегулярными войсками, против обученной современной армии, тогда он не выживет. Вообще никаких шансов."

Глава третья

"Я должен покинуть вас, мистер Пик", - прошептал голос ему на ухо.

Гас не думал ни о Мэг, ни о офисе в "Дэвис энд Сыновья", ни о своих родителях и старом командире крыла (в отставке), который приходился ему дедушкой, и он не думал о команде "Колючего пса". Все они были стерты из его памяти, как будто их заменила новая жизнь.

Ему было все равно, спала ли Мэг той последней ночью в постели у себя дома или она была в его постели. Он не учел, что его родители, возможно, провели прошлую ночь и недели до этого, беспокоясь за его безопасность, или что они считали его дедушку ответственным за его уход.

"У вас есть то, что вам нужно, мистер Пик. Ты знаешь, что ты сделаешь?"

Его взгляд сквозь тонкую сетку на лице простирался от скалистого выступа, где он лежал с Хакимом, на склон, поросший пожелтевшей травой, в которой были разбросаны кустики ярких цветов, лиловых, белых и голубых. Затем был горный хребет, где ветер размыл почву и обнажил больше серого камня, затем ущелье долины, из которого он мог слышать журчание ручья, затем дальнейший склон долины, усеянный большим количеством обнажений и цветочными гроздьями. Солнце было у него за спиной, и на фоне нежно-голубого неба выделялся единственный военный вымпел. У Гаса был момент сомнения.

"Что, если он не придет?"

Гас мог видеть четко вырезанную низкую щель в облицованной бледно-серым бетоном стене переднего бункера, а еще дальше была похожая форма, над которой развевался вымпел. Между передним бункером и "вымпелом" был узкий столб дыма, беспорядочно дрейфующий, но вымпел давал Гасу представление о силе ветра в момент окончания полета пули, если бы у него была цель, в которую нужно было целиться. Когда его взгляд был оторван от прицела, он наблюдал за окраской цветов и движением пучков травы, потому что колебание лепестков и колыхание стеблей травы подсказали ему, каким будет отклонение пули, когда она вылетит из ствола со скоростью 2970 футов в секунду, при 2640 оборотах в секунду, если у него будет цель.

"Я знаю, как ведут себя офицеры. Каждое утро, каким бы младшим он ни был, если на нем лежит ответственность, он будет проверять все свои позиции."

"Что, если я его не увижу?" Что, если он спускается низко через траншею связи?"

"Он офицер иракской армии. Он не позволит своим солдатам видеть, как он съеживается."

- Радио? - спросил я.

"Ты думаешь, мне больше нечего делать, кроме как поставить тебя на место?" Конечно, есть радио. Моя проблема - это радио, провод, мины, и моя проблема в том, чтобы задаться вопросом, добьетесь ли вы успеха. У тебя есть один шанс. Все зависит от того, воспользуешься ли ты этим шансом."

Рука Хакима ухватилась сзади за капюшон и зажала его волосы, как тисками, затем ослабила их. Это не было жестом дружбы или поддержки. Гас подумал, что мужчина пытался подкрепить то, что он сказал. Они зависели от него, и у них был бы единственный шанс с одним выстрелом. Если бы Гас промахнулся, секунды бы не было. Радио будет использовано для вызова подкрепления; преимущество внезапности будет утрачено.

Другой человек, из прошлого Огастеса Хендерсона Пика, возможно, сломался бы под бременем такой ответственности. Но прошлое было стерто. Один мужчина рассказал ему о позитивном мышлении - "могу", "хочу", "должен" - о критической важности ментальной обусловленности и разрушительном воздействии стресса. У него не было времени погрязать в прошлом. Сначала, на рассвете, он оценил расстояние, затем подтвердил свою оценку с помощью бинокля дальномера, и все это время он изучал цветы и листья травы, дым и вымпел на ветру. Его разум был таким же непроницаемым, как и зрение благодаря десятикратному увеличению прицела. Один, распластавшись среди камней за винтовкой, сосредоточившись только на прозрачном окне в линзе прицела, Гас так и не увидел, как пастух и его стадо медленно продвигаются далеко вправо.

Пастух разбирался в оружии. На крючке поперек его спины висел российский карабин SKS46, серийно выпускавшийся полвека назад. Его изношенный ствол был неспособен к точной стрельбе. Если бы дикая собака преследовала его коз, он мог бы отогнать ее, выстрелив поверх нее, но, чтобы попасть в нее, он должен был бы находиться в пределах пятидесяти шагов, и он мог бы бросить камень так далеко. Но винтовка была такой же его частью, как нож на поясе или тяжелая обувь, в которой он передвигался по высокогорным пастбищам; это была часть его мужественности. Его более чем двадцатилетняя дружба с пастухом была наиболее вероятным источником нового оружия.

У его друга был доступ к влиянию и оружию. В течение последних нескольких недель пастух подбирался к прямой просьбе к своему другу, чтобы ему нашли винтовку - не новую, а работающую замену его карабину.

Предыдущим утром он услышал одиночный выстрел. Он был в часе ходьбы со своей паствой от дома своего друга, когда первые лучи дневного солнца коснулись его лица, когда он услышал долгое, пульсирующее эхо. По звуку переноски он понял, что пуля пролетела большое расстояние, дальше, чем был способен выстрелить "Калашников" его друга. Он оставил коз в небольшой долине, идущей под уклоном, и полз на животе к скоплению камней, которые давали ему выгодную позицию над домом его друга.

Его зрение было таким же острым, как и слух. С прохлады раннего утра, в дневную жару и до вечернего холода он наблюдал за домом своего друга, за телом своего друга и за убийцей. Он видел винтовку, которая унесла жизнь его друга, и установленный на ней прицел. Он ждал в своем тайном месте, пока убийца и убийцы вместе с ним не ушли в сумерки.

В темноте, удерживая коз при себе, используя тростниковый свисток, на который они реагировали, он медленно и тихо направился к военным бункерам. Он чувствовал гнев, вызванный кровавой вендеттой - и если ему повезет, и он принесет хорошую информацию, ему могут дать новую винтовку.

Вымпел вяло развевался над бункерами, и он бил своих коз по спинам и ляжкам короткой палкой каждый раз, когда они находили редкую траву для кормления. Он поторопил их вперед, чтобы он мог сообщить о том, что он видел.

Лейтенант был разбужен.

Он злобно выругался на призывника, не моложе его самого, который разбудил его и не принес свежего кофе. Он накинул форму, натянул ботинки, затем накричал на солдата, что ботинки не были вычищены, и что для него не была приготовлена свежая рубашка.

Он наклонил голову, вышел из сырых теней своего бункера и зашагал вдоль траншеи, соединяющей его с командным пунктом. Только лейтенанту, в силу его ранга и образования, разрешалось пользоваться радио. Он делал и принимал все передачи. Прибор издал звуковой сигнал, красная лампочка замигала, привлекая внимание.

Он надел наушники и щелкнул переключателями. Он ответил на звонок из Киркука. Было беспокойство. Передний наблюдатель под кодовым названием Позывной 17 пропустил уже три передачи: вероятно, неисправность, или, возможно, шторм повредил усилительную антенну. Ему было приказано проверить причину неисправности, восстановить радиоприемник, если он считает, что неисправность именно там, или посетить усилительную антенну на вершине к западу, если это была вероятная область проблемы. Он, конечно, отреагировал бы на приказ, и немедленно. Он закончил передачу.

Лейтенант снова выругался. Чтобы добраться до местоположения позывного 17, он должен идти пешком.

Между его собственной позицией и местоположением позывного не было пути, доступного для транспортного средства. Это было шесть километров по пересеченной местности, и это будет шесть километров назад. Чтобы преодолеть двенадцать километров по этой каменистой местности и болоту, где он мог споткнуться и содрать кожу на коленях о камень или утонуть по бедра в скрытой грязи, потребовался бы целый день в компании крестьян, которыми он командовал. Ему был двадцать один. Он был старшим сыном в семье племени тикрити. У него было будущее, такое же светлое, как у его отца который командовал артиллерийским полком в районе Басры и его дядя, который возглавлял бронетанковое подразделение Республиканской гвардии, стоящее перед кувейтской границей. Но будущее, яркое и сверкающее и, возможно, однажды предлагающее ему место в подразделении "Хиджаз Амн аль-Хасс", которое охраняло президента, было отложено до завершения года военной службы на севере. Он ненавидел это место. Было холодно, сыро, сурово, и он был заперт в небольшом комплексе сырых бункеров в компании одних идиотов. Он надеялся, что однажды, в скором времени, президент, лидер племени Тикрити, отдаст им приказ сесть в бронетранспортеры и отправиться дальше на север, прямо к границам, и вернуть ублюдочных курдов под власть Багдада.

На этой должности был старый капрал, вдвое старше его, единственный человек, с которым он мог поговорить, и каждый раз, когда он говорил капралу о своей надежде, что однажды президент отправит колонны бронетранспортеров на север, капрал смотрел на него так, как будто он был дураком и ничего не знал. Когда его служба закончится, когда его отправят обратно в Киркук, он увидит, что капрал пострадал за свою молчаливую дерзость.

Он вышел из командного пункта. Четверо мужчин отправятся с ним к месту расположения позывного 17, оставив четверых и капрала в бункерах.

Теперь был кофе, дымящийся, но не способный улучшить его настроение, и лейтенант сказал, что позавтракает, когда осмотрит позицию, а затем отправится в поход по пересеченной местности. И ленивые ублюдки вместе с капралом проспали бы весь день без него, который подстрекал бы их продолжать работу. Свет раннего утра бил ему в лицо и высвечивал маленькие бриллианты яркости на проволоке, которая окружала участки перед позицией, где были установлены мины, и с флангов от нее.

Капрал повел его на утреннюю инспекцию. Капрал всегда сновал вперед, как спешащая крыса, вдоль траншей коммуникаций. Он был в Кувейте девять лет назад, во времена "Матери всех побед".

Лейтенант ни разу не согнул спину. Было неправильно, что офицер племени тикрити съежился, и он знал, что никакая опасность не грозит ему, когда он шел вдоль траншеи.

Он завернул за угол, укрепленный мешками с песком и камнями. Солдат положил свою винтовку в грязь и мочился на край траншеи. Со всей силы лейтенант ударил мужчину кулаком в затылок, увидел, как тот пошатнулся и пополз прочь.

Он направился к переднему бункеру из грубого бетона, вокруг которого были защитные мотки проволоки, где мины были заложены наиболее плотно. Он вошел внутрь. Он думал, что у солдата на посту в бункере там было дерьмо. Он чувствовал это по запаху. Свеча низко оплывала, отбрасывая тени к огневому отверстию, через которое струился утренний солнечный свет.

Он бы горел всю ночь. Было категорически запрещено зажигать свет внутри бункеров в темное время суток. Он подошел к часовому сзади, заглянул через его плечо и выглянул наружу через орудийный порт. В крайнем правом углу он увидел отдаленное движение пастуха и его животных. Слева и впереди не было ничего, только скала, зеленая трава на болотистых участках и примятые ветром маленькие голые деревья. Он выровнялся и сильно пнул часового. Когда часовой, скуля, упал на пол бункера, он снова пнул его, связал руки, закрывавшие пах часового, ремнем, затем пальцами выдавил пламя свечи.

Он знал, что они ненавидели его, включая капрала. Его отец сказал ему и его дяде, что его люди должны бояться его больше, чем любого врага.

Он вышел из бункера. Он снова выругался, потому что теперь дерьмо часового было у него на ботинке. Он не думал о доме, или о дочери двоюродного брата своего отца, или о своей матери, или о музыке на дискотеке, которую он слушал по радио у своей кровати, или о светлом и сверкающем будущем... но из-за дерьма на его ботинке.

Капрал шел дальше по траншее, согнувшись, вприпрыжку.

Лейтенант умер, не славно, когда вытирал дерьмо часового со своего ботинка, распластавшись на мешке с песком.

Пуля вошла ему в широкую спину, создала мгновенную гидравлическую ударную волну через его жизненные органы, разверзла грудную полость и разрушила форму его сердца, проделав дыру размером с хорошо выжатый апельсин, когда она вырвалась из пуговиц его мундира. Деформированный, кувыркающийся, он пролетел мимо головы капрала и шлепнулся в глинобитную стену в задней части траншеи связи.

Его жизнь продлилась несколько секунд, прежде чем он умер. Его последними ощущениями были жгучее онемение в верхней части тела. Его последним взглядом было то, как капрал повернулся и уставился на него широко раскрытыми от шока глазами. Последним, что он услышал, был грохот начинающего стрелять пулемета. Его последней мыслью было, что без него крестьяне сломаются и побегут.

Он был будущим режима, любимым сыном, и он умер с дерьмом часового на ботинке.

Пастух услышал одиночный выстрел, как он слышал его днем ранее. На мгновение он замер на месте, и установилась тишина, затем заработал пулемет.

Он наблюдал, как яркие линии трассирующих пуль описывают дугу по открытой местности и падают на крыши и стены бункеров.

Он резко свистнул и бросился бежать. Настойчивый свист пастуха, грохот пулемета и выстрелы отдельных винтовок, ведущих автоматический огонь, заставили его животных броситься за ним в погоню, как будто он был их спасением.

Он пустился в долгое путешествие по бездорожью на максимальной скорости, которую мог развить на козлах. Ему потребовалось бы все утро и большая часть дня, прежде чем он добрался бы до следующего армейского подразделения, дислоцированного ниже возвышенности, в Городе Победы, где он продавал свой козий сыр и их мясо.

Чувство вины захлестнуло его, морские волны раскаяния захлестнули Гаса.

Он видел лицо цели, плечи и верхнюю часть груди, прежде чем цель спустилась в передний бункер, и это было лицо молодого человека. Гладкокожее лицо с темными усами и нечесаными волосами, как будто он только что встал с постели. Все время, пока он ждал, пока цель находилась внутри переднего бункера, пока прицел был зафиксирован на нескольких футах земли за пределами входа в бункер, он был не в состоянии выбросить из головы это лицо, и он проигрывал картинки с жизнью офицера - видела, как он гордо стоял в дверях дома, видела, как его мать целовала его, как отец пожимал ему руку, видела, как девушка стояла в стороне, застенчивая, но со светом любви в глазах, видела, как он уходил из дома с большим рюкзаком за спиной, махая на прощание. Он видел слезы в глазах матери, отца и девочки.

Офицер вышел из бункера и остановился. Гас целился ему в спину. Это было так, как если бы цель перестала моргать на солнце после темноты внутри бункера. Он выстрелил. Винтовка была оснащена дульным тормозом, который сводил отдачу и рывок ствола к минимуму. Его обзор через прицел был постоянным. Он мог проследить за полетом пули. Некоторые называли вихревой путь пули "промывкой", другие - "инверсионным следом". Что бы это ни было, он мог видеть это, вихрь и возмущение, которые колебали воздух. Он видел след пули на всем пути через долину, и он видел, как она попала. Руки поднялись высоко в воздух, и цель упала.

Затем началась трескотня пулемета.

Он пытался и пытался снова выкинуть лицо офицера из головы... Пулемет, который установил Хаким, открыл огонь по бункеру, над которым находилась радиоантенна. Был спорадический ответный огонь. Он понял, почему Хаким оставил его одного с его чувством вины, чтобы вернуться и установить пулемет. Без офицера только очень храбрый человек рискнул бы подставить себя под обстрел бункера пулеметными очередями. Пешмерга продвигались вперед неровной линией.

Он наблюдал за ней, затем потерял ее, когда она спускалась в долину, и увидел, как она бежит вверх по дальнему склону к гребню, проволоке и вымпелу. Через оптический прицел он мог видеть, как она подтолкнула мужчин вперед диким взмахом руки. Он двинулся назад по земле, через линию мужчин, с которыми бежал мальчик, затем вышел на открытое место и увидел Хакима, хромающего позади них. Когда они были рядом с проволокой и собирались в группы, чтобы пройти по коридорам между минами, сокращая обзор в его оптический прицел, он увидел солдат в бегстве из своих бункеров. Оружие и шлемы были брошены на землю. Они забрали с собой своих раненых, но не труп своего офицера.

Она была на крыше командного бункера, срывая вымпел. Именно тогда чувство вины умерло, когда он, Огастес Хендерсон Пик, избавился от последних следов раскаяния.

Она стояла на плоской крыше бункера, с триумфом вдыхая чистый воздух вокруг себя.

Он чувствовал отчаянное возбуждение, и это его не смущало. Раз за разом, когда пешмерга собирались вокруг нее и под ней, она поднимала кулак к небесам.

Линии прицела были на ней в момент ее победы. Если бы такой меткий стрелок, как он сам, прицелился в нее, то она была бы мертва. Он собрал свое оборудование, встал и помассировал мышцы ног, чтобы восстановить кровообращение, и потянулся, выгибая спину, чтобы ослабить скованность.

Медленно, неровной, нетвердой походкой Гас направился к бункерам.

Жизнь капрала висела на тонком волоске.

Если бы ему поверили, его бегство было бы прощено. Если бы это было не так, его бы расстреляли как дезертира.

Через бесконечную пустыню скалистых равнин и болот, вверх по крутым утесам, вниз в овраги с разлившимися ручьями он привел своих людей в безопасное место. К заходу солнца он достиг деревни и подразделения механизированной пехоты численностью в роту.

Он сидел в коридоре перед комнатой капитана в самом большом доме в деревне, который режим классифицировал как Город Победы. Крики двух его раненых эхом разносились по коридору. Он сел на пол, обхватив голову руками. Если его руки двигались, охранник пинал его. Он снова и снова повторял в уме историю, которую он рассказал капитану.

"Я часто говорил ему, что он должен всегда использовать прикрытие траншей коммуникаций. Я не хочу плохо отзываться о герое-мученике, но он не слушал. Майор Азиз из Багдадского военного колледжа может подтвердить, что я посещал его курс два года назад. Он рассказал нам о снайпере. Это было то, что он называл "треск и стук". Вы слышите треск рядом с вами, затем вы слышите глухой удар с огневой позиции. Если треск и глухой удар совпадают, значит, снайпер близко. Майор сказал, что вы будете знать, как далеко был снайпер к моменту между треском и глухим ударом. Это заняло от одной до двух секунд - так что, я думаю, это около семисот метров. Мы все стреляли, но никто из нас, даже с хорошим драгуновым, не мог поразить цели на таком расстоянии. Только он, и он лучший, был точен. Лейтенанта убил очень опытный снайпер. Нам запрещено пользоваться рацией, но в любом случае связаться с ней было невозможно, потому что по подходной траншее к этому бункеру велся сильный пулеметный огонь. У нас были раненые, нас собирались окружить.

На нас напало множество диверсантов. Я много раз служил своей стране в северном Ираке, но я никогда не слышал о "примитиве", который мог бы так метко стрелять на семьсот метров из винтовки. Моим долгом было сообщить об этом."

Если бы они ему не поверили, его бы снова пнули, ударили прикладом винтовки по голове, вывели из здания, поставили к стене и застрелили. Это была правда: за все годы, что он воевал на севере, он никогда не сталкивался с "примитивным" племенем, которое могло бы с такой точностью стрелять с такого расстояния. Он мог слышать низкие голоса за дверью, когда капитан и два его лейтенанта обсуждали то, что он им сказал. Он не упомянул, что женщина возглавила последнюю атаку на бункеры, потому что в это бы не поверили.

Дверь распахнулась.

Капитан встал над ним, сделал последнюю затяжку от сигареты, затем раздавил ее о лоб капрала. Он закричал. Он услышал, как скрипучий голос назвал его трусом, позором для своего подразделения. Удары приходились быстро и сильно по его телу. Он предал священное доверие иракской армии. Приклад винтовки обрушился на руки, которые защищали его скальп. И затем он почувствовал застарелую вонь животных.

Два солдата вывели пастуха в коридор. Его руки были крепко сжаты.

Капрал подумал, что у него сломаны ребра, и почувствовал кровь на лице. Он прислушался к тому, что пастух сказал капитану, и это была вторая ниточка, на которой держалась его жизнь.

"Это был рискованный выстрел, в результате которого погиб мой друг, который был настоящим и верным слугой иракской армии, и такой же рискованный выстрел этим утром унес достойную жизнь офицера. Я видел человека, который делает дальние удары. Вчера днем, прежде чем он отправился ночью прогуляться к месту, где застрелил офицера, он сидел возле дома моего друга. У него большая винтовка, винтовка дьявола, больше, чем у меня и у тебя. Я не думаю, что он пешмерга. На нем была одежда, которую я тоже никогда раньше не видел. Ты видишь его, только когда он двигается. Если он не двигается, то он подобен камню или куче земли. Я никогда раньше не видел человека, подобного этому дьяволу."

Капрал протянул руку вперед, взял пастуха за лодыжку и крепко сжал ее, как бы в благодарность за спасение его жизни.

Он поднялся на ноги, и его не пнули, не ударили. Он услышал, как капитан в своей комнате кричит по радио.

Он прошептал пастуху: "Ты не рассказал им о женщине ..."

"Я сказал им то, чему можно было бы поверить".

Это был его день рождения, и он забыл об этом.

Когда он проснулся тем утром, после трехчасового сна, дети были вокруг кровати и трясли его, чтобы он мог открыть подарки, которые они ему принесли. Его старший сын подарил ему ручку из чистого серебра, и он развернул белую рубашку, предложенную его младшим сыном. Подарком его жены было узкое золотое кольцо, которое легко сидело на мизинце его правой руки. Он поцеловал каждого из них и хрипло поблагодарил их.

Майор Карим Азиз ушел на работу в свой кабинет в Багдадском военном колледже, а днем запер дверь, опустил жалюзи, положил ноги на стол и проспал два с четвертью драгоценных часа. Когда он спал, пальцы его левой руки сжимали золотое кольцо. Перед тем, как отключиться, он подумал, что Лейла как будто пыталась вернуть его к себе, вырвать из рук дьяволов. Это был хороший, глубокий сон, свободный от снов и кошмаров.

Он вернулся домой отдохнувшим для семейного ужина по случаю своего сорок пятого дня рождения. Дети сменили школьную форму на свои лучшие наряды, его жена надела тонкую блузку из индийского шелка, ее отец был в своем любимом костюме, а ее мать - в платье, которое она доставала из шкафа только по особым случаям. В другое время, в другой день, он бы раскритиковал свою жену за экстравагантность подарков и стоимость подаваемой ею еды, а также за бутылку ливанского вина, которая была ввезена через иорданскую границу. Но вино, налитое для него, осталось в его бокале, потому что он не смел затуманивать свой разум. Он поковырялся в рисе и кусочках говядины с карри и съел немного, потому что не осмеливался набивать свой желудок едой. Что было больнее всего, они все так старались сделать этот день для него счастливым ... А он ничего не мог им сказать.

Он возмущался тем, что они потратили на него. Только на работе, только в Багдадском военном колледже, его жизнь не была подвержена разрушительному разочарованию, вызванному нехваткой. Один американец сказал, что Ирак будет отброшен бомбардировками к каменному веку истории.

И о чем еще можно было поговорить за столом? Любой разговор неизбежно влек за собой продолжение обсуждения дефицита, будь то на уличных рынках, в школе или детской больнице. Он мало ел и ничего не пил, и молчание за столом становилось все более продолжительным.

Зазвонил телефон. Вафик побежал, чтобы ответить на звонок, спеша вырваться из тишины празднования.

Через год после женитьбы его отправили на шесть месяцев в Советский Союз изучать тактику пехоты. Он писал своей жене дважды в неделю, пока был в отъезде, и рассказывал ей о том, что он видел в течение нескольких дней после своего возвращения. Два года спустя он был в долине Бекаа в Ливане, обучая этой тактике ополченцев, и он рассказал ей все, когда вернулся домой. В отпуске с фронтов сражений в Хорремшехре и Сусангерде он написал домой о войне с Ираном - осторожными письмами, которые не оскорбили бы цензоров, - и он разговаривал с ней в отпуске, гуляя по эспланадам у реки Тигр, где его не услышали бы, об ужасе уличных боев. Он ничего не утаил о своих временах в Киркуке, Мосуле и Эрбиле на севере. Всем, что он увидел в Эль-Кувейте, в начале и в конце, когда он бежал от наступления американских танков по дороге, ведущей к кладбищу, через перевал Мутла, он поделился с ней, потому что любил ее. Теперь ему не о чем было говорить, и он клевал свою еду, а ее глаза не отрывались от кольца, которое она ему подарила.

Мальчик вернулся, сказал, что звонок был для него.

Он отодвинул тарелку, отодвинул стул и вышел в коридор. Он поднял телефонную трубку и назвал свое имя.

Звонок был от дежурного офицера военной разведки Эстихабарат в лагере аль-Рашид. Ему было приказано прибыть в лагерь аль-Рашид в девять часов следующего утра. Вызов был завершен.

Он покачнулся на ногах. Это была знакомая схема, о которой знал каждый офицер его ранга и опыта, но о которой никогда не говорили. Эстихабарат всегда вызывал подозреваемого в казармы аль-Рашида, но всю ночь наблюдал за его домом, чтобы увидеть, сбежал ли он, и заблокировать его, если он это сделает. Он знал о таких звонках и о столах, освобожденных на следующий день незнакомцами, затем занятых новыми людьми, и об офицерах, которых больше никто не видел после того, как они отправились в комплекс аль-Рашид.

Майор Карим Азиз тяжело дышал, и пот стекал по его животу и пояснице.

За столом, вне его поля зрения и досягаемости, его семья - все, кого он любил, - ждали его возвращения и задавались вопросом, почему он так обеспокоен.

Он пошел в спальню, снял свое тяжелое пальто с крючка на двери и опустился на колени, чтобы вытащить спортивную сумку из-под кровати. Из маленького шкафчика рядом с кроватью, всегда запертого от глаз жены и сыновей, он достал автоматический пистолет Махарова и единственную ручную гранату. При планировании генералу было возможно пересечь границу, если бы он использовал свою власть, или своих родственников, или высокопоставленного лица, но для майора Багдадского военного колледжа со своей семьей это было бы путешествие исключительной сложности. Он сунул ручную гранату под рубашку, затянул ремень так, чтобы она не могла соскользнуть, и убедился, что его пальцы могут нащупать петлю чеки.

Он вернулся в столовую. Стол был убран. Лейла выходила из кухни с тортом, который ее мать испекла в тот день. Он был покрыт глазурью, украшен, это был бы приторно-сладкий торт, который он любил больше всего. Он поцеловал Вафика, и мальчик уставился на свое место за столом; затем он поцеловал Хани, и слезы потекли по щекам ребенка; затем его жену; затем ее мать и отца.

Он ничего не мог им сказать.

Все они, офицеры, которые отправились по приказу в лагерь аль-Рашида, верили в слабую надежду на выживание, шли с нерешительной невинностью ягнят, которых ведут под нож мясника, обманывая себя, что беспокойство было необоснованным.

Он стоял в дверях кухни, держа спортивную сумку, и смотрел на них. Позади него был коридор, входная дверь, бетонная площадка, где была припаркована машина, тени на плохо освещенной улице. Если бы тревога была обоснованной, агенты Эстихабарата уже были бы в этих тенях, наблюдая за его домом. Иногда тела приносили обратно, если их семьи платили несколько динаров за использованные пули.

Он отвернулся от них, выключил свет на кухне, затем вышел через заднюю дверь. Он проскользнул мимо нового здания, где спали ее родители, и перелез через стену в конце двора.

Он проведет еще одну ночь рядом с резервуаром для воды на плоской крыше. И, если бы они ждали его, если бы они были там, чтобы забрать его, он бы выдернул чеку из осколочно-фугасной гранаты RG-42. Майор Карим Азиз не знал другого пути, которым ему следовало следовать.

Он считал своим долгом, во имя арабского национализма, социалистического модернизма и своей страны, подняться на крышу и молиться, чтобы обо всем не узнали и чтобы ублюдок ступил в полосу света на подъездной дорожке. Он подумал, будут ли они есть торт без него... Он шел быстрым шагом. Один, без ответственности за свою семью, он снова мог прикрываться уверенностью, самоуважением, которые отмечали его как мастера военной науки снайпинга. Именно поэтому его завербовали.

ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК.

Профиль субъекта, составленный К. Уиллетом (капитан), прикомандированным к службе безопасности.

Роль К. Уиллета (капитан): Во взаимодействии с мисс Кэрол Мэннинг (Служба безопасности) оценить возможности AHP как меткого стрелка и влияние его присутствия в северном Ираке на военно-политическую ситуацию в этом регионе.

АХП - гражданин Великобритании, родился 25-10-1965. Проживает по адресу: 14D, Лонгфелло Драйв, Гилфорд, Суррей.

Предыстория: Присутствие AHP в северном Ираке засвидетельствовано Бенедиктом Кертисом (региональным директором

Благотворительная организация "Защити детей" зарегистрировала) 14 апреля.

AHP замечен одетым в камуфляжный комплект боевого снайпера, с неопознанной снайперской винтовкой. Никаких известных прошлых или настоящих связей с Министерством обороны или другими правительственными учреждениями.

1. Выводы после обыска в доме AHP (см. Выше). Испытуемый является стрелком высочайшего качества, использующим старинное оружие (Ли Энфилд

No 4). Судя по его сдержанному образу жизни, я бы счел его человеком спокойного темперамента и не подверженным личному самомнению ; необходимые характеристики чемпиона по стрельбе по мишеням. Я не нашел, однако, никаких признаков того, что он изучал военное снайперство - никаких книг, журналов и т.д. - и никаких свидетельств какого-либо интереса в этой области. Также не было никаких указаний относительно мотивации AHP отправиться в северный Ирак.

На первый взгляд, он представляет собой картину эксцентричной загадки.

РЕЗЮМЕ: Без сильной мотивации, военного опыта и мышления охотника, я бы оценил его шансы на среднесрочное выживание как крайне незначительные.

(Продолжение следует.)

Уиллет выключил свой компьютер. Он недооценил человека? Без мотивации, фона и необходимого мышления Гас Пик был таким же голым, как в день своего рождения.

Что за чертов дурак...

"Такой серьезный, такой тяжелый..." В ее глазах был огонек, как будто она насмехалась над ним.

Гас наблюдал за ее приближением. Она тихо и без усилий двигалась к нему по камням. Он разжег небольшой костер, который находился глубоко внизу и был укрыт камнями скалы.

Он был завернут в одеяло. Взошел полумесяц. Она была среди своих мужчин: некоторые тянулись, чтобы коснуться ее руки, некоторые касались пальцами плотного материала ее брюк, и он слышал ее нежные слова ободрения. Хаким последовал за ней, затем мальчик.

"Может быть, устал".

Она села рядом с ним. У нее не было одеяла, но она не дрожала. "Я так не думаю, я думаю, что зол".

"Может быть, разозлился".

"Это начало путешествия - зачем злиться?"

"На самом деле, это конец дня ... И я думаю, что ты, вероятно, причина моего гнева".

"Я?" Она надулась, как будто он забавлял ее. "Почему?"

"Это было просто потакание своим желаниям. Ты стоял на бункере, ты размахивал руками, как ребенок на футбольном поле. Любой в радиусе полумили мог тебя пристрелить."

Хаким парил позади нее и мальчика. Она отмахнулась от них, как родитель отмахнулся бы от детей. "Ты испугался за меня? Именно потому, что я веду, у меня есть сила, чтобы заставить людей следовать за мной."

"Во время гражданской войны в АМЕРИКЕ, в битве при Спотсильвании, последними словами, сказанными генералом Джоном Седжвиком, были: "Что, что, люди, уклоняетесь? Мне стыдно за тебя. Они не смогли бы попасть в слона с такого расстояния ". Он больше ничего не сказал, он был мертв. Кто-то застрелил его."

"Кто еще может заставить людей следовать за ними? Хаким? Я так не думаю

... Ага Бекир, ага Ибрагим. Они не будут лидировать. Я веду. Поскольку я впереди, я не испуган, я проведу весь путь к пламени Баба Гургура, которое горит над Киркуком. Простые люди молятся пламени, как будто это Бог, и я поведу их туда. Киркук - это цель. Если мы должны умереть, то мы должны умереть за Киркук. Мы пожертвуем всем, что у нас есть - всем, нашими жизнями, нашими домами, нашими близкими - ради Киркука. Только я могу привести туда людей. Ты мне веришь?"

Ее глаза не отрывались от него. Она не была, подумал он, ни красивой, ни симпатичной. В ней была странная простота. Ему было бы трудно описать это человеку, который никогда ее не видел. Ее нос был слишком выдающимся, рот слишком широким. У нее были высокие, ярко выраженные скулы и челюсть, в которой не было ничего компромиссного. Мужчине, который никогда не встречал ее, он бы рассказал о ее глазах. Они были большими, открытыми, и в центре их были круги мягкого коричневого цвета. Он подумал, что своими глазами она могла завоевать мужчину или уничтожить его. Он видел , как пешмерга сгрудились вокруг нее, чтобы добиться одного короткого спазма одобрения в ее глазах, которые никогда не дрогнули, глядя в его. Гас посмотрел вниз и попытался уловить нотку горечи в голосе.

"Я должен тебе верить, у меня нет выбора - но "простые люди" не увидят их пламени, если в тебя выстрелят, когда ты гарцуешь на бункере".

"Это предел твоего гнева?"

"Ты игнорировал меня..."

"О, критика, потому что я забыл свои светские манеры. Это очень серьезная ошибка. Мой дедушка рассказывает мне, что иракские арабы в Багдаде говорили, что все, чему их научили британцы, это "ходить по тротуарам и гладить брюки", вести себя как они и ты, Огастес Пик. Я приношу извинения за свою грубость. Между моими обязанностями по набору и руководству армией, я должен поговорить со своим новым рекрутом. Не дуйся. Если я провожу с вами время, оказываю вам услугу, то пешмерга считают, что я преклоняю колено перед иностранцем.

Где мы находимся из-за иностранцев? Мы безнадежны, потеряны, обездолены. Иностранцы бросили нас в 1975, в 1991, в 1996 годах - вам этого достаточно? Вы видели в 1991 году, какой была наша судьба, когда мы поверили слову иностранцев - в горах, голодные, умирающие, сражающиеся за еду, сброшенную с неба, в течение нескольких часов вы видели это. Если вы считаете, что вы превосходите других, вам следует уделить особое внимание - простыни для сна, комфорт, еда по вашему вкусу - идите домой. Повернись, возьми свою винтовку, возвращайся и почитай обо мне, когда я поведу своих людей в Киркук. Есть ли какая-либо другая причина для гнева?"

Она отчитывала его мягко, насмешливо, но с мягкой сладостью во рту. Это было так, как будто она манипулировала им и вытягивала из него раздражение.

Гас сказал угрюмо: "Ты плохо обращаешься с Хакимом. Он хороший человек."

"Он старый". Она пожала плечами. "Он показал тебе свою рану?" Рана забрала у него огонь. Он хороший человек в организации поставок продовольствия для людей и боеприпасов, которые они будут использовать, и он знает лучшее место для установки пулемета. Без огня простые люди не последуют за ним. Он всегда осторожен, он всегда хочет сдержаться. Он никогда не приведет нас в Киркук. Я сделаю. Есть еще что-нибудь, Гас?"

Он бы сказал, что превыше всего ненавидит высокомерие - человек с высокомерием не мог стрелять. Иногда на работе ему приходилось иметь дело с высокомерными мужчинами, и впоследствии, в уединении своей машины или тишине маленького офиса, он презирал их. Если бы ее слова были записаны, они отдавали бы высокомерием, и все же...

Ее произнесенные слова, подумал он, были простой правдой. Они все, и он сам, последуют за ней, потому что она с детской простотой верила, что победит. Ее уверенность была гипнотической. Он вспомнил, как впервые встретил ее, девять лет назад, и подумал, что ее молчание угрюмо, не понимал, какую силу дал ей бог.

"Если вы достигнете Киркука..."

"Когда- и ты будешь со мной".

"Когда вы достигнете Киркука, что вы будете делать тогда?"

"Возвращайся в мою деревню. Расскажи моему дедушке, что я сделал. И я буду фермером.

У нас там есть козы и свинья. Курдистан будет свободен, моя работа будет выполнена, и я соберу плоды с тутовых кустов и гранатовых деревьев. Я буду фермером.

Могу я тебе кое-что сказать?"

"Конечно".

Мальчик подошел с пластиковой миской еды для нее, но она отмахнулась от него. Ее рука легла на плечо Гаса, жест пожилого мужчины неопытному юнцу. "Если бы вы не сделали первый выстрел и не убили офицера, если бы вы не пришли, мы бы все равно захватили их бункеры. Несколько человек позади меня были бы убиты, а некоторые были бы ранены, но мы бы все равно захватили бункеры - и независимо от того, будете вы с нами или нет, мы пойдем маршем в Киркук, где пламя горит над нефтяным месторождением. Можем ли мы забыть о твоем гневе сейчас?"

"Да". Каждая высказанная им критика была проигнорирована.

"И ты последуешь за мной в Киркук?"

"Да". Гас рассмеялся и увидел, как вспыхнули ее глаза.

"Не будь таким торжественным. Как здоровье вашего дедушки?"

Глава четвертая

"Полагаю, мне лучше начать с самого начала. Это был бы упорядоченный способ сделать это."

"Да, начните с самого начала", - сказала мисс Кэрол Мэннинг.

Кен Уиллет сел за столик позади нее. Среди тарелок, пустого стакана и чашки с остатками кофе в ней, он открыл записную книжку в дурацком переплете. В верхней части страницы он написал,

"ВИНГ КО БЭЗИЛ ПИК". Сразу под заголовком страницы он нацарапал "ПИСЬМО", а на полпути вниз страницы "МОТИВАЦИЯ". Настроение мисс Мэннинг звучало мрачно в полночь, когда она позвонила, чтобы сказать ему, что ее день замены откладывается; сейчас улучшения не было.

"Все началось с Хаббании - не думаю, моя дорогая, что ты когда-либо слышала это имя".

"Я не читал, но был бы благодарен, если бы вы продолжили с этим".

Уиллету показалось, что глаза старика блеснули от скрытого веселья.

Они поднялись по подъездной дорожке к дому викария, обнаружили, что он заперт, ставни закрыты, а одинокая кошка убежала при их приближении. Обойдя затемненное здание в стиле позднего георгианства или ранней викторианской эпохи, они увидели современное бунгало, в котором горел тусклый свет, расположенное среди деревьев за лужайками, покрытыми зимней листвой. Но нарциссы уже взошли и устроили шоу с клумбами крокусов. Было без пяти восемь, когда она нажала на кнопку звонка.

Хаббания находится к северу от Евфрата, примерно в сорока пяти милях к западу от Багдада. Конечно, вдоль реки есть растительный пояс, но там, где мы были, нас окружали пустынные дюны, плоские, ужасные, безжизненные. Сейчас 1953 год, до твоего рождения, моя дорогая, я думаю.

Там была база королевских ВВС. Это было ужасно. Была единственная взлетно-посадочная полоса из укатанного грунта, усиленная перфорированной металлической пластиной. Там было только три постоянных здания: администрация, лазареты и чертовски большая диспетчерская вышка. Все, солдаты и офицеры, вплоть до командира, жили в палатках. Мы были "в ударе" - это просторечие, моя дорогая, в войсках, предназначенных для того, чтобы быть отправленными неизвестно куда. Я был одним из девятисот девяноста девяти "пингвинов" - знаете, как они называют королевские ВВС? Пингвины, только один из тысячи летает... Извини, просто пошутил..."

"Лучше тебе придерживаться сути", - сказала она.

"Как пожелаете. Я был командиром крыла, отвечал за передвижения. Контрольная башня была моей. Мы были маленьким островом на враждебной территории. Король и его правительство в Багдаде были марионетками, с которыми играл наш посол, но гражданское население и молодые армейские офицеры все чаще выражали недовольство нашим присутствием

- так мы жили в лагере. Вся еда была доставлена самолетом. У нас было что-то вроде бассейна, навес, опущенный в песчаную нишу, и у нас были спортивные площадки - мы не играли с местными, мы ездили в крикет, хоккей и футбол до Найроби, Адена или Карачи. Чтобы выбраться, если у нас был отпуск на несколько дней, мы добирались автостопом до Кипра или Бейрута - нескольким офицерам и никому из рядовых не разрешалось путешествовать по территории Ирака."

Ему было восемьдесят четыре года, последние шесть он был вдовцом. Уиллет подумал, что прямая спина у него замечательная. Одетый в поношенные ковровые тапочки, фланелевую пижаму и плотный халат, он впустил их, усадил, затем извинился со старомодной вежливостью. Он вернулся, все еще одетый в тапочки, пижаму и халат, но выбритый и с тщательно причесанными прекрасными серебристыми волосами. Он проверил их удостоверения личности, затем опустился в кресло с высокой спинкой. Он не бросал им вызов, казалось, на самом деле ожидал их.

"Вы передали письмо своему внуку, Огастесу Пику".

"Терпение, моя дорогая, всегда является добродетелью... У нас там было две эскадрильи истребителей-бомбардировщиков "Вампир". Это был неспокойный маленький уголок мира, до советской границы оставалось меньше часа лету, и у нас был транспорт, проходящий через нее. Раньше они приземлялись на Мальте, затем добирались до нас, затем направлялись в Восточную Африку или Красное море, или продолжали двигаться на восток к Сингапуру, Гонконгу и Корее. Большинство транспортов принадлежали "Гастингсу", 53-я эскадрилья.

Они приходили и уходили ранним утром; именно тогда каждый выполнял свою дневную работу. После этого, в разгар - "бешеные псы" и англичане - мы занимались спортом. Вечером, офицеры, в любом случае, мы одевались к ужину, пили, ели, еще раз пили, играли в карты или смотрели фильм в кинотеатре под открытым небом, пили и ложились спать. Нам пришлось надеть наши выпускные пальто поверх пижам, было так чертовски холодно. Один вечер в неделю я нес караульную службу в поддержку полка королевских ВВС, стреляя по теням из наших окопов - арабы крали все, что попадалось им под руку, подкрадываясь и к ним в руки. Это было чертовски скучно. Для меня этого было недостаточно. Все, что я видел о местной культуре, это торговцы у главных ворот, кочевники, пересекающие пустыню, и воры, ищущие брешь в нашей обороне ночью. Какая трата... Барбара - это моя жена - написала мне из дома для супружеских пар в Лайнхеме и указала на то, что находилось прямо за горизонтом. Ну, не совсем - около двухсот миль, на самом деле. Предметы старины. Ты что-нибудь понимаешь в древностях, моя дорогая?"

"Нет, я не знаю, но я ожидаю, что ты мне расскажешь".

Миф, передаваемый от дедушки к ребенку, гласит, что Ковчег Ноя сел на мель во время наводнения и упал обратно на вершину горы Куди в современном Ираке, за 4490 лет до рождения пророка Мухаммеда. Выжившие были первыми курдами.

На протяжении всей истории они были народом-воином.

Другой миф, из древних еврейских преданий, повествует о том, что четыреста девственниц были вывезены из Европы дьявольскими духами, которые были изгнаны со двора Соломона, джиннами, в горы Загрос, а их незаконнорожденные дети стали уникальными и изолированными курдами.

Ксенофонт писал об отступлении 10 000 греческих солдат на родину после поражения от персидского царя Кира и о недельной эпической битве на горных перевалах, которую вели свирепые племена кардучи. Победителем над английским королем-крестоносцем Ричардом Львиное Сердце при Хиттине у Галилейского моря был Салах ад-Дин Юсуф, курд, известный в средневековой Европе как Саладин. Курды сражались на обеих сторонах в войне тотального варварства, четыреста лет назад, между Бегом Устаджлу и Селимом Жестоким. Будучи солдатами нерегулярной армии, закаленными физическими трудностями жизни в горах, они время от времени нанимались правительствами Великобритании, Франции и России. Но награда так и не пришла... им никогда не давали их собственную страну. Когда их полезность прошла, они были как кости, выброшенные со стола.

Они были изображением упавших камней из храмов и дворцов, разбросанных предметов старины.

Уиллет видел, как она ерзает. Страница перед ним, под ПИСЬМОМ и МОТИВАЦИЕЙ, была пустой, но он скорее наслаждался историей, и, казалось, не имело значения, что он понятия не имел, к чему это приведет.

"Я был там, сидел в Хаббании, смертельно скучая, а в шести часах езды на север были разрушенные города Ниневия и Нимруд. Я получил разрешение, взял машину из автопарка с водителем. У нас была пара палаток, немного еды, служебные револьверы и винтовка, и мы отправились - в первый раз. В тот вечер, покоренный ощущением места и времени, я бродил по руинам Ниневии. Я действительно видел - какой-то негодяй взломал и украл это сейчас - алебастровую резьбу в руинах дворца царя Сеннахериба, в его тронном зале, а он умер 2680 лет назад. На следующее утро мы проехали несколько миль до Нимруда. Там я стоял среди упавших камней дворца, где, как говорят, король Ашурнасирпал Второй принимал 69 500 гостей. Я имею в виду, твой разум просто разваливается на части в таком месте. Там есть обсерватория, где они изучали звезды в девятом веке до нашей эры. Мы должны были вернуться, и, по закону дерьма, чертова машина не заводилась.

Поднял капот, но не смог выжать из нее ни искры жизни... Мимо проходил местный житель, совершенно не похожий по одежде и осанке на арабов в Хаббании, немного понаблюдал за нами, затем подошел вплотную. Водитель подумал, что он собирается что-то украсть из машины, и вытащил свой чертов револьвер. Нет, он не стрелял в него. Я не механик, но местный мастер немного покопался - кое-что почистил, вернул все на место, затем забрался на водительское сиденье, завел ее, и она была такой же милой, как новенькая. Он не взял бы никаких денег. Он был первым курдом, которого я когда-либо встречал. Его звали Хойшар."

Уиллет думал, что они добрались туда, в собственное время старика.

"Я пару раз возвращался туда с водителем. Это было чистилище для бедняги. Его совершенно не интересовало, что я копаюсь среди камней, помогаю трем немецким археологам в Нимруде - это стало моим любимым. Он обычно находил какую-нибудь тень и садился с комиксом, и этот мужчина, моего возраста, Хойшар, всегда был там, и он работал над двигателем и полировал кузов так, что он блестел, никогда не брал никаких денег... В третий раз, когда я хотел поехать, водитель заболел, и больше никого не было рядом. У меня было разрешение идти самостоятельно. Хойшар ждал. У курдов чертовски странный язык, экстраординарный, но есть английские корни. "Земля" - это erd,

"новое" есть новое, "капля" воды - это затяжка. Мы получили возможность разговаривать друг с другом; это было немного похоже на комедийный скетч, но мы понимали, что говорил другой. Он отвез меня обратно в Хаббанию, вел превосходно, и сел на автобус домой, в горы. Это стало рутиной. Каждые две недели я выезжал из автопарка к главным воротам, он был там, и он ехал до самого Нимруда, а затем он снова привозил меня на юг.

"К четвертому или пятому разу, когда я поднялся туда - и я был тогда единственным женатым офицером, который когда-либо обращался с просьбой о продлении срока его службы в Хаббании, - я перестал ходить на кухню за упакованными обедами. Хойшар принес всю еду, в которой мы нуждались. Йогурт, абрикосовый джем, потому что я был важен, хлеб, козий сыр, вяленое мясо... Он был достаточно взрослым, чтобы помнить, как ВВС бомбили его деревню, заставляя племена подчиниться перед Второй мировой войной, но, похоже, не держал на меня зла. Он всегда отказывался от денег, поэтому я обычно приносил ему книги. Если бы вы сейчас зашли в его дом, вы, вероятно, нашли бы стопку книг с грифом "РАФ ХАББАНИЯ: БИБЛИОТЕКА", в основном по военной истории. Ночью, когда было слишком темно, чтобы работать на стройплощадке с немцами, мы сидели снаружи палаток. Я бы узнал о его народе, а он узнал бы о моем. На седьмой или восьмой раз он принес мне одежду, чтобы я переоделся, те мешковатые брюки, которые они носят, и свободные рубашки. Я собирался немного походить на туземца... Вот и все, днем рылись в поисках осколков керамики, осколков стекла и золота из ожерелий и серег, а ночью разговаривали... Знаешь ли ты, моя дорогая, что король Тиглат-Пилесар Третий из Нимруда правил завоеванной им самим империей, которая простиралась от Азербайджана до Сирии и Персидского залива? Подумайте об этом, о масштабах цивилизации - а мы носили шкуры и жили в пещерах... Раньше, каждый раз, когда я был там, я чувствовал себя привилегированным, и вдвойне привилегированным быть с таким человеком, как Хойшар."

Уиллет заметил, что глаза старика слегка увлажнились. Он моргнул, как будто пытаясь прояснить это.

"В конце, перед тем как я отправился домой, меня отвезли в его деревню. Никто из его семьи, и никто из других тамошних курдов, никогда не видел европейца. Я спал в его постели, а он и его жена спали на полу. Мне показали хвостовые плавники бомбы, которую королевские ВВС сбросили на деревню двадцать с чем-то лет назад. Если бы я не был с Хойшаром, мужчины деревни перерезали бы мне горло, вероятно, отрезав придаток... Он самый великий человек, которого я когда-либо знал, мой друг Хойшар. Я не зашоренный арабист, и я надеюсь, что никогда не опустлюсь до покровительства "благородному дикарю"."

Старик сделал паузу, зажмурил глаза, открыл их, снова закрыл, затем шевельнул веками. Его угловатая челюсть выпятилась. Влажность прошла, момент слабости изгнан. Уиллет понял, что какая-то травма была раскрыта в разговоре о простых деталях ночи в деревне. Он не думал, что бывший командир крыла унизит себя ложью, но он думал, что тот способен скупиться на правду. Он задавался вопросом, должен ли он прервать и исследовать, но он не был обученным допрашивать. Она была.

Он уже начал сомневаться в своем первом инстинкте к тому времени, когда самообладание вернулось и голос продолжил рассказ.

"Чего он хотел, так это свободы для себя, своей семьи и для своего народа. Будучи зрелым мужчиной, в возрасте тридцати одного года, он стоял в Круге посреди Махабада, что по ту сторону иранской границы, и видел, как Кази Мухаммеда повесили за преступление провозглашения Первой Республики Курдистан. У меня хорошая память, я помню, что я читал. Сотрудник Министерства иностранных дел написал в кровавом Уайтхолле об их свободе: "Их образ жизни примитивен.

Они неграмотны, необразованны, обижены на власть и лишены какого-либо чувства дисциплины.

Соединенное Королевство не должно поощрять бесплодную идею независимости курдов ". Мы привыкли говорить о свободе.

"Я вернулся в Лайнхэм, затем в Германию, затем вышел на пенсию. Я писал ему по два письма в год до 1979 года, и получал два письма в ответ, затем я снова поехал туда, чтобы повидаться с ним. Получить визу было довольно сложно, но Британский музей помог. Все изменилось...

Этот проклятый человек захватил власть. Повсюду были солдаты. Я почувствовал порабощение людей. Французская команда вела раскопки в Нимруде, и мы помогли им. Это было не то же самое, была атмосфера ненависти и страха. Мы продолжали обмениваться письмами. Я становился старше, и визы было исключительно трудно получить во время ирано-иракской войны, почти невозможно, затем была война в Персидском заливе и подлые послания, посланные американцами курдам, чтобы они восстали против диктатора. Они сделали, обещанная помощь так и не пришла, они сбежали.

"Я подумал о Хойшаре и его семье, беженцах в горах. Комфорт моей сумеречной жизни показался мне непристойным. Мой сын не захотел сопровождать меня, сказав, что он слишком занят работой. Мой внук пришел со мной. Я слышал, как его мать, моя невестка, сказала Гусу перед тем, как мы отправились в путь: "Следи за ним, он полный псих, когда дело касается этих несчастных курдов. Не позволяй ему выставлять себя дураком". Я бы все равно ушла, ему не обязательно было быть со мной. Мы изначально были странной парой: я в семьдесят, а он на целых пятьдесят лет моложе. У них есть поговорка: "У курдов нет друзей, кроме гор."Вот где мы их нашли, в их горах, в снегу. Это было невероятно, маленький кусочек судьбы, что среди ста тысяч людей мы нашли их. Его сын только что похоронил двух внуков Хойшара. Все, что они пытались сделать, это отнять то, что для нас естественно, их свободу."

Уиллет поднял глаза от страницы. Он заполнил все пространство под заголовком "МОТИВАЦИЯ". В окно позади старика падал слабый солнечный свет, но он мог видеть яркую смелость цветов на лужайках.

"Когда пришло письмо?" Мисс Мэннинг быстро спросила.

"Месяц назад... В тот день в горах Гас встретил моего друга и семью моего друга, и он познакомился с Медой, которая тогда была подростком. Когда в прошлом месяце пришло письмо, в нем говорилось о свободе для далекого народа. Как ты думаешь, моя дорогая, я заслужил перерыв на кофе?"

Она приготовила кофе, пока Уиллет убирал со стола тарелку, чашку, стакан и столовые приборы и мыл их. Взгляд капитана был прикован к скрученной фотографии, приклеенной клейкой лентой к кухонному прибору. На склоне холма, за тысячью размытых лиц позади них, мужчина с седым лицом сидел на камне с девушкой позади него, ее руки лежали у него на плечах. Вызов сверкал в ее глазах, которые были неотразимы и эротичны в своей силе.

Мисс Мэннинг отнесла кофейные кружки обратно в гостиную.

"Хорошо, итак, пришло письмо, и вы показали это письмо своему внуку ..."

Они пересекли возвышенность, голую землю. Иногда, редко, их прикрывали продуваемые ветром купы деревьев, но в основном колонна двигалась по небольшим долинам и оврагам, образовавшимся в результате многовековых ливней и таяния снега. Пока они не достигли плоского хребта, усеянного выступами скал, они были одинокими обитателями дикой местности.

Гас плелся сзади, отягощенный рюкзаком и сумкой для винтовки. Ветер разбавлял солнечное тепло, и ему было трудно поддерживать темп пешмерга, потому что ему мешал объемный костюм Джилли. Он был позади Хакима, который, даже с поврежденным коленом, казалось, легче передвигался по зазубренным камням и небольшим, скрытым болотам. Гас почувствовал жжение от волдыря на правой пятке. Меда была в лидирующей группе, двигалась быстро, никогда не оглядываясь назад, чтобы посмотреть, как он справляется.

Он сформировал в своем уме то, что хотел сказать.

Мужчины и Меда расположились на земле, среди камней с подветренной стороны хребта.

Некоторые жевали пищу, некоторые тихо препирались, некоторые тихо смеялись, как будто им рассказали старую и любимую шутку, некоторые набирали воду из родника, некоторые лежали ничком с закрытыми глазами. Хаким добрался до них, сел на камень и помассировал колено. Гас двигался медленнее, и разрыв в коже на его правой пятке открывался. Мальчик наблюдал за двумя мужчинами, когда они чистили казенную часть своего тяжелого пулемета...

Никто не вернулся, чтобы помочь ему, когда он с трудом продвигался вперед. Он купался в жалости к себе. С его винтовкой и его мастерством, он был критически важен для них. Ему не обязательно было быть там...

Гас снял рюкзак со спины и осторожно опустил его на землю, на пучковатую желтую траву и выветренный камень. Он развязал шнурки на своем правом ботинке, стянул носок и осмотрел покрасневший рубец от волдыря. Он порылся в своем рюкзаке в поисках маленькой аптечки первой помощи и выбрал квадратик эластопласта, чтобы прикрыть поврежденную кожу. Он позволил свежести воздуха омыть его босые ноги.

"Надень свой носок и ботинок обратно".

Он не слышал приближения Хакима, не осознавал его, пока тень человека не упала на него.

"Ему нужно дышать".

"Надень их обратно".

"Когда мы будем готовы двигаться".

"Тебе нужно сделать это сейчас".

"Почему?"

"Если иракцы устроят нам засаду, мы не будем просить их остановиться и подождать, пока один из нас снова натянет носок и ботинок".

Он чувствовал себя обиженным, как будто униженным. "Да. Правильно."

"И, мистер Пик, вы не подвергаете сомнению то, что я вам говорю".

"У меня болит нога".

"Вы видите, как другие жалуются? Если это настолько важно для вас, что у вас болит нога, возможно, вам не следовало приходить."

Опустив голову, Гас натянул носок и ботинок. Хаким отворачивался. Гас сказал: "Я хочу, чтобы кто-нибудь был со мной, помог мне".

"Чтобы нести твой мешок? Неужели всем людям уже не хватает сил нести?"

Гас спокойно сказал: "Я хочу, чтобы кто-нибудь был со мной, когда я стреляю".

"Я выберу кого-нибудь".

" Нет. " голос Гаса повысился. "Я делаю это, это должен быть мой выбор".

"Ты придаешь себе большое значение".

"Потому что это важно".

"Тогда позже, когда мы остановимся на следующий привал".

- Спасибо. - Гас закончил завязывать шнурок на ботинке.

Колонна снова двинулась вперед. Он взвалил свой рюкзак, закинул винтовку в чехле на плечо и осторожно перенес вес на правую ногу.

Когда шеренга людей прошла через небольшой овражек, который сломал хребет, перед ними открылась великолепная перспектива. Взгляд Гаса скользнул по наклонной местности, нижним хребтам, далеким завиткам дыма над далеким скоплением зданий и дальше, к единственному огню, ярко горящему в светло-серой дымке. В двадцати милях отсюда, и это все еще был маяк, пламя в Киркуке. Он посмотрел вниз, на землю, которая должна была стать полем битвы, за которое он будет сражаться.

И снова цель не появилась ночью.

Ярким, свежим утром, еще до того, как спала дневная жара, майор Карим Азиз добрался до лагеря аль-Рашид.

Он показал свое удостоверение часовым у ворот, его имя вычеркнули из списка, и ему показали, где припарковаться.

Он знал многих, кто приходил сюда таким же ярким, свежим утром в своей лучшей униформе, кого забирал лагерной транспорт и кого больше никогда не видели.

Он выбросил из головы картину исчезнувших мужчин и их семей.

Транспорт остановился рядом с его машиной. Он выехал в аль-Рашид в оцепенении от усталости, а теперь во сне добрался до фургона.

После бомбардировки 1991 года лагерь был восстановлен, обломки убраны, воронки засыпаны. Фургон повез его мимо многочисленных комплексов Эстихабарата. Там были здания, занятые штабным персоналом заместителя командующего, генерал-майора штаба, те, кто поддерживал связь с региональными штабами, те, кто контролировал административную секцию, политическую секцию, Специальный отдел и Подразделение безопасности.

Он увидел батареи зенитных орудий и скопления ракет класса "земля-воздух".

Фургон остановился возле приземистого здания. Из множества окон он мог видеть толщину железобетонных стен, выкрашенных в камуфляжные цвета, а на крыше была ферма антенн и спутниковых тарелок. Вооруженный охранник открыл перед ним дверь и улыбнулся. Он подумал, всегда ли охранник улыбается офицеру, вызванному ранним утром в это здание.

Когда он снова добрался домой после ночи на плоской крыше, он ненадолго прильнул к своей жене, затем она оттолкнула его. Это было невысказано, но она обвинила его в фиаско празднования его дня рождения. Дети ушли в школу, ее родители остались в своей пристройке в задней части дома. Его жена, даже не оглянувшись на него, отправилась на автобусе в больницу. Затем, один у себя дома, он проверил каждый предмет в спортивной сумке под кроватью, чтобы убедиться, что там не можно найти ничего компрометирующего... Он не знал, как он будет сопротивляться пыткам...

То, что могло повредить им, ему, он закопал в саду.

На стойке внутренней охраны здания его попросили ввести свое имя. Последовала еще одна улыбка, и палец ткнул в сторону его пояса. Он расстегнул застежку, перекинул ремень через стол, а вместе с ним и кобуру с пистолетом Махарова.

Его повели по коридору, затем вверх по лестнице, затем в другой коридор.

Ему пришлось приложить усилие, чтобы выставить ноги перед собой. Паника нарастала, желание развернуться и убежать было настойчивым, но поворачиваться было некуда и бежать было не к кому. Он услышал грохот своих ботинок по гладкой поверхности пола коридора.

С каждым шагом к закрытой двери в дальнем конце он вспоминал путь, которым он шел к вступлению в заговор. В феврале два генерала и бригадный генерал пришли на стрельбище, чтобы понаблюдать за его успехами в обучении меткой стрельбе своих учеников, младших офицеров и старших сержантов. Курс, как и большая часть тактики, изучаемой в иракских вооруженных силах, был основан на старых руководствах британской армии. Пока он это делал, студенты использовали снайперскую винтовку Драгунова СВД российского производства. Это была не лучшая винтовка, доступная на международном рынке, но у него была любопытная и почти эмоциональная привязанность к оружию, которое было с ним на год меньше, чем за два десятилетия. У его учеников были хорошие броски на дистанции 400 метров, но на дистанции 500 метров ни один из них не попал во внутренние "буллы" на мишенях, картонной форме размером с человека, хотя вероятность попадания должна была составлять 80%.

Возможно, они еще больше занервничали из-за присутствия генералов и бригадного генерала.

Затем он выстрелил из своего собственного "Драгунова", но с 700 метров. Из-за его спины генералы и бригадный генерал наблюдали за его стрельбой в телескопы. Шесть выстрелов, шесть попаданий, когда вероятность "убить" составляла всего 60 процентов, и после каждого выстрела он слышал удивленное хрюканье из-за телескопов.

Он достиг двери в конце коридора.

Его сопровождающий постучал с тихим уважением.

Он услышал, как гравийный голос приглашает его войти.

Через три недели после стрельбы майору Кариму Азизу позвонил более высокопоставленный из двух генералов. Его пригласили на встречу - не в апартаменты генерала, не на виллу в пригороде Багдада, а в военную машину, которая в течение часа колесила с ним, генералом и двумя полковниками по городским дорогам, расположенным вдоль реки Тигр. Он предполагал, что мог бы сказать, что его не заинтересовало предложение, сделанное ему в машине. Он также мог солгать, оказать им свою поддержку, а затем на следующее утро отправиться в Эстихабарат, в это здание, в этот лагерь, и осудил их. Им нужен был меткий стрелок. Он согласился быть тем стрелком. Генерал сказал, что бронетанковая бригада на севере взбунтуется и двинется на юг, но только после того, как будет получено известие о том, что ублюдок, президент, мертв. Ему рассказали о вилле, о новой женщине ублюдка. Эта задача была возложена на него - но без смерти их уважаемого лидера бронетанковая бригада не двинулась бы с места. Генерал говорил об эффекте домино в рядах регулярной армии, как только ублюдок был убит.

Генерал был крупным и крепко сложенным мужчиной, но он запинался, как нервный ребенок, когда объяснял план. Азиз согласился тогда, там; только впоследствии, когда его высадили из машины, он подумал, что его, возможно, подставили, ужалили, и его вырвало в канаве. Он отбросил эту мысль, потому что был свидетелем мер предосторожности, принятых для сохранения тайны встречи, и видел нервозность офицеров в машине.

Он несколько дней следил за виллой и нашел место, с которого можно было стрелять.

Он снова встретился с генералом, проехал тот же маршрут в той же машине, и генерал обнял его.

Он вошел внутрь. Его желудок был расслаблен, а мочевой пузырь полон. Он пытался держаться гордо, притворяться, что его не запугали, был патриотом, окруженным трусами. Он думал о своей жене и своих детях и о боли от пыток.

Полковник стоял спиной к двери и смотрел на карту на стене, но обернулся при его приближении.

"А, майор Азиз. Я надеюсь, в твоем расписании не было ничего важного, что пришлось бы отменить."

Он поднял глаза на фотографию улыбающегося, всемогущего президента. Он, заикаясь, ответил. "Нет, мой график был четким".

"Ты меткий стрелок, снайпер, это верно?"

"Да, это моя дисциплина".

"Ты разбираешься в навыках снайперской стрельбы?"

Он не знал, был ли он игрушкой для их развлечения, играл ли с ним полковник. "Конечно".

"Двое убитых, выпущено два снаряда в течение нескольких дней подряд, каждый с расстояния не менее семисот метров в Пятом армейском секторе. Что это говорит тебе о снайпере?"

"Что он обучен, профессионален, эксперт". Он почувствовал, как напряжение покидает его. Он был безвольным, как тряпка на бельевой веревке.

"Как вы противостоите профессиональному снайперу, майор?"

"Не переворачивая камни артиллерией, танками или тяжелыми минометами. Ты посылаешь своего снайпера, чтобы противостоять ему."

Полковник резко сказал: "Вы отправляетесь завтра, майор Азиз, в Киркук".

"Север? Курды не снайперы." Ему захотелось громко рассмеяться, когда легкость ворвалась в тесноту его разума. Он бурлил: "Они не могут поражать цели на расстоянии ста метров".

"Я из народа Тикрита, майор. Вчера сын моего двоюродного брата был застрелен с семисот метров на оборонительной позиции недалеко от Киркука. Возможно, виноват иностранец."

"Независимо от национальности, лучшая защита от снайпера - это всегда контрснайпер".

"Тогда будь контр-снайпером. Ваши приказы будут ждать вас, когда вы доберетесь до гарнизона в Киркуке."

Азиз отдал честь, ловко повернулся и вышел из комнаты. Снаружи, с закрытой за ним дверью, он мог бы свернуться калачиком на полу и выплакать свое облегчение. Он оперся на руку своего сопровождающего и пошел прочь.

Несколько мгновений спустя теплый воздух коснулся его лица, смывая с него страх.

Гас сел на камень и осмотрел землю перед собой в бинокль, высматривая движение.

Это было лучшее место, которое он смог найти, оно имело наибольшее сходство с местностью Коммон в Девоне. Это была практика, но все равно это было важно. Споры, наконец, закончились, закончились, когда Хаким ударил мужчину и сбил его с ног, когда сверкнул нож, и Хаким выбил нож из руки мужчины. До этого спор был жестоким. Меда решила не вмешиваться, но сидела в стороне с довольной улыбкой на лице. Ему нужен был наблюдатель, который помогал бы ему с дистанцией и парусностью и, что наиболее важно, вел бы его по следу к целям впереди и разрабатывал маршруты отхода после каждого бекаса. Это не мог быть Хаким - слишком медлительный и слишком погруженный в путаницу стратегических и тактических проблем.

Аргументы были вызваны тем, что каждый человек в колонне, старый и молодой, верил, что он лучший в перемещении незамеченным по открытой местности. Горечь была вызвана гордостью, когда Хаким выбрал дюжину человек из сотни в колонне - из людей ага Ибрагима или из людей ага Бекира. Мужчины постарше, которые сражались больше всего лет, или молодые, у которых больше ловкости, чем опыта. Большая группа, не выбранная, сидела позади Гаса и хмурилась или наблюдала за уклоном местности впереди с угрюмой покорностью.

У него было четверо "ходячих", как он видел это на Пустоши. Каждый раз, когда он видел, как человек, увеличенный в бинокль, ползет, Гас кричал ближайшему "ходоку" и показывал пальцем, и "ходок" стучал человека по голове и устранял. Каждый раз, когда мужчина выбывал, из-за спины Гаса раздавалось рычание ревнивого одобрения.

Гас сосчитал тех, кого он заметил и устранил. Некоторые выбрали очевидный маршрут для своего преследования, вдоль извилистой речной тропы, некоторые направились к единственному дереву в центре открытой местности, некоторые попытались использовать беспорядочное скопление зданий справа.

Река, дерево и руины были очевидными точками для преследования и поэтому были выбраны неудачно... Он увидел последнего мужчину: его голова и грудь были опущены, но ягодицы приподняты. "Ходок" направился к нему, и последний человек встал.

Он требовал от них слишком многого. Он пытался перенести чуждую культуру ведения войны из Коммон на юго-западе Англии в предгорья гор Загрос. Он попросил их проползти, скрываясь, через тысячу ярдов открытой местности, и ни один не достиг финишной черты, которую он установил. Гас выругался. Было ли лучше брать лучшее из неудач, или лучше было работать в одиночку? Он заставил себя подняться.

"Это моя вина, моя чертова вина", - сказал Гас Хакиму.

Раздался одиночный выстрел, высоко над ним раздался треск, затем последовал глухой звук. Звуки раздались почти одновременно. Позади него на короткое время воцарилось столпотворение. Когда наступил момент тишины, он услышал скрежет взводимого оружия.

Дюжина мужчин вышла вперед и направилась обратно к нему, и он опознал ту же самую дюжину. Он поднес бинокль к глазам и осмотрел землю, луга, скалы, узкие промежутки между стволами деревьев, камни в руинах и из них, но он все еще не мог разглядеть человека, который стрелял. Это был лучший бинокль, которым он когда-либо пользовался, и он ничего не увидел.

Гас сказал Хакиму: "Скажи ему, чтобы встал".

Хаким кричал в пустоту перед ними. Затем снова воцарилась тишина. Сначала Гас почувствовал волнение, но оно сменилось раздражением, потому что ничего не двигалось. Он снова осмотрел землю, чтобы увидеть очертания лица, форму плеча.

На Коммон сказали, что выстрел не засчитывается, если снайпер не имел четкого представления о своей цели, когда он стрелял... Какой-то умный ублюдок в укрытии, выпускает в воздух.

"Крикни еще раз".

Хаким закричал, и голос эхом отразился от склона холма. С чистой земли, земли, на которой не было ни камней, ни деревьев, ни упавших зданий, подальше от маленькой реки, мальчик поднялся на ноги.

На голове мальчика был комок земли с растущей из него травой, квадрат дерна.

Мальчик, ухмыляющийся, как обезьяна, достиг финишной черты. Гас подсчитал, что он пять-шесть раз осмотрел этот участок травы в бинокль, но так и не увидел его.

"Я заберу мальчика".

"Ты не можешь", - сказал Хаким.

"Почему бы и нет?"

"Мальчик не является важной персоной".

"Я доберусь до него, потому что он лучший сталкер".

"У него нет связи - ни отца, ни семьи. Это вызовет негодование."

"Я доберусь до него, и когда это станет труднее - а это будет, ты скажи мне, и я тебе верю, - тогда я буду стрелять лучше".

Он думал, что уже стал более твердым человеком, как будто камни в потоке били по его телу и вытесняли из него мягкость, чем он был три недели назад на Пустоши. Им нужно было продвинуться дальше до наступления сумерек. Он шел в центре колонны и не обращал внимания на волдырь на правой пятке. Мальчик вприпрыжку бежал рядом с ним и предложил взять его рюкзак, но Гас отказался.

Они прошли мимо руин деревни. Крыши из бетона и жести были разрушены внутри осевших стен, и Гас знал, что каждое здание было взорвано динамитом. Трава выросла между обломками, брошенными убегающими людьми, кастрюлями, сковородками, одеждой, поблекшей от ветра, дождя и солнечного света. Старая деревня была разрушена так, что ее жителям не к чему было возвращаться. Позади него были убиты двое мужчин, но, проходя мимо руин деревни, Гас впервые почувствовал, что он был участником ссоры. Он был другим человеком, и в угасающем свете ему казалось, что пламя далеко впереди разгорается ярче.

Израильтянин, находясь в своем гнезде, где дули ветры, при резком свете звезд и в сорока милях в северном Ираке от турецкой границы, услышал радиопередачу из лагеря аль-Рашид в офисы Эстихабарат при штабе Пятой армии в Киркуке.

Компьютеры в здании, расположенном низко на вершине горы, давным-давно расшифровали иракские военные коды. Предыдущим вечером Айзек Коэн прослушал сигнал, сообщавший о действиях снайпера, действующего в районе к северу от сектора Пятой армии. Теперь в Киркук отправляли контрснайпера, человека с репутацией. Старый человек из Моссада усмехнулся. Он работал с самым современным электронным оборудованием, которое могли производить заводы в Хайфе и Негеве, и до назначения в Моссад он служил в капитан в танковом подразделении, которое хвасталось высочайшей технологией в области датчиков, которые искали врага... Сообщения рассказывали об архаичной войне - мужчина против мужчины, винтовка против винтовки, двое мужчин, ползающих на животах, чтобы оказаться в пределах досягаемости другого. Не пращи и камни, не луки и стрелы, а винтовки, которые лишь незначительно увеличивали дистанцию боя. Но по мере того, как вечер подходил к концу, веселье Коэна поутихло. Как снайпер мог быть настолько важен, что против него послали контрснайпера?

Айзек Коэн был методичным человеком. Когда вокруг него опустилась ночь, он начал просматривать сообщения, хранящиеся в его компьютерах. Звонки, сделанные на рассвете и в сумерках за последние сорок восемь часов, проложили линию к оборонительным рубежам Пятой армии к северу от Киркука, через них и за их пределами. Он увидел следы вторжения, и дешифровальная мощь его компьютеров взломала разговоры по спутниковому телефону, по которому разговаривали ага Бекир в Эрбиле и ага Ибрагим в Сулеймании, время и место встречи.

Он больше не смеялся. Маленькая армия прошла маршем по забытой богом дикой местности. Поговорка Моссада гласила: "Враг моего врага - мой друг".

И тогда он задался вопросом, какой урон может нанести врагу один человек с винтовкой.

За дверью спальни заскулила собака.

Майор Карим Азиз со своей семьей ужинал и разговаривал. Он говорил о футболе со своими детьми и их играх в школе; со своей женой он шутил о каникулах, которые они могли бы однажды провести в северных горах, с палатками и пикниками; с ее родителями он смеялся над их непрерывной и нескончаемой охотой за продуктами на открытых рынках. Он говорил, шутил и смеялся, потому что в ту ночь он не возвращался на плоскую крышу, и он чувствовал, как будто огромный груз упал с его плеч. Он предположил, возможно, правильно, возможно, нет, что генерал и два полковника должны были слышать, что майор Карим Азиз из Багдадского военного колледжа был направлен на север.

И у него не было маршрута, по которому можно было бы передать им какое-либо срочное сообщение. Он пережил посещение лагеря аль-Рашид, что удавалось немногим, и там к нему относились как к ценному эксперту.

На него не пало никаких подозрений; тень ареста, пыток и смерти не лежала на нем.

Собака поскреблась в дверь спальни.

Это был привычный опыт для солдата-ветерана. Он ел в окружении своей семьи, и до рассвета следующего утра его не было. Он мог бы перечислить каждый раз, когда он в последний раз ужинал с семьей - перед поездкой в Москву, или Бекаа, или на линию фронта в иранских городах Хорремшехр и Сусангерд, где бои шли в подвалах и канализационных коллекторах, на север для участия в операции "Аль-Анфаль" против курдских диверсантов, в Эль-Кувейт для первого удара, а затем возвращения в последние дни, снова на север для продвижения в Эрбиль и к Сулеймания - для него это была привычная рутина. Позже, перед сном, он зашел бы домой к своим родителям и сказал бы своему отцу, вышедшему на пенсию государственному служащему Иракской железнодорожной компании, и своей матери, что он уезжает и что у них нет причин для беспокойства. Он выпил больше, чем было обычно для него, потому что груз свалился с его плеч.

В спальне, вместе с собакой, был его набитый рюкзак и тяжелая деревянная коробка, в которой он всегда носил винтовку Драгунова, когда отправлялся на войну.

Когда на город упал свет, Азиз пошел забрать собаку. Оно было передано его двоюродному брату на два месяца - более двух лет назад, с тех пор как родители его жены переехали жить в его дом. Его обвинили в обострении астмы у ее отца. Это был коричнево-белый спрингер-спаниель, которому сейчас девять лет, быстрый, подтянутый и обученный со всем терпением, на которое он был способен. Отправиться на войну без собаки означало бы отправиться в путешествие без ее глаз и ушей.

За столом, с теплотой его семьи рядом с ним, о севере не говорили. Его ненависть к северу, к курдам, имела мало общего с политикой и все, что было связано с кровью. Младший брат ее отца погиб там в 1974 году, в дюжине километров от того места, где он, молодой лейтенант мотопехотной бригады, служил, и он видел тело и то, что с ним сделали. Племянник его двоюродного брата был убит там в 1991 году, попал в плен после падения штаба военной разведки в Эрбиле, его вывели на улицу, застрелили, а его тело протащили по площади с заднего сиденья джипа; это тело он тоже видел, когда город был отбит. Но за столом об этом не упоминалось.

Позже, когда он проводил спаниеля до дома своих родителей и усадил его рядом с их кроватью, когда его жена была в его объятиях, мастер-снайпер сказал ей, что у нее нет причин для беспокойства. В ту ночь у майора Карима Азиза не было ни малейших сомнений в том, что он обнаружит, выследит и убьет врага. Он не допускал мысли, что может потерпеть неудачу, что его место в постели рядом с ней останется холодным, пустым.

Он сказал, что его зовут Омар.

Он говорил с пронзительным американским акцентом и рассказал свою историю.

У него не было ни матери, ни отца, ни семьи, ни дома. Его мать умерла на горных склонах турецкой границы, замерзнув до смерти вместе с его сестрой. Его отец умер месяцем ранее, убитый иракскими солдатами в Эрбиле. Он не знал, где были его дяди, тети и двоюродные братья. Дома его семьи были снесены бульдозерами в 1991 году. Он сказал, что американские военнослужащие, доставлявшие гуманитарную помощь в лагеря в горах, нашли его и заботились о нем.

Гас лениво представил, как солдаты, объединенные общим чувством сострадания, находят полумертвого ребенка, онемевшего от холода и голода, и забирают его обратно в свои палатки, к еде и теплу, как они забрали бы бездомного симпатичного кота. Они бы суетились над ребенком, баловали его и учили его своему языку. Когда они переехали обратно через границу, успокоенные хорошей работой, они бы свалили его на работников гуманитарной помощи. Гас подумал об Омаре, слоняющемся по офисам иностранной благотворительной организации в Эрбиле, Сулеймании или Захо, отправляющем сообщения, ворующем, когда у него безвозвратно отняли детство. Когда большинство агентств по оказанию помощи бежали в конце лета 1996 года, ребенок бы присоединился с силой, подобной пиявке, к боевому подразделению пешмерга, помогал бы переносить еду и боеприпасы к ослабевшей линии фронта и возвращать раненых обратно.

Гас подумал о своем собственном детстве, о его спокойствии и безопасности. Сирота увидел бы ужас и в результате стал бы диким.

Парень вонял. Его подушкой был камень. Он лежал на земле, без одеяла, чтобы укрыться, рядом со спальным мешком Гаса, а винтовка с приклеенными друг к другу двойными магазинами лежала поперек его живота. На нем была серая форма американской армии, порванная и все еще слишком большая для него, и пара желтых кроссовок, сбившихся на носках. Он принес Гасу еду из кастрюли и смотрел, как он ест, пока Гас не передал ему миску.

Он проглотил остатки еды и вылизывал миску, пока она не засияла в лучах вечернего солнца.

В лагере было тихо, и Гас тихо заговорил. "Человек, которого мы должны помнить, - это Герберт Хескет-Причард. До него были другие, но что касается нашей армии, то он действительно был отцом снайпинга. Он был охотником на крупную дичь до первой войны с Германией - он стрелял львов и слонов, и он применил эти навыки, чтобы стрелять в немцев.

Он отправился во Францию, где шла война с немцами, и взял с собой охотничьи ружья для крупной добычи и телескопы. Поначалу никто из генералов не хотел его слушать, но он продолжал подчеркивать важность качественного снайпера на поле боя. Снайпер был более эффективен в подрыве морального духа противника, чем артиллерийский обстрел. Убейте офицера, убейте его корректировщиков, убейте его пулеметчиков, и ваши войска почувствуют себя хорошо, они будут жить. Почти все, что мы знаем сегодня, основано на том, чему Хескет-Причард научил своих снайперов восемьдесят пять лет назад..."

Мальчик, Омар, храпел во сне.

Глава пятая

Вертолет появился с первыми лучами солнца, летя низко, как ястреб на охоте, прижимаясь к контурам земли. Он плавно прошел над горным хребтом на севере, все время высматривая овраги, вдоль которых можно было бы пролететь, затем завис. На мгновение это был хищник, черный и без опознавательных знаков, над добычей. Добычей была Меда ... и она отмахнулась от него.

Четверо мужчин немедленно выпрыгнули из открытого люка в фюзеляже. У двоих были автоматы, у одного - штурмовая винтовка, а у другого - гранатомет; все были одеты в обычную униформу из джинсов, анораков, масок для лица и бейсбольных кепок, и они рассредоточились, чтобы оцепить территорию по периметру вокруг большой птицы. Гас подумал, что после охранников следующий человек, который выйдет, тоже американец. Под ветровкой его галстук задрался у горла, когда он наклонился, чтобы уберечься от нисходящего потока лопастей, у него была туалетная щетка из коротко подстриженных седых волос, и он нес карты в пластиковой обложке. Он небрежно пожал руку Меде, затем повернулся и помог еще двум мужчинам, курдам, спуститься из люка.

Американец, курды и Меда расположились среди камней, карты были разложены у них на ногах, и Гас увидел, как мужчины передали термос. Меда отказался пить из него.

Пилоты продолжали включать турбины. Там, где ему было сказано оставаться, с пешмерга, мальчиком и Хакимом, Гас находился в полных трехстах шагах от места встречи и вертолета.

Хаким с горечью сказал: "Я недостаточно важен, чтобы участвовать в переговорах".

Гас наблюдал за ними в свой бинокль. Он мог распознать язык тела курдов - один в костюме, а другой в застиранной, но старой одежде племени. Американец был между ними, проводник. Гас почувствовал глубоко укоренившееся подозрение. Меда повернулась к ним лицом, и ее руки чередовались между жестами разочарования и более мягкими движениями убеждения.

Он передал бинокль Хакиму.

Хаким сказал: "Ага Бекир в костюме, одетый как человек с Запада, которым он хочет быть. Он контролирует запад анклава. Я доверяю ему, как скорпиону. Через три недели после иракского нападения 1991 года, в результате которого его люди были убиты, обречены на голодную смерть в горах, по багдадскому телевидению показали, как ага Бекир обнимал Саддама, как будто он был любимым кузеном. Он ищет только власти и денег. Он переспал бы со змеей, чтобы заполучить их."

"Но у него есть люди ..."

"И у ага Ибрагима больше людей. Он более прост, но и более хитер, вот почему он носит одежду своего народа, и у него больше жадности. Он контролирует север и восток, и поэтому может брать плату за проезд с грузовиков, которые пересекают турецкую границу, чтобы отправиться в Багдад. Он должен знать Саддама, потому что Саддам много раз пытался убить своего отца. Однажды Саддам отправил шиитских священнослужителей из Багдада на переговоры о мире с отцом ага Ибрагима, и Саддам сказал священнослужителям, что они должны носить скрытый магнитофон, чтобы он мог слышать, что было сказано. Когда собрание началось, один из правительственные водители снаружи щелкнули переключателем с радиоуправлением. Магнитофон был бомбой. В тот момент, когда взорвалась бомба, слуга наклонился к отцу ага Ибрагима и наполнил его стакан лимонным соком. Слуга умер, и священнослужитель с магнитофоном, и многие другие. Но отец ага Ибрагима выжил, чтобы рассказать своему сыну о предательстве Саддама. Он слушал? Три года назад ага Бекир и ага Ибрагим вели полномасштабную войну из-за раздела денег, полученных от контрабандистов, и когда ага Ибрагим проигрывал, будучи отброшенным назад, он обратился за помощью к Саддаму . Его спасли танки Саддама. Это было, когда я был ранен... У него много людей, бойцов, потому что у него есть деньги, чтобы заплатить им. Это чудо Meda, которое свело их вместе."

"Я думаю, они оба хотят ее трахнуть", - сказал парень.

Хаким нанес удар сзади, но Омар рассмеялся и отпрыгнул назад, как боксер, избегающий удара утомленного противника.

"Что решается?" Тихо спросил Гас.

"Они решают, чем они будут рисковать. Меде снова приходится убеждать их в своем видении."

Гас забрал свой бинокль и наблюдал за ней. В ней было что-то от девственной невинности. Она улыбнулась и нахмурилась. Ее голова опускалась, как будто она дулась, затем поднималась, и на ее лице появлялось детское счастье. Без нее ничего бы не случилось. Она сплела над ними заклинание. Как будто, подумал Гас, сама ее невинность

- ее энтузиазм, ее оптимизм, ее уверенность - убедили их. Омар, вульгарный маленький негодяй, сказал правду. Она сидела лицом к ним, вытянув ноги в армейских брюках и расстегнув верхние пуговицы туники, так что они могли видеть кожу ее груди. Он так ясно видел плотоядную улыбку Ибрагима и то, как Бекир смотрел ей в глаза. У американца был хмурый вид пожилого мужчины, как будто в нем бушевала тревога - за нее.

После того, как он пожал ей руку, он встал и крикнул охранникам, которые отступили к вертолету и прикрыли землю впереди своим оружием. Держали за руки и пожимали их, затем все ушли в брюхо вертолета.

Она стояла, уперев руки в бедра, несмотря на растущую мощность винтов. Взрыв отбросил назад ее волосы и натянул тунику и брюки на очертания ее тела, стройного и молодого, без страха. Когда вертолет поднялся в воздух, она не помахала им рукой, как бы подтверждая свою независимость.

Он пролетел низко над ними, и Гас увидел лицо американца, смотрящего вниз. Он прижимал винтовку к себе, защищаясь от ударов лезвий.

И наступила тишина... Он испытал чувство огромной потери. Вертолет был спасательным кругом. Это пришло, он мог бы дойти до него, забраться внутрь, мог бы поспорить о том, чтобы занять место, и его перенесли обратно к его дому, его работе и его жизни. Перед ним был предоставлен шанс, а он и не подумал им воспользоваться. Она возвращалась к ним с широкой триумфальной улыбкой на лице.

Мужчины подбежали к ней, и Хаким заковылял за ними. Гас надел на мальчика наручники и сказал, что ему тоже следует пойти, пока он сидел наедине со своими мыслями. Он никогда не смог бы повернуться к ней спиной: она заманила его в ловушку. Все, что было домом, работой, бытом, казалось теперь минимально значимым. Она встала, и они сели перед ней. Он увидел старые и молодые лица, которые были ожесточены жестокостью и страданием, которые были холодными и брутальными, и свет в их глазах. Она поймала их всех в ловушку.

Мальчик вернулся туда, где он сидел.

"Что она говорит?"

"Она говорит, что позже сегодня ага Бекир и ага Ибрагим каждый пришлют по сотне своих лучших бойцов, чтобы присоединиться к нам. Утром мы атакуем моджахедов впереди нас - это новая деревня, то, что называют Городом Победы. Она говорит, что когда мы захватим его, придет больше людей, и мы будем сражаться в городе Тарджил - у нас будет больше людей, и мы устроим сражение на перекрестке Багдадской дороги и Сулейманийской дороги. После этого, когда прибудет больше мужчин, она проведет нас мимо пламени Баба Гургура в Киркук. Мы направляемся в Киркук. Ты веришь ей?"

"Я должен", - сказал Гас.

"Они верят ей, ага Бекир и ага Ибрагим, потому что хотят ее трахнуть. Они могут трахнуть любую женщину, которую захотят, но они хотят ее, потому что знают, что не могут обладать ею."

"Ты отвратительный ребенок".

"Вы хотите трахнуть ее, мистер Гас?"

Он схватил мочку уха мальчика, где она выглядывала из-под спутанных темных кудрей, и сильно вывернул ее, так что Омар взвыл, как обиженная собака.

Он начал рассказывать мальчику о роли наблюдателя, работающего в тесной гармонии со снайпером. Все, что он знал о жизни, говорило ему, что за нанесенным ударом неизбежно следует язвительный контрудар. Перед ним был нанесен график войны, места на карте, за которые все будут сражаться, и каждое из них будет сложнее. Он говорил мягко, серьезно о работе наблюдателя, как будто мальчик, Омар, был равен ему, как будто само его выживание будет зависеть от мастерства мальчика, когда counter-strike потерпит неудачу.

Дверь к стареющему Антонову с воем распахнулась на плохо смазанных петлях. Он позволил своим глазам привыкнуть к яркому свету, бьющему с летного поля, и подождал, пока ступеньки поднимутся к самолету.

Другие люди, которых он знал в армии, отказались бы лететь на ветеранском транспорте, но майор Карим Азиз достаточно часто бывал в бою, чтобы страх смерти сменился утешительным фатализмом. Теперь все было позади него.

Он прокричал слова благодарности пилоту. Он был единственным пассажиром на рейсе со своей собакой. Он огляделся вокруг. Прошло три года с тех пор, как он в последний раз служил в армии Киркука. Тогда некоторые из укрепленных бункеров штурмовика все еще находились в ремонте, а диспетчерскую башню окружали деревянные леса. Но теперь не на что было смотреть из-за работы американских бомбардировщиков; строительные леса и рабочие давно ушли.

От башни быстро приближался джип.

Азиз приказал собаке повиноваться и спустился по ступенькам, борясь с весом своего рюкзака и деревянной коробки. Когда подъехал джип, он увидел по взгляду офицера, назначенного для встречи с ним, что его репутация путешествовала раньше него. Его расцеловали в щеки, сделали предложение взять коробку, которое было отклонено. Ящик был основой его репутации, и Азиз не позволял никому другому распоряжаться им.

Он последовал за офицером к джипу. Ни в одном подразделении, с которым он работал, никогда не было любви к снайперу. Его уважали бы за его мастерство, но не любили. Солдаты на линии фронта всегда чувствовали смутное родство с врагом на ничейной земле; иракские солдаты чувствовали то же самое к иранским солдатам - и снайпер принес анонимную смерть человеку в траншее противника. Когда снайпер подходил к спокойной линии фронта, убивал, двигался дальше, ад артиллерии обрушивался на тех, кто оставался позади. И убийство снайпера было преднамеренным и исключало случайный шанс попадания осколков шрапнели, с которыми солдаты могли жить.

Офицер был настороже. " Надеюсь, у вас был хороший полет? - спросил я.

"Хорошо для меня, но собака была больна".

Офицер тонко рассмеялся. "Не очень хороший компаньон".

"О, да, самый лучший". Он положил свою коробку на заднее сиденье джипа, и собака прыгнула за ней. Они уехали. Он сохранил кличку собаки, Скаут. Ему было четыре месяца, когда он нашел его на третий день своего пребывания в Кувейте. На нем был ошейник с его именем на бирке и адресом. Майор Карим Азиз прилетел на вертолете с первыми штурмовыми отрядами, чтобы захватить один из дворцов эмира, но бои были вялыми. На третий день он бродил по улицам Эль-Кувейта и восхищался помпезностью. Он нашел съежившегося, запуганного щенка, скулящего, когда танки с рычанием проносились мимо. В то время как коллеги-офицеры успешно разграбили это богатство, он отправился по указанному на бирке адресу и обнаружил разрушенный, опустевший дом британского инженера-нефтяника-экспатрианта. Он отвел собаку обратно в отель, где он был расквартирован. Когда две недели спустя он вернулся в Багдад, он испытал чувство стыда за то, что взял с собой собаку, видеокамеру и браслет из знаменитого золотого рынка. Другие забрали новые Mercedes и BMW и загрузили грузовики "сувенирами". Они никогда не пользовались видеокамерой дома, потому что он не крал кассеты в комплекте с ней, а его жена продала браслет за деньги, чтобы купить одежду детям, но он оставил собаку. Скауту было уже девять лет, но у него все еще были ноги и глаза, нос и уши, которые сделали его незаменимым для Азиза, когда он отправился на войну.

Из аэропорта его везли через город.

Киркук был домом для миллиона человек. Джип петлял по переполненным улицам, мимо оживленных тротуаров. Магазины были открыты. Он не увидел ничего, что заставило бы его почувствовать панику, и все же на далеких холмах на севере, за чистым, ярким, высоким пламенем, армия шла на этот город. Гудок джипа расчистил путь через груженые грузовики, повозки, запряженные ослами, и детей, мчащихся на велосипедах и самокатах. Не было атмосферы опасности.

Его доставили на территорию штаб-квартиры Пятой армии, на скорости проехали мимо нарядных часовых, шеренг танков Т-72 и бронетранспортеров BMP.

Сопровождаемый собакой, Азиз отнес свою коробку в командный бункер.

Его представили генералу. Он отдал честь, пожал руку. Позади генерала стоял бригадир, который посмотрел вверх, сквозь него, и вернулся к изучению карты, разложенной на столе. Он знал бригадира, узнал его, но не мог вспомнить, где он его видел.

Он изо всех сил пытался найти его, прежде чем оно вылетело у него из головы.

"Итак, Багдад прислал нам снайпера". Генерал говорил презрительно. "Один человек с винтовкой может сделать то, чего не может достичь армия с танками, артиллерией и двумя дивизиями пехоты".

"Против снайпера лучшая защита - это превосходный контрснайпер".

Сформировалась усмешка. "С собакой и блохами, которых она переносит".

"С моей собакой, да".

"Что тебе нужно знать?"

"Мне нужно знать маршрут, по которому пошло вторжение, и точное расположение сил блокирования, которые вы развернули".

В комнате повисла тишина. Бригадир оторвал взгляд от карты, затем наклонил голову и поиграл карандашом.

" Были развернуты блокирующие силы?"

Генерал сказал без выражения: "Ваша работа, майор, находится на уровне местной тактики. Не пытайся учить меня стратегии."

"Мне нужно встретиться с очевидцами, которые видели вражеского снайпера".

Они оба уставились на него, прежде чем сказать, когда он сможет допросить свидетелей. Его вывели.

В пустой комнате с маленьким шкафом и кроватью с железной рамой он достал из рюкзака кусок козьей шкуры и постелил его в углу в качестве коврика для своей собаки, затем наполнил собачью миску водой. С фотографии в рамке на стене президент наблюдал за ним, улыбаясь ему сверху вниз.

ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК.

2. (Выводы после интервью с командиром крыла ВВС Бэзилом Пиком (в отставке), проведенного Селфом и мисс Кэрол Мэннинг - стенограмма прилагается.) МОТИВАЦИЯ: Главным ориентиром для АХПА в его путешествии в северный Ирак является сильное влияние его деда. Мисс Мэннинг считает, что BP использовала его манипулятивные аргументы, чтобы убедить AHP путешествовать и участвовать самому. Мотивация важна для снайпера на театре военных действий, но эта важность быстро уменьшится, как только AHP будет вовлечен в бой, и в конечном итоге будет иметь мало значения. У BP есть старые, законно удерживаемые винтовки, и поэтому AHP с юности был знаком с обращением с огнестрельным оружием, но BP не смог или не захотел предоставить информацию о необходимом МЫШЛЕНИИ охотника, которое имеет решающее значение для того, чтобы сделать шаг от меткого стрелка к снайперу.

РЕЗЮМЕ: Без такого МЫШЛЕНИЯ AHP потерпит неудачу, и если он потерпит неудачу, он будет убит. Никаких свидетельств военного прошлого. Моя предыдущая оценка остается в силе: шансы на выживание в среднесрочной перспективе остаются незначительными, практически несуществующими.

ТЕКСТ письма, отправленного Хойшаром в BP - смотрите расшифровку выше.

(ПРИМЕЧАНИЕ: Письмо - это начало и, возможно, единственное указание, которое мы находим относительно того, чего AHP надеется достичь в северном Ираке. На мой взгляд, конец - это военная невозможность.)

Уважаемый брат Бэзил, я пишу тебе в то время, когда я не получал ни одного из твоих ценных писем в течение двух лет. Это письмо будет передано САРЕ из организации "Защити детей", и только Бог решит, дойдет ли оно до тебя.

Сейчас, уважаемый брат, кризисный момент в недавней истории нашего народа. Курдский народ, мой народ, в горах, в городах и в деревнях полон отчаяния. Мы больше не верим в желание Запада защитить нас от Великого Убийцы.

Мы думаем, что о нас забыли. Когда о нас забудут, тогда Великий Убийца пошлет свои танки, пушки и самолеты, чтобы уничтожить нас.

Мы понимаем, что у нас осталось очень мало времени. Ты будешь помнить мою дорогую внучку, мою Меду. Теперь у нее есть двадцать пять лет. Для такой юной особы в ее груди горит львиный огонь, и у нее есть власть над мужчинами. Я верю, уважаемый друг, что сила в ней дана Богом.

В течение года она посетила многие деревни в нашем регионе и говорила с женщинами и мужчинами о новом моменте, когда курдский народ восстанет, чтобы отнять свою свободу у Великого Убийцы. Сначала она могла только говорить. Затем, три месяца назад, ее услышал в Росте, недалеко от горы Сар-и-Пиран, военный командир, доказавший свою храбрость, мусташар Хаким. Она очаровала его, как и простых деревенских жителей. Он возил ее в Эрбиль и Сулейманию, и его влияние как воина позволило ей встретиться с ага Ибрагимом и ага Бекиром.

Они хитрые люди, люди обмана. Они сражались с Великим Убийцей и они целовали его в щеки. Они сгибаются, когда ветер против них, и они идут вперед, когда ветер у них за спиной. Они продажные собаки, но у них есть власть. Меда встретился с ними и поговорил с ними о свободе. Она посмотрела в их лица, каждому по очереди, как сказал мне Хаким, и спросила их, хотят ли они жить как слуги Великого Убийцы и в страхе, или как гордые люди, которые привели свой народ к свободе? Они хотели, чтобы их запомнили как трусов или героев?

Она всего лишь молодая женщина, и она потребовала их ответа. Они не могли ей отказать. Она пообещала им, что проведет их мимо пламени Баба Гургура на площадь Киркука.

Уважаемый друг, у нее есть власть над мужчинами, и они не посмели ей отказать. Вначале это будет маленькая армия, но она будет расти.

Каждый раз, когда она выигрывает, ей будет отдано больше мужчин. Рядом с ней будет Хаким, которого я люблю как сына, который будет направлять ее. Она будет на попечении Бога. Я не могу сказать, дойдет ли до вас это письмо. Если это доставлено тебе с успехом, пожалуйста, уважаемый друг, посмотри свои газеты и телевидение и узнай день, когда она прибудет в Киркук.

Это, конечно, не призыв к долгу или к тому, чтобы вы чувствовали, что у вас есть старое обязательство, но любая помощь, которую вы можете предложить, была бы подарком высочайшей щедрости. Это великое путешествие, которое она начинает. Она - последний шанс курдского народа. С гордостью я молюсь за нее.

Для меня, как всегда, честь называть себя твоим другом, Хойшар. *** Кен Уиллет прочитал письмо много раз. Это достигло его, коснулось его. Каждый раз, когда он читал это, просматривал четкий медный почерк, он вспоминал фотографию на кухне, где сидел пожилой мужчина и стояла рядом с ним молодая женщина. Он патрулировал в Северной Ирландии до прекращения огня, он слышал выстрелы, производимые в гневе, но все, что он знал о бою, было тем, чему его научили на тренировочных площадках в горах Уэльса. После назначения в Министерство обороны он перешел бы на административную должность в казарме, а затем, вероятно, попытал бы счастья на гражданке. Он никогда не узнал бы о бое из первых рук.

Он чувствовал, и не стыдился этого, очень большую печаль. Сила слов звучала в его голове: "шансы на выживание в среднесрочной перспективе остаются ничтожными, практически несуществующими".

Он позволил Омару вести его вперед.

Для Гаса это был акт веры, первый шаг.

"Ты делаешь это хорошо и остаешься со мной, ты делаешь это плохо и возвращаешься к готовке и переноске. Второго шанса не будет, Омар", - сказал Гас в начале преследования. Он пытался казаться безжалостным и брутальным, но это было не в его характере. Омар ухмыльнулся ему в ответ, затем повел.

Они перевалили через горный хребет и посмотрели вниз на то, что Омар называл муджамма'а, что Хаким назвал Городом Победы, его губы саркастически скривились, и что Гас считал концентрационным лагерем. Далеко за деревней был город, затем перекресток, затем пламя и Киркук, но все это было скрыто полуденной дымкой. Он видел первоначальную деревню, которая была стерта с лица земли взрывчаткой. Теперь он увидел замену, расположенную в центре пустынного плато из камней и болот. Не было ни полей, ни обработанных полос. За проволочным ограждением по периметру были группы овец и коз, трогательно худых, охотящихся в поисках пропитания. За забором, замкнутые им, упорядоченные ряды бетонных блочных домов были связаны только стиральными линиями. Гас нарисовал план ограды, ворот, сторожевых вышек и единственного большого здания, которое доминировало в центре над рядами блочных домов. Не было ни травы, чтобы украсить вид, ни цветов. Ворота были открыты, чтобы пропустить цистерну с водой и грузовик.

Он очень тщательно нарисовал план деревни и начал понимать: она была построена вдали от источника воды и хороших пастбищных угодий, так что жители деревни зависели от своих охранников, которые обеспечивали им жизнеобеспечение. Без этого они голодали. У мальчика было хорошее зрение, и он наслаждался мощью телескопа. Дважды он указывал на небольшие бункеры с мешками с песком, которые пропустил Гас. Все, что он видел, и что Омар нашел для него, Гас отметил на своем плане. Он изучал командный пункт. Он увидел офицера, пулемет, установленный за парапетом на плоской крыше, и очередь из шаркающих жителей деревни, выстроившуюся у главного входа, чтобы получить свои небольшие пакеты с едой. Это было место мрачной определенности, и он думал, что один день будет таким же, как другой ... но не завтра.

Пока он составлял план, он шепотом рассказал Омару о работе наблюдателя. Он не умел делиться даже той малой информацией, которую знал. Все его знания в стрельбе были основаны на том, что он брал на себя высшую ответственность за свои собственные навыки и недостатки. Но завтра он не мог быть один. Он искал точку обзора сбоку, где была достаточная высота, чтобы его взгляд не касался крыш блокгаузов, откуда он мог видеть входную дверь на командный пункт. Слева от него, в нескольких сотнях ярдов от того места, где он и мальчик лежали, был бесплодный склон холма, без видимого укрытия. Если бы они были там и пулемет нашел их, они бы погибли. Если бы они не выжили, атака провалилась бы.

"Омар, не двигайся, не показывай пальцем, не двигай быстро головой. Холм слева..."

"Где негде спрятаться, мистер Гас?"

"Да, там, где негде спрятаться. Ты видишь место для нас?"

"Возможно".

"Не может быть. Да или нет?"

"Конечно, мистер Гас".

"Действительно, да или нет. Который?"

"Есть места и получше".

"Это то, где мы должны быть, Омар. Да или нет?"

Мальчик учился. Он медленно передвинул телескоп, покрытый мешковиной, закрывая линзу сеткой. Затем он успокоился, и его взгляд был прикован к нему. Каждый куст на склоне холма был срублен на дрова, каждое дерево срублено. Склон был из тускло-коричневой, мертвой зимой земли, как будто снег и дождь вытравили из него жизнь.

"Если мы будем на гребне, над холмом ..."

"Слишком далеко для меня, чтобы стрелять".

Между ними повисла тишина. Гас наклонил голову, чтобы следить за каждым движением вокруг командного пункта, как будто каждое мгновение, когда он видел жителей деревни и солдат, топчущихся в грязи вокруг здания, было драгоценным. Цистерна с водой и грузовик уехали. Он сосредоточился на позиции пулемета. Что важнее - офицер или пулемет? Омар потянул его за руку. "Есть такое место".

"Я не могу этого видеть. Ты уверен?" Гас навел на него бинокль, но увидел только невыразительный склон холма.

"Да, мистер Гас..."

"Омар- ты любишь Меду?"

"Я люблю ее, мистер Гас - не любовью к траху, а любовью".

"Если у вас нет места, если пулемет обнаружит нас, а Меда возглавит атаку, впоследствии это убьет ее... Поэтому вы должны быть уверены."

"Совершенно уверен, мистер Гас".

"Ты можешь доставить меня туда в темноте, без света, и ты можешь вытащить меня днем?"

Мальчик серьезно кивнул. "Думаю, да, мистер Гас".

"Если ты не сможешь, Омар, Меда мертва".

Он знал, что завтрашний день будет отличаться от любого опыта в его жизни. Мысль об этом охладила его. Он задавался вопросом, как он будет спать этой ночью, если он будет спать.

"Не пытайтесь мне угодить", - сказал майор Карим Азиз каждому из них в отдельности. "Не говори мне то, что, по-твоему, я хочу услышать. Не будьте определенны ни в чем, в чем вы не уверены. Я хочу только правду."

Он слышал, что сказали капрал и пастух, затем он сказал охранникам, что обоих следует накормить полноценной горячей едой, но в разных комнатах, чтобы ни один из них не знал, что сказал ему другой. Пока они ели, он ушел в разведывательное подразделение и потребовал, чтобы они изготовили для него крупномасштабные карты и аэрофотоснимки. Когда он внимательно изучил их, он собрал те, которые могли бы ему помочь, и вернулся, чтобы снова поговорить с каждым из них.

История капрала не изменилась, но пастух видел человека, своего человека. "В моего друга стреляли с другого конца долины, и я не лгу вам, майор. Разрази меня Бог, если я лгу тебе, но я никогда не знал человека, который мог бы стрелять с такого расстояния... Но я видел его, майор. Он сидел в солнечном свете у стены дома моего друга, и винтовка, которую он держал, была больше любой винтовки, которую я когда-либо видел. Он был одет в одежду, которая делала его похожим на землю и кусты. Он не пешмерга, майор, потому что я никогда не видел ни одного из них с такой винтовкой или кто бы так одевался."

Он отнес карты и фотографии обратно в свою комнату. Он покормил Скаута, и когда тот сел за стол, собака уютно устроилась у его ног. Автомат Драгунова был разложен на столе вместе с картами и фотографиями. Это был, размышлял он, момент, к которому он готовил себя на протяжении двадцати шести долгих лет военной карьеры. Он убил много людей, но в битве окончательный конфликт снайпера против контр-снайпера всегда ускользал от него. Все остальное он теперь выбросил из головы. Это была бы элементарная борьба за превосходство, он сам против эксперта. Один в своей комнате, под храп собаки, успокаивающий его, Азиз и в мыслях не допускал, что человек, противостоящий ему, превзойдет его.

Это было не ради славы, медалей, денежного вознаграждения, ради убийства; это была приманка примитивной борьбы между двумя мужчинами за превосходство в науке полевой работы и мастерстве меткой стрельбы. Он поблагодарил своего бога за предоставленную возможность.

Конфликты начались всерьез еще до нападения. Меда хотел возглавить атаку. Хаким настоял, чтобы она оставалась с ним, в тылу. Меда хотел лобовой атаки. Хаким потребовал, чтобы они атаковали правый фланг деревни. Меда хотели, чтобы их собственный пулемет стрелял по сторожевым башням. Хаким сказал, что концентрация огня должна быть направлена против командного пункта. Меда хотела, чтобы Гас был рядом с ней, стреляя в поддержку ее рывка к заборам.

Хаким сказал ей, что стрелок сам решит, где ему занять место.

Комментарий пришел от Омара. Это было больно для Гаса. Его тщательно нарисованный план деревни был разложен на земле между ними, освещенный затененным факелом. Он думал, что все, что сказал Хаким, имело смысл, но Меда отвергла это, как будто управляемая диким упрямством. Когда его предложение было отклонено, Хаким упрямо, но безрезультатно продолжал его. Это была просто чертова трата времени, и Гас не играла никакой роли в продолжающейся язве их споров - ее высокомерии против опыта Хакима.

"Я знаю о войне", - сказал Хаким, и Омар прошептал это.

"Ты знаешь о поражении на войне", - сказала Меда, и Омар захихикал, переводя. "Мужчины следуют за мной, не за тобой..." Позади нее раздался крик, назвали ее имя. Она заставила себя подняться. "Я буду вести. Я буду первым у заграждения, первым на командном пункте, и они последуют за мной."

Она исчезла в темноте.

Гас и Хаким изучили план. Гас почувствовал гнев Хакима из-за унижения, которому она подвергла его. Но он знал, что мусташар не уйдет от нее, как и он сам. Они согласовали позицию, которую должны занять Гас и Омар, угол обстрела из пулемета и направление атаки.

"И она будет вести?" - Серьезно спросил Гас.

"Что я должен делать? Приковать ее к скале? Связать ей ноги? Если она упадет, будет подбита, тогда для нас все кончено." Хаким пожал плечами. "Что я могу сделать?"

"Я буду присматривать за ней, насколько смогу", - сказал Гас.

"Как я захочу, как мы все будем, насколько сможем, настолько, насколько она нам позволит".

Позади них нарастал гул голосов. Два огонька незаметно продвигались вверх по склону холма, и оба приняли за маяк центральный оплывающий костер их лагеря. Гас наблюдал. Это из-за нее новые люди прошли по черным пустырям открытой земли и пришли к ним. Фонари, которые они несли, освещали их дикие бородатые лица, а их оружие блестело. Они пришли как скользящие, дикие караваны в ночи, неся винтовки, минометные трубы и ящики с боеприпасами, серебряное мерцание лезвий ножей у их поясов. Она подошла к ним, и Гас увидел, как те, кто был впереди, ускорили шаг, в то время как те, кто был сзади, побежали, чтобы догнать.

Она вытянула руки, и колонны сломались, когда они рассеялись, чтобы собраться перед ней.

Они присели на корточки, и она заговорила с ними. Они выразили свое одобрение.

"Что она говорит?"

Хаким мрачно ответил: "Она говорит, что благодаря их мужеству курдский народ обретет свободу. Что они являются наследниками Салах ад-Дина Юсуфа. И это милосердие проявляет к врагу только тот, кто слаб. Она говорит, что курды не обретут свою свободу, пока не убьют каждого иракского солдата в своей собственной стране. Она говорит

..."

Гас ушел, повернувшись к ней спиной.

Завтра он будет, и он знал это, другим человеком - навсегда другим.

Весь день израильтяне слушали радио, пока они передавали зашифрованные и четкие сообщения из штаба Пятой армии на позиции передового эшелона.

В царстве теней сбора разведданных Айзек Коэн понимал необходимость распознать решающий момент преимущества. Момент может быть микрократким. В борьбе, длящейся годами, момент преимущества может продлиться всего несколько часов. Много раз за карьеру ветерана в Израильских силах обороны, а затем в Моссаде, открывалось окно преимуществ, которое иногда использовалось, а иногда игнорировалось с тяжелыми и долговременными последствиями. Будучи лейтенантом бронетанковой части, он был переброшен через канал в война Судного дня, когда разведка признала преимущество, которое можно получить, попав в петлю между египетской третьей и Первой армиями. Будучи оперативным полевым агентом Моссада, он присутствовал при этих бесконечных дебатах о том, когда следует ликвидировать лидеров-активистов террористической организации Хамас на Западном берегу. Было ли получено большее преимущество от убийства изготовителей бомб, как только они были идентифицированы, или позволить им работать под наблюдением в надежде, что всплывет больше имен или местоположений? Однажды было решено, что человек должен оставаться на свободе, и момент преимущества был упущен: 10-килограммовая бомба в тротиловом эквиваленте убила 13 и ранила еще 170 человек в кровавой бойне на иерусалимском продовольственном рынке. Теперь он находился на своем изолированном посту из-за неспособности его начальства признать, что момент преимущества прошел. Все было ради преимущества.

Теперь он верил, что такой момент существует. Это был просто вопрос его идентификации.

Это было так, как если бы стилет нанес короткий, но не смертельный удар в грудную клетку врага. Нож можно было повернуть - еще двести человек продвигались вперед, как сообщили ему радиоперехваты, - и тогда дыра была бы больше. По мере того, как отверстие увеличивалось, по мере того, как стилет погружался все глубже к уязвимому сердцу, риск для врага возрастал. Но все, что они сделали, это прислали опытного снайпера из Багдада. Почему блокирующие силы не были отправлены на север? Почему Пятая армия не отреагировала на угрозу и не прижгла рану?

Он не понимал причины - но он верил, что сейчас наступил момент преимущества.

Он отправил короткое сообщение в Тель-Авив. Четким языком он сделал предложение относительно того, что ему следует сделать, чтобы воспользоваться моментом.

Он был в хорошей форме для своего возраста, но его все еще пугала перспектива долгого ночного марша. Когда по радио пришел краткий ответ, он уже писал письмо своей жене, которое должно было быть отправлено на следующем вертолете для пополнения запасов. Разрешение было предоставлено.

"Привет! Ты в порядке, Каспар?"

"Не так уж плохо, Расти".

Каспар Рейнхольц был рабом пунктуальности. Было без семи минут десять. Он одобрил молодого человека, который рано пришел на свою ночную смену. Если бы это были Билл или Лютер, они бы вошли, имея в запасе полминуты. Он только что передал свой отчет, и усталость волнами накатывала на него. Он сомневался, что зайдет в столовую, где Билл и Лютер будут общаться с пилотами и наземной командой. Он был не в настроении для светской беседы с ВВС США.

"Долгий день?"

"Достаточно долго".

"Но был ли это хороший день?"

"В лучшем случае удовлетворительно".

Каспар провел рукой по своим коротко остриженным волосам. День, каким бы он ни был, начался в пять, когда рассвет коснулся взлетно-посадочных полос и бункеров базы Инджерлик, где истребители F-16 Falcons ВВС США делили пространство с турецкими самолетами, и вертолет поднял его с четырьмя морскими пехотинцами для непосредственной охраны. Небольшой комплекс бунгало, расположенный внутри периметра безопасности ВВС США, был домашней базой для команды Агентства, ответственной за северный Ирак. Пить пиво с мухами в пене было примерно так же удовлетворительно, как управлять американскими интересами в северном Ираке из-за турецкой границы.

Они прилетели, чтобы забрать жирного кота из Эрбиля, затем, чтобы забрать второго жирного кота из Сулеймании, затем поднялись высоко в горы для страшного полета в страну бандитов.

"Ты собираешься мне сказать?"

"Не принимай это на свой счет - все та же старая проблема, - но это нужно знать".

"Это не проблема, Каспар. Хочешь кофе?"

"Я был бы признателен за это".

Расти был крупным, рослым молодым человеком из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Он обладал открытостью, которая была редкостью для новобранцев Агентства, и, казалось, принимал близко к сердцу, когда информация не передавалась. Он бы научился. Давным-давно Каспар выучил все, чему кто-либо мог его научить, и то, что он знал лучше всего, был северный Ирак. Этому учили на горьком опыте. Он был там, в первый раз на службе, в 1974 году - молодой, как Расти, и увлеченный, - когда Агентство с помощью Ирана и Израиля вооружило курдов, чтобы они надрали Багдаду задницу, но дипломаты подписали договор, помощь прекратилась, а репрессии иракской армии против курдских боевиков с холмов заставили бы менее сосредоточенного человека рыдать и упасть на колени. Каспар отправился домой, чтобы найти новые месторождения.

Во время второго тура он снова пересек турецкую границу в 1988 году, когда операция "Аль-Анфаль" наказывала соплеменников, бомбила, травила газом и убивала их. Каспар был отправлен в отставку. Когда он вернулся в 91-м, он успел организовать радиостанцию, которая транслировала призывы к курдам подняться на открытое вооруженное восстание против Багдада. Они добились этого, но обещанная поддержка не пришла: взлетно-посадочные полосы в Инцерлике молчали, и возмездие повторилось.

Каспара отозвали обратно в Лэнгли. Но это место было похоже на чертов малярийный микроб в его кровотоке. Он в последний раз просил и приставал к нему там - в четвертой поездке - и попал в команду Агентства в Эрбиле за месяц до катастрофы, когда танки Саддама пересекли линию прекращения огня и безжалостно гнали курдов на север.

Он никогда не говорил - ни с коллегами, ни с семьей, об ужасе их собственного побега из Эрбила и о том, что они оставили позади. С тех пор он был в "Инцерлике", и оставалось еще пять месяцев, прежде чем они позовут его домой в последний раз. Кофе варился весь вечер, пока он писал, кодировал и передавал свой отчет.

"Если вы не возражаете, что я спрашиваю, это сработает?"

- Что это? - спросил я.

"План, сработает ли он?"

"Я устал - извини, я не хотел тебя обидеть, Расти. Смотри, есть план.

Есть отрезки бечевки, которые нужно связать вместе, чтобы получилась веревка, на которой будет выполнен план.

Они еще не вместе."

Они назвали план "ОТДАЧА". ОТДАЧА, по мнению автора ее названия Каспара Рейнхольца, подразумевала высвобождение пружины из закаленной стали с усилием, позволяющим отбросить кажущийся неподвижным предмет. Он гордился этим именем. Пружиной давления было восстание, неподвижным объектом был режим в Багдаде. Будучи начальником участка, он единственный из команды агентства в Инцерлике знал важность каждого отрезка бечевки, который необходимо сплести для изготовления веревки.

"Могу я спросить тебя кое о чем?"

"Я не обещаю отвечать".

" Ты видел ее? - спросил я.

"Я собираюсь выпить немного кофе?" Да, хорошо, я видел ее."

Пряди были женщиной... бронированное формирование... акция в Багдаде... движение с импульсом, темпом и блефом. Если один из них изношен, нагрузка плана может не быть перенесена. Женщина должна была дать толчок этому, но каждая последующая часть "ОТДАЧИ" была так же важна, и это до чертиков его беспокоило. Он никогда прежде не встречал молодую женщину того же возраста, что и его вторая дочь, которая производила впечатление такой потрясающей простоты и уверенности. На протяжении всего обратного полета, с обходами, чтобы высадить жирных котов, ее лицо, ее сладость и ее чертово высокомерие были заперты в его сознании. Он был стар, он повидал все, те, кто работал на него, назвали его циничным ублюдком, и он молил Бога, и был трезв как младенец, чтобы он мог последовать туда, куда она вела. Если бы он сказал своим охранникам, или пилотам, или кому-нибудь из присутствующих здесь молодых, что он думает, все они назвали бы его гребаным сумасшедшим.

"Какая она из себя?"

"Это напористо, Расти... На самом деле, она замечательная. Она -"

"Сможет ли она добраться до Киркука?"

Это был стрэнд, о котором Расти знал. Он был в полном неведении относительно других.

" Кофе, пожалуйста. Эй, она символ. Она отрывает мужиков от их задниц. Она - часть большой картины, не больше и не меньше. Сможет ли она добраться до Киркука? Я не знаю. ОТДАЧА распространяется дальше Киркука. Прекратите задавать вопросы... Что я вам скажу, я видел, как ее наводил мужчина. Ты был в Форт-Беннинге?"

"Нет- ты хочешь сахар или подсластитель?"

"У них там есть снайперы", - пробормотал Каспар. "Я видел ее снайпера. Вертолет пролетел над ним. Он был в настоящем камуфляже, и он был чертовски хорошим стрелком. Она сказала, что он был важен для нее. Они идут на юг в настоящее дерьмо, в гребаные бои, против опытных танковых подразделений, артиллерийских соединений. Это до того, как они доберутся до Киркука, и она думает, что один парень с винтовкой важен. Эй, Расти, никогда не верь, что хорошие новости приходят из этого места. Это не так, я знаю... Хочешь принести мне кофе или хочешь, чтобы тебя отвезли домой?"

Он сидел в своей комнате и услышал, как Расти тихо насвистывает себе под нос в кухонной пристройке. Она была в его мыслях ... и когда он потерял ее, он, казалось, видел только мрачное лицо человека под траекторией полета вертолета, завернутого в камуфляжный халат, с винтовкой в руках.

"У майора Герберта Хескета-Причарда были друзья среди британской аристократии - это люди с деньгами и влиянием. Как только он принял решение, что справиться с немецкими снайперами можно с помощью наших собственных снайперов, он убедил этих друзей помочь ему

... Ты спишь?"

"Нет, мистер Гас. Как друзья помогли?"

Леди Грэм из Аррана одолжила ему телескоп с пятикратным увеличением, чтобы он взял его с собой во Францию, а фонд, учрежденный лордом Робертсом, купил еще телескопы, которыми будут пользоваться наблюдатели наряду со снайперами. Лорд Ловат отправил всех своих егерей - людей, которые направляли друзей Ловата в горы Шотландии на охоту на оленей, - в армию, потому что они были лучшими в охоте на открытых склонах гор."

"Так же хорошо, как я, мистер Гас?"

"Конечно, нет, Омар, никто не так хорош, как ты, и никто не так тщеславен, как ты. Так что заткнись и слушай. Лучшим из людей лорда Ловата был капрал Дональд Камерон, которого описывали как "очень хорошего стекольщика". Наблюдатели заметили цели для снайперов и защитили их от патрулей. Когда майор Хескет-Причард открыл свою школу снайперов в Стинбеке в лесу Ньепе, он всегда готовил снайперов и наблюдателей бок о бок."

"Это больше не школа, мистер Гас. Расскажи мне об убийстве."

"Завтра". Гас лег на спину и уставился на звезды. "Завтра мы поговорим об убийстве".

Глава шестая

Гас, после долгого наблюдения за ночным небом, наконец-то погрузился в сон, в котором он нуждался, когда его разбудили толчком. Он вздрогнул от прикосновения руки Хакима к своему плечу.

Он услышал голоса и моргнул, чтобы лучше видеть. Омар защитно присел рядом с ним и держал свою штурмовую винтовку так, как будто Гасу угрожали. Хаким пнул Омара в лодыжку, отбросил его назад и поднял Гаса на ноги.

В лицо Гасу светил фонарик.

"Это он?" Это снайпер?" Голос, глубокий и резкий, с израильско-американским акцентом, исходил от темноволосого, коренастого мужчины, который согнулся под рюкзаком.

Гас откашлялся от скопившейся в горле мокроты и сплюнул ее на землю. "Кому нужно знать?"

Дыхание тени затуманило холодный воздух между ними. Мужчина вышел вперед из группы, и когда мужчины позади него последовали за ним, он пренебрежительно отмахнулся от них. Он добрался до Гаса, ткнул пальцем в грудь Хакима и указал в пределы темноты. Возможно, он не видел Омара, который присел рядом со скалами.

Голос понизился. - Ты снайпер? - спросил я.

"Кто ты такой?"

"На рассвете вы атакуете город Победы Дарбантак, да?"

"Возможно".

"Я не часто выхожу за пределы своей входной двери. Реже я провожу ночь, гуляя по этим чертовым холмам. Другими словами, для меня это нечто замечательное - преодолеть такое расстояние, когда я мог лежать, свернувшись калачиком, в своей кроватке. Айзек Коэн, который благодаря мудрости и щедрости правительства Израиля находится в этом чертовски ужасном месте. Я устал, я подвернул лодыжку, я слишком много курю, я выполнил для тебя кучу трюков - мы можем поговорить?"

Инстинктивно Гас протянул руку и взял израильтянина за руку. "I"m Gus."

"Мне нужно многое тебе сказать, и я хочу вернуться в свою постель до рассвета. Ты слушаешь?"

"У нас есть мусташар и лидер. Разве они не должны слушать?"

"Ты что, ничего не знаешь? Первый урок здесь: никому не доверяй. Они скажут то, что, по их мнению, вы хотите услышать. Не верьте ничему, что вам говорят, не принимайте ничего, что вы видите. Они окончательно разделены и неспособны к единству, просто наблюдайте. В будущем с тобой будет толпа. Если тебе придется возвращаться, ты не сможешь бежать достаточно быстро, чтобы не отставать.

Итак, отвечая на твой вопрос, я обращаюсь только к тебе."

"Зачем ты пришел?"

"Чтобы рассказать тебе о Дарбантаке. Если ты снайпер, то ты разведал деревню

... "

"Да".

"Вы видели бронетранспортеры БМП?"

Гас колебался. "Нет".

Коэн усмехнулся. "Тогда это стоило того, чтобы я пришел. Ты не объезжал деревню. За командным пунктом в земляных насыпях стоят три БМП. Все они будут оснащены 73-мм основным вооружением 2A20, скорострельностью четыре выстрела в минуту. Также на них будет установлен легкий пулемет. Если вы не умеете обращаться с БМП, вы не сможете приблизиться к месту - и один из них будет оснащен тепловизором ... "

Израильтянин сбросил с плеч свой рюкзак и ахнул, освободившись от тяжести. Он порылся в боковом кармане, достал сложенную пачку бумаг и отдал их Гасу. "Это все здесь. Я бы подумал, что ветеран боевых действий должен знать о БМП."

Гас тихо сказал: "Это моя первая неделя в бою".

"Это очень забавно. Ваше знаменитое британское чувство юмора? Возможно, это не так уж и смешно - вам стоит это прочитать."

Руки зарылись в рюкзак, пальцы работают быстро. Гас наблюдал. Оливково-зеленая тарелка была увеличена до полного размера, а в центре выдвинулась короткая антенна.

Короткие кабели были растянуты на максимальную длину, а штекеры вставлены в гнезда в коробке. Коэн щелкнул выключателем, вспыхнул красный индикатор, и стрелка циферблата прыгнула, затем он отключил питание.

Коэн сказал: "На командном пункте находится радио R-123M AFV, которое будет подключено к усилителю, затем к батальону в Тарджиле, затем по ретрансляции к штабу бригады на перекрестке Сулеймания - Багдад и, в конечном счете, к штабу Пятой армии в Киркуке. Этот блок блокирует передачу R-123M, но он будет работать только на расстоянии ста пятидесяти метров. Итак, вам нужно отойти на сто пятьдесят метров от их командного пункта в Дарбантаке, тогда вы сможете вывести их из эфира. В бункере не будет героя, дающего беглый комментарий к главному штурму, понял меня?"

"Да".

"Это то, что я пришел тебе дать".

"Спасибо тебе. Как вы это называете?"

"Это просто набор трюков. Ты хочешь название для этого? Попробуй "Джозефуса". Джозефус прекрасно подойдет. Он умер тысячу девятьсот лет назад, и он был большим человеком во время последнего еврейского восстания против римлян. Джозефус будет хорошо работать на вас... Это была шутка, что ты на самом деле не ветеран?"

Гас просто сказал: "Я никогда в жизни не делал ничего подобного раньше, да и не хотел".

Коэн протянул руку, и его пальцы коснулись щеки Гаса. Он держал его достаточно крепко, чтобы причинить боль.

"Ты выбрал плохое место для обучения. Ваша оппозиция знает о вас и относится к вам серьезно, что не является хорошей новостью для новичка... Я сижу на горе и слышу все. Они послали за тобой человека из Багдада."

- А они есть? - спросил я.

"Они послали опытного снайпера выследить тебя. Он Карим Азиз, майор, и они думают, что он один из их лучших парней."

"А они?"

"Он идет, чтобы выследить тебя и убить".

Гас убрал пальцы со своей щеки. "Я надеюсь, ты благополучно вернешься туда, откуда пришел, и я надеюсь, что твоей лодыжке скоро станет лучше".

Коэн мрачно сказал: "Снайпер против снайпера. Обезопасьте свой фронт, свой фланг, свою спину. Я буду слушать тебя, я буду слышать каждый шаг, который делает он и ты, пока он не найдет тебя или ты не найдешь его... Это похоже на что-то из недр истории. Я буду слушать, но я надеюсь, и вам тоже лучше надеяться, что ваш бог наблюдает за вами."

Он взвалил рюкзак на плечи.

Гас наблюдал за колеблющимся, уменьшающимся светом факела израильтянина. Когда он исчез, он позвал Хакима вперед и повторил все, что ему сказали о ящике, Джозефусе и расположении бронетранспортеров BMP, но он ничего не сказал о человеке, посланном из Багдада, чтобы выследить и убить его.

Холод был вокруг него. Через час он должен был выйти вперед с Омаром. Он испытывал удушающее чувство одиночества.

Они сидели в холодной столовой за столом, и мисс Мэннинг не сняла пальто.

В своем блокноте, вверху пустой страницы, Уиллет написал и подчеркнул слово "МЫШЛЕНИЕ".

"Его дедушка ничего нам об этом не рассказывал".

"Ну, он бы не стал, не так ли?"

После очередного раннего старта, после очередного раннего пикапа мисс Мэннинг, они постучали в дверь дома священника. Генри Пик не был одет, он твердо сказал им подождать. Они просидели в машине пятнадцать минут, прежде чем им разрешили войти. На кухне слышались звуки движения, но их туда не отвели и не предложили чай или кофе.

"Я не знаю - ты мне скажи".

"Мы не несем ответственности за наше происхождение, и я, конечно, не несу ответственности за предрассудки моего отца".

Генри Пик был более стройным мужчиной, чем его отец, и уже более изможденным. У него было мало той уверенности, которую демонстрировал старик в бунгало за большим домом. Но он заговорил в ответ на назойливые вопросы, которыми его забросала мисс Мэннинг. "Тебе придется объяснить".

Он прикуривал свою третью сигарету. Его вырвало кашлем, затем он запустил. "Дедушка Гаса, мой отец, не стал бы говорить с вами о детской склонности своего внука. Он не одобрил, ты меня понимаешь? Я вырос в семье, занимающейся обслуживанием. Я принял кристально ясное решение, и Фиона была права со мной в этом, что Гас не будет воспитан так, как я. Мы позволяем ребенку побегать. Он был свободным духом. Он не был скован диктатом бессмысленных традиций. Только позже, когда моему отцу понадобился Гас, он совершенно бесстыдно втянул его в эту чушь о северном Ираке. Это то, где он сейчас находится, не так ли?"

Они попали в овечью передрягу, которую нашел Омар. Почва была ослаблена многолетними дождями, а затем овцы прошлым летом или позапрошлым воспользовались этой слабостью и своими телами проделали узкую впадину на склоне холма.

Глубина выгребной ямы была достаточным укрытием от летнего шквала для четырех или пяти овец, прижавшихся друг к другу, но едва ли была достаточной для мальчика и Гаса. Чтобы использовать его и при этом оставаться скрытыми за выступом земли, эти двое прижались друг к другу.

В схватке Гас не смог занять свою обычную позицию для стрельбы, расставив ноги позади себя. Он использовал позицию Хокинса, лежа на боку с верхней частью тела, повернутой так, чтобы он мог целиться в крайний левый угол. Это не было ни удобно, ни удовлетворительно, но правилом меткого стрелка было принимать условия такими, какими он их находил. Каждый раз, когда Омар извивался, движение отдавалось эхом по телу Гаса и мешало ему прицелиться, и каждый раз он сильно ударял коленом по задней части ног мальчика и надеялся, что тот это почувствует.

Перед Гасом, увеличенный через оптический прицел, был город Победы Дарбантак. Он мог видеть верхние корпуса и установленные орудия на БМП за их земляными стенами, женщин, начинающих выстраиваться в очередь в здании рядом с командным пунктом, пулеметный расчет на крыше командного пункта, мужчин, суетящихся вокруг своих коз и овец, загнанных в загоны рядом с их бетонными домами, солдат, дрожащих на сторожевых вышках, и детей, играющих со спущенным футбольным мячом за проволокой.

Позади него и справа от него, ожидая его первого выстрела, стояли четыреста человек из пешмерга и Меда. Они были бы пригнувшимися, нервными и суетливыми, крепко держась за свое оружие, ожидая сигнала к его первому выстрелу.

Мальчик был более беспокойным, его движения участились. Гас не мог придраться к тому, как его повели вперед, частично приседая, а затем ползком леопарда. Последние триста ярдов вниз по склону заняли у них целый час, они прочесывали землю в полумраке, потому что израильтянин сказал, что один из бронетранспортеров оснащен тепловизором, и если бы они не были прижаты к земле, то оставили бы заметный след. Мальчик справился хорошо, но теперь смещался чаще, когда прочерчивал телескопом большую дугу местности.

"Наш подход был хорош, Омар, " прошептал Гас, " но теперь мы должны быть терпеливы".

"Тогда появляется шанс убить их, мистер Гас".

"Где ты научился подкрадываться?"

"Отправляясь в иракские лагеря и проходя мимо охраны на территорию благотворительных организаций, чтобы забрать ..."

"Чтобы украсть, Омар". Гас беззвучно рассмеялся, и его взгляд не отрывался от объектива прицела, который закрывал вход в командный пункт.

"Жить необходимо, мистер Гас. И чтобы жить, я должен принимать."

Она проигнорировала вопрос отца. "Разве его дедушка не учил его стрелять?"

"Боже, нет. Он увлекался куропатками и фазанами, полуручными птицами, которых гнали к оружию - он называет это спортом, я называю это убийством."

"Ты научил его стрелять?"

"Никогда ни в малейшей степени не интересовался. Это все из-за Гарри Биллингса, бродяги, который жил в деревне, теперь мертв, и не пролито ни слезинки. Мы, конечно, отослали Гаса в школу, но он был одиночкой, плохо вписывался в общество и немного неуспевал. Я надеялся, что школа-интернат сделает его более общительным. Этого не произошло. Когда он был дома в отпуске, мы его почти не видели. Он фактически жил с Биллингсом, просто приходил домой поздно ночью, чтобы поспать, и снова уходил с первыми лучами солнца. Его дед попеременно говорил, что Биллингса следует выпороть кнутом или посадить под замок, но никогда не казался вполне уверенным в том, как это исправить."

"Какова была природа плутовства мистера Биллингса?"

"Браконьер".

" Прошу прощения? - спросил я.

На лице Уиллета появилась усмешка, которую она бы никогда не увидела. Из ее монологов в машине он знал, что мисс Мэннинг жила в Ислингтоне, что ее родители также были неподалеку, в северном Лондоне, что она посещала местные школы и университет по автобусному маршруту. Она была городским человеком: она знала бы, черт возьми, все о жизни сельского браконьера. Его ручка была наготове.

"Жалкий невежественный браконьер. Охотничьи птицы, кролики, иногда олени. Это было не совсем незаконно, к северу от деревни есть большая территория общего пользования, где они могли стрелять, но это было явно преступно, когда они были в поместье Ватчери. Тамошний егерь так и не поймал их, хотя и не из-за отсутствия попыток. Этот человек, бывало, полночи просиживал у дома Биллингсов, ожидая, когда старый дьявол приползет домой с фазанами или тушей лани. Была связь между этим неотесанным человеком, у которого не было ни капли образования или амбиций, и моим сын - я должен это сказать, гораздо более тесная связь, чем когда-либо существовала между Гасом, его матерью и мной. У Биллингса был сын, младше Гаса, настоящий маленький непоседа, совершенно неподходящая компания... В любом случае, Биллингс был наконец арестован и приговорен судом к трем месяцам заключения. Полиция остановила его с фургоном, полным фазанов. В то время я благодарил Бога за то, что Гаса не было в школе. Когда его выпустили, вся ужасная семейка уехала, скатертью дорога, о ней больше никогда не слышали. Вы даете свободу подростку и надеетесь, что здравый смысл восторжествует. К сожалению, родители не всегда вознаграждаются."

Он усердно писал, делая заметки, которые были почти дословными. Для Уиллета это было так, как если бы маленький огонек осветил темноту. Он поднял глаза. "Что было главным для вашего сына, мистер Пик, когда он работал с Биллингсом?"

"Чистый выстрел. Однажды я наорал на него, как отцы на сыновей-подростков - он пришел домой совершенно грязный с полей и канав, и мы пригласили гостей выпить. Его ответ, как будто он разговаривал с идиотом, был: "Ты должен быть готов солгать, папа, чтобы ты получил чистый выстрел на своих собственных условиях. В противном случае все, что вы сделали, это ранили кролика, сломали крыло голубю. Худший звук в мире - это крик кролика от боли, когда ты не можешь до него дотянуться, больно, потому что ты поторопился с ударом, папа. Это должно быть хорошее убийство ".

У меня сложилось впечатление, что охота была для него важнее, чем бойня, хотя я сомневаюсь, что это относилось к Биллингсу."

"Это все, что есть?" Мисс Мэннинг уже заскучала и растерялась.

"Боюсь, что так. Что еще? Гас закончил школу с довольно средними оценками, и мне удалось потянуть за кое-какие ниточки, устроив его в транспортную фирму в Гилфорде. Я вел с ними дела, и мне были причитающиеся услуги. С тех пор он был там. Я могу говорить только о его молодости, потому что в эти дни мы его почти не видим... Что мне сказать своей жене?"

"Ваша проблема, мистер Пик, не моя", - сказала она без всякого милосердия.

"Что он там делает? Он водит грузовик для оказания помощи?"

"Он ушел сражаться, мистер Пик", - нараспев произнесла она.

"Но это же зона военных действий..." Рот мужчины разинулся.

Гас увидел цель. Он медленно подошел к командному пункту. Его собственная оценка расстояния составляла 750 ярдов, и бинокль подтвердил это на отметке 741. Короткая шеренга солдат вытянулась по стойке "смирно". За мгновение до этого, когда Гас быстро осматривался в бинокль, команда на крыше с пулеметом закрылась за своим оружием, а солдаты на сторожевой башне пригнулись под парапетами из мешков с песком. Т-образное соединение сетки в его оптическом прицеле было нацелено на цель. Он выстрелит в следующий момент, когда его дыхание выровняется.

"Следи за ударом, Омар. Не двигайся, ни на долю секунды, просто следи за выстрелом."

Гас глубоко вдохнул, затем медленно, очень медленно, начал освобождать легкие. Когда они были опустошены, он расслаблялся, а затем стрелял. Дым клубился над домами жителей деревни, не было никакой новой поправки на слабую силу ветра. Над грудью цели были золотые знаки различия ранга на плечах цели.

"Нет".

- Что? - спросил я. Гас зашипел.

"Нет. Не надо."

Гас снова вздохнул, его палец был внутри спусковой скобы.

"Почему бы и нет?"

"Это не офицер".

"У него есть звание".

"Нет, мистер Гас. Солдаты смеются над ним."

Гас уставился в оптический прицел. Позади фигуры цели, на уровне эмблемы на плече цели, солдат ухмыльнулся, и Гас увидел, как блеснули его зубы, а другой мужчина рядом с ним засмеялся.

"Это не офицер, это притворство. Они знают о тебе, обманывают тебя. Они не посмели бы смеяться над своим офицером."

Дыхание покинуло тело Гаса. Он убрал палец со спускового крючка. Он чувствовал себя раздавленным простотой расставленной для него ловушки. Без мальчика, он бы вошел в это, выстрелил в это. В тот момент он увидел свою собственную значимость. Жизнь солдата, с семьей и с матерью, должна была быть уничтожена, чтобы можно было отнять его собственную жизнь.

"Спасибо тебе, Омар".

"Было легко увидеть фокус - да, мистер Гас?"

Он жестоко ударил мальчика коленом. Солнце ползло вверх позади него, над хребтом, где расположились и ждали его силы атаки.

"Правильно, мистер Пик. Может быть, вам следует обсудить это со своим отцом относительно того, почему ваш сын в настоящее время находится в зоне боевых действий. Хорошего дня."

Она была на ногах. Уиллет заполнил страницу под заголовком "МЫШЛЕНИЕ". Он положил блокнот в свой портфель. У двери не было рукопожатий. На мгновение Уиллет увидел женское лицо в дверях кухни, серое, морщинистое и измученное. Он бы не знал, что сказать ей, что могло бы хоть как-то утешить. Дверь за ними захлопнулась.

Они пошли к машине.

"Какой чертов дурак", - сказала она.

"Кто?"

"Пик, конечно".

"Какой пик?"

"Сын, этот идиот".

"Почему?"

"За то, что он сделал - за то, что пошел туда, куда он ушел".

Уиллет почувствовал, как гнев переполняет его разум. "В прошлые выходные у тебя был выходной, чем ты занимался? Куда ты пошел?"

"На самом деле, я был в Сноудонии с группой, восстанавливающей пешеходные дорожки для Национального фонда. Мы все были добровольцами."

Сквозь стиснутые зубы Уиллет любезно сказал: "Это, должно быть, казалось важным, мисс Мэннинг. Я полагаю, что восстановление пешеходной дорожки примерно так же важно, как борьба за свободу порабощенного народа в зоне боевых действий."

Она с любопытством посмотрела на него. "С тобой все в порядке?"

Он сидел, опустив голову, опустив подбородок на грудь. "Я в порядке, но что насчет него?"

"Ветер переменился".

"Он приближается".

Гас ядовито прошипел: "Ты мне не сказал, что все изменилось".

Омар пронзительно настаивал: "Офицер идет".

"Ветер сменился с юго-западно-южного на западно-юго-западный - вы должны предупреждать меня о подобных вещах".

"Вы хотите знать о ветре или офицере?" - спросил я.

"Оба".

Паника поглотила его.

Ветер усилился от слабого до умеренной силы. Флаг на полигоне Стиклдаун оторвался бы от шеста и вяло развевался бы свободно. Его направление сместилось с нулевого значения на половинное. На таком расстоянии он мог бы подождать, успокоиться, затем подключиться к калькулятору на коврике рядом с ним и вычислить, менять ли башенку на прицеле на полный щелчок или на половину щелчка, или прицеливаться с центра V-образного выступа мишени. Гас увидел офицера. На его плече не было знаков отличия, но люди вытягивались по стойке смирно, когда он проходил мимо. Он был в полудюжине футов от входной двери на командный пункт и шел. Не было времени на расчеты или проведение необходимых вычислений. Он прицелился, его разум лихорадочно искал ответ на уравнение, чтобы компенсировать более свежий ветер и быстрый шаг офицера.

"Смотри, как падает снаряд", - прошептал Гас.

Но офицер, широкогрудый, в камуфляже, останавливался у косяка двери командного пункта, и это тоже должно учитываться в уравнении.

Гас выстрелил. В тот момент, когда отдача ударила его в плечо, он понял, что схема дыхания была неправильной, и что он слишком быстро нажал на спусковой крючок. Крепление компенсатора винтовки на конце ствола обеспечивало устойчивость прицела. Он увидел размытые очертания одиночных колышущихся стеблей травы и сглаживающийся подъем столбов дыма, и завихрение воздуха, потревоженного следом пули, а затем он потерял полет.

Пуля будет лететь более полутора секунд. Кривая траектории приведет его к вершине на долю более чем в четырех футах над точкой прицеливания перед скользящим падением. Полет к Гасу был бесконечным.

Цель, офицер, у двери командного пункта повернулся и отдавал приказ, тыча пальцем для пущей убедительности. Затем он замер, словно замороженный.

Омар пропищал: "Мисс. На один метр вправо. Врезался в стену. Промахиваюсь."

Гас передернул затвор назад, выпустил потраченную впустую пулю. Они все были прикованы к земле.

Это было то, что ему сказали. Мужчины стояли неподвижно, как статуи, в течение нескольких секунд после того, как пуля была выпущена и не попала в них. Но этот момент должен был пройти. Это пройдет до того, как у него появится возможность вдохнуть, выдохнуть и использовать дыхательную паузу. Он зафиксировал прицел. Его разум произвел настройку на интуицию и инстинкт. Он сделал второй выстрел. Солдат нырнул на землю. Второй съежился, другой упал на колени, как будто лед на этой живой картине растаял. Указующий палец офицера был отведен, и он, казалось, крутил бедрами, чтобы повернуться для безопасности.

Гас увидел, как он крутанулся, одна рука взметнулась высоко в воздух. Он увидел шок на лице своей цели и наблюдал, как тот, сделав пируэт, упал. Офицер лежал на спине, и его ноги дрыгались в воздухе. Никто не пришел ему на помощь, и по открытой местности донесся слабый ржущий звук его крика.

Он передернул затвор, извлек гильзу. Он попытался унять послесъемочную дрожь в руках. Он ненавидел себя за свою неспособность совершить хорошее, чистое убийство и начал анализировать первую полную неудачу и вторую частичную неудачу, как его проинструктировали. И с анализом пришло спокойствие... Он слишком многого потребовал от мальчика, он недостаточно уделил внимания ветру, он не рассчитал темп ходьбы офицера, и он еще немного подумает об этом вечером.

Гас спокойно сказал: "Старые преследователи в Шотландии знали это. Они приглашали гостя выстрелить в оленя и промахнулись, а олень всегда остается совершенно неподвижным в течение двух или трех секунд. Затем он запускается. Но, если он крылатый, он убегает немедленно, пока рана не убьет его. Мне повезло со вторым выстрелом."

Пулемет открыл огонь позади него и справа от него, трассирующие пули описывали дугу по мертвой земле, разбрасывая маленькие узоры погони. Вид через оптический прицел был размытым, текучим месивом, пока он искал позицию на крыше командного пункта. И позади себя он услышал оглушительный рев, когда шеренга людей начала атаку.

Солдат выкрикивал его имя, отчаянно махал ему.

Майор Карим Азиз выгуливал собаку вдоль края высокого проволочного забора.

Он услышал свое имя и побежал к солдату. Собака следовала за ним по пятам, его повели к коммуникационному бункеру.

Бригадир был уже там, генерал ворвался через минуту после него.

Он стоял у центрального стола с картами и слушал. Слова, которые доносились из динамиков, расположенных высоко на стене, перемежались разрывом и воем.

"... Капитан ранен... Да, капрал Ахмад носил мундир капитана, но в него не стреляли... Капитан Кифаар ранен, он не мертв, но они не могут доставить к нему санитара. Идет общая атака. Мы ждем, когда лейтенант Мухаммад займет место капитана Кифаара на командном пункте."

В городе Победы в Квадир Беге сломалась передача - их цистерна с водой опоздала. Когда они могли этого ожидать?

Город Победы в Кешдане сообщил о выходе из строя одноступенчатой системы фильтрации воздуха на БМП. Может ли квалифицированный инженер сопровождать следующую колонну пополнения запасами заменой?

"Уберите этих засранцев с эфира", - крикнул генерал.

"... Спереди слышна интенсивная стрельба... Есть жертвы... Лейтенант Мухаммад прибыл на командный пункт... Их ведет женщина. Она с их передовой группой. В нее стреляет пулемет, пока никто не попал, она защищена... Санитар не пришел на командный пункт, чтобы оказать помощь капитану Кифаару. Капитан близок к смерти. Продвигаются ли подразделения, чтобы помочь нам? Во имя Бога, пошли нам помощь."

Азиз тихо спросил: "Пожалуйста, возможно ли узнать обстоятельства ранения капитана Кифаара?" Это было бы полезно для меня."

Вопрос был передан.

"... Очень дальний выстрел, дважды. Второй выстрел поразил его. Нам нужна помощь. Они рядом с нами... Никто не знает, откуда был произведен выстрел. Помощь уже в пути?"

Из громкоговорителя донеслись отрывистые звуки стрельбы. Но Азиз получил ответ, которого он ожидал, и, казалось, не услышал глубокого, искаженного ужаса людей под огнем.

Гас ударил человека, который побежал к ближайшему из бронетранспортеров. Он промахнулся еще по одному, который по-змеиному пополз за ним, но следующий выстрел пришелся прямо в орудийный иллюминатор командного пункта. Загорелась бочка с горючим, расположенная рядом с земляными стенами для бронетранспортеров, и темно-красное пламя зажигательной смеси накрыло опускающуюся пелену дыма на большей части деревни, которая отступала к забору. Между порывами ветра в серо-черной стене дыма появлялись просветы, и он мельком видел пулеметный расчет на крыше.

Это была сцена ада. Прижатый к нему мальчик дрожал от возбуждения.

Она была впереди длинной, неровной очереди, приближающейся к забору. У нее не было страха.

Внезапно, как будто мужчина ударил его, пришло осознание ее уязвимости. Он увидел, как она повернулась лицом к шеренге присевших мужчин позади нее и властно махнула, чтобы они следовали за ней.

Гас увидела, как пулемет направляется к ней, затем дым поплыл и стал гуще.

Трассирующие пули пронзили облако, стреляя наугад, ища ее. Хаким был позади нее, неуклюже бежал по неровной земле и прижимал металлическую коробку к груди. Адский котел был маленьким очагом жизни и смерти, в котором она стояла и требовала, чтобы пешмерга следовали за ней.

"Следи за падением", - огрызнулся Гас.

Ветер был сильнее: он трепал траву и уносил дым. Он ждал шанса. Она была в сотне ярдов от забора. Он перешел к восьми щелчкам на турели парусности, но стена дыма была плотной, и он не мог видеть сквозь нее. Трассирующие пули роились вокруг нее.

Дым рассеялся без предупреждения.

Он смотрел через оптический прицел на пулеметный расчет. Три варианта: человек, который приказал прицелиться и присел сзади, попыхивая зажатой в губах сигаретой; тот, кто заправлял ремень и чей ремешок шлема был расстегнут и свободно свисал с его щеки; или тот, кто нажал на спусковой крючок?

"Она ранена", - выдохнул мальчик. "Она упала".

Гас выстрелил, раз, другой, третий. Дым закрыл ему видимость цели. Он передернул затвор, нажал на спусковой крючок снова, и снова, услышал пустой скрежет затвора и понял, что его магазин пуст.

"Они у вас, мистер Гас".

Он поперхнулся. "Имеет ли это значение?"

Вокруг него была тишина, как будто темп и шум мира остановились.

Это была тишина памяти.

"Ведьма повержена".

Вокруг Азиза раздалось рычание удовольствия, и бригадир ударил сжатым кулаком по другой ладони.

Офицер оперативного отдела поднес микрофон ко рту и прокричал в него: "БМП уже задействованы? Давай, чувак, что там происходит?"

Голос вернулся к ним, эхом донесся до них. "Они не могут до них добраться. Там есть меткий стрелок. Существует очень большая трудность... Наш пулемет, главная защита, они все мертвы, это стрелок... Помощь приближается? Подождите..."

Азиз почувствовал отстраненное отвращение к такой путанице. Это не имело никакого отношения к войне, которую он практиковал. Хаотичный шум был ему чужд. Он был в ладу с самим собой, он узнал то, что хотел знать. У него не было сочувствия к осажденным солдатам: они были всего лишь испытательным полигоном для его врага. Он жаждал остаться наедине со своим драгуном и собакой на склоне холма, чтобы сразиться с достойным противником.

"Она встала... ведьма встала. Она..."

Голос терялся в море помех.

В течение нескольких минут техники пытались восстановить связь, отключить мощность оборудования для создания помех, но пульс гарнизона пропал.

Он видел небольшую группу мужчин вокруг нее, видел, как они подняли ее на ноги. Она мгновение стояла, ошеломленная, затем покачнулась и упала бы снова, если бы они не держали ее. Она оттолкнула их. Он потерял ее из виду в стене дыма и перезарядил магазин пятью патронами. Когда он снова посмотрел в прицел, она была близко к проволоке по периметру, на ее бедре виднелось темное пятно.

Гас наблюдал. Она перегоняла мужчин через проволоку. Они потянулись вверх и ободрали руки о изогнутые шипы наверху. Она хватала тех, кто следовал за ней, подталкивая их вперед или помогая поднять. Иногда ее лицо искажалось от боли, и каждый раз она наклоняла голову, чтобы никто не мог видеть. Мужчина бросил свое тяжелое кожаное пальто на катушки, а другие подняли ее, раздвинув ноги так, чтобы она оседлала провод. Еще кто-то подхватил ее, когда она падала на дальней стороне.

Его тело расслабилось, и он убрал руки с винтовки. Сражение было рукопашным, тело к телу. Подобно стае муравьев, пешмерга рассыпались веером, чтобы выследить последних защитников. Он увидел, как солдат выходит из здания, высоко держа белую полоску оторванной простыни, прежде чем рухнуть, его кровь забрызгала белизну. Еще двое бежали, только чтобы быть поглощенными толпой. Он увидел солдата, которого тащили из бункера, и блеск ножей. Одна из БМП кашлянула выхлопными газами и на скорости поехала к воротам, врезалась в них, затем съехала в кювет.

Гасу больше не во что было стрелять. Он начал выбираться из тайника, затем повернулся и методично начал убирать свою винтовку.

Сейчас она была на крыше командного пункта, демонстрируя свой триумф.

"Давайте, мистер Гас. Если мы не поторопимся, убийство будет закончено."

Это всегда было одно и то же в каждом бункере связи в тылу, когда терялся контакт с передовой позицией. Ошеломленная тишина, как будто в бункере, погребенном, как в могиле, каждый человек считал последние секунды жизни гарнизона. Затем послышалось шаркающее движение и приглушенные голоса, чтобы показать, что живые живы, а мертвые покинуты.

Генерал хлопнул в ладоши, привлекая внимание, и рявкнул серию приказов: батальон в Тарджиле должен быть поднят по тревоге и приведен в максимальную готовность; бригада на перекрестке маршрутов Сулеймания и Багдад должна быть предупреждена; отчет о ситуации должен быть подготовлен для его утверждения, прежде чем он будет отправлен в Министерство обороны с копиями командованию аль-Рашид и дворцу Аббасио. За тихой беседой последовали подшучивания, затем шумный смех.

В задней части бункера, вдали от стола с картой, майор Азиз отметил, что не было отдано приказа о продвижении в горы колонны танков и бронетранспортеров ни из штаба Пятой армии, ни из бригады на перекрестке.

Отсутствие этого порядка сначала сбило его с толку, но затем оно вернулось в кучу его собственных приоритетов.

У него было чувство личного, скрытого восторга.

Он хлопнул себя по бедру, жестом обращаясь к собаке, выскользнул из бункера и поднялся по ступенькам на свежесть утреннего воздуха. Не думая о людях побежденного гарнизона, он пошел в свою каюту, чтобы подготовить снаряжение. Его время приближалось.

Когда убивать больше было нечего, Гас привел Омара в деревню.

Недалеко от ворот они добрались до Хакима, который упаковывал кабели коробки. Гас резко кивнул мусташару, должен был поздравить его, но не сделал этого, его должны были поздравить с его стрельбой, но не поздравили. Он учился. Это был не диапазон Стиклдауна: Дженкинса не было рядом, чтобы хлопнуть его по спине. Он прошел через ворота, рядом с тем местом, где на проволоке висело толстое кожаное пальто, сорванное с верхней части. Он прошел мимо часового, чье тело тупо лежало за низкой стеной из мешков с песком.

В овечьей передряге он был защищен от того, что он сейчас увидел.

Он шел мимо домов, построенных из бетонных блоков, Омар следовал за ним. Некоторые были в огне, некоторые тлели, некоторые были испещрены пулевыми отверстиями. Он видел ошеломленных матерей, бесцельно бредущих, держа на руках своих младенцев. Одна мать несла сверток, из которого под изломанным углом торчала только одна крошечная ножка. Другая сидела перед сломанной дверью своего дома и раскачивалась в леденящем душу горе. Перед ней были трупы двух детей.

Справа от него стояли отцы и взрослые сыновья. Некоторые уже копали яму; некоторые присоединились к ним с лопатами на плечах. Рядом виднелась опрокинутая угловая сторожевая вышка, наполовину прикрытая телом упавшего часового.

У Гаса был след, по которому он должен был идти через деревню: след ее голоса. Это привело его по спорадической линии смерти к командному пункту. У тел солдат было отнято все ценное: карманы были вспороты, цепи сорваны с их шей, кошельки выброшены вместе с деньгами, а фотографии их близких втоптаны в грязь. Она была на крыше, издевалась над бойцами пешмерга, и у него не хватило духу попросить Омара перевести. Ему это было не нужно. Он увидел засохшую кровь на бедре ее армейских брюк. Возле двери командного пункта было много трупов, как будто это был последний пункт сбора, когда пешмерга перелезли через забор по периметру.

На земле перед его ботинками, у входа на командный пункт, лицо офицера было едва связано с лицом, которое он видел в оптический прицел. Рвота поднялась в груди Гаса. Первый из пешмерга, кто добрался до него, не прикончил офицера клиническим выстрелом в голову, а перерезал ему горло. Гас вошел в командный пункт и пробрался через обломки сломанных столов и перевернутых стульев, перешагнул через тела, прошел мимо человека, чьи мертвые пальцы были сомкнуты на циферблатах радиоприемника, и поднялся по лестнице на крышу.

Он стоял к ней спиной. Позади него звучала гордость в ее голосе. Медленными шагами он поплелся к углу, откуда был направлен пулемет, и посмотрел поверх голой земли в сторону холма, ища там овечий выгон. Он не мог его найти. Мальчик сделал правильный выбор.

В пулеметном гнезде лежал один человек с сигаретой, все еще зажатой в зубах. Другие были более беспорядочны в смерти. На каждом было узкое входное отверстие спереди и рана большего размера сзади.

Хаким подкрался к нему сзади. "Это не стрельба по мишеням, это война. Для вас это интеллектуальная головоломка о расстоянии и ветре, устойчивости вашей руки и качестве вашей амуниции. Для нас это война. Для вас это означает использование ваших великолепных навыков для борьбы с техническими трудностями. Для нас это выживание... Неважно, ты хорошо стрелял."

Хаким сказала все, что думал Гас, когда он стоял на плоской крыше, и ее голос звенел у него в ушах. Он отвернулся. На дальней стороне лагеря, где бронетранспортер проложил путь для своего бегства, он увидел груду тел, где люди питали последнюю, безнадежную веру в спасение.

"Мы должны закалить вас, мистер Пик. Если вы не закалены, тогда вы будете такими же, как они, мертвыми. Не критикуйте нас за то, что мы ведем себя как варвары. Это то, что они делают с нами, чему мы научились у них. В тот месяц, когда вы видели Меду в горах девять лет назад, со ста тысячами других, голодающих, замерзших, без крова, я удерживал перевал с людьми ага Бекира, что дало им время для бегства. Мы отступали камень за камнем, камень за камнем, чтобы выиграть время, и мы не могли забрать с собой наших раненых. Мы оставили их на милость их солдат. Ты не хочешь, чтобы я рассказал тебе, что мы нашли, когда вернулись. Это война."

"Она ранена?"

Хаким огрызнулся: "Конечно, она ранена".

"Она проходила лечение?"

"Мистер Пик, двадцать наших людей мертвы, но вдвое больше ранено и не может ходить, как она. Есть много людей из деревни, которые пострадали - и есть их мертвые. Она - вдохновение. Может ли она встать в начало очереди и потребовать, из-за ее важности, чтобы ее рану обработали? Если бы она не поднялась, когда ее ударили, атака провалилась бы. Если мужчины не верят, что она может идти вперед, продвижение завершено. Она не может показать слабость. Это цена, которую она должна заплатить."

Гас спустился по лестнице с крыши, вышел через дверь командного пункта и прошел мимо тела офицера. Он быстро обошел очередь из пешмерга и сельских жителей, некоторые из которых стояли, некоторые сидели, а другие просто лежали в грязи, молчали или плакали от боли. Он направился прочь от могильной ямы и от последних тел. Ее голос позади него был слабым. Он присел на корточки в грязи, спиной к деревне, и уставился сквозь проволоку на склоны холмов и горные гребни.

Из-за его спины Омар спросил: "Как вы думаете, мистер Гас, он там, ищет вас?" *** Бригадир спросил его, куда он направляется. Майор Азиз пожал плечами, неопределенно указал на холмы за пламенем. Поскольку он был отправлен из Багдада по приказу Эстихабарата, ему не нужно было ничего объяснять. Он вышел из бункера; его озадачило, что подкрепление еще не было отправлено, что огромные ряды танков и бронетранспортеров все еще бездействовали. Его еще больше раздражало то, что он не мог вспомнить, где или когда он встречался с бригадиром, но его разум был слишком забит деталями его задания, чтобы он мог продолжать его.

Позади себя, в своей пустой каюте, на полу под фотографией улыбающегося президента, он оставил полированную коробку и свернутый коврик, на котором спала собака. На аккуратно застеленной кровати он разложил всю запасную одежду, которая была в его рюкзаке, когда он летел на север, и сумку с бритвой и зубной пастой. На комоде рядом с кроватью стояла кожаная рамка, в которой были фотографии его жены и сыновей. Он положил свое обручальное кольцо и кольцо на день рождения рядом с рамкой.

Он подошел к джипу, и водитель завел двигатель. Азиз сел рядом с ним, СВД у него на коленях, а собака у его ног. В рюкзаке, разобранном до самого необходимого, были запасные патроны, его телескоп, полбуханки хлеба, четверть килограмма сыра, его наполовину наполненная бутылка воды, сухое печенье для собаки, то, что он называл костюмом Деннисона, карты и папка с аэрофотоснимками. Он взъерошил шерсть на ошейнике собаки, увидел удовольствие на ее морде и почувствовал, как ее подстриженный хвост бьется о его ботинки.

Джип выехал из Киркука и проехал через формирование бригады на перекрестке дорог Сулеймании и Багдада, поднимаясь в направлении города Тарджил. Это было так, как если бы он возвращался домой.

"Знаешь что? Это моя последняя кровавая зона боевых действий - слава Богу."

Дин думал, что Майк уже в четвертый раз за эту ночь дает это обещание, Гретхен считала, что это было по меньшей мере в пятый. Неделя совместных вечеров в баре на первом этаже отеля Malkoc, а история, которая привела их в Диярбакыр, все еще была недосягаема. Ходили слухи, что весенняя оттепель предоставит Саддаму Хусейну возможность снова продвинуться в северный Ирак. Но они были в Турции, и граница была закрыта.

"Единственная зона боевых действий, которую я нашел, - это чертова ванная. "Когда сегодня вечером опустились сумерки, ваш корреспондент стал свидетелем кровавой бойни и разрушений. При мерцающем свете я обозревал, цитирую, сцены, напоминающие худшие ужасы французской революции, конец цитаты, в которых не было взято ни одного пленного. После хорошего сеанса штамповки я насчитал трупы сорока трех тараканов на полу в моей ванной, их жизни были отняты в расцвете сил

..." " Дин был странствующим репортером балтиморской газеты и освещал все крупные пожары в регионе за последние семнадцать лет.

"Это чушь собачья". Майк развалился в ротанговом кресле, отмахивался от мух и был довольно пьян. Его турецкий оператор был в старом городе, охотясь за женщинами. Майк был ветераном-репортером Би-би-си и быстро приближался к выходу на пенсию.

"У вас есть зона боевых действий получше?" Дин ухмыльнулся.

"Ты вышел сегодня в эфир, Майк?" Гретхен была настроена примирительно. Ей было сорок, приближалось к пятидесяти, и она работала в группе Der Spiegel из Франкфурта. Она не была для них ни угрозой, ни привлекательностью. В начале каждого задания, которое сводило их вместе, она говорила им, как она скучает по дому и компании своей подруги Аннелизе. Она одевалась как они: ботинки "чукка", брюки со слишком большим количеством карманов на молнии, рубашки с открытым воротом, обнажающие грудь, топы "сафари" с петлями для ручек.

"Нет. Сегодня вечером меня нет в эфире. Возможно, завтра меня покажут на "завтраке", но я не собираюсь задерживать дыхание. А как насчет тебя, Дин?"

"Благодарю вас за ваше любезное внимание. Я был отброшен - "давление пространства".

Гретхен, как они восприняли твой фильм?"

"Взял его, возможно, уже использовал - для чистки туалета. Я "на удержании в ожидании привязки"."

Майк и его оператор пытались заснять турецкую армию на улицах Диярбакыра, и их окружили люди из службы безопасности в штатском. Дин подал в суд на скандал с разрушением средневековых мечетей города. Гретхен написала шесть тысяч слов о детском труде на фабриках по производству пота. Все они пытались оправдать свое существование, ожидая разрешения, которое так и не пришло, чтобы пересечь границу, которая оставалась решительно закрытой. Северный Ирак был близок и недостижим.

"Если бы я использовал слово "интровертный", а затем слово "одержимый собой", о ком бы я говорил?" Майк допил свой напиток и со стуком поставил стакан на стол, привлекая внимание официанта.

"Вы, конечно, говорили бы о наших уважаемых редакторах".

"Это моя последняя зона боевых действий".

"Пятый раз".

"Неверно, шестой, легко".

"Зона последней военной операции - идите вы оба нахуй - если я когда-нибудь доберусь до нее, если - потому что моему любимому и обожаемому редактору не хватает интереса".

"Кажется, я где-то слышал эту запись, которую играли раньше. "Извини, Дин, но именно фондовый рынок сейчас играет по-крупному"."

Майк снова стукнул своим стаканом по столу, громче, сильнее. "Извини, приятель, но нам действительно нужно что-то, что зацепит зрителя, например, визит знаменитости - это если ты не можешь предоставить нам кадры боевых действий. Должен быть угол, Майк ". Проблема в том, что я разоткровенничался, сказав им, что танки вот-вот покатятся ... И я не слышал, что Джулия Робертс приедет с орангутангом или Голди Хоун на слоне."

"Вы, ребята, шутите".

"Или, Гретхен, мы бы заплакали", - сказал Дин.

Она упорствовала. "Это серьезно. Дома всем наплевать. Редакторы рассказывают все как есть. Мы считаем, что люди дома заинтересованы и обеспокоены миром за их входной дверью. Мы старомодны, мы не "новенькие". Когда я прихожу домой, мои соседи вежливы и спрашивают, где я был. Я говорю им, что я ездил в Сомали, Иран или Судан, где люди страдают, и им стыдно ..."

"Не существует технологий для возбуждения, нет видеороликов с умными бомбами, нет кибервойны. Вот почему процентные ставки распределены незначительно. Меня это не смущает - слава Богу, в последний раз ..."

"И он продолжает".

"Пошли вы оба. Затем я отправляюсь выращивать розы и плавать на лодке - и я буду, я честно обещаю, зоной, свободной от анекдотов. Не то чтобы кто-нибудь слушал."

"Я не понимаю, почему людям все равно. В богатых обществах, где жизнь в безопасности, забота является долгом."

Майк думал, что она всегда была самой грустной, когда была серьезной. "Забудь об этом, Гретхен. Просто наслаждайтесь пивом, расходами и ослепительным блеском компании вокруг вас."

Дин сказал: "Мы все в одном дерьме, но атакуем его по отдельности. Обычно я не делюсь."

Майк крутился и подавал знак официанту. "Когда дело доходит до дележа ваших денег, у вас зашитые карманы".

"Я бы ни за что не стал делиться, даже если бы у меня была хотя бы половина шанса трахнуть вас, бездельники. Я делюсь, потому что я не могу, как и вы, пересечь эту границу." Его голос понизился, больше по привычке, чем из-за близости турецких полицейских в штатском за соседним столиком со стаканами апельсинового сока. "Я разговаривал с одним из водителей грузовика-турка, который ездит через Границу, перевозит продукты для ООН. Я предложил ему пятьсот баксов, чтобы он взял меня с собой."

"Ты хитрый ублюдок".

"Ты бы оставил нас здесь?"

"Чертовски верно, я бы так и сделал. Не принесло мне никакой пользы. Знаешь, что он сказал, большой ублюдок без зубов? Он спросил меня, откуда я знаю, что он не высадит меня на чертовски пустынной дороге, где иракский агент мог бы хорошо позаботиться обо мне и подбросить до самого Багдада. Он сказал, что получит десять тысяч долларов в качестве вознаграждения за американского нелегала - то же самое для британца. Извините, для немецкой леди это было бы меньше. Вроде как прекратил переговоры."

"Эта история куда-нибудь движется?" Если это не так, я ухожу, чтобы силой засунуть наш чертов заказ в глотку маленькой заднице-Персику."

"Он сказал, что ходили слухи о боях на юге, на линии прекращения огня".

"Всегда ходят такие слухи." Гретхен почесала подмышку.

"Сегодня днем он сказал, что курдскую армию ведет на юг женщина".

Майк громко рассмеялся. "Ты меня заводишь?"

"Молодая женщина, симпатичная, с сиськами и задницей".

"Господи, хотел бы я тебе верить".

"Почему не женщина?" Гретхен нахмурилась. "Почему бы женщине не возглавить армию?"

Почему женщина не может руководить мужчинами?"

Майк торжественно сказал: "Потому что это Курдистан, прекрасная леди, потому что это каменный век. Потому что женщины находятся дома, чтобы готовить, убирать и раздвигать ноги субботним вечером. Я бы вел бюллетень, может быть, даже сделал бы из этого что-то особенное."

Гретхен рассмеялась. "Я бы взял обложку и десять страниц внутри".

Дин встал. "После целой жизни злоупотребления алкоголем, Майк, ты полный гребаный неудачник в заказе напитков. Ты хочешь чего-то в этой жизни, ты должен сделать это сам."

"Эй, это всего лишь эротический сон, потому что граница закрыта. Что за способ уйти из последней зоны боевых действий. Итак, никаких тебе Пулитцеров. Майк схватил американца за руку и передразнил его акцент. "Когда сумерки опустились сегодня вечером на картину резни и разрушений, ваш корреспондент стоял рядом с новым генералом, чтобы противостоять устрашающей силе Саддама Хусейна. Она женщина мягкой красоты, которая сказала, что ее героем был герцог Веллингтон

...""

"Неправильно... Шварцкопф - без вопросов."

"Мне бы хотелось думать, что это правда - два бренди, один неразбавленный скотч, двойной. Давай, поторопись, попробуй здесь что-нибудь предпринять. Женщина, возглавляющая армию, вот это была бы отличная история ..."

В ночной тишине она подошла к тому месту у провода, где сидел Гас.

"Лучшая история в книге майора Герберта Хескет-Причарда - о коте. Там была немецкая траншея, которая считалась заброшенной, но этот лейтенант из Королевского Уорикширского полка - в свою подзорную трубу - увидел, как кошка греется на солнышке."

"Он спит, Гас". Послышался звон ее тихого смеха. "Я думаю, кошку придется оставить до завтра".

Он знал, что мальчик спит. Он рассказывал историю для себя, для утешения.

Она села рядом с ним. Он легонько обнял ее за плечи и вспомнил, что почувствовал, когда парень сказал ему, что ей плохо.

Глава седьмая

"Без твоего дедушки, его дружбы к моему дедушке, я был бы крестьянином".

- Твою рану обработали? - спросил я.

"Без его книг я бы не смог читать. Я была бы в деревне с детьми, животными, небольшим полем и мужчиной - и у меня бы ничего не было."

"Прекрати говорить на мгновение и ответь мне. Кто-нибудь осматривал твою рану?"

Вокруг них была ночь и тишина. Скудный лунный свет мерцал на проволоке забора перед ними. Гас свободно держал ее за плечо, как будто она была сестрой или любимой кузиной. Дома у него не было ни того, ни другого. Он почувствовал запах застарелого пота ее тела и сырости ее одежды. Позади них не играло радио, и он не слышал голосов. Гас думал, что деревня затихла от траура и истощения.

"Я знаю из книг, Гас, о работе двигателя самолета транспортного командования "Гастингс" и о вооружении реактивного бомбардировщика "Вампир". Я не думаю, что многие крестьянки обладают такими знаниями. Я знаю историю войны на полуострове и кампанию британцев в Северной Африке. Я знаю о жизнях Монтгомери и Хейга, Китченера и Веллингтона, и почему Уильям победил при Гастингсе, а Генри при Азенкуре.

Я хорошо прочитал книги, которые твой дедушка подарил моему дедушке. Как я мог быть крестьянином?"

"Если ты ранен, это нужно осмотреть и вылечить".

"Как я мог работать в поле, убирать за детьми, готовить, следить за козами и овцами, когда я прочитал множество книг, подаренных Хойшару? Я думаю, это была судьба, Гас."

"На это нужно взглянуть".

"Я почувствовал слабость, когда упал. Божьей милостью было то, что очень немногие из мужчин видели, как я был ранен. Если они узнают, что я ранен, поверят, что я не могу идти вперед, они уйдут к утру. Это было бы концом судьбы. Ты что, не понимаешь, Гас? Я не могу пойти на лечение там, где видна рана."

Он тихо спросил, прошептав ей на ухо: "Ты позволишь мне взглянуть на рану?"

"Но ты бы не сказал? Ты не должен..."

В ее голосе была ярость, когда она говорила о судьбе. Когда она заговорила о ране, в ней была, Гас признал это, робкая легкость. Рана сделала ее молодой, испуганной. Он понял. Судьба понесла бы вперед холодных, жестких, безжалостных людей пешмерга - боль от раны и ее страх заставили бы их уйти.

Если бы она не могла идти вперед, тогда он сам повернул бы. Он бы вернулся к своему дедушке, обратно к Мэг, обратно в Stickledown Range, обратно в офисы Davies and Sons; он чувствовал бремя, которое она несла.

Гас сказал: "Извините, я очень мало знаю о медицинском лечении. Я сделаю все, что смогу."

"Но ты не скажешь?"

"Я обещаю".

Он убрал руку с ее плеча и пошел по мертвой, потемневшей земле между проволокой и домами из бетонных блоков. Он споткнулся о тушу мертвой овцы, вывалявшуюся в грязи канализации, прошел мимо низких домов, где горел приглушенный свет. Он вошел в командный пункт, где Хаким склонился над захваченными картами. Он сказал Хакиму, чего тот хотел, и увидел, как страдание исказило лицо бойца, старя его.

Хаким неловко встал, как будто боль снова поселилась в его старой ране и прошла. Если ее травма была серьезной, если она жила в долг, все было кончено.

Гас сидел среди темных обломков командного пункта. Все закончено, напрасно... Минуты пролетали незаметно. Он вернулся бы домой, и единственная вещь в его жизни, которая казалась ему важной, потерпела бы неудачу. Он унесет эту неудачу с собой в могилу. Хаким вернулся.

Гас вынес кастрюлю с кипяченой водой, запечатанный полевой бинт, небольшой комок ваты, узкий рулон бинтовой марли и фонарик в ночь.

Он положил факел, опустился на колени рядом с ней и сделал то, чего не делал ни один мужчина. Его пальцы дрожали, когда он залез под ее тунику, расстегнул пояс ее брюк и потянул вниз молнию. Она смотрела ему в лицо, и он увидел там доверие. Он обнял ее за талию, приподнял, чтобы стянуть с нее брюки, и почувствовал, как ее скрутил спазм боли. Он увидел чистую кожу ее бедра, запекшуюся кровь и багровый цвет синяков. Он оторвал маленькие кусочки ваты, окунул их в воду и начал отделять кровь от синяков.

Три года назад Гас был первым водителем, попавшим в автомобильную аварию - травмы грудной клетки от удара о рулевое колесо. Он пробежал сотню ярдов до ближайшего дома и потребовал, чтобы вызвали скорую помощь. Он вернулся к машине, держал женщину за руку, пока не прибыли парамедики, и поклялся заменить свое невежество базовыми навыками. Он уехал с благими намерениями на уме и никогда не записывался на вечерние курсы оказания первой помощи.

Он вытер кровь, поднял руку повыше на ее бедро, чтобы удержать ее неподвижно, когда она извивалась от боли, и нашел рану. На дюйм левее, и пуля прошла бы мимо нее; на дюйм правее, и она задела бы артерию или раздробила бедренную кость.

Он работал быстрее по мере того, как вода остывала. Рана представляла собой глубокую борозду в мякоти ее бедра. Хуже всего для нее было, когда вата коснулась раны, а затем он обнял ее крепче, но она ни разу не вскрикнула.

Он вытащил из раны последние нити брючной ваты. Полевое обмундирование было старым излишком британской армии и было бы продано иракским военным по бросовой цене. Когда он обнимал ее и причинял ей боль, тепло ее груди прижималось к его лицу, и из прокушенной губы текла кровь. Он прочитал выцветшие инструкции на повязке, затем снял ее и закрепил. Он поднял небольшой вес ее бедра выше и обернул бинтом повязку.

Позади него раздался гортанный кашель.

Гас натянула брюки до бедер и молниеносно застегнула их. Она отодвинулась от него и легла на спину.

Он поднял факел, и луч пронзил темноту. Мужчины молча сидели широким полумесяцем, спиной к нему и к ней. Ни один мужчина не смотрел на нее, не видел ее наготы.

Мягкость ушла из ее глаз. Доверие было воспоминанием. Она подтянулась и подняла факел.

Меда свободно ходила среди них и держала фонарик у своего лица, чтобы они могли видеть, что она не чувствует боли.

Он был привязан к ней. Куда бы она ни пошла, он последует за ней.

ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК.

3. (Выводы после интервью с Генри Пиком (отцом AHP), проведенного Селфом и мисс Кэрол Мэннинг - стенограмма прилагается.) МЫШЛЕНИЕ: В детстве, проведенном в одиночестве, AHP получил образование в области сельского хозяйства и охоты. Он научился бы убивать и, что более важно, познакомился бы с основными техниками преследования и выслеживания. На мой взгляд, снайпер не может успешно действовать, если у него нет МЫШЛЕНИЯ охотника. Тем не менее, моя оценка шансов AHP на выживание в среднесрочной перспективе (незначительных или вообще отсутствующих) на театре военных действий в северном Ираке не изменилась. НАСТРОЙ хорош, насколько это возможно, но способность подростка стрелять в кроликов и голубей не компенсирует отсутствие ВОЕННОЙ ПОДГОТОВКИ. Кроме того, у меня нет доказательств того, что AHP обладает необходимым ТЕМПЕРАМЕНТОМ, который отличает снайпера от меткого стрелка.

Кен Уиллет перечитал это про себя в тишине своей лондонской гостиной. Через несколько часов это было бы на столе линейного менеджера мисс Мэннинг, было бы прочитано, а затем отправлено в пыльное забвение.

Четырьмя годами ранее он провалил курс снайперской подготовки в пехотной школе в Уорминстере. Это была единственная незначительная неудача в его армейской карьере, и в то время это было больно. Больше нет. Итоговый экзамен состоял из пяти частей, и он сдал две из них, камуфляж и сокрытие наряду с наблюдением, и провалил три, меткую стрельбу, преследование и оценку дистанции. Чтобы выиграть значок снайпера, ему нужны были проходы во всех дисциплинах. С подростковых лет у него уже был определенный склад ума, он также был хорошим стрелком против кроликов и голубей, но на второй из пяти недель курса понял, что его темперамент неадекватен. И он пока не нашел ничего, что могло бы убедить его, поскольку характер Огастеса Пика был раскрыт, что у этого гражданского был темперамент, способный противостоять физическому и психологическому давлению, которое обрушилось бы на него.

Кен Уиллет провалил дистанцию вместе с девятью другими из дюжины стартующих. Он быстро выпил пива и отъехал от школы подготовки пехотинцев. Сорок восемь часов спустя он вернулся со своим взводом в Белфаст. Легко. Если Пик проваливался, не было ни пива, ни соболезнований, ни выезда. Он был бы мертв на кровавом чужом поле.

Направляясь ко сну, Уиллет подумал, что этот человек, должно быть, чертовски самонадеян, если воображает, что без снайперского темперамента или подготовки он может ввязаться в далекую войну и что-то изменить.

Они оставили Омара и мусташара позади, надутых и обиженных. Никаких объяснений не последовало, она вышла из деревни с первыми лучами солнца. С ней был только Гас. Дюжина мужчин протиснулась вперед, бормоча, что они должны пойти с ней, и она сверкнула своей широкой улыбкой, затем сказала им, что они не нужны.

Они шли два часа, затем поползли вперед. Она хорошо ходила, но ползти было тяжело. Они пересекли два хребта и разделяющую их долину. Следующая долина, теперь впереди, была с крутыми склонами и усеяна камнями. Она должна была быть в постели или, по крайней мере, отдыхать, но он не потрудился сказать ей. Однажды она споткнулась, рана приняла на себя силу ее падения на каменистый выступ, и издала пронзительный крик. Когда они ползли вперед на коленях, она дважды поднимала зад в воздух, чтобы удержать свой вес от раны, и каждый раз Гас без церемоний стягивал ее ягодицы ремнем .

Они были на грани. Внизу, на дне долины была колея, недостаточная для транспортного средства, возможно, используемая козопасом или пастухом, но не с прошлого лета. Он впитывал дикую тишину этого места и маленькие кустики цветов.

"Жди меня".

Это была инструкция. Он больше не был тем мужчиной, который ухаживал за ее раной. "Что я ищу?"

"Если есть угроза для меня, чтобы схватить меня, тогда стреляй".

"Да".

"Твое обещание, Гас, если они попытаются меня схватить, пристрели меня".

"Я обещаю".

"Пристрели меня - обещай это, клянусь жизнью твоего дедушки".

"Я застрелю тебя, Меда. Не двигайся, стой спокойно, не нарушай мой прицел. Не усложняй мне чистое убийство."

Мог ли он застрелить ее? Обстоятельства изменились еще раз. От убийства врага до стрельбы в друга. И каждый раз, когда они менялись, он был вовлечен еще больше. Она не сказала ему, кто может ее похитить, или в чем заключалась угроза. Мог ли он измерить расстояние, отрегулировать парусность, найти ее тело на Т-образном соединении прицельной сетки в оптическом прицеле, ровно держать руки и нажать на спусковой крючок?

Она ускользнула. Он отполз влево, затем начал медленно осматриваться в бинокль, чтобы найти положение, где он мог бы лечь. Она заскользила вниз по наклонной стене долины, поднимая пыль, небрежно осыпая камни на своем пути. Там было место, покрытое старой пожелтевшей травой - довольно далеко от пня, который был очевидным местом укрытия, в двух дюжинах шагов от небольшой группы камней, которая была второй по видимости. Он потратил несколько минут на то, чтобы вырвать похожие пряди травы и вплести их в петли из мешковины своего костюма Джилли, через спину, плечи, на капюшон, а последние кусочки вложил в мешковину, перевязывающую винтовку.

Он взвел винтовку и нажал на предохранитель. Она была на дне долины, сидела на гладком камне с невинностью ребенка. Она срывала крошечные цветочки, и он увидел, как она провела ими по носу. Единственное, чего она боялась, подумал он, это захвата. Его привели с ней, потому что она не могла показать мужчинам или мусташарам ни малейшего признака страха... Она встрепенулась, уже не ребенок. Он наблюдал, как она снова превратилась в воина. Он не мог видеть, кто подошел к ней. Как он и сказал ей, она не сделала ни шага вперед. Взгляд был прикован к ней. Она была несгибаемой, великолепной. Палец Гаса лег на спусковую скобу.

Руки в перчатках первыми появились в туннельном видении прицела, потянувшись к ней, затем Гас увидела руки в тускло-военной оливково-зеленой форме, затем знаки различия на плечах, а затем желтоватое лицо с черной щеточкой усов, берет.

Палец Гаса лежал на холодном металле спускового крючка. Он наблюдал, как старший офицер иракской армии поцеловал Меду в щеку. Они сели рядом, и между ними открылся футляр с картой.

Его мальчик-повар пришел с двумя ведрами, наполненными сухой землей, когда Лев Рыбинский распутывал шланг сбоку от своего дома-бунгало. Вода хлынула, он вылил ведра, забросал грязью свою машину и послал мальчика-повара за добавкой.

Его машиной был седан Mercedes 500SL. Старой газетой Рыбинский размазал грязь по панелям, фонарям, бамперам и стеклам. Когда ему принесли еще грязи, он бросил ее на кузов машины. За день до этого мальчик-повар провел весь день, убирая и полируя "Мерседес", но это было до того, как до Рыбинского дошли слухи, распространяемые шепотом.

На машину вылилось восемь ведер грязи, прежде чем он убедился, что все следы полировки были удалены. Рыбинский протер небольшую часть ветрового стекла, достаточную для того, чтобы видеть сквозь него, крикнул мальчику-повару следовать за ним и вернулся в бунгало. Холл и гостиная были заполнены упаковочными ящиками. На кухне их было еще больше, на каждой были отпечатаны названия организаций по оказанию помощи. Он обошел их, вышел на задний двор и отпер тяжелый висячий замок на стальной двери бетонного сарая. Две его овчарки прыгнули на него со своих цепных привязей.

Из сарая, с помощью мальчика-повара, он вынес новый, ни разу не стрелявший ДШКМ

12,7-мм тяжелый пулемет. Мальчик-повар брал на себя большую часть веса и возвращался в сарай, чтобы принести боеприпасы, в то время как у Рыбинского были легкие колеса в качестве второго груза.

Готовясь отправиться в путешествие, Рыбинский обычно заправлял свой Mercedes маслом, ящиками с тушенкой, мешками с макаронами или мукой, пакетами компьютерных чипов или ящиками виски. У него было все это, но из-за слухов он взял только пулемет, который имел эффективную дальность стрельбы 1500 метров и способность пробивать броню толщиной 20 мм, из арсенала военного оружия, хранящегося в сарае.

Он наблюдал за тем, как пистолет и его колеса поднимались на заднее сиденье "Мерседеса", где были разложены лекарства, с которыми он всегда путешествовал. До шестидесятилетия Льва Рыбинского оставалась неделя; его жена, его дети должны были находиться в своем доме в Волгограде, когда выпадет эта дата. Он проверил карманы своей куртки - ему нужно было четко представлять, где именно находятся документы. На левой стороне он хранил пропуска и доверенности, предоставленные ему ага Бекиром, а на правой были бумаги, данные ему ага Ибрагимом. Он похлопал себя по выпуклой ягодице и почувствовал уверенность в виде рулона банкнот, американских долларов. Как трейдеру, поставщику, дойной корове, нужному всем и никем не любимому, рулон банкнот дал ему доступ, влияние и способность торговать. Слух, который он услышал, предлагал возможность крупной коммерческой возможности. Он оставил короткое письмо для своего младшего партнера Юргена в гостиной на сложенных ящиках, в которых лежал рентгеновский сканер для больницы, подаренный итальянской благотворительной организацией, и, подумав, прихватил пачку сигарет Marlboro.

Если бы слухи были правдой, это было бы долгое путешествие. Он уехал на своей забрызганной грязью машине навстречу далекой войне.

Старый израильтянин сказал ему никому не доверять, не верить ничему, что ему говорили, и не принимать ничего из того, что он видел. Гас наблюдал, как Меда пожимает руку офицеру, как будто она была ему равной.

Карты были сложены, и офицер исчез из поля зрения.

Гас сгорел. Она говорила о судьбе. Из-за нее пешмерга атаковали пулемет. Он наблюдал, как хоронили мертвых и раненых, которых везли на трясущихся носилках на север, - и она встретила иракского офицера. Она взбиралась по склону стены долины, медленно и с усилием, и он увидел маленькое пятнышко у нее на бедре, там, где ныла рана. Слезы гнева в его глазах затуманили его взгляд на нее. Он думал о предательстве, когда соскользнул со своей огневой позиции и пополз к дальней стороне хребта, чтобы перехватить ее.

Меда перелезла через край и посмотрела ему в лицо.

В ее голосе звучала надменность: "В чем твоя проблема, Гас?"

"Не моя проблема, " выпалил он, " проблема мужчин, проблема Хакима, проблема жителей деревни. Может быть, только у мертвых нет проблем."

Она вспыхнула. "Потому что я встретил иракца?"

"Потому что ты тайно отправляешься на встречу с иракцем".

Ее руки ухватились за петли из мешковины на его плечах. "Должен ли я рассказывать тебе, как ребенку, все? Ты скажи мне! Почему деревня не была укреплена? Почему в Тарджил не были отправлены новые танки и бронетранспортеры? Если ты не можешь сказать мне, тогда ничего не говори." Ее настроение резко изменилось: она снова была невинной. "Если бы он попытался заманить меня в ловушку, чтобы забрать меня, ты бы застрелил меня?"

"Я стараюсь выполнять свои обещания".

"Ты знаешь, как они меня называют?"

"Я полагаю, они называют тебя другом".

"Он сказал, что в Пятой армии меня называют ведьмой".

Он быстро зашагал обратно к деревне и ни разу не оглянулся, чтобы посмотреть, насколько точно она следует за ним.

Майор Карим Азиз вернулся в место, которое было для него как дом. Это была старая земля, знакомая территория.

Водитель отвез его в Тарджил. В полицейском участке он изучил карты, поговорил с командиром, поспал на полу, прижавшись к своей собаке, и покинул город задолго до рассвета.

Сначала он двигался на север, к реке Литтл-Заб, держась в тени дороги Эрбиль-Киркук, держась с подветренной стороны линии хребта.

Прошло двадцать пять лет с тех пор, как его впервые направили в регион, и он вернулся туда в пятый раз. Ничего не изменилось, за исключением того, что деревья, которые он знал, были выше, а Города Победы, которые он обходил, были более постоянными и выветренными, корпуса брошенных бронетранспортеров были более ржавыми.

Он проскользнул мимо небольшого ущелья, где подразделение было блокировано в ходе операции аль-Анфаль одиннадцать лет назад. Они смогли продвинуться вперед только после того, как он опознал, а затем застрелил командира диверсантов.

Ранним утром, с возвышенности, он увидел трассу, где двадцать один год назад три бронетранспортера попали в засаду. Он был с силами поддержки, которые прогнали ублюдков, когда они грабили машины, и они нашли тела экипажей машин; он мог видеть заросшую канаву рядом с охристыми остовами, где его вырвало, когда он увидел изуродованные тела.

К середине утра он смотрел вниз на пастушью хижину из камня и рифленого железа с той же позиции, что и девять лет назад. Это была самая дальняя точка продвижения диверсантов, когда они устремились на юг в надежде, что американцы прилетят на поддержку. Хижина была ночным убежищем для разведгруппы; из своего Драгунова он застрелил их командира, когда тот вышел из хижины и растянулся на солнышке. Выстрел был на пределе дальности стрельбы Драгунова, один из лучших, которых он когда-либо достигал, и привел к ранению в живот. В своем сознании он все еще мог слышать крик вождя, когда он лежал снаружи хижины в течение часа, в то время как никто не осмеливался показаться, чтобы затащить его внутрь.

К позднему утру он достиг развилки пастушьих троп и направился на запад, но четыре года назад форсированным маршем двинулся по восточной тропе в неудачной попытке перехватить убегающих американских шпионов, покинувших свою базу Эрбил Вилла. Все, что он видел, каждый сделанный им шаг, было таким, каким он его запомнил. Земля размылась, но каждый шаг отдавался эхом в его памяти.

Он занял позицию и успокоился. Собака хорошо двигалась с ним. Оно бежало, когда он бросился вперед, скользило на животе, когда он пополз, неподвижно лежало, когда он остановился, опустившись на колени, чтобы осмотреть землю впереди. В руководствах Советов, британцев и американцев было написано, что снайпера всегда должен сопровождать наблюдатель.

За долгие годы службы в армии Карим Азиз не встретил человека, которому он доверял бы настолько, чтобы тот сопровождал его; но собаке он доверил бы свою жизнь.

Позиция, которую он выбрал, была среди камней произвольной формы, которые открывали ему ясный обзор местности между городом Победы Дарбантак и городом Тарджил.

Позади него виднелись плотно забитые дома, минарет мечети, смутные очертания коммуникационного оборудования на крыше полицейского участка. Еще дальше позади него, едва различимые, были палатки бригады на перекрестке, горящее пламя и городской округ Киркук. Впереди него был Дарбантак, в пяти километрах, с небольшими столбами дыма, чтобы идентифицировать его. Вокруг него были холмы и долины, и тишина.

Майор Карим Азиз был спокоен.

Покой пришел, потому что он был далеко от Багдада - от темпа и испарений, шума и ритма жизни города. Он был безымянным в Багдаде, фигурой пигмея. Даже бесконечно ожидая на плоской крыше с Драгуновым, он так и не смог собрать ощущение силы, которое было с ним сейчас. В городе он был одним человеком против миллиона, одним человеком против режима, одним человеком против армии. Здесь это был охотник против охотника, один стрелок против одного стрелка. Это была его территория, на которую забрел незваный гость.

Он посмотрел в сторону Дарбантака через склоны долин и через вздувшиеся, заполненные водой овраги. Ярко-зеленые участки земли, окруженные пожелтевшей травой, обозначали торфяные болота. Собака тихо зарычала, шепот сорвался с ее горла.

Он был осторожен с телескопом и накинул маленький квадратик серой ткани на край стекла объектива. Солнце палило прямо на него. Если он зацепил стакан, то его позиция была предана. Он мог видеть крыши Дарбантака, дым и бронетранспортер, съехавший с трассы, ведущей в деревню. Иногда он мог видеть фигуры, движущиеся между зданиями. С последним рассветом, когда солнце садилось у него за спиной, он подходил ближе.

Он отложил подзорную трубу, положил ее рядом со своей винтовкой и медленно повернул голову. Не должно быть резких движений, которые могли бы нарушить рисунок его камуфляжа. Он отвел руку назад, взъерошил шерсть на загривке собаки и почувствовал вибрацию рычания. Работа наблюдателя заключалась в том, чтобы прикрывать спину снайпера от атаки с фланга или тыла. Собака лежала, отвернувшись от него, и рычала. Он лежал на животе, голова между передними лапами, уши прижаты, нос указывает ему дорогу.

Там была решетка из маленьких долин. Один шел с севера на юг, другой проходил по параллельной линии, а третий - с востока на запад. Он осмотрел каждую из них и дальние долины, прежде чем заметил движение, которое насторожило собаку.

Одинокий человек двигался по следу пастуха на скрытой скорости во второй долине от него.

Он потянулся за своей подзорной трубой.

Мужчина был одет в офицерскую форму. На плечах, увеличенный в тридцать раз, был золотой знак отличия высокопоставленного бригадира.

Конечно, Азиз уточнил у командира полка в Тарджиле, что в секторе не будет патрулей. Бригадир не стал бы лично проверять передовые позиции, не пошел бы пешком и не был бы один. Мужчина наполовину бежал и оглядывался назад, как будто его преследовали демоны.

Он вспомнил... Бригадный генерал в центре связи штаба пятой армии, и никаких развернутых подкреплений, ряды неподвижных танков и бронетранспортеров... Демонстрация силы стрельбы на стрельбище. Два генерала и бригадный генерал пришли на стрельбище и стали свидетелями того, как он получил шесть попаданий из шести выстрелов с 700 метров, когда вероятность поражения на этом расстоянии составляла всего 60 процентов. Он увидел, что бригадир спешит по дороге на дне долины. Он потерял его... Через три недели после демонстрации на полигоне он получил приглашение на встречу.

Он сидел в машине генерала, и ему было сделано предложение об убийстве.

Он был опутан щупальцами заговора. Он услышал отдаленный вой двигателя джипа и лег на живот, оцепенев.

"Ты видел армию?"

"Что это за чертова армия?"

Джо Дентон стоял со своими телохранителями и местными парнями, которых он обучал, и изучал падение хорошо заросшего луга между деревней и дорогой. Это был лучший луг, доступный деревне, но на краю лужайки было небольшое возмущение земли, где ребенок потерял ногу. Вокруг луга должна была быть проволочная изгородь, но какой-то чертов жадный идиот из деревни забрал предупреждающую проволоку, чтобы загнать своих животных в загон. Эта глупость стоила детской ноги, а может быть, даже и жизни ребенка. Это мог быть 72A, мог быть POMZ 2M, но, скорее всего, взорвалась гребаная противопехотная мина V69.

Британская благотворительная организация хорошо платила Дентону за разминирование старых иракских шахт, около пятидесяти тысяч фунтов стерлингов в год, без уплаты налогов, но это была чертовски одинокая жизнь. Если бы это было не так, он бы никогда не общался в клубе ООН в Эрбиле с таким мошенником, как Лев Рыбинский. Покрытая коркой грязи машина остановилась на дороге позади него.

"Джо, друг мой, ты видел армию, возглавляемую женщиной?"

"О чем ты говоришь, Лев? Обычная старая чушь?"

"Ты называешь меня дерьмом, когда хочешь сигарет, Джо, когда хочешь виски?" Эй, ты видел женщину, возглавляющую армию?"

"Нет".

Машина уехала вниз по дороге. Дентон невесело рассмеялся: женщина возглавляет армию в северном Ираке, а на следующей неделе летят свиньи. Он подумал о том, сколько мин было зарыто там, на какой глубине, какой плотности, и он начал рисовать план луга.

"Ты видел армию?"

"Что, если бы я сделал?"

"Возглавляла ли армию женщина?"

"А если бы это было так?"

Сара находилась в координатах, переданных по радиосвязи, потому что в сообщении говорилось, что нужно встретить раненых детей. Заляпанный грязью автомобиль остановился на обочине позади небольшой колонны пикапов, которые она организовала для встречи.

Большая борьба была за то, чтобы заставить доктора покинуть клинику на Кои Санджак и приехать с ней. Она построила эту чертову клинику. То, что у доктора была клиника, в которой он мог работать, было чертовски хорошо для нее и Защиты детских фондов - так что она сказала ему, что он может, черт возьми, оторвать свою задницу и пойти с ней.

"У меня есть морфий".

"Тогда побудь здесь, Лев".

"И у меня есть пенициллин".

"Устраивайтесь поудобнее. Это то, что ты обещал мне несколько недель назад?" Она рассмеялась, диким горьким смехом. Последний груз медикаментов, перевозимый на грузовике через границу, был остановлен на блокпосту пешмерга из группировки ага Ибрагима и, черт возьми, угнан.

Грузовик был выведен из строя. Во втором грузовике к еде не притронулись, а третий грузовик со строительными инструментами проехал. Она достаточно часто думала об этом, о том, что северный Ирак был самым одиноким уголком земли для экспатрианта, именно поэтому она знала Льва Рыбинского и пила с ним в баре ООН. Если бы она встретила это дерьмо дома, в Сиднее, она бы посмотрела прямо сквозь него, прошла прямо мимо него и не заметила.

" Как ее зовут, Сара? - спросил я.

"Меда". Сара увидела, как у Льва Рыбинского потекла слюна, и его желудок задрожал.

- Где она? - спросил я.

"Получу ли я пенициллин и морфин?"

Он выскочил из машины и поспешил к багажнику. Она считала его отвратительным. На нем была, как она предположила, шелковая рубашка итальянского производства, неряшливая, верхняя пуговица расстегнута, галстук свободно болтается, и костюм из Милана, который был ему по меньшей мере на размер мал; пиджак не застегивался, а пупок брюк болтался. Щетина на его лице была заломлена вдоль линии подбородка, а лысая макушка блестела на солнце.

Он был отвратителен, но она нуждалась в нем, как и все остальные. Он достал из багажника две картонные коробки и отнес их ей. Она увидела, что этикетки доноров были сорваны.

Она не знала, были ли они из "Защити детей" или из другой чертовой благотворительной организации.

Вероятно, они принадлежали ей с самого начала.

Она мило улыбнулась и указала. "Вон там, наверху. Вот где она находится."

Там был склон и далекая четко очерченная линия хребта. За ним были еще три, слегка подернутые дымкой, едва различимые на большой высоте. Она надеялась, что он разинет рот и съежится, но его пухлое лицо озарилось торжеством.

За ближайшим гребнем материализовалась шеренга людей. Она положила коробки с морфием и пенициллином в свой пикап, и Лев позволил ей глотнуть виски из бардачка "Мерседеса". Ей всегда требовалось виски, когда раненые были детьми. Колонна людей спускалась по склону с потерями в бою.

Один раз в месяц вертолет прилетал в эйри на севере Ирака, забирал Айзека Коэна, переправлял его обратно через турецкую границу на базу в Инджерлике, а вечером возвращал его в уединение его дома в горах. В тот единственный день он был допрошен офицерами Моссада, размещенными в Анкаре, которые прилетели, чтобы встретиться с ним. Контакт был ценным и нарушил безличную монотонность радиоперехватов, но еще лучше была возможность полежать в ванне с теплой водой и поесть хорошо приготовленной пищи. Целый месяц он тосковал по удобствам этого единственного дня. Вертолет не прилетит еще в течение двадцати четырех часов, но он уже был упакован, готовый к его прибытию.

Хаким сказал: "Он змея, но змея, в которой нет яда. Я спросил его, какова цена автомата, и он сказал, что это подарок. Я спросил, почему он хотел проделать такой долгий путь, чтобы сделать подарок, и он сказал, что подарок был доказательством его дружбы."

Нарушая правило, установленное Хакимом, Гас лежал на солнышке у забора и промывал мозоль на пятке, когда увидел возвращение людей, которые вынесли раненых. Среди них был пожилой гражданский с избыточным весом, которого несли на одних из носилок, которые использовались для пострадавших. Позади него еще несколько человек несли на носилках тяжелый пулемет и боеприпасы. У разбитых ворот деревни мужчина тяжело сполз с носилок, вытер пот со лба и взял на себя управление пулеметом. Он вкатил его в деревню, кряхтя от его веса, и Хаким встретил его.

"Это Лев Рыбинский, русский. Он не знал бы о дружбе. Все для него - переговоры ради влияния и финансовой выгоды. Там, где есть закрытая граница, у него есть доступ, потому что он купил охрану, он владеет таможенниками сирийцев и турок и, возможно, иракцев. Ты хочешь цистерну с топливом, он достанет ее для тебя.

Вы хотите фрукты из Америки, он их поставляет. Вы хотите артефакт древности из Ниневии или Самарры, он предоставляет его. Теперь он приходит к нам с подарком дружбы и не будет говорить о цене."

"У него была бы адская поражающая сила".

"На расстоянии тысячи метров он может пробить броню любой части бронетранспортера. Конечно, это полезно, но я спрашиваю, какова цена? Чего он хочет, что мы можем ему дать?"

Они наблюдали.

Русский потащил пулемет к командному пункту, из которого вышел Меда. Он остановился, вытер старым носовым платком голову и лицо, поправил галстук, затем изысканно поклонился Меде. Она смеялась, и он потянулся вперед, коснулся ее руки, как будто хотел убедиться, что она настоящая. Хаким отвернулся.

"Ты знаешь, Гас, что завтра мы атакуем Тарджил?"

"Да".

"Вы понимаете, что для атаки на Тарджил мы должны спуститься еще ниже с гор?"

"Да".

"Настоящие друзья курдов - это не человек, который приносит пулемет, или человек, который приносит снайперскую винтовку. Они и есть горы. И теперь мы оставляем наших друзей позади нас."

"Что мне делать в Тарджиле?"

"В сумерках состоится брифинг, тогда вам все расскажут. Тогда, возможно, мне скажут."

"Да".

"Где ты был этим утром, когда ты ходил с Медой?"

"Не спрашивай меня, потому что я не могу тебе сказать".

Он увидел сияющее лицо русского среди плотно сжатых плеч мужчин и услышал голос Меды. Он видел обожание мужчин по отношению к ней, и солнечный свет играл на ее губах, которые в глубокой тайне поцеловали в щеку старшего иракского офицера. Ее руки выразительно поднялись высоко, и они пожали руку офицера.

Он сел на землю и начал разматывать рулон мешковины с корпуса винтовки, чтобы снова отвлечься от ее чистки.

Сержант сказал: "Я из Басры, майор, и со мной здесь мой младший брат и мой двоюродный брат. Нападут ли диверсанты утром? Хорошо, что вы здесь, майор, со своей винтовкой."

Карим Азиз отвернулся от него. Он все еще был в шоке от масштабов заговора и изо всех сил пытался осознать то, что он видел. Его ноги болели после долгого дня ходьбы, но собака все еще прыгала рядом с ним. Темноту на улицах Тарджила нарушали пятна света от занавешенных окон или ставен и от костров, зажженных солдатами возле своих бункеров. Он видел блеск уверенности в глазах людей, стоявших позади сержанта, когда они заметили его измазанное краской лицо и тяжелую камуфляжную куртку, а винтовка балансировала на сгибе его руки.

Старик поспешил из тени, неся небольшую канистру с топочным маслом, затем увидел его и преградил ему путь.

"Я сейчас в отставке, майор, но я был профессором экономического факультета Университета Мосула. Это мой дом. Моя жена умоляла, чтобы мы бежали на юг, я сказал, что армия защитит нас. Рад видеть вас, майор, с вашей винтовкой."

Мужчина поцеловал его в щеку и, спотыкаясь, побрел дальше, в темноту. В последних лучах дня, прежде чем Азиз повернулся, он был недалеко от деревни Дарбантак - в четырехстах метрах от нее - и лежал на животе с собакой рядом с ним и наблюдал. Он видел ее - ведьму - однажды, но она была окружена толпой и быстро пересекала промежуток между рядом домов и командным пунктом. Он наблюдал, как пузатый европеец принес в деревню крупнокалиберный пулемет ДШКМ. Он заметил, как люди сидели тихими группами, как всегда делали мужчины за несколько часов до того, как они отправлялись в бой. Он увидел часть тела офицера у входа на командный пункт и наклонил голову, чтобы изучить местность, с которой должен был быть произведен выстрел. Он обнаружил на достаточной высоте, чтобы очистить крыши, царапину на склоне, оставленную овцами. Он вернулся назад, его разум был в смятении.

Бродя в одиночестве по улицам города, который подвергнется нападению на рассвете, сбитый с толку и обеспокоенный, мечущийся между крайностями лояльности и заговора, он, казалось, стал маяком, к которому тянулась надежда напуганных людей.

"Вы мастер-снайпер, майор. На протяжении всего полка о вас и вашем мастерстве говорят. Багдад о нас не забыл, майор, если они послали вас и вашу винтовку. Стреляй в нее! Пристрелите ведьму."

Если бы он сражался, он бы стрелял против заговорщика, к которому присоединился. Если бы он не сражался, он бы предал доверие тех, кто зависел от него. Он медленно шел через город, мимо позиций с мешками с песком и машин, которые были перегнаны через улицы, чтобы построить баррикады, прячась в тени и укрывая свои мучения.

У мужчины не было лица.

Он лежал, прислонившись к скале, но у него не было лица. Или он был в канаве, или вырыл туннель в укрытии, или вернулся на деревья, похороненный в тени... но никогда не было лица, которое придало бы этому человеку характер.

Собрание продолжалось.

Ему нужно было посмотреть этому человеку в лицо. Он не знал, было ли оно холодным или несло теплый юмор, было ли на лице милосердие или скупость. Он не знал, было ли лицо мужчины бородатым, усатым или чисто выбритым, было ли оно покрыто волосами, светились ли глаза безжалостно или добротой. Этот человек приехал на север, чтобы найти его и убить, и он не мог показать ему лицо.

Меда, разложив перед собой карту, говорила, а мужчины слушали.

Он не мог отвлечься от своих поисков лица. Утром мужчина будет ждать его. Он пришел на север, чтобы забрать одну жизнь. Гас не слышал ни слова из того, что сказала Меда. Ничто из того, что ему говорили, что он читал, что он испытал, не подготовило его к мрачной уверенности в том, что в этот момент мастер-снайпер готовился к утру.

"Гас?"

Весь день ему удавалось отгораживаться от мыслей об этом человеке, но не больше.

Его, лемминга, тянуло к утесу, к Тарджилу, где его ожидала своего рода судьба.

Холод пробежал по его телу.

"Гас, все в порядке?"

Кто бы сказал его дедушке, его отцу и матери? Кто бы сказал Мэг? Кто уберет с его стола? Кто бы сказал Дженкинсу? И остановились бы они на полигоне Стиклдаун, чтобы вспомнить его?

Меда рявкнула: "Гас, ты слушаешь?" Ты согласен?"

Он вонзил ногти в ладонь своей руки. Он тихо попросил, чтобы она повторила это еще раз, чтобы он был уверен, что понял.

"Это битва против целого полка. Меня интересует нечто большее, чем то, что ты должен сделать."

Хаким кисло взглянул на него. "Я объясню это ему позже".

Когда совещание закончилось, и командиры разошлись веером в темноту, чтобы проинструктировать свою небольшую группу людей, Хаким пошел с ним. Ему рассказали о городе с населением в три тысячи душ, расположенном на плоской земле прямо под выступом холма. В центре города находилась самая большая мечеть, а рядом с мечетью находился полицейский участок, который был штабом полка механизированной пехоты.

"Полк не был усилен, - говорит она. Она не говорит мне, откуда она знает.

Если она права, то там будет гарнизон из четырехсот человек, если она права."

Гас рассказал ему о человеке без лица. Гас рассказал Хакиму, испуганному тем, что его прервали, о том, что сказал ему израильтянин, и он увидел, как в мусташаре закипает ярость.

"Мы идем в ряд, потому что она так говорит. Мы не делаем ложный выпад влево, избегаем предсказуемого, затем атакуем справа. Наш маршрут - прямая линия, а по ту сторону линии находится Тарджил, где размещен полк. Они отстояли позиции. Завтра ты будешь лежать на животе. Вам разрешается задержаться. Что насчет мужчин, которым приходится пересекать открытую местность? Что из них? Сколько будет убито? Сколько человек проживет без рук, ног, глаз, яичек? Думай о ней, думай обо мне, думай о мужчинах, идущих против защищаемых позиций. Не смейте, мистер Пик, думать о себе."

Гас опустил голову.

Колонна мужчин проходила через ворота деревни, нагруженная оружием. Он увидел их усталые, серьезные лица и задался вопросом, сколько из них выживут на следующий день.

Он нашел Омара у провода среди небольшой горы старых газет, который смешивал листы бумаги в металлической ванночке при свете фонаря.

Мальчик радостно улыбнулся ему.

"Покажи мне", - приказал Гас.

Омар радостно поднял смятую бумагу из ванны. Гас сомневался, что мальчик за свою короткую детскую жизнь когда-либо играл с папье-маше. В детстве ему было отказано. Вода стекала по рукам мальчика и на его боевую форму, и он поднял очертания мужской головы... Лицо было без черт.

"Кот, мистер Гас - пока он сохнет, прежде чем мы его покрасим - расскажите мне о наблюдателе и коте".

"Майор Хескет-Причард хотел написать о важности наблюдателя. Он думал, что снайперу уделялось слишком много внимания, а наблюдателю - недостаточно."

"Я наблюдатель, поэтому я важен".

"Не перебивай. Я думал, ты хотел это услышать. Этот молодой лейтенант Королевского Уорикширского полка наблюдал за немецкой траншеей, которая, как считалось, была заброшена, и он увидел эту большую кошку. Это был панцирь черепахи, оранжевый, черно-белый, прекрасное упитанное животное, и оно сидело на мешках с песком, греясь на солнышке. Многие другие изучали этот участок траншеи, но лейтенант был первым, кто увидел кошку и осознал ее важность.

Крысы наводнили британские траншеи так же, как и немецкие. Лейтенант решил, что этот прекрасный кот мог принадлежать только старшему офицеру, по крайней мере майору, и его привели в траншею убивать крыс. Если кот принадлежал майору, то бункер, над которым грелся кот, должен быть командным пунктом. Лейтенант обратился к артиллерии, и на следующее утро был обстрелян из гаубиц, бункер был взорван, а все находившиеся в нем офицеры убиты. Это показывает важность хорошего наблюдателя, Омар... О, майор Хескет-Причард сказал, что кот выжил, он не был убит."

"Я думаю, что завтра, мистер Гас, многие будут убиты".

Он посмотрел на высыхающие черты фигуры, которая к утру превратилась бы в нарисованное лицо.

Глава восьмая

При свете ураганного фонаря Омар намазал высохшее лицо красками, найденными в разрушенном школьном здании: серая, красная и белая для кожи лица, коричневая для усов и бровей, розовая смесь для губ, серая и голубая для глаз.

Когда краска застыла, Гас послал его найти шарф цвета хаки или оливково-зеленый, хорошую прочную палку и боевую рубашку. Мальчик исчез в темноте. Гас должен был спать, отдыхать и восстанавливать силы, которые ему понадобятся утром. Он задавался вопросом, спит ли Меда или Хаким. За проволокой, перед ним, ночь хранила свое безмолвие.

Пока мальчик корчил рожицу и пока он рассказывал ему, как ее нарисовать, он думал, что разыгрывается великая игра, но что он был лишь маленькой ее частью. Нарисованное лицо не принадлежало его врагу, оно было его собственным.

"Итак, я нахожу снайпера..." - прогремел голос, затем последовал взрыв смеха. Гас оглянулся и увидел русского.

"Мне сказали, что вы англичанин. Я кланяюсь английскому джентльмену."

"Чего ты хочешь?"

"Чтобы скоротать ночные часы в обществе цивилизации".

Гас зарычал: "Найди это где-нибудь в другом месте".

"Ты напуган?"

"Я не боюсь".

"Позвольте мне рассказать вам, мистер джентльмен, о себе. Затем, когда вы выслушаете меня с английской вежливостью, я задам вам вопрос снова. Я из Волгограда, но тогда он носил имя нашего великого лидера, Сталина. Мне было два года, когда немцы вошли в Сталинград. Мой отец и мой дядя сражались там, моя мать была в подвалах со своим маленьким сыном. Это была битва без этикета или правил, борьба за выживание... Возможно, вы верите, что если эта битва закончится плохо, вы все еще сможете вернуться на зеленую приятную землю Англии. Моему отцу, моему дяде и моей матери не было пути к отступлению из Сталинграда. По ту сторону реки находилось пятнадцать тысяч солдат, чьей военной задачей было не допустить отступления - они расстреливали тех, кто отступал."

"Меня не интересует битва за Сталинград".

"Послушай меня. Поле битвы воспитало великих снайперов истории и отличный спорт для тех, кто наблюдал. Что бы вы предпочли увидеть: боксерский бой, гонку по стадиону, футбольный матч или двух мужчин с винтовками, охотящихся друг на друга? Спорт в Сталинграде состоял в том, чтобы наблюдать за поединками снайперов и делать на них ставки - полбуханки на русского, четверть плитки шоколада на немца. Лучшие из них были известны во всех своих армиях. Как только снайпер становился знаменитым, его выслеживал враг, который тоже был знаменитостью... И ты говоришь мне, что не боишься. Вы , мистер английский джентльмен, уже знамениты. Слухи распространяются здесь, как в Сталинграде. Полмиллиона человек на третьем месяце битвы наблюдали за смертельной схваткой двух лучших снайперов."

"Ваша история для меня не имеет отношения".

"Ты знаменит. Мужчина придет, потому что он слышал о вашей славе. Великая дуэль была между майором Конингсом и Василием Зайцевым. Зайцев был охотником с Уральских гор, который убил триста немецких солдат в битве за Сталинград.

Конингс, майор, возглавляющий снайперское отделение Школы пехотной тактики в Вунсторфе, был доставлен самолетом в бой из Берлина, чтобы восстановить равновесие между смертями.

"Сталинград был поворотным сражением войны, мистер английский джентльмен. Можно сказать, что это был поворотный момент в истории века, но в самой точке его опоры была дуэль между Зайцевым и Конингсом."

"Да ладно, как это закончилось?" Рядом с ним мальчик завязал шарф вокруг головы из папье-маше, воткнул палку ему в горло и застегнул тунику на шее.

Рыбинский улыбнулся. "Ты делаешь лицо на бумаге - старая тактика. Целую неделю Зайцев находился рядом с тем местом, где были застрелены его друзья, Морозов и Шейкин, смотрел и ничего не видел. Зайцев взял с собой Куликова в качестве наблюдателя, но они не смогли определить позицию Конингса. На седьмой день четвертой недели месяца после того, как Конингс прибыл в Сталинград, Куликов увидел вспышку от осколка стекла в развалинах ничейной земли - телескопа или прицела на винтовке, - но они не могли видеть Конингса. Они использовали старую тактику, такую же старую, как и та, которую используете вы. Куликов поднял свой шлем на палке. Возможно, Конингс устал, возможно, ему было неудобно, возможно, он хотел отлить, но он допустил ошибку и выстрелил в шлем. Если бы шлем только откинулся назад, Конингс не выдал бы себя - но Куликов закричал, как будто его ударили.

Ошибка Конингса заключалась в том, что крик пробудил его тщеславие. Он думал, что убил Зайцева. Он поднял голову, чтобы увидеть свой успех. Это было все, что нужно было Зайцеву... Вы напуганы тем, что не знаете, кто вы - Зайцев или Конингс?"

Гас заставил себя подняться. За его спиной послышался гул голосов, звуки взводимого оружия и визг колес, на которых стоял тяжелый пулемет.

Он сказал: "Извините, мистер Рыбински, но я не хочу придавать себе такого значения".

"Он там?" - спросил я. Майор Конингс прибыл из Берлина?"

Гас тяжело вздохнул. "Да. Да, он путешествовал. Если ты останешься здесь, у тебя будет место на трибуне."

Гас и Омар присоединились к огромной молчаливой колонне, удаляющейся в ночь, и далеко впереди них горело яркое пламя.

Майор Азиз сидел в дверном проеме перед магазином скобяных изделий. Дверь позади него, как и все остальные двери в городе, была заперта на засов.

Он посмотрел на улицу перед собой: как и любая другая улица в городе, она была забаррикадирована и пуста.

Он сидел, положив винтовку на колени, кормил печеньем свою собаку и ждал.

Кен Уиллет взял ключ, который ему передали.

Мисс Мэннинг уперлась ягодицами в очищенный стол. Ее руки были скрещены на груди, и она вызывающе оглянулась на источник тирады, которая была прервана на короткое время, чтобы предложить ключ.

"Я не знаю, какое давление вам, людям, призракам и кому бы то ни было, приходится терпеть, но если вы думаете, что к тому времени вы уже устали, тогда попробуйте провести здесь полдня".

Вокруг очищенного стола звонили телефоны, и две женщины пытались остановить волну хаоса. За пределами офиса, на широком асфальтированном дворе, гигантские грузовики с прицепами заводились и маневрировали по направлению к главным воротам. Каждый раз, когда дверь офиса открывалась на громкий вопрос водителя, владелец прерывал свою лекцию мисс Мэннинг. Уиллет отпер дверцу сейфа и потянул ее назад.

"Если бы он был здесь, прямо сейчас, Гас бы позаботился о гамбургской партии, которая под угрозой срыва, потому что чертовы немцы подали неправильную таможенную декларацию - нельзя опаздывать, потому что грузовик должен вернуться, разгрузиться, затем быть в Бирмингеме, чтобы забрать оборудование для Милана - а в Милане на заводе не хватает времени, потому что у них нет этого оборудования, и я нахожусь на штрафе, если не уложусь в график. У меня двое водителей заболели гриппом, настоящим, без пропусков, но я перетасовываю остальных, чтобы не пострадал наш контракт с супермаркетом. У меня еще один грузовик с дороги с неисправностью коробки передач, скоропортящиеся продукты, которые нужно вывезти из Барселоны, три грузовика в очереди в Дувре, потому что чертовы французы бастуют ... и пустой чертов стол, за которым должен сидеть мой менеджер по транспорту."

Уиллет достал бумаги из сейфа, аккуратно сложил их рядом с коленом и начал читать.

"Я могу владеть этим чертовым местом, грузовиками, владеть чертовым овердрафтом, но я не управляю этим офисом. Был бы в больнице с коронарным инфарктом, если бы пришлось. Гас управляет этим - или управлял им до трех недель назад. Он сказал, что хочет поехать в Турцию с одним из водителей. Это распродажа запасных частей к сельскохозяйственному оборудованию и возвращение джинсов. Сказал, что хотел лучше понять проблемы водителей, но он не вернулся с джинсами. В Анкаре он разгрузил себя... Бог знает, что он задумал, потому что он спрятал под сиденьем снаряжение, которое не было показано таможне. Он сказал водителю, что сам доберется домой. С тех пор я его не видел и не слышал о нем."

"Что это была за передача?" - Решительно спросила мисс Мэннинг.

Уиллет, лежавший на полу с бумагами, мог бы ответить.

Владелец отрезал: "Это был рюкзак, - сказал водитель, - и длинная сумка для переноски. Водитель сказал, что он был замаскирован. Это было контрабандой, так что одному Богу известно, что в нем было. Если бы таможня нашла это, Христос... Не сказал, куда он направляется, как долго он будет. Наименьшая из моих проблем прямо сейчас. Мои проблемы - это давление, и здесь нет чертова менеджера по транспорту, чтобы их уладить."

"Он хорош в своей работе, не так ли?"

Уиллет, перебирая бумаги, просматривая их в быстром темпе, не думал, что она понимает свою способность насмехаться над вопросом.

"Ты хорош в своей работе?" Если ты хоть вполовину так же хорош в своей чертовой работе, как он, то мои налоги потрачены не зря. Конечно, он чертовски хорош. Давление его не смущает, в отличие от меня.

От чертового Эдинбурга до Истборна, от Кардиффа до Кельна могут быть провалы, и он их впитывает. Я не получаю истерик или криков от Гаса, я разбираюсь с просчетами. Он не обзывает девушек, не кричит на водителей. Он сидит там, где твоя задница, и сортирует это. Он делает это самостоятельно. Спокойствие - как раз то, чем я не являюсь... Так что, не лезь ко мне на рожон и предоставь мне разбираться с этой неразберихой на дороге."

В самом низу бумаг на полу лежала шестнадцатистраничная цветная рекламная брошюра.

Уиллет сунул его в свой портфель и вернул остальные бумаги в сейф, захлопнул дверцу и повернул в ней ключ.

Владелец не проводил их. У каждого уха у него было по телефону, секретарши пытались привлечь его внимание, а водитель и перепачканный маслом механик маячили у него за плечом. Уиллет последовал за мисс Мэннинг из унылого маленького офиса, и они оставили позади беспорядок и девчачьи календари, разосланные шинными компаниями.

"Какой ужасный человек", - сказала она.

"Платит налоги, не так ли, с наших зарплат?"

Она одарила его диким, презрительным взглядом. Он задавался вопросом, как она выживет в беспощадном мире частного предпринимательства. Они остановились, когда мимо них проехал джаггернаут. Резкий запах дизеля просочился ему в нос.

"Мы зря тратим время", - сказала она. "Мы тратим их на чертову идиотку с желанием умереть".

"Ты ошибаешься".

"Неужели? Тогда просвети меня."

Они шли к ее машине.

Уиллет сказал: "Мы не тратим наше время впустую. Мы оцениваем возможности Пика как снайпера. Это то, что нам было поручено сделать, и это то, что мы делаем. Мы учимся. Мы пока не знаем, каковы эти возможности. Если у него нет этих способностей, тогда да, он чертов дурак, которого убьют. Если они у него есть, горизонты меняются."

Насмешка вернулась. "Один человек? Ни за что."

Они были у ее машины. Уиллет встал перед дверью, блокируя ее.

Снайпер может изменить ход сражения - ни у одного другого солдата нет такого влияния.

Я расскажу вам, на что способен снайпер. Маневр размером с бригаду, на котором я присутствовал на равнине Солсбери

... аббревиатура - TESEX, это упражнение по тактической оценке и симуляции. Все оружие способно стрелять лазерным лучом, и у каждого человека на форме есть устройство, которое регистрирует лазер. Винтовка стреляет лазером, и если происходит попадание, устройство издает звуковой сигнал. Со мной до сих пор? Бригадный генерал, летчик высокого полета, отвечал за атакующую часть учений, планировал их неделями, возможно, месяцами. Обороняющиеся силы, которыми командовал полковник с должным чувством юмора, выдвинули снайпера вперед к командному пункту бригадира. Это должны были быть трехдневные учения, и бригадный генерал думал, что это повысит его до генерал-майора. Через пять минут первого из трех дней снайпер "застрелил" бригадира. Старый звуковой сигнал пошел

... все планирование выброшено из окна, все надежды на повышение отброшены. Бригадир закричал: "Это не может случиться со мной", но диспетчер-наблюдатель сказал ему, что это могло случиться, и так оно и было. Он кричал и спорил, но это ничего не меняло. "Вы знаете, кто я?" было его последним броском, и диспетчер-наблюдатель сказал ему: "Да, вы пострадавший, и вас отправят в мешок для трупов, сэр". Атака провалилась."

Он отступил в сторону. Она отперла дверь.

"Это нелепая история - просто мужчины, играющие в детские игры".

"Настоящая война, это та же игра. Это то, чего он может достичь, если он достаточно хорош, вот почему Пику стоит поучиться. Не унывай, все выглядит радужно: мы собираемся провести день на море."

"У вас есть что-нибудь, о чем я должен знать?"

Они оба слишком долго были в профессии, чтобы устраивать ритуал ухаживания, как павлин и курица; они не стали бы тратить время друг друга.

" Что ты ищешь? - спросил я.

Айзек Коэн лежал в ванне, его дряблый живот выступал из моря мыльной пены.

Каспар Рейнхольц видел, как приземлился вертолет, как это всегда случалось в это число месяца, смотрел через окна своего офиса, как человек из Моссада шел из американских жилых помещений в баню с полотенцем через руку. Израильский диспетчер прибудет в Инджерлик в ближайшие полчаса, и тогда Коэн будет вне досягаемости.

"Женщина, аванс, все, чего у меня нет".

"Они взяли Дарбантак".

"Я так и думал, что они так и сделают".

"И не взваливали на себя бремя заключенных".

"Предсказуемо".

"Прямо сейчас они бьют по Тарджилу".

"Об этот орех можно сломать зубы".

Если бы их хозяева в Лэнгли или Тель-Авиве знали о контактах между Исааком Коэном и Каспаром Рейнхольцем, был бы немедленный приказ прекратить их. Отношения между Моссадом и Агентством были омрачены подозрительностью. Но это было достаточно сложно на поле боя, не позволяя препирательствам их хозяев помешать случайному обмену информацией.

"Тарджил не получил подкрепления".

"Об этом позаботились". Рейнхольц лениво присел на сиденье унитаза рядом с ванной.

Понимающая улыбка Коэна стала шире. Он провел губкой по своей груди. "Бронетехника не выдвинулась из Киркука".

"Расскажи мне что-нибудь новенькое".

"Это будет трудный бой в Тарджиле, Каспар, со свежими доспехами или без них".

"Она должна пройти через Тарджила, или она умрет в воде. Чтобы начать большую игру, она должна пройти весь путь до Киркука."

"Это большая игра - я тебя слышу?"

"Говорю это откровенно, Айзек, настолько серьезно, насколько это возможно. Это она, бронетехника и снайпер?"

"Он казался хорошим парнем, снайпер, я встретил его".

"Я так не думаю, Айзек. Я не говорю о парне в колонке - я тоже с ним встречался.

Это очень конфиденциально. В Багдаде есть снайпер..."

- У тебя есть имя? - спросил я.

"Это очень деликатная информация конфиденциального характера. Я хотел бы поделиться этим, но ..."

Израильтянин пристально посмотрел в глаза американцу. "Aziz? Майор? Багдадский военный колледж?

Главный инструктор по снайпингу? Майор Карим Азиз? Извини, Каспар, его нет в Багдаде. Его перевели в Пятую армию три дня назад. Это важно? Я бы не хотел портить тебе день, но разве это не меняет твой план?"

Американец раскачивался на сиденье унитаза. Его руки поднялись к лицу, как будто он хотел отгородиться от новостей. Его тело тряслось. Он встал, бросил полотенце израильтянину, чтобы тот поймал, и направился к двери ванной, его щеки были пепельного цвета.

"Ты мог бы просто сказать, Айзек, ты испортил мне день. Ты здорово облажался."

Коэн уставился на краны, услышал, как открылась, затем закрылась дверь, и задался вопросом, не разваливается ли первая часть большого плана. *** Для Гаса это был простой удар. Любой из любителей воскресным утром на стрельбище Стиклдаун мог бы нанести удар.

За час до рассвета он последовал за Омаром к дому, который стоял в стороне от дороги, ведущей в город. Там было пусто, но свет горел, на столе все еще стояла еда, а игрушки валялись на кухонном полу. Дверцы шкафа наверху были открыты. Он думал, что отец, наконец, решился на побег после того, как детей уложили спать, и что родители лихорадочно упаковывали все, что могли унести с детьми, в машину.

Он поднялся по лестнице, ведомый Омаром, и втиснул голову из мятой бумаги в угол окна главной спальни, чтобы казалось, что черты лица смотрят на город, и положил бинокль на подоконник непосредственно под головой.

Они отодвинули крышку потолочного люка и взобрались на стропила. До рассвета он сдвинул черепицу с крыши для огневой позиции, затем снял вторую черепицу для телескопа, которым будет пользоваться Омар.

Гас смотрел вниз, на поле боя, окутанное серым туманом. Когда он рассчитался, он сказал Омару выбить еще минимум пятнадцать плиток и услышал, как они бешено заскользили вниз, в желоб.

Дом, который он выбрал, был расположен на обширном участке. Земля была уже вскопана и пропахана, и первые овощи проросли. За низкой проволочной изгородью, у которой лежали детские велосипеды, был сад следующего дома, у которого была более низкая крыша. В сотне ярдов дальше по дороге грузовик был перевернут поперек, как баррикада. Затем дома образовали тесно расположенные улицы, а над ними возвышались минареты и унылый оштукатуренный фасад полицейского участка, увенчанный коммуникационной тарелкой. Перед полицейским участком, где дорога расширялась, была еще одна баррикада из трех перевернутых автомобилей.

Он прицелился. Дистанция была четыреста ярдов. Сигнальная ракета была выпущена из-за их спин, описала дугу над крышей, затем взорвалась над первой баррикадой.

Гас выстрелил.

Тарелка связи на крыше полицейского участка развалилась, и ее каркас разрушился.

Он ждал.

Это было так, как если бы он бросил перчатку в грязь на пути своего противника или ударил его по лицу.

Хлопья краски и металлические осколки упали на него, когда тарелка была сбита.

На крыше полицейского участка был парапет высотой по пояс, но на двух углах были более высокие огневые точки из мешков с песком, которые прикрывали дорогу в город и две баррикады, блокирующие ее. Азиз выбрал центральную точку стены, обращенную к дороге, и, когда он лежал на животе, ему было видно через канаву с дождевой водой. Самый дальний дом от него, вдоль дороги, был в поле зрения Драгунова.

Он услышал треск, а секундой позже глухой удар. Огневая позиция находилась между 350 и 450 метрами от него. Сначала, по дороге, он рисовал в уме футбольные поля и сосчитал четыре. На расстоянии прицеливания было два дома, ближайший был ниже, и он не верил, что предложил высоту, чтобы преодолеть парапет и все еще попасть в тарелку связи. Он начал изучать следующий дом. Он возвращался из оврага, не представляя собой никакой цели. Он произвел дальнейшие вычисления по вертикальным линиям в сетке прицела, которые были эквивалентны росту человека среднего роста, затем пересчитал рост человека в высоту окна. Размер окон подсказал ему, что дом находится в 400 метрах от него. Не было другого здания достаточной высоты, из которого мог быть произведен выстрел по тарелке связи.

Он увидел нарисованную голову и бинокль.

Он насчитал семнадцать отверстий в кровле, где была сорвана черепица.

Его глаз не отрывался от прицела, а палец с бесконечной нежностью оставался на спусковом крючке Драгунова, и он тихо заговорил с собакой.

"Он говорит нам, что знает, что мы пришли охотиться на него. Может быть, ему сказали американцы или сионисты, может быть, они услышали это по радио. Он хочет, чтобы я знал, где он. Ты находишь это странным, маленький человек? Это старая игра. Вы устанавливаете фиктивную цель, и снайпер стреляет в нее, а затем вы ищете его и убиваете. Очень старый, и даже не очень хороший руководитель. У него нет достаточного уважения к нам..."

Пулеметы по обе стороны от него начали стрелять. Битва началась. На краю круга его оптического прицела были видны первые бегущие и ползущие колонны людей, приближающиеся к самой дальней баррикаде. В ответ раздался раскат грома, повторявшийся снова и снова, из тяжелого пулемета, и большие куски отлетели от парапета стены. Если бы Азиз немного сместил прицел, среди колонн были бы отличные мишени, но его взгляд был прикован к семнадцати отверстиям в крыше дома.

Он мог видеть, как люди за баррикадой снуют между разными позициями для стрельбы.

Два пулемета с крыши полицейского участка стреляли поверх баррикад на дороге, лениво пробегая трассерами, которые погибли среди двух колонн пешмерга, прижавшихся к канавам по обе стороны от асфальта.

Для Гаса было бы легко выбить пулеметные расчеты на крыше полицейского участка или разрушить оборону передней баррикады. Он придержал свой огонь. Он искал снайпера среди крыш и окон, высоких точек полицейского участка и минаретов, куч щебня и мусора у дороги. Он видел, как падали люди, некоторые с секирами, некоторые корчась, в атаке на баррикаду. Он увидел, как люди, с которыми он ходил бок о бок, ел, мылся, спал рядом - мужчины со знакомыми лицами - встают и взрываются отступают на стрельбу из-за баррикады, затем вскидывают руки, как беспомощные идиоты, и сдаются. Он увидел ее... На голове у нее была бандана из рваной ткани, чтобы уберечь волосы от глаз, к телу были привязаны гранаты, и она несла штурмовую винтовку. Она выбралась из правого кювета и, пригибаясь, побежала через дорогу к другой стороне, по которой велся наиболее интенсивный огонь. Она нырнула в канаву, где были прижаты мужчины. Он увидел, как она схватила двоих, троих за рубашки и толкнула их вперед. Она перешагнула через тех, кто упал в канаву, и тех, кто размахивал руками в агонии.

Он наблюдал, как Меда, дрожа, бросилась к баррикаде, и стрельба ослабла. Он видел, как солдаты сломались. Снова и снова ее рука взмахивала над головой, призывая колонны двигаться вперед. Гас мог бы застрелить нескольких бегущих солдат, целясь им в спины, но вместо этого он искал позицию снайпера.

Битва велась вокруг него, но майор Карим Азиз не играл в ней никакой роли.

Это было под ним, рядом с ним, но его внимание было сосредоточено на доме. Он смотрел на грубую голову в верхнем окне и просматривал недостающие плитки, которые были разложены на разной высоте по всей длине крыши. С его возвышенности, защищенной парапетом, было много целей, которые он мог бы поразить. На таком расстоянии он мог бы уничтожить достаточное количество пешмерга, чтобы замедлить, если не остановить, продвижение. Он был пойман в ловушку навязчивой идеей найти и убить противостоящего ему снайпера. Он мог бы открыть прикрывающий огонь по солдатам, которые отбежали от самой дальней баррикады. Ход битвы был смутно виден ему в нижней части дуги обзора через его оптический прицел. Собака дрожала у его ноги. Ему было комфортно внутри себя. Если бы он дал прикрытие, он бы выдал свою позицию. Он наблюдал за домом, ожидая шанса, пока концентрированная ярость росла под ним.

"Ты не собираешься стрелять?" Омар закричал.

"Обыщите крыши и не показывайтесь", - пробормотал Гас.

Через увеличение оптического прицела он наблюдал за крышами. Солнце поднималось у него за спиной, и он надеялся, что его низкая линия отразится от стекла прицела винтовки, линзы телескопа или бинокля. Внизу, через дорогу, сгущался дым от пожаров, начатых трассерами, но над этим серым ковром крыши, где мог занять свою позицию снайпер, были видны отчетливо. Стрельба была какофонией шума, но Гас наблюдал за крышами.

"Когда ты будешь стрелять?"

"Если я увижу его, я выстрелю, но не раньше".

Он знал, что линия обороны проходила у дальней баррикады. В моменты, когда его концентрация ослабевала, он видел солдат, толпящихся за машинами и в дверных проемах, но он вырезал их, потому что они отвлекали. В некоторые дни, когда он стрелял на стрельбище Стиклдаун, а не на крупных собраниях, на которых вручались серебряные ложки, вокруг него слышались болтовня и смех, отвлекающие внимание, но он научился игнорировать их и концентрироваться только на собственной стрельбе.

"Ты должен стрелять!" Омар закричал.

"Все дело в терпении", - тихо сказал Гас. "Его терпение и мое. Проигрывает тот, чье терпение иссякает первым."

Он наблюдал за дымовыми трубами, телевизионными антеннами и спутниковыми тарелками, окнами, которые были слегка приоткрыты, плоскими крышами и зубчатым парапетом верхней части башни мечети. Он увидел ее, мимолетно, сквозь дымовую завесу в нижней части своего

"оптический прицел", вынырнул из бокового переулка, чтобы бросить гранату в сторону баррикады, но затем его взгляд переместился в сторону и скользнул обратно, чтобы осмотреть крыши и окна, залитые ярким солнечным светом.

"Если ты не выстрелишь, это сделаю я!" Омар закричал. Гас проигнорировал его.

Он мог бы разрушить оборону баррикады, мог бы расстрелять солдат, которые, пошатываясь, двинулись к дальней стороне баррикады с коробками свежих боеприпасов, мог бы свалить солдата, который поднялся и выстрелил с бедра, когда Меда совершала свою последнюю атаку, окруженная своими людьми, на перевернутых машинах. Выстрелить означало бы предать свою позицию. В его сознании не было конфликта. Он понял, что мальчик бросил его. Он не отрывал глаз от оптического прицела, но он потянулся рукой к спусковому крючку и почувствовал пустоту.

Затем его рука коснулась выброшенного телескопа. Он думал, что очень ясно и разумно объяснил мальчику, почему тот не выстрелил. Затем он снова сел, чтобы возобновить свои часы. Он видел, как волна людей разбилась о баррикаду, но снайпер по-прежнему не показывался.

Сопротивление на баррикаде рухнуло. Дым клубился вокруг него. Теперь его тело чаще всего было забрызгано пылью и обломками разрушенной бетонной стены, за которой он укрывался. Он увидел движение у двери дома, и прицел его винтовки переместился вбок, чтобы скрыть его. Удобный момент настал, улыбка заиграла на его лице. Его палец лег на спусковой крючок. Майор Карим Азиз выругался в отчаянии. Мальчик замешкался в дверном проеме, затем побежал к канаве и дороге. Он был немногим больше ребенка и носил штурмовую винтовку. Он почувствовал прилив гнева, когда его цель возвращаемся к окнам дома и семнадцати отверстиям в крыше. Линия его глаз снова переместилась, от прицела, поверх ствола Драгунова, к атаке на баррикаду под ним. Тогда он понял судьбу битвы, в которой он не принимал участия. Когда баррикада падет, начнется последняя борьба - за полицейский участок. Ему оставалось так мало времени. Он крикнул пулеметному расчету справа от себя, чтобы тот открыл огонь по дому, снес крышу, спугнул ублюдка. Он наблюдал за крышей и верхним окном, где была видна голова, и ждал, когда разрывная пуля ударится о черепицу, сдвинет ублюдка с места ... и он ничего не увидел. Он ждал. Он снова кричал, сердитый из-за того, что его приказ не был выполнен, он повернул голову. Пулеметный расчет был мертв, кровь из их тел стекала маленькими сливающимися струйками. Он услышал оглушительный грохот выстрелов из крупнокалиберного пулемета, стреляющего по главным воротам полицейского участка. Они умерли рядом с ним, а он не заметил.

Улицы по обе стороны от полицейского участка были заполнены карабкающимися гражданскими лицами в отчаянном бегстве, которые несли свертки, мешки или баулы, а некоторые тащили за собой детей.

Он закинул рюкзак за плечи и пополз к дальней стороне крыши, где железная лестница вела вниз, на автостоянку.

Он увидел командира полка, которому поручено защищать город.

Двор был затянут удушливым дымом от двух бронетранспортеров и пяти джипов. Офицер тяжело бежал к переднему джипу, который стоял перед открытыми воротами двора, нагруженный своими упакованными сумками, под мышкой у него болтался свернутый ковер.

В джипах уже были заместитель командира, офицер по операциям, офицер разведки, офицер по политическим вопросам, еще сумки, еще ковры и картины.

Он поднял винтовку, когда очередь рванулась вперед, и прицелился в жесткие подстриженные волосы на затылке командира, в потное пятно между лопатками, и выстрелил.

Мужчина тяжело опустился на сумки и свернутый ковер, и джип скрылся за задними воротами двора. Он выбросил использованную гильзу, взял собаку и быстро спустился по лестнице в пустынный двор.

Стрельба прекратилась.

Гас поднялся из положения лежа и начал массировать затекшие ноги.

Меда была на вершине баррикады, балансируя своим весом на двери центрального вагона, и снова, как и раньше, она ударила кулаком по воздуху. Он задавался вопросом, сколько раз ее видели поверх открытого прицела оружия солдат, сколько раз они стреляли в нее и, каким-то образом очарованная, она сбежала. Она была символом, она была ведьмой.

Мужчины пронеслись мимо нее и рассыпались веером по улицам по обе стороны от полицейского участка. Гас задержалась на огневой позиции и смотрела, как Хаким протянул руку и заставил ее опуститься.

Пока он медлил, он ненавидел себя. Он ждал, готовый стрелять, потому что снайпер на крышах или в окне верхнего этажа все еще мог стрелять по ней и выдать свою позицию. Но она была внизу, в безопасности и под защитой баррикады.

Он начал собирать свое оборудование и телескоп, который оставил мальчик.

Он видел ее.

Он мог бы стоять на пороге, схватить упаковочный ящик из магазина, стрелять поверх голов убегающих горожан, поверх пустоты улицы позади них и поверх пешмерга за этой пустотой. Он мог бы ударить ее, когда она стояла на баррикаде из машин.

Он мог бы убить ведьму.

И все же он не подумал об этом. Он знал, что, если бы он выстрелил, все оружие в руках пешмерга было бы направлено против него и против бегства беззащитных в отместку. Он присоединился к нарастающей панике побега.

Он был поглощен приливом, его унесло вперед. Он прижимал собаку к груди. Он уже был в отчаянном бегстве раньше, и ему не нравился беспорядок. На перевале Мутла у города Кувейт и на мосту через реку Тигр, когда американские танки были позади них, а самолеты кружили над ними, он бежал, спасая свою жизнь. Единственный выстрел, его вклад в битву, не вызвал у него чувства вины. Боль, глубокая и личная, заключалась в том, что его ожидание не было вознаграждено... Он был за пределами города и среди колонны гражданских лиц. Он опустил собаку на землю, чтобы она могла бежать рядом с ним.

Он видел разочарование и гнев на лицах окружающих его людей и не мог сказать им, зачем он жил, почему они не должны были верить в него, или где он был со своей винтовкой.

В ней светился триумф. "Мы тебя не видели, не слышали тебя".

Он тупо сказал: "Я искал их снайпера..."

"Что? Это шутка?"

"Если бы я выстрелил после того, как попал в тарелку, я бы выдал свою позицию их снайперу.

Я ждал, когда он совершит ошибку и ..."

"Что бы ты ни говорил, но убедись, что ты его почистил, Гас. Произойдет замятие, потому что он не был очищен. Ты был нам нужен, так что убери это."

Он отошел от Меды и обогнул баррикаду из машин. Тела были прижаты друг к другу, солдат и пешмерга, сцепились друг с другом, как будто последняя битва за баррикаду была рукопашной. Вонь была от вскрытых внутренностей, пролитого топлива и выброшенных патронов. Хаким убирал коробку "Джозефус", которая блокировала радио после того, как была выбита тарелка связи.

"Почему ты не стрелял?" Была ли неисправность? У нас по меньшей мере сотня пострадавших. Я ждал, когда ты выстрелишь - ты мог бы спасти стольких наших жертв.

Вы не должны винить себя. Неисправность может возникнуть у любого."

Он зашагал дальше от Хакима, проклиная свои низкие ожидания. Он направился к покосившимся воротам перед полицейским участком. Слева был вход, наполовину заблокированный телегой, в оглоблях которой все еще был мертвый осел, и увидел кучу тел в форме позади телеги, затем внезапное движение, как будто крыса потревожила мешки с мусором. Это был Омар. Гас наблюдал, как мальчик сновал по телам и методично воровал с них. Сначала золотая цепочка, сорванная с шеи, затем кольцо, сорванное с пальца, затем бумажник, выхваченный из внутреннего кармана, с него стерли кровь и изъяли банкноты, браслет, сорванный с запястья.

Гас шагнул вперед.

Он перешагнул через мертвого осла и втиснулся между тележкой и стеной, и он пнул так сильно, как только мог. Он почувствовал, как ударная волна прокатилась от ботинка до бедра. Он оттолкнул Омара от тел, и мальчик съежился. Он ударил его прикладом своей винтовки. Мальчик прижался к стене, и блеск добычи был виден в его руках, которые были прижаты к лицу. Снова и снова, жестоко, Гас избивал мальчика прикладом винтовки. Он залил кровью лицо мальчика, из его лба и глаз.

Из носа мальчика текла кровь, запотевшая в прядях его усов.

Омар прокричал сквозь свои руки: "Наконец-то вы нашли, мистер Гас, работу для вашей винтовки.

Теперь ты храбр со своей винтовкой."

Он оставил мальчика у стены и пошел дальше в город.

Азиз оглянулся.

Позади него была большая беспорядочно растянувшаяся колонна выживших, мужчин, женщин и детей, гражданских лиц и солдат, а еще дальше были мешки и свертки, брошенные под ярким полуденным солнцем.

Он вспомнил, как в девятнадцать лет впервые отправился на войну. Его подразделение механизированной пехоты при поддержке двух бронетанковых дивизий вышло из Иордании и перешло границу, чтобы поддержать потрепанные сирийские танки в их борьбе за выживание против сионистов. Они отправились с большими надеждами, преисполненные уверенности, и сионисты нанесли по ним удар в деревне Кфар-Шамс. Скорчившись за тонкими стенками своего бронетранспортера, он был свидетелем кровавого поражения в бою. Они прихрамывали домой, в Багдад. Его отец встретил его в казармах. Девятнадцатилетний парень ощутил запах поражения, но его отец провозгласил, что они были национальными героями, которые спасли фланг сирийской армии и защитили Дамаск от захвата. Это было то, что радио сказало людям, но он знал реальность катастрофы. Тогда подросток Карим Азиз не нес никакой ответственности.

Он направился к бригаде на перекрестке. *** Они были освободительной силой, но никакие толпы не приветствовали их с тротуаров.

Пешмерга, объединяясь в банды, выбивали двери домов, срывали ставни с витрин магазинов, забирали все, что могли унести, и разбивали то, что им приходилось оставлять после себя.

В них не бросали цветов из окон верхнего этажа.

Он не видел Меду или Хакима. Он думал, что они будут далеко за баррикадами, где они ничего не увидят, ничего не услышат, ничего не узнают о том, как волна свободы обрушилась на город Тарджил.

Не размахивали флагами или шарфами.

Мужчину, который боролся, вытащили из его дома, бросили в уличную грязь и вылили ему на голову канистру из-под бензина. Была вспышка пламени зажигалки, когда Гас повернулся и пошел прочь, как лунатик. Он повернулся спиной к испепеляющей смерти агента тайной полиции.

Мужчина, информатор, подбросил ноги в воздух. Петля на его шее была привязана к железной скобе над его магазином. Ботинок пронесся по дорожке, когда мужчина пнул его, а его женщины наблюдали за этим с молчаливой, угрюмой ненавистью. Гас не стал дожидаться, чтобы увидеть предсмертную агонию.

Он прошел прямо через город. Все в нем было возмездием и местью. Далеко впереди была пустая дорога, которая тянулась до горизонта, где небольшое облако пыли отмечало продвижение колонны беженцев. Он сидел у стены, и солнечный свет играл на его лице. Он закрыл глаза, чтобы забыть то, что он видел.

Глава девятая

Она была одна, без друзей, далеко от дома.

Она села на капот пикапа и стала ждать. Она была зла, винила зуб - правый верхний коренной - был усталым и горячим. Сара редко испытывала жалость к себе, но в тот день она это сделала, и зуб усугубил ситуацию. Доктор сидел в тени своего пикапа, припаркованного позади ее, читал книгу в мягкой обложке, надев наушники Walkman на голову, и ни черта не составлял из себя компанию. Она бы не доверила ему свой зуб. Две медсестры, местные женщины из Эрбиля, находились в кабине третьего пикапа, отгоняя мух и слушая плачущего певца на радио Багдад. Джо Дентон, угрюмый маленький попрошайка, был в миле вверх по дороге, но то, что он сделал, заставило бы любого чертова человека скиснуть. Ее телохранители и переводчик были под деревом у дороги и спали.

Она была неудачницей, потому что достигла маленькой, черт возьми, части ничего. Сара не смогла бы правдиво сказать, что за время своего пребывания в северном Ираке она изменила жизнь ни в одной из общин, с которыми она работала. Когда она уйдет, когда они найдут другого высокопринципиального сумасшедшего на ее место, о ней забудут через день. Ее собственные высокие принципы давным-давно были выбиты из нее. Постройте школу, наполните ее детьми, назначьте учителя - месяц спустя школа наполовину пуста, потому что чертовы отцы из каменного века не разрешают девочкам получать образование. Постройте клинику, оборудуйте ее, назначьте медсестру - три месяца спустя лекарства были украдены для продажи на черном рынке, а медсестру купило агентство ООН, заплатившее более приличные деньги.

Бюджет ее благотворительной организации "Защити детей" составлял два миллиона фунтов стерлингов, выделяемых на нужды северного Ирака, и большая его часть шла на оплату чертовых бездельников-телохранителей, которые следили за ней, ее коллегами, складом, офисами и виллами в Эрбиле и Сулеймании. И, черт возьми, они ни за что не отдали бы свои жизни, чтобы защитить ее, если бы она стала мишенью иракцев или напала на ага. Все это было кровавым месивом.

Прибыло подкрепление, выгруженное из колонны грузовиков, и отправилось вверх по склону к линии исчезающих хребтов. Сара ничего не знала об оружии до того, как приехала в северный Ирак. Полицейские носили дома пистолеты в кобурах на бедре, а на плечах у солдат игрушечного городка перед дворцами в Лондоне, где она работала помощницей по хозяйству в течение шести месяцев. Теперь она знала об оружии. Она могла бы перечислить названия, калибры и качества всего оружия, которое было доставлено подкреплением по склону холма. Она также видела, на что способно такое оружие. Произошла серьезная битва - она знала, потому что до ее клиники дошел слух, что ей следует снова отправиться к месту встречи, чтобы встретиться с пострадавшими. Если так много подкреплений продвигалось вперед, более крупное сражение было чертовски вероятным.

Предыдущим вечером мясо было жестким, жилистым. У нее болел зуб. Она могла бы, с Божьей помощью, только ослабить его; она могла бы, с ее проклятой удачей, расколоть начинку.

Для того, чтобы починить зуб, потребуется трехдневное путешествие из северного Ирака в Сирию, а затем трехдневное путешествие обратно. У нее не было недели, чтобы терять, не учитывая прогнозируемых новых потерь.

Она увидела, как колонна перевалила через ближайший гребень и начала спускаться по склону.

Она обучалась на парамедика. С ней были врач и две местные медсестры. Они не подходили для чертовой станции по ликвидации последствий несчастных случаев. У них было три захвата. Для доставки подкрепления были доступны грузовики, но они развернулись и исчезли, не дожидаясь неизбежных жертв. Они были для нее, чтобы прояснить ситуацию. Старая добрая Сара справилась бы, всегда справлялась.

"Расскажи мне что-нибудь новенькое", - пробормотала она.

Она попыталась сосчитать носилки, которые несли вниз по склону, затем слезла с капота пикапа и большими шагами направилась к дереву, где в тени отдыхали ее телохранители и переводчик. Она сорвала бинокль с шеи своего старшего телохранителя, не потрудившись спросить, и прислонилась к дереву, чтобы лучше видеть.

Сара выругалась.

У нее было три пикапа, все они были оборудованы прорезями для переноски носилок. Три захвата могут привести к восемнадцати жертвам. В бинокль она насчитала сорок носилок, которые несли вниз по склону, затем щелкнула пальцами, приказывая телохранителям и переводчику следовать за ней, и вернулась к своей машине.

Она знала, что ей нужно делать, и сказала, куда ее хотят отвезти.

Это была короткая поездка. После двух поворотов, по прямому участку, обрамленному усыпанными камнями склонами холмов, мимо группы деревьев, рядом с которыми росли дикие цветы, они подъехали к месту, где два пикапа были припаркованы у дороги рядом с небольшой деревней каменных домов с железной крышей. Обычно у нее было бы время для детей, которые подбежали, чтобы поприветствовать ее. Она отбросила волосы назад и быстро прошла сквозь них, игнорируя их выжидающие лица.

Она увидела Джо Дентона. На зеленом лугу за деревней было пять рядов ярко-белых колышков. Сбившись в небольшую кучку, недалеко от луга, сидели его собственные охранники и его собственный переводчик, а также местные жители, которых он обучал своему ремеслу.

Она считала его жалким человечком, но из того, что она знала о нем, было типично, что он не позволил бы никому другому оказаться на минном поле, пока сам не побывал на нем и не оценил ситуацию.

Он бы не заметил ее прибытия. Отвернувшись от нее, он лежал на животе, всем весом опираясь на локти, не сводя глаз со своих пальцев. На нем была пара комбинезонов бисквитного цвета, но на груди, плечах и спине у него был тяжелый бронежилет. Шлем с плексигласовым забралом закрывал его глаза. Сара достаточно часто видела, как мины взрывались с безопасных расстояний, и она слишком часто видела, какие увечья они приносили. Она не думала, что жилет и шлем были бы ему слишком полезны, если бы его пальцы не справились с этим правильно.

Она знала о минах: они были частью образования, которое она получила в северном Ираке, и не входили ни в одну учебную программу в Сиднее или Лондоне. Даже с этого расстояния она могла видеть, что Джо Дентон осторожно отвинчивал верхнюю крышку VS50. Она знала о VS50: нажатие на накладку в верхней крышке превращало ударник в чувствительный к удару детонатор с радиусом действия 24-30 футов. Он держал его в руках, а его глаза были в девяти дюймах от него. Покупатели продукта могли сообщить итальянской фабрике, хотят ли они, чтобы внутри была металлическая или пластиковая пластина - подложка для разминирования, которую нужно найти и сделать безопасной, на которую легко наступить ребенку. Она наблюдала, как он отвинтил крышку, за кропотливо медленными движениями его пальцев. Он отложил детонатор в сторону, затем обезвреженную мину. Чертовски хорошо - один убит, осталось еще около десяти миллионов.

Сара закричала: "Джо, Господи, прости, что беспокою тебя. Это Сара. Пожалуйста, мне нужна услуга, вот как сейчас."

Он не повернулся, чтобы посмотреть на нее. Он полз вперед, приминая траву перед собой, выискивая свою следующую цель.

"Джо, мне нужна помощь. Пожалуйста."

Его голос мягко вернулся к ней. "Какого рода помощь?"

"С другой стороны возвращается множество раненых. У меня нет места в машине. Могу я одолжить ваши грузовики и водителей, пожалуйста?"

"Не стесняйся. Верните их обратно."

"Ты можешь пощадить их - отлично".

"Я никуда не собираюсь... Вымойте их, прежде чем приносить обратно."

В культуре Джо Дентона, и она знала это, она была просто любительницей обниматься с деревьями. Она была глупой чертовой женщиной, вмешивалась, усугубляя культуру зависимости курдских сельских жителей, ни черта не добиваясь, как и все остальные обнимашки, работники гуманитарной помощи. Он отложил зонд и начал работать маленькой лопаткой, такой же, какой ее мать пользовалась дома в саду. Она никогда не видела его глаз, но могла представить их за забралом.

Очень ясные и очень уверенные глаза, которые могли бы смотреть прямо сквозь нее в тот момент.

Бог знает как, но они сделали это. Они раздавили, вынудили, затолкали пятьдесят две жертвы в пять пикапов... Не все из них добрались бы до больницы. К тому времени, как они доберутся до Эрбила, для выживших будет больше места.

Ближе к вечеру, когда установилась тишина, Омар нашел Гаса, сидящего у низкой стены и смотрящего на склон холма, который уходил вдаль от него. Сначала он увидел ищущего мальчика, затем почувствовал облегчение, когда мальчик добрался до него. За стеной были загнаны козы, беспокойные, но тихие. Он не помахал мальчику рукой и не позвал его, но позволил себя найти. Избитое лицо Омара выдавало его нервозность.

"Я не знал, где ты был".

"А ты разве нет?"

"Я прошел через весь город, чтобы найти тебя".

" А у тебя есть? - спросил я.

"Вы очень сердиты, мистер Гас?"

"Я не сержусь, Омар, больше нет".

Он не смог бы объяснить это мальчику или кому-либо из своих знакомых, как раннее утро битвы за Тарджил изменило его. Внутренний человек был изменен.

Мальчик присел на корточки рядом с ним. "Я должен взять, мистер Гас, или у меня ничего не останется".

"Я понимаю".

"Потому что у меня нет отца, который мог бы дать мне, и нет матери".

"Да".

"Хуже, чем ничего не иметь, это иметь свой гнев, мистер Гас".

Мальчик подвинулся, чтобы оказаться у плеча Гаса. Там, откуда он пришел, из-за того, что он изменился, никто из них не захотел бы его знать. Острый запах мальчика, исходивший от него, смешивался со зловонием его собственного тела. Они бы не узнали его глаза, которые были ярче, холоднее, смотревшие с его измазанного краской лица. Его брюки были порваны вдоль укрепляющих полос на коленях, а листва, вплетенная в мешковину костюма Джилли, была старой и такой же мертвой, как человек, которого они знали.

"Говорят, у вас заклинило винтовку, мистер Гас".

"А они?"

"Что ты избил меня в гневе, потому что твою винтовку заклинило".

Он не знал, с чего бы он мог начать объяснять мальчику, у которого ничего не было, что воровать у мертвых неправильно. Но если бы он начал, он все еще был бы тем же человеком, не изменился бы. Он думал, что теперь ему не место критиковать мальчика. У него больше не было этого права или склонности им пользоваться.

"Это то, что они говорят?"

Вдалеке виднелось пламя. Он пообещал себе, что пойдет к пламени и не будет осуждать мальчика и мужчин, которые шли с ним.

"Я сказал им, мистер Гас, что у вас заклинило винтовку".

Он сел в последних лучах солнечного света, которые низко били ему в глаза, и положил руку на узкие костлявые плечи мальчика. Он наблюдал за пламенем, горящим близко к заходящему солнцу. По сравнению с этим он был более тусклым, менее существенным. Мальчик извивался и полез в карман, затем взял руку Гаса и разжал ее. На ладонь Гаса небольшим каскадом посыпались золотые цепочки, браслеты, матовые кольца и тонкая пачка банкнот. Он позволил им просочиться сквозь пальцы. Они лежали в засохшей грязи у него между ног.

Он посмотрел вниз на безвкусные цепочки и кольца. Серые сумерки скользили по наклонной местности, которая бежала к высокому, бьющему струями пламени, снова набирая силу.

Гас крепко прижал мальчика к себе, потому что у мальчика снова ничего не было. Он подумал о снайпере, человеке без лица. Про себя он рассмеялся и задался вопросом, утверждал ли снайпер вместе со своими людьми, что его винтовку заклинило.

"Я не стрелял, потому что не видел человека, за которым пришел... Ты оспариваешь мои приказы? Тогда, пожалуйста, немедленно позвоните в казармы аль-Рашида Эстихабарата, и вам подтвердят мои приказы. Вы спрашиваете, почему я не стрелял по случайным целям. Я снайпер, я не артиллерийский офицер, я не играю с танками. Вы спрашиваете, почему я застрелил командира полка. Он бежал перед лицом врага и бросал свои войска, он вызывал у меня отвращение. Лично я был последним офицером, покинувшим город.

У вас есть еще какие-нибудь вопросы ко мне, генерал?"

Генерал никогда бы не отменил приказ, отданный Эстихабаратом. Даже он не осмелился бы предпринять действия против офицера, который застрелил труса.

" Ты видел ее? - спросил я.

"Я видел ее".

"Но у вас не было возможности застрелить ее?"

Он увидел хитрую улыбку генерала, которая приглашала его наступить на грабли. Майор Азиз задавался вопросом, где был бригадный генерал; он не понимал, почему во время военных действий и неразберихи его не было в бункере связи. Он не видел бригадира ни на перекрестке, ни на дороге между перекрестком и Киркуком. Он думал, что стоит среди зеркал, которые искажали все изображения. Он не знал, кто был его другом, а кто врагом.

Он возразил: "Я мог бы застрелить ее. Если бы я выстрелил в нее, минимум сотня мирных жителей была бы убита в контрударе. Вас там не было, генерал, вы не видели, как эти люди убегали. Если бы я выстрелил, я бы осудил их. Они граждане нашей республики, да? У них есть защита нашего президента?"

Он стоял перед отмытым генералом. Он чувствовал аромат лосьонов на теле мужчины. Его собственный был покрыт струйками пота, пятна камуфляжной краски стекали ему в глаза и по заросшим щетиной щекам. Пыль с его халата и грязь с ботинок хлопьями осыпались на пол вокруг него.

Карта была раскрыта на столе. В центре карты был перекресток. Линии были выделены жирным шрифтом на китайском графике от Киркука до перекрестка. Это было то, что он понял. Линии были четкими. Зеркальные изображения были искажением. В тот момент, если бы он мог позвонить своей жене, поговорить с ней, объяснить ей, попросить у нее совета, она бы сказала ему, что он простой человек и что он должен выполнять свой долг.

Зеркала исказили его перспективу, сделали уродливым его чувство долга. Он никогда не знал зеркал до того, как позволил завербовать себя и каждую ночь ложился на плоскую крышу, ожидая своего выстрела. План был объяснен.

"Я теряю город на несколько часов. Я теряю Город Победы на несколько дней, и вот я уничтожаю их." Генерал ткнул пальцем в карту, чтобы подчеркнуть. Испачканный никотином, он лежал на земле между перекрестком и Тарджилом, в самой дальней точке линий Chinagraph. И вопрос был задан вкрадчиво. "Ваши приказы разрешают вам сражаться там, майор?"

Азиз кивнул и, спотыкаясь, вышел из бункера. В последнем свете дня он отправился на поиски еды для своей собаки и оставил позади себя изображения зеркал, которые искажали простоту.

"Привет, Каспар, хорошо провел день?"

"Как прошел поход по магазинам?"

Лютер был чернокожим, жизнерадостным и присоединился к ним за четыре месяца до этого в Incerlik из time в Венесуэле. В другом конце офиса Билл и Расти убирали со своих столов и выключали консоли на вечер. По расписанию Лютер должен был дежурить ночью, а днем должен был спать, но он поздно добрался до города. Три пластиковых пакета были брошены на стол, на котором доминировала фотография семьи парня в рамке. Из них торчали пакеты, завернутые в газету.

"Все прошло хорошо. У меня есть несколько хороших бронзовых изделий, которые будут красиво смотреться на стенах дома, и пара портьер, и немного украшений для Энни, которые, как клялась маленькая жирная мамаша-грабительница, были из фургона-могилы - ну, вы знаете, история о горе Арарат и Ное. Но какого черта? Это была достойная цена."

"Приятно это знать. У меня был неудачный день." Билл и Расти ушли. "Пододвиньте стул".

Лютер неуклюже подошел к нему. Парень был достаточно высок для баскетбола. Он сел. "Жаль это слышать, Каспар".

"Я говорю об ОТДАЧЕ".

"Ты полностью завладел моим вниманием".

"Я ненавижу эту чушь о необходимости знать. Есть три нити для ОТДАЧИ. У меня есть три, за мои грехи. У Билла есть один, у Расти есть один, у тебя есть один."

"У меня есть один, правильно".

Билл был проинформирован о передвижении колонны бронетехники, Расти - о восстании, возглавляемом женщиной, Лютер рассказал о третьем элементе плана - то же самое в сообщениях Агентства в Аммане и Эр-Рияде, разделение на три части для наблюдателей.

"Больше нет. У вас был майор Карим Азиз и его чертова винтовка в Багдаде - но не больше. Я слышал, к сожалению, из лучших источников, что его направили в Киркук."

"Черт".

"Метко сказано, Лютер. Это как будто отрезанная нить."

"Откровенно говоря, Каспар, двух нитей достаточно?"

"Может быть, а может и нет. Я просто не знаю..."

Последний раз, когда Каспар Рейнхольц испытывал дрожь, выворачивающую наизнанку дурноту, когда план срывался, было три года назад. Тогда две нити. Обещание заложить бомбу в водопропускной трубе рядом с дворцом Аббасио, чтобы задержать кортеж, и мятеж 14

Июльский батальон. Машины не приехали, бомба в водопропускной трубе не была взорвана, но батальон воспользовался багдадскими радиопередатчиками и вертолетной площадкой, используемой президентом - бедняги. Арест, пытки, нанесение увечий, казнь двоюродного брата спровоцировали генерала возглавить батальон в мятеже. Одной нити было недостаточно, чтобы выдержать вес. Войска с их танками были уничтожены, генерал покончил с собой. В ту ночь он написал свой отчет в бессильном гневе и знал, что президент снова сидит в своем проклятом дворце и смеется над провалом американской политики.

Он отправил новые отчеты об облавах, о повешениях в тюрьме Абу-Гариб, и ненавидел их писать, потому что знал, что все они попахивают провалом.

"Что я могу тебе сказать, если сорвется еще одна нить, ОТДАЧА пойдет насмарку".

"Ты был здесь всегда, Каспар. Сколько раз мы были на грани, готовили действительно хорошую сцену, держали пожизненного Босса на прицеле, все игроки были выстроены в линию и готовы к выходу, и видели, как все это рушилось?"

Не проходило и недели, чтобы его начальство не преследовало его, выпытывая подробности о возможности восстания, мятежа, предательства в Ираке, которые могли бы свергнуть президента, пожизненного Босса.

Они ждали в Лэнгли, с шампанским во льду, того дня, когда они смогут танцевать и петь на могиле этого человека. На каждой фотографии президента из Багдада было видно, как это дерьмо смеется.

"Больше раз, чем я хотел бы сосчитать, Лютер. Я должен играть позитивно, за это мне платят, но если кто-то из двух других пойдет ко дну, все кончено. И у меня появляется плохое предчувствие в животе. Вот почему у меня был неудачный день."

План мятежа должен распространиться.

В последние дни, перед казнью, оно должно дышать и выходить за рамки заговорщиков, шепчущихся в тайне. В критический момент максимального риска план должен быть обнародован, если мы хотим привлечь других и достичь критической массы.

Бригадир был твердым, закаленным бойцом.

Его штабная машина проехала мимо часовых на территорию бронетанковой дивизии Республиканской гвардии. В водовороте перешептываемых слухов, которые ходили среди избранных семей режима, было сказано, что племянница генерала, командующего подразделением Республиканской гвардии, получила предложение о сексе от племянника президента, отклонила предложение и была оскорблена. Ходили слухи, что племянник президента назвал племянницу генерала "бесплодной бесполезной козой". Когда это произошло и началось движение на юг, по шоссе из Киркука в Багдад, бронетехника бригадира должна была пройти через Туз-Хурмату, гарнизонный лагерь, в который он сейчас въехал.

Он был без страха. Будучи командиром батальона, он выжил в жестоких боях за оборону Басрской дороги против орд фанатиков Хомейни, надвигавшихся на его бункеры людскими волнами. Будучи командиром бригады, он получил широкую похвалу от своих коллег за то, что сохранил свое подразделение в целости и сохранности как сплоченную боевую силу, противостоящую американской 1-й бронетанковой дивизии. Никто никогда не сомневался в его храбрости или его тактическом мастерстве в лицо

... но никакого продвижения по службе у него не было. Он должен был командовать дивизией; у него должны были быть богатства, которые были наградой командира дивизии. Месяцы превратились в годы, гноящееся негодование росло, и он приветствовал свое привлечение к плану. Когда это удастся, он получит - это было ему обещано - Министерство обороны. Также был обещан чек на один миллион американских долларов.

Ему отдали честь и с почтением проводили по ступенькам виллы генерала. Если бы он был человеком, которому знаком страх, на лице бригадира появилась бы легкая складка беспокойства, потому что снайпера внезапно перевели из Багдада в Киркук.

Страх не был частью его характера.

Его ботинки застучали по мраморному полу, перед ним открылась дверь.

План должен быть общедоступным.

Джо Дентон подумал, что она, вероятно, сделала это сама. Он угрюмой походкой обошел два пикапа. Сиденья спереди и пол сзади каждого автомобиля были промыты из шланга, вымыты, протерты начисто. Джо слышал, как машины подъехали к обочине дороги у деревни, но он работал на лугу до тех пор, пока не погас свет, чтобы продолжать.

Затем он пополз обратно по отмеченной колышками тропинке, которая была расчищена. Это был медленный день, но темп был таким же, как и все остальные. Рядом с дорогой была расплата за его работу. Он извлек и сохранил четырнадцать VS50 и три V69. На следующей неделе он разрешит местным работникам приступить к разминированию, не раньше; он все еще не был удовлетворен, исходя из своего собственного экспертного мастерства, тем, что мины не сдвинулись с ровных рядов, в которых они были установлены. Пройдет по меньшей мере три недели, прежде чем он сможет выпить пива с жителями деревни и сказать им, что они могут использовать этот луг с лучшей пастбищной травой. Он закончил осмотр транспортных средств.

"Спасибо".

"Спасибо, что одолжил их".

"Хочешь чего-нибудь поесть".

"Не возражал бы - хотел бы услышать о моем дне, о том, что я услышал?"

"Если ты хочешь сказать мне", - хрипло сказал Джо.

Они были так же одиноки, как и друг другу. Ни у кого из них не было друга среди курдов, с которыми они работали. Они оба были работодателями, которые поддерживали дисциплину, имели право увольнять своих работников и принимать важные решения. Без друзей они существовали в вакууме доверия. У них было мало общего, кроме близости и одиночества. Она была светловолосой, загорелой девушкой из пригорода Сиднея; Джо был неряшливо сложенным солдатом, который когда-то служил на западе Англии. Ни в одной точке их культуры не пересекались. Она нуждалась в компании, и с плохим настроением он нуждался в том же.

Они сидели под деревом.

Сара сказала: "Мы начали с пятидесяти двух жертв. Там были все виды ран, которые вы могли себе представить. У нас были повреждены головной мозг, печень, спинной мозг, желудки, легкие, главные артерии

- у нас было много - и они принесли только худшее. Христос знает о людях, оставшихся позади. Мы начали с того, что их всех раздавили. Там было место, когда мы закончили путешествие."

Она рассмеялась.

Он думал, что это был шок, который заставил ее рассмеяться.

"Ты знаешь, Джо, когда мы закончили, мы разместили их всех в пикапах, красиво и спокойно, тридцать семь, когда мы добрались до Эрбила. Мы сбросили пятнадцать. Те, с кем я был, рассказали мне о битве. Там, за хребтами, есть город под названием Тарджил, и его защищал полк, целый чертов полк. Я не солдат, Джо, но я бы подумал, что солдатство - это следить за своей задницей. Они двинулись в лоб, вверх по главной улице. Они столкнулись с пулеметами - мне кажется или это просто глупо?"

Рука Джо скользнула к ее руке, чтобы остановить ее. Он махнул в темноте в сторону своих телохранителей и сделал жест, означающий еду. Они должны принести немного еды. Он снова прикоснулся к ней, чтобы сказать, что он слушал. Он знал о борьбе. Его военный опыт был почти из вторых рук, он двигался в тылу боевых подразделений в Кувейте и делал безопасные неразорвавшиеся боеприпасы. После того, как пушки замолчали, он побывал в иракских окопах и в их бункерах, разобрался с их боеприпасами и увидел, чем закончилась бойня.

"Я не знаю, каким бы я был, если бы у меня вырвали половину кишок - возможно, не слишком счастливым, черт возьми. Ни один не заскулил. Это все ради свободы. Они говорят, что должны бороться за свою свободу. Это чушь собачья, Джо? Их ведет женщина по имени Меда, и она рассказала им о свободе. Я не думаю, что вы встречались с ней, но я встречался, и они последовали бы за ней, куда бы она ни пошла. Этим утром, на рассвете, она забрала их в ад."

Он сел, прислонившись к стволу дерева. Она была рядом с ним. Он крепко подтянул ноги и обхватил их руками. Его подбородок был опущен на колени, когда он уставился на темную землю перед своими ботинками.

"Боже, я не знаю, что такое свобода. Я ни за что не узнаю, что означает их идея свободы. Самое близкое, что я знаю о свободе, - это когда закончится мой чертов контракт здесь, и я выйду, и у меня будут деньги в банке, которые я могу потратить. Ты можешь себе представить, Джо, бежать по открытой дороге под обстрел, потому что это способ обрести свободу? Есть часть этого, в которую мы вовлечены, ты и я, Джо. Это лишь малая часть, но мы на месте."

Он резко поднял взгляд.

Сара сказала: "Я взяла письмо от старика. Старик, Хойшар, является дедушкой женщины. Письмо было адресовано англичанину. Я дал тебе письмо, ты обещал, что передашь его. А ты?"

Воспоминание о том, что он сделал, о чем даже не думал, нахлынуло на него. Он кивнул. Он вспомнил то, что забыл, - имя на конверте. Он пристально посмотрел ей в глаза и не ответил.

Она нажала. "Перемещение этого письма обеспечило наше кровавое участие... Очевидно, какой-то снайпер пришел сюда из-за этого письма. Парень из Англии, не должен был. Вы знаете, что они сказали, те парни, которые были ранены, с вывалившимися кишками, без рук, с дырами в легких? Бедные простые ублюдки говорят, что он лучший стрелок, которого они когда-либо знали, но они пострадали при Тарджиле, потому что его винтовка дала сбой, и он не мог стрелять поверх них. Он пришел из-за того письма, которое я дал тебе, и ты пошел дальше. Больше никто не пришел.

После Тарджила они собираются нанести удар по лагерю бригады, а затем это Киркук. И эти безмозглые ублюдки думают, что победят из-за одного снайпера и женщины."

"Они выйдут из гор", - мрачно сказал Джо, - "будут на открытом месте. В емкостях их пропустят через мясорубку."

"Заставляет тебя чувствовать себя ничтожеством, не так ли? Вовлечен, но не в состоянии помочь. Чертовски маленький."

"Я просто делаю свою работу. Это то, для чего я здесь. Ничего больше."

Джо Дентон, двадцать лет проработавший в королевских инженерных войсках, специалист по взрывчатым веществам, уставился вниз на темную груду семнадцати мин, которые он обезвредил в тот день. В рюкзаке рядом с ним, вместе со шлемом и бронежилетом, были семнадцать детонаторов. Если бы Джо, капрал, не трахался с дочерью офицера военной полиции во время своего последнего назначения в Германии, если бы он не ударил офицера в подбородок, когда ему приказали держаться подальше от его маленького ангела, он все еще был бы в армии и был бы ни в чем не замешан.

"Я думаю обо всем том дерьме, что творится там, в то время как все, что я делаю, это сижу здесь и собираю гребаные осколки".

Им принесли еду. Они сидели под деревом, и ночь опустилась вокруг них.

"Сегодня утром у меня разболелся зуб, Джо. То, что я увидел сегодня, заставило меня забыть об этом. Зубная боль просто не выдерживает конкуренции. Все это в уме."

"Моя последняя война... Что за адский способ закончить."

"Призы, премии - привет, и подъемы. Я слышу звуки кассовых аппаратов."

"Ты хочешь, чтобы тебя убили, Майк? Попробуй погибнуть где-нибудь, о чем заботятся люди, Дин. Так устроен мир."

Они все еще находились в заведении премьер-лиги Диярбакыра, баре отеля Malkoc, сгрудившись вокруг столика у окна.

"Это был бы окончательный поклон".

"Я мог бы получить профессорскую должность в области медиа-исследований где-нибудь на Среднем Западе".

"Не обманывай себя. Люди даже не потрудились бы заглянуть в атлас, чтобы найти, где ты был убит."

Это был конец очередного бесплодного дня препятствий и неудач, увенчанный паршивой едой. Майк, Дин и Гретхен обменялись своими слезливыми историями и перешли к неизбежному - отъезду, бронированию авиабилетов, - когда русский бочком подошел и поприветствовал их как старых друзей.

"Как он узнал о нас? Я имею в виду, как?"

"Потому что мы слишком много болтаем, Майк".

"Этот немец, я сам это говорю, он полный ублюдок".

Гретхен скривила лицо, ее рот скривился от отвращения. Итак, они обсуждали перелет из Диярбакыра, когда в их группу вторгся худощавый немец по имени Юрген и представился. Предложение было сделано. Немец и русский стояли позади них, удобно облокотившись на стойку. Ценой было пятнадцать тысяч долларов.

"Я бы поставил на карту свою репутацию, попросив у офиса гарантию в пять тысяч".

"Они бы распяли меня, если бы заплатили, а он был мошенником".

"Дело не в этом. Суть в опасности. Разве ты этого не видишь? Входить туда опасно, и никому нет до этого дела."

"Тогда нам просто придется заставить их заботиться", - смело сказал Майк. В телевизионной газетенке о нем писали, что он увернулся от большего количества пуль, чем Джон Уэйн. Изображение было там, чтобы его можно было поддерживать. Он повернулся и махнул русскому, чтобы тот присоединился к ним.

Глаза Гретхен были плотно закрыты. Она поморщилась. "Я не могу до конца поверить, что это на самом деле правда".

"На самом деле верно..." Русский просиял позади нее, затем наклонился, предлагая позу конфиденциальности. "Ты говоришь о женщине. Двадцать четыре часа назад, в Ираке, я был с ней. Я встретил ее. У вас есть слово Льва Рыбинского. Посмотри на мои ноги, посмотри на мою одежду, посмотри на грязь. Я прошел через горы, чтобы встретиться с ней, быть с ней, и вернулся пешком.

Я очень искренен с вами. Деньги не для меня, они для того, чтобы открыть ей дверь маршрута. Для меня в этом нет никакой выгоды. Я пришел к вам из-за моей любви к свободе народа, подвергшегося насилию. Мир должен знать о ней. Для меня это не принесло бы никакой финансовой выгоды."

"Ты бы взял нас?" Спросил Майк, задыхаясь.

"Конечно".

"Мы увидим бой?" - требовательно спросил американец.

"Она идет маршем на Киркук и она не остановится. Шторм собирается - да, я гарантирую, вы увидите бой."

"Мы бы прогулялись с ней?" Нервно спросила Гретхен.

"Ты бы пошел рядом с ней - за пятнадцать тысяч американских долларов - в освобожденный Киркук. Я сожалею, что не могу снизить цену. Ты знал, что с ней был иностранный снайпер?"

ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК.

4. (Выводы после интервью с Рэем Дэвисом (владельцем транспортной компании "Дэвис и сыновья"), проведенного Селфом и мисс Кэрол Мэннинг - стенограмма прилагается.) ТЕМПЕРАМЕНТ: AHP - крайне закрытый человек, и поэтому, вероятно, лучше всего известен своему работодателю. Он проработал в компании всю свою сознательную жизнь, начиная с 18-летнего разносчика чая в офисе и дослужившись до должности менеджера по транспорту. Многое в компании зависит от напряженного темпа работы - многое также зависит от способности AHP справляться с этим стрессом. Слова, используемые для описания его ТЕМПЕРАМЕНТА, следующие

"флегматичный", "терпеливый" и "спокойный". Это описания персонажа, которого больше всего ценят инструкторы по снайперскому искусству. Интересно, что владелец почти ничего не знал о жизни AHP вне рабочего места. Его страсть к стрельбе в Исторической ассоциации заряжания с казенной части и стрелкового оружия не была упомянута. Он приводил своего партнера с собой на светские мероприятия, рождественскую вечеринку и т.д., Но его личная жизнь проходила за закрытой дверью. Однако, что важно, было ясно дано понять, что АХПУ не хватает безжалостной стороны в его характере. (Пример незначительный, но показательный по характеру.) Он был выбит из колеи, когда получил задание уволить водителя, который постоянно отставал от графика в трансъевропейских поездках, и "извивался" из-за четких доказательств того, что второй водитель требовал оплачиваемый отпуск по болезни из-за фиктивного заболевания. ТЕМПЕРАМЕНТ превосходен для роли, которую AHP отвел себе, но я сомневаюсь, что у него есть необходимая "сталь" для боя. Кроме того, без длительного владения БОЕВЫМ ОРУЖИЕМ и ВОЕННОЙ ПОДГОТОВКИ его шансы на выживание в среднесрочной перспективе остаются ничтожными.

Уиллет задумался над этим последним предложением.

Каждый раз, когда он писал свои заметки для линейного менеджера мисс Мэннинг, он обнаруживал растущее желание рассказать о положительных чертах характера этого человека. Побуждение основывалось, и Уиллет признавал это, на растущем чувстве ревности. Он считал, что каким-то образом, и самым ненавязчивым образом, Огастес Хендерсон Пик принизил его.

Он никогда не двигался без приказа сделать это. В своем анализе он был автоматом и роботом. Но Пик принял свои собственные решения, собрал вещи и отправился в путешествие, повинуясь собственным импульсам. Уиллет никогда не будет самостоятельным человеком, ни сейчас, ни после того, как он уйдет из армии. Из ревности родились знание и восхищение.

Концепция транспортного менеджера, влияющего на ход далекой войны, конечно, была смехотворной, но червь сомнения грыз его. Он вспомнил старое армейское видео, показанное на курсах снайперов в Уорминстере в монохромном формате, в котором перечислялись гражданские лица, которые могли обладать требуемыми качествами. Среди них нет менеджера по транспорту, но... Рыбак может весь день сидеть на берегу канала и не видеть, как опускается его поплавок: у него есть добродетель терпения. Бегун с препятствиями может подняться на большие и опасные высоты, знает, что его безопасность в его собственных руках, что неверное движение оборвет его жизнь. Земляк может метко стрелять и двигаться бесшумно, хитер и думает наперед, чтобы предугадать движение своей жертвы. Клерк может провести целый день со столбцами цифр, он обладает бесценной силой концентрации, которая не позволяет отвлекаться.

Все обычные люди, и всех инструкторы превратили в убийц. Это был ответ.

Пик обладал необходимыми достоинствами, но не боевым оружием и тактикой. Уиллет осознал, что то, что начиналось как утомительная ночная инструкция по вмешательству в жизнь обычного человека, превращалось в поиск Грааля.

Он распечатал то, что написал, и позвонил, чтобы заказать пиццу с доставкой. Ожидая, когда это прибудет, он задавался вопросом, недооценил ли он этого обычного человека, сможет ли Пик выжить, слишком ли велики силы, направленные против него, и не приближается ли к нему этот враг.

Поздно ночью другой простой человек, знавший только избранное им ремесло, вернулся на войну.

Он не воспользовался шансом принять ванну, или сходил в офицерскую каюту, чтобы поесть, или позвонил своей жене.

В рюкзаке Азиза было больше еды для собаки, а для него самого - наполненная водой фляга, козий сыр и хлеб.

Его везли в открытом джипе к перекрестку, подальше от пламени. Когда он в следующий раз увидит ее, независимо от того, было ли между ними сто или тысяча, он пристрелит ее. Это было решение человека, который жаждал простоты. Он застрелил бы ее, поверх голов сотни или тысячи, независимо от последствий контрудара, затем отправился бы со своей собакой охотиться на снайпера, который противостоял ему. С чистым ветром на лице, он подумал, что преодолел искажение зеркал. Он был хорошо начитан. В библиотеке Багдадского военного колледжа было много книг по военной истории на английском языке. Если он хотел узнать их секреты, он должен был владеть языком, и на протяжении многих лет он пользовался возможностью читать учебники, брошюры и руководства британской армии. В книге ему рассказывалось о Клаусе Шенке, графе фон Штауффенберге. Это обеспокоило простого солдата и, возможно, привело его по дороге вербовки и зеркал.

Штауффенберг потерял веру в своего фюрера, не верил в безнадежную войну. Штауффенберг был перевозчиком бомбы и потерпел неудачу, был застрелен как собака в свете закрытых фар грузовиков. Как к нему относились те, кто жил и сражался в Нормандии и в русских болотах? Зеркала сделали его не героем, а предателем. Для войск, безжалостно отступавших, Штауффенберг был человеком, который предал своих сослуживцев...

Он бы застрелил ее.

Он разбил зеркала в своем разуме, и после того, как он застрелит ведьму, он выследит снайпера.

Гас заснул, проснулся, начал, и в тот момент не знал, где он был.

"Вам приснился сон, мистер Гас?"

"Нет. Мне ничего не снилось."

Он вытер глаза рукавом. Его рука упала на грязь рядом с его ногами. Маленькие, холодные формы цепочек, браслетов, колец и свернутых банкнот все еще были там. Мальчик мог положить их в карман в темноте, пока спал, но не сделал этого. Он не мечтал о доме. Дом был позади него. Домашние бы не поняли, что мальчик воровал у органов, потому что у него ничего не было. Мальчик не прикарманил безделушки, и Гас почувствовал скромную любовь к нему, и не смог бы рассказать им дома об этой любви. Вдали, в Киркуке горел огонь. Между ним и пламенем было бесконечное распространение тьмы.

"Ты снова будешь сердиться?"

"Это в прошлом".

"Заклинивает ли винтовку снова?"

"Нет, не в этот раз".

"Это то, что я сказал. Мусташар пришел вместе с Медой. Они хотели поговорить с тобой о винтовке, но я не позволил им разбудить тебя. Я сказал, что вы почистили винтовку и ее больше не заклинит. Они хотели услышать это от тебя, но я не позволил им разбудить тебя."

"Спасибо тебе".

"Не могли бы вы рассказать мне, мистер Гас, историю Хескет-Причард?"

Он закрыл глаза. Он позволил тишине просочиться сквозь него. "Верно, да

... Это история, которую майор Хескет-Причард рассказывает о человеке, чьей храбростью и самоотверженностью он очень восхищался - и этот человек был врагом. Войска, возможно, ненавидели врага. Снайперы не были взяты в плен теми, кто был в окопах, их хладнокровно расстреляли там и тогда. Но снайпер не испытывает ненависти к своему противнику. Существует уважение к мастерству другого. Он попытается убить его, надеется на успех, но всегда есть уважение."

"Пожалуйста, мистер Гас, историю".

"Ты нетерпеливый маленький ублюдок... Был охотник на крупную дичь, Джим Корбетт - до войны он убивал слонов и львов - он рассказал эту историю Хескету-Причарду. Корбетт всегда называл имена вражеских снайперов, и этого он назвал Вилибальдом Гунном. Вилибальду Гунну приписывали убийство более двадцати британских солдат. В течение нескольких дней они искали Вилибальда через поле с репой на ничейной земле, но не могли его найти. Должен был быть трюк, чтобы заставить его стрелять, когда снайперы с британской стороны все искали его. В холодную зимнюю утром, когда поле покрыто инеем, они установили тяжелую стальную плиту со смотровой щелью в ней. Он выстрелил в щель, выстрелил прямо сквозь нее, но это не было ошибкой Вилибальда. Ошибка, которую он совершил, и это стоило Вилибальду жизни, заключалась в том, что он выстрелил рано холодным утром. При холодном воздухе и отсутствии ветра выпуск газа из винтовки на несколько мгновений приостанавливается. Это создает отметку. Все снайперы стреляли в газ. Они пошли вперед. Вилибальд был на поле с репой, всего в семидесяти ярдах от британской линии, далеко перед своими траншеями. Он был покрыт листьями репы. Он был средних лет, очень заурядный, довольно толстый, и его уважали за его храбрость и мастерство ... Но Вилибальд Гунн совершил одну ошибку, и этого было достаточно."

Глава десятая

"Резервуары использоваться не будут", - сказал Меда.

На крыше главного здания полицейского участка все еще горел огонь, и в ноздрях Джо Дентона чувствовался резкий запах дыма. Он вслепую брел по горам всю ночь; через час должен был наступить рассвет. За исключением того случая, когда он ударил отца своей девушки по лицу, он никогда в своей взрослой жизни не делал ничего глупее, чем покинуть безопасность северного Ирака и отправиться через пробитую дыру на территорию правительства.

Благодарность, которую он получил, была, как он чувствовал, чертовски минимальной.

"Они не будут использовать танки, которые у них есть в Киркуке". Она развернулась на каблуках и гордо ушла.

Высокомерная корова. Тем не менее, высокомерная симпатичная корова. Джо наблюдал за ней, видел уверенный разворот ее бедер, когда она уходила от него, а до этого он видел четкие линии ее груди там, где блузка была расстегнута.

По двору полицейского участка были разбросаны группы мужчин, которые без протеста ждали, когда она найдет время прийти, выслушать их проблемы, поговорить с ними. Он пытался помочь. Он присоединился к колонне подкрепления, шел сквозь проклятую ночь, выгрузил мины со спин двух мулов и верил, что его встретят радушно, поблагодарят. Во время похода по высокогорной пустыне Сара говорила об этой женщине, говорила, что она была последним лучшим шансом, была уникальной, а не высокомерной коровой. Итак, им не нужны были его чертовы шахты... Рядом с ней был мужчина постарше, на шаг позади нее.

Когда женщина отвергла возможность развертывания танков из Киркука, мужчина постарше воззрился на небеса, как будто спор был бессмысленным, а затем поплелся за ней.

Джо прислонился к колесу грузовика и закрыл глаза. Сара отправилась в городскую больницу, чтобы заняться делами и организовать конвой, чтобы отвезти больше раненых обратно на север, где они могли бы получить лучшее лечение. Она знала, где он был. Он сидел рядом с кучей мин, замерзший, голодный, его гордость была уязвлена. Ради нее и ее похода на юг он нарушил нерушимое правило благотворительной организации, которая его наняла. Он принял чью-то сторону. Он сошел с высокого пьедестала, на котором должен был стоять. Он был всего лишь капралом в королевских инженерных войсках, но он достаточно изучил военную тактику, чтобы верить, что мог бы принести какую-то пользу этим чертовым крестьянам.

"Богом забытое гребаное место!" - выплюнул он.

"Я думал, ты спишь". Над ним раздался хриплый смешок.

Джо уставился в темноту, моргнул и увидел смутные очертания пожилого мужчины.

Это пришло потоком. "Не обращайте на меня внимания - я всего лишь поставил на кон свою работу. Я пришел сюда, чтобы сделать нечто почти преступное, принести вам мины. Я выкопал их, и теперь я предлагаю их вам, чтобы вы похоронили их снова. Глупый или преступный, выбирай сам. Я думал, что помогаю. Но, похоже, я превышаю требования."

"Примите нашу благодарность".

"Это чертовски хороший способ показать это. Она-"

"Она - то, что ведет нас вперед".

"Она высокомерная корова".

"Она - то, что привело нас сюда. Я Хаким, мусташар. Я, если меня слушают, являюсь советником по тактике. Вы военный, мистер Дентон?"

Джо с горечью сказал: "Не офицер, не чертов Руперт. Капрал, бывший, королевские инженеры, если это имеет значение ..."

Мужчина постарше присел на корточки рядом с ним. "Знаете ли вы, мистер Дентон, как - где - устанавливать мины для максимальной эффективности, с опытным снайпером, против танков?"

"Она сказала, что танков не будет".

"Это то, что она сказала ..."

Джо глубоко вздохнул, как будто это был момент, когда его вовлеченность укрепилась. "Да, я мог бы помочь вам в этой области".

Мужчина постарше развернул карту, посветил на нее фонариком и указал на позиции Пятой армии в Киркуке и перекресток за городом. Его палец прочертил линию на маршруте, который их связывал. Он вспомнил, что сказал Саре несколькими минутами меньше, чем двенадцать часов назад: танки измельчат их. Ему сказали, какое оружие было у снайпера, калибр и мощность боеприпасов, которыми стреляла винтовка. Его лицо было близко к неровной карте. Джо говорил мягко, осторожно, попросил бумагу и карандаш и чтобы мужчина дал ему пару минут, чтобы все обдумать. У него была идея, но это был бы бросок игрока, делающего ставки.

К тому времени, когда Хаким вернулся, он уже начертил план. Хаким сложил карту.

Джо спросил: "Где снайпер?"

Хаким пожал плечами.

"Мне нужно с ним поговорить", - сказал Джо. "Он тот, кто должен сделать это правильно. Если он не сделает это правильно, и танки придут, тогда всем конец."

Переход через горы был нелегким делом. Не было никаких огней, чтобы направлять их, и немец протестующе шипел каждый раз, когда они пинали камень или сбрасывали его с тропинки.

Через четыре часа их марша дисциплина дала трещину.

"Боже, что бы я отдал за выпивку..." - Что? - прошептал Майк.

"Постель, чистая постель..." Дин пробормотал.

Гретхен продолжала сражаться, ее мысли, очевидно, были где-то далеко.

Они услышали гортанный шепот Юргена, призывающий к тишине. Неужели они не осознавали плотность патрулей турецкой армии?

"Для этого гребаного паразита-человека все в порядке, он не таскает с собой и полтонны снаряжения". Оператор Майка, которому сделали предложение поздно вечером, наотрез отказался участвовать в ночном марше через горы из Турции в северный Ирак. Столь же решительно Дин и Гретхен отказались помогать Майку с оборудованием для камеры. Если бы они пропустили патруль, они рисковали быть застреленными в темноте, или им грозил арест, хулиганство, неприятный допрос и недельное пребывание в военной тюрьме Диярбакыра.

Примечательно, что немец, Юрген, ничего не нес.

Они находились в узком месте на пути, что было достаточно хорошо для контрабандистов из низовьев общества, но для журналистской гордости Лондона, Балтимора и Франкфурта это был ад.

Слева была стена утеса, выложенная рыхлым камнем дорожка, по которой они могли идти, и пропасть справа. Каждый из них имел представление о глубине пропасти: последний камень, выбитый Гретхен, выскользнул из-под ее ботинка и упал, падал целую вечность, прежде чем они услышали его отдаленный удар. Ублюдочный русский, вернувшийся в отель "Малкок" с выпивкой, чистой постелью и, вероятно, с женщиной, встретит их утром. Он сказал, что для них было невозможно спрятаться в грузовике для пересечения границы. Они уйдут - возможно, их подстрелят или, по крайней мере, возьмут в плен - и если они пройдут через это , он встретит их.

"После того, как мы вернемся, я обещаю нанести этой свинье надлежащий ущерб".

"Если мы вернемся".

"Настройся позитивно, Гретхен - Майк, я тебе помогу".

Ветер рвал на них одежду, холод рвал их в клочья, и все ради истории о женщине, возглавляющей далекую армию, разговоров о свободе, перспектив эфирного времени и сантиметровых колонок. Они взялись за руки, образовали цепочку и, спотыкаясь, побрели вслед за немцем. Держаться за руки было их маленьким жестом солидарности друг с другом - если кто-то пойдет через чертову пропасть, они пойдут все.

"Зачем мы это делаем?"

"Я делаю это, Гретхен, ради моего ипотечного кредита на недвижимость".

"Любой, кто делает это, отправляется в северный Ирак и не за деньгами, идиот",

Торжественно сказала Гретхен.

Он увидел мужчину.

Медленно наступал рассвет, разливая свет по земле. Перед его прибытием Азиз целый час ползал по сети дождевых оврагов, пока не достиг выгодной позиции, где он мог спрятаться и наблюдать. Это было самое большее, что он мог сделать, и он устроился рядом с рухнувшей крышей из ржавой жести и сломанным деревянным каркасом того, что когда-то было пастушьим приютом. Он не мог идти дальше вперед, потому что земля перед ним была исцарапана пустым и голым ветром. Даже его собака, лежащая у его колена, не смогла бы пересечь эту территорию и остаться незамеченной.

Рассвет пришел из-за высоких холмов слева от человека. За продуваемой ветром, выжженной солнцем землей, которая простиралась в три раза дальше радиуса действия "Драгунова", была изолированная группа камней, разглаженных стихией. Мужчина сидел на камнях и не делал никаких попыток спрятаться.

Зрение Азиза без посторонней помощи было недостаточным, но с помощью телескопа он мог ясно видеть его.

По мере восхода солнца, когда жара опускалась на землю, его представление об этом человеке искажалось, но воздух на рассвете был достаточно холодным, чтобы он мог разглядеть этого человека в резком фокусе.

Он понял, почему этот человек показал себя. Это был вызов.

Через подзорную трубу майор Карим Азиз наблюдал за человеком, который был его врагом. Он увидел грязь и пыльцу, которыми был пропитан комбинезон, и спутанные полоски мешковины, и он увидел, но не узнал форму винтовки, которую мужчина свободно держал на бедрах. Лицо мужчины было измазано краской и грязью, а на его щеках и подбородке виднелась темная тень щетины. Сидя на камне со своей винтовкой, мужчина казался умиротворенным.

По своему опыту сражений с иранцами Азиз знал, что были времена, когда солдаты искали спокойствия, как будто в эти моменты ненависть к своему врагу умирала в них.

Позже они будут сражаться... они бы преследовали... они бы убили. В тишине убийцы искали лица своих врагов, как будто была необходимость сорвать маски, как будто найти что-то от братства. Он не мог дотянуться до мужчины. Плоская, безликая земля между ними не давала ему скрытого подкрадывания и единственного выстрела из винтовки, и мужчина знал это.

Он был встревожен, не мог снять маску - и, сбитый с толку, не смог создать братство. Вызов высмеивал его.

Майор Карим Азиз знал, что он должен был сделать. Если бы он этого не сделал, страх пустил бы корни.

Если бы в нем был страх, когда бы не было покоя, он бы не целился и не стрелял хорошо. Страх был истинным врагом снайпера. Если бы он не ответил на вызов, он бы знал, что его страх победил его. Сила солнечных лучей на его спине возрастала, и собака тяжело дышала рядом с ним. Через несколько минут, совсем немного времени, жар опустился бы на землю, и четкость его объектива уменьшилась бы до миража и искажения... Он подумал о своей жене в больнице, с детьми, у которых не было лекарств, - и он задался вопросом, была ли у этого человека, сидящего в покое, жена. Он подумал о своих детях в школе, где не было книг - и он задался вопросом, были ли у этого человека дети.

Азиз убрал телескоп обратно в рюкзак и встал.

Он вышел из приюта пастуха с рюкзаком за плечами и винтовкой в руках. Далеко за усиливающимся мерцанием по мере прогревания земли виднелись очертания скал, и он не знал, заметил ли человек его движение на высоте трех тысяч метров, но для него было важно, что он принял вызов.

Он повернулся спиной к мужчине и направился к дороге, Скаут вприпрыжку бежала рядом с ним.

В следующий раз, когда он увидит его, когда не будет мира и безмятежности, он убьет этого человека.

"Он чемпион, это то, что вы должны осознать. Он победитель."

Уиллет сказал мисс Мэннинг, что они собираются на побережье. Это было не совсем правдой.

Промышленный район к востоку от Саутгемптона позволил им почувствовать легкий запах моря, но не увидеть его. Устройство, создавшее брошюру, которую он взял из сейфа Пика в офисе транспортной компании, было старым, неухоженным и тусклым. Это было анонимно: только стальная дверь и маленькие окна с тяжелыми решетками свидетельствовали о том, что внутри находится продукция фабрики. Они сидели в маленьком, неопрятном кабинете, а стены вокруг них были увешаны фотографиями оружия. Директор по продажам, серьезный и ясноглазый, коммуникатор, сказал внешнему офису, чтобы он не отвечал на звонки.

"Он может, будет, обязан. Я вижу их достаточно, я узнаю их. Я называю это быть "хозяином обстоятельств". Речь идет о способности выдерживать давление, и я говорю об экстремальном стрессе."

Это было снятие еще одного слоя. Уиллет делал свои заметки, но мисс Мэннинг оглядывалась вокруг и изучала фотографии. Он думал, что завел ее на новую территорию, и по выражению ее лица было видно, что она считает это недостойным.

"Послушайте, если бы Гас Пик не решил заинтересовать себя стрельбой из снайперской винтовки полувековой давности, если бы он сосредоточился на современном оборудовании, он был бы прямо на первом месте в Королевской сотне. Я бы зашел так далеко, что сказал бы, что он будет бороться за Приз королевы. Вместо этого он выбрал требовательную дисциплину, которая не приведет к появлению знаменитостей, но он по-прежнему лучший в этой дисциплине. В Бисли его не прокатят на кресле, у него не будет шкафа с выставленными чашками, но держу пари, у него есть ящик, полный ложек, если вы понимаете, что я имею в виду."

После Уиллет должен был объяснить мисс Мэннинг о Бисли, о ежегодной стрельбе, которая была главным событием года, о выборе ста лучших стрелков для соревнований последнего дня и о том, как победителя посадили на стул, чтобы его можно было поднять для получения приза королевы, когда оркестр играл "Смотрите, как приходит герой-победитель". Он мог бы сказать ей, что в 1930 году в этом кресле сидела женщина, и ей пели серенаду... Он проклял себя за то, что позволил рассеянности затуманить его мысли. Вот почему Кен Уиллет не был чемпионом и никогда им не станет, и вот почему он провалил снайперские курсы.

"Мне понравилось, как он управляет разумом. Он очень тихий. Когда он был здесь, он говорил только тогда, когда хотел что-то спросить. Некоторые клиенты все время разговаривают, думая, что это произведет на меня впечатление. Он не боится тишины. Это важно - это характеризует человека как того, у кого нет тщеславия."

Мисс Мэннинг нахмурилась. После того, как они ушли, Уиллет задумался, будут ли они вдвоем, следователи, разобраны директором по продажам перед своими коллегами - будут ли он и мисс Мэннинг отнесены к категории тщеславных или самоуверенных, или просто из второго подразделения.

"Уверенность и тщеславие - это очень разные вещи. Тщеславие - это неудача, уверенность - это успех. Тщеславный человек не может смириться с неудачей и отворачивается от любой области, где он может проиграть. Но уверенный в себе человек обдумывает наземные условия, а затем опирается на свою интуицию. Чемпионы уверены в себе, а не тщеславны - вот почему Гас Пик является чемпионом.

Я знаю его последние три года. Видите ли, мы производим военные и гражданские винтовки, поэтому я обращаюсь к Бисли. Стрельба по мишеням из современных винтовок может быть примерно такой же скучной, как наблюдение за высыханием краски - обычно я захожу к сотрудникам HBSA поболтать и выпить кофе, так я с ним и познакомился. Я не друг, сомневаюсь, что у него есть кто-то, он не казался таким, но я наблюдал за его стрельбой и обсуждал проблемы со стрельбой. Я его уважаю. Что он задумал?"

"Вам не обязательно это знать", - холодно сказала мисс Мэннинг.

Вмешался Уиллет, предлагая немного правды для чего-то большего: "Он в северном Ираке. Это долгая история, она вас не касается, но он с группой курдских соплеменников. Он отправился на войну."

"Это может просто повлиять на меня. То, что он купил у меня, было продажей или возвратом. Я пообещал ему хорошую цену, если он вернет комплект."

Мисс Мэннинг спросила: "Что он купил?"

"Просто чтобы не было недоразумений, он предъявил сертификат на огнестрельное оружие по разделу 1, так что он имеет полное право приобрести винтовку с затвором, и с моей стороны было вполне законно продать ее ему. Очевидно, что он прошел все необходимые тесты пользователя, он член признанного клуба, он убедил полицию в том, что у него есть сейф с оружием. Хочешь посмотреть, что я ему продал?"

Мэннинг кивнул. Он развернулся на стуле и метнулся к боковой двери, оставив их за столом. Она отпила кофе; Уиллет потянулся за последним печеньем, которое лежало на тарелке вместе с кофейными кружками.

Винтовка была брошена на стол перед ними. Мисс Мэннинг расплескала свой кофе.

Это была машина для убийства, она могла распознать это, как и Уиллет. Это не было связано со спортом, но предназначалось для убийства людей. Приклад, приклад и ствол были окрашены в тускло-оливковый цвет.

Он был наклонен вверх фиксированной сошкой, и полированное стекло оптического прицела злорадно подмигивало. Директор по продажам, не спрашивая ее, просто поднял его и бросил в руки мисс Мэннинг.

"Это все, это то, что купил Гас. Главный титул - AWM. 338 Lapua Magnum. Я говорю это сам, это лучшее, что мы делаем, и лучшая снайперская винтовка, которую кто-либо делает где угодно."

Очень медленно, выпячивая бицепсы под блузкой, Мэннинг подняла ее к плечу.

Она сдвинула очки на лоб. Ее глаз не отрывался от прицела, палец был на спусковом крючке. Уиллет задумался, держала ли она когда-нибудь в руках винтовку раньше. Ее прицел переместился по офису, от таблицы отпусков к компьютерному экрану в углу, от компьютерного экрана к мемориальной доске, подаренной американцами, от мемориальной доски к окну и дрогнул, когда чайка пролетела рядом, от чайки к голове и груди Кена Уиллета. Это был первый раз, когда он видел, чтобы она так ухмылялась. У нее была власть, данная ей размером, весом, изяществом винтовки. Он заглянул в маленькую, темную бездну ствола. Она сжала. Он почувствовал тошноту, его желудок скрутило. Она положила винтовку на стол и снова водрузила очки на переносицу.

"Никогда больше так не делай", - прошипел Уиллет. "Никогда не наводи оружие..."

Она рассмеялась ему в лицо.

"Это то, что взял Гас. В умелых руках это серьезное оружие. Продажа или возврат, как я уже сказал. Увижу ли я это снова здесь? Полагаю, это зависит от того, чему он научился в Девоне."

- Ты сидел там снаружи? - спросил я. В голосе Хакима прозвучали обвиняющие нотки.

"Да".

"Один? Без защиты?"

"Да", - сказал Гас.

"Где тебя могли увидеть?"

"Где меня могли увидеть".

"Для чего? Для чего?"

"Я не могу объяснить".

"Ты несешь серьезную чушь... Меда говорит, что танков не будет."

"А она знает?"

"Если Меда скажет это, мужчины ей поверят".

"Будут ли они?"

"Вы считаете себя забавным, мистер Пик..."

У него кружилась голова, как будто он был пьян от алкоголя.

Когда солнце поднялось, Гас вернулся на окраину города и к низкой стене, за которой были загоны для коз, где он оставил Омара. Ему пришлось накричать на мальчика, чтобы тот вдолбил ему в голову инструкцию о том, что за ним не следует следовать. У его долгой, одинокой прогулки была цель - оценить территорию, за которую они будут сражаться утром. Он сел на камень и впитал это место в свое тело и разум. Он хотел проверить свою наблюдательность и рассчитать, какой камуфляж ему понадобится, а также измерить видимость, которая будет доступна ему по мере усиления жары... Он знал, что за ним наблюдают. Гас не видел его, но в какой-то момент была вспышка солнечного света, попавшего на призму объектива. Именно осознание того, что за ним наблюдали с большого расстояния, спровоцировало дерзость, которую он бросил в ответ Хакиму. Мусташар отрезвил его, встряхнул.

"Вы не думали, что вас могут похитить, мистер Пик? Не убит чисто - захвачен грязно."

"Нет".

"Возможно, это то, о чем тебе следует подумать. Это все блеф. Мы должны создать иллюзию энергии, силы. Мы должны идти вперед на узкой тяге. Каждый шаг, который мы делаем вперед, уводит нас все дальше от защиты гор. Завтра эта защита останется позади. Мы на виду. Мы идем вперед, и с каждым шагом, который мы делаем, мы углубляем выступ и обнажаем фланги. Вы знаете о флангах, мистер Пик? Самое главное, что их можно зажать. Я объясню вам это очень просто: когда вы выступаете с флангов, вас могут отрезать, вас могут окружить и сжать. Ты удивляешься, что я волнуюсь? Я несу беспокойство в одиночку. Она понятия не имеет об опасности окружения.

У нее нет военного опыта. Меда верит только в определенность своей судьбы, и она говорит, что танков не будет. Я не прошу сочувствия, но у меня есть право потребовать, чтобы вы не смеялись надо мной. Она говорит, что танков не будет, но это мне решать, может ли она ошибаться. Она не просит меня об этом, но я боюсь за нее, за тех, кто следует за ней, за себя, за вас - если придут танки и нас не убьют чисто."

"Я прошу прощения", - тихо сказал Гас. "Я искренне извиняюсь".

"Вы должны встретиться с человеком, который принес мины, чтобы услышать, как снайпер должен использовать мины - если она ошибается и если придут танки".

Гас последовал за Хакимом обратно через город к полицейскому участку, чтобы послушать другого эксперта.

Бригадир был сильным человеком, и он дрожал, наблюдая, как танки вооружаются и заправляются топливом. Он поделился, распространил заговор, и за его спиной громоздились обещания. У него было обещание ведьмы и ее армии пешмерга, и обещание американцев, и обещание людей в Багдаде. Но - и он знал, какого рода обещания исходят от людей, приверженных восстанию - всегда было больше обещаний.

Никогда не было достаточно обещаний, которые стояли за спинами офицеров, планирующих государственный переворот.

При недостаточных обещаниях была короткая прогулка до виселицы. Ему нужно было обещание генерала в Туз-Хурмату.

Огромные танковые снаряды калибра 125 мм поднимались в люки. Бензовозы стояли рядом с левиафанами, загружая дизельное топливо. Утром он обратится к офицерам бронетанковой бригады и потребует от них верности ему как своему командиру и обещаний, что они последуют за ним.

Он был бы великим человеком, если бы обещания были выполнены, и мертвецом, если бы они были нарушены.

Бригадный генерал не мог избавиться от озноба, когда солнце палило прямо на него и на его танки.

На встрече присутствовали все члены мужского пола из расширенной семьи генерала.

В казарменном комплексе бронетанковой дивизии Республиканской гвардии в Туз-Хурмату окна виллы были занавешены, а дверь в салон заперта изнутри. Телевизор в рамке из красного дерева был настроен на спутниковый канал из Германии и воспроизводил рекламные музыкальные клипы с включенным на полную громкость звуком. Они принадлежали к суннитской религии и племени дулайми. Их территория простиралась от Фаллуджи на реке Евфрат, через пустынную пустошь до Аль-Каима недалеко от сирийской границы. Племя дулайми занимало второе место по благосклонности и доверию режима после Собственное племя президента, такрити. Это были люди, закаленные воспитанием на суровой пустынной территории с палящими днями и жестокими ночными морозами. Они были бойцами. Сыновья, двоюродные братья и племянники генерала заполнили салон. На их плечах были знаки различия бронетанковых подразделений, артиллерии, пехоты и сил специального назначения. Генерал был главой семьи, и они слушали с молчаливым уважением, вытянув шею, чтобы услышать, что он сказал. Он был известен своей семье, своему племени и своим танковым экипажам как "Хаммерфист". Ни один мужчина никогда не сомневался в его храбрости.

Он объяснил свою дилемму. Генерал, Хаммерфист, рассказал им о визите, который он получил от бригадира Пятой армии в Киркуке, и о сделанном ему предложении.

Присоединились ли они к заговору или уничтожили его?

Знать об измене и не осудить ее означало совершить предательство. Если основатель заговора, если бригадир будет схвачен и допрошен, если он будет сломлен под пытками, если он расскажет о встрече с генералом, о которой не было доложено соответствующим властям, тогда генерал тоже был заговорщиком - и все они, кто сейчас присутствовал на встрече в салоне виллы. Среднего пути не было.

Если бы они присоединились к заговору и он удался, каждый из них был бы вознагражден. Однако, если это не удастся, они будут повешены после того, как их подвергнут пыткам. Столкнувшись с дилеммой, генерал попросил совета относительно того, какого курса ему следует придерживаться. Он мог вооружить танки своей дивизии, или он мог снять телефонную трубку и позвонить в казармы аль-Рашида в Эстихабарате. Который?

Вокруг них повисла тишина.

Каждый мужчина обдумывал оскорбления, брошенные в его адрес режимом, и выгоды, которые они получили от этого. Они думали о последствиях для своих семей, размышляли о надежности курдов и об американском обещании создать бесполетную зону над танками, ревущими в направлении Багдада.

Выпрямив спину, сцепив руки за спиной, генерал - Хаммерфист - ждал, когда они сообщат о своей реакции на дилемму дьявола.

В бригаде, на перекрестке дорог, в пяти милях к северо-востоку от Киркука, майор Азиз сделал то, что делают все солдаты в последние часы перед боем. Он почистил свое оружие и написал письмо своей жене.

Они не были грязными, но по привычке он почистил затвор и казенную часть, оптический прицел PSO-1, установленный прямо над спусковым крючком, внутреннюю часть магазина, а затем тщательно вытер каждый из десяти патронов калибра 7,62 мм, прежде чем вернуть их в магазин. Повсюду вокруг него, в сгущающейся темноте, солдаты проверяли свое оружие.

Когда он убедился, что неисправность, вызванная грязью, исключена, он обмотал свободными полосками грубой ткани приклад, приклад, оптический прицел и ствол Драгунова.

Азиз нашел место рядом с командным бункером, где небольшой луч света вырывался из узкой огневой щели. Кроме того, частью его рутины было носить в рюкзаке несколько листов мятой писчей бумаги вместе с конвертами. Он был согнут так, что копье света находилось на его приподнятом бедре, где лежала бумага. Он написал всего полдюжины строк. Он много раз писал одни и те же письма, боясь не попрощаться, в Киркуке, Басре и Эль-Кувейте. На следующее утро или неделю спустя каждый из этих письма были уничтожены, разорваны в клочья, потому что он жил. Он написал о своей любви к ней и к мальчикам - они были драгоценностями, на которые падало золотое солнце, - и он поблагодарил ее за счастье, которое она ему подарила. Закончив, он запечатал лист бумаги в конверт, написал на нем ее имя и положил в нагрудный карман своей рубашки, где он был бы рядом с его сердцебиением. Если бы его убили, если бы он умер на следующий день или послезавтра, он надеялся, что письмо будет извлечено из его тела, возможно, запятнанное кровью, и что его вернут ей. Как только он оказался в кармане, моменты неуверенности в себе испарились, время для размышлений закончилось.

Он проскользнул в командный бункер. Он был зарыт в песчаную почву, перекрыт тяжелыми бревнами, которые, в свою очередь, были засыпаны землей, снесенной бульдозером. Внутри было тихо, как будто офицеры штаба уже сделали свои приготовления. Азиз попросил план на утро и указания относительно того, где он и его драгунов должны быть размещены. Он объяснил, где, по его мнению, должен быть вражеский снайпер. *** Голос Джо Дентона капал на него - где он должен быть, как он должен устанавливать мины, и как и в какой момент он должен их вооружать.

Колонна сформировалась в темноте за пределами полицейского участка. Гас сказал, что понял план и поблагодарил Джо за это. Дентон протянул руку, ухватился за мешковину на плечах Гаса и поцеловал его в щеку, не влажную, а коснувшуюся губами щетины и налета грязи и краски, затем отвернулся. Он увидел, как Дентон забрался в грузовик рядом с работником по оказанию помощи. Свет фар сопровождал колонну грузовиков на север; все больше раненых в битве за Тарджил перевозились в безопасное место. Если бы он мог видеть лицо этого человека, Дентона, то, как ему показалось, в глазах у него могли быть слезы.

Идти вперед было обязанностью Гаса, но не Дентона, и на нем не лежала ответственность за дружбу дедушки: он был жертвой судьбы, а Джо Дентон - нет.

После того, как огни конвоя скрылись в темноте, он услышал раздраженный голос Меды в передней части колонны. Когда она сделала паузу, чтобы перевести дух, раздался кашляющий, сбивчивый отзвук одобрения. С ее стороны раздался последний призывный крик, увещевание и ответный рев преданности.

Сначала беспорядочно, но набирая скорость, колонна вышла из города. Не было ни одной открытой двери, ни одного незакрытого верхнего окна, ни одной группы гражданских, которые могли бы посмотреть, как они уходят. Это было так, как если бы они пришли как освободители, а ушли как завоевательная оккупационная армия.

Он вспомнил волну мести, которая сопровождала их. Топочущие ноги колонны прошли по тому месту, где был выжжен асфальт, и под приглушенным светом фонарного столба, за который была зацеплена петля. Он шел с Омаром и четырьмя мужчинами, которые несли мешки с зерном, в которых находились мины. Были ли они освободителями или оккупантами, это было суждением людей, которые не желали им добра. Их суждение поразило его. Если бы они были победителями, они были бы освободителями; если бы они были проигравшими, они были бы оккупантами. Это поразило его, потому что люди Тарджила заклеймили их, вонзили огонь в плоть, как неудачников. Ни один мужчина или женщина не стали бы кричать в поддержку проигравшего и желать ему всего наилучшего. Грязная, зловонная колонна покинула город и его затемненные, пустые улицы.

Гас подумал, что настроение города, его суждения привлекли многих пешмерга.

Только когда они выехали за город, мужчины начали петь. Снова и снова, с глубокой силой их голосов, припев гимна выл в ночи.

Это был вой голодных волков, которые приходили зимой с возвышенностей, чтобы бродить возле забаррикадированных домов в поисках пищи. Это был звук хищника. Омар пел вместе с ними, на высокой пронзительной ноте, как будто доказывая свою взрослость.

"Что они поют?"

Он не мог разглядеть лицо мальчика в темноте.

"Мы пешмерга, храбрые герои Курдистана, Мы никогда не сложим оружие, Мы сражаемся до победы или смерти".

Гас поморщился. "Это чертовски жизнерадостно, Омар".

"Мы не боимся смерти, мистер Гас. Вы не можете бояться смерти, иначе вы бы не пришли. У нас есть сила, у нас есть Меда

..."

Гас двинулся дальше. Ему показалось странным, что смелые слова, которые Меда произнес в городе в адрес пешмерга, и повторение гимна продемонстрировали готовность встретиться лицом к лицу со смертью. Он видел ее с работником по оказанию помощи, когда получал инструкции от Джо Дентона. Он задавался вопросом, показывала ли Меда ей рану на плоти, была ли она снова перевязана, была ли она отравлена или чистая. У него болел волдырь, но темп марша не позволял ему замедляться и прихрамывать. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как он в последний раз прилично спал или хорошо ел. Он думал, что цивилизация старой жизни неуклонно покидает его.

Когда они были достаточно далеко от города, когда факелы не использовались, когда они двигались в слабом лунном свете, пение прекратилось. Хаким был на линии и потребовал тишины.

В колонне установилась дисциплина. Гас задавался вопросом, в тишине, нарушаемой только скрежетом металла оружия и топотом ног, думали ли мужчины о доме и семьях

- или их умы были такими же пустыми, как у волков, хищников? Его собственный разум, за исключением боли от волдыря, был лишен эмоций.

Хаким материализовался из молочной тьмы. Они достигли точки, когда Гас, Омар, люди, несущие мины, и мусташар должны были отделиться от основного марша к перекрестку. Меда была рядом с ним.

Меда саркастично сказала: "Тебе нужен стул, чтобы сидеть на нем?"

"Я пошлю вниз за обслуживанием номеров и принесу пива".

"Вам будет комфортно вдали от настоящей работы, сражений".

"У меня есть хорошая книга для чтения".

Она была хрупкой, презрительной. "Танков не будет".

"Тогда я буду наслаждаться своим пивом и продолжу свою книгу. Это будет приятный день на свежем воздухе."

Она сорвалась с места, зашагала вверх по колонне и через мгновение затерялась среди своих людей. Это было плохое расставание. Если кто-то из них не переживет предстоящий день, последним воспоминанием будут презрение и насмешки. Колонна двигалась на юг, но небольшая группа повернула на восток и начала большой круг, который должен был привести их туда, где, по совету Джо Дентона, они должны были находиться. Омар лидировал. У него не было компаса, и он никогда раньше не пересекал эту невыразительную, окутанную тьмой местность. Он был только показан на карте, но не остановился и не огляделся вокруг. Гас думал, что это врожденный гений молодого пса-волка.

Мальчик остановился, присел, его рука была отведена назад, ладонь раскрыта, требуя от них полной неподвижности и молчания. Гас услышал приближающиеся звуки, шум ветра над сухими листьями. Они прижались друг к другу, низко на открытой местности, когда звуки становились ближе. Сначала он слился с ночью, затем, ясный в лунном свете, мимо них прошел большой караван. Овцы, мужчины, козы, женщины, ослы, дети, собаки, все проскальзывали мимо, никогда не колеблясь на пути своего путешествия. Гас был поражен простотой того, что он увидел. Кочевое племя в движении, как они шептали по ночам во времена Кира и Салаха Аль-Дин Юсуфа, ничего не изменилось, защищенное от хищников, новых диктаторов и демагогов. Возможно, они услышали, как услышали бы их предки, что предстоит битва, и они двинулись дальше. Их темная линия прошла. Когда звуки затихли в ночи, Омар снова пустился в путь.

Час спустя они были недалеко от дороги, моста и огоньков сигарет часовых. Окованные железом борта моста были освещены огнями патрульного бронетранспортера.

Мешки с минами были свалены на расчищенную землю рядом с дорогой.

Хаким сказал: "Если придут танки, если она ошибается, только ваше мастерство может спасти нас".

"Я могу сделать все, что в моих силах, друг, но я не знаю, достаточно ли моих усилий".

"Я не прошу большего. Давайте помолимся Богу, что она права, что танки не придут

..."

"Тогда я буду сидеть в своем кресле с пивом и книгой".

Хаким сильно ударил его по руке. Гас подумал, что старому солдату одинаково не нравятся презрение и легкомыслие. Хаким исчез, а с ним и люди, которые несли мешки. Он был наедине с мальчиком. Насыпь дороги возвышалась над ним. Он наблюдал, как бронетранспортер достиг моста впереди, затем дал задний ход и развернулся, его прожектор высвечивал плоскую, бесплодную землю. Они были глубоко в канаве под насыпью, когда он вернулся, и луч прожектора был далеко над ними. Они отошли от моста к месту , где насыпь была самой низкой, и Гас установил мины, пока Омар выцарапывал отверстия для них.

Бремя раздавило его. Они зависели от него.

Многие видели, как он уходил.

Офицер материально-технического обеспечения в командном бункере, ломавший голову над мотивировкой решения о выводе двух из трех пехотных батальонов в Киркук и еще больше над сложным маневром для достижения этой цели ночью и в тайне, увидел, как он вскочил со стула, на котором дремал, надел рюкзак, вскинул винтовку, позвал свою собаку и вышел в ночь.

Офицер материально-технического обеспечения крикнул ему вслед: "Бей ублюдков, Карим, бей их так, чтобы они кричали".

Часовой выбежал из-за стены из мешков с песком и рывком распахнул деревянные проволочные ворота. Он собирался поспешить обратно в безопасное место за мешками с песком, когда понял, что офицер стоит прямо, как будто никакая опасность не могла ему противостоять. Он неуклюже отдал честь. Офицер поблагодарил его, как будто он был другом, и он прошел через ворота с собакой.

С его громоздкого верхнего костюма капала свежая серая грязь, и такая же грязь въелась в шерсть собаки. Часовой видел, как он снял винтовку с плеча, затем, свободно держа ее поперек тела, проскользнул через пятно света и скрылся в тени. Он знал, что армию бандитов, идущую к ним, возглавляла женщина; в палатке, где он спал, когда не был на посту, говорили, что пули не могли причинить ей вреда, что она была ребенком дьявола. Он поблагодарил своего бога за то, что тот послал офицера с большой винтовкой, который отправился разрушать магию ведьмы.

Пока Айзек Коэн, человек Моссада, спал в своем гнезде, изогнутая ветром антенна поглощала сигналы, которые компьютеры расшифровывали.

Он спал без забот.

Глава одиннадцатая

Бригадир, одеваясь в предрассветной темноте, выбрал свою лучшую форму с орденскими лентами за три десятилетия военной службы. Санитар проделал прекрасную работу по полировке своих ботинок. Он предпочел надеть алый галстук своей бригады, который скрывал тяжесть в горле. В блестящей кобуре на его ремне был его служебный пистолет, заряженный и заряженный. Его сердце колотилось, звенело в ушах, и сначала он не услышал крика своего санитара, человека, которому он доверил бы свою жизнь.

Пока он спал, люди вылетели на север из Багдада, тайно прибыли в Киркук.

Он снова отрепетировал свою речь, пока принимал душ, брился, одевался. Перед ним были открытые двойные двери в комнату для брифингов. Накануне вечером он дважды пытался установить надежный телефонный контакт с генералом, командующим бронетанковой дивизией на юге, но потерпел неудачу. Это его не огорчило. После американских бомбардировок и введения санкций защищенная связь осуществлялась бессистемно, запасные части были редко доступны. Он услышал, как крик повторился, но его разум был далеко, в деталях его речи.

Все офицеры бригады, оснащенные танками Т-72 и бронетранспортерами BMP, теперь будут ждать его в комнате для брифингов. Большую часть своей взрослой жизни он служил с мужчинами постарше, более высокопоставленными. Молодые люди были сыновьями и племянниками офицеров, ныне уволенных с действительной службы, бок о бок с которыми он сражался в иранской, курдской и кувейтской войнах. Бригадир считал, что старшие и младшие офицеры обязаны быть лояльными в первую очередь ему, а не режиму. Его речь, разученная в одиночестве в его комнате, воззвала бы к этой укоренившейся лояльности. Крик и топот бегущих ног были едва заметным отвлечением, когда он приблизился к двойным дверям.

С военного аэродрома в Киркуке мужчин отвезли в штаб Пятой армии, они заняли кабинет за стальной дверью, установили радиосвязь с казармами аль-Рашида и приготовились поговорить с ним о лояльности.

Бригадир остановился у двойных дверей. Он услышал скрип стульев, когда офицерам приказали встать. Он пригладил волосы, и его язык скользнул по губам. Ни в одной битве, в которой он сражался, и орденские ленты на его груди свидетельствовали о том, что их было много, он не испытывал такого выворачивающего внутренности напряжения. Если бы бригадир был игроком, бросающим кости, он был бы лучше способен контролировать это напряжение - но он верил в лояльность. Они стояли рядами перед кафедрой, которую он будет использовать... Новое напряжение вторглось в его мысли. Он дал указание техническим офицерам и сержантам работать всю ночь, собирать мусор и пожирать его, чтобы привести в боевую готовность максимальное количество боевых машин бригады. Танки и бронетранспортеры представляли собой внушительную армию, похожую на плац, но запасные части были в большой цене. Речь вернулась в его разум, слившись с повторяющимся криком и топотом приближающихся ног.

Первые моменты его речи, первые слова, которые они услышали, были бы самыми важными. Он взял себя в руки. Он решительно говорил: "Офицеры, друзья, наша бригада - это семья. Семья держится вместе - семья принесет высшую жертву в крови.

В истории этой семьи, объединенной беззаветной преданностью, сейчас наступил критический момент. Верность этой семьи - гордому и почитаемому государству Ирак, а не преступной клике, которая слишком долго злоупотребляла доверием этой семьи. Сегодня нам Богом дан шанс избавить наш любимый народ от правления преступников, которые обрушили на нас страдания... Крик и шаги были слышны отчетливее. Двери были бы заперты за ним. Если бы поступала жалоба на ласку от любого офицера, он бы выхватил пистолет и застрелил неопытного ублюдка, который это сделал.

"Бригадир, пожалуйста, звонит Туз Хурмату - генерал, командующий бронетанковой дивизией Республиканской гвардии. Он должен поговорить с вами лично - вопрос национальной безопасности."

Он нуждался в поддержке генерала, командующего бронетехникой Республиканской гвардии в Туз-Хурмату. Он указал на своего заместителя, стоящего рядом с кафедрой - две минуты.

Он не видел лица своего ординарца. Его вывели из коридора на плац, где команды технического обслуживания потели под дуговыми фонарями над танками и бронетранспортерами. Послышался рев набирающих обороты двигателей и удушливые облака дизельного дыма. Он не видел слез предательства, текущих по лицу его ординарца. Его привели в небольшое кирпичное здание с высокими зарешеченными окнами и через открытую усиленную сталью дверь. В пустой комнате, на деревянном столе, телефон был снят с рычага. Он схватил его.

Он хрипло сказал: "Мы собираемся выдвигаться, через час мы выдвигаемся. Есть ли у меня ваша поддержка?"

Он узнал голос на потрескивающей линии. "Ты предатель. Я слуга президента. Ты предатель и умрешь как предатель - как собака."

Дуло пистолета было прижато к его шее. За мгновение до того, как его руки были скованы, он изо всех сил пытался дотянуться до кобуры и потерпел неудачу. Когда его руки были связаны, когда у него отобрали табельное оружие, когда на его голову надели хлопковый капюшон, началось избиение.

В своей неторопливой манере, после безмятежного ночного сна, Айзек Коэн начал свой день. Он побрился старым лезвием, которое едва соскребало щетину с его щек и подбородка, ополоснул тело холодной водой, надел потертые джинсы, футболку, два свитера и поношенные кроссовки, съел яблоко и упаковку йогурта, полистал страницы "Маарив", которые он прочитал накануне вечером, поболтал о футболе с командующим турецкими войсками, который его охранял, и отправился в здание, где находились компьютеры.

У двери, с ключом от висячего замка в руке, он посмотрел вниз на землю, светлеющую в лучах рассвета.

На самых высоких вершинах лежал снег, а более глубокие долины с оврагами все еще были в черной тени, но первые лучи солнца осветили нижние склоны холмов за горами.

В бинокль, если бы он оперся о дверь, он мог бы увидеть яркость пламени, бушевавшего в Киркуке, но у него не было бинокля. Под ним, над скалами, парил орел, охотившийся. Он моргнул и отпер висячий замок.

Он редко задерживался на рассвете, в середине дня или в сумерках, чтобы напрячь глаза и посмотреть на падающую землю. Глаза, которые имели значение в жизни Айзека Коэна, которые дали ему видение, были в тарелках, свободно подвешенных антеннах и усиках, которые были прикованы к крыше его коммуникационного кабинета.

Внутри, под гул автоматов для компании, он наполнил, затем включил свой электрический чайник.

Когда он готовил себе растворимый кофе, он использовал глаза, которые глубоко проникали в земли, которые он не мог видеть, и просматривал расшифрованные сообщения, которые компьютеры проглотили ночью.

Позже, там, где его собственные глаза не могли видеть, компьютеры давали ему четкое представление о поле боя. Он сделал, что мог, и теперь был не более чем зрителем, но он думал о них, когда начал читать ночные радиопередачи, и прошептал короткую личную молитву.

ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК.

5. (Выводы после интервью с Брайаном Робинсом (директором по продажам AI Ltd, производители винтовок), проведенного Селфом и мисс Кэрол Мэннинг - стенограмма прилагается.) СПОСОБНОСТИ: Как стрелок, AHP так же хорош, как и любой другой. Он способен стрелять в любых условиях и может справиться со стрессом соревнований. Этот источник считает его ПОБЕДИТЕЛЕМ. У него есть внутренняя твердость, которая мешает ему принять второе место как адекватный результат.

ЗНАНИЕ БОЕВОГО ОРУЖИЯ: AHP разумно приобрела самую совершенную снайперскую винтовку на рынке (заплатила наличными, 3500 евро).

Он путешествовал по северному Ираку с AWM. 338 Lapua Magnum.

Максимальная дальность стрельбы из винтовки составляет от 1200 до 1400 ярдов. AWM обладает большей дальностью и поражающей способностью, чем стандартный AW, использующий боеприпасы НАТО калибра 7,62, и более маневренен и скрытен, чем более тяжелая версия AW50.

AWM классифицируется как "базовое" оружие. Это не сложно; меньше технических проблем на пересеченной местности и в условиях поля боя.

Бронебойные патроны Green Spot ball придают AWM универсальность, которой нет у более традиционных снайперских винтовок. Это может убить персонал, но также разрушит оборудование. Он обладает пробивной способностью, используя патроны FMJ (цельнометаллическая оболочка), которые можно успешно использовать против различных целей - складов боеприпасов, приземлившихся самолетов, радиолокационных установок, бункеров и бронированных транспортных средств (со снайпером в наступательном или оборонительном режиме).

AWM создает БОЕВУЮ МОЩЬ. Это может привести к ухудшению качества ключевого снаряжения и получить психологическое преимущество на поле боя.

До того утра в кабинете директора по продажам Кен Уиллет никогда не видел снайперской винтовки такого размера и мощности, как AWM. 338 Lapua Magnum. Когда он попробовал и провалил курс в Уорминстере, он использовал оружие Паркера Хейла, которое было меньше, легче и не обладало способностью стрелять бронебойной пулей. То, что было нацелено на него мисс Мэннинг, было винтовкой, в целом более смертоносной, чем все, с чем он когда-либо держал в руках. Он был в замешательстве. Было ли оружие профессионала в руках любителя или эксперта? С путаницей возникла проблема. Его взрослая жизнь была пропитана военными знаниями. Его учили верить, что только люди, которые всесторонне изучили военную тактику и были подчинены военной дисциплине, могли добиться результатов на театре военных действий. Если причина его замешательства была уважительной, то он, возможно, просто потратил впустую последние десять лет своей жизни. Может ли любитель, менеджер по транспорту в транспортной компании, добиться таких же боевых успехов, как профессионально подготовленный снайпер? Он слишком устал, чтобы найти ответ, положить конец путанице.

Когда он лег спать, уже занимался рассвет. Но он не мог уснуть. В его голове грохотал и отдавался эхом рев танковых гусениц.

"Держитесь подальше от офицеров и белых камней".

" Что, мистер Гас? - спросил я.

Майор Хескет-Причард знал бы это - это был совет, который сержанты давали свежим войскам в Южной Африке. Британская армия сражалась там сто лет назад."

"Потому что в офицеров стреляют?"

"Правильно, Омар, и потому, что снайпер использует ориентиры, любые камни светлого цвета, в качестве точек для измерения расстояния".

"Почему ты мне это говоришь?"

"Все в навыке старое, все, что мы делаем, делалось раньше, всему научились в прошлом ..."

Гас был подавлен усталостью. Нужно было только что-то сказать, чтобы помочь ему справиться с этим.

Под толстым материалом костюма Джилли ему было холодно из-за усталости. Он почувствовал тошноту, царапанье в горле от холода и вони коз. Перед ними была приподнятая проезжая часть, ведущая к мосту. За мостом дорога вела к защищаемому перекрестку. На дальней стороне дороги, мертвой местности для него, насыпь была круче, чем склон перед ним, а на дальней стороне моста берега реки спускались к болоту из валунов. Когда танки съедут с дороги, они должны повернуть к нему, затем направиться к тому месту в русле реки, где берега были мелкими, а камни меньше - если они хотят добраться до перекрестка.

Гас не спал. Он отошел с дороги, попрощался шепотом с людьми, которые несли мины, и помог Омару их закопать. Двигаясь назад по открытой местности, чтобы найти огневую позицию, он затем выкопал небольшую траншею, в которой сейчас лежал. Приближался свет, распространяясь по пустынному ландшафту перед ним. Его глаза блуждали по маркерам. Прижатые к камням, зацепившиеся за нити ржавой колючей проволоки, зацепившиеся за старые столбы забора, были обрывки газет и рваные пластиковые пакеты. Каждый раз, когда он раскладывал газету и пакеты, он помнил расстояние своего шага. В их размещении не было ничего случайного: это были его белые камни. Козы были идеей Омара. Они блеяли ночью; они были недостающим звеном, которое нужно было вбить в план. Приближался свет, и Гас услышал первые отдаленные хлопки стрельбы из стрелкового оружия. Он пытался казаться спокойным, но его зубы стучали.

"Помни, что я сказал. Держитесь подальше от офицеров и белых камней."

Сквозь царапанье коз он услышал тихий смех мальчика. "Вы очень напуганы, мистер Гас?"

"Уходи и забери с собой этих мерзких вонючих тварей".

Становилось светлее; хлопки пушек превратились в грохот. Мальчик свистнул и стукнул палкой по спине козы, затем копыта и легкая поступь Омара удалились. Первые утренние золотые блики упали на землю, замерцали на газетных страницах и пластике, и Гас попытался запомнить каждое расстояние, которое он прошел в темноте. Идея мальчика была украсть коз, а затем пойти с ними дальше.

Он лежал в неглубокой траншее, прикрытый мешковиной, в которой перевозили мины, а поверх мешковины была насыпана грязь и мелкие камни. Справа от Гаса стрельба была постоянной и больше не спорадической.

Хаким сказал, что они зависят от него - если придут танки. У него была роль. Далеко впереди, где склон поднимался к проезжей части, была сцена, столь же старая, как предупреждение офицеров и белые камни: мальчик-пастух сидел и наблюдал за своими животными. Гас запустил руку под костюм Джилли и нащупал бутылку с водой у себя на поясе. Он потянулся вперед, вылил драгоценную воду на землю под дулом винтовки и образовал грязевую лужу - старую, такую же старую, как майор Герберт Хескет-Причард.

Где-то там был снайпер, посланный убить его. *** Вода капала на землю. Маленькие ручейки побежали от точки, откуда он вылился, и исчезли. Затем он вылил остатки воды из бутылки на ладонь и дал собаке попить из нее.

Майор Азиз лежал в грязи и готовился. Письмо с именем его жены на конверте было у его сердца, но ее не было в его мыслях - она была стерта вместе с его детьми.

Позиция, которую он занял, находилась впереди перекрестка и в полных 500 метрах от правого фланга маршрута, который, по его расчетам, они должны были использовать при атаке. Началась первая перестрелка. Перед ним были перекрещивающиеся трассы пулеметов и взрывы минометов.

Когда они окружат, танки будут похожи на грубую рыболовную сеть, которая забирает большую часть улова, но которая позволяет части косяка ускользнуть. Его целью - он согласился на это - была ведьма. Она будет на переднем крае атаки на траншеи и бункеры на перекрестке. По его оценкам, она остановится, чтобы перегруппировать свои ударные силы на расстоянии около 300 метров от проволочного периметра позиций бригады. Вокруг нее были бы ее люди, они были бы близко к проезжей части, и она была бы его целью.

Они не стали бы бросаться на провод, если бы она не была рядом, чтобы подстрекать их, побуждать их двигаться вперед.

Он увидел первых людей в наступлении. Солнце светило ему в спину, и он чувствовал ритмичное дыхание собаки у своего бедра. Он хотел бы, чтобы у него было больше воды для собаки, но влажная земля под стволом его винтовки была важнее. В ста метрах перед собой, на ветке, он повесил отрезанный кусок хлопчатобумажного шарфа, которым была обмотана его голова, чтобы пот не попадал в глаза. Он висел безвольно, и не было необходимости вносить коррективы в отклонение от ветра. Пуля была в казеннике, винтовка взведена, а его палец находился рядом со спусковой скобой.

Он искал ведьму и ждал.

"Я собираюсь вступить в битву". Генерал говорил с наигранным гневом. "Что помешает моим боевым способностям, так это отвлечение внимания. То, что я вам скажу, вы не найдете предательства ни у меня, ни у людей, которые служат под моим началом."

"Это никогда не предлагалось".

"Вы найдете только лояльность и преданность президенту".

"Предательство - это чума".

"Ни у меня, ни у людей, служащих под моим началом, нет болезней".

Ему позвонили из его комнаты. Ему сказали, что офицеры Эстихабарата прибыли ночью из Багдада. Ему сообщили, что командир его бронетанковой бригады находится под строгим арестом. В сопровождении четырех подчиненных офицеров, у каждого из которых было заряженное боковое оружие, он промаршировал в комнату для брифингов. Он отчитал офицеров. Он стоял перед ними во весь свой рост. "Мы боремся за нашего президента. Мы идем на битву во имя партии Баас. Мы защищаем целостность Республики Ирак."Он сплюнул на пол, затем достал пистолет и произвел один выстрел в плевок. Пока в воздухе висел запах кордита, он сказал: "Если кто-нибудь из вас захочет последовать за предателем, я сначала плюну вам в глаз, а затем пристрелю его. Есть ли кто-нибудь, кто желает заявить о своей лояльности?" В ответ раздался крик, сначала неуверенный, затем хриплый: "Мы боремся за нашего президента, нашу партию, нашу любимую Республику". Он проинструктировал их, отпустил.

"Позвольте мне объяснить тактический план".

"Это правильно, что ты должен так поступить".

"Здесь нет предателей", - вызывающе сказал генерал. Он бы сказал, что бригадир, сапог, человек с большими ногами, был его другом. Он не знал, поверили ли его заверениям в лояльности. "Предателей следует расстреливать".

"Конечно. План?"

Кто-то остался бы со своим другом, с кулаками и дубинками; только самый старший пришел бы в командный бункер. Самый старший не стал бы ему доверять.

Он указал на карту. "У меня есть силы сдерживания, батальон, на базе бригады на перекрестке. Их задача - задержать продвижение женщины и ее народа. Мы стремимся убедить их в том, что позиция слабо защищена, подбодрить их к массовому переходу по открытой местности. Я посылаю бронетанковую колонну вперед, чтобы окружить и уничтожить.

Сброд будет на виду, без прикрытия. Они будут уничтожены танками."

"Сколько танков?"

" Шесть."

"Почему шесть? Почему не двадцать шесть или сорок восемь?"

" Шесть танков, потому что именно столько находится в рабочем состоянии, плюс резерв в девять, плюс еще семь, которые имеют неисправности, но почти исправны, из сорока восьми. На плацу для проверки находятся сорок восемь танков, но есть шесть танков плюс резерв, которые полностью боеспособны. Проверьте сами."

Спокойный голос спросил: "Как бы вы распознали, что зараза предательства проникает глубже, чем вы сейчас думаете?"

"Если мы не окружим их, не сокрушим их, это было бы свидетельством предательства... Есть ли у меня разрешение отдавать приказы, создавать зону поражения?"

Человек из Эстихабарата улыбнулся и кивнул.

Жизнь генерала, и он это понимал, зависела от способности шести танков класса Т-72, с еще девятью в резерве, окружить и уничтожить отряд крестьян-соплеменников, оказавшихся на открытой местности. Он отдал приказ.

Гас услышал гортанный гром, доносящийся с другой стороны дороги, в сторону вечно горящего пламени.

Это было похоже на стрельбище "Колючий пух" в прекрасный день, четкое зрение, безветрие.

Гром начался как ропот и нарастал.

В идеальный день в Стиклдауне солнце никогда не светило так ярко, чтобы цель была искажена в мираж, дождь никогда не хлестал, штормы никогда не дули.

Ропот был похож на рокот.

Идеальным днем был настрой. Чемпион изолировал себя в пузырчатом коконе.

Когда он стрелял хорошо, на пределе своих возможностей, Гас никогда не потел, ему никогда не было мокро или холодно.

Грохот превратился в рев.

В тот идеальный день он не устал, не проголодался, не замерз, не испугался. Он выполнил процедуру, как сделал бы в любой из прекрасных дней на стрельбище Стиклдаун, когда он выстрелил в V-Bull, чтобы выиграть серебряную ложку. Его дыхание было хорошим, расслабленным. Его глаза были ясно сфокусированы, не моргали. Его тело было расслабленным, мышцы не напряжены. Винтовка была плотно прижата к его плечу.

Рев был подобен ударам дубинки по барабану.

В прицеле винтовки, через оптический прицел, был пастух, простой мальчик. Мальчик бегал вокруг коз и, казалось, не знал, что ему делать, поскольку животные толпились на возвышенной дороге на пути наступающих танков. Джо Дентон сказал ему, что танк Т-72 весит 38 тонн и развивает максимальную скорость на дороге 39 миль в час, а мальчик со своими козами был на дороге и на их пути. Они могут замедлиться, они могут стрелять, они могут проехать прямо через пастуха и его животных. Мальчик, казалось, в панике бегал вокруг коз, как будто он не знал, как согнать их с дороги. Гас думал, что парень был качественным. Он оторвал глаз от прицела и оглянулся на дорогу.

Они сбились в кучу, вокруг них было море пыли. Лязг гусениц пронзил его уши. Они были приземистыми, низкопрофильными, выкрашенными в грязно-песочно-желтый цвет, а стволы основного вооружения выступали вперед. В каждом из них, он насчитал шесть, в башне стоял человек. Они были ревущими левиафанами, приближающимися к мальчику и его козам, пока он бегал круг за кругом испуганного стада. Солдат в башне головного танка помахал рукой, жестом приказывая мальчику отпрыгнуть подальше.

Он снова взялся за винтовку. Они не собирались замедляться ради мальчика и его животных, они бы раздавили их. Гас не ненавидел своего врага и не испытывал никаких угрызений совести из-за того, что он планировал. Его разум был ясен, как в любой идеальный съемочный день. Головной танк появился на краю круга его прицела. В центре прицела, на Т-образном пересечении линий сетки, был изображен мальчик и его козы.

Мальчик убежал, козы разбежались. Мальчик нырнул вниз по склону и в канаву.

Гас мог видеть верхушки двух шахт Джо Дентона, которые были скрыты за козлами.

Головной танк, его двигатель грохотал, извиваясь на узкой дороге с возвышенностью, чтобы избежать столкновения с TM-46, подарком Джо Дентона, но водителю некуда было деться. Гас увидел вспышку света, затем дым и поднимающиеся обломки гусеницы танка и услышал визг его тормозов. Головной танк проехал по ширине дороги, стабилизировался и остановился.

Второй танк с грохотом врезался в головной танк. Для Гаса левиафаны казались парой.

Он достиг своей цели.

На пересечении линий оптического прицела были голова и грудь пулеметчика, пошатнувшегося от удара. Гусеницы второго танка поднимались, как будто хотели оседлать корпус ведущего танка, и наводчик уцепился за край люка для поддержки.

Гас не слышал шума. На стрельбище Стиклдаун он никогда не слышал шума голосов и выстрелов других винтовок. Он произвел выстрел и, когда пуля достигла цели, дернул ее вверх, он передергивал затвор назад, выбрасывал и прицеливался снова.

Гибким свободным движением Омар выбрался из канавы, вскарабкался по склону и прыгнул. Он очистил вращающиеся колеса от гусениц второго танка и наткнулся на надстройку "брута". Он потянулся к поясу; его рука, казалось, поднялась, словно в триумфальном жесте, и что-то маленькое выпало из его ладони в отверстие люка, через который вывалился пулеметчик. У Гаса в голове не было образа ручной гранаты, с предсмертным скрежетом ударяющейся о железный пол затемненного корпуса, а затем подкатывающейся к остановке рядом или под заглубленными сиденьями водителя и главного стрелка; он не рассматривал тот момент ужаса в пещере, когда истекали короткие секунды запала гранаты.

Он целился в третий танк.

Это было предсказуемо. Он не видел маленького облачка серого дыма, последовавшего за взрывом в недрах второго танка, ни первых язычков пламени из корпуса головного танка; он также не видел, как мальчик спрыгнул вниз и побежал к канаве.

Третий танк остановился, затем- кашляя дизельными парами, крадущейся походкой направился к безопасному склону. Это было неистово бьющееся существо, стремящееся сбежать вниз по склону. Через оптический прицел Гас увидел листы газеты и разбросанные обрывки пластиковых пакетов, свисающие с проволоки и старого столба забора. Ветер не поднялся. У него не было необходимости менять башенку парусности.

Гас никогда в своей съемочной жизни не предпринимал ничего столь сложного.

Зверь развернулся на краю склона. Под башней, в тени фланца, на котором крепилось орудие, была полоска светлого стекла. Оптический прицел показал ему каждую заклепку в металле вокруг стекла и пятна на нем. Стекло было шире человеческого лба и такое же глубокое, как лоб лысого мужчины. Он вдохнул, втянул воздух, выпустил его, задержал, затем выстрелил. У него был хороший, четкий обзор, потому что из-под кончика его ствола не поднималась пыль с грязевой земли. Танк накренился над уклоном... Это был момент из детства Гаса. Как на вечеринке по случаю дня рождения маленького мальчика. Короткие брюки, серые носки до щиколоток, школьные свитера и праздничная игра в жмурки... Танк был слеп. Возможно, бронебойная пуля попала в боковой выступ смотрового отверстия водителя и заиндевела на нем; возможно, пуля прошла сквозь стекло и представляла собой небольшой расплавленный свинцовый стержень, бесконтрольно разлетевшийся по внутренней части танка и пробивший тела водителя, наводчика и командира; возможно, лицо водителя было разорвано облаком осколков стекла... Маленькие дети с завязанными глазами нащупывали друг друга, пытались найти друг друга и не знали, где они находятся... Это был величайший бросок, который когда-либо пробовал Гас Пик. Двигатель танка заглох. Ниже склона зверь был ослеплен. Он не думал о темном ужасе, который испытывали маленькие дети, когда им завязывали глаза, или о внутренностях зверя из трех незрячих мужчин.

Он наблюдал за четвертым резервуаром. Все было так, как и предсказывал Джо Дентон. Гусеницы вились поперек дороги, затем нырнули вниз по склону в густую пыльную бурю. Появились новые столбы пыли и густого черного дыма, когда гусеницы загрохотали по земле, где были установлены мины. Зверь был искалечен.

Джо Дентон сказал, что сейчас они будут кричать в свои рации. Они были остановлены, сбиты в кучу и ранены. У некоторых больше не было сил маневрировать, некоторые потеряли способность видеть. Гас устроил для них ад, показав лучшую стрельбу в своей жизни, и некому было подбодрить его, как это было бы в идеальный день на стрельбище Стиклдаун.

Он выстрелил в стык открытого башенного люка четвертого танка, и от удара металлическая створка дрогнула и откинулась вниз. Пулемет на шестом танке быстро поворачивался в его сторону. Джо Дентон сказал, что из пулемета рядом с башней можно стрелять изнутри корпуса. Это был его идеальный день. Он попал в сам пулемет, в коробку с патронами рядом с казенной частью, и наблюдал, как вспыхивают брызги трассирующих пуль.

Омар поднялся из канавы. Мальчик нес последнюю из противотанковых мин, которые не были закопаны рядом с дорогой. Омар бежал рядом с гусеницами четвертого и пятого танков в линии, под выступающими стволами основного вооружения, которые вращались в направлении источника их покалывающей боли и мимо них. Шестой танк начал давать задний ход. Мальчик пробежал по его длине. Два больших орудия открыли огонь, дредноуты застряли на мелководье, и снаряды завыли далеко за ним. Мальчик был позади шестого танка, когда тот развернулся обратно к нему, затем Гас увидел, как он падает и катится вниз по склону, и его руки были пусты. Мина взорвалась в заднем баке. Сломанный трек поднялся в воздух и упал в черное облако.

Джо Дентон сказал, что это может быть сделано.

На дальней стороне дороги уклон был слишком крутым. Спереди и сзади дорога была перегорожена корпусами. На ближней стороне дороги, вниз по склону, были мины.

Ловушка захлопнулась.

От танков идет дым. Маленькие канистры взлетели в воздух, изогнулись дугой, упали обратно и лопнули. Стена дыма защитила их. Он не учел панику людей, замурованных в корпусах. Он задавался вопросом, не ползал ли Омар по надстройкам зверей в том осеннем тумане, который он так хорошо знал в Хэмпшире в детстве, ослепляющем и сжимающем, - в том осеннем тумане, который он так хорошо знал в детстве, - в поисках полостей, в которые можно было бы втиснуть гранаты.

Гас нанес величайший удар в своей жизни, но аплодисментов не последовало, и ему было все равно.

Когда он увидел ее впервые, она была за пределами досягаемости СВД.

Она была в прицеле, но на таком расстоянии у него не было бы шансов попасть больше, чем пятьдесят на пятьдесят. Он всегда говорил новобранцам в Багдадском военном колледже, которых учил стрелять из лука, что главное достоинство - это терпение, а главный недостаток - стрелять слишком рано и выдавать позицию.

Она была меньше, чем он ее помнил. Она была с группой мужчин, и ее голова покачивалась между их плечами. Группа была близко к дороге, таща тяжелый пулемет на колесах. В ее волосах был девичий завиток, который развевался позади нее, когда она бежала, а затем падал обратно на ее узкие плечи.

Собака внезапно зашевелилась рядом с его ногой. Он раздраженно обернулся и увидел, как муха села на ноздри собаки, а затем унеслась прочь. Он шлепнул по нему.

Она была хрупкой, но все еще могла дотянуться до большого грубого мужчины, тяжелого и бородатого, и толкнуть его вперед. Она убежала. С перекрестка велась интенсивная стрельба, но она была очарована. Группа последовала за ней, догнала ее и пригнулась, затем она снова побежала. Майор Карим Азиз, ветеран боевых действий, понял. Без нее мужчины прятались бы в укрытиях и канавах и вели бы бешеную стрельбу в воздух, но не выставляли бы себя напоказ.

Она пристыдила их. Кто мог спрятаться, когда девушка, даже женщина, выставила себя напоказ и побежала вперед? По мере того, как она неуклонно продвигалась вперед, Азиз отслеживал ее через оптический прицел. Когда на его замедленном треке прицел достигнет длины хлопчатобумажного шарфа, тогда у него будет выстрел с 95-процентной вероятностью успеха. Он не сомневался, что его терпение будет вознаграждено

- выстрела, смертельного или выводящего из строя, было бы достаточно, чтобы остановить продвижение.

Снайпера не было с ней, и это его слегка раздражало. Иногда он напрягался, чтобы услышать треск и глухой удар, но ярость стрельбы была слишком велика, чтобы он мог определить снайпера. Ему было комфортно, почти спокойно - за исключением тех случаев, когда ублюдочная муха была у собачьей морды и животное извивалось. Он посмотрел на свои наручные часы. Через десять минут танки Т-72 достигнут поля боя, превратив его в зону поражения. У него было достаточно времени.

В течение десяти минут женщина достигла бы линии, которая тянулась от ствола Драгунова, мимо куска хлопчатобумажной ткани, зацепленного за выброшенную ветку, к канаве у дороги.

Она была ближе к черте, в ее лице была молодость, почти прелесть. Короткими, стремительными рывками она приближалась к линии, которую он провел. Теперь вокруг нее было больше мужчин, и чаще она пряталась за ними. Если бы миномет упал близко к группе, если бы осколки разлетелись, он был бы обманут... Собака сдвинулась, и он щелкнул спусковым крючком над ее головой.

Там был пожилой мужчина, хромающий, который догнал переднюю группу. Он наблюдал за спором между женщиной и мужчиной. Может быть, он сказал ей, что ей следует отойти подальше, что она слишком драгоценна, чтобы забегать так далеко вперед; может быть, она ответила, что только она может привести толпу к перекрестку. Он невесело улыбнулся про себя. Он знал, что пожилой мужчина проиграет, какой бы спор ни разыгрался между ними. Она приближалась к черте, но еще не достигла ее, и он ждал.

Он ждал десять дней, пятнадцать лет назад, в развалинах иранского города Сусангерд на передовой, наблюдал за муллой, который активизировал оборону города. Крупный мужчина в черной мантии и всегда в бронежилете, с темной спутанной бородой под очками в роговой оправе и облупленным шлемом, который скрывался от него целых десять дней. На одиннадцатый день он застрелил муллу; к вечеру одиннадцатого дня большая часть города пала. Он не сделал ни единого выстрела, прежде чем убить муллу; но этот один выстрел достиг более тысячи артиллерийских залпов. Если он мог подождать десять дней, он мог подождать и десять минут.

Она была на ногах, бежала.

Мужчины бросились за ней. Он видел, как некоторые упали - он молился, чтобы его не обманули - он видел, как один отскочил назад от тяжелого пулемета, но другой занял его место. Она бежала с раскованной свободой, и мужчины поспешили за ней. Она нырнула вперед. Это была бы последняя точка отдыха перед финальным броском к проволоке и бункерам.

Он мог слышать сквозь грохот выстрелов рев кричащих людей. Он услышал одно слово, которое выкрикивал снова и снова, перекрывая силу брызг пуль, "Меда... Меда... Меда

..." Они появились роем позади нее.

Через оптический прицел Азиз увидел кусок хлопчатобумажного шарфа, который он прикрепил к упавшей ветке. На мгновение его взгляд оторвался от прицела, и его взгляд остановился на выжженной, потрескавшейся земле под стволом винтовки. Он не должен был давать собаке воду. Всю его воду следовало вылить на землю под днищем бочки

... Он целился... Собака снова двинулась.

Верхняя часть ее груди была в перекрестии прицела. Еще раз муха заплясала над ноздрями его собаки.

Его целью была расстегнутая вторая пуговица на ее рубашке. Муха проползла по ноздрям его собаки.

Он глубоко вдохнул, начал выдыхать, затем задержал дыхание на исходе и начал равномерно, медленно нажимать на спусковой крючок. Он был тверд, как скала, и сжимал. Собака фыркнула, подпрыгнула и ударилась о его ногу. Он выстрелил.

Из-за того, что он поделился водой, под наконечником ствола образовалось облако грязной пыли, и он не мог видеть траекторию полета пули. Он не знал, будет ли это высоко, или низко, или широко, но в тот момент он понял, что скучал по ней.

Он передернул затвор и попытался снова выстрелить. Он не проклинал собаку.

Голова мужчины в трех футах от нее, слева и над ней, раскололась на части. Было сильное движение. Мужчины упали на ее тело, но мужчина постарше, такой же ветеран, как и он сам, приставил к глазам бинокль. Он знал, что пожилой мужчина был ветераном, потому что рука мужчины немедленно взмахнула, указывая на облако пыли, обозначая его местоположение.

Пули тяжелого пулемета с трассирующими направились к неглубокой траншее, в которой он лежал. Он не ругался на собаку и не бил ее, а вместо этого притянул ее к себе.

Пули калибра 12,7 били вокруг него, забрызгивая его грязью и камнями. Земля вокруг него, казалось, взорвалась. Он закрыл глаза. Он подумал о своем письме. Он был оглушен натиском. Азиз никогда раньше не стрелял по цели на поражение и промахивался.

Он вжался в землю, как будто хотел похоронить себя, и почувствовал рядом с собой пульсирующее биение собачьего сердца, и ему стало интересно, найдут ли письмо и доставят ли его.

Когда он снова посмотрел в оптический прицел, поток людей бежал через линию. Он не мог видеть женщину, ведьму, но он слышал выкрикивание ее имени.

"Это то, что ты мне хочешь сказать?"

Каспара Рейнхольца вызвали из крыла ВВС США на базе в Инджерлике. Он был с офицерами разведки и фоторазведки, прокладывая маршруты полетов на следующий день. Сигналы поступали из Министерства обороны, и были выпущены карты, на которых была изображена дорога между Киркуком и Туз-Хурмату, а затем главное шоссе на юг, к Багдаду. Расти нашел его, когда он, тяжело дыша, подошел к двери глубокого бункера, где находились большие компьютеры, и приглушенные голоса, и лужи яркого света. Расти сказал, что израильтянин был на защищенной связи.

Коэн прокричал ему по каналу связи: "Это то, что я получаю от трафика, Каспар".

Рейнхольц дважды повторил имя бригадира, произнося его по буквам, и название бронетанковой части Пятой армии, которой он командовал... Он бежал так быстро, как только мог, обратно к зданию Агентства по пятам за молодым атлетичным парнем. Британский командир однажды сказал ему, что офицеры никогда не должны быть замечены в бегстве. Он, тяжело дыша, пробежал мимо укрепленных ангаров, где штурмовики вооружались и заправлялись топливом, чтобы обеспечить соблюдение зон, запрещенных для полетов. Было дано обещание: ни одному иракскому самолету не будет разрешено совершать полеты против колонны бригадного генерала, когда она направится по дороге в Туз-Хурмату; ни одной иракской бронетехнике не будет разрешено выходить на курс перехвата против этой колонны. Он, запыхавшись, ввалился в свой кабинет и, отмахнувшись от парня, сказал ему пойти найти Билла.

Коэн сказал это просто: "Это то, что говорит трафик. Первый сигнал был ночью - аль-Рашид местным бандитам из Эстихабарата - четырем высокопоставленным мужчинам вылететь в Киркук, а бригадиру не показываться под наблюдением. Вторым сигналом был Эстихабарат в Киркуке для аль-Рашида, парень был в сумке, и улики накапливались. Ты говорил о "большой игре", Каспар..."

"Я сделал".

"Я подумал, что это может повлиять на твою "большую игру"."

"Твоя доброта переполняет меня, Айзек".

"Ты хотел бы, чтобы ты не знал?"

"Я бы хотел в это не верить".

Билл был в комнате. Он жестом пригласил его сесть. Он чувствовал это как личную боль.

Голос был мягким в его ухе. "Эй, Каспар, если это повлияет на твою "большую игру", пожалуйста, это серьезно, пожалуйста, не указывай источник, когда приступаешь к отправке сигналов".

"Я слышу тебя. Может быть, когда-нибудь я смогу вернуть тебе подарок в виде действительно чертовски плохих новостей, Айзек. Не поймите меня неправильно, я благодарен, но у меня такое чувство, будто меня ударили бейсбольной битой."

"Если это все еще актуально, сухопутные войска наносят удар по бригаде на выезде из Киркука, и все идет хорошо. Они уничтожили танки. Твой друг, снайпер..."

"Не относится к делу".

"Продолжай улыбаться, Каспар".

"Счастливого дня, Айзек".

Он услышал помехи. Он положил трубку защищенного телефона. Билл спокойно сидел перед ним, услышал бы, что он сказал, и дал бы ему время собраться с мыслями. Он уставился на свой стол. Были даны обещания, и вместе с обещаниями были потрачены миллионы, чертовы миллионы долларов - впустую. Ублюдок, пожизненный Босс, рассмеялся. Пожизненный босс, возможно, только что услышал о Каспаре Рейнхольце, возможно, ему рассказали о Каспаре Рейнхольце низшие чины Специальной службы безопасности, или Главного разведывательного управления, или Службы военной разведки , возможно, знал о нем достаточно, чтобы сделать смех личным.

Он поднял голову. "Где ты был в конце лета 96-го?"

"Пинаю каблуками, Рим".

"Я был в Эрбиле".

"Я знаю это, Каспар - Эрбил, когда все было плохо".

"Когда мы дали обещания, потратили деньги, завербовали, как будто мы были здесь навсегда, и сбежали".

"У тебя все еще есть шрамы?"

"До того дня, когда я умру. Мы бежали от дома 23-7, улица Айн-Кава, в Эрбиле. Мы бежали так быстро, со спущенными штанами, что оставили компьютеры, спутниковые телефоны и файлы.

Ты можешь себе это представить?"

"Это не помогает, Каспар, копаться в том, что нельзя изменить".

"В течение четырех лет мы набирали новых сотрудников, были лучшими парнями в городе. Мы были свободны в своих высокопарных речах - нам поверили."

"Это прошлое".

"Мы оставили людей позади на растерзание. Мы упростили задачу мясникам. Они могли подключиться к нашим компьютерам, расшифровать спутниковые телефоны, чтобы узнать, с кем мы разговаривали, прочитать файлы.

Хорошие люди, храбрые люди, купились на то дерьмо, которое мы им дали, и их наградой было то, что мы оставили их имена мясникам... Мы дали этому пару лет, позволили сорнякам вырасти на могилах и пришли снова с обещаниями."

"Неужели все так плохо?"

"Пришло время копать больше могил".

- Ботинок? - спросил я.

"Арестован, бедняга".

"Это отчасти прискорбно".

"Да... Соедините меня с Лэнгли, наверное, лучше, если у меня будет речь, а не текстовая ссылка...

Там было три нити. Вес могут нести две нити. У меня осталась только одна нитка."

Он поговорит с Лэнгли. Лэнгли будет говорить с министерством обороны. Оборона остановила бы штурмовик, приказала выгрузить бомбы и ракеты, выкачать топливо. Он поговорит с Лэнгли, затем передаст сообщение молодой женщине, настоящей героине, что все кончено, и она должна вернуться туда, где ей место, в свой дом в горах. Все было кончено.

Это не был сложный допрос. Не было предпринято никаких попыток завоевать этого человека, не было предложено никаких фиктивных предложений о помиловании.

Они избили бригадира, Сапога, почти до бесчувствия, а когда он впал в бессознательное состояние, они вылили на него ведра со зловонной водой. Затем они избили его снова.

Во рту бригадира не было кляпа, когда он сидел, прикованный к тяжелому стулу, но он никогда не отвечал на их вопросы, не кричал и не умолял.

Старший офицер из Эстихабарата стоял в дверях командного бункера, пока генерал отдавал свои последние приказы.

Он проинструктировал, что резервным силам в составе девяти танков Т-72 следует выдвинуться на север от Киркука в прикрытии бронетранспортеров, чтобы вернуть первоначальные силы бронетехники, которые были развернуты. Затем к югу от моста должна была быть создана линия обороны. Позиции бригады на перекрестке должны были быть оставлены, а войска, находящиеся там, должны были отступить, насколько это было возможно. Концентрированный артиллерийский огонь должен был быть нанесен по дороге к северу от перекрестка, чтобы помешать вражескому подкреплению.

Это было мало, и было поздно.

Генерал считал, что его выдающаяся карьера была прервана снайпером, который перехитрил его. По его собственным словам, он дал определение доказательству предательства

... Его приказы передавались по рациям, связывающим подразделения.

Старший мужчина из Эстихабарата поманил его к себе. В коридоре за пределами бункера их было бы больше, и еще больше на ступеньках.

Довольно небрежно, чтобы не вызвать тревоги среди окружавших его офицеров штаба, он опустил руку к кобуре, вытащил свой служебный пистолет, подержал его мгновение у штанины, затем поднял, сунул дуло в рот и нажал на спусковой крючок.

Они были у дорожного заграждения.

"Всю мою гребаную жизнь, с первой гребаной войны, на которую я пошел, до гребаной последней, я, блядь, блокирован невежественными, гребаными неграмотными крестьянами", - сказал Майк.

"Что меня убивает, так это то, что чертовы деньги в кармане этого ублюдка", - сказал Дин.

Они сидели на дороге рядом с колесами Мерседеса. Русский оставил их.

Он размахивал долларами, их чертовыми долларами, ему разрешили пройти через квартал после того, как он расплатился с тамошними головорезами. Он прокатился на джипе, оборудованном пулеметом, и, без сомнения, потерял еще несколько их чертовых зеленых. Он уже давно ушел вверх по дороге.

"Быть так близко к истории и не иметь возможности прикоснуться к ней, это очень, очень больно",

Сказала Гретхен.

"Есть ли что-нибудь более чертовски удручающее, чем быть остановленным на гребаном блокпосту, имея на виду гребаную историю?"

"Когда твой кошелек пуст, нет".

"Но, опять же, ни одна история не стоит того, чтобы за нее убивали".

Послышался отдаленный грохот артиллерийского огня, и далеко впереди виднелись клубы висящего дыма. Мужчины на блоке ядовито ухмыльнулись и повторили, что почетным посетителям слишком опасно подниматься по дороге. Они находились на блокпосту третий час и второй час после того, как русский покинул их.

"Они знают, кто мы такие, блядь?"

"Возможно, жирный мошенник только сказал им, кем мы были раньше".

"Мы никто, мы представляем людей, которым все равно".

Каждый из них, оказавшийся не на той стороне дорожного заграждения, знал, чего им не хватает.

Они могли слышать это, и вместе с этим сгорали пятнадцать тысяч долларов.

"Бьюсь об заклад, никто не сказал этой сучке, что она может стать ведущей завтрашних вечерних новостей".

Майк, Дин и Гретхен курили, жевали резинку, ели тающий шоколад, ничего не делали, ждали.

Солнце еще не было в зените, но это был уже конец прекрасного дня.

Гас и Омар наблюдали, как шеренга танков и бронемашин веером растянулась вдоль дороги.

Они находились среди огромных сглаженных ледником скал русла реки. Он мог бы выстрелить еще раз, но на стрельбище Стиклдаун он давно усвоил, что идеальный день не может повториться так скоро. Рядом с танками и бронемашинами, игрушками на расстоянии, были подъемные краны, чтобы оттащить выведенные из строя Т-72... Он представил себе брызжущий слюной гнев командира подразделения, когда тот обнаружит минное поле размером с носовой платок, и легкость ловушки.

Он также задавался вопросом, когда он в следующий раз увидит Джо Дентона - если вообще когда-нибудь - чтобы поговорить с ним об этом и поблагодарить его. Справа от него рассеянная колонна солдат пересекала мост.

Когда он выполз из реки и направился к перекрестку, по телу Гаса пробежала дрожь. Он покачнулся и мог упасть, но мальчик поймал его, поддержал.

Когда стрельба прекратилась, и мучительные попытки защитить ее прекратились, Хаким взял несколько человек и отправился на поиски.

Ему почти нечего было найти.

Он стоял рядом с выброшенным маркером, обрывком ткани, накинутым на ветку. Если бы он искал его в бою, из канавы рядом с дорогой, он бы его не увидел. Если бы он увидел это, он бы подумал, что его унесло туда ветром. Это была короткая связь со смертью, ее смертью.

Его колено сильно болело, но он бодро зашагал дальше, прочь от дороги и от висящей ткани.

Единственная выброшенная гильза привлекла его внимание, когда он был почти рядом с ней. Это была более короткая связь со смертью, смертью Меды. За ним было неглубокое углубление в земле, в котором могло быть просто спрятано тело человека. Перед ним был кусок растрескавшейся земли размером с тарелку с небольшой выемкой в центре. Для него это была новая форма ведения войны. Ее жизнь, все их жизни, висели на клочке ткани, который он не видел, и количестве воды, вылитой на землю под наконечником бочки.

Больше нечего было искать. Хаким оставил за собой залитую водой землю, гильзу и полоску ткани - и подумал, что один снайпер проиграл битву, а другой снайпер выиграл ее.

Уиллет проснулся.

Сон был кошмаром. Он вспотел. В последние мгновения его сна, когда кошмар был безудержным, его подбросило на кровати... Он был снайпером, лежащим в неглубокой канаве, покрытой мешковиной и землей. Он был оглушен лязгающим грохотом приближающихся танков. Он звал на помощь свою мать и Тришу, когда раздавливающие рельсы приближались. Он пытался выползти из канавы, под большую тень танка. Он был раздавлен гусеницами, и его мать не отвечала на его крики; Триша тоже.

Он сел на кровать, затрясся, затем, пошатываясь, прошел в маленькую ванную и ополоснул лицо холодной водой.

Он включил радио и обнаружил, что статистика буйствует: ставки по ипотечным кредитам для домовладельцев были снижены наполовину, на 1 процент; списки очередников на операции по замене тазобедренного сустава выросли на 3,25 процента; количество прогулов в школе, обслуживающей район Синк на северо-востоке, выросло на 5 процентов; туристические компании сообщили, что заказы пенсионеров на

Число "серых", охотившихся за весенним солнцем в Средиземноморье, увеличилось по сравнению с предыдущим годом на 9 процентов; популярность правительства упала на 1 процент... Жизнь состояла из гребаных процентных пунктов. Жизнь заключалась в деньгах в кармане, некритических болезнях, невоспитанных детях, каникулах и рейтингах правителей. Речь шла не о мистере Огастесе Хендерсоне Пике или его винтовке в бою против танков. Деньги, болезни, дети, праздники, политика были паутиной, которая сковала жизнь Кена Уиллета и жизни всех, кого он знал.

Он вернулся к своему компьютеру. Он испытывал глубокую неприязнь к Пику, транспортному менеджеру, который вырвался из сети. Он не смог бы сделать то, что сделал Пик, - вступить в бой. Его самая сокровенная мысль, которой он не хотел делиться: выживание Пика принизит его, профессионального солдата.

Он быстро напечатал.

ВОЕННАЯ ПОДГОТОВКА: Это интервью, однако, не смогло предоставить доказательства необходимого опыта в использовании в полной мере возможностей AWM. Я могу представить ситуации, когда AHP добьется кратковременных успехов. Я бы счел маловероятным, что AHP без необходимой подготовки сможет повлиять на какую-либо важную боевую ситуацию. Азарт, адреналин на поле боя, целеустремленность - недостаточная замена интенсивным тренировкам под руководством экспертов.

Я продолжаю оценивать среднесрочные шансы на выживание как незначительные, вплоть до несуществующих.

Уиллет выключил аппарат.

Он достал с полки свой дорожный атлас и поискал наилучший маршрут до южного Девона.

Глава двенадцатая

"Ты знаешь, что от тебя воняет? Я слышал, что ты убийца танков." Русский встал над ним.

Гас лежал на песчаной земле, положив голову на рюкзак, прислонившись к колесу джипа.

Мальчик сидел, скрестив ноги, рядом с ним. Джип был в нескольких шагах внутри широкого круга мужчин. Некоторые сидели на корточках, некоторые приседали, некоторые стояли, и они держали свое оружие и наблюдали. В центре круга с Медой, с картами, были ага Бекир и ага Ибрагим. Большое кольцо вокруг них в тишине слушало перебранку между военачальниками и вмешательство Меды, когда она тыкала пальцем в карты. Каждый раз, когда русский говорил, со стороны ближайшего к нему пешмерга раздавалось согласованное ворчание и шипение, протесты в его голосе, но он игнорировал их.

"Я слышал, что вы с мальчиком остановили колонну бронетехники, но от вас все равно воняет. Тебе следует принять ванну или душ и взять немного мыла. Ты пахнешь, как туша в степи летом, гнилая туша... Она говорит, что завтра отведет их в Киркук, и они спорят о том, чьи бойцы должны возглавить атаку. Они дерьмо."

Снаряды все еще свистели над головой и попадали в дорогу на севере. Гас, хоть убей, не мог понять, почему не был отдан приказ нацелиться на перекресток. Он думал, что три тысячи человек образовали круг, и она была в середине его с ага Бекиром и ага Ибрагимом. Одного залпа было бы достаточно. Ага Бекир и ага Ибрагим прибыли отдельными колоннами, прошли испытание по дороге в сопровождении джипов и пикапов. Он наблюдал за языком тела. Если один соглашался, другой оспаривал это. Иногда она вскидывала руки, а иногда, прямо им в лицо, проклинала их.

Рыбинский сказал: "Она говорит, что завтра отведет их в штаб Пятой армии, и они спорят о том, чья нога первой войдет в ворота.

Вот какие они говнюки."

Двое ага сидели на шезлонгах с металлическим каркасом. Она была между ними, на коленях, с картами, прижатыми камнями. Гас наблюдал за ними, оживленный недоверием или дующийся.

"Знаешь, что она сказала? Она сказала, что привяжет левую ногу Бекира к правой ноге Ибрагима, и они вместе пойдут в Пятую армию - затем она привяжет правую ногу Бекира к левой ноге Ибрагима, и они пойдут в губернаторские кабинеты. Посмотрите на ненависть, скрывающуюся за улыбками, потому что она ведет их туда, куда они не могут вести сами. И она женщина, это очень болезненно для них - в этом они едины, в одном. И у них очень большой страх перед Багдадом, но если они доберутся до Киркука, они прославятся в курдской истории. Они хотят ей верить, но все еще испытывают страх."

Она сорвала бандану со лба, и ее волосы свободно свисали. Она схватила их за лодыжки, над их элегантной начищенной обувью. Решительным движением она повязала бандану вокруг левой ноги одного, а другой - правой. Она встала. Она протянула руки, как бы демонстрируя кругу единство их командиров. Сквозь свист снарядов и грохот детонации послышался ползучий рокот одобрения.

"С армейскими командирами всегда одно и то же - ревность. Я знаю, я был в армии.

Я был в Германии, в Минске, я был в Афганистане - всегда командиры мужчин испытывают зависть. Затем я перевелся в стратегические ядерные силы. Я был в Красных Сосенках, охранял межконтинентальные баллистические ракеты SS-25 - возможно, одна из них была нацелена на то место, где вы жили, работали. Единственное, что хорошо в Красных Сосенках, это то, что это не Чечня.

Я ушел, я ушел шесть лет назад. Мне не платили восемь месяцев, поэтому я пошел своим путем, в импорт-экспорт."

Гас увидел Хакима на дальней стороне круга. В глазах Хакима была огромная печаль. Он присел на корточки и приложил ладонь к уху, чтобы лучше слышать. Если бы он выжил, прошел через это, он бы рассказал своему дедушке о Хакиме и о мальчике, который забрался на корпуса танков. Было бы о чем рассказать его дедушке, но импорт и чертов экспорт не были бы частью этого.

"В импорте-экспорте в Курдистане у меня нет конкурентов. У меня есть рынок. Вот почему я здесь. Для меня это большая возможность. Это очень неискушенные люди: за процент они подпишут что угодно. Вокруг нефтяных месторождений Киркука есть хром, медь, железо, уголь. Я получу лицензию на эксплуатацию богатств Киркука - почетное финансовое соглашение, конечно. Тогда я смогу уйти в отставку..."

Она снова была на коленях, очень близко к ним и их связанным лодыжкам. Он наблюдал за мягкостью движений ее рук и убежденностью в ее глазах. Он не мог отвести от нее взгляд, как и связанные мужчины. Он знал это, он последует за ней туда, куда она поведет.

"Ты знаешь Канны?" Ты знаешь Юг Франции? Я бы хотел маленькую квартирку над гаванью, с видом на море, когда уйду на пенсию. Я никогда там не был, но я видел открытки. Я думаю, что квартира над гаванью в Каннах - это очень дорого. Ты богатый человек, убийца танков?"

Там был банковский счет, который был опустошен, и работа, с которой он ушел.

Три дня назад, или, возможно, было пять - потому что теперь эти дни пролетели незаметно, слились друг с другом, и он больше не знал ни дня недели, ни даты - платеж по ипотеке был бы запущен, но не был бы выплачен.

Возможно, Мэг воспользовалась своим ключом, вошла, разложила его почту на коврике и сложила стопку коричневых конвертов, но ее зарплаты преподавателя не хватало на оплату газа, электричества, налогов и воды. С точки зрения жизни, от которой он отвернулся, он был таким же обездоленным, как люди, которые толпились в дверях магазинов, когда падал свет и закрывались магазины на хай-стрит в Гилфорде, с одеялами и картонными коробками. У него не было ничего, кроме винтовки, комплекта в рюкзаке под головой и его любви.

"Сколько они платят тебе за уничтожение танков?" Пять тысяч в неделю, долларов? Нет, этого недостаточно - десять тысяч в неделю? Получите ли вы бонус за то, что дойдете до Киркука? Сколько в пакете, пятьдесят тысяч?"

Этого бы не произошло, если бы она этого не сделала. Она взяла ага Бекира за руку и ага Ибрагима за руку. Она высоко подняла обе их руки, так что каждого мужчину рывком подняло со стула, а носовой платок и зонтик, которые они держали, упали. Медленно, чтобы каждый мужчина в кругу мог это видеть, она свела их руки вместе, и пальцы сцепились. Великий круг выкрикнул их имена. Это был момент силы. Мужчины поцеловались

... Гас думал, что на следующий день он будет стоять в Киркуке.

"Она фантастическая. Она невероятна. Я думаю, что она девственница. Я сам отдал бы весь этот пакет, пятьдесят тысяч долларов, чтобы лишить ее девственности. Не могли бы вы? Говорю тебе, убийца танков, если ты хочешь обменять упаковку, то сначала тебе следует найти ванну или душ и немного мыла. Хотел бы я быть на его месте - думаю, мне придется удовлетвориться лицензиями на добычу хрома в Киркуке, а также меди, железа и угля."

Гас закрыл глаза. Если бы он не закрыл глаза, потеряв из виду ухмыляющееся лицо русского, он бы ударил его.

"Полагаю, я ожидал тебя - кого-то вроде тебя и такой леди".

Сержант сел на походный табурет. Дождь хлынул с запада и с моря. Склон Пустоши убегал прочь и вверх перед ним. Его бинокль был поднесен к глазам, не отрываясь от них, когда он осматривал утесник, мертвый папоротник и вереск.

"Я ожидал встретить тебя. Вот почему я назвал тебя по имени, - сказал Уиллет.

Это была ужасная поездка из Лондона. Два завершенных дорожных работ на автомагистрали и начало пасхальных каникул привели к затруднению дорожного движения. Он и мисс Мэннинг мало разговаривали, и в основном он полагался на радио для компании. Когда они, наконец, свернули с дороги к югу от Эксетера и достигли охраняемых главных ворот Колледжа подготовки коммандос - Королевской морской пехоты, они опоздали на встречу на восемьдесят минут. Майор с приятным лицом встретил их, угостил кофе, принял неохотные извинения мисс Мэннинг, затем озадаченно покачал головой и без обиняков сказал, что никогда не слышал об Огастесе Хендерсоне Пике - и, в любом случае, для гражданского лица было совершенно невозможно пройти углубленную снайперскую подготовку, проводимую на базе в Лимпстоуне. Мисс Мэннинг поклялась, и Уиллет назвал имя.

"Это бросает меня в дерьмо?"

"Я бы так не подумал, мистер Биллингс, я бы не подумал, что для этого есть какая-то необходимость".

Майор выгнал их на пустошь. Дождь пошел из-за низких облаков, которые опустились на гребень в тысяче ярдов или около того от того места, где сидел сержант Биллингс. Смотреть было почти не на что, и мисс Мэннинг стояла в стороне вместе с майором и раскрыла ярко-цветочный зонтик. Уиллет присел рядом с сержантом и наблюдал за наблюдателями, которые стояли, как старые столбы забора, в мертвой листве на склоне, и ждали, когда сержант Биллингс прикажет им. Уиллет не заметил никакого движения, и ему передали бинокль, пока внезапное бормотание Биллингса в карманную рацию не заставило наблюдателя с левой стороны быстро проследить за зарослями примятого охристого папоротника. Странная фигура мужчины в костюме Джилли, покрытая веточками папоротника и вереска, появилась из-под ног наблюдателя.

"Неправильное сочетание камуфляжа - он поторопился", - одними губами произнес Биллингс. "Слишком много папоротника, когда он был в вереске, слишком много вереска в папоротнике. Не следовало использовать папоротник, пока он не выбрался из вереска. Он потерпел неудачу. На самом деле, ему повезло. Если бы он был на поле боя, а я был бы контр-снайпером, он был бы мертв."

- Как долго Пик был здесь? - спросил я.

" Три дня."

"Этого достаточно долго?"

"Это было все время, которое было у Гаса. Да, это было достаточно долго."

"Не кажется, что это долго".

Снайпер-неудачник, который был бы мертв, если бы был на поле боя, с несчастным видом ковылял к ним.

"Этот придурок здесь уже месяц, великолепен в письменном виде, бесполезен на практике. Это зависит от того, откуда вы пришли. Гас двигался в правильном направлении, у Гаса был мой отец, который учил его, как он учил меня. Папа понимал почву под ногами, понимал животных, которых он преследовал ..."

"Мне сказали, что он был браконьером, твой отец".

"Как его называли землевладельцы и магистраты. Папа мог бы подойти достаточно близко, чтобы развязать шнурки на твоих ботинках. Он сказал мне, что собирается в северный Ирак. Это было о его дедушке, сказал он. Я помню его дедушку, хорошего старого парня, но отец Гаса был дерьмом. Он сказал, что мой отец оказывал плохое влияние, но, по крайней мере, мой отец мог бы просто сохранить ему жизнь

..."

В рации снова послышалось бормотание, и наблюдатель с правой стороны нырнул в низкие заросли дрока и идентифицировал цель, замеченную в бинокль сержанта на расстоянии 624 ярдов. Уиллет снова ничего не видел.

"В чем была его ошибка?"

"У него сетка из мешковины над линзой прицела. Он позволил сетке зацепиться за дрок. Я увидел объектив."

"Итак, он мертв".

"Потерпел неудачу или мертв, выбирай сам. Я видел Гаса утром и днем в первый день, утром и днем на второй день, утром на третий день, и с каждым разом он был все ближе ко мне. На третий день я его не достал. Что я могу вам сказать, мистер Уиллет, чтобы арестовать Гаса, понадобился бы настоящий снайпер-контр-снайпер, такой же хороший, как я."

"Почему ты помог ему? Ты поставил на кон свою карьеру, а вместе с ней и свою пенсию. Вы грубо нарушили Правила королевы. Почему?"

Впервые глаза сержанта оторвались от бинокля. У него было сильное, обветренное лицо и пронзительно ясные глаза. "Это было причитается ему из-за его лояльности". Глаза вернулись к биноклю. "Я был в долгу перед ним из-за его преданности папе. Ты назвал моего отца тем, кем его называли землевладельцы и судьи, браконьером. Браконьер - вор в глазах этих говнюков. Его отправили в отставку, это сделал мой отец.

Его заперли в Хорфилде - это тюрьма в Бристоле - на три месяца. У нас с мамой не было денег, мы смогли увидеть его только дважды. В первый раз мой отец был жалок.

Они могли бы с таким же успехом усыпить его, как и посадить в клетку. Он был свободным духом, ему приходилось подставлять лицо ветру, приходилось выходить под проливной дождь. Я плакала всю дорогу домой, и маме было не намного лучше. Во второй раз он был ярче, изменился, и он сказал, что Гас приходил повидаться с ним. Мой папа думал, что у него было много друзей, прежде чем они заперли его, но мама, я и Гас были единственными, кто навещал его. Он взял выходной в школе, сказал своим учителям, что едет домой на семейные похороны, но он добрался автостопом до Бристоля и увидел моего отца. Все остальные друзья повернулись к нему спиной. Не Гас.

Это верность. Он бы не сбежал от тебя. Он больше никогда не видел моего отца... Мы переехали, и папа умер в течение двенадцати месяцев. Почему? Для меня важна лояльность. Это признак настоящего друга, когда ты проигрываешь, никто не отворачивается. Что он там делает?

Справится ли он с этим?"

"Я не знаю".

Позади них майор крикнул, что он отводит мисс Мэннинг в укрытие своей машины. Уиллет, казалось, не чувствовал, как дождь стекает с его лица. Была еще одна неудача, еще одна смерть, еще один солдат, безутешно бредущий вперед после того, как его позиция была определена. Он сказал сержанту, что он чертовски уверен, что на него не падет вина за то, что он помог гражданскому лицу, Огастесу Хендерсону Пику, понять ремесло убийства и выживания.

"Чему еще он здесь научился?"

"Я отвел его в библиотеку, показал ему, что у нас есть по снайпингу, и выписал их на свое имя. По вечерам, вне лагеря, я приглашал инструкторов-специалистов встретиться с ним. Там был сержант Уильямс, который увлекается собаками, потому что собаки хороши для снайперов, это собаки-ищейки. Сержант Браун - техобслуживание оружия, сержант Фентон - камуфляж, сержант Стивенс - лучший специалист по тактике применения AWM Lapua Magnum против бронетехники, средств связи и вертолетов. Сержант-"

"Ты сказал вертолеты?" Ты имеешь в виду боевые вертолеты?"

"Он пошел дальше не ради торта, мистер Уиллет. Вот почему я передал его старому другу. Что бы они ни бросили в него, он не отступит. Это мощная вещь, верность."

Сначала он отправил сигналы, затем успокоился и открыл защищенную голосовую связь с Лэнгли.

Каспар Рейнхольц был один в своем кабинете. Общая картина, которой он поделился бы с бестелесными голосами по ссылке, была предназначена не для того, чтобы Лютер, Билл и Расти могли ее услышать.

Он позволил себе несколько перерывов. Расследование будет позже, комиссия по расследованию, но сейчас его работа заключалась всего лишь в том, чтобы облечь плотью еще одну катастрофу в Ираке. Рядом с приемником для соединения был спутниковый телефон, которым он воспользуется, как только закончит с подключением.

Пока он говорил, как бы сильно он ни пытался выкинуть ее из головы, образ молодой женщины был в его мыслях.

Большое кольцо было плотнее вокруг ага Бекира, ага Ибрагима и Меды, но держалось на почтительном расстоянии.

Гас услышал трель пульсирующего спутникового телефона, услышал это, потому что мужчины в кругу притихли, наблюдая за празднеством. Стулья были отодвинуты в сторону, а на коврике разложены блюда из баранины, риса и острых овощей. Он знал, что они ели, потому что запах еды разносился по открытому пространству круга. Он сидел, прислонившись к колесу джипа, а мальчик присел на корточки рядом с ним. Спутниковый телефон кричал, требуя, чтобы ему ответили. Позже они поужинают вместе со всеми мужчинами в круге, затем пройдут инструктаж, а затем в сумерках отправятся маршем к далекому Киркуку и пламени. Настойчивость спутникового телефона прекратилась.

Гас лениво наблюдал. Он увидел, как ага Бекир положил в рот сочащийся кусок мяса, поднес трубку к лицу и жевал, слушая. Гас увидел, как изменилась обстановка.

Лицо омрачилось. Там, где раньше была настороженная улыбка, теперь была сосредоточенная холодность. Линии вернулись на объекты. Мальчик увидел это и, казалось, поежился; гул голосов в кругу стих, и тихий смех прекратился. Ага Ибрагиму передали трубку спутникового телефона, и рисовые крупинки выскользнули у него из пальцев, когда он взял ее. Он тоже слушал, его лицо потемнело, затем отбросил трубку от себя. Меда ползала на коленях по ковру, опрокидывая миски и горшочки с едой, и схватила его. Гас услышал ее яростный крик, а затем она тоже уронила его. Они все были на ногах. Ага Бекир кричал с одной стороны круга, а ага Ибрагим - с другой, как будто какой-то странный апартеид разделил их силы, а Меда была маленькой, вертящейся, кричащей фигуркой между ними, и гул голосов в круге был сумятицей.

Каждая эмоция страдания была на чертах лица мальчика.

"Что они говорят?"

Мальчик пропищал: "Они говорят, что это закончено. Меда им не поверит... У них мужество овец... Они говорят, что было бы лучше, если бы это никогда не начиналось. Меда говорит, что завтра она отвезет их в Киркук. Они говорят, что нет прикрытия с воздуха, что в иракских танках нет мятежа, как им было обещано. Они говорят, что возвращаются домой."

Меда по очереди схватила их за одежду. Она была свирепа в своей атаке, и она умоляла их, но ни один из них не хотел встречаться с ней взглядом, как будто они не осмеливались, как будто они боялись ее упрека.

Мальчик сказал: "Они говорят, что если они уйдут сейчас, возможно, месть правительства не будет такой большой. Обещания американцев нарушены, они говорят, что никогда не увидят Киркук. Меда говорит, что для них есть место в истории. Они хуже овец, когда приходят волки."

На мгновение она повисла на мужчинах, но они отстранились от нее. Ага Бекир и ага Ибрагим выкрикивали свои приказы по секторам круга. Меда умолял своих людей.

Страсть мальчика была выжата из него. "Они говорят, что забирают своих людей с собой. Меда говорит, что утром она будет в Киркуке одна, если никто из мужчин не последует за ней."

С каждой стороны круг расступился, чтобы позволить вождям уйти. Гас сидел, прислонившись к колесу джипа, и держал большую винтовку поперек ног. Он почувствовал спокойствие, потому что это все еще было частью его идеального дня.

Мимо нее проходили огромные шаркающие колонны мужчин. Она смотрела на них с презрением. Гас увидел, как люди, которые использовали колесный пулемет, бросили его и пошли дальше. Он видел тех, кто бежал с ней к проволоке в Городе Победы, и тех, кто шел с ней по дороге к баррикаде в Тарджиле. Несколько человек нарушили режим движения колонн и опустились на землю у ее ног. Он увидел, как большие машины умчались прочь в сопровождении пикапов и джипов, и на заднем сиденье одной из них, среди людей с оружием, был русский. Итак, ублюдок повернулся спиной к лицензиям на хром, медь, железо и уголь - и небольшая горькая улыбка появилась на губах Гаса. Он видел, как Хаким подошел к Меде, поспорил с ней и попытался оттащить ее, но она оттолкнула его от себя, и его вес переместился на поврежденную ногу. Он соскользнул в грязь и уполз в своем унижении. Многие ушли, и остались лишь немногие.

"Что вы собираетесь делать, мистер Гас?"

"Ты должен идти, Омар, у тебя есть жизнь, которую нужно прожить".

"Что ты собираешься делать?"

"Может быть, пойти и найти что-нибудь поесть".

"Я не могу оставить вас, мистер Гас".

Они обняли друг друга. Они были транспортным менеджером и вором-беспризорником, и они цеплялись друг за друга, были связаны друг с другом так же крепко, как были связаны лодыжки вождей.

"Для меня большая честь встретиться со снайпером, который не стреляет".

"Вы хотите услышать мой отчет, полковник?"

Новый человек, прилетевший из Багдада, был тощим, как грабли. Его форма была безукоризненно выглажена, а орденские ленты на груди представляли собой калейдоскоп цветов. Майор Азиз знал его имя и лицо по фотографиям в газетах. На фотографиях он всегда был запечатлен на парадах стоящим на шаг позади президента. Он носил на плече значок бригады Амн аль-Хасса, подразделения Специальной службы безопасности, которому поручено охранять президента. Было предсказуемо, что новый командир будет стремиться принизить людей, над которыми он имел власть, чтобы продемонстрировать свою мощь. Весь в грязи, усталый, голодный, Азиз стоял, расслабившись, не по стойке смирно, в командном бункере, а собака лежала в грязи с его ботинок.

"Сколько снарядов вы выпустили, майор Азиз, защищая наши позиции?"

"Я выстрелил один раз. Я промахнулся. Снайперство - это не точное искусство, как вам должно быть известно, полковник. Вы хотите услышать мой отчет сейчас?"

"Возможно, ты думал о своих обязанностях мальчика на псарне. Уберите отсюда это гребаное животное, затем приведите себя в порядок, затем составьте свой отчет."

Азиз вернулся через высохшее русло реки и вернулся на дорогу к югу от моста, рядом с насыпью, где инженеры все еще работали при свете прожекторов, чтобы извлечь последний танк, и где саперы обезвредили последнюю мину. Его подвезли обратно в Пятую армию. Затем ему рассказали о судьбе бригадира, Ботинка - и о самоубийстве генерала. Когда он шел по открытой местности к командному бункеру, он взглянул на приземистый тюремный блок и подумал о своей семье.

Там, где он стоял, пол командного бункера был чисто вымыт, за исключением грязи с его ботинок, но они не смогли убрать брызги крови с потолка.

- Вы были в Сюзангерде, полковник? - спросил я. Он говорил спокойно, как будто в обычной беседе. "Я не помню, чтобы видел тебя ни в Сусангерде, ни в Хорремшаре. Я думаю, мы не встречались в Эль-Кувейте. Вы действовали в аль-Анфале? Я с нетерпением жду новостей о суровой штабной работе в штабе дивизии."

Он увидел румянец на лице полковника. Офицеры отвернулись. Безрассудство было подобно наркотику.

"Простите меня, полковник, моя память сыграла со мной злую шутку. Я выстрелил дважды. Я выстрелил в женщину и промахнулся. В Тарджиле я выстрелил в командира - и не промахнулся, - потому что он предал солдат, находившихся под его командованием. Он убегал. Я готов убить любого офицера, независимо от его ранга и независимо от занимаемой им влиятельной должности, если он предаст доверие, оказанное ему армией и, конечно, народом Ирака. Вы хотите услышать мой отчет, полковник, или вы хотите, чтобы я вернулся на войну?"

Он наклонился и взъерошил пальцами шерсть на загривке собаки, затем посмотрел на кровь на потолке, и вид маленьких зарешеченных окон тюремного блока привлек его внимание.

"Составьте свой отчет".

Майор Карим Азиз рассказал о том, что он видел. Он расположился со своей подзорной трубой с хорошей обзорной точки, с достаточной высоты, чтобы с небольшим уклоном видеть лагерь, и собака была рядом с ним. Он рассказал о прибытии ага Бекира и ага Ибрагима, а затем об их внезапном уходе. Он сказал, что значительная часть сил пешмерга последовала за ними в общем отступлении, но женщина осталась на перекрестке с не более чем тремя сотнями мужчин. Он предсказал нападение утром, потому что не видел другой причины для того, чтобы она осталась. Он ровным монотонным тоном описал то, что он видел, и где он будет утром. Он закончил, отдал честь, позвал свою собаку и, прихрамывая, вышел из командного бункера.

Бригадир, Сапог, был гордым человеком, но трудно испытывать гордость, лежа в углу камеры в кучах собственных экскрементов и лужах собственной мочи.

Может быть, они отдыхали, может быть, они отправились на связь, чтобы поговорить с казармами аль-Рашида, может быть, они оставили его мучиться о будущем, ожидающем его перед смертью.

Боль пронзила его тело. Сейчас было бы много тех, кто слышал бы о его аресте, знал, что ему грозили пытки, и кто дрожал бы от страха, что он назовет их.

Гордость была единственным достоинством, которое у него осталось. Если бы он сломался под пытками, выкрикнул имена, тогда бы у него отняли последнее достоинство. Он услышал топот ног в коридоре и звук отодвигаемого засова. В дверях камеры он увидел лица людей, которые попытаются снова украсть его гордость.

Он наблюдал, как мусташар ковыляет к нему.

На перекрестке было более трех тысяч человек, а теперь их осталось меньше трехсот. Один джип все еще ждал, с включенным двигателем.

Хаким поморщился, когда согнул колено и опустился, чтобы сесть рядом с Гасом.

Его голос был похож на сухой гравий под шинами и печален. "Тебе лучше уйти сейчас. Вы должны дойти со мной, мистер Пик, до джипа, сесть со мной и уехать. Ты сделал все, что мог."

Гас посмотрел в глаза без света и в рот без смеха и смог услышать только печаль.

"Вы можете гордиться тем, что пришли и что пытались помочь. Вы не виноваты в том, что сила против вас слишком велика, а сила с вами слишком мала. Это история курдского народа. Ни один мужчина не может назвать тебя трусом..."

"Да пребудет с тобой твой бог, Хаким".

"Вы считаете меня трусом, мистер Пик, или вы думаете, что это гнев из-за того, что она меня не слушает?" Могу я спросить вас, принесла ли она вам свои извинения за то, что была неправа насчет резервуаров? Так ли это?"

"Это не важно".

"Она считает, что извиняться - значит показывать слабость. Упрямство - это желание смерти. Она не будет ни извиняться перед вами, ни признавать, что марш на Киркук с таким небольшим количеством людей подобен желанию умереть - для нее и для всех, кто идет с ней."

"Я желаю тебе всего наилучшего".

"Ее чары удерживают тебя ... И ты думаешь обо мне как о трусе. Я не могу бежать достаточно быстро, чтобы быть с ней и защищать ее. У меня нет причин быть здесь, идти в Киркук, умирать при свете пламени. Я не всегда был трусом."

"Я буду помнить тебя как хорошего и верного друга".

"Послушай меня. Важно, если я хочу жить с самим собой, чтобы я рассказал вам о днях, когда я не был трусом. Я был младшим офицером артиллерии. В течение пяти лет я служил в артиллерийском полку в поддержку сухопутных войск, защищавших дорогу в Басру. Мы были в безопасности, у нас были глубокие бункеры, в которые можно было укрыться, когда иранцы обстреливали нас, но перед нами была наша пехота. За нашими передовыми позициями, где находилась наша пехота, было столько же колючей проволоки, сколько и спереди. Они оказались там в ловушке, крестьянские мальчики, а за колючей проволокой были минные поля, чтобы помешать им вырваться и убежать от нападений. За минными полями находились войска безопасности, которые собирали дезертиров и расстреливали их. Они были пищей для пушек иранцев. В конце пятого года, что я служил там, в жару и с запахом смерти, я отправился вечером один на болота, чтобы посмотреть, смогу ли я найти передовую позицию для артиллерийского корректировщика. Я нашел их.

Все они были курдами. Они были из Эрбиля и Равандиза, Дихока и Захо, и был один из гор недалеко от моего дома в Биркиме. Я видел их ужас передо мной. Они думали, что я вызову войска безопасности. Моя собственная кровь, чуть больше, чем у мальчиков, из моего собственного народа. Я снял свои значки ранга и бросил их в воду. Когда день закончился, мы отправились в путь. Я отвез их домой, мистер Пик. Мы шли месяц, всегда ночью.

Этих курдских мальчиков было одиннадцать, и я повел их домой, в их горы. Мы двигались в темноте и прятались в днях. Мы крали еду, мы избегали дорожных заграждений. Если бы нас увидели или схватили, мы бы умерли перед расстрельными группами или на веревке палача. Я вывел их из болот и через пустыни, через поля, вокруг городов, в жару и в холод. Я доставил их, каждого из них, в их дома, к их матерям, в горы. Я не всегда был таким, каким вы видите меня сейчас..."

"Пусть твой бог пребудет с тобой и наблюдает за тобой".

"Должен ли я рассказать вам, когда я сражался в арьергарде, когда иракцы пришли в операцию "Аль-Анфаль" - название было взято из суры в Коране, главы, которая описывает священную войну против неверных - это название использовалось для легализации убийств, изнасилований и мародерства курдов? Должен ли я рассказать вам, как я боролся, чтобы выиграть время для беженцев в 1991 году, после великого предательства Коалиции? Они увидят, что вы сделали против танков - они полетят против вас на вертолетах... Я хочу быть со своими детьми. Я не хочу умирать ни за что."

Слезы текли по лицу Хакима. Гас достал из кармана свой грязный носовой платок, вытер их и размазал по щекам другого мужчины.

Носовой платок был мокрым в его руке, когда он смотрел, как отъезжает джип, смотрел на него, пока он не стал маленьким, а затем исчез в тумане, который поднялся в конце прохладного дня, и он подумал о вертолетах.

Они видели, как машины со своим эскортом пронеслись через дорожное заграждение, затем появилась большая колонна грузовиков, пикапов и джипов, низко нагруженных мужчинами.

"Что здесь происходит? Гребаные желтые ублюдки бегут!" Майк взорвался.

"Похоже, ставки стали слишком высоки", - заныл Дин.

"Это было безумие, нам не следовало даже пытаться. Дорогостоящее безумие!" Гретхен плакала.

Пыль от колес колонны забрызгала их. Лица мужчин рассказывали историю поражения.

"Я ее не видела", - сказала Гретхен.

"Наверное, давно ушла, наверное, пошла мыть свои чертовы волосы", - сказал Дин.

"Я сверну ей шею своими собственными гребаными руками, если я когда-нибудь ее увижу", - сказал Майк.

Русский подошел и вывалился из задней части открытой машины. Они столпились вокруг него. Он кричал, что это дело вне его контроля, что война окончена, с ней покончено.

- Где она? - спросил я.

Он не знал. Может быть, они хотели пойти и посмотреть сами, пройти по дороге сквозь артиллерийские залпы и найти ее. Сам, он уходил. Он сунул руку в задний карман и вытащил пухлый рулон банкнот, размотал эластичную ленту, туго удерживающую рулон, и подбросил банкноты высоко в воздух, чтобы их подхватил ветер. Он позволил им играть в скрэббл за них.

Щеки и подбородок Льва Рыбинского задрожали от страдания. "Твоя потеря - это потеря дальнего родственника, просто история - моя потеря - это потеря сына. Я потерял шанс получить лицензии на разработку здешних полезных ископаемых. Если ты хочешь пойти и поискать ее, тогда иди. Я ухожу."

Когда они собрали все деньги, они забрались в его машину и присоединились к хвосту длинной колонны, направляющейся на север, в сторону гор.

Гул стоял у него в ушах. Он стоял спиной к дороге, но Джо Дентону было плохо пытаться работать, когда он был отвлечен. За его плечом, на дороге, слышался скрежет машин. Работать на минном поле оказалось сложнее, чем он ожидал. На части луга образовалась неглубокая впадина из-за долгих лет зимних дождей. Дождевой поток сдвинул почву в сторону и похоронил под собой растяжки V69. Итальянские мины были самыми опасными из всех мин, которые он обезвредил, и особенно опасными, когда были закопаны растяжки. Радиус поражения составлял 27 ярдов. При прикосновении к растяжке - а натяжение заглубленных проводов создало условия для срабатывания - заряд инициатора подбросил сердечник V69 вертикально вверх на высоту 18 дюймов над землей, затем удерживающий провод взорвал сердечник, выбросив тысячи крошечных металлических кубиков. Если бы он выстрелил из V69, то шлем с козырьком, закрывающим его лицо, был бы разорван, а его защитный жилет разорван в клочья. Больше, чем на любой из шахт, на которых он работал, Джо ненавидел V69: слишком много раз он видел ребенка с ампутированной конечностью, который бродил по другим лугам, чтобы нарвать цветов, и мужчин и женщин, которые ходили сгонять стада крупного рогатого скота, а теперь хромали на костылях, или собирать яблоки в садах, а теперь носили отвратительные безжизненные искусственные ноги. Обезвреживание давно заложенных мин не было работой для человека, страдающего рассеянностью.

Все время, пока приближающийся гул звучал у него в ушах, он выкапывал остатки растяжки с помощью шпателя и тонкого металлического щупа. Он остановился, отдышался и понаблюдал за колонной на дороге, затем пополз обратно по расчищенному каналу между колышками.

Грузовики, пикапы и джипы грохотали по узкой трассе. Он видел лица многих мужчин, спокойные и бесстрастные. Он стоял на обочине дороги, вглядывался в эти лица и искал Гаса.

В конце колонны был забрызган грязью Mercedes, затем ехали два пикапа Сары с новой яркой краской в виде красных полумесяцев на дверях и капотах. Джо махнул ей, чтобы она садилась. Он видел раненых на носилках в фургонах, но они не были полными - и все же армия отступила.

- Что случилось? - спросил я.

Она была жесткой, старая Сара, та, которая любила говорить, что видела все, что могло обрушиться на нее несчастье, и она что-то невнятно бормотала.

"Они вышли на перекресток. Иракцы отступили, черт возьми, я почти дал им это. Она была неправа, она - женщина, Меда - обещала, что танков не будет. Это была ловушка, солдаты отступили и оставили пешмерга посреди зоны поражения, с танками, чтобы убивать. Ваш снайпер - и ваши мины - вместе они остановили танки.

Приемники были бы полны, и даже больше, если бы ваш снайпер не прислушался хорошо к тому, что вы сказали. Потери оставались минимальными... Они должны были идти на Киркук завтра утром, но полевые командиры отменили все это кровавое мероприятие. Они уволились и забрали своих людей с собой."

" Ты его видел? - спросил я.

Сара сказала: "Большинство этого не сделало, но некоторые остались - так мне сказали. Некоторые - это неудачники, бесполезные и воры, которых у полевых командиров нет в платежной ведомости. Она не вышла, и он с ней."

"Сколько осталось, чтобы отправиться в Киркук?"

"То, что мне сказали, это около трехсот".

"Тогда о них лучше забыть", - сказал Джо. "Ты их больше не увидишь. Когда ты забываешь, это не больно."

Пикап отъехал. Он увидел, что она прикусила губу. Надвигались сумерки, и он очень осторожно вернулся на минное поле, чтобы забрать оставленное там снаряжение. Утром он закончит с закопанной растяжкой. *** Он долго лежал на своей кровати, пока темнота не скрыла сияющую улыбку президента на стене перед ним.

В одиночестве, если не считать его собаки, его чувство долга тяготило его.

Майор Карим Азиз попытался проанализировать приоритеты дежурства. Был ли его первый долг перед женой и детьми и их безопасностью? Было ли это для солдат, которые будут стоять на баррикадах в пригороде Киркука и сражаться с женщиной и ее остатками, независимо от их собственного будущего? Был ли его высший долг перед великим и историческим народом Ирака?

Если бы его долгом было служить своей семье, он должен был ускользнуть, поехать ночью в Багдад и забрать их как беглецов в опасное путешествие к турецкой или иранской границе. Если бы он потерпел неудачу, они все были бы убиты. Если бы он преуспел, он отказался от своего долга перед солдатами на баррикадах и перед народом Ирака. Долг был его жизнью, опорой, на которую он так долго опирался. Он был близок к измученному сну. Собака удовлетворенно похрапывала на коврике у дальней стены. Превыше его долга перед семьей, своими солдатами и своим народом был образ снайпера - сначала поблекший, затем прояснившийся - сидящего, наблюдающего и насмехающегося над ним.

Мысль о снайпере захватила его. Он бросил. Его рука нащупала в нагрудном кармане очертания письма, написанного его жене. Он задрожал на кровати. Его шанс выполнить свой долг зависел от мужества несчастного в камере. Негодяй знал бы о нем, мог бы донести на него, чтобы унять боль. Его обязанностью было противостоять снайперу. Это было его величайшим наслаждением - жаждать отчужденной, одинокой, личной битвы со снайпером - если этот негодяй давал ему время.

Он оттолкнулся от кровати. Со своим Драгуновым, рюкзаком и собакой он вышел в ночь - мимо тусклых огней, освещающих тюремный блок, - чтобы найти женщину, которая привела бы его к снайперу, если бы у него было время.

"Все еще здесь?"

"Да".

"Не бежишь?" Смешок сорвал ее голос.

"Нет".

"Должен ли я извиниться?"

Гас спокойно сказал: "В этом нет необходимости".

"Извиниться, потому что мое суждение было неправильным?"

"Танки пришли, ты был неправ".

"Но ты, герой, остановил их", - насмехалась она.

"Я сделал, что мог".

"Если я не извинюсь, если мое суждение было ошибочным, почему ты остаешься?"

"Я не думаю, что смог бы объяснить".

Он не двигался весь день. Он позволил усталости просочиться из его тела в землю. Он не мог видеть ее лица, но выпуклость ее тела была четко очерчена над ним, и ее объем казался больше, потому что ее руки были положены на бедра. То, что Гас весь день и до вечерней темноты сидел за рулем джипа, было собственным маленьким проявлением неповиновения. Если бы она захотела прийти к нему, она могла бы; если бы она этого не сделала, он не отправился бы на ее поиски. Горели небольшие костры, и вокруг них были небольшие группы людей, некоторые в пределах слышимости, а некоторые за ее пределами. Посреди ночи он переезжал. Хаким говорил о вертолетах... Омар оставил его, и иногда он видел, как его легкий силуэт приближается к кострам, а затем исчезает. Он думал, что мальчик жаждал компании взрослых бойцов, как будто это отнимало у него молодость. Ему было жаль, что мальчик остался.

Гнев закипел в ней. "Я делал для них все, а они давали мне мелочи. В тот момент, когда я нуждался в них, свиньи - Бекир и Ибрагим - отвернулись от меня, потому что окончательную победу нужно заслужить, а она не высечена на камне. Когда я буду в Киркуке..."

"Что они будут делать, когда вы будете в Киркуке?"

Она фыркнула. "Приходи, конечно, что еще? Приходите, чтобы получить награду за то, что я для них сделал."

"Да".

Гас собрался с силами. Он использовал приклад своей винтовки, чтобы оттолкнуться от земли, и закинул рюкзак на плечо. Он взял ее за руку. Он задавался вопросом, будет ли она бороться с ним. Он взял его свободно, затем усилил хватку, чтобы подтолкнуть ее вперед. Она уперлась каблуками, но его хватка была такой же, как когда он держал винтовку, готовую к выстрелу, твердой.

Когда Гас сделал первые шаги, она сдерживалась, но с каждым шагом он дергался все сильнее, и после первых шагов она согласилась и пошла рядом с ним. Они прошли мимо часовых, которые сидели и курили сигареты, в черную тьму за периметром лагеря "перекресток".

"Куда мы направляемся?"

"В сторону Ниневии", - сказал Гас.

"Это больше ста километров, и в обратном направлении".

Он терпеливо сказал: "Мы направляемся туда, где, как мы можем себе представить, мы находимся, в Ниневию".

"Если бы мы могли добраться до него, а мы не можем, все, что мы нашли бы, - это старые скалы и старые камни".

"Это то, с чего все началось - вот почему я здесь. Это началось в Ниневии."

"Это чушь".

"Мы направляемся в сторону Ниневии".

Он вел, и она больше не сопротивлялась ему. Они отошли от провода и оставили мерцающие огни позади себя. Они были под звездами и тонким лунным полумесяцем. С того момента, как он смог посидеть на коленях у своего дедушки и почувствовать затхлый запах табака в его дыхании, он знал о дворце и дружбе, завязавшейся там. Глубоко в памяти детства была история о царе Сеннахириме, который умер 2680 лет назад, когда те же звезды и та же тонкая луна придавали земле бледную серость, и те же звезды и луна охраняли дружбу людей, которые теперь состарились. В его памяти с тех пор, как он впервые научился читать, запечатлелись картинки из книг, изображающие тронный зал во дворце, барельефы и неглубокие очертания раскопанных городских ворот. Там была рельефная фигура, которую он запомнил больше всего, - пригнувшийся лучник. В альбоме с выцветшими фотографиями двое мужчин стояли возле палатки, позировали возле машины, развлекались среди руин, стояли на коленях и помогали археологам: один был высоким и носил расстегнутую рубашку и широкополую шляпу, нелепые мешковатые шорты и поношенные сандалии; другой был ниже ростом и казался тяжелее в складках длиннополой племенной рубашки и бесформенных брюк, с завитыми непослушными волосами под тканью, намотанной как тюрбан. И та же тишина, те же звезды и луна благословили ту дружбу в Ниневии.

"Были истории, книги и фотографии, но это было слишком далеко, чтобы быть реальным. Были письма, отправленные моему дедушке твоим дедушкой, но они не имели никакой ценности, никакого контекста в том, что я знал. Затем я дошел с ним до границы. Мы нашли его друга, и мы нашли тебя. Ты никогда не плакал. Все вокруг тебя кричало и рыдало от отчаяния.

Ты только что похоронил своих братьев. Ты держался в стороне, каким-то образом отстраняясь от страданий вокруг тебя. Я никогда раньше не видел и никогда больше не увижу молодого лица с такой решимостью. Ты был не более чем ребенком, ты никогда не говорил, но я видел твое лицо.

Что бы еще в моей жизни ни происходило мимо меня, это лицо всегда со мной... Возможно, я не силен в словах, но я благословлен тем, что знаю тебя, это дано мне по старой мужской дружбе. Как ты думаешь, мы сейчас близко к старым людям, близко к Ниневии?"

"Я думаю, что да".

"Я пришел, потому что это лицо, без слез, позволило мне мечтать и дерзать".

Он сел на землю. Он потянул ее вниз рядом с собой. Снаряд просвистел высоко над ними и разорвался вдалеке на дороге. Он почувствовал легкий ветерок, средней силы, но переходящий в свежий, на своем лице, и она вздрогнула. Он поколебался, затем положил руку ей на плечо. Гас знала, что дрожь в ее теле вызвана не холодом.

Вместе, его рука на ее плече, они могли мечтать, дерзать. Он сильнее прижал ее к себе, ее плечо оказалось под его, ее волосы касались его щеки, ее бедра прижались к его, ее бедро... Она закричала от боли. Она была такой сильной, такой гордой, такой чертовски упрямой, а он забыл. Он достал фонарик из кармана. Он ничего не сказал. Он толкнул ее обратно на землю, и его рука потянулась к ее поясу. Он расстегнул его и потянул вниз молнию на ее брюках. Он спустил брюки и осветил фонариком ее бедро. Повязка исчезла, а края раны были покрасневшими и воспаленными. Личинки зашевелились в его центре, между бороздками, которые отмечали его границы. Он увидел извивающуюся жизнь личинок. Он присел над ее бедром, почувствовал исходящий от нее запах сырости и очень осторожно начал выковыривать личинок из раны. Она больше не кричала. Он полил рану водой из бутылки и смыл самые свежие яйца мух. Он не критиковал ее за то, что она не перевязала рану, за то, что она не украла время у работника по оказанию помощи в Тарджиле, пока она работала, чтобы спасти худших из пострадавших. Он любил ее за то, что под напыщенностью своего тщеславия она никогда не ставила себя на первое место и никогда не жаловалась из-за страха, что ее силы иссякли. Он промыл рану. Он выключил фонарик, приподнял ее ягодицы, задрал брюки и застегнул их, затем застегнул ремень.

Он не считал нужным подыскивать слова, чтобы объяснить, почему он остался.

Он увидел огромное пламя, а за ним были крыши, минареты и высокие здания Киркука. Он мог мечтать, и он мог осмеливаться, из-за нее. Он поцеловал ее. Это был медленный, неловкий поцелуй, губы к губам, рот в рот, поцелуй изумленных детей-подростков.

Они вернулись в лагерь, подальше от Ниневии.

Она быстро созвала совещание через пятнадцать минут, и застенчивость покинула ее.

Рядом с одним из костров был припаркован джип, и Гас увидел Хакима рядом с ним.

Хаким сказал: "Как ты не мог оставить ее, так и я не мог, хотя это был глупый поступок - вернуться".

"Почему?"

"Чтобы быть с ней и рассказать тебе о вертолетах..."

"Тебе не обязательно было возвращаться - я разбираюсь в вертолетах".

"И чтобы защитить ее, уберечь ее от самой себя".

Гас удобно устроился за рулем джипа. Мальчик принес им кофе. Только когда он выпил его, он потерял вкус ее губ в своих, но все же он не забыл.

Глава тринадцатая

Далеко на западе горело пламя, изолированный маяк за мириадами огней в Киркуке.

Они быстро неслись по плоской, открытой местности. Если бы они искали укрытие, продвигались вперед ползком, они не попали бы в свой график. Если бы он не верил в нее, он бы обратился.

Маршрут, по которому Омар шел впереди, а Гас на шаг позади, проходил по большой дуге вокруг городских огней. Стараясь изо всех сил, Гас не мог не пинать разбросанные камни и иногда спотыкался о небольшие канавы. Он также доверился навыкам мальчика и остроте его слуха. Дома, в детстве, гуляя с Биллингсом, он наблюдал за ночным полетом сипухи-охотницы и изучил ее навыки, остроту ее слуха, когда она призрачно скользила по новым плантациям, прислушиваясь к движениям крошечных полевок и землероек. Он думал, что у мальчика навыки и слух совы. График не допускал никаких сбоев. Его собственные шаги были тяжелыми, он шлепал по земле, но мальчик был тихим, как сова, когда старый браконьер показал ему это.

Прошло два часа с тех пор, как они покинули то, что осталось от основной колонны. Слева от них виднелись отдельные огни, фонари над забором, блуждающий прожектор с вырисовывающейся силуэтом сторожевой башни и тусклое свечение от плотно расположенных домов. Маршрут Омара привел бы их между укрепленной деревней и более отдаленным распространением яркости Киркука.

Он услышал пронзительный крик.

Омар никогда не отклонялся от маршрута, как будто это не несло в себе никакой угрозы для них.

Плач был от боли, как у кролика, попавшего в силок.

Трасса пересекала темную землю впереди и соединяла город Победы с Киркуком. Звук плача усилился, но мальчик не замедлился.

Они подошли к дороге, пересекли ее, спустились в канаву на дальней стороне, и Гас оседлал источник плача. Женщина была черной теневой фигурой. Тонкий лунный свет упал на бусины ее ожерелья и высветил неправильную форму ее зубов, морщины на ее лице, превратил ее слезы в драгоценные реки.

Мужчины были сброшены в гротескных позах в яму канавы. Омар, опередивший Гаса, вздрогнул - как будто призраки проникли в его душу - и крики женщины превратились в напыщенную муку. На теле поменьше была футболка с надписью Hard Rock Cafe, но рисунок был испачкан черной кровью. Лунный свет упал на тусклые глаза более тяжелого мужчины. Она кричала на них, когда они проходили мимо, и им вслед, когда они спешили прочь. Ее крики, казалось, повисли в ночном воздухе, как редеющий туман. Они продолжали, пока больше не перестали слышать звук.

- Что она сказала? - спросил я.

"Я не думаю, что вы хотите знать, мистер Гас".

"Скажи мне".

В его сознании были тела, возможно, ее мужа и сына. Лицо, которое он видел, было постаревшим от страдания. Он сказал себе, что было правильно идти дальше, а не проявлять сочувствие и помощь. Он услышал, как Омар сделал большой глоток воздуха, затем шепот его голоса.

Позавчера она пошла в поле и нашла дикие цветы. Она принесла цветы домой. Она вдова и живет со своим сыном, женой своего сына и внуком. Она положила цветы в банку, которая использовалась для хранения джема. Она поставила банку и цветы за дверью своего дома. Она сказала людям, которые жили рядом с ней, что вчера они должны были собрать цветы в качестве празднования, потому что женщина, Меда, придет, чтобы принести им свободу. Солдаты ничего не предприняли, потому что они также, мистер Гас, верили, что Меда приближается. Затем они услышали, что пешмерга развернулись, ушли обратно в горы. Они выжившие, мистер Гас. Они обвинили ее, ее сына и внука в том, что они последователи ведьмы. Она сказала, что вся деревня гуляла с ними, оскорбляя их, когда солдаты вывели их из деревни и расстреляли. Она проклинает Меду. Она говорит, что если бы Меда осталась в своей родной деревне, в горах, то у нее были бы ее сын и внук. Она хотела, чтобы мы похоронили ее сына и внука...

Тебе стало лучше от того, что ты это знаешь?"

Его пятка болела все сильнее, тело ныло от усталости, в глазах нарастала боль от вглядывания в темноту, и его желудок непрерывно урчал, требуя еды. Он тоже доверился ей. Они пошли дальше. Ремень его винтовки впился в плоть его плеча, освежая раны на лямках рюкзака, и он был рад этому.

Мальчик умолял детским голоском: "Расскажите мне, мистер Гас, историю майора Герберта Хескета-Причарда".

Он должен был молчать, должен был сосредоточиться на своих шагах, но в голосе мальчика был редкий страх. Он должен был думать о расписании и вертолетах.

Гас тихо сказал: "Майор Хескет-Причард писал, что лучшим разведчиком, которого он когда-либо знал, был американец по имени Бернхэм, который сражался офицером британской армии в войне против племен матабеле в Родезии на юге Африки, и это было более ста лет назад. Королева наградила его медалью ордена "За выдающиеся заслуги". Он был невысоким человеком, но всегда был в отличной физической форме. У него был хороший слух и острое зрение, и его обоняние было замечательным - таким же чувствительным, как у любого животного. Его лучшим достижением было пройти со своей винтовкой через всю армию матабеле, в одиночку, мимо их часовых, мимо их патрулей, прямо в центр их лагеря. В центре лагеря он нашел палатку их лидера, М'Лимо, и Бернхэм застрелил его. Затем он был достаточно хорош в своем полевом мастерстве, чтобы вернуться через их линии в безопасное место. Он был лучшим ..."

"Это хорошая история, мистер Гас".

"Только лучшие, Омар, могут пройти через линию фронта, убить сердце врага и вернуться в безопасное место".

"Но вина была на народе матабеле, который не защитил своего лидера".

"Не защитите лидера, Омар, и все будет потрачено впустую".

Их шаг ускорился под покровом тьмы. Отведенные им минуты в расписании медленно съедались.

Его решение было принято. Майором Каримом Азизом двигал не долг, а тщеславие.

В ночные часы он искал, как и много недель назад - целую жизнь до этого, - точку обзора.

Поскольку он сражался раньше на улицах, в подвалах и канализационных коллекторах, Азиз знал пульс города, охваченного войной, но в ту ночь настроение Киркука озадачило его. Он ожидал, что жители города отступят за зарешеченные двери и закрытые ставнями окна, что каждый магазин будет заперт на висячий замок, что уличные продавцы отправятся в трущобы за аэродромом. Но огни на широких бульварах Нового Квартала погасли, а на них все еще были легковые автомобили и коммерческие грузовики с танками и бронетранспортерами. В кафе тоже шла торговля, и за столиками на тротуаре сидели мужчины в толстых пальто, курили, пили и разговаривали.

Он знал, что она должна прийти на рассвете, и снайпер с ней. Приложив небольшие усилия, она смогла бы закрепиться на ногах или, по крайней мере, вцепиться ногтями в центр города, где находились большие здания администрации. Если бы она не шла, то присоединилась бы к длинной, пыльной колонне, которую он видел отступающей с перекрестка. Тщеславие было его стимулом, как это было, когда войска приветствовали его после того, как он застрелил муллу много лет назад. То же тщеславие, а не долг перед своей семьей, своей армией и своей страной, отправили его на поиски выгодной позиции, которая дала бы ему лучший в жизни снимок на плоской крыше с видом на дверь виллы. Тщеславие заслонило образ бригадира в тюремном блоке от его мыслей.

Он зашагал прочь от дома губернатора и ворот в штаб Пятой армии.

Он был уверен, что она будет атаковать по всей ширине проспекта Мучеников в направлении дома и штаб-квартиры. Отдых в постели освежил его, и он съел хлеб, немного сыра и яблоко. Собака была близко к нему. Прошла неделя с тех пор, как он брился. Пыль и грязь прилипли к его ботинкам, брюкам и рабочей куртке; рюкзак, высоко висевший на его плечах, был заляпан грязью; но в его глазах и в линзе прицела, установленного на прикладе Драгунова, был блеск. Когда он проходил мимо кафе, мужчины остановились они разговаривали, опускали чашки и держали сигареты подальше ото ртов, как будто привлеченные его видом. Он шел к окраине города и визуализировал битву и ту роль, которую ему предстояло в ней сыграть... Она нанесет удар по шести полосам авеню Мучеников, с небольшой отвлекающей атакой на параллельной авеню 16 Июля, которая была шириной в четыре полосы. Вертолеты были бы выше и над ними, рассеяли бы их. Она могла бы находиться в дверном проеме или в канализации в центре проспекта Мучеников, но если она хочет руководить, она должна показать себя.

У входа в последний многоквартирный дом на проспекте Мучеников стоял швейцар.

Он прошел мимо мужчины, который склонил голову, грязь с его ботинок осыпалась на ковер в вестибюле, и поднялся по лестнице. Он вышел на крышу и встал в тени резервуара для воды.

Азиз посмотрел на открывающийся перед ним вид. Позади него, на дальней стороне города, виднелось зарево огней аэродрома, с которого должны были взлететь вертолеты. Сбоку, в беспорядке и без рисунка, виднелись булавочные уколы Старого квартала. Перед ним был проспект Мучеников, баррикада и два танка с бронетранспортерами позади них.

За проспектом Мучеников виднелись два аккуратных ряда жилых домов, затем резко освещенная протяженность авеню 16 Июля. Когда он повернулся дальше, то смог увидеть площадь перед домом губернатора, а в конце ее были освещенные ворота штаба пятой армии. Его поиск выгодной точки был завершен... Но он был слишком высоко, возвышение было слишком велико. Еще мгновение, как будто он заслужил немного этой роскоши, он позволил ночному воздуху поиграть, прохладному и очищающему, со щетиной на лице и грязью. Затем он свистнул собаке и вернулся к лестнице, спустившись на три пролета.

На двери на втором этаже не было таблички с именем. Он позвонил в звонок, держа палец на кнопке.

Был отодвинут засов, повернут ключ. Он увидел мгновенную радость на ее лице, затем шок. Без объяснений Азиз оттолкнул ее в сторону, пинком ноги захлопнув за собой дверь каблуком.

На ней был свободный домашний халат и пушистые тапочки. На ее лице был макияж, но недостаточный, чтобы скрыть морщинки "гусиных лапок" у глаз и рта - его жена в его доме не пользовалась косметикой, потому что за нее нельзя было заплатить. У нее были светлые, коротко подстриженные волосы, но под платиновым отливом стебли были серо-черными. Он прошел через гостиную, мимо стульев, столов и ламп - более дорогих, чем они могли бы позволить себе купить, - в мягко освещенную спальню. Там была большая кровать с розовыми простынями и одеялами и мягким изголовьем, на котором они с женой никогда не спали. Он отодвинул задернутые шторы и вышел через французские окна на балкон. Он мог видеть край периметра аэродрома, Старый квартал и баррикаду в конце проспекта Мучеников. Сквозь жилые дома был виден длинный участок авеню 16 Июля. Это была угловая квартира, и рядом с гостиной был дополнительный балкон, с которого он мог бы любоваться площадью перед домом губернатора и воротами Пятой армии. Он вернулся в спальню и уставился на фотографию в рамке на туалетном столике.

Лицо улыбнулось над одетыми в форму плечами.

Это было лицо, которое он видел, холодное и оценивающее, когда стрелял на полигоне и в горах тоже. Он взял фотографию бригадира. Лицо, окровавленное и покрытое шрамами, теперь находилось в тюремном блоке. Его рука дрожала, когда он положил фотографию лицевой стороной вниз на туалетный столик.

"Ты его знаешь? Он очень добр ко мне. Для меня он мягкий человек ..."

Он сказал ей закрыть дверь спальни и выключить свет.

"Он не пришел прошлой ночью. Я только что подумал, что ты - это он..."

Когда в комнате стало темно, Азиз отдернул занавески и закрепил их по бокам окна. Он подошел к кровати, сорвал розовое покрывало и выбросил его на балкон.

"Я из Мальме в Швеции. Я был в Лондоне, Париже, Никосии, Бухаресте, Бейруте, Каире и Багдаде, а теперь я в Киркуке. Мне очень повезло, что в конце моего пути я встретила такого доброго мужчину. Я полагаю, что он занят ситуацией - но вы лучше меня знаете, что он важен."

Он устроился на покрывале, используя его в качестве подкладки, чтобы твердые плитки балкона не затекли у него в ногах, не ухудшили кровообращение и не повредили точности стрельбы.

"И он сказал мне, что скоро он станет более важным ..."

Он сказал ей оставить его и взять свою фотографию с собой. Спокойствие его разума было разрушено. Он наблюдал за женщиной и снайпером. Поскольку он поставил тщеславие выше долга перед своей семьей, его жизнь зависела от человека в тюремном блоке.

"Мы должны идти одной группой".

"Нет, мы должны быть небольшими группами", - сказала Меда.

Хаким ударил костяшками пальцев по ладони. "Мы должны быть кулаком и наносить удары огневой мощью".

"Мы должны быть водой, утекающей сквозь пальцы, группами по двадцать человек, не больше".

"Сила в количестве - наш единственный вариант", - настаивал Хаким.

"Мы должны атаковать со всех сторон, чтобы они не знали, где найти наше сердце".

280 человек - меньше, чем требовалось для взятия города Победы, намного меньше, чем число тех, кто атаковал оборону в Тарджиле, - стояли плотным, загипнотизированным кругом вокруг нее и Хакима. Это было так, как будто она держала их в петле. В лунном свете он увидел обожание в их глазах. Он знал некоторых из них как воров, а некоторых как попрошаек. Некоторые были настолько старыми, что едва могли бегать, а другие были настолько молоды, что не смогли бы и дня поработать на полях, как человек. Лучшие люди, люди, от которых зависел бы мусташар, вернулись с ага Ибрагимом и ага Бекиром, как и он ... но, в отличие от него, никто из лучших людей не вернулся. Они будут убиты, все они - она и он - когда взлетят вертолеты. Он думал, что она пожертвовала жизнью англичанина, использовала старую верность, послала его в долгий поход против вертолетов и убила его.

"Ты ошибаешься".

Она рассмеялась ему в лицо. "Я прав, всегда прав. Ты ошибаешься, всегда ошибаешься."

"Это безумие".

Хаким услышала враждебный рокот в глотках мужчин вокруг нее. Он боролся за их жизни, а они не осознавали этого. Она танцевала на нем. Она танцевала на всем, чего он достиг за всю свою солдатскую жизнь, как будто это ничего не стоило. Он рассказал англичанину о своем долгом походе через всю страну, когда он вернул крестьянских мальчиков в их дома, и, по крайней мере, англичанин выслушал с уважением. Он удерживал перевал с арьергардом, чтобы беженцы могли добраться до безопасной границы; без ценности. Он не осмеливался взглянуть ей в глаза из страха, что она заманит в ловушку и его тоже ... но он отдал бы свою жизнь, чтобы защитить ее.

"Тебе не следует пугаться, старик. Мы не напуганы, как и мистер Пик. Поверь мне. Нас двести восемьдесят. Мы в группах по двадцать человек. Мы в домах, садах, переулках, дворах, а не на дорогах, где у них баррикады и танки. У них не будет вертолетов для поиска нас, потому что мистер Пик не испугается.

Мы идем вперед. Сегодня ночью ты будешь спать в постели губернатора, пока я буду руководить обороной Киркука из офиса губернатора."

"Если вы доберетесь до дома губернатора, как долго, по-вашему, вы сможете его удерживать?"

"Пока они не придут, несколько часов, это все, что нам нужно".

Хаким все еще не осмеливался взглянуть в свет ее глаз. Он прохрипел: "Кто идет?"

"Это потому, что ты напуган, старик, ты глуп... Свиньи придут, конечно. Придут Бекир и Ибрагим - придут все пешмерга. Они ждут немного поодаль. Я нужен им, чтобы придать им мужества. Когда я буду в доме губернатора, они наберутся смелости и придут. Это произойдет."

Наконец, Хаким неохотно посмотрел ей в лицо. Насмешки и колкости исчезли. Он был ответственен. Он слышал разговоры о ней, поехал в ее деревню, выслушал ее, поверил в нее, пообещал ее дедушке, что он присмотрит за ней, взял ее на встречу с ага Бекиром и ага Ибрагимом, и он наблюдал, как растет маленькая армия. Улыбка поймала его так же верно, как зазубренные крючки, которыми дети ловили рыбу у плотины большого водохранилища Дюкан. Он взял ее за руку. На ремнях у нее на груди были гранаты.

Он положил свою руку с ее ладонью в своей на металл осколочной гранаты RG-5, которая была ближе всего к ее сердцу.

"Если я буду с тобой и поверю, что тебя схватят, тогда я застрелю тебя. Если меня не будет с тобой, и тебя схватят, пожалуйста, пожалуйста, я умоляю тебя, вытащи чеку."

Прижавшись к проводу, который тянулся по обе стороны от них, безграничный, пока не терялся в темноте, Гас воспользовался биноклем и подтвердил то, что он уже знал. Диапазон был слишком велик - им пришлось пройти через провод.

Так мало времени... В поле его зрения проехал джип на холостом ходу, и он был достаточно близко к нему, чтобы разглядеть лица солдат. На высоте фута над землей была натянута проволочная сетка, другая - на высоте пояса стоящего человека, третья - на уровне глаз человека в полный рост и чуть ниже натянутых витков колючей проволоки. Они начали лихорадочно копать руками сухую почву.

За далекими горами виднелось растущее пятно серо-золотого света.

На ярко освещенной площадке стояли три вертолета, слизняковые твари; ему сказали, что это будут боевые вертолеты Ми-24 российского производства, и если они поймают ее на открытом месте с помощью противотанковых ракет и скорострельного пулемета, она пропала, и все было кончено. Он копал, рвал ногти, сдирал кожу с рук.

Танкисты отступили. Экипажи в свободных летных костюмах обходили зверей, одобряя установку боеприпасов, размещенных под крыльями.

Они достигли нижней части провода, но чем глубже, тем земля была тверже и суше. Мальчик воткнул нож в землю, и Гас убрал его за спину. Свет разгорался, время ускользало. Отверстие расширилось. Мальчик врубился в землю, и Гас отвел ее в сторону. Он должен был отдыхать, должен был быть спокоен и иметь возможность наблюдать за изменением ветра над пространством земли между забором и площадкой, где вертолеты были подготовлены к полету. Мальчик, похожий на угря, пополз вниз в отверстие, а затем начал долбить почву на дальней стороне провода, пока она не выросла, как будто обезумевший крот проделал туннель. Омар закончил.

Гас услышал вой запускающегося двигателя вертолета и увидел первые ленивые обороты несущих винтов.

Он оторвал мешковатую полоску от своего костюма и аккуратно накинул ее на нижнюю из бокальных прядей.

Когда он пропускал винтовку через отверстие, мальчик взял ее. Он заполз в дыру и застрял. Омар потянул его за плечи. Гас застрял крепко. Он видел только темноту дыры... Если бы цепь тумблера была потревожена, завыли бы сирены, приехал бы джип, и взлетели бы вертолеты... Его голова вырвалась на свет.

Высота звука двигателей увеличилась.

Они вместе поползли на животах к вертолетам.

ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК.

6. (Выводы после бесед с персоналом CTCRM, Lympstone, проведенных Селфом и мисс Мэннинг - стенограммы прилагаются.) ВОЕННАЯ ПОДГОТОВКА: Обычная продолжительность курса снайпера составляет 3 недели, AHP отводилось 72 часа (за вычетом минимального времени сна) на сосредоточенную полевую и тактическую подготовку. Возможно, он усвоил бы значительную часть того, что ему сказали, показали и проинструктировали, но в лучшем случае знания останутся поверхностными. Кроме того, он был обучен процедурам, которые были бы приняты регулярной армией, где ему была бы предоставлена вся необходимая поддержка. AHP не находится в такой среде и будет действовать бок о бок с нерегулярными игроками сомнительного качества.

ТАКТИЧЕСКАЯ ПОДГОТОВКА: AHP в CTCRM получил специализированную консультацию от 5 сержантов-инструкторов, но я считаю, что сержант Стивенс, ММ, был самым важным. Сержант Стивенс служил в северном Ираке в 1991 году в операции "Безопасное убежище" для курдских беженцев и, следовательно, знал местность из первых рук; он подчеркнул AHP, что чем дальше на юг продвигаются нерегулярные силы, тем больше будет техническое превосходство правительственных сил Ирака. Особое внимание было уделено бронебойности винтовки AWM Lapua Magnum против боевых вертолетов и необходимости смелых и изобретательных контрмер против такой угрозы. (Тот факт, что AHP является гражданским лицом, не связанным стандартными военными процедурами, наводит меня на мысль, что от него можно было бы ожидать смелости и воображения. KW) При использовании такой тактики ЛОЯЛЬНОСТЬ, о которой говорит сержант Биллингс, вероятно, заставила бы AHP перейти к атаке в ситуациях, когда его личная безопасность находится под прямой угрозой.

Уиллет сделал паузу, его пальцы безвольно лежали на клавиатуре. Он хотел подняться со стула, подойти к окну, раздвинуть шторы и открыть его. Ему хотелось высунуть голову в ночной воздух и прокричать над крышами и улицами, над ползущими машинами и последними отставшими, возвращающимися домой из клубов, чтобы его голос звучал далеко-далеко. Он хотел, чтобы его услышал человек, который сидел, съежившись, в тепле костюма от Джилли, который держал длинный ствол винтовки, который ждал рассвета.

Он хотел крикнуть: "Поворачивай назад, не будь тупым ублюдком... Уходи. Это напрасно

... Вернись домой, вернись туда, где тебя любят... Живи жизнью, чертовски скучной жизнью, но живи ею... Будь как я, будь чертовым трусом, будь как я и найди предлог, чтобы повернуть ..."

Он знал, что если он закричит в пустоту ночи, его не услышат.

Уиллет снова начал печатать.

Бинокль показал ему, что головной вертолет был в 670 ярдах перед ним, второй вертолет был в 705 ярдах от него, а третий вертолет в линии был в 740 ярдах от его позиции прицеливания.

Ветрозащитный фонарь рядом с диспетчерской вышкой безжизненно свисал с флагштока. У Гаса была дальность стрельбы, и ему не нужно было беспокоиться об отклонении парусности.

Вертолеты задрожали в строю по мере того, как мощность двигателей росла.

Если такой зверь был его целью, ему сказали, где он уязвим и где Ми-24 защищен броневой плитой. Серьезный Дуг Стивенс разложил лист бумаги на столе среди пролитого пива и мусора из пепельницы, нарисовал контур зверя, нацарапал в затененных местах, где он был бронирован, и подчеркнул места, где при попадании в него можно было убить. Техник вскарабкался по борту головного вертолета, и дверь пилотского люка открылась. Возможно, показывает индикатор уровня топлива или давления масла, возможно, это навигационная система. Пилот, расположенный высоко в передней части фюзеляжа, был защищен - на рисунке из бумаги Дуга Стивенса - броней и колпаком из пуленепробиваемого стекла, но его дверь была открыта и освещена дальним светом.

Гас выстрелил.

Распластавшись на животе, мальчик был рядом с ним, Гас наблюдал за вихрем полета пули в рассветном воздухе.

Техник отшатнулся, отпрыгнул от лестницы. В тот же момент пилот резко упал. Сердечник бронебойной пули затем пронесся бы внутрь кабины и нанес скользящие, вращающиеся удары по броне, которая должна была удерживать пулю снаружи утробы, в которой сидел пилот, но не внутри.

Он услышал, как мальчик взвизгнул от возбуждения, но линия его глаз переместилась дальше. Он передернул затвор, и его пальцы нащупали турель прицела. Он подкрутил его с незначительной поправкой на половину щелчка.

По словам Дуга Стивенса, борта и нижняя часть фюзеляжа Ми-24 были защищены, но редуктор в креплении под несущими винтами не был защищен. Стивенс сказал, что Силы специального назначения и духи обучили афганских моджахедов стрелять со скал долины по надстройкам боевых кораблей. Они бы не услышали выстрела во втором и третьем вертолетах, но они бы увидели падение техника и позу статуи наземного диспетчера с протянутыми сигнальными жезлами.

У Гаса было секундное окно: такая возможность больше не представится.

Он выстрелил в коробку передач второго вертолета, сразу под вытянутыми лопастями винтов. Металлические детали отпали.

Затвор назад, гильза извлечена, и прицел направлен на третьего из зверей. Он уже поднимался. Он мог видеть пилота, надежно закрепленного внутри корпуса. Она поднялась, отклоняясь от него, и он потерял из виду коробку передач под роторами. Он навел прицел на размытые очертания вертикального рулевого винта. Он втянул воздух, выдохнул, поймал остатки воздуха - и задержал его.

Гас выстрелил три раза, со средней дистанции 740 ярдов, во вращающуюся форму хвостового винта третьего вертолета.

Он не слышал крика мальчика. Он не видел джип на дальнем конце провода, который давал задний ход и разворачивался. Он приподнялся на колене, схватил мальчика за воротник и отбросил его назад к проволоке. Затем Гас побежал.

Больше не было боли в пятке, ломоты в теле и усталости в глазах.

Гас бежал, спасая свою жизнь, а мальчик бежал рядом с ним. Если бы он не повесил полоску мешковины на проволоку, он потерял бы драгоценные мгновения, находя отверстие под проволокой.

Он бросился в дыру, и мальчик подтолкнул, протащил его через щель.

Затем он снова побежал, петляя, хватая ртом воздух, низко пригнувшись. Позади него пилот третьего вертолета вел неравный бой со своей машиной и проиграл.

Ближайшей целью был заброшенный аэродром, где вороны, напуганные стрельбой, кружили и кричали. Вторичной целью, когда наваленный мусор накрыл их спины, был высохший речной овраг. Конечная цель, далеко впереди, состояла в том, чтобы соединиться с Медой и атаковать.

Начали стрелять пулеметы, но без цели.

Только когда он был в овраге, когда боль, изнеможение и усталость нахлынули на него, Гас проблеял свой вопрос.

"Они могут летать?"

"Вы убили их, мистер Гас, они не могут летать".

Они побежали дальше по оврагу, когда забрезжил рассвет. Гас подумал, что это был решающий день в его жизни, день, о котором он мечтал и на который отважился, но во рту не было ничего от ее вкуса, только сухая пыльная пленка.

Атака прошла хорошо, завоевала хорошие позиции - поначалу.

Они продвигались в тишине через канавы, водостоки, через сады и небольшие огородные поля к границе города. Они суетились, ползали, перебегали от тени к тени, своими маленькими группами, и ждали сигнала.

Звук первого выстрела, затем второго, затем третьего, четвертого и пятого, приглушенный, донесся до них через весь город, и прежде чем смолк звук пятого выстрела, раздалась очередь из крупнокалиберного пулемета и разрыв трассирующих пуль - сигнал.

Нападение на Киркук было подобно нападению комаров на больного человека. Вес мужской руки может упасть на кусающее насекомое, но в тот момент отвлечения внимания другой комар укусил и пустил кровь. Баррикады с танками и бронетранспортерами в поддержку были проигнорированы. Авеню мучеников и авеню 16 июля были пусты. Атака проходила по дворам, домам и переулкам Старого квартала. Когда пробелы были устранены, появились новые слабые места. Очаги сопротивления были отрезаны, оставлены изолированными.

Для тех, кто находился в командном бункере пятой армии, не было ясной схемы атаки: когда радиостанции с передовых позиций кричали о помощи, офицеры, обученные оборонительной войне в Багдадском военном колледже, не знали, где им следует усилить оборону. И у них не было исправных вертолетов. В безопасности бункера, когда счетчики были безжалостно перемещены обратно по карте к красному кружку, отмечающему штаб Пятой армии, появились первые сомнения - тревоги. Линия обороны не была бы стабилизирована, пусть и временно, если бы полковник не приказал создать зону поражения в Старом квартале. Минометы, пулеметы, реактивные гранаты обстреливали маленькие дома тех, кто был расходным материалом.

В дыму, шуме и хаосе Меда попытался восстановить импульс наступления. В переулке между сараем для битья панелей и магазином дешевой одежды стоял брошенный джип с установленным пулеметом и лентой с боеприпасами, лежащей в казенной части. Она должна показать себя и подтолкнуть свои небольшие группы разрозненных бойцов к продолжению. Она должна быть везде. Без нее, и она знала это, продвижение застопорилось бы. Они прошли через двор и вошли в сарай для отбивания панелей. Крыша была в огне. Дверь была разрушена. Четверо мужчин были рядом с ней, Хаким был где-то позади. Если она хотела быть везде, ей нужен был джип.

Он вгляделся в водоворот дыма и огня.

Много раз он видел небольшие стремительные движения людей, появляющихся и исчезающих, но теперь их было труднее разглядеть из-за пелены дыма.

Со своим старым терпением, которому он доверял, он ждал, когда она покажет себя.

Он лежал на розовом покрывале, кровообращение у него было хорошее, желудку было удобно. Он не выстрелил. Он видел, как солдаты пытались сдаться, и наблюдал, как их окружали, закалывали. Он также видел, как молодого офицера кастрировали и оставили корчиться на земле, размазывая брызги крови из паха по булыжникам. Он видел, как трое солдат оттаскивали раненого коллегу, которого застрелили в спину с близкого расстояния, но он не стрелял.

Он не сомневался, что придет время, когда он увидит ее.

Майор Карим Азиз почувствовал, что образовалась очередь. Он тянулся через Старый квартал, его средняя точка находилась на расстоянии 450 метров, и он скорректировал свою высоту для этой точки. Дым помог ему, его вздымающиеся спирали сказали ему, что фактор ветра минимален, но это перевешивалось большей проблемой его вмешательства в его видение поля боя. Этой средней точкой был брошенный джип. Как только он принял это за точку, он медленно провел вдоль линии по обе стороны от нее, чтобы изображение через объектив не искажалось.

Это было размытое движение на краю объектива.

Сначала он увидел фигуры, выбегающие из разрушенного дверного проема и прыгающие в джип.

Мужчина склонился над рулем, протягивая руку вниз, увеличенный, отчаянно пытаясь завести его. Другой мужчина, в тюрбане, бородатый, увешанный амуницией, стоял за установленным пулеметом. Только когда джип дернулся вперед, когда ее тело откинуло назад на опору переднего пассажирского сиденья, он увидел ее.

Джип двинулся вперед, затем он дал задний ход, затем он исчез за полосой дыма. Он не мог уследить за этим, но он видел ее лицо. Он почувствовал огромное спокойствие. Он видел ее лицо и гнев у ее рта. Он задавался вопросом, сомневалась ли она в себе, знала ли она, что все кончено, не как это закончится, но что все закончилось.

Джип вынырнул из дыма, и палец Азиза произвел интуитивную настройку турели прицеливания: один щелчок, дополнительные 50 метров дальности, наблюдая, как машина сворачивает вправо на узком перекрестке.

Он увидел джип, ее лицо, водителя, магазин позади них, из которого лизало пламя, когда руль был сильно вывернут. Он не слышал отдаленного визга шин или взрыва в ушах, когда стрелял.

Странно, медленно джип опрокинулся после того, как врезался в стену. Несколько мгновений, показавшихся вечностью, его поддерживал пулемет, и в нем образовалась брешь, из которой стрелок и водитель пытались выбраться, но затем крепление пулемета рухнуло: джип покачнулся и замер, если не считать вращающихся колес.

Его палец был на спусковом крючке, легкое нажатие. Он наблюдал за ней и не видел ее. Стрелок, обезумев от шока, побежал. Водитель дернулся и умер.

Он узнал пожилого мужчину, выбегающего вперед из канавы на перекрестке. Он мог бы застрелить его - впоследствии он был бы не в состоянии проанализировать, почему он не выстрелил в него, когда он хромал вперед и пытался поднять перевернутый джип в одиночку. Он смотрел, как тот, пошатываясь, уходит, тяжело дыша, затем подносит руки ко рту и орет на огонь и дым, прося о помощи.

Помощь не пришла.

Мужчина снова попытался поднять джип, но потерпел неудачу. Минометный снаряд разорвался на небольшом расстоянии от него. Он не мог слышать свиста шрапнели на таком расстоянии, но он видел, как человека разнесло ветром, и он начал отползать на животе. Он знал, что она была под джипом. Через оптический прицел ему показалось, что он увидел слезы на лице мужчины.

Азиз прошел с балкона в спальню. Собака спала на подушках.

Он назвал это. Он пересек гостиную. Он не взглянул на старую шлюху из Мальме, которая добралась до Киркука, конца пути. Она сидела, откинувшись на спинку стула, рядом с бутылкой и стаканом в руке.

"Он придет?" Он придет сегодня вечером?"

Он спустился по лестнице, гордость переполняла его. Он нанес самый важный удар в своей карьере. *** Она была в ловушке, в темноте. Она слышала крики Хакима: он бы пошел за помощью. Когда джип перевернулся, она закрыла голову руками, и теперь она не могла пошевелить руками, а ее ноги были зажаты. Вес гранат давил ей на грудь. Она ничего не видела и не могла пошевелиться, и зловоние топлива окутало ее. Она знала, что Хаким пошел за помощью, потому что она больше не могла его слышать, и стрельба была слабее. Она подумала, что мужчины, должно быть, сейчас недалеко от дома губернатора. Когда стрельба удалялась, люди выходили из своих домов, где они укрывались, и они помогали поднять джип и освободить ее.

Время шло, ускользало от нее. Она не знала, как долго, не могла видеть стрелки своих часов. Гас бы сейчас искал ее. Она попыталась вспомнить прикосновение его губ. Гас уничтожил вертолеты, как и обещал, что сделает. Он придет, чтобы найти ее.

Стрельбы не было. Если мужчины были рядом с домом губернатора, она не могла понять, почему она не слышала стрельбы. Послышались голоса, скрип сапог.

Она услышала ворчание и проклятия. Джип был поднят. Она моргнула в узком луче солнечного света, и под дверь джипа просунули столб, как будто для того, чтобы подпереть ее, пока они будут брать новые захваты. Им следует поторопиться. Она возглавит последнюю атаку на дом губернатора. Она не знала, как они могли зайти так далеко без нее.

Джип откатился назад. Она вцепилась в сиденье, когда оно накренилось, почувствовала облегчение от свободы, пока не увидела кольцо солдат и направленное на нее оружие.

Она вспомнила, что сказал Хаким... Она обмякла на сиденье. Ее пальцы, неловкие, неуклюжие в тот момент, нащупали кольцо от чеки на гранате, которая была ближе всего к ее сердцу. Приклад винтовки ударил ее по лицу, и ее оттащили от джипа.

Позади солдат был офицер, который держал большую винтовку, как у Гаса, и который был одет в халат, похожий на его костюм Джилли. Собака безучастно сидела рядом с его ботинками. Он наблюдал, как ее обыскивали, как с ее груди снимали гранаты, как ее туника и блузка были разорваны, а перепачканные грязью руки гладили кожу ее груди, талии и бедер, и задержались, хотя они ничего не нашли. Он повернулся и пошел прочь.

Семья вышла из дверей дома. Они были в своих ночных рубашках - бабушка, родители и дети. Солдаты держали ее, чтобы семья могла по очереди плюнуть на нее.

Хакиму потребовалось целых пятнадцать минут, чтобы установить контакт с одной из групп, вывести их из перестрелки с близкого расстояния, организовать их, вывести вперед, к перевернутому джипу. С 200 метров, сквозь плывущий дым, он увидел, как семья плюнула в нее, а затем увидела, как ее увели.

Когда распространилась весть о ее поимке, атака застопорилась. Линия провисла, затем оборвалась. Упорядоченное отступление превратилось в бегство толпы. К тому времени, когда они достигли границ города, многие побросали оружие и убежали.

В своей жизни курдского бойца Хаким был знаком с поражениями, но ни одно из них не ранило его сильнее, чем это. Ближайшей целью было пересечь бесплодные открытые поля, оставить позади пожары в Старом квартале и пламя Баба Гургура и достичь возвышенности.

У них не было друзей, кроме гор. Он слышал, как она сказала: "Мы пожертвуем всем, что у нас есть - нашими жизнями, нашими домами - ради Киркука". Он был повернут к ней спиной, но он не мог забыть то последнее зрелище: Меда, маленькая и беззащитная, окруженная телами солдат.

Он, спотыкаясь, в своей личной агонии продвигался к безопасности туманной синей линии возвышенности.

" Что вы слышите, мистер Гас? - спросил я.

"Я ничего не слышу".

"Чего вы не слышите, мистер Гас?"

"Я ничего не слышу".

"Мистер Гас, вы не слышите стрельбы".

В обратном направлении и быстрее, они совершали тот же марш по дуге, что и предыдущей ночью.

Далеко слева от него была пелена над частью города. В течение нескольких минут Гас знал, что стрельба закончена, но он ничего не сказал и продолжал настаивать, скрыв это при себе. Он задавался вопросом, сколько минут прошло с тех пор, как мальчик понял, что стрельба - далекая, но отчетливая - прекратилась. Он был хитрым маленьким попрошайкой, и Гас подумал, что Омар раньше себя понял бы, что все кончено.

Он свирепо сказал: "Абсолютно верно. Стрельбы нет."

"Если бы они добрались до дома губернатора, тогда стрельба все еще продолжалась бы".

"Снова правильно. Ты, Омар, кладезь чертовой мудрости."

Мальчик просто посмотрел в глаза Гаса. "Если не будет стрельбы, они прервут атаку. Они отступили."

"Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю".

"Мы сделали то, о чем нас просили. Как мы уничтожили танки, так мы уничтожили и вертолеты..."

"Я сомневаюсь, что это чья-то вина".

В трехстах ярдах перед ними была невысокая пирамида из камней. Он мог ясно видеть это. Если бы звуки стрельбы все еще были слышны, камни послужили бы им ориентиром для того, чтобы повернуть налево, в сторону города, и присоединиться к толчку в Старый квартал. Она этого не сделала, но Хаким планировал провал. Если атака провалится, сказал Хаким приглушенным голосом, чтобы она не услышала, у отметки они должны повернуть направо, идти на восток, к убежищу на возвышенности.

Они достигли пирамиды из камней. Им не нужны были новые маркеры, когда они продвигались на восток. Они последовали за колеблющейся линией выброшенных минометных снарядов, реактивных гранат, рюкзаков, ящиков с боеприпасами и крупнокалиберного пулемета на колесах, который русский привез в обмен на перспективу получения лицензий на добычу полезных ископаемых.

Он не думал, что Меда обернулась бы, но он ничего не сказал, потому что мальчик тоже знал бы это. Его губы были обожжены солнцем и ничего не чувствовали, и во рту был только привкус засохшей грязи.

Ее голова ударилась о косяк двери, когда ее тащили в тюремный блок.

Ее вывели в коридор, затем руки отпустили ее. Она покачнулась, пошатнулась, и ее толкнули вперед по его тускло освещенной длине. Мужчины, выстроившиеся по бокам коридора, пинали ее или били кулаками, когда она шла. Две двери в дальнем конце были открыты. Если она закрывала лицо руками, ее били в живот; если она защищала живот, ее били по лицу. Она добралась до первой из открытых дверей. Руки схватили ее за волосы и плечи и повернули ее так, что она должна была заглянуть внутрь камеры. Ей было трудно узнать его.

Он лежал на боку, привалившись к дальнему углу. Лампа под высоким потолком, над проволочной сеткой, освещала кровь на его лице и лужи мочи на бетонном полу. До встречи с бригадиром она сказала Гусу Пику, что он должен застрелить ее, если она попадет в ловушку, а Хаким сказал ей, что если ей грозит поимка, она должна выдернуть чеку гранаты, висящей у нее над сердцем. Ее швырнуло во вторую открытую дверь, она услышала, как та с лязгом захлопнулась за ней. Где были пешмерга? Где был Хаким?

Где был Гас Пик?

Она сидела на полу камеры, плотно прижав колени к груди, под ярким светом. Она не услышала ответа, только жестокий треск и снова глухой удар, когда пуля попала в водителя джипа.

Солдаты взвалили его на плечи, пронесли через площадь, мимо офиса губернатора, через ворота и на территорию штаба Пятой армии.

Ему отдавали честь, махали рукой, подбадривали.

Его собака трусила рядом.

Азиз почувствовал волнение гордости и как раз перед тем, как его посадили у входа в командный бункер, он ударил кулаком, в котором держал винтовку Драгунова, в воздух. В тот час майор Карим Азиз был героем. Он сказал собравшимся вокруг него людям, что позже он пойдет и поищет снайпера, который подорвал бронетехнику и уничтожил вертолеты. Он бы выследил его, у них было его слово. Полковник вышел из бункера, обнял его, расцеловал в щеки, сказал ему, что остатки бандитов теперь в бегстве, и пообещал, что президент услышит о его успехе. Он сказал, что его одна пуля достигла большего, чем бригада танков и полет вертолетов.

Вокруг него столпились лица, светящиеся доверием и восхищением, но, взглянув вверх, за спинами мужчин он увидел затененные окна тюремного блока.

БИБЛИОТЕКА: сержант Биллингс ушел из CTCRM

Библиотека нижеуказанных работ:

Британский снайпер - Скеннертон.

Заметки о подготовке снайперов, 1940-41 -

Министерство обороны.

Разведчики и снайперы в позиционной войне - Crum.

С британскими снайперами на рейх-Шор.

Снайперство: обучение стрельбе из стрелкового оружия, том 1, 1946-51 -

Министерство обороны.

Снайперская стрельба - безрезультатно.

Снайперство во Франции - Хескет-Причард.

Все эти работы были прочитаны AHP. Они старые и имеют дело с историческими конфликтными ситуациями, но методы снайперской стрельбы мало изменились.

РЕЗЮМЕ: Я верю, что AHP будет хорошо выступать в дальнейшем, но благодаря "хорошей игре" он будет все больше привлекать к себе внимание, как только все элементы неожиданности будут утрачены. Я все еще не удовлетворен тем, что у него есть необходимые знания о ПОБЕГЕ И УКЛОНЕНИИ, когда действовать становится все труднее. Он решил отправиться в путешествие большой сложности и необычайной опасности, и фактор ЛОЯЛЬНОСТИ вполне может лишить его знания о том, когда следует развернуться и отступить. Я оцениваю его шансы на выживание в среднесрочной перспективе как ничтожные.

Уиллет наблюдал, как мисс Мэннинг читает его отчет. Редкая улыбка расплылась по ее лицу. "Я вижу, ты сходишь с ума".

Он устал, и он укусил. "Что именно ты имеешь в виду?"

Ее глаза вспыхнули. "Ничтожные шансы на выживание в среднесрочной перспективе - не несуществующие.

Это прогресс. Боже мой, Огастес Хендерсон Пик, эсквайр, был бы счастлив узнать, что Кен Уиллет изменил свое чертово мнение, хотя бы на четверть оборота. Эти книги, которые он прочитал, они, кажется, вышли из Ковчега."

"Не все в этом мире блестящее и новое. Реальные вещи, имеющие ценность, не достигаются из третьих рук, с помощью проклятого дистанционного управления. Мы пытались сражаться на расстоянии, с использованием высоких технологий, без жертв - хороший материал для телевидения, но бесполезный для достижения цели. Если вы хотите добиться цели, тогда вы должны поставить на кон свою жизнь. Вы убираете компьютеры, вы переходите от тела к телу. Он бы знал это, потому что сержанты сказали бы ему. Для него было важно прочитать старые книги."

"Спокойно, молодой человек, спокойно".

"Лично я, если бы я пошел туда, куда ушел Пик, я бы хотел, чтобы "Хескет-Причард" был у меня в рюкзаке. Речь идет о хитрости, изворотливости, мужестве, безжалостности, умении убивать...

Это также о старомодных достоинствах. Проблема в том, что старомодная добродетель - это верность, а на войне верность - убийца. "Тонкий" может быть нереалистичным, я согласен с вами."

Глава четырнадцатая

"Ты это видел?"

Гас встал над Хакимом. Они находились под огромным выступом скалы, где раненые были укрыты от солнца, и где выжившие молча скорчились, избитые страхом.

"Да".

"И ты ничего не сделал?"

Хаким был единственной мишенью, доступной для Гаса. Он знал, что она не отступит, и предположил, что она мертва. Когда они достигли места встречи, вошли в серый свет тени, двинулись через раненых в поисках Хакима, Гас ожидал найти хрупкую, закутанную фигуру с закрытой головой. Ему и в голову не могло прийти, что, пока один из них остался на ногах, они не смогут забрать тело.

Хаким трогательно пожал плечами. "Я сделал, что мог".

"Который был ничем".

"Не оскорбляй меня".

"Ты ничего не сделал - это правда, которая оскорбляет тебя".

"Я собрал группу мужчин. Я пошел обратно. Я видел, как ее увозили. Я ничего не мог поделать. Я бы пожертвовал жизнями..."

Он видел себя далеко впереди, на расстоянии времени, на кухне своего дедушки, готовящим кофе, с фотографией на подоконнике над раковиной и объясняющим запинающимися словами, что Меду схватили, бросили, что он сам не защитил ее. Он играл хулигана.

"Отличная работа, я поздравляю вас. Из-за связанного с этим риска ты бросил ее."

"Было бы убито больше".

"Ты был обязан ради нее попытаться".

"Я мусташар и несу ответственность за жизни своих людей. Я не могу отдать жизни за жест."

"Я надеюсь, ты сможешь с этим жить".

Он не знал, как сможет с этим жить. Он поцеловал ее, и больше не было ощущения ее губ на своих, и больше не было ее вкуса. У него не было ничего, что напоминало бы о ней - ни банданы, ни носового платка, ни даже запачканной полевой повязки, на которой было ее пятно. За одну неделю она стала значить для него больше, чем кто-либо, кого он знал в своей жизни, и он не владел ни единой ее частичкой. Впервые Хаким поднял голову, посмотрел в глаза Гаса и укусил в ответ. "Меня не пугает груз ответственности... Я ничего не мог бы сделать."

"Живи с этим и спи с этим по ночам".

"Если бы ты больше знал о войне, ты бы не оскорблял меня. Урок войны, как я усвоил, заключается в том, что вы не выбрасываете самое ценное - жизнь, как пустые коробки из-под сигарет. Жизнь не должна быть потрачена впустую. Могу я тебе кое-что сказать?"

"Еще одно проклятое оправдание?"

"Солдаты держали ее перед тем, как ее посадили в грузовик, чтобы семья могла противостоять ей. Каждый из семьи по очереди плюнул в нее. Для тебя она была символом, которому нужно следовать, и для меня - вопреки всем моим суждениям. Для тебя она была романтикой, для меня она была средством, которое давало небольшой шанс на успех. Для них, тех, от имени кого она утверждала, что говорит, она была воплощением зла. Это был последний раз, когда я ее видел, с их плевком на лице."

Он услышал свои собственные сбивчивые ответы на сбивающие с толку настойчивые вопросы своего деда. Он увидел твердый взгляд и честность Хакима. Он наклонился, присел на корточки и потянулся вперед, чтобы взять в ладони усталое, поседевшее лицо.

"Как она себя чувствовала?"

"Это идиотский вопрос".

"Расскажи мне, какой она была".

"Высокомерие покинуло ее. Ты видел это, когда она противоречила мне, высокомерие, с которым каждый раз она была права, а я ошибался. Ты видел, как она обесценивала мой опыт - сколько раз? Она была не боевой женщиной, а скованной девушкой. Она больше не была высокой, она была маленькой и испуганной. Она не была лидером, она была обычной.

Когда они держали ее, и семья плюнула на нее, она была бесполезна."

Гас заполз в самый темный угол навеса и лег на землю. Мощь винтовки была в его руке, но это тоже не имело значения. Его лицо было обращено к скале, откуда он не мог видеть раненых; он не видел ничего, кроме замешательства своего дедушки, и не слышал ничего, кроме вопросов своего дедушки, и мысль о ее страхе была ударом по его сердцу.

Ранним вечером, когда облако закрыло лицо полной луны, отбрасывая тень, командующий Юсуф добрался до штаба Пятой армии.

Он имел право чувствовать усталость, но усталость не была очевидна в этом хрупком человеке с проволочным каркасом. Его вместе с сопровождающими вывезли из Басры, где он был занят неотложными делами, но бизнес в Басре занимал второе место после событий на севере. О нем говорили, что, прежде всего, он был семейным человеком и ничего так не любил, как быть со своими внуками, баловать их, сажать к себе на колени и рассказывать им истории, гладить их по волосам изящными пальцами.

Титул "Командир" был присвоен самому себе. У него не было ни звания в армейских эшелонах, ни необходимости в этом. Его авторитет распространялся на самых низших, смиреннейших солдат в узких окопах, обращенных к кувейтской границе, и на самых высокопоставленных генералов Высшего командования. Он был человеком, который охотился за признаками инакомыслия против режима, которому он служил, который день и ночь искал доказательства государственной измены. Было мало людей любого статуса в униформе, снизу доверху, которые не вздрогнули бы при его прибытии в лагерь, где они базировались.

Командующий Юсуф видел себя щитом, за которым режим и, прежде всего, президент могли чувствовать себя в безопасности. Работа с этим щитом была пыткой. Те же пальцы, которые ласкали и приглаживали волосы его внуков, были в равной степени искусны в искусстве причинения грубой боли тем, кого считали врагами государства. Он всегда был занят. Его работа оставляла ему мало времени, чтобы наслаждаться молодостью своих внуков. Он редко бывал дома. Его жизнь была прожита в темпе, потому что двойная угроза инакомыслия и измены всегда присутствовала. До того, как он был в Басре, он был в Кербеле, до Кербелы он был в Ар-Рамади, до Ар-Рамади он был в Бакубе. Поскольку в случае падения режима его одним из первых подняли бы под любым удобно расположенным фонарным столбом, он посвятил часы бодрствования поиску инакомыслящих и предателей.

У него была внешность младшего чиновника, взгляд человека, который составлял расписание движения поездов или управлял небольшим отделением больницы, когда он вынес свой портфель из машины и направился в ту часть комплекса, где располагалась секция Эстихабарата. О нем с горечью говорили, что там, где он появился, птицы больше не пели.

Он сидел один в дальнем углу столовой. Он развернул стул с высокой спинкой так, что оказался лицом к задернутым занавескам на окне и стене.

Санитар принес майору Кариму Азизу тарелку с хлебом и сыром, яблоко, стакан молока и спросил, не желает ли он выпить виски. Он отказался. Он поделился хлебом и сыром со своей собакой и дал ей огрызок яблока. Он потягивал молоко, когда Скаут зарычала. Затем Азиз услышал низкие голоса и шарканье ног по ковру позади себя.

Он избегал компании, потому что прежний восторг прошел, и он считал себя человеком, которого обманули. Силы пешмерга были в бегах. Прежняя позиция бригады на перекрестке была вновь занята. На следующее утро с первыми лучами солнца подразделения Пятой армии должны были вернуться в Тарджил, а к полудню разведывательные патрули достигли бы города Победы Дарбантак. К концу следующего дня узкий коридор был бы очищен от диверсантов. Шанс поохотиться на снайпера - один на один, навык к навыку, глаза в глаза, пуля к пуле - был для него потерян.

Рычание превратилось в рык.

Он уставился на занавес и стену и представил себе человека, бредущего обратно к далеким горам, идущего неровной колонной, склонившейся перед поражением. Утром он бы ушел. Для него не было работы ни в Тарджиле, ни в Городе Победы. И затем будущее обрушилось на него. Будущее было...

Рычание было воплем боли.

Он вскочил со своего места, и его внезапное движение, когда он повернулся, чтобы посмотреть назад, опрокинуло стол и пролило молоко. Невысокий мужчина, старше его самого, с мелко подстриженными седыми волосами и необычайно гладким цветом лица, присел на корточки у задних ножек стула. Азиз не слышал его приближения. Узкие, лишенные плоти пальцы одной руки придерживали кожу на загривке собаки, в то время как другой нежно поглаживали мех на ее голове. На его униформе тускло-оливкового цвета не было знаков различия на плечах и никаких лент на груди. В его нагрудном кармане был аккуратный ряд шариковых ручек, как будто он был бюрократом, но он держал собаку с опытной силой, так что она не смела сопротивляться, и гладил ее по голове, как будто это был ребенок. Четверо мужчин стояли позади него, их подмышки были в пятнах пота, а туники и брюки забрызганы кровью.

Собака задрожала.

"Я командир Юсуф, и для меня большая честь встретиться со снайпером, который доставил к нам эту заблудшую крестьянку. Я почти сочувствую ей, потому что она не больше, не меньше, чем игрушка для других. Должно быть, приятно иметь возможность стрелять с такой точностью, даже когда цель - человек столь незначительной ценности."

"Не могли бы вы отпустить мою собаку?"

"Я называю ее "никчемной" - я тебя оскорбляю? Уверяю вас, это не намеренное оскорбление.

Здесь есть некоторые, кто считает, что она была важна, но я не разделяю этого мнения.

Это признак нашего арабского общества, что некоторые из наших героических сил чувствуют себя униженными, сражаясь против диверсантов, возглавляемых женщиной. Это оскорбление их достоинства и мужественности, что женщина должна превосходить их в бою."

"Ты делаешь больно моей собаке. Пожалуйста, отпусти это."

"Они называют ее ведьмой. Это понятно. Ведьма обладает сверхъестественными способностями. Наши героические силы хотят предложить ей такие полномочия в качестве оправдания своей собственной неудачи и собственного предательства. Она будет жертвой, и мне не доставит удовольствия ее повесить, но это будет необходимо, чтобы удовлетворить простые умы наших солдат. Мне нужно узнать от нее только степень вероломства офицеров, которые предали их доверие. Затем она зависает. Офицеры, майор Азиз, беспокоят меня."

Он прислушался к мурлыкающему голосу. Он никогда раньше не встречал этого человека и не видел его, но слышал это имя. Об этом шептались в коридорах Багдадского военного колледжа, в штабах армий и на командных пунктах дивизий и полков. Шепотом поговаривали, что никто из тех, кто сталкивался с ним в камерах, каким бы мужеством они ни обладали, не мог устоять перед убедительностью его методов ведения допроса.

"Меня не интересуют те, кто предает их доверие. Я солдат, я выполняю свой долг. Не могли бы вы, пожалуйста, отпустить мою собаку?"

"Я слежу, майор Азиз, за следом, оставленным брюхом змеи, и я иду по слизи этого следа. Тропа всегда ведет меня к змеиному гнезду. Когда гнездо найдено, лучше всего налить бензин в его отверстие и поджечь бензин. Змея - это создание вероломства. Он обнаружен там, где меньше всего ожидалось, тогда за ним нужно проследить, а затем уничтожить... Для меня большая честь встретить человека, который знает, в чем заключается его долг."

Когда он встал, рука отпустила загривок собаки. Собака, свернувшись, как пружина, бросилась на лодыжку мужчины и сильно укусила. Командир Юсуф не дрогнул, не вскрикнул. Он, казалось, на мгновение понаблюдал за собакой, которая беспокоилась о его лодыжке. Силы его удара было достаточно, чтобы разжать зубы собаки и отбросить ее к стене под задернутыми шторами, где она упала, задыхаясь.

"Почему ваша собака должна воспринимать меня как угрозу, майор Азиз, когда все, что я предлагаю ей, - это доброта?"

Бригадир лежал на полу своей камеры, скрюченный, с ним покончили, возможно, на час.

Дверь оставили открытой, чтобы он мог слышать все из соседней камеры. Он не мог видеть через открытую дверь, потому что его глаза были закрыты из-за опухоли, и не мог чувствовать грубый бетон, на котором он лежал, потому что его пальцы онемели от боли после удаления ногтей. Он был Ботинком, человеком, которому приписывали звериную силу и стойкость.

Он еще не сломался, еще не назвал имен.

Бригадир знал о репутации маленького тщедушного ублюдка с никогда не повышавшимся голосом и тонкокостными пальцами, которые держали плоскогубцы. Репутация говорила о том, что его терпение было велико, и неудача никогда не принималась. Он пытался не кричать, даже когда боль текла в нем рекой, потому что кричать означало ослабить ее, пока она ждала, когда они вернутся в ее камеру. Иногда он слышал ее сдавленные крики, а однажды он услышал ее крик, и он подумал, что они сожгли ее. То, что они сделали с ним, то, что они сейчас сделали с ней, было ничем по сравнению с агонией, которая ожидала их обоих, если они не сломаются, потому что репутация ублюдка заключалась в отказе быть побежденным.

Когда он увидел ее впервые, она была энергичной и так покровительственно относилась к нему - но его уши услышали ее страх, а глаза его разума увидели раздавленные сигареты на ней, пальцы, впивающиеся в нее. И когда она плакала, вопила, ослабляла его, они возвращались в его камеру. Он не знал, как долго сможет продержаться, но он знал, что, когда он сломается, другие, теперь доверяющие его мужеству, последуют за ним в темные камеры, чтобы дождаться прихода командира Юсуфа.

Айзек Коэн слышал радиопередачи в том виде, в каком они были расшифрованы его компьютерами.

Он почувствовал давящий груз печали. Она не была одной из них, но горе было таким же острым, как если бы она была.

В Тель-Авиве были старики из Моссада, вышедшие на пенсию и собирающиеся сейчас в уличных кафе на Бен-Иегуда, которые говорили о той жалкой и беспомощной печали, когда просочились новости о захвате Эли Коэна в Дамаске и о его казни на площади Симирамис. В их распоряжении столько власти, и ни одна из них не способна вытащить патриота из камеры и с помоста виселицы... Были ветераны Агентства, с которыми он встречался во время визитов в Вашингтон, которые говорили о том же бремени печали, когда просочились новости о взятии Бейрута и последующей смерти Билла Бакли - и большая власть оказалась бесполезной.

Он помнил ее такой, какой она была, когда он увидел ее в горах: уверенной, самоуверенной, на грани самомнения, пренебрегающей его помощью. Отблески факелов играли в ее глазах, и он знал, почему мужчины следовали за ней. Он хотел запомнить уверенность, самоуверенность, потому что тогда он не представлял ее в камерах Пятой армии. Старики, которых он знал, говорили ему, что когда Эли Коэн сидел в камерах в Дамаске, они не могли спать, отдыхать, смеяться, заниматься любовью со своими женщинами, не могли жить. Он поговорит со снайпером, когда остатки армии отступят, и услышит, как это произошло, и он, возможно, проклянет его за то, что он позволил этому случиться... Он не был комнатной собачкой американцев. Если бы его печаль позволяла это, он позвонил бы им утром, но той ночью он думал бы о ней и помолился за нее.

Гас спросил: "Ты пойдешь навестить старика, Хойшара, ради меня?"

"Я сделаю". Ястребиный взгляд Хакима буравит его.

"Расскажи старику обо всем, что произошло".

Хаким кивнул.

"И он должен написать об этом, и то, что он напишет, он должен отправить моему дедушке".

"Я сделаю то, о чем вы просите, но говорю вам, мистер Пик, это желание умереть ничего не даст". В голосе Хакима слышалась дрожь.

Колонна начала отходить маршем. Раненых несли на спинах самых сильных мужчин и на носилках. Через плечо Хакима Гас мог видеть, как далеко расходятся бойцы. Поначалу они двигались медленно, но он подумал, что, когда они вдохнут чистый воздух возвышенности, их темп ускорится, и у них будет цель - вернуться домой, чтобы ускорить свои шаги.

Гас сказал: "Я благодарен тебе за совет, и я хочу твоего прощения".

"Для чего?" Хрипло спросил Хаким.

Просто сказал: "За оскорбления, которыми я тебя осыпал".

Их руки сцепились, сцепились, узловатые, покрытые волдырями руки мужчины постарше и руки мужчины помоложе. Гас мог видеть раскинувшиеся огни Киркука и силуэты более высоких зданий, вздымающееся пламя, которое было недостижимой целью. Речь шла об уважении, которое было для него драгоценно.

Хаким сказал: "Есть отдаленная вероятность, что я смогу спасти ее. Я должен попытаться это сделать, но у меня мало времени."

Их руки разъединились. Хаким наклонился над Гасом и ударил кулаком по лицу Омара. Это тоже было связано с уважением. Затем он был в пути. Гас подумал, что более слабый человек, чем Хаким, обернулся бы, поколебался, помахал в последний раз, но такого жеста не последовало. Не было украденного момента для мягкости чувств. Он наблюдал, как Хаким, прихрамывая, уходит в угасающий свет, чтобы успеть в хвост колонны.

Гас повернулся к Омару и сказал: "Ты все еще можешь идти ..."

Мальчик упрямо, опустив лицо, покачал головой.

"У тебя есть жизнь, ты воруешь, и воровство, и воровство, мародерствуя у мертвых, у тебя все еще есть шанс на жизнь".

"Майору Герберту Хескет-Причарду всегда нужен был наблюдатель".

Голос Гаса пронзительно прозвучал в темном пространстве под навесом, в приводящем в бешенство спокойствии глаз мальчика: "Ты можешь идти, черт бы тебя побрал, и не испытывать стыда. Ты можешь убежать, добраться до них и остаться в живых."

Он наблюдал, как колонна растворяется во мраке. Для Гаса это было похоже на разрыв цепочки, которая, будучи надежной, вела в Хойшар, а от Хойшара к другому старику, а от его дедушки - к его родителям, его женщине, его работе и долгим выходным дням на пастбище Стиклдаун. Но колонна исчезла в последних лучах серого света, и он больше не мог слышать шарканье их ботинок или скрип носилок.

Цепь была разорвана, но были прикреплены новые цепи. На ее лодыжках были бы цепи; цепь приковывала его к ней, цепь приковывала мальчика к нему. Он схватил Омара за верхнюю часть туники, ухватил его за воротник, рывком поднял мальчика, затем сильно оттолкнул его от себя, прочь туда, куда ушла колонна. Мальчик сидел вне пределов его досягаемости. Гас поднял камень и яростно швырнул в него, затем другой. Они пронеслись мимо маленького тела с его терпеливыми, вытаращенными глазами.

Гас закричал: "Иди, маленький ублюдок, и живи! Воруй у мертвых и раненых.

Ты мне не нужен. Я не хочу тебя. Убирайся отсюда - делай, как тебе говорят, черт возьми!

Вперед."

Его голос, пойманный в ловушку выступом, гремел вокруг него. Он бросил еще один камень и попал мальчику в плечо. Он увидел, как Омар вздрогнул, но крик был подавлен, и мальчик не стал тереть место, куда попал камень.

"Мы все несчастливы, мистер Гас, не только вы". Затем появилась щека, и улыбка появилась на гладком лице мальчика. "Ты трахнул ее?"

Гас покачал головой, медленно и несчастно. Он не мог вспомнить ее вкус или ощущения от нее. "Я поцеловал ее, я любил ее".

"Мы все любили ее, мистер Гас, не только вы. Пожалуйста, расскажите мне историю майора Хескета-Причарда."

Гас резко выпрямил спину. Он признал, что спор закончен, урегулирован. Связь с прошлым исчезла вместе с колонкой. Они были бы в Киркуке к рассвету.

"Ничейная земля, где были воронки от снарядов и поваленные деревья, была лучшим местом для наблюдателей, где они были наиболее ценными, и любое подразделение с агрессивным командиром всегда пыталось там доминировать. Офицер разведки 4-го батальона Королевского Беркширского полка по имени мистер Гейторн-Харди считал необходимым знать точное расположение немецких оборонительных сооружений на высоте Шестьдесят три в местечке под названием Мессинес. Не было смысла идти ночью через четыреста ярдов нейтральной полосы, потому что ночью он не смог бы увидеть план их траншей и оборонительных сооружений, поэтому он пошел при дневном свете. Ему потребовались бы часы, чтобы пересечь открытую местность, и все это время немецкие снайперы и часовые наблюдали бы за этим, но он был достаточно хорош в своей полевой технике, чтобы подобраться прямо к вражеской проволоке и узнать все, что можно было знать об их позиции. Он был у них под носом, но они его не видели.

Добраться туда, научиться не имело никакой ценности, если он не был в состоянии безопасно вернуться на свои позиции и сообщить о том, что он видел. Это было намного сложнее, и он бы устал.

Отползти сложнее, чем идти вперед. Но мистер Гейторн-Харди обладал мастерством.

Из того, что он видел, артиллерия могла более эффективно обстреливать вражеские траншеи, а у наших снайперов было больше шансов убить немцев. Майор Хескет-Причард считал его одним из лучших."

"Не так хорошо, как я". Улыбка осветила лицо мальчика.

"Конечно, нет".

Затем пришло замешательство, от которого у рта и глаз Омара залегли морщинки. "Почему, мистер Гас, мы остаемся?"

Гас сказал с хрипотцой в горле: "Потому что это ее долг".

"Что мы можем сделать?"

"Что-нибудь, что угодно лучше, чем ничего".

Он услышал крик, когда шел через территорию, чтобы найти телефон, такой же крик, как у козы, когда ее привязывают и держат, и она впервые видит нож, когда гости собираются на свадебный пир.

На ступеньках здания, которое занималось снабжением Пятой армии продовольствием, должен был быть пустой офис и телефон.

Часовой у главного входа отдал честь, отпер дверь и впустил его. Крики были бы услышаны часовым и каждым солдатом, каждым унтер-офицером, каждым офицером в комплексе. Если крики разрушили решимость бригадира, если Ботинок сломался, то любой человек в лагере, чье имя сорвалось с его губ, был обречен. Его собственное имя положило бы конец боли, прекратило бы крики.

Клерки, которые заполняли бланки заказов на мясо и рис для Пятой армии, овощи, фрукты и растительное масло, все вернулись в свои казармы. Он прошел по полуосвещенному коридору в затемненную комнату. Он не стал включать свет, но ощупью направился к столу. Он нашел телефон. Прибытие мучителя ускорило его действия. Он лежал на своей кровати и разрабатывал план. Он не мог бросить их. Существовал код набора, который обходил операторов коммутатора и предоставлял доступ к прямой линии. Она была далекой, слабой.

"Лейла, ты должна точно слушать то, что я говорю, и делать это".

Он мог слышать телевизор, работающий позади нее, лепет детских голосов и голосов ее матери. Она сказала, что слушала.

Он опасался за безопасность прямой линии. "Лейла, ты слушаешь? Не перебивай. Я покидаю Киркук утром. У меня есть шанс взять короткий отпуск.

Ты помнишь, что четыре года назад мы отдыхали в лагере с детьми? Я хочу сделать это снова.

Ты соберешь все необходимое и встретишься со мной в Сулейман Баке на дороге в Киркук."

Она сказала, что прогноз погоды по телевизору предупреждал о морозных ночах, и она не считает, что условия подходят для кемпинга с детьми.

"Тебе следует упаковать одежду на четыре дня и лучшие ботинки для детей. От Сулейман Бака мы поедем по дороге на Кингирбан и Кифри, затем найдем место для лагеря."

Она сказала, что завтра у нее напряженный день в больнице, что для нее невозможно найти замену в такой короткий срок - возможно, позже они смогут разбить лагерь, когда погода улучшится.

"Если ты любишь меня, Лейла, делай, как я говорю. Встретимся в Сулейман Бак. Мы должны воспользоваться шансом, который нам здесь предлагают."

Она сказала, что у Вафика утром был экзамен в школе - он забыл?

И послезавтра днем Хани играл в футбол за школу - неужели он и об этом забыл? Карим Азиз не мог знать, регулярно ли прослушивается линия, прослушивается ли она уже. Он подавил желание закричать и заблокировать каждое из ее аргументированных оправданий того, что она не покидает Багдад.

"Лейла, это лучший шанс, который у нас есть для отдыха с детьми. В больнице всегда будут напряженные дни, много обследований и футбольных матчей. Собирайся сегодня вечером, отправляйся в путь пораньше. Это важно для меня."

Она сказала, что через два дня после завтра день рождения ее матери - неужели он и это забыл?

"Будь там, я умоляю тебя. Принесите палатки, теплую одежду, еду. На дороге Кифри есть заправочная станция, примерно в километре от дороги на Киркук. Я мало прошу от тебя. Это о любви, которую я испытываю к тебе и к нашим детям. Это шанс на короткую свободу. Это для нас. Пожалуйста, будь там..."

Она сказала, что это было трудно. Азиз положил трубку. Он знал, что она будет на заправочной станции. Они были женаты слишком долго, чтобы ее не было рядом. Он вышел из здания и пересек территорию, окруженную высокими огнями. Он был уже за пределами среднего возраста. Она была пухленькой и широкой в бедрах, и ее молодость прошла. У них были только друг с другом и их мальчики. Он услышал крик в ночи. Он задавался вопросом, нужно ли будет мучителю поспать, ляжет ли он на раскладушку, чтобы отдохнуть, интересно, выиграет ли у него потребность мучителя во сне и отдыхе время, чтобы поехать на юг к заправочной станции в восьмидесяти пяти километрах отсюда и встретиться с теми, кого он любил, отвезти их в Кифри, затем направиться к хребту Джебель и пересечь линию фронта.

Он знал многих, кому не удалось найти неохраняемую дорогу, и он слышал о нескольких, которые успешно пересекли линию фронта, а затем были захвачены пешмерга и возвращены солдатам на заставе за денежное вознаграждение. Жена, которую он любил, терпела режим с беспомощной покорностью, никогда не жаловалась на нехватку оборудования и лекарств в больнице, просто стоически терпела. Дети, которых он любил, ходили в школу, безоговорочно верили тому, что их учителя рассказывали им о зле врагов Ирака, каждое утро вставали лицом к улыбающемуся изображению президента и скандировали в его поддержку, гордились тем, что их отец служил ему. По дороге за заправочной станцией он говорил им, что их терпимость и гордость были обманом. Он поведет их, как бегущих беженцев, к патрулям и опорным пунктам, и он не знал, проклянут ли они его.

Он устроился на полу своей комнаты, в углу, лицом к двери. Собака была у него на коленях, а винтовка в его руках.

Крики продолжались, и он знал, что мучитель еще не спал и не отдыхал за зарешеченными окнами тюремного блока. Если бы назвали его имя, он услышал бы топот ног в коридоре, и дверь распахнулась бы... Что ранило его больше всего, когда он сидел всю ночь, наблюдая за дверью, так это то, что снайпер повернулся, вернулся, в некотором роде обманул его.

"Ему было холодно, он пытался сосредоточиться, но у него плохо получалось, потому что он слишком устал".

Она вела машину, а Уиллет управлял кораблем. В ее маленькой машине они пробирались по темной лесной дороге по поверхности из сланца и щебня, петляя среди колей, следуя грубо нарисованным стрелкам в свете фар. Это была хорошая поездка из Лондона, пока они не свернули с главной дороги на лесную тропу. Уиллет сложил карту. Она дважды огрызнулась, что была чертовски уверена, что раздобудет средства для оплаты автомойки, но он почувствовал - и это было ново - отрывистое волнение мисс Мэннинг. Он задавался вопросом, была ли обычная маленькая Кэрол в подобном месте на курсах подготовки службы безопасности и нашла ли она удовлетворение. Сам Уиллет не занимался выживанием в глубоком влажном лесу больше месяцев, чем ему хотелось бы помнить. Дождь усилился, хлестал по ветровому стеклу, когда фары осветили размытое изображение небольшого лагеря из палаток.

"Тогда у меня здесь была небольшая группа людей из торгового банка", - сказал Догси. "Я сказал Пику, что дам ему столько времени, сколько смогу, но ему придется подлизаться к ним, встать в очередь за очередью".

Дождь ослабел с тех пор, как они прибыли в палаточный лагерь. Над низким, дымящимся огнем висел небольшой квадратик холста. Базирующаяся в Лондоне страховая компания, корпоративный гигант, отправила пятерых мужчин и четырех женщин в лес, на попечение Догси, чтобы научиться самоуважению, самопомощи, самоконтролю. На вертеле над огнем жарился очищенный от кожуры ореховый заяц, и Уиллет подумал, что незадолго до полуночи это кровавое блюдо будет прогрето, наполовину прожарено и готово к употреблению. Они спускались по канату через ущелье бурной реки, прежде чем нашли кролика в силке, которую расставили накануне. Линейные менеджеры и региональные директора, ясноглазые и проницательные, они воспринимали все это как серьезное развлечение, как это сделали бы люди из банка. Тот факт, что Уиллет был из Министерства обороны, а мисс Мэннинг не из Службы безопасности, не смутил Догси, и двое вновь прибывших уселись в кружок вокруг костра, как будто у них не было никаких прав на частную жизнь.

"Что меня заинтересовало, я полагал, что молодые люди из банка будут рады такому же страдальцу. Они приложили усилия, но Пик не позволил им приблизиться... Они не понравились ему, и он отверг их. Если вы понимаете, что я имею в виду, они оценили его как простого подражателя.

Он слишком сильно старался. Он не смеялся, не шутил, как будто это было ниже его достоинства... Я уже видел что-то подобное раньше. Когда я уволился из морской пехоты и был переведен в полк, меня включили в программу ознакомления с новобранцами. Большинство новобранцев были слишком замкнутыми, из тех, кто терпит неудачу. Это проблема характера. Немногие, подобные этому, проходят, но вы знаете, как они пойдут. Если они проскальзывают в Полк, то поначалу думают, что собираются спасти мир. Спасение мира означает убийство. Убийство входит в привычку, делает человека одиноким, изолированным. Убийство вызывает привыкание, от него нельзя отказаться."

Дождь барабанил по небольшому тенту над костром. Молодые люди, промокшие насквозь и забрызганные грязью, смотрели, слушали. Уиллет понял, почему Гас Пик не подпустил их близко. Они бы вернулись к ваннам и шампанскому, инвестициям в клиентов и пенсионным фондам; они бы думали о себе как о гребаных избранных. Догси Дженнингс, бывший морской пехотинец, бывший инструктор полка, играл на своей кровавой галерее. Уиллет думал, что избранные дети, стяжатели денег, вернутся в свой Городской мир, самодовольные и важные, и будут месяц смеяться над тем, что услышали у кровавого дымящегося костра, и поверят, что они, черт возьми, чего-то достигли, промокнув три дня и поев редкого кролика.

"Чему он научился у тебя?" - Спросил Уиллет без всякой любезности.

"Побег и уклонение. Это то, что, по словам старины Билла, ему было нужно - Биллингс, то есть хороший напарник, - но то, что я ему сказал, могло быть просто пустой тратой времени, моего и его."

"Вы опережаете меня", - тихо сказала мисс Мэннинг.

"Если вы вознамерились спасти мир, ввязавшись в кровавую авантюру, то можете задержаться здесь слишком надолго. Если ты будешь рядом слишком долго, ты потеряешь из виду путь назад, у тебя не будет шанса сбежать и уклониться. Он отправился гулять по северному Ираку, верно?"

Мисс Мэннинг сказала: "Там восстание, восстание племени. Я полагаю, что целью является город Киркук. Там базируется Пятая армия Ирака."

Раздалось ржание от общего смеха группы вокруг них. Это сделало бы их чертов вечер и неделю вперед, когда они вернулись бы за свои рабочие столы, гребаные избранные дети Божьи, и играли с инвестиционными цифрами и обменными курсами на своих чертовых экранах, прежде чем отправиться в винный бар.

"Тогда я должен надеяться, что он знает, когда остановиться", - сказал Догси. Он был крупным мужчиной с длинными руками гориллы и хорошо подстриженными усами. За палатками был припаркован первоклассный "Лендровер" - Уиллет готов был заплакать, потому что в его воображении измученный Гас Пик сидел у того же самого потухшего костра и слушал, как покровительственный ублюдок говорит о побеге и уклонении, и слышал тот же смех, раздающийся из его аудитории. "Ты знаешь, как долго он был в бою?"

В голосе мисс Мэннинг послышалась дрожь. Она решительно сказала: "Может быть, неделю или еще несколько дней".

"Это должно быть паническое бегство, чтобы такого рода вещи сработали... Он будет убивать каждый день. Убийства будут происходить так часто, что он потеряет счет - сколько, как часто - и он не будет находиться в структуре, где кто-либо приказывает ему остановиться, уволиться. Он станет другим человеком. Если он выйдет, те, кто знал его раньше, не узнают его - возможно, когда они встретятся с ним и увидят его, не захотят узнать его. Он будет новым человеком, и это может оказаться не из приятных зрелищ.

Он не рассказал мне, чем он занимался, о своей прошлой жизни."

"Он был менеджером по транспорту..."

Это было похоже на шутку для тех, кто сидел у костра. Уиллет ненавидел их. По нему пробежал смешок.

"... в провинциальной транспортной компании", - настаивала мисс Мэннинг.

На лице Догси Дженнингса заиграла тяжеловесная улыбка. "Вот твой ответ. Если он вернется, он вряд ли сможет засунуть ноги под стол и снова начать передвигать грузовики, как будто ничего не произошло. Он забрал бы дюжину человеческих жизней, если бы он был хоть немного хорош. Если он блестящий стрелок, это может стоить двадцати человеческих жизней, тридцати. Любой придурок, который достаточно самонадеян, чтобы думать, что он может изменить мир, не просто отключится после одной дозы этого, ему придется искать больше причин, больше кровавых крестовых походов. Я читаю мужчин. Это моя работа - разбираться в дерьме человеческой природы. Он мне не нравился."

"Не так ли? Почему бы и нет?" В ее голосе проскрежетала насмешка.

"Он мне не понравился, мисс, потому что такие люди жаждут принадлежать. Понял меня? Какова бы ни была мотивация, ему не место там, и если он вернется, ему не место здесь. Я сделал все возможное с побегом и уклонением, потому что это то, о чем просил меня старина Билл - но в любом случае он мне не нравился. Мне не нравятся мужчины, которые стремятся стать кровавыми героями."

"Как насчет лояльности, таких важных вещей, как свобода, наследие? Как насчет жертвы?"

Уиллет заметил, как Догси подмигнул. Круг усмехнулся. Дым клубился над тушкой кролика. Мисс Мэннинг приподнялась, затем вытерла влагу со спины, и Уиллет увидел гнев на ее лице.

"Давай, Кен", - сказала она. "Давайте оставим этих подонков с их глупыми кровавыми играми".

Он последовал за ней, мимо палаток и "Лендровера" обратно к трассе, где была припаркована ее машина. Он не думал, что это может случиться, что ее эмоциональная привязанность может быть связана с Пиком и его винтовкой. Слова Догси Дженнингса жгли его разум. "Он не будет в структуре, где кто-то приказывает ему остановиться, уволиться... Если он выйдет, те, кто знал его раньше, не узнают его... Ему не может быть места там, и, если он вернется, ему не может быть места здесь." Он думал, что она была великолепна, и он скажет ей.

Она дошла до машины. Ее глаза сверкнули на него, и она выплюнула свои слова. "Когда будешь писать это, сделай мне одолжение, оставь всю эту напыщенную чушь о шансах на выживание. Избавь меня от этого дерьма."

Они двигались в темноте, в полной тишине, к огням и пламени.

Мальчик лидировал. Гас дал Омару власть над своей жизнью и безопасностью. Они шли ровным шагом мимо патрулей, которых он не слышал, но мальчик слышал. Они пересекли дороги, по которым курсировали бронетранспортеры, и мальчик нашел скрытую площадку, в которую они могли нырнуть, когда прожекторы шарили по земле, и он бы не почувствовал, где неглубокие царапины на земле обеспечивали им такую защиту. Когда была канава, в которую он мог оступиться, мальчик нежно держал его за руку и направлял его. Там, где мужчины, тихо переговариваясь, охраняли своих коз, они проскользнули мимо, и мальчик прочел ветер, чтобы они не насторожили пастушьих собак.

Они пошли к огням, где ее удерживали цепи.

Глава пятнадцатая

Каждое раннее утро пожилой капрал с водителем и эскортом из двух стрелков забирал пакеты со срочными, секретными материалами для Пятой армии, доставленные самолетом в Киркук из столицы.

Хотя он потерял руку при защите Басры пятнадцатью годами ранее, его происхождение от племени, которое безоговорочно поддерживало режим, гарантировало, что должность в администрации была доступна ему столько, сколько он этого хотел. Его распорядком дня была поездка на аэродром, сбор с транспортного самолета "Антонов", поездка обратно в центр Киркука, кофе и сигареты, затем правительственная газета, затем игра в кости со спичками в качестве ставки, ужин, сиеста, затем вечер сплетен с другими капралами, глажка его формы, чистка его ботинок и кровати. У него было мало причин для жалоб - и это было безопасно. Все другие капралы в администрации могли рассчитывать на перевод каждые два месяца, на неделю, в передовые опорные пункты в горах на севере, но не он. Его инвалидность защитила его.

Когда джип замедлил ход и остановился на светофоре, одном из немногих работающих в Киркуке, на широкой дороге, ведущей в город с аэродрома, размеренная жизнь капрала закончилась. Одиночный выстрел, произведенный с большого расстояния, попал ему в голову, и остатки костей, крови и мозга усеяли тело его водителя.

Они бежали.

"Что дальше?"

"Не имеет значения, где - везде, откуда я могу прицелиться".

Омар вел, а Гас следовал за ним. Низкие лучи солнечного света отбрасывали глубокие тени на узкие улочки между трущобами, состоящими из беспорядочно построенных убежищ на окраине города. Мужчины, женщины и дети, только что поднявшиеся со своих кроватей, разбежались, когда призрачные фигуры пронеслись мимо их домов.

Когда наступил рассвет, он был таким уставшим.

Майор Карим Азиз с трудом поднялся с пола, когда в комнату просочился первый свет, и впервые с тех пор, как он приехал в Киркук, почувствовал свои сорок пять лет, когда ломота, скованность пробежали по его телу. Он не спал, но наблюдал за темнотой и полоской света под дверью, прислушивался к шагам. Крики раздавались, не часто, в течение долгих часов, и он знал, что мучитель был неутомим.

Он упаковал свои немногочисленные пожитки, разбросанные по полу, в брюхо рюкзака.

Лейла тоже сейчас наполняла рюкзаки мальчиков и говорила им, что экзамен в школе не имеет значения, а футбольный матч не имеет значения. Она бы позвонила в больницу и солгала, что ей нездоровится. Возможно, она уже сказала своей матери, шаркая тапочками по кухне, что вечеринки в честь ее дня рождения не будет. Всю ночь он гадал, когда же он расскажет ей об их будущем.

Он положил остатки собачьего печенья на пол, и они были съедены волком.

Будущее, в часы темноты, представлялось ему кошмарным. Это мог быть патруль на линии прекращения огня между правительственной территорией и курдским анклавом; самостоятельно, без труда, он мог бы избежать патрулей - но он был бы не один, он был бы со своей женой и сыновьями. Это мог быть плен людьми военного диктатора, и Эстихабарат заплатил бы пятьдесят тысяч американских долларов за то, чтобы его вернули им, связанного и с завязанными глазами, через линию фронта; в одиночку, со своей винтовкой и собакой, он мог бы пробиться сквозь опасность захвата - но он был бы не один. Если он добьется успеха, это может быть застойная жизнь изгнанника без денег в озлобленных иракских общинах Аммана или Стамбула; возможно, самостоятельно он мог бы погрузиться в безвкусную жизнь изгнанников, о которых он читал в газетах и слышал по радио, и существовать - но он нес бы ответственность за свою жену и детей, которые были бы потерянными обломками. Скоро она будет на дороге на север.

Он сложил собачий коврик и положил его в рюкзак.

На заправочной станции, или в машине, или когда они начинали ходить, он рассказывал им. Он сказал бы, что был предателем президента, который тепло улыбался ему с фотографии на стене, что он перешел на сторону врагов президента. Он сказал бы, что вся борьба их жизней была напрасной, потому что он предал ее. Ночью он дрожал из-за того, что он сделал с теми, кого любил.

Собака была у двери и ждала его.

В своем воображении он видел - снова и снова - шок, отражающийся на их лицах на заправочной станции, или в машине, или когда они начинали ходить, когда они узнавали будущее. Худшей из кошмарных мыслей была мысль о том, как она прижимает к себе своих детей, поворачивается и бросает его... Это было его тщеславие на стрельбище, когда он демонстрировал свои навыки стрельбы. Это был массаж его тщеславия от вкрадчивых слов генерала, в машине, курсирующей ночью вдоль реки в Багдаде, сказавшего ему, что он, прежде всего, обладает опытом стрелка.

Собака выскочила в коридор, он закрыл дверь пустой комнаты и подумал, улыбается ли президент все еще.

Он вышел на территорию комплекса.

Из темных очертаний тюремного блока выходили люди.

Он видел, как они в изнеможении потирали глаза, сжимали кулаки, как будто у них были синяки, вытирали размазанное месиво со своих туник. Но самый маленький из них шел бодро, как будто он не пропустил свой сон.

Писклявый голос бочком прорезал тишину комплекса. "Вы покидаете нас, майор?"

Прими с собой мои поздравления."

Он хрипло сказал: "Я принимаю их, я благодарен... Я простой солдат, я сделал, что мог."

"Я никогда не встречал простого солдата. Счастливого пути обратно в Багдад."

Он попытался задать обычный вопрос: "Ваша собственная работа, коммандер, она почти закончена?"

"Близко, но еще не там. Несколько часов, и этот предварительный этап моего расследования будет завершен... но тропы предательства простираются далеко. Я заверяю тебя, простой солдат, что я буду следовать по следам, куда бы они ни вели... Хватит с меня. Вы разочарованы тем, что ваш триумф не является полным?"

"Я тебя не понимаю".

"Вас послали убить снайпера, иностранца - и вы этого не сделали".

Азиз выпалил: "Он вне моей досягаемости".

"Счастливого пути, и будьте уверены, что те, кто берет на себя ответственность за безопасность государства, не успокоятся, пока живы предатели".

Азиз услышал низкое сердитое рычание собаки, нервно щелкнул пальцами в ответ на него и зашагал к административному зданию, где он должен был найти водителя, который отвезет его через весь город к военной автостоянке. Пока он шел, он чувствовал, как маленькие, узко посаженные глаза следят за ним на его спине.

Солдат стоял у дорожного заграждения.

Ему было девятнадцать лет, он был новобранцем в мотопехотном подразделении. Дорожный блок был позади него. Сержант приказал ему останавливать легковые автомобили, грузовики и фургоны для проверки. Он был из бедной семьи в Багдаде, и его переезд в базовый тренировочный лагерь перед отправкой в Киркук был первым случаем в его жизни, когда он был вдали от своей матери. Он ненавидел армейскую еду и почти ничего не ел. Он был призрачно худым, и его желудок скрутило, когда он держал свою винтовку и направлял движение на полосу, где можно было просмотреть документы водителей. Он был одиноким подростком, которого избегали его коллеги по бараку, потому что одиночество заставляло его мочиться в постель большую часть ночей недели. За дорожным блокпостом рабочие рыли траншею, готовясь к ремонту заблокированной канализации. Запах был отвратительный, но, что более важно, свайный поток, который рабочие использовали для разборки асфальтового покрытия, заглушил звук одиночного выстрела, произведенного получасом ранее на расстоянии целого километра. Он думал о своей матери, когда умер. Из-за шума тормозов транспортных средств, переключений передач и грохота пилдрайвера никто из находившихся рядом с ним людей не услышал щелчка винтовочного выстрела или глухого удара пули. Солдат осел, как будто сила покинула его ноги, а кровь хлынула из глубоких отверстий в груди и спине.

Санитар остановился в задней части грузовика.

На плоской кровати была груда черных мешков для мусора. Он закурил сигарету. Черные вороны ждали его, хлопая крыльями, когда они расхаживали по мешкам, которые он принес ранее на этой неделе на свалку, и хрипло кричали на него. Каждое утро санитар убирал помещения, используемые офицерами бронетанковой части, базирующейся в Киркуке, и собирал их мусор в мешки вместе с едой, которую они не потрудились съесть предыдущим вечером. Это привлекло ворон, но скоты могли подождать, пока он наслаждался своей сигаретой. Санитар был из пустынного региона, недалеко от небольшого городка Ан-Нахия, недалеко от сирийской границы. В том регионе не было гор, но он наслаждался теми моментами, когда мог выкурить сигарету и полюбоваться возвышенностью за городом.

Там была та же пустота, и он моргнул, глядя на солнце, поднимающееся над далекими хребтами.

В то утро он был особенно весел: до конца его службы в армии оставалось девять дней, а затем он должен был ехать на медленном автобусе обратно в ан-Нахию, где его отец держал придорожную кофейню. Санитар не понимал, что, стоя и удовлетворенно затягиваясь сигаретой, он представлял собой хорошую мишень для стрелка с дальнего расстояния. Когда он упал навзничь, вороны закричали и поднялись в момент панического полета над кучей мешков с мусором.

Они снова двинулись, быстро.

"Почему, мистер Гас?"

"Потому что, Омар, они доступны".

"Я не жалуюсь, мистер Гас, но они не офицеры, не командиры. Это не вертолеты, танки, средства связи... Почему?"

"Они носят форму".

Мальчик пожал плечами. Они шли через дворы, через заборы, которые иногда рушились под ними. Многие из тех, кто видел их, были бы внутри своих домов или снаружи, сметая грязь или развешивая одежду сушиться. Но те, кто был внутри, отвели глаза, а те, кто был снаружи, поспешили обратно в двери и заперли их. Они находились не в той части города, где жили члены партии или функционеры администрации, но где люди ценили свои жизни и верили, что лучшее сохранение - это ничего не видеть, не слышать и не знать. Мальчик нес автомат Калашникова, и Гас на бегу крепко держался за приклад большой винтовки. Когда взошло солнце, они понеслись дальше, выискивая следующую позицию, с которой он мог бы найти цель, одетую в форму. И постепенно схема маршрута мальчика привела его к центру города.

Он прибыл в военно-транспортный парк.

Майор Карим Азиз коротко поблагодарил водителя, поднял свой рюкзак и полированный деревянный футляр для винтовки. Собака бежала рядом с ним, когда он шел в офис пула. Он назвал свое имя и должность за стойкой регистрации и потребовал автомобиль с автономным управлением для поездки обратно в Багдад. Его имя было известно, его репутация быстро изменилась. Конечно, для майора, чья меткая стрельба была ответственна за поимку ведьмы, было место на рейс на юг, в Багдад?

"Я хочу водить, и мне немедленно нужна машина".

За закрытой дверью, за столом, он мог смутно слышать военную радиосеть.

Он не мог различить сообщения, только шум активности.

Из-под стола были извлечены бланки и листы с копировальной печатью. Двумя пальцами клерк старательно напечатал свое имя, звание и пункт назначения. Он нетерпеливо заерзал.

Его спросили, не хочет ли он кофе, но он раздраженно покачал головой. Он расхаживал перед столом, и, возможно, это усилило нервозность клерка и количество ошибок; бумаги и копирки были вырваны из пишущей машинки, и работа началась снова. Когда набор текста был завершен, бумаги были переданы ему. Он нацарапал на них свою подпись, и их забрали у него в кабинет, где стоял радиоприемник.... К этому времени Лейла и дети должны были бы покинуть дом, были бы на дороге в сторону Сулейман Бака.

Офицер со знаками отличия майора на плече, с избыточным весом от жизни, проведенной приваренным к столу, вышел из внутренней комнаты.

"Для меня большая честь познакомиться с вами, майор Азиз. Неужели эти дураки не нашли для тебя стул?"

"Я не хочу стул, я просто хочу машину".

Офицер размашистым жестом подписал бумаги. "Я прошу прощения, что могу предоставить только "Тойоту", майор. Как только его погрузят, заправят топливом, он будет в вашем распоряжении."

"Забудьте о камердинерах, дайте мне ключи".

Офицер самодовольно улыбнулся. "Ты эксперт по меткой стрельбе, я эксперт по управлению автопарком Пятой армии. Вы гордитесь своей работой, майор, а я горжусь своей. Ни один автомобиль, выданный выдающемуся офицеру, не покинет этот двор, пока он не будет должным образом вымыт и подготовлен. Мы оба гордые люди, да?"

"Просто сделай это".

Он снова начал расхаживать. Офицер поколебался, затем неуверенно сказал: "Я предполагаю, майор, что вы не находились рядом с рацией в течение последних трех четвертей часа".

"Я добирался сюда в плохом движении".

"Вы не знаете об убийствах?"

"Какие убийства?"

"За последние три четверти часа в Киркуке были застрелены трое солдат. Капрал на дороге в аэропорт, солдат на блокпосту, санитар, выносящий мусор на свалку. Не важные люди, майор, не офицеры."

"Возможно, остатки вчерашних диверсантов все еще отсиживаются, прячутся."

"Каждый без всякого предупреждения, каждый из невидимой винтовки, каждый с единственной пулей".

Она была бы на дороге, ведущей на север. Она будет вести машину с их сыновьями, и с ее доверием к нему. Позади него был тюремный блок. Он думал, что снайпер убежал обратно в горы, за пределы досягаемости. Он вспомнил затуманенный солнцем мираж человека, сидящего на скале на слишком большом расстоянии для СВД. Если бы она не доверяла ему, она бы не взяла машину, не загрузила ее и не поехала на север.

"Заправку и очистку производите быстро. Мне нужно уйти. " *** Она услышала, как он закашлялся, затем стряхнул слюну с горла.

Меда растянулся в самом дальнем углу камеры от двери. Она услышала его, затем долгий болезненный хрип.

Она изогнулась, каждое легкое движение причиняло ей боль, и услышала вздохи. Она лежала на дурно пахнущей подстилке из старой соломы в рукаве из грязного хлопка. Раньше она не слышала его так отчетливо, но в последний раз, когда ее привели обратно в камеру, когда она упала на бетонный пол, она обнаружила, что кровать была передвинута с левой стороны камеры на правую. Близко к ее лицу было тепло, влажный жар. У задней стены камеры, под высоким зарешеченным окном, куда грязь пропускала свет, в бетоне был канал, по которому могла стекать вода, когда мыли пол. Тепло и раскаленность были от мочи, вытекавшей из отверстия в стене рядом с ее головой.

Ее рот был близко к сливному отверстию и спотыкающемуся потоку его мочи.

- Ты здесь? - спросил я.

"Где еще я мог быть? Я здесь." Из сливного отверстия донесся негромкий, сдавленный смешок, не смех.

"Сможем ли мы выжить?"

"Мы должны выжить".

"Как долго?"

"До тех пор, пока Бог дает нам силы".

"Можем ли мы спастись?"

"Только смертью".

Она дрожала. Между допросами и улыбающимся лицом с мягкой кожей, тщательно формулирующим вопросы в промежутках между избиениями и болью, она думала о доме. Она вызвала образ деревни, цветущих садов, запаха готовящейся еды и влажного горения дров, детей, приносящих охапки полевых весенних цветов, и старого Хойшара, читающего ей книги по военной истории, которые оставил ему его друг, уважаемый брат Бэзил, играющих и кричащих детей - но она больше не могла найти образ. Все, что у нее осталось, - это слова, выходящие через узкое сливное отверстие, и вздохи, как будто усилие произнести каждое слово причиняло еще большую боль.

"Когда приходит смерть?"

"Когда они закончат с нами - для тебя раньше, для меня позже".

"Не могли бы вы сказать им кое-что, самую малость?"

"Если ты начнешь, ты ослабеешь. Тогда это не немного, а все."

"Если ты силен?"

"Сегодня мужчины молятся о моей силе, чтобы они могли жить".

"Как ты добиваешься силы?"

"Думая о тех, кого я люблю".

"Пусть я буду любим тобой, потому что я напуган".

"Мы будем любить друг друга, дитя и отец..."

Она сжала кулак. Она просунула руку, запястье, предплечье в отверстие.

Она почувствовала пушистое прикосновение тараканьих лапок к своей коже. В грубой яме, с этими существами на ней, ее рука дрожала, но она засунула ее глубже, по локоть. Она почувствовала жесткие, коротко подстриженные волосы и подумала, что прикоснулась к его шее, и он вздрогнул от прикосновения и тихо вскрикнул, потому что внезапно пошевелился. Большая, твердая рука взяла руку Меды. Ее пальцы были в его. Она почувствовала влажность его губ на своих пальцах, на ладони, обожженной сигаретными окурками. Это было так, как будто она вышла за пределы своей камеры, за заборы и стены, за пределы города, через канализацию к свободе. Это был не отец, держащий руку ребенка и целующий ее, это было пожатие и поцелуй мужчины, которого она любила. Она была наедине с ним, наделенная силой, наблюдая за теми же звездами, что сияли над Ниневией и Нимрудом... Гас придет за ней, уведет ее обратно в ночь, на свободу, и она снова почувствует, как его губы целуют ее.

"Он придет и спасет меня".

"Никто не придет. Единственная безопасность - это смерть."

"Я должен в это верить".

"Если ты поверишь в это, тогда ты будешь слабым. Будь сильным, дай мне силы."

"Ты был моим врагом".

"Я - это все, что у тебя есть, ты - это все, что есть у меня".

"Я буду спасен..."

Меда попыталась отдернуть руку от сливного отверстия, но не смогла. Он держал ее за руку с твердостью отчаяния.

"Она всего лишь девушка, крестьянка. Мы несем ответственность."

Этикет гласил, что Хакиму, которому уже предложили кофе в фарфоровой чашечке в форме наперстка и сладкое печенье, следовало занять стул, обитый темно-синим, сесть напротив ага Ибрагима и начать вежливую беседу, прежде чем мягко направить разговор к причине его визита. Он был неспособен на такие любезности. Кофе на низком столике остался нетронутым, печенье - нетронутым. Он бродил по салону, отбивая шаг, затем поворачивался и жестикулировал пальцем для пущей выразительности. Комната была главным лаунджем отеля, который когда-то был убежищем для привилегированных представителей режима, когда они приезжали на север, спасаясь от летней багдадской жары; теперь это была реквизированная резиденция ага, и прежняя роскошь была сохранена. Ботинки Хакима, когда он стучал взад-вперед, рассыпали засохшую грязь по ковру ручной работы.

"У нее были сны, галлюцинации. Мы сыграли на ее простоте. У нас есть долг перед ней."

Глаза аги следили за Хакимом. Единственным свидетельством его настроения и склонностей были глаза. Стрелки были неподвижны, не ерзали. Рот был сжат, ничего не выражал. Но ага Ибрагим не смог скрыть послание своих глаз. Хакима выслушали в тишине, но он знал, что потерпел неудачу. Ничего не было бы сделано, палец не был бы поднят. Когда он говорил, ему казалось, что он видит ее в камере, точно так же, как он видел ее в деревне, точно так же, как он видел ее во время атаки на Город Победы и в паническом бегстве к городу Тарджил, и в бегстве вдоль канавы рядом с дорогой с высоким покрытием к оборонительным сооружениям периметра на перекрестке. Из-за того, что он увидел, и воспоминания о том, как она поймала его в ловушку невинности и уверенности, его голос повысился.

"Она отвезла тебя на окраину Киркука. Вы видели пламя Бабы Гургура. Когда ты обратился, это было предательством по отношению к ней. История проклянет тебя и дух твоего отца и твоего деда, если ты бросишь ее."

Страсть ветерана-бойца осталась без ответа. Ни один мужчина, и уж тем более ни одна женщина, не разговаривал с ага Ибрагимом с таким презрением. Хаким думал, что звонок уже был сделан по спутниковому телефону в офисы дворца в Багдаде и что были бы заверения в лояльности; но это не было бы принято. Он думал, что кричит ветру.

"Я умоляю вас, используйте средства связи, которые у вас есть. Позвоните им, умоляйте и заключайте с ними сделки. Предложи им то, что они хотят."

Возможно, если бы он захотел, ага мог бы спасти ее. Если бы он снова поднял трубку спутникового телефона и попросил, умолял, возможно, ее жизнь можно было бы вернуть ей.

Возможно, за четверть или полмиллиона долларов из таможенных сборов, взимаемых ага за разрешение грузовикам и автоцистернам пересекать его территорию, ее жизнь можно было бы выиграть. Легкое пожатие плечами сказало Хакиму, что ничего не будет сделано, что интервью прекращено.

"Она сделала это для тебя. Она рисковала своей жизнью, чтобы доставить тебя в Киркук. Твое безразличие позорит тебя."

Он не ожидал ни большего, ни меньшего, но попытаться было его обязанностью.

Он поехал бы из Эрбиля в Сулейманию, и если бы ответ был таким же, он вернулся бы в горы, в свою деревню, чтобы забыть. Он вышел из гостиной.

Солдат на сторожевой вышке на складе горючего находился высоко над потоком машин на ближайшей улице.

Он слышал два выстрела, разделявших их тридцать минут, но, и он снова проверил свои наручные часы, второй выстрел был произведен восемнадцать минут назад. Солдат напрягся, ожидая услышать еще один выстрел, но теперь это было сложнее, потому что мулла призвал верующих к молитве, и пение полилось из громкоговорителей на башне минарета ближайшей к нему мечети. В сторожевой башне он был встревожен тем, что не смог ответить на призыв муллы - он был из одной из немногих суннитских семей в Кербеле, где вероломные шииты составляли большинство. Принадлежа к секте меньшинства в этом городе, он оказывал полную поддержку режиму, его войскам, полиции и агентам службы безопасности - ночью его семью могли зарезать ножами в их постелях. Он сообщил, что слышал выстрелы, прокричал об этом своему сержанту, но не смог определить их местонахождение. Со своего наблюдательного пункта он осмотрел в бинокль крыши, окна верхних этажей и уличные перекрестки, но не увидел ничего, что могло бы ему угрожать. Призыв достиг крещендо, когда бронебойная пуля загнала бинокль обратно в его глазницы, и верхняя половина его головы по спирали опустилась на землю рядом с ботинками его сержанта, который руководил заправкой грузовика.

Задний маркер в составе патруля скорчился на углу офисного здания.

Патруль был одним из многих, которых выгнали из казарм, и теперь они рассеивались за пределами внутреннего города и достигали окраинных кварталов. По настоянию молодого офицера его снова назначили маркером, потому что он был самым умным солдатом во взводе и понимал, что это была должность, заслуживающая доверия. Ему предложили место в университете в Багдаде для изучения химического машиностроения, когда он закончил службу в армии. Он ненавидел армию, потому что она забрала его из лабораторий и поместила среди неграмотных крестьян. Для него было признаком уважения офицера к нему, что ему была отведена роль охранять безопасность людей перед ним. Он услышал, как через его плечо офицер крикнул патрулю двигаться вперед. Казалось идиотским, что он не знал, против какой силы они были развернуты. Дважды он терпеливо пытался попросить офицера объяснить, что или кого они обыскивали, но каждый раз внимание офицера было приковано к солдатам-крестьянам. Он застыл в своем согнутом положении, готовый следовать за патрулем, выслеживать в обратном направлении. Его взгляд был устремлен на дальнюю сторону улицы, на окна и плоскую крышу с антеннами и телевизионными тарелками. Ему не сказали, что для защиты патруля и самого себя он должен наблюдать за крышами и окнами, которые находились в полных 700 метрах от него и далеко за пределами досягаемости его штурмовой винтовки. Боли не было, только удар в грудь, а затем быстрое падение на тротуар. Задний маркер на мгновение услышал призыв офицера следовать за ним и увидел мужчину, вышедшего из офисного здания и стоящего рядом с ним, с широко раскрытым от ужаса лицом.

Военный полицейский перекрывал движение, чтобы пропустить колонну бронетранспортеров через перекресток.

Он наслаждался авторитетом, который давала ему его униформа, - и его авторитет собирался вырасти. В нагрудном кармане его кителя был отпечатанный на машинке лист бумаги, подписанный его капитаном, информирующий его о повышении с капрала до сержанта, которое вступит в силу с первого числа следующего месяца. Все в выправке военного полицейского говорило о гордости. Когда первый из бронетранспортеров с грохотом проехал мимо него, он поднял руки и остановил гражданское движение. Накануне он был на одной из баррикад на краю Старого квартала, где были блокированы ублюдки с гор. Он не видел саму ведьму, но конвой, везущий ее в штаб-квартиру, промчался мимо него с ревущими клаксонами и торжествующими сиренами. Он надеялся, что они повесят ее, высоко и скоро, и что он будет там, чтобы наблюдать за этим. В то утро в городе была большая неразбериха, и он слышал, что стрелки были рассеяны по Киркуку, но он мало знал о деталях, кроме того, что было убито пять человек. Когда он упал, оглушенный на дорогу, его верхняя часть тела распласталась под колесом бронетранспортера, водитель которого почувствовал лишь малейший толчок.

"Как далеко мы заходим?"

"Достаточно близко, чтобы она могла услышать".

" Что слышали, мистер Гас? - спросил я.

"Услышь, что я не бросил ее, Омар".

"Как это поможет?"

"Я надеюсь, это придаст ей сил".

"Вы убиваете, мистер Гас, чтобы помочь себе?"

Они были ближе к сердцу города и чаще слышали гудение бронетехники на основных маршрутах и крики патрулей. Они были у задней ограды сада виллы, когда закричала женщина. Он увидел покрытое пятнами лицо в верхнем окне, и она прижала руку ко рту, как будто хотела задушить себя, и ее халат распахнулся. Гас понял. Женщина закричала, потому что увидела две фигуры ушедшей эпохи, примитивные, покрытые грязью и вооруженные, в камуфляже, выслеживающие ее в конце сада. Она ковыляла от окна к телефону. Мальчик первым перелез через забор, легко перепрыгнув его, и Гас последовал за ним.

Как всегда, за мгновение до крика мальчик обнажил его. Он был рад, что не нужно отвечать на вопрос Омара, пока они бежали по переулку.

Он стоял в дверном проеме.

Офицер поднял глаза, увидел Азиза, подобострастно улыбнулся. "Я обещаю вам, майор, пройдет всего две-три минуты, и машина будет готова".

- Что говорят по радио? - спросил я.

"Там большой хаос, майор. Я не хочу сказать, что это неуважительно, но люди на радио бегают вокруг, как безголовые цыплята."

Он прошипел: "Что там написано?"

Патрули, кордоны, линии и новые жертвы. Что касается меня - а я не герой, как вы, майор, - я счастлив быть здесь и организовывать эффективную ...

"Сколько новых жертв?"

"Есть еще трое - солдат на складе горючего, другой в патруле, военный полицейский. Идет охота, но они не могут найти снайпера, он стреляет один раз с большого расстояния, затем перемещается. А, ваше ожидание закончилось, майор."

Офицер сделал жест рукой. Майор Карим Азиз обернулся и увидел солдата, подъезжающего на небольшом автомобиле-салоне к фасаду здания.

"Я счастлив, что был вам полезен".

За машиной стоял джип, на котором он приехал из штаба Пятой армии: водитель, развалившись за рулем, дремал в лучах утреннего солнца. Он был бы вне досягаемости своего сержанта и надеялся бы скоротать остаток утра, прежде чем вернуться к исполнению обязанностей. Мужчина предложил себя, бросил вызов.

Подойдя к столу, Азиз взял отпечатанные листы бумаги и разорвал их пополам. Собака последовала за ним из здания. Он отнес свой рюкзак и коробку с винтовкой к джипу, открыл дверь и ударил водителя кулаком, чтобы тот проснулся. Когда они выехали со двора военного автопарка, он уже расстегивал застежки на ящике для переноски своей винтовки. *** "Я не оглядываюсь назад - я никогда больше не хочу видеть это гребаное место", - сказал Майк.

"Ни за что, я счастливо машу на прощание стране разбитых грез", - сказал Дин.

"Я думаю, нам никогда не следовало приходить, никогда не верили в чушь об этой женщине", - сказала Гретхен.

Они отошли от обочины и большого Мерседеса. Никто из них не поблагодарил Рыбинского. Они последовали за немцем, Юргеном, вверх по извилистой тропинке, которая вела к хребту, а над этим хребтом было еще три, и за всеми хребтами были горные вершины. Каждый нес свои личные сумки, но, в качестве жеста товарищества и демократии, фотоаппаратура была поделена между ними тремя. Они поднимались при дневном свете к границе, затем отдыхали и под покровом темноты совершали опасный переход в Турцию. Их головы были опущены: ни мужчина, ни женщина не привыкли к неудачам. Каждый, по-своему, кряхтя от напряжения крутого похода, выражал горечь, которая сопутствовала неудаче.

"Я найду место для радиосвязи", - сказал Майк. "Я собираюсь распять это гребаное дерьмовое место и женщину, если она когда-либо существовала".

"Я думаю, она существовала, но только как миф в умах этих людей", - сказал Дин. "Если быть реалистом, мы говорим в лучшем случае о пехотинце".

А потом они затихли, с трудом поднимаясь, а позади них был ярко-желтый "Мерседес" и постоянно падающая панорама земли.

"Чего ты хочешь?"

"Ради бога, Джо, я хочу поговорить".

"Разговоры редко кому помогали, Сара".

"Потому что я не могу помочь, вот почему я должен поговорить".

"Я могу не слушать".

"Они поймали ее. Она была схвачена..."

Джо Дентон опустился на колени в сочную траву. Теперь по всей длине луга было одиннадцать рядов колышков, и он только начал устанавливать второй из них. Исходя из схемы закладки мин, он подсчитал, что мог бы разминировать чуть больше половины каждой линии за один рабочий день. Его раздражало, что она была там, отвлекая его. Она весь день ходила взад и вперед по дороге, разыскивая тех, кто остался в живых после финальной битвы в Киркуке, чтобы перебраться через холмы и гряды. Большинство прибыло предыдущим вечером, но рано утром она нашла шестерых, обремененных двумя тяжело ранеными мужчинами, и доставила их в больницу. Они были последними. Он посмотрел на нее. Она неловко сидела на капоте пикапа. Для него было опасно отвлекаться.

"Тебя это не беспокоит?"

"Предсказуемо. Что меня беспокоит, так это тысяча V69, затем еще одно поле из них, и еще одно."

"Ты помог".

"И иногда моя глупость поражает даже меня".

"Это не Джо Дентон. Джо Дентону было не все равно."

"Я сделал, что мог. Извини, Сара, но она не моя проблема. Твоя проблема. Ты думаешь, что можешь что-то сделать, ты не можешь. Взгляните на карту. На карте написано, что это гребаный Курдистан. Это место не прощает, и когда мы, аутсайдеры, пытаемся что-то сделать, мы падаем на наши окровавленные задницы. Мы думаем, что мы важны, вмешиваемся, но мы не влияем на события - мы возвращаемся домой. Я занят. Я очищаю максимум двадцать пять V69 в день, так что осталось всего еще десять гребаных миллионов. Вот почему я занят. Ты не хочешь разговаривать, ты хочешь поплакать на плече, как все другие обнимашки. Иди и найди снайпера, иди и обними его и поплачь с ним, подбрось его хорошенько, прежде чем он улетит обратно домой, чтобы рассказывать свои военные истории в кровавом пабе. Уходи, потому что я занят."

"Не могу".

"Не могу что?"

"Не могу сделать ничего подобного".

"Постарайся сильнее - закрой глаза и думай о пляже, Сара, думай о том, где твое чертово место".

"Он не вышел".

"Что? Он мертв?"

"Он остался, чтобы "что-то сделать"."

Она соскользнула с капота пикапа. Она скользнула на пассажирское сиденье рядом с водителем, перед телохранителями. Он уставился перед собой, на линию разметки, когда пикап отъехал. Он был рад, что Сара не спросила его, что будет с женщиной в Киркуке, потому что он бы не солгал ей. Он долгое время смотрел на линию колышков. После того, как звук грузовика затих, удаляясь среди голых холмов, он снова начал искать следующий из зарытых V69 и нащупывать растяжки и антенны. Он попытался выбросить из головы снайпера, который остался, чтобы "что-то сделать", но не смог, потому что не знал, что можно сделать.

ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК

7. (Выводы после интервью с Догси (так в оригинале) Дженнингсом из отдела корпоративного выживания, Херефорд, проведенного Селфом и мисс Мэннинг - стенограммы прилагаются.)

ПОБЕГ и УКЛОНЕНИЕ: AHP, пройдя курс обучения с командой менеджеров банка, получит минимум тренингов и советов по тактике выживания, если ему понадобится быстрое и импровизированное отступление с театра военных действий - я подчеркиваю, минимум. Но Дженнингс классифицировал его как "крестоносца", и я полагаю, что такой ментальный настрой заставил бы AHP слоняться без дела после того, как ушел последний автобус. Его тактические знания, полученные в ходе корпоративного выживания, были бы совершенно неадекватны.

РЕЗЮМЕ: Я оцениваю его шансы на выживание в среднесрочной перспективе как...

КОГО ЭТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ВОЛНУЕТ? Банковские чиновники не сделали; Догси Дженнингс не сделал; почему я должен? Он заправил свою кровать. Его тщеславие заключается в том, чтобы отправиться туда, куда ОБЫЧНЫЕ, ПОРЯДОЧНЫЕ и КВАЛИФИЦИРОВАННО ОБУЧЕННЫЕ люди и не мечтали бы попасть. Его высокомерие - это его участие в деле, от которого отвернулись бы ХОРОШИЕ, БЛАГОРОДНЫЕ и ТЩАТЕЛЬНО ПОДГОТОВЛЕННЫЕ люди. AHP унижает всех нас. Выживет ли он? Мне наплевать. Встречу ли я его когда-нибудь? Я надеюсь, что нет. Куда он пошел, что он пытался, заставляет меня чувствовать себя второсортным...

Прозвенел звонок, когда пальцы Кена Уиллета забегали по клавиатуре. Он терял контроль, его глаза были затуманены, и он не мог четко видеть экран. Когда он, спотыкаясь, пересекал комнату, он взглянул на свои наручные часы. Была середина утра; он все еще был в пижамных штанах.

Он почесал голую подмышку, затем открыл дверь.

Кэрол Мэннинг стояла на коврике и закатила глаза в притворном изумлении. Она держала бутылку вина. Она прошла мимо него. Триша наотрез отказалась приходить к нему в квартиру, сказала, что это чаевые и воняет, сказала, что если они когда-нибудь поженятся, а он не научится вести себя прилично, то ему придется спать в угольном бункере. Кэрол Мэннинг была в центре комнаты, и он увидел озорную улыбку на ее лице.

Она сказала, что на его столе в Министерстве ей сказали, что он заболел, вино было австралийским шардоне и дешевым.

Она сказала, куда они собираются на следующий день.

Кен Уиллет поплелся на кухню, чтобы найти штопор и вымыть два стакана.

Когда он вернулся в комнату, она стояла над экраном. Она протянула ему бутылку и продолжила читать. Он никогда раньше не видел, чтобы она так смеялась - и ее глаза сверкали. Он вытащил пробку. Он бы, конечно, удалил РЕЗЮМЕ. Его голова опустилась, как будто он был унижен. Он налил вино. Она повернулась, и все еще были искорки и смех.

Она сказала: "Я подумала, что сейчас самое время разозлиться - есть возражения? Тебе знакомо это чувство, когда тебя охватывает холод, что-то, чего ты не можешь потрогать, не можешь увидеть, но случилось что-то отчаянное, и как бы сильно ты ни царапал свой разум, ты не знаешь, что это

- знаешь это? Что-то ужасное? Я почувствовал это, так что я собираюсь разозлиться."

Она осушила свой стакан, и он снова наполнил его. Он извинился за то, что написал.

"Нет причин для этого - это правда. Ты ненавидишь его, потому что ревнуешь. Он растоптал твою чертову самооценку. Тебе потребовалось достаточно времени, чтобы понять, что он гениален... Где эта чертова бутылка? Понял меня? Блестяще..."

Санитар выскочил из кабины обозначенной машины скорой помощи и побежал к пострадавшему.

Он узнал особый кулак смерти, маленькое входное отверстие и большое выходное отверстие. В то утро он видел похожую рану на теле солдата на блокпосту и еще одного на мусорной свалке. Его было нелегко вывести из себя. Он служил полевым медиком, носильщиком носилок, в боях на болотах, чтобы удержать оборону против иранских орд, и он был в Кувейте, когда с американского самолета упали бомбы.

Он мог принять случайную смерть, принесенную невидящими артиллеристами, пулеметчиками и экипажами самолетов, и тот ужас, который они оставили позади. Но это было как-то по-другому.

Холод охватил его. На блокпосту и мусорной свалке, а также здесь, на углу офисного здания, молодые солдаты были специально определены в качестве целей. Он, казалось, видел тела, увеличенные в оптическом прицеле, который мог бы запечатлеть их жизнь за мгновение до смерти. Страх, первый, который он когда-либо испытывал, вырвался на свободу в нем. Толпа безучастно смотрела, как он щупал пульс на шее трупа, но пульса не обнаружил. Сокрушительный удар по спине отбросил его вперед, так что он упал на тело, а затем наступила темнота.

Часовой открыл тяжелые ворота из стальных пластин у главного входа в штаб Пятой армии.

Часовой на воротах, будучи человеком с бдительными ушами и глазами, знал о крадущейся смерти, бесшумно распространяющейся по городу. Он слышал по пищащим радиоприемникам и крикам офицеров, что работает снайпер, который ведет беспорядочную стрельбу. Дюжину раз за последний час он открывал ворота, позволял пешим и механизированным патрулям быстро покинуть территорию комплекса и закрывал ворота. Но, и это было бы фатально для него, он не знал мест в Киркуке, в которых погибли семь солдат; если бы он знал, он мог бы оценил, что каждое убийство приближало стрелка к воротам, которые он охранял. Часовой был крупным мужчиной, из семьи каменотесов, работавших в карьерах за Ас-Салманом в квартале пустыни, и он возвращался к тяжелому оборудованию, тяжелым часам, тяжелым камням, когда его служба в армии заканчивалась. У него были широкие плечи над широким, мускулистым телом, и сам его размер тоже был бы для него фатальным. Часовой, закрывающий ворота, представлял собой прекрасную мишень, и не знал этого. Более тонкий человек сбежал бы. Пуля, из-за небольших просчетов, прошла немного ниже и немного шире, и попала часовому в спину у края его грудной клетки, затем она отклонилась и послала разрушительные ударные волны вверх к легким и вниз к почкам и печени. Он лежал на земле, его кровь была размазана по воротам, которые он закрывал. Он звал на помощь, но не получил ответа от людей, съежившихся за полузакрытыми воротами.

"Были ли мы достаточно близки?"

"Она бы услышала".

"Этого достаточно?"

"Этого достаточно, потому что она бы знала".

"Мы можем сейчас выйти?"

"Мы можем".

"Вы достаточно насмотрелись - мистер Гас, турист - на достопримечательности Киркука?"

"Нет, когда это будет необходимо, я вернусь".

"Для нее? Пошел ты, мистер Гас. Ты сумасшедший."

"Чтобы она знала, что она не одна... С тобой, Омар, или без тебя."

"Без меня ты мертв", - презрительно выплюнул мальчик.

Они сбежали с открытых бетонных этажей недостроенного жилого дома. Дважды их видели, и беспорядочная стрельба сопровождала их. Без интуиции Омара, почерпнутой из воровства и бегства, Гас наткнулся бы на смыкающуюся сеть патрулей и на пути бронетранспортеров, которые пересекали город.

"Мистер Гас, вам помогли?"

В течение почти двух часов он проник в город и произвел восемь выстрелов. Он не испытывал угрызений совести, когда увидел воздушный вихрь и частичку пули, несущуюся к выбранной цели, человеку, обреченному, потому что он был доступен и носил форму.

Он чувствовал только жестокий гнев, которого не знал раньше. Они шли через канавы, сады, дворы, канализационные трубы, на животах или бегом. Они оставили за собой дорожные заграждения, контрольно-пропускные пункты, обыски в домах, кордоны солдат, беспорядочный хаос, и гнев никогда не утихал.

Он крикнул: "Если эти ворота не откроются немедленно, вы, ублюдки, ответите передо мной своими жизнями".

С полным размахом, в полную силу, майор Карим Азиз ударил ногой по стальной пластине ворот. Крики солдата заполнили его уши. Раненый мужчина, захлебываясь в собственной крови, шлепал по земле. "Откройте ворота и возьмите с собой носилки, или я прикажу повесить всех вас, трусы, до конца ночи".

Он отошел от ворот и склонился над молодым солдатом. Позади него площадь и дорога, ведущие к офисным и многоквартирным домам, опустели. Войска были на огневых позициях, лежали и искали укрытие. Он чувствовал ужас вокруг себя, созданный одним человеком, который выпустил пули. Он обнял голову солдата. Он не мог проигнорировать вызов. Он услышал, как ворота со скрежетом открылись. Отличительный знак снайпера был на голой груди солдата, где, отчаянно пытаясь заглушить боль, его пальцы оторвали пуговицы кителя и рубашки. В колодце с кровью было чисто просверленное входное отверстие. Когда носильщики выбежали из-за безопасных ворот, он поднял солдата и заметил выходную яму, достаточно большую, чтобы ее можно было прикрыть двумя полевыми перевязочными площадками. Солдата вырвали из его рук, бросили на носилки и в панике втолкнули внутрь. Единственный человек, который внушал такой страх, был достойным его противником. На асфальте под воротами был небольшой отблеск, который привлек его внимание. На руках и коленях он подполз к нему, поднял его. В его ладони был деформированный кусок свинцовой сурьмы, раздавленный ударом о ворота. Он был покрыт медно-никелевой оболочкой, когда его можно было распознать как пулю. Он мгновение смотрел на него, затем опустил и подумал о своей жене, которая была бы в машине со своими детьми, доверяя ему...

Он пошел через площадь к боковой улице, в которую водитель свернул на джипе. Он нашел мужчину, наполовину спрятавшегося под автомобилем, встал над ним, беззащитный, и дал указание, чтобы его рюкзак и коробку вернули в его старую комнату.

С винтовкой в руках, рядом с собакой, майор Карим Азиз стоял в центре площади и смотрел вдоль дороги на тысячу окон и сотню крыш.

Она услышала шаги ботинок и шарканье, как будто по коридору пронесли тяжелый мешок, и этот груз рухнул рядом с темнотой сливного отверстия. Хлопнула дверь, и ботинки удалились. Ее рот был рядом с отверстием.

"Ты это слышал?

"Я слышал только их вопросы - и я не ответил. У меня были силы..."

" Ты слышал выстрел? - спросил я.

"Ты дал мне силу, свою любовь..."

"Он был там, со своей винтовкой. Он приближается."

"Дай мне свою руку... Никто не приближается, только смерть. Дай мне свою руку, я умоляю тебя."

"Я слышал выстрел..."

"Мужчина делает жест, очищая свою совесть, затем уходит... Только я могу помочь тебе, дитя, только ты можешь помочь мне."

Она опустила руку, запястье и предплечье, обратно в канализацию.

Глава шестнадцатая

Его семья подъезжала бы к заправочной станции - разгоряченная, уставшая, капризная и искала бы его.

Майор Карим Азиз вышел из медицинского блока. Часовой у ворот может жить, а может и умереть. Его сопровождал врач, который смущенно поблагодарил его и снова бесполезно объяснил, почему раненый человек был оставлен истекать кровью на дороге без посторонней помощи. Доктор сказал, что снайпер создал коридор страха, в который у обычных людей не хватило бы смелости войти. Доктор принялся поздравлять майора с храбростью, но Азиз пошел дальше, оставив бормочущего мужчину позади себя. У него был свежий, срочный шаг, как будто ему снова был дан смысл жизни.

Мальчики вываливались из машины и жаловались своей матери; она была вспыльчивой и лаяла на них.

Он шел к командному бункеру, когда позади него выкрикнули его имя. Он пошел дальше, но его имя снова было названо тонким, гнусавым голосом. Он остановился, медленно повернулся. Он подумал, что командир Юсуф, человек, который, как говорили, питал навязчивую любовь к своим внукам, снова прервался, чтобы выпить кофе или съесть печенье. На туниках и брюках тех, кто был с ним, было больше брызг крови; они не стали бы переодеваться в новую форму, потому что частью ужаса, который они сеяли вокруг себя, было то, что боль, которую они причиняли, была видна в бункере и в казармах офицеров.

"Вы вернулись, майор".

"Я думал, что мой долг здесь закончен, коммандер Юсуф. Я вернулся, когда понял, что это не так."

"Вы снайпер, майор", - с отвращением сказал палач. "Вы понимаете психологию этого трусливого убийства".

Азиз стоял на своем. "Человек, который пришел в Киркук этим утром, не был трусом".

"Солдаты, не имеющие военного значения, были убиты - лиса среди цыплят. Разве это не работа труса?"

"Я вернулся, чтобы застрелить его, но он не трус, коммандер. Он не больший трус, чем человек, который от имени государства пытает и калечит тело беззащитного заключенного."

Его слова умерли. Люди вокруг командира, коренастые звери с холодными лицами, напряглись, и он увидел угрозу в их глазах, но командир рассмеялся. Собака оскалила зубы.

"Он, майор, такой же герой, как и вы?"

Майор Карим Азиз тихо сказал: "Он храбрый человек, коммандер, но я также уверен, что требуется большое мужество - во имя государства - допрашивать связанного пленника".

Глаза, наблюдавшие за ним, были удивлены.

"Приди".

Командир взял его за руку, сжал ее своими узкими пальцами. Рука лежала на корпусе винтовки, которую он свободно держал на сгибе локтя. Собака осторожно бежала рядом с ним, а скоты образовали фалангу позади него. Он думал, что он такой же заключенный, как и несчастные в камерах. Его тщеславие заставило его повернуться.

Расхаживая вокруг заправочной станции, она говорила детям, что скоро придет их отец, и задавалась вопросом, где он.

Он не пытался разжать хватку пальцев. Его привели, увели, в здание, используемое Эстихабаратом. Сапоги ритмично топали позади него. Его привели в комнату, в которой витал аромат освежителя воздуха, а на столе стояли цветы.

Он увидел стол, на котором громоздились бумаги из папок, а рядом с папками стояла фотография в рамке, на которой командир сидел на песчаном пляже с полуобнаженными детьми рядом с ним. В дальнем конце комнаты прокрутились катушки магнитофона, и другой из этих грубиянов, с наушниками на бритом черепе, сел за стол и деловито что-то написал. Азизу предложили мягкое кресло, и он устроился в нем. Он хотел кофе? Он покачал головой, но спросил, можно ли принести воды для его собаки.

Командир подошел к магнитофону и щелкнул переключателем. Звук ворвался в комнату. Как будто ограниченный в крошечном пространстве, из динамиков донесся хриплый, отрывистый кашель, затем медленный стон боли.

"Будь сильным. Мы вместе. Вместе мы сильны."

"Я им ничего не сказал".

Он услышал хриплые слова бригадира, Сапожка и ее тихий, робкий голос. Он бесстрастно смотрел перед собой. Командир закурил сигарету и с нарочитой небрежностью просматривал первую полосу утренней газеты режима.

Его тщеславие вернуло его, и его жена и дети ждали, теперь будут беспокоиться, потому что он опоздал на встречу с ними.

"Они всегда спрашивают меня, кто отдавал мне приказы - какие офицеры? Американцы? Свиньи, Ибрагим и Бекир? Я ничего не могу им сказать, потому что свиньи и американцы не отдавали мне никаких приказов. Я не рассказал им о том, когда мы встретились..."

Он заставил себя прислушаться к шепоту, испуганному, обиженному голосу.

"Я им ничего не сказал. Если бы не твоя сила, я бы сломался..."

"Держи мою руку крепче".

"Я держу его и люблю его, как если бы это была моя семья".

"Держи меня за руку, потому что я боюсь".

"Когда ты рядом, со мной, я могу пережить боль".

"Как долго мы сможем продержаться?"

"Достаточно долго, я молюсь, чтобы другие смогли спастись".

"Какой была твоя мечта?"

"Мне сказали, что я буду министром обороны". В его смехе послышался горький всхлип, и легкое движение его тела причинило бы ему боль, потому что он снова застонал. "Мне сказали, что я буду великим человеком в новом Ираке. Мне сказали..."

Боль от его вздоха донеслась до ее уха. Она почувствовала, что хватка его руки ослабла, и задалась вопросом, не впал ли он в бессознательное состояние. Комфорт, который она почувствовала, услышав одиночный выстрел - далекий треск и глухой удар рядом, - давно прошел. В момент дикого возбуждения она подумала, что вокруг нее разразится крещендо стрельбы, и что в коридоре раздадутся крики людей, охваченных страхом, когда они будут бежать, и в бреду своего ужаса она увидела, как открывается дверь камеры, и он был бы там с винтовкой, и подхватил бы ее на руки и унес из этого адского места... Но был только один выстрел, и он давно закончился, и она проклинала его за то, что он не пришел, за то, что был в безопасности.

"Обними меня, ты должен, обними меня".

"Я держу тебя".

Она почувствовала, как крепче сжались его пальцы на ее, как будто она вернула его к жизни, как будто она была не одна.

"Держите меня, потому что я боюсь, и мне нечего им сказать".

"О чем ты мечтаешь?"

"Быть в моей деревне, быть женщиной, быть свободной".

"Без тебя я не смогу защитить их, выиграть им время, чтобы сбежать".

Через трубопровод дренажного отверстия между двумя камерами предварительного заключения бригадир штаба Пятой армии и крестьянка с гор сплели пальцы, чтобы придать друг другу силы.

Голос, казалось, затих, затем снова зазвучал.

"Мне должны были заплатить миллион американских долларов за то, что я отвел бронетанковую бригаду на юг от Киркука".

"Мне ничего не предложили. Что бы я сделал с миллионом американских долларов?"

"Я бы посадил тебя на свинцовый танк - вымыл тебя, вычистил, отвез в Багдад".

"Тогда я бы пошел домой".

Командир жестом показал, чтобы переключатель был поднят, и в комнате воцарилась тишина.

Его улыбка была легкой, приветливой.

"Майор Азиз, согласно стандарту, заключенным в соседних камерах предоставляется возможность общаться друг с другом. Между ними есть слив, и в нем микрофон.

Заключенные, которые считают, что они успешно сопротивлялись допросу, всегда выдают себя, когда их возвращают в камеры - мы узнали это от британцев, это была их процедура в Ирландии. Я удивлен, что им потребовалось так много времени, чтобы найти водопропускную трубу. Именно потому, что мы удерживаем ее, снайпер, этот мясник, убил так много, да?"

"Я думаю, это было для того, чтобы сказать ей, что она не была забыта - и искупить свой стыд за то, что он не защитил или не смог защитить ее".

"Снайпер - твоя цель?"

Он просто сказал: "Это важно для меня".

"Я закончил с ней. Она тебе полезна?"

"Она будет повешена?"

"Конечно - она ведьма. Наши храбрые солдаты бежали от нее. О ней говорят на базарах и на базарных площадях. Ее необходимо повесить."

Холодные слова. "Она должна быть публично повешена завтра утром у главных ворот ..."

Он сказал, как должна быть построена виселица. Он подумал о своей жене и детях на заправочной станции, сердитых и беспокоящихся за него. Он подумал о бригадире, Ботинке, лишенном силы хватки ее руки, и именах, которые были спрятаны в его сознании. Он подумал о снайпере, которого привлек бы из укрытия вид виселицы и крестьянки, стоящей под балкой.

Мотылек был бы привлечен к пламени. Если мотылек подлетал слишком близко к пламени, крылья опалялись, и он падал. Но он был - самим собой - идущим навстречу пламени, и если бы он обжегся, он бы упал, а если бы он упал, то был бы мертв. И над нефтяным месторождением за городом полыхало огромное пламя, которое фатально приблизило ее. Пламя горело для всех них, яркое и опасное, манило их.

Молодой человек, возвращавшийся в свою деревню недалеко от Кызыл Яра, к западу от города, был зарезан, а его тело украдено. Молодой человек, который считал, что ему повезло найти работу в Киркуке, мыть столы в кафе, остался вечером, чтобы посмотреть фильм в кинотеатре. Его ударили ножом в спину, убили, а его удостоверение личности украли. До того, как его тело остыло, пока оно лежало в дорожной канализации и первые крысы обнюхали его, удостоверение личности было предъявлено на внешнем блокпосту на главной дороге в город.

В течение следующего часа удостоверение личности предъявляли еще три раза, изучали при свете факелов, затем лучи переключились на лицо молодого человека, и Омару помахали рукой, чтобы он проходил дальше.

Он был наблюдателем в традиции, заложенной майором Гербертом Хескетом-Причардом.

Он запомнил все, что видел: где стояли танки, и кварталы, и бронетранспортеры, припаркованные на боковых улицах, с радиоприемниками, играющими тихую музыку из багдадского передатчика, который он помнил.

Он был еще одним неряшливым, взъерошенным молодым человеком с нечесаными волосами, прогуливающимся по тротуарам города. Было много таких, как он, которых тянуло в Киркук в поисках работы, позволяющей выжить. Он не привлекал внимания со стороны солдат, которые были всего на несколько месяцев старше. Он прошел среди них, направляясь вперед, к отдаленному стуку молотка, гвозди погружались в деревянные доски.

Омар знал, что он был недалеко от места, куда ее забрали. Он слышал, как мусташар, Хаким, описывал место мистеру Гусу и оправдывался. Он свернул с широкой главной улицы, которая вела к далеким дуговым фонарям, звукам молотков, бьющих по гвоздям, и поплыл сквозь тени в узких переулках Старого квартала. Он чувствовал запах горелого дерева в домах, которые были сожжены во время боевых действий. Там была линия зданий, стены которых были отмечены отчаянными рваными ранами от пуль, маленькая площадь, грязные дороги, ведущие от нее, и разрушенная стена, в которую врезался джип, перевозивший ее. Там была мастерская по выбиванию панелей, где мужчины работали при свете масляных ламп. Все было так, как описал Хаким. Он увидел открытую дверь за мастерской по выбиванию панелей, ближе к стене; за дверью в тускло освещенной комнате собралась семья и смотрела телевизор. Там были старики, молодые мужчины, женщины, дети, перед телевизором.

Мусташар, Хаким, сказал, что семья вышла из их дома и плюнула в лицо Меде. Он хотел бы убить их, закатить гранату в дверь или поливать их из автоматической штурмовой винтовки, но это не было работой наблюдателя, как записал майор Хескет-Причард. Он снова скользнул в тень, пока не смог разглядеть огни широкой улицы.

Сирота агентств по оказанию помощи, игрушка американских солдат, перевозчик боеприпасов для пешмерга, вор из числа живых и мертвых, друг мистера Гаса не испытывал страха, когда был достаточно близко, чтобы увидеть высокую виселицу, сооружаемую под присмотром рабочих за забаррикадированными воротами штаба Пятой армии.

"В какую сторону это обращено?"

"Вперед, в сторону широкой улицы".

"Ты видишь это сбоку?"

"Сбоку от холста есть экраны. Вы можете увидеть это только спереди, с широкой улицы."

"Но выше оно открыто?"

"Нет, мистер Гас. Он покрыт крышей из большего количества холста. Вы не можете увидеть это сверху, не сбоку, только спереди... Почему они делают это так сложно, мистер Гас?"

"Чтобы они могли диктовать, где я буду".

Пот от дневной жары давно остыл на его теле, и ночной ветер теперь вдыхал в него холод. Волдырь на пятке был сильнее, усугубленный отъездом из города после убийств. Он наложил на рану последний пластырь из своего рюкзака, и боль от него была неизбежной. Когда солнце зашло, онемение охватило его плечи, таз и колени, и он не спал до возвращения мальчика.

"Они делают это, крышу и борта, из-за нас?"

"Из-за меня, не из-за тебя. Ты выполнил свою работу, Омар. Если я хочу увидеть, как Меду выводят, увидеть, как на нее надевают веревку, понимаете... Я должен быть впереди, потому что они прикрыли бока. Я не могу быть высоко, потому что они сделали крышу. Они надеются ограничить меня, чтобы им было легче меня найти. У мужчины никогда не было лучшего наблюдателя, но для тебя все кончено - ты должен уйти."

"Без меня вы бы даже не попали в город".

"Это не ваша ссора".

"Вы говорите, что она только ваша, мистер Гас, не моя?"

"Я хочу, чтобы ты ушел".

"Ты ничто без меня - майор Хескет-Причард был ничем без своего наблюдателя. Даже он так сказал."

Пока он ждал возвращения мальчика, он просмотрел контрольный список, который ему дали так давно. Механически, в темноте, на ощупь, он почистил казенник и почувствовал твердость башенок возвышения и отклонения. Он затянул винты крепления оптического прицела, протер линзы тряпкой и вытер каждую из пуль 338-го калибра, прежде чем зарядить их в магазин и вставить обратно в днище винтовки. Он больше не мог вызывать в воображении лица тех, кто был важен для него так давно. На каждом этапе контрольного списка она была в его мыслях, и он пытался вспомнить вкус ее поцелуя.

"После этого ты возьмешь меня с собой?" Ты отвезешь меня к себе домой?"

Гас издал низкий, непроизвольный смешок. "Нелепо".

"Почему это смешно?"

"Потому что..."

"Здесь я твой друг. Я могу быть твоим другом у тебя дома."

Он не мог видеть лица мальчика, но чувствовал жгучую обиду... Да, он мог бы забрать его домой. Мальчик мог спать на полу, и каждое утро он мог выходить в садик размером с носовой платок в задней части квартала, приспускать брюки, садиться на корточки и справлять нужду. Может быть, он смог бы стащить серебряные ложки из ящика. Да, мальчик мог пойти с ним на работу, мог сидеть в офисе и от скуки смотреть на бумажники, торчащие из внутренних карманов курток, развешанных на стульях, и на женские сумочки с выставленными кошельками. Да, он мог бы отвести его на главную улицу Гилфорда субботним утром. Он мог наблюдать за змееподобными движениями рук мальчика и видеть, как наполняются его карманы. Да, он мог бы сводить его в паб. Он пытался вовремя вмешаться, чтобы остановить сверкание ножа, если какой-нибудь неотесанный юнец смеялся над внешностью мальчика. Да, мальчик должен увидеть диапазон колючего Пуха. Он мог бы положить мальчика на коврик рядом с собой и попросить его назвать расстояние и отклонение ветра и знать, что они будут правы. Гас протянул руку в темноте и нащупал худое плечо. Он крепко сжал его.

"Я бы хотел сейчас поспать, Омар, и я хочу, чтобы ты разбудил меня, когда придет время уходить".

"Я вроде как сел на это, Каспар. Мне не нравится быть предвестником, приносящим плохие новости. И я сожалею об этом."

"Я слышал это по радио, Айзек, в их выпуске новостей. Тебе не за что извиняться."

"Они собираются повесить ее утром".

"Господи- я не слышал этого по радио".

"Они собираются повесить ее утром - они сказали сторонникам партии обеспечить хорошую посещаемость".

"Иисус Христос".

" Ты слышал о стрельбе? - спросил я.

"Нет".

"Сегодня утром в Киркуке была стрельба. Ты помнишь стрелка, который был с ней?"

"Я помню его".

"После того, как ее похитили, остальные ее люди вышли, все, кроме него. Он остался.

Киркук этим утром был похож на твой Додж-Сити, Каспар. Он застрелил по меньшей мере семерых солдат, прежде чем отступил - дело дальнобойное, одна пуля на одного человека."

"Зачем ему это делать?"

"Ты встретил ее, Каспар, ты видел ее. Она бы вскружила голову мужчине. Это могло быть только бесполезным жестом его приверженности к ней... Я должна верить, что он не может отвернуться от нее."

"Айзек, может быть, ему следовало пойти в школу Агентства. Мы специализируемся на курсах по избавлению от доверчивых идиотов."

"В Моссаде есть доктора философии по этому вопросу. Вы не одиноки в своем превосходстве ухода. Конечно, он ничего не может для нее сделать."

"Айзек, я ценю твой звонок. Ценю предварительное предупреждение. Я не буду много спать сегодня ночью. Она была хорошей и дерзкой - эти ублюдки в Эрбиле и Сулеймании не заслуживали ее. И мы этого не сделали. Я надеюсь, она знает, что он остался, когда ни один другой ублюдок не сделал. Черт...

Мне нужно прочитать статью, так что я в курсе, чтобы развлечь серьезного мудака, который будет здесь примерно в то время, когда она будет болтаться... Спокойной ночи, Айзек."

Он отключил связь. Он подумал, что, возможно, в объявлениях багдадских газет есть только одна вакансия, или две, или три.

Разыскивается: ПАЛАЧ. Предыдущий опыт не требуется. Экспертиза не требуется. Успешный кандидат должен быть готов работать долгие часы.

Хорошие перспективы карьерного роста.

Бумага была доставлена двумя часами ранее и заняла тридцать две секунды времени на защищенном телетайпе. Потребовалось тридцать две секунды, чтобы передать последнюю порцию оптимизма Лэнгли, а план на бумаге дал бы работу на годы палачу, или двум, или трем... Он был таким чертовски уставшим. Он начал переворачивать страницы газеты - и через несколько часов, когда ее повесят, мужчина с сияющим лицом выйдет из самолета шаттла из Анкары и будет ожидать, что Каспар Рейнхольц будет таким же беззаботным и жизнерадостным, скажет, что это был лучший план, когда-либо задуманный для пожизненного свержения Босса. Он сгорбился над своим столом, слова перед ним бесполезно прыгали в его голове.

Первый этап: Основная группа из 250 иракских изгнанников будет обучена методам саботажа силами специального назначения США. Второй этап: еще 2000 изгнанников проходят восьминедельную базовую военную подготовку. Третья фаза: Двадцать групп по двадцать человек проникают на территорию правительства Ирака, чтобы взорвать линии электропередач и нарушить работу внутреннего транспорта. Четвертая фаза: Все больше мужчин перебрасывается через дружественные границы и создает освобожденный анклав. Пятая фаза: Свержение режима Босса пожизненно.

Это всегда было так просто, и они всегда отправляли план раньше его автора, чтобы тупой оперативник, некий Каспар Рейнхольц, не мог сослаться на необходимость времени для его изучения. Было бы сочтено пораженчеством сказать автору, что план был куском дерьма.

План был мертв. Да здравствует план.

Женщина, Меда, должна была повеситься утром, и новый тезис об освобождении был передан в Инцерлик.

Для одного палача нашлась работа. Вскоре нашлась бы работа для многих других.

Возможно, человек, прилетающий на шаттле, стряхнул бы летаргию с организма Каспара Рейнхольца, а возможно, и нет. Но, возможно, человека на шаттле на последнем этапе его путешествия из Лэнгли следует поздравить с новым усовершенствованием ведения войны: сражением с помощью долбаного прокси. Может быть, Каспару следует схватить его за руку, хлопнуть по плечу и похвалить за то, что он раскопал план, в котором кто-то другой сражался за Америку и столкнулся с петлей. Бои без риска, никто не пострадал, возвращаясь домой в мешках для трупов в Арканзас, или на Аляску, или в Алабаму, никто из матерей не пытался быть храбрым, когда гробы опускались в добрую землю Вирджинии или Вермонта, потому что убитые бедняги были солдатами-посредниками и не в счет.

Расти вошел в офис и принес с собой кофе.

"Тебе звонят, Каспар, по зеленому телефону. Это Лондон - Лэнгли проверил. Они хотят поговорить с тобой."

"О чем?" - спросил я.

"Насчет того снайпера. Я говорю, что вы доступны или нет?"

Он подумал о человеке, которого встретил, и о большой винтовке, о человеке, который не повернулся, не ушел, о человеке, который не знал гребаных правил.

"Я возьму это".

Задолго до рассвета, когда звезды и полумесяц луны все еще наблюдали за городом, пришли первые из толпы, намеревавшиеся занять лучшие места. Те, кто поднялся раньше всех или кто не ложился спать, прижались к барьеру, за которым стояла сплошная стена солдат. Они пришли сначала в дриблинге, а позже прибудут растущей массой.

Напротив них, над солдатами, была деревянная платформа, на которой был установлен низкий стул. Над креслом и под прочной поперечной балкой была натянута веревка с петлей, которая мягко покачивалась на легком ночном ветру. Тот же ветер трепал брезентовые борта лесов и трепал крышу над поперечной балкой. Из-за холода те, кто прибыл первыми, были хорошо закутаны в толстые пальто, а некоторые несли одеяла, чтобы накинуть их на плечи. Музыка из транзисторных радиоприемников помогла бы скоротать время до рассвета, а позже пришли бы продавцы кофе . Теплые пластиковые стаканчики передавались над головами, деньги возвращались обратным путем, и слышался гул разговоров. Далеко за толпой, уходящей в бесконечность тусклых уличных фонарей, тянулась авеню Мучеников. Они пришли посмотреть на смерть ведьмы, но никто из тех, кто взвалил на себя тяжесть барьера, не знал, зачем над виселицей была крыша и боковые экраны вокруг нее.

Он сидел на балконе, ночь ласкала его лицо. Ее тепло было на его спине. Собака прижалась к его ногам. Майор Карим Азиз позволил тщеславию завладеть его разумом и оградить его от будущего.

"Вы видели его?" - спросила женщина.

"Я видел его".

Он думал о трофеях, головах, которые охотники вешают на стены. Об этом бы говорили. Молодые люди, еще недостаточно взрослые, чтобы знать о войне, собирались в тиши казарменных коридоров и говорили о смертельной дуэли. Он окутал себя навязчивой идеей, как плащом, защищающим от ночи. Он не подумал о бригадире, Ботинке, с вырванными из рук гвоздями, о крови, сочащейся из дряблого лица, об ожогах от электродов и сигарет на теле, об именах, скрытых в измученном сознании.

"С ним все было хорошо?"

"Я видел его очень коротко".

"Он устанет - я говорю ему, что он слишком много работает. Увижу ли я его, когда ее повесят?"

"Я думаю, что нет, я не думаю, что он там будет".

Звонок разбудил ее. Она подошла к двери с сиянием на лице, которое погасло, когда она увидела, что он не был ее любовником. Он прошел на балкон спальни и присел на корточки со своей собакой. Он мог видеть всю длину авеню Мучеников.

У него не было плана того, что он будет делать потом. Дуэль была настоящим, и предвкушение этого, подобно какому-то наркотику, переполняло его. Она вышла на улицу, села на холодную плитку балкона и прислонилась к нему спиной.

"Вы из Киркука, майор?" - спросил я.

"Багдад".

- У тебя там есть жена? - спросил я.

"В Багдаде, да. Сейчас она, должно быть, спит - у нее был долгий день."

Она бы прождала его с середины дня и до конца, а затем, проклиная его, приказала бы мальчикам вернуться в машину, а сама поехала бы обратно по длинной дороге в Бакубу, а затем в Багдад и домой. Она бы бросила упакованные сумки в их комнату и спальню детей и пошла на кухню, чтобы приготовить еду. Позже, из-за того, что он не встретил ее на заправочной станции, дверь их дома будет взломана кувалдой, и дом будет осквернен сапогами незнакомцев. Он сделал выбор и жил с этим.

- А дети? - спросил я.

"Два сына. У одного сегодня важный экзамен в школе, а у младшего завтра футбольный матч. Они отличные парни."

" И гордятся своим отцом?"

"Я должен на это надеяться".

Мальчики сидели бы угрюмые и тихие в машине во время поездки домой. Они бы не поняли, почему их отец не приехал или почему они вообще отправились в это путешествие. Возможно, их мать попыталась бы изменить их настроение разговорами о школе или футболе, и, возможно, она бы рассказала о важности работы их отца. Возможно, она бы ничего не сказала, закусила губу и заморгала от сверкающих огней приближающихся грузовиков, направляющихся на север. Когда дверь была выломана, когда незнакомцы избили их мать, когда дом обчистили и обыскали, его сыновьям сказали бы, что их отец был предателем. Его выбор был продиктован его тщеславием.

"Почему вы здесь, майор?"

"Чтобы убить человека".

"Потому что он твой враг?"

"Нет", - рассеянно сказал он.

Она нажала: "Потому что он враг государства?"

"Не причина".

"Потому что он причинил тебе боль?"

"Он не причинил мне вреда".

Все, что он знал об этом человеке, было из одного дальнего наблюдения, искаженного миражом над открытой местностью, и всегда за пределами досягаемости Драгунова. Он ничего не знал о нем.

Он не знал, откуда пришел этот человек, или зачем он путешествовал, или о его жизни.

После того, как он убил человека, он не стал бы стоять над его телом в позе охотника над трупом медведя, волка или леопарда, но он преклонил бы колени в момент благоговения и надежды, что у них общий бог, и закрыл бы веки мертвых глаз. Тогда, и только тогда, он будет думать о потом.

"Откуда ты знаешь, что он придет?"

"Он придет, он должен. Он целеустремленный человек, как и я. Мы равны. Я уважаю его, и я верю, что он меня уважает."

Его глаза скользили по многочисленным окнам проспекта Мучеников и крышам, и он ждал рассвета.

За три часа до рассвета Гас и Омар вышли из дома и направились к свету уличных фонарей и пламени.

"Она не знала своего места. Она обращалась со мной так, как будто я был ниже ее. На глазах у многих, кто мог смотреть и слушать, она вела себя так, как будто я был ее подчиненным. Говорю тебе, Хаким, даже если бы у меня было влияние, если бы меня слушали в Багдаде, я бы и пальцем не пошевелил ради нее. Но это пустые разговоры, потому что это не правда. Она, и ты это знаешь, вне досягаемости. Сейчас мой долг, как лидера моего народа, защищать их. Я выполню свой долг, я буду вести переговоры с президентом. Я не могу сделать ничего другого. Она ввела тебя в заблуждение. Иди домой, забудь ее. Иди и сядь на солнце перед своим домом, и выкинь ее из головы.

Вы извините меня, я устал, я хочу пойти в свою постель."

"Ты опозоришь себя, если ничего не сделаешь".

"Она поднималась слишком быстро".

ага Бекир поднялся со своего стула. Шелковый халат закружился вокруг его тела. За сладкими словами и заламыванием рук Хаким мог видеть отвращение к молодой женщине, которая привела его на окраину Киркука. Его ноги, обутые в легкие вышитые тапочки, скользнули по полу к внутренней двери. Хаким думал, что ублюдок будет спать спокойно.

Он чувствовал себя старым, усталым, и пыльная форма прилипла к его телу. Двойные двери позади него бесшумно открылись: аудиенция была завершена.

Хаким вышел из здания в ночь, которая тяжело опустилась на Сулейманию. Его последнее усилие ради нее не принесло никакой награды.

Он уехал в сторону темных линий гор, где воздух был чистым, где он все еще мог мечтать о городе, который был их целью, и о пламени.

Меда вошла в камеру, дверь с грохотом закрылась за ней, и ботинки удалились по коридору.

Ее разбудили, отвели в комнату, где горел яркий свет, зачитали заявление с отпечатанного листа бумаги, затем развернули и отвели обратно в камеру. Она была одна, и когда ботинки ушли, вокруг нее была только тишина. Она опустилась на колени, подползла к отверстию, приблизила к нему рот и прошептала тихим голосом, что ее повесят на рассвете. Она попросила его держать ее за руку, пока не наступит рассвет. Она услышала его затрудненное дыхание. Она запустила руку глубоко в сливное отверстие, но в момент передышки он спал и не взял ее за руку. Она не кричала в дыру, чтобы разбудить его, не плакала из-за него, потому что думала, что будить его было бы жестоко. Прошло много часов с тех пор, как она слышала выстрел из винтовки, и она посмотрела на высокое окно, где были звезды, и она не знала, сколько времени пройдет, пока свет не погасит их.

"Мой коллега, доктор Уильямс, говорил в основном, а я слушал в основном. Фред, это доктор Уильямс, хотел свидетеля. Справедливо - не каждый день гражданское лицо приходит с улицы, чтобы узнать об иракских вооруженных силах. Для Фреда это могло быть банкой червей, если бы он оказался наемником, ищущим кайфа от убийства людей, так что я сел."

Снаружи здания все еще было темно. Кен Уиллет мог слышать разговоры в других офисах о работе уборщиков ранним утром, приглушенные пылесосами. Он знал блок, Центр военных исследований, по своим годам в Королевской военной академии, но психиатра там в то время не было. Руперт Хелпс сослался на напряженный день, первую лекцию в 8 утра, затем заполненный, неприкосновенный дневник и вечернюю встречу. Доктор Уильямс неделю находился в НАТО в Бельгии, но психиатр услышал - во время обычного посещения Центра подготовки коммандос в Лимпстоуне - об интересе к Огастесу Хендерсону Пику и предложил свою помощь. Уиллет мог бы поспорить, что Руперт Хелпс побежал бы босиком по битому стеклу, чтобы помочь.

Мисс Мэннинг спросила: "Что сказал ему доктор Уильямс?"

"Я не очень внимательно слушал - видите ли, Фред эксперт. Мы слышим это каждый обеденный перерыв в столовой, его взгляды на иракские вооруженные силы - лично я думаю, что его немного переоценивают.

В любом случае, резюме, дающее представление об обычной лекции. Иракцы представляют собой настроенную на оборону и централизованную военную машину. Столкнувшись с неожиданностью, они будут медленно реагировать, потому что офицеры среднего звена не способны принимать решения на местах. Итак, поначалу они могут быть застигнуты врасплох, потерять позиции. Как только они успокоили свои нервы и получили приказы сверху, они становятся эффективными. Это был зародыш всего этого - внезапная атака приведет к ранним успехам, затем будет перегруппировка, консолидация, контратака ... затем репрессии. Я не думаю, что он думал об этом. Он был потрясен. Я бы поставил свою рубашку на то, что Фред правильно оценил этот сценарий, но это довольно очевидно. Повстанцы -

Курды, да? - они ходили по деревням и городам и думали, что они освободительная сила, но да поможет Бог бедным ублюдкам, которые подбадривали их. Это то же самое на протяжении всей истории - вы знаете свое восстание сорока пяти? Молодой претендент двинулся на юг и захватил Карлайл, Ланкастер, Манчестер, а идиоты приветствовали его до упаду, но они поддерживали проигравшего. Всегда найдется какое-нибудь мерзкое маленькое существо, которое помнит, кто громче всех приветствовал освободителей, кто будет болтаться на веревке, когда поменяются ролями - в тех городах северной Англии, когда армия Хайленда отступала, было множество повешений... Там, в Ираке, то же самое верно - репрессии были бы жестокими.

Он вел себя очень тихо, как будто ветер покинул его паруса. Фред рассказал ему о местности, в которой ему предстоит оказаться, немного о том, как справиться с голодом, жаждой, недосыпанием, жарой. Затем я скинулся."

"В чем именно заключался ваш вклад?" Сухо спросил Уиллет. Он быстро и определенно невзлюбил психиатра. Возможно, дело было в утреннем времени, когда рассвет еще не коснулся их, возможно, дело было в ярком галстуке-бабочке ярко-зеленого и желто-розового цветов на мужчине, возможно, дело было в длинных волосах, собранных на затылке резинкой.

"Если бы я считал его простым психопатом, я бы промолчал".

Уиллет настаивал: "Что могло бы заинтересовать такого психиатра, как вы?"

Руперт Хелпс сиял и прихорашивался от удовольствия, когда у него спросили экспертное мнение.

"Он не круглый человек. Я оценил его как невинного, скорее подросткового - ребенка, не желающего взрослеть и расставаться с миром романтики, но порядочного. Ты со мной? Синдром Питера Пэна. Разговоры о репрессиях были откровением."

"Извините, но вы не сказали мне, в чем заключался ваш вклад".

"Я сказал ему забыть об этом. Он должен заниматься своими собственными проблемами и игнорировать трудности других людей. Я сказал, что он должен ставить себя на первое место."

Мисс Мэннинг пристально посмотрела в лицо психиатру. "Вы расширили это мнение?"

"Ты знаешь..."

"Нет, конечно, не хочу". Уиллет подумал, что она кошка, готовая к прыжку, готовая убивать.

"Будьте так добры, скажите мне".

"Ну, поскольку он, казалось, искал самореализации, я предположил, что ему следует добиваться повышения на работе, никогда не говорил, в чем заключается его работа. Я не думала, что у него были очень значимые отношения - он мог бы приложить к этому больше усилий. Он должен найти хобби и развивать его дальше. Он мог бы переехать домой, завести сад, получить большую ипотеку и, следовательно, подвергнуть себя давлению, чтобы зарабатывать больше, прилагая больше усилий. Если ему нужно было делать добрые дела, я сказал ему, чтобы он ездил по выходным за пожилыми или больными... Я пытался помочь. Он ушел?"

Она грубо сказала: "О, да, он ушел, полностью проигнорировав тебя".

"Он выжил?"

В ее голосе звучала сталь. "Мы не знаем. У нас очень ограниченный доступ к разведданным из этого региона. Завтра у меня встреча, на которой я, возможно, что-то выясню. Разве в жизни нет чего-то большего, чем работа, любовь, хобби, ипотека, благотворительность? Разве мы не должны радоваться тому, что один человек, одинокий среди отбросов, поднимается к дальнейшим горизонтам?"

"Ты не понимаешь".

"Чего я не понимаю?"

"Если он выживет, он будет поврежден. Он не выиграет, не может. Если он вернется, он будет поврежденным, измененным человеком. Я просто пытался помочь, черт бы тебя побрал. Он не может победить, и все это будет напрасно - мертвый или поврежденный."

Она властно поднялась: "Благодарю вас. Возможно, это стоящая жертва. Давай."

Уиллет последовал за ней к выходу. Они миновали колонну курсантов, выходящих на пробежку по пересеченной местности.

"Этот напыщенный ублюдок даже не предложил нам кофе, вытаскивает нас из постели, как будто у него одного важный день, и никакого чертова кофе", - сказал он. "Молодец, что уложил его, уложил вот так на пол".

"Не надо меня опекать".

Это был ослепительный рассвет цвета охры, золота и красного, вырвавшийся из-за гор на западе. Рассвет был пламенем, к которому были привлечены двое мужчин.

Глава семнадцатая

"Ты отправишь мое тело обратно в горы?"

Командир, казалось, обдумывал эту последнюю просьбу. Они были в ее камере, дверь за ним была открыта. Казалось, он думал об этом, как будто был слегка сбит с толку. Он не принимал участия в снятии с нее военной одежды и армейских ботинок и смотрел в потолок, когда она была обнажена, прежде чем халат из белого хлопка был снят с нее через голову, а руки продеты в рукава. Она была спокойной, скованной и неуклюжей, но он слышал по громкоговорителям в офисе хныканье несчастного в соседней камере, и он слышал последние слабые слова утешения, которые она ему сказала. Большинство мужчин, офицеров в армии, просили сигарету и задыхались от нее, прежде чем ее вынимали у них изо рта, бросали на пол камеры и их выводили. Сигареты лежали на полу наполовину выкуренные, все еще горящие к моменту завершения казни. Он бы не признался, что был человеком, наделенным жестокостью, но он был увлечен бюрократией, связанной с его работой, в качестве щита для государства.

Он посмотрел в лицо Меды. Ее волосы были плотно прижаты к голове тканевой банданой. Он мог понять, почему мужчины следовали за ней. Если бы щит, который он держал, был опущен, если бы режим стал уязвимым, если бы его - его самого - собирались вывести, ему не дали бы возможности обратиться с последней просьбой. Вокруг него будут толпиться сыновья, отцы, дяди и племянники, двоюродные братья тех, кого он послал на смерть, чтобы режим мог выжить, и пинать, колотить кулаками, плеваться. Для него не зажгли бы ни одной сигареты, пока его не подняли бы под фонарный столб или телеграфный столб. Он подумал о том, что она спросила. Если режим падет, он знал, что станет с его любимыми внуками. Само ее спокойствие беспокоило его.

Он тихо ответил ей: "Я обещаю, что твое тело будет отправлено обратно в горы ..."

"Спасибо тебе".

"... когда твоя семья заплатит цену за веревку".

Раздался смешок мужчин, которые держали ее и застегнули ремешок на ее запястьях за спиной. Он пытался разрушить спокойствие, но ее глаза были непоколебимы и бусинами смотрели в его. Он увидел презрение и лучше понял, почему мужчины преследовали ее - и почему ага Ибрагим в Эрбиле и ага Бекир не сняли телефонную трубку и не умоляли Багдад сохранить ей жизнь. Он оторвал от нее взгляд и посмотрел на стену, где другие несчастные написали свои имена и даты, когда их забрали из камеры, но заметил, что она не потрудилась этого сделать.

"Пора", - резко сказал он. "Переместите ее".

Они быстро вывели ее, и ее ноги в простых пластиковых сандалиях царапали пол. Они утащили ее с глаз долой.

Он услышал, как она крикнула в коридоре: "Будь сильным, друг, будь храбрым. Помни о тех, кто зависит от тебя..."

Он подумал, что один из сопровождающих тогда зажал бы ей рот рукой. Он услышал их ботинки и скрип ее сандалий, затем визг отпираемой внешней двери тюремного блока и лязг, когда она снова закрылась.

Вокруг него была глубокая, безграничная тишина. Он стоял один в камере, и стены, казалось, сомкнулись вокруг него, потолок опустился на него. Он увидел высокое окно, грязь на стекле, которая отражала яркость слабого солнечного света, и лампочку, которая тускло горела над защитным экраном из проволоки. За час до этого он пришел в камеру, чтобы увидеть ее раздетой, одетой в слишком большой для нее белый хлопчатобумажный халат, сшитый для мужчины, который был испачкан экскрементами последнего предателя, у которого разорвался кишечник, когда он он ударил ногой под веревкой, ему передали телекс из казарм аль-Рашида. Генерал механизированной пехоты, командовавший дивизией, пересек иорданскую границу и достиг Аммана. Бригадир противовоздушной артиллерийской обороны и два полковника инженерного корпуса - со своими семьями - покинули свои дома. Полковник бронетанкового полка загнал свою машину под прикрытие деревьев на берегу реки Тигр, закрыл окна, зажал выхлопную трубу и был мертв... Были бы другие, всегда были. Несколько человек сбежали, но другие остались, полагая, что возможно скрыть свою вину от него, щита режима.

Тишина тяготила его, как и пустота камеры. Ее спокойствие создало тишину, которая, казалось, раздавила его. Он не мог избежать пристального взгляда ее глаз. Он почувствовал слабость в коленях и упал бы, если бы не протянул руку и не оперся о дверь камеры, чтобы не упасть. Он видел, как многих мужчин выводили из камер, а потом он ходил в дом своего сына и сажал детей к себе на колени и рассказывал им истории или играл с ними игрушками на ковриках, но в то утро он был далеко от дома своего сына и его внуков. Он, пошатываясь, вышел из камеры и прислонился, задыхаясь, к стене коридора.

Командир Юсуф услышал голоса толпы. Она была бы на лестнице, ведущей на платформу из досок. Ее бы увидели. К нему вернулось самообладание, когда тишина прервалась криками, насмешками, улюлюканьем толпы за воротами.

Он стоял у закрытой двери камеры. "Ты слышишь это?" - пробормотал он своим мягким певучим голосом. "Она одинока, как и ты одинок. Ей ничем не поможешь, как и тебе ничем не поможешь."

"Один один шесть ноль". Омар смотрел в бинокль.

" Одна тысяча сто шестьдесят ярдов, есть?

"Это то, что я сказал, мистер Гас".

Он никогда не стрелял с такого расстояния. Самая дальняя цель на стрельбище "Стиклдаун" находилась на расстоянии тысячи ярдов. Его палец произвел окончательную настройку прицельной турели.

На максимальной высоте в полете пуля должна была находиться на линии, которая была на 135 дюймов выше точки прицеливания, затем она падала.

"Ветер не такой сильный, может быть, от трех до пяти миль в час в нашей точке, дует сбоку. Из-за дыма, между офисом и жилым домом - четыре метра два ноль - он более сильный, от пяти до восьми миль в час. На расстоянии трех четвертей дистанции, у дома губернатора, он снова такой же сильный. Я вижу это по вон тому флагу."

"Если флаг на крыше здания, который слишком высок для траектории, не считается".

"Я знаю это, мистер Гас. Флаг с балкона окна, на ее высоте."

"Что это, на нее?"

"Это снова более мягко, сбоку".

Пуля на таком расстоянии будет находиться в воздухе столько времени, сколько потребуется, чтобы произнести, а не бормотать, две фразы по семь слогов каждая. "Точка три-три восемь ка-либретто". Точка три три восемь ка-либер-ре. " Он должен учитывать отклонение ветра в начальной точке, когда скорость была наибольшей, затем еще в два раза во время полета... Два щелчка отклонения на поворотной башенке. До того, как ветер выровнял ее, пуля должна была лететь по курсу, который изначально был на восемнадцать дюймов левее цели.

"Проверка".

Он поблагодарил Бога за то, что ветер в дульном срезе был не умеренным, а мягким, не свежим и не сильным. Он не мог ее видеть. Мужчины столпились вокруг нее. Линии сетки прицела находились на петле. На авеню Мучеников не было движения, и он почувствовал нарастающее спокойствие толпы, которая глумилась, когда ее выводили, но теперь стояла в приглушенном молчании.

Затем двое мужчин в темно-оливковой униформе склонились перед ней, и он подумал, что они связали ей ноги. Она стояла так неподвижно. Он тяжело вдохнул, наполнил легкие и подождал, пока они поднимут ее ноги на стул.

Командир находился за пределами тюремного блока. Ему не было необходимости быть там, он не смог бы сосчитать количество казней, свидетелем которых он был, и с небольшими вариациями все они были одинаковыми. Тишина вывела его из блока. Он не знал, почему члены партии, баасисты, не возглавили аплодисменты и выкрики. Он мог видеть ее через открытые ворота, маленькую, окруженную большими мужчинами, ниже петли. Он пристально посмотрел и ожидал увидеть, как дрожат ее спина и плечи, но ее голова не опустилась. Далеко за ней была авеню Мучеников, а затем предгорья гор. Он увидел, как руки схватили ее тело, чтобы поднять, и он отвернулся, как будто у него не хватило духу для этого.

Там были открытые окна с развевающимися занавесками, крыши с веревками для стирки, тени, отбрасываемые резервуарами для воды, и темные ниши в недостроенных зданиях, куда не проникал солнечный свет. Используя увеличение оптического прицела, майор Карим Азиз осмотрел окна, крыши и места, где находились скелеты.

Когда первый свет забрезжил над далекой возвышенностью, он отправил женщину внутрь. Он был спокоен. Он произвел необходимые вычисления. Чтобы снайпер мог видеть эшафот между боковыми экранами, он должен находиться на проспекте Мучеников. Как он и просил, улица под ним была заблокирована бронированными машинами. Это было, и он преодолел расстояние, 525 метров от балкона до эшафота. Снайпер, должно быть, находился дальше, но Азиз не верил, что этот человек доверит себе стрелять с расстояния более 850 метров. Он считал, что находится в пределах 325 метров от величайшего приза, который когда-либо предлагала ему жизнь.

Не было ни звука, чтобы отвлечь его. На улице не двигалась ни одна машина, ни один торговец не вскрикнул, и огромная толпа замерла, как будто она затаила дыхание. Тишина была приятной и принесла ему покой, в котором он нуждался.

Он знал, что они вывели ее, толпа сказала ему, но в тишине он не знал, подняли ли они ее уже на стул. Он не мог повернуться, чтобы посмотреть. Это может быть вспышка света от прицела винтовки, или кратковременный блеск газов, выделяющихся при выстреле, или рассеивание пыли на подоконнике. Он думал, что целью будет палач. Было бы печальным и глупым поступком человека, обезумевшего от беспомощности, застрелить палача.

Этот жест оставил бы ее в ужасе на платформе еще на минуту или еще на пять минут, прежде чем офицер набрался смелости подползти вперед, поднять ее, поставить ноги на стул, надеть петлю на шею и пнуть стул. Пристрелить палача ей не помогло бы. У него не было жалоб, пока снайпер стрелял и, открывая огонь, разоблачал себя.

Из толпы донесся низкий стон, ветер на проводах, и он подумал, что они подняли ее.

Он смотрел через прицел на окна, крыши и открытые этажи недостроенных зданий.

Она была на стуле.

Руки поддерживали ее.

Она смотрела перед собой, через толпу и вдоль улицы. Он задавался вопросом, искала ли она его.

У него перехватило дыхание. Его слова были тихими. "Не двигайся. Я здесь. Не двигай головой. Любовь моя..." Он мягко нажал на спусковой крючок.

Это не было Stickledown. Он находился на третьем этаже недостроенного офисного здания, выходящего окнами на проспект Мучеников в городе Киркук. Он был в пузыре, где никогда не шел дождь, никогда не было слишком холодно и никогда не было слишком жарко, и ветер никогда не свежел. Мальчик был рядом с ним, но он больше не знал об этом.

Рука потянулась к петле. Ее голова была неподвижна, и он подумал, что она услышала его.

Гас Пик выстрелил, как будто он был на стрельбище Стиклдаун, в центр V-образного быка своей цели.

"Убей ее... Убей ее..."

Он наблюдал за пятнышком пули и утренним воздухом, вырвавшимся из него.

"Убей ее... Убей ее... Убей ее..."

Когда он больше не мог видеть пулю, он увидел воздушный вихрь "баффет".

"Убей ее... Убей..."

Его губы произнесли четырнадцатый слог, когда ее голова откинулась в сторону.

Гас лежал, чувствуя, как шок от винтовки жжет ему плечо, и закрыл глаза, чтобы не видеть того, что он натворил.

Он слышал, как пуля пролетела мимо него.

Частью дисциплины майора Азиза было то, что он не поворачивался всем телом, чтобы проследить путь пули, чтобы увидеть, в какую цель она попала, или промахнулась ли она. Через мгновение после того, как он зарегистрировал треск сверхзвукового полета пули, он услышал глухой удар. Через его

он изучил окна и крыши, которые находились в 300-350 метрах от него, но там ничего не было. Его поиски заняли две или три секунды. Он не верил, что выстрел был произведен с расстояния ближе 300 метров, но в тот момент возникло неотвязное подозрение, что пуля была выпущена с большего расстояния. Его точка обзора, увеличенная и сосредоточенная на перекрестиях прицела Драгунова, охватила всю длину проспекта Мучеников, окна офисов, балконы квартир и другие крыши. Было так мало времени. За офисом Нефтяной компании Ирака, за зданием с балконами и цветочными горшками, за офисом Министерства сельского хозяйства (Северный регион) находилась строительная площадка с бетонными полами и усиленными стальными колоннами, открытая ветрам.

Он продолжил бы движение с помощью прицела, если бы не то, что он увидел из самой нижней точки круга прицела - рабочие.

Рабочие - и его разум быстро подсчитал, что они находились как минимум в 1000 метрах от лесов - были знаком. Вздох восторга сорвался с его губ.

Он обнаружил их в прицеле в тот момент, когда картина прервалась. Их было четверо, поденщики, подносчики цементных блоков, люди, которые прикрепляли тросовый крюк крана к стальным балкам, но кран бездействовал, и оператор отправился с архитекторами, геодезистами и контролерами посмотреть на подвешивание. Возможно, рабочие были курдами и не желали наблюдать за медленной смертью от удушья. Они были на голом бетонном плато первого этажа. Они замерли в непосредственной близости от выстрела. Когда он увидел их, их шок прошел, и они съежились, затем посмотрели вверх. Это было то, что сделали бы мужчины в любом месте, если бы рядом с ними, над ними, выстрелили из винтовки.

Он нашел своего мужчину.

Азиз схватил свой рюкзак, сбежал с балкона в ее спальню. Он налетел на нее, прижал к земле и побежал к двери. Собака бежала рядом с ним. Он бросился вниз по лестнице квартала. Мужчина тоже бежал бы, но у него не было бы широкой лестницы, по которой можно было бы спускаться, перепрыгивая через три ступеньки за раз, а он нащупывал бы расшатанную лестницу. Он выскочил из здания и побежал по тротуару. Он ни разу не оглянулся в сторону эшафота. Это был запыхавшийся спринт, но адреналин придал ему скорости, и собака всегда была в паре метров перед собой, как будто выполняю работу кардиостимулятора. Он прошел мимо солдат в дверном проеме, проигнорировал их и пересекал дальнейшие полосы движения на проспекте Мучеников, когда бронетранспортер свернул, чтобы объехать его. В молодости, в шипастых ботинках и шортах, он мог преодолеть дистанцию за семьдесят секунд. Теперь он был среднего возраста, и не было толпы, которая приветствовала бы его по поводу записи. Он чувствовал тяжесть рюкзака, висевшего на одном плече, и неловкость винтовки в руке, но запах погони был с ним. Он добрался до частокола из досок, ограждающего строительную площадку, его тошнило, и его рвало через полторы минуты после того, как прозвучал единственный выстрел.

Мужчина спускался с лестницы, лавировал между нагроможденными кучами труб, блоков и кабелей. В задней части площадки он, должно быть, бежал, к дощатой стене или проволочному забору, что бы там ни было. Азиз нырнул вдоль боковой части частокола, увешанной рекламными плакатами и призывами от партии, и достиг угла стены.

Переулок был пуст. Напротив высокого забора из металлической сетки находились маленькие каторжные предприятия, все закрытые, потому что их владельцы отправились на казнь. В трехстах метрах от забора, на вершине появился мальчик, который покатился и упал. После пробежки Азиз едва мог стоять. Он дрожал от усилий. Мальчик увидел его, прицелился в него из штурмовой винтовки, но не выстрелил. Мужчина последовал за ним. На мгновение его вес зацепился за верхнюю часть провода, а затем он упал.

Азизу показалось, что мальчик что-то крикнул мужчине, который поднял глаза. Он бы увидел Азиза на углу частокола и ограды. Он был крупным мужчиной, и солнечный свет отбрасывал изможденные линии на его лицо, намазанное кремом поверх щетины. На нем был большой снайперский комбинезон. Казалось, он измеряет масштаб угрозы Азиза на углу частокола и ограды, а затем отвергает ее как неуместную. Мальчик схватил его за рукав халата, потащил через переулок, и они ушли.

Все еще тяжело дыша, дрожа, все еще пытаясь вдохнуть в себя воздух, Азиз не смог бы выстрелить. Это был бы напрасный выстрел. Он больше не мог бежать, но заставил себя побежать вперед.

Он достиг точки, где они спустились с забора. Теперь он был очень осторожен, чтобы не испачкать следы, оставленные их ботинками и телами, когда они падали. Он жестом показал собаке понюхать разбитую почву рядом с проволокой и ободряюще проворковал.

"Найди их, разведчик... Охоться на них, разведчик... Ищи, разведывай, ищи... Найди их."

Его вера в качество собачьего носа была тотальной. Собака завела его во вход между закрытыми магазинами, а затем в лабиринт узких улочек. Они бы убежали. Ему это было не нужно. Он быстро пошел за собакой. Он следовал за своей собакой, куда бы она ни вела, пока у него не появлялся шанс выстрелить. Несколько раз пересохшими губами он свистнул собаке, чтобы та замедлила ход, чтобы она была не слишком далеко впереди него, но собака взяла след.

Они были в ливневой канализации, и впереди было светло. Омар нашел его и провел их в Киркук через него, минуя контрольно-пропускной пункт. Они ползали в канализации и могли слышать приближающиеся машины и грохот грузовиков и бронетранспортеров. Местами они стояли на четвереньках, но когда обломки забивали туннель, они ползли на животах. В конце, там, где был свет, когда они выйдут, они окажутся за пределами города, и открытая местность будет перед ними до самых холмов. Дух покинул Гаса. У него не было ощущения успеха, не было гордости за то, что он правильно рассчитал то, что любой назвал бы превосходным выстрелом. Ближе к концу туннеля, когда он отставал от мальчика, Омар повернулся, схватил его за пальто и дернул вперед. Его руки заскользили по дну слива, голова опустилась, и в рот попала отвратительная застоявшаяся вода. Он замахнулся на мальчика. Они не разговаривали - кроме крика мальчика, который просил его поторопиться, когда он падал с верхушки забора, - с тех пор, как он выстрелил.

Словно поверив, что Гас спрятался за предлогом, Омар прохрипел: "Ты промахнулся".

"Я этого не делал".

"Ты попал в нее, ты промахнулся мимо палача".

" Я целился не в него."

- Ты стрелял в нее? - спросил я. Он услышал в темноте туннеля недоумение мальчика.

Гас устало кивнул.

"Вы говорите мне правду, мистер Гас? Через пятнадцать секунд, полминуты или пять минут она была мертва."

"Она была моей целью", - сказал Гас.

"Почему - если она была мертва?"

Плоские слова, без эмоций, свинцовые слова. "Так что она умерла от руки того, кто любил ее, а не их. В наше время, не в их время. Вот почему мы вернулись... Единственное, что я мог сделать."

Они достигли конца туннеля. Яркий свет омыл их. В двухстах ярдах, по оценке Гаса, справа была приподнятая дорога, на которой стояли бронетранспортеры и солдаты, выпрыгивающие из грузовиков. Над головой раздался гул вертолета. Была открытая местность, затем усыпанное камнями укрытие, но это было на расстоянии мили. Мальчик пополз вперед, и Гас последовал за ним.

Уголком рта мальчик прошептал: "Я думал, это для того, чтобы застрелить палача.

Я не понимаю, и..."

"Я не прошу тебя понимать".

"... и я не думаю, что майор Хескет-Причард понял бы".

Тело было затащено в лагерь.

Командир видел рану, из которой вытекли кровь и ткани, мозг и кость. Площадь перед помостом для виселиц уже опустела, и начались работы по демонтажу эшафота. Один из тех, кто ее вытащил, у которого на тунике были обломки ее головы, и он лаконично поковырялся в них, спросил его, следует ли отправлять тело домой, и он сказал, что его нужно похоронить, могила не отмечена, и что в тюремный блок нужно принести бензопилу.

Командир Юсуф зашел в блок, и дверь камеры была не заперта. Он молча стоял у стены, в то время как его люди начали пинать распростертое тело бригадира.

Пока не принесли бензопилу, он не задавал вопросов. *** Собака была в канализации.

Ожидая появления собаки, майор Карим Азиз увидел, как бронетранспортеры маневрируют на приподнятой дороге, чтобы выехать на открытую местность. Он выпрямился, чтобы его было хорошо видно - и его бы узнали - и помахал им в ответ. Бронетранспортеры с их тяжелыми двигателями и вонючими выхлопами отвлекут его собаку, когда она выйдет из туннеля, и нарушат запах. Он махнул своим носовым платком экипажу ближайшего вертолета с боевым кораблем, сделавшего круг, указал на далекое расстояние на западе, и зверь отклонился от курса. У него не было намерения участвовать в погоне.

При случайном взгляде земля впереди казалась плоской, безликой и без укрытия.

Ничто не было случайным, когда майор Карим Азиз изучал местность. Там были неглубокие овраги, размытые зимним дождем. Один из дождевых каналов должен был вести к устью туннеля.

Он ждал, когда собака покажется.

Солдаты из грузовиков на приподнятой дороге формировали, по приказу своих офицеров, линию оцепления позади него. Он жестом показал, что им следует отойти. Он соскользнул вниз, сел на невысокий камень и стал наблюдать за собакой.

Он не думал о своей жене, которая сейчас была бы на работе в больнице, или о своих сыновьях; он не думал о бригадире в своей камере, которому некого было поддержать за руку, который знал его имя. Далеко впереди него, спешащий и скрытый в сети дождевых оврагов, был человек, на которого он охотился.

Яркая дневная жара обрушивалась на него, земля мерцала и искажала обзор, но на этот раз его собственные глаза были не так важны, потому что у него был нюх его собаки.

Вдали, слева, в поле зрения появилась собака. Он стряхнул радугу воды со своей шерсти. Он свистнул, чтобы он сел.

Офицер, спотыкаясь, пыхтел по грязной земле.

Азиз коротко сказал: "Ты не подходишь ко мне ближе чем на тысячу метров. Вы - зрители. Он мой."

Он подошел к собаке и похвалил ее. Без собаки он бы не знал, где искать. У входа в туннель он мог видеть пятна там, где ползали их мокрые тела, и отпечатки ботинок.

Собака вела, а он следовал.

Они добрались до неровной земли, где были камни, чахлые от ветра деревья и низкие колючие кусты. Теперь у них было прикрытие, и они могли двигаться быстрее. Иногда они ползли, и острые кремнистые камни оставляли дыры в обивке на его коленях и локтях. Иногда они беспорядочно перебегали от камня к кусту, от камня к дереву, от камня к камню, затем останавливались, пока мальчик принимал быстрое, интуитивное решение относительно того, где была их следующая ближайшая цель. Сильнее всего у Гаса болела пятка, когда они бежали, и боль от этого отдавалась в ботинке и поднималась вверх по ноге. Мальчик оглядывался каждый раз, когда останавливался в каком-нибудь укрытии, но Гас этого не делал. Он заметил, как лоб Омара озабоченно нахмурился, хотя тот ничего не сказал.

Гас не оглядывался назад, потому что он увидел бы расползание городских пригородов, затем выступающие высокие здания, затем лес едва заметных антенн в штабе Пятой армии. Скрытые за разрастанием, за зданиями, под антеннами, были ворота, виселица и она.

Из-за ноющей усталости, из-за боли он слышал отдаленный, но случайный пронзительный свист, как будто ястреб охотился за ним и звал свою пару. Это было похоже на крик пустельги, за которым он наблюдал с Биллингсом, браконьером. Он не посмотрел, не обработала ли хищная птица землю позади и под ним. Его внимание было приковано к откосу впереди и маленьким полосатым оврагам, расположенным в нем. После того, как они преодолеют откос, они окажутся на возвышенности холмов, и каждый более близкий и высокий холм, на который они поднимутся, будет приближать их к безопасности и отдалять от нее. Он задавался вопросом, наблюдала ли птица, охотник, за ним, когда он изо всех сил старался не отставать от мальчика.

Это было театрально, но всегда эффективно.

Заключенный испытывал боль, и решимость ускользала. Командир никогда не видел, чтобы это подводило. В дальнем конце коридора тюремного блока кто-то дернул за шнур, и двухтактный мотор бензопилы, кашляя, ожил. Мотор яростно ревел, когда его несли к открытой двери камеры. Рев двигателя заполнил коридор и ворвался в камеру, когда зубья пилы пронеслись по звездочкам.

Заключенный не знал бы, с чего они начнут - с пальцев на ногах или с пальцев на руках, затем перейдут к лодыжкам или запястьям, затем отрежут - как если бы заключенный был не более важен, чем раскидистая груша или тутовое дерево - колени или локти.

Перебранка закончилась, и ни один вопрос еще не был задан.

Двое мужчин прижимали бригадира спиной к стене, которая была обращена к двери, и держали его голову так, чтобы он видел прибытие бензопилы.

Командир никогда не допрашивал заключенного, который мог бы закрыть глаза, когда бензопилу вынесли в коридор и увидели через открытую дверь камеры. Он стоял у самой дальней стены от бригадира - как будто это тоже было частью театра - чтобы струи крови не запачкали его форму.

Это было в двери.

Итак, он задал вопрос. "С кем вы вступили в заговор?" С какими змеями вы сотрудничали?"

Рука была вытянута, и бригадир попытался сжать ладонь в кулак, но мужчины разжали его хватку и обнажили пальцы. Бензопилу поднесли ближе.

Имя генерала - но командующий недовольно пожал плечами, потому что знал, что генерал уже в Аммане. И ближе... Имя бригадира и имена двух полковников. Они были объявлены пропавшими без вести и на них велась охота. Зубы были в дюйме от руки. Заключенный кричал. Имя полковника, но этого было недостаточно, потому что полковник отравился газом в своей машине.

Удерживаемый очень деликатно, как будто это был скальпель в операционной, а не бензопила с полуметровым лезвием, зубья задели кожу на костяшке пальца бригадира, и кровь хлынула вверх.

"Пожалуйста, пожалуйста... снайпер..."

Два пальца отпали. Крик потонул в шуме мотора пилы, но командир не повысил голоса.

"Какой снайпер?"

"Лучший снайпер... Он..."

Когда бензопилу приносили пожилому мужчине, всегда был риск, что у него откажет сердце. Командир никогда не слышал имени снайпера, лучшего снайпера. Когда третий из его пальцев разжался, бригадир забился в конвульсиях, и его голова откинулась назад.

"Разрежь его на куски, отправь домой. Возьми с них, с его семьи, две тысячи динаров за топливо."

Его мягкие шаги заскользили прочь по коридору.

Майор Карим Азиз неустанно следовал за собакой, свистя каждые несколько минут, чтобы она подождала его. Он думал, что этот человек, этот незнакомец, который приехал в его страну и дал ему эту восхитительную возможность триумфа, вспотел, потому что у собаки был сильный нюх, по которому нужно было идти.

И этот человек устал и хромал.

Солнце над ним было обжигающе горячим, но начинало снижаться. Его собственная тень больше не была у его ног, а лежала позади него. Склон, к которому его привела собака, дал бы ему возможность выстрелить. Далеко позади него, в своей широкой шеренге, солдаты последовали за ним. Каждый раз, когда он свистел, собака садилась и ждала, когда он достигнет цели. Затем он погладил мех на загривке, прошептал ему ласковые слова и позволил ему ускакать по тропе.

Когда он перешагнул через небольшие просачивающиеся источники, которые зимой были бы небольшими потоками, а летом полностью высыхали, он увидел отпечатки ботинок мужчины и более тонкие отпечатки ребенка-гида, которые его не интересовали. Человек, не близкий к изнеможению, все еще стоял бы на цыпочках, но отпечатки были тяжелыми, и один из них был предпочтительнее.

Он еще не видел их, но у него будет шанс выстрелить, когда, измученные жарой и усталостью, они полезут по изрезанному оврагами склону. Человек и его проводник будут у подножия склона за час до наступления дня, и тогда ему будет предоставлен шанс. До наступления сумерек он поймал бы этого человека в прицел.

Сообщение было передано в Багдад, в казармы аль-Рашида.

Командир Юсуф знал только о ключевых сотрудниках вооруженных сил, когда ему передали их досье, и он начал интересоваться их жизнями.

Кто из лучших стрелков, служивших в армии, считался высшим? У кого были амбиции заползти в змеиное гнездо? Кто мог бы, с изощренной хитростью, жить двойной жизнью?

В его сознании был профиль этого стрелка, оцененного как лучший. У него еще не было брюшка среднего возраста, он был тщеславен и мог похвастаться своим мастерством стрельбы.

Он искал компанию высокопоставленных офицеров и наслаждался привилегией, которую давала ему их компания. Он был женат на влиятельной племенной группе, которая обеспечивала доступ к элите... Опираясь на свой многолетний опыт выявления предателей, командир всегда верил, что сможет нарисовать их портреты.

Он устроился в кресле, закрыл глаза и подумал о любви маленьких детей и не заметил, что за окном, в комплексе, тени удлинились и что комната вокруг него потемнела, и он с комфортом ждал, когда ему вернут ответы.

Солнечный шар - кроваво-красный - покачивался на гребне откоса.

Когда они достигли его основания, где скалы поднимались из неровного склона, заросшего деревьями и кустарником, Гас взмолился: "Разве мы не можем остановиться? Разве мы не можем отдохнуть?"

Мальчик посмотрел мимо него, затем схватил его за халат и потащил в глубокую тень расщелины.

"Разве мы не можем остановиться - если не для отдыха, то просто за водой?"

"Мы должны карабкаться, мистер Гас, мы не можем карабкаться в темноте - нет, я могу, вы не можете".

"Мне нужно отдохнуть. Моя пятка..."

"Набирай высоту".

"Омар, я не чертов козел. Я не трачу свою чертову жизнь на чертовы холмы. Мне нужен отдых и вода."

Гас посмотрел в лицо Омару. Глаза смотрели куда-то поверх его плеча. Он услышал слабый свист, отдаленный кестрел, и он увидел жестоко нахмуренный лоб мальчика.

Он повернулся, перевел взгляд мальчика вниз, сквозь камни, деревья и кусты, и увидел небольшое белое мерцание. Он поднял винтовку и посмотрел в оптический прицел, но его плечи тряслись от усталости, и ему было трудно сосредоточиться на ней и узнать ее. Линии сетки в прицеле были размытыми. На мгновение, прежде чем дрожь в его теле отвлекла его от прицеливания, он увидел сидящего спаниеля. Это была собака, похожая на ту, что была у Биллингса, всегда следовавшая за ним по пятам; собака, похожая на ту, которую джентри использовали для сбора подстреленных фазанов на полях вокруг дома викария. Далеко под собакой, на расстоянии, в три раза превышающем дальность действия его винтовки, медленно двигалась шеренга солдат. Солдаты не угрожали ему. Он снова попытался прицелиться и найти собаку, но не смог ровно удерживать приклад - и ему снова это не удалось, даже когда он прислонился к теплому камню для поддержки.

"Как долго?"

"Собака следовала за нами с тех пор, как мы покинули туннель, недалеко от дороги".

"Значит, весь чертов день".

"Оно последовало за нами, а за ним охотник. Он свистит, чтобы оно остановилось, чтобы оно не приближалось к нам."

"Почему ты, черт возьми, сразу не сказал?"

"Что бы вы сделали, мистер Гас?"

"Я бы выстрелил в него".

"Ты не мог стрелять в небо", - огрызнулся на него Омар. "Вперед, набирай высоту. Быстро набирайте высоту."

Мальчик привел их к месту, где трещина расколола стену откоса, и угол наклона солнца над гребнем создавал темноту в расщелине. Гас понимал умение мальчика определять трещину с большого расстояния и вести их к ней без обхода и поисков. Предстояло подняться на сотню футов, и угол наклона позволял ему ползти вверх. Низкорослые корни деревьев и вереск в расщелине создавали хорошие опоры для ботинок... Он вспомнил, что сказал израильтянин, давным-давно, целую жизнь. Охотник был снайпером, снайпером был майор Карим Азиз, который путешествовал с репутацией. Он вспомнил, как он ждал на крыше в городе и наблюдал за ним. Он забыл о человеке, пока не увидел собаку. Прошла целая жизнь с тех пор, как израильтянин предупредил его о снайпере, еще дома, на работе и во время дружеской стрельбы на полигоне Стиклдаун. Прошлое, снайпер, снова ворвалось в жизнь Гаса Пика. Его разум был бессвязен. Прошлое было до того, как он убил Меду, и до того, как он поцеловал ее. Голос мальчика врезался в него.

"Ты должен идти по открытой скале. Я прикрываю тебя стрельбой."

На вершине трещины был гладкий камень с пятнами лишайника. Его силуэт был бы виден без защиты ниши, когда он перелезал через нее, прежде чем он достигнет безопасности гребня.

Он услышал свисток. Он не знал, как мог быть настолько глуп, чтобы думать, что это пустельга.

"Поторопись. Поторопитесь, мистер Гас."

Раздался взрыв стрельбы, на рапиде, под ним. Он протянул руку, ухватился за верхушку камня, лишайник ослабил хватку, и он осел, затем ухватился снова, подтянулся вверх и снова на свет низкого солнца. Мальчик стрелял, чтобы отвлечь человека, который путешествовал с репутацией. Его ботинок заскребся в поисках новой опоры для ног, рюкзак зацепился - и ему пришел конец. Мгновение он лежал на гладкой, опаленной ветром траве, и его охватила паника. Мальчик выставил себя напоказ, чтобы привлечь внимание охотника. Он повернулся, лег на живот под тяжестью рюкзака и винтовки, придавившей его плечи, и потянулся через край, чтобы поймать руку мальчика.

Далеко позади, среди скал, деревьев и кустарников, освещенный последними лучами солнца, он увидел вспышку стекла оптического прицела. Мальчик держал его за руку. В этот момент снайперу были бы хорошо видны его голова и спина Омара. Он потащил мальчика в безопасное место.

Мальчик задрожал. Вес мальчика был в его руке. В ушах зазвенел треск. Он потянул мальчика за запястье. Он услышал глухой удар.

Гас перевалил Омара через гребень, мальчик закричал, а затем вокруг них воцарилась тишина.

ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК

8. (Выводы после интервью с доктором Рупертом Хелпсом, психиатром-консультантом Центра военных исследований, RMA Сандхерст, проведенного Селфом и мисс Мэннинг - стенограммы прилагаются.)

ВООРУЖЕННЫЕ СИЛЫ ИРАКА: (Из брифинга, проведенного AHP доктором Фредериком Уильямсом, старшим преподавателем, как вспоминает Helps.) Из-за централизованных систем командования и контроля иракцы будут медленно реагировать на первоначальные атаки. Как только первоначальная внезапность будет утрачена, курдские иррегулярные силы столкнутся с жестким опытным врагом, который быстро свернет их продвижение. Отступление с боем подвергнет AHP максимальной опасности смерти или - что еще хуже - пленения. Это поставило бы правительство Ее Величества в серьезное затруднительное положение, если бы АХП был взят живым и подвергнут показательному суду.

ПОСЛЕДСТВИЯ: В предсказуемом "свертывании" были бы неизбежны жесткие репрессии против курдских гражданских лиц. На это было указано AHP; он может не полностью осознать масштаб таких репрессий, пока не увидит их, в отступлении, из первых рук. Они шокируют его и ослабляют его решимость сбежать.

ПОМОГАЕТ АНАЛИЗ AHP: Романтичный, порядочный и незрелый человек, совершенно не приспособленный к суровым условиям наемнической войны

...

Ему следовало остаться дома. Он не достигнет ничего ценного.

РЕЗЮМЕ: Здравомыслящий человек отверг бы эмоциональную чушь, которой его по капле пичкает его его дед. Следует сожалеть, что другие - производитель винтовок, инструкторы королевской морской пехоты, фрилансеры

Эксперт по выживанию, лекторы RMA - сотрудничали с этой безумной идеей... Все они внесли свой вклад в вероятную смерть AHP или возможный захват. Разве любому мужчине не лучше, когда он гонится за повышением по службе, ищет более удовлетворяющие сексуальные отношения, преследует хобби, увеличивает свою ипотеку и предлагает себя за добрые дела? Не так ли?

Он никогда не был искусен в использовании сарказма. Довольно отчаянно Кен Уиллет хотел избавиться от зависти, которую он чувствовал. Он задавался вопросом, сможет ли он когда-нибудь подойти к этому человеку, взять его за руку и пожать ее, подержать, пожать - но он не думал, что у него будет шанс.

К тому времени, как Дин вернулся из офиса турагента, чтобы подтвердить их вылет на следующее утро, Майк уже поставил напитки на стол. Там было пиво для Майка, бурбон со льдом для Дина и кислый бренди для Гретхен, когда она спустилась. Они оба приняли душ, побрились и были одеты в выцветшие куртки-сафари со всеми карманчиками для ручек и кинопленок, которые были их униформой. Наверху их сумки были упакованы. Поскольку было маловероятно, что они встретятся снова, здесь или где-либо еще - потому что мир двигался дальше, Майк уходил с поля боя, редакторов Дина больше не волновали маленькие войны в отдаленных уголках мира, где ничего не происходило, журнал Гретхен хотел гламура без страданий - это был бы ностальгический вечер. Была бы хорошая сессия, долгая в баре и допоздна в столовой, и каждый рассказывал бы знакомые паутинные анекдоты, подшучивал друг над другом, смеялся над одними и теми же репликами и был бы немного благодарен, что все закончилось.

В бар вошла Гретхен. Она все еще была в своих серых, покрытых пылью брюках и пропотевшей рубашке, ее лицо и волосы были немыты после поездки в Ирак, но глаза были красными, а щеки размазаны, как будто она вытирала слезы.

"Какого черта...?"

Она тихо сказала: "Просто настраивала радио, когда мыла ванну, поймала багдадскую станцию, не хотела... Они повесили ее в Киркуке этим утром... Они сделали это публично... Они назвали ее предательницей. По радио сказали, что они повесили ее..."

"Ты хочешь сказать, что она была настоящей?"

"Достаточно реально, чтобы быть повешенным публично, на глазах у толпы за воротами Пятой армии",

Гретхен запнулась. "Она действительно существовала, и мы в это не верили".

"Это какая-то гребаная история".

"Она возглавила атаку на город. Она была схвачена и предстала перед военным трибуналом. Ее повесили - мы сомневались в ней - она мертва."

"Ок, ОК, это, блядь, не личное". Майк положил свой блокнот на стол. "Я могу связаться с этим по радио".

"Ты собираешься попасть на радио, я собираюсь попасть на первую полосу".

"Поехали, давай, блядь, взломаем это", - пробормотал Майк. "Курдский народ потерял сегодня самый яркий символ своей героической борьбы за избавление от ига террора Саддама Хусейна. Символом была Горничная, чья короткая жизнь закончилась публичной казнью на виселице в центре курдского города Киркук". Как у нас дела?"

"Все идет отлично..." Дин взял его, делая пометки в своем блокноте. "Пункт второй... " Известная только под своим настоящим именем Меда, эта неграмотная крестьянская девушка возглавила небольшой отряд отважных партизан в отчаянной атаке против мощи военной машины Саддама. Она была повешена на глазах у огромной плачущей толпы, ее бросили на виселицу, чтобы предотвратить попытку спасения ". Завершающий пункт."

"Пункт третий... "Курдский военачальник, ветеран боевых действий ага Ибрагим, сказал этим вечером, цитирую: " Я чувствую, что потерял дочь. Не только я, но и весь курдский народ в трауре. Она была прекрасным примером высочайшей храбрости нашего народа. Она не будет забыта. Сегодня она зажгла пламя, которое никогда не погаснет, конец цитаты ". Я думаю, что это разумная вольность - они никогда не узнают."

"Это чушь собачья, но разумная чушь собачья. Последний абзац: "Ваш корреспондент имел честь встретиться с этой замечательной молодой женщиной в глубине удерживаемой Ираком территории за несколько часов до того, как она начала свою последнюю атаку против превосходящих сил противника. Она сказала мне, цитирую, я хочу только свободы моего народа. Я взываю к американской - и британской - помощи, конец цитаты. Хрупкого телосложения, потрясающе красивая, с красной розой, приколотой к тунике, она ускользнула, чтобы сражаться и умереть ". Вот и все."

Они осушили свои напитки, попросили Гретхен подать следующий раунд и разошлись по своим комнатам звонить. Каждый из них был вовремя и благодарен за это, чтобы проинструктировать своих редакторов выбросить ранее присланные ими куски дерьма, прежде чем спуститься в бар. Это заняло бы семьдесят семь секунд для радио и четыре абзаца для газеты. Это может быть передано и напечатано, а может и нет - кого это волнует?

Это был отличный выстрел, при солнечном свете и с высоты, из-за которой трудно было определить расстояние, но он знал, что промахнулся мимо цели.

Он дождался, пока стемнеет, затем послал собаку вверх по расщелине, карабкаясь и расшвыривая камни, и взобрался сам. Ему оставалось прицелиться только в половину головы мужчины, находившегося, по оценкам, на расстоянии 520 метров, и он попал в ребенка.

Он услышал крик и на вершине откоса его пальцы нащупали липкую лужицу крови, которую он не мог видеть.

Он пустил собаку по следу. Было бы больше пятен крови и хороший запах для собаки.

Когда ночь сгустилась вокруг него, неся мальчика на плече, Гас брел вперед к самой темной линии, которая была горами.

Глава восемнадцатая

Между майором Каримом Азизом и собакой Скаут не было эмоциональной связи. Он признал животное инструментом своего ремесла, менее важным, чем старый Драгунов, более важным, чем его собственные глаза и уши. По прошествии лет с тех пор, как он подобрал брошенного голодного щенка в Эль-Кувейте, его зрение утратило свою остроту, а слух стал более загроможденным. Так же, как для него было важно поддерживать винтовку на максимально возможном уровне совершенства, он придерживался все более строгого графика тренировок для собаки. Любовь, которую он ему придавал, была просто гарантией его эффективности.

Сначала собака была компаньоном в его одиночестве на работе, затем он начал осознавать потенциальные качества, заключенные в ее тонком, как веточка, теле. К тому времени, когда он отправился на север четырьмя годами ранее, когда курдские диверсанты были вытеснены с равнин и холмов в горы, он понял способности животного.

Это было впереди него в темноте.

Он мог перечислить качества и способности и использовать их. Собака была любознательной, умной, энергичной и храброй. Его низкий профиль при движении позволял ему видеть силуэты горизонта, которые он не мог заметить. Его слух улавливал движения, прикосновение одежды к снаряжению или ботинок к грязи, которые были совершенно неслышны для него. Его нюх был решающим, в несколько сотен раз острее его собственного. Как только разведчик находил след - в воздухе или на земле - устанавливалась цепь, которую беглецу было практически невозможно разорвать.

Он провел исследование запаха: самый сильный был у пота человеческого тела, продукта физической нагрузки и повышенного напряжения. Невидимый и неслышимый, скрытый темнотой, человек впереди него нес своего раненого проводника, и в нем чувствовались напряжение, которое невозможно было скрыть. Азиз не верил, что мужчина был бы настолько неосторожен, чтобы учуять запах лосьона для бритья или косметических спреев, но на его винтовке было масло, и это тоже оставило бы отпечаток, по которому собака могла бы следовать. На земле была бы потревоженная пыль, примятая трава и земля, поцарапанная скользящим ботинком, которую Азиз не увидел бы, но которую нашла бы собака. За пределами его поля зрения собака неслась, казалось бы, беспорядочным курсом, опустив нос к земле, а затем подняв голову, чтобы понюхать испаряющийся аромат в воздухе, который был особенным для ночи и низко висел в прохладной темноте.

Взошла луна, и на небе появились звезды. Если бы Азиз вышел из освещенного здания, он был бы слеп, но его глаза теперь привыкли к темноте вокруг него.

Он никогда не видел человека, за которым следил, но он держал собаку в пределах своего короткого горизонта. Скорость беглеца удивила его, но он никогда не сомневался, что Скаут удержит цепь, связывающую его с этим человеком. Много раз он поскальзывался на гладких камнях и натыкался на тайные углубления в земле, но он продолжал свое продвижение.

Азиз предположил, что мужчина знал, что за ним следят, и к настоящему времени зарегистрировал свистки, и он думал, что по прошествии ночных часов истощение мужчины возрастет, и он попытается избавиться от вездесущего хвоста, но он верил в свою собаку.

Позже, когда бремя стало тяжелее, а мужчина в отчаянии, Азиз ожидал увидеть признаки уклонения, но он не думал, что мужчина сможет обмануть свою собаку.

Он шел медленнее, но каждые несколько минут отчетливо слышал отдаленный свист.

Гас нес рюкзак, винтовку и мальчика. Он не знал, сколько весит его рюкзак, но винтовка весила пятнадцать фунтов, и он предположил, что мальчик весил 125 фунтов. Рюкзак был у него за спиной, а ремень винтовки был перекинут через шею так, что она свисала на грудь. Омар был перекинут через его плечо. Он не знал, как долго сможет продолжать нести это бремя. Он дважды падал, но мальчик ни разу не вскрикнул, и каждый раз Гас, пошатываясь, поднимался на ноги и продвигался вперед.

Свисток был приводящей в бешенство константой, никогда не приближался и не отдалялся.

Мальчик говорил ему тихим, пронзительным голосом, в какую сторону ему следует идти. Он подумал, что это невероятно, что, не имея образования, Омар мог читать движение Луны и расположение звезд и знать, когда он сбился с курса. Тем, кого он встретил в учебном центре коммандос, и человеку, который руководил школой выживания для высокомерных ублюдков и сук в корпоративных приключениях, понадобились бы ультрасовременные устройства позиционирования Magellan и показания с трех или четырех спутников. Омар направлял его. Без мальчика он бы блуждал по кругу. Если мальчик умрет у него на руках, тогда наступит рассвет, и ему не хватит нескольких миль до линии безопасности.

Свист преследовал его.

Они говорили с ним о собаках в центре подготовки коммандос, и он мысленно перебирал в памяти то, что они говорили. То, что он увидел при последнем свете, рана мальчика была высоко в груди. Там был только один. Пуля не вышла. Кровотечение было и внутри мальчика, оно сочилось из раны на грубую ткань костюма Джилли... Они сказали ему, что вода была ключом к уничтожению следа запаха.

"Я должен найти ручей, озеро".

"Иди направо".

- Ты уверен? - спросил я.

"Ты не чувствуешь запаха воды?" Вопрос, казалось, застрял в горле мальчика, и Гас понял, что легкие повреждены.

"Я ничего не чувствую".

"Идите направо, и вы найдете воду".

"Затем мы уходим с линии - вы должны быть уверены".

"Там есть вода".

Каждый шаг причинял боль. Каждый вдох давался все труднее. Каждый толчок снимал боль с волдыря на пятке, смешивал ее с болью в конечностях, пустотой в легких и онемевшим давлением на плечо. С каждым темпом было все хуже. Он услышал журчание воды, бегущей по камням.

"Вы можете продолжать, мистер Гас?"

"Я могу продолжать".

Он мог продолжать, потому что у него все еще был шанс выжить, и у него не было раны без выхода. Он мог продолжать, потому что у него был только волдырь, истерзанные мышцы и тяжесть, а не раздавленный грубый кусок свинца в теле. Он должен был сбить со следа, потерять собаку. Он соскользнул в узкий ручей и пошел против его течения. Камни под его ботинками были гладкими, как будто смазанными жиром, а свисток находился слева от него.

Поток унес его в небольшое озеро. Лунный свет освещал рябь на воде, и он подошел близко к берегу. Вода была небесно холодной, до боли в волдырях.

Голос мальчика прохрипел в ухе Гаса. "Мне холодно".

"Я сделаю что-нибудь с этим, когда смогу".

"Я не боюсь, мистер Гас".

"Нет причин быть".

"Ты можешь оставить меня, и у тебя будет больше шансов".

"Я бы не оставил тебя, как не мог оставить ее".

"Расскажите мне историю, мистер Гас, от майора Хескет-Причард".

Его голос, каким бы тихим он ни был, был бы слышен в темноте, но так же были бы слышны звуки его движения по воде.

Гас прошептал: "Мне всегда больше всего нравилась история о том, как они искали гунна Вилибальда ..."

Снова и снова командир Юсуф перечитывал ответ из Багдада и имя одного

"простой солдат". Мужчина был у него в руке, но рука разжалась, и мужчина ускользнул от него.

Для слуги режима было опасно ошибаться.

Он подошел к двери внутренней комнаты и открыл ее. Это были вульгарные головорезы, все в той же забрызганной кровью униформе, а на столе стояла почти пустая бутылка виски и полные пепельницы. Он бы не позволил никому из них прикоснуться к милой невинности внуков, которых он любил. Он был одурачен простым солдатом с послужным списком выдающихся сражений в Курдистане, вдоль иранской границы и в Кувейте. Когда он встретил его, он не увидел в нем ни амбиций, ни хитрости, ни доступа к элите, ни тщеславия, и его можно было обвинить в том, что он разжал сжатый кулак и позволил лучшему снайперу в рядах иракской армии уйти от него.

" Стрелок, майор Азиз, где он? Найди, где он."

Они были пьяны. Они ухмыльнулись ему в ответ. Не могло ли это подождать до утра? Они обмякли в своих креслах.

Он подошел к столу и опрокинул его ногой. Ярость вспыхнула в нем. Виски капало на ковер, сигаретный пепел окутал их, и они съежились от него. Если бы приказ исходил от более высокого начальства, они поднесли бы бензопилу к нему и его рукам.

"Итак. Найди его сейчас. Где Азиз?"

Он вернулся в свою комнату и продиктовал свои инструкции по телефону дежурившему ночью персоналу казарм "Аль-Рашид" в Багдаде. Это была бы плохая ночь для него, подумал он, и долгая.

Он стоял у высокого участка воды, пока собака обыскивала берег, пробиралась между камышами и зарослями, а затем снова взяла след.

Это была предсказуемая уловка, но он подумал, что мужчина хорошо справился, найдя воду в темноте, и он удивился его выносливости. Азиз понял, почему мужчина продолжал в отчаянии.

Если бы на нем не лежало бремя несчастного случая и он не чувствовал ответственности за то, чтобы отнести пострадавшего обратно, тогда этот человек мог бы пойти к скалистому выступу, спрятаться и ждать. Собака указала бы на него, но человек дал бы себе шанс на рассвете, когда свет пробежал по земле, найти своего следопыта, выстрелить и избавиться от преследования. Но мужчина нес пострадавшего - ребенка-гида, - которому требовалась медицинская помощь, если его жизнь можно было спасти. Он подумал, что беглец, должно быть, хороший человек: только хороший человек взял бы на себя ответственность за несчастный случай. Он встречал охотников, которые охотились на оленей, кабанов и волков, которые с грубым благоговением говорили о навыках уклонения зверей, на которых они охотились, - но уважение не мешало им выслеживать и убивать.

В трех или четырех километрах позади него пятнышко белого света поднялось, затем лопнуло и упало. Это была его связь с миром, который он оставил позади, сражающаяся шеренга растянутых, уставших солдат, служившая точкой сбора для того, чтобы шеренга сжалась и сошлась вместе на остаток ночи. Он не хотел отдыхать, не спал, как и человек, за которым он следовал.

Из-за усталости Азизу было трудно сосредоточиться, но человеку с таким бременем было бы еще хуже... Он мог уважать его и все равно убить... Чтобы снять усталость, он проработал контрольный список. Они попробовали воду и только задержали собаку. Они не могли взобраться вверх или вниз по отвесной скале, чтобы избавиться от запаха, потому что мужчина не мог сделать этого с пострадавшим. Они не могли взобраться на дерево, затем проползти по ветке, затем прыгнуть. Мужчина не мог бежать стабильно, без пота и без глубоких отпечатков ботинок. Он вяло просматривал контрольный список, когда собака вернулась мимо него.

Он замер.

Темнота, казалось, плотно окружала его. В контрольном списке был обратный круг. Он не знал, насколько близки они были, такие уставшие, друг к другу. Он не мог знать, были ли человек и ноша в пятидесяти шагах от него или в двухстах пятидесяти. Обогнали ли они друг друга? Этот человек увидел его и заколебался? Нарисовал ли он силуэт, и потянулся ли мужчина, чтобы снять винтовку с плеча, и прошел ли этот момент? Собака проделала две петли. Могли ли они крикнуть друг другу? Обратный круг был предсказуем. Могли ли они случайно столкнуться друг с другом?

Зайдя в воду и сделав круг назад, мужчина испробовал каждую из основных тактик уклонения. Они были использованы и потерпели неудачу, и теперь собака шла по прямому, верному пути - как будто человек в отчаянии пытался добраться до линии прекращения огня со своей ношей до рассвета.

"Ты рассказывал мне историю о гунне Вилибальде?"

"Я сделал".

"Можете ли вы рассказать мне историю мистера Гейторна-Харди из 4-го батальона королевских беркширских войск?"

"Как он при свете дня подполз к немецкой проволоке на высоте Шестьдесят три, Мессинес? Я сделал."

"Я, должно быть, заснул - пожалуйста, расскажи мне историю о коте".

Озерная вода хлюпала в его ботинках, но он потерял слишком много времени, чтобы остановиться, опорожнить их и отжать носки. Он думал, что мальчик впадал в бессознательное состояние и выходил из него. На длинном круге назад ускользнуло еще больше времени. Однажды собака пробежала петлю, и он увидел ее серо-белую шерсть в лунном свете, но запах привлек ее внимание, и она прошла мимо него. Однажды он тоже увидел прямо стоящую фигуру - ствол дерева, камень, охотника - и он зажал рукой рот мальчика, чтобы заглушить свистящее дыхание и пузыри в нем.

Больше не будет попыток уклонения. Омар дал ему звезду, которая была его путеводной звездой. Ему не удалось разорвать след, по которому шла собака. Это была бы та же звезда, которая наблюдала за ним и Медой, та же звезда, которая была над его дедом и ее дедом на руинах Ниневии. Он, пошатываясь, пошел дальше. Позади него стало темнее, и сгущающиеся облака скрыли размытый свет луны.

"Что сделал наш отец?"

Она не смогла ответить на требование своего младшего сына объяснить. Мужчины роились по дому. Она знала, что он сделал, потому что они показали ей бумаги, выкопанные в саду. Ей показали планы северо-западного сектора города, с прямой линией, проведенной по линейке от контура жилого дома до контура виллы, с отмеченными стрелками сторожевыми постами и обведенными дорожными заграждениями. Она сидела за столом на кухне со своей матерью, которая плакала, и своим отцом, который обхватил голову руками, и своими сыновьями, и за ними наблюдало дуло пулемета. Она рассказала мужчинам о своем предыдущем дне, о поездке на заправочную станцию на дороге Кингирбан и Кифри за пределами Сулейман Бака; они записали то, что она сказала. Она сказала им, что ее муж велел ей взять с собой ботинки для тяжелой ходьбы, еду и небольшую палатку; они указали на карте линию прекращения огня в часе езды от заправочной станции. Доброта, которую он проявлял к ней на протяжении многих лет, теперь забыта, как и близость. Она рассказала им ровным голосом, как он каждую ночь не вставал с ее кровати в течение недели до того, как его отправили на север, и о его рассеянности и нервном характере. Тихо - когда ее дом обыскали, обчистили, она стремилась выжить для себя, своих родителей и своих детей. Она донесла на него. Она услышала, как ее старший сын жестоко ответил на вопрос.

"Наш отец - предатель... Я ненавижу его, как и ты должен... Наш отец заслуживает смерти."

Его семья не была в его мыслях.

Он снова свистнул, чтобы собака подождала.

Каждый шаг давался все труднее. Часы ползли прочь, но он не чувствовал конца ночи. Азизу пришлось выползать на животе из болота, в которое он забрел. Это были кошмарные моменты. Вязкая грязь прилипла к его ногам выше колен, и он смог освободиться только одной рукой, потому что другой удерживал винтовку подальше от болотной грязи. Он мог умереть там, истощенный, под присмотром собаки, неспособный выбраться. Кошмар перешел в панику, прежде чем он смог ухватиться за камень на краю болота и подтянуться. Он не думал о своей семье, но паника усилилась, потому что он думал, что больше не выстрелит из пистолета Драгунова. Все в его жизни, что могло закончиться впустую в болоте, было подготовкой к долгой охоте на беглеца, а затем к дальнему выстрелу в цель.

Азиз теперь чаще оглядывался назад. Он наблюдал за надвигающейся массой облаков. Лунный свет еще не достиг полумрака, что позволяло ему большую часть времени избегать болот и камней и видеть собаку впереди себя, но дважды он слышал раскаты грома и один раз землю осветила полоса молнии. При вспышке он увидел человека примерно в полукилометре впереди. Это был мимолетный взгляд. Он видел тяжесть на плече мужчины и узкий контур ствола винтовки, поднимающегося над головой в капюшоне. Мужчина не воспользовался моментом , чтобы оглянуться, и поплелся дальше, согнувшись под ношей. Он уже испытывал уважение к мастерству этого человека - стрельбе, полевому мастерству и самоотверженности, - но Азиз не понимал, почему этот человек не сбросил ношу, не положил ее, не вложил пистолет или гранату в пальцы ребенка и не стал двигаться быстрее и свободнее.

Болотная грязь, прилипшая к его ботинкам и брюкам, еще больше замедлила его движение, когда облака сомкнулись позади него. Паника от борьбы за выход из болота сменилась новым страхом: перед облаками и дождем, которые могли стереть след, по которому шла собака.

Он пробормотал: "Это то, на что ты надеешься, друг, на дождь?" Ты надеешься, что дождь обманет меня?... Как ты находишь в себе силы - во имя Бога, где ты их находишь? Если дождь не пойдет, вам придется повернуть... Ты понимаешь, друг, что это не личное? Я верю, что такой человек, как вы, человек, которого я искренне уважаю, знал бы, что это не личное ..."

В его сознании не было ни прошлого, ни будущего. Не было ничего от его семьи, и ничего от его собственного спасения. Им управляло настоящее, это был каждый медленный шаг вперед, и подпрыгивание собаки впереди него, борьба за поддержание темпа, и проблеск обремененного человека перед ним, скопление облаков позади.

"Это последний гребень, мистер Гас". Голос был рядом с его ухом, тихий.

"Скажи это еще раз".

"Это последний гребень".

Перед ним была угольно-черная линия, а над ней - серая масса гор.

Он не заметил, как наступил рассвет. Свисток был в воздухе где-то позади него. Он не знал, как далеко он зашел в ночные часы, сколько миль склонов, осыпей и грязных луж он преодолел. Он потерял боль, убитый своей усталостью.

"Он все еще с вами, мистер Гас".

"Он все еще со мной".

"Чтобы застрелить вас, мистер Гас... Мне так холодно."

"Мы должны не дать вам уснуть. Пришло время для другой истории."

Резкий порыв ветра ударил ему в спину. Казалось, что это вонзилось ножом в плечи Гаса, сквозь тяжесть рюкзака и болтающиеся ноги мальчика. Ветер перешел от умеренной силы к свежему и сильному... Он забрал бы мальчика домой. В его мыслях не было ясности, и не было беспорядка с паспортами, визами и иммиграцией. Он забирал мальчика домой и помещал его в комнате для гостей, находил для него стул на работе, выгуливал его субботним утром на хай-стрит и отвозил в воскресенье на пастбище Стиклдаун... Дождь хлестал по его спине. Он учил мальчика читать вымпелы, обозначающие ветер на полигоне, и мальчик объявлял отклонения для изменения на парусной башне старого "Ли Энфилда" No 4, отметка 1 (T), и ложился рядом с ним на мат. Молния расколола небо вокруг него - он не оглянулся, потому что знал, что за ним все еще следят, - и вслед за этим прогремел гром. С мальчиком рядом с ним, он выиграл бы серебряные ложки.

Дождь пошел сильный и внезапный. Он подумал, что было слишком поздно, затем снова услышал свист и направился к последнему гребню.

Это была его агония: "Почему он следует за мной?"

"Вы лучший, мистер Гас. Если он убивает лучших, тогда он высший. Он следует за тобой, чтобы стать лучшим."

"Это важно? Это, черт возьми, имеет значение?"

"Я думаю, что для майора Бернхэма, награжденного орденом "За выдающиеся заслуги", в войне с матабеле было важно быть лучшим".

Гас, пошатываясь, брел к рассвету и последнему гребню, дождь и ветер хлестали по нему.

За гребнем будет долина с крутыми склонами, а за долиной будет еще один подъем, затем безопасность. Он пьяно шатался к гребню и рассвету.

"По словам майора Хескет-Причард, американец - Бернхэм - был величайшим разведчиком того времени. Его лучшим достижением было пройти через всю армию матабеле, чтобы застрелить их лидера, М'Лимо ..."

"Могу я сказать кое-что личное, Каспар?"

"Будь моим гостем. Стреляю."

В темноте, под разбитым зонтиком, Каспар Рейнхольц проводил сияющего мужчину обратно к шаттлу на рейс в Анкару.

"В Лэнгли есть люди - для меня это нелегко - которые сомневаются в тебе, Каспар".

"Это их привилегия".

"Не перебивай, пожалуйста, потому что это является, была, проблемой для меня. Говорят, что Каспар Рейнхольц стал самородком, эмоционально увлекся."

"Это то, что они говорят?"

"Стали более курдскими, чем сами курды, потеряли из виду наши цели".

"Они так говорят?"

"Они сказали мне, что ты, Каспар, выльешь дерьмо на новый план. Я хочу, чтобы вы знали, что я собираюсь надрать задницу, когда вернусь, и сказать всем, хотят они слушать или нет, что вы на борту и не могли бы быть более теплыми и поддерживать новую концепцию."

Они стояли у трапа самолета, пожимая друг другу руки, в то время как с перрона капал дождь. По крайней мере, у ублюдка была бы бурная поездка на американских горках, с яйцами во рту, цепляющийся, думающий о маме. Он не упомянул ни о ней, мертвой, ни о снайпере, пропавшем без вести, ни о том провале, который был в "ОТДАЧЕ". Если повезет, ублюдка перебросит с одной стороны самолета на другую.

Каспар улыбнулся. "Ты знаешь, что сказал Уилл Роджерс?"

"Что сказал Уилл Роджерс?"

"Он сказал: "Мы не можем все быть героями, потому что кто-то должен сидеть на обочине и хлопать, когда они проезжают мимо".

"Мне это нравится - хорошо для семинара. Я ценю гостеприимство, и я ценю, что вы не погрязаете в том, что ушло, что вы прямо поддерживаете наш план. Ты хороший и ценимый воин, Каспар, настоящий мужчина из Лэнгли."

Мужчина взбежал по трапу самолета.

"Хорошего полета", - крикнул Каспар ему вслед.

В те последние часы он мог бы сказать, что план был куском дерьма, что это был трусливый план без риска, и он тоже был бы на шаттле до Анкары. Он обелил это, сказал, что это был прекрасный план. Если бы он был в полете, у него не было бы маленького шанса встретиться со снайпером, пойти с ним в тихий уголок и услышать, как она умерла - может быть, положить где-нибудь цветы. Он знал, что был в долгу перед ней. Тот же дождь, та же буря, над этими проклятыми горами, доконали бы человека, который видел, как она умирала. Он хотел этот шанс.

Тащась и спотыкаясь, падая, с трудом поднимаясь на ноги, ускоряя шаг вперед, следуя за собакой, майор Карим Азиз не подумал о том, что он мог повернуть назад...

Повернуть назад означало встретиться лицом к лицу с прошлым и будущим. Его заботой в дальнейшем было держать винтовку под халатом, чтобы рабочие части оставались сухими. Чтобы оставаться бодрствующим, быть в курсе, продолжать двигаться вперед, он процитировал характеристики Драгунова.

Картридж: 7,62?54R, включая 7N14 AP. Режим работы: газ, поршень с коротким ходом, самозарядный. Вес: с PSO-1, 4,3 кг. Длина: 1,225 м, со штык-ножом - 1,37 м. Ствол: 622 мм. Нарезы: 4 канавки, rh, 1 поворот на 254 мм. Статистика помогла ему, когда он двинулся к гребню, где собака сидела и ждала его. Это были медленные, скрежещущие шаги.

Дождевая туча пронеслась над ним. Далеко позади него был произведен очень легкий выстрел, и он знал, что его тоже выследили, что шеренга солдат не отставала от него, что они не останавливались на ночь. Солдаты были его прошлым и его будущим, и, чтобы выкинуть их из головы, он снова погрузился в комфорт спецификаций. Начальная скорость снаряда: 830 м/с.

Максимальная эффективная дальность: 800-1000 м. Телескоп PSO-1: 4×24, рельеф глаз 68 мм, поле зрения 6 градусов. Облако лежало на гребне перед ним, серое на черном, и дождь стекал по его лицу, гром бил по ушам.

Он услышал впереди громкий пронзительный крик, мучительный крик бессилия, прежде чем шторм унес его за пределы его слуха.

"Для тебя это плохо кончается, мой друг?" Азиз пробормотал. "Для меня это плохо кончается. Я уважаю тебя за то, что ты сделал, это искреннее уважение, потому что тебе труднее, чем мне."

Гас знал это с тех пор, как достиг гребня над долиной.

Он остановился, глотнул воздуха, вытер капли дождя с лица, попытался устоять против силы ветра и понял, что мальчик мертв. Он уложил его, уменьшив в размерах - как будто жизнь была весом, - и он раскачивался и выл до конца ночи. Дождь брызгал на лицо мальчика и стекал реками в его вытаращенные глаза. Он мог бы оставить его там, чтобы собака нашла и человека; он мог бы оставить Омара и выиграть себе драгоценное время, потому что человек остановился бы и обошел труп, затем подошел бы поближе и осмотрел его. Он поднял мальчика и снова перекинул его через плечо. Омар сказал, что яма в долине, под горным хребтом, была линией прекращения огня, за которую этот человек не пошел бы.

Возможно, он нашел пастушью тропу или след, по которому ходят дикие горные козлы. Дождь сделал его поверхность блестящей. Он тяжело спускался по тропинке, неуклюже поскользнувшись, потому что на плече у него был мальчик, а винтовка оставалась сухой. Кроме случайных раскатов грома и падающих на него брызг дождя, стояла великая тишина, которую не нарушали даже его ботинки или стук мелких камней.

Был момент, когда он почувствовал горе, но оно прошло. С каждой ступенькой спуска он двигался все легче, как будто к нему снова возвращалась свобода. Мальчик был мертв, и она была мертва: бремя было снято. Если он выживет, у него, возможно, будет время оплакать.

В котловане долины он руководствовался стремительным течением разлившегося ручья.

Гас нашел большой плоский камень, обтесанный потоками тысячелетия, и положил на него тело мальчика.

Он поплыл по воде вокруг камня и расположил тело так, чтобы оно лежало на спине. Это больше не имело для него значения. Руки свободно повисли. Он не думал, что из-за дождя река поднимется настолько, чтобы тело унесло.

На дальней стороне ручья, когда он начал подниматься, он услышал отдаленный свист.

В его теле не было боли, никакой ломоты, ни голода, ни жажды.

Ему был оставлен час темноты. Гас карабкался с камня на камень, с камня на камень, хватаясь за низкорослые кусты, которые принимали на себя его вес.

Он мог бы продолжать, у него были силы. Он мог бы добраться до гребня на дальней стороне долины, мог бы оставить человека и собаку далеко позади себя.

На полпути вверх по склону, он съехал с тропинки. Он медленно повернулся на бок и осторожно, без неловкости при спуске, постарался расположиться между стеблями кустарника, чтобы не раздавить их.

Когда он устроился, он снял с плеч рюкзак, обернул ружье полотенцем по всей длине, а затем перочинным ножом начал срезать короткие веточки черники и мертвого папоротника вокруг выбранного им места. Когда он решил, что у него достаточно, он начал прикреплять их к ремешкам из мешковины, которые женщины давным-давно пришили к костюму.

Все это время дождь безжалостно обрушивался на него.

"I"m George. Очень рад познакомиться с тобой, Кэрол. У нас недостаточно часто бывает возможность поделиться фрагментами с нашим дочерним сервисом. А ты Кен, верно? Министерство обороны? Очень приятно с вами познакомиться."

Он встал и пожал им руки. В приветствии было напускное очарование, которое Уиллет счел хуже, чем неискренним. Служба безопасности была бы низшими существами, а персонал министерства был бы примитивным. Сотрудники службы безопасности у главного входа в здание направили их к скамейке на набережной. Уиллет с нетерпением ждал возможности попасть в безопасное святилище Секретной разведывательной службы, чтобы было о чем посплетничать, когда он вернется в министерство. Но им не предложили конференц-зала, не было возможности осмотреть интерьер. Им сказали, что их ждут у четвертой скамейки, идущей на восток к Фестивальному залу на набережной южной стороны реки. Джордж ждал их и как раз прикуривал сигарету, когда они приблизились.

"Надеюсь, мне не нужно извиняться за то, что встретил вас здесь, но утро прекрасное, и я всегда говорю, что вид на реку восхитительный. Не то чтобы я помешан на свежем воздухе, но внутри у нас фашистская корректность. Не могу сделать небольшую затяжку в помещении. Однажды я был на ночном дежурстве, умирал от желания вздохнуть, заполз под свой стол и закурил. Я был прямо под столом, но звонки все еще звонили, и гауляйтеры ворвались в комнату... Итак, как поживает молодой человек? Это то, что ты хочешь знать? Я не хочу показаться грубым, отнюдь, но Огастес Пик тебя как-то касается?"

"Мы так думаем", - сказала мисс Мэннинг.

Уиллет бросил вызов. "Если владелец британского паспорта с чертовски отличной винтовкой разгуливает по северному Ираку - со всеми вытекающими последствиями - да, это законное беспокойство".

Джорджу было пятьдесят с чем-то. На нем был свободный кардиган, который связала для него, подумал Уиллет, женщина, которая переоценила его размеры. У него было покрытое пятнами лицо и редеющие волосы, и он кашлял от своей сигареты. Было раннее утро, ясное и холодное, и с реки поднялся ветер. Офисные работники, спешащие быть на месте до девяти, многозначительно прошагали мимо них и были перемежены бегунами трусцой по набережной. Уиллет не подумал захватить пальто и поежился. Он думал, что заставить их использовать общественную скамейку было верхом грубости, и рассчитал.

"Я прихожу сюда примерно три раза в день, и виды на реку никогда не перестают меня очаровывать... Все кончено. Я отступлю - и то, что я вам скажу, является американским материалом, потому что у нас нет ресурсов, чтобы быть там на местах, - и начну с марша. Это продолжалось чуть больше недели и, как и большинство курдских экспедиций вниз с гор, закончилось плачевно. Серьезные боевые действия включали в себя некоторые начальные успехи, затем самоубийственный рейд в город Киркук - этот период длился пять дней. Он, знаете ли, менеджер по транспорту в небольшой транспортной компании, и я бы сказал, справедливо предположить, что это были долгие пять дней."

"Но он выжил?"

Через мгновение после того, как пепел с сигареты упал на его галстук, Джордж выбросил окурок и закурил другую. Уиллет ждал ответа на свой вопрос, уставившись на небольшой буксир, идущий вниз по реке в сторону парламента, таща за собой вереницу барж. Он подумал, что это было отвратительное место, чтобы обсуждать ничтожные шансы Гаса Пика на выживание.

"Отсутствие новостей в данном случае может быть хорошей новостью. Что я могу сказать, мы не знаем ни того, ни другого.

Большая часть сил, отступивших из Киркука со своими ранеными, успешно вернулась к линии прекращения огня. Он не был среди этой группы. С другой стороны, если бы он был захвачен иракцами, если бы он был у них под стражей, мы бы, вероятно, уже узнали об этом. Я должен предположить, что Огастес Пик в настоящее время находится на нейтральной полосе и отступает, как заяц с колючкой в заднице, в безопасное место. Это то, что я бы делал, но я не он."

"Там женщина".

Он пристально посмотрел на нее, затем хихикнул: "Cherchez la femme... Когда не было женщины?

Прости меня, пожалуйста, моя дорогая, я не хотел тебя обидеть. Да, там была женщина. Вы понимаете, что все это находится в ведении американцев и связано с их одержимостью устранением этого человека, который так долго был у них на виду. На самом деле довольно простой план - тройной. Президент убит... бронетанковое подразделение на севере взбунтовалось и двинулось на юг... Женщина является полезным символом равенства, модернизма и ведет племенные силы в Киркук. Это была великолепная идея, но она не сработала. Президент жив, подразделение не взбунтовалось, она мертва. Действительно, удручающе."

Сигарета погасла, брошенная вслед за предыдущей. Возле них собирались голуби, как будто они ожидали угощения хлебом, а не дымящимися окурками. Нищая женщина с бутылкой сидра в руках оптимистично направилась к ним, но ей повелительно отмахнулись. Уиллет думал, что они похожи на попечителей после смерти бездетной вдовы, которые распоряжаются своим имуществом без милосердия и уважения.

"Как она умерла?" Спросила мисс Мэннинг.

"Довольно симпатичная женщина, по общему мнению, и харизматичная... Это сбивает с толку. Что ясно, снайпер был послан из Багдада, чтобы противостоять Огастесу Пику. Этот снайпер вывел из строя транспорт женщины во время боевых действий в Киркуке, и она была взята в плен. Смерть - это то, что сбивает с толку. Иракское информационное агентство сообщает, что она была публично повешена, но в городе ходят слухи, что в нее стреляли с очень большого расстояния за мгновение до того, как веревка была надета ей на шею. Она мертва, вот что имеет значение, она вне поля зрения ..."

"С большого расстояния" - Гас Пик стрелял в нее?" - Спросил Уиллет.

"Я действительно не мог знать, меня там не было. Кому бы вы доверили точность? Мельница слухов в Киркуке или INA? Это не такой уж большой выбор, если вы ищете надежность... Восемь лет назад, во время восстания после войны в Персидском заливе, курды удерживали Киркук в течение нескольких дней, затем армия вытеснила их, а население бежало в горы. Многие умерли там от голода, холода. Они вернулись в Киркук, эти люди, старше и мудрее, наказанные. Они вышли в большом количестве, чтобы посмотреть на казнь. Послушайте, городские жители редко сражаются, они оставляют это крестьянам на холмах, они наблюдают, чтобы увидеть, кто победит. Ходят слухи, и это, вероятно, сентиментальная болтовня, что толпа не глумилась и не оскорбляла ее, как хотелось бы партийным писакам; они смотрели, как она умирает в полной тишине. Это многообещающе, на будущее. Мифология происходит от смерти, а мифология - мученичество - это то, над чем мы можем работать."

"Что именно это значит?" В голосе мисс Мэннинг звучала угроза, но мужчина предпочел не распознать ее и затянулся своей новой сигаретой.

"Очевидно. В этом бизнесе нельзя стоять на месте. Мифология, основанная на мученичестве, может породить восстание. Политика, установленная нашими уважаемыми мастерами ..." Он махнул рукой, выражая презрение, в сторону башен и фасада парламента за рекой. "... диктует, что мы стремимся к восстанию в этом ужасном маленьком уголке мира. Слово часа таково

"прокси". Другие люди делают грязную работу, пачкают ботинки, следуют мифу о мучениках, а мы достигаем - с минимальными затратами - целей нашей политики. Пожалуйста, моя дорогая, не смотри так брезгливо."

Вмешался Уиллет. "Вы хотите сказать нам, что в Киркуке было два снайпера - и одним из них был Гас Пик?"

"Это справедливое предположение".

"Как давно это было?" Хриплый вопрос.

" Двадцать четыре часа. Вероятно, пока я сидел здесь вчера и травил себя

... Ты знаешь о снайперах?"

"Я провалил курс".

"Не повезло. Мой отец был снайпером в Нормандии в 1944 году, но не очень хорошим. Я позвонил ему прошлой ночью, чтобы узнать точку зрения. То, что он сказал о лучших из них, которых он встречал, они гордые, одинокие и элитарные, и они никогда не понимали, когда пришло время милостиво возвращаться домой. Я езжу так часто, как могу, чтобы повидаться с друзьями в Шотландии. Иногда это время года, когда крупные самцы устраивают гон и отбиваются от молодых претенденток - основные сексуальные штучки мужского рода. У меня в голове этот образ сцепленных оленьих рогов. Там, наверху, вы найдете скелеты массивных зверей с рогами переплетенные, которые сражались слишком долго, продолжили спор спустя века после того, как бой должен был закончиться, были смертельно ослаблены, не могли разъединиться, умерли от голода вместе. Это великолепно и бессмысленно. Иракец - майор Карим Азиз, который преподает снайперскую стрельбу в Багдадском военном колледже. Он бы не знал, когда остановиться. Огастес Пик, на мой взгляд, обладает темпераментом охотника. Игрок никогда не уходит от последнего броска костей, охотник никогда не поворачивается спиной к цели. Это больше, чем мужество, это одержимость. Как раз перед тем, как спуститься, чтобы встретиться с вами, я поговорил со своими уважаемыми американскими коллегами в Incerlik, чтобы узнать последние новости. Нет ни слова о том, что Пик пересек линию прекращения огня... Давайте смешаем метафоры. Игроки, вероятно, заблокировали рога."

"Тебе понравился Пик?" Тихо спросил Уиллет.

"Я говорил, что знал его?" Я не слышал, как я это сказал."

"Вы знали его, потому что встречались с ним, и вы, должно быть, поощряли его".

Окурок сигареты был выброшен. Пачка была извлечена из кармана, была зажжена еще одна сигарета. Пакет был умело брошен в мусорное ведро рядом со скамейкой.

Джордж встал.

"Мой совет, молодой человек, научись ходить, прежде чем пытаться бежать".

"Вы поощряли его, и вы, возможно, помогли убить его".

"Так приятно было познакомиться с тобой, Кэрол. Тебе следует кое-что запомнить, Кен. Политика - наш бог. Если маленькие люди, глупые людишки, собьются с безопасного пути и попадут на территорию политики, их будут эксплуатировать. Политика - это долгая игра. Эта игра началась совсем недавно, но если у нас уже есть мученик и миф, то она началась многообещающе. Доброе утро."

Когда наступил рассвет, оба мужчины - слишком уставшие, чтобы видеть сны - уснули. Между ними была река и широкий камень, на котором лежало тело мальчика.

Глава девятнадцатая

Резко, внезапно, сон без сновидений закончился.

Гас проснулся. Он дернулся, моргнул и ничего не понял. Он был завернут в серо-белый саван.

На мгновение, не задумываясь, он замахал руками на простыню, бил по ней, потому что она, казалось, душила его, и не мог сдвинуть ее. Его кулаки ударили по простыне, были поглощены, и она придавила его.

Он откинулся назад.

Он сильно вытер глаза. Простыня была прикреплена чуть ниже его ног и чуть выше головы, и воспоминание о том, где он был, что он сделал, вернулось к нему.

Дождь прекратился. Наступила тишина. Над ним сгустилась туча, но гром продолжал греметь. Сон не дал ему отдыха. Вместе с пониманием того, что облако над долиной накрыло его, пришли усталость, медленные, ноющие боли и голод.

В тот момент, поскольку он потерял контроль над эмоциями, он мог бы собрать свое снаряжение и винтовку и, используя облако в качестве защиты, уползти вверх по склону к скрытому хребту. Он мог оставить все это позади и отправиться в путешествие к границе, в аэропорт или на стоянку грузовиков.

Гас думал, что он был благословлен.

В сумятице своих мыслей, когда остатки сна были отодвинуты в сторону, он осознал ценность облака, которое плотно сидело на нем. Лица и голоса проносились в его сознании, соревнуясь за внимание. Каждый из них давал ему возможность, и для Гаса Пика больше не было возможности собрать снаряжение и винтовку и взобраться на вершину склона.

Он пробормотал: "Я благословлен, потому что я здесь и потому что вы, сэр, последовали за мной. Нет ненависти, нет политических лозунгов, нет багажа недоверия. Я не знаю, как называется ваше стрельбище, я не знаю, куда вы ходите, чтобы сразиться с противниками и стихиями. Мой диапазон ограничен. Летом это может быть довольно приятное место - птицы, цветы, хороший свет - и это может быть адское место зимой, поверьте мне, ветер, дождь и плоская, мертвая пустота вплоть до задниц и V-Bulls. Спасибо, что следишь за мной, потому что я как на колючем пуху и бью за серебряную ложку, а ты на своем полигоне и бьешься за любой приз, который важен для тебя, и для нас обоих это реально. Ты мог бы уйти от меня, я мог бы уйти от тебя, и мы оба остались бы с опустошенными жизнями. Вы понимаете меня, сэр, я говорю разумно? Никто другой не поймет меня или тебя, но, в таком случае, я не думаю, что кто-то из нас стал бы просить их об этом. Мы благословлены, мы можем только использовать благословение. Я бы хотел встретиться с тобой и поговорить с тобой, но..."

Он не мог расслышать бессвязных слов, которые тот бормотал. Возможно, это была усталость, боль или голод, но он чувствовал себя, в некоторой степени, лучше и более удовлетворенным после разговора. Он думал, что те другие голоса - с кухни, с фабрики, с общего поля, в палаточном лагере, в офисе, на скамейке запасных - поняли бы, что он сказал, и почему.

Благословенный...

Он встряхнулся, очистил свой разум от плевел. Выступление было закончено. Он был благословлен, потому что плотность облака, висящего над долиной, дала ему время.

Там, где он лежал, было редкое укрытие из коротких, сломанных ветром кустов с первыми бутонами черники и камнем, который прикрывал его плечи и примятый безжизненный папоротник.

Это было удобное место для огневой позиции. Он почувствовал на лице пронзительное дыхание ветра: он должен использовать свое время, потому что скоро ветер унесет облачный покров, и он сможет увидеть, что лежит перед ним. Он порылся в рюкзаке в поисках патронов "Грин Спот", достал два из оберточной бумаги, в которую они были завернуты по отдельности, чтобы не было шума от царапанья. Магазин в винтовке был уже заряжен, пять патронов, и он не верил, что у него будет возможность выстрелить больше одного. Он отполировал два патрона так, чтобы цельнометаллические оболочки блестели, отражали свет, когда облако рассеется. У него не было ни бечевки, ни бинтов, поэтому он размотал полотенце со ствола и рабочих частей винтовки, сделал в нем надрезы своим перочинным ножом на концах, затем оторвал узкие полоски истрепавшегося хлопка. Он связал их вместе. Из-за тонкости полосок хлопчатобумажная веревка, которую он сделал, не выдержала бы веса и лопнула бы при сильном натяжении, но она была бы достаточной прочности для его цели. Он хотел бы, чтобы это продолжалось дольше, но это было не возможно. Он привязал один конец тонкой веревки к плечевому ремню рюкзака и проверил узел легким рывком. Рюкзак вздрогнул от легкого движения.

Он был удовлетворен. Его рука снова опустилась в рюкзак и достала шерстяную лыжную шапочку цвета хаки, и перочинным ножом отрезала еще несколько стеблей кустов черники, вплетая их между швами.

Он поставил рюкзак наполовину за камень и замаскировал его листьями папоротника. Он положил сверху два патрона "Грин Спот", а за ними положил камень размером со свою ладонь. Поверх камня он положил шерстяную шляпу.

Он отполз, расплачиваясь веревкой для полотенца, пряча ее под другими кусками папоротника. Он использовал ползание боком, которое они показали ему на пустоши и назвали ползанием "слизняком", так что след был минимальным. Когда он расплатился за веревку для полотенца, он был примерно в двадцати футах от рюкзака. Он был на плоском выступе из поломанного папоротника, без камней или кустарника, без серьезного укрытия.

Гас не мог сказать, как долго у него будет защита облака. Он работал с контролируемой скоростью, но не в панике, чтобы схватить папоротник, вырвать его и сделать из него одеяло на своих ботинках, ногах, теле и голове, а также на винтовке, прицеле и стволе. Затем он накинул мешковинную сетку на яркий объектив прицела.

Он остановился, подождал ветра и задался вопросом, что делает его противник.

Благодаря терпению майор Карим Азиз научился удерживать настоящее вечно, за счет прошлого и будущего. Терпение было основано, как будто вмуровано в бетон, на уверенности.

Он проспал три часа. Он проснулся и сразу почувствовал себя бодрым и живым. Место его упокоения, выбранное в кромешной тьме, находилось под плоской каменной плитой, которая выступала над небольшой порослью травы, которая, в свою очередь, уступала место защищенным охристым листьям папоротника. Если бы он подумал о прошлом или будущем, он бы спустился по склону, сквозь облачный покров, и поднялся по дальней стороне в безопасное место.

Он терпеливо наблюдал за стеной светлеющего серого тумана, которая была вокруг него, пока, незаметно, она не начала распадаться. Он был уверен в себе и в человеке, которого считал другом, и в своей собаке.

Облако над его глазами начало рассеиваться.

Сначала были более светлые точки, затем голубые острова, затем первый проблеск солнца. Облако сослужило ему хорошую службу, удовлетворило его. Это заслонило рано встающее солнце, которое должно было выглянуть из-за хребта на дальней стороне долины и осветить его. Ранним утром он смотрел бы на солнце, и его сторона долины была бы освещена. Это было бы точкой максимальной опасности, когда сила солнечного света отразилась на цвете его лица, проникнув под каменную плиту, повредив линзу его оптического прицела. Позже, когда облачный покров рассеялся и солнце стояло выше, каменная плита отбрасывала глубокую тень на него и его винтовку. Намного позже, ближе к концу дня, солнце окажется позади него, и его сила упадет на дальний склон. Затем он будет искать мужчину, его друга... Это было настоящим, а все остальное было забыто.

Когда солнце упало на него сквозь разрывы облаков, он забился как можно дальше в углубление под каменной плитой, и его рука мягко, нежнейшим образом взъерошила шерсть на собачьем горле. Его приготовления были сделаны, и он не сомневался, что этот человек, его друг и противник, остался.

По мере того, как облако рассеивалось, уносимое ветром, перед ним открывалась панорама долины. Там были овраги из темных скал с серебряными лентами воды от ночного дождя; разбросанные деревья, заросли диких фруктовых кустарников, небольшие участки дрока, папоротника и вереска усеивали каменистую землю. Там были разбросанные камни, открытые каменные осыпи и участки травы. Это была хорошая местность для него и для его друга. Он смотрел на ковер облаков, который заполнял дно долины, где их рассеивание будет самым медленным, используя свой бинокль с надетой на него хлопчатобумажной сеткой. Он думал, что меньший человек, чем он, взглянул бы на открывшийся простор и затаил сомнения.

Он не хотел бы выпускать единственную пулю, находящуюся наготове в казеннике Драгунова, пока солнце не окажется у него за спиной, играя на склоне напротив, но он уже сделал необходимые приготовления к этому моменту, до которого оставалось еще много часов. Его терпение помогло бы ему пережить ожидание. Он лежал на животе, и его голова была за оптическим прицелом, его тело изогнулось так, что ноги могли находиться под плитой. Он провел бы сотни минут в таком положении, без еды, без воды и без сна. Он чувствовал себя настолько комфортно, насколько мог, изучая местность на дальняя сторона долины. У него была симметричная форма. Он подсчитал, что два хребта, ограничивающих долину, находились на расстоянии 1300 метров друг от друга. Затем оба резко упали, прежде чем выровняться до более плавного наклона, который в каждом случае, на своем пределе, почти превратился в ровное плато. Лежа на боку, глядя поверх облачного дна, он был близко к краю этого плато. Он подсчитал, что его передний край на дальней стороне, выровненный и усеянный деревьями, редкими выступающими камнями, кустарником и примятым непогодой папоротником, находился в 700 метрах от его позиции. Ниже выступа, откуда он смотрел и куда он смотрел, были отвесные скалы, которые уходили в облако, осыпавшиеся камни и редкие тропинки, где животные или пастухи оставили ненадежные следы. Теперь в облачном дне внизу появились трещины, и он мог более отчетливо слышать плеск водяного потока среди камней. Прямо перед ним была извилистая тропа, которая вела вверх, через плато, а затем к дальнему гребню, во всех отношениях похожая на ту, что была на его стороне, вниз по которой его вела собака, прежде чем он свернул и оступился в углублении под плитой.

Уголком рта он прошептал собаке: "Ты должен быть очень сильным и очень терпеливым, но я думаю, что мой друг там. В этой жизни ничего нельзя гарантировать, но я не думаю, что мужчина, мой друг, убежал бы от меня. Меня беспокоит пострадавший, которого он нес, и его желание найти помощь для детского гида, но он очень устал. Он пронес ребенка, который, должно быть, был ему дорог, на большое расстояние - я бы не смог этого сделать, - но я не могу поверить, что у него хватило бы сил за то время, которое было в его распоряжении, чтобы поднять пострадавшего на первый трудный подъем, затем через плато полегче, затем на второй подъем. Но, что более важно, я не думаю, что такой человек упустил бы шанс встретиться со мной лицом к лицу. Мы одинокие люди - я смеюсь, когда говорю это, мы также обладаем большим высокомерием - и мы ждем того дня, когда сможем противостоять равному.

Что еще есть в этой жизни, кроме как принять вызов, который предлагается? Я не думаю, что он обманул меня."

Он передал собаке печенье, последнее и влажное со дна рюкзака, и извинился, что не захватил для нее еще еды.

Луч солнечного света прорвал завесу тумана под ним.

Он увидел тело, распростертое на широком гладком камне, вокруг которого струилась вздувшаяся река.

Высоко на плече было темное пятно. Оно лежало там с достоинством, и он увидел в бинокль, что глаза были закрыты, а руки покоились по бокам, и ему показалось, что молодое лицо обрело покой, боль ушла.

Тело было там, где он гарантированно мог его увидеть. Солнце сверкнуло, разрушив туман. Он не был обманут. Он не сомневался в этом человеке, своем друге.

Очень осторожно, заботясь о том, чтобы не делать резких движений, майор Карим Азиз начал сканировать крутые склоны и плато по ту сторону долины, над телом.

"О, кстати - я должна была сказать вам сегодня утром, просто не успела - прошлой ночью на мою голосовую почту пришло сообщение о моем увольнении", - сказала мисс Мэннинг. "Все дни вместо того, что мне причитается, две недели - слава Богу".

"Что ты собираешься с этим делать?" Уиллет оторвал взгляд от консоли, которую он только что включил.

"Я должен навестить свою мать, у нее был небольшой бронхит, и я подумал о недельном отдыхе на солнце, на Тенерифе или ..."

"Это было бы здорово", - тяжело сказал он. Он указал на экран. "Что мне с этим делать?"

"Захлопнись и займись другими делами. Насколько я могу видеть, все закончено - послушай, было приятно работать с тобой, но больше не на кого смотреть. Мы сделали то, о чем нас просили."

Уиллет холодно сказал: "Я не думаю, что здесь осталось с кем повидаться".

"Такого рода бизнес всегда заканчивается хныканьем. Мне это нравится не больше, чем тебе, но так оно и есть. Может быть, мы еще встретимся."

Уиллет пристально посмотрел ей в лицо. "Он жертва. Неужели ничего не будет сделано с людьми, которые использовали его?"

"Не стоит так думать", - сказала она. "Они всегда забыты, всегда спрятаны, всегда защищены, эти люди".

"Жертва, ради всего святого..."

Она мгновение неловко ерзала, затем сказала: "Я не сдаю карты. Было приятно познакомиться с тобой. Мой совет, подразумеваемый любезно, напечатайте это, передайте это и начните с чего-нибудь другого."

"Он заслуживает большего..."

Она закрыла за собой дверь с твердостью окончательности.

Его пальцы застучали по клавиатуре.

ОГАСТЕС ХЕНДЕРСОН ПИК

9. (Выводы после интервью с Джорджем - (личность неизвестна),

СЕСТРЕНКА

Переход по Воксхолл-Бридж, проводимый Селфом и мисс Мэннинг, стенограмма прилагается.)

ЖЕРТВА: AHP, по моему мнению, была объектом манипуляций SIS. Человек ограниченного интеллекта и скудного опыта, он был воодушевлен поездкой в северный Ирак и участием в безрассудной схеме, в которой другие, более могущественные силы могли победить, а он, скорее всего, проиграл бы.

ВИНОВАТ: Там был след из открытых дверей. SIS была в центре программы, направленной на обман AHP. След и прямая ответственность за него ведут к SIS. Они и многие другие должны взять на себя ответственность за крайнюю шаткость положения AHP.

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: По целому ряду причин AHP было разрешено отправиться в северный Ирак с "ничтожно малыми" шансами на выживание, чтобы продвигать вопросы политики правительства. Он был невиновен. Его неизбежная судьба - это вопрос общественного скандала.

ДОЛЖНО БЫТЬ ЗАВЕРШЕНО

Раздраженно и нетерпеливо он запустил файл в поисках номера. Когда он набрал номер и на звонок ответили, Уиллету пришлось ждать целых четыре минуты, пока учительницу младших классов Мэг подвели к телефону в кабинете директрисы.

Он выпалил с придыханием: "Это Уиллет, я встретил вас тем позорным ранним утром, когда мы ворвались в дом мистера Пика. Вы должны знать, что в настоящее время он находится в северном Ираке, преследуемый силами преследования иракской армии. Многие виноваты в его ситуации, но вы также должны знать, что вы один из немногих, кто ни в чем не виноват. Прошу прощения, что побеспокоил вас... Это не твоя вина, но теперь все в руках богов."

Наступила потрясенная, ошеломленная тишина, затем телефон отключился.

Сначала он разберется с теми, кто ни в чем не виноват. Он набрал номер дома священника, построенного в сельской местности под старыми деревьями, но трубку не брали. Затем он набрал номер современного бунгало за домом викария и услышал слабый, старческий голос.

" Командир крыла Пик? Это Уиллет, из Министерства обороны - я пришел повидаться с мисс Мэннинг из Службы безопасности. Я должен сказать вам, что у меня очень плохое представление о пожилых мужчинах, отправляющих молодых на смерть. Ваш внук где-то, в этот момент, в тылу иракцев, и за ним охотятся как за собакой - из-за вас. Ты внушил ему эту вздорную историю о твоей "дружбе" с Хойшаром, курдом. Вы внедрили это, как бактерии, в его организм. Вы вернули его туда десять лет назад и еще больше заразили его. Вы передали ему письмо, которое, вероятно, убило его. Вы, из-за вашего прошлого в Хаббании и в курдском регионе, имели случайные контакты с Секретной разведывательной службой, и я полагаю, что вы проинформировали их об этом письме. Вы приводите этот процесс в движение. Там, где двери должны были быть заперты перед лицом вашего внука, они были открыты, и его путешествие стало возможным. То, чего ты не смог достичь сам, ты отправил сделать кого-то другого. Я надеюсь, ты сможешь жить с этим, с тем, что ты сделал со своей собственной кровью. Всего хорошего, командир крыла."

Линия войск расположилась на ночь небольшими группировками и выдержала шторм.

На рассвете они попали в облако, и им пришлось ждать, пока оно рассеется.

Линия снова сформировалась и продолжила движение. Они достигли гребня и увидели тело. Офицер по радио доложил Пятой армии в Киркуке, что, за исключением следов ботинок в грязи на вершине хребта, не было никаких признаков иностранного снайпера или майора Карима Азиза, и что долина под ним на беглый взгляд казалась пустой

... за исключением тела. Офицер сказал, что тело сбило его с толку: оно было не брошено, не выброшено, а разложено так, как если бы это был знак или символ, который он не понимал.

Солдаты вокруг офицера присели на корточки и начали есть свои пайки.

Он лег поперек линии, которую они заняли.

У них были красно-коричневые тела, и они были в два раза больше тех, кого Гас знал по дому.

Каждый из них, каждый из тысяч, обнаружил, что он преграждает им путь, заполз на его тело, затем отвлекся в поисках его плоти и укусил его. Все до единого маленькие ублюдки яростно укусили его. У них были клыки и яд, и они прокусили его лодыжки и кожу на талии, и были под костюмом Джилли. Они нашли кожу на его горле и лице, и они кусали его руки.

Укусы, инъекции яда были по всему его телу, вызывая зуд и боль.

В любом другом месте он бы сделал паузу, не наводя прицел на цель, и отправил бы маленьких ублюдков в небытие. Он не мог пошевелиться. Он не мог прихлопнуть их и не мог почесать раны, которые они ему оставили. Когда он перевел взгляд вправо, он увидел, что они приближаются к нему длинной, бесконечной вереницей.

Возможно, прошло полчаса, пока муравьи пересекли его и поползли по винтовке, а после них настала очередь мух.

Солнце стояло высоко и опустило дымку над долиной, когда вслед за муравьями прилетели мухи. Чтобы привлечь их, был бы его пот, и свежие раны от прыщей с кровью, и моча, которую он натек на брюки. Они летели по его рукам и лицу, зависали перед его моргающими глазами, проникали под сетку для лица, в ноздри и в уши. Мухи нанесли больше ран и пролили больше крови. За ними были существа размером с клеща из черничных кустов, затем пауки из папоротника окружили его и пировали.

Он вспомнил пузырь. Внутри него, где никогда не шел дождь и не было слишком жарко, где никогда не дул ветер, не было ни муравьиных столбов, ни мух, ни клещей, ни чертовых пауков. Он представил, что находится внутри комфорта пузыря.

Солнце в зените, с его дымкой, казалось, выжигало пар со дна долины.

Его глаза устали от долгих часов поиска в оптическом прицеле. Победит тот, чей взгляд продержится дольше всех. Было трудно разглядеть детали на дне долины сквозь дымку пара, и иногда тело мальчика было уменьшено до размытых очертаний. Также трудно окинуть взглядом долину и определить отдельные камни, конкретные кусты и изолированные скопления растительности, которые создавали укрытие.

Он сильно зевнул, и это разрушило стенки пузыря. Он снова зевнул, затем выругался про себя. Иракец должен был находиться на плато через долину на своем уровне, а не на более крутых склонах выше, потому что там радиус действия был бы слишком велик, и не среди скал внизу, потому что там укрытие было бы труднее использовать. Он искал и не мог найти, и он знал, что должен дать отдых глазам, но он не осмеливался. Он искал свет на металле или чистую линию там, где должна быть только сломанная.

Когда солнце опускалось, заходило, тогда дымка над долиной исчезала. Свет попадал бы в его усталые глаза, и пологий склон его плато был бы ясно освещен человеку на дальней стороне. Он должен был верить, что внутри пузыря его глаза не устанут, иначе он проиграл бы.

Он услышал карканье ворон над ним, высоко над дном долины, когда они кружили над гладким камнем, на который он положил тело.

Были ли у них сомнения, у людей, о которых он читал и с которыми, как он верил, он шел рядом?

Азиз знал имена некоторых, с кем, как он считал, он шел, но некоторые были ему неизвестны, за исключением репутации того, чего они достигли. Было тревожно, что у него были сомнения, которые терзали его терпение... Был американский морской пехотинец, который подтвердил факт убийства на расстоянии 1290 метров через реку в Хюэ; и другой морской пехотинец с известной картой дальности стрельбы, который попал с расстояния 1150 метров, засвидетельствованного и записанного его офицером, в Центральном нагорье Вьетнама; и был Карлос Хэткок, которому потребовалось семьдесят два часа, чтобы продвинуться всего на один километр, а затем он убил генерала северо-вьетнамской армии с дистанции 650 метров. Он знал их истории, но не знал, питали ли они сомнения в тот момент, когда нажимали на спусковой крючок.

Выдержала ли винтовка ноль? Он лежал под выступом плиты, и беспокойство терзало его. Винтовка Драгунова с телескопическим прицелом PSO-1 держала ноль прошлым вечером, когда он стрелял в мужчину и попал в мальчика, но сомнения остались, потому что он помнил каждое спотыкание ночью и каждый толчок винтовки. Он пытался защитить его, потому что винтовка была его жизнью, но он не был уверен, что ему это удалось. Прицел казался прочным на прикладе, но если бы он сместился на полмиллиметра, он промахнулся бы и проиграл, и он не пошел бы с великими людьми.

Его разум метался дальше, отсеивая сомнения. Он увяз в трясине; грязь облепила его, он почистил винтовку снаружи и внутренние части казенной части. Что, если бы в нарезах ствола было пятнышко грязи? Раунд пошел бы высоко, или низко, или широко, и он проиграл бы.

Перед дулом ствола он расчистил небольшой участок от папоротниковых листьев, чтобы у него был четкий обзор вперед. По бокам он проредил папоротник. Что, если, когда он определит позицию своего друга, одиночная ветка заблокирует точный выстрел? Билли Синг, австралиец - и Азиз знал о нем из чтения в библиотеке Багдадского военного колледжа - убил 150 турок в Галлиполи. Он бы извивался от беспокойства, как бы его пуля не задела ни одной веточки, травинки или прутика. Ветка папоротника рядом с дулом, невидимая в прицел, отразила бы пулю, летящую со скоростью 830 метров в секунду, и он потерпел бы неудачу.

Он подумал о великих людях Гражданской войны в Америке - Вирджиниусе Хатчене, Трумэне Хэде и старине Тысяч Ярдов, который был охотником на бизонов, - и он поверил, что все они, в тайне, в своих лежачих позах, испытывали мучительные сомнения по поводу своего снаряжения. Он не знал бы ответа ни на одно из своих сомнений, и не знал бы, пойдет ли он когда-нибудь с великими людьми, пока не выстрелит.

Он услышал карканье ворон, и это его порадовало. Он наблюдал, как они кружат, и поблагодарил их за то, что они отвлекли его разум от сомнений, и он снова начал, сквозь знойный туман, обыскивать дальнюю стену долины и плато.

Раз в месяц Лев Рыбински проезжал на своем "Мерседесе" по извилистой каменной дорожке и привозил Айзеку Коэну ящик виски и сплетни на двенадцать бутылок, за что получал плату хрустящими новенькими долларовыми купюрами.

В тот полдень, вытирая голову носовым платком и пряча деньги в карман, он рассказал израильтянину о новых позициях боевиков пешмерга по ту сторону линии прекращения огня, и о том, что говорили на базаре в Эрбиле о повешении женщины в Киркуке, и о постельных разговорах казначея ага Бекира, о которых он узнал от шлюхи в клубе ООН в Сулеймании, и о ... но еврей, казалось, почти не слушал.

"Ты помнишь, Рыбинский, снайпера, который был с ней?"

"Я встретил его. Я поговорил с ним. Он сказал, что из Багдада за ним прислали большого снайпера. Я рассказал ему о дуэлях между снайперами в моем городе, Сталинграде."

"Ты полон дерьма, Рыбински".

"Как люди в городе смотрели дуэли, войны внутри войн, примитивные, и занимали места на трибунах и делали ставки... Он тоже убежал и бросил ее? Я не слышал о нем с тех пор, как ее похитили."

"Я понял это из радиоперехватов - вам следует добраться туда самостоятельно". Коэн подошел к карте на стене, воспользовался указкой и обозначил шестизначную цифру. "Вот где они, на дуэли".

"У него не было опыта".

"Тогда тебе следует поставить на иракца".

"Я рассказал ему о Зайцеве и Конингсе в Сталинграде, о том, как они наблюдали друг за другом, выслеживали друг друга. У Зайцева был опыт, как и у иракца."

"Я даю тебе пятьдесят долларов, Рыбински, два к одному против того, что иракец сегодня спит с Богом".

Они пожали друг другу руки, Рыбинский записал ориентировочную сетку и поспешил к своей машине.

Командиру Юсуфу принесли расшифровку радиосигнала с линии прекращения огня.

"Где находится это место?"

Ему показали это на карте, пальцем тыча в область дикой природы. Он задумался, пристально вглядываясь в резкие завитки контуров и заштрихованные пустые пространства без обозначенных дорог. Он был человеком улиц, зданий, ресторанов, широких плацдармов, тюремных дворов и камер, и он не был знаком с таким местом.

"Как этого можно достичь?"

Лев Рыбинский нашел Сару в клинике, которую она проводила каждую неделю в здании школы в Тактаке, и протолкался мимо очереди ожидающих беременных женщин. Он выгнал пациентку с кушетки и проигнорировал ее протест.

Он рассказал Саре, зачем пришел.

Ее лицо расширилось от изумления.

"Я не только даю вам морфий и пенициллин, я даю вам спорт".

"Ты болен, Рыбински, чертовски болен и извращен".

Но она записала ссылку на карте, закрыла клинику на день и выбежала на солнечный свет к своему пикапу. *** "Это Дэвис и сыновья, транспортная компания? Я хотел бы поговорить с мистером Рэем Дэвисом - это Уиллет, министерство обороны." Он подождал, прислушался к дребезжащей музыке по телефону, затем услышал голос. Уиллет резко сказал: "Я хотел бы поздравить вас, мистер Дэвис, потому что вы, черт возьми, почти одурачили меня. Я думал, ты просто глупый. Теперь я знаю лучше. Я предполагаю, что, поскольку грузовики курсируют по всей Европе, вы довольно часто выполняете небольшую курьерскую работу для сотрудников разведки. Я предполагаю, что вам звонили до того, как Гас Пик сказал, что хочет поехать в Турцию, и рассказал эту нелепую историю о необходимости лучше разобраться в проблемах водителей. Вы предоставили грузовик с потайным отделением, где винтовку можно было спрятать от иностранной таможни. В определенной степени вы несете ответственность за нынешнюю ситуацию мистера Пика - он потерялся в северном Ираке, за ним гонится половина их регулярной армии. Молодец. Мое предложение: разместите в торговых журналах объявление о новом менеджере по транспорту, потому что он вам понадобится. Уиллет сделал паузу, выслушал вопрос с другого конца провода. "Почему ты несешь ответственность? Вместо того чтобы открывать дверь, ты мог бы захлопнуть ее перед ним и спасти ему жизнь. Вы втирались в доверие в надежде на будущую услугу - вероятно, закрывали глаза на очередную из ваших сомнительных поставок. Всего хорошего."

Он с силой швырнул трубку, и его рука задрожала. Затем он снова порылся в файле в поисках номера.

"Мистер Робинс, пожалуйста. Это Уиллет из MoD. Нет, это не срочно, это не вопрос жизни и смерти - то время прошло..." Ему сказали, что мистер Робинс недоступен, потому что он был по делам в Америке. Он не оставил сообщения и безвольно положил трубку. Если бы соединение было установлено, он бы сказал: "Мистер Робинс, рад с вами поговорить. Я подумал, что вы хотели бы знать, что в отчете, который я пишу о поездке мистера Пика в северный Ирак и о том, что, как мы полагаем, приведет к его последующей смерти там, я возлагаю на вас частичную ответственность. У меня есть основания предполагать, что SIS сказала вам оказать посильную помощь Пику. Конечно, вы не возражали - безликий ублюдок сообщил вам, что теперь представилась возможность получить боевой опыт Green Role для вашей винтовки Lapua Magnum калибра. 338 в то время, когда она все еще находится в стадии испытаний. Какой ниспосланный небом шанс узнать, как эта чертова штука выдерживает боевые условия. Вы могли бы рассказать им в Форт-Брэгге, или Ливенворте, или Беннинге, или Квонтико, и в Уорминстере, и в Лимпстоуне обо всех проверенных качествах этой чертовой винтовки - хорошо для старого экспортного бизнеса, да? Прямо сейчас его положение в тылу довольно отчаянное. Продажа или возврат, не так ли? Я не думаю, что это будет возвращено - такой кровавый позор." Он хотел бы это сказать.

"Какое мне до этого дело?"

"Ради Бога, это было бы все равно что стоять рядом с ним".

Джо Дентон стоял на коленях на минном поле спиной к ней. Она прокричала ему с дороги то, что сказал ей русский. Линия V69, где он работал, была особенно сложной, потому что они были разбросаны по оврагу, и с годами их покрыл осадок. Это было слишком сложное место для местных мужчин, даже для тех, кого он обучал. Он заботился о себе и думал, что ему не нужен эмоциональный багаж.

"Если бы ты использовала свои глаза, Сара, ты бы увидела, что у меня здесь есть работа".

"Пожалуйста, Джо, это важно для меня - и я думаю, что это важно для него".

Он выругался себе под нос, заставил себя подняться, собрал свои зонды, лопату и рулон белой ленты и пошел обратно по расчищенной дорожке. Она показала ему карту и дала ему привязанные к сетке цифры. Он забрался на пассажирское сиденье и спланировал маршрут.

Тяжелое дыхание собаки было хуже. Сам Азиз, даже в жару, когда солнце стояло высоко, мог бороться с жаждой и терпеть пересохшее горло и боль в желудке.

У него не было воды для собаки. Даже если бы у него была вода в бутылке, если бы он не забыл наполнить ее из луж или стремительных потоков ночью, он не смог бы достать ее из своего рюкзака, потому что это создало бы слишком большой беспорядок. Мягкими движениями руки, нажимающей на спусковой крючок, он попытался завести руку за спину, чтобы успокоить рывки собаки, но его взгляд не отрывался от прицела, пока он отслеживал его по дальней стене долины.

Вороны были ниже в своем кружащемся полете. Теперь он обнаружил, что они появились в поле зрения, и иногда он позволял им вести его по легким медленным дугам. Когда он следовал за ними, разгребая землю, по которой они летели, он был более расслабленным, его глаза меньше уставали.

Но вороны, осторожные и дикие, были опасны для него. Вороны, с их подозрительностью и острым, как игла, зрением, летели вровень с каменной плитой на краю плато. Если бы они увидели, что он двигается, они бы отвернулись. Если бы они заметили, что его голова движется или его тело поворачивается, они бы прокричали свое предупреждение. Они были его врагом и его союзником.

"Друг мой, как у тебя дела? Как обстоит дело с голодом и скованностью? С тобой все в порядке, мой друг, или ты страдаешь? Если ты пошевелишься, вороны увидят тебя, если они увидят тебя, я тебя увижу

... но для нас двоих это одно и то же. Моя собака страдает больше, чем я, и я не могу сказать ей, что ее страдания ненадолго."

Перед Азизом, где он расчистил папоротник, был небольшой участок тени, отбрасываемой каменной плитой. Тень добралась, теперь, до дульного тормоза, который уменьшил характер вспышки при стрельбе. Когда солнце опустилось позади него, когда его свет с силой осветил дальнюю стену долины, когда он осветил расчищенное пространство перед тормозом, тогда он мог отпустить собаку, чтобы она скатилась по тропинке и напилась из ручья на дне долины. Затем он мог бы приступить к своей работе. Если он хотел победить и заслужить право гулять с великими людьми, то собака была ключом.

Азиз успокаивал собаку и наблюдал, как вороны снижаются.

Он клюнул червяка, промокшего, безжизненного, утонувшего в грязи.

Птица важно расхаживала перед Гасом, держа червяка в клюве, и проглатывала его.

Он наблюдал за дрейфующим наклоном солнца, и в его оптическом прицеле теперь были видны небольшие тени перед скалами на дальней стороне долины и перед кустами. Преимущество переходило к человеку на другой стороне долины по мере того, как рассеивалась пелена жары.

Гас знал, почему вороны летели ниже, но он мог выбросить это из головы и массу мух, которые кружились вокруг него. Муравьи изменили направление своего движения и вернулись к нему, жадно ища плоть, чтобы укусить. Кто-то забрался к нему в носки, спустился по щиколотке ботинка, нашел открытый пузырь, прикусил его зубами и своим ядом. Он мог бы отмахнуться от этой боли и этого грубого раздражения, от затекшей боли в теле и урчания в животе, от вони мочи в штанах - но его напугала маленькая птичка.

Инструкторы, которые были с ним на Пустоши, а затем сидели с ним в баре паба, сказали, что следует избегать всех диких животных, но птиц прежде всего. На Первой мировой войне был снайпер, австралиец - и даже восемьдесят с лишним лет спустя инструкторы, казалось, знали эту историю наизусть, разыскивая своего турецкого противника на поле спелого ячменя. Для Гаса было необычно, что их истории были старыми, как будто прошлая история имела отношение к сегодняшнему настоящему... Снайпер, так медленно и так осторожно пробиравшийся сквозь ячмень, увидел жаворонка. Не было никакой паники по поводу маленькой птички, когда она полетела за едой и вернулась в одну точку поля. На смертельной охоте австралийца потянуло к птице, и он подошел достаточно близко, чтобы увидеть ее гнездо и птенцов, которых она кормила. Рядом с гнездом, так тихо, чтобы не потревожить птицу и не отправить ее щебетать прочь, был профиль лица врага. Австралиец убил турка одним выстрелом и не испытывал никаких угрызений совести, только "горячую гордость". Жаворонок сделал убийство возможным, привлек внимание снайпера к цели.

Птица закончила свой пир на червяке.

Он сделал пируэт на своих тонких ножках, затем повернулся назад, чтобы почистить клювом перья на крыльях, затем подпрыгнул.

Птица была размером с воробьев, малиновок, зябликов и синиц, для которых его мать добавляла семечки, орехи, сало. У него были яркие цвета и пронзительный призыв. Новое место птицы находилось на мушке винтовки. Он был напуган, потому что не знал, потянется ли человек, вглядывающийся в десятикратный оптический прицел на расстоянии сотен ярдов, за этими яркими цветами, как это было с австралийцем, к человеку, вглядывающемуся в десятикратное увеличение.

Его выживание, и он знал это, зависело от мелочей. С новой, более жесткой интенсивностью он снова начал поиск воображаемых квадратов, которые его разум нарисовал по ширине долины.

Вороны были ниже, солнце сильнее било в лицо, и конец веревки для полотенец был близко к его руке.

Это было бы скоро.

Глава двадцатая

Это был пейзаж без жалости, место, слишком бесплодное для цивилизации, известной наблюдателям, которые пробирались к своим позициям на возвышенности над долиной. Слишком удаленная местность для поселений, слишком неподатливая для возделывания, слишком заболоченная, каменистая или крутая для травы, необходимой для выпаса животных. Но каждый из них, придя к своим точкам зрения, распознал дикое, холодное великолепие.

Пока они медленно спускались, вороны все еще опасались угощения, предложенного им, но набирались храбрости, когда их тени скользили по каменной плите и лежащему на ней телу.

На одной стороне долины, лицом к наблюдателям, тени удлинялись и были темнее. На противоположной стороне, где другие наблюдатели искали цель, чтобы привлечь их внимание, заходящий солнечный свет лишил землю укрытия.

Никто из наблюдателей не верил, что им придется долго ждать.

Притворный жар давно прошел, когда Азиз, неустанно и безжалостно, осматривал дальний склон, сосредоточившись на плато.

Его удивило, что он еще не видел этого человека. Он знал, что его собственной выносливости не хватит на еще одну ночь и на еще один день, что он должен форсировать события ближе к вечеру, пока свет дает ему преимущество. Навык собаки не продержался бы без еды еще одну ночь, как и он сам. Он размышлял о том, что близко время, когда он должен испытать свою удачу и свое состояние. И он также размышлял об основных условиях работы контрснайпера. Слова, которые он произнес в лекционном зале Багдадского военного колледжа и на полигоне за городом, звучали в его голове. Упреждающее или повторное действие. Контрснайпер мог либо определить местонахождение своей цели и произвести первый выстрел в бою, либо он мог заманить противника на стрельбу по ложной цели, определить огневую позицию, а затем нанести ответный удар. Это была великая дилемма, но выбор был не за ним, потому что он не смог определить местонахождение цели, и решение должно быть форсированным.

Он взъерошил ошейник собаки. Дыхание было не таким сильным, теперь в полости под камнем было прохладнее. Его беспокоили усталость и голод. Если он не выстрелит в ближайшее время, он беспокоился, что его руки от усталости будут дрожать, а глаза затуманятся, и что - из-за голода - его концентрация ослабнет. Он тихо разговаривал сам с собой и с собакой, как будто это могло успокоить дрожь, рассеять туман и сохранить концентрацию. Он представил, что стоит за кафедрой в лекционном зале Багдадского военного колледжа, а перед ним выстроились студенты.

"Это одинокий мир, и мир, где побеждают только сильнейшие. Это мир физического напряжения и психологического стресса. Это мир вендетты, населенный эксцентриками и одиночками, у которых, прежде всего, дух охотника, которые бросают вызов, от которого они не могут убежать.

"Это мир, где время остановилось, где прошлое - это настоящее, а будущее не распознано. Более восьмидесяти лет назад танк впервые увидел бой, и за это время танк невероятно изменился в плане броневой защиты, мобильности, огневой мощи. С тех пор артиллерия развивалась и теперь полагается на лазерные прицелы, приборы ночного видения, которые выделяют цели, считающие себя невидимыми, и точность, обеспечиваемую компьютерным чипом. Но в моем мире, мире снайпера, мало что изменилось.

"Я преклоняюсь перед эпохой моего искусства. У меня мягкая кожа, без доспехов. Мой оптический прицел, ствол моей винтовки и качество моих боеприпасов мало изменились за эти восемьдесят лет. Я не прячусь за достижениями технологии.

"Я живу, потому что использую старое искусство полевой разведки и сокрытия, из-за терпения, которое я могу проявить, из-за моего мастерства.

"Я принадлежу самому себе".

В лекционном зале на него всегда смотрели пустые и озадаченные лица с приподнятых кресел.

Он сделает это за несколько минут, пришлет собаку, потому что заходящее солнце сделает это оптимальным временем для успеха.

Азиз смог разглядеть, когда он увеличил высоту на своем оптическом прицеле, прервав поиск на уровне плато, небольшую группу людей - мужчин и женщину в розовой блузке, - сидящих на дальнем гребне, за пределами досягаемости Драгунова. *** Он пытался, и безуспешно, контролировать беспорядок в своих мыслях.

Вид через объектив прицела, на камни, траву, склоны, тени, папоротник, кусты и выступающую каменную плиту, высветил лица. Пастух смотрел на мир вокруг него... Лейтенант остановился на солнце, когда он вышел из темноты бункера... Офицер направлялся на командный пункт... Но лица были мертвыми.

Он был ответственен. Был ли он злым? Психопат? Мог ли он укрыться за утешительным оправданием того, что он служил общему делу? Он не знал их. Он убивал людей, имен которых не знал. Было ли это неправильно? Не было никого, кто сказал бы ему, никто не дал бы ему ответа. Ни его дедушка, ни люди, которые помогли ему. Нет сообщения от старого доброго Джорджа, накурившегося до чертовой смерти. Никто не мог сказать Гасу Пику, поступил ли он неправильно, и он сам не знал.

Он увидел бледные черты Омара, а затем их заслонил от него взмах крыльев самых смелых ворон. Затем он увидел, как клюв поднимается и опускается на лицо, а другие подходили и дрались вокруг головы мальчика.

Он резко наклонил прицел, и вид распространился на стену долины и плато, вплоть до хребта за ними. Там были солдаты в боевой форме и невысокий, слегка сложенный мужчина в оливковой униформе, который стоял в стороне.

Он снова понял, что ему есть за что быть благодарным мальчику. Лица исчезли, и чувство вины за их смерть было отложено в сторону.

"Давайте, сэр. Я думаю, что тебе больнее, чем мне... И ты путешествовал с репутацией, в то время как у меня есть только серебряные ложки. Я думаю, что репутация, должно быть, усложняет вам задачу. Поторопись, потому что скоро солнце попадет в мой объектив. Поторопите это..."

Рыбински взял сэндвичи и раздал их по кругу, но Сара посмотрела, как вороны набросились на тело, и отказалась. Джо поел и поделился своей бутылкой с водой с русским.

Рыбинский, между глотками, сказал: "Они здесь, я знаю это, потому что тело здесь. Тело - это перчатка вызова. У меня два к одному против иностранца из Моссада на холме, я готов принять другие ставки. Сара, я уравняю тебя с иракцем, я думаю, это справедливо. Чего ты хочешь, Джо, Августа или иракца? Шансы, которые я предлагаю, хороши. Моссад поставил пятьдесят американских долларов."

"Ты извращенец, Рыбински", - сказала Сара.

"Я просто человек, который наслаждается развлечением. Джо?"

Джо на мгновение задумался, как будто взвешивал бланк. "Двадцать на иракца".

Сара поморщилась. "Мне стыдно за себя и ты вызываешь у меня отвращение, но двадцать пять на нашего человека при двух к одному против, да?"

Их руки встретились; ставки были заключены.

Рыбинский нахмурился. "Что меня смущает, почему он здесь?" Почему иностранец здесь - для чего? Я здесь, чтобы зарабатывать деньги, Сара здесь, потому что у нее есть сострадание, и она может курить траву, Джо здесь, потому что его завышенная зарплата не облагается налогом, и он немного уменьшает вероятность того, что дети будут искалечены. Моссад на холме здесь, потому что Ирак - враг его страны. У всех нас есть веские причины для того, чтобы быть здесь, кроме него. Почему он здесь? Я не понимаю."

Джо взял сэндвич и предложил ему воды. Он мрачно сказал, сглотнув: "Если кто-нибудь из вас увидит его, сделает жест, укажет, опознает или отвлечет его, я убью вас - своими собственными руками".

Это был долгий путь для командира. Он путешествовал на машине по дороге с металлическим покрытием, затем на джипе по неровностям, затем пешком. То, что он отправился в путешествие, было свидетельством его нервной тревоги. Он осознал уязвимость своей собственной ситуации.

Человек был у него в руках, ускользнул у него из пальцев. Если бы человек сбежал от него, многие, кто ненавидел его, могли бы шептаться, что побегу способствовали. Многие, у кого были причины ненавидеть его, могли шептать, что лояльность режиму командующего Юсуфа должна быть поставлена под сомнение. Если бы его лояльность была проверена, его жизнь была бы под угрозой. Подозрения было достаточно для того, чтобы лишить жизни человека и членов его семьи. В своей крайней тревоге он подумал о мужчинах, обыскивающих комнату, забирающих вещи двух милых маленьких детей.

"Кто победит?"

Возможно, офицер ненавидел его. Возможно - и он не знал этого - он допрашивал отца, брата, двоюродного брата или друга офицера и испытывал к нему отвращение.

"Это не в наших руках", - тихо сказал офицер. "Это в руках Божьих".

Он знал, где найдет его, и не был разочарован.

Уиллет увидел одинокую фигуру на скамейке запасных и струйку дыма, поднимающуюся от его лица. Он зашагал вперед, вдоль набережной, сквозь толпу, которая теснилась вокруг него и спешила к своим поездам и автобусам домой.

Он думал, что тем, что он сделал в тот день, был обязан Огастесу Хендерсону Пику. Он позвонил тем людям, которые помогали Пику, и рассказал им, где он был и почему они, по всей вероятности, ответственны за его смерть.

Сигарета была выброшена; была зажжена другая.

"Ах, телефонный фанатик - человек с совестью. Я слышал, чем ты занимался."

"Я пришел, потому что хотел, чтобы вы знали, что я презираю вас".

"Это банально".

"Послушай меня - он был порядочным и благородным. Возможно, он был незрелым и плохо подготовленным, но он не заслужил открытых дверей, которые убьют его ни за что."

"Банально и романтично".

"Его послали на верную смерть, и ты знал, что так все и закончится", - рявкнул Уиллет.

"Я думаю, находясь в твоей маленькой армейской оболочке, ты на удивление мало узнал о человеческой природе".

"Я знаю об эксплуатации и манипулировании".

На его лице была легкая улыбка, улыбка пожилого человека, вынужденного объяснять очевидное подростку. "Выслушай меня. Мы имеем дело с товаром для взрослых мужчин, которые делают свой собственный выбор. По всему миру, в самых темных уголках, в любой день недели, есть сотня таких людей, как Пик. Они работают на агентства по оказанию помощи, они бизнесмены, туристы, журналисты, ученые, кто угодно. Они бродят вокруг, и если они возвращаются, их допрашивают. Они добровольцы. Мы не няньки, а он не жертва. Он взрослый, и он благодарен мне - не то чтобы он знал об этом, - потому что я дал ему шанс на личную самореализацию."

Усталая усмешка, и сигарета была брошена в сторону стаи голубей.

"Я думаю, вы обсчитали его, капитан Уиллет, и не распознали мечту во всех нас и крайнее захватывающее возбуждение, которое столь немногим из нас посчастливилось испытать. Я полагаю, что Огастес Пик нашел бы тебя довольно скучной компанией... Ах, мой последний."

Пустая пачка была умело выброшена в мусорное ведро, и сигарета была зажжена.

"Ты так мало знаешь. Его дед рассказывал вам о крови, пролитой полвека назад? Вам сказали, что в горной деревне погибли люди, чтобы его дед был жив? Нет? Был долг, переданный от дедушки внуку, и обязательство, что он будет, когда-нибудь и как-то, погашен. Если вы думаете, что это была эксплуатация и манипулирование, вы просто наивны. Перед уходом он сел там, где сидите вы, и поблагодарил меня за предоставленный ему шанс - вам не понять."

Джордж побрел прочь, как будто в дальнейших объяснениях больше не было необходимости, оставив Кена Уиллета позади себя с синяками.

В этот момент Азиз подумал о будущем. Будущее - если бы он дождался темноты и поднялся обратно тем же путем, которым пришел, - было бы его семьей, которую заставили заплатить за пулю или веревку, и было бы его телом в руках мучителей, и было бы его жизнью. Будущее также было - если в темноте он спустится к реке, а затем поднимется на дальний берег и покинет территорию Ирака - существование без достоинства или гордости изгнанника без корней. В будущем он никогда не будет ходить с великими людьми. Это была бы последняя возможность.

Он вытащил собаку из-за спины, крепко схватив ее за загривок и притянув к своему телу. Это было всего лишь животное, дрессированный зверь, который стремился угодить, но у него была сила разрушить будущее и сохранить настоящее. Он прижал его к груди и прошептал команды ему на ухо. Это был момент, ради которого он на протяжении многих часов дрессировал собаку.

Он доверял собаке, как доверял своей винтовке. Он верил, что собака и винтовка удержат ноль. У него не было другого шанса, кроме как связать свою жизнь с животным. Он увидел яркий свет в глазах собаки и почувствовал, как хлещет ее хвост.

Резким движением, что-то шепнув собаке, он выбросил его из укрытия под каменной плитой в сторону тропы, по которой спустился ночью. Оно приземлилось, споткнулось, затем отлетело от него. Он не мог знать, отреагирует ли собака на то, что он прошептал ей на ухо. Огромная пустота опустилась вокруг него, ее тепло и дыхание исчезли.

Он не мог этого видеть. Лежа под плитой, его спуск на дорожку был скрыт от него.

Пустота была заполнена. Азиз никогда не знал такого накачанного, электрического возбуждения.

Пока Гас отслеживал удлиняющиеся тени, на самом краю поля зрения объектива произошло мимолетное движение. Он тяжело вздохнул, затем перевел прицел обратно. Его дыхание участилось. Он нашел спаниеля.

Конец начался, и, если он упустит суть, он будет проигравшим и умрет.

Его голова была низко опущена на тропинку, когда он спускался, как будто там все еще был запах, который можно было найти после дождя, и все еще оставались следы ботинок, которые можно было распознать. Это произошло быстро, без колебаний. Он подумал, что это прекрасное животное, но выбросил это из головы. Его взгляд был устремлен со склона на плато по ту сторону долины, где ждал мужчина со своей винтовкой. Гас должен следовать за бегом собаки. Все, что казалось ему важным, теперь зависело от собаки.

Он подошел к ручью, и вороны, разбежавшиеся от тела, поднялись над окровавленной тушей. Оно прыгнуло в бассейн с быстрой водой рядом с гладким камнем, и он увидел, что оно остыло, искупалось и выпило. Вороны закричали на прерывание и начали описывать круги вокруг собаки.

Когда собака вышла на свой берег ручья, над ней внезапно появилось радужное облако, когда она стряхнула водяные бусинки, бриллианты, со своей шерсти. Он думал, что собака была последним броском человека. Собака была там, чтобы ее застрелили, чтобы принести в жертву, ее выпустили, чтобы Гас выстрелил в нее и показал себя. Когда он встряхнулся, он присел на корточки и испражнился, затем начал кружить и искать. Собака была приманкой, такой же важной, как пластиковый голубь на кукурузном жнивье, такой же ценной, как голова из папье-маше, торчащая над парапетом. Он задавался вопросом, как долго собака была с человеком, сколько любви было дано ей, сколько заботы и сколько страданий человек теперь испытывал, выпустив ее, или жизнь собаки не имела для него значения.

Вороны снова вернулись на тело, их пир возобновился.

Собака нашла запах в камнях, грязи и траве. Он поднялся по тропинке, которую пастухи на протяжении поколений прокладывали со своими козами, и направился к плато. Гас разрывался: он должен следовать за собакой, наблюдать за ее продвижением. Он не видел точку, с которой была послана собака, но он обратил внимание на слои плато, где он впервые увидел ее.

По какому следу он должен следовать? Тот, который приведет его к мужчине, или тот, который спасет его самого? Недалеко от того места, где он впервые увидел собаку, были папоротник, кустарник и заросли черники; рядом была каменная плита с темным занавесом тени под ней.

Собака поднялась по тропинке и пошла по следам его ботинок из ночи.

Его внимание, концентрация были разделены, и он знал, что таково было намерение этого человека. Солнце склонилось над дальним хребтом. Если бы он поднял свой взгляд, он был бы ослеплен этим.

Гас держал винтовку так, чтобы оптический прицел освещал землю, где он впервые увидел собаку, но он слегка повернул голову, чтобы наблюдать за ее приближением. Он думал, что проигрывает, и был переосмыслен.

... Воспоминание вернулось - он должен был прогнать это, но не смог - об офицере, который пришел в школу на последнем курсе. Гас, шестой бывший Гас на заседании по текущим событиям - Гас слушает офицера-десантника, ветерана Фолклендских островов прошлого года - офицер говорит о боевых действиях, но приукрашивает реальность жаргоном долга, стоицизма, патриотизма, потому что это то, что, по его мнению, было бы правильно услышать детям - Гас понимает, что офицер использует выдуманную чушь, не рассказывая им правду о цеплянии за жизнь, время игры окончено, выживание - Гас, впоследствии, один на поле для крикета, задаваясь вопросом, была ли истина в последней инстанции, о которой никогда не говорил офицер, тотальным и радостным, с бьющимся сердцем экстазом...

По ту сторону долины, испытывал ли он сводящее с ума, вызывающее привыкание, наркотическое возбуждение - или ему было грустно, что собака может умереть?

Собака остановилась в том месте на тропинке, где Гас сошел с нее, где он начал отползать от нее, и поискала, и палец Гаса напрягся на веревке для полотенца.

Сара тихо сказала: "Это найдет его, собака найдет его".

Джо сказал: "Не вмешивайся, просто наблюдай. Это как природа, все идет своим чередом. Ты не являешься частью этого."

Рыбинский сказал: "Если бы ты вмешался, ты бы разорвал пари. И, что более важно, если ты вмешаешься, ты разрушишь величайший момент в жизни их обоих."

Собака - Гас был в сорока ярдах от нее и ясно видел это - пробежала небольшой петлей по тому месту на тропинке. Его ноздри были подняты, раздуты.

Ему сказали, что собака может найти запах земли и воздуха; от земли будет немного, чтобы это сработало после ночного дождя, но воздух будет насыщен запахом его пота и мочи там, где он лежал, и от рюкзака, который лежал в десяти ярдах от него.

Он свернул с тропинки, медленно направился к рюкзаку и к Гасу, следуя по следу, по которому он заставил слизняка ползти. Осторожности, которую он использовал, чтобы не сломать ветки кустарников, было достаточно, чтобы скрыть свои движения от последующего обнаружения оптическим прицелом на большом расстоянии, но это были напрасные усилия против собаки, подошедшей близко.

Он знал, что источник запаха был рядом. Он оценил качество дрессировки собаки, потому что она не бросилась вперед и не бросилась прямо к источнику запаха. Из далекого прошлого, со старым Биллингсом - и из короткого прошлого, в пабе с сержантами - ему рассказали о том, как трудно научить собаку не бегать на источник запаха. Он колебался и напрягся вопреки своему инстинкту, затем он застыл, подняв правую лапу и широко раскрыв глаза, вытянув шею, и он указал. Тело собаки указывало на рюкзак. Он мог видеть каждый волосок на его голове, когти на лапе, слюну в его аккуратном маленьком рту.

Прицел винтовки должен быть направлен на собаку и на землю перед ней.

Он думал, что человек сейчас тяжело дышит, щурится в оптический прицел, прижимает приклад к плечу, нащупывает спусковой крючок и обыскивает неглубокий участок земли, который собака пометила для него.

Конец веревки для полотенца был у него между пальцами. Он схватил его, увеличил слабину, пока он не натянулся, затем дернул его.

Это было легкое движение. Крышка, наполненная камнями и заделанная листьями папоротника, задрожала бы. Пули в полированной цельнометаллической оболочке покатились бы.

Рюкзак бы закачался. Только самый острый глаз с расстояния 750 ярдов, с помощью прицела, заметил бы движение шляпы над рюкзаком и блеск, когда низкое солнце поймало вращающиеся пули.

Он надеялся, должен был, что привлек внимание этого человека.

Грудь собаки вздымалась, и она удерживала точку.

Он резко потянул. Шляпа соскользнула бы в сторону. Пули мерцали и падали. Рюкзак вздымался вбок, как будто преследуемая цель пыталась получше спрятаться от собаки.

Гас не знал, достаточно ли он сделал, чтобы убить человека.

Он был удивлен.

Он был лучшего мнения о своем друге.

Собака указала на него. Впереди точки была возвышающаяся скала, окруженная зарослями сбитого папоротника и проросшей черники. След Азиза в оптическом прицеле минимум дюжину раз проходил мимо скалы и не задерживался на ней, потому что это казалось ему слишком очевидным местом для того, чтобы снайпер высокого класса выбрал его для укрытия.

Но у скалы было движение, он видел это, и было два момента яркого отраженного света, который поймало заходящее солнце. Он моргнул, затем снял палец со спусковой скобы и сильно протер глаза, которые привыкли к такой работе и начали незаметно подводить его, и он увидел оливково-зеленую фигуру.

На форме, нечеткой, в качестве камуфляжа были использованы папоротник и черника.

Он подумал, что четкая, изогнутая линия фигуры - это плечо мужчины, его друга.

У него защипало в глазах, и он снова вытер их. Собака, которую он любил - редко признаваясь в этом, - которой он доверял, не отступила от движения и по-прежнему указывала на цель.

Ветер не усилился и не стих; не потребовалось никакой регулировки этой турели или дистанционной турели.

Среди лучших снайперов, тех, с кем он хотел идти, говорили, что они должны развивать шестое чувство, интуицию опасности, но майор Карим Азиз был слишком уставшим, слишком измученным, чтобы вспомнить, что он читал или что он знал.

Его последней мыслью, перед тем как он выстрелил в грудь тела, где четкие линии не соответствовали рельефу земли, было то, что человек разочаровал его, выбрав место для укрытия, столь очевидное, как выступающая скала.

Грохот выстрела отдался в его ушах, и приклад врезался в кость плеча.

Трещина.

Бульканье слогов в его горле.

Глухой удар.

Гас закричал.

Крик вырвался из глубины его живота, из глубины его горла. Крик был от боли, шока. Он запрокинул голову так, чтобы крик эхом разнесся по всей долине, и он в последний раз сильно дернул за веревку для полотенца.

Когда крик стих, когда рюкзак упал и замер, наступила небольшая тишина. Затем вороны поднялись с тела, хором подняли крик и придали ему силы.

Именно так поступил бы майор Герберт Хескет-Причард, и Крам, и Корбетт, и Форбс, и глассмены, которые были егерями лорда Ловата. Это было то, что сделал Куликов, когда он лежал рядом с Зайцевым, а Конингс выстрелил.

После крика наступила тишина, и птицы снова закружились и спикировали.

Его оптический прицел приблизился к тому месту, где он впервые увидел собаку на дальней стороне долины.

Он увидел лицо. Это было, потому что ничего не изменилось со временем, как предсказывали старики. Он был серым на фоне тени под каменной плитой. Ничего не изменилось с тех пор, как Конингс выстрелил, Куликов закричал, а Зайцев увидел лицо, цель.

Гас сделал глубокий вдох, чтобы унять биение своего сердца, затем позволил воздуху медленно выйти из легких, задержал его - начал медленно и уверенно нажимать на спусковой крючок.

Голова Сары склонилась к коленям, и первые слезы заблестели на ее щеках.

Джо приложился к бутылке с водой и отбросил ее - наполовину полную - от себя.

Рыбинский полез в задний карман за пачкой американских долларов, отделил двадцатку и передал ее Джо, но она не была взята и свободно развевалась на ветру по направлению к гребню долины.

Дальше вниз по склону собака все еще указывала.

У подножия склона вороны снова принялись за свое пиршество, не потревоженные моментом.

На другом конце долины командир выругался, отвернулся и подумал о детях, которые были ему дороги, и о врагах, которые собирались вместе.

Солнце закачалось над хребтом, кроваво-багрово-красное, и его пламя казалось потускневшим.

Это был последний момент, когда майор Карим Азиз, опытный инструктор и несостоявшийся предатель, муж и отец, мог прикоснуться к настоящему. Когда миновал момент триумфа - и это было ясно в его сознании - он должен противостоять прошлому и будущему.

Чтобы прикоснуться к настоящему, к триумфу, он выполз из полости и почувствовал ноющую скованность, приближающиеся судорожные боли.

Он не мог видеть, из-за задней части полости, триумф. Он должен быть свидетелем этого, побаловать себя. Тогда он по праву шел бы рядом с великими людьми истории. Он все еще не мог видеть тело и бесполезную теперь винтовку человека, которого он считал своим другом. На таком большом расстоянии Азиз не осознавал, что угол наклона головы собаки немного сместился, что линия глаз и носа собаки была обращена к открытой местности в двадцати шагах за выступающей скалой.

Не будучи свидетелями этого, триумф был уменьшен.

Он поднял голову выше.

Он не слышал выстрела, не видел вихревого завихрения пули, он не почувствовал удара пули. Его отбросило назад, в глубину полости.

Гас встал, потянулся, затем наклонился, чтобы подобрать вылетевшую гильзу, и убрал ее в карман.

Он задрожал.

Папоротник, которым он покрыл свое тело, голову и ствол винтовки, каскадом стекал к его ботинкам.

Он оставил после себя сглаженную впадину, где он пролежал часть ночи и весь день, и отрезок веревки от полотенца, который был признаком коварства убийцы.

Он подошел, неуклюжий и покачивающийся, к рюкзаку и, не в силах унять дрожь в руке, развязал узел на полотенце. Затем он бросил шляпу и две отполированные пули в нее. Только когда он поднял рюкзак, чтобы закинуть его на плечо, он увидел чистую дыру размером с карандаш в его ткани.

Он шел дальше, где до этого ползал, пьяной походкой. На дальнем хребте, на пределе их дальнобойности, должны были стоять пушки, но его это не волновало.

Все было кончено.

Там, где было возбуждение, теперь была только отчаянная пустота, которая парализовала его.

Он подошел к собаке и услышал низкое, сдавленное рычание. Если бы он умер, это было бы из-за собаки. Он не попятился от него и не испытывал страха перед ним, и шерсть на его шее встала дыбом. Он наблюдал за траекторией полета пули к человеку, который дрессировал собаку, и за две долгих секунды возбуждение улеглось, когда он увидел, что человек упал обратно в темноту, и он не знал, был ли этот человек ранен, испытывал боль, истекал кровью или был мертв.

Гас наклонился, схватил собаку за загривок и приподнял ее - как старина Биллингс поднимал собак - и приподнял ее маленькую фигурку под тяжестью своего халата, и он подумал, что это меньшее, что он мог сделать для человека, который охотился на него и которого побил только крик. Он был раздавлен пустотой в своей душе, и он не знал о диком, трепетном возбуждении, которое он вызвал у человека, которого застрелил.

Он не знал, что через две недели снова выстрелит на стрельбище в Стиклдауне, и что Беллами, Роджерс и Смит поднимутся со своих матов, чтобы посмотреть на скопление желтых отметин на V-Bull, и что Кокс уберет свою винтовку Garand, будет стоять позади него и благоговейно качать головой, что Дженкинс порыется в своем наборе в поисках старой, потускневшей серебряной ложки и подарит ее ему, что отчет о винтажном Lee Enfield No 4, Mark 1 (T) разнесется по знакомому залпу. пустошь.

И он не знал, что молодой офицер из Министерства обороны подойдет и схватит его за руку, пробормочет извинения перед его загорелым и изуродованным болью лицом, когда он не поймет, какое оскорбление требует извинений.

И он не знал, что в течение месяца в городе Киркук будет действовать военный комендантский час от заката до рассвета, потому что ее имя было нацарапано на стенах, а рядом с ее именем были нарисованы грубые очертания винтовки, увенчанной массивным оптическим прицелом, и что палач будет отозван в Багдад для расследования.

И он не знал, что его дед заплачет слезами старика, когда ему расскажут, где он был и что он сделал.

И он не знал, что будет зажигать свечу каждый вечер и ставить ее на подоконник своего дома, и сидеть с собакой на коленях и вспоминать пожар над нефтяным месторождением в Баба-Гургуре, и далекое место, и далеких людей.

И он не знал, где закончится дорога, по которой он прошел.

Гас почувствовал биение сердца собаки рядом с собой и начал подниматься по тропинке к гребню.

Его тень танцевала перед ним.

Позади него солнце опустилось, и его пламя угасло.

Сердце опасности

Джеральд Сеймур

ПРОЛОГ.

"Снова вернулся?" Да, он снова вернулся. Снова возвращаюсь в библиотеку. Улыбка для руководителя, которая не была возвращена, как не была возвращена ни в один из двух дней, когда он был в библиотеке в предыдущем месяце, ни в два дня месяца до этого. Улыбка Генри Картера была короткой, ровно настолько, чтобы быть вежливой. Он поискал взглядом свободный столик. "Боюсь, поезд опоздал", - мягко сказал он. Он вытер капли дождя со своей головы. "Это ужасная служба". На самом деле он был незваным гостем, нежеланным мужчиной в женском мире, и он полагал, что он сдерживал разговор о мужчинах, цистите, бюстгальтерах, ставках по ипотеке, подвешивании занавесок, школьном питании, золоте в сравнении с акциями, тампонах, обо всем, о чем говорили женщины в эти дни. Свободный стол был расположен дальше всего от небольшого источника естественного света, который позволял проникать на половину цокольного этажа библиотеки. В любом случае, довольно слабое освещение, потому что окна были из взрывозащищенного стекла, которое искажало и было окрашено в медный цвет, чтобы блокировать электромагнитные сигналы от компьютеров, за которыми следили электронные системы наблюдения с другой стороны Воксхолл Бридж. Отличается от его времени. Казалось, что он обходился без обитых свинцом комнат, тонированных окон, компьютеров в силиконовых корпусах и замков для распознавания отпечатков пальцев на внутренних дверях, обходился довольно неплохо и сохранил несколько секретов

... Он не должен жаловаться. Он нашел место на вешалке для своего пальто. Его пенсия, даже с привязкой к индексу, была недостаточной. Он прислонил свой мокрый зонтик к стене. Два дня в месяц, проведенные в Библиотеке, были желанными, ну, в общем, чертовски необходимыми. За свободным столиком, под наблюдением девушек и начальницы их дневной смены, он открыл свой портфель. Конечно, старое, то, которое он носил изо дня в день в течение двадцати трех лет от вокзала Ватерлоо и по тротуару у реки до бетонной башни Сенчури-Хаус с их золотым тиснением исчезло с откидной створки. Первой вышла утренняя газета "кроссворд, начатый в поезде". Затем его бутерброды с чеддером и маринованным огурцом, приготовленные им самим. Затем его термос (молока и сахара хватит на четыре порции). Затем журнал Королевского общества защиты птиц, который приятно приберечь для часового обеденного перерыва. Если бы RSPB был готов к тому, что он будет работать с их реестром членов больше одного дня в неделю, тогда ему не нужно было бы два дня в месяц унижаться в благодарность в библиотеке... Надзиратель склонился над своим столом. Она прижимала файл в картонной папке к своей узкой груди. Она извинилась, без искренности: "Это немного запутано". Ну, в эти дни было так много файлов, в которых царил некоторый беспорядок. Старые файлы нуждались в приведении в порядок и редактировании перед загрузкой на компьютерные диски. Генри Картер был хорош в наведении порядка и редактировании, именно поэтому его вызывали на два дня в месяц и усаживали за стол подальше от естественного света. Он предположил, что женщины рассматривали неполный рабочий день как угрозу их собственной безопасности на работе, потому что никогда не было приветствие, никогда никакой дружбы. "Я думаю, мы сможем с этим разобраться... Интересное, не так ли?" "Я бы не знал". Папка упала на стол. Она повернулась и пошла прочь от него, стуча каблуками по композитному полу. В библиотеке Сенчури-Хауса было ковровое покрытие. Ковер был достаточно хорош для старого здания, но не для "Вавилона на Темзе", которым стало новое чудовище на Воксхолл-Кросс. Слишком вульгарно, слишком броско для здания штаб-квартиры Секретной разведывательной службы, неуместно... Он снял резинку с папки с документами. Слова, напечатанные на машинке, от руки и печатными буквами, так и сыпались на него. Он посмотрел на потолок, на батарею встроенных ламп. Небольшая снисходительность, но Генри Картер жил с ностальгией. Где-то поблизости, возможно, в пристройке, возможно, уже перенесенные на диск, были файлы операций, в которых он участвовал с самого начала, когда он не был просто подметальщиком дорог, нанятым за 5.47 в час на шестнадцать часов в месяц, чтобы убирать чужой мусор. Легкая дрожь, как всегда, когда он позволял себе. Нет необходимости в том, чтобы кого-то из бывших, а кого-то и никогда не было, вызывали на пенсию, чтобы просмотреть файлы операций Генри Картера... Он вспомнил дни, когда контролировал человека, отправленного через внутреннюю границу Германии в Магдебург. Он вспомнил ночной допрос, когда он превратил заведующего кафедрой, одного из их собственных, в плачущее и пристыженное существо. Приличные файлы, которые он оставил после себя. Он... Они наблюдали из-за своих дурацких экранов. Это был бы хороший день, чтобы побывать на бывшей железнодорожной линии в Трегароне, в среднем Уэльсе, потому что это было как раз подходящее время года для редких красные коршуны, Milvus milvus, будут кормиться. Великолепные птицы.. Он опустил голову. Он начал читать. В файле действительно был беспорядок, никакого порядка и никакой формы. Он быстро переворачивал страницы. Пятнадцать машинописных листов, четыре факса, девять сигналов Министерства иностранных дел и по делам Содружества, тринадцать листов бумаги, исписанных тремя разными наборами почерков, и желтый конверт с фотографиями. Старый кабинетный воин распотрошил страницы, его тренировка взяла верх. Генри Картер сказал бы, если бы его спросили, а его никогда не спрашивали, что из досье, которое было свежим для него, была выявлена наркотическая зависимость. Он был на крючке, пойман. Почти не поднимая глаз, он позвал надзирателя. "Мне бы нужна карта, пожалуйста". "Чего?" Из-за того, что он прочитал, из-за образов, уже возникших в его голове, его пронзила царапина раздражения. Это не было шуткой, и это не было озорством. "Вряд ли это вид на море в Богнор-Реджис, нет, спасибо... Масштабно, 1:1000, если это возможно. Бывшая Югославия, то, что они называют Хорватией. Район, который Силы Организации Объединенных Наций по охране обозначают как Северный сектор ..." Он перевернул листы бумаги, беспорядочно разбросанные по столу. Он потянулся за термосом, и локоть Генри Картера, кожаная нашивка на его спортивной куртке, зацепил конверт с фотографиями. Конверт упал со стола. Фотографии рассыпались. Он посмотрел на них сверху вниз. Он посмотрел вниз на гротескное изображение молодого лица. Хуже, чем у старика, застреленного на вспаханной полосе рядом с этим отвратительным немецким забором. Хуже, чем у повешенной иранской женщины, подвешенной к отвратительному строительному крану в Тебризе. Он вздрогнул. Он едва слышал пронзительный голос. "С такой картой, как эта, тебе придется подождать до завтра. Не могу получить его раньше завтрашнего дня. Вы знаете, мистер Картер, это не наша работа, чтобы..."

Он наклонился, чтобы поднять фотографии. Он пристально посмотрел в лицо. Он задавался вопросом, была ли она хорошенькой до того, как разложение после погребения оплыло чертами. Его пальцы шарили в поисках фотографий и не реагировали, и он почувствовал, как холодный пот струится по пояснице. Вес его тела покачнулся в кресле. Он глубоко вдохнул. Он положил фотографии на стол, а затем схватился за край стола, чтобы восстановить равновесие. Слишком чертовски стар для этого...

Голос бил в него. "С вами все в порядке, мистер Картер?"

Женщина за ближайшим к нему компьютерным столом громко захихикала. Вероятно, это хихиканье спасло его от обморока. Это вызвало всплеск его гнева. Для него было редкостью показывать свой характер. Женщина намазывала свое лицо квадратиками молочного шоколада. Он взял фотографию, которая была второй сверху стопки, быстро сделал пять шагов к столу женщины и положил фотографию на ее клавиатуру. Фотография молодого лица с ранением в голову, раной в горле и пулевым ранением с близкого расстояния. Женщина изрыгнула шоколад на блузку.

Генри Картер вернулся к своему столу.

Он крикнул сквозь тишину: "Я в порядке, спасибо. Завтрашний день был бы грандиозным для карты ".

Он успокоился. Мгновение он барабанил пальцами по поверхности стола, затем снова потянулся за термосом и налил себе половину меры в пластиковый стаканчик. Он пил. Он достал из своего портфеля пакет с заточенными карандашами и ручками трех цветов. Момент прошел, как будто фотографии устроили ему засаду. Он начал искать на листах бумаги отметки о дате и разложил их по всей ширине стола, а затем начал нумеровать их красным цветом, начиная с первой даты. Ему не потребовалось бы много времени, чтобы привести файл в форму. Если карта придет, он наверняка закончит к завтрашнему обеду. Это было бы превосходно. Это дало бы ему время убраться из Лондона до послеполуденного порыва домой и с комфортом доехать до гор Поуис и железнодорожной линии, с которой можно было увидеть красных коршунов, Милвус милвус.

Дата, проставленная на первом листе бумаги, была 3 апреля 1993 года. На мгновение он лениво попытался вспомнить, что бы он делал в тот день двадцать три месяца назад, и потерпел неудачу. Статья была озаглавлена "Врачи за права человека".... Ему было легко представить это.

Там был большой путь, и проселок, и вонючая грязь, и могила. '

Один.

Место для раскопок было очерчено грубым прямоугольником белой ленты. Прямоугольник был примерно десять на четыре метра, если судить по размашистым шагам профессора. Было легко узнать прямоугольник, где они копали, потому что в этом потревоженном углу поля росли только сорняки. По краю прямоугольника, наваленного на траву за белой лентой, был новый пограничный знак из наваленной грязной земли. Четверо полицейских производили раскопки по указанию профессора. Лопаты с длинными ручками и широкими лезвиями теперь были брошены на низкую глинобитную стену. Четверо полицейские и Профессор опустились на колени в яму, которую они вырыли. Когда они стартовали, их комбинезоны были чисто белыми, теперь они были измазаны в серо-черной грязи поля. Среди полицейских не было разговоров, и они реагировали только на краткие указания профессора. Каждый мог распознать, что свет начинает падать и будет быстро угасать, потому что дождевая туча была уже ниже уровня вершины лесистого холма, который возвышался над фермерским домом. У них был единственный шанс раскопать и эксгумировать, и больше такого шанса не представится, и они не взяли с собой портативного генератор и никаких огней. Это должно быть закончено сегодня днем. Дождь плевал на них, бил по плечам, ягодицам и задней части коленей. Дождь сделал грязные лужи в яме вокруг тел, которые уже были извлечены. Если бы Профессор работал дома, если бы его вызвала команда отдела по расследованию убийств полицейского управления, тогда он был бы защищен палаткой из прочного брезента. Если бы Профессор работал дома, склонившись над трупом жертвы убийства, тогда у него была бы своя команда с ним, со всеми экспертами, и не было бы нехватки времени. Был способ ведения дел, был образец процедуры, и он придерживался процедуры, потому что это была Библия, с которой он работал. Он думал, что они были прекрасными людьми, четверо полицейских, с которыми он обнаружил трупы, высокий молодой канадец и жизнерадостный француз, забавный лысеющий португалец и худощавый кениец, и они молча выполняли его отрывистые указания, которые были приглушены его маской. Каждый раз, когда он смотрел вверх, он видел, что дождевая туча ползет дальше по лесистому склону холма, и он видел, что огни в домах на дальней стороне долины за ручьем горели ярче. Если бы было возможно установить над могилой тентовое покрытие, если бы они могли работать с меньшей скоростью, тогда они могли бы использовать скальпели и узкие щетки. Дождь, пролившийся в яму, разрушил его надежды на минутную заботу. Полицейские учились у него, наблюдали за ним и копировали, и они соскребали налипшую глинистую грязь с тел маленькими совки, такие же, какими пользовалась его жена в саду у себя дома в северном Лос-Анджелесе. Когда они собрали с каждого тела столько грязи, сколько было возможно с помощью лопаток, затем они вытерли лица мертвых мокрыми тряпками, которые он принес. Когда он был удовлетворен тем, что каждое лицо было очищено в меру своих возможностей, полицейские отходили в сторону, и он фотографировал тело в широком кадре, а затем включал автоматическое увеличение на своем карманном фотоаппарате Nikon и фотографировал лицо крупным планом. Там было девять тел, сфотографированных широким кадром, девять лиц, запечатленных крупным планом, девять мешков для трупов застегнуты и лежат близко друг к другу за земляной стеной вокруг его белой маркерной ленты. Профессор использовал блокнот с записями, который был обернут прозрачным пластиковым пакетом. Он сделал небольшой набросок карты места захоронения и подробно описал каждый труп, прежде чем его положили в мешок для трупов, на шее у ССК9 была золотая цепочка, к которой был прикреплен тонкий золотой крестик и медальон с надписью. Левая ступня SSK9 исчезла, оторванная по щиколотку. На лбу SSK9 было видно пулевое отверстие, центральное. Единственный ботинок торчал из слой грязи рядом с углублением, теперь быстро заполняющийся от дождя, из которого они извлекли SSK9. "Ладно, ребята, это должно быть последним ..." Голос профессора был похож на рычание. Он говорил коротко, а его голос был тихим, потому что так, по его мнению, он был лучше способен предотвратить желчь, выступающую из его горла. Это был запах, от которого его тошнило. Маска для лица была символом защиты от запаха гниения. Ему сказали, что тела, как считалось, были похоронены в декабре 1991 года, но слой глины в земле был достаточно плотным, чтобы сохранить вытащил лис и собак из могилы и замедлил процесс разложения. Профессор постоял мгновение и попытался расправить спину, чтобы прогнуть затекшую спину. Небольшая толпа наблюдала за происходящим, отойдя от ямы, ленты и низкой земляной стены, отойдя от выкрашенных в белый цвет джипов гражданской полиции Организации Объединенных Наций. Он видел, как они собирались в течение дня. Они наблюдали и не подали никакого знака. Он видел, как они вышли из тесного скопления домов вокруг церкви на дальнем берегу ручья. В толпе были женщины, пожилые в черном и молодые в ярких пальто; были дети с опустошенными взрослыми лицами, сохранявшие неестественное спокойствие; в толпе были мужчины, некоторые в серой одежде сельскохозяйственных рабочих, некоторые в плохо сидящей промокшей форме, некоторые вооруженные дробовиками и автоматическими винтовками. Ему было интересно, что они думали, толпа, которая перешла ручей, чтобы посмотреть на раскопки могилы. Его глаза блуждали. Он перевел взгляд с поля на дорогу, поросшую травой, пересекающую старые тракторные колеи, и посмотрел на руины из деревни и далее к церковной башне, где верхняя каменная кладка, на которой должен был находиться колокол, была снесена танковым или артиллерийским огнем. Ему было интересно, что они думают. Он повернулся, чтобы посмотреть на толпу... Канадец пробормотал: "Не смотрите им в глаза, профессор. Всегда улыбайся им, приклеивай улыбку". Кениец пробормотал: "Мы хотим покончить с этим, и мы хотим вытащить это дерьмо наружу. Не жди, что тебя будут любить ..." Он считал их прекрасными молодыми людьми. Ему было за семьдесят. Он взял двухмесячный неоплачиваемый отпуск в больнице в северном Лос-Анджелесе Анджелес, где он возглавлял отделение патологии. Дома те, кто были его ровесниками по медицинской школе, давно ушли на пенсию и обосновались в пляжных домиках Санта-Моники и Санта-Барбары. Он считал их дураками. Его сердцу была дорога благотворительная организация "Врачи за права человека". И дороже благотворительности для него было знание того, что его служанка на сорок пятом году их брака гордилась своим мужем за то, что он уехал на два месяца в Хорватию. Он рассказал бы ей о канадце, и французе, и Португалец и кениец, отличные молодые парни, которые могли мягко пожурить рассеянного старика, который позволял своим глазам блуждать. У него был один день у могилы, и этот день был почти закончен. "Извините, ребята". Кениец выбрался из ямы и направился туда, где миноискатель лежал в укрытии рядом с колесом джипа. Он спрыгнул обратно в яму и провел машиной по последнему участку земли, за выступающей ногой. Это был четвертый раз, когда миноискатель использовался для зачистки участка. Они все снова были в яме. Толпа, наблюдавшая с края поля, увидела бы только их плечи и ягодицы, а также совки с капающей грязью, которые были брошены из ямы на земляную стену. Это было бы последнее тело. Растущий мрак придал новый темп их работе. Армейский ботинок, нога в разваливающейся камуфляжной форме, рука, на которой было дешевое и потускневшее кольцо, наручные часы, рука, которая была безумно согнута, потому что центральная кость была сломана. Профессор царапал череп. Португальский полицейский похлопал его по плечу, прося внимания. Он обернулся. Он увидел маленькую кроссовку, обнаруженную рядом со вторым ботинком. Его жена, Эбигейл, любила говорить ему, что он был крутым старым козлом, что его юмор, когда он имел дело с мертвецами, был черен как ночь, веселье газовой камеры. Он подавился. Он почувствовал, как в нем нарастают эмоции, потому что он не ожидал найти тело женщины в могиле. Конечно, он мог обращаться с женскими трупами, когда работал в отделе убийств полицейского управления, но он не ожидал увидеть женское тело, не здесь... Они были переплетены, камуфляжные брюки и синие джинсы. Они были прижаты друг к другу, рукава камуфляжной туники и рукава серой ветровки. Они были друг против друга, череп молодого мужчины и череп молодой женщины. Канадец склонился над ними и держал фонарик, направив луч вниз... Он хотел бы встать во весь рост и крикнуть толпе, чтобы она подошла ближе, женщинам, детям и мужчинам с оружием, он хотел бы пригласить их посмотреть на тела молодых мужчины и женщины, которые были переплетены, и он задавался вопросом, многие ли из тех, кто ждал под дождем, знали бы, что будет найдено. Грудь молодого человека была обмотана испачканными бинтами. Профессор понял. На всех телах мужчин были следы боевых ранений, пулевые отверстия, выбоины от шрапнели, полевые ампутации. Они были ранеными. Это была дерьмовая маленькая война в дерьмовом уголке Европы, и раненые остались позади, когда здоровые парни сбежали от них. Он посмотрел вниз, на опухшее и разложившееся лицо молодой женщины. Его собственной дочери был сорок один год, его собственной внучке было девятнадцать лет. Его собственная дочь сказала, что он был идиотом, раз ввязался в дерьмовую войнушку, а его собственная внучка попросила его в ночь перед его отлетом рассказать ей, почему об этой дерьмовой войнушке стоит беспокоиться. Он может остыть. Было полезно похолодеть, когда он смотрел в лицо молодой женщины, где началось разложение, но не зашло так далеко, чтобы скрыть смертельные раны. В том, что осталось от светлых волос над правым ухом, было пулевое входное отверстие. На горле была ножевая рана, которая глубоко рассекла мышцы. На переносице и нижней части лба была рана от удара дубинкой. Все они были смертельными ранами. "Извините, что поторопил вас, профессор ..." - взмолился канадец. "Мы должны убираться отсюда к черту..." Тогда он понял, что весь свет, к которому он стремился, исходил от факела, который держал канадец. Кениец вынес вперед два мешка для трупов. Он сделал свои фотографии, сделал необходимые пометки и кивнул головой, чтобы сказать им, что он удовлетворен. Они отделили вонючий труп молодого человека от вонючего трупа молодой женщины. Это было, когда они подняли тело молодой женщины из ямы, в которой профессор почувствовал большую часть денежного мешка. Сумка была у нее под ветровкой, свитером и футболкой. Он отложил их, пока его пальцы в резиновых перчатках боролись с застежкой сумки, которая была у нее на пояснице. Он положил пакет в кармашек на штанине своего комбинезона. Согнувшись под их тяжестью, они загрузили одиннадцать мешков с телами через задние двери двух джипов "Чероки". Они уехали. Когда они повернули, чтобы выехать на полосу движения, когда дождь барабанил по ветровому стеклу, отбиваемый дворниками, профессор увидел, что толпа расступилась и теперь растекалась по направлению к домам и огням за рекой. Съехав с дороги, в разрушенной деревне, "Чероки" свернул, чтобы объехать ржавый и сгоревший автомобиль, а затем снова проехал мимо развалившейся фермерской телеги; только когда они выехали на дорогу с металлическим покрытием, ведущую в сторону Глины и пункта пропуска Сисак через линию фронта, профессор попросил канадца одолжить фонарь. Он открыл сумку с деньгами. Он достал пустой кошелек и единственный промокший дорожный чек на сумму в двадцать долларов США, а также паспорт. Он скосил усталые глаза на паспорт, на национальность и имя. Он взял свой носовой платок и вытер обесцвеченную фотографию. Он задавался вопросом, что она там делала, оказавшись втянутой в дерьмовую маленькую войну в дерьмовом маленьком уголке Европы. Двигатели были заглушены. На мгновение воцарилась тишина, прежде чем началась беспорядочная давка, когда пассажиры бросились к двери салона. Она сидела в трех рядах от дальнего конца салона. Она осталась на своем месте, как ей и было предложено, что она должна. Она была высокой, ей было нелегко поместиться в туристическом салоне, но старший казначей рейса по доброте душевной позаботился о том, чтобы ни одно из мест рядом с ней не было занято. У нее был вид и элегантность женщины, которая привыкла, чтобы на нее обращали внимание, как это было с другими пассажирами: темные волосы, хорошо подстриженные и короткие, тщательно подобранная косметика, нитка настоящего жемчуга на шее и уверенное платье. На ней была блузка тициановского цвета и темно-зеленая юбка, длина которой прикрывала ее согнутые колени, а подол прикрывал верхнюю часть ее хорошо начищенных сапог. Несколько продавцов во время полета, те, кого дольше всех не было дома, смотрели на нее, задаваясь вопросом, чем она занималась в этом мрачном городе, из которого они с таким облегчением уехали. В салоне было пусто, музыка из консервов звучала теперь превосходно, но она, казалось, не слышала наигранной жизнерадостности венского вальса, который гнал ее попутчиков к столам иммиграционной службы, багажной карусели и таможенному тесту. Она игнорировала движение вокруг себя, она листала страницы журнала Vogue. Маленький мужчина, ушедший одним из последних, выпятил живот рядом с бриллиантовой серьгой в ее ухе, когда потянулся, чтобы достать сумку с покупками из отделения над ее головой, и когда он выдохнул извинения, она, казалось, не услышала его. Она производила впечатление совершенно поглощенной цветной рекламой, по которой пробегали ее глаза. Она была притворщицей. Казначей думал, что она просто храбрая. Она все еще переворачивала страницы журнала, когда по пустому проходу салона подошла официантка. Уборщики следовали за нами, насвистывая и смеясь, и подбирали бумажный мусор с пола и с тыльных сторон об освобожденных местах. Она улыбнулась официантке и начала собирать свои вещи, которые были разбросаны по пустым сиденьям рядом с ней. Сумочка, дорожный саквояж, плащ, пачка сигарет и тонкая золотая зажигалка, футляр для очков, узорчатый платок для головы и единственная красная роза, у которой цветок не совсем раскрылся, а стебель был завернут в фольгу. Она наклонилась вперед и посмотрела в иллюминатор, увидела низкие серые облака и лужи на асфальте и отпустила небольшую шутку о погоде. Хозяйка протянула руку помощи, и в ее глазах отразилось сочувствие. Снова улыбка, как будто забота хозяйки была совершенно ненужной, неуместной и не требовалась, и она встала и натянула свой плащ. Она оглянулась назад, один раз и мельком, чтобы убедиться, что она ничего не оставила. Она накинула шарф на голову, затем небрежно завязала его под подбородком. У нее была роза. Это был скромный жест, но она быстро положила руку на загорелую руку хозяйки, чтобы выразить свою благодарность. Она могла справиться, без проблем, но забота была оценена.

Официантка провела ее по длинному проходу к двери каюты.

Пилот, выходящий из кабины, смущенно наклонил к ней голову.

Казначей пожал ей руку, сказал что-то себе в грудь, чего она не могла понять, но она тепло улыбнулась ему в ответ, притворной улыбкой.

У люка самолета стоял представитель администрации аэропорта. Она подумала, что он, вероятно, делал это раньше. У него не нашлось для нее ни улыбки, ни рукопожатия, ни болтовни о болеутоляющем. Он взял ее сумку. Он отпер наружную дверь в начале расширенного туннеля от самолета и жестом показал, что она должна следовать за ним. Дождь и ветер подхватили ее, прижали юбку к бедрам и вздули плащ. Она последовала за ним вниз по крутой лестнице, перепрыгнув последнюю ступеньку на перрон. Обработчики имели уже начали выгружать багаж из грузового люка, и они вытащили чемоданы и перевязанные бечевкой картонные коробки из люка и небрежно бросили их в открытый трейлер. К ней неуверенно приближалась молодая женщина из таможни и совала документы ей под нос. Она подписалась предложенной ей ручкой, и чернила растеклись, когда дождь закапал на бумагу. Двое мужчин в черных костюмах, один из которых вращал челюстью, пережевывая жвачку, а другой сжимал в ладони погасшую трубку из вереска, неподвижно застыли возле катафалка. Из люка больше не доставали ни чемоданов, ни картонных коробок. Люди из катафалка двинулись вперед, словно по сигналу. Она услышала скребущий звук изнутри грузового отсека.

Гроб был сделан из серого листового металла, и им было тяжело и неудобно маневрировать в ограниченном пространстве.

Трубка была спрятана в карман, жевательная резинка выплюнута.

Гроб был поднят чисто. Она шагнула вперед. Она положила единственную розу на крышку гроба рядом с документацией, которая была прикреплена к ней клейкой лентой. Ветер с асфальта, казалось, усилился, и она шла рядом с гробом, придерживая пальцами розу, пока они не оказались под защитой катафалка. Задняя дверь за гробом закрылась, и она смогла увидеть свою розу через затуманенные дождем окна. Оно было изгнано.

С ней встречались? Нет, у нее была своя машина... Ее нужно было подвезти? Да, это было бы очень любезно с вашей стороны, для парковки автомобилей длительного пребывания...

Мэри Брэддок привела свою дочь, ее Дорри, домой.

"Я сказал, что мы могли бы пойти и взять что-нибудь в пабе. Я сказал, что попробую что-нибудь придумать. Она и слышать об этом не хотела. Сказал что-то о том, что слишком устал, чтобы выходить, и что-то о том, что мне нужно нормально поесть. Она была на своей кухне и собирала все это вместе ".

"Она такая сильная, она замечательная женщина".

"Извини, Арнольд, но это фасад. Это было написано у нее на лице, она плакала, бедняжка, всю дорогу домой. Понимаешь, я не мог пойти с ней. Ну, ты знаешь, что... Контракт на одиннадцать миллионов фунтов стерлингов, он должен быть подписан послезавтра. Она сказала, во всяком случае, вполне определенно, что уходит, и уходит одна. Будь проклята маленькая сучка... Я женился на Мэри, а не на ее чертовой дочери... Ты будешь еще?"

Убежище Чарльза Брэддока, которое он называл своим "уютным", находилось в нижнем правом углу акрового сада за поместьем. Особняк, построенный из кирпича елизаветинской эпохи и добротного дерева, был скрыт от них, за исключением высоких дымоходов, чередой экранов, созданных старыми азалиями и рододендронами, тисовой изгородью, деревянным каркасом, на котором росли жимолость и вьющиеся розы, и каменной стеной из кремня, ограждавшей огород. Под большими голыми ветвями дуба и бука, которые отделяли сад от полей фермера, он спроектировал, а затем построил деревянную хижину, которая была его убежищем.

В хижине хватило энергии для небольшого холодильника и места для небольшого шкафа. Он приходил в свой "уютный уголок", чтобы почитать, поразмышлять о проблемах на работе, проспать летние дни выходных и выругаться. Рядом с хижиной тянулся забор, отделяющий его от небольшого соседского сада, а в заборе рядом с клеткой для компоста и черенков травы была установлена прочная перекладина, которая обеспечивала соседу доступ ко льду, скотчу и джину. Так уж повелось, что, когда Арнольд тяжело перелезал через ступеньку и брал предложенный пластиковый стаканчик, Чарльз Брэддок вел большую часть разговора.

"С ней было нелегко..."

"Боже, и это классифицируется как преуменьшение. Она была безнадежна, невозможна..."

"И мертв, Чарльз".

"Ты собираешься прочитать мне лекцию? Нельзя говорить плохо, что-то в этом роде? Если бы она не была девушкой Мэри, вот что я вам скажу, я бы сказал "чертовски хорошее избавление". Я бы сказал..."

"Лучше тебе этого не делать, Чарльз. Там не так много медалей, которые можно завоевать. Я думаю, мы все знаем, каким молодым человеком была Дорри. Спасибо тебе..."

Чарльз Брэддок передал вновь наполненный пластиковый стаканчик. В "уюте" всегда использовались пластиковые стаканчики, после них не нужно было мыть посуду, а в углу стоял мусорный мешок для мусора. Он ценил Арнольда. Он думал о нем как о разумном, логичном и спокойном человеке. Вероятно, он использовал Арнольда. Старший партнер в практике, крупные архитектурные проекты, поездки по странам для бизнеса, получение прибыли до уплаты налогов минимум в 300 000 долларов в год, он нашел у Арнольда терпение и понимание. Боже, этот человек знал почти все секреты в жизни Чарльза Брэддока и его второй жены Мэри... Но тогда Арнольд умел хранить секреты.

И это были секреты, которые платили ему зарплату, значительно меньшую, чем пятнадцать процентов от валовой выручки Чарльза. Они говорили о работе Чарльза, бесконечно, и о домашней обстановке Чарльза, часто. Чарльз знал точную природу работы Арнольда, и это было запрещено, и его семья не упоминалась. Они стояли перед хижиной, кутаясь в свои пальто прямо с рабочего дня в Лондоне и на поезде 6.17 из столицы. Чарльз знал, что Арнольд всегда ездил поездом 6.17 до пограничной деревни Суррея и Сассекса, и он приложил немало усилий, чтобы оказаться на том же поезде и вернуться домой пораньше.

"Могу ли я что-нибудь сделать или сказать?"

"Она не знает, как погибла Дорри, в центре зоны боевых действий. Она не знает, что эта несчастная девушка делала там, в деревне, через которую прошли бои. Она не знает, что произошло. Она говорит, что имеет право знать... Ты знаешь Мэри, это будет раздражать и волновать ее. Сука, живая, чуть не разрушила наш брак, теперь сука, мертвая ..."

"Я хотел бы поговорить с Мэри".

Чашки были выпиты, брошены в пластиковый пакет. Скотч был убран обратно в шкафчик. Свет был выключен, а дверь хижины захлопнута и заперта. Они спешили в темноте по дорожке из плит, которая вилась вокруг азалий и рододендронов, под деревянным каркасом и мимо стены огорода. Чарльз был крупным мужчиной, весил шестнадцать стоунов, а его сосед был худощавее и едва заполнял его пальто для хай-стрит. Они бежали, как могли, сквозь дождь к кухонной двери. Они подошли к давно отбрасываемому свету из кухонного окна.

Его жена сидела за широким обеденным столом перед плитой Ага.

Чарльз Брэддок выругался. "Окровавленная девушка, мертвая, и ей еще хуже ..."

Его жена обхватила голову руками.

"Она имеет право знать", - тихо сказал Арнольд. "Я обещаю, что сделаю все, что смогу".

Его жена затряслась в рыданиях.

Путешествие заняло весь день и всю ночь.

Это заняло весь день, потому что шины автомобиля были лысыми, а передняя левая прокололась на дороге между Белградом и Биелиной, и под дулом пистолета они убедили владельца гаража в Биелине заменить его. И задняя левая машина проехала между Дервентой и Мишковцами, что было плохим местом и близко к линии фронта, и даже a pistol не смог добиться замены шины в гараже в Мишковцах, потому что таковых не было, и им пришлось ждать, пока починят проколотое место.

Это заняло всю ночь, потому что после проколов в темноте у машины закончился бензин на дороге между Баня-Лукой и Приедором, под горой Лосина Козарского хребта, и самый молодой из них пешком добрался до Приедора в казармы, на что ушло четыре часа. Отсутствие шин и нехватка бензина, ублюдочные санкции и рассвет до того, как машина добралась до моста через реку Уна, который был пунктом пересечения границы из Боснии, и они добрались до Двора.

Всегда дождь. Все путешествие под дождем, и неудобно в Мерседесе мужчины из Книна, потому что их было трое на переднем сиденье, а четверо втиснулись на заднее сиденье.

Дождь не прекращался, но горькое, сердитое настроение Милана Станковича уменьшилось по мере того, как они приближались к Глине. Приближается к дому, приближается к полям, фермам, деревням, лесам, холмам, которые были его местом. Полицейского должны были высадить в Глине, он был бы следующим после полицейского, а затем машина направилась бы на юг, в Книн. И когда его тогда отпустили, посмотрим, будет ли ему не все равно, у них могло быть четыре прокола, и у них мог быть сухой бак, и они могли пройти десять километров за новыми шинами и новым бензином... Полицейский настоял, чтобы они остановились, все они, в Глине. Они разгромили кафе на главной улице, у моста, и добрались до бренди. Он был близко к дому, и бренди было хорошим. Шутки и смех в машине и разговоры о встрече в Белграде, и об отеле, в который их поселили, и о прекрасных простынях в отеле, и о баре, в котором ничего не платили. И хорошие речи для них в Белграде, и полный зал в течение каждого из пяти дней. Речи сербского народа, и сербская победа, и сербское будущее, и ничего об ублюдочных санкциях, и о том, что не будет шин, и о том, что не будет бензина... Они свернули на дорогу Бович за Глиной и вошли в деревню, которая была его домом и его местом. Он хотел, чтобы большой Mercedes был замечен в Салике, и он хотел, чтобы его видели с большими людьми из Книна. Он не торопился у двери "Мерседеса", просовывая плечи в открытое окно, хлопая по щекам и пожимая руки. В Салике было бы достаточно тех, кто увидел бы, что Милан Станкович был другом больших людей из правительства Книна, а те, кто не видел , узнали бы об этом. Он пошел домой пешком. На нем был его костюм, его лучший костюм, который обычно надевали на свадьбы в деревне, костюм, который подходил для выступлений в Белграде, и он нес небольшой чемодан, а на плече у него висела штурмовая винтовка АК-47 с металлическим прикладом, отогнутым назад. Бренди было в нем, и он улыбался, махал рукой и выкрикивал приветствия тем, кто уже был на улице Салики, его дома, и его озадачило, из-за алкоголя, что никто не подошел к нему. Когда он был рядом с рекой, когда свернул в узкий переулок рядом с проволочной оградой фермы, которая вела к его дому, он назвал имя своего сына и улыбнулся. Мальчик бежал к нему. Хех, маленькая обезьянка, и не в пижаме, босиком и бегает по грязи переулка. Мальчик, его мальчик, Марко, шести лет, бежал к нему и прыгал на него. Он уронил свой маленький чемоданчик и обнял мальчика, а мальчик возбужденно щебетал, и голова его мальчика была прижата к стволу АК47. Он нес своего Марко последние метры до своего дома, и грязь с ног его Марко была вытерта о пиджак его лучшего костюма. И немецкая овчарка прыгнула на него, колотя лапами по нему и спине Марко и цепляясь за ремень, с которого свисала винтовка. Она пришла к нему, его Эвика, свежая в синем льняном платье, в котором она ходила на работу, в школу преподавать, и они все вместе оказались на ступеньках его дома. Его дом, его место, его безопасность. Его мальчик обнял его, и его жена поцеловала его, и его собака заскулила от удовольствия. Он поднялся по лестнице. Кровать в их комнате, комнате, которая смотрела в сторону от деревни, на долину и ручей, не была застелена, и он мог видеть с кровати, что его Марко проспал ночь, ожидая его со своей Эвикой. Он бросил футляр и снял с плеча штурмовую винтовку АК47. Он начал снимать свой костюм со следами грязи и белую рубашку с пятнами грязи. Они были у него за спиной. Он рассказывал ей быстро, бренди согревало его, быстро и с гордостью, о том, как он был в группе, с которой говорил Милошевич, более десяти минут. И он разговаривал с Шешелем, Красным Герцогом, один на один, по крайней мере, четверть часа. И его лично поздравил Кертес, который был начальником разведки. И он пожал руку Бокану, который командовал Белыми орлами. "... Все большие люди были там, и я был там ". Он наклонился к полу. На нем были только носки, жилет и трусы. Он расстегнул свой кейс. Он порылся среди своей поношенной одежды в поисках свертков, блузки и пластикового игрушечного пистолета, которые он купил в Белграде на американские доллары. Его Эвика сказала ровным голосом: "Я пыталась дозвониться тебе, это было невозможно..." Милан поморщился. Конечно, телефон между деревней Салика и Белградом не работал. Телефон часто не работал ни между деревней и Глиной, ни между деревней и Петриньей, ни с Войничем, ни с Вргинмостом; конечно, связаться с Белградом было невозможно. Он отдал завернутый сверток своему Марко. Он смотрел, как мальчик разрывает тонкую бумагу. "Я пытался позвонить тебе, чтобы сказать, что они пришли". Марко вытащил пластиковый пистолет, произвел звук выстрела и взволнованно вскрикнул. Он отдал своей Эвике ее посылку. Она взяла его и пристально смотрела в его лицо, и он мог видеть ее страх. Сбитый с толку, усталый, с остатками раннего бренди, все еще не остывший, Милан сделал это за нее, вытащил бумагу из блузки и держал ее перед ней, прижимая к ее плечам и груди. Она оттолкнула его. Она проигнорировала блузку и подошла к окну. Ее спина, голова и шея были в тени. "Это было на следующий день после того, как ты ушла, когда они пришли и выкопали их". Он прижимал блузку к ноге. Он подошел к ней и встал позади нее. Он выглянул в окно и через ее плечо. Он посмотрел через забор в конце своего сада, где она выращивала овощи, и через поле, где трава зеленела под весенним дождем, и через ручей, который вздулся от зимнего снега. Он заглянул в деревню Розеновичи. Он увидел разбросанные дома, которые были сожжены, и башню церкви, в которую попал снаряд, и крышу школы, которая представляла собой каркас из деревянных балок. Он знал, где ему следует искать. Дальше по дальней дороге, и он мог смутно различить следы новых шин в траве, которая покрывала старые тракторные колеи. На конец дорожки, там, где она выходила в поле, представлял собой неровный прямоугольник потревоженной черно-серой земли. "Без тебя мы не знали, что делать. Они копали для них и они забрали их ". Арнольд Браун закрыл файл. Он подумал, что, возможно, встречал этого человека один или, возможно, два раза, когда он давным-давно инструктировал новобранцев отделения F, или в тот короткий период в несколько месяцев, когда он возглавлял 1 (D) секцию отделения. Ему показалось, что он узнал сходство, но фотография в файле была плохой и тринадцатилетней давности. Из того, что он помнил, он был довольно бдительным и находчивым молодым человеком. По его мнению, и профессиональному самоубийству озвучивать его, для таких людей должно было найтись место из пяти. Он поднял глаза и заметил, что дверь в приемную была закрыта. У него было то, что его жена описала без сочувствия, как менталитет осады его работы сейчас. Он отодвинул папку через свой пустой стол, пустой, потому что мало что существенного в делах Службы безопасности в эти дни попадалось ему на глаза. Он потянулся к своему прямому телефону, набрал номер и заговорил тихо, чтобы его голос не разнесся через сборные стены его офиса и закрытую дверь. Он ценил дружбу своего соседа, что вдохновляло его в силе решений, которая больше не приходила ему в голову. "Чарльз, это Арнольд... Не могу много говорить. Мэри, она определенно имеет право знать. Есть человек, который когда-то был в наших книгах... Если Мэри хотела, чтобы кто-нибудь немного поклевал ее, то у меня есть номер телефона... Завтра у меня будут для нее все подробности, а тем временем я отмечу его на карточке... Да, я бы порекомендовал его ".

Двое.

Он сидел в Сьерре еще до рассвета. У него был двигатель на холостом ходу и работающий обогреватель, и каждые несколько минут ему приходилось сильно протирать лобовое стекло изнутри, задирать его, чтобы рассеять туман, который затуманивал вид на дом-мишень. Он припарковался на боковой улочке в добрых пятидесяти ярдах от главной дороги, на которой искомый дом был одним из ряда невысоких домов с террасами. Четыре часа назад, когда он впервые припарковал свою "Сьерру" на боковой улице, он почувствовал легкое удовлетворение; это было хорошее место припарковаться, потому что это давало ему возможность ехать направо или налево по дороге без неуклюжести трехочкового поворота, именно так он бы и сделал до того, как поскользнулся, съехал с трассы. Но теперь это было не так, как в дни его службы, и это было одиночное наблюдение, и он работал скрягой, это было небогатое занятие. В дни службы, когда он работал в 4-м отделении филиала, там был бы один, чтобы наблюдать в машине, и один, чтобы вести, а в дальнем конце дороги, также спрятанный на боковой улице, был бы запасной автомобиль и еще два. В кровавые дни службы на земле были бы брошены тела, чтобы справиться с наблюдением за целью, те, кто остался бы в машинах, и те, кто мог бы улизнуть и нырнуть в метро, если бы цель решила двигаться именно так... Но не было смысла скулить, от стонов ничего не было. Мечтать о днях службы было дерьмово и бессмысленно. Он был сам по себе, и ему просто чертовски повезло, что он нашел место для парковки рядом с "дабл йеллоуз" на боковой улице, и все было бы хорошо, если бы цель вышла из дома-мишени и использовал машину, и ему было бы плохо, если бы цель вышла из дома-мишени и, проигнорировав машину-мишень, прошла четыреста ярдов направо до метро линии Пикадилли или двести ярдов налево до Центральной линии. Важное решение для Пенна: выкурить еще одну сигарету или развернуть еще одну мятную конфету. На ковре у его ног валялся целлофан от сигаретной пачки и серебристая бумажка от мятного тюбика. Он сел на пассажирское сиденье "Сьерры", поразмыслил, принял решение и закурил еще одну сигарету. Он сидел в пассажирское сиденье, потому что такова была тренировка, потому что тогда местные жители подумали бы, что он ждет водителя, и отнеслись бы с меньшим подозрением к незнакомцу на их улице. На учебном курсе, прежде чем он перешел в 4-ю секцию Филиала, наблюдателям, говорили, что персонал должен быть "неописуемым". Хороший смех, который вызвал восторг, и у Пенна была возможность выиграть бонус, потому что он считался хорошим и пристойным "невзрачным", как будто это выходило из моды. Он был человеком, который ничем не выделялся. Пенн был тем парнем в толпе, который придумал номера и которого не заметили. Забавный старый бизнес, химия харизмы... на первом курсе инструктор действительно вызвал его из толпы и поднял, застенчиво улыбаясь, как пример того, каким должен быть наблюдатель. Пенн был обычным. Он был среднего роста, среднего телосложения, естественно, носил обычную одежду. Его волосы были среднего каштанового цвета, не темные и не светлые, и средней длины, не длинные и не короткие. Его походка была средней, не подрезанной и семенящей, не напряженной и спортивной. Его акцент был средним, не умный и привилегированный, не ленивый и небрежный с согласными. Пенн был таким человеком, черт возьми, которого приняли, потому что он не произвел большого впечатления ... и желание поднимать волну, желание быть признанным было тем, что выгнало его со Службы. Затягиваясь сигаретой... Дверь дома-мишени открывалась. Тушу сигарету в заполненной пепельнице... Он увидел цель. Кашляя слюной от Silk Cut и вспоминая женщину из четвертого отделения филиала, которая пришла в гараж, который они использовали под железнодорожными арками в Уондсворте, и наклеила наклейку "Не курить" на дверцу бардачка, и бросила ему вызов, и, черт возьми, победила... Цель развернулась, тщательно заперла входную дверь дома и ушла. Цель приближалась к припаркованной и прогретой "Сьерре". Он отметил на блокноте время отправления, перенес свой средний вес на рычаг переключения передач и ручку тормоза и скользнул за руль. Непослушный маленький мальчик, мишень, и не играет откровенно с леди, клиенткой. Пенн брал 300 долларов в день, половину компании, по десять часов в день, готовил в своей машине с дымом от Silk Cut в носу, чтобы леди, клиентку, не лишили ее причудливой зарплаты. Была середина утра, и машина в любом случае провоняла бы из-за его промокших носков и брюк, которые все еще были мокрыми после дождя, когда он обошел дом с задней стороны, чтобы проверить, есть ли там задний выход, и чертовски хорошо, что его не было, потому что это было одиночное наблюдение. Целью был четвертый мужчина, вышедший из дома в то утро. Цель преследовала жителя Вест-Индии в спецодежде для строительных работ, азиата и студента с охапкой тетрадей и учебников колледжа. Цель была одета в старые джинсы, свободный свитер и бейсбольную кепку задом наперед, и цель прошла мимо него, насвистывая. Отвратительное утро с продолжающимся дождем в воздухе его не смутило. Наслаждайся этим, солнышко, потому что это ненадолго. Поздновато, солнышко, отправляться в офис. Хорошее и современное чувство стиля одежды в этом офисе, солнышко. Цель пошла дальше по дороге, и это была детская забава, потому что цель не подозревала, что за ней наблюдают, и не принимала никаких мер предосторожности. Цель не развернулась, быстро не перебежала дорогу, не поймала такси, не нырнула в метро. Пенн следовал за ним по дороге, обходя машину, наблюдал, как он переходил дорогу на запрещающий сигнал светофора, и было довольно очевидно, куда он направлялся в четверг утром. Слишком легко для человека, обученного наблюдению в соответствии со стандартами секции 4 Филиала. Целью был киприот-турок, высокий, симпатичный, с лихой походкой, у которого не было работы, и он жил в бед-ситландии, а время приготовления соуса как раз подходило к концу. Цель нажила немало денег, пока клиент не перешел в Альфа Секьюрити, SW19, и ему выделили нового парня в штат. Клиенткой была некрасивая женщина тридцати шести лет, с высококлассным умом и низким порогом одиночества, которая получала зарплату в размере 60 000 с лишним долларов в год, обменивая ценные бумаги в инвестиционной команде. Клиент сильно влюбился в цель и теперь хотел знать, была ли любовь всей ее жизни тем, кем он себя считал. Клиентке не повезло, что она выбрала цель, на которую попалась, потому что, черт возьми, цель жила небольшой ложью, а заявленная работа в сфере развития недвижимости была экономичной, скупой, с правдой.

Не повезло, мисс клиент.

Он припарковался.

Крутая штука, мистер Мишень.

Он запер свою Сьерру.

Пенн неторопливо шел по тротуару к офису Департамента социального обеспечения. Он вошел внутрь и нашел место на скамейке возле двери, наблюдая за медленно перемещающейся очередью, которая продвигалась к стойке, где девушка с мрачным лицом ставила штампы на книги и выдавала деньги. Он наблюдал, как цель продвигается вперед в очереди. Он закурил сигарету, и его рука дрожала, когда он держал горящую спичку. Это было то место, где Пенн чуть было не оказался. Если бы не Альфа Секьюрити и партнеры, трое уставших парней, ищущих свежую пару ног, чтобы заняться торговлей ослами, то Пенн мог бы просто оказаться в этой очереди, медленно продвигаясь вперед. Он пересидел это и выкурил еще две сигареты. Он дождался, пока цель достигнет экрана безопасности на стойке, одарил кислую физиономию обаятельной улыбкой и выиграл у нее что-то взамен, а она подтолкнула деньги к нему через люк. Объект сгреб деньги и положил их в тонкий бумажник. Объект снова насвистывал, когда выходил из офиса DSS.

Пенн вернулся в Сьерру.

Пока он ехал на юг через Лондон, он мысленно составлял отчет, который он сделает для клиента.

Когда он отдавал клиентке отчет, она могла расплакаться и испортить немного макияжа, который наносила на свое невзрачное лицо.

Вернувшись в офис над прачечной самообслуживания на дороге за Хай-стрит в Уимблдоне, Дейдра передала ему записку.

"Просто представился как Арнольд. Это его номер. Сказал, что ты должен позвонить ему ..."

Она бы не заплакала, не там, где ее слезы могли быть видны. Мэри вышла из дверей церкви, и Чарльз предложил ей руку, но она отклонила ее. Люди из похоронного бюро были сразу же перед ней и осторожно управляли тележкой со стальным каркасом, которая везла гроб по рыхлой щебеночной дорожке. Это была хорошая служба. Аластер шел рядом с ней. Аластер обычно шел до конца, когда от него это требовалось, чертовски безнадежный, когда дело касалось занятий по конфирмации для деревенских детей, бесполезный, когда дело доходило до консультирования беременных девочек-подростков, но всегда преуспевающий в принимаю служение, когда горе тяжелым грузом повисло в воздухе. Аластер семь лет был викарием в деревне на границе Суррея и Сассекса, происходил из промышленного прихода в Уэст-Мидлендс и любил говорить, что он был ожесточен страданиями. Его учили говорить правильные вещи, и говорить их кратко. Мэри подумала, что он проделал полезную работу с обращением, подчеркнул положительные моменты, которые, должно быть, заставили его задуматься о том, как сложилась его молодая жизнь. Он сказал, что только поверхностная сторона человеческого характера является проявлено, и это было высокомерием со стороны живых отвергать не проявленные качества в мертвых... Молодец, Аластер. Она остановилась. Чарльз споткнулся, потому что остановка была внезапной. Его несчастный разум был бы поглощен контрактом в Сеуле, и он дал ей понять, и не ошибся, что похороны его падчерицы были не совсем кстати. Она остановилась, и Чарльз споткнулся, потому что работники похоронного бюро остановились, чтобы крепче ухватиться за тележку, которая везла гроб. Они убрали тележку с дорожки на траву. Гроб был тяжелым, дорогим, последний жест бросания денег в проблема, и колеса тележки глубоко увязли в мокрой траве. Они снова двинулись вперед, медленно из-за размокшей земли. Джастин, ее первый муж и отец Дорри, кашлянул позади нее, возможно, это было сопение. У рептилии хватило наглости быть там, и с его стороны было подло выставлять напоказ свою вторую жену, маленькую мегеру. Именно уход Джастина, его побег с маленькой мегерой, послужил толчком к возникновению проблемы. Открытый и приятный ребенок превратился в капризную, неуклюжую и кровожадную страшилку и не стал лучше. Она ненавидела себя за это, за то, что думала о тех временах, но они выстроились в ее памяти, времена, когда ее дочь доводила ее до предела отвлечения... В отчете о вскрытии говорилось, что ее дочь получила ножевое ранение в горло и сдавленный перелом нижней части передней части черепа, как от удара тупым предметом, и огнестрельное ранение (входное) над правым ухом. Она презирала себя за то, что думала о плохих воспоминаниях своего ребенка, своей дочери, которую зарезали, забили дубинками и застрелили до смерти.

Она ничего не знала.

Она следовала за тележкой и гробом, когда они огибали старые камни, и колеса тележки визжали, когда груз направляли по участкам. Это были старые камни и старые участки, и они принадлежали деревне. Мэри и Чарльз Брэддок были новичками, новыми деньгами в Поместье. Все собралось хорошо; со стороны старых жителей деревни было уважительно прийти на похороны обеспокоенной дочери нового богатства. Она видела их в церкви: женщину, которая помогала по дому, и мужчину, который помогал в саду, и женщину из магазина, и мужчину с почты, и женщина, которая приходила два дня в неделю печатать письма для благотворительных организаций, в которых участвовала Мэри, и женщины из комитета Института, и мужчина, который был капитаном команды по крикету, который был там, потому что Чарльз купил колодки, культи и биты для команды в начале прошлого сезона. О, да, совершенно определенно, ее Дорри дала бы им повод для перешептываний и хихиканья, чертова маленькая богатая девочка.

Боже, бедный ребенок... у парня было ножевое ранение, рана от дубинки и пулевое ранение...

Они добрались до свежевырытой могилы. Она заметила, как пот выступил на затылке самого крупного из гробовщиков. Она попыталась представить свою Дорри, образ без ран. Худощавого телосложения, но плечи откинуты назад в вечном вызове, искрящийся маленький рот, надутый в горьком вызове, коротко подстриженные волосы, которые были заявлением, грязная и мятая одежда, так что, когда они потащили ее на воскресные утренние напитки, дома были споры и извинения хозяевам впоследствии. Ее медовый месяц с Чарльзом... Господи... и ни одного родственника, которым она владела, у которого была бы девочка, Дорри, и, конечно, не ее проклятый отец и сопровождающий их ребенок, бедствие... Она ненавидела себя за то, что помнила. Званый ужин для клиентов Чарльза и музыка, гремящая по особняку из ее комнаты и вниз по обшитой панелями лестнице, и Чарльз, поднимающийся наверх, и клиенты, слышащие непристойности, выкрикиваемые ему в ответ, катастрофа... Воспоминания выстроились в очередь за ее вниманием. Ей стало стыдно за то, что она вспомнила. Деревенские парни были на похоронах. Деревенские парни в рабочей и повседневной одежде, кроссовках и серьгах в ушах пришли и припарковали свои побитые машины и мотоциклы у ворот церковного двора и повесили головы, как будто им было не все равно. Гроб опустился, Аластер прочел последнюю молитву.

Мэри сняла перчатку, взяла в руку мокрую землю и бросила ее, чтобы забрызгать крышку гроба.

Она стояла рядом с Чарльзом у ворот церковного двора.

Она пожала протянутые руки и автоматически улыбнулась, когда присутствующие произнесли ложные слова соболезнования. Женщина, которая помогала по дому... Чарльз взглянул на свои часы. Человек, который помогал с садом... Чарльз в нетерпении прикусил губу. Женщина из магазина и мужчина с почты... Чарльз договорился о встрече так рано утром, как это сделал бы Аластер. Женщина, которая печатала ее корреспонденцию... У Чарльза была встреча в Лондоне в полдень. Женщины из комитета Института... Чарльзу не терпелось уйти, и в кармане у него был галстук в цветочек, который он собирался сменить на черный, как только сядет в свой "Ягуар".

Деревенские парни прошли мимо нее, как будто она не была частью их потери.

Арнольд был последним в очереди. Солидный, милый и надежный Арнольд, который сделал "что-то в Уайтхолле", и она никогда не спрашивала, что он сделал, и ей никогда не говорили, только то, что это было "что-то в Уайтхолле". Чарльз поцеловал ее в щеку, пробормотал что-то о позднем возвращении, сжал ее руку и вышел, спеша к своей машине.

У него был спокойный голос. Арнольд сказал: "Я думал, все прошло хорошо".

"Да".

"И мило со стороны этих молодых парней показать себя".

Мэри сказала: "Раньше я говорила ей, что ей не подобает общаться с мальчиками из муниципального поместья, Чарльз называл их "дебильными хамами". Ты не опоздаешь в Лондон?" "Не будет хватать, не в эти дни. Кое-кто, кто мог бы тебе помочь, у меня есть номер ... " Она услышала, как хлопнула дверца "Ягуара". Могильщик добрался до земляной насыпи, изо рта у него повалила струйка дыма, и он на мгновение оперся на лопату. Она подумала, не бросит ли он кончик фильтра в могилу, когда докурит сигарету, прежде чем начать разгребать землю. "Спасибо, но Министерству иностранных дел давно пора что-то предпринять. Посольство оказало неоценимую помощь в Загребе, все время, пока она отсутствовала, и на прошлой неделе. Честно говоря, они не хотели знать... Итак, ты свел меня с каким-то горячим маленьким государственным служащим, который наконец-то собирается поживиться ..." Она услышала свой собственный сарказм. Она улыбнулась, маленькая, слабая. "... Прости, я благодарен тебе за то, что ты откопал кое-кого. Я имею в виду, она была гражданкой Великобритании. Я очень сильно хочу знать, что с ней случилось. Это потому, что, я думаю, Дорри ненавидела меня. Я могу распознать это, одержимость... Какой бы ужасной она ни была, я должен знать. Подойти ли мне к нему, человеку из Министерства иностранных дел, или он спустится сюда? Я полагаю, это все о военных преступлениях, не так ли? Что сказал тот американец в прошлом году: "Вы можете убежать, но вы не можете спрятаться". Я полагаю, что все дело в сборе доказательств и подготовке дела против виновных, кем бы они ни были ". Сказал Арнольд, и на его сухих и тонких губах было сочувствие: "Не расстраивайся, никогда не помогает ставить слишком высокие цели. Боюсь, это лучшее, что я могу сделать

... " Он передал ей маленький листок бумаги. Она прочитала название и адрес "Альфа Секьюрити", а также номер телефона. "... Мне жаль, что я могу сделать так мало ". Он уходил. Она тихо сказала ему вслед: "А женщины с навязчивыми идеями всегда утомительны, верно?" "Боже, что с тобой случилось?" Дейдре уставилась на него из-за своего стола за пишущей машинкой. Не то чтобы он прервал ее печатание, и ее журнал с выкройками для вязания лежал поперек клавиш. Пенн сказал: "Просто приятель не хотел это брать... Он попытался улыбнуться, и это причинило боль его нижней губе, но его гордость была задета сильнее, чем нижняя губа. Он изучал бизнес "отслеживания пропусков", на профессиональном жаргоне обозначающий местонахождение должников, а также узнавал, что не всем нравится, когда их поднимают с постели на рассвете и встречают у входной двери с помощью юридического процесса. Чамми был немного выше среднего, немного тяжелее Пенна, и стоял в дверном проеме, его живот выпирал из майки, и он нанес жестокий джеб правой из ниоткуда. Гордость была задета, потому что Пенн был обучен бить туда, где это имело значение и ударить так, чтобы человек остался лежать, но ударить сейчас означало вызвать встречное обвинение в нападении. Итак, он бросил судебный процесс на коврик перед домом и потащил его обратно к своей машине. Рассеченная нижняя губа была недостаточно серьезной, чтобы наложить швы при ранении, но кровь стекала на его рубашку спереди. "Вы выглядите ужасно, мистер Пенн..." И он чувствовал настоящий беспорядок... и он почувствовал себя настоящим слабаком ... И тряпка в носках, которая задержала платежи финансовой компании за четырехлетний "Воксхолл", влепила ему такую же. "Это заметно?" Дейрдре была секретарем службы безопасности Альфа . Она руководила внешним офисом, и у нее, вероятно, были отношения с Бэзилом, бывшим уголовным преступником, который девятнадцать лет назад основал частное сыскное агентство вместе с Джимом, бывшим сотрудником отдела по борьбе с мошенничеством, и Генри, который когда-то работал инженером в Телеком. Он определенно думал, что она была предметом для Бэзила, и что все, что попадало в поле ее лазерного зрения, чертовски быстро возвращалось к Бэзилу. Бэзилу рассказывали, что новенький, юный Пенн, вернулся со службы в суде с рассеченной нижней губой... Хорошо для его боевых почестей, еще одна медаль в дополнение к удару вниз по лестничному пролету от ботинка человека, которого разыскивали в качестве свидетеля защиты, заполняя шкаф с трофеями. Дейдре фыркнула, ей не нужно было говорить ему, что его разбитая губа была видна за сотню шагов. "Твой клиент здесь". Он достал свой носовой платок и приложил к ране, и это причиняло сильную боль. Он посмотрел сквозь стекло в приемную, в унылую комнатку, в которой не было ни достаточного освещения, ни достаточно удобных кресел, ни каких-либо свежих журналов. Она пришла на полчаса раньше. Именно из-за того, что она должна была приехать, он ускорил судебный процесс, совершил грубую ошибку и получил правым кулаком по нижней губе. Она была высокой женщиной, почти красивой, и носила одежду такого покроя, который не каждый день увидишь в офисе Alpha Security над прачечной самообслуживания. Она опустила голову, и в ее руках была салфетка, которую она комкала, тянула, сминала в нервном ритме. На ней было хорошее замшевое пальто и длинная черная юбка, а на плечи был наброшен яркий шарф большого размера. Он думал, что это было впервые для нее, впервые в офисе частной сыскной компании. У нее были качественные серьги-гвоздики с бриллиантами, и он мог видеть жемчужины у ее шеи. Пенн обвинил: "Разве ты не предложил ей кофе?" Дейдра обуздана. "Тупой пердун, Генри, прошлой ночью не поставил молоко обратно в холодильник, молоко кончилось. Я не могу просто свалить и оставить телефоны ..." "Я хочу немного кофе, и я хочу его сейчас". "Вы не слишком привлекательны, мистер Пенн, не для нового клиента". "Отключите телефоны", - сказал он. "Теперь кофе..." И это вернулось бы к Бэзилу, как только он появился бы в середине утра. Взбучка от дорогой Дейрдре, этого мистера Билла Пенна, довольно агрессивного, довольно грубого, и никакого вызова

... но она собирала свою сумочку. У него была разбита нижняя губа и кровь на рубашке, и он направился к двери комнаты ожидания. Никогда не объясняй, никогда не извиняйся, хорошее кредо. Она, должно быть, услышала, как он подошел, и когда он открыл дверь, она подняла глаза, и на мгновение в них был испуганный кроличий взгляд, а затем вынужденное самообладание. И что ему нужно было сделать, так это помнить, и крепко, что "Альфа Секьюрити" теперь оплатила ипотеку, и счет за газ, и за электричество, и за еду, и надела одежду на себя, и на Джейн, и подгузники на Зад Тома, и разбитые губы, и удары ногами по ступенькам многоэтажки, и одиночная слежка были частью игры для парня, выбывшего из пяти, и ему лучше это запомнить... На ней было публичное лицо. Самообладание было таким, как будто нервов и страха никогда не было. Он закрыл за собой дверь. Она смотрела на его рот, но была слишком вежлива, чтобы заметить разбитую нижнюю губу и кровь на его рубашке. "Миссис Мэри Брэддок? Я Билл Пенн "Я пришел раньше, пробок было меньше, чем я ожидал ..." "Это не проблема", - сказал Пенн. "Что я могу для тебя сделать?" "Я полагаю, вы занятой человек..." "Иногда". '... Поэтому я не буду тратить ваше время. Моя дочь была в Югославии. Она была там, когда шли бои в Хорватии. Она исчезла в конце 1991 года, она числилась пропавшей без вести. На прошлой неделе мне сообщили, что ее тело было идентифицировано в результате эксгумации массового захоронения в той части Хорватии, которая сейчас находится под контролем сербов. Она была мертва пятнадцать месяцев, похоронена и спрятана. Я хочу знать, что с ней случилось. Я хочу знать, как она умерла и почему она умерла. Она была моей единственной дочерью, мистер Пенн ". Он прервал: "Разве это не работа для ...?" "Вы должны позволить мне закончить, мистер Пенн... Но поскольку ты поднимаешь его... Разве это не должно быть работой для Министерства иностранных дел? Конечно, так и должно быть. Знаете ли вы что-нибудь о правительственных ведомствах, мистер Пенн? Они бесполезны. Это обобщение, и верное. Хороши за чашкой чая в кабинете первого секретаря, хороши при бронировании номера в отеле, хороши в банальностях, и им наплевать, просто какая-то глупая женщина тратит их день впустую. Я был в Загребе, мистер Пенн, я был там, когда пропала Дорри, моя дочь, и я был там, чтобы доставить ее тело домой. Я думал, что это их работа - помогать таким людям, как я, и я ошибался. Арнольд - хороший друг. Арнольд назвал мне твое имя..." Сильное волнение охватило его вчера, когда Дейдра сказала ему, что Арнольд Браун оставил сообщение, чтобы он немедленно позвонил. Он сидел в укромном уголке, где Бэзил выделил ему стол, и наслаждался мгновениями перед тем, как поднять телефонную трубку. Все это какая-то ошибка, ошибкой было позволить ему уйти, и, конечно, они хотели его вернуть ... или

... довольно сильно облажался, потеряв его, но у Службы было много возможностей для работы посторонних, которым доверяли и которые были проверенными, милыми маленькими для него, и, конечно, он не был забыт. И какое жестокое разочарование раздавило его вчера, когда он набрал номер прямой линии, поговорил с Арнольдом Чертовым Брауном, ему сказали, что у соседа возникла проблема, ему нужно немного несложных разузнаваний, нужен хороший работник, - вот что имел в виду этот чертов человек... Он провел языком по нижней губе.

"Чего ты хотел от меня?"

Она открыла свою сумочку и достала тюбик с мазью. Она не спрашивала его разрешения. Она выдавила мазь на указательный палец, протянула руку и небрежно, нежно нанесла мазь на рассеченную его нижнюю губу.

"Я хочу, чтобы ты поехал в Загреб ради меня. Я хочу знать, как умерла моя Дорри и почему."

Он считал ее такой чертовски уязвимой, ей не следовало быть там. Она не должна была находиться в комнате ожидания, которая одновременно служила комнатой для допросов клиентов в убогом, ужасном, унылом маленьком офисе. Он сказал ей, что подумает над этим ночью, что если он примет это, то спустится утром, если... Она дала ему адрес. Он бы подумал об этом и обдумал это. Он вывел ее из офиса, и на лестнице они столкнулись с Бэзилом, и бывший сотрудник уголовного розыска окинул ее взглядом чертового фермера, оценивающего домашний скот. Они стояли на тротуаре перед прачечной самообслуживания.

"Не могли бы вы сказать мне ...?"

"Что?" прохрипел он.

"Не могли бы вы сказать мне, в каком он состоянии, человек, который ударил вас сегодня утром?"

Он увидел, как в ее глазах заплясали озорные огоньки.

Пенн сказал: "Меня бы посадили за нападение. Нет, если бы я ударил его, как я знаю, тогда меня бы приговорили к убийству. В каком он состоянии? Вероятно, довольно неплохо, вероятно, он предвкушает, как напьется в пабе в это обеденное время и расскажет остальным избранным посетителям, как он подстрелил меня. Я участвовал в процессе, но это ничтожная победа ..."

Затем озорство ушло, и она стала серьезной. "Мне нравится побеждать, мистер Пенн, я ожидаю победы... Я хочу знать, как умерла моя дочь, я хочу знать, кто ее убил, я хочу знать, почему она была убита. Я хочу знать."

Они были на блокпосту уже час. Они сидели в джипе, курили и разговаривали друг с другом в течение часа, прежде чем услышали приближающееся покашливание грузовика. Двигатель грузовика заглох бы, если бы он продолжал сжигать плохое дизельное топливо, которое привезли нарушители санкций. Нет смысла пытаться добраться до Розеновичей со стороны самой Вргинской дороги, потому что на этом маршруте всегда был блок со стороны Сил территориальной обороны. На прошлой неделе, когда они были там и копали, они воспользовались поворотом на Бович с дороги на Глину, а затем проехали по дощатому мосту не доходя деревни Салика, чтобы добраться самим до Розеновичей. Блокпост был на мосту. На мосту были разложены четыре мины ТМ-46. Мерзкие маленькие ублюдки, и канадец знал, что у каждого было чуть больше пяти килограммов взрывчатки. Это был первый раз, когда он попытался в компании своего кенийского коллеги добраться до Розеновичи с момента раскопок и вывоза тел. Он надеялся вернуться в деревню и оставить немного еды для старой женщины и немного любви, чтобы быть осторожным. Теперь не было бы ни еды, ни любви, потому что их держали на блокпосту

... Это было то, что кениец назвал "еще одним днем продвижения мира в Северном секторе". Они не доставили бы еду старой женщине, но это не было достаточной причиной, чтобы отступить. Дави, улыбайся, прощупывай, улыбайся, договаривайся, улыбайся, шаг за гребаным шагом, и половина из них задом наперед, и улыбайся... всегда, черт возьми, улыбайся. Сержант канадской полиции прослужил на базе Петринья 209 дней и мог сказать любому, кто спрашивал, что срок его службы составляет 156 дней. Когда он вернется в Торонто, когда его коллега вернется в Момбасу, тогда они оба, ручаюсь за вашу жизнь, никогда не разучатся улыбаться. Они были детьми, они не вышли из подросткового возраста, но у дерьма из TDF на блокпосту были блестящие автоматы Калашникова, и у них было четыре мины TM-46, чтобы поиграть с ними, и они были пьяны. Сержант канадской полиции посчитал, что пьяным подросткам с автоматическими винтовками и минами следует улыбаться... Было бы легко сдаться и повернуть джип подальше от моста, подальше от изуродованной деревни Розеновичи, и легко вернуться в Петринью, но бросить старую женщину было бы тяжело. Стоило улыбнуться, чтобы сохранить открытой дорогу в разрушенную деревню... Правило 1 Северного сектора, а также правило 10 и правило 100: не спорьте, не надо, с детьми, у которых высокоскоростное оборудование, мины и выпивка в кишках. Прошел целый час с тех пор, как он улыбнулся и попросил в первый раз, чтобы ответственному должностному лицу, пожалуйста, разрешили связаться с этим старшим и ответственным должностным лицом, и он был бы признателен за их любезность, если бы у этого старшего, ответственного и важного должностного лица было свободное время, просто дерьмо... Они едва могли ходить прямо, ребята из TDF, и каждые несколько минут они отправлялись передвигать мины, толкать их или пинать, и каждые несколько минут они шли выпить еще немного.

Приехал грузовик.

Кениец ухмыльнулся. "Теперь ты доволен, чувак?"

Грузовик остановился позади их джипа.

"Как свинья в навозе..."

Канадец улыбнулся. Он выглянул через переднее ветровое стекло джипа. Он знал этого человека. Он встретился с Миланом Станковичем на третий день своего назначения в Северный сектор; он знал Милана Станковича 206 дней. И Милану Станковичу оставалось винить только себя. Длинный язык Салики, большого хвастливого босса милиции. Канадец подумал, что кислое лицо Милана Станковича объясняется его болтливостью и большим бахвальством. Ребята пытались держаться прямо, и дети рассказывали это с кислой физиономией Милана Станковича, что они подчинились приказу и не дали джипу полиции неграждан добраться до Розеновичей. Канадец широко улыбнулся, и он знал, что они не пойдут по мосту, и не будет никакой еды для старой женщины, и он сдержал улыбку.

В окне джипа виднелась отвратительно-кислая физиономия.

"Ты не можешь перейти".

Кениец любезно сказал: "Это часть нашей зоны патрулирования, сэр".

"Тебе запрещено идти".

Канадец дружелюбно сказал: "У нас никогда не было проблем в прошлом, сэр".

"Если вы немедленно не уйдете, вы будете застрелены".

"Мы всего лишь выполняем нашу работу, нейтральную работу, сэр".

"Еще минута, и я буду тем, кто застрелит тебя".

"Возможно, в другой раз, возможно, мы сможем продолжить в другой день, сэр".

"Убирайся нахуй".

Канадец все еще улыбался, когда разворачивал джип прочь от моста, прочь от трассы, которая вела к руинам Розеновичей, прочь от того места, где они копали на прошлой неделе. Он все время улыбался, когда на них смотрели the drunk kids и Милан Станкович. Джип вильнул обратно на дорогу Бовик, и он перестал улыбаться и тихо выругался про себя. Он никогда не видел старуху, но слышал, что она была там, в лесу над деревней, и он трижды оставлял для нее еду, и еду забирали. Возможно, это была просто история, что пожилая женщина была там, возможно, это были бездомные и брошенные собаки, которые забрали еду. Кениец сказал: "Возможно, у него проблемы с опорожнением кишечника. Наш хороший друг не казался счастливым ..." "Не настолько счастливым, как свинья в навозе". Канадец знал. Это был болтун. Большой рот сказал: "Здесь не было никаких зверств. Мы, сербы, всегда правильно и бережно относились к нашим врагам-хорватам". Это было большое хвастовство, в котором говорилось: "Здесь нет скрытых могил. Нам нечего стыдиться". Болтливость и бахвальство в грязной столовой зал административного здания в лагере TDF в Салике, и все ребята вокруг него, чтобы услышать это. Канадец опубликовал свой отчет, и он слышал, что Милана Станковича вызвали на встречу на высшем уровне в Белграде, а деревня превратилась в курицу без головы, и профессора на целый день утащили с раскопок в Овчаре... Канадец мог улыбнуться, вспомнив, какими они были, матери в деревне, старики и дети, когда на прошлой неделе появились джипы, и не смог отрицать, что у него было разрешение старого дерьмовосокрушителя отправиться на поиски братской могилы. Канадец мог улыбнуться, когда представлял, как старая хреново-кислая физиономия возвращается из Белграда с поднятием колен, чтобы найти уютный уголок вскопанного поля, пустой

... "Мистер, как вы думаете, мы могли бы дать ему что-нибудь от дефекации, таблетку, что-нибудь, что сделало бы его счастливым ...?" Канадец сказал: "Камень перевернулся, под камнем был секрет, и секрет этот стал достоянием общественности, что, возможно, просто остановило его дефекацию". "Но, мистер, вы говорите не о доказательствах".

Сержант канадской полиции, находящийся вдали от Торонто и Йонг-стрит, а также от шлюх и толкачей дома, не выспался как следует с тех пор, как они сняли черно-серую землю с лица молодой женщины. Нет, он не говорил о доказательствах... Это было такое место, Северный сектор, такое место, где доказательства не даются легко.

Арнольд Браун редко выходил из себя.

"... Никогда больше не поступай так со мной, Пенн, или ты потерян, забыт. Просто помни, кто ты есть, и ты бывшая, Пенн. Ты бывший Пятый, ты бывший филиал. Возможно, когда-то ты по глупости питал иллюзию, что есть путь назад, позволь мне сказать тебе, Пенн, что путь назад лежит не через плевок мне в лицо. Ты не думаешь об этом, ты не рассматриваешь это, ты, черт возьми, сразу переходишь к этому, и я оказывал тебе услугу... Я могу найти десяток бывших херефордцев, которые бы подставили правую щеку своей задницы за такую работу, и я назвал твое имя... Ты меня понял?"

"Да, мистер Браун".

"Ты не покровительствуешь, думая и обдумывая, ты, черт возьми, прекрасно справляешься с этим".

"Да, мистер Браун. Благодарю вас, мистер Браун ".

Он швырнул трубку. Да, он редко выходил из себя, и лучше ему от этого не становилось. Его гнев был вызван воспоминаниями о Дорри Моуэт, и одному Богу известно, какой болью был ребенок...

Он рано ушел из дома.

Он ушел из дома, когда Джейн все еще кормила Тома. Однажды он позвонил от входной двери, и она, должно быть, отвлеклась, потому что не перезвонила ему сверху. Она чертовски часто отвлекалась.

Он ехал по сельской местности к границе Суррея и Сассекса.

Пенн пришел на встречу в Мэнор-Хаусе на тридцать пять минут раньше назначенного срока.

Он припарковал "Сьерру" на площадке рядом с магазином. Возле магазина стояли старые полубочки, наполненные яркими анютиными глазками, и было объявление, поздравляющее общину с призом, занявшим второе место в конкурсе "Аккуратная деревня". Билл Пенн, Джейн и малыш Том жили в мезонете в Рейнс-парке, недалеко от железнодорожной станции, и там, где он жил, не проводились соревнования по уборке в деревне. Время убивать, и он пошел гулять. Прочь от особняка, прочь от магазина, мимо деревенского поля для крикета, где трава на заднем дворе была мокрой, а площадь была усеяна червями, в сторону церкви. Под церковью было кладбище. Он увидел ее на кладбище. Пенн почувствовал дрожь. Она сидела на траве, и ее вес был перенесен на руку, упертую в землю. Она была рядом с кучей земли, на которой лежал яркий ковер из цветов. Ее голова была наклонена, а губы, возможно, шевелились, как при тихой беседе, и две собаки были рядом с ней. Две собаки, кремово-белые ретриверы, лежали на боку и грызли друг друга за уши и теребили морды. На ней были старые джинсы и мешковатый свитер, и она сидела на своем анораке; он подумал, пошла бы Мэри Брэддок домой, переоделась и предстала перед ним в сдержанном виде, если бы он прибыл в указанное ему время. Он прошел через церковные ворота, и его каблуки захрустели по гравийной дорожке. Поскольку она все еще не видела его, он остановился на мгновение, чтобы проверить, правильно ли завязан его галстук, нет ли перхоти на его блейзере, не поцарапаны ли его ботинки. Когда он сошел с тропинки на траву, собаки были предупреждены. Они бросились прочь от нее и от могилы, и их поводки бешено волочились за ними, и их шерсть была вздыблена. Он знал основы поведения с собаками; Пенн стоял неподвижно и мягко разговаривал с ними, когда они окружали его, и он держал свои руки неподвижно. Она посмотрела на него, казалось, что-то пробормотала цветам, затем поднялась. Он знал, что скажет, и он отрепетировал это в машине, точно так же, как он репетировал это в постели, когда Джейн спала рядом с ним... "Я сказал, миссис Брэддок, что я подумаю над заданием, что я рассмотрю его. Я свободный агент, миссис Брэддок, я никому не принадлежу, и уж точно не Служба безопасности, которая уволила меня, определенно не Арнольдом кровавым Брауном, который не стоял в моем углу. Чего мне не нужно, миссис Брэддок, так это чтобы вы звонили Арнольду чертову Брауну, чтобы я получил совершенно необоснованную взбучку по телефону, когда я думаю и рассматриваю возможность выполнения задания ..." Это было то же самое, что и тогда, когда он шпионил за ней в приемной Альфа Секьюрити. Она отбросила свою печаль, собрала все свое самообладание. То, что он репетировал, вылетело у него из головы. "Доброе утро, миссис Брэддок". "Спасибо, что пришли, мистер Пенн." Она шла хорошо, высокая, прочь с церковного двора, и он следовал на полшага позади нее. Собаки оглянулись на могилу и цветы, заскулили один раз вместе, затем последовали за ней. Казалось, не имело значения, что он оставил свою машину рядом с магазином. Она повела его обратно через деревню. Она проводила его по широкой асфальтированной дорожке к особняку. Вьющиеся розы на кирпичной кладке мертво поникли, а жимолость была оборванной, еще без листьев. Дом, который был сфотографирован для продажи в журналах, оставленных в приемной его дантиста. Она забрала его в коридор, и там была мебель, которую он заметил бы через окна выставочных залов, когда он вел наблюдение за центром Лондона. Она не сказала ему, куда она его везет. Вверх по лестнице, широкой, из полированного дуба. По коридору, темному и обшитому панелями. Через маленькую дверь. Светлая и просторная комната. Детская комната. Аккуратная и прибранная детская комната. Она указала ему на стул, и он осторожно передвинул мягких мишек и освободил себе место, чтобы сесть. Она была на кровати. Билла Пенна привели в святилище... Она быстро сказала: "Моя дочь Дороти была ужасной молодой женщиной. Она могла быть довольно мерзкой и наслаждаться этим. Мой муж, ее отчим, он говорит, что она была "дрянью", обычно он во всем прав. Я избалованная женщина, мистер Пенн, у меня есть все, чего я только могла пожелать, кроме любящей дочери. Она была развратницей, расточительницей и дорогостоящей. Я думаю, ей доставляло удовольствие причинять мне боль ... И, мистер Пенн, она была моей дочерью ... и, мистер Пенн, ей перерезали горло, проломили череп, и ее прикончили выстрелом с близкого расстояния ... и, мистер Пенн, даже бешеную собаку нельзя предавать смерти с такой жестокостью, с какой поступили с моей Дорри. Возьму ли я тебя с собой, мистер Пенн?" Он кивнул. "Мы спустимся на кухню, мистер Пенн, я приготовлю нам кофе... Я назвал ее "ужасной", и когда мы выпьем кофе, я приведу вам примеры. Я не верю в то, что нужно класть грязь под камни, мистер Пенн... Кстати, это не та комната, которую она оставила, когда уходила. Я отремонтировал его. Я сделал комнату такой, какой она должна была быть. Комната - это обман. Новые занавески, новое пуховое одеяло, новый ковер. Я вышел и купил новые книги и новые игрушки. Глупая женщина, пытающаяся поверить, что она может начать все сначала... Мы отвезли ее в Лондон и посадили на самолет до Брисбена. Последнее, что мы видели, когда она проходила через зал вылета, и она даже не потрудилась оглянуться и помахать рукой, и мы испытали такое облегчение, увидев, что она ушла, что когда мы вернулись сюда, домой, мой муж раскупорил бутылку шампанского. Я наскучил вам, мистер Пенн? На следующее утро после ее ухода я позвонил декораторам. Я прихожу сюда каждое утро, мистер Пенн, пока мой муж одевается, и я плачу. Знаете ли вы что-нибудь о Югославии, мистер Пенн?" Он покачал головой. "Проблема кого-то другого, не так ли? Чужая война, верно? Моя проблема в том, что "кто-то другой" - это я

... Я даже не знал, что она там, я думал, что она все еще в Австралии... Не сходите ли вы туда, пожалуйста, мистер Пенн?" "Если мы разберемся с моим гонораром, моими расходами, да, я думаю, что рассмотрю это". Это было невежливо с его стороны. "Вы были в Службе безопасности, это верно, не так ли?" Он резко сказал: "Это не та область, которую я могу обсуждать". Она посмотрела на него прямо. "Я просто задавался вопросом, почему ты ушел. Если я должен нанять вас... Мне просто интересно, почему офицер Службы безопасности оказался там, где закончили вы." "Удивляйся, но это не твое дело". Не ее дело... Не чье-либо дело, кроме его и Джейн. Его и Джейн бизнес, и все ублюдки, к которым он обращался за поддержкой. Нет, не было письменных благодарностей, которые могли бы лежать в его личном деле. Да, были поздравления, похлопывания по спине, змеиные слова, но в его досье ничего такого, что могло бы лгать. Он пошел к руководителю своей группы, к руководителю своего отделения и к руководителю своего филиала, ко всем выпускникам. Он попросил их поддержать его заявление о приеме во внутреннее ядро Службы, в Общую разведывательную группу ... и он обратился к Гэри Бреннарду из отдела кадров. Это было не ее дело... На службе нового стиля мужчины из команд Transit Van вошли в историю динозавров. Новым стилем было сидеть на корточках перед экраном компьютера. Ближневосточный отряд был выведен из строя. Отряд профсоюзов сокращался. Отряд кампании за ядерное разоружение сворачивался. Будущее без диплома означало быть застрявшим, связанным, пойманным в ловушку перед экраном компьютера с другими людьми среднего возраста, обойденными без надежды. Будущее просматривало фотографии со скрытых камер наблюдения на железнодорожных станциях, в торговых центрах и на оживленных тротуарах. Будущее искало мужчин с шарфами на лицах, женщин с поднятыми воротниками пальто, которые несли сумки и бросали их в мусорные баки, чтобы поскорее убраться отсюда, пока не взорвался чертов Семтекс... Ее не касалось, что он пытался поступить в Белфаст, не сказал Джейн и был отвергнут, сказав, что это не для "женатых", не его уровня. Дугал Грей, лучший друг, разведен, выиграл назначение в Белфаст... Не ее дело, что он верил в свою работу, считал, что защищает свое общество, получал удовольствие от того, что эти чертовы невежды немытые храпели в своих постелях ночью в безопасности, потому что он сидел в чертовом фургоне Transit с бутылкой мочи для компании и Leica... Не ее дело, что за последние два года были чертовы дети, выпускники, назначенные отвечать за него и читать ему лекции о процедурах, и взбираться по чертовой лестнице, в которой ему было отказано... Не ее дело. Он не чувствовал к ней ни теплоты, ни нежности. Еще одна богатая женщина воюет с другим богатым ребенком... Но это была всего лишь вспышка, в ее слабости. Всего на мгновение, в ее мольбе... Его мать и отец жили в пристроенном коттедже, его отец был батраком на ферме, который большую часть времени водил трактор, его мать почти каждое утро выходила из дома, вытирала пыль и убиралась в большом доме в поместье. У него было не так много времени на богатых. И она отвела его вниз, на кухню, и разогрела старый железный чайник на плите Aga, и приготовила ему растворимый кофе, и рассказала ему ужасные истории о поведении Дорри Моуэт.

Час спустя он сказал: "Я подсчитаю, во что это обойдется, сколько дней, по моим оценкам, это займет. До свидания, миссис Брэддок. Вы услышите обо мне ".

Трое.

Паб находился дальше по дороге от прачечной самообслуживания и за углом: "Ты знаешь, кто ты, Пенн? Ты настоящий джем, мой ублюдок ". Паб, "питейное заведение" Бэзила, был подлым, грязным и темным. За барной стойкой был столик, который принадлежал ему, вне опасности от доски для игры в дартс. Бэзил, бывший сержант детективной службы, завел собственный стол после ухода на пенсию из столичной полиции девятнадцать лет назад. Большую часть времени за обедом Бэзил сидел за столом с Дейдре. "Ты доешь это, сын мой, потому что это сливки для кошки. Ты раскручиваешь это, сын мой." Джим не заходил в паб во время ланча, оставляя Бэзила Клира с Дейдре, но он приходил почти в пять вечера. Джим, бывший детектив-констебль в отделе по борьбе с мошенничеством, любил поиграть в бильярд в баре и быстро пропустить пинту, а то и три, с Бэзилом. Именно там обсуждался сложный бизнес Alpha Security. "Они не садятся на деревья, молодой человек, это дары небес. Ты упал на ноги, молодой человек." Генри, бывший инженер по телекоммуникациям, приходил в паб только на Рождество, день рождения или во время празднования и пил апельсиновый сок. Генри был ценным человеком, всегда трезвым, и тратил свои деньги на выпивку на оборудование для прослушивания жестких линий, а новой гордостью и радостью стал комнатный передатчик УВЧ, встроенный в настенную розетку на тринадцать ампер. "Доить его

..." "Запускай это..." "Наслаждайся этим..." Об этом не говорили, но Пенн предположил, что Бэзил, Джим и Генри подрабатывали на пятерых. Работа, которая была скучной и незаконной, будет отдана на откуп, предположил Пенн. Это должно было быть хорошее предположение, потому что, когда он разрабатывал свое уведомление на Гауэр-стрит, когда Джейн расспрашивала его о том, откуда поступят деньги по закладной, раздался тихий звонок с четвертого этажа и просьба явиться в офис старшего исполнительного директора Арнольда Брауна. Мягкое слово сочувствия, хмурый понимающий кивок и предположение, что Альфа Секьюрити, SW19, возможно, ищет способного человека. Он предположил, что была построена маленькая империя, щупальца распространились, и Генри никогда не испытывал недостатка в дорогостоящем снаряжении, и гораздо большего, чем он экономил, выпивая только апельсиновый сок. Они были хорошей маленькой командой: сделай Бэзилу три телефонных звонка, и он смог бы найти взломщика сейфов; дай Джиму полдня, и он смог бы распечатать годовой отчет налогового управления; Генри мог бы за двадцать четыре часа сделать звук наилучшего качества и. визуальное наблюдение. Они были хорошей маленькой командой, но нуждались в молодых ногах, молодых глазах и парне, готовом терпеть все это дерьмо, связанное с хлебом с маслом.. Но они праздновали в пабе не из-за какой-то ерунды с хлебом с маслом, а Пенн покупал выпивку, это был чертовски хороший контракт за границей, с деньгами, которые делились пополам с партнерами... Пенн почувствовал тихое удовлетворение, потому что Бэзил почти ревновал, и Джим не мог полностью скрыть зависть, а Генри казался не слишком веселым. Пенн потянулся за их бокалами, и никто из них не кричал, что это его раунд. Пенн сказал: "На самом деле, она вполне порядочная женщина..." "Чушь собачья, она игрок". "Дневная норма, плюс расходы на них, плюс перелеты клубным классом". "Половину дневной нормы вперед, с учетом расходов, записанных вашей жирной рукой в течение чистой недели перед отъездом, и это не включает отель по вашему выбору". Пенн сказала: "Жаль, что ее дочь была настоящей маленькой занудой ..." Он собрал стаканы и направился к бару. Две пинты лучшего горького, апельсиновый сок, и Пенн употреблял слабоалкогольный напиток, потому что, когда он их выпьет, ему придется возвращаться в офис через прачечную самообслуживания, и он напечатал бы финансовые документы и отправил бы их по факсу в Мэнор-хаус на границе Суррея и Сассекса, а затем он отправился бы домой к Джейн, и надеялся бы на Бога, хоть на какую-то надежду, что малышка крепко спала... и, моля Бога, какая-то надежда, что Джейн не распласталась на спине от изнеможения... У Джейн все шло наперекосяк, не на сцене с адвокатами и судами, просто становилось несвежим, и он не знал, что с этим делать, и имело ли это значение, если он ничего не предпринимал по этому поводу. Он принес напитки обратно, протолкался сквозь людей в магазине, механиков в комбинезонах и рабочих со строительной площадки, которые были все на "черном". Его бы там не увидели, не увидели бы там мертвым, когда он был на Гауэр-стрит. Это все еще жгло его, и это будет мучить чертовски долго, воспоминание о том, как он вернулся домой в Рейнс-парк, сойдя с поезда из Ватерлоо, и сказал Джейн, что ему надоело отрабатывать свое уведомление, ушло. Джейн, на седьмом месяце беременности, в истерике, а он не в состоянии остановить крик. Она сделала это, Джейн, она завела его, когда забросила свою работу, потому что должен был родиться ребенок. Она подсчитала суммы на счетах семьи, сказала ему, что они не смогут выжить, не с появлением ребенка, не без ее денег, если он сам не получит повышение. Она сказала ему, что его следовало бы повысить с должности старшего помощника до должности старшего помощника, и как чертов дурак... Бэзил взял свой бокал. "Ура... Я собираюсь дать тебе совет, ты заглушишь моего ублюдка. Не впадай в сентиментальность, не впутывайся в это ". Джим схватил пинтовый стакан и кивнул в знак согласия. Генри отпил апельсинового сока. "Удачной поездки... Просто соберите в кучу бумаги, отчеты, анализ, стенограммы интервью, как будто ты был занятым мальчиком ". "Я вас слышу". Он извинился и оставил их все еще разговаривать, спорить, оспаривать, какой должна быть норма расходов на каждого из них. Он вышел на улицу. Они закрывали ставни во фруктово-овощном магазине и запирали магазин джинсов, а прачечная самообслуживания была забита до отказа. Гэри Блади Бреннард, сотрудник отдела персонала, не стал бы отпирать облупленную дверь рядом с прачечной самообслуживания и возвращаться к работе в 6.33 вечера, а Гэри Блади Бреннард, сотрудник отдела персонала, даже не вспомнил бы свой короткий разговор с Биллом Пенном, исполнительным директором. Его собственная вина, потому что он не попал на новую сцену в пять. Слишком глупо, слишком тупо, чтобы оценить новое настроение в пять. Доступ в Общую разведывательную группу был ограничен для высших должностных лиц, новая сцена, разве он не знал? Доступ в Общую разведывательную группу был ограничен для выпускников университетов, было новое настроение, разве он не знал? Им не нужны были ни наблюдатели, ни легионеры, ни канавщики

... им нужны были аналитики и менеджмент информационного контроля, и они хотели выпускников. "У тебя нет ученой степени, не так ли, Билл?" Насмешка Гэри Бреннарда. "Ты не поступил в университет, не так ли, Билл?" Его ноги застучали по линолеуму над прачечной самообслуживания. Он сорвал крышку с пишущей машинки. "Без ученой степени, без университетского образования ты достиг своего плато, не так ли, Билл?" Он начал печатать. Он принял задание. Он перечислил полторы дневные нормы, которые должны быть оплачены заранее, и размер расходов на них... Он застучал по клавишам пишущей машинки. "Если ты так себя чувствуешь, то тебе следует подумать о передаче своих талантов частному сектору. Мы бы не хотели недовольных младших офицеров, не так ли, Билл?" Он прочитал газету. Нет, он не был бы сентиментальным. Нет, он не стал бы ввязываться. Он набрал номер. Он смотрел, как уходит лист факса. Ему не хватало света, чтобы чисто закончить шитье. Он сделал это как мог, и это была плохая работа, потому что он едва мог видеть, куда нажимал толстую иглу, и его руки дрожали. Его руки дрожали от страха. Хэм пришил полоски черной резинки к рукавам и телу туники. Остальные наблюдали за ним и ждали своей очереди с одной иглой и катушкой плотного хлопка. Он изо всех сил старался скрыть дрожь, потому что каждый из пяти других мужчин, которые должны были идти с ним, верил в его профессионализм. Это было то, за что ему платили, за что он был там, чтобы сообщать о профессионализме. Теперь на его тунике было восемь отрезков черной резинки, и он уже пришил пять отрезков к своим боевым штанам, и когда они спустились к реке, когда были готовы надеть надувное, затем они собирали старую траву и заправляли ее за эластичные ремни. Они были важны, форма и силуэт. Он передал иглу, катушку с хлопком и моток черной эластичной ленты. Он взялся за работу над Shine. Он поплевал на ладони, а затем зачерпнул крем из баночки и, смешав все это месиво, размазал его по бровям, носу, щекам и подбородку, ушам, горлу, запястьям и кистям рук. Он передал банку тем, кто ждал, чтобы воспользоваться иглой и валиком ваты. Он рассказал им о запахе, и он, черт возьми, прочитал им лекцию о том, что не следовало курить с середины дня, и он проверил, была ли фольга в его собственном боевом рюкзаке для их дерьма и закапывания его. Он прочитал им лекцию о звуке, и он встряхнул каждый из ремней безопасности, которые они будут носить, для того, чтобы они услышали грохот незакрепленных магазинов с патронами, и он заставил их всех ходить вокруг него по кругу, пока не убедился, что их ботинки бесшумны.

Хэм научился форме, Силуэту, блеску, запаху и звуку на складе в Олдершоте, и никому из остальных, бездельников, не было до этого дела... Им это было нужно, чертовски правильно, им нужна была Форма, Силуэт, Блеск, запах и звук там, куда они направлялись... остальные были из 2-й бригады Bn, 110 (Карловац), и они были пьяны с утра, а Хэм был трезв как стеклышко, руки у него дрожали, а внутри все сжалось. Они были тупыми ублюдками, чтобы провести с ними ночь за рекой Купа, в тылу. В конце его списка... патроны к автомату Калашникова, нож, перчатки, рация, под которой, слава Богу, он не согнулся, сухие пайки, балаклава, бутылка с водой, в которой не было кровавого бренди или обычной сливовичной мочи, карта и компас, полевые принадлежности... Самый большой страх, от которого у Хэма сжался живот, затряслись руки, был от того, что его ранили, что его бросили. В старые времена было лучше, лучше, когда интернационалисты облепляли землю, как мухи мясо, потому что тогда было обещание, что интернационалисты, "мересы", позаботятся о своих, если кто-то будет ранен. С такими людьми ты бы не знал, не знал, отвалят ли они к чертовой матери и не уберутся ли в паническом бегстве обратно к реке из-за линии фронта. Они посмеивались над ним, другие, и именно потому, что они смеялись над его заботой и основательностью, Хэм почувствовал страх.

Они были тупыми ублюдками, с которыми можно было быть, но не было никого другого, кто согласился бы иметь Сидни Эрнеста Гамильтона, покойного из 3 Para, покойного из восточного Лондона, покойного из интернационалистов, прикрепленных к хорватской армии. Его пальцы нащупали двойные жетоны, свисающие с потускневшей цепочки у него на шее. Бирки были заклеены скотчем, чтобы сохранить их в тайне. На бирках был указан его номер из 3 пункта, его имя и его группа крови, а также его номер, имя и группа крови из хорватской армии. Он знал, что для любого из них было бы плохой новостью, если бы они были ранены, захвачены в плен на другом берегу реки, и вдвойне плохой новостью для наемника.

Хэм не съел ни кусочка хлеба, который ему предложили, и отказался от алкоголя, и он подумал, что хорваты, должно быть, знали, что он чертовски напуган.

Был поздний вечер, когда они двинулись вниз к реке Купа, где была спрятана надувная лодка.

В новой обстановке, в новом настроении у старшего исполнительного директора было немного хлопот по дому.

Этих мелких хлопот было достаточно, чтобы напомнить Арнольду Брауну, что он находится за пределами главного компьютера сервисных операций. Раз в неделю, небольшая рутинная работа, он встречался со старшим исполнительным директором из Six, и они целый час говорили о банальностях, ни о чем, прежде чем отправиться на ланч о расходах. Небольшая рутинная работа, потому что было немыслимо, чтобы Служба предоставила ценную информацию Сикс, и немыслимо, чтобы Сикс добровольно предоставила ценную информацию Службе безопасности, Ценная информация, достойная информация - это власть, и она не будет растрачена на сестринскую организацию... Итак, Арнольд Браун, который был старой гвардией и в старые времена, парировал удары и выяснял отношения в течение шестидесяти минут с человеком, у которого тоже не было будущего, а затем отправлялся на чертовски вкусный ланч. Зондирование и парирование в то утро включало в себя утомительный вопрос об украинских ядерных боеголовках, и он не извлек ничего стоящего или ценного. Конечно, было нелепо, что шестеро не поделились своей информацией с Украины, чтобы Пятеро могли следить за попытками киевского правительства привести в рабочее состояние оборудование бывшего Советского Союза, чертовски жалкое но, тогда, Арнольд Браун не поделился с Шестой тем, что Пятая узнала о приобретении PIRA оружия на континенте. Он не распределял вину. Это был способ сестер ссориться, препираться, держать свои карты при себе. Но обед был вкусным, и на личном уровне он наслаждался компанией Джорджи Симпсон. Тарелка пасты, бутылка из региона Фриули, тарелка с печенью и шпинатом, заказали вторую бутылку, и разговор перешел на Хорватию. Безопасная территория, потому что Джорджи Симпсон никогда не выходил за пределы внутреннего Лондона, и у него не было бы секретов, которые нужно было бы охранять. Отрыжка от гостя, приглашенного Арнольдом на обед. '... I'm как и остальным великим британцам, мне безумно надоело это место. Виктория теперь даже не хочет показывать это по телевизору, сразу выключает его. В прошлом году у нее был беспорядок, она собирала посылки, потом она прочитала, что все собранное ею лежало на складе; сейчас она занимается отправками посылок для Сомали. Я имею в виду, они просто животные, не так ли? Они животные, все они, между ними нет ни малейшей разницы. Что меня раздражает, так это то, что люди здесь, в своем невежестве, кажутся удивленными скотством этого места. Это место было вбито в меня с рождение от моего отца. Во время войны он сопровождал канонерские лодки, которые доставляли оружие к побережью Далмации для партизан, сторонников Тито. Два или три раза мой отец сходил на берег, и ему приходилось подниматься в горы, чтобы встретиться с сербами, и он немного видел, что с ними сделали хорваты ... Неудивительно, что все они отличники по жестокости. Не хочу лишать тебя еды, Арнольд, но хорваты, фашисты из их движения устасе, выколачивали глаза на лицах своих сербских друзей, сажали их в мешки и отправляли обратно своему героическому лидеру в Загреб... Мой отец говорит, что устасе могут заставить эсэсовцы краснеют. Я имею в виду, это был не просто геноцид, это было хорошее развлечение. Мой отец сказал, что это был не просто вопрос убийства людей, они наслаждались этим, больше всего им нравилось причинять боль. Невероятные люди, варвары. Следует оставить этим негодяям ..." Возможно, дело было в вине, возможно, в компании, но Арнольд внушал уверенность. Он спокойно, без стеснения говорил о своем соседе, его второй жене и падчерице. "... которая, должно быть, была настоящей чертовой дурой, раз позволила себе влипнуть в эту историю. То, что я бы назвал нанесенной самому себе раной.""И рана для всех остальных", - сказал Арнольд. Он махнул официанту, чтобы тот принес еще кофе и счет. "И она, мать, хочет знать, что произошло? Если хочешь знать мое мнение, ей следует оставить это в покое. Это как царапать укус, да? Ты заканчиваешь с кровью и болью. Там разные ценности, их ценности и наши не смешиваются ..." "Не такая женщина, чтобы оставить это в покое. Грустно, на самом деле, но она не отпустит это, пока не получит полную картину... На самом деле, я свел ее с частным детективом ..." "Ради всего святого, для чего?" Арнольду принесли счет. Он заплатил наличными, и пройдет месяц, прежде чем деньги будут возвращены по счетам. "Я подумал, что если у нее есть что-то на бумаге, какие-то доказательства, то она, возможно, просто сможет отделиться, отстраниться, воссоединиться с живыми". "Где это произошло?" На аккаунтах не было бы чаевых. Арнольд зачерпнул сдачу с блюдца. "Дочь была убита недалеко от Глины, территория которой сейчас оккупирована сербами. Кажется, это называется Северный сектор ..." Джорджи Симпсон громко рассмеялся, по-настоящему от души. "Тогда это будет довольно тонкая книга, этот отчет Джокера... Хорошая еда, спасибо, придает мне мужества, куда пойти на следующей неделе... Это было бы довольно кровавым местом, чтобы принюхиваться ". "Конечно, это всего лишь бромистая работа; это не острая работа ..." Они были в пальто, они вышли на тротуар, их голоса доносились издалека. "Брось, Арнольд, что бы ты когда-либо знал о работе с острыми концами ...?" Арнольд Браун усмехнулся. "Так же, как и ты, Джорджи, будь проклято все из ничего..." День клонился к вечеру, сквозь облака пробивался слабый солнечный луч, и трава в саду подсыхала. Ребенок играл между яблонями, которые росли над огородом. Пластиковый пистолет был у Марко. Он не упускал его из виду с тех пор, как отец принес его ему, отнес в школу, положил на подушку его кровати. Он пробрался между стволами старых деревьев и увидел старого врага-устасе, выстрелил в них и убил. Это была игра, в которую он играл каждый день, с деревянной палкой, которая имела форму винтовки, до того, как его отец привез ему пластиковый пистолет из Белграда, чтобы убить врага-устасе. Он играл один. В деревне раздался автомобильный гудок, прозвучавший как сигнал тревоги, и Марко услышал крики мужчин. Он играл один, потому что его друг, единственный друг в его жизни, ушел. Как будто он больше не верил, что сможет снова найти хорошего друга. Ему было шесть лет, и на следующей неделе у него был день рождения, и хотя прошло много месяцев с тех пор, как ушел его друг, он все еще так отчетливо помнил осознание того, что его друг предал его, его друг был частью врага устасе. Где Марко играл, пригибаясь, убегая, бросаясь на траву чтобы найти укрытие для стрельбы за яблонями, он мог видеть через поле, и через узкий ручей, и через другие поля, к деревне, где жил его друг. Он мог видеть дом в деревне за ручьем, и на доме не было крыши, и там, где боковая стена дома обвалилась, он мог видеть ярко-кремовые и красные обои комнаты, которая принадлежала его другу. Большую часть дней летом он переходил вброд реку или его друг приходил к нему тем же путем, и большую часть дней зимой, когда поток был высоким, он перешел через дощатый мост, или его друг пришел к нему этим путем. И теперь он знал, что его друг был врагом усташей, и он знал, что родители его друга и все жители деревни за рекой планировали перерезать горло своим соседям-сербам... Он знал это, потому что ему сказал это его отец. Он часто задавался вопросом, пришел бы его друг ночью со всеми остальными врагами устасе, взял бы нож и перерезал ему горло. Для него было слишком большим предательством позаботиться о том, чтобы найти другого друга. Игра Марко провалилась. Машина с визгом неслась по дорожке к их дому. Машина затормозила и разбросала грязь перед домом, а его отец выпрыгнул из машины, когда она еще двигалась, и побежал к большой двери. Собака залаяла и побежала за своим отцом в дом. Марко торопливо вышел из сада. Он свистнул, чтобы собака подошла к нему. У собаки теперь не было имени, но она пришла на свисток. В машине было пятеро мужчин, и они вставляли магазины в свое оружие. Собака принадлежала ему. Он спас жизнь своей собаке. Собака принадлежала семье его друга, который теперь был врагом устасе. Это было перед битвой за деревню за ручьем, когда его друг отправился со своей семьей, набитой чемоданами и постельными принадлежностями, в машину Юго. Он наблюдал за этим из-за яблонь. Он прятался за яблонями, потому что в течение недели снайперы вели огонь через узкий ручей, и его мать побила бы его, если бы знала, что он был в задней части дома. Они оставили собаку. Он видел, как собака побежала за придавленной машиной "Юго", и он слышал, как отец его друга проклинал собаку за то, что она бежала рядом с колесами, и собака бежала за машиной, пока они не скрылись из виду. Прошла неделя после битвы, когда он услышал ночью собачий лай рядом с домом своего друга, и его отец сказал, что утром пойдет пристрелить собаку, и он оплакивал собаку так, как никогда не оплакивал своего друга... Его отец пересек ручей и привел собаку домой, и его отец сказал что не было смысла давать собаке новое имя, потому что она не откликалась, и они не могли использовать старое имя собаки, потому что это было имя устасе. Он держал собаку за ошейник, когда его отец выскочил из большой двери дома. Его отец нес свой армейский рюкзак, маленькую рацию и винтовку. Послышался рев отъезжающей машины. Марко побежал к воротам на дорожку. Дальше по переулку, на площади деревни, он увидел, что собралось еще больше машин, и услышал новые крики. Его мать держала его за плечо. Он должен быть внутри дома. Он не должен выходить из дома. Его мать сказала ему, что его отец отправился на поиски шпионов усташей, которые переправились через реку Купа и находились в лесу и на холмах над деревней Розеновичи. Весь остаток дня Марко стоял у окна своей спальни и смотрел через узкий ручей на завесу деревьев, покрывавших склон холма. Она быстро расплатилась с такси, сунула водителю банкноту и не стала дожидаться сдачи. Моросящий дождь вернулся, и влага прилипла к плечу Чарльза. Типично для него - ждать ее на тротуаре. Она пустилась в оправдания: погода, поздний поезд, отсутствие такси... Она увидела выражение его лица, жесткое и раздраженное. "Прости, прости..." Он поднялся по широким ступеням офиса. "Я видел твоего мистера Пенна. Я сказал ему, что его цифры смехотворны

..." "И...?" '... Я сказал ему, что они были грабителями ". "И... ?" "Он сказал, что это была его ставка". "И...?" "Он сказал, что если мне это не понравится, я могу засунуть это в свой..." "И...?" "Ему чертовски повезло, что он застал меня счастливым. Он победил". Чарльз Брэддок кисло усмехнулся. "Он сказал, что утром уедет в Загреб. Но не думайте, что вы получите что-то большее, чем пачку бумаги... Ему чертовски повезло". Она поцеловала мужа в щеку. "Спасибо тебе. Он мне скорее нравился. Что мне в нем понравилось, так это то, что он посоветовал мне не совать нос не в свое дело. Не слишком пресмыкается, ни перед тобой, ни передо мной..."Давай ". Они направлялись к лифту. Швейцар распахнул перед ними двери, гордо носил свои медали и склонял голову в знак уважения к ним. Пенн сказала своему мужу, что если ему не нравятся условия, он может отказаться от задания, а он посоветовал ей не лезть не в свое дело... довольно забавно. Двери лифта закрылись. Мэри сказала: "Я предполагаю, что его плохо использовали. Он довольно милый, но такой наивный..." "Если бы мы могли, пожалуйста, просто насладиться обычным вечером ..." Это было обычное собрание, ради которого Мэри Брэддок отправилась в Лондон, старшие коллеги ее мужа и команда дизайнеров и клиенты. Она думала, что ее мистер Пенн не устоял бы и перед кошачьими шансами, его бы вышвырнули в шахту лифта, если бы в тот самый день клиенты не поставили чернила на контрактах. Она порхала по салону, она вмешивалась в разговоры и прекращала их. Ее мысли были далеко, далеко с мужчиной, который должен был отправиться в Загреб, далеко с ее дочерью, которая была мертва, похоронена, ушла... К ней подошел тощий, похожий на сорняк мужчина, финансовый контролер ее мужа, и он поймал ее. "Искренние соболезнования, дорогая Мэри, такое ужасное время для тебя..." Искренность, он бы не знал, что означает это слово. "Приношу искренние извинения, Мэри, за то, что я не смог прийти на похороны, просто не хватило часов в день ..." Нет, он не стал бы отлынивать на похороны из-за такого мелкого контракта. "Тем не менее, она была такой трудной, не так ли? Мы должны надеяться, наконец, что она покоится с миром. Твоя Дороти, она была таким испытанием для тебя." Она сделала это умело и быстро. Она приложила свой Куантро и лед к левой стороне его бледно-серого пиджака. Она думала, что это будет стойкое пятно, надеялась, что оно справится с химчисткой . Янтарь бежал по серому. "Дорри, она была моей, черт бы тебя побрал, она была моей..." Она сидела в кресле у двери и наблюдала за ним. Она не помогла ему собрать вещи. "Как долго ты собираешься там пробыть?" Его чемодан лежал на кровати. Его одежда была сложена рядом с чемоданом, и он попытался сделать мысленную пометку о том, что ему понадобится. "Где ты собираешься остановиться?" У нее на плече был ребенок, Том, и она крепко обнимала его. Ее заявления прозвучали как пули из пулемета, причиняя ему боль, раня. "В чем смысл всего этого?"Его ботинки отправились на дно чемодана вместе с сумкой для набора для мытья посуды, зубной пасты и бритв, а также путеводителем по бывшей Югославии, а вокруг всего этого лежали его носки и нижнее белье. Пенн сказал своей жене тихим голосом, что, по его мнению, его не будет как минимум неделю, и он назвал ей название отеля, где он был забронирован, и он рассказал ей о Мэри Брэддок. Поверх носков и нижнего белья он положил две пары брюк темно-серого цвета. "Значит, я должен просто сидеть здесь и ждать, когда ты снова появишься?" Все его рубашки были белыми. Для него это было чем-то вроде униформы: он носил темно-серые брюки, белые рубашки и неброские галстуки. Он всегда носил форму, когда ходил на работу на Гауэр-стрит. Джинсы, свитера и повседневные рубашки, которые подходили для четвертого отделения филиала, хранились в шкафчике. "Если бы ты не выставил себя таким дураком, ты бы не носился повсюду с этим убогим снаряжением, не так ли?" Их дом с двумя спальнями на одном этаже стоил 82 750. Их ипотека составляла 60 000. Они не смогли бы купить дом и обставить его без помощи своего отца, копаясь в его сбережениях строительного общества. Они были не совсем "отрицательным эквити", но чертовски близки к этому. Они не могли продать дом, не потратив на то, что им одолжил ее отец, или на то, что им выделило строительное общество. Они оказались в ловушке в этом проклятом месте. И это был уже не дом, а маленькая ярко раскрашенная тюрьма. Он думал, что в чемодане достаточно на неделю, и еще кое-что останется. "То, что ты делаешь сейчас, это грязно, не так ли? Это вмешательство в жизни людей. Как ты держишь голову высоко?" Ну, он держал голову высоко, потому что был чек, приходящий в банк каждый месяц, и это должно было быть достаточной причиной, чтобы высоко держать его чертову голову. Он носил свой блейзер в самолете, а не складывал его в чемодан. Он больше не забирал Джейн домой, к своим родителям, в коттедж "привязанный", и они еще не видели своего внука Тома. Никто не сказал, но все они поняли, что он не отвез Джейн домой. Если звонила его мать, и Джейн брала трубку, то его мать просто вешала трубку. Мезонет был ярко раскрашенной тюрьмой, а брак - запертой дверью камеры, но у него не было времени думать об у адвокатов и у него не было денег, чтобы думать о новой арендной плате в дополнение к старой закладной. Он закрыл чемодан, защелкнул замок и поставил чемодан на пол в изножье кровати. "И какой смысл тебе туда идти, что кто-то от этого выиграет?" Это был ее способ подстрекать его. Он посмотрел в испуганные маленькие глазки на ее лице, и они покраснели от слез, выплаканных до того, как он вернулся домой. Она смотрела на его губу, которая теперь была лучше, но все еще уродлива. Пенн мягко сказал: "Я не собираюсь в зону боевых действий, зона военных действий - это Босния. Я еду в Хорватию, война в Хорватии закончилась больше года назад, война продолжается в Боснии... Я собираюсь обойти посольство, я собираюсь посетить тамошние министерства, я собираюсь взять интервью и получить стенограммы у нескольких беженцев, я собираюсь написать отчет. Это то, что они собираются получить, симпатичный маленький напечатанный отчет. Я собираюсь получить за это хороший гонорар, а они получат хороший напечатанный отчет ... " Снова навернулись слезы. "Тебя засосет". "Никаких шансов". Он не мог обсудить это с ней. Никогда не был способен, но сейчас было еще хуже. Это была его привычка с ней, прятаться за отрицаниями. Он мог бы обсудить это с Дугалом, своим лучшим другом в транспортной команде, но Дугал Грей был в Белфасте, продлил свой тур, и открытки с сухими туристическими сообщениями больше не приходили. Только с Дугалом он когда-либо обсуждал рабочие проблемы и проблемы Джейн ... и немного посмеялся... и однажды заменил молоко на растворитель для белой краски в серебряных столешницах старого дома мизери... и однажды... лучшие времена в Пути были с Дугалом, а потом Дугала не было рядом, чтобы расскажите о том, как его бросила Служба. И Дугала уже давно не было, когда он провел худший, отвратительный час в своей жизни, возвращаясь домой на поезде, идя от станции к входной двери, готовясь сказать Джейн, что работа закончена. "Тебя засосет, потому что ты всегда хочешь принадлежать". "Ни за что". "Не так ли? Ты будешь глупым, Пенн опустился на колени рядом со стулом. Ему так мало было сказать ей. Ему не нужно было предлагать список их социальных договоренностей, с которыми он теперь не смог бы встретиться, потому что у них не было социальной жизни. Мужчины из PO Box 500 не были частью какого-либо внешнего сообщества, и статус парии оставался за отверженными. Не было любительского театрального общества, которому можно было бы сказать, что он пропустит репетицию. Не было команды паба skittles, которой сказали бы, что он пропускает следующий матч лиги. Вечерних занятий не было, потому что он никогда не мог гарантировать свою посещаемость. Не было званого обеда или ужина с друзьями, потому что Пятеро мужчин, бывших пятерых мужчин, избегали великого немытого. Он уедет на неделю, и никто в их многоквартирном доме, на их улице, не узнает и не заметит. Может быть, это просто история его чертовой жизни... Он положил руки ей на плечи, и она отпрянула от него, крепко прижимая к себе их ребенка. Неужели она просто не поймет, не может ли она попытаться понять, что он, возможно, просто хочет уйти ...? "Я обещаю, что не буду глупой. Это всего лишь отчет, Джейн, это не чушь о Рэмбо. Это просто репортаж, который положит конец мучениям какой-нибудь бедной женщины. В этом нет ничего особенного ". "Не думай, что если ты будешь играть героя, они примут тебя обратно". "Если бы ты встретил ее

..." Он вспомнил женщину в муках, сидящую со своими собаками у могилы, и он вспомнил, что цветы на могиле потеряли свой блеск. Он подумал, что жаль, что дочь, Дорри, была просто "неудачницей" и "занудой". Он думал, что работа была бы более интересной, приносящей больше удовлетворения, если бы девушка была стоящей. В том, что ему рассказали о девушке, не было ничего стоящего, когда он сидел рядом с Ага на кухне и пил растворимый кофе.

"Я даже не смогу приблизиться к нему, даже если бы захотел. Люди, которые сделали это, убили девушку, вне досягаемости, они в тылу... это всего лишь для того, чтобы написать отчет ".

Четыре.

Он начал писать после обеда. У Генри Картера был четкий почерк, и за это можно быть благодарным школьной учительнице, которая более пятидесяти лет назад железной рукой руководила начальным классом. Он никогда не утрачивал искусства разборчивого почерка с медной печатью. Когда он заканчивал текст, когда супервайзер уходила на свой послеобеденный перерыв на отдых, он передавал листок Пенни, милой и уважительной девушке, и Пенни печатала его за него. Напечатанный лист должен был прилагаться к файлу, когда он был готов представить его для переноса на диск. Генри Картер считал, что всегда было необходимо иметь предысторию. Никто не мог сказать, когда будет запрошен файл, когда будет вызван материал. Это может произойти в следующем году, но тогда это может произойти не раньше, чем через десятилетие. Могло случиться так, что человек, молодой мужчина или молодая женщина, который вызвал бы файл, был сейчас в коротких брюках или носках до щиколоток. Война могла быть просто историей, когда требовался файл. Он смахнул крошки со стола и провел языком по губам, пытаясь избавиться от привкуса сыра и маринованного огурца. Что его удивило... о, да, он все еще мог иногда удивлять самого себя

... заключалось в том, что он оставался с файлом в течение всего установленного законом часового перерыва на обед, он даже не вынул журнал RSPB из почтовой упаковки. На чистой бумаге, остро заточенным карандашом, он быстро писал. Было бы неплохо иметь предысторию, полезную... КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ: После распада Советского Союза, на волне оптимизма в отношении будущего, этнические группы империи вновь потребовали создания государственности, которая подавлялась с момента установления коммунистических режимов после Второй мировой войны. Коммунистическому централизму не удалось существенно смягчить эти требования. ЮГОСЛАВИЯ: Всегда искусственная, первоначально управляемая частично Османской империей, а частично Австро-Венгерской империей. Приобрел поддельную национальную идентичность между 1918 и 1941 годами, которая была разрушена немецким вторжением. Вторая мировая война: Чувства сторонников и противников Оси поляризовали основные этнические группировки. Хорваты (РК и ориентированные на Европу) перешли на сторону нацистов. Сербы (православные и славяне) сформировали основное сопротивление (четники и партизаны). Мусульмане (очевидно) были склонны рассматривать это как чужую ссору и порождали враждебность обеих фракций. Характерной чертой сербского сопротивления против хорватского фашизма была ужасающая жестокость? 700 000 сербов убиты хорватами. ТИТО: Главный лидер сопротивления, коммунист Иосип Броз Тито, харизмой и безжалостным правлением объединил молодую Югославию. Сербское большинство было чрезмерно вознаграждено бюрократическими должностями, плюс внутренней безопасностью и вооруженными силами. Смерть Тито, банка с червями снова открыта. ПОСЛЕ ТИТО: Проблемы разных культур, разных амбиций не решены, и в этом направлении не прилагается особых усилий; связующим звеном является коммунистическая дисциплина. ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКИЙ КРАХ: словенцы (менее важные) и хорваты (критически важные) стремятся к обретению государственности. Немцы поощряют хорватов (снова "липкий палец в пироге") и называют дату. Никто не подумал о страхах нескольких сотен тысяч сербов, проживающих на территории, объявленной новой республикой Хорватией. Среди сербско-хорватского населения были сильны воспоминания о зверствах Второй мировой войны, а также знание того, что привилегированному статусу придет конец. Проблема Боснии не рассмотрена, не имеет отношения к этому файлу. ВОЙНА: сербо-хорватское население сформировало Силы территориальной обороны (разношерстное ополчение), которым помогала контролируемая сербами ЮНА (регулярная армия). Основные районы с сербско-хорватским населением были захвачены в ходе военных действий, за которыми последовала "этническая чистка" (выселение или убийство хорватского населения в захваченных районах). Основные усилия войны 6? длились 5 месяцев, прекращение огня в январе 1992 года, когда 22 процента новой Хорватии было потеряно сербами. (ПРИМЕЧАНИЕ: ДОРОТИ МОУ была убита в декабре 1991 года, когда сербское ополчение и ЮНА захватили хорватскую деревню Розеновичи, муниципалитет Глина.)

СИТУАЦИЯ ВО ВРЕМЯ ВИЗИТА ПЕННА В ХОРВАТИЮ: (ПРИМЕЧАНИЕ: ПЕНН прибыл в Загреб 18 апреля 1993 года.) Коренные сербы, оккупировавшие части бывшей Хорватии, провозгласили "Республику Краина". В соответствии с соглашением о прекращении огня при посредничестве ООН территория должна была контролироваться Силами Организации Объединенных Наций по охране (СООНО), но растущая враждебность сербов к международному сообществу серьезно ограничила способность СООНО выполнять свой мандат. СООНО определили четыре зоны ответственности: Южный сектор, Северный сектор, Западный сектор и Восточный сектор (муниципалитет Глина в Северном секторе). Линия прекращения огня поддерживается обеими воюющими сторонами в состоянии повышенной боевой готовности, с преимуществом сербов в количестве и качестве бронетехники, артиллерии. В Секторах продолжается жестокость по отношению к нескольким хорватам, оставленным после всеобщего бегства. (ПРИМЕЧАНИЕ: тело ДОРОТИ МОУ обнаружено 3 апреля 1993 года.) Он перечитал статью в ответ. Немного многословен, его справочный материал, но он не думал, что события той весны два года назад могли быть оценены по достоинству, если не был известен контекст. Ему было тридцать четыре года, и это было то, чем он хотел заниматься с детства. Пенн смотрел из окна большого поезда. Он мог оправдать это тем, что один из старших инструкторов заметил за ужином в столовой Учебного заведения пятнадцать лет назад, что во времена качественных полевых операций всегда лучше пересекать Европу поездом. Инструктор сказал, что пограничный контроль ночью, когда сонные пограничники листают свои толстые книги с именами "нелегалов", никогда не был таким тщательным, как на столах иммиграционной службы в аэропорту. Инструктор сказал, что если оперативник хочет проникнуть незамеченным, беспрепятственно в восточную Европу, то оперативник всегда стоит на шансы выше среднего, если бы он сел на раскачивающийся, извилистый и медленно тянущийся поезд. Это было оправданием, достаточно слабым, но главная причина заключалась в том, что Пенн всегда мечтал о возможности прокатиться на отличном поезде по горам центральной Европы. Он смотрел из окна в ночь, и горы казались темными тенями, за исключением тех мест, где они поднимались достаточно высоко, чтобы весенний снег продолжался, и высокие леса вдоль железной дороги казались черной массой, а реки отливали серебром в свете, падающем из экипажей. Радость путешествия ушла с наступлением вечера. Радостным было послеобеденное путешествие по Австрии, и перед ним не выходили образы высоких и разрушенных замков, примостившихся на утесах, ферм с опрятностью игрушечных городков, расположенных в долинах ниже трассы, и миниатюрных тракторов, которые работали на полях "носовой платок", вытаскивая тележки с навозом из деревянных коровников для скота. Не в его стиле было думать умные мысли о том, что он пересекает ничейную землю между цивилизованностью старой Европы и варварством новой Европы. Его стилем было вдыхать красоту, величие высоких гор и крутых долин, густого леса и грубых скальных выступов, запечатлевать красоту и величие в своем воображении и представлять, как приятно там гулять. Он задавался вопросом, будут ли там те же олени, те же лисы, те же барсуки, что были на полях, в лесах и на холмах вокруг привязанного коттеджа его детства. Место, где мужчина может побыть один. Итак, он воспользовался шансом прокатиться на великом поезде. Он прилетел утром из Хитроу в Мюнхен, пересек Мюнхен на автобусе из аэропорта, и купил свой билет на вокзале Hauptbahnhof, и съел сэндвич, и сел на экспресс Mimara от Зальцбурга до Филлаха, Любляны до Загреба. Это была его мечта, это была коллекция открыток, и наступили сумерки, а затем и вечер; и он сомневался, что скажет Джейн, когда вернется в Хитроу, Рейнс-парк и 57B the Cedars, что он сел на большой поезд по рельсам, которые пересекают Австрию. Его портфель лежал на сиденье рядом с ним. Он потянулся к нему... Это был портфель, который он купил, подержанный, в магазине на Гауэр-стрит, купил с гордостью тринадцать лет назад. Портфель был черного цвета, но при длительном использовании предыдущим владельцем клапан потерся, края обтрепались, а поверхность поцарапалась. Портфель, возможно, когда-то принадлежал вышестоящему должностному лицу, даже старшему должностному лицу, но его купил клерк класса В, и это был его символ того, что он принадлежит к сердцу Службы безопасности. Символ EIIR, когда-то золотой, носили, и это была одна из игр, в которую играл клерк класса B, чтобы представить, какие секреты хранились в портфеле... Теперь не было никаких чертовых секретов.

Он достал свои записи из портфеля. Он уже говорил на языке своего клиента. Это были заметки, которые он быстро нацарапал на столе рядом с Ага ужасной молодой женщины, Дорри. Как ужасная молодая женщина, Дорри, убила медовый месяц своей матери; как она устроила отличную сцену, когда гостем на ужине был местный мастер фоксхаундов, и она вылила томатное пюре на смокинг мужчины; как она устроила показательное выступление с танцем стриптиза, который прошел во весь опор на вечеринке в честь ее шестнадцатилетия; как она взяла визу своей матери, подделала подпись и купила нынешнему "связному" у муниципальных домов 500-кубовую Yamaha, новую; как она обругала своего отчима так, что весь мир мог услышать она; как она украла, облапошила.,,

Они покинули Любляну. Они неровно остановились на остановочной станции. Послышалось хлопанье дверей и визг свистков. Поезд двинулся дальше в ночи.. Как она ушла, умерла, похоронена. Он думал, что его собственный отец пристегнул бы ремнем эту ужасную молодую женщину, а его собственная мать заперла бы ее в спальне, чтобы она кричала, голодала, делала все, что ей было нужно. В портфеле были две фотографии. Там была фотография, на которой она откинулась назад и была наполовину скрыта за позирующей парой, ее матерью и отчимом, с перекошенным от агрессии лицом. Это была вторая фотография, которая заинтересовала Пенн больше: смеющаяся девушка с миловидным лицом и трое "связных" из муниципальных домов, обнимающие ее, как будто они знали каждый ее уголок. Эта фотография была спрятана в ее комнате и найдена ее матерью. Возможно, он выяснит, какая из фотографий настоящая, возможно, нет... Над ним возвышался мужчина. Все было так, как сказал инструктор. Мужчина в униформе из дешевой ткани и с дешевым кожаным ремнем с дешевым с него свисала кожаная кобура, а во рту была дешевая сигарета, ждавшая его, пахнущая дешевым лосьоном. Его паспорт проверили и вернули ему. Номер его паспорта не был записан. Он увлекался Хорватией. Может быть, было важно, чтобы не было сделано никаких записей, а может быть, и нет. Он вернулся к фотографиям и к своим заметкам. Ему, конечно, было бы легче, если бы дочь клиента, Дорри, была чем-то большим, чем просто ужасной молодой женщиной. Она знала звук "Ягуара". И она знала, что можно уловить его настроение по звуку торможения "Ягуара". Торможение было резким, шумным. Боже ... Она изобразила на своем лице улыбку маленькой женщины, вернувшейся домой и ожидающей сердитого кормильца, возвращающегося с коммерческой войны, с его проклятым носом или ушибленным его проклятым эго. Обычно она могла смягчить его характер, превратить гнев в угрюмое согласие. Мэри открыла входную дверь. "Бедняжка, в чем кризис?" Дверь захлопнулась за Чарльзом Брэддоком, захлопнувшись его каблуком... Для него было бы прекрасно захлопнуть дверь каблуком своего ботинка с железным наконечником, но храни небеса деревенского парня, который всего лишь задел облокотившимся локтем краску... "Кризис - это эти чертовы корейцы, кризис - это то, что они, спустя двадцать четыре часа после появления чернил на бумаге, требуют пересмотра условий наказания. Чертовски невозможно..." "Бедняжка. Джин ждет". Обычное время. В маленькую гостиную. В свое кресло. Четыре кубика льда, две порции джина, половинка ломтика лимона, сверху тоник, и пусть он все выплеснет. Мэри присела на подлокотник кресла, и ее пальцы нарисовали узоры на его шее, а уровень джина понизился, как будто гнев застрял у него в горле. Проклятия, непристойности, уступающие место негодованию, жалости к себе, ничего не изменилось. После их ужина, когда она убирала посуду, она могла просто подтолкнуть его через сад к его "уютному месту", и она могла просто позвонить в соседнюю дверь и попросить Арнольда явиться на дежурство через забор.

"Я имею в виду, как ты можешь вести дела с людьми, договариваться обо всем, заставлять этих чертовых юристов все просеивать, заставлять их подписывать, а потом эти маленькие засранцы хотят снова начать торговаться? Это просто невозможно ..."

Ее пальцы успокаивали его. "Бедняжка..."

Смирился. "Как прошел твой день?"

"Он звонил", - радостно сказала она. "Он звонил из аэропорта..."

"Я должен думать, что он, черт возьми, сделал, и, черт возьми, веселым он должен был быть, с теми чертовыми деньгами, которые мы ему платим".

"На самом деле, не веселый. Вроде как отстраненный..."

Она знала, что не должна была этого говорить. Это было как еще один кремень в прогулочном ботинке.

Она увидела, как нахмурился его лоб, и попыталась убежать. "Я не знаю... Я приготовлю ужин."

"Подожди, подожди, что значит "отстраненный"?"

"Ну, это был аэропорт. Он просто улетал. Никто не общается, когда звонят из аэропорта ..."

"Отдай это мне".

Она перевела дыхание. "Это было так, как будто он не был вовлечен, конечно, он не вовлечен. Как будто это была просто другая работа, конечно, это просто другая работа. Почему он должен быть замешан ...?"

И она почувствовала усталость, и она не хотела говорить об этом, и она не хотела думать об этом, и она весь день просидела в комнате Дорри. Она устала, и гнев на его лице снизошел на нее, а его голос зазвучал над ней.

"Его проблема, проблема Пенна, в том, что он второсортный. Он не такой, каким его представлял Арнольд. Он агрессивен и второсортен. Если бы не ты, говорю тебе, я бы не потерпел его грубости по отношению ко мне. Он поймал меня, и он, черт возьми, второсортный игрок. Он везет меня, тебя, нас в кровавую поездку ".

Щелчок. Она пыталась вернуть это, лицо маленького ребенка, счастливое. Тяжесть шагов на сухой ветке. У нее было тело ребенка и одежда ребенка. Она пошла на кухню. Лицо было старым, зрелым, не детским, и искаженным неприязнью. Она кричала ему в ответ. Всегда на картинке было перекошенное лицо молодой женщины, никогда - счастливого ребенка. Ее голос, пронзительный: "Он должен вступить в клуб. Верно? Стоит вступить в клуб, потому что мы все второсортные по сравнению с тобой. Верно? Начиная с моей дочери". В над платформой горел тусклый свет, подача электроэнергии была сокращена в целях экономии электроэнергии. Вагон Пенна между Любляной и Загребом был пуст. Он снял свой чемодан с полки, проверил, застегнут ли портфель, и направился к двери. Он спустился на платформу, в полумрак этого места. Пара немцев в костюмах, бизнесменов, протиснулась мимо него, и Пенн подумал, что они, возможно, проклинали то, что не полетели. В конце платформы он увидел двух военных полицейских, допрашивавших молодого человека у грязной кирпичной стены, и один из них сдерживал ротвейлера собака на коротком поводке, и Пенн предположил, что они будут проверять, нет ли армейских дезертиров. Он последовал за немцами через арку выхода и дальше по коридорам мимо закрытых касс. Там были мужчины, женщины, спящие на жестком полу в углах, и Пенн вспомнил, что где-то во тьме, за пределами города, шла война. Он спешил. Он знал, куда пойдет, потому что запомнил карту из путеводителя. Над Загребом был туман. Он споткнулся на булыжниках улицы. Яростно зазвонил звонок, и он испуганно поднял глаза, когда навстречу ему вырисовывался трамвай. Он рванулся вперед и споткнулся о трамвайную линию. Он увидел неоновую вывеску отеля. Усталый персонал прислуживал ему на стойке регистрации. Он прошел мимо закрытого входа в бар. Он заглянул в казино, где не было никого, кроме крупье. Он прошел мимо столовой, закрылся. Медленный лифт поднял его наверх. Он дал носильщику монету в фунт стерлингов, и носильщик скривился, как будто это была грязь. Он хотел немецкие марки или американские доллары, и Пенн подумал, что он мог бы сам набить себе рот. В темноте раздался вой сирены. Повсюду вокруг него, в ночи, враждебность. Это незнакомое место, не место Пенна. И всего в тридцати пяти милях вниз по дороге была линия прекращения огня и начало зоны боевых действий, и это была война не Пенна. Он бы сказал, что ему хорошо быть одному, но в гостиничном номере он почувствовал свое одиночество. Не его место и не его война... Он сбросил с себя одежду. Он умылся. Он распаковал свой чемодан. В отеле, вдали от дома, были бы другие мужчины, ковыряющиеся в своей жизни за запертыми дверями. Он предпочел несчастливо царапать свой брак, словно грязными ногтями. Один в комнате, он смог собраться с духом и честно сказать, что это не вина Джейн, это он виноват. Пять лет назад, болтали о пустяках на железнодорожной станции в ожидании поезда, задержанного из-за тумана, и собирались выпить, когда поезд наконец отменили, и ехали в одном такси. Она так отличалась от женщин, девушек с Гауэр-стрит. Она была хорошенькой, пышной, и ее юбка всегда задиралась до середины бедер и поднималась, а он был тихоней, за которым можно было спрятать секрет своей работы. Она, должно быть, испытывала волнение от того, что была с мужчиной, который делал тайные работа на правительство, нечто такое, о чем нельзя было говорить, и волнение длилось до свадьбы, а затем испортилось. Расстроился, потому что она возвращалась домой от агента по недвижимости, а он, может быть, просто выходил на ночную смену с бригадой наблюдателей из "Транзит вэн", или, может быть, он не спал всю ночь и полдня, а потом лег спать и ожидал, что она будет ходить по мезонету на цыпочках, как соня, и, может быть, он будет рычать, потому что она разбудила его с помощью телевизора и мыла, или, может быть, это была ошибка. плохой, чертовски ужасный день, который невозможно было пережить, потому что таковы были правила Службы. Может быть, это он огрызался на ее друзей, потому что не мог ответить на их чертовски простые вопросы о своей работе. Может быть, это из-за того, что он наотрез отказался позволить ей попросить у отца больше денег для другого залога за дом, упираясь в пятки, кровожадный. Может быть, это был он, предлагающий, почти застенчиво, что путь вперед для него - взять трехлетний отпуск, поступить в колледж и получить чертову степень. И, возможно, она была права, насмехаясь в ответ, что нет как она собиралась прожить три года, неся его на руках, оплачивая все счета, и при этом она не сдала ни одного экзамена со школьной скамьи, а Уэйн, управляющий агентом по недвижимости, ездил на подержанном Porsche и никогда в жизни не сдавал экзаменов... Может быть... Ребенок должен был помочь, но не помог. Ребенок, Том, должен был связать их. Ребенок лишил ее денег... Пенн верила, что муж должен обеспечивать. Отец должен идти на работу, мать должна оставаться дома с ребенком. Старомодный Пенн, скучный Пенн, и он сказал, что она ни за что не вернется к работе с няней, чтобы присматривать за его ребенком

... Она сказала ему, вся в слезах, что не послушала его, вернулась с коляской к агенту по недвижимости, дошла до витрины с яркими фотографиями недвижимости и увидела, как Уэйн склонился над новенькой девушкой и положил руку на плечо блузки новенькой девушки, и она развернулась и толкнула коляску обратно в мезонет. И на следующий день после этого он пошел к тем, в кого, как ему казалось, он верил, на верхние этажи Гауэр-стрит, и попросил шанс поработать в General Intelligence Group ... и был предан. Он лежал в кровати. С улицы внизу он ощутил растущую тишину ночи незнакомого города... но это было место Доума и война Доума. Муравьиная колонна нашла его руку, барьер, и деловито пересекла его. Он чувствовал их неудержимое продвижение, и он не осмеливался пошевелить рукой, чтобы стряхнуть их. Он чувствовал себя так, словно был мертв... Хэм не рассчитывал, что сможет пробежать еще ярд, проползти еще фут, подняться еще на дюйм. Линия деревьев была первой целью, а скальный откос - второй, и конечной целью было достичь, бегом, ползком, карабкаясь, вершины откос. Он чувствовал, как будто он был мертв... он был бы мертв, если бы у них была хорошая собака, или если бы у них были организация и дисциплина. Он мог видеть их с того места, где лежал. Они были внизу, расквартировывая поле, которое находилось за откосом, подальше от линии деревьев с весенне-зелеными березами. Хэм слышал их крики и свистки, но у них не было собак. Именно из-за раненых они прервали темп поисков. Это были раненые, которые спасли его и трех других, которые в панике бежали с ним из засады. Свет коснулся травы на поле, и солнце опустилось пробрался через верхние деревья и взобрался на вершину скального откоса. Они были поражены с первыми лучами солнца, когда серое пятно оседало на полях и деревьях. Они были пойманы, сбиты в кучу и слишком близко, на тропе, которая, если бы разведданные были точными, привела бы их в тыл артиллерийской позиции. Если бы засада была проведена должным образом, как учили в Олдершоте или на полигонах над Бреконом, тогда не было бы выживших, но засада была дерьмовой, и не было управления огнем, и они выбрались оттуда и побежали. Все они бежали, слыша крики и хаотичную погоню позади себя, и они без предупреждения выскочили на открытую местность поля. Черт, чертово невезение, открытое поле. Именно там их двоих застрелили. И он побежал, чертовски правильно, и остальные, кого не подстрелили, побежали. Посмотрев вниз, сквозь редкую раннюю листву, Хэм увидел шеренгу, которая продвигалась, пригибаясь, а затем убегая, к двум раненым мужчинам. Муравьи ползли по его руке, а он не двигал рукой и не поворачивал головы. Он прошептал уголком рта, как будто думал, что подвергнет опасности свое укрытие, если его губы шевельнутся. "Шевельнитесь хоть раз, ублюдки, шевельнитесь хоть раз, и я сломаю ваши чертовы шеи". Он мог слышать их троих позади себя, все пытались подавить тяжелое дыхание, все были отрезвлены засадой, атакой и восхождением на вершину откоса, а также видом линии оцепления, приближающейся к двум раненым. Черт, нет, они не послушали Хэма, когда пересекали реку Купа на надувной лодке, и они не послушали его, когда он сказал им, клялся, что им следует прекратить добавлять выпивку в бутылки с водой, и они не послушали его, когда выдвинулись, чтобы подобраться поближе к артиллерийской позиции под ночным покровом, которого теперь не было. Черт, да, теперь они его послушали... И если бы не то, что засада была дерьмовой, тогда они, все шестеро, были бы на земле, без помощи, когда линия оцепления закрылась. Они слушали и изо всех сил пытались контролировать свое дыхание, и они наблюдали, как наблюдал Хэм. "Ты ничего не можешь сделать, так что, блядь, и не думай, что тут что-то есть". Он знал, что брат одного из них за его спиной был ранен, лежал в поле. Это было худшее, что когда-либо было для Хэма. В его горле была сухая пыль. Его внутренности скрутило тугим узлом. Его руки, ноги были бы одеревеневшими, неуклюжими, если бы он попытался пошевелиться. У меня навернулись тяжелые слезы... Чертовски несправедливо... Он знал парней, которые были убиты в результате стрельбы с близкого расстояния, и парней, которые были потрачены впустую, когда бронетранспортер был разбит, и парней, которые были искалечены, когда их застали без прикрытия, когда ракеты из пусковой установки Organj упали. Он знал парней из Международной бригады, которые были в Осиек, в Туране, недалеко от Сисака, и отправлен посольством домой в коробках, но это было больше года назад, более полутора лет назад. Он знал парней, которые говорили, что в Хорватии было чертовски скучно после прекращения огня, и которые добрались автостопом до Боснии, но это было чертовски сумасшедшее место, чтобы погибнуть... Чертовски несправедливо... Во времена работы в "Интернэшнлз" Хэм был классифицирован как снайпер первого класса, используя длинноствольный пистолет Драгунова, стрелял по неподвижной мишени тремя выстрелами из четырех с расстояния 1000 метров. Через несколько дней после того, как "Интернационалы" покинули сцену или были уволены, у него был дерьмовый опыт ted в области боеприпасов. Нет дома, куда можно вернуться, пришлось нести чушь, чтобы остаться. Большая чушь, если бы ему не суждено было отправиться в Боснию и на безумную кровавую войну... Чертовски несправедливо... Они хотели, чтобы артиллерист переправился через реку Купа и разведал артиллерийские позиции на возвышенности, а их собственные артиллеристы были бы слишком ценны

... Как специалист по артиллерии, он был бы в состоянии определить тип и калибр артиллерийских орудий на позиции, их запасы боеприпасов, их угрозу... Большая чертова чушь, и эта чушь привела его к тому, что стало хуже, чем когда-либо было для Хэма. Он не считал безопасным пользоваться своим биноклем. Возможно, это была вспышка или блеск от линз на фоне низко поднимающегося солнца. Он мог видеть достаточно и без бинокля. Он знал, что увидит. Он знал это, потому что это приснилось ему во временном спальном помещении за старым полицейским участком в городе Карловац. Сон был агонией Хэма. Хэм знал, что раненые, изо всех сил стараясь не отставать от тех, кто не был ранен, побросали бы свое оружие, когда они неуклюже ковыляли за теми, кто бежал. Если бы у них тогда было оружие, несомненно, как Христос, они бы им воспользовались. Уверен, как Христос, они бы применили свое оружие и оставили одного напоследок. Стрельбы не было. Линия оцепления достигла той части поля, рядом с линией деревьев, где лежали раненые. Он мог видеть это достаточно ясно, без бинокля. Он должен был отвести взгляд, и он не мог. Материал из снов Хэма, материал, который заставлял его потеть, метаться, иногда кричать по ночам. В центре линии оцепления стоял бородатый мужчина, крупный и хорошо сложенный, во рту у него был свисток, и его голос отдавал команды. Хэм не мог видеть раненых, лежащих в густой весенней траве поля, но он знал, где они были, потому что он видел, как бородач сильно ударил ногой в траву, и стон донесся с поля и через деревья и достиг вершины скального откоса. Он увидел, как бородач небрежно развернулся, как будто играл в детский футбол, и ударил снова. На мгновение воцарилось замешательство, люди окружили бородатого мужчину и, наклонившись, образовали две небольшие кучки тел. Он слышал приказы бородатого мужчины, резкие в солнечном свете. Двое раненых стояли вертикально перед бородатым мужчиной, и он ударил их кулаками, одного в лицо, а другого в низ живота, и, поскольку их держали, они не могли упасть. Затем банданы с голов двух мужчин, которые держали их, были использованы, чтобы завязать раненым глаза. Нож сверкнул на поясе бородатого мужчины. Нож вошел низко, быстро, в пах раненого мужчины, у которого были пятна крови от колена и вниз по правой ноге. Хэм повернулся, его первое движение, и он сломал колонну муравьев, и он ударил ладонью по глазам брата раненого человека. Он услышал вой боли, рыдания... Слезы текли по его лицу, и его подступала рвота. Он наблюдал за этим, за каждой инструкцией бородатого мужчины, за каждым ударом ножа. Это было хуже, чем сон... Когда все закончилось, когда забава закончилась, тогда бородатый мужчина вытер свой нож о траву и вложил его в ножны на поясе, и все они сидели в поле, недалеко от того места, где лежали тела, и они пили и смеялись.

У них не было ни организации, ни дисциплины.

После того, как они выпили и рассказали свои шутки, они снова двинулись к линии деревьев, но сердце ушло от поисков. Они не заходили далеко в березовые заросли, которые покрывали склон холма, и они не приближались к скальному откосу.

Они вернулись тем же путем, которым пришли, и на мокрой траве были следы их ботинок и тропинки, по которым тащили два тела.

Хэм наблюдал. Он украдкой вытер лицо, и его слезы размазали камуфляжный крем. Его глаза все время были прикованы к широкой и мощной спине бородатого мужчины, который шел легко, шел беззаботно. Проще простого, если бы у него была СВД Драгунова калибра 7,62 мм, а не автомат Калашникова, проще простого для снайпера первого класса.

Хэм пробормотал: "Это правильный ублюдок ..."

Брат кастрированного мужчины спокойно прошептал: "Это Милан Станкович".

"Этот правильный ублюдок нуждается в сортировке ..."

"Это Милан Станкович, он командует подразделением TDF в деревне Салика. Сейчас он отрастил бороду, потому что, по его мнению, это делает его больше похожим на сербского солдата. Это, возможно, в десяти километрах отсюда, его деревня. Он был клерком. Он был младшим клерком в администрации кооператива в Туране. Все фермеры региона приходили в кооператив со своей продукцией, и оттуда она поступала на рынок. Мы, мой брат и я, приходили в кооператив каждую неделю летом. Это была работа Милана Станковича - проверить принесенную нами бумагу, убедиться, что мы не жульничаем, а затем поставить на бумаге печать. Проверить бумагу и поставить на ней печать, теперь он важный человек. Он бы сразу узнал лицо моего брата. Часто мы приносили ему самую лучшую капусту, или морковь, или мясной гарнир, немного сыра, потому что тогда он быстрее проверял нашу бумагу и ставил на нее печать. Мы всегда будем присматривать за Миланом Станковичем. Он знал моего брата ... и он убил его. Это Милан Станкович ..." Они скрылись за деревьями на дальней стороне поля. Хам сел. Он достаточно разбирался в войне, чтобы верить, что если бы братья, один мертвый и один живой, захватили бородатого мужчину, которого они знали, тогда сверкнул бы другой нож, другой нож нанес бы удар. Он сказал: "Мы ничего не могли бы сделать, если бы кто-нибудь выстрелил, нас бы всех уже не было... Это называется SERE, ребята, то есть Выживать, уклоняться, сопротивляться, убегать ..." Они будут лежать до конца дня. В сумерках они двинутся к реке Купа. Улицы были веселыми, в магазинах был хороший ассортимент, сточные канавы чистыми. Бары были переполнены, кофемашины грохотали, а стулья в были захвачены уличные кафе. Светило солнце, достаточно теплое, чтобы Пенн повернулся на каблуках после стоярдовой прогулки, снова забрал ключ от номера и сбросил пальто, шарф и перчатки. Прекрасное утро для прогулки, и во второй раз он обогнал такси на дороге перед отелем. Все это было культурным шоком для Билла Пенна, и у него был путеводитель, в котором говорилось, что это старый город, исторический и прекрасно сохранившийся, и он не мог сопоставить город с тем, что он видел в своем гостиничном номере по телевизору из спутниковых новостей. В новостях по всей стране показывали Сребреницу, где город обстреливали и морили голодом, вынуждая сдаться, и в том же бюллетене были четкие цветные фотографии обугленных тел погибших британских солдат, и молодой офицер сказал, что его людям понадобится консультация, если они не хотят, чтобы у них на всю оставшуюся жизнь остались шрамы. И был фильм об американском авианосце, пересекающем воду, взлетающем с бомбовым грузом на месте для тренировочных полетов. Война в Боснии по всей стране, и ничего из этого, что увидел бы Пенн, когда он впервые увидел столицу Загреб. Он шел быстро. Он не был туристом. Он был на задании. Он начистил свои черные ботинки в своей комнате, надел темно-серые брюки и блейзер и стряхнул пятна с плеч. На нем была его белая рубашка и неброский галстук, и он нес свой старый портфель, и ему было трудно осознать, что прошли месяцы, что это не было "правительственным" заданием. У него была отправная точка, но еще не была программа. Он поднялся по улице Хауликова, пересек Андрие Хебранга и поднялся по улице Прерадовичева и вышел на широкую площадь. Он чувствовал себя комфортно; ему нравилось ощущение этого места; он написал бы хороший быстрый отчет; он думал, что Джейн понравилось бы ощущение города... На Илице, посмотрев налево, отпрыгивая с пути проклятого трамвая, он увидел флаг. Красно-бело-синее, выглядящее так, будто его нужно хорошенько постирать, и безвольно висящее. Это было старое здание с арочным входом во внутренний двор и латунной табличкой на боковой двери. Конечно, посольство было отправной точкой Перми. Он увидел плакаты на стенах лестницы. Эдинбургский замок, британские бабочки, Котсуолд деревня, барсуки за окном, Букингемский дворец - это был мир, к которому он когда-то принадлежал... Внутри небольшого вестибюля, и англичанка за стойкой регистрации, улыбаясь, спрашивает его с нарочитой вежливостью: "Могу я помочь?" "Меня зовут Пенн, Билл Пенн. Я хотел бы видеть одного из ваших дипломатов, пожалуйста. Это связано с мисс Моуэт. Это о покойной мисс Дороти Моуэт ". Это было так, как если бы он выругался или расстегнул ширинку, потому что улыбка внезапно исчезла с ее лица. Она жестом попросила его подождать, и ее лицо было холодным. Он задавался вопросом, была ли она здесь, Дорри, обращая лица в холод. Он подумал, что Мэри Брэддок была бы здесь, сидела бы на жестких стульях в маленьком вестибюле и листала страницы английских журналов, убивая улыбки. Он мог видеть англичанку размытым силуэтом через матовое стекло соседнего офиса. Он задавался вопросом, вздрогнул ли кто-нибудь, когда Мэри Брэддок приехала в первый раз, чтобы начать поиски своей дочери, и потерпела неудачу. Размытые очертания блуждали по поверхности стекла к двери. Он думал, что бумаги были бы отсортированы здесь, проштампованы здесь, продублированы здесь для репатриации трупа. Англичанка стояла в дверях и жестом пригласила Пенна пройти вперед, а сама отступила в сторону. Когда-то комната была большой, возможно, салон в квартире с хорошими пропорциями, но теперь она была разделена на кроличьи клетушки. Там был высокий мужчина, в рубашке с короткими рукавами и подтяжках, довольно молодой. Он не пожал мне руку. Из пепельницы вился сигаретный дым. Он не назвал своего имени. На столе была куча бумаг. Он встал. "Я первый секретарь. Кого вы представляете, мистер Пенн?" "Я представляю мать мисс Моуэт. Меня наняла миссис Мэри Брэддок". "А кто вы такой, мистер Пенн?" Педераст, нет... торговец наркотиками, нет ... сутенер, нет ... Частный детектив, да... "Я частный детектив, меня наняла миссис Брэддок для расследования обстоятельств убийства ее дочери". "Зачем ты приходишь сюда?" Пенн обуздал себя. "В качестве отправной точки. Она была британкой, я британец, достаточно естественно, чтобы посещать дискуссионный клуб Ее Британского Величества ..." "Мы оказали миссис Брэддок всю возможную помощь, она ушла отсюда, зная столько, сколько было в человеческих силах знать". "Не могу с этим смириться. Она написала записку, миссис Брэддок, о том, что ей сказали, которую я прочитал. Ей ничего не сказали. Если бы ей ничего не сказали, меня бы здесь не было. Потому что..." Это был резкий, пронзительный голосок. "У нас полный объем работы и около половины персонала, необходимого для ее выполнения... Нет, не перебивай, послушай. Миссис Брэддок рассказали все о смерти ее дочери, что было возможно выяснить, все. Я бы не подумал, что у частных детективов слишком много времени на чтение газет. Если вы регулярно читаете газету, то вы бы знали, что здесь, внизу, шла довольно ужасная война, а факты, правда, как правило, находятся довольно далеко внизу в порядке приоритетов. Там, где умерла мисс Моуэт, мог быть только сумасшедший. Она умерла, потому что была дурой. Что касается фактов, в той маленькой грязной войне погибло около 20 000 хорватов, более 30 000 были ранены, 7 000 числятся пропавшими без вести, предположительно погибшими, 250 000 покинули свои бывшие дома... Я ясно выражаюсь? Здесь произошло землетрясение человеческих страданий, и на фоне реальности этого разрушения требования матери о более полном расследовании смерти одной молодой сумасшедшей женщины совершенно необоснованны. Первый день здесь, не так ли? Что ж, раздобудьте себе карту, мистер Пенн, подучите немного географии. Место, где она умерла, находится в тылу сербов, где она была убита, является закрытой территорией. Я бы не хотел видеть вас или слышать о вас снова, мистер Пенн, потому что, если я увижу вас или услышу о вас снова, это будет означать, что вы причинили неприятности. У меня достаточно забот и без того, чтобы фрилансеры вмешивались в чувствительные области и создавали проблемы ..." Он вырвал лист бумаги из блокнота. Он быстро что-то написал на нем, передал листок Пенну. '... Я полагаю, вам нужно оправдать завышенный гонорар. Я не предполагаю, что вы свободно говорите по-сербскохорватски, нет? Это переводчик. Второе - это имя человека, который руководит хорватским отделом по военным преступлениям, он ничего не будет знать, но он произведет впечатление на ваш отчет. Кстати, вы знаете, как миссис Брэддок узнала, что ее дочь здесь? Требование денег. Вы знаете, как она узнала, что ее дочь пропала? Деньги не были собраны, они были отправлены обратно. Разве она тебе не сказала? Мы не говорим об очень заботливой молодой женщине, понимаешь... Уходите, мистер Пенн, и я предлагаю вам позволить мертвым уснуть ". Он подошел к двери и открыл ее для Пенн. Пенн прошел мимо англичанки к главной двери. Он вышел на улицу, оцепенев. Это было так, как будто налетел холодный ветер. Голодовка распространялась на третий этаж. Мужчины стали больше курить в спальнях, а она кричала и угрожала. Утром к ней приезжало еще больше семей из Боснии, и в районе размещения уже было многолюдно. В тот день она приняла, улыбающуюся, жизнерадостную и притворную, делегацию Шведского Красного Креста. Было близко к полуночи, и она была измотана. Она вызвала полицию, обвинив детей в воровстве в городе. Люди из Приедора, на втором этаже, были близки, почти, к бунту у стойки за "Движение вперед". Еще один день, закончившийся для Ульрике Шмидт, когда она, едва держась на ногах, выскользнула из высоких тяжелых дверей Транзитного центра. Она пошла к своей машине, припаркованной на площади, и не оглянулась на старое здание бараков, которое было транзитным центром для боснийских мусульманских беженцев. Конец очередного восемнадцатичасового рабочего дня, и ей не нужно было оглядываться на здание. Здание поглощало ее внимание восемнадцать часов в сутки. Она тяжело опустилась за руль маленького Фольксваген-Жука, закусила губу, повернула ключ зажигания. Впереди ее ждал холодный ужин в холодильнике ее квартиры, тяжелый и неблагодарный сон ночью, звон будильника. Такова была жизнь Ульрике Шмидт, которой Верховная комиссия Организации Объединенных Наций по делам беженцев заплатила за управление транзитным центром в Карловаце. Мужчины объявили голодовку, потому что им был обещан въезд со своими семьями в Австрию, документы были на месте, но визы были отложены. Члены делегации Шведского Красного Креста были обезоруживающе дружелюбны, но непреклонны в том, что они могут предложить только лекарства, а не разрешения на въезд. Если мужчины курили в комнатах казармы, где полы были застланы матрасами, где каждая семья сделала личные ящики из висящих одеял, то риск пожара был просто ужасающим. Если бы полиция вошла и потребовала права на обыск, и если бы полиция забирала детей за воровство, тогда была бы драка. И если бы утром приехало больше семей, и проживающие семьи пришлось оттеснить, чтобы освободить для них место... если на стойке "Поступательное движение" не было доступно больше разрешений на въезд... Она уехала. Она оставила это позади, на шесть часов, страдания 2400 беженцев, которые были на ее попечении. Ульрике Шмидт сказала делегации Шведского Красного Креста, что боснийские беженцы-мусульмане были самыми травмированными людьми в мире. Она сказала им, что то место, где они стояли, сжимая в руках свои информационные бюллетени, было самым травмированным местом в мире. Как она справилась? ее спросила женщина с суровым лицом из Гетеборга. "Когда ты падаешь, тебе приходится поднимать себя, вытирать грязь, начинать сначала." И она улыбнулась, и они все смеялись, и они не понимали, чем была ее жизнь в течение восемнадцати часов в сутки. Она ехала по пустынным улицам прифронтового города к своей квартире. В этот день обычно приходило письмо от ее матери из Мюнхена. Ее жизнью, ее эмоциями она делилась только со своими родителями, которые писали ей раз в неделю. Она никому другому не позволяла иметь доступ к своим эмоциям. Джип проехал мимо нее. Ее фары осветили открытую заднюю часть джипа, а затем автомобиль, заносчиво управляемый, врезался в нее. Она затормозила. Она замедлила шаг. На заднем сиденье джипа было четверо мужчин. Ее фары выхватили их лица, которые были неразличимы из-за грязи и камуфляжного крема. Джип резко остановился у заваленного мешками с песком входа в старый полицейский участок. Она двигалась со скоростью ползка. Трое мужчин выходят из задней части джипа, спрыгивают вниз, таща за собой свое оружие и рюкзаки. Один человек уехал на джипе. Проходя мимо него, она посмотрела ему в лицо. Мужчина сидел на открытом заднем сиденье джипа, и его руки были сжаты на стволе винтовки. Он был старше остальных, и у него были массивные челюсти и щеки на лице. Глаза были полны страха и потрясения. Она увидела, как дрожит тело мужчины, и он заморгал в свете фар ее машины, и он не сделал никакого движения, чтобы спуститься с джипа. Она увидела грязную форму, которая была покрыта грязью и промокла насквозь. Ульрике Шмидт поняла. Она поехала дальше. Страх, потрясение и дрожь принадлежали тем, кто пришел из-за линии фронта, из-за реки Купа. Через шесть часов, после утреннего сигнала тревоги, она будет на контрольно-пропускном пункте в Туране и встретит новую партию беженцев, для которых у нее не было места в Транзитном центре, и она увидит тот же страх, потрясение и трепет у тех, кто пришел из-за рубежа.

Она прибавила скорость на своей машине.

Тихая маленькая молитва заиграла на ее губах, чтобы письмо от матери ждало ее в квартире.

Пять.

Сидя прямо, испытывая неудобство, Йович ждал. Пенн научился пользоваться лестницей, а не ждать бесконечного подъема. Он остановился под углом лестницы и сразу увидел молодого человека. Вестибюль отеля был заполнен из-за сбора перед первой сессией Конгресса (Международного) хорватских врачей. До него донеслась смесь акцентов и языков, но он сразу увидел молодого человека. Он почему-то представлял себе школьную учительницу на пенсии. То, что он увидел, было молодым человеком студенческого возраста с изможденным и бледным лицом, коротко подстриженными светлыми волосами, парой джинсов, которые были рваными на лодыжках, и тяжелой кожаной курткой. Врачи, хирурги, анестезиологи столпились вокруг молодого человека, который, казалось, не замечал их, но сидел неподвижно. Это был резкий разговор по телефону. Да, он был переводчиком. Да, он был доступен. Да, утром он был бы в отеле. В молодом человеке, Йовиче, была агрессия, которую отметил Пенн... для него было невозможно остаться без переводчика. Резкое знакомство, обмен именами. Пенн обладал способностью смотреть человеку в лицо. Из-за того, что он посмотрел в глаза, в лицо Йовичу, из-за того, что они не пожали друг другу руки, прошло мгновение, прежде чем он понял, что правая рука Йовича была оторвана по локоть. Правый рукав кожаной куртки, ниже локтя, болтался свободно и бесполезно. Круг замкнулся. Ампутация стала причиной изможденного и лишенного плоти лица, опустошенной бледности щек и откровенной агрессии. Вокруг них были поздравления с воссоединением, американский акцент и Австралия, языки шведский и немецкий и швейцарский французский. Йович снова посмотрел в лицо Пенну. "Покровительствующие ублюдки..." 8? Его акцент был похож на школьный английский. "... приезжают сюда, чтобы продемонстрировать свой успех на глазах у метрополии, и выписывать чеки, и заламывать руки, и тешить свое эго, и убираться ко всем чертям утром ". Его голос был хриплым. Не хочет ли он кофе? Молодой человек, Йович, огляделся вокруг, и на его губах было презрение. Он первым вышел из вестибюля отеля, протиснулся мимо дневного портье в униформе и коридорного, и Пенн последовал за ним на другой стороне улицы. Они шли под солнцем к площади с открытыми кафе. Йович занял столик и крикнул на своем языке официанту, и он заказал эспрессо, не спрашивая Пенна, то ли это, что он хотел, и он сидел молча, пока их не принесли, а затем он подтолкнул чек к Пенну для оплаты. Он мог неловко опереться правым локтем на стол, мог щелчком выбить сигарету из пачки и старательно чиркнуть спичкой. "Как это произошло?" "Вы были на войне, мистер Пенн? Нет? Тогда ты бы не понял, как это произошло ". "Где это произошло?""Вы знаете Сисака, мистер Пенн? Нет? Тогда вы бы не знали, где это произошло ". "Когда это случилось?" "Когда вы были в безопасности в своей собственной стране, мистер Пенн. Восемнадцать месяцев назад, мистер Пенн, волновала ли вас борьба за свободу Хорватии за независимость? Нет? Именно тогда это и произошло ". Пенн продолжил: "Верно, молодой человек... Хорошо, Йович... Если ты не хочешь эту работу, так тому и быть. Я не обязан ни от кого терпеть дерьмо. Я предлагаю тебе вернуться в тот угол, из которого ты выбрался, и стонать в одиночестве ". Широкая улыбка, которая раздвинула бледные уголки рта Йовича. Пенн сердито посмотрел на него. Он сказал, что он художник. Он сказал, что учился в Школе искусств. Он сказал, что узнал о Констебле и Тернере, но больше всего он восхищался Хокни. Он сказал, в новом настроении и застенчиво, что учится рисовать левой рукой. Он сказал, более смело, что его ставка составляла восемьдесят долларов США в день. Он протянул свою левую руку, вывернутую, Пенну для рукопожатия, и на его пальцах была масляная краска, а под ногтями - грязь... это были деньги Чарльза Брэддока... Мощная хватка сокрушила кулак Пенна. Он быстро добавил, пока их руки все еще были вместе, что, если понадобится машина, он может ее достать, и что его плата за машину составит сто двадцать долларов США в день. Пенн, казалось, видел руку, кровоточащую и свободно свисающую, и он, казалось, видел паническое бегство с передовой позиции и тряскую поездку до пункта выдачи раненых, и он, казалось, видел свежую перевязанную культю, и он, казалось, видел первые пробные взмахи кисти, которой руководила левая рука. Он кивнул, деньги не были проблемой. "Благодарю вас, мистер Пенн, так в чем заключается твоя работа в Хорватии?" Вот почему он надеялся, что ему не придется таскаться повсюду с переводчиком, и он начал, неохотно, рассказывать о том, что он знал о Дорри Моуэт. Без переводчика он мог бы с таким же успехом сидеть в своем гостиничном номере, но трудно было делиться. История была личной. Это была история женщины, сидящей на свежей могиле со своими собаками и вдыхающей аромат свежесрезанных цветов. Йович не перебивал. Он откинулся назад и помешал остатки кофе в чашке, и его рот скривился, как будто история была плохой шуткой. Возможно, он пытался произвести впечатление на молодого человека, возможно, он думал, что молодой человек смог бы лучше выполнять свою работу, если бы знал все. Он перечислял преступления Дорри Моуэт, и он испытывал чувство стыда, когда он проталкивал литанию, и пока он говорил, он смотрел в жесткие глаза, которые мерцали, тускнея, в ответ на него. Он был мертв без переводчика, и за день до этого он трижды пытался позвонить по номеру, который ему дали в посольстве, но в ответ услышал бормотание на местном языке, и его не поняли. Пенн задавался вопросом, на что было бы похоже попробовать рисовать левой рукой. Он чувствовал, что обманул доверие, доверившись рассказу незнакомцу. Он толкнул через стол телефонный номер, который ему дали в посольстве. "... Она хочет знать. Меня наняли написать отчет. Ее мать хочет знать, как умерла ее дочь. Вот почему я пришел ". Он прикрывал спину Йовичу. Йович разговаривал по телефону на стойке бара. Когда он вернулся к столу, его лицо было маской. Он взял свои сигареты и холодным жестом пригласил Пенна следовать за ним. Пенн чувствовал себя невиновным.

"Душил меня, но мы ничего не могли поделать. Я взял на себя ответственность, я сказал, что мы должны оставить их. Я запомню этого ублюдка, этого Стенковича, если он когда-нибудь попадется мне на глаза. Но Силы специального назначения не могут слоняться без дела... Мне действительно было тяжело покидать их ".

Хэм отдохнул, и это была хорошая скороговорка. Скороговорка была пронизана тем, что сделал бы 3 Para, и он придал коктейлю бодрости, сказав майору и капитану в комнате на первом этаже старого полицейского участка, что даже RLI, ни коммандос разведки SADF, ни их 44 Para бригада, не поступили бы иначе. Он выучил скороговорку, когда служил в сборной, и там были шутники из Родезийской легкой пехоты и парни, которые сражались в Южноафриканских силах обороны. Тогда были джокеры и парни, которые прошли обход, отсидели срок как воины принципа и солдаты совести, и Хэм научился у них достаточно, чтобы выдавать хорошую скороговорку.

Хэм сказал: "Мы не могли бы действовать лучше. "Черные ястребы" не поступили бы иначе. Я не знаю, как им удалось напасть на нас. Никогда ничего не видел до того, как на нас напали. Проклятый позор, потому что мы были не так уж далеко от позиции, но как только они напали на нас, казалось, что все вокруг вздымается вместе с ними. Если бы мы попытались выстрелить из него, тогда мы все были бы обмануты. Мы сделали, что могли, и ты не можешь просить большего ".

Это была отличная фраза для "Черных ястребов", потому что они были "заявлены" как элита хорватской армии, и он видел, как майор сделал пометку карандашом. Хэм думал, что их всех призовут, выживших из Северного сектора, но он был счастлив, что его призвали первым. Это была безумно глупая идея послать шестерых придурков форсировать реку Купа и за линию фронта в Северный сектор оккупированной территории, и хорошо, что майор и капитан должны это понимать, слишком правильно.

"Я бы не хотел, чтобы вы думали, майор, что это были напрасные усилия. Я расскажу вам об этом сегодня вечером, о моей оценке маршрута входа и выхода, о полной детализации расположения минных полей, о том, какие опорные пункты мы видели, об общем передвижении TDF, о расположении бронетехники с откинутым корпусом... Сегодня вечером оно будет у вас на столе, майор... Майор, что я хотел бы сказать, там тяжело. Мы действительно хорошо поработали, чтобы зайти так далеко, как у нас получилось. Нет, я не знаю, как на нас напали, но они были тяжелыми на земле... Майор, это плохое место ". Он думал, что у него правильная скороговорка. Было бы нехорошо показывать страх, было бы хорошо показать тщательность. Все офицеры избегали страха и преклонялись перед проницательностью. Майор был бюрократом, откомандированным в начале войны из Министерства финансов, и ничего хорошего не знал. Майор кивал. Майор получал документ с маршрутом, которым они воспользовались, и расположением минных полей, танков и опорных пунктов, и майор относил его своему полковнику. Он был полезен своей дерьмовой скороговоркой. Хэм сказал искренним тоном: "Мне действительно жаль, что мы не смогли сделать больше для этих храбрых парней, я действительно огорчен этим. Если цель достаточно важна, тогда, конечно, мы должны вернуться, вы не будете возражать, если я скажу это, но если мне придется возвращаться, я бы попросил более опытных солдат сопровождать меня ... " Он отрепетировал эту фразу. Последнее было сказано, глядя прямо в глаза майору, хорошая искренность. У них не было более опытных солдат во 2-й бригаде Bn, 110 (Карловац). Если бы майор доложил об этом полковнику, если бы совет был принят, тогда "Черным ястребам" была бы поставлена задача провести следующую разведку артиллерийских орудий и складов боеприпасов, и ни в коем случае супер дерьмовые "Черные ястребы" не взяли бы с собой кровавый наемник. Если бы его допрашивал только майор, Хэм посчитал бы, что он хорошо справился, но капитан, хладнокровный ублюдок, ничего не сказал. Капитан пристально посмотрел на него, даже не взял на заметку, смотрел на него как на дерьмо. Капитан был офицером разведки, выступал в качестве связного. "В заключение, сэр, я хотел бы сказать, что для меня большая честь служить с теми молодыми людьми, которые не вернулись ..." Хэм отдал честь. Лучший салют. Это было приветствие, которое он отдал бы своему командиру роты в тренировочном лагере на Бреконсе или на оперативной базе в Кроссмаглене в Южной Арме или в дворцовых казармах к востоку от центра Белфаста. Дерьмовый салют. Он надеялся, дорогой Боже, что его никогда больше не отправят через эту чертову реку, в этот чертов ад.

Позже, когда наступал вечер, когда он мог ускользнуть и вечерняя тьма опускалась на улицы Карловаца, он шел в бар, где телефон был в тени, за ширмой.

Майор сказал: "Спасибо, Гамильтон, спасибо тебе за хорошую и находчивую работу".

"Ни за что, сэр..."

Он проснулся сквернословящим и в дурном настроении.

Ее мужчина обругал ее, пока она одевалась, и когда маленький Марко зашел в их комнату, чтобы поиграть в кровати, он проклял ребенка.

Для Эвики ее муж был новым человеком.

Она приготовила завтрак, дала им хлеба, который испекла накануне вечером, и джема, который разлила по бутылкам осенью, и она пыталась смириться с тем, что ее муж стал другим человеком. Она одела своего Марко, и они пошли в школу, где она преподавала третий год, и где Марко сидел во втором классе. Она вернулась к себе домой в конце переулка во время обеда, чтобы приготовить легкий ужин на середину дня, и обнаружила, что Милан все еще сквернословит и находится в дурном настроении. Он сел за стол на кухне и вокруг него были разбросаны бумаги, и он не предпринял никаких усилий, чтобы убрать их. У нее было мало времени в середине дня, когда она отпросилась на час из школы, мало времени, чтобы тратить его на уборку стола, и она должна потратить это немного времени... Никогда не было смысла спорить с ним, но настроения, мрачные, сквернословящие и вспыльчивые, были более частыми. Марко сидел за столом рядом со своим отцом и держал пластиковый пистолет, который был привезен из Белграда, и был достаточно взрослым, достаточно разумным, чтобы молчать. Ее бывший мужчина, клерк в кооперативе в Туранже, никогда не был возвращаться домой в середине дня и ожидать, что тебя накормят; это был новый путь нового человека... Потому что она любила его, любила с тех пор, как была ребенком в деревне, новый мужчина, который был ее мужем, причинил ей боль. Только борода изменила его внешне. Внутренне все изменилось. Он больше не играл в баскетбол в Глине, он больше не следил за крупными матчами футбольной лиги, которые проводились в Белграде, он больше не работал тихими вечерами в огороде за домом, он больше не разговаривал с ней нежно. Война сделала ее, Милан, другим человеком. Война задушила Эвику Станкович. Она думала, что война была ее врагом, и она бы не осмелилась сказать это. Война была его жизнью в часы бодрствования, и война была с ним, когда он спал, потому что теперь на коврике на полу с его стороны кровати лежала начищенная автоматическая винтовка. Эти встречи во все часы бодрствования, и ее кухня часто была заполнена, когда она возвращалась днем из школы, мужчинами из деревни, которые были невежественны и глупы и которые говорили о огневые позиции и схемы патрулирования, а ее кухня по вечерам была вонючим местом из-за дыма их сигарет и запаха бренди. Она не жаловалась, не посмела бы. В часы сна ее новый мужчина иногда ворочался в постели и кричал... Она была умной женщиной, она получила образование преподавателя в колледже в Загребе и могла читать книги на немецком, итальянском и английском языках, но сейчас у нее не было возможности достать книги из-за войны, и она не жаловалась. И она была достаточно умна, чтобы понимать, что уважение, которое теперь проявлялось к ней в деревне, было вызвано не любовью или дружбой, а положением ее нового мужчины. Ее новый мужчина раздавал бензин и запчасти для тракторов, решал, кто может записаться в ополчение и, следовательно, получать зарплату, контролировал квоты на сельскохозяйственные семена. Все они в деревне заискивали перед ее новым мужчиной, и все они проявляли уважение к его жене... Она ненавидела войну. Они были разбросаны по полу, там, где он их бросил. Он сидел к ним спиной, сгорбившись за столом. Носком ботинка она толкнула стопку форменной одежды. Их оставили, чтобы она постирала. На них были темные пятна крови. Милан не сказал ей, Милан хранил молчание с тех пор, как вернулся, пьяный, тихий, накануне вечером. Ей рассказала это тем утром женщина, которая убирала в школе, жена Стиво, который был деревенским могильщиком. Ей сказали, что ее новый мужчина, Милан, перерезал горло двум захваченным устасе. И его униформа, на которой были пятна крови двух устасе, была оставлена теперь на полу , чтобы она постирала. На стене над плитой, подвешенный на нитке к гвоздю, который он вбил в штукатурку, висел штык. Прошло почти полтора года с тех пор, как он принес штык с чердака. Штык заржавел, а рукоятка сгнила. Это был выпуск немецкой армии, он был снят с пояса солдата вермахта и использовался двоюродным братом отца Милана Станковича, чтобы зарезать солдата до смерти. Он принес штык с чердака, где тот пролежал нетронутым сорок лет, и он вбил гвоздь в стену, привязал нитку к рукоятке штыка и повесил его. На следующее утро ее новый мужчина возглавил ополчение в нападении на Розеновичи.

Солнечный свет играл на окне ее кухни.

Она спешила, и время было против нее. В своей раковине она смывала землю с моркови с грядки. Она могла видеть Розеновичи, разрушенную церковь, разрушенные дома, потревоженную землю в углу поля в конце переулка.

Вид через ручей, разрушенная деревня, была похожа на подушку, которая была прижата к ее лицу, к носу, закрывая рот. Это зрелище всегда было с ней. Когда она смотрела из окна своей кухни, из окна своей спальни, когда она ходила за дровами из кучи у стены сарая, когда она ходила на огород, когда она ходила в сад собирать валежник, когда она ходила развешивать белье на веревке, то подушка закрывала ей нос и рот. От взгляда Розеновича никуда не деться.

У нее были друзья, хорошие друзья, в деревне Розеновичи, и она не осмеливалась говорить о них. Она очистила морковь от кожуры. С тех пор, как он вернулся домой из Белграда, с тех пор, как она рассказала ему о копании в углу поля, он все время сквернословил и был в дурном настроении.

Эвика не сказала ему, да и не осмелилась бы сказать, об изменениях, произошедших за последние две недели в отношении директора школы к ней. Со стороны директора школы было лукавство, самодовольство, дистанцирование от нее после раскопок. И он услышал бы, как услышала она, передачу по радио. Он бы слушал, как слушала она, радио на английском, на коротких волнах, потому что это было маленькое окно, через которое они могли пролезать каждый день, когда каждый был один. Запрещенные книги, радио были ее свободой и свободой директора тоже. Это был голос американца по радио.

"... Должны быть выявлены и преданы суду эти исполнители преступлений против человечности ..." Она видела из окна своей кухни вскопанную землю в углу поля. "... С ней будут обращаться точно так же, как с сообщниками Гитлера в Нюрнберге..." Ее не было с теми, кто перешел мост через вздувшуюся реку и кто пошел посмотреть, как поднимают тела с мокрой серо-черной земли. "... Назовите несколько имен, дайте им понять, что в долгосрочной перспективе они, возможно, смогут убежать, но они не смогут спрятаться.. Она видела из окна своей кухни, как тела в мешках грузили в джипы.

Она нарезала морковь, бросила ее в кастрюлю.

Война задушила Эвику Станкович.

Автобус на три часа отставал от расписания, когда прибыл. Вокруг нее были нигерийские солдаты и двое мужчин из офиса УВКБ ООН в Загребе, которые нетерпеливо расхаживали с распечаткой списка имен. Автобус ехал медленно, пристроившись за выкрашенным в белый цвет бронетранспортером для личного состава, к контрольно-пропускному пункту нигерийцев. Ульрике Шмидт всегда чувствовала оцепенелое отчаяние, когда подходила к контрольно-пропускному пункту в Туранже, чтобы поприветствовать в автобусе из-за очереди. Ее отец, конечно, знал о тотальной войне и статусе беженца, а первая жена ее отца была убита, когда прилетели бомбардировщики в Магдебург. Один из мужчин из управления Верховной комиссии ООН по делам беженцев в Загребе, подтянутый и пахнущий лосьоном для тела, пошутил в ее адрес, как будто это было умно - смеяться, когда проезжал автобус, как будто это был взрослый человек, а она проигнорировала его, на самом деле она едва слышала его. Автобус приблизился к контрольно-пропускному пункту, и там были сербы, стоявшие на дальней стороне огороженной мешками с песком позиции, которую охраняли нигерийцы, и сербы сверяли распечатанный список имен с документами тех, кто был в автобусе. Она никогда, и она написала своему отцу и матери в Мюнхен об этом, никогда, никогда видел стыд на лицах сербов, когда они проверяли новую партию беженцев. Из распечатки она знала, что беженцы представляли население последней деревни в районе Приедор, которая была очищена. Там была бы деревня, маленькие домики, мечеть и магазин, некогда аккуратные поля и авторемонтная мастерская, которые теперь были бы сровнены с землей, а население деревни уезжало из домов, которых больше не существовало, и они не знали бы, оставлено ли им будущее. Их деревней был автобус, а после автобуса их деревня должна была находиться по углам спальных комнат транзитного центра в Карловаце. А несчастный дурак, молодой человек из УВКБ ООН в Загребе, все еще смеялся над своей шуткой, и она не могла вспомнить, что он сказал... Она увидела разбитые окна автобуса. Переднее ветровое стекло, справа от поля зрения водителя, было покрыто множеством трещин, которые расходились от места удара камня, а три левых боковых стекла позади водителя были разбиты. Она увидела лица беженцев. Молодой человек снова что-то говорил ей, а она его не слышала. Такие тихие и запуганные, лица беженцев, без выражения. Забросать камнями могли сербы в Приедоре, или это могло быть позже в пути, или это могло быть, когда они были в последней сербской деревне перед последним контрольно-пропускным пунктом. Она никогда не выезжала за пределы контрольно-пропускного пункта, никогда не была в тылу, и ей казалось почти невозможным понять этническую ненависть, которая побудила сербов изгнать своих мусульманских соседей, и в этом не было никакого стыда. Она была маленькой женщиной. Ее узкая талия была туго перетянута поясом джинсов. Ее волосы были цвета красного дерева, но теперь их тронула седина, которой не было до того, как она стала управлять Транзитным центром. На ней была отглаженная белая блузка с открытым воротом. Она не пользовалась косметикой, потому что косметика могла показаться оскорблением для беженцев, которые приехали из деревень Боснии, и у которых ничего не было. Она изобразила на лице улыбку. Она казалась карликом по сравнению с окружавшими ее мужчинами. Она оживленно улыбалась и направлялась к двери автобуса. Позже она услышит истории о зверствах. Она услышит, кого изнасиловали, кого пытали, а кого избили... Она видела себя символом того, что с прошлым, с изнасилованиями, пытками и избиениями, покончено. Молодой человек был рядом с ней, возвышался над ней и говорил быстро, как петушок, вышагивающий перед курицей, и он, потому что они всегда так делали, предлагал ей свой номер телефона, чтобы узнать, когда она сможет в следующий раз приехать в город и будет обещан ужин, а она игнорировала его, как делала всегда. Она остановилась у двери автобуса. На ступеньках были сербы, и она вызывающе смотрела на них, пока первый не ослабил свою решимость и не освободил для нее место. Они спустились с подножки автобуса и сделали вид, что задевают ее своими телами, а позади них были невыразительные лица беженцев. Не было никакого стыда. История ее собственной страны была для нее только академическим предметом до ее назначения в Хорватию. Чему учат в средней школе учителя-защитники. Годы нацизма, высокомерие людей в форме, жестокость людей с оружием, страх перед обездоленными беженцами не были для нее реальностью, пока она не приехала в Хорватию. До Хорватии она была среди тысячи молодых людей, живущих комфортным существованием в агентствах по оказанию помощи... Теперь все изменилось. Культура агентств заключалась в том, чтобы подставлять щеку, улыбаться, отводить оскорбление, и это было возможно для нее, пока она не приехала в Хорватию. Мало что могло подготовить ее к тому, что она найдет. Перелет в Женеву, собеседование при приеме на работу, трехдневный курс, и ее отправили в Карловац. Она научилась на ногах... Она научилась ненавидеть людей в форме и их оружие. Поскольку стыда не было, Ульрике Шмидт жаждала увидеть, как их растопчут и унизят. Она взывала внутри о дне расплаты, который настанет для тех, кто не испытывал стыда. Однажды... Ее отец сказал ей, и он знал, потому что работал младшим переводчиком у британского прокурора, что охранники в лагерях в районе Нойенгамме фотографировали обнаженных еврейских женщин, пробегавших мимо них на медицинский осмотр, и не испытывали стыда. Она думала, что молодые сербы, которые прижимались к ее груди в дверях автобуса, не чувствовали стыда и считали себя в безопасности, в безопасности от возмездия. Главные охранники в кольце лагерей Нойенгамме были повешены британцами, но они не думали, что их повесят, когда делали их фотографии. Она молилась каждое утро, после сигнала тревоги, о даровании сил. Она излучала тепло в своей улыбке. "Что меня мотивирует, так это моя вера в то, что если будут признаны виновными военные преступники, то мы вступаем в новую эпоху варварства ..." Мужчина постоянно курил. Они просидели на жестких стульях в коридоре целый час. "Привлечь людей к суду, к суду закона, будет сложно, на это уйдет много лет, но это самое важная вещь..." Мужчина положил локти на заваленный бумагами стол. Они прошли через массивные старые двери, поднялись по темным широким лестницам, протискивались мимо заваленных паутиной папок. "Убийство из мести бесполезно. Необходимо найти правду, затем справедливость..." Мужчина откашлялся, к губам подступила густая мокрота. Йович сказал Пенну, что это офис министерства по сбору доказательств о военных преступлениях. Они просидели долгий час, прежде чем их вывели из коридора в кабинет. Он попытался поговорить, чтобы убить время, и потерпел неудачу. "Необходимо провести тщательную подготовку доказательств. Я полон решимости, что мы не выйдем за рамки законности. Если, когда, дело дойдет до судебных процессов, будет катастрофой, если обвинение рухнет из-за технических соображений ..." Мужчина говорил так, словно обращался к аудитории, и дым клубился в его бороде. Час в коридоре, а теперь полчаса, как изображалась работа офиса. Пенн тщательно делал свои заметки. Он не мог пожаловаться на перевод Йовича, устойчивый и в хорошем темпе. У него было имя этого человека, и его титул, и заметки сделали хорошее чтение. Жаль, что заметки были мусором, они не имели значения. Он дважды пытался направить разговор в нужное русло, и дважды был проигнорирован, потому что это было подготовленное время выступления для посетителей, а посетителям полагалось почтительно склонять головы. Секретарша просунула голову в дверь и скорчила мужчине гримасу. Пенн знал форму. На этом речь закончилась бы. Рукопожатия, прощания, и мужчина стремительно покидал офис, направляясь на новую встречу. "Я работаю совместно с Комитетом ООН по правам человека и Международной амнистией..." "Розеновичи, в муниципалитете Глина." Пенн сказал это громко. "Я не получаю денег от своего собственного правительства

..." "В декабре 1991 года было сражение за деревню Розеновичи, в муниципалитете Глина". Пенн продолжал биться. "Материалы, которые я собираю, будут переданы в Комиссию Организации Объединенных Наций по судебному преследованию военных преступников ..." "Вы занятой человек, я занятой человек..." Пенн увидел, что Йович задал ему вопрос, и его бровь приподнялась в легком веселье. '... Меня не интересуют военные преступления. Меня не интересует судебное преследование или свобода военных преступников. Я хочу знать, что произошло в Розеновичах в декабре 1991 года, когда была убита мисс Дороти Моуэт . Я прошу прощения, но это все, что меня интересует." Он увидел, как раздражение нахмурило голову мужчины. "Величайшее нарушение прав человека в Европе за пятьдесят лет, вас это не беспокоит?" "Я хочу знать, что произошло в Розеновичах в декабре 1991 года, когда умерла мисс Дороти Моуэт. Точка..." Он увидел, как усмешка скользнула по губам мужчины. "Вы пересекаете великий континент Европы, Вы посещаете нашу бедную и скромную страну. Вы прибыли поздно после войны, в которой моя бедная и скромная страна боролась за само свое выживание. Ты приходишь, когда лучшие из наших молодых людей совершили конечная жертва их жизней, после того, как наши старики были замучены, выпотрошены, после того, как наши старые женщины были избиты, изнасилованы, после того, как наши дети были убиты... Но вы хотите только знать, как была убита молодая англичанка... Вас интересуют не закон и правосудие, а составление отчета ..." Пенн спокойно сказал: "Мне заплатили за то, чтобы я составил отчет об обстоятельствах смерти мисс Дороти Моуэт". Усмешка была широкой. "И она была драгоценна, а тысячи погибших не имели ценности? Чтобы сделать ее такой драгоценной, была ли она королевой?Рядом с ним послышался скрип стула Йовича. Это был конец интервью. Пенн встал. Он чувствовал себя таким чертовски уставшим. Это было потрачено впустую, как время было потрачено впустую в посольстве. Пенн сказал: "Из того, что я слышал, что мне сказали, она была женщиной-свиньей".

"Здесь нет чертовой горячей воды..." Марти стоял в дверях и кричал в отчаянии. Полотенце болталось у него на талии. '... Я хочу, черт возьми, горячей воды".

"Здесь нет горячей воды".

"Хех, умный человек, я не дурак. Я знаю, что здесь нет горячей воды. Я хочу в душ, я хочу горячую воду. Я плачу за горячую воду ..."

"Здесь нет горячей воды. Утром для твоего душа будет горячая вода".

Доктор сидел за столом из голого дерева, а перед ним лежали его учебные книги. Наступил вечер, и в комнате было плохо освещено, но доктор не включил электричество и не включил погружной аппарат, который нагревал воду для душа.

Американец заорал: "Черт возьми, я плачу за горячую воду. В стоимость аренды входит то, что я могу пойти принять душ, но не утром. Я хочу..."

И Марти отпустил это. Он позволил этому случиться ради собственного выживания. Если бы он не опустил руки, если бы он продолжал кричать о необходимости горячей воды для душа, тогда он снова попал бы в большую историю. Большой историей был Вуковар. Не то чтобы Марти Джонс не думал, что эту историю не следует рассказывать, просто он знал историю каждого дня, каждой ночи, каждого часа Вуковара, потому что доктор рассказал ему ее. Доктор находился в госпитале во время осады Вуковара. Марти платил 175 долларов в неделю, 700 долларов каждый календарный месяц, за свою комнату и за совместное пользование гостиная, кухня и ванная комната, и предполагалось, что в стоимость аренды будет включена горячая вода каждый вечер для душа. Он пропустил это мимо ушей ... и доктору не следовало изучать мелкий шрифт без электричества, и он пропустил это мимо ушей. Доктор оплачивал свой путь в колледже хирургов, и он содержал свою мать, овдовевшую в Вуковаре, и своих племянников, осиротевших в Вуковаре, и он содержал семью своего близкого друга, убитого в больнице в Вуковаре, когда упали 250-килограммовые кассетные бомбы. Он знал все это, потому что ему это сказали. Нелегко было американцу, нанятому из Женевы Комитетом ООН по правам человека, найти хорошее жилье в Загребе. На те деньги, которые ему платили, было чертовски невозможно найти что-либо, что было бы личной квартирой с отдельной входной дверью. Он обратился к врачу, это было лучшее, что он мог получить. И если бы Марти Джонс снова пожаловался, что у него нет горячей воды для душа, тогда он получил бы историю об ампутациях, выполненных пилой для дров, и ранениях, полученных в результате несчастных случаев мыли кипяченой дождевой водой, а пациентов в операционной согревали с помощью женского фена для волос, и убитых складывали во дворе, потому что идти их хоронить было слишком опасно, и не было гробов, и свиньи и собаки одичали и набросились на них... Ему не нужны были истории, не тогда, когда он был раздражительным и разгоряченным, и в конце своего рабочего дня. "Правильно, никакого душа. Нет душа - и нет проблем ..." Он вернулся в ванную. Он повернул кран с водой и намылил подмышки губкой с мылом. Доктор окликнул его: "Марти, у тебя был хороший день ...?" Он вздрогнул под холодной водой. Трудно было хорошо провести день в переделанном грузовом контейнере, который был брошен на углу парадной площади казарм на Илице, его рабочем месте. Завтра был бы хороший день, если бы он поехал на джипе в Карловац и поговорил с новоприбывшими из какой-нибудь деревни Приедорского муниципалитета. Но лучшие дни для Марти Джонса действительно были, когда он сидел в переоборудованном грузовом контейнере, где солнце прожаривало внутренности, где у него был компьютер. Лучшие дни были, когда он сканировал память компьютера с помощью того, что он называл своими "моментальными снимками". Это были его интервью с беженцами, теперь из Боснии, ранее из Хорватии. Лучшие дни были выбраны, когда он сканировал память с помощью трассировки, когда он взломал повторяющееся имя. Имя может принадлежать офицеру бывшей ЮНА, или это может быть имя местного полицейского, или имя мэра, или имя человека, который ушел из гражданской жизни, чтобы занять командную должность в милиции, или имя полевого командира, такого как Аркан или Шешель. Интервью в памяти всегда записывались либо на аудио, либо на видеопленку, и поскольку Марти был юристом по образованию, он знал, что было необходимо в качестве доказательства. Лучшие дни были, когда он находил следы, когда имя всплывало, когда имя собирало улики. Это было то, за что ему платили, готовить дела и собирать доказательства. Близкий друг доктора был убит после падения Вуковара, когда регулярная армия передала раненых ополченцам, когда в Овчаре была вырыта могила, когда раненых застрелили. Был названный человек, были хорошие следы, были доказательства того, что был отдан приказ о военном преступлении.

"Добираясь туда, не такой уж плохой день..."

Он разорвал страницы с посланием на множество кусочков.

Две страницы сообщений, полученных по телефону из Англии, от миссис Мэри Брэддок, требующей, чтобы он перезвонил.

Он порвал их, выбросил в мусорное ведро в ванной и вышел из гостиничного номера.

Он ни за что не собирался бросаться к ней, ни за что, черт возьми, он не собирался быть на конце ее веревочки. Она подождет, пока он не будет готов доложить, и она может потеть, волноваться, что угодно, пока он не будет готов... И ему почти нечего было сообщить. Он мог бы сообщить о неудачной встрече с первым секретарем посольства и о неудачной встрече с чиновником из нереального офиса, полагая, что в один прекрасный день придет кавалерия и отведет плохих парней к дереву терновый куст, где висела веревка... Йович сказал, что приготовит что-нибудь на утро. Что бы он приготовил на утро? Не часто Пенн чувствовал одиночество, но он почувствовал это здесь после двух потраченных впустую дней, именно поэтому он ухватился за предложение выпить с друзьями переводчика.

Йович ждал снаружи, как будто отель был мусором. Они шли в темноте прочь от отеля.

"Я пока не знаю, но кое-что, я должен сделать еще несколько звонков. Ты слишком много беспокоишься, и будет что-то..."

"Теперь, смотри сюда..."

"Ты хочешь сделать это сам? Ты свободен. Ты создаешь свою собственную программу, просто скажи мне, в какое время, в каком месте, и ты это организуешь ... " Но тогда Билл Пенн не был выпускником, у него не было чертова смекалки, и он был потрясен. Билл Пенн не подходил для General Intelligence Group. Билл Пенн был клерком, исполнительным офицером, жалким типом, которому нужна была няня, чтобы крепко держать его за руку. Билл Пенн был "Джем, мой ублюдок", который оставил в покое большого толстяка, и который был не в своей тарелке, и который должен был остаться на взыскании долгов и рытье в мусорных баках и обслуживании юридических Процесс и слежка за придурком, который не знал, что за ним наблюдают. Два дня были потрачены впустую, и ему нечего было сообщить. "Делай, что можешь", - сказал Пенн. На улицах было светло и многолюдно. Витрины освещали молодые лица, разглядывающие груды товаров из старой Европы. Лучшее из Лондона, Парижа, Рима и Франкфурта обнаглело на глазах у широко раскрытых подростков. Фотоаппараты и компьютеры, меха и холодильники, скотч и шелка, все это там и выставлено в витринах на Trg Bana Jelacica. Возможно, Йович прочел его. "Иллюзия", - сказал художник. "У нас нет ничего, кроме независимости. Старики говорят эта независимость важна. Что касается меня, то я предпочитаю иметь две руки, никакой войны, и я предпочитаю рисовать, а не таскаться за невинным человеком. Вы чертовски снисходительны, мистер Пенн.. . Сюрприз, сюрприз, в их магазинах есть хорошие товары. Они богаты... Невинность для меня - дерьмо. Невинность означает, что вы не потрудились выяснить, прежде чем пришли... Хорошо, мистер Пенн, поймите нашу правду. У нас нет работы, у нас инфляция, у нас нет фабричного производства, но наши магазины полны, и поэтому вы поздравляете нас. У кого есть деньги, мистер Пенн, чтобы ходить по магазинам? Спекулянты? Дельцы черного рынка? Сутенеры, шпионы, мошенники? Теперь в нашем независимом национальном государстве можно купить все, что угодно... Чего вы хотите, мистер Пенн? Если ты хочешь женщину, ты можешь ее купить. Если вам нужен пистолет, вы можете его купить. Если вам нужна жизнь, мистер Пенн, вы можете купить ее. Ты был бы удивлен, в своей невинности, насколько дешево стоит женщина, или оружие, или жизнь ..." Они добрались до клуба. Музыка грохотала по тротуару. И свет, пробившийся из дверного проема, упал на гневное лицо Йовича, и он ткнул обрубком руки в лицо Пенна.

"... Но тебя бы не интересовала цена женщины, или оружия, или жизни. Я прошу прощения за то, что забыл о ваших интересах... Вы бы чувствовали, что все, кто умер здесь, были свиньями? Только мисс Дороти Моуэт была свиньей?"

Они были внутри, у них был столик. Пенн был одет в свою униформу, темно-серые брюки, белую рубашку, неброский галстук и вычищенный блейзер. Они проигнорировали его. Он купил пива для Йовича и друзей Йовича, а они проигнорировали его. Дым от гашиша ударил ему в нос. Он задавался вопросом, была ли здесь Дорри; это было место ее типа, а не Пенна. Они разговаривали, возбужденные, смеющиеся, на своем родном языке, и он купил еще пива, и бутылки заполнили стол, и Пенн почувствовал себя дураком и неудачником, а одна из девушек прислонила голову к его плечу, как будто он был колонной или стеной. Музыка группы, новоорлеанский креольский джаз, наказала его. Он потерпел неудачу, потому что это вышло из-под его контроля.

"Йович, утро..." Пенн кричал, а голова девушки была прижата к нему свинцовой. "Что мы будем делать утром?"

Йович стучал своим пустым стаканом среди пустых бутылок, и на его лице была насмешка. "Она действительно была женщиной-свиньей ... ?"

Шесть.

"Да, мистер Пенн, это я эксгумировал труп..."

Пенн почувствовал легкую дрожь, возбуждение, но замаскировал это, потому что такова была его тренировка.

Йович забрал его из отеля. Йович был угрюмым и замкнутым в себе. Они стояли в очереди на трамвай, втиснутые в утреннюю толпу и обвешанные ремнями. Йович вел свою игру, без разговоров, вел его, как на веревочке, и отвез в больницу. Йович бросил его в хаосе в коридоре больницы и поругался с женщиной на ресепшене, а затем с менеджером, а затем с врачом. Йович провел его по коридорам, через вращающиеся двери, мимо палат, наконец, вниз по бетонным ступеням в подвал.

"Я слышал, что миссис Брэддок была в городе две недели назад? Когда я услышал, что она в городе, я застрял в Восточном секторе. У нас там большие раскопки, сотрудники вуковарской больницы. У меня просто не было возможности вырваться. Моя проблема сейчас в том, что мне нужно вылететь самолетом из Загреба во Франкфурт, а из Франкфурта я вылетаю в Лос-Анджелес сегодня вечером. Пятнадцать минут - мой максимум ..."

Рука Пенна потянулась к портфелю за блокнотом, за карандашом, но не слишком быстро, потому что он был приучен скрывать глубокое и неприкрытое облегчение.

Профессор патологии из Лос-Анджелеса был крупным человеком. Он хорошо сохранился, но Пенн посчитал, что ему больше семидесяти лет. Седые волосы на его голове были редкими, а кожа под ними была пятнистой и обесцвеченной. В то утро он не брился, и вместо бороды у него была белая щетина. Тощая шея и руки с выступающими венами. Он казался человеком, которому не все равно.

"Я могу сказать вам, когда она умерла, это было в начале декабря 1991 года. Я могу сказать вам, где она умерла, в поле, где экскаватором была вырыта могила за деревней Розеновичи в муниципалитете Глина. Я могу рассказать вам, как она умерла, не со всеми техническими подробностями, но ножевые ранения в горло, удары тупым предметом по нижней части черепа, затем смертельный выстрел с близкого расстояния над правым ухом. Я сожалею, и вы должны мне поверить, что я не могу сказать вам, кто убил Дороти ..." Пенн писал быстро. Они были в приемной, и женщина принесла профессору пластиковый стаканчик с кофе. В рычащем голосе американца чувствовалась энергия, но в его теле чувствовалась усталость, и он сделал большой глоток кофе. "Это адское место там, деревня, которая была Розеновичи. Это место отвратительной смерти, здесь было совершено убийство. Те, кто несет ответственность за убийство, они должны были прийти с другого конца долины, из соседней деревни, это Салика. У нас был единственный шанс попасть туда, и мы им воспользовались. Они наблюдали за нами, людьми из Салики, и из-за своей вины они ненавидели нас. Они не будут говорить... И они были осторожны, такие люди всегда осторожны, насколько я слышал, не было выживших, не было очевидцев... Чтобы узнать, кто убил тех людей и Дороти, тогда вам пришлось бы оцепить ту деревню и найти каждый нож, каждый молоток, "джемми" или инженерный гаечный ключ, каждый махаровский пистолет ПМ калибра 9 мм. На ноже, вероятно, все еще остались бы следы крови. Молоток, джемми или гаечный ключ все еще удерживали бы ткань, которую можно было бы подобрать. Пистолет, это точно ..." Пенн поднял глаза. Американец тяжело поднялся из-за стола и направился к шкафу с документами. Он выдвигал ящики обратно на полозья, вытаскивал папки, выбрасывал их, искал. Рядом с картотекой был открытый дверной проем. В соседнем помещении была плита морга, а на плите лежал скелет. Срезы костей были помечены прикрепляемыми этикетками, а на дальнем конце тела был череп, и на нем была приклеенная красная стрелка, и стрелка указывала на отверстие диаметром с темный карандаш. На полу рядом со столом в морге были три мешка, которые Пенн мог видеть, расстегнутые, в которых было месиво из костей. Картотечный шкаф был с грохотом закрыт. Профессор положил перед Пенном прозрачную пластиковую папку в обложке, в которой была грубо нарисованная карта-эскиз, и еще одну папку, в которой были черно-белые фотографии. Фотографии были разложены так, чтобы он мог их видеть, и пальцы профессора перетасовали их. Он увидел ее лицо. Не то лицо на фотографии с ее матерью и отчимом, не то лицо, позированное с деревенскими мальчиками. Он заставил себя взглянуть в лицо смерти, опухшее, израненное. Он на мгновение закрыл глаза. На столе раздался стук. Пуля, деформированная, в крошечном пластиковом мешочке, подпрыгнула перед ним, покатилась, была устойчивой. Пуля была тускло-серой.

"Найдите пистолет Махарова ПМ калибра 9 мм, сопоставьте нарезы, и у вас будет дело. Найдите пистолет, и у вас будут доказательства. Вы со мной, мистер Пенн?"

"С тобой".

"Может быть, не при моей жизни, но когда-нибудь... В Гааге, в Женеве, здесь, может быть, в Лондоне... Я пожилой человек, мистер Пенн, может быть, не при моей жизни, но я верю в длинную руку закона. Я верю в холодную и бесстрастную справедливость. Я верю в смирение виновных с помощью надлежащей правовой процедуры. Я хочу верить, что это будет при моей жизни. У меня есть только обрывки для работы, но я вижу картину. Она была прекрасной молодой женщиной ..."

Голос Пенна был тихим в его горле. "Скажи мне".

Он смотрел на свои часы. Женщина, которая принесла ему кофе, скорчила ему гримасу и указала на часы на стене. Его сумки стояли рядом с его стулом. Он ткнул пальцем в фотографию, две фигуры, которые были просто узнаваемы как трупы, сцепленные, ноги и руки вместе, туловища вместе, черепа вместе. Пенн уставился в непроницаемые слезящиеся глаза.

"У меня есть только обрывки... Она была прекрасной молодой женщиной, потому что ей не нужно было быть там. Из обрывков получается мозаика, и вы должны собрать мозаику обратно. Ей не обязательно было быть там. Все они были ранены, все мужчины. У всех у них были старые раны, в основном от артиллерийской или минометной шрапнели. Это были парни, которые сражались за деревню, и они были тяжело ранены, и все, кто был достаточно здоров, чтобы уйти, сбежали от них до того, как деревня пала. Они были оставлены позади на милость атакующих сил. Она была прекрасной молодой женщиной, потому что оставалась с ранеными...Ему показалось, что он слышит голос Мэри. Кража карточки Visa, взятой из сумочки ее матери, и подделка подписи ее матери. "У нее не было старой раны. Она могла бы выбраться, но никто из мужчин не смог, они были бы, все до единого, на носилках. Она осталась с ними. Это было бы ее решением - остаться с ними. Это делает меня прекрасной молодой женщиной ..." Ему показалось, что он видит, как Мэри легко перемещается по своей кухне, наливает ему кофе и приносит ему. "Должно быть, был один мальчик, которого она любила. Это должна быть любовь, мистер Пенн, оставаться с теми, кто обречен, когда ты сам можешь быть спасен. Подумайте об этом, мистер Пенн, подумайте об этом так, как я это сказал. Это мой лучший шанс узнать правду. Я старый человек, я видел в этой жизни почти все, что вы не хотели бы видеть. Она заставляет мои глаза, мистер Пенн, увлажниться. В конце она пыталась, Дороти пыталась защитить своего молодого человека от ножей, ударов и огнестрельного оружия. Обрывки говорят мне об этом, судя по тому, как они лежат ..." Он услышал Мэри и увидел ее. "Прекрасная молодая женщина, молодая женщина, которой можно гордиться ..." Комната наполнилась. Там был директор, и там были менеджеры, и там был персонал из морга. Для Дорри Моуэт больше нет времени. Профессор улыбнулся Пенну, как будто это не его вина, что самолет не дождался. Директор и менеджеры пожимали профессору руку и обнимали его, а женщины из персонала целовали его, и одна из них принесла ему цветы. Пенн испортил прощание с двумя месяцами неоплачиваемой работы. Он слышал, как сказали, что машина ждет, и они опаздывают на рейс. Крокодил взбежал по лестнице из морг в подвале, по коридорам и через вращающиеся двери, и прорежьте полосу через вестибюль. Пенн последовал за ним, а Йович молчал позади него. Профессор поймал его взгляд из открытой двери машины, окликнул через толпу и неловко прижал цветы к груди. "Удачи, мистер Пенн. Создайте дело, соберите улики. Хотелось бы думать, что мы встретимся снова, в суде ... Удачи." Он не сказал этого, что он был там только для того, чтобы написать отчет. Он помахал рукой, когда машина отъехала. Ботанический сад всегда был его выбором для свиданий. Это было то место, куда Первый секретарь решил завести своих информаторов. Ботанический сад на Михановичеве, сейчас немного запущенный по сравнению со временем до обретения независимости, все еще обеспечивал хорошее укрытие; там было достаточно вечнозеленых кустарников и хвойных деревьев, чтобы обеспечить уединение до главного летнего цветения. Это было его второе назначение, и шел четвертый месяц его последнего года в качестве полевого офицера в столице Хорватии, и он знал Гамильтона, Сидни Эрнеста, большую часть того времени. Досье на Гамильтона, Сиднея Эрнеста, по кличке Свободное падение, было толстым, что означало, что первый секретарь, как он и сказал своему начальнику отдела во время последнего визита в Лондон, знал об этом отталкивающем коротышке столько, сколько было возможно знать. Итак, дело было сделано за деревьями и кустарниками, подаренными городу Загреб в веселые дни неприсоединения. Карта маршрута, проложенного через реку Купа, по территории Северного сектора, была оплачена американскими долларами. Первый секретарь проверил, была ли карта небольшой ценности с обозначенными минными полями и обозначенными опорными пунктами. Он был резок на грани грубости, когда обсуждал карту и действия в тылу. Из всех его информаторов в Загребе он считал, что этот человек, Фрифолл, ему не нравился больше, чем кто-либо другой. Он зашагал прочь. Карта должна была находиться в файле fat. После ухода профессора в морге стало еще холоднее. Без его присутствия, без его страсти и его заботы, это было более холодное и темное место. Пенн думал, что работа будет продвигаться медленнее. Он был незваным гостем, и ему не предложили кофе. Но они дали ему то, что он хотел. Он ушел с ксерокопиями эскизной карты места захоронения в Розеновичах, заметок профессора об эксгумированных телах, фотографий мертвых и выписанных деталей смертельной пули, оборвавшей жизнь Дорри Моуэт. Пенн последовал за Йовичем из вестибюля больницы. Он испытал чувство замешательства. Он считал, что умеет отличать добро от зла, что его мать и его отец учили с тех пор, как он себя помнил, что есть хорошее и есть плохое. Он был чертовски прост, не так ли? Слишком, черт возьми, просто, чтобы понять, как раненых могли избить дубинкой, зарезать и застрелить. Это было за пределами его понимания, как мужчина мог посмотреть в лицо Дорри Аловат и убить ее. Фотокопии были в его портфеле. Весеннее солнце ударило ему в глаза, свежесть воздуха наполнила легкие.

Было хорошо уйти из этого места холода и темноты.

Она нашла его в коридоре, отходящем от главного прохода, который огибал второй этаж Транзитного центра. Проход выходил на внутреннюю площадь, но он устроил свое укрытие в темном углу коридора, где дневной свет не мог добраться до него.

Ульрика опустилась на корточки рядом со старым беженцем. От него воняло. Она обняла его за плечи. Он затрясся от слез. Это было измученное, потрепанное временем лицо, и линии страдания прорезали белую щетину на его щеках, и слезы бежали по этим линиям и капали в щетину. Она не знала его, предполагала, что он должен был приехать накануне на автобусе.

Она не знала его, и поэтому она не знала его историю, но она могла предвидеть это, потому что она слышала эту историю слишком часто. Когда она сидела в своем офисе с делегацией Шведского Красного Креста, или австрийского Красного Креста, или Немецкого Красного Креста, когда она моргала от света за телевизионными камерами RAI, ZDF или BBC, когда она писала свои письма домой, она всегда говорила, что хуже всего приходится старикам, которых вывели из тыла. Он плакал. Она взяла его за руки, хрупкие, тонкие и скрюченные от работы в полях, и почувствовала твердые кости в своих пальцах. Глядя на его руки, она подумала, что он всю свою жизнь проработал в поле, что осенью он отправился бы в лес с пилой для лука, чтобы запастись топливом на зиму, что каждое зимнее утро он с трудом спускался бы по лестнице с кормом для своего немногочисленного скота, что он был бы гордым человеком. Она крепко держалась за его руки, стараясь не придать старику сил. Его дом, дом его отца, был бы разрушен зарядом взрывчатки. Его сарай был бы сожжен. Его скот был бы украден, и его свиньи. Он мог знать, что его сын, фаворит, был убит. Хуже всего пришлось старикам, которые потеряли все и надежду. Дети всегда искали Ульрику в Транзитном центре, и теперь они нашли ее. Дети стояли в коридоре и наблюдали за ней, когда она присела на корточки рядом со стариком, который плакал. Она не могла бы начать рассказывать, как повлияет на детей вид их разрушенных домов, горящих амбаров и угоняемого домашнего скота, а также боевые действия. Она могла видеть это в старике, чувствовать влагу его слез на своем лице.

Она понимала диалект деревни в муниципалитете Приедор. Его голос был хриплым от боли. Ей было больно от того, что дети смотрели. Дети не должны были видеть старика, который потерял надежду, оставил гордость.

"Наши соседи, наши друзья, с которыми мы работали. Как они могли так поступить с нами? Наши соседи, наши друзья, все наши жизни, их жизни, как они могли уничтожить нас? Неужели нет наказания за то, что они сделали ...?"

Когда она нашла его, она шла из спальни на верхнем этаже, где, как она полагала, возможно, курили марихуану, вниз, на кухню. Она выбивалась из графика. Она не могла больше сидеть со стариком и держать его за руку, пока он плакал. Она могла бы предложить ему успокоительные таблетки. Очень хороший, великолепный, блестящий, флакон успокоительных таблеток. Гордость, нет. Уважение, нет. Таблетки успокоительного, конечно.

".. Неужели нет никого, кто накажет их?"

Она не могла ответить. Она взяла его имя. Главные охранники лагерей кольца Нойенгамме были наказаны петлей за то, что они сделали. Главные стражники потерпели поражение, победители так и не были наказаны. Она взяла его имя, чтобы по пути на кухню оставить сообщение в аптеке о таблетках успокоительного для старика. Позже молодой американец должен был быть в Транзитном центре. Возможно, тихий и серьезный молодой человек с Аляски нашел бы время поговорить со стариком-наказателем. Она подтолкнула бы его к тому, чтобы, по-американски, терапия сопровождалась успокоением. Она поцеловала его в лоб. Она похлопала по рукаву его пальто, которое пахло его телом и телами его животных.

Он шел с Йовичем, следуя за ним.

Джейн понравился бы город. Он попытался прокрутить в уме каждое слово, сказанное ему профессором, но Джейн перехватила его. Как будто она была с ним, как будто она тянула его назад, чтобы посмотреть на яркие витрины магазинов, как будто она тянула его к кафе на солнце, как будто она требовала от него, чтобы он купил ей цветы, чтобы держать их, когда они будут бродить по площадям и вдоль улиц с охристыми стенами. Джейн не прислушалась бы к словам, доказательствам профессора, но она бы танцевала под оркестр с Йовичем и друзьями Йовича. Любить Джейн за ее привлекательность, ненавидеть ее, потому что теперь она находила его скучным, медлительным, измотанным... Джейн спускается в привязанный коттедж, чтобы встретиться со своими родителями... Джейн, одетая в короткую юбку и блузку из тонкой паутины

... Джейн не помогал своей матери мыть посуду в раковине после напряженного обеда, потому что она потратила час на свои ногти... Джейн не гуляла со своим отцом в поле после обеда, потому что шел дождь... Он не предупредил ее, не сказал ей, это была не ее вина. Джейн считала их грязными, они считали ее безвкусной. Два лагеря на свадьбе...

Во всем его собственная чертова вина.

"Куда мы направляемся?"

"Вы хотели увидеть людей, которые были в Розеновичах, не так ли?"

Неисправность кабеля между звуком и камерой задержала Марти.

Он методично работал в грузовом контейнере, чтобы шаг за шагом обнаружить неисправность, а затем устранить ее.

Он не мог выполнять работу снаружи, ему нужна была поверхность стола, и пот стекал по его телу и пальцам.

Грузовой контейнер, по его расчетам, был припаркован как можно дальше через парадную площадь казарм Илика от административного блока. Из открытой двери своего грузового контейнера он мог видеть через парадную площадь, мимо строящихся шведских войск, мимо ряда больших спутниковых тарелок, административный корпус. С ним обращались так, как будто у него была чума, как будто те, кто контактировал с ним, рядом с ним, рисковали заразиться. В его первый день ему сказали в лицо, что подготовка судебного преследования была "неуместной". В первую неделю ему было прямо сказано: "Все, чего вы добиваетесь, обманывая людей своей наивностью, - это еще больше снижаете доверие к СООНО". Что они сказали, те, кто думал, что у него была чума, было: "Конечно, никогда не может быть судебных процессов, потому что самые большие преступники - это те, кто нам нужен, чтобы разобраться в беспорядке", и они часто это говорили. Те, кто думал, что он заразился, плюнули ему в лицо: "То, что ты делаешь, Джонс, это всего лишь косметический жест, чтобы отодвинуть несколько раненых сознаний за границы". Один в своем переделанном грузовом контейнере, горячий, как готовя на кухне, он игнорировал то, что говорили в больших офисах административного блока. Он мог справиться ... Он вырос в Анкоридже. Он знал, что значит быть поверженным, лишиться оптимизма. Анкоридж был "ложными источниками", когда пришлось прорубать снежную впадину, державшуюся до конца апреля. В Анкоридже произошел обвал цен на нефть, и хорошие люди, друзья его отца, остались без работы. Анкоридж был тем местом, где они культивировали философию проклятого упрямства, свинячьего упрямства. И, чтобы поддержать его упрямство, у него была степень по международному праву в Университет Аляски и докторская степень Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Его разум, методичный при ремонте звукового кабеля от камеры, был хорошо приспособлен для работы по сбору доказательств. То, что они думали о нем в административном блоке, не вызвало потери сна. Для него, мальчика из Анкориджа, никогда не имело значения, что думают люди в костюмах. Они были из его прошлого, люди, которые прилетали на вертолете, люди, которые ездили на лимузинах в офисы своих нефтяных компаний, люди, которые вылетали на частных самолетах, когда у них привел в порядок балансовые отчеты и загубил несколько жизней, как они загубили жизнь его отца. Марти Джонс ненавидел деньги, привилегии и высокомерие, и эта ненависть была глубокой с его детства. Он считал, считал с первого дня, как появился в кампусе, что надлежащая правовая процедура была единственным оружием, которое могло лишить людей в костюмах денег, привилегий и высокомерия. Ненависть переросла в силу и жестокость мясников. Ненависть сделала его хорошим следователем.

Он ничего бы ей не сказал, слишком демонстративно, не в его стиле, но он с нетерпением ждал поездки по шоссе в Карловац и встречи с женщиной, которая управляла Транзитным центром. Он думал, что немка в Транзитном центре была самым прекрасным человеком, которого он знал... Но он не сказал бы ей, не знал, как выразить это чувство.

Марти снова вытер пот со лба, тяжелые линзы его очков запотели. Камера работала, индикатор уровня звука мигал... Но не было улыбки достижения; Марти редко рисковал улыбнуться.

"Она называла себя Дорри. Я бы не забыл ее..."

Йович сказал, что это был лагерь для офицеров-кадетов.

По-прежнему неразговорчивый, художник ничего не объяснил. Пенн не спрашивал, он предположил, что Йович вернулся в офис министерства, и, возможно, он извинился за грубость Пенна, и, возможно, он пошутил по поводу невежества Пенна, и, возможно, он просто сказал, что англичанин был дерьмовым дураком.

Йович перевел, ровно, без эмоций и выражения.

"Да, я помню ее. Она приехала в Розеновичи примерно за месяц до нападения партизан. Я помню ее..."

Они поехали на трамвае в лагерь для офицеров-кадетов. К западу от города, в том, что должно было быть кварталом квалифицированной промышленности, но унылым и прокуренным. Кадеты-офицеры были хорошо обеспечены. Йович вышел вперед и что-то быстро сказал охранникам. Рядом с небольшим караульным помещением был припаркован фургон без опознавательных знаков, и охранники вышли из фургона, где они разговаривали с водителем. Глядя через барьер, перекрывающий въезд в лагерь, Пенн увидел водителя фургона. Лицо водителя фургона было круглее, полнее, чем то, что Пенн научился видеть вокруг себя, и на шее водителя фургона была татуировка, которую он не мог определить, а стол в караульном помещении был завален коробками сигарет Marlboro. Охранники у барьера хотели, чтобы Йович ушел. Быстрые инструкции. Пенн догадался, что сигареты были на черном рынке, и знал, что это не его дело.

"Линия фронта уже проходила к северу от нашей деревни. По дороге ехать было невозможно. Мы были изолированы в Розеновичах. Бои шли повсюду вокруг нашей деревни, и по ночам мы могли слышать выстрелы, а днем мы могли видеть танки партизан, продвигающиеся по главной дороге, но война еще не докатилась до Розеновичей. Мы чувствовали некоторую безопасность, потому что у нас всегда были хорошие отношения с сербами в Салике. Мы доверяем этим хорошим отношениям. Они были нашими друзьями, они были нашими соседями, они были нашими коллегами по работе. Мы чувствовали, что они вступятся за нас. Мы не представляли военной угрозы для сербского народа в Салике, в нашей деревне было очень мало оружия, мы ничего не могли сделать, чтобы вмешаться в войну ..." Ее звали Мария. Она делила комнату со своей сестрой, которая была бы мала для размещения офицера-кадета. Она сказала, что ее сестра в тот день была в городе в поисках работы. Она сказала, что была секретарем менеджера по экспорту мебельной фабрики в Глине. Она сказала, что разведена. Комната была безупречно чистой. Пенн думала, что ей, беженке, нечего делать, кроме как прибраться в комнате. Пока он слушал, его глаза блуждали по комнате, и он увидел, что там не было никаких украшений, ничего из прошлого женщины, которой, по его оценкам, было за сорок, никаких безделушек, ничего, что поддерживало бы воспоминания. "Она приехала с парнем из Австралии. Она пришла, потому что он вернулся в свой дом. Когда началась война, было много мальчиков, которые вернулись в свою страну. Я полагаю, они хотели помочь, хотели сражаться. Они не были солдатами, этот мальчик не был бойцом. Мы верили, что будем в безопасности, а когда обнаружили, что это небезопасно, тогда все дороги на север были перекрыты. Это было во вторник вечером, когда артиллерийские орудия и танковые орудия были направлены на Розеновичи. Несколько человек пытались бежать той ночью, они пошли в лес и сказали, что попытаются идти по лесам и холмам, пока не достигнут позиций хорватской армии. Я не знаю, что с ними случилось. Остальные из нас, мы думали, что обстрел нашей деревни регулярной армией был ошибкой, мы думали, что будет налажена связь с Саликой, с нашими друзьями, соседями и коллегами по работе. Мы думали, что они скажут офицерам "Партизан", что им не следует стрелять в нас. Они обстреливали нашу деревню всю среду. В деревне были только винтовки, чтобы отстреливаться от них. Днем в среду был ранен ее мальчик..." Видеть Мэри Брэддок на кухне, пить кофе, чувствовать тепло Ага, слушать спокойный рассказ. Вечеринка по случаю шестнадцатилетия, Чарльз уехал по делам, а Мэри пытается поступить правильно и приглашает подростков своих друзей из деревни на Граница Суррея и Сассекса, и покупка нового платья для Дорри, а Дорри его не надела, и деревенские парни из муниципальных домов, которые проводят вечер, и танцы Дорри. "Через дорогу от церкви был большой фермерский дом, дом Франьо и Иваны. Это было самое старое здание в деревне, в нем был лучший и самый большой погреб. Именно туда доставляли раненых бойцов. Пострадали бойцы, потому что они пытались удержать линию обороны, они не могли спрятаться в зданиях. Некоторые были ранены, мертвы, некоторые были ранены. Она вернула его с линии обороны в подвал на ферме Франьо и Иваны. Она была такой маленькой, а он был тяжелым мальчиком и ничего не мог с собой поделать. Она несла его обратно через поля от линии обороны, и снайперы стреляли в нее, и мы могли слышать их голоса, снайперов, и они кричали друг другу и заключали пари, кто из них попадет в нее. Она привела его в подвал и снова пошла через поля к линии обороны, чтобы вернуть другого ... " Дорри Дансинг. Дорри в джинсах и черной футболке. Парни, ее друзья, курящие свои марихуана и передача таблеток, и дети-подростки друзей Мэри, отдаляющиеся и напуганные. Мэри, выходящая из кухни, беспомощная и потерявшая контроль, и Дорри на овальном столе из орехового дерева, который обошелся Чарльзу в 2800 долларов на аукционе, и снимающая с себя джинсы, футболку и брюки во время танца. Мэри, стоящая в дверном проеме, ошеломленная, безмолвная, видящая впалую грудь Дорри и растрепавшиеся волосы, слышащая треск антикварного столика. "Она была наедине с ранеными бойцами всю ночь среды. К тому времени, когда наступила темнота на В среду вечером снайперы "Партизан" подобрались так близко, что фермерский дом Франьо и Иваны оказался отрезанным от остальной деревни. Мы не смогли добраться до подвала, а мальчики там были слишком ранены, чтобы самостоятельно выбраться. Она могла бы прийти. В темноте она, одна, могла бы суметь прийти. Я думаю, она решила остаться ..." Мальчики из дома советов хлопают в ладоши, ускоряют танец, белые вспышки тела Дорри. Танец закончился, когда стол рухнул и раскололся. Дорри пьяна, Дорри курит, Дорри глотает таблетки, Дорри оскорбляет ее, когда она стоит ошеломленный, безмолвный, в дверном проеме. Мэри рассказала это спокойно. Мэри сказала, что это было сделано, чтобы причинить ей боль. "Деревня пала в четверг днем. Утром в четверг, еще до рассвета, многие люди покинули деревню, ушли с тем, что смогли унести в лес. Я и моя сестра, мы не могли пойти, наш дом, где мы укрылись, находился недалеко от магазина в Розеновичах, а это на востоке деревни, и он был открыт для стрельбы со стороны Салики. "Нас было очень мало в деревне, когда она пала. Я думал, что это будет обычный войска, которые войдут в деревню, когда будет поднят флаг. Там была простыня, привязанная к палке, и ее протягивали из окна магазина. В деревню пришли люди из Салики, это были наши друзья, соседи и коллеги по работе. Они пришли по мосту из Салики. Все они носили форму, но я знал их как плотника, который сделал стол для моей кухни, и могильщика, который выкопал могилу для моего отца, когда наш собственный могильщик заболел, и почтальона, который приносил письма в нашу деревню, и других, кого я знал, и командовал ими человек, который был младшим клерком в кооперативе в Туране. Они забрали все, что у нас было, наши наручные часы, наши серьги, ожерелья и наши деньги. Они посадили нас в грузовик и отвезли в лагерь в Глине, который раньше был тюрьмой. Я мочусь кровью из-за того, что было сделано в Глине "И Дорри, что случилось с Дорри?" "Она была с ранеными в подвале фермерского дома Франьо и Иваны, когда деревня была взята..." "Что с ней случилось?" Слезы текли по лицу женщины Марии. Йович сказал: "Она не знает. Она рассказала тебе все, что могла знать..." Пенн сидел, наклонившись вперед на маленьком жестком стуле, и усердно писал. Он откинулся на спинку стула. Он увидел лицо в дверном проеме и поношенную застиранную форму. Он не знал, как долго водитель фургона слушал, мужчина с полным и круглым лицом, стриженым черепом и татуировкой на шее. Говорила женщина, Мария, и она настойчиво взяла Пенна за руку. Она задыхалась от слов. Когда он оглянулся на дверь, лица водителя фургона уже не было. Он понял, что это была за татуировка, крылья и парашют. Исчезло. Йович перевел без эмоций, без выражения. "Она была ангелом. Она оставалась с ними, когда никто другой с ними не оставался. Она была ангелом в своей красоте и ангелом в своей отваге..." Пенн сжал руку женщины. Он последовал за Йовичем на солнечный свет. Там играли дети, пиная мяч, там были женщины, развешивающие белье на веревках, натянутых на деревья, которые были в первом цветении. Йович невозмутимо спросил: "Это пойдет на пользу вашему отчету, да?" Потенциальный читатель должен был знать этого человека. Если бы этот человек не был составным, не фотографией, тогда совершенно невозможно для любому будущему читателю файла для понимания. Нелегко, чертовски трудно, создать картину. Генри Картер, вспотевший из-за того, что в библиотеке было чертовски жарко, попытался придать форму доступным кусочкам. ИМЯ: Пенн, Уильям Фредерик. Дата рождения: 27 мая 1958 года. Брелок: Сайренсестер, Глоукс. РОДИТЕЛИ: Джордж Уилберфорс Пенн (работник фермы) и Мэвис Эмили (урожденная Гордон). 4, Фермерские коттеджи, Ампни Крусис, Нью-Йорк Сайренсестер, Глоукс. ОБРАЗОВАНИЕ: Начальная школа в Дриффилде и общеобразовательная школа в Сайренсестере (имя не указано), 5 уровней O, уровни A по географии и истории.

ТРУДОУСТРОЙСТВО: ПОСЛЕДУЮЩЕЕ

ЗАНЯТОСТЬ:

ЖЕНАТ:

БРАЧНЫЙ АДРЕС:

ХОББИ: ОТДЫХ: ИНТЕРЕСЫ: КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ:

Министерство внутренних дел, 1978-1980, класс клерка. Служба безопасности 1980-1992 (ушел в отставку). Работал в подразделении F (подрывная деятельность) и A4 (наблюдение). "Способный офицер в области полевых работ, но ограниченный в способности анализировать сложный материал".... (Вступайте в клуб, молодой человек!)... Уволился после того, как был проинформирован персоналом о том, что продвижение в Общую разведывательную группу было ограничено академическими выпускниками.

Alpha Security Ltd, Уимблдон, SW19, в качестве частного детектива.

Джейн Фелисити (урожденная Перкинс) 1989. 1 сын, Томас Генри, РОДИЛСЯ 9 января 1993 года. 57B the Cedars, Рейнс-Парк, Суррей.

В списке нет. В списке нет. В списке нет.

Достиг плато в службе безопасности. Было неразумно бросать вызов системе продвижения. Могло бы продолжаться на существующем уровне. Возможно, полагал, что его убедят остаться, отозвать свою отставку. "Глубоко уязвлен" тем, что не было предложено такого убеждения? (моя записка HC).

Здесь не так уж много, черт бы все побрал, подумал старый кабинетный воин, и абсолютно ничего, что могло бы заранее предупредить о том, как отреагирует молодой человек, столкнувшись с этим чертовски ужасным местом, с этим избытком чертовски ужасных страданий.

Пенни нужно было еще что-то напечатать, когда дракон, начальник дневной смены, ушла на перерыв для отдыха и чая из столовой.

У него был огромный запас опыта, который редко добывался и которым редко пользовались, и это был урок, который он усвоил... Скучные мужчины, у которых не было хобби, обычные мужчины, у которых не было развлечений, без интересов, обычно умудрялись удивлять... Боже, спаси скучных, заурядных и занудных. Боже, защити человечество от волнующих, уникальных и обворожительных мужчин ... Это был урок, который усвоил Генри Картер.

Если бы не война, он был бы мэром.

Директор стоял в задней части коридора своей школы.

В этих вещах был порядок, и назначение на должность мэра в тот год досталось бы директору школы, если бы не война.

Вся деревня собралась в зале. Собрание проводилось в школе каждый месяц. Он никогда раньше не высказывался, он никогда раньше не вставал, чтобы его посчитали, но он думал, что как директор к нему прислушаются. Он занимал важную должность в деревенской общине Салика, он считал своей обязанностью выступать.

Из-за войны Милан Станкович, не более чем клерк, стал мэром. И не мэр в течение года, но сейчас у него второй срок, и был бы третий. Милан Станкович, не более чем клерк, стал мэром, потому что командовал Силами территориальной обороны, потому что контролировал черный рынок, потому что мог поставлять бензин или дизельное топливо, запасные части или семена сельскохозяйственных культур, потому что он убивал. И тела были выкопаны и увезены, и Директор почувствовал уверенность, чтобы заговорить.

Он был в глубине зала и стоял один. Ему пришлось бы приподниматься на цыпочки, когда он говорил, если бы Милан Станкович увидел его. Не более чем клерк, сидящий в форме мошенника за столом лицом к собравшимся жителям деревни, а рядом с ним были плотник, могильщик и тот, кто доставлял почту, когда нужно было доставлять письма, до того, как началась война. Плотник, могильщик и почтальон также носили форму солдат, они были новой элитой деревни. Он не поговорил со священником, не признался, что будет выступать на собрании, он не доверял священнику.

Директор считал, что в деревню пришла новая эра тьмы. Его долгом было заговорить. Это был невысокий мужчина с редкими седеющими волосами над коротким крючковатым носом, на котором красовались очки в железной оправе. Когда он встал на цыпочки, когда он мог видеть Милана Станковича, изображение было размытым. Его очки следовало поменять, но сейчас достать замену было невозможно из-за войны. Он научил многих из тех, кто сидел между тем местом, где он стоял, и столом, и они следовали, как овцы, ложному божеству. Он считал своим долгом разоблачить Милана Станковича.

Он не чувствовал страха...

Священник должен был быть рядом с ним. Из мужчин в деревне только он и Священник имели высшее образование. Он чувствовал, что Священник ускользнул от ответственности долга. У него было сообщение, как у священника было сообщение каждое воскресенье. Текст был взят из сборника цитат на английском языке, который был его драгоценным спутником с момента окончания университета. Мистер Эдмунд Берк, 1729-1797, политический теоретик: "Только хорошему человеку необходимо ничего не делать, чтобы зло восторжествовало." Он был через мост две недели назад, когда Милан Станкович, который был клерком, был на вечеринке в Белграде, он видел раскопки и видел, как тела поднимали из серо-черной земли и видели, как их упаковывали. Он почувствовал позор своей деревни. Это чувство позора было острее, потому что он посмотрел в лицо пожилому американцу, который руководил эксгумацией, и увидел презрение. Ему было шестьдесят два года. Его уважали во всей деревне.

Он не боялся...

Они сидели перед ним, они стояли перед ним, овцы. Они согласились на все, что предлагал Милан Станкович. Руки поднялись в знак согласия с тем, что было предложено. Они нуждались в руководстве, овцы. Человек, который раньше был клерком, сиял улыбкой и собирал свои бумаги, за поясом у него был пистолет, а форма была чисто выстирана. Стулья скрипели. Маленькие группки жителей деревни продвигались вперед, чтобы просить об одолжении. Он не понимал, как хорошая женщина, Эвика Станкович, могла делить жизнь и постель с таким мужчиной. Он ненавидел этого человека, он ненавидел силу пистолета на поясе мужчины.

Это был момент, выбранный директором.

"Прежде чем мы уйдем, прежде чем мы уйдем, есть вопросы, которые следует обсудить ..."

Плечи дернулись, головы повернулись к нему, и улыбки за столом исчезли. Он говорил громко, и он встал на цыпочки, чтобы его могли видеть все.

"Не один вопрос, а несколько вопросов... Твои дети ходят в школу, мою школу. В школе у нас недостаточно книг. Чтобы дети могли учиться, им необходимо иметь книги. Я обсуждал нехватку книг с полицейскими ООН из Петриньи, и полицейские ООН пообещали мне, что поднимут этот вопрос в УВКБ ООН, попытаются получить больше книг, но милиция этой деревни преследовала этих полицейских ООН, оскорбляла их, блокировала, угрожала им. Блокировать офицеров полиции было величайшей глупостью, и я не получу книг, по которым наши дети могли бы учиться ..."

Тишина была вокруг него. Когда он обвел взглядом овец, когда он поймал их взгляды, они отвели глаза. Эвика Станкович, она отвела взгляд.

"Друзья мои, мы не должны быть ведомы людьми величайшей глупости. И мы не должны идти на поводу у людей, которые пятнают имя нашей деревни. Мы должны избрать нашего лидера, который говорил бы от имени всех нас, частным голосованием, а не голосованием пули ... "

Он смотрел далеко вперед. Милан Станкович уставился на него в ответ. Он не мог разглядеть детали лица Милана Станковича, но ему показалось, что он увидел удивление.

"Мы - люди, которым знакомо страдание. Недалеко отсюда находится большой лес Петрова Гора, где наши славные партизаны с таким мужеством сражались против фашистских усташей в Великой Отечественной войне. Недалеко отсюда, в городе Глина, находится церковь, где усташи сожгли заживо наших бабушку и дедушку. Недалеко отсюда, недалеко от Петриньи, находится концентрационный лагерь, где усташи убивали детей наших бабушек и дедушек. И здесь, среди нас, появилась новая группа усташей, которые пятнают имя сербского народа ..."

Директор заметил движение за столом. Стол был отодвинут. Милан Станкович двинулся на него. Овцы разбросали стулья и отодвинулись в сторону, чтобы освободить место для Милана Станковича, чтобы добраться до него. Эвика Станкович была среди тех, кто отодвинул свои стулья в сторону. Он пришел, чтобы сделать донос, и теперь его голос повысился.

"Я видел, вы видели, пожилого американца, который приезжал в Розеновичи. По иностранному радио был репортаж о нем. Он профессор патологии, он исследователь мертвых. Из-за того, что он искал, что он нашел и забрал, имя нашей деревни опозорено..."

Кулак Милана Станковича, стоявшего перед ним, загораживая ему обзор на овец, был сжат на рукоятке пистолета, который носили в раскрытой кобуре. "Мы опозорены, все мы, из-за раненых в Розеновичах..." Пистолет нацелился в лицо директору. Он почувствовал жгучую боль, и чернота расплылась перед его глазами. Он пал. Среди овец не было руки, чтобы остановить его падение. Он стоял на коленях. В его глазах была влага. Он увидел, как под ним брызнула кровь. Он нащупал рукой очки, которые лежали рядом с начищенными ботинками. "Мы все преступники из-за раненых в Розеновичах..." Он увидел, как подошвы начищенных ботинок закрывают линзы его очков. Он услышал хруст разбитого стекла. "По зарубежному радио обещают, что преступные деяния никогда не будут забыты ..." Начищенный ботинок врезается ему в ребра. Директор ахнул: "Куда бы мы ни побежали..." Начищенный ботинок врезается ремнем ему в подбородок. Прошептавший голос: "Где бы мы ни спрятались..." Кулак в воротнике его пиджака, поднимающий его, и тугой галстук вокруг его горла, и начинающиеся удары руками и ногами. "Никогда не забывается... наш позор..." Смерть голоса директора. Они позволили ему упасть, а когда он упал, они пнули его еще немного. Он увидел над собой могильщика, плотника и почтальона, и он увидел, как Милан Станкович наклонился и вытер кровь с носков своих ботинок. А позади них холл Директорской школы опустел. Стулья были разбросаны без строя, брошенные. Никто не говорил за него, овцу. Он долго лежал на полу, после того как они ушли, и он не знал, как долго, потому что часы на его запястье были сломаны... Он хранил, цеплялся за свой секрет, секретом было местоположение, где все еще жил выживший после разрушения Розеновичей. Раскрытие секрета канадцу из UNCIVPOL было платой за обещание школьных учебников... Он долго лежал на полу, пока у него не хватило сил подняться на колени и локти, и он собрал вместе треснувшие осколки линз для своих очков.

Директор подполз к дверному проему школьного зала. Он не заметил никакого движения на дороге. Свет ламп из домов неясно отражался в его глазах. Все пропало, овцы. Все забаррикадировались в своих домах, напуганы. Ему было трудно запереть дверь зала. Он не чувствовал страха, он чувствовал только отвращение к человеку, который был клерком... Он, один в деревне, хранил тайну.

Он не мог быть уверен, но это было его тренировкой - знать, когда за ним "хвост". Поздний день и ранний вечер он провел в своем гостиничном номере, осмысливая записанные интервью, а затем поужинал и выпил пива в старом городе. Это было, когда он сошел с тротуара, чтобы уступить место шлюхе, договаривающейся о цене с клиентом, и ему показалось, что за ним следят. Он качнулся, забавляясь, чтобы лучше разглядеть лицо шлюхи, и ее, одетую как домохозяйка, в кардиган и юбку в цветочек, и за шлюхой двигалась тень, и тень застыла, когда Пенн повернулась анфас.

Семь.

"Я видел ее, когда партизаны вошли в деревню..." Запахи были близки пермскому детству. Восьми, двенадцати лет от роду, во время сбора урожая, когда мужчины были на полях, убирали ячмень, пшеницу, кукурузу, и шли к живой изгороди, и садились на корточки, и вытирали щеки вчерашней газетой, и солнце садилось вместе с мухами на их кашу, и запах. Шесть лет, десять лет, и дойный скот в зале, и дерьмо, вытекающее из-под их поднятых хвостов, и брызги, и запертый жар, заключенный в стенах, и низкий крыша из асбестовых листов. Пенн, мальчик, выросший на ферме, был близок к запахам Транзитного центра. "То, что я оказался в деревне, было лишь случайностью. Видите ли, я босниец. Я мусульманин из Боснии. Я пытался сесть на автобус из Баня-Луки в Загреб. У меня катаракта на глазах. Врач в Баня-Луке сказал, что я должен отправиться в больницу в Загребе. Я думал, что мусульманин может пройти через ряды сербов и хорватов, глупо с моей стороны. Автобус был остановлен на дороге Глина-Вргинмост. Сербы были очень строги ко мне. Я отправился туда, где, как я думал, я был в безопасности, в деревня Розеновичи. Вокруг царило безумие, но я не думал, что это безумие может продолжаться. Я думал, что останусь в безопасности в Розеновичах, пока безумие не пройдет. Когда оставаться стало слишком опасно, многие жители деревни ушли ночью, чтобы пройти через леса и холмы. Из-за моего зрения я не мог пойти. Никто не был готов отложить свой рейс, чтобы помочь женщине, которая не могла видеть, мне было необходимо остаться. Мужчины, женщины, теряют милосердие, когда спасают свою жизнь. Я был там во время боев за деревню, и я был там, когда она пала ..." Пенн думал, что он начал понимать деревню, где погибла Дорри Моуэт. Деревенская жизнь и жизнь на ферме ушли от него, и он сдал экзамены в общеобразовательную школу в Сайренчестере, и экзамены заставили его отвернуться от родителей, и от фермы, и от полей, и от живых изгородей, и от лесов, и от запахов. Но он учился, и жизнь на ферме и в деревне постепенно возвращалась к нему. "Деревня пала на третий день после начала атаки. Я думаю, это было в четверг. Шла вторая неделя декабря. Деревня готовилась к Рождеству, их фестиваль. У людей не было подарков для своих детей, но они срезали ветки с зелеными листьями с деревьев падуба. Они пытались превратить свой фестиваль в радость..." Мягко подсказал Пенн. Что она видела, Дорри, когда деревня пала? Йович перевел. "Я был в церкви. Это был первый раз, когда я был в католической церкви. Они называли это место склепом, и стены там были толстыми, из тяжелого камня. Девушка пришла в ночь перед падением деревни. Она пришла спросить женщин, которые были в церкви, могут ли они порвать что-нибудь из своей одежды, свою одежду которые были самыми чистыми, для бинтов. Я не мог хорошо ее разглядеть из-за катаракты на глазах, но впоследствии были другие женщины, которые говорили, что она была красивой. Она взяла одежду, которая была порвана и разрезана на полосы, и она вернулась туда, где были спрятаны раненые мужчины. Она должна была пересечь фасад церкви, а затем перейти улицу, а затем ей пришлось пройти через сад фермерского дома. Все было открыто, и когда она вернулась, там была большая стрельба, как будто они увидели ее, партизаны, и пытались убить ее. Я знаю, что у нее было большое мужество, и она не испугалась, когда ей наложили бинты и она собиралась вернуться на открытое место. Я не мог видеть ее, но я слышал ее смех. Это был милый и счастливый смех. Знаешь, почему она засмеялась? Некоторые женщины в церкви надели все нижнее белье, которое у них было, и самыми чистыми были третья или четвертая пара из их кожи, и она собиралась сделать перевязки для раненых из третьей или четвертой пары нижнего белья, а некоторые женщины стеснялись снимать нижнее белье. Она рассмеялась... Я не видел ее снова, пока все не закончилось..." Вспоминая историю Мэри. История, рассказанная в комфорте кухни за чашкой теплого кофе. Мэри говорит без ненависти, но из глубины боли. Званый ужин в особняке, черный галстук. Празднование возведения соседа в высокое звание мастера фоксхаундов, охота на Северный Суссекс. Шутки, глупые, но веселые, разливались по комнате, обшитой панелями из старого дуба. Дорри входит в столовую с озлобленным лицом, в дырявых джинсах и футболке, слишком грязных, чтобы их использовали как тряпку для мытья пола. "Это были нерегулярные войска, их ополчение, которое вошло в церковь. Мы знали, что в магазине был поднят белый флаг, и мы знали, что большинство бойцов, те, кто не пострадал, уже ушли. Нас вывели на дневной свет. Я помню, что был полдень, потому что солнце стояло низко над холмами и светило мне в глаза. Мы были созданы, чтобы выстроиться в линию. "Мы стояли перед церковью, и они забрали все, что было ценного у женщин и у меня. У нас не было ничего особенного, только сентиментальность, но они забрали это. Я слышал ее голос. Она всего лишь маленькая девочка, но у нее был такой громкий голос, и она кричала изнутри фермерского дома, который находился через дорогу от церкви. У них было оружие, а она кричала так, как будто не боялась их ..." Услышав историю, Мэри почувствовала боль. Дорри входит в столовую с банкой томатного пюре в руках. Тишина, опустившаяся на столовую, и веселые шутки убивали. Дорри подходит к Хозяину Фоксхаундов, встряхивает банку и открывает крышку. Дорри выливает насыщенный красный цвет из банки на голову Хозяина Фоксхаундов. Томатное пюре, стекающее с лысой, покрытой шрамами головы на белый пиджак от смокинга. "Ее вывели из фермерского дома. Все это время она кричала на партизан. И ее рука обнимала за талию одного из раненых бойцов, а рука другого бойца обнимала ее за плечо, чтобы поддержать его. Это было достаточно близко, чтобы я мог видеть. Нелегко, но я видел... Я видел, как она попала. Он был крупным мужчиной, и у него была борода, длинная, темная. Я видел, как тот мужчина ударил ее, и она не смогла защитить себя, потому что ей нужно было помочь раненым бойцам ..." Раздался шум транзитный центр в окрестностях Пенсильвании. Плачущие голоса и грохот металлических кастрюль, стук молотков и вой радио. Женщину звали Алия. Ее глаза наполнились слезами, но у него было ощущение, что это от медицинских капель, а не от слез. Он думал, что она была обломком войны, что она была бы далеко внизу в любом списке пациентов, которым требовалась операция по удалению катаракты. Она держала в руках рваный носовой платок и тянула за края. Он услышал хрипоту своего голоса, как будто у него перехватило горло. "Что с ней случилось, что случилось с Дорри Моуэт?" Она пожала плечами. Она отвела взгляд. Пробормотала она. Она снова пожала плечами. Йович сказал: "Она рассказала вам все, что знает. Женщин, которые были в церкви, увели. Она больше ничего не знает". Пенн встал. Это был рефлекс, сделанный не задумываясь. Он наклонился вперед, взял голову женщины в свои руки и поцеловал ее в лоб. Руки, которые держали носовой платок, теперь зарылись в материал его блейзера. Она что-то бормотала ему. Он чувствовал ее мерзкое дыхание рядом с его носом и запах ее одежды. Он подумал, что его может стошнить, и вытащил ее пальцы. "Женщины, которые были с мне говорили, что она была такой храброй. Женщины говорили, что она была ангелом... Это было то, что они сказали ..." Он был далеко от своего кресла. Он, шатаясь, как пьяный, вышел из комнаты с отслаивающейся влажной штукатуркой. Он был в коридоре. Он прислонился к стене коридора. Была усмешка, сардоническая, холодная, от Йовича. В стиле Йовича было нанять машину и заставить его ехать без объяснений по широкой дороге из Загреба в Карловац и направить его в транзитный центр, где мусульманские беженцы ожидали дальнейшего проезда в безопасные места и к новой жизни в "цивилизованной" Европе. Йович, думал он, разыграл его, как марионетку. Йович сказал: "Хорошая штука, да? Хороший материал для твоего репортажа, да?" Пенн зарычал: "Просто закрой свой чертов рот". Сомнение закралось в Пенн. Он считал себя таким незначительным. Однажды, два с половиной года назад, может быть, три, его отправили на утро в министерство, чтобы провести положительную проверку архитектора, который должен был работать над бункерами станции R.A.F., и архитектор был в инвалидном кресле и такой чертовски жизнерадостный. Архитектор сказал, что лучшее, что можно было бы сделать, проводя время в спинальном отделении Сток-Мандевилля, - это узнать что, как бы плохо ни было его положение, на соседней койке всегда был кто-то, кому было еще хуже... Пенн был мелким бюрократом, маленьким человеком, жалующимся на работу, ипотеку и брак. Он подумал о масштабах, в которых его проблемы сопоставлялись с проблемами женщины, Алии... Пенн подумала о том, что сделала Дорри, и как она добилась любви. Чувство незначительности, это больно. Немецкая женщина стояла в дверях комнаты. Она дружелюбно улыбнулась ему. Она была хрупкого телосложения, ее лицо было чисто вымыто, а у глаз пролегли резкие морщинки усталости. Немецкая женщина привела его и Йовича в комнату, где они нашли Алию. "Хорошо, мистер Пенн, теперь я покажу вам Транзитный центр, он был таким же, как и все остальные, кто приехал из-за границы. Он был похож на людей из национальных делегаций Красного Креста и на телевизионщиков. Она была уверена, что это место пугало его, место, которое было ее королевством. Все они были одинаковыми, невежественными, они хотели уйти до того, как станет прилично уходить. На его пальце было обручальное кольцо. Дома у него была бы жена, возможно, ребенок. Он жил бы в маленьком, безопасном, защищенном доме, точно таком же, как дома в Мюнхене. Она не считала правильным облегчать им задачу. "... Покажу вам Транзитный центр, чтобы вы могли увидеть нашу работу здесь ". "Так жаль, но я не думаю, что у меня есть время". "Всегда лучше найти время, мистер Пенн. Слишком легко игнорировать, если мы не найдем времени ".

"Я должен быть далеко ..." Она подумала, что он выглядит порядочным человеком. Она быстро сказала: "Это не займет весь день, мистер Пенн. Здесь 2400 человек, мистер Пенн, и у них ничего нет, даже надежды. Важно, чтобы я водил посетителей по Транзитному центру так, чтобы их видели. Каждый посетитель, которого видят здесь, рассказывает людям, что кто-то извне потрудился совершить путешествие, чтобы навестить их. Для вас, мистер Пенн, это очень мало, час вашего времени, но это показывает этим людям, что вы проявляете к ним интерес. Если бы вы жили здесь, мистер Пенн, тебе было бы приятно узнать, что люди из-за рубежа проявили интерес ".

"Спасибо, да, я бы хотел".

Она считала его порядочным человеком, потому что думала, что ему было стыдно за то, что он пытался убежать... Это был ее обычный тур, такой же, как для делегаций и телевизионных групп. Она показала ему то, чем гордилась: детский сад для маленьких детей, маленькую парикмахерскую, вычищенные кухни. Она рассказала ему, что это было, когда она открыла Транзитный центр. Она не могла быть уверена, каков был уровень его интереса. Она рассказала ему, что прошлой зимой, когда у них не было ни топлива, ни стекол в окнах, их поддерживало тепло тел. Она рассказала ему о пьянстве, курении и злоупотреблении наркотиками, и о женщинах, чей менструальный цикл был заблокирован стрессом, и о детях, которые разбушевались, и о мужчинах, потерявших смысл жизни. Она думала, что заинтересовала его, когда он спросил ее, как ей удается справляться, и она ответила, как отвечала всегда, что она может справиться с одиночеством, но что одиночество все еще причиняет ей боль.

Это было в конце часа. Она открыла дверь. Американец проигрывал кассету с видеозаписью.

"Вы не закончили, мистер Джонс?"

Он покраснел. Никогда не мог сдержаться, когда она заговаривала с ним. Это были теплота и смелость в ее голосе, от которых кровь прилила к его лицу.

"Еще двое или трое, кто-то отправился на их поиски", - сказал Марти.

За Ульрике стоял мужчина. Он увидел мужчину в блейзере, белой рубашке и галстуке, и он увидел складки на его брюках. Никогда не мог понять, смеялась ли она над ним, и в ее голосе всегда была звенящая яркость. Ему назвали имя и род занятий этого человека, и он скривился, как будто ему было все равно. "Здесь я имею дело с массовой преступностью. Я не говорю о мелких инцидентах. Куда бы вы ни попали мячом для гольфа здесь, он упадет на тайную могилу. Я говорю о высшей лиге. Если бы я получил отвлекшись на могилы, где было по дюжине человек, я бы просто зря потратил время каждого. Без обид, мистер Пенн." Это было инстинктивно - его неприязнь к англичанину с Ульрикой. Он стоял слишком близко к ней, и это было похоже на то, что он обладал ее уверенностью. Он уложил англичанина, и Марти показалось, что он увидел, всего на мгновение, вспышку нетерпения в ее глазах, у ее рта. Только на мгновение, и Ульрика рассказывала ему, что англичанин брал интервью у мусульманки и назвал ее по имени. Он знал об этой женщине, но не удосужился взять у нее интервью, чтобы выяснить, есть ли у нее "снимок" зверства. "Ее изнасиловали?" Англичанин Пенн, казалось, нахмурился. "Я ее не спрашивал". "Здесь вы всегда спрашиваете женщину, была ли она изнасилована. Заявление об изнасиловании, сексуальном насилии, заявление с аудио- или видеозаписью и именем преступника, это может быть доказательством ..." "Я ее не спрашивал". Хмурый взгляд усилился. "Никогда бы так не подумал, казался старым..." "Обычная ошибка, которую совершают люди, не знакомые с здешней местностью. Они насилуют не ради сексуального удовлетворения, они насилуют, чтобы унизить своего врага. Оставайся здесь, и ты узнаешь ..." Англичанин сказал: "Для меня это не имеет значения, чтобы знать." Он мог бы сказать ему, чтобы он сам пошел дергаться. Если бы Ульрики не было там, он бы это сделал. Его отец, вернувшийся в Анкоридж, почти все месяцы писавший и работавший в приюте брата Фрэнсиса для неимущих, не считал работу Марти вдали от дома актуальной. И седой старый старатель, его друг Руди, охотившийся за золотом в семи часах езды вниз по тихоокеанскому побережью от Анкориджа, который писал несколько месяцев, он не понимал, что имеет отношение к делу. А его преподаватель с юридического факультета Калифорнийского университета в Санта-Барбаре в своем последнем письме не связано с тем, как любимый бывший ученик счел, что феррет причастен к массовым преступлениям. Марти сказал им всем в своих ответных письмах, что в условиях нового мирового порядка крайне важно установить международное правовое государство. Написал им всем в своих ответных письмах, что цели не имеют значения, поимка, суд и повешение не имеют значения, но важны средства, важен судебный процесс. "Не позволяй мне тебя задерживать", - сказал Марти. "Если ты можешь отвернуться и тебе хорошо, тогда ты счастливчик". Он считал англичанина мягким дерьмом, и если бы Ульрики не было там, в дверной проем, он бы сказал ему. "Мне нужно только написать отчет, затем я ухожу. Приятно было познакомиться с вами, мистер Джонс ". Он опоздал в свою школу из-за того, что ему было трудно побрить свое покрытое синяками лицо. Это была медленная прогулка до школы, потому что дорога от его дома к школе была разбита, а молодые люди из Салики были слишком заняты своей формой и оружием, чтобы использовать свои мускулы для ремонта дороги. Медленная походка, потому что у него не было очков. Его тело болело. Каждое место, куда его били, причиняло боль, когда он шел в школу. Его жена сказала ему, что он не должен ехать. Его жена сказала, что их жизни в деревне пришел конец. Деревня была его домом, он отказался от нее. В то утро, когда он отправился пешком из дома в школу, он прочитал новое сообщение. Текст на хорватском, но это было не важно для директора. Текст, произнесенный на ходу, был приказом, данным 326 годами ранее Николице Буничу правителями Дубровника, когда этого человека, мученика, отправили договариваться с боснийским пашой. Он знал текст наизусть. "На насилие ты ответишь отречением и жертвой. Ничего не обещай, ничего не предлагай, терпи все. Там тебя ждет славная смерть, здесь земля будет свободной. В случае затруднений, задержитесь. Будьте едины, ответьте, что мы свободные люди, что это тирания, и Бог их рассудит ". Просто прошептать текст самому себе было непросто. Плотник Майло наблюдал, как он шел от двери своего дома. Почтальон Бранко провожал его взглядом мимо лагеря ополченцев. Могильщик Стиво опирался на свою лопату в задней части церкви и мог видеть его, когда он проходил мимо. Милан Станкович проехал мимо него на его машине, вынудив его свернуть на обочину дороги, где росли сорняки. Директор пошел в свою школу.

Он опоздал к началу дня в своей школе. Дети собрались в холле. Он слышал пение, он знал эту песню. Дети пели о решении принца Лазаря направить сербскую армию против турок и сражаться в Косово...

Прилетел сокол, серая птица, Из святого города, из Иерусалима И нес в клюве ласточку. 28 июня 1389 года и ложь сербской знати. Гимн не был бы исполнен на школьном собрании, если бы он присутствовал. В тот день, 28 июня 1389 года, был захвачен экстремистами, варварами нового порядка, убийцами. Этот день, благородство поражения, был воспринят новым порядком в Белграде как оправдание жестокости, насилия. В верхней части распашных дверей, ведущих в холл его школы, было стекло. Он мог видеть ее. Она стояла там, где должен был стоять он. Он почувствовал предательство...

Но это был не серый сокол, Это был святой человек, Илия: И он не несет ласточку, Он увидел, что Эвика Станкович встала на его место. Ее руки были подняты, взмахнули, чтобы вознести на небеса голоса его детей.

Но письмо от Матери Божьей...

"Остановись".

Директор стоял в открытом дверном проеме, заклеивая лицо пластырем. "Остановись".

Дети повернулись к нему. Он видел ее неповиновение. Она подзадоривала его сделать шаг вперед. Он видел, что его дети презирали его. Он увидел детей плотника, могильщика и почтальона. Он увидел внуков Священника. Он увидел ребенка Милана Станковича. Он увидел свежесть лиц и их презрение. Он обернулся в дверях. Он услышал крик позади себя, сорок детских голосов, не прерывающихся, в унисон. "Лучше умереть честно, чем жить в позоре". Директор начал медленную прогулку домой. У него был только свой секрет, который поддерживал его, знание о Катике Дубель, существующей как животное в руинах Розеновичей... Он больше не знал, как им пользоваться. Это было сделано легко и гладко, и Пенн признал это. "Итак, каковы ваши планы на будущее, мистер Пенн?" Йович представил офицера как связного. Йович сказал, что он был капитаном и поддерживал связь между хорватской армией, 2-м Бн, 110-й бригадой (Карловац) и войсками СООНО в Северном секторе. Йович назвал его своим другом. "Просто чтобы собрать всю возможную помощь, капитан, и написать отчет", - сказал Пенн. Йович сказал, что капитан был его другом и был с ним в Сисаке, когда он потерял руку. Всего лишь отчет о смерти мисс Дороти Моуэт? "Только ее смерть, да". Не конкретная ситуация в той части Северного сектора, где она умерла? "Как это произошло, когда это произошло, довольно банально". Почему смерть мисс Дороти Моуэт, когда погибло так много людей, была так важна? "Богатая мать, считает, что может купить все". Чувствительная область, щекотливая ситуация, разве он этого не знал? "Просто отчет, просто чтобы ее мать лучше спала ночью". И кто еще прочитал бы его отчет? "Не стоит думать, что кто-то это сделает, только ее мать". Это было мягкое прощупывание офицера разведки. Пенн узнал это. Он надеялся, что его ответы были невежественными, поверхностными. Он считал, что офицер разведки был плохо подготовлен. Он бы сам сделал это по-другому, заскучал бы сильнее. Он знал о том, как копаться в тайниках человеческой жизни, потому что работал в группе позитивной проверки, которая допускала персонал к работе на предприятии по производству атомного оружия в Олдермастоне. Никому не доверяй, ни в кого не верь, это было изречением любого офицера разведки, и он предположил, что Йович позвонил бы заранее и организовал встречу так, чтобы Пенн, "энигма", был проверен.

И его отчет не будет использован в качестве отправной точки для расследования военного преступления? "Боже милостивый, нет..."

Мягкое прощупывание офицера разведки по связям было проведено во время экскурсии по линии прекращения огня. Деревня Туранж находилась на другом берегу реки Корана, недалеко от того места, где она впадает в реку Купа, к востоку от Карловаца. Ни одного неповрежденного дома, каждое здание поражено множеством пулеметных пуль, огнем танков и артиллерийских снарядов. Офицер сказал, в интересах своего посетителя, что именно там удерживались сербы, где было остановлено их продвижение. Ему рассказали о битве, о ближнем бою. Он прислушался и огляделся вокруг себя. Пожилая женщина ковырялась в обгоревших балках крыши во дворе за тем, что когда-то было ее домом. Они миновали оборонительные пулеметные гнезда. Они гуляли по деревне Турандж, как будто это был музей, но пожилая женщина, которая искала у себя во дворе, рассказала ему о нынешней реальности. Передняя стена была отделена от продуктового магазина. С обгоревшей внутренней части ремонтного гаража сорвало крышу. В заросших палисадниках росли цветы, и цветение было на магнолии и яблонях. Ему показали здание кооператива, и ему сказали не проходить мимо него, потому что тогда он оказался бы в поле зрения снайперов, а режим прекращения огня был переменным. Холодное и тихое место.

Офицер сказал: "На самой войне есть волнение, в бою есть восторг. Спросите у большинства мужчин, и если они дадут свой секретный ответ, скажут вам, что войну, сражение, нельзя пропустить... Но война продолжается. Я не знаю ничего более унизительного, чем бывшее поле боя, где нет тел, где нет шума. Война проходит мимо, и волнение быстро забывается. Остался только вандализм времен войны. Это худшее место, где вы можете быть, мистер Пенн, старое поле боя, где водятся только призраки ".

Кошка увидела его, низко наклонилась и бросилась бежать, но нашла время повернуться и плюнуть в него. Столбы, на которых тянулись телефонные провода, были повалены. "Было бы то же самое в Розеновичах?" "Почему ты спрашиваешь?" "Просто пытаюсь представить картину..." "Это было бы не то же самое", - сказал офицер. "Здесь здания разрушены войной. В Розеновичах несколько зданий были бы разрушены войной, остальные были бы уничтожены заложенной взрывчаткой. Здесь есть шанс однажды все отстроить заново. В Розеновичах не было бы шансов на восстановление, потому что ничего не осталось. В Розеновичах, деревнях, подобных этому, они дошли до того, что снесли кладбище бульдозером. Здесь все еще есть слабая жизнь. В Розеновиче есть только память о смерти..." Пенн подумал, что его проверяют. Он отвел взгляд. Он посмотрел вверх и за неровные и изломанные крыши Туранджа, и он мог видеть первую линию деревьев. Офицер предвидел его. '... Именно там находится их оружие. Они будут следить за вами через оптические прицелы, возможно, если им будет скучно, они будут стрелять в вас ". "Я здесь только для того, чтобы сделать репортаж". Он притворился невежественным. Пенн пошел обратно по дороге, словно получив свое выстрел в голову не был частью составления отчета. Они уехали на машине офицера. Они вернулись мимо пулеметных позиций, и солдаты помахали им рукой, они перешли мост через реку Корана, и Пенн увидел, пришвартованные к берегу, две надувные лодки серого цвета. Он не любил всматриваться пристально, потому что часто офицер бросал на него быстрый взгляд, чтобы понять, был ли это наметанный глаз или глаз резиновой шейки, который осматривал линию фронта. Вдоль дороги на Карловац были зубцы танковых заграждений и еще несколько оборонительных позиций, а вокруг была пустота. Они поехали дальше, мимо офицерского штаба в новом здании, где все окна были заклеены на случай артиллерийского обстрела. Они поднимались по извилистой дороге. Они были над городом. На вершине холма была крепостная башня. Они вышли из машины. Они шли по тропинке, а в траве рядом с тропинкой были подростки, они обнимались, дурачились и курили. Они выглянули наружу. Город был перед ними.

За городом были реки, извивающиеся к месту их встречи.

За местом слияния рек Корана и Купа расстилался зеленый ковер леса.

За лесом виднелась подернутая синей дымкой линия возвышенности.

Офицер сказал: "Возвышенность - это Петрова Гора, густой лес, скалистые утесы, отвесные долины. Это особенное событие для сербского народа, потому что именно в Петровой горе у Тито был полевой госпиталь для его партизан во время войны с немцами. Немецкая армия неоднократно вторгалась на Петров-гору, но так и не смогла найти госпиталь. Неудача была источником разочарования, вот почему немцы убили многих людей в деревнях на краю Петровой горы. Если бы ты был там, мистер Пенн, что невозможно, тогда они бы солгали и сказали тебе, что это хорватский народ, фашисты, сражающиеся бок о бок с немцами, несут ответственность за убийства. С помощью лжи они оправдывают то, что они сделали сейчас с такими деревнями, как Розеновичи ..."

Пенн провел рукой по лбу. Он прикрыл глаза рукой. Он думал, что может видеть на двадцать миль, может, больше. Такой покой. Это было то место, где была Дорри, дом Доума. Это было похоже на место его детства, где он бывал до экзаменов, заполнения анкет и работы в Лондоне. Мир и красота. Он напрягся, чтобы лучше видеть.

Офицер сказал: "Я прав, вы не видите ничего, что угрожает? Линией фронта между этим местом и Сисаком является река Купа. Его длина составляет семьдесят километров. Там, на их стороне, где вы ничего не видите, находятся минные поля, опорные пункты и защищенные деревни. Там, на той стороне, у них 300 орудий, которые могут стереть с лица земли Карловак и Сисак за день. Вон там, на Загреб нацелены ракетные установки средней дальности. Я надеюсь, что однажды мы сможем вернуть нашу территорию, но не сегодня и не завтра. Видите ли, мистер Пенн, для нас важно , чтобы сегодня и завтра мы не разозлили их там, по ту сторону. Для будущего Хорватии, военного и экономического, стратегически важно, чтобы ублюдки по ту сторону не враждовали ..."

"Кто это сделал?"

"Сделал что?"

"Кто убил Дорри Моуэт?"

"Это важно?"

"Для моего отчета, да".

Офицер улыбнулся. Йович молча стоял позади них. Пенн и офицер стояли рядом и смотрели на реку Купа, лес и возвышенность. В Пенсильвании светило солнце.

"Они не разбрасывают улики, они не оставляют свидетелей. Я не знаю".

"Кто бы отдал приказ?"

"Вероятно, командир ополчения. Возможно, командир ополчения в деревне недалеко от Розеновичей..."

"Как его зовут?"

"Я знал его раньше, не как друга, но я знал его. Моя жена - учитель и знала его жену. Зачем тебе это название?"

"Для моего отчета?"

"Ты можешь придумать имя, взять телефонный справочник. Просто для репортажа, для матери, потерявшей дочь, вы можете придумать имя. Почему бы и нет?"

Его коварно заманили в ловушку. Он недооценил качества офицера разведки. Возможно, выпускник не захлопнул бы ловушку, не один из молодых чертовых выпускников Общей разведывательной группы. Он споткнулся.

"Выбери имя из воздуха, почему бы и нет?"

Легкий смешок офицера. "Это Милан Станкович. Я вижу его на своих встречах по связям, я играл против него в баскетбол. Ополчением при нападении на Розеновичи командовал Милан Станкович."

"Что с ним будет?"

"Я видел его в прошлом месяце, на встрече по связям. Мы говорили об электроснабжении. У них есть наша территория, но у них нет власти. Мы потеряли нашу территорию, но у нас есть власть. В прошлом месяце он не казался испуганным человеком, но тогда встреча по связям всегда проходит в их тылу. Ни сегодня, ни завтра с Миланом Станковичем ничего не случится".

Пенн сказал: "Я включу это в свой отчет".

В ту ночь недели священник, как правило, приходил в дом директора и при свечах играл в шахматы.

Он не принес извинений, он не уведомил директора о своем отсутствии, вместо этого он отправился домой к Милану Станковичу.

Он был тихим человеком и на протяжении взрослой части своих семидесяти четырех лет редко высказывал мнение, которое, как он заранее знал, не встретит одобрения ушей. Способный к интригам, но неспособный к конфронтации, он прожил последние годы своей жизни в интеллектуальном захолустье, которым была деревня Салика. Он знал каждого мужчину, каждую женщину и каждого ребенка в деревне Салика, но его единственным другом был директор школы, с которым в тот вечер ему следовало сыграть в шахматы и выпить стакан бренди, разбавленного водой, которого ему хватило бы на всю игру... вместо этого он отправился домой к Милану Станковичу.

Он мог бы оправдать свой отказ от игры в шахматы.

Они приближались в деревне к тому дню, когда жители Салики отправились в церковь в Глине, где погибло так много людей. Это была важная годовщина, пятидесятая. Вся деревня отправится к месту, куда фашисты-усташи согнали людей, где был зажжен костер, где погибла тысяча человек. Если бы священник не был молод, недостаточно здоров, чтобы выжить, истощен, на Петровой горе, если бы он был внутри оцепления, тогда он мог бы поверить, что его отвели бы в церковь и сожгли заживо. Но, чтобы добраться до церкви в Глине, жителям Салики пришлось сесть на два автобуса. Автобусы стояли в сарае рядом со школой. Чтобы ездить на автобусах, там должно быть дизельное топливо. Чтобы достать дизельное топливо, ему нужна помощь Милана Станковича. Приобретение дизельного топлива было его оправданием для отказа от встречи со своим другом.

Он знал бабушку и дедушку Милана, Зорана и Милицу, и оба погибли во время пожара в церкви в Глине.

Он знал бабушку и дедушку Эвики, Дракона и Госпаву, и оба были сожжены заживо в церкви в Глине.

Он понял, что он назвал, когда разговаривал со своим другом, когда они размышляли над доской, "проклятием истории". В деревне Салика не было ни одного мужчины, женщины или ребенка, которых с самого начала понимания не кормили бы историей о том, что было сделано фашистами-усташами.

Они сидели на кухне, и он понял.

Они сидели за столом, и ему дали горький кофе и сок, и он понял.

Священник крестил Милана Станковича, точно так же, как он крестил Эвику Адамович, и он крестил маленького Марко, который сейчас спал над ними. Штык был на стене. У ножки стола, со стороны Милана, лежала автоматическая винтовка. Все их жизни, Милан, Эвика и Марко, были бы разбиты проклятием истории. Он считал себя прагматиком, считал себя реалистом. Было невозможно, чтобы проклятие истории не пало на широкие плечи, на широкое лицо, на большое сердце Милана Станковича. Священник думал, что это проклятие истории сделало неизбежным нападение на Розеновичи, падение Розеновичей, резню в Розеновици. Священник не распределял вину... Но он не перешел через ручей, когда ушли многие, чтобы посмотреть, как раскапывают могилу и извлекают тела. Возможно, он не хотел встречаться взглядом с пожилым американцем примерно его возраста, который пришел и руководил раскопками... Милан без споров согласился выделить дизельное топливо для автобусов.

Он считал Милана лучшим из молодых людей в деревне. Лучший баскетболист, но у него больше не было времени на спорт. Лучший организатор, как, например, в тот раз, когда он вел других мужчин в деревне за выравнивание футбольного поля, но у него больше не было времени на мелочи. Лучший муж, но Эвика обходила его так, как будто между ними выросла стена. Милан угрюмо сидел напротив него, спиной к окну и последнему свету. Священник думал, что проклятие истории создало беговую дорожку для лучших из людей, и движение на беговой дорожке было быстрее. Милан смиренно сидел напротив него и ни разу не обернулся, чтобы посмотреть через ручей на видневшийся в сумерках угол поля. Бодро шагающий по беговой дорожке, избран путем всеобщего одобрения главой деревенской милиции. Пробежка трусцой и посещение деревни варвара Аркана, который был преступником из Белграда и который сам создал отряд тюремной нечисти и который позировал перед Военным мемориалом вместе с Миланом. Бегство, когда атака, поддержанная танками и артиллерией, была направлена на хорватских соседей Розеновичей. Спринт, когда раненых забирали из подвала Фрэн джо и Иваны, и он играл в шахматы с Франьо, когда раненых выносили и девушку. Колотилось, когда они пришли со своими лопатами и сумками на молнии и начали копать. Карьера, когда шпионы устасе были схвачены... Священник не знал, как Милан мог ехать быстрее, и он не знал, что с ним случится, если он упадет с ускоряющейся беговой дорожки. Священник поблагодарил Милана за уделенное время, за обещание дизеля, и Evica выпустила его . Он шел по переулку от дома Милана Станковича, двигаясь медленно, но он ускорил свой хрупкий шаг там, где восковая лампа отбрасывала свет на его путь. Он не хотел видеть открытое окно, видеть, сидит ли его друг в одиночестве перед доской. Это было похоже на плохую подборку в плохом баре. Он составил свои заметки за день, хороший материал. Он зашел в старый город и купил хорошую еду. Он вернулся в отель, меряя шагами и гадая, что Йович выкинет с ним на следующий день. Он взял свой ключ на стойке регистрации, ему передали телефонное сообщение, не мог бы он, пожалуйста, пожалуйста, позвонить миссис Мэри Брэддок скомкала его и вернула в приемную, чтобы избавиться. Ранее он сделал свой собственный телефонный звонок, международный, и никто не ответил. Он зашел в бар, чтобы выпить напоследок. Он заказал пиво, местное, хорошее и дешевое. Сначала он не увидел этого человека. Его взгляд упал на группу журналистов, стол которых был заставлен наполненными пепельницами и пустыми бутылками. Он подслушивал их, они вернулись из Сараево и были шумными. Он наполовину допил свое пиво , когда мужчина поднялся со стула, и это движение привлекло внимание Пенна. Он увидел водителя фургона из лагеря для офицеров-кадетов, он увидел тень, появившуюся, когда он сошел с тротуара, чтобы дать спорящей проститутке лучшее пространство для переговоров. Круглое полное лицо, бегающие проницательные глаза, коротко подстриженные светлые волосы, старые шрамы от прыщей на щеках и подбородке, выпуклая шея над расстегнутой белой рубашкой, а на шее была татуировка. Раскачивающаяся походка, походка маленького человека, поднимающегося со своего стула со стаканом в руке.

"Добрый вечер, сквайр, далековато от старого дыма..."

"Добрый вечер". Пенн ничего ему не предложил.

"Не вижу здесь много англичан, не возражаете, если я присоединюсь к вам ...?"

"Делай, что хочешь", - холодно сказал Пенн.

"Приятно говорить по-английски лучше, чем вся эта иностранная болтовня..."

Как плохой пикап в плохом баре. Он подумал о том, когда он был на Керзон-стрит, в первые дни службы, недалеко от рынка Шепердс, где были девушки, когда он вышел перекусить сандвичем во время ланча, и он не думал, что нашлась бы проститутка, которой не было бы стыдно за такой неудачный подвоз. Татуировка, рядом с ним, изображала крылья парашютно-десантного полка. Пенн не чувствовал любопытства, только усталость. Он допил свое пиво, но мужчина был быстр.

"Ты выпьешь еще?" "Конечно, ты будешь..." Мужчина перегнулся через стойку и щелкал пальцами в сторону бармена. "Еще двое местных писают. Шевелись, мой мальчик... Сонные педерасты, верно?... Я Сидни Гамильтон. Меня называют "Хэм" Итак, что привело тебя в эту дыру дерьма, сквайр?"

"Всего лишь небольшая работа", - сказал Пенн.

"Мы из Великобритании, не так ли, сквайр? Я упаковал это туда, будущего нет. Там все ниггеры, и глаза-щелочки, и гребаные ирландцы ..."

"Почему ты следил за мной?" Тихо сказал Пенн.

"Прошу прощения..."

"Почему ты следил за мной? Почему ты вчера слушал мой разговор?"

Бегающие яркие глаза сузились, сфокусировались. Перед ними стояли новые сорта пива.

"Умничка, да?"

"Прямой вопрос, не должно быть слишком сложно сформулировать прямой ответ", - сказал Пенн.

Но это уклончивый ответ. "Только что услышал слово, слово сработало. Ты знаешь, как это бывает, оруженосец? Ты слышишь сказанное слово и должен слушать. Это не преступление..."

"Что это было за слово?"

"Розеновичи, хорватская деревня в Северном секторе, ты говорил с той ведьмой о Розеновичах ..." "Ты знаешь Розеновичи?" Пенн пытался держаться непринужденно, не знаю, удалось ли ему. Уверенность снова возвращалась. "Я знаю Розеновичи, там была адская битва, большая битва. Принципиальный воин, оруженосец, это я. Там была жестокая перестрелка..." "Вы были в Розеновичах?" "Деревня была отрезана. Они пригнали танки, Т-54, ужасные кровавые штуки. У них был старый орган Сталина, это реактивная установка залпового огня..." "Ты был в деревне?" "У них там была артиллерия, гаубицы. Там творилось настоящее дерьмо ..." "Ты был там?" "Ну, на самом деле я не был

..." "Где ты был?" Глаза метнулись в сторону. "На самом деле меня там не было, меня бы размололи, если бы я был там. Мы были близко. Нас послали установить контакт с нашими парнями, которые ушли в лес. У нас был открыт коридор, по которому они могли выбраться. Мы передавали это по радио. Мы передали это по радио, когда они подписали контракт, подняли флаг. Я был рядом там..." "На самом деле не там?" "Недалеко отсюда, на прошлой неделе..." "Вошел в Северный сектор?" "Не взяли чертову центральную линию. "Конечно, я, черт возьми, шел пешком. Задание на разведку. Там очень хреново. Мы потеряли двух парней... У этих ублюдков нет бутылки. У нас двое парней были ранены, но другие ублюдки не остановились бы ради них, они были в подпитии. Никакой лжи, я видел, как их убивали. Им перерезали горло. Они использовали против них ножи. Я ничего не мог сделать, потому что другие ублюдки слиняли ..." "Ты можешь пройти в Северный сектор?" Мужчина пил быстрее, и щелкал пальцами, подзывая бармена, и сгребал банкноты на стойку. "Если ты знаешь, на что идешь, а я знаю. Знаю, где пересечь реку Купа, знаю, где находятся мины, которыми я занимаюсь, и опорные пункты... Он там плохой ублюдок, он командир ополчения. Он в деревне через ручей от Розеновичей. Он Милан Станкович. Он сделал это сам, использовал нож. Я мог бы бросить его, если бы другие ублюдки не вышли из себя ..." Пенн почувствовал, как у него сжалось в животе. Он слегка покачнулся на своем табурете. Он крепко сжимал свой стакан. "... Скажи, сквайр, ты знаешь, где находится Нагорный Карабах? Где, черт возьми, находится это гребаное место?" Пенн сказал: "Это немного левее отсюда. Вы знаете эти маленькие шарики, которые есть у детей, в которые вставляешь карандаш, чтобы заточить его, ну, на одном из них он примерно на полдюйма левее ". "Ты писаешь на меня, сквайр...?" - "Это на другой стороне Турции". "Я слышал, там была хорошая маленькая война. Я слышал, им нужны хорошие люди. Могла бы быть Южная Африка, безопасность, но там столько ниггеров. Здесь просто пиздец какой-то..." "Почему ты последовал за мной, Хэм?" "Кто сказал, что я, чертов Пенн, порезал его. "Ответ на мой вопрос, Хэм, почему ты последовал за мной?" Словно проколотый мяч. Напыщенность мужчины сошла на нет. Он стоял, поднявшись со стула, и вытаскивал из-за бедра тонкий бумажник. На фотографии в кармане бумажника была тощая маленькая женщина, брюнетка, и женщина держала на руках ребенка в праздничном платье. "Это Карен, а это Дон, моя малышка". "Почему я?" "Ты чертов жевачка, ты придурок. Вот кто ты такой, частный детектив ". Затем история покатилась. Старая фотография, да. Она совершила побег, да. Она забрала ребенка, да. Никаких контактов и отправленных писем с надписью "По этому адресу ничего не известно", да. И он был далеко от дома, и когда это дерьмо было выключено, тогда он хотел любви своей женщины и своего ребенка, да. Одинокий скучный маленький человечек, да. Он хотел, чтобы их нашли, его Карен и его Дон, да... Пенн не знал бы ответов до того, как пошел работать в Alpha Security. Он уже получил свою долю: напыщенные мужчины поднимались по лестнице в офис над прачечной самообслуживания, показывая фотографию женщины и ребенка и желая, чтобы их нашли... Бэзил сказал ему, что искать женщину, которая ушла с ребенком, было "Делом осторожным". Бэзил сказал, что нужно действовать осторожно, иначе женщина может оказаться в отделении неотложной помощи... Он посмотрел в перекошенное лицо женщины и напряженное лицо ребенка. Он взял адрес, полицейский участок в Карловаце, он записал номер телефона . Ему сказали спросить 2-ю бригаду Bn, 110 (Карловац), тогда для "Хэма" все знали бы Хэма. Он в последний раз взглянул на фотографию, затем вернул ее. "Ты не сказал мне своего имени, оруженосец..." Пенн поднялся со своего стула. "Возможно, я буду на связи".

Восемь.

"Да, я видел ее..." Это был успех Йовича. Трамвай едет на запад от Загреба, через старый квартал, затем среди многоквартирных домов новых пригородов столицы. Успех Йовича привел их к концу трамвайного маршрута, туда, где заканчивались рельсы. Йович сказал, что деревянные хижины, используемые строителями последнего строящегося квартала, теперь превратились в лагерь беженцев. Для Пенна это было отчаянное место. Ночью прошел дождь, и лужи заблестели в первых лучах утреннего солнца. Дорога к лагерю была бы вырыта тяжелым заводским оборудованием. Он ступал осторожно, но грязь собиралась на носках его вычищенных ботинок. Здесь были дети, но слишком избитые, чтобы играть в футбол, были мужчины, которые стояли безучастно и смотрели, как они приближаются. В этом месте была своя агрессия. Он видел маленькие садики, разбитые среди обломков на краю лагеря, а вокруг участков были посажены тонкие колючие кусты - жалкие попытки обустроить дом в лагере беженцев. Хижины были предназначены для совместного проживания. Они вошли внутрь, занося внутрь еще больше дождевой воды и грязи, как это делали другие раньше, затем в полумрак коридора. Очередь мужчин ждала, чтобы воспользоваться раковинами в прачечной, очередь женщин ждала, чтобы воспользоваться туалетами. Йович назвал имя, подождал, и угрюмый гид привел их в мрачную и маленькую комнату. "Ранним утром я отнес еду в подвал на ферме Франьо и Иваны. Обстрел прекратился, и я смог взять с собой еду. У нас был только хлеб, чтобы раздать раненым, и хлеб был старый. Именно тогда, когда я был там, в подвале, снова началась стрельба, и я не мог уйти. Я был в подвале, когда деревня пала, когда пришли партизаны..." Ее звали Сильвия. Она делила свою комнату с деревянными стенами со своим мужем, и он лежал на кровати с мертвыми глазами, и Сильвия сказала, что теперь у него диабет. Там было два мальчика, которым, по ее словам, было десять и семь лет, и старший мальчик все время дергался, а младший сидел на коленях у матери и не хотел от нее отделяться. Пенн оценил, что она близка к нервному срыву, и задался вопросом, стало ли хуже сейчас, или было хуже, когда сражались за деревню. Она курила сигареты одну за другой. "Она приехала с мальчиком из Австралии, и она не хотела оставлять его. Все говорили ей, что оставаться в Розеновичах небезопасно, а она всех игнорировала. Возможно, я понимал ее, потому что мой старший сын был с боевиками, и я бы не покинул деревню. Я не могу сказать, правильно ли она осознала степень опасности, но она отказалась идти. Было раннее утро четверга, когда я добрался до погреба с хлебом. Мой сын был в подвале... " Йович тихо пересказала ему то, что она сказала. Пенн быстро записал эти слова в свой блокнот. Он был унижен. Она потеряла свой дом, и она потеряла свое будущее, и ее разум изменился, и она сильно затянулся фильтрами сигарет и выбросил недокуренные окурки в старую жестянку. Она сказала, что была секретарем директора железнодорожной станции в Карловаце. "Она сама пришла предыдущим вечером, когда все еще продолжалась стрельба, в церковь, где мы прятались, и взяла разорванную одежду для перевязок, и мы сказали ей тогда, что ей опасно находиться с ранеными. Она никогда не слушала, за тот месяц, что я знал ее, за то время, что она была в деревне, это никогда не было в ее манере слушать. Когда я вошел в подвал, она перевязывала рану моего сына. Я вижу это. Оно никогда не покидает меня. Я вижу это каждую ночь, и это было почти полтора года назад. Я никогда этого не забуду. Мой сын держал ее за запястье. Она пыталась перевязать рану у него на животе, но он не мог лежать спокойно из-за боли, и ей было трудно удержать повязку. Я вижу это, потому что подвал освещала свеча "пи алл". Мой сын держал ее за запястье, когда она пыталась наложить повязку, и я видела его любовь к ней. Они все наблюдали за ней, где бы они ни лежали, они все наблюдали за ней, и они все любили ее ..." Он думал о том, что рассказала ему Мэри, об историях и боли. "Я знал, что деревня не сможет долго сражаться, и было слишком много стрельбы, чтобы я мог снова вернуться в церковь. Я подумал, что был бы полезен, если бы остался в подвале, и я подумал, что мог бы помочь солдатам-партизанам перенести раненых после падения деревни. Я думал, им понадобится помощь, чтобы перенести раненых мальчиков в машины скорой помощи, чтобы отвезти их в больницу в Глине. Они пришли в подвал днем в четверг, но это были не солдаты. Мужчины, которые пришли, были из Салики, это сербская деревня через ручей от Розеновичей. Я знал их всех. Первым, кто вошел, был почтальон из Салики, а сразу за ним - могильщик, и был плотник, который делал стулья для нашей кухни. Они были жестоки с нами. Большинство раненых были избиты ногами. Они кричали им, чтобы они встали, но никто из них не мог встать, и их пинали, потому что они не могли стоять. Она кричала им в ответ, я не думаю, что они понимали ее язык, но я видел, как она ударила почтальона, когда он пнул одного из бойцов. Я думал, они боялись ее, я думал, они не знали, что с ней делать. Нас повели вверх по ступенькам из подвала, и она заставила почтальона Бранко, плотника Мило и могильщика Стиво помочь поднять бойцов по ступенькам. Он был в саду фермерского дома Франьо и Иваны..." Пробовал кофе, ощущал тепло кухни Мэри, слушал истории о боли. Он отгородился от них... "Мне стыдно, потому что у меня не было той силы, что у нее. имел. Они угрожали мне пистолетом, они сказали мне, что я не могу помочь. Я последним выбрался из подвала. Он был в саду. Они не знали, что делать, это ему решать, что делать. Некоторые из наших бойцов стояли на коленях, а некоторые были на траве в саду, и она держала двоих из них вертикально, и все это время она кричала на него, и он подошел к ней и ударил ее концом ствола своей винтовки, а она все еще кричала на него. Я бы не сказал, что он был другом, но я знал его достаточно хорошо, и были дни, когда я соглашался, чтобы он подвез меня до Туранжа, где он работал, а затем садился на автобус до Карловаца. Она не кричала на него, не умоляла, она кричала на него в гневе. Я должен был окликнуть ее, сказать, чтобы она не кричала на него, но она бы не послушала... Они выстроили их в линию. Были те, кто мог ходить, просто, и были те, кого несли, и она помогла двоим из них. Они повели их по узкой деревенской дороге на площадь, где были кафе, магазин и школа. Они провели их мимо школы и дальше по дорожке, которая ведет к полям. Он дал инструкции, они увезли их по переулку, потому что так было приказано Миланом Станковичем ..."

"Что случилось с Дорри Моуэт?"

Он наблюдал за ней. Слезы текли по ее лицу. Ее кулаки были сжаты, и он подумал, что она может ударить его. Он знал, что снова разбередил рану. Он понимал, почему ее охватил стыд. Ей разрешили остаться в саду фермерского дома. Она бы увидела спину своего сына, идущего, которого несли или поддерживали, и она бы увидела качающуюся голову Дорри между двумя молодыми людьми, которых она держала вертикально, и она бы увидела пистолеты и ножи, и она бы знала. Ее слова потоком обрушились на Пенна.

"Я видел их, пока они не оказались в доме Катики. Переулок поворачивает за домом Катики. Я не мог видеть их после того, как они прошли мимо дома Катики ".

Он сказал ровным голосом: "Кто убил их, вашего сына, ее мальчика и Дорри Моуэт?"

Йович сказал: "Она сказала тебе, что видела, как их увели до самого дома старой леди. Она не знает, что произошло после того, как они прошли мимо дома. Она сказала вам, что Милан Станкович отдал приказ отвести их по переулку, мимо дома пожилой леди, в сторону полей. Она рассказала тебе то, что знала..."

"Но это правда, что она не видела, как их убивали?"

На лице Йовича вспыхивает горечь. "Она похоронила своего сына четыре дня назад. Неужели вы не можете понять, что перенесли эти люди, что вы заставляете их снова терпеть ради вашего репортажа? Она не видела, как их убивали, верно."

Тишина в комнате. Муж не произнес ни слова, лежал на спине, побежденный. Дети держали свою мать. Женщина, Сильвия, посмотрела с синяками в глазах в лицо Пенн.

Йович сказал: "Она не понимает, почему это важно, кто в них стрелял, кто их избивал, кто зарезал их. Она говорит, что Катика была в ее доме, когда пала деревня. Она знает, что накануне муж Катики вышел во двор за дровами и был застрелен снайпером. Она знает, что Катика была в ее доме, с телом ее мужа. Она знает, что Катику не вывезли из деревни вместе с другими выжившими. Она не видела Катику с тех пор... Кого-нибудь волнует, что с ними случилось или кто это сделал, говорит она, волнует ли кого-нибудь?"

Он мрачно сказал: "Не могли бы вы поблагодарить ее за уделенное время ..."

"Она говорит, что у нее осталось совсем немного времени. Она говорит, и она говорит, что это то, что они все говорили, она говорит, что молодая женщина была ангелом ... "

Он выскочил из комнаты и зашагал прочь по коридору. Он протолкался сквозь очередь мужчин и женщин, выстроившихся в прачечную. Среди ног ползал таракан, двигаясь медленно, потому что он уже был поврежден пинками, а затем на него наступила босая нога. Он увидел слизь уничтоженного существа. О таракане забыли, ноги проскользнули мимо него. Он видел себя существом, незначительным, исчезнувшим из памяти ... но Дорри помнили... Он мог бы написать свой отчет, приукрасить его для пущего эффекта, взять деньги, быть раздавленным существом. Возможно, в жизни был только один шанс... Пенн почувствовал себя униженным... Он быстро вышел из лагеря, и Йовичу пришлось бежать, чтобы держаться у него за плечом, к ожидающему трамваю в конце пути.

Она вернулась из магазина.

Она прослушала автоответчик, и там было сообщение, сообщающее дату следующего собрания юго-восточного отделения фонда "Спасем детей", и запрос о наличии шатров для вечеринки в саду на Троицу в поддержку исследований лейкемии, а секретарь, которая работала два дня в неделю, не придет утром из-за гриппа. Она прокрутила пленку. Она не слышала голоса. Голос, четкий, компетентный, отсутствовал на записи. Собаки скреблись в кухонную дверь. Она выпустила их, и они прыгнули на нее, счастливые. Может быть, это была просто глупость. Возможно, она не имела права знать. Может быть, мертвым следует спать. Уже четыре раза она звонила по номеру отеля в Загребе, четыре раза в растущем раздражении она оставляла свое сообщение, и четыре раза в нарастающем одиночестве на сообщение не отвечали. Она оставила свои покупки на кухонном столе. Она взяла поводки из-за двери. Мэри прогуливалась со своими собаками по деревне. Она шла по высыхающей траве. На следующей неделе они уберут цветы с могилы. Она положила свое пальто на траву и села на него. На следующей неделе она принесет еще цветов. Собаки разыскали упавшее дерево и легли рядом с ней, пережевывая и выплевывая кусочки. Она услышала себя, свои собственные слова, спокойно говорящие о том, что ей нравится побеждать, и ей стало интересно, что он думает о такой глупости. Она услышала себя, свой собственный голос, говорящий, что ее дочь была ужасной молодой женщиной, и ей стало интересно, как он воспринял такое предательство. Поделилась с ним своими секретами, передала свои секреты Пенну, жалкому частному детективу, открылась ему, глупости и предательству. Ни за что, Дорри, я не должен был позволить тебе отдохнуть ..." Он шел с Йовичем. Йович показал ему большие немецкие машины, мчащиеся по булыжной мостовой, и сказал, что они принадлежат новой элите рэкетиров. Йович сказал, что страна прогнила и что спекулянты кормятся от трупов... И каждые несколько минут Йович останавливался, протягивал руку за деньгами на телефон и уходил в бар, а затем возвращался, и не предлагал никаких объяснений... Каждый раз, когда его оставляли на тротуаре, он оглядывался вокруг. Город был спокоен. Война была забыта, спрятана за линией прекращения огня, которая находилась в тридцати минутах езды. Он никогда не видел трамвая до Загреба, лязгающих и раскачивающихся монстров с хриплыми гудками, возвещающими о своем прибытии, с пассажирами, цепляющимися внутри за ремни, и рельсами, идущими полированными по истертым и сглаженным булыжникам.

Он наблюдал за продавцом цветов.. Йович показал ему огромную круглую площадь. Раньше это была площадь жертв фашизма, теперь это площадь хорватских знаменитостей... Йович показал ему Исторический музей, закрытый на реконструкцию, на неопределенный срок... Йович отвел его во двор за зданием, и во дворе среди могучих опрокинутых статуй бывшего режима из сталинской бронзы выросли сорняки, и Йович сказал, что статуи будут разрезаны и переплавлены, уничтожены как исторически неправильные... Йович сказал, что необходимо переписать историю в новой государственности, сказал это и сардонически усмехнулся. Йович отвел его в туристическое бюро, но там не было новых путеводителей по городу; все старые были изъяты из-за размельчения, а в новых не было упоминания о фашистах-усташах...

Новый бар, еще денег на телефон, Пенн ждал снаружи.

Дождь начался снова.

Артистка сказала: "Нет записи о ее каминг-ауте. Есть база данных беженцев, покинувших оккупированную территорию, и она не внесена в список. Она объявлена пропавшей без вести. Деталь невелика. Ее зовут Катика Дубель, ей восемьдесят четыре года. Ей шел восемьдесят третий год, когда пал Розенович. Если бы она умерла в промежутке между тем и сейчас, это тот вопрос, который обсуждается на встречах по связям, если бы ее тело было возвращено для захоронения здесь, тогда оно было бы доставлено через контрольно-пропускной пункт Турандж в сопровождении УВКБ ООН. Ничего не могу поделать, но она не значится в базе данных... Есть несколько стариков, которые все еще живут там, возможно, в лесу, возможно, их терпят. Она вне твоей досягаемости, живая или мертвая. Это конец пути, мистер Пенн. Я думаю, ты должен быть удовлетворен. Вы знаете о последних неделях, последних днях и последних часах жизни мисс Моуэт. От тебя ускользнуло всего несколько минут... Удовлетворительно, да? Ты хочешь, чтобы я забронировал для тебя билет на самолет?"

Пенн сказал, что хочет побыть один.

"Мне прийти сегодня вечером за своими деньгами или утром, перед твоим вылетом?"

Пенн достал свой бумажник. Он отсчитал банкноты, американские доллары. Он взял нацарапанную квитанцию, написанную на разорванной бумаге из блокнота Йовича. "Я думаю, мы справились хорошо, я думаю, вы напишете хороший отчет". Пенн пожал ему руку. "Я думаю, что к следующей неделе вы забудете нас, мистер Пенн. Нас легко забыть с нашими проблемами

..." У Пенна не было никаких шуток в адрес Йовича, и он увидел удивление этого человека. На мгновение он поверил, что, наконец, выбил художника из колеи. Никаких подшучиваний, никакой болтовни, никакого смеха и никаких благодарностей, как будто у него не было на них времени. На лице Йовича было замешательство, но он был горд. Йович, подумал Пенн, не знал бы, как унижаться, и ушел, перескочив дорогу сквозь машины, затерявшись в пешеходах на противоположной стороне, никогда не оглядываясь назад. Он закончил, или он не начинал. Закончить, не начав, это было решение Пенна... Прошел небольшой дождь, и он принес с собой пыль, которая лежало на машинах, и оно осело на плечах его блейзера. Он освободил место на тротуаре для двух молодых людей, которые качали свой вес на костылях, инвалидов войны. Он был незваным гостем. Он проникал в их жизни, в жизнь города, в жизнь лагерей. Это было решение Пенна о том, закончил он или не начинал. У нее было все, а у него ничего. У нее были привилегии и преимущество, и она злоупотребляла ими. Она могла поступить в колледж, но отказалась. Он бы назвал ее, ей в лицо, если бы встретил ее, "эгоистичной маленькой сучкой". У него было все, в то время как у него не было ничего, он был свободен, а он никогда таким не был. Как будто его должны были предупредить, держать на безопасном расстоянии. И он вырвался, избил, проложил себе дорогу в жизнь Дорри Моуэт. "Я говорил тебе, а ты не хотел меня слышать ..." Лающий Чарльз и джин, переливающийся через край стакана. '... Я говорил тебе, что ты зря тратишь деньги, но ты не захотел слушать ". "Я просто хотел, черт возьми, знать..." Мэри ходила по гостиной, вертелась, как существо в клетке, и курила, что было для нее в новинку. "... Разве я не имею права знать?"

"Это одержимость, и одержимость сломает тебя".

"Говорю тебе, он не был флэшем. Он был хорошо воспитан и он был внимателен ..."

"Мистер чертов Пенн, он забрал мои деньги и устроил тебе чертовски классную поездку. Когда он будет готов, он вернется. Когда он вернется, будет его счет, и будет отчет, который является дерьмом. Они неряшливые люди, и ты решил привлечь их ".

"Простите, что это был за день?"

"Чертовски ужасный день".

"Он мог бы перезвонить мне, мог бы поговорить со мной. Извините

Она пошла к себе на кухню, начала готовить ужин. Больнее всего было то, что она думала, что мистеру Пенну не все равно.

Средства массовой информации обрушились на отель.

Пенн, расстроенный, сидел в баре и потягивал четвертую кружку пива, которая могла бы стать пятой.

Цирк напал на отель.

Пенн слушал и наблюдал.

Это было время воссоединения для тех, кто из Сараево, и для тех, кто из Витеза, и для тех, кто из Мостара. Были объятия и поцелуи, а коридорные сгибались под тяжестью ящиков с оборудованием. Он сидел в стороне от них, слушал, и его рука дернулась к галстуку; никаких галстуков, которые показывают в цирке, никаких блейзеров, никаких отглаженных брюк, никаких начищенных ботинок. Пенн слушал, потому что речь шла о том, чтобы остаться в живых.

Остаться в живых означало заплатить сварочной компании в Сараево за установку защищенных от осколков бортов на усиленное шасси Land-Rover: "Я бы купил это, чертовски верно, 81-миллиметровые осколки сыплются". Остаться в живых - это не значит отправиться пешком в Сребреницу через всю страну: "Сумасшедшее место, место, где можно погибнуть, не стоит таких хлопот". Остаться в живых означало посмеяться над диким человеком в Сараево, который провел корову через взлетно-посадочную полосу аэропорта под прицелом снайперов: "Лучшее чертово молоко в городе."Остаться в живых" означало спуститься в морг в Мостаре после обстрела: "Ему было около двенадцати, на нем были новые кроссовки, он торчал из-под одеяла, кроссовки попали на первую полосу, и они разошлись по всему миру".

Для Пенна, слушающего, они сделали пребывание в живых практически возможным. Они были в городе на свадьбе. Они собирались вернуться в Сараево, Витез и Мостар через тридцать шесть часов. Это было его решение, закончил он или не начинал. Это было так, как будто ее свобода смеялась над ним, как будто смех был безрассудно громким в пещере тишины. Как будто она танцевала перед ним, одичавшая, лесное создание его детства, бросая ему вызов следовать туда, куда она вела. Он никогда не был свободен, не так ли? Чертовски структурированный, чертовски загнанный в ловушку. Долг, стабильность, дисциплина, целеустремленность - боги Пенна. Казалось, что она никогда не была побеждена, даже в смерти... как будто он никогда не добивался успеха, даже при жизни. Он не знал свободы, никогда не узнал бы ее, если бы не следовал... Это было как боль в нем. Он допил свое пиво. Пенн вышел из отеля, чтобы прогуляться, подумать. Он сидел у себя на кухне и застегивал ремень с кобурой на поясе. Плотник Майло наклонился над столом и снял ботинки, затем натянул свои старые ботинки, и он услышал, как его жена тяжело вздохнула, потому что с ботинок на пол, который она вымыла, высохла грязь. Он подошел к холодильнику, взял яблоко и положил его в карман своего толстого пальто. Это был хороший холодильник, лучший из тех, что можно было купить в Загребе, но дверца всегда была открыта, потому что он узнал, что закрытие дверцы означает образование плесени на внутренних стенках. В Салике не было силы. Прошло почти полтора года с тех пор, как плотник совершил два путешествия на тачке через реку и вернулся с холодильником из кухни Франьо и Иваны и телевизором из дома за магазином Розеновича. Они оба хорошо смотрелись в доме плотника, и он плевался в ответ на свою жену каждый раз, когда она объявляла их бесполезными, потому что в них не было энергии. С кобурой на поясе, с яблоком в кармане, он взял с полки над раковиной фонарь "ураган". Он больше не мог пользоваться большим фонариком, потому что батарейки сели. Он зажег лампу и протопал в своих старых ботинках по кухонному полу, оставляя еще больше грязи. Он вышел в ночь. Он пошел в свой склад и снял с гвоздя острую пилу, свой большой джемми и отбойный молоток. Он прошел мимо дома директора, где горел маленький огонек, и он ощупью спустился вниз, нашел на дороге камень и с такой силой швырнул его, что задребезжала верхняя обшивка его дома. Он прошел мимо дома священника, старого дурака, и мимо дома могильщика Стиво, и окликнул его, и мимо дома почтальона Бранко. Не доходя до моста, он крикнул вперед. На мосту наверняка были молодые люди, охраняющие, и лучше всего было позвать вперед. Он выкрикнул свое имя в ночь. Свет кружился вокруг него, а за светом была чернота. Той ночью не было луны, и он не мог видеть ни руин деревни, ни деревьев за ней, ни очертаний возвышенности на фоне неба. Чтобы доставить удовольствие Милану Станковичу, он вышел со своим пистолетом, яблоком, пилой и инструментами в ночь. Они были хорошими мальчиками на мосту, весело смеялись, когда он подошел к ним, и они отодвинули каркас, обмотанный колючей проволокой, чтобы он мог пройти на мост... Он считал Милана Станковича лучшим человеком в деревне Салика. Ему было ненавистно видеть это, то, что он видел теперь каждый день, угрюмое, враждебное и мрачное лицо лучшего человека, которого он знал. Милан сказал тем утром, что Эвика пожаловалась на стол на кухне. Оно было слишком старым, клей высох, а поверхность слишком поцарапана, чтобы ее можно было отскрести. В развалинах можно было найти прекрасные бревна... Ветер окружал его, когда он шел по проселку в сторону деревни Розеновичи, и шел небольшой дождь, и однажды он споткнулся и чуть не упал, потому что смотрел вперед, на край света, отбрасываемый фонарем "ураган", и он не увидел более глубокой ямы, оставленной джипами, которые приехали на раскопки... Он не понимал недавнего настроения Милана Станковича. Плотник подумал, что сможет вернуть жизнерадостную улыбку на лицо Милана, когда подарил ему новый кухонный стол. На краю света он увидел кошку, убегающую животом вниз, и яростно пнул камень в ее изголодавшуюся грудную клетку... В деревне не было никого, кто пришел бы с плотником в Розеновичи ночью, испуганных пердунов, но он собирал достаточное количество закаленной древесины из бревен и тащил ее обратно тем же вечером и работал до рассвета, немного спал, затем снова работал весь день, и стол был готов к следующему вечеру.

Плотник сказал бы, что он ничего не боится.

Он добрался до деревни.

На дереве выше по склону сидела сова.

Он много раз возвращался в деревню, но никогда с Миланом. Тимберсов не было ни на площади, ни в магазине, ни в кафе, потому что там находилась штаб-квартира устасе, и там была наибольшая концентрация танкового огня. Он вернулся за холодильником и телевизором, и чтобы помочь другим согнать оставленный там скот, и вернулся для отстрела брошенных там собак, и вернулся, чтобы посмотреть и поискать в домах спрятанные драгоценности, и он вернулся, чтобы стоять в группе, которая наблюдала за раскопками. Милан так и не вернулся. В крыше церкви было отличное дерево, но то, что сгорело, упало, а остальные балки крыши были слишком высоки, чтобы он мог их поднять. Фермерский дом с погребом не был сожжен, но он был взорван динамитом, разрушен, бревна будут лежать под штукатуркой и каменными обломками. "Милан" всегда находил оправдание, чтобы не возвращаться в "Розеновичи".

Он стоял на площади. Ветер дул ему в лицо, дующий с востока и холодный. Свет упал на дома, которые были разрушены. Плотник мог видеть дорогу, по которой они шли в качестве эскорта к раненым. Он не боялся темноты. Он думал, что знает, в каком доме найдет выдержанную древесину. Прочь с площади и по переулку. Он замыкал тыл, подталкивал их, гнал их. Это была дорога, по которой бульдозер был направлен вслед за ними. Он не боялся темноты, но тишину вокруг него нарушали хрипы его дыхания и топот сапог, и плотник поежился, почувствовав холод ветра. Впереди, на границе света, были рухнувшие ворота, затем черное пространство поля. Они вывезли их через ворота, а затем за ними последовал бульдозер, и бульдозер срезал столб ворот, разрушил ворота. Недалеко от поля, где дорога изгибалась, был небольшой дом, который не был разрушен. Это мог быть почтальон Бранко, или это мог быть был могильщиком, Стиво, но оба утверждали, что застрелили старого ублюдка Устасе. Он мог вспомнить это, увидев мелькнувшее в окне ее лицо, старую суку Устасе, когда он проклинал их ехать быстрее, и он мог вспомнить лицо девушки. Это была всего лишь лачуга. Плотник подумал, что он не стал бы заводить свиней в дом старого ублюдка и старой суки, но лачуга стояла там с тех пор, как он родился, и древесина должна была быть хорошей, выдержанной. В его сознании они были вместе, лицо старой суки в ее окне и лицо девушки... Дверь застонала, когда он толкнул ее. Ураганный фонарь отбрасывал свой свет внутрь единственной комнаты. Он почувствовал запах сырости в комнате. Она была тесной и маленькой, и он увидел мешковину в углу, как будто ее использовали как диван-кровать. Не место ни для свиньи, ни для крупного рогатого скота. Ему приходилось работать быстро, потому что масло в ураганной лампе было низкого качества и сгорало быстрее, чем хорошее масло, но хорошего масла больше не было в наличии. Он начал отрывать от стены широкие панели из лучшего дерева, выдержанные. Он использовал джемми, а затем отбойный молоток, чтобы срубить последние удерживающие гвозди. Шум был вокруг него и пыль от токарного станка для штукатурки. Он часто думал о девушке. Это не должно было случиться с девушкой. Она могла бы уйти с другими женщинами. Почтальон Бранко пытался оттащить ее от двух раненых мужчин, пытался спасти ее, а она дралась с почтальоном, причинила ему боль. Пыль забилась ему в нос. И когда широкие полосы панели были освобождены, он протянул руку и ударил молотком по потолочной штукатурке, которая каскадом посыпалась на него. Лучи были хороши. Он хотел две балки, каждая его высоты, за ножки стола, которые он подарил бы "Милану". Освобождая место с помощью джемми и отбойного молотка для его носовой пилы... Удар настиг его. Он превращался в серо-белый цвет пыльной бури. Сморщенная фигура в черном, оплывающий фонарь от урагана и палка, поднятая как дубинка. Его глаза слезились от удара, зрение затуманилось. Он вцепился в палку, дубинку, вырвал ее. Когти в его лице. Чувствуя прикосновение ногтей, острые, как бритва, линии боли на своем лице. Хватаясь за тонкие запястья, видя, как костлявые пальцы тянутся к его глазам. Сморщенная фигура, черная, исчезнувшая в сером тумане белое, ушедшее во тьму двери. Он, пошатываясь, направился к двери. Он вытащил свой пистолет из кобуры. Вокруг плотника была только тишина. Он стрелял из пистолета вверх по переулку и вниз по переулку, и грохот выстрелов отдавался у него в ушах. У него не было цели. Он не знал, куда стрелять. Он опустошил магазин пистолета и побежал. Он оставил позади себя свою носовую пилу, джемми и отбойный молоток, а также меркнущий свет штормового фонаря. Он побежал по переулку, разбрызгивая дождевую воду по выбоинам, и он побежал через площадь. Он тяжело дышал, когда добрался до моста, и выкрикнул свое имя, чтобы охранники не стреляли в него. Он нашел их напуганными, съежившимися, прячущимися за мешками с песком, и у них был свой собственный свет, которым они светили ему в лицо. Он вытер щеки. Он не знал, что он мог сказать молодым людям, которые охраняли мост через ручей. Его собственная кровь запятнала ладонь. Закончено, или не начато. Пенн сидел на скамейке в парке, вокруг него была темнота. Пенн думал, что принял решение. Идти до конца, таков был кодекс его отца. Делать все правильно, таков был кодекс его матери. На скамейке запасных в Загребе, когда шумно играли в баскетбол на открытом воздухе под прожекторами за пределами темноты, он думал о них. Его отец, глядя на него прямо, с зажатой в зубах трубкой, сказал бы, что он взял деньги и что если бы он не хотел, чтобы ему насрали в лицо, то ему не следовало, во-первых, брать деньги. Его мать, отвернувшись, поджав губы и вытирая руки, сказала бы ему, что у него есть обязательства, но что он должен действовать осторожно. Когда он сдал экзамены, которые вызволили его из сельской местности, по совету своего учителя истории, который помог с заполнением форм, он отправил заявление о приеме на работу в качестве клерка в правительстве. Он возвращался в скалу прошлых лет, теперь, высекая для руководства. Принят на работу в министерство внутренних дел. Он задавался вопросом, как бы они отреагировали в Министерстве внутренних дел на его вопрос о том, закончил он или не начинал. Работа с бумагой, проталкивание бумаги, аннотирование бумаги, перемещение бумаги, выбрасывание бумаги для департамента тюремной службы Министерства внутренних дел. Они сказали бы, те, кто работал с ним в пуле клерков, кто все еще был там, работая в пуле клерков, что он закончил. Пять часов, дружище, пора уходить, всегда заканчиваю в пять часов, дружище. Однажды поздно ночью произошло паническое совещание между Министерством внутренних дел и Службой безопасности, а помощник заместителя министра топал по пустым коридорам в поисках доставщика файлов, нашел Билла Пенна, секретаря. Он полночи бегал в подвал и обратно на третий этаж с документами, которые им были нужны. Он принес кофе. Он вышел за бутербродами. Он продолжал получать папки, кофе и сэндвичи, когда их головы от усталости упирались в окровавленные колени, и неделю спустя поступило предложение о работе - клерком в библиотеке на Керзон-стрит, затем на Гауэр-стрит. В библиотеке Пятого сказали бы, что он закончил. В отделе F, проталкивает бумагу о "подрывных действиях". В филиал, работая с "наблюдателями". Парни из филиала F и парни из филиала A, они сказали бы, чертовски верно, что он закончил. Ребята из филиалов F и A ссылались бы на учебные курсы, оценивали резервное копирование, запрашивали дни вместо дополнительных отработанных дней. Но не было тренировки, не было бы и подкрепления... Это было решение Пенна. У него были обязательства, и он будет действовать осторожно. Это было бы ради нее, Дорри... Не ради Мэри Брэддок в Мэнор-Хаусе, не ради Бэзила и подонков из "Альфа Секьюрити", не ради Арнольда кровавого Брауна, который и пальцем не пошевелил, когда ему была нужна помощь, не ради его Джейн и его Тома и выплаты ипотеки за крышу над их головами, а ради любви к Дорри... У него были ее фотографии. Фотографии были во внутреннем кармане его блейзера, сухие, в безопасности, рядом с ним. Он думал, что то, чего он хотел, хотел больше всего на свете, это разделить любовь Дорри. Он увидел лицо, которое было любимым, лицо озорства, блеска, ненависти, кровожадности, мужества, лицо, которое было разложившимся, извлеченным из земли и израненным порезами, ударами и пистолетным выстрелом...

А все остальное было дерьмом...

Это было так, как будто она звала. Казалось, что он должен был последовать за ней. Он знал, что хочет ее любви, уверенности больше, чем чего-либо другого, чего он хотел в своей жизни. Он жаждал свободы, которая принадлежала ей. Как будто он услышал ее громкий смех, бросающий ему вызов.

Не закончено, потому что это не было начато.

Хэм видел, как он вошел в дверь. Затем он огляделся, проверяя столы, ища лицо.

"Привет, сквайр, забавно видеть тебя в этой куче дерьма..."

Большинство вечеров Хэм ел в одиночестве. Не мог выносить то дерьмо, которое подавали в старом полицейском участке. Почти каждый вечер он спрашивал парней, не приедут ли они в город и не присоединятся ли к нему, и в большинстве случаев у них была причина не делать этого, черт с ними. Он ел в одиночестве в кафе на Крижаничева внутри стен старого города. Он выдвинул стул напротив себя.

"... Так что же привело тебя на острый край, что привело тебя в солнечный Карловац?"

"Вы хотели, чтобы было сделано небольшое отслеживание. Ты хотел знать, где твоя жена и твой ребенок. Я сделаю это".

Хэм быстро сказал: "Не могу заплатить причудливый гонорар ..."

"Никакой платы, никаких обвинений".

Сказал Хэм, внезапно засомневавшись: "Не для чертовой благотворительности. Что за игра, оруженосец?"

"Прошу об одолжении".

"Скажи мне, в чем заключается услуга?"

"Ты сказал, что зашел в Северный сектор. Мне нужен маршрут. Я хочу знать, куда идти, куда не идти. Это мой гонорар за розыск ".

Широко раскрыв глаза, Хэм сказал: "Это чертовски глупый разговор ..."

"За отслеживание платы нет, но вы даете мне маршрут, чтобы я мог дойти до Розеновичей пешком".

Хэм сказал: "Ты не заставишь меня уйти..."

"Мне нужен маршрут, чтобы идти самому".

Девять.

На каждой из коробок было одно и то же сообщение, на разных языках. Коробки были сложены высоко, до потолочных поперечных распорок. Детское питание (питательное) Подарок народа Германии. Макароны (разной формы) Подарок народа Италии. Лекарства, подаренные народом Голландии для дородового/послеродового периода. Рис - дар народа Соединенных Штатов Америки. Палатки (с одеялами) Подарок народа Соединенного Королевства. Самая большая секция коробок была помечена как подарок народа Швеции для передвижной операционной, и в коробках были сигареты, алкоголь, соя и больничные лекарства. Пенна повели по коридору между коробками, которыми был заполнен сарай. Он прочитал каждую этикетку. Он подумал о рекламе, которую видел в газетах дома и на коммерческих радиостанциях. Он подумал о детях, которые стояли на Главной улице, где он жил, и гремели банками для сбора пожертвований, и он подумал о женщинах, которые вязали теплую одежду для беженцев, и он подумал, что это грязный бизнес. Его не приводили в сарай ни за едой, ни за лекарствами, ни за сигаретами или алкоголем. Наемник привел его в сарай, потому что там он мог купить оружие. Все можно купить, так Пенну сказали. Все, за что у него были деньги, он мог купить в сарае. Хэм вывел его из старого квартала Карловаца, через современный город, и он увидел шрамы от обстрела, и они пересекли реку Купа и направились в промышленную зону. Это был мертвый город. Нет дыма из труб, нет грузовиков, увозящих готовую продукцию. Город погиб, потому что город находился по ту сторону линии фронта. Возле сарая были припаркованы два BMW 5-й серии и "Альфа". Гигантский мужчина быстро вошел в дверь сарая, и его взгляд был враждебным, пугающим, прежде чем он увидел Хэма. В дальнем конце коридора между картонными и деревянными ящиками было офисное помещение. Хэм сказал, что ему следует взять пистолет. Хэм сказал, что войти в Северный сектор без оружия - это примерно то же самое, что войти с голой задницей. Хэм сказал, что ему следует взять с собой пистолет, прежде чем он возьмет с собой зубную пасту. Трое мужчин находились в отгороженном офисе в конце сарая. Они откинулись на спинки мягких кресел, и над ними клубился сигарный дым, и один слушал по телефону, а другой говорил на местном языке по мобильному, и каждый был одет в дизайнерские джинсы и свободную дизайнерскую кожаную куртку, как будто для униформы. Всем им было меньше тридцати лет. Пенн стоял поодаль в дверном проеме, и каждый небрежно пожал Хэму руку, но энтузиазм принадлежал наемнику, и Пенну показалось, что они считают Хэма собачьим дерьмом на тротуаре. Какой пистолет он хотел? Пенн пожал плечами, как будто они должны были рассказать ему, что было предложено, и раздался взрыв смеха от толстяка, который не слушал по телефону. Хорошо говорит по-английски. У него мог бы быть танк Т-54 (советский), у него могла бы быть 120-мм гаубица (американская), у него могла бы быть ракетная установка РПГ-7 (советская), у него мог бы быть "Стингер земля-воздух" (американский), если бы он мог заплатить... Издевательский смех утих... У него мог бы быть пистолет-пулемет "Хеклер и Кох" или скорострельный пистолет-пулемет "Узи", если бы он мог заплатить... Глаза были прикованы к нему... Хэм сказал ему, что там, куда он направляется, каждый мужчина разбирается в устройстве огнестрельного оружия, в их культуре, от колыбели до могилы. Пенн чувствовал себя как несвежая моча. Он знал, как разобрать, почистить и собрать дробовик калибра 410, потому что именно им он пользовался у изгородей, на полях и в лесах фермы, где его отец водил трактор. Теперь он чувствовал себя неадекватным. Пенн знал, как разобрать, почистить и собрать 9-мм автоматический пистолет Браунинг, потому что именно это ему показали на двухдневных курсах по огнестрельному оружию, организованных для новичков в филиале. Прошло четырнадцать лет с тех пор, как он сбил голубя из дробовика, и прошло семь лет с двухдневных курсов по огнестрельному оружию. Он спросил, есть ли у них 9-миллиметровый автоматический пистолет Браунинг. Грузный мужчина развернул свое кресло. Телефон был отключен, а мобильный - выключен. Казалось, они раздевают его взглядом. Грузный мужчина вытащил ключи из кармана, которые крепились к его поясному ремню на тонкой цепочке, протянул руку и отпер высокий стенной сейф. Он высыпал на стол пистолеты и револьверы, короткоствольные и длинноствольные, с глушителем или без, старые и новые. Когда его принесли, Пенн узнал 9-миллиметровый автоматический пистолет Браунинг без глушителя. Его подтолкнули к нему, как игрушку. Он поднял его со стола, подержал. Оно было странным в его руке, незнакомым, и он попытался скрыть это. Сколько патронов? Он выпустил четыре магазина за двухдневный курс. Он сказал, что хотел бы пройти пятьдесят раундов. Снова насмешки. Двести долларов США за автоматический пистолет Браунинг калибра 9 мм, сто долларов США за магазины и патроны. И по двадцать пять долларов США за каждую за четыре осколочные гранаты RG-42, которые, по словам Хэма, у него должны быть. И пятнадцать долларов США за оливково-зеленый рюкзак, который был подобран с пола, среди мусора. И десять долларов США за тесьму, и за флягу, и за нож. И пять долларов США за ботинки. Пенн вытащил американские доллары из пачки в своем бумажнике. Толстяк сказал, что ему нравится предлагать скидку, и скидка составила пять долларов. Пенн не улыбнулся. Пенн вручил ему четыреста двадцать пять долларов. Он стоял на своем, ожидая получения. Он перекинул одну лямку рюкзака через плечо своего блейзера так, чтобы он свободно болтался на нем. Он стоял в дверном проеме. "Благодарю вас, джентльмены. Я надеюсь, вы дадите мне хорошую цену, когда я привезу их обратно ". Пенн был на полпути по коридору между коробками и ящиками, когда их смех затих. Милая девушка Пенни, которая проявила к нему некоторое уважение, вернула ему справочный лист, который она напечатала для него. Генри Картер поднял глаза и улыбнулся ей так, как, по его мнению, молодым людям нравилось, когда им улыбались. Он думал, что она милая девушка, потому что он работал с ее отцом, довольно давно, но он всегда старался расспрашивать о том, как ее отец здоровье, просто чтобы напомнить ей, что у него была родословная. "Значит, все еще усердствуете в этом, мистер Картер?" Он отдыхал от своей писанины. "Да, это довольно интересная история". "Очень интересно то, что я только что напечатал для вас. Мне нужно будет напечатать еще что-нибудь?" "Завтра..." Он ухмыльнулся, затем прошептал: "Драконья тревога..." Он мог видеть через ее плечо, как с перерыва на чай возвращается надзиратель. Милая девушка, Пенни, убежала от него. Файл теперь обретал форму, и он поместил ее напечатанную работу туда, где, по его мнению, это было уместно, ближе к началу. Хорошая биография, несмотря на спорные преимущества ретроспективы, которую он считал всегда полезной, и скудная биография. Всегда полезно для улучшения понимания файла. Что ж, если будущий читатель файла не понимает ситуацию на земле и личность главного игрока, тогда было бы нелегко оценить довольно ужасную опасность, на которую этот молодой парень предложил пойти. Он перечитал то, что написал.

СЕВЕРНЫЙ СЕКТОР

(Ситуация по состоянию на апрель/ май 1993 года.) Источники: Газеты, Полевая станция (Загреб), Полевая станция (Белград), Наблюдатели Организации Объединенных Наций (персонал SIS), сборник Министерства иностранных дел. Северный сектор представляет собой ближайшую к Загребу область, находящуюся под управлением местных военизированных сербских сил. Вооруженный лагерь. Все аспекты гражданской жизни регулируются Силами территориальной обороны (TDF). Нет центрального правительства, власть принадлежит местным военным баронам. Местные полевые командиры распоряжаются жизнью и смертью немногих оставшихся хорватских гражданских лиц (пожилых людей) и своего собственного народа. Мужское население было мобилизовано в TDF. Патрули и блокпосты выставлены ночью. Большие площади лесонасаждений были заминированы. Состояние повышенной готовности среди всех слоев населения, передаваемое по местному радио (Петринья и Книн), постоянные сообщения о необходимости проявлять бдительность в отношении хорватских шпионов и диверсантов. Усилия хорватских сил специального назначения по проникновению для сбора разведданных, как правило, заканчивались неудачей, даже при использовании персонала, ранее знакомого с топографией. Использование возвышенности с хорошей видимостью для оборонительных позиций и опорных пунктов В дополнение к силам TDF на местах активно действует бывшая ЮНА (Югославская национальная армия). Под прикрытием леса имеется достаточное количество бронетехники, чтобы пробиться к Загребу, а также значительные артиллерийские и ракетные позиции. Размещение сил ЮНА и TDF стало практически невозможным из-за ограничений на передвижение СООНО внутри Северного сектора. Оба параноидальны, что СООНО снабжает хорватов разведданными, отсюда серьезное ограничение передвижения. Это движение ограничено несколькими главными дорогами; любой доступ в район линии фронта запрещен. Задача Совета Безопасности не может быть выполнена путем Подразделения СООНО. Офицер материально-технического обеспечения штаб-квартиры СООНО (Канада): "Наши операции в Северном секторе фактически утратили какой-либо смысл. Теперь не существует уважения к голубому флагу. Невозможно функционировать". Персонал TDF часто пьян, всегда враждебен. В Северном секторе нет несогласия с властью полевых командиров. Жаловаться - значит быть избитым, убитым, изгнанным. Местное население, отличающееся крайней жестокостью и черствостью, историческое наследие. Удалось ли создать буферное население, внедренное империей Габсбургов для блокирования османской экспансии. Рельеф местности - холмы, густо поросшие лесом, маленькие деревни, окруженные фермами, мало дорог. Потенциально может быть осуществлено вторжение обученных S-F, но перечисленные выше трудности серьезно затрудняют работу неквалифицированного персонала. Краткое содержание: Ловушка для непосвященных. Зона чрезвычайной опасности. У него были слова из файла и фотографии, а утром у него будет крупномасштабная карта. Снаружи становилось все слабее. Он понял. Он не стал бы претендовать на какую-либо особую заслугу в своем понимании, но он чувствовал, что события были в пределах его опыта. Был там, сделал это, видел это, не так ли? Нет, не в этот убогий уголок, не именно в это место, но он бывал на других вооруженных и укрепленных передовых рубежах, и он довольно решительно загонял молодых людей в подобные ловушки подозрительности и враждебности. Это было потому, что он понял, что воспоминания просочились обратно. Так много лет назад... Он не думал, что эти молодые люди, тупые, заурядные и занудные, пошли, потому что они были храбрыми. Он думал, что они ушли из-за страха личной неудачи... Старики, такие как Генри Картер, люди старшего поколения, опытные мужчины, мужчины, которые никогда не делали этого сами, отправились на эти передовые рубежи которые были вооружены и укреплены и дали молодому парню довольно крепкого пинка, затем вернулись в отель или на конспиративную виллу, чтобы околачиваться там, марионеткой, ждать, выберутся ли они из Ирака, или Восточной Германии, или Чехословакии, или Ирана... Ужасно давно это было. Но все они были остры на его взгляд, все молодые люди. Всех их подтащили к краю обрыва. Невероятно, но все они, казалось, ушли добровольно. Он встал, потянулся. Он взял факсимильное сообщение, которое написал ранее руководителю. Он попросил, чтобы это было отправлено, и он верил, что его улыбка была милостивой. Воспоминания подступили вплотную. Слишком часто воспоминания, которые унесут с собой в могилу, вторгались в разум старого кабинетного воина. Стоя на безопасной стороне забора с минными полями, растяжками и самострельными пушками, и слыша взрывы и пронзительные немецкие крики, видя, как Джонни Донохью оставляет молодую женщину, которая была жива, и ее отца, который был мертв, наблюдая, как Джонни карабкается по раскалывающейся окровавленной проволоке. Воспоминания о том, как я стоял, смотрел и наблюдал, не были стерты. Самое острое из воспоминаний, аккуратно собранное для добавления к его досье, было поздний ужин из мясного ассорти, пряного сыра и газированного пива, поданный нетерпеливым хозяином в отеле Helmstedt. Джонни, милый молодой человек, скрывающий свои эмоции в тишине. Такое достоинство ... и он был на безопасной стороне и не знал, как общаться с Джонни, и они вдвоем играли с едой... он чувствовал себя таким смиренным. Утром они сели на рейс из Ганновера обратно в Хитроу, расставшись с вялым рукопожатием. Перед следующим Рождеством он отправил открытку Джонни, но на нее не было ответа. Он больше никогда не видел Джонни, милого молодого человека. Он использовал его, и воспоминания, будь они прокляты, не затуманились. Вернувшись за свой рабочий стол, он подумал об этом месте, Северном секторе, как о ловушке для людей, в которой они оказались в лесу. Была середина дня, и солнечные лучи пробивались сквозь раннюю листву на березах. Хэм прекратил нести чушь. Пенн задавал вопросы о своей Карен и его Дон. В голосе Хэма появилась мягкость, и он утратил непристойности и развязность. Позже Хэм заговорил о зачатках, о которых можно было рассказать за пару часов, о движении за выживание в тылу вражеских линий. Вокруг деревни было оцепление, настолько плотное, насколько могли натянуть люди из Салики. Восемнадцать из них выстроились в линию, прикрывая своими пушками открытые поля вокруг деревни. Это было похоже на охоту на кролика. Восемнадцать человек должны следить за полями между Розеновичами и ручьем, за дорогой и лесом на возвышенности. У них были свистки, и каждый человек в линии оцепления, когда он занимал отведенную ему позицию, трубил о своем прибытии. У некоторых были новые штурмовые винтовки AK47, а у некоторых охотничьи ружья повышенной точности стволы, которые достались им от отцов, а у некоторых были дробовики. Бранко, почтальон, ждал на дороге, которая вела в Розеновичи от моста, когда раздались все гудки. С ним были его постоянные спутники: могильщик Стиво и плотник Мило. Это были собаки, которые заходили и уводили кролика, и почтальон усмехнулся, какой-то чертов кролик, какие-то чертовы когти у этого кролика, и он лукаво посмотрел на плотника и грубые морщины на щеках плотника. Это было ясное утро, подходящее для занятий спортом. Он услышал крик Милана. Милан находился на возвышенности над деревней. Они пошли вперед, трое из них, с собакой, скачущей впереди. Он мог видеть Милан, за башней разрушенной церкви, и Бранко помахал своим носовым платком, чтобы показать, что он услышал, что они движутся. Милан должен был быть с ними. Это была идея почтальона попросить Милана привести собаку. Идея показалась ему умной, потому что он рассчитал, что если Милан приведет собаку, то Милан будет с ними среди руин Розеновичей. Что-то должно было встряхнуть этого человека из его мрачного состояния. И собака знала бы, где искать, подумал почтальон. Милан сказал, что они могут забрать собаку, что он будет контролировать линию оцепления. Собака привела их в каждое здание. Они следили за каждым домом, заводили собаку, затем следовали за собакой, всегда собака шла первой. Они обыскали каждое здание. Необходимо было соблюдать осторожность, потому что огонь и динамит ослабили доски пола и обрушили стропильные балки. Он знал тех, кто жил в каждом доме, потому что он приходил туда каждый день, давным-давно, с письмами от детей которые были в отъезде в колледжах в Белграде и Загребе, и письма с марками Австралии и Америки. Почтальон не почувствовал ничего плохого, потому что они были, все они, проклятыми устасе. Это были люди, которые пришли бы в Салику ночью, без сомнения, с ножами и с огнем. Они бы сделали то, что сделали их бабушка и дедушка, настоящие проклятые устасе, - убили и сожгли. Он не чувствовал ничего плохого и не понимал, почему лучший "Милан" почувствовал что-то плохое. Они очистили дома, ведущие к площади. Они очистили церковь, магазин и дом, который использовался в качестве штаб-квартиры. Они поместили собаку в подвал фермерского дома Франьо и Иваны, и пока собака была внизу, в подвале, она стояла на каменных плитах кухни. В большинстве случаев, когда Бранко приходил на ферму, ему давали немного бренди на кухне, пока они вскрывали письма от племянника Франьо, который был в Австралии, или тети Иваны, которая была на Западном побережье в Америке. Бренди его не волновало, потому что Франьо и Ивана были такими же, как остальные, чертовы устасе. Если это его не касалось, то он не понимал, почему это касалось Милана. Они очистили школу. Они кричали о своем продвижении через деревню, через поля, к линии деревьев на холме, где Милан контролировал кордон. Бранко наблюдал за собакой. Это был бы первый раз, когда собаку отвезли обратно в Розеновичи с тех пор, как ее семья уехала, оставила ее, позволила ей бегать рядом с колесами, пока она больше не могла бегать. Собака вернулась впервые с тех пор, как Милан отправился на окраину деревни, позвал собаку и привел ее домой к своему сыну. И проклятый пес устасе вспоминал. Собака заскулила у кучи обрушившегося щебня. Собака заскулила рядом с участком стены с зелеными цветами на желтой основе внутренних обоев. Собака изогнула хвост над своими половыми органами, принюхалась, проползла на брюхе по секции стены с обоями. Почтальона не беспокоило, что пожилой американец пришел с полицейским и откопал тела... Они могли копать там, где им, черт возьми, хотелось, они могли отвезти смердящие тела обратно в Загреб, а потом они, черт возьми, ничего не могли сделать... И он не понимал, почему в Милане царит такое мрачное уныние. Что они, черт возьми, могли сделать, ничего? Он позвал собаку, и она вернулась к нему. Они поднимались по дорожке.

Маленький сарай. Каменный сарай с крышей из ржавого рифленого железа. Драгоценный динамит был бы потрачен впустую на сарай, огню почти нечего было бы гореть. В сарае собака нашла пластиковый пакет. Пакет был белым, а внутри пакета были засохшие крошки хлеба. Сарай находился в сорока шагах от того, что было домом пары Дубель, проклятых устасе. Между сараем и домом четы Дубель был небольшой загон, густо заросший сорняками. В загоне содержались корова, коза и две свиньи. У Стиво была корова, а у Майло - свиньи. Почтальон забрал козу, но убил и съел ее. Он чувствовал себя сильным, пока они не добрались до дома Катики Дубель.

Дверь была открыта, удерживаемая только нижней петлей. Внутри было темно. Собака сдерживалась. Почтальон пинком прогнал собаку через дверь. Плотник был позади него, и на его щеках виднелись свежие царапины, он не спешил протискиваться мимо него. Он вошел внутрь, в проклятый запах и темноту. Он крепко сжимал свой пистолет. Он должен был стоять, очень тихо, и ждать, когда его глаза начнут работать на него. Собака была в углу. Изображение прояснилось. Собака скреблась в куче тряпья, возможно, мешков, в углу. Он увидел перегоревшую лампу hurricane , и носовую пилу, и джемми, и отбойный молоток, упавшие на старый линолеум. Там был еще один пакет, белый, и он поднял пакет, и из него посыпались крошки хлебной корки. Собака вышла из-за угла и понюхала разжеванную яблочную сердцевину.

Собака взяла след по дорожке от дома и через въезд на поле, где бульдозер разрушил деревянные ворота.

Собака пошла по запаху, который огибал низкую стену из серо-черной грязи вокруг ямы, проходил по следам шин джипов. Ночью прошел сильный дождь, и Бранко поскользнулся и упал в поле, пытаясь не отстать от собаки. Он мог видеть Милан над собой, близко к линии деревьев. Собака прошла мимо могилы.

Собака достигла небольшой канавы, которая проходила по полю, и в канаве собака потеряла след.

Они попробовали загнать собаку в канаву, с правой и с левой стороны, но собака потеряла ее.

Почтальон тащился по полю, скользя и ругаясь, пока не добрался до Милана. Он показал Милану пластиковые пакеты, в которых они нашли крошки и разжеванную яблочную сердцевину. Он сказал Милану, что кто-то был там, недавно, ел там, спал там, шрамы на лице плотника доказывали это. Он попросил Милана приехать в Розеновичи, чтобы он мог сам увидеть, где они нашли пластиковые пакеты и огрызок яблока. Милан отказал ему.

Милан был лидером "почтальона", он никогда бы не стал его критиковать. Он смотрел, как Милан уходит. Он научил Милан, мальчика и мужчину, всему, что он знал об игре в баскетбол, и он был великолепен. Милан пошел прочь по краю линии деревьев, выбрав длинный маршрут, чтобы ему не пришлось пересекать деревню. Он помнил, как "Милан" в атаке, блестящий дриблинг, фантастические прыжки к воротам привели муниципалитет Глина к победе над муниципалитетом Карловац, завоевал кубок, игрок без сомнений. Милан шел длинным путем вокруг деревни к мосту.

Почтальон не понимал, в чем, черт возьми, проблема.

Хэм перекинул белую футболку, грязную, как будто ее использовали для чистки пробок автомобильного двигателя, через низкий куст терновника. Они сели в дюжине шагов от того места, где была накинута футболка, и Хэм рассказал Пенну о техническом обслуживании и чистке 9-миллиметрового автоматического пистолета Браунинг, а затем заставил Пенна сделать это, а затем обвязал лицо Пенна носовым платком и заставил его сделать это снова, и он заставил Пенна зарядить магазин, не снимая повязки с глаз. Прошло семь лет с тех пор, как прошли двухдневные курсы огнестрельного оружия, и это было забыто сильнее, чем он думал.

Позже Хэм покажет ему то, что он тоже почти забыл: как приседать, сцеплять ноги, вытягивать руки, находить цель, целиться и удерживать ее, как стрелять из пистолета. Хэм говорил тихо и четко, как будто стрельба из пистолета имела значение.

В ручке на заднем сиденье джипа "Чероки" находились семь видеокассет, девять часов аудиозаписи, тридцать семь страниц рукописных заметок.

Марти ехал по широкому шоссе обратно в Загреб.

Это были хорошие "снимки", видео и аудио, а также заметки из рассказов последних беженцев из деревни за пределами боснийского города Приедор. Он вел машину уверенно, не превышал разрешенную скорость, хотя дорога впереди была пуста. 19-летний подросток, травмированный, но в сознании, сказал, что он видел, как семь пар отцов принуждали к оральному сексу со своими сыновьями, прежде чем отцы и сыновья были застрелены в качестве доказательства. EWT 12, тринадцатилетний, но с лицом, приближающимся к шестидесяти, сказал, что он видел, как заключенным приказывали кастрировать других заключенных с доказательством их зубов. И многое другое... очевидцы рассказывают в микрофон об изнасиловании, избиении и убийстве, рассказывают так, как будто это улика. Доказательства будут перенесены из его записей на диск. Диски, видеокассеты и аудио отправятся курьерским рейсом обратно в офис на втором этаже в Женеве. Но это было просто чертовски нелепо... Ему было больно от того, что он не увидел немецкую леди, когда выходил из Транзитного центра. Он хотел увидеть ее, хотел быть с ней, проверил ее офис, фактически поднялся по лестнице и обошел все комнаты на третьем и втором этажах, и амбулаторию, и детский сад, и кухни, ему сказали, что ее там нет, нигде, и он продолжал искать ее. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз искал женщину, и хотел быть с этой женщиной... Было просто чертовски нелепо, что его работа, работа такой важности, должна быть выброшена в чертов переделанный контейнер.

Он въезжал в Загреб, заполняя пробку.

Если бы он посмотрел на себя, чего он не сделал, Марти Джонсу, возможно, не понравилось бы то, что он увидел. Его разум не осознавал разрушительного действия стресса. Видео, которые он снимал, были об изнасиловании, аудиозаписи, которые он записывал, были о пытках, заметки, которые он писал, были омерзительной жестокостью. Женщина, перед которой он отчитывался в Женеве, три недели назад, когда она была в Загребе, сказала ему: "Тебе не надоело это, Марти? Почему они просто не убьют друг друга? Что это делает с тобой, Марти? Почему они должны вырезать глаза, отрезать носы, отрубить головы, почему они не могут просто убить друг друга. Как тебе удается оставаться в здравом уме, Марти?" Он не знал, что ей ответить.

Но он никогда не смотрелся в зеркало. У него был сон, и сон был подготовленным случаем... Было просто чертовски нелепо, что ему пришлось воплотить мечту в переделанном грузовом контейнере.

Он въехал в казармы Илика. Доступная ему парковка находилась в квартале А, где были большие шишки. Рабочие вносили сборные перегородки и бревна через главные двери. Большие шишки расширяли свои офисные помещения, занимая площадь на крыше. У больших шишек было место, а у него был чертов переделанный грузовой контейнер.

Остаток дня он записывал свои заметки на диск и доставал посылку, а потом мог просто поднять какой-нибудь чертов шум.

Он отпер дверцу своего контейнера, распахнул ее, и стена жара обрушилась на него.

Вороны над ними разлетелись с первым выстрелом. В березовом лесу снова воцарилась тишина. Журнал был исчерпан. Четыре попадания в футболку, по два попадания за каждые три промаха. Хэм не критиковал. Еще на тренировочном курсе инструктор устроил ему ад, нанеся три удара за каждые пять промахов. Пенн предположил, что Хэм не критиковал, потому что было слишком поздно критиковать его. Он был совершенно расслаблен на тренировочном курсе, но тогда время не шло... Когда он почистил пистолет, он сел с Хэмом, и они рассмотрели карты. У них была туристическая карта, которую Хэм купил в Карловаце, и у них был эскиз карты, который нарисовал Хэм. Набросок карты привел бы его в пределах шести миль от Розеновичей. На нарисованной от руки карте Хэма были отмечены минные поля, а также опорные пункты и деревни, где должны были быть патрули и блокпосты. И все это время Хэм, казалось, наблюдал за ним, открыто, но хитро. Хэм наблюдал за ним, как за мясом, подвешенным на крюке в витрине мясной лавки, оценивая его качество. Пенн думал, что Хэм делает расчет на то, сможет ли он заставить себя вернуться, чтобы отправиться на охоту за Карен и Рассвет, и он подумал также, что Хэм посчитал его способным донести всю эту чушь о разведданных, которую наемник преподнесет своим офицерам... Он был испорченным человечком, но он воспользовался единственным шансом и, возможно, его запомнят. Дорри была ужасной молодой женщиной, но она воспользовалась единственным шансом и была любима. Йович был колючим ублюдком, который научился рисовать левой рукой и мог преуспеть... Речь шла о том, чтобы завоевать его собственное уважение, о том, чтобы идти своим путем, используя единственный шанс... И день подходил к концу.

"Конечно, у нас будет еще один... Ну, как там нанесенная самому себе рана?... Это должно быть дешевле ".

Джорджи Симпсон поднял руку, привлекая внимание официанта с вином. Еда была невкусной. У морского черта не было вкуса, как будто он плавал слишком недавно. Лучше прикончить еще одну бутылку. Арнольд Браун не думал, что его слишком заботит свежесть рыбы; он вытер рот салфеткой.

"Не так много подвижек на этом фронте".

Что было экономно по отношению к правде. Правда, и это раздражало, заключалась в том, что прошлым вечером его позвали в уютное местечко в глубине соседского сада примерно в то время, когда он смотрел на свою кровать и на свою книгу. Дали символическое виски, не расщедрились и обругали. Забито. Пенн не отвечал на телефонные сообщения. Пенн отсутствовал почти неделю, и от него не было ни звука. Пенн был на подливке. Пенн был чертовски пустой тратой денег... Недостатка в деньгах не было, Арнольд и не подумал бы, что это мелочь для Чарльза кровавого Брэддока... Пенн был не тем человеком.

"Что за парень?"

"Я прошу у вас прощения..."

"Частный детектив, ты сказал мне на прошлой неделе, что договорился с частным детективом о поездке".

"Я сделал, да... Он хороший парень. Не умная, но упрямая..." Арнольд держал свой бокал, его пальцы дрожали, и то, что осталось от вина, пролилось на крошки на скатерти.

"С тобой все в порядке, Арнольд?" "Недостаточно умен для Пятого, недостаточно умен, чтобы быть принятым в Общую разведывательную группу, недостаточно умен, чтобы иметь будущее. Но упорный." Джорджи подозвал официанта с вином, что-то пробормотал ему. В рамках его ценовых ограничений, что угодно. "В моем медленном уме происходит скрежет зубцов, сцепляющихся между собой. Вы рекомендовали отклонить пять?" "Он очень хороший следователь". "Идти до конца?" "У тебя есть что-нибудь, что я мог бы выкурить, Джорджи, сигарету или сигару, да благословит тебя Элла... Да, он зашел бы так далеко, как это было возможно, может быть, и дальше ". Джорджи зажег для него сигарету. Арнольд сильно закашлялся. Джорджи тихо сказал: "Идти до конца - вот где доказательства". "Если бы были доказательства, я бы поддержал его, чтобы получить их". Бутылка стояла на столе, откупоренная. Арнольд налил себе, и его рука все еще дрожала. "Мои друзья из Пятого класса играют в забавные маленькие игры, Арнольд?" "Зависит от вашей точки зрения, смешные они или нет ..." И он хотел поговорить, поговорить с кем угодно, поговорить даже с Джорджи Симпсоном, а на Гауэр-стрит разговор с персоналом "Вавилона на Темзе" считался тяжким преступлением. "Доказательства - это рычаг воздействия, верно? Рычаги - это давление, верно?" "Ты немного опережаешь меня". "Обычно я такой, Джорджи". "Так что перестань ссыт на меня". "Слова из одного слога... Мне сказали, что нам нужны средства для давления. Мы хотим оказать давление на этих дебильных хулиганов в Белграде. Мы хотим оказать давление на сербов... Слишком быстро для тебя, Джорджи?... Доказательства - это давление в мире связей с общественностью, спекулянтов рекламой, людей с имиджем. Сербы, кровожадная толпа, хотят казаться девственно чистыми, но веские доказательства, как правило, пачкают снег. Это все часть игры с давлением, чтобы усадить этих идиотов за стол переговоров." "Ты не сказал мне этого на прошлой неделе". "Во всем виновата рыба-аконит". "Поздравляю. У тебя есть встревоженный отказ ...?" "Да". Рассказал примерно половину правды...?" "Может быть, четверть". "Прямолинейный парень, не слишком умный...?" "Смертельно опасно быть разумным". "Кто, как и следовало ожидать, пойдет до конца пути за доказательствами ...?" "Что-то вроде этого". "Арнольд, у тебя есть хоть малейшее представление о том, каким может быть конец пути ...?" "Пожалуйста, не относись ко мне снисходительно". "Это была твоя идея ...?" "Мы все преклоняем колено, когда должны; конечно, это было не так". "Заканчивается ли это наручниками и прочим...?" "Боже, нет. Он просто сделает доклад ". "Прости, если я медлю, разве ты не подвергал его опасности ...?" "Джордж, принеси счет, это дорогая вещь. Твой Гэвин, он учился в университете в Лондоне, не так ли? Моя Кэролайн, она училась в Халле, на факультете социальных наук. Мой мужчина, мой отвергнутый, он очень хотел поступить в колледж, но у него не получилось, не важно почему. Знаешь, чего я не могу вынести в друзьях Кэролайн, наверное, то же самое и с твоим Гэвином? Они такие циничные... такие коварные... они, кажется, считают энтузиазм пороком. Это как если бы мой отказ был избавлен от этого цинизма. Один из тех людей, которые амбициозны, но не знают, как добиться продвижения по службе, думает, что продвижение зависит от заслуг... Боже, моя Кэролайн могла бы рассказать ему. Моя Кэролайн переступила бы нам через горло, если бы представился главный шанс... Есть что-то довольно привлекательное в мужчине, у которого нет цинизма в рюкзаке, но это, как правило, оставляет его таким обнаженным... Прости, я слишком много болтал, не так ли? Пора возвращаться в магазин ". Он поднялся из-за стола. Джорджи подняла голову, пристально вглядываясь. Он думал, что Джорджи, счастливая, тяжеловесная и жизнерадостная Джорджи, была напугана. "Разве ты не подвергала его опасности... ?" "Возможно, он сел на кровать рядом с ней. Лист бумаги поддерживала книга. Ульрика стояла в дверях позади него и подсказала перевод. Женщина, Алия, держала книгу и лист бумаги высоко перед глазами и рисовала дорогу, площадь и переулки деревни, и она делала отметку на карте по мере ее формирования, и Ульрике говорила, что отметка - это школа, или церковь, или магазин, или фермерский дом с погребом, и каждый раз Пенн брал у нее из рук лист бумаги и книгу и сам писал обозначающее слово. Шум спальной комнаты в Транзитном центре был вокруг них, но отгорожен от его разума. Она провела линию, обозначающую реку, и она отметила грубым кружком вторую деревню, которая была за ручьем. Ульрике передала ей его благодарность. Они вышли из спальни и спустились по каменной лестнице. Вечер стремительно приближался. Они были у главных дверей Транзитного центра, а на другой стороне площади Хэм увидел его и завел двигатель автомобиля, маленького "Юго". Он чувствовал, что Ульрика была необычайно серьезна. Он думал, что она поняла, почему он вернулся в Транзитный центр, чтобы поговорить с Алией. Придет ли он на ужин? Улыбка, извини, но ничего не поделаешь, пожатие плечами. Собирался ли он вернуться в Загреб? Улыбка, покачивание головой, снова пожатие плечами. Она знала, почему он попросил нарисовать карту. Что он считал таким прекрасным в ней, так это то, что не было никаких расспросов, никакого допроса, никакого требования ко лжи. Она посмотрела ему в лицо. Он видел ее усталость, и чистую кожу, и волевой подбородок, и властный взгляд. Никаких вопросов... Ее рука на мгновение оказалась на рукаве его блейзера. Он понимал, каково это для нее - работать с рассвета, весь день и после заката в Транзитном центре, бок о бок со страданиями. Он думал, что она осознала, что он сделал небольшой жест против неправоты. Он чувствовал некоторую гордость, и прошло много времени с тех пор, как он был честен с самим собой. Ее пальцы на мгновение сжали его руку, словно желая утешить... Она ушла, и двери закрылись за ней. Он шел в сумерках к машине Хэма. Снаружи почти стемнело, прикинул он. Трудно быть уверенным, потому что окна были на дальней стороне библиотечной зоны, такие толстые и затемненные. Девушки спешили за своими пальто, и с их стороны доносился невнятный говор, и Пенни улыбнулась ему, загружая свою сумку, а та, что сидела ближе всех к его столику, нахмурилась на него, и у нее была бы достаточно большая проблема оттереть шоколад со своей блузки. Надзиратель бросил ему вызов. "Работаете допоздна, мистер Картер?" Он мило улыбнулся. "Никогда не был тем, кто смотрит на часы". "Ты не должен быть здесь в ночную смену". "Только время от времени. Сомневаюсь, что я нападу на них..." Что было отвратительно, так это то, что он доел свои бутерброды и досуха опустошил термос. "Это не должно входить в привычку, мистер Картер... О, это пришло для тебя ". Начальник передал ему факсимильное сообщение. "Спасибо". Так было всегда, когда заступала ночная смена. Едва ли было сказано хоть одно вежливое слово между дневной и ночной сменами, капитализмом и коммунизмом, мелом и сыром, и чем белее были девушки ночной смены, окружавшие его, жалуясь на состояние оставленных для них столов, на состояние мусорных баков, на состояние ковров. Он начал читать факс. Иногда язвительная критика забавляла его. В тот вечер Генри Картел обнаружил, что это явно раздражает и мешает его концентрации. КОМУ: Картер, Библиотека, Воксхолл-Кросс. ОТ: Министерства обороны (Персонал).

ТЕМА: ГАМИЛЬТОН, СИДНИ ЭРНЕСТ. Техас: 17.21, 14.3.95.

СТАТУС: Биография/ Оценка засекречена. РОДИЛСЯ: Хакни, восточный Лондон, 8.12.1962. МАТЬ: Харриет Мод Гамильтон. Отец: Имя не указано. ОБРАЗОВАНИЕ: Уильям Уилберфорс младший, общеобразовательная школа Хакни, квалификация не заявлена. В БРАКЕ женился на Карен (урожденной Уилкинс), из СТАТУСА: Гилфорд, Суррей, в июле 1985 года. 1 дочь, Дон Элизабет, родилась в январе 1987 года. Разлучены в декабре 1989 года. Первоначальное обвинение в нанесении побоев, выдвинутое Карен Гамильтон против мужа, но отозванное. МЕСТО РАБОТЫ: (До призыва в армию) Водитель фургона, работа по доставке товаров общего назначения.

ВОЕННАЯ СЛУЖБА:

ЗАНЯТОСТЬ:

ТЕКУЩАЯ:

ОЦЕНКА:

Вступил в парашютно-десантный полк в марте 1982 года.

Служил с 3-м миллиардером. Туры по Северной Ирландии: 1983, 1986, 1989.

Стрелок первого класса. Произведен в младшие капралы в 1985, разжалован в 1986. Освобожден

8 апреля 1990 года.

(Дисциплинарные проблемы привели к понижению в должности, разгрому бара в Каллиханне, Южная

Арма, за которой последовали словесные оскорбления в адрес офицера. Уволен из

Полк после избиения ирландского торгового представителя в Олдершоте.)

(После увольнения из армии) 4 месяца с

ООО "Личная безопасность" (телохранители),

Хорнчерч, Эссекс, под надежной защитой.

Свободен.

Добровольно завербовался в ХВО (Республика Хорватия

Силы обороны). Первоначально с

"Интернациональная бригада". (ПРИМЕЧАНИЕ: После смерти Говарда, БРАЙАН ДЖЕЙМС, коллега-наемник, застрелен в ОСИЕКЕ, Республика Хорватия, в марте 1992 года, он разыскивается Стратклайдом для допроса

Полиция. Местное расследование открыто

Вердикт.)

Неустойчивый, ненадежный. Повезло, что я так долго служил в парашютно-десантном полку.

Да, он был прав, обычно был прав, страх неудачи гнал этих молодых людей через эти отвратительные линии фронта. Он знал, потому что стоял на безопасной стороне и ждал, когда они вернутся. Итак, это была карта, которая имела значение, карта, предоставленная этим "нестабильным, ненадежным" существом...

Он тяжело дышал.

"Не морочь мне голову, сквайр", - прошептал Хэм. "Продолжай в том же духе".

Он выровнялся, перенес свой вес вперед, на край надувной лодки. Шум великой реки Купа был звуком работающего на холостом ходу двигателя. Далеко, справа от него, вниз по реке, сиял единственный маленький огонек. Глубокая, темная вода реки была позади него, но совсем рядом раздавался быстрый плеск, когда течение разбивалось о весло, которым Хэм управлял, чтобы удержать судно на плаву. Пенн протянул руку назад. Его пальцы спустились по руке Хэма к его ладони. Его ладонь накрыла пальцы Хэма, лежащие на весле. "И когда я вернусь, тогда я пойду и найду их, найду их и скажу им, что ты их любишь."Просто возвращайся с яйцами, которые все еще у тебя под брюхом". "Чертова карта, Хэм, это хорошая карта?" "Единственная чертова карта, которую ты когда-либо получишь. В путь, оруженосец." Его ботинки висели на шнурках вокруг шеи, носки были завязаны узлом у горла. Он колебался. Если карта не годилась... Если этот ублюдок неправильно нарисовал карту... Если бы он не мог следовать карте... Если карта

... Кулак попал ему в плечо. Кулак столкнул его с борта надувной лодки. Он плескался в воде. Его обнаженные пальцы утонули в илистой грязи и опавших сорняках. Время паники. Он потянулся назад к надувному борту, чтобы удержаться на ногах, но весло уперлось ему в ребра. Толчок весла подтолкнул Пенна к берегу, который казался темной массой впереди него. Рюкзак задел его голову и приземлился на берегу над ним. Он с трудом продвигался вперед, спотыкаясь о грязь. Он нащупал берег, и ветви деревьев хлестнули его по лицу, и он ухватился за них, и они сломались, и тогда у него была лучшая хватка. Он продрался сквозь камыши и выбрался на берег. Его руки вцепились в плечевые ремни рюкзака. Он осел. Он мог видеть, как надувная лодка движется к основному течению реки, очертания тени и быстрый блеск лопастей, рассекающих воду. Он наблюдал за надувной игрушкой все время, пока мог ее видеть, а когда он больше не мог ее видеть, он искал ее. Пенн вытер ноги рукавом туники. Он натянул толстые шерстяные носки. Он зашнуровал ботинки. Он просунул руки сквозь лямки рюкзака. Он был на месте Дорри. Тишина и черная тьма были впереди него. Тишина была приятной. Он чувствовал себя непринужденно в тишине. Он мог молчать сам с собой, и Джейн подумала бы, что он дуется, он был способен впитывать тишину с детских дней, когда мать водила его в деревенскую церковь, где она протирала тряпкой каменные плиты и убирала после того, как дамы убрали цветочные композиции. Тишина была безопасностью, и она окутывала его. Он пришел на войну Доума.

Пенн заставил себя подняться и двинулся вперед.

Десять.

Все было так, как сказал ему Хэм... Пенн полз на животе вверх от берега реки, пытаясь протиснуться между камышами, где они были наиболее густыми. Распределять свой вес, вот что сказал ему Хэм, и не ходить там, где это было легче всего, где следы ботинок были наиболее отчетливо видны. Он двинулся вверх по берегу, и там было открытое пространство, которое он принял за тропинку, и он перекатился через это пространство, что было трудно с рюкзаком, и пистолет на поясе врезался ему в живот. Пройдя открытое пространство, тропинку, он нашел, как Хэм и сказал ему, что найдет, единственный низкий отрезок колючей проволоки. Он нашел его, потому что колючки на проволоке внезапно поймали его в ловушку, вонзившись в материал его камуфляжной туники. Хэм сказал ему, что он не должен трясти проволоку, потому что на ней могут быть пустые консервные банки, и он не должен выходить за проволоку, потому что она обозначает периметр зоны, где были зарыты мины. У него было что-то вроде уверенности, когда колючки проволоки зацепили его, доказательство того, что Хэм знал. Он сорвал колючки маленькими и осторожными движениями, затем пополз в темноте по отрезал проволоку, продевая ее через круг, который он сделал большим и указательным пальцами, пока его рука не превратилась в кровавое месиво из-за шипов. Он ползал на животе вдоль провода, пока его рука не нащупала столб, а затем бечевку, привязывающую провод к столбу. От столба проволока изогнулась в направлении и направилась назад и в сторону от реки позади него. Все было так, как сказал ему Хэм ... другая тропа, уходящая от реки, и он искал маленькую палку, как ему было сказано, и он держал эту палку свободно перед ним, когда он шел сбоку от тропинки. Хэм сказал, что он должен быть на обочине тропинки, потому что грязь, которая выдаст вес его ботинка, будет в центре тропинки. Он держал палку свободно перед коленями, потому что Хэм сказал, но не знал, что поперек тропинки, на высоте колена, может быть натянута растяжка, которая может загреметь пустыми банками или взорвать гранату. Все было так, как сказал ему Хэм... Пенн остановился, когда посчитал, что отошел на добрую сотню ярдов от берега реки. Остановившись, он нащупал пальцами колючую проволоку, которая проходила в двух шагах от тропинки, и пошел вдоль колючей проволоки глубоко в березовый лес. Он сел на старую опавшую листву и стал ждать. Они отчаянно ждали несколько часов, особенно когда начался дождь. Дождь капал с его головы на грудь и плечи. Он попытался подсчитать, как часто он смотрит на светящиеся стрелки своих часов. Следовало отдохнуть, следовало вздремнуть, как сказал ему Хэм, но он не мог уснуть и не мог задремать. Ему казалось, что он слышит каждую каплю дождя, стекающую с высоких берез, и каждое крошечное перемещение его веса там, где он сидел, казалось ограниченным взрывом звука. Он ждал рассвета. Рассвет был поздним из-за низкой облачности. Поздний рассвет означал, что ему придется двигаться быстрее, когда он двинется в путь. Когда он смог увидеть, на что придется вес его ботинок, тогда для него пришло время двигаться вперед. Пути назад не было. На берегу реки Купа его не ждала надувная лодка. Альтернативы продвижению вперед не было. В его голове не было ничего от сентиментального дерьма, остаться в живых означало двигаться вперед. Как сказал ему Хэм... самой опасной частью путешествия для него были первые пять миль, и худшим из самых опасных участков было то, что ему предстояло преодолеть на первой миле. Он попытался сконцентрироваться. Первая миля была там, где минные поля были установлены наиболее плотно, где были растяжки, где правили военные. Первые пять миль патрули будут наиболее частыми. Это было гребаное противоречие, было то, что сказал Хэм, что он должен двигаться максимально осторожно на первых милях и двигаться быстрее всех. Когда он смог разглядеть тропу, Пенн взвалил рюкзак на плечи и пошел вперед. Не бег, не пробежка трусцой, а движение быстрым шагом. Когда он прошел полмили, двенадцать минут вместо тринадцати, он осознал бесполезность карты, нарисованной Хэмом. У него не было подробностей. Фермерский дом не был отмечен на карте. Фермерский дом был двухэтажным, построенным из кирпича с нуля, а затем обшитым толстыми досками для верхнего этажа. В передней части на верхнем этаже была широкая зона балкона. Он мог ясно видеть этого человека. Мужчина на балконе не потрудился выглянуть наружу, чтобы задаться вопросом, наблюдают ли за ним. Мужчина расстегнул брюки спереди и помочился через прутья балкона на пустырь рядом с входной дверью фермерского дома. И затем Пенн увидел женщину в ночной рубашке под пальто и поверх черных резиновых сапог, а рядом с ней на земле стояла корзина для белья, и она начала раскладывать одежду - чертовски раннее начало для старых домашних дел, - и она разревелась. Пенн услышала ее голос, полный жалоб, и была достаточно близко, чтобы увидеть, как мужчина почесывается, и игнорирует ее, и зевает, и потягивается, и рыгает, и все еще игнорирует ритм ее жалобы, и поворачивается, чтобы вернуться в дом. Пенн пошел дальше. Каждый раз, когда он останавливался, он пытался убедиться, что находится напротив линии более толстого березового ствола. Как сказал ему Хэм ... никогда не быть Силуэтом, никогда не принимать неестественных очертаний, а Звук, запах и Блеск могут чертовски подождать, именно Силуэт и Форма имели значение. В задней части фермерского дома были хозяйственные постройки и амбары, беспорядочное нагромождение просевших крыш и гофрированного железа, брошенное уборочное оборудование и загоны для крупного рогатого скота, свиней и овец. Среди них были припаркованы три военных грузовика и джип. Он больше не мог видеть фасад фермерского дома, но до него донеслись женские крики, и раздались новые ободряющие крики и насмешки со стороны молодых солдат. Такой молодой. Солдаты, полусонные и барахтающиеся в грязи, но их винтовки были прикреплены к полуодетым телам. Колебался, двигаться или не двигаться, но свет все время разгорался... Ни одно из занятий на пяти курсах наблюдения не казалось уместным. У него были только его инстинкты, чтобы защитить его, и руководство, которое дал ему Хэм, и инстинкт, и руководство казались, черт возьми, ничем. Двигаясь так осторожно, от дерева к дереву, вдоль дороги, и зная, что если движение было замечено... черт возьми ... Действуем осторожно. Один из солдат, молодой парень со свежим лицом и клочковатой бородой на подбородке, целеустремленно вышел из амбаров и направился по полю к ипподрому. Нес его винтовку и маленькую лопатку для рытья траншей, а три собаки резвились и гонялись вокруг него. Пенн должен был двигаться, потому что линия, по которой прошел солдат, пересекала дорогу впереди того места, где он сейчас стоял. Он должен был рискнуть движением. Двигаемся вперед быстро, слишком быстро, перебегая от дерева к дереву, рывками. Просто мальчик, поднимающийся на холм за хозяйственными постройками, вероятно, застенчивый мальчик, вероятно, ищущий место, где застенчивый мальчик мог бы выкопать свою маленькую яму и испражниться, и за ним никто не наблюдал. Там были собаки породы терьер и помесь колли, и еще была большая, медлительная собака с густой шерстью. Его последний рывок, и у терьера встала дыбом шерсть, а у кросс-колли залаял, и покрытый густой шерстью пес, казалось, не понял, что, черт возьми, происходит. Мальчик был в двадцати шагах от него. Медленные руки, дрожащие, нащупывают клапан рюкзака, выворачивают его руку и находят бумагу с бутербродами, которые дал ему Хэм. Хэм сказал, что в бутербродах были сыр, говядина и маринованный огурец. Рычание терьера, когда мальчик копал. Медленные руки, неуклюжие, отрывают газету от сэндвичей. Лай кросс-колли, когда мальчик приспустил брюки и винтовка оказалась рядом с ним. Пенн аккуратно положил бутерброды на землю, на влажные сухие листья. Собака с густой шерстью энергично виляет хвостом. Пенн понимал собак, потому что это было его детство. У собак было плохое зрение, но было обоняние и слух. Они подошли близко. Ему повезло, что мальчик сидел к нему спиной, пригнувшись. Они были близко, и он рассмотрел острые линии зубов терьера, оскаленные клыки кросс-колли и счастливую дружбу собаки с густой шерстью. Ботинком он пододвинул бутерброды поближе к ним. Он шел на цыпочках. Он шел молча, а за его спиной раздавалось рычание за то, чтобы завладеть его бутербродами. Пенн ушел, его грудь вздымалась, ноги налились свинцом, а сердце бешено колотилось. Он пошел, и все время, пока он двигался, он ждал крика и металлического скрежета взводимой винтовки, но он слышал только собак, спорящих за его бутерброды.

Когда он проходил мимо фермерского дома, где были расквартированы войска, охранявшие линию фронта, он оглянулся. Мальчик шел по направлению к фермерскому дому, и когда его кишечник очистился, мальчик присвистнул. Он задавался вопросом, мог ли он зарезать мальчика. Просто застенчивый мальчик, просто свора фермерских собак, и Пенн понял, что сказал ему Хэм ... Чертовски тупое место, где нужно быть.

Он продвигался вперед, шел тяжело, должен был преодолеть приличное расстояние до того, как сядет дневной свет.

Это был ответ на отказ.

Отказ был от него, а не от его жены, что ранило еще сильнее. Для его жены в деревне Салика все было нормально. Она была медсестрой. Она все еще могла общаться с жителями деревни, навещать стариков, осматривать детей, взвешивать младенцев, в то время как ее муж оставался дома со своими книгами и своим одиночеством. Каждый из дней, когда она уходила, начиная с его вызова в школе и его избиения, Директор спрашивал ее, что о нем говорили, как о нем отзывались... Она думала, что ее тоже отвергнут, но это не так, его жена могла ходить по домам в деревне и разговаривать, сплетничать, давать советы и пить кофе ... и она отвечала ему прямо, всегда говорила с ним откровенно с самого начала их брака. О нем просто ничего не было сказано. Это было так, как если бы, как она сказала прошлой ночью и тем утром, когда торопливо готовила ему завтрак, он не существовал в жизни деревни. Его жена отправилась навестить двух сестер, страдавших ревматоидным артритом, чтобы предложить им утешение вместо лекарств, которые больше не были доступны. Он был один в своем доме. Он был со своим одиночеством и книгами, которые он мог читать, когда он держал их перед лицом, насколько позволяла вытянутая рука, и когда он сидел близко к свету из окна. 11 Директор верил, что были две женщины и один мужчина, которые заботились о нем, и две женщины и один мужчина теперь отвергли его.

Эвика Станкович взяла на себя управление школой и использовала его кабинет как свой собственный.

Священник пропустил другой вечер, когда он мог бы зайти. Чтобы противостоять агонии его отказа, директор решил, что в то утро, когда было еще недостаточно светло, чтобы он мог сидеть у окна и читать, он должен молиться благому Богу, если благой Бог был там. Он не верил, что добрый Бог был известен его бывшему другу, Священнику, который отверг его. Их связь была интеллектуальной, а не религиозной. Он решил, что будет бороться по-своему, чтобы найти необходимые слова молитвы. Конечно, он был коммунистом, и его не повысили бы до должности директора, если бы он не был членом партии; он не знал пути молитвы. Его мать и его отец, умершие так давно, знали о молитве, и он пытался вызвать память о них. Он отправился бы во тьме в это место зла. Он молился в одиночестве там, где было совершено зло. Он молился в этом месте зла о руководстве относительно того, как ему следует использовать секрет, которым он владел. Если бы они не сидели на трассе, если бы они не ссорились из-за сигареты, если бы они не дрались за бутылку, Пенн попал бы в патруль, в объятия пятерых ополченцев. Но они сидели на дорожке, и один закричал, когда выхватил сигареты, а другой закричал, когда схватил бутылку. Сначала статуя неподвижна, скала неподвижна, камень неподвижен, затем отступаю назад по дорожке, по-кошачьи осторожно, по-кошачьи осторожно. Он отодвинулся от них по тропинке, проверяя каждый шаг, оглядываясь назад, чтобы убедиться, что там нет сухого дерева, на которое он мог бы наступить. Он ускользнул с трассы и в гущу деревьев, и он медленно опустил свой вес вниз, а затем опустился на колени, а затем лег на живот, и между ним и дорогой был густой куст остролиста. Он слышал их смех и проклятия. Они снова двигались, приближаясь к той части пути, которая была ближе всего к тому месту, где он лежал. Не смея пошевелиться... Он мог бы записаться на работу в Alpha Security, сначала войти и подняться по лестнице в офис над прачечной самообслуживания, он мог бы слышать вой, когда поднимались ставни на лавках рядом с прачечной самообслуживания. Он мог бы идти на работу с запахом Джейн на себе и вкусом еды Тома после поцелуя в щеку. Он мог прийти, чтобы получить судебный процесс для обслуживания, или прийти с ночного дежурства по поводу измены мужа, или пойти на встречу со строителем, чьи конкуренты знали о контрактах, на которые он претендовал... Не смея пошевелиться и видя молодые лица ополченцев. Хэм не сказал ему, что делать, если его вышвырнут. Хэм не прошел этап захвата. У каждого из них на поясе был нож. Они прошли мимо него достаточно близко, чтобы он мог это увидеть. Они пошли вниз по дорожке. Он почти наткнулся на них. Он испытывал истинное возбуждение. Волнение было волнением. Правда заключалась в том, что он никогда раньше не испытывал такого возбуждения. Кровь закачалась в нем. Они бы не поняли, что он имел в виду, говоря о волнении в Альфа Секьюрити, о том, как оно будоражило его и воодушевляло. Волнение было связано с опасностью. В Филиале они бы не поняли, что он имел в виду. Волнение было его собственным. Он двигался еще час, а затем отдыхал до сумерек. "Я ничего не могу для вас сделать, мистер Джонс. Это давление пространства..." Датчанка из администрации (Собственность) отклонила его. "У всех нас есть свои маленькие трудности, мистер Джонс. Лучше нам научиться принимать их и жить с ними

..." Ливиец из администрации (Штаб-квартиры) уложил его. "Ничем не могу вам помочь, мистер Джонс. К счастью, в той драке у меня нет собаки ..." Канадец из администрации (финансы) продвинул его дальше. "Настало время сардин, мистер Джонс. Тебе повезло, что у тебя есть то, что было выделено тебе, не делясь ..." Швейцарская женщина из Управления по гражданским делам (Центральный директорат) уволила его. "Это вопрос протокола, мистер Джонс. Протокол предписывает использовать контейнер как подходящий для вашей работы ..." Эфиопский мужчина из Управления по гражданским делам (заместитель директора) был высокомерен. "Вы , люди, ваша работа, ваша конечная цель - это выводит меня из себя, мистер Джонс. Если я скажу это прямо, то, возможно, ты поймешь меня лучше ..." Ирландец из Управления по гражданским делам (директор) сохранил приятную улыбку и сплюнул сквозь зубы. Марти потребовалось все утро, чтобы зайти так далеко. Его тащили вверх по лестнице, и с каждым поражением он мог бы выбросить полотенце и вернуться в контейнер, похожий на печь, на дальней стороне плаца в казармах Илика. Но не в то утро, нет, сэр... На стене кабинета директора по гражданским вопросам висела большая фотография. Фотография была помечена как "Co. Пробка, куда Бог приезжает отдыхать". Режиссер любил показывать фотографию своим посетителям, показывать им, где он вырос и где до сих пор живут его родители. Марти думал, что морской пейзаж со скалами и Атлантикой был второсортным по сравнению с горами и фьордами Аляски. Он пришел не для того, чтобы говорить о Co. Корк, он стал требовать для своей работы лучшего жилья, чем чертов грузовой контейнер, в котором варится пар в скороварке. Гибкая немецкая секретарша директора сказала ему снаружи, что войти туда невозможно без предварительной записи, и когда встреча внутри сорвалась, он просто протолкался локтями внутрь, сел, требуя внимания. "... Вы, ваша работа, мистер Джонс, препятствуете тому, чего мы пытаемся достичь ". "Я хочу нормальную комнату. Я являюсь неотъемлемой частью усилий Организации Объединенных Наций в бывшей Югославии. Я хочу приличное жилье ". Пока он ждал снаружи, произошла многонациональная перебранка на английском языке между секретаршами с немецким, швейцарским, французским, скандинавским и индийским акцентами по поводу места за столом. Прошлым вечером он подал письменное показание под присягой от очевидец, который видел, как пленным сербам отрезали головы бензопилой. Рим не был построен за один день, что-то вроде дерьма, но, черт возьми, империя ООН бросала энергичный вызов. Он передал на диск заявление очевидца, сделанное прошлым вечером, который видел, как мужчину кастрировали после того, как между мотоциклом и его мошонкой был натянут трос, и мотоцикл уехал, а мужчина умер от потери крови. У секретарей были кондиционеры, и в окнах горел свет. На его работу наплевали. О чертовых секретаршах заботились, а о нем - нет. "Я занятой человек, мистер Джонс, так что сделайте мне одолжение, свалите отсюда и вернитесь в свое вполне подходящее рабочее место".

"Собака не смогла бы там работать".

Но он был мальчиком из Анкориджа. Анкоридж воспитал их упрямыми. То, что он узнал за двадцать два месяца в Нью-Йорке, просматривая бумаги о долгах стран-членов по подписке, и то, что он узнал в Загребе, породило в нем глубокую враждебность к быстро созданной империи. У них были хорошие квартиры, и хорошие пособия, и хорошая жизнь, в то время как Марти Джонс выживал в вонючей горячей чертовой духовке.

"Может быть, собака занималась бы чем-то более полезным, чем ваше дерьмо о военных преступлениях. Позволь мне рассказать тебе несколько фактов из жизни, молодой человек. Разговоры о военных преступлениях - это просто успокоительное для бедных игроков за пределами этого места, которые присоединились к "Неужели мы не можем что-нибудь сделать". Трибунала по военным преступлениям не будет. Возможно, вам захочется дрочить себе каждую ночь при мысли о Милошевиче, Карадиче, Младиче, Аркане или Шешеле, стоящих на скамье подсудимых без галстука, ремня или шнурков на ботинках, но этого не произойдет. Нравится тебе это или нет, и не надо снисходительно относиться ко мне, думая, что мне это нравится, это с? этого не произойдет, потому что мне нужны эти ублюдки и все остальные грязные маленькие убийцы, которые разгуливают по этому забытому богом уголку земли. Мне нужно, чтобы они подписали мирный договор для Боснии, затем мирный договор для оккупированной Хорватии, и я не собираюсь заставлять их подписывать, если ветер донесет запах наручников ..."

"Тогда вы вверяете мир анархии, невыносимой анархии".

"Мне нужен от тебя урок? Где ты был? Ты, блядь, нигде не был. Мир между Египтом и Израилем, если британские педерасты все еще добивались, чтобы Бегина судили за терроризм, а Садата - за развязывание войны? Мир в Намибии, если половину южноафриканских сил обороны будут катать перед судом по обвинению в геноциде? Я знаю реальность, потому что я столкнулся с реальностью ..."

"Ваш аргумент морально несостоятелен".

Он столкнулся с крупным, крепко сбитым ирландцем. Он бы облапошил его, облапошил бы сильно, если бы ему когда-нибудь представилась такая возможность. Трахни его так, чтобы он кричал.

"А твой офис - это переделанный грузовой контейнер, так что отъебись оттуда ..."

Марти снова вышел на солнечный свет через плац, к своим видео- и аудиокассетам и компьютерным дискам.

Могильщик Стиво участвовал в экспедиции к церкви в Глине, но это не имело к нему личного отношения.

Это было личным для Милана Станковича, и почтальона Бранко, и плотника Мило, но не для него, потому что никто из его семьи не погиб при пожаре в церкви.

Они были впереди автобусов, для Милана было обычным делом иметь машину, когда она была нужна, и топливо к ней. До войны, до подъема Милана, все они ездили на автобусах в ежегодную поездку в церковь в Глине. После войны могильщик не мог совершить то особенное долгое путешествие, которое было для него личным. Его собственные мать и отец были убиты в концентрационном лагере "Црвени Крст", который находился в Нише, недалеко от Белграда. Он знал, что Милан, и он был благодарен, что Милан имел пытался, в прошлом году пытался организовать для него долгое путешествие, но на той неделе на дороге, недалеко от Брчко, был обстрел, и все движение было остановлено. Его отец погиб во время большого прорыва, 12 февраля 1942 года, из лагеря в Нише, расстрелянный из пулеметов у стены хорватскими охранниками-усташами, а его мать погибла от рук отрядов убийств хорватских усташей на холме под названием Бубань, который находился недалеко от Ниша, где каждый день погибала тысяча человек, и теперь они похоронены вместе среди деревьев на холме под названием Бубань.

Автобусы теперь остались бы далеко позади, а старый Mercedes, у которого на часах более 150 000 километров, довез их домой. Он знал, что не церемония у руин церкви повлияла на Милан. Не церемония, не молитва, не пение гимна и не декламация стихотворения о битве за Косово сделали Милана угрюмым и тихим, потому что он был таким слишком много дней, с тех пор как копал землю в поле в конце переулка в Розеновичах.

И остальные в машине переняли ублюдочное настроение Милана Станковича.

И поскольку то, где они были, не касалось его лично, могильщик Стиво счел правильным испортить это ублюдочное настроение. Он наклонился вперед. В машине играло радио, слабое и искаженное, и певицей была Симонида с однострунной гуслой в качестве аккомпанемента. Он похлопал Милана по плечу. "Милан, я люблю тебя... Милан, если бы ты был мертв, я бы выкопал для тебя лучшую яму... Милан, почему ты сейчас такой жалкий ублюдок...?" Могильщик думал, что сможет испортить настроение озорством. "... Милан, ты жалкий ублюдок, с тобой быть жалким ублюдком. Если ты хочешь, чтобы я это сделал, Милан, я пойду и вырою яму, так глубоко, как только смогу, чтобы мне пришлось выбрасывать землю через плечо, а ты можешь пойти и лечь в яму, и я снова засыплю тебя землей, и это, возможно, излечит тебя от того, чтобы быть таким жалким ублюдком ... " Он потянулся вперед, и его пальцы коснулись плеч Милана, как он привык видеть пальцы почтальона Бранко на плечах Милана, когда тот расслаблял его перед большим баскетбольным матчем. "... Милан, с тобой быть жалким ублюдком, и ты делаешь всех остальных жалкими ублюдками. Посмотри на нас, мы все несчастны, потому что ты жалкий ублюдок ..." И мужчина подтянулся вперед и разорвал хватку могильщика на своих плечах. И он думал, что сможет сыграть за "Милан", потому что у него был такой черный юмор, который заставил бы "Милан" смеяться. Могильщик был на гребне, и он не мог видеть лица Милана. Если бы он увидел это, он, возможно, откинулся бы на сиденье, позволив пружинам пощекотать его задницу, но он не мог этого видеть. "Знаешь, почему ты такой жалкий ублюдок, Милан? Ты жалкий ублюдок, потому что ты напуган ..." В могильщик не мог видеть лица Милана, и он не мог видеть его рук. "... Ты напуган. Я был напуган с тех пор, как пришел тот старый американец и пукнул в Розеновичах. Почему ты боишься? Затем он увидел лицо Милана. Он увидел вспыхнувший гнев. Он увидел руки и пистолет. Лицо было напротив его, ярко-красное и раскрасневшееся. Одна рука проходит мимо его глаз и вцепляется в его старые растрепанные волосы и тянет его голову вперед. Одной рукой держит пистолет и проводит им по зубам, стискивая их, пока острие не упирается в небо его рта. И он видел, как Милан убивал, и он не мог сомневаться, что Милан убьет. И он видел ублюдка устасе, убитого пулей, выпущенной из пистолета глубоко в рот, и видел, как поднялась макушка головы, где волосы поредели. И почтальон развернул машину, съехал наполовину в канаву и выбрался наружу, а плотник съежился у дальнего окна задней части машины.

И гнев исчез. Мушка пистолета оцарапала небо могильщика, его зубы и задела губу. И на лице Милана была улыбка, как будто Милан говорил, что он не испуган.

Рот Стиво был полон невыносимой боли, и он уже чувствовал, как промокают его брюки у костыля. Он не сказал Милану, что, по его мнению, тот солгал своей улыбкой. Он извивался от влаги, в которой сидел.

Смеется. "Мы должны поехать за ведьмой в Розеновичи. Ложись ради нее, как будто мы ложились ради дикой свиньи. Милан, ты жалкий ублюдок, ты должен быть с нами ..."

Но плечи были опущены, и он не мог видеть лица, то ли оно все еще улыбалось, то ли оно все еще было разгневано. Потому что старый американец пришел к Розеновичу, и Милан Станкович испуганно убежал.

На карте был показан откос высокой скалы среди деревьев. Именно там он нашел маленькие обрывки обертки от жевательной резинки, и он узнал название бренда на обертке, и он знал, что Хэм был там, как Хэм и сказал, что был. Под обрывом, на котором он лежал, было поле с зимней травой. Он мог видеть тропы, пересекающие его, и примятую траву посередине. Он не мог видеть кровь, но Хэм сказал, что он не сможет увидеть кровь. Это было ясно в сознании Пенна, и эта ясность убила волнение, которое было с ним на протяжении всего дня. Он посмотрел вниз, на выровненную землю, где двое раненых мужчин были проткнуты ножами, и он посмотрел вниз, на тропинки в поле, где были оттащены тела двух мужчин, и нет смысла дальше думать об этом, примятая трава и следы в траве, и Хэм не говорил о риске быть схваченным. Пенн спустился с откоса, снова вниз, в гущу деревьев. Тени были длиннее, серый цвет сливался с падающим золотом вечера. Он только что проспал, в течение всего дня, когда он отдохнул, он съел пирог и еще не соскучился по бутербродам. Прошло два часа с тех пор, как он покинул место своего дневного упокоения - убежище, сделанное из вырванного с корнем дуба. Он только что спал, а потом проснулся от звуков детских голосов, но они не подходили к нему. Пенн сверился с картой, когда добрался до основания утеса эскарпмент. В его голове был план, хрупкий план. Лучший человек, спецназовец, не перебрался бы через проклятую реку, не имея в голове четкого плана. У него не было такой подготовки. План вырос. Он доберется до деревни Розеновичи, он пойдет ночью по маршруту, по которому они увезли Дорри, где она была. Он проходил мимо дома, где жила Катика Дубель. Он будет искать ее в ее доме, и только там, больше нигде, насколько он знал, искать не следовало. Это был бы всего лишь жест - поискать Катику Дубель, потому что он не думал, что она будет говорить по-английски, а он ничего не знал о ее языке. Он найдет потревоженную могилу в углу поля. Для его отчета было бы правильно сказать, что он прошел по дороге через Розеновичи, по проселку и дальше в поле. Для его отчета было бы важно, чтобы он отправился на поиски Катики Дубель... Пенну было недостаточно того, что он взял имя из телефонного справочника и придумал историю. Бэзил сказал бы, что он дурак, если не полистал страницы справочника. Джейн назвала бы его идиотом. Дугал Грей, который был его другом в фургоне "Транзит", понял бы. С этим планом он считал возможным, что сможет снова взглянуть в глаза Мэри Брэд-док, увидь ее уважение и возьми деньги ее мужа. Он мог бы сказать им, что прошел там, где была Дорри. Он удалялся медленнее, чем до того, как подошел к склону, до того, как увидел примятую траву и следы в траве. Он думал, что сможет двигаться еще два часа, прежде чем наступит темнота. "Мне так жаль беспокоить вас... Скажите мне, пожалуйста, открыт ли пункт пересечения границы в Туране?" Ульрике Шмидт сидела в своем кабинете. Транзитный центр был наводнен шумом криков, визга, смеха. До нее доносились запахи вечерней готовки. Ее помощница, милая девушка из Ганы, но, к счастью, Скэтти, растерянно смотрела через свой стол напротив. Ульрике никогда прежде не звонила в офис связи с просьбой предоставить информацию о том, открыт ли контрольно-пропускной пункт Турандж, и ее помощник знал об этом. "Спасибо, но не могли бы вы, пожалуйста, убедиться. Да, я буду держаться ". Ей было тридцать девять лет. Она держала телефонную трубку как заговорщица, как девочка-подросток, которая разговаривает по телефону с мальчиком-подростком и не хочет, чтобы ее слышали. Когда она каждые два месяца ездила домой на выходные, обратно в Мюнхен, в квартиру возле вокзала Хауптбанхоф, ее мать и отец сказали ей их гордости. И ее мать, каждый раз в тот единственный вечер, когда она была дома, перед тем как они пошли ужинать в ресторан, бочком заходила в ее комнату и задавала свой нервный вопрос. Было трудно быть правдивым, и еще труднее не быть правдивым. Нет, у нее не было никаких планов. Нет, там не было конкретного мужчины. Было трудно быть правдивой, потому что лицо ее матери омрачалось и вопрос не повторялся. За ответом, как всегда, следовало легкое оправдание, что жизнь слишком беспокойна, работа слишком жестока, чтобы делиться. Были цветы и были приглашения, но не было никакого конкретного мужчины. "Определенно, пункт пересечения открыт. Вы ничего не слышали о том, что завтра оно будет закрыто? НЕТ... Спасибо. Это был всего лишь слух. Мне так жаль, что я побеспокоил вас. Спокойной ночи". Она положила трубку, и ее ассистентка озадаченно наблюдала за ней. Ульрика покраснела. Она не дала никаких объяснений. Если бы она дала своей помощнице объяснение, правду, тогда девушка могла бы просто забраться на центральный стол в офисе, где стоял компьютер, и станцевать. Ее ассистентка была достаточно легкомысленной. Но правда заключалась в том, что мужчина, о котором она заботилась, находился в тылу, за рекой, в месте, откуда доносились рассказы о зверствах, скотстве и пытках. Она заботилась, потому что он выбрал путь, который отличался от подставленной щеки и застывшей улыбки. Правда заключалась в том, что если бы человек был захвачен в тылу, то пограничный переход в Туране был бы закрыт. Сербы всегда закрывали пункт пересечения границы, когда обнаруживали вторжение на их территорию. Если переход все еще был открыт, значит, он оставался на свободе. Это был конец дня и конец карты. Был сильный ливень, обрушивающийся на верхние ветви деревьев. Последние отблески света показали Пенну, где он должен провести ночь. Никаких мин на трассе не было, потому что там были колеи от тракторов и протектор изношенных шин прицепа. Маленькая жестяная хижина была заброшена рядом с неуклюжими кучами нарубленного дерева, и Пенн решил, что это было место, где лесорубы укрывались от сильного дождя и где они варили кофе и ели свою еду. Люди, которые приходили в хижину, были такими же, как лесорубы в его поместье детство, которые разговаривали с ним и забавляли его, и они убили бы его, если бы нашли. Слишком темно, чтобы он мог двигаться дальше, а хижина была последней точкой на карте Хэма. Он присел на корточки в хижине, затем свернулся калачиком на боку и закрыл глаза. За шесть часов, три на рассвете и три в сумерках, он преодолел двенадцать миль, согласно карте Хэма. Было важно, чтобы он выспался. Хэм сказал, что место, где заканчивается карта, находится в шести милях от Розеновичей, возможно, в семи, но не больше. Он шел вперед, слепой, при первом свете утра. Она была стара, а Хэм не мог позволить себе девушку. Она была достаточно взрослой и достаточно дешевой, чтобы искать торговлю на боковых улочках от площади за большими земляными валами Карловаца. Для ее профессии было обычным делом общаться с мужчинами-мусульманами из Транзитного центра. Хэм не знал ее, он не был с ней раньше. Для него не имело значения, что она была старой, но было важно, что она была дешевой. Жалованье от армии - куриное дерьмо, и в его кармане осталась самая крохотная сумма от продажи импортных сигарет, она должна была быть дешевой. Он лежал на кровати. Он мог видеть, что она была старой из-за единственной лампочки без абажура, свисающей с потолка, и он мог видеть дряблые выпуклости ее талии после того, как она расстегнула блузку, и широкую тяжесть ее ягодиц после того, как она спустила трусики. Она курила, раздеваясь, не импортные сигареты, которые он держал в руках, а сорт с рассыпчатым наполнителем, который поставляли с фабрики в Загребе. Он слышал, как ребенок кричал ночью из-за закрытой двери, и она крикнула на ребенка в ответ. Когда она была обнажена, проститутка оседлала Хэма на кровати, нависая над ним, и ее последним жестом перед тем, как заработать деньги, которые она выхватила у него из рук и спрятала в своей сумке, было перегнуться через него и раздавить свою сигарету.

Он попытался думать о своей Карен. Всегда было лучше, когда он закрывал глаза и думал о Карен. Но он не мог найти ее в своем сознании. Подушка провалилась под его головой. Она нащупала его, расстегивая его брюки. Он не мог найти Карен в своем сознании. Он увидел тонкие и выцветшие обои в комнате на шестом этаже квартала на Миховилице, который находился вдали от старых стен Карловаца, недалеко от реки и моста, через который проходила главная дорога в Загреб, и там была картина в узкой рамке, не прямая, с изображением распятия, и там на полу рядом со стулом, где была свалена одежда, валялись детские пластиковые игрушки. Кровать вздымалась, когда она усерднее работала пальцами. Не мог помочь ей, не мог ответить ей, не мог думать о Карен. Потому что кровать вздымалась, железные пружины визжали, ребенок за закрытой дверью снова закричал, а женщина проигнорировала своего ребенка. Ее лицо было над ним, пояс его брюк был спущен до колен, а его брюки задраны назад, и он не мог ей ответить. На губах женщины было презрение. Ей уже заплатили, и ее проценты падали.

Не мог думать о Карен.

Он мог думать только о Пенне.

Он проверился в оперативном центре, прежде чем выйти из казармы в старом полицейском участке. Случайные вопросы. Там все было спокойно? Какие-нибудь воздушные шары поднимаются вон там? Скучные ответы. Там все было тихо, только снайпер произвел два выстрела возле молокозавода, который находился за рекой, где у них был выступ, и больше ничего. Он думал о Пенне, и Пенн теперь должен был быть в конце карты, потому что таков был составленный для него график, а Пенн теперь должен был отсиживаться в хижине дровосеков. Дрожь пробежала по его телу, и он подумал о Пенне, который был один, и от этой мысли его передернуло. Большой рот с толстым ободком помады навис над Хэмом, и он не мог превратить это лицо, мешки под глазами и волосы с проседью в лицо своей Карен. И большой рот с толстым ободком помады скривился от отвращения, потому что он не мог ответить. Он ударил ее. Он ударил ее сжатым кулаком в щеку. Лица, заменяющие боль в ее глазах. Лицо бармена, которого он ударил в баре в Каллиханне, потому что бармен оговорил патрульных. Он бил ее обоими кулаками, лихорадочно нанося удары по дряблым линиям ее живота. Лицо ирландского торгового представителя, который размахивал рукой, пролил свою пинту в пабе в Олдершоте, положил на пол с окурками и пивной лужей и пинал ногами. Она слезла с кровати и скулила в углу, скорчившись среди сброшенной одежды. Лицо Карен, когда он пристегивал ее ремнем, когда она плакала, когда она собирала вещи, когда она вышла из парадной двери со своей сумкой и его Рассветом. Все лица, мимолетные, исчезнувшие... Лицо Пенна осталось прежним. Он подтянул штаны и свои панталоны. Хэм оставил дверь спальни открытой позади себя, и дверь квартиры, и женщина захныкала, и ребенок заплакал. Он сбежал вниз по лестнице. Хэм думал только о Пенне и его страхе. Комплимент, который Бенни Штайн никогда бы не признал, заключался в том, что он был самым популярным, самым почитаемым, самым обсуждаемым водителем в команде "Конвой помощи", спонсируемой британскими Crown Agents. Путешествие через этих чертовски ужасных людей, через их чертовски ужасные деревни не стоило того, чтобы думать об этом без Бенни Штайна, который подбадривал их. Седдон Аткинсон, его грузовик, был загружен полностью, восемь тонн пшеничной муки, дрожжей, сахара и семян.

И теперь чертовски хитрая девчонка играла на передаче, единственная из пятнадцати Седдонов Аткинсонов в грузовом парке, которая была против. Два инженера работали с Бенни Штайном над тем, чтобы привести в порядок дорогу хитрой девушки к утру, и еще двое водителей вернулись после ужина в отеле на стоянку грузовиков у аэропорта Загреба, чтобы посмотреть, проедет ли хитрая девушка утром через контрольно-пропускной пункт Туранж и далее через Северный сектор в Южный сектор.

Если бы Бенни Штайн встал и отвесил ему пощечину, он бы не распознал комплимент, но для него было чертовски большим комплиментом то, что два инженера были готовы работать всю ночь, чтобы привести в порядок дорогу tricky girl, а двое других водителей проделали долгий путь из центра города, чтобы проверить, как у них дела.

Перевалило за полночь, и начальник автоколонны присоединился к ним, чтобы заглянуть в открытое моторное отделение, и, наклонившись вперед, позади начальника автоколонны стоял менеджер администрации автоколонны, довольно много людей, чтобы заполучить "хитрую девчонку", достойную того, чтобы Бенни Штайн, водитель грузовика дальнего следования, полный, средних лет, коротко подстриженный, с блестящей лысиной, покрытой масляными пятнами, не заметил бы этого. Конвой с гуманитарной помощью, идущий через Северный сектор и далее в Южный сектор, мог бы оказаться небезопасным, если бы Бенни Штайн не был в очереди, мог бы быть неинтересным. Когда коробка передач была починена, когда он запустил двигатель, когда он на сумасшедшей скорости объехал стоянку грузовиков, когда он переключил передачи, сделал аварийные остановки, когда он пропустил "хитрую девчонку" через обручи, Бенни Штайн заявил, что доволен.

Он пытался не думать о прошлом, а сосредоточиться на настоящем.

Образ лиса остался в прошлом.

Настоящим для Пенна был каждый шаг в десять шагов, затем прислушивание и тишина, затем снова движение. Он не мог убить образ лисы. Настоящее наступало на рассвете, а он спал слишком плохо, чтобы захотеть есть до того, как стало достаточно светло, чтобы он мог покинуть хижину лесоруба, и он считал себя счастливчиком, что дождь, бивший по жестяной крыше хижины, был унесен ветром. Карта Хэма была закончена, а карта, купленная в магазине в Карловаце, была слишком маленького масштаба, чтобы помочь ему во многом, выходящем за рамки линий дорог. Он мог примерно ориентироваться по раннему движению солнца, и этого было достаточно, чтобы ориентироваться. Он был глубоко в лесу и шел хорошо, но всегда ощущал покалывание нервозности за спиной.

Прошлое было образом лисы.

В огороженной проволочной клетке с крышей в глубине сада привязанного коттеджа были цыплята. На протяжении всего детства его обязанностью было каждый вечер кормить цыплят и собирать яйца. Лисе было достаточно легко подойти к клетке, понюхать проволочную сетку клетки. Но приближение к клетке, обнюхивание клетки не наполнили желудок лисы. Лисе пришлось пробираться сквозь стену клетки, разгрызать неплотные швы проволоки, лихорадочно копаться под проволокой, грызть дверную раму, чтобы лиса не осталась голодной. И царапанье, копание, жевание вызвало испуганные крики цыплят. Подобраться было достаточно легко, но самое ужасное для лиса заключалось в том, что он делал свое дело. Под кудахтанье кур появился его отец с дробовиком, собаки из сарая и большой фонарик с полки у кухонной двери. В его детстве возле клетки с цыплятами были убиты три лисицы, двух застрелил его отец, когда они попали в луч фонарика, одну собаки загнали в ловушку у панельного забора возле фруктовых кустов. Одна лиса пробралась внутрь. Это была ночь, когда его отец и его мать взяли его на пантомиму в Чиппенхеме, отвратительная дождливая ночь, и перед экспедицией в Чиппенхем он быстро накормил цыплят под дождем и не запер как следует раму ворот, не зацепил цепочку за согнутый гвоздь. Пенн не мог рассчитывать на это, что входная дверь в Розеновичи была бы оставлена открытой. Ему было достаточно легко добраться туда, но когда он разбудил цыплят... Но он пытался не думать о прошлом.

Пенн мог слышать звуки тракторов.

Он шел по склону холма, который был плотно обсажен деревьями. У него не было пути, чтобы вести его, не было тропы. Он мог хорошо и бесшумно передвигаться по подстилке из влажных листьев. Его тянуло вперед, на звуки двигателей тракторов.

Внезапно он посмотрел в долину. Перед ним была прекрасная скала, сглаженная непогодой и покрытая лишайником, и эта скала загораживала от него долину. Миновал скалу, и он увидел долину. Там был быстрый ручей, сильно разлившийся, который разрезал долину пополам. Два трактора работали на травянистых полях на дальней стороне ручья от него, и оба тащили старые разбрасыватели навоза, груженные навозом. Поля на его стороне долины были необработаны и выполоты.

Он увидел контраст и понял.

Его глаза проследили за течением ручья мимо заводи, где вода текла медленнее, а белая пена уступала место темным глубинам, и он подумал, что это подходящее место для форели. За тем местом, где тракторы выбрасывали навоз, были обработанные полосы, и он увидел работающих женщин, темные фигуры в утреннем тумане, закутанные в толстые пальто от холода и склонившиеся над мотыгами и вилами. На его стороне ручья не было ни возделанных полос, ни женщин, ничего посаженного.

Его взгляд переместился дальше, привлеченный мягкими красками дальше по долине. Яблони были в цвету, по ту сторону ручья пасся скот, дети играли среди разделывающих свиней, а собака гнала овец по тропе, и все это было на дальнем берегу ручья.

Да, он понял.

Он увидел дым, поднимающийся из труб деревни за ручьем, и когда он прищурил глаза и заслонил их от низкого солнца, он смог разглядеть очертания домов, церковный квартал и яркость цветов. Он увидел, как машина обогнала другую машину. Его взгляд переместился через Салику, через соединяющий мост, остановился на деревне-близнеце, которая была на его стороне ручья. Сначала он увидел зеркальное отражение, затем пришла реальность. Разрушенная церковь, маленькие домики без крыш, заросли ежевики и крапивы, растущие высоко в переулке. Ему было трудно с такого расстояния, более мили, разглядеть Росновича в деталях. Но он увидел, что одна деревня выжила, а другая деревня умерла. И краем глаза, затуманенного туманом, поднимавшимся от росы на траве, ему показалось, что он увидел серо-черный шрам в углу поля, которое находилось непосредственно перед погибшей деревней.

Перед ним стоял фазан-петух.

Он не видел ничего, что было бы опасностью. В долине царил мягкий покой. Он знал, что лиса подумала бы, что клетка с цыплятами - это место нежного покоя, пока птицы не закричали, не раздался выстрел и не были спущены собаки. Это было то место, где была Дорри Моуэт ... и где Дорри Моуэт была зарезана, забита дубинками и застрелена до смерти.

Фазан-петух поднялся на свои когтистые лапы, забил крыльями, выкрикнул предупреждение.

Он снова посмотрел через ручей на руины Розеновичей. Он взял деньги, и когда он взял деньги, он дал свое обязательство. Он хотел заслужить собственную гордость... Он сел в тени большой скалы, откуда мог видеть долину, где он будет ждать весь день. Когда он больше не мог видеть цветущих яблонь, и когда тракторы возвращались в живую деревню, и когда женщины тащились домой с детьми, тогда он снова двигался и прокладывал свой путь под покровом наступающей темноты к деревне, которая умерла... Он хотел сделать репортаж, который заслужил бы его собственную гордость.

Фазан-петух унесся прочь в шумном полете по всей длине долины в нежном покое.

Одиннадцать.

Так близко... Сначала прилетели бы вороны, а после того, как вороны поклевали бы падаль, прилетели бы сороки и сойки, а после сорок и соек появились бы крысы, а после крыс появились бы ползающие насекомые, и черви прилетели бы на последний пир. Челюсти, казалось, смеялись над Пенном, глазницы, казалось, смотрели на него. Он чуть не наступил на череп. Две зимы и лето, подумал он, дали птицам, грызунам, насекомым и червям все шансы содрать плоть, мышцы и ткани с лицевой части черепа. Рот оскалился, глазницы вызывали его. Делая шаг в сторону от дорожки в полутьме позднего вечера под кроной деревьев, его нога была готова опуститься и принять на себя его вес, он увидел череп в листьях и зарослях ежевики. Скелет лежал на том, что раньше было его животом, но голова была вывернута, как будто последним движением жизни была попытка увидеть смертельную опасность позади. Скелет был одет в длинное темно-коричневое пальто, и на нем были брюки, которые также не сгнили, но он мог видеть кости на лодыжках, выше обувь, потому что мужчина не носил носков, и он мог видеть также кости рук, все еще сжимающих фермерский мешок из грубой мешковины. Он был на линии деревьев, направляясь к Розеновичам, и он мог видеть сквозь деревья и тихое спокойствие долины, и там долину заливал золотистый свет. Ему не было до этого никакого дела, знание не могло ему помочь, но он наклонился и вытащил кости пальцев из горловины мешка, и они легко отделились. Внутри мешка, набитого, была обычная зимняя одежда необходимость, которую мужчина мог бы нести для себя и для своей женщины. Он видел это в своем воображении... момент, когда кто-то в обреченной деревне заявил, что есть возможность для бегства, и испуганные мужчины и женщины выпрыгнули в окно, забрали все, что могли унести, и попытались тайно проскользнуть через линию периметра своего врага. Он задавался вопросом, видела ли Дорри Моуэт, как уходил этот человек, желала ли она ему всего наилучшего, целовала ли она его или обнимала, говорила ли она ему, что останется... Он чуть не наступил на скелет человека, который был во главе убегающей колонны.

Когда он пошел вперед, прокладывая себе путь, он нашел остальных. Все скелеты, все одеты для защиты от холода. Скелеты лежали неровной линией. Там были останки женщин, детей и младенцев. Там были раздутые чемоданы из сгнившего картона и гниющей искусственной кожи, которые были перевязаны фермерским шпагатом, были еще мешковины, были тяжелые пластиковые пакеты, в которых когда-то хранились сельскохозяйственные удобрения. Всего он насчитал дюжину скелетов. В чемоданах, мешках и саквояжах он нашел предметы первой необходимости для выживания, одежду и любимые игрушки детей, а также маленькие рамочки изображения Христа на Голгофе. Он предположил, что их снял пулемет, перемещаясь. Кто-то побежал бы вперед при первом взрыве стрельбы, кто-то застыл бы на месте, а кто-то попытался бы вернуться. Последней в очереди была высокая женщина, и он мог видеть, что на ее теле было три платья, а рядом с ней стояла сумка, где она ее уронила, и в каждой руке все еще было по маленькому запеленатому свертку, а кость третьего пальца ее левой руки была ампутирована, там, где должно было быть обручальное кольцо. Он понял, что она несла, что в своей смерти она не выпустила из рук, потому что два маленьких черепа были рядом с ее ботинками. Он задавался вопросом, знала ли их Дорри, целовала ли Дорри и обнимала ли младенцев, сказала ли Дорри матери, почему она останется до конца с ранеными.

Он не чувствовал ненависти, потому что его разум был охлажден.

Никакого страха, потому что его разум был онемевшим.

Он пошел вперед. Он прошел половину расстояния до деревни, которое должен был преодолеть до наступления темноты. Дорри была здесь, в долине, и увидела бы тракторы, женщин и животных, и Дорри осталась бы до конца... Она потянула его вперед. Это было так, как если бы она взяла Пенна за руку, и в ее улыбке было озорство, как будто она дразнила его, как будто она бросала ему вызов подойти ближе к Розеновичу. Он не думал, что в его жизни раньше было что-то стоящее. Она пленила его, своим насмешливым манящим жестом, смехом своих губ и щек. Эта ужасная молодая женщина, он бы полюбил ее. Пенн хотел быть рядом с Розеновичами до наступления темноты. Тот ангел, он бы любил ее. Он отложил книгу, потому что через окно было недостаточно света, чтобы он мог прочитать дальше. Он все еще был холоден. Директор сел в свое кресло. Он был сгорбленным, с одеялом из толстой шерсти на плечах, и он сильно тер верхнюю часть бедер, чтобы согреть их. Весь день ему было холодно. Его брюки, промокшие от перехода реки вброд у брода, который не охранялся подонки из милиции, их нельзя было подвесить на веревке сушиться снаружи под весенним солнцем. Это вызвало бы подозрения, если бы он выставил свои мокрые штаны на всеобщее обозрение. Его ботинки, покрытые запекшейся грязью, можно было незаметно оставить у кухонной двери, потому что никто из деревни теперь не приходил к ним домой, это было гарантировано. Чума была в его доме, но его брюки были бы видны с дороги, и его жена не жаловалась ему, просто положила их мокрыми и грязными на деревянную раму перед кухонной плитой. Хотя он дрожал, он испытывал чувство истинного освобождения. Было хорошо молиться в этом месте зла, стоя на коленях в грязи, тихо взывая о прощении для них всех. Он не считал идиотизмом, как говорила его жена, то, что он перешел вброд, чтобы помолиться в этом месте зла... Он различил движение в окне, торопливую походку жителей деревни, направляющихся к перекрестку возле церкви. Он встал со стула, прижался лицом к холодному стеклу и вытянул шею, чтобы посмотреть, куда спешат жители деревни. Он увидел белые джипы, остановившиеся возле церкви, и он увидел, как в тумане, канадского полицейского, который обещал принести ему книги для его школы в обмен на то, что поделится своим секретом, и офицера по политическим вопросам, который был образованным человеком. Он чувствовал свою силу, потому что молился в том месте зла, стоял на коленях в той грязной яме, которая опозорила их всех, и он снова перейдет вброд той ночью, снова попросит у них прощения, снова будет молиться, чтобы виновных постигло суровое возмездие. Он знал, что у некоторых, у немногих, хватило смелости встать, потому что он услышал это по иностранному радио. Были некоторые, всего несколько человек, которые приютили и спрятали своих соседей, хорватов или мусульман. Были некоторые, совсем немногие, кто противостоял волне и кричал против варварства концентрационных лагерей, убийств и рытья могил в мрачной тишине. За это стоило молиться, суровое возмездие для виновных. Директор поднимался по лестнице своего дома. Это было правильно, когда он пошел на встречу с канадцем-негражданином и офицером по политическим вопросам, что он должен был надеть свой костюм. "У нас есть работа, которую нужно выполнять, и эта работа поручена канцелярией Генерального секретаря Организации Объединенных Наций..."Офицер по политическим вопросам был финном, но прошло много лет с тех пор, как он жил в семейном доме в Ивало, на севере за полярным кругом, недалеко от российской границы, и много лет с тех пор, как он служил в офисах Министерства иностранных дел на юге, в Хельсинки. Офицер по политическим вопросам был сотрудником Организации Объединенных Наций в течение семнадцати лет. Он не знал, оскорбил ли он конкретного сановника, поднял ли волну там, где следовало подлить масла в огонь, но после расследования, которое он провел в из-за использования помещений Организации Объединенных Наций семьями дипломатов, аккредитованных в Нью-Йорке, он был отправлен за границу. Домом его жены, где она была с детьми, был Нью-Джерси. Его домом, где он был один, был курортный город Топуско. Возможно, его отправили в Топуско в Северном секторе в качестве наказания за то, что он слишком глубоко копался в заявленных расходах. "Когда ты мешаешь мне, тогда ты мешаешь миру. Это большое тщеславие для маленького человека - препятствовать гуманитарным усилиям мирового сообщества ..."

Офицер по политическим вопросам прибыл в Салику, чтобы придать, по его словам, "моральный вес" усилиям канадских и кенийских полицейских. Он использовал высокопарные выражения, и он понимал, что его слова были пустыми.

"Вы должны знать, мистер Станкович, что каждое препятствие нашей работе регистрируется и регистрируется. Если бы я был на вашем месте, мистер Станкович, я был бы недоволен тем, что мои действия привлекли так много сообщений ..."

"Иди и убери отсюда это дерьмо".

Он считал этого человека грубияном. Подготовка политического офицера проходила в тихом мире дипломатов, бюрократов и функционеров. Он предполагал, что его считали скучным человеком за коктейлями и плохой компанией на званых обедах в светских кругах, но он считал себя человеком честным и пристойным. Из-за того, кем он себя считал, любая встреча с Миланом Станковичем была личной болью ... И было так много похожих людей, разбросанных по каждой долине области, которую он освещал из курортного города Топуско. По всей Боснии, по всей Хорватии творились зверства и были вырыты могилы, по всей длине и ширине были тысячи старых женщин, стариков, выброшенные на берег обломки, которые умерли в одиночестве из-за нехватки посылки с едой, доставленной в тайне... Он специально назвал этого бойца титулом "Мистер", маленькие победы давались с трудом, а мистер Станкович всегда носил военную форму.

"У нас есть право свободного доступа в любую точку этой территории..."

"Ты идешь туда, куда я говорю, только туда, куда я говорю. Я говорю, чтобы ты убирался отсюда с дерьмом".

Ничто из того, что он воспитал в Ивало, не подготовило его к конфронтации с такими, как мистер Милан Станкович, или с другими, похожими на него, которые управляли похожими деревнями. Ничто из его короткой работы в Министерстве иностранных дел в Хельсинки не подготовило его, равно как и то, что происходило в тихих коридорах за пределами святая святых Генерального секретаря. Однажды, через год после назначения в Нью-Йорк, совершая ночную пробежку с женой и тремя детьми в Центральном парке, он встретил такого зверя, увидел нож, отдал свой бумажник и кредитные карточки из сумки на поясе. Это был его единственный опыт общения со зверями до приезда в Топуско. Но этот зверь ушел, скрывшись в кустах, тени и укрытии, не остался в тщеславии, чтобы противостоять слабости его и его семьи... Он знал директора в лицо, для беседы, и он видел, как тот шел по дороге позади Станковича. В мужчине без привычных для него очков всегда был какой-то любопытный неприкрытый вид. Директор дважды предлагал ему партию в шахматы, но такой возможности так и не представилось. На лице директора были глубокие оранжево-синие синяки, на щеках - рубцы, нижняя губа была рассечена и выглядела рассерженной.

"У нас есть досье на вас, мистер Станкович, которое с каждой неделей становится все толще. Я обещаю вам, из глубины моего сердца, что мы не глупые люди. У нас есть файл..."

Рука лежала на кобуре, нащупывая кнопку блокировки клапана.

"У нас есть досье. Возможно, вы будете стариком, когда дело будет передано следственному судье. Вы один из тех, мистер Станкович, кто громко говорит мне, что сербы и хорваты никогда больше не смогут жить вместе, говорю вам, никогда - это долго. По моему опыту, мистер Станкович, те, кто громче всех кричит о том, что примирения никогда не будет, - это те, кто скрывает самую большую вину ..."

Но пистолет был вынут из кобуры. Замполит оценил свое досье как слабое оружие в сравнении с пистолетом Махарова. Пистолет был взведен. Грохот металлических деталей обжег его. В течение семнадцати лет он верил в силу, славу, авторитет голубого флага. Реальностью был заряженный пистолет на деревенской дороге. Рядом с джипом канадского полицейского раздался крик, жилистый маленький человечек в камуфляжной форме пытался заглянуть через массивное тело кенийца в заднюю часть джипа. В своих отчетах, которые ложились на стол директора по гражданским вопросам для дальнейшей передачи в Секретариат в Нью-Йорке, он сказал, что было так много жестокости, так много страха, а его возможности вмешательства были так минимальны. Милан Станкович широким шагом направлялся к джипу, и Директор догнал его.

"Мой друг, что с тобой случилось..,?" Вопрос дурака.

Ему в руку вложили маленький листок бумаги. Ему сказали, что это рецепт на линзы для очков.

"Мы их изготовим, мое обещание, мы доставим их вам. Это он сделал это с тобой ...?" Вопрос идиота.

Директор пожал плечами и отвернулся.

У них была открыта дверь джипа, и канадец и кениец были заблокированы от вмешательства винтовками. Он увидел, как сумка была поднята и высоко поднята, и перешла в руки Милана Станковича. Именно из-за сумки он приехал в Салику с двумя полицейскими, и офицер по политическим вопросам считал, что у него достаточно опыта, чтобы пробиться через блокпосты, окружавшие Розеновичи. Лицо Милана Станковича было перед ним, и это лицо было искажено ненавистью. Белый пластиковый пакет был поднят. Три упаковки молока были опрокинуты, и на каждой по очереди было поставлено клеймо. Три буханки хлеба были переброшены, как футбольные мячи, через дорогу в канаву с дождевой водой, а сыр, ветчина и яблоки - с кухонь отеля в Топуско, где у него был номер.

Еще одна неудача.

Провал был реальностью силы, славы, авторитета, голубого флага.

Он хорошо контролировал свой голос, не повышал его. "Что, мистер Станкович, является военным преступлением? Убийство раненых после окончания битвы является военным преступлением... Кто, мистер Станкович, является военным преступником? Лидер людей, которые добивали раненых после окончания битвы... Вы хорошо спите, мистер Станкович, в своей постели? Каждую ночь я добавляю в файл..."

"Убери это дерьмо и держись подальше".

Еще одна неудача.

Офицер по политическим вопросам не мог разглядеть по лицу Милана Станковича, было ли на нем чувство вины, стыда или страха. Он надеялся, что они придут, отправятся к зверю в тишине ночи, проглотят его. Это было все, на что он мог надеяться, что лицо зверя однажды дрогнет от вины, стыда или страха, однажды...

Он терял время.

С потерянным временем пришло нетерпение.

Пенн хотел быть поближе к Розеновичу до того, как на березовый лес опустится полная темнота.

С нетерпением пришло высокомерие.

Линия проволоки, обозначавшая периметр минного поля, уходила влево от него и, казалось, доходила до края линии деревьев. Если бы ему пришлось огибать мины, уходя влево, то, по его расчетам, ему пришлось бы прорваться сквозь укрытие деревьев, и он рассчитал, что все еще было достаточно света, чтобы его движение было видно. Он посмотрел направо, и колючая проволока тянулась до каменной стены. Чтобы обогнуть минное поле, двигаясь направо, ему пришлось бы вернуться, а затем взобраться на утес, и это было бы серьезной задержкой. Он хотел быть поближе к Розеновичу... Пенн мог видеть следы мин.

Деревья здесь росли на небольшом расстоянии друг от друга, как будто их подстригали в течение последних пяти лет, и между пнями старой заготовки оставалось место для бронетранспортеров или гусеничных машин.

Доказательством наличия мин были их антенны.

Именно его нетерпение и высокомерие заставили его перешагнуть через линию колючей проволоки. Антенны, насколько Пенн мог видеть, были расположены прямыми линиями. Антенны мин были восемнадцати дюймов в высоту, достигая чуть ниже его коленной чашечки. Пенн никогда не был на дистанции, ни на выходные, ни на полчаса, на минах. Для нетерпеливого и самонадеянного человека, человека, который опаздывает, было довольно очевидно, что мины с антеннами были разработаны для захвата нижней поверхности шасси автомобиля, если колеса или гусеницы откатились в сторону. Он мог выходить быстро, и впереди было лучше освещено, чтобы сказать ему, что конец леса уже близко. Там было бы лучше освещено, потому что впереди было поле, и если карта Алии была правильной, если она нарисовала ее с точностью, то деревня Розеновичи находилась за этим полем. Минное поле не было проблемой. Вокруг него было тихо, потому что тракторов больше не было, и резкие голоса женщин и крики детей стихли.

Пенн, в виду разрыва линии деревьев, выйдя на открытое серое поле, увидел кошку.

В коттедже на привязи всегда были кошки, полудикие, которых кормили только в самый разгар зимы. Пенн знал кошек.

Это было большое животное, в котором не было ничего красивого.

Кошка была покрыта черной шерстью, но белая вспышка на ее груди предупредила Пенна о ее приближении.

Пенн остановился. Кот был отвлекающим маневром. Не мог не наблюдать за котом, и если бы он отвлекся на большого зверя, то он мог бы наткнуться в падающем свете на тонкие провода цвета хаки, которые были антеннами. Он остановился, и провода антенн, неподвижные, были расправлены вокруг него. Огромный зверь быстро приближался к нему. Хриплое рычание кошки позвало его. Он мог видеть его грудную клетку.

Кот пересек открытое пространство в дюжине шагов от него, и в центре открытого пространства был наконечник провода антенны. Пенн предположил, что кошка могла быть домашним животным или крысоловом с фермы, и кошка была брошена при бегстве из деревни, возможно, одним из тех, кто сейчас лежит в виде скелетов глубоко в лесу.

Большой зверь колебался, потому что Пенн стоял неподвижно. Он мог видеть узлы и заусенцы на кошачьей шерсти.

Горловое рычание превратилось в мурлыкающий рев. Пенн знал кошек... На ковре из сухих листьев не было камней, которыми он мог бы швырнуть в кошку. Если он не пройдет мимо провода антенны, он не сможет дотянуться до сухой ветки, чтобы бросить в кошку. Он не мог прикрикнуть на кошку, он был слишком близко к Салике, за деревьями и на другом берегу реки, он не мог выстрелить в кошку из своего 9-мм автоматического пистолета Браунинг. Пенн знал путь брошенной кошки, которая нашла друга.

Кот выгнул спину. Мурлыканье пронизало лес. Кошка с другом всегда хотела показать свое удовольствие, выгибая спину, а затем находя поверхность, о которую можно потереться, и ближайшей к кошке поверхностью была тонкая, как игла, антенна мины.

Пенн ворковала с котом. Спина кошки была прижата к антенне. Пенн опустился на колени, протянул руку и пробормотал о своей любви к коту. Антенна дрогнула, когда энергия кошки была направлена против нее. Десять фунтов взрывчатки в мине под антенной, может быть, двенадцать фунтов, достаточно взрывчатки, чтобы снести колесо с бронетранспортера, достаточно, чтобы обездвижить гусеничную машину. Пенн мягко призвал кошку подойти к нему. Кот оставил антенну, и провод закачался, как умирающий метроном. Сердце Пенна бешено колотилось. Кот, насторожившись, кружил вокруг Пенна, и по обе стороны от него были антенны, а позади него - провод антенны. Он ворковал, бормотал, призывал кошку подойти к нему. Снова высокий изгиб спины, снова мех, прилегающий к проволоке, справа от него...

Кот подошел к нему.

Одно движение...

Кот прижался к его колену.

Один шанс...

Кот завыл от удовольствия.

Пенн думал, что если он упустит один момент, один шанс, кот уберется из зоны его досягаемости и найдет провод антенны, к которому можно прижаться.

Пенн схватил кошку двумя руками. Ни дружбы, ни любви, он крепко держал кошку. Кошка укусила его за запястья, а задние когти полоснули по предплечьям. Пенн держал кошку так, как будто от этого зависела его жизнь, как будто его жизнь зависела от того, чтобы провод антенны не был перегнут. Он протопал в последних лучах солнца мимо антенн, через последние деревья, направляясь к полю, а кот вырывался и плевался в него.

Он был на минном поле.

Пенн с силой отшвырнул кошку от себя.

Он перешагнул через колючую проволоку.

Кот зарычал, как будто его дружба была предана, и держался от него подальше, и не было никаких антенн, против которых кот мог бы выгнуться.

"Ладно, старый хрен, мне жаль. Пожалуйста, не поступай так со мной снова, но я приношу извинения ".

Кот наблюдал за ним. Он достал ломтик ветчины из бумажного пакета в своем рюкзаке, разорвал его на четвертинки и бросил мясо коту.

Кот нырнул за едой.

Перед Пенном было поле. Он мог видеть небольшую стену из земли в углу поля. Он мог различить, только, очертания разрушенных крыш деревни и зубчатый подъем церковной башни.

Это было то, что она увидела бы там, где была Дорри...

Для позднего вечера было тепло.

Бенни Штайн вспотел.

Было нелегко доставать мешки с семенами из кузова грузовика Седдона Аткинсона, но лучше всего находиться там с местными книнскими "кули", потому что тогда их липкие пальцы не смогли бы так сильно воровать. Лучше не облегчать им задачу.

Симпатичный маленький городок Книн, жаль людей, и когда они заканчивали разгрузку, он пытался найти в себе силы подняться по длинной зигзагообразной дороге от склада у футбольного поля вниз по реке и добраться до старой крепости над городом. Он был хорош в фотографии, гордился собой, но "Кэнон" со 125-миллиметровым объективом остался в отеле в Загребе, и если бы он достал камеру у старой крепости, тогда пушки были бы подняты и они бы орали. Это были люди, которые испортили Книна, и люди , казалось ему, не испытывали никакой чертовой благодарности за то, что он прошел по их пути со своим грузовиком и четырнадцатью другими.

Он вспотел, он поднял мешок с семенами. Он сбил его с хвоста Седди. Он отнес его в трейлер. Они были хорошими парнями, которые работали с ним, отличный крэк.

Обливаясь потом, судорожно глотая: "Хех, разве это не была гунн фрау из Туранджа? Не та ли это фрау была там?"

Хороший парень, набитый биржевыми маклерами, зарабатывающий пятьсот фунтов в неделю, водящий грузовик в Северный сектор: "Слишком стар, Бенни, ты, чтобы заглядываться на юбки ..."

"Слишком костлявая для меня, фрау. Для чего она там была?"

Хороший парень, банкир, который ушел из gilts, сократил деньги, чтобы перегнать грузовик в Северный сектор: "Становишься чокнутым, Бенни? Становишься страстным? Она ждала автобус с беженцами..."

"Знаешь что? У нее был такой взгляд, многие бабы так на меня смотрят. Половина баб Хэкни, большинство Палмерс Грин, у них искренние романтические проблемы из-за меня. Я принимаю холодные ванны, я ухожу от этого, слишком чертовски сложно для меня, но у нее была любовь. Ты знаешь того Арджи...?"

Щекочущий смех бывшего банкира и биржевого маклера. Бенни продекламировал,

"... Аргентинский гаучо по имени Бруно,

Однажды сказал: "Есть кое-что, что я действительно знаю:

Женщина прекрасна

И овца божественна,

Но лама - это номер один!"

"... Ну, ты понимаешь, что я имею в виду... Возможно, у нее есть большой парень, большой нигбат, и она тоскует. На сегодня не запланировано ни одного автобуса с беженцами... вот и все".

Он знал, когда проезжали автобусы с беженцами. Беженцы были чем-то из прошлого Бенни Штейна. Фрау немного посмеялась над ним, и он подумал, что она самая замечательная женщина, которую он когда-либо встречал, и когда они не были за рулем и не занимались ремонтом, он добирался автостопом до Карловаца и направлялся в Транзитный центр, и его последним проектом было изготовление маленьких парт и низких стульев для детского сада... Он разбирался в беженцах, потому что его бабушка и дедушка ушли из Чехословакии пятьдесят пять лет назад, и его отец гулял с ними, и все, что у них было, было уложено в старую детскую коляску, которую они толкали при ходьбе. Глядя на лицо фрау, он подумал, что она ждала не просто прибытия автобуса.

Он вошел в ворота, и он порвал штанины брюк об упавшую проволоку, и он разбил колено о упавший могильный камень, и он был в канаве.

В деревне было совсем темно, и Пенн немного поболтал сам с собой, язвительный.

Было идиотизмом бродить по руинам деревни в кромешной тьме, и ему следовало лучше взять себя в руки, притормозить, остановить атаку. Сделай это так, как он делал это в детстве, когда ранним утром уходил в верхнюю рощицу, где летом сторож выводил фазаньих птенцов, и сидел под раскидистым дубом, ожидая первого рассвета, когда свинья принесет из загона детенышей барсука. Возвращаясь к основам своей жизни... Единственным курсом, на котором он превзошел набор выпускников на Гауэр-стрит, был курс наблюдения за сельской местностью и "Ползание в лесу" ночь, такая тихая, что, когда он закрыл рот Аманды Фосетт рукой сзади, она взвизгнула и намочила джинсы. Единственный раз, когда он заслужил похвалу инструктора, и Аманде Фосетт, надутой сучке со степенью 2.1 из Сассекса, пришлось остаток утра ходить в рубашке, не прикрытой брюками, и с ебаной злобной ухмылкой, которой она наградила его в последний день, когда он выходил из администрации, когда сдавал свое удостоверение личности. И чертова Аманда Фосетт, выпускница группы общей разведки, разносчица бумаг, не отошла бы и на сотню ярдов от берега реки

... После небольшой беседы с самим собой Пенн долгое время стоял совершенно неподвижно, позволяя ночным звукам деревни звучать вокруг него.

Крик совы, скрип поворачивающейся двери, скрип сдвинутой балки крыши, движение потока по сваям моста, голоса, которые были далекими и приносились ветром.

Он стоял на том, что, как ему казалось, было площадью, и единственным зданием, понятным ему по его размерам, была масса тела церкви. В окнах домов по ту сторону ручья, где жила, дышала община, горели лампы, и иногда он мог видеть движущийся колеблющийся факел. С моста время от времени падал небольшой луч, и именно с моста он слышал голоса молодых людей, которые забавлялись своей скукой на службе в карауле. Он стоял совершенно неподвижно. Он подумал, что, когда Дорри переходила дорогу, где он был сейчас, с разорванной женской чистой одеждой, у нее были бы сигнальные ракеты, чтобы освещать свой путь, и там были бы горящие здания. Он не мог разглядеть очертаний фермы, где раньше был подвал, куда она убежала. У него в голове была карта.

Когда он успокоился, то снова двинулся.

Он шел медленно, и одна его рука была вытянута перед лицом, а другая - перед ногами. Дважды его пальцы натыкались на мелкие обломки, и один раз его пальцы зацепились за опущенный телефонный провод. Он выбрал неровную дорогу, и иногда его нижняя рука задевала более высокие сорняки, которые росли между колеями дороги. Он старался делать каждый шаг размеренным, и он считал каждый свой шаг, потому что Алия сказала ему, что дом Катики Дубель находится в 150 шагах от площади. До него донесся новый звук , но он не мог его различить. В нескольких шагах от дома Катики Дубель, где он и должен был быть, и новый звук снова был там. Он считал свои шаги, и он нащупал дорогу, и его пальцы нащупали забор, окруженный цепким чертополохом и острой крапивой. Он проследил за забором и подошел к стене дома Катики Дубель. Он подошел к двери. Если бы она была жива, она бы возвращалась к себе домой каждую ночь, или каждую третью ночь, или одну ночь в неделю, если бы она была жива... Это было то, о чем думал Пенн, что привело его в деревню Розеновичи, что существовал маленький, минимальный шанс, что она приедет. Именно мимо дома Катики Дубель Дорри отправили на поле боя вместе с ранеными, к могиле. Он бы ждал ее прихода всю ночь, если бы она была жива... Его пальцы оторвались от камня, затем в пустоту, затем нащупали грубую дощатую поверхность двери... Это был звук человека, который закричал. Пенна потянуло вперед. Слова человека с болью в голове. В конце дорожки была сломана стойка ворот, поперек въезда на поле. У него было то чувство открытости за воротами, на которые опирались его пальцы. Он услышал отрывистые слова, и в его глазах нарастал слабеющий свет луча фонарика. Фигуры появлялись, набирая силу. Слова были полны муки. Он увидел земляную стену вокруг ямы, это было то, что он видел из-за деревьев в сумерках. Подбираемся ближе, двигаемся незаметно. Он увидел очертания человека, который стоял на коленях в яме. Пенн посмотрел на могилу, на место захоронения Дорри Моуэт, и мужчина преклонил колени в яме в молитве. Старик произнес молитву о личной агонии и опустился на колени в яме с опущенной головой. Подойдя ближе, вытянувшись вперед, он не мог представить никакой угрозы, которая могла бы исходить от старика, молящегося, стоящего на коленях в яме, где была похоронена Дорри Моуэт. Приближаюсь, как к гнезду старой барсучьей свиньи. Пересекала землю, где ее ударили ножом, избили дубинкой, застрелили. Действуем тайно, например, к водосточной трубе, где пряталась Аманда Фосетт. Бесшумно ступая по рыхлой грязи, по которой волокли соединенные тела ее возлюбленного и Дорри Моуэт. Тянет вперед... Это была удача. Его отец говорил, что мужчины, которым везло, в большинстве случаев, заслужили свою удачу. Он пришел в старик сзади. Он подошел резким движением поперек маленького луча фонарика, отбросил мгновенную тень и оказался над ним, а сильная рука Перма зажала старику рот. Если бы он помолился на могиле, он мог бы не представлять угрозы, если бы он не был угрозой, тогда он мог бы быть другом, а Пенну нужна была удача. В моргающие, пристально смотрящие глаза. Говорил ли он по-английски? Голова кивает. Стал бы он кричать? Покачивание головой... Пенну нужна была удача. Он убрал руку ото рта старика, и он обошел старика, и он увидел дрожь в теле старика, и он подумал о том, что страх был покончено с Амандой Фосетт. Он взял худые руки старика в свои и держал их так, как держал руки своего деда в ночь перед смертью. Он присел на корточки в грязи перед стариком, и маленький луч фонарика был рядом с ним. Старик был одет в костюм с галстуком, туго завязанным на воротнике белой рубашки, а брюки от костюма до бедер промокли насквозь: "Кто вы?" - "Меня зовут Пенн ..." "Зачем ты приходишь сюда, в место зла?" "Я пришел, чтобы узнать правду о смерти Дорри Моуэт ..." Старик убрал руки и дотронулся пальцами до лица Пенна. "... Я пришел, чтобы узнать, как она умерла, и найти того, кто был ответственен ..." Пальцы с нежностью коснулись жесткой челюсти Пенна и проследили контуры его носа и рта, как будто хотели убедиться, что он не открыл для себя фантазию. '... Я пришел, чтобы найти свидетельницу, если она жива, женщину по имени Катика Дубель." Старик выключил фонарик. Он взял за рукав пальто Пенна, и они, спотыкаясь, вместе выбрались из неглубокой ямы. Становлюсь все ближе к едкому озорству Дорри Моуэт, подбираюсь все ближе к ней... Старик повел Перми прочь по влажному полю. Все вместе, съежившись в темноте, Бранко, Стиво и Мило заняли позицию в развалинах, которые находились через площадь от церкви. Они дрожали и жевали кубики сыра, а также взяли маленькую закупоренную бутылочку их собственного домашнего пива. Ничто, ни кошка, ни человек, никто не мог пройти через деревню, не пройдя мимо них. На другом берегу ручья большие часы на башне церкви в Салике отбили полночь. Директор хрипел, поднимаясь по дорожке. "Я директор школы ..." Пенн хотела, чтобы он закрыл свое лицо. "Я директор, но теперь меня отвергли, потому что я высказался против позора нашего народа

..." Они наделали достаточно шума, поднимаясь по дорожке, не добавляя шума разговорами. "Теперь я должен был быть мэром деревни, но правит невежество и дикость..." Пенн думал, что Хэм врезал бы старику, директору, пока тот не прекратил свою речь. "Когда у нас была только одна школа, до того, как я стал директором, дети из Розеновичей приходили в нашу школу в Салике, и Катика Дубель была одной из женщин, которые кормили детей обедом. Поскольку я знаю ее, я несу за нее ответственность ..." Пенна быстрым шагом повели в лес на краю поля. Крепкая хватка, острые пальцы, все время державшиеся за рукав его куртки. Он не мог видеть перед собой, кроме опущенных плеч Директора, и нижние ветви хлестали Директора по лицу и всему телу. Он догадался, что тропинка, которая вилась через лес, была секретом директора, и нижние ветки, которые царапали его лицо и хлестали по телу, сказали Пенну, что тропой редко пользовались. Это был хороший путь, и между быстрым темпом подъема были перерывы на отдых, когда директор задыхался, а его опущенные плечи вздрагивали от напряжения, и Пенн слышал перезвон далекой церкви в течение получаса, а затем в течение часа. Однажды от них донеслась какофония шума, напоминающая паническое бегство дикой свиньи или взрослого оленя. "В старые времена мы жили вместе, у нас была дружба, несмотря на предрассудки рождения, пока не пришло безумие. Безумие разрушило то, что было прекрасным сообществом, уничтожило, потому что Розеновичи через реку от нас, но всегда с нами. Мы не можем закрыть глаза на Розеновича. Мы смотрим на то, что мы сделали, каждый час при свете дня мы видим, что мы сделали. Сердце было вырвано у нас. Я помогаю тебе, Пенн, потому что у тебя есть сила навредить безумию..." Это был запах, который первым уловил Пенн. Он гадал, кто ему поверит, Мэри Брэддок, или Бэзил из службы безопасности "Альфа", или Арнольд Браун, и запах был несвежим. экскременты. Ему было интересно, поверит ли кто-нибудь из них, находясь в безопасности дома и глубоко в своих постелях, что он отправился в тыл, отправился туда, потому что взял деньги, и пахло от них немытой грязью. Ему было интересно, поверила бы ему Джейн, если бы он поделился этим, отступила бы она от него и держала бы маленького Тома подальше от него, а запах был застарелой грязью. Он задавался вопросом, имело ли это значение, верил ли ему кто-нибудь... Что имело для него значение, так это правда, а правдой была улыбающаяся щека Дорри Моуэт, и он никогда раньше не искал правды. В его уме было думать о тех, кто отверг правду. Они были в своих кроватях и в своих креслах перед гудящими телевизорами и в своих барах, облокотившись на счетчик, и им наскучила правда. Они были в других мезонетах The Cedars, и на дорогах Рейнс-парка, и в пабах, и они спешили со своими сумками со стиркой в прачечную до ее закрытия, и они были опоздавшими работниками в офисах Five, и они повернулись своими гребаными спинами к правде. Они были в 900 милях от него, и в их сердцах не было места, чтобы стремиться найти истину. Чертовски хорошие, старые приятели, вымойте руки от этого, отмойте их с мылом, старушки. Вам, старым приятелям и старушкам, повезло, потому что правда скучна... Луч фонарика теперь светил впереди, и Директор издавал тихие крики, как бы предупреждая об их приближении. Судя по тому, что показал луч фонарика, Пенн подумал, что при дневном свете он прошел бы прямо мимо входа в пещеру, но он не прошел бы прямо мимо запаха.

Это было так, как если бы Директор тихо позвал испуганную кошку, или собаку, или дикую ворону, которая должна прилететь за едой.

Луч фонарика осветил узкий вход в пещеру, расположенную за камнепадом.

"Раньше я приходил сюда с едой. Раньше я брал еду из буфета моей жены. Ты берешь еду из женского буфета, и она замечает, она задает вопросы. Она сказала, что если я возьму больше еды для ублюдков устасе, то она донесет на меня. Ты понимаешь, Пенн, что в безумии, в котором мы живем, жена может донести на своего мужа ...? Мне самому стыдно, потому что я больше не приношу ей еду ..."

Директор дернул Пенна за рукав и потащил его, низко сгорбленного, ко входу в пещеру. Он мог быть болен, глотал желчь, кашлял, запах был как облако. Луч фонарика слабо заиграл на стенах пещеры, по которым, поблескивая, стекала вода, а затем, колеблясь, направился вглубь пещеры.

Не часто Пенну приходила в голову серьезная мысль, не в его детстве, и не в Службе, и не в Альфа Секьюрити. Тряпичный сверток был спрятан в углублении пещеры. Возможно, большая мысль могла прийти только в таком месте, как это. Это был бы всего лишь тряпичный сверток, если бы не блеск глаз, отраженный лучом фонарика. Главной мыслью Пенна было то, что это был единственный шанс в его жизни найти правду. Она была такой маленькой. Она была завернута в мешковину... Он последовал за Директором вниз, на пол пещеры, сел, скрестив ноги.

Директор заговорил.

Ее голос хихикнул в ответ.

Пенн услышал, как с дальнего берега ручья доносится слабый бой часов.

"Она видела это сама. Она видела, как их повели мимо ее дома в поле. Им пришлось ждать, пока бульдозер выроет котлован. Она могла видеть это из окна. Каждый из них убил по одному человеку, но она говорит, что видела девушку, убитую Миланом Станковичем... Я должен вернуться, пересечь ручей. Чего еще ты хочешь?"

Пенн сказала: "Я хочу, чтобы она рассказала мне о том, что она видела, о каждом месте и каждом моменте, которые она видела, вплоть до убийства Дорри Моуэт".

Директор украдкой поглядывал на свои наручные часы, направляя луч фонарика на стрелки. Он сказал, что вернется следующим вечером. Знал ли Пенн, на какой риск идет, оставаясь? Но опьянение правдой захватило его, и он пренебрежительно махнул рукой, отказываясь от риска. Директор исчез.

Правда была доказательством. Доказательством стало назначение Милана Станковича.

Пенн сидел на полу пещеры и не мог видеть ее, очевидца.

Двенадцать.

Пенн проснулся, никаких сновидений, глубокий сон.

Ничего не мог распознать. Моргнул, чтобы свет попал в глаза. Попытался сосредоточиться. Не знал, где он был... Это произошло быстро... Он откинул одеяло. Он чувствовал сырость в тазобедренных суставах и плечах и боль от неровной земли, и был чертовски благодарен за одеяло, предоставленное отелем. Запах поразил его. Пенн вспомнил...

Солнце метнуло длинную стрелу в углубление пещеры. Он задавался вопросом, была ли она там всю ночь, спала ли она, оставалась ли она в согнутой позе у внутренней стены пещеры. Пещера, большая в слабом свете факела Директора, казалась съежившейся, чуть больше расщелины. Он зевнул, потянулся. Он улыбнулся ей и не получил в ответ никакого признания своего присутствия. Он попытался тепло улыбнуться.

Он пристально посмотрел на нее.

Ее было почти не видно, потому что на макушке у нее была шаль из рваной ткани, которая также закрывала уши и горло. То, что он мог видеть на лице, было мозаикой возрастных морщин, обветренных и мрачных. Маленькие руки, без лишней плоти, были жестко сжаты на ее коленях, и он увидел глубоко въевшуюся грязь, как будто они были нарисованы ею. На ней было длинное платье из черной ткани, которое окутывало ее, и от этой ткани веяло затхлой сыростью пещеры. Поверх ее платья, распахнутого до талии, было большое пальто, слишком большое для ее воробья размер, и Пенн подумала, что это могло принадлежать ее мужу, и к ее талии была привязана завязанная веревочка. Ее короткие ноги были вытянуты перед ней, чулки из плотной серой шерсти были разорваны на коленях, а ступни были обуты в резиновые сапоги небольшого размера, доходившие до половины голени. Пенн казалось, что шаль, и платье, и пальто, и чулки, и резиновые сапоги были подогнаны под ее тело... У нее была другая одежда? Она сменила одежду? Она пошла к ручью, разделась и умылась?... Ему было интересно, сколько времени прошло с тех пор, как она переоделась, вымылась. В своем сознании он сделал небольшие отметки. Переодевалась ли она или мылась с тех пор, как родился его маленький Том? Вымыт или изменен после кислотной сессии с Гэри блади Бреннардом (Персонал)? Переоделся или вымылся с тех пор, как он в последний раз пролежал всю ночь в кустах рядом с юго-восточными железнодорожными путями Сети, когда они следили за закрытым гаражом ирландца? Помылась или изменилась после битвы за Розеновичи и гибели ее мужа от снайперской пули, и ее бегства в лес, в пещеру? Его Джейн принимала душ утром и вечером. Его мать стояла на кухне привязанного коттеджа, раздетая по пояс, и ее не волновало, видел ли ее малыш, и намыливалась ли она. Он сделал отметки и подумал, мылась ли она когда-нибудь или переодевалась с тех пор, как пришла в пещеру.

Он попытался улыбнуться через пол пещеры. Вернется ли она с ним?

Катика Дубель была очевидцем. Вернется ли она в Загреб и сделает заявление?

Хватит ли у нее сил вернуться с ним через всю страну?

Пенн улыбнулся и посмотрел в мертвые звериные глаза старой женщины. Он не думал, что у нее хватит сил... У них не было общего языка. Он потянул свой рюкзак из положения подушки, и когда он сделал это движение, она отпрянула к стене пещеры, как будто ища щель, где она могла бы спрятаться от него. Когда директор вернется, они сделают заявление, и Директор напишет историю очевидца, и она отметит свою достоверность. У нее не было сил вернуться с ним через всю страну. Он отдал ветчину коту и бутерброды для собак, у него закончился запас еды. В рюкзаке были булочки, и был сыр, и открытая упаковка ветчины, и был апельсин... Пенн разрезал рулет и положил в него кусочек сыра, а затем отрезал ломтик ветчины и выложил его вместе с сыром. Он подполз к ней по полу пещеры, держа перед собой рулет из подсохшего хлеба. Она не могла отступить дальше, и он подошел к ней вплотную, пока ее рука, костлявый, грязный коготь, не метнулась вперед, чтобы выхватить у него еду. Господи, и у нее не было зубов... Она разорвала рулет, разломала его на кусочки и проглотила их с аппетитом. Она не могла их прожевать, они были проглочены неперевариваемыми. Покончив с кусочками, она принялась за каждую крошку и каждый кусочек слоеного хлеба. Это было так, как если бы он кормил дикое животное. Он передал ей апельсин. Ему было интересно, когда она в последний раз видела апельсин. Каждое утро у Джейн на столе был апельсиновый сок, и прошло, может быть, год, может быть, полтора, с тех пор как Катика Дубель в последний раз видела апельсин. Она схватила апельсин, и ее ногти, покрытые черным лаком, поцарапали на его руках была плоть, и потекло немного крови. Она разломала апельсин на кусочки и засунула их вместе с сердцевиной, фруктами и кожурой в рот без зубов. Он увидел, как сок потек из уголка ее рта, и когда с апельсином было покончено, она поднесла складку платья к губам и слизнула сок. У нее была благодарность, и она хотела поделиться. Оно было подобрано с пола пещеры среди ее постельных мешков. Оно было передано ему в ее сжатом кулаке-когте. Он протянул ладонь, и кулак-коготь раскрылся... Господи, кровавый корень. Она поспешила обратно к дальнему краю пещеры. Высосанный кровавый корень... Она наблюдала за ним. Это была правда, реальность войны. Он задавался вопросом, сколько их было, стариков, скрывающихся в пещерах в лесах за линией фронта, высасывающих корни для выживания. Он подумал, что если он высосет кровавый корень, то его стошнит на пол пещеры... Они пустили бы кровавые корни в пещерах на славной и приятной земле, которая была Англией тысячу и более лет назад, но это была цивилизованная гребаная Европа, и теперь... Заявление будет у него, когда вернется директор, и ее подпись, ее отметина, как очевидца. Он снова полез в свой рюкзак. Пенн достал конверт из коричневой бумаги. У него была фотография Дорри Моуэт. Пенн показал лицо Дорри Моуэт, дерзкое улыбающееся озорное лицо, бросающее вызов, поднял его. Радость приоткрыла рот Катики Дубель, как будто этого рта коснулась любовь, как коснулась его самого, и раздался кудахтающий смех старой женщины, к ней вернулось воспоминание, которое было личным и подавлялось слишком долго. Она потянулась к фотографии, взяла ее и поцеловала. Она что-то лепетала ему, а он покачал головой, потому что ничего не понял из того, что она сказала. Она взяла его руку в свой сжатый кулак-коготь и вывела его, как ребенка, на солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие верхушки деревьев. Она указала вниз, сквозь стволы деревьев, на деревню, а затем указала на солнце и описала своей маленькой рукой дугу падающего солнца. Пенн думал, что это было обещание Катики Дубель, что она отведет его в деревню, когда наступит темнота, где была правда, и он получит ее показания. Он слышал голос своей жены за стальной дверью, испуганный, отосланный прочь и не спорящий... Директор сидел на матрасе на бетонной полке. Он слышал резкий голос Милана Станковича в комнате охраны за стальной дверью, заявлявший, что дело будет рассмотрено по его возвращении, позже

... Директор сидел в тесноте в камере, построенной из бетонных блоков, и свет проникал через сетчатую решетку на уровне глаз в стальной двери. Он слышал, как почтальон говорил о своих руках и ногтях, и он не знал, почему состояние его рук или ногтей было важным... Директор сидел в своих мокрых брюках, кутаясь в пиджак, и они сняли с него галстук, ремень и шнурки с ботинок. Он не знал, что скажет, когда Милан Станкович вернется со своей встречи, куда бы он ни пошел, и его разум был слишком напуган, чтобы придумать причину для своего я был один, в темноте, промокший насквозь после перехода реки вброд в деревне Розеновичи. Его разум был слишком сбит с толку, чтобы выдумать историю о невиновности. Если бы он не встретил англичанина... Они не приносили ему еду, и они не разговаривали с ним. Они оставили его в одиночестве, чтобы дождаться допроса Милана Станковича. Это был аспект безумия, когда так много людей, сотни, тысячи, сидели в камерах по всей красоте своей страны и ждали допросов и пыток. Если бы он не оставался так долго в пещере... Он не знал, не мог знать, как он отреагирует на избиение, или на нож, или на ожог сигаретами. Не знал, сможет ли он сохранить молчание, несмотря на боль. Не мог знать, вытянет ли боль пыток из него секрет. Если бы он с шумом не помчался обратно через деревню к броду у ручья... Бенни щелкнул переключателем "говорить". Он серьезно сказал: "Мы не можем все быть героями, кто-то должен сидеть на обочине и хлопать, когда они проезжают мимо". Он услышал смех, искаженный, возвращающийся через громкоговоритель в кабине Седди. "Это оригинально, Бенни?... У кого ты это снял , Бенни? "Во мне нет ничего оригинального. Будем ли мы с Роджерсом сотрудничать". "Прекрати это, Бенни, сделай мне одолжение". Он повиновался. У начальника конвоя была причина быть напряженным, разозленным, потому что камень, влетевший в боковое окно "Лендровера", попал ему в лицо над воротником бронежилета и под ободком шлема. Переезд из Книна был достаточно приятным, отъезд в 07.00, но дерьмо началось в деревне, расположенной по дороге от Титовой Кореницы, где уродливые женщины и дети-карлики швыряли камни. У начальника конвоя была повязка на лице, выглядел он действительно прекрасный герой. Камни в той деревне и четыре разбитых ветровых стекла. Теперь они были заблокированы минами. Они вышли из Слуня, почти ощущая носом дуновение реки на пункте пересечения Турандж, и там были мины и четыре маленькие дырочки в заднице, с которыми нужно было вести переговоры. Хороший материал для героя, начальника конвоя, для переговоров. Они были заблокированы между утесом и рекой, хорошее место, чтобы снести старую голову. Такое случалось не в каждом рейсе, но случалось слишком часто, что они ошибались на маршруте следования конвоя. Бенни подсчитал, что вверх по дороге, между Слунем и Велюнем, они перебрасывали танки, возможно, артиллерию, и у них была сломана гусеница или пробито колесо, и мимо них не проезжал конвой ООН с гуманитарной помощью, который видел, что они перевозят. Ему было трудно вытащить из окна чертово огромное ведро с мочой, которое свалилось ему на голову, но он не поленился. Мимо всех грузовиков, мимо "Лендровера" начальник конвоя уже второй час терпит неудачу, слишком правильную, чтобы договориться об удалении мин с дороги. Все их расписание полетело к чертям. Ребята с минами, насколько он мог видеть, были пьяны, и у них шла хорошая игра. Он увидел, как начальник конвоя широким шагом возвращается к своему "Лендроверу".

Голос, напряженный от сдерживаемого гнева, был в такси Бенни.

Они собирались свернуть на второстепенную дорогу в сторону границы с Боснией. Они выбирали живописный маршрут... для туристического маршрута ... направляясь в сторону Глины, затем возвращался через Вргинмост к перекрестку Турандж, сильно отставая от графика.

Он сидел в кабине Седди, кутаясь в бронежилет и с весом шлема на голове, и нажимал на передачи. Конвой свернул с развилки на восток, съехал с главной дороги, подальше от ребят с их осколочными минами, и он улыбнулся им сверху вниз, как будто ему доставляло удовольствие ехать по живописному маршруту. И ребята выпустили свои автоматы в воздух, как будто они выиграли войну, а не просто отвлекли невооруженный конвой с гуманитарной помощью.

Они были аккуратно разложены на кровати, ее новые папки. Она отдернула новые шторы, потому что каждый вечер заходила в комнату и закрывала их. Мэри Брэддок сидела рядом с новыми папками на новом пуховом одеяле, сбросив туфли на новый ковер. Новые мягкие игрушки, медведи и кролики, лежали на новой подушке кровати, и продавщица, когда Мэри покупала их, болтала с ней, как с бабушкой, и она не перечила продавщице и не говорила ей о навязчивой идее или грузе вины. Из-за новой краски и новых обоев это была красивая комната, и комната, которая подходила для ребенка, который вырастет восходящей звездой, а не ужасной молодой женщиной. Это было после весеннего ливня, который бил в окно со средниками, и солнце заливало красивую комнату.

Размер нового файла был для Мэри показателем масштабов одержимости. Она читала о себе в газетах, другое имя и другой адрес, но читала и о родителях, которые разделяли с ней навязчивую идею знать. Газеты печатали печальные фотографии отцов и матерей, сидящих рядом на диванчиках, с фотографией мертвого ребенка, потерянного любимого человека, в рамке позади них, тех, кто требовал ответа и кто потерпел неудачу. Она могла вспомнить печальные фотографии ошеломленных родителей мальчиков из "дружественного огня" в Залив, о девушке в кенийском игровом парке, о молодом человеке, убитом в столице Чили, о молодой женщине, которая умерла в Саудовской Аравии, и о печальных родителях - у всех был один и тот же рефрен сбивчивой критики за оказанную им помощь. Все ее друзья говорили, что это была одержимость. Она не делилась файлом ни с кем из них и не позволяла своему секретарю два дня в неделю печатать письма, копии которых отправлялись в файл. Там были копии четырнадцати писем, написанных в Министерство иностранных дел и по делам содружества; ее друзья сказали, что ей следует закрыть глаза на эпизод, о котором лучше забыть. Было четыре письма, адресованных лично послу в Загребе; было два письма, написанные от руки президенту Хорватии. Ни один из ответов не был кратким, бесцеремонным или грубым ответы, составленные помощником и подписанные высокопоставленными лицами, были безвкусными, источали сочувствие и были чертовски бесполезны. Ее друзья сказали, что она должна начать все сначала... Телефонный звонок вынудил ее покинуть заново отделанную, заново обставленную спальню для ребенка. Она побежала к лестнице. Боже, пожалуйста, сделай это призывом... Звонок Пенна... Собаки заскользили с ней вниз по ковру лестницы, ударяясь о ее ноги. Боже, пожалуйста, пусть это решит Пенн. Она схватила телефонную трубку в холле. Собаки хрипло залаяли, как будто ее бег к телефону был забавной игрой. "Чарльз слушает. Где ты был? Снаружи? Прекрасное утро здесь, в этом грязном городе. Извини, дорогая, но все это отрицательно. Я говорил тебе, не могу вспомнить, говорил ли я ...? Я перенес проблему этого одиозного детектива во Франкфурт. У них есть вспомогательный офис в Мюнхене. Их люди в Мюнхене позвонили в Вену. Из Вены есть сообщение с Загребом. Мне нужно отправить несколько факсов... Кто-то из ассоциированного офиса в Загребе действительно заходил в отель этим утром

... Я не знаю, что это значит, но ублюдка не было в отеле четыре ночи. Он не выписался, его счет все еще пополняется, но он не пользовался отелем в течение четырех ночей... Они не знают, где он... Прости, дорогая, но я сказала тебе, что я думаю о мистере Пенне ..."

Мэри держала телефон, покачнувшись.

"Ты все еще там ...?"

Тихий голос. "Да".

"Я подожгу его чертову задницу, когда я с ним встречусь, когда я получу его чертов счет... Дорогая, завтра на ужин, мы можем обойтись еще двумя? Пододвиньте стулья немного, мы можем? Довольно отвратительно скучная пара парней из Утрехта, но это контракт с ЕС, и толстый. Не знаю, как они смешаются с нашей толпой, но это показывает желание. "Конечно, ты справишься, дорогая... Почему бы тебе не сбегать в Гилфорд, купить что-нибудь новенькое? Увидимся этим вечером..."

Она медленно поднялась по лестнице и убрала папку на кровати Доума.

Они были для него куда более веселой компанией, чем дневная смена, и они, похоже, не рассматривали его как враждебное антитело, внедренное в Библиотеку.

И воспоминания снова просочились на страницы, напечатанные на машинке и написанные от руки, на фотографии и потертые карты. Пожала руку этому милому молодому человеку, Джонни Донохью, и смотрела, как он устало идет ко входному туннелю поезда метро в конце зала прилета и отправляется на поиски машины, которая отвезет старого воина за стойкой обратно в Сенчури Хаус. Шел по своему коридору на одиннадцатом этаже. "Привет, Генри, удачной поездки?" "Ну, я бы не сказал..." Несу duty free в свой угол офиса. "Всего лишь одна из этих вещей, я надеюсь, ты не думаешь, что из-за этого твоя голова окажется на плахе?" "Что ж, мы сделали все, что могли..." Устраивается в своем кресле. "Всегда проблема, когда ты используешь дилетанта, ты так не думаешь?" "Что ж, ты что-то выигрываешь, а что-то теряешь..." Принес стакан кофе, отхлебнул из него, открыл свой портфель и принялся за чертов отчет для архива о путешествии молодого человека по линиям, использованного молодого человека.

Прошло много времени после того, как он обычно убирал со стола и тащился в участок, но начальник ночной смены дружелюбно подошел к его столу с кружкой кофе для него. Хороший молодой парень, разговорчивый, и они бессвязно говорили о новом мире, который был опасным, и с ностальгией о старом мире, который был удобным. Обычный сын мусора... Он подождал своего момента, затем спросил.

Генри Картер запросил траление. Не знал, что они найдут, если будут искать его, не знал, найдут ли они что-нибудь.

У него был допуск.

Он не назвал бы начальника приятелем, но в старом доме Сенчури бывали случаи, когда он обедал с ним за одним столом в столовой.

Трал оставил в сети то, что он считал призовым уловом.

Короткий меморандум на вершине небольшой стопки листков, и он стоил того, чтобы он задержался допоздна, потому что это был улов, на который начальник дневной смены никогда бы не обратил внимания...

От: Джордж Симпсон, Служба безопасности (связь), Rm C/3/47. Адресовано: руководителю отдела Югославии (бывшему), Rm E/2/12. Ссылка: GS / 1 / PENN.

После регулярного еженедельного совещания по связям я пообедал с Арнольдом Брауном, Sec Serv, высокопоставленным исполнительным директором. По секрету AB рассказал о причастности Sec Serv к бывшему Yug, используя отвергнутого фрилансера. Причастность последовала за смертью в декабре 91 Дороти Моуэт, гражданки Великобритании, в хорватской деревне, захваченной сербскими нерегулярными формированиями в районе, который сейчас обозначен СООНО как Северный сектор. После обнаружения тела Моуэта (апрель 93-го) AB порекомендовал семье покойного, чтобы ПЕНН (Уильям), ранее работавший в Sec Serv, а ныне частный детектив (восклицатель), должен отправиться в Хорватию для расследования обстоятельств смерти. AB сообщает, что ПЕНН, "упрямый" и "человек конца пути", как мы надеемся, представят доказательства военных преступлений для использования в оказании давления на Белград в направлении мирных переговоров, которые Sec Serve может передать в Министерство иностранных дел... Звучит как создание империи, звучит как вмешательство за пределами компетенции Sec Serv'а. Довольны ли мы запросом.

Подпись: Симпсон, Джордж.

Он знал Симпсона, старину Джорджи. Симпсон, старина Джорджи, был из тех людей, которых он привык встречать в коридоре, никогда, казалось, не спешил, у него никогда не было ничего срочного, он всегда мог сообщить ему последние результаты по крикету. Он мог видеть Симпсона, старину Джорджи, недоучившегося, обойденного и до смерти напуганного избыточностью, который не слишком усердствовал в вопросе, рассказанном по секрету. Картер подумал, что теперь многое встало на свои места... Обманутое доверие?... Что ж, дилемма Симпсона, старого Джорджи, о предательстве доверия не прошла дистанцию, не остановила его от доносительства.

Это была старая максима, но верная, что в торговле доверие не имеет большого значения...

Офицер разведки, выступавший в качестве связного, знал, что такая возможность не представится до конца встречи. При расставании был бы приготовлен кофе, и печенье, и сок, и возможность.

Теперь у нас были рабочие отношения, которые цивилизовали встречи. Жесткие, формальные, но отношения... Встречи всегда проходили в полицейском участке в Тусиловиче, который находился в двенадцати километрах вглубь оккупированной территории от контрольно-пропускного пункта в Туране. Отношения развивались достаточно успешно, чтобы была организована горячая линия от его офиса в Карловаце до полицейского участка в Тусиловиче и ежемесячная встреча за столом. Они так и не пришли в Карловац... И для офицера разведки также было обычным делом встречаться с Миланом Станковичем в Тусиловиче...

Офицер разведки, до постоянного прикомандирования к армии, был главным продавцом (экспорт) на деревообрабатывающем заводе в Карловаце. Он был обучен читать язык тела. Серб был угрюмым, там должно было быть место для спорта.

Еще на повестке дня вопрос о поставках электроэнергии через линию прекращения огня: тупик. Пункт повестки дня, по которому Станкович обычно громко высказывался против, ударил кулаком по столу. Дело женщины, американки хорватского происхождения, которая приехала из Чикаго на похороны своей матери в Топуско и три дня прождала в Загребе, не получив разрешения на въезд в Северный сектор, до окончания похорон и без объяснения причин. Такого рода вопросы, на которые Станкович обычно насмехался бы с презрением.

Офицер разведки предвкушал спорт.

Они прошли через череду нарушений режима прекращения огня. Часовой, застывший и одинокий, делает единственный выстрел. Заскучавшее отделение отвечает минометным обстрелом. Разъяренный взвод отвечает артиллерийским орудием. Разъяренная компания заряжает реактивную установку залпового огня Organj... Своего рода литания, на которой Станкович обычно разразился бы гневными речами.

Должно было быть хорошее развлечение, потому что Станкович был угрюм, повесив голову.

Офицер разведки обошел стол, держа в руке кофейную чашку. Он устроился за столом, непринужденно, рядом с широкими сутулыми плечами Милана Станковича.

"Привет, Милан... Сегодня немного тихо... Как там Эвика? Моя жена всегда говорит мне спросить о ней... Она справляется, не так ли? Я слышал, что в ее школе не хватало книг, но тогда тебе не хватает всего... Должно быть, было дерьмово, всю зиму, без электричества ..."

Он наблюдал, как нервничают руки и сгорбилось тело, а серб избегал смотреть ему в глаза.

"... У нас все хорошо с новым кооперативным зданием, на дороге Иловац, в хорошем месте и недалеко от загребского шоссе... Ваши фермеры довольны? Вы создали новый кооператив? Нет? Ну, может быть, в следующем году, может быть, когда-нибудь ..."

Там явно было личное бремя, над которым офицер разведки должен был ломать голову. Он попробовал и отхлебнул кофе.

"... Знаешь, о чем меня спрашивают люди, друзья, которые знают, что я хожу на собрания, те, кто знал тебя раньше? Они просят вот о чем. Этот Милан Станкович, когда-то клерк, а сейчас большой человек, каким он видит свое будущее? У меня есть представление о будущем, долгосрочном, потому что ничто не будет забыто. То, что я говорю своим друзьям, людям, которые спрашивают меня, это может не произойти ни при моей, ни при вашей жизни, возмездие, но мой сын придет за вашим сыном, потому что это никогда не будет стерто ... "

Он задавался вопросом, был ли это стыд, который он увидел, или это был страх. Он представлял свой тихий голос как нож между лопаток Милана Станковича.

"... Чуть не забыл сказать. Я бы пнул себя, если бы забыл это сказать. О вас задают вопросы, упоминается ваше имя. Я полагаю, если бы вас не было в Белграде, вы смогли бы предотвратить это, но вы были в Белграде, когда они выкапывали тела наших раненых, которые были убиты после падения Розеновичей. Это была ошибка, тебя не было в Белграде. Мне сказали, что они заполняют досье на тебя, Милан... Произошла большая ошибка ..."

Офицер разведки склонился над Миланом Станковичем. Хороший спорт. Он прошептал эти слова на ухо Милану Станковичу.

"Время, когда я преуспевал, время, когда я возвращался в Карловац. Там не так уж плохо, потому что у нас есть сила. Пожалуйста, передайте Эвике, что моя жена хотела, чтобы ее помнили... Они задают вопросы, заполняют файл. Убийство английской девушки, Миланы, это была серьезная ошибка ..."

Они тихо разговаривали в комнате охраны. Они сидели подальше от поцарапанной стальной двери камеры.

Бранко, передавая свои сигареты: "В полицейском джипе была та же сумка ... Та же сумка из белого пластика, что была в доме ведьмы Дубель. Проклятые ублюдки принесли еще еды ".

Майло, тушит свою сигарету, берет другую: "Это были не руки того ублюдка. Ты видел его ногти, я видел его ногти. Это были не его ублюдочные ногти, это были женские."

Стиво, зажигающий спичку: "Мы возвращаемся сегодня вечером, пропустим музыкальное дерьмо, мы возвращаемся сегодня вечером, пока не найдем ее, пока она не вернется в это свинарник ..."

Они курили, они перебрасывали ладонями игральные карты на столе, они игнорировали человека за стальной дверью камеры, они ждали возвращения Милана Станковича.

Она вернулась к пункту пересечения в Турандж.

Она снова покинула транзитный центр и поехала к пункту пересечения, припарковала свою машину и стала ждать. Колонна грузовиков с гуманитарной помощью, возвращающаяся порожняком, должна была пройти час назад. Если бы конвой покинул Книн быстро и вовремя, то это могло произойти за полтора часа до этого. Она смотрела на дорогу с того места, где стояло хорватское ополчение, и свет начал меркнуть. Она посмотрела вверх по склону, за небольшим сан-гаром из побеленных мешков с песком, где у солдат нигерийского батальона была их машина оружие, направленное на оборонительные позиции сербского ополчения, где развевался их флаг, а на холме, сереющие в тусклом свете, должны были находиться их траншеи, их опорные пункты, их минометы и артиллерия. Каждый раз, когда она бросала взгляд на часы и понимала, что конвой задерживается, ее охватывал страх. Если конвой опоздал, то это было бы из-за предупреждения службы безопасности ... если было предупреждение службы безопасности, то это было бы из-за обнаруженного проникновения ... если было обнаружено проникновение, то это было бы потому, что на Пенна охотились... Каждый раз, когда она смотрела на свои часы трещотка ее страха завертелась. Если бы никто ничего не предпринимал, если бы все просто заламывали руки, если бы никто не действовал, если бы все говорили, что действия невозможны, тогда лагеря Кольца Нойенгамме могли бы быть построены снова, тогда зло могло бы прийти снова. Она увидела, как машина медленно подъехала к дальнему контрольно-пропускному пункту и остановилась... Если большие люди в канцеляриях и министерствах ничего не предпринимали, тогда только маленькие люди могли попытаться остановить зло... Машина выехала с дальнего контрольно-пропускного пункта и снова остановилась у НигБатт сан-гар ... Пенн был маленьким человеком, и был один, и в тылу, и пытался... Машина двинулась вперед, набирая скорость, между развалинами захваченной деревни Турандж.

Она находилась в стороне от блокпоста милиции, и когда машина подъехала к ним, ополченцы указали на нее, на их лицах были улыбки, и она представила, что они назвали ее "глупой сукой" или "безмозглой шлюхой".

Дверь машины открылась. Она знала офицера связи. Он часто присутствовал на собраниях, которые она посещала в муниципалитете Карловац.

Он пришел к ней. Возможно, это было что-то в ее лице, но ухмылка исчезла с него.

"У тебя проблема, в чем проблема?"

"Почему британский конвой опаздывает?"

"Трудности в будущем..."

Спросил с придыханием: "Какие трудности?"

"Помеха на маршруте, им пришлось отклониться. Почему ты спрашиваешь?"

"Что это за вмешательство?"

"Несколько детей, шахты, недалеко от Слуня... Почему ты спрашиваешь?"

"Никаких трудностей ни в районе Глины, ни вблизи Вргинмоста?"

"Это обычное вмешательство, а в районе Глины тише, чем в могиле..."

"Ты уверен...?"

"Я возвращаюсь, мисс Шмидт, со встречи по связям с жителями муниципалитета Глина. В этом районе нет никаких трудностей, сложность в Слуне. Могу ли я повторить, пожалуйста, свой вопрос... Почему ты спрашиваешь?"

"Это не важно".

Это было только первое биение.

Начинаю с пощечины, затем наношу удары, затем пинаю.

Но он не был сожжен.

Директор боялся пожара. Пламя было бы хуже всего.

Он знал Милана Станковича всю жизнь молодого человека, знал его мать и отца до того, как они уехали жить в Белград.

Директору когда-то нравился Милан, когда мальчик был звездой баскетбола в деревенской школе, когда молодой человек был героем-исполнителем в муниципальной команде Глины. До войны у него всегда находилось время для Милана Станковича...

Весь тот день он лежал в своей камере и ждал возвращения Милана Станковича с совещания по связям, и он думал об огне на своем теле... До сих пор это были просто пощечины, удары кулаками и ногами, и он крепко держал секрет в своем сознании.

Только отрывистые вопросы, не допрос.

Когда начнется допрос, тогда на его коже будет огонь... Но он не понимал, почему Милан Станкович не проявил желания причинить ему боль, и он видел в промежутках между пощечинами, тычками и пинками замешательство на лицах почтальона, плотника и могильщика, как будто они тоже не понимали.

Для директора было важно хранить свой секрет до тех пор, пока это было возможно для него, чтобы пережить боль.

Музыка из коридора в его школе била в сетчатую решетку высоко в двери камеры.

"После музыки, после того, как они были пьяны, они могли вернуться в камеру с огнем... Он не знал, как долго сможет хранить свою тайну, но к ночи, к тому времени, когда они напьются, несомненно, молодой человек отвернулся бы от зла, которым был Розенович. Это была его надежда. "Беги изо всех сил, молодой человек", - пробормотал он стенам камеры. "Беги изо всех сил, чтобы я не предал тебя..." Она предложила ему ягоды из своего запаса, который был под тряпками на ее кровати, пока они ждали. Ягоды были твердыми, как пуля, высушенными насквозь, и он предположил, что они были собраны прошлой осенью с шиповник растет в лесу, на ветвях колючих деревьев. Они ждали директора целый час в пещере, когда тени погрузились во тьму. Все дело было в жестах, потому что у них не было языка. Он показал ей ладони своих рук, отказываясь от ягод, затем отказался от предложенной ею части корня. Директор сказал, что придет, и они ждали. И он точно знал, что у нее не хватит сил пройти с ним через всю страну к линии прекращения огня, а у него не было сил язык, чтобы убедить ее, или сказать ей, что директор должен записать ее заявление. Пенн поспорил бы на большие ставки, что Директор вернется. После первого трубного крика большой совы с высокого дерева вниз, в долину, она плотнее закутала лицо в шаль, плотнее завязала бечевку вокруг пальто, убрала ягоды и коренья из своего продовольственного запаса под тряпки и встала. Пенн улыбнулся ей, чтобы подбодрить, и не знал, увидела ли она его улыбку в полумраке пещеры. Пистолет и запасной магазин были у него в кармане пальто, и он проверил, что пистолет заряжен и находится на предохранителе. Он почувствовал укол беспокойства из-за того, что директор не пришел. Это было решение Катики Дубель, что они не должны больше ждать директора. Она взяла его за руку, как будто могла успокоить его. Он прошел подготовку в подразделении Службы безопасности, у него был 9-миллиметровый автоматический пистолет Браунинг, в его рюкзаке было четыре ручные гранаты, и сморщенная женщина, прожившая восемьдесят с лишним лет, посчитала, что ему нужно ее заверение... Христос. Она что-то бормотала ему, и единственным словом, которое он уловил, было имя "Дорри". Возвращение в дом Доума, смерть Доума... и он знал ее только со слов тех, кто ее любил, и по фотографии, и ничто прежде в его жизни не имело такого значения, как правда о деревне Дорри Моуэт, об убийстве Дорри Моуэт. Он ушел бы от Розеновичей. Он не хотел возвращаться в пещеру. Это было лучшее время для него, чтобы сказать ей свою благодарность. Он положил руки на ее хрупкие плечи и нежно поцеловал старую женщину в лоб, ниже линии вонючая плотная шаль, и она клюнула его в щеку, потянувшись вверх, своим пересохшим ртом, в котором не было зубов. Смирение проникло в него. Он надеялся, что никогда больше не почувствует высокомерия, которое было отличительной чертой наблюдателя Филиала. Он надеялся, что никогда больше не будет кичиться своим тщеславием... Она гортанно рассмеялась и потащила его из пещеры. Они быстро спускались по суженной тропинке из пещеры. Все это время она держала его за руку. Он изо всех сил старался не отставать от нее, прыгающей короткими шагами. Они подошли ближе к высокому дереву, где кричала большая сова. Просветы в стволах деревьев, и Пенн увидел маленькие огоньки деревни за ручьем. Ветер проникал в деревья, и Пенн услышала приглушенную музыку из деревни за ручьем. Она быстро подошла и неуклюже потащила его за собой. Это было движение хищной лисицы. Когда они вышли из леса, она воспользовалась разросшейся изгородью на краю поля, подкралась поближе к разросшемуся орешнику и терновнику. Останавливаешься, принюхиваешься и, кажется, принюхиваешься к опасности, и идешь дальше. Теперь нет теней. Золото солнца стало серым за деревьями над Розеновичами. Она никогда не выпускала его из своей хватки... Он усмехнулся про себя. Сначала она почувствовала необходимость успокоить его, теперь она не доверяла ему бесшумно передвигаться в темноте. Они прошли мимо угла поля, не останавливаясь. Острая мысль... где был директор, почему Директора не было с ними?... Острый, потому что она торопила его мимо черной ямы вырытой могилы. Она внезапно остановилась, и он врезался ей в спину, и она обернулась, лишь слабый силуэт в темноте, и ее палец ткнул в него, как будто она критиковала ребенка, которого вела, как будто чертов Пенн ничего не знал о тайных перемещениях. Она ждала, злобная лисица, у сломанных ворот в конце переулка и прислушивалась к ночи. Он слышал только блеющую музыку, скрежет поворачивающейся двери и скрип упавших стропил. Пенн привели к ее дому. Его привели в дом через открытую и завешенную дверь. Она имитировала то, что видела. Она стояла у окна в передней части своего дома и, прижавшись головой к осколкам разбитого стекла, определила, какой была ее точка зрения. Пенн еще не привык к темноте внутри, прежде чем он был потянул снова, и его ноги раздавили стекло, и он выругался, а она прошипела свою жалобу. Она вывела его обратно на дорогу. Теперь она отпустила его руку. Он стоял перед домом Катики Дубель и наблюдал, прищурившись, за пантомимой очевидца. Она была стражами, и казалось, что одних она толкает вперед, а других избивает, как прикладом винтовки. Она была ходячим раненым, и она, казалось, несла одних, и она, казалось, тащила других. Она произнесла имя, ее звали Дорри Моуэт, и она, казалось, поддерживала двух тяжелых мужчин, и ее руки были вытянуты, и она, казалось, согнулась под весом мужчин, и она, казалось, развернулась один раз и нацелилась нанести удар ногой себе за спину. Она снова взяла его за руку. Она провела Пенна обратно через упавшие ворота на поле. Они скользили вместе по мокрой траве и сорнякам и по колеям от шин, оставленным джипами. Пенна подвели к краю ямы. Она снова изобразила пантомиму. Она была охранниками, и она двинулась, чтобы занять их места в полукруге лицом к яме, и, казалось, она целилась вниз, в землю. Она была раненой, сидящей. Она была раненой, лежащей. Она произнесла имя, и это была Дорри Моуэт, и она, казалось, присела на одно колено, и ее руки были раскинуты, как будто она прижимала плечи двух мужчин к своему маленькому телу, и ее рот двигался, как будто она выкрикивала вызов. Она была бульдозером, и она рычала, и она вскидывала руки, когда шла по всей длине ямы, и она, казалось, отбрасывала землю из ямы. Он наблюдал, и он ничего не забудет. Он не забудет, что Дорри и раненые наблюдали, как бульдозер выдалбливал их могилу. Она перебралась через земляной вал и спустилась в яму. Он едва мог видеть ее, черно-серую тень на черно-серой земле ямы. Музыка на другом берегу ручья была безумной. Она лежала в грязи на дне ямы. Она была ранена и ждала. Она встала. Она сделала выпад ножом и нанесла рубящий удар молотком... Она двинулась, на шаг. Она, казалось, стояла над следующим раненым, выжидая, и она наносила удары ножом и рубила молотком ... Еще шаг.. другой... Пенн заставил себя смотреть. Дорри была последней в очереди, Дорри и мальчик, которого она любила. Он должен был следить за Катикой Дубель, потому что это было то, за чем он пришел. Она была охранником, она была мужчиной из деревни, где за ручьем играла музыка. Казалось, она пыталась разлучить их, Дорри и ее мальчика, и она отшатнулась назад и зажмурилась, как будто в них вонзились вытянутые пальцы. Она произнесла имя. Шепот. "Милан Станкович". Она быстро, как краб, прошла к ближнему краю ямы, и ее рука первой оказалась у лица, чтобы показать длину бороды. "Милан Станкович". Она была Миланом Станковичем, и она, казалось, держала в руке пистолет. Остановка, прицеливание, удар рукой с пистолетом, шаг ... остановка, прицеливание, удар рукой с пистолетом, шаг... Пенну было тяжело наблюдать за тем, как Милан Станкович методично работает вдоль линии и забирает последнюю жизнь у раненых, которых ударили ножом или дубинкой... Остановка, прицеливание, удар пистолетом в руке, шаг... Она не торопилась, она совершала каждое движение так, как видела его, она была очевидцем... Остановка, прицеливание, удар пистолетом в руке, шаг... Становлюсь ближе к Дорри Моуэт и ее мальчику. Она, казалось, возвышалась над ними, затем протянула руку вниз, как будто хотела разорвать захват, а затем она, казалось, согнулась пополам и схватилась руками за пах, как будто именно туда пришелся удар. Она отшатнулась назад. Она тянулась к ножу и наносила удары. Она потянулась за молотком и обрушила его на пол. Она целилась из пистолета. Рука с пистолетом дважды дернулась. Она прошептала имя: "Милан Станкович".

Он отвернулся.

Это было то, что он пришел найти...

Сила света обожгла лицо Перми.

Тринадцать.

Его глаза видели только белую яркость света. Раздались возбужденные крики перед ним, а затем и отовсюду вокруг. Свет обнажил его догола. Он стоял в белом сиянии. Он не смел пошевелиться. Если бы страх, паника не были заморожены в нем в тот момент, когда свет поймал его, тогда он, возможно, попытался бы увернуться или броситься к краю света, но страх был в нем, и со страхом была слепота. Пожилая женщина была у него за спиной. Она была в яме позади него, когда он отвернулся. Вместе с криками, со щелчком предохранителей раздался внезапный сдавленный крик, мужской хриплый от боли. Свет никогда не покидал Пенн. Это было то, что он сам сделал бы, или то, что его инструкторы из далекого прошлого сказали бы ему сделать. "Опусти фонарь, сынок. Будь ближе к свету, но не на нем, сынок. "Потому что, если они собираются прекратить подавляющий огонь, сынок, это будет тот свет, за которым они пойдут ..." Это то, что сказал бы инструктор, и он понял, что угол света был низким, как если бы он был на земле. Позади него раздался грохот выстрелов, полуавтоматическая винтовка, и после выстрелов и крика раздался короткий звук рвущейся ткани. Пенн не осмеливалась обернуться, чтобы посмотреть, пробралась ли Катика Дубель, старая женщина, превратившаяся в животное, пожилая женщина, потерявшая восемьдесят лет своей жизни, пожилая женщина, которая никогда не участвовала в наблюдениях или курсах уклонения, пожилая женщина, недостаточно сильная, чтобы пересечь местность, через колючки и проволоку в изгороди за ямой. В кармане его пальто лежал заряженный пистолет. В его рюкзаке было четыре гранаты. Пенн не осмелился дотянуться ни до того, ни до другого. Очень медленно, так осторожно, чтобы движение не было неправильно понято, он вытянул руки, держа ладони открытыми, поднял их.

Он думал, что он был призом. Он услышал позади себя, после залпа пуль, никаких признаков преследования. Страх, казалось, сковал движения его ног, так что они превратились в жесткие ходули пугала, и ослабил хватку его кишок, так что ему захотелось помочиться, срать. Страх заставлял дрожать движения его рук, высоко поднятых в знак капитуляции. Его глаза слипались, неконтролируемые, и вода из его глаз искажала яркий конус света.

Все еще раздавались крики, но они приближались к нему, двигались все ближе и медленнее, потому что они не могли знать о страхе, который сковал его, как будто он все еще был опасен для них.

Только его разум не был заморожен. В его голове проносились мысли...

Хэм не говорил о побеге и уклонении. Этот толстолицый маленький ублюдок не говорил о том, что делать... Однажды он был на складе территориальной армии в Уоррингтоне, где пропала винтовка стрелка, возникло подозрение, что она могла быть продана протестантским полувоенным формированиям из Ольстера, чего было достаточно, чтобы привлечь Службу безопасности, и брошюра о побеге и уклонении от ответственности, подобранная с книжной полки. Он ждал, когда они привезут оружейника, и он пролистал страницы брошюры, просто из интереса. Он прочитал... первые моменты захвата предоставляли максимальную возможность побега, а также предоставляли максимальную возможность оторвать старому голову из-за высокого уровня адреналина у похитителей... Он читал, что требовалось настоящее мужество, большая храбрость, чтобы противостоять захватчикам, отправившись на катере. Его руки были высоко над головой.

В его голове скакали мысли,..

Он был чертовски напуган, напуган, а Дорри Моуэт была здесь. Дорри Моуэт, ужасная молодая женщина, пнула одного мужчину в половые органы, ударила одного мужчину в глаза, плюнула во всех них, черт возьми. Дорри, та, кого любили все, к кому прикасались, сидела на мокрой траве, где он теперь стоял, сдаваясь, и ее руки обнимали раненого мужчину, которого она выбрала, и она сидела и ждала, пока бульдозер выкапывал яму. У нее не было страха. Какая-то фигура вырисовывалась на краю конуса света.

В его голове проносились мысли...

Джейн в маленькой комнате, маленький Том у нее на коленях, с включенным телевизором: "И какой смысл тебе туда идти, что кто-то от этого выиграет?" Подвел ее. Мэри на кухне и готовит кофе: "Я думаю, ей доставляло удовольствие причинять мне боль ... И, мистер Пенн, она была моей дочерью ... и, мистер Пенн, ей перерезали горло, проломили череп, и ее прикончили выстрелом с близкого расстояния ... и, мистер Пенн, даже бешеную собаку нельзя предавать смерти с такой жестокостью, с какой поступили с моей Дорри". Подвел ее. Бэзил ухаживает за Джимом и Генри в дартс-баре паба за углом от прачечной самообслуживания: "Ты знаешь, кто ты, Пенн? Ты настоящий джем, мой ублюдок ". Подвел их. Старый американский профессор патологии: "Постройте дело, соберите доказательства'... Мария, которая была беженкой: "Она была ангелом в своем мужестве'... Алия, которой требовалась операция на глазах: "Она не могла защитить себя, потому что ей нужно было помогать раненым бойцам '... Сильвия, которая была скрыта за нервным срывом: "Кого-нибудь волнует, что с ними случилось, кто это сделал, кого угодно?"... Подвел их.

Удар был нанесен сзади по шее.

Подвел их всех... Удар был нанесен прикладом винтовки, короткий замах.

И подвел Йовича, который переводил для него, и Ульрике, которая коснулась его руки, чтобы сделать для него талисман, и Хэма, который дал ему карту... И подвел самого себя.

От удара его отбросило вперед. Они были повсюду вокруг него, и тени их тел скрывали конус белого света. Он задавался вопросом, застрелят ли они его там или отвезут в какое-нибудь другое место, чтобы убить, и чувствовал, что ему не хватает смелости Доума. Он попытался закричать, молить их о пощаде, но его голос был задушен. Страх поглотил его. Когда они ударили его еще несколько раз, когда он увидел ухмылки на холодных лицах, когда он почувствовал их зловонное дыхание, затем они обыскали его и нашли пистолет, они заломили ему руки назад и стянули с него рюкзак, затем они ударили его прикладами винтовки еще немного.

Пенна подняли на ноги. Он мог слышать музыку с другого берега ручья.

Пенн (Уильям), Пятеро отвергнутых, провал... Его крепко держали и потащили к огонькам деревни за ручьем.

Они прошли через Глину.

Конвой приближался. Обычно начальник конвоя в своем "Лендровере" не позволял пятнадцати седди позади себя нюхать ветер и пристегиваться ремнями, но все они были взбешены, и Бенни, который вел троих сзади, предположил, что рана на лице начальника конвоя перестала неметь и теперь будет адски болеть.

Бенни не волновался. Для него не имело значения, что они съехали с главных дорог, в канавы, по чертовски изрытым колеями проселкам. Он совершал рейды в северный Ирак из Турции, чтобы пополнить запасы курдов зимой, проезжая на пониженной передаче по трассам, на которых никогда раньше не видел заряженного Седдона Аткинсона. Он сделал своим делом изучение местности, читал путеводители и дважды в неделю писал своей жене Бекки, чтобы рассказать ей, где он был и что видел. Было бы не так много, чтобы писать Бекки о Глине, потому что у них было проехал по милому маленькому городку, но он придумает, что сказать. Он писал Бекки только о том, что города красивые, но никогда о том, что люди дерьмовые. Это был не его способ напугать ее, сказать ей, что большую часть времени он носил горшок с мочой на голове и бронежилет из кевларовых пластин спереди и сзади по всему телу, и он не сказал ей, что двери кабины были бронированными, и что у него были мешки с песком под сиденьем для защиты от минных разрывов. На главной дороге и кольцевой, возможно, минут сорок пять, если они снова не попали в переплет на перекрестке Турандж, и голос потрескивал по радио в его кабине.

"Ребята, обычно между Глиной и Вргин-мостом есть контрольно-пропускной пункт. Я не хочу провести полночи, болтая с каким-то дефективным на блокпосту. В нескольких милях впереди поворот направо, до деревни под названием Салика, я думаю, мы сможем обогнуть квартал, а затем вернуться на главный подъем... Хорошо, ребята?"

У них не было позывных, водители не любили играть в военные игры. Если бы у них были позывные, то все они были бы чем-то вроде Фокстрота, сплошь из букв F. Позывные были для детей, играющих в солдатики... Ответы спотыкались друг о друга, и не многие из них были вежливыми. И в следующем письме Бенни к Бекки не сказал бы ей, что его нервы были расшатаны из-за езды в темноте по каменным дорогам через эти дерьмово-ужасные деревни, через этих дерьмово-ужасных людей.

Плохие новости в том, что будет еще один дерьмовый блок для обхода ...

Он щелкнул переключателем "говорить". Было важно вызвать смех, потому что нервы всех водителей и руководителя конвоя были бы такими же потрепанными, как и его собственные.

"Ты знаешь, что сказала Лили Томлин: "Все станет намного хуже, прежде чем станет еще хуже"..."

Они привели его на мост.

Они связали его запястья вместе, сильно порезав, за спиной и лодыжки так, что кости натирали друг друга, и им пришлось тащить его.

Они спустились к мосту и швырнули его на доски, и он упал на живот и пытался отвернуть голову, чтобы его нос не принял на себя силу падения. На мосту был старый проржавевший фонарь, который давал хороший свет, находясь рядом с позицией охранников в мешках с песком. Именно тогда он впервые увидел троих мужчин, которые похитили его. Один был худым и крупным, у другого было тяжелое тело и он был выше, последний был худощавым и мелким телосложением. Они сбросили его с ног, бросили его, как мертвая косуля, которую преследователь и сторож подстрелили в длинной роще за привязанным коттеджем, и у них было то же возбуждение, что и у преследователя и сторожа, и у всех троих были обветренные лица сельской местности, в возрасте, и Пенн знал, что страна жестока... Он был образцом, которым можно было похвастаться, и он слышал слова, похожие на "английский" и "шпион", а старые ублюдки показывали молодым охранникам моста его паспорт и 9-миллиметровый автоматический пистолет Браунинг, запасные магазины и гранаты. Он больше никого не видел на мосту. Пенн попытался пригнуть голову, когда молодогвардейцы на мосту подошли к своей очереди.

Она не дрогнула от удара... Дорри посмотрела в лицо... Она отбрасывала их назад, била кулаками, кричала в ответ... Она сохранила свою гордость, свое чертово мужество. Дорри Моуэт, ужасная молодая женщина, не позволила им увидеть свой страх. Он заставил себя открыть глаза. Он смотрел в их лица, как она смотрела в их лица, в их ботинки, в их глаза. Он не видел Джейн, он не видел Мэри... Он увидел Дорри Моуэт. Он задавался вопросом, наблюдала ли она за ним и смеялась ли над ним, задавался вопросом, знала ли она любовь... Боже, и он подвел ее. Они подхватили его грубыми руками под мышки, и они потащил его дальше по мосту, и он услышал ритмичные звуки музыки среди огоньков деревни. Сержант подошел к ней с термосом кофе. Прошел добрый час с тех пор, как сержант в последний раз пытался разыграть доброго дядюшку и отправить Ульрике восвояси. Она взяла кофе, поблагодарила его. Она сделала глоток теплого кофе. Сержант был побежден, знал это и, казалось, его это не волновало. Она не двигалась. Она оставалась до тех пор, пока не проедет конвой с гуманитарной помощью. Конвой опоздал на восемь часов... Она не поверила сладким разговорам Офицера связи, который давно ушел. Сладкие речи редко убеждали Ульрику Шмидт. Сладкие разговоры о счастье и дружбе заманили ее на работу в организационный комитет Олимпийских игр в ее городе. Девятнадцати лет, в ожидании поступления в университет, берется за работу, помогая публиковать результаты по плаванию, дзюдо и стрельбе из лука, своими слезами присоединяется к плачущим девушкам, когда темное пятно насилия коснулось израильских спортсменов. Сладкие разговоры о прогрессе в прекращении человеческих страданий заманили ее в ловушку работы в Организации Объединенных Наций, отказа от университета и службы в Ливане и Камбодже, она стала частью циничной компании, которая поняла, что их усилия ничего не изменили, мало что стало лучше. Сладкие разговоры о любви и браке привели ее в постель майора австралийской армии в Пномпене, и там было письмо, небрежно оставленное на туалетном столике в его квартире, и фотография жены майора и четырех детей в ящике стола, под его форменными рубашками.

В милой беседе в Женеве ей сказали, что беженцев из Боснии пропустят через Транзитный центр в течение четырех недель, потому что правительства Европы обещали переселение. Она каждый день сталкивалась с голодовками, протестами, травмами, потому что правительства лгали.

Ульрика осушила стакан с кофе.

Когда пройдет конвой, тогда она узнает, забудьте сладкие разговоры, что на разбитой дороге из Туранджа, за пулеметным пунктом, в тылу, тревоги не было.

Тихая молитва не была сладкой речью.

Он был королем, это был двор Милана Станковича.

Он вернулся с совещания по связям, вернулся из тюремного блока в штабе подразделения TDF в своей деревне. Он пережил придирчивую жалобу Эвики. В его доме, угрюмый, идущий на кухню, и сталкивающийся с колкостями Эвики. Сможет ли он взять себя в руки, потому что теперь он был дерьмом... Стал бы он превозносить себя, потому что теперь он был жалок... Слушал Эвику. Слышал, как она назвала его дерьмом, мусором, жалким. Протянул к ней руки, и она подошла к нему, он обнял ее, и их маленький Марко прильнул к его ногам, а собака радостно прыгала у него на спине. Он был королем, главным человеком, и он прижимал к себе тепло Эвики и чувствовал тепло своего маленького Марко на своем бедре, а его бедро... Это был канадский полицейский, который был дерьмом, и офицер по политическим вопросам, и связной из Карловаца.

Он был среди своих, и его любили.

Его нельзя было тронуть. Он целовал глаза, уши и рот Эвики и головку своего маленького Марко. Он был вне их досягаемости, тех, кто был дерьмом, жалким, отбросом. Король танцевал. Музыка была жаром вокруг него. Главный мужчина выпил. Крики были о нем. Это была сила его Эвики, которая освободила его, и слюнотечение ее языка.

Он танцевал и пил так, словно с него сняли саван смерти.

Король танцевал с королевой. Для них было выделено место в центре школьного зала. Вокруг них были пронзительно кричащие лица, и вокруг них хлопали сотни рук. Она была так прекрасна, его королева, и дико танцевала с ним, и ее пышная юбка высоко задиралась на бедрах, когда он вел ее. Самая красивая девушка в деревне, теперь самая красивая женщина в Салике. Когда он танцевал, дикий, народный танец сербского народа, руки людей, которые признали его королем, потянулись с бокалами бренди. Танцуя, он пил. Он чувствовал, что обрел свободу. Он был силой его люди, слава его деревни. Кружась в танце, юбка Эвики поднималась, музыка ускорялась, хлопки становились громче, бренди лилось с его губ, Милан знал, что он король. Приближался к кульминации музыки, и его ноги топали, а ноги Эвики скользили, и хлопки отдавались в нем молотом. Он был свободен... и когда музыка достигала кульминации, и когда он снова напивался, тогда он пел. Он был королем... Они вошли в дверь зала. Они тащили мужчину. Они привели этого человека к нему, через расступившуюся вокруг него толпу, которая погрузилась в молчание. И музыка смолкла. Милан уставился на мужчину, который лежал ничком на полу. Он увидел мужчину, который был связан по рукам и лодыжкам. Мужчина был одет в грязную мокрую форму, измазанную грязью. Мужчина снова посмотрел на него. Лицо мужчины было забрызгано кровью. Бранко падал на пол с громким стуком, тяжелый пистолет, а затем четыре гранаты, громко раскатившиеся. Майло вытряхивал на дощатый пол рюкзак, носки, трусы, толстый свитер, запасные магазины к пистолету, черствый хлеб и конверт из коричневой бумаги. Стиво бросил паспорт на пол. Почтальон, плотник и могильщик гордо улыбнулись. Вокруг него были жители деревни, все наблюдали за ним. Он наклонился. Он посмотрел на паспорт. Паспорт был британским, Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии. Он потянулся за конвертом. Он встал и достал из конверта пачку фотографий. Человек с окровавленным лицом пристально посмотрел на него. Эвика была рядом с ним... Милан увидел лицо, словно его поразил удар. Лицо, которое он знал, и ножевая рана.

Вздох Эвики рядом с ним.

Лицо, распухшее от разложения, но с раной от дубинки на лбу.

Лицо, которое он узнал, и пулевое ранение над ухом.

И все они наблюдали за ним, потому что он был их королем, и страх скрутил его и не мог быть показан. Свобода ушла, вольность была утрачена, и бренди билось в нем. Пытаюсь сосредоточиться на лице на полу и на лице на фотографиях. Лицо мужчины на полу, смотрящего на него в ответ, и лицо женщины на фотографии, и кровь на слившихся лицах. Он отцепил складной нож от пояса, бросил его плотнику. Бечевка на лодыжках и запястьях была перерезана ... Она не была связана. Эвика держала фотографии и дрожала. Это было то, чего ожидали от короля. Бранко и Стиво подняли мужчину, и он встал перед Миланом и покачнулся. Милане не следовало показывать страх, не перед теми, кто восхищался королем и поклонялся ему, а она не показывала страха...

Коротким ударом руки, так сильно, как только мог, он попал мужчине в живот.

Мужчина пошатнулся, упал, оказался на коленях.

Мужчина снова встал. Милан не видел страха, и она не показывала страха...

Он бросил человека в толпу вокруг него, для их удовольствия.

Они ползли в деревню.

Бенни решил, что они ехали медленно, потому что пропустили поворот. Он считал, что им следовало повернуть налево, прежде чем они въедут в деревню. Он знал, что это сербская деревня, потому что на домах были крыши, а у церкви была башня, и то, что выглядело как школа, не было сгоревшим остовом.

Начальник автоколонны, по мнению Бенни, облажался и полз, потому что знал это, и у него были большие шансы не уйти на цыпочках, когда им пришлось развернуться и дать задний ход, "Лендроверу" и пятнадцати грузовикам "Седдон Аткинсон".

Странно, подумал Бенни, что они могли обосноваться в этом затерянном всеми забытом уголке мнимой цивилизации и не иметь полусотни человек, вышедших из кожи вон, чтобы знать свое дело. Своеобразный... Начальник конвоя, впереди, начал процедуру разворота и резервного копирования... Это выглядело, темное тихое, чертовски плохое место, чтобы потеряться, чертовски хорошее место, чтобы быть застреленным. Грузовики маневрировали, как левиафаны, и в настоящее время ни один ублюдок со снятым с предохранителя АК не выйдет вооруженным из домов, чтобы спросить, что у них за дело.

Бенни ждал своей очереди для маневра.

Пенн услышал, просто, крик. Крик был приказом.

Последний из ударов пришелся в него, в поясницу, и последний из женских ногтей царапнул его по лицу, и последний из ударов пришелся в его незащищенный живот.

Боль разлилась реками по его телу. Крик был командой. Он изо всех сил старался держать глаза открытыми, потому что это казалось важным. Он лежал на полу, и доски были мокрыми от его крови, слюны и мочи. Шестеро прошли бы курсы по сопротивлению допросу, Пятеро - нет... Во всяком случае, не для его уровня выпускника филиала. По кругу вокруг него стояли тяжелые мужские ботинки со шнуровкой и легкие женские туфли без шнуровки, а на некоторых ботинках виднелись потускневшие пятна... не курс для его уровня выпускника филиала, но, возможно, для высшего класса, супер гребаные эксперты, которые ездили в Белфаст. Для Пенна это была галлюцинация, его пинали, царапали, били кулаками, когда он думал о курсах сопротивления допросу для первоклассников, которые учились в Белфасте, но галлюцинация захлестнула его... На Гауэр-стрит была женщина, и он стоял в очереди к кофейным автоматам, когда она была во главе, на нее указали, и ему сказали, что полиция поймала ее в ловушку в каком-то ужасном пабе, без сопровождения, и она пробилась наружу, просто женщина с рыжевато-золотистыми волосами, плоской грудью и округлыми плечами, которая взяла свой кофе и медленно пошла обратно в свой офис, как будто она была скучающей женщиной, а не первоклассницей...

Крупный мужчина, командный голос, тот, кто покачнулся, когда увидел фотографию, тот, кто ударил его первым, прорвал кольцо оцепления. Крупный мужчина, возвышаясь, направился к нему.

Пенн моргнул и попытался удержать фокус своего зрения... не смог избавиться от галлюцинации. В его мыслях были две женщины. Оба первоклассники... Женщина с золотисто-ржавыми волосами, скучающая в Лондоне, в очереди за кофе, у которой хватило мужества освободиться от врага-убийцы... и женщина с коротко остриженными волосами, озорной улыбкой на ее фотографии, у которой хватило смелости похоронить свой страх, когда враг-убийца приблизился. Он так хотел быть храбрым. Храбрость может быть просто выживанием, или это может быть просто достоинство, или это может просто сделать гребаный нож и гребаную дубинку и блядь, пистолетный выстрел, блядь, легче... Галлюцинация одолела его. Беседа в офисной зоне филиала с открытой планировкой, праздная болтовня о заложниках в Ливане, и болтун, выпускник 2.2 Рединг, утверждающий, что он пошел бы на побег; и жеманный рот, выпускник 2.1 Уорвик, скулящая, что она пошла бы на побег; и Пенн, не выпускница, пытающаяся незаметно сообщить, что попытка побега требует больше мужества, чем что-либо другое, и будучи проигнорированной... и просто пустая болтовня о галлюцинации в тихий час лондонского офиса, потому что гребаное бегство не входило в повестку дня реальности... Здоровяк поднял его.

У крупного мужчины по всему лицу свободно росла нестриженая борода. Между зарослями бороды язык здоровяка вытер свои полные губы. Над зарослями бороды были глаза, уклончивые. Лицо, глаза и рот, как увидел Пенн, были лишены страсти.

Женщина рядом с крупным мужчиной держала фотографии снаружи конверта, как будто она не хотела снова смотреть на них. На ней была яркая пышная юбка с цветочным рисунком и простая отглаженная белая блузка, а в волосах у нее на лбу виднелись струйки пота.

Пенн стоял и надеялся, что он найдет в себе мужество.

Вопрос был задан ему. Женщина истолковала вопрос.

"Кто ты?"

Пытаюсь говорить решительно. "Я Уильям Пенн. Я гражданин Великобритании ".

Ответ был повторен женщиной большому мужчине. Второй вопрос. "Ты наемник из отребья устасе?"

Пытаюсь заглянуть в эти уклончивые глаза... "Я не имею никакого отношения к хорватской армии".

"Ложь. Ты носишь униформу подонков устасе".

"Я купил камуфляжную форму на черном рынке в Карловаце".

Большой человек задал вопрос. Женщина истолковала вопрос. Она говорила на официальном преподаваемом английском. "В чем заключалась миссия?"

Пенн услышал это, рев тяжелых двигателей позади него. Никто не двигался вокруг него. Они молча слушали вопросы, заданные большим мужчиной, и ответы, данные женщиной рядом с ним. Не мог знать, куда это его заведет, куда это его заведет, но знал важность смелых разговоров...

"Деревня Розеновичи, расположенная за ручьем, была взята в декабре 1991 года. В деревне были раненые, которых укрыли в подвале во время последней атаки на деревню ..."

"Какое это имеет отношение к наемнику?"

"... Раненых мужчин забрали из подвала после падения деревни. Их отвезли в поле, их усадили в поле, разложили на поле, пока бульдозер копал ..."

Прерывание. Женщина переводила тихим голосом, пока он говорил, и круг вытягивал шеи, прислушиваясь к ее словам.

"Какое это имеет отношение к ...?"

"... В то время как бульдозер вырыл могильную яму. Затем раненых мужчин убили ножами, забили дубинками, застрелили и похоронили..."

"Что у этого...?"

"... Они были похоронены в братской могиле в углу поля ..."

"Что...?"

"... Похоронена в братской могиле в углу поля была молодая женщина. Молодая женщина не была ранена в битве за деревню. Она решила остаться с ранеными. Она выбрала быть с ними в конце. Она не была бойцом, у нее не было чувства вины. Ее зарезали в яме, вырытой бульдозером "Почему она была важна ... ?" Все время смотрит в лицо большого человека, и глаза над матовой бородой устремляются куда-то вдаль, а язык среди бороды скользит по пересохшим губам. '... Она была англичанкой, и именно поэтому я пришел. Она была не сербкой, не хорваткой и не мусульманкой. Она не участвовала в ссоре. Она была англичанкой, и ее звали Дорри

...", глядя в лицо и слыша, как капает перевод. Он произнес это имя, и в кругу вокруг него послышался легкий вздох и тихий шепот. Он пытался сдержать боль и дрожь, пытаясь подражать озорным моментам Дорри Моуэт. "... Ее звали Дорри Моуэт, и у нее не было причин убивать. Убийство Дорри Моуэт было делом рук трусов". "Кто послал тебя?" "Меня послала мать Дорри Моуэт. Я пришел узнать, как умерла Дорри Моуэт. Я пришел, чтобы рассказать ее матери, как она умерла, в яме. И я пришел, чтобы сказать ее матери, кто ее убил, имя человека, который был ответственен ..." Пенн почувствовал момент силы. Он слышал двигатели больших автомобилей далеко за дверью. Никто не двигался в кругу вокруг него. Он не знал, к чему это приведет, не мог знать... "Кто знал ее? Кто знал Дорри Моуэт?" Он услышал эхо собственного голоса. Женщина перевела. "Кто встречался с ней, когда она жила в Розеновичах до боя, до того, как ее зарезали?" Он отвернулся от бегающих глаз, от облизанных губ. Все это было обманом. "Ты знал ее...?" Это был обман, потому что это было притворство, что он занимал высокое положение, когда у него, блядь, ничего не было

... Он вгляделся в лица. Старик, молодой человек, девочка-подросток... Это был притворный акт. "Ты, ты знал ее...?" Он всматривался в лица, бросал им вызов, а они не хотели с ним встречаться. Он обвел взглядом лица круга.

"Кто встретил ее...?"

Он добрался до женщины, которая держала фотографии, которая интерпретировала вопросы и ответы. Она опустила голову.

"Я встретил ее".

Пенн прошептал: "Почему ты встретил ее?"

"Я встретил ее, чтобы поговорить с ней по-английски. Я встретил ее перед битвой за деревню, чтобы я мог лучше владеть английским языком ".

Пенн сказал: "Я пришел, чтобы сказать матери Дорри имя человека, который убил ее дочь, чтобы она знала имя этого человека. Я пришел, чтобы подготовить отчет для матери Дорри, я пришел, чтобы найти улики против этого человека ..."

Он видел, как пальцы женщины скручивали фотографии, разрывая их, а она этого не замечала.

"Что это было за название?"

Стена вокруг него была из стыда. Он завоевал свое достоинство, как Дорри завоевала свое. Он подписал свой смертный приговор, и пошли они к черту. Кругом вокруг него была вина. Она бы смеялась над ним, громко смеялась, судя по ее озорному лицу. Достоинство было завоевано... Где-то он услышал рев двигателей отъезжающего грузовика... Пошли они к черту, потому что они не могли причинить ему вреда, если бы у него было достоинство, они могли бы только убить его. Это был момент Пенна. Для него это было так, как если бы он был один на один с большим человеком, стоящим перед ним. Как будто все остальное было подавлено, как будто каждый другой человек в круге не имел значения. Это было красивое лицо, сильное, доброе лицо лидера.

"У меня есть доказательства для моего отчета о том, что Дорри Моуэт была убита ..."

Пенн услышал голос женщины, которая переводила.

"... Был убит Миланом Станковичем".

И перед ним лицо покраснело от гнева, и кулаки замахнулись на него.

Пенн крикнул: "Его зовут Милан Станкович".

Люди вокруг него, круг разорван, руки хватают его. Он видел это лицо в последний раз, румянец гнева в спутанной бороде, и женщина, которая переводила, рыдала. Он пинался и боролся, и его оттащили к двери зала. У него было свое гребаное достоинство. Он укусил руки, которые держали его. Его гребаное достоинство, то, что было у Дорри. Он корчился вместе с ними, когда они толкали его через дверь, в ночь. Грузовик в очереди начал крениться. Линия огней грузовика пронзила темноту деревни, и грузовик оказался перед ним, начиная двигаться. Открывшаяся дверь зала осветила внутренним светом флаг Союза на двери грузовика. Только двое мужчин смогли удержать его, когда проходили через узкий дверной проем. Пенн увидел маленькое круглое испуганное лицо. Он укусил руку, сжимающую его предплечье. Он ударил локтем в живот. Это был его шанс. Он вырвался на свободу. За грузовиком была черная тьма. Пенн крикнул: "Выключите фары". Единственный шанс. Свет погас. Ночная тьма вокруг него. Он убежал. Тьма была его другом. Он бросился под движущиеся колеса грузовика и покатился. Он не знал, что, черт возьми, произошло, но он вырубил свет. Только свечение приборной панели в кабине и флуоресцентные кнопки его радио. Он подталкивал грузовик вперед. Дальняя дверь кабины открылась, и в нее быстро ворвался поток ночного воздуха. Чьи-то руки ощупывали его голени и лодыжки, и что-то, Бенни не знал, что, было выброшено с пола кабины. Он ударился о деревянный забор через дорогу, загремел в темноте. На его ноги навалилась тяжесть, он задыхался, извиваясь. Что-то еще, Бенни не знал, что, было выброшено из двери такси, и это, казалось, полетело дальше и ударилось о стекло по всей ширине дороги, возможно, о теплицу, возможно, о холодную раму. Дверь кабины тихо закрылась, и тяжесть навалилась на него и втиснулась в щель между его сиденьем и пассажирским сиденьем. Вокруг Седди бегали люди, направляясь через дорогу к тому месту, где что-то ударилось о деревянную ограду, и что-то еще разбило стеклянную поверхность. Была стрельба, он мог видеть вспышки выстрелов в большом боковом зеркале Седди, мог видеть светлячки пуль, летящих в сторону забора и туда, где было разбито оконное стекло... и теперь все грузовики долбили его из-за стрельбы. Грузовики свернули, каждый в свою очередь, на дорогу, по которой им следовало ехать. Бенни был крут. Он не одобрял панику. Радио в его кабине было бормотанием голосов, все призывали конвой убираться к черту, увеличить дистанцию. Позади него раздавалось резкое прерывистое дыхание, и Бенни понял, что от этого человека воняет. Он был на крейсерской передаче, и они ехали на хорошей скорости, а деревня была у него за спиной, и звуки стрельбы стихали. Он был спокоен, без паники, и он мог хорошо соображать. Бенни прикинул, что до пункта пересечения в Туране, плюс-минус двадцать пять минут, оставалось около ... И он был по уши в дерьме, глубочайшем, без чертового дна. Потому что первое правило вождения колонны помощи - не вмешивайся, но крик был на английском. Второе правило - не принимать ничью сторону, но крик был английским и отчаянным. Все правила, вплоть до ста одного чертова правила, гласили, что система сопровождения гуманитарной помощи вылетала в окно, если водители не были полностью беспристрастны, но крик "Выключить свет" был английским. Что он сделал, так это ввязался, встал на чью-то сторону. И что он сделал, когда они достигли контрольно-пропускного пункта в Туране ... Если бы там, в той черной деревне, они действовали сообща, включили радио, телефон, послали быстрого чертова голубя... то, что он сделал, поставило под угрозу всю программу доставки гуманитарной помощи. Люди выжили, потому что колонны с гуманитарной помощью прошли без вмешательства. Люди умерли бы с голоду, если бы автоколонны с гуманитарной помощью были запрещены из-за того, что водители приняли чью-либо сторону. Люди зависели от конвоев с гуманитарной помощью, пересекающих линии, беспристрастных... Возможно, подумал Бенни, прежде чем они доберутся до пункта пересечения в Туране, он просто вышвырнет его вон, вытолкнет подальше. В очереди конвоя, пронзая ночь своими огнями, "Седди" рванулся вперед, двигаясь четко. Бенни отцепил фонарик-карандаш от зажима на приборной панели. Он осветил светом свои ноги.

"Ну вот, мой старый кокер, ты только что потерял мою коробку из-под сэндвичей, которую дала мне моя Бекки, и ты только что потерял мой огнетушитель, а мне не разрешается водить машину без огнетушителя в кабине, и я думаю, ты должен поступить прилично и, пожалуйста, закрыть за собой дверь ..."

Бенни посветил фонариком себе за спину, в щель между своим сиденьем и пассажирским сиденьем. Он быстро обернулся, чтобы посмотреть назад. В узком луче Бенни увидел кровь на лице, порезы и ушибы. Возвращаемся на дорогу. Ему показалось, что он увидел лицо человека, который смягчился перед смертью. Он снова изогнулся. Бенни увидел отросшую щетину, которая сдерживала кровь, и глаза, которые щурились между набухшими синяками и распухшими разбитыми губами. Он потянул вниз выключатель своего фонарика, и снова кабина погрузилась в темноту.

"Ты, мой старый кокер, доставляешь кучу неприятностей..."

Четырнадцать.

Когда появятся большие факелы и ружья, они прижмут его к реке. Милан выкрикивал приказы среди болтовни мужчин деревни. "Постройте линию... Обыщите все: угольные склады, сараи для инструментов, амбары... Обыщите свои дома... Держи оборону..." Мужчины деревни стояли в очереди, как им было сказано, ожидая, когда принесут большие факелы и оружие. В перерывах между выкрикиванием приказов он бросил взгляд на часы. Милан стоял на ступеньках школьного здания, а за его спиной были две вращающиеся двери в холл. У них были только их маленькие факелы, достаточно, чтобы осветить путь от их домов до зала для проведения светского вечера, и у них не было винтовок, пока огнестрельное оружие не было доставлено из запертого арсенала здания штаб-квартиры... Потеряно пять чистых минут... Потеряно пять минут с тех пор, как Бранко протиснулся обратно в зал, облизывая укушенное запястье, а Майло последовал за ним, прижимая руки к паху. Пять минут потеряно с тех пор, как они ляпнули, что ублюдок ушел... и было слышно, как он проломился через забор Петара, и было слышно, как он вбежал в теплицу, куда Дракон принес свой весенний салат-латук. Он не видел этого сам, и он должен поверить им на слово... За забором Петара и теплицей Дракона была проволока, а затем промокшие поля, а затем ручей. Вот где они схватят его, ублюдка, когда он придет к ручью. Первые приказы, которые он отдал с едва сдерживаемой яростью, заключались в том, что они должны бежать, черт возьми, быстро, к мосту, предупредить охрану моста и перебраться через поля на дальнем берегу ручья. Только у них были пистолеты и фонарик. Они ушли быстро, спасаясь от своего проклятого позора. Потеряно пять минут, и люди бежали обратно к школьным ступеням со своими факелами, а Вук, тяжело дыша, возвращался из оружейной в штаб-квартире с охапкой винтовок, с карманами, оттопыренными магазинами.

Линия была выстроена.

Это была запутанная история, это было что-то о том, как ублюдок вырвался и закатился под грузовик, а затем перелез через забор Петара, а затем разрушил оранжерею Дракона... Где был этот чертов грузовик? Но "Милану" пришлось перейти черту. Факелы, загоревшиеся у забора Петара, и разбитое стекло оранжереи Дракона. В шеренге заряжаемых и взводимых курков раздался грохот.

Он снова взглянул на свои часы. Сейчас они должны быть на позиции на дальнем берегу ручья, и они, должно быть, прочесывают берег своими фонариками. Они отвезут ублюдка в банк... Он отдал приказ линии двигаться... И минуты ползли и терялись.

Милан услышал проклятия с линии. Мужчины надели свои лучшие брюки, и свои лучшие ботинки, и свои лучшие свитера или куртки. Женщины в своих лучших платьях потоком хлынули из дверного проема позади него, унося на тарелках хлеб, который был испечен на вечер, а также фрукты и сыры, которые ранее принесли в зал. Это была попытка его пойманной в ловушку деревни избавиться от настроения, его собственного настроения и настроения всех остальных, от того, что их держат в плену, и ублюдок разрушил эту попытку. Он вглядывался в лица женщин, которые приносили еду домой, потому что все они слышали, как называли его по имени, и все слышали имя Дорри Моуэт, и этот ублюдок использовал слово "трус". Он всматривался в лица, но ни одно не встретилось с его, а минуты на его часах уходили впустую.

Эвика была рядом с ним, неся завернутую в льняную салфетку еду, которую она принесла на вечер.

"Он у тебя?"

Возбуждение от погони, от того, что он король, отдающий приказы, ускользнуло от него. "Нет".

Эвика просто сказала: "Я ничего не могла с собой поделать, когда он посмотрел на меня, когда спросил, кто с ней встречался. Он был таким... таким смелым.

Я ничего не мог с собой поделать, когда он столкнулся со мной... Что это значит, человек, пришедший с докладом ...?" Раздался крик. Он не ответил ей. Милан перебежал дорогу. У боковой ограды в саду Петара ему показали пластиковую коробку. В коробке была одна булочка, в разрезе которой были раздавленные помидоры и прессованный сыр, а также половинка плитки шоколада. Он почувствовал, как нервы сжались у него в животе. Еще один крик. Факелы указали ему путь. Он перелез через забор между участком Петара и садом Дракона. Милан увидел разбитое стекло на крыше оранжереи Дракона и многое другое внутри теплицы горели факелы. На подносах с весенним салатом-латуком среди растений и осколков лежал огнетушитель... Это ушло, это было похоронено, и в некоторые ночи он мог даже забыть об этом, и этот ублюдок пришел, чтобы вернуть ему лицо молодой женщины... Он кричал. Кто видел грузовик? Это был только один грузовик? Какого цвета были грузовики? В какую сторону поехали грузовики, в сторону Глины или в сторону Вргинмоста? Минуты на его часах ускользают. Были ли белые грузовики из конвоя Организации Объединенных Наций? Милан Станкович убежал. Он бежал как спортсмен, которым он когда-то был. Он бежал, спасая свою жизнь и жизнь ублюдка. Охрипший, с тяжело вздымающейся грудью Милан пробрался в служебную зону штаб-квартиры. Минуты утекают. "... Они все плохо отзывались о ней там, в Англии. Она была просто ужасной молодой женщиной. Казалось, что на каждый год ее жизни о ней была история, истории, казалось, выстраивались в очередь, чтобы сквернословить о ней. Ее мама рассказывала худшие истории, как будто это было чем-то, от чего она должна была освободиться. Способ освобождения состоял в том, чтобы выяснить, что с ней случилось. Освобождения не было, пока ее мать не узнала, что с ней случилось, кто ее убил. Они бросали деньги на это, потому что у них наличные сыплются из ушей. "Просто отправляйтесь туда, мистер Пенн, и напишите чертов отчет, и тогда мы сможем забыть маленькую мисс Дорри, которая была неуклюжей сукой", это было что-то в этом роде ..." Бенни прислушался. Иногда голос позади него замолкал, когда включалось радио, когда начальник конвоя хотел сказать им какую-нибудь чушь спереди. Он вел машину осторожно, и весь конвой двигался быстро. '... И я пришел сюда, и все, что было сказано о ней, было ложью. Возможно, дома она была просто чертовски надоедливой, возможно, она была просто чертовым ребенком-кукушкой в второй брак, возможно, она просто встала на пути, возможно, она не начала жить, пока не оказалась в Розеновичах... Я пришел сюда, чтобы прикарманить деньги и написать отчет, хороший бромистый материал, несколько имен и несколько цитат, хорошие деньги. Вы знаете, как это бывает, мистер Штайн, когда вас во что-то втягивает, это похоже на то, что вас тянет к обрыву. Почему это убийство в одной деревне имело значение? Не могу ответить на это... Лучшее, что я могу сделать, это что-то о той молодой женщине. Я узнал о ней, каждый раз, когда мне рассказывали о ней, меня подталкивало все ближе к этому чертову утесу ..." Хватаясь за телефон, жужжащий ручкой полевого аппарата, который соединялся с военными Глины, слышит гробовый ответ тишины... Милан оттолкнул его в сторону так, что он бесполезно упал на бетонный пол. Он повернулся к радиоприемнику, который был резервным, который иногда срабатывал. Когда они выехали из этой ужасной деревни, радио в такси превратилось в обезьянье дерьмо, каждый водитель и начальник конвоя хотели знать, что, черт возьми, происходит, что за стрельба. Бенни не рассмешил их, не дал им ничего до самого конца обмена репликами. Он ждал до конца, тогда нажал на кнопку "говорить", и он просто сказал, что ничего не видел, потому что они бы избили его до полусмерти, если бы знали. Бенни прислушался. "... Она была просто великолепна. Я не думаю, что я просто какая-то лунатичная чертова овца. Она была невероятна. Она осталась с ранеными не только потому, что любила одного мальчика. Видите ли, мистер Стейн, Дорри могла вынести одного мальчика. Она была крепким маленьким созданием, сделанным из колючей проволоки. Она могла бы взвалить одного мальчика на плечо, и у нее был бы хороший или средний шанс отправиться с ним в лес и найти брешь в их рядах, но это бы уходил от других мальчиков. Она была просто великолепна, потому что она отдала им всем свое мужество. Меня затащили на тот утес, протащили через тот утес... Я посмотрел ему в лицо, я посмотрел в лицо мужчине, который приставил к ней нож, мужчине, который застрелил ее. Как будто она придала мне смелости, как будто она была со мной, посмотреть ему в лицо и не бояться... Я не думаю, что в этом есть большой смысл, мистер Штайн." Бенни сказал: "Я собирался вышвырнуть тебя". "Потому что дерьмо в вентиляторе, потому что они будут ждать в пункте пересечения ...?" "Потому что я не должен был вмешиваться."Я думаю, если бы я полежал пару дней, отдохнул, тогда, я думаю, я мог бы переплыть реку ..." "Черта с два ты сможешь", - коротко отрезал Бенни. "Завтра вечером назначено рандеву, где будет лодка, но я не могу ее забрать, у меня нет карты с указанием места, но, думаю, я мог бы переплыть реку ..." Он не пользовался своим фонариком-карандашом с приборной панели, с самого начала. Из того, что Бенни видел, когда он использовал фонарик, парень не прошел бы и половины пути, не против течения реки Купа. Остальные водители убили бы его, если бы узнали. "Ты не будешь плавать. Ты останешься на месте, черт возьми... посмотрим, что там, в точке пересечения..." Милан так медленно устанавливал радиосвязь с милицией Глины. Человек, который знал о радио, был в теплице в саду Дракона, и процедура передачи была написана каракулями на стене над аппаратом. И идиот на другом конце провода, когда он установил контакт. '... И это шпион, которого вы потеряли? В деревне Салика вы потеряли шпиона? Что могло понадобиться шпиону в деревне Салика? Иностранный шпион...?"Скучающий человек, сидящий ночную вахту по радио в казармах Глины, потягивающий бутылочку, и, наконец, для него нашлось развлечение. "Иностранный шпион прибыл в деревню Салика, этот центр военной тайны? Должны ли они знать в Белграде, что иностранный шпион решил посетить деревню Салика ...?"

Теряем минуты. Не мог рассказать скучающему мужчине, несущему ночную вахту по радио в казармах Глина, о могиле, о следователе с уликами, о молодой женщине, которая не выказала страха.

Милан кричал: "Если пункт пересечения не будет закрыт, если конвой не будет обыскан, я приду за тобой, мой друг, и я сдеру кожу с твоего лица ..."

Когда прозвучал сигнал тревоги для взвода непосредственной поддержки, Хэм лежал на своей кровати в общежитии и читал свой лучший журнал. Его мать посылала это ему, не часто, потому что в большинстве случаев старая корова забывала. Нагорный Карабах, где бы он, блядь, ни находился, казался подходящим местом, и там уже были парни, но затем была также статья с фотографиями парней, которые добрались до Тбилиси, где бы это, блядь, ни находилось... Тревога сдвинула его с места.

Он хватал аптечку, направляясь к винтовке Драгунова, которая была его личным оружием, когда взвод непосредственной поддержки был на "немедленном", застегивая ширинки на своих камуфляжных брюках, бежал к лестнице старого полицейского участка.

И ни один ублюдок в освещенном дворе не потрудился объяснить ему, почему сработала сигнализация. Он услышал, среди кровавых воплей, интенсивную радиосвязь на другой стороне, с другой стороны бежал парень, на пункте пересечения была какая-то заслонка, что-то о чертовом конвое... Все это было связано с их радиообменом на другой стороне.

Он был в переднем джипе, направлявшемся резко вниз к Туранджу. Он подумал о Пенне, сумасшедшем парне.

Они замедлялись.

Начальник конвоя искаженно говорил в кабине: "Я подключен к их рации. Есть проблема, но я не могу понять, в чем она, возможно, просто из-за того, что мы так задерживаемся... Они говорят, что им нужно обыскать грузовики. Вы знаете форму, ребята, что мы не должны допускать досмотр транспортных средств ООН ... "

Он лежал за сиденьем Бенни Штейна и пассажирским сиденьем. У него был коврик, который прикрывал часть его тела. Он услышал резкий свист дыхания Бенни Штейна и услышал, как тот пробормотал непристойность. Спускаюсь по шестеренкам, ползу. Голос говорил: "О чем я думаю, ребята, так это о том, что законы игры могут просто немного измениться. Если выбор стоит между изгибом или сидением здесь до конца ночи, то из принципа, и поскольку у нас на борту нет ни одной распутной женщины из Книна... Хорошо, ребята?" Пенн сказал: "Я сделаю пробежку, в какую дверь?" Ответ был очень тихим, таким спокойным. "Что я вижу на своей стороне, так это большого придурка с уродливым автоматом. А с другой стороны, трое придурков с винтовками, и то, что я вижу впереди, лучше не становится ". Пенн сказал: "Прости, я серьезно". "Немного опоздал, мой старый кокер... Они остановились впереди. Мы все закрываемся". Такой беспомощный. Все было напрасно. Напрасно он застал Директора молящимся в могиле. Они медленно продвигались вперед. Напрасно он нашел Катику Дубель, очевидицу. Он ждал скрежета тормозов. Напрасно он нашел Милана Станковича, военного преступника. "Что ты собираешься делать?" "Они открывают кабины впереди, мой главный кот впускает их. Знаете, что сказал Оскар Уайльд? Он сказал: "В вопросах чрезвычайной важности жизненно важен стиль, а не искренность". Попробуй". Пенн смотрел в лицо Бенни Штейну, и оно было спокойным, как будто он выводил детей на воскресную дневную прогулку. Двигаюсь очень медленно и поворачиваю большое колесо так, что грузовик выезжает за линию, которая подъезжала, затем выпрямляю колесо. Пенн увидел, как руки потянулись к рычагу переключения передач, затем к зажиганию, и двигатель с тихим чавканьем остановился. Тишина вокруг Пенна и мягкое покачивание такси, едущего вперед. Скорость грузовика ускорилась. Бенни Штайн опускал стекло в своей двери. "Пришло время убедиться, что старина Оскар был прав..." Они катились быстрее. Пенн услышал первый крик, и Бенни Штайн высунул голову из окна своей двери и завывал в ночь. Тормоза... Тормоза отказали... Никакого контроля, потому что отказали чертовы тормоза. Спускаемся по склону через Турандж. Пенн увидел белые борта грузовых грузовиков, проносящихся мимо, все быстрее. Все это время Бенни Штайн кричал, что у него отказали тормоза, и убираю с дороги каждую несчастную мать. Проезжал мимо "Лендровера", и Бенни Штайн поворачивался уголком рта, бормоча что-то вроде "Дерьмо или провал", говоря, что они будут стрелять или смеяться. Они врезались в контрольно-пропускной пункт. Кабина грузовика задела угол стены из мешков с песком. Он опустил голову и обхватил голову руками, и он бы сказал, и считал, что не солгал, что Бенни Штайн выкрутил колесо на необходимую долю, чтобы убрать угол мешков с песком. Кабина дернулась, и Пенн подпрыгнул, и ему показалось, что раздался треск шин, как будто там была цепь с шипами на дороге. Они ждали стрельбы или смеха. Они беспрепятственно прошли через барьер ООН, сломали столб поперек дороги. И кабину качнуло еще сильнее, и он почувствовал, как лопаются шины, и все это время Бенни Штайн до хрипоты орал, что отказали тормоза. Грузовик дернулся, и он увидел, как стена нависла над окном кабины со стороны пассажира, и это замедлило движение, и Пенн увидел, как рука Бенни Штейна украдкой скользнула к ручке тормоза, и он увидел, как его нога нажала на педаль тормоза, но осторожно, чтобы не визжали разорванные шины . Они пришли отдохнуть. Пенн прохрипел: "Это, мистер Штайн, был стиль..." "Убирайтесь. Ты рассказал хорошую историю ". "Я сказал, что сожалею

..." "Это было потому, что ты рассказал хорошую историю. Проваливай". Мясистая рука Бенни Штейна дотянулась и схватила Пенна за воротник, его протащили через щель между сиденьями и вытолкнули через открытую дверь. Он лежал на дороге рядом с полосатой передней шиной. В дверь над ним поскреблись. На крыле перед ним была глубокая вмятина. "Спасибо", - крикнул Пенн в ответ на хлопнувшую дверь такси. Он пополз к обочине дороги, к груде обломков рухнувшего дома. Бенни выпрыгнул из кабины и широкими шагами направился к сломанному столбу "Юнайтед" Квартал наций и разрушенные мешки с песком сербского квартала. Так устал, и вся боль вернулась к нему. Он посмотрел мимо солдат, и женщина, размахивая ногами, бежала к нему. Она перешла дорогу с того места, где стояла рядом с машиной. Он увидел в огнях контрольно-пропускного пункта ее беспокойство, и Хэм, отделившись от группы солдат, неторопливо направился к нему. С холма донеслись крики, и он услышал громкий голос Бенни. Они все танцевали для Дорри... Он танцевал для нее, и Ульрике Шмидт, которая посмотрел ему в лицо, и Хэму, который шел к нему с широкой улыбкой, и Бенни Штайну, который громко кричал о неисправности его тормозов... Она прикоснулась к ним, и они танцевали для нее. "Ты в гребаном беспорядке, сквайр. Как это было?" И если бы Ульрика не держала его за руку, и если бы Хэм не взял его подмышку, он бы упал. Эвика сказала: "Значит, он мог быть по эту сторону черты, или он мог уйти ...?" Милан лежал полностью одетый, все еще в своем костюме, на верхнем одеяле кровати. Эвика нажала, '... Значит, он мог быть в грузовике, который врезался в контрольно-пропускной пункт?"Грязь с его костюма и ботинок была бы на верхнем одеяле. Милан сказал пустым голосом: "Я не знаю". Эвика держала его за руку, и на руке была грязь из сада Петара и сада Дракона. "Что будет с нами, если он переступит черту?" Все, что у него было, все, на что он опирался, была жена рядом с ним и ребенок, спящий в соседней комнате. Милан сказал: "Мне сказали, что однажды они придут за мной... Через месяц, через год, когда я состарюсь, однажды. Возможно, однажды их дети придут за нашим ребенком... Мы должны ждать того дня, когда они придут.""Потому что мы не можем убежать...?" "Никуда не могу убежать. Из-за того, что произошло, конечно, я знал, что однажды будет месть. Но это было смутно, только в моей голове. Но это было сказано мне напрямую, на встрече по связям, и вы знаете его жену, и он сказал, что однажды, напрямую, если бы не он пришел за мной, то за нашим Марко пришел бы его сын. Это будет продолжаться вечно, пока жива память о том, что было сделано. Словно проклятие на нас и на Марко. Может быть, я не поверил ему, а потом пришел англичанин, и меня назвали. Это был безопасный мир до прихода англичанина. Мы на своей стороне фронта, они на своей. Они не могли пересечь линию и добраться до нас. Они могли сидеть в городе Карловац, они могли говорить, что, черт возьми, они хотели, но они не могли тронуть меня, и тогда англичанин пришел к нам, ко мне... Я верю ему, Связующему звену. Теперь я верю, что однажды они придут за мной, или что его сын придет за нашим Марко. Если бы я знал, я бы не..." "Не убил бы ее, но тогда ты думал, что ты в безопасности". "Не убил бы девушку". Эвика сказала: "Он заставил меня вспомнить ее. Два дня, и я помню их, когда она пришла в наш магазин за едой, потому что в их собственном магазине ничего не было. Это было за три недели до боя... Это было после того, как дети разошлись по домам..." "Ты мне сказал". '... И она сидела в моей комнате в школе, и мы говорили по-английски. Я сказал ей, что между нашей деревней и ее деревней не будет драк, я сказал ей, что между нами не было ссоры. Она рассказала о своем доме и своей матери, каким был ее дом и что делала ее мать ..." "Мы не можем убежать и мы не можем спрятаться". Сквозь щель в занавесках Эвика увидела первый свет нового дня. Она грустно сказала: "Мы должны жить. Мы должны ждать, как она ждала в поле, но мы должны жить..." Мягкие, нежные пальцы, скользящие по ранам... Женские пальцы, и нежный... Он был в подвале, и там был только свет маленькой сальной свечи... Он был ранен, и лицо молодой женщины было над ним, и ее пальцы нежно смазывали раны острым йодом и подсоленной водой... Она прикоснулась к нему, и у нее не было страха

... Он любил ее, молодую женщину, которая ухаживала за ранеными в подвале... Пенн пошевелился, его глаза блеснули. Пальцы с ватой были близко к его глазам... Боже, и его лицо болело. Это была женская комната, светлая и живая, и свеча в подвале погасла, а на столике напротив кровати стояли цветы. Хэм сидел на полу, прислонившись спиной к аккуратному сундуку, и держал длинноствольную винтовку на коленях. Ульрика сверкнула своей улыбкой, нервной и короткой, смущенной, и она оттолкнулась от кровати, как будто она стояла на коленях рядом с ним, когда она промыл раны на его лице и простерилизовал их. Хэм сказал: "Ты отлично режешь, сквайр.. . Ты справился до того, как они организовались. Их коммуникации ужасны, вы бы не дозвонились и на полчаса позже... Этот водитель хорошо с тобой обошелся, нет другого ублюдка, кроме меня, и леди знает, что ты был на борту... На сколько ты уронил водителя, сквайр?" Пенн сказал: "Я сказал ему, почему я ушел". Он сказал, что хочет вернуться в Загреб, сделать свой репортаж и купить самую большую бутылку скотча в городе, и они сказали, что поделятся ею. Было утро. Они помогли ему нужно было одеваться, Ульрике осторожно, а Хэм грубо, и боль от пинков отдавалась в каждом уголке его тела. Он думал, что всегда будет помнить, еще долго после того, как напишет отчет и выпьет скотч, образ подвала, раненых мужчин и молодой женщины без страха. Он первым делом отправился на поиски неприятностей. Марти обсудил это с доктором из Вуковара, своим домовладельцем, и доктор подбил его на это. Он договорил об этом, потому что междугородний телефонный звонок разбудил их обоих в квартире, и полночи они просидели за кофе, и доктор приучил его к этому. Шел слабый дождь, как весной в Анкоридже, когда растаял снег, когда Марти шел по центральной траве к ступенькам и дверям квартала. Он отправился на поиски неприятностей, прежде чем открыть переделанный грузовой контейнер. У дверей кабинета директора по гражданским делам должен был стоять проректор GI, чтобы остановить его. Чертов телефонный звонок посреди ночи был не из Женевы, а из проклятого Нью-Йорка. Марти прошел мимо секретарей к двери и, не постучав, вошел. Они стояли вокруг директорского стола. Марти увидел на рукавах их униформы знаки отличия Канады, Иордании и Аргентины. У них была большая карта над столом, и Директор был с ними и рассматривал детали карты через увеличительное стекло, и сигарета свисала с его губ. И они обернулись, солдаты и Режиссер, в раздраженном удивлении. Он забарабанил: "Я просто хотел сказать, что я больше не готов к тому, чтобы со мной обращались как с дерьмом. И я просто хотел сказать, что я нахожу невероятным, что одно учреждение Организации Объединенных Наций активно блокирование работы другой программы Организации Объединенных Наций. Я считаю позорным, что ты действовал за моей спиной, саботируя мою работу ..." "О чем, черт возьми, ты говоришь?" "Я говорю о том, как Нью-Йорк поднял меня с моей койки посреди чертовой ночи, чтобы сказать мне, что моя работа вызывает оскорбление, моя работа - это досада. Я не потерплю этого чертова дерьма ... Я не потерплю, чтобы ты ползал за моей спиной, чтобы заставить Нью-Йорк приказать мне остыть. Ты со мной?" "Если ты уйдешь сейчас, ты сможешь спуститься по лестнице на своих ногах... Если ты подождешь одну минуту, ты полетишь вниз по лестнице лицом.""Потому что я доставляю неудобства...?" "Потому что ... послушай меня, глупый молодой человек, послушай внимательно... Сегодня через пункт пропуска Турандж должны были прибыть беженцы, но пункт пропуска закрыт. Сегодня через Турандж должен был пройти конвой с гуманитарной помощью, но его проезд был отменен ..." "Это не моя проблема. Моя работа заключается в подготовке военных преступлений..." "Слушай... Я расскажу тебе о своей проблеме. У них максимальная боевая готовность по всей линии, они прыгают, как будто у них в заднице тычки. Наше передвижение довольно ограничено. Почему...? Есть какая-то искаженная история о следователе по военным преступлениям, захваченном в плен и сбежавшем ..."

"Я ничего не знаю..."

"Чертовски верно... Сомневаюсь, что ты знаешь длину своего члена. Моя работа заключается в том, чтобы "сохранить наш доступ в Северный сектор. И все это после того, как я предложил Нью-Йорку, что я мог бы обойтись без щенка с мокрыми ушами, который поливает меня дерьмом с высоких моральных позиций ".

"Где?"

"Муниципалитет Глины..."

Марти посмотрел на карту, где лежало увеличительное стекло. "Где?"

"Ходят слухи, что его подобрали в Розеновичах..."

Он покачнулся. Он почувствовал, как по нему пробежал холод. Он вспомнил, что видел, мужчину в Транзитном центре, мужчину с Ульрике. Он вспомнил прочитанную им лекцию, чертовски покровительственную, и ответ: "Мне нужно написать только отчет, а потом я ухожу". Он вспомнил боснийскую мусульманку, с которой разговаривал мужчина, и она была в Розеновичах. Он покачнулся.

"Это всего лишь слух... Я занятой человек. Ты хочешь уйти на своих ногах или ничком?"

У Марти больше не было гнева. Он тихо вышел из себя.

Это были нерегулярные войска из города Глина, которые допрашивали директора.

Это были люди Аркана, которого звали Желько Разнятович, и они называли себя Тиграми, и они были людьми, освобожденными из тюремных камер в Белграде. Они прибыли с первыми лучами солнца из Глины и взяли под контроль здание штаб-квартиры в Салике. Они приехали в деревню, потому что он был им известен, потому что Милан однажды позировал для фотографии перед военным мемориалом с их лидером, Арканом

... как будто его единственной обязанностью в то утро было приготовить им кофе. Они забрали его комнату, его радио и его стол, и они затушили свои сигареты о обнаженный живот директора. Крики звенели в ушах Милана. Это был крик агонии человека, который учил его в школе, человека, который был другом Эвики. С сигаретами, раздавленными и потушенными,

Милан слышал о путешествии англичанина, посвященном открытиям, и о Катике Дубель, которая была гидом в этом путешествии. После криков и рассказов иррегулярные войска Аркана вывели Директора школы из камеры штаба на дорогу, которая пересекала деревню. Они были одеты в простую серо-зеленую униформу с поясами, и когда они вышли на дорогу, на их лица были надеты черные капюшоны, так что были видны только их рты и глаза. На дороге им не нужно было, чтобы Милан приносил им кофе, поэтому они послали его из дома в дом в деревне, чтобы заставить людей прийти и посмотреть, и он делал, как ему было приказано, пока перед домом директора не собралась небольшая толпа. Он не мог встретиться лицом к лицу со своим собственным народом, как не мог он встретиться лицом к лицу с директором, которого заставили стоять перед дверью его дома, как не мог он встретиться лицом к лицу с плачущей женой директора, которую удерживали нерегулярные войска. Они выстрелили ему сначала в ноги, а затем в живот, чтобы смерть была медленной.

Когда умер директор, мужчины деревни и Милана, ведомые нерегулярными войсками, поднимались по тропе в лесу, направляясь туда, куда сказал им директор, что они должны идти.

Ульрике вела машину, а Хэм всю дорогу говорил. Хэм нес свою чушь о битвах и перестрелках, а Ульрике вела машину и ничего не говорила, а Пенн лежал поперек заднего сиденья машины.

Он оставлял позади дом Дорри. Он покидал войну Дорри.

Отпечаток ботинка был четким на дорожной грязи, и мужчина был в военных ботинках, когда его привезли в школу. У них был четкий след ботинка, который сказал им, что Директор не солгал, когда сигареты были затушены о его живот, и доказательства ускорили их шаг по тропинке между деревьями. В кронах деревьев шел небольшой дождь, а из-за холма надвигалась тяжелая туча, и Милан мог предвидеть, что позже дождь усилится. Он был во главе колонны и шел непосредственно перед лидером нерегулярных войск. Его собственные люди были позади него, и он не мог видеть их лиц, и он не знал, с каким энтузиазмом они относились к работе. Это было там, где и сказал директор, вход в пещеру между двумя большими камнями, и в истертой грязи рядом с входом был отпечаток ботинка, раздавленный поверх более светлых следов. Милан чувствовал ее запах... В узкой щели входа в пещеру было зажжено множество факелов, и лучи осветили ее. Позади Милана раздался смех. Факелы обнаружили ее, съежившуюся у дальней стены пещеры, как пойманная крыса. За спиной Милана снова раздался смех. Милан обернулся. Он подозвал Майло, у которого были царапины на щеках, и жестом подозвал Стиво, у которого были ушибы на половых органах. Многие толпились позади него, чтобы увидеть пойманную крысу, которой была Катика Дубель, которая кормила его и большинство из них своими обедами в школе... Она была пойманной крысой, и ее рот, казалось, оскаливался на свет факелов, и у нее не было зубов, и она была доказательством. Он знал, что человек не был найден, и он знал, что грузовик с отказавшими тормозами врезался в контрольно-пропускной пункт в Туранже, и он знал, что его имя было в досье в Карловаце, и в другом досье, составленном политруком в Топуско, и пойманная крыса была свидетелем. Он задавался вопросом, скажет ли он Эвике...

Рука лидера нерегулярных войск легла ему на плечо, подталкивая его в пещеру.

"Ты не хочешь сказать мне, честно, что ты это написал...?"

"Конечно, я написал это, Арнольд, я написал то, что ты мне сказал".

"Джорджи, это было конфиденциально..."

Джорджи Симпсон не любил встречаться с ним лицом к лицу. Не то чтобы он назвал бы Арнольда Брауна другом, на самом деле невозможно, чтобы шесть человек дружили с пятью мужчинами, но он был почти привязан к этому человеку. У них не было ничего общего: ни хобби, ни отпуска, ни карьерные пути, но он пришел скорее для того, чтобы насладиться их еженедельной сессией и еженедельным обедом. Теперь все это было бы позади, сеансы и обеды, работу получили бы другие люди, и тогда обменялись бы достаточным количеством откровений... Ему не нравилось встречаться с ним лицом к лицу, потому что Арнольд Браун даже не пытался скрыть свою вполне искреннюю тоску.

"Я не горжусь, и я не счастливый человек. Я приложил меморандум, я сообщил о нашем разговоре... Этим утром, Арнольд, и я мог бы предстать перед расстрельной командой за то, что сказал тебе, этим утром меня вызвали наверх. Мне было поручено позвонить тебе, организовать внеочередную встречу, я должен был выкачать из тебя информацию, Арнольд. Вы сказали, что ваш мужчина был "упрямым"...

"Ты сообщил о моих секретах обратно, ты должен знать, что я сказал".

Джорджи Симпсон проигнорировал сарказм, здесь не нужно цитат, лучше проигнорировать. "Ты сказала, что твой мужчина пойдет до конца пути... У нас есть пост прослушивания в аэропорту Загреба. Мы в основном следим за сербским радиообменом. У нас 2500 военнослужащих в Боснии, мы должны знать, что планируется. Пожалуйста, не перебивай меня, Арнольд, пожалуйста, не надо. Радио прослушивается двадцать четыре часа в сутки, но, очевидно, мы не тратим время на то, чтобы понять, хочет ли генерал Младич срочной доставки новой туалетной бумаги, мягких тканей. У нас есть слова-триггеры. Когда появляется триггерное слово, передача немедленно классифицируется для анализа. Очевидно, что их искаженная версия слова "британский" является спусковым крючком. Это была довольно бестолковая передача, но мы подобрали "британского шпиона" и "британского следователя", которых взяли в плен, а затем сбежали, и передача шла из деревни под названием Салика, и там было название... Что я говорю тебе, Арнольд, по секрету, так это то, что Салика находится рядом с Розеновичем, а имя шпиона, следователя, Пенн ..."

Он подумал, что мог бы ударить беднягу Арнольда Брауна по переносице, чтобы у того заслезились глаза.

"Что ты собираешься делать?"

"Твои люди не в своей тарелке, Арнольд. Они вмешиваются в дела, выходящие за рамки их компетенции... Офицер нашей станции, Загреб, если ваш упрямый мистер Пенн благополучно доберется до базы, возьмет его за шиворот и швырнет на первый самолет в Хитроу. И моя директор с волосатой задницей прикажет твоей прекрасной даме прекратить вмешиваться. Боюсь, у твоего Пенна неудачный флеш, и мы оторвем ему ноги по колено... Извини, Арнольд, но это острая игра, наша, и так будет всегда..." Угловой.

Пенн диктовал, Ульрике печатала, а Хэм скулил в углу. Он говорил бессвязно, противореча самому себе, подходил, становился позади нее, читал то, что она записала на бумаге, и менял это. В нем было полно ошибок, потому что это была старая стационарная пишущая машинка, которую она выпросила на ресепшене, и ручки у нее вечно прилипали, потому что она стояла на полу в бэк-офисе и была забита навозом. Хэм что-то бормотал себе под нос, утопая в собственной жалости, и они игнорировали его, за исключением того момента, когда он наполнил стаканы.

"Нет, мне нужно то, что сказала Алия, прежде чем я узнаю, что сказала Сильвия, и то, что сказала Алия, должно быть в прямых цитатах, потому что она более важный свидетель. "Женщины, которые были со мной, говорили, что она была такой храброй. Женщины говорили, что она ангел ... "Я хочу, чтобы это была прямая цитата".

"Итак, куда же тогда направляется Мария, она отправляется за американцем? Ты знаешь, что это сделает, Пенн, когда дойдет до них? Это сломает их, ты знаешь это...? Верно... для лучшей копии - Мария, затем Алия, затем Сильвия, а затем твое путешествие ..."

Хэм сказал, плеснув в бокал из бутылки: "Запивай, сквайр, потому что ты, черт возьми, это заслужил, и не обделяй себя похвалой. Возьми на себя чертову ответственность за то, что ты сделал. Нам никогда не воздавали почестей за то, что мы сделали, Интернационалы, когда мы держали этих ублюдков в Сисаке. Если бы они разбили нас в Сисаке, где Билли и Джон Джо были ранены, где Херб, который был А.У.О.Л. из гвардейцев, был измотан, куда отправился большой парень из страны Оз, они были бы в гребаном Загребе на чаепитии. Не воздал нам ни малейшего чертова почести... Ты чертовски уверен, сквайр, что эти шикарные умные задницы знают, что ты сделал..."

Медленно собираюсь с мыслями в гостиничном номере, пишу отчет Пенна.

И что это с ними сделает, это была не его проблема.

Поскольку у миссис Чедвик был грипп, Мэри работала на кухне одна. В большинстве случаев, когда устраивался ужин для друзей, миссис Чад-вик приходила помочь. На самом деле Мэри была счастливее в одиночестве... У других друзей, конечно, дома остались дочери, которые, листая страницы с рецептами, находили возмутительное и привносили экзотику в Ага. Солнце садилось, падая косыми лучами через окно на широкий сосновый стол... У нее не было дочери... Она энергично работала над тем, что у нее получалось лучше всего, - скучной едой. У нее были часы на стене, чтобы направлять ее, и если она работала энергично, тогда все было бы на месте, и у нее еще оставалось бы время при последних лучах солнца выгулять собак через деревню к церкви... Отчет состоял из двух листов, напечатанных на близком расстоянии друг от друга, и на полях были последние заметки Пенна, написанные от руки. Он опустил взгляд на два листа, и слова были неразберихой для его глаз. В бутылке оставалось очень мало, и на двух листах машинописной бумаги было очень мало ... Очень мало, чтобы рассказать об одиннадцати днях. Всем им были выделены свои строки, и у них были заглавные буквы для ввода их имен. Он должен был испытывать восторг, должен был чувствовать гордость и расхаживать по комнате с важным видом. Но там была только пустота... Он должен был захотеть поделиться своей гордостью. У него не было самомнения. Ему не казалось важным, что он совершил марш, узнал и, в конечном счете, избавился от неизбежности смерти... Он был близок с Дорри и думал, что присоединился к очереди тех, кто подвел ее. С его точки зрения, ее жизнь стоила всего лишь отчета. Это было показателем того, как она доводила его, издевалась над ним, что его лучшие усилия были просто отчетом. Это было так, как будто в его сознании, она дала ему единственный шанс в его жизни отделиться от стада, возвыситься над стадом, а он не воспользовался этим шансом. Он чувствовал себя неудачником, а не изменившимся человеком. Старые дисциплины были высшими. Ясный и краткий отчет, отправленный немедленно, за которым последует более полный отчет, именно то, что он сделал бы после недельного пребывания в группе наблюдения, что он сделал бы для клиента Alpha Security... Он никогда не забудет ее, а теперь он повернется к ней спиной. Он возвращался в офис над прачечной самообслуживания и в мезонетку, которая была слишком маленькой. Людям нравилось говорить, что в этой чертовой жизни есть один чертов шанс, и они, вероятно, были чертовски правы. Он опустил взгляд на листы бумаги, и Ульрике подняла на него глаза, ожидая, что он удовлетворенно кивнет. Он задавался вопросом, будут ли читать отчет на кухне или отнесут в старомодную элегантную гостиную, отнесет ли она его наверх, в спальню Дорри. Теперь это просто куча слов, размытых скотчем, но названия с заглавными буквами были выделены. Три строки хорватскому следователю по военным преступлениям, семь строк для американский профессор патологии, по пять строк для Марии, Алии и Сильвии, четыре строки для хорватского офицера связи.... Три строчки Хэму, который привел его туда, четыре строчки Бенни Стейну, который вытащил его оттуда... пятнадцать строк для директора школы, двадцать одна строка для Катики Дубель, а в нижней половине второй страницы было двадцать пять строк, в которых цитировались слова и описывались тело, лицо и деревня Милана Станковича. Под длинным абзацем, касающимся Милана Станковича, убийцы Дорри Моуэт, Ульрике оставалось место, чтобы вписать его имя. Пенн кивнул. Он был удовлетворен. Он взял бесплатную визитную карточку и нацарапал свою подпись над собственным напечатанным именем, а затем написал номер факса с международным кодом в верхней части первого листа. Это был его отчет, и с ним было покончено. Он на мгновение положил руку на плечо Ульрике и почувствовал твердость ее костей, а затем застенчиво убрал руку, потому что помнил мягкие пальцы, которые смазывали йодом порезы на его лице. Дорога повернула. В тот момент, когда начался этот путь, она была ужасным молодым женщина, и он мог видеть, в последний раз, когда его усталые глаза быстро читали на двух страницах, слова "мужество", и "отвага", и "любовь", и "ангел"... Он надеялся, что она прочтет это в спальне, одна, где ее не смогут увидеть... Просто мягкие кровавые слова, которые заполнили две страницы отчета, и они не оправдали стольких, и они обманули директора и Катику Дубель... просто чертовски неадекватный отчет. Нет места страху, нет места ужасу... Просто отчет, что-то, что можно купить за деньги, когда они брошены на решение проблемы. Он надеялся, что она прочтет это в спальне, одна, потому что его отчет мог просто сломить Мэри Брэддок. "Ты все еще с нами, оруженосец?" Хэм говорил невнятно. "Все еще с тобой, Хэм". "Позволь мне дать тебе свой совет. Хороший совет из настоящего боя ..." Хэма вырвало, и он покатился по комнате, а остатки бутылки пролились на стол и на клавиши пишущей машинки. "Это просто гребаная работа, сквайр... Что тебе нужно, сквайр, так это немного старого домашнего уюта, побольше старой бутылки... Тебе нужно хорошенько разозлиться, немного потискаться, забыть об этом, потому что это была просто гребаная работа ... "

Он видел добрую заботу Ульрики, отличную от сдержанной озорной любви Дорри. Возможно, это был "старый домашний уют", возможно, это обещало "немного обнимашек". Вероятно, он "здорово разозлился" ... Он мог позвонить Джейн утром, а мог и нет. Он может сесть на самолет утром, а может подождать до полудня... Город шумно двигался под окном гостиничного номера. Пройдет много времени, подумал Пенн, прежде чем он снова услышит тишину, похожую на ту, что была в деревне Розеновичи, и на дорожке, ведущей к полю мимо дома Катики Дубель, и на могильной яме в поле.

"Не возвращайся с пустыми руками, оруженосец".

Пенн вышел из комнаты. Он шел по коридору к широкой центральной лестнице, и острая боль в его теле сменилась острой болью, которая была повсюду. В вестибюле была телевизионная команда, окруженная своими коробками, экспонометрами, планшетами и чувством собственной важности, и они заметили его, когда он спускался по лестнице, и гипс, и порезы, и ушибы, и ссадины, казалось, позабавили их.

Он попросил бутылку скотча на ресепшене, как можно скорее, за плату в свой номер, и он дал женщине на ресепшене два листа бумаги для факса.

"Да, отправьте это сейчас, пожалуйста..."

Пятнадцать.

"Боже милостивый, я не понимал, что было так поздно ..." У Генри Картера на запястье были часы, а на стене висели часы с большой цифрой, и прошло много часов с тех пор, как он смотрел на них в последний раз. Перевалило за полночь, и время, казалось, больше не имело такого большого значения, не теперь, когда он достиг хронологического момента, когда листы факса приобрели актуальность. Начальник, извиняясь, как будто это было вторжением, чтобы побеспокоить его, протянул ему бутерброд с беконом. "... Это действительно слишком любезно, это очень тактично. Время, кажется, просто убежало вместе со мной ". Как это было... Дракон из дневной смены не принес бы ему сэндвич с беконом, даже если бы он падал в обморок от голода, и дракон, безусловно, не разрешил бы использовать транзисторный радиоприемник, играющий джазовое пианино. Довольно приятная атмосфера, если бы перед ним не лежали ксерокопии факсимильных листов... Он отодвинул их в сторону, чтобы на них не попала нарезанная кубиками луковая начинка. Казалось, что они терпели его как безобидного дурачка, не огрызаясь и не кусаясь, но у старого кабинетного воина был твердый стержень опыта, который помогал ему понимать только слишком хорошо то принуждение, которое толкало людей вперед. Одно воспоминание ранило его сильнее всего. Мэтти Фернисс, руководящая секцией, почитаемая и уважаемая, содержалась в камере пыток в иранском городе Тебриз и сбежала. Мэтти Фернисс, которую считали потерянной, отправилась одна в горы на турецкой границе. Гордый Мэтти Фернисс отказался признать, что боль от пыток сломила его... Они послали за Картером, вызвали хорька. Картер, проныра, уничтожил старого доброго Мэтти Фернисса и добился от него правды. Конечно, в этой жизни были кровавые жертвы... Мэтти Фернисс, со стволом дробовика во рту и пальцем ноги на спусковом крючке, стал жертвой. Как вчера, он мог видеть церковь, как вчера слышать гимны, как вчера вспоминать стыд, который он испытывал, сидя далеко от алтаря и вдовы с ее дочерьми. Папка на столе перед ним, приняв упорядоченную форму, перечеркнула воспоминания.

"Приготовление пищи в помещении абсолютно незаконно. Нам пришлось вложить средства в очень мощный дезодорант-спрей, предназначенный для самых потных подмышек

... Вы собираетесь пережить ночь, мистер Картер?"

"Похоже на то. Я надеюсь вырваться во время ланча в мид-Уэльс. По правде говоря, это не тот файл, который я хотел бы отложить до следующего месяца ..."

"Интересный вопрос?"

Он говорил с набитым бутербродом с беконом ртом, таким вкусным, на беконе осталось много жира. "Не просто интересно, скорее трагично, и это учебник по вмешательству, что происходит, когда ты суешь свой нос, не продумав финал игры... Извините, это довольно тяжеловесная речь... Прошу меня извинить... О, и большое вам спасибо за поддержку ".

Начальник ночной смены отошел в сторону, его ноги скользили, а бедра покачивались в такт джазовому ритму. Было много причин для того, что произошло, для трагедии, но он думал, что два листа ксерокопированного факсимильного сообщения были в центре дела. Музыка была нежной, убаюкивающей его, но он был слишком старым псом, чтобы соблазниться атмосферой. Нежная музыка не смягчила варварства. Два листа бумаги, отправленные из отеля в Загребе, были бы кувалдой, выбивающей двери дома Мэри Брэддок. Он вернулся к ним, выпил из них кровь...

СООБЩЕНИЕ О СМЕРТИ ДОРОТИ МОУ В (МИСС) Уильяма Пенна Alpha Security Ltd

(Предварительная подготовка, интервью с репортерами)

ПРАВИТЕЛЬСТВО. СЛЕДОВАТЕЛЬ ПО ВОЕННЫМ ПРЕСТУПЛЕНИЯМ в ХОРВАТИИ: Готовит доказательства для будущего использования в судебном преследовании за военные преступления. Не проявлен интерес к этому конкретному делу об убийстве Дороти Моуэт (DM), иностранки.

ПРОФЕССОР ПАТОЛОГИИ Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе: Руководил эксгумацией СД. Убит из пистолета Махарова советского производства. "Прекрасная молодая женщина, потому что ей не нужно было быть там, потому что она осталась с ранеными в битве за Розеновичи, хотя сама она не была жертвой. Могла бы сама сбежать. В конце DM пытался защитить одного молодого раненого бойца от "ножей, ударов и огнестрельного оружия".

ОЧЕВИДЕЦ Я/МАРИЯ...

И удар кувалды принес бы холодный ветер в дом Мэри Брэддок. "Они чудесно ладят, но Джокаста такая заботливая девушка, а с Тарквином так легко. Это такое облегчение ..." На первое блюдо были креветки и краб с кубиками тюрбо, приготовленные в сырном соусе. В эти дни, охваченные экономическим спадом, гости не говорили ни о стоимости своих домов, ни о стоимости школьных сборов, ни о своих каникулах по Жюлю Верну. Дома были конфискованы, детей пришлось забрать из школ, каникулы для некоторых были невозможны. Безопасный разговор, разговор, который по невежеству не ранил бы, был о том, как дети от первого брака терпимо относились к детям от второго брака. Чарльз всегда наливал соседям крепкий джин, прежде чем принести их в столовую, он умел придать беседе изрядный импульс, и с детьми было безопасно разговаривать. "Я не знаю, как бы я обходился без Эмили, она хочет быть няней, бедняжка. Она проходит обучение у Бена, не знаю, как бы я без нее обходился ". Бельгийцы еще не закончили есть. Мэри задавалась вопросом, спали ли они вместе, крупный бельгиец с животом и маленький бельгиец с бритой головой. Они не закончили и почти ничего не сказали, как будто слияние детей от первого и второго браков было второстепенным вопросом в их повестке дня. Ну, это было бы, не так ли, если бы они переспали вместе... Это была пустая болтовня, захлестнувшая ее, и когда чертовы бельгийцы закончили, она могла вернуться на кухню и вытащить окровавленную баранину из духовки Aga. "Таня стала действительно превосходной в футболе, это потому, что Джейк так чудесно с ней обращается. Но я действительно беспокоюсь за Джейка. Джейк больше играет в футбол с Таней, чем со своим отцом. Его отец совершенно безнадежен..." Мэри встала. Если чертовым бельгийцам не понравились ее крабы, креветки и тюрбо в сырном соусе, то они, черт возьми, могут обойтись и без этого. Одно небрежное "Могу я одолжить кулак, Мэри?" от Джайлза, бухгалтера по банкротству, и резкое покачивание ее головой. Она поставила миски на поднос. "Нам разрешили пригласить Джокасту на Рождество, но только после письма адвоката... прелестно, дорогая, просто восхитительно... она намного счастливее с нами ..." Она вынесла поднос из столовой. Она оставила дверь приоткрытой. Если бы в поместье было не было в списке, класс 2, тогда они смогли бы выбить люк из кухни, но Чарльз сказал, что выбитый люк был бы актом вандализма в отношении наследия. Она ногой открыла дверь кухни и со стуком поставила поднос на стол. Она была рядом с Ага. Она была далеко от них, и теперь они могли говорить свободно, отказаться от безопасной беседы. Она услышала их. "Ты думаешь, она справляется с этим, Чарльз?... Боже, какое испытание для вас обоих, Чарльз... Она заставила вас обоих пройти через адские испытания, Чарльз, но Мэри особенно... Я думаю, ты проявил терпение святых... Не пойми меня неправильно, Чарльз, но я думаю, Дороти была довольно порочной, и Бог знает, откуда это взялось ... Время - великий целитель, Чарльз, как открытое окно с запахом, время заставит ее забыть ... " Мэри услышала их голоса, и она услышала низкое пищание из своей комнаты-берлоги, не намного больше, чем шкаф для метел, рядом с кухней. Она достала ягненка в форме для запекания из духовки Aga и поставила на стол. Она раскладывала овощи, картофель, морковь и лук-порей, все, что было скучным, на сервировочные тарелки. Если бы кровавым бельгийцам не потребовалось так много времени, то котлеты не высохло бы. Она наклонила голову и смогла заглянуть поверх спинки дивана в своей гостиной в сторону факсимильного аппарата на столе рядом с телевизором, и она увидела, как из него вываливается бумага. И Джуди своим хвостом, глупо виляющим хвостом, сломала пластиковую рамку, в которую помещались отправленные по факсу сообщения, и Лиз жевала все, что было бумажным или картонным, и Джуди и Лиз высовывались из своих корзин по обе стороны от Aga, привлеченные звуками работы машины. Она оставила овощи и бараньи котлеты и съев подливку и желе, она удалилась в свою каморку, выполняя задание по защите факсимильного сообщения. Она подняла с пола первую простыню, а вторая скатывалась. Она прочитала адрес на заглавной бумаге, заголовок сообщения и имя отправителя. Она сидела на своем диване, и собаки набросились на ее ноги, и она читала. Она слышала голоса через открытую дверь кухни, через холл, через открытую дверь столовой. "... Столько любви к такому недостойному ребенку... Я думаю, она смиряется с этим, с реальностью, что Дороти была просто позорная маленькая шалунья... В какое ужасное место она отправилась, я не буду читать о нем в газетах, я выключаю телевизор, когда показывают Сараево. Она должна выкинуть это из головы. Это не наша ответственность, если они хотят вести себя там как животные... Я думаю, она идет на поправку... Ты должен увезти ее, Чарльз, как можно дальше, туда, где эту ужасную девушку можно забыть..." Она прочитала то, что хотела знать... ОЧЕВИДЕЦ 1/МАРИЯ: Беженка из Розеновичей. ДМ пришел в деревню с мальчиком из Хорватии / Австралии, который присоединился к силам обороны деревни, был ранен. Старший сержант отнес раненых обратно с линии фронта в подвал. Там, когда деревня сдалась. "Она была ангелом в своей красоте, ангелом в своей смелости". ОЧЕВИДЕЦ 2/АЛИЯ: боснийский беженец-мусульманин, оказавшийся в ловушке в Розеновичах. СД организовал сбор под огнем перевязочных материалов для раненых. После капитуляции ДМ был выведен с ранеными из подвала, избит сербской милицией, но отказался отделяться от раненых. "Она была такой храброй... Она была ангелом". ОЧЕВИДЕЦ 3/СИЛЬВИЯ: Беженка из Розеновичей. Во время боя Д.М. в одиночку ухаживал за ранеными. После капитуляции сербы пытаясь отделить DM от раненых, она сражалась с ними. Раненых отнесли в переулок, ДМ помогал нести двоих из них, ДМ был избит. "Молодая женщина была ангелом". ОФИЦЕР СВЯЗИ ХОРВАТСКИХ СИЛ ОБОРОНЫ (имя не разглашается): Розеновичи теперь "мертвая" деревня, разрушенная настолько, что ее жителям не на что и никогда возвращаться, даже на кладбище, снесенное бульдозером. Называет MS (см. Ниже) командиром местного ополчения, который считал бы себя в безопасности от ответственности за смерть DM и раненых. СИДНИ Э. ГАМИЛЬТОН: Наемник, служащий в хорватских силах обороны, бывший 3-й пункт, предоставил необходимую информацию, оружие и общие материалы для моего проникновения в Северный сектор, район Розеновичи. БЕНДЖАМИН (БЕННИ) ШТАЙН: Водитель грузовика Crown Agent, британский гуманитарный конвой, спас меня (ситуация с угрозой для жизни) из Северного сектора, подвергая значительному риску себя, своих коллег и будущую отправку помощи через оккупированную сербами территорию.

ДИРЕКТОР ШКОЛЫ в ДЕРЕВНЕ САЛИКА.. ".

У нее была фотография в старой серебряной рамке на столе рядом с факсимильным аппаратом. Поскольку Чарльз никогда не приходил туда, у нее была фотография в ее рабочей комнате. Она прочла... "Ну, моя дорогая, ты хотела, чтобы тебе сказали, и ты была..." Он сказал это вслух, затем взял себя в руки и улыбнулся, и он увидел, что по крайней мере трое из них в тишине библиотеки, где тихо играла джазовая музыка, наблюдали за ним с любопытством. Да, как удар кувалдой... ДИРЕКТОР ШКОЛЫ в ДЕРЕВНЕ САЛИКА: Салика (серб) - деревня-близнец Розеновичей (Хорват), расположенная в 1 миле друг от друга. (Захват Розеновичей людьми Салики , которые были ответственны за убийство раненых и Д.М.). Найден молящимся ночью в месте массового захоронения Розеновичей, "месте зла". Он помог мне, потому что "у тебя есть сила навредить безумию". Образованный, интеллигентный, чуть за шестьдесят, проявивший личную храбрость, чтобы осудить военное преступление, убившее ДМ и раненого. В прошлом он носил еду в КД (см. Ниже), но прекратил после угрозы доноса со стороны жены. Человек, стоящий в одиночку против собственного общества. Недавно отстранен от руководства школой, сейчас изолирован в Салике, недавно избит пара милитаристы отвели меня на встречу с К. Д., единственным известным свидетелем убийств (кроме участников). Должен был сопровождать меня и Кей Ди в Розеновичи на следующий вечер после встречи, но не появился. Чрезвычайно храбрый человек. КАТИКА ДУБЕЛЬ: (См. KD выше). 84 года. KD - единственный главный свидетель смерти DM. Сейчас живет в пещере, примерно в 1 миле, в лесистой местности к северо-западу от Розеновичей. Совершенно ужасные условия, диета из кореньев и ягод, никакой гигиены. Все остальные бывшие жители Розеновичей являются беженцами или мертвы. Не говорит по-английски, не умеет писать. Поскольку директор не вернулась, никаких подписанных ею показаний под присягой не было. Невозможно общаться с ней, кроме как по знаку, показал фотографию DM, узнал, поцеловал ее. Вывел меня в темноте из леса в деревню Розеновичи. Показала мне от своего дома маршрут, которым пользуются военнослужащие, чтобы доставить сержанта и раненых к месту массового захоронения. Маршрут проходил прямо перед ее окном, из которого открывался прекрасный вид на место захоронения. Военизированные формирования, которыми командует МС (см. Ниже). Кей Ди изобразил действие. DM вынес двух раненых, пнул ногой 1 боевика. DM и раненых заставили ждать в поле, пока бульдозер копал яму. Немецкая марка и раненый загнанный в яму. Д.М., держащая на руках своего мальчика, последняя в очереди как раненая, зарезанная, избитая, застреленная. Предпринята последняя попытка разлучить ДМ с ее мальчиком, безуспешная, поскольку ДМ отбивалась от пара-военных. ДМ и мальчик убиты рассеянным склерозом (см. Ниже) после того, как ДМ пнул его. Кей Ди сбежал, когда меня схватили и отвезли в деревню Салика. На мой взгляд, Кей Ди - самый надежный свидетель, полностью помнящий события. МИЛАН СТАНКОВлЧ... Генри Картер чувствовал себя таким старым. Такой старый, такой усталый и такой грустный. Все они были пойманы в ловушку молодым Доумом Моуэтом, который был мертв. Все в ловушке, Мэри и Пенн, Бенни и Хэм, и очевидцы, и Директор, и эта самая необыкновенная пожилая женщина

... и он сам. Все летит в паутине паука, которым был Доум Моуэт. "Не хотите ли еще кофе, мистер Картер?" Надзиратель позвал через весь этаж библиотеки. "В мое время у них этого не было, но тогда такая музыка никогда бы не была разрешена в библиотеке в мое время... Я полагаю, у вас нет немного бренди ...? Мы все требуем правды, но мы очень редко останавливаемся, чтобы обдумать последствия знания правды ..." Там был бренди, дешевый испанский, хранившийся в запертом ящике стола начальника, спрятанный от дневной смены, и налитый для него в его кофейную кружку. Все они смотрели на него, каждый молодой человек и каждая молодая женщина в ночную смену, как будто он был просто грустным, уставшим, старым кабинетным воином, попавшим в ностальгию из-за папки. Она очень тихо спустилась по лестнице, но потом поняла, какая ступенька скрипнула, неся свою сумку и туфли. Они все еще разговаривали, все еще обсуждали ее в столовой, когда она молча вернулась на кухню. "... Теперь у тебя есть шанс, Чарльз, и тебе лучше, черт возьми, им воспользоваться. Как будто кто-то за бортом, и ты лезешь в воду, чтобы вытащить его, вдвойне чертовски быстро. Теперь у тебя есть шанс спасти ее... Мой племянник был в Боснии, командовал войсками, он сказал, что стандартов общепринятой порядочности не существует, это жестокий сумасшедший дом. Мы все должны повернуться к нему спиной, пока они не придут в себя, и Мэри тоже должна... Она такая милая женщина, и напряжение, в котором она находилась столько лет, стресс, на который было жалко смотреть... Говорю тебе, Чарльз, каждый раз, когда я приходил сюда, уходя, я говорил Либби: "Слава Богу, этот ребенок не наш ..." Мэри сняла последнюю кастрюлю с горячей поверхности Aga и закрыла крышки Aga. Собаки, пускающие слюну рты, сидели либо между ними была сторона стола и поднос с котлетами. Она прикрыла овощи. Она сняла свое пальто с крючка за дверью и ключи от своей машины. '... Ты думаешь, Чарльз, что Мэри нужна помощь? Иокаста такая помощь... Эмили всегда рядом, когда она мне нужна ..." Мэри взяла лист из блокнота для запоминания. Она написала: "Ушел. Дело Дорри. Скоро вернусь. Никогда больше не впускай этих ублюдков и сук в наш дом. Мэри." Это была деловая максима Чарльза: никогда ничего не объяснять, никогда не извиняться. Она оставила записку под соусником, где он ее увидит, когда придет искать... Она задавалась вопросом, сколько времени им потребуется, этим глупым ребяческим ублюдкам и злобным стервам-мусорщикам, прежде чем они придут предложить помощь, и она задавалась вопросом, смогли бы Джуди и Лиз опередить их в приготовлении котлет из баранины. Ее потянуло назад, в последний раз, взглянуть на фотографию в ее рабочей комнате. Мэри сказала: "Дорогой, пойми меня, мне так жаль ... и я так горжусь". Она выскользнула, неся свою сумку и пальто, через кухонную дверь, осторожно закрыв ее за собой. Она уедет через деревню, оставив ее позади. Позади нее был бы сад из Особняк, где она в тот день собирала весенние цветы для оформления гостиной, а за ней будет кирпичный коттедж с вьющейся глицинией, где жила старая вдова с варикозным расширением вен, которую она навестила в тот день, а за ней будет улыбающееся приветствие мясника, у которого она покупала мясо в тот день, и ее соседей и друзей, которые были частью ее жизни в тот день. Все позади нее. На ее лице был резкий ветер, очищающий ветер. Когда у него не было зрителей, он ненавидел быть живым. Иногда выпивка делала Хэма угрюмым и жалеющим себя, а иногда делала его громким и агрессивным. Он сидел на полу гостиничного номера, а винтовка Драгунова с большим оптическим прицелом лежала на ковре возле его вытянутых ног, и он свободно держался за горлышко бутылки, и бутылка опускалась вниз. Он чувствовал такую угрюмую жалость к себе, потому что он был один, а они игнорировали его. Они были на широкой кровати. Он мог видеть голову Пенна, и тот, возможно, спал, а возможно, просто неподвижно лежал с закрытыми глазами, и он мог видеть пальцы немки, играющей гладкие узоры на коже лица Пенна. Пенн был его кошмаром. Когда он был один, его кошмаром был плен, а плен был пыткой. Они всегда пытали иностранцев. Он мог видеть лицо Пенн, где ее пальцы выводили узоры, и его лицо было началом пытки. Хэму снилось много кошмаров, когда он был один... Пытки были худшими, но страхи, когда он был один, соперничали с пытками. Маленький ребенок в многоэтажке, его отца давно нет в живых, с прыщавостью, над которым издеваются и его отвергают. Его Карен, крепко держащаяся за его Рассвет и несущая чемодан к двери дом в женатом квартале и с синяком, который он нанес ей кулаком, и она, не оглядываясь, шла к такси, и он орал ей вслед, потому что его отвергли. Его "Санрей", командир 3-го батальона парашютно-десантного полка, зачитал акт о беспорядках на складе в Олдершоте, сказав ему, что дело не дойдет до суда, но что его услуги больше не требуются, отклонил. Ему, презрительно ухмыляющемуся ублюдку, сказали, что он не вписывается в обстановку в Personal Security Ltd (телохранители), был недостаточно умен с клиенты, недостаточно держал рот на замке с клиентами, уходящими в конце недели, отвергнутыми. Он разозлился в бункере в Осиеке, и дерьмовый парень Говард подкалывал его, потому что у него была фотография его Карен и его Дон, и вытащил пистолет, чтобы заткнуть ублюдка, и выстрел в бункере разнес ему уши, и кровь на его теле, и другие международные игроки вышвырнули его и дали ему понять, что он им не нужен, когда они отправятся в Боснию, отвергнут. Кошмары отвержения приблизились к самому страшному кошмару, когда он был один... И мужчина на кровати с женщиной, он был другим. Мужчина, Пенн, выслушал то, что он сказал, без дерьмовых ухмылок. Мужчина на кровати поблагодарил его. Пенн не кричал на него, не поносил его. В 3 Para не было таких офицеров, как Пенн, не было такого руководства, как Пенн, в Personal Security Ltd (телохранители), не было таких командиров, как Пенн, в "Интернационалах". Пенн выслушал, и Пенн поблагодарил его, ни один другой ублюдок этого не сделал. Поскольку он был близок к Пенну, Хэм чувствовал себя в безопасности от ночных кошмаров... И он поверил тому, что сказал ему Пенн... верил, что Пенн вылетит днем, когда выспится и протрезвеет, и отправится на поиски своей Дон и своей Карен. Он считал Пенна лучшим человеком, которого он когда-либо знал... "Ты хоть представляешь, черт возьми, который сейчас час?" Джорджи Симпсон с несчастным видом сказал: "Здесь уже за час ..." "И если вы этого не знали, между Лондоном и Загребом есть разница во времени. У меня 2.17, сейчас 2.17 утра ". Он слышал, как по телефонной линии плачет ребенок. "Мне жаль... Мне сказали поговорить с вами лично. Они, казалось, думали, что это срочно. Мне сказали, что это не должно было передаваться по телексу ..." "Итак чертовски срочно, что это не могло подождать до утра?" Он по привычке проигнорировал сарказм. И Джорджи Симпсон никогда не был повышен до ответственности за управление полевой станцией, и он никогда не переставал удивляться проклятому высокомерию полевых офицеров за границей, носящих личину первого секретаря. Сейчас был неподходящий момент, чтобы сообщать, что в его собственном офисе, из которого он звонил в Загреб с двухчасовым интервалом с одиннадцати часов предыдущего утра, было отключено отопление и холодно как в могиле. "Вас не было в вашем офисе, и ни ваша секретарша, ни ваша жена не знали, когда вы были возвращение... Мне жаль..." "Мы здесь не работаем по часам. Я действительно был в Восточном секторе, не то чтобы вы знали, где это находится. На самом деле я был в чертовски неприятной зоне, не то чтобы ты это понимал... Ну, что такого важного?" "Можем ли мы перейти к "безопасному" ...?" На линии раздались щелчки, резкий звуковой сигнал, затем уровень громкости голоса из Загреба был снижен. "Дай это мне..." Джорджи Симпсон назвал имя Уильяма Пенна, описал характер его задания, рассказал о вмешательстве Службы безопасности... "Я встретил его. Я дал ему бесполезную отправную точку. Он пришел повидаться со мной. Я сказал ему дать мертвым уснуть. Я сказал ему, чтобы он уходил ". Он чувствовал, что удерживает высоту, чувствовал себя более жизнерадостным. "Боюсь, я тебя не послушал. Жаль, что ты был вне пределов досягаемости. Если бы вы были на связи, то знали бы о событиях в Северном секторе... Мы думаем, что он уже вернется в Загреб ... Посадите его на первый самолет, ладно?" "Да". И не дело Джорджи Симпсона было беспокоиться о Пенне. Не ему задумываться о последствиях своего телефонного звонка в Загреб по "безопасному" номеру. Он был просто Джо, который передавал сообщения из неотапливаемого офиса в ранние часы ночи. Но в нем проснулось любопытство. "Ты сказал, что встречался с ним?" "Я сделал, имеет ли это значение... Лично я считаю, что уже поздно для разговора ..." "Я просто подумал о нем... Я имею в виду, ради чего, черт возьми, он это сделал?" "На самом деле я довольно устал ... Они немного жалкие, такого рода люди. Покопайся в их жизнях, и ты найдешь тоску... ты следишь за мной? Они неудачники, и они ищут путь назад. Лично я, если бы мне понадобилось повысить дозу самоуважения, то я надеюсь, дорогой Боже, что я смог бы найти более легкий путь, чем поход в Северный сектор. Это плохой крючок для ловли, потому что на конце лески могут быть разрывы... Никогда, черт возьми, больше не звони мне в это время ". "Приношу свои извинения твоей жене. Прости, что разбудил ребенка ..." Ульрике подумал, что приземистый человечек в форме, которая была на размер больше, чем нужно, на полу с длинноствольной винтовкой у ног, был похож на сторожевую собаку. Сидит молча, сидит и всегда наблюдает. Наемник не имел для нее значения. Она лежала на кровати рядом с Пенном и гладила его лицо и грудь там, где она расстегнула его рубашку спереди. Ей потребовалось достаточно времени, святой Христос, чтобы следовать посланию своей матери. Мать Ульрике Шмидт рассказала историю о подруге. Подруга жила в Розенхайме, рядом с автобаном и железнодорожным маршрутом Мюнхен-Зальцбург, поэтому ее матери было легко приехать, чтобы повидаться с ней и обновить историю. Подруга ее матери готовилась к каждому этапу ее жизни... на шахматной скорости. Образование, которое обеспечило бы ей максимальный заработок, мужа, который был бы для нее опорой, каникулы, которые расслабили бы и отвлекли ее, дом, который был бы приятным и удобным для нее. Подруга ее матери больше не могла найти частный банк, чтобы нанять ее, и была заключена в браке без любви, и прошлой зимой в Момбасе ее отравили пищей, а дом был заложен банку в качестве обеспечения обанкротившегося бизнеса ее мужа. А подруга, по словам ее матери, упрямо придерживалась принципа, что все должно быть спланировано заранее. И это был вздор ... Все планирование, вся подготовка, в ходе которой рассматривались возможности трудоустройства, взвешивались молодые поклонники, мучились над брошюрами в the sun, посещали жилищные застройки, были мусором. Ее мать сказала, зашифрованная для Ульрике каждый раз, когда она летала из Загреба в Мюнхен на выходные, что ее подруга никогда не знала свободы импульса.

Она лежала на боку. Часть ночи он бодрствовал, но сейчас он спал. Она лежала на боку, подперев голову согнутой рукой, и следила за его спокойным сном, а ее пальцы нежно скользили по обнаженной грудной клетке, на которой виднелись синяки. Это был ее импульс... Брак ее матери был импульсивным. Мало кто посмотрел бы на измученного человека, ее отца, оплакивающего смерть любимого человека во время бомбардировки Магдебурга, и безутешного учителя без школы. Порыв ее матери принес долгую любовь, долгое счастье... Она расскажет своей матери о Пенне, когда в следующий раз полетит в Мюнхен на выходные. Она могла видеть два лица в рамке для фотографий на прикроватном столике, молодую женщину с тонкими губами и ребенка без волос. Но это был ее импульс защитить человека, который в одиночку отправился в Северный сектор... не любовь, потому что она не знала любви. Любовь была за пределами ее опыта

... Это было притяжение, и это был интерес, и это было очарование. Она хотела защитить его, лежать рядом с ним, и в одиночестве ее жизни его спящее тело, казалось, приносило ей утешение. И, защищая его, она думала, что могла бы выразить ему свою благодарность. Он заслужил ее благодарность. Он сделал то, чего она жаждала, но не смогла, он противостоял ублюдкам в форме и с оружием, возможно, крошечный жест, но немногие другие сделали это. Чего она хотела, чего не могла иметь, так это сделать его счастливым, поднять его с постели и повести в старый город, услышать пульсирующую музыку, заключить его в объятия и танцевать, танцевать дико, танцевать до рассвета. Чего она хотела, так это танцевать с ним, смеяться вместе с ним и носить цветок, который он ей подарил ... но он спал, и она защищала его... И утро наступило бы слишком рано, и самолет с визгом оторвался бы от взлетно-посадочной полосы, и Пенн вернулся бы со своими порезами и ушибами к молодой женщине с тонкими губами и безволосому ребенку.

Он отправился в Северный сектор только для того, чтобы написать отчет, а отчет исчез... И она никогда в жизни не встречала другого мужчину, который отправился бы в Северный сектор только для того, чтобы установить правду, необходимую для отчета.

Когда он проснется, когда протрезвеет, когда сядет в самолет, тогда она вернется к ежедневным и ночным страданиям Транзитного центра...

Она сидела в своей машине и смотрела, как молоко, покачиваясь, плывет по улице. Она была припаркована возле дома с террасой. Это была аккуратная улица, украшенная яркими ящиками с анютиными глазками и свисающим плющом. Когда молочник проехал, она вышла из машины, подошла к входной двери и позвонила в звонок. Было четыре минуты седьмого утра. Она вздрогнула. Она ждала. Она потянулась, потому что просидела в своей машине три с половиной часа, прежде чем молочный фургон выехал на улицу. Она услышала медленные шаги, неуклюже спускающиеся по лестнице за дверью. Она была на его свадьбе, Чарльз был другом его родителей. Она согнула руки, почувствовав, как натягиваются нервы. Дверь открылась. Моргающие глаза в полумраке, свободный халат, босые ноги, взъерошенные волосы.

"Боже милостивый, миссис Брэддок... что, черт возьми...?"

Он был вдвое моложе ее, Чарльз говорил, что он очень умен. Чарльз сказал, что если бы ее Дорри не была такой чертовой распутницей, то Джаспер Уильямсон был бы правильным мужчиной.

"Пожалуйста, я приношу свои извинения, мне нужен совет".

Глаза сужаются. "Какого рода совет?"

Она стояла на ступеньке. Он был единственным, к кому она могла прийти, она не могла прийти ни к одному из адвокатов-толстосумов, которые были друзьями Чарльза.

Она кротко сказала: "Международное право, я полагаю, так это называется".

Глаза сосредоточены. "Какого рода международное право?"

Она выпалила: "Судебное преследование военных преступников".

Каким-то образом, он сразу понял. "Из-за Дорри...? Вам лучше войти, миссис Брэддок... "Боюсь, это что-то вроде подсказки. Прошлой ночью были люди. Мне было жаль слышать о Дорри... Я могу рассказать тебе только основы ".

Он провел ее в длинную гостиную и, казалось, не знал, с чего начать, расставляя заполненные пепельницы, грязные стаканы и пустые бутылки, а она сказала ему, что ему не стоит беспокоиться. Она достала из сумочки два листа факсимильной бумаги и отдала их ему, а он нащупал каминную полку и свои очки. Она подумала, что он, вероятно, счел бы Дорри довольно ужасной, как и все остальные, как и она... Он опустился на диван и начал читать, а она начала собирать стаканы и пепельницы и отнесла их на кухню. Она многого не знала, не так ли? Знал, как, черт возьми, прибраться. Она мало что знала о материнстве, не так ли? Знал, как кроваво отмыться... Он читал медленно, нашел блокнот и начал делать заметки. Когда она отнесла все стаканы, все пепельницы и все бутылки на кухню, когда она пустила горячую воду в раковину, Мэри подошла и встала у него за спиной. Она могла прочитать через его плечо, что он прочитал...

МИЛАН Станкович: (Смотри текст выше.) Командир парашютно-десантных войск в деревне Салика. Бывший клерк в сельскохозяйственном кооперативе. Возраст от тридцати до середины. Высокий (приблизительно 5 футов/6 футов1 дюйм), атлетического телосложения, на лице нет отличительных шрамов и т.д., борода и густые волосы темно-каштановые, глаза серо-голубые. Хорошо одет, костюм для светского вечера, совершенно очевидно, что он бесспорный лидер сообщества.

После захвата меня отвели в школьный зал Салика. Ударенный MS. Допрошен MS через переводчика. Назвал свое имя, подтвердил свою национальность МС, сообщил ему цель моего путешествия в Северный сектор. Сказал MS, что он был идентифицирован для меня как убийца DM.

Мое впечатление, МС глубоко потрясен тем, что его назвали через переводчика перед его деревенскими сверстниками. Из моего набора он видел фотографии Д.М., которые я носил с собой после эксгумации, и у меня сложилось впечатление, что он узнал черты лица Д.М. Уклончивый и выбитый из колеи, когда столкнулся с моим обвинением в вине. После того, как жители деревни избили меня, он отдал приказ увезти меня, не знаю, куда именно, не знаю, должен ли я быть казнен немедленно или позже. Удалось вырваться на свободу в запутанной ситуации. Я не обучен побегу и уклонению, я полагаю, моя жизнь была спасена вмешательством BS (см. выше). Я не сомневаюсь, что Д.М. был убит прямыми действиями, нанесением ножевых ранений и стрельбой, Милана Станковича из деревни Салика в муниципалитете Глина. Искренне, Уильям Пенн, Альфа Секьюрити Лтд. "Итак, миссис Брэддок, что вы хотите знать?" "Я хочу знать, как я могу пригвоздить этого ублюдка к полу". "Дай мне несколько минут". Она вернулась на кухню. Она налила в чайник кофе и начала ополаскивать стаканы. Она увидела, что он во второй раз перечитывает два отправленных по факсу листа. Она задавалась вопросом, считает ли он все еще Дорри довольно ужасной, как все, как она. Молодая женщина спускалась по лестнице, обнаженная, такая красивая, так непохожая на молодую женщину в девственно белом свадебном платье, и, казалось, не заметила, что незваный гость захватил ее раковину и бесплатно варил ей кофе. Молодая женщина взяла пачку сигарет и поплыла обратно вверх по лестнице. Умный юный Джаспер, который подошел бы Дорри, если бы она не была "такой чертовой занудой", снимал толстые книги с полок, и он взял кофейную кружку без комментариев. Мэри вытерла стаканы. Она вымыла пепельницы. Она сложила пустые бутылки за задней дверью. Она протерла деревянные поверхности. Она нашла пылесос в шкафу и провела им по ковру. Его голова была опущена в книги, и он разорвал полоски бумаги в качестве маркеров, а его карандашный почерк заполнял страницы блокнота. Молодая женщина спустилась по лестнице, в белой блузке, представительском блейзере и неброской темно-синей юбке, с портфелем, поцеловала умного молодого Джаспера и вышла на улицу. Казалось, он ее не заметил. Он не притронулся к кофе, который она ему приготовила. Он поставил книги обратно на полки. Он скрепил исписанные от руки листы вместе с двумя отправленными по факсу страницами. "Все это здесь, миссис Брэддок. Это немного сложно, но если вы будете действовать медленно... Я в суде через час... Конечно, можно возбудить уголовное дело, но для этого нужна решительность. Без этой решимости мир просто катится дальше. Заметки - это "Законы Халсбери", том 2 ... Вы должны извинить меня, миссис Брэддок, но я должен двигаться... Ты видишь, что это не важно, стала ли Дороти сейчас английской розой или она была неуклюжей маленькой сучкой, преступление есть преступление есть преступление. Британская юрисдикция была бы довольно сложной, учитывая, что Югославия больше не является государством, и идет гражданская война, но Женевская конвенция об обращении с заключенными все улаживает. В настоящее время действует процедура расследования военных преступлений в бывшей Югославии. Это может случиться, если есть решимость... Мне нужно пойти и одеться, миссис Брэддок... Существует ли такая решимость, что ж, вы это узнаете, не мне говорить. Сможешь ли ты "пригвоздить этого ублюдка к полу", я просто не знаю ".

"Спасибо". Она взяла его заметки из того, что он назвал "Законы Халсбери", том 2, положила их в свою сумочку. "Я хочу услышать, как он кричит".

"Только одна проблема, но она кардинальная. Одно дело - найти в себе решимость великого и прославленного возбудить уголовное дело, и совсем другое - держать обвиняемого под стражей ... "

"Куда ты идешь?"

"Идти, быть одному..."

"Я должен открыть школу".

"Быть одному..."

Он не думал, что его жена спала, и он слышал большинство ударов церковных часов.

Они были на кухне, а Марко все еще сидел за столом и не ел свой завтрак, потому что между его матерью и отцом возник кризис. Это было то, чего "Милан" ожидал от "Эвики". Она должна была открыть школу, она должна была притвориться нормальной. В этом была ее сила, в том, что жизнь должна быть прожита. Она отчитывала Марко за то, что он ничего не ел, и убирала со стола на кухне, и ходила за книгами, которые ей понадобятся на день в школе. У нее была сила, а у него нет. Он не рассказал ей о Катике Дубель в пещере в лесу. Он был недостаточно силен. Она услышит это утром в школе, она узнает это, когда приведет Марко домой на обед...

Он хотел побыть один. Он застегнул застежку тяжелого ремня поверх джинсов, и вес кобуры с пистолетом Махарова оттянул его бедро.

Он вышел на рассвете.

Он не поцеловал своего Марко, и он не обнял свою Эвику, и для него было ненормально носить кобуру с пистолетом Махарова, когда он был в деревне.

Милан Станкович больше не был королем Салики. Трон был отнят у него. Он зашагал прочь по переулку, прочь от деревни, которой теперь правили нерегулярные войска, последовавшие за Арканом. Он не хотел, чтобы его собственный народ видел его подчиненным тюремной мрази из Белграда.

Он прошел мимо последних домов переулка, направляясь к открытым полям у ручья.

Он не хотел возвращаться в деревню, потому что его кабинет в штабе был теперь командным центром для нерегулярных войск, и они не уважали его. Сейчас его офис был бы заполнен их бутылками, их пистолетами, их спальными мешками и их грубым холодным смехом. Если бы он вернулся через деревню, если бы он увидел людей, для которых он был королем, тогда он увидел бы страх в их глазах, который вызвало присутствие нерегулярных войск. Он ушел из деревни. В садах последних домов переулка цвели магнолии, тюльпаны были раскрыты, и фруктовые деревья обильно распустились. Это было так ясно в его сознании, воспоминание о том, как они несли его на своих плечах, когда избрали командующим Силами территориальной обороны, точно так же, как они несли его на своих плечах, когда команда вернулась с кубком, завоеванным муниципалитетом Карловац. И так ясно в его сознании, как эти люди просили его, умоляли его об оружии, чтобы использовать его при нападении на деревню ублюдков устасе за ручьем. Нет человека в деревне, который не похлопал бы его по спине в знак поздравления, когда он возвращался по мосту из Розеновичей с грязью ямы на теле. Он был лидером, он раздавал оружие, он вывел бульдозер на поле, он был ответственным.

Он шел в разбавленном солнечном свете рядом с цветочными садами.

Это было похоже на комок в горле, потому что он был ответственен ... Тяжесть пистолета натирала его бедро. В то утро тракторов не было, животные все еще находились в сараях, а деревенские мальчики, которые были слишком стары для школы, не выпасли овец. И он был ответственен за тишину и пустоту полей, потому что он принес этот страх в деревню, и то, что было сделано, не могло быть отменено... Его глаза обшаривали линию деревьев. Ему было интересно, придут ли они снова, когда-нибудь, через месяц или год или в его старости, и ему было интересно, будет ли его сын носить пистолет Махарова на бедре и искать их приближение по той же линии деревьев. Он шел вдоль ручья. Это был его дом, это было прекрасное место, и линия деревьев окружала его. Солнечный свет играл узорами на медленном движении глубокой заводи, и он увидел рябь от подъема форели... До него донесся крик. Он увидел вдалеке, на краю деревни, размахивающие руки Бранко, зовущего его. Он оставил за собой глубокий ручей бассейн и собирающаяся рябь от подъема форели. Канадский полицейский наблюдал за его приближением. На могиле не было цветов. Могила представляла собой холмик земли, в конце которого был вбит единственный кол. Не было даже креста на могиле. Он стоял рядом с могилой и держал очки в руке. Через пять месяцев он вернется в свое любимое Онтарио, в кирпичный дом в Кингстоне, который построил для них отец Мелани, и он не знал, что сможет рассказать Мелани и ее отцу о месте, куда его направили... Не мог рассказать Мелани и ее отцу ни о жестокости, ни о снесенных бульдозерами кладбищах, ни об отравленных колодцах, ни об изнасиловании бабушек, выпотрошении дедушек и избиении внуков, не мог сказать им, что улыбка, приклеившаяся к его лицу, ранила глубоко в глубине его души. Мокрая грязь новой могилы липла к его сапогам... Он также не рассказал Мелани и ее отцу о директоре деревенской школы, у которого были разбиты очки.

Небольшая толпа противостояла ему. Там были лица, которые он всегда видел, когда приезжал в Салику, обветренные лица, и среди них, рассеянные среди них, были холодные бородатые мужчины аркановичи... Если бы он не сделал свой отчет, если бы профессор патологии не был доступен для однодневных раскопок, если бы он не воспользовался возможностью, тогда, и это причинило боль канадцу, Директор, возможно, был бы жив... Он также не стал бы говорить с Мелани и ее отцом об ужасной цене, заплаченной теми, кто был втянут в это... Он сказал им пойти за Миланом Станковичем.

Когда Милан Станкович был рядом с ним, канадец повернулся и положил новую пару очков на могильный холмик. Это было то, чем он действительно больше всего гордился, получив новые очки, изготовленные в Загребе по рецепту, переданному ему офицером по политическим вопросам, всего за двадцать четыре часа. Он передал рецепт по радио из Петриньи в казармы Илика в Загребе и умолял о срочности, и через двадцать четыре часа новые очки были доставлены на контрольно-пропускной пункт на дороге к северу от Петриньи. Солнце отполировало линзы на могиле, где не было цветов...

Его комиссар, здоровяк из Альберты, еще в казармах Илика любил рассказывать историю новичкам, приходящим служить в UNCIVPOL. Комиссар побывал в Южном секторе на одну ночь и в первый же день нашел трех старых хорватских женщин, чей дом был разрушен, а колодец загрязнен и которые умирали от голода. Комиссар дал им хлеб и сыр, которые были завтраком для его команды на следующий день. Дар комиссара был засвидетельствован. Четыре ночи спустя в истории, которую комиссар счел стоящей рассказать новичкам, три пожилые хорватки были застрелены... Это была история о попытке помочь и история о том, как все испортилось.

Он не должен был показывать эмоции. Ему не разрешалось кричать и проклинать. Он вытянулся по стойке смирно рядом с могилой, над новыми очками. Он резко повернулся, его каблук захлюпал по грязи. Он должен был улыбаться, праздновать маленькие победы, ему было позволено улыбаться. Он изобразил улыбку на лице Милана Станковича, затем отошел от него и направился к своему джипу. Он заставил ублюдка прийти откуда угодно, прибежать, тяжело дыша, ради гребаной улыбки. "Боже милостивый..." Надменная усмешка заиграла на губах Первого секретаря. "... Итак, Принципиальный Воин сводничает... Солдат Совести обеспечивает некоторые домашние удобства ..." Он стоял в дверях, держа в руке ключ, который дала ему горничная на этаже, заплатив за него пачкой сигарет. Шторы все еще были задернуты, и он увидел фигуру мужчины на кровати, спящего с обнаженной грудью, и над ним склонилась женщина, которая смотрела в ответ, как кошка, загнанная в угол с кроликом. '... И представь, что я нахожу тебя здесь, мой маленький друг, представь, что я нахожу твою маленькую мордочку в корыте." Но Гамильтон, отвратительный Сидни Эрнест Гамильтон, получивший кодовое название "Свободное падение" в заголовке файла, был между первым секретарем и кровать, и "Свободное падение", у Гамильтона на коленях лежала чертовски уродливая винтовка. До того, как он увидел винтовку, его намерением было пересечь комнату, стряхнуть сон с окровавленного человека и самым ловким пинком вышвырнуть его в коридор, вниз по лестнице, в приемную для сведения счетов и быстрой езды в аэропорт ... таково было его намерение, до того, как он увидел винтовку. Он увидел пустые бутылки рядом с Гамильтоном и вспомнил о папке в сейфе своей комнаты в посольстве с шестью страницами об инциденте в бункере в Осиеке, стрельбе по пьяни. Первый секретарь сдержался. Рычащий голос с похмелья: "Чего ты хочешь?" "Я хочу, чтобы он был в самолете. Я собираюсь посадить его на первый самолет ". "Он уезжает сегодня днем". "Первый самолет, мой маленький друг... и у меня нет времени на дебаты ". Что было правдой. У первого секретаря было мало времени. У него была встреча с офицерами наблюдения, и он опоздал на нее, и у них был доступ к полезным областям сырой информации. И у него была встреча, на подготовку которой у него ушло семь недель, с бригадным генералом, командующим хорватской военной разведкой, который был старым ублюдком времен Тито и который знал свое дело. Но он опасался винтовки в руках человека, который был пьян с похмелья. "Итак, немного действий, пожалуйста".

"Ты должен дать ему поспать".

Гамильтон, ужасный маленький "падальщик", пробрался к окну, и винтовку потащило за ним. Ужасное маленькое "Свободное падение" зацепило занавески и раздвинуло их, впуская свет в гостиничный номер. Женщина, кошка, загнанная в угол кроликом и которой угрожали, нависла над спящим мужчиной.

"Христос... кто сделал это с ним?"

Первый секретарь увидел раны, бесцветные синяки и шрамы. Он почувствовал тошноту в горле. Дыхание Пенна было ровным, а на лице - умиротворение. Первый секретарь достаточно знал о том, что случилось в солнечной бывшей Югославии с врагом. Он проглотил рвоту обратно. Он вспомнил Пенна, входящего в его офис.

Первый секретарь сказал: "Вы отвезете его в аэропорт, налет 1500 часов. Я провожу его в самолет. Ты приведешь его туда ... "

Шторы снова были задернуты.

"... Он будет там, Гамильтон, или я сломаю тебя".

Самолет накренился.

Она читала косточки "(2) Сфера уголовной юрисдикции, параграф 62I / Экстерриториальная юрисдикция" и перешла к "Параграфу 622 / Источники и обоснование территориальной юрисдикции".

Самолет выровнялся к западу от Загреба.

Она в последний раз перечитывала сделанные карандашом заметки под заголовком '3. Преступления против личности, (1) Геноцид, параграф 424", - и ее глаза скользнули по страницам к "H. Преступления, совершенные за границей" и "Убийство в подпункте 1 пункта 4 статьи 4 (см. пункт 431 и сообщение в разделе)".

Самолет терял высоту.

Она быстро читала, напоминая себе о "(3) Женевских конвенциях Красного Креста 1864 года". Просматривая "Женевские конвенции, (3) Конвенцию об обращении с

Военнопленные". Просматриваю '(4) Конвенция о защите гражданских лиц во время войны".

Самолет завис над концом взлетно-посадочной полосы.

Она читала последнюю страницу заметок молодого адвоката, заучивая их, чтобы они прочно укоренились, Лечение раненых и т.д., параграф 1869 / Общая защита... В любое время, и особенно после сражения, стороны конфликта должны принимать меры для поиска и сбора раненых, больных и потерпевших кораблекрушение, защищать их от разграбления и обеспечивать им надлежащий уход; также необходимо искать мертвых и предотвращать их разграбление... В любое время с ранеными, больными и потерпевшими кораблекрушение следует обращаться гуманно, без каких-либо неблагоприятных различий, основанных на расе, цвете кожи, религии или вероисповедании, поле, рождении, богатстве или любых подобных критериях ".

Колеса самолета коснулись земли.

Она читала: "Параграф 1866/Конфликты немеждународного характера... Гуманно обращайтесь с лицами, которые не принимают активного участия в боевых действиях, включая военнослужащих, которые сложили оружие или оказались неспособными принимать участие по причине ранений ... насилие над жизнью и людьми, включая убийство... вынесение приговоров и приведение в исполнение смертных приговоров в отношении некомбатантов без надлежащего судебного разбирательства запрещено. О раненых и больных нужно заботиться... "

Музыка весело играла из динамиков, когда Мэри Брэддок убирала в свою сумку заметки и два листа отчета, отправленного по факсу.

Шестнадцать.

Боль отдавалась в кости за висками, и за глазными яблоками ощущались уколы игл, а за ушами ощущалась пульсирующая боль. Прошло чертовски много времени с тех пор, как Пенн страдал от такого похмелья. Остальные все еще спали. Полуголый, он расхаживал по комнате, двигаясь без всякого порядка, спотыкаясь о кровать, где спала Ульрика, переступая ногами через распростертое тело Хэма. Он должен был работать по системе, должен был сначала очистить ванную, затем сходить в гардероб и снять обувь с пол и его рубашки, нижнее белье и носки из ящиков, пиджаки и брюки с вешалок, а затем он должен был собрать все, что принадлежало ему, с полки под зеркалом, включая два отпечатанных листа, которые были отправлены по факсу. Но не было никакой системы, боль диктовала, что в его упаковке не было порядка. Пенн слонялся вокруг, собирая, забывая, перенося, проклиная последствия алкоголя. Он не мог сохранять свою чертову концентрацию, совсем нет. У него был кейс на кровати, и теперь он опустошал чемодан, потому что обувь и пластиковый пакет для его зубной пасты, крема для бритья и бритв были не на своем месте, внизу всегда должна быть обувь и принадлежности для стирки, а затем грязная одежда, а затем чистая одежда, а затем сложенные брюки, а затем куртки, и вся эта чертова куча была не в порядке... Ульрике крепко спала, когда он обходил кровать, а Хэм спал глубоким сном, когда переступал через свои ноги и эту ужасную окровавленную винтовку, потому что оба не спали бы всю ночь, наблюдая за ним. Он знал, что это была дружба на каникулах, и они исчезнут, как только "большая птица" оторвется от асфальта в аэропорту Загреба. Корабли, которые проходят ночью, и тому подобное дерьмо. Сейчас они спали, потому что не спали всю ночь и наблюдали за его собственным сном, и мысль об этом, несмотря на боль и неразбериху из-за беспорядочно собранных вещей, заставила Пенна почувствовать смирение. Он больше не увидит ее и не будет преследовать женщину Хэма, которая сбежала со своим ребенком. Но они присматривали за ним, пока он спал, одинокая женщина и маленький подонок, напуганный тем, что у него не было друга. Он мог бы рассказать о них Мэри Брэддок, потому что каждый из них был по-своему частью его поиска правды о Дорри. Или тогда он может не увидеть Мэри Брэддок. Когда у него не болела голова, он мог решить, увидится ли он с Мэри Брэддок, или это будет просто более полный отчет через неделю и полный счет на оплату его расходов, отправленный по почте заказной доставкой...

Он никогда не был пьян до беспамятства, когда был подростком, живущим дома в коттедже "привязанный", потому что это был пример его матери и отца, его мать пила только шерри на Рождество, а его отец говорил об этом так, как будто это был дьявол. Однажды, когда он был клерком в Министерстве внутренних дел, он напился до бесчувствия, и его вытащили на вечеринку в Кэтфордскую квартиру другого клерка, и он думал потом, что, возможно, это было просто из-за того, что он был таким чертовски скучным, что они подлили в выпивку и позабавились тем, что он шатался, разбивался и блевал на улице; и ему было стыдно. Однажды он был пьян до беспамятства, когда был с Пятью, и они семь недель работали над наблюдением, прежде чем на пересменке заявились в заброшенный фургон со спущенным колесом, который был припаркован напротив конспиративной квартиры, и ирландская цель исчезла и проиграла, и парни отправились в паб, когда операция была отменена с тяжелыми взаимными обвинениями и расследованием на уровне помощника заместителя генерального директора, и спали на полу такси домой; и им было стыдно.

Теперь у него не было чувства достижения. Восторга не было. Это был просто отчет, который он написал, как он писал предыдущие отчеты, которые касались жизней мертвых, исчезнувших и преступников, поскольку он будет писать дальнейшие отчеты. Он хотел уйти, и он хотел домой, и он хотел выспаться, выпив слишком много чертового скотча, и он хотел, чтобы это ублюдочное место осталось позади, и страх, дерьмо, боль. Это был всего лишь отчет... И единственный шанс был упущен.

Он положил обувь обратно на дно ящика, а вместе с ней и принадлежности для стирки, а трусы и носки - в пространство между обувью и мешком для стирки, а также грязную одежду и ту, которой он не пользовался. Он начал складывать брюки и куртки. Форма, которую он носил в Северном секторе, валялась на полу рядом с тем местом, где Хэм лежал, вытянувшись, держа окровавленную винтовку, как детскую игрушку, и форма не шла с ним, как и ботинки, которые были под ними, и он услышал резкий стук в дверь.

Пенн обошел кровать и перешагнул через ноги Хэма.

Стук повторился, нетерпеливый. Он открыл дверь гостиничного номера.

Пенн потрясен.

Она вглядывалась во мрак. Позднее утро, ближе к полудню, а шторы в комнате не были задернуты. Мэри посмотрела мимо тени -темной фигуры, которая покачивалась перед ней. Да, она ожидала сюрприза, но мужчина едва мог стоять, а свет из коридора позади нее, казалось, слепил ему глаза, и он не мог сосредоточиться на ней. Она вошла в комнату и ударом каблука захлопнула за собой дверь. Теперь только свет из ванной и тень-темная фигура отступала от нее, прочь от узкой полоски света из ванной. Она прошла мимо двери и вошла в комнату. В комнате стоял отвратительный запах, совершенно не похожий на аромат туалетной воды, которой она побрызгала на шею и запястья в такси из аэропорта. В самолете и в такси из аэропорта она репетировала, что скажет ему, как она будет хладнокровной, но подстрекательской, и то, что она репетировала, было выброшено у нее из головы. Даже если бы она захотела, она не смогла бы контролировать это, острую вспышку своего гнева.

"Доброе утро, мистер Пенн..."

Ответа от него не последовало, и он, спотыкаясь, отошел подальше от света в ванной, как будто хотел спрятаться в сером мраке комнаты.

"... Как у нас дела, мистер Пенн?"

Просто рычание в ответ.

Она прошла вперед, в центр комнаты, приближаясь к кровати, которую он обошел, когда увидела его чемодан на кровати и фигуру женщины на кровати. Блузка женщины была расстегнута до середины пупка, и она могла видеть бесполую силу женского бюстгальтера и белую кожу. "Небольшая вечеринка в честь окончания семестра, мистер Пенн? Мы были довольны дембелем, не так ли, мистер Пенн? Приложились к бутылке, не так ли, мистер Пенн?.. Бутылка и кусочек юбки, мистер Пенн?" "Дело не в том, что..." "Что я думаю? Вы не имеете ни малейшего представления о том, что я думаю, мистер Пенн. Если бы у вас была идея , то вы бы не игнорировали мои телефонные звонки в этот отель. Ты бы, черт возьми, не бросил меня". "Ты бы не знал ..." "На что это было похоже? Просто глупая женщина, мистер Пенн? Глупая женщина, неспособная понять? Женщину, от которой можно отделаться двухстраничным факсом?" Рычание вырвалось из его горла. Она увидела блеск его зубов, и его слова прозвучали запинаясь. "Она не была моей дочерью". "Что, черт возьми, это значит?" "Она не была моей дочерью, и если бы она была моей дочерью, то она бы не ругала каждого незнакомца, на которого я мог бы наложить свои когти." Она пронзительно рассмеялась. "Теперь мы выносим суждения, не так ли, мистер Пенн? Мы знаем о своей дочери больше, чем мать, не так ли, мистер Пенн? Именно то, что мне нужно, замечательно..." И она следовала за ним сквозь серый полумрак комнаты, и женщина на кровати пошевелилась. Он сказал ей, и жизнь ушла из его голоса, и была только усталость: "Если бы это был просто гнев, тогда ты бы не пришла, если бы это был просто гнев, тогда ты бы держалась подальше. Ты пришел из-за чувства вины..." "Не читай мне нотаций."Из-за вины, из-за стыда, потому что она была твоей дочерью, а ты ее не знал..." Она следовала за ним. Ее тянуло к нему. Внезапно в темноте перед ней раздалось испуганное ворчание, и она увидела груду вонючей одежды и внезапное движение тела перед ней, и винтовка поднялась, и дуло уперлось в ее чулок на колене.

"... Все в порядке, Хэм, это мать Доума. Это пришла мать Дорри ".

Возможно, это было спокойствие, которое появилось в голосе сейчас, возможно, это была мягкость, которая звучала в голосе. Возможно, это был запах тел и влажная одежда на полу, возможно, это была винтовка и пустые бутылки. Возможно, это была женщина, хмурящаяся с кровати, и мужчина, враждебно присевший на корточки на полу, возможно, это был упакованный чемодан. Возможно, это было чувство вины. Она выплюнула это.

"Ты собирался домой?"

"Меня наняли написать отчет".

"Она стоила двух страниц, не так ли? Две страницы, и это время возвращаться домой?"

"Я написал предварительный отчет, я напишу более полный отчет, когда буду дома".

"И это, по-твоему, конец всему этому?"

"Это то, для чего меня наняли, что я сделал в меру своих возможностей".

"Достаточно, не так ли, просто написать отчет ...?"

"Это то, что меня попросили сделать, наняли для этого".

Она не могла заглянуть ему в лицо. Хуже всего для Мэри было спокойствие в его голосе. И со спокойствием была нежность. Она могла вспомнить свои слезы из-за того, что Дорри сделала с ней. Она могла вспомнить, как швыряла вещи, кастрюли, книги, одежду, швыряла их из-за того, что Дорри сделала с ней. Она могла вспомнить обвинения Чарльза из-за того, что Дорри сделала с ней, и как она, рыдая, поднялась по лестнице, чтобы постучать кулаками в запертую дверь из-за того, что Дорри сделала с ней. И чувство вины бродило в ней...

Ее голос повысился. "Итак, ты уходишь, ты уходишь прочь?"

"Я не знаю, что еще я могу сделать".

"Это были просто пустые слова?"

"Это было для того, чтобы написать отчет, который вы просили".

"То, что сказали политики, то, что сказал тот американец, просто пустое ...? Прекрасные слова или пустые слова?"

"Вы хотели отчет, вы получили отчет".

Она встала во весь рост. "Это были просто пустые слова? Разве они не говорили о втором Нюрнберге, разве они не говорили о военных преступлениях"? Разве они не говорили о новом мировом порядке, где виновные будут наказаны, где их посадят под замок, а ключ выбросят? Разве они не говорили ...?" Голос спокойный и нежный. Не тот деловой голос с кладбища в деревне. Не грубый голос из кухни Поместья. "Это то, что говорят люди, политики. Это не следует воспринимать всерьез ". "Вы видели человека, который убил ее..." "Я видел его". "Вы нашли показания очевидца..."Я нашел очевидца". "Ты знаешь, куда идти..." "Я знаю, где он, и я знаю, куда идти за свидетелем". Она не могла заглянуть ему в лицо. Она увидела серую тень и темные впадины глаз. "Ты думаешь, я просто женщина, которой нужно потакать? Ты думаешь, я просто глупая женщина, которая одержима?" "Я написал свой отчет". Она жестко сказала: "Если есть воля, то может быть возбуждено судебное преследование ..."Источники и обоснование территориальной юрисдикции" и "Преступления против личности, Женевские конвенции" и "Обращение с ранеными" и "Конфликты немеждународного характера". Если есть решимость, тогда может быть судебное преследование ..." "Чего ты хочешь?" Она сказала жестоко: "Я хочу, чтобы эти пустые слова были выброшены обратно в их окровавленные глотки. Я хочу, чтобы они подавились этими пустыми словами. Я хочу, чтобы этот человек предстал перед судом, я хочу услышать ваши показания против него

..." "Что я могу сделать?" Она безжалостно посмотрела ему в глаза. "Возвращайся. Возьми его. Приведи его. Приведи его туда, где они не смогут спрятаться за своими пустыми словами. Иди... возьми... принеси... Или ты собираешься уйти от меня?" Он отвернулся от нее. Он был у окна. Его руки потянулись к занавескам. И ее голос затих. Тишина удерживала серый мрак комнаты. Совершенно неожиданно дневной свет залил комнату, и шторы были отдернуты. Первыми она увидела синяки на его лице, порезы и шрамы. Она посмотрела на него, и ей стало стыдно. На его горле был рубец, а на груди более глубокие синяки и более широкие порезы и ссадины.

"Я не знал..."

"Я вернусь в тыл, заберу его и выведу оттуда. Пожалуйста, выслушайте меня, миссис Брэддок, пожалуйста, не перебивайте меня... Я вытащу его, но не для тебя. Вам, миссис Брэддок, мы ничего не должны... Я не думаю, что вам легко слушать, я сомневаюсь, что вы когда-либо слушали свою дочь, но я уверен, что вы занятая женщина, способная и находчивая, у которой много времени. Всегда ли жизнь вращается вокруг тебя? Ради Доума я вытащу его, и ради себя... Не опускайте голову, миссис Брэддок, и, пожалуйста, не предлагайте мне больше денег... И не думайте, что Организация Объединенных Наций в их славе будет стоять и приветствовать, ни наше посольство, ни правительство здесь... Я вытащу его, потому что знать и любить вашу дочь было моей привилегией. Я выведу его оттуда".

Женщина встала с кровати, заправляла блузку за пояс брюк, затем застегивала блузку и, казалось, смотрела на Пенна так, словно хотела убедиться, что он принял решение. Она не задавала ему вопросов, просто проверяла его, и она соскользнула с кровати и пошла за телефоном на полке под зеркалом.

И маленький человек, который сидел на полу со своей винтовкой, покачал головой, как будто услышал что-то, во что не мог поверить, и он сказал: "Это, сквайр, самый большой кусок гребаного безумия, который я слышал. То, что корова заводит тебя, не значит, что ты, блядь, должен это делать ".

Женщина набирала номер.

Она посмотрела на шрамы, синяки и порезы. "Я не знал".

Он просто сказал: "Мы любили ее, все, кого она коснулась, полюбили ее. Ваша проблема, миссис Брэддок, в том, что вы ничего не знали об этой любви ".

Его рука легла на руку Эвики. Только на мгновение она позволила его руке коснуться своей руки. Она убрала свою руку из-под его. Рука Милана лежала на кухонном столе. Он побарабанил пальцами, он посмотрел ей в лицо. Она не осуждала его взглядом, потому что корзина для дров рядом с плитой была не заполнена. Она не критиковала его за то, что он все утро сидел за столом, перечитывая старые газеты, пока она была с Марко в школе. Она не критиковала его за то, что он не встал с постели раньше, чем она пошел с Марко в школу, не был в магазине в деревне, чтобы посмотреть, есть ли свежий хлеб, не подмел пол на кухне. Эвика подбросила последние поленья из корзины в затухающий огонь печи. Она не критиковала его, потому что ей пришлось выйти в сарай за кухонной дверью за картошкой и свеклой, и на ней были выстиранная и выглаженная блузка и аккуратная юбка, которые подходили исполняющей обязанности директрисы деревенской школы, в которой училась Салика, и она взяла с собой пустой ящик для дров. Ее лицо, когда он положил свою руку на ее, ничего не выражало. Глядя на ее лицо, он не мог понять, стыдится ли она его, боится ли за него, ненавидит ли его. Тело собаки было прижато к кухонной двери, как будто ожидало прихода хозяйки, как будто хозяин больше не имел значения. Они были женаты более десяти лет назад, когда он был звездой баскетбола в муниципалитете Глина, а она самой красивой девушкой в деревне Салика, и он не знал ее. Мальчик, его Марко, подошел к нему, сел к нему на колени, всем своим весом навалившись на его верхнюю бедра, и он подумал, что, возможно, мальчик плакал, когда мать провожала его домой из утренней школы, и на лице мальчика были шрамы от драки. Она вернулась на кухню. Она несла наполненный ящик для дров и картонную коробку с картошкой и свеклой, и он мог видеть пятно засохшей грязи на ее блузке и напряжение мышц ее рук, потому что дрова были влажными и все еще тяжелыми. И он мог видеть, рядом с самым широким пятном засохшей грязи, место на талии ее блузки, где она зашила короткую L-образную прореху в материале. Она не критиковала его, потому что теперь было невозможно купить новую одежду. Она не критиковала его, потому что больше не могла ходить в магазины в Карловаце и Сисаке. Она не критиковала его, как будто он был ответственен, как будто это было лично для него, за войну. Она выбросила мусорное ведро. Он крепко держался за своего сына. Она перекладывала картофель и свеклу в миску в раковине, чтобы помыть, почистить и нарезать. Она знала о смерти директора школы, и она будет знать об убийстве Катики Дубель, она перевела обвинение незнакомца, который пришел в их деревню... и он не знал, о чем она думала. Ночью шел сильный дождь. Через окно он мог видеть облако на холме над деревней за рекой. Она стояла к нему спиной. Она методично работала над раковиной.

Милан сказал: "Из-за половодья это не может произойти сегодня, и я не думаю, что это может произойти завтра, но когда темп течения установится, я возьму Марко порыбачить. Далеко вверх по течению, мимо того места, где они пасут овец, где они пашут, есть хороший пруд. Я видел там форель. Мы выкопаем немного червей, мы вернем тебе форель..."

Он громко рассмеялся и прижал к себе мальчика, который был тяжеловат в верхней части бедер, а вес Марко натянул ремень у него на талии и втянул большую часть кобуры в бедро, и теперь он всегда будет носить кобуру, а она не повернулась к нему лицом, и он не знал, что она подумала.

Он ждал их у входа в казармы.

Марти зарегистрировал их, и шведские часовые лениво выдали разрешения на посещение Ульрике, англичанину, наемнику и высокой женщине, которая была с ними, элегантной и красивой.

Он показал Ульрике, где она может припарковать машину.

Марти проводил их от стоянки до грузового контейнера.

Он отнес их в грузовой контейнер, и он извинился за мокрую грязь на виниловом полу, и он выключил свой экран, и он убрал бумаги со своего стола, и он сказал, что приготовит для них кофе. Если бы она больше предупредила его своим телефонным звонком с просьбой о встрече, тогда он вышел бы из казарм Илка и купил цветы для Ульрике Шмидт. Он наполнял чайник, находил кружки, доставал пакет молока из маленького холодильника, искал в шкафу сахар.

Элегантная женщина, англичанка, подошла прямо к нему. "Мистер Джонс, вы расследуете военные преступления...?"

А Марти даже не удосужился выяснить, у кого было молоко, а у кого сахар.

"Это верно, мэм".

"Вы здесь, чтобы подготовить дела против военных преступников с целью возможного судебного преследования?"

"Еще раз верно, мэм".

"Каких успехов вы добиваетесь, мистер Джонс?"

"Совсем немного, мэм".

"Почему у тебя так мало прогресса?"

Он поморщился. "У тебя есть весь день ...?"

"Пожалуйста, мистер Джонс, просто объясните".

"Это зависит, мэм, от того, почему вы хотите это знать".

Англичанка достала из сумочки два листа бумаги, отправленных по факсу, и передала их Марти. Он начал читать. Чайник начал дуть, но Ульрике сделала это за себя. Он прочитал краткое содержание "Убийства". Ульрика разлила кофе ложкой по пяти кружкам, и они поговорили между собой о молоке и о порциях сахара. Он читал краткий текст свидетелей, и глаза англичанки не отрывались от него, пока он читал. Он читал материалы, которые каждый день попадали на его стол, которые были записаны на его видеокамеру, которые хранились на его аудиокассетах. К внутренним стенкам грузового контейнера были прикреплены фотографии, фотографии ужасов, и англичанин холодно уставился на них, а Ульрика проигнорировала их, и однажды наемник пошутил над ними, но англичанка, казалось, их не заметила. Она наблюдала за ним, когда он переходил от первого листа ко второму, когда он взвешивал имена, когда впитывал это. Он подумал о том, чтобы рассказать англичанке, рассказать ей, сколько тысяч мирных жителей погибло в бывшей Югославии, сколько этнических меньшинств пострадало были очищены, сколько существовало "концентрационных лагерей", сколько домов было сожжено, сколько актов преступности было совершено против беззащитных. Когда он закончил читать, он мог бы сказать ей, что в каталоге зоофилии "инцидент" в деревне Розеновичи был минимальным. Те, кто доверял ему, те, кто были очевидцами и кто предоставил его "моментальный снимок" событий, были голодны, устали и травмированы, у них больше не было искры действия. Она была элегантно одета, как жена крупного нефтяника. У нее была прекрасная кожа, как у женщины, о которой заботились за деньги. Он предположил, что она считала своим правом прыгать в начало любой очереди, которую он составлял для приоритетов своего каталога зоофилии. Он вернул ей два листа бумаги.

"Я добиваюсь небольшого прогресса, мэм, потому что моя работа воспринимается как препятствие на пути к окончательному миру ..."

"Пожалуйста, простым языком".

"Худшие ублюдки, извините меня, заправляют шоу. Мышление в Нью-Йорке, мышление в Женеве, мышление в СООНО, расположенном через плац-парад от моего питомника, заключается в том, что с худшими ублюдками нужно быть ласковыми, чтобы они поставили свои безграмотные каракули на любом документе об умиротворении, которым заканчивается эта дерьмовая сессия. Простым языком, я здесь чертов прокаженный. Простым языком, мне чинят препятствия, не хватает финансирования, я заблокирован. Простым языком, я мочусь на ветер ..."

"И это достаточно хорошо для тебя?"

Но он не был зол. Он не вспыхнул. Она, казалось, не оскорбляла его. "Я делаю, что могу, мэм".

"Представляло ли убийство раненых из Розеновичей и моей дочери военное преступление?"

"Да".

"Является ли материал, представленный здесь в сокращенной форме мистером Пенном, доказательством военного преступления?"

"Да, но..."

"Но что?"

"Приятно познакомиться с вами, приятно приготовить вам кофе, приятно узнать о вашей дочери, но ..."

"Но что, мистер Джонс?"

"Но это пустые разговоры, это академично, это пустая трата вашего и моего времени, потому что обвиняемый не подпадает под юрисдикцию. Проще говоря, парень по другую сторону черты ".

"А если..."

"Это то, где все заканчивается, линия. Мне жаль."

Внезапно почувствовав усталость, усталость, потому что это был сон. Во сне был мужчина в наручниках, мужчина, которому предъявили улики. Во сне был человек, который вздрогнул, когда столкнулся с холодной бумагой свидетельства. Мечта всегда была с ним.

"Мистер Пенн переходит эту черту. У меня есть его обещание. Он собирается взять его и вернуть обратно, через ту черту. Итак, говоря самым простым языком, хватит ли у тебя смелости справиться с этим ...?"

"Ты приведешь его, я его прикончу. Даю вам слово, я сделаю все, что в моих силах. Даю слово, я не отступлю ".

И Марти знал, что он потерял ее, потерял немку. Он знал, что потерял ее из-за Пенна. Он был раздавлен. Если бы он чаще ходил в Транзитный центр, если бы он чаще ходил и брал цветы, если бы он толкался, пихался и вздымался, если бы... Он думал, что потерял то, что было ему дорого больше всего. Он снова поискал подтверждение.

Марти посмотрел в лицо Пенна, на синяки и шрамы.

"Пока вы знаете, мэм, о чем просите этого человека сделать ..."

Сначала он наблюдал за внешней дверью вестибюля. Он сел так, чтобы видеть дверь, взял журнал и расслабился.

Позже он встал рядом с очередью на оформление билетов и багажа, и когда очередь поредела, он подошел к стойке регистрации и попросил на приличном местном языке быстро просмотреть список пассажиров.

Теперь он воспользовался телефоном, с которого все еще мог видеть регистрацию, в то время как объявление о закрытии рейса билось у него в ушах, и он позвонил в отель в центре Загреба и поговорил с идиотом, и идиот подтвердил, что Пенн, Уильям, выписался, расплатился и уехал.

Первый секретарь поспешил из зала ожидания и снаружи услышал отдаленный гул реактивного авиалайнера, набиравшего скорость на взлетно-посадочной полосе. Его талант заключался в том, что он мог контролировать свою ярость, но он дрожал от осознания неудачи, о которой необходимо немедленно сообщить в Лондон.

"Я пойду, потому что я сказал, что пойду".

Хэм сказал: "Я же говорил тебе, это просто чертовски глупо".

"Я сделаю это, потому что я сказал, что сделаю это".

"Ты никогда не возвращаешься назад, не тогда, когда тебя вышвырнули. В одиночку у тебя нет шансов, второй раз не получится".

"Это то, что я сказал, что я сделаю".

За рулем была немка. Она была очень тихой. Она не сводила глаз с дороги, а ее руки крепко сжимали руль. Хэм сидел рядом с ней, держа винтовку между ног, и его неловко повернули так, чтобы он мог смотреть в лицо Пенну, который растянулся на ширине заднего сиденья. Он знал, к чему это приведет. Навык всей жизни Хэмилтона "Свободного падения" заключался в том, что он мог отклонить важное решение, и на этот раз он подумал, что отклонение было выброшено в окно. Он скривился, потому что с дерьмовыми кольями было покончено.

Хэм выпалил: "Не думай, что я пойду с тобой ..."

"Не спрашивал тебя, не собирался спрашивать".

"Не думай, что я пойду туда с тобой, не думай, что я буду там наблюдать за твоей задницей. Я не пойду туда с тобой, и это значит, что ты, блядь, не можешь пойти ..."

"Я никогда не спрашивал тебя".

"Если ты вернешься туда, то тебе конец. Просто скажи, просто предположи, что ты добьешься этого там... Просто скажи, что ты нашел ублюдка, просто предположи, что ты заберешь его... Как ты думаешь, когда воздушный шар взлетит, а, черт возьми, так оно и будет, один человек сможет вытащить этого гребаного ублюдка? Преследование по горячим следам, быстрый переход через местность, тайный переход с заключенным. У тебя нет шансов... Ради Бога, ты же знаешь, что у тебя нет ни единого гребаного шанса. Поверь мне, Пенн, никаких шансов..."

"Это не твоя забота".

"Ты просто тупой...?"

"Это не твоя забота, потому что я тебя не спрашиваю".

Она ехала в падающем свете по широкой дороге обратно в Карловац. Она, казалось, напряглась. Ее губы шевельнулись, бледные и тонкие губы без макияжа, как будто она проверяла что-то, что собиралась сказать вслух. Она взглянула на него, отвернувшись от дороги.

"Тебе не нужно стыдиться, Хэм, потому что ты напуган. Мы все здесь напуганы, постоянно, не только вы. Вы должны просто предоставить оружие, еду, способ переправы через реку, место встречи на обратном пути ..." "Не говори мне, черт возьми... " Фары "фольксвагена" осветили пустую дорогу впереди. "Ты говоришь правду, Хэм, у него нет шансов, если он один". Он знал свое место в великой организации Шести. Он знал свое место, влияние, власть, потому что его жена заботилась о том, чтобы напоминать ему об этом почти каждую неделю. Были случайные хорошие дни, когда Джорджи Симпсон входил в свой полуотдельный дом в стиле псевдотюдоровской эпохи в Каршалтоне, клал ключ в карман, громко объявлял новость о своем прибытии и горел желанием рассказать ей о каком-нибудь минимальном триумфе, достигнутом в тот день великой организацией шести. Его жена в те вечера сидела перед телевизором, и она замечала его легкое воодушевление и умаляла его. Она могла уложить его, когда он был на ногах, и она редко утруждала себя попытками поднять его, когда он был на ногах. Он положил защищенный телефон на рычаг. Центральное отопление, продуваемое по каналам от главного котлоагрегата, все еще функционировало, и будет функционировать еще месяц. Большинство из тех, кто его окружал, сбросили свои кардиганы или куртки, и Джорджи Симпсон вздрогнул. Ему давались только небольшие задания. Если бы он безупречно выполнил эти маленькие задания, тогда он мог бы рассчитывать спрятаться в углу и остаться незамеченным теми чертовыми людьми, которые сейчас рыщут по зданию в поисках сухостоя, который можно было бы срубить с тела Шестерых. Если бы его принудительно отправили на пенсию, отправили собирать вещи, потому что на него нельзя было положиться даже в выполнении мелких заданий... Он вздрогнул. Он почувствовал холодный пот на своем теле. Он отпер ящик своего стола, достал записную книжку, в которой были записаны его священные телефонные номера. Джорджи Симпсон подумал о том, чтобы пойти в тот вечер домой к своей жене, сесть перед телевизором, и если бы он рассказал ей о катастрофе, своей катастрофе, тогда она рассмеялась бы ему в лицо. Он набрал номер. "Арнольд, это Джорджи здесь... Нет, будь хорошим парнем... Прошлое есть прошлое, отпусти его, пожалуйста. Арнольд, я умоляю тебя, пожалуйста, послушай... Я только что включил нашу полевую станцию в Загребе... У нас проблема, огромная проблема ..." Меморандум был перед ним. Он окинул его взглядом, медленно покачал головой. Генри Картер никогда не был высокого мнения о Джорджи Симпсоне. Меморандум Симпсона (шесть), касающийся его телефонного разговора с Брауном (пять). Он подумал, что это жалкий маленький документ, и в нем была вся корысть охваченного паникой человека, который пытался передать посылку. Нет, Генри Картер не считал "панику" слишком сильным словом. Он знал, как работает это место. Он понимал культуру Шести. Это не изменилось бы за годы, прошедшие с тех пор, как он оставил свою собственную постоянную работу в старом доме Сенчури. На его лице была детская улыбка. Да, Генри Картер мог представить панику, бегущую ограниченным курсом ранним весенним днем примерно двадцать три месяца назад по коридорам над ним. Человек, которого следовало связать, крепко привязать, был свободен и разгуливал за линией фронта. Человек, который был фрилансером и любителем, находился в тылу и о нем не было и речи. Детская ухмылка и тихий смешок, потому что паника пробежала бы по "коридорам бездействия" над ним, вышибая ногами двери в "кабинеты бездействия" над ним. Умные люди, люди, которые разработали хитроумные планы, ругались бы, скручивали черенки карандашей и перекладывали бы эту долю ответственности на других. Перед ним стояла новая чашка кофе, последняя, которую ему принес начальник ночного дежурства перед тем, как через час заступит дневная смена. Он знал, что его носки пахнут, и он мог чувствовать грубую щетину на своем подбородке. Он думал, что где-то в обширных тайниках Вавилона на Темзе найдется пластиковая бритва, которую он мог бы выпросить, но он не знал, где он мог бы попросить сменные носки. Его смешок был вызван тем, что он видел, как умные люди с их хитроумными планами проклинали и убегали в панике... Он подумал о человеке, который бежал на свободе за линией фронта, безвозвратно. Сумасшедший, конечно, но предсказуемый. Слишком смертоносный и эмоциональный коктейль, чтобы порядочный человек отказался от него... Обычно это были достойные люди, которых можно было уговорить уйти в тыл, безвозвратно. Он знал сценарий, конечно, знал, он сам закручивал гайки, манипулировал молодыми и порядочными людьми, и он не гордился тем, что у него было готово, и он искренне надеялся, когда над Темзой взошел рассвет, что миссис Мэри Брэддок не гордая. Ночной надзиратель запирал маленькую микроволновку, в которой готовился бекон для сэндвичей, а молодая женщина из смены поливала тот конец библиотеки средством для очистки воздуха, и музыка уже смолкла. Приближалось еще одно проклятое утро. Она распаковывала вещи в своей комнате. Это был отель получше, чем тот, которым она пользовалась во время двух своих предыдущих визитов в Загреб. Она была этажом выше комнаты из за которым она охотилась в Пенсильвании, и из окна открывался прекрасный вид на больницу с большим красным крестом, нарисованным на белом фоне поверх плитки, и на широкую улицу, испещренную трамвайными путями, на внушительные, освещенные прожекторами общественные здания в венском стиле столетней давности. Когда зазвонил телефон, она перекладывала свою одежду из открытого чемодана в гардероб. Она подошла к телефону, рядом с которым висела фотография ее Дорри в рамке. В голосе ее мужа послышался гнев, направленный на нее. '... Ты понимаешь, что делаешь? Ты вмешиваешься, ты все вмешиваешься и вмешиваешься. У меня в доме был Арнольд кровавый Браун, как будто я был каким-то преступником, как будто я был ответственен за тебя. Вы вмешиваетесь в политику, вы вмешиваетесь в дела, черт возьми, дела за пределами вашего жалкого понимания... И тебе не кажется, что ты должен передо мной своего рода чертовы извинения? Ты знаешь, что ты сделал со мной и моими гостями? Ты выставил меня чертовым дураком... Ты остановился и подумал, что ты делаешь со мной, унижая меня... Ты отправил того человека обратно, вот что говорит кровавый Арнольд Браун, всегда нужно добиваться своего кровавый способ, не так ли? Этот человек был близок к тому, чтобы быть убитым в первый раз, его удача и мужество других людей спасли ему жизнь. Но ты не мог этого так просто оставить, пришлось снова отправить его обратно... Боже, Мэри, ты понимаешь, что ты наделала...?" Она передала ему телефонную трубку. Она села в кресло. Она уставилась на фотографию своей Дорри, такую старую фотографию, потому что ребенок смеялся. Он сел на кровать своего сына. Ему было холодно от ночного воздуха. В доме за пределами кухни не было отопления, и в тот вечер не было электричества. Масляная лампа бросала слабый желтый свет в комнату его сына с бревенчатой лестничной площадки. Милан сказал своему Марко, что ночь была ясной, без признаков дождя. Он не сказал своему сыну, что вышел в деревню тем вечером, после наступления темноты. Не сказал ему, что он дошел пешком до здания штаб-квартиры TDF и что он зашел внутрь и в комнату, которая была его кабинетом с момента его избрания путем аккламации лидером. Он не сказал своему сыну, что Бранко был в своем кресле, сидел за своим столом и работал над новый список дежурных для часовых на мосту в Розеновичи и на контрольно-пропускном пункте на Вргинмост, и именно лидер составил список часовых. Он не сказал своему сыну, что Стиво был погружен в переговоры с главарем нерегулярных формирований и передавал деньги за поставку дизельного топлива, и именно лидер контролировал топливные ресурсы для деревни. Он не сказал своему сыну, что Майло вел переговоры с другими нерегулярными частями о приобретении большего количества тяжелых. пулеметы 50-го калибра и больше гранат для РПГ-7 они хранились в выложенном бетоном оружейном складе, и именно лидер отвечал за этот склад. Он не сказал своему сыну, что нерегулярные войска, могильщик, почтальон и плотник проигнорировали его. Милан держал мальчика за руку. "Если дождя больше не будет, если река спала, то завтрашний полдень может подойти для рыбалки". Хэм провел их через реку. Она ничего не могла видеть вокруг себя, кроме белого водоворота воды, в который он погружал весло. Пенн был перед ней, устроившись поперек переднего угла надувной лодки, не говоря ни слова, а Хэм был позади нее и ворчание от усилий, прилагаемых для приведения судна в движение в сильном течении реки. Ульрике думала, что понимает, что ждет ее впереди... она должна была знать. Беженцы, которые прибыли автобусом на контрольно-пропускной пункт Турандж, прошли через то, что ожидало их впереди. Того, что было впереди, было достаточно, чтобы травмировать, сокрушать и терроризировать. Надувная лодка зашаталась от силы течения. Ее отец был в ее мыслях. Ей было двенадцать лет, когда он впервые заговорил с ней об этом, открыв главу своей жизни, которая раньше была закрыта. Ее отец был учителем-пацифистом и хранил молчание в течение самосохранение, и слезы обильно текли по лицу ее отца, когда он объяснял зов выживания, потому что он знал, кого отвели в камеры, кого допросили, а кого устранили, он знал зло и хранил молчание. Это было с ней всю ее жизнь, с двенадцатилетнего возраста, что если мужчина или женщина хранили молчание, то в более позднем возрасте наступало время, когда слезы беспомощно катились по лицу, свидетельствуя о стыде. Ее отец понял бы, почему она каталась на надувной лодке против течения в ширину реки Купа. Она не хотела плакать, когда была старой. И ее отец сказал ей, ей было двенадцать лет, и он сидел рядом с ней, обнимал ее и плакал, что после капитуляции он нашел работу переводчика в Британской контрольной комиссии. Частью его работы был перевод в судах, которые привлекали к ответственности и приговаривали военных преступников. В ночь перед приведением приговора к повешению ее отец был доставлен в камеру для осужденных заместителя начальника лагеря в Нойенгамме Кольцо, и в ту ночь работой ее отца было перевести для британских тюремщиков последнее письмо, написанное заместителем начальника тюрьмы его жене, и жена должна была получить письмо через несколько часов после повешения. И ее отец сказал ей сквозь слезы, что это было милое и грамотное письмо, не бред зверя, а письмо, в котором испуганный человек ищет достоинства. Она наклонилась вперед. Ее руки нащупали рюкзак, подаренный Хэмом. Ее руки нашли руки Пенн. Она крепко держалась за его руки. Она прошептала: "Есть кое-что, что ты должен знать. Возможно, вы уже знаете это. Что-то важное..."

Он прошипел, чтобы она замолчала.

Она надавила. "Для тебя, сейчас, он животное. Когда он будет у тебя, когда его заберут, он будет слабым, он будет человеком. Ты не должен смягчаться тогда, Пенн, когда он слаб, когда он умоляет... Прости, Пенн, но тогда тебе придется быть жестоким..."

Его рука, высвободившаяся из ее, была у нее на губах. Звуки были легкими всплесками весла и плеском речного течения о борт надувной лодки. Его рука оторвалась от ее рта. Она отстранилась от него.

"Если ты слаб, значит, ты предаешь стольких. Ты идешь за тех, кто мертв, и за обездоленных, замученных. Тебе будет трудно быть жестоким..."

Она могла видеть темные высокие очертания крутого берега впереди. Ей казалось важным рассказать ему. Позади была еще большая темнота, виднелся только один огонек, далеко вниз по реке от того места, где они спустили надувную лодку. Возможно, она пришла именно за этим, чтобы показать ему грань жестокости... Она видела колонны войск СООНО, проходящие через контрольно-пропускной пункт Турандж и направляющиеся в Боснию на своих бронетранспортерах, она видела дымные следы американских самолетов, описывающих дугу в небе для своих угрожающих полетов над Боснией, она видела по спутниковому телевидению, как политики говорят о санкциях трибуналов по военным преступлениям в Боснии, и ничего не произошло, страдания продолжались, ничего не изменилось. Темнота была вокруг нее, чернота берега была впереди нее.

Ульрика прошептала: "Маленьким людям остается что-то сделать ..."

Он ударил ее по лицу, довольно резко, ужалив ее. Ее гнев вспыхнул на мгновение, затем утих. Он дал ей пощечину, подумала она, чтобы показать ей реальность. Реальность была опасной. Она склонила голову, словно извиняясь, и он бы этого не увидел. Он поверил бы, что несет за нее ответственность.

Передняя часть надувной лодки ударилась о берег, затем съехала вбок в сломанный камыш. Он бросил рюкзак на берег, а затем она почувствовала, как ее грубо схватили за руку. Он потащил ее вперед, крепко держал, затем сбросил с надувной лодки. Она была в пустоте. Ее пальцы вцепились в мокрую грязь, а ноги зашлепали по воде среди камышей, а его руки были на ее бедрах и поднимали ее выше. Она вскарабкалась на берег, используя кулаки, колени и пальцы ног. Она услышала приглушенные голоса позади себя, время встречи и место встречи. Он прыгнул и наполовину упал на нее, и его вес выбил дыхание из ее груди. Его рука скользнула вверх по куртке от усталости и нашла хватку у нее подмышкой, и он вытащил ее на вершину берега.

Она услышала тихий плеск весла в воде, затихающий.

Семнадцать.

"Кто он?" "Какой-то трутень из каменного века". "Что он здесь делает?" "Он приходит два дня в месяц, он копается в файлах, которые в то время не были снабжены комментариями. Он должен привести их в форму, чтобы их можно было поместить на диск для архивирования, только низкосортного материала. Он был в далеком прошлом столетия, когда были почтовые голуби, одноразовые блокноты, когда было время бойскаутов ". Их голоса звучали в ушах Генри Картера. "Боже, как от него воняет. Посмотри туда... Пищевой жир. Этот несчастный человек ел здесь. Я полагаю, что на самом деле это своего рода благотворительность, найти таких людей, это небольшая работа. Ничего, что можно было бы назвать полезным?" "Это что-то о бывшей Югославии". "Из которого никогда не выходило ничего хорошего". "Это не может быть важным, иначе они бы не подпустили его к нему... Я пытаюсь вспомнить, что он делал, когда был здесь, определенно не был высокопоставленным руководителем ..." "Ну, он определенно заметен сейчас, это из-за его носков? Действительно, невероятно, есть файл, который никого даже отдаленно не интересует, и его выкапывают и обрабатывают заново, а затем он перезахоранивается на диске, и по-прежнему никто им даже отдаленно не интересуется . Пустая трата времени". Генри Картер, положивший голову на локти, лежащие на столе, открыл глаза. Он увидел дневного инспектора и неоперившегося худощавого молодого человека, которого он принял за сотрудника внутреннего управления. Женщина, которая была дневным надзирателем, глухо рассмеялась. "Удивительно, он жив ... Мистер Картер, у вас нет разрешения разбивать здесь лагерь, как ночлежке. У вас нет разрешения есть горячую жирную пищу в библиотеке ". "Мне так жаль". Молодой человек сказал: "Это не совсем приятно, мистер Картер, для людей, которые здесь работают, иметь человека, который пахнет ..."

В большинстве случаев Генри Картер извинился бы еще больше. Но он видел сон... Поскольку он видел сон, он не принес повторных извинений. Его голос повысился.

"Не важно? Конечно, нет... Пустая трата времени. Конечно... Вы бы не имели ни малейшего представления. Не следовало просить его об этом. Ни один человек в здравом уме не перевез бы Пенна обратно через ту реку. Эта река, это то, чем насквозь пропитана европейская история. Это барьер, это демаркационная линия, за этой рекой таится опасность и риск, которые вы в своих самодовольных маленьких жизнях не смогли бы осознать. Всегда самодовольные люди посылают молодых людей через реки, через минные поля в самое сердце опасности, и в своем высокомерии они никогда не задумываются о последствиях. А теперь, если вы, пожалуйста, извините меня, мне нужно заняться работой ..."

Они отступили.

Ни одна из женщин за своими консолями не подняла головы, чтобы посмотреть на него.

Они оставили его за рабочим столом.

Воспоминание о сне было с ним. Это был отвратительный сон, кошмар. Что он знал о тех молодых людях, которые рвались вперед, к сердцу опасности, так это то, что они боялись плюнуть в лицо тем, кто подталкивал их идти дальше по дороге. Их подталкивали к краю пропасти, тащили к краю. Казалось, он видел во сне молодого человека, идущего вперед в виде теневой фигуры в темноте, и он все еще видел Пенна, и образ Пенна заслонял вялое движение вокруг него персонала Библиотеки. Он откашлял немного мокроты из груди в комки носового платка, у него было больше проблем с бронхами, чем когда-либо прежде. Боже, и ему нужно было убраться из Лондона, нужно было оказаться на старой железнодорожной ветке в Трегароне, нужно было остаться наедине с большими воздушными змеями, маневрирующими над ним ... но не раньше, чем было подготовлено досье, вопрос был решен.

Дневная надзирательница была в нескольких шагах позади него, отступила назад, как будто она нервничала из-за того, что у "старого трутня" все еще было достаточно зубов в его старом рту, чтобы кусаться.

Послышалось шипение аэрозоля освежителя воздуха.

Его тянуло назад, к боли воспоминаний. Воспоминания были о людях, которые доверяли ему. Джонни Донохью, школьный учитель, которого убедили поехать в Восточную Германию, доверился ему. Мэтти Фернисс, напыщенная и порядочная, доверяла ему ... Но проклятая работа взяла верх над доверием... Как будто он хотел, чтобы этот молодой человек, занимающийся расследованием, доверился ему. Что они сказали, старики Сенчури и новые люди Воксхолл-Кросс, так это то, что от работы никуда не деться и никогда не денешься. Он почувствовал аромат , который распространялся вокруг него. Казалось, он чувствовал, не только у своих ног и в ботинках, но и по всему телу, холодную сырость великой реки Купа. Он повел ее вверх по берегу. Пенн держал Ульрике за руку, когда он повел ее вверх по берегу и за линию камышей. Он держал ее за руку не потому, что считал ее слабой или думал, что ей нужно утешение. Он держал ее за руку, чтобы он мог диктовать скорость каждого шага, который она делала, и чтобы он мог сообщить о необходимости абсолютной тишины. Во тьме, с черной глубиной река позади них, ему казалось, прошла целая вечность, прежде чем он был удовлетворен и готов двигаться вперед. Возможно, прошло две минуты, возможно, три, но он присел, а она опустилась на колени рядом с ним, и он держал ее за руку, и он мог слышать, просто, ее учащенное дыхание. Он больше не слышал мягкого плеска весел, и с другого берега реки не доносилось ни звука, говорящего ему о том, что Хэм успешно добрался до другого берега, вытащил надувную лодку из воды и оттащил ее в укрытие среди кустарника на болотистой почве... думать о болотистой местности на другом берегу реки было нехорошо. Думать о безопасной территории было поверхностно, опасно. Пенн отпустил руку Ульрики. Его пальцы пробежали по всей длине ее руки и по шее, и он коснулся волос у нее на голове, и он приблизил ее голову к себе так, что ее ухо оказалось напротив его губ. Он прошептал, так тихо, ей на ухо, что она не должна была говорить. Ни в коем случае она не должна говорить. Говорить означало подвергать их опасности, ни в коем случае, черт возьми, она не должна была открывать свой окровавленный рот. Его рука снова взяла ее. Они начали продвигаться вперед. Он не хотел, чтобы она была слишком близко к нему, чтобы она наткнулась на него, или так далеко, чтобы она могла потерять контакт с ним, а затем поспешить восстановить его. Он пошел тем путем, которым шел раньше, и так и должно было быть, потому что Хэм не знал другого пути. Он повел ее по тропинке, которая была проложена в стороне от берега реки, и он нащупал свободной рукой, чтобы найти единственную проволоку, и он обвел проволоку большим и указательным пальцами, и вскоре у него снова открылись царапины на руке. Они двигались быстрее, чем он в прошлый раз... Она наступила на ветку, которую не задели его собственные ботинки, и он сильно дернул ее за руку, как будто наступить на ветку и сломать ее, двигаясь в полной темноте ночного леса, было тяжким грехом.

Они хорошо провели время.

На ферме залаяла одинокая собака, а в пристройках горела одна маленькая лампа. Все то время, пока они двигались, он крепко держал ее за руку, контролируя ее. Он сказал Хэму, что они быстро прибудут, будут там в течение минимального времени, быстро выйдут, и надувная лодка должна его ждать. Хэм кивнул. "Не беспокойся об этом. Проще простого, сквайр."

Они миновали ферму, они были далеко в тылу.

"Куда они возвращаются?"

Он попытался откинуть голову назад, вывернуть шею, но удар дознавателя был слишком быстрым для его реакции. Удар пришелся ему по кончику носа, и его глаза наполнились слезами.

Они ждали его в старом полицейском участке. Хэм сделал, как ему было сказано, подогнал машину Ульрики к ее жилому дому, припарковал ее, опустил ее ключи в почтовый ящик, а затем вернулся пешком в старый полицейский участок, где они ждали.

"Где назначено рандеву на реке, когда назначено рандеву?"

Ее рука быстро вынырнула из кармана брюк ее рабочей формы и схватила его за ухом, наклонив его голову вперед, как складной нож, и когда его голова запрокинулась, ее другая рука со сжатыми костяшками врезалась в его губы.

Двое из военной полиции ждали его, когда он вернулся во двор за старым полицейским участком, и они без объяснения взяли его за руки и повели вверх по ступенькам в комнату офицера разведки, который выступал в качестве связного. "Не будь занудой, не медли помочь себе, не верь, что я не причиню тебе вреда". Следователь бил, как будто его голова была мячом для битья в спортзале, комбинацией левой и правой, и каждый удар был сильнее, и с его верхней губы выступила первая теплая струйка крови, которая сладко потекла к деснам. Двое военных полицейских втолкнули его в дверь комнаты офицера разведки, и он увидел Первого секретаря и попытался изобразить что-то вроде жизнерадостной улыбки, но был встречен лишь холодной враждебностью, а офицер разведки уставился на него, как на грязь рептилии. Он видел холод в глазах следователя. Она была одета в униформу для усталости, мешковатую, потому что была слишком большой для ее миниатюрности, и у нее была тяжелая пистолетная кобура, пристегнутая к ее талии. Женщина указала ему на стул, и когда он сел на него с прямой спинкой, она ударила его в первый раз. "Ты можешь быть очень разумным человеком, Хэм, или ты можешь быть глупым человеком

... Где, когда назначена встреча?" Она ударила прямо в его пухлый рот, и широкое тусклое золото ее обручального кольца задело шляпку его переднего зуба и сломало ее. Он считал следователя симпатичной женщиной, но "Фанни" всегда хорошо смотрелась в форме, всегда лучше всего с ремнем и кобурой. У нее не было косметики, и в ее мешковатых глазах чувствовалась огромная усталость, а ее груди тяжело проваливались под тунику, когда она после каждого удара потягивалась, как у кормящих грудью детей. Он не мог видеть Первого секретаря, потому что этот ублюдок был у него за спиной, и он не мог видеть офицера разведки, потому что тот был далеко справа от него, и его правый глаз уже закрывался от ударов следователя. Он мог читать по ее лицу, и ее лицо было ледяным спокойствием. Судя по тому, что он прочел на ее лице, задница чертовски устала, но она будет продолжать бить его, пока не упадет, и ей будет все равно, если она разобьет кулаки, и ей будет все равно, если она причинит ему боль. Он думал, что она была безжалостна. Он знал такого рода фанатиков, в Силах обороны, все те же, блядь. Все равно, потому что у них был человек, убитый где-то на гребаной линии, когда-то на войне, и они оставили детей с их матерями, и они надели форму, и они ненавидели. От гребаных женщин не было пощады. Женщины были чертовски худшими. Он поднял руки, пытаясь закрыть лицо.

"Ты не уйдешь отсюда, Хэм, пока я не назову время и место встречи. Когда, где...?"

Поскольку он пытался защитить свое лицо, он не увидел короткого взмаха ботинка дознавателя. Она сильно пнула его, сапогом в голень, носком задела кость ноги. Он закричал.

Он не сомневался в ней. Казалось, он видел себя окровавленным, кричащим и съеживающимся. Казалось, он увидел парней, которые были позади в открытом поле среди деревьев. Казалось, он видел ее с ножом, склонившейся над парнями, которые были ранены и не смогли спастись. Все, черт возьми, одинаковые, гребаные сербские ублюдки и гребаные хорватские ублюдки. Он не знал, как долго это продолжалось, провел ли он в кресле в комнате офицера разведки полчаса или час. Чертовски ужасная боль в ноге. И Пенн был никем для него, чертовым никем. Он должен быть первым, вторым, десятым, он должен быть впереди чертова Пенна каждый гребаный раз. Он ничего не был должен Пенну.

"Давай, Хэм, который час и в каком месте?"

Она держала его за голову. Пальцы следователя с острыми ногтями, казалось, могли вцепиться в складки кожи на его голове, и она трясла его головой до тех пор, пока он не подумал, что его разум взорвется.

Тупой настолько, чтобы позволить, чтобы его избивали, пинали ногами. Он ничего не был должен Пенну...

Хэм сказал, где он должен был ждать, чтобы переправить надувную лодку через реку Купа, чтобы забрать Пенна, немку, очевидца и заключенного.

Первый секретарь сказал: "Это хороший мальчик".

Хэм сказал, когда он должен был быть у реки Купа, чтобы забрать Пенна, немку, очевидца и пленного.

Первый секретарь с облегчением сказал: "Это разумный мальчик".

"Будь добр, пожалуйста, закрой свой рот".

Но она этого не сделала. Он думал, что это возбуждение, адреналин, какие-то безымянные химические вещества, бушующие в ее крови, заставили ее захотеть поговорить. Он предполагал, что она была городской жительницей и должна была общаться, и он знал, что он был деревенским человеком, способным существовать в своей собственной компании. Ему, черт возьми, не нужно было говорить, ей нужно было... Они были в пути уже десять часов, прежде чем он подал сигнал к длительной остановке. Они двигались медленно в темноте и быстрее при свете рассвета, и быстрее всего, когда солнечные лучи начали пробиваться сквозь густеющую листву над ними. Солнце уже взошло, разбрасывая золотые осколки, выбирая и подсвечивая мульчированную подстилку леса.

"Если мы не поговорим, то ты не знаешь почему. Для вас должно быть важно, почему. Вы, должно быть, хотите знать, зачем я пришел ..."

"Что я знаю, так это то, что звук разносится по лесу. Ты думаешь, что ты тихий, ты как носорог..."

"Что такое носорог?"

"Боже, носорог движется, как двухэтажный ..."

"Что такое двухэтажный самолет?"

"Носорог - очень большое, очень жирное, шумное животное. Двухэтажный - это двухэтажный, очень большой, очень тяжелый, шумный автобус ..."

"Я знаю, что такое носорог и что такое автобус. Как ты можешь говорить, что я похож на носорога и автобус?"

"Боже, Ульрике... скажи, пожалуйста, то, что ты должен сказать, а потом, пожалуйста, помолчи."

"Разве тебе не нужно знать почему?"

Они сбились с пути. Он думал, что они могли бы час ехать быстро, возможно, больше часа, от места, где были кости, ящики и сумки. Он чувствовал себя таким уставшим. Он лежал на спине, склонив голову к рюкзаку, а она сидела, скрестив ноги, рядом с ним. Его глаза открывались, закрывались, открывались снова, и он мог видеть возбуждение на ее лице, адреналин и химические вещества, и он подумал, что если бы он спал, а она бодрствовала, то он бы потерял над ней контроль. Он боялся потерять контроль над ней на случай, если придет собака, если придет патруль, если придет группа лесорубов, если... Он не рассказал ей о скелетах беженцев, их сумках и чемоданах, и он не знал, сможет ли обойти это место так, чтобы она их не увидела. "Мне не обязательно знать почему. Я сказал вам, что я благодарен за то, что вы пришли. Это не помогает мне узнать. Но ты настаиваешь... Итак, скажи мне почему, а затем помолчи." Так серьезно: "Ты должен знать, почему". Скажи мне." "Речь идет о будущем". Жестокий, сказал он, "Не наше будущее. У нас нет будущего ". Она раздраженно прошипел: "Это больше, чем наше будущее. За принципом будущее". Его глаза снова закрылись, он заставил их открыться. "Я ничего не знаю о принципах". "Чушь. Вы здесь не без принципов. Ты человек принципов..." "Принципы приводят к гибели людей. Это не для меня". "Глупый, глупый человек. Без принципов вы были бы в самолете, вы были бы у себя дома. Ты продаешь себя слишком дешево. У тебя есть принципы, и у тебя есть гнев ..." "Гнев из-за того, что ты не закрываешь свой рот". "У тебя есть гнев и принципы, и они идут рука об руку, вот почему я пришел."Великолепно, спасибо, спокойной ночи. Выключите свет и, пожалуйста, тишину..." И он не мог открыть глаза. Закрытые глаза и навалившаяся на него усталость. Типично для чертовой женщины, что должна быть кровавая дискуссия... Точно так же, как в пять лет, точно так же, как женщины-выпускницы группы общей разведки. Почему нужно взбираться на гору? Анализ, размышления и командное обсуждение того, почему необходимо подняться на гору. Лучше всего написать доклад о целях и объектах для восхождения на гору, затем подготовить отчет подкомитета по этому документу для всей команды. Пенн взбирался на гору потому что чертова гора была там. Пенн поднимался на чертову гору, потому что миссис Мэри чертов Брэддок приставила к его заднице штык, чертовски острый, чтобы он мог напороться на него, если он, черт возьми, прекратит восхождение на чертову гору. Пенн полз вверх по кровавому каменистому склону горы, потому что она была там, Дорри была на вершине, с ветром в волосах, дождем на лице и туманом вокруг нее, чертовски смеющейся и издевающейся над ним... Ульрика была рядом с ним. Он почувствовал, как она склонилась над ним. В ее дыхании был чесночный привкус. Ее пальцы убирали волосы с его лба... Потому что чертова гора была там, а Дорри сидела на ней верхом. Она сказала ему на ухо: "Я понимаю, что будущего нет, и будущее для нас не важно, но будущее принципа - это все. Если никто не говорит, если никто не зовет, если есть только тишина, тогда наступает новый темный век варварства ..." Он пробормотал: "Принципы не важны. Что важно, если мы возьмем Милана Станковича, когда мы выступаем с Миланом Станковичем, тогда осиное гнездо будет хорошо разворошено. Тогда это бегство в ужасе от дерьма, и когда ты бежишь, тебе не помогут чертовы принципы. И если мы попытаемся взять свидетельницу, она старая, медлительная, ее нужно нести ... " Может быть, это было просто движение ее губ, говорящих ему на ухо, может быть, она поцеловала его в ухо, но у них не было будущего. Будущим была Джейн, был Том. Было не важно, хотел ли он этого, или чего он хотел. У нас с Ульрике не было будущего. "В этом разница между нами и ними, у нас есть принципы, а у них только варварство..." "Господи, Ульрика, принципы не останавливают пули, не могут затупить ножи."Тенн'...?" "Да". Такая усталая и ускользающая, а ее губы шепчут слова ему на ухо. Тенн, если бы он был у тебя, если бы ты забрал его, но ты заблокирован и не можешь вытащить его, ты бы убил его?" "Я не знаю". "Ты должен дать ответ. Ты бы убил его ради справедливости? Ты бы убил его в отместку за то, что он сделал с ранеными?" "Я не знаю". "Убить его за то, что он сделал с Дорри?" "Я не знаю". "Ты будешь помнить, что я тебе сказал... если он умоляет вас сохранить ему жизнь, вам придется быть жестоким. Ты способен быть жестоким внутри себя, хороший, обычный и порядочный человек...?"

"Пожалуйста, не разговаривай, пожалуйста".

"Я хочу знать, на что он похож. Я хочу видеть его лицо, слышать его речь, наблюдать за его движениями. Я хочу знать, чем он отличается. Он женат, у него есть ребенок, он лидер своего народа. Я понимаю все эти вещи. Я не понимаю, как он мог избивать раненых, резать их ножом и стрелять в них. Я не понимаю, как он мог посмотреть в лицо твоей Дорри и избить ее, пырнуть ножом и застрелить. Я должна верить, что найду в нем что-то особенное. Если он не отличается, тогда мы все погибли. Я вижу только жертв. Я не знаю тех, кто совершает жертвы. Я вижу результаты их насилия, но я не в состоянии увидеть источник насилия. Пенн, ты, конечно, не веришь, что я пришел сюда только потому, что боялся за тебя. Пенн, я презираю сантименты... В Транзитном центре находится 2400 душ, и у них даже нет надежды, и их число минимально по сравнению с большим числом пострадавших. Они заслуживают какого-нибудь, пусть и небольшого, акта возмездия... Полвека назад именно моя собственная страна породила зло, и зло было сотворено мужчинами и женщинами, мимо которых вы бы прошли на улице и подумали, что они ничем не отличаются от вас самих. Зло должно быть изолировано, остановлено... Если он хороший, обычный и порядочный человек, тогда ни для кого из нас нет надежды, ни для кого, тогда это действительно начало того темного века. Я должен молиться, чтобы он был другим ..."

Пенн спал.

"Ты дашь мне достаточно ума, чтобы поверить, что ты не шутишь со мной?"

"Нет, сэр, я совершенно серьезен; если бы это была шутка".

Частью воспитания первого секретаря было то, что он обращался с уважением к более высокопоставленному человеку. И урок его подростковых лет в школе Мальборо, хорошо усвоенный, что уклонение от проблемы вернулось, чтобы преследовать. Он напряженно сидел в кресле, в то время как директор по гражданским вопросам ходил взад и вперед, затягиваясь сигарой.

"Он выбрался сам, а теперь вернулся?"

"Именно это я и говорю".

Изо рта режиссера вырвался дым сигары. "Ты понимаешь значение того, что ты мне говоришь?"

"Именно потому, что я ценю их, я пришел к вам".

"Я не высокообразованный человек, просто гребаный Пэдди, у меня плохая степень в Дублине, дерьмовый бизнес-менеджмент, может быть, у меня не хватает интеллекта для этой работы. Может быть, человек с большим интеллектом мог бы выполнять эту работу, не проводя по пятнадцать-семнадцать часов в день за этим столом или сидя на собраниях с самыми ужасными людьми, которых когда-либо придумал Христос, может быть. Я провожу эти часы каждый день, пытаясь потушить самый ужасный лесной пожар, который Европа видела за полвека. Я ненавижу это место, я ненавижу его скотство и варварство, его любовь перерезать глотки старым друзьям и бывшим соседям ... "

"Я понимаю, сэр".

"То, что я пытаюсь сделать, с моим убогим интеллектом, это создать своего рода прекращение огня, чтобы убийства прекратились. Ты следишь за мной?"

"Очень ясно".

"У меня на заднем дворе трахаются эти поклонницы военных преступлений. На данный момент они немногим больше, чем досадная помеха, но с каждым днем они здесь, с каждым днем они роют свою яму все глубже, поэтому их сила саботажа возрастает ... "

"Я ценю это, сэр".

"Позволь мне сказать тебе кое-что по секрету. Прямо сейчас, на этой неделе, в Будапеште проходит встреча между хорватскими и сербскими чиновниками. На завтра в Детройте запланирована встреча, не привлекающая внимания, между хорватским юристом по конституционным вопросам и сербом с таким же образованием. Два дня назад в Афинах завершилась сессия с участием боснийских мусульман и сербов... Слава Христу, эти чертовы журналисты в Сараево, Белграде и Загребе слишком озабочены получением медалей героя на передовой, они не знают и половины того, что делается ... "

Первый секретарь знал обо всех трех встречах и скрыл свою осведомленность. "Небольшое милосердие".

"Под гребаным ковром мы работаем день и ночь ради прекращения огня, и разговоры о трибуналах по военным преступлениям являются препятствием. Черт, в рядах сербов есть монстры, но то же самое делают хорваты, то же самое делают боснийские мусульмане. Все в этом беспорядке виновны. Если предполагаемый военный преступник похищен и вывезен из Северного сектора, тогда я могу попрощаться с прекращением огня, особенно если они также приведут свидетеля. Понял меня? Вот уже шесть месяцев я приучаю этих ублюдков разговаривать друг с другом... Знаешь что, ты должен увидеть их. Соберите хорвата и серба вместе в тихом отеле с баром, и вы, черт возьми, даже не догадаетесь, что они выбивали друг из друга кучу дерьма. Они хотят сделки. Они вместе смеются, вместе пьют, возможно, вместе отправляются на поиски хвоста. Они хотят выбраться..."

"Я бы не хотел, чтобы вы думали, что мое правительство каким-либо образом потворствует действиям этого фрилансера, совсем наоборот ..."

"И кто тебе поверит?"

В комнате мог быть микрофон. Лучше всего предположить, что там были микрофоны, записывающие разговор. Первый секретарь говорил тихо. "Вот почему я принес вам информацию, вот почему мы сделаем все возможное, чтобы убедиться, что ни один предполагаемый военный преступник не был вывезен из Северного сектора. Я думаю, что мы движемся по одним и тем же рельсам. Этого не случится..."

Лицо директора просветлело, как будто теперь его это позабавило. "Но это был ваш премьер-министр, который призвал к трибуналам ..."

"Никогда не следует обращать слишком много внимания на политический бред".

"И этот Пенн, никому не мешающий, черт возьми, он твой мужчина ..."

Первый секретарь улыбался. "Жаль, что он не остался дома. Я встретил его. Не очень впечатляет, но он был захвачен эмоциями этого места. Способный в техническом смысле, но не очень умный. Возможно, достаточно способный, чтобы вернуться к реке Купа, но недостаточно умный, чтобы увидеть последствия своих действий. Если он заберет своего человека, тогда мы услышим об этом... Как вы знаете лучше меня, пыль будет подниматься с артиллерийских орудий, а оболочка - с ракет класса "земля-земля", которые могут достичь южного Загреба. Они могут даже приступить к загрузке... Я не думаю, что они открыли бы огонь, если бы этот несчастный клерк из деревни Салика действительно не находился за пределами их территории. Пенну не разрешат пересечь реку со своим пленником, я подумал, тебе следует знать ".

Он увидел, как на лице директора отразилось растущее изумление. "Ты бы увидел, как он пойдет к стенке, твой человек?"

Первый секретарь проработал один тур, два года, в Дублине в качестве младшего сотрудника из шести человек, на которого распространяется дипломатический статус. Он думал, что знает южных ирландцев. Он думал, они считали, что британцы всегда были абсолютно коварными, совершенно безжалостными. Что ж...

"Он не наш человек".

Все, что заслуживало внимания, все, что имело отношение к его работе, Марти запер в сейфе на полу. Он проверял свой список покупок, и когда он встал, рядом с ним раздался вой электрической дрели, работающей от сети. Это были жизнерадостные молодые парни, два шведских солдата с дрелью, возможно, плотники или механики по двигателям, вернувшиеся домой до своей очереди в вооруженные силы. Когда они проделают глубокие отверстия для винтов в полу, они закрепят металлическое кольцо, которое он потребовал. Они не спросили его, зачем ему понадобилось металлическое кольцо, прикрепленное к полу переделанного грузового контейнера, и он не сказал бы им причину этого. Он проверил свой список, аккуратно напечатанный.

1 Кровать (складная).

1 спальный мешок, плюс одеяло.

Продукты питания: Хлеб, маргарин, джем, нарезанная ветчина, колбаса, молоко.

(3 лит. на 1 бронирование гостиничного номера (очевидец из КД).

1 цепь (4 метра).

2 навесных замка (по 2 ключа каждый).

1 пара наручников (2 ключа).

Он сказал шведским солдатам, что они должны закрыть дверь, когда закончат закреплять кольцо в полу. Кольцо удерживало бы висячий замок, висячий замок удерживал бы цепь, цепь удерживала бы второй висячий замок, второй висячий замок удерживал бы пару наручников, пара наручников удерживала бы военного преступника. С тех пор как Марти Джонс приехал в Загреб, он говорил всем, кто был готов слушать, что важны средства, а не цель. Он считал себя вправе передумать. Он сказал шведам, что его не будет до конца дня, он отправится за покупками.

Солнце опускалось за деревья, приближаясь к вершине холма. Лес, покрывавший длинную долину, покрылся паром от дневной жары, и теперь в нем чувствовалась первая вечерняя свежесть.

Они миновали скелеты, о которых не заботились и к которым не прикасались с тех пор, как он видел их в последний раз, и он наблюдал, как на лице Ульрики появилось выражение контроля, как будто сбитые беженцы не были частью ее бизнеса. То, как она прошла мимо скелетов, сказало ему о ее силе... Такой маленький, такой хрупкий, такой чертовски сильный... Он указал вниз, на спеленутые тела младенцев, и Ульрика не дрогнула, и он почувствовал, как слезы навернулись у него на глаза.

Он больше не держал ее за руку. Он чувствовал свое доверие к ней. Внизу, за деревьями, на ширине долины, он мог слышать рев двух тракторных двигателей, но тракторы и поля все еще были скрыты от них густой листвой деревьев.

Когда они добрались до минного поля, до проволочных игл, торчащих из ковра листьев, он нарушил правило, которое установил для себя. Он заговорил. Он рассказал ей о кошке и покачал бедрами, чтобы показать, как кошка прижалась к антеннам шахт, просто на мгновение легкости, почти клоунады. Затем он взял себя в руки... Это было не то чертово место, чтобы паясничать. Но если бы они не смеялись, они бы плакали, а если бы они плакали, они были бы разбиты... Они продвигались вперед.

Она сдалась легко. Она могла быть на лесной прогулке. Ульрике знала бы реальность, потому что она принимала беженцев. Она бы знала, что они движутся в эпицентр шторма.

Ручей был серебристо-черным между деревьями.

Они остановились неподвижно. Они стояли, прислонившись к широкому стволу дуба, и могли видеть за ручьем цветущий сад и дымовую завесу над трубами Салики. Золотой свет упал на долину. Они увидели два старых трактора, движущихся по полям через ручей. Один разбрасывал навоз, а другой вспахивал. И через ручей они увидели мужчину и ребенка, идущих прочь от деревни, и Пенн вздрогнул. Ему не нужно было говорить ей... Милан Станкович держал ребенка за руку, а на плече у него были две удочки и сачок.

Милан и ребенок выходили из деревни и шли по дальнему берегу ручья мимо серебристых струй воды к темному медленному озеру.

У них был план.

План диктовал, что сначала они должны найти очевидца.

По его оценкам, деревня находилась в миле от бассейна, а тракторы - в полумиле от Милана Станковича и его сына.

Ульрике понимала дилемму. Она сказала: "Сначала у вас должен быть свидетель. Ты должен."

"Это наша возможность".

"Очевидец - это улика. Необходимы доказательства.

"Мы получаем свидетеля..." Как будто она разговаривала с подростком. "Они даже не начали... Они будут там, когда мы захотим, чтобы они были там... Пенн, ты должен быть жестоким ".

Он смотрел на ребенка, который скакал рядом со своим отцом, и он мог слабо слышать возбужденные визги ребенка, который держал отца за руку.

Они вернулись в гущу деревьев, где стволы были расположены ближе. Он дважды взглянул ей в лицо, чтобы понять, изменился ли в ней вид мужчины-мишени, встревожил ли ее вид ребенка с мужчиной-мишенью, но не увидел ничего, кроме холодной и непоколебимой решимости. Они продвигались вперед. Теперь они двигались короткими перебежками. Он выбирал большое дерево впереди, быстро подбегал к нему и прижимался к нему, и она подходила к нему, и они ждали, слушали, и он выбирал следующее дерево. Он осознал, что производил больше шума, чем она, что его ноги были тяжелее, а поступь неуклюжей. Он мог видеть зубчатые крыши Розеновичей...

Назад к дому Доума, снова на войну Дорри... Он мог видеть сквозь деревья разрушенную башню церкви, и он мог видеть переулок, который вел к лачуге Катики Дубель. Он схватил Ульрику за руку, когда она легким шагом подошла к нему, и его рука была прижата ко рту, требуя от нее молчания, и он указал на серо-черное пятно земли среди сорняков в углу поля... и ему показалось, что он снова слышит ужасную молодую женщину, смеющуюся над ним, издевающуюся над ним. Это было безумием, и это было для нее, и ее смех звучал в его голове.

Они вышли на тропу, которая взбиралась по склону холма позади погибшей деревни. Он мог бы повернуться тогда, когда вышел на тропу. Он увидел истертую дорожку, грязь, протоптанную сапогами. Он вспомнил, какой была тропинка, покрытая опавшими и нетронутыми листьями. В тот момент он мог бы вернуться в лес. Он пошел в сторону от тропинки. Он подошел ко входу в пещеру, где трава была примята, где скопились сапоги. Он достал маленький фонарик из боковой сумки рюкзака. Рука Ульрики была на его руке, крепко прижимая к нему, как будто придавая ему смелости. Он стоял у входа в пещеру. Он направил луч фонарика вперед, и из темной ниши в ответ на него полыхнули два янтарных огонька. Луч осветил кошку, которая с широко раскрытыми глазами скорчилась на свертке тряпья, рыча на свет. Он увидел пергаментную кожу лица Катики Дубель и увидел потемневшие следы работы ножей. Он увидел, что кошка лежит поперек ее живота, а за кошачьим хвостом виднеются тонкие, как веретено, ноги Катики Дубель, а длинный черный материал ее платья задран до талии , и он увидел мертвенно-белую кожу ее бедер. Он отвел свет в сторону, подальше от кошки, которая охраняла ее. Он, пошатываясь, вышел из пещеры. Ульрика держала его. "Это то, что они всегда делают. Они насилуют старых женщин. Они насилуют старых женщин. Возможно, ты несешь ответственность, Пенн ". "Не..." "Каждый раз, до конца своей жизни, когда ты берешь женщину в свою постель... Возможно, это ты привела их к ней, Пенн." "Не говори так..." "Каждый раз, когда ты берешь женщину в свою постель, ради тепла и любви, ты будешь вспоминать ее... Это то, с чем тебе приходится здесь жить, Пенн, твоя ответственность ". "Не позволяй мне слышать, как ты говоришь это...""Потому что ты недостаточно мужчина, чтобы услышать это? Это не мальчишеские игры... Речь идет о выживании... Речь идет о кодексе жизни, в который вы верите... У вас нет свидетеля, поэтому вы должны взять его и заставить его осудить самого себя. Достаточно ли ты силен, чтобы заставить его признать себя виновным?

"Я должен быть..."

"И у него с собой ребенок... Ты достаточно силен?"

Она гуляла по городу весь день, не делая покупок и не разглядывая витрины, а беспокойно вышагивая, как будто прогулка по улицам была спасением от изоляции ее гостиничного номера.

Уставшая как собака, с разбитыми ногами, Мэри Брэддок нашла кафе на Trg Bana Jelacica, столик для себя. Ей принесли капучино.

Все это было нечестно.

Нечестно со стороны Чарльза кричать ей в телефонную трубку: "Боже, Мэри, ты понимаешь, что ты наделала ..."

Нечестно со стороны серьезного молодого американского следователя бросать ей вызов: "Пока вы знаете, мэм, о чем просите этого человека сделать ..."

Нечестно со стороны Пенн просто сказать ей: "Сомневаюсь, что ты когда-либо слушала свою дочь ..."

Ничто не было справедливым. Это было то, что сделала бы любая мать... Внезапно они окружили ее. Они были шумными, прыгающими с юмором. Они не спросили ее, могут ли они занять оставшуюся часть стола. Она сидела, съежившись, среди молодых студентов. Они проигнорировали ее. Они теснились к ней, и на столе у них были учебники, и одна попыталась прочитать то, что она считала стихами, и ее друзья радостно насмехались над ней. Она допила остатки своего кофе. И среди них был молодой человек с бледным и изможденным лицом и коротко остриженными светлыми волосами, и этот молодой человек изо всех сил пытался вытащить из широкой сумки несмонтированный холст. Она видела, что он боролся, потому что использовал только левую руку, и она видела, что правый рукав его куртки был пуст. Работа на холсте, жестокая, смелая и грубая, изображала распятую молодую женщину, и крест упал в грязь. И их смех был вокруг нее, и она не была частью их, и их болтовня о достоинствах работы... Это было нечестно, потому что она жаждала, чтобы ее включили...

Они были людьми ее Купола, черт бы ее побрал.

Был теплый весенний вечер. Длинная долина, и деревья в лесу отбрасывали широкие смелые тени на луга. Это была идиллическая обстановка. Отец воткнул рыболовный крючок в извивающегося червя, забросил леску в скрытую темноту медленного омута и передал удочку своему сыну-малолетке. Это было место спокойствия, умиротворения. Они продумали план, когда еще были на опушке леса, как они разрушат вечер, нарушат идиллию, нарушат спокойствие и умиротворение. Они холодно обсудили это, и Пенн сказал, что он будет делать, и Ульрике одобрила план. Он снял брюки, а она расстегнула молнию на джинсах и сбросила их поверх ботинок, и между ними не было ни застенчивости, ни какого-либо юмора. Небольшой частью плана было то, что для них было бы лучше, когда они будут пересекать ручей, чтобы их брюки оставались сухими. Частью плана, методичного и поэтапного, было то, что для них было бы лучше, если бы при побеге с заключенным у них были сухие брюки. Они услышали возбужденный визг ребенка и увидели, как он поднял свою удочку, но рыбы не было. Это был хороший момент для ухода Пенна. Он увидел отца, склонившегося над травой, и мужчину, Милана Станковича, человека, который был убийцей Дорри Моуэт, который, должно быть, рылся в банке в поисках свежего червяка, чтобы насадить его на крючок. Пенн был так уверен в ней, что не чувствовал необходимости оглядываться на нее в поисках утешения. Он покинул линию деревьев и, когда бежал по заросшему сорняками и неухоженному лугу к ручью, он мог видеть сгорбленные, низко посаженные плечи мужчины и ребенка. Он взял курс на куча поваленных ив, которые росли вверх по долине от глубокого пруда, где они ловили рыбу. Он бежал вслепую, потому что все его внимание было приковано к опущенным плечам мужчины и ребенка, а кожа на его голенях и бедрах была порезана старым чертополохом с поля, которое не обрабатывалось со времен падения Розеновичи, со смерти Дорри Моуэт... Он увидел, как мужчина выпрямился, а ребенок показывал туда, где рыба схватила червя, и пытался отобрать удочку у отца, чтобы тот мог быстрее забросить снова. Пенн нырнул на землю, упав среди крапивы, которая колола обнаженную кожу его ног. Он полз к кустам ивы.

Червь был в воде. Они оба следили за линией.

Пенн заколебался, когда достиг укрытия ив.

У ручья был высокий берег, глубоко изрезанный зимним течением, где ветви ивы падали в воду. Пенн посмотрел вверх, в сгущающиеся сумерки, и увидел вдали, что тракторы отступают к поблекшим цветущим фруктовым садам и поднимающемуся над деревней дыму. Было так тихо... Он соскользнул вниз по склону. Он погрузился в напорную силу течения. Это было мелководье над бассейном, течение было быстрым. Они оба, мужчина и ребенок, были в восторге и смотрели в темную воду перед собой. Это был шанс, которым он должен был воспользоваться. Его тело было согнуто так, что вода разбивалась о его грудь, когда он делал рубленые шаги по сглаженным большим камням русла ручья. Он совершил переход. Он добрался до дальнего берега, ухватился за корень и выплеснул изо рта воду из ручья.

Пенн подошел к берегу.

Он лежал в траве и нащупывал промокшую тонкую веревку, которая была частью плана, и оторванную полоску ткани от подола его рубашки.

Он был в сорока ярдах, возможно, в пятидесяти, вдоль берега ручья от мужчины и ребенка.

Раздался крик.

Счастье ребенка дало Пенн возможность.

Он был позади них, двигаясь по-кошачьи быстро, приближаясь к ним.

Жезл был изогнут над ними. Они оба цеплялись за прут, и ребенок кричал, а отец пытался его успокоить.

У него была возможность.

Пенн напал на них. Когда он был близко, когда он был в шаге от них, отец обернулся. Когда его рука была поднята для удара, Милан Станкович увидел его. Когда он занес тыльную сторону ладони высоко, убийца Дорри Моуэт уставился на него в замешательстве. Пенн ударил его. Пенн попал в шею Милана Станковича, беззащитного, потому что его руки все еще сжимали штангу, выше плеча и ниже уха. Это был не тот удар, который свалил бы подготовленного человека, но Милан Станкович был в замешательстве, его руки оторвались от штанги, и он упал. Так быстро... Человек на траве поля, и Пенн переворачивает его на живот и заезжает коленом мужчине в спину, и выхватывает пистолет у него из-за пояса, и тянет вверх его правую руку, как будто хочет сломать суставную впадину у плеча. Ребенок держал изогнутый и дрожащий стержень и в тот момент ничего не понимал. Он увидел, как Ульрике выбралась из-под прикрытия деревьев и побежала, перебирая побелевшими ногами, к дальнему берегу ручья. Он затянул петлю на мокрой веревке вокруг правого запястья Милана Станковича, а затем он был отведите левую руку назад, чтобы встретиться с правым запястьем, и свяжите запястья вместе. Речь шла о преимуществе ... и преимущество внезапности уменьшилось. Милан Станкович закричал от страха и дернул бедрами, ягодицами, чтобы сбросить Пенна. Вместе со страхом пришло узнавание... Это была борьба животного, которое в страхе чувствует открытую дверь на скотобойню. Она шла, истекая потом, вдоль берега ручья, спеша к нему, а ребенок бросил прут. Они собрались вместе в Пенсильвании, Ульрика и ребенок.

Он поднял Милана Станковича на ноги.

Ребенок прильнул к ногам своего отца.

Он сильно ударил Милана Станковича стволом пистолета по задней части черепа, чтобы причинить боль и оглушить.

Ребенок бил Пенна маленькими сжатыми кулачками.

Пенн держал одну руку на связанных запястьях Милана Станковича, а другой рукой держал пистолет под подбородком человека, который убил Дорри Моуэт, и он пытался оттолкнуть Милана Станковича в сторону быстрой воды над бассейном, и он не мог сдвинуть его с места, потому что ребенок держался за ноги своего отца и наносил удары руками и ногами нападавшему на его отца. Ульрика была там. Пенн увидел холод в ее глазах. Ульрика сказала, что ему придется быть жестоким. Она поймала ребенка, она разорвала хватку ребенка. Она злобно швырнула ребенка на траву поля.

Пенн и Ульрике побежали по берегу к верхнему краю бассейна, и между ними оказался вес Милана Станковича. Они спустили его с берега и бросили в течение ручья. Однажды он упал между ними, его ноги заскользили, и его окатило водой с головой, и он разбрызгивал воду, когда они вытащили его. Как раз перед тем, как они достигли линии деревьев, Пенн обернулся, чтобы посмотреть назад. Он увидел, как удочка соскользнула в бассейн. Ульрике среди деревьев подобрала рюкзак. Он увидел ребенка, бегущего, как сумасшедший, через пустые поля и обратно к деревне, и дым, и цветы, тусклые в сумерках. Эвика встряхнула его, встряхнула своего Марко. Она сильно встряхнула его, чтобы умерить истерику в своем сыне, а затем прижала его к себе, пока задыхающиеся рыдания не утихли, пока он не смог рассказать ей.

Восемнадцать

Она быстро бежала по переулку деревни, наказывая себя, неся на себе тяжесть своего сына.

Она сняла свое пальто с крючка на двери, она оставила собаку на кухне, она смела с плиты еду, готовившуюся в кастрюлях. На мгновение она увидела священника, склонившегося за столом у окна, с зажженной масляной лампой и разложенной шахматной доской. Она увидела жену директора, сидящую, сгорбившись, у зарешеченного окна.

Она бежала сквозь тишину деревни, в сером свете, мимо гаража, где до войны и санкций продавался бензин, мимо магазина, где до войны и санкций можно было купить еду. Она бежала сквозь тишину деревни, ее ноги стучали в тишине.

Она бежала до тех пор, пока у нее не осталось сил нести своего сына, а затем она потащила его, его спотыкающиеся ноги скользили на выбоинах дороги. Она подошла к зданию, которое сейчас используется Силами территориальной обороны деревни Салика, в котором до войны и санкций находились сельскохозяйственные склады. Она пересекла двор и прошла мимо амбаров, где находилось большое сельскохозяйственное предприятие, бездействовавшее из-за невозможности достать запасные части для машин, шины и топливо. Она ворвалась в офисную зону. Она увидела оружие убийц, и игральные карты, и бутылки, сваленные в кучу на столе в офисной зоне. Она была исполняющей обязанности директора школы, и она была женщиной, которая училась в университете в Белграде, и она увидела неприязнь к ней на лицах убийц.

Они уставились на нее со стульев вокруг стола, который был завален их пистолетами, игральными картами и бутылками.

Эвика сказала не громче, чем шепотом: "Милан... Милан взят... Милан захвачен..."

Она посмотрела в лицо каждого из них, Бранко, Стиво, Мило, и она никогда не скрывала, что презирала каждого из них в равной степени.

Эвика не умоляла. "Ты должен найти его... ты должен найти его... ты должен вернуть его мне ..."

Там была вонь их тел, и дым их сигарет, и вонь алкоголя. Она крепко прижала Марко к себе. И сначала их забавляло, что превосходная сучка борется за дыхание, затем одурманивающая путаница от выпивки, затем они слушали.

Эвика не стала бы умолять. "Ищите, потому что он отправился на рыбалку ... Найдите его, он отправился на рыбалку с Марко ... Его перевезли через реку ..."

От почтальона: "Кем...?"

"Я не могу знать".

От могильщика: "Кто забрал его ...?"

"Меня там не было".

От плотника: "Почему ...?"

"Я не знаю... ты должен найти его... Марко был там ... "

Рука вождя нерегулярных войск скользнула вверх. Грубая, мозолистая и большая рука. Рука схватила анорака ее сына за плечо, и мальчика оттащили от нее. На мгновение она попыталась удержать мальчика. Она увидела страх на лице своего сына, и она не смогла защитить его. Мальчика подтащили к столу, ее хватка на нем ослабла. А время бежало, и тьма сгущалась.

Грубые и гортанные вопросы, скромные и испуганные ответы... Они отправились на рыбалку. Они ловили рыбу в большом бассейне выше по долине. Пока они рыбачили, рядом с ними никого не было... Она наблюдала и осознала терпение вождя нерегулярных войск, который позволил ее сыну вернуть уверенность в себе рассказом об их рыбалке

... Крупная рыба, хорошая форель, клюнула на червя, сорвала его с крючка. Они наклонились, чтобы насадить еще одного червяка на крючок. Они снова бросили в бассейн.

Рыба клюнула на червя, попалась на крючок. Большая рыба, тянущая за удочку, и его отец, помогающий ему держать удочку... Но время шло, и тьма сгущалась.

"Поторопись, Марко, то, что ты видел..."

И она замолчала от резкого взмаха руки начальника нерегулярных войск.

Он стоял среди них, ее сын, и он рассказал свою историю... Мужчина подошел к ним сзади, когда они держали удочку вместе, чтобы бороться с рыбой. Его отец выпустил стержень. Он огляделся. Его отец был на земле, на траве поля. Мужчина был без штанов. Мужчина опустился на колени перед своим отцом и связывал ему руки. Мужчина поднял своего отца и ударил его. Он боролся с человеком, он пытался пнуть его по ногам. Пришла женщина. Он пытался помешать им забрать его отца. Женщина сбила его с ног, женщина причинила ему боль...

"Каким он был, этот человек?"

Некоторые из них уже знали. Она дрожала. Она вспомнила. Она услышала голос, который перевела: "У меня есть доказательства для моего отчета о том, что Дорри Моуэт была убита, была убита Миланом Станковичем". Она увидела лицо мужчины, избитое, покрытое шрамами и порезами. Они разделяли вину.

Столпотворение, вырывающееся из офисной зоны штаб-квартиры TDF. Крики, вопли в ночи, и сбор оружия, и вой проснувшихся собак. И кто был лидером сейчас

...? Тот, что из иррегулярных войск, но он не знал местности долины? Почтальон? Могильщик? Плотник? И была ли в деревне работающая телефонная линия? И где был тот человек, который связал радио с военными Глины? И где следует начать поиски, в лесу за ручьем, в темноте? В глубоком бассейне, где был схвачен ее Милан? Она слышала шум спора, а время бежало.

Она прокричала, перекрывая их голоса: "Трусы... вы все разделяете вину. Это сделал не только он... Идиоты, если Милан будет взят, ваш лидер, то под угрозой окажетесь все вы. Убийцы..."

В замешательстве, в беспорядочном хаосе деревня была вооружена, связь была установлена и прервана, и снова установлена и снова прервана военными Глины, и поисковая группа выдвинулась в переулок перед старым сельскохозяйственным магазином, и начались дебаты о тактике.

У них не было лидера.

Она вспомнила этого человека, что он сказал и каким он казался. "... Скажи матери Дорри имя человека, который убил ее дочь ..." Достойная, храбрая, далекая от закона ублюдочной деревни, которая была ее домом, не испуганная насилием, угрожающим ему. Если бы этот мужчина овладел ее Миланом... Эвика подсчитала, что мужчина и женщина, похитившие ее мужа, опередили их примерно на час.

На первом привале, спустя час с тех пор, как они вошли в убежище среди деревьев на западной стороне долины, он отдал пистолет Милана Станковича Ульрике, а сам направил фонарик прямо в лицо Милану Станковичу и приставил нож с маленьким лезвием к бородатому горлу мужчины.

Она знала их язык, она переводила.

Глядя в широко раскрытые серо-голубые глаза, он сказал, что, если они окажутся в ловушке, если их перехватят, если они не смогут идти дальше, он перережет им горло. И на остановке для отдыха, через две минуты по его часам, они с Ульрике по очереди наблюдали за ним вблизи и снова надели сухие брюки. Он шепотом прорычал угрозу перерезать горло Милану Станковичу, и он не думал, что ему тогда поверили.

Он пытался быть жестоким, потому что это было то, что Ульрике приказала ему.

И когда секундная стрелка его часов приближалась к концу двухминутки, он призвал на помощь то, что, как он надеялся, было свирепостью, и он сказал Милану Станковичу, что если тот будет кричать, визжать, выть, он перережет ему горло.

Пенн потащил его вперед. Ульрике вела, держа факел на ладони так, что он образовывал короткий конус света перед ее ногами. Пенн держал нож близко к шее Милана Станковича, так что, когда они падали или спотыкались, кончик лезвия касался густой бороды мужчины. Для него не имело значения, что этот человек плюнул в него презрением.

Мужчина не кричал, а вместо этого тихо говорил. Ему не заткнули рот кляпом, потому что Пенн подумал, что если бы ему заткнули рот оторванной полоской от подола его рубашки, то его дыхание было бы затруднено, и он не смог бы двигаться так быстро, как от него требовалось. Низкий и спокойный голос. Он мог слышать журчание голоса и отрывистые всплески интерпретации Ульрики краем рта. "... Ты думаешь, что можешь добиться успеха, тогда ты сумасшедший... Придет вся деревня, мужчина и мальчик, с оружием... Ты здесь чужой, не знаешь путей в лесу, они их знают... Ты взял меня только потому, что со мной был мальчик, потому что я была отвлечена мальчиком, если бы у меня не было мальчика, ты бы не взял меня... Ты дерьмо, дерьмо, когда кончил в первый раз, дерьмо и сейчас... Они придут за тобой, приблизятся к тебе... Это наш лес, не ваш, почему у вас нет возможности... Ты говоришь, что убьешь меня, ты бы не посмел..." В голосе Ульрики что-то изменилось. Автоматического перевода больше не было, но что-то тихо сказали на языке мужчины, и слова мужчины иссякли. Пенн спросил: "Что ты ему сказал?- Сказала Ульрика, не оборачиваясь, - ты можешь и не убить его, но я бы убила. Это то, что я сказал ему, что я убью его. Он может не поверить тебе, он должен поверить мне ... И я спросил его, чувствует ли он вину ". Она была такой сильной

... Он задавался вопросом, чувствовала ли она когда-нибудь слабость. И во всем, что было в ней, ему было отказано. Он задавался вопросом, где она была пять лет назад, когда он ждал на железнодорожной станции опоздавший поезд, поболтал с незнакомкой Джейн и поехал на такси в Рейнс-парк, где жила Джейн. Он задавался вопросом, посмотрела бы на него тогда Ульрике Шмидт, которая не допускала сантиментов, восхитилась бы им или захотела поделиться с ним. Его лучший друг, Дугал Грей, понял бы. Пенн слышал, что Дугал Грей в Белфасте теперь жил с разведенной женой полицейского. В сердце опасности мужчины и женщины были брошены вместе и думали, что нашли любовь, когда они извивались только для утешения. Через год, когда Дугал Грей завершит свой длительный тур и будет отправлен обратно на Гауэр-стрит, не будет ни малейшего шанса, что разведенная жена полицейского возьмет палки в колеса, чтобы поехать с ним... Будущего не было. Он держал запястья Милана Станковича, которые были связаны тонкой веревкой у него за спиной. Каждый раз, когда они проходили сотню метров, каждый момент, когда они останавливались, он прислушивался к звукам преследования, и Милан Станкович тоже прислушивался, каждый раз он вытягивал шею, чтобы лучше расслышать первые признаки преследующей стаи. Они продолжили путь в глубь леса, поднимаясь из долины. Были некоторые, кто сказал, что они должны взять машины и джип и отправиться вверх по дороге за Бовичом к Покупскому мосту, где река Купа была линией прекращения огня. Были и другие, которые говорили, что им следует проехать по самой дальней дороге, а затем повернуть в сторону артиллерии расположитесь и оттуда расходитесь веером в лес. И была задержка, пока машины заправлялись бензином из колонки во дворе старого сельскохозяйственного магазина, и были некоторые, кто сказал, что они должны пойти пешком в лес со стороны ручья Розеновичи, а другие сказали, что сначала они должны пойти туда, куда, по словам мальчика, забрали его отца. Еще одна отсрочка для спора. Некоторые говорили, что им следует дождаться прибытия армии из Glina military, некоторые говорили, что они должны сделать всю работу сами. Она прислушалась. Она плакала. Они решили. Они заправили машины бензином, но не захотели им воспользоваться. Они пошли бы пешком. Они должны были перейти мост и пройти через деревню Розеновичи, и они должны были проложить обходную линию через лес. Она заплакала, потому что увидела дикое возбуждение на освещенных факелами лицах, как будто они были далеко-далеко, чтобы загнать кабана из зарослей кустарника, разбудить оленя для охоты. Она смотрела на колонну прыгающих огней, с шумом удаляющуюся к мосту. Эвика Станкович поняла, как сильно она их ненавидела, всех их. И она вытерла слезы со своего лица, и она увела Марко прочь. Она отправилась в дом священника. Священник должен был быть ее другом, как Директор должен был быть ее другом. Она отдала своего сына на попечение священника и его жены. Она презирала этого человека, как презирала саму себя. Священник, директор школы и она сама были единственными тремя образованными людьми в деревне, но среди них только Директор отстаивал то, во что он верил. Она сказала священнику, что Милана схватили как военного преступника, и она увидела мелкую усмешку на лице священника, и она знала, что он амбивалентный ублюдок. Он рассказал историю своим низким певучим голосом. Это была история хорвата, история Матии Губец, лидера восстания в 1573 году против тирана Франьо Тахи. Он сказал, что это история маленького человека, который поднялся до великой власти. "... Он хотел, Губек, быть большим человеком среди крестьян, и он организовал восстание. Знаком признания его народа была веточка вечнозеленого растения. Простые люди последовали за ним, но они были обмануты превосходный интеллект тирана: им сказали, что пока они шли с крестьянским сбродом, турки собирались, чтобы разграбить их дома, и они покинули Губек. Его похитили. Его привезли в Загреб. Его привели на площадь Святого Марка на коронацию. Но корона была железной, и корону нагревали огнем, пока железо не раскалилось добела. Он был коронован, а затем его расчленили. Это история давних времен, еще до того, как мы стали цивилизованными, история человека, который зашел слишком далеко." Он бы знал, что ей отчаянно нужна скорость, и он удержал ее с помощью жеманных слов истории, а в конце истории он ударил ее ногой. Так много раз Священник приходил к ней домой и выпрашивал милости у ее Милана и гладил по голове ее Марко. Шахматный набор был разложен на столе из грубого мореного дуба... Священнику, ублюдку, не хватило смелости встать рядом со своим другом. Когда Директор столкнулся лицом к лицу со смертью, Священник, ублюдок, промолчал. То, что Священник осмелился насмехаться над ней, было абсолютным доказательством того, насколько она была одинока. Они обвиняли ее, священника и его жену, в унижении и убийстве друга. Она оставила своего сына там, хнычущего, с тонкокостными пальцами амбивалентного ублюдка, покоящимися на плече мальчика. Она вернулась к себе домой, надела тяжелые ботинки, сняла ржавый штык с высокого настенного крюка и позвала собаку идти с ней. Она знала кличку собаки, которую дали ей хорватские усташи, и она взяла большой фонарик. Ведя за собой собаку, она пошла прочь через поля на восточном берегу реки. Она могла видеть, как их факелы проезжают через деревню Розеновичи, и она могла слышать их. Она пошла одна с собакой и назвала ее именем Устасе, чтобы она была рядом с ней. Она знала, как это будет

... Они обыскали бы небольшую территорию, территорию вокруг деревень, свою собственную территорию. Они принадлежали к племени. Они не вышли бы за пределы своей собственной территории. Она могла вспомнить, как в прошлом году несколько молодых людей из деревни были вызваны добровольцами на службу под Петриньей, в траншеях напротив Сисака, и они вернулись домой в течение двенадцати дней, потому что это была не их собственная война, за пределами их родного района.

Ее собака узнала бы запах Милана.

Ее фонарик нашел банку с червями, сачок и одну из удочек. Ее собака заскулила на берегу за бассейном, и ее фонарик высветил скользящие следы ботинок и тел.

У нее была собака на поводке, и она потянула ее вниз, в яростный поток ручья.

"Вы такие люди, вы всегда поддерживаете проигравшего".

Первый секретарь произнес это сухо. Он вел свой большой ровер по пустому ночному шоссе из Карловаца в сторону Загреба. Тяжелая машина для вождения, но она была утяжелена бронепластиной на боковых дверях и пуленепробиваемым стеклом на окнах, а самоуплотняющиеся шины, которые могли поглощать мелкие осколки и низкоскоростной артиллерийский огонь, не реагировали.

Хэм заскулил: "Что будет...?"

"Приятно знать, что тебе не все равно".

"Что со мной будет...?"

"Боже, всего на одно мгновение, на одну мимолетную секунду времени, я подумал, что ты беспокоишься о ком-то другом, а не о своем собственном несчастном "я". Постоянным разочарованием, Свободным падением, ты был для меня. Что с тобой случится...? На тебя набросятся, как на любой другой мешок с мусором, брошенный на чью-то ступеньку. Нагорный Карабах, не так ли? Не нагорный, лучше тебе сначала научиться это говорить

... Они всегда рады вас развлечь. Лично я, на вашем месте, выбрал бы армянскую сторону, а не азербайджанскую, но, зная ваш послужной список, это будут азербайджанцы, потому что они в проигрыше ".

Он гордился тем, что сохранил некоторое влияние в этом ужасном уголке Европы. Он заключил незначительную сделку с хорватскими военными, личное соглашение с офицером разведки, включавшее в себя незначительную пачку немецких банкнот и обещание будущих контактов... В этом ужасном уголке можно купить кого угодно, в данном случае на удивление дешево. Он добился освобождения Сиднея Эрнеста Гамильтона, кодовое имя Фрифолл, под свою личную опеку. Всего лишь вопрос передачи униформы негодяя, его снаряжения, удостоверения личности и пистолета Драгунова, а также небольшого списка контактов для продвижения на черный рынок сигарет Marlboro, и он получил негодяя в наручниках.

"Ты настучишь на него?"

"Прошу прощения, попытайтесь говорить по-английски, пожалуйста".

"Купи его, скажи сербам, где его ждать, ладно?"

"Ты должен просто продолжать проигрывать... Государственные дела - это не твое дело, Свободное падение, никогда не было и никогда не будет ".

"Они заставят тебя смотреть. Они посадят тебя в кресло, чтобы тебе было удобно, и заставят тебя смотреть ..."

Близился рассвет. Они могли начать видеть путь перед собой, и ей больше не нужно было светить факелом себе под ноги. Пенн дважды останавливался передохнуть, и он позволил Милану Станковичу съесть маленький кусочек хлеба, и тот дал ему отломанный кусочек острого сыра, и однажды он расстегнул молнию на брюках мужчины и держал его так, чтобы тот мог помочиться, не испачкав брюки. Он чувствовал усталость, и Милан Станкович тоже боролась с усталостью, но у нее все еще были силы, и она задала жесткий темп, и уголком рта она быстро и без чувств интерпретировала то, что он сказал.

"Когда они усадят тебя поудобнее, тогда они опустят ее на пол, и они снимут с нее брюки, и они заберут трусики у сучки, и все они придут к ней, все будут обслуживать ее. На что это похоже, когда большая свинья-боров приходит обслуживать свиноматку, такая большая, что это причиняет боль. Одного за другим, всех их в деревне, стариков, молодых людей, меня в последнюю очередь, и они заставят тебя смотреть ..." Он не знал, как она могла переводить и как она могла не съежиться. Он не знал, как она могла не повернуться к нему и не ударить его. Каждый раз, когда они делали короткие остановки , он прислушивался, и иногда он слышал далекие крики, и тогда они продвигались вперед быстрее. Решение, которое он должен был принять, заключалось в том, где залечь, должны ли они идти вперед с наступлением темноты и залечь до темноты на берегу реки Купа, чтобы дождаться, когда надувная лодка подойдет к месту встречи, или им следует залечь до рассвета, а затем в сумерках совершить атаку к реке. Он не был готов принять решение, и он не мог ясно мыслить, пока голос мужчины монотонно продолжал и пока она давала свою сокращенную интерпретацию. "Прежде чем они застрелят ее, мы поиграем с тобой. Что ты предпочитаешь? Электричество...? Огонь...? Нож режет...? Электричество на твоих яйцах, это то, что ты бы предпочел? Огонь на твоих ногах, на твоем теле, иглы от огня под твоими ногтями? Нож режет твои яички и пенис, твои пальцы, твои уши, нож входит в твои глаза. Последнее, что ты узнаешь об электричестве, огне и ноже, будет от меня. Ты будешь умолять меня закончить это, и ты будешь кричать, чтобы я пошел к ней с электричеством и огонь и нож режут... Но ты можешь отпустить меня на свободу..." Пенн понял. Он вспомнил высокомерное самомнение, давным-давно, ирландца, не крупного прово, а второсортного члена слабой фракции Ирландской национальной освободительной армии, которого схватили, когда Пятеро, выполнив свою роль наблюдателей, соизволили обратиться в Антитеррористическое отделение для формального ареста. Ирландец, тощий маленький подонок, был распростерт на ковре в своей гостиной, похожей на свинарник, и он молчал, но высокомерие и самомнение были заметны на его окровавленном лице, как бы говоря, что они ничего не вытягивай из него. "Это то, чего ты хочешь? Ты хочешь сидеть с комфортом и смотреть, как все мужчины и я надерем ей задницу ... прежде чем она умрет? Ты хочешь отпустить меня на свободу? Ты хочешь чувствовать на себе электрические провода, и огонь обжигает, и нож режет, они причиняют боль, но не приносят смерти, пока мы не будем готовы, ты хочешь этого? Или ты хочешь отпустить меня на свободу...?"

Ульрике заговорила на его языке, и его слова увяли.

Они услышали шум машин. Они натягивали полноприводные джипы и маневрировали в скользкой, изрытой колеями грязи на трассе лесорубов. Они присели на корточки, и он так крепко прижал нож к выпуклому адамову яблоку на бородатом горле Милана Станковича, что на коже образовался порез и потекла кровь. Они были далеко от трассы, в гуще деревьев, и они могли видеть солдат в джипах, и он мог видеть оружие, которое держали солдаты. Он держал нож так близко к горлу Милана Станковича, и образы распластались в его сознании: Ульрике, лежащая на бетонном полу, с раздвинутыми ногами, и электрические провода, прикрепленные к его коже ... Машины дернулись на трассе и проехали.

Его решение было принято. Они будут идти дальше, пока не достигнут реки Купа.

"Что ты ему сказал?"

Ульрика сказала: "Я сказала ему, что хочу услышать, как он говорит о своем позоре, когда он убил Дорри Моуэт ..."

"Что это, блядь, значит, с точки зрения простака?" Он стоял перед картой на стене.

Не будучи военным, директор по гражданским вопросам счел, что большие настенные карты, столь любимые военными, подлежат дезинфекции и холодному просмотру. Он предполагал, что опрятно вымытые офицеры вокруг него, канадский полковник, иорданский майор и аргентинский капитан, смогут разобраться в завитушках и линиях. Настенная карта высотой девять футов и такой же ширины охватывала всю территорию бывшей Югославии и была накрыта прозрачным пластиковым листом, на котором китайским графическим карандашом было написано расположение подразделений СООНО.

Иорданский майор держал длинную указку и указал Северный сектор, а затем деревню Салика.

Аргентинский капитан сказал: "У них масса радиообмена, в основном из Глины, но они подключены к Войничу, где у них есть командование и контроль, и связаны с Петриньей, Ласиньей, Скакавацем и Брезова-Главой, которые находятся недалеко от демаркационной линии прекращения огня. У нас есть отчеты о ситуации, полученные по результатам нашего мониторинга, об их подразделениях, которые были приведены в состояние красной готовности вдоль реки Купа. У нас есть расшифровки радиопередач, сделанных развернутыми полевыми войсками. У нас есть визуальное подтверждение их передвижения со стационарных наблюдательных постов "Дан Батт", Рентген 9 и Рентген 11..."И это значит...?" Канадец сказал: "Это значит, что он приближается, приближается со своим пленником, приближается к реке. Это означает, что за ним охотятся ". "Какой шанс...?" "Они потеряли его в непосредственной близости от места похищения. Они рассчитывают блокировать его на реке". "Я спросил, какой шанс...?" "Если сербы узнают, где он планировал пересечь реку, никаких шансов. У них нет такой информации... У него есть небольшой шанс". Он смотрел вверх, и кончик указки упирался в бледно-зеленую поверхность карты, изрезанную только рекой Купа , без дорог. Он представлял это как трясину. Режиссер думал, что играет Всемогущего Бога с жизнью человека, идущего к реке со своим заключенным, и он думал, что человек, идущий к реке со своим заключенным, играет Всемогущего Бога с жизнями всех, кто находится в пределах досягаемости артиллерии и ракет. Он повернулся спиной к карте, медленно и подавленно вышел из операционной. Он задавался вопросом, на что это было похоже, болотная трясина, в которую мужчина направлялся со своим пленником. Это была небольшая ферма, не больше пяти гектаров, где жили Зоран Пельнак и его жена. Ферма давала, в лучшем случае, тяжелую жизнь, и она стала еще беднее теперь, когда двух его сыновей забрала армия. Прежде чем мальчики ушли, один в гарнизон в Осиеке, а другой на юг, в Госпич, Зорану Пелнаку они помогли в так и не завершенной работе по очистке и углублению дренажных канав, которые пересекали его землю. Поля были слишком низко расположены для хорошего земледелия, слишком близко к реке, которая большую часть зим выходила из берегов, а большую часть зим фермерский дом из кирпича и дерева стоял на маленьком островке в мелком озере. Это был дом Зорана Пельнака, дом его отца, и дом его деда, и дом его прадеда. Его прадед, его дед и его отец выкопали дренажные канавы, очистили их и углубили. У фермы было три поля, и на двух из них он собирал сено и пас животных, а на одном из них они с женой выращивали овощи для собственного употребления в пищу и для продажи на рынке в Карловаце. Он и его жена смогли пережить изоляцию своей жизни на ферме, которая выходила фасадом на северный берег реки Купа. Их соседи давно уехали, оставили свои дома, фермы и скот, бросили их. Он бы не ушел. Он не позаботился бы о том, чтобы пойти на могилы своего прадеда, своего деда и своего отца, присесть на корточки рядом с камнями и объяснить, почему он убегал от дренажных канав, которые они вырыли. Он медленно отошел от входной двери фермерского дома. С крыльца у двери он мог видеть через поле и болотистую местность, куда скот мог ходить только летом, дальний берег реки Купа и деревья. Он медленно продвигался из-за ревматизма, вызванного жизнью в таком сыром месте, к сараю, где содержались его четыре коровы, свиньи, козы и куры. На дальнем берегу, за деревьями, возможно, за ним наблюдали ублюдочные гребаные партизаны, а он был слишком стар, чтобы беспокоиться, видят ли они его. Зоран Пелнак знал большую часть того, что происходило каждый день и каждую ночь на дальнем берегу реки Купа. Он направился к сараю, надеясь, что солдаты скоро спустятся из своего лагеря за колодезной водой, потому что солдаты помогут ему снести тюки сена для животных.

Прошло много часов с тех пор, как Эвика в последний раз слышала позади себя шаги поисковой группы и их крики.

Она предположила, что к настоящему времени они, похолодевшие после ночи, должны были отступить из-за своей неудачи. Она предположила, что они, должно быть, возвращаются в свою деревню, спорят между собой, возвращаются к еде и теплу. И возвращаемся к оспариванию нового командования Салики и борьбе за контроль над поставками дизельного топлива и мешками с семенным картофелем. Двое падут; она думала, что Бранко и Мило падут. Один восстанет; Стиво будет командовать деревней. Она считала жену Стиво самой глупой женщиной, которую она знала, и жена Стиво заняла бы ее место королевы деревни. Они повернут назад, когда достигнут границы своего порочного и невежественного мира... И ее деревня превратилась бы в вооруженный лагерь, изолированный, тщательно охраняемый.

Собака учуяла запах и легко двигалась впереди нее, скача по следу, по которому был схвачен ее мужчина.

Марти рассказал об этом австриец из UNCIVPOL, сказал, что воздушный шар был в Северном секторе. Он был хорошим другом австрийского полицейского, потому что они жили в одном доме, когда в январе в Боснии, далеко на востоке, в Сребренице, шел снег, и было чертовски холодно, потому что в доме была только половина крыши, место, где мужчины становились хорошими друзьями. Австрийский полицейский заканчивал дежурство, у него было новое назначение за столом UNCIVPOL в операционной, и он сказал Марти, что в секторе "Ин" творится настоящий ад Север, и что контрольно-пропускные пункты были закрыты в Туране и Сисаке, что был похищен важный парень из деревни в муниципалитете Глина, что это была какая-то безумная чушь о следователе по военным преступлениям, и еще более безумная, что на буксире была немецкая женщина из транзитного центра УВКБ ООН в Карловаце. Австрийский полицейский рассказал ему все это, и его взгляд скользнул мимо того места, где Марти стоял в дверях переоборудованного грузового контейнера, зацепившись за блестящее стальное кольцо, вделанное в дно контейнера, и цепь, которая была прикреплена к нему с висячим замком, и складная кровать, которая была застелена в дальнем углу позади Марти со спальным мешком, разложенным на нем, сложенным одеялом и наручниками. И Марти совершенно серьезно сказал ему, что из-за тоски по дому ему попался здоровенный медведь, настоящий гризли, которого привезли из Анкориджа, и он избавился от австрийского полицейского так быстро, как это было хотя бы наполовину прилично. Он въехал в центр Загреба.

Марти подумал о фотографиях на стенах грузового контейнера, фотографиях слабых, в меньшинстве и беззащитных, оказавшихся в тылу.

Он припарковался среди новых черных BMW, выстроившихся в ровные ряды, на колесах жирных ублюдков, у которых все было в порядке.

Он поднялся в ее комнату.

Марти Джонс сказал Мэри Брэддок, что Пенн направляется со своим пленником к реке... он искал ее волнения ... от того, что Пенн увез Милана Станковича из деревни Салика... он наблюдал за ее триумфом... что в Северном секторе между деревней Салика и рекой Купа шла масштабная охота на человека... он ожидал увидеть, как она вздрогнет... что все это проклятое место за линией прекращения огня ожило, пробудилось... он ожидал увидеть, как она поникнет.

"Я хочу посмотреть ему в лицо. Я хочу, чтобы он знал, что он убил мою дочь. Я хочу быть там, когда его доставят на тот свет ".

"Это позитивное мышление, мэм, а позитивное мышление - это всегда хорошо. Возможно, это просто преждевременное размышление. Ты хоть как-то оцениваешь шансы против...?"

"Пенн переправит его через реку, я в этом не сомневаюсь".

Он почувствовал почти гнев. Она сидела в кресле, и ее ноги, узкие и изящные, были изящно скрещены, а Ульрике Шмидт, лучшая женщина, которую он знал, пробивалась сквозь ад вместе с Пенном и заключенным, и челюсти чертовой ловушки плотно смыкались, как они смыкались на тех, кто был сфотографирован на стенах его переделанного грузового контейнера. Одно дело, черт возьми, говорить об этом, одно дело составлять великий чертов план, совсем другое -... "Мэм, это не пикник".

"Ему не нужно было уходить... Он никогда не встречался с моей дочерью, конечно, нет, но он нес какую-то неприятную чушь о любви к ней. Я нахожу это отталкивающим. Мне не нужны лекции по материнству. Но я имею право требовать наказания убийцы моей дочери... Он забрал наши деньги ".

Это было похоже на увольнение. Он сказал, что отправится звонить наемнику в Карловац.

Это было безрассудство, которое толкнуло Пенна вперед. Продуманный, хорошо обдуманный, он принял бы решение пролежать весь этот долгий день, а затем, после наступления сумерек, завершить последнюю атаку на берег реки. Он не спрашивал ее мнения, а она не оспаривала его решение. Его тянуло к берегу реки, подгоняло к нему. Такой усталый и желающий только одного - быть там, где он мог бы смотреть на медленную глубину воды, он был движим к этому, к опасности последнего барьера... Солнце было высоко над ними и наклонно опускалось, рассеиваемое верхними ветвями... Опасность была бы у последнего препятствия, и именно там они разместили бы своих людей, где они протянули бы свои растяжки, где они устроили бы свои засады... Теперь он использовал тряпку для кляпа, зажал ее между зубами Милана Станковича и туго завязал концы на лохматых давно отросших волосах на затылке. Милан Станкович принял шутку, и на последней двухминутной остановке Пенну показалось, что он увидел, как его высокомерие впервые ускользнуло, как будто человека начал грызть страх, и Пенн услышал, как позади него сломалась ветка. Они были прочь с тропы. Они были далеко под прикрытием деревьев, и Ульрика услышала то, что услышал он, и повернулась на бедрах, чтобы заглянуть ему в лицо. Они были заморожены. Движение в лесной чащобе было вокруг них, и оба напряглись, чтобы снова услышать звук ломающейся ветки, и Пенн крепко прижал нож к горлу Милана Станковича. Она нарушила момент тишины. Она двинулась дальше. Он пошел за ней, подталкивая мужчину вперед, и он не знал, следили ли за ними... Он не сказал бы ей, что все это у них впереди, что худшее было впереди. Дневной надзиратель хмуро посмотрел на него сверху вниз. "О, вы так добры, большое вам спасибо... и еще, я был бы очень благодарен, если бы вы смогли достать мне несколько путеводителей по бывшей Югославии ... " Боже, какая несчастная женщина. "... Да, я почти закончил... Я был бы очень признателен за те книги, которые попадают в букинистические магазины, полные фотографий ". Генри Картер улыбнулся своей самой милой улыбкой. Она чопорно пошла прочь, и он пожалел, что у него не хватило смелости окликнуть ее и попросить стакан кофе... Если бы она принесла ему кофе, она, вероятно, сопроводила бы визит еще одна доза этого отвратительного тошнотворного освежителя воздуха... В качестве большой услуги она принесла ему набор ксерокопированных газетных вырезок. Он действительно был почти готов. Возможно, он придирался к мелочам, возможно, он был далеко за пределами своего брифинга, но ему было все равно. Работа, которую стоит делать, что-то в этом роде. Он просматривал вырезки, полагая, что им есть место в досье, хотя они были датированы месяцами спустя после событий, которые поглотили его. Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций должен знать, о чем он говорил, гарантируя поддержку своей организацией международной войны трибунал по преступлениям: Мы предадим суду тех, кто способствовал страданиям гражданского населения, и это не будет прощено... будут иметь дело не только с людьми, обвиняемыми в совершении преступлений, но и с теми, кто вдохновлял нарушения прав человека... Мы должны осудить это... гражданское население подвергается бомбардировкам, голоду и жестокому обращению, а дети становятся мишенью убийц, скрывающихся в тени. Хороший, основательный материал, и жаль, что никто не удосужился сообщить об этом бюрократам в их офисах над библиотекой, и не сообщил в Министерство иностранных дел и по делам Содружества, и не сообщил СООНО. Стоит занести в файл, потому что Пенн, этот обычный и порядочный человек, и, возможно, немного ясновидящий и, безусловно, наделенный здравым смыслом, не поверил бы ни единому слову из этого. Он схватился за другую вырезку и написал краткое резюме, чтобы поместить его в файл с вырезкой, и горячо надеялся, что в один прекрасный день файл будет изучен мандарином или аппаратчиком, достаточно честным, чтобы почувствовать смирение ... какой-нибудь шанс. ФРИЦ КАЛШОВЕН: голландский ученый, был назначен на должность главного прокурора, но подал в отставку. Цитируется "отказ Великобритании и Франции, Германии и Италии сотрудничать". Отметил позитивное отношение Соединенных Штатов Америки, Канады и Норвегии. Также обвинил в "препятствовании" родственные учреждения ООН.

Ах, становится лучше... Приятно читать это. Еще одна вырезка, еще один дайджест. Генри Картер извивался, но это было необходимо для того, чтобы была нарисована полная картина, если мы когда-либо хотели понять, почему Пенн предпринял ту отчаянную и плохо продуманную экспедицию в тыл, в самое сердце опасности. Предоставьте этим ублюдкам разбираться, а мужчина с таким же успехом может подождать свой стул в ванной... Более смелый разговор.

Назначен новый ПРОКУРОР: Рамон Эсковар-Салом (генеральный прокурор Венесуэлы). Общий бюджет - 30 миллионов долларов. Назначено одиннадцать судей (отличная работа, если вы можете ее получить!) с зарплатой в размере 150 000 долларов в год, выплачиваемой независимо от того, будут ли предъявлены обвинения.

Голос за его спиной был холоден.

"У меня есть ваши путеводители, мистер Картер. Я также должен сказать вам, что я буду самым решительным образом жаловаться Руководству компании на требования, которые вы к нам предъявляете, и на ваше совершенно отвратительное отсутствие личной гигиены ".

Генри Картер быстро произнес: "Осталось совсем немного, почти закончено".

Девятнадцать.

Мужчина хныкал. Пенн посчитал, что Милан Станкович находится в плохой форме, и из его горла вырвались низкие хрюкающие звуки, которые были приглушены кляпом. Может быть, это была усталость, или, может быть, это была тугая тонкая веревка, связывающая его запястья. Они двигались медленнее. Теперь они были близко к внутренней линии передней зоны. Он рассчитал, что передовая зона будет иметь глубину в пять миль, в милю в любую сторону, и в передовой зоне будет максимальная концентрация опорных пунктов, минных полей, растяжек и патрулей, и передовой зоны нельзя будет избежать, ее нельзя будет обойти. Он показал ей, как они должны двигаться: взвешивать каждый шаг, останавливаться, прислушиваться и уходить, и он думал, что она хорошо усвоила. Он с такой силой прижал нож к бороде Милана Станковича, что мужчина, казалось, больше не сомневался в нем и делал каждый шаг с такой же осторожностью, как и они. Она шла вперед, она останавливалась, она прислушивалась, она щелкала пальцами, чтобы он шел с заключенным. Они оба прислушивались на мгновение, а затем она снова двигалась вперед. Именно тогда, когда слезы быстрее заструились по щекам Милана Станковича, она начала, опять же, чтобы интерпретировать то, что сказал мужчина через кляп. "Он рассказывает вам о своих бабушке и дедушке. Его бабушку и дедушку вывезли из деревни Салика... Вокруг деревни было оцепление, выставленное с первыми лучами солнца немцами и фашистами-усташами... До того, как немецкие войска и фашисты вошли в деревню, его бабушка и дедушка смогли спрятать его отца в сарае, где они держали двух коров и их телегу. Его отцу было одиннадцать лет..." Снова иду вперед, останавливаюсь, прислушиваюсь. "Когда немецкие войска и фашисты вошли в деревню, они забрали всех мужчин и женщин, которых они могли найти, а затем немецкие войска отступили... Многие фашисты-усташи были из деревни Розеновичи, и немецкие войска позволили им взять под контроль жителей деревни Салика. Их проводили, его бабушку и дедушку и многих других, в город Глина. Им было сказано, когда они добрались до Глины без еды и воды, что сербские деревни оказали помощь партизанам, которые прятались в лесу Петрова Гора, который находится недалеко... Их поместили в церковь в Глине, его бабушку и дедушку и других людей из деревни и из других деревень... Он говорит, что многие фашисты-усташи были родом из Розеновичей, и многие знали его бабушку и дедушку и других людей... Церковь была подожжена фашистами-усташами..." Иду вперед, снова останавливаюсь, прислушиваюсь. "Он говорит, что немецкие солдаты были из полка Вюртемберга, и они были деревенскими парнями, и они не хотели в этом участвовать. Он говорит, что фашисты, и их было много из Розеновичей, заблокировали двери горящей церкви и стреляли из винтовок по окнам, чтобы не было спасения от огня... Он говорит, что это первая история, которую его отец рассказал ему..." Иду вперед, останавливаюсь, снова прислушиваюсь. "Он говорит, что история о том, что фашисты-усташи сделали с его бабушкой и дедушкой, что люди из Розеновичей сделали со своими соседями, сжигая их огнем, живет в его костях, в его крови и в его разуме с тех пор, как он был маленьким ребенком... Он говорит, что ты не понимаешь, и что ты не можешь понять... Он говорит, что у вас с ним нет разногласий, и что у него нет разногласий с вами... Он говорит, что теперь ты должен попытаться понять... Он умоляет вас позволить ему вернуться к своему народу, к своей жене и своему сыну..." Иду вперед, останавливаюсь, прислушиваюсь. Он чувствовал холод в себе. Даже когда они пересекали небольшие поляны, где старые деревья сгнили и упали, где его застало солнце, ему было холодно. Она заговорила с мужчиной, шепотом на местном языке, и снова она заглушила слова и мольбу. "Что ты ему сказал?" "Я спросил его, не мог бы он описать лицо Дорри Моуэт, когда он ударил ее, пырнул ножом и застрелил ..." Человек был сломлен. Он взял инициативу на себя. Он не знал, как она могла найти в этом жестокость. Он позволил Ульрике вывести Милана Станковича вперед. Он протянул ей нож, и она приставила его к горлу мужчины, как это сделал он. Она пустит в ход нож, в этом он был уверен. Впереди были опорные пункты, минные поля, растяжки и патрули. В качестве защиты у него были только навыки, которым он научился в детстве, посещая барсучью нору или логово лисицы, выслеживая лань. Он вспомнил о человеке из ИНЛА и о том, что детектив-сержант антитеррористического отделения сказал ему через несколько недель после ареста, когда они встретились в пабе, чтобы передать записи с доказательствами наблюдения, что высокомерие и тщеславие было снято с человека вместе с его одеждой, что человек сидел в своей камере в бумажном комбинезоне и плакал... Не было ничего определенного, что он мог бы ей сказать. Это был просто его инстинкт. Каждый раз, когда они останавливались и прислушивались, его инстинкт подсказывал ему, что за ними следят, но он ничего не видел позади и ничего не слышал. И все это было впереди, самое худшее. "Я не знаю, как мы снова соберем осколки..." Это был обычный способ проведения их сессий. Они были на кухне. Большая часть тела Чарльза Брэддока навалилась на стол, и он приглушенно заговорил, закрывшись руками. "Я всегда принимал решения за нее. Я всегда говорил, что произойдет. Черт возьми, она всегда была здесь, ожидающая, доступная..." Арнольд Браун прислонился к раковине. Довольно редко его приглашали внутрь особняка, а не наружу, в "уютный" сарай в глубине сада, но обычно он играл роль груши для битья во время монолога своего соседа. Он предполагал, что его привлекла сила этого человека, но жалость к себе показалась ему довольно неприятной. "... Потерял ее из-за этого проклятого ребенка. Я имею в виду, вряд ли она может просто вернуться через дверь, и мы продолжаем, как ни в чем не бывало... Унизил меня в моем собственном доме, за моим собственным столом, с моими собственными друзьями... Я имею в виду, это даже не ради ребенка, который живет, это ради ребенка, который, черт возьми, мертв. Не то, чего я хочу, совсем нет. Я сделал все, чего Мэри могла пожелать, в чем нуждалась, о чем просила... Арнольд, она кинула меня, чертова неблагодарная женщина..." Он подошел к кухонной двери. Не в стиле Арнольда Брауна было говорить своему соседу, что он считает его самым самоуверенным хулиганом, которого он когда-либо встречал. Или сообщить своему соседу, что он считает свою жену самой эгоистичной женщиной , которую он когда-либо знал. Это был не его способ сказать своему соседу, что молодого человека эксплуатировали, когда он был уязвим... И это был не его способ показать, что, по его собственному разумению, его мучило чувство вины за его участие в этом деле. Он позволил себе вырваться. "Да, Пенн. Он Билл Пенн... Может быть, под руководством Уильяма Пенна ..." Она напряглась. Мэри Брэддок больше не могла выносить изоляции своей комнаты. Она сидела в низком кресле в вестибюле. Она ждала телефонного звонка от серьезного молодого американца. Она выпрямилась, напряженная. "Он был здесь, вот где он остановился, Билл Пенн...Администратор, скучающий и высокомерный, качал головой, неохотно просматривая список гостей. "Это то место, где он был забронирован в ..." Гнусавый английский голос. Она увидела маленького мужчину, толстого и лысого. Он склонился над столом, пытаясь прочитать списки, в то время как карандаш портье лениво двигался по именам. На нем были грязные джинсы, измазанные машинной смазкой, и расстегнутая рубашка с пуловером, оборванным на манжетах. "Ах, да... Здесь, но ушедший... Ушел два дня назад, два дня назад он выписался... Да, я помню, мистер Пенн, я думаю, с ним произошел несчастный случай... но исчезло". Она видела его разочарование. Он был похож на еврея. Она увидела, как он произнес проклятие, и он отвернулся. Она быстро вскочила с низкого кресла и перехватила его у стеклянных вращающихся дверей. "Извините меня... вы спрашивали о мистере Пенне." "Верно". "Это дерзко, но в какой связи?" "Зависит от того, кому нужно знать". "Ну, если это не покажется смешным, я полагаю, я мог бы сказать, что я его работодатель". "Мать девочки? Мать Дорри Моуэт? Я Бенни Штайн, я встретил Билла Пенна"."БЕНДЖАМИН (БЕННИ) ШТАЙН: водитель грузовика Crown Agent, Британский гуманитарный конвой спас меня (ситуация с угрозой для жизни) из Северного сектора, подвергая значительному риску себя, своих коллег и будущую отправку помощи через оккупированную сербами территорию ". Она процитировала это, как будто выучила наизусть. "... Ты был в его отчете". "Мы собирались вернуться сегодня, в Книн, но там какая-то проблема, пункты пересечения закрыты. Мы переведены в режим ожидания. Кажется, я скучал по нему, просто хотел влить алкоголь ему в глотку. Хороший парень, но ты знаешь это, счастливчик. Итак, он ушел домой..." "Не домой, мистер Стейн, обратно в Северный сектор. Я попросил его вернись туда, и это то, что он сделал. Я попросил его найти убийцу моей дочери, это то, что он делает ". Она посмотрела ему прямо в глаза. Она увидела, как он вздрогнул. Ей показалось, что на мгновение его разум заработал как замедленный механизм, но когда они прозвучали, в его словах прозвучала обдуманность совершенно абсолютной неприязни. "Вы знаете Оскара Уайльда, миссис Брэддок? Может быть, ты не... "У женщин прекрасное чутье на вещи. Они могут обнаружить все, кроме очевидного ". Что очевидно для меня, но не очевидно для вас, так это то, что там, внутри Северного сектора, находится чертовски ужасный уголок ада. Итак, вы "попросили" его вернуться внутрь... Когда я встретился с ним, его избили до полусмерти, они выводили его, чтобы застрелить. Знаешь, что он сказал? Он сказал, что вы рассказывали самые ужасные истории о своей дочери... "история о ней за каждый год ее жизни истории, казалось, выстраивались в очередь, чтобы сквернословить о ней ..." И для вашего душевного спокойствия вы "попросили" его вернуться в то место ... Молодец, миссис Брэддок, что упустила очевидное." Он протиснулся мимо нее, врезался в вращающиеся двери. Она подумала, что Бенни Штайн, если бы он не оттолкнул ее и не побежал через тротуар, ударил бы ее. Они играли в это как в игру, а Режиссер наблюдал. Кончик волшебной палочки переместился высоко на настенной карте оперативного отдела, и канадский офицер описал движения. Но в комментарии не было страсти. "Первоначально был организован поиск в деревне Салика, этот поиск не оставил следов и был свернут сегодня утром. Поисковая операция в настоящее время ведется в их главной милитаризованной зоне, выходящей на реку Купа. Они отменили отпуск, пополнили списки дежурных. Они считают, что закрыли милитаризованную зону, это теперь оно вырвано из рук черни, потому что их главные силы, военные, взяли власть в свои руки. Мы понятия не имеем о местонахождении их цели, продолжает ли он наступление, решил ли залечь на дно, пока горячо. Из нашего мониторинга их радиосвязи ясно, что на данный момент они не знают ни его местоположения, ни его приблизительного положения. Однако они, похоже, уверены, что смогут заблокировать его в своей милитаризованной зоне. Примерно так оно и есть... Вы извините меня за вопрос, сэр, но у вас есть информация, куда он направляется?" Они ждали его. В Аргентинский капитан держал пачку бумаг, в которых содержались прослушиваемые радиосообщения. Они наблюдали за ним. Иорданский майор оторвал указатель от карты. Они искали у него правду. Канадский полковник сухо улыбнулся. Режиссер сказал, скорее с грустью, чем со злостью: "Я, черт возьми, не знаю. Понимаете, мы всего лишь Организация Объединенных Наций, только всемирная организация, только один международный авторитет, которому каждый политик-клоун служит на словах. Мы достаточно хороши, чтобы насмехаться, унижать, оскорблять, пинать с одного гребаного конца этого места на другой, достаточно хороши, чтобы перетасовывать помощь, не будучи Сказали спасибо. Недостаточно хорош, чтобы ему можно было доверять. Это то, на чем я сделал карьеру, продвижение без доверия ... Спасибо вам, джентльмены ". Он тяжелыми шагами поднялся по лестнице в свой кабинет. Его секретарша встретила его у входной двери с сообщениями в руках и жестом в сторону трех мужчин, неловко сидящих в приемной и ожидающих отложенной встречи. Он отмахнулся от нее. Директор с силой закрыл за собой дверь. Он долго сидел за своим столом, курил сигару и ненавидел себя за эту привычку. На его столе было много телефонов. Важное решение дня... Он потянулся к белому телефону и стал настойчиво набирать номер, нажимая кнопки. "... Твои гарантии? Он не пересекается со своим пленником, я хочу это как обещание. Я даю это как недвусмысленное обещание? Я принимаю ваши гарантии ". Он получил обещание от первого секретаря британской миссии, что человеку, от которого отреклись, не разрешат пересечь реку той ночью со своим пленником. Он должен довериться гарантии. Она не знала, как долго еще сможет поддерживать этот темп. Собака могла поддерживать темп, скуля о еде в это был голод, когда она останавливалась передохнуть, иногда отклоняясь от запаха, чтобы поплескать в луже старой дождевой воды, но собака сохраняла силы, пока она слабела. Иногда у нее в голове был калейдоскоп огней, перед глазами возникали галлюцинации... Она знала эту часть леса, не очень хорошо, но она была там подростком с пионерами Отряда, когда молодые люди отправлялись в длительные пешие походы со своими палатками и кухонными принадлежностями, когда их привели на место резни. Место, куда привела ее собака, находилось в получасе ходьбы от места резни. В том месте подростки были выстроены чиновниками в шеренгу, на них капал дождь, и хорватские дети и сербские дети слушали рассказы чиновников о хладнокровном расстреле усташами группы женщин, которые носили еду партизанам, и после выступлений подростки, хорват и серб, бормотали друг другу фракционные оскорбления. Вот почему она знала эту часть леса... Весь день она думала, что найдет солдат, и что солдаты пойдут с ней, как собака ведет их по следу. Она не нашла солдат, и теперь свет среди деревьев угасал. У нее был только штык. Эвика Станкович впервые увидела их час назад. Когда наступит темнота, они будут близко к реке. Она увидела их на мгновение, когда беспорядочный рост деревьев создал чистый коридор для ее видения. Когда снова наступит темнота, когда они будут у реки, она потеряет их. Она шла дальше, и все это время ее глаза, иногда ослепленные усталостью, иногда опаленные скачущими огнями, искали их очертания. Эвика Станкович видела, в этот момент час назад, мужчину, ведущего, и женщину, и ее мужа, которого называли убийцей, тащили между ними. Двое военных полицейских ждали на платформе вокзала. Они были высокими мужчинами, и их головы возвышались над массой пассажиров, друзей, родственников, которые столпились и ждали указаний о том, что им следует сесть в поезд. "Чего я не понимаю..." "Заканчивай, свободное падение". Первый секретарь пробрался сквозь давку, направляясь к военным полицейским. Хэм провел день, без всяких церемоний заключенный в подвал виллы первого секретаря на северной окраине Загреба, среди мешков с дровами и углем, с термосом, тарелкой сэндвичей и ведром. "Я не понимаю

..." "Никогда не было твоей сильной стороной Свободное падение, понимание". Хэма передали под стражу военной полиции, и они посмотрели на него с такой дикостью, что с его лица исчезли первые следы дерзкой улыбки. Он был прикован наручниками к младшему из них. Ему вручили конверт с проездными документами, и он неловко проверил их одной рукой. "Почему ты помог мне, почему ты не оставил меня с ублюдками?" "Теперь не медлите, не в Будапеште, не в Софии, не в Стамбуле. Просто отправляйся прямиком в Ереван. Честно говоря, если ты переживешь это путешествие на поезде - тогда вы пройдете через любую войну целым и невредимым, даже через маленький кусочек Нагорного Карабаха... Свободное падение - часть кодекса. Я не люблю оставлять коллег в подвешенном состоянии, не посреди потока ". Объявление было сделано через громкоговорители, и пассажиры хлынули к дверям поезда. Передавали ящики, и завязанные узлом свертки, и картонные коробки, перетянутые бечевкой. Пожилой военный полицейский локтем проложил себе дорогу, Хэма вытащили вперед, а Первый секретарь последовал за ним. "Ты думаешь, я подвел его, Пенн, ты думаешь, я сдался слишком легко, черт возьми?" "У меня есть ты сойдя с поезда в Стамбуле, вы получите билет до Еревана. Армения - это та сторона, на которой нужно быть, Свободное падение. Держи свой нос чистым и подтирай задницу, и ты можешь быть нам там весьма полезным активом. Было бы очень печально, если бы вы были глупы, это могло бы иметь опасные последствия для вас... Конечно, ты подвел его, конечно, ты сдался слишком быстро. Ты трус, Свободное падение, но не идиот, эта приятная леди убила бы тебя, если бы ты не был трусом, и она не потеряла бы из-за этого пять минут сна." Его повели вверх по крутым ступенькам, и кольцо наручника врезалось в плоть его запястья. Он посмотрел вниз, на первого секретаря, и мужчина уставился на свои часы, как будто уже заскучал. "Где он?" "Где-то за этой чертовой линией, спотыкаясь, продвигается ... да, со своим пленником ... спотыкаясь, продвигается к обещанному вами рандеву

... Наслаждайся Нагорным Карабахом". Дверь за ним захлопнулась. Наручник дернул его в сторону коридора вагона. Он стоял на своем, к черту жукеров. Раздался свисток и первое содрогание удаляющегося поезда. Хэм кричал: "Скажи ему, что это не моя вина. Скажи ему, что я не виноват ". Слабый ответ через грязное окошко в двери. "Прощай, свободное падение... Если я увижу его, я скажу ему ". Поезд отходит от станции Загреб. Три пассажира, боснийские беженцы, со всем, что у них было при себе, были освобождены со своих мест военными полицейскими. Они будут с ним до словенской границы, затем военные полицейские освободят его, оставят его. Из Любляны он в одиночку отправится в Австрию, а в Вене начнет долгое путешествие, через Будапешт и Софию, Стамбул и Ереван, на войну в Нагорном Карабахе, где бы это, блядь, ни находилось. Конечно, это была не его вина, конечно, он не был виноват. Сидни Эрнест Гамильтон никогда ни в чем в своей жизни не был виноват. В сгущающихся сумерках поезд миновал бетонные окраины Загреба. Он был ни в чем не виноват. Он потянулся своим свободным рука лезет в карман за пачкой сигарет "Мальборо" и за игральными картами... Она сказала это мягко. "... Он говорит, что вы видели его жену. Его жена - прекрасная женщина. Он говорит, что вы видели его мальчика, и что я причинил боль его мальчику. Его мальчик - хороший сын... Все, что он знает, находится в деревне Салика, и все, что он любит, находится там. Он просит тебя, умоляет тебя, умоляет тебя..." Он отвел взгляд от обломков человека. Он вспомнил силу этого человека и его славу в холле деревенской школы, а также его сапоги и кулаки. Он не смог установить связь. Она сказала это тихо. "... Он говорит, что у его жены должен быть муж, а у его сына должен быть отец... Он говорит, что поклянется вам, пообещает вам жизнью своей матери, что он никогда больше не будет держать оружие, никогда больше не будет сражаться. Он говорит, что ты человек чести, человек отваги, и что ты поймешь его слабость... Он умоляет вас позволить ему вернуться к своей жене, он умоляет вас позволить ему вернуться к своему сыну ..." Ее голос капал ему в ухо. Он снова посмотрел в лицо сломленного человека. Глаза Милана Станковича увлажнились, а изо рта на сложенный материал кляпа потекла слюна . Этот человек был жалок. Он не мог установить связь между человеком, который был обременен тщеславием, и человеком, который пресмыкался за свою свободу. Птицы защебетали в ветвях над ним, и было слышно прерывистое дыхание Ульрике и стоны в горле Милана Станковича. "Я говорил тебе". Ее лицо, ее глаза и ее коротко подстриженные волосы были совсем рядом с ним.

"Ты сказал мне быть жестоким".

"И тебе трудно быть жестоким".

"Это тяжело".

"Потому что ты не видишь в нем зла".

"Я не могу установить связь между тем, кем он был, что он делал, и тем, кем он является сейчас, жалким".

Она была такой сильной. Он мог видеть, что она не дрогнула, и что у нее не было сомнений.

Ульрике сказала: "Это то, на что они все похожи, это было то же самое давным-давно, и это то же самое сейчас... То же самое было давным-давно в моей стране, когда мужчины и женщины, совершившие злодеяния, были лишены этой власти и посажены в камеры в ожидании суда, и оставлены в камерах в ожидании казни, и когда их повели на эшафот, у некоторых было достоинство, а некоторые вызывали жалость... их нельзя было узнать за то, кем они были, что они сделали ..."

Пенн прошипел: "Не волнуйся, не забивай свою хорошенькую головку, черт возьми, потому что я попытаюсь быть жестоким".

Он продолжал. Пенн лидировал. Это пришло к нему снова, инстинкт... Он думал, что они могут быть в миле от фермы с хозяйственными постройками, где были расквартированы войска. Дважды он оглядывался назад, долго и пристально, и его затуманенные усталостью глаза видели только покачивающиеся стволы деревьев и расползающиеся тени. Он думал, что худшее начнется после фермы, где были расквартированы войска, и худшее будет на всем пути к реке Купа, и он все еще не мог избавиться от инстинкта, что за ними следили во время их бегства.

Протокол встречи не был записан, стенографистка отсутствовала, магнитофон не использовался. Комната, выделенная для встречи, находилась на третьем этаже здания Министерства обороны, окна которой выходили на центральный двор, где теперь ярко горел свет. Комната была кабинетом высокопоставленного государственного служащего, молодого и получившего образование в Гарварде.

"Это будет сделано с осторожностью. Там будут силы специального назначения из подразделения "Черный ястреб" под непосредственным командованием офицера разведки 2-й бригады Bn, 110 (Карловац). Им, немецкой женщине и англичанину, не будет оказано никакой помощи при переправе через реку Купа. Они сами отвечают за свою судьбу. Ни при каких обстоятельствах, ни при каких, им не будет позволено перевезти Милана Станковича через реку. Из того, что я слышал, если Станкович пересечет границу, то Карловац и Сисак будут обстреляны, Загреб подвергнется ракетному обстрелу. В этом вопросе не может быть никаких недоразумений.Первый секретарь наклонился вперед, поставив локти на стол. "Никаких недоразумений... потому что, если Станкович попадет под вашу юрисдикцию, международное общественное мнение потребует изучить ваши собственные темные уголки, привлечь к ответственности ваших собственных психопатов, а этого никогда не будет ". Во дворе внизу был припаркован "Мерседес" директора по гражданским вопросам организации Объединенных Наций "ЗА". "Встречи, которые мы проводим при посредничестве, судя по тому, что я слышал от моих источников на другой стороне, будут немедленно прекращены, если серб будет похищен и предстанет перед трибуналом по военным преступлениям. Жесты не имеют значения. Этому нельзя позволить случиться. Жесты банальны и стоят жизней. Значительное окно для мира было бы закрыто". Первый секретарь откинулся на спинку стула. "И мы не должны преграждать путь к умиротворению насилия, Боже милостивый, нет. Мир в наше время, мир любой ценой. Почему бы и нет...? И вы должны знать, что я теперь понимаю, она была очень хорошей молодой женщиной, мисс Дороти Моуэт, и какой позор, что ее убийца, от нашей руки, должен выйти на свободу... Прошу меня извинить... Это моя работа - быть сегодня вечером на берегу этой чертовой реки ". Он сделал четыре телефонных звонка, и все они были отклонены. Четыре отдельных раза он набирал номер старого полицейского участка, номер 2-й бригады Bn, 110 (Карловац). Он по очереди спрашивал дежурного офицера, командира, офицера связи и адъютанта, может ли он связаться с Гамильтоном, Сиднеем Эрнестом, по важному делу. Четыре раза просили подождать, проблем нет, четыре раза спрашивали, по какому делу звонят лично, четыре раза спрашивали его имя, невнятно и неразборчиво, четыре раза говорили, что Гамильтон не может подойти к телефону и снова спрашивали о характере дела и повторении его имени.

Марти Джонса нелегко было выбить из колеи, реже теперь, когда он провел в Хорватии и Боснии почти год. Но теперь в нем закралось дурное предчувствие. На плац за его переделанным грузовым контейнером опускались сумерки... Черт возьми, он не собирался терпеть от них чертово дерьмо... После четвертого отклонения Марти позвонил Мэри Брэддок, сказал ей, что приедет как можно скорее, чтобы забрать ее, что у нее должна быть теплая одежда.

Он не знал места встречи на берегу реки Купа, и Хэму следовало позвонить ему. Он чувствовал, что плохая ночь обретает форму.

Прежде чем запереть за собой дверь грузового контейнера, он в последний раз с тоской и почти любовью посмотрел на походную кровать со спальным мешком и аккуратно сложенным одеялом, на блеск наручников, длину цепи и прочность кольца, вделанного в пол.

Последние лучи солнца, насыщенного золота, выглянули из-за деревьев на дальнем берегу реки и прочертили нежные линии на бегущей воде, омыли изможденное лицо Зорана Пелнака и отбросили его тень обратно на старые бревна и выветрившийся кирпич его дома.

Слишком много времени он любил шутить с солдатами, которые приходили из их палаточного лагеря за колодезной водой, проводил, созерцая великую Мать, силу, которой была река Купа. Он мог потратить больше часов, чем отводил ему день, просто наблюдая за движением и течением реки. Каждый день, каждый час он мог находить что-то новое в движении и мощи реки... И река была тем, кого следовало уважать, таким же достойным уважения, как была его собственная мать, потому что река была силой. Они не понимали, солдаты, которые пришли с вычищенными старыми молочными бочками для воды из его источника, силы великой Матери. Зоран Пельнак сделал... Его уважение, его благоговейный трепет перед рекой были с ним с детства, с того вечера, когда затонувшее бревно без предупреждения ударилось о нос его маленькой лодки и перевернуло ее. Он потерял равновесие, упал, зацепился, соскользнул в темную холодную воду. Что он мог вспомнить, так это беспомощность, которую он чувствовал давным-давно, будучи ребенком, борясь с этой силой, и его отец вытащил его из нее. Зоран Пелнак никогда бы не забыл силу, с которой никогда не шутят. Он не плавал в реке, которая граничила с его полями, с того дня, когда в панике боролся с холодной темнотой течения. Он знал силу великой Матери... И всегда можно было увидеть что-то новое.

Он остановился у двери своего дома и стряхнул остатки корма для животных с рукавов своего пальто.

В первой линии деревьев напротив было место, где цапли свили свое гнездо. Он не мог смотреть на низкое солнце над гнездом, но он мог видеть, как самец птицы выпрямился на мелководье у камышей, застыв в ожидании, возможно, лягушки.

Он считал самца цапли самой красивой из речных птиц.

И когда он был внутри, согретый огнем, съеденный, он садился у окна, зажигал лампу и ждал восхода луны, и золото великой Матери исчезало, заменяясь серебром.

Пистолет был направлен на нее.

Мужчина присел на корточки рядом с деревом и держал пистолет, направленный на нее, вытянув руки. Женщина встала рядом с мужчиной и приставила нож к бороде Милана, к его горлу. Она остановилась и приняла на себя вес собаки и фермерскую бечевку, привязанную к собачьему ошейнику, разрезанному на ладони. Она остановилась и сжала ржавый штык.

Пистолет был направлен на нее через ширину разделявшей их дорожки.

Она сказала это на языке мужчины, обдуманно. "Отпусти его..."

Эвика добежала быстро, сократила последнее отставание, шумно пробежала последние метры и оступилась, выскочив из-за зарослей вечнозеленого падуба. Они услышали бы, как она преодолела последние метры, но увидели бы ее только тогда, когда она сорвала покров падуба. Собака напряглась, чтобы пересечь дорожку.

Прицел пистолета дрогнул.

"Пусть он придет ко мне..." Пенн моргнул, глядя на нее через дорожку, и она увидела неприкрытую усталость в его глазах, которые пытались зафиксироваться на стволе пистолета. Это было так, как если бы птицы улетели, покинули это место, потому что вокруг нее воцарилась тишина. На его лице были шрамы. Он был мужчиной, который вошел в ее жизнь, человеком, который уничтожит их. Вес собаки разрезал фермерскую бечевку поперек ее ладони. Если бы она отпустила бечевку, если бы она отпустила собаку, тогда собака, идущая вперед, весом в сорок кило, сокрушила бы мужчину, Пенна, с усталостью в глазах... если она отпустит бечевку. "Позволь ему быть свободным..." Она отвела взгляд от мужчины, Пенна, от дула пистолета. Рука женщины не двигалась. Мужчина, Пенн, что-то прошептал женщине, как будто он узнал ее. Нож был надежно прижат к волосам на бороде Милана, к его горлу. Она увидела холодную уверенность в лице женщины, как будто усталость не смыла ее. Нож был острым и чистым. Эвика уже видела такую холодную уверенность, видела ее на лицах людей, когда они уходили через мост рано утром в последний день битвы за Розенович, и она услышала позже в тот день, а не выглянула из своего окна, грохот бульдозера в поле за ручьем, и услышала последние выстрелы. И она видела леденящую уверенность на лицах людей, которые пришли в штаб, чтобы забрать директора из его камеры... В своем изнеможении она знала, что собака может схватить человека, Пенна, даже если он выстрелит, даже если он попадет. Она знала, в муках своего разума, что если она выпустит собаку, тогда женщина, решительная, холодная, выдолбит лезвие острого ножа начисто. нож глубоко в горло Миланы, не колебался бы, потому что это было в уверенности лица женщины. "Пожалуйста, ты должен позволить ему прийти ко мне..." На лице Милана была влага, и она могла видеть, как слезы текли из его глаз по грязной коже щек и капали на матовую щетину. И Эвика увидела страх в глазах Милана, как будто он тоже знал уверенность этой женщины: "Я умоляю тебя, позволь мне забрать его домой ..." Мужчина тупо смотрел на нее. Она вспомнила, как давным-давно, много лет назад, когда она пошла с загонщиками и собаками, чтобы смыть кабан, долгий тяжелый бег и погоня, и они нашли кабана у скального выступа, на который он не мог взобраться, и он повернулся лицом к собакам на поводках и ружьям, и она увидела потускневшие глаза кабана. У мужчины с пистолетом не было холодной уверенности женщины, которая так уверенно держала нож у бороды и горла Милана. Но это был не тот человек, который говорил. У нее был отрывистый голос, контролируемый. "То, что было сделано в Розеновичах, было преступлением. То, что было сделано в бывшей Югославии, является преступлением. На карту поставлено верховенство закона... То, что мы делаем, мало, потому что мы всего лишь маленькие люди, но необходимо найти точку для начала. Ты жена Милана Станковича, ты знаешь, что он сделал. После поднятия флага капитуляции он забрал раненых из Розеновичей, приказал вырыть могилу и разделал этих раненых... Ты его жена, ты знаешь, что он сделал, ты знаешь масштаб его зла... И с раненым была молодая женщина..." Молодая женщина, девочка, пришедшая в школу по приглашению Эвики, говорящая по-английски, чтобы Эвика могла улучшить свой язык, пришедшая в рваных джинсах и свитерах с дырками на локтях, сидящая с веселым смехом, клокочущим в ее... мертв и похоронен. "Преступление молодой женщины заключалось в том, что она осталась, когда другие бежали. Она осталась с теми, кто был ранен. Она дала им помощь и любовь. Твой муж сделал цепочку. Цепочка тянется от молодой женщины к ее матери, к Пенну, к вашей деревне, к вашему мужу. Он сделал цепочку, когда убил ту молодую женщину... Мы делаем то, что маленькие люди, миссис Станкович, всегда делали на протяжении всей истории, мы закладываем начало. И закон, миссис Станкович, принадлежит маленьким людям, и я маленький, и Пенн маленький, и закон принадлежит нам. Мы не можем вернуть его вам и вашему дитя, потому что верховенство закона, без которого мы все погибнем, требует, чтобы ваш муж был привлечен к ответственности ..." Эвика думала, что эта женщина была безжалостна. На пальцах, которые прижимали нож к бороде Милана, не было золотого обручального кольца. Она могла видеть узкую талию женщины под ее распахнутым пальто, и в ее животе не было дряблости, характерной для родов. Эвика думала, что эта женщина лишена любви. "В ту ночь, когда он вернулся из Розеновичей, он рассказал вам, что он сделал? Ты обнимал его и говорил ему, что это не имеет значения? Ты обнимала его и говорила ему, что он не виноват...? Или вы чувствовали стыд, миссис Станкович, вы чувствовали, что, когда он лежал рядом с вами, он пачкал вас. Ты должен пойти домой, ты должен пойти домой к своему сыну и сказать ребенку, что его отец - убийца, и ты должен сказать ребенку, что верховенство закона требует наказания его отца ..." Она посмотрела в лицо своему мужу. Она вспомнила ту ночь. Она вспомнила, как лежала без сна, как оттолкнула его от себя, как он спал, а она нет, как он дважды вскрикнул, но не проснулся, как однажды он замахал руками, словно пытаясь прогнать кошмар, и как в с первыми лучами утреннего солнца она стояла у окна их спальни и смотрела через поля, через ручей, и видела дым, поднимающийся от зданий, и видела серо-черный шрам в углу поля. Пенн сказал: "Ему нечего меня бояться. Все будет не так, как было с Дорри Моуэт ..." Она позволила штыку выпасть из ее руки. '... Я защищаю своего пленника ценой своей жизни ". Она отвернулась. Эвика неохотно потянула собаку за собой. Она повернулась к мужу спиной. На лес опускались сумерки. Она не могла ответить на довод женщины. Она могла не придирайся к обещанию этого человека. Она услышала, как они двигаются, сначала громко, а затем тише. Эвика никогда не оглядывалась назад, никогда не оборачивалась, чтобы увидеть, как ее мужа ведут в плен к реке Купа. Он перевернул страницы. Возможно, с его стороны было глупо просить книги. Он пролистал фотографии в дорогих цветах, на которых были изображены дети в национальных костюмах, свадебные танцы, археология национального наследия, римские амфитеатры и красота церковных полиптихов. Генри Картер считал непристойностью, что нация с таким вековым талантом опустилась до такого запредельного варварства... Боже, и с каких это пор у него появилась квалификация критиковать? Он листал страницы, терпеливо искал. На двух страницах был вид старого квартала Карловаца с высоты птичьего полета, и он мог ясно разглядеть бывшие казармы, построенные маршалом Наполеона, где немка управляла транзитным центром.

Поиски закончились... Это была ужасная фотография, совершенно неподходящая для его цели, но это было то, с чем он должен был смириться. На фотографии на переднем плане были столы и стулья, расставленные во внутреннем дворике главного отеля этого города, ярким летом, с отдыхающими, развалившимися и загоревшими под яркими зонтиками. За внутренним двориком, освещенная солнцем, была пешеходная дорога, а затем был берег реки. Это было то, что он искал найти, вид на реку Купа. Река на фотографии была низкой у высоких берегов, широкой , но на вид безобидной. Это могло бы дать ему представление, только слабое впечатление, о том, какой была бы река Купа ночью, раздутая зимой, охраняемая опорными пунктами, минными полями и патрулями, к которой приближались бы немка, заключенный и Пенн.

Его глаза затуманились.

Двадцать.

Они стояли так неподвижно. Его сердце колотилось, а грудь вздымалась, и он пытался дышать через нос, потому что думал, что так будет тише, а она прижимала к нему большую часть тела Милана Станковича, и он надеялся, что она так сильно прижала нож к горлу мужчины, что тот не посмеет кричать. Две теневые фигуры были на дорожке, которая проходила над фермой с надворными постройками. Теневые фигуры двигались с осторожностью. Они подошли на расстояние пяти вытянутых шагов к тому месту, где неподвижно стояли Пенн, Ульрике Шмидт и Милан Станкович. Луна была достаточно высокой, достаточно полной, чтобы бросать яркий свет на открытую трассу, по которой они ехали. Пенн мог видеть, что ведущий теневой силуэт носил металлические знаки отличия на погонах, а следующий за ним теневой силуэт держал в руках, напряженный и готовый к бою, штурмовую винтовку. Это было то место, где все могло закончиться, и худшее еще не началось... Милан Станкович, возможно, не поверит ему, но поверит Ульрике. Милан Станкович знал по ее холодной уверенности, что если он издаст звук, самый маленький звук, то нож вонзится в мягкость его горла... Она могла бы попытаться заставить его достаточно жестоко, и у нее ничего не получится... Теневые фигуры отодвинулись. Он протянул руку назад, и его пальцы нашли ее. Он не поворачивал шею, чтобы видеть ее, потому что боялся, что материал его камуфляжной туники зашуршит или натрет. Его пальцы нашли ее тело. Они держали кусочек плоти на плоской поверхности ее талии, и он сжал кусочек пальцами, сильно, чтобы причинить ей боль, чтобы заставить ее сосредоточиться, и за мгновение до того, как он сделал первый шаг, он потянул за кусочек в знак того, что она должна следовать за ним. Они вышли на тропинку, на опавшие листья и влажную грязь. Они следовали за теневыми формами, которые были впереди них.

Раздался тихий свист. Свист был похож на предупреждающий крик молодой совы из его детства, когда он отправлялся ночью на двадцатиакровую плантацию. Раздался ответный крик от взрослой совы, которая определила свое местоположение. Они последовали за теневыми формами, которые привели их к реке Купа. Он все время пытался удерживать теневые фигуры на краю поля зрения, пока они блуждали по дорожке. Это был ублюдок... Свист, ответный ночной зов, и когда он напряг слух, чтобы услышать в тишине леса тихие голоса, шепот на деревьях, это было обозначением позиции для засады... Пенн понял... офицер и его эскорт движутся осматривать позиции для засады, которые он обозначил. Пенн понимал, что офицеру необходимо было свистнуть впереди, чтобы солдаты, лежащие на ногах, замерзшие и с натянутыми нервами, отозвались, а не выстрелили в приближающиеся к ним призрачные фигуры.

Это был их шанс, он видел это.

Он уводил Ульрике и Милана Станкович подальше от трассы каждый раз, когда офицер свистел, раздавался крик совы, и каждый раз, когда на вызов отвечали, и каждый раз раздавался короткий шепот голосов.

Это была возможность, он должен ею воспользоваться.

Теневые очертания офицера и его сопровождения провели их через сеть позиций для засады. Четыре раза они слышали свист, ответный клич и короткий шепот голосов, четыре раза им удавалось обойти ожидающие войска. Все это время вид теневых фигур влек его вперед, и боль от напряжения отдавалась в ногах, и сердце бешено колотилось, и он удивлялся, как Ульрике удавалось все это время с холодной уверенностью так уверенно держать лезвие ножа у бороды и горла Милана Станковича. К горлу подступила рвота от страха. Он зависел от Милана Станковича, от отчаяния этого человека. Войдет ли нож, если мужчина споткнется и ветка сломается? Войдет ли нож, если мужчина хоть раз пробормотал что-то невнятное? По мнению Милана Станковича, если он тяжело ступит, хрюкнет один раз, то они уйдут... Он пытался оценить, в каком отчаянии был этот человек... И если мужчина поднимал шум, и Ульрика наносила ему удар ножом с холодной жестокостью, тогда они с Ульрикой пропали

... Они были в руках своего пленника, зависели от отчаяния своего пленника... Рвота была в горле Пенна и продвигалась вперед, и он не мог сплюнуть, и он не осмеливался глотать. Они были так близко к теневым фигурам и голосам, и однажды металлическая бутылка с водой ударилась о ствол винтовки, и он задрожал, и не знал, как не было слышно его учащенного дыхания... Теневые фигуры повернулись. Снова так неподвижно, так застыло у ствола дерева, так тихо, и теневые формы ушли прочь и прошли мимо них, отступая, пока он больше не мог видеть размытые полуобразы. Слабость закипала в нем. Они сошли с тропы. Он взглянул на свои часы. Он подсчитал, что на преодоление одной мили ушел один час сорок семь минут. И он должен был, чертовски прав, лучше слушать Хэма, но он не мог вспомнить подробности, которые Хэм сообщил ему о позициях для засады. Ему следовало прислушиваться получше, потому что на глубине в милю должны были быть позиции для засады, а затем должны были быть растяжки, а затем патрули, передвигающиеся по берегу реки, а затем была кровавая река. Ее рука потянулась к нему. Она взяла его за плечо и сильно сжала его, как он сжимал ее. Она сжала кость его плеча, как бы говоря ему, что, по ее мнению, он все сделал хорошо. Он опустился на колени. Пенн провел рукой по лесной подстилке, пока не нашел маленькую ветку. Он держал ветку перед собой, продвигаясь вперед как слепой, направляясь к реке. "Я хочу Хэмилтона, Сидни Хэмилтона. Я ожидаю, что ты назовешь его "Хэм". Я его друг, Предупреждение было там, быстро. Марти Джонс был у заваленного мешками с песком входа в старый полицейский участок, и часовой имел вышел из охраняемого сан-гара, чтобы преградить ему путь, и капрал потянулся к полевому телефону в караульном помещении. Часовой был агрессивен, а капрал уклончив. Марти Джонс колебался. Он знал, что все пошло наперекосяк, и агрессия и уклонение были тому доказательством. Он колебался и не знал, каким должен быть его ответ, а затем перед ним раздался звук клаксона и мигание фар. Два джипа и машина выстроились в линию и пытались убраться ко всем чертям с внутреннего двора старого полицейского участка, а шлагбаум был опущен и блокировал их выезд. Капрал забросил дисциплину и полевой телефон и вышел, чтобы поднять шлагбаум. Мимо него проехали два открытых джипа, и он увидел вспышки на рукавах мундиров парней, и он понял, что они из спецназа, и за ними под поднятым шлагбаумом следовал большой ровер. Барьер опустился, и капрал снова потянулся к полевому телефону, а Марти побежал. С таким же успехом они могли бы выкрикнуть ему предупреждение. Марти Джонс подбежал к тому месту, где он припарковал машину, бросился внутрь, включил зажигание и нажал на передачу. Только когда он догнал их, смог увидеть огни "Ровера" и двух джипов, едущих по большому проспекту, из Карловаца, к реке, где у широкой дороги виднелись бетонные зубы танков, жилые дома, поврежденные артиллерией в минувшей войне, и оборонительные бункеры из базук, он выключил фары и позволил им вести его. Он прошипел Мэри Брэддок сквозь зубы: "Я не знаю, что это, я просто знаю, что все пошло наперекосяк ..." Он пытался сосредоточиться, но его разум прыгал... Прошло еще два часа, и он подсчитал, что за каждый час пройдено по миле. И больше нет уверенности в том, что луна направит его потоком серебряного света. Он нашел одну растяжку. Натянутая проволока, контролирующая движение клюшки, и приседание, пока его пальцы не коснулись проволоки, и Ульрике, и он сам, переносящий вес Милана Станковича через проволоку, и лезвие ножа, не покидающее его бороды и горла. Последний участок перед рекой и встреча с последними патрулями... и концентрация усилилась, и его разум заработал быстрее. Усиливается ветер, и облака стремительно закрывают лик Луны. Слишком многое, черт возьми , проносилось в его голове, и это было опасно. Опасность была отвлечением от нежной свободной хватки за палку, которая колебалась перед его поступью... Пенн увел их с тропинки, которая проходила вдоль установленных мин, к берегу реки... Это было место, где ежевика была густой, рядом с тропинкой, и лунный свет в тот момент пропал из-под кроны деревьев. В миле от берега реки... Его разум скачет, концентрация ослабевает, опасность... Мерцание факела в тени и шуршащие звуки Ветчины, опускающей надувную лодку в течение реки Купа. Поездка в Загреб, выданный заключенный. Такси в аэропорт, вылетает первым рейсом. Она была такой сильной, и у них не было будущего. Он не знал бы, что ей сказать. Смотрю в ее глаза, заглядываю в их глубину, гадая, заплачет ли она, засмеется ли, ударит ли его по голени. У них нет будущего. Ее возвращение в Транзитный центр. Он возвращался в "Альфа Секьюрити Лтд", и поднимался по лестнице от входной двери рядом с прачечной самообслуживания, и видел Бэзила, и Джима, и Генри, и Дейдре, отдающую ему почту , которая накопилась за две недели. У них нет будущего. Вернуться к Джейн и застенчиво спросить, как все было, и холодный поцелуй в его щеку, который был формальностью, и влажный рот Тома на его лице, которое было лицом незнакомца, и ничего... Но у них не было будущего. И на следующее утро,.. На следующее утро после возвращения домой он отправлялся на станцию в Рейнс-парке, где был цветочный магазин, и покупал цветы, большой букет и яркие бутоны, и шел с ними домой, и наполнял жизнью маленькую гостиную 57B the Cedars, и он целовал свою Джейн и говорил ей, что уходит из ее жизни. А на следующее утро, послезавтра, он сядет на поезд до Лондона и сядет на метро до Гудж-стрит, и пойдет по Гауэр-стрит, и сядет в приемной, как будто это его право, и плевать, что подумают охранники, и будет ждать, пока Арнольд чертов Браун спустится на лифте вниз... Послезавтра он рассмешит Джейн и оставит ее. Послезавтра он расскажет свою историю Арнольду кровавому Брауну и будет иметь удовольствие уйти от него ... Он отправится на поиски места что касается его самого, отправься туда, где по утрам пустынные поля были тихими, а вечером деревья отбрасывали тени... Это был путь, который показала ему Дорри, и он будет посещать уединенные места в предстоящие месяцы, годы, и он будет думать о Дорри и быть с Дорри. Это была его мечта... Стебли ежевики цеплялись за него, удерживали. Он не испытывал ненависти к этому человеку. Он почти почувствовал жалость к этому человеку. И у этого человека была жена, которая любила его, и ребенок, который сражался за него. Этот человек был трусливым, с голой задницей и голыми яйцами, потому что они отняли у него даже любовь его жены и гордость его ребенок... Для чего? За принцип, за фактор "хорошего самочувствия" Всемогущего Бога для тех, кто хотел увидеть "что-то сделанное", за душевное спокойствие Мэри Блади Брэддок. У него никогда не будет шанса поговорить с этим человеком, как он поговорил бы с этим человеком в кафе, баре или на пляже, если бы они, Джейн и он, когда-нибудь приехали на каникулы в то, что они называли бывшей Югославией, и в далеком прошлом, и до безумия... Для чего? За убийство Дорри Моуэт, за что еще ...? Она смеялась, она, черт возьми, издевалась? Дорри Моуэт... высоко, на чертовой горе, глядя вниз и смеясь, издеваясь, поймала его. Запутался в зарослях ежевики на обочине тропинки. Его ботинок пнул прилипшее кровавое месиво. Поймал его, поймал Мэри, поймал Марти Джонса, поймал и причинил боль им всем, как она причинила боль ему, как она причинила боль Милану Станковичу, хотел бы поговорить с этим человеком... пойманный в объятия ежевики... Проволока была бы установлена поперек пути, которого они избегали. Его ботинок задел провод. Проволока, должно быть, была прикреплена к срезанному колышку, который был зарыт в месиве из ежевики. Проволока на мгновение задержала его ботинок , когда он покачнулся, пытаясь сохранить равновесие. Проволока могла бы быть видна, если бы кровавая луна не была скрыта за кровавым облаком. Его ботинок зацепился за проволоку. Одно движение, и он бросается назад. Одно движение, расплющивающее Ульрике и мужчину. Грохот взрыва оглушил его слух, перекрыл свистящий разлет осколков гранаты. Он тянул ее вверх, затем схватился за Милана Станковича, и он почувствовал влажную струйку крови, потому что лезвие ножа было у бороды и горла мужчины, и острота ножа лезвие рассекло волосы на бороде и кожу на горле. Подтянул ее, схватил и приподнял его. Выбираю путь и бегу. Хватался сзади за куртку Милана Станковича и тащил его, а Ульрике толкала его. Это было началом панического бегства к берегу реки. Высоко, над кронами деревьев и под облаком, скрывшим луну, далеко на востоке вспыхнула первая сигнальная ракета. Он ответил на телефонный звонок, прервал встречу, выскочил из своего кабинета и, как бешеный щенок, сбежал вниз по лестнице в операционную. Директор стоял перед картой на стене, и кончик указки танцевал на прозрачном полотнище, покрывавшем Северный сектор. Канадский полковник сказал: "Это то, что мы получаем из мониторинга. Он в беде... Они преследуют нас по пятам. Он будет бежать, спасая свою жизнь, но впереди его ждет река. Никакой встречи, верно, сэр?.." Во имя высшего блага... Режиссер кивнул, немой. Он уставился на карту. Спросил иорданский майор, зная ответ: "Ни встречи, ни лодки, ожидающей его?" В интересах большего числа... Директор вздрогнул, оцепенев. В течение нескольких коротких секунд кончик волшебной палочки удерживал четкую линию реки Купа. Аргентинский капитан закурил сигарету: "Никакого свидания, никакого ожидания на лодке, с пленником или без него, у него нет ни малейшей возможности выбраться. Это то, чего вы хотели, сэр, да ...?" Пенн бежал, пытаясь разглядеть путь, пытаясь забрать мужчину и Ульрику с собой. Сильная боль... Его рука была за спиной, глубоко вцепившись в материал мужского пальто. Боль была от зубов мужчины, впившихся в его руку. Пенн освободил его. Он был раздавлен болью. Он, пошатываясь, освободился от бремени этого человека. Позади них упала еще одна сигнальная ракета, сошедшая с верхней дуги, и вспышка отбросила яркий белый свет вниз сквозь кроны деревьев, и он мог слышать крики и свистки. Он схватился за свою укушенную руку, и он был согнут, и он раскачивался, и он сжал руку, как будто таким образом он мог избавиться от боли. Боль была его собственным миром и личным, и от боли жгучие слезы хлынули из его глаз. Пенн обернулся. Свет падал из сигнальной ракеты. Оно сверкнуло на лезвии ножа. Она потеряла нож. Пенн стоял, терпел свою личную боль и наблюдал. Нож был вне ее досягаемости, как будто он выпал, когда мужчина пошевелился. Она была на полу в лесу, и она корчилась в листьях, и она цеплялась за одну ногу мужчины, а ботинок Милана Станковича со свирепостью пинал ее по телу. Сигнальная ракета оплывала, гасла. Он увидел, как ее тело отскочило в сторону от удара, и ее руки, казалось, в последний раз ухватились за его ноги. Если бы у него были руки, если бы его руки были свободны

... Если бы не была выпущена сигнальная ракета, если бы не было света... Пенн подумал, что мужчина осознал, что он был на грани свободы. Еще один пинок, еще один удар ботинком по ее голове, и она потеряет его. Это был последний момент перед тем, как упала сигнальная ракета. Он мог слышать приближающиеся крики и свист. В последний момент вспышки, в последний момент перед финальным ударом, который освободит человека, Пенн пытался научиться быть жестоким. Тыльной стороной ладони он ударил Милана Станковича сзади по шее. Пенн ударил своей укушенной рукой, и мужчина упал, и они корчились в наступающей темноте. Он ударил Милана Станковича, как зверь на войне. Пенн била по Милану Станковичу, и он, казалось, не слышал ее голоса в ночной тьме, а она кричала ему, что он нанес достаточно ударов. У нее был нож.

Они повели заключенного, угрюмого и тихого, к берегу реки Купа.

Лезвие ножа снова было у его горла.

Пенн возглавил атаку, и его укушенная рука потащила мужчину вперед. Ему нужно было быть жестоким, чтобы так сильно ударить тыльной стороной ладони. Он не испытывал ненависти к этому человеку. Позади них все время вспыхивали сигнальные ракеты... Он испытывал уважение к этому человеку... Он знал о глубокой и необузданной храбрости, которая требовалась, чтобы совершить прорыв. Он чувствовал, что этот человек был на его попечении. Он не думал ни о Мэри Брэддок, ни о Катике Даб-элдж, и он не думал о Дорри Моуэт. Этот человек был на его попечении, и он был обязан Милану Станковичу своей защитой. Этот человек не стал бы снова сражаться... для Милана Станковича все закончилось, он боролся и потерпел неудачу, но уважение было завоевано. Когда вспышки погасли, когда они снова погасли, тогда появился свет полной луны, и быстро бегущие облака ушли дальше. Они бежали, спотыкались, атаковали, тянули и толкали Милана Станковича, вниз по тропинке, которая проходила рядом с единственным отрезком колючей проволоки, обозначавшим минное поле. Он не мог судить, насколько далеко отстали от преследующей их стаи, но вся осторожность исчезла...

Впереди, за деревьями, он увидел темную массу реки Купа.

В темноте были серебряные решетчатые линии, там, где закручивалась сила течения.

Они разрушают последний покров деревьев. Они вышли на узкую тропинку, которая тянулась вдоль верхнего берега великой реки. Она дергала его за пальто, клювом добиваясь его внимания. За его спиной было укрытие из деревьев. Камыши, растущие вдоль берега перед ним. Крики и свистки были позади него. Река и серебристая сеть линий были перед ним.

В ее голосе была убийственная безжизненность.

"Мы пришли слишком рано. Мы на час опережаем место встречи. Ты сказал, что мы должны лечь, но мы не можем... Мы пришли слишком рано для Хэма, для встречи, для лодки. Разве ты не знал, что...?"

Она была у него за спиной, барьер был перед ним.

Еще одна вспышка взмыла высоко позади него, и он увидел далеко впереди ширину реки. Милана Станкович затряслась от приглушенного смеха, и он бы не понял, что она сказала, только тон отчаяния. Пенн обернулся. Взгляд скользил мимо невнятного смеха человека, который хрипел под кляпом, и он пытался говорить, смеясь, как будто теперь нож у его бороды и горла больше не внушал ему страха.

Она уничтожила его, потому что он не продумал все до конца, когда возглавлял паническое бегство к реке Купа.

Он обшарил ее карманы, почувствовав сначала тяжесть пистолета, затем большую часть фонарика. Он стоял на тропинке над глубоким течением реки и заслонял ладонью луч фонарика.

Он подал сигнал. Он щелкал кнопкой фонарика, включался и выключался, включался и выключался, ждал ответного света, включался и выключался, включался и выключался, ждал увидеть, как лодку тащит к далекому берегу, включался и выключался, включался и выключался.

Голос, донесшийся из громкоговорителя, резким эхом разнесся по всей ширине реки.

"Пенн, у тебя нет лодки. Лодки не будет..."

"... Ты должен бросить своего пленника. Пенн, ты и эта женщина, Шмидт, должны воспользоваться своим шансом в воде. Пенн, Гамильтона здесь нет, нет и лодки. Вы должны немедленно освободить своего пленника ..."

Это была длинная и прямая дорога, и она проходила мимо хорошо построенного здания, которое было без крыши и заброшено. Трасса шла до самой реки. Марти увидел вспышки, которые освещали горизонт, и вспышки вырисовывали силуэты группы в конце дорожки. Он вел Мэри Брэддок к группе, джипам и автомобилю "Ровер". Под сигнальными ракетами, за группой, разделенный шириной темноты и серебра, Марти увидел, как мигает, то включаясь, то выключаясь, свет.

"... Если вы попытаетесь переправить своего пленника через реку, вас опознают по фонарику. У нас есть полномочия стрелять, если вы попытаетесь пересечь границу со своим заключенным. Немедленно освободите его..."

Он выключил фонарик. Усиленный голос завыл над рекой. "... Вы должны использовать свой шанс на реке, только вы и немка. Ради всего святого, Пенн, шевелись. Пенн, ты идешь? Нам запрещено открывать прикрывающий огонь... Только ты и немка, не пленница, заходите в воду... Пенн, у тебя нет времени... Сделай это..." Он мог бы отпустить этого человека. Он мог бы уйти от этого человека. Он мог бы выпустить этого человека на свободу. Отпустить этого человека, позволить ему уйти, может спасти ее жизнь, жизнь Пенна... Теперь она могла слышать голоса позади себя, доносившиеся до банка из-за усиления мегафона. Он держал Милану Станкович, и он, казалось, смотрел ей в лицо, и она не бросала ему вызов, и она не чувствовала страха. Она высвободилась из лямок рюкзака, позволив ему упасть. Он потащил Милану Станкович вниз по склону, и она поползла за ними. Они плюхнулись в холодную воду, и она вцепилась в мужчину и попыталась удержать лезвие ножа неподвижно у его бороды и горла. Он никогда не поворачивался к ней, никогда не просил ее об этом, просто предполагал , что она последует за ним. Грязь у кромки реки была на ее ботинках, слизь была вокруг ее ног. Вода была ей по пояс, холод пробирался в пах. На берегу реки, в грязи у самого берега, было три-четыре метра камыша. Она прижала свободную руку, а не руку с лезвием ножа к горлу Милана Станковича, плотно зажав рот мужчины. Они уверенно пробирались через камыши вброд, каждый шаг увязая в илистом слое. Они уходили прочь от сигнальных ракет, прочь от мегафона, который замолчал, прочь от завершающего треска преследования. Для нее он был простым, порядочным, заурядным и упрямым мужчиной, и она чувствовала любовь к нему. Они плыли вниз по реке, они плыли по течению, подгонявшему их, и однажды они пошли ко дну, и холод воды коснулся ее плеч, и вода попала в ноздри Милана Станковича, и вода была над головой Пенн. Она так сильно хотела рассказать своему отцу о Пенне, рассказать своему отцу, как она всегда знала, что он, Пенн, принципиальный мужчина... расскажи ее отцу, как они спускались по берегу реки, скрытые первой летней порослью тростника. Низко над поверхностью воды, сила течения сдерживалась камышами, она могла видеть реку во всю ширину, и ей казалось невозможным, что она когда-нибудь сможет рассказать своему отцу о человеке, которого любила. Снова и снова, больше грязи, больше скольжений, оставляя все дальше позади сигнальные ракеты, крики и преследующую их стаю. Она так сильно хотела рассказать своему отцу... если бы он освободил человека, если бы он оставил человека, тогда у них был бы шанс пересечь границу, но он бы этого не сделал, и она не просила об этом. Пройдено большое расстояние. Раздалась какофония хлопающих крыльев на деревьях наверху. Цапля пролетела по лику луны. Там был тюфяк, удерживаемый тростником. На другом берегу реки горел маленький огонек. Свет был в окне. Поддон был таким, на котором были бы уложены мешки с удобрениями или семенами. Поддон из грубых деревянных планок, должно быть, был выброшен в поле, выше по течению, и унесен зимним паводком. Это было ради принципа, и он не заговорил с ней, не предпринял никаких усилий, чтобы поддержать ее, но она увидела, что он взял в свои пальцы борода мужчины, волосы на его щеке, и он слегка потянул за волосы, как будто успокаивая мужчину, как будто давая ему свою защиту. Он вытащил поддон из камышей и, удерживая его против течения, поднял торс мужчины на поверхность поддона. Он оттолкнулся от илистого ложа, в котором рос тростник. Она плыла рядом с ним. Они отодвинули поддон подальше от берега. Течение подхватило их. Милан Станкович размахивал ногами, а Пенн была с одной стороны поддона, а она - с другой, и они пытались вести игру против силы. Маленький огонек горел в окне, которое было ниже по течению через реку. Они притаились за колесами и кузовами джипов, потому что офицер разведки сказал, что с сербской стороны в них могут стрелять. И на его лице была мрачная сухая улыбка, омытая лунным светом, человека, который наслаждается гребаной неудачей. Рядом с ним был Первый секретарь, за ним - Марти Джонс и Мэри Брэддок, перед ним ничком лежали бойцы Спецназа.

Марти Джонс задрожал.

Мэри Брэддок смотрела вперед, без голоса, без чувств.

Они смотрели, как лучи факелов прыгают по дальнему берегу, вверх по деревьям, на тропинку, вниз по камышам и дальше через темноту и серебряные линии реки.

Далеко вниз по берегу реки, слишком далеко, Первый секретарь увидел единственный огонек, устойчивый, как маяк.

Он боролся, чтобы продвинуть поддон вперед.

Он больше не чувствовал холода воды.

Ему казалось, что он слышит насмешки Доума и его смех.

Мужчина больше не брыкался ногами, как будто вес его ботинок, вытоптанных в реке, был слишком велик. Пенн думал, что Милан Станкович сдался власти реки. У него больше не было поддержки Ульрики, он знал, что она была избита напором течения. Они были ниже в воде, чем в первый раз, и уровень воды был выше его плеч и переливался через деревянные планки поддона, а вода плескалась о бедра Милана Станковича.

Они не прошли и половины пути.

Он мог видеть маленький, постоянный огонек впереди.

Под ними была огромная темная глубина реки, которая тянула их, тянула, чтобы поглотить. Если бы они больше не могли вести поддон вперед, если бы их занесло, тогда река унесла бы их вниз. Они плыли медленнее, и течение было сильнее, и маленький огонек впереди не казался ближе. Он пнул сильнее, пнул из последних сил, и когда он попытался втянуть ночной воздух в легкие, то оказалось, что он вдыхает речную вонь. Ее тело было рядом с ним, но она могла только грести ногами, не могла брыкаться.

Пенн запинался, Скажи им, что мы пытались... Скажи им, что кто-то должен был попытаться ..."

Он держал ее за руку. Пенн было нетрудно разжать ее хватку на тюфяке. Казалось, он показал ей маленький огонек, который не колебался. Он сделал это быстро. Он разжал ее хватку на поддоне и оттолкнул ее от себя, от опускающегося поддона, от неподвижного веса Милана Станковича. Он увидел, что она была чиста в воде. Он увидел белизну ее лица, блеск ее глаз и прилизанные волосы на ее голове. Мужчина соскальзывал с тюфяка. Она пыталась научить его быть жестоким, и у нее ничего не вышло. Он держал мужчину, как мог, и он бил ногами. Сила течения подорвала его силы. Пенн больше ее не видел. Вода поднималась вокруг него. Пенн больше не видел света. "Это было то, что я видел из своего окна. Поскольку было полнолуние, я видел их очень легко. Я видел их с того момента, как они заставили цаплю взлететь, когда они вышли из тростниковых зарослей со своей штуковиной на плоту. Поначалу они развивали хорошую скорость, и им казалось, что это возможно, но если вы думаете, что находите слабость в великой Матери, которая является рекой Купа, то вы обманываете себя. Река играет в игру, чтобы обмануть вас, в ней нет слабости. Река несет тебя дальше, прочь от безопасного берега, а затем обманывает тебя..." Он сидел в своем кресле из мореного дуба у окна, и масляная лампа отбрасывала слабый свет на комнату. Он говорил мягко, но с уважением, как будто боялся оскорбить великую Мать. "Я мог видеть их все время. Поначалу хорошая скорость, но таков путь великой Матери, потому что с южного берега, с их берега, русло реки более мелкое, а течение менее сильное. Когда вы углубитесь в течение реки, тогда вы обнаружите истинную силу великой Матери... Конечно, переправиться можно, если у тебя хорошая лодка, если у тебя есть весла и тебе Бог дал хорошие мускулы, конечно, это легко, если у тебя есть мотор для лодки ... но река следит за твоей слабостью, и если ты слаб, то река накажет тебя ..." Женщина, согнувшись, сидела на голых досках. Она стояла перед плитой, пистолет лежал у ее ног. На ней был плотно облегающий ее старый выцветший халат, позаимствованный у жены фермера, которая купила его на рынке в Карловаце тридцать один год назад, а поверх халата была накинута фермерская шинель. Она ничего не сказала. Ее одежда, промокшая после реки, лежала поперек стула рядом с ней.

"Сила великой Матери в том, что она находит твою слабость, когда ты приходишь в центр, где течение наиболее мощное. В центре, идущем с дальней стороны, находится то, что тянет тебя за собой. Когда они приближались, в позапрошлом году, партизанские ублюдки, были олени, которые бежали впереди их выстрелов. Я видел, как олень вошел в воду, убегая в страхе, большой олень, у него хорошая голова, и он мог плавать, пока не достиг середины реки... Я могу сказать только то, что я видел. В самом центре он оттолкнул женщину. Я слышал его голос, но я не знаю, что он сказал, потому что он был чужим, и поскольку река издает свой собственный звук, голос великой Матери никогда не умолкает. Я думаю, что он оттолкнул ее, чтобы она могла свободно плавать. Ей так повезло... Возможно, внимание великой Матери было приковано к нему и его другу, возможно, Великая Мать проигнорировала женщину, плывущую свободно. Я мог видеть это из своего окна, мужчину и его друга, унесенных вниз по реке ..."

Они прислушались. Они столпились в комнате. Грязь падала на дощатый пол с ботинок офицера разведки, с ботинок Первого секретаря и Марти Джонса и Мэри Брэддок... Она не поняла ни слова из того, что сказал старый фермер, но на его лице была мрачная печаль, и она почувствовала облегчение. Все они были тронуты Дорри, ее дочерью. Она почувствовала свою свободу.

"Их унесло вниз по реке, Великая Мать удерживала их. Они не могли отплыть от удержания течения в центре реки. Плот был ниже в воде. Он попытался ударить в последний раз, но силы покинули его. Был ли ранен его друг? Я думаю, что его друг был ранен, потому что его друг не использовал свое оружие. Они потеряли эту штуку с плотом. Я видел, как он держал своего друга в воде, как будто поддерживал его. Он не смог бы спасти своего друга, я мог это видеть. Если бы он освободил своего друга, отдал его великой Матери, тогда, возможно, возможно... Я не знаю... все это время он пытался помочь своему другу. Они пошли ко дну. Я увидел их снова, и они были захвачены течением, и я знал, что это ненадолго. Только их головы, на мгновение я увидел только их головы, и все же он пытался защитить его, своего друга. В другой раз я их не видел. Кто был его другом, которого он не бросил бы? Они были такими маленькими, они были против такой силы. В другой раз я их не видел..."

Они забрали женщину с собой, и старому фермеру сказали, что халат его жены и пальто будут возвращены утром.

Позже офицер разведки использовал полевой телефон, чтобы сообщить своему врагу об удовлетворительной ситуации. Позже Первый секретарь отправит закодированное сообщение в три строки на тарелки на крыше Воксхолл-Кросс. Позже Марти Джонс возвращался в свой переоборудованный грузовой контейнер, чтобы разобрать походную кровать и отстегнуть цепь, соединенную с парой наручников, и организовать баллистические испытания пистолета Махарова.

Позже Мэри Брэддок собиралась отвезти свой маленький чемодан в аэропорт.

Позже снаряды будут извлечены из артиллерийских орудий, которые были направлены против Карловаца и Сисака, а технические специалисты остановят ракеты класса "земля-земля", которые могут достичь южных пригородов Загреба.

Позже войска ублюдков-устасе и ублюдков-партизан обыщут заросли тростника на своей стороне реки Купа и ничего не найдут.

Они вышли на яркий лунный свет и пошли прочь от заведения Доума, повернувшись спиной к войне Доума.

ЭПИЛОГ

Он трижды пытался набрать номер, и каждый раз телефон выдавал ему недостижимый гудок. Генри Картер заставил себя подняться. Он потянулся. Его руки были заведены за шею, он выгнул спину и издал короткий писклявый крик. Он подошел к ближайшему к нему столу. Нет, в то утро она не ела шоколад. Да, на ней была новая строгая блузка. Она нервно посмотрела на него, оторвавшись от своего экрана. Он улыбнулся. Он извинился. Он сказал, что с его стороны было позором шокировать ее этой довольно отвратительной фотографией предыдущим утром, и он полез в свой бумажник. Он протянул ей пятифунтовую банкноту и сказал, что это на химчистку ее блузки, и если там что-то осталось, то ей следует купить какую-нибудь безделушку... Боже, какого рода маленькие безделушки покупали молодые женщины на сдачу от химчистки блузки в шоколадных пятнах?... И ему нужна была ее помощь. Старшего дракона не было видно. Пожалуйста, ему нужно было набрать номер за пределами Лондона, и, похоже, у него не получилось. Конечно, телефоны можно было использовать только для звонков в Лондон, но должен был быть способ. Она знала путь. Она положила пятифунтовую банкноту в свою сумочку и покраснел и сказал ему, какие цифры он должен набрать, чтобы получить его, и он отпустил небольшую шутку о племяннике в Австралии. Она смотрела на него снизу вверх, и его пальцы смущенно потирали щетину на щеках, и ему следовало потратить время на то, чтобы найти спрятанную бритву, и следовало почистить зубы, и следовало сменить носки... Ему показалось, что в ее лице он увидел простую доброту. "Это было ужасно, мистер Картер? Должно быть, это было довольно ужасное дело, раз тебя держали здесь весь вчерашний день, всю ночь. Это что-то действительно грустное ...? Извини, не следовало спрашивать об этом, не так ли, мне не обязательно знать".

Он тихо сказал: "Знаешь, моя дорогая, была только одна вещь, которую я когда-либо делал хорошо, когда работал здесь. Я был хорош в том, чтобы стоять в безопасности по правую сторону самых отвратительных баррикад в жизни, ожидая, когда какой-нибудь бедняга вернется с неправильной стороны. Я бы так хотел, чтобы я был там, ждал, не мог вмешаться, но разделял... Так любезно с вашей стороны помочь мне с телефоном ".

Он сел на свой стол. Он снова набрал номер.

Он услышал отрывок ее голоса.

Он хранил молчание.

Кто там был? Что они хотели сказать?

Он услышал раздражение в ее голосе.

Неужели они, кем бы они ни были, не будут тратить ее время впустую? Кто это был?

Он положил трубку, отрезав от уха нарастающий гнев Мэри Брэддок, матери мисс Дороти Моуэт. Я так устал сейчас... Все это было так давно. Он не слышал властности, раздражения, уверенности и гнева в ее голосе.

Некоторое время назад, всего несколько минут, казалось важным поговорить с ней, сказать ей, что старый кабинетный воин придал файлу форму, подготовил его к захоронению на диске. Он собрал бумаги из досье, фотографии и карты, а также свой собственный грубый план двух деревень, разделенных ручьем.

Он прошел через открытое пространство библиотеки к месту дневного руководителя.

"Значит, закончили, мистер Картер?"

Она просматривала материал, который должен был быть перенесен на диск. Она перевернула машинописные страницы и фотографии места захоронения, трупа и Билла Пенна, карты и его эскизный план, и у ее губ появилась та усмешка, которая указывала на то, что, по ее мнению, материал не оправдал пахнущих носков, щетины на его щеках и требований, предъявляемых к ее сотрудникам. Она дошла до последней страницы в том порядке, в котором он собрал материал. Он написал заголовок своим собственным почерком на меди.

Она прочитала.

"Они могут убежать, но они не могут спрятаться".

(Л. Иглбергер, SOfS, США)

Воздушно-десантный инструктаж в Женеве/ Брюсселе. 16.12.1992.

Иглбургер объявляет о программе судебного преследования военных преступников в бывшей Югославии.

Ниже приведен список лиц, привлеченных к ответственности трибуналом, спонсируемым ООН:

Но лист был пуст.

Она покраснела. Она подумала, не высмеивает ли он ее.

Он вмешался в ее замешательство, улыбка в лучшем наряде, та, которую он сохранил для Рождества и семьи.

"Предполагая, что кто-нибудь когда-нибудь по какой-то причине действительно прочтет это досье, я подумал, что им может быть интересно узнать, чего было достигнуто за два года после смелых слов мистера Иглбергера

... Если бы только наши мастера воздерживались от высказываний, которые они не имеют в виду, тогда жизнь была бы намного более сносной, ты не согласен ...? Благодарю вас за доброту ваших сотрудников. Свистишь к звездам, ами

... Хорошего дня".

Он убрал со своего стола, убрал пустой термос в портфель и натянул пальто.

Довольно прохладно в то утро.

Это было позади него, все это. Как будто этого никогда и не было, как будто по сговору смелые слова стали пустыми.

Довольно свежий ветер со старой Темзы подхватил его, когда он шагал к станции. Все это было за сентиментальным старым настольным воином. Его походка была живой. Впереди его ждала короткая поездка на поезде, быстрая смена одежды и носков, чистка зубов, хорошее бритье новым лезвием, затем поездка в средний Уэльс и железнодорожная ветка в Трегароне, а также зрелище парящих на свободе воздушных змеев. Генри Картер думал, что после того, где он был, ему нужно найти место свободы.

Джеральд Сеймур

Игра Гарри

Посвящается Уильяму Киану Сеймуру

Введение к двадцатому юбилейному изданию

автор: Роберт Харрис

Триллеры существуют только с одной целью - развлекать, "возбуждать" - и по этой причине являются одной из самых эфемерных литературных форм. Куплен, прочитан, выброшен и забыт в течение двух недель: таков жизненный цикл среднестатистического триллера.

Но время от времени жанр выдает роман такого замечательного качества, что цикл прерывается. Закончив ее, вы не хотите ее выбрасывать: наоборот, вы нажимаете ее на своих друзей. Вы не забудете ее: ее персонажи и атмосфера останутся в вашей памяти на долгие годы. Шпион, который пришел с холода Джона Ле Карра - превосходный пример. Как и "День шакала" Фредерика Форсайта и "Парк Горького " Мартина Круза Смита . Это триллеры, которые по праву стали классикой популярных развлекательных романов, которые, вероятно, сохранятся в следующем столетии, и это пантеон, к которому принадлежит игра Гарри.

Опубликованный в 1975 году, это был первый роман Джеральда Сеймура, и с тех пор он никогда не выходил из печати. Время ("этот старый общий арбитр", как назвал его Шекспир) сочло ее классической - и на то есть три веские причины.

Во-первых, и это наиболее очевидно, это шедевр повествования. Начиная с начальных сцен, в которых безымянный убийца из ИРА спешит через весь Лондон, чтобы совершить убийство, и заканчивая финальным кровавым противостоянием на Ипр-авеню в Белфасте, сюжет разворачивается с идеальной логикой и точностью, а также с безжалостной скоростью.

Во-вторых, персонаж Гарри Брауна - храбрый и патриотичный, уязвимый и подозрительный - значительно превосходит стандартную карикатуру на агента под прикрытием в триллере. Гарри не картонный герой. Он правдоподобная фигура из плоти и крови. То же самое относится и к его жертве-террористу Билли Даунсу - его "игре". Именно эта глубина и тонкость описания помогают сделать книгу такой правдоподобной.

Действительно, я не могу вспомнить ни одного современного британского романиста, который нарисовал бы более убедительную картину террористической войны в Северной Ирландии, чем Джеральд Сеймур (читатели, которым нравится этот роман, должны обязательно прочитать "Портной-подмастерье" ). Это третий и решающий фактор, который делает игру Гарри классической. Разрушающиеся улицы католического Белфаста, с их лабиринтом мужских хостелов, пансионатов и баров, редко можно было представить лучше. Запахи и звуки города сходят со страниц, так что Белфаст становится почти самостоятельным персонажем, тем более пугающим из-за того, что он такой знакомый. В конце концов, это не Берлин при нацистах или коммунистической Москве: этот ужасающий городской пейзаж, в который попадает Гарри Браун, с его бомбовыми площадками, конспиративными квартирами и уличными засадами, является британским городом.

Прошло двадцать лет с тех пор, как была опубликована игра Гарри. Пока я пишу, впервые кажется возможным - просто возможным, - что жестокая борьба, которую он так блестяще изображает, возможно, подходит к концу. Если это окажется правдой, и если новое поколение читателей когда-нибудь захочет узнать, как это было давным-давно, когда стрелкам и бронированным машинам приходилось поддерживать порядок в крупном европейском городе, они не найдут лучшего места для начала, чем на следующих страницах.

Глава 1

Мужчина слегка запыхался, но не от напряжения, с которым он проталкивался сквозь бесформенную, неумолимую массу толпы, а от разочарования из-за задержки.

Он врезался в группу людей, образовавших защитную стену вокруг билетного автомата метро, протягивая через их тела свои деньги к автомату, только для того, чтобы быть отброшенным назад, когда толпа сформировала свою очередь из толпы. Ему потребовалось на пятнадцать секунд больше, чем на две минуты, чтобы вставить свою десятипенсовую монету и вытащить билет, но это все равно было быстро на фоне бесконечной, перетасованной очереди, приближающейся к билетному киоску.

Он перешел к следующему устройству, автоматическому барьеру. Он вставил свой билет в автомат, который отреагировал и наклонился вверх, чтобы впустить его. Теперь вокруг него было свободное пространство. Его шаг удлинился. Запертый в толпе по ту сторону барьера, когда часы двигались, он чувствовал стеснение, свою неспособность вырваться.

Теперь, наконец, в открытую, он сбил с ног пожилого мужчину, углубившегося в свою газету, заставив его споткнуться. Когда он пытался уклониться от столкновения, он врезался в девушку, загруженную в прачечную самообслуживания, сильно ударив ее левым локтем. Она выглядела испуганной, наполовину сосредоточившись на нем, наполовину сосредоточившись на удержании равновесия, ее руки были без движения, цепляясь за пластиковый пакет, прижатый к ее груди. Он видел, как на ее лице появилось удивление, наблюдал за ней, пока она ждала объяснений, пробормотанных извинений и протянутой руки помощи - обычного этикета станции Оксфорд-Серкус, верхний зал, в 8.45 часов утра.

Он заморозил слова у себя во рту, дисциплина его брифинга одержала верх. Они сказали ему не разговаривать по пути к цели. Веди себя глупо, грубо, как угодно, но не разевай свой длинный рот, сказали они. Это было вбито в него - не позволять никому слышать жесткий, гнусавый акцент Западного Белфаста.

Когда мужчина поспешил покинуть место драки, оставив пожилого мужчину нащупывать в куче обуви газету, а девушку подниматься на ноги с помощью сцепления рук, он почувствовал, как глаза свидетелей впились в него; этого инцидента было достаточно, чтобы его запомнили. На брифинге было сказано "Не разговаривайте ...", но, хотя толпа признала необходимость людей поторопиться, она потребовала хотя бы незначительных извинений за нарушение этикета часа пик. Отказ подчиниться был замечен примерно полудюжиной людей, которые были достаточно близко, чтобы рассмотреть мужчину, который теперь убегал в направлении туннеля и эскалатора, ведущего к линии Виктория. У них было по меньшей мере три секунды, чтобы разглядеть его лицо, рассмотреть его одежду и, прежде всего, заметить страх и напряжение на его лице, когда их взгляды сосредоточились вокруг него.

Дойдя до эскалатора, он свернул налево, на пешеходную сторону движущейся лестницы, и нырнул за движущуюся очередь, мимо стационарных газетчиков и зрителей рекламы бикини. Здесь глаза были отведены от него, на финансовых страницах, спортивных фотографиях или рекламных щитах, соблазнительно проплывающих мимо.

Он осознал свою глупость в коридоре, осознал, что настроил против себя людей, которые могли бы его узнать, и он снова почувствовал легкую дрожь в руках и ногах, которую он замечал несколько раз с тех пор, как перешел реку. Правой рукой, неловко и поперек тела, он схватился за резиновый поручень эскалатора, чтобы не упасть. Его пальцы сжались на твердой резине, удерживаясь, пока он не достиг дна и не выскользнул из сита там, где лестница уходила под пол. Движение и толчок молодого человека позади него заставили его немного споткнуться, и правой рукой он потянулся к плечу женщины, стоявшей перед ним. Она тепло и открыто улыбнулась ему, когда он снова встал на ноги, и он немного нерешительно улыбнулся в ответ и ушел. Лучше в тот раз, подумал он, никакого напряжения, никакого инцидента, никакого признания. Остынь, солнышко. Успокойся. Он прошел, увлекаемый толпой на платформу. Они рассчитали частоту поездов; в худшем случае он будет ждать меньше минуты.

Его левая рука, прижатая к груди, исчезла в промежутке между пуговицами плаща. Его левая рука крепко сжимала ствол автоматической винтовки Калашникова, которую он пристегнул к телу перед тем, как покинуть пансион в Северном Лондоне два часа и двадцать минут назад. За это время рука так и не оторвалась от холодного металла, а кожа под большим пальцем онемела от вмятины от master sight. Ствол и механизм оружия были длиной немногим более двадцати дюймов, а плечевой приклад из трубчатой стали загибался назад вдоль него. Журнал был у него в заднем кармане. Поезд вырвался из темного туннеля, затормозил, и двери разъехались в стороны. Когда он протиснулся на сиденье и двери закрылись, он перенес свой вес с магазина и тридцати патронов внутри него.

По дешевым часам на его запястье было 8.51, это было видно, только если он поднес пистолет к петлицам пальто. Максимум пять минут до Виктории, три минуты от подземной платформы до улицы, и, если двигаться осторожно, семь минут оттуда до его цели. 9.06 на месте. Поезд резко остановился на станции Грин-Парк, подождал чуть больше сорока пяти секунд, пока из него выходила небольшая группа пассажиров, еще несколько мгновений, чтобы впустить других, и двери, под крик рослого вест-индского охранника, закрылись.

прибытие на натуру в 9.06 означало, что у него в запасе было две минуты, максимум три, в первую очередь на то, чтобы собрать пистолет и выбрать позицию для стрельбы. Теперь расписание было плотным, и он снова начал чувствовать дрожь, которая преследовала его со времен Росслера и парома, и которую он впервые остро ощутил в Фишгард, когда проходил с автоматом Калашникова мимо холодных глаз Специального подразделения, наблюдавших за пассажирами парома, прибывающего из Ирландии. Тогда он прошел прямо мимо них, яростно махая несуществующему родственнику в на средней дистанции за контрольно-пропускным пунктом и внезапно осознав, что он прошел и находится в пути. На его брифинге они сказали ему, что худшая часть перед стрельбой будет в Фишгарде. Когда он был в конце очереди, он видел, как они наблюдали за проходящими мужчинами, наблюдали жестко и невыразительно, разбирая их на части. Но никто с его парома, кого он, во всяком случае, видел, не был остановлен. На брифинге они объяснили, что в его пользу говорит отсутствие формы, у него никогда не брали отпечатки пальцев, никогда не фотографировали, что он был неизвестным лицом, что если он сохранит самообладание, ему все сойдет с рук и тоже разберись с этим. Дома сочувствующих в Лондоне не использовались, никаких контактов ни с кем, держитесь крепко, как барабан оранжиста, сказал один. Они все смеялись. Поезд резко остановился, вагон опустел. Виктория. Он подтянулся, держась правой рукой за опорный столб у двери, и вышел на платформу. Инстинктивно он начал спешить, затем одернул себя, замедлился и направился к неоновой вывеске "Выход".

* * *

К началу девятичасовых новостей в дом министра возвращалось нечто, приближающееся к порядку. Трое детей уже на пути в школу, еще двое все еще борются с пальто, шарфами, хоккейными клюшками и ранцами. Помощница по хозяйству в холле с ними. Афганка министра запуталась у них в ногах.

Министр был один за длинным обеденным столом в зале для завтраков, газеты были расстелены там, где раньше стояли детские тарелки с хлопьями. Сначала он просмотрел редакционные колонки, затем парламентские отчеты и, наконец, новости на первой полосе. Он читал быстро, без каких-либо внешних признаков раздражения или удовольствия. Говорили, что только его ближайшие коллеги по парламенту, а это означало около четырех человек в Кабинете, могли определить его настроение в такое время, как это. Но выбор статей вызвал у него не более чем тривиальный интерес к судьбам своих коллег. После того, как он полтора года проработал вторым человеком в Белфасте, и сопутствующей огласки, его повышение до начальника социальной службы и место в Кабинете министров вернули его из поля зрения общественности и уменьшили его узнаваемость. Его основные выступления в Палате представителей были полностью освещены, но его монолитный департамент продвигался вперед, едва ощущая его прикосновение к рулю. Этим утром он не упоминался, и его департамент фигурировал только в продолжающейся истории о бабушке с северо-Востока, которая была доставлена в больницу без гроша в кармане и страдала от недоедания, а затем сказала местным чиновникам, что она никогда не получала свою пенсию и считает, что люди в любом случае должны заботиться о себе сами. Сумасшедшая, глупая женщина, пробормотал он.

Новости были в основном зарубежные: Южная Африка и забастовка на шахтах, нарушения режима прекращения огня на Ближнем Востоке, перестановки в Кремле. "В Белфасте, - внезапно он сосредоточился, - паб в центре города был разрушен в результате взрыва заминированной машины. Двое мужчин в масках предупредили посетителей, чтобы они уходили, но бомба сработала до того, как район смог быть полностью эвакуирован. Трое мужчин были доставлены в больницу в состоянии шока, но представитель сказал, что никто серьезно не пострадал." Белфаст в эти дни был довольно далеко внизу, размышлял он. Осталось только время, чтобы посмотреть, какой футбольный менеджер куда уезжает, а потом погода, и будет пять минут шестого. Он собрал свои бумаги и потянулся за портфелем под столом; машина будет у дверей через три минуты. "Уходим, милая", - крикнул он и направился в холл.

Афганец теперь тихо сидел на коврике у двери, дети были готовы, пока министр надевал свое тяжелое темно-синее пальто, остановился и посмотрел на шарф на крючке, передумал, поцеловал подставленную щеку своей жены и открыл дверь на Белгрейв-сквер. Афганец и помощница по хозяйству первыми спустились по ступенькам на тротуар, затем дети и через мгновение министр с женой. Справа от себя он увидел черный "Остин Принсес", выезжающий с Халкин-стрит, в семидесяти пяти ярдах от него, чтобы забрать его. Дети, собака и помощница по хозяйству пошли налево в сторону Чапел-стрит, и на другой стороне дороги невысокий темноволосый мужчина, который стоял, прислонившись к ограде площади, напрягся и двинулся вперед.

Громовой голос министра прокричал вслед своим детям: "Хорошего дня, дорогие, и не причиняйте вреда этими палочками". Он все еще улыбался, глядя на гримасу через плечо старшей девочки, живущей дальше по улице, когда увидел, как винтовка появилась из-под пальто мужчины через улицу и переместилась к его плечу. Теперь он был на тротуаре и в нескольких ярдах от дома, когда повернулся и посмотрел в поисках убежища - двери, перед которой стояла его жена, сосредоточенная на своих детях.

Он начал кричать ей предупреждение, когда мужчина сделал свой первый выстрел. Для министра улица взорвалась шумом, когда он почувствовал, как удар кувалды калибра 7,62 мм врезался ему в грудь, прожигая мягкую плоть на пути через расколотую грудную клетку, пробивая ткани легких, вырывая мышцы и кости из позвоночника и прорываясь сквозь одежду, прежде чем бесформенной свинцовой массой погрузиться в белый фасад дома. Сила этого первого выстрела развернула и свалила министра, в результате чего второй выстрел промахивается и отлетает в коридор, разбивая зеркало рядом с дверью в гостиную. Когда мужчина прицеливался для третьего выстрела - "Держись ровно, целься", " сказали ему, "не стреляй, и, ради Христа, побыстрее", - он услышал крики. Жена священника ползла вниз по ступенькам туда, где ее муж корчился в попытке убежать от боли. Мужчина сделал еще два выстрела. На этот раз промахов не было, и он с отстраненным восхищением наблюдал, как распадается задняя часть гладкой, ухоженной головы. Это был последний шанс, который у него был, увидеть цель, прежде чем женщина, которая кричала, бросилась на нее, скрывая ее из виду. Он посмотрел налево и увидел большую машину, застрявшую посреди дороги с работающим двигателем. Справа на тротуаре он увидел детей, неподвижных, как статуи, с собакой, натягивающей поводок, чтобы убежать от шума.

Автоматически мужчина перевел предохранитель в положение "вкл.", спустил защелку в верхней части приклада, отогнул плечевой упор назад вдоль ствола и вложил оружие в ножны, которые они изготовили для ношения под пальто. Затем он побежал, на ходу отпрыгивая с пути женщины. Он свернул на Чапел-стрит, переходя на бег. Прямо рядом с Гросвенор-плейс. Нужно перейти дорогу, создать линию движения между тобой и ними, сказал он себе. Рядом с ним была высокая, усеянная шипами стена Букингемского дворца. Люди видели, как он приближается, и убирались с его пути. Он сжал его расстегнутое пальто плотно прилегает к телу. Винтовка теперь была неудобной, изогнутый магазин впивался ему в ребра. Когда он убегал, он был уязвим, он знал это. Его разум не говорил ему, что ни у кого не было причин останавливать его, но был сосредоточен почти исключительно на дороге, движении и на том, в какой момент он увидит дыру в реке автобусов, такси и грузовиков. Перейдите Букингемский дворец-роуд, а затем в безопасности и анонимности на станции метро Виктория. Тяжело дыша, он ввалился на станцию. Он достал из кармана монету в десять пенсов. Теперь, расслабившись, он мог занять свое место в очереди. Он опустил монету в автомат. Помните, они сказали, что закон будет ожидать машину; вам лучше на метро. Они дали ему маршрут: Виктория - Оксфорд-серкус по линии Виктория, затем по линии Бейкерлоо до Бейкер-стрит, затем по Метрополитен-лайн до Уотфорда. Он был в поезде и двигался, а его часы показывали 9.12.

* * *

Сирены патрульных машин заглушили крики жены министра, когда она лежала над телом. Их перенаправили туда всего за девяносто секунд до этого коротким сообщением: "Мужчина застрелен на Белгрейв-сквер". Двое констеблей все еще были мысленно настроены на пробки в подземном переходе Найтсбридж, когда они вывалились на улицу. Джордж Дэвис, двадцати двух лет от роду и всего трех лет в столичной полиции, вышел первым. Он увидел женщину, тело мужчины под ней и мозговую ткань на ступеньках., это зрелище остановило его на полпути, когда он почувствовал, как ко рту подступает тошнота. Фрэнк Смит, вдвое старше его, закричал: "Не останавливайся, двигайся", пробежал мимо него к кучке людей на ступеньках и вытащил жену министра из тела ее мужа. "Дайте ему воздуха", - крикнул он, прежде чем увидел разбитый череп, человеческие останки на каменных плитах и женский халат. Смит втянул воздух, что-то невнятно пробормотал и повернулся на коленях к бледнолицему Дэвису, стоявшему в десяти шагах позади него. "Скорая помощь, подкрепление, скажите им, что это серьезно, и двигайте побыстрее". Когда Смит снова посмотрел на жену министра, он узнал ее. "Это миссис Дэнби?" - прошептал он. Это было утверждение, но он вложил в него вопрос. Она кивнула. "Твой муж?" Она снова кивнула . Теперь она замолчала, и дети придвинулись к ней поближе.

Смит взял сцену на себя. "Заведите их внутрь, мэм". Это была инструкция, и они подчинились, медленно и оцепенело проходя через дверь и покидая улицу.

Смит поднялся с колен и неуклюже побрел обратно к патрульной машине.

"Дэвис, не подпускай к нему никого. Получите описание."

По радио он отрывисто передал сообщение: "Танго Джордж, на Белгрейв-сквер. Генри Дэнби был застрелен. Он мертв, насколько я могу судить. Скорая помощь и подкрепление уже запрошены."

Улица начала заполняться. Министерский водитель Austin Princess оправился от первоначального шока и смог загнать машину в отсек для парковки. Подъехали еще две полицейские машины с мигалками, люди в форме и из отдела уголовного розыска отпрыгнули в сторону, прежде чем они остановились. Машина скорой помощи предупреждала о своем приближении на расстоянии полумили от больницы Святого Георгия на углу Гайд-парка. Специальная патрульная группа "Лендровер", дежурившая в Скотленд-Ярде, заблокировала южную сторону площади. Рядом с ней стоял один из констеблей со своим черным короткоствольным "Смит-и-Вессоном".38 калибр в его руке.

"Можешь забыть об этом, " сказал его коллега, - мы опоздали на несколько световых лет, черт возьми".

* * *

На Оксфорд-Серкус мужчина быстро обдумал, стоит ли прервать свое путешествие, направиться в мужской туалет и вынуть магазин из своего автомата Калашникова. Он решил не делать этого и побежал к эскалатору, чтобы подняться с линии Виктория на уровень Центральной линии. Он думал, что у него будет время побеспокоиться о пистолете позже. Теперь расстояние беспокоило его. Его разум все еще лихорадочно соображал, не в силах осознать жестокость сцены позади него. Его единственной реакцией было то, что во всем этом было что-то ужасно простое, что, несмотря на всю проделанную работу и подготовку, убийство должно было быть сложнее. Он вспомнил женщину над телом, детей и собаку на тротуаре, старую женщину, которую он избегал на тротуаре перед домом. Но никто из них не заметил: его единственным побуждением сейчас было убраться из города.

* * *

Первые сообщения о стрельбе поступили на стол комиссара в миле от Скотленд-Ярда в 9.25. Он снимал пальто после поездки с водителем из Эпсома, когда вошел его помощник с первыми вспышками. Комиссар резко поднял глаза, отметив, что в его дверь не постучали, прежде чем молодой офицер оказался перед ним, протягивая ему листок бумаги. Когда он прочитал сообщение, он увидел, что оно было разорвано внизу, сорвано с телетайпа. Он сказал: "Соедините меня с информатором, специальным отделом и SPG, здесь через пять минут. Он подошел к своему столу, нажал кнопку внутренней связи, резко объявил: "Премьер-министра, пожалуйста", - и щелкнул переключателем обратно.

Когда в центре консоли вспыхнул желтый огонек, комиссар слегка выпрямился на своем стуле, подсознательно поправил галстук и взял телефон. Удаленный голос, итонский и отрывистый, сказал на линии: "Алло, комиссар, мы просто забираем его, не задержимся ни на секунду". Затем еще один щелчок. "Да, верно, ты нашел меня. Доброе утро, комиссар, что я могу для вас сделать?"

Комиссар воспринял это медленно. Первые сообщения, к большому сожалению, ваш коллега Генри Дэнби мертв по прибытии в больницу. На первый взгляд кажется, что это работа наемного убийцы, очень серьезная полицейская деятельность, но доступно немного других деталей. Он тихо говорил в трубку, и его выслушали в тишине. Когда он закончил, голос на том конце провода, в кабинете на первом этаже с видом на Даунинг-стрит и арку Министерства иностранных дел, спросил: "Больше ничего?" "Нет, сэр. Впрочем, еще рано." "Ты будешь кричать, если тебе понадобится помощь - армия, ВВС, разведка, все, что тебе понадобится?"

Ответа от комиссара не было. Премьер-министр продолжил: "Я не буду вам мешать - позвоните мне через полчаса. Я попрошу одного из наших людей сообщить об этом в Ассоциацию прессы."

Комиссар мрачно улыбнулся про себя. Сразу же пресс-релиз - политический разум подводит итоги. Он поморщился, положив телефон, когда дверь открылась и вошли трое мужчин, которых он вызвал. Они возглавляли важнейшие отделы: CI - é подразделение по расследованию особо тяжких преступлений; Специальное отделение - силы Скотланд-Ярда по борьбе с терроризмом и наблюдению; и Специальную патрульную группу - специализированное подразделение, подготовленное для расследования крупных инцидентов. Все были командирами, но только глава SPG был в форме.

Комиссар содержал свой кабинет в спартанском стиле и без излишеств, а Командиры собрали стулья без подлокотников по бокам комнаты и поднесли их к столу.

Сначала он поговорил с командиром Специальной патрульной группы и резко спросил его, что было известно.

"Не очень, сэр. Произошла в 9.07. Дэнби спускается по ступенькам своего дома в обычное время, во всем обычном - он ждет министерскую машину. Мужчина выходит на улицу с другой стороны и выпускает воздух, делает несколько выстрелов, получает множественные ранения и убегает в направлении Виктории. Не так много хорошего для очевидцев на данном этапе, не так много о. Женщина на тротуаре хорошо рассмотрела его, но в данный момент она немного шокирована. У нас есть он примерно роста пять футов восемь дюймов, моложе среднего, скажем, лет тридцати с небольшим, и то, что она пока называет "заостренным лицом", темные волосы. Одежда не слишком хороша - темные брюки под макинтошем бисквитного цвета. Вот и все."

- А пистолет? - спросил я.

"Не могу сказать определенно". Это был человек из Особого отдела. "Судя по тому, что сказала женщина, это АК47, обычно называемый автоматом Калашникова. Русские используют ее, венчурные капиталисты во Вьетнаме, жители Адена, толпа "Черного сентября". Она выполнена в чешском стиле, уже довольно старая, но здесь ее раньше никогда не показывали. ИРА пыталась переправить их в Ольстер, но всегда терпела неудачу. "Клаудия" - это рыбацкое судно, по самые жабры увешанное оружием, - управляла ими, когда их перехватили. Это классическое оружие, полуавтоматическое или практически автоматическое - 400 выстрелов в минуту, если бы вы могли запустить столько в ствол. Начальная скорость снаряда около 2000 футов в секунду. Эффективная дистанция поражения составляет полмили. В последней версии есть складной приклад - его можно положить в большой портфель. Она точна и не создает помех. Это адское оружие для такого рода вещей. Его калибр немного больше нашего, поэтому он стреляет боеприпасами "Железного занавеса" или, в крайнем случае, нашими. Мы нашли четыре гильзы, но подробностей о них пока нет. В ней есть свой собственный шум, треск, который люди, которые ее слышали, называют характерным. Судя по тому, что женщина сказала людям внизу, это соответствует "Калашникову"."

"И каков вывод?"

"Это оружие не для любителя. Мы еще не отследили, как они сюда заходили. Если это автомат Калашникова, то мы не против второго дивизиона. Если они могут получить одну из этих вещей, значит, они большие и знают, что это такое."

Это задело за живое. Все четверо на мгновение замолчали; это была удручающая мысль. Профессиональный политический убийца у них в руках. Прежде чем заговорить, комиссару пришло в голову, что человек, который потрудился раздобыть идеальный пистолет для убийства, самое популярное оружие террористов в мире, будет тратить время на другие детали операции.

Он закурил свою первую сигарету за день, на два часа раньше графика, к которому приучил себя после последнего медицинского осмотра, и нарушил молчание.

"Он, должно быть, продумал свой маршрут побега. Это будет здорово. Где мы находимся, как нам заблокировать его?"

Начальник отдела убийств подхватил это. "Как обычно, сэр, на данном этапе. Порты, паромы, аэропорты, частные взлетно-посадочные полосы, как только мы сможем направить туда людей. Телефонные звонки на диспетчерские вышки. Я собрал как можно больше людей, сконцентрированных на станциях метро, и особенно в точках выхода на окраинах. Он пошел в сторону Виктории, может быть метро, может быть поезд. Мы пытаемся все уладить, но это занимает немного..."

Он замолчал. Он сказал достаточно. Комиссар постучал фильтром своей сигареты по столу. Остальные ждали, теперь им не терпелось поскорее закончить собрание и вернуться к своим столам, своим командам и отчетам, которые начинали формироваться.

Комиссар отреагировал, почувствовав настроение.

"Хорошо, я так понимаю, мы все признаем, что Дэнби был целью из-за его работы в Северной Ирландии, хотя, Бог свидетель, менее противоречивого министра я никогда не встречал. Как чертова ива. Это не сумасшествие, потому что психи не берут современные штурмовые винтовки коммунистов, чтобы бегать по Белгрейв-сквер. Так что ищите главного человека в ИРА. Верно? Я передаю Чарли полный контроль. Он будет координировать. К полудню я хочу, чтобы все это было затоплено, выведи рабочую силу. Делайте ставку на Белфаст, мы что-нибудь оттуда вытащим. Желаю удачи."

Последняя была немного подавленной. Невозможно было ободряюще поговорить с тремя мужчинами, которые были в комнате, и все же впервые с тех пор, как он сел в кресло комиссара, он почувствовал, что от него что-то требуется. Глупо, подумал он, когда за командиром Специальной патрульной группы закрылась дверь.

Его желтый индикатор снова замигал на телефонной консоли. Когда он поднял трубку телефона, его секретарь сказал ему, что премьер-министр созвал экстренное заседание кабинета министров на 2.30 и потребует, чтобы он представил министрам отчет о ситуации в начале их встречи.

"Соедините меня с помощником комиссара по борьбе с преступностью, Чарли Хендерсоном", - сказал он, нацарапав сообщение с Даунинг-стрит в своем блокноте.

Без четверти одиннадцать Би-би-си прервала свои телевизионные передачи в школы, и после двух секунд пустого экрана появилась надпись "Новости". Затем она растворилась в комментаторе продолжения, который сделал паузу, поколебался мгновение, а затем, опустив голову на свой сценарий, прочитал:

Вот свежая новость. Сегодня утром, сразу после девяти, вооруженный человек застрелил государственного секретаря по социальным услугам мистера Генри Дэнби. Мистер Дэнби собирался покинуть свой дом на Белгрейв-сквер, когда в него выстрелил мужчина, очевидно, с другой стороны улицы. Он был мертв по прибытии в больницу. Наше внешнее вещательное устройство теперь находится рядом с домом мистера Дэнби, и мы отправляемся туда, к нашему репортеру Джеймсу Лайонсу.

На Белгрейв-сквер трудно составить точное представление о том, что произошло этим утром, когда мистер Генри Дэнби, министр социальных служб, вышел из своего дома и попал в засаду на пороге своего дома. В данный момент полиция удерживает нас в сотне ярдов от входа, прочесывая улицу в поисках улик, в частности гильз от орудия убийства. Но со мной здесь дама, которая выгуливала свою собаку сразу за углом Площади, когда прозвучал первый выстрел.

Вопрос: Что ты видел?

А. Ну, я выгуливал собаку, и я услышал хлопок, первый хлопок, и я подумал, что это не похоже на звук машины. И я зашел за угол и увидел этого человека, держащего эту маленькую винтовку или револьвер на уровне своего-

Вопрос: Не могли бы вы увидеть министра - мистера Дэнби?

А. Я видел его, он был как бы на корточках, этот человек в дверном проеме, он пытался ползти, затем последовал второй выстрел. Я просто стоял там, а он стрелял снова и снова, и женщина-

Вопрос: миссис Дэнби?

А. Женщина в дверях кричала. Я никогда не слышал такого шума, это было ужасно, ужасно... Я больше ничего не могу сказать... он просто сбежал. Бедняга лежал там, истекая кровью. И женщина просто продолжала кричать... это было ужасно.

Вопрос: Вы видели мужчину, стрелявшего?

А. Ну, и да, и нет, он прошел мимо меня, но он прошел быстро, он бежал.

Вопрос: Как он выглядел?

А. Ничего особенного, он был не очень высоким, он был темноволос.

В. Сколько лет, как вы могли бы догадаться?

А. Не старый, под тридцать, но это было очень быстро.

Вопрос: И во что он был одет? Ты мог видеть?

О. На нем был коричневый макинтош, что-то вроде палевого цвета. Я видел, что у нее была клетчатая подкладка. Я мог видеть, что он положил пистолет внутрь, в нечто вроде чехла. Он просто пробежал мимо меня. Я не мог пошевелиться. Больше ничего не остается.

Они сказали мужчине, что простота поможет ему пройти через это. Что, если они будут вести себя просто, без излишеств, они вернут его. Он сошел с поезда в Уотфорде и направился к барьеру, глядя перед собой на 180╟. Детективы, которых он заметил, стояли рядом с билетным барьером, не глядя на платформу, но внимательно наблюдая за пассажирами. Он отошел от барьера в сторону туалета для мужчин, зашел в кабинку, исписанную граффити, и снял пальто. Он аккуратно повесил ее за дверью. Он отстегнул плечевой ремень, отсоединил магазин от пистолета, снял куртку и наденьте импровизированную кобуру обратно. Поверх куртки винтовка незаметно прилегала вплотную к его подмышке. Это придало ему коренастость, которая была ему не свойственна, и показало, что его куртка плохо сидит; но это было все. Снова дрожа в пальцах, он подошел к барьеру. Сотрудникам уголовного розыска, обоим местным, сказали, что священника застрелили у себя дома на Белгрейв-сквер, им сказали, что мужчина, возможно, сбежал на метро, им сказали, что он был в светло-коричневом макинтоше и с автоматической винтовкой. Им не сказали, что, если убийца был в метро, его билет, возможно, не был выдан в Виктории - его могли купить на другой станции во время поездки. Им также не сказали, что автомат Калашникова можно сложить. Они удалили его за пять ярдов до того, как он отдал свой билет.

Он отошел от них, тихо дыша про себя, с холодным от пота лбом, ожидая крика за спиной или тяжелой руки, опустившейся на его плечо, и ничего не почувствовал. Он вышел со станции на автостоянку, где его ждала "Авис Кортина". Он спрятал пистолет под водительское сиденье и отправился в Хитроу. Они ни за что не доберутся до тебя, если ты будешь сохранять хладнокровие. Таков был совет.

Из-за пробок поздним утром поездка заняла у него час. Он ожидал, что так и будет, и обнаружил, что оставил себе девяносто минут на полет, когда оставил машину на парковке терминала No 1. Он запер машину, оставив винтовку под сиденьем вместе с магазином.

Полицейские были расставлены по всем углам терминала. Мужчина увидел разные группы, отраженные в их погонах: полиция аэропорта - AP, Т. Подразделение Метрополитена - T и Специальная патрульная группа men - CO. Он знал, что последние были вооружены, от чего у него похолодело в животе. Если бы они закричали, и он убежал, они бы застрелили его?... Он сжал кулак и подошел к кассе BEA.

"Меня зовут Джонс... у тебя есть билет, который ждет меня. В час дня до Амстердама, БУДЕТ 467."

Девушка за стойкой улыбнулась, кивнула и начала вводить инструкции по рейсу в свой персональный компьютер бронирования. Рейс был подтвержден, и, когда она оформляла билет, громкоговорители терминала предупредили пассажиров о задержках на всех рейсах в Дублин, Корк, Шеннон и Белфаст. Причина не была указана. Но именно на это и уйдут все усилия, сказали они ему. У них нет рабочей силы для всего этого.

Мужчина достал новый британский паспорт, выданный ему квартирмейстером его подразделения, и прошел иммиграционный контроль.

Глава 2

Обычно комиссар путешествовал один, компанию ему составлял только пожилой водитель. В тот день впереди с водителем сидел вооруженный детектив. Машина свернула на Даунинг-стрит через аварийные заграждения, которые были установлены через полчаса после сообщения о стрельбе. На темной, затененной улице не было министерских машин, а посетителям на весь день запретили посещать достопримечательности. У двери два констебля подчинили своей воле группу фотографов, собравшихся, чтобы фиксировать все приходы и уходы, и выстроили их в шеренгу, протянувшуюся от ограды через тротуар и выходящую на парковку. Комиссара встретили в холле, теплом, с красными коврами и люстрами, и сопроводили к лифту. Проходя мимо маленькой комнаты справа от двери, он заметил четырех мужчин в штатском, сидящих там. Его приказ об удвоении охраны премьер-министра был выполнен. Двумя этажами позже его провели в кабинет премьер-министра.

"Я просто хотел узнать, не хочешь ли ты что-нибудь сказать, прежде чем мы приступим к основной сцене внизу".

"Все, что я могу сейчас сделать, сэр, это сказать, что мы знаем, что мы делаем. Не так много от первого, много от второго."

"Будет довольно много вопросов о безопасности вокруг министра..."

Комиссар ничего не сказал. Это была атмосфера, в которой он не был счастлив; он размышлял о том, что за три года работы комиссаром и лучшим полицейским страны он никогда раньше не бывал в этой мраморной башне, никогда не выходил за пределы приемных на первом этаже. По дороге в Уайтхолл он настроил себя на то, чтобы не позволить полиции стать козлом отпущения, и после тридцати шести лет службы в Полиции ему хотелось вернуться в Скотленд-Ярд и дежурить на пятом этаже у диспетчерской, как бы необычно это ни было, но по крайней мере что-то делать.

Контакт был небольшим, и оба признали это. Премьер-министр встал и указал рукой на дверь. "Давай, " пробормотал он, " пойдем и познакомимся с ними. Фрэнк Скотт из Королевской армии и генерал Фэйрберн прибудут из Белфаста примерно через час. Мы услышим их после тебя."

* * *

Мужчина шагал по огромному пирсу амстердамского аэропорта Схипол в направлении центральной транзитной зоны. Если его связи работали, у него было пятьдесят восемь минут до вылета самолета Aer Lingus 727 в аэропорт Дублина. Он видел, как специальная полиция аэропорта с их короткоствольными легкими карабинами патрулировала вход в пирс, где загружался "Эль Аль Джамбо", и заметил бронетранспортеры на перронах. Все меры предосторожности программы по борьбе с угонами ... но ничего, что могло бы его обеспокоить. Он подошел к стойке Aer Lingus, забрал ожидавший его билет и отправился в зал беспошлинной торговли. Они сказали ему, чтобы он не пропускал зал беспошлинной торговли; по их словам, лучший в Европе. Белгрейв-сквер, шум и крики были далеко; впервые за день он почувствовал некоторую степень спокойствия.

* * *

В кабинете министров на первом этаже комиссар встал, чтобы провести брифинг. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова и осознавая, что министры были шокированы, подозрительны и даже враждебно отнеслись к тому, что он собирался сказать. Для них было мало утешения. В дополнение к тому, что они видели в телевизионных новостях во время обеда, им сказали, что распространяется новое и лучшее описание... впервые полицейский полностью завладел вниманием аудитории.

"Сегодня утром на Оксфорд-Серкус произошел небольшой инцидент с давкой. Мужчина ворвался внутрь, чуть не сбивая людей, и, что заметно, не остановился, чтобы извиниться. Не из тех вещей, которые, как вы ожидаете, люди запомнят, но две женщины независимо друг от друга посмотрели телевизионное интервью с Белгрейв-сквер этим утром и позвонили в Скотленд-Ярд, чтобы свести их воедино. Это тот же тип человека, о котором они говорят, о котором мы уже слышали, но описание получше. К четырем часам у нас будет подборка фотографий...

Он был прерван легким стуком в дверь и прибытием главного констебля Королевской полиции Ольстера Фрэнка Скотта и генерала сэра Джоселина Фэрберна, ГОС Северной Ирландии. Когда они сели, столпившись в дальнем конце стола, премьер-министр начал.

"Мы все понимаем, что это убийство ИРА. Мы не знаем, по какой причине, является ли это первой из нескольких попыток или одноразовой. Я хочу приложить максимум усилий, чтобы поймать убийцу - и быстро. Я не хочу, чтобы расследование длилось месяц, два месяца, шесть месяцев. Каждый день, когда этим головорезам все сходит с рук, является для них огромным плюсом. Как получилось, что детектив Денби был отозван у него так скоро после того, как он оставил работу в Ольстере, для меня загадка. Министр внутренних дел доложит нам завтра об этом, а также о том, что еще делается для предотвращения повторения подобных нападений."

Он остановился. В комнате воцарилась тишина, им не понравилась лекция в классной комнате. Комиссар на мгновение задумался, стоит ли объяснять, что Денби сам решил обойтись без вооруженной охраны, высмеивая попытки детектив-сержанта следить за ним. Он передумал и решил дать премьер-министру услышать это от своего министра внутренних дел.

Премьер-министр жестом указал на сотрудника Королевской полиции.

"Что ж, сэр... джентльмены", - начал он на мягком шотландском наречии, характерном для многих жителей Ольстера. Он одернул куртку своей бутылочно-зеленой униформы и слегка передвинул свою трость с черными шипами через стол. "Если он в Белфасте, мы его поймаем. Может быть, это и не быстро, но там есть деревня. Мы услышим и поймаем его. Им было бы очень сложно организовать операцию такого масштаба и не задействовать столько людей, что мы схватим одного, и он прогнется. В наши дни намного проще заставить их говорить. Крутые парни заперты, новое поколение говорит. Если он в Белфасте, мы его поймаем."

Было уже больше пяти, и на улице стемнело, когда министры, генерал и снова премьер-министр, высказали свое мнение. Премьер-министр созвал полное собрание всех присутствующих на послезавтра и повторил свое требование действовать быстро, когда в комнату проскользнул личный секретарь, что-то прошептал на ухо комиссару и выпроводил его. Те, кто был рядом с ним, слышали слово "срочно".

Когда комиссар вернулся в комнату две минуты спустя, премьер-министр увидел его лицо и остановился на полуслове. Глаза восемнадцати политиков, полицейского Ольстера и генерала были прикованы к комиссару, когда он сказал:

"У нас были довольно плохие новости. Сотрудники полиции Хитроу обнаружили взятый напрокат автомобиль на парковке терминала возле здания No 1. Под водительским сиденьем лежал автомат Калашникова. Билет на парковку дал бы пассажиру время на перелет в Вену, Стокгольм, Мадрид, Рим и Амстердам. Экипаж рейса BEA в Амстердам уже вернулся в Хитроу, и мы отправляем фотоподборку в аэропорт, она уже в пути, но одна из стюардесс считает, что мужчина, который соответствует нашему первоначальному описанию, грубому, которое у нас было вначале, был в пятнадцатом ряду у окна. Мы также поддерживаем связь с полицией Схипола и передаем картинку, но с момента вылета рейсом BEA у нас было достаточно времени, чтобы совершить пересадку в Дублине. Рейс Aer Lingus, Амстердам-Дублин, приземлился в Дублине двадцать пять минут назад, и они держат всех пассажиров в зале выдачи багажа."

В Кабинете министров раздался общий вздох облегчения, когда комиссар продолжил.

"Но полиция Дублинского аэропорта сообщает, что эти пассажиры без багажа прошли иммиграционный контроль до того, как мы их уведомили".

"Был бы у него багаж?" Это был премьер-министр, говоривший очень тихо.

"Я сомневаюсь в этом, сэр, но мы пытаемся установить это с помощью билетной кассы и стойки регистрации".

"Какая ошибка". Премьер-министра было практически не слышно. "Нам понадобятся какие-то результаты, и как можно скорее".

* * *

Из Хитроу автомат Калашникова, завернутый в целлофановую обертку, был доставлен на патрульной машине в Вулвич на дальнем конце города, на полицейский испытательный полигон. Он все еще был белым от похожего на мел порошка для снятия отпечатков пальцев, которым посыпали в полицейском участке аэропорта, но специалист по отпечаткам пальцев, работающий в аэропорту, объявил его чистым. "Не похоже на работу в перчатках", - сказал он, - "должно быть, он вытер ее - тряпкой или чем-то еще. Но она тщательная; он ничего не упустил."

* * *

В пригороде Дублина, в большом зале новостей открытой планировки RTE, телевизионной службы Ирландской Республики, центральный телефон в банке, которым пользовался редактор новостей, зазвонил ровно в шесть часов.

"Слушай внимательно, я собираюсь сказать это только один раз. Это представитель военного крыла Временной ИРА. Подразделение действующей армии Временной ИРА сегодня привело в исполнение приказ военного трибунала о казни Генри Делейси Дэнби, врага народа Ирландии и слуги британских оккупационных сил в Ирландии. В течение восемнадцати месяцев, проведенных Денби в Ирландии, одной из его обязанностей была ответственность за концентрационный лагерь в Лонг-Кеше. Его неоднократно предупреждали, что, если режим лагеря не изменится, против него будут приняты меры. Вот и все."

Телефон отключился, и редактор новостей начал перечитывать его стенографию.

* * *

Десять часов спустя сарацины и свиньи с приглушенными фарами выезжали из полицейских участков Белфаста, направляясь к укреплениям из мешков с песком и мелкой проволоки в Андерсонстауне, на Хастинг-стрит, Флэкс-стрит, Гленравел-стрит и Маунтпоттинджер. Часовые в стальных шлемах и куртках, защищенных от осколков, с автоматическими винтовками, пристегнутыми к запястьям, отодвинули в сторону баррикады из тяжелого дерева и колючей проволоки у входов в штаб батальона и роты, и колонны медленно двинулись в темноту. Внутри бронированные машины солдаты сбились в кучу, их лица почернели от крема для обуви, на телах были противогазы, перевязочные материалы для ран, пистолеты с резиновыми пулями, дубинки и средневековые прозрачные щиты Макрона. Кроме того, они несли с собой свои высокоскоростные винтовки НАТО. Мало кто из мужчин спал больше нескольких часов, и эта кошачья дремота в их униформе, их единственная роскошь - возможность снять ботинки. Их офицеры и старшие сержанты, присутствовавшие на оперативных брифингах перед рейдами, спали еще меньше. Не было никаких разговоров, только знание того, что день будет долгим, утомительным, холодным и, вероятно, сырым. Мужчинам не на что было смотреть.

Каждая машина была защищена от возможных снайперских атак; только водитель, стрелок рядом с ним и стрелок сзади, просунувший ствол в щель для обзора, имели какое-либо представление о темных, залитых дождем улицах. В домах не горел свет, витрины магазинов не были освещены, и лишь изредка горел уличный фонарь, который пережил попытки обеих сторон в течение последних четырех лет погасить его яркость.

В течение нескольких минут автоколонны свернули с главных дорог и разделились в жилых кварталах, все, кроме одного, в западной части города. Две тысячи солдат, набранных из шести батальонов, блокировали улицы, спинным мозгом которых является Фоллс-роуд - католическая артерия, ведущая из западной части города, и маршрут на Дублин. Когда бронированные машины пересекли улицы, десантники, морские пехотинцы и солдаты из старых пехотных подразделений округа распахнули усиленные двери и побежали в поисках безопасности своих огневых позиций. На крайнем западе, на границе Андерсонстауна и Саффолка, где дома новее и, следовательно, вид более неуместный, солдаты были из подразделения тяжелой артиллерии - мужчины, более привыкшие стрелять из дальнобойного ружья Эббота, чем искать укрытия в садах перед домом и за мусорными баками. На другом конце города от водопадов все больше войск перебрасывалось в Ардойн, а на восточной стороне Лагана район Шорт-Стрэнда был блокирован.

Когда их люди были на позициях, офицеры ждали первого света. Автомобили, которые пытались въехать или выехать с оцепленных улиц, были отправлены обратно. Под моросящим дождем солдаты залегли и скорчились в укрытии, которое они нашли, держа большой палец на предохранителе. Отобранные стрелки прижимали к груди свои винтовки, которые стали тяжелее благодаря креплению Starscope, прибора ночного видения.

Шум начался, когда солдаты начали обыски от дома к дому. Женщины, могучие в халатах, с волосами, высоко уложенными их яркими бигудями с пластиковым покрытием, хлынули из домов, чтобы свистеть, выкрикивать оскорбления и разбивать крышки мусорных баков. Среди какофонии раздавались удары прикладами винтовок по дверям и глухой стук топоров и кувалд, когда не было готового ответа. Через несколько минут на улицах было столько же гражданских, сколько и солдат, которые обменивались эпитетами и оскорблениями с неподвижных лиц военных. Защищенный маленькими кучки солдат представляли собой гражданскую полицию с несчастным видом, обычно со своими тяжело дышащими лабрадорами-вынюхивателями гелигнита поблизости. Время от времени из одного из маленьких домиков с террасами доносились восторженные крики с акцентом северных кантри, валлийцев или кокни, и на улицу выносили маленькую сверкающую винтовку или пистолет, завернутые, чтобы не потерять улики, которые изобличили бы все еще полусонного мужчину, которого тащили по тротуару в кузов бронированного грузовика. Но такое случалось не часто. Четыре года поисков, налетов, кордонов и арестов мало что смогли найти.

К рассвету - а он наступает поздно даже на севере, в Белфасте, и затем занимает много времени - мало что можно было сказать о ночной работе. Несколько винтовок Armalite японского производства, несколько пистолетов, мешок с боеприпасами и шеренги крокодилов для допроса в Специальном отделе, а также принадлежности для терроризма - батарейки, отрезки гибкой проволоки, будильники и мешки с сильнодействующим средством от сорняков. Все было составлено по пунктам и отправлено обратно в полицейские участки.

Со светом посыпались камни, и полуупорядоченность поисков сменилась треском выпущенных резиновых пуль; улицы заволокло газом CS, и всегда в конце узкой линии домов были дети, швыряющие свои расколотые булыжники в военных.

Не подозревая об обысках, водители автобусов по Фоллс-роуд, останавливаясь на светофоре, обнаружили, что молодые люди забираются в их такси, угрожая им различными пистолетами, и передали их двухэтажные автомобили. К девяти часам водопад был перекрыт в четырех местах, и местные радиопередачи снова предупреждали автомобилистов придерживаться альтернативных маршрутов.

По мере того, как солдаты отступали с улиц, раздавались редкие автоматные очереди, которые не давили на цель и не приводили к жертвам. Только в одном случае у войск было достаточно цели, чтобы открыть ответный огонь, и тогда они заявили, что не попали.

Для обеих сторон рейд имел свои достижения. Армия и полиция должны были взбаламутить обстановку и замутить воду, привести в движение лучших людей на другой стороне, возможно, вызвать панику у одного из них, чтобы он сделал ложный шаг или жизненно важное признание. Уличные лидеры также могли бы извлечь некоторую пользу из утра. После затишья в несколько недель прибыла армия, чтобы вышибить двери, увести людей, разнести комнаты, вырвать доски из пола. На уличном уровне это была ценная валюта.

* * *

Мужчина видел, как полицейский конвой мчался в аэропорт, когда он уходил, неся в качестве своего единственного имущества сумку беспошлинной торговли Schipol с двумя сотнями сигарет и бутылкой скотча. Когда он проходил, к нему подошел молодой человек и спросил, не он ли мистер Джонс. Он кивнул, от него больше ничего не требовалось, и последовал за молодым человеком из нового терминала на автостоянку.

Это было, когда они проезжали мимо отеля в аэропорту, они увидели проезжающие машины Полиции и фургон. Ни водитель, ни пассажир не произнесли ни слова. Мужчине сказали, что его встретят, и напомнили, что он вообще не должен разговаривать в пути, даже на хоумране. Речь так же узнаваема, как и лицо, объяснили они. Машина выехала на Дандолк-роуд, а затем на участке между Дрохедой и Дандолком повернула налево и направилась вглубь страны к холмам.

"Мы будем далеко, недалеко от Форкхилла", - пробормотал водитель. Мужчина ничего не сказал, пока машина, подпрыгивая, ехала по боковой дороге. Через пятнадцать минут на перекрестке, где единственным зданием был магазин с крышей из гофрированного железа, водитель остановился, вышел и зашел внутрь, сказав, что будет через минуту и должен позвонить. Мужчина сел в машину, легкомыслие, которое он испытывал в аэропорту Схипол в тот день, внезапно исчезло; его беспокоило не то, что он был один, а то, что его передвижения и ближайшее будущее не были в его собственных руках. Он начал вызывать в воображении образы предательства и захвата, себя, брошенного у границы и безоружного, когда водитель вернулся к машине и сел в нее.

"Форкхилл напряжен, мы идем дальше вниз по направлению к Каллиханна-роуд. Не волнуйся, ты дома и ни в чем не виноват."

Мужчине стало стыдно, что незнакомец мог почувствовать его подозрительность и нервозность. В качестве жеста он попытался уснуть, прислонив голову к ремню безопасности. Он оставался в этом положении, пока их машина не дернулась, и его сильно ударило головой о дверное стекло. Он бросился вперед.

"Не волнуйся" - снова самоуверенный, почти покровительственный подход водителя. "Это был кратер, который мы засыпали два года назад. Теперь ты на Севере. Дома через два часа."

Водитель свернул на восток, через Бессбрук и дальше к северу от Ньюри, к главной дороге на Белфаст. Мужчина позволил себе улыбнуться. Теперь было две полосы движения, и хорошая быстрая дорога, пока водитель не притормозил у Хиллсборо и не указал на сумку из дьюти-фри на заднем сиденье под пальто мужчины.

"Извини, мальчик, я не хочу этого, когда мы приедем в город. Откажись от нее."

Мужчина опустил окно и швырнул пластиковый пакет через парковку в живую изгородь. Машина снова тронулась с места. Следующий указатель показывал, что Белфаст находится в пяти милях отсюда.

* * *

По возвращении из Лондона прошлым вечером главный констебль отправил специально подобранную команду детективов на дежурство, чтобы они ждали информации по конфиденциальному телефону, широко разрекламированным телефонным номерам в Белфасте, по которым информация анонимно передается в полицию. Они ждали весь день в своей комнате ожидания, но звонок, на который они надеялись, так и не поступил. Была обычная коллекция сообщений с придыханием, в которых назывались имена людей в связи с бомбами, перестрелками, местонахождением складов огнестрельного оружия ... но ни слова даже о слухах об убийстве Денби. В трех пабах в центре Белфаста офицеры разведки британской армии встретились со своими контактами и поговорили, сгрудившись в облюбованных ими маленьких кабинках. Позже той ночью все должны были сообщить своему контролеру, что ничего не было известно. Пока они разговаривали, угрожая, уговаривая, подкупая свои источники, "Лендроверы" военной полиции проезжали рядом. "Красным шапочкам" не сказали, кого они охраняют, просто приказали следить и предотвращать внезапное появление нескольких мужчин в этих пабах.

Взрыв в отделении разведывательного наблюдения за прачечным фургоном, когда солдаты наблюдали за территорией базы ИРА с подвесного потолка прачечного фургона, в то время как их коллеги занимались торговлей внизу, заставил руководителей операций задуматься о необходимости мер предосторожности, когда их люди были на местах. Это было тридцать месяцев назад. Замученное и изуродованное тело капитана Королевского танкового полка, найденное всего три месяца назад, продемонстрировало вероятность утечки информации о безопасности в самом сердце подразделения, а общественный резонанс дома по поводу того, что солдаты подвергаются этим опасностям вне формы, привел к директиве министерства, согласно которой военнослужащим больше не следует проникать в католическую общину, а вместо этого держаться подальше и культивировать своих информаторов. Средства и доступность авиабилетов в Канаду в один конец были увеличены.

Совершенно отдельно от группы военной разведки в ту ночь также отсутствовало Специальное подразделение Королевской армии - люди, которые в течение трех лет спали со своими курносыми "вальтерами PPK" на прикроватном столике и хранили запас запасных номерных знаков в задней части гаража, которые стояли в стороне на хорошо сфотографированных похоронах полицейских. Они тоже должны были сообщить, что не было никаких разговоров об убийстве Денби.

* * *

Под утро Говард Ренни устроился на жестком деревянном стуле на первом этаже штаб-квартиры по Стормонт-роуд и с болезненной неловкостью начал печатать свой первый отчет. Некоторые из его коллег уже были в курсе того, что они ничего не обнаружили, что их информаторы ссылались на полное незнание этого; другие придут за ним, чтобы рассказать ту же историю. Даже кассеты с записью - "Конфиденциальная линия" - подвели их.

Будучи старшим инспектором, Ренни в течение восемнадцати лет стучал по клавишам пишущей машинки для составления заявлений, криминальных экспертиз и отчетов о происшествиях, но он все еще придерживался скороговорки "указательный палец правой руки, указательный палец левой руки".

Со времен работы в Специальном отделе Ренни знал, как город будет гудеть после предварительного представления, как слухи и сплетни переходят из гетто в гетто, неся послание успеха, а вместе с ним и некоторую нескромность. Вот тут-то и появился Филиал, люди, обученные быть достаточно чувствительными, чтобы улавливать шепотки информации. Но дни славы Особого отдела в Белфасте давно прошли.

Ренни помнил курсы, на которых он учился в первые дни, до того, как все пошло наперекосяк и прибыли войска, когда в Англии суровые мужчины с бисквитным загаром от долгой службы на Дальнем Востоке и в Африке сказали ему, что внутренняя работа полиции - это единственная надежда пресечь террористическое движение в его зачаточном состоянии. "Когда вы привлекаете армию, командуете ею над вашими головами, говорите вам, что делать, зная все это, тогда становится слишком поздно. К тому времени это уже не в твоей власти. Военные на улицах означают, что враг побеждает, и что вы больше не сила, с которой оппозиции приходится считаться. Армия - плохие новости для полицейских, и единственный способ добиться успеха контртеррористической операции - это присутствие Специального подразделения, которое проникает, добывает знания на местах."

И они были правы. Теперь Ренни могла это видеть. Он и его коллеги не совали свой нос в углы и закоулки Временного центра страны. Они позволили армии сделать это с их огневой мощью и бронетехникой, в то время как детективы сидели сложа руки и довольствовались допросом потока арестованных мужчин. Это была следующая лучшая вещь, но недостаточно хорошая.

Он сам никогда особо не увлекался плащом и кинжалом. Слишком большой, слишком тяжелый, слишком бросающийся в глаза, не мужчина, чтобы затеряться в толпе, недостаточно обычный. Но были и другие, у кого это хорошо получалось, пока похороны не стали слишком частыми, и главный констебль не объявил перерыв.

Один человек, например, был королем бойцов Отделения, пока не погиб на Крамлине под градом автоматных очередей. Просто наблюдал за ночным бунтом, когда снайпер заметил его, и исчезла картотека памяти, ходячая картотечная система.

Отчет Ренни оказался скучным документом. Череда негативов после десятков звонков и обыска в больших жестяных ящиках, в которых хранились папки цвета буйволовой кожи, фотографии и истории болезни. Главный констебль вошел в комнату, когда Ренни отодвигала пишущую машинку обратно через стол.

"Ничего?"

"Совсем ничего, сэр. Пока что это тупиковый путь. Никто ничего не говорит. Ни слова."

"Я сказал им в Лондоне, что в конце концов это придет, человек, которого они ищут. Его экипировка была слишком хороша для любого, кто живет в Лондоне. Он будет здесь. Скольких мы знаем, кто способен на это, способен к дисциплине, к такого рода тренировкам?"

"Их довольно много, - сказала Ренни, - но ни один из них не вышел. Я мог бы назвать полдюжины человек в Лонг-Кеше, которых мы бы искали, если бы они были свободны. Но, выводя их из игры, я никого не вижу. Немного назад, да, но не сейчас."

"Я призываю к очень большим усилиям, максимальным усилиям", - главный констебль отошел от стола и разговаривал наполовину сам с собой, наполовину в темноту за небьющимися окнами, заклеенными скотчем. "Лондонцы в прошлом говорили, что они не получают сотрудничества, которого они ищут, когда в Англии происходит крупная авария, и они приходят сюда за нашей помощью. Я не хочу, чтобы они говорили это в этот раз. Боже, это чертовски неприятно. Вся рабочая сила, все усилия, все, что нужно бросить ради такого дела, как это. Но мы должны заполучить его."

Он долго смотрел в черную даль за освещенным забором по периметру. Затем развернулся на каблуках. "Спокойной ночи", - сказал он и осторожно закрыл за собой дверь.

Теперь это будет продолжаться недолго, подумала Ренни, каждую ночь здесь в течение следующих нескольких недель, печатая на машинке, и мало что из этого получится, если только нам просто не повезет. Просто повезло, а такое случается не часто.

Но незадолго до полуночи поступило первое сообщение о том, что убийца вернулся в город. Дежурный майор из отдела разведки в военном штабе Лисберна, просматривая отчеты о ситуации за вечер, прочитал, что патруль спасателей на пятнадцать минут перекрыл дорогу от Хиллсборо до Банбриджа, пока они исследовали пакет на обочине дороги. Она была очищена после того, как прибыл эксперт по обезвреживанию бомб и обнаружил, что в сумке были пачка сигарет и бутылка скотча из дьюти-фри, купленных в аэропорту Схипол . Он поспешно позвонил своему шефу домой и в центр управления Королевством. Но его не давал покоя вопрос о том, как могла быть организована такая операция, как убийство Денби, при этом не прозвучало ни слова.

* * *

Сейчас мужчина спал в запасной задней спальне небольшого дома с террасой рядом с ареной для боя быков в Баллимерфи. Он приехал в 11.25 из Уайтрока, где оставался с момента прибытия в Белфаст. Вокруг него выстраивалась система безопасности, предусматривавшая, что он будет спать до 5.30, а затем снова переедет в Нью-Барнсли. Сотрудники бригады в Белфасте стремились не держать его долго на одном месте, подгонять его. Только командир бригады знал ценность человека, ради которого были приняты меры предосторожности... Больше никому не сказали, и в доме его встретили тишиной. Он быстро перелез через задний забор, избегая детских велосипедов, нырнул под бельевые веревки и пробрался через сырую, грязную посудомоечную в заднюю комнату. Семья собралась в полумраке с телевизором, включенным на громкую связь по 9 каналу. Его сопровождающий что-то прошептал на ухо хозяину заведения и ушел, оставив его. Мужчина был не из этой части города, и в любом случае не был известен.

Его прибытие и потребности после четырех лет войны были ничем не примечательны. В "Мерфе" его имя можно было сохранить в секрете, но не причину его бегства - не после того, как на экране во время вечерних новостей мелькнула фотография Скотланд-Ярда. По приказу из Лондона фотография была утаена до тех пор, пока офицеры разведки и Специального отдела не попытались установить личность убийцы. После их провала картина была выпущена.

Семья собралась вокруг съемочной площадки, чтобы послушать диктора.

Скотланд-Ярд только что опубликовал фотокарточку с изображением человека, которого они хотят допросить в связи с убийством мистера Генри Дэнби, министра социального обеспечения, в его доме в центре Лондона вчера утром. Картина была составлена по описаниям нескольких очевидцев. В Скотланд-Ярде говорят, что мужчине около тридцати лет, у него короткие волосы с пробором с левой стороны, узкое лицо, с тем, что свидетель называет "впалыми щеками". Мужчина легкого телосложения, ростом около пяти футов девяти дюймов. Когда его видели в последний раз, он был одет в серые брюки и темно-коричневую куртку. У него также может быть с собой светло-коричневый macintosh. Всех, кто может опознать этого человека, просят немедленно связаться с полицией по конфиденциальной линии Белфаста 227756 или 226837.

Высоко в камине, над небольшой каминной решеткой, стояла вырезанная и раскрашенная модель пулемета Томпсона, подарок семье от их старшего сына Эймона, которого два года держали в Лонг-Кеше. Она была датирована Рождеством 1973 года. Под прицелом семья не отреагировала на картинку, показанную на их экранах.

* * *

Перед рассветом Тереза, сестра Эймона, на цыпочках обошла поцарапанную дверь задней комнаты. Она облегчила свой путь по половицам, все еще расшатанным и шумным с тех пор, как армия пришла искать ее брата. В темноте она увидела лицо мужчины, выглядывающего из-под одеяла и обнимающего руками подушку, как ребенок держит любимую куклу. Она дрожала в тонкой ночной рубашке, прозрачной и едва доходившей до бедер. Она выбрала ее за два часа до этого, чтобы надеть, прежде чем ждать, чтобы убедиться, что ее люди спят. Сначала очень нежно она трясла за плечо мужчину, пока он не приподнялся наполовину с кровати, схватил ее за запястье, а затем одним движением потянул ее вниз, но как пленницу.

"Кто это?" - он сказал это жестко, натянуто, со страхом в голосе.

"Это Тереза".? Наступила тишина, слышалось только дыхание мужчины, и он все еще держал ее за запястье, как тиски. Свободной рукой она откинула постельное белье и придвинулась к нему всем телом. Он был голый и замерзший; в другом конце комнаты она увидела его одежду, разбросанную по стулу у окна.

"Ты можешь отпустить", - сказала она и попыталась придвинуться к нему ближе, но только для того, чтобы обнаружить, что он отступает, пока край односпальной кровати не остановил его движение.

"Зачем ты пришел?"

"Чтобы увидеть тебя".

"Зачем ты пришел?" Снова жестче, громче.

"Они показали твою фотографию... по телевизору... только что... в последних новостях."

Рука отпустила ее запястье. Мужчина откинулся на подушку, напряжение покидало его. Тереза прижалась к его телу, но не нашла никакого отклика, никакого подтверждения своего присутствия.

"Ты должен был знать, когда они продвинут тебя дальше. Я должен был сказать тебе... мы не твои враги. С нами ты в безопасности... никакой опасности нет."

"В городе есть шесть человек, которые знают, что я здесь - и ты..."

Немного более нервно она прошептала в ответ: "Не волнуйся, здесь нет нарков, не на этой улице... ни разу со времен девчонки Маккоя... они застрелили ее." Это была запоздалая мысль - Ройзин Маккой, подруга солдата, по совместительству информатор, найдена застреленной под горой Дивис. Большой резонанс, никаких арестов.

"Я ничего не говорю".

"Я пришел не разговаривать, а здесь холодно, наполовину из окровавленной одежды".

Он потянул ее вниз, теперь вплотную к себе, нейлон ее ночной рубашки задрался на бедрах и груди. Она прижалась к нему, прижимаясь сосками к черным волосам на его груди.

"Не слишком много, не так ли?" - пробормотала она. "Пара кровавых пчелиных укусов".

Мужчина улыбнулся, и рука, которая сжимала ее запястье до такой степени, что наполовину остановила кровоток, теперь настойчиво поглаживала и потирала мягкую белую внутреннюю сторону ее бедер. Она наклонилась и почувствовала, как его живот отступил, когда она взяла его, вялого и безжизненного, податливого в ее руке. Медленно, затем неистово, чтобы соответствовать собственным ощущениям, она гладила и мяла его, но безуспешно.

Внезапно мужчина прекратил свои движения, убрал руку от влажного тепла.

"Убирайся. Отвали. Убирайся."

Терезе девятнадцать лет, четыре из которых она провела на ткацкой фабрике, она слышала и видела достаточно в своей жизни, чтобы спросить: "Неужели все было так плохо... Лондон... это было...?"

Ее прервал жгучий удар по правой стороне лица. Его дешевое обручальное кольцо с ониксом рассекло кожу под глазом. Она ушла, через дверь через коридор к своей кровати; там она лежала, поджав ноги, очарованная и напуганная тем знанием, которое она получила.

В полусне она услышала шепот голосов и шаги на лестнице, когда мужчину уводили в его следующее укрытие.

* * *

В Кабинете министров премьер-министр проявлял мало терпения из-за отсутствия быстрого ареста. Он слышал, как комиссар сказал, что в настоящее время расследование дела в Лондоне приостановлено и что основные усилия полиции заключаются в том, чтобы установить, как и где этот человек въехал в страну. Пансионат в Юстоне, где он ночевал в ночь перед стрельбой, был обыскан, но ничего не найдено. Как и ожидалось, на пистолете не было отпечатков пальцев, и тот же процесс устранения использовался на автомобиле. Здесь было указано, что полиция должна была идентифицировать отпечатки пальцев всех, кто имел разбирался с машиной в течение предыдущих шести недель или около того, прежде чем они смогли найти стоящий отпечаток и сказать, что это принадлежало убийце. Это займет много времени, сказал комиссар, и потребует участия водителей, сотрудников Avis, персонала гаража. Ничего не было найдено по основам - рулевому колесу, дверной ручке, рычагу переключения передач. Он сообщил о новых мерах безопасности, окружающих министров, указал, что они были бы почти, если не полностью, пустой тратой времени, если бы политики не сотрудничали, и призвал не повторять ситуацию, в которой убитый министр смог принять решение за сам, что он больше не хотел защиты. Он закончил, выдвинув предположение, что у убийцы не было контактов в Британии и он действовал полностью самостоятельно. Бронирование билетов в Дублин, Хитроу и Амстердам было сделано по телефону и не поддавалось отслеживанию. Он вернулся к теме о том, что раскрытие преступления произойдет в Белфасте, и что вчера старший суперинтендант из отдела по расследованию убийств отправился в Белфаст для установления связи с Королевским королевством.

Фрэнк Скотт, главный констебль, сообщил, что на конфиденциальные телефоны ничего не поступало, и пока что в сети Специального отделения не было никаких слухов. "Теперь, когда мы знаем, что он в городе, мы поймаем его, но это может быть не быстро - такова ситуация". Ему было поручено сообщить о находке сумки из амстердамской беспошлинной торговли.

"Это то, что вы сказали два дня назад", - отрезал премьер-министр.

"И это все еще та ситуация". ? Главный констебль не был готов уступить. Министр по Северной Ирландии вмешался: "Я думаю, мы все согласны, Фрэнк, что сорвать операцию такого рода практически невозможно".

"Но я должен добиться результатов".? Премьер-министр побарабанил костяшками пальцев по столу. "Мы не можем позволить этому слоняться без дела".

"Я не слоняюсь без дела, сэр, и вы хорошо знаете, что никто в моих силах этого не делает". Реплика ольстерского полицейского вызвала определенное беспокойство по сторонам стола у министров, которые начали чувствовать, что их присутствие не имеет отношения к рассматриваемому вопросу - за исключением того, что по их приходам и уходам камеры могли наблюдать активность и твердую руку правительства. Комиссар пожалел, что он не пришел быстрее. Один остается за РУКОМ.

Премьер-министр тоже почувствовал напряженность ситуации и поинтересовался мнением генерала Фэрберна. Будучи министром обороны Северной Ирландии, командуя там более чем пятнадцатью тысячами человек, он ожидал, что к нему прислушаются. Он взвесил свои слова.

"Проблема, сэр, в том, чтобы проникнуть в районы, где доминирует ИРА. Получение достоверной информации, которой мы можем доверять, а затем действовать достаточно быстро, пока подсказки еще актуальны. Теперь мы можем метаться, как мы делали вчера утром, и как мы делали в более ограниченной степени сегодня утром, и хотя мы немного подбираем - несколько тел, несколько пушек, оборудование для изготовления бомб - мы вряд ли доберемся до настоящего. Я бы рискнул предположить, что мотивом убийства было заставить нас начать массовые рейды возмездия, оцепить улицы, разносить дом за домом на куски, посадить сотни людей. Они хотят, чтобы мы поколотили их и вырастили новое поколение мини-мучеников. Последние несколько недель там было тихо. Им нужна была крупная операция по привлечению внимания общественности, а затем большая отдача от нас, чтобы привлечь людей с улицы, которые начинают хотеть отстраниться. Рейды, которые мы проводили в течение последних тридцати шести часов, достаточно справедливы в качестве первоначальной реакции, но если мы будем продолжать в том же духе, мы подвергнемся опасности возобновления деятельности людей, которые начали терять интерес к ИРА."

"А как насчет ваших людей из разведки, ваших людей внутри?"

"Сейчас мы не так часто занимаемся подобными вещами, мы склонны встречаться на свободе - после того, как три месяца назад был убит молодой капитан, ужасное дело... министерство было недовольно, мы приостановили такого рода работу."

"Приостановил ее?" Премьер-министр намеренно подчеркнул нотку ужаса в своем голосе.

"У нас не было операции такого масштаба, с которой приходилось справляться около года; дела шли на спад. Не было необходимости в сотрудниках разведки. Теперь нам пришлось бы создать полностью новое подразделение - люди, которые у нас есть там на данный момент, слишком скомпрометированы. Я не думаю, что в вашем масштабе времени, премьер-министр, у нас есть время, чтобы сделать это."

Последнее он сказал сухо и лишь с едва заметным намеком на сарказм, достаточно сдержанно, чтобы быть почти допустимым для генерала в кабинете министров на Даунинг-стрит, 10.

"Я хочу, чтобы там был мужчина... не о чем больше думать." Премьер-министр говорил обдуманно, подумал специалист по сельскому хозяйству - красиво и медленно, как раз для стенограммы, нацарапанной в углу.

"Я хочу, чтобы опытный агент был там так быстро, как ты сможешь это сделать. Хороший человек. Если мы поймаем убийцу к тому времени, ничего не потеряно, если нет... Я знаю, что вы собираетесь сказать, генерал: если этот человек будет обнаружен, я возьму ответственность на себя. Это понятно. Ну?"

Генерал услышал достаточно, чтобы понять, что обмен идеями закончился несколькими минутами ранее. Это было указание главы правительства.

"Для начала, сэр, вы можете попросить джентльмена, делающего заметки вон там, у двери, вырвать последнюю страницу из книги, отнести ее к огню и сжечь. Вы также можете напомнить всем присутствующим о Законе о государственной тайне, напечатанном мелким шрифтом. Спасибо тебе."

Генерал встал, его щеки сильно покраснели, и, поспешно сопровождаемый главным констеблем, который летел на его самолете королевских ВВС обратно в Белфаст, вышел из комнаты.

Премьер-министр подождал, пока закроется дверь и сердитые шаги ускорятся по коридору.

"Они достаточно вольны давать советы, когда хотят, чтобы мы поиграли с политическими инициативами, но в тот момент, когда мы выступаем с предложением... Так было всегда. За время моего пребывания на Даунинг-стрит у меня было четыре генерала, которые говорили мне, что все кончено, что временные повержены, что с ними покончено. Они приводят статистику. Сколько палочек гелигнита они нашли, сколько винтовок, сколько домов было обыскано, как сломан хребет оппозиции. Я слышал это слишком часто - слишком часто, чтобы быть удовлетворенным этим."

Его глаза прошлись по блестящему столу красного дерева, вдоль ряда смущенных лиц, пока они не остановились на министре обороны.

"У ваших людей есть средства для такого рода вещей. Настройте ее, пожалуйста, и контролируйте с этого конца. Если нашему другу генералу это не понравится, то ему не придется беспокоиться самому."

* * *

В тот день в верхней комнате над газетным киоском недалеко от главной площади в Клонсе, сразу за границей в графстве Монаган, половина Военного совета Временной ИРА из двенадцати человек собралась, чтобы обсудить операцию, начатую двумя днями ранее в Лондоне. Изначально был некоторый гнев из-за того, что убийство не обсуждалось всеми членами комитета, как это было обычно. Но начальник штаба, сдержанный, напряженный человек с глубоко посаженными глазами и репутацией успешного организатора движения, умолчал о проблемах. Он подчеркнул, что теперь, когда произошла стрельба, приоритетом в движении было обеспечить безопасность человека. Неосознанно он повторил слова британского премьер-министра, находившегося в пятистах милях отсюда, в Уайтхолле, когда тот сказал: "Каждый день, когда мы оставляем человека на свободе, - это победа. Верно? Они хотели вывести два батальона в следующем месяце; как они могут, когда не могут найти ни одного человека? Мы должны заставлять его двигаться и держать его рядом. Он хороший человек, он не выдаст себя. Но любой ценой мы должны держать их руки подальше от него. Лучше ему умереть, чем в Лонг-Кеше."

* * *

Уже темнело, когда самолет королевских ВВС "Комет" вылетел из аэропорта Темпельхоф, Берлин, со своими тремя пассажирами. На полпути назад, сидя на месте у прохода, Гарри все еще чувствовал себя сбитым с толку. Двумя часами ранее его вызвали в кабинет командира бригады в штабе, расположенный в тени старого нацистского Олимпийского стадиона, и проинструктировали, что он направляется в Лондон по срочному военному делу. Ему сказали, что ему не нужно будет идти домой, чтобы забрать свою сумку, это уже делается, и нет, ему было бы неуместно звонить домой в данный момент, но его жене объяснили бы, что его срочно вызвали.

Три с половиной часа спустя самолет приземлился в Нортхолте, а затем вырулил в двухстах ярдах от главной зоны регистрации на безымянный участок асфальта, где его ждали одинокие ступеньки и гражданский "Моррис-1800".

Для капитана транспорта это было очень примечательное стечение обстоятельств.

Глава 3

Гарри проснулся с первыми лучами солнца.

Он был в большой комнате, выкрашенной в нежно-пастельно-желтый цвет, с тонкой лепниной на потолке. С другого конца комнаты на него смотрело изображение викторианской матроны с корзиной яблок и груш. Пустой книжный шкаф у той же стены, умывальник, под ним висит маленькое министерское тонкое полотенце. Там были стул и стол, на обоих была накинута его форма. В ногах кровати он увидел чемодан, который, по их словам, они упаковали для него, без каких-либо багажных ярлыков, прикрепленных к нему.

Они избежали всех проверок в Нортхолте, и Гарри не попросили предъявить паспорт или какие-либо проездные документы. Как только он оказался внутри машины, двое военных полицейских, которые ехали с ним, отошли от него и отступили в тень. Он услышал, как захлопнулся багажник, оповещающий о том, что его чемодан на борту. Затем машина тронулась с места.

"Меня зовут Дэвидсон". Мужчина на переднем пассажирском сиденье разговаривал. "Надеюсь, у тебя был хороший полет. Теперь у нас есть немного драйва. Возможно, ты хотел бы немного поспать."

Гарри кивнул, принял ситуацию со всей грацией, которую позволяло его положение, и задремал.

Машина быстро выехала из Лондона, водитель вывез их на автостраду А3, затем свернул на Лезерхед, на юг, к Доркингу, а затем на узкие извилистые боковые дороги под Лейт-Хилл. Дэвидсон сидел рядом с водителем, а Гарри был предоставлен самому себе на заднем сиденье, и только когда ночное небо закрыли арки деревьев над просевшей дорогой, он проснулся. Машина с очевидной осторожностью проехала несколько миль, прежде чем въехала в кованые железные ворота одного из тех огромных домов, которые утопают глубоко среди их собственного леса, спрятанного на склонах. Поездка была грубой и нуждалась в ремонте. Внезапно рододендроны уступили место лужайкам, и машина остановилась у огромной парадной двери с портиком.

"Немного устрашающая, не так ли? Министерство утверждает, что это все, что они могли получить. Мания величия. Монастырская школа разорилась. Скорее всего, все дети умерли от переохлаждения. Заходи."

Дэвидсон, который открыл ему дверь, говорил. Гарри знал о нескольких других мужчинах, маячивших на заднем плане. Сумка была собрана, и Дэвидсон вошел, сопровождаемый Гарри.

"Завтра у нас долгий день. Предстоит много разговоров. Давай прекратим это, спокойной ночи и позавтракаем в семь. ПОНЯТНО?"

В комнате Гарри ждали сэндвичи и термос с кофе.

* * *

Тарелка и грязная чашка были на коврике у его кровати. Он осторожно опустил ноги и подошел к своему чемодану. Его бритвенный набор лежал поверх аккуратно сложенной одежды. Он задавался вопросом, что, черт возьми, Мэри думает обо всем этом. Если бы они послали того ужасного адъютанта сказать ей, что его вызвали по срочному делу, этого было бы достаточно, чтобы добиться развода - лучше бы это был кто-то с небольшим опытом в мире лжи.

Никто из тех, кого он видел прошлой ночью, не был в форме. После бритья он надел клетчатую рубашку, галстук транспортного корпуса и свой серый костюм. Он убрал свою форму в шкаф и разложил остальную одежду по различным ящикам и буфетам. Он сидел у окна, ожидая, когда кто-нибудь придет сказать ему, что завтрак подан. Из своей комнаты на втором этаже он мог видеть, что находится в задней части дома. Заросшие теннисные корты. Огород. Большая линия деревьев перед грядой Суррейских холмов.

Гарри не был наивен и понял, что его должны были проинструктировать для разведывательной миссии. Это его не беспокоило, решил он. Это было немного лестно, и было желанным после бригадного транспорта. Возможно, замечания о нервном срыве были несколько преувеличены в его отчетах после Адена. В любом случае, на его пути не встретилось ничего, что помогло бы ему достичь той степени, на которую, как он думал, он был способен. Если бы они привезли его из Германии, тогда трудно было бы предположить, что они собирались использовать его для чего-то в Берлине. Это понравилось ему, поскольку он гордился тем, что взял на себя труд сносно выучить немецкий, почти таксистски ориентироваться в городе и незаметно быть в курсе торговых технологий. Его мысли были заняты Рейхстагом, сторожевыми башнями, стенами и букетами цветов у маленьких крестов, когда раздался резкий стук и дверь открылась.

* * *

Всерьез все началось в том, что, должно быть, когда-то было гостиной, теперь обставленной по моде Министерства обороны. Массивные столы, диваны с большими розовыми цветами по всей поверхности и глубокие кресла с тканевыми вставками сзади, чтобы на чехлах не остались следы от засаленных волос.

Там был Дэвидсон и еще трое других.

Гарри было предоставлено кресло справа от камина, над которым висела картина маслом, изображающая отступление из Кабула по снегам афганских перевалов. Один мужчина сел позади него у окна; другой, не демонстративно, поближе к двери. Третий сидел за центральным столом, его папки были разложены на портьерах, которые покрывали полированную дубовую поверхность. Одна была из плотного синего картона, ее верх пересекала красная лента. на лицевой стороне большими буквами было написано "секретно", а под ним были слова: "Браун, Гарри Джеймс, капитан. Внутри были четыре листа бумаги, исписанные мелким шрифтом - история жизни Гарри и оценки его работы каждым из его командиров. На первой странице была информация, которую они искали, когда начали поиск нужного им офицера.

Имя: Браун Гарри Джеймс

Текущее звание: капитан

Возраст: 34 года

Родился: Портадаун, штат Нью-Йорк, ноябрь 1940

Отличительные признаки и описание: рост 5'11", среднего телосложения, каштановые волосы, голубые глаза, никаких отличительных знаков, шрамов от операций нет

Служба в Великобритании: Каттерик, Плимут, Тидворт, Министерство обороны

Служба за рубежом: Кипр (2-й лейтенант), Борнео (2-й лейтенант), Аден (1-й лейтенант), Берлин (капитан)

Награды: Кипр - упоминается в депешах, Аден - Военный крест

В последней четверти страницы был отрывок, который гарантировал, что Гарри вступит в игру.

Цитата из Адена: В течение трех месяцев этот офицер жил как местный житель в арабском квартале шейха Османа, перемещаясь внутри тамошнего сообщества и поставляя наиболее ценные разведданные, касающиеся террористических операций. В результате его работы было произведено много важных арестов. Следует подчеркнуть, что эта работа была чрезвычайно опасной для офицера, и существовал постоянный риск, что в случае обнаружения ему грозили определенные пытки и смерть.

Слишком правильная, подумал бы Гарри, если бы кто-нибудь дал ему посмотреть файл. День за днем живешь с этими грязными ублюдками, ешь с ними, разговариваешь с ними, гадишь с ними. Высматриваю новые машины, слежу за движением после комендантского часа, наблюдаю за толпами в кофейнях. И всегда страх и ужас, если они подходили к нему слишком близко, казались слишком заинтересованными, говорили слишком много. Ужасный страх разоблачения и боль, которая за этим последует. И всезнайки из разведки в штаб-квартире, которые встретились с человеком из NLF только тогда, когда он был аккуратно разделен в их подвальных камерах, и они передают осторожные маленькие сообщения - о том, что продержатся еще несколько дней, совсем чуть-чуть дольше. Они казались удивленными, когда он просто подошел к армейскому патрулю одним жарким, вонючим утром, представился и вышел из тринадцати недель неприкрытого террора. И в досье на него нет упоминания о нервном срыве и днях отпуска по болезни. Просто металлический крест и квадратный дюйм пурпурно-белой ткани, чтобы подвешивать его, вот и все, что было для демонстрации.

Дэвидсон двигался по комнате, метая острые дротики вокруг препятствий в виде мебели.

"Мне не нужно говорить вам, исходя из вашего прошлого опыта, что все, что говорится в этой комнате сегодня утром, подпадает под действие Закона о государственной тайне. Но я все равно напомню тебе об этом. То, что мы здесь говорим, люди, которых вы здесь видели, здание и его местоположение - все это секретно.

"Ваше имя было выдвинуто, когда мы вышли на рынок в поисках нового человека для работы по проникновению. Мы просмотрели файлы об опыте в Адене, и теперь возникла необходимость в человеке, не связанном ни с одним из обычных каналов, чтобы пойти и поработать в наиболее чувствительной области. Этой работы потребовал премьер-министр. Вчера днем он санкционировал миссию, и я должен откровенно сказать, что это было вопреки, как я понимаю, совету его ближайших военных советников. Возможно, это слишком сильно сказано, но есть некоторый скептицизм... у премьер-министра был брат в SOE тридцать лет назад, он услышал за воскресным обедом, как проникновение агентов во вражескую страну выиграло войну, и, говорят, с тех пор у него были проблемы с этим.

"Он хочет поместить человека в сердце Прово-Ланда, в водопад в Белфасте - человека, который совершенно чист и вообще не имеет формы в этом мире. Этим человеком не должна заниматься ни одна из существующих разведывательных и тайных групп. Он был бы совсем новичком, и, по сути, он был бы предоставлен самому себе в том, что касается заботы о себе. Я думаю, любой, кто хоть немного задумывался о том, о чем просит премьер-министр, знает, что работа, которую он попросил нас выполнить, чертовски опасна. Я не позолотил ее, Гарри. Это работа, которую нас попросили выполнить, и из того, что мы прочитали о вас, мы все думаем, что вы идеальный мужчина для этого. Говоря формально, это тот момент, когда ты либо встаешь и говоришь "Ни хрена себе", и выходишь через дверь, и мы сажаем тебя на рейс до Берлина через три часа. Или это время, когда ты приходишь, а потом остаешься."

Мужчина за столом с папками перетасовал свои бумаги. Гарри был далек от рациональной оценки работы, что бы они ни предлагали. Он как раз думал о том, какое большое досье они на него получили, когда осознал тишину в комнате.

Гарри сказал: "Я попробую".

"Ты понимаешь, Гарри, как только ты говоришь "да", вот и все. Это должно быть окончательное решение."

"Да, я сказал "да". Я попробую". Гарри был почти раздражен предостережением Дэвидсона.

Атмосфера в комнате, казалось, изменилась. Мужчина позади Гарри кашлянул. Дэвидсон снова был в движении, теперь у него в руке была открытая папка.

"Мы собираемся отправить вас в Фоллс с единственной задачей - выслушать любое слово человека, который застрелил министра, Денби, три дня назад. Почему они не делают это из Белфаста? Основная причина в том, что у них больше нет системы проникновения, которой мы были бы довольны. Они привыкли делать это, проиграли и в значительной степени отозвали своих людей, чтобы позволить им действовать снаружи и собирать информацию, которую они хотят от информаторов. Активность снизилась за последние несколько месяцев, и с учетом существующего риска - я откровенен с тобой, Гарри - возможного убирают человека под прикрытием, и шумиха, когда это доходит до фанатов, такого рода операции были сокращены. Есть мнение, что разведывательный отдел там не такой сплоченный, каким должен быть. Нас попросили организовать новую операцию. Разведка в Белфасте не справится с тобой, это сделаем мы. Тамошнее специальное отделение наверняка о тебе не слышало. Какими бы еще ни были ваши проблемы, они не будут заключаться в том, что кто-то собирается втянуть вас в это там, потому что никто не будет знать о вашем существовании. Если у вас есть сообщение, вы передаете его нам. Телефонный звонок нам по номерам , которые мы вам даем, будет таким же быстрым - если вы хотите предупредить военных - как и все, что вы могли бы сделать, если бы были подключены к обычной сети Лисберна, работая под их контролем.

"Я еще раз подчеркиваю, это идея премьер-министра. Он поднял этот вопрос вчера на совещании по безопасности и настоял, чтобы мы продвигали его вперед. Ты не нужен Королевской армии, а военные считают это чем-то вроде шутки. Мы считаем, что вы понадобитесь нам здесь на две недели, прежде чем мы доставим вас самолетом, и за это время они могут заполучить этого человека или, по крайней мере, узнать его имя. Если это произойдет, то мы отменяем все это, и ты можешь расслабиться и вернуться в Германию. Не так уж плохо, что они не хотят знать - нам не придется им ничего рассказывать, пока все не созреет, и таким образом мы будем держать это в секрете."

Он размышлял, стоит ли упоминать об участии премьер-министра, и подробно обдумал это накануне вечером. Если бы этот человек был схвачен и заговорил под пытками, воздушный шар взлетел бы до небес, а эхо было бы катастрофическим. Но у нее была и другая сторона. Любой человек, которого попросили выполнить столь же опасную работу, как и предполагаемая, имел право знать, откуда исходили приказы; чтобы быть уверенным, что он не марионетка на конце провода, которой манипулируют в интересах второсортной операции. Дэвидсон сам был склонен к открытости, и он считал, что помимо всего прочего, человеку в таких обстоятельствах необходимо как можно больше укрепления морального духа, которое он может получить.

"До сих пор полиция и военные публиковали фотографии, призывы, награды, проводили рейды, проверяли все обычные ракурсы, и они ничего не придумали. Я не знаю, захотели бы вы. Премьер решил, что мы попробуем, и это то, что должно произойти.

"Извините, но по этому поводу не может быть телефонного звонка вашей жене. Мы сказали ей, что тебя отозвали по срочному назначению. Этим утром ей сказали, что ты направляешься в Маскат, из-за твоих особых знаний Адена. У нас есть несколько открыток, которые ты можешь написать ей позже, и мы отправим их королевскими ВВС для тебя.

"Я сказал в начале, что это будет опасно. Я не хочу это преуменьшать. ИРА стреляет в разведчиков, которые попадают к ним в руки. Они не избивают их и не оставляют на поиски патруля, они убивают их. Последнего нашего человека, которого они взяли, пытали. Католиков, которые работают на нас, избивали, сжигали, рвали на части, надевали капюшоны, а затем убивали. Они крутые ублюдки ... Но нам очень нужен этот человек."

Дэвидсон замедлил шаг, привлекая внимание Гарри. Гарри заерзал на стуле. Он ненавидел ободряющие речи. Эта была чертовски точной копией той, что была у него в Адене, хотя тогда имя премьер-министра было опущено, и они цитировали сверхсекретные инструкции сухопутных войск ГОК на Среднем Востоке.

Дэвидсон предложил кофе. Работа должна была начаться после перерыва.

* * *

Премьер-министр слушал отчет о последнем выступлении на сельскохозяйственной конференции в Булавайо премьер-министра-повстанца - его "незаконного коллеги", как он любил его называть. Он быстро и ловко просматривал страницы, усваивая нюансы, которые родезийские авторы речи написали для читателя на другом конце света. Он решил, что это была статичная ситуация, не подходящая для дальнейшей инициативы на данном этапе. Когда секретарша ушла, он отвернулся от окна к своему столу и набрал незарегистрированный номер в Министерстве обороны.

Разговор был коротким и, очевидно, по существу. Это длилось около двадцати пяти секунд. Премьер-министр задал свой вступительный вопрос, выслушал и повесил трубку, сказав: "Нет ... нет... Я больше ничего не хочу знать... только то, что это происходит. Спасибо, ты будешь держать меня в курсе, спасибо."

* * *

Недалеко от Бродвея, на полпути к водопаду, мужчина и его охранник заперли двери украденной и перекрашенной "Кортины" и прошли через защитный кордон из выкрашенных в белый цвет бочек с бензином к двери паба. Смотритель был там с самого утра, не зная и не спрашивая, кто был тот человек, которого его послали защищать. Вместе с работой ушел "Вальтер PPK", который оттягивал карман его пальто. Пистолет был призовым символом былых успешных дней местной компании IRA - он был изъят из тела констебля особого отдела, попавшего в засаду, когда он ехал поздно ночью по Спрингфилдской дороге. Теперь ее ценили, отчасти за огневую мощь, отчасти за ценность в качестве трофея.

Мужчина первым вошел в паб. Это был первый раз, когда он вышел на улицы города с момента своего возвращения, и после двух дней, проведенных в переездах из дома в дом, и ни в одном из них он не спал всю ночь напролет, у него появились признаки жизни в бегах. Армейский совет предвидел это и решил, что для его собственной безопасности этот человек должен как можно скорее вернуться к своим старым привычкам, поскольку чем дольше он отсутствовал, тем больше было вероятности, что его имя могут связать со стрельбой в Лондоне.

В пабе был всего один бар, темный, обшарпанный, с завесой дыма, висящей на уровне плеч и низкого потолка. На полу валялось редкое покрытие из потертого линолеума, испещренное ожогами от сигарет. Как всегда, большинство глаз было обращено к двери, и разговоры прекратились, когда мужчина вошел и направился к уютному ресторану, расположенному слева от зоны обслуживания. Надзиратель схватил его за руку и что-то быстро прошептал ему на ухо.

" - Сказали они в середине бара. Покажи себя. Это то, что они мне сказали."

Мужчина кивнул головой, повернулся к бару и заказал свои напитки. Его здесь знали совсем немного, но человек, который был с ним, был местным, и это был пропуск к принятию. Мужчина почувствовал, как напряжение покидает его, когда разговор снова распространился по бару.

Позже один старик спросил его, почему он не был в игре. Он громко ответил, и теплое пиво растеклось по его телу, что его маме в Корке стало плохо. Он навестил ее, ей стало лучше, и он вернулся. Его мама была более известна на этих улицах, чем он, и немногие помнили, что она вышла замуж за железнодорожника из Корка через три года после смерти своего первого мужа и переехала на юг из Белфаста. Мне тоже повезло, говорила она. Сам железнодорожник уже умер, но она осталась на юге. Объяснение мужчины было более чем адекватным. Раздалось сочувственное бормотание, и тема была закрыта.

Его главной заботой была картинка с фотокита. Он увидел ее на первой странице бюллетеня Белфастской газеты на второй день после возвращения и прочитал о попытках выследить его. Он видел фотографии войск, перекрывающих улицы в его поисках, и просматривал рекламные объявления на четверть страницы, сделанные офисом в Северной Ирландии, призывающие людей рассказать все, что они знают об убийстве, полиции по конфиденциальному телефону. Были сообщения, что за его поимку должна была быть предложена огромная награда, но если кто-то из мужчин в баре и связал его с фотографией, то никаких признаков этого не было. Мужчина сам решил, что фотография не настолько похожа на его черты, слишком заостренное лицо, слово, которое использовала женщина, со слишком подчеркнутым пробором в волосах.

Он допивал третью пинту, когда в паб вошел патруль.

Восемь солдат, столпившихся на небольшой площадке, приказали всем оставаться на месте и не вынимать руки из карманов. Из-за криков солдат и общего шума, вызванного их появлением, никто не заметил, как охранник, прислонившийся к стойке бара, опустил пистолет к миске для мытья посуды. Они также не видели, как трактирщик, якобы вытирая руки, прежде чем показать их солдатам, положил свою ткань на темный оружейный металл. Своим последним действием он швырнул ткань и пистолет на пол и сильно пнул их в сторону кухонной двери. Конструкция здания не позволяла никому из солдат увидеть руку молодой девушки, которая потянулась к двери в ответ на короткий свисток ее отца, схватила пистолет и побежала с ним к угольному сараю. Мужчин в баре выстроили вдоль боковой стены у пустого камина и обыскали. Поиски этого человека были не более и не менее тщательными, чем у других мужчин. Они очень тщательно обыскали надзирателя, возможно, потому, что он вспотел, на лбу у него была пелена влаги, пока он ждал их решения в отношении него, не зная, что случилось с пистолетом, на котором были отпечатки его ладони и который мог принести ему пять с лишним лет тюрьмы на Крамлин-Роуд.

Затем, так же внезапно, как и появились солдаты, они вышли, прорвались мимо столов, выбежали на улицу и вернулись к своей обычной рутине патрулирования. В баре снова послышался шум. Трактирщик подтолкнул тряпку для мытья посуды, теперь грязную от угольной копоти, через деревянную стойку к уборщице. Мужчина чувствовал себя хорошо. Он прошел первое серьезное испытание.

* * *

В большом доме в Суррее командный раунд Гарри заставил его усердно работать в первый день. Они начали с обсуждения того, какое прикрытие он хотел бы получить, и отвергли альтернативы в пользу дома моряка торгового флота спустя пять лет, но с учетом того, что его родители умерли несколько лет назад.

"Это слишком маленькое место для нас, чтобы предоставить вам полностью безопасную личность, на которую вы могли бы положиться. Это означало бы, что нам пришлось бы привлечь других людей, которые поклялись бы тобой. Это становится слишком важным таким образом. Мы начинаем без необходимости рисковать."

Дэвидсон был непреклонен в том, что единственной личностью, которая была бы у Гарри, была бы та, которую он носил на спине. Если бы кто-нибудь начал по-настоящему глубоко вникать в его историю, то не было бы никакого способа, которым он мог бы выжить, сильная предыстория или нет.

Гарри сам предоставил большую часть того, что им было нужно. Он родился католиком на одной из маленьких террас на Обин-стрит в Портадауне. Дома были снесены несколько лет назад, и на их месте появились анонимные многоквартирные дома и домишки, теперь разрисованные лозунгами революции. С разрушением старых зданий неизбежно люди оказались рассеянными.

Портадаун, город оранжистов с гетто вокруг длинного наклонного прохода на Обин-стрит, все еще хранил в памяти Гарри яркие подростковые воспоминания. Он провел там свое детство с пятилетнего возраста, после того как его родители погибли в автокатастрофе. Они возвращались в Портадаун, когда местный бизнесмен, возвращавшийся домой поздно вечером из Армы, подрезал их и отправил своего отца в канаву и телеграфный столб. Гарри двенадцать лет жил у тети на католической улице, прежде чем пойти в армию. Но его детство в городе дало ему достаточные знания - достаточно, решил Дэвидсон, для его прикрытия.

В течение четырех часов после обеда они проверяли его знание тонкостей ирландских дел, уточняли имена новых политических фигур. Крупнейшие террористические акты с лета 1969 года были аккуратно занесены в каталог на трех мелко напечатанных листах. Они проинформировали его, в частности, о жалобах меньшинства.

"Ты захочешь знать, о чем они спорят. Ты знаешь это, они ходячие энциклопедии по каждому нашему выстрелу в них. Там будет намного больше, но это обновление."

Дэвидсон уже проникся к ней теплотой, наслаждаясь этими начальными этапами подготовки, тщательность которых станет решающим фактором, выживет ли их агент. Дэвидсон уже проходил через это раньше. Никогда с Ольстером в качестве цели, но в Адене перед тем, как Гарри отправился туда на службу, и на Кипре, и однажды, когда чешского беженца отправили на его бывшую родину. В тот последний раз они ничего не слышали, пока чешское информационное агентство не сообщило о казни этого человека через полчаса после того, как британскому послу в Праге была вручена жесткая нота протеста. Послевоенная Албания тоже его вовлекла. Теперь это была новая операция, вызывавшая у заядлого курильщика такое же влечение, как первая сигарета за день.

Гарри подошел к столу. Бумаги были разложены перед ним, пальцы тянулись и указывали на различные предметы первой необходимости, чтобы он мог их запомнить.

Позже он должен был отнести многие из них к себе в комнату, попросить несколько сэндвичей и кофе и, развалившись перед газовым камином, читать их до рассвета, пока они не станут его второй натурой. Впервые за день он тоже смог самостоятельно оценить важность подготовки, которую проходил, и, оставшись один в комнате, позволил себе подумать об опасностях операции, в которую он теперь был вовлечен.

Был третий час ночи, когда он разделся и забрался в постель, бумаги все еще были разбросаны на коврике перед камином.

Глава 4

В течение следующих двух недель уличная сцена в Белфасте вернулась к уровню насилия, существовавшему до Денби. Было широко признано, что после убийства уровень активности армии резко возрос, первоначально в виде использования крупных кордонов и поисковых операций, что привело к увеличению числа точечных налетов на дома известных республиканцев, находящихся в бегах. Активность армии привела к тому, что больше мужчин были обвинены в правонарушениях, но наряду с их выступлениями в суде произошел всплеск уличных беспорядков, что ранее было почти искоренено. Позиция армии подверглась резкой критике со стороны политиков меньшинства, которые обвинили войска в том, что они вымещают на ни в чем не повинных домовладельцах-католиках свое разочарование из-за неспособности найти убийцу Денби.

Государственный секретарь по Северной Ирландии согласился выступить на местном независимом телеканале и региональной программе новостей Би-би-си, чтобы ответить на утверждения протестантских газет о том, что делается недостаточно - что министр британского кабинета был хладнокровно застрелен на глазах у его жены и детей, но его убийцам позволили выйти на свободу из-за боязни оскорбить мнение католиков.

Перед выступлением по телевидению госсекретарь созвал совещание начальников своей службы безопасности и услышал, как Фрэнк Скотт и генерал Фэрберн призывают к осторожности и терпению. Генерал, в частности, был обеспокоен тем, чтобы демонстрация силы, растянутая на несколько недель, не свела на нет постепенное возвращение к чему-то вроде нормальности. Трое мужчин вскоре должны были отправиться по своим разным направлениям - политик в студию, генерал в Лисберн и главный констебль в его современное полицейское управление, - но сначала они прогулялись по лужайке перед резиденцией государственного секретаря в Стормонте. Вдали от подслушивающих ушей секретарей, помощников и телохранителей генерал сообщил, что его разведывательный отдел ничего не слышал об убийце в Белфасте и было некоторое беспокойство по поводу того, был ли человек, которого они искали, вообще в городе. Главный констебль добавил огорчения политику, сообщив, что его люди тоже не смогли получить никакой достоверной информации об этом человеке. Но глава его Специального подразделения поддерживал мнение, что убийца был в городе и, вероятно, снова в обращении. Главный суперинтендант, отвечающий за отобранных детективов, имел четкое представление о работе умов своих врагов и правильно понял желание Временного совета армии ИРА вернуть своего человека в основное русло.

В течение трех минут они разговаривали в центре лужайки. Разговор закончился, когда государственный секретарь тихо и более чем немного нерешительно спросил генерала:

"Джослин, полагаю, нет новостей о том, о чем говорил премьер-министр?"

"Их нет и не будет".

Генерал направился обратно к своей машине, повернулся и выкрикнул резкое прощание.

Когда военный конвой тронулся, политик повернулся к полицейскому. "Мы должны поскорее схватить этого ублюдка. Иначе политическая сцена долго не продержится. И среди лоялистов много беспокойства. Он нужен нам быстро, Фрэнк, если мы не хотим, чтобы сектантство вспыхнуло снова. У нас не так много времени..."

Теперь он быстро шел к своему большому бордовому "роверу" с усиленными бортами и очень толстыми окнами, в багажнике которого лежали пулеметы, полевые перевязочные материалы и противогазы, а также его официальные чемоданчики. Он кивнул своему водителю, а затем поморщился, когда детектив, сидящий перед ним, зарядил обойму с пулями в приклад 9-миллиметрового Браунинга.

Машина вырулила на открытую дорогу для въезда в город, его сопровождающий ехал рядом, чтобы не допустить, чтобы какая-нибудь другая машина проскользнула между ними. "Что за чертовщина", - заметил политик, пока они пробирались сквозь поток машин к телевизионным студиям.

* * *

На интервью госсекретаря наложено эмбарго до 18.01; его полный текст был опубликован пресс-службой Северной Ирландии в газетах Белфаста. По сути, передачи BBC и ITV были одинаковыми, и специалисты по связям с общественностью опубликовали только интервью BBC.

Вопрос: Государственный секретарь, можете ли вы сообщить о каком-либо прогрессе в поисках убийцы мистера Дэнби?

А. Что ж, я хочу подчеркнуть, что силы безопасности работают над этим изо всех сил. Непосредственно перед этой трансляцией у меня самого была встреча с командующим армией и главным констеблем, и я полностью удовлетворен расследованием и последующими операциями, которые они проводят. Я уверен, что мы быстро поймаем эту банду головорезов.

В. Но у вас уже есть какие-нибудь зацепки к тому, кто убийцы?

А. Я думаю, мы знаем, кто убийцы, они Временная ИРА, но я уверен, вы не ожидали бы, что я расскажу по телевидению о деталях полицейского расследования.

В. В течение некоторого времени в Белфасте было довольно тихо, и нас заставили поверить, что большинство командиров ИРА были заключены в тюрьму... Разве не оправданно ожидать более быстрых действий, даже результатов на данном этапе?

О. Если вы имеете в виду, что мы утверждали, что ИРА не способна организовать такого рода операцию, я не думаю, что мы когда-либо делали такого рода предположения. Мы думаем, что это работа небольшой группы, очень маленькой группы. Мы скоро их получим... паниковать не из-за чего - (Это было плохое слово, паника, он понял это, как только произнес. Интервьюер подтолкнул его вперед.)

Вопрос: Я не слышал, чтобы раньше употреблялось слово "паника". Вы намекаете, что общественность слишком остро отреагировала на убийство члена кабинета министров средь бела дня на глазах у его детей?

А. Конечно, это было ужасное преступление. Это был мой коллега. Конечно, люди должны испытывать сильные чувства; я говорю о том, что это последняя попытка ИРА-

Вопрос: Довольно успешный последний бросок.

А. Мистер Дэнби был безоружен-

В. В лоялистских районах города правительство обвиняют в том, что оно не прилагает особых усилий для поиска убийцы, потому что результаты могут вызвать недовольство католического мнения.

А. Это неправда, совершенно неправда. Когда мы опознаем человека, мы намерены схватить его. Откладывать нельзя.

Вопрос: Государственный секретарь, большое вам спасибо.

А. Спасибо тебе.

Большинство молодых протестантов, которые собрались на боковых улочках у Альберт-Бридж-роуд, забрасывая проезжающие мимо бронетранспортеры, не видели интервью. Но по лоялистским районам на востоке и западе города быстро распространился слух, что британцы каким-то образом замяли убийство, не проявив решимости разгромить этих крыс из Прови, которые могли убить человека на глазах у его детей. Батальон, дежуривший в полицейском участке Маунтпоттинджер, был приведен в пятнадцатиминутную готовность, и те, кто пробирался в процветающие пригороды далеко к востоку от Белфаста, долго отвлекались, чтобы их машины не стали частью вырастающих баррикад, которые армия штурмовала своими сарацинами. Три солдата пострадали от разлетающихся обломков, а трансляция священника была прервана как повод для разжигания пожара, который должен был тлеть в протестантской общине более недели.

* * *

Тем временем Гарри готовился к потрясающему моменту, когда он покинет леса Суррея и полетит в Белфаст, самостоятельно, оставив резервную команду, которая теперь работала с ним так же усердно, как с любым чемпионом в супертяжелом весе.

В самом начале Дэвидсон принес ему кассетный магнитофон с четырьмя девяностоминутными записями с белфастским акцентом. Их собрали студенты Королевского университета, которые считали, что принимают участие в национальном исследовании фонетики, и взяли с собой микрофоны в пабы, прачечные, клубы для работающих мужчин и супермаркеты. Везде, где собирались группы и разговаривали с резким акцентом Белфаста, который так отличался от более медленной и мягкой речи южан, пленки пытались уловить голоса и записать их. Записи были переданы офицеру армейской прессы через преподавателя университета, чей брат был дежурным в штабе командира бригады, а затем, адресованные вымышленному майору, доставлены самолетом в Министерство обороны. Сержант из штаба Дэвидсона поехал в Лондон, чтобы забрать их из ящика для просроченных писем в почтовом отделении министерства.

Ночь за ночью Гарри прослушивал записи, повторяя фразы одними губами и пытаясь увязать свою речь с акцентами, которые он слышал. После шестнадцати лет в армии мало что из этого казалось реальным. Он снова узнал об аббревиатурах, сленге, ругательствах. Он слышал, как годы конфликтов и настороженности помешали нормальному общению; разговоры были сведены к минимуму, поскольку люди спешили покинуть магазины, как только их дела были сделаны, и едва дождались, пока кто-нибудь тихо посплетничает. В пабах он заметил, что мужчины читали друг другу нотации, редко прислушиваясь к ответам или интересуясь мнениями, отличными от их собственных. Его акцент будет иметь для него решающее значение, что может вызвать первые подозрения, которые могут привести к дальнейшей проверке, которую, как он знал, его прикрытие не выдержит.

Его стены, почти голые, когда он приехал в большой дом, вскоре были увешаны аэрофотоснимками Белфаста. Примерно на час в день его оставляли, чтобы запоминать фотографии, изучать уличные схемы геометрических разделений коттеджей ремесленников, которым разрешили разбросаться от центра города. Разработчики девятнадцатого века объединили узкие улочки и примыкающие к ним террасы вдоль главных дорог, ведущих из города. Наиболее значимыми для Гарри были те, что находились по обе стороны от двух больших городских лент - водопадов и Шанкилла. Снимки поразительной четкости, сделанные с камер королевских ВВС, показывали непрерывную линию мира, или "интерфейс", как называли это в армии, листы серебристого рифленого железа, которые отделяли протестантскую церковь от католической на нейтральной полосе между дорогами.

Фотографии давали представление о полном спокойствии и не оставляли впечатления о ненависти, ужасе и скотстве, которые существовали на земле. Разрушенные бомбардировками открытые пространства в любом другом британском городе были бы отмечены как зоны расчистки для благоустройства города.

Находясь вдали от Германии, где теоретики разрабатывали военные игры с точки зрения дивизий, танковых перестрелок, ограниченного количества ядерных боеголовок и возможности применения химических агентов в критическом сражении, Гарри стало трудно понять, почему двадцать или около того тысяч британских солдат, развернутых в провинции, не смогли завершить Предварительную кампанию в течение нескольких месяцев. Когда он осмотрел кроличью нору, обнаруженную на разведывательных фотографиях, он начал понимать сложность проблемы. На его стенах была выставлена идеальная партизанская боевая база. Лабиринт путей отхода, позиций для засад, обходных путей, тупиков и, на стратегических перекрестках, огромных высящихся жилых домов, контролирующих подходы к опорным пунктам террористов.

Это была отличная игровая площадка для городского террориста, говорил Дэвидсон, засыпая Гарри вопросами до тех пор, пока он не смог по своему желанию назвать все названия улиц, которые они хотели от него услышать, многие из которых напоминали о былом величии британского оружия - Балкан, Реглан, Альма, Балаклава - их местоположение и кратчайший способ добраться туда. Ко второй неделе знания были получены, и шло закрепление на пути к совершенству. Дэвидсон и его коллеги теперь чувствовали, что система подачи документов сработала хорошо, что этот человек, учитывая невозможное краткое изложение, под которым он работал, справится не хуже любого другого.

Также в спальне, лицом к нему, когда он лежал в постели, была "племенная карта" города. Это была армейская фраза, и еще одна любимая Дэвидсоном. Она занимала шестнадцать квадратных футов пространства, с католическими улицами, выделенными нежным травянисто-зеленым цветом, твердынями ярых лоялистов в ярко-оранжевом цвете, символизирующем их наследие, а остальное - в горчичном компромиссе. Забудь об этом, сказал Дэвидсон. Это что-то значило в первые дни, когда были составлены карты.

"В настоящее время ты либо в одном лагере, либо в другом. Незавершенных не бывает. Смешанные зоны устарели на три года. В некоторых случаях сбежали продавцы, в других - другая толпа."

Это было так просто во времена шейха Османа, когда Гарри жил среди арабов Адени. Бизнес выживания настолько полностью захватил его, что сложности, которым они его сейчас обучали, были излишни. И там он был так далек от помощи британских войск, что стал полностью полагаться на себя. В Белфасте он знал, что должен остерегаться ощущения, что спасение всегда за углом улицы. Он должен отвергнуть это и проложить себе путь в сообщество, если он хочет чего-то достичь.

За пределами уединения своей комнаты Гарри редко избегал энтузиазма Дэвидсона, который лично контролировал каждый аспект его подготовки. На второй неделе он последовал за Гарри за пределы огорода к старой и обветшалой теплице длиной в несколько ярдов с отсутствующей стеклянной крышей, а то, что осталось, было покрыто темно-зеленым мшистым компостом, который осыпался с деревьев. Здесь не росли ни выращенные помидоры, ни изнеженные черенки клубники, только груда мешков с песком в противоположном конце от двери с прислоненной к ним круглой цветной мишенью, совершенно новой. Здесь они заново обучили Гарри искусству стрельбы из пистолета.

"Тебе придется взять с собой пистолет вон там - и не размахивать им, Гарри", - рассмеялся Дэвидсон. "Просто чтобы иметь. Ты был бы единственным физически здоровым представителем мужского пола в провинции без такового, если бы у тебя не было какого-нибудь огнестрельного оружия. Боюсь, это просто необходимо."

"У меня не было такой в Адене. Смехотворная, я полагаю, но никто этого не предлагал."

Он взял пистолет у инструктора, седовласого, с суровым лицом, морщинистым от непогоды, одетого в синий облегающий комбинезон и берет без опознавательных знаков. Он прошел все предупредительные упражнения, сломал пистолет, щелкнул затвором, который был пуст, смазан и почернел. Инструктор отсчитал первые шесть снарядов.

Пять раз он перезаряжал пистолет, пока мишень не покрылась дырками и перекосилась.

"При первых выстрелах так важна не точность, сэр, " сказал мужчина постарше, снимая наушники, - а скорость, с которой вы убираете первого или двух. Если вы стреляете достаточно метко, чтобы ваш противник слышал, как они пролетают мимо его уха, этого, как правило, достаточно, чтобы немного отклонить его голову назад. Но главное - убрать первого, кто уйдет. Инициатива переходит к тебе. Не так много найдется мужчин, которые будут стоять неподвижно и целиться, когда ты нажимаешь на курок для первого выстрела. Отведи их назад, а затем позаботься о цели для третьего и четвертого выстрела. И постарайся не стрелять больше, чем сразу по первым четырем. Приятно сохранить пару, просто чтобы у тебя был шанс что-то с этим сделать, если все обернется не так хорошо. Помните, что с этим пистолетом это отличный маленький пистолет, но он медленно заряжается. В этом его проблема. Все остальное в порядке."

Они прошли над огневыми позициями. Иногда классическая стойка с вытянутой правой рукой в сторону. "Это если у вас впереди вся ночь, сэр, и вы не думаете, что он вооружен. Не торопись и убедись. Такое случается не так часто."? Затем они поработали над стандартной позой для стрельбы из револьвера. Ноги врозь, корпус согнут, руки вытянуты, встречаются перед линией глаз, приклад удерживается обеими руками, выпад всем туловищем в цель. "Значит, вы сами маленького роста, сэр, и вам приходится всем телом наваливаться на пистолет, чтобы метко его отвести. Ты не будешь часто промахиваться из-за этого, и если ты это сделаешь, ты его так чертовски напугаешь, что он ничего не сможет с этим поделать."

"Какой он из себя, шеф?" Сказал Дэвидсон инструктору.

"Бывало и получше, сэр, бывало и похуже. Он вполне натурал, но на данный момент немного медлителен. Я бы не беспокоился об этом. Если ему придется это использовать, он будет быстрее. Все такие, когда это реально."

Гарри последовал за Дэвидсоном из теплицы, и они вместе пошли по выложенной кирпичом и сорняками дорожке среди овощей. Для ноября было мягко; на деревьях, огромных над ними, уже не было листвы, а над деревьями плыли мягкие извилистые серые облака.

"Я думаю, что все идет довольно хорошо, Гарри - нет, я имею в виду, очень хорошо в данный момент. Но я не хочу преуменьшать то, через что тебе придется пройти. Здесь все очень хорошо, подготовка к экзамену, если хотите ... но сами вопросы очень сложные, когда вы добираетесь до настоящей работы. Прости за метафору, Гарри, но там нелегкий путь, как бы много мы ни делали для тебя здесь. Есть некоторые вещи, которые мы можем сгладить в конце. Акцент. Это важно для немедленного и долгосрочного выживания. Можешь не краснеть, но я думаю, что это получается очень хорошо. Ваши базовые знания прекрасны, детализация событий, имен, фольклора - это все хорошо. Но есть и другие, более сложные факторы, с которыми мы действительно мало что можем поделать, и которые не менее важны."

Они остановились примерно в двадцати пяти ярдах от дома, на краю старого теннисного корта. Дэвидсон искал нужные слова. Гарри не собирался ему помогать; это было не в его стиле.

"Послушай, Гарри. Так же важно, как правильно расставить акценты, создать фон и понять, из-за чего поднялся ажиотаж, то, как вы собираетесь противостоять этому сами. Это моя работа - отправить тебя туда как можно лучше экипированным. Верно? Ну, чего я на самом деле не могу оценить, так это того, как ты воспримешь наказание за то, что просто существуешь там. У тебя могут быть проблемы с изоляцией ... по сути, одиночество. Тебе не на кого положиться, ты не часть местной команды, ты полностью предоставлен самому себе. Это может стать проблемой. Я не знаю ответа на этот вопрос, я не думаю, что вы можете слишком сильно пострадать от этого - это то, что я прочитал в вашем файле. Извините, но мы проходим через это большинство ночей с помощью прекрасного клинка. Если вы не осознаете этого и не заглушите, наступит время, когда вам захочется рассказать кому-нибудь о себе, пусть и косвенно, пусть и по касательной. Ты скажешь сейчас, что никогда, ни за что ни про что через месяц, но поверь мне, это произойдет, и ты должен наблюдать за этим."

Гарри изучал его лицо, отмечая впервые с тех пор, как он пришел в большой дом, беспокойство другого мужчины. Дэвидсон продолжил: "После Эйдена мы вполне уверены в твоей способности позаботиться о себе. В файле много информации об этом. У меня нет причин не верить в это, ты не показал мне ни одной. Простые повседневные дела не будут приятными, но будут терпимыми. Еще одна вещь, которую вы должны учитывать, это то, что если вас обнаружат - что произойдет тогда? Есть большая вероятность, что, если они заметят вас, мы, возможно, получим какую-то обратную связь по мере накопления информации, и у нас будет время в срочном порядке убрать вас. Вы можете заметить что-то, хвост, человека, наблюдающего за вами, задающего вопросы. Тогда не задерживайся, просто возвращайся. То, к чему я клоню, достаточно сложно выразить словами, но ты должен посмотреть этому в лицо, и тебе станет лучше, если ты это увидишь. Ты должен решить, как ты отреагируешь, если они возьмут тебя живым."

Гарри слабо поморщился. Пожилой мужчина запинался, пытаясь сказать самую очевидную вещь во всей операции, спотыкаясь в своей осторожности, чтобы не поцарапать лак морального духа, который был покрыт иногда толстым слоем, иногда скудно на всех этих работах.

"Думаю, я могу тебе помочь", - Гарри улыбнулся ему. "Вы хотите знать, рассматривал ли я вопрос о том, чтобы быть схваченным, подвергнутым пыткам и расстрелянным. ДА. Ты хочешь знать, собираюсь ли я рассказать им все об этом, о тебе и обо всем остальном. Ответ, я не знаю. Я думаю, что нет, я надеюсь, что нет. Но я не знаю. Ты не знаешь этих вещей, и я не могу сделать абсолютного утверждения, которое принесло бы хоть какую-то пользу. Но я думал об этом, и я знаю, чего ты ждешь от меня. Поймешь ли ты это, я просто не знаю."

Они снова начали ходить. Дэвидсон завел правую руку Гарри за спину и хлопнул его по дальнему плечу. Как отец, подумал Гарри, и он напуган до смерти. Ему всегда было приятно и комфортно сидеть за столом, отправляя безымянных пронумерованных людей черт знает куда, но на этот раз джунгли подкрались немного ближе.

"Спасибо тебе, Гарри. Это было сказано очень справедливо. Очень честная. Есть вещи, которые необходимо обсудить, если кто-то хочет сохранить эти вещи профессиональными. Я благодарен тебе. Я думаю, что твое отношение примерно правильное." Слава Богу за это, подумал Гарри, теперь он выполнил свой долг. Мы поговорили о жизненных фактах, готовы выйти в большой мерзкий мир, и не засовывайте руки под юбки маленьким девочкам. Боже, он рад, что с этим небольшим испытанием покончено.

Когда они подошли к облупленной задней двери, Дэвидсон начал снова. "Знаешь, Гарри, ты мало рассказывал нам о доме, о своей жене. Семья. На самом деле у нас не было времени вдаваться в этот аспект."

"Здесь не о чем беспокоиться. Насколько я знаю, нет. Я полагаю, ты никогда не делаешь этого, пока не станет слишком поздно беспокоиться о такого рода вещах. Она очень уравновешенная. Не сложная. Это звучит довольно покровительственно, но я не это имел в виду. Она привыкла к тому, что я ухожу в спешке, по крайней мере, привыкла к этому, когда мы были моложе. За последние несколько лет это случалось не так часто, но я думаю, что с ней все в порядке."

"Она знала, что ты делал в Адене?"

Гарри произнес это медленно, вдумчиво: "Нет. Не совсем. У меня не было ни времени, ни возможности писать. Там были те маленькие мерзавцы, которые закатывали гранаты в квартиры для супружеских пар и проносили бомбы контрабандой вместе с едой и тому подобными вещами. Семьи разъехались по домам до того, как я начал заниматься особыми вещами. Я мало что рассказал ей об этом, когда все закончилось. Рассказывать было особо нечего, не в моих терминах."

"Мне жаль, что тебе пришлось приехать сюда, не имея возможности увидеть ее".

"Неизбежна. Так оно и есть. Она не слишком ориентирована на обслуживание. Не живет за счет семейных беспорядков. На самом деле не связана с армейской сценой. Думаю, мне так больше нравится. Она хотела бы, чтобы я ушел, но я говорю ей, что заработать еще чей-нибудь шиллинг, кроме королевского, в наши дни не так-то просто. Я думаю, она это понимает."

"Скоро начнут приходить открытки. Первая партия, которую ты сделал. И тебе лучше сделать еще кое-что, прежде чем двигаться дальше." В голосе Дэвидсона звучала тревога, желание сделать все правильно, подумал Гарри. Как будто было что-то, что он мог сказать о - что это было за слово, которое он использовал? - этот "аспект" работы. Конечно, она хотела бы знать, где он был, конечно, если бы она знала, то была бы ошеломлена беспокойством. Кем еще она могла быть, и что с этим можно было сделать? Ничего.

Они помедлили у двери в большую комнату, где была сделана работа.

Дэвидсон сказал: "Я хотел быть уверен, что ты не будешь слишком беспокоиться о своей семье, пока ты там. Это может быть важно. У меня когда-то был мужчина..."

Гарри вмешался: "Это не проблема. Не идет ни в какое сравнение с другими. Она справится."

Они вошли в комнату, где ждали остальные. Дэвидсон подумал про себя, что он достаточно хладнокровен, чтобы добиться успеха. В голове Гарри промелькнуло, что его контроллер был либо очень тщательным, либо на обратном склоне и работал мягко. Это был единственный раз, когда у двух мужчин было что-то похожее на личный разговор.

* * *

Позже в тот же день было предложено, чтобы Гарри лично встретился со свидетелями, которые были на Белгрейв-сквер или которые сообщили об инциденте с толкающимся мужчиной в билетной кассе метро на Оксфорд-Серкус. Гарри мог бы пойти под видом детектива, но Дэвидсон, обдумывая это в течение тридцати шести часов, решил, что это неоправданный риск, и разослал видеокамеру из министерства по их домам с одним из молодых офицеров, чтобы они могли заново пережить моменты, когда они были лицом к лицу с убийцей. Примерно пятнадцать минут пожилой мужчина, который видел мелькнувшее лицо, когда читал свою газету, девушка с пакетом белья, женщина, выгуливающая свою собаку, водитель министерской машины и женщина, которая неподвижно стояла, когда мужчина пробирался мимо нее, излагали свои воспоминания. Их снова и снова подводили к короткому опыту, доили до тех пор, пока их нетерпение по отношению к спрашивающему не стало явным, а затем оставили недоумевать, почему столько оборудования и времени было потрачено на простое повторение заявления, которое они сделали в полиции на прошлой неделе.

Бесконечно проигрывались записи, чтобы можно было проверить достоверность описания каждого свидетеля. Были проанализированы сомнения по поводу прически, цвета глаз, макияжа скул, размера носа, всех деталей, которые делают каждое лицо уникальным, как отпечаток пальца. Дэвидсон составил таблицу, где все сильные стороны были указаны зелеными чернилами, следующая категория - красными, сомнительные моменты - синими. Они были помещены рядом с фотографией photokit, уже выпущенной Королевской полицией Ольстера и Скотланд-Ярдом.

Были различия, они нашли. Отличий, которых было бы достаточно, чтобы помешать молодым солдатам в пабе на Бродвее восемью днями ранее связать картинку, которую они запомнили, с человеком, которого они изучали, с поднятыми руками и расставленными ногами, у стены.

"Ты должен знать его, - сказал Дэвидсон - так часто, что это стало похоже на заезженную пластинку, - Ты должен знать о нем, иметь ощущение, что, когда он на тротуаре, а ты на другой стороне, ты сразу же схватишь его. Это химия, мой мальчик."

Гарри думал об этом по-другому. Он думал, что в такой дурацкой работе, как эта, тебе нужно, чтобы все было на твоей стороне. Он оценил свои шансы увидеть этого человека примерно в минус ноль, хотя с Дэвидсоном он поддерживал более публичный оптимизм.

Министерство разработало свою собственную подборку фотографий этого человека, взяв за основу фотографию Скотленд-Ярда, но, судя по записям очевидцев, они слегка изменили различные черты, в частности профиль лица. В комнатах, где работала команда, в большой гостиной и обеденной зоне в задней части здания вокруг treble в натуральную величину была вывешена их собственная фотография - и она заняла больше места на стене Гарри, наряду с картами и аэрофотоснимками.

На пятнадцатый день они были готовы вытолкать Гарри на поле и перерезать веревку, которая привязывала его к безопасности большого дома среди деревьев. Кроме времени, отведенного ему на сон, и тех часов, когда он работал в своей комнате над голосовыми записями и картами, ему разрешалось проводить мало времени наедине с собой. Это была идея Дэвидсона - "Ради Бога, не позволяйте ему размышлять об этом", - сказал он остальным.

Дэвидсон подумал, не следует ли устроить какое-нибудь празднование в последний вечер Гарри, а затем решил отказаться от этого в пользу нескольких бокалов пива после их последней сессии и еще одной ранней ночи.

"Не верьте всей этой Daily Telegraph чепухе о том, что их избили, раздавили, в их последних предсмертных судорогах. Это чушь. Им нужно время, чтобы перегруппироваться, и им нужен был большой моральный подъем. Они поняли это, не в самом убийстве, а в нашей неспособности схватить их человека и посадить его. Провокаторы сейчас неугомонны, пока не критичны, но разогревают котел - именно так, как этого хотят провокаторы.

"Если быть откровенным, Гарри, мы все думали, что к настоящему времени убийца у них в руках, и, по крайней мере, в течение первой недели мы могли вести твою подготовку исходя из этого. По слухам, которые я слышал прошлой ночью, они еще не нашли ни одной положительной зацепки. Никто ничего не теряет, если ты войдешь. Но странным идиотским образом у тебя больше шансов, чем у военных, толпящихся вокруг, и полиции. Это не самый лучший шанс, но им стоит воспользоваться."

Они пожелали ему удачи. Немного официальная. Гарри ничего не сказал, кивнул и вышел в коридор и поднялся по лестнице в свою комнату. Они отпустили его одного.

* * *

Огневая позиция находилась на крыше заброшенного дома к северу от Фоллс-роуд, за ее пересечением со Спрингфилдом. Четыре дома были разрушены, когда девятнадцатилетний доброволец из Первого батальона оступился и ударил по руке офицера батальонного отдела взрывотехнических работ, когда тот вносил последние штрихи в семидесятипятифунтовую гелигнитовую бомбу. Пальцы офицера сдвинулись примерно на три восьмых дюйма, этого было достаточно, чтобы на мгновение прикоснуться к клеммам, которые через несколько минут были бы прикреплены к циферблату дешевого будильника.

Взрыв оставил рваную дыру в линии улицы. Первый дом справа после разрыва остался голым и выставленным на открытый воздух. Следующий дом был в лучшей форме. Дверь все еще была на месте, и крыша была в основном неповрежденной. Дом был пуст, потому что местные жилищные власти признали его небезопасным, а газ и электричество были отключены. Пять домов за ней были заняты.

Мужчина втиснулся в угол между балками и горизонтальными распорками крыши. Часть времени его ноги находились верхом на распорках, которые глубоко врезались в его бедра, несмотря на подушки, которые он принес с собой. В противном случае он опускался на колени, перенося свой вес на две стойки. В этой позиции его равновесие было более устойчивым, но это причиняло больше боли.

Посмотрев вниз, он увидел сквозь щель в крыше, где черепица соскользнула на улицу, расшатанная взрывной волной. Плитка была лишь немного выше уровня желоба, и с его позиции его глаза были чуть более чем в четырех футах от нее. От лунки его линия видимости вела налево до угла улицы, а затем направо по всей длине фасада трех домов. На той же стороне улицы, где прятался мужчина, находился дом миссис Малвенны, чей муж в настоящее время содержался в Лонг-Кеше. Она всегда держала свет в гостиной включенным, при раздвинутых занавесках, так что свет освещал тротуар сразу за пределами поля зрения мужчины и отбрасывал тени на область, находящуюся в поле его зрения. Он надеялся, что ночной патруль с почерневшими лицами и резиновыми подошвами на ботинках отойдет от яркого света в сторону от дороги, где они смогут найти какое-нибудь ложное убежище в серости, но где они будут под прицелом этого человека. Он достаточно знал о привычках солдат, чтобы быть в состоянии сделать ставку на одного из солдат в середине патруля, неуверенно замешкавшегося на углу. Солдату нужно было бы сделать паузу всего на две или три секунды, чтобы его бдение стоило того.

Армия никогда не придерживалась схемы патрулирования, и за те три дня, что он провел на крыше, мужчина видел только одну группу солдат. Это было в середине утра, а затем, без света миссис Малвенны, чтобы перевести их через улицу, они прошли мимо, прямо под укрытием, и практически скрылись из виду. Тогда он на мгновение увидел одного из них, услышал их свежие, молодые голоса в стиле английского кантри, когда они проходили мимо, не подозревая о его присутствии наверху.

Поперек колена мужчины лежала винтовка Armalite. Маленький, легкий, с потрясающей силой удара на высокой скорости. Корпус винтовки был изготовлен из черного пластика, изготовленного в Японии, изготовленного по лицензии как копия оружия американской пехоты M16. Автомат Калашникова в Лондоне был роскошью, эксцентричностью... для более рутинной работы, которой он теперь занимался, Armalite полностью подходил.

И поэтому он ждал в темноте на сквозняках на крыше в течение двадцати секунд или около того, которые потребовались бы патрулю из восьми человек, чтобы пройти мимо теней трех домов напротив. Его глаза напряглись в темноте, уши прислушались к шуму шагов и различным типам обуви, которую носили гражданские. Весь день он дремал, как кошка, чтобы сохранить концентрацию на то время, когда придут солдаты, быстро и бесшумно.

Глава 5

Леди, которая выгуливала свою собаку на Белгрейв-сквер, теперь каждое утро оставляла ее дома, когда шла на прием к врачу. Пожилой врач общей практики позволял ей говорить не менее десяти минут каждое утро, прежде чем мягко прогонял ее обратно в квартиру, к истерии и депрессии, которые охватили ее после стрельбы. Доктор оценил потребность вдовы, которая была его случайной и нечастой пациенткой в течение двадцати трех лет, поговорить с кем-нибудь из друзей, кто мог бы понять ее подробное описание кричащей женщины, мужчины с этим ужасным стучащим пистолетом у плеча, окаменевших детей, сирен и кричащих, беспомощных полицейских.

Он давал ей легкие успокоительные, но не желал назначать дозы, вызывающие привыкание, в надежде, что время в конечном итоге сотрет воспоминания об убийстве. Он был удивлен и раздосадован, когда она сказала ему, что детективы приходили к ней снова, ровно через неделю после того, как они получили ее подпись под тем, что было описано как окончательное заявление, которое ей нужно будет сделать. Она рассказала доктору о странном оборудовании, которое они привезли, и о том, как снова и снова ее заставляли описывать человека с пистолетом.

Этот последний визит был для нее достаточным испытанием, чтобы затормозить ее выздоровление, и, соответственно, доктор позвонил офицеру Скотленд-Ярда, который был назван в газетах руководителем расследования. Но у него было так мало времени и так велика была его касса, что он не стал углубляться в этот вопрос, когда ему сказали, что ни один полицейский не навещал его пациента в течение последних девяти дней. Он немного разозлился, когда ему это сказали, возмутился очевидным несоответствием между историей полиции и его пациента, а затем повесил трубку. Это все еще озадачивало его.

* * *

Государственный секретарь по обороне пришел в свой кабинет рано, убирая со стола перед началом короткого отпуска и вооружаясь убедительными и обоснованными аргументами, которые ему понадобятся для его девяти лунок с премьер-министром. Государственный служащий, который информировал его о нехватке ракет и падении боевого духа оголенных подразделений в Германии, продолжил свою лекцию в своей обычной профессорской манере. У него был оборот речи, который привел в ярость ряд министров, поскольку государственный служащий продвинулся вверх до своего положения Человека, который всем управлял . Его роль в огромном департаменте была всеобъемлющей, его власть и влияние огромны. Одним из маленьких винтиков в его хорошо отлаженной машине был Дэвидсон, а одним из менее часто упоминаемых объектов недвижимости в его книгах был дом недалеко от Доркинга.

Министр неуверенно заговорил с ним.

"То предложение премьер-министра об убийстве Денби - вы помните, посадить туда парня. Он захочет знать... что происходит?"

"Да. Он звонил на прошлой неделе. Я бы не беспокоился об этом, министр. На данный момент мы все еще обсуждаем осуществимость и так далее. Это, знаете ли, дело не быстрое; не то, что мы можем успешно провернуть за одну ночь."

"Значит, пока ничего определенного? Ты уже говорил с ним? Это немного странно, не так ли? Перейти к тебе напрямую, а меня обойти? Он может отвечать за безопасность и все такое, но это немного не так. Что ты ему сказал?"

"Что все было в руках. Что он получит брифинг в тот момент, когда будет о чем сообщить, когда будут события."

"Я думаю, ты видишь во мне своего рода угрозу безопасности или что-то в этом роде". Министр поморщился. Государственный служащий великодушно улыбнулся. Тема была прервана. Это было возвращение к ракетостроению и более традиционным театрам военных действий.

* * *

На высоте двадцати пяти тысяч футов, между Ливерпулем и островом Мэн, Гарри обдумывал ситуацию. Реальность всего этого была предельно ясна, когда он стоял в очереди, ожидая, когда команда Securicor обыщет его у выхода на посадку. Кто-нибудь слышал об агенте, который разбирает свои сумки на части собственной кровавой стороной? Было до боли ясно, почему его обещанный "Смит и Вессон" нужно было забрать в главном почтовом отделении Белфаста, куда Дэвидсон должен был отправить его в ожидании получения. Он попытался сосредоточиться на своей истории прикрытия. Моряк торгового флота возвращается домой после долгих лет отсутствия, земля в смятении, угнетение меньшинства. Время всем настоящим ирландцам встать спина к спине, чтобы вместе противостоять английским ублюдкам. Прошло триста лет после Кромвеля, и ничего не изменилось. Кровь мучеников снова на улицах. Был бы кто-нибудь настолько глуп, чтобы вернуться в эту вонючую дыру только потому, что дела становились все хуже? Не попадайся им на глаза. Ирландцы могут быть достаточно глупыми, должны быть глупыми. Одна вещь - чертовы англичане не вернулись бы домой, они все отправились бы в Австралию или Южную Африку. Не поймал бы их на том, что они рискуют своими драгоценными лилово-белыми задницами.

История запечатлелась в его сознании так прочно, как никогда не будет.

Он лежал, наполовину проснувшись, наполовину заснув, на ничейной земле. Как насчет обязательств, которые он взял на себя? Мотивация была расплывчатой и необдуманной. Она не была бы такой сильной, как у другой стороны. Никаких шансов. Мотивация шла вразрез с кодексом, который ему привили. Офицерам не нужна была мотивация. Не все было ясно.

Правота и неправота, плюсы и минусы, черное и белое - все это было расплывчато. В Северной Ирландии вещи не разделяются и не соединяются аккуратно. Это слишком просто. Что там говорили политики? "Любой, кто думает, что знает ответ на вопрос о Северной Ирландии, плохо информирован". Это хорошо. Тогда в беспорядке в Германии было много плохо информированных типов. Вернулся с выработанным решением. Один большой налет, один большой толчок, жесткая рука, нежная рука, "насытите их", "отключите питание и оставьте их". Все ответы, ни один из них не совпадает, но все они произнесены с таким авторитетом. Удивительно , как можно научиться трехсотлетнему фанатизму за четыре месяца, присматривая за пятью кварталами в неряшливом муниципальном поместье.

Гарри, переполненный сарказмом, однажды поздравил брата в военной форме с тем, как повезло другому, что он смог так ясно видеть вещи. Быть способным с такой уверенностью распределять свои порицания и похвалы, вину и заслуги - это сделало его счастливым человеком. В Мансуре, недалеко от Шейк-Османа, где вокруг бегали боевики, в то время как парни в Ольстере все еще ели леденцы и пели песни, все было намного проще. Сотрудник Красного Креста из Швейцарии, в своем маленьком белом костюме, даже с большим ярким крестом на шляпе, чтобы они не бросили в него гранату с крыши, однажды навестил подразделение. Он сказал полковнику что-то вроде: "Террорист для одного человека - борец за свободу для другого". Полковнику это не понравилось. Довольно головокружительная штука, подумали они все в этой неразберихе. Такая чушь. Террористами они были тогда, причем террористами wog.

Но в Адене Гарри думал, что даже самым глупым было очевидно, что их усилия никоим образом не защищают британское общество ... Возможно, бизнес, но ничего больше.

За что бы еще ни умирали люди в резких, отрывистых перестрелках из стрелкового оружия, зеленые поля дома были ничуть не похожи на пикет на кольцевой развязке Мансуры, гольф-поле "Чекпоинт" или Чартерный банк в Кратере. Будучи жителем Ольстера, и поэтому ему никогда не разрешали отправляться домой сражаться, Гарри часто задавался вопросом, отличается ли служба в армии там от службы в Адене. Значили ли все эти слова о долге, цели и разуме намного больше только потому, что драка произошла у местного супермаркета, а не в шести часах езды на VC10? Он считал, что сейчас его так же не интересует благополучие большой части общества, как и тогда. Ему поручили работу, и он выполнял ее, потому что кто-то должен был, и в результате серии несчастных случаев он был подготовлен лучше, чем большинство.

Но к тому времени, как "Трезубец" описал дугу над берегом к югу от озера Стрэнджфорд, Гарри решил, что он немало польщен тем, что его пригласили. В конце концов, он был выбран для миссии, к которой призывал премьер-министр. В душной духоте самолета он подумал о своей жене, тепло и близость затопили его. Жаль, что она не могла разделить его гордость. Пассажир через проход заметил, как медленная улыбка расползается по щекам мужчины, ссутулившегося у окна.

Еще несколько секунд Гарри потворствовал себе, осознавая всю прелесть момента. Из других случаев большой опасности, с которыми он сталкивался, он знал, что может окутать себя коконом сентиментальности ради своей семьи, ради Мэри и мальчиков. Это была часть механизма защиты, который Гарри понимал и лелеял.

Когда авиалайнер начал приближаться через небольшие поля к Олдергроув, Гарри пристегнул ремень безопасности и позволил своим мыслям обратиться к человеку, чей образ запечатлелся в его сознании. Он мог видеть человека, мог придать плоть, цвет и размеры темным линиям фотокита. Цель. Был ли он врагом? Не совсем. Что же тогда, если не враг? Просто мишень. Все еще предстоит убить, в этом нет вопроса. Устранить - это слетело с безмолвного языка Гарри. Это было слово, которое ему нравилось.

Он резко проснулся, когда колеса, подвешенные под крыльями, ударились о покрытый шрамами асфальт. Самолет рванулся вперед в воздухе со скоростью чуть более девяноста миль в час, снова подпрыгнул и начал замедляться с применением обратной тяги двигателя.

* * *

Терминал 1, Хитроу, кафетерий на первом этаже. Дэвидсон завтракал с командой, которая пришла проводить Гарри. Это был скромный ужин без излишеств в виде беседы. Не так много было сказано после того, как Гарри исчез в направлении проверок безопасности. Дэвидсон пробормотал, почти слышно: "Дерзкий маленький ублюдок".

"Я беру счет на себя", - добавил он, когда они поднимались из-за стола, а затем, как бы спохватившись, добавил: "Я думаю, мы рассказали ему все, что могли за три недели, но это чертовски мало времени. Чтобы выполнить эту работу должным образом, вам понадобится шесть месяцев. И тогда ты не мог быть уверен. Всегда одно и то же, когда политики опускают руки - короткие пути. Таков порядок дня. Чтобы пройти через это с отставанием в три недели, ему нужно быть везучим, чертовски везучим."

* * *

Аномалия войны в твоей собственной стране не ускользнула от Гарри. Он спустился по крутым ступенькам из самолета и поспешил мимо капрала полка королевских ВВС, который держал винтовку по диагонали поперек бедер, вытянув указательный палец правой руки вдоль спусковой скобы. По бокам здания терминала тянулись мотки колючей проволоки, натянутые поперек цветочных клумб, которых когда-то было достаточно, чтобы обозначить периметр зоны такси. Смотровая галерея, где люди обычно махали своим друзьям и родственникам, была теперь огорожена высокой проволочной сеткой, чтобы предотвратить попадание ракеты на площадку; в любом случае, это было запрещено для гражданских лиц. Взяв свою сумку в вестибюле, Гарри направился к месту сбора тренеров. Вокруг него была аллея из белых бочек из-под масла с перекинутыми между ними тяжелыми досками - защита от автомобильных бомбардировщиков, направляющих свой смертоносный груз к стенам зданий. Он прошел мимо очереди пассажиров, ожидающих, чтобы забрать "Трезубец" обратно в Лондон. Они стояли снаружи, время от времени проходя вперед со своим багажом. Впереди поиски продолжались в двух зеленых сборных хижинах. Лишь в редких случаях лица путешественников соответствовали яркости их прощальной одежды: дети молчали, женщины бегали глазами по сторонам, мужчины были озабочены тем, чтобы доставить чемоданы на обыск, а затем, в конечном счете, на самолет. Серость, беспокойство, истощение.

Гарри забрался в автобус и был достаточно быстр, чтобы обеспечить себе место у окна в задней части.

К тому времени, когда тренер оставил поля позади и выехал на начало Крамлин-роуд, человек, стоявший прямо за Гарри, уже кричал во весь голос. Взяв на себя роль гида и рассказчика, превзойдя тех, кто водит толпы туристов вокруг Лондонского Тауэра и Хэмптон-Корта, он воспользовался тишиной автобуса, чтобы продемонстрировать свое глубокое знание кампании, которая велась до сих пор.

"Там, внизу, справа - вы видите узкий переулок - сразу за углом, где вы не можете видеть - это то место, где были убиты трое шотландских солдат... паб ... тот, который взорван - тот, мимо которого мы проезжаем - они забрали их оттуда и убили по дороге, когда они пьянствовали. Там сейчас не на что смотреть... раньше люди клали цветы, но не сейчас, не на что смотреть, кроме того, что в канаве, где они это взяли, нет травы... Армия перерыла все это в поисках пуль, и с тех пор оно так и не выросло. Теперь налево, где дорога поднимается вверх, к карьеру, вот где был убит сенатор... сенатор-католик с девушкой, они были убиты там, наверху, зарезаны. Это было в прошлом году, как раз перед выборами. Посмотри теперь вперед, вот он, величайший город на земле. Внизу, слева, не сильно слева, это Ардойн... справа это Баллимерфи... сейчас мы вступаем в Лигониэль."

Теперь для японцев это будут автобусные поездки, подумал Гарри. Как только они перестанут оглядываться на Вьетнам, вы сможете выпороть их в Белфасте. По специальному запросу после крупнейшего в мире конфликта в джунглях мы предлагаем вам льготный тариф на самую продолжительную в истории городскую партизанскую войну. Сворачивайся! Сворачивайся! Покупайте билеты сейчас!

"Теперь жди ударов". Мужчина сзади снова был далеко, так как автобус замедлил ход до ползания. "Ну вот, теперь мы начинаем. Видишь, мы возле казармы... вон там, слева... у них у всех теперь шишки снаружи ... Останавливает провокаторов, проносящихся мимо и стреляющих в часового из "Томпсона". Раньше на них была светящаяся краска, бугорки, теперь их нет... если вы не знаете, где они, вы даете машине адский удар... попади в одного из них на пятьдесят, и ты об этом узнаешь ... Вот Ардойн, слева, где полицейский. Вот это зрелище для англичан, полицейских в пуленепробиваемых куртках и с автоматами... не буду использовать армейские бронежилеты, возьмите свои собственные. Мы сейчас срезаем, они не одобряют поездки по Крамлину в автобусах Ольстера. Мы будем использовать Черенок. Выглядит нормально, не так ли, достаточно тихо? Видишь ту лунку справа? Это планка "Четыре шага" ... убила немало людей, когда она поднялась. Ни капли предупреждения. Посмотри туда с той же стороны, видишь это? Эта дыра... это был мебельный магазин ... Там умерли двое детей - недостаточно взрослых, чтобы ходить."

" Заткнись, Джо, никто не хочет этого знать. Просто заверни это."

Возможно, Джо чувствовал, что он выдал свое виртуозное исполнение. Он замолчал. Гарри смотрел в окно, очарованный видами. На светофоре водитель подъехал к белой линии рядом с бронированным автомобилем Saracen. Солдаты сидели на корточках внутри полуоткрытых стальных задних дверей с винтовками в руках. На другой стороне перекрестка он наблюдал за патрулем, медленно пробиравшимся сквозь толпу покупателей. Со всех сторон были выложены ярды светло-коричневого оргалита, который заменил стекло в витринах магазинов. Здешние полицейские отказались от своих автоматов, но оставили свои правые руки надежно спрятанными под тяжелыми темными пальто. Гарри удивило, как много можно было увидеть такого, что могло бы быть частью любого другого британского промышленного города - автобусы, автомобили, люди, одежда, газетные киоски - все сливалось с огромным военным зонтиком, который обосновался в Белфасте.

На автобусной станции Гарри пересел в другой одноэтажный автобус, который ехал высоко по Антрим-роуд на север, проносясь мимо проблемной развязки Нью-Лодж, прежде чем въехать в жилой пригород. Дома были большими, старыми, высокими, из красного кирпича и выцветшими. Дэвидсон дал ему название пансионата, где, по его словам, Гарри мог снять комнату, в трех остановках от Нового домика.

Гарри вышел из автобуса на остановке и огляделся, чтобы сориентироваться. Он заметил дом, который они выбрали для него, и двинулся от него дальше вниз по длинному холму, пока не оказался примерно в ста пятидесяти ярдах от потрепанной доски с надписью "вакантно". Затем он стал ждать. Он наблюдал за входной дверью двадцать пять минут, прежде чем увидел то, чего наполовину ожидал. Молодой человек спустился по ступенькам, которые вели к короткой дорожке перед домом. Одежда не совсем подходящая, походка слишком длинная, волосы немного коротковаты.

Гарри вскипел. "Тупые ублюдки. Дэвидсон, ты первоклассный ублюдок. Отправь меня в одно из твоих собственных чертовых мест. Милое безопасное местечко для солдат в хорошем районе, где продают продукты. Где-нибудь ты ничего не узнаешь, но тебя не подстрелят. Нет, не Дэвидсона, какого-то придурка из разведки в Белфасте, прикрывающего себя, потому что это не его проделки. Пошли они к черту. Я прохожу через все это не для того, чтобы сидеть на заднице в Proddyland и выйти оттуда через месяц ни с чем, чтобы показать. Ни за что."

Он сел на следующий автобус, идущий в центр Белфаста с другой стороны дороги, прошел к стоянке такси на Касл-стрит и попросил подбросить его до мид-Фоллс. Не игра Дэвидсона, это. Он не мог знать адреса в Белфасте, это должен был быть один из приспешников, листающий его картотеку, это выглядит правильно, чтобы уберечь его от проказ. Не смог проникнуть в Мансуру из кровавого Стимер Пойнта, ни в Фоллс из страны Прод.

Водителю такси он сказал: "Я работаю примерно на полпути наверх и ищу кого-нибудь, кто принимает постояльцев. Не слишком дорогая. Ты кого-нибудь знаешь? Примерно на полпути, недалеко от Бродвея. Есть ли кто-нибудь?"

Он несколько минут ждал в такси, пока освободятся другие места в маршрутном такси, которое теперь в значительной степени заменило несоответствия в расписании автобусов. Путешествие, которое он совершил из аэропорта, на Антрим-роуд, его ожидание там, поездка обратно, прогулка до стоянки такси, эта задержка, сидение на заднем сиденье в ожидании отправления, - все это со временем сказалось.

Густая серость опускалась на город, стирая его резкие очертания, когда такси, наконец, полное, тронулось с места.

* * *

Первый солдат патруля добежал до угла и обогнул его, прежде чем мужчина успел отреагировать на движение. Второй дал ему шанс идентифицировать это как армейский патруль. На третьем и четвертом он начал прицеливаться, и к следующему игроку он был готов. Винтовка на плече. Верхняя часть тени вырезана V-образным листовым механизмом его заднего прицела и разрезана движением вверх мушки на дальнем конце ствола. Пятый солдат быстро завернул за угол, слишком близко к своему коллеге впереди, и остановился, чтобы другой отошел подальше, прежде чем снова двинуться в путь самому. Он был неподвижен в течение полутора секунд, прежде чем мужчина выстрелил. Тень выпала из темноты стены по направлению к коридору света из гостиной миссис Малвенны.

У мужчины было время увидеть неподвижную фигуру, наполовину на тротуаре, наполовину на улице, прежде чем он протиснулся к центру пространства на крыше - и побежал. Его путь к отступлению пролегал по настилу из досок, перекинутому через промежутки между балками крыши, всего по всему пространству крыши четырех домов. В последнем доме свет пробивался сквозь карниз там, где дверь в потолке была оставлена открытой для него. Он спустился на лестничную площадку, а затем направился к лестнице, ведущей в заднюю часть дома и на кухню. Армалайт был выхвачен у него подростком, который прислушивался к звуку побега под потолком. В течение трех минут он был в пластиковом пакете, запечатанный и брошенный под решетку на заднем дворе, с тонкой линией темного шнура, привязанного к прутьям, чтобы забрать его позже.

Мужчина вышел на задний двор, перелез через забор высотой в пять футов, проскользнул через задний вход и нащупал задние двери на дальней стороне, пока не наткнулся на ту, что была снята с крючка. Ему оставалось срезать путь через этот дом, и он вышел на соседнюю улицу. Здесь он не побежал, а неторопливо прошел триста ярдов дальше от места убийства, где позвонил в звонок входной двери. Юноша немедленно вышел, указал ему на ожидающую машину и увез его.

Преследования не было. Ни один солдат не видел частичной вспышки ствола, когда мужчина выстрелил. Пятеро из них, крича и размахивая руками, со страхом в глазах, заняли огневые позиции в дверных проемах на улице. Еще двое собрались рядом со своим мертвым коллегой. До приезда скорой помощи было ясно, что их усилия бессмысленны, но они неловко сняли медицинскую повязку с его ремня и наложили ее на окровавленную рану в груди.

Гарри услышал одиночный выстрел издалека по дороге, когда такси застряло в пробке на светофоре сразу за огромным корпусом здания больницы. Пока такси оставалось неподвижным, застряв в море транспортных средств, колонна бронированных автомобилей пронеслась по встречной стороне дороги, сигналя клаксонами и включенными фарами. Солдаты выпрыгивали из движущейся колонны, чтобы занять свои стрелковые позиции на главной дороге, в то время как другие высыпали на боковые улицы. Гарри увидел, как синий проблесковый маячок машины скорой помощи резко выехал из боковой улицы, в ста пятидесяти ярдах справа, и повернул к ним. Машина скорой помощи была сарацинской с огромными красными крестами на белом фоне, нарисованными по бокам. Повернув голову, Гарри увидел сквозь хлопающие открытые двери сзади две темные фигуры, склонившиеся над верхним концом носилок. Ручки носилок, между ними пара ботинок, торчали из-за заднего борта бронированной машины.

Прошло несколько минут, прежде чем движение снова пришло в движение. Никто из других пассажиров такси - ни пожилая леди с покупками на месяц вперед, ни две девушки из офиса в Андерсонстауне - не произнес ни слова. Когда такси подъехало к углу улицы, откуда выехала машина скорой помощи, солдат посреди дороги махнул им рукой, чтобы они выходили и шли к стене. Он быстро и эффективно провел руками по плечам, туловищам и ногам Гарри и водителя, довольствуясь изучением женских корзин для покупок и сумок девочек. Он показался Гарри очень молодым.

"Что случилось?" - Спросил Гарри.

"Закрой свое лицо, ты, свинячья задница, Мик".

Такси высадило его в семидесяти пяти ярдах дальше. Он должен был попробовать игру миссис Дункан. Первая дверь налево, двенадцатая дверь справа: "Дельроса".

* * *

Гарри не потребовалось много времени, чтобы освоиться в маленькой комнате, которую показала ему миссис Дункан в задней части своего двухэтажного дома, - примерно столько, сколько требуется, чтобы распаковать содержимое маленького чемодана и разложить его по комодам среднего размера и платяному шкафу. Она предложила ему вымыть руки, а затем спуститься в большую комнату, где собирались другие гости, сначала на чай, а затем посмотреть телевизор. Она не задавала вопросов о нем, очевидно, готовая дать незнакомцу время рассказать о себе в его собственном темпе.

Глядя через окно, Гарри мог видеть Фоллс-роуд, где армейские "Лендроверы" и "сарацины" все еще сновали туда-сюда.

За чаем было шестеро, все ели быстро и сосредоточенно. Способ избежать разговоров, подумал Гарри. Набейте лицо, просто пробормотав что-нибудь о молоке, сахаре или свеженарезанном хлебе, и вам не придется ничего говорить. Никто не упомянул о стрельбе, но об этом стало известно в выпуске новостей местного телевидения Би-би-си. Миссис Дункан вышла из кухни к дверному проему, прислонившись к нему, скрестив руки, в фартуке. Единственный выстрел убил первого солдата, погибшего в Северной Ирландии за три недели. На фотографиях были изображены освещенные войска в дверных проемах и на блокпостах. Поверх звуковой дорожки , но наполовину заглушенной репортажем, донеслись слова "Выключи этот чертов свет". Затем была только бессмысленная картинка асфальтового покрытия с темным пятном на нем, что-то для любителей цветного телевидения, но просто бесформенный остров на съемочной площадке миссис Дункан. Затем из темноты проступило побелевшее лицо молодого репортера, освещенное ручным фонариком с близкого расстояния.

Ему было мало что сказать. Обычный пеший патруль в бродвейском районе Фоллс попал в засаду. Был произведен одиночный выстрел, смертельно ранивший солдата, как раз когда опускалась темнота. Он сказал, что обширная последующая операция все еще продолжается, что район был оцеплен и что все выезжающие из него машины обыскиваются. Камера показывает измученного офицера.

Вопрос: Что здесь произошло, полковник?

А. Это действительно самое шокирующее нападение, самое трусливое убийство. Один из моих солдат был хладнокровно застрелен, совершенно без предупреждения. Ужасное, подлое преступление.

Вопрос: Ваши люди видели стрелявшего?

О. Нет, только после того, как мы провели обширную последующую операцию, в которой вы сами могли убедиться, мы нашли место, где прятался стрелок. Он был на крыше заброшенного дома и целился в мой патруль через щель, оставленную оторвавшейся черепицей.

Вопрос: Было бы это работой эксперта?

а. Эксперт - в терроризме, да, в убийстве, да. Мы нашли шестьдесят восемь окурков на крыше. Он был там некоторое время. Он поставил четыре стула на лестницу в доме - она все равно очень узкая. Если бы мы преследовали его и вбежали в здание, эти стулья потеряли бы для нас несколько секунд. Это работа опытного убийцы. Он выбрал дом, в котором был соединительный проход по всей длине крыши с террасой. Вот так он и вышел из игры.

Вопрос: Кто-нибудь видел что-нибудь на улице?

А. Я уверен, что половина улицы знала, что происходит. Множество людей, массы из них, должно быть, знали, что молодой человек будет застрелен в канаве возле их домов. Но я думаю, что ваш вопрос в том, опознали ли они нам стрелявшего? Ответ здесь однозначен: Нет, они этого не делали. Но многие из них должны знать, кто убийца - я призываю их воспользоваться конфиденциальным телефоном полиции и пресечь этот тип жестокого, трусливого нападения.

Вопрос: Благодарю вас, полковник.

Программа сменилась интервью в студии. Протестантский политик и католический политик спорили на одной и той же почве, с небольшими вариациями, о том, что они обсуждали на одном и том же канале в течение последних четырех лет. Между ними был связующий, который принимал их, задавал им их вопросы и заканчивал их в течение того же периода. Не прошло и минуты, как миссис Дункан выступила вперед, как линкор под напряжением, и потянулась к выключателю.

"На улице достаточно политики, и без того, чтобы приводить их в мой дом. Просто слова. Не принесет этому молодому человеку ничего хорошего. Да пребудет с ним Матерь Иисуса."

Молодой человек, сидевший за столом напротив Гарри, сказал: "Если бы они остались в своих казармах, их бы не расстреляли. Если бы их здесь не было, не было бы никакой стрельбы. Вы видели, что они сделали, когда пришли сюда несколько дней назад. Разбираем дома на части, поднимаем людей и блокируем улицы. Утверждал, что тогда это было из-за того человека, которого застрелили в Лондоне. Но поиски, которые они проводили, не имели к этому никакого отношения. Агрессивность, то, что они искали, ничего больше. Домогательства."

Никто в комнате не ответил. Молодой человек огляделся в поисках кого-нибудь, с кем можно было бы вступить в спор. Гарри встал на его сторону. "Если бы они были так же заняты погоней за подопечными, как мы, им было бы проще самим разобраться".

Другой посмотрел на него, удивленный тем, что нашел поддержку, если не сказать немного разочарованный тем, что это был союзник, который поставил свою точку на ринге. Гарри продолжал: "Меня долго не было, но за те несколько часов, что я вернулся, я вижу, где находятся все войска. Я был за границей, но вы все еще читаете газеты, вы все еще смотрите новости по телевизору, купленному у BBC. Ты начинаешь чувствовать, как идут дела. С этими подталкиваниями ничего не сделано, только мы."

В тот первый раз Гарри было нелегко. С практикой он приобрел бы способность петь дифирамбы ИРА. Но в первом тайме было тяжело играть. Такого в Мансуре никогда не было. Никогда не ходил по рынку и не кричал о шансах, о том, каким прекрасным парнем был Куахтан Ас-Шааби, о победе НФО, о победе над империалистами. Просто молчал там, и копошился в грязи, и наблюдал. Но здесь другая сцена. Нужно быть в толпе. Он извинился, сказав, что устал и был в пути весь день, и пошел в свою комнату.

Глава 6

Было сразу после семи, когда Гарри проснулся. Довольно скоро он понял, что это был день, когда он начал работать и перейдет на действительную службу. Эйфория прощаний, похлопываний по спине и пожеланий удачи закончилась. Он прибыл. Теперь начнется тяжелая работа по переходу к внутренней части. Он посмотрел на свои часы. Что ж, еще двадцать минут, и все это может начаться, тогда он встанет.

С тех пор, как началось его обучение, он знал, что начальный период проникновения будет трудной частью. Здесь учитывались опыт и умение, внесенные в его досье после Мансуры. Они выбрали его после просмотра этих файлов и файлов дюжины других людей, потому что они думали, что у него, превыше всех них, были наилучшие шансы адаптироваться в те первые критические часы в новой среде.

Они сказали ему, что он должен действовать медленно, а не набрасываться на других. Не придавайте большого значения его присутствию, чтобы он привлек к себе внимание и с этим, неизбежно, расследование. Но они также подчеркнули, что время работает против него. Они указали на огромные выгоды, которые оппозиция получала от неспособности огромных военных сил поймать убийцу.

Дилемма была изложена ему в деталях. Какую скорость он мог бы развить? Как быстро он мог переместиться в тот пограничный мир, который имел контакт с боевиками? Как далеко в этот мир он должен зайти, чтобы подобраться к ядру организации, где действовал человек, на которого он охотился? Это были его решения. Совет был дан, но теперь он должен был контролировать свое собственное планирование.

В Доркинге снова и снова подчеркивали, что его собственная смерть станет для всех плохой новостью. Огромное смущение для HMG. Не следует рисковать, если это не является абсолютно необходимым. Это сухо позабавило его. Вы посылаете человека внедриться в самое успешное городское террористическое движение в мире за последние двадцать пять лет и говорите ему, что если его застрелят, это будет неловко. Не так много времени, чтобы возиться с украшениями. Они сказали, что если у него все получится, то это произойдет в первые три недели. К тому времени они ожидали, что будет на что клюнуть... не обязательно полное имя мужчины, но обычное пристанище, адрес друга. Это подсказка. Все, на что они могли бы направить огромную и официальную военную и полицейскую машину. Великая сила была начеку и ждала, когда он скажет ей, куда нанести удар, и это его порадовало.

Он начал с достаточно малого, чтобы идти дальше. Такая же доступна для всех остальных в городе - или практически такая же. У него в голове была фотография photokit, с осознанием того, что она превосходит ту, что выдается в полицейских участках и на армейских постах. Но это было все, что склонило чашу весов в его пользу. Больше ничего, и не так уж много, чтобы компенсировать неудобства прибытия в качестве незнакомца в сообщество, окруженное информаторами и находящееся на страже от них. Его первой проблемой было бы проникновение в католическое население, не говоря уже об ИРА, и становление известным людям, которых уже преследует страх перед армейскими подразделениями в штатском, разъезжающими на машинах без опознавательных знаков, фургонах для стирки белья и тележках с мороженым со скрытыми шпионскими отверстиями, перед протестантскими отрядами убийц UVF и UFF. Ему нужно было завоевать определенную степень доверия среди некоторой небольшой части этих людей, прежде чем он мог надеяться на успех операции.

Дэвидсон задел за живое, когда сказал: "Похоже, у них есть способность чуять чужака. Они хорошо сплачивают ряды. Это похоже на инстинкт лисы, которая научилась реагировать, когда рядом находится враждебное существо. Одному Богу известно, как они это делают, но у них есть чувство опасности. Во многом это то, как ты выглядишь, как ты ходишь, как ты идешь по тротуару. Сможешь ли ты выглядеть так, как будто ты принадлежишь. Тебе нужна уверенность. Ты должен верить, что не находишься в центре внимания все время. Первый трюк - найти себе базу. Утвердись там, а затем действуй вовне. Похожа на перевернутую пирамиду."

Основой явно должна была стать добрая миссис Дункан. Она была на кухне и мыла посуду после первого завтрака, когда Гарри спустился по лестнице.

"Что ж, приятно вернуться, миссис Дункан. Я чувствую, что меня не было слишком долго. Ты скучаешь по Ирландии, когда ты далеко, независимо от того, что это за место сейчас. Ты устаешь от путешествий. Ты хочешь вернуться сюда. Если бы эти ублюдочные британцы оставили нас жить своей жизнью, то это была бы великая маленькая страна. Но вам, миссис Дункан, наверное, нелегко вести бизнес в эти времена?"

Предыдущим вечером он официально представился как Гарри Макэвой. Именно так она назвала его, когда отвечала.

"Что ж, мистер Макэвой, безусловно, это не самые легкие времена. Одну минуту все тихо, и зал полон. Тогда у вас будет что-то вроде прошлой ночи, и кто придет спать в сотне ярдов или около того от того места, где был застрелен солдат? Путешественникам с юга все это кажется немного близким. Им нравится быть немного дальше от того места, где все это происходит. Иметь все так, как есть сейчас, - это роскошь. В чем, ты сказал, заключается твой бизнес? Я был немного взволнован, когда ты вчера пришел за чаем и всем прочим."

"Я был далеко, лет десять или около того, на самом деле, чуть ниже, в море. Служил в торговом флоте. В основном в Южной Атлантике и Индийском океане."

"Ты увидишь, что многое изменилось. Бои были тяжелыми в последние годы."

"Нашим людям пришлось нелегко, и все такое".

"Католический народ пережил тяжелые времена, и теперь протестанты ненавидят нас как никогда раньше. Потребуется много времени, чтобы разобраться во всем."

"Англичане нас не понимают, никогда не понимали и никогда не поймут".

"Конечно, они этого не делают, мистер Макэвой". Она умело перевернула яйцо, положила его на тарелку рядом с разрезанными пополам помидорами, сосисками без кожицы, грибами и хрустящим поджаренным хлебом. "Посмотри на всю шумиху и палаву, когда был застрелен их человек - Денби. Можно подумать, что это был первый человек, который умер со времен смуты. Вот они, почти тысяча погибших и все такое, и убит один английский политик... вы бы видели, какие они проводили обыски, повсюду были войска. Так и не нашел, черт возьми, всего."

"Здесь его особо не оплакивали". Гарри сказал это как утверждение.

"Как он мог быть? Он был человеком, который управлял Лабиринтом, Длинный Кеш. Он привел сюда всех своих английских надзирателей, чтобы они управляли этим местом вместо него. Здесь не было веры в него, и не было пролито ни слезинки."

"Они еще не поймали за это человека?"

"Они тоже не будут. Мальчики будут держать это при себе. Не многие будут знать, кто это сделал. Было слишком много информации. В наши дни они держат подобные вещи в тайне. Но хватит говорить обо всем этом. Если вы хотите поговорить о политике, вы можете делать это за дверью и на улицах все часы, которые дал Бог. Здесь нет недостатка в дураках, готовых вести разговоры. Я стараюсь держать это подальше от дома. Если ты вернулся с моря, что ты собираешься делать сейчас? У тебя есть работа, чтобы отлучаться?"

Прежде чем ответить, Гарри похвалил ее за завтрак. Он протянул ей пустую тарелку. Потом он сказал: "Ну, я умею водить. Я надеялся, что смогу найти такую работу где-нибудь здесь. Зарабатывай достаточно, чтобы, если повезет, я мог регулярно тебе платить, и мы могли бы договориться о ставке. Я хочу поработать на этом конце города, если смогу, а не в центре города. Кажется, безопаснее в нашей части. Я подумал, что мог бы попробовать что-нибудь временное, пока я ищу что-нибудь постоянное."

"Здесь достаточно мужчин, которые хотели бы получить работу, постоянную или нет".

"Я думаю, что сегодня утром я немного прогуляюсь. Сначала я уберу постель ... Старая привычка в море. Завтра я попробую устроиться на работу. Замечательный завтрак, спасибо."

* * *

Миссис Дункан заметила, что его не было. И долгое время в этом она была уверена. Что-то задело ее за живое, настроенное на то, чтобы три десятилетия приветствовать посетителей и распределять их по местам их рождения с точностью до нескольких миль. Теперь ей стало любопытно, потому что она не могла понять, что случилось с его акцентом. Как море, о котором он говорил, она знала, что оно накатывало волнами - убывало по своей высоте. Несколько слов или фраза из чистого Белфаста, затем переходящие во что-то близкое к Ольстеру, но более мягкое, без резкости. Именно это не давало покоя, когда она вытирала пыль по дому и убирала в холле на первом этаже, в то время как Гарри наверху расхаживал по своей комнате. Она много думала об этом в течение утра и решила, что чего она не могла до конца понять, так это того, как он, казалось, так слегка менял свой акцент посреди предложения. Если бы он отсутствовал на лодке так долго, то, конечно, он потерял бы белфаст в своем голосе - это, должно быть, произошло. Но тогда, в противоречии, были времена, когда он был чистым Белфастом. Она беззвучно бормотала разные слова, которые подчеркивали ее озадаченность самой собой, непонимание.

* * *

Они не тратят время в Белфасте, задерживаясь на вчерашнем дне. К тому времени, когда Гарри вышел на тротуар Фоллс-роуд и направился к городу, ничто не указывало на то, что после убийства молодого солдата предыдущим вечером последовала крупномасштабная военная операция. Движение было оживленным, женщины с детьми на буксире двигались к магазинам в конце Спрингфилд-роуд, а на поворотах собирались группы молодых людей, у которых было свободное время и не на что было пойти, чтобы посмотреть на события дня. На Гарри была пара старых джинсов, которые он привез из Германии и которые он использовал для работы в своих помещениях на базе, и дырявый пуловер, который он в последний раз надевал, когда красил белую обшивку лестницы дома. Это была часть одежды, которую офицер забрал, когда позвонил своей жене и сказал, что ее муж направляется на Ближний Восток.

Одежда была подходящей, и он шел по дороге - наблюдаемый, но не сильно привлекающий внимание. Было засечено время, когда он выехал с боковой дороги, где у миссис Дункан был гостевой дом, и направился к водопаду. На бумаге ничего не было, но юноша, который видел его из-за аккуратной муслиновой занавески на перекрестке, вспомнит его, когда он вернется, и мысленно отметит его. Были все причины, по которым его следовало заметить, как единственное новое лицо, появившееся на дороге в то утро. Прошлой ночью, когда он приехал, было слишком поздно, чтобы как следует рассмотреть его. Все другие гости миссис Дункан были постоянными посетителями, которых тщательно проверяли и допускали к тому времени, когда они ночевали в ее доме достаточно, чтобы наметилась закономерность.

Гарри решил прогуляться в это первое утро, отчасти потому, что думал, что это пойдет ему на пользу, но что более важно, чтобы ознакомиться со своим непосредственным окружением. Разведка. Время потрачено не зря. Они сказали, что это может спасти тебе жизнь. Знай, как себя вести. Он спустился вниз мимо старого кинотеатра на Бродвее, где фильмы не показывались в течение двух лет с тех пор, как рядом с билетным киоском взорвалась зажигательная бомба, и открытого пространства бывшей бензоколонки перед домом, где давным-давно были снесены насосы, зона регистрации и гаражи. Через дорогу была монастырская школа. Дети смеялись и кричали на игровой площадке. Гарри вспомнил, что видел ту же самую игровую площадку, тогда пустую и опустошенную, по западногерманскому телевидению, когда ведущий новостей описывал нападение двух мотоциклистов ИРА на Уильяма Стонтона. Католический судья только что высадил двух своих девочек у школы и наблюдал за ними из своей машины, когда они двигались по тротуару к воротам, когда его застрелили. Он задержался на три месяца перед смертью, а затем одна из газет опубликовала стихотворение, написанное двенадцатилетней дочерью покойного. Гарри прочитал это в столовой, и подумал, что это на редкость просто и красиво, и не забыл это.

"Не плачь", - сказала мама

"Они не настоящие".

Но папа был

И его здесь нет.

"Не будь злым", - сказала мама

"Они причинили себе гораздо больше вреда".

Но они могут ходить и бегать -

Папа не может.

"Прости их и забудь", - сказала мама

Но может ли папа знать, что я знаю?

"Улыбнись папе, поцелуй его как следует", - сказала мама,

Но смогу ли я когда-нибудь?

Он все еще произносил эти слова одними губами, когда впереди показался Королевский госпиталь Виктории, частично современный, частично из темного тесного красного кирпича старого Белфаста. Стаунтона и множество других доставили сюда вниз по изогнутому склону, который вел к резиновым дверям отделения неотложной помощи.

Гарри повернул налево, на Гросвенор-роуд, ускорив шаг. Большинство окон по обе стороны улицы демонстрировали признаки конфликта, заколоченные, заложенные кирпичом, запечатанные для сквоттеров, слишком опасные для проживания, но остававшиеся доступными и идеальными для снайперов. Пабы справа, примерно в сотне ярдов от главных ворот RVH, фигурировали на брифингах Дэвидсона. После того, как сработала самодельная бомба, местные полицейские обнаружили молодого банковского клерка на месте преступления. Он приехал из другого города и сказал, что привел оператора, чтобы тот стал свидетелем разрушений. Объяснение не удовлетворило. После четырех часов пыток, допросов и нанесения увечий они застрелили его и бросили на Каллингтри-стрит, немного дальше по направлению к центру города.

Дэвидсон подчеркнул эту историю, использовал ее как пример того, как не тот человек просто появился и не смог объясниться. В истерии и подозрительности Фоллза той ночью этого было достаточно, чтобы его убили.

Полмили улицы, по которой шел Гарри, запечатлелись в его памяти. В журнале истории смут с августа 1969 года, который они дали ему почитать, эти полмили занимали пятнадцать отдельных записей.

Гарри предъявил водительские права, выписанные на имя Макэвоя, и служащий почтового отделения передал ему посылку в коричневой бумаге. Гарри узнал аккуратную медную табличку Дэвидсона снаружи- "Подержи для коллекции". Внутри был револьвер "Смит и Вессон" 38-го калибра. Точный и стоппирующий игрок. Один из девятисот тысяч сбежавших в первые два года Второй мировой войны. Отследить невозможно. Если бы Гарри сильно встряхнул упаковку, он услышал бы дребезжание сорока двух патронов. Он не открывал посылку. Его инструкции были очень просты на этот счет. Он должен был хранить пистолет завернутым, пока не вернется на свою базу, и только когда он найдет хорошее укрытие, он должен будет вынуть его из упаковки. В этом был смысл, ничего особенного, просто обычный здравый смысл, но то, как они говорили об этом, можно было подумать, что бумагу сорвут и пистолетом будут размахивать по всей Ройял-авеню. Временами Дэвидсон относился ко всем окружающим как к детям. "Как только это будет спрятано, - предупредил Дэвидсон, - оставь это там, если не думаешь, что это настоящий кризис. Ради Бога, не носи это с собой повсюду. И будь уверен, воспользуешься ли ты ею. Помни, если ты захочешь запустить эту чертову штуку, желтая карточка и все, что на ней написано, относится к тебе в такой же степени, мой мальчик, как и к каждому прыщавому солдафону из "Пионеров"."

Со свертком под мышкой, ни с того ни с сего, как отец, приносящий домой подарок ребенку на день рождения, Гарри возвращался из центра города на Бродвей. Он хотел выпить. Это тоже можно было бы оправдать профессиональными соображениями, необходимостью быть там, уловить темп событий и позволить пинте смыть сухость в горле после того, через что он прошел за последние тридцать шесть часов. "Местный" находился дальше по улице от дома миссис Дункан на углу. За последние несколько шагов до ободранной двери его решимость пошатнулась, ослабла настолько, что он бы с большим удовольствием пошел пешком пройдите мимо двери и восстановите безопасность маленькой задней комнаты, которую он арендовал. Он остановил себя. Тяжело дыша и чувствуя стеснение в животе и нехватку воздуха, которая возникает из-за острого страха, он толкнул дверь и вошел в паб. Боже, какое жалкое место! Из-за яркого света снаружи его глазам потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к темноте внутри. Разговоры прекратились, и он увидел лица, провожающие его от двери до стойки. Он попросил бутылку "Гиннесса", с тревогой проецируя свой голос, сознавая, что страх легче всего заметить по речи. Никто не заговорил с ним, пока он потягивал свой напиток. Чертовски приятно выпить, но нужно быть алкоголиком, чтобы прийти сюда и выпить. Стакан был на две трети пуст к тому времени, когда снова начался отрывочный разговор. Голоса были приглушены, как будто все было конфиденциально. Гарри понял, что люди пришли, чтобы говорить, как об искусстве, уголками рта. Здесь особо не подслушивают. Нужно затопить это место.

* * *

В другом конце комнаты двое молодых людей смотрели, как Гарри пьет. Оба были добровольцами в роте Е Первого батальона Временной ИРА, Белфастской бригады. Они слышали об истории прикрытия, которую Гарри использовал ранее утром, сразу после того, как он вышел на прогулку. Источником, хотя и невольно, была миссис Дункан. Она разговаривала через бельевую веревку, как делала обычно по утрам, со своей соседкой. Сын соседа, который сейчас стоял в баре и наблюдал за Гарри, попросил свою мать выяснить у миссис Дункан, кто этот новый жилец, откуда он приехал и надолго ли он здесь задержится. Миссис Дункан наслаждалась этими утренними разговорами и редко спешила со своими простынями и прищепками, если только не грозил дождь. Она была холодной и яркой. Она рассказала, как неожиданно появился новый гость, как он надеялся найти работу и остаться на неопределенный срок, уже заплатив за три недели вперед. Он был моряком английского торгового флота и много лет провел за границей. Но он был с Севера и сейчас вернулся домой. Из Портадауна он был.

"Он нормально отсутствовал", - крикнула она через забор своей подруге, которая была скрыта большой простыней в зеленую полоску, подвешенной в центре линии. " Ты можешь видеть это, вернее, слышать это, каждый раз, когда он открывает рот. Сразу видно, что его не было, долгое время и все такое, счастливчик. Что мы должны были сделать, миссис. Теперь он говорит, что вернулся, потому что Ирландия, по его словам, - это место в трудные времена." Она снова рассмеялась. Она и ее подруга всегда притворялись, что хотели бы навсегда уехать с Севера, но оба были так привязаны к Белфасту, что неделя вместе в пансионате к северу от Дублина в третью неделю августа была всем, что им удалось... затем они были полны сожалений всю обратную дорогу до вокзала Виктория-стрит.

Мать передала сыну этот разговор мучительно медленно и дословно в деталях. Теперь он бесстрастно наблюдал и слушал, как Гарри допил свой напиток и попросил еще бутылку. Через два дня он должен был отправиться на обычную встречу с офицером разведки своей компании, к тому времени уже уверенный в том, есть ли что сообщить о новом жильце по соседству.

* * *

Гарри быстро вернулся к Делрозе после второго бокала Гиннесса. Ему никогда не нравились эти штуки. Липкая гадость, сказал он себе. Он позвонил в дверь, и высокая, гибкая девушка открыла дверь.

"Привет, меня зовут Макэвой. Я остаюсь здесь. Комната в задней части."

Она улыбнулась и уступила ему дорогу, отступая обратно в холл. Черные волосы до плеч, высокие скулы и глубоко посаженные темные глаза над ними. Она стояла очень прямо, выгнув спину, и груди под углом обтягивали свитер, прежде чем он обтягивал ее талию и терялся в широком кожаном ремне, продетом через лямки ее джинсов.

"I"m Josephine. Я помогаю миссис Дункан. Помоги ей по хозяйству. Она сказала, что в ней появился кто-то новый. Большую часть дней в неделю я провожу генеральную уборку и помогаю разносить чай."

Он смотрел на нее открыто и не стыдясь. "Не мог бы ты сделать мне такую же прямо сейчас?" Хочешь чашечку чая?" Не очень подходящая, подумал он, не для вступительной беседы с довольно красивой девушкой.

Она прошла на кухню, и он последовал за ней на шаг или около того позади, уловив запах дешевых духов.

"Чем еще ты занимаешься?" Поверхностная, идиотская, но помогает ей продолжаться.

"Работать на фабрике, у водопада, на большой. Я отрабатываю раннюю смену, потом прихожу и немного занимаюсь с миссис Дункан. Она старая подруга моей мамы. Я уже давно собирался прийти."

"Людям здесь сейчас особо нечего делать, кроме работы, да и той недостаточно, - вклинился Гарри, - из-за проблем и всего такого. Ты часто выходишь из дома, много ли ты находишь себе занятий?"

"О, там есть обрывки и детали. Конец света не наступил, и мы адаптировались, я полагаю. Мы не часто бываем в городе - это почти закончилось. В этом нет особого смысла, на самом деле. Сходи в фильм, там будет угроза взрыва, и ты свободен. Тартаны в любом случае контролируют центр, так что вам придется бежать изо всех сил, чтобы вернуться в Фоллс. Армия нас не защищает, они смотрят в другую сторону, когда приходят шотландцы, мерзавцы. В любом случае, в город не за чем пойти, кроме одежды, а она недешевая."

"Меня долго не было, " сказал Гарри, " люди пережили ужасные времена. Я подумал, что пора возвращаться домой. Ты не можешь быть ирландцем и проводить свое время вдали прямо сейчас."

Она пристально посмотрела на него. Красота и молодость ее лица превратились в нечто более пугающее для Гарри. Незаметно он заметил возраст и усталость на гладкой коже девушки, которые распространялись, как перефокусировка объектива, а затем исчезли, когда лицо посветлело. Она запустила руку в задний карман джинсов, туго натягивая их, когда ее пальцы нащупали скомканный носовой платок. Она стряхнула его и приложила к носу. Гарри увидел зеленые вышитые трилистники по углам и частично уловил мотив в середине квадрата. Скрещенные черный и коричневый пулеметы Томпсона. Она знала, что он пристально смотрит на нее.

"В них нет ничего особенного. Это не значит, что я бунтарь и все такое. Они продают их, чтобы собрать средства для мужчин и их семей, мужчин, которых держат в Кеше. "Люди за колючей проволокой". Смотрите. Она очень хороша, не правда ли - немного деликатная? Вы бы не подумали, что у трусливого головореза-убийцы хватит терпения работать над таким сложным делом, быть таким осторожным. Они думают, что мы все свиньи, просто свиньи. Они называют нас "фенианскими свиньями"."

Она выплюнула эти слова, морщины вокруг ее лица стали жесткими и четкими, затем напряжение от обмена репликами ушло. Она расслабилась.

"Мы сами создаем себе развлечение. Есть клубы, светские вечера. В середине недели не так много времени, но субботний вечер подойдет. В большинстве случаев побеждает только кровавая армия. Они всегда говорят, что ищут великого командира ИРА. Они забирают десять мальчиков, и все они возвращаются свободными через двадцать четыре часа. Они заводят нас, пытаются нас спровоцировать. Мы справляемся. Я полагаю, все, что вы слышали с тех пор, как вернулись, - это разговоры людей о своих проблемах, о том, насколько это мрачно. Но мы справляемся."

"Этот платок??" - спросил Гарри, - "означает ли это, что ты следуешь за мальчиками, у тебя есть человек в тюрьмах?"

"Чертовски маловероятно. Это ни черта не значит. Просто попробуй и не покупай ни одной. Ты скоро узнаешь. Если ты ее не купишь, начнутся споры и торг. Так проще заплатить. У тебя должна быть салфетка для вытирания соплей, верно? С таким же успехом это может быть одна из них, и никаких споров, верно? Я не одна из тех горячих маленьких сучек, которые бегают за ковбоями. Когда я рассчитаюсь, это будет с парнем, у которого больше будущего, чем ордер на задержание, я могу тебе сказать. И я тоже не из тех, кто бегает с журналом в трусиках и Армалайтом в штанах. Есть достаточно желающих это сделать."

"Какие вечера у тебя сейчас бывают? Какого рода развлечения вы устраиваете для себя?"

"У нас есть c éilidh, - сказала она, - не такой, как у них в сельской местности или в Свободном государстве, не то, что нужно. Но там есть танцы, и что-то вроде группы, и певец, и бар. Армия врывается, ублюдки, но они не задерживаются надолго. Ты был далеко, в море, верно? Что ж, теперь мы избавились от старых песен ... 1916 и 1922 годы отошли на второй план, исчезли из хит-парада. У нас есть "Люди за проволокой" - это интернирование. "Кровавое воскресенье". "Прови Берди", когда трех мальчиков вывезли из Маунтджоя на вертолете. Ты слышал об этом? Трое здоровяков и вертолет спускаются прямо на прогулочный двор и забирают их ... И винты кричали "Закройте ворота!", Должно быть, это был смех, и все такое. Пойми меня, я не за то, чтобы присоединиться к ним, к провосам. Но я не против них. Я не хочу, чтобы этот ублюдочный британец был здесь."

"На вертолете я летел через Ближний Восток. Я увидел это в английской газете в Бейруте."

Она была впечатлена, по крайней мере, так казалось. Не то чтобы он был в таком экзотически звучащем месте, как Бейрут, но слава Симуса Туоми, Джо О'Хагена и Кевина Мэллона распространилась так далеко.

"Армия всегда приходит и врывается по вечерам?"

"Почти всегда. Они думают, что найдут больших мальчиков. Они не знают, кого ищут. Надень очки, подкрась волосы, сделай неправильный пробор, не брейся, а брейся... этого достаточно, это расставляет их по местам."

Гарри оценил ее как мягко преданную - не по убеждению, а по привычке. Немного влюблен в очарование мужчин в армалитах и грубость времен, в которые они жили, но не желает подходить слишком близко на случай, если мишура потускнеет.

"Думаю, я хотел бы пойти", - сказал Гарри. "Я думаю, это пошло бы мне на пользу. Я немного устарел в своей политике прямо сейчас, и мой голос немного фальшивит. В мое время Джеймс Коннолли сидел, откинувшись на спинку стула, в Килмейнхеме, и они были одеты во все свое зеленое. Пришло время мне обновиться и снова выйти на связь. Много храбрых мальчиков погибло с тех пор, как я был здесь в последний раз. Пришло время встать и заявить о себе в этом месте. Вот почему я вернулся."

"Я отвезу тебя. Я заеду за тобой сюда в субботу, примерно в половине седьмого. Приветствия."

Она ушла на кухню, а Гарри в свою комнату.

Глава 7

Мужчина преодолевал последние несколько ярдов до своего дома. Это было сразу после двух часов ночи. Двое мужчин проверили улицы возле его дома и дали добро на присутствие армейских пеших патрулей.

Это был его первый визит в родной Ардойн с тех пор, как он уехал в Лондон почти месяц назад. Его отсутствие было замечено местным батальоном британской армии, который действовал из огромного, почти заброшенного комплекса мельниц на льняной улице на краю Ардойна. Это было внесено во всесторонние досье, которые разведывательный отдел вел на несколько тысяч человек, проживающих в этом районе, и за неделю до этого два "лендровера" подъехали к дому этого человека, направились к приоткрытой входной двери и столкнулись с его женой. Она могла бы рассказать им немного, даже если бы чувствовала к этому склонность. В любом случае, она этого не сделала.

Она сказала им: "Идите в жопу, вы, британские свиньи". Затем она добавила, возможно, нервничая из-за последствий своей первоначальной вспышки, что ее муж был далеко на Юге, зарабатывая на жизнь. Армия обыскала дом без энтузиазма, но это была обычная процедура, и ничего не было найдено, да и не ожидалось, что что-то найдется. Офицер разведки принял к сведению доклад сержанта, который руководил рейдом, и отметил также, что было бы неплохо поговорить с жильцом дома No 41 по Ипр-авеню как-нибудь позже. Это было все, что было предпринято.

Если Гарри был выбран на свою роль, потому что он был чист, тот же критерий действовал и в отношении начальства другого человека, когда они поставили крестик против его имени в середине списка из двадцати или около того, кто был способен отправиться в Лондон и убить Денби.

Ипр-авеню немного отличалась от массы улиц, составлявших Ардойн. Битва, в честь которой он был назван, дала ключ к пониманию его возраста, и поэтому состояние его ремонта было лучше, чем на тех улицах в Фоллс, где Даунс скрывался последние три недели и где улицы получили свои названия в честь сражений при Крымском и Индийском мятеже, а также британских генералов, которые вели за собой значительную часть жителей Ольстера в их битвах конца девятнадцатого века. Но пятьдесят девять лет - это все еще долгий срок для того, чтобы коттедж ремесленника мог просуществовать без капитального ремонта, и ни один из них не проводился в сколь-нибудь значительных масштабах на Авеню с того дня, как их построили, чтобы обеспечить жильем тех, кто работает на фабрике, где теперь ночевала армия. Дома были объединены в группы по четыре, а между ними был узкий проход, ведущий к черному входу с высокой стеной, который находился за крошечными двориками в задней части.

Взрывные устройства, бомбы с гвоздями и бензиновые бомбы за четыре года боевых действий сделали свое дело, и несколько домов были замурованы. Нижние восемь футов стены в конце проспекта были побелены - работа домохозяек поздней ночью во время интернирования, так что ночью, в почти полной темноте Ардойна, силуэт солдата выделялся бы еще четче и давал мальчикам больше шансов с винтовкой. Большинству уголков в этом районе была оказана та же обработка, и армия вышла в полном составе неделю спустя и покрасила выбеленные стены в черный цвет. Женщины затем снова вышли, затем снова армия, прежде чем обе стороны объявили взаимное, но негласное перемирие. Стены остались грязными и изуродованными из-за мазни.

Армейцы крепко держались за Ардойн, и "Провосу", по их собственному признанию, пришлось нелегко. Это было хорошо для мужчины. Нельзя ожидать, что главный активист будет жить в районе, где доминируют военные и где операции ИРА практически прекратились. Он был осторожен, связывая всю свою работу с водопадами, расположенными в совершенно отдельном от Ардойна католическом районе.

Каждый дом был маленьким, бесформенным и построен на совесть. Комфорт сыграл лишь небольшую роль в ее дизайне. Прихожая с примыкающей к ней гостиной вела в жилую зону с кухней и кладовкой, двумя более поздними пристройками и под асбестовой крышей. Туалет был самым последним, и находился во дворе у дальней стены в кабинке из бризблока. Наверху в каждом доме было по две комнаты и крошечная лестничная площадка. Купание было на кухне. Это было жилье в Белфасте, идеальное для идеологического воплощения боевика, а также идеальное в качестве образцовой площадки для продолжения его работы.

За те годы, что этот человек прожил там, он мог находить дорогу по счету шагов и на ощупь, когда подходил к двери своего собственного двора. Дверь была недавно смазана и не издала ни звука, когда повернулась на петлях. Он проскользнул на кухню, отпер заднюю дверь и поднялся наверх. Эта задняя дверь никогда не была заперта на засов, просто заперта, чтобы он мог войти через нее в любое время.

Это было самое долгое его отсутствие в жизни. Облегчение было тотальным. Он вернулся.

Он по-кошачьи поднялся от основания лестницы на три ступеньки, затем подождал и прислушался. В доме было совершенно темно, и он на ощупь нашел перила. Были знакомые запахи дома, сильные в его носу - запах холодного чая и чипсов, застарелого жира, сырости, которая въелась в стены, линолеума и обрывков ковра, где эта сырость разъела и разъела. Стоя на лестнице, пока он ждал, он мог слышать голоса своей семьи, собравшейся вместе в двух комнатах, ритм их сна нарушался отрывистым кашлем одной из девочек.

Не было и речи об использовании света. Любой свет, пробивающийся сквозь редкие занавески, предупредил бы армию о том, что кто-то в доме необычно поздно перемещается, возвращаясь домой или выходя из дома. Достаточно небольшая вещь, но достаточная для того, чтобы проникнуть в файлы и карточную систему, над которыми корпели сотрудники разведки и которые дали им их результаты. В темноте мужчина медленно поднимался по лестнице, сознавая, что никто не сказал бы его жене, что он придет домой именно этой ночью, и стараясь не напугать ее.

Он медленно прошел по лестничной площадке, толкнул дверь задней комнаты, где спали он и его жена, и вошел внутрь. Теперь его глаза привыкли к темноте. Он разглядел ее волосы на подушке, а рядом с ними две маленькие фигурки, тесно прижавшиеся друг к другу в поисках тепла и уюта. Он наблюдал за ними долгое время. Один из детей дернулся, а затем затих с кашлем. Она только начиналась, когда он ушел из дома. Он не испытывал никаких эмоций, только замешательство по поводу того, как ворваться в их сон. Постепенно его жена стала осознавать его присутствие. Сначала она была напугана, быстро двигалась и дергала за голову одного из спящих детей. Она защищалась в своих движениях, как наседка, защищающая свое гнездо. Агрессия прошла, когда она увидела, что это был он. С полузадушенным рыданием она потянулась к своему мужчине и потянула его вниз, на кровать.

Под ним он почувствовал, как дети отодвигаются, чтобы продолжить свой непрерывный сон.

"Привет, любовь моя, я вернулся. Я в порядке. Теперь все в порядке. Я вернулся к тебе."

Он произносил слова одними губами, сильно вдавливаясь в ямку у нее на шее, его голос был зажат между ее плечом и ухом. Она держала его очень крепко, притягивая к себе, как будто какая-то сила пыталась снова увести его от нее.

"Все в порядке, любимая. Я дома. Все кончено."

Он поднялся на колени и сбросил ботинки, стянул носки и стянул брюки, куртку и рубашку. Она провела одним из спящих детей по своему телу и откинула одежду с кровати, чтобы он вошел в пустое пространство.

Она отчаянно цеплялась за него там, выжимая из него твердость, горечь и силу, разрушая барьеры холодности и бессердечия, которыми он окружил себя, работая над эмоциями, которые были так подавлены в прошлом месяце.

"Где ты был?"

"Не надо... не надо... Я скучал по тебе, я хотел тебя."

"Нет, где ты был?" - настаивала она. "Мы думали, что ты ушел - были мертвы. Не было ни слова, вообще ничего. Где? Раньше всегда было слово, когда ты уходил."

Он цеплялся за нее, держась за единственного человека, которого любил и в котором нуждался как в спасательном круге, особенно в последние недели напряжения и страха. Он почувствовал, как напряжение покидает его, когда он прижался к ее телу. Прошло несколько мгновений, прежде чем он понял, что она лежит совершенно неподвижно, напряженная и ничем не поддается. Его хватка на ней ослабла, и он немного приподнялся с одеяла, чтобы увидеть ее лицо, но когда он оказался достаточно высоко, чтобы посмотреть ей в глаза, она отвела их от него к своим спящим детям.

"В чем дело? Для чего это?"

"Это то, где ты был. Почему тебя не было. В этом-то и дело. Теперь я знаю, не так ли?"

"Знаешь, что ...?" Он колебался. Тупая сука, о чем она болтала? Он был здесь. Из плоти и крови. Но что она знала? Он был неуверен. Как много она поняла за то безумие, в котором он держал ее? Что передал ей этот грубый и отчаянный груз беспокойства?

"Ты собираешься рассказать мне об этом?" - спросила она.

- Насчет чего? - спросил я. Его гнев нарастал.

"Где ты был..."

"Я уже говорил тебе. Еще раз. Тогда этому конец. Я был на Юге. Заканчивай, вот и все."

"Значит, ты мне не скажешь?"

"Я сказал, что она закончена. Этого больше не будет. Оставь это. Я дома - этого должно быть достаточно. Ты не хочешь, чтобы я был здесь?"

"В газетах писали, что там были его дети. И его жены. Они все это видели. Что мужчина продолжал стрелять еще долго после того, как упал. То, что кричали дети, кричала и его жена. Там говорилось, что она прикрывала его от пуль. Поставила себя прямо над ним."

Теперь она сидела прямо, заложив руки за спину, выпрямив спину, и ее груди, глубокие от детских грудей, которые она кормила грудью, выпирали вперед под замысловатым рисунком ее ночной рубашки. Тоска Даунса по ней прошла, вытесненная из него ее обвинением. Момент, которого он ждал, который стал его целью за последние несколько дней в бегах, был разрушен.

Она продолжила, глядя не на него, а прямо перед собой в темноту. "Они сказали, что, если на это у них уйдет пять лет, они поймают человека, который это сделал. Они сказали, что он, должно быть, был животным, раз так стрелял через улицу. Они сказали, что будут охотиться за ним, пока не найдут, а затем запрут его до конца его естественных. Ты тупой, безмозглый ублюдок."

Ее точка сосредоточения была на среднем расстоянии, далеко за пределами стен и ограничений их задней спальни. В его бурлящем мозгу проносились ответы и контратаки. Но голоса не было. Когда он заговорил, это было без борьбы.

"Кто-то должен был это сделать. Так получилось, что это был я. Дэнби сам напросился. Он был маленьким ублюдком. По нему не пролито ни слезинки; у них нет подсказки, чтобы привести их ко мне. Ко мне нет претензий. Картинка никуда не годится. Дети не узнали бы меня в этом. Они этого не сделали, не так ли?"

"Не будь таким глупым. Ты думаешь, я бы взял двух четырехлетних детей, показал им фотографию и сказал: "Вы узнаете своего папу? Он убийца, застрелил человека на глазах у его детей ". Это то, что ты хочешь, чтобы я сделал?"

"Закрой свое лицо. Закончи это. Я сказал тебе, что больше этого не будет. Ты не должен был знать. Тебе не нужно было знать."

"Это будет чертовски чудесно. Возвращение великого и прославленного героя, за которым гонится половина чертовой армии. Какое будущее! "Мы не должны были знать". Что это за утверждение? Если они пристрелят тебя, когда доберутся до тебя, о тебе сложат кровавую песню. В самый раз для субботних вечеров, когда все в бешенстве, поэтому стихи делайте короткими, а слова не слишком длинными. Какой герой. Ты захочешь, чтобы я научил детей словам и всему остальному. Это будущее для нас?"

Она откинулась на подушку и, обняв ближайшего из двух детей, начала тихо плакать, слегка конвульсивно вздрагивая.

Он встал с кровати и надел нижнее белье, рубашку и брюки, прежде чем босиком пересечь комнату и направиться к двери. Он спустился по лестнице в гостиную. Остановив инстинктивное движение к выключателю, он ощупью добрался до своего кресла у камина и осторожно опустился на него. Там были газеты, и он сбросил их на пол. Он сидел очень тихо, измученный эмоциями последних нескольких минут. Она ударила его, пнула по костылю, а когда боль пронзила все его тело, вернулась и пнула его снова. После Денби все, чего он хотел, это вернуться сюда, к ней, к детям, к целостности семьи. Чтобы быть с ними в безопасности. Эта сука все разрушила.

* * *

В темноте он мог заново пережить моменты стрельбы. Ему было трудно точно описать фактические события. Они поблекли, и он не был уверен, была ли картинка, которую он собрал, почерпнута из его памяти или из его воображения. Непосредственные ощущения все еще были ясны. Удар автомата Калашникова, сила, врезающаяся в его плечо, - это было так же ярко, как день и само время, ощущение удара. Такой же была и застывшая картина женщины на ее муже. Дети. Этот огромный, бесполезный пес. Все это было по-прежнему там. Он рассматривал инцидент как серию стоп-кадров, отдельных эпизодов. Некоторые снимки были панорамными, например, когда Денби спускался по ступенькам и смотрел направо в поисках машины, а детям махал налево. Другие были крупным планом - лицо женщины, мимо которой он пробежал. Страх, неверие, шок и ужас. Он мог видеть каждую морщинку на морде глупой коровы, вплоть до коричневой родинки над ее правой щекой. Он вспомнил кровь, но с отрешенностью. Неизбежна. Неважно.

Он хотел поздравить с хорошо проделанной работой. Он обдумал это и решил, что имеет право на некоторые похвалы. Это было сделано профессионально. Движение гордилось бы приложенными усилиями. Он и сам это знал, но жаждал, чтобы ему сказали об этом вслух. Она должна была вручить награду. Конечно, она бы догадалась, ни за что бы не догадалась. Даты были правильными, картинка. Это она должна была кивнуть и сделать намек. Она угадала. Она должна была. Но она назвала его "тупым, безмозглым ублюдком". Он был обижен и ошеломлен этим.

Они никогда не говорили о Прово. Это было заложено с самого начала. Она не хотела знать. Не был заинтересован. Ни слова о тех ночах, когда он куда-то уходил. Пошла и зарылась на кухне, поиграла с детьми, убралась с его пути. Однако она смирилась с тем, что ему нужна ее сила и поддержка, когда он вернется домой. Это была уступка, которую она ему сделала. Но в "Ардойне" это не было чем-то исключительным.

Женщины слышали выстрелы на улицах, где поле боя находилось сразу за шторами в гостиной. Раздался бы сильный треск армалита, выпущенного один, два или, возможно, три раза. Через несколько секунд раздавался тяжелый грохот отвечающих армейских винтовок, совсем другой и более сильный шум. Если мужчина не был дома к рассвету, женщины слушали первую за день передачу новостей и слышали, что произошло. Иногда проходило мучительное время между известием о том, что армия открыла ответный огонь и заявила о попаданиях, и смакованием момента, когда человек вышел нетронутым.

Тогда не было бы слов, только тепло и уют и попытка унять дрожащие руки.

Его жена однажды показала ему статью в лондонском женском журнале, в которой рассказывалось о влиянии тех же самых ранних передач на моральный дух жен военнослужащих, расквартированных в Германии. Он читал, как быстро по женатым кварталам распространилась весть о том, что подразделение участвовало в боевых действиях, и как женщины затем ждали у своих окон, чтобы посмотреть, пришел ли офицер и в какой дом он пошел. Они знали бы, был ли убит один из мужчин, потому что капеллан или доктор были бы с офицером, и они сначала пошли бы в дом соседа, перекинулись бы парой слов на пороге, затем подошли бы к соседней двери и постучали, и когда дверь открылась, вошли бы внутрь. Новость разлетелась бы по домам, мезонетам и квартирам в течение нескольких минут.

Этот человек был ответственен за два из этих визитов. В первый раз он смотрел похороны по телевизору, видел сорокапятисекундный ролик, в котором был показан гроб с флагом и молодая вдова, держащая за руку родственника, когда она шла в окружении офицеров и местных сановников. Затем отрывистый треск винтовочной стрельбы с вечеринки в честь. Это было все. Другой солдат, которого он убил на прошлой неделе, был похоронен без команды новостей, которая могла бы записать событие. Интерес был потерян. Видел он это или нет для него не имело значения. Он не получил удовлетворения в любом случае.

Это оставило его равнодушным. Он не мог представить, чтобы какой-нибудь солдат плакал, если бы его застрелили. Он давно смирился с тем, что это может случиться, и, помимо напряжения в реальные моменты боя и волнения после натягивания тетивы, он научился фатализму в отношении риска, на который он шел.

Он начинал, как и большинство других, подростком, бросая камни и оскорбляя в первые дни эти замечательные, посланные небом мишени... британская армия с их желтыми карточками, запрещающими им стрелять практически в любой ситуации, их тяжелыми щитами Макрона, которые исключали эффективное преследование, и их незнание географии боковых улиц. Все мальчишки на Ипр-авеню бросали камни в солдат, и было бы почти невозможно остаться невовлеченным. Настроение изменилось, когда юноша с другого конца улицы и противоположной стороны дороги был застрелен при поджоге бомбы с бензином. В средней школе он был на класс старше мужчины. Позже той ночью четверо мужчин прибыли в дальний конец Ипр-авеню на место беспорядков, и быстро распространился слух, что детям следует убираться с улиц. Затем началась стрельба. Всего прозвучало пятнадцать выстрелов, эхом разнесшихся по пустынной улице. Ему тогда было восемнадцать, и он вместе с другими подростками лежал в открытом дверном проеме и подбадривал солдат, которые укрылись за Свиньями, настойчивыми криками. Внезапно спешащая темная фигура подползла к дверному проему, подтолкнула к нему длинную форму винтовки "Спрингфилд" и прошептала адрес и номер улицы.

Он прошел через заднюю часть домов, прошел половину пути по подъезду и через другой ряд домов, где семья смотрела телевизор, игнорируя его, когда он прошелся по их жилому пространству, прежде чем закрыть за собой дверь на улицу. Когда он добрался до адреса, он передал винтовку женщине, которая открыла на его стук. Она ничего не сказала, и он отправился обратно на Ипр-авеню.

Это было началом.

Многие из его сверстников на улице выдвинулись в ряды ИРА. Они встречались субботними вечерами в клубах, стоя в стороне от других молодых людей, чтобы таинственными голосами обсудить свой опыт за предыдущие дни. Некоторые из них были сейчас мертвы, некоторые в следственных изоляторах или тюрьме, очень немногие дослужились до младшего офицерского звания в ИРА, и после их поимки были отправлены с ордерами на бессрочное содержание в Лонг Кеш. Мужчина держался в стороне от них и был замечен теми пожилыми, темными фигурами, которые руководили движением. Он был отмечен как выбывший из игры обычного человека, которому не нужно было бежать со стадом. Его использовали экономно и никогда не связывали с пушечным мясом, которое таскало бомбы в городские обувные магазины и супермаркеты или грабило почтовые отделения на несколько сотен фунтов. Он женился в свой двадцатый день рождения, когда исполнял обязанности телохранителя члена штаба бригады, в то время, когда отношения между разделенными временными работниками и чиновниками были на рекордно низком уровне. После свадьбы его не вызывали в течение нескольких месяцев, поскольку начальство дало ему повзрослеть, уверенное, что он, как хорошее вино, хорошо отплатит за потраченное время они дали ему. Они впервые использовали его незадолго до рождения близнецов. Затем он принял участие в попытке побега в Лонг-Кеше, прождав большую часть ночи в угнанной машине на автостраде М1, пока мужчина перелезет через колючую проволоку и пересечет поля. Они остались на семь минут после того, как какофония лающих собак на заборе по периметру в шестистах ярдах от них сообщила о провале попытки. Вместе с двумя другими он был использован для убийства полицейского, когда тот выходил из своего дома в пригороде Гленгормли. Это было его первое командование, и ему разрешили самому выбрать место для засады, забрать огнестрельное оружие у бригадного квартирмейстера и возглавить отход по собственному маршруту. После этого начались нападения на полицейские участки, где он был среди тех, кто вместе с армалитами прикрывал огонь из гранатомета РПГ.

В тех первых случаях он часто промахивался с решающим первым выстрелом, стреляя слишком поспешно, а затем вынужден был бежать как сумасшедший под шум и крики солдат позади него. Это были пьянящие моменты, когда он слышал голоса английских солдат со странным акцентом, кричащих в погоне, пока он петлял и нырял, расчищая себе путь.

Однако среди небольшой группы его репутация улучшилась, и его будущая ценность была оценена так высоко, что почти на год его оставили вести то, что можно было назвать нормальной жизнью в Ардойне. Вокруг него армия убрала всех, кроме сплоченного ядра активистов. Его оставили дома, его имя не фигурировало в армейских досье, его фотографии не было в списках разыскиваемых.

За четыре года брака его жена родила ему близнецов, обоих мальчиков, и зачала за несколько недель до их свадьбы, а также двух дочерей. Время, когда он отсутствовал, готовясь к поездке в Лондон, в английскую столицу, а затем скрывался в Северной Ирландии, прежде чем вернуться на Ипр-авеню, было самым долгим, что он когда-либо проводил вдали от своей семьи. Когда он сидел в комнате, где свет начал мягко просачиваться сквозь тонкие хлопчатобумажные занавески, он размышлял об огромности своего разочарования тем, как отреагировала его жена.

Он все еще сидел, ссутулившись, в своем кресле, когда она спустилась вниз, чуть позже шести. Она вошла в комнату на цыпочках и встала позади стула, наклонилась и поцеловала его в лоб.

"Нам придется забыть все это", - сказала она. "Дети скоро проснутся. Они были расстроены, что тебя так долго не было, а у крошки кашель. Они будут в восторге. В субботу в клубе танцы. Поехали. Мама спустится и посидит. Выпьем чего-нибудь, забудем, что это вообще было."

Она снова поцеловала его.

"Нам нужно чаю, чайник готов".

Он последовал за ней на кухню.

* * *

Для Дэвидсона, в его офисе над магазином красок в Ковент-Гарден, это утро должно было стать плохим. Он попросил о встрече с постоянным заместителем секретаря в Министерстве обороны. Босс. Старик. Встречи с подчиненными только тогда, когда произошло фиаско или потенциальное фиаско. Дэвидсону пришлось объяснить, что их оператор пропал и так и не зарегистрировался по указанному ему адресу.

Дэвидсон надеялся на телефонный звонок, или, если это не удалось, хотя бы на письмо или открытку в офис, в котором говорилось бы, если ничего другого, что Гарри был установлен и работает. Полная тишина начинала нервировать его. Накануне он санкционировал проверку гостевого дома на Антрим-роуд - осторожно, по телефону - на предмет мистера Макэвоя, но в ответ пришло сообщение, что никого с таким именем рядом со зданием не было. Дэвидсон никак не мог в спешке выяснить, действительно ли посылка с пистолетом, отправленная на инкассацию, была получена. Он сказал себе, что у его страхов нет никаких положительных оснований, но возможность, какой бы слабой она ни была, что Гарри уже взорван, или мертв, или и то, и другое вместе, не давала Дэвидсону покоя. Настолько раздражала, что он стал добиваться редкой аудиенции в Министерстве.

* * *

К полудню бренди были на столе в ресторане большого отеля на окраине города. И бригадир, и главный суперинтендант были в своей одежде и скромно праздновали повышение по службе и перевод армейского офицера из заместителя командира бригады, отвечающего за Белфаст, на новое назначение в Германию. Оба знали от своих собственных агентств по сбору разведданных в туманных выражениях об отправке Гарри и директиве премьер-министра - это пришло в виде краткого сообщения из штаб-квартиры GOC. Там было немного больше, чем заявление о том, что была создана специальная команда, чтобы возглавить охоту на убийцу Денби, и что все другие операции в этом направлении должны продолжаться, как и раньше. Во время подачи блюд ни один из них не говорил об этом, поскольку официанты суетились вокруг них. Но когда кофейные чашки были полны, а бокалы наполнены бренди, тема неизбежно была затронута.

"От того парня, которого запустил премьер-министр, ничего не было", - пробормотал бригадир. Рискованный ход в лучшие времена. Как мне сказали, ни слова, а Фрост в разведке все еще прыгает. Назвал это кровавым оскорблением. Пойми его точку зрения."

"Вероятно, затонула без следа. Они вынюхивают их, чуют за милю. Бедняга. Я ему сочувствую. Как он должен был решить ее, когда SB и intelligence не имеют к ней никакого отношения? Если наши обученные люди не могут туда попасть, как поживает этот парень?"

"Чертовски нелепая".

"В конечном итоге он умрет, и это будет еще одна жизнь, выброшенная на ветер. Я надеюсь, что он этого не сделает, но если он будет продолжать в том же духе, они его поймают."

"Я ожидаю, что ваш SB был таким же, но разведка была не совсем в восторге. Что их действительно разозлило, так это то, что сначала они не должны были ничего знать, а потом это просочилось. Я думаю, Старик сам выложил ее, затем пришло сообщение, и из этого особо нечего было показать. Фрост остался после конференции Старика в прошлую пятницу и потребовал рассказать, что происходит. Сказал, что это признак недоверия к его секции. Угрожала его комиссионным и всему, что с этим связано. ГОЦ успокоил его, но это заняло немного времени."

В столовой громко играла музыка, и обоим мужчинам нужно было говорить твердо, чтобы слышать друг друга поверх консервированных скрипичных струн. Полицейский заговорил:

"Я думаю, у Фроста есть дело. Как и у нас, если уж на то пошло"... в середине аккорда и без предупреждения закончилась лента... "отправить специального оператора на землю, не сказав ..." Драматично осознав, как прозвучал его голос во внезапный момент тишины, он резко оборвал себя.

Двое мужчин неловко подождали примерно полминуты, которые потребовались персоналу стойки регистрации в холле, чтобы прокрутить обратную сторону трехчасовой пленки, затем разговор начался снова.

Восемнадцатилетний официант, обслуживающий кабачки за соседним столиком, явно расслышал вторую половину предложения. Он повторял эти слова про себя, обходя стол- "Специальный оператор на месте, не сообщая". Он повторил это пять раз про себя, пока обходил стол, опасаясь, что забудет ключевые слова. Затем он поспешил с опустошенной тарелкой на кухню, нацарапывая слова крупными паутинными буквами на обратной стороне своего блокнота для заказов.

Он сменился с дежурства в 3.30, а семьдесят пять минут спустя сообщение о том, что он подслушал, и его контекст были на пути к офицеру разведки Третьего батальона временных.

Глава 8

Гарри потратил много времени на то, чтобы подготовиться к выходу в ту субботнюю ночь. Он принял ванну и надел чистую одежду, даже сменил носки на те, в которых был весь остаток дня, достал из шкафа чистую рубашку и отряхнул один костюм, который принес с собой. За то время, что он был в Белфасте, он пытался перестать мыслить категориями армейского офицера, даже когда был один и расслабился. Он попытался воплотить в жизнь свои первые порывы бывшего моряка торгового флота или водителя грузовика, которыми он надеялся стать. Однако, поправляя галстук, он позволил себе роскошь подумать о том, что это немного отличается от ночной кают-компании с остальной частью полка в базовом лагере в Германии.

Он провел трудную и почти непродуктивную первую неделю. Он посетил множество фирм в поисках работы водителя, но безуспешно до пятницы, когда наткнулся на торговца металлоломом на дальнем конце Андерсонстауна. Там они сказали, что могли бы использовать его, но он должен вернуться в понедельник утром, когда получит определенный ответ. Он несколько раз бывал в пабе на углу, но, хотя теперь его приняли достаточно, чтобы он мог встать и взять свой напиток без того, чтобы весь бар погрузился в безмолвное разглядывание, никто из местных не заводил с ним никаких разговоров, и вступительные замечания, которые он время от времени им делал, обычно опровергались уклончивыми ответами.

Это было тяжело и разочаровывающе, и он чувствовал, что единственным светлым пятном, которое выделялось, была эта субботняя ночь. Приглашаю Джозефину на свидание. Как ребенок, закончивший школу и идущий на дискотеку, ты, глупый ублюдок. В твоем возрасте начинать с крестьянских прыжков. Одеваясь, он начал оживляться. Один хороший вечер - вот что ему было нужно перед скукой следующей недели. Прошло почти шесть дней, и не за что зацепиться. Дэвидсон сказал, что через три недели что-то должно проявиться. Должно быть, это была подбадривающая беседа. Он спустился чуть позже семи и сел в кресло у камина в гостиной, которая была доступна для гостей. Он был предоставлен самому себе. Все остальные поспешили уехать в пятницу утром с упакованными сумками и домами, чтобы добраться до них после полдня работы в конце недели. Не торчать здесь, не на передовой.

Когда в дверь позвонили, он быстро выскользнул в коридор и открыл дверь. Джозефина стояла там, тяжело дыша.

"Прости, я опоздал. Не смог сесть на автобус. Я думаю, они немного сократили их. Я не очень опоздал, не так ли?"

"Я думаю, что все автобусы находятся на свалках металлолома выше по дороге, их там целые кучи, двухместных и одноместных. Я только что спустился. Я думаю, ты умер вовремя. Давайте отправимся прямо сейчас."

Он крикнул в сторону кухни, что он уже уходит, что у него есть ключ и чтобы он не волновался, если он немного опоздает.

"Как мы туда доберемся?" - спросил он. "Для меня все еще немного странно передвигаться по городу, особенно ночью".

"Нет проблем. Мы прогуляемся до больницы, там возьмем такси в город, а на Касл-стрит возьмем другое такси и поедем вверх по Крамлину. Это всего в нескольких минутах ходьбы оттуда. Это не займет много времени, мы будем на месте через сорок пять минут. Это немного окольный путь, вот и все."

* * *

На Ипр-авеню мужчина и его жена делали последние приготовления к выходу. Между ними было непростое взаимопонимание с момента их разговора в первые часы после его возвращения домой, и больше ни слова на эту тему не было сказано. Казалось, оба смирились с тем, что раны той ночи могли быть залечены только временем и тишиной. Первые три утра она лежала в постели, ожидая пронзительного воя сарацин, ожидая, что ворвутся войска, чтобы вырвать ее мужчину из их постели. Но они не пришли, и теперь она начала верить в то, что он ей сказал. Возможно, не было никакой зацепки, возможно, фотонабор действительно был так мало похож на него, как она, его жена, считала. Ее мать хлопотала в задней части дома у плиты, где у нее постоянно стоял чайник со свежим чаем. Все дети были уже в кроватях, близнецы жаловались, что еще слишком рано. Для них обоих этот вечер был чем-то, чего они ждали с нетерпением, сменой гнетущей атмосферы, когда мужчина сидел дома, слишком маленького для уединения или для того, чтобы он мог отлучиться от остальной семьи. Его начальством было установлено, что он не должен пытаться вступать в контакт со своими коллегами по движению или каким-либо образом подвергать себя опасности ареста. Это означало долгие часы ожидания, бесполезную трату времени. Он уже чувствовал беспокойство, но торопить события было бесполезно. Вот как они все были захвачены, уходя в полудреме, когда все было для них не готово. Не такая, как в Лондоне. Все было спланировано заранее. Никакого нетерпения, только тогда, когда это удобно, и ни днем раньше. Скука была его главным врагом, и требовалась дисциплина, дисциплина, как и подобает военнослужащему.

Под руку с женой, в ее лучшем брючном костюме, он шел по своей улице к хижине с крышей из гофрированного железа, которая была социальным клубом. Он мог расслабиться здесь, среди своих. Осушите его пинты. Поговори с людьми. Все вернулось к обычной жизни. За то, чтобы снова жить.

* * *

К тому времени, когда Гарри и Джозефина прибыли в клуб, он был почти полон, и большинство столов было занято. Девушка сказала, что найдет, где посидеть, и он протолкался к длинным столам на козлах в дальнем конце от двери, где трое мужчин в рубашках с короткими рукавами усердно снимали крышки с бутылок и разливали напитки. Гарри протиснулся сквозь плечи мужчин, стоявших рядом с импровизированным баром, пробился к стойке и заказал пинту "Гиннесса" и джин с апельсином.

Когда он с трудом возвращался к столу, за которым сидела Джозефина, он увидел, как к ней подошел мужчина и указал на него. После того, как они обменялись несколькими словами, он кивнул головой, улыбнулся девушке и направился обратно к двери.

"Кто-то, кого ты знаешь?" - спросил он, когда сел, перекладывая ее пальто на спинку сиденья.

"Просто им здесь нравится знать, кто есть кто. Не могу их винить. Он хотел знать, кто ты такой, вот и все."

"Что ты ему сказал?"

"Просто тем, кем ты был, вот и все".

На этом этапе вечера все было приглушено, но эффект от напитка и ремней группы из четырех человек и их инструментов с электрическим усилением начали постепенно оживлять. К девяти некоторые из молодых пар, игнорируя протесты пожилых людей, начали складывать столы и стулья в дальнем конце зала к бару, выставляя на всеобщее обозрение грубые, неполированные доски с гвоздями. Это была танцплощадка. Группа ускорила темп, усилила ритм. Когда он почувствовал, что светская беседа, которую они вели, была практически невозможна, Гарри спросил девушку, не хочет ли она потанцевать.

Она прокладывала путь через джунгли столов и стульев. У самой площадки Гарри остановился, когда Джозефина замедлила шаг и ее потеснила девушка в ярко-желтом брючном костюме. Она была достаточно яркой по своему цвету, чтобы Гарри обратил на это внимание. Затем, когда его взгляд переместился на стол, за которым она сидела, он увидел молодого человека рядом с ней.

На мгновение возникло интуитивное, глубоко укоренившееся узнавание, и Гарри не смог определить, что именно. Он посмотрел на мужчину, который смотрел прямо на него, бросая вызов. Джозефина была на танцполе и теперь ждала, когда он подойдет к девушке в желтом. Он отвел взгляд от лица, которое все еще смотрело на него, удерживая и возвращая ему взгляд, одними губами извинился и отошел к танцполу. Он еще раз посмотрел на мужчину, который все еще наблюдал за ним, холодный и невыразительный - тогда Гарри отверг подозрение о сходстве. Прическа неправильная. Слишком полное лицо. Глаза слишком близко. Рот был прав. Это было все. Рот, и ничего больше.

Пол колотился с движением бегущего скота - так показалось Гарри, который привык к более упорядоченным танцам на базе. Сначала он был почти завален, но выжил, отбросив все приличия, которым он когда-либо учился, когда его и Джозефину избивали и перекладывали с одной пары плеч на другую. Пот и вонь уже взяли верх над пивом и дымом. Когда группа переключилась на ирландскую балладу, он вздохнул с облегчением, и неистовые движения вокруг них замедлились в темпе. Теперь он мог сосредоточиться на девушке рядом с ним.

Она танцевала, запрокинув голову, глядя на него снизу вверх и разговаривая. Все время искать, а не прятаться от него подальше. На ней была черная юбка, пышная и расклешенная, так что она могла свободно покачивать бедрами в такт музыке. Поверх этого облегающая блузка в горошек. Четыре верхние пуговицы были расстегнуты. В Адене не было никаких Жозефин, никаких Жозефин, проявляющих интерес к женатым капитанам транспорта в Германии.

Они немного поболтали на танцполе, Гарри пустился в серию придуманных анекдотов о портах, которые он посетил, когда был в море, и она много смеялась. Дважды мучительная неуверенность отвлекала его внимание от нее туда, где мужчина тихо сидел за столом с девушкой в желтом брючном костюме, перед ними были очки, глаза блуждали, но не разговаривали. Во второй раз он решил, что сходство было поверхностным. Это не выдержало критики. Лицо, глаза, волосы - все неправильно. Прежде чем он повернулся обратно к Джозефине, он снова увидел рот. Это было правильно. Это забавляло его. Совпадение. И его внимание было отвлечено на девушку, ее привлекательность и неизбежное обещание.

* * *

Мужчина тоже заметил внимание Гарри. Это было произнесено достаточно, чтобы заставить его немного поерзать на стуле и почувствовать, как горячий пот струится по его ногам под толстой тканью его лучшего костюма. Он видел, как швейцар разговаривал с девушкой, которая привела его, и, предположительно, освободил незнакомца. Но его нервы успокоились, когда он увидел Гарри на танцполе, больше не заинтересованного, но полностью увлеченного девушкой, с которой он был. Мужчина не умел танцевать, его никогда не учили. Он и его жена сидели за столом весь вечер, когда приходила череда друзей и соседей присоединиться к ним, поговорить несколько минут, а затем двигаться дальше. Вдоль стены справа от двери и рядом с баром стояла группа молодых людей, некоторые из них были добровольцами временного содержания, несколько курьеров и несколько дозорных. Это были расходные материалы движения. Девочки-подростки собрались вокруг них, привлеченные очарованием профессии террориста, цепляясь за насмешки, колкости и хвастовство мальчиков. Ни один из мальчиков не поднялся бы высоко в верхних эшелонах, но каждый был необходим как часть цепочки поставок, которая удерживала планировщиков и стрелков на местах. Никто не знал этого человека, кроме как по имени. Никто не знал о его участии.

* * *

Первым в дверь вошел рослый сержант с автоматом "Стирлинг" в правой руке. Он врезался в дверь со всей мощью своих двухсот фунтов, набранных за шестифутовый забег. Позади него появился лейтенант, сжимая в руке автоматический пистолет Браунинг, а затем восемь солдат. Они быстро подошли и образовали защитный экран вокруг офицера. У некоторых солдат были винтовки, у других - крупноствольные пистолеты с резиновыми пулями.

Офицер прокричал в общем направлении группы.

"Прекрати этот шум. Заверни это. Я хочу, чтобы все мужчины встали у дальней стены. Лицом к стене. Руки прямо вверх. Дамы, где вы находитесь, пожалуйста. "

Из середины танцпола сквозь толпу к войскам пробился стакан, изогнувшийся дугой. Пуля попала высоко в переносицу, проползая под защитным ободком шлема. К тому времени, как стакан упал на пол, из раны уже текла кровь. Резиновая пуля, твердая, несгибаемая, длиной шесть дюймов, была выпущена в толпу, и среди криков войска бросились врассыпную, поскольку столы и стулья были отброшены в сторону, чтобы освободить дорогу.

"Давай. Никаких игр, пожалуйста. Давайте покончим с этим. Теперь мужчины выстраиваются у этой стены - и сейчас ."

В дверь вошло еще больше солдат. К тому времени, как выстроилась шеренга мужчин, в зале их было, наверное, человек двадцать, ноги широко расставлены, пальцы и ладони на стене высоко над их головами. Гарри и мужчина были близко друг к другу, разделенные тремя другими. За своим столом девушка в желтом брючном костюме сидела очень тихо. Она была одной из немногих, кто не загонял армию в казармы смесью непристойностей и оскорблений. Ее пальцы крепко сжимали ножку бокала, ее глаза непрерывно перебегали с солдат на мужа.

Столик Джозефины был отброшен в сторону в схватке за то, чтобы убраться подальше от выстрела резиновой пулей, и она стояла на танцполе, заинтересованная посмотреть, что армия сделала с ее эскортом из моряков торгового флота.

Шестеро солдат, работая парами, разделили шеренгу людей у стены и начали опрашивать каждого по имени, возрасту и адресу. Один солдат задавал вопросы, другой записывал ответы. Лейтенант перемещался между тремя группами, проверяя порядок действий, в то время как его сержант расставлял других своих людей в комнате, чтобы предотвратить внезапный прорыв к выходам.

Рядовой Дэвид Джонс, номер 278649, отслуживший восемнадцать месяцев из своего девятилетнего контракта, и младший капрал Джеймс Ллевеллин, 512387, работали над группой мужчин, ближайших к танцполу. Мужчина и Гарри были там. Судя по тому, как выстроилась очередь, они придут к мужчине первыми. Это было очень медленно. Добросовестный, усидчивый. Жена была в агонии. Шарада, вот и все. Игра в кошки-мышки. Они пришли за ним, и это были предварительные приготовления, то, как они это обставили. Но они пришли бы за ним. Они должны были знать.

Младший капрал похлопал мужчину по плечу.

"Давай, давай поимеем тебя". Совсем не жестоко. Теперь в Ардойне было тихо, и солдаты признали это.

Мужчина развернулся, прижимая руки к бокам и крепко сжимая кулаки, избегая смотреть на умоляющее лицо своей жены в нескольких футах от него. Луэллин задавал вопросы, Джонс записывал ответы.

"Имя?"

"Билли Даунс".

"Возраст?"

"Двадцать три".

"Адрес?" - спросил я.

" Ипр-авеню, дом сорок один."

Ллевеллин сделал паузу, пока Джонс боролся в своем блокноте с затупленным карандашом, который он принес с собой. Лейтенант подошел к ним. Он пристально посмотрел на мужчину, затем вниз, в блокнот Джонса, расшифровывая размазанный почерк.

"Билли Даунс?"

"Вот и все".

"Мы звали тебя на днях утром. Ожидал застать тебя дома, но тебя там не было."

Он уставился в лицо молодого человека. Это был вопрос, который он задал. Ответа не последовало.

"Где вы были, мистер Даунс? Твоя добрая жена, которую я вижу сидящей вон там, казалась не слишком уверенной."

"Я поехал повидаться со своей матерью на Юг. Это есть в твоих файлах. Ты можешь это проверить."

"Но тебя не было несколько дней, парень из Даунса. Она тебе нравится, не так ли?"

"С ней не все в порядке, и ты это знаешь. У нее больное сердце. Это есть в твоих файлах и все такое. Она не стала лучше, когда рядом не было никого из вас, когда пришли Проды и сожгли ее ... и это тоже есть в ваших файлах."

"Спокойно, мальчик. Какой у нее адрес?"

" Корк, Дублин-роуд, Сорок. - Он произнес это достаточно громко, чтобы его жена услышала указанный адрес. Теперь его голос был повышен, и она услышала сообщение, которое было в нем. "Она скажет тебе, что я был там в течение месяца. Что я был с ней до четырех дней назад."

Лейтенант все еще вглядывался в лицо Даунса, выискивая слабость, уклончивость, непоследовательность. Если там и был страх, он ничем не выдал его солдату, который был всего на год старше его.

"Посадите его в грузовик", - сказал лейтенант. Джонс и Ллевеллин подтолкнули Даунса через комнату к двери. Его жена вскочила со стула и бросилась к нему.

"Не волнуйся, девочка, как только Полиция свяжется с мамой, я буду дома. Увидимся позже." И он вышел в ночь туда, где был припаркован "Сарацин".

Двое солдат вернулись к шеренге, а лейтенант отошел на другой конец, где молодые люди, смирившиеся с тем, что их отвезут обратно в казармы и в конце устроят допрос, угрюмо отвечали на вопросы.

Луэллин тронул Гарри за плечо.

"Имя?"

"Гарри Макэвой".

"Возраст?"

"Тридцать три".

"Адрес?" - спросил я.

До этого момента Джонс не отрывал глаз от своего блокнота. Он поднял глаза, чтобы услышать ответ. Гарри увидел, как выражение изумления овладело им, затем сменилось подозрением, затем снова сменилось недоумением.

"Черт возьми, что ты делаешь-?"

Правая нога Харри переместилась на семь дюймов в левую лодыжку Джонса. Когда рядовой наклонился вперед, потеряв равновесие из-за внезапной боли, Гарри налетел на него.

"Закрой свое лицо", - прошипел он на ухо солдату.

Лицо Джонса поднялось и встретилось с пристальным взглядом Гарри. Он незаметно заметил движение головы. Быстрое встряхивание, слева направо и дважды.

"Мне жаль", - сказал Гарри. "Забудь об этом. Я надеюсь, ты забудешь это."

Последние слова были произнесены очень тихо и прямо в ухо Джонсу. Мужчины в очереди, ожидающие допроса, по-прежнему стояли лицом к стене; женщины, сидевшие за своими столиками, были вне пределов слышимости. Перепалка между Гарри и Джонсом, казалось, прошла незамеченной.

Ллевеллин отвлекся на суматоху в дальнем конце зала, где четверых юношей наполовину несли, наполовину волокли к дверному проему. Теперь он снова сосредоточился.

"Да ладно тебе - какой адрес?"

- Гостевой дом "Делроса" на Бродвее. Только что поднялся с Бичмоунт."

Глаза Гарри, похожие на змеиные, были устремлены на Джонса.

"Немного сбился с курса, не так ли?" - сказал Луэллин.

"Моя девушка местная".

"Которая из них?"

"В горошек, темноволосая девушка". Гарри смотрел мимо Ллевеллина, его глаза не отрывались от Джонса. Дважды глаза молодого солдата отрывались от блокнота, встречались с глазами Гарри и возвращались к написанному.

"Везучий ублюдок", " сказал Луэллин и двинулся дальше.

Не считая Даунса, армия забрала девять юношей, когда офицер крикнул своим людям, чтобы они покидали клуб. Они вышли гуськом, последний вышел задом наперед, прикрывая толпу винтовкой. Когда дверь захлопнулась за ним, град пустых бутылок и стаканов ударил в деревянную обшивку.

Высокий мужчина в дальнем конце от Гарри протестующе закричал.

"А теперь давайте, ребята, мы можем придумать что-нибудь получше этого. Швырять в ублюдков чем попало, да, но не для того, чтобы мы усыпали наш пол нашими бутылками, нашими стаканами и нашим пивом. Итак, мы не позволим этим свиньям испортить нам вечер. Давайте перенесем все это на место и приведем в порядок, и посмотрим, сможем ли мы извлечь что-нибудь полезное из вечера."

Это была хорошая попытка со стороны лидера сообщества, но обреченная на провал.

Гарри заметил, что девушка в желтом исчезла еще до того, как пол был наполовину расчищен. Он поерзал на своем стуле.

"Мы пока не можем пойти. Это принцип всего, " сказала Джозефина. "Ты не можешь позволить этим ублюдкам все разрушить. Что ты сказал тому солдату?"

"Я просто споткнулся об него, вот и все".

"Тебе повезло. Возможно, тебя ударили прикладом винтовки по лицу. Есть люди, которых отправляют в казармы и за меньшее."

Группа снова заиграла, пытаясь извлечь выгоду из гневного настроения тех, кто остался позади.

Бронированные машины, танки и пушки ,

Пришел, чтобы забрать наших сыновей ...

"Он снова проснется, или это все на сегодня?" - спросил Гарри.

... По маленьким улочкам, таким узким ...

"Я сомневаюсь в этом, " сказала она, " но лучше подождать несколько минут. В любом случае, давайте посмотрим."

... Люди Кромвеля снова здесь ...

"Это не так уж плохо, не так ли?" - сказал Гарри. "Я услышал это на Балтике, когда мы работали в шведском порту. Раньше они проигрывали ее примерно на каждом третьем диске. Она мне очень понравилась. У нас на борту был приятель, который сказал, что его сын служил здесь в армии. Раньше он прямо распалялся, просто слушая это."

... Люди за проволокой ...

Люди потянулись к двери. Гарри чувствовал, что для любого из них это будет еще немного вечерней прогулки.

"Давай, давай прекратим. Мы не хотим оставаться здесь на похороны."

"Тогда я собираюсь попудрить носик", - сказала Джозефина.

"По-моему, все в порядке. Не слоняйся без дела."

Она улыбнулась, встала из-за стола и вышла через боковую дверь, где собралась стайка девочек моложе Джозефины. Группа все еще пыталась, но конкурировала с волной разговоров, особенно со стороны большой группы, собравшейся вокруг учителя местной начальной школы, который записывал имена всех, кого уволили военные. Он обещал зайти в казармы, чтобы посмотреть, что с ними случилось.

Была холодная ясная ночь, когда Гарри, держа Джозефину под руку, вышел из зала и направился к круглосуточной стоянке такси, чтобы доехать до Касл-стрит. Затем было бы другое такси и прогулка по последней части водопада к дому миссис Дункан.

* * *

Гарри и Джозефина были обнажены, сплелись в объятиях и спали, когда в 275 милях к югу машина патрульной полиции остановилась у каменного дома с террасой на Дублин-роуд в Корке. В предрассветном воздухе чувствовался резкий запах затхлости доков, когда двое полицейских на ощупь пробирались от машины к крыльцу.

"Боже, помоги нам, сейчас чертовски трудное время вытаскивать эту бедняжку из ее постели".

Сержант позвонил в дверной звонок, дважды и твердо, и стал ждать. Наверху зажегся свет, не быстро, затем в холле, и после этого послышался звук открывающихся засовов в дверной решетке.

"Судя по звуку, можно подумать, что она втянула в это дело Банк Англии", - пробормотал сержант в свои перчатки.

"Доброе утро, любовь моя. Мне жаль, что приходится приходить в такое время, чтобы разбудить тебя. Но по телефону пришло сообщение из Дублина, и я должен задать вам несколько вопросов. Это не займет много времени. Не зайти ли нам внутрь, укрывшись от этого ветра?"

"Мы сделаем то, что тебе нужно здесь. Вам должно быть стыдно, что вы пришли в такое время..."

"Это не наше дело, любовь моя. Итак, вы готовы? Мы хотим спросить вас, когда ваш мальчик был здесь в последний раз."

"Ты имеешь в виду Билли?"

"Это тот самый парень, любовь моя. Это та, о которой они хотят знать."

"Он выбыл из строя до середины недели. Был здесь месяц и только что вернулся. Почему тебе нужно приходить в это время ночи, чтобы спросить это?"

"Теперь ты уверена в этом, моя дорогая? Ошибок не было?"

"Конечно, я уверен. Билли был здесь месяц. И это чертовски глупые вопросы, которые нужно задавать в такое время ночи."

Она закрыла перед ними дверь. Двое полицейских постучали в соседний дом и снова подождали, пока дверь откроют. Они забрали то же самое сообщение. Билли Даунс был там в течение месяца.

Алиби было передано пожилой леди и ее четырем ближайшим соседям примерно за сорок пять минут до приезда полицейской машины. Телефонный звонок жены другу ее мужчины в Белфасте запустил цепочку. Был сделан еще один звонок в Дублин, оттуда еще один в Корк, и молодой человек, оставивший свою машину в двух улицах от Дублинской дороги, завершил процесс. Линии связи временных были несколько быстрее, чем сложный и официальный процесс установления связей между Севером и Югом.

Даунса допрашивали дважды, он спокойно и без суеты утверждал, что был у своей матери на Юге. Его держали отдельно от других заключенных с офицерами, которые допрашивали его, не уверенные, должны ли они были задержать его или нет. В 5.30 они услышали результаты проверок в Корке, вернули ему пиджак, галстук и ботинки и сказали ему убираться домой.

Глава 9

Они заходили в дом на цыпочках, придерживая обувь. Оба знали аккуратный, хорошо вымытый коридор и лестницу достаточно хорошо, чтобы оценить, где скрипят доски и куда безопасно перенести весь свой вес. Гарри очень крепко держал девушку за руку. Сначала они пытались подняться по лестнице вместе, а затем, обнаружив, что это невозможно, он мягко повел их вперед. Не было никаких разговоров о том, что им следует делать, куда им следует пойти, когда они вышли из такси, не обсуждалось, должна ли она вернуться с ним в Делрозу. Он заглянул ей в лицо в дверном проеме, когда рылся свободной рукой в поисках ключа от замка, увидел эти насмешливые, вопрошающие глаза, обращенные к его лицу, выглядевшие так, словно бросали вызов или бросали вызов ему, чтобы он отвел ее внутрь. Он сжал ее руку, и они вошли вместе. Послание о молчании было подразумеваемым.

Однажды в его задней комнате под ее ногой в знак протеста треснула половица, и он оттащил ее от места возле бассейна, где она стояла, вырываясь из пальто. Вот тут-то она и заскрипела бы. Это было то самое место, где он двумя днями ранее поднял доски, чтобы найти надежное укрытие для своего револьвера "Смит и Вессон".

Она повесила пальто на его мягкое кресло у окна и стояла, ожидая, когда он подойдет к ней. Он почувствовал, как напряжение проходит через него. Неуклюжая. Gauche. Заторможенный. Он потянулся к высокой девушке, которая смотрела на него в ответ, на ее лице был интерес, любопытство увидеть, что он может предложить.

"Ты заставляешь меня чувствовать... немного похожа на кого-то, кто забыл большую часть этого, " прошептал он ей на ухо, одной рукой придерживая ее сзади за шею, другая прижата к пояснице.

"Ты еще ничего не заставил меня почувствовать".

"Дерзкая девчонка".

"Попробуй сам немного дерзить. Может завести тебя далеко."

Он повернул левую руку, отстраняясь от нее, чтобы дать себе место расстегнуть несколько оставшихся пуговиц на ее блузке.

"Здесь не слишком похоже на полосу препятствий", - пробормотал он, нажимая кнопки, маленькие и прозрачные, через открытые отверстия в ткани.

"Кто сказал, что они должны были быть?"

Его рука переместилась под ее блузку, и он начал снимать мягкий хлопок с ее плеч и вниз по рукам.

"Я никогда особо не увлекался этим. Выкладывать все в правильном порядке, как на чертовой производственной линии наоборот."

"И это занимает гораздо больше времени. Давайте разберемся с этим сами. Я встречу тебя под простынями через сорок пять секунд с этого момента."

В мешанине из колготок, брюк, черной юбки, туфель и лифчика она разделась и лежала в постели, ожидая его. Гарри сражался со своей правой запонкой. Она начала следить за секундной стрелкой своих часов с преувеличенным интересом еще до того, как он забрался на узкую кровать рядом с ней.

"Ты превысил лимит на тридцать секунд. Плохие оценки за это, морячок."

"Это было не из-за недостатка попыток".

Он обхватил ее руками, когда она вплотную прижалась к нему. Его пальцы пробежали по ее коже, тугой, прохладной и твердой. Красивая девушка. Ее глаза закрылись. Она застонала. Зову его, тороплю его. В тот первый раз было немного предварительных условий, несколько тонкостей. Он нашел ее быстро, глубоко, легко. Он излил себя в нее. Оба вовлечены в безумную, безразличную гонку. Он отклонился в сторону. Катастрофическая. Кровавый Белфаст. Как и все остальное - грубая и поспешная. У нежности или терпения нет будущего.

"Тебе нужно успеть на автобус?"

"В следующий раз будет лучше, - сказал он, " это произошло слишком быстро для меня. И я так и не удосужился спросить вас, действительно ли... ты знаешь, берешь ли ты что-нибудь... или что?"

"Здесь есть католики и добрые католики. Я один из первых. Тебе не нужно беспокоиться об этом."

Второй тайм был лучше. Мягче, спокойнее. Медленнее. Ему потребовалось много времени, чтобы найти маршруты, глубины и контуры ее тела. Найти, где она двигалась и извивалась, и когда она толкнулась к нему. Тепло на его груди и бедрах. Она назвала время, когда была готова к тому, чтобы он вошел в нее, тихо позвала ему на ухо. Ее рот открыт, почти беззвучно. Он улыбнулся ей сверху вниз, чувствуя, как ускользает в пустоту. Все было кончено, и они лежали вместе. Ее волосы, мокрые от пота, разметались по подушке, он на ее мягкости, ожидая, когда придет вялость. Мы все еще вместе.

"Значит, у тебя нет забот?" - спросила она.

"Что ты имеешь в виду?" Я так не думаю."

"Ты не можешь облажаться, если действительно волнуешься. Ты знал об этом?"

"Старые жены. Где ты это услышал? Кто тебе это сказал?"

"Только то, что сказала одна из девушек сегодня вечером на болоте".

"Расскажи мне, что она сказала". Он лежал, склонившись над ней, ее рот был примерно в дюйме от его уха.

"Она сказала, что пыталась проделать это с одним из больших мужчин, но у него это не получилось. Она сказала, что он был так занят, что не смог этого сделать. Она была очень расстроена."

Гарри недоверчиво поморщился.

"Нет, это то, что она сказала. Она была там сегодня вечером. Она рассказала мне об этом в туалете. Она и в лучшие времена была немного неистовой. Потом армия схватила парня, который должен был овладеть ею по дороге домой. Ее немного разозлила. Одна в субботу вечером. Не подходит для нее. Вот что она сказала. Большой герой. Большое дело. Я полностью за трусов в этом городе."

"Я тебе не верю", - сказал Гарри, теперь очень спокойно. "Какая девушка это была?"

"Я не говорю тебе, что это лучший секс в Баллимерфи!"

"Я тебе не верю. Ты все это выдумываешь."

Она толкнула его обратно в бок. На маленькой кровати едва хватало места, и он вцепился в нее, чтобы не исчезнуть на полу. Она перекатилась на него, половина ее веса опиралась на его бедра и талию, а другая половина - на локоть.

"Это была Тереза. В розовом цвете. На ней была обтягивающая юбка? Помнишь ее? Поверь мне. Теперь Баллимерфи будет вынюхивать, что к чему. Похотливый ублюдок."

"Я бы поверил всему, что скажет кто-нибудь такой же милый, как ты", - сказал Гарри.

"Чушь собачья", - сказала она.

"Кто был тем большим человеком, который не утолил жажду крошки Терезы?" Теперь его руки снова были в движении, ища близости между ее бедрами. Она перекатилась и поднялась под ним.

"Вот так просто. Продолжай. Вот так просто. Большой человек, тот, кого они все ищут. Человек из Лондона. Та, которая прикончила политика в Лондоне. Не останавливайся на достигнутом. Вот так просто. Быстрее! Все время какой-то педераст. Будильник старушки сработает через полчаса. Тогда она вылетает из игры в мгновение ока. Производит достаточно шума, чтобы разбудить половину людей на кладбище Миллтаун."

Несколько минут спустя она встала с кровати, оделась и тихо спустилась по лестнице к входной двери. Она отказалась позволить Гарри прийти и проводить ее, по-сестрински поцеловала его в лоб и ушла. Он стоял у окна своей спальни и несколько мгновений спустя увидел ее, идущую по главной дороге под уличными фонарями. Когда она вышла за пределы разрыва, он потерял ее из виду.

После того, как она ушла, Гарри лежал в своей кровати, вытянув ноги, осматривая новоприобретенную комнату, перебирая в уме информацию, которую она ему дала. Никаких проблем для парней из разведки. Девушка по имени Тереза, лет восемнадцати-девятнадцати, из Баллимерфи. Немного спит с кем попало. Нет проблем. Должна завершить все это. Неплохо; один хороший промах при исполнении служебных обязанностей - и большой переворот . Он едва мог поверить в свою удачу - так быстро продвинуться так далеко - все свалилось ему на колени - и к тому же ночью вне дома. И пожилая женщина, Дэвидсон, которая не оценила его шансы, которая суетилась и кудахтала над ним, о чем бы он подумал, когда Гарри позвонил? Это был бы момент, которым можно насладиться. Хотел бы я видеть его лицо, подумал Гарри.

Все еще было беспокойство о том, что этот глупый, таращащий глаза солдат может быть узнан. Но они должны схватить этого человека в течение сорока восьми часов, и тогда то, что видел солдат, не будет иметь значения. К тому времени все будут академичны. Но откуда взялся солдат? Он прокрутил в уме военные ситуации, в которых побывал за последние два года, пытаясь понять, где он видел молодого человека, у которого не было никаких сомнений на его счет. Дэвидсон бы с этим разобрался. Позвони ему утром. Дай ему понять, что все почти закончено.

Впервые с тех пор, как он приехал в Белфаст, он почувствовал волнение, которое было отличительной чертой операции Шейха Отмана.

Он обычно оставлял маленькие послания на английском, написанные карандашом, в старой жестянке из-под фруктов на дороге Шейх Осман-Мансура. Нет ничего роскошнее телефона. Иногда он оставался на следующий день в послеполуденную жару, когда город был сонным и без снаряжения, и наблюдал, как военные въезжают в город бульдозерами в своих "Саладинах" и "сарацинах". Он наблюдал, как людей с кожаными лицами, ничего не выражающих лиц загоняли в бронированные машины, сопротивляясь демонстрации силы, которая пришла за ними, только с презрением в глазах. Это была награда за проделанную им странную работу - видеть, как неуклюжий армейский ботинок ступает точно по тем следам, которые он молча приготовил для них.

Прошло добрых два с четвертью часа, прежде чем Дэвидсон должен был появиться в офисе. Он сказал Гарри, что, по крайней мере, первые три недели он будет приходить туда каждый день, включая воскресенье, в восемь утра и оставаться до десяти вечера. Должно быть, разрушает его брак, подумал Гарри. Правда, не могу представить Дэвидсона с женой.

Он решил, что поедет в город и позвонит с одного из этих анонимных автоматов в центре города. Теперь два часа сна. Эта чертова женщина. Он был измотан.

Но она была немного особенной.

Дома все не так. Этого не могло быть на самом деле. Ничто в супружеской жизни не прозябает на площади казарм в ряду аккуратных, высушенных кварталов, которые напоминали натянутую тетиву военного города. Слишком много бомб, слишком много снайперов, слишком много увечий, чтобы люди могли задерживаться на предварительных. Тебе бы хотелось получить несколько воспоминаний, когда ты ковылял в коробке вверх по водопаду к Миллтаунскому кладбищу. Это была философия жизни для Белфаста. И неплохая, подумал Гарри.

По ту сторону в Германии они бы сейчас спали. Жена и дети, укрывшиеся в своих комнатах, знакомые мелочи вокруг них. Вещи, наполовину хлам, которые они собрали в зале беспошлинной торговли и на рынках, куда они ходили за покупками, когда он был не на дежурстве. Безделушки, которые украшали служебную мебель, за счет которой они жили. Джозефина не вписывалась в это, была за пределами этого мира. Они скоро закончатся. По воскресеньям я всегда рано завтракал. Кто-нибудь повел бы мальчиков на футбол. Это было обычным делом. И его жены... как бы она провела холодное воскресенье на Севере Германии? Гарри был в полусне. Не совсем мечта, но близко. Она ходила в гости, прогуливалась вдоль ряда отдельно стоящих домов офицеров, чтобы выпить кофе в середине утра, и оставалась выпить перед обедом, и ей приходилось оправдываться, и все смеялись, когда она хлопала по поводу обеда в духовке. Возможно, кто-нибудь попросил бы ее остаться и разделить их. Это было бы в порядке вещей. И они говорили, как им жаль, что Гарри не было, и как внезапно он ушел, и просили объяснений. Вопросы смутили бы ее и поставили в неловкое положение, потому что они ожидали, что у нее, по крайней мере, будет представление о том, почему он исчез так быстро. И у нее не было бы ответа.

Смогла бы она понять это, даже если бы знала? Сможет ли она смириться с этой убогой работой? Могла ли она понять человека, за которым охотились, и необходимость убить его? Сможет ли она принять то, что может случиться с Гарри? "Я не знаю", - сказал Гарри самому себе. "Бог знает, сколько лет мы женаты, а я не знаю. Она была бы достаточно спокойной, не закатывала бы истерик, но что все это значило бы для нее, я не имею ни малейшего представления."

Это все разрешилось бы само собой. И когда ответы должны были быть даны, тогда Джози была бы фантазией, и с ней было бы покончено.

* * *

Билли Даунс сейчас был в своей постели и спал. Он вернулся и обнаружил, что его жена рыдает в подушку, не веря, что его можно освободить, все еще страдая от напряжения, вызванного телефонным звонком, который она сделала несколькими часами ранее. Много раз он говорил ей, что это просто рутина, что им нечего бояться. Расслабься, они ничего не знают. Все чисто. След старый, холодный и чистый. Она держалась за него, как будто не была уверена, что он действительно здесь, после того, как мысленно подготовила себя к тому, что больше не увидит его свободным человеком. Страх потерять его долго оттаивал. Он сделал храброе лицо, но сам не понимал значения своего ареста. Но бежать сейчас было бы самоубийством. Он бы остался на месте. Веди себя как обычно. И оставайся очень хладнокровным.

* * *

Как только он сменился с дежурства, ранним воскресным утром, Джонс попросил о встрече со своим командиром. Лейтенант его взвода спросил его, почему и по какому поводу, но шаркающий рядовой просто ответил, что это вопрос безопасности и что он должен увидеться с полковником, как только тот проснется. Его провели по широким ступеням мельницы, окруженной стенами, с которых стекала вода, украшенными предупреждениями о пожаре и посылках с бомбами и призывающими солдат быть всегда бдительными, и провели в кабинет полковника. Полковник брился электрическим током и продолжил современный ритуал, когда солдат положил сведите воедино его отчет. Джонс сказал, что прошлой ночью, обыскивая общественный клуб, он видел человека, которого он определенно узнал, как офицера транспортной службы на базе в Германии, где его подразделение переоснащалось после учений НАТО. Он сказал, что мужчина представился как Макэвой, и он объяснил про удар по лодыжке и инструкцию забыть то, что он видел. Последовала долгая пауза, пока офицер проводил бритвой по лицу, сомневаясь, какие действия предпринять и как ему следует реагировать. Минута или около того, что он думал о проблеме, показалась молодому рядовому вечностью. Затем он отдал свои приказы. Джонс не должен был больше упоминать об этом инциденте ни одному другому солдату и был заключен в казармы до дальнейшего уведомления.

"Пожалуйста, сэр. Что мне сказать старшему сержанту?"

"Скажи ему, что МО говорит, что у тебя простуда. Это все, и держи свой рот на замке. Это важно."

Когда солдат развернулся и протопал к выходу из кабинета, полковник попросил своего заместителя прийти и повидаться с ним. Обычно воскресное утро было тихим, и была возможность немного полежать в постели. Второй по старшинству вошел, все еще одетый в халат. Теперь полковнику позиция была ясна.

"Там все эти парни бегают в штатском. Я думаю, мы растоптали одну из них. Если мы скажем, что у нас получилось, на всем пути будет адская сцена, много шума из ничего и проблем. Сегодня днем я собираюсь отправить Джонса в Германию и уничтожить страницу его журнала. Мы можем позаботиться об этом по-своему и с гораздо меньшим количеством палавы, чем если бы она досталась старине Фросту в штабе."

Второй по старшинству согласился. Он просил журнал регистрации и лично разбирался с оскорбительной страницей. Перед его завтраком.

* * *

Раннее воскресное утро в Белфасте - это потрясающе. Для Гарри это было похоже на съемочную площадку одного из тех фильмов, где произошла атака нервно-паралитическим газом и никто не остался в живых. Ничего, кроме серых, тяжелых зданий, некоторые из которых сильно накренились от взрывов бомб, другие держатся на концах огромными деревянными подпорками. За пределами мэрии, огромной и, по-видимому, безлюдной, голуби собрались на лужайках. Они тоже были неподвижны, за исключением тех случаев, когда они наклоняли головы в поисках воображаемых червей в земле. Автобусов нет. Никаких такси. Никаких машин. Никаких людей. Гарри поймал себя на том, что спешит убежать от такой тишины и пустоты. Он почти с чувством облегчения увидел, что к нему приближается совместный патруль Королевской армии и военной полиции. Это символизировало для него разницу между Аденом и здесь. Когда он был один в Мансуре, он закрылся от безопасности военных и смирился с тем, что бегство домой будет слишком долгим, если его прикрытие будет раскрыто или он выдаст себя. Теперь его окружали армия и полиция. Он был частью их подразделения, продолжением их операций.

И все же он чувствовал, что сама близость сил безопасности нервирует. Агент, действующий на враждебной территории, должен быть самодостаточным и обеспечивать себя сам. Все точно так же применимо к британскому агенту, работающему в Великобритании. Нельзя быть похожим на маленького мальчика с разбитым носом, бегущего домой к маме. В Мансуре это было довольно традиционно и, следовательно, более приемлемо.

В городе не только не было людей. На этот день она была закрыта. Железные перила, их верхушки разделены на острые трезубцы, перекрыли торговые улицы, которые веером расходились от Роял-авеню. Турникетные ворота в зону безопасности были заперты на висячий замок. В магазинах внутри и снаружи баррикад были забаррикадированы окна и закрыты ставнями.

Рядом с почтовым отделением он нашел кучу пустых телефонных ящиков, и только вандалы помешали ему выбрать из шести. В будке было холодно, ветер пронизывал щели, оставшиеся там, где дети выбили стекло за несколько дней до того, как армия начала усиленные действия в центре города.

Он достал из кармана стопку десятипенсовых монет, разложил их, как рыбью чешую, на крышке копилки и набрал лондонский номер, который запомнил в Доркинге. Если бы он связался с оператором, часть его разговора могла быть подслушана. Это был безопасный способ. Телефон звонил долго, прежде чем на него ответили.

* * *

Дэвидсон услышал звонок, когда был у подножия лестницы.

Несмотря на ее пронзительную настойчивость, он повозился со связкой ключей, чтобы открыть три отдельных замка на тяжелой двери, и, спотыкаясь, пересек затемненную комнату, где жалюзи все еще были опущены. Он поднял трубку.

"Четыре-семь-ноль-четыре-шесть-восемь-один. Могу ли я вам помочь?"

"Это Гарри. Как дела в семье?"

"Очень хорошо, мне сказали, что им понравились открытки".

Это была рутина, о которой они договорились. Болтовня в два предложения, чтобы показать другому, что он был свободным агентом и мог говорить.

"Как дела, мальчик Гарри?"

"Посредственная. Сначала я ознакомлюсь с отчетом. Потом мы поговорим. Играем через десять минут, начиная с этого момента."

Этого времени Дэвидсону хватило, чтобы выдвинуть ящик в ножке своего стола, включить кассетный магнитофон и подсоединить провод к телефонной трубке.

"Сейчас начинаем, хорошо? Этот человек все еще в Белфасте. Я уверен в этом. Он, по-видимому, находится в состоянии сильного стресса и, находясь в бегах вскоре после стрельбы, был с девушкой по имени Тереза. Второго имени нет. Она из района Баллимерфи. Он пытался надуть ее, и она рассказывает своим друзьям, что у него не получилось, потому что он был так взвинчен из-за стрельбы. Она поздний подросток или чуть за двадцать. Прошлой ночью она была на танцах в выкрашенной в зеленый цвет хижине в Ардойне. На ней была розовая обтягивающая юбка. Армия проложила себе путь и подобрала около дюжины парней, некоторые из них из группы Терезы. Они должны держать их неподвижно, если только они не работают чертовски быстро. Один из них может ее опознать. Так что с ней стоит немного поболтать, а потом, я думаю, мы отправимся домой. Кажется, отсюда все просто отплывает. Это положительная сторона. Теперь против. В клубе я встал в очередь для проверки документов. Младший капрал из Уэльса задает вопросы, мальчик записывает ответы. Мальчик узнал меня. Бог знает, с каких пор, но он это сделал. Я бы хотел, чтобы с этим разобрались. Я собираюсь залечь на дно на сегодня, но, возможно, у меня появится что-то вроде работы. В общем-то, так оно и есть."

"Гарри, мы забеспокоились, когда ничего не услышали".

"Я не хотел звонить, пока мне не будет что сказать".

"Я не буду морочить тебе голову. Но я знаю, что ты не останешься там, где мы планировали для тебя."

"Чертовски правильная. Прямо маленький армейский дом отдыха. Прямо из интересных мест, и я бросаю взгляд на это место, и выходит какой-то отряд в равнинной форме. Это был настоящий хаос. Ты должен распять того, кто продал тебе этого щенка."

"Спасибо, Гарри. Я убью их за это. Я буду в восторге от этого."

"Я сделал это сам. Довольно уютно, на другом конце города. Давайте оставим все как есть. Я позвоню тебе, если появится что-нибудь еще."

"Мы сделаем это по-твоему. Это необычно, но нормально. И больше ничего?"

"Только скажи людям, которые заберут девушку, чтобы они шли немного тише. Не спрашивайте меня, каков источник этого, но я не хочу, чтобы это было слишком очевидно. Если ты сможешь заполучить ее без лишнего шума, тебе следует заполучить своего мужчину, прежде чем кто-нибудь узнает, что она ушла, и сможет связать ее с ним."

"Я передам это дальше. Что-нибудь еще?"

"Не более того. Приветствия. Удачной охоты."

Дэвидсон услышал, как телефон со щелчком положил трубку. Звонок длился одну минуту и пятьдесят пять секунд.

* * *

Гарри позволил трубке на мгновение задержаться у него в руке после того, как нажал пальцами на две кнопки, чтобы завершить вызов. Он хотел бы поговорить с Дэвидсоном, незначительная светская беседа. Но это было бы непрофессионально. Опасная. Мягкая. Отвлекающий маневр. Молись Богу, чтобы они поймали ублюдка сейчас. Он начал возвращаться к одинокому дню в Дельрозе, когда город на полуцилиндре ожил.

* * *

Дэвидсон был удивлен, что Гарри так быстро повесил трубку. Он потянулся к своему ящику и прокрутил катушки с кассетой на несколько оборотов назад, чтобы проверить, что запись прошла правильно. Затем он прокрутил пленку обратно к началу и прокрутил ее от начала до конца, тщательно стенографируя разговор. Затем он снова перемотал пленку и прокрутил ее еще раз, на этот раз против своей стенографии. Только когда он был удовлетворен тем, что правильно записал каждое произнесенное Гарри слово, он отсоединил провода между кассетой и телефоном. Он поискал в своем ежедневнике, в конце раздела "Адреса и полезные номера", номер домашнего телефона постоянного заместителя госсекретаря.

"Я подумал, что ты захочешь знать, после нашего разговора на днях. Он всплыл на поверхность. Там есть несколько довольно полезных вещей. Должна дать хороший отрыв. Он звучал немного грубо. Не слишком веселая прогулка, как мне кажется. Я позвоню тебе в офис завтра. Я очень надеюсь, что мы, возможно, к чему-то придем. ДА... Я собираюсь передать ее сейчас."

Его следующий звонок был на незарегистрированный добавочный номер в Министерстве обороны.

Через несколько минут сообщение Гарри было на закодированном телеграфном аппарате в двухэтажном здании из красного кирпича, в котором размещалось разведывательное подразделение штаба армии в Лисберне. Это было настолько важно, что полковника Джорджа Фроста срочно вызвали с завтрака. Проклиная дилетантов и отсутствие консультаций, он организовал срочную конференцию высокого уровня. Он вызвал своих людей, дежурного оперативного офицера 39-й бригады Специального отделения полиции и армейского офицера, командующего подразделением, контролировавшим Ардойн. Встреча была назначена на девять, и офицеру подразделения не дали никакой информации о том, почему его разыскивают в штабе, только сказали, что ни при каких обстоятельствах никто из подозреваемых прошлой ночью не должен быть освобожден. Дэвидсон несколько сократил сообщение Гарри. Полагая, что арест теперь неизбежен, он тоже решил, что сообщение о признании должно быть скрыто и не должно распространяться дальше. Шанс миллион к одному. Это может случиться снова. Может быть забыта. Вызовет переполох только в том случае, если это станет официальным.

Пока он ждал встречи, Фрост размышлял над пробитыми заглавными буквами перед ним, расшифрованными из кода одной из дежурных машинисток. Она была достаточно детализирована, чтобы произвести на него впечатление, достаточно невероятна, чтобы звучать правдоподобно, и материал такого рода, который вы не возьмете в руки, сидя на заднице в гостиной. Когда он прочитал свой бунтарский акт в "Дженерал" о том, что его не пускают в дело, он услышал о трехнедельном курсе экстренной подготовки, и ему сообщили дату прибытия. Теперь источник собирался начать свою вторую неделю. Пять печатных строк- которые могут стать прорывом, а могут и нет.

Это была та операция, которую Фрост терпеть не мог. Непродуманная и, что хуже всего, с необходимостью быстрых результатов, продиктованных политическими хозяевами. Если он работает в таком темпе, достаточно увлеченный, чтобы совать нос в такого рода вещи, то, по подсчетам Фроста, у него есть еще около недели в запасе. Это было бы обычным делом на такой работе, как эта. Так было всегда. Врезайся изо всех сил, пока след еще теплый. У вас может что-то получиться, если вы размешаете донышко. Но не сдержанный. Нет, и это тоже небезопасно.

Бедный ублюдок.

Фрост видел тело капитана бронетанкового корпуса, найденное застреленным и в капюшоне, выброшенное за пределами Белфаста. За его спиной работала целая команда. Вся поддержка, в которой он нуждался. Время на его стороне. Теперь этот безымянный человек пытался сделать то, что не смогли вся армия и полиция. Глупая. Идиотская. Безответственная. Все эти вещи, вот как это оценил Фрост. И там был бы беспорядок. И ему пришлось бы это прояснить.

* * *

Гарри был почти в своей берлоге к тому времени, когда собрание, назначенное Фростом, было в разгаре. Он решил, что это будет его выходной. Завтра он займется работой и попытается привнести в свою жизнь немного постоянства.

Но сегодня пабы были закрыты. Ничего не остается, как есть великолепное жаркое миссис Дункан, сидеть в своей комнате и читать. И слушайте сводки новостей.

* * *

Командир взвода, которому было поручено отправиться и арестовать девушку, глубоко внедренную в сеть жилого комплекса Баллимерфи, стоял на своем, когда его попросили взять минимальное количество солдат, необходимое для захвата.

За последние восемнадцать дней с этой улицы или прилегающих к ней переулков в нас стреляли четыре патруля. Если нам придется ее искать, мы пробудем там минут двадцать или около того, и я не могу просто оставить пару мужчин снаружи, чтобы они играли в тетю Салли. Если я возьму сарацина и свинью, они понесут шестнадцать, и таким образом у меня будет достаточно людей вокруг дома, а также достаточно для обыска."

"Они просили, чтобы это было незаметно", - сказал командир его роты.

"Ну, что они хотят, чтобы мы сделали, чтобы падре подъехал на "Кортине" к парадной двери и пригласил ее поехать с ним на пикник?" Кто вообще эта девушка, сэр?"

"Не знаю, зачем она им нужна. Мы едва знаем ее. Этим утром командир по какому-то поводу обратился в бригаду, а затем вышел в сеть с инструкцией выделить ее."

"Как бы мы это ни делали, через пять минут об этом узнает вся улица. Сегодня воскресенье, поэтому мы не можем забрать ее на обратном пути с работы, где бы это ни было. Если мы собираемся на эти улицы, у нас должно быть надлежащее прикрытие. Они могут подождать до темноты?"

"Нет, инструкция для немедленного. Это совершенно ясно. Я понимаю твою точку зрения. Возьми столько людей, сколько захочешь, но действуй быстро и, ради Бога, не устраивай беспорядков."

* * *

Тереза и ее семья были на обеде, когда прибыла армия. Бронетранспортеры за пределами крошечного заросшего палисадника, солдаты на огневых позициях за живой изгородью и стеной, которая отделяла газон от соседнего дома. Четверо солдат вошли в дом. Они назвали ее имя, и когда она встала, взяли ее за руки, полицейский сзади нараспев произнес "Закон об особых полномочиях". Пока остальные члены семьи сидели неподвижно, ее отвели в заднюю часть бронированной машины. Все началось еще до того, как ее мать, первой отреагировавшая, добралась до входной двери.

Ни один из солдат, окружавших девушку в затемненном стальном "Сарацине", не заговорил с ней, и никто не смог бы сказать ей, почему ее выбрали для этого конкретного армейского рейда. Из "Сарацина" ее отвели в укрепленный полицейский участок, через черный ход и спустили по лестнице в камеры. Женщина-полицейский была заперта с ней, чтобы предотвратить любые попытки общения с другими заключенными в ряду. Примерно часом ранее девять мальчиков, похищенных из клуба прошлой ночью, были освобождены после того, как они проспали в идентичных камерах на другом конце города. Один из их числа, на которого давили, чтобы опознать кого-то, кто мог бы поклясться, что он был в клубе весь вечер, невольно назвал второе имя и адрес Терезы.

Уже было принято решение, что она будет содержаться под стражей, по крайней мере, до завершения разведывательной операции, в результате которой была получена информация.

Глава 10

Шеймус Даффрин, последний из офицеров разведки роты "Е", Третьего батальона Временной ИРА, сделал воскресенье своим основным рабочим днем. Это были четвертые выходные, когда он был на работе, с длинным списком предшественников в Лонг-Кеше и тюрьме на Крамлин-Роуд. Даффрин был на работе, что было редкостью в движении, он был помощником водителя грузовика. Это заставляло его уезжать из города на несколько дней в неделю, иногда прямо на границу, а иногда и в Республику. Будучи вне обращения, он рассчитывал продлить его шансы остаться незамеченным дольше, чем в среднем девять недель, которые длились у большинства офицеров уровня компании. Он призвал тех, у кого была информация для него, просмотреть ее и оставить у него дома в течение недели, где его мать положила бы ее в пластиковый пакет для белья под решетку разведенного, но не зажженного камина в гостиной. Он хранил скудные файлы, которые собрал по кусочкам, в угольном сарае. Был хороший шанс, что, если придут военные, а его не будет, они не остановятся перед тем, чтобы развеять топливо старой леди на все четыре стороны в ходе внезапных поисков.

По воскресеньям днем его мать сидела в задней части дома со своим радио, в то время как Даффрин занимал место за столом в гостиной и под выцветшим цветным изображением Мадонны с Младенцем раскладывал послания, которые были отправлены ему. Они были изрядной мешаниной, и на этом уровне произошла первая настоящая сортировка релевантного и нерелевантного. Они касались сумм денег, хранящихся в конце недели в небольших почтовых отделениях, обычно предполагаемых и переоцененных, случаев, когда признанный человек, имеющий какое-то значение, проезжал по участку водопада, принадлежащему роте, время от времени патрули выходили из казарм. Затем была группа, которая не вписывалась в естественный шаблон, но казалась достаточно важной, чтобы какой-нибудь доброволец записал и отправил на рассмотрение.

Он оставил эту последнюю группу для своей последней работы, предпочитая потратить большую часть дня на детали работы, которая ему нравилась больше всего, проверяя информацию от своих курьеров и глаз, которые докладывали о том, что происходило на углу улицы. Затем его тщательно отобранные отчеты отправлялись командиру его роты, который был на год младше и на три с половиной года окончил школу. Лучшее и наиболее интересное поднимется по цепочке до батальона.

Вторая половина дня была почти исчерпана к тому времени, когда он подошел к последней группе, и, в частности, к одному отчету, который должен был занять у него время. Он медленно прочитал это в плохом освещении комнаты, а затем вернулся и перечитал в поисках намека в двусмысленном сообщении. Она была длиной в полторы страницы, написана карандашом и не подписана именем. Под ней был номер, который обозначал, кто из добровольцев отправил ее. Он в третий раз просмотрел отчет, состоящий, вероятно, всего из ста слов, пока не был удовлетворен, что уловил его весь вкус и значение. Затем он начал взвешивать ее важность.

Незнакомцы были традиционными врагами в католических общинах Белфаста размером с деревню. Шорт-Стрэнд, Рынки, Ардойн, Дивис, Баллимерфи... все они были самодостаточными, целостными единицами. Маленькая, в которую трудно проникнуть, потому что, если ты не принадлежишь к этому миру, у тебя нет дела или причины приходить. Они не хвастались ни блуждающими, сменяющимися группами, ни кукушками, которые прилетали и кормились с них. Те, кого приняли после того, как они сгорели или были запуганы вдали от своих домов, пришли, потому что были родственники, которые обеспечили бы крышу над их головами. Там не было незнакомцев. Ты был либо известен, либо не допущен.

Что беспокоило Даффрина сейчас, так это сообщение о незнакомце в районе Бичмаунт и Бродвея. Говорили, что он ищет работу и получает долгосрочные ставки в Delrosa с миссис Дункан. Был вопрос по поводу его выступления. В отчете, написанном небрежным почерком, стояло второе имя Макэвой. Первое имя Гарри. Моряк торгового флота, осиротевший и выросший в Портадауне. В этом нет ничего плохого, и, по-видимому, ее можно проверить. Интерес к отчету возник позже. Недостаток в настройке, то, что не звучало правдиво. Акцент, что-то не так с акцентом. Что-то, что было замечено как неправильное. Это было сформулировано грубо, поэтому Даффрин перечитал это так много раз, чтобы проникнуться мнением автора:

"Кажется, говорит нормально, затем теряет нас на мгновение, или на слове, или иногда в середине слова, а затем возвращается... в основном он говорит как мы, но это приходит и уходит... это не просто так, как если бы он был в отъезде, как он говорит. Тогда бы все его разговоры прекратились, но это происходит только со странными словами."

Этого было достаточно, чтобы вызвать у него беспокойство, и ему потребовалось полчаса, чтобы составить кропотливый отчет для своего начальства, в котором была изложена вся имеющаяся у него информация о человеке по имени Макэвой. Ответственность будет лежать выше по цепочке командования относительно того, были ли предприняты дальнейшие действия. Он продолжал бы наблюдение, когда у него были силы.

В городе возникли трудности со связью, и пройдет несколько дней, прежде чем его сообщение сможет быть передано дальше.

* * *

Рядовой Джонс был на борту самолета Trident One, вылетающего в Хитроу в 15.30. Он был без формы, но бросался в глаза своей короткой стрижкой и аккуратно отглаженными фланелевыми брюками. Ему сказали, что его встретит служебный транспорт в Хитроу и доставит в Нортхолт, где его посадят на первый рейс до Берлина, где он получит новое назначение. На него произвело впечатление, что он ни с кем не должен был говорить о своей встрече предыдущей ночью. Инцидент был удален.

* * *

Допрос был искусством, в котором Говард Ренни сделал себя мастером, авторитетом, искусным вытягивать полуправду и извлекать из нее выгоду, пока не хлынет поток информации. Он знал различные приемы; хулиган, друг, тихий деловой мужчина напротив за столом - все подходы, которые смягчали различные типы людей, которые сидели за пустым столом напротив него. Первая встреча с девушкой была нежной, вежливой и отеческой. Это ни к чему его не привело. Прежде чем они вошли в комнату для допросов во второй раз, Ренни объяснил свою новую тактику офицеру из армейской разведки. Ренни атаковал, и англичанин извлекал из этого выгоду. Двое мужчин, каждый из которых предлагает свой темп и объединяются, чтобы сбить подозреваемого с толку.

Детектив мог распознать собственную раздражительность. Плохой знак. Которая демонстрировала часы, которые он потратил на эту неделю, сон, которого он лишился. И девушка разыгрывала его. Они предложили ей легкий путь. Если она хотела играть в нее так, как это делали мальчики, то удачи ей. Но сейчас она устала, была ошеломлена окружающей обстановкой и светом и голодна, поскольку ранее демонстративно отказалась от сэндвичей, которые они ей принесли.

"Мы снова начнем с самого начала, верно?... Ты был на танцах прошлой ночью?"

" Да."

"Во что ты был одет? Мы повторим это снова."

"Мое розовое платье".

Это снова было установлено детективом. Они заходили так далеко и раньше. Он закончил разговор. Армейский капитан ничего не сказал, когда сидел позади девушки. В комнате для допросов также была женщина-полицейский, которая сидела сбоку от стола и не принимала участия в допросе. Вопросы исходили от большого мужчины, сидевшего прямо напротив Терезы, через стол.

"Твой дом в Баллимерфи... это убежище?"

"Нет".

"Это используется как убежище. Мы это знаем. Мы хотим большего. Но именно там лежат парни?"

"Нет".

"Мы знаем, что это так, ты, тупая сука. Мы знаем, что они остаются там."

"Тогда зачем спрашивать меня?" - крикнула она в ответ.

"Это используется как убежище?"

"Ты говоришь, что знаешь, что это так".

"Как часто?"

"Не часто".

"Сколько раз за последний месяц? Десять раз?"

"Нет, ничего подобного".

"Пять раз, это будет примерно так? За последний месяц, Тереза?"

"Не так часто, как это".

"Как насчет всего одного раза, Тереза? Это та, которая нас интересует, только один раз." Заговорил офицер, стоявший позади нее. Английский. Мягкий голос, не такой, как у этих ублюдков из РУК. Она неподвижно сидела на деревянном стуле, стиснув руки вокруг намокшего и испачканного носового платка, вынутого из манжета ее блузки.

"Я думаю, мы знаем, что приходил один человек".

"Как я могу тебе сказать...?"

"Мы знаем, что он пришел, девочка, тот единственный мужчина", - снова вступил в игру человек из большого отделения. "Один человек, там был один человек, не так ли? Скажем, три недели назад. На ночь или около того. Один человек, да или нет?"

Она ничего не сказала.

"Послушай, девочка, один мужчина, и мы знаем, что он был там".

Ее глаза оставались на своих руках. Свет был очень ярким, усталость наваливалась на нее, поглощая ее саму.

"Один человек, ты, глупая корова, там был один человек. Мы это знаем."

Ответа нет. По-прежнему тишина. Женщина-полицейский заерзала на своем месте.

"Вы согласились с нами, что люди приходили, верно? Не так много, как пять, это было согласовано. Не так много, как десять, мы зашли так далеко. Теперь, поймите это, мы говорим, что один человек пришел около трех недель назад. Один человек. Большой человек. Он спал в доме, да или нет? Посмотри на меня, сейчас."

Теперь ее голова медленно поднялась, чтобы посмотреть на полицейского прямо перед ней. Ренни продолжала говорить. Это должно было произойти, он мог это чувствовать. У бедной девочки было все, что она могла предложить. Еще один толчок, и она раскатилась бы.

"Ты же не думаешь, что мы послали все эти войска и свиней только ради одной девушки, если у нас нет четкого понимания, почему мы хотим с ней поговорить. Расскажи нам немного общего. Теперь мужчина. Не торопись. Да или нет?"

" Да." Это было едва слышно, ее губы произносили слово, слегка подрагивая подбородком. Армейский мужчина позади нее не мог расслышать ответ, настолько тихо он был произнесен. Вместо этого он прочитал это на лице детектива и вздохнул с облегчением.

"Скажи это еще раз", - сказала Ренни. Втирай это, заставь девочку услышать собственный кашель, визг. Так из крана течет вода. Как только они начнут, продолжайте набирать обороты.

" Да."

Лицо детектива утратило часть своей враждебности. Он наклонился вперед над столом. "Как его звали?" Как ты назвала этого человека?"

Она рассмеялась. Слишком громко, истерично.

"Что ты пытаешься со мной сделать? Ты пытаешься меня прикончить? Разве ты не знаешь, что я не могу... Я все равно не смог бы, я этого не знаю."

"Нам нужно его имя". Отбрось мягкость. Кризис допроса. Она должна продолжать с этого момента. Но маленькая сучка не сдавалась.

"Я не знаю его имени. Его едва ли там было. Он просто пришел и ушел. Это продолжалось всего около шести часов, посреди ночи."

"Он был в твоем доме. Спал... где он спал?... в задней комнате? ... да, мы это знаем. Он в бегах, и ты не знаешь его имени? Ты что, ничего о нем не знаешь? Давай, Тереза, лучше, чем это."

"Я не знаю. Я не знаю . Говорю вам, я просто не ... Это честно перед Богом. Он вошел и поднялся наверх. Он ушел до наступления утра. Мы его больше не видели. Нам ничего не сказали. Нам не было необходимости знать его имя, и когда он пришел, мы с ним не разговаривали. Это правда."

За спиной девушки, вне ее поля зрения, армейский офицер поднял руку, чтобы Ренни на мгновение придержал свои вопросы. Его голос звучал мягко, более разумно и с пониманием для измученной девушки в кресле в четырех футах перед ним.

"Но твой отец, Тереза, он бы знал имя этого человека. Мы не хотим его привлекать. Мы знаем, что произошло той ночью, наверху, в комнате этого человека. Мы все об этом знаем. Мы должны были бы упомянуть об этом. Дома бы все знали. Как бы твой отец выдержал все это в его возрасте? Вот и твой брат. Ты тоже должен думать о нем. Он уже давно в Лабиринте ... Это пошло бы ему на пользу."

"Я не знаю. Я не знаю. Ты должен мне поверить. Он никогда не называл своего имени. Он пришел, потому что о нем не знали, разве ты этого не видишь? Так было безопаснее. Папа не знает, кем он был. Никто из нас этого не сделал."

" Вы знаете, зачем он нам нужен? " снова вмешался детектив, возвращая ее внимание к свету в комнате, отвлекая от покоя, который она нашла в тени вокруг солдата.

"Я знаю".

"Ты уверен. Знаешь, что он сделал?"

"Я знаю".

"Он рассказал тебе, что он сделал?"

"Нет".

"Как ты узнал?"

"Это было очевидно. Я никогда не видел такого человека. У него была рука, как у старика. Все было предопределено. Как коготь. Я не могу сказать, каким он был... это было ужасно."

"Как его звали?" Нам нужно его имя."

"Из-за тебя меня убьют за то, что я сказал. Да поможет мне Мать Иисуса, он никогда не называл своего имени."

Инспектор достал из коричневого конверта фотографию мужчины и протянул ее через стол девушке. Она мельком взглянула на нее и кивнула. Затем она вернула это ему.

"Уложите ее", - сказал он женщине-полицейскому. Эти двое вышли из комнаты для допросов и направились к камерам участка. Он продолжил: "К черту это. Я думал, она у нас в руках. Я думал, что все пойдет своим чередом. У меня ужасное чувство, что эта маленькая сучка говорит правду. Мы попробуем еще раз поговорить с ней часа через два-три или около того, но я не думаю, что она знает больше, чем сказала. В этом есть смысл. Странный дом, странные люди. Они предупреждены, что кто-то приближается. Они суют свои носы в коробку, и он становится кроватью на ночь. Давай. Давай немного вздремнем, а потом в последний раз ударим по ней."

* * *

После того, как они ушли, Тереза долго сидела в своей камере. Теперь она была одна, так как женщина-полицейский оставила ее. В ее собственных глазах позиция была очень ясной. Военные вызвали ее в участок, чтобы допросить о мужчине, который оставался в доме, о мужчине, к которому она пошла посреди ночи. Человек, который убил в Лондоне, был в бегах, за ним охотились, и в постели он не мог трахаться. Они втянули ее, потому что думали, что что-то, что она знала, было ключом к тому, чтобы найти этого человека, арестовать его, предъявить ему обвинение, вынести приговор и запереть его, чтобы он стал народным героем в гетто, сколько бы лет он ни гнил в камере, подобной этой. Если бы она не была жизненно важна для их дела, то, как они сами сказали, послали бы они войска и свиней, чтобы забрать ее? Когда его арестовали и предъявили обвинение, и вся Баллимерфи знала, что она провела два дня в участке на допросе... что бы они сказали? Кто бы стал слушать, когда она отрицала, что когда-либо знала его имя? Кто ушел бы удовлетворенным, сказав, что она не предоставила никакой информации, которая каким-либо образом привела к его поимке? Кто бы ей поверил?

В легенде, которую они соткут, будет фигурировать ее имя. Она снова прокрутила в голове все, что могла вспомнить из того, что она сказала этому ублюдку-копу. Тот, кто кричал впереди. Ничего, она не сказала ничего, что помогло бы им. Она смотрела на фотографию, но они знали, что это был тот самый мужчина. Все, что им было нужно, это его имя, но они этого не знали, и она им не сказала. Но как они узнали о той ночи? Она рассказала девушкам, некоторым, немногим, не многим. Предадут ли они ее? Ее друзья, болтающие на болоте или во время перерыва на кофе в "Милл", будут ли они зазывать военных?

Так кто бы поверил ей сейчас?

Она слышала, что ИРА делала с информаторами. Весь Баллимерфи знал. Это было частью фольклора, не только там, но и по всему городу, где действовали Прово. Месть молодых людей своему собственному народу, который их предал, была жестокой и тотальной. Там была девушка, оставленная у фонарного столба. Вымазанный дегтем и в перьях, как они это назвали. Черная краска и перья из вонючего старого гагачьего пуха. Отрезанные волосы. Она разговаривала с солдатом. Не любила его - не обнимала и не целовала его. Просто поговорил с ним, стоя с ним за пределами казармы в тени. Мальчик, который жил на улица, они прострелили ему коленные чашечки. Он даже не был информатором. "Вор" было словом на карточке, которую они повесили на столб ворот, где оставили его. Провоцируй правосудие. Она не знала его, просто знала его в лицо. Она помнила его на больничных костылях, когда его выписывали. Подвергнутый остракизму и напуганный. Они убивали девушек, она знала это, и мужчин, которых они считали информаторами. Они расстреливали их и сбрасывали их тела, иногда оснащенные проводами и батарейками. Превращаем жесткость в розыгрыш бомбы. Затем они долго лежали в канаве, ожидая, пока человек, занимающийся обезвреживанием бомб, проработает свой список на ночь, придет и объявит тело безвредным. И все репортеры и фотографы были там.

Это было очень легко представить. Площадка для игры в кенгуру в закрытом гараже. Молодые люди в темных очках за столом. Ураганная лампа для освещения. Руки связаны за спиной. Кричит о своей невиновности, а кто слушает? Вытащенная из гаража, и сладкий запах капюшона, надетого на ее голову, и упакованная в машину для поездки на свалку и одиночного выстрела.

Она хотела закричать, но не было слышно ни звука. Она дрожала на кровати, ее силуэт вырисовывался на фоне одеяла светло-бисквитного цвета, на нее падал свет зарешеченной электрической лампочки. Если бы она закричала в тот момент, она, вероятно, была бы жива. Женщина-полицейский пришла бы и посидела с ней до следующего допроса. Но от ужаса у нее не было голоса.

Она знала, что они придут снова и поговорят с ней, возможно, через час, а может, и дольше. Они забрали ее часы, и теперь у нее не было чувства времени. Когда они приходили снова, они спрашивали ее, видела ли она когда-нибудь этого человека в каком-либо другом случае. Они спрашивали это снова и снова, сколько бы раз она ни утверждала, что не видела его с той ночи в ее доме. Они продолжали бы задавать этот вопрос, пока не получили бы ответ. Они бы поняли, когда она лжет, особенно тот тихий, что стоит за ней, англичанин. Она устала, так устала, и ускользала. Сможет ли она продолжать свои опровержения? Они бы знали, и она бы сказала. К утру они узнают о танцах, о том, что мужчина был там со своей женой. Они забрали его. Так зачем им все еще было нужно название? Замешательство и сложные аргументы захлестнули девушку. Они забрали его, но они его не знали. Возможно, они не уловили связи, и тогда то, что она могла бы сказать в своем изнеможении, сплело бы сеть вокруг него. Предать его. Играй в Иуду. Если бы она рассказала английскому офицеру, это было бы предательством по отношению к ее собственному. Свиньи охотились бы за ним, таща его в другой полицейский участок, и она носила бы это клеймо. Tout. Информатор. Презираемый.

Она осмотрела кирпичные и кафельные стены камеры, пока не подошла к тяжелой металлической решетке, прикрепленной к окну камеры, которая перемещалась взад и вперед на расстояние двух дюймов, чтобы обеспечить вентиляцию камеры. Поскольку была зима и окно было плотно закрыто, планка торчала из штуцера. Она прикинула, что если встанет на кровать и потянется, то сможет дотянуться до перекладины. Она намеренно села на кровати. Она задрала юбку на бедра и начала стягивать толстые теплые колготки, которые были на ней.

* * *

Когда женщина-полицейский пришла к ней в камеру, чтобы разбудить для следующего раунда вопросов, Тереза была очень мертва. Ее рот был открыт, а глаза выпучены, как будто они пытались убежать от мучительных искривлений. Нейлон глубоко врезался ей в горло, оставив покрасневший воротник по краю коричневых колготок. Ее ноги свисали между краем кровати и стеной, примерно в семи дюймах над полом.

* * *

Фрост был разбужен дежурным офицером в штаб-квартире разведки без объяснения причин. Сообщение было простым, что он должен быть в штаб-квартире, и что "весь ад вот-вот вырвется на свободу". К тому времени, как он добрался до здания, его ждал отчет из полицейского участка. Она занимала всего один лист, была сокращена до минимума и была подписана его собственным человеком, который присутствовал на допросе.

Тереза... был дважды допрошен во время содержания под стражей в полиции в присутствии меня, детектива-инспектора Говарда Ренни, детектив-сержанта Герберта Макдональда и женщины-полицейского Гвен Майерскоу. Во время допроса она опознала на фотокарточке мужчину, разыскиваемого в связи с убийством Денби, как мужчину, который останавливался в доме ее отца около трех недель назад. После второго сеанса вопросов ее вернули в камеру. Позже ее нашли повешенной в камере, и она была мертва к тому времени, когда к ней добралась медицинская помощь.

Подписано,

Фэйрклоу, Артур. Капитан, Разведывательный корпус.

Никаких отметок за грамматику, подумал Фрост, дочитывая ее до конца.

"Где Фэйрклоу?" - спросил я. он набросился на дежурного офицера.

"На обратном пути сюда, сэр". Это было время для коротких прямых ответов, когда большой человек был в таком настроении.

"Как долго?"

"Должен быть здесь примерно через десять минут, сэр". Тогда посыплются искры. Бедный старина Фэйрклоу, подумал дежурный офицер. Скорее он, чем я.

Полковник подошел к картотечному шкафу за своим столом и отпер верхний ящик, выдвинул его на металлических направляющих и порылся в поисках своей потрепанной книги добавочных номеров Министерства обороны. Это был секретный документ, в нем также были указаны номера домашних телефонов высокопоставленных сотрудников Министерства, военных и гражданских. Он нашел номер постоянного заместителя секретаря, у которого работал Дэвидсон, и набрал код города Суррей, а затем шесть цифр.

"Меня зовут Фрост. Армейская разведка в Лисберне. Это был адский час, но произошло кое-что, о чем вы должны быть в курсе. Это небезопасная линия, но я расскажу вам, что смогу. Нам передали некоторую информацию из вашего раздела об одной девушке. Это было вчера утром. Ее доставили вчера днем и дважды допрашивали. Ты знаешь, о чем. Она знала мужчину, которого мы ищем, опознала фотографию и сказала, что он останавливался в ее доме в течение последнего месяца. Нашли ее примерно три четверти часа назад повешенной в своей камере. Очень мертвая. Это все, что у меня есть. Но я не хотел бы оказаться на месте вашего человека, когда оппозиция узнает обо всем этом. Подумал, что ты должен знать. Звучит немного странно для меня. Приветствия."

Постоянный заместитель госсекретаря поблагодарила его за звонок и повесила трубку.

Фрост запер свой справочник и убрал ключи в карман, когда Фэйрклаф вошел чуть позже его стука.

"Давай сделаем это, Артур".

"Мы вытянули из нее, что мужчина останавливался у ее старика. Она сказала, что им не дали его имени, и что она никогда не знала его имени. Я думаю, она была с нами на равных. Мы оставили ее на пару часов, а когда они пришли за ней, чтобы вернуть ее обратно, она обвязалась своими чулками. Одна вещь должна быть прямой, сэр. С ней обращались совершенно корректно. Ее не тронули, и все это время рядом была женщина-полицейский."

"Правильно. Изложи все это на бумаге, и как можно скорее. Я хочу, чтобы наша версия по этому поводу была опубликована быстро. Информация из Лондона, на основании которой мы ее втянули. Кажется, она устояла? Это были настоящие вещи?"

"В этом нет сомнений. Она была с ним, все верно. Без сомнения."

Фэйрклоу вышел из кабинета полковника, чтобы напечатать свой отчет. Фрост вернулся к телефону в отдел по связям с общественностью армии, другой телефон у кровати разбудил рано утром спящего. Он предположил, что, когда начнут поступать запросы прессы, мужчинам из справочной службы следует относиться к этому как к полицейскому делу, связанному с девушкой, задержанной армией для обычного допроса. Затем он позвонил главе Специального отдела, сначала к себе домой, где ему сказали, что он уже в штаб-квартире на Нок-Роуд, а затем в свой офис там. Его собственные люди проинструктировали его. Со всей дипломатичностью, на которую он был способен, он сделал то же самое предложение об обращении с прессой, что и своим собственным людям.

"Вы хотите, чтобы наши люди забрали банку?" - спросил полицейский.

"Неизбежно, не так ли? Твой полицейский участок, твой допрос. Не понимаю, как мы можем закончить с этим."

"Твоя чертова информация все подстроила".

"И это тоже был хороший материал. На этой чертовой станции должно быть расследование, как это произошло."

"Главный констебль в своей мудрости высказал это мнение. Я думаю, нам следует встретиться, чтобы обсудить следующий ход, если таковой будет, или этот след оборвется в мгновение ока."

"Я тебе перезвоню", - сказал Фрост и повесил трубку.

Операция на половинном члене, и бедняга, как бы его ни звали, сует это прямо нам под нос. И мы отказываемся от нее. Бедняга. И вдобавок ко всему мы позволяем девушке покончить с собой, что надевает петлю ему на шею и мешок на голову. Сегодня мы хорошо с ним обошлись. Дезертирство - это меньшее, в чем он оправдан.

* * *

Гарри услышал об этой девушке, как и вся остальная провинция, в утреннем выпуске новостей по радио. Это была вторая история после ночных переговоров в Европейском экономическом сообществе. Пункт был кратким и без объяснений.

"В Белфасте девушка умерла после того, как ее доставили в полицейский участок в районе Фоллс-Роуд. Сегодня рано утром ее нашли повешенной в своей камере, и к тому времени, когда она добралась до больницы, она была мертва. Полиция назвала ее девятнадцатилетней Терезой Маккорриган из Баллимерфи. Проводится расследование, чтобы выяснить, что произошло. Ассоциация гражданских прав Северной Ирландии опубликовала заявление, призывающее к полному и независимому расследованию смерти. Они утверждают, что вчера днем были использованы две бронированные машины и войска, чтобы арестовать мертвую девушку из ее дома."

Гарри выключил радио. Он чувствовал оцепенение. Больше никаких шуток. Больше никакого детского сада. Таковы были силы действующих сил. Простая, заурядная, порядочная девушка. Хочет трахнуться с парнем, у которого не получается. Рассказывает об этом девушкам в туалете, немного похихикаем, посмеемся вместе. Тридцать часов спустя она так напугана, что надевает что-то на шею и уходит. Остановлена. Немного похотлив и слишком много болтает... и теперь она мертва. Гарри помнил ее. В дальнем конце клуба: в компании крутых парней возле бара. Немного переворачивается. Слишком много джина и недостаточно чипсов, чтобы им пропитаться.

Он был причиной страха. Он был ответственен за агонию девушки, прежде чем она сунула что бы это ни было под подбородок и полетела в пустоту. Интересно, ее вообще допрашивали к тому времени, задавался он вопросом? Смогла ли она что-нибудь сказать? Или все это было сплошным хвастовством?

Они все слушают эти выпуски, размышлял Гарри, все до единого, рассказывают о ночных катастрофах, запасаются разговорами на день. Джозефина не была бы исключением. Она бы слушала это, прихорашиваясь, завтракая, умываясь, но транзистор был бы где-нибудь у нее дома. Она бы услышала это, и она бы собрала это воедино. Была ли она такой быстрой, такой умной? Должно было быть, это было там, на тарелочке, и что тогда?

Гарри пришлось бы подождать, чтобы узнать. На этой неделе она не готовила чай, у нее была другая смена на работе. Ему придется подождать до выходных и их следующего свидания. Придется потерпеть, мальчик Гарри, и попотеть, и посмотреть, насколько она умна, и если она умна, что она собирается с этим делать.

Он спустился по лестнице, пересек холл и вышел на улицу. Он услышал, как миссис Дункан зовет его насчет завтрака, и проигнорировал ее, продолжая подниматься по тротуару и поворачивая налево в сторону Андерсонстауна. Ему потребовалась добрая сотня ярдов, чтобы справиться с эмоциями и восстановить контроль. На ходу он наметил позицию, представляя в уме шахматную доску своей работы. Пешки, вот где она оценивала, а пешки были расходным материалом. Слоны и рыцари причиняют больше боли, но они также могут быть потеряны. Он и человек, на которого он охотился, были королевами его игры. Суперзвезды, уступающие только королям, которые были священны и неприкосновенны. Если, когда ферзи перемещались по доске, пешки падали, значит, такова была природа игры, в которую играли он и этот человек. Не было времени сокрушаться о потере пешек.

Старая музыкальная тема. В Адене все было по-другому. Там не было никакого участия. Ничего личного. Явный враг, все, что было на доске, было черным или белым, но определенным. Теперь все квадраты были серыми, и фигуры тоже. Даже две королевы. Для постороннего было бы проблемой выбрать один набор фигур из другого.

Глава 11

В течение четырех часов после первой трансляции смерти Терезы был убит солдат, и в поместьях Баллимерфи, Уайтрок, Терф Лодж и Нью-Барнсли вспыхнули массовые беспорядки.

Солдат погиб, когда в него попала очередь из пистолета-пулемета Томпсона, выпущенного с близкого расстояния. Он был последним человеком в патруле в Баллимерфи, и стрелок, по-видимому, действовал с верхнего этажа пустующего муниципального здания. Несколько фотографов, которые собрались возле дома Терезы, чтобы сфотографировать ее родителей и сделать праздничный снимок самой девочки, побежали в направлении стрельбы. Самым быстрым удалось сделать несколько поспешных кадров, пока солдаты переносили тело своего коллеги на спину сарацина.

На дорогах Фоллс и Спрингфилд группы молодых людей угоняли автобусы, загоняли их на середину улицы и поджигали. После этого армия перешла в наступление. Толпы, собравшиеся на тротуарах, забрасывали бронированные автомобили и "Лендроверы" бутылками из-под молока и камнями. Армия ответила, наехав на них, выпустив залпы резиновых пуль из креплений рядом с водителем. На одной строительной площадке к моменту прибытия сарацин была сооружена баррикада из камней и бочек с нефтью. Они врезались в непрочную стену, проломив ее и безумно раскидав барабаны на другой стороне улицы, когда одинокий юноша, управлявший ярко-желтым экскаватором, дерзко бросился назад. Войска, которые наступали под прикрытием бронированных машин, отступили, когда механический динозавр ускорился вниз с небольшого холма по направлению к жабоподобным бронированным машинам. В нескольких футах от удара юноша отпрыгнул в сторону, оставив своего убегающего копателя сталкиваться лоб в лоб с сарацинами. Бронированные машины, действуя в странном для таких больших объектов согласии, прижали его к стене, где он потратил свою силу, набирая обороты в безумной тщетности.

Побивание камнями продолжалось долгое время. Командиры подразделений ясно дали понять в своих отчетах о ситуации в штаб бригады в Лисберне, что они обнаружили неподдельный гнев среди людей. Те, кто в последние месяцы проявлял нежелание оскорблять и забрасывать военных, вернулись с удвоенной силой. По их словам, по католическим районам распространились слухи, что девушку, которая покончила с собой в полицейском участке, пытали до такой степени, что она больше не могла выносить, и что затем она покончила с собой. Сторонники временного правительства отходили с главных дорог, где патрулировала армия, и стояли позади толпы, раздавая инструкции.

Родители Терезы выступали по телевидению в обеденный перерыв, утверждая, что их дочь никогда не принадлежала ни к какой республиканской организации. Они наглядно описали, как ее забрали из-за обеденного стола накануне. Пресс-служба армии получила множество звонков и остановилась, сказав, что это дело полиции, что армия не замешана, и указав, что девушка умерла в полицейском участке. В полицейском управлении измученный мужчина на приемной стороне сообщил журналистам, что расследование все еще продолжается, и что офицеры, которые проводили это расследование , еще не перезвонили.

Как в штабе армии, так и в Секретариате, который управлял офисом государственного секретаря в замке Стормонт, было осознание того, что до конца дня должно было появиться что-то гораздо лучшее в плане объяснения.

* * *

Столкнувшись с кризисами, премьер-министр мог прибегнуть к хорошо проверенной формуле. Определите проблему. Сосредоточьте на ней все внимание. Реши ее, а затем оставь в покое. Когда он, наконец, концентрировался на каком-либо одном предмете, его помощники обнаруживали, что он обладает огромной способностью бороться с любым политическим нарывом, причиняющим боль. Но они также обнаружили, что как только он подумал, что ситуация разрешилась, его интерес угас так же быстро, как и возрос. Северная Ирландия, относительно спокойная в течение нескольких месяцев, теперь была отложена в долгий ящик. Она балансировала близко к тому, что один политик однажды назвал "приемлемым уровнем насилия". Таким образом, расшифровки сводок новостей за обедом, которые ему приносили, он воспринял как вторжение. Насилие возвращается снова. Улицы перекрыты. Жертвы. Отвратительная смерть молодой девушки в полицейской камере. У него была привычка быть прямым.

Из задней комнаты офиса с видом на сады на Даунинг-стрит, безвкусные в ноябрьском свете, вокруг осталось слишком много листьев, он позвонил командующему армией в Лисберне. Не прерывая, он выслушал краткое изложение утренних событий и также не сделал никаких комментариев, когда генерал перешел к предыстории ареста девушки. Ему впервые рассказали о донесениях разведки, которые поступали из Лондона, о ее допросе, о том малом, в чем она призналась, что знает, а затем об обнаружении тела.

"Это первое, что мы получили от нашего парня?"

"Первое, о чем я слышу. Конечно, мы не получили ничего другого, на чем могли бы действовать."

"И это был хороший материал, точный. Чего-то такого, чего у нас раньше не было, верно?"

"Информация была фактической. Это не завело нас так далеко, как мы надеялись вначале. Я понимаю, однако, что это первая положительная информация, которую мы получили о парне, которого мы ищем."

"Похоже, мы расставили небольшую ловушку, и она, скорее всего, не попала в цель. Нам придется решить, взял ли наш парень из банка столько, сколько он собирается получить. Проблема в том, на какой стадии его вытаскивать, не скомпрометировали ли мы его уже." Он наслаждался этим, точно так же, как это было на войне. SOE и все такое. Генерал перешел черту.

"Это не так просто, премьер-министр. Это немного нелепо, но мне сказали, что его контролеры не знают, где он находится, даже не знают, как с ним связаться. Вы понимаете, что этим парнем отсюда никто не управляет. Ваши инструкции на этот счет были интерпретированы очень строго. Это ответственность Лондона. Он звонит, они ему не звонят. Но мой совет был бы в том, чтобы он остался. По крайней мере, на данный момент. Когда вы начинаете что-то подобное, вы придерживаетесь этого. В середине потока нет выхода, потому что слишком жарко. Ему придется закончить ее, или он полностью высохнет."

Премьер-министр вернулся: "У нас пока нет оснований полагать, что он был скомпрометирован? Но было бы трудно, очень трудно, если бы его идентифицировали в этом контексте."

"Это были вопросы такого рода, на которые, я полагаю, были даны ответы до того, как была дана инструкция начать эту операцию, премьер-министр".

Сарказм перешел все границы.

Премьер-министр швырнул трубку, затем немедленно нажал кнопку пульта на своем столе и резко попросил соединить его с государственным секретарем в замке Стормонт. После сорока одного года в политике он мог видеть, как собираются грозовые тучи задолго до того, как они надвинулись на него. Он знал, что пришло время натянуть паруса и задраить люки. Сочетание агента, работающего по приказу премьер-министра, и девочки-подростка, повесившейся в камере, были лучшими ингредиентами для политического скандала крупного масштаба. Он должен начать планировать свои оборонительные линии, если случится худшее и парень, которого они послали туда, будет обнаружен. Этот чертов генерал, не так много времени, чтобы туда сбегать, а его следующее назначение уже подтверждено. Укоренившаяся, вот почему он так свободно давал советы. Но все равно, несмотря на его возвышение, ему, должно быть, было больно признавать, что это была лучшая информация, которой они располагали до сих пор ... и, несмотря на все это, они ее просрали.

"Ему бы это не понравилось. Сегодня одна яркая вещь", а затем он переключил свое внимание на поиск отказоустойчивой системы. Позвоните заместителю секретаря, человеку, отвечающему за эту невероятную систему отсутствия связи. В случае катастрофы никаких заявлений, пока государственный служащий не разрешит это, и передайте это Лисберну. Никакой благодарности агенту, конечно, если все пойдет не так... отрицай все, что знаешь о миссии.

Государственный секретарь был на линии. Премьер-министр не тратил времени на любезности.

"Я слышал о сегодняшних неприятностях и о девушке. Сложная ситуация. Я думал, что мы были слабы во время ланча, слишком оборонялись. Нам нужно быть более позитивными. У меня есть предложение, которое я хочу сделать. Это всего лишь предложение, имейте в виду, и вы должны передать его своим сотрудникам службы безопасности и посмотреть, как они отреагируют. Но я думаю, вам следует сказать что-то вроде этого - запишите это, а я перечитаю то, что я набросал. В таком духе, сейчас. Что девушка была известной сообщницей человека, за которым мы охотимся в связи с убийством Денби. Что ее совершенно корректно доставили на допрос, и с ней коротко поговорили, прежде чем оставить в камере на ночь. Вы должны подчеркнуть, что ее не трогали. Проговоритесь, что вы готовы предложить независимое вскрытие в одной из больниц, если считаете, что это поможет. Но я думаю вернуть это Дэнби. Кстати, на этой неделе в соборе Святого Павла состоится его поминальная служба. Ты будешь там, я надеюсь. Все это снова будет в центре внимания общественности. С нами все будет в порядке, если мы будем играть немного смелее и атаковать. Худшее, что мы можем сделать, это уйти в оборону."

Связь убийства министра британского кабинета со смертью подростка в полицейском участке Фоллс-Роуд была освещена в последнем выпуске Belfast Telegraph , а также подробно освещалась в последующих выпусках новостей на телевидении и радио. Те немногие люди в городе, которые знали о существовании Гарри, не были уверены, какой эффект раскрытие информации окажет на работу агента и безопасность. Они подтвердили немедленное прекращение давления на их службу по связям с общественностью для получения дополнительной информации об обстоятельствах смерти.

Гарри был не единственным человеком в городе с пешками на шахматной доске.

* * *

Торговец металлоломом взял бы Гарри к себе на заработную плату. Ему, очевидно, понравился его внешний вид. Он сказал, что у него есть брат в море, и спросил Гарри, может ли он начать там и тогда. Там не было ни слова о карточках национального страхования или почтовых марках, а в качестве оплаты предлагалось двадцать фунтов в неделю. Гарри сказали, что ему нужно будет провести месяц или около того во дворе, чтобы увидеть, как управляется заведение. Должно было быть расширение, больше грузовиков. Когда они приедут, если все получится, у них будет работа водителя и больше денег.

В свое первое утро Гарри бродил среди гор сожженных и ржавых машин. Это были товары, которыми торговал мусорщик, куча за кучей грубого, изогнутого металла.

Гарри сказал аккуратному, щеголеватому маленькому человеку, который был его новым боссом: "Это и есть бизнес? Только машины? У тебя их достаточно."

"Никаких проблем с поставками этого. Ты, должно быть, видел это, хотя и отсутствовал. Ужасная езда здесь. Если вы возьмете количество автомобилей, говорят они, и сопоставите это с процентом от всех людей, которые ими владеют, и количеством аварий... тогда это хуже, чем где-либо еще во всей Англии или Ирландии. Маньяки, они здесь. Парни в будущем сделают все остальное. Завтра утром у нас будет дюжина обломков. Там тоже будет двухэтажный автобус, нравится это кому-то или нет, но они ублюдки, которых можно резать."

Он улыбнулся. Маленький, жизнерадостный, с длинным шелковым шарфом на шее, в стиле чокера, шляпа плотно прилегает к голове. Все они одинаковы, подумал Гарри, симпатичные негодяи.

Торговец металлоломом продолжал: "Это дурной ветер. Мусорщики, строители, стекольщики... мы все отчеканяем ее. Не следовало бы так говорить, но так оно и есть. Военные выбрасывают сгоревшие машины вон там, на открытой местности. Мы посылаем грузовик и вытаскиваем их сюда. Не формальная, ты знаешь. Просто понимание. Они хотят убрать их с улиц и знают, что если они их туда положат, я их поменяю. Сегодня у нас будет еще несколько, и все такое."

Он посмотрел на Гарри, и блеск покинул его глаза. "Люди очень злы из-за этой девушки. Ты поймешь это. Здесь их убивают сотнями. В большинстве случаев это ни черта не значит, какой бы большой ни была процессия. Но эта девушка снова их разозлила."

Гарри сказал: "Это ужасно - вытаскивать такую девушку из ее дома".

"Бедняжка. Она, должно быть, была ужасно напугана чем-то, раз захотела сделать это с собой. Мать Иисуса, упокой ее. Тем не менее, никакой политики в этом дворе и никаких проблем. Таковы правила двора, мальчик Гарри. Никакой политики, и таким образом мы кое-что сделаем."

Он обошел вокруг с Гарри и представил его другим мужчинам во дворе, шестерым из них, и Гарри официально пожал руку. Они приветствовали его сдержанно, но без враждебности. Когда его сопровождающий вернулся в офис, чтобы просмотреть бумаги, Гарри был свободен для просмотра. На одном этапе, когда он блуждал среди машин, он был в восьми футах от ракетной установки российского производства. Это была разновидность RPG 7, в комплекте с двумя ракетами, завернутая в мешковину и целлофан, запертая в багажнике автомобиля. Во двор всегда заходили люди, и прикрытие было хорошим. Ночью доступ был легким. Пусковая установка, запечатанная для защиты от намокания, была помещена туда после того, как Временное подразделение, которому она была выдана, сочло ее неточной и ненадежной. От нее отказались до тех пор, пока не смогли найти более актуальное руководство по эксплуатации, желательно написанное не на русском или арабском.

Как сказал маленький человечек, нет политики, нет проблем. В тот первый день Гарри добросовестно придерживался ее, следуя примеру других мужчин во дворе. Медленно делает это здесь. Высокий столб черного дыма из пылающего автобуса в Ольстере был проигнорирован.

Остаток первой недели, которую Гарри провел там, прошел без особых событий. Он был принят в ограниченной степени, насколько позволяла светская беседа, и не более того. Его несколько попыток расширить тему разговора были вежливо проигнорированы и без давления с его стороны. Смерть Терезы и начало работы, вероятно, означали, подумал Гарри, начало следующего этапа. Никаких немедленных указаний, которым ему следует следовать, остается только долгосрочное проникновение. Три недели. Какой идиот сказал, что это можно сделать за три недели? Три месяца, если ему повезет. И это расслабило его. Каждый день ходить по дороге и иметь работу, которая занимала бы его разум, было бы для него облегчением. Лучше, чем сидеть в этом чертовом гостевом домике. Клаустрофобия.

И каждый день волонтеры Шеймуса Даффрина наблюдали за ним от Делроза до Скотленд-ярда и обратно.

* * *

Даунс был на кухне, мыл лицо в раковине, умываясь утром в понедельник, когда его жена вошла с белым лицом, закрыв за собой дверь из-за шума играющих детей.

"Это только что передавали по радио, о тебе. О девушке. Девушка, которая покончила с собой."

"Что ты имеешь в виду?" А как насчет меня?"

"Эта девушка из "Мерфа", здесь говорится, что она была связана с человеком, совершившим убийство в Лондоне".

"На самом деле там не упоминался я?"

"Сказал, что вы были связаны. Подключена."

"Как ее звали?"

"Тереза какая-то. Я не уловил этого."

"Ну, я ее не знаю".

"Там говорилось, что ее допрашивали о нем, потому что она была известным партнером. Это было другое слово, которое они использовали - "ассоциировать". Упокой, Господи, ее, бедняжку. Она была всего лишь ребенком."

"Ну, я ее не знаю, и это правда".

"Это то, что они говорят по радио... громко и четко... где любая чертова обезьяна может это услышать."

"Ну, это все глупости, чушь собачья".

"Когда ты кричишь, ты всегда лжешь. Кем она была? Что ей было с этим делать?"

"Я ее не знаю. Говорю тебе, я просто не знаю ее."

"Билли, я не сумасшедший. Ты был в городе долгое время, прежде чем вернуться сюда. Я не спросил тебя, где ты был до того, как пришел домой. Кто она?"

"Как, ты сказал, ее звали?"

"Не разыгрывай из себя дурака со мной. Ты услышал в первый раз."

"Если это Баллимерфи, то я останавливался там на одну ночь. Я пришел в темноте, когда семья была вокруг ложи. Там была девушка. Просто ребенок, который принес мне немного еды в комнату. Я ушел в половине шестого."

"Она только что принесла немного еды, не так ли?"

Конечно, она сделала ... Не спрашивай меня, черт возьми... как та гребаная Ветка."

"Только исходя из этого, привел ее и допросил, только потому, что она принесла тебе немного еды? Не удалось привлечь ее отца - он дает интервью. Просто принял ее в себя."

"Оставь это", - рявкнул он на нее. Он хотел уйти. Побег.

"Просто скажи мне, кем была эта маленькая сучка и что она для тебя значила".

Минуту назад она была просто ребенком, а теперь она маленькая сучка. Она была никем. Ничего. Должно быть, она выболтала лишнего. Завизжала, маленькая корова."

"Как она узнала, кто ты такой?"

Она прокричала ему последний вопрос. Она взяла бы свои слова обратно, как только эти слова были произнесены, и прижалась бы к нему. Шум и агрессия покинули его. Умоляющий. Мольба. Не заставляй меня отвечать. Разоблаченный ребенок и пустая победа.

"Мне жаль", - сказала она. "Просто забудь об этом".

Она отвернулась, вернулась к двери в гостиную, где дети дрались, и один был голоден, а другой плакал.

"Я расскажу тебе, что произошло..." Она покачала головой, но он продолжил: "Это раз и навсегда, никогда больше не спрашивай. Если бы я хотел ее, я бы ничего не смог с этим поделать. Я был так облажан. Мне было как-то холодно, я был заморожен, меня била дрожь. Я ничего не мог для нее сделать. Она спросила, был ли это я в Лондоне. Я ударил ее. Удар по лицу. Она вернулась в свою комнату. С тех пор я видел ее только один раз. Она была на танцах в клубе в субботу вечером. Я полагаю, она видела меня."

Он подошел к своей жене и обнял ее. Дети все еще плакали, а поле росло. Он притянул ее голову к своему плечу. Ответа не последовало, но она была уступчива по отношению к нему, абсолютно пассивна.

Даунс продолжил: "Вот тогда она, должно быть, и заговорила. Собираюсь домой после танцев. Должно быть, сказала, что знала мужчину, который был в Лондоне. Затем какая-то крыса, какой-то ублюдок, завизжал. Гребаный шпион, зазывала. Прямо там, на одном из наших танцев, какой-то ублюдок, который продаст тебя. Это то, что, должно быть, произошло."

"Забудь об этом. Мы должны забыть все эти вещи. В противном случае ничего не остается."

Он долго держал ее в затемненной кухне, освещенной неадекватной лампочкой, висящей без абажура на гибком проводе. Сначала она плакала тихо и без драматического эффекта, держа свое горе при себе, не используя его как оружие, чтобы ударить его дубинкой. Она взяла себя в руки и прильнула к нему. Ничего не изменилось бы, ничто в его образе жизни не изменилось бы.

"Ты вернешься?"

"Когда они захотят меня".

"Ты мог бы покончить со всем этим сейчас. Ты внес свою лепту."

"Это никак не может случиться".

Она была нужна ему сейчас, чтобы зарядиться энергией. Когда дозы оказывалось достаточно, он возвращался в свой собственный порочный, одинокий мир. Частью которой она не была.

Она была одной из толпы. Толпа женщин, которые имели так мало влияния на своих мужчин, что было бессмысленно, неприлично умолять их держаться подальше от улиц. Ей все еще везло больше, чем большинству. Ее мужчина все еще был с ней. Автобус, который каждый четверг в обеденное время приезжал в верхний конец Ипр-авеню, был достаточно хорошо известен. Женщинам в Лонг Кеш потребовалось полчаса, чтобы поговорить со своими мужчинами через стол.

* * *

В ту ночь Билли Даунс открыл свою дверь на тройной стук. Юноша передал ему конверт и увидел, как тот скрылся в темноте. Его жена осталась на кухне, поскольку она тоже узнала призывный знак удара кулаком в дверь. Она услышала, как он включил свет в холле, сделал паузу на несколько мгновений, а затем звук рвущейся бумаги, снова и снова.

Он вышел в гостиную и бросил в огонь квадраты бумаги толщиной в полдюйма, из которых состоял единственный лист для записей. Сообщение было от бригады. Она была короткой и по существу. На данный момент он должен был остаться дома. Считалось, что девушка повесилась, прежде чем опознать его.

* * *

У Дэвидсона была плохая неделя. Он признался в этом молодому человеку, которого призвали делить с ним офис. Все началось с фиаско девушки. Постоянный заместитель госсекретаря также был включен, создавая дымовую завесу, которая будет использована, если операция сорвется. Дэвидсон попытался контратаковать, подав жалобы на первоначальное жилье, а затем на скандал из-за девушки, но был немедленно отклонен. В течение шести дней после его первого звонка от самого Гарри было молчание. Дэвидсон и помощник сидели в офисе, читали бумаги, варили кофе, поглощали рыбу и чипсы навынос, индийскую еду навынос, китайскую еду навынос. Номер, который был предоставлен Гарри, был постоянно свободен от всех других звонков.

Когда он позвонил в субботу днем, эффект был потрясающим. Дэвидсон вскочил со своего мягкого кресла, качнув его вбок, опрокинув кофейный стакан со своего стола, когда он бросился к телефону. Бумаги упали на пол.

"Алло, это четыре-семь-ноль-четыре-шесть-восемь-один?"

"Гарри?"

"Как дела в семье?"

"Очень хорошо. Как мне сказали, им понравились открытки."

Дэвидсон стоял на коленях, его голова была на уровне ящика, где хранилась записывающая аппаратура. Он вытащил провод и подключил его к корпусу телефона. Кассета уже прокручивалась.

"Для нас есть что-нибудь?"

"Ничего, старина. Нет, я просто немного вникаю. Я думаю, что на несколько дней все может затихнуть, так что я привыкаю к какому-то распорядку."

"Мы беспокоимся о тебе после той чертовой девчонки. Мы раздумываем, стоит ли нам вытаскивать тебя."

"Ни за что. Просто акклиматизируюсь."

"Я думаю, мы все чувствуем, что в конце концов ты очень хорошо выступил в прошлые выходные. Но мы хотим каким-то образом связаться с вами. Возможно, вам это подходит, но для нас это смешно. Довольно глупая. Мы сидим здесь, как ряд девственниц, ожидающих, когда ты позовешь нас."

"Это способ, которым я счастливее всего. Меня укусили, не забывай. В первом доме. Будет немного сложнее извлечь из этого что-то еще, и именно так я хочу, чтобы это было. Можно сказать, немного глуповатая, но так оно и есть."

Дэвидсон отступил и сменил тему.

"Они вообще что-то вынюхивают вокруг тебя?"

"Я так не думаю. Пока никаких особых признаков этого, но я не знаю. Большая проблема в том, что я не вижу, откуда последует следующий брейк - с какой стороны. В прошлый раз мне очень повезло, и посмотри, к чему это привело. Это не может снова оказаться в таком положении."

"Значит, в данный момент ты не следишь за чем-то конкретным?"

"Нет, просто закрепляюсь. Готовимся к осаде."

"Возможно, пришло время тебе выйти. Как в эти выходные. Я не хочу, чтобы ты слонялся без дела, теряя время. Послушай, Гарри, мы знаем, что это чертовски сложно, но ты дал военным и сотрудникам службы безопасности зацепку, с которой они должны быть в состоянии что-то предпринять... Выходи сейчас же. Отправляйся в Олдергроув и убирайся к черту..."

Телефон отключился в его руке, прежде чем ему ответил гудок набора номера. В отчаянии он щелкнул кнопками приемника. Разговор закончился.

Ублюдок. Сыграл неправильно. Выбила его из колеи. Как раз тогда, когда его нужно поднять. Глупый, чертов дурак. Следовало сделать это приказом, а не предложением, или вообще не упоминать об этом. Военные должны следить за этим сейчас. Девушка, должно быть, оставила след шириной в милю.

Дэвидсон мог видеть через свое незанавешенное окно, что на улице уже стемнело. Он подумал о Гарри, возвращающемся вверх по водопаду к своей берлоге. Минуя тени и обломки, толпы и войска, наследие бурных уличных боев, длившихся неделю, причиной которых он был. Не высовывайся, мальчик Гарри.

Глава 12

На самом высоком уровне командования Белфастской бригады ИРА было признано, что кампания находилась на решающей стадии, и поддерживать импульс борьбы становилось все труднее. Руководство обнаружило усталость среди людей, на которых они так сильно полагались в успехе своих атак. Но различия между людьми на улице и их защитниками, как считали сами временные, росли. Собрать деньги для семей заключенных стало сложнее, двери, которые обычно оставляли незапертыми, чтобы боевик или подрывники могли сбежать через них, теперь были заперты на засовы, а конфиденциальные телефоны в полицейском управлении, где информаторы оставляли свои анонимные сообщения, были постоянно заняты сообщениями, которые могли прийти только из католического центра.

Когда давление на плечи руководства "Провизионалов" выросло почти до невыносимой степени, стало понятно, что дни галантности и благородства тоже прошли. Однажды британский офицер стоял в башне своей бронированной машины, напряженно выпрямившись, с правой рукой в положении приветствия, когда мимо него проносили гроб члена ИРА, задрапированный в триколор. Однажды британские офицеры после вечернего празднования, одетые в брюки и спортивные куртки, обнаружили, что забрели на Болото, были схвачены и благополучно возвращены своим смущенным старшекурсникам.

Теперь все было кончено. По мере того, как ИРА сопротивлялась растущей силе и опыту сил безопасности, направленных против них, атаки становились все более жестокими и рассчитанными на то, чтобы шокировать.

* * *

Это был командир бригады, который принял неохотное решение отозвать Билли Даунса из Ардойна и из бездействия. Было признано, что он представляет наибольшую ценность, когда используется экономно, но в течение семидесяти двух часов после предыдущего инструктажа ему были отданы новые приказы.

Предметом смертного приговора бригады был инспектор ROC. Приоритет был отдан его смерти, и это считалось достаточно важным, чтобы рискнуть раскрыть одну из главных карт движения.

Полицейским, которого они хотели застрелить, был Говард Ренни, уголовный розыск, переведенный в Особый отдел. В их досье сообщалось, что он прибыл с холмов страны Антрим, недалеко от побережья. Он был неизвестен в Белфасте до недавнего времени, когда в информационную систему из центров предварительного заключения и тюрем начали просачиваться слухи о детективе, обладающем достаточными способностями в качестве дознавателя, что он был непосредственно ответственен за неспособность нескольких подозреваемых держать рот на замке.

После того, как они отправились в разведывательный отдел бригады, потребовалось много времени, чтобы установить личность Ренни, найти его штаб-квартиру в центре временного содержания в казармах Каслри и привести в действие план против него. Окончательное решение о его ликвидации было принято после того, как офицер разведки компании сообщил о списке номерных знаков и моделей полицейских машин, которые покинули полицейский участок после смерти девушки в ее камере. Один из них был похож по модели и цвету на тот, которым управлял детектив. Его причастности к событиям той ночи было достаточно, чтобы поставить его на несколько позиций выше в списке приоритетов, и движение не получило бы ничего, кроме поддержки, когда его убили.

Билли Даунсу дали досье, которое он должен был прочитать, но не хранить. Посетитель, который пришел к нему домой поздно, после того, как жена и дети ушли наверх, должен был забрать его с собой, когда Даунс закончит чтение. Его жена спустилась по лестнице, чтобы посмотреть, кто был посетителем, и побледнела при виде длинноволосого юноши в джинсах и толстой стеганой куртке-анораке, который ответил ей пристальным взглядом, а затем отвернулся, не сказав ей ни слова. Она пошла на кухню, понимая, что гостиная - не место для нее. Когда она снова поднялась наверх, она могла слышать голоса, говорившие торопливо, приглушенно и с настойчивостью.

Даунсу показали фотографию Ренни. Снято пять лет назад, причем одним из группы. Она была получена из обширных файлов фотографа в маленьком городке, где тогда служил Ренни. Можно было поспорить, что они найдут такую фотографию, когда войдут в магазин фотографа с оружием в руках, и компетентность системы регистрации помогла им разобраться. На картинке была группа полицейских, празднующих свое повышение до сержанта. Фотография не сильно помогла бы Даунсу, поскольку серьезно пострадала при увеличении, но она дала ему представление о телосложении, волосах и форма лица полицейского, которого ему было приказано убить. Машина, на которой должен был ехать детектив, была "Триумф 2000" бутылочно-зеленого цвета, но в досье на Ренни был список минимум из восьми номерных знаков, которые он мог использовать. Он прочитал, что Ренни жила в небольшом отдельном доме в Данмарри, в тупике. Заведение в самом низу буквы "U" при закрытии. Сложная для наблюдения и для засады. В досье сказано, что он воспользовался дверью прямо в гараж. Жена открывала двери гаража изнутри, и он выезжал прямо по утрам. Они будут открыты, когда Ренни вернется домой. Полицейский был бы вооружен.

Проблемы, связанные с засадой, стали ему понятны.

"Заполучить шлюху будет нелегко. Ни одна из них не является легкой. Они часто ходят вместе - подвозят друг друга на работу. Они будут использовать разные маршруты и все такое. У них тоже есть оружие. Один из них получит шанс, если ты попробуешь это тогда. Они знают, как ими пользоваться. Ренни - опытный стрелок. И умная - прижать ублюдка будет нелегко. У него не было шансов усидеть на месте: все эти женщины, раздвигающие занавески от того, что им нечего делать, они бы увидели тебя и сразу же перешли к телефону. И у тебя нет времени настраивать ее на следующей неделе, в следующем месяце, когда захочешь. Они хотят этого, и быстро. Приказ бригады. Это особенная игра, и они хотят, чтобы ты участвовал в ней."

* * *

Его нечищеные ботинки до щиколоток стояли рядом со стулом. Джинсы мятые, их не стирали и не гладили с тех пор, как он вернулся домой. Рубашка была не совсем белой и грязной, воротник обтрепался. Огонь теперь был небольшим, и ему требовалась помощь, чтобы остаться в живых. Он погасил свет, когда курьер ушел, чтобы лучше сосредоточиться на полицейском Ренни, против которого они его выставили. Он запомнил большую часть деталей файла и теперь наслаждался проблемой, которую они ему поставили, выискивая план действий. Подобно математику, пытающемуся разгадать сложную формулу, он остался в кресле, размышляя о методе и способе, которым Ренни будет убит. Он был удивлен, что его вызвали, но подтекст был ясен. Это была жизненно важная операция, он был жизненно важным оператором.

Его жена осталась наверху, понимая, что сейчас не время спускаться в гостиную и пытаться разрушить чары, которые ее муж соткал для себя, пока его разум обдумывал тактику нападения и оружие, которое он будет использовать.

В ту ночь она погрузилась в беспокойный сон, сразу же пережив кошмар. Она видела, как ее мужчина был убит очередью пуль, карикатуры на гротескных солдат, стоящих над ним. Жизнь, пульсирующая в канаве. Отталкиваясь ногами, мужчина œ обнимает его. Когда она протянула руку, чтобы посмотреть, поднялся ли он наверх, она обнаружила только пустоту на простынях рядом с собой. В своем полусне она снова и снова была свидетелем стрельбы из этих вечных винтовок, агонии и мучений ее мужчины. А затем изнеможение и страх вывели ее за пределы сновидений и оставили в глубоком сне до утра.

Вот так он нашел ее, когда поднялся наверх с планом, зреющим в его голове. Он впечатлял себя остроумием того, что он собирался сделать. Взволнован и доволен своим решением технической проблемы.

Он лежал на спине, вытянув локти на подушке, положив руки под шею, прокручивая в голове свой план, проверяя каждый его пункт на наличие недостатков. Он устал, но был достаточно воодушевлен, чтобы ничего не найти, когда проверял каждый аспект убийства, каждый аспект, кроме последнего - самого убийства. Он выбросил это из головы. Реальность убийства, нажатие на спусковой крючок.

Он редко пытался определить ценность убийств, которые он совершал, для движения, которому он служил. Задачи и проекты, поставленные перед ним его начальством. Другие определяли мораль. У других была ненависть. Другие превратили его работу в победы. Он сделал, как ему сказали, изучил свою торговую марку. Солдат в его армии.

В движении были некоторые люди, с которыми он встречался или, в других случаях, слышал о них, которые, как говорили, получали удовольствие от физической стороны убийства. Ходили истории о том, что они пытали обезумевшие умы своих жертв после приговора суда кенгуру. Продемонстрируй огнестрельное оружие. Действуйте вплоть до момента стрельбы, а затем стреляйте из разряженного пистолета. Были избиения, поножовщина и поджоги сигаретами. Это не было частью Билли Даунса. Его убийство было другим. Умно. Организованная. Против главных целей. Его чувства были известны и уважались высшими людьми. Ритуал был для других. Его место было на поле. Его мысли вернулись к реконструкции и ходу расследования убийства Ренни, его планы ускорились далеко вперед. Это было ближе к рассвету, прежде чем он заснул.

* * *

В комнате над магазином чипсов в городе Монаган, сразу за границей с Республикой, впервые за две недели собрался Совет армии. Восемь мужчин за столом. Деловые, с карандашами и блокнотами в руках. Было много разговоров о том, что они видели в предыдущих выпусках телевизионных новостей, о фильме, снятом на ступенях собора Святого Павла, о прибытии министров и членов кабинета на поминальную службу по Генри Дэнби.

"Вряд ли это можно назвать безопасностью. Дерьмовая защита для всех."

У них у всех были с собой техники, но, судя по всему, только по одной на каждого. Хотя и не большого человека. У него была парочка. Маленькие кинозвезды, ты узнаешь их получше."

"Прямо открыто, если бы мы хотели снова поставить человека".

"Настежь открыта. То, что эти чертовы газетчики называют стальной стеной. Ничего."

"Это было бы всего лишь повторением. В прошлый раз потребовалось много планирования. Рабочая сила. Чего мы достигаем? У этого ублюдка Дэнби была веская причина, но для другого мужчины зачем?"

"Это здорово помогло нам, когда мы заполучили Дэнби. Держа нашего человека на свободе, это не принесло нам ничего плохого."

"К Денби не было сочувствия. Мы не можем найти никого другого в этой толпе, кто вызвал бы у нас такую же реакцию. Ублюдка ненавидели. Даже Продавцы ненавидели его."

"В Лондоне они никак не могут защитить политиков, вообще никак. Они должны быть на виду, чтобы их видели. Они не могут запереться сами от себя. Вы можете сделать это из Белого дома, но не с Даунинг-стрит."

"Давайте немного поговорим о том, что мы получим, если снова нанесем им удар в Лондоне". Это был глава администрации, который заговорил, положив конец схватке за столом.

Он лишь изредка вмешивался в дискуссию, предпочитая, чтобы она текла вокруг него, пока он взвешивает идеи, прежде чем выступить в поддержку какой-либо конкретной. Он был жестким человеком с немногочисленными чувствами, которые не касались конечного продукта. Подобно какому-нибудь эксперту по экономической эффективности или супермену времени и движения, он требовал отдачи от усилий. Его обучение военной тактике было основательным, и он дослужился до капрала в парашютно-десантном полку британской армии. Сейчас ему было за тридцать, и он проходил действительную службу в Адене и на Борнео. Он выкупил себя в начале the troubles и некоторое время работал художником и декоратором, прежде чем уйти в подполье. Когда его коллеги выбрали его на позицию номер один в предвыборной гонке, это было потому, что они знали, что могут гарантировать, что он будет вести жесткую, безжалостную кампанию. Те, кто верил в продолжение войны на истощение британского общественного мнения, почувствовали угрозу со стороны тех, кто, по их мнению, мог пойти на компромисс. Новый командир был их защитой. Он не был стратегом, но достаточно изучил тактику на улицах Нижнего Водопада, откуда он родом . Он санкционировал убийство Денби и был вполне доволен полученными дивидендами.

Интендант принял ее. "Это проблема всех зрелищ. Вы запускаете их, и они преуспевают, и что вы делаете дальше? Только вверх."

Мужчина постарше в группе, ветеран 56-го, который сейчас жил в Корке, сказал: "Это хорошо перемешивает траву по-настоящему. Сколько бомб, сколько "еще одного солдата сегодня вечером" в сумме составляет министра британского кабинета?"

На интенданта через стол это не произвело впечатления. "Но какова реакция? Если бы мы сделали это снова, они бы разнесли это чертово место на части. Мы бы этого не пережили. Они бы набросились на нас со всех сторон. Здесь так же часто, как и на Севере."

"Это то, что мы должны взвесить. Что случилось бы со всей структурой? Они сойдут с ума, выбьют из нас все дерьмо." Выступающий был из Дерри. Молодой, из поместья Крегганов. Однажды был интернирован, а затем освобожден по амнистии в ознаменование прихода нового госсекретаря. Он также побывал в республиканских тюрьмах, а теперь жил в бегах как в загородном Донеголе, так и в лабиринте улиц жилого района Крегган. "В данный момент нам нужно не убивать членов кабинета министров из Вестминстера, а отвоевать то, что мы потеряли при Мотормене, когда армия вошла в Богсайд и Крегган. Мы должны сыграть на усталости этих людей по ту сторону океана. Там нет сил для этой войны. Они там мягкие, без мужества. Им надоест слушать очередного солдата, очередного полицейского, очередную бомбу, очередного рекламщика. Это повторение, которое причиняет им боль. Не очередное крупное убийство. Все, что делает это заводит их. Это оскорбляет их чертово достоинство. Объединяет их против нас. Мы должны наскучить им.

"Чем крупнее мужчина, тем лучше". Это был человек из Белфаста. Он был из новой школы и прошел долгий путь с тех пор, как открылся "Лонг Кеш". У него были безжалостные глаза, широко расставленные над носом хорька, и тонкий бескровный рот. Он курил одну за другой, прикуривая сигареты от окурка той, которую выбросил. "Сам большой человек не причинил бы вреда. Они там никогда не поверят, что мы говорим серьезно. Они говорят, что каким-то образом гребаные микрофоны на самом деле не дойдут до этого. Позови самого старого мудака, который бы их рассортировал."

Это успокоило его. Затем вмешался начальник штаба, преодолев нерешительность совещания, когда он поставил его на колени и отошел от абстракции.

"Мы подумаем об этом. В ней есть свои прелести. Большие аттракционы. Тотальная война, вот что бы это значило. Дэви и Шон, вы немного поработаете над этим. Приготовь что-нибудь для нас через две недели, что-нибудь конкретное. Я не хочу, чтобы это было сделано поспешно... Что-то немного детализированное. Верно?"

Они перешли к другим делам.

* * *

Процесс арестов продолжался с кажущейся неизбежностью, с частыми встречами в Крамлине и Лонг Кеше. Офицер разведки временных, который должен был видеть отчет о разговоре между армейским бригадиром и полицейским, подслушанном за обедом в отеле, был взят под стражу до того, как сообщение дошло до него. Когда произошел арест, те, кто все еще был на местах, переместили свое оружие, взрывчатку, оборудование и папки, чтобы их бывший коллега не раскололся на допросе и не раскрыл тайники.

Это сообщение, аккуратно написанное на двух листах блокнотной бумаги, оставалось на конспиративной квартире в системе связи, пока Третий батальон добивался назначения на вакантную должность. Сбой в системе длился больше недели, и когда пришел новый человек, чтобы разобраться с накопившимся, у него был стол, заваленный отчетами и документами, которые нужно было просмотреть. Шел его второй день, прежде чем он добрался до бумаги, написанной официантом.

Он был достаточно проницателен, чтобы сразу почувствовать важность того, что было перед ним. Он внимательно прочитал ее.

* * *

Мужчина с тонкими усиками был похож на военного, и из кухни я мог видеть большой "Форд" на автостоянке с эскортом в форме, сидящим впереди. Тот, другой, разговаривал, когда музыка прекратилась. Я думаю, он был полицейским. Вот тогда я услышал, как он сказал: "Специальный оператор на земле, не сообщая". Он, должно быть, понял, что я стою там, и он просто остановился и больше ничего не говорил, пока я не отошел от него. Он выглядел очень обеспокоенным...

* * *

В этом и заключалась суть послания. Офицер разведки прочитал ее однажды, немного углубился в нее, а затем быстро пробежался глазами по ней обратно. Он мог представить ситуацию. Военные и полицейские, не пойманные на месте преступления, и кормящие свои окровавленные лица, плачущие друг у друга на плечах, засовывающие еду подальше от темы "Неосторожный разговор стоит жизней". Это было то место, где можно было ожидать услышать серьезную бестактность, когда они не могли держать свои большие рты на замке. Вот почему официант был представлен персоналу отеля.

Люди под прикрытием, работающие на армию или D16, особенно не нравились временным сотрудникам. Они верили, что против них была проведена гораздо более масштабная секретная разведывательная операция и наблюдение, чем существовало на самом деле. Их традиционной ненавистью были армейские отряды в штатском, которые по ночам разъезжали по закоулкам гетто на машинах без опознавательных знаков в поисках лидеров движения. Но для офицера разведки это звучало более важно, чем отряды в джинсах и свитерах, вооруженные. Если бригадир и высокопоставленный полицейский не были замешаны в этом деле, а думали, что должны были быть, это означало, что, во-первых, это было совершенно секретно, а во-вторых, они считали это достаточно важным, чтобы их проинформировали. Что-то крайне ценное для этих английских свиней, настолько деликатное, что высокопоставленные люди остались в стороне.

Далее в отчете официанта был абзац, объясняющий, что тон перепалки за обеденным столом был критическим.

Офицер написал сопроводительную записку в три строки на отдельном листе бумаги, прикрепил ее к оригинальному отчету и запечатал в простой коричневый конверт. Курьер доставил бы его той ночью следующему человеку по цепочке, кому-то из персонала бригады.

Двадцать два часа спустя он впервые встретился с Симусом Даффрином. Изначально Даффрин предполагал, что его сообщение должно быть передано лично, но сочетание нового назначения и непреодолимого беспокойства об этом человеке, Гарри Макэвое, привело к прямой встрече, какой бы рискованной она ни была.

Они встретились в пабе в самом сердце разрушенного треугольника Лоуэр-Фоллс. Взяв с собой их пинты пива, Даффрин повел друга к угловому столику. Когда их головы склонились друг к другу, он рассказал о незнакомце, который пришел в гостевой дом дальше по водопаду. Ищу работу. Сказал, что его долго не было. У него был этот странный акцент, который был замечен теми, кто его впервые увидел, но который, как говорилось в его последних отчетах, был не так ярко выражен. Когда Даффрин упомянул акцент, офицер батальона посмотрел на него заинтригованно, и младший офицер объяснил очевидные ошибки в речи. Даффрин сказал, что его люди, которые следили за Макэвоем и слышали его выступления в пабах, сказали, что странности в речи остались в прошлом. Отлажена, пробормотал Даффрин. Его терпение в этом вопросе подошло к концу, и он хотел принять решение. Либо этот человек должен быть оправдан, либо должно быть получено разрешение на дальнейшее наблюдение со всеми его проблемами с рабочей силой. Сам Даффрин лично пытался наблюдать за Макэвоем, проведя три вечера подряд в пабе на углу, куда, как сообщалось, незнакомец приходил выпить, но он оставался в эти вечера один, и человек, которого он хотел видеть, не показывался.

"Я не уверен, что это значит", - сказал человек из Батальона. "Ты никогда не знаешь о таких вещах. Это может означать, что он человек, приставленный внедриться к нам. Это могло быть ничем. Против педераста имеет значение то, что его акцент улучшается. Подошло бы, не так ли? С каждым днем, который он проводит здесь, она будет улучшаться. У нас есть кое-что еще, что несколько дней назад указывало на то, что они могли бы внедрить человека под прикрытием. Он будет чертовски крупной рыбой, если все будет правильно. Он будет чертовым китом, если то, что мы думаем о нем, верно."

Он колебался, стоит ли ему дальше посвящать молодого Даффрина в паутину отчетов и информации, которая формировалась в его голове. Он отклонил это. Золотым правилом движения было "нужно знать". Даффрину не нужно было знать больше, чем он уже знал.

"Этого достаточно. С этого момента - и это важно - и я чертовски хочу, чтобы это соблюдалось в точности - больше не следовать этому Макэвою. Позволь ему немного побыть одному. Я не хочу, чтобы этого ублюдка смыли до того, как мы будем готовы к нему. Мы просто оставим его ненадолго в покое, и если понадобится, мы переедем, когда все будет хорошо и расслабленно. Я хочу, чтобы к этому относились осторожно, очень осторожно, понимаете? Просто регистрируйте его вход и выход из гостевого дома, и это все."

* * *

Гарри не знал о наблюдателях до того, как их отозвали, и поэтому понятия не имел, что за ним установился "хвост", когда он пробирался через толпы покупателей в центре города к телефонной будке, чтобы позвонить Дэвидсону. В пятницу вечером, когда он пробыл в городе почти три недели, он шел мимо кладбища в сторону Бродвея с пакетом зарплаты в заднем кармане и осознанием того, что, похоже, не было никаких признаков подозрения по отношению к нему со стороны людей, с которыми он работал. Он заказал арендованную машину на субботу для своего свидания с Джозефин.

В ту пятницу вечером на перекрестке водопадов было собрание Шинн Фейн, и после того, как Гарри выпил чаю, он поднялся наверх, чтобы послушать выступления. В грузовике, который использовался в качестве трибуны для выступлений, было несколько знакомых лиц. Ораторское искусство было простым и эффективным, а послание - предельно ясным. Среди преданных не будет ослабления в борьбе, война будет продолжаться до тех пор, пока британцы не уйдут. Преступления британской армии, администрации Стормонта и правительства Свободного штата были занесены в каталог, но толпа из трех или четырех сотен человек, казалось, отнеслась ко всему этому равнодушно. Они слушали этот материал в течение пяти лет или около того, размышлял Гарри. Он был бы чертовски хорошим оратором, если бы дал им что-то новое на этом этапе. Армия осталась в стороне, и, выслушав первые четыре речи, Гарри ушел. Он хлопал вместе с остальными и поддерживал единодушно, но никто с ним не заговорил. Он просто был там, проигнорированный. Боже, как ты попал в эту чертову толпу? Как все это происходит, как сказал Дэвидсон, за те волшебные три недели? Потребуются месяцы, пока станет известно лицо, предыстория и все остальные чертовы вещи.

Долгий путь. Он не стал бы звонить Дэвидсону в эти выходные. Нечего сказать. Эти ублюдки послали его сюда, они могли немного посидеть, поразмышлять и поинтересоваться, что происходит. След человека, которого он искал, теперь был хорошо заметен. Это было бы очень медленно, и его собственное выживание потребовало бы некоторых размышлений. Но тогда не было бы ни каминг-аута, ни рысью до Олдергроув. В одну сторону до Хитроу, пожалуйста, у меня сдали нервы, как и у моего диспетчера, большое вам спасибо.

Ни за что. Ты остаешься до конца, мальчик Гарри.

Глава 13

Она ждала у светофора на перекрестке Гросвенор и Фоллс, когда он подъехал на арендованной "Кортине". Высокая в ломком солнечном свете, с развевающимися вокруг лица волосами, и дрожащая в поддельной дубленке поверх свитеров и джинсов, которые он велел ей надеть.

"Давай, открой эту дверь. Я замерз здесь." Немного отстраненная, возможно, слишком бесцеремонная, но не вызывающая тревоги, с которой Гарри заставил себя смириться.

Он смеялся, когда протянул руку через пассажирское сиденье, отпер ближнюю дверь и нажал на ручку, чтобы открыть ее. Она вошла внутрь, укутанная пальто и холодным воздухом, крадущим тепло, которое он накопил с тех пор, как забрал машину.

"Тогда все в порядке, солнышко?" Он наклонился, чтобы поцеловать ее, но она отвернула голову, подставляя щеку для того, что он не собирался считать братским поцелуем, которым они закончились.

"Хватит об этом. Куда мы идем? " спросила она. Она выпрямила спинку сиденья и начала пристегивать ремень безопасности.

"Ты сказал, что хочешь какую-нибудь страну. Где-нибудь мы сможем немного размяться, прогуляться. Что ты предлагаешь?"

"Давайте отправимся к Сперринам. Примерно в часе езды по Дерри и Дангивен-роуд. Это дикая страна, настоящий ольстерский корм. Вы видели лозунги на стенах Продди до того, как начались беспорядки: "Мы не променяем голубое небо Ольстера на серые туманы Республики", что ж, голубое небо над Сперринами."

"Что ж, если это нормально для Prods, то подойдет и для нас, второсортных микрофонов".

"Я вырос там, внизу. У моего отца был клочок земли. Не много, но достаточно для жизни. Там, внизу, нелегкая жизнь. Это ты сам, и это все, делать работу. Мы рубили там торф и завели несколько коров и овец. Тупые чертовы создания. Мы всегда проигрывали маленьким педерастам. Когда я родился, не было ни сети, ни газа, ни электричества, ни воды. Теперь он мертв, старик, и моя мама приехала в Белфаст."

"Ты вообще был вовлечен в политику?" Был ли старик?"

"Вовсе нет. Ни малейшего проблеска. В большинстве фермерских раундов были проуды, но это не имело большого значения. Рынок был "несектантским", как сказали бы в наши дни. Разные школы, разные танцы. Я не мог гулять с Prod boys, когда жил дома. Но это было много лет назад. Там, внизу, не было никакой политики, только тяжелая работа."

Он медленно выехал из города на автомагистраль М2, которая через несколько минут проходит по открытой сельской местности, оставляя город с его дымом, похожими на виселицы журавлями и серыми шиферными крышами далеко за Черной горой, возвышающейся к югу от города. Гарри впервые увидел поля и живые изгороди, фермы и коттеджи с тех пор, как приехал в аэропорт на автобусе. Резкость контраста ошеломила его. Было почти невозможно поверить, что это страна, разоренная тем, что некоторые называют гражданской войной. На мгновение впечатления были омрачены наполненными камнями бочками с бензином возле паба, но это было мгновение, почти подсознательное, а затем ушло в пользу холмов и зелени хорошо заросших зимних полей.

Джозефина спала на своем сиденье, прислонившись головой к колонне, разделяющей переднюю и заднюю двери, ремень безопасности, словно какое-то помпезное украшение, был пристегнут к ее груди. Гарри позволил своему взгляду оторваться от бесконечной, пустой дороги и посмотреть на нее.

"Просто езжай по Дерри-роуд и разбуди меня, когда мы доберемся до вершины Гленшейн", - сказала она.

Дорога экономно пролегала через сельскую местность, пока Гарри не добрался до Тоома, где протекал Бэнн, высокий и затопленный зимними дождями, давивший своей мощью на средневековые клетки для ловли угрей, которые были источником жизненной силы города. Он сбросил скорость почти до остановки, осторожно ведя машину по пандусам, установленным поперек дороги перед небольшим, побеленным полицейским участком. Ярды яркой обшивки из гофрированного железа и горы мешков с песком окружали здание. Она выглядела покинутой. Вверху лампочек не видно. После Туме он начал набирать скорость. Дорога снова была прямой, и другого движения не было. Впереди был долгий подъем в Гленшейн, в сердце Сперринов. Дождь собирался на ветровом стекле, когда шел горизонтально, но время от времени был слабым.

Подъезжая к холмам, которые отделяли протестантские сельскохозяйственные угодья во внутренних районах Ольстера от католических Дангивена и Дерри, Гарри заметил справа от себя сырое место для пикника не по сезону и заехал на парковку. Там был знак, обозначающий перевал и его высоту, в тысячу футов над уровнем моря. Он остановился и потряс Джозефину за плечо.

"Здесь не так много голубого неба и земли обетованной. Больше похоже на то, что она вот-вот рухнет", - сказал он.

"Не имеет значения. Давайте, мистер Макэвой, мы собираемся немного прогуляться и поговорить. Идущий первым. Вон там, наверху." Она указала далеко направо от дороги, где приземистая вершина холма сливалась с темными облаками.

"Это адский способ", - сказал он, натягивая тяжелую куртку.

"Не причинит тебе никакого вреда. Давай."

Она повела его через дорогу, а затем вверх по берегу и через брешь в дешевой проволочной изгороди, где череда пешеходов проложила себе путь.

Дальше было что-то вроде тропинки на вершину холма, сначала проложенной резчиками торфа, а затем продолженной кроликами и овцами. Ветер поднялся с открытой местности и обрушился на них. Джозефина просунула свою руку под сгиб его локтя и шла на полшага позади него, используя его частично как укрытие, частично как таран, пока они пробивались вперед в условиях близкого шторма. Высоко в вышине канюк с устрашающим достоинством позволил увлечь себя толчкам и течениям течения. Ее огромные крылья двигались с минимальными усилиями, удерживаясь примерно в ста пятидесяти футах над крошечными дорожками, образованными существами, за счет которых жила птица. Ветер обжигал лицо Гарри, откидывая волосы за уши и хлеща по носу и глазам.

"Я уже много лет нигде не был при таком ветре", - прокричал он через несколько дюймов, разделявших их.

Ответа нет. Просто ветер ударяет в него.

"Я сказал, что уже много лет не попадал в такую переделку. Она великолепна."

Она приподнялась на цыпочки, так что ее рот оказался у него под ухом.

"Разве не так было иногда в море. Разве не было никаких штормов и прочего все те годы, что ты был в море?"

Режущая кромка этого врезалась в него. Отступление. Отступаем.

"Это было по-другому. Она всегда разная, морской ветер, не такая."

Плохая. Глупая. Не очень хорошая и не убедительная. Он чувствовал напряжение глубоко в своих яйцах, когда шел против ветра. Зашел в тупик и оказался загнанным в угол. Расслабленность. Элементарная ошибка. Он бросил взгляд вниз и назад, туда, где ее голова уютно устроилась на его пальто. Он повернул голову, чтобы заглянуть ей в глаза, и увидел то, что ожидал. Насмешливая, наполовину сбитая с толку, наполовину удивленная: она заметила это. Непоследовательность, которую он осознал в тот момент, когда произнес это. Фраза за фразой он прокручивал это в уме, пытаясь исправить ошибку и оценить ее ущерб. Во второй раз, когда он сказал это, это было тогда, когда она была бы уверена. В первый раз, не уверен. Во второй раз, несомненно. Тогда он подал сигнал об этом.

Больше не было слов, когда они поднялись на вершину. Низкая мозаика облаков проносилась над ними, когда они прижимались друг к другу, защищаясь от силы шторма. Несмотря на тяжесть облаков, в свете дня была ясность. Горизонт был огромен. Горы к северу и югу от них, дорога, ведущая обратно в цивилизацию горных ферм на востоке и западе.

В нескольких ярдах за грудой камней, которая отмечала вершину холма, дождь, ливший годами, прорезал овраг. Они скользнули в нее, упираясь в песчаную землю, пока, наконец, не оказались в укрытии. Долгое время она оставалась зарытой в его пальто, прижатой к его груди, и он мог видеть только ее черные растрепанные волосы. Он чувствовал исходящее от нее тепло, просачивающееся сквозь слои одежды. Для Гарри это был момент красоты, уединения и полной нежности с девушкой. Она внезапно прервала ее, грубо и быстро.

"Тут ты немного оступился, мальчик Гарри. Не так ли? Не то, чего я ожидал от тебя."

Ее лицо все еще было далеко от его. Он не мог заглянуть ей в глаза. Это попало в цель. Он ничего не сказал.

"Тогда ты немного запутался, не так ли, Гарри? В любом случае, твоя история была. Моряк торгового флота, который никогда не был в шторме, как у Сперринов? Ты немного облажался, Гарри."

Теперь ее голос звучал расслабленно. Все просто. В ее стиле. Как ни в чем не бывало.

"Гарри", - и она изогнулась под ним, чтобы повернуться к нему лицом и посмотреть на него. Большие глаза, насмешливые и пронзительные одновременно, пристально смотрят на него. "Я говорю, что ты допустил там что-то вроде промаха. Не первая, которая у тебя была. Но это старый добрый розыгрыш, по-настоящему крупный. Гарри, ты живешь в великой кровавой лжи. Верно?"

Он хотел, чтобы она сейчас оставила это в покое. Не доводите дело до грани, когда необходимы объяснения или действия. Оставь лазейку для пожатия плечами и открытой двери.

В городе его склонностью было бы убить ее, сомкнуть пальцы на этом белом, длинном горле, устранить угрозу, которая ставила под угрозу его операцию. Но на горе все было по-другому. На вересковой пустоши верхних холмов, все еще скорчившись в выдолбленной лощине, и ветер, поющий свою высокую ноту над ними и вокруг них, Гарри казалось нелепым и пустой тратой времени отрицать то, что она сказала. Не в его приказах было душить девушек. Это было логичным решением, но не здесь. Вырвано из контекста.

"В наши дни это плохое место для незнакомцев, Гарри. Было бы гораздо хуже, если бы мальчики обнаружили, что ваша история не совсем такая, какой должна быть. Если они обнаружат, что ты гораздо более опасен, чем они думали, то это может оказаться очень плохим местом. Мы здесь не все дураки, ты знаешь. Я не дурак. Не потребовался целый мир, чтобы сложить восемь и восемь после субботнего вечера, или десять и десять, или что бы вы там ни думали, слишком много для "придурковатой" девчонки из Мика, с которой легко перепихнуться. Я не так уж много тебе сказал. Просто немного поболтаем. Но в доме маленькой девочки собралась половина британской армии на воскресный обед. О чем они нашли, о чем с ней поговорить? Одному богу известно. Ты знаешь, Гарри? Этого было достаточно, чтобы бедная крошечная сучка повесилась, упокой ее Господь. Я имею в виду, ты не совсем заметал свои следы, не так ли, Гарри?"

Глаза, которые смотрели на него, все еще были яркими и расслабленными, ожидая его реакции. Пока он слушал, она набиралась силы и смелости. Она бы закрылась для убийства. Она бы высказала свою точку зрения. Уверенная в своей позиции, она начала подначивать его.

"В тебе должно было быть что-то странное. Очевидна. Нет семьи. Но вы возвращаетесь прямо в центр Белфаста. Но у тебя нет друзей. Никто тебя не знает. Люди могли бы уехать в тихое место на окраине, если бы просто хотели вернуться и работать. Ты пришел не сражаться, не за Прово. Они не отправляются на войну из гостевого дома. Голос беспокоил меня, пока Тереза не умерла. Я думал об этом и тогда все решил. Акцент. Теперь все хорошо. Очень отточенная. Ты настоящий белфастец, но раньше ты таким не был. Так что я не оцениваю твои шансы, Гарри, не тогда, когда Провокаторы доберутся до тебя. Есть некоторые, кто может отговориться от этого, но я не думаю, что у тебя есть шанс. Нет, если ты не убежишь."

Гарри знал, что должен убить ее. Он зачарованно смотрел на мягкую кожу и изящную линию, которая спускалась по обе стороны от маленького холмика на ее шее, увидел подозрение на вену под нежной поверхностью. Но там не было страха, никакого ужаса на ее лице, никакого ожидания смерти.

Они выбрали Гарри как жесткого человека, как профессионала, способного делать то, что было необходимо, идти до предела ради собственного выживания. Он мог убить человека либо сгоряча, либо руководствуясь холодной логикой, и если глаза человека выдавали его страх, это облегчало задачу, устраняло осложнения.

Бесконечные пряди черных волос играли на ее лице, убирались за глаза, окружали рот... и тепло ее тела рядом с ним...

В Адене не было женщин, которым пришлось умереть. Теперь он находился в области, недоступной его опыту. Гарри однажды слышал, как говорили, что для убийства в ближнем бою нужно действовать инстинктивно, второго шанса не было, желание причинить смерть быстро испаряется и не появляется снова, кроме как у психопата.

Его руки онемели и были бесполезны в больших перчатках, и момент был упущен. Он посмотрел на вересковые пустоши, где солнечные лучи пробивались сквозь разрывы облаков. Он колебался, и этого было бы достаточно. Канюк все еще парил высоко над ним, и она все еще говорила.

Она была высокой, но не сильной, подумал он. Она не смогла бы отбиться от него. Он мог бы убить ее сейчас. Пока она продолжала тявкать. Пройдет много времени, прежде чем они найдут ее. Могла бы быть весна. Она немного сопротивлялась, но у нее не было шансов. Но она знала, что он этого не сделает. Он мог это видеть. В ней не было страха. Чуть раньше наступил момент, когда он мог бы дотронуться до нее. Теперь она исчезла.

"Если бы я чаще ходила к букмекерам, " продолжала она, - я бы сказала, что ты действительно медленная лошадь. Я бы посоветовал не ставить никаких денег на то, что ты дойдешь до финиша. Я серьезно, Гарри. Я не просто пытаюсь напугать тебя, или что-нибудь глупое. Так оно и есть. Если бы я был на твоем месте, я бы носил запасные трусики в кармане. Ну, не стоит просто сидеть там. Скажи что-нибудь, Гарри."

"Тут особо нечего сказать, не так ли? Что бы ты хотел от меня услышать? Если ты отправишься в Портадаун и увидишь там людей, они скажут тебе, кто я такой. Да, меня долго не было. Вот почему акцент был странным. Я акклиматизировался. Девушка - я не могу этого объяснить. Как я мог? Я понятия об этом не имею."

Он не смог бы объяснить, почему отказался от решения, принятого несколькими минутами ранее, не ввязываться в шараду обмана. В нем не было убежденности, не было веры, и он передал это девушке.

"Яйца", - сказала она. Она улыбнулась ему и отвернулась, чтобы снова спрятать голову в шероховатости его пальто. "Так не пойдет, Гарри. Я тебе не верю, и ты тоже. Ты недостаточно хороший лжец. Кто бы тебя ни завербовал и для чего бы то ни было, он плохо там поработал."

"Тогда оставь это в покое. Забудь об этом, брось это". Жалко. Это все, что он хотел сказать девушке?

"Кто ты такой, Гарри? Зачем ты сюда пришел? Когда ты рекламировал юную Терезу, это было после того, как я упомянул человека, совершившего убийство в Лондоне. Ты поэтому здесь? Ты не просто заурядный разведчик. Я надеюсь, что это нечто большее. Я хотел бы думать, что мой парень был немного особенным. В чем суть? Человек, который выследил самого разыскиваемого человека в Британии?" Она весело фыркнула.

"Но серьезно, Гарри, ты такой и есть?" Немного особенная? Убийство Денби?"

Теперь она дала ему время. Он не был готов. В качестве запоздалой мысли она сказала: "Тебе не нужно беспокоиться, ты знаешь. Я не буду срываться на тебе или что-то в этом роде. Это национальная особенность... католиков Ольстера мы не информируем. Но здесь не очень хорошо относятся к шпионам, Гарри. Если они найдут тебя, да поможет тебе Бог. И он тебе понадобится."

Гарри начал двигаться.

"Тут особо нечего сказать. Что ты ожидаешь, что я скажу? Признайся, драматические откровения? Прикрикнуть на тебя? Уйти и оставить тебя? Задушить тебя? Что, черт возьми, ты хочешь, чтобы я сказал?"

Он выбрался из канавы и двинулся обратно к вершине холма, где ветер подхватил его и боролся с ним, налетая грубыми порывами, которые заставляли его колебаться и иногда отступать. Дождь усилился, пока они были в канаве, и теперь хлестал по его телу. Он смотрел только на свои ноги, наклонив голову вперед, с поднятым капюшоном куртки, когда спотыкался о дрог и вереск, поскальзывался и падал, потому что не обращал внимания на землю перед собой. Он отошел на сто пятьдесят ярдов от нее, когда она поймала его и вложила свою руку в его. Они вместе спустились с холма к машине, торопясь по наезженной тропинке.

Они пробежали последние несколько ярдов до машины. Она стояла, дрожа, у пассажирской двери, пока он искал ключи. Шел сильный дождь, и как только они оказались внутри, он включил обогреватель. Вода стекала по окнам широкими потоками, и они были такими же укромными и уединенными, как и на холме.

"Что ты собираешься делать, если найдешь его?" - спросила она.

"Мы сейчас серьезно или все еще спаррингуем?"

"Теперь серьезно. Действительно серьезная. Что ты будешь делать?"

"Я убью его. Выведи его из игры. Он не для того, чтобы брать в плен. Мы притворяемся, что это так, и они монтируют эту штуку, исходя из этого предположения. Но он мертв, если мы подойдем к нему достаточно близко."

"Вот так просто".

"Не просто так. Сначала я должен найти его. Я думал, он у нас после танцев. С этого момента ничего не изменилось. Сейчас мы немного в тупике. Возможно, это просто разговоры о том, чтобы убить его. Так и должно было случиться, но, скорее всего, этого не произойдет. Его заберут, и это не будет иметь ко мне никакого отношения."

"Это то, за чем ты пришел? Потому что человек убивает политика в Англии, затем они посылают за тобой, и ты приезжаешь сюда?"

"Это то, за чем я пришел".

"С тех пор, как все это началось, здесь погибло больше тысячи человек. И ты пришел из-за одного из них. Он был... Подождите, я обдумываю ... Да, он был десятой частью процента от всех людей, которые здесь погибли. Это неплохая статистика, не так ли? Десятая доля процента. Его здесь не оплакивали, ты знаешь. Никому не было дела. Напыщенный ублюдок. Всегда по телевизору рассказывали нам, как хорошо он справлялся, выгоняя боевиков из-за наших спин. Почему он был таким особенным? Они не послали большую команду, когда застрелили сенатора в Страбейне или человека из UDR, у которого была вся земля дальше по дороге в Дерри. Так зачем ты пришел?"

"Они положили перчатку, не так ли? В этом и заключалась суть стрельбы в Денби. Чтобы заставить нас отреагировать и посмотреть, насколько эффективно мы будем контратаковать. Они убили его, чтобы испытать на прочность. Мы должны найти человека и команду, которые это сделали. Либо мы это сделаем, либо они выиграли. Такова игра."

"Так это не просто королева и страна? Силы добра против сил Зла?"

"Это не имеет к этому никакого отношения. Они бросили нам вызов. Дал нам приманку, которую мы не можем игнорировать. Вот почему мы там пинаемся. Мы должны поймать убийцу до следующего раза."

"Кто же ты тогда, Гарри? На кого ты работаешь? Кто оплачивает твой чек?"

"Ты этого не получишь. У тебя и так слишком много. Один Бог знает почему, я...

"И как маленькая Тереза вписывается в это большое представление?" Ты здесь, чтобы отомстить за смерть. Уже была еще одна. Скольким еще людям причиняют боль, становясь на пути, чтобы это все еще имело смысл для тебя?"

"Довольно много".

"Итак, даже после смерти некоторые значат больше, чем другие".

"Правильно".

Она изменила позицию и смягчила атаку.

"Что он за парень, этот человек, которого вы ищете?"

"Я мало что о нем знаю. У меня есть представление, как он выглядит, но нет подходящего описания. Я не знаю его имени. Он классный клиент, и он будет отличным стрелком. Один из лучших людей, но они держали его в стороне от главного события."

"Когда Тереза говорила о нем, ты знаешь, что заставило ее это сказать?"

"Конечно, я не знаю. Как я мог?"

"Я имею в виду, она бы не стала ни с того ни с сего устраивать подобное, не так ли? Она сказала мне, что человек, совершивший убийство в Лондоне, был на тех танцах. Он был там все это время со своей женой. Она выглядела такой несчастной, что Тереза сказала, что ей, наверное, было недостаточно. Так все и началось. Она сказала, что корова не могла его забрать, затем она занялась своим участком. Это было сделано, чтобы подтвердить ее историю. Она больше ничего не знала."

"Это правда, Джозефина?"

"Она не должна была умирать, вот так, в одиночестве, просто в окружении этих ублюдочных копов. Все, что она знала, это то, что я сказал. Я сомневаюсь, что она даже знала имя этого человека."

Она снова начала кричать, выплевывая невысказанное обвинение в адрес Гарри. Слабость прошла. Жар ее атаки разлился по крошечным помещениям внутри машины.

"С таким же успехом ты мог бы убить ее сам, Гарри. Она вообще ни в чем не была замешана. Ты пришел сюда со своими испытаниями и кровавыми играми, в которые ты играешь. И умирает маленькая девочка, которая не имела к этому никакого отношения. Здесь убито достаточно невинных людей и без того, чтобы приходили незнакомцы, совали свои пальцы и выкапывали еще больше дерьма."

Тогда она сдалась. Ритмичные и бесшумные рыдания. Пристально смотрит в запотевшее окно рядом с ней. Дождь все еще лил.

Гарри решал, что ему следует делать по возвращении в Белфаст. Его эго было помято тем, как девушка прорвалась через него. Он должен был убить ее там, на холме, но она сказала, что не представляет для него угрозы, и он поверил этому. Однако его эго было менее важным, чем новости, которые она только что сообщила ему. Человек, которого он искал, был в c éilidh в предыдущие выходные.

Она встряхнулась, пытаясь избавиться от своих страданий.

"Давай, я хочу выпить. Прямо по дороге есть паб. Ты не можешь остановиться из-за мертвеца. Не в Ольстере. Как говорится, все продолжается. Я должен был бросить это давным-давно. Давай, пойдем выпьем по паре горячих коктейлей."

Она наклонилась и легко поцеловала его, снова в щеку.

Затем она начала приводить в порядок свое лицо, ловко используя маленький мешочек, который достала из своей сумки, закрашивая покрасневшие впадины под глазами.

Когда она закончила, она сказала: "Не волнуйся, мальчик-герой, я не расскажу о тебе ничего плохого. Но если ты когда-нибудь прислушивался к совету, я говорю тебе, не болтайся без дела. Или за какой бы медалью ты ни охотился, она отправится в копилку вместе с тобой."

Они поехали вниз с холма, туда, где в редуте, вырубленном в камне, располагались паб и заправочная станция. Он заказал напитки, которые она хотела - ирландское, с горячей водой, сахаром и лимоном.

Слабый солнечный свет, который видел их на выезде из Белфаста, давно исчез, когда Гарри ехал обратно по блестящей, залитой водой дороге в город. За всю дорогу они почти не перемолвились ни словом, и Гарри высадил ее там, где встретил утром, на углу Гросвенор и Фоллс. Как раз перед тем, как остановиться, он спросил ее, где она живет, чтобы он мог высадить ее у двери. Она сказала, что на главной дороге было бы лучше.

"Когда я увижу тебя снова?" - спросил он, когда она вылезала из машины. Дорожное движение сбивало их с толку.

"На следующей неделе, у миссис Дункан. Ты увидишь меня там."

"И мы куда-нибудь сходим?" Хочешь выпить?"

"Возможно".

Она знала намного больше, чем хотела, или была способна справиться. То, что начиналось как нечто вроде игры, стало достаточно серьезным, чтобы подчинить ее угрюмому молчанию большую часть пути домой. Она выскочила из машины и, не помахав рукой, исчезла в переулках Клонарда.

Гарри оставил машину в гараже и пешком вернулся в Делрозу. Его разум был заполнен тем разговором, который состоялся у него с Дэвидсоном в саду. Фактор одиночества. Звучало так удивительно, когда старик пытался представить это как проблему. Что он сказал? "Если ты не осознаешь этого, придет время, когда тебе захочется кому-нибудь рассказать". Пробирался к ней на ощупь, потому что его смущало, что его избранник мог попасть в такую хорошо обозначенную яму, стесняясь даже предположить это. И так оно и было, потому что Дэвидсон знал, о чем идет речь, был единственным из них, кто знал, о чем идет речь. Сколько других смогли бы перенести на себя враждебность этого сообщества, жить изо дня в день в страхе, напряжении и изоляции?

Не продолжай в том же духе, мальчик Гарри, оставь все как есть. Не позволяй этому заразить тебя. Рак сомнения распространяется достаточно быстро, Гарри. Брось это.

* * *

Билли Даунс решил, что он пойдет за Ренни на следующий день, в воскресенье.

Отчеты, которые были доступны от надзирателей, которые осторожно наблюдали за полицейским, предполагали, что у него вошло в привычку ходить в центр допросов по воскресеньям днем. Он остался на несколько часов и добрался домой около семи вечера. Это соответствовало плану, который составил Даунс. Он ничего из этого не обсуждал со своей женой, но по мере того, как его поглощало убийство, они переезжали по дому, двое незнакомцев под одной крышей. Жизнь продолжалась с помощью серии жестов и односложных фраз.

Даунс был проинформирован о договоренности, по которой он завладеет винтовкой Armalite, которую он будет использовать для нападения, и он сообщил по цепочке о времени и дате, когда он хотел бы, чтобы операция началась. Ему было высказано предположение, что Армалит - неподходящее оружие для убийства с близкого расстояния, но, несмотря на его пожелания, на этом настаивать не стали.

Огромная мощь оружия взволновала его до такой степени, что он не мог думать ни о каком другом. Пуля, которая, по его замыслу, должна была убить Ренни, вылетела бы из ствола с начальной скоростью 3250 футов в секунду. Статистика, которую он прочитал в рекламной брошюре, поразила и воодушевила его. Она весила чуть меньше семи фунтов и удобно поместилась бы в карман в стиле браконьера, который он смастерил на внутренней стороне своего плаща. И он был бы далеко от своей безопасной базы: если бы его перехватила армия или полиция, то резкого треска армалита было бы достаточно, чтобы заставить его врага поспешить в укрытие на те несколько секунд, которые ему могут понадобиться, чтобы убраться восвояси. Он попросил два магазина на тридцать патронов к оружию, на всякий случай.

* * *

С бренди в руке Фрост сидел в одиночестве в углу столовой в Лисберне, размышляя над журналами weekly comment, с которыми, как он гордился, он был в курсе событий. Он взял за правило прокладывать себе путь среди тупоголовых обозревателей, экономистов и государственных деятелей , и для других офицеров равного ранга стало достаточным ритуалом предоставить его самому себе, хотя в любой другой вечер они присоединились бы к нему.

Официант из столовой подошел и помедлил возле стула, прежде чем сесть.

"Прошу прощения, сэр. Извините, что беспокою вас. По телефону разговаривает репортер из The Times. Говорит, что ему нужно поговорить с тобой. Говорит, что это срочно. Он просил передать, что ему жаль беспокоить вас, но он подумал, что вы захотите услышать, что он хотел сказать."

Фрост кивнул, поднялся и последовал за официантом к телефонной будке.

"Привет, это Фрост. Ах, да, мы встречались. Прощальная вечеринка, летом, верно? Что я могу для тебя сделать?"

Он слушал, не прерывая, пока репортер зачитывал ему историю, которая готовилась для выпусков в понедельник. Временная ИРА предупредила одного из своих любимых репортеров в Белфасте, что, по их мнению, британцы внедрили в город нового секретного агента с заданием настолько деликатного характера, что о нем было известно только ГОК, генералу Фэрберну. Провокаторы утверждали, что операция вызвала большой гнев среди офицеров штаба британской армии в штабе. В понедельник эта история появится в дублинских газетах, а также в британских, и ИРА призовет людей к особой бдительности, чтобы найти шпиона. Организаторы, как сказали Фросту, говорили, что это была специальная операция, которая сильно отличалась от всего, что проводилось ранее.

"Я не жду от вас каких-либо комментариев, полковник. Это частный звонок, просто чтобы сообщить вам, что происходит. Спокойной ночи."

Полковник одними губами поблагодарил.

Он щелкал кнопками приемника вверх и вниз, пока оператор не вышел на связь.

Добрый вечер. Мороз здесь. Оставайся дома, пожалуйста." Когда его соединили, он сказал генералу, что ему нужно немедленно с ним увидеться. Не было и намека на извинения за беспокойство старшего солдата в Северной Ирландии в такое время ночи. Это было бы не в стиле Фроста. Его антенны раннего предупреждения уже звенели от возможности крупного скандала в разведке.

Генерал и Фрост разговаривали в течение часа и договорились провести еще одну встречу в восемь утра в воскресенье с целью получения дополнительной информации. Они думали, что тогда они перейдут к моду и потребуют немедленного отзыва Гарри, прежде чем возникнет необходимость в неудобном деле вытаскивания его из какой-нибудь живой изгороди с пулей ИРА в затылке.

* * *

На другом конце города, в пансионе миссис Дункан, Гарри спал. Он был несколько встревожен жестокостью, с которой девушка сорвала с него обложку. По возвращении он поднял ковры и половицы в том месте, где был спрятан револьвер. "Смит и Вессон" с шестью заряженными камерами теперь лежал завернутый в полотенце у него под подушкой, в углу у стены. В тот день это было фиаско. Полный разгром. Вернувшись в реальность города, с твердостью пистолета рядом, он почувствовал себя сумасшедшим из-за того, что произошло между ним и девушкой под ветром и дождем на склоне холма. Не в своем уме.

Глава 14

В то воскресное утро Гарри снова встал рано и вышел из дома задолго до восьми, чтобы спуститься в центр города к телефону, по которому он мог бы поговорить с Дэвидсоном. На этот раз он взял револьвер с собой, в кармане пальто, грубость его формы была скрыта длиной закрывающей его куртки. Решение взять пистолет было инстинктивным, но теперь, когда он был у него, на улице и заряжен, ситуация, с которой он столкнулся, стала еще более ясной. Впервые с тех пор, как они привезли его из Германии, он почувствовал неуверенность. Это была та самая девушка. На той горе, несущий чушь, когда ему следовало сосредоточиться, а затем отпустивший ее прошлой ночью обратно в лабиринт, который она делила с его противником. Безумие, и это его раздражало. Возможно, также было осознание того, что след, который неделю назад казался таким теплым, теперь остыл.

"Смит и Вессон" задел его, когда он спускался по водопаду к телефону и общался с Дэвидсоном. Никто не следил за ним после того, как он покинул Делрозу: приказы офицера разведки батальона выполнялись неукоснительно.

Он набрал номер: четыре-семь-ноль-четыре-шесть-восемь-один. После нескольких отрывочных нажатий он услышал, как на другом конце зазвонил телефон. На него был дан ответ.

"Это Гарри здесь. Как дела в семье?"

Дэвидсон тоже пришел пораньше и надеялся на звонок. "Очень хорошо, им понравились открытки".

"У меня небольшая проблема". Пауза. "Я был потрясен этой девушкой, той, что помогла мне с бизнесом, который я дал тебе на прошлой неделе. Какой же это был провал." Пауза. "Но в любом случае, указание пальцем на эту птицу привело эту девушку прямиком ко мне. Она знает, кто я такой. Не кто я, а для чего мы здесь. Я хочу, чтобы ты пригласил ее на свидание. Уберите ее со сцены на время. Ты можешь это сделать, не так ли? Она говорит мне, что мужчина, которого мы ищем, был на тех же танцах, что и мы, две недели назад. Я наполовину чувствовал, что помню его. Но лицо было не совсем правильным на фотоподборке. Если это мужчина, то армия привлекла его, но это выглядело рутинно. Он был просто одним из тех, кого поймали. С ним была женщина, предположительно его жена, в желтом брючном костюме. У тебя все это есть?"

"Я записал это на пленку, Гарри. Что-нибудь еще?"

"Черт возьми, чего ты еще хочешь? Нет, это все, что у меня есть на данный момент. Но послушай, я не хочу, чтобы из этой девушки выбили жизненный свет. Я просто хочу, чтобы ее вывели, чтобы она больше не вмешивалась. Она Джозефин Лаверти, живет со своей матерью на одной из таких маленьких улочек в Клонарде, справа от Спрингфилда. Ты найдешь ее, но доберись до нее быстро, это хороший парень."

"Мы что-нибудь придумаем. Не волнуйся."

"На самом деле больше почти ничего нет. В данный момент здесь немного прохладно, но я думаю, что я здесь неплохо устроился. Если ты не закончишь с тем, что я тебе только что дал, то это займет очень много времени. У нас есть на это время?"

"У нас их предостаточно, если ты считаешь, что это того стоит, Гарри. Но на этот раз мы должны, как ты говоришь, покончить с этим. Это была адская ссора из-за другой девушки. В конце было много похвал за то, что у тебя получилось. Огромное удовлетворение. С тобой самим все в порядке, не так ли? Никто за тобой не следит, никаких неловких расспросов? По нашей оценке, если бы они собирались вас взорвать, они были бы уже прямо у вас под носом, и вы, вероятно, были бы о чем-то осведомлены. Это не просто должно тебя подбодрить, но если никто не вынюхивает вокруг тебя, это должно означать, что ты в порядке."

"Нет, ничего подобного", - сказал Гарри. "Я тоже работаю. Работа на складе металлолома в Андерсонстауне, и хорошо оплачиваемая. Тогда вернемся к сцене."

"Гарри, послушай, ты должен это знать. Я здорово и по-настоящему разжевал ваши условия жизни, о которых мы не знали. Это не только необычно, но и непрофессионально. Очень непрофессионально."

"Все это непрофессионально", - ответил Гарри. "Ничего не изменится. Ты же не собираешься приказывать мне, не так ли? Я не думаю, что это помогло бы, и это моя шея. Большое спасибо за заботу. Ваше здоровье, маэстро."

"Пока, Гарри, я понимаю. Больше никто этого не делает. Будьте осторожны и слушайте новости. Как только услышишь, что он у нас в руках, выходи со свистом. Сначала позвони мне, если сможешь, но направляйся в аэропорт так, словно у тебя в заднице бомба. Береги себя."

Гарри положил телефонную трубку и поспешил на холод и долгую прогулку обратно к водопаду. Он был обеспокоен тем, что они должны вытащить девушку из трясины, и быстро, прежде чем ее вовлеченность станет слишком большой, чтобы она могла выпутаться сама ... прежде чем она последует за другой девушкой, которую он ввел в игру.

Но в то воскресенье события развивались быстро.

* * *

Через двадцать минут после того, как Гарри повесил трубку, Дэвидсон позвонил постоянному заместителю госсекретаря. Он поймал государственного служащего на том, что тот собирался на раннюю утреннюю службу. Сначала плохие новости. Всегда играй именно так, любил повторять Дэвидсон. Слегка надавите на них, затем достаньте волшебную губку. Им это нравится больше. Агент по-прежнему отказывался назвать точку контакта. Не отказ, а отклонение. Не хочу делать из этого заказ. Сказал ему, что это глупо, но не могу сделать больше, чем это. Как он говорит, это его шея. Наш скандал, если он это поймает, учти, но его шея за все это. Теперь бонус. Хорошая информация от нашего парня. Ему это понравится.

"Оставьте это на минутку", - отрезал государственный служащий. "Мне звонили ночью. Был включен GOC и этот его человек, Мороз интеллекта. Чертовски неправильное название. Они хотят, чтобы наш парень вышел и устроил адскую сцену. Они думают, что он облажался."

Дэвидсон прикусил язык. Он услышал на том конце провода призыв к остальным членам семьи продолжать.

"Произошла какая-то утечка. Это место похоже на решето. В газетах появилась информация от оппозиции, о том, что они знают, что на место был назначен большой человек. Вон там есть станции паники. В любом случае, приказ таков: уберите парня, или генерал скажет, что он пойдет к премьер-министру. Утешением является то, что люди вон там говорят, что они не думают, что у ИРА есть название. Но это произойдет достаточно скоро. И у тебя нет идеи, куда мы могли бы пойти и просто взять его в руки?"

"Все, что у меня есть, это то, что он работает в магазине металлолома в Андерсонстауне. Не более того."

"Это не принесет нам много пользы до утра понедельника".

"Он снова молодец, наш парень. Мужчина, которого мы ищем, на самом деле был на танцах, где Гарри был прошлой ночью. Он был у военных, и, должно быть, они отпустили его, или держат его за что-то другое ..."

"Послушай, ради бога, Дэвидсон, я дома. Я собираюсь в церковь. Нет смысла пичкать меня такого рода материалами по телефону. Поговори с Фростом напрямую. Он будет в своем кабинете, расхаживать взад-вперед. У него сегодня выходной. Но если этот человек Гарри позвонит снова, уберите его. Теперь это инструкция."

Дэвидсону всегда приходилось признавать, что ему нравилась сложная атрибутика введения агента в операционный зал. Он мог поразмыслить над этим сейчас, когда телефон замолчал, а его наставник мчался по проселочным дорогам, опаздывая на причастие. Дэвидсон выступал за старую команду Албании. Были месяцы с греками и турками под прикрытием на Кипре. Трехлетнее прикомандирование к правительству Сингапура для обучения маленьких светлолицых полицейских методам проникновения в город и удержания людей во враждебной среде. В его богатом опыте был пробел. Он узнал это. Все люди, которых он отправил на поле или обсуждал отправку, были, по мнению Дэвидсона, иностранцами. Общение с людьми, которые слушали его лекции или действовали по его приказам, было свободным и ни к чему не обязывающим.

С Гарри все стало совсем по-другому. Опасность, с которой, как он теперь знал, столкнулся его агент, ошеломила Дэвидсона до такой степени, что он почти пристыдил его. Он долгое время считал себя жесткой, почти безжалостной фигурой, ответственным человеком, который ставит своих агентов на место без сантиментов или личных переживаний. Он понял, что его защитные стены были разрушены, когда он подумал о своем человеке по ту сторону воды, когда враг приближался к нему.

И Гарри не просто не знал об этом: ему только что сказали, что все было хорошо и выглядело неплохо. Это делало его уязвимым.

У Дэвидсона нарастало чувство тошноты, когда он вспомнил, как Гарри привезли в Доркинг. У него не было ни единого шанса отказаться от операции, черт возьми. Премьер-министр лично санкционировал создание команды, и мы выбрали вас как наиболее подходящего человека. Какие у него были шансы обойти эту маленькую партию? Он был пристегнут ремнем безопасности в самолете в погоне за дикими гусями. Если он не уберется оттуда в ближайшее время, он станет номером один в тысяче и черт знает кем, собирающим маргаритки.

Он взял свой телефон и напрямую позвонил Фросту в его офис, где ему сказали, что он будет. На другом конце провода действующий полковник разведки оставил у лондонского гражданского без иллюзий относительно того, что он думает о кабинетных администраторах, организующих работу под прикрытием без консультаций или ноу-хау. Дэвидсон смирился с этим, позволив этому вспыхнуть над ним. Между перерывами он перечитал расшифровку сообщения Гарри. Он закончил на высокой ноте.

"Он неплохо справился с первой партией вещей, которые мы тебе дали. Мы были разочарованы в нашей команде, до многого не дошло. На этот раз тебе следует все уладить, тебе не кажется, старина?"

Фрост не поднялся. Это была сочная и извивающаяся приманка, но офис был переполнен, и это был не тот день, чтобы ссориться по телефону. Это должно было произойти после того, как это веселое маленькое шоу было завернуто в нафталин - то, что от него осталось. Он позвонил в дорожную полицию Спрингфилда, чтобы запросить местонахождение и забрать девушку Джозефин Лаверти из Клонарда, а затем обратил свое внимание на то, что мужчина находился в руках военных и, предположительно, вышел из них в субботу вечером две недели назад. Должно быть, он крутой ублюдок, оценил полковник. В перерыве между коллами он отменил свои девять лунок в воскресенье утром в игре G2 Ops.

Другие операции и раньше шли не так, вспоминал Дэвидсон. Были те бесконечные ночи, когда они сбрасывали албанцев на парашютах в болотистую местность между морем и Тираной и тщетно ждали со своими коллегами из ЦРУ радиосигналов, которые дали бы им знать, что все хорошо. Когда кипрские агенты, которых он контролировал, исчезли, были дни мучительной неопределенности, пока не обнаружились тела - как правило, подвергнутые пыткам, и всегда с выстрелом в затылок. Но они были всего лишь инопланетянами, так что взаимные обвинения были недолгими, а репрессии приглушенными. Но если они потеряют Гарри, последствия будут огромными и общедоступными. Облава на козлов отпущения была бы впечатляющей, Дэвидсон в этом не сомневался. Постоянный заместитель госсекретаря к тому времени исчез бы с картинки, убрал бы свой скользящий ковер. Старый хак остался бы с ребенком на руках.

Он вызвал своего помощника из приемной, где, слава Богу, мужчина проводил большую часть своего времени, и сказал ему следить за телефонами. Он должен был записывать все звонки, независимо от того, с какого телефона они поступали, на кассетный магнитофон. Он выскользнул из здания. Воскресное утро в Ковент-Гардене. Немного солнечного света на верхних этажах больших зданий. Груды коробок с фруктами и овощами. Никаких людей. Дэвидсон подошел к маленькой бакалейной лавке, которая, как он знал, должна была быть открыта для обслуживания "флэтс", большой и выкрашенной в серый цвет, к северу от рыночной площади. Он купил хлеб и пакеты молока, кофе и печенья, немного масла и лимонного творога. Ему это нравилось еще со времен школы-интерната тридцать пять лет назад. В итоге получилось примерно столько, сколько хватило бы его кухонных принадлежностей.

Когда он вернулся, звонков не было. Он позвонил своей жене, сказал ей, что пробудет в городе день или около того, и чтобы она не волновалась. Она не говорила так, как будто была. В шкафу за его столом стояла походная кровать армейского образца, мучительно неудобная, но лучше, чем ничего. Ожидание было долгим, и провести его было не с кем, кроме скучного молодого человека, которого они послали помочь ему. Дэвидсон вскоре понял, что они не полностью проинформировали его помощника о происходящем. Он сам не собирался просвещать его. Теперь они были в режиме ожидания, работали двадцать четыре часа.

* * *

Мальчики замысловато бегали между высокими упорядоченными рядами сосновых стволов, прокладывая себе путь по изгибающемуся ковру иголок и шишек в бесконечных играх в погоню и прятки. Их голоса были пронзительными, громкими, как будто они пытались отбиться от холодного атакующего ветра, который предвещал настоящую зиму на великой равнине к востоку от Ганновера. Гарри любил приводить их сюда, искать форель в ручьях в разгар лета и проводить выходные в деревянном шале, бегать, чтобы согреться в начале зимы, а затем, когда выпадал снег, приносить их сани. Иногда они натравливали лису, которая пряталась в редком, низкорослом подлеске под зонтиком сосны, надеясь избежать обнаружения, затем, когда у нее сдавали нервы и она убегала, начиналась шумная, неуклюжая погоня, земля проваливалась под их сапогами, прежде чем добыча успевала убежать. Она уводила их глубоко в лес, и когда коричневая вспышка терялась из виду, они останавливались и размышляли о направлении тропинки, ведущей к костру, где они оставили свою мать, Мэри Браун.

Сегодня она принесла бутерброды с колбасой и термос с томатным супом, и они поужинают позже, сидя за деревянным столом на площадке для пикника рядом с автостоянкой.

С широкой дорожки она могла слышать отдаленный шум их голосов, когда она шла с более высокой, пожилой женщиной, своей матерью. Через неделю после того, как Гарри ушел, она написала ей домой, в сельскую местность английского Мидленда. Там трехстраничное письмо было признано сигналом бедствия, призывом о помощи. Все было подготовлено. Отец мог сам позаботиться о себе в течение недели, готовить себе еду, приводить сад в порядок перед долгим зимним перерывом.

Когда дети были в кроватях, разговор часто, и вряд ли случайно, возвращался к внезапному уходу Гарри, и теперь, когда они снова были вне пределов слышимости, он продолжался.

"Это просто так трудно понять, " сказала мать Мэри, " что никто не должен быть в состоянии тебе что-либо рассказать об этом. Можно было подумать, что у кого-то могло хватить сообразительности, даже вежливости, что-то сказать тебе."

"Ничего не было, - сказала Мэри, - ни от кого ни слова с тех пор, как они пришли и упаковали его чемодан. Порылся в шкафу, на самом дне, где лежат его старые вещи - половина из них должна была пойти на этой неделе на распродажу для жен сержантов - вещи, которые он надевал, только если работал в саду, красил или убирал в подвале, или что-то в этом роде. Мы получили две открытки откуда-то со стороны залива, а в остальном ничего."

На открытках был изображен контингент верблюжьего корпуса султана и мечеть с золотым куполом. Сообщения были краткими и шутливыми. "Чудесно провожу время, у меня сильно покраснел нос от жары, не думаю, что в это Рождество здесь будет снег, люблю мальчиков и тебя, мой дорогой, Гарри" и "Пропускаю церковный парад на этой неделе. Скучаю по вам всем. Извини за бред, но все станет ясно, когда я буду дома. Люблю вас всех, Гарри." Им потребовалось много времени, чтобы прибыть, и теперь они украшали каминную полку над камином в их гостиной.

"Но скажи мне еще раз, дорогая, что именно они сказали, когда ты спрашивала людей в офисе". У матери была приводящая в бешенство привычка требовать бесконечного, слово в слово повторения разговоров, которые она уже слышала тысячу раз.

"Только то, что я тебе сказал. Что это произошло в результате сигнала из Лондона, что все здесь были в таком же неведении, как и я. Что Гарри будет отсутствовать минимум шесть недель, вероятно, не больше восьми. И что если бы мне чего-то не хватало или у меня возникли проблемы, не колеблясь, позвонить сотруднику службы по делам семей. Он ужасный старый зануда - отставной майор. Я действительно был бы на последнем издыхании, если бы позвонил ему. Я просто не думаю, что они знают."

"Должно быть, это связано с делом Адена, я полагаю. То, за что его наградили Военным крестом. Мы с твоим отцом были очень горды за тебя -"

Вмешалась Мэри: "Я не могу поверить, что это как-то связано с этим. Это было много лет назад, и Гарри был действительно нокаутирован этим. У него были недели отпуска по болезни. Он мало говорит об этом. Но, должно быть, это было ужасно, судя по тому, что мне рассказали. Тогда он просто жил среди них, даже не говорил свободно по-арабски. Сносно, но не свободно."

"Ну, это должно быть что-то секретное".

"Должно быть". Она носила волосы наверху, и ветер выбивал их из большой черепаховой заколки у нее на затылке. Это было незаметно - она не уделила достаточно времени, чтобы все уладить должным образом в спешке, чтобы приготовить еду и одеть детей для экспедиции. На ней было мало макияжа, помада растрепалась. Не такой она хотела бы, чтобы Гарри увидел ее. "Но я не думаю, что он стал бы добровольно участвовать в чем-то подобном сейчас, и я ни за что на свете не могу понять, почему кто-то просто выбрал его из всех людей, которые у них есть, и бросил его в Залив. Это просто не имеет смысла. Я думал, он выжег из себя все, что было в нем от привидений."

"Все равно, осталось недолго, всего две недели или около того", - утешала ее мать.

"Это то, что они сказали. У нас нет выбора, кроме как поверить им."

Мэри Браун не могла довериться глубине своего несчастья своей матери. Слишком много лет брака и до этого колледжа секретарей в Лондоне притупили отношения. Их брак был слишком конфиденциальным, чтобы о нем сплетничали. Больше всего ранило то, что она думала, что поняла мужчину, с которым так долго жила, а теперь обнаружила, что в его характере было что-то другое.

"Ну, по крайней мере, мы знаем, что он может о себе позаботиться??" - спросила ее мать, чувствуя, что барьеры поднимаются.

"Будем надеяться, что ему не придется. Мы вернем детей и пообедаем вместе."

Она позвала их, и когда они вышли грязные из леса, они все пошли обратно к машине.

* * *

В тот же обеденный перерыв Шеймус Даффрин был вызван в дом в Бичмаунте и офицер разведки батальона приказал возобновить тщательное наблюдение за Макэвоем. Даффрину сказали, что днем отряд отправляется на поиски друга Макэвоя, девушки, которая гуляла с ним. Джозефина Лаверти из Клонарда.

В нескольких сотнях ярдов отсюда, на Спрингфилд-роуд, подразделение британской армии, которому было поручено найти девочку, было озадачено тем, что у него не было записей о ней или ее матери, проживающих в этом районе. Не было причин, по которым они должны были это делать, поскольку дом был записан на имя дяди Джозефины, Майкла О'Лири. Вскоре после трех часов дня подразделение доложило, что не смогло обнаружить девушку. К тому времени критическое количество доступного времени истекло.

* * *

Прошло более двух часов с того момента, как Фрост позвонил в штаб армии, доминирующей в Ардойне, и сообщил им о наводке, до того момента, как был опознан Билли Даунс. Сначала должны были быть обнаружены войска, принимавшие участие в поисковой операции в c &# 233;ilidh. Лейтенант, который руководил рейдом, находился в Норфолке в отпуске на выходные, и на его телефон никто не отвечал. Сержант, следующий по старшинству, вспомнил, что он был занят у двери охраной, но он смог назвать шестерых солдат, которые выполняли работу по разделению вопросов и ответов. Рядовой Джонс сейчас был в Берлине, но младшего капрала Джеймса Ллевеллина подобрал сарацин из пешего патруля на дальней стороне территории батальона. Разумеется, не было никаких письменных записей. Это, наряду с Джонсом, были единственные два свидетельства противостояния, и оба теперь исчезли. Ллевеллин уставился на фотокарточку, выпущенную в Лондоне, которую принесли из комнаты охраны.

"Это на что-то похоже, если это какая-то из них. Это провалы. Это не очень большое сходство. Нелегко выбрать его на этой фотографии. Но если он был там, то это была та самая. Там была его женщина в желтом. Она выбежала ему навстречу."

С этим именем они атаковали систему регистрации. Билли Даунс. Ипр-авеню, дом 41. Была выборочная проверка его истории о том, как он был в Корке со своей матерью. Для разнообразия Полиция действовала быстро и сняла с него подозрения в причастности. Они сказали, что он был там в течение этого периода. Был запрос о нем, потому что он был далеко от дома. В противном случае, убирайтесь, ничего не зная. Сеть внутри штаб-квартиры распространилась шире, чтобы включить полицейского, который видел его той ночью перед рассветом.

"Он был очень крут. У него даже ладони не вспотели. Я знаю, как я посмотрел."

Было уже далеко за полдень, когда они перезвонили Фросту.

"Мы думаем, что нашли человека, который вам нужен. Он Билли Даунс, без буквы "е" на конце. Ипр-авеню, жена и дети. Очень тихий, судя по тому, что мы видели о нем. Безработный. Его история прижилась после того, как Полиция проверила алиби, которое он нам предоставил, чтобы объяснить его долгое отсутствие в этом районе. Не было никакой другой причины удерживать его. Хотел бы отметить, что парни, которые действительно видели этого парня, говорят, что он не настолько похож на фотографии, которые вы выложили. Мне говорили, что он намного толще лицом. Возможно, вы дадите нам знать, что вы хотите сделать. К нам немедленно направляется взвод. Мы можем видеть почти все дальше по этой улице: у меня операция на крыше мельницы, прямо на самом верху."

Фрост прорычал в трубку: "Мне было бы интересно узнать, дома ли сейчас мистер Даунс".

"Подожди один". Пока он ждал ответа, Фрост мог слышать отдаленные звуки из оперативной комнаты подразделения, когда они вызывали оперативников по полевому телефону. "Боюсь, не совсем так горячо. Они регистрируют приходы и уходы. Мы думаем, что Даунс покинул свой дом, это номер сорок один, примерно двадцать пять минут назад. Прошло ровно пятнадцать пять часов с тех пор, как он вышел. Но он довольно регулярно входит и выходит. Нет причин думать, что он не вернется через некоторое время."

"Я бы хотел, чтобы ее посмотрели", - сказал Фрост, - "но, пожалуйста, пока не вмешивайтесь. Этот номер будет укомплектован в течение всего вечера и ночи. Позвони мне, как только увидишь его."

* * *

Даунс ехал на машине по Лисберн-роуд в то время, когда наблюдательный пункт, выходящий на Ипр-авеню, был предупрежден о том, чтобы присматривать за ним. Было несколько последующих записей в тетради, которую двое солдат вели для регистрации приходов и уходов на улице. Они заметили его, как только он вышел из своей парадной двери и начал подниматься на холм, удаляясь от них к одному из предписанных выходов из Ардойна. Когда по радиотелефону пришло сообщение войскам, Даунс только что покинул центр страны и стоял на нейтральной полосе на вершине Крамлина, ожидая, когда его заберут. Это не было ни протестантской, ни католической территорией. Боковые улицы по обе стороны дороги перекрыты большими намалеванными листами рифленого железа. Два мира, разделенные четырехполосной дорогой с баррикадами, чтобы люди не перегрызли друг другу глотки. На одной стороне было нацарапано "Долой провов" и "Британская армия уходит", а за противоположным тротуаром были надписи "К черту папу римского" и "UVF".

Он нервничал, ожидая здесь, при дневном свете, рядом с такой оживленной дорогой, по которой часто проезжают военные, и облегчение отразилось на его лице, когда "Кортина" остановилась рядом с ним, и водитель наклонился вбок, чтобы открыть пассажирскую дверь. Машину угнали в Фоллс тридцать пять минут назад.

Мгновение спустя они двинулись дальше, прокладывая свой путь через город. На перекрестке в центре раскинувшегося пригорода среднего класса машина повернула налево и поехала по одной из дорожек, которые ведут в сельскую местность через небольшую полосу леса. Они свернули среди деревьев.

Водитель открыл багажник и передал "Армалайт". Она была завернута в прозрачный пластиковый пакет. Даунс проверил ударно-спусковой механизм. Это оружие отличалось от того, которое он использовал ранее при нападении на патруль, и было выдано совершенно не связанным с ним квартирмейстером. Но винтовка была взята из того же оригинального источника - Howa Industries, из Нагои, Япония. Она была разработана как охотничье оружие, и это его удивило. На какое животное вы взяли для охоты машину для убийства такого проверенного качества? Он отпустил защелку на прикладе, чтобы проверить, что откидная петля в рабочем состоянии. Это уменьшило длину оружия на одиннадцать дюймов, в результате чего оно стало меньше двух с половиной футов, так что оно удобно помещалось во внутренний карман его пальто с подкладкой. Ему передали два магазина, он просмотрел их и вставил один глубоко в гнездо для крепления под днищем пистолета. Он запустил пулю в брешь и щелкнул большим пальцем по предохранителю, чтобы убедиться, что он взят. Доброволец за рулем зачарованно наблюдал за приготовлениями.

Сложив приклад, Даунс опустил винтовку в потайной карман.

"Я не знаю, как долго меня не будет", - сказал он. "Ради Бога, не убирайся внезапно или что-нибудь умное. Держись здесь. По крайней мере, до полуночи."

Это были единственные слова, которые произнес Даунс, прежде чем он исчез в сгущающейся темноте, чтобы пройти полмили к дому Ренни. Единственные слова за все путешествие. Подросток, оставленный на машине среди деревьев, опустился, дрожа, на водительское сиденье, чтобы дождаться его возвращения.

* * *

Обычный воскресный визит в офис днем, чтобы убрать накопившуюся бумажную работу со своего стола, больше не был источником разногласий между полицейским и Джанет Ренни. Так было поначалу, когда выдвигались обвинения в том, что он "отодвигает семью на второй план". Растущее ухудшение ситуации с безопасностью в провинции заставило ее смягчиться.

Теперь стало понятно, что она и две девочки, Маргарет и Фиона, будут пить чай, смотреть телевизор, а затем ждать его возвращения домой перед сном.

За последние четыре года Джанет Ренни привыкла к проблемам жены полицейского. Теперь привычным зрелищем была наплечная кобура, висевшая на стуле у кровати, когда он субботним утром проводил лишний час в постели перед еженедельной поездкой в супермаркет за городом. То же самое касалось номерных знаков в гараже, которые он менял на машине, и врезных замков на всех дверях по всему дому, внутри и снаружи. На ночь все они запирались с соблюдением формального ритуала порядка и очередности, чтобы никто не был забыт, а личное огнестрельное оружие детектива лежало в полуоткрытом ящике прикроватного столика, на котором стоял телефон, который, как правило, звонил глубокой ночью.

Продвижение по службе и перевод в Белфаст поначалу были трудными. Частота полицейских похорон, на которых они присутствовали, а также общий уровень опасности в городе напугали ее. Но из страха выросла глубоко укоренившаяся ненависть к врагу ИРА.

Джанет Ренни давно смирилась с тем, что ее муж может не выдержать неприятностей, может быть убит одним из тех молодых людей с дикими глазами и холодным лицом, чьи фотографии она видела прикрепленными к файлам, которые он приносил домой по вечерам и в выходные. Она не отказалась от возможности того, что могла бы поехать в черном Austin Princess за флагом и оркестром на серое сельское кладбище. Когда он поздно возвращался домой, она набрасывалась на свой путь через вязание, свою терапию наряду с телевизором. Он часто отсутствовал допоздна, редко возвращался раньше восьми или девяти - и это был хороший вечер. Но она чувствовала гордость за работу, которую он проделал, и в чем-то разделяла его приверженность.

Девочки, семи и четырех лет, были в светлой, теплой гостиной бунгало, стояли на коленях на коврике из обработанной овчины перед открытым камином и смотрели телевизор, когда раздался звонок в дверь.

"Мама! Мама! Звонок в парадную дверь! " крикнула Маргарет своей матери сзади, слишком поглощенная, чтобы оторваться от съемочной площадки.

Джанет Ренни готовила бутерброды к чаю, ее внимание привлекли начинки из рыбного паштета и аккуратность расположения маленьких хлебных треугольничков. Они стали настоящим угощением, эти воскресные чаепития, девочки и их мать с энтузиазмом играли в благородство. С раздражением она задавалась вопросом, кто бы это мог быть. Кто из девушек с закрытия звонил прямо во время чаепития?

Звонок прозвенел снова.

"Давай, мама. Это парадная дверь." Маргарет смирилась. "Ты хочешь, чтобы я пошел?"

"Нет, я сделаю это. Ты остаешься внутри, и ты не выйдешь поиграть на своих велосипедах в это время ночи."

Она вытерла руки о тряпку, висевшую рядом с раковиной. С самого начала она проигнорировала основное правило процедуры, установленное ее мужем. Когда ее рука потянулась к йельскому замку, который всегда был включен, она заметила, что цепочка была снята с тех пор, как дети вернулись после игры со своими друзьями, живущими тремя домами дальше. Она должна была быть пристегнута. Ей следовало бы запереть его, прежде чем открывать дверь. Но она проигнорировала правила и потянула дверь обратно.

" Простите, это миссис Ренни? - спросил я.

Она посмотрела на невысокого мужчину, стоящего на пороге ее дома, руки в карманах пальто, на лице открытая улыбка, темные волосы разделены красивым пробором.

"Да, это верно".

Очень тихо он сказал: "Заведи руки за голову, держи их там и не кричи. Не делай никаких ходов. Я знаю, что дети здесь."

Она беспомощно наблюдала, как сквозь расстегнутое пальто он извлек уродливую приземистую черную форму Армалайта. Держа его в одной руке, со все еще сложенным прикладом, он ткнул ее стволом обратно в коридор. Она чувствовала себя странно, отстраненной от происходящего, как будто это был сценарий. Она не могла контролировать ситуацию, она знала это. Он прошел по ковру мимо лестницы к ней, захлопнув дверь каблуком. Она загремела, когда поворачивалась, замок защелкнулся у него за спиной.

"Кто это, мама?" Из-за закрытой двери гостиной позвала Фиона.

"Мы пойдем туда прямо сейчас. Просто запомни это. Если ты попытаешься что-нибудь предпринять, я убью тебя. Ты и дети. Не забывай об этом, когда захочешь сыграть кровавую героиню. Мы собираемся сидеть там и ждать твоего ублюдочного мужа. Верно? Все ли послание простое, ясное и понятное?"

Узкий ствол Армалайта впился ей в плоть чуть выше бедра, когда он протиснулся мимо нее к двери и открыл ее. Их мать уже наполовину вошла в комнату, когда Фиона обернулась, слова слетели с ее губ, но замерли, когда она увидела мужчину с винтовкой. Даже для ребенка, которому оставалось три месяца до ее пятого дня рождения, послание было блестяще очевидным. Девушка поднялась на колени, ее лицо омрачилось от изумления до ужаса. Словно в замедленной съемке, ее старшая сестра уловила новое настроение. Широко раскрыв глаза, и когда яркость угасала, она увидела сначала лицо своей сестры, затем свою мать, стоящую сгорбившись, как будто согнутую какой-то огромной тяжестью, а позади нее Даунса с маленькой блестящей винтовкой в правой руке.

Слишком напуганная, чтобы кричать, старшая девочка оставалась неподвижной, пока ее мать не подошла к ней, не собрала детей к себе и не отвела их на диван.

Они втроем крепко держались друг за друга, когда в другом конце комнаты Даунс опустился в кресло Ренни. Оттуда он был прямо напротив семьи, которая забилась в передний угол дивана, чтобы быть как можно дальше от него. Ему также была хорошо видна дверь в комнату и окно за ней в дальнем конце гостиной. Именно там он ожидал увидеть первый признак возвращения Ренни - фары полицейской машины.

"Я предупреждаю вас в последний раз, миссис. Любые ходы, что-нибудь умное, и вы будете мертвы, все вы. Не думайте, миссис Ренни, когда дойдет до этого, что вы единственная, кто подвергается риску. Это было бы очень неправильным пониманием, серьезным просчетом. Если я застрелю тебя, то убью и детей тоже. Мы оставим телевизор включенным, и ты будешь сидеть там. И просто помни, что я наблюдаю за тобой. Все время наблюдаю за тобой. Так что будь очень осторожен. Верно, миссис?"

Билли Даунс сделал паузу и позволил эффекту его слов проникнуть в маленькую комнату.

"Мы просто собираемся подождать", - сказал он.

Глава 15

У четверых мужчин, посланных допросить Джозефину Лаверти, не было проблем с ее поиском, с которыми столкнулось подразделение британской армии на Спрингфилдской дороге. Широко улыбаясь, самый старший в группе и лидер предложил старой миссис Лаверти, возможно, пойти на кухню и выпить чашечку хорошего чая.

Они отвели Джозефину в ее спальню, подальше от ушей матери. Один из молодых людей задернул шторы, отрезая слабые лучи солнечного света, и занял свою позицию у окна. В дверях стоял еще один. Третий из добровольцев встал за стулом, на который они предложили сесть Джозефине. Пожилого мужчину они называли Фрэнком и относились к нему с уважением и осторожностью.

Девушка была плохо подготовлена для ведения допроса. Вступительный вопрос Фрэнка был достаточно безобидным, и он был так же поражен, как и трое других мальчиков в комнате, тем, как она упала в обморок.

Возможно, это было потому, что она была одной из невовлеченных, тех немногих в городе, кто пытался построить жизнь вне проблем. Отсутствие у нее приверженности породило страх насилия, вторую натуру очень многих, и поэтому не такой страшный. Без лояльности было только самосохранение, и сейчас мало кто мог сделать, чтобы помочь ей перед лицом невысказанной жестокости мужчин, которые столпились вокруг нее. Холодные, жестокие лица, бледные, невыразительные, используемые и обученные причинять боль. Была только одна причина, по которой они приходили к ней ... из-за Гарри, милого, красивого и разговорчивого Гарри. Она посмотрела на их руки, большие, грязные, со сломанными ногтями, огрубевшие от использования. Их ботинки, жесткие и помятые от износа, тусклые от дождя снаружи. Мужчины, которые могли бы причинить ей боль, ударить ее, пнуть ее. И ради чего? На несколько минут отсрочить неизбежное. Она расскажет им, что они пришли выяснить. Они были далеко за пределами ее опыта, мужчины, которые стояли вокруг нее, перемещаясь среди ее вещей, как будто были там по праву. У них действительно было право, подумала она. Вчера на Сперринах она оказалась вовлеченной на их территорию, и именно поэтому они пришли.

"Этот парень Макэвой, с которым ты встречался. Кто он такой?"

Ответа не последовало, только растворение, когда ее голова опустилась на колени, и она спрятала щеки, глаза и уши в ладонях своих рук.

"Кто он такой?" Фрэнк был настойчив. "Кто он, откуда он взялся?"

"Ты знаешь, кто он. Почему ты пришел за этим ко мне? Ты достаточно хорошо знаешь."

Фрэнк ходил взад и вперед короткими шажками, постоянно поворачиваясь к девушке, когда терял ее из виду, двигаясь взад и вперед между окном и дверью, огибая односпальную кровать, заваленную одеждой девушки.

"Я хочу, чтобы ты рассказал мне". Он подчеркнул это. Как сова с едва вылупившейся мышью, как горностай с кроликом, он доминировал над съежившейся девушкой на деревянном стуле перед ним.

"Я хочу этого от тебя. Ты слышишь? У меня не так много времени."

Джозефина покачала головой, отчасти из-за конвульсий, вызванных падением, и отшатнулась от него, когда он ударил ее сжатым кулаком тыльной стороной ладони по лицу. Большая часть силы удара пришлась на костяшки ее пальцев, но сквозь растопыренные пальцы, прижатые к глазам, она увидела, как кровь выступила близко, а затем прорвала кожу на тыльной стороне ладоней.

Фрэнк мог видеть, что то, что было задано ему как нечто вроде обычного допроса, стало гораздо более сложным. Страх и нерешительность девушки насторожили его. Ее неспособность ответить на простой прямой вопрос. Фрэнк знал Макэвоя только как постояльца в гостевом доме работодателя девушки... встречался с ним раз или два. Красивая фигура, он, вероятно, сбил бы ее с ног, но этого было бы недостаточно, чтобы заставить ее согнуться пополам и хлюпать носом.

"Я становлюсь нетерпеливым, девочка. Ему вы ничем не обязаны из той лояльности, которую должны проявлять к нам."

Он взвешивал, нужно ли ему будет ударить ее снова.

Она кивнула головой, сначала совсем слегка, затем погрузившись в позитивное настроение согласия и капитуляции. Фрэнк сдерживался. Ему не пришлось бы бить ее снова.

Она выпрямилась, чтобы успокоиться, пока готовила слова.

"Он с британцами, не так ли?" Ты знал это. Он британец. Я не знаю, чем он занимается, но его послали жить среди нас. Он ищет человека, который убил политика. В Лондоне закончилась. Это его работа. Чтобы найти этого человека. Он сказал, что когда найдет его, то уничтожит."

Она остановилась, оставив маленькую темную комнату тихой. Снизу она могла слышать, как ее мать хлопочет на кухне, собирает вещи и ставит их на место.

Джозефина поняла чудовищность того, что она сказала. Она сказала ему, не так ли, что с ней его правда в безопасности. Один удар слева, и она все пролила. Она вспомнила это, возле паба на холме в Гленшейне. Она пообещала это тогда, когда сказала ему бросить.

Фрэнк пристально посмотрел на нее.

"Его работа заключалась в том, чтобы быть агентом здесь? Он британский агент? Подослан, чтобы внедриться к нам?... Святой Иисус!"

"Ты знал? Ты знал, не так ли? Ты бы не пришел, если бы не знал."

Теперь в комнате было почти темно. Джозефина едва могла разглядеть мужчин в комнате - только один силуэт в окне, освещенный ранним уличным светом. Ее мать заказала чай для своих посетителей. Никто не ответил. Пожилая леди задержалась у подножия лестницы, ожидая ответа, затем вернулась на кухню, принимая и, возможно, понимая ситуацию и не имея возможности вмешаться.

Девушка в последний раз поколебалась в своей лояльности. Воспитание, традиции, сообщество - все это тяжело легло на чаши весов против баланса смеха, взрослой жизни и постели Гарри. Но там была крошечная девочка с болтающимися ножками и туго натянутыми чулками, и непристойность, и мучительная смерть в полицейской камере, и это стерло Гарри с лица земли. Она снова заговорила.

"Он был тем, кто покупал Терезу, девушку, которая повесилась. Она сказала, что была с человеком, который совершил убийство в Лондоне, но он не смог выступить. Гарри предупредил армию об этом. Он сказал, что убийство было вызовом британцам, и они должны были найти человека, который это сделал, и убить его. Что-то вроде этого, просто чтобы показать, кто всем заправляет. Он сказал мне об этом вчера."

Добровольцы ничего не сказали, их воображение разыгралось от того, что сказала девушка. Фрэнк заговорил. "Был ли он близок с человеком, которого искал?" Знал ли он свое имя? Где он жил? Как он выглядел? Как много этот ублюдок знал?"

"Он сказал, что думал, что знает, как он выглядит". Она снова увидела Терезу в своем воображении, услышала, как она хихикает в маленьком пространстве вокруг раковины за запирающимся шкафом. Это было оправданием, этого было достаточно... чтобы увидеть лицо девушки. Слышу, как она задыхается. "Он сказал, что он был хорошим стрелком и крутым педерастом, вот как он его назвал. И, да, они искали, по его словам, человека, который был бы вне поля зрения. Это была точная фраза, которую он использовал."

"А ты, как ты вычислила этого хорошо обученного британского убийцу, малышка?"

"Я заметил его из-за одной глупости. Ты должен мне поверить, но вчера мы были на Сперринах. Он сказал, что служил в торговом флоте и плавал повсюду, но шторм на горе, казалось, немного потряс его. Я сказал ему, что было бы не очень хорошо, если бы он был в море так часто, как он сказал. Тогда он больше не скрывал этого. Казалось, он хотел поговорить об этом."

Умная маленькая сучка, подумал Фрэнк.

"Находится ли он в постоянном контакте, общении, со своим контролером?"

"Я не знаю".

"Он вооружен?"

"Этого я тоже не знаю. Я никогда не видел оружия. Я рассказал тебе все, что знаю. Это Божья правда."

"Есть одна маленькая проблема для вас, мисс Джозефина". В голосе Фрэнка теперь звучали режущие нотки, что-то металлическое, холодное и ровное. "Вы мне еще не объяснили, как этот британский агент узнал о Терезе и что она говорила о человеке из Лондона. Тебе может понадобиться немного времени для этого, ублюдочная шлюха. Коварная маленькая сучка."

Теперь он подошел к ней очень близко. Она чувствовала запах табака и пива в его дыхании и запах пота на его одежде. В тот день он не брился, и его лицо представляло собой покрытую колючками бугристую массу.

"Просто разберись с этим", - сказал он. "Тогда скажи ребятам, потому что они будут ждать ответа. Для нас ты ничто, грязь, отбросы, дерьмо. Ты купил одну из своих ... Маленькую девочку, которая скорее повесилась, чем поговорила с гребаными британцами. Ты предал ее. Ты также предала своего любовника. Мы расскажем об этом, вы знаете, и мы также дадим знать военным. Ты найдешь, куда убежать, но там будут всякие люди, которые помогут тебе добраться туда, ты, маленькая корова. Но потом, когда эти парни закончат с тобой, ты дважды подумаешь, прежде чем пойдешь снимать трусики с другим британцем."

Фрэнк отвернулся и направился к двери. Он сказал мужчине, который стоял там: "На этот раз это просто урок, Джейми. Ничего постоянного и ничего, что бросалось бы в глаза. Что-то, что она сможет запомнить, о чем будет долго думать. Тогда потеряйте себя. Если ты понадобишься нам позже, мы знаем, где ты будешь, так что уходи отсюда. И, малышка, если у тебя есть хоть капля здравого смысла в твоей двурушнической раскрашенной голове, ты не будешь упоминать о том, что произошло здесь сегодня вечером, и о том, что произойдет."

Он вышел за дверь и спустился по крутой лестнице. В холле пожилая женщина увидела его, когда повернулась в своем кресле у камина и посмотрела на него. Он улыбнулся ей.

"Не волнуйтесь, леди, " сказал он, " я могу найти выход. Ты просто оставайся там, где ты есть."

Трое молодых людей последовали за ним через дверь пятнадцать минут спустя. Они оставили Джозефину, согнувшуюся пополам на кровати, хватающую ртом воздух и держащуюся за мягкое солнечное сплетение живота. Она долго лежала в комнате, борясь с болью и желая избавиться от нее. Ее одежда была разбросана в углу комнаты, где мужчины сорвали ее с нее.

"Прямо в твою окровавленную плоть, маленькая сучка, туда, где больно, и где это надолго".

Она думала, что они собираются изнасиловать ее, но вместо этого они просто избили ее. Она свернулась калачиком, приняв позу эмбриона, ее руки защищали грудь и нижнюю часть живота, бедра были сжаты вместе. Такой она и осталась после того, как они ушли. Вскоре к ней вернулось дыхание, и после этого была долгая, глубокая боль в мышцах, и, смешанная с ней, агония от предательства. Предательство Терезы. Предательство Гарри.

Возможно, мужчины были чувствительны к избиению девушки, возможно, это был вид ее наготы, но работа не была выполнена полностью. Эффект вскоре исчез. Тогда было время подумать. Фрэнк пошел бы прямо в дом, чтобы найти Гарри. Его схватят, будут пытать и застрелят; это произойдет позже, или завтра утром. Ее рассуждения делали любую мысль о предупреждении Гарри неуместной. Они бы уже схватили его, но хотела ли она предупредить его? Один хороший трах, и что он натворил? Подняла сплетни в ее спальне с уровня уверенности в подушке до уровня информации военной разведки. Пусть он сгниет вместе с ней.

Когда поздно вечером ее мать поднялась по лестнице, она все еще была согнута пополам, все еще держалась за живот, и теперь ее кожа была холодной. Пожилая леди стянула ночную рубашку девочки через голову и подвернула ее ноги под одежду. Она потратила несколько минут, собирая одежду с пола, проявляя не больше интереса к тем, что были порваны, чем к тем, что образовывали общую кучу на полу.

* * *

Дважды в течение воскресного вечера Дэвидсон дозванивался до Фроста. Офис на первом этаже с наступлением темноты приобрел вид бункера. Телефон, предназначенный для исходящих звонков извне, стоял на полу рядом с брезентовой раскладушкой, которая теперь установлена.

Дэвидсону коротко сказали, что информации нет, и напомнили, что ему уже сказали, что он будет уведомлен, как только что-нибудь станет известно. Прежний восторг покинул его, и он позволил Фросту оставить последнее слово за операцией, настолько неэффективной, что вы даже не можете связаться со своим человеком, когда вам нужно его вытащить.

Но, несмотря на всю свою корявость, Фрост теперь был достаточно вовлечен в операцию, чтобы позвонить на Спрингфилд-роуд, подождать, пока приведут командира, чтобы поговорить с ним, и подчеркнуть срочность, с которой следует найти девочку Лаверти.

* * *

В своем гнезде высоко над Ардойном два солдата смотрели вниз на Ипр-авеню. Не было уличных фонарей, старых жертв конфликта, но они наблюдали за входной дверью дома No 41 с помощью усилителя изображения, сложного визуального пособия, которое окутывало все зеленоватой дымкой и позволяло им видеть дверной проем с большой четкостью. Через час они прошептали то же самое сообщение в свой полевой телефон. Никто не пользовался входной дверью дома.

* * *

Фрэнк и близко не подходил к Делрозе в ту ночь. На своем велосипеде он поехал в Андерсонстаун в поисках своего командира батальона. Было условлено, что в полночь его отвезут на встречу с командиром Белфастской бригады. Фрэнк знал его имя, но никогда с ним не встречался.

* * *

Постоянный заместитель секретаря из своего дома санкционировал отправку фотографии Гарри в Белфаст. На следующее утро, в понедельник, ее должны были выдать войскам, которые должны были совершить налет на различных торговцев металлоломом в Андерсонстауне. Менее полудюжины человек в провинции знали бы причину налетов, но у каждой поисковой группы было бы несколько фотографий Гарри размером три на четыре дюйма. Первоначально он был изображен в форме, но она была закрашена.

* * *

Большой телевизор в углу комнаты продолжал монотонно транслировать воскресное послание о надежде и милосердии, доброй воле и всеобщей доброте, которое передавали певцы и серьезные лысеющие священники. Семья неподвижно сидела на диване, наблюдая за человеком с армалитом.

Картинки не привлекали внимания Джанет Ренни, поскольку она минуту за минутой смотрела на мужчину с винтовкой на коленях, но на долгие мгновения внимание детей иногда отвлекали изображения на экране, прежде чем они переключались на кошмар, стоящий перед ними на ковре. Это была новая степень страха, который испытывали дети, с которым они были не в состоянии справиться или ассимилировать. Они крепко держались за свою мать, ожидая увидеть, что произойдет, что она сделает. Для двух девочек мужчина напротив представлял нечто совершенно отличное от всего, с чем они сталкивались раньше, но они узнали в нем врага своего отца. Их взгляды редко отрывались от его лица, их завораживала серость его кожи, ее бесцветность, ее мертвенность. Именно здесь они увидели разницу между злоумышленником и их миром. В ней не было ни румяности, ни веса, ни жизни, ни красок, которые они знали от отцов своих друзей и мужчин, которые приходили домой с их отцом.

В первые двадцать минут, пока Даунс находился в комнате, Фиона, которая использовала свою способность очаровывать, попыталась завоевать незнакомца улыбкой. Он смотрел прямо сквозь нее, щербатая улыбка и все такое. Она попробовала всего один раз, а затем уступила своей матери.

Он никогда не выходил в свет, сказала себе старшая девочка, Маргарет. Его заперли, и, как существо, он сбежал оттуда, где его держали. Этот мужчина был по ту сторону стены, но она мало что знала о причинах расставания и отгороженности. Она изучала глубину его глаз, пристальных и осторожных, непринужденных, когда они осматривали комнату, пересекая ее, как свет на сторожевой башне в лагере для военнопленных, без порядка или причины, но зависая, перемещаясь, постоянно ожидая непредсказуемого. Она тоже видела его одежду. Пальто с заштопанным разрывом на рукаве, пуговицы оторваны от манжет, брюки без складок и блестящие на коленях, потертые при подворачивании и с грязью на голени. Для детей костюмы были созданы для лучшего, для работы, а не для того, чтобы пачкаться и поношаться. Его обувь тоже показалась им странной. Кое-как вымытая дождем на зимних тротуарах, но, как и его лицо без блеска, использованная не по назначению.

Маргарет поняла, что пистолет на коленях Даунса предназначался для убийства ее отца. Ее сестра, на двадцать месяцев младше, не смогла закончить уравнение и поэтому осталась в подвешенном состоянии ожидания, осознавая только непостижимый ужас. Маргарет достаточно общалась с мальчиками в школе, которые играли в свои военные игры на школьном дворе, чтобы распознать оружие как винтовку.

Он будет жестоким ублюдком, решила Джанет Ренни. Одного из больших людей послали за подобным убийством. Вы не сможете отвлечь его спором или дискуссией настолько, чтобы выбить его из колеи. Он достаточно тверд, чтобы осуществить свою угрозу. Она увидела обручальное кольцо у него на пальце. Завел бы собственных детей, разводил бы католиков, как крыс, имел бы своих собственных дома. Но он все равно выстрелил бы в нее. Она почувствовала, как пальцы ее дочерей вцепились ей в блузку. Но она держала голову прямо, и ее взгляд был прикован к Даунсу. На ее пристальный взгляд не последовало никакой реакции, только безразличие профессионала, мастера, которому поставили задачу и ограничили время, и который пришел раньше, и поэтому должен ждать, чтобы начать. Быстрее, чем ее дети, она разглядела мужчину, поискала в нем слабое место, но пистолет у него на коленях теперь привлек ее внимание. Если бы он нервничал или находился в большом напряжении, тогда она заметила бы подергивание рук или отражение пота на прикладе или стволе пистолета. Но не было никакого движения, никакого отражения.

Он держал пистолет легко, его левая рука была на полпути вдоль ствола, а пальцы свободно сжимали черный пластик, который удерживал твердую нарезную сталь ствола. Его рука была прямо над магазином, и ее взгляд скользнул к оборудованному огневому месту, где капсула с боеприпасами располагалась в основании пистолета. Сразу после того, как он сел, Даунс снял предохранитель указательным пальцем правой руки, который теперь лежал на полумесяце спусковой скобы. Как мужчина, пришедший оценить водопровод или страховку жизни, подумала она. Никакого напряжения, которого она ожидала на экране. Примерно за полчаса до того, как она подумала, что ее муж может вернуться домой, она решила поговорить.

"Мы с тобой не ссоримся. С нами у тебя ничего нет. Мы ничего тебе не сделали. Если ты уйдешь сейчас, то останешься ни с чем. Ты это знаешь. Ты немедленно выйдешь отсюда и исчезнешь до того, как вернется мой муж." Это было ее началом. Плохо, сказала она себе, это и блоху бы не отвлекло.

Он оглянулся с веселой отстраненностью.

"Если ты пройдешь через это, они тебя достанут. Они всегда получают их сейчас. Это факт. Ты будешь в Кеше до конца своей жизни. Это то, чего ты хочешь?"

"Оставьте это, миссис Ренни. Сохраните ее и послушайте гимны."

Она настаивала. "Это ни к чему тебя не приведет. Это Временные условия, не так ли? Ты побежден. Еще одно жестокое убийство, бессмысленное. Это ни к чему хорошему не приведет."

" Заткнись. " Он сказал это тихо. "Просто заткнись и сиди спокойно".

Она пришла снова. "Зачем ты приходишь сюда? Почему в этот дом? Кто ты такой?"

"Жаль, что твой мужчина никогда не рассказывал тебе, что он делал, когда шел утром на работу. Впрочем, сейчас уже поздно. Успокойся и оставайся там, где ты есть."

Он указал на нее винтовкой, все еще мягко, все еще контролируя себя. Движение было решающим. Оставайся на диване с детьми. Он чувствовал, что для нее приближается кризис, и что она это знала. С растущим отчаянием она взялась за ту же тему.

"Но теперь ты побежден. Скоро все закончится. Все твои большие люди ушли. Скоро должно быть прекращение огня, затем разговоры. Новые убийства ничему не помогут." Сохраняй спокойствие, не пресмыкайся перед ним, говори как равный с кем-то на твоей стороне. Нет ничего, что могло бы уравновесить этого Армалита, но вы должны заставить поверить, что у него не все в руках.

"Мы не побеждены. Это еще не конец. У нас больше людей, чем мы можем выдержать. Не будет ни переговоров, ни прекращения огня. Получил сообщение? Ничего. Нет, пока есть свиньи вроде вашего мужчины, разгуливающие на свободе и живые."

Дети рядом с ней вздрогнули от того, как присевший незнакомец заговорил об их отце. Джанет Ренни была умной женщиной, закаленной своим деревенским воспитанием. То, что она будет бороться за жизнь своего мужа, было очевидно: проблема заключалась в поиске медиума. Впервые почти за два часа она поверила, что у нее есть шанс. Она все еще смотрела на руки и винтовку. Руки находились в новом положении на Армалите. Вместо того, чтобы опираться на пистолет, они теперь сжимали его. Атака, и как он может нанести ответный удар до того, как Ренни вернется домой?

"У вас, мальчики, нет будущего. Все твои лучшие люди заперты. Люди устали от тебя по горло. Ты это знаешь. Даже в ваших собственных крысиных норах они сыты тобой по горло...

"Ты ни черта не понимаешь в том, что происходит. Ни черта подобного. Ты ничего не знаешь. Ничего. Заткнись. Закрой свое чертово лицо..."

Она дразнила его, пытаясь изобразить это своим голосом, чтобы преодолеть страх. "Ты им больше не нужен. Ты в меньшинстве, живешь за счет других. Без твоего оружия ты ничто -"

Он крикнул ей в ответ: "Что ты знаешь о том, как мы живем? Что вы знаете о том, какая у нас поддержка? Все, что ты видишь, это то, что показывают по чертову телевизору. Ты не знаешь, на что похожа жизнь в Фоллс, с ублюдками-убийцами вроде твоего мужа, которые выбивают дерьмо из мальчиков и девочек. Мы оказываем людям услугу, когда убиваем гребаных свиней вроде твоего мужа."

"Мой муж никогда никого не убивал". Она сказала это как констатацию факта. В безопасности.

"Он сказал тебе это, не так ли?" Очень точное, низкое и шипящее произношение слов. "Жаль, что ты так и не спросил его, какого рода небольшая беседа у него была с маленькой девочкой, которая повесилась в камере в Спрингфилде".

Она подготовила себя к кульминации. Теперь он с удовольствием наблюдал за разрушением. Она вспомнила, что читала об этой девушке, хотя дома об этом не упоминалось. Работа редко была. Опровержение сильно задело ее, истощив. Раздачи. Держись за руки и сконцентрируйся на них. Единственный спасательный круг - это руки. Костяшка левого пальца на стволе побелела, из-под костей вытекла кровь. Он держал винтовку обеими руками, когда поднес ее к лицу, чтобы вытереть лоб рукавом правой руки. Он весь вспотел.

"Ты никто, не так ли? Это все, на что ты способен. Сидеть в домах людей с оружием, охранять женщин и маленьких детей. Ты крыса, ползучая, одержимая болезнью маленькая крыса. В этом ли суть великого движения? Убивать людей в их домах?"

Теперь ее голос срывался, она видела, как гнев сначала поднимается в его шее и распространяется по нижней челюсти, напряжение, вены твердеют и выступают. В безопасности. Что теперь может сделать пистолет, чтобы не разбудить соседей, которые жили за тонкими кирпично-цементными стенами поместья, всего в нескольких футах от ее собственного бунгало?

"Вы все неправильно поняли, миссис Ренни. Что бы там ни говорил твой чертов человек, ты не убьешь провокаторов, просто посадив нескольких. Мы принадлежим к народу. Разве ты этого не знаешь? Люди с нами. Вы проиграли, вы проигравшие. Ваш образ жизни, данное Богом превосходство, окончено, а не мы... Мы выигрываем. Мы побеждаем, потому что люди поддерживают нас. Отправляйтесь в Андитаун, или в Мерф, или в Ардойн, или в Терф Лодж. Зайди туда и спроси их о правиле Прово. Тогда спроси их, что они думают о подонках из РУК."

Он кричал, наполовину привстав с покрытого цветами сиденья стула. Винтовка теперь была только в правой руке, но палец все еще был рядом со спусковым крючком. Его левая рука размахивала над головой.

Ненависть между этими двумя была тотальной. Его ярость была подогрета спокойствием, которое она продемонстрировала перед лицом винтовки, и тем, как она заставила его кричать, и скоростью, с которой он потерял контроль. Ее ненависть к республиканцам, воспитанная в ней с пеленок, придала ей сил. С чем-то близким к отстраненности, она взвесила плюсы и минусы того, чтобы торопить его там и тогда. Он сжимал пистолет, но он был направлен в сторону от семьи. Не было никакой возможности, что она могла добиться успеха. Она почувствовала хватку детей на своих руках. Если бы она внезапно бросилась через комнату, она бы увлекла их за собой, как два якоря, на полпути.

Теперь он не был так спокоен, и она увидела в его глазах намек на то, что он чувствовал клаустрофобию комнаты, что время, проведенное им в кресле, лишило его чувства инициативы и контроля, которые были так важны для него. Она вспомнила молодого мальчика-католика, который зашел в магазин ее отца, бездельничая или просто от нечего делать, и как ее отец схватил его за воротник и встряхнул, как животное, чтобы выяснить, что он делает там, на углу возле магазина. И тогда был юношеский страх пойманного в ловушку грызуна, мальчика второго класса, который смирился с тем, что это произойдет, и убежал, когда его освободили, чувствуя, что ему повезло, что его не побили. В глазах мужчины напротив нее был намек на то, что он знал, что больше не доминирует в ситуации.

* * *

Когда Ренни свернул в тупик, он сразу заметил, что внутреннее освещение гаража не было включено. Он остановил свою машину в сорока ярдах от конца дороги и выключил двигатель и фары. Бунгало казалось вполне нормальным. Шторы были задернуты, но сквозь щель в том месте, где они были сдвинуты не совсем вместе, пробивался луч света из холла, проникающий через узорчатое и цветное стекло. Все так, как и должно быть.

Но в гараже нет света. Уже несколько месяцев было заведено, что примерно за час до того, как его ожидали, Джанет шла на кухню и включала свет в гараже. Они оставили гараж пустым, без беспорядка, который там хранили соседи. Таким образом, у убийцы не было места, где можно было бы спрятаться.

Детектив сидел в машине, наблюдая, позволив себе несколько минут просто посмотреть на дом и детально изучить перед ним любой изъян, кроме неосвещенного гаража. Наверху не было света. Возможно, так и должно было быть, возможно, нет. Обычно Фиона уже принимала ванну, но там была только темнота. Это был еще один предостерегающий фактор.

За эти годы Говард Ренни побывал на достаточном количестве похорон полицейских в парадной форме, чтобы задаться вопросом, как это могло случиться с ним самим. Был только один способ. Эпитафии мертвецов были достаточно ясны. Беспечность. Где-то, на какое-то время, обычно незначительное, они ослабли. Не все, но большинство стали слишком самоуверенными и привыкли к удобству рутины, начали верить в собственную безопасность. Несколько человек были убиты в тщательно спланированных атаках, но большинство, как Ренни хорошо знала, представляли собой случайные цели.

Вот почему он установил в гараже свет, который теперь должен был гореть, и вот почему он заметил, что он не горит.

Его жена была дотошным и осторожным человеком. Не из тех, кто совершает глупую ошибку насчет гаража. Дилемма жизни, которую они вели, заключалась в том, что он постоянно задавался вопросом, как далеко они, как семья, должны заходить в своей личной безопасности. С одной стороны, могло быть что-то кардинально неправильное, что помешало его жене включить свет, как было условлено. С другой стороны, она могла зайти по соседству за сахаром или молоком и остаться, чтобы посплетничать, пока дети играли или смотрели телевизор.

Но это было совершенно не в ее характере - забывать.

Он осторожно выбрался из машины, толкнув дверь, но не защелкнув замок, и потянулся за пистолетом PPK Walther в наплечной кобуре. Он зарядил и проверил ее, прежде чем отправиться домой из Каслри, но он снова посмотрел на предохранитель, чтобы убедиться, что он был в положении "включено". На цыпочках он направился к главным воротам. Ворота были из кованого железа и никогда хорошо не висели - они дребезжали, и их нужно было поднимать, заставляя двигаться, чтобы открыть их. Ренни вместо этого отошла к дальней стороне ворот, прежде чем живая изгородь стала гуще, через пролом, мимо роз и на траву. Дорога до входной двери была усыпана гравием, и он держался травы, опасаясь любого шума, который могли произвести его ноги. Хотя в окно проникал свет изнутри, щели между занавесками было недостаточно, чтобы он мог что-то разглядеть.

В тот момент, когда он подошел к окну, не было слышно голосов, только пение гимна по телевизору. Ренни поднялся с травы и ступил на выложенную плиткой ступеньку дверного проема. "Вальтер" был у него в правой руке, а левой он нашел свой йельский ключ и осторожно вставил его в отверстие. Теперь спокойно, мальчик. Это решающий момент. Если ты сейчас будешь шуметь, все пропало - если вообще есть что взрывать. На мгновение он почувствовал себя неловко из-за глупости ходить на цыпочках по собственной лужайке перед домом. Видели ли соседи? Дверь открылась, ровно настолько, чтобы впустить его внутрь. К двери в гостиную. Она была снята с защелки, и отверстие в дюйм или около того служило воронкой для финального крещендо программы и страстного пения хора. Когда звук затих, он услышал голос своей жены. "Великий герой, не так ли? С твоей чертовой винтовкой. Это нужно, чтобы сделать из тебя мужчину ..."

Голоса, пронзительного и агрессивного, было достаточно, чтобы заглушить крошечный звук, который издал Ренни, когда он наклонился к двери, и человек в его кресле ничего не осознавал, пока дверь не начала поворачиваться на петлях в его сторону.

Даунс увидел, что дверь открывается задолго до женщины и ее детей.

Его тело напряглось, когда он боролся за то, чтобы взять себя в руки и сосредоточиться после того, как задолго до этого увидел, что его контроль ослаблен спором в другом конце комнаты. Он все еще поднимал винтовку в боевое положение, когда появился Ренни, низко и быстро, чтобы одним непрерывным движением упасть на ковер и перекатиться к тяжелому креслу между камином и окном.

Движение было слишком быстрым для Билли Даунса, который трижды выстрелил в пространство у двери, прежде чем убедиться, что полицейского там больше нет. Он с трудом поднялся из сидячего положения в глубоком мягком кресле, охваченный внезапной паникой из-за того, что выстрелил и промахнулся, и не знал, где находится его цель.

Металлический щелчок предохранителя Ренни и одиночный выстрел, который просвистел у его уха и попал во французские окна позади, определили цель.

Ренни не был метким стрелком. Он посещал курсы стрельбы из пистолета, большая часть которых имитировала уличную ситуацию. Только однажды они практиковались в штурме комнаты. Когда ты входишь, они сказали: "ныряй и перекатывайся, как только коснешься пола, и продолжай перекатываться, пока не найдешь укрытие". В тебя трудно попасть, когда ты двигаешься. Первый выстрел прозвучал, когда он на мгновение завалился на левый бок, его правая рука была свободна, чтобы стрелять в общем направлении темной фигуры на ковре. Но инерция несла его вперед, пока он не врезался в массивную массу большого кресла. Он лежал на правом боку, "Вальтер" упирался в мягкое бедро, когда понял, что его толчок зажал его между стеной и стулом. Он повернул голову, впервые с мучительной ясностью увидев мужчину, его жену и детей, в то время как он беспомощно пытался повернуться всем телом. Его выживание зависело от этого движения.

Теперь винтовка была у плеча Даунса, глазом вниз по стволу, не утруждая себя сложным устройством прицеливания, просто используя ствол для наведения на цель. Он приготовился стрелять. Подожди этого, ублюдочный полицейский, подожди этого сейчас. Теперь триумф миссии был налицо, кровавый комок копа на палубе, мягкий, толстый и уязвимый. И мертв.

Ренни кричала. "Нет, нет. Держись подальше."

Для двух детей комната распалась от скорости и шума. Когда Фиона увидела своего отца примерно через четыре секунды после того, как он вошел в дверь, она бросилась с дивана через середину комнаты к нему.

Это был момент, который мужчина выбрал для выстрела.

Частично его видение, затуманенное и нечеткое, человека, которого он пришел убить, было заблокировано клетчатым платьем и длинными золотистыми волосами.

Он колебался. Уставился на тело, лихорадочно пытаясь увести ребенка за ним и подальше. Пришло время стрелять, идеальная мишень. Он все еще колебался.

Он видел ребенка с предельной ясностью, такой же четкой, как мумифицированные дети на улицах Лондона. Это не часть кровавой войны. Он не мог видеть лица девочки, когда она, извиваясь, придвинулась ближе к отцу, только яркость ее платья, свежесть белых носочков, здоровый розовый оттенок подвижной кожи на маленьких ножках. Не смог ее уничтожить. Ренни изо всех сил пытался прижать девочку к себе, чтобы защитить ее. Даунс мог это видеть, и когда он это сделал, большой полицейский был бы волен уволить себя. Даунс знал это. Это не возымело никакого эффекта. Не стрелять в ребенка, он ни за что не смог бы этого сделать. Он почувствовал, что отдаляется от реальности комнаты, сосредоточившись теперь на своей жене. Дети дома, не такие чистые, как эти, но такие же. Если бы его жена узнала, что он зарезал маленького... Он увидел, как хрупкое тело исчезло под очертаниями детектива, и рука другого мужчины, стреляющего, поднялась, чтобы прицелиться.

За спиной мужчины были французские окна и легкая деревянная рама. Он развернулся и нырнул в центр одной из стеклянных панелей. Стена из деревянных и стеклянных квадратов поддалась. Ренни, ребенок, распластавшийся под ним, разрядил пистолет в направлении окна.

Это был пятый или шестой удар, который поразил Даунса в мышцу левой руки, чуть выше локтя. От удара его швырнуло вперед, через препятствие из деревянных и стеклянных осколков, через аккуратный внутренний дворик к хорошо подстриженной лужайке за домом.

Боль была обжигающей, когда Даунс бежал по лужайке. Внизу, среди овощей, все еще лежащих в земле, он зажал винтовку под раненой рукой и правой рукой перелез через забор в узкую дорожку.

С трудом переводя дыхание, он побежал по дорожке, а затем через поле, чтобы добраться до дороги, где была припаркована машина. Его подталкивал вперед страх перед поимкой и знание того, что неудачная стрельба навлечет на него массированное возмездие. Подобно лисе, обнаруженной на работе в курятнике, которая убегает с пустыми руками, доминировало чувство выживания. Переживания в доме в сочетании с усталостью от бега и болью в руке создали путаницу образов, все они возвращались к маячащей белокурой голове ребенок встал на линию его огня, когда детектив лежал на земле. Это слилось с воспоминанием о притихших ошеломленных детях в Лондоне, когда он стрелял в их отца. Однако снова и снова, как в цикле фильма, появлялось лицо ребенка, пересекающего комнату, бросающегося к своему распростертому отцу. И после этого, когда он приблизился к машине, пришло осознание, что если бы он выстрелил, то убил бы полицейского. Он мог ударить ребенка, это была область сомнений: он убил бы полицейского, это было несомненно. Он колебался, и благодаря его колебаниям его цель была жива. Это была слабость, и он считал себя выше этого.

Молодой водитель спал, когда почувствовал, что его сильно трясут за плечо, а над ним - обезумевшее и залитое кровью лицо мужчины.

"Давай. Заставь эту чертову штуку двигаться. Не болтайся без дела. Убери это из этого проклятого места."

"Ты не собираешься что-нибудь с этим сделать?" - юноша указал на все еще собранного армалита, но осекся, когда увидел кровь на руке, державшей винтовку.

"Просто двигайся. Не лезь не в свое дело и веди машину."

Мальчик рванул машину вперед и выехал на дорогу в направлении Андерсонстауна.

"Все прошло нормально?" - спросил он.

Глава 16

Белфастская бригада по-прежнему собиралась в двухквартирном здании корпорации в центре скопления проспектов, полумесяцев, дорожек и террас, составляющих огромный жилой комплекс Андерсонстауна. Это была совсем другая страна, чем Фоллс и Ардойн. Благоустроенные дороги, а по бокам от них мозаика аккуратных домов из красного кирпича. Якобы война не пришла сюда с такой силой, как на старые поля сражений ближе к центру города, но такое впечатление было бы ложным. Это был редут Прово, где у офицеров бригады и лучших саперов были свои укрытия, где лучшие снайперы отсиживались в перерывах между операциями, где пять тысяч человек проголосовали за Временного сторонника на выборах в Вестминстере. Чашки чая были редкостью для здешних войск, и именно крепким и опытным батальонам было поручено держать оборону с самым преданным и непримиримым противником.

Конкретный дом, где собралась Бригада, был выбран с особой тщательностью. Было замечено, что сочетание поворота дороги и небольшого выступа закрывало как переднюю, так и заднюю двери дома от армейского лагеря, расположенного примерно в трехстах ярдах. К дому можно было подойти сзади практически безнаказанно.

Командиры бригад были ключевыми фигурами в кампании в главном городском районе Северной Ирландии. Некоторые из них, такие как Джо Кэхилл и Симус Туоми, стали именами нарицательными по всему миру, известными как люди, которые перевели партизанские войны в Юго-Восточной Азии, на Ближнем Востоке и в Латинской Америке в западноевропейские термины. Продвижение по службе привлекло к работе молодых людей, ни один из которых не был менее сторонником жесткой линии из-за своей молодости... Адамс, Белл, Конвери. Все усердно изучали искусство сокрытия и маскировки. Их поимка потребовала раундов выпивки и праздничных тостов в столовой заинтересованное армейское подразделение и статьи в национальной прессе, утверждающие, что Прово вот-вот сдадутся. Но не прошло и недели после того, как бывшего командира перевели в Лонг-Кеш, как другой молодой человек выдвинулся на сцену, чтобы занять его место. Во время своего правления, каким бы коротким оно ни было, они будут задавать тон администрации. Один предпочел бы заминированные автомобили, другой ограничил бы атаки только военными и полицейскими объектами или направил операции на зрелищные события, такие как большие пожары, крупные перестрелки и побеги из тюрем.

Каждый наложил свой отпечаток на ситуацию, и все вошли в мифологию движения. Единственным общим фактором была их способность передвигаться, практически по желанию, по разбросанному поместью в Андерсонстауне. Их имена были хорошо известны военнослужащим, но их лица были размыты, снятые по большей части с устаревших фотографий. Один из них приказал своей жене уничтожить все семейные фотографии, на которых был изображен он, и проводил все свои инструктажи из-за занавесок, чтобы под суровостью перекрестного допроса его помощники не смогли дать его точное описание. Самый известный из всех обладал достаточным мастерством перевоплощения, чтобы добиться извинений за причиненные неудобства от молодого офицера, который провел поисковую группу по дому, где командир бригады давал интервью репортеру из лондонского воскресенья.

У части сообщества их имена вызвали ничем не сдерживаемое восхищение, в то время как у менее благожелательно настроенных людей они посеяли атмосферу страха. Было достаточно молодых людей с "работой на коленях" и размалеванными лозунгами типа "Зазывалы будут застрелены", чтобы сообщение не приходилось повторять так часто.

То, что было несколько человек, готовых рискнуть автоматическим надеванием капюшона и убийством, было постоянным источником удивления для офицеров армейской разведки. Деньги были в основном причиной того, что мужчины шептали сообщения в телефонную будку, но даже тогда не большие суммы. Редко возникало желание избавить сообщество от временных... Мужчины, которые чувствовали то же самое, хранили молчание, сохраняли покой и жили своей жизнью. Именно потому, что командир бригады и его главные помощники никогда не могли быть полностью уверены в лояльности мужчин и женщин, которые жили в Андерсонстауне, они отложили свою встречу до полуночи, хотя их прибытие в дом было затруднено в течение предыдущих семидесяти минут.

Никто не был вооружен. Все они были достаточно важны, чтобы им грозили сроки до десяти лет, если их поймают за хранением огнестрельного оружия. В случае ареста без конкретного уголовного преступления, доказуемого против них, они могли содержаться только в Кеше - с постоянной вероятностью амнистий.

Они заняли заднюю спальню, пока внизу хозяйка дома готовила им чай. Она отнесла его наверх на подносе со стаканами, молоком и сахаром. Они перестали разговаривать, когда она вошла, и ничего не сказали, пока она не поставила поднос на плоскую крышку сундука с одеждой и не повернулась к двери.

"Спасибо, мама", - сказал командир бригады, остальные кивали и бормотали в знак согласия. Она спустилась вниз по лестнице, чтобы заняться своим шитьем и посмотреть телевизор поздно вечером. Когда это заканчивалось, она засыпала в своем кресле, ожидая, когда последний мужчина покинет дом, чтобы сказать ей, что разговор окончен. Женщина не задавала вопросов и не получила никаких объяснений, кроме очевидного, что расположение дома сделало необходимым, чтобы им пользовались мужчины.

Когда началось собрание, в комнате было шесть человек. Командир бригады сидел на кровати с двумя другими, и еще один стоял. Фрэнк и Симус Даффрин сидели на деревянных стульях, которые, кроме кровати и сундука, представляли собой единственную мебель в комнате. Нынешний командующий находился на своем посту более шести месяцев, и его общие черты были известны лучше, чем обычно. Он презирал пышность масок. Из кармана своего темного анорака он достал маленький транзисторный радиоприемник, похожий на тот, что с петлей на шнуре, которую можно было надевать на запястье, чтобы он мог ходить по тротуару, прижимая его к уху. Так он был в курсе деятельности ASUs, активных сервисных подразделений.

Решающее время прослушивания в течение дня для него было в 7.50 утра, краткое время обеда в 12.55, а затем с пяти до полуночи. Каждый день в новостях Северной Ирландии Би-би-си с мельчайшими подробностями перечислялись успехи и неудачи его подопечных. Перестрелки, угоны самолетов, взрывные устройства, находки оружия, инциденты с бросанием камней - все это было перечислено и зафиксировано для него. Главной темой той ночи была стрельба в доме полицейского в Данмарри.

Мужчины в комнате поглощенно слушали уверенный английский акцент диктора.

* * *

Очевидно, что стрелявший держал миссис Ренни и двух ее детей под прицелом в их доме в течение нескольких часов, пока он ждал возвращения ее мужа со службы. Представитель полиции сказал, что, когда мистер Ренни вошел в гостиную своего дома, боевик выстрелил в него. Мистер Ренни нырнул в укрытие за креслом как раз в тот момент, когда его младшая дочь подбежала к нему. Кажется, ребенок попал в поле обстрела террориста, который затем прекратил стрельбу и выбежал из дома. Мистер Ренни сказал детективам, что, когда девушка пошевелилась, он подумал, что ее собираются убить, поскольку стрелок собирался выстрелить в него. Говорят, что семья страдает от шока и остается на ночь у друзей.

В районе Шанталлоу в Лондондерри в результате взрыва бомбы легкое ранение...

* * *

Командир выключил телевизор.

"Это не похоже на кровавые падения в Ардойне. Не похоже, чтобы он терял самообладание. Почему он должен это делать?"

"Тупой ублюдок. Нам нужно было, чтобы Ренни убили. Мы много планировали и много работали, чтобы его потренировать. Тогда все испорчено. Может быть, они просто пичкают нас этим дерьмом." Это был бригадный интендант, который пришел.

"Звучит совсем не так. Звучит так, будто Даунс просто бросил ее. Вряд ли они собираются нас одурачить, не так ли? Мерзавец Ренни, он жив или он мертв. Мы послали за ним, чтобы его убили, но это не так. Итак, это означает, что это провал, другого ответа быть не может. Важно то, что наш человек не смог ее закончить."

Он размышлял над решением, которое собирался принять, пока другие мужчины ждали его. Он один знал о связи между Денби в Лондоне и человеком Даунсом из Ардойна. Возможно, позже он посвятит остальных в это знание, решил он, но не сейчас. На этом этапе он чувствовал, что чем меньше, тем лучше. Некоторые из командиров управляли офисом по комитетам, но не человек, который сейчас снова заговорил.

"С этого и начнем. Что насчет человека, которого они назначили? Что мы имеем?"

"Я думаю, она водонепроницаема". Фрэнк понял намек и вступил в игру. Фрэнк был с временными работниками после разрыва с официальными лицами, "Прилипалами", как они их называли, но это был первый раз, когда он оказался в такой &# 233;облегченной компании. Это слегка нервировало его. "Девушка, с которой он спал, все это пролила. Это невероятно, то, что он сказал ей. Она говорила, что он говорит ей, что его послали за человеком, который застрелил Денби в Лондоне. Она рассказала ему о девушке, той, которую подобрали и отвезли в Спрингфилд, той, которая повесилась. Она попалась на удочку потому, что он сделал ей покупки. Она говорит, что бросила ему вызов по этому поводу вчера днем. Он признал это."

Офицер бригадной разведки сидел на кровати рядом с командиром. Жесткое лицо, плотно сжатые губы, подведенные карандашом, и бегающие поросячьи глазки.

"Как его зовут, этого англичанина?"

"Имя, которое он использует, - Гарри Макэвой. Я сомневаюсь, что это реально или...

Конечно, это не так. Это не имеет значения. Они, должно быть, немного подправлены там, если они послали человека в одиночку, чтобы найти нас просто так."

Заговорил Даффрин.

"Но все это совпадает с тем, что мы получили из отеля. Армейский человек и КРУ. То, что у нас было о том, как они посадили человека, а потом не сказали начальству. Мы думали, что поймали педерастов, сетующих по этому поводу. Это, должно быть, какая-то чушь, придуманная одним из тех ублюдков, которые сидят за столом в Лондоне, в министерстве."

Даффрин был не более чем именем для командира. Он посмотрел на него с интересом.

"Сначала у тебя была информация об этом человеке, верно? Из-за его акцента? Где он сейчас? Что его покрывает?"

"Он в гостевом доме, где у него есть квартира. Она называется "Дельроса", ее ведет миссис Дункан, недалеко от Бродвея. С ней все в порядке. Он там, в задней комнате, которую он снимает. В данный момент за нападающим и защитниками следят, и примерно за последний час ребятам сказали, что, если он выйдет на поле, за ним будут следить. Но они должны оставаться на месте."

"А девушка, с которой ты разговаривал, разве она не предупредит его?"

"Мы сказали ей не делать этого. Я думаю, она поняла. Она ничего не будет делать", - сказал Фрэнк.

Коммандер закурил свою четвертую сигарету менее чем за полчаса, затянулся, заставляя дым попасть в горло.

"Я думаю, он нам нужен до того, как мы наденем на него капюшон. Сначала мы хотели бы с ним немного поговорить. Подбери его и приведи на беседу. Он работает?"

"На свалке металлолома. Он уходит, чтобы прогуляться туда около восьми, возможно, всего через несколько минут после."

"Возьми его, когда он будет ходить. На главной дороге посадите его в машину и отвезите вверх по Уайтрок, в Кресент, в дом, который мы там использовали. Я не хочу, чтобы его убили, если только это не так или если его нет дома. Запомни это, я хочу, чтобы с ним поговорили."

Для Фрэнка и Шеймуса это казалось концом их роли в тот вечер. Они поднялись со стульев, но командир жестом остановил их.

"Где сейчас Даунс?" - спросил я.

Бригадный интендант сказал: "Сообщение пришло как раз перед тем, как я отправился сюда. Рана, которую он получил, легкая, в руку. Плоть. Сейчас ее исправляет шарлатан из the Murph. С ним все в порядке, но он еще не ушел домой. Шарлатан захочет присмотреть за ним в течение следующих нескольких часов."

Командир бригады ни с кем конкретно не разговаривал.

"Что говорят, когда водитель попадает в аварию?" Водитель грузовика, автобуса, большегруза? Что-то в этом роде. Что они говорят? Отправь его сразу же обратно. Не стоит ерзать и что-то бормотать по этому поводу. Снова застрять. В этой игре могут быть падения. Его нервы были не слишком хороши прошлой ночью. Это понадобится ему, чтобы снова начать играть в scratch. Он захочет немного прийти в себя. Приведи его сюда через час. Даунс может прикончить его после разговора с."

Это забавляло его: лиса, оборачивающаяся против собаки.

Для Фрэнка и Шеймуса брифинг был закончен. Они вышли через заднюю часть дома туда, где примерно в трехстах ярдах была припаркована машина, ключи на приборной панели. Фрэнк поехал бы к доктору и высадил Симуса возле его дома.

Симус Даффрин впервые испугался с тех пор, как стал участником движения. Тремя месяцами ранее он присутствовал на допросе. Парень из Ленадуна. Обвинение состояло в том, что он предал коллег по движению военным. Приглушенный крик юноши все еще звучал в его ушах, отскакивая и рикошетируя. Они прижгли его голый живот окурками сигарет, пока он был привязан к стулу, с одеялом на голове, сложенным в несколько раз, чтобы заглушить шум. Он кричал каждый раз, когда светящийся пепел соприкасался с его кожей, из глубокой животной отчаяние, а не надежда на освобождение. Симус Даффрин был вовлечен в нее той ночью и снова будет вовлечен завтра. Бумажный материал, который он делал, это было неважно. Это когда это имело значение, и ты либо был в движении, либо выбывал из него. Ужасный, постыдный трепет пронзил все его тело, когда он увидел, как светло-серая ткань брюк мальчика превратилась в тяжелый древесный уголь. Когда моча стекала по ноге парня, через брюки поднимался пар, капюшон был надет, а пистолет был взведен. В тот момент, когда в него стреляли, ребенок все еще кричал, но не контролировал себя.

Если бы Макэвой служил в британской армии, как бы он это воспринял? Даффрин задумался. Это было ничто от Ленадуна. Макэвой был бы другим. Как бы он выдержал их допрос и ритуальное завершение?

Он узнает об этом к завтрашнему вечеру. Он спешил сквозь ночь к своему дому, к своей матери.

* * *

После того, как он позвонил в Лондон, Гарри провел остаток дня в своей комнате. До наступления темноты он бездумно вглядывался в абстрактные крыши и стены, которые были видом из его окна. Он не спустился к воскресному чаепитию и на расспросы миссис Дункан ответил только, что, по его мнению, у него начинается что-то вроде простуды. Он собирался лечь пораньше, крикнул он через дверь. Она хотела принести ему горячий напиток в его комнату, но через закрытую дверь ему удалось убедить ее, что в этом нет необходимости.

Он хотел побыть один, отгородиться от постоянного напряжения, связанного с перемещением в компании и жизнью во лжи, которая была запланирована для него. Эта девушка. Это расстроило его. Создала дисбаланс в хрупком самообладании, которое он принял. Сорвалась из-за глупой девчонки, которая не могла перестать болтать. На горе, ветер и дождь, как в рекламе сигарет, и он бросил всю операцию. Нелепая и, что еще хуже, чертовски непрофессиональная. Он размышлял часами напролет. Он набрал номер фейт на линии девушки, адреса которой он даже не знал. О чем, во имя Христа, подумали бы в Лондоне, когда он отправил запрос на особое отношение к кусочку хвоста Гарри? Сходят с ума, не так ли? И считаю, что он выкрутился. Не может быть, чтобы они этого не сделали. И они хотели бы вытащить его.

Он прослушал все радиопередачи в поисках объявления формулы, которая положила бы всему этому конец. Арест... Мужчина разыскивается для допроса... Убийство в Лондоне... Большая операция... Подсказка... Явиться в суд. Это был бы жаргон. Там ничего не было.

Он приготовился к тому, что сделает, если услышит о поимке этого человека. Он выходил из парадной двери, прямо, не прощаясь и не пакуя багаж, направлялся к Водопаду и поворачивал направо по главной дороге, а затем снова направо перед больницей и далее к бродвейским казармам, и входил через парадную дверь... Но без новостей он не смог бы покончить со всем этим. Он должен был остаться, закончить работу. Никакого ареста, и все это был провал, жалкий и полный. Не стоит возвращаться, просто чтобы сообщить, как все это было раскрыто. На самом деле не имело значения, что сказал Дэвидсон. Нет ареста, нет возвращения.

Но где была эта чертова армия? Почему все это не было доведено до конца? Достаточно большие, не так ли? У нас достаточно людей, и оружия, и грузовиков. Он где-то там, просто ждет, когда ты пойдешь и заберешь его. Национальные сводки обошли все новости; из Северной Ирландии ничего не было.

Разочарование нарастало в Гарри, поднимаясь вопреки его разуму и его обучению. Сколько информации он вбросил им в Лондоне за последние две-три недели? Сколько они хотели ? Все зашито, как и должно быть, разрезано и высушено, проклеено и разделено на части - и теперь еще одна задержка. Благодаря Джозефине, чертовой полосе везения, стало известно примерно столько информации, сколько он когда-либо мог получить в свои руки. Продолжительный выброс адреналина начал спадать... он хотел выйти... он хотел, чтобы это закончилось ... но когда все было закончено.

С наступлением сумерек он развернул "Смит и Вессон". Заперев дверь, он разобрал оружие на части и разложил их на носовом платке на кровати. Вторым, испачканным носовым платком из своего кармана он почистил спусковой механизм, затем снова собрал пистолет. На следующее утро он брал ее с собой во двор. Положи это в сумку, куда отправилась коробка из-под сэндвичей. Это была своего рода терапия, пистолет, который мгновенно меня подбадривал. Все пошло не так. По радио ничего не было, хотя должно было быть. Девушка, вот где все пошло не так, с той чертовой девушкой. Милое личико, милое тело, милая девушка, но вот тут-то все и испортилось. Больше ничего, это единственный момент, когда все пошло не так, но этого достаточно. Сплетничают, не так ли, и она будет держать рот на замке не больше, чем остальные. Как она говорила о Терезе, так она будет говорить и обо мне. Одинокий мужчина в ночлежке в задней комнате. Пистолет был страховкой, катастрофа была менее отчетливой.

Когда он лег спать, он долго лежал в темноте комнаты, думая о Германии, семье, доме и людях, с которыми он работал. Другие офицеры, непринужденные, никто из них не знал, где Гарри, и мало кому было до этого дело. Он завидовал им, но чувствовал свою неприязнь к такому легкому образу жизни. Его недоверие к другим, не преданным фронту, каким он был сейчас, было всепоглощающим. Лишь изредка он обращал свои мысли к жене и детям. Ему потребовалось время, и с трудом он воссоздал их и вернулся домой, на базу НАТО. Пропасть между их окружением и Гарри было слишком сложно преодолеть. Слишком устал, слишком истощен.

Его последней мыслью было спасение и возможность уснуть. Конечно, этот человек был под стражей, но они будут допрашивать его. Это заняло бы по меньшей мере тридцать шесть часов. Они не стали бы торопить события, они хотели бы сделать все правильно. Завтра вечером они объявят об этом, а затем отправятся домой и выйдут из игры; возможно, еще сорок восемь часов, а затем выйдут.

* * *

Ранним утром того понедельника, пока Гарри попеременно дремал и видел сны в своей постели, а ядро Бригады сидело в Андерсонстауне в ожидании наступления Даунса, Дэвидсон в офисе в Ковент-Гардене просматривал первые лондонские выпуски газет.

И The Times, и Guardian опубликовали сообщения из Северной Ирландии, в которых Временная ИРА утверждала, что британская разведка внедрила специального агента в католические районы, и что люди в этих районах были предупреждены об особой бдительности. Оба автора, под чьими предысториями появились истории, подчеркивали, что, будь это правдой или ложью, утверждение привело бы к дальнейшему снижению минимального доверия между жителями районов проживания меньшинств, прифронтовыми жилыми массивами города и силами безопасности. Было много других новостей, конкурирующих за место - на дипломатическом фронте, о состоянии экономики и общей "болтовне о человеческих интересах", из-за которой Дэвидсон пришел в ярость. Белфастская копия не была выставлена на видном месте, но для человека, лежащего на своей раскладушке, это стало сокрушительным ударом. Он зарылся лицом в газетную бумагу и рассматривал свой телефон, задаваясь вопросом, нужно ли ему сделать какие-нибудь звонки, что-нибудь, что он мог бы сделать с пользой.

Этим неуклюжим идиотам все еще не удалось поймать чапа Даунса и девушку Джозефин. Почти целый день, чтобы их заполучить, и ничего особенного. Он был поражен, слишком много времени прошло после войны, слишком много времени после того, как организация распалась, слишком много гражданских лиц, которые никогда не были на острие. Без ареста схема, неотъемлемой частью которой он был, рухнула бы, причем со скоростью узлов. По совести говоря, он не мог снова позвонить этому человеку Фросту, высокомерному ублюдку, и еще раз подвергнуть себя такому сарказму. Часы на стене у двери показывали два часа. На мгновение он утешил себя мыслью, что Гарри, возможно, сам увидит отчет и справится с койкой самостоятельно.

Нет, это не подошло бы, люди из "лома" не берут The Times или Guardian, это не подошло бы к обложке.

Дэвидсон попытался выкинуть проблему из головы и закрыл глаза. Он шарил невидящим взглядом над собой, пока его пальцы не зацепились за шнурок, который свисал с выключателя. К тому времени, как он погрузился в сон, он уже продумал свое ближайшее будущее. Ранняя отставка и профессиональный позор, и все потому, что эта армия копытных не смогла подобрать одного человека. Несправедливость всего этого.

* * *

Фрост лег спать вскоре после полуночи и лежал в полудреме, ожидая телефонного звонка и не желая посвящать себя задаче сна. Это должно было прийти, сообщение о том, что либо мужчина, либо девушка были найдены. Пронзительная настойчивость звонка в конце концов разбудила его. Армия в Ардойне не сообщала о каких-либо известных входах или уходах из дома на Ипр-авеню. Он разрешил подразделению выдвинуться и провести поиск в 05:30.

После этого он уснул, уверенный в том, что понедельник будет настоящим днем, настоящим педерастом.

* * *

Доктор промыл рану. Он нашел повреждения незначительными, которые еще больше уменьшились, когда вата и спирт смыли запекшуюся кровь, которая размазалась по верхней части левой руки. Небольшая часть плоти была разорвана рядом со шрамом от прививки от оспы. Там было входное и выходное отверстие, почти одновременно, и после того, как он тщательно промыл его, доктор наложил легкую повязку из ворса на бледную онемевшую кожу.

"Ты можешь немного подвинуться. Если тебе нужно, то да. Но, если возможно, тебе следует оставаться на месте, вести себя тихо. Иди, усаживайся в мягкое кресло позади дома и отдохни или что-нибудь в этом роде."

"Это серьезно?" У меня останется что-нибудь?" - спросил Даунс.

"Если ты будешь за этим присматривать, с тобой все будет в порядке, не о чем беспокоиться, совсем не о чем. Но для начала ты должен действовать легко. Единственная проблема в том, если она заразится на этой ранней стадии. Но мы позаботимся, чтобы этого не случилось - да?"

Доктор был связан с маргинальным движением с самого начала насилия. Он не задавал вопросов, и ему требовалось немного ответов. Примерно раз в две недели он слышал, как в окно его спальни один, два раза стучал гравий, и в халате открывал дверь пострадавшему, слишком чувствительному, чтобы выдержать обычное лечение в больнице. Он ясно дал понять свое отношение по крайней мере тремя годами ранее, что не было никакого смысла приводить к нему людей, которые уже были близки к смерти. Отведи их в RVH, сказал он. Если бы их раны были настолько серьезны, они все равно были бы не в себе в течение месяцев, так что для них лучше получить первоклассную медицинскую помощь в лучшей больнице, чем "из рук в руки", которую он может предоставить. Он обработал ряд незначительных огнестрельных ранений, смог извлечь пули, промыть раны и предотвратить развитие сепсиса.

Он сочувствовал временным больным, но не оказал им никакой материальной поддержки, кроме ночной операции ex officio. Возможно, если бы он родился в гетто, он был бы одним из них, но он приехал из-за холма и поступил в медицинскую школу после шестого класса средней школы. Хотя они вызывали у него сочувствие, он размышлял о том, что он был совсем другим человеком, не похожим на жестких мужчин с дикими глазами, которые приходили к нему на лечение.

Даунс был очень бледен на стуле, его рубашка разорвана с левой стороны, а пальто, дырявое и окровавленное, висело на спинке. Он услышал слабый стук в дверь дальше по коридору в передней части дома. В зале начался спор шепотом. Он отчетливо услышал это и повернулся на стуле, чтобы увидеть, как двое мужчин протискиваются мимо доктора в комнату.

Там был высокий мужчина в джинсах и свитере с закатанным воротом. "Тебя хочет видеть шеф. Сейчас он ждет в Андитауне. Сказал, что хочет видеть тебя немедленно."

Доктор возмутился: "Посмотри, в каком он состоянии. Вы можете убедиться в этом сами. Он должен быть здесь всю ночь, затем иди и отдохни. Он в шоке."

"Никаких шансов. Его приглашают на встречу. Не будет никаких необратимых повреждений, если мы возьмем его?"

"Вы оттягиваете время восстановления и увеличиваете риск заражения".

"Мы увидим, как ты на него взглянешь завтра. Прямо сейчас мы должны идти. Давай."

Последнее было для Даунса. Дважды он переводил взгляд с посыльного на доктора, желая, чтобы доктор был более настойчив. Доктор не встретился с ним взглядом, избегая мольбы в глазах мужчины. Высокий мужчина и его коллега подхватили Даунса под мышки и мягко, но решительно подняли его к двери.

Доктор сказал: "Возможно, вам понадобится это, чтобы немного подтянуть его, если ему нужно что-то сделать. Не больше пары за раз, после этого он должен поспать. Если он примет их, они помогут ему на несколько часов, тогда вдвойне важно, чтобы он отдохнул."

Из высокого настенного шкафа в задней комнате он достал коричневую бутылочку с таблетками, наполовину заполненную таблетками, наполовину с комочком ваты.

Они всегда говорили, что вернутся, но немногие вернулись. Если им требовалось дальнейшее лечение, они направлялись на юг, где им было легче отлеживаться вдали от ежедневного напряжения, связанного с постоянной охотой военных за людьми, находящимися в розыске. Доктор наблюдал, как они отнесли мужчину к машине и уложили его на заднее сиденье, прислонив к подлокотнику в центре сиденья. Он поспорил сам с собой, что таблетки начнут действовать до обеда.

Поездка от дома доктора до места встречи в Андерсонстауне заняла двадцать минут. Они помогли раненому выйти из машины и войти через задний вход тем же путем, каким пришли другие ночные посетители. Он раздраженно отмахнулся от них, как только оказался в судомойне, и независимо последовал их указаниям подняться по лестнице и войти через вторую дверь слева от площадки.

Только командир бригады остался, чтобы увидеть его.

"Как дела, Билли? Они тебя хорошо починили?"

"Не так уж и плох. Это только во плоти. Не намного больше, чем царапина, эта штука прошла прямо сквозь. Сейчас рана перевязана, и доктор говорит, что она чистая."

"Я немного слышал об этом по радио. Сказал, что ты не выстрелил в ублюдка, ты не попал в него. Сказал, что его сопляк встал у тебя на пути, а ты не выстрелил. Это правда?"

"Все не так просто". О Боже, сейчас не дознание. Не почему, почему, как и когда в это время ночи. "Я выстрелил один раз и промахнулся, затем, когда у меня был точный выстрел в него, парень прошел прямо по нему. Она была прямо перед его телом и головой. Я не мог его видеть, поэтому не стрелял."

Командир бригады все еще курил, перед ним стояла пепельница из прозрачного стекла с множеством отфильтрованных окурков, пропитанных серым порошком, который он непрерывно стряхивал в миску. Мусор был оставлен по кругу вокруг пепельницы, где он балансировал на одеяле над кроватью.

"Если бы ты просто выстрелил, ребенок и все такое ... Тогда ты бы его поймал, да? Если бы ты просто пошел до конца, Ренни был бы мертв, верно?"

"Это то, что они сказали по радио?" Даунс был раздражен приемом, он не привык, чтобы ему бросали вызов и задавали вопросы. "Это то, что Ренни говорит по радио? Если бы я выстрелил в парня насквозь, то убил бы его?"

Кем этот ублюдок себя возомнил, подумал Даунс. Когда этот жалкий ублюдок встречался с АГУ? Когда он раскрыл себя? Хорошо для тех, кто отдает приказы и посылает детей таскать бомбы в супермаркеты за пару пенсов. Выйди ночью на улицу, познай тишину ожидания, ужасный шум действия, почувствуй, как в тебя попадает девятимиллиметровая пуля. Тогда давай допрашивать меня. В нем поднялся гнев, но не настолько, чтобы он мог кричать, чтобы освободиться от привитой ему дисциплины. Нельзя кричать на командира бригады. Это мятеж.

"Я не понимаю, о чем говорит Ренни", - сказал командир. "По радио сказали, что ребенок мешал и что ты не стрелял. Вот и все. В твой адрес нет никакой критики. Я не знаю причин для критики."

Хитрый ублюдок. "Этого не должно быть. Ренни не была мягкой. Он двигался чертовски хорошо."

"Один или два человека, которые не знают фактов так, как мы, могли бы подумать, если бы у них была только половина истории, что Билли Даунс все испортил, проявил слабость к работе. Если бы у них не было общей картины и они знали все, они могли бы сказать, что Билли Даунса послали на задание, и когда один из сопляков копа встал у него на пути, он придержал огонь." Даунс на самом деле не знал командира, он был из другой части города. У них раньше не было настоящих отношений, но ранг разделял их и диктовал, что он должен позволить ему сказать свое слово. "Эти люди, возможно, помнят , что когда мы стреляли в Шона Рассела из UDR в Нью-Барнсли, на нем были его дети, облепившие его со всех сторон. Теперь двое из них были ранены, но Рассел все равно был застрелен. Приказ был застрелить его. Теперь мы все знаем, что было бы несправедливо относить твою сегодняшнюю выходку к той же категории. И мы знаем, что твои нервы в порядке, как никогда. Что ты один из лучших солдат, которые у нас есть. Мы знаем это, не так ли, Билли?"

"Ты знаешь, что это дерзко", - сказал Даунс. "Я не мягкий. Мои нервы не сдали. Мы сражаемся не с пятилетними детьми. Ты это хочешь сказать, что мы убиваем маленьких девочек? Ты хочешь сказать, что я должен был выстрелить прямо в девушку? Это то, что, по-твоему, я должен был сделать?"

"Не нервничай, Билли. Просто мы должны быть осторожны, чтобы люди, которые не знают обстоятельств, не подумали так. Они могли бы указать на то, что на то, чтобы ты был так близко к Ренни, ушло много времени, и что затем лидер испортил все к чертям собачьим ... потому что на пути встал ребенок. Это чепуха, Билли." Голос монотонно продолжал, повторение неудачи затягивалось падениями. Ему нужно было поспать, отдохнуть, сбежать из этой комнаты с этим скучным и ворчливым мужчиной-шлюхой.

"Мы знаем, что это неправда, Билли. Мы знаем, что у тебя была веская причина не стрелять. Мы знаем, что вы не могли видеть цель. Мы знаем, что Ренни не был прямолинеен. Я не знаю, сколько других людей чувствуют то же самое. Но хватит об этом. К завтрашнему вечеру ни у кого не будет опоры, на которую можно было бы опереться. Верно, Билли? Завтра у нас есть небольшое задание, и к тому времени, как оно будет выполнено, они заставят себя замолчать."

Даунс отвел взгляд, сломленный вращением винта. Неуверенность в себе безудержна. Командир выбил из него эго.

"Я единственный из группы Brigade, кто знает о Лондоне. Мы держали это в тайне для вашей защиты. Это работало довольно хорошо ... до сих пор. Тут возникает одна трудность. Британцы отправили человека, чтобы найти тебя. Агент. Макэвой. Гарри Макэвой. Снимаю квартиру на Бродвее. В их высших кругах по поводу него произошел раскол. Мы думаем, что Лондон хотел его, а Лисберн - нет."

Он позволил этому осмыслиться, наблюдал, как краска возвращается на лицо мужчины, как страх возвращается в его глаза, и увидел, как руки начинают сжиматься и разжиматься.

"Его работа, работа агента, заключается в том, чтобы найти тебя. Возможно, чтобы убить тебя, возможно, чтобы взять тебя к себе или просто сказать им, куда идти. Нам кажется, что он хочет тебя убить. Он уже был рядом с тобой. Он предупредил солдат, которые подобрали девушку, которая повесилась. Мы думаем, что она сделала это, а не рассказала о тебе. Ренни была единственной, кто задавал ей вопросы. Он болтал с той девушкой, пока она не была готова повеситься. Ты не смог убить его, когда его сопляк встал у тебя на пути. У тебя не было причин быть мягким с Ренни. У тебя будет шанс показать людям, из чего ты сделан, Билли. Завтра мы собираемся задержать этого парня, который пришел за тобой, и мы поговорим с ним, затем мы возьмем его под колпак. Вот где ты вступаешь в игру. Ты застрелишь его, как ты застрелил Денби, как ты должен был застрелить Ренни."

Даунс почувствовал слабость, измученный сарказмом главного игрока. Он кивнул, пот выступил у него в промежности по всему телу.

"Когда все закончится, мы отправим тебя в Донегол. Проспись как следует и снова будь в форме. Сегодня ты останешься в Андерсонстауне. Они заедут за тобой в шесть пятнадцать. У них будет оружие, когда они встретятся с тобой. Я думаю, это все уладит. Будь просто правильным ответом тем, кто говорит, что Билли Даунс размяк."

Он хотел уйти, и это был шанс. Они показывали ему путь. Способ сделать это правильно, а не так, как будто ты полжизни оглядывался через плечо и убегал. Официальным способом, вот как это было сделано. Еще один день, еще одна работа. Тогда выходим. Оставь это ковбоям. Герои, которые не прекращали огонь, которые стреляли в маленьких детей. Нажимай на спусковой крючок прямо под крик пятилетнего ребенка. Была ли это революция Пирса, или Коннолли, или Планкетта? Так и было, черт возьми. Оставь это ковбоям еще на один день.

Глава 17

Долгая ночь подходила к концу, когда рота "Б" ворвалась на Ипр-авеню. Колонна бронированных машин разделилась в нескольких сотнях ярдов от улицы и, направляемая согласованными радиосообщениями, одновременно прибыла в каждый конец ряда унылых домов с террасами. Первые отряды выбежали через задние входы позади домов, занимая позиции примерно через каждые пятнадцать ярдов от заваленных мусором дорожек. На крышах "Лендроверов" прожектора освещали фасады домов, когда из-за шума и грохота на улице зажегся свет на верхних этажах.

Майор, который командовал ротой, получил лишь краткий инструктаж. Ему сказали, что человека, которого они ищут, зовут Билли Даунс, указали адрес его дома и что он должен был обыскать несколько домов. Ему было тридцать три года, он находился в своем четвертом турне по Северной Ирландии и в качестве командира роты в Южной Арме во время своего последнего визита был свидетелем того, как четверо его людей погибли в результате взрыва бомбы в водопропускной трубе. Его ненависть к временным работникам была глубоко укоренившейся и продолжительной. В отличие от некоторых его собратьев-офицеров, которые уважали опыт оппозиции, он испытывал только всепоглощающее презрение.

За что Даунс был в розыске, ему не сказали, как и какой у него статус в ИРА. Он догадался о причине налета, только когда они сняли фотографию со стены караульного помещения и отдали ему. Это был набор для фотосъемки, который подорожал пятью неделями ранее после стрельбы в Лондоне и оставался первым в списке приоритетов для солдат. Офицер разведки из Лисберна заметил вспышку узнавания, появившуюся на его лице, когда он посмотрел на фотографию.

* * *

Как только улица была перекрыта, появилось время осторожно и медленно продвигаться по дороге. No 41 был третьим домом, в который они пришли. Солдаты колотили в дверь прикладами своих винтовок. Те немногие, кто видел фотографию человека, которого они хотели, зависли в ожидании, гадая, кто придет и откроет дверь.

С верхнего этажа доносился плач, постепенно переходящий в крик, когда семья проснулась от стука в деревянные панели. Жена Даунса подошла к двери, тонкая и хрупкая в своей ночной рубашке и хлопковом халате. Крошечная фигурка вырисовалась на фоне света с верхней площадки лестницы, когда она отодвинула засовы, повернула ключ и встала напротив солдат. Солдаты поисковой группы протиснулись мимо нее, огромные в своих ботинках, шлемах и бронежилетах. Они помчались вверх по лестнице, оборудование ловило и отскакивало от перил. Лейтенант и два сержанта. Все видели картину, все знали, для чего они здесь. Офицер, его Браунинг был взведен и пристегнут к телу шнурком, ударил левым плечом в дверь передней спальни и проложил себе путь к окну. Мужчина позади включил свет, накрыв кровать своей автоматической винтовкой.

Два лица оглянулись на незваных гостей. Глаза-блюдца, рты открыты и неподвижны. Солдаты похлопали по телам детей и прижали к ним постельное белье, изолируя одеялами маленькие бугорки, которые они сделали. Они заглянули под кровать и в шкаф. В комнате не было других тайников.

Они ворвались жестко и быстро, а теперь остановились, остановленные разочарованием момента.

Лейтенант поднялся на верхнюю площадку лестницы и крикнул вниз.

"Не здесь, сэр".

"Подожди там, я сейчас подойду".

Вошел майор и медленно обвел взглядом комнату.

"Правильно, не здесь и не сейчас. Но он был, или она маленькая грязная сучка в доме. Вот, его штаны, жилет, носки. Я бы не подумал, что они слишком долго валяются по дому."

У окна была скомканная куча грязной одежды под стулом, на который Даунс вешал свое пальто и брюки на ночь.

"Приведите ее сюда", - сказал майор. "И позови парней с половицами. Он был здесь совсем недавно. Возможно, она все еще в доме. Если он где-то рядом, я хочу, чтобы его нашли, где бы он ни был, на крыше, в подвале, если таковой есть, где угодно."

Она вошла в комнату, двое ее младших детей висели у нее на плечах, как обезьянки, засунув большие пальцы в рот. Как и у их матери, у них были белые лица, и они дрожали от холода, не снимая постельного белья.

"Мы хотели бы знать, где мы могли бы найти вашего мужа, миссис Даунс".

"Его здесь нет. Вы сунули свои чертовы носы не в свое дело, и вы можете это видеть. А теперь убирайся отсюда."

"Его одежда здесь, миссис Даунс, мы с вами оба это видим. Я бы не ожидал, что такая милая девушка, как ты, будет оставлять его грязные штаны валяться на полу столько дней."

"Не умничай со мной, черт возьми", - прорычала она ему в ответ. "Его здесь нет, и ты можешь это видеть, а теперь уводи своих солдат отсюда".

"Проблема, миссис Даунс, в том, что мы думаем, что ваш муж все еще может быть здесь. Это было бы объяснением того, что его одежда оказалась на полу. Боюсь, нам придется немного поискать. Мы устроим как можно меньше беспорядков. Я уверяю тебя в этом."

"Большие герои, не так ли, когда у вас есть ваши танки и пушки. Большой и чертовски храбрый."

Солдат с ломом одними губами извинился, проходя мимо нее. Он приподнял угол потертого ковра и с раздирающим скрежетом вытащил доску в конце комнаты. В четырех разных местах он поднимал доски, прежде чем исчезнуть до бедер в проделанных им отверстиях. Майор и его солдаты ждали наверху, когда он в последний раз появится со своим факелом и объявит с видом профессионального разочарования, что площадка свободна. Используя лестницы, они поднялись на чердак, раскачивая балки над майором и его женой и раскачивая светильник.

"Наверху тоже ничего, сэр".

Первый этаж был выложен камнем и плиткой, так что все оставалось на месте, пока эксперт стучал молотком по стенам в поисках полостей. Угольный бункер во дворе был расчищен, деревянная рама под раковиной снесена.

"Все чисто, сэр".

Это был сигнал для нее вернуться к атаке.

"Вы уже закончили, ублюдки? Все эти мужчины и один маленький дом, и одна маленькая девочка одна со своими детьми, и для этого нужны все вы, ваши чертовы пушки и сарацины ...

"Ты знаешь, почему он нам нужен?" Майор набросился на него. "Ты знаешь, что он сделал? Мы будем продолжать, пока не поймаем его. Если нам придется каждую неделю разносить этот дом на куски, пока мы не поймаем его, мы сделаем это. Разве он не говорит тебе, куда уходит ночью? Разве он не рассказывал тебе, что он делал в прошлом месяце? Попробуй спросить его как-нибудь."

Он зашагал через дом, сопровождаемый своей поисковой командой. Было три минуты седьмого. Неудачей и разочарованием заканчивалось большинство этих рейдов. Он знал это, и он никогда раньше не терял самообладания, никогда не перегибал палку, как с женщиной в номере 41. Он утешал себя двумя моментами. Это нужно было сказать; и офицер разведки, который шел рядом, не слышал этого.

Как только армия ушла, кучка соседей переместилась в дом, чтобы собраться вокруг женщины и посочувствовать нанесенному ущербу. Никто не знал о важности Билли Даунса среди временных, и поэтому новости о бесчинствах армии в доме быстро распространились по сообществу. И все же те, кто пришел одеть детей и помочь навести порядок, приготовить чай и завтрак, отметили, насколько подавленным был их друг. Напуганный тем, что произошло. Это был не обычный способ. Знакомой реакцией было приветствовать уход солдат градом оскорблений и непристойностей в их спины. Но не эта женщина.

Как только друзья и соседи оставили ее, чтобы подготовить свои семьи к работе или школе или просто одеть и накормить, слова офицера снова зазвенели у нее в ушах. Она тихо ходила по дому, ее дети в процессии крокодилов следовали за ней, проверяя, какие из ее немногих вещей были повреждены, потускнели или перемещены.

Это было подтверждением. Боже, это было то, чего она боялась. Возвращаясь к первой ночи дома после Лондона, она ждала. Он был настолько уверен в себе, что никто его не знал. Он был как крыса, ждал в сарае с закрытой дверью, когда фермер придет утром со своим ружьем и собаками. Крупный офицер со свежим лицом, с пятнами на щеках, с подозрением к усам и шикарным акцентом, который ненавидел ее, он заложил будущее. Он отражал ее кошмары и галлюцинации, пока она лежала без сна рядом со своим мужчиной. Они приходили, и приходили снова за ним, и продолжали, пока не находили его.

Прошлой ночью он не спал рядом с ней. По радио в задней комнате она услышала первые новости. Полицейский стрелял в... злоумышленник попал ... в разгар вечера. Это была главная история. Кто бы ни был вовлечен в это, он должен был сейчас быть дома. Обычно к этому времени ее мужчина был дома, иначе он бы что-нибудь сказал.

В коридоре, на лестнице и лестничной площадке дома она думала о своем мужчине. Раненый, искалеченный, один на заре города. Больше всего ранило то, что она была настолько неспособна повлиять на события.

Новость разнеслась по всему городу. С эффективностью племенных тамтамов по разросшемуся городскому скоплению разнесся слух о том, что дом с террасой на Ипр-авеню подвергся налету. Менее чем через час после того, как майор прошел через парадную дверь и сел в свой бронированный "Лендровер", Билли Даунс узнал об этом. Сотрудники бригады решили, что он должен знать. Они чувствовали, что это может только усилить его мотивацию к текущей работе.

* * *

Будильник Гарри вырвал его из комфортных сновидений и разбудил в темноте его комнаты. Его мечтами были дом, жена и дети, импровизированный сад позади его квартиры, каникулы в деревянных лесных шале, рыбалка в прохладе до восхода солнца, форель, приготовленная на гриле на завтрак. Вместе с сознанием пришло знание о другом утре понедельника. Прошло три недели с того дня, как он покинул дом в Доркинге с видом на холмы и огород. Ровно двадцать один день. "Должно быть, это было не в моем уме", - пробормотал он в пустоту комнаты.

На выходных он думал о том, что сказала ему Джозефина. Она обвинила его во вмешательстве в то, что, по сути, его не касалось, в причинении смерти, когда он должен был оставаться непричастным. Глупая сука должна была передать то же сообщение человеку, который приехал в Лондон с автоматом Калашникова.

Он проанализировал свою позицию и ее естественные варианты. Он хотел закончить ее. Закончи это должным образом. Закончи это стрельбой, когда человек на фотографии с его лицом в черно-белых чертах будет мертв. Это не было эмоционально, не было дикого духа мести, просто такая концовка была единственной конечной, иначе работа была бы незавершенной.

В Адене, старом добром Адене, все было намного проще. На карту поставлены жизни британцев, всему есть оправдание, враг четко определен - арабы, голли. Но здесь, кто был врагом? Почему он был врагом? Тебе обязательно было знать, за что отнимать у него жизнь? Это перемешивалось снова и снова, без ответа, как камешки в кофеварке, скрежещущие, плохо пригнанные и неудобоваримые.

Несмотря на то, что Гарри был родом из провинциального городка, расположенного примерно в часе езды от Белфаста, армейский стиль одежды оказал реальное влияние на его детство. Как и его собратья-офицеры в столовой, он все еще был озадачен стойкостью противника. Но тут он расстался с компанией. Для остальных они были врагами, для Гарри они все еще были оппозицией. Вы могли бы убить их, если бы это было необходимо, или если бы этого требовали оперативные соображения, но они оставались оппозицией. Им не обязательно было быть врагами, чтобы их стоило убивать.

Но как им удавалось продолжать в том же духе? Что заставило их быть готовыми рисковать своими жизнями на улицах, когда они приняли на себя мощь пехотного подразделения британской армии? Что заставило их пожертвовать большинством жизненных удобств, чтобы пуститься в бега? Что заставило их почувствовать данное Богом право лишать жизни и пытать человека на глазах у его семьи?

Они не герои. Чертовы сумасшедшие, сказал он себе, натягивая свитер через голову. Они отвергли все обычные вещи, которые ищут обычные люди, и решили идти вперед, несмотря на эти огромные шансы. Это не касалось Гарри. Человек, которого он искал, был довольно прямолинеен. Он был убийцей. Он был вызовом. Простая и понятная. Гарри мог бы сосредоточиться на этом.

" Не хотите ли чашечку чая, мистер Макэвой? Стук миссис Дункан в дверь прервал его размышления. "Что бы ты хотел на завтрак?" Есть многое, если ты сможешь с этим справиться. Сосиски, бекон, помидоры, яйца, и у меня есть немного содового хлеба?-"

"Просто тосты и кофе, спасибо. Я спущусь вниз через минуту."

"Это тебя далеко не заведет. Это тяжелый день, это верно."

"Больше ничего, спасибо, миссис Дункан. На самом деле, это все, чего я хочу. Я сейчас спущусь."

"Тогда ублажай себя. В ванной чисто. Кофе готов, и не забудь хорошенько завернуть. Это холодная игра."

После того, как он побрился, переодеваться было не так уж и много. Свитер, уже надетый и влажный от мыла и фланели, потертые джинсы, его носки, ботинки и его куртка-анорак. Он взял полотенце для лица с вешалки в ванной, принес его обратно в свою комнату и, закончив одеваться, разложил на кровати. Примерно два фута на полтора, она была больше, чем та, в которую уже был завернут "Смит и Вессон", и он поменял их местами, завернув револьвер в новое полотенце.

"Глупый ублюдок, - подумал он, - чистое полотенце, только чтобы завернуть пистолет". Ему нужно было полотенце, чтобы скрыть очертания оружия, когда оно лежало в глубоком кармане его куртки по дороге на работу. Но ему не нужно было чистое полотенце. Вот тебе и армия: в понедельник утром все чисто. Забавно, если бы его остановили на блокпосту. Он подумал об этом и о том, что целой группе разочарованных товарищей по команде придется его сдать. Тоже не стал бы сильно плакать. Прошлой ночью, поздно, он решил положить пистолет в куртку, туда было легче добраться, чем в сумку с едой, перекинутую через плечо, а сумка с бутербродами и фляжкой весь день валялась бы в хижине отдыха, и одному Богу известно, кто мог там рыться. Когда револьвер был завернут, он был легким и тупым, хотя все еще громоздким, и его трудно было не заметить, больше, чем футляр для очков, больше, чем двадцать сигарет и большая коробка спичек, которые носят большинство мужчин.

Он влетел на кухню.

"Доброе утро, миссис Дункан, тогда все в порядке?"

"Не так уж плохо, достаточно мало, чтобы жаловаться. Ты уверен насчет тостов и кофе?" Разочарование омрачило ее лицо, когда он кивнул. Гарри был в ванной во время семичасового выпуска новостей и через закрытую дверь услышал, как внизу тихо играло ее радио, достаточно громкое, чтобы быть в курсе происходящего, но слишком неразборчивое, чтобы расслышать настоящие слова.

"Значит, что-нибудь в новостях?"

"Ничего особенного, просто как обычно. Это продолжается. Полицейский выгнал мужчину из его дома и застрелил его. Во всяком случае, это его версия, в сторону Данмарри, больше проблем у юнионистов. Эта толпа никогда не меняет своих позиций. Они ничего не дали нам без того, чтобы это не было выжато -"

Гарри рассмеялся. "Значит, они еще не поймали большого человека, главного из Прово?"

"Что ж, мистер Макэвой, если они это сделали, они об этом не говорили, что означает, что они этого не сделали. Они бы раструбили об этом, если бы знали, но это все новости, проблемы. Заставляет задуматься, что они использовали до того, как все это началось. Я с трудом могу вспомнить. Должно быть, им было о чем поговорить, но сейчас они об этом забыли, достаточно верно."

"Ну, тогда в сетке нет большого человека -"

"Им не достаются настоящие большие мужчины, только креветки".

"Нет, просто я прочитал в одной из газет, которые видел в ярде, что они прилагают все усилия, чтобы поймать крупную рыбу".

"Они говорят, что делают это каждую неделю, и ничего из этого не получается".

Гарри сильно рассчитывал на то, что этот человек окажется под стражей. Прошел двадцать один час после звонка в Лондон, Дэвидсону. Не могло быть так сложно поймать ублюдка. Не следует подвергать испытанию мощь британской армии. Они должны заполучить его, но они еще не говорили, должно было быть так. Они бы пока не сказали, слишком рано, конечно, это было. Объяснение было поверхностным, но достаточным, чтобы он справился с завтраком.

Было утро понедельника, и он был единственным гостем. Сегодня вечером, во время чаепития, путешественники и остальные должны были вернуться в гостиную. Тогда это место было не совсем его собственным, как по субботам и воскресеньям. Лорд и хозяин дома - вот как он чувствовал себя на выходных. Мания величия.

"Будет ли Джозефина сегодня днем?" Его голос звучал буднично, как ни в чем не бывало.

"Должно быть, мистер Макэвой. Должен быть здесь вовремя, чтобы помочь мне с чаем и немного прибраться, на что у меня нет времени. На этой неделе она вернулась в раннюю смену. Ты хотел ее увидеть?"

Хитрый старый козел, подумал Гарри. Прекрасный вариант, настоящая запоздалая мысль.

"Я сказал, что одолжу ей книгу", - изящно солгал он.

"Она будет здесь, когда ты вернешься. Она понадобится мне сегодня, и все такое. Сегодня у нас полно народу. Так и должно быть, но все равно работай."

"И деньги, миссис Дункан". Это была настолько фамильярная игра, насколько это было допустимо.

"Твои бутерброды вон там, на буфете". Она не была сыграна вничью. Готовьте, как вам нравится, ужасную дрянь и немного кофе во фляжке. Я также добавляю туда вареное яйцо и яблоко."

"Очень непослушная, миссис Дункан, вы превратите меня в слона".

Ей понравилась шутка, и она все еще смеялась вместе с ним, когда он вошел в холл и направился к входной двери.

"Значит, на тебе достаточно одежды? Мы не хотим, чтобы ты простудился и все такое."

"Не суетитесь, миссис Дункан".

* * *

Премьер-министр любил начинать день со своих газет, чашки чая и первого выпуска новостей по радио. Он позабавился, сделав эту первую новость коммерческой, заявив всем тем, кто выразил удивление, что он не был привязан к Би-би-си, что он капиталист, и как глава капиталистического правительства он должен слушать станцию, финансируемую капиталистами. Радио служило показухой для его чтения, устной версии консервированной музыки. Он не мог без этого обойтись, ненавидел тишину, но потребовалась всемогущая новость, чтобы отвлечь его внимание от газет. Как и у всех политиков, у него был непревзойденный аппетит к газетной бумаге, способный воспринимать, извлекать, давать перекрестные ссылки или игнорировать тысячи слов, которые составляли его ежедневный рацион. В стопке, которая лежала у него на коленях посреди кровати, были Western Mail и Scotsman . Ему понравилось бы письмо с новостями из Белфаста, но время печати и проблемы с транспортировкой через Ирландское море сделали это невозможным, поэтому он пошел на компромисс, отправив Телеграф вчерашнее дневное сообщение. Он пробирался сквозь политику, дипломатию, экономику, задерживаясь на колонках светской хроники чуть дольше, чем хотел бы, чтобы знали другие, и через спорт, где он задерживался не дольше, чем ему требовалось, чтобы перевернуть страницы. Темп был огромным, ничто не читалось дважды, если это не оказывало серьезного воздействия.

Хмурый взгляд зародился глубоко между властными кустистыми бровями. Степень концентрации возросла. Смесь, написанная на его заросшем щетиной лице, состояла из озадаченности и гнева.

The Times поместила это на вторую страницу и уделила этому не так уж много внимания. Восемь абзацев.

Он нашел ту же историю в Guardian , немного длиннее, а над ней имя репортера из постоянного штата. Длина копии имела относительно небольшое значение для премьер-министра. Содержание ошеломило его. Он три-четыре раза прочитал, что Временная ИРА выявила британского агента и предупредила население в районах гетто, чтобы они были настороже в отношении него.

Ради всего святого. Пять недель с тех пор, как был убит Денби. Крики и негодование закончились, прошли вместе с поминальной службой. Вся эта мерзкая история сошла на нет, и, что хорошо, не было утечки о том, что сам Денби попросил убрать своего детектива. И теперь перспектива того, что все это вернется снова, с наддувом, и с чем это закончится? Одному небу известно. Резким движением он сбросил с себя постельное белье и перегнулся через кровать. Он никогда не был в состоянии сделать телефонный звонок, лежа на боку. Он набросил халат на плечи и сел на край односпальной кровати, которую занимал с тех пор, как умерла его жена, свесив ноги, и поднял телефонную трубку.

"Доброе утро, Дженнифер, первое за день". Всегда был дружелюбен к девушкам на коммутаторе, творил с ними чудеса. "Государственный секретарь по делам Северной Ирландии. Как можно быстрее, будь хорошей девочкой."

Он просидел две с половиной минуты, читая другие документы, но не мог полностью переключить на них свое внимание, пока на консоли сердито не зажужжал телефон.

"Государственный секретарь, сэр. Кажется, в данный момент он витает в воздухе. Покинул Нортхолт около восьми минут назад. Он будет в Олдергроуве через сорок одну минуту. Сегодня утром он пришел рано, потому что собирается прямиком в промышленный район в Лондондерри, что-то открывать. Там ждет вертолет, чтобы забрать его оттуда. Это его ближайшая программа."

"Пусть он позвонит мне, как только доберется до Олдергроув. Дай им знать, что я хотел бы получить это по защищенной линии."

Он подумывал позвонить в Министерство обороны или в Фэрберн в Лисберне, но затем отказался от этого. Протоколируйте носик, если он это сделал. Если они должны были быть отброшены в монументальной схватке, то госсекретарю следовало бы немного подтянуть их и взять на себя часть веса. Пора действовать прямо посередине, размышлял премьер-министр.

* * *

На другом конце Лондона Дэвидсон брился. Мокрые. С помощью щетки и нового лезвия. Он снова перечитал свои бумаги при дневном свете. Он знал, поскольку телефонный звонок не разбудил его ото сна, что в Белфасте Билли Даунс и девушка все еще на свободе. На данном этапе он не мог быть уверен, какому уровню опасности подвергался Гарри. Когда он отказался от своей логической оценки, единственным выводом было то, что ситуация, должно быть, немного хуже, чем критическая. Он сказал это вслух; помощник был в другой половине кабинета и не услышал бы его. Слова слетели с его языка, доставляя ему то почти сексуальное удовольствие, которое приносят с собой возбуждение и напряжение. Он стоял там в брюках, носках и жилетке, перед ним стояла миска с тепловатой водой... все так похоже на войну. Операция в Албании, Кипр. Но как примирить это, когда штаб-квартира передовой базы, ABHQ, как они привыкли ее называть, находилась в Ковент-Гарден, на Западе Первого, в центре Лондона?

Он похлопал себя по лицу, покрасневшему от остроты лезвия и прохладной воды. Надев рубашку, он набрал прямой номер Лисберн Милитари. Когда оператор WRAC вышел на связь, он попросил позвать Фроста. Полковник разведки уже был в своем кабинете.

"Доброе утро, полковник. Я хотел позвонить тебе, чтобы узнать последнюю ситуацию. Я думаю, утром будут разные встречи. Люди захотят узнать. Я так понимаю, что не было никаких положительных новостей, иначе ты бы мне позвонил."

"Правильно, мистер Дэвидсон". Должен был быть "мистер", не так ли? Не пропускает их. Ни малейшего шанса ее переломить. "Новостей нет. Мы не нашли девушку. Мы осмотрели дом Даунса, и в отчете час назад говорилось, что его там не было, но он был несколькими часами ранее. Есть небольшой шанс, что он в беде. Мужчина, похожий по его описанию, вчера поздно вечером напал на дом полицейского и все испортил. Полицейский думает, что он попал в него одним выстрелом из револьвера, когда тот убегал. На пути к отступлению есть одно или два пятна крови, но мы не сможем получить от них много информации, пока не поступит отчет о последующих действиях . Кажется, этого недостаточно, чтобы указать на серьезную рану. Что касается твоего парня, что ж, мы уничтожаем торговцев металлоломом в Андерсонстауне примерно через сорок минут. У меня больше ничего нет."

"Ты хочешь сказать, что есть большая вероятность, что Даунс участвовал в этой стрельбе прошлой ночью, или нет?"

"Сходство есть, но это не однозначная идентификация. Волосы не такие, как на картинке, так говорит жена полицейского. Она долгое время была с ним. Лицо похожее. Сам полицейский не в состоянии быть очень полезным, поскольку большую часть времени он двигался, доставал пистолет и в него стреляли. На него особо не смотрели. У нас есть фотография, которую вы нам прислали, она сейчас с подразделением, которое попытается задержать вашего товарища."

"Большое вам спасибо, полковник".

"Все в порядке, мистер Дэвидсон. Я уверен, что у нас больше никогда не будет возможности предоставить подобный сервис вашей организации."

Дэвидсон положил трубку.

"Глупый, напыщенный ублюдок. Черт возьми, он что, думает, что мы устраиваем пикник в этом конце?"

Он сказал это с достаточной свирепостью, чтобы разбудить своего помощника в кресле у двери по другую сторону перегородки. Молодой человек стряхнул с себя оцепенение.

"Есть какие-нибудь новости?"

"Не какая-нибудь чертова придурковатая птица, которая имеет значение".

* * *

Люди, дежурившие в отделе разведки, тихо передвигались по комнате, не желая привлекать внимание Фроста. Он неловко развалился в кресле, его глаза были полузакрыты, наполовину сфокусированы на потолке. Он был человеком метода и аккуратности, следовавшим своей личной книге правил, но строго следовавшим ей и ожидавшим, что другие будут подражать ему. Гарри Макэвой нарушил свод правил. Теория, подготовка и выполнение операции Макэвоя - все это противоречило требованиям такого рода бизнеса. Его подчиненные обнаружили внутренний гнев и знали достаточно, чтобы держаться на расстоянии.

Фрост мог видеть слабость во всем этом деле. Это безумные разборки между департаментами и службами. Забивание очков на высоком уровне и за счет человека на улицах. Он был так же виновен, как и любой другой. Но вопрос должен был быть решен, чтобы не было повторения. Вот где все было так по-дилетантски. Премьер-министр и правительство... Им следовало бы столкнуться лбами. Но соперничество не возникает из-за победного марша, оно не всплывает на поверхность, когда шоу идет хорошо, оно является результатом затянувшегося провала.

Стрекотание телетайпов и шум людей, шаркающих по комнате, открывающиеся двери, приглушенные разговоры были недостаточны, чтобы нарушить ход его мыслей.

Из-за того, что мы все мечемся, выброшенные на берег приливом, ищем выход, когда его нет, запускается такая чертовски глупая штука, как эта. И после пяти бесконечных лет этого, и обещания, что их будет еще много, неизбежность того, что профессионалы будут равнодушны, что аутсайдеры захотят сказать свое слово. Неизбежна. И цена, которую мы платим за это, - это то, что этот бедняга Макэвой, или как там его настоящее имя, бродит по улицам, работая Бог знает на кого.

Фрост выпрямился в своем кресле. "Принеси мне немного кофе, пожалуйста. Черными, и убедись, что сегодня утром их будет много." Он устал, измотан всем этим. Они все были.

* * *

Открытка лежала на коврике цветной стороной вниз, когда Мэри Браун откликнулась на щелчок почтового ящика у входной двери.

"Вот открытка от папы, дорогие", - крикнула она в заднюю часть дома, где мальчики завтракали.

"Не письмо, мам?" - крикнул в ответ ее старший мальчик.

"Нет, просто карта. Ты знаешь, как ужасно твой отец относится к письмам."

На карточке была изображена рыночная сцена. Мужчины в кафиях и футах безучастно смотрели с золотого рынка, который находился на среднем расстоянии.

"Надеюсь скоро вас всех увидеть. Все еще очень жарко, и сделать особо нечего. Люблю вас всех, Гарри." Это было все, что было на карточке, написанной карандашом и крупным почерком Гарри.

* * *

Джозефин Лаверти опаздывала и спешила, как безумная смесь бега и прогулки, вниз по водопаду к мельнице, где она работала. Она не могла двигаться быстро, так как боль все еще отдавала в ребра. Она тоже слышала первые новости по радио, отчасти ожидая услышать, что Гарри Макэвой был найден мертвым лицом вниз, в капюшоне. Ее удивило, что там не было упоминания о нем. Этим утром она на какой-то безумный момент задумалась, не пойти ли посмотреть, все ли еще он в Делрозе, но силы воли не было, и эмоции, которые он вызвал, теперь покинули ее.

Возможно, она пойдет сегодня вечером к миссис Дункан, чтобы помочь с чаем. Возможно, нет, но это может быть более поздним решением. Теперь Гарри Макэвой был неуместен. Забудь о нем. Подслушивавший подушкой, из-за которого убили девушку. Забудь об этом дерьме.

* * *

С фотографиями Гарри солдаты из форта Монах совершили налет на пять складов металлолома в Андерсонстауне. Никому из участников операции не сказали, почему они должны были забрать улыбающегося мужчину на фотографии, у которого волосы были короче, чем у их обычных клиентов. Согласно приказу, если этот человек будет найден, его должны были доставить прямо в штаб батальона и передать в руки полиции. Среди тех сержантов, которые были мастерами цеха военного завода и которые знали большую часть того, что имело значение, было удивительно, что так много людей были заняты поисками человека, чьей фотографии не было на стене операционной, чье имя было совершенно свежим. У них была обычная серия фотографий: десятка лучших за неделю, тридцатка лучших за месяц, по четыре на каждый день недели. Составлена на маленьких карточках и роздана солдатам для изучения перед выходом в патруль. Но этого лица никогда не было среди них.

На складах металлолома служащие, прибывшие до войск, угрюмо стояли у стен бараков, подняв руки над головой, пока их обыскивали, а затем сравнивали с фотографией. Из пяти локаций первоначальным сообщением было то, что был вытянут пустой. Но солдаты оставались во дворах по крайней мере до девяти в надежде, что человек, которого они хотели, все равно придет - просто опаздывал. На верфи, где Гарри на самом деле работал, было недоверие, когда им показали фотографию. Никогда не был вовлечен, никогда не говорил о политике, просто обычный человек, слишком старый, чтобы быть с ковбоями. Маленький человечек, который управлял двором, оглядел бронированные машины и солдат и решил, что Гарри, должно быть, важничает и полон решимости ничего не говорить. Он подтвердил фотографию, что он нанял человека по имени Гарри Макэвой, что он недавно приступил к работе, вот и все. Остальное пусть они выясняют сами.

"Где он живет?" - спросил его лейтенант, возглавлявший рейд.

"Не знаю. Он никогда не говорил. Просто где-то по дороге, это все, что он сказал."

"Должно быть, он произвел какое-то впечатление там, где жил?"

"Ничего".

"А как насчет его марок, его страховки?"

Маленький человечек выглядел смущенным. Ответ был достаточно ясен.

Лейтенант был новичком в Северной Ирландии. Мужчина напротив него казался солидным, на голову выше йоббо, даже респектабельным.

"Послушайте, этот человек нам очень нужен". Он сказал это тихо, вне пределов слышимости других мужчин.

"Что ж, тебе придется подождать его, не так ли".

Но время шло своим чередом, и когда солдаты присели за разбитыми машинами и автобусами и ждали, лица на фотографии не было видно. Даже маленький человечек забеспокоился из-за того, что Гарри не пришел. Его первой реакцией было, что это случай ошибочного опознания, но то, что Гарри должен был отсутствовать в то самое время, когда военные начали этот прием, заставило его предположить, что его новая рука была гораздо более сложной фигурой, чем он полагал.

Солдаты связались по рации, поболтались еще несколько минут и с пустыми руками поехали обратно в Форт Монах.

Глава 18

Государственный секретарь выступал на Даунинг-стрит из одноэтажного здания из красного кирпича, в котором проходила приемная королевских ВВС в Олдергроуве. Они предложили ему машину, чтобы отвезти его в офицерскую каюту, и воспользоваться телефоном командира группы, но он отказался. Ожидающее его сообщение было из тех, которыми премьер-министр редко его обременял, должно быть важным и должно быть возвращено как можно скорее.

Потребовалось несколько минут, чтобы установить соединение. Задержка произошла из-за необходимости исправить устройство для искажения речи, которое обеспечило бы безопасность звонка и предотвратило прослушивание разговора любым случайным пользователем телефона. Когда в отделенном кабинете зазвонил телефон, показывая, что вызов готов, помощники по обслуживанию осторожно отступили через дверь. Люди госсекретаря остались с ним.

"Доброе утро, премьер-министр. Я перезваниваю тебе."

"Я не задержу вас надолго. Я задавался вопросом, насколько тщательно вы прочитали свои газеты этим утром. Страж и Времена . Временные агенты утверждают, что они идентифицировали нашего агента, предупреждают население. Все это немного мелодраматично, но достаточно, чтобы вызвать беспокойство."

"Боюсь, я ее не видел".

Премьер-министр ответил: "Мы немного обеспокоены тем, что это может быть тот парень, которого мы послали за Денби. Может быть сложно, если они схватят его, и он заговорит."

"Немного неловкая, в этом нет сомнений. Что ж, мы попросим людей, которые им управляют, немедленно его убрать. Верните его в Великобританию и побыстрее. Это простой ответ."

"Проблема заключается прямо здесь", - сказал премьер-министр. "Это немного невероятно, но парни, контролирующие его в Лондоне, не могут связаться с ним. Кажется, он просто звонит, когда ему есть что сказать."

Государственный секретарь поморщился. "Немного необычно это, не так ли? Немного уникальна. Нестандартная процедура. Ты хочешь сказать, что он, возможно, не знает, что его надули, если это на самом деле так. Что мы, возможно, не будем слишком много слышать о нем в будущем."

"Ты не в миллионе миль от этого".

"И что нам делать...?" Извините, я перефразирую это. Что ты хочешь, чтобы с этим сделали?"

"Я просто даю тебе понять ситуацию. Мы мало что можем с этим поделать, кроме очевидного. Приготовься поймать колыбель."

"Если это произойдет, то это будет с достаточной высоты". На губах госсекретаря появилась медленная улыбка, вызванная замешательством главы правительства.

"Может быть немного сложнее". Премьер-министр казался старым, уставшим и находящимся далеко отсюда.

"Я рад, что в этот раз это зависело не от меня", - он сделал паузу, чтобы до него дошло. "Тем не менее, мы посмотрим, что из этого выйдет. Это может быть просто воздушный змей, которого они запускают. Они часто так делают. Я буду следить за погодой, не появятся ли грозовые тучи. До свидания, премьер-министр."

Не было никакой уверенности с его персоналом, когда группа покинула здание и направилась к большому вертолету Puma, чтобы отправиться в Лондондерри. Он попросил своего офицера армейской связи держать его в курсе, если в течение дня будут какие-либо жертвы покушения.

Его замечание о "безрассудной схеме в лучшие времена" было услышано только детективом Скотленд-Ярда, его телохранителем, сидевшим рядом с ним, когда он поправлял ремни безопасности, пока лопасти винта набирали обороты.

* * *

Засада была на месте.

Это был проверенный, жестоко простой элемент организации. Угнанный "Форд Эскорт" был припаркован в шестидесяти ярдах от Делроза, как раз перед перекрестком с Фоллс-роуд. Машина была пуста и вряд ли могла вызвать подозрение. Номерные знаки были изменены. Гарри шел по противоположной стороне тротуара и сворачивал на главную дорогу. За ним будут наблюдать трое мужчин, которые расположились за кружевными занавесками дома, перед которым была припаркована машина. Когда Гарри благополучно завернет за угол, мужчины смогут выйти из дома, завести машину и подкрасться к нему сзади, чтобы застать свою цель врасплох. Это был быстрый и эффективный метод, который с годами стал считаться безотказным. Трое мужчин в комнате, отошедших от кружевных занавесок, были Даунс, Фрэнк и Даффрин. На этом этапе все были без оружия, но в бардачке "Эскорта" лежал "Люгер", а под водительским сиденьем - сложенный "Армалайт", установленный на месте, заряженный и взведенный.

И для Фрэнка, и для Даффрина это была новая ситуация. Ни одному из них никогда раньше не поручали миссию такой важности, и напряжение, которое они чувствовали, отражалось в частоте, с которой они оба подходили вперед и дергали за тонкую занавеску, чтобы посмотреть на другую сторону дороги. Они тихо переговаривались друг с другом в стиле стаккато, избегая взглядов и внимания Даунса, который оставался позади них. Ни Фрэнк, ни Даффрин не знали имени третьего человека, лишь смутно помнили его репутацию меткого стрелка. Это было то, над чем оба размышляли всю ночь, чтобы утешить себя, поскольку до встречи оставалось несколько часов.

С тех пор, как ему рассказали об операции, Даунс мало что мог сказать. Он сжигал свой гнев и разочарование внутри себя, пока не стал натянутым, как натянутая катапульта. Боль от травмы сказалась и на нем, и хотя это было немного компенсировано таблетками, которые он принимал, он чувствовал слабость и, прежде всего, дезорганизованность.

И Фрэнк, и Даффрин надеялись на лидерство третьего человека, но он ушел от них, не передавая уверенности и опыта, которые они искали. На нем был свободный свитер, под которым его левая рука была на перевязи, а рукав свободно свисал сбоку. Он знал, что недостаточно здоров, чтобы ввязываться в подобную перестрелку, но для боя с близкого расстояния он доведет дело до конца. Чтобы поддержать его, у него была сила и тренированность двух других мужчин. Он садился впереди с Даффрином за руль, а Фрэнк - сзади с англичанином во время короткой поездки от Бродвея до Уайтрока.

Фрэнк сказал: "Теперь он опаздывает. Он не может быть намного дольше. Он большой парень. Мы не будем скучать по нему. Он единственный посетитель в доме."

"Как долго мы оставим его после того, как он скроется за углом?" - Спросил Даффрин. Ему трижды сказали ответ, но он продолжал спрашивать с неуверенностью маленького мальчика, которому нужно задать вопрос своей учительнице в классе, чтобы она не забыла о его присутствии.

"Совсем не похоже", - сказал Фрэнк. "Всего в нескольких ярдах. Мы хотим подобрать его на повороте возле кладбища, поэтому нам нужно, чтобы он отошел примерно на сто ярдов, не намного больше."

"Надеюсь, чертова машина заведется", - слабо хихикнул Даффрин и посмотрел на Даунса. "Ты делал что-то подобное раньше?"

Даффрин увидел бледное, измученное, ненавидящее лицо. Почувствовал качество его гнева и враждебности.

"Да", - сказал Даунс.

"Все работает так, как они планируют, не так ли? Я имею в виду, все это кажется таким простым, когда ты излагаешь это на бумаге и составляешь расписание и все такое. Но действительно ли это происходит так легко, как это?"

"Иногда. В других случаях этого не происходит."

"Что меня беспокоит", - как чертов кран, кап, кап, кап, думал Даунс, пока Даффрин продолжал болтать, - "это если у них будет свинья, проходящая мимо, когда мы на нее набросимся. Одному богу известно, что мы тогда делаем."

Последнее он сказал самому себе, поскольку в нем нарастало беспокойство по поводу уровня угрюмого и травмированного человека, от которого они с Фрэнком зависели в достижении успеха. Как только Даффрин выбросил это из головы, Фрэнк напрягся и снова двинулся вперед, к окну.

"Он приближается. А вот и английский ублюдок."

Даффрин оттолкнул своего друга в сторону, чтобы посмотреть самому. Высокая фигура вдалеке, размытая и в слабом фокусе, закрывающая калитку перед "Делрозой" позади себя, это был их враг. Он думал о нем большую часть ночи, о том, как его убили, и теперь он пришел, идя прямо, не оглядываясь по сторонам. Выглядит так, как будто это место принадлежит ему, подумал Даффрин.

"Отойдите от окна, вы, тупые ублюдки", - прошипел мужчина позади них.

* * *

Гарри выходил, осознавая, что утро начинается медленно, и понимая, что с какой бы скоростью он ни шел во двор, он все равно опоздает. Сочетание болтовни миссис Дункан и ее настойчивости в отношении свежего кофе, который просачивался бесконечно, задержало его. Он быстро шел по знакомому тротуару, с бутербродами и фляжкой в сумке, подпрыгивающей на плече, и весом завернутого револьвера, упирающегося в правое бедро.

Он увидел машину, одну из нескольких, припаркованных на другой стороне дороги. Она была маленькой, аккуратной и ухоженной, но немного другой, какой-то странной... ключи, оставленные в замке зажигания. Полоумный идиот, который оставляет ключи в своей машине у водопада. Здесь люди не оставляли ключи в замке зажигания, если только они не заходили внутрь для чего-то меньшего, чем быстрый секс.

Гарри прошел мимо машины и направился к перекрестку боковой улицы и Водопада, где католическая община вошла в город, и где начались пробки.

Однако сторона дороги, по которой шел Гарри, была практически пуста, лишь изредка мимо него проносились машины. Он был пунктуальным человеком. Армия и воспитание его тети дисциплинировали его в этом, и его опоздание в понедельник утром раздражало его. Он проверил свое левое запястье, чтобы увидеть, насколько сильно он отстал от утреннего расписания, и с подавленным ругательством понял, что забыл свои часы... Где?... Не в его комнате, не за завтраком... в ванной после бритья. Он был в тридцати ярдах от водопада, гостевой дом примерно в семидесяти пяти шагах за углом. Будь она проклята. Всего сто ярдов назад, чтобы достать его. Он колебался. И затем, на сотню ярдов назад к тому месту, где он был сейчас. Двести ярдов. Ничего. Это ощущение обнаженности без часов. Не так плохо, как оставлять очки или расстегнутую ширинку, но раздражает. Гарри развернулся на каблуках и пошел обратно к Делрозе.

Когда он поворачивал за угол, Даффрин был рядом с водительской дверью автомобиля, у ручки и в процессе ее открытия. Фрэнк уже был на заднем сиденье, а мужчина, выходивший из дома последним, был на полпути между входной дверью и машиной.

На мгновение все четверо мужчин застыли.

Гарри, разум работает как маховик, пытаясь представить ситуацию и фон для знакомства с лицом перед ним.

Где? Откуда взялось это лицо? Найди это.

Она была дробной, период сомнений перед тем, как появилось изображение. Танец, женщина в желтом, врывающаяся армия, и по мере того, как концентрация продолжалась, лицо, стоящее перед ним на другой стороне улицы, сливалось с деталями изображения photokit. Контур структуры скулы, который соответствовал. В большей степени, чем когда мужчина был в клубе, контуры плоти на лице сливались с кропотливым впечатлением, созданным в Лондоне. Возможно, это было напряжение, которому Даунс подвергался в эти последние часы, или боль от раны, но черты лица, наконец, напоминали те, которые пожилая леди видела в парке, на которые смотрела девушка на станции метро, пытаясь удержать равновесие.

Первая часть. Гарри сунул руку в карман куртки, глубоко засунул обе руки, чтобы вытащить пистолет. Он потянул за белое полотенце и вырвал его из черноты пистолета, разорвав лестницу из яркого хлопка на мушке. В тридцати футах от него Даффрин бросился лицом вниз за машиной, его разум затуманился при виде пистолета в руке врага. Фрэнк перекинул свое тело через переднее пассажирское сиденье, чтобы открыть бардачок, где лежал "Люгер", вытянувшись через препятствие в виде подголовника. Даунс низко наклонился, ныряя вперед, к задней части машины. Вне поля зрения и к задней правой двери, за которой отдыхал его любимый Армалайт.

Прицельные выстрелы, мальчик Гарри. Не распаляйся. Целься, и ты поразишь жукеров. Он сбросил спортивную сумку с плеча на брусчатку и, расставив ноги, поднял револьвер в положение прицеливания. Колени слегка согнуты, вес тела перенесен вперед, обе руки вытянуты и соединяются с пистолетом на уровне глаз. Классическая позиция для убийства. Руки и пистолет как единое целое прицельное приспособление. Нажимай, не дергай за спусковой крючок. Отнесись к этому мягко. Большой палец правой руки неуклюже выдвинулся вперед, уперся в предохранитель в положении "включено" и потянул его вперед.

В большой букве "V" на руках, тянущихся к стволу револьвера, виднелась искривленная фигура Фрэнка, все еще тянущегося к "Люгеру". Гарри успокоился, когда мужчина откинулся на заднее сиденье с пистолетом в руке и сделал свой первый выстрел. Левая сторона заднего стекла разлетелась вдребезги, и Фрэнк дернулся, когда пуля попала ему в горло. Попытка добраться до "Люгера" не позволила ему ясно разглядеть Гарри. Недоумение отразилось на его лице, когда он опустился на заднее сиденье, и алый ручеек потек на воротник его рубашки. Сам по себе не смертельный выстрел, но он стал бы таковым, если бы Фрэнк не получил немедленного лечения в больнице. Теперь он был вне поля зрения Гарри. Англичанин стоял неподвижно, высматривая следующую цель. Выходите, ублюдки. Покажите себя. Где этот чертов человек, который нам нужен? У кого из вас следующий пистолет? Кто стреляет следующим? Спокойно, мальчик Гарри. Ты там как большой фонарный столб, олух, прямо на виду. Найди какое-нибудь укрытие.

Гарри опустился на колени на тротуар.

"Выходите с поднятыми над головами руками. Любая попытка сбежать, и я буду стрелять."

Хороший контроль, Гарри, доминируй над педерастами.

Даунс прошептал Даффрину, когда они сгрудились на обратной стороне машины.

"Беги вниз по склону. Он не ударит тебя из ручного пистолета. Но, ради Бога, беги - и немедленно!"

Он протащил Даффрина мимо себя и вытолкнул его на открытое место, подальше от убежища машины. Даунс крикнул ему вслед: "Беги, маленький ублюдок, и плетися..."

Даффрин, в глубоком ужасе, выскочил из укрытия. Потеряв контроль и осознавая только пустое пространство вокруг себя, он побежал по улице в направлении Делроза. Его намерением было изменить направление движения справа налево и в то же время изменить свою скорость. В результате он замедлился и стал более легкой мишенью. Гарри выстрелил четыре раза. К тому времени, когда он нажал на курок во второй раз, он почувствовал, что охотится за человеком, который никогда раньше не сталкивался с подобными ситуациями. Он услышал, как Даффрин рыдал на бегу, умоляя, сливаясь с его криком, когда третий выстрел попал ему между лопаток. Даффрин налетел на фонарный столб, прислонился к нему, распластавшись, на несколько секунд, а затем соскользнул вниз, превратившись в бесформенную массу у его основания. Четвертая пуля, ненужная, вонзилась в его вялое тело. Даффрин был бы жив; ни одна из поражающих пуль не нашла критического места для отдыха.

Теперь, когда он был повержен и неподвижен, замешательство улеглось, и к молодому офицеру разведки пришла ясность. Враг убил бы его. Никаких сомнений - определенность. Казалось, это не имело значения. Было больно, но не так сильно, как ожидал Даффрин. Он был озадачен, он едва мог представить лицо англичанина, который стрелял в него. Одежда, которую он мог видеть, и пистолет, зажатый в руках, и удар, когда он откинулся назад, когда в Фрэнка стреляли. Но там не было лица. Пистолет скрывал это. Он даже не видел своего врага. Теперь он никогда бы этого не сделал.

В тот момент, когда Даффрин наехал, он осторожно открыл переднюю дверь "Эскорта", заставил себя забраться на водительское сиденье и завел двигатель. Четыре выстрела, которые Гарри сделал в приманку - зайца, которому было поручено отвлечь его, - дали Даунсу достаточно времени, чтобы машина покатилась в направлении Водопада.

Гарри взмахнул револьвером, переводя свое внимание с упавшего мальчика на движущуюся машину. Он увидел, как голова Даунса низко склонилась над рулем, прежде чем она опустилась еще ниже, под приборную панель. В этот момент он выстрелил, инстинктивно понимая, что залетает слишком высоко. Пуля пробила угол крыши автомобиля, вылетела и с глухим стуком вонзилась в стену дома напротив. Считай свои удары, они всегда это отрабатывали. Он закончил, и он выбыл, камера пуста, закончена, измотана. Еще три картриджа в сумке для пикника, на дне, под пластиковой коробкой с едой и кофейником. В отчаянии он сломал пистолет и выдвинул использованные гильзы так, что они загремели и засияли на тротуаре. Он провел три замены, с медными наконечниками и серыми загнутыми носиками.

Даунс был в потоке машин на Фоллс, отчаянно пытаясь избежать столкновения с машинами вокруг него, но не смог избежать соответствия католическому маршруту в город. Рефлекторно Гарри побежал за ним, все еще держа револьвер в руке. Он видел, как машины шарахались от него, когда он выезжал на полосу движения, слышал скрежет передач и скрежет тормозов, когда мужчины пытались увеличить расстояние между ним и собой. Это было так, как будто у него была какая-то чума или заболевание, и он мог убить при контакте. Его человек отходил, когда Гарри рассчитывал уравнение. Девять машин назад было поместье Кортина, кишащее другими и не желающее проходить мимо человека, размахивающего револьвером. Гарри подбежал к пассажирской двери. Она была разблокирована. Когда он посмотрел в глаза водителю, он закричал на него.

"Это заряжено. Ты должен следовать за этой машиной. Белый эскорт впереди и следуйте за ним вплотную. Ради твоей же безопасности не придуривайся. Я армейский, но это тебе не поможет, если ты меня запутаешь."

Донал Маккеог, двадцати семи лет, продавец пластмасс, живущий за пределами Данганнона, в сорока милях вниз по автостраде, ответил механически, оцепенело. Машина тронулась вперед, разум ее водителя по-прежнему был пуст. Гарри увидел, как Эскорт удаляется.

"Не морочь мне голову, ты, умный ублюдок", - заорал он в лицо, находившееся в нескольких дюймах от него, и, чтобы усилить эффект от своих намерений, произвел одиночный выстрел через крышу машины. Маккиф рванулся вперед, к огням Спрингфилдской дороги. Теперь сообщение было понято, и его не нужно было повторять. Он мог видеть, как я выхожу на проезжую часть, предположил Гарри, но он вряд ли видел, какая машина следует за ним. Шансов на это мало. Маккиф проехал с внутренней стороны, пересекая двойные линии в центре и вызывая сердитые крики других водителей, и к тому времени, как они достигли светофора, сократил отрыв до пяти машин.

В "Смит и Вессоне" осталось две пули.

* * *

Билли Даунсу потребовалось немного времени, чтобы понять, к чему он клонит. Неспособность убить англичанина продиктовала решение. Он собирался домой. Проиграна, закончена, проиграна.

Он устал. Ему нужен был уголок, чтобы отоспаться от колющих болей и жгучих разочарований последних нескольких часов, ему нужна была тишина. Подальше от оружия, стрельбы и крови. Больше всего он хотел убежать от шума оружия, которое стреляло рядом с его ушами, скручивая его внутренности от напряжения, а затем выпуская их, как отсоединенный мочевой пузырь, плоский и запыхавшийся.

Вдали от всего этого, и единственным местом, куда он мог пойти, был дом. Посвящается его жене. Для его детей. К нему домой. На Ипр-авеню. Логика, сила воли и самообладание, из-за которых его выбрали для Лондона, покинули его. Не осталось ни эмоций, ни чувствительности. Даже легкое булькающее покашливание Фрэнка на заднем сиденье не могло его потревожить.

Провал. Неудача от человека, которого считали настолько ценным, что ему предназначалась только самая важная работа. Поражение от éсудебного исполнителя. Что более важно, неудача с врагом, который работал над тем, чтобы убить, устранить, истребить, казнить его . Слова повторялись в такт пульсирующей ране на руке. Боже, как это больно. Сильная, опасная боль, которая терзала его, затем прошла, но появилась снова с новой силой, лишая его силы и решимости.

Армалайт все еще был в машине, нетронутый под его сиденьем, но теперь бесполезный. В ней не было никакой дальнейшей роли. Дни Армалити прошли, они ничего не уладили. Все было кончено. Завершена, с ней покончено, полжизни назад.

Вести машину было тяжело. Ему приходилось каждые несколько секунд тянуться левой рукой к ручке переключения передач, и даже переход со второй на третью усугубил травму. Он наметил маршрут для себя. Вниз к Дивису, затем через верхнюю окраину города к Юнити флэтс, а затем к Карлайл Серкус. Мог бы припарковаться там, на кольцевой развязке. Тогда до Ардойна нужно было дойти пешком, а машина и Фрэнк были бы недалеко от Мэтр, их собственной народной больницы. Фрэнка быстро нашли бы там, и он получил бы лечение, в котором он нуждался. На дороге не было никаких заграждений, и он двигался в потоке машин, Фрэнк сидел слишком низко, чтобы его было видно, а пулевые отверстия не привлекали людей к участию.

До Цирка, где сходятся дороги Крамлин и Антрим, и где машины можно было оставить без присмотра, оставалось девять минут. Он въехал на свободное место и остановил машину. Чтобы выйти, ему пришлось приподняться правой рукой, затем он посмотрел назад и на заднюю часть. Фрэнк был очень бледен, большая часть его крови растеклась рядом с лицом на пластиковых сиденьях. В его глазах было достаточно света, чтобы обозначить узнавание.

"Не волнуйся, Фрэнк, мальчик. Ты близок к Матери. Ты будешь там через пять минут. Я собираюсь позвонить им. Я ухожу прямо сейчас, и не волнуйся. Благослови тебя Господь. Все в порядке, ты будешь в безопасности. Несколько минут, вот и все."

Фрэнк ничего не мог сказать.

Даунс оставил двигатель включенным, а водительскую дверь открытой, когда убегал от машины. Этого было достаточно, чтобы убедиться, что кто-то заглянет внутрь. Разбитое окно решило бы дело. "Армалайт" все еще был под водительским сиденьем, а "Люгер" лежал под телом Фрэнка. Он вбежал в Крамлин, материнскую больницу справа от него, огромную, красную и вычищенную, уступив место тюрьме. Высокие стены, мотки колючей проволоки, укрепленные каменные сторожевые вышки и, доминирующая над всем этим, большая сторожка. Дауны прошли мимо них, мимо солдат на посту и полицейских, охранявших здание суда напротив в своих бронежилетах и "Стирлингах". Никто не удостоил его взглядом, когда он бежал.

Спринт сменился бегом трусцой, затем чуть более чем спотыканием, когда он приблизился к безопасному берегу Ардойн на вершине длинного холма. Вес его ног, казалось, придавил его назад, когда он заставил свои ноги двигаться вперед, отделяя себя от хаоса и катастрофы позади него. Его дыхание вырывалось в виде громких рыданий и судорожных глотков, когда он изо всех сил старался не сбавлять темп. Единственное требование, которое он предъявлял к себе сейчас, это добраться до своего дома, к своей жене, и зарыться в ее тепло. Цирк, больница и тюрьма остались далеко позади, когда он добрался до железного ограждения, отделявшего Шанкилл от Ардойна, где он стоял накануне днем в ожидании лифта, который доставил его к дому Ренни. Сгнои господь этого ублюдочного копа и его чертовых детей. Вот тут-то все и рухнуло. Ребенок на пути, удар на пути, никогда не видно копа, только голова ребенка. Тяжело дыша и хватая ртом воздух, он замедлил шаг, чтобы пройти последние несколько ярдов.

Они были правы. У него сдали нервы. Билли Даунс, которого выбрал начальник штаба, пропустил ее из-за детской головы.

И затем, этим утром... Фрэнк сорвал свой голос, и молодой ублюдок, которого они послали, упал на тротуар, разорванный в клочья. И ты, ты, умный ублюдок, ты сказал ему бежать, чтобы освободить место для себя, и он сделал, и он, черт возьми, купился на это.

* * *

В гонке по городу Маккеог несколько раз отступал в транспортном потоке, полностью теряя из виду белый эскорт, прежде чем снова замечал его далеко впереди - маневрируя среди грузовиков, фургонов и легковых автомобилей. Затем Гарри кричал и угрожал Маккеогу, и продавец прибавлял скорость. Он сомневался, что его угонщик был членом британской армии, но не был уверен, был ли он ИРА или UVF. Он был уверен, что его убьют, если он не будет следовать зареванным инструкциям. Когда они вышли из города и добрались до Цирка, Сопровождающий исчез. Здесь сходятся четыре основных маршрута, в том числе Крамлин, ведущий к Ардойну, и Антрим-роуд, ведущая к ближайшему, не менее жесткому, Нью-Лоджу. Новый домик предлагал более быстрое убежище, и Гарри направил руку в ту сторону, когда Маккеог обогнул Цирк, а затем выехал на широкую дорогу. Они быстро проехали милю за выжженным входом в гетто, прежде чем Гарри показал, что им следует повернуть назад.

"Попробуй Крамлина, так и должно быть".

"Он мог бы сбежать от нас и все еще быть на этой дороге. Если он поднялся по Крамлину, то сейчас он должен быть за пределами города, в Лигониэле, на полпути к аэропорту", - сказал Маккеог.

"Я знаю, где он может быть. Просто веди машину и сосредоточь на этом свое внимание, " огрызнулся Гарри в ответ. Ему бы повезло сейчас, если бы он нашел его снова. Он знал это, но не нуждался в том, чтобы какой-то чертов водитель говорил ему. Ни один из них не увидел, что "Эскорт" все еще припаркован среди других машин на Цирковой, и они отправились в дальний путь на "Крамлине". Теперь Гарри подался вперед на своем сиденье, поглядывая направо и налево, когда Маккиф пронесся по дороге. На вершине он закричал. Ликование мастера гончих, отбрасывающего разочарование потерянной добычи.

"Вот он, у жестяной стены".

Маккиф притормозил машину у ближайшего тротуара.

"Кто он?" - спросил он.

Гарри посмотрел на него, не ответил и выскочил из машины. Он перебежал дорогу и исчез из поля зрения Маккеога через щель в серебристом гофрированном заборе. Даунс стартовал менее чем со ста ярдов.

* * *

Разговоры о первых стрельбах распространились по всему городу. Младший капрал вывел первого офицера на дорогу, чтобы познакомить с залитой слезами миссис Дункан. Между глотками и паузами, чтобы высморкаться, она рассказала непосредственную историю, которая легла в основу отчета о ситуации.

"Он только что ушел на работу, мистер Макэвой, и я услышал стрельбу, и я побежал к двери. В конце улицы был мистер Макэвой с пистолетом, и один человек, казалось, бежал по улице к этому концу, и его застрелили. Мистер Макэвой просто прицелился и выстрелил в него. Затем другой мужчина сел в машину и начал отъезжать, и мистер Макэвой тоже выстрелил в него, и я не знаю, был ли он ранен или нет. Это было так быстро. Затем мистер Макэвой выбежал на дорогу, размахивая руками и крича на людей в машинах. Затем я зашел в дом."

"Кто такой этот мистер Макэвой?" - автоматически спросил ошеломленный младший офицер.

"Он мой жилец, живет здесь три недели. Тихий, как мышка, и джентльмен, настоящий порядочный мужчина. Никогда ни с кем не разговаривал, а потом он присел за своим пистолетом и стрелял из него снова и снова."

Скорая помощь отвезла Даффрина в больницу, и позже в тот же день в бюллетенях говорилось о его состоянии как "критическом".

Фрост, все еще находившийся в оперативном центре 39 бригады в Лисберне, видел отчеты, поступающие по телетайпу. В быстрой последовательности он поговорил с GOC, командиром бригады в Лондондерри - для того, чтобы госсекретарь мог быть проинформирован, когда он прибудет туда, - и, наконец, с Дэвидсоном в Лондоне. В каждом случае сообщение было по существу одинаковым.

"На первый взгляд кажется, что они устроили какую-то засаду для Макэвоя этим утром. На задании была заварушка, и в итоге наш парень застрелил по крайней мере одного из них. Он в больнице с травмами. Другой парень сбежал на машине, и когда Макэвоя видели в последний раз, он стоял в Фоллз, пытаясь использовать старую тактику - махать остановившемуся транспорту, гражданскому, для преследования по горячим следам. С каждым этапом она становится все более забавной. Он скрывался в маленьком гостевом домике недалеко от водопада в районе Бродвея. Итак, он снова на свободе, и я держу пари, что к обеду здесь будет немного шумно."

Четыре минуты спустя телетайп снова застрекотал. На Карлайл-Серкус была обнаружена расстрелянная машина, а сзади был извлечен мужчина с серьезными огнестрельными ранениями.

"Этот Макэвой, он один из наших", - сказал Фрост майору из своего отдела, который стоял рядом с ним.

"Работаешь на нас?" - изумленно переспросил другой мужчина. Клерки, капралы и дежурные офицеры напряглись, прислушиваясь.

"Не все так просто. Работает на нашей стороне, но не на нас, не на этот департамент. Она запутанная, сложная и чреватая сбоями. Суть в том, что премьер-министр хотел, чтобы чужак с хорошим прикрытием и бескомпромиссный, въехал и действовал, находясь под контролем из Лондона. У него была конкретная задача, найти человека, который убил Денби. Я думаю, что у него получилось это и все остальное тоже. Это мальчик по имени Билли Даунс, из Ардойна. Сейчас за этим местом следят, и мы провели рейд этим утром, но результат был отрицательным. Но все пошло наперекосяк. Этот человек, Макэвой, мало верил в своего контролера и не намного больше в нас. Не могу винить его за это. Разговор, который у меня был с его контроллером, показывает, что он настолько глуп, насколько это возможно. Итак, у нас была нелепая ситуация, лунатик, когда Макэвой звонил своему контролеру и передавал информацию, но не говорил, где с ним можно связаться. В промежутках между его еженедельными сообщениями от него ни слова. Революционная тактика, хорошо. Затем информация просочилась к оппозиции - как они заполучили ее, я не знаю - предполагалось, что полная секретность будет сильной стороной всего предприятия, и провокаторы все еще слышали об этом. Сегодня утром в газетах появилась заметка, это была ее верхушка."

Майор кивнул. Он уже видел вырезку, вырезал и отметил.

Фрост продолжал.

"Что ж, похоже, парни отправились за Макэвоем этим утром, чтобы попытаться застать его на пути к работе, которую он подобрал. Он достаточно крут, этот парень. Была настоящая перестрелка. Макэвой застрелил по крайней мере одного из них. Может быть, даже больше, рядом с матерью в машине с оружием обнаружился еще один полукрутой. Это может быть как-то связано с этим. Вполне могло бы быть."

Один из дежурных сержантов подошел к полковнику, толкая телефонную тележку по полу оперативной комнаты, на ручке которой ярко горел огонек.

"Вас вызывают, сэр".

Фрост взял телефон, представился и слушал чуть больше минуты. Затем он поблагодарил звонившего, тихо попросил его ничего не двигать и сказал, что он будет в пути.

"На Ипр-авеню, это улица Билли Даунса, произошла стрельба. Похоже на полдень, очевидно, повсюду тела и их много." Фрост прогремел это, жестко и сдержанно. "Я думаю, что пойду туда, так что держи оборону, пожалуйста. И позвони в штаб-квартиру RUC, в специальное подразделение. Спроси Ренни, Говарда Ренни. Возможно, он захочет подняться туда. Мне потребуется около пятнадцати минут, чтобы добраться туда. Но если будут какие-нибудь известия о Макэвое, немедленно дай мне знать."

И он ушел прежде, чем майор смог проявить хоть каплю своего достоинства и пожаловаться на то, что его держат в неведении. То, что Фрост традиционно держал все при себе, было слабым утешением. Внезапно операционный зал ожил. Сотрудники на первом этаже штаб-квартиры редко могли почувствовать напряжение операций на уровне улиц. Фрост втянул их в это, хотя и за счет своей знаменитой осмотрительности. Сержант снова подогнал тележку.

"Это вызов для полковника Фроста, сэр. Они говорят, что это Лондон, личное и срочное. Некий мистер Дэвидсон. Полковник позвонил ему несколько минут назад. Ты примешь ее?"

Майор взял трубку. "Здесь его заместитель". Он подождал, пока на другом конце провода сформулируют вопрос, затем продолжил: "У нас есть еще один раненый и стрельба на Даунс-стрит в Ардойне. Тела, но нет имен, с которыми можно было бы их сопоставить, - таков порядок дня на сегодняшний день. Вам придется подождать полчаса или около того, и тогда у нас, возможно, будут ответы. Извини, старина, но так оно и есть."

Глава 19

Охваченная лихорадкой от мучительной неопределенности, жена Билли Даунса отправила двоих своих детей в общественную больницу, а остальных оставила у соседей. В своем поношенном зеленом пальто, с сумкой и портмоне она отправилась в магазины на вершине Ардойна. Винт был хорошо закручен на ее измученных нервах.

Менее чем за два часа до этого в программе новостей сообщалось о стрельбе в доме полицейского, дополненной рассказами очевидцев. Би-би-си послала человека в дом, и в его рассказе много говорилось о стрелявшем, который колебался, о вмешательстве ребенка и о ранении стрелявшего. Там был кровавый след, и полицейский был опытным стрелком, говорилось в отчете. Ирландские новости, которые она смотрела, когда водила младших тремя домами ниже, показывали освещенную фотографию аккуратного бунгало и бледнолицых детективов, работающих со своими наборами отпечатков пальцев у входной двери. В газете также говорилось о ранении потенциального убийцы.

Мужчины из общественной ассоциации должны были прийти позже в тот же день, чтобы помочь отремонтировать доски, поднятые на рассвете армией, но пока беспорядок в доме и шум детей в сочетании с опасностью для ее мужа победить ее.

Но единственным фактором, который давил на нее больше всего, было осознание того, что военные знали о ее муже, установили его личность и что их совместная жизнь фактически закончилась. Если бы он выжил прошлой ночью, то был бы в бегах и ушел в подполье, в противном случае будущее сулило только перспективу лет в Кеше или Крамлине.

И ради чего?

Она не была одной из воинственных уличных женщин, которые свистели в свистки и били мусорные баки, маршировали по водопаду, кричали на солдат и отправляли продуктовые посылки в тюрьмы. Поначалу это дело ее не интересовало, пока параллельно с растущим участием ее мужа она не стала пассивно враждебно относиться к движению. То, что член кабинета министров должен умереть в Лондоне, солдат на Бродвее или полицейский в Данмарри, не было тем топливом, которое воспламенило ее. Ее убеждения были слишком низкого уровня, чтобы поддерживать ее в ее нынешних страданиях.

В прошлый четверг ее кошелек был полон денег из социального страхования. Теперь почти все деньги были потрачены, их хватило только на хлеб и молоко, а также на сосиски, печеные бобы и консервные банки. В магазинах, когда она стояла в очереди, многие взгляды были устремлены на нее. По улицам прошел слух, что армия совершила налет на ее дом, что они ищут ее мужчину, что его не было дома всю ночь. С годами это стало достаточно привычной ситуацией в маленьком сообществе, но то, что именно эта семья оказалась в центре утреннего налета, вызвало пристальные взгляды, невнятные комментарии и отдергивание штор на окнах.

Она посмотрела на них в ответ, смутив зрителей настолько, что они отвели глаза. Она заплатила за еду, порывшись в сумочке в поисках нужных денег, и вышла за дверь обратно на улицу. Ей оставалось пройти сорок ярдов до вершины? Ипр-авеню.

* * *

Когда она свернула на узкую длинную улицу, наблюдательный пост заметил ее. Солдаты были спрятаны на крыше мельницы, которая не использовалась и теперь превращена в складское помещение. Они приходили и уходили по задней лестнице, а там, где доски были слишком прогнившими, поднимались по веревочной лестнице. Оказавшись на позиции, они повесили тяжелый висячий замок на дверь позади себя, запершись в грубо сколоченной кабинке, сооруженной из мешков с песком, одеял и мешковины. У них была некоторая защита и немного тепла : вот и все. Чтобы увидеть, что происходит дальше по улице, они ложатся на животы, повернув головы вперед, под угол крыши, с отсутствующей черепицей, обеспечивая выгодную точку обзора. Двое мужчин на посту провели там двенадцать часов подряд, и с тремя другими командами сменялись на позиции, достаточно знакомясь с улицей, чтобы в конечном итоге они знали каждого мужчину, женщину и ребенка, которые там жили. Приходы и уходы тщательно регистрировались в блокноте карандашом, а затем каждый вечер анализировались офицером разведки их батальона. Каждую неделю в штаб-квартиру отправлялся краткий обзор "Жизни на улице" для оценки. Этот процесс повторился на десятках улиц в католических районах Белфаста, когда силы безопасности собрали свои огромные и всеобъемлющие досье на сообщество меньшинств.

Младший капрал Дэвид Бернс и рядовой Джордж Смит находились на фабрике с шести утра того дня. Они приехали в темноте и уходили еще долго после того, как несколько уличных фонарей снова зажглись. Они были в Белфасте одиннадцать недель в этом туре, осталось еще пять. Тридцать четыре дня, если быть точным.

На операцию они принесли бутерброды и фляжку чая с сахаром, а также мощный немецкий бинокль, которым они пользовались, сложенную карточку, которая развернулась, чтобы показать монтаж лиц разыскиваемых лиц, винтовки с дневным оптическим прицелом, а также выпуклый усилитель изображения для ночной работы. Они отнесли все, что им было нужно на день, по веревочной лестнице на крышу. Постоянными устройствами были только радиотелефон и банка из-под патоки для экстренных вызовов на природу.

Бернс с напряженным лицом за стеклами очков рассказал подробности о стройной женщине, идущей к нему.

"Птичка из сорок первого. Должно быть, ходил по магазинам. Продолжалась недолго. Не может пройти и десяти минут с тех пор, как она ушла. Выглядит немного грубо. Они не нашли ее мужа, не так ли?"

Солдат придвинулся ближе к отверстию, прижимая очки к бровям, лицо исказилось от сосредоточенности.

"Эй, Кузнец, за ней. Я думаю, он приближается. Вот здесь, на самом верху. Что-то вроде бега. Это ее старик, не так ли? Похож на него. Прищурься сам."

"Я не уверен, не на таком расстоянии. Мы будем уверены, когда он немного продвинется по пути." Смит взял на себя инициативу. "Он умеет стрелять на месте или что?"

"Не знаю. Они ничего об этом не говорили. Теперь я достаточно уверен, что это он. Свяжись по радио со штабом. Похоже, он пробежал чертов марафон. Он измотан, вот кто он такой."

* * *

Это был топот его ног, который первым прорвался сквозь ее озабоченность. Настойчивость шагов отвлекла женщину от образов ее раненого мужа и разрушения ее дома. Она повернулась на шум и замерла при виде этого зрелища.

Даунс теперь изо всех сил пытался бежать, голова моталась из стороны в сторону, а ритм движений его рук сбился. Его ноги неслись вперед на протяжении последних нескольких шагов к ней, нескоординированные и дикие. Шов в его правом боку врезался в стенку желудка. Бледность его лица была подобна слизняку, извлеченному из-под чего-то постоянного. Его лицо было впалым на щеках, когда он втягивал воздух в легкие, глаза испуганные и живые, а вокруг них кожа блестела от пота. Он был бесформенным, большой свитер, надетый на левое плечо и руку, придавал ему гротескную ширину. Но когда он подошел к ней, ее привлекли его глаза. Их отчаяние, одиночество и зависимость.

Она поставила свою сумку с покупками на тротуар, осторожно, чтобы она не опрокинулась, и протянула руки к своему мужчине. Он упал на нее, споткнувшись, и она пошатнулась от внезапного веса, приняв напряжение. Против нее он забился в конвульсиях, когда его легкие проглотили необходимый им воздух. Там были слова, но она не могла их понять, поскольку они уткнулись в плечо ее пальто. Вдалеке, на верхнем углу улицы, собралась кучка женщин.

"Они пришли за тобой, ты знаешь, этим утром".

"Я знаю".

"Они искали повсюду, и они сказали, что придут снова. Снова и снова, пока они не доберутся до тебя." Он кивнул, онемевший и потрясенный болью от бега и пульсирующей болью в руке. "Они знают, не так ли? Они все это знают. Они не такие глупые, как ты сказал."

"Мне сказали". Голос, говорение, теперь было немного легче. Воздух был там, поступал более естественно, и ноги обрели устойчивость.

Когда она прижалась к нему, стараясь избежать прикосновения его ключицы к своей щеке, она почувствовала, как он вздрогнул и отдернул левую руку.

"Это там, где они тебя ударили?" Прошлой ночью это был ты. В доме полицейского. Он тебя ударил?" Боль приходила и уходила, нарастая, а затем ослабевая. "На нее кто-нибудь смотрел?" Ты обращался к врачу?" Он снова кивнул.

"Куда ты сейчас идешь?" Что ты собираешься делать?"

"Я иду домой. Все кончено, закончено. Я просто хочу пойти домой."

"Но они пришли этим утром за тобой", - закричала она высоким, истеричным голосом, потому что он не мог понять чего-то настолько простого. "Они вернутся, как только ты войдешь в дверь. Они заберут тебя. Они ползали повсюду, под половицами и на крыше, искали тебя. Они разобрали все здесь, пытаясь найти тебя."

Он не слушал. "Они отправили туда человека, просто чтобы найти меня". Он сказал это с удивлением, как будто удивленный тем, что враг считает его настолько важным, что они решились на такой великий шаг. "Мы нашли его первыми. Мы поехали за ним этим утром, и все просто пошло наперекосяк. Он, англичанин, застрелил двух мальчиков. И прошлой ночью это была еще одна ошибка. Этот чертов полицейский, он...

"Я слышал это по радио".

"Что ж, нет смысла убегать сейчас. Я закончил с этим. Была бы причина сбежать, если бы я продолжал, но я не собираюсь."

"Ты имеешь в виду все это? Это не только потому, что тебе больно? Мы можем увести тебя отсюда, мальчики тебя заменят."

"Это определенно", - сказал он. Теперь он очень устал, глубоко устал, и ему нужно было сесть, чтобы снять тяжесть с ног. Он поднял ее сумку с покупками правой рукой и перекинул поврежденную левую руку через плечо маленькой женщины. Они начали прогуливаться мимо дверей с террасами и по выщербленному красному кирпичу улицы. Было серое утро в Белфасте, грозил дождь, с востока дул холодный ветер, налетавший со стороны озера. Они вдвоем прокладывали путь по разбитой брусчатке, мимо бесконечных куч собачьего дерьма к дому, который стал целью Даунса.

Момент, который эти двое создали друг для друга, был нарушен шагами позади. Инстинктивно оба узнали шум погони. У Ардойнов умение распознавать это было врожденным.

Женщины на углу молчали, когда Гарри пробежал мимо них по пологому склону туда, где мужчина и его жена уходили от него. Он прижимал револьвер к себе, успокоенный твердостью деревянной рукоятки, огрубевшей от времени и использования. Он остановился в двадцати футах от них. Пара развернулась к нему лицом.

"Не двигайся. Не пытайся убежать или достать свое огнестрельное оружие. Если ты это сделаешь, я буду стрелять."

Гарри рявкнул инструкции. Резкость его тона и его уверенность удивили его. Он чувствовал себя почти оторванным от приказов, которые выкрикивал.

"Поставь сумку на землю и начинай медленно приближаться ко мне. Твои руки за голову. Женщина - она остается там, где она есть."

Будь сильным. Не связывайся с ним. Пройдет много времени, прежде чем ты сместишь ублюдка. Не позволяй ему доминировать над тобой. Держи пистолет на нем, все время смотри на его руки. Следи за руками и держи пистолет на прицеле. Держите это так, чтобы оно подходило только прямо к выстрелу, и ловушка снята. Проверьте большим пальцем, снята ли защелка. Это так, несомненно. Теперь раздели их, не позволяй им быть вместе, чтобы она могла защитить его. Она сделает это, они все сделают, бросятся на тебя, чтобы дать ему ярд. И стреляй. Если он пошевелится, стреляй в него. Не сомневайся. Оставайся самим собой. Не ходи туда-сюда. Это дезорганизует бросок, который вы можете нанести. Только две пули. Один в трубу, а другой в соседнюю камеру, вот и все.

Гарри пристально изучал его. Другой мужчина, противник. Грязный, запуганный - это и есть террорист? Это все, чем он является? Это убийца во всей своей красе? Не на что особенно смотреть, не на что без его автомата Калашникова.

"Начинай ходить прямо сейчас и помни: держись очень спокойно, или я стреляю. Как тебя зовут?"

"Билли Даунс. Ты тот англичанин, которого они послали за мной? Та, из-за которой убили девушку?"?Они сказали ему, что британец пришел не для того, чтобы забрать его, не для того, чтобы упрятать его в Кеш, а для того, чтобы убить. Борьба за выживание возвращалась, неуклонно и уверенно. "Ты не выберешься отсюда, ты знаешь. Не со мной на мушке твоего пистолета, ты этого не сделаешь."

Он смотрел мимо Гарри и, казалось, кивал головой куда-то вдаль. Это было умно сделано. Хорошая попытка, мальчик Билли. Но теперь ты с профессионалами, парень. Солдат мог развернуться и дать тебе треть секунды, которая тебе была нужна, чтобы прыгнуть на него. Не Гарри. Развернитесь кругом. Прижмись спиной к стене. Продолжай, пока не почувствуешь кирпичную кладку. Но следи за ублюдком. Все время следите за его руками.

Столкнувшись с солдатами в форме, Даунс, вероятно, подчинился бы без борьбы и забрался в бронированную машину, чтобы начать тот отрезок своей жизни в плену, который они ему предназначили. Но не таким образом. Не сдаваться ни одному хакеру, посланному из Лондона, чтобы убить его, за которым наблюдает его жена и на его собственной дороге. В течение года об этом говорили бы - о дне, когда одинокий англичанин пришел в Ардойн и застрелил кроткого маленького Билли Даунса. День, когда у мальчика сдали нервы.

Он был внушителен, этот англичанин, в своих старых джинсах и темной куртке-анораке, с четкими чертами лица, мягче, чем у тех, кто вылеплен в суровых условиях Белфаста. Он не был воспитан в муках, вызванных проблемами, и это проявилось в свежести его черт. Но он был жестким, Даунс в этом не сомневался. Они обучили его и отправили из Лондона ради этого момента, и Даунс знал, что его жизнь зависит от способности читать по невыразительным губам своего врага. Когда он сделает свой брейк, все будет зависеть от того, насколько хорошо англичанин сможет пробить, и, когда он пробьет, насколько метко. Даунс дал свою оценку... он выстрелит, но поздно, и он промахнется. Теперь он повернулся только от талии, и очень медленно, к своей жене. Он был близко к ней, гораздо ближе, чем Гарри, и, повернув лицо в профиль, одними губами произнес одно слово:

"Кричи".

Она прочитала это по форме его рта, по тому, как губы и десны изгибали послание. Гарри не видел инструкции и все еще был сосредоточен на руках мужчины, когда она закричала. Это шло из глубины души, яростный крик такой маленькой женщины. Гарри отвлекся от своей озабоченности падениями, когда он искал источник шума, его глаза меняли направление.

Даунс принял свое решение. Сейчас или не делать этого вообще, либо сейчас, либо ублюдок получит тебя в свое время, чтобы пристрелить, как крысу в клетке. Он яростно толкнул свою жену в сторону Гарри и направился к свободе открытой улицы вниз по холму. Первые два шага привели его к краю тротуара. Прилив адреналина... В ожидании удара, голова опущена, плечи опущены. Это был тот самый момент. Либо он выстрелит сейчас, либо я сделаю это, еще три-четыре шага, и тогда дальность стрельбы и точность револьвера увеличатся. Его глаза были полузакрыты, он не видел ничего перед собой, когда его левая нога сильно ударилась о крутой край тротуара. Для его пятки была опора, для подошвы не было ничего, только зазор между каменными плитами и желобом на восемь дюймов ниже. Весь его вес был там, весь сосредоточен на этой ноге, когда он катапультировался вперед, инерция взяла верх.

Он осознал, как падает, и попытался перевернуться на спину, но на это не было ни времени, ни места. Он ударился левой рукой о неровный гравий дороги, прямо в том месте, где плоть дважды была разорвана пулей Ренни. Тонкая повязка из ворса не давала никакой защиты. Правой рукой он цеплялся за дорожное покрытие, пытаясь оттолкнуться от Гарри, который приближался к нему с револьвером в вытянутой руке...

Гарри увидел, как боль охватила лицо мужчины. Он увидел, как рука шарит под телом. Если бы у мужчины был пистолет, то он был бы там, где и должен был быть, у пояса, где сейчас шарила рука. Это больше не было трудным решением. Он поднял револьвер так, чтобы линия шла вниз от его правого глаза, вниз по правой руке к букве "V" заднего прицела и вдоль черного ствола к острому прицелу, а затем к верхней части груди мужчины. Он держал прицел ровно столько, чтобы его рука не дрогнула, затем мягко нажал на спусковой крючок в чашечку указательного пальца. Шум был не очень. Револьвер лишь слегка дернулся, сотрясая неподвижную руку Гарри до плеча. Тело Даунса под ним начало подергиваться, уступая место спазматическим конвульсиям. Кровь сама проложила дорожку из уголка его рта на серость дороги. Подобно воде, растекающейся по сухой земле, она продолжала свой путь, быстрее, гуще, шире по мере того, как дорога обесцвечивалась ее яркостью.

Не было необходимости во второй пуле, Гарри мог это видеть.

"Почему ты застрелил его?" У него не было оружия. Почему ты убил его?" Она двигалась к Даунсу, глядя на Гарри, когда говорила. "Тебе не нужно было стрелять. Ты мог бы побежать за ним и поймать его. Ты знаешь, что в него стреляли прошлой ночью, и он ранен. Он не сильно тебе противостоял, ты, британский ублюдок."

Она опустилась на колени рядом со своим мужем, ее чулок волочился по жесткому покрытию дороги. Он лежал на боку, и она не могла убаюкать его, как ей бы хотелось. Обе ее руки коснулись лица ее мужчины, не отмеченного смертью, трогая его нос, уши и глаза.

Гарри не чувствовал себя частью этой сцены; но от него чего-то требовали, и он старательно начал объяснять.

"Он знал правила. Он знал, в какую игру он играл. Он приехал в Лондон и убил министра кабинета. Хладнокровно. Застрелил его перед его домом. Затем он лег на землю. Это был вызов для нас. Он должен был знать, что мы должны были заполучить его - ты должен был это знать. Это было испытание воли. Мы никак не могли проиграть - мы не могли себе этого позволить."

Гарри задавался вопросом, каким будет этот момент. Что бы он чувствовал, если бы этот человек был мертв, уничтожен. Не было ненависти, никакого отвращения к хрупкому телу, которое лежало на песке асфальта. Также не было восторга от того, что его мир и его система победили молодого человека, которого они назвали врагом, злом, паразитами. Гарри чувствовал только пустоту. Все тренировки, весь страх, вся агония были направлены на то, чтобы убить это неуклюжее, бесформенное ничтожество. А теперь небытие. Он снова посмотрел на жену, которая оставалась склонившейся над своим безжизненным мужчиной, и начал подниматься на холм, выходя из Ардойна.

Она наблюдала за ним, все еще держа руки на теле мужчины, когда раздался выстрел. Одновременно с треском она увидела, как Гарри пошатнулся, казалось, восстановил равновесие, а затем сделал шаг назад, прежде чем с глухим стуком врезаться в переднюю стену дома. Его руки были прижаты к середине груди. Затем он в замедленной съемке опрокинулся на тротуар.

* * *

В операции именно Смит был в начале, давая подробное описание младшему капралу, который передал сообщение обратно в штаб по радиотелефону.

"Сзади к Даунсу подбегает мужчина. С помощью шутера. Револьвер, похоже, маленький. Скажи им, чтобы они возвращались в штаб. Даунс поднимает руки вверх, и они разговаривают. Не так много, но что-то говорит."

С телефонного аппарата позвонил Бернс: "Что насчет другого парня, они хотят знать, как он выглядит?"

В штатском, куртке с капюшоном и джинсах. У него короткоствольный револьвер, а не "Даунс"... другой мужчина. Выглядит неряшливо. Он пытается убежать от этого, Даунс. Черт возьми, он упал, сам подставил подножку. Трахни меня, он собирается застрелить его, он собирается застрелить его!"

Высоко на скрытом наблюдательном пункте Бернс услышал одиночный выстрел.

"Я могу достать жукера, не так ли, Дэйв? Он только что застрелил другого ублюдка. Размахивать пистолетом и все такое, этого достаточно."

Смит был мужчиной и # 339; вывел свою винтовку на позицию. Старый "Ли Энфилд" с большим оптическим прицелом, оружие снайпера, выбор стрелка.

"Отсюда у меня есть хорошая информация о нем. Нет проблем." Смит разговаривал сам с собой, нашептывая в приклад винтовки. Бернс был неподвижен и наблюдал из задней части операционной, уютно устроившись среди одеял и мешковины, как Смит передернул затвор и устроился поудобнее, поводя бедрами из стороны в сторону, чтобы устроиться поудобнее для выстрела. Он долго целился, желая быть уверенным с первого раза. Стрельба эхом отдавалась под крышей мельницы.

"Ты его поймал?" - настаивал Бернс.

"Настоящий чертов персик".

* * *

Острота боли ошеломила Гарри. Когда он лежал животом вниз на тротуаре, он ничего не чувствовал, его голова была обращена к стенам домов в стороне от улицы. Зеленый мох терся у самого его носа, а за ним виднелся зазубренный край бутылки из-под молока и, огромный и высокий, крыльцо входной двери. Не было понимания того, что произошло. Только шум и беспомощное падение, удар, который сбил его с ног.

Он медленно убрал правую руку из-под себя, где она сжимала его грудь. Пальцы были алыми и блестящими. Усилия были настолько велики. Не осталось сил, никакой мощи, и бесконечный труд просто пошевелить рукой. Действие всех мышц, работающих в его бицепсах, его мощных плечах и глубоко за поврежденной грудной клеткой, объединилось, чтобы вызвать первые приступы агонии. Весь в синяках от падения, его лицо исказилось от боли, верхние зубы впились в мягкую губу, он изо всех сил пытался контролировать спазмы.

И вместе с болью пришло осознание того, что произошло. Они тебя достали, Гарри. Пока ты стоял там, как большой идиот, поглощенный своей неприкосновенностью, они забрали тебя. Такая глупая. Просто стоял там, в сердце Ардойна, стоял и ждал, и они подчинились. Его разум прояснялся, когда плоть и ткани вокруг огромной раны, разорванной пулей, протестующе запульсировали. Так все и закончится, он знал это. Здесь, на мокрой мостовой, среди сорняков и битого стекла, среди ненависти и отвращения. Какая-то маленькая свинья там, с винтовкой, долго тянет время, выжидая момент, не торопясь. Вот так и приходит смерть, Гарри. Билли Даунс уже мертв, женщина рядом с ним; это было где-то на большем расстоянии, далеко за его пределами.

Другие лица были ближе, теперь они были четко очерчены... Дэвидсон, в саду возле Доркинга - это будет опасно, сказал он. Не хотел этого говорить, думал, это может напугать... Мэри подошла к нему ближе, и мальчики, с большими лицами, счастливыми от смеха, подняли шум и побежали к нему. Держись, Гарри, борись с этим.

Удар отшвырнул Гарри на несколько футов назад, прежде чем он упал. Его руки, повинуясь животному инстинкту, сомкнулись на поверженном теле, револьвер вылетел из его кулака и отскочил на проезжую часть, где и остался.

Гарри заставил себя подняться, используя правую руку в качестве рычага, пока не смог поджать нижнюю часть тела под себя и перенести большой вес с руки на колени. В первый раз он потерпел неудачу, рухнув обратно в лужу крови. Он снова попытался, на этот раз с большим успехом, пока, подобно собаке из пантомимы, не начал прокладывать себе путь вверх по склону. В дверях теперь были люди, но никто не двигался и не говорил, когда англичанин пробирался мимо. Один ребенок закричал, когда расстегнутое пальто выскользнуло из пальцев его левой руки, и кровь потекла на землю и разлилась по твердому тротуару, прежде чем его колени размазали ее упорядоченный поток.

Сотни пар глаз смотрели, как Гарри уходит, понимая, что это было усилие человека, уже обреченного, но неспособного принять это. Эти люди знали о неизбежности смерти, знали, как человек боролся, чтобы предотвратить ее приход, и знали по признакам, когда он победит, а когда проиграет. Они знали, что англичанин проиграет, об этом им говорила кровь, белизна его лица, дыхание, неровное и клокочущее. И затем они увидели, как жена Билли Даунса поднялась с дороги, где лежал ее мужчина, и быстрыми, аккуратными шагами направилась к Гарри. Они увидели, что на ее пути был револьвер.

Она наклонилась и подняла его. Она была тяжелой, неповоротливой в ее маленькой руке. Ее указательному пальцу пришлось напрячься, чтобы нащупать металлическую холодность спускового крючка. Она не смотрела на пистолет и не проверяла его, как сделал бы человек, привыкший обращаться с огнестрельным оружием. Те люди у своих дверей, которые видели себя в одном ряду с ней и Гарри, отступили, ища безопасности за своими входными дверями, но непричастные остались посмотреть, что произойдет.

В восемнадцати дюймах от его головы хлопнула дверь, ее шум нарушил ход мыслей Гарри, отвлекая его внимание от единственной заботы о том, чтобы уйти от боли Ипр-авеню, а затем он услышал шорох ее ног, приближающихся к нему. Она прошла мимо него, а затем развернулась, преграждая ему путь, пока его лицо не оказалось рядом с ее ногами. Гарри отклонился назад, его рука все еще поддерживала его тело, но его вес переместился на бедра. Оттуда он мог видеть ее всю, не только ноги и ступни, но и ее пальто, которое было старым и изношенным, ее лицо, когда-то красивое, а теперь отвратительное от горя и шока последних нескольких минут, и ее короткую узкую руку с крепким, бледнокожим сжатым кулаком. И револьвер, слишком большой для нее, гротескный.

Дуло пистолета было неподвижно, как и ее глаза, ничто не отвлекало ее от мужчины, лежащего перед ней почти ничком.

Она сказала: "Тебе не обязательно было стрелять в моего мужчину. Кем был Билли для тебя? Какое это имело значение для тебя, что с ним случилось? Он был закончен, сломлен, а ты прикончил его, как крысу в канаве. И ты говоришь о правилах и вызовах. Что это было за правило - убивать Билли, раненого и безоружного?"

Теперь в Гарри не было страха. Все это испарилось давным-давно. Слова давались ему с трудом. "Ты знаешь, почему он умер, что он сделал. Он был против нас. Каждый был полон решимости уничтожить другого. Он это понимал."

"Ты никогда ничего о нем не знал - каким человеком он был, как хорошо он относился к нам. И все же ты приходишь на нашу улицу и стреляешь в него, беззащитного."

Гарри изо всех сил пытался снова заговорить с ней. Так сложно, так утомительно, это искаженное, разбитое лицо над ним, непонимание мира своего мужчины, непонимание войны, которая велась на ее собственных улицах. Все было так просто, так легко, но Гарри чувствовал, как на него накатывают волны усталости, и у него больше не было сил рассуждать с этой женщиной.

Она продолжала: "Ты думаешь, что мы все здесь животные. Но какое тебе дело, если Денби убьют, или солдата, или полицейского, какое тебе дело, приехавшему из Англии? Ты думаешь, что ты чем-то лучше наших людей?"

Гарри долго молчал, пытаясь сосредоточиться на своих мыслях.

"Он заслужил смерть. Он был злобным маленьким ублюдком. Ему лучше уйти-"

Пальцы дернулись к спусковому крючку. Шум смешался с ее рыданиями, когда Гарри медленно и аккуратно перевернулся на спину. В начале Ипр-авеню появились первые два сарацина.

* * *

Солдаты осмотрели два тела, приняли решение, что обоим медицинская помощь не требуется, и оставили их там, где они упали. И Гарри Браун, и Билли Даунс были в неуклюжей, похожей на мешок форме, в которой солдаты могли распознать смерть. Дауны лежали в нескольких футах от бордюра, прямо на дороге. Кровь вытекла из него, образовав озеро, перекрытое от дальнейшего вытекания обломками желоба. Его жена снова была рядом с ним и все еще держала револьвер небрежно и без интереса. Сержант взвода подошел к ней и, с заметной нервозностью в голосе, попросил ее отдать пистолет. Она разжала пальцы, и он громко звякнул по дороге. Когда солдат снова заговорил с ней, ответа не последовало. Она стояла совершенно неподвижно, захлестнутая своими эмоциями.

Гарри был распростерт лицом вверх у стены дома, его голова находилась под окном гостиной, из которого на него смотрело лицо, старое, но без мягкости сострадания. Женщины с улицы протиснулись поближе к жене Билли Даунса, мужчины сбились в кучки, предоставив утешать и оскорблять своих женщин.

В своих шалях, головных платках и коротких юбках они кричали на офицера, который пришел со взводом. "Он один из твоих. Этот ублюдок мертв вон там."

"Он гребаный англичанин".

"Застрелил человека без оружия".

"Отряды убийц SAS".

"Убил безоружного человека. На глазах у его жены, и он никогда раньше не попадал в неприятности."

Крещендо нарастало вокруг молодого человека. Через несколько мгновений его командир роты и командир батальона будут там, и он будет спасен, но до тех пор он примет на себя основную тяжесть их ярости. Столкнувшись с обвинением в том, что Гарри был одним из них, солдаты с любопытством смотрели на тело большого человека. Они кое-что знали о тайных операциях армии, в частности о Мобильных разведывательных силах (MRF), но для людей в форме это был другой и в основном неприятный мир. У солдат были свои правила, которым они должны были подчиняться. Книга была близка к Богу.

В раздражении лейтенант прокричал, перекрывая общий гомон:

"Ну, если ты говоришь, что парень, который застрелил Даунса, один из наших, кто тогда стрелял в него?" Он сформулировал это неуклюже, сказал это в гневе и не ожидал ответа.

Припев вернулся, злорадный, удовлетворенный. "Провианты поймали его. Опытный стрелок. Один выстрел. Из глубины улицы."

Дальний конец улицы, спускающейся с холма, был пустынен, над ним возвышалась только массивная стена из красного кирпича и крыша из серого шифера старой мельницы. Лейтенант взглянул на нее и поморщился.

"Черт возьми", - сказал он.

Его сержант, который осматривал Гарри, подошел к нему. "Парень на тротуаре, сэр. В него попали дважды. Первое, я бы сказал, была высокая скорость, есть входное и выходное отверстия и большой кровавый след, выглядит так, как будто он пытался убежать, вы можете следовать по следу, примерно в пятнадцати ярдах от того места, где он сейчас. Затем в него выстрелили еще раз, прямо в голову, выхода не было, и, должно быть, это был ручной пистолет или что-то в этом роде, что убило его."

"Спасибо вам, сержант. Женщина, которая держала пистолет, тебе лучше поместить ее в "Сарацин". Будь с ней помягче, она в шоке, и я не хочу здесь беспорядков."

* * *

"Все точно так, как мы нашли, как вы просили", - сказали они Фросту, когда он прибыл.

Командир батальона ввел его в курс дела. "Парень у стены стреляет в Даунса, а затем застрелился сам. Я не на сто процентов уверен, откуда будет нанесен второй удар. Все еще ждем всех отчетов. Судя по всему, это моя ОПЕРАЦИЯ на крыше мельницы. Мы довольно спокойно относимся к этой позиции, но я еще не говорил с людьми там, наверху. Кажется, они ранили парня, затем жена Даунса, она сейчас в "Сарацине", вошла и прикончила его."

На лице Фроста не было никакой реакции. Его глаза блуждали по улице, впитывая лица и сцену. Он переходил от одного тела к другому, его телохранители стояли у каждого плеча. Он узнал Гарри по фотографии, которая была отправлена предыдущим вечером из Англии. Это никогда не должно было сработать, но сработало. И теперь, в самом конце, все было испорчено. Бедняга.

Он остановился там, где лежал Даунс, рассматривая профиль лица и сверяя его с фотографией, которую они опубликовали. Нам бы повезло, если бы мы заметили его с этого, подумал полковник, на самом деле недостаточно хорошо, из этого можно чему-то научиться. Он прошел мимо открытой двери "Сарацина". Миссис Даунс сидела, съежившись, глубоко в тени салона. Она сидела совершенно неподвижно, уставившись на бронированные борта, украшенные кирками, канистрами для газовых гранат CS, коробками с боеприпасами. Двое солдат охраняли ее.

"Это не для всеобщего обозрения, " сказал он командиру батальона, " но вы все равно скоро об этом услышите. Премьер-министр приказал ввести специального человека с единственной задачей - найти убийцу Денби, верно? В Лондоне застрелили министра кабинета, что это? шесть или около того недель назад. Даунс был убийцей. Благодаря чему-то вроде чуда и совершенно необъяснимой удаче агент выследил его. Это не слишком щедрая оценка, но именно так я это оцениваю. Он выследил его и застрелил примерно пятнадцать минут назад. Я думаю, что ваш оперативник только что застрелил человека премьер-министра."

Фрост знал, как использовать свой момент. На этом он остановился, дал ей погрузиться, затем продолжил.

"Мы будем отклонять это, насколько сможем, но я предлагаю вам предоставить Лисберну делать заявления. Возможно, это послужит вам некоторым утешением, но я тоже мало что знал об агенте. На меня он не действовал. Я бы не беспокоился о роли операции во всем этом."

" Я не беспокоился...

Мороз пробежал по нему.

"Это случалось раньше, это случится снова. Морские пехотинцы расстреляли собственную толпу в Новом домике. РУК стрелял в наших людей, мы убили их. Это должно было случиться."

Другой мужчина задумался. Они стояли одни на улице, вдали от людей на Ипр-авеню, с телохранителями и солдатами, дающими им возможность поговорить. Теперь он вспомнил солдата, которого они послали в Берлин; то, что он видел в светском клубе с зеленым верхом менее чем в трехстах ярдах от того места, где они стояли. Сказать было нечего, ничего, что помогло бы распростертой фигуре у стены, ничего, что могло бы чего-то добиться, кроме ненужного участия. Деловой, оживленный, как всегда, он сказал Фросту:

"Есть ли у нас какая-то причина не убирать эту стоянку сейчас? Наш фотограф сделал свое дело, и люди из РУК не захотят сюда заходить."

"Вообще без причины. Убери это с дороги, пока не начали появляться пресса и камеры."

"Будет ли большой резонанс из-за того, что этот парень, Даунс, не был вооружен, когда его убили?"

"Я бы так не подумал", - сказал Фрост. - "Обычно, когда мы получаем один из настоящих, такого не бывает. Они, кажется, принимают это, как часть игры. В самом начале здесь царил хаос. Но они устали это повторять. Все они безоружные мужчины - в этом очарование. Больше их не заводит. Было бы интересно посмотреть, какое представление он получит в сообщениях о смерти в прессе завтра утром. Посмотрим, как высоко они его тогда ценили. У большого человека может быть три или четыре колонки. Будь интересной. Приходят из командования бригады, их батальонов, компаний и значительное количество из Кеш. Обходится им в целое состояние - и поддерживает газеты в рабочем состоянии."

Они вместе пошли обратно к "Лендроверу" Фроста.

* * *

Мороз исчез к тому времени, когда Ренни привезли на Ипр-авеню в сарацине из штаба батальона. Он осторожно выбрался из-под защиты бронетранспортера и спрыгнул на дорогу. Впервые в Ардойне за шестнадцать месяцев. Специальный отдел не любил выставлять свои лица напоказ на улицах Временного центра страны. Он был заметен, он знал это. Любой человек в гражданской одежде, которому нужны пять солдат и трехтонная бронированная машина, чтобы въехать и выехать, привлек бы к себе внимание. Он чувствовал взгляды у дверей, пустые и подавленные, но наблюдающие за ним.

"Тела все еще здесь?" - спросил он командира батальона.

"Боюсь, мы поменяли их местами. Мои люди сделали необходимые снимки. Смотреть сейчас особо не на что. Вот где погиб Даунс, кровь на дороге. Другой парень, Макэвой, был застрелен на тротуаре номером двадцать девять. Там небольшая лужа крови."

"Кто такой Макэвой?" - спросил детектив.

"Я полагаю, вы услышите о нем больше из своего собственного офиса. Но сейчас он довольно чувствительное существо. Как мне сказали, одна из наших. Выследил Даунса здесь и застрелил его. Я все еще жду подробностей по остальным. Хотя выглядит немного мрачновато. Я думаю, что один из моих оперативников застрелил его. Макэвой размахивал пистолетом, одетый в гражданскую одежду. Это довольно определенно."

Ему не нужно было спрашивать о падениях. Дикое, вытаращенное лицо, которое предстало перед ним четырнадцатью часами ранее через всю ширину его светлой гостиной, осталось живым в его памяти.

Но Даунс теперь был мертв. Ренни поблагодарил офицера и поспешил обратно к "Сарацину".

* * *

Заявление Лисберна для прессы было коротким, и на его подготовку ушло более двух часов. Это был результат серии компромиссов, но большей частью он был разработан гражданским заместителем главы отдела по связям с общественностью армии, который недавно перешел из Министерства финансов и имел опыт написания коммюнике.#233;

Билли Даунс, известный боевик ИРА, был застрелен в 09.10 на Ипр-авеню, где он жил. Он был вовлечен в перестрелку с сотрудником сил безопасности, офицером, осуществляющим наблюдение в штатском. Офицер, имя которого не будет названо, пока не будут проинформированы его ближайшие родственники, был ранен одним выстрелом в грудь и скончался до того, как ему оказали медицинскую помощь. Даунс значился в списке разыскиваемых армией в Северной Ирландии, а также разыскивался в Лондоне для допроса детективами, расследующими убийство мистера Генри Дэнби.

Главной целью было сделать его коротким, наполнить информацией и отвлечь внимание прессы от чувствительной темы. По его словам, когда он закончил печатать, этого было более чем достаточно, чтобы переписчики могли вгрызться в текст и им больше не нужно было копаться в нем.

Журналист-одиночка в тот первый день приблизился к деликатной области, но, сам того не подозревая, был легко сбит с толку.

"Значит, у этого человека, Даунса, был пистолет?" - спросил он дежурного сотрудника по связям с общественностью.

"Очевидно, старина, в нашем заявлении говорится, что произошел обмен выстрелами. Он должен быть вооружен, не так ли?"

Других вопросов задавать не приходилось. Среди постоянных репортеров в пабе Макглейда в тот вечер интерес был теплым, но не исключительным, а трактовка истории была прямой и основанной на фактах.

Местные власти отрицали, что Даунс был вооружен, и за выпуском новостей, в котором содержалось заявление армии, последовали три часа забрасывания камнями. К тому времени начался дождь.

Глава 20

Премьер-министр узнал новости во время ланча. Сообщение было составлено заместителем министра обороны с учетом вкуса политического лидера, и порядок, в котором он будет читать о событиях на Ипр-авеню, был тщательно продуман. Во-первых, Билли Даунс как убийца Генри Дэнби был застрелен. Во-вторых, его опознал агент, специально посланный в Северную Ирландию премьер-министром. В-третьих, и, к сожалению, агент был ранен в грудь во время инцидента и скончался.

По мере того, как он читал сообщение, которое передал ему помощник, его внимательная улыбка сменилась озабоченным выражением лица, которое банкиры, собравшиеся вместе с ним за столом в салоне первого этажа дома No 10, изучали. Они искали ключ к содержанию и информацию, которая была бы достаточно важной, чтобы вмешаться в дискуссии о ходе плавающего курса фунта, несмотря на окончание дискуссий. Премьер-министр отметил их предвкушение и стремился удовлетворить его.

"Только на последней ноте, джентльмены". Он снова сложил лист с машинописным текстом. "Вы все прочтете об этом в газетах завтра утром, но вам, возможно, будет интересно услышать, что мы поймали и убили человека, который убил Генри Дэнби. Он был застрелен в Белфасте этим утром после того, как его выследили в рамках специального расследования, которое было начато в этом здании через несколько часов после убийства нашего коллеги."

За столом раздался гул аплодисментов и стук ладоней по заваленной бумагой поверхности из красного дерева.

"Но вам, как и мне, будет жаль услышать, что человек, которого мы послали на поиски этого террориста, сам был убит в перестрелке. Он действовал там под прикрытием в течение нескольких недель и, очевидно, выполнял трудную задачу чрезвычайно успешно и с большой храбростью. Вся концепция этой разведывательной операции действительно восходит к прошлой войне. Моя семья участвовала в специальных операциях - вы знаете, толпа, которая отправляла агентов в оккупированные страны. Мне стоило адских трудов убедить военных и полицию согласиться на это. Но это просто показывает, что иногда нужен свежий подход к этим вещам. Возможно, нам следует пригласить вон того генерала, который, кажется, всегда хочет больше войск, попробовать себя в банковском деле и управлении бюджетом!"

Раздался общий вежливый смех.

"Он получит медаль, не так ли? Человек, которого ты послал туда? Они присматривают за семьями и все такое прочее, я полагаю?" - спросил элегантно одетый заместитель председателя Банка Англии.

"О, я уверен, что он будет. Что ж, я думаю, теперь мы можем прервать заседание. Возможно, вы не откажетесь присоединиться ко мне, чтобы выпить. У меня обед, но я не приступлю к нему, пока не выпью чего-нибудь."

Позже в тот же день он позвонил заместителю госсекретаря, чтобы выразить свою признательность за то, как была проведена операция.

"Надеюсь, это получит хорошее освещение в газетах", - сказал премьер-министр. "Нам следует немного подуть в наши собственные трубы, когда мы записываем что-то мелом".

"Я не думаю, что этого будет слишком много, сэр". Государственный служащий решительно ответил. МОД опубликовал только короткое заявление. Я думаю, они чувствуют, что скрытность - это плохие новости в Ольстере, и что, помимо всего прочего, было чертовски важно, получит ли наш человек их первым или наоборот. Боюсь, они играют в нее довольно сдержанно, сэр."

"Как тебе нравится. Хотя иногда мне кажется, что мы не похлопываем себя по спине так, как заслуживаем. Я признаю это. И еще кое-что. Человек, которого мы послали туда, я бы хотел медаль для него, теперь, когда все закончилось. Кстати, что он был за парень?"

"Я позабочусь об этом. У него уже был ведущий из Адена. Мы могли бы сделать это препятствием для этого, но, возможно, это немного маловато. Я лично предпочел бы ВТО. Георгиевский крест - это немного больше, чем мы обычно получаем в подобных обстоятельствах, и это, очевидно, вызвало бы много разговоров. Вы спросили, что это за парень. Довольно простая, не слишком умная. Преданный, добросовестный и с большим мужеством. Он был правильным человеком."

Премьер-министр поблагодарил его и повесил трубку. Он поспешил из своего кабинета к "Хамберу", ожидавшему у входной двери официальной резиденции. Он опаздывал домой.

* * *

Армейский совет Временной ИРА, высшее планирующее крыло военной части движения, отметил убийство Даунса. Начальник штаба получил письмо от командира бригады в Белфасте, в котором сообщалось о падении морального духа их человека и его провале в двух последних порученных ему миссиях.

Два члена Совета, которых попросили доложить о практичности и желательности дальнейших убийств на политической арене, особенно плана с участием премьер-министра Великобритании, дали свою оценку на первом собрании всех членов после перестрелки в Ардойне.

Они посоветовали не продолжать нападки в стиле убийства Денби. По их словам, это имело катастрофические последствия для сбора средств в Соединенных Штатах: фотография миссис Дэнби и ее детей на похоронах была распространена по всей Атлантике от побережья до побережья службами телеграфной синдикации. Сторонники временного правительства в Штатах сообщили, что сбор средств в ноябре и далее в декабре будет заметно снижаться. Они сказали, что в случае повторения или усиления тактики результаты могут оказаться катастрофическими. И деньги всегда были ключевым фактором для движения: РПГ7 и их ракеты стоили недешево - ни в Чехословакии, ни в Ливии, ни где-либо еще.

Начальник штаба резюмировал, что в обозримом будущем они не будут рассматривать повторение атаки Денби, но закончил: "Я все еще защищаю атаку, которую мы провели против Денби. Этот ублюдок заслужил уйти. Он был прямой, законной целью, и это было хорошо сделано, хорошо осуществлено. Они признают, что и на их стороне это тоже. С их стороны не было никаких заявлений, даже несмотря на то, что они застрелили нашего парня. Они не высовывались больше недели."

В Совете прозвучала критика, которая не была озвучена, пока Даунс все еще был в бегах, в отношении того, как начальник штаба монополизировал планирование атаки. Это сыграло бы против него в будущем, став одним из факторов его возможной замены и последующего понижения в должности.

* * *

Небольшая заслуга в убийстве Билли Даунса легла на стол Дэвидсона. Оно с немалой ловкостью перескочило на имя Гарри Макэвоя через стол постоянного заместителя госсекретаря.

Фрост подал длинную и подробную жалобу на объем работы, которую независимый и в течение стольких дней неустановленный агент предназначал для служб безопасности. Он зарегистрировал количество человеко-часов, затраченных на поиски Гарри на свалках металлолома и девушки в "Клонарде", и описал их как расточительные и непрофессиональные. Контроль агента подвергся резкой критике, в частности, неспособность Лондона связаться со своим человеком, когда они хотели выманить его. В заключении статьи содержалось требование, чтобы подобная операция не повторялась в течение следующих восемнадцати месяцев, что Фрост будет работать в штаб-квартире Северной Ирландии.

Заместитель секретаря, которому была передана копия документа, прочитал его Дэвидсону по телефону. Реакция была предсказуемо сердитой.

"Он забывает, что именно там, по его сторону баррикад, какой-то болтун выпустил кота из мешка". У Дэвидсона уже была стенограмма допроса пораженного Даффрина. Все еще не оправившись от шока, молодой человек поделился со Специальным отделом всеми своими ограниченными знаниями о Временной ИРА и ее делах, связанных с Гарри Макэвоем.

"Он забывает, что этот парень достался нашему человеку, а не всем их войскам, полиции, Специальному отделению и СИБ, и как бы они там себя ни называли, SAS и прочим". Дэвидсон прокричал это в трубку.

Заместитель госсекретаря успокаивал. "Знаешь, в их словах есть смысл. Этот эпизод о том, как ты не смог связаться с ним, и он не остался там, где должен был, это было немного нерегулярно."

"Судя по тому, как они там топчутся, я не удивлен, что он не пошел в дом, который они для него приготовили. Дело в том, что нам была поставлена миссия, и мы успешно ее выполнили. Это повод для кровавого расследования?"

Дэвидсону не сказали, как умер Гарри. Это должно было быть очень близко в Лондоне. Принцип "Нужно знать" применялся со всей строгостью. Заместитель госсекретаря решил, что если премьер-министра нет в списке, то Дэвидсон не имеет большего приоритета.

"Конечно, миссия прошла успешно, но это создало большую нагрузку на межведомственное сотрудничество. В MOD создается ощущение, что подобная операция больше не будет смонтирована. Это означает, с большим сожалением должен сказать, что команду, которую мы создали, чтобы руководить нашим человеком, придется расформировать." Его голос не изменился, когда он наносил удар молотком. Ему это не доставляло удовольствия, но Дэвидсон был настолько возбудим, что действительно нужно было изложить это простыми словами и покончить с этим. Он продолжил: "На каком-то этапе у меня была надежда, что, если бы все прошло без сучка и задоринки, у нас могло бы быть что-то более регулярное, проходящее через Доркинг. Превратите это место в привычку. Но этому не суждено сбыться."

Дэвидсон умел распознавать ситуацию изоляции. Крики прекратились. Он спросил: "И что теперь?" Что происходит со мной?"

"Здесь признано, Дэвидсон, что на самом деле ты очень хорошо справился с этой задачей, особенно с подготовкой нашего человека. Вы подготовили его к трудному и опасному заданию, которое впоследствии было выполнено с большим мастерством. Вы не должны воспринимать все, что говорит Фрост, слишком серьезно. Ты можешь предложить большой опыт, и это проявилось в том, как ты подготовил парня. Я хочу, чтобы вы хорошенько все обдумали и не принимали поспешных решений, но у меня такое чувство, что за границей для вас есть хорошая вакансия."

Вот оно, старое окупается, подсчитал Дэвидсон. Что бы они приготовили для него, если бы он шил одеяла на Алеутских островах?

"Вы накопили большой опыт контртеррористических операций".? Государственный служащий продолжал - не сбавляйте темп, не позволяйте ему перебивать - "Я не буду ходить вокруг да около. Гонконгу нужен человек, который может посоветовать им, в какой позе им следует находиться. Не говори ничего поспешного, условия первоклассные. Ты бы получил больше, чем получаю я. Хорошие пособия, хорошее размещение и в значительной степени свобода действий. Я бы сказал, вероятно, живет за счет расходов, а остальное откладывает в банк. Не отвечай мне сейчас, но выспись и позвони мне утром. Приветствия, и мы все думаем, что ты хорошо справился."

Разговор был окончен.

Дэвидсон бродил по офису, роясь в своих бумагах, роясь в ящиках старого деревянного стола. Он нацелился ударить ногой по сложенной раскладушке в углу, которой не пользовались с последней воскресной ночи его бдения. Потребовалось около часа, чтобы найти в себе волю и склонность навести некоторый порядок в своих гневных чувствах. Документы и карты операции заполнили два портфеля. Остальное было собственностью правительства. Какой-нибудь чертов человек мог бы это прояснить. Разберитесь во всем сами.

Он позвонил своей жене. Почти ничего не говорил, просто сказал, что вернется домой пораньше, что у него есть кое-какие новости, они пойдут куда-нибудь поужинать. Затем он закрылся. Он много думал о Гарри после стрельбы, и к тому времени, когда он добрался до своего пригородного поезда, его гнев утих, и он размышлял в углу над вечерней газетой о молодом человеке, который погиб в Белфасте ... отправленном за океан со всем этим чертовым оптимизмом, переполнявшим его.

* * *

В течение нескольких дней миссис Дункан говорила лишь о странных событиях, которые предшествовали смерти ее любимого жильца.

То, что мужчина, который делил с ней ванную, гостиную, а иногда и кухню, который жил в ее лучшей задней спальне, оказался английским агентом, было для нее слишком большим, чтобы изложить это за один сеанс разговора. Ее соседи приходили несколько раз, чтобы услышать всю сагу, кульминацией которой стало описание очевидцами финальной перестрелки за воротами сада.

Она должна была оставаться в неведении о своей полной роли в смерти Гарри и Билли Даунс. Она так и не узнала, что именно ее болтовня через задний забор о странном акценте мужчины, который жил под ее крышей, должна была запустить процесс, который почти напрямую привел к стрельбе на улице (прервав ее поздний завтрак в понедельник утром). Она сказала тем, кто пришел послушать ее, что самое странное, что она нашла, - это уверенность и властность, с которыми Гарри держал пистолет, когда он сбил Даффрина с ног, прислонив его к фонарному столбу (в нескольких футах от того места, где она стояла у двери). Холодная методичная сила, с которой этот тихий человек, мужчина, который ей начал нравиться, но о котором она мало что знала, казнил подростка, потрясла ее больше, чем любой другой ужас за пять лет жизни на Водопаде.

Армия прибыла в середине утра и подперла сарацина прямо к воротам. Двое мужчин в штатском подождали, пока откроются двери, и скрыли их от посторонних взглядов с тротуаров, затем поспешили в дом. Они медленно и тщательно обыскали комнату Гарри, в то время как солдаты кружили вокруг дома, а улица была перекрыта для всех машин. Когда мужчины ушли, все вещи Гарри были сложены в большие прозрачные пластиковые пакеты.

Позже в тот же день приехала Джозефина, чтобы помочь с чаем. Это был напрасный визит, так как гости отказались. Желающих занять жилье, используемое британской разведкой, не нашлось. Некоторые звонили со своими извинениями и перечисляли оправдания, другие просто не пришли. Вместо этого Джозефине рассказали о событиях дня. Она выслушала без комментариев и села на стул с прямой спинкой на кухне, потягивая чай и куря сигарету. Она была еще одной, кто никогда не узнает о своей полной роли в романе. В ту ночь она пошла домой, полагая, что только ее информация привела Провизионалов к Гарри. В предстоящие месяцы она должна была держаться подальше от любой связи с политикой и насилием. ИРА оставила ее в покое, и она стала по вечерам оставаться дома со своей матерью, отгораживаясь от воспоминаний о нескольких часах, которые она провела с Гарри, о том, как он предал ее, и о том, как она предала его.

* * *

Похороны Билли Даунса были самым важным днем в его молодой жизни. Огромный и извивающийся крокодил из родственников и друзей маршировал за его задрапированным трехцветным гробом по Фоллс-роуд. В намерения армии входило предотвратить традиционный залп по телу, но процессия свернула в переулки Нижнего водопада, и, прежде чем она появилась снова, прозвучали выстрелы. Фотографы были ледяным тоном предупреждены о последствиях фотографирования.

Восемь мужчин с Ипр-авеню взвалили тяжесть гроба на свои плечи в течение первой части пути к Миллтаунскому кладбищу. Мрачные, с застывшими лицами, они маршировали во главе толпы, численность которой, по оценкам полиции, составляла около трех тысяч человек. За ними последовала демонстрация силы, юноши и девушки в полуформе, доминирующий зеленый мотив, лощеный Сэм Браунс, выкрикиваемые команды и топот ног.

У мрачных, чрезмерно украшенных ворот Миллтаун гейтс лица в толпе были зафиксированы военными камерами Asahi из-за мешков с песком на стенах автобусной станции Андерсонстауна. Внутри кладбища глава штаба движения, который приходил и уходил незаметно для тех, кто за ним охотился, произнес надгробную речь. Они играли в "Последний пост", в то время как маленькие дети в своих лучших нарядах играли и скакали среди камней, которые отмечали место последнего упокоения других героев Дела.

По мере того, как проходили недели и месяцы, возрастало восхищение и оценка, которыми пользовался Билли Даунс. Они назвали клуб в его честь и поместили его фотографию на большой, широкий баннер. Она была около восьми футов в поперечнике, с прорезями для двух шестов, по одному на каждом конце, чтобы ее можно было высоко нести во время процессий, организованных провизионалами.

Затем последовали песни, которые пели с гнусавым причитанием в барах Андерсонстауна и Ардойна для любителей выпить, которые сидели молча и увлеченно. Они были пропитаны чувствами, помогая укрепить легенду, которая в Ольстере так быстро укрепляется. Храбрый солдат из песен был застрелен британскими отрядами убийц, когда его жена и дети были рядом с ним. Все было так, как и говорила его жена.

* * *

Государственный секретарь отклонил просьбу жены Билли Даунса разрешить ей присутствовать на похоронах ее мужа.

Рано утром в день похорон ее мужа ее перевели из полицейского участка, где она первоначально содержалась, в женскую тюрьму Арма. Она была объявлена заключенной категории "А", автоматическая классификация, которая принимала во внимание то, в чем ее обвиняли, а не ее потенциальный риск побега. Они доставили ее вместе с тюремным эскортом на вертолете Уэссекса из Белфаста на парадную площадь казарм Гоф в старом кафедральном городе. Когда она вышла на летное поле, наполовину оглушенная лопастями несущего винта и находящаяся во власти окружавших ее вооруженных людей, некоторым, кто наблюдал, она показалась жалким и безобидным существом. На ней все еще было зеленое пальто, которое она надела в предыдущий понедельник утром, чтобы пойти за продуктами в магазин на углу Ипр-авеню. К тому времени, как они перенесли ее из вертолета в бронированную машину, которая ждала на краю площади, она дрожала. Будет теплее, когда они доберутся до камер дальше по дороге, и тогда она получит кружку чая.

* * *

Королевские военно-воздушные силы доставили Гарри на транспортнике "Геркулес" вместе с грузом грузов и двумя рядовыми, отправляющимися домой в отпуск по уходу за ребенком.

Два мальчика, оба подростковые и только-только достаточно взрослые, чтобы служить в провинции, съежились на своих брезентовых сиденьях подальше от жестяной коробки, завернутой в мешковину и прикрепленной ремнями к полу самолета. К коробке была прикреплена коричневая этикетка, заполненная аккуратным почерком.

"Говорит, что он капитан".

"Это тот, кто стрелял в понедельник утром, и сделал это сам".

"Здесь написано, что у него есть MC и все такое".

"Забрал с собой одного из их больших людей, не так ли?"

"Он отслеживал этого джокера неделями. Офицеры говорили об этом. Я услышал это, когда был в ожидании ужина. Жил прямо среди них."

"Это первый раз, когда я здесь, но у меня был почти полный тур, отмотанный за три с половиной месяца, но я никогда не видел человека из ИРА или чего-то подобного. Все, что мы делаем, это патрулируем, патрулируем, патрулируем, но мы никогда много не находим."

"Агент под прикрытием, так его назвали в газете".

"Не принесла ему много пользы, кем бы он ни был".

На этом все закончилось. Они больше не говорили о Гарри, когда самолет доставил их в Нортхолт, где все началось шесть недель назад.

* * *

Они похоронили Гарри Брауна на деревенском кладбище недалеко от того места, где жили родители его жены. По армейским стандартам это были обычные похороны. Была вечеринка в честь чести, безукоризненная и организованная. Отрывистый залп прозвучал над могилой. Армейский капеллан выступил с короткой речью по договоренности с местным викарием. В итоге это не сильно отличалось от похорон Билли Даунса. Меньше, менее стилизованный, менее сентиментальный, но со всеми теми же ингредиентами.

Там присутствовало мало гражданских. В основном солдаты в форме, напряженно выпрямившиеся, когда горнист сыграл последнее навязчивое прощание. Там был венок от премьер-министра, и Дэвидсон отвлекся от своих сборов, чтобы присутствовать. Фрост тоже был там. Оба держались подальше от могилы, и ни один из них не представился семье.

Мэри ушла, поддерживаемая матерью и отцом. Перед приходом она выпила две большие порции бренди и могла сказать себе, что держалась молодцом. Когда она забралась в большую черную машину, публичная часть закончилась. Она могла плакать, тяжело опираясь на плечо своей матери.

И она могла бы сказать: "Во имя всего святого, почему они выбрали Гарри? Он был прекрасен, дорог мне, ничего особенного для них. Они могли бы выбрать тысячу человек перед ним. Почему это должен был быть Гарри?"

* * *

К тому времени, как они ушли, рассеявшись в разных направлениях и оставив на куче земли цветочный покров, вечер уступил место дню. А по ту сторону воды перемирие, которое наступает с наступлением дня, подходило к концу. Еще несколько минут, и тьма поглотила бы Водопады, Мерф, Андитаун и Нью-Лодж. Молодые люди готовились вытащить свои винтовки, получить приказы и выйти на улицы. Позже полицейский был бы убит, а паб разрушен взрывчаткой. Жизнь и смерть Билли Даунса ничего из этого не изменили, как и краткое появление в его мире Гарри Брауна.

КОНЕЦ

Состояние черное

Джеральд Сеймур

ПРОЛОГ

Она быстро прошла перед ним через вращающиеся стеклянные двери в вестибюль и подвела его к стойке регистрации, затем остановилась, чтобы дать ему забрать ключ. Ночной портье, пожилой, в испачканной рубашке и с сигаретой, прилипшей к уголкам его губ, злобно посмотрел на мужчину, когда тот отдавал ключ от номера на третьем этаже.

В вестибюле были американцы, они сидели над картами и путеводителями, обсуждая туристические планы на следующий день. И голоса одной группы из них были громкими в своих жалобах на грязь городских улиц, даже Чикаго не потерпел бы такого мусора на тротуаре, даже Нью-Йорк. Он увидел, что двое мужчин смотрели на девушку с завистью и восхищением. Он увидел, что одна из женщин бросила на него неодобрительный взгляд поверх очков для чтения.

Она впервые прикоснулась к нему, просто взяла его за руку, позволила проводить ее до лифта. Это было долгое время. Он посмотрел ей в лицо. Освещение в вестибюле было приглушенным, и ее макияж был искусно нанесен. Она показалась ему раскрасневшейся от молодости и жилистой. Для незнакомца в городе, вдали от дома, она была прекрасна.

Еще больше туристов высыпало из лифта, и те, кто находился в вестибюле, приветствовали их радостными возгласами и смехом по поводу их опоздания. Ему понравилось, как девушка стояла на своем и заставила их встать по обе стороны от нее. Прошел всего час с тех пор, как они встретились. Это был его второй вечер в городе, и он сидел в баре напротив отеля, глядя в свой стакан, когда она подошла и села на стул рядом с ним. Они выпили три раза; она рассказывала ему о своих подопечных в течение часа, или до полуночи, или до утра; и он узнал и забыл ее имя. Ее имя не имело для него значения, так же неважно, как и вымышленное имя, которое он ей дал. В лифте, со скрипом поднимающемся на третий этаж, девушка обвила руками его шею и прижалась своим тазом к его.

Он пробежал бы весь коридор третьего этажа от лифта до своей комнаты, если бы она ему позволила, но она слегка надула губки и, крепко держа его за руку, заставила его идти в темпе, диктуемом ее юбкой. У двери своей комнаты он нащупал ключ из кармана и дважды не смог заставить его сработать, прежде чем она забрала у него ключ. В ее руке не было дрожи. Если бы он посмотрел тогда в ее лицо, когда дверь широко распахнулась, он бы увидел холодность ее серо-голубых глаз, и он бы увидел, как плотно сжаты ее губы, как будто это был их естественный покой, как будто она просто собиралась на работу.

Портфель мужчины находился на туалетном столике в гостиничном номере у стены напротив разложенной двуспальной кровати. Слабое беспокойство терзало его. Он научился быть осторожным, потому что его часто инструктировали по таким вопросам. Он пользовался доверием своих работодателей, и эти люди требовали от него осторожности в обмен на его свободу путешествовать по их делам. Он думал об этом как о небольшом предательстве их доверия, позволив себе соблазниться шлюхой из кафе. Он положил свой плащ поверх портфеля и не имел оснований полагать, что девушка даже знала об этом.

Он заплатил ей.

Он сунул ей в руку банкноты в 100 000 лир. Он подарил ей живые заметки, и она поднесла последнюю к потолочному светильнику, затем поморщилась, затем убрала заметки в сумочку. Он наблюдал, как она положила сумочку на стул рядом с кроватью. Он наблюдал, как она сбрасывает пальто до бедер. Прошло четыре года с тех пор, как он в последний раз был с европейской девушкой. Девушки, у которых он жил сейчас, были либо тайками, либо филиппинками, привезенными для того, чтобы лежать на спине.

Девушка медленно и дразняще сняла одежду с его тела, и поочередно со своего собственного. Когда он стоял в своих трусах и жилетке, когда она была обнажена, кроме своих черных кружевных штанов и лифчика, она вырвалась от него. Она подошла к своей сумочке и достала из-под банкнот пакетик с контрацептивом, а затем выключила свет.

Он больше не видел ее лица.

Она отвела его за руку к кровати.

В комнате был серый свет, просачивавшийся сквозь тонкие занавески от уличных фонарей внизу, которые играли на потолке, но ее лицо было теперь близко к его лицу и в тени. Тишина в комнате была нарушена шумом машин и автобусов на улице. В течение короткого времени он слышал хриплые комментарии к футбольному матчу, транслируемому по телевидению из соседней комнаты.

Он излил себя в нее, в противозачаточное средство. Он отпал от нее. Перед сном он ощущал ласкающие движения ее рук на своей шее и плечах. Он заснул легко, быстро, потому что девушка сняла усталость от его последнего путешествия. Через четыре дня он вылетел в Париж, затем посетил заводы в Сакле и Фонтене-о-Роз, а затем вылетел в Геную, где у него состоялись важные переговоры с директором завода, который специализировался на оборудовании с точной обработкой, срочно необходимом для его проекта, и он вылетел в Рим. Сейчас он спал, потому что его истощение усугублялось крайним напряжением, которое всегда грызло его, когда он отправлялся на секретные задания.

Он не заметил, как девушка соскользнула с кровати, быстро одеваясь в темноте ванной. Он продолжал спать, когда она положила ключ от гостиничного номера в карман пальто.

Она с большой осторожностью закрыла за собой дверь. На мгновение она прислонилась к стене в коридоре снаружи. Ее собственная задача была выполнена. Лифт перед ней открылся. Это была та же группа туристов, которые видели, как она вела мужчину через вестибюль, и те же мужчины одарили ее радостным взглядом, и та же женщина пронзила ее взглядом, полным неприкрытого отвращения.

Мужчине приснился сон.

Пешавар, находящийся под запретной тяжестью поднимающихся предгорий гор Гиндукуш, в северо-западной пограничной провинции Пакистана, где его отец был правительственным администратором, был домом его детства. Ему приснился крикет в школе, которой руководил пожилой седобородый англичанин.

Он мечтал о границах и бурных аплодисментах. Ему снились дни до того, как он уехал в колледж в Европе и университет в Египте.

Солнце сияло в тот блистательный день его мечты.

Он не проснулся, когда открылась дверь гостиничного номера, и не пошевелился при внезапной вспышке света из коридора, прерванной быстрым движением двух мужчин, а затем погасшей.

Девушке не было места в его мечтах. Ему снился его отец, стоящий у ступеней павильона...

Он повернулся на жестком матрасе, когда мужчины пересекли комнату к кровати, бесшумно передвигаясь на носках.

Мечты детства всегда были сокращены, обрывались в моменты экстаза. Он был наполовину в сознании.

Унылый номер в маленькой унылой гостинице на унылой улице за железнодорожным вокзалом. Жалкое место для смерти человека. За мгновение до смерти мужчина протянул руку через широкое пространство кровати, как будто ожидал, что его рука коснется обнаженного белого плеча девушки со светлыми волосами.

Они быстро приблизились к нему.

Его рот был зажат рукой.

Крик остался сдавленным в его горле.

Была рука, натягивающая простыню на его тело.

Его ноги дергались и образовали пирамиду из одеяла выше колен.

Лезвие ножа по короткой дуге сильно вдавилось в лист.

Жалкое место для человека, чтобы умереть.

Мужчина, который использовал всю свою силу, чтобы вонзить нож сквозь простыню, сквозь расколовшуюся грудную клетку, издал хриплый звук усилия. Нож с узким лезвием пронзил сердце.

Мужчина умер от удушья в горле. Простыня на его теле впитала кровь, вытекшую из его последней судороги, когда нож был извлечен. Человек, который отличился на дипломном курсе в Бернском университете и вызвал всеобщую похвалу за свою докторскую степень в Имперском колледже в Лондоне и восхищение его преподаванием на кафедре ядерной инженерии Каирского университета, лежал мертвый.

Рука в перчатке вытащила портфель мужчины из-под плаща.

Когда они уходили, они повесили на ручку наружной двери уведомление с просьбой не беспокоить жильца.

К 9.30 утра, когда генеральный директор специализированной инженерной фирмы Italia / Int прождал в вестибюле отеля 75 минут, когда его терпение иссякло, он потребовал от руководства отеля, чтобы они сами отправились выяснять, почему его звонки в номер остались без ответа.

В 9.30 того утра, когда дверь гостиничного номера была открыта с помощью ключа-пропуска, портфель был спрятан в дипломатической сумке, которая лежала на колене курьера. Курьер сидел в первом классе, сумка была незаметно пристегнута к его запястью, а рейс находился в воздухе 19 минут.

Мало кого в городе волновало, что Зульфикар Хан, 39 лет, житель Багдада, Республика Ирак, которого в последний раз видели в компании женщины, предположительно, проститутки, был казнен. Еще меньше людей поняли бы, что суверенное правительство на уровне премьер-министра хладнокровно санкционировало его убийство.

1

В конце дороги мальчик делал хороший бизнес из холодильной камеры, установленной над передним колесом его велосипеда. Толпа из 40, возможно, 50 человек собралась, чтобы понаблюдать за приходом и уходом полиции и команды по борьбе с терроризмом. Они спокойно стояли под легким дождем, и более половины из них сосали мороженое.

Дорога, которая была перекрыта, была жилой. Там были виллы хорошего размера, спрятанные за высокими побеленными стенами. Раздался лай сторожевых собак. Это была дорога такого рода, на которой селились избранные хирурги, юристы и дилеры по импорту-экспорту. Эрлих расплатился со своим такси. Он посчитал, что мальчик удвоил цену за свое мороженое, потому что он был в шикарном районе города, а не играл на своей обычной площадке у подножия Акрополя. Рядом с мальчиком разгорался спор между толстым полицейским и девушкой с каштановыми волосами, которая припарковала свой цветочный грузовик в конце дороги. Эрлих мог понять, почему она хотела доставить свои цветы. Он подсчитал, что охапка красных роз обошлась бы полицейскому в его недельную зарплату. Девушка высоко держала голову. Ее плечи были отведены назад.

Эрлих не очень понимал по-гречески, но он уловил ее намек.

В конце концов полицейский был готов потерять лицо. Он отступил в сторону, и девушка с каштановыми волосами шагнула вперед на пустую дорогу, небрежно держа розы в руке. Эрлих протиснулся плечом сквозь толпу и пошел за ней.

Полицейский, шаркая, встал у него на пути.

Эрлих тихо сказал: "ФБР, извините меня, пожалуйста".

Он продолжал идти. Он сомневался, что полицейский понял хоть слово из того, что он сказал. Возможно, полицейский посмотрел в лицо Эрлиху и подсчитал, что если бы он не отошел в сторону, то мог бы просто оказаться на спине. Он отступил назад и отдал честь. Эрлих улыбнулся и прошел мимо полицейского на дюжину шагов к центру дороги.

Он знал Гарри Лоуренса с осени 88-го. В Агентстве было не так много людей, которых он назвал бы настоящими друзьями. Он думал о Гарри всю дорогу от Рима до Леонардо да Винчи, все время, пока он стоял в очереди на регистрацию, все время, пока он сидел в "Алиталии", все время, пока он стоял на таможне и иммиграционном контроле в международном аэропорту Афин, все время в такси до пригорода Кифисии. Если бы полицейский помешал ему приблизиться к тому месту, где Гарри был застрелен, тогда Эрлих мог бы просто ударить его. Он стоял неподвижно, впитывая каждую деталь улицы. Лучше всего это делать в самом начале расследования.

"Ты бедный старый сукин сын, Гарри".

В сотне ярдов дальше, на другой стороне дороги, собралась группа мужчин. Девушка с цветами остановилась, посмотрела на мужчин, затем свернула на переднюю дорогу и скрылась из виду.

Весной, когда деревья вдоль нее расцветали, дорога была бы красивой. Листья уже опали. Он очень мало знал о том, что произошло, не выходил на связь с тех пор, как первое сообщение поступило в посольство в Риме, и он начал убегать. Они всегда посылали федерала, когда был убит американский гражданин, и римский офис прикрывал Афины.

Мужчины, сгруппировавшиеся перед ним, сгорбились от моросящего дождя. Эрлих узнал по его лысеющей голове начальника участка Гарри. Если это было место, где умер Гарри, там должна была быть большая территория, отгороженная скотчем на карантин. Не должно было быть стада крупного рогатого скота, топчущего ногами траву.

Эрлих вышел вперед. Он добрался до группы.

Убийство произошло ранним утром. Начальник участка, должно быть, пришел из дома, потому что на нем не было галстука, и он был одет в старую ветровку, вероятно, первое пальто, которое попалось на крючки у его входной двери. Убийства никогда не были удобными. Начальник станции отделился от группы. Он взял Эрлиха за руку, как если бы тот был священником, выражающим свои соболезнования. Начальник участка должен был знать, что Гарри Лоуренс и Билл Эрлих были близки, что их дружба пересекла границу между человеком из агентства и Федералом.

Начальник участка указал между ногами в брюках и ботинками греческой полиции и сотрудников службы безопасности. На траве была кровь, тонкие потемневшие полосы. Указывающий палец двинулся дальше, прочь от травы и по направлению к тротуару.

На асфальте были два пятна крови.

Начальник участка сказал: "У Гарри был контакт с ним - они оба были устранены... Рад видеть тебя здесь, Билл ".

Он не вел светскую беседу, это было не в его стиле. Эрлих сказал: "Это невероятно".

"Это их задний двор... "

"Это место было убрано?"

"У них есть гильзы..."

"Что еще?"

"Я не знаю, что еще ... "

"Ты доволен этим?"

"Где вы побывали на месте преступления?"

"Атланта, Джорджия", - сказал Эрлих.

"Послушай сюда, Билл, это точно, черт возьми, не Атланта".

"Как и что ты берешь это?"

Голос оператора станции был низким. " Мы иностранцы, мы далеко от дома. Что я знаю по долгому и болезненному опыту, так это то, что если мы их пинаем, они становятся невероятно упрямыми. Чем сильнее мы бьем, тем меньше получаем."

"Я слышу тебя".

Позади него раздался скрежет железных ворот. Эрлих повернулся.

С виллы, на которую девушка доставила цветы, пришла женщина. На ней был сшитый на заказ серый костюм-двойка и изящные туфли, на волосах был шарф от Dior, минимум, и в руках она держала красные розы. Она шла под дождем через дорогу и обогнула группу полицейских, Эрлих наблюдал за ней. Она вышла на испачканный тротуар, где лужи крови были смыты дождевыми пятнами. Она опустилась на колени. Ее глаза были закрыты, губы шевелились. Она перекрестилась. Женщина положила розы на тротуар. Она встала. Мгновение она смотрела на пятна и розы, а затем ушла.

Эрлих тихо сказал: "Спасибо, мэм".

Он не знал, услышала ли она его, она не подала никакого знака.

Эрлих сказал начальнику участка: "Я хотел бы увидеть Гарри".

Билл побывал достаточно много раз в морге. Он знал, как они выглядели, каковы были процедуры. Тело не изменилось, если в него выстрелили из автоматического оружия во время ограбления на Ленокс-сквер или застрелили на тротуаре в Афинах. Морги были те же, тела были те же. Он воображал, что секция морга в Атланте, которая занималась случаями насильственной смерти, была чище, но она была бы чище, должна была быть, потому что там было больше народу. Санитары отступили, чтобы позволить Эрлиху и начальнику станции самостоятельно пройти в центр помещения, где на колесиках стояли две носилки, задрапированные зеленым брезентом.

Резкий центральный неоновый свет падал на контуры защитного покрытия и резал Эрлиху глаза, отражаясь от облицованной белой плиткой стены. Он подтянул простыню поближе к себе.

Бледное, желтоватое лицо. Аккуратные, темные усы. Полукруг недавно подстриженных волос обрамляет залысину. На левой щеке царапины, окрашенные в другой цвет.

"Там, где он упал, были все выстрелы в тело, которые его настигли".

Эрлих приподнял простыню еще выше и осмотрел два зияющих выходных отверстия.

"Кем он был?"

Дежурный сказал: "Диссидент, иракец. Цена за его жизнь, проживающий в Дамаске. Гарри встречал его раньше. Парень вернулся в город, позвонил Гарри. Гарри нравилось накачивать его ... "

Он снова накрыл лицо простыней. Он обошел два носилки, затем поднял простыню со второго.

Он проглотил желчь в горле.

Это был бы выстрел в затылок. Низкоскоростной снаряд, ударяющийся о твердую кость черепа.

На выходе был беспорядок там, где были глаза и нос его друга.

Рот был таким, каким он запомнился бы. Там, где был смех, там, где были хорошие трещины. Только рот сказал ему, что он смотрел на лицо своего друга.

Дежурный по станции сказал: "На джокере шесть ран

- Гарри только что взял один."

"Что это значит?"

Эрлих знал ответ.

Офицер станции сказал: "Почти наверняка это означает, что не то место, не то время".

"Делает мой день лучше".

"Он не был целью, просто мешал".

"Иракцы делают своих людей...?"

"Когда они выходят за рамки, конечно, почему бы и нет?"

Эрлих снова натянул простыню на несчастное лицо своего друга.

Подробности вскрытия он получит позже. Ему не нужно было больше времени в этой охлажденной комнате. Из того, что он видел, он предположил, что низкоскоростные пули были выпущены максимум с дюжины шагов. Вероятно, не имело значения, были ли его расчеты правильными или дикими. Хороший человек и его хороший друг были мертвы.

"Пока мне позволено, я буду следовать этому, Эльза. Это моя самая торжественная гарантия, никаких отступлений. Если это займет месяц, год, десять лет... Эльза, я обещаю."

Жена его друга сидела на диване. Двое детей были против нее, по одному с каждой стороны, и она обхватила своими маленькими и узкими ручками плечи своих детей и притянула их к себе.

Прошло пять месяцев с тех пор, как он в последний раз видел ее, с тех пор, как он в последний раз был в Афинах. Время приготовления барбекю поздно вечером в воскресенье на балконе, и другой сотрудник посольства с этажа выше, перегнувшийся через парапет и жалующийся на дым. Она могла понять его, а могла и нет. Она не была красивой женщиной, но, на взгляд Эрлиха, она была лучшей, что только могла быть. Ладно, у него не было собственной жены - но из жен мужчин, которых он знал, Эльза Лоуренс была первой в очереди. Она плакала, он мог это видеть, но не было никаких шансов, что она заплачет сейчас, потому что квартира была заполнена сотрудниками Агентства, четверо мужчин двигались по маленькой квартире, упаковывая вещи семьи. За те пятнадцать минут, что Эрлих был там, ни один из мужчин не подошел к Эльзе, чтобы спросить ее, в какой чемодан какую одежду положить. Они были ходячими тенями, появлялись каждые несколько мгновений с набитым чемоданом из одной из спален и складывали его в тесном коридоре.

"Столько, сколько потребуется, Эльза".

Она убрала руки с плеч своих детей и протянула их ему.

Эрлих подошел к ней вплотную, опустившись на колени на ковер, который, как он знал, Гарри привез после быстрой пробежки в Бейрут. Ее руки были на его шее. Он поцеловал ее в щеку. Он мог чувствовать влажность своих собственных слез.

Он вырвался. Когда он оглянулся, он увидел, что она еще раз прижала к себе своих детей. В холле дежурный сказал: "Хороший разговор, боевой разговор".

"Больше нечего сказать".

"Тебе платят за выполнение работы".

"Да".

"Не играть роль консультанта жертвы".

"Да".

"Та же работа, знали вы его или нет".

" Принято".

"Сколько выстрелов?"

"Двенадцать гильз, семь попаданий".

"Сколько оружия?"

"Одно оружие. Пистолет 22 калибра, с глушителем. Для профессионала."

"И вы уверены, что Гарри Лоуренс не был целью?"

"Вот так это выглядит".

Эрлих записал все это в карманный блокнот от руки. Полицейский отхлебнул кофе. Эрлих знал, что ему не рады.

Вряд ли ему могли быть рады, потому что, когда он вошел в кабинет старшего офицера полиции, двое помощников пытались не пустить его любым способом, кроме рукоприкладства. Он добрался туда, и он оставался... Ему не предложили кофе.

"Есть ли у вас какие-либо доказательства, на которых основывается это предположение?"

"Цель выстрелов".

"У вас есть свидетель?"

Решетка чашки на блюдце. Пауза. Щелчок прикуривателя.

"Это очень прямой вопрос, сэр".

"Да, мистер Эрлих, у меня есть свидетель".

"Кто все это видел?"

"Да, я так понимаю".

"Могу я поговорить со свидетелем?"

"Возможно - в подходящее время".

"Подойдет ли завтрашний день?"

" Я не могу сказать..."

Снова пауза. Дым клубился между ними, направляясь к лицу Эрлиха. В приемной зазвонил телефон. Полицейский взглянул вверх, как будто надеялся, что телефон даст ему повод избавиться от этого незваного гостя.

"Итак, сэр, что у вас есть?"

"Что у меня есть? Проще говоря, мистер Эрлих, у меня есть агент разведки иностранной страны, который занимается своей деятельностью, не информируя местные власти о своей работе... Как вы думаете, мистер Эрлих, если бы я пошел в ваше посольство, чтобы запросить подробный брифинг о работе в моей стране мистера Гарри Лоуренса, Центральное разведывательное управление, мне бы показали что-нибудь, кроме двери ...?"

"У вас есть сбитая машина?"

"Сгорел, помощи нет".

Нарастающее разочарование.

"Мы на одной стороне". В последний раз, когда он был в Афинах, когда группа, называвшая себя "17 ноября т.ч.", обстреляла офисы Procter & Gamble противотанковой ракетой, его не допустили к присутствию этого большого человека. Боеголовка не взорвалась, жертв не было. Ему не были рады тогда, не были рады и сейчас, но он не испытывал судьбу так сильно, когда целью была корпорация и обошлось без жертв, как когда целью был мертвый американский правительственный служащий.

"Правда, мистер Эрлих?"

"Что у тебя есть?"

"Лоуренс и его связной прогуливаются по тихой улице. Opel Rekord, угнанный тремя днями ранее в Пирее, останавливается в 20 ярдах позади них. Один мужчина выбыл, белый, светлые короткие волосы. Контактный снимок. Лоуренс натыкается на траекторию пуль, попадает..

"Белое?"

"Европеоид, мистер Эрлих, белый".

"В чем дело?"

"Раздался крик водителя автомобиля".

"Что это был за крик?"

" Слово "Кольт"."

"Что?"

" Крик состоял из одного слова. Пожалуйста, мистер Эрлих, будьте так добры, извините меня. Единственное слово, которое выкрикнули, было "Кольт". Только "Кольт"."

Им был Колин Оливье Луи Так.

Завтра у него был бы 26-й день рождения, но не было бы ни открыток, ни подарков.

Он сидел и смотрел на горизонт города в вечерней прохладе. Первое, что он сделал, войдя в квартиру, это выключил систему отопления, а затем открыл окно в своей спальне и окно в скудно обставленной гостиной. Он ненавидел, когда его запирали в коробку.

Что пошло не так, он не знал. Его встретили люди из Министерства обороны, которые забрали его прямо с трапа самолета, но по дороге в город никто не сказал ни слова. Не было ни крепких рукопожатий, ни поцелуев в щеки, ни похлопываний по спине, значит, что-то было не так. И у двери был мужчина, стоявший как будто на страже. Мужчина в костюме-двойке, тонкой хлопчатобумажной рубашке и галстуке, завязанном на второй пуговице рубашки. В комнате было мало света, но он носил облегающие темные очки. Кольт стоял спиной к своему наблюдателю, но было слышно, как тот дрожит на сквозняке. Они сказали бы все, что должны были сказать, в свое время. Их нельзя было торопить, это то, чему он научился с тех пор, как побывал в Багдаде.

Он сильно запустил пальцы в коротко подстриженную поросль своих светлых, светло-золотистых волос. Он закрыл глаза. Он просыпался, когда они приходили.

Его день начался в 4.30 с писка будильника на его наручных часах. Без завтрака, потому что он никогда не завтракал. Без кофе.

Никакой еды, нечего пить. Он был одет. Он разобрал оружие, восстановил его, удовлетворился этим, а затем разрядил и перезарядил магазин. Он всегда проверял механизм перед выстрелом, потому что Ruger / MAC Mark 1 теперь был винтажным и время от времени мог заклиниваться. В 5.30 он вышел из своей комнаты в западном квартале Афин, в студенческом секторе. Машина ждала его.

Когда он развалился в кресле, не спящий, но расслабленный, он мог вспомнить, что не чувствовал ни напряжения, ни волнения, когда бросал свою сумку на заднее сиденье машины, забирался на переднее, неся "Ругер" со встроенным глушителем в большой пластиковой сумке для покупок. Водитель был хорош, не вспотел. Водитель был из штаба полковника, и он целый месяц назад ездил впереди, так что знал город, запасные части, которые им могли понадобиться, и боковые улицы. Кольт знал водителя одиннадцать месяцев, и он знал, что тот хорош потому что полковник рассказал ему, как водитель однажды устроил засаду.

Кольт был доставлен в отель, где остановилась цель.. . Он видел, как объект покидал отель... Это было его решение относительно того, когда он должен поразить цель. Когда жертва выходила из отеля, его рука напряглась на рукоятке "Ругера" в пластиковом пакете, и он перенес свой вес на пассажирскую дверь. Но стоянка такси возле отеля была переполнена и не работала, и целью был прямой наезд на транспортное средство. Они последовали за ним, и он дал волю своим чувствам, когда водитель потерял такси на светофоре. Водитель сохранял спокойствие и разъезжал по улицам, пока такси не было поймано снова две полные минуты спустя. Водитель должен был знать, что это его первый раз, и не обижался на крики. В конце концов такси остановилось на перекрестке в пригороде, и объект расплатился с ним и направился прямо к мужчине, который ждал на тротуаре. Цель и мужчина ушли по обсаженной деревьями дороге. Это было такое же хорошее место, как и любое другое. Ни припаркованных на дороге машин, ни пешеходов.

Дорога была длиной двести ярдов и пустой... Это было самое хорошее место, которое он мог надеяться найти. Он мог вспомнить, как машина заезжала на обочину в 20 ярдах за целью. Он помнил, как кричал, потому что хотел отделить цель от человека, который его скрывал. Он мог вспомнить приглушенный грохочущий звук стрельбы из полуавтоматического оружия. Второй человек сделал выпад поперек мишени, он мог это помнить, и он мог помнить, что продолжал нажимать на спусковой крючок. Он бы все равно застрелил второго человека. Это было слишком хорошее место, чтобы его упустить. Но было бы аккуратнее, если бы он мог их разделить. Второму мужчине просто не повезло, что это было хорошее место. Они упали, они оба, он мог точно представить это в своем воображении, и он мог вспомнить Кайраллу, зовущего его вернуться к машине. Больше особо не о чем было вспоминать, потому что все было чертовски просто. Бегу за машиной, машина едет ровно, не слишком быстро в аэропорт и выходит на рейс в Анкару. И еще меньше нужно помнить о задержке в Анкаре перед стыковкой с Багдадом. На самом деле, он справился хорошо...

Мысли, воспоминания убаюкали его. Он сделал свой выбор.

В то время это была квартира с одной спальней на шестом этаже жилого комплекса на Хайфской улице. Это было открытое окно, из которого открывался вид на колеблемые ветром воды Тигра и мосты А1 Джумхурия и А1 Ахрар, а также на высотные здания отелей на иностранные деньги. Это была его кровать, и он будет лежать на ней.

Он услышал скрежет ног охранника, когда тот пробирался к двери.

Он услышал стук в наружную дверь квартиры. Он заставил себя подняться на ноги. Он стоял спиной к открытому окну.

Полковник был коренастым мужчиной. От него пахло лосьоном из Парижа. Он был невысокого роста, но в весе его тела не было ничего дряблого. На нем была простая форма оливково-серого цвета, только знаки различия его ранга на плечах, никаких орденских лент. Его ботинки десантника длиной до икр не были начищены, на них были разводы серой уличной пыли.

Полковник ему понравился. Полковник, его покровитель, его друг, в его мыслях был без дерьма, но сегодня вечером в нем не было ни теплоты, ни даже улыбки.

"Тебя видели?"

"Видели? Что вы имеете в виду под "видел"?"

"Были ли какие-либо очевидцы стрельбы?"

"Нет".

"Есть ли какая-либо возможность, что вас могут опознать?"

"Меня никто не видел".

"Подумай хорошенько. Мог ли кто-нибудь видеть вас, чтобы хотя бы связать с машиной?"

"Дорога была пуста".

"Тебя никто не видел?"

"Только по объекту, и кто бы ни был с ним ..."

"Кто бы это ни был?.."

"Они оба мертвы".

" Вы знаете, кто это был, кто был с целью?"

"Я не спрашивал его имени, прежде чем застрелить его, нет".

Он стоял очень неподвижно. Он знал, что целью был писатель, изгнанник. Ему рассказали, что автор написал о режиме и председателе Совета революционного командования. Ему также шепотом сообщили по секрету, что две попытки атаковать цель провалились. Он был визитной карточкой полковника...

Внизу он мог слышать удаляющийся вой сирен, знакомый звук после того, как на город опустилась темнота. Отряды из Департамента общественной безопасности всегда выполняли свою работу ночью, заключая под стражу тех, кого они считали угрозой режиму.

И сирены сопровождали своих заключенных из Департамента в тюрьму Абу-Грейб, а тех, кто не пережил допроса, из тюрьмы Абу-Грейб в морг Медикал-Сити по другую сторону моста Аль-Сарафия.

"Ты застрелил американца, Кольт..."

"Я убил цель".

"Американец из ЦРУ..."

Мальчик громко рассмеялся. Он рассмеялся в лицо полковнику и наблюдателю, стоящему у двери.

"Ну и что...?" - сказал он.

"Он был офицером разведки".

"Это была хорошая улица, понял меня? Это было великолепно. Он был мертв, не было никого - ни нянь, ни горничных, ни доставщиков, действительно хорошо. Цель, он уже был беспокойным, я не мог следить за ним весь день, не цель, которая была бы настолько проницательной. Улица была правильной. Если бы американец не уехал, то у него было бы мое лицо, и у него была бы машина. Он должен был уйти ... И ему следовало более тщательно выбирать своих друзей ".

Наконец полковник улыбнулся, и в его смехе послышалось хриплое рычание. "И ты не сделал ничего глупого в Афинах...?"

"Ты научил меня, что делать".

"... Ничего похожего на жеребенка, ничего дикого? Что ты сделал, Кольт?

Никаких девушек, никакого хвастовства?"

"Ты сам меня научил. Я чист. Это была хорошая улица, полковник.

Была возможность, и я ею воспользовался".

"Вас не смогли идентифицировать?"

"Я бы вернулся, в Европу, потому что я знаю, что меня невозможно отследить".

Полковник положил свои широкие руки на плечи молодого человека.

Он посмотрел в спокойное лицо, в ясные глаза.

"Это было хорошо сделано, Кольт".

Среди тех немногих, кто знал Зульфикара хана и какую работу он выполнял, новость о его убийстве распространилась быстро. А с новостями - страх.

В Париже инженер-специалист по прокладке глубоких туннелей в пластах тяжелых пород, находившийся дома в отпуске, решил тут же отказаться от оставшихся двух с половиной лет своего контракта.

За прокладку туннеля французу заплатили - и щедро

- для наблюдения находился в стороне от дороги на Эрбиль, недалеко от деревни Салахуддин, к северу от Багдада. Площадь, на которой к настоящему времени были проведены раскопки, была размером с футбольное поле и достаточной глубиной для трех уровней лабораторий и мастерских, которые были бы облицованы бетоном. Потребовался еще один этаж. Пещера была в высшей степени пригодна для предназначенной для нее работы. Она была защищена от воздушных атак и горным массивом Карочук от спутниковых снимков, которые могли бы рассказать историю о цели, для которой была создана эта скальная пещера, Новости об убийстве доктора Хана распространились среди иностранных специалистов в проекте. К полудню новость дошла до всех сотрудников в каск-хэтах. Поздно вечером того же дня двое из этих сотрудников были в международном аэропорту Багдада. Они проехали двести миль от своего дома-такси в деревне Салахуддин на высокой скорости. Они ждали первого рейса из Ирака, на который были места. Это может быть поездка в Джидду, или в Карачи, или в Будапешт.

В аэропорту был итальянец, который специализировался на установке аргоновых газовых фильтров, необходимых для боксов горячих камер. Итальянец сидел рядом со своим другом в первом ряду сидений с пластиковым покрытием и каждые две-три минуты смотрел на телевизионный монитор, который объявлял о следующем вылете. У друга был офис в том же квартале в Тувайта. Друг, который был инженером, занимавшимся точной формовкой химического взрывчатого вещества, в то утро получил письмо-бомбу, которая по случайности не взорвалась. Они находились в аэропорту в течение шести часов, ожидая рейса, любого рейса из Ирака, направляясь куда угодно.

Эрлих нарушал правила. Федерал, командированный за границу в ранге помощника юридического атташе, всегда должен работать через местные правоохранительные органы. Вернувшись в Штаб-квартиру ФБР, где главенствовала книга, они бы полезли на стены в Управлении по связям и международным делам, если бы знали, что он был на свободе сам по себе. По крайней мере, с ним должен был быть местный полицейский. В лучшем случае, ему следовало подождать до утра, а затем вежливо попросить стол, телефон и переводчика где-нибудь на задворках их здания по борьбе с терроризмом. Но Эрлих был самостоятельным человеком.

Он был сам по себе на тренировке в Куантико, и это не было направлено против него там. И его собственный человек в Атланте, где его прямота и независимость принесли ему следующее назначение. И его собственный человек в местном отделении в Вашингтоне, команда CI-3, и он работал дольше всех и ни разу не пожаловался, и это принесло ему работу в офисе атташе в Риме. В его намерения не входило, что он проведет остаток своей жизни в качестве специального агента. Десять лет он посвятил управлению полевым офисом. Двадцать лет, по его подсчетам, до должности помощника директора в штаб-квартире. Это был перерыв, когда мы приезжали в Афины, а за хороший перерыв нужно хвататься обеими руками.

Печаль заключалась в том, что это произошло из-за убийства Гарри. Волнение было в том, что это был действительно блестящий брейк. Печаль и возбуждение, оба уже ищут свои собственные отделения.

На краю луча своего фонарика он мог видеть намокшие цветы, теперь примятые постоянным дождем. Его не интересовал осмотр при свете факела точного места, где упали Гарри Лоуренс и контакт. Он обошел дугой двенадцать шагов, высматривая место убийцы. Он мог бы быть очень тщательным

... Тело на мусорной свалке в девяти милях к западу от Атланты. Женщина, восемнадцати лет, черная. Считается жертвой серийного убийцы, вероятно, четвертого. Она дралась, на ее кулаках были синяки, свидетельствующие о том, что она дралась, и работать было не с чем.

Справа от свалки было высокое дерево, на котором были гнезда аистов. Эрлих, новичок Fed, потребовал от местной полиции, чтобы они доставили человека туда, к гнездам, чтобы они разобрали каждое из гнезд, чтобы они просеяли каждое из гнезд с очень большой вероятностью, что аисты подняли волокно из разорванной одежды, чтобы скрепить стену гнезда.

Они тоже это сделали, полиция, и они ничего не нашли...

Через пятнадцать минут он склонился над следами шин на травянистой обочине между тротуаром и дорогой. Возможно, резьба шин Opel Rekord, которая была прожжена насквозь и непригодна для отпечатков улик.

Через 40 минут, стоя на четвереньках и вглядываясь в луч своего фонарика, он обнаружил окурок маленькой сигары. Он уже нашел упаковку от жевательной резинки, бумагу для конфет и сигаретные фильтры, выцветшие от непогоды. Окурок сигары был свежим. Все остальное, что он собрал, он выбросил в уличную канализацию. Окурок сигары находился в трех шагах от того места, где следы шин были наиболее четкими, вероятно, там, где автомобиль затормозил. Он услышал крик.

Он поднял глаза. На тротуаре напротив за ним наблюдал маленький мальчик. Крики становились все яростнее, и ворота напротив распахнулись. Это была женщина, которая положила цветы на место, где умер Гарри Лоуренс, и там была маленькая игрушечная собачка, пекинес, которая тявкала у ее лодыжек. Ребенок пошел к ней, не желая уходить. Ворота закрыты.

Эрлих достал из кармана маленький пластиковый пакет и бросил в него окурок сигары.

Это было начало.

Ветер дул с запада. На пляже сильно дул ветер, и ополченцы, которые несли охрану, защищая "Шератон", "Рамаду" и "Тель-Авив Хилтон" от высадки партизан, отворачивали лица от жгучего песка.

Через две улицы от набережной в кафе на Бен-Иегуда было тихо. За одним столиком их было пятеро, и они были единственными, кто еще оставался снаружи. Мужчины пили пиво из бутылок, и один из них раздавал сигареты, которые он купил во время полета, а белокурая девушка предложила полбутылки бренди "Сток". Они больше не говорили о сути миссии.

Разбор полетов продолжался весь день и ранний вечер в звукоизолированных помещениях их штаб-квартиры. Миссия была завершена. Они, вероятно, больше не будут работать в команде, и, конечно, пройдет много месяцев, прежде чем девушке под любым предлогом, работы или отпуска, разрешат покинуть страну.

Выпивка в уличном кафе на Бен-Иегуде была для каждого из них способом отказаться от миссии. Был старший офицер, который санкционировал миссию после сбора подробной биографии профессора Зульфикара Хана. Был его заместитель, который сопоставил разведданные, которые дали маршрут пакистанца. Там была девушка, которая играла шлюху и которая той ночью должна была пойти домой к своему мужу. Был человек, который убил Хана и который позже босиком зашел в детскую, чтобы поцеловать их и не разбудить. Был человек, который был с ним и забрал портфель из гостиничного номера, и который утром должен был вернуться в бригаду Голани, дислоцированную на ливанской границе, и которого его коллеги-офицеры будут упрекать за то, что он взял отпуск в то время, когда военная нагрузка была интенсивной.

Они ушли, только когда владелец кафе выразил им протест.

В середине Бен-Иегуды они поцеловали друг друга. Это было единственным проявлением их эмоций за все дни и ночи напряжения. Они поцеловались и расстались.

Старший офицер прогуливался с девушкой. Когда он остановил такси, он увидел, что ее рука шарила в сумке. Когда такси остановилось, он увидел, что она снова надела на палец свое узкое и простое золотое кольцо. Он открыл для нее дверь.

"Это было необходимо", - сказал он. "Если мы ничего не будем делать, если будем сидеть сложа руки и наблюдать... состояние закончено. Если этому карлику, Тарику, будет разрешено изготовить для них бомбу ... "

Старший офицер Моссада провел пальцем поперек своего горла, затем тихо закрыл дверцу такси, помахал рукой и ушел.

Кольт отправился в "Хан Мурджан" в старом квартале только тогда, когда кто-то другой забрал счет. На этот раз стол был в его полном распоряжении. Полковник платил.

Креветки и авокадо, баранину, сыр, фрукты и французское вино. Это было его любимое заведение в Багдаде, где он ел. В стороне от столов была небольшая группа, и певец начал так же, как он начал с мяса, и потребовал вторую бутылку. На самом деле он не был голоден, и для него было редкостью выпить, но они платили, и он позаботился бы о том, чтобы они заметили, и - если не считать певца, Хан Мурджан был чертовски сказочным местом. Великолепный сводчатый потолок из плотной кирпичной кладки, ковры слишком красивые, чтобы на них можно было надеть грязную обувь. Певец был дерьмовым, но он мог справиться с певцом, просто отключить этот усиленный голос в своей голове, точно так же, как он мог выбросить из головы глухой звук отдачи полуавтоматического "Ругера"...

Он шел по старому городу со стражником в дюжине шагов позади. Город был его домом, а "Ругер" и ресторан "Хан Мурджан" были таким же домом, какой он теперь мог создать для себя. Световые годы назад, в его школе, и Кольт, конечно, не был частью этого, но вынужден был пройти через это, Убийство в соборе. Беспокойный священник. Полковник доверил ему избавить председателя от дротиков писателя с отравленной ручкой. Двое потерпели неудачу, он добился успеха. Один из них не смог проникнуть через систему безопасности аэропорта в Будапеште, был арестован и депортирован. Второй вышел из строя на улицах Загреба, был поднят югославами, заперт, а ключ выброшен. Кольт добился успеха. Он знал, почему его выбрали.

Он был белым, он был европейцем, у него был доступ. Он оправдал веру полковника. Он был единственным европейцем в ресторане, потому что все ублюдки, которые были в городе, чтобы драться, как петухи в яме, за контракты на реконструкцию, были бы в ресторанах Babylon Oberoi, Sadir Novotel и Mansour Melia. На нем были его лучшие джинсы и застиранная рубашка с расстегнутым воротом.

Он застрелил американца. Ну и что?

Он сделал большой глоток.

Когда он заканчивал свою трапезу, когда он забирал свою охрану с жесткого стула у входа, тогда он широкими шагами возвращался в жилой комплекс на Хайфа-стрит, и он жевал фисташковые орешки, которые рассыпались у него в кармане брюк, и он писал своей матери.

2

Первые ноябрьские заморозки опустились на лужайку перед домом, и Сьерра стала старшим поколением. Бывали утра, особенно в понедельник, когда для него было бы так же быстро дойти до главных ворот, а затем сесть на внутренний микроавтобус до своего офисного здания. Утром в понедельник на перекрестке, где Малфордс-Хилл соединяется с главной дорогой, ведущей из Кингсклера в Берфилд-Коммон, образовалась сплошная пробка.

Но Фредерик Биссетт терпеть не мог ходить пешком, и поскольку машина его Сары стояла в гараже, а его собственная машина всю ночь простояла снаружи, он приговорил себя к пяти минутам соскабливания льда с ветрового и заднего стекол и к тому, чтобы завести двигатель, выдувая серый дым по Сиреневым садам. Сара редко провожала его на работу. Обычно она была слишком занята подготовкой Фрэнка и Адама к школе.

Его сосед вошел через парадную дверь дома справа. Его поцеловали. Его жена всегда целовала его. Его сосед всегда ходил на работу в сером комбинезоне. Его сосед был водопроводчиком.

"Доброе утро, Фред".

Фредерик Биссетт, старший научный сотрудник, ненавидел, когда его называли Фредом. Он без энтузиазма помахал антиобледенителем.

"Лучшее утро для того, чтобы обниматься - а? Что?"

Другой его сосед был на двенадцать лет моложе Фредерика Биссетта, носил белые носки под черными ботинками и продавал продукцию Heinz в местных супермаркетах. Ребенок-невеста другого его соседа каждое утро целовала своего мальчика-героя в халате из развевающейся паутины, как будто он собирался на Фолкленды на три месяца. Он ездил на Escort XR. 3i с пушистыми игрушками и переехал в Сиреневые сады в связи с падением цен на жилье, чему способствовало завещание умершей тети. Биссетту говорили это достаточно часто, о покойной тете и ее завещании.

Ему было очень мало, что сказать другим своим соседям. Он мог бы жить в коконе собственного изготовления. Таков был стиль его работы, и таков был образ его жизни в Сиреневых садах.

Биссетт положил свой старый портфель на заднее сиденье автомобиля. В кейсе была только его коробка для сэндвичей и термос с кофе. Он выехал на Маунт-Плезант и был остановлен у временных светофоров, где проходила новая канализационная труба. Его снова задержали, когда ему нужно было повернуть на Малфордс Хилл, потому что никто не позволил ему войти в поток. Следующая задержка произошла за пределами Бордер-холла, где поток машин вырывался слева от него и не признавал его право проезда. Он был остановлен возле банка "Ллойд" у входа в Пограничный зал. Для менеджера было слишком рано приходить на работу. По крайней мере, за час до того, как появился менеджер, чтобы написать свои кислые маленькие письма.

Между машинами, выезжающими из Бордер-Холла, был небольшой промежуток, он завел двигатель и рванул вперед. Audi, которая думала, что у нее чистый пробег, должна была резко затормозить...

Отличное... Он узнал водителя, одного из главных менеджеров по обучению, проживающих в Boundary Hall, увидел его раздражение и почувствовал себя лучше от этого. Еще сто ярдов, а затем снова удерживается на перекрестке Кингсклер-Берфилд Коммон. Это было одно и то же каждое утро, только хуже в некоторые утра. Смотрит в свое зеркало. Он узнал мужчину с белыми усами на руле, сидящего высоко в нелепом японском джипе отделения медицинской физики, и услышал резкий сигнал клаксона, прежде чем увидел, что дорога перед ним свободна. Он воспользовался шансом и перешел дорогу. Очередная очередь машин у Фалькон Гейт. У них были вынуты стержни вместе с зеркалами. Этому нет конца... Состояние янтарно-черное у ворот Сокола... Он всегда оставлял газету дома по утрам для Сары. Он никогда не слушал новости по радио по утрам, а по вечерам обычно поворачивал свой стул подальше от телевизора, чтобы иметь возможность читать. У него была идея, что в другой казарме взорвалась заминированная машина. Он не знал, где именно, и его это не особенно заботило, за исключением того, что это означало, что Заведение было на янтарно-черном, и у каждой машины должна была быть волшебная зеркальная палочка, засунутая под шасси.

Ему махнули рукой вперед

Он поехал вперед.

Он находился внутри ограждения по периметру своего рабочего места.

В мире существует пять таких рабочих мест. В пустынном нагорье Нью-Мексико находится Национальная лаборатория имени Л.О. С. Аламоса.

В Челябинской области Уральских гор находятся институты и проектные лаборатории Министерства среднего машиностроения. Во Франции есть Центры исследований Направлений военного применения, которые являются подразделением Комиссии по атомной энергии в Рипо. В Ланьчжоу, провинция Ганьсу, Китайская Народная Республика, находятся проектные мощности Министерства атомной энергетики. А в Великобритании есть завод по производству атомного оружия, который был построен на месте аэродрома времен Второй мировой войны в сельской местности Беркшир, в 50 милях от Лондона и с видом на долину Темзы.

Когда Биссетт уходил из дома, небо было ясным. Больше нет.

Прохлада раннего утра рассеивалась под серыми облаками, которые надвигались с запада.

Он поехал по центральному проспекту, вдоль старой взлетно-посадочной полосы. Там, где он ехал, окруженный машинами, велосипедами, мопедами и микроавтобусами, когда-то раздавался натужный гул дакот, поднимавших в воздух планеры для полетов к мостам и перекресткам за проклятыми пляжами Нормандии, а также для полетов в голландский город Арнем. Он медленно ехал по широкой Третьей авеню. Серые бетонные здания, которые были снесены, всегда там, где они могли быть установлены, с обеих сторон. Спиральная проволока над заборами, которые окружали зону А, где перерабатывался плутоний, и зону В , где изготавливались химические взрывчатые вещества, и зараженные зоны, и зоны хранения отходов, все они были разделены собственными баррикадами из серой проволоки. Четыре огромные трубы слева от него извергают дым в серое облако.

Биссетт поехал в район Х.

Его рабочее место было H3.

Здание было одноэтажным, стены из красного кирпича, металлические оконные рамы, плоская крыша. Здание H3 было спешно возведено в начале 1950-х годов, чтобы вывезти ученых из их первого жилья, которое было немногим больше хижин Ниссена. Срок службы H3 должен был составлять двадцать лет, но другие приоритеты были выше, и каждые четыре года, начиная с 1973 года, пациенту оказывали медицинскую помощь, заново выкрашивали внутреннюю часть, пытались укрепить кровлю от сырости, заменяли проводку, чтобы обеспечить питание компьютера, который управлял их жизнями. Также был установлен новый забор вокруг зоны H, все это является частью новой системы безопасности.

Он еще раз показал свою идентификационную карточку полицейскому министерства.

Кэрол была у кофемашины, готовилась к завтраку, крышка с пишущей машинки еще не была снята.

"Доброе утро, доктор Биссет".

Уэйн прикуривал свою первую сигарету. Он был самым последним новобранцем в H 3, и у него была только секунда ниже, чем у Астона.

"Доброе утро".

Рубен Болл разворачивал первые вареные конфеты, которые он покупал каждое утро в Тадли. Дверь в его кабинет всегда была открыта. Он был суперинтендантом 6-го класса. Он был ответственным за H 3, и говорил с гортанным центральноевропейским акцентом своих родителей-эмигрантов, хотя родился в Ипсвиче и прожил в районе H 26 лет.

"Доброе утро, Фредерик".

Бэзил Кертис захлопнул за собой дверь. Он был там с незапамятных времен. Бэзил сбросил свой пуховик. Пуховик, должно быть, был тем, который он носил, когда впервые пришел на работу в Заведение. К Бэзилу не применялись правила выхода на пенсию на государственной службе. Зашивка прорехи на его вельветовых брюках была его собственной работой, прорези на пуловере принадлежали его коту.

Биссетт считал его самым блестящим человеком, которого он когда-либо встречал.

"Доброе утро, Биссетт".

Они были первыми в. Среди канцелярского персонала были и другие, которые вечно опаздывали, всегда ссылаясь на то, что школьный автобус не приехал или что их собаку нужно выгулять. И другие на научном уровне, которые будут ссылаться на оправдание школьной пробежки или отвезения жены на операцию. Биссетт никогда не опаздывал.

Он пошел по коридору, который вел из центральной зоны. Третий справа. Он отпер дверь ключом, который был у него на цепочке. Его распорядок дня был неизменным. Каждое утро он первым делом включал питание своего терминала. Затем он достал из портфеля коробку с сэндвичами и термос с кофе. Они отправились на полку за его стулом, между фотографиями Сары и двух мальчиков. Затем он подошел к своему настенному сейфу, открыл его вторым ключом на кольце, прикрепленном цепочкой к брючному ремню, и достал свои бумаги.

Его личный пробоотборник воздуха, размером со спичечный коробок, висящий на шнуре у него на шее, ударился о крышку стола. Оно всегда стучало о крышку стола, каждое утро, прежде чем он вспомнил заправить его под галстук.

Кэрол постучала и вошла, прежде чем он смог ей сказать. Ее муж был токарем в районе Б. Она всегда говорила, что могла бы лучше управлять заведением, чем директор или его босс, контролер исследовательского и ядерного истеблишмента.

"Это доставили сюда, доктор Биссетт".

На конверте была пометка "Личное и конфиденциальное".

Как и в Лос-Аламосе, Челябинске, Риполте и Ланчжоу, Производство атомного оружия в Олдермастоне - это рабочее место, где царит секретность.

За серой проволокой, за охранниками в форме с их автоматами, автоматическими пистолетами и служебными собаками, 5000 человек ежедневно занимаются своей работой, исследуя, проектируя, испытывая и, наконец, производя независимый источник ядерного оружия.

Большая часть работы, поступающей с консолей A.W.E., конструкторских столов, лабораторий и мастерских, рассматривается теми немногими, кто так ревностно охраняет свои знания, как информация, слишком конфиденциальная, чтобы ее можно было передавать кому-либо, кроме тех, кто находится в высших эшелонах власти. Слишком деликатное, чтобы делиться им, даже в самых расплывчатых выражениях, с широкой общественностью, для которой ядерный щит остается высшей защитой.

Девять десятых проделанной здесь работы были бы известны ученым и инженерам в Лос-Аламосе и Челябинске, Риполте и Ланьчжоу. Но Лос-Аламос, Челябинск, Рипо, Ланчжоу и Олдермастон образуют клуб с величайшей эксклюзивностью, которую когда-либо придумывали. Новичкам не будет предложена рука помощи. Дверь закрыта для новых членов, и членство защищает себя от того, что оно называет распространением, с помощью проволоки, оружия, служебных собак, конечно, но прежде всего с помощью удушающего покрова секретности.

Был полдень.

Он прибыл на передовой пост бригады тремя часами ранее.

Его машина была забрызгана грязью, припаркована среди джипов и бронетранспортеров, в сотне ярдов от вертолетной площадки. Он был доктором Тариком. Доктору Тарику никогда не нравилась невыразительная равнина полуострова Фао до войны. После семи лет, проведенных в качестве поля битвы, теперь это был неземной, адский пейзаж. Вокруг раскопанного поста бригады были огневые позиции, схемы траншей и грязь. Как ученый, доктор Тарик презирал пустоту и беспорядок этого места. Он стоял спиной к водному пути. У него не было желания смотреть на Шатт-эль-Араб, узкую блестящую полосу, которая отделяла его страну от Исламской Республики Иран, Он не хотел смотреть дальше полузатонувших корпусов разбомбленных торговых судов на чистое пламя, поднимающееся из башни нефтеперерабатывающего завода в Абадане, Он ждал. Он шагал рядом со своей машиной.

Насколько он мог видеть, вдоль дороги в Басру виднелись обезглавленные финиковые пальмы, срезанные шрапнелью.

Как только он получил известие о смерти профессора Хана, он попросил о встрече с председателем Совета революционного командования при первой возможности председателя. Будучи директором Комиссии по атомной энергии, доктор Тарик был знаком с темными подводными течениями иракской внутренней политики. Он знал о попытке государственного переворота, предпринятой семью неделями ранее, и до него дошли слухи о том, что девять офицеров ВВС были казнены. Его нисколько не удивило, что ответ председателя должен был прийти с доставкой из рук в руки на его виллу в четыре часа утра, и что место встречи должно быть вдали от Багдада. Он знал, что распорядок дня и маршрут председателя были тщательно охраняемым секретом. Доктор Тарик не сказал бы, что ему нравился председатель Совета революционного командования, но он восхищался им. Ничто не было возможно, ни одно движение, без разрешения Председателя. Он восхищался, в частности, стойкостью этого человека, его способностью воспринимать лаконично представленные детали и его трудоспособностью. Поэтому он ждал своего вызова без нетерпения.

Доктор Тарик отрепетировал то, что он хотел сказать. Когда, в конце концов, его допустят к присутствию Председателя, у него будет, возможно, пятнадцать минут, чтобы объясниться. Среди элиты, частью которой он был, было хорошо известно, что председатель ненавидел новости о кризисе. Но убийство профессора Хана, без сомнения, от рук сионистских агентов, и письмо-бомба одному из его ученых в Тувайта, стало кризисом, и с этим нужно было бороться. Уход иностранного персонала из его программы, это тоже был кризис. Как и каждый человек, имевший прямой контакт с Председателем, доктор Тарик испытывал самый искренний страх перед своим учителем.

Он знал об исчезновениях, пытках, повешениях. Ему сказали, что председатель застрелил из пистолета генерала, который осмелился спорить с его стратегией в мрачные дни войны. Итак, он тщательно подготовил свои слова.

Офицер подошел к нему.

Доктор Тарик, ростом пять футов два дюйма, худой, как ивовый прут, стоял прямо. Он поднял руки, чтобы позволить офицеру обыскать его.

Затем, без суеты, доктор Тарик открыл свой портфель для осмотра.

Он последовал за офицером, ступая по взбитой грязи, к бетонным ступеням, ведущим вниз, на пост бригады, к присутствию председателя Совета Революционного командования.

Время обеда еще не прошло, а Эрлих уже устроил свой первый спор за день.

Это могло быть второе, но он проглотил свою гордость, когда они показали ему комнату, которую ему выделили. Вряд ли это была коробка. Только стол, стул и телефон, которые не были бы безопасными, и комната находилась на расстоянии двух этажей и длиной с министерский коридор от Центра координации операций контртеррористического отдела в полицейском управлении. Он принял это. Чего он не принял бы, так это отказа предоставить ему доступ к свидетелю лицом к лицу. Ему сказали, что ему не следовало встречаться со свидетелем. Он не знал, сколько его ярости было переведено переводчиком.

Парни, которые были в Локерби после Pan Am 103, работая бок о бок с британской полицией, они не знали, как им повезло. .. Тот же язык, та же культура, та же команда...

Но они дали ему фотографии.

У него на столе лежали фотографии, на которых Гарри и его собеседник были запечатлены на траве и тротуаре. Они всеми проклятыми способами сфотографировали Гарри, так что он видел ту часть головы Гарри, которая была цела, и ту, которая была взорвана.

Они дали ему одно письменное заявление. Это была фотокопия, и имя и адрес свидетеля были опущены.

Он переписал в свой блокнот все, что продиктовал его переводчик.

Гарри и контакт прогуливаются и разговаривают на улице 28 Октября.

Нет движения. Без двадцати восьми минут девять часов утра.

Серебристо-серый Opel Rekord выезжает на обочину с газоном и тормозит в 20 ярдах от него. Нет описания водителя. Светловолосый мужчина выходит с пассажирского сиденья спереди. Крик светловолосого мужчины. Цели поворачиваются. Светловолосый мужчина открывает огонь.

Пистолет плюс глушитель. Контакт поврежден. Гарри, натыкающийся на поле огня. Второй крик, крик водителя, "Кольт". Машина разворачивается на дороге, убираясь к чертовой матери. Гарри мертв, и контакт мертв, когда прибыла первая бригада полиции и скорой помощи...

Он оставил свой стол таким же пустым, каким он его нашел.

Он взял такси до посольства.

Ему пришлось ждать пятнадцать минут, прежде чем его впустили в пристройку Агентства.

Эрлих рассказал начальнику участка, что у него есть. Он пытался обменять информацию, и его ожидало разочарование.

" Я не собираюсь открывать тебе наше досье, Билл. В этом нет ничего личного ..."

" И это не сотрудничество".

"Это факты жизни. Я даю вам файл, он попадает в вашу систему.

Ты прижимаешь парня на недели, месяцы вперед, и мое досье служит доказательством.

Мое досье станет материалом обвинения. Любой мудак, который этого хочет, может прочитать мое досье ".

"Это окончательно?"

" Как я уже сказал, в этом нет ничего личного".

Эрлих встал. У него в кармане был окурок сигары в пластиковом пакетике. Он не говорил об окурке сигары начальнику участка. ..

"Билл, посмотри на это по-нашему, окажи мне эту услугу. Гарри Лоуренс был твоим другом, и я ценю это, но Гарри Лоуренс не был целью. Целью был иракец, и это ваша оценка, и это моя. Мы по уши в дерьме, по-настоящему глубоко. У нас большая миссия в Ираке, во время войны мы делали все, что могли, черт возьми, чтобы убедиться, что эти парни не перешли на сторону говноторговцев Аятоллы. Мы предоставили им материал A.W. A. C. S., мы установили спутники специально для них. Враг Ирана - наш друг, понял меня?

Но мы держим руки в грязи, мы поддерживаем связь с врагами режима. Мы не поднимаем никакого шума по этому поводу ..."

"Расследование убийства - это шумиха?"

"У тебя есть работа, которую нужно делать, О'Кей, но не поднимай волн".

"Я хочу знать личность человека, я хочу добраться до него, я хочу надеть на него наручники и зачитать ему обвинение в убийстве первой степени".

"Красивый".

"С посторонней помощью или без нее".

"Блестящий. Вы детектив, вам нелегко вписаться в дипломатию, равно как и добиваться похвал... Если ты будешь продолжать в том же духе, то обнаружишь, что тебе не хватает помощи ".

"При всем уважении, то, чего я добиваюсь, - это результат".

Эрлих вышел. Даже не потрудился закрыть за собой дверь. Он прошел прямо через приемную и вышел, миновав ворота безопасности и морскую охрану.

Он направился к главному зданию и к подвальной части, где можно было безопасно отправить материалы домой.

Когда она заполняла для него бланки, девушка из отдела доставки, крупная и чернокожая, и, наконец, с дружелюбным лицом, сказала ему, что она из Миссисипи, и чертовски уверена, что ненавидит греков, Афины, мусаку и рецину. На глазах у него она запечатала окурок сигары из пластикового пакетика в маленькую жестяную коробку, а затем в мягкий конверт. Посылка была адресована лабораторному подразделению F.B.I.H.Q. Эрлиху, как и любому другому федералу, было на что пожаловаться в управлении Бюро, но Лаборатория была лучшей.

"Вы в порядке, мистер Эрлих?"

Он плохо спал. Он не завтракал. Кофе в отделе по борьбе с терроризмом был из канавы, и его дважды ударили секирой. Он должен был быть в аэропорту вчера вечером, чтобы проводить Эльзу Лоуренс и ее детей и гроб. Эрлиху не позволялось много мешать работе, и он предположил, что именно поэтому его послали.

Она сказала, что принесет ему кофе, настоящего кофе, кофе из дома.

Пока она готовила кофе, кипятила чайник, он взглянул на ее "Геральд трибюн". Он увидел дату в Риме. Он прочитал название отеля и название улицы. Он был на этой улице двумя неделями ранее. Он прочитал о смерти пакистанского ученого-ядерщика, которого в последний раз видели в компании ... никаких зацепок... Кофе, который она принесла ему, был отличным, он поддерживал его в тонусе.

Все утро были взрывы и стрельба. Конечно, должны были произойти взрывы, и, конечно, должна была состояться тренировочная стрельба, но утро понедельника вряд ли было подходящим временем. В любое другое утро Биссетт смог бы пережить глухой взрыв взрывчатки и четкий грохот автоматной и пистолетной стрельбы. Но не в то утро, не в то утро, когда конверт с пометкой "Личное и конфиденциальное" лежал нераспечатанным в его портфеле.

Он провел два часа в своей комнате, за своей консолью. К 10.30 он прошел по всей длине коридора, который проходил мимо его кабинета, а затем провел два с половиной часа в лаборатории H3. Он почти ничего не добился в своей собственной комнате, а в лаборатории он стал жертвой сарказма Рубена Бога Всемогущего Болла.

Чтобы каждый техник и каждый младший мог его слышать, Болл поинтересовался, сколько еще осталось времени до завершения его нынешнего проекта, насколько позже, чем это уже было.

Время обеда, и совершенно неожиданно, когда это не имело значения, стало совершенно тихо. Болл был бы в столовой директоров, Бэзил отправился бы повидаться со своими дружками в Каком-нибудь районе, Уэйн отправился бы с такими же молодыми и ограниченными, как он, людьми в "Голову оленя" в Виллидж, Кэрол была бы в столовой, болтая с другими помощниками секретаря и своим мужем.

Он выпил свой кофе. Он смахнул крошки со своего стола в корзину для мусора. Он завинтил крышку, которая служила кружкой, обратно на свою флягу. Он был полон решимости не торопить себя. Он намеренно не использовал свой домашний адрес.

Он убрал пластиковую коробку из-под сэндвичей в свой портфель и достал конверт. Он проверил, закрыта ли его дверь. Он разорвал конверт. Он устроил ужасный беспорядок, потому что у него дрожали руки.

Там был заголовок письма. Имперская химическая промышленность.

"Доктор Фредерик Биссетт, бакалавр наук (Лидс), A. W. E., Олдермастон, Беркшир".

Он сначала не посмотрел в конец письма. Он проявил свой самоконтроль. Он начал с первой строчки. Он держал бумагу обеими руками и увидел, как бумага колеблется перед его очками.

Дорогой доктор Биссетт,

Благодарим вас за отправку вашего заявления о приеме на работу, датированного 19 октября. Я понимаю, что из-за характера вашей нынешней работы ваш C.V. остался более узким, чем можно было бы ожидать в противном случае .. .

Идиот. Конечно, его кровеносный сосуд был узким. Он двенадцать лет работал над вопросами, подпадающими под действие Закона о государственной тайне, который, очевидно, он подписал.

... Тем не менее, я понимаю из вашего заявления, что вы были заинтересованы в вашей работе A. W. E. в областях динамики жидкости и физики плазмы, но с необходимой несколько ограниченной интерпретацией...

Как, во имя небес, его интерпретация могла быть иной, чем ограниченная? Его работа была связана с реакциями взаимодействия в момент взрыва. Эффект синхронизированной детонации химического взрывчатого вещества за микросекунду на бериллий, затем на уран 238, затем на уран 235, затем на оружейный плутоний 239, а затем на самую внутреннюю яму и ядро трития /дейтерия. В самой внутренней яме, если бы работа ученых в области Н была успешной, можно было бы предположить, что ядерный взрыв вызвал бы нагрев ядра трития / дейтерия в сто миллионов градусов по Цельсию.

Так что, да, это было несколько ограничено. .. К сожалению, по нашему опыту в прошлом, самая специализированная работа, проводимая на предприятии по производству атомного оружия, заводит ученых в тупик исследований, которые имеют мало отношения к науке, практикуемой в гражданской жизни, или вообще не имеют никакого отношения к ней...

Наука, которая имела отношение к Фредерику Биссетту, была моментом, слишком быстрым для регистрации любым, кроме самого мощного компьютера, когда химическое взрывчатое вещество приводилось в действие равномерной сферической детонацией по расщепляющемуся материалу высокообогащенного урана и плутония, создавая избыточное давление в несколько миллионов фунтов на квадратный дюйм... Его голова упала. Перед ним страница размыта.

... Поэтому с сожалением я должен сообщить вам, что мы не в состоянии предложить вам работу в каком-либо исследовательском подразделении компании.

Искренне ваш

Арнольд Р. Добсон, директор по персоналу.

(продиктовано и подписано в его отсутствие)

Он чувствовал себя больным. Он вынес письмо и конверт из своего кабинета и спустился в заброшенное помещение в конце коридора. Он загрузил лист бумаги и конверт в измельчитель, стоящий рядом со столом Кэрол.

Он вернулся в свою комнату.

Позже он слышал смех Кэрол, и хихиканье Уэйна, и стук подкованных железом ботинок Бэзила, и грубый скрежет голоса Рубена Болла. И позже он услышал бы глухой удар взрывчатки. Он будет работать, пока не придет время отправляться домой, над новой конструкцией боеголовки, которая заменит свободнопадающую бомбу We - 177 системой наведения с воздуха. Он работал над математикой имплозии, пока ближе к вечеру не убирал со своего стола, не брал свой портфель с пустой коробкой из-под сэндвичей и пустой кофейной фляжкой, не садился в машину и не ехал домой.

В лучах яркого раннего утреннего солнца самолет ВВС приземлился на авиабазе Эндрюс.

Никакой спешки, никаких ухищрений по тихому вывозу тела глубокой ночью из Афин. Сети были на месте, заперты за стальным барьером. Высокопоставленные чиновники из Государственного департамента топали ногами по летному полю и ждали, когда откроются двери самолета. Была вечеринка на предъявителя, старые друзья и коллеги Гарри. Директор Агентства и директор Федерального бюро расследований были там.

Директор ФБР сказал: "Мой первый человек в Афинах, молодой человек, но хороший друг Лоуренса, пообещал вдове, что мы возьмемся за яремную вену в этом деле".

Директор агентства задумался: "Но чья яремная вена?"

"В зависимости от того".

"Что-то подсказывает мне, что по пути ты можешь немного столкнуться с политикой ".

Директор ФБР сказал: "Только на этот раз, к черту политику".

Директор агентства сказал: "Я этого не слышал ... Но я желаю вам удачи".

Они привезли людей из Агентства обратно в Эндрюс, в гробах, из Европы, из Локерби, из Ливана, из Центральной Америки. Для директора Агентства это была обычная пробежка по столичной кольцевой дороге от Лэнгли до Эндрюса. Он привык серьезно пожимать руку молодой вдове. Он привык обнимать за плечи маленьких детей, оставшихся без отца.

Дверь самолета была открыта, а грузовой люк.

На верхней ступеньке лестницы они увидели маленькую испуганную фигурку Эльзы Лоуренс, а за ней - ее детей. Они видели, как гроб извлекли из грузового люка, задрапировали своим флагом и подняли на плечи друзей Гарри Лоуренса по работе.

Директор агентства сказал: "Знаешь что? Половина истории C. B. S. о Лоуренсе прошлой ночью была потрачена на объяснение, где находятся Афины."

Когда подошла их очередь, оба мужчины пожали руку Эльзы Лоуренс, почувствовав ее вялую хватку в своих. И оба мужчины обняли детей и почувствовали, как они вздрогнули от прикосновения незнакомцев.

Доктор Тарик, хрупкий и выглядящий так, как будто нежный зефир, прилетевший с Тигра, мог расплющить его, мог проявить дикий нрав, когда на него нападали.

Он был сильно поврежден, когда сионисты послали свой отряд коммандос со взрывчаткой в Ла-Сен-сюр-Мер, недалеко от французского порта Тулон, для уничтожения двух реакторов, которые должны были быть отправлены в Тувайту 48 часами позже.

Это было двенадцать лет назад, всего через год после того, как председатель Совета революционного командования повысил его до директора Комиссии по атомной энергии.

Они снова причинили ему боль, убив эль-Мешада в Париже в 1980 году и отпугнув итальянские компании, которые были наняты для доставки боксов для горячих камер.

И десять лет назад он пострадал сильнее всего, когда сионистские военно-воздушные силы, истребители F-i6 и F-15, прилетели в Тувайту с заходящего солнца, чтобы сбросить 16 тонн взрывоопасных боеприпасов на реактор в Осираке. Он никогда не забудет огромное облако пыли, поднявшееся над корпусом реактора, разбитым, как утиное яйцо, после того, как реактивные двигатели унеслись прочь в июньский вечер. Сотни миллионов долларов унесены ветром. Сотни тысяч потерянных рабочих часов. И наземная система обороны не произвела ни одного ответного выстрела. Он помнил, как лежал на полу своего кабинета на ковре, блестевшем от осколков его разбитых окон, и как он выл от отчаяния. На протяжении долгих лет он стремился восстановить ядерную программу, как ему поручил председатель Совета революционного командования. В те долгие годы, когда война была приоритетом, доктор Тарик переосмыслил детали программы.

В день прекращения огня ему была предоставлена аудиенция у председателя Революционного совета, и он аргументировал свою позицию в пользу возрождения своей мечты.

И теперь сионисты снова напали на него. Профессор Хан был решающим винтиком в огромной цепочке колес, которые составляли единое целое при создании иракской ядерной боеголовки. Он был иностранцем, его купили, точно так же, как были куплены французы и итальянцы.

На бригадном посту в Фао доктор Тарик выиграл свой день, председатель отдал приказ военному вертолету доставить ученого обратно в Багдад.

Несмотря на наушники, которые он надел для полета, в его ушах все еще звенело, когда он спускался с вертолета. Его ждал армейский офицер, приземистый и мощный, покачивающийся на подошвах своих десантных ботинок.

Голос полковника был слабым, его трудно было разобрать, пока они, низко пригнувшись, бежали от люка вертолета в безопасное место, за пределы досягаемости вращающихся лопастей винта.

"Я к вашим услугам, доктор Тарик. Мне поручено предоставить все, что вы пожелаете ".

Ближе к вечеру Эрлих вернулся из аэропорта. Протокол и вежливость привели его в аэропорт, чтобы встретить временных дежурных с рейса. Это было то, что должно было случиться с ним, когда он приехал из Афин, и этого не произошло.

Нет ничего лучше, чем беспрепятственный проход через таможню и иммиграцию и готовый транспорт для поездки в новый город.

Они будут находиться с ним в одном коридоре в пристройке посольства к жилым помещениям, а позже они вместе обсудят историю болезни.

Все трое T.D. Y. были старше его, все проработали в Бюро более десяти лет. Он не встречал никого из них раньше.

Таков был порядок этих вещей. Лишь небольшой шанс, что федеральный агент по связям с зарубежными странами знал парней, прибывших в качестве пожарных из ШТАТОВ. Тот, кто родился в Греции и свободно говорил по-гречески, потерял свой багаж, предположительно, в пути в Лондоне, и хотел действовать, и, похоже, думал, что молодой Эрлих сделает все необходимое.

Эрлих холодно улыбнулся ему и ничего не сказал. Все трое были измотаны, и двое, двое постарше, вырубались и пытались проспать смену часовых поясов, а этнический грек мог весь день и всю ночь кричать в телефон, требуя свои сумки. Все сводилось к тому, что у Эрлиха был последний вечер в качестве независимого музыканта, и что с первыми лучами солнца, с момента приготовления вафель и кофе, он будет частью их команды и выполнять их приказы. Старший мужчина, который прибыл из Лос-Анджелеса в штаб ФБР. после того, как Эрлих покинул Вашингтон, он был бы другом для всех, он заставил бы их есть из его рук в борьбе с терроризмом, он, вероятно, получил бы гражданство. Другой, постарше, жил в Чикаго, переехал в Вашингтон меньше года назад, и Эрлих знал его имя, потому что он отличился тем, что возглавлял отдел фьючерсов на сою Торговой палаты. Он оставил их, чтобы они опустили головы.

Все они были на вершине лестницы. Он не знал их многолетней истории, но у каждого из них был бы прорыв давным-давно, зацепились бы за него, начали восхождение. Он не собирался тратить свой последний вечер в качестве независимого.

Он попросил водителя посольства снова отвезти его на улицу 28-го Октября.

Он сказал водителю, что сам найдет обратную дорогу.

Он завел 011 с левой стороны дороги.

Некоторые из ворот были с электронным управлением. Он должен был идентифицировать себя с тротуара. "Я Билл Эрлих, из Федерального бюро расследований в Соединенных Штатах Америки.

Я был бы очень признателен, если бы вы могли уделить мне несколько минут вашего времени ". Одна калитка, которую он мог открыть сам, впускала его в сад перед домом, охраняемый двумя доберманами, но он нормально относился к собакам, потому что в доме его матери и в доме его бабушки и дедушки всегда были собаки. Он мог разговаривать с собаками. Некоторые парадные двери виллы были широко открыты для него. Он разговаривал со служанками, с трудом владея ограниченным греческим, иногда лучше справляясь с итальянским, и с мальчиком-лагерным слугой пожилой женщины, он разговаривал с женами, мужьями и детьми-подростками.

Некоторые давали ему свой ответ у двери, другие приглашали его внутрь и усаживали, чтобы задать свой вопрос. Для немногих он был помехой, для большинства он был просто любопытством. Когда перед ним открывалась каждая дверь, он делал одно и то же заявление. "Мой коллега, американский сотрудник нашего посольства, был убит здесь вчера утром. Видели ли вы или кто-либо в этом доме что-нибудь из этого инцидента?"

Некоторые рассказывали ему историю своей жизни, затем приходили в себя, говоря, что они были в постели, в задней части виллы, в ванне, уже ушли на работу. Некоторые были грубыми. Они ничего не видели, они ничего не знали. К тому времени, когда он закончил с левой стороной дороги, уже стемнело. Он думал, что никто из тех, с кем он разговаривал, не мог ничего рассказать ему об убийстве. Он поверил их опровержениям.

Но там был страх, окутанный одними воинственностью, скрытый другими вежливостью. Это ничем не отличалось от того, что было бы дома. Никто из них не хотел неприятностей. Эрлих провел последние месяцы в Вашингтоне, когда он прочитал урок, переварил его, что безопасные люди переходили дорогу, спасаясь от опасности, и их не волновало, к кому они поворачивались спиной. Он был в Вашингтоне, а миссис Шэрон Роджерс проживала свою жизнь в Сан-Диего, Калифорния.

Проблема заключалась в том, что муж миссис Шарон Роджерс был командиром американского корабля "Винсеннес". Внизу, в Персидском заливе, Винсеннес взорвал реактивный лайнер IranAir в небе и убил более 250 человек. Группа захвата снесла ее машину с дороги, и ей повезло, что она успела выскочить до основного взрыва. Как отреагировали добрые граждане Сан-Диего? Эрлих не стал бы критиковать робкую женщину или робкого мужчину в пригороде Афин Кифисия...

Родители детей из школы, где преподавала миссис Роджерс, запретили ей посещать школу, на случай, если группа захвата вернется для второй попытки. Если американцы не вступились за американцев, почему греки должны вступаться за ...? Он двигался по правой стороне дороги.

Конечно, он помнил главные ворота. Главные ворота находились через дорогу от того места, где умер Гарри.

Цветы все еще были на месте. Дождь и ветер нанесли им ущерб.

Он прошел через ворота.

Он почувствовал колющую боль в задней части лодыжки.

Пекинес держал его за лодыжку. Он сильно ударил свободной ногой. Он услышал скулеж собаки. Его брюки были порваны, и на его пальцах была кровь, когда он потирал рану, и он вытер ее своим носовым платком. Он позвонил в звонок входной двери.

"Добрый вечер, мэм. Ты говоришь по-английски?"

Это была женщина, которая принесла цветы на тротуар.

Он мог чувствовать ее страх. Она стояла, положив руки на дверную задвижку, как будто была готова швырнуть дверь обратно ему в лицо.

"Меня зовут Билл Эрлих. Я агент Федерального бюро расследований из Соединенных Штатов. Вчера утром на этой дороге был застрелен мой старый друг, сотрудник посольства ... "

"Да".

"Я был очень признателен, ваши цветы..."

"Это ничего не значило".

На ней были хорошие украшения, а ее волосы были свежевыкрашены.

Она не была привлекательной, ее челюсть была слишком выдающейся, а глаза слишком близко посажены... Спокойно, Билл... Это был 28-й дом, в который он звонил. Боль в лодыжке прошла, но на смену ей пришла пульсирующая.

"Я ищу свидетеля, мэм".

"Кто-нибудь, кто видел...?"

"Кто-то, кто видел, как убили моего друга".

"Разве это не входит в обязанности нашей местной полиции?"

"Действительно, это так, но это также и моя работа".

Он увидел, что она колеблется. Она колебалась. Возможно, она узнала его со вчерашнего дня. Собака была у его лодыжки и опасалась проходить мимо него. Она, должно быть, посмотрела вниз на собаку и увидела пятно крови и прореху на его брюках. Она, должно быть, поняла, почему собака отстала.

"Для вас важно найти свидетеля?"

"Да".

"Не могли бы вы войти, пожалуйста, мистер...?"

"Эрлих, мэм, Билл Эрлих".

Она полностью открыла дверцу. Он вышел в коридор и сильно вытер ноги о коврик. Это были деньги, серьезные деньги. Он мог видеть деньги на картинах, и он мог видеть также провода сигнализации, ведущие к ним. Деньги в портьерах и в керамике, у которой была отдельная полка возле широкой лестницы из темного дерева.

Деньги в ковриках, по которым двигались ее ноги в тапочках. Она не повела его ни в одну из двух официальных приемных, выходящих из холла. Она прошла впереди него в гостиную. По телевизору показывали Индиану Джонса. Собака проскользнула мимо него, уселась перед электрическим камином и зарычала на него в ответ.

Он увидел голову ребенка, выглядывающую из-за подлокотника удобного кресла, ребенка с прошлой ночи. Она выключила фильм, она махнула ему, чтобы он сел. Она жестом пригласила ребенка сесть к ней на колени. Эрлих подумал, что мальчику было около одиннадцати, мог быть и моложе. Она тихо говорила по-гречески с мальчиком, успокаивая его раздражение из-за отключения видео.

"Мистер Эрлих, более сорока лет назад моя страна была разделена гражданской войной. Мой отец выбрал одну сторону, возможно, это была правильная сторона, а возможно, это была неправильная сторона. Он был убит коммунистами. Мистер Эрлих, никто не приходил в ту деревню, чтобы спросить свидетелей ... "

Она прижимала к себе своего ребенка.

"... Он умный мальчик, мистер Эрлих. В течение трех лет у нас была няней девочка-англичанка. Андреас научился у нее хорошему английскому."

Осторожно, без резких движений, Эрлих достал из внутреннего кармана записную книжку и снял крышку с шариковой ручки.

Мальчик заговорил.

Это было до того, как он пошел в школу. Он был в саду перед домом с собакой.

Он видел двух мужчин, идущих по дороге. Он видел их через ворота.

За ними быстро проехала машина, серебристо-серая машина, и она резко затормозила.

Мужчина вылез из машины. Мужчина с белым лицом, со светлыми или золотистыми волосами. У мужчины в руке был пистолет с длинным и толстым стволом.

Мужчина держал пистолет перед грудью обеими руками, подальше от своего тела.

Мужчина кричал. Перед ним двое мужчин разделились, отреагировав на крик, а затем на вид оружия.

Выстрел из пистолета, мягкий глухой стук. Сначала был ранен мужчина поменьше, а затем мужчина повыше, казалось, двинулся к нему, и затем был ранен он.

Человек с пистолетом остановился, уставился. И водитель закричал. Мужчина с пистолетом побежал обратно к машине.

Машина развернулась и уехала.

Это было все. Смерть его друга, рассказанная с простотой детского взгляда.

"Что это были за крики, Андреас?"

"Водитель машины, он крикнул "Кольт"".

"Вы уверены?"

"Co l t".

"Не могло быть ничего другого?"

"Кольт".

Он поверил мальчику. Вера была инстинктивной. Он написал слово "C o l t" в своей записной книжке, и каждый раз, когда мальчик произносил это слово, Эрлих подчеркивал его снова.

"Какого рода возраст?"

"Старый".

"Сколько лет?"

Мальчик повернулся к своей матери. " Ему столько же лет, сколько Нико".

Она сказала, улыбаясь: "Моложе вас, мистер Эрлих, возможно, на 25 лет".

"Какого роста? Тяжелое или легкое телосложение?"

Реакция мальчика была немедленной. " Не толстый, обычного роста".

"Волосы?"

"Светлый, как у Редфорда, но ниже ростом".

Эрлих сделал паузу. Он пропускал слова мимо ушей, писал резко, и его глаза не отрывались от мальчика.

"Другой крик, крик человека с пистолетом?"

" Это был Он, там

"Как он это сказал?"

Мальчик крикнул: "Эй, ты, там".

Эрлих попытался улыбнуться. " Сказал ли он это так, как сказал бы Харрисон Форд?"

"Английский, не американский".

"Ты знаешь эту разницу?"

"Л и к е няня Парсонс сказала бы это по-английски".

"Андреас, это действительно чрезвычайно важно..."

"Это был английский, мистер Эрлих".

"Я мог бы потратить впустую ужасно много своего времени ..."

"Английский".

Слова "Он, там" были подчеркнуты и в верхней части страницы он написал жирными заглавными буквами E N G L I S H.

Он извинился за свое вторжение. Мальчик был хорошим. У него не было сомнений насчет мальчика. Поскольку он преподавал в школе, прежде чем стать федералом, у него был некоторый опыт общения с детьми. Эрлих помогал команде Младшей лиги в Риме, которая играла и тренировалась в Американской школе на Виа Кассия по утрам в субботу. Когда он был в Риме, когда Джо куда-то уезжал, ему нравилось быть одним из помощников. Тренеру понравилось, что он был там. Тренер был сотрудником посольства в Риме и сказал, что в два раза лучше иметь помощников, которые не являются родителями. Состав бейсбольной команды Малой лиги был прекрасным отдыхом для Эрлиха. Это дало ему возможность продолжать разговаривать с детьми и узнавать их получше, и он был уверен, что поймет, говорит ли ему мальчик правду. Он отказался от чая, спасибо, или скотча с содовой. Он прошел по подъездной дорожке к главным воротам виллы. Он переходил дорогу. Он склонился над цветами и убрал их.

Он пошел по дороге к перекрестку, чтобы поймать такси.

3

"Это все, что у тебя есть, Билл, свидетельство грудного ребенка".

Дон был федералом, начиная с его начищенных ботинок и заканчивая ослабленным галстуком на шее. Старая гвардия, старая школа. Дон руководил расследованием "гнилого яблока" пять или шесть лет назад. Арест этого червя был величайшим крестом, который когда-либо приходилось нести Дону, самому опасному предателю за всю историю государственной службы безопасности. Эрлих вспомнил свое лицо из сетевых новостей, мрачное, бескомпромиссное и пристыженное, когда было сделано объявление. Дон отодвинул тарелку с завтраком и закурил трубку.

"В девяноста девяти случаях из ста ребенок скажет вам то, что, по его мнению, вы хотите услышать", - сказал Вито.

Вито был слишком элегантным костюмером, чтобы выглядеть как федерал. Золотой браслет, спортивная рубашка и маленькое распятие свисали с 24-каратной цепочки на его шее. Укус сои в Чикаго был его.

Фантастическое - запустить двух агентов в закрытый мир фьючерсной ямы на сою. В Вашингтоне, на том уровне, на котором работал Эрлих, говорили, что Вито может справиться с чем угодно, кроме мафии. Он был бы хорош там, с его прошлым, но его пожелания были учтены.

"Ты веришь парню на слово, и ты идешь по туннелю, возможно, это туннель с неправильным направлением", - сказал Ник.

Ник, грек, был американцем в первом поколении. Его родители покинули деревню в горах недалеко от албанской границы сразу после Гражданской войны. У него был язык. Что более важно, он работал над программами по борьбе с терроризмом, специализируясь на Ближнем Востоке. В 87-м Ник был в Афинах в качестве одного из членов команды к, которая заманила Фаваза Юниса на судно вне территориальных вод, надела на него наручники и зачитала ему обвинения в воздушном пиратстве, размещении разрушительного устройства на борту воздушного судна, совершении насилия на борту воздушного судна и пособничестве в угоне.

На Нике была вчерашняя рубашка, и запах сырости вокруг стола для завтрака подсказал Эрлиху, что Ник постирал свою единственную пару носков накануне вечером. Ник не внес бы большого вклада в то утро, он был бы вне дома, покупая свои изменения. "Если это туннель с неправильным направлением, - сказал он, - мы начинаем сжигать человеко-часы".

"Мальчик говорит правду", - сказал Эрлих.

" Ты пойдешь на стену ради истории мальчика?" Сказал Дон.

"Да, сэр, я бы так и сделал, и прежде чем вы откажетесь от этой истории, я хотел бы пригласить вас туда, чтобы вы услышали это сами".

Глаза Дона, казалось, пожирали лицо Эрлиха. Им всем сказали бы, прежде чем они покинули Вашингтон, что он был другом Гарри Лоуренса. Вито ел, он оставил решение за Доном. Ник стоял к ним спиной, пытаясь привлечь внимание официантки, заказывающей ему третью банку кока-колы.

"Предположим, мы согласимся с тем, что говорит ребенок, каким вы видите следующий шаг?"

"У нас есть описание внешности, у нас есть имя или кличка, и я полагаю, что он англичанин. Мы должны начать задавать вопросы в Лондоне ".

Дон сказал: "Давай поедем в Лондон..."

Эрлих взял его за руку, пожал ее. "Спасибо".

" Ник, отвези его в аэропорт, дай ему все, что сможешь".

И они исчезли.

Вито вопросительно поднял свои темные брови.

Дон сказал: "Если он прав, то это самое лучшее. Если он ошибается, тогда что такое авиабилет? Зацепиться... Лоуренс был его другом.

Я не хочу, чтобы кто-то с личными чувствами встал у меня на пути. "Чувства" - это для Риты Хейворт, так мне привыкли говорить ".

Они выехали из города на север, за рулем был охранник, его бессонная вездесущая тень. Дорога вела их между старым великолепием мечетей Хулафа и Гайлани, через железнодорожное полотно, которое тянулось через половину страны до Эрбиля, через Жилой комплекс номер десять и через бетонный пейзаж Саддам-Сити - председательский способ отметить окончание иранской войны.

Кольт слышал, что после войны долг страны составлял 80 миллиардов долларов. Так вот, это была сумма денег, с которой приходилось считаться. Восемьдесят миллиардов долларов было немного больше, чем мог вместить разум Кольта. Не обращайте внимания на долги, лозунг, казалось, был таким: "начинайте шоу в дороге". Шоу было повсюду, насколько хватало глаз, в любом направлении. Новые отели, новые пролетные строения, новое жилье, новые памятники павшим мученикам.

Дома, в маленьком городке в Уилтшире, у старого доброго Barclays был овердрафт на имя Колина О. Л. Така, который по последним подсчетам составлял 248,14 евро. Вам, конечно, пришлось бы добавить проценты, но даже в этом случае он снял бы шляпу перед человеком с 80 миллиардами в минусе, который никогда не прекращал тратить. С другой стороны, великолепные портреты председателя Совета революционного командования были, по мнению Кольта, чрезмерными. Обычно он был в камуфляжной одежде и держал автомат на бедре, и, вероятно, ему оторвало бы половину таза от отдачи, если бы он выстрелил под таким углом. Иногда он был в одеянии принца пустыни и головном уборе Джо Арафата, верхом на белом коне. Иногда он был в костюме лондонского сити в тонкую полоску и демонстрировал свои новые зубные протезы. Кольт не придерживался индивидуальности, но он знал достаточно, чтобы держать свое мнение при себе. Не в последнюю очередь потому, что - хотя Колт и не предполагал, что Председатель имел представление о его существовании - Колт, безусловно, был обязан Председателю своей свободой, возможно, даже своей жизнью.

Когда они выбрались из городского движения, Колт откинулся на спинку сиденья и закурил маленькую сигару.

На нем были армейские ботинки с беспорядочно зашнурованными шнуровками, оливково-зеленая форма и темно-коричневый свитер плотной вязки.

Его глаза были закрыты. В следующие несколько дней это может показаться немного дерьмовым, а потом это может стать просто забавным. Но тогда Кольт любил веселье, веселье на его условиях, и он бы дал этим ублюдкам побегать. Это был бы третий раз, когда он принимал участие в учениях президентской гвардии по побегу и уклонению.

Ему исполнилось всего один день после 26-летия. Через две недели исполнился бы год с тех пор, как он впервые приехал в Ирак.

Кольт хотел бы, чтобы его отец знал, как он проведет следующие несколько дней. Это доставило бы старику удовольствие.

В деревне Аль-Мансурия, ниже склона Джебель-Хамрин, когда взошло солнце, их встретил джип. Кольту выдали рюкзак, наполненный спальным мешком, полевыми пайками, водой и аптечкой первой помощи. Ему дали карту, компас и бинокль. Ему была показана на карте деревня Кара Таппа.

Двое из президентских гвардейцев хихикали, указывая на название деревни, которая была его целью.

Он сказал охраннику, своему надзирателю, возвращаться в Багдад. Он сказал солдатам пойти и почесаться где-нибудь в другом месте. В центре деревни была площадь, над которой возвышался портрет председателя. Кольт сидел за столиком возле кафе, откуда видел все, что происходило в деревне. Он попросил кофе и свежее пирожное. Он положил ноги на пустой стул. Он закрыл глаза.

Он сделал бы ход в конце дня. Он был таким редким человеком.

Он был человеком, которого научил его отец, который предпочитал тьму свету, ночь дню.

В то утро она торопилась. В ее жизни было мало такого, что она могла бы честно назвать захватывающим, но в то утро она немного нервничала, и, да, немного взволнована. Она хотела полностью смыть, а затем скрестить пальцы в ожидании сухого дня с небольшим количеством солнечного света и высушивающим ветром.

"Доброе утро, миссис Биссет".

Маленькая Вики, и она бы стояла на цыпочках, чтобы заглянуть через забор, и даже еще не одета. Один Бог знал, что сделала девушка после того, как золотой мальчик ушел продавать свои 57 сортов, только небеса знали, почему она не смогла одеться до десяти часов.

У нее был полный рот колышков. "Я уже говорил тебе, Вики, я на это не отвечаю".

Колебание, голос тише. "Доброе утро, Сара..."

"Доброе утро, Вики".

Это была ее собственная вина. Если бы она не была неуклюжей, упрямой сукой подростка, все было бы совсем по-другому. Если бы она не дулась на своего отца, не дралась, как кошка, со своей матерью, она бы сейчас не развешивала поношенные трусы Фредерика на раме для сушки на крошечной задней лужайке в Сиреневых садах, Тэдли. В круге бракосочетания Сан-Нингдейл должен был появиться приятный молодой человек, а затем хороший дом в Аскоте и, возможно, коттедж в Девоне, и два мальчика в хорошей подготовительной школе в Суррее. Но это был ее выбор. Она отвернулась от своего воспитания, но не имело значения, сколько раз она говорила об этом Вики. Она всегда собиралась быть миссис Биссет для Вики и миссис Биссет для Дороти с другой стороны.

"Значит, никакого этого "гриппа" у тебя нет?"

"У меня не было бы на это времени, Вики".

"Значит, ты занят?"

Она увидела удрученное лицо Вики через забор. Бедная маленькая душа, должно быть, одинока, как грех. Заходи, вступай в клуб...

Она весело сказала: "Сегодня важный день, Вики. Я записываюсь на курсы рисования ".

Ей не нужно было говорить девушке. Ей не нужно было никому говорить.

Она не сказала Фредерику, просто, казалось, было неподходящее время.

"О, это умно, миссис... Сара".

"Вероятно, будет кровавое месиво".

Она должна была остаться и поговорить с девушкой, но этим утром, в отличие от большинства утра, ей нужно было уложиться в крайний срок.

Просто не хватило извести, чтобы вести разговор в стиле мыльной оперы через забор. Это был их забор, и он рушился, и она указала на это Фредерику, и она знала, что он ничего не предпримет по этому поводу, не больше, чем купил бы себе новые трусы. Он сказал, что предпочел бы, чтобы деньги, которые они могли позволить себе за одежду, шли на спины мальчиков и на нее. Она подумала, что ее отец, вероятно, сейчас зарабатывает больше, чем?100 000 в год, но она не знала наверняка, потому что прошло девять лет с тех пор, как она в последний раз навещала его, четыре года с тех пор, как она в последний раз получала от него рождественскую открытку . Ее мать даже не позвонила. Ни у кого из них нет причин писать или звонить, не после того, что было сказано.

"Было бы замечательно иметь возможность делать фотографии".

В доме звонил телефон.

У нее была последняя из рубашек, прикрепленная к рамке.

Она должна была остаться, чтобы поговорить с девушкой, но у нее зазвонил телефон.

"Извини, Вики, в другой раз..."

Она вбежала внутрь. Она прошла через свою кухню, мимо бассейна с водой. Муж Дороти подключил для нее подержанную стиральную машину и отказался принимать деньги, потратив на это все субботнее утро. Поскольку он отказался платить, она не могла попросить его вернуться снова, чтобы разобраться с утечкой. Так что это продолжало бы протекать. Она прошла через холл. Им нужен был новый ковер в холле и на лестнице. Она подняла телефонную трубку.

"Да?"

Это был менеджер банка "Ллойд".

"Да?"

Он дважды писал мистеру Биссетту.

"Доктор Биссетт, да?"

Он дважды писал, прося о встрече, и не получил ответа. Нужно было обсудить вопросы, которые действительно были довольно срочными. Не будет ли доктор Биссетт так любезен перезвонить и договориться о встрече?

"Я скажу ему, что ты звонил".

Он был бы очень благодарен, если бы она сделала именно это.

Она повесила трубку, потому что видела два письма. Первый был доставлен за десять дней до этого, а второй - за четыре дня до этого. Она видела, как он за десять дней до этого и за четыре дня до этого собирал письма с кухонного стола и складывал их в свой портфель. Он не обратил на них внимания, а она не спрашивала.

Каждое утро она была слишком занята подготовкой мальчиков к запросу писем из банка. Прошло много лет с тех пор, как она в последний раз была на уроке рисования. Она действительно не знала, что ей следует надеть, но в то утро она надела старую пару джинсов. Все ее джинсы были старыми. Она была одета в ярко-красную блузку и свободный шерстяной синий кардиган, а свои длинные темные волосы она завязала в конский хвост оранжевым шарфом. Она не ходила на занятия по искусству с тех пор, как вышла замуж.

Она думала, что хорошо выглядит, и чувствовала себя чертовски хорошо, и она не собиралась позволять телефонному звонку менеджера банка испортить ее редко испытываемое волнение.

Когда наступили сумерки, Кольт вышел из деревни Аль-Мансурия. Последний луч света играл на стене утеса Джабаль Хамрин, но к тому времени, когда он достигнет крутого склона, его накроет тьма. Солнечные лучи задержались на единственной узкой башне минарета в деревне позади него и на плоских крышах, где рифленое железо было утяжелено тяжелыми камнями от весенних порывов ветра.

Когда он избавился от стад коз и овец, которые паслись вокруг деревни, он спустился к реке, которая была притоком далекого Тигра. Его ботинки были удобными, с глубоким протектором. Он спустился к кромке воды. Пальцами он отколол грязь с берега реки и намочил ее в реке.

Он размазал грязь по лицу, а затем по коже головы, так что она запуталась в его коротко подстриженных волосах. Он нанес больше грязи на горло, спустился на грудь и плечи. Наконец, он натер им свои руки и запястья.

Они тестировали его в Афинах, теперь они тестировали его снова.

Он без колебаний сказал себе, что выиграет.

Неудача, часто говорил он себе, не была частью его жизни.

Он сел вперед, в клубе, потому что Турист был полон. Весь самолет был переполнен, и Ник хорошо сделал, что вообще достал ему место. Он никогда раньше не проходил таможенный и иммиграционный контроль в Хитроу. Неплохой опыт, потому что там был англичанин с именем Эрлиха на листе картона, ожидающий у входа в иммиграционную службу. Это было хорошо. У него не было бы своего чемодана, чтобы показать. У мужчины была карточка, которая выполняла работу на стойке регистрации, избавляла их от очереди, и это тоже помогало на таможне. Парень позволил ему самому нести свой чемодан и провел его в вестибюль, где его ждал английский водитель из пула посольства.

Это было нормально. Он не рассчитывал, что кто-то из команды связи приедет из центра Лондона только для того, чтобы пожать ему руку, обсудить результаты бейсбола и отвезти его обратно. Это был хороший выезд в город, на фоне исходящего пригородного трафика.

Они оказались недалеко от посольства на дороге, называемой Саут-Одли-стрит.

Водитель передал Эрлиху конверт со своим именем и адресом на Саут-Одли-стрит. За стеклянной дверью его встретил сотрудник службы безопасности в штатском, совсем не разговорчивый, вероятно, из Канзаса. Ему дали ключ и оставили самому искать дорогу на два лестничных пролета.

Это была комната, похожая на любую другую комнату. Это было то, к чему привык Билл Эрлих, холостяк, - чистое и бездушное. Внутри конверта была записка от юридического атташе из Лондона. В тот вечер он был связан, приношу извинения, а остальная часть его команды отсутствовала в городе. Мог ли Эрлих быть в офисе атташе в восемь утра в посольстве?

Эрлих был один в городе, который он не знал. Он набрал номер Джо в Риме и становился все одиноче и печальнее, когда телефон звонил снова и снова, оставаясь без ответа.

Кольт мог легко убить его. Кольт думал, что "элита" - самое заезженное слово в военном словаре. Он считал, что слово "элита" обычно применялось к тем, у кого была лучшая рекламная машина. В "Багдад Таймс", англоязычной газете, президентская гвардия всегда описывалась как элитная сила. У них был весь комплект, вплоть до ночного прицела. У них были бивуаки, спальные мешки и анораки для холодной погоды.

Он обнаружил наблюдательный пункт в двух милях за внешним краем Джебель Хамрина. Он обошел его и подошел к ним сзади. Трое солдат президентской гвардии.

Они работали два часа включенными, четыре часа выключенными. Это было первое препятствие на его пути от А1 Мансурия до Кара Таппа, и он мог бы проигнорировать его, просто продолжить, но это был не его путь.

Он неподвижно ждал, пока на его теле не осядет иней.

Во рту у солдата был кляп, колено Кольта упиралось в поясницу, а сама сила руки Кольта прижала запястья солдата к лопаткам.

Он связал солдата так, что тот не мог пошевелить ногами или руками. Поверх кляпа он засунул в рот солдату его собственный грязный носовой платок.

Там, где он был ребенком, когда лиса приходила ночью к забаррикадированным курятникам, тогда старый педераст всегда нюхал стены курятника, оставлял свою вонь, хвастался, что он был там.

И полковника позабавило бы услышать, что он сделал с элитной охраной президента.

У него было бы на них 90 минут старта, может быть, дольше.

"Я боюсь, доктор Биссетт, что игнорирование фактов не заставит эти факты исчезнуть".

Было четверть десятого. Это было через час после того, как Биссетт обычно был за своим столом.

"Теперь, если бы мы могли, пожалуйста, просто просмотреть цифры ..."

Он ненавидел опаздывать, Так его воспитали.

"Ваша зарплата старшего научного сотрудника в настоящее время составляет 17 500 фунтов стерлингов. Я прав

Он слышал, как Кэрол всего неделю назад говорила, что человеку, который доставлял уголь в hn house, платили 345 фунтов стерлингов в неделю. За погрузку и разгрузку мешков с углем и вождение грузовика по деревням это составляло на 440 фунтов стерлингов в год больше, чем старший научный сотрудник зарабатывал, работая на оборону своей страны. Таково было общество, в котором они жили. Интеллект и ценность не учитываются.

"Ваша жена не работает, Не поймите меня неправильно, я не подразумеваю, что она должна работать... Иногда мне кажется, что многие из наших социальных проблем, с которыми в настоящее время сталкиваются молодые люди, вызваны тем, что матери выходят на работу... Итак, у домохозяйства нет другого источника дохода? Снова правильно?"

Она проработала в супермаркете на Малфордс-Хилл пять с половиной месяцев -. Это был первый раз, когда он действительно увидел Сару в слезах. Адам упал на игровой площадке, ударился головой о скамейку, был доставлен в больницу. В школе не было его номера в A.W.E. Учителя не могли спросить Фрэнка, где может быть его мать, потому что его класс отсутствовал в течение дня на курсах проектирования. Впервые Сара узнала о травме Адама, когда она появилась, чтобы забрать его у школьных ворот. Она рассказала ему о взглядах, направленных на нее учителями Адама. Это был конец ее работы, и в любом случае деньги были сущими пустяками.

"Ваша ипотека в настоящее время установлена в размере 62 500 фунтов стерлингов, доктор Биссет, что несколько чрезмерно для вашей зарплаты, но я вполне понимаю, что вы покупали на пике рынка и что процентные ставки тогда были не на их нынешнем уровне".

Они переехали в Lilac Gardens летом 1988 года. Они заплатили 98 000 фунтов стерлингов. Они знали, что находятся на острие ножа, и процентные ставки были на уровне 8 процентов. Сара сказала, что она просто не готова больше жить на маленькой террасе, построенной на скорую руку в нижней части деревни.

"Нет, ваша зарплата составляет примерно 1460 фунтов стерлингов в месяц, брутто. Затем у нас есть налоги, страховка, ставки местных органов власти, пенсионные взносы и ипотека. Я бы оценил, что с учетом ваших расходов в вашем распоряжении остается около 600 фунтов стерлингов в месяц.

Но это, конечно, не учитывает ссуду, которую мы предоставили вам в начале года. Шесть тысяч пятьсот, подлежит возврату в течение трех лет, плюс, конечно, проценты. Это еще 180 фунтов в месяц, без процентов. Вы просрочили выплату процентов, доктор Биссет, и вы на два месяца просрочили выплату р е п а й м е н т ... "

Кредит предназначался для покупки подержанной Sierra, а затем был пополнен, чтобы покрыть ремонт, требуемый M.O. T.; а затем снова увеличился, когда Mini Сары только что умер у нее, истек посреди деревни с отметкой в 110 000 миль на надгробной плите. У Сары должна была быть машина. И снова пополнил, чтобы оплатить ремонт плоской крыши над кухней, а человек, который выполнил работу, должен был быть привлечен к ответственности за мошенничество.

"Д. Р. Биссетт, мне неприятно говорить это государственному служащему, но

... частное предприятие здесь стоит на коленях перед квалифицированными людьми ... "

"То, что меня интересует, бесполезно для частного сектора. И я ученый-исследователь, черт возьми, а не яппи ".

"Да будет так... Можете ли вы рассчитывать на продвижение по службе, лучшую шкалу заработной платы, более высокий ранг?"

"Я искал это годами, но я не отвечаю за продвижение по службе, а люди старше меня в моем отделе являются родиной самых блестящих умов в Англии, да и в других местах, если уж на то пошло".

Управляющий банком откинулся на спинку стула. Он был молод и первоначально, порхал с ветки на ветку и все время карабкался.

Его локти покоились на обитых кожей подлокотниках кресла, а пальцы были удобно сцеплены перед подбородком.

"Что-то должно быть сделано. Мы не можем продолжать в том же духе, доктор Биссетт,"

Сара сказала, что внешняя отделка дома деревом была в ужасном состоянии и нуждалась в покраске, и что пол на кухне нуждался в новом виниле, и что ковер в прихожей был ужасным. Сара сказала, что если они не могли сделать лучше, чем на прошлогодних каникулах, караван под дождем в Западном Уэльсе, то не стоило беспокоиться...

Биссетт встал.

Когда он злился, в его голосе снова проявлялся йоркширский говор, скрежет суровых улиц Лидса. Он так чертовски сильно боролся, чтобы оставить эти улицы позади. Вся эта борьба, только для того, чтобы этот выскочка читал ему нотации.

"Не говорите правительству, что "что-то должно быть сделано".

Попробуй сказать чертовой Даунинг-стрит: "Так дальше продолжаться не может ".

"Никто не заставлял тебя покупать этот дом".

Биссет уставился на него. "Никогда больше не говори мне ничего такого глупого, как это".

За свою взрослую жизнь он никогда никого не бил, конечно, не Сару, даже своих детей в гневе. Он встал, нависая над столом менеджера. Его лоб под вьющимися каштановыми волосами покраснел. Его очки съехали на дугу носа.

Его кулаки были сжаты по швам брюк. Его дыхание стало прерывистым.

"Успокойтесь, доктор Биссетт".

Он мог видеть, что его банковский менеджер еще глубже откинулся на спинку стула, почти съежившись.

Менеджер банка подождал, пока Биссетт не окажется у двери, пока он не был уверен в его безопасности.

"Я должен сказать это снова, доктор Биссетт, мы не можем продолжать в том же духе".

Дверь захлопнулась. Бумаги прыгнули на его стол. Справедливости ради, менеджер банка признал бы, что он не мог видеть, где бедняга мог бы создать другую экономику и продолжать жить наполовину приемлемой жизнью. Но мужчине не нужно было кричать...

В любом случае, все это было нелепо - поддерживать белого слона, когда каждый школьник знал, что холодная война закончилась.

Утро Эрлиха было списано со счетов. Он не ожидал, что перед ним расстелют красную ковровую дорожку, но он думал, что наконец-то он будет на работе, назначать встречи в пути. Юридический атташе 1 еще раз извинился, у него был поздний выпуск в его программе, проблема с мошеннической экстрадицией. Возникли проблемы с ордером, и юридический атташе собирался приехать в Новый Скотленд-Ярд утром и, возможно, во второй половине дня.

Смог бы Эрлих уложиться в восемь часов утра следующего дня?

Он позвонил в Рим, офис юридического атташе, и поговорил с девушкой, которая печатала его письма и отвечала на телефонные звонки. Он не знал, когда вернется, и ей следует отменить все на следующие несколько дней. Обед с командованием антитеррористической операции, которого он ждал целый год, встреча с хорошим парнем из Финансовой гвардии и игра в сквош с Дитером, который был вторым номером у юридического атташе, и он просто не знал, вернется ли он до поездки Всех звезд Малой лиги в Неаполь и игры против Шестого флота, которая стала кульминацией сезона, которую они играли теперь, благодаря итальянскому солнцу поздней осенью. Все, что у него на столе, переходит в режим ожидания.

Он никогда не был счастливым туристом, и пока его работа не была выполнена, пока убийца Гарри Лоуренса не был идентифицирован и пойман, он не мог представить себя в роли туриста при смене караула или Лондонском Тауэре, даже в "Уголке поэтов", который он жаждал увидеть, будучи страстным изучающим английскую поэзию... с этим пришлось бы подождать. Когда это задание будет выполнено хорошо и по-настоящему, он спросит Джо, долгий шанс, сможет ли она приехать сюда. Было бы приятно разделить это великолепие с Джо. К середине утра он прочитал дневной выпуск "Геральд трибюн". Под датой Рима, которая привлекла его внимание, он прочитал, что убийство профессора Зульфикара Хана окружено растущей тайной. Теперь стало известно, что тело профессора, который специализировался на ядерной физике, было востребовано посольством Ирака в Риме. Еще не было известно, что привело Профессора в город...

К тому времени, как он прочитал комикс "Геральд трибюн" с первой страницы до последней, пришла горничная, чтобы убрать его комнату. Послышалось неодобрительное фырканье, означающее, что взрослому мужчине недопустимо оставаться в своей спальне в середине утра, а не на рабочем месте.

Ее пылесос выгнал его на улицу в поисках кофейни.

Два эспрессо и датское печенье позже, он опустился до покупки открыток. Один для Джо. Он попытался еще раз рано утром, и снова трубку не взяли. Он мог позвонить в офис C.B.S. в Риме и спросить, где она, куда они ее отправили. Но Джо никогда не звонила ему на работу, а он никогда не звонил секретарше в ее офисе, чтобы узнать, каким рейсом она улетела.

Это был их путь, их понимание. "Геральд трибюн" сообщила ему, что в Праге усилилась неразбериха, в Загребе - беспорядки, в Женеве - заседание O.P.E.C., а в Мадриде вечером начинается европейский саммит. Ее могли назначить к любому из них. Он бы не признался в этом Джо, но в глубине души его возмущало, что ее не было в городе и она не отвечала на его звонки. Они встречались всякий раз, когда у нее был свободный вечер, и у него был свободный вечер, и это было не часто. Еще реже им удавалось провести выходные вместе в деревнях вокруг Орвието.

Они проводили вечера вместе в траттории на площади рядом с Понте Мильвио или в Трастевере, прежде чем провести пару часов у него дома или половину ночи в ее квартире. Каждый из них сказал, что это их устраивает, такие отношения. Он написал: "Джо, милая, ты возьмешь трубку, черт возьми? Это я, твой друг, и мне нужно услышать твой голос. Где ты? Может быть, ты в Лондоне. В будущем буду более внимательно присматриваться ко всем девушкам. На всякий случай.'

Один для его матери. Его мать вышла замуж за Херби Мейсона всего через три года после того, как был убит его отец. Они владели хозяйственным магазином и закусочной в Белых горах Нью-Гэмпшира, обслуживая туристов и отдыхающих в кемпингах на Аппалачской тропе. Он редко получал весточки от своей матери, но он звонил ей каждое рождественское утро, где бы он ни был, и на ее день рождения, и он посылал ей, может быть, дюжину открыток в год.

Один для его бабушки и дедушки. Они были родственниками его матери, у них был старый, потрескавшийся кирпичный дом недалеко от причалов гавани в Аннаполисе, штат Мэриленд. Он любил их обоих. Немного корректное для маленького мальчика, немного официальное, но они были его родителями по доверенности в школьных семестрах после смерти его отца и после того, как его мать ушла с Херби. Хорошие люди. Они ни разу не критиковали поведение его матери в присутствии своего внука. Школьные условия в Аннаполисе и каникулы в Белых горах, все могло быть намного хуже. Его дед был военным в отставке, участвовал в боевых действиях на Тихом океане и у берегов Кореи, где у него было собственное командование.

Если бы его отец был жив, ему сейчас было бы за шестьдесят. Каждый раз, когда он писал открытки своей матери и бабушке с дедушкой, воспоминания об отце оживали. Воспоминания о человеке, отправляющемся за границу в своей лучшей форме. Воспоминания о мужчине, возвращающемся домой на похороны со всеми воинскими почестями... Такое было очень давно.

Однажды он слышал, как один англичанин сказал, что все, что он знает о ядерной физике, можно написать на обратной стороне черной смородины.

Это выражение все еще доставляло ему удовольствие, и он использовал бы его, чтобы описать свое собственное ограниченное понимание предмета, но оно было бы потрачено впустую на мужчину ростом с воробья, сидящего через большой стол от него. Полковник быстро оценил, что если ему нужно описать чувство юмора доктора Тарика, то ему нужна только задняя часть черной смородины, и с запасом.

Служба в армии - вот что понимал полковник. Будучи молодым десантником, он сражался на севере против курдских повстанцев. Именно там была создана его репутация. Его нынешнюю известность принесла героическая оборона позиций его батальона на дороге Басра -Багдад, когда крысы из Ирана тысячами хлынули из болотистых местностей. Он командовал подразделением президентской гвардии, которое обеспечивало непосредственный эскорт председателю Совета революционного командования. Когда подонки-предатели, твари из Аль Даава аль Исламия, в последний раз пытались убить председателя, шестеро охранников были убиты, полковник получил пулю в живот, но Председатель выжил невредимым. Последовали награды. Вознаграждение председателя может быть щедрым. Но полковник позаботился о том, чтобы его имя не было выдвинуто на повышение. Он мог бы поучиться на судьбе тех, кто забрался слишком высоко. Он никогда не был бы соперником, он оставался бы верным слугой Председателя. Теперь он руководил подразделением военной разведки, занимающимся безопасностью государства от угроз за его пределами.

Доктор Тарик рассказал ему о смерти профессора Хана, о дезертирстве двух французских инженеров и инженеров итальянской лаборатории, о письме-бомбе, которое было получено с правильным адресом в тот же комплекс, в то самое здание рядом с тем, в котором он сейчас сидел. Ему рассказали о том, как доктор Тарик прошелся по офисам и лабораториям, о его попытке поддержать моральный дух немцев, австрийцев и еще двух итальянцев и шведа. Ему сказали, что страх должен быть прижжен, что дезертирство должно быть остановлено.

"Я буду откровенен, полковник. Я не могу терять время ".

"Конечно".

"Мы можем обманывать самих себя, и мы могли бы вводить в заблуждение других, относительно реальной ситуации здесь, и чего мы достигаем? Только существенная потеря времени".

"Я понимаю, доктор Тарик".

"Если бы этот комплекс не был разбомблен сионистами в 1981 году, то к настоящему времени у нас был бы потенциал для производства ядерных боеголовок. Во время войны с фанатиками Хомейни я не мог располагать необходимыми ресурсами для возобновления программы после неудачи 81-го года. Теперь у меня есть необходимые ресурсы. У меня есть обязательство председателя. Но - и именно поэтому я обязан потребовать вашего сотрудничества - на определенном уровне в моей команде есть пробелы. В определенных областях программы мне не хватает людей с необходимым опытом. Я вербовался за границей в этих областях, вы меня понимаете?"

"Я понимаю тебя".

"Я завербовал профессора Хана..."

"Я понимаю тебя".

Полковник не нуждался в инструктаже по политике страха. Он отдавал приказы расстреливать курдские деревни. Он публично казнил дезертиров из своего батальона, когда тот сражался за свою жизнь на дороге Басра -Багдад. Он был свидетелем смерти через повешение двух членов A1 Daawa al Islamiya, которые, как считалось, были связаны с покушением на жизнь председателя.

Большая часть его нынешней работы была направлена на то, чтобы заставить замолчать сообщество диссидентов в изгнании с помощью страха. Заставить их замолчать или убить их.

"Сионисты убили профессора Хана, они послали письмо-бомбу, просто чтобы создать атмосферу террора среди иностранных граждан, нанятых мной".

"Профессор Хан путешествовал... "

"Тайно, конечно. И все же, очевидно, они знали его маршрут.

Точно так же, как они смогли выделить важного члена моего персонала здесь и обращаться к нему по имени ".

Полковник зажег свою сигарету. Он выпустил дым к потолку.

"Тогда у вас не одна проблема, доктор Тарик".

Доктор Тарик сказал: "Совершенно верно, полковник. У меня есть кто-то, кто сливает информацию изнутри Тувайты. И у меня есть проблема заполнения пробелов извне, из высших эшелонов научного сообщества, которое становится все более, а не менее враждебным. Как я уже сказал, я буду откровенен. Я осознаю масштабы проблемы ".

"Чем ты можешь заполнить такие пробелы?"

" Больше не из Франции, я думаю. И, возможно, не из Италии, хотя на сегодняшний день это были наши лучшие места для вербовки. Советский Союз и Китай не являются невозможными, но мы не были успешны там раньше. В Соединенных Штатах все сложно. Их службы безопасности бдительны, а их частный сектор платит чрезмерно высокую заработную плату. В Великобритании, с другой стороны, положение совсем другое. Я должен обратить внимание на Британию, полковник. Я должен присмотреться к созданию атомного оружия в деревне Олдермастон в долине Темзы

Полковник громко рассмеялся "Я добираюсь на автобусе, не так ли? Я подъезжаю на автобусе к входной двери. Я кричу очень громким голосом, что Республика Ирак хорошо заплатит ученым-атомщикам. Я заправляю автобус и везу его в аэропорт. Это то, что ты имеешь в виду?"

Он был прав в первый раз. В этом человеке не было ни капли юмора. Раздался тонкий голос, доносившийся до него через стол.

"Напоминаю вам, что у меня есть поддержка председателя Совета Революционного командования. И Председатель, который соизволяет оказать вам определенное доверие, полковник, ожидает, что поиск того, чего я хочу от вас, станет вашим неотложным приоритетом. Мне нужен ученый, который специализируется на физике имплозии ".

Полковник достал блокнот. Он написал "физику имплозии".

Он договорился вернуться в то же время на следующий день, чтобы приступить к выявлению предателя в Тувайта.

Он оставил после себя сцену, все еще шокирующе очевидную, разрушения израильтянами реактора в Осираке, сплющенную бетонную насыпь. Когда его машина проезжала мимо ракетных установок, мимо охраны, он потребовал скорости. Он хотел проехать через Багдад до вечернего движения. Он был спокоен в машине - никаких его обычных подшучиваний над своим водителем - пока он переваривал последствия неудачи доктора Тарика. Шпион в Тувайта был бы интересным испытанием. На этот раз использование страха в качестве оружия, безусловно, было бы контрпродуктивным. Но закупка ученых из-за рубежа в качестве новинки заинтриговала его. Это было несколько за пределами его компетенции, и все же, подумал он, любой, кто был готов покинуть западное ядерное учреждение, чтобы помочь доктору Тарику создать его атомную бомбу, был либо идиотом, либо предателем, а предатели, в конце концов, были его особой темой. И чтобы решить проблемы доктора Тарика, все, что ему нужно было сделать, это найти двух предателей. Один здесь и молись, чтобы он не стал еще одним ученым, которого нужно заменить, и еще один на Западе. Полковнику на мгновение представилось, как он попадает в плен к силам специального назначения западной армии, когда он пытался завербовать физика, которым хотел стать, в деревне Кара Таппа до того, как сумерки превратятся в ночь.

Новейшее здание в центре Кара-Таппы было построено в 1934 году. Это была кофейня. Над верандой висели масляные лампы, и они отбрасывали черные тени на вход в мечеть и на магазин, где продавалась одежда, давно закрытый. Через площадь проходила открытая канализация деревни. Лампы из кофейни мерцали на его серебристой, блестящей поверхности. Кофейня была заброшена, площадь была пуста. Не было ни одного жителя деревни, который осмелился бы выйти из-за своей закрытой двери, с тех пор как иностранец пришел в деревню.

На краю коллектора лежал Кольт. Боль пронзила все его тело.

Фары Мерседеса обнаружили его. Он услышал, как хлопнула дверца машины. Он посмотрел в лицо полковнику.

"Ты выиграл?"

Он приехал в деревню налегке, неся с собой шлем-балаклаву, ремень с лямками и брюки, а также жестяную посуду - все это принадлежало президентской гвардии. Он победил, потому что на протяжении 20 миль открытой местности он ускользал от патрулей президентской гвардии.

Он вышел, растрепанный и заляпанный грязью, на площадь из кофейни и бросил к ногам Капитана те трофеи, которые по пути прихватил с трех разных наблюдательных постов. Он прошел через задний двор кофейни, через кухню, на веранду. Кольт смеялся над капитаном и окружавшими его людьми, смеялся до тех пор, пока они не выместили на нем свою неудачу самым жестоким избиением, которое он когда-либо получал. Ему стало интересно, сколько полковник поставил на его выигрыш.

Его голос был похож на карканье. "Никаких проблем".

4

Эрлих был доволен просто тем, что находится на родной территории. Он не мог представить государственного служащего, работающего за границей, который не испытывал бы такого чувства удовольствия, поднимаясь по ступенькам своего посольства в иностранной столице. Мимо местного охранника, который не в счет, и до одетого в лучшее морского пехотинца. Морской пехотинец был тем местом, где Эрлих мог поверить, что он начал принадлежать. Четыре минуты, сидящий в большом вестибюле и слышащий плеск декоративного бассейна и водопада, и даму, идущую ему навстречу. В каждом посольстве, которое, как он знал, имело офис юридического атташе, была женщина, которая выглядела как мать каждого, и которая конфиденциально печатала и приветствовала внизу. Как раз вовремя, чтобы рассмотреть портреты самых последних послов, прежде чем она окажется рядом с ним, с волосами, собранными в пучок, в туфлях на плоской подошве, блузке и кардигане, пожмет ему руку и поприветствует его. Поднялись на лифте на три этажа и дальше по длинному коридору, в котором царил хаос, потому что электрики меняли проводку на этаже, и дальше к охраняемым воротам на территорию Бюро. Должно быть, там был чертеж в F. B.I.H. Q. для помещений юридических атташе, потому что установка в Лондоне, механизм внешней бронированной двери, был идентичен тому, что был в Риме.

Иногда, за его спиной, подчиненные называли его Отчаявшимся, в лицо он всегда был Дэном. Все федералы использовали свои настоящие имена, независимо от их ранга. Режиссер был единственным, кого называли как угодно, кроме его имени, которое было частью фольклора.

Дэн Руан, атташе по правовым вопросам, чувствовал себя как дома в своем кабинете, как будто он был продолжением его комфортабельного дома на севере Лондона.

Гравюры "Войны в Индии" на стенах принадлежали ему; у него были собственные книжные шкафы, письменный стол его партнера в георгианском стиле и собственное наклонное кресло с кожаной спинкой. Он вежливо извинился за то, что ему пришлось отменить встречу накануне.

"Тогда что у тебя есть, Билл?"

"У него английский акцент. Либо его настоящее имя, либо имя, на которое он откликается, "Кольт". Он работает на иракцев. На 99 процентов уверен, что он был наемным убийцей диссидента. Похоже, Гарри просто встал на пути ".

"Гарри?"

"Гарри Лоуренс, Агентство, тоже друг".

"Дружеские отношения должны отойти на второй план для расследования. Но ты бы это знал. Что еще у вас есть на убийцу?"

"Больше ничего, пока нет".

"Что там говорят в Агентстве?"

"Они говорят, что это иракцы, но никто и пальцем не пошевелит, чтобы пожаловаться, пока дело не будет закрыто".

"Что тебе здесь нужно?"

Огромные ноги Руане в носках лежали на столе. Его стул был откинут назад настолько, насколько это было возможно. Из шкафа рядом с привинченным напольным сейфом он достал жестяную посуду, в которой хранил набор для чистки обуви. Он втирал полироль маленькими кругами в обувь, которая, по мнению Эрлиха, была великолепно отполирована. Курсант Вест-Пойнта уже гордился бы этими ботинками. Обычно Эрлиху требовалось чуть больше 30 секунд, чтобы привести свои ботинки в презентабельный вид, но сейчас Руане полировал их золотой тряпкой для вытирания пыли.

"Я хочу, чтобы ублюдка назвали, затем я хочу быть частью команды, которая отправляется на его охоту".

"Звучит примерно так".

"И это должен быть город, где я получу его имя".

"Тебе сильно помогли в Афинах?"

"Извините, они, они нассали на меня".,

Полироль и тряпки были аккуратно сложены обратно в форму для мытья посуды. Жестяная банка для столовой посуды была взломана в шкафу. Он не мог видеть лица Руане, потому что Ил наклонился ниже края стола, когда надевал ботинки. Голос был похож на рычание.

"Тебе нравится, Билл, когда на тебя мочатся?"

"Меня это не беспокоило".

"Не лишит тебя сна?"

"Мало что помогает".

Руан достал из кармана ключ, который был прикреплен к его поясному ремню тонкой цепочкой. Он отпер ящик. Он достал маленькую записную книжку в черной коже.

"Знаешь ли ты, какая форма в этой стране, Билл?"

"Никогда здесь не работал".

"Хорошо, окей, перевари..."

Туфли снова стояли на столе. Эрлих мог видеть только подошвы. По крайней мере, подошвы не были отполированы.

"... В Лондоне я работаю через три агентства - вы заметили, что я говорю, что я работаю через - Я не знаю, что вы, ребята, получаете в Риме, но здесь это через... это большую часть времени ..."

На лице была сухая улыбка. "... Три агентства - это, во-первых, Секретная разведывательная служба, которая занимается исключительно сбором разведданных за рубежом, так же, как и Агентство. Во-вторых, служба безопасности, которая является внутренней, несет ответственность за контршпионаж и глубоко погружена в борьбу с терроризмом. Третье, Специальное подразделение столичной полиции, у которого примерно такая же работа, что и у службы безопасности, но они более откровенны, более заметны. Что застрянет у них в горле, у любого из этих нарядов, так это если мы начнем бегать вокруг, как будто это наша территория ".

"Что это значит?"

"Это означает, что я здесь выполняю роль связующего звена. Это означает, что я должен работать через этих парней. Это значит, что я не играю здесь, как бычок из Вайоминга в стекольной лавке ... если только мне не придется... Понравился вчерашний день?"

"Нет".

"Жаль, возможно, это был твой последний выходной за не знаю сколько времени",

Ножки не касались столешницы. Когда его вес сошел с него, стул встал вертикально. Адресная книга Руане была у него в руке, когда он подошел к двери офиса. Эрлих слышал свои инструкции женщине, которая привела его на третий этаж. Три имени, три цифры, необходимые встречи в этот день. Никаких оправданий, никакой ерунды о предыдущих встречах, три встречи в тот день.

Руане отвернулся от двери.

"когда-то я был в твоем возрасте. Я рассчитывал вырваться вперед. В то время я бы отдал свою правую руку, чтобы иметь возможность, которую ты перехватил. Делай хорошо, и ты добьешься успеха, перейди мне дорогу, и ты этого не сделаешь. Ты со мной? Ничего личного, Билл, но просто помни, что я работаю в этом городе, и чтобы я мог здесь работать, мне нужно, чтобы передо мной открывались двери. Ты нарушишь мою подачу, и ты сядешь на следующий самолет обратно в Афины, был ли Гарри Лоуренс твоим другом или нет, будь это проклято на твоем послужном списке

... Понял меня?"

"Понял тебя, Дэн".

Свисток на чайнике и звонок на входной двери сработали одновременно.

Майор Роланд Так миролюбиво выругался себе под нос. Медсестра Джонс была занятой женщиной, и он ценил минуты, проведенные с ней за чашкой чая, когда она спускалась из спальни.

Он оставил ее прислоненной к стене. Кухня была самой теплой комнатой в доме, не считая комнаты больного. Он прошел через холл, а собака следовала за ним по пятам. Собака неизменно следовала за ним до двери, как будто с каждым посетителем она ожидала, что ее хозяин вернется.

Он открыл дверь.

На крыльце стоял молодой человек и оглядывался по сторонам. Смотреть особо не на что, потому что лужайка перед домом и подъездная дорога к особняку были в беспорядке. Листья не были убраны, а гравий был покрыт сорняками. За молодым человеком стоял небольшой фургон, принадлежащий фирме по уборке домашнего хозяйства.

"Майор тукк?"

"Да".

"Могу я войти, пожалуйста?"

"Для чего?"

Мужчина снова огляделся вокруг, как будто ожидал, что за ними наблюдают. Тук не думал, что они были такими, не в тот день.

"У меня есть письмо для тебя... "

"Святые небеса, мой дорогой друг... заходите."

Каждый раз это был другой курьер, другая обложка. Молодой человек последовал за ним в холл, тщательно вытирая ноги о коврик. Собака потеряла интерес и направлялась обратно на кухню. В том году было два письма. Он, конечно, хотел получить письма, но каждый раз они разрушали спокойную рутину поместья. Мальчик был их сыном, черт возьми, от этого никуда не деться. Курьер достал из внутреннего кармана конверт и передал его Таку, а также предложил ему бумагу и ручку, чтобы можно было подтвердить получение.

Так держал конверт в руке, и его кулак был сжат, сминая бумагу.

"Я никогда раньше об этом не спрашивал".

"О чем спрашивали, майор Тукк?"

"Могу ли я отправить ответ с вами?"

"Не понимаю, почему бы и нет. Я отдам это им, большего обещать не могу ".

Он сказал молодому человеку подождать в холле. Он пошел на кухню и попросил, не будет ли медсестра так любезна подождать, всего несколько минут, и он вышел из комнаты, прежде чем она смогла сказать ему, насколько плотный у нее график. Он оставил молодого человека любоваться головой горного козла, которая была установлена над часами в холле. Он вошел в свой кабинет и закрыл за собой дверь. Он вскрыл конверт. Он распотрошил четыре листа с почерком своего сына. Он сел за письменный стол, французский антиквариат, и взял лист почтовой бумаги. Он написал всего один лист. Мальчик был злым маленьким ублюдком, но он-имел право знать о болезни своей матери. Он не знал, продержится ли Луиза до Рождества. Он сложил бумагу и надписал конверт одним словом "КОЛЬТ".

Он вернулся в зал, молодой человек казался загипнотизированным нежным взглядом зверя на стене.

"Пожалуйста, попросите тех, кто послал вас, сделать все возможное, чтобы мой сын получил это письмо как можно быстрее, насколько это в человеческих силах".

Он выпустил молодого человека через парадную дверь. На мгновение он замер, положив руку на плечо курьера, как будто это была ниточка, пусть и слабая, к его сыну. Он закрыл дверь. Он услышал, как снаружи завелся двигатель. Он не думал, что за домом следили в тот день. Собака обычно знала, следили ли за домом. Когда у нее шерсть была высоко на плечах, когда она скулила и царапалась у задней двери, тогда за домом наблюдали. Он вернулся на кухню. Благодарю Господа за этот Ага, за его комфорт.

Сестра Джонс, благослови ее господь, заварила чай. Она налила себе в кружку, размешала с двумя кусочками сахара, а затем налила ему.

Он знал медсестру Джонс в течение тридцати лет, она была учреждением в деревне.

"Как раз время для быстрого, майор".

"Как она?"

"Я оставила для вас список покупок - только аптека в Уорминстере и супермаркет".

"Миссис Джонс, как она?"

"Теряю волю продолжать борьбу - но тогда ты бы знал это лучше меня".

"Да".

Он сидел за кухонным столом. На столе лежала газета за этот день и за предыдущий, ни одна из них не была развернута. Он бережно держал кружку в руках. Она сказала ему, когда вернется.

Она сказала, что сама разберется.

Допив чай, он медленно поднялся по лестнице.

У нее только что начались боли, когда Колт писал в последний раз, она не чувствовала себя в порядке.

Возможно, во всем была его вина. Сельские жители, которые держали уиппетов, лурчеров, лабрадоров и терьеров, говорили, что такой вещи, как плохая собака, не существует, есть только плохие владельцы, плохие заводчики и плохие тренеры. По мере того, как проходили последние месяцы и Луиза заболевала, он все чаще испытывал чувство вины. Он знал многих людей в деревне, почти всех, за исключением недавно прибывших и тех, кто использовал деревню как общежитие и кто работал в Бате, Чиппенхеме или Суиндоне, но он знал очень немногих, кого он мог бы причислить к друзьям. Проблема проживания в большом каменном особняке на окраина деревни, с деревьями, закрывающими ее от дороги, и подъездная дорога. Он не мог вспомнить ни одного мужчину или женщину в деревне, к которым он мог бы пойти и поговорить, и получить заверения в вопросе своей вины. Поскольку его жена, как и его Луиза, оступилась, не было друга, с которым он мог бы разделить горе, которое он испытывал по своему сыну. В свое время он был индивидуалистом, и за то, что он был индивидуалистом, его благодарный суверен приколол к его груди медаль за отвагу Военного креста. В худшие моменты своего отчаяния Так мог поверить, что маленький засранец научился быть индивидуалистом у своего отца.

У двери ее спальни он остановился. Он ненавидел находиться сейчас в этой комнате. Это была комната, которую они делили в течение 30 лет с тех пор, как переехали, чтобы претендовать на его наследство. Теперь он спал по соседству, в своей гардеробной. Он сделал паузу, чтобы избавиться от охватившей его печали.

Он улыбался, когда вошел в комнату.

"Хорошие новости, моя маленькая Флер, письмо от этого твоего юного негодяя, письмо от Кольта".

В комнате было сумрачно, потому что шторы были наполовину задернуты, но он увидел блеск ее глаз. Он подошел к кровати, сел и взял костлявую руку в свою.

"Я зачитаю вам, что этот негодяй может сказать в свое оправдание ... "

Эрлих не знал англичан. Ему никогда не приходилось работать бок о бок с ними.

Он подумал, что этот, должно быть, сбежал из Национального театра по дороге.

Они были в пабе с видом на Темзу, в двух шагах от Сенчури Хаус, офиса Секретной разведывательной службы.

Не было никакого способа, чтобы С.И.С. пустило Эрлиха в их многоэтажку, Руане предупредил его заранее.

На англичанине-эстраднике была розовая шелковая рубашка и галстук-бабочка в лаймовый горошек. Он был старым и напыщенным. Они находились в переполненном баре saloon с толпой людей в белых рубашках в обеденный перерыв, в то время как другой бар был заполнен торговцами зданиями. Для Эрлиха это было идиотское место для встречи. Их заставляли сидеть так близко, что каждая морщинка скуки на лице мужчины была очевидна. Мужчина, казалось, думал, что все сказанное ему было мучительно утомительным и едва ли стоило его внимания. Эрлих пил "Перье", Руан пил томатный сок. Англичанин выпил два больших джина с тоником, без льда, с лимоном. Эрлих дал ему кличку Кольт. Ему сказали, что это будет проверено.

Снаружи, наблюдая за удаляющимся по тротуару мужчиной, Руане сказал: "Только потому, что они говорят на нашем языке, не воображайте, что они делают вещи таким же образом. Верно, у Агентства есть адрес и указатель на правом повороте с кольцевой дороги. Этих людей не существует, по крайней мере, не здесь. Очень застенчивые люди ..."

"Они все такие экзотические?"

"Красочный, я согласен, но под этим бросающимся в глаза оперением вы узнаете, если вам так же повезет, как и вы амбициозны, очень приземленную птицу. Он организовал миссию в долине Бекаа и контролировал ее. Он добился с метким стрелком большего, чем могло бы сделать крыло "Фантома" израильских ВВС, убрал настоящего плохого парня ".

Эрлих намеренно сказал: "Извините, что я заговорил".

Письмо майора Така своему сыну, к настоящему времени зашифрованное, было передано с помощью телетайпа в Министерство обороны в Багдаде. Все вопросы, касающиеся Колина Оливье Луи Така, решались в этой небольшой группе офисов за их собственным забором по периметру и охранялись их собственными войсками. К тому времени, когда отец Кольта разогреет бульон, чтобы подать его наверх с яичницей-болтуньей и тостами, которые он сам съест на ужин, письмо его сыну будет доставлено в департамент полковника.

Время в личном мире Фредерика Биссетта, мире H3, называлось "встряской". Время было "быстрее, чем взмах бараньего хвоста". Время встряхивания измерялось со скоростью 1/100 000, сотая секунды. Процесс ядерного взрыва, который мог бы стереть с лица земли город, включал реакцию, происходящую за несколько сотен встряхиваний. Расстояние было подсчитано на новом языке, потому что было необходимо иметь возможность ссылаться на диаметр единицы, такой же маленький, как диаметр электрона, который вращается вокруг нейтрона в ядре атома. Диаметр электрона равен "ферми", названный в честь итальянского ученого, который выполнил этот математический расчет. В двенадцати дюймах 300 000 000 000 000 ферми. Температура обсуждалась в контексте нескольких сотен миллионов градусов по Цельсию, необходимых для отрыва электрона от атома водорода, жизненно важных для устранения гидростатических сил отталкивания ядер, оставляя их свободными для столкновения. Чем выше температура, тем больше сила столкновения, тем более полная реакция. Давление измерялось по шкале "мегабар". Давление в шахте ядерного взрыва составляло один мегабар, умноженный на миллион, что равно 8 миллиардам тонн на квадратный дюйм. Энергия была высвобождением такой мощности, что материал весом 2,2 фунта, плутоний, мог в случае полного деления вызвать невероятную силу в физических мышцах, которая была эквивалентна детонации 20 000 тонн обычного взрывчатого вещества.

За свою работу в те времена, на расстояниях, при температурах, давлении и энергии старшему научному сотруднику Биссетту, 8-му классу, платили меньше, чем его соседу-водопроводчику и его соседу -продавцу консервов.

Рубен Болл был у его двери.

Мужской голос гремел в маленькой комнате, его было слышно дальше по коридору в приемной, где Кэрол командовала своими секретарями.

"Скажи мне, будь добр, скажи мне, когда твой материал будет готов?"

Биссетт не ответил.

С каждым месяцем нагрузка от работы была все больше. Он должен нарисовать график возрастающего давления на его работу.

В программе Trident началось давление, потому что система, запускаемая с подводной лодки, была приоритетной программой на предприятии. Все было принесено в жертву Trident. Собственный проект Биссетта был отклонен назад, отняв у него коллег, лабораторное время, инженерное пространство, оборудование. Нехватка персонала была еще одним фактором.

Меньше ученых, меньше техников, меньше инженеров. Какой первоклассный выпускник естественных наук был бы принят на работу в A. W. E., когда он мог бы снова зарабатывать вдвое меньше или вдвое больше в частном секторе?

Возможно, не было денег на зарплату Фредерику Биссетту или средств, достаточных, чтобы снабдить его крайне необходимым оборудованием, но, клянусь Богом, о да, были деньги на строительную программу. Более миллиарда на комплекс А90, и он слышал, и он верил этому, что было 35 миллионов фунтов стерлингов только на новое ограждение и оборудование для охраны периметра ... Деньги за это, деньги не имеют значения для чертовых подрядчиков.

"Фредерик, я спросил, когда материал будет готов?"

Он чувствовал себя таким безнадежным. "Скоро, Рубен".

"Что значит "скоро", Фредерик?"

"Когда оно будет готово... "

"У меня утром встреча, Фредерик".

"Я делаю все, что в моих силах".

Дело в том, что там не было необходимых удобств. Компьютерное время было недоступно. Персонал был недоступен. Каждый раз, когда он отправлялся в зону, ему везло, что он получал полчаса их времени.

Его выслушали бы, и он увидел бы трясущиеся головы, и ему сказали бы, что помещения и персонал были привязаны, завязаны узлами на Трайденте.

"Итак, что мне им сказать?"

"Скажи им все, что, черт возьми, тебе нравится ..."

Он услышал, как закрылась дверь.

Абсурд с его стороны, потому что в конце следующей недели суперинтенданты должны были составить ежегодную аттестацию персонала. Его собственная оценка была написана Боллом.

"Рад видеть тебя, Дэн".

"И ты тоже".

"Жена получает удовольствие?"

"Очень много, кроме креветок".

"А ну, креветки. Креветки пользуются успехом не у всех."

Эрлих откинулся на спинку стула. Стул был неудобным, но, по крайней мере, им разрешили войти в здание. Какая куча... Они вернулись через реку и находились на улице недалеко от посольства. Он видел здание накануне, когда зашел поужинать в тратторию, не понимая, конечно, что это такое. Он учился. В уроке говорилось, что ни Секретная разведывательная служба, ни Служба безопасности не афишировали себя. На дверном проеме не было никакой таблички, только номер. Эрлих задавался вопросом, как мужчины и женщины могут работать в такой удручающей обстановке. Им разрешили войти, они прошли мимо охраны в форме, а затем им пришлось сидеть и ждать в выкрашенном в серый цвет вестибюле под наблюдением охранников в штатском, прежде чем мужчина спустился за ними. Они были в здании, но только что. Они прошли дюжину шагов по коридору первого этажа, а затем их провели в комнату для допросов.

" Я хотел бы, чтобы ты познакомился с Биллом Эрлихом, ФБР".

"Я Билл, рад с вами познакомиться".

"Джеймс Резерфорд. С удовольствием."

Эрлих посмотрел через пустой стол на Резерфорда. Он увидел крепкого мужчину с широкими плечами, приземистой шеей и хорошей шевелюрой темных волос. Он думал, что парень примерно его возраста, определенно не больше тридцати пяти. Его рабочая одежда состояла из бутылочно-зеленых шнуров и красновато-коричневого свитера, надетого поверх открытой клетчатой рубашки.

"Как мне тебя называть?"

"Как тебе нравится, Билл".

"Большинство людей называют его просто "Креветки", "Креветки Резерфорда","

- Сказал Руане.

"Джеймс прекрасно подойдет".

Руане сказал: "Господи, мы формальны? Ладно, пора работать...

Гарри Лоуренс, Агентство, застрелен в Афинах, я еду слишком быстро для тебя?"

"Я читал отчеты".

"Плохая новость в том, что тропа ведет прямо в ваш палисадник. Скажи ему, Билл".

Эрлих рассказал Резерфорду, что он знал об убийце, который говорил с английским акцентом и которому было выкрикнуто слово "Кольт".

"И это все?"

"Это все, что у меня пока есть".

Резерфорд ничего не записал. Он просто кивнул головой, а затем вернулся к разговору о светском вечере и о том, как трудно было не рисковать креветками, и он хотел знать, придут ли Дэн и его дама на новогоднюю вечеринку Сервиса.

Выйдя на тротуар, Эрлих сказал: "Спасибо, Дэн, но я бы не назвал этого парня воплощением энтузиазма".

Был момент резкого гнева со стороны Руане. "Он настолько хорош для своего возраста, насколько у них есть, а его жена - одна из самых милых женщин, которых я знаю в этом городе. Если ты просто случайно останешься здесь, ты научишься петь ему дифирамбы. Он может быть другом, действительно прекрасным другом. О, и не рассказывайте ему свои военные истории, потому что они могут показаться ему банальными ".

Дебби сказала: "Но ты должен прийти ..."

Сара покачала головой. Она скорчила гримасу. "Просто не могу сделать".

"Итак, что мне им сказать?"

"Скажи им все, что, черт возьми, тебе нравится ... "

Он услышал, как закрылась дверь.

Абсурд с его стороны, потому что в конце следующей недели суперинтенданты должны были составить ежегодную аттестацию персонала. Его собственная оценка была написана Боллом.

"Рад видеть тебя, Дэн".

"И ты тоже".

"Жена получает удовольствие?"

"Очень много, кроме креветок".

"А ну, креветки. Креветки пользуются успехом не у всех."

Эрлих откинулся на спинку стула. Стул был неудобным, но, по крайней мере, им разрешили войти в здание. Какая куча... Они вернулись через реку и находились на улице недалеко от посольства. Он видел здание накануне, когда зашел поужинать в тратторию, не понимая, конечно, что это такое. Он учился. В уроке говорилось, что ни Секретная разведывательная служба, ни Служба безопасности не афишировали себя. На дверном проеме не было никакой таблички, только номер. Эрлих задавался вопросом, как мужчины и женщины могут работать в такой удручающей обстановке. Им разрешили войти, они прошли мимо охраны в форме, а затем им пришлось сидеть и ждать в выкрашенном в серый цвет вестибюле под наблюдением охранников в штатском, прежде чем мужчина спустился за ними. Они были в здании, но только что. Они прошли дюжину шагов по коридору первого этажа, а затем их провели в комнату для допросов.

"Я хотел бы познакомить вас с Биллом Эрлихом, ФБР".

"Я Билл, рад с вами познакомиться".

"Джеймс Резерфорд. С удовольствием."

Эрлих посмотрел через пустой стол на Резерфорда, он увидел солидного человека. у него крепкие плечи, приземистая шея и хорошая шевелюра темного цвета. Он подумал, что парень примерно его возраста, определенно не старше тридцати пяти. Его рабочая одежда состояла из бутылочно-зеленых шнуров и красновато-коричневого свитера, надетого поверх открытой клетчатой рубашки.

"Как мне тебя называть?"

"Как тебе нравится, Билл".

"Большинство людей называют его просто "Креветки", "Креветки Резерфорда","

- Сказал Руане.

"Джеймс прекрасно подойдет".

Руане сказал: "Господи, мы формальны? Ладно, пора работать...

Гарри Лоуренс, Агентство, застрелен в Афинах, я еду слишком быстро для тебя?"

"Я читал отчеты".

"Плохая новость в том, что тропа ведет прямо в ваш палисадник. Скажи ему, Билл".

Эрлих рассказал Резерфорду, что он знал об убийце, который говорил с английским акцентом и которому было выкрикнуто слово "Кольт".

"И это все?"

"Это все, что у меня пока есть".

Резерфорд ничего не записал. Он просто кивнул головой, а затем вернулся к разговору о светском вечере и о том, как трудно было не рисковать креветками, и он хотел знать, придут ли Дэн и его дама на новогоднюю вечеринку Сервиса.

Выйдя на тротуар, Эрлих сказал: "Спасибо, Дэн, но я бы не назвал этого парня воплощением энтузиазма".

Был момент резкого гнева со стороны Руане. "Он настолько хорош для своего возраста, насколько у них есть, а его жена - одна из самых милых женщин, которых я знаю в этом городе. Если ты просто случайно останешься здесь, ты научишься петь ему дифирамбы. Он может быть другом, действительно прекрасным другом. О, и не рассказывайте ему свои военные истории, потому что они могут показаться ему банальными ".

Дебби сказала: "Но ты не должен приходить ..."

Сара покачала головой, Она скорчила гримасу. "Просто не могу сделать",

"Сара, мы группа домохозяек среднего возраста, ну, почти среднего возраста, которые развлекаются, пока мужчины трудятся, немного рисуя, делая наброски. В нашей уютной маленькой студии нет никого, кто обладал бы и четвертью того таланта, который есть у вас. Я и слышать об этом не хочу ".

"Это просто невозможно".

Дебби упорствовала. "Мы уходим после того, как дети благополучно окажутся в школе, мы возвращаемся до того, как они выйдут. У всех есть дети. Мы вернемся в считанные секунды... "

Сара отвела взгляд. Она повернулась спиной к Дебби. Она выглянула в окно. Они были в столовой дома Дебби. Она посмотрела через большое панорамное окно на ухоженную лужайку, на пруды и вдаль, на линию берез в глубине сада. Это был большой дом, по крайней мере, с четырьмя хорошими спальнями, и сад, должно быть, занимал большую часть двух акров.

"Есть ли проблема? Я имею в виду, скажи мне. Это только потому, что мы любители?"

Занятия проходили в доме Дебби. Когда она позвонила в ответ на рекламную открытку на доске объявлений в почтовом отделении Тэдли, она не подумала о том, где могут быть занятия.

Она хотела снова рисовать, и она не задавалась вопросом перед первым уроком о том, к какой группе она присоединится. Она была аутсайдером. Она приехала из жилого района в Тэдли, а ее муж работал в заведении за Фалькон-Гейт. Она не задумывалась о том, что, возможно, встраивается в социальную среду, от которой ушла, когда ушла из дома. Богатые жены с богатыми мужьями просто развлекаются два раза в неделю. Они ей нравились, вот в чем была проблема.

После урока они угостились ланчем, холодным лососем-пашот в первый день и лучшим куском холодной говядины на следующий, а также вином к нему и розыгрышем бутылки среди шестерых из них. Пять фунтов за каждый сорт... И там были ее материалы. Она могла бы сказать, со всей честностью, что она присмотрела свои краски и кисти из колледжа, но они были высохшими и не подлежали восстановлению. С тех пор, как ими в последний раз пользовались, должно быть, прошло лет десять. Для первого урока она только что взяла два мягких карандаша и делала наброски, пока остальные смешивали акварельные краски для натюрморта с миской яблок, апельсинов и груш. Для занятий в тот день она взяла свои акварели, купленные вместе с Визакардом в Рединге... Они ехали на микроавтобусе в Лондон для посещения галереи Тейт, с водителем, и транспорт был один.? 15 3 головы.

Просто досадная ошибка.

Она ждала после обеда. Она помогла Дебби убрать. Она хотела поговорить с Дебби после того, как остальные уйдут, и все разговоры за обедом были о поездке в Тейт.

Она могла бы купить каждому из мальчиков по паре кроссовок на то, что потратила на акварели.

"Это не имеет никакого отношения к тому, хорош ли я, достаточно ли мне повезло, что мне дано больше таланта, чем вам, остальным из вас ..."

Это было связано с деньгами, кровавыми, кровавыми, деньгами.

Она повернулась обратно к Дебби. Она чувствовала себя испачканной в своих старых джинсах и старой студенческой рабочей одежде для рисования. Другие женщины не достали что-то из нижнего ящика, чтобы прийти на занятия.

Другие женщины, Дебби и ее подруги, делали бы покупки в Ньюбери или Хангерфорде, бегали бы по бутикам в поисках чего-нибудь небрежного и подходящего. Муж Дебби владел бизнесом по разработке программного обеспечения за пределами Ньюбери.

"Черт возьми, неужели я тупой". Голос Дебби смягчился.

Сара повернулась к ней. В подвеску был вставлен бирюзовый камень, который свисал с тонкой золотой цепочки на шее Дебби. Цепочка была длинной, слишком длинной, и Дебби расстегнула две верхние пуговицы блузки, чтобы камень не был спрятан, Сара подумала, что камень стоил бы всех их собственных денег на покупку жилья в течение месяца после выплаты ипотеки.

"Это скучные старые деньги, не так ли?"

Сара кивнула, что Она должна была быть дома. Она должна была думать о чае для мальчиков и об ужине Фредерика

"Что ж, у меня есть решение", - сказала Дебби. "Ты будешь получать зарплату, Сара. Ты пойдешь на халяву в Тейт, потому что будешь нашим гидом. И здесь тоже, потому что, когда нам понадобится модель, ты будешь нашей моделью ".

Она так сильно хотела принадлежать, что ничего не могла с собой поделать.

Дебби сказала: "В любом случае, ты красивее любого из нас. Ты будешь великолепен".

Сара сказала: "Я действительно не..."

"Ты не скромничаешь, не так ли?"

Старший инспектор не был щеголем в одежде. Если он работал три дня и три ночи, то в костюме, который был на нем сейчас, и на его ботинках была грязь, и Эрлих не думал, что это произведет впечатление на Руане.

Зевок, затем глубокий вздох. Они находились в небольшом офисе на четвертом этаже, одна стена которого была стеклянной, а обогреватель работал на полную мощность. Снова зевок.

"Н о в, что я могу для вас сделать, джентльмены?"

Эрлих становился все более отточенным в рутине. Он мог бы изложить это в минимуме слов. Голос был английским, лицо - кавказским. Рост, примерно 5' 10". Возраст, около двадцати пяти. Глаза голубоватые.

Цвет лица загорелый. Сборка, прочная, без лишнего веса. Волосы короткие и светлые. Имя, на которое он откликался, "Кольт".

Старший инспектор Особого отдела больше не зевал. " Некий англичанин стреляет в сотрудника ЦРУ и иракского журналиста в Афинах, это довольно странная подстава, мистер Эрлих. Каков мотив?"

"Терроризм, спонсируемый иракским государством. По нашему мнению, они бы подстроили это, использовали вашего гражданина в качестве контрактника ".

"Не может быть, чтобы так много англичан имели квалификацию для работы такого рода, они не растут на деревьях. Вы говорите, одиночный выстрел в голову с двенадцати шагов. Он должен быть довольно интересным молодым человеком ".

Эрлих сказал: "Я хочу удостоверение личности".

"Я уверен, что ты бы... Работаешь на иракскую разведку? Англичанин? Если мы найдем его для вас, я полагаю, мы бы сами оценили несколько минут его времени, если мы найдем его ... "

И на лице старшего инспектора снова появилась зевота.

Эрлих сказал: "Я прошу вас приложить все усилия, сэр".

"Делаю то, что могу, большего обещать не могу".

Эрлих думал, что он ничего не будет делать, пока не опустит голову. Проблема была в том, что если он опустит голову, то может не проснуться в течение 24 часов.

Он прошел по коридору Нового Скотленд-Ярда с Руаном, мимо пламени, которое горело рядом с Книгой памяти. Выйдя на улицу, он собрался с духом, когда ветер хлестал их.

"Он будет вести с нами бизнес, Дэн?"

"Может быть. Он сделает все, что в его силах".

Эрлих сказал: "Я не понял, что именно мы были приоритетом".

Руане сказал: "У них может быть толпа в городе из Абу Нидаля.

То есть, у них действительно очень опасная публика, они просто думают, что они Абу Нидаль. У них нет линии на цели, но у них на кону четыре адреса. Он снял это, чтобы встретиться с тобой ".

"Приятно слышать, что хотя бы где-то убийство американца имеет значение".

"Нет, дело не в этом... Он должен мне в покере".

Кольта сопроводили в кабинет полковника.

Его пригласили сесть, ему предложили сигарету. Он сел напротив полковника. Он отказался от сигареты, он зажег для себя маленькую сигару. Полковник лучезарно взглянул на Кольта.

Не Колту спрашивать, почему его вызвали в разведывательный отдел министерства. Он редко задавал им вопросы.

Он рано понял, что они не ценят допросы.

Они ценили только ответы на свои собственные вопросы. Он вздрогнул.

Далеко по коридору от кабинета полковника закричал мужчина. Нарастающий вопль чистой агонии. И затем более короткий второй крик. А затем тишина.

Кольт уже отключил звук из своей головы, и полковник не подавал никаких признаков того, что услышал его. Когда кролик был в силке, связанный, и лиса приближалась, тогда кролик кричал в слезах и агонии. Кольт знал звук, он знал пути режима, который был его хозяином.

"Ты в порядке, жеребенок?"

"Очень хорошо, сэр".

"Не поврежден?"

"Девушки, которых я знаю, сэр, могли бы причинить мне боль похуже".

Полковник улыбнулся. "Я выиграл пари на тебя, Кольт".

"Я надеялся, что вы это сделаете, сэр".

"Я держу пари с моим другом, который командует 4-м батальоном президентской гвардии, что он может выделить людей стоимостью 0 долларов и что никто из них не поднимет на вас руку. Но ты был дерзок, забрав их комплект."

"Я надеюсь, что это была хорошая ставка на победу, сэр".

"Благосклонность тайской шлюхи... "

Кольт ухмыльнулся, и полковник рассмеялся. Кольт сидел прямо в кресле, так у него меньше болел позвоночник, меньше пульсировали почки. Его тело все еще было покрыто радугой синяков.

"Кольт, ты расскажешь мне о своем отце?"

Он говорил ровным монотонным голосом, подавляя все эмоции, которые он мог бы испытывать. " Он происходит из того, что в Англии называют хорошей семьей. У его родителей был статус, что значит хорошая семья.

Ему 70. Быть из так называемой хорошей семьи в наши дни мало что значит, и те деньги, которые требовались, чтобы все шло своим чередом несколько лет назад, сейчас ни к чему не приведут. После войны, когда он уволился из армии, он попробовал свои силы в нескольких вещах, и все они были в значительной степени катастрофой. Денег, которые он унаследовал вместе с домом, просто не хватило. Он пробовал бизнес, практически все. Когда я был ребенком, он продавал страховки, затем он продавал импортные дубленки на уличных рынках Лондона, затем это были яйца на свободном выгуле. Ни один из них не сработал. Я действительно не знаю, откуда берутся деньги, в эти дни Они живут, он и моя мать, в одном из этих чертовски больших загородных домов со сквозняками. Я полагаю, что оно вот-вот развалится на части. Он женился после войны. Моя мать француженка, они познакомились на войне. Правда в том, что все лучшее в жизни моего отца произошло во время войны. В начале войны он был молодым офицером регулярной гвардейской бригады и отправился во Францию с экспедиционными силами. Вы, наверное, слышали, что они сняли армию с пляжей Дюнкерка. Они сняли большинство из них, но арьергард и раненых оставили позади. Мой отец был в той последней шеренге, которая защищала бичхед. Когда он узнал, что утром они собираются сдаться, он ускользнул из своего подразделения. Полагаю, можно сказать, что он дезертировал. Он уехал в сельскую местность, а одиннадцать месяцев спустя вернулся в Англию. Он проехал через всю Францию и через Испанию, чтобы репатриироваться.

В начале войны в Лондоне они создали нечто под названием Управление специальных операций, и мой отец был прирожденным для этого. Он был завербован. В течение следующих трех лет его дважды сбрасывали с парашютом в Оккупированную Францию. Есть районы Франции, по крайней мере, раньше, где он был почти легендой. Не так уж много мест, где его помнили бы в эти дни, все те, кто мог его помнить, мертвы или пытаются умереть. Он был специалистом по взрывчатке. Сигнальные будки на железной дороге, линиях электропередач, мостах. Когда они послали больше людей на ту сторону, чтобы поддерживать с ним связь, это не сработало. Он был сам по себе, никогда не был командным игроком... Пока самолеты прилетали, чтобы сбросить его взрывчатку, ему было наплевать на остальные военные действия.

Когда все закончилось, он получил Военный крест от британцев и Военный крест от французов. Это было лучшее время в его жизни, и с тех пор все было на втором месте. Он старше своих лет, и я не знаю, сколько еще он сможет продержаться ".

"Ты гордишься им?"

" Мы привыкли ссориться утром, днем и ночью. Один раз кулаками, ботинками и зубами."

"Твой отец гордится своим сыном?"

Он мог ясно вспомнить, когда он в последний раз был в Особняке, в день, когда он уехал. Его мать плакала, когда рылась в доме в поисках денег для него и когда готовила бутерброды, чтобы завернуть их в жиронепроницаемую бумагу, потому что ему было бы опасно заходить в кафе по дороге в аэропорт. Его отец ходил за ним из комнаты в комнату, отставая на полдюжины шагов весь тот поздний вечер. Когда телефонный звонок предупредил, что Микки и Сисси арестованы, не было другого выбора, кроме как бежать. Там было в их сквоуте должно быть что-то, что приведет полицию к нему. Он вышел через кухонную дверь. Он оставил свою собаку привязанной к водосточной трубе у кухонной двери, чтобы она не могла последовать за ним. В конце огорода, у перелаза, ведущего в открытые поля, он оглянулся. Они были обрамлены дверным проемом кухни. Голова его матери была опущена в слезах. Его отец стоял прямо, обняв мать за плечи. Его отец не сказал ему ни единого слова, просто ходил за ним по дому, ни единого слова. Его мать помахала ему на прощание, а не отец.

"Сомневаюсь, что он подумал бы, что есть чем гордиться".

Полковник наклонился, чтобы достать лист бумаги из своего портфеля, затем подтолкнул расшифрованный машинописный текст через стол к Колту.

Кольт прочитал письмо, написанное в то же утро в спешке его отцом.

"Мне нужно домой, сэр".

Джеймс Резерфорд, первым делом после того, как закрыл за собой дверь, отнес стакан солодового виски наверх по узкой лестнице к своей жене.

Пенни сказала: " Если это не убьет креветочных жуков, это прикончит меня " .

"Мы идем на поправку?"

"Полагаю, что так".

" Сегодня звонил Дэн. Ты не один, у его жены то же самое."

Резерфорд знал, что его жене нравился Дэн Руан, у нее всегда находилось для него доброе слово. Жены-служанки обычно не были вовлечены в светскую жизнь, только когда это был американский вечер. Пенни знала бы больше жен из Агентства и из Бюро, чем она встретила бы жен со службы. Она сидела на кровати, пила, брызгала слюной и ухмылялась.

"Блестящий... чего хотел Дэн? Прости, прости, не подумал ... "

Она была хорошо обученной женой на службе. Она должна была быть. Жены-служанки не допрашивали своих мужей о кровавой работе. Она взяла за правило, чтобы в Белфасте, Временном крыле Ирландской республиканской армии, случайные зверства никогда не сходили с ее уст, не после его последней поездки, потому что человек, который вернулся к ней из Северной Ирландии, испугался собственной тени. Она молила Бога, чтобы ему никогда не пришлось возвращаться туда снова.

Но Джеймс Резерфорд не отдал двух бросков за этот конкретный принцип служебной дисциплины.

" Американец, убитый на прошлой неделе в Афинах, сотрудник Агентства, выглядит так, будто в него стрелял британец".

"Ты шутишь?"

"Нет. Какой-то ренегат, какое-то ужасное маленькое существо, ищущее повод, к которому можно себя приколоть, я полагаю. Библиотека ищет его".

"А как себя чувствовал Дэн?"

"На самом деле у меня не было возможности поговорить с ним. У него на буксире был парень, который ведет это дело. Достаточно вежливый молодой человек, немного неуклюжий, немного мокрый за ушами."

Пенни хихикнула. Солод вернул румянец на ее щеки.

"Ну, он американец, не так ли?"

Эрлих сидел в своей квартире на Саут-Одли-стрит. У него было полчаса до того, как Руане отведет его на ужин. По соседству шла карточная игра, ход которой он мог слышать через перегородку

Когда он закончил Калифорнийский университет в Санта-Барбаре, он преподавал литературу в школе в Батл-Крике, штат Мичиган.

Он учил детей из "Зернового города". Все работали на Kelloggs, и каждый день на заводе вырабатывалось достаточно для завтраков десяти миллионов человек. Дети не хотели знать о жизни за пределами Батл-Крика. Они хотели запустить производственную линию и выпускать больше завтраков. Их было достаточно, чтобы напрячь учителя, который хотел, чтобы они научились красоте поэзии. Они растянули его, но не сломали. Вчера, когда он пинал каблуки, он провел час в крошечном книжном магазине на Керзон-стрит и ушел оттуда с изданием Парсонса Розенберга в мягкой обложке, а также с антологией Шеймуса Хини и Теда Хьюза. Он ушел из дома так поспешно, что не взял с собой ни одного из поэтических томиков, с которыми он очень редко расставался

Пока он ждал, когда за стойкой в холле объявят о лор Руане, он прочитал.

Красные клыки разорвали его лицо,

Пролита Божья кровь.

Он скорбит из своего одинокого места

Его дети мертвы.

Его отец никогда бы не услышал об Айзеке Розенберге, английском поэте, убитом в последние недели "войны за прекращение всех войн". Его отец умер в местечке под названием Дуэ Ко, которое находилось где-то в Центральном нагорье во Вьетнаме. Он подумал о жестокой смерти Айзека Розенберга и смерти своего отца при прорыве осады лагеря спецназа Дуэ Ко.

Переместите его на солнце -

Мягко его прикосновение разбудило его однажды,

Дома - шепот незасеянных полей.

Это всегда будило его, даже во Франции,

До сегодняшнего утра и этого снега.

Если что-нибудь может разбудить его сейчас

Доброе старое солнце узнает.

Это стихотворение Уилфреда Оуэна, которое он мог бы процитировать и без книги, он запечатлел в умах каждого из своих учеников в Батл-Крике.

Подумайте, как это пробуждает семена, -

Однажды проснулась глина холодной звезды.

Являются ли конечности, так дорого достигнутые, боками,

Насыщенный - еще теплый - слишком сильно перемешивается?

Было ли это для того, чтобы глина выросла высокой?

- О, что заставило бессмысленных солнечных лучей трудиться

Чтобы вообще нарушить сон земли?

Он подумал о своем отце, убитом за тысячи миль от пределов досягаемости, об Уилфреде Оуэне, убитом, о Гарри Лоуренсе, своем друге, за смерть которого он мог отомстить. И Эльзы и ее детей. Он выполнил свое обещание. Для Эрлиха не было никакого способа, которым это обещание могло быть отменено...

Зазвонил телефон. Руане был внизу.

Он быстро спустился по лестнице.

"У них есть что-нибудь?"

Руан сказал: "По одному забору за раз, Билл".

Кэрол рассказала ему об этом перед тем, как он ушел домой, так что Биссетт знал, на что обратить внимание - Кэрол была источником всех сплетен для H3 - и это привело его в лучшее настроение за день.

Он сделал крюк, чтобы посмотреть на это. Через Четвертую авеню, прямо до зоны "Б" по внутреннему периметру. Сквозь сетчатый забор, увенчанный колючей проволокой, он мог видеть широкие двойные двери, достаточно большие, чтобы впустить трехтонный грузовик на огромную земляную насыпь.

Он увидел распыленное сообщение: "МЫ ВОЗ-е-е".

Как слышала Кэрол, Специальная воздушная служба каким-то образом прорвалась ночью через все ограждения по периметру, ускользнула от полиции министерства, а затем и от чертовых собак, и достигла дверей земляного кургана, где хранилась химическая взрывчатка, Кэрол сказала, что спецназ также проник в зону, где изготавливались плутониевые шары, вошел прямо в цитадель истеблишмента, Неважно, в зоне А, в зоне Б это было ясно любому Тому, Дику или Гарри, чертовски хорошая работа, S.A.S.

Биссетт, как и почти все остальные в A.W.E., демонстрировал неуважение к министерской полиции. Так много раз задерживали у Фалькон Гейт, так много раз заставляли открывать его портфель и пустую коробку из-под сэндвичей и переворачивать пустую кофейную фляжку вверх дном, когда ему не терпелось вернуться домой, так много раз подвергали их вопросам, когда он шел по своим делам, посещая другие уголки заведения, что он мог видеть свирепый взгляд на лице полицейского Министерства примерно в 50 ярдах впереди него. Итак, S.A.S. побывал в и продемонстрировал, что служба безопасности министерства полиции была кучей мусора... Чертовски хорошая работа, специальное воздушное сообщение. Он с удовольствием представил себе взбучку, которой подвергнутся мужчины, дежурившие предыдущей ночью, возможно, в будущем они будут немного менее высокомерны.

"В Лондоне, в 1934 году, когда знание о силе атома было мечтой для очень немногих умов, - сказал доктор Тарик, - был венгерский беженец. Его звали Лео Силард. Именно он первым осознал потенциал этого атома. Он предвидел выброс энергии, превосходящий все, что рассматривали ученые до него. Он стоял на тротуаре улицы под названием Саутгемптон-роу. Идея этой силы, этой энергии пришла к нему, когда он ждал, когда сменятся сигналы светофора, чтобы он мог перейти дорогу. Если бы он смог перейти сразу, то, возможно, эта идея никогда бы не сформировалась в его уме. Это была чистая удача. Но также его очень большое мастерство и преданность делу - тот факт, что он был евреем, не отменяет его мастерства и преданности делу - принесли Лео Силарду удачу. Если вы будете работать с большим мастерством, полковник, и с большой самоотдачей, тогда вы заработаете свою удачу ".

Полковник подробно остановился на простом деле справочного отдела министерства, готовящего для него досье по британской программе создания ядерного оружия. Он также сообщил доктору Тарику, что поручил сотруднику посольства в Лондоне, который работал непосредственно с ним, исключительно отслеживать одну или две конкретные версии. Он не удостаивал того, что за этим конкретным сотрудником регулярно следили британские секретные службы. Им всем понадобится удача, размышлял он.

Доктор Тарик не удостоил полковника известием, которое дошло до него тем утром, о том, что француз, находящийся дома в отпуске, отправил письмом заявление об отставке. Он также не сказал ему, что немец сейчас собирает вещи в своей квартире, отказавшись работать в другой день. Полковник, чья информация о моральном состоянии внутри Тувайты была к настоящему времени почти такой же хорошей, как у доктора Тарика, не был удивлен, что эта новость была утаена. Это было бы еще одним разрушительным признанием трещин в его программе, а доктор Тарик был тщеславным человеком, его тщеславие, безусловно, усугублялось страхом. Страх неудачи. Также страх перед последствиями неудачи.

Доктор Тарик увидел отвисшую челюсть полковника, он отметил, как мужчина затягивался окурком своей сигареты, третьей по счету, он наблюдал за тем, как нервно двигались пальцы мужчины. Он подумал, что было бы слишком рано напоминать полковнику о судьбе, неизбежно ожидающей тех, кто провалил миссию, которая имела полную поддержку председателя Совета Революционного командования.

"Вы должны искать, полковник, чтобы заслужить свою удачу".

5

Это было удачное утро для Джастина Пинка, вот что он скажет впоследствии.

То, что он назвал своей мастерской, было переделкой пространства на крыше над отдельно стоящим гаражом. Он иногда пользовался им, вместо того чтобы ехать на фабрику в Ньюбери. В то утро не было причин ехать в Ньюбери. Он подготовил свои документы и контракты в своей мастерской.

Джастин Пинк был победителем. Он понимал, что был победителем каждый раз, когда надевал костюм от Savile Row. Он впервые надел рубашку, и над сердцем у него была монограмма с его инициалами. Его галстук был шелковым, волосы ухоженными. Он чувствовал себя вибрирующе живым, он чувствовал себя чистым, вымытым Дебби под долгим холодным душем. Он перешел с чердака гаража на огромное пространство своего кирпичного дома.

Он обогнал машины на подъездной дорожке. Чертовы женщины, никогда не умели парковаться

... Эти женщины хорошо справлялись сами, по крайней мере, их мужья хорошо справлялись с ними. Там был прекрасно сохранившийся E-type Беа, на нем не было ни царапины, Audi Джилл, B. M. W. Сьюзи, Saab Turbo Элис, Metro Vanden Plas Ронни и одна машина, которую он не узнал, Fiat 127 с регистрацией A. Была ржавчина на капоте и на хвосте. Он отнес свой портфель в дом. В тот вечер они ужинали у Уолли и Фионы Симпсон в Кеннете. Это был отличный дом, четыре акра, почти сто ярдов фасадом на реку, отличная рыбалка. Уолли позвонил, чтобы сказать, что это black tie, и он забыл сказать Дебби. Он подошел к двери столовой. Он никогда на самом деле не видел, что происходило на уроке рисования Дебби.

Черт возьми

Он смотрел поверх плеч Элис, Сьюзи и Джилл. Стол был убран, Огонь разожжен, горел хорошо. Они были в форме полумесяца, и все были обращены к огню. Элис, Сьюзи и Джилл стояли к нему спиной. Надпись слева. Ронни и Дебби справа. Они все отреагировали на открытие двери, как будто он бросил гранату в комнату, и они замерли.

Он пристально смотрел на женщину, Она сидела на жестком стуле. Она была обнажена, на ней не было ни единого шва, у нее были длинные красивые ноги, белые. Ноги не были вместе, волосы женщины были матово-черными. Была небольшая дряблость в нижней части живота, потому что она была женщиной, а не девочкой, но у нее была узкая талия. Большая висячая грудь и розовые пуговицы на сосках. Его линия глаз еще не достигла ее лица, когда Элис завизжала, а у Беа случился приступ хихиканья. Волосы женщины были темными и свободно падали на плечи. Он посмотрел в лицо женщины. Ее глаза не дрогнули. Ронни, у которого были морковно-рыжие волосы, чтобы сочетаться с ним, покраснел в красный цвет. Она была великолепно выглядящей женщиной, такой чертовски расслабленной. Он предполагал, что Дебби и ее дружки рисовали цветы, или вазы с фруктами, или пейзажи на гребне холма. Чертовски тихо в столовой, подумал он, пересекая холл, и если Би Смит была в комнате, и там было тихо, то должно было происходить что-то довольно странное. Ее глаза не отрывались от него, от женщины, и она ни черта не сделала, чтобы скрестить ноги или положить руки на грудь.

Он услышал голос Дебби, мягкий и веселый: "Убирайся, Джастиша, ты, старая грязная тварь".

Он пробормотал что-то в сторону своей жены, что-то насчет "если бы у нее была минутка". Он вышел обратно наружу. Внутри Беа возглавляла хор смеха и хихиканья.

Дебби была рядом с ним. "Ты прогнил, Джастиэ".

"Прости меня за то, что я дышу".

Она держала его за руку, она проводила его до входной двери.

"Кто это, черт возьми, такой?"

Улыбка Дебби была необычайно широкой. " D u m p - головка... Ты никогда не слушаешь, что я тебе говорю. Я рассказывал тебе о Саре... "

"Не говорила мне, что она была стриптизершей".

"Она чертовски умна и бедна, как церковная мышь. Я говорил тебе, она замужем за каким-то жалким ученым из Олдермастона. Она собирается позировать для нас, так что она получает еду за счет дома. Знаешь что? Вы произвели очень хорошее впечатление о мужчине, который никогда раньше не видел раздетую женщину ... "

"Извините..."

" Так что просто проваливай на свою скучную работенку и не вмешивайся в нашу жизнь ".

Она поцеловала его. Ее тело было прижато к его. Ее язык был у него во рту, пока она не оторвалась.

"Ты купишь мне набор карандашей на Рождество?"

"Убирайся прочь, похотливый ублюдок".

Джастин Пинк был на перекрестке М4, прежде чем вспомнил, что забыл сказать Дебби, что это была работа в черном галстуке у Симпсонов.

Кольт поразил цель 15 выстрелами из 18 с расстояния 20 шагов. Мишень была в форме человека, размером с человека и перемещалась электронным способом по стене из мешков с песком в быстром темпе ходьбы.

Только инструктор справился лучше, и ни у одного из офицеров, пришедших поразвлечься на полигоне, не было более дюжины попаданий из 18 раундов. Кольт не держал в руках оружия со времен Афин. Он чувствовал себя хорошо. Акт стрельбы был для него освобождением. Когда он осмотрел цель, когда он увидел зависть офицеров, которые собрались позади него, когда он получил неохотное одобрение инструктора, затем он пошел к машине своей охраны. Приглушенный звук выстрела все еще стоял у него в ушах, а в ноздрях стоял сладкий запах кордита.

Военная полиция сопроводила его в кабинет полковника.

Ему повезло, что полковнику в то утро прислали отчет, подготовленный Министерством транспорта и авиации совместно с Министерством финансов.

Кольту сообщили цель и адрес.

Ему показали размытую фотографию вора, врага государства, сделанную из движущейся машины.

У Кольта был билет до Лондона.

Эрлих подумал, что прошлая неделя ожидания в отделе юридического атташе была самой медленной за все восемь лет его работы в Бюро.

Дорожи тем спокойным первым днем, сказал ему Руане, потому что это будет его последним. Была целая спокойная неделя. Он приехал в Лондон, чтобы начать расследование, а расследование ни к чему не привело. Он дважды заходил в офис Руана, и в первый раз блок был вежлив, а во второй раз ему сказали гораздо менее вежливо сидеть сложа руки и ждать, как и всем остальным. Итак, целую неделю он сидел в приемной и ждал. В лондонском офисе было четыре специальных агента, и у них было много, чтобы делайте, да так, чтобы на суетливого нарушителя можно было почти не обращать внимания. Эрлих предложил им помощь во всем, о чем они могли бы попросить, и ему было отказано. Это было достаточно справедливо. Экстрадиция все еще затягивалась; было еще одно расследование мошенничества с участием британской компании по производству оборонного оборудования, которая была ограблена в результате сделки по поглощению американцами; в Лондоне была торговля кокаином, которой заинтересовалось Бюро в Нью-Йорке; был парень, который находился под наблюдением и на которого собирался выдать ордер Большого жюри присяжных ему за то, что он порубил мать своей подруги на мелкие кусочки; были расследования, которые были более расплывчатыми, и вещи, которые были ближе. Им не нужна была его помощь, каждому из них (пусть он будет натуралом, потому что к тому времени, когда его проинформируют о том, над чем они работают, его уже не будет, и они зря потратят время в классе. лайм. Чему он научился, так это кофемашине.

Если когда-нибудь что-нибудь пойдет не так с кофеваркой, тогда пошлите за Биллом Эрлихом Слишком много молока, слишком мало сахара, слишком много шоколада пошлите за Биллом. Он разобрал машину. Неплохо для выпускника по литературе и того, кто обычно уклонялся при виде отвертки. Женщина, которая управляла офисом Ruane, сказала, что диспенсер дает им лучший кофе, лучший шоколад, чем когда-либо за последние девять лет. Если ситуация не улучшится, тогда он займется системой центрального отопления.

Джо все еще не вернулся. Если бы он мог говорить с Джо каждое утро перед отъездом в посольство, он, вероятно, не был бы такой занозой в приемной. Его успех с кофеваркой был признан, неохотно, но признан, но он был поставлен в известность, что есть аргументы в пользу обращения к профессионалам, когда дело доходит до вмешательства в термостат в системе кондиционирования. Проблема заключалась в том, что профессионалы провели более 20 атак на систему. С другой стороны, он никогда в жизни не прикасался к термостату.

У него были Разведка, Служба безопасности и все Отделение, которые копались в своих компьютерах для англичанина по имени Кольт, который уничтожал людей ради дела Республики Ирак, и ему было совершенно нечего делать, если только он не сталкивался лицом к лицу с тайнами термостата.

Он читал по три газеты в день.

Вечером он смотрел сетевые новости по телевизору.

Он читал стихи ночью в постели, после того, как позвонил и не смог связаться с Джо.

Он знал, что тем утром они хоронили Гарри, и вот он здесь, ни на дюйм не приблизившись после недели в Лондоне к раскрытию его убийства. Возможно, если бы он сломал термостат, кто-нибудь подумал бы, что стоит немного надавить на своих британских друзей.

"Билл, не хочешь зайти?"

"Конечно, что..."

Руане всегда выступал в своем собственном кабинете, как будто это было необходимо, чтобы все было разделено.

"Может быть, пришло время, когда тебе повезло, Билл... Ветка была включена. Тебе следует самому спуститься туда ".

"Отлично, спасибо..."

"Немного, это только начало, они тебе скажут".

Эрлих повернулся к двери. Он сбросил десять лет.

Голос зарычал у него за спиной. "И дай им знать, что ты благодарен".

Биссетт был доволен, работал интенсивно и хорошо всю предыдущую неделю. Рубен Болл находился в последней части своего ежегодного отпуска. Он даже смог украсть полчаса времени Бэзила. Это было самым ярким событием прошлой недели - сидеть в его офисе, развлекать Бэзила и показывать ему проблемы, с которыми он столкнулся. Базилик был великолепен.

Каждый ученый во всем Учреждении знал, каким исключительным он был. Трудность Биссетта заключалась во времени, которое он выделил для своей статьи о теоретических размерах устройства.

До сих пор для любой программы было принято, что период между предварительным проектированием и введением в эксплуатацию может составлять до 15 лет. Пятнадцати лет было вполне достаточно для необходимых этапов исследования компонентов, сокращения опций, тестирования прототипов, запуска производственной линии, вплоть до полномасштабного производства. В наши дни все было предметом изучения времени и движения, и прекрасные ученые, оригинальные умы, работали по графикам, составленным умниками, нанятыми с частного предприятия.

И были проблемы из-за денег, из-за удобств. Это был чудовищный способ работать в такой сложной области. Были две области с особыми трудностями. С одной стороны, баланс трития в отсеке для боеголовки, а с другой - вес углеродной оболочки на защитном экране боеголовки. Полчаса времени, потраченные Бэзилом, были даром божьим. Конечно, он не дал ответов, но он указал, где, в каких направлениях дальнейшая работа может принести необходимые дивиденды.

Но это было на прошлой неделе, а сегодня утром удача отвернулась от него.

Sierra не запустилась. Ни кашля, ни проблеска искры. Неизбежно, он залил двигатель, а затем должен был подождать, прежде чем он смог повторить попытку, и все еще без признаков жизни. У них была жестокая, язвительная ссора в холле, потому что Сара сказала, что ей нужна ее машина. Он даже предложил отвезти мальчиков в школу, но нет, ей нужна была машина. В то утро она вела себя странно, еще до ссоры из-за ее машины, и была странно одета. Кажется, на ней не было бюстгальтера под ее фиолетовой блузкой. Что, черт возьми, они подумают об этом у школьных ворот, другие родители или учителя?

Ему пришлось подождать до девяти часов, чтобы позвонить в гараж, и ему сказали, что этим утром у них не было времени и они попытаются спуститься днем. Ему пришлось идти пешком к Соколиным воротам. Полицейский из министерства, который проверил его удостоверение личности, был еще одним из тех покровительственных кретинов, которые, очевидно, слишком рано забыли о массивных двух пальцах, которыми их наградил S. A. S.

Его плащ был насквозь мокрым, и он сам промок, когда вышел из микроавтобуса за пределами зоны H. Теперь, шумное требование Кэрол, чтобы он взял свое пальто в свой кабинет и не оставлял его капать на общую вешалку.

Биссет опоздал на два часа и 25 минут. На носках промокших ног он прошел по коридору к своей комнате.

"Фредерик?"

"Да, Рубен".

"Я надеялся найти вашу статью у себя на столе".

"Почти готово, Рубен", - сказал Биссетт.

"Я надеюсь, что в мое отсутствие был достигнут некоторый прогресс".

Рубен Болл, должно быть, был на Канарах или Тенерифе.

Он был похож на жареную лягушку, склонившуюся над своим столом, ухмыляющуюся и довольную.

"Химические взрывчатые вещества спрашивали о тебе, В12 хотел тебя, я так понимаю, ты гонялся за ними в течение двух недель, чтобы получить их время. Я сказал, что вы закончите через 30 минут, но это было час назад ".

Биссет прошел дальше по коридору и отпер дверь в свою комнату. Он швырнул свой портфель на пол, в угол, и со всей силы захлопнул за собой дверь.

Контракт того стоил? 1,3 миллиона, и это были хорошие деньги по стандартам бизнеса, которым владел и управляет Джастин Пинк.

Это был его второй джин, и они налили его так, что по вкусу он напоминал лошадиный брык.

Джастин стоял рядом с Торговым атташе и помощником торгового атташе, и Обвиняемый присоединился к ним. Он прекрасно знал, что программное обеспечение поступало в Министерство обороны, он не спрашивал, для какого использования оно будет использовано, когда оно будет установлено, и он, конечно, надеялся, что будет больше такого же. Он знал, что товар поступит в Министерство обороны, но в документах, представленных в Министерство торговли и промышленности, будет указано, что покупателем является Министерство сельского хозяйства; В правилах Министерства торговли и промышленности говорилось, что промышленные товары могут экспортироваться в Ирак, только если у них не было военного применения. Типичное лицемерие правительства, по мнению Пинк, состоит в том, что оно может блеять о провале экспортеров, в то же время создавая всевозможные препятствия на их пути. Он дважды был в Ираке. Это был хороший рынок, ни больше и ни меньше. Если бы контракт был "простым", то он стоил бы половину? 1. 31 миллион, который ему должны были заплатить.

То, что это было непросто, придало розовому цвету дополнительный азарт. Он знал все о целевых группах таможенной и акцизной служб. Он знал формулировку наизусть: Попытка экспортировать оборудование с намерением обойти действовавший в то время запрет в соответствии с положениями Приказа об экспортном контроле и товарах и Закона об управлении C & E (раздел 68/2) 1979 года ... и он знал, что за это преступление предусмотрено максимальное наказание в виде семи лет лишения свободы... Волнение было важно для Джастина Пинка.

Вокруг них было больше младших чиновников, и Розовый был в центре внимания. Торговый атташе и Обвинение, казалось, зависли от его слов, а рядом с ним стояла девушка с "Гордонс" в одной руке и "Швеппс" в другой. Великолепная красотка, и он, возможно, выразил свое восхищение, потому что она наклонила свою темноволосую головку в притворном смущении и одарила его самой медленной улыбкой, когда уходила.

"Прекрасно", - пробормотал Обвиняемый.

"Очаровательно", - вздохнул торговый атташе.

"Дочь посла..." - предупредил Обвиняемый.

"Увидеть ее - значит хорошо начать день", - прошептал торговый атташе.

"На самом деле, мой собственный день начался довольно хорошо", - сказала Пинк.

Их глаза были устремлены на него, вопрошающие. Да, это был его день. Его день, чтобы говорить, их день, чтобы слушать.

"Знаешь что? Я захожу в свою столовую в 9.26 этим утром, просто чтобы попрощаться с маленькой леди. Там, перед камином, сидела женщина, и она совершенно голая. Могу вам сказать, что мой день начался неплохо ".

"Очень привилегированное", - говорилось в обвинении.

"Могу ли я навещать вас дома, мистер Пинк?" ухмыльнулся торговый атташе.

"Женщина, выглядящая супер, и глазом не моргнула. Моя жена дважды в неделю проводит уроки рисования для своих друзей, и это была их модель ... "

"Очень умный".

"Очень повезло".

Пинк думал, что он почувствовал восхищение своей аудитории, и они хотели большего. "Она жена парня из A. W. E., извините, я должен объяснить, где я живу, мы находимся прямо рядом с учреждением по производству атомного оружия. У этой женщины нет мозолей, так что она будет позировать моей жене и ее подружкам примерно раз в месяц, и у нее будут бесплатные занятия. Ты больше не позовешь меня сюда, не слишком рано по утрам, не на уроки рисования по утрам ..."

"А бобов нет?"

"Разговорное для безденежных. Это действительно экстраординарно, но некоторые из лучших научных умов Британии заперты там, в A.W. E., и им платят крестьянскую зарплату ".

"Необыкновенный".

"Вот что я тебе скажу, - сказал Пинк, - я бы предпочел работать на строительной площадке, чем быть государственным ученым в наши дни и в наш век".

"В нашей стране к ученым относятся с величайшим уважением".

Его стакан был снова наполнен, слишком много джина, недостаточно тоника. Он скорчил гримасу, глядя на дочь посла. Он повернулся обратно к торговому атташе.

"Он, вероятно, передовой ученый, и семья находится на уровне обеспечения. Тем не менее, если его жена сидит в моей столовой, изображая обнаженную модель, это не может быть так уж плохо, не так ли? "

Пинк никогда не осознавал человека, который маячил у него за спиной. К тому времени, как Пинк покинул посольство, обеспокоенный тем, в состоянии ли он вести машину, майор, который занимался только разведывательными вопросами, готовил отчет для отправки в Багдад. Отчет попадет прямо на стол полковнику.

"Пожалуйста, сядьте".

Эрлих сел. "Что у тебя есть для меня?"

"Не хотите ли кофе?"

Эрлих сказал: "Я бы предпочел знать, что у вас есть для меня".

"С молоком и сахаром?"

Эрлих сказал: "Без сахара".

"Должен сделать это сам, моя девочка заболела".

Эрлих отправился в Новый Скотленд-Ярд достаточно быстро, чтобы прибыть на встречу более чем на 25 минут раньше назначенного срока. Они заставили его ждать. Его подняли на четвертый этаж точно в назначенное время. Это была пустая рабочая комната. Эрлих не видел ничего подобного в CI-3, в Вашингтонском отделении, где в каждой комнате были прикрепленные к пробковым доскам фотографии жен, детей, открытки с каникул со всего мира, карикатуры, вырезки из заголовков и увеличенная цитата английского писателя-триллера: "Самые подозрительные, неверующие, неразумные, мелочные, бесчеловечные, садистские, двуличные ублюдки на любом языке - это люди, которые руководят отделами контрразведки". Ничего подобного здесь нет. Нет даже фотографии в рамке.

Старший инспектор вернулся с двумя пластиковыми контейнерами кофе. Эрлих подумал, что старший инспектор выглядел, если это было возможно, более уставшим. Он думал, что любой специальный агент, который одет как этот парень, будет наказан.

Старший инспектор достал из кармана трубку, медленно, методично набил ее и раскурил, и когда Эрлиху показалось, что комната опасно наполнилась дымом, он раскурил ее снова. "Последнюю неделю я с головой ушел в ирландские файлы, понял меня? В этой стране ирландские документы на первом месте, и каждый раз, когда я берусь за ирландское дело, я ловлю себя на том, что проклинаю практически все американское, понял меня? Американские деньги поддерживают жизнь Прово... И еще кое-что. Мы потратили чертовски много времени и усилий, чтобы сообщить вашей толпе подробности о преступниках на вашей стороне моря, и пытаться заставить ваших судей выдать этих ублюдков обратно сюда сложнее, чем добыть воду из камня ".

"Вы должны простить меня, старший инспектор, у меня однонаправленный ум, и я здесь только для того, чтобы найти человека по имени Кольт, англичанина, который убил сотрудника Агентства в Афинах".

"Просто чтобы вы знали, чем мы были заняты". Старший инспектор еще раз поднес огонь к своей трубке и под прикрытием дымовой завесы достал из стола тонкую папку. "У нас здесь есть движение под названием Фронт освобождения животных", - сказал он. "Оно частично состоит из анархистов и частично из слабаков среднего класса. Это свободная страна, и людям разрешено говорить о торговле мехом, о вивисекции, об экспериментах с живыми животными.

Эти люди делают все это, но они также известны тем, что подбрасывают зажигательные бомбы и грубо обращаются с людьми, которые работают в лабораториях, где для экспериментов используются животные. Пару лет назад A. L. F. начала выходить из-под контроля. Два универмага были уничтожены поджигателями; была лаборатория, где были "освобождены" три дюжины собак породы бигль; бомба, подложенная под автомобиль, не взорвалась; ученый, который пытался найти противоядие от муковисцидоза, был избит. Здесь было создано специальное подразделение, Национальный индекс защиты прав животных, но у этих идиотов была строгая охрана, хорошая система отсечения клеток, и нам потребовалось чертовски много времени, чтобы открыть банку. Прорывом стал сквот, в который мы превратили ovei на южном побережье два года назад. Мы нашли там набор инициалов. Мы смогли присвоить имена всем инициалам. Четыре самца, две самки. Трое мужчин и одна женщина были арестованы. Четвертый мужчина был идентифицирован как мальчик по имени Так. "

"И это Кольт?"

Старший инспектор снова поискал спички.

"Это Колин Оливье Луи Тукк".

Эрлих сказал, и он имел в виду именно это: "Отличная вещь, эти особые отношения, и большое вам спасибо".

Старший инспектор перегнулся через стол, его голос зашипел от гнева. "Я скажу вам, что я думаю об этих так называемых особых отношениях. Это все, что ты захочешь, и когда ты этого захочешь ".

Эрлих не понимал враждебности этого человека. Ему было дано имя. Он сказал то, что, по его мнению, было прилично сказать, и это было брошено ему обратно.

"В чем ваша проблема, старший инспектор?"

"Моя проблема? Клянусь Христом, я скажу тебе, в чем моя проблема. Мой сын мертв уже три года. Моя проблема, как вы это называете, в том, что ему было 19, и он первый год служил в легкой пехоте, в Болотах Лондондерри, и оружием, из которого он был застрелен, была высокоскоростная винтовка МИ-6, американского производства, попавшая в руки тех подонков в Америке, которых защищают американские судьи ".

Эрлих опустил голову. "Мне жаль", - сказал он.

Ему сказали, что процедуры связи улаживаются.

К завтрашнему дню они были бы на месте.

Эрлих вышел из комнаты.

В приемной молодой детектив перехватил Эрлиха.

"Мистер Эрлих?"

"Это я".

"Некий мистер Резерфорд пытался связаться с вами. Он сказал, не могли бы вы зайти, Керзон-стрит, боковая дверь."

Паспорт, который дал ему полковник, был во внутреннем кармане его куртки. Номер контактного телефона и контактный адрес он запомнил.

Он возвращался домой, а дом значил для него не больше и не меньше, чем комната, где умирала его мать. Полковнику не было необходимости оказывать на него давление, чтобы он снова вернулся в Багдад после того, как его миссия была завершена, и после того, как он навестил свою умирающую мать. С таким же успехом они могли бы обвязать веревкой его лодыжку.

Он скрывался от правосудия своей собственной страны. Он знал приговоры, которые были вынесены его сообщникам. Двенадцать лет мужчинам, семь девочке. Конечно, он был беглецом.

Его собственная страна предложила ему только смертное ложе его матери и двенадцать лет тюремного заключения, конечно, он вернется в Багдад. Для него было редкостью испытывать благодарность к какому-либо человеку, но самым близким было его чувство к полковнику. Он попал на орбиту полковника. Он сошел с сухогруза, пришвартованного к нефтяному терминалу в Кувейтской гавани, поблагодарил Капитана, который позволил ему совершить переход из порта Перт, и сошел на берег. Он ушел, потому что большая передняя палуба, в свою очередь, стала для него еще одним ограниченным пространством.

Кувейт ничего для него не значил, но это место кишело его соотечественниками, в отелях и закусочных, на улицах и пляжах. Британцы плохо влияли на Кольта, поэтому он уехал автостопом из города на границу и перебрался в Ирак. Он улыбнулся пограничникам и продолжал идти с рюкзаком, перекинутым через плечо ... пока рука не схватила его за воротник, а ботинки не втолкнули его в камеру. Избитый и окровавленный после нескольких дней допросов на полу камеры, которая была на дюйм в его собственном дерьме и моче, полковник нашел его и освободил. Конечно, он вернется в Багдад. Они нуждались в нем, он нуждался в них.

У ворот зоны безопасности, откуда был доступ непосредственно на перрон, он официально пожал полковнику руку. Полковник расцеловал его в обе щеки.

"Тайская шлюха, сэр, она была хороша?"

Полковник обнял его за плечи, и он рассмеялся.

"Если бы вы проиграли пари, сэр, сколько бы вы им заплатили?"

Руки переместились к задней части шеи Кольта и сжали.

Это была бы долгая история о потеплении дружбы и уважения между иракским полковником с бочкообразной грудью и молодым человеком из Англии, который доказал, что может выслеживать и убивать. Но долгая история была поблажкой. Кольт мог выдержать только короткую историю. Итак, это была короткая история, которую он рассказал сам себе, о беглеце-англичанине, пересекшем границу из Кувейта и не сумевшем, несмотря на многочисленные избиения, удовлетворить своих допрашивающих до прибытия полковника на базу общественной безопасности в Басре. Кольт редко лгал, ни сейчас, ни тогда. Он рассказал полковнику историю своей жизни, поджав губы и оскалив зубы, и полковника это позабавило.

Его отвезли в бунгало полковника. Ему сказали, что он будет учить английскому языку двух полных, избалованных мальчиков-подростков. Кольт, был последним в классе до того, как его исключили, теперь Кольт - наставник. Его вывели из камеры предварительного заключения и дали работу учителя английского языка, потому что полковнику нравился мальчик, который мог улыбаться в лицо следователю, вооруженному резиновой дубинкой. И Колт, после долгих дней пыток, распознал в полковнике того, кто мог бы ему понравиться, кого-то, чьим доверием он бы дорожил.

"До встречи, Кольт".

Он был последним пассажиром на борту самолета.

Резерфорд почувствовал нетерпение Эрлиха с другого конца комнаты.

"Верно, мистер Эрлих..."

"Счет".

"Хорошо, Билл ... Что касается Колина Така, которого мы будем называть Кольт, я являюсь вашим связным, пока вы находитесь в Британии. Все, что вы хотите, вы можете отправить мне запрос. Любые действия, которые вы, возможно, сочтете необходимыми, будут проверены мной, любые интервью, которые вы пожелаете провести, будут организованы через меня. " Резерфорд надеялся, что он говорил с достаточной вежливостью, чтобы донести сообщение до всех. " Мистер Руане, без сомнения, сказал вам, что вы строго придерживаетесь установленных нами рекомендаций. Таким образом, вы получите всю помощь и сотрудничество, которые мы можем предоставить, любым другим способом, и вам укажут на дверь. Нам все ясно?"

Он видел подъем американцев. Он был похож на радугу, вызванную шариками, в рыбацких водах рядом с родителями Пенни. Но американец поднялся и не взял, у него было больше здравого смысла, чем у этой глупой форели

"Спасибо, что выслушал меня, Билл. Извините за язвительность, но правила важны для всех нас ".

"Вполне понятно. Расскажи мне о Кольте."

Рассказывать было особо нечего, и после того, как Резерфорд закончит, он оставит американца в комнате с досье и позволит ему распотрошить его самому. Он отдал ему дайджест. Он рассказал историю одиночки, бродяги, мальчика-индивидуалиста, который прошел путь от размахивания баннером на публичных собраниях до протеста против экспериментов на животных, вплоть до поджогов и нападений и, наконец, попытки заминировать автомобиль. А затем внезапное бегство и исчезновение мальчика с лица земли. Он упомянул запрос о предоставлении информации из Отдела уголовных расследований полиции Западной Австралии, о полученном из Перта описании подозреваемого в убийстве, которое может иметь отношение к делу, а может и нет, не могу сказать.

" Он пошел в паб в деревне, где живут его родители, в ночь перед исчезновением. Он был в пабе, это мы знаем.

На следующий день в доме его родителей был проведен обыск, и мальчик пропал. Его родители всегда отказывались сотрудничать или даже обсуждать мальчика ".

"Разве не с этого мы начнем?"

"За домом периодически ведется наблюдение, почта регулярно вскрывается, телефонные звонки перехватываются. У нас нет никаких указаний на то, что его родители имели с ним какой-либо контакт с тех пор, как он исчез два года назад ".

"Я бы сказал, мы все еще начинаем с этого".

Резерфорд сказал: "Не лучше ли вам сначала прочитать файл?"

Резерфорд увидел решимость, вздернутый подбородок американца. Если бы он работал в посольстве в Вашингтоне, Если бы его водили за нос по ФБР и Центральному разведывательному управлению, если бы он в течение недели бездельничал, возможно, он сам был бы немного решительнее. Это был не оператор Локерби, это было ясно. Он слышал, что федералы в Локерби были на высоте, работали в требуемом темпе, изучая каждую мелочь, предоставленную группой криминалистов в Фарнборо, где реконструировали 747-й.

Этот молодой человек был быком, который искал посудную лавку. Он предположил, что Эрлих амбициозен и стремится к результатам, которые продвинули бы его карьеру вперед. Его не заботили амбиции, возможно, ему следовало это сделать. Резерфорд находил амбиции немного вульгарными.

Он пододвинул к нему папку. Он увидел, как она открылась. Фотография вывалилась. Резерфорд увидел, как глаза Эрлиха сфокусировались на фотографии. Это была вендетта, любой ребенок понял бы это. Это было дело Билла Эрлиха против Колина Тьюкка, и все, что касалось личного в расследовании, должно было стать чертовски неприятным.

"Я оставляю тебя с этим. Скоро вернусь". Нехороший тон оставлять Эрлиха одного в его кабинете, но его сейф был заперт, и ящики его стола были заперты, а он хотел добраться до счетов до того, как они закроются, чтобы сделать вывод перед отъездом.

Офис шведа находился на втором этаже здания.

За его окном был небольшой сад, хорошо поливаемый в эти теплые вечера. Объект часто использовал сад для короткой расслабляющей прогулки. Расстояние между кабинетом шведа на втором этаже и кабинетом доктора Тарика на первом составляло 60 футов.

Швед измерил его.

Он был в Тувайте, потому что его горячо любимая сестра вышла замуж за пилота израильских ВВС. Во время своего последнего визита домой, в университетский город Уппсала, он встретился с соотечественниками мужа своей сестры. Когда он вернулся в Багдад, он, прихрамывая, прошел таможню и иммиграционную службу к машине, присланной Комиссией по атомной энергии. Он тяжело опирался на палку.

В его багаже был музыкальный центр Sony

Клюшка, после очевидного улучшения его игры в десять дублей, оставалась в его кабинете, всегда в углу у двери, где он вешал свое пальто.

На ручке был спрятан микрофон для винтовки, который после долгих дебатов - по поводу альтернативных преимуществ контактов, шипов, трубок, любого количества возможных жучков - был изготовлен для него.

Он мог пользоваться микрофоном только после того, как два его иракских помощника ушли домой. Это был огромный риск, каждый раз, когда он отвинчивал основание трости, доставал микрофон винтовки, подключал его к маленькому приемнику, который днем прятался в задней части его музыкального центра, надевал наушники, которые в большинстве случаев он использовал для прослушивания классической музыки. Страх, ужас перед разоблачением каждый раз оставлял его физически истощенным. Но работа, которую ему дали агенты Моссада, которые безжалостно пользовались его любовью к сестре, была для него наркотиком. Он стал зависимым от террора.

Он дважды до этого видел, как полковник шел через сад к кабинету доктора Тарика, но каждый раз его помощники все еще были на работе.

Прошло 17 дней с тех пор, как он в последний раз запирал дверь своего кабинета, выключал свет и отвинчивал колпачок своей трости, а также слышал, как доктор Тарик и профессор Хан обсуждали серию встреч в Европе.

Теперь он присел на корточки у окна. Поначалу, во время его вербовки, это казалось таким простым. Он был техно-наемником в лаборатории в Альто-Грасиа под горами Сьерра-Чика на северо-западе Аргентины. Их первый подход, поздно ночью в его гостиничном номере, произошел через неделю после того, как он получил длинное и взволнованное письмо своей сестры, в котором она сообщала ему о своем замужестве. Возможно, ему было скучно, возможно, он просто не верил в опасность. В Альто-Грасиа было несколько иракцев. Они финансировали разработку ракеты "Кондор", в которой Аргентина сотрудничала с дальнейшим опытом египетских инженеров.

Все это было инсценировано Моссадом. Случайным замечанием в баре отеля "Сьерра", где размещались иностранцы, замечанием в присутствии высокопоставленного иракского ученого, швед дал понять, что считает ракетную программу утомительной, что ему действительно нужна более сложная работа.

Это было правдой, и он часто размышлял, что работа была сложной.

И для холостяка условия труда и оплата были намного выше того, что, по его мнению, он мог бы получить в другом месте. Не прошло и недели, как ему было сделано приглашение. Он наивно думал о волнении и о своей сестре. Но условия и оплата уже давно не имели значения. Дело было в колючем крюке Моссада в его нервной системе.

Жалюзи были опущены. Окно было открыто.

Микрофон находился на подоконнике. Резкое и слишком громкое в его ушах вечернее пение птиц и, в промежутках между криками птиц, голоса. Ему было трудно разобрать слова, потому что клумбы только что пропололи, а птицы кричали в поисках пищи на свежевспаханной почве.

"... Только область Н, полковник. Их область, нет, нет, только инженеры. Их область B, которую мы делаем сами. Он должен быть родом из района Н, больше нигде... Мне не нужен химик, мне не нужен инженер... Ученый, полковник, и он должен быть родом из области Н ... "

Швед никогда не пытался оценить то, что он подслушал.

Он передал это дословно.

Каждая пронзительная интонация птичьего пения, каждое мягкое высказывание доктора Тарика вливали в него возбуждение страха.

Кольт прилетел в Лондон последним рейсом из Франкфурта. Он пересел на самолет уже в Праге. В иммиграционной службе он предъявил ирландский паспорт, который дал ему полковник.

Он кивнул, проходя.

Никаких проблем. И почему должна была возникнуть проблема?

6

Саад Рашид был проницательным человеком, хорошо разбирался в цифрах, но не требовалось его проницательности, чтобы понять, что смертный приговор был бы вынесен ему теми, кто когда-то был его коллегами в Багдаде.

Прошел месяц с тех пор, как он произвел первоначальный перевод. Двадцать девять дней назад он лично посетил Национальный Вестминстерский банк на Лоуэр-Риджент-стрит и в кабинете заместителя управляющего распорядился перевести 500 000 американских долларов со счета Иракских авиалиний (Лондон) на номерной счет в Дублине. Двадцать восемь дней назад он ездил в Дублин, чтобы перевести эту сумму на второй номерной счет в Лихтенштейне. Двадцать семь дней назад он по телефону перевел ту же сумму из Лихтенштейна в защищенные секретностью компьютеры Кредитной организации Банк Цюриха. В тот день, когда Саад Рашид получил подтверждение сделки из Швейцарии, он навел порядок на своем столе в задней части офиса иракских авиалиний, взял те немногие личные вещи, которые он там хранил, и положил их в свой портфель, запер дверь, положил ключ в карман и сказал своему помощнику менеджера, что, по его мнению, у него проявляются первые симптомы гриппа, охватившего Лондон. Затем он отправился в сирийское посольство и подал заявление на получение визы для себя, для своей жены английского происхождения, для двух своих дочерей. В тот день, двадцать семь дней назад, он поехал из сирийского посольства обратно в свой арендованный дом в Кингстон-на-Темзе, и там он впервые сообщил своей жене об их изменившихся обстоятельствах.

В тот вечер они съехали из дома в Кингстоне-на-Темзе. Они провели две ночи в отеле типа "постель и завтрак", прежде чем снять меблированную квартиру на месяц недалеко от железнодорожной станции Clapham Junction. Двадцать пять дней он задыхался в квартире с одной спальней вместе с женой и двумя детьми. Он был человеком, привыкшим водить своих любимых клиентов в Ritz или Claridges. Когда он был по делам вдали от дома, он останавливался и развлекался в Хилтонах, Шератонах и Интерконтиненталах. Дети хотели вернуться в школу.

Зои хотела пройтись по магазинам в Найтсбридже. Он был задушен.

На третью ночь, под грохот опоздавшего поезда, он избил Зои кулаками и не слышал испуганного плача своих детей, когда она сказала, что ни за что на свете не собирается отсиживаться до конца своих дней в кровавом, кровавом Дамаске. Это был первый раз, когда она забыла, где находится жена араба. Он избил ее, запугал, еще раз привил ей правило послушания.

Зои Рашид теперь смирилась с тем, что она не могла навестить свою мать перед вылетом в Сирию. Она понимала, что может выйти из квартиры только для того, чтобы купить продукты в принадлежащем индийцам магазине в конце улицы. Она приняла - скорее, она поняла - свое положение, потому что ей никогда не разрешали выходить из квартиры с обеими дочерьми одновременно. Рашид выходил из квартиры только один раз, чтобы поехать на такси в сирийское посольство для дальнейшего рассмотрения своего ходатайства о предоставлении убежища, и в тот раз, пока он разговаривал и пил кофе во внутреннем кабинете, две его дочери сидели снаружи со своими книжками-раскрасками и мелками.

Со стороны Саада Рашида было благоразумно спрятать себя и своих чуть подальше. Шиитский священнослужитель, враг режима, был застрелен в вестибюле отеля в Хартуме. Кассем Эмин, политический активист, который вышел на свободу благодаря своим доносам на председателя Совета революционного командования, подвергался пыткам, и ему перерезали горло в Турции. Там была жена коммуниста, которого зарезали в Осло. Был Абдулла Али, бизнесмен в изгнании, которого знал Рашид и который ел в ресторане в Лондоне с людьми, которых он считал своими друзьями, который умер в больнице Святого Стефана от крысиного яда, которым была посыпана его еда в момент невнимательности.

То, что заставило Саада Рашида украсть полмиллиона долларов и искать жизни в изгнании в стране, поносимой его родиной, был телефонный звонок жены его двоюродного брата. По плохой линии связи из Багдада ему сообщили голосом, полным слез, что его двоюродный брат арестован по обвинению в государственной измене и содержится в тюрьме Абу-Грейб. Это был их способ, людей из Департамента общественной безопасности, взять одного человека, а затем рыться в его семье в поисках любого небольшого намека на раковую опухоль инакомыслия.

Прошло 27 дней с тех пор, как Рашид в последний раз покидал свой офис в Iraqi Airlines.

Со своими двумя дочерьми, по одной держась за каждую руку, он спускался по длинной лестнице из квартиры на верхнем этаже. Сначала он проверил из окна, что такси, которому он позвонил, ждет.

Паспорта с визовыми штампами ждали в посольстве.

Он должен был вылететь той ночью в Дамаск со своей женой, которая когда-то была танцовщицей, и со своими детьми, которых он любил. В его голове был номер счета в Кредитном банке Цюриха.

Он закрыл за собой внешнюю дверь. Он поспешил со своими дочерьми вниз по ступенькам и к такси.

Он смотрел, как такси отъезжает.

Прошло 28 часов с тех пор, как он выехал на улицу на раздолбанном Ford Capri и посчитал, что ему повезло, что он нашел место для парковки, которое было почти напротив входной двери, из которой мужчина вышел со своими двумя маленькими девочками.

Он передал бы это полковнику: учитывая мотивацию, они могли, клянусь Богом, сделать все правильно. Кольт знал, что целью был вор, что его видели входящим в сирийское посольство, когда это посольство находилось под постоянным наблюдением Ирака. Кольт знал, что за объектом следили до дома в Клэпхеме.

Кольт сразу узнал свою цель по фотографии, которую ему дали. Кольт посчитал серьезной ошибкой своей жертвы то, что она лично отправилась в сирийское посольство.

Он нашел "Ругер" под матрасом в своем номере в отеле в Бейсуотере, а вместе с ним ключи от "Капри", ящик с инструментами и комбинезон, плюс клочок бумаги, на котором были указаны улица и номер. Счет был оплачен, так что он был далеко от отеля до того, как на стойке регистрации появился персонал, и машина начала первый поворот.

Весь день и весь предыдущий вечер он поднимал капот и возился с двигателем. Он расправился с пакетом сэндвичей и четырьмя банками пепси. Когда наступила ночь, он спал на заднем сиденье "Капри", спал и задремал.

Они хотели покончить с этим, и он хотел покончить с этим. Это была его сделка с полковником, что как только дело будет закончено, он сможет свободно отправиться на запад, вернуться к своим корням.

Он лежал на спине. Его голова находилась под внешним кожухом переднего колеса. Он не мог избежать этого, он вдохнул полные легкие дизельных паров из такси, когда оно отъезжало. Пистолет находился под основным корпусом, в пластиковом пакете, магазин был на месте, а предохранитель снят. Он потянулся за "Ругером", как только увидел подъехавшее такси, и держал "Ругер" в руке, когда открылась входная дверь напротив, и ослабил хватку, когда увидел, что у жертвы не было чемоданов, а в его руках были только руки его дочерей. Он бы вернулся... Время будет таким, когда цель вернется.

Когда такси выехало с улицы, Кольт вытолкнул химселла из-под Капри. Он натянул шерстяную шапочку, которая была в кармане его комбинезона, еще ниже, на коротко подстриженные волосы. Когда он поднял капот Capri и закрепил рычаг, чтобы держать его открытым, затем он снова наклонился и приготовился под шасси достать пластиковый пакет, в котором находился Ruger. Он положил пластиковый пакет поверх аккумулятора, всегда поближе к руке. Такси, когда оно вернется на улицу, будет ползти, потому что водитель будет искать номер.

Они были милыми детьми, подумал Колт. Красивая одежда и их волосы хорошо причесаны... Нелегко, если цель держала обоих детей, когда он выходил из такси.

Это было так, как будто он пришел на работу в воскресенье. Не то чтобы он несколько лет ходил на работу по воскресеньям, но именно так он это запомнил.

Это был большой удар. Отличается от того времени, когда не работал блок радиологической защиты, и отличается от остановки котлоагрегатов. Это была настоящая вещь. Это был канцелярский персонал, специалисты по медицинской физике и приборостроению, даже шлифовальщики "Ploot". Все они были у Фалькон Гейт с транспарантами и плакатами, а руководители профсоюза работников транспорта и общего профиля обращались к ним с речью через громкоговорители.

В церкви H3 в середине недели было тихо, потому что Кэрол и ее машинописное племя вышли под дождь с плакатами, на которых были грубо намалеваны призывы к правительству повысить им зарплату. Биссет слышал, что были даже разговоры о снятии огневого прикрытия.

Фредерик Биссет был членом Института профессиональных ученых, и это принесло ему очень много пользы. Он присоединился к Институту на первом году работы в Учреждении, потому что в то время организация, казалось, имела некоторые преимущества. Он был в развлекательном центре Top Rank в Рединге, когда все ученые собрались однажды вечером, чтобы сформулировать требование о 40-процентном повышении заработной платы. Свист на ветру, это было, потому что они довольствовались половиной и так и не оправились от стыда за то, что вели себя так же , как машинистки, монтажники и лаборанты. Пустая трата его времени, Институт профессиональных ученых, вот почему ежегодные оценки, подготовленные в его случае Рубеном Боллом, были такими важными. Было бы интересно, конечно, если бы огневое прикрытие было снято, потому что тогда им пришлось бы привлекать к ответственности экипажи R.A. F. из Brize Norton, которые не отличали бы своих пальцев от локтей, когда дело касалось плутония, высокообогащенного урана и химических взрывчатых веществ.

H3 был у него почти в полном распоряжении. Акция закончилась в зоне F, потому что Директор созвал всех суперинтендантов на совещание по планированию. Уэйн позвонил, чтобы сказать, что он болен, что означало, что маленький подонок не хотел проезжать мимо линии пикета. Бэзил был в своем кабинете, вероятно, не заметил, что что-то изменилось.

Поздним утром он запер свой сейф, убедился, что все ящики его стола надежно заперты, и выключил свой терминал.

Из-за забастовки, из-за того, что их собственные лаборатории простаивали, высшие и могущественные мира сего были готовы нанести визит скромному Фредерику Биссетту из H3.

Он пересек Вторую авеню и проехал мимо нового колосса, которым стало здание A90. Здание представляло собой великолепную выставочную площадку из бетона. Он никогда не был внутри коробки, не видел ни Центра обеззараживания, который находился рядом, ни завода по производству жидких отходов. По крайней мере, они работали на комплексе в тот день, по крайней мере, гражданские подрядчики смогли подкупить своих частных рабочих, чтобы те пересекли линию пикетов. Было сказано, что A90 и его вспомогательные устройства в конечном итоге обойдутся налогоплательщику? 1,5 миллиарда. Он слышал, что нержавеющая сталь расходовалась внутри этого ящика с такой скоростью, что поглощала весь годовой объем производства в стране, и что кражи были скандалом. Говорили, что, когда A90 войдет в song, не будет достаточно людей, чтобы работать с ним, и не будет достаточно плутония, чтобы заставить его работать. Естественно, денег хватило на 90 ... денег, денег, денег... менеджер банка на этой неделе не пикнул.

Он срезал дорогу через Первую авеню. Перед ним было то, что те, кто там работал, называли Цитаделью.

Цитадель была районом А.

Цитадель была местом, где производились ядерные боеголовки. Внутри Цитадели, по мнению Биссетта, было мало новаторского, много расточительного - но тогда чего еще можно было ожидать от инженеров? Цитадель представляла собой скопление зданий, возведенных в разной спешке и всегда в тайне с начала пятидесятых. Все, кто работал за его пределами, говорили, что здания Цитадели скрипели от возраста, импровизации и, следовательно, опасности.

Существовал искусственный интеллект в "При родовых муках британского оружия", где плутоний нагревался в печах, чтобы из него можно было формировать сферы размером с дыню для внутренней работы боеголовок, и среди персонала учреждения не было секретом, что дюжиной лет ранее среди техников свирепствовал рак. Там был 45-й, узел сборки материалов, где плутониевая сфера была обернута во вторую концентрическую сферу из высокообогащенного урана перед запечатыванием смертоносных элементов в 22-каратную золотую фольгу. Биссет однажды встречался с изможденным техником из A45, который, по-видимому, получил через неисправную перчатку частицу плутония размером с булавочную головку и чье тело было кремировано шесть месяцев спустя, прежде чем могло начаться расследование. Была группа по утилизации отходов 1 2, где плутоний и высокообогащенный уран, а также бериллий и тритий были взяты из оружия, срок годности которого истек во внутренностях подводных лодок и бункерах лагерей ВВС, а затем переработаны для получения более новых и мощных устройств. Рядом с 1 2 находились чаны под открытым небом, в которых кислота выжигала плутоний до того, как осадок мог быть переработан.

Биссетту было достаточно увидеть проволоку по периметру Цитадели, увидеть дым из труб Цитадели, чтобы почувствовать отвращение к этому месту. Он был обязан оставить свою машину за пределами ограждения по периметру.

На дорожке внутри высокого двойного ограждения овчарка, уродливое и злобное животное, тащила за поводок своего хозяина. Собака, прыгнувшая на проволоку, недовольно рычащая, напугала его. Полицейский из Министерства, бронежилет расстегнут на груди, автомат закреплен на ремне через плечо, проверил свою идентификационную карточку у входа в туннель с колючей проволокой, сверился со списком ожидаемых посетителей на день, пролистал его. Пулемет нервировал его, всегда нервировал и всегда будет нервировать.

При второй проверке, в конце проволочного туннеля, его имя снова искали, и ему пришлось сдать свою карточку зоны H в обмен на временный пропуск, и предварительно был сделан телефонный звонок.

Его заставили ждать. Он никогда бы не смог работать в AIi или Ai/

I или A45 или A 1 2. Каждый раз, когда он был внутри Цитадели, он возвращался домой, как только заканчивал свою дневную работу, и мыл свое тело с ног до головы. Он никогда не смог бы раз в неделю сдавать анализы мочи и кала на физику здоровья. Он не смог бы вынести громких звуков сирены, которые сигнализировали о тревоге и которые привели к тому, что зона была оцеплена, проход в Цитадель и из нее приостановлен до обнаружения неисправности. Его пропустили вперед после того, как он охладил пятки в течение четырех минут.

Он встретил троих мужчин внутри А45. В течение получаса он пил с ними чай и печенье и обсуждал проблемы снижения веса за счет дополнительного использования галлия, превращенного в плутоний. Вес был ключевым для боеголовки. Он мог бы поработать только с одним из них и добиться тех же рекомендаций по весу и возможностям обработки, но на встречу пришли трое из них, что, по его мнению, было типично для инженеров. Один глоток чая, один запах печенья, и вскоре там будет толпа. Из-за нехватки плутония, из-за призыва к использованию плутония в рамках программы Trident, ему потребовалось уменьшить вес боеголовки для крейсерской системы. Когда он уходил, инженеры пили третью чашку и обсуждали вечеринку по случаю отставки на прошлой неделе.

Но ему оказали ценную помощь.

Он вышел через систему "воздушного шлюза" проволочного туннеля.

Ему вернули его удостоверение личности. Собака все еще была там, все еще пыталась прорваться к нему.

Всегда было одно и то же, когда он выходил оттуда, ему казалось, что у него зудит спина, как будто к нему прикоснулись. На самом деле они, эти инженеры, носили четыре разных сэмплера на груди и прикрепляли к пиджакам или рубашкам.

Он поехал обратно в район H.

По крайней мере, на столбе не было страйка. Кэрол, стоящая в своем пикете, будет страдать, зная, что целая доставка почты ускользнет от нее. Пачка переработанных внутренних конвертов для Болла, в основном журналы для Бэзила, O.H.M.S. для Уэйна, набор конвертов для техников из лаборатории H3. Он увидел свое собственное имя на простом белом конверте.

Поскольку Кэрол там не было, она не наклоняла голову, чтобы увидеть содержимое письма, ему не было необходимости относить конверт в свой кабинет.

Он прочитал аккуратно напечатанное письмо...

Дорогой Фредерик,

Надеюсь, с этим у тебя все в порядке. Как вы увидите, я теперь здешний профессор физики. Стремясь сделать жизнь более интересной для наших молодых сотрудников и выпускников, я снова приглашаю бывших студентов читать лекции по любому аспекту их текущей работы.

Очевидно, что многое из того, что вы делаете, ограничено, но приходите и расскажите нам обо всем неограниченном, что, по вашему мнению, может представлять интерес.

Вы по-прежнему являетесь здесь чем-то вроде легенды и были бы уверены в прекрасном приеме, сносно хорошем ужине и кровати в моем скромном жилище - плюс дорожные расходы.

Возможно, вы могли бы протестировать воду с вашей стороны и сообщить мне, когда сможете прийти. Вечера четверга - наши лучшие.

Твое,

Уолтер Смит

PS: Что, черт возьми, ты делаешь с собой в эти дни?

Конечно, они, должно быть, собираются закрыть магазин по производству бомб.

Сара могла видеть капли дождя, падающие с голых ветвей яблони в саду, и она могла чувствовать свежесть ветра на своих руках.

Она стояла у сушилки с коробкой прищепок и бадьей для белья.

Это было странно, действительно странно для нее, что она могла чувствовать свое нижнее белье на своем теле. Это было на третий день после того, как она оделась, вышла, не надев нижнего белья, села в свою машину, поехала по главной дороге через Тэдли, проехала весь путь до Кингсклера, постучалась в парадную дверь дома женщины, которая была почти незнакомкой, вошла в дом, который она едва знала.

Ее нижнее белье было аккуратно сложено на дне сумочки. Ни один рисовальщик, ни живописец, ни художница не хотели видеть эластичные рубцы на плечах и груди модели, на бедрах, каждая модель снимала нижнее белье на как можно большее количество часов, прежде чем позировать.

Глаза мужчины в дверном проеме пробудили Сару. Прошло больше лет, чем она хотела вспомнить, с тех пор как она в последний раз видела, чтобы мужчина смотрел на нее с откровенным восхищением. Когда она в последний раз видела, чтобы Фредерик пялился на нее, поклонялся ей? Вернуться за пределы памяти.

Когда она училась в художественном колледже, но это были просто дети, охотящиеся за трофеями, и они ничего для нее не значили. Она отвернулась от большинства из них и вышла замуж за Фредерика Биссетта из дома с террасой в Лидсе, смышленого парня с улицы. Это было ее заявление своим родителям, своей школе, своему воспитанию. Она не могла вспомнить, когда бедняга Фредерик в последний раз с вожделением смотрел на ее обнаженное тело, не так, как муж Дебби.

Это было лучше, давным-давно, это было лучше, когда их любовь сделала Фрэнка, и лучше вплоть до рождения Адама. Такая мучительная боль и три недели преждевременных родов, и быстро, но с болью, и Фредерик в его единственной поездке в Нью-Мексико.

Одна в своей агонии, она поклялась, что ответственный ублюдок потерпит неудачу... Он был маленького роста, и проблема была в том - она прикрепила его фланелевую пижаму к рамке, - что ему, казалось, было все равно.

Когда она закончила развешивать белье для стирки, прежде чем отправиться в еженедельный магазин в SavaCentre, Сара нанесла губную помаду и побрызгала на шею туалетной водой, которой пользовалась три года и которой никогда раньше не пользовалась.

Муж Дебби забеспокоился бы, если бы у него была короткая стрижка, о да.

Резерфорд был не в духе, потому что лучшее, что мог предоставить пул, была двухлетняя Astra с 70 000 на часах и билетом на ветровом стекле. Он не мог потратить больше двух-трех минут на то, чтобы забрать Эрлиха на Саут-Одли-стрит, но это было так. Аккаунты были бы довольны.

Он не мог пользоваться своей машиной, потому что они находились вне зоны действия радиосвязи, а ему нужен был автомобильный телефон с подключением к скремблеру. Он поспорил с инспектором бассейна, но это была Astra или ничего. Он терпеть не мог начинать день со спора. По крайней мере, он не спорил с Пенни. Она никогда не волновалась, когда он сказал, что собирается за город и не знает, когда вернется. Лучшее, что когда-либо случалось с ним, Пенни.

Эрлих отодвинул пассажирское сиденье как можно дальше назад, но все равно перенес свой вес примерно так, как будто ему нужно было еще шесть дюймов пространства для ног.

Они сошли с M3 и ехали по двухполосной дороге A303. Это была оптимальная скорость Astra, достаточно тихие 70 миль в час. В ней не осталось мужества. Машины у бассейна принадлежали наблюдателям и были разбиты.

Перед ним была развилка, и он сбавил скорость, чтобы прорваться во встречный поток.

Камни были замечательными. Впереди на равнине пробивался свет, вырубаясь за камнями. Он любил это место.

Он любил магию и таинственность Стоунхенджа с раннего детства. По пути на каникулы в Корнуолл его родители всегда останавливались в Стоунхендже на неспешный кофе-брейк, пока он переходил дорогу, чтобы прогуляться вокруг камней. Пенни хотела всего лишь провести отпуск в Западной части Страны, в ней не было ничего привлекательного, и они остановились в том же коттедже, который снимала его мама, и они остановились, он и Пенни, выпить тот же кофе и прогуляться вокруг памятника. Ну, в наши дни вы не могли подойти ближе, чем к проволочной решетке по периметру, благодаря хиппи или автобусам, набитым американцами или, может быть, друидами, кто знал? Он заехал на парковку.

"Ты хочешь размять ноги?"

"Не особенно".

"Ты хочешь кофе из киоска?" Резерфорд указал на фургон с открытым бортом на краю автостоянки.

"Нет, спасибо".

"Ты хочешь увидеть камни?"

"Я должен?"

Резерфорд спокойно сказал: "Эти камни были обтесаны и установлены четыре тысячи лет назад. Каждый из них весит более 100 тонн и был доставлен за 200 миль по суше на роликах, морем на плотах.

Мы все еще не понимаем, как доисторический человек достиг этого подвига.

Никто в этот дерьмовый век не достиг ничего, что могло бы пережить то, что сделали люди, выложившие здесь эти камни.

Итак, да, вы должны, всего на пять минут забыть о том, что вы полицейский, и быть человеком. Я сам регулярно это делаю. Это дает мне сбалансированную перспективу ".

Ветер рвал их штанины, когда они кружили по клетке, и Эрлих улыбнулся, выражая свое восхищение большим каменным кругом.

"Ну, мы не должны терять время, не так ли?"

Резерфорд сказал: "Тогда скажи мне, кого в этот век чудес можно противопоставить главному проектировщику Стоунхенджа?"

"Боюсь, вам придется принять во внимание людей из Манхэттенского проекта", - сказал Эрлих сквозь стучащие зубы. "Их будут помнить до тех пор, пока существует история. А теперь, каким бы умопомрачительным ни было это ваше святилище, я думаю, мне нужен один из этих сортов кофе ".

Терк, сотрудник резидентуры в Тель-Авиве, всегда немедленно реагировал на вызовы из этого офиса, отменял все назначенные встречи. Время Торка там никогда не пропадало даром. И после случая в долине Бекаа ему доверяли. Знаменитая миссия, организованная лондонскими мастерами Tork - израильским снайпером с английским гидом, - убила командира тренировочного лагеря P.L.O.

Торку показали стенограмму краткого разговора. Текст, полностью подчеркнутый красными чернилами, как ему сказали, принадлежал директору Иракской комиссии по атомной энергии.

Торк был сотрудником резидентуры в Тель-Авиве в течение одиннадцати лет. Он узнал, что никаких одолжений не раздавалось. Он узнал также, что если в Израиле продолжается кошмар, то это то, что арабский враг однажды может обладать способностью нанести удар по еврейскому сердцу с помощью ядерного оружия.

"Я немедленно отправлю это в Century".

"Как они будут действовать в соответствии с этим?"

"Это не так уж много, чтобы продолжать".

"Но вы поставите этому оценку "самое срочное"".

"С моей стороны, конечно".

Она всю свою жизнь прожила на улице, проходящей вдоль железной дороги, и с тех пор, как она ушла из бизнеса своего покойного отца, галантерейного магазина в Уимблдоне, с тех пор, как она продала его семье из Нортгемптона по хорошей цене, Ханна Уортингтон каждый день ходила в магазин в конце улицы. Она никогда не покупала ни больше, ни меньше, чем ей понадобилось бы для ведения домашнего хозяйства в течение следующих 24 часов. Одним из ритуалов жизни этой одинокой старой девы было то, что каждый день она водила своего чихуахуа в магазин на углу и обратно.

Мисс Уортингтон была невысокой женщиной. В своем зимнем пальто она казалась немногим больше центрального столба с накинутым на плечи тентом. На ней была темно-серая шляпа, взятая из магазина в ее последний день в качестве владелицы, и это было 17 лет назад, и простой серый шарф вокруг шеи, и кожаные перчатки, которые выдержали длительное испытание известью. В своих плоских и удобных туфлях на шнуровке она добилась значительного прогресса в своих ежедневных прогулках.

Она направилась к магазину.

В ее плетеной корзинке лежал список покупок: пакет овсянки, одна свиная отбивная, несколько чипсов, запеченных в духовке, коробка замороженной брокколи, одно яблоко и один апельсин, небольшая буханка цельнозернового хлеба и 8-унционная банка "Породистая кета". Что ей нравилось в магазине, так это то, что он был открыт для работы в любой день года, оживленный на Рождество, после церкви она могла дойти до магазина и купить все необходимое.

Конечно, улица сильно изменилась за годы, прошедшие с момента ее рождения в 1909 году, в год смерти короля-императора Эдуарда Седьмого. До Первой мировой войны, а также после нее, на этой улице жили банковские менеджеры и владельцы крупных магазинов.

После Второй мировой войны улица изменилась, и она знала, что это принесло печаль ее покойному отцу. Он говорил о переезде, но после его кончины ее покойная мать просто отказалась одобрить то, что она назвала "эвакуацией". Мисс Уортингтон часто чувствовала, что для ее родителей было бы невыносимым горем, если бы они дожили до того, чтобы стать свидетелями степени ухудшения. Начнем с того, что каждая входная дверь на улице, за исключением ее собственной, теперь была украшена светящимися кнопками звонка, обозначающими разделение прекрасных семейных домов на маленькие квартирки. Продолжим, в прежние времена, между Первой и Второй мировыми войнами, никогда бы не было мужчин, работающих на автомобилях на улице, как если бы это место было коммунальным гаражом. Она увидела такси, медленно двигавшееся по улице.

Между Первой и Второй мировыми войнами на улицах всегда были такси, не сейчас. Водители такси проезжали по ее улице в этот день и в таком возрасте, как будто опасаясь за свою жизнь.

Ее собака на мгновение обнюхала лодыжку молодого человека, который работал с двигателем своей машины. Она оттащила собаку.

Такси проехало мимо нее.

Ее чихуахуа делал свои "дела" в канаве, и это было облегчением, потому что это означало, что ей не придется снова выводить его вечером и ждать его поблизости. На улице было достаточно плохое освещение и так много необычных людей...

"Хороший мальчик", - пробормотала она. "Молодец, малыш".

Она услышала, как остановилось такси и открылась дверь.

Она услышала топот ног позади себя.

Она услышала крик.

"Привет, там".

Был слышен слабый скрежет, металл проводился по металлу. Был слышен слабый звук, легкая и приглушенная барабанная дробь.

Мисс Уортингтон повернулась.

Она подумала, что мужчина был пьян.

Была середина дня, и мужчина пошатнулся, зашатался.

Вот что случилось с ней на улице, пьяные посреди дня. Она вышла на дорогу. Мужчина едва мог стоять. Она бы перешла.

Мужчина упал.

Она увидела мужчину на тротуаре, рядом с водительской дверцей такси, и он корчился, как бьющаяся рыба. Она увидела кровь на серой белой рубашке мужчины.

Она увидела, как две маленькие девочки, красиво одетые, взбегают по ступенькам к ближайшему дому и начинают колотить в облупленную деревянную дверь.

Она увидела мужчину с толстоствольным ружьем, торчащим из-за плеча. Она видела, как мужчина с пистолетом снова выстрелил в мужчину на тротуаре. Она была в дюжине шагов от мужчины с пистолетом и ничего не слышала. Она увидела, как его запястья дернулись от отдачи. Она увидела, как мужчина на тротуаре вздрогнул, и удары прекратились.

Она увидела, что у мужчины с пистолетом на голове была шерстяная шапочка.

Она увидела, что крышка была наклонена. Она увидела пятно коротких светлых волос.

Человек с пистолетом повернулся. Глаза встречаются. Глаза убийцы

... и глаза, скрытые тяжелыми очками службы здравоохранения, старой девы в возрасте 8 лет. Был момент, Божья правда, она этого не забудет, когда человек с пистолетом, казалось, улыбнулся ей, Божья правда, и она не стала шутить с этим.

Она видела, как он убегал.

Когда он бежал, она видела, как мужчина засовывал пистолет за пазуху своего комбинезона, и она видела, как он также свободной рукой натягивал шерстяную шапочку обратно на лоб.

Чихуахуа натянула свой узкий кожаный поводок, чтобы быть подальше от стрельбы, криков и плача маленьких девочек. Ветеринар сказал, что у собаки слабое сердце и что собаку не следует перевозбуждать.

Она подняла свою собаку, взяла ее под мышку и быстрым шагом направилась к своему дому.

Сейф в ее собственном коридоре. Мисс Уортингтон заперла входную дверь на засов, повернула главный ключ. Она не могла вынести мысли о возвращении на улицу, походе в магазин, чтобы купить банку собачьего корма для своего чихуахуа на полдник. Она была в своей гостиной на первом этаже, в безопасности в своем мягком кресле, когда услышала первые сирены, увидела, как первые полицейские машины сворачивают на ее улицу.

Это было ненастоящим. Это было похоже на неприятный сон, и она не собиралась больше иметь с этим ничего общего. Она повернула свое кресло подальше от окна.

Тело исчезло. Кровь была на тротуаре. Детей отвели наверх. Растущая толпа была в сотне ярдов позади, за белой лентой. Стреляные гильзы находились на проезжей части и в канаве, рядом с задним колесом такси.

Водитель такси сказал: "Вы говорите мне, что в него стреляли, он выглядел так, как будто в него стреляли. Я не слышал никакой стрельбы. Я слышал, как человек бежал, но я ничего не видел ".

Конечно, они начали с перехода от дома к дому, но это была такая улица, где большинство квартир, bedsitters, пустовали в течение дня. Когда констебль постучал в одну дверь в дальнем конце улицы, он услышал отдаленный собачий лай, но к двери никто не подошел. Он предположил, что собака, должно быть, осталась одна в доме. На другом конце улицы мистер Патель смог подтвердить, что мужчина работал в тот день, и в то утро, на Ford Capri, который все еще был там, все еще с поднятым капотом, все еще с пластиковым пакетом на аккумуляторе, Нет, мистер Патель очень сожалел, нет, он не видел лица человека, который работал над машиной. Когда мистер Патель проезжал мимо, предыдущим вечером и тем утром, голова и плечи мужчины были под машиной, и нет, он вообще не заходил в магазин.

Позже детектив Антитеррористического отдела рассказывал своему инспектору: "Середина дня, оживленная улица, и ни один придурок ничего не видел, даже маленьких детишек, ничего, что хотя бы наполовину соответствовало описанию. В это чертовски трудно поверить ... "

Примерно в то время, когда они увидели указатель, дождь начался всерьез.

Первым впечатлением Эрлиха было то, что это место было закрыто для посторонних. Они проехали всю деревню. Резерфорд бормотал что-то о том, что объездные пути всегда меняют деревенское сообщество, как будто он чувствовал необходимость извиниться за это место. Эрлих сказал, что хочет пройтись.

Резерфорд сказал, что даст ему 20-минутный старт, затем поедет обратно через деревню и заберет его.

Эрлих взял свой плащ с заднего сиденья, тяжелый Burberry, за который он заплатил целое состояние в Риме. Он натянул пальто. Он шел.

Маленькие домики из серого и выветрившегося камня, на котором закрепился лишайник; маленькие окна в маленьких домиках, некоторые из них со средниками; сточные канавы переполнены, потому что они были забиты листьями; крошечные палисадники, выровненные разрушительной зимой.

Он думал, что дома на дороге были низкими, как будто для пигмеев. Проезжавший мимо трактор, тащивший прицеп, нагруженный кольцами для силоса - дерьмом - пронесся прямо по луже вокруг заиленной водопропускной трубы. Черт возьми! Грязь на его Burberry, на его брюках, на всей его обуви... Мимо большого сада, заваленного брошенными машинами. Мимо небольшого магазина, где, несмотря на дождь, были выставлены фермерские ботинки, садовые вилы и грабли, а на витрине - наклейки для замороженных продуктов. Мимо дома, который был больше, стоящего в стороне от дороги, за лужайкой, на которой из-за дождя образовались пруды, и он увидел мелькнувшее в окне лицо пожилой женщины, а затем опускающуюся кружевную занавеску. За въездом на фермерский двор была глубокая колея в мягкой грязи, и он мог видеть просевшую кровлю амбаров, где упавшая черепица была заменена рифленым железом. За воротами, а широкие ворота давно осели, и подъездная дорожка была усыпана листьями и прополота, и далеко позади, за буковыми деревьями, стоял дом, и по стволам деревьев бежала зеленая вода. В его ухе раздался автомобильный гудок. Он смотрел на подъездную дорожку, пытаясь разглядеть очертания дома сквозь деревья. Это был самый большой дом, который он видел до сих пор в деревне.

Он чертовски хорошо прыгнул. Если бы он не прыгнул, то машина сбила бы его. Он выскочил на тротуар, и маленькая машина пронеслась мимо него. Он увидел за рулем женщину в темно-синей униформе медсестры. Она не признала его. Она подъехала к подъездной дорожке. Мимо еще более маленьких каменных домов. К нему подошел мужчина.

Мужчина был пожилым, бородатым, с кривыми ногами в фермерских ботинках, его старая армейская шинель была подвязана на поясе бечевкой, а на предплечье мужчина носил сломанный дробовик. Мужчина не уступил дорогу, и Эрлих вышел на дорогу, чтобы пропустить его. Мимо паба, и шум смеха, и музыка музыкального автомата, и перезвон игровых автоматов. Он был в конце деревни. Он стоял рядом с грязным футбольным полем.

Дождь стекал по его шее. Его ботинки и ступни были мокрыми. Его плащ был тяжелым от влаги.

Деревня жеребенка.

Он услышал, как машина с хлюпаньем остановилась позади него.

Они поехали обратно тем же путем, каким приехали. Они остановились в следующей деревне в двух милях отсюда. Они остановились у современного бунгало, которое было домом и офисом местного полицейского констебля.

Он был Десмондом, он был молод и умен и польщен тем, что к нему пришел человек из Службы безопасности, и приятно удивлен тем, что полевой агент Федерального бюро расследований оказался в его парадной комнате в одних носках. Жена Десмонда принесла им чай и еще теплый бисквит.

Дождь барабанил по стеклам.

Эрлих достал свою шариковую ручку и записную книжку.

Десмонд сказал: "Я никогда не видел этого парня. Я был размещен здесь всего через неделю после того, как он пропал. Но что вы должны понять, так это то, что он самое большое существо в этих деревнях, поэтому он должен быть самым большим существом в моей жизни. Что я обычно делаю, так это вандализм, браконьерство, вождение без страховки, мелкое случайное воровство. Мастеру Таку грозит покушение на убийство, поджог ... И если вы здесь, то, я полагаю, все должно быть гораздо хуже. ..

Начните с названия. Здесь он Кольт. Не только из-за его инициалов, но и из-за того, кто он есть: молодой, несломленный, дикий.

Он представляет нечто захватывающее для этого сообщества, два пальца для властей. Ок, итак, он был связан с Фронтом освобождения животных, серьезные преступления. То, что я слышу, люди говорят со мной, потребовалось время, но они говорят, это то, что Фронт был для него просто средством передвижения, что в нем не было глубоко укоренившихся принципов, больше того, что он был влюблен в опасность, риск ареста. Я не психолог, но я читал, и я бы сказал, что такое отношение придает ему колоссальное высокомерие.

" Приезжает отдел по расследованию тяжких преступлений, и иногда мне говорят, что, когда они находятся на моем участке, в большинстве случаев это не так, они постоянно держат Мэнор-Хаус под наблюдением, но они не учуяли никакого его запаха. В последнее время они встречаются все чаще.

Его мать была важной фигурой в его жизни, и она, ну, похоже, ей осталось недолго жить. Это печально, на самом деле, она очень уважаемая женщина в деревне. Его отца уважают, но по-другому. Ее уважают и ее любят. Если бы Колт знал, то он бы вернулся, но, похоже, он так и не вышел на связь со дня своего исчезновения, так что он не узнает. У него здесь тоже была девушка, но я сомневаюсь, что это значило слишком много, для такого дикого, как он."

Они осушили чайник, доели пирог, и Эрлих выразил свою благодарность. Он понял больше, гораздо больше о человеке, который посмотрел в лицо Гарри Лоуренсу и застрелил его.

Они забронировали номер в гостевом доме на дальней стороне Уорминстера, и у них было время выйти на Хай-стрит до закрытия магазинов, чтобы купить Эрлиху пару веллингтоновых ботинок, непромокаемое пальто, которое не было таким городским, и шляпу.

"Об этом не может быть и речи".

"Не то чтобы я когда-либо касался ..."

"Мы не выходим на улицу и не читаем лекций".

"Должен ли я объяснить тебе, насколько это важно для меня?"

" Вы думаете, что вы единственный, кого просят читать лекции? Лично я получаю дюжину приглашений в год... Базилик, его должно получиться 50. Но никто об этом не задумывается. У человека нет выбора".

"Но это абсурдно, это не касалось бы моей работы ..."

"Фредерик, ты ведешь себя по-настоящему глупо. Все, о чем вы говорите, представляет интерес для посторонних, из-за того, где вы работаете. И как ты можешь читать лекции о чем-либо, кроме своей работы? О чем у тебя есть шанс узнать, кроме своей работы?"

"Это оскорбительно, Рубен, и твое отношение в целом..."

"Фредерик, я очень занят, я потерял день на встречах...

Я ценю, что это приглашение задело ваше тщеславие, и, конечно, я понимаю ваше сожаление о том, что вам пришлось отклонить его, но, честно говоря, я думаю, что ваш друг немного не в себе. Он прекрасно знает, какими здесь должны быть правила ".

"Это твое последнее слово?"

"Мое последнее слово. Спокойной ночи, Фредерик."

Он позволил себе надеяться. Он с нетерпением ждал дня на солнце, простого восхищения коллег, молодых ученых. В его глазах стояли слезы разочарования, когда он вернулся в свой кабинет и от руки нацарапал письмо с сожалениями своему бывшему наставнику. Он был заключенным в учреждении по производству атомного оружия. Лучшие годы своего разума он пожертвовал этому забытому богом месту, и ему почти нечего было за это показать.

7

Он сел в старое кресло рядом с кроватью. Его не находили с тех пор, как черная кошка искромсала обивку, а черная кошка была похоронена под одним из буков более десяти лет назад. Пальцы Кольта играли с короткими отрезками потертой пряжи.

Его мать все еще спала,

Вид утраченной плоти на ее лице потряс его, потому что он не совсем перестал думать о том, как он мог бы выглядеть.

Добраться туда, это было его целью, Найти ее живой, его единственной надеждой.

Он был очень неподвижен. Его дыхание было регулярным и соответствовало дыханию его матери

Они хорошо поработали с ним, организация на этот раз была лучше, чем в Афинах. Пустая улица, только старая женщина. Это была не организация, это была удача. Пожилая женщина смотрела не на него, а на свою собаку. Водитель такси на него тоже не смотрел, опустив голову в свою сумку для мелочи. Пробежка до конца улицы, проход к пешеходной дорожке, закрытый гараж. Маленький фургон "Бедфорд" и сумка со сменной одеждой. Он никого не видел на пешеходной дорожке, и никто не видел, как он заходил в закрытый гараж, он мог поклясться в этом. Ехал на фургоне "Бедфорд" по окраине столицы, с юга на запад, через мост Патни, въезжая на маленькие улочки Фулхэма, и все инструкции были точными. Второй закрытый гараж за рядами магазинов, Фургон во втором закрытом гараже, Возможность выскользнуть из комбинезона, снять резиновые перчатки, сбросить шерстяную шапочку, надеть новую одежду, положить пистолет в карман комбинезона в сумке. На другой стороне двора от второго закрытого гаража стоял автомобиль сопровождения.

Он уехал. Он почувствовал себя новым человеком. Он рассчитывал, что, когда они будут уверены, что с ним все в порядке, они пошлют кого-нибудь отогнать фургон "Бедфорд", забрать "Ругер" и вернуть его в арсенал посольства. Он выехал из Лондона по трассе М4, миновал Хитроу, затем свернул на Хангерфорд, а затем снова повернул на Мальборо. Он спал после того, как убил человека на дороге, которая вела стрелой прямо к югу от Перта, Он спал, вернувшись в квартиру на Хайфа-стрит жилищного проекта, после того, как он убил двух мужчин в Афинах.

Он съехал с дороги Мальборо на Девизес, врезался в грязную колею на лесной плантации и уснул, чтобы быть максимально бдительным, когда будет приближаться к дому. Он спал, пока вечер не сменился днем, пока ночь не сменила вечер.

Сквозь тяжелые драповые шторы на окне просачивался серый свет. Комната была убежищем его детства. Он всегда приходил в эту комнату, когда был маленьким, и его отец пытался его дисциплинировать.

Свет, пробивающийся сквозь занавески, падал на каминную доску над камином. На каминной полке в старой деревянной рамке стояла фотография бородатого мужчины в блузе военного образца и с шейным платком, завязанным на шее. Его гораздо более молодой отец. Это была фотография, которую он видел каждый раз, когда возвращался в убежище и безопасность этой комнаты. Когда его отстранили от подготовительной школы, когда его исключили из государственной школы, когда он облажался на охоте на Мендипа, и Мастер лисьих гончих призвал пригрозите его отцу гражданским судебным иском, когда он взял нож Стэнли для розыгрыша большого трофея в виде головы козерога в холле, и они боролись, пинались и кусались на полу в холле, когда ему позвонили и предупредили о налете на сквот, он каждый раз приходил, чтобы посидеть в старом кресле со стороны кровати его матери, и он видел фотографию своего отца. Его отец последовательно называл его идиотом, и болваном, и диверсантом, и хулиганом, и террористом. Чего ожидал его отец? Кольт был сыном своего отца.

Собака пошевелилась, вздохнула, потянулась, снова заснула у ног Кольта.

Свет распространялся по комнате. Он увидел следы на ковре. Это была грязь с огорода. Таким образом он всегда возвращался в дом, когда приходил тайно.

Через дыру в стене кухонного сада, где дождь и мороз разрушили строительный раствор и каменную кладку, мимо древнего туалета, теперь увитого плющом, к задней двери, где запасной ключ всегда был закреплен над балкой и под черепицей крыльца.

Он услышал, как открылась дверь. Он услышал первый за день кашель своего отца. Собака услышала шаги своего отца на лестничной площадке и устроилась поближе к ногам Кольта.

Они первыми спустились к завтраку и первыми выехали из гостевого дома.

Burberry Эрлиха был в багажнике Astra вместе с его ботинками.

На нем были новые ботинки, которые, как он теперь понял, были на размер больше, и непромокаемое пальто. Резерфорд был одет в толстый свитер и прогулочные ботинки длиной до щиколоток.

Как только они съехали с объездной дороги на полосу движения, Резерфорд поехал быстро. Они вышли и прошли мимо одинокой тележки с молоком. Они разбрызгивались по дождевым лужам на дороге. Эрлих видел изолированные коттеджи, где свет горел только наверху, и он часто поглядывал на карту, разложенную у него на коленях.

Это было хорошее время, чтобы заехать к Кольту домой.

Он спустился вниз и тихо позвал собаку, но ответа не последовало. Он заглянул в комнату рядом с кухней, где находились стиральная машина и морозильник, и увидел пустую корзину. Именно после того, как он наполнил железный чайник и поставил его на плиту Ага, он увидел следы грязи на кухонном полу, а на кухонном столе, рядом со вчерашней газетой, стояла миска с остатками кукурузных хлопьев и молока, а на блюдце лежал окурок сигары размером с черуту.

Он вскипятил чайник. Он никогда не торопил себя. Прошло 48 лет с тех пор, как он усвоил урок, трудный путь, что спешка - для дураков. Плохая ночь, шторм, осыпающий градом замерзшие пальцы, железнодорожный виадук к северу от Руана, слишком большая спешка с потрескавшимися пальцами, бормочущий французский за плечами, призывающий его работать быстрее, соединение между командным проводом и детонаторами не установлено должным образом. Это была хорошая ночь, чтобы попасть на виадук, потому что погода вынудила часовых укрыться. Взрывчатка не сработала. Погода изменилась с рассветом. Другой возможности взорвать виадук, пока часовые прятались от ветра и града, не было. Три недели разведки и планирования потрачены впустую.

Он заварил чай. Он накрыл поднос и засунул хлеб в тостер. Он достал из буфета еще одну кружку. Пока он ждал тост, он начисто вытер пол шваброй. Он понес поднос вверх по лестнице и дважды наклонился, чтобы собрать комки засыхающей грязи. Он пошел в спальню.

Мальчик был там, где он думал, что он будет. Он увидел, как голова мальчика запрокинулась вверх... Его сын. Его сын рядом со своей все еще спящей женой.

Он поставил поднос на темное пространство туалетного столика из красного дерева. Он не брился и не причесывался. Он был в пижаме, халате и тапочках. Ему было наплевать. Никогда не церемонился, и не начинаю сейчас.

Он взял своего сына на руки.

Он крепко прижимал Кольта к себе. Благодарение Богу! Никаких слов вслух, нечего сказать. Он ощутил широкие сухожилия на спине мальчика, и он почувствовал тихое дыхание мальчика на своей щеке. Это был его сын, и он любил его. Он перевел взгляд с лица Колта, со спокойного лица мальчика, вниз, на лицо его жены. Он хотел, чтобы она проснулась. Он не стал бы ее будить. Он не вмешивался в лекарства, которые оставляла медсестра, вводил каждый вечер, но он так страстно желал, чтобы она могла проснуться естественным путем и увидеть своего сына и мужа, обнимающих друг друга в любви.

Когда он вырвался, поскольку собака обвивала его ноги хвостом, это было для того, чтобы налить чай.

Он разлил чай, неумело его разливая, потому что его глаза не отрывались от лица сына.

Он принес кружку чая своему сыну. Он подумал, что мальчик хорошо выглядит. Он мог видеть это, он устал, не спал как следует две, три ночи, но все равно мальчик выглядел хорошо. И в этот момент улыбка застыла на лице Кольта, а шерсть встала дыбом по всей длине собачьего позвоночника, и он услышал скрежет автомобильных колес по гравию под окном.

Дверь открылась перед Резерфордом.

Эрлих мог видеть через плечо Резерфорда, в полумрак коридора. Собака пришла первой. Собаки не доставали Эрлиха. Упражнение с собаками состояло в том, чтобы стоять на месте, держать руки неподвижно, избегать зрительного контакта, вести себя так, как будто их не существует. Кто-то, должно быть, когда-то сказал Резерфорду то же самое. Резерфорд не признал собаку. Тот, кто открыл дверь, был замаскирован головой Резерфорда.

"Майор тукк?"

Глубокий голос в ответ. "Это я".

"Меня зовут Резерфорд, я был бы признателен, если бы вы пригласили меня внутрь с моим коллегой ..."

Он был крупным мужчиной. Эрлих увидел его только сейчас. Крупный мужчина в большом старом халате, с растрепанными волосами, небритой щетиной и запавшими глазами. Собака спряталась за ноги мужчины, рыча и блокируя вход.

"... Еще ужасно рано, приношу свои извинения".

Эрлих увидел, как эти глубокие глаза блуждают по ним двоим. Их ботинки были в машине, а также их водонепроницаемые куртки. С первыми лучами солнца они находились на возвышенности за домом. Они были в лесу, под деревьями, с которых капала вода. Они осматривали окна дома в бинокли. Они видели, как загорелся свет, и черт бы побрал все остальное. Эрлих улыбнулся мужчине, как будто это была самая естественная вещь в мире - прийти с визитом в три минуты девятого утра.

"Чего ты хочешь?"

"Просто зайти, просто поговорить", - спокойно сказал Резерфорд.

"Поговорить, о чем?"

Эрлих посмотрел в глаза мужчины, попытался прочесть в них, ничего не нашел.

"Государственное дело", - сказал Резерфорд.

"Какое отношение ко мне имеют государственные дела?"

Резкость в голосе Резерфорда. " Я из Службы безопасности, майор Так. Мой коллега из Федерального бюро расследований. Правительственное дело касается вашего сына, майор Так. Мы хотели бы зайти внутрь

... "

"Я не принимаю гостей в это время дня".

"Я уже извинился, майор Тукк".

"Не продолжай извиняться. Просто не будь больше помехой ".

"Вы отец Колина Оливье Луи Тукка?"

"Я есть".

Резерфорд спросил: "Знаете ли вы, где находится ваш сын, майор Туск?"

Вопрос поразил старика. "Нет, нет, у меня нет. Я не знаю, где мой сын, нет ".

"У вас есть какие-нибудь предположения, где находится ваш сын?"

Самообладание восстановлено. "Нет в наличии".

"Вообще никакой идеи?"

"Абсолютно без понятия".

"Когда вы в последний раз видели своего сына, майор Тукк?"

"Три года назад".

"С тех пор нет связи?"

"Нет".

"Неужели вам не любопытно, майор Тукк?"

"Любопытно о чем?"

Резерфорд сказал: "Любопытно, почему сотрудник Службы безопасности и представитель Федерального бюро расследований..."

"Я не несу ответственности за своего сына".

Эрлих сказал: "Могу я воспользоваться туалетом, майор Тукк?"

Резерфорд сказал: "Мы расследуем случай спонсируемого государством терроризма, убийства".

Эрлих сказал: "В туалет, пожалуйста, сэр".

"Я не потерплю, чтобы люди врывались в мой дом в любое время суток, чтобы воспользоваться туалетом, черт возьми. Нет, ты не можешь войти. Вы найдете место для общественного пользования, которое, я уверен, мистер Резерфорд найдет для вас, за пабом в виллидж. Хорошего дня вам обоим. Я не позволю, чтобы меня преследовали из-за моего сына ... "

"Преследуемый, майор Так, конечно, нет?"

"За моим домом следили, мою почту вскрывали, мой телефон... Мой сын сам заправляет свою кровать... Добрый день."

Когда они выехали на объездную дорогу, когда он мог ехать, не беспокоясь о том, чтобы врезаться в грузовик на повороте вслепую, Резерфорд сказал: "Вот что я вам скажу, мне стало жаль его".

"Ты сделал".

" Да, мне не стыдно это говорить. Мне стало жаль его".

"Ты помнишь "Слушателей" Вальтера де ла Мара?"

"Вряд ли. Не было со школы..."

Эрлих продекламировал,

"Но только множество призрачных слушателей,

Который жил в одиноком доме тогда,

Стоял, прислушиваясь в тишине лунного света

Этому голосу из мира людей.

"Я чувствовал, как будто нас слушали, вот и все".

Доктор Тарик вылетел прошлой ночью с бригадиром военно-воздушных сил, гражданским лицом, приписанным к личному штабу председателя Совета революционного командования, лаборантом и четырьмя телохранителями из личного состава Председателя.

С самолета, на котором они летели, представительского реактивного самолета HS-125, были сняты опознавательные знаки иракских ВВС. Они пролетели над воздушным пространством Саудовской Аравии, вдоль побережья Красного моря, через воздушное пространство Египта, затем на юг над суданской границей и в Хартум.

Они спали на третьем этаже отеля Hilton. Там были комнаты, отведенные доктору Тарику, бригадиру, гражданскому лицу и технику, и пятая комната для телохранителей. На другом конце коридора были южноафриканцы. Этажом выше были команды из Аргентины и Пакистана. Двумя этажами ниже, на некотором расстоянии друг от друга, жили индийцы и иранцы. Очень профессионально обработанный, как и должно было быть, потому что суданские хозяева уже проводили подобный аукцион раньше.

Он позавтракал в своем номере, расслабленный тем, что его лаборанта заберут из отеля вместе с техниками других команд до рассвета, а его оборудование отвезут в аэропорт.

В середине утра доктора Тарика отвезли в международный аэропорт. Местом назначения был старый авиационный ангар за главной взлетно-посадочной полосой. Невыносимо жаркое утро, а внутри огромного здания-гробницы жара была еще сильнее. Техник сообщил, что по результатам тестов, проведенных с помощью дрели с дистанционным управлением, он может гарантировать, что товар действительно был оружейным плутонием. Он сказал, хотя доктора Тарика больше интересовало качество материала, чем его происхождение, что плутоний был получен от компании в Западной Германии. Гражданское лицо в группе доктора Тарика было высокопоставленным членом штаба председателя Совета революционного командования. Его присутствие гарантировало, что средства для закупки 15 килограммов плутония будут доступны.

Европеец в сером костюме, потный, в маске из-за огромных темных очков polar-oid, двигался среди групп, которые заняли свои позиции на расстоянии 30 шагов друг от друга по окружности круга вокруг упаковочных ящиков на залитом пылью полу. Европеец переходил из группы в группу, принимая ставки.

Менее чем за десять минут доктор Тарик предложил самую высокую цену.

Он согласился на выплату 2 300 000 долларов за каждый килограмм.

И в течение еще получаса пять упаковочных ящиков, в которых находились контейнеры, запечатанные бетоном и свинцовой облицовкой, были погружены на его самолет. Доктор Тарик последовал за своей делегацией в самолет.

Он оставил южноафриканцев, пакистанцев, аргентинцев, иранцев и индийцев торговаться за то, что осталось.

Никто не называл его в лицо "Снайпером", только за его спиной - те, кто постарше, с оттенком зависти, те, кто помоложе, с легкой насмешкой. Но все они признали, что Перси Мартинс обладал весом.

Мартинс сказал: "Проблема Торка в том, что он был там слишком долго".

Заместитель директора пристально смотрел на медленное движение барж, земснарядов и прогулочных судов по реке. Начальник отдела (Израиль) барабанил тупым концом карандаша по полированному столу.

Мартинс сказал: "Он стал туземцем, стань мальчиком на побегушках для израильтян".

Перси Марлинс мог говорить все, что ему нравилось в эти дни, и он это делал.

Но все, что касалось Службы, все, что касалось Сенчури Хаус, изменилось с тех пор, как он руководил миссией в долине Бекаа на востоке Ливана, где стрелок лишил жизни убийцу британского дипломата. Он был героем старых добрых прежних времен. Фиаско с захватом иранской революционной гвардией начальника отдела (Иран) во время поиска археологических находок в Турции, катастрофические последствия его допроса в иранской тюрьме в Тебризе, потеря целой сети полевых агентов гарантировали, что теперь все было по-другому. Мартинс, O. B. E., герой Бекаа, завоевал свою репутацию еще до того, как Уайтхолл положил конец любой миссии, которая отдавала безрассудством или риском.

Мартинс теперь возглавлял Отдел, который наблюдал за Иорданией, Сирией и Ираком, и он был в безопасности, пока не захотел уйти в отставку.

"Это не совсем справедливо", - сказал начальник отдела (Израиль).

Заместитель директора мягко сказал: "Я склонен согласиться, Перси, не совсем справедливо".

Мартинс сказал: "Что у нас есть? У нас есть область H, область A и область B. Торк настаивает на убеждении израильтян, что это означает Олдермастон. Возможно, они правы, не поймите меня неправильно, но где еще есть области H, A и B. Разве мы не должны проверять в Селлафилде или Харвелле? И во французском ядерном центре, и в Америке, и в Южной Африке, и в Пакистане, если уж на то пошло?"

Заместитель директора склонил голову. Он уже на 15 минут опоздал на свое еженедельное совещание с персоналом. "Я считаю, что Перси прав".

Мартинс включен. "Типичная израильская тактика - вовлекать всех остальных в их трудности. Им нравится, когда все суетятся и делают за них их работу ".

Начальник отдела (Израиль) рявкнул: "Серьезное предупреждение, наводящее на мысль о попытке Ирака украсть ядерные секреты или, возможно, заманить в ловушку или соблазнить одного из наших собственных ученых-ядерщиков, не следует воспринимать легкомысленно".

" Ты называешь это серьезным предупреждением? На мой взгляд, оно слишком воздушно-сказочное".

Заместитель директора понял намек. "Я думаю, мы можем обоснованно запросить через Tork более подробную информацию у наших друзей в Тель-Авиве, да?"

"Значит, ты ничего не будешь делать?" Начальник отдела (Израиль) начал перекладывать свои бумаги вместе.

"Скажи несколько слов в несколько ушей, не поднимай панику". Заместитель директора улыбнулся. "Достаточно хорошо, Перси?"

Мартинс подергал себя за маленькие усики. "Если израильтяне хотят, чтобы мы двигались во всех направлениях, им придется поделиться с нами чем-то более конкретным".

Кэрол, конечно же, вернулась, держа суд во внешнем офисе, вернувшись со своего дня в Falcon Gate, наполненная сплетнями. На линии пикета она собрала за день больше скандалов оружейного уровня, чем обычно накопила бы за месяц.

Открытая дверь Биссетта была в пределах досягаемости.

Кэрол сказала...

Здание A90 было наводнено следователями по мошенничеству Департамента окружающей среды.

Кэрол сказала...

Лучше всего было то, что - вы не поверите - бульдозер был заказан на счет заведения, но доставлен в A90, когда он должен был отправиться домой к мужчине, где он занимался ландшафтным бизнесом. Разве это не было ужасно?

Кэрол сказала...

На площадке A90 было решено, что 3500 метров воздуховодов для подачи азота в перчаточные ящики, где будет перерабатываться плутоний, если это место когда-либо будет работать, придется демонтировать и заменить, потому что 2000 сварных швов, соединяющих воздуховоды, не были на должном уровне и не подлежали ремонту. Пять миллионов фунтов налогоплательщиков на ветер. Разве это не было ужасно?

Кэрол сказала...

Он слышал, как повышался и понижался голос Кэрол, когда она раздавала свои драгоценные открытия с линии пикета. Открылась дверь напротив по коридору. Болл собирается на поздний обед в столовую директоров, делая небольшой перерыв в ежегодных оценках.

Биссетт сгорбился над своим столом, когда Болл проходил мимо. Благодаря ошеломляющим откровениям Кэрол, благодаря возобновившемуся нападению менеджера банка, благодаря его унижению со стороны Болла из-за приглашения на лекцию, это утро не было продуктивным. Как бы он, на самом деле, оценил себя? "Работа этого одаренного, оригинального физика недооценена в Истеблишменте". Так ли это было?

Он больше не был уверен в этом.

"Я не буду прыгать, не ради этих покровительственных ублюдков".

"Это простое предупреждение, и на него нужно действовать".

"Я бы не стал переходить дорогу ради них, даже если бы одного из них ограбили из-за его последней фунтовой монеты".

Баркер был главой отделения D. Отделение D включало в себя секцию военной безопасности. Отделом военной безопасности был Хоббс.

Баркер сказал: "Оторвись от своего облака, молодой человек".

Хоббс сказал: "Они щелкают своими чертовыми пальцами, эти ублюдки, и они ожидают, что мы прибежим".

Баркер сказал, и это было не похоже на него - быть жестоким: "Без сомнения, если бы они приняли тебя, тогда твое отношение претерпело бы старые морские изменения".

Хоббс сказал: "Очень ехидно. В любом случае, у меня не осталось рабочей силы."

Баркер сказал: "Мне не нужен бюллетень о жертвах гриппа. Сделай мне одолжение, перестань придуриваться, просто назначь кого-нибудь ". Он понимал нелюбовь молодого Хоббса к тусовке Century House и, по правде говоря, в какой-то степени разделял ее. Однажды кто-нибудь отведет парня в сторонку и скажет ему, как ему повезло, что Секретная разведывательная служба отказала ему и вместо этого он протиснулся на Керзон-стрит.

"Я полагаю, Резерфорд мог бы это сделать".

"Что он задумал на этот раз?"

"Нянчусь с сотрудником ФБР, неоперившимся".

"Эта американская штука...?"

Дики Баркеру было 64 года, до выхода на пенсию оставался один год. Он прослужил бы, по сей день, 40 лет в Службе безопасности, Он работал в Службе наблюдения в филиале A, в отделе проверки персонала в филиале B, в отделе советских спутников в C

Отделение, секция политических партий (слева) отделения F. В преддверии выхода на пенсию он возглавлял отделение D, в подчинении которого находились отделы, занимавшиеся гражданской службой, государственными подрядчиками, военной безопасностью и предотвращением саботажа. Многие новые люди, Хоббс среди них, не были слишком горды, чтобы обращаться к нему за советом по тому или иному поводу. У него был большой опыт, и, когда его помощник прокурора не был на больничном, с неизменным терпением и дружелюбием Он помог Джиму Скардону допросить Фукса, он был среди наблюдателей, которые следили за Аланом Нанном Мэем. Он был в команде, которая держала под наблюдением бунгало Питера Крогера. Он наблюдал за Боссардом, он подготовил дело против Беттани, которая работала всего двумя этажами ниже него в старом здании Леконфилд-Хаус. Если бы у него был очень хороший вечер, он бы рассказал о прошедшем дне. когда ФБР, тяжеловесы были в Леконлайлд-Хаусе, устраивали беспорядки в регистратуре, гадили на Службу и играли в игру, в которой каждый британец был подрывником. О Дикки Баркере говорили, что на втором месте после его презрения к Секретной разведывательной службе была его неприязнь к американским агентствам.

"Я мог бы сказать Резерфорду, чтобы он приостановил выступление американца".

"Да, Резерфорд подошел бы. Скажите ему, чтобы он припарковал свою коляску, предпочтительно в центре Оксфорд-серкус. Приведите его сюда до конца дня ".

Эрлих говорил быстро, не скрывал своего волнения, сказал то, что хотел

... Он прислушался. Он положил трубку на место.

Руан был в другом конце комнаты, снимал пальто, вернувшись с обеда.

"С тобой все в порядке, Билл?"

Эрлих поднял глаза. Он посмотрел в лицо Руане. В его голосе чувствовалась дрожь.

"На меня злятся, Дэн".

Руан жестом пригласил его следовать за собой и проворно вошел в свой кабинет.

Он придержал дверь открытой, закрыл ее за Эрлихом. Рычание в его голосе. "Что это за дерьмовый разговор?"

Эрлих сказал: "Они дали мне посредника. В Лондоне стрельба, убит иракец, бывший государственный служащий. Я не проинформирован, мне остается прочитать это в газете. Я реагирую. Я звоню своему связному и говорю ему, чего я хочу ... "

"Хочешь?"

"Хочу, Дэн, потому что я здесь, чтобы расследовать убийство. Да, я говорю ему, чего я хочу. Я говорю ему, что мне нужны все подробности по расследованию этого убийства в местном районе. Все, что у них есть для идентификации и т.д. и т.п. Мой представитель сказал, что он недоступен. Он сказал, что у него есть другая работа, и он вернется ко мне, когда она будет закончена. Что мне делать, Дэн?"

Руане скрылся из виду. Когда он появился снова, это была коробка с кисточками и полиролью, и его ноги в носках закинулись на крышку стола.

"Когда я знаю, чего я хочу, и никто не даст мне того, чего я хочу, тогда я иду и беру это".

"Спасибо..."

"Ты облажался, и я никогда о тебе не слышал. Ты слышишь меня?"

Кольт все еще сидел рядом со своей матерью, когда его отец вернулся в спальню рано после полудня.

Когда его мать проснулась, он наклонился вперед, чтобы поцеловать ее в щеку, и она улыбнулась. Ее глаза снова закрылись, но тогда, по крайней мере, ее дыхание было ровным, и с того момента, как она проснулась, он свободно держал ее за руку. Ее спокойствие принесло успокоение Кольту. Его мысли были о давно похороненных воспоминаниях, о семейных праздниках, смехе и веселье на Рождество в поместье. Его касались только хорошие воспоминания.

Было хорошо, что она спала. Если бы она тогда не спала, она бы хотела, чтобы он заговорил. Он не хотел бы рассказывать ей о двух мальчиках, которых он учил английскому, и которые ничему не научились, но которые сбросили свой щенячий жир и самомнение и научились ставить палатки и разводить костры, и стрелять в кролика с расстояния ста шагов из полковничьего автомата Калашникова, и снимать шкуру с животного, и готовить его, и есть. Обучая этих мальчиков собственной свободе, он еще больше привлек внимание полковника и продиктовал свой собственный перевод из скалистых и пустынных мест вокруг армейского комплекса и бунгало полковника в тюремную камеру, которая представляла собой квартиру на Хайфской улице Жилищного проекта. Она бы не хотела услышать, что его забрали из "дикого счастья" в столицу, чтобы обучить уничтожать цели. Лучше всего, чтобы она спала.

Его отец отнес поднос в спальню. Три тарелки для супа, несколько тостов с маслом, нарезанных ломтиками, кувшин апельсинового сока и три стакана.

Его отец сказал, что он был в Уорминстере, в банке, и что ему нужно было сделать покупки. Кольт думал, что его отец нашел предлог, чтобы оставить сына и мать вместе.

Его отец поднял его мать, высоко посадил ее на подушки, кормил ее супом с ложечки и говорил так, как будто она не могла его слышать.

"Это были Служба безопасности и ФБР..."

"Я слышал голоса".

"Я отправил их собирать вещи".

"Ты не хочешь, чтобы эти ублюдки были в твоем доме".

"... Я сказал американцу спуститься в паб, потому что я не мог впустить его внутрь, потому что дверь туалета находится рядом с кухонной дверью, и потому что это заведение, очевидно, для некурящих, и потому что на кухонном столе вы оставили блюдце с отвратительным маленьким окурком сигары".

Мягкие, произносимые вполголоса слова, когда он отправлял суп в рот своей жены, и после того, как он дал ей каждую ложку, он тщательно вытер ее подбородок, чтобы удалить то, что пролилось при встряхивании его руки.

"Т ч а н к с".

"Ты всегда был беспечным маленьким ублюдком".

"Чего они хотели?"

"Когда я увидел тебя, где ты был".

"Что ты им сказал?"

Его отец посмотрел в лицо Колту. "Что я не несу ответственности за твои действия. Они сказали, что речь идет о спонсируемом государством терроризме, я сказал, что ты сам заправил свою постель ... "

"Поверят ли они тебе?"

"Я не спрашивал их... " - Холод в шепчущем голосе.

"Разве политическое убийство не на голову выше вашей лиги?"

"Я думаю, ты так говоришь".

"Я имею в виду, что это не беготня с этими психами-животными...

"

Кольт сказал, как будто это было объяснением: " Он встал на пути. Он не был целью. Он был ЦРУ ".

"Они никогда не отступятся после такого трюка".

Кольт сказал: "Меня никогда не заберут".

"Все идиоты так говорят".

"Ты мог бы сдать меня, когда был в Уорминстере этим утром".

"Мог бы сделать ... должен был сделать. Мог бы впустить американца до завтрака, если уж на то пошло."

"Но ты этого не сделал".

"Во время войны были люди, которые умерли под пытками, вместо того, чтобы назвать мое имя - ваш суп остынет - я бы никогда не донес, даже на незнакомца".

Взгляд Кольта упал на фотографию военного времени. Там были четкие черты его отца, а позади виднелись тускнеющие лица его коллег по оружию. Один из них, крайний справа, был дядей его матери. Он задавался вопросом, кто из этих размытых фигур был схвачен и подвергнут пыткам, и хранил молчание, чтобы его отец мог жить.

"Спасибо, что прислали за мной".

Эрлих сказал очень мягко: "Это просто потрясающе, мисс Уортингтон".

"Это только то, что я видел. Ты видишь это или ты этого не видишь ".

"И снова ..."

Так что вы можете записать это, мистер Эрлих. У него были светлые волосы, коротко подстриженные, не выбритые, как у этих бритоголовых типов, не думаю, что у вас в Америке они есть, подстриженные очень аккуратно. На нем была эта шерстяная шапочка. Если бы они не соскользнули, как раз в тот момент, когда он их выпрямлял, я бы не увидела его волосы. Довольно золотисто-русые волосы."

"А когда ты снова узнаешь это лицо?"

"О, да, мистер Эрлих".

"Положительный?"

" Он посмотрел на меня, он улыбнулся мне. Когда вы видели, как человек убивает другого человека, тогда этот человек улыбается вам, что ж, вы запомните это лицо ".

"И когда он сказал..."

" Он сказал: "Привет, там". Вот тогда я поднял глаза. Мужчина, иностранец, видите ли, я подумал, что ему стало хуже от выпивки, и я начал переходить дорогу. Я ничего не слышал. Пока я жив, я буду испытывать стыд, потому что я думал, что он был пьян, и я начал переходить на другую сторону, чтобы он не вовлекал меня. Затем он упал, и я увидел кровь. До этого момента человек в комбинезоне-бойлере стоял в стороне от него, но затем подошел ближе. Я не очень хорошо слышу в эти дни, я ничего не слышал. Мужчина, лежащий на тротуаре, он просто перестал двигаться, и я никогда не узнаю, мог ли я что-то сделать для него или нет, но я просто собирался убраться с дороги, потому что думал, что он пьяный ".

Это была старая тренировка из Куантико, согласно которой следователь никогда не проявлял волнения. Не имело значения, получал ли он информацию о системе отмывания денег наркобарона или признание в серийном убийстве, федерала учили в Академии не показывать волнения. Показать волнение означало вести. Никогда не используйте свинец. Ему не следовало говорить мисс Уортингтон, что она была потрясающей. Это была ошибка. Это был пятый дом, в который он зашел на улице. Он постучал в дверь. Она была сразу за дверью, и он мог видеть ее очертания через застекленное стекло. Он стучал и звонил в звонок, но она долго не отвечала. Он почувствовал, что она была в обмороке, что маленькая собачка была в бешенстве. Его интуиция подсказывала, что она была пленницей в своем собственном доме. Корзина для покупок со списком в ней была на ковре у входной двери. Это была его интуиция и его понимание. Ничего не сказано. Он взял корзину и пошел в магазин на углу в дальнем конце улицы. Он купил пакет овсянки, одну свиную отбивную, чипсы, приготовленные в духовке, упаковку замороженной брокколи, одно яблоко, один апельсин, небольшой батон из непросеянной муки нарезать ломтиками и банку кеты породистой на 8 унций. И после того, как он отметил галочкой каждый пункт в списке, он попросил две плитки молочного шоколада по полфунта и небольшой букетик хризантем. Он вернулся в дом. Он позволил ей покопаться в кошельке в поисках монет, чтобы возместить ему ущерб, но не за шоколад и цветы. Он приготовил ей еду, покормил ее собаку. Он подумал, что если бы она не стояла возле двери в тот момент, когда он постучал, если бы она была в глубине дома, то его бы никогда не впустили. Она была покрыта 24-каратной золотой пылью.

"Мисс Уортингтон, в моей бумаге сказано, что у полиции нет описания убийцы".

"Я действительно не могу сказать".

"Разве они не приходили поговорить с вами, мисс Уортингтон?"

"Я бы не стал с ними разговаривать".

"Почему бы и нет, если это не невежливо?"

"Я бы не открыл им дверь... Вы другой, мистер Эрлих, и вы американец ".

"У тебя есть друзья в Америке?"

"Двое моих лучших друзей - мистер Сильверс и мисс Болл".

Молодец, Фил Сильверс, молодец, Люсиль Болл, подумал он и достал фотографию из внутреннего кармана.

Мисс Уортингтон, я собираюсь показать вам фотографию мужчины. Вы действительно должны быть очень честны со мной. Если вы его не узнаете, вы должны так и сказать. Если ты узнаешь его..."

Он положил фотографию на стол рядом с ней, где стояли ее книга, лампа для чтения и очки c l o s e w o t k.

Она сменила очки, сняла свою тяжелую пару, аккуратно убрала их со стола. Он не подсказал, сказала ли она то, что, по ее мнению, он, возможно, хотел бы услышать, тогда ему придется потратить недели впустую. Она взглянула на фотографию, она не потрудилась подержать ее и всмотреться в нее.

"Вы очень умный, мистер Эрлих".

"Умно, мэм?"

"Конечно, это он".

Он поднялся со своего стула. Он поцеловал ее в обе щеки. Когда он отступил назад, он увидел румянец на ее бледном лице.

Она серьезно сказала: "Это была ужасная вещь, которую он совершил на нашей улице, и он мог причинить вред тем милым маленьким девочкам".

"А перед этим он убил человека, который был моим другом".

"Ты пойдешь за ним?"

"Это было обещание, которое я дал вдове моего друга".

" Вы ходите в церковь, мистер Эрлих? Нет, я не думаю, что у тебя есть время. Я буду молиться за вашу безопасность, молодой человек. Любой человек, который может лишить жизни любого из Божьих детей, а затем улыбнуться пожилой леди, он должен быть очень опасен. Как его зовут?"

"Его зовут Кольт".

"Желаю вам удачи, мистер Эрлих. Мне так понравился ваш визит. И я буду молиться за вашу безопасность ".

"Что мы собираемся делать?"

"Я не знаю".

"Ну, подумай, Фредерик".

"Я не знаю".

"Это просто довольно глупый ответ".

"Если ты закричишь, Сара, ты разбудишь детей".

"Насколько все плохо?"

"Насколько плохо.,,?" Он громко рассмеялся. Его голос был пронзительным, под стать ее. "Насколько сильно ты этого хочешь? I.C. I, мне отказали. Этот чертов человек в банке закручивает гайки. Болл сейчас проводит ежегодные оценки, а я отстаю от своего рабочего проекта и начинаю ворчать

"Они бы не отправили судебного пристава в...?"

"За что?" он усмехнулся

"Фредерик, ты должен сказать мне, что мы собираемся делать ..."

Они могли бы забрать машины, его и ее. Они могли бы забрать мебель. Они могли бы снять с себя одежду. Боже, это было непристойно. .. В доме был выключен весь свет, за исключением прикроватных светильников в детской комнате и полосатого освещения на кухне. Отопление было масляным, потому что котел был отключен. Они не смогли забрать телевизор, потому что он был взят напрокат.

"Я собираюсь пожелать спокойной ночи мальчикам".

"Фредерик, мы должны поговорить обо мне"

"Что-нибудь подвернется".

Он стоял у подножия лестницы. Он подумал, что она была красива с усталым испуганным гневом в ее глазах. Он не знал, как с ней разговаривать. Дюжина лет брака, и он не знал о ней ничего, что имело бы значение. Если бы она когда-нибудь ушла от него, бросила его, он не смог бы выжить. И все же он не знал, как с ней поговорить, и он любил ее. Да, что-то должно было подвернуться.

"Это лучшее, что вы можете предложить?"

"Что что-нибудь подвернется, да".

Биссетт ощупью пробрался наверх, к полоске света под дверью для мальчиков. Он всегда обеспечивал свою семью. Он не ожидал, что его жена должна выйти на работу. Таково было его воспитание. Старомодный, да. Для рабочего класса, да. Он был яркой звездой своего колледжа, у него была первоклассная степень по ядерной физике, он был старшим научным сотрудником, он жил в доме, за покупку которого он и строительное общество заплатили 98 000 фунтов стерлингов, и все же он никогда бы не отказался от своего воспитания. Обеспечивать свою семью было его обязанностью в одиночку.

Что-нибудь подвернется, да. Он остановился у двери в комнату мальчиков. Он мог слышать, как они шалили и хихикали.

Дальше по дороге, вверх по Маунт-Плезант, вверх по Малфордс-Хилл, через Кингсклер к Бергфилд-Коммон-роуд, виднелись дуговые фонари и заборы A.W.E. Это была страна Болл, Бэзил-кантри, Кэрол-кантри, мир мошенничества, расточительства и сгоревших надежд, мучительных усилий, постоянной опасности, тривиальных вознаграждений, страна полиции министерства с автоматами. Все меньше и меньше это напоминало кантри Фредерика Биссетта.

"Ну что ж, тогда, вы, маленькие непослушные негодяи, пора спать".

8

Он выехал из Лондона, положив на колени дорожную карту. Он мог бы просто получить "Нью-Йорк постинг", если бы допустил ошибку. Некоторые инструкторы в Квантико говорили, что предчувствия были хорошими, а некоторые - больше - говорили, что они были дерьмовыми. Руана не было дома, когда Билл вернулся в посольство, и интуиция подсказала ему снова отправиться в страну. Нью-йоркские агенты зарабатывали меньше, чем городские сборщики мусора, и единственной должностью, которая была хуже, чем штаб-квартира в Нью-Йорке на Фоли-сквер, был региональный офис в Бруклине-Квинс. Если бы он действительно сфолил, это был бы быстрый вынос из Рима, а если бы он сфолил действительно сильно, то это мог быть Бруклин-Квинс, Нью-Йорк.

Он пробирался сквозь поток пригородного транспорта.

В Библии Квантико, стих первый, глава первая, сказано, что надлежащее предварительное планирование предотвращает плохую работу мочи. Семь больших букв Ps. На заднем сиденье его "Форда" вместе с непромокаемым пальто и ботинками "Веллингтон" у него лежало на две фунта стерлингов. Он купил себе несколько термокостюмов, спальный мешок и замаскированное бивуачное покрывало.

Мотор был в порядке, стеснен, но он мог справиться с тайским, и то, куда он направлялся, было как раз подходящим для унылого маленького мотора.

Как только он закончил чтение, поток машин поредел. Он вел машину с полной осторожностью, и к тому времени, когда он смог свернуть с автомагистрали на трассу по пересеченной местности в Уорминстер, загорелся светофор.

Эрлих был городским парнем. Он жил в Аннаполисе, штат Мэриленд, Сша, со своими бабушкой и дедушкой, затем он поступил в Санта-Барбару, Калифорнийский университет, затем в Батл-Крик и городскую школу, затем в Квантико и далее в Атланту и Вашингтон. Кантри был не его местом. Там, где сейчас жила его мать, была большая, необработанная местность, за Белыми горами и на длинной тропе, но он никогда не чувствовал себя в деревне как дома. Он не знал ни пути страны, ни темпа развития страны. Или подозрение страны.

В двух милях от деревни его фары высветили ворота. Вход в поле был укреплен каменной крошкой. Он посчитал, что это хорошее место для него.

Он припарковал "Форд" в поле, вплотную к изгороди. Живая изгородь была из толстого падуба и закрывала его машину с дороги.

В темноте он надел ботинки и непромокаемое пальто. Он плотно свернул свой спальный мешок внутри маскировочной бивуачной ширмы. Он порылся в кармане, проверил, на месте ли монокуляр.

Между деревьями впереди он мог видеть тусклое золотое сияние деревенских огней.

Когда парни из Отдела по расследованию тяжких преступлений приезжали в деревню и утруждали себя тем, чтобы сообщить о себе, они всегда просили показать журнал Десмонда. Его жена была на кухне, и его ужин должен был быть готов через четверть часа, а малыши были в кроватях. Для Десмонда это было полезное время, чтобы обновить свой журнал.

В журнале было указано столько посетителей Поместья, сколько ему было известно. Довольно скучное чтение, но это было то, чего добивалось серьезное преступление.

Он знал о доставке цветов, потому что водитель фургона позвонил в магазин, чтобы спросить дорогу. Десмонд знал практически все, что касалось магазина, потому что он заслужил благодарность миссис Уильямс, когда подал в суд на двух детей за то, что они разбили ее витрину в канун прошлого Нового года. В цветах нет ничего удивительного, потому что, очевидно, миссис Так была очень больна. Молодой констебль чувствовал, что он перспективный человек. Сколько полицейских в полиции Уилтшира могли бы похвастаться визитом специального агента ФБР плюс офицера Службы безопасности?

Он задавался вопросом, что такого сделал сын бедной миссис Так, чтобы привлечь внимание Службы безопасности и ФБР. Собственно говоря, этот визит тоже следовало бы занести в протокол, и серьезное преступление могло бы сделать из него то, что они захотят.

Он также задавался вопросом, вернется ли этот свинячий сын, чтобы увидеть свою мать, прежде чем она умрет

Цветы были на компостной куче, а объемистая целлофановая упаковка и ленты - в мусорном ведре у задней двери, Он не хотел, чтобы эти чертовы цветы стояли в вазе и были выставлены на всеобщее обозрение, Она была наверху и умирала, его жена, и будь он проклят, если допустит их кровавое вторжение в свою жизнь и в ее смерть.

"Ты им ничего не должен... Они шутят над болезнью твоей матери. Цветы, черт бы их побрал, просто чтобы передать тебе сообщение. Как ты можешь быть должен им больше, чем ты должен своей матери и мне? Как ты мог втянуть нас в ту адски опасную переделку, в которой ты находишься?"

"К утру я уйду", - сказал Кольт.

Он был вовлечен, майор Так был самым решительным образом вовлечен.

Он был вовлечен, потому что перед тем, как включить свет в какой-либо комнате, он сначала подходил к окну и задергивал шторы.

Он был вовлечен, потому что заботился о свободе своего сына. Он был вовлечен, потому что в вечерних сумерках он выгуливал собаку по саду и знал, что собака покажет ему, наблюдают ли за домом со стороны стены кухонного сада и живой изгороди для выгула или со стороны стены палисадника по обе стороны от главных ворот.

"Я увижу тебя снова?"

"Буду ли я снова тебя привлекать?" - Спросил Кольт, и на губах мальчика появилась беспечная улыбка.

Божья правда, он бы скучал по маленькому засранцу. Божья правда, он хотел, чтобы он ушел, потому что, когда он ушел, по крайней мере, он знал, что мальчик в безопасности и на свободе. Божья правда, улыбка на лице его жены, когда мальчик сидел с ней и держал ее за руку, была лучшим событием в его жизни за последние месяцы. По правде говоря, он больше не мог вспомнить, каким был в том возрасте, во Франции, один, с сумкой гелигнита для компании.

"Если ты сможешь прийти снова ... "

"Я сделаю".

Она вынула фазана из силка. Она отсоединила провод от его горловины. В трех ее силках были задушенные фазаны, два петуха и курица. Она могла передвигаться по полям без света, ее отец хорошо научил ее - прошло шесть лет с тех пор, как хранители в последний раз ловили его, с тех пор, как он в последний раз предстал перед магистратами в Уорминстере. Ее шаги были беззвучны, ее дыхание было тихим. Она была призраком, двигавшимся в темноте обратно к деревне.

Он прошел мимо пустых бочонков, которые были свалены в кучу так же бессистемно в ожидании забора пивоварней, как и всегда. Он прошел мимо масляного бака и ржавого плуга, который стоял сзади с тех пор, как он себя помнил. Он вышел через наружную заднюю дверь и через мужской туалет.

Кольт попал в заднюю перекладину.

В его ноздрях стоял запах пива. Сигаретный дым попал ему в глаза. В его ушах звучала музыка из музыкального автомата. Он остановился в дверях.

Он видел лица, и он видел изумление. Возможно, он и не отсутствовал. Два года назад, и все они были в баре. Билли и Зап, братья, которые работали в гараже для велосипедов во Фроме... Чарли на пособии по безработице и гордится этим... Кев с фермы на Шептон-роуд... Даззер, который пытался быть почтальоном, но который не укладывал вещи вечером, выпивая, и не мог встать утром... Зак, который отсидел срок за

∙ кража овец с домашней фермы, три месяца в Хорфилде...

Джонни, чей дедушка оставил плуг позади, чтобы стереть его с доски, по крайней мере, двадцать лет назад ... и старина Бренни. Он вернулся два года назад. Старый Бренни у потухающего камина, где он был два года назад, где он был с немецкой овчаркой, спящей на боку у его ног, когда Колт в последний раз приходил в паб. Деревенские мальчишки были вокруг него.

Билли и Зап, Чарли, Кевин, Даззер, Зак, Джонни, все вокруг Бренни. Господи, и на старине Бренни была та же коричневая куртка для супа "Виндзор", в которой он был в ту ночь два года назад. Фрэн была единственной, кто его не видел. Она была рядом со своим отцом, спиной к двери.

Они все уставились на него. Как будто он был призраком. Не произнесено ни слова.

Фрэн повернулась. Она повела плечами, чтобы посмотреть, что прервало разговор у костра. Ее лицо просветлело, затем она нахмурилась, и ее глаза моргнули, как будто они не были уверены.

Когда она стояла, ее тяжелое пальто на мгновение зацепилось за ногу ее отца, и из-под подкладки показались глубокий карман и голова фазана, торчащая из кармана. На мгновение пальцы Фрэн вцепились в плечо старого Бренни, потому что это не могло быть настоящим.

Он стоял на своем в дверном проеме.

Затем взрыв ее движения. Она пробежала через комнату.

В четырех футах от него она прыгнула. Ее бедра были на его бедрах, ее руки обвивали его шею.

Не сказано ни слова. Ни от кого из них ни слова.

Кольт поцеловал Фрэн. Фрэн поцеловала Кольта.

Старина Бренни что-то проворчал, и никто из детей не понял, что он сказал. Но старина Бренни подошел к стойке, бросил на стол свою фунтовую монету и сказал олд Вику, чтобы тот выпил горького.

Кольт чувствовал пульсирующую энергию своей Фрэн и ее тепло. И когда он опустил ее, тогда он взял ее лицо в свои руки, позволил своим пальцам задержаться на ее щеках, и он поцеловал ее губы, подбородок, щеки, нос, брови и уши. Он целовал ее до тех пор, пока старина Бренни не пожал ему руку и не вручил пинту. Он прижал ее к груди, выпил пинту одним глотком и швырнул стакан в их компанию, и Зак поймал его, а олд Вик уже взялся за свой насос.

Все они были на ногах и окружали его.

Зак сказал: "Черт, парень, ты не должен быть здесь ..."

Кев сказал: "Кольт, грязь следит за тобой, они здесь регулярно ... "

Даззер сказал: "В деревне был янки ..."

Чарли сказал: "Покажись здесь, Кольт, ты готов к гребаному прыжку..."

Билли сказал: "Симпатичный мальчик, полицейский, он всегда вынюхивает у тебя дома ..."

Джонни сказал: "То, что мы слышали, у них было оружие, когда они пришли искать тебя ... "

"Ты вернулся за своей мамой, молодой человек?"

"Да, Бренни, я вернулся, чтобы увидеть ее... "

"Мне было жаль слышать о твоей маме".

"Спасибо тебе, Бренни".

Олд Вик зашел в бар из-за стойки. Он отнес наполненный пинтовый стакан Кольту. Олд Вик подошел к главной двери бара, захлопнул ее и задвинул засов поперек.

Кольт увидел это по лицу Олд Вика. От него ожидали, что он напьется, и от него ожидали, что он вытащит свою задницу наружу. Олд Вик не хотел бы неприятностей. Олд Вик занял свою позицию у прилавка, скрестив руки на груди. Он ждал, когда Кольт уйдет.

"Где ты был, Кольт?" - Спросил Кев.

Кольт выпил.

Где он был, что он сделал, это ничего не значило бы ни для кого из них. Старина Бренни обычно утверждал, что никогда в жизни не путешествовал дальше Уорминстера и магистратского суда. Билли и Зап ездили аж в Саутгемптон, чтобы посмотреть футбол, и отказались от этого, посчитав пустой тратой времени на выпивку в выходные. Зак побывал в Бристоле в королевском суде и тюрьме, Австралия была луной, Ирак был звездами. Кев был в специальной школе в Уорминстере, где обращались с учениками, слишком буйными для общеобразовательной.

"Я был рядом", - сказал Кольт. "Здесь и там..."

Его отец не знал бы имен ни одного из них.

Его мать знала бы их матерей по институту. Они были отбросами деревни, сказал бы отец Кольта.

Фрэн спросила: "Ты собираешься пить или пойдешь прогуляться?"

Она сняла свое тяжелое пальто и швырнула его отцу, и фазан рассыпался по каменным плитам.

За два года ничего не изменилось. Дочь браконьера была высокой, ширококостной, с широкими бедрами. У нее были огненно-рыжие волосы, которые были бы ниспадающими на плечи, если бы не были собраны в конский хвост резинкой. Сильный, как бык, сказал старина Бренни. Она взяла Колта за руку и проводила его до двери. Никто из них не донес бы на него. Скорее всего, у них на шее была бы одна из проволочных ловушек старого Бренни, если бы они это сделали.

Они вышли через двор в задней части паба. Они пересекли два поля, наклонившись и вплотную приблизившись к живой изгороди.

На возвышенности над деревней, к западу, был дот. Вход был зарос ежевикой, а под одной из ствольных щелей были вырыты гнезда барсука. Это было то место, куда они всегда приходили, это было то место, где они были два года назад.

"Это американское для тебя?"

"Да".

"Чего он от тебя хочет?"

"Первым выбором было бы убить меня, вторым выбором было бы забрать меня".

"Мы устроим ему пробежку", - сказала она.

Дождя уже не было, и Фрилич использовал бивуачное укрытие в качестве подстилки. Он был в нескольких ярдах позади деревьев, но ему был хорошо виден склон поля к дому. Он подсчитал, что находился в шестистах ярдах от дома. Усилитель изображения был бы подспорьем, но ему пришлось бы обойтись стеклом монокуляра. Со своего наблюдательного пункта он мог видеть высокое узкое окно на лестнице и кухонное окно, оба освещенных. Остальная часть дома была темной. Спальни находились в передней части дома.

Изоляция угнетала его. Он, должно быть, был сумасшедшим, если отправился в ужасно одинокий лес, где с березовых саженцев капало, а холодная дождевая вода стекала с больших дубовых ветвей. Он подумал о Доне, Нике и Вито и их пока пустых бюллетенях и представил их теплый, дружеский вечер в афинской таверне. Он видел, как отец Кольта, чисто, спускался по лестнице. Он видел его в рамке у задней двери на кухне, и ему показалось, что он видел, как собака прошла мимо ног мужчины, и через несколько минут дверь снова открылась, затем закрылась.

На кухне погас свет. А затем светильник на лестнице. После того, как эти бои закончились, настроение Эрлиха упало. Он чувствовал себя удручающе одиноким. До него донеслись крики с автостоянки у паба и рев автомобильных двигателей, а после этого только глубокая тишина, не считая вздоха ветра в деревьях над ним. Он был напуган. Он чуть не выпрыгнул из своего спального мешка, когда молодая косуля прошла в десяти футах от него, прижимаясь к краю поля. И он испуганно пробормотал ругательство, когда голубь, встревоженный легким движением его тела, вырвался из решетки ветвей над его головой. Он услышал крик лисицы, а однажды он услышал предсмертные крики кролика и не знал, какой хищник вцепился ему в горло. Изначально была луна, иногда между быстро движущимися облачными образованиями, но эта луна терялась в густых облаках.

Когда начался дождь, он плотнее завернулся в бивуачное покрывало. Он лежал неподвижно. Впервые с тех пор, как он покинул Вашингтон, он почувствовал, что ему не хватало комфорта от заостренной формы стандартного револьвера "Смит-и-Вессон" 38-го калибра, который упирался ему в грудь.

Хороший, любящий, как и два года назад.

Она сказала, что узнала о его возвращении, когда нашла машину, спрятанную в старом сарае на краю двенадцатиакрового участка.

Она знала, что он вернулся, и отнесла три тюка соломы в дот.

Она разделась с ним, она разделась сама.

Они лежали на грубой соломе в ящике для дотов.

Она была великолепна, и ее ничего не заботило, кроме как натянуть на него презервативы.

В третий раз она оживила его щекоткой, чтобы он снова мог быть ей полезен, с помощью соломенного стебелька.

Она на жеребенке, жеребенок на ней, ее спина на жеребенке.

Мягкий и нежный, любящий и веселый.

И разговор был мягким и нежным. Не тяжелое и не серьезное, потому что это было не в их стиле, а веселое...

"Ты помнишь...?"

Когда они отправились в фазаньие загоны в поместье, выпустили всю партию, испортили весь сезон съемок для шикарной публики.

Когда они были ночью, накануне охоты, которая должна была состояться в поместье и на земле домашней фермы, и они проложили тропы анисовым семенем в мешковине, и они сидели на следующее утро на возвышенности, и смотрели, и смеялись до боли над хаосом, и Хозяин выглядел так, как будто он готов был отдать все, что у него на сердце.

Фрэн не присоединилась к Фронту. Фрэн сказала, после того как Колт повел ее на одну встречу, что A.L. F. - это куча понтов и позеров. Она имела в виду, что активисты были слишком серьезны. У нее не могло быть серьезных проблем.

Когда Колт лежал на спине, и гусиные пупырышки пробегали по обнаженным бедрам, и когда на его груди ощущалось большое тепло ее грудей, тогда Колт рассказал своей Фрэн, где он был и что делал. Для него было естественно рассказать ей.

Он рассказал ей о побеге из Мэнор-хауса и о бегстве из Хитроу до того, как был принят закон, Он рассказал ей об Австралии и о человеке, который пытался сбить его, когда он грубо спал на шоссе, ведущем во Фриманли.

Он рассказал ей о своем побеге из Австралии на танкере, где они использовали велосипеды, чтобы добраться от носа до кормы. Он рассказал ей о Кувейте и своем пути в Ирак. Он рассказал ей о работе преподавателя английского языка для детей иракского полковника, о своей дружбе с семьей полковника, о его вербовке и о расстреле двух мужчин в Афинах, а также о расстреле мужчины в южном Лондоне. Он рассказал ей о своей жизни с тех пор, как они в последний раз были голыми и обнимались в бункере с видом на деревню, которая была их домом.

Фрэн рассказала ему то, что ей было известно, о машине, припаркованной за живой изгородью из остролиста в поле на Фром-роуд.

Десмонд брился, его жена все еще была в постели, а малыши все еще спали, когда он услышал стук во входную дверь.

Если бы он уже не вытер лицо, то Десмонд не узнал бы его. Грязь с головы до ног, как будто он ползал в подворотне, где скот взрыхлил землю. Линия разрывов на его пальто, как будто он запутался в проволоке и не имел достаточно спокойствия, чтобы отклеить зазубрины. Грудь американца тяжело вздымалась. Он был на пределе своих возможностей. Очевидно, не время для разговоров, потому что американец уже шел к машине panda в автомобильном отсеке. Десмонд схватил свое пальто и ключи.

Место находилось на полпути между зданием полиции и деревней.

Хэтчбек Ford был форсирован. Домкрат от Ford был брошен в грязи рядом с машиной. Рядом с машиной, со стороны поля, за живой изгородью из остролиста, стояли четыре колеса. "Форд" был выброшен на берег, сел на мель. Он мог бы рассмеяться, но у него не хватило смелости.

Резерфорд думал, что это была та работа, которую он искал бы, когда был в этом возрасте, уютный маленький номер.

Он сидел в комнате офицера безопасности на верхнем этаже главного блока зоны F. "Говорю вам, мистер Резерфорд, у нас здесь счастливое сообщество. Я не говорю об общей рабочей силе, я имею в виду старший научный и инженерный персонал ".

"Вполне".

"И вам не мешало бы учесть, что в то время как у Министерства обороны были предатели, у вашей Службы тоже, у Разведки тоже, у G.C.H.Q тоже ... У Учреждения по производству атомного оружия вообще не было помарок на гербе".

"Конечно, нет".

"Лояльность наших ученых и инженеров - это последнее, из-за чего я буду терять сон. Они первоклассные люди. Они знают, в чем заключается их работа, и они справляются с ней ".

"Это просто общее предупреждение ... "

Для Резерфорда это место пахло самодовольством, но это было не его заботой. Он был просто посыльным, отправленным с поручением передать "общее предупреждение".

"Иракская комиссия по атомной энергии, говорите вы".

"Мы считаем, что именно оттуда может исходить угроза безопасности".

"... Им понадобились бы очень специализированные знания. Они должны были бы знать, кого они ищут, где этот человек работал, а затем им пришлось бы его скомпрометировать. Видите ли, мистер Резерфорд, не последней из их проблем была бы идентификация одного из наших ученых. Практически невозможно. Заведение гордится своей осмотрительностью."

"Это очень приятно".

"Они даже не могли провести траление и потерпеть неудачу. Малейшее приближение, и этот ученый, этот инженер, был бы прямо здесь, моя дверь всегда открыта. Правительство очень хорошо поработало с этим местом. Обычные силы, возможно, чувствуют осадок из-за изменений в Восточной Европе, но нас это не коснулось. У всех здесь есть гарантия занятости ".

"Это было общее предупреждение, и я передал его дальше".

"И я отметил это... Не поймите меня неправильно, мистер Резерфорд.

Любой, абсолютно каждый, присутствующий здесь, был бы потрясен предположением, что такой звериный и сумасбродный режим, как Иракский, мог заполучить в свои руки ядерное оружие. Они не получат никакой помощи ни от кого в A.W.E. Теперь французы, это другое дело. Итальянцы, боюсь, совсем другого склада. С другой стороны, мистер Резерфорд, если ваши люди придумают что-то более конкретное, обязательно свяжитесь с нами снова ".

"Я уверен, ты сделаешь то, что необходимо".

"Ну, мы не будем нагнетать страх".

Резерфорд тихо сказал: "Люди того сорта, которые могли бы помочь иракской программе, о скольких мы говорим?"

"Двадцать, не больше".

"Было бы хорошо, если бы вы могли следить за погодой за ними, за этими 20".

" Мистер Резерфорд, передайте сообщение обратно в Лондон... Эти 20 мужчин и женщин - одни из лучших умов, занятых в государственной науке. Все они, все до единого, люди, которые заслуживают уважения общества. Если вы думаете, что на основании каких-то разведывательных сплетен я собираюсь отдать приказ о перехвате телефонных разговоров, вскрытии почты, доступе к банковским выпискам против наших выдающихся личностей, тогда

... "

Резерфорд встал. "Я скажу им в Лондоне, что иракцам придется поискать в другом месте".

Опять же, он не мог их винить. Он предположил, что они научились у Советов, но тогда они могли бы с таким же успехом научиться этому у британцев. Они сказали ему достаточно, чтобы он знал, что это надежно, независимо от того, поступило ли оно от Советов или от британцев.

Они сказали Колту, двум мужчинам, которых он встретил в середине утра на залитой лужами автостоянке на Уимблдон Коммон, что они использовали процедуру рассеивания. Они сказали ему, что за фасадом здания иракской делегации всегда будет следить по крайней мере одна машина Службы безопасности или Специального подразделения. Они сказали ему, что их тактика заключалась в том, чтобы подавить наблюдателей. Военный атташе и два вторых секретаря, которые были деликатны и известны Службе и Филиалу, покинули здание один за другим. Один повернул направо по улице, двое пошли налево. Три трассы, по которым нужно проехать, максимум две машины для работы... Две минуты спустя двое мужчин покинули здание. Они приехали на такси, поезде метро, магистральном поезде и снова на такси.

Он назвал более высокого из двух Фаудом, а того, что пониже ростом, Намиром.

Фауд пошутил, что он числится в штате Культурного центра на Тоттенхэм Корт Роуд, а Намир сказал, что он числится шофером коммерческого атташе. Фауд указал на мусорное ведро на автостоянке, которое опорожнялось по понедельникам и пятницам. Намир сказал, что сообщение можно оставить там в любое воскресенье или четверг, и что мусорное ведро будет проверяться им самим в эти вечера. Фауд показал Колту расшифрованный телекс из Багдада, Намир сжег его своей зажигалкой, когда Колт прочитал его.

У Кольта был адрес. У него была отправная точка.

И ему сказали, что он поступил хорошо, что он был любимым сыном, что было большое удовольствие отправить в Ад Саада Рашида, вора.

Метро Ванден Плас отправилось первым.

Он был на дороге, на грани. Сразу после Vanden Plas появился Saab Turbo. Он видел, как B.M. W. выехал и перешел дорогу, и было не чем иным, как чудом, что он не задел грузовик с гравием, и когда водитель грузовика нажал на клаксон, она показала ему два пальца. Там были E-type и Audi. У него было время выкурить маленькую сигару, прежде чем "Фиат" выполз из ворот. "Фиат" с регистрацией "А", это был бы автомобиль. Его двигатель работал на холостом ходу. Он позволил фургону и поместью проехать перед ним, прежде чем съехал с обочины. Кольт не знал имени женщины, только то, что он должен был следовать за ней, потому что ее муж работал ученым в учреждении по производству атомного оружия. Он последовал за ней в стороне от основных дорог и через жилой район. Когда он увидел ее у входной двери с блокнотом для рисования подмышкой, которая рылась в жучке в поисках ключа, Кольт подумал, что она симпатичная женщина.

На каждом доме была наклейка Neighborhood Watch. Кольт поехал в Ньюбери и купил калькулятор, бухгалтерскую книгу и книгу квитанций. Он сидел, сейчас, в машине в Сиреневых садах. Он расположился прямо под уличным фонарем. Он изобрел квитанции, и он ввел эти квитанции в бухгалтерскую книгу. На нем были чистая рубашка и галстук.

Он был торговым представителем, разбиравшимся с бумажной работой за день. Он был представителем, который нашел тихое место, чтобы привести в порядок свои документы перед последней встречей в этот день.

Он находился в 75 ярдах от фасада дома, под светом, расположенный так, что он смотрел на пересечение Сиреневых садов с Маунт-Плезант. Он снова увидел жену. Он видел, как она выходила на своей машине, и он наблюдал за ней с двумя маленькими мальчиками. Для него было важно знать номера домашних хозяйств, а позже он следил за светом в спальне, чтобы знать, где спит семья, но это будет позже. Он наблюдал за мужчинами из "Сиреневых садов", возвращающимися домой со своей дневной работы. Он увидел, как Кавалерист въезжает во двор дома справа. Он увидел, как сверкающий "Форд", более новой модели, чем он узнал, въехал в тупик, затормозил и с визгом свернул в открытый гараж дома слева. Кольт подумал, что никогда раньше не наблюдал, как стадо рабочих действительно возвращается домой. Он увидел огни Сьерры. Сам он никогда в жизни не работал, он не считал неполный рабочий день, который проводил с фермерами вокруг деревни, управляя трактором во время уборки урожая. Сьерра замедлялась. У его матери всегда были деньги на то, что ему было нужно, деньги на пиво, сигареты, бензин. У него никогда не было короткой стрижки, даже в Австралии, всегда немного прибавлял то тут, то там. Теперь, конечно, у него в заднем кармане был толстый коричневый конверт, который ему вручили на автостоянке на Уимблдон Коммон. Фары "Сьерры" осветили его лицо, затем отъехали в сторону, выехали на бетон и остановились позади "Фиата". Он увидел мужчину, который вышел из машины.

Прошел небольшой дождь. Он один раз щелкнул дворниками по ветровому стеклу, убив их.

Он увидел спортивную куртку. Он увидел темные волосы. Он видел, как мужчина бежал со своим портфелем к входной двери. Кольт увидел лицо своей цели.

В углу урчал электрический вентилятор, его поверхность описывала узкую дугу, и каждые несколько секунд бумаги на рабочем столе мягко приподнимались, а затем падали обратно.

Там были шкафы для хранения документов, каждый ящик закрывался на прочный накладной замок. Там был напольный сейф, достаточно старый, чтобы в нем хранились документы отцов-основателей. Там был письменный стол и жесткие стулья у стен. Никаких украшений любого рода.

Типично для них, подумал Торк. Эта комната символизировала все, чем он восхищался в людях Моссада. Без излишеств, без дерьма.

"То, что вы предлагаете, вопиюще нелепо".

"Я не их апологет", - сказал Торк.

"Они слишком глупы, чтобы истолковать угрозу?"

"Я просто не могу сказать, что они в нем нашли или не нашли".

"Если бы иракцы были готовы использовать химические вещества против своего собственного народа, своих курдов, стали бы они колебаться перед применением ядерного устройства против нас? У них есть ракета "Кондор", способная достичь любого из наших городов. Ракета с дальностью действия "Кондора" не предназначена для перевозки мешка с обычной взрывчаткой."

"Мы должны предположить, что Century в восторге от Condor и его текущего состояния развития". Рукой Торк отмахнулся от дыма от сигареты израильтянина. Если у него когда-либо и развился рак легких, то это было бы из-за пассивного курения в офисах Моссада.

"И знают ли они также, что доктор Тарик недавно приобрел 15 килограммов оружейного плутония?"

"Есть ли у него сейчас?" Торк сделал резкую пометку в своем карманном блокноте.

"И они хотят, чтобы для них нарисовали еще большую картинку?"

"Я думаю, что дело в том, что Century, без сомнения, консультируясь с учеными, считает совершенно невероятным, что директорам программ в Тувайта могло прийти в голову нацелиться на британского ученого. Настолько, что они - ну, очевидно, есть более вероятные цели - хотят чего-то довольно конкретного, прежде чем они захотят перевернуть вверх дном Селлафилд или Олдермастон в поисках иракцев под кроватью. По крайней мере, в этом суть ".

"Значит, они ничего не предпримут, пока на "Кондоре" не будет боеголовки, а Ближний Восток будет во власти Багдада? Самый вежливый."

"В отдельном сообщении, - сказал Торк, - мой собственный начальник отдела просил особо передать, что он очень надеется, что вы будете в состоянии дать им что-то большее. Затем он пойдет прямо на биту. То есть..."

"Да, Торк, мы знаем все о ватине. Это не крикет.

Это и есть выживание".

Было поверхностное рукопожатие. Его вывели из здания.

Он любил гулять. Он чувствовал, что, когда он шел по Бен-Иегуде и по другим артериям Тель-Авива, он мог впитать в себя часть атмосферы общества, о котором он сообщал в Лондон в течение последних одиннадцати лет. В этом обществе было многое, что ему не нравилось. Его личное мнение, которое никогда не высказывалось, заключалось в том, что израильские военные унизили свою репутацию, ведя войну интифады против палестинских подростков. И в этом обществе было многое, чем он восхищался.

Его частным мнением было то, что мужчины и женщины Моссада оставили его службу мертвыми. Но они были безжалостны, оперативники Моссада, и он задавался вопросом, какому бедняге, живущему полной опасностей жизнью, было бы приказано производить "больше", чтобы подавить колебания Века.

"Я возьму их", - сказал Фредерик.

"Ты уверен?"

"Я бы хотел".

"У меня раскалывается голова".

"Я возьму их".

"Это было бы чудесно..."

"Я сделаю это".

Она не могла до конца поверить в то, что Фредерик поведет мальчиков купаться. Он никогда их не брал. Не для "Кабс" и не для субботнего утреннего футбола.

"Что-то случилось?"

"Это должно было сработать?"

"Это не сработает?" Надежда в ее голосе.

"Просто еще один чертов день на еще одной чертовой фабрике".

Она отвернулась. Она не хотела, чтобы он видел ее разочарование. Она пошла за костюмами для мальчиков и их полотенцами. Когда она снова спустилась вниз, мальчики были у входной двери, и она могла видеть, как они смотрели на своего отца, колеблясь из-за изменения в драгоценном распорядке дня. Они были отличными пловцами, это то, что ей сказали в прошлом месяце в бассейне, и их следует поощрять. Что ж, это было ободрением, их отец забрал их.

"Посмотри на фристайл Фрэнка, не так ли? Адам, ты покажешь папе, как ты можешь плавать на спине сейчас?"

Сара поцеловала Фредерика в щеку.

Она увидела их через дверь.

Она отмахнулась от них. Прошло три года с тех пор, как она в последний раз упаковывала свою сумку и начала наполнять чемоданы одеждой для мальчиков.

Это было до того, как они выставили маленький дом на продажу и переехали в Сиреневые сады. Это не была конкретная ссора, просто накопление напряжения и разочарования и медленное возведение ледяной стены, которая блокировала общение друг с другом. Когда она упаковывала и наполняла чемоданы и сумки, она не продумала, куда бы она направилась. Не дом ее матери, где она была бы искалечена взаимными обвинениями в том, что привело ее в этот неподходящий брак, Боже, нет. Ни у кого из друзей дома, потому что у нее не было друзей, с которыми она была бы достаточно близка, чтобы разделить агонию неудачных отношений. Это было бы где-нибудь место для ночлега и завтрака. И в тот день он пришел домой рано, потому что его тошнило от распространявшегося гриппа, а она пнула пакеты под кровать. Она решила, что останется, что они будут существовать вместе. На ее губах все еще чувствовалась щека Фредерика. Такой жесткий, такой натянутый, как будто мышцы его лица были сведены судорогой. Боже, бедняга. Бедный старый Фредерик...

Он сидел на галерее над бассейном, наблюдая за мужчиной, который шел вдоль бассейна, подбадривая маленького мальчика, пытающегося плавать на спине. Мужчина шел босиком, неся свои ботинки со свисающими с них носками.

Ему не помешало бы чего-нибудь поесть. Он не ел ни в то утро, ни в тот день, ни в тот вечер. Ему пришлось бы найти время, чтобы поесть, потому что если бы он не поел, то движение его желудка разбудило бы мертвого. Что он действительно хотел бы съесть, так это миску с фисташковыми орешками и тарелку баранины с розмарином и рисом, приправленным специями, в ресторане Khan Murjan.

Он не сводил глаз с мужчины, по крайней мере, в течение 75 минут, пока мужчина был в бассейне с двумя мальчиками.

"Значит, это страна индейцев".

Там, внизу, Кастер бы наложил в штаны ".

"Враждебные аборигены...?"

"Если бы вы выпрыгнули из сбитого "Фантома" над Северным Вьетнамом, тогда вас ждал бы лучший прием, чем там, внизу".

На столе Руана стояли его ботинки, безупречно чистые и начищенные "Он это сделал?"

Эрлих сказал: "Не обязательно, согласно местному представителю закона.

Он говорит, что, возможно, подумали, что это полицейский cair, или они, возможно, подумали, что это таможня и акцизный контроль, чтобы проверить, используют ли фермеры дизельное топливо для своих тракторов в своих автомобилях, просто там не очень дружелюбные люди ".

"Ты думаешь, он там?"

"Я не знаю, но я знаю, что он близок. Он застрелил того иракца на перекрестке Клэпхэм, это точно, Дэн ".

Руане подтолкнул баю через его стол пятистраничный отчет, который Эрлих составил, как только вернулся из страны, теперь каждая страница была подписана юридическим атташе транс-миссии в Вашингтоне и Афинах. Эрлих теперь был спокоен. Его гнев постепенно рассеивался в ванной в доме полицейского, и на платформе железнодорожной станции, и в поезде обратно в Лондон, и в квартире на Саут-Одли-стрит, где он развесил мокрую одежду и переоделся в чистую, и когда он сел за свой стол и набрал отчет о жестокой расправе с Кольтом в Лондоне и убийстве. Он думал, что Руане был великолепен, никаких вскрытий по поводу машины, ни слова о том, чтобы уехать одному без консультации. Он только сказал,

"Куда ты пойдешь дальше?"

"Возвращаюсь к Резерфорду, на случай, если он забыл меня. Я подложу под него немного хлопот."

Руане сказал: "Им нравится мочиться на нас, Билл. Если они это сделают, тогда ты ловишь это в ведро и бросаешь им обратно ".

9

Жеребенок с кошачьими глазами.

Он был мармеладный и огромный, с пушистым хвостом. Он видел, как его вынесли из дома вместе с Кавалером.

Когда он сошел с проезжей части и направился к двери гаража, Кот наблюдал за ним. Его спина слегка выгнулась, и изо рта вырвался быстрый плевок, просто чтобы предупредить его. Он был нарушителем на территории кота. Растерзанный кот понюхал, задрав хвост, заднее колесо Sierra, затем расслабился, подошел и потерся головой о голень Кольта. У животного было мурлыканье, похожее на рычание львенка. Это был адский кот... Ему не нужен был фонарик, пока он не оказался внутри.

Во всем тупике было тихо. Прошло два часа и три часа с тех пор, как кошка была выпущена. В домах по обе стороны от дома цели не горел свет. На лестничной площадке дома объекта горел свет, в спальне не горел свет, который он мог видеть с фасада, внизу не горел свет. Он стоял в тени сбоку от дома. Он не торопился, внимательно оглядывался по сторонам. Наблюдая за окрестностями, он посмотрел через тупик на дома напротив, те, из которых его было видно. Все шторы были неподвижны, плотно задернуты.

Он посчитал, что время было таким же хорошим, как и в любое другое время. В плетеной стене не было двери в задней части дома, поэтому он прошел мимо Кавалера к двери в сад этого дома.

Не заперт. Он оказался в глубокой тени, как только закрыл за собой дверь в сад. Батарейка его фонарика была старой, отбрасывала чуть больше света, и этого было достаточно, чтобы показать ему лейку, тачку и мусорное ведро. Он избегал их всех. Он спустился по проходу между домом и стеной гаража. В конце прохода он подошел к забору, который разделял сады двух владений. Он тоже был плетеный, и в ужасном состоянии, высотой в пять футов и разбросанный повсюду. Сильный вдох. Кольт осторожно, затем решительно раздвинул две панели и шагнул внутрь.

На передней панели не было коробки сигнализации, и на задней стенке не было коробки высоко.

Он мог заглянуть на кухню. Свет проникал с верхней площадки в холл и через кухонную дверь. Он присел на корточки во внутреннем дворике у кухонной двери и прислушался.

На главной дороге, которая проходила за нижней частью сада и линией домов за ним, время от времени было слышно отдаленное движение.

Он не мог видеть эти дома, потому что хвойные деревья были посажены, когда строился Сиреневый сад. Он мог видеть посуду, оставленную в раковине на утро, и он мог видеть раму, поверх которой были накинуты полотенца и плавки. Он узнал, что делать, от Сисси. Сисси справилась с этим лучше, чем Микки. У Сисси были маленькие аккуратные пальчики и терпение. Прежде чем они отправились в дом ублюдка, который зарабатывал на жизнь экспериментами на животных, прежде чем они выбили из него все дерьмо, Сисси показала Колту, как вскрывать врезной замок. Сисси сказала ему, что люди украшают входную дверь Чаббом и Йелем, а на задней двери экономят на простой врезке, и она была права насчет дома того ублюдка, и она была бы права насчет этого.

Бедная маленькая неженка, отсиживающая семь чертовых лет... Прямой, простой, открывающий отверстие с помощью трехдюймовой проволоки.

Дверь открылась.

Не торопись, так сказали Сисси и Микки. Он сел на пороге, достал из кармана куртки пару толстых шерстяных носков и натянул их поверх кроссовок. Кольт приоткрыл дверь достаточно, чтобы его тело могло пройти внутрь, затем толкнул ее. Он прошел через кухню. То, что он хотел, не оказалось бы на кухне. Он прошел в холл и спустился по лестнице.

Он снова прислушался.

Он услышал покашливание мальчика и скрип кровати.

Он подумал, что мальчик кашлял во сне. Гостиная и обеденная зона тянулись по всей длине дома. Шторы были задернуты в каждом конце длинной комнаты. Фонарь включен. Бумаги на столе, письма и чистые листы, которые были исписаны колонками цифр, написанных ручкой, и балансовый отчет по счету. На руках тонкие резиновые перчатки, купленные в ночной аптеке в Рединге перед тем, как он отправился за бургером, чтобы унять урчание в животе. Сисси вырвало бы у нее в камере, она бы выплакала все свое сердце, если бы знала, что он на самом деле опустился так низко, что пошел за бургером быстрого приготовления. Бедная маленькая неженка... Никогда не спешите. Она была единственной, кто всегда больше всего заботился о своей личной безопасности. Он никогда не знал, как они облажались, что привело эту мерзость к сквоту. Сисси не торопилась бы, никогда не торопилась бы, передвигаясь по дому жертвы, и она хорошо его научила.

Под расчетами, под выпиской со счета, было банковское письмо. Банковское письмо было адресовано доктору Ф. и миссис С. Биссетт.

У него было для них имя: Ф. и С. Биссетт. Он прочитал письмо. Он достал из кармана блокнот и карандаш. Он скопировал дюжину строк. У его отца были похожие письма. Его отец не сел вечером, подстрекаемый таким письмом, чтобы попытаться восстановить равновесие. Его отец обычно бросал подобные письма в огонь.

Кольт скопировал письмо полностью и записал окончательную цифру дебета в балансовом отчете. Бонус, но не то, за чем он пришел.

Он обыскал нижнюю часть дома. Он нашел портфель с инициалами Ф. Б. на кухне. Но он был пуст.

На лестницу. Посадочный свет был включен.

Он должен был подняться по лестнице, он должен был идти к свету. Его шаги были сбоку от лестницы, по крашеному дереву.

Ребенок снова закашлялся. Кашель доносился из второй передней спальни над холлом. Было бы свинством, если бы мальчик вышел из своей комнаты, чтобы пойти к матери или в ванную за стаканом воды. Он поднялся по лестнице. Он мог чувствовать пот на своем лице под шерстяной маской балаклавы. Правильная свинья, если мальчик вышел из своей комнаты...

Наверху лестницы было четыре двери. Три спальни и ванная комната. Дверь ванной была широко открыта, и он мог слышать, как капает из крана. Двери двух спален приоткрыты, маленькая спальня выходит на переднюю часть дома, а третья спальня - на заднюю.

Дверь главной спальни была закрыта. Он был на верхней площадке лестницы. Неудачный момент... Выключите посадочный свет, и внезапное ощущение темноты может потревожить детей, разбудить их.

Оставьте свет включенным, и когда он войдет в главную спальню, куда он должен был пойти, тогда свет последует за ним, когда он откроет дверь. Можно было бы сделать с Сисси. Сисси бы знала. Он выключил посадочный свет. Он осторожно открыл дверь. Боже, в комнате было темно.

Когда он вошел в спальню ублюдка, который жил за счет экспериментов с животными, у Кольта была рукоятка кирки. В руке у него был фонарик. Ему пришлось воспользоваться фонариком.

Ее дыхание было легким, регулярным, его дыхание было резким, как будто его сон был тонким, как лед. Он встал в изножье их кровати и повернулся к ним спиной, чтобы его тело частично заслоняло свет факела. Свет фонарика перемещался по комнате.

Через туалетный столик, который был заставлен баночками, бутылочками и щетками для волос. Поперек стула, на котором были задрапированы ее брюки, блузка, лифчик, брюки и колготки. Поперек шкафа с двумя дверцами. Поперек сундука, на котором были фотографии двух маленьких мальчиков, а также носовой платок и мелочь. Рядом с кроватью был второй стул, с его стороны. На мгновение луч фонарика высветил в тусклом свете лицо мужчины.

Для этого потребовалось бы землетрясение...

Она пошевелилась. Он замер, направив луч факела себе в грудь.

Она была на дальней стороне кровати. Она снова пошевелилась, и из нее вырвался тихий вскрик. Он все еще был тверд как скала. Она утихла.

Возможно, ей это приснилось. Он ждал.

Кольт был неподвижен как статуя целую минуту.

Луч фонарика упал на стул рядом с кроватью, с его стороны, Его брюки были сложены поверх сиденья стула. Его спортивная куртка висела на спинке стула. Каждый шаг продуман, протестирован, прежде чем был сделан вес. Во внутреннем кармане его спортивной куртки был бумажник. Кольт вытащил бумажник из кармана. Он открыл бумажник. Он нашел банковскую карточку, которой, как он искал, не было в бумажнике.

Мальчик снова подавил кашель. Она снова пошевелилась, И снова он замер. Нет причин спешить

Первого бокового кармана там нет, там только ключи от машины и футляр для очков.

Во втором кармане Он нащупал длину шнура. Он почувствовал гладкую слоистую кожу. Он вытащил из кармана удостоверение личности, выданное Службой безопасности Учреждения по производству атомного оружия. В своем блокноте он записал имя на карточке, Фредерик Биссет, серийный номер карточки, полномочия, предоставленные карточкой для доступа в зону Н, дату истечения срока действия карточки.

Он вернул карточку в карман.

Это было то, что он пришел найти.

Он закрыл за собой дверь. Он снова включил посадочный свет. Он спустился по лестнице. Он пересек холл и кухню.

Кухонная дверь была открыта шире, чем он ее оставил.

Он закрыл ее за собой.

Он использовал свой провод, чтобы повернуть врезной замок.

Кольт стоял во внутреннем дворике, его дыхание стало прерывистым, и пот под его балаклавой стекал по груди и впадине на спине.

Сара вскочила с кровати. Глаза Фредерика были открыты, он лежал на спине.

"Спокойной ночи?"

"Отлично, хорошего сна".

"Не похоже на это ..." Сара стояла в дверях, натягивая халат.

"Что ты имеешь в виду?"

"Ты разве не вставал?"

"Нет".

"Я тебя услышал".

Фредерик подался вперед, опираясь на локти. "Я так и не встал".

Она не хотела ссоры, не без трех минут семь, не тогда, когда ей нужно было вставать с постели с мальчиками, готовить ему бутерброды, убирать корзину для белья и убирать остатки вчерашнего ужина.

"Извини, должно быть, мне приснилось, забудь об этом ..."

Он услышал, как она тяжело спускается по лестнице. Он услышал, как она открыла кран на кухне, чтобы наполнить чайник. Он услышал ее крик чистого гнева. Он услышал, как открылась и захлопнулась задняя дверь.

Сара вернулась вверх по лестнице. "Ради бога, Фредерик, ты не можешь быть поосторожнее, когда запираешь? Ты запираешь их чертову кошку ".

Он был только наполовину в сознании. "Я сделал это?" Да, он работал допоздна...

Нет, он не мог вспомнить, как открывал заднюю дверь кухни...

Она не осталась, чтобы спорить. Утром буднего дня нет времени стоять в их спальне и спорить.

Полчаса спустя, проглотив два куска тоста, Биссетт появился у Фалькон Гейт, наблюдая, как полицейский из Министерства заглядывает в открытое окно "Сьерры", чтобы проверить удостоверение личности, висящее на шнурке у него на шее.

Первые любители бега трусцой вышли на пустошь, и первые наездники пустили своих пони легким галопом, когда Кольт оставил свое сообщение под мусорным баком.

Он скопировал для текста своего сообщения все, что было в его блокноте.

Он был просто еще одним автомобилистом, который остановился на пустоши передохнуть, просто еще одним автомобилистом, у которого в машине был пластиковый пакет, полный мусора, который он засунул в мусорный бак по дороге на работу.

Он был совершенно непримечательным, совершенно незамеченным.

Резерфорд обычно рано садился за свой стол, но секретарь секции всегда опережал его. Она протянула ему две папки с сообщениями. Эрлих, дважды. Он нашел Хоббса, спорящего с автоматом для приготовления сэндвичей.

"Как ты справился?"

"Я передал ваше предупреждение и выслушал лекцию об исключительном качестве безопасности заведения".

"Замечательный". Хоббс достал сэндвич, салями и Стилтон. "Но это триумф интеллекта над неисчислимыми шансами ..."

"Американец прыгает вверх-вниз, сегодня утром уже два звонка".

"Да ". Долгая пауза, во время которой автомат для приготовления сэндвичей слегка вздрогнул и посыпалась звонкая лавина монет, как автомат для фруктов, казалось, вот-вот выдаст невероятную неожиданность, но это оказалось чисто внутренним делом. "Сделай его счастливым и постарайся уберечь его от неприятностей".

Резерфорд не успел поудобнее устроиться в кресле, как зазвонил его телефон.

"Привет, Билл, я как раз собирался тебе позвонить... "

Биссет слышал обмен репликами из своего кабинета. Его дверь была открыта, потому что он только что вернулся из лаборатории в конце коридора, чтобы забрать первые листы своей работы для сверки с последними результатами, полученными техниками.

"Но это неудобно", - запротестовал Болл.

"Не говори мне, скажи ему". Кэрол, наслаждающаяся собой.

"Только я и Бэзил?"

"Это то, что он сказал, вам двоим из H3, ровно в десять часов".

"Почему не Биссетт, разве Биссетт не может пойти вместо меня?"

Кэрол твердо сказала: "Его не спрашивали, только тебя и Бэзила".

Ровно без десяти минут десять, по наблюдениям Биссетта, когда он стоял у окна лаборатории, можно было видеть, как Болл и Бэзил, пригнувшись от ветра, спешили к машине Болла.

Биссет понятия не имел, куда они направлялись, что это был за вызов, который имел такую важность.

Эрлих сказал: "Чего я хочу, так это враждебного помещения для допросов. Я хочу перевернуть его, зажечь его так, чтобы он не знал, какой сегодня день, встряхнуть его ".

"Это нелегко, Билл..."

"Это не должно быть легко, черт возьми. Ничто не дается легко, когда был убит американский правительственный служащий ".

Резерфорд повернул свой стул. Тело Резерфорда было расположено между Эрлихом и напольным сейфом... Хорошая форма, так что он не мог видеть комбинацию, которую Резерфорд использовал на циферблатах, типичная... Резерфорд повернул назад. Он открыл папку, которую взял из сейфа. Резерфорд переворачивал страницы, не предлагая их Биллу прочитать.

"У него Военный крест".

"Как дела?"

"У него Боевой крест".

"Как дела?"

"Это медали за отвагу. Это не те украшения, которые покупают в маленьких приключениях в Панаме или Гренаде, или для того, чтобы повеселиться в Бейруте. Здесь он герой войны, именно так мы бы относились к майору Тукку ".

"Его сын - убийца".

"Мы не знаем этого наверняка".

"Что ж, я это знаю. Я не могу доказать это в отношении убийства в Афинах, хотя я уверен в этом, но я на сто процентов уверен в этом в отношении убийства в Клэпхеме ".

"Билл, мне жаль, но ни в коем случае нельзя быть уверенным, что Кольт застрелил Саада Рашида".

"У меня есть свидетель, черт возьми".

"Которая не говорит Антитеррористическому отделению то, что, по вашим словам, она сказала вам. Тем не менее... "

"Они не знают своего дела".

"Тем не менее ... я буду запрашивать от вашего имени "враждебное место для допросов" с майором Таком. Я также, и в этом вам чертовски повезло, буду сопровождать вас в ту мерзкую маленькую деревушку, чтобы мы могли вести наблюдение без того, чтобы вы упали лицом в грязь, чтобы посольство Соединенных Штатов не испытывало слишком большой нехватки транспорта ".

Были времена, да, в маленьком кирпичном бунгало в поселении для иностранцев, когда он мечтал уйти от опасности и страха. Случаи, теперь, когда он дважды в год отправлялся в отпуск в Европу и встречался с людьми из Моссада, и у него не хватало смелости сказать им, лицом к лицу и один на один, что его нервы истощены. Он думал, что потребуется больше мужества, чтобы бросить, чем продолжать.

Он догадывался об этом с первого дня своего прибытия в Тувайту и с первого дня, когда он воспользовался услугами курьера.

Он был вырезан из "курьера". Вырезанный предмет был в почтовой коробке до востребования в отделении новой почты на улице Аль Кадхим в старом районе города Джуафир. У него был ключ от почтового ящика после пополнения, и у курьера был соответствующий ключ. Они бы никогда не встретились.

Он прочитал сообщение. Он приезжал раз в неделю в Багдад, делал покупки и заглядывал на ланч в отель Ishtar Sheraton, затем переходил мост Джумхурия, направлялся к старому городу, окруженному кольцом, и заходил в новое почтовое отделение на улице АЙ Кадим.

Он поехал обратно в сторону Тувайты.

Они никогда раньше не обращались к инженеру-химику из Швеции за более полной информацией.

Все они были 5-го и 6-го классов. Все руководители подразделений и их суперинтенданты.

Они были из машиностроения и оружейной электроники, сборки и специальных проектов, из прикладной физики и материалов, из химической технологии, взрывчатых веществ и металлургии. Рубен Болл и Бэзил перешли в область F с математической физики в H3. Двадцать мужчин и женщин собрались по вызову офицера безопасности, и там был кофе и печенье.

Ни один из них, ни один из этих старших инженеров, химиков и ученых, не стал бы утверждать, что он был рад вызову в конференц-зал офицера безопасности. Все они работали в зонах большой секретности. Их документы были отмечены наивысшим грифом, используемым в Министерстве обороны, совершенно секретно (атомный). Они прошли положительную проверку. Им было рекомендовано не обсуждать свою работу ни с женами, ни с коллегами. Все они подписали Закон о государственной тайне. Их знаниями почти не делились, и лишь горстка государственных служащих в Уайтхолле имела что-либо, приближающееся к полной картине их работы, в то время как число избранных членов правительства, которым доверяли, было крошечным, небольшой подкомитет Кабинета министров.

Офицер службы безопасности проходил обход в разведывательном корпусе, прежде чем его пригласили уволиться за два года до даты выхода на пенсию в армии. Он имел звание бригадира с орденом почета в качестве награды за 30 лет службы. Он служил в Адене, в Уайтхолле; он был заместителем старшего офицера разведки в штабе сухопутных войск в Лисберне под Белфастом; В Германии в течение двух командировок; снова в Министерстве обороны. Ему предложили должность офицера безопасности в Atomic Weapons Establishment. Он был подотчетен Министерству обороны и диспетчерскому управлению научно-исследовательских и ядерных учреждений, но звонок с Керзон-стрит был достаточным поводом для его прыжка.

"Доброе утро, джентльмены, я очень ценю, что вы нашли время присутствовать, и в такой короткий срок ... "

В столовой директоров он чаще всего ел в одиночестве, потому что рано подходил к столу. К нему присоединились только тогда, когда не было других доступных стульев. Он давно понял, что его офис оставит его без друзей и объектом подозрений. В его внешности не было ничего устрашающего, блестящий лысый череп, маленькие и близко посаженные глаза.

"... Просто предупреждение, ничего более серьезного. До моего сведения было доведено, и я обязан передать это дальше, что существует отдаленная вероятность того, что Комиссия по атомной энергии Ирака может попытаться нанять персонал из Учреждения, занимающегося производством атомного оружия. Я ожидаю, что это звучит довольно нелепо ... "

Химик хихикнул. Произошло общее ослабление напряжения.

"... На мой собственный взгляд, не столько нелепо, сколько абсурдно.

Некоторые из вас, возможно, помнят разговоры несколько лет назад об иракцах, собирающих ядерное устройство, и это привело к бомбардировке их реактора израильскими ВВС. В прошлом году, конечно, ходили новые слухи о том, что программа была возобновлена; неподтвержденные слухи. То, что сейчас попало на мой стол, - это несколько неопределенное предупреждение о том, что иракцы, возможно, пытаются нанять первоклассных ученых из-за рубежа, и я потерпел бы неудачу в своей работе, если бы не передал это предупреждение без излишнего акцента. Очевидно, я ни на мгновение не представляю, что кто-либо из вас согласился бы с таким подходом, если бы это было сделано ... "

Послышалась рябь приглушенного разговора.

"... но я прошу вас обращаться прямо ко мне, если будет предпринята какая-либо попытка приблизиться к вам. Из того, что мы читаем о недавних событиях в Ираке, человек должен был бы начисто стереть свой свисток, подлежащий сертификации, чтобы принять предложение, каким бы щедрым оно ни было, с этой стороны, но, как я уже сказал, мы предупреждены. Вот и все, и еще раз спасибо вам за уделенное время ".

Раздался смех. Офицер службы безопасности тепло улыбнулся. Он внес свою лепту, и теперь он мог вернуться к гораздо более насущным заботам о проверке строительных рабочих из Республики Ирландия, в настоящее время занятых на оснащении комплекса A90.

"Это были яйца", - сказал Бэзил. Болл стоял у двери своей машины. Он достал ключи из кармана брюк вместе с пригоршней мелочи, которая разлетелась во все стороны по асфальту.

"Я прошу у вас прощения". Теперь он на коленях, тянется под шасси.

Бэзил сказал: "Этот человек идиот, не смог поймать свой собственный хвост".

"Кто идиот?" Болл отряхивается, наконец-то отпирая двери.

"Офицер службы безопасности. Он подразумевал, что у иракцев не было технологий, качества рабочей силы, возможностей, это просто глупости.

Если он думает, что мы из тех людей, за которыми они охотятся, это тоже дерзость. Мы вчерашние люди, Рубен, администраторы и разносчики газет. Если они серьезны, иракцы не будут искать таких пожилых людей, как вы и я, они будут охотиться за молодежью ..."

Болл поехал обратно в район H. Он ничего не говорил. Он был довольно оскорблен тем, что Бэзил, признанный мозг Истеблишмента, должен считать его гериатром. Но он никогда не ссорился с Бэзилом Кертисом, потому что он, Рубен Болл, был одним из немногих, кто был посвящен в трагедию жизни этого человека, кто знал жену Бэзила, кто утешал его после того, как она погибла за рулем своей машины. Та любовь, которой все еще обладал Бэзил Кертис, теперь принадлежала отвратительно воняющему коту в его квартире в жилом комплексе "Бордери Холл". Он сделал все возможное для поведения Кертиса, которое колебалось между эксцентричным и злобным. Где-то был сын, которому сейчас должно быть уже много лет, и Болл слышал, что все контакты с ним были прерваны.

В любом случае, 6-й класс и старший научный сотрудник Болл, имеющий звание суперинтенданта, определенно не считал себя "человеком вчерашнего дня".

Эрлих встал. Он держал телефон на максимальном натяжении. Он кричал: "Это просто здорово, здорово слышать тебя, Джей О. "

"И я тебя, Билл. Как у тебя дела?"

"Выживший, можно сказать и так".

" Я в Лондоне, и это все, что ты делаешь. О чем это?"

"Это открытая линия, Джо ... Черт... Речь идет о Гарри ".

"Это то, чего ты так долго ждал ".

"Да".

"Когда тебя заметят".

"Да".

"Это то, чего ты хочешь, важно".

"Но это из-за Гарри".

"Это было плохо... Почему ты выживаешь только в Лондоне?"

"Ты меня здесь не любишь".

"Ты даешь им слишком много культуры Пепси?"

"Колючая толпа".

"Я не знаю, кто здесь главный, Билл, как ты всегда делаешь. Дай им понять, что они всего лишь наемные работники, э ... "

" Правильно... Джо, я звонил тебе каждый день, дважды в день."

"Поступил этим утром".

"Откуда?" - спросил я.

"Ты мог бы позвонить в офис, они бы тебя не съели...

Бухарест."

"Господи, где?"

"Бухарест, напор воздуха. Они организовали там объект, чтобы показать нам новый проект жилищного строительства. Это действительно веселое место, тебе бы там понравилось. У нас есть одно место для завтрака, два других отложены (он в мусорное ведро, а я весь исцарапан."

"На что похож Бухарест?"

"Жуткий, ужасный... Когда ты возвращаешься домой?"

"Я не знаю".

"Я уже одинок..."

"Купи себе жеребца с пляжа".

"У меня есть шпилька, и сейчас он стягивает с меня трусики... Люблю тебя, Билл, и все такое дерьмо ".

"Береги себя, Джой".

"Возвращайся домой".

"Чао, Джой".

Возможно, ему следовало сказать ей, что он любит ее. Он, конечно, чертовски скучал по ней, но они не должны были любить друг друга.

Когда они были вместе, великолепно. Когда они были порознь, очень плохо.

Джо не собирался бросать работу полевого продюсера в сети, чтобы перетасовываться после федерала. Они были просто деловыми людьми, и занятыми. И он забыл спросить ее, каков был результат игры в Неаполе. Она была на грани этой сцены с ним, принося летом пикник и термос с супом, когда субботнее утро становилось холоднее. Он думал, что у них было то, что называлось "взрослыми отношениями", и лучшее, на что они были способны. Дома у Резерфорда была жена, счастливчик старина Резерфорд.

Рубашки Резерфорда были выстираны, брюки отглажены, а блюда подавались по первому требованию. Эрлих собрал свои ботинки, непромокаемые плащи и обустроил бивуак. Резерфорд должен был ждать его внизу, на улице, в машине.

Кольт нашел себе комнату в южной части Ньюбери.

Он заплатил?80 мужчине, и потому что он не подшутил над ?40 за неделю, за две недели вперед, он подумал, что мужчина сожалеет, что не попросил больше. Дом был практически новым, и строители находились всего в ста ярдах от него, устанавливая балки крыши для следующего этапа строительства. На шнурке мужчины были заметны тревожные линии, и он передал записки прямо своей жене, которая стояла позади него с ребенком на руках.

Он стоял в комнате. Мужчина стоял у двери. Кровать, стол, стул и шкаф, которые не закрывались должным образом.

Кольт сказал: "Я переехал с Запада в поисках работы. Я могу быть днем или ночью. Я просто не знаю на данный момент, какими будут мои часы. Я надеюсь, ты не возражаешь, что я захожу и выхожу в любое время. Но я буду молчать. Это нормально?"

"Никаких проблем, приятель".

Дверь за ними закрылась. Он нашел комнату на тихой улице. Он мог приходить и уходить по своему желанию. Он был всего в восьми с половиной милях от Тэдли. Он скинул свои ботинки. Он лежал на кровати. Он будет отдыхать, пока не стемнеет.

Сара видела их через окно гостиной, когда они работали на дальней стороне Сиреневого сада.

"Ты что?"

На ней было пальто, и она успевала, если уходила быстро, добраться до минимаркета до того, как появлялась у школьных ворот.

"Добрый день..."

"Могу ли я вам помочь?"

У пожилой женщины было бледное лицо, каштановые волосы до плеч, заплетенные в две косички, и она была одета в длинное пальто, наглухо застегнутое.

У молодой женщины были коротко подстриженные светлые волосы с пробором, и она была яркой в своем желтом дождевике и лиловой рубашке. Не сторонники Спасения, не Иеговы. У молодой женщины был планшет, и она стояла позади своей спутницы с карандашом наготове. У Сары действительно, на самом деле, не было времени на опрос о моющих средствах, политике или...

Пожилая женщина улыбнулась. Это была та улыбка, которой учат на курсах обаяния, широкая, блестящая и ничего не означающая.

"Мы из P. A. R. E."

"Тебе нужны деньги?" Конечно, они хотели денег. Зачем кому-то бродить по утомительным сиреневым садам, если не ради денег. Я спрашиваю, сколько потребуется, чтобы избавиться от них? У нее было трое?в ее кошельке 10 банкнот, и, черт возьми, почти ничего мелочью, не могла бы она дать им десятку и попросить девять мелочью?

"Мы просто хотим рассказать вам о P. A. R. E."

"О, я довольно спешу".

"Мы считаем это довольно важным. Рак в целом, лейкемия в частности. Мы думаем, что это стоит нескольких минут вашего времени.

Могу я спросить, как вас зовут?"

"Биссетт, Сара Биссетт. Я нахожусь в довольно..."

"Миссис Биссет, у вас есть дети?"

"У меня двое маленьких мальчиков".

"Тогда, конечно, вас заинтересует P. A. R. E. " Молодая женщина улыбнулась той же улыбкой.

Пожилая женщина сказала: "Мы из группы действий Тэдли, Люди против радиационного облучения, я полагаю, вы читали о нас".

Молодая женщина сказала: "Раковые опухоли вокруг базы в Олдермастоне и фабрики в Бергфилде ..."

Пожилая женщина поняла намек. Они были хорошо отрепетированы.

"Уровень заболеваемости раком в этой области намного выше среднего".

"Это детский рак, который в основном представляет собой лейкемию, и рак яичек у взрослых мужчин".

"Я не знаю, осознаете ли вы, миссис Биссет, что вы живете очень близко к такой опасности".

"Как в Олдермастоне, так и в Берфилд-Коммон имеются довольно ужасающие показатели безопасности".

"В воду, в воздух они просто выбрасывают яд.

Никто не знает долгосрочных последствий ".

"Когда новое здание в Олдермастоне заработает, по нашим оценкам, оно будет производить две тысячи бочек твердых отходов в год".

"И это будет производить миллион галлонов жидких отходов в год, и куда они направляются после обработки? Оно уходит, миссис Биссет, в Темзу".

"Уровень лейкемии в этом районе уже в шесть раз превышает средний показатель по стране, и ситуация будет ухудшаться".

Сара была спокойна. Она сама себе удивилась. Она просто хотела избавиться от них. Она хотела сделать покупки, и она хотела быть у школьных ворот, чтобы забрать своих детей. У нее не было чувства преданности Фредерику, не в тот момент.

"Это нагромождение лжи".

Рот пожилой женщины сжался. "Статистические данные показывают ... " .

"Л и е с".

Голос молодой женщины зазвучал пронзительно: "Ты знаешь, что у нас здесь, Дейдра, одна из "маленьких женщин", чей муж там работает".

Сара сказала: "Это верно, так что просто мочись ".

"Если вы думаете, что изучение риска лейкемии у детей - это напрасная трата времени ...?"

"Она просто повторит искажения своего мужа, Дейдра".

"Боже, почему женщины не могут думать сами за себя ... "

Они отвернулись. Молодая женщина семенящим тоном обратилась к своей спутнице: "Если бы я была замужем за мужчиной, работающим в этом месте, распространяющим лейкемию повсюду, я бы ушла от него".

Для чего? Кровать и завтрак с детьми на социальном обеспечении, новые школы, без крыши? Она бы никогда не ушла, не сейчас... Она опоздала. "У меня нет времени слоняться без дела, выслушивая твою ложь и искажения", - отрезала Сара.

Они расправили плечи, как бы подчеркивая, что они могут вынести жестокое обращение и выжить. Через несколько мгновений они будут у двери маленькой Вики и наполовину напугают ее до смерти. Сара заперла за собой дверь. Нет, это было не из преданности Фредерику. Это должно было быть из лояльности к нему. Ей не следовало посылать их упаковывать, потому что она хотела купить ужин в минимаркете и при этом вовремя прийти в школу. Она должна была сбросить их с крыльца за то, что они оскорбляли ее мужа и работу ее мужа. Она сидела в своей машине.

Сара знала, что она должна была сделать, и она этого не сделала. И ей не следовало садиться в свою машину, прежде чем включить зажигание, и радоваться, что через два дня это снова была ее художественная группа, и задаваться вопросом, не муж ли Дебби ... Ей следовало немедленно наверстать упущенное.

Это заняло у них время, но они добивались своего.

Они были хорошей командой, и расследование не могло выявить ничего такого, с чем они втроем не сталкивались раньше. Никакой спешки, но часы были отработаны, и картинка появилась.

Кусочки начали складываться вместе, когда Дон получил от Руане, по телеграфу из Лондона, фотографию Колина Така. Дон подумал, что молодой Эрлих молодец, что получил имя Кольт и фотографию. Он выставил себя полным идиотом в Афинском отделе по борьбе с терроризмом, ничего, кроме критики за закрытие этого источника, но это была хорошая работа.

Дон отослал Вито и Ника с фотографией, и он забронировал лучший столик в лучшем ресторане Пирея, и он угостил главу контртеррористического управления таким ужином, от которого одна-две брови приподнялись, когда дело дошло до Отдела административных служб. Он плавно открыл двери, которые были захлопнуты перед лицом молодого Эрлиха.

Открытие дверей дало команде хорошего молодого связного, который мог пойти с ними куда угодно, преодолеть любой квартал и был в их распоряжении с того момента, как они проснулись, и до того, как отправились спать. Сотрудник резидентуры Агентства, находящийся в другом крыле посольства, сказал, что никто никогда не добивался такого сотрудничества от этих греческих матерей, как Дон. При открытых дверях и связи на месте Дон мог спокойно сидеть в офисе и сопоставлять то, что поступило. У них было место, арендованная комната, где Кольт провел ночь перед убийством, и у них было что-то вроде удостоверения личности от югослава, который все еще оставался там, но комната была убрана, и не было никаких отпечатков, которые помогли бы.

Вито и связной уже обошли аэропорт. Каждая стойка регистрации на каждый рейс, вылетевший из Афин тем утром и тем днем, и когда это ничего не показало, тогда они с Ником просмотрели списки бортпроводников всех олимпийских рейсов.

Неделю спустя стюардессе, вернувшейся с утреннего рейса в Анкару, показали фотографию. Она вспомнила мужчину на фотографии, когда он был пассажиром, он отказался от кофе и еды. Она дала Вито и Нику номер места, и компьютер авиакомпании выдал им имя, а имя и ирландский паспорт были проверены у офицеров эмиграции, дежуривших в то утро. У них был рейс в Анкару.

Конечно, паспорт был мусором, не важным...

Приятно спокойное для Дона, Афины, после того, как Вито и Ник прилетели в Анкару. Партия в гольф в "Амбассадоре" с четырьмя мячами, коктейльная вечеринка в доме полицейского участка. Вито по защищенной связи из посольства в Анкаре сообщил, что он нашел девушку-регистратора, которая выполняла свои обязанности в тот поздний вечер. Девушка на регистрации кивнула, когда ей показали фотографию. Рейс в Ирак был отложен. При перевозке в Анкаре произошла бы замена паспорта, использовался британский паспорт. Она вспомнила о британском паспорте, и она вспомнила, что ей показывали иракскую визу. В аэропорту Анкары не было списка пассажиров на рейс, и они не были склонны спрашивать иракских чиновников, есть ли у них список рейсов. Не имело значения... Они вывезли его, маленького ублюдка, из Афин транзитом в Анкару, и у них была замена паспорта, и они посадили его на задержанный рейс в Багдад.

Это заняло у них время, но они добились своего.

Они сидели в комнате, которую им выделили в посольстве, и в комнате у них играло портативное радио, и они разговаривали под звуки радио. Старые профессионалы, делающие это так, как это должно быть сделано.

Когда он закончил черновик их отчета от руки, Дон перечитал его.

Ник сказал: "Это дерьмо в вентиляторе, ребята".

Вито сказал: "С уважением, Дон, это для директорского стола".

Дон сказал: "Я не спорю".

Ник сказал: "Это просто слишком чисто, чтобы быть хорошо организованным, чтобы Кольт выступал за группу мудаков".

Вито сказал: "Это спонсируется государством, и что Большой слабак захочет с этим делать, я просто не знаю".

Дон сложил листы бумаги вместе. Конец в Афинах закончился.

Дон сказал: "Мы не должны терпеть такого рода дерьмо, меньше всего от правительства".

Он потянулся к телефону. Он позвонил в ресторан в Пирее, чтобы заказать столик у зеркального окна с видом на гавань для яхт. Затем он позвонил дежурному по станции, чтобы сказать, что они уедут утром.

С наступлением темноты Колт вышел из дома и прошел три улицы до того места, где он припарковал машину.

Кольт был мотыльком, его мать была пламенем. Он направился к своему дому и к ее постели.

10

"Конечно, я хотел, чтобы она увидела тебя, но, помоги мне Бог, я не хочу, чтобы тебя забрали ..."

"Если ты закричишь, ты разбудишь ее, а ей нужно выспаться как можно больше".

"Будь ты проклят..."

Мальчик был его агонией. Все еще так ясно в его сознании, утренний рейд полиции. Он и Луиза в халатах в холле, в то время как люди в форме и детективы наводнили дом.

У детективов были пистолеты, когда они пробегали через холл в момент после того, как он открыл входную дверь.

Вооруженные детективы и люди в форме, у которых были кирки и кувалды, которые снесли бы дверь, если бы он немедленно не открыл ее, в отчаянии обыскали их дом. Вся деревня знала. Дорога за главными воротами, ведущая к подъездной аллее, была перекрыта на час, и снаружи было еще больше оружия, оружие было вынесено в сад и на поля за загоном на заднем дворе. Это было то, что мальчик сделал для них, приговорив их к опущенным кружевным занавескам, когда они шли по деревенской улице, и к пониженным голосам, когда они заходили в магазин, который был также почтовым отделением. После рейда была слежка и перебои в работе их телефонной линии, а также задержка с их письмами, которая чаще всего занимала четыре дня от почтовых расходов до доставки.

"Ты просто чертов дурак, что пошел в паб".

"Никто не донесет на меня".

"Ты такой чертовски высокомерный и такой чертовски наивный".

"Они мои друзья".

"Друзья?... У тебя нет друзей. Они мусор, отбросы.

У тебя есть твоя мать, и у тебя есть я... У тебя больше никого нет, Кольт."

Волосы его матери все еще были светлыми, нежно-золотистыми на солнце, когда рано утром приехала полиция. Теперь оно было серо-белым.

Медики, к которым они ходили от одного специалиста к другому в поисках лучших новостей, сказали, что сильный стресс ускорил распространение рака. Рейд был только наихудшим. Было время, когда Кольт отсутствовал неделю, и газеты и радио передали историю об избиении ученого-зоолога в его собственном доме. Ничего не было сказано, но они знали.

После налета они вдвоем навели порядок в доме.

Ни один из них не упоминал имени мальчика, ни в течение нескольких часов, ни до тех пор, пока работа не была закончена. Если бы он упомянул имя мальчика, она бы сломалась. Но он не был бродячей собакой, которую он мог бы усыпить, если бы она укусила почтальона, он был их сыном.

Не было спасения от любви, какой бы ни была агония, каким бы ни было замешательство.

"Ты чего-нибудь хочешь?"

"Я пришел сюда не для того, чтобы что-то брать. Я пришел только повидать свою мать ".

"Тебе нужны деньги? Я мог бы пойти в банк... "

"Мне ничего не нужно. У меня больше денег, чем я могу потратить ".

"Ты шлюха... " И он прикусил язык за это слово. Он отступил назад, потому что на краткий миг ему показалось, что его сын ударит его. Перед ним было только полное спокойствие мальчика. Это было, подумал он, как будто Колт прошел через ад, огонь и бурю, и быть названным оскорбительным именем было просто тривиально.

Боже, и он любил мальчика. Голос Кольта был нежным. "Были ли вы счастливы во Франции?"

"У меня была причина, мне было за что бороться".

"Тогда ты так не думал".

"То, что я сделал, было правильно, я знал, что это правильно".

"Ты никогда не думал об этом".

"Как ты думаешь, для чего я это сделал?"

"Потому что это была свобода".

За его свободой охотились, и он никогда не верил, что его поймают, будут пытать, застрелят, никогда в это не верил. Свобода придумывал свои собственные правила, далекие от кабинетных воинов в S.O.E., от педерастов, которые никогда не спали в пещере, никогда не снимали пулемет с ленточным питанием и никогда не убегали со скоростью ветра с заминированной маневровой площадки.

"Мы одинаковые, папа. Ты должен видеть, что..."

Он посмотрел вниз, в лицо своего сына. Боже, и как он любил мальчика.

Он сказал: "Прежде чем ты уйдешь, если ты сможешь прийти еще раз, пожалуйста ..."

Мальчик поцеловал его в щеку. Он обнял мальчика.

Он стоял на лестничной площадке и смотрел, как его сын легкими прыжками спускается по лестнице.

Тени собрались вокруг него, и его возраст, и его одиночество. Когда он вернулся в спальню, чтобы приготовить лекарства на ночь, он услышал, как за спиной его сына закрылась кухонная дверь.

Дикая и ужасная ночь, ночь, когда барсуки передвигались без угрозы беспокойства, когда кролики прижимались животами к земле и быстро питались, когда лиса кашлянула хриплым лаем, чтобы получить ответный крик лисицы, когда рыжевато-коричневая сова вцепилась когтями в переплетение плюща на старом дубе.

Ночь, когда автомобиль Astra был припаркован в целях безопасности на подъездной дорожке местного полицейского участка в соседней деревне, через границу прихода.

Ночь для человека, который наслаждался дикой природой и который никогда бы не попал в ловушку. Кольт был дома. Он был заодно с тьмой и стихиями. Он был так же свободен, как барсук, лиса и сова на дубе над ним.

Стоя в черном дверном проеме дота, он не подумал о том, какая его ошибка привела людей из Службы безопасности и ФБР в деревню. В его сознании были образы животных, которых везут на бойню; биглей с масками на головах, так что они дышали только никотиновым дымом вплоть до первых признаков рака легких; белого медведя, чей мозг поврежден стрессом в неволе, в зоопарке в Бристоле; цыплят, выращенных в такой тесноте, что они не могли ни ходить, ни махать крыльями; ловушки для джина, туго натянутой на ногу медведя, и животное, страдающее от боли, грызущее конечность, чтобы обрести искалеченную свободу.

Фрэн была близка к нему. Медленным и обдуманным движением она указала направо от него, на опушку леса, туда, где лес был прямо за поместьем. Он видел движения.

Это унылое зрелище

Видеть, как умирает год,

Когда зимние ветры

Установите желтую деревянную решетку:

Вздыхаю, о вздыхающий!'

"Ради бога, Билл, заткнись".

"Эдвард Фитцджеральд, отличный поэт, не попал в известность, как Теннисон, но..."

"Ты разбудишь всю деревню. Это то, чего ты хочешь?"

"Просто не хотел, чтобы тебе было скучно".

Они находились в лесу в течение двух часов.

" Я собираюсь сместиться на несколько сотен ярдов, чтобы получить четкий обзор боковой части дома. Вы видите угол дерева?

Я буду там. Пойте, если вам станет одиноко. В противном случае я вернусь до рассвета ".

"Да, хорошо..."Эрлих надеялся, что его сожаление не было явно слышно.

Он почувствовал, как задрожал бивуак, когда Резерфорд отползал, и услышал звуки, с которыми его тело соскребало листья. Он услышал вздох и свист ветра после того, как звук движения Резерфорда стих. Он услышал, как таран шлепнулся на бивуак. В доме, через монокль, он ничего не видел.

Резерфорд получал удовольствие от своего медленного продвижения вдоль кромки леса. Колени. Локти, колени. Локти. И все это время. убирает ветки со своего пути, останавливаясь каждые две-три минуты, чтобы изучить дом и окинуть сад в бинокль. Я нашел клочок листьев, почти сухих, под буком недалеко от самого дальнего края линии деревьев и, пожав плечами, спустился в их укрытие. Он погрузился в кошмарные грезы о старых долгих ночах наблюдения в Арме. Он задавался вопросом, какая абсурдная идея побудила его оставить свою фляжку . Подарок от отца Пенни. Это был последний раз, когда он отправлялся на ночные учения с ветреными американцами без своей фляжки. Любой, кто так много говорил, должен был быть напуган. Вероятно, аллергия на кроликов.

Крик...

Дерьмо...

В крике было отчаяние.

Он был на ногах. Крик был в воздухе и на деревьях.

Где, где был крик?

Крик. Должен был быть Эрлих.

В крике были боль и ужас.

Он бросился в атаку, пробираясь сквозь деревья, через низкие ветви и заросли ежевики. Он ничего не мог видеть вслепую, и он бежал, вытянув руки перед собой, отталкиваясь от деревьев, сражаясь и пиная свой путь через подлесок.

Задыхающийся и убегающий, зная, что он слышал крик Эрлиха.

Целая жизнь до того места, где он оставил Эрлиха, сквозь хлещущие ветви и цепкий, рвущийся ежевичный подлесок. И у него не было оружия. У него не было ничего более смертоносного, чем фонарик-карандаш во внутреннем кармане.

Он увидел их, силуэты на фоне слабого света ночного неба, их было двое.

Он видел удары руками и ногами, безумие.

Он приблизился к ним. Не может быть, чтобы они не слышали его приближения, прибытия кровавого слона. Они, должно быть, услышали его, и все же не дрогнули от ударов и пинок, превратившись в вздымающуюся и корчащуюся форму бивуака. У него не было пистолета, и у него не было оружия, и он не думал об этом. Он бросился вперед, чтобы увести их от американца, он бросился на них. Его рука метнулась к предплечью, зацепилась за рукав, грубую ткань. Две разделяющие фигуры. Он пошатнулся от удара в берцовую кость. Его рука заскреблась, чтобы не упасть, нашла материал, вцепилась в него, и кулак в перчатке ударил по его кружеву. Он падал, кувыркаясь, вне их досягаемости.

Он крикнул: "Стоять, или я стреляю..."

И они исчезли. Хороший, блядь, блеф. Он не видел, как они уходили. Он лежал на спине, над ним не было теней, никаких силуэтов тел. Они исчезли без единого звука. Он прислушивался к ним.

Он услышал тишину, и шум ветра в деревьях, и шум дождя вокруг него, и стон боли американца.

Он нашел фонарик-карандаш во внутреннем кармане. Он пополз вперед. Он откинул крышку бивуака. Он посветил фонариком себе в лицо, чтобы Эрлих увидел это, знал, кто был с хинтом, затем он опустил факел вниз. Прошло много времени с тех пор, как он видел лицо человека, которого систематически избивали и пинали ногами.

Это была Ирландия. Сейчас его нет в Ирландии. В английской сельской местности, ради бога. Кровь по всему лицу, и глаз закрывается быстрее, чем высыхает краска. Дождь, падающий на лицо. Эрлих был согнут пополам, колени прижаты к груди, и его дыхание вырывалось в виде резких шипящих всхлипываний.

"Все в порядке, Билл, они ушли".

"Слава Христу за кавалерию".

"Что-нибудь сломалось?"

"Бог знает".

Он осторожно поднял Эрлиха в вертикальное положение. Кровь текла из пореза над правым глазом американца и из его носа.

Секретные материалы, это больше не имело значения. Казалось, что в особняке лаяла собака, когда они пробирались через поле. Слишком поздно беспокоиться о том, что их заметят из деревни. Он хромал из-за удара по берцовой кости и из-за того, что на его плечо пришелся весь вес Эрлиха. Рука Эрлиха была обернута вокруг его шеи и горла, и мужчина был крепким. Они плескались по середине поля, а ветер и дождь хлестали их по лицам. Они проехали через ворота на другое поле, и огни автостоянки у паба медленно поплыли им навстречу. Страх и шок Резерфорда уступили место гневу из-за того, что Эрлих позволил себя обмануть. Он, вероятно, декламировал Вордсворта. Но сильнее гнева было его изумление. Мужчина был развалиной, сделанной так, что ее можно было сломать. Почему? Ради всего святого, для чего?

И у него не хватило духу сказать Эрлиху, что по крайней мере одним из них была женщина. Когда он взялся за свитер, его пальцы зацепились за бретельку бюстгальтера. Может просто полностью испортить вечер Эрлиха.

Мимо них быстро проехала машина, обрызгав их дорожной водой, направляясь прочь от деревни. До следующей деревни, до дома полицейского, было долгих две мили.

Доктор Тарик потягивал свежевыжатый сок, ожидая, когда впустят полковника. Доктор Тарик испытывал мало уважения к военным своей страны, но его презрение было скрыто. Они были силой режима, они были поставщиком ресурсов.

Его не интересовали палачи, истязатели и дознаватели режима. Он был ученым, он был ответственен только за свою работу. В предыдущем месяце к нему пришел лаборант, рассказал о двоюродном брате, взятом под стражу, но семья не слышала о нем ни слова. Не мог бы Режиссер, пожалуйста, пожалуйста, использовать свое высокоуважаемое влияние? Он не брал трубку. Это было не его дело. Только его работа была его бизнесом.

Полковник тоже был весь такой деловой. Никаких тонкостей с полковником разведки, подумал доктор Тарик. Полковник назвал имя.

Его звали Фредерик Биссетт.

Он повторил имя. "Фредерик Биссетт из отдела атомного оружия в Олдермастоне".

"И его ранг?"

"Старший научный сотрудник".

"В его отделе?"

"Его идентификационная карта дает ему доступ в здание H3".

Он смотрел из окна своего кабинета на разрушенную верхнюю конструкцию, в которой размещался реактор "Осирак". Зазубренные, искалеченные очертания поврежденного реактора никогда не были далеки от его мыслей, они были так же актуальны, как самая недавняя тяжелая утрата.

"H3 - это место, где самая известная команда ученых работает над изучением имплозии, полковник... Биссетт, как он мог быть привлечен?"

"Деньги, без сомнения".

"Ты знаешь это?"

Полковник открыл свой портфель. Он передал доктору Тарику расшифровку сообщения из Лондона.

Доктор Тарик прочитал это и слабо улыбнулся. "Я бы хотел, чтобы он был старшим научным сотрудником в этом отделе, полковник, при условии, что вы будете абсолютно уверены в том, что вы не внедряете иностранного шпиона в мою команду. Пригласить любого ученого из лучшей команды Британии было бы настолько исключительно необычно, чтобы вызвать подозрения на этот счет, но я допускаю, что обстоятельства, при которых вы обнаружили его возможную готовность присоединиться к нам, сами по себе настолько, ну, настолько исключительно необычны, что я верю, что удача будет на вашей стороне ".

Доктор Тарик изложил условия, которые могут быть предложены Фредерику Биссетту, и заявил, что к вечеру того же дня он подготовит список вопросов, которые следует задать Фредерику Биссетту, прежде чем будет заключена сделка.

Швед пересекал сад, когда увидел, как Директор выводит полковника. Он узнал полковника. Он увидел, что на директоре не было галстука. Он увидел знаки отличия на плечах полковника и орденские планки, приколотые к его груди, и он увидел пистолет в кобуре у его бедра.

"Доброе утро, директор", - окликнул его швед.

Он был проигнорирован. Он поспешил своей дорогой. От него потребовали, чтобы он запрашивал более полную информацию. Полковник вернулся в Тувайту. Полковник приехал по настолько срочному делу, что назначил встречу до того, как директор побрился и полностью оделся. Вполголоса, приветствуя сотрудников своей лаборатории, которые уже приступили к работе, он выругался. Была упущена возможность.

Рубен Болл сказал с порога кабинета Биссетта: "Мне действительно нужно, чтобы завтра утром у меня на столе что-нибудь было".

"Ну, я, честно говоря, не знаю, если ..."

"Мой рабочий стол, завтра утром, самое позднее".

"Я сделаю все, что смогу".

"Работай всю ночь, если придется. Знаешь что, Фредерик? В старые времена здесь, когда у человека на столе была работа, он не уходил домой, пока она не была закончена. До твоего времени, конечно, но это было старое отношение ".

Проще говоря, у него не хватило смелости сказать Боллу. Сары в тот вечер не было дома, на родительском собрании в школе. В то утро она договорилась с ним, что он наверняка будет дома вовремя, чтобы присмотреть за мальчиками. Таким образом, он не мог работать в своем офисе до полуночи. Он обещал Саре.

"Не парься, Рубен, всеми правдами и неправдами утром это будет у тебя на столе".

Пенни все еще была в халате, который наполовину вываливался из нее, и на ее лице было то теплое и потрепанное после сна выражение, которое он любил, прежде чем она намазалась всяким мусором.

"Боже мой, что за кошку принесли этим утром?"

"Дорогая, это Билл Эрлих. Билл, это моя жена Пенни ..."

"Во имя всего святого, чем вы двое занимались?"

"Просто будь любовью и приведи его в порядок".

И не задавайте никаких глупых вопросов. Даже не думайте спрашивать, провел ли гость три раунда с разъяренным баффало.

Она была дипломированной медсестрой штата. Она бы видела и похуже.

"Если она причинит тебе боль, Билл, просто закричи, и я приду и ударю ее".

Пенни направила Эрлиха вверх по лестнице, а Резерфорд направился в гостиную. Он отдернул занавески, подобрал газету с пола. Он предпочитал пить в пабе на Шепард Маркет, но этим утром налил себе хорошую порцию виски. Он выпил. Он крепко держал стакан двумя руками. Он услышал, как наверху льется вода из ванны. Он снова выпил.

Они добрались до дома полицейского, когда из-за дождевых облаков забрезжил первый луч света. Они уехали на "Астре" через пять минут после того, как полицейский уделил им время. Знал ли Десмонд, деревенский констебль, о двух молодых людях, мужчине и женщине, способных хладнокровно избивать и пинать? Не так много изменений от местного полицейского.

Это было грубое и непреклонное сообщество. Это мог быть любой из дюжины самцов и любая из полудюжины самок. Не много сочувствия со стороны полицейского, которого потревожили во сне, и его жена тоже проснулась, и его дети плачут. Прямое предположение о том, что мистер Резерфорд, возможно, пожелает провести субботний вечер с полицией в Уорминстере, когда в пабах никого не будет, если он сочтет избиение исключительным.

Это было наименьшее, что он мог сделать, вернуть Эрлиха домой. Он ни за что не собирался везти сотрудника ФБР в отделение неотложной помощи больницы Национальной службы здравоохранения, ни за что. Всю дорогу домой он говорил, а американец что-то говорил своими распухшими губами. Они не могли быть уверены, что это Кольт.

Между ними они должны были прибить хотя бы одного из них, и тогда они были бы уверены.

Пенни спустилась по лестнице.

Она несла одежду Эрлиха.

"Он милый... "

Резерфорд сказал: "Он вел себя как идиот, ему повезло, что его не убили".

" Его сильно ударили, снизу".

"Ты залез с ним в ванну, чтобы посмотреть?"

Он мог видеть, как она вопросительно смотрит на него. Он держал стакан во рту двумя руками.

"Я осмотрела его пенис и яички на предмет повреждений", - сказала Пенни.

"Они довольно сильно помяты".

"Это был Кольт или нет?"

Мужчина сказал, что его зовут Хоббс.

Резерфорд стоял позади него, подавленный, жуя мятную конфету.

Эрлих был одет в одну из рубашек Резерфорда, слишком маленькую у воротничка и с галстуком, пытающимся прикрыть дыру, и парой носков Резерфорда, а жена Резерфорда пыталась почистить его брюки и пиджак. И она промыла порез на его лице, и даже если он выглядел как бродяга, его настроение значительно восстановилось. Не каждый день недели вы получаете ванну и горячий завтрак от английской медсестры.

"Я не знаю, но ничто другое, о чем я могу думать, не имеет смысла".

"Вы не знаете, но все же вы просите организовать интервью с майором Таком?"

"Я хочу перевернуть его".

"У вас будет встреча, у вас наверняка не будет "враждебного места для допросов"".

"Просто встреча?"

"Только это, и я бы посоветовал сначала сменить одежду".

Жеребенок спал. Глубокий сон без сновидений. Он спал в маленькой комнате в маленьком доме на тихой улице на окраине Ньюбери. Мужчина, которого он избил, следил за задней частью своего дома, и этот мужчина был американцем, агентом Федерального бюро расследований, и этого было недостаточно, чтобы потревожить его сон в кромешной тьме. Из-за этого человека, из-за того, что его пребывание в лесу за домом его отца подразумевалось, он не хотел возвращаться. И прощания, и расставания в промозглые предрассветные часы утра, ни то, ни другое не смогли теперь потревожить эту глубину сна. Он держал руку своей матери, он пожимал руку своего отца, он взъерошил свалявшуюся шерсть на ошейнике своей собаки и ушел. Он был сам по себе, бодрствуя или отдыхая, и много лет с тех пор все было по-другому.

Его собственные отец и мать никогда не ходили на вечера в его школе, когда учителя сидели за своими партами и обсуждали успеваемость учеников. Его собственный отец однажды сказал, что будь он проклят, если собирается сменить рабочую одежду на костюм для похорон и свадьбы и надеть чистую рубашку, чтобы провести час, слушая покровительственную болтовню школьных учителей, и его мать на этот раз не стала ему противоречить.

Ее мать и отец были на каждом дне открытых дверей в ее школе, приезжали на "Бентли", в багажнике была корзина для пикника, вот что сказала ему Сара.

Проезжая по Третьей авеню, он думал, что это просто разница в их происхождении. Он не позвонил ей, чтобы сказать, что должен работать допоздна. Он не просил ее пропустить вечер в школе, но он встал из-за стола только тогда, когда знал, что Сара будет ждать его возвращения.

Прожекторы и ворота были впереди него. Его держали в колонне дорожного движения. Он подался вперед.

Он уже был довольно уставшим, он был бы в хорошей форме, если бы не заснул, и он предупредил Кэрол, что ему понадобится кто-нибудь пораньше, чтобы напечатать его работу. Он проскользнул вперед на пониженной передаче.

"Удостоверение личности, пожалуйста".

Полицейский из Министерства наклонился к боковому стеклу автомобиля.

Он достал свою карточку. Он поднял его. Он увидел на стекле забрызганное дождем лицо и серую щеточку усов.

"Это проверка безопасности, доктор Биссетт".

"Очень хорошо, и вчера у нас было то же самое, все наши вчерашние дни".

"Вас проверяли, когда вы покидали зону H, доктор Биссетт?"

"Меня не было".

"У вас есть портфель, доктор Биссет, атташе-кейс?"

Дерьмо, насмешка, блядь...

"Да, да, я хочу ... "

"Могу я заглянуть внутрь вашего портфеля, доктор Биссетт?"

"Моя жена ждет, если ты не возражаешь ..."

"Просто посмотрите, что внутри, большое вам спасибо, доктор Биссетт".

"Я действительно в очень хорошем... "

"Тогда, чем скорее я посмотрю содержимое вашего портфеля, доктор Биссет, тем скорее вы отправитесь в путь".

"Люди, неужели вам больше нечем заняться?"

"Очень забавно, доктор Биссетт. Теперь, могу я, пожалуйста, заглянуть внутрь вашего портфеля?"

Его автомобиль был залит светом от машин сзади. Он повернулся и посмотрел в заднее стекло. Он подумал, что там может быть 20 машин, ожидающих своей очереди пройти проверку. Прошел почти год с тех пор, как его в последний раз останавливали, в последний раз просили открыть его портфель для осмотра.

У него была огромная опускающаяся тяжесть в животе.

"К утру мне нужно закончить очень много работы".

Полицейский из Министерства быстро сказал: "Пожалуйста, доктор Биссетт..."

Он сидел на низком сиденье "Сьерры". Полицейский из Министерства был выше него. Он мог видеть лицо, и вены на щеках, и волосы в ноздрях, и капли дождя, стекающие с края шлема. Его портфель лежал рядом с ним. На замке его портфеля была выбита выцветшим золотом печать с его инициалами.

Он потянулся за портфелем.

Он расстегнул застежку-защелку.

Портфель лежал у него на коленях, и он открыл его. Там была его пустая коробка из-под сэндвичей, и там был его пустой термос, и там были две папки с бумагами. На каждом из файлов была наклейка с красными буквами на белом фоне.

Буквы образовали слово, которое было S E C R E T. О, дерьмо и насмешка...

Барьер перед ним был опущен. На мгновение полицейский из Министерства выпрямился, и Биссетт услышал, как он говорит в свою личную рацию. Он чувствовал себя больным. Он почувствовал, как пот увлажнил его спину. Он почувствовал слабость...

Вежливость исчезла из голоса полицейского министерства, превратившись в резкий лай.

"Отведите эту машину в сторону и поторопите ее".

Офицер безопасности собирался покинуть свой кабинет, запереть его, отправляясь на еженедельную встречу с директором. Ему скорее нравились эти сеансы. Бокал шерри, общая беседа, возможность посидеть с единственным человеком во всем заведении, который не казался нервным в его компании.

Зазвонил его главный телефон.

Он поднял трубку, он прислушался. Он не перебивал.

"Благодарю вас, инспектор, благодарю вас. Я не смогу спуститься ненадолго, может быть, через час. Просто положите его на лед. Нет доступа, нет телефона, не пытайтесь его допрашивать. Просто дай ему немного посидеть и поразмыслить, пока я не смогу спуститься. Да, это будет сделано как можно скорее. Благодарю вас, инспектор."

Офицер службы безопасности положил трубку. Он взял свое пальто со стула у двери. На его лице не было ни волнения, ни печали, ни гнева. Именно это маск-подобное свойство его лица в основном заставляло его коллег чувствовать себя неловко. Он прошел по коридорам и поднялся по лестнице в кабинет директора. Хоть убей, он понятия не имел, кто такой Фредерик Биссетт.

Через час после того, как он должен был быть дома, через полчаса после того, как она должна была уйти в школу, в то время, когда она должна была сидеть в классе с учителями Фрэнка и Адама, Сара поднялась наверх, чтобы переодеться в свой костюм.

"Разве ты не идешь, мамочка?" Тихий голос с нижней ступеньки лестницы.

"Нет".

"Почему ты не идешь, мамочка?"

"Потому что твоего отца нет дома".

"Разве ты не хочешь услышать о нас?"

"Это просто невозможно".

"Где папа?"

"Я не знаю, и мне, черт возьми, все равно... "

11

В комнате не было никаких украшений, если не считать обязательных Annigoni Queen и календаря шинной компании, того самого, на котором были сельские виды его страны. По крайней мере, это была не клетка.

Биссетт сидел на стуле с прямой спинкой за маленьким столом, обхватив голову руками. Его больше не волновало смотреть на полицейского из Министерства, стоящего, скрестив руки, бесстрастно, перед дверью.

Это был самый позорный час в его жизни. Его направили из ряда машин на обочину дороги у Фалькон-Гейт, к высокому проволочному забору. Когда он открыл дверцу машины, их было двое, и один положил руку ему на рукав, чтобы помочь выйти из машины, а другой полез внутрь за портфелем. Другой полицейский из Министерства махал рукой из-за машин позади него. Он видел все их белые, вытаращенные лица сквозь залитое дождем окно, когда стоял под дождем. Люди, которые узнали его, и люди, которые не узнали, уставились на него, задаваясь вопросом, почему его вытащили из машины.

Он начал, конечно, пытаться объяснить, когда они затолкали его на заднее сиденье полицейского фургона. Его проигнорировали. Два пустых, незаинтересованных лица на заднем сиденье рядом с ним. Он пробовал гнев, и он пытался быть разумным, никакой реакции.

Его отвели в здание полиции. К нему повернулось еще больше лиц. Лица полицейских министерства на стойке регистрации, на лестнице и в коридоре. Лица, которые смотрели на него, раздели его до нитки.

Они усадили его в комнате. К нему был вызван инспектор. Бисселт имел признанный ранг и статус. Ладно, отлично, наконец-то время поговорить с кем-то, у кого есть хоть капля здравого смысла, с кем-то, кто отвечает за этих кретинов на воротах. Опять же, он объяснил. Совершенно прямолинейно, много работы, нужно заполнить документ, жена собирается на родительский вечер, он присматривает за детьми. Не могло быть более разумным, должно было стать концом этого ... но не было концом этого. Инспектор не спорил, вообще ничего не сказал, Инспектор просто вышел. Его оставили с полицейским из Министерства для компании.

Он спросил, может ли он позвонить своей жене, потому что она ожидала его, и полицейский из Министерства покачал головой.

Он сказал, что ему нужно позвонить своей жене, потому что она собиралась куда-то пойти в тот вечер, и снова покачал головой. Боже, она была бы в ярости, и на этот раз это было бы наименьшей из его проблем.

Он сидел со своим несчастьем и своим позором.

К середине следующего утра оно будет наполовину круглым по всему заведению... Фредерика Биссетта поймали у Фалькон Гейт, вывели из его машины, отвели в полицейский фургон, увезли на допрос.

Он услышал приближающиеся шаги в коридоре.

Вошел офицер безопасности, за ним инспектор.

Полицейский из министерства был уволен, и Инспектор занял его место. Офицер безопасности вышел вперед и занял стул за столом. Биссетт почувствовал запах хереса в своем дыхании.

Маленькие глазки пронзили его. Он сомневался, что из 5000 человек, работавших в Заведении, было больше дюжины, которые не узнали бы Офицера безопасности. Глаза были яркими, сверкнули на него.

"Д. Р. Биссетт, доктор Фредерик Биссетт?"

Ему пришлось податься вперед, чтобы услышать мягкость голоса.

"Да, это я".

"Старший научный сотрудник?"

"В H3, да".

"И сколько лет вы работаете у нас, доктор Биссетт?"

"С 1979 года, именно тогда я присоединился..."

"Так ты не новенький?"

"Нет".

"Ты знаешь процедуры?"

"Да".

В комнате для допросов медленно воцарилась мертвая тишина. Офицер безопасности не сводил с него глаз. Когда он двигал головой вправо, влево, опускал ее, эти глаза следовали за ним. Это было то, что, по их словам, горностай сделал с кроликом: сначала поймал его глаза, затем вселил ужас, а затем убил.

"Вы подписали Закон о государственной тайне, доктор Биссетт?"

Он пробормотал: "Да, да, я ..."

"А и d вы осведомлены о мерах безопасности, применяемых в этом заведении?"

"Конечно, я такой, да".

Тихая хрипотца в голосе. "Что вы делали, забирая секретные документы, которые ни при каких обстоятельствах не должны покидать Заведение, за пределы помещения?"

Он чувствовал себя таким совершенно слабым. Он объяснил. Напряженная работа, продиктованная его старшим главным научным сотрудником Рубеном Боллом. Насущная необходимость в том, чтобы этот документ был завершен к утру. Родительский вечер в школе. Его жена согласилась присутствовать, ему нужно быть дома, чтобы быть со своими маленькими мальчиками, его намерение работать дома, всю ночь, если необходимо, над этой крайне необходимой бумагой.

"Такое случалось раньше?"

"Что? Ты имеешь в виду, что тебя остановили и обыскали?"

" Нет, доктор Биссетт. Я имею в виду, это первый раз, когда вы пытаетесь тайно вынести секретные материалы из Заведения?"

"Я не могу этого допустить. Мне жаль. Я не потерплю "контрабандного" ..."

"Вы просите меня поверить, что ваше поведение не было преступным, просто крайне глупым?"

Его голова снова была в его руках. Если бы он не перенес вес головы на руки, он подумал, что его тело могло бы опрокинуться со стула на покрытый линолеумом пол.

"Я был очень глуп..."

"Просто глупо?"

Он поднял голову, Он посмотрел в глаза офицеру безопасности. О чем, черт возьми, говорил этот чертов человек? Во имя всего святого, где был этот окровавленный мужчина?

"Что еще?"

" Работать дома с этими бумагами было бы глупо, иметь какую-либо другую цель для этих бумаг могло быть преступлением". Он оттолкнул хисселла от стола. Он почувствовал, как его голос дрогнул.

"Это идиотизм, и я этого не потерплю".

"Что за идиотизм, доктор Биссетт?"

"Предположение, что я преступник..."

"Я не думаю, что вы слышали, как я это сказал, доктор Биссетт. Я не думаю, что вы слышали, чтобы я обвинял вас в чем-либо подобном. Я полагаю, вы хотели бы сейчас пойти домой, доктор Биссет. "

Из верхнего окна комнаты для допросов, через слегка поднятую жалюзи, офицер службы безопасности наблюдал, как Биссетта, жалкое создание, вели от дверей здания полиции к машине.

Прежде чем покинуть здание полиции, он поздравил инспектора с бдительностью его людей и забрал с собой файлы с пометкой "СЕКРЕТНО".

Прежде чем отправиться домой, он позвонил ночному дежурному офицеру отделения D Службы безопасности с просьбой немедленно начать процедуру перехвата телефонного звонка на домашнем приемнике Фредерика Биссетта, 4 Сиреневые сады, Тэдли, Беркс. Просто мера предосторожности, объяснил он, вероятно, у этого Биссетта был чрезмерный стресс, не более. Он рассмотрит запрос через неделю.

Людей инспектора, некоторых из более молодых и сообразительных членов его группы, с Божьей помощью, будет достаточно, чтобы нести скрытое наблюдение в Сиреневых садах всю ночь. А остальное могло подождать до утра.

Мальчики были в гостиной, смотрели "Династию". Им уже давно пора было спать, а они все еще были одеты. Ни один из них не смотрел на него. Они оба были яркими, оба хорошо учились в школе. Они оба получили бы высокие оценки от своих учителей, если бы их мать или отец были на собрании сегодня вечером.

Ни один из них не взглянул на него. Он любил этих мальчиков, и было слишком много случаев, когда он не знал, как показать им свою любовь.

Сары не было в столовой, и ее не было на кухне.

Его ужин был на плите в духовке. Тарелка, накрытая перевернутой тарелкой. Сосиски засохли, фасоль застыла, картофельное пюре было свинцового цвета. Пластины были холодными, как камень.

Он поднялся по лестнице и зашел в их спальню. Она была в постели, и ее плечо было повернуто в сторону от двери.

На подушке были красивые ее волосы, а на фоне волос - чистая белизна ее плеча. Ее индикатор был выключен.

Он сел на кровать рядом с ней. Он попытался взять ее за руку, но она не подала ее ему.

Он рассказал ей, что произошло. Он рассказал ей о газете, которую нужно было закончить к утру; о своем намерении поработать дома, пока она будет в школе; о своем аресте; о долгом ожидании в здании полиции; о собеседовании с главным офицером безопасности. Он рассказал ей, что сказал ему офицер безопасности.

Она, наконец, повернулась к нему лицом.

" Он был совершенно прав. "Ужасно глупый", на ногтях".

"Он сказал, что я глуп, а не преступник".

"У тебя не хватило бы смелости стать преступником, но я не думаю, что преступник - это то, что он имел в виду. Если они послали за главным человеком, я ожидаю, что они больше беспокоились о том, что ты шпион или предатель. Что ж, я мог бы успокоить их и на этом фронте ".

Он оставил ее в затемненной комнате и спустился на кухню, чтобы посмотреть, нельзя ли найти какую-нибудь альтернативу предложенному ужину.

Курьер был доставлен из Хитроу в посольство на машине с номерами C.D. В подвале посольства, рядом с комнатой кодирования, находилась зона защищенной связи. Зона связи представляла собой не более чем металлическую коробку размером двенадцать на двенадцать футов на семь футов в высоту. Это была единственная зона посольства, где военный атташе чувствовал себя в состоянии обсудить конфиденциальные аспекты своей работы с Фаудом из Культурного центра и Намиром, который был шофером коммерческого атташе. Коробка регулярно проверялась с помощью вольтметра и анализатора спектра. Брифинг от полковника был прочитан каждым из них по очереди. Исходя из требований брифинга, был составлен список приоритетов. Было подготовлено сообщение, которое должно было быть передано в тот же вечер в хранилище на Уимблдон Коммон.

Когда они вышли из удушливой атмосферы ложи, Фауд взял такси до Сассекс Гарденс и дома торгового атташе. Оказавшись там, он шепотом попросил Торгового атташе немедленно, несмотря на поздний вечер, позвонить мистеру Джастину Пинку и договориться о встрече утром по серьезному вопросу, связанному с контрактом.

Он задавался вопросом, придут ли они снова рано утром по вызову со своими пистолетами и кувалдами. Вместо этого с посыльным пришло написанное от руки письмо из Министерства внутренних дел, адресованное майору Р. Таку, M.C. C. de G., приглашавшее его, достаточно вежливо, надо сказать, на ланч в Реформ-клубе.

Подпись, выведенная заглавными буквами под каракулями, принадлежала имени, которого он не знал.

После того, как он убедился, что Луиза спит как можно лучше, он приготовил чистую рубашку, стряхнул пыль со своего лучшего двубортного костюма в тонкую полоску и протер губкой галстук "Бригада гвардейцев". И когда собака выходила на улицу в последний раз, она начистила свои черные ботинки до блеска. Прошло много лет с тех пор, как он одевался в последний раз, вероятно, нет, с тех пор, как они с Луизой пошли в школу, встретились с директором, неловко просили отменить исключение мальчика и получили категорический отказ.

Он сомневался, что смог бы найти оправдание, которое удовлетворило бы их. В письме ясно давалось понять, что была достигнута договоренность о том, что участковая медсестра будет находиться в Мэнор-Хаусе все часы, пока его не будет. Они, очевидно, знали его обстоятельства задом наперед.

Той ночью, прежде чем забраться в свою холодную постель, он выпил два с половиной пальца виски. Он хотел выспаться прилично, на этот раз, чтобы быть начеку, когда он был на Реформе, когда на повестке дня был его сын.

"Если я прошу от тебя слишком многого, Фредерик, тогда ты должен так и сказать".

Биссетт стоял перед столом Болла. В руках у него были две папки. Первым делом он побывал в комнате офицера безопасности, и ему их вернули без комментариев.

"Мы здесь команда, Фредерик, а команда хороша настолько, насколько это самое слабое звено".

Он почти не спал. Сара не разговаривала с ним, поскольку готовила детей к школе. Он сам приготовил себе завтрак.

"Хотя мы здесь ни в чем не нуждаемся, все остальные департаменты государственной службы жалуются на сокращения. Только будучи выдающейся командой, мы можем оправдать наше привилегированное положение. Ты понимаешь это, Фредерик?"

Было что-то тошнотворное в разумности, которую разыгрывал Болл. Очевидно, офицер службы безопасности был в контакте с Боллом. Они все знали, он был уверен, что они все знали, потому что Кэрол не сказала ему, что он опаздывает к машинистке, которую он заказал. Кэрол просто сказала ему, что Болл спрашивал о нем.

"... Ты слышишь меня, Фредерик?" Биссетт совсем потерял нить, но он пробормотал свое согласие. "Сейчас слишком много тех, кто готов высмеивать нашу работу здесь как посредственную. Слишком многие говорят, что оригинальное мышление в этом заведении выдало себя десять лет назад. Слишком многие говорят, что мы выживаем только за счет американцев. Но мы не захолустье, и я хочу лучшего от людей, которые на меня работают, только лучшего ".

"Я надеюсь закончить свою работу к обеду, Рубен".

"Глупый эпизод прошлой ночи теперь забыт, Фредерик".

"Спасибо тебе, Рубен".

Забыто? Не совсем забыт.

Офицер безопасности вполне мог быть склонен, поразмыслив, и по настоянию Рубена Болла, забыть о том, что доктор Биссет вынес секретные документы из помещения Учреждения.

Он бы сделал короткую пометку в своем досье, и все было бы так. Но теперь это не было бы оставлено исключительно на усмотрение офицера безопасности. Он сделал запрос на перехват всех телефонных звонков из дома Биссетта, и он попросил установить скрытое наблюдение со стороны полиции министерства. К 9.15 офицер безопасности знал, что Биссетт поехал прямо домой, не воспользовался своим телефоном, не вышел, чтобы воспользоваться общественной телефонной будкой, и не сделал никакой остановки по пути к Фалькон Гейт. Если бы в этом деле было что-то зловещее, по мнению офицера безопасности, он бы на каком-то этапе вчера вечером предупредил контакт о своем временном аресте. Офицер службы безопасности просмотрел личное дело.

Биссетт был младшим научным сотрудником, таким же, как большинство его современников. Довольно яркий, судя по его оценкам. Абсолютно никаких признаков неустойчивого, даже эксцентричного поведения. Все, что касалось истории болезни доктора Биссетт, вселяло уверенность.

Но об этом деле не собирались забывать, потому что позвонили с Керзон-стрит и оставили сообщение, чтобы сообщить ему, что этот педант Резерфорд вернется позже в тот же день. Просто мера предосторожности, конечно.

"Ты придешь?"

"Я не знаю, это не..."

"Должен кончить".

"Нелегко нанять кого-то в качестве няньки".

"Найди кого-нибудь, продолжай, приложи усилия".

"Что ж..."

"Всего несколько друзей, давайте немного расслабимся, милые люди".

" Я не уверен, что Фредерик..."

"Тащи его за собой, не принимай никаких оправданий".

"Он не очень..."

"С ним все будет в порядке. Мы устраиваем отличные вечеринки, Сара. Возможно, мы больше ничего не сможем сделать, но мы устраиваем отличную вечеринку ".

Сара улыбнулась. "О'Кей, мы будем там".

"Это та самая девушка".

На очень короткое мгновение рука Пинк коснулась бедра Сары. Дебби была на кухне, разогревала кофе. Девушки были в столовой, устанавливали свое оборудование.

"Надо заслужить старую корочку".

"Тогда увидимся сегодня вечером, и спасибо тебе..."

Эрлих поиграл со временем и огляделся вокруг. Огромное пространство зала и галереи и собрание клуба за обедом. Эрлиху показалось, что это нечто среднее между голливудской декорацией с любым количеством двойников Дэвида Нивена, молодых и старых, в основном пожилых, и Римской фондовой биржей. Он был удивлен шумом. Он думал, что лондонские клубы предназначены для сна, даже для смерти.

Крупный вырез с вытачками обеспечивает хорошую фигуру. Он не был тем неуклюжим стариком, который отказал им во входе у своей входной двери. Он хорошо выглядел, тоже хорошо сложен, и он сидел прямо в кожаном кресле с высокой спинкой, не обращая внимания на толпу вокруг него.

На столе рядом с ним лежала горсть того, что Эрлиху показалось военными журналами, и он поглощал их один за другим. Он ни разу не поднял глаз. Он позволял им приходить к нему.

И, клянусь Богом, Резерфорд не торопился, но если они заставляли его ждать, то отцу Кольта, похоже, было наплевать.

Если бы мы с ним только встретились

В какой-то старой старинной гостинице

Мы должны были сесть, чтобы намочить

Прямо много кусачек!

Но ранен как пехотинец,

И смотрящий лицом к лицу,

Я стрелял в него, когда он в меня,

И убил его на его месте.

Я застрелил его, потому что

Потому что он был моим врагом,

Именно так: моим врагом, конечно, он был:

Это достаточно ясно; хотя...

Эрлих поерзал на стуле, чтобы унять тупую боль в промежности.

Созерцание меланхоличной фигуры напротив, которая в другом мире, подумал Эрлих, была бы человеком, с которым он хотел бы познакомиться, намочил салфетку, чем бы это ни было, уступил место мыслям о Пенни Резерфорд, разглядывающей его в ванне.

"Вы Эрлих?" - спросил я.

Эрлих поднял глаза. Невысокий мужчина, похудевший с возрастом, сутуловатый в плечах. Его костюм казался на размер больше. У него было серое, изможденное лицо, а его редкие волосы были расчесаны на голове.

"Да, я Билл Эрлих".

"Это довольно неприятный удар, который у тебя был. Резерфорд сказал, что я узнаю тебя ".

Он сказал, что его зовут Баркер, на самом деле Дики Баркер. Только когда он смог заглянуть в глаза Баркера, Эрлих нашел в этом человеке хоть какую-то силу. Глаза были в порядке, остальная часть его тела выглядела изношенной.

Эрлих поднялся со своего стула. "Ты с Резерфордом?"

"Резерфорд иногда со мной... " - Ледяная улыбка. "Сегодня его нет в городе, - говорит мне начальник его отдела. Передо мной отчитывается начальник его отдела... Тогда давайте, мистер Эрлих".

"Разве мы не собираемся сначала это обсудить?"

"Просто задавайте, молодой человек, любые вопросы, которые у вас есть задать".

"Могу я ... вы поговорить с мистером Руане?"

Баркер не стал ждать. Он зашагал через холл. Эрлих поспешил поймать его. Он был за плечом Баркера, на шаг позади него, когда они подошли к отцу Кольта.

Баркер заговорил.

"Майор Так, хорошего вам дня, надеюсь, мы вас не задержали. Я очень благодарен вам за то, что пришли сегодня. Я слышал о том, что вашей жене нездоровится, и я очень сожалею об этом ... "

Эрлих наблюдал, как отец Кольта отложил журнал в сторону, не торопился и встал. Рукопожатия нет.

" Я Баркер, я руковожу подразделением D, майор. Мы встречались раньше, но ты не помнишь случая. Почти 40 лет назад прошел курс по выживанию на враждебной территории. Вы предоставили нам возможность воспользоваться вашим весьма значительным опытом, приобретенным во Франции военного времени. Это мистер Эрлих, Федеральное бюро расследований. Я полагаю, вы встречались ".

Эрлих увидел, что отец Кольта смотрит прямо сквозь него.

" Мы предлагаем посильную помощь нашим друзьям по ту сторону океана, всякий раз, когда мы в состоянии быть полезными. Что бы вы хотели, майор, немного джина, вермута и еще чего-нибудь, что вам больше подходит?"

Баркер заказал джин и итальянский, отец Колта сказал, что будет Кампари с содовой, Эрлих попросил "Перье". Прежде чем они прошли в столовую, Баркер завел разговор. Он рассказал о железнодорожном сообщении с запада Англии и об ужасном бизнесе по содержанию старых и ценных домов без субсидий местных властей. Эрлих ничего не сказал. Это было адское место, подумал Эрлих, чтобы развлекать отца убийцы Гарри Лоуренса. Баркер обсудил меню с отцом Кольта, и тот посоветовал Эрлиху, что рыба - его лучший выбор.

Отец Баркера и Кольта оценил политический фронт, экономику, перспективы зимнего тура и никогда ни словом не обмолвился Эрлиху.

После того, как с едой было покончено, Баркер повел их вверх по лестнице в галерею и с показной вежливостью показал Эрлиху библиотеки. Они налили себе кофе из урн и нашли свободный уголок.

Баркер сказал: "Хорошо, Эрлих, принимайся за работу, заработай свой обед".

"Я работаю на ФБР, из Рима, майор Так. Меня отправили в Афины две недели назад, потому что там, на улице, был застрелен американский правительственный служащий, хладнокровно убитый. Ваш сын лишил жизни того человека, майор."

Никакой реакции. Не подрагивают веки, не отводится взгляд, не скользит языком по губам.

"На прошлой неделе он приехал в Лондон и снова убил. Он застрелил иракца в Лондоне. Это факты, майор, и доказательства, подтверждающие эти факты, сейчас находятся в штаб-квартире ФБР в Вашингтоне. Я должен добавить, что в Афинах он также убил иракского диссидента, храброго писателя, откровенного противника жестокого режима. Ваш сын, кажется вероятным, является наемником правительства Ирака ... "

Он почувствовал неловкий взгляд Баркера вокруг себя, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. Так посмотрел на него в ответ, слегка заинтересованно, не более, как будто это его не касалось.

"Это работа ФБР, майор, выследить этого убийцу, привлечь его к ответственности за убийство американского чиновника. Я объясню вам это очень просто: вы укрываете своего сына?"

"Вы уже пытались вломиться в мой дом, мистер Эрлих".

"Может быть, хватит нам валять дурака, майор? Просто скажи мне прямо, да или нет, ты укрываешь этого психопата, которого ты с гордостью называешь своим сыном?"

Баркер резко сказал: "Я не потерплю подобных разговоров в этом клубе, Эрлих".

"Не в крикет, а, мистер Баркер? Что ж, я съел весь крикет, на который у меня хватит желудка, на один ланч. И я, клянусь Христом, получу ответы на свои вопросы, а вы, сэр, будете сидеть тихо, пока я их не получу." Эрлих повернулся спиной к Баркеру и сказал Таку,

"Он был в вашем доме?"

"Когда?"

"На прошлой неделе, в последние семь дней, он был в вашем доме? Был ли он дома, чтобы навестить свою умирающую мать?"

Он увидел, как в горле поднимается комок. Он видел, как он быстро глотал.

"Я хочу гребаный ответ, майор. Этот маленький засранец был дома или нет?"

Глаза больше не были устремлены на него. Старая голова с хорошо расчесанными седыми волосами опустилась.

Его голос повысился. "Так ты ответишь, дома или нет?"

"Он ушел".

"Он был и он ушел?"

В глазах были слезы. У глаз был носовой платок.

"Этого достаточно", - сказал Баркер.

" Это он возвращается?" Вернется ли он снова, чтобы увидеть свою мать?"

Отец Кольта встал. Слезы были яркими лентами на его щеках.

"Вы опоздали, мистер Эрлих. Мой сын был дома. Он видел свою мать. Он попрощался со своей матерью и со мной. Я не ожидаю снова увидеть своего сына. А теперь, прошу меня извинить. Нет. Не вставай. Я сам найду выход. Хорошего вам дня." Он коротко кивнул Баркеру и наградил Эрлиха долгим взглядом, полным гордости, полным отвращения. Он был очень выпрямлен, когда уходил.

Баркер сказал: "Эрлих, ты полное дерьмо".

"Если бы вы, люди, выполняли свою работу должным образом, в этом не было бы необходимости".

"О, не обижайтесь, молодой человек. Ты молодец. Я полагаю, вы получили то, за чем пришли. Ruane будет гордиться тобой. Лично я нахожу невоспитанных и напористых молодых людей отвратительной компанией. Скажи мне, ты не будешь возражать, если я спрошу, кто нанес тебе эти ужасные синяки?

Официантка не могла оторвать от тебя глаз, я думаю, ты заметил.

Любой молодой человек, которого я считаю знакомым, если бы он получил такую взбучку, научился бы обуздывать свое тщеславие ".

Она была очень твердой, она не терпела возражений. Биссетт не вернулась в дом и за десять минут до того, как рассказала ему, о чем договорилась. "Я хочу идти, и мы идем".

Была середина недели, они никогда не выходили в свет в середине недели.

"Мы все равно никогда никуда не выходим, будь то середина или конец недели".

Что насчет мальчиков? Мальчиков просто нельзя было оставлять.

"Все исправлено, Вики сказала, что это было бы приятно, и ее не волнует, во сколько мы вернемся".

Он их не знал. Она знала, не так ли, что он ненавидел ходить на вечеринки, где никого не знал.

"Они хорошие люди, действительно хорошие, и тебе пойдет на пользу выбраться отсюда. У вас не возникнет никаких проблем, все они сплошные тори. Они не будут похожи на тех сучек, которых мне пришлось выставить на пороге ".

То, что она рассказала ему о женщинах из P. A. R. E., немного разозлило его. Такого рода женщины нравились, но это была одна из причин, по которой он избегал случайных контактов за пределами Истеблишмента, он ненавидел, когда его загоняли в угол и издевались над лобби ядерной опасности.

"Я хочу пойти, Фредерик, и ты пойдешь со мной".

Он не мог придумать никакого другого оправдания. Его статья была готова, отпечатана и теперь должна была находиться в сейфе Болла. Вероятно, пролежало бы там несколько месяцев, прежде чем оно было прочитано.

"Что бы мне пришлось надеть?" - сказал он.

"Боже, я не знаю. Все ли в этом чертовом месте такие же, как ты, может ли кто-нибудь принять решение? Как у тебя получается что-нибудь сделать?"

"Ну, при условии, что мы не вернемся слишком поздно".

Они уже были там, когда Кольт въехал на парковку на Уимблдон Коммон.

Он сел в их машину. Фауд говорил, Намир сзади молчал.

Они объяснили, что от него требуется. Черт возьми...

Неожиданность, проливающаяся на его лицо в затемненной машине.

"Ты хочешь, чтобы я сделал это ...?"

Таковы были инструкции. Ему не дали возможности возразить или отступить. Он предположил, что либо у Фауда, либо у Намира должен быть пистолет. Если бы он отказался, то не отошел бы больше чем на дюжину шагов от машины. Автостоянка была пуста. И куда там ему было бежать? Его единственным убежищем был Багдад, когда они были добры и готовы предоставить ему средства, чтобы добраться домой, в квартиру на шестом этаже жилого комплекса на Хайфской улице. Дом, был ли это, в конце концов, домом?

И если он потерпит неудачу, верный, как судьба, они отрекутся от него. Он осознал, что уже отдалился от своего непосредственного прошлого в Ираке. Когда полковник определил потенциальную полезность Кольта, он в то же время удалил Кольта от контактов с его семьей, с его сыновьями. Он скучал по мальчикам, которые были высокомерными, бесцельными сопляками, когда впервые попали под опеку Кольта, а теперь закалились после тяжелых походов в пустыню и предгорья вокруг военного комплекса. Он думал, что они в мгновение ока снова растолстеют. ..

Инструкции были повторены снова. Была организована новая процедура контакта.

"Я хочу пистолет. Мне снова понадобится мой Ругер ", - сказал он им.

Из окна Резерфорд мог видеть поток машин и автобусов, выезжающих через Фалькон Гейт. Он находился в кабинете рядом с комнатой офицера безопасности с раннего полудня.

Ему дали почитать личное дело Биссетта, которое было тонким, как вафля, и, говоря о вафлях, ему вообще больше ничего не дали, даже чашку чая. Офицер службы безопасности ссылался на загруженность работой. Ну, очевидно, что накануне вечером на станциях была паника, дикое количество телефонных звонков, защищающих задницу, и ничего, кроме смущающего спокойствия на следующее утро.

Ему не были рады. Вот так просто. Его звание не льстило офицеру безопасности.

L

Он также мог понять, почему его вызвали в кабинет Хоббса и сказали, что он не требуется на обед в Реформ-клубе и что он должен сам отправиться в Олдермастон. Дикки Баркер занял место главного. Баркер хочет быть в воздушном бою в качестве рефери, чтобы проследить, чтобы знаменитому герою старой войны из Буффало Биллу Эрлиху не причинили вреда.

Он услышал раскатистые топающие шаги.

"Все в порядке, Резерфорд?"

Боже, у этого человека был неприятный голос.

"Хорошо, насколько это возможно".

"Я думаю, что это зашло достаточно далеко".

Если бы ему предложили одну-единственную чашку чая, оставив в стороне печенье, бутерброд или две порции знаменитого куропатки, то он, возможно, не был бы таким кровожадным. Или ему разрешили присутствовать на обеде в "Реформе", где он должен был быть... Он повернулся на своем стуле. "Нам просто нужно немного покопаться и посмотреть, не так ли?" - сказал он.

"Я удовлетворен тем, что Биссет был просто задницей".

"Когда я поговорю с ним, осмелюсь сказать, что разделю ваше удовлетворение".

"Я не думаю, что в этом будет необходимость".

"Вы вызвали нас, сэр, поэтому мы здесь. Когда мы начнем, тогда мы и закончим ".

"Мне не нужно, чтобы ты руководил моим отделом, Резерфорд".

"Вы лучше меня знаете, сэр, с вашим многолетним опытом, что Керзон-стрит имеет неприятный привкус... Мне платят не за то, чтобы от меня было легко избавиться, а это, - он поднял и отбросил папку Биссетта, - на чтение которой ушло всего четыре минуты из четырех часов, которые я провел здесь, ни в чем не удовлетворит никого на Керзон-стрит ".

"Это был одноразовый подарок. Я обсудил это с начальником его отдела.

Этот человек отстал со своей работой, он был просто чрезвычайно глуп...

"

"И когда я поговорю с ним, тогда я уверен, что смогу это одобрить".

"С этим придется подождать до утра".

Резерфорд мило улыбнулся. "Никаких проблем, сэр, у меня есть все время в мире, все время, которое на это потребуется".

И он продолжал улыбаться. Офицер службы безопасности, конечно, превзошел его по рангу. В равной степени он понимал, что отдел контрразведки на Керзон-стрит имел доступ куда угодно и когда угодно. Итак, он был здесь, его ноги были под столом, и здесь он будет оставаться, пока не закончит, черт возьми... и если офицеру безопасности это не понравилось, он мог пойти пососать мятные леденцы.

"И я хочу встретиться с его суперинтендантом и, возможно, с кем-то из его коллег".

"Я не допущу, чтобы сюда бросали ручную гранату. У вас нет моих полномочий мешать работе очень способных и очень преданных делу людей ".

"Действительно, нет, сэр, и мне бы это не понадобилось".

"У тебя сгорел мой телефон", - сказал Руане.

"Британцы, Дэн, это отдельная раса. Что сказал этот мудак Баркер?"

" Он сказал, что ему мог бы пригодиться такой крутой оператор, как ты, в его отделе - заметьте, он не сказал, для чего - и он сказал, чтобы я следил за своей задницей, ты бы занялся моей работой при первом же удобном случае, который я тебе предоставлю".

"Я заставил его признать это, Кольт был там".

"У тебя есть нечто большее, Билл... "

Руане подвинул факс по своему столу. Эрлих прочитал. Улыбка расплылась по его лицу. Отчет лаборатории в Вашингтоне.

Анализ слюны на кончике сигариллы. Печать D.N. A. Отличная вещь. Становится лучше. Анализ табачного листа. Произведено в Ираке.

Выращен в Ираке. Произведено в Ираке. Сцепление. Это было действительно очень хорошо.

"Ты находишь свой кольт, сопоставляешь эту слюну и получаешь футляр. Между тем, и это, возможно, последнее, чего мы хотели, у нас есть дело против этих сладкоречивых людей в Багдаде ".

Он никогда не должен был приходить. Он должен был отпустить Сару одну. Он был вне досягаемости своего кармана, здесь, вне своего класса.

Женщины говорили о плате за обучение, каникулах и "маленьких местечках" в Западной части Страны. Мужчины говорили о рынке и налоговых схемах, а также об отвратительных ценах на коммерческую недвижимость.

Это было до того, как шампанское разожгло их. Конечно, ему были рады, потому что он был мужем Сары. Бедная Сара, замужем за этим ничтожеством. Его спросили, в какую школу ходили его мальчики, отказ.

Его спросили, где он был в отпуске, неудача. Его спросили, где он живет, отказ. После этого они не предпринимали никаких усилий в его направлении, та первая группа. Он мог видеть Сару. Он видел, как ее бокал наполняли дважды. Он смотрел, как она смеется. Мужчина, с которым она смеялась, был тем мужчиной, который ответил на их звонок у входной двери. На мужчине были темно-синие вельветовые брюки и зеленая шелковая рубашка. Мужчина положил руку на плечо Сары, и его Сара залилась смехом.

Он выбыл из группы. Они, казалось, не заметили его ухода. Он заставил себя. Он проник во вторую группу. На другом конце комнаты он увидел, что Сара покраснела, и что она хихикнула, и он увидел, как голова мужчины приблизилась к ее лицу, увидел, что он что-то прошептал ей.

Он стоял на своем во втором разговоре. Вокруг него нарастает шум. Бормотание голосов и тяжелые ритмы музыки из скрытых динамиков. Официантка, которую звали Дебби, была рядом с ним, еще шампанского. Это были избранные люди вокруг него. Те, кто никогда не проходил алкотестер. Те, кто знал двойников в жизни. Это были не те люди, которые остановили бы себя там, где все могли видеть, у Соколиных ворот. Это были люди из треугольника долины Темзы. Через окно был виден луч света, отброшенный другой машиной на подъездной дорожке. Это были новые богатые, и он, хоть убей, не мог сообразить, что он здесь делает... У входной двери был звонок. Он видел их с обратной стороны. Спины Сары и мужчины выходят в коридор. Мужчина спросил его, знает ли он тот клуб в Барселоне, где девушки раздевались в перьях, перья, вы бы поверили в это? Биссетт сказал, ко всеобщему веселью, что он готов верить всему, что ему рассказывали об испанских стриптизершах. Больше не мог видеть ни Сару, ни мужчину.

Он подумал, что это, должно быть, гость, которого ждала Дебби Пинк. Высокий молодой мужчина, в джинсах и выцветшей джинсовой рубашке. Он умудрился украдкой взглянуть на часы, еще нет десяти, Господи... " О, Фредди, тебе нужно кое с кем познакомиться..."

"Здравствуйте, я Фредерик Биссетт".

"Это Колин Тукк".

Молодой человек улыбнулся. "Обычно меня зовут Кольт", - сказал он.

Биссетт попытался ухмыльнуться: "Ты хочешь, чтобы тебя звали Кольт, тебя могут звать Кольт".

Представление вывело его из группы собеседников, и Дебби отошла, чтобы найти и наполнить еще стаканы.

Кольт тихо сказал: "Такая толпа вызывает у меня желание бросить u p. ".

Это лучшее, что он мог сказать, чтобы проложить себе путь к привязанности Фредерика Биссетта.

Это была спальня Дебби. Он держал фотографию перед ней.

На фотографии была она сама, сидящая перед камином в столовой внизу. Рисунок был заключен в простую черную рамку. Он держал его так, чтобы она могла увидеть себя. Он положил фотографию на подлокотники кресла, где она была обращена к кровати. Она могла бы уйти. Она могла бы оттолкнуть его.

Медленно он начал расстегивать пуговицы спереди на ее блузке. Он стянул блузку с ее плеч и потянулся за ее спиной, чтобы расстегнуть лифчик. Она могла бы выйти через дверь, захлопнув ее перед ним. Он потянул за молнию на ее юбке, и юбка упала. Она поцеловала его. Его руки на ее бедрах, и он стягивает с нее брюки, и она выходит из них. Ее язык у него во рту. Сара стянула с него рубашку, расстегнула ремень, спустила его брюки до пояса. Она присела. Она стянула с него брюки, отбросила ботинки в сторону и стянула с него носки и трусы. Она раздела его. По-прежнему не было сказано ни слова.

Он подвел ее к кровати, кровати Дебби. На маленьком столике рядом с кроватью стояла фотография Дебби. Рядом с ее собственной кроватью, кроватью Сары, была фотография Фредерика с Адамом и Фрэнком. Она отвела взгляд от фотографии Дебби. Она легла на кровать, раздвинула бедра и подняла колени.

"О, ты там, не так ли? Должно быть, это увлекательная работа ".

"В этом есть свои моменты".

"Ну, это лучшие мозги в стране".

"Некоторые из них".

"Что ж, моя привилегия..."

"Благодарю вас".

Еда была в столовой, и к ней медленно приближалось какое-то движение. Кольт отвел Биссетта в угол комнаты, подальше от двери в столовую.

"Насколько я слышал, люди работают в этом месте за гроши, всю жизнь принося себя в жертву на алтаре науки".

"Что ж..."

"Если это правда, то это возмутительно".

"Я бы не сказал, что мы... "

" Я смотрю на эту толпу... Делает ли кто-нибудь из них что-нибудь хоть отдаленно ценное? Тем не менее, снаружи автомобиль выглядит как на автосалоне этого года. В этой стране ценности перевернуты с ног на голову ".

"Я бы не стал возражать".

Кольт потянулся за бутылкой. Немного для себя, немного для Биссетта.

Мужчина не был похож на любителя выпить.

"Все награды достанутся уклоняющимся от уплаты налогов, нарушителям системы, торговцам свободным предпринимательством. И лучшие мозги в стране?

Измельченный в пыль."

"Нам плохо платят, это правда".

"Преуменьшение года, Фредерик. Ты очень лоялен, но тебе платят ужасные деньги. Интересно, станет ли это когда-нибудь лучше ".

" Боюсь, мы кое-что упустили. Мир перевернулся, а Фредерик Биссетт на дне".

"Это действительно похоже на ловушку, не так ли? И трудно понять, как освободиться ".

Ее спина выгнута, мышцы бедер напряжены. Тянусь к нему, поднимаюсь к нему. Он глубоко в ней.

Ох, какая, блядь, прелесть в этом, в нем. Когда это было в последний раз так охуенно хорошо? Было ли когда-нибудь так же охуенно хорошо с Фредериком, блядь, Биссеттом?

Медленно расталкивая ее, ломая ее волю к соперничеству с ним. Он был великолепен. Забирает ее с собой. Лучший в мире ... лучше, чем преподаватель керамики, и это было целую вечность назад. Не подходит ему. Позволь ему сделать все это, потому что это то, что он ей говорил.

Целует его, держит его, проводит пальцами по его спине. Она падала, она позволяла своим ногам соскальзывать с его бедер. Она была его. Медленно, так медленно... Берем ее такой, какой она не была взята.

Медленно, медленно, пока она не закричит. О, о, охуенно хорошо... Его голова бьется о подушку, подушку Дебби. Слышать свой собственный голос.

Узнаю голос Сары Биссетт. Небольшие крики, легкие позывы. Она застонала. Он кончил в нее, глубоко в нее. Она закричала.

Он откатился в сторону. Черт возьми, и свет все еще горел, дверь все еще была открыта, и она могла слышать крики и смех, доносящиеся с лестницы, и звон тарелок, и грохот музыки. Мне было все равно, мне было наплевать. Она провела ногтем по волосам на его груди.

Ее муж был внизу, с голосами, едой и музыкой, а ей было наплевать.

Они все еще стояли в углу, предоставленные самим себе. Для Кольта он был просто мишенью. Он не испытывал никаких эмоций по отношению к этому человеку, ни жалости, ни презрения. Время было подходящее. Выбор времени был сделан на авантюру.

Выбор был за ним одним.

Он сказал: "Есть другой способ".

"Я этого не знаю. Видит бог, я искал в другом месте. Слишком мощный, слишком специализированный, вот в чем ловушка ".

"Уехать за границу".

Биссетт сказал: "Это против правил".

"Ты уезжаешь за границу и не говоришь им, что уезжаешь".

"Это..."

"Это значит заботиться о себе, Фредерик. Вы отправляетесь за границу, где вашей работе оказывают уважение, которого она заслуживает, и где ей платят то, чего она заслуживает ".

"Что ты имеешь в виду..."

"Я имею в виду, когда ты занимаешь высокое положение, возглавляешь отдел. Я имею в виду, когда тебе платят сто тысяч в год, без налогов."

"Прошу прощения..."

"Команда, работающая для вас, превосходные условия труда и быта".

"Я действительно не знаю... "

Кольт сказал: "Д. Р. Биссетт, ты можешь уйти отсюда сегодня вечером, ты можешь пойти к своим людям из службы безопасности, ты можешь сообщить об этом разговоре. Я буду в дерьме, а ты будешь героем и бедняком. С другой стороны, вы можете договориться о встрече с некоторыми людьми, вы можете обсудить предложение о работе, встречу без условий. Какое, доктор Биссетт?"

Он узнал жену. Она подошла к ним вплотную. Она ничего не сказала. Красивая женщина. Она выглядела так, как будто выпила слишком много.

Кольт записал номер телефона на листке блокнота, который достал из кармана рубашки. Он посмотрел в лицо Биссетта, он увидел доверие, переполняющее его глаза. Он протянул бумагу Биссетту.

Биссет сказал: "Я думаю, нам пора идти домой, Сара, не так ли?"

12

У него была такая же сильная пульсирующая боль - и такое же чувство стыда наутро после его "мальчишника", только он и младший преподаватель физики, который согласился, после того как ему вывернули руку, быть его шафером. И, однажды до этого, когда он закончил. О завтраке этим утром не могло быть и речи.

Сара следовала за ним вокруг дома, когда они вернулись внутрь. "Получил ли он удовольствие? Совсем чуть-чуть? Это было не слишком страшно, не так ли?" Он не был уверен, что это не так, И она не надела ночную рубашку, когда они ложились спать, и она прижалась к его спине, и все, чего он хотел, это чтобы комната не раскачивалась.

Он мог слышать звон тарелок и кружек, и он мог слышать, как она кричала вверх по лестнице, чтобы мальчики поторопились сами.

Когда он брился, а затем одевался, были моменты истины, которые запомнились прошлой ночью. Он спросил себя, что на него нашло, что он принял телефонный номер молодого человека, который называл себя Кольтом. Для чего, во имя Христа, он это сделал? Почему? Ну, очевидно, он выпил слишком много.

Нет ... не только потому, что он слишком много выпил, и он ни к чему не стремился, абсолютно ни к чему. Конечно, он ни к чему не был привязан, это был разговор на вечеринке... Это была полная чушь, и старшему научному сотруднику A.W.E. не нужно было объяснять ему это.

Он спустился вниз. Мальчики уже легли и были в своих школьных пуловерах, и бурлили перед своей матерью, потому что Вики разрешила им сидеть и смотреть телевизор допоздна. Он любил этих мальчиков. Сара запротестовала, что он должен съесть свой тост, мальчики покатились со смеху, и боль от шума выгнала его, почти бегом, из дома.

Молодой человек был очень приятным молодым человеком, и он говорил разумно. Никаких условий, никаких обязательств, просто разговор.

Полицейский из министерства на воротах, он бы узнал этого ублюдка.

Тот же ублюдок. Он достал свою карточку ввода-вывода. Мужчина сказал: "Еще раз в прорыв, доктор Биссетт?" и всю дорогу до своего кабинета Биссетт искал в своей раскалывающейся голове язвительный, уничтожающий ответный удар, но все лучшие реплики казались неадекватными для использования против полицейского.

Кэрол передавала Бэзилу внутреннюю почту за день. Бэзил поставил свой набитый портфель на пол у своих ног, просматривая коричневые конверты для повторного использования. Бэзила не остановил бы никакой ублюдочный полицейский из министерства, когда он ехал на велосипеде в зону H из Пограничного зала. Секретарши снимали свои пальто, выдавливали на лица помаду, наполняли кофеварку ... И там был молодой человек. Молодой человек сидел рядом со столом Кэрол, на коленях у него был плащ, а атташе-кейс он прижимал к груди. Молодой человек, казалось, был загипнотизирован Бэзилом.

"Доброе утро, доктор Биссет", - поет приветствие Кэрол.

"Доброе утро, Кэрол".

Голова молодого человека не дернулась. В его реакции не было ничего очевидного. Голова молодого человека наклонена вверх. Симпатичный молодой человек, подумал Биссетт, не выглядел так, как будто он был из Истеблишмента, возможно, приехал из Лондона, галстук был лондонским. Кэрол передавала ему его собственную почту. Он почувствовал, что молодой человек наблюдает за ним. Он бросил три из четырех своих конвертов в мусорное ведро Кэрол. Он направился по коридору в свой кабинет.

Он услышал, как Кэрол сказала: "Проблема в том, мистер Резерфорд, что мистер Болл, возможно, не сразу войдет. Его дневник заперт в его комнате. Если у него встреча первым делом, то я не знаю, когда он будет здесь ".

Он был у двери своего офиса, доставая ключи.

Тихий, приятный голос: "Я не тороплюсь. С другой стороны, если это кофе, который, как я вижу, варят ... "

Он мог слушать. Если он слушал и ему не нравилось то, что он слышал, тогда он мог уйти. Фредерик Биссетт был сам себе хозяин.

Он мог контролировать то, что начал. Почему он не должен быть способен контролировать свою судьбу?

Чуть позже одиннадцати часов он вышел из своего офиса. Он чувствовал себя совершенно спокойно. Он запер за собой дверь и пошел по коридору. Он остановился у стола Кэрол. Ему не нужно было с ней разговаривать. Молодой человек все еще сидел в мягком кресле рядом со столом Кэрол. Молодой человек наблюдал за ним. Ему не пришлось объяснять Кэрол, почему он покидает H3 в середине утра.

"Я отлучусь на несколько минут, Кэрол".

Молодой человек показался Биссетту государственным служащим, возможно, из Агентства имущественных услуг, возможно, из Управления оборонных служб, еще одним из тех существ, которые приехали из Лондона, ничего не зная, чтобы выведать эффективность Заведения. Молодой человек наблюдал за ним.

Он пробудет всего несколько минут, потому что это все, что ему потребуется, чтобы доехать до главной столовой, где были телефоны-автоматы.

Под ним пронзительно заверещал телефон. Женщина крикнула своему ребенку, чтобы он замолчал, и он услышал, как она отвечает на телефонный звонок.

Она поднялась к нему по лестнице. Она постучала и открыла дверь. Она казалась ему сломленной бедностью, беспокойством своей жизни. Она посмотрела на него с какой-то тоской. Не то, как Фрэн смотрела на него. Это было так, как если бы она знала, что он был свободен, а она не была свободна. Она сказала ему, что ему звонит мужчина. Он быстро спустился по лестнице.

Биссетт, бедный чертов Биссетт.

"Здравствуйте, доктор Биссетт, очень мило с вашей стороны позвонить мне. Неудобно, ни капельки... Ты бы хотел? Это превосходно. Конечно, нет, просто поговорить... Это великолепно".

Кольт сказал, где они должны встретиться, когда они должны встретиться. Он положил трубку. Возможно, она думала, что он свободен, но что она знала? Свободен вернуться в Багдад, в жилищный проект на Хайфской улице, когда он закончит, и там он немного умрет, пока его в следующий раз не вызовут в офис полковника.

И его будущее? Это было громко сказано, слишком громко для Кольта. В любом случае, слишком далеко, чтобы думать об этом.

Женщина все еще пыталась успокоить плачущего ребенка.

Это был Фредерик по телефону. Он так редко пользовался телефоном Заведения, что ее первой реакцией было, что это, должно быть, катастрофа... Он сказал ей, что не вернется домой допоздна, что у него встреча, что они работают весь вечер. Он всегда был резок по телефону. Она не стала допрашивать его, и она не сожалела, что будет избавлена от необходимости поддерживать разговор с мужем в тот вечер.

И она не позвонила Дебби. Она должна быть храбрее, прежде чем сможет поговорить с Дебби, поблагодарить ее за вечеринку, сказать ей, что Фредерику понравилось.

Вечеринка все еще была всего лишь дурным сном, и в кошмаре была красота любви Джастина. Она вернулась на кухню, к выворачиванию воротничков на рубашках мальчиков второй школы. Действительно, странно, что Фредерик, казалось, действительно наслаждался собой, не скулил всю дорогу домой.

О, но он был хорош, лучше, чем кто-либо когда-либо прежде, Джастин Пинк и его любящая.

Кольт выдал свою информацию. Они выслушали его. Они разговаривали между собой. Когда они снова переключились на него, они объяснили, чего они от него хотят. Фауд пожал ему руку. Намир поцеловал его в щеку.

Вопрос Фауда. "Но почему, Кольт?"

"Что почему?"

"Почему он приходит к нам?"

"М о н е й".

"Только для этого?"

"Ну, он тоже польщен, но больше всего он хочет денег.

Вы видели состояние его счетов."

"Ты из его страны, ты не возражаешь?"

Абсурдный вопрос. Кольту было все равно. "Все это националистическое дерьмо для птиц".

Они не понимали мир наемника, они не понимали, как старший научный сотрудник согласился бы встретиться с агентами иностранной державы. Они не могли этого понять, потому что в их собственной стране предателя собирались доставить в камеры Департамента общественной безопасности, а оттуда прямиком в тюрьму Абу-Грейб, а оттуда, без изменений, в морг Медикал Сити. Либо это, либо их застрелили в Афинах или в Лондоне. Это то, что они сделали со своими собственными.

Они сказали, что все будет на месте. Они снова повторили то, что должен был сделать Кольт. Они сказали, что были приняты меры, чтобы снова снабдить его пистолетом.

Резерфорд попросил Болла передать Кэрол, что звонки не должны приниматься. Он потянулся к радиоприемнику на подоконнике, настроил его на классическую музыку, наполовину увеличил громкость. Старший научный сотрудник не извинился за то, что заставил его ждать все утро, поэтому он не спросил его разрешения включить радио.

Он не связывался ни с какой ерундой из домашнего офиса. Он сказал Боллу, что он из Службы безопасности, он пригласил Болла проверить его полномочия у офицера службы безопасности, которые, конечно же, у него были.

"Фредерик Биссетт..."

Антагонизм разлился по комнате. Ничего нового, и он мог с этим справиться. Никто не любил человека из Службы безопасности.

"А как насчет Биссетта?"

"Просто выполняю обычную проверку".

"Насколько я понимаю, вопрос у ворот был прояснен к полному удовлетворению офицера безопасности".

"Ну, вы знаете форму, вы работаете на правительство точно так же, как и я, у этих вещей есть способ развивать свой собственный импульс ... "

"Перейдем к сути... Что ты хочешь знать?"

"Я просто хочу поговорить о докторе Биссетт".

У Резерфорда не было записной книжки, и он не подключил к себе карманный кассетный магнитофон, который носил в своем атташе-кейсе.

"А как насчет Биссетта?"

"Его работа".

"Вам не разрешено слышать о его работе".

"Скажем, качество его работы..."

"Это вполне удовлетворительно".

"Но ему нужно было брать работу на дом".

"Не все мы являемся официантами времени, мистер Резерфорд. Когда у нас есть работа, которую нужно сделать, тогда мы ее делаем ".

"Не было бы более естественным для Биссетт запросить разрешение на изъятие этих двух файлов из заведения?"

"Я не могу точно вспомнить обстоятельства того дня, возможно, меня здесь не было".

Резерфорд заметил это, колебание. Он бы запомнил это.

Можно было с уверенностью предположить, что Офицер безопасности уже поговорил с Боллом. Мужчина выдал, что был предупрежден.

"Он хороший работник?"

"У меня нет причин думать иначе".

"Хороший член команды в этом здании?"

"Вполне... удовлетворительное."

"Человек, который заводит друзей?"

"Трудно, мистер Резерфорд, быть здесь любимым. Мы не футбольная команда. Мы - группа опытных ученых-ядерщиков. У нас есть своя работа, которой нужно заниматься, вот как мы живем. Это социальный клуб? Нет, это не так. Будем ли мы поддерживать бар всю ночь? Нет, у нас его нет. Большинство из нас, исходя из стиля и характера нашей работы, являются частными людьми. Я сомневаюсь, мистер Резерфорд, что там, где вы живете, вы являетесь жизнью и душой своего района ".

Очко засчитано. Резерфорд взял его. Пенни всегда говорил, что он был настолько скрытным, что остальная часть улицы не знала, что он жив.

"Я просто пытаюсь установить мотивы доктора Биссетта, вынесшего секретные файлы из своего кабинета, что прямо противоречит действующим инструкциям".

"Тогда тебе лучше спросить его".

"Я сделаю. Находится ли Биссетт в очереди на повышение?"

"Я не знаю, не мне решать".

"Вы бы порекомендовали его для повышения?"

"Я еще не принял решение".

"Повлияет ли этот бизнес на его шансы на повышение?"

"Я бы подумал, что это будет зависеть от качества его работы, а не от момента глупости".

"Насколько вам известно, его финансовые дела в порядке?"

"Я не имею ни малейшего представления".

"Обычно есть признаки ... "

"Это еще кое-что, о чем тебе придется спросить у него".

Он был у двери. Он мог быть заискивающим, когда ему это было выгодно. Он поблагодарил Болла за его помощь.

"Я буду встречаться с доктором Биссетт, но сначала я буду встречаться с другими людьми. Я вообще не хочу, чтобы обсуждался характер этого запроса. Я могу рассчитывать на ваше сотрудничество, я знаю ".

Он был с Боллом 35 минут, и за это время он не услышал ни одного доброго слова о Биссетте. Ни похвалы, ни привязанности, ни поддержки.

Джеймс подумал, что это будет интересно.

Кольт припарковался на Прейд-стрит, в Паддингионе, недалеко от отеля. Он забронировал и оплатил номер. Он заказал канапе с кухни, виски, джин и сплитсы.

Он задавался вопросом, появится ли Биссетт.

Большая часть работы была рутинной, и это была просто рутина, что следовало записать, что радиосигналы в тот день днем от Министерства обороны в Багдаде до посольства в Лондоне усилились сверх их обычной громкости. Также было отмечено, что используемый код отличался от того, который обычно использовался.

Сигналы были записаны в штаб-квартире правительственной связи в Челтенхеме на западе Англии. В департаменте Ближнего Востока приоритет в то время отдавался передачам из Ирана и партизанских группировок в Ливане, но было подано уведомление о резком увеличении трафика.

Аналогично, было обычной процедурой отправлять кассету каждый вечер с телекоммуникационной биржи в Ньюбери на Керзон-стрит. Из-за большого количества перехватов, заказанных Керзон-стрит, было невозможно отключить кого-либо из Службы для отслеживания каждого перехвата. Для тех перехватов, которые не имели наивысшего приоритета, магнитофон, установленный только высшим руководством, мог быть подключен к номеру и активирован входящими и исходящими вызовами. Кассету должны были отправлять в Лондон каждый вечер. Просто рутина.

"Рад, что вы меня видите, сэр".

"Мы проясним это с самого начала, мистер Резерфорд. Если 5000 человек здесь сочтут, что этого достаточно, чтобы называть меня Бэзил, тогда Бэзил, это должно быть и для тебя ".

Он не мог не понравиться Резерфорду. Офицер безопасности сказал ему, что Бэзил Кертис был главным новатором в Заведении. Он знал, что жил в Пограничном зале, постоянно стесненный в единственной комнате, что его единственной компанией была единственная кошка, которой разрешалось находиться в жилом блоке, что он ездил на велосипеде, что, когда он отправился в Лос-Аламос, его сочли слишком ценным, чтобы отправлять коммерческим рейсом, и ему пришлось мириться с перевозчиком R. A. F. И Офицер безопасности сказал, когда существо впервые улыбнулось, что Кертису платили больше, чем Директору, потому что какой-то шутник, отвечающий за специальные надбавки к заработной плате в Министерстве, оценил его работу, сравнил его зарплату с американскими и добавил дополнительную, чтобы он не сбежал в Лос-Аламос, Сандию или Ливермор. Офицер безопасности добавил, что Кертис работал бы в этом заведении, так же счастливо, так же успешно, за еженедельные деньги слесаря-механика.

"Что ж, Бэзил, все равно спасибо".

Они шли по посыпанной песком дорожке, которая проходила через березовые заросли вдоль границы зоны С, к электростанции Заведения. Дождь прекратился, и ближе к вечеру небо прояснилось. Был резкий ветер. Резерфорд дрожал в своем плаще, продрогнув от холода. Кертис был одет в узкие брюки, старые кожаные сандалии и открытую спортивную рубашку под пуловером. К его бочкообразной груди был прижат пробоотборник воздуха. Там была трубка Кертис был невысокого роста, из него не получилось бы попасть в старую столичную полицию, но он излучал силу и присутствие. Резерфорду платили не за то, чтобы он нравился людям, он редко нравился с первого взгляда, но он инстинктивно проникся теплотой к этому человеку.

"Так вот, ты ловец шпионов... "

"На нижней ступеньке".

"Охотник на предателей..."

"Мойка бутылок, на самом деле".

"А и d вы расследуете несчастного доктора Биссетт ...?"

"Примерно так".

"У нас здесь никогда не было ни шпиона, ни предателя". Хриплый смешок.

"Ну, если и было, то мы об этом не знали".

"Ты когда-нибудь встречал Фукса?"

"Маленький самоуверенный Клаус Фукс, нет, до меня. Конечно, его здесь никогда не было. Он был таким до того, как было открыто это место. я Харвелл", - так он хвастался. Теперь мертв, бедняжка, упрятан куда-то в Восточную Германию. Ему бы не понравилось, если бы Хонеккеру и его банде отдали птицу. И хорошо, что он мертв, потому что с тех пор выяснилось, что большая часть того, что он наплел Советам, была ложью. Оказывается, они узнали больше, взяв пробы частиц воздуха из атмосферы после американских испытаний, чем когда-либо из материала Фукса. Этого достаточно, чтобы человек впал в ужасную депрессию, когда он провел девять лет в тюрьме и 30 лет в Восточной Германии за свои усилия... Они сейчас не актуальны, Фукс, Нанн Мэй и Понтекорво, они были привержены политической идеологии, которая вылетела в трубу ... "

"Итак, какой сегодня шпионский номер?"

Кертис набил миску своей трубки. Была заручена помощью Резерфорда. Они прижались друг к другу, чтобы защитить пламя от ветра.

"Он маленький жадный попрошайка".

"Только это?"

"Жадный и обиженный... Знаете, наш гауляйтер-резидент читал нам лекцию о том, чтобы мы были начеку и не поддавались соблазну со стороны иракцев. Он все неправильно понял, он сказал, что мы - старшие буферы - были единственными, кто подвергался риску ... совершенно неправда ".

"Кто подвергается риску?"

"Если бы это были иракцы, которые охотились за головами, тогда вы должны были бы знать их структуру персонала. Вы должны были бы знать, каких знаний им не хватало. Мог бы быть ученым, мог бы быть химиком, мог бы быть инженером... вы должны были бы знать, какое отверстие они пытались заткнуть. Но это был бы довольно молодой мужчина, на пути к успеху ".

Резерфорд остановился. "Жадный, обиженный, моложавый мужчина на подъеме, это Биссетт?"

Кертис спокойно улыбнулся. "Разве это не вам решать, мистер Резерфорд?"

"Тебя бы это удивило?"

"Я бы предпочел ответить на вопрос, который вы не задавали, если вы потерпите меня. Для некоторых заведение - это пляж потерпевших кораблекрушение грез. Выслушай меня... Многие молодые ученые приезжают сюда, полагая, что мы не изменились с тех довольно захватывающих дней 20 и более лет назад. В то время в этом месте собирались сливки нашего научного сообщества. Мы были новаторами, покоряющими горизонты знаний. Молодой человек приходит сюда и может быть прискорбно разочарован. Мы - фабрика, мистер Резерфорд. Мы ограничиваемся минимумом инноваций. Мы больше не на вершине дерева. Мы - напуганная банда служителей времени, надеющихся добраться до наших пенсий до того, как у нас отберут то, что осталось от этого образа жизни... Когда пришел молодой Биссетт со своей очень приятной женой, он считал, что добился своего, его энтузиазм был почти неловким. Ты знаком с Боллом? Конечно, у вас есть. Болл может подавить энтузиазм щенка. Мечты Биссетта были выброшены на берег. Не было замечательного и энергичного научного сообщества, только общество сплетников, воспитанное внутри. Однажды он ужинал вилкой. Он разослал по меньшей мере две дюжины приглашений, и я был единственным, кто пришел. Они научились. Помогаю ли я вам вообще, мистер Резерфорд?"

"Одинокий Биссетт, у которого нет друзей, это имеет отношение к делу?"

"Фукса на самом деле очень любили, было достаточно людей, удивленных им, а также Аланом Нанном Мэем и Понтекорво.

Разве эти отбросы не всегда удивляют тех, кто к ним ближе всего ..? Но вы спросили мое мнение... Чтобы меня не обвиняли?"

"Конечно, нет".

Кертис сказал: "Мне довольно стыдно за себя. Я вижу его каждый день, иногда по нескольку раз в день. Я хотел бы больше поддерживать коллегу, но, боюсь, мой ответ скорее отрицательный. Видишь ли, я просто не знаю ".

Они превратились. Второй разговор и второе отсутствие ни единого слова похвалы, привязанности, поддержки в адрес Фредерика Биссетта. Они шли в тишине, ветер хлестал их по ногам, обратно в район Х.

Существовало три платформы, на которых Биссетт мог прибыть из Рединга. Кольт стоял в конце среднего, одного из трех.

Из Рединга прибыло три поезда, все в пределах временного окна, которое дал ему Биссет. Он видел 500 лиц, проходящих мимо него, возможно, 1000 лиц, и он не нашел лица Биссетта. Когда его нетерпение возросло, Кольт был проклят мыслью о своей матери. Она спала, когда он ушел. Он сказал своему отцу, что не вернется. Она спала, и он осторожно высвободил свою руку из ее пальцев. Она была единственным человеком, о котором он заботился во всем мире.

Он увидел Биссетта.

Он увидел темные вьющиеся волосы на высоком лбу. Он увидел очки в широкой черепаховой оправе. Он увидел рубашку в плотную клетку и твидовый галстук. Он увидел спортивную куртку. Он увидел плащ, перекинутый через его руку. Он вырвал свою мать из своих мыслей.

Биссетту пришлось пройти пешком всю длину платформы. Кольт видел, как блуждают его глаза, видел напряжение в глазах. Просто маленький человечек, ищущий большого прорыва, и напуганный до усрачки. Он стоял на своем. Он позволил Биссетту подойти к нему вплотную. Глаза двигались вправо, влево, назад, вперед, как будто все, кто был перед ним и кто следил за ним, были полицейскими или службой безопасности. Напуган до безумия.

Но он показал...

Биссет прошла прямо мимо него.

Жеребенок превращен.

"Привет, Фредерик..." Он думал, что мужчина чуть не умер, застывший в шоке, глаза наполовину вылезли из орбит. "Пойдем, я отведу тебя к нашим друзьям..."

Полковник дважды приходил на встречу с директором в тот день, и оба раза сотрудники шведа были в его кабинете.

В конце рабочего дня в директорском кабинете зажегся свет. Большинство вечеров в это время, когда сумерки быстро опускаются на комплекс Тувайта, шофер бездельничает в саду, ожидая, когда можно будет отвезти директора в его жилые помещения, и бросает маленькие камешки кошкам, чтобы те погнались за ними. Сегодня вечером шофер не приехал. Швед сказал своим помощникам, что будет работать допоздна. Достаточно очевидно, что что-то назревало, но для него было невозможно знать, вернется ли полковник. Швед подготовил винтовочный микрофон, подключил его к приемнику, накинул на него куртку и сел за свой стол в сгущающейся темноте. Он слышал каждый звук шагов в коридоре, каждую закрывающуюся и открывающуюся дверь в блоке. Он слышал каждый голос в саду снаружи. Он прислушивался к подъезжающему или отъезжающему автомобилю. И в его животе, пока он ждал, вернется ли полковник, был скрежещущий, пронзительный страх разоблачения.

Техники на станции мониторинга за пределами Тель-Авива исследовали длины волн, которые связывали их с передатчиком в Багдаде. Они прислушивались к быстрой мешанине свистящих нот, которая принесла бы им позывной от одного конкретного радиста. Все они были молоды, эти техники, все они были детьми государства Израиль. Конечно, они не могли знать подробностей какого-либо сообщения, записанного шифром из Багдада, но каждый из них понимал, что такая передача может иметь решающее значение для выживания их страны. Отчаянное и растущее напряжение, нарастающее среди молодых техников. Они сидели в приглушенном свете на станции мониторинга, плотно прижав наушники к ушам, ожидая и наблюдая. Они завещали неизвестному агенту...

Они были на ногах, как один, когда он вошел в комнату, все трое вышли вперед, чтобы поприветствовать его, приветственно протянув руки. Трое из них наступают на него. Он видел их уверенность.

Это был момент, когда он мог развернуться и убежать.

Дверь за ним закрылась. Кольт прошел мимо него к телевизору. Он услышал мишурные аплодисменты игрового шоу.

Они представились. Он услышал имена и потерял их. Он почувствовал румянец на лице, пот на спине и нервозность, от которой сковало ноги. Его спросили, не хочет ли он выпить. Не мог говорить, покачал головой. Он увидел преувеличенное разочарование. Конечно, маленький глоток, только очень маленький. Кольт налитый. Боже, это свалило бы вола. Все они с напитками, кроме Колта, который зашел за его спину, чтобы остаться у двери, и их бокалы подняты за него.

" Очень любезно с вашей стороны прийти к нам, доктор Биссетт ... "

"Для меня большая честь, доктор Биссетт, познакомиться с вами... "

" Мы очень ценим, что ты уделяешь нам свое драгоценное время, Д.Р. Биссетт ... "

Они подняли свои бокалы за него. Он пригубил виски, и дрожащая рука опрокинула напиток в себя. Он кашлял и брызгал слюной. Среди них был один, который взял на себя инициативу.

Он вспомнил, что этот, щеголеватый и надушенный, написал перед своим именем звание майора.

"Д. Р. Биссетт, мы представляем правительство Ирака. Мы встречаемся с вами здесь сегодня по прямому указанию главы нашего государства, председателя Совета революционного командования Ирака". Он подумал о менеджере банка "Ллойдс" на Малфордс-Хилл в Тэдли. "Ваше время ценно, и я бы не хотел тратить его впустую. Если определенные вопросы будут удовлетворительными, у меня есть разрешение моего правительства предложить вам работу ". Он подумал об офицере отдела кадров "Империал Кемикал Индастриз" и его язвительном письме с отказом. "То есть возможность возглавить далеко идущий и щедро финансируемый исследовательский отдел в нашей Комиссии по атомной энергии. Твоим талантам будет дана полная власть".

Он подумал о близко посаженных поросячьих глазках Офицера безопасности.

Он подумал о невыразительных, невозмутимых лицах Аттестационной комиссии, которая рассматривала бы его кандидатуру на повышение, перед которой лежал бы годовой отчет Болла о его работе.

"Если вы согласитесь присоединиться к нам, мы можем предложить вам зарплату в размере 175 000 долларов, выплачиваемую в американской валюте в любой банк по вашему выбору".

Это была фантазия, мечта ... Больше денег, чем он понимал ... Его голос был хриплым, виски пересохло в горле. "Чего бы ты хотел от меня?"

"Что вы должны присоединиться к великолепной команде ученых, доктор Биссетт, что вы должны развить свои собственные значительные способности как часть этой команды. Комиссия по атомной энергии моей страны стремится быть в авангарде мировой науки. Мы работаем, как вы понимаете, не только для достижения военных целей, но и для того, чтобы раздвинуть границы знаний. Мы стремимся к совершенству, доктор Биссетт. Чтобы достичь совершенства, мы просим вас присоединиться к нам ".

Он услышал дрожь в своих собственных словах. "Я бы, я должен был, ну, рассмотреть это, подумать над этим".

На лице майора была атласная улыбка. Он взглянул на листы бумаги, которые держал в руках. "Ваша дисциплина, доктор Биссетт, - физика имплозии".

"Так и есть".

Это был первый шаг над пропастью.

"Вы тот человек, который нам нужен, доктор Биссетт. С нами ты будешь важным человеком, и ты будешь богатым человеком ".

Он мог бы вернуться на поезде в Рединг. Он мог бы пойти прямо в зону F, и он мог бы поговорить с ночным дежурным офицером в крыле безопасности. Он мог бы сообщить о предложении, которое было сделано ему. Он мог бы повернуться к ним спиной... или он мог бы протянуть им руку.

"Я вернусь к тебе".

Второй шаг в пустоту.

Улыбки были гладкими, как шелк. Последовало пробормотанное объяснение. "Расходы, доктор Биссет", - и ему был передан конверт. Он ощупал жилистую массу конверта.

"Все, что я сказал, это то, что я вернусь к тебе".

"Возвращайся к Кольту. Мы благодарны вам, доктор Биссет, просто за возможность встретиться с вами, за честь пригласить вас присоединиться к нам ".

"Я подумаю над этим". Он сунул конверт во внутренний карман. Кольт придержал для него дверь открытой.

13

Руане сказал, что Эрлиху нужно было немного домашнего уюта. Пару минут восьмого утра, и телефон отключился. Завтракали напротив, на Гросвенор-сквер, за одним столом с двумя морскими пехотинцами, возвращавшимися с ночного дежурства, в окружении канцелярского персонала и младших, которые пользовались этим местом. Вафли с сиропом и мексиканский омлет, и столько сока, сколько он мог выпить, и хороший кофе.

Прямо с завтрака на автостоянку посольства за домом. На дальней стороне автостоянки, в эвакуационном трейлере, стоял Форд, который подвергся саботажу за пределами деревни. Если Руане и видел это, он не позаботился упомянуть об этом. Он усадил Эрлиха на пассажирское сиденье своего "Вольво универсал" и сунул ему в руки номер "Лос-Анджелес таймс" двухдневной давности, и он не сказал, куда они направляются.

Они были против движения. Они хорошо поработали. Когда они выезжали из города, дорога была быстрой.

Эрлих с головой ушел в газету. Он прочитал о скандале, вызванном замедлением восстановительных работ после землетрясения в Сан-Франциско, о новой программе Министерства юстиции по блокированию ввоза мексиканского коричневого через границу в Сан-Диего, о падении цен на недвижимость по всей Калифорнии, о предварительном просмотре футбольного матча выходного дня, о профиле Тома Круза... Никаких упоминаний о Лондоне. На Ближнем Востоке ничего нет. Ничего из Афин, ничего из Рима.

Город, которого они достигли, назывался Колчестер. Он положил сложенную бумагу на кучу пальто на заднем сиденье и увидел подсумок для винтовки, который был частично скрыт под пальто. Они миновали вход в гарнизон, и там был гордо развевающийся флаг, и он увидел вооруженных часовых в их камуфляжных халатах. Они свернули во вход на полигон.

Руан сказал: "Пришло время немного повеселиться, Билл, чтобы убрать это мрачное выражение с твоего юного лица. Подышите свежим воздухом и на эти синяки тоже ".

Было ясное утро, адски холодно, и резкий ветер сорвал большие красные предупреждающие флаги. Они были друзьями Руане, которые ждали их. Эрлих был представлен... Там был майор ВВС США с базы Милденхолл. Был американец, который двенадцать лет прожил в Англии, который работал в корпоративной безопасности Exxon и который отсидел срок в полицейском управлении Нью-Йорка. Там был начальник полигона. Они были друзьями, и они радушно приняли Эрлиха, и никто ничего не сказал о его лице. Они загрузили "Вольво" и покатили по изрытой колеями трассе к дальним задам.

Мишени были старыми, которые он знал по стрельбищу в Куантико, очертания атакующего пехотинца в шлеме вермахта. Эрлих не был на стрельбище в течение двух лет с тех пор, как покинул Вашингтон. Он думал, что может выставить себя настоящим дураком.

Там был пистолет-пулемет "Ингрэм", бластер ближнего боя с магазином на 50 патронов, он мог бы его забрать. Ему был предоставлен первый выбор. Там был карабин Armalite, который Руан принес с собой в сумке для переноски, и из которого он дважды стрелял, сто лет назад, в Куантико. Там была немецкая пехотная винтовка G-3, стандартный пехотный выпуск для их армии, от которого он отказался.

Там был револьвер "Смит и Вессон" 38-го калибра с четырехдюймовым стволом.

Это был тот самый "Смит и Вессон", который он знал. Это был "Смит и Вессон", который он должен был иметь на линии деревьев с видом на особняк, тогда, клянусь Богом, не было бы побоев и пинок. "Смит и Вессон" был в комплекте с парнем из U.S. A. F., и там была картонная коробка с патронами, и была аккуратная маленькая кобура, которую можно было продеть в его брючный ремень. Он понимал, к чему клонит Руане. "Смит и Вессон" приятно лежал в его руке.

Начальник полигона зачитал акт о беспорядках, точно так же, как это сделали бы инструкторы в Квантико. Эрлих слушал вполуха, он вставлял патроны в патронник "Смит-и-Вессона", он проверял собственную "Предохранитель".

Вдали от него, за задней частью Volvo, раздались первые трески G-3, и первый взрывной рев Ingram, и щелчок Armalite. Он мог слышать возгласы парня, который был в корпоративной безопасности. Он прошел все свои тренировки.

Он расстегнул тяжелое непромокаемое пальто, которое выделил ему Руане, и подошел к заднице, которая была в 50 шагах от него. Он занял свою позицию. Инструкторы сказали, что каждая тренировка должна быть засчитана. Глубокое, тяжелое дыхание, пропускающее кислород в его легкие. Не на полигоне за пределами уездного городка на востоке Англии ... Иду по переулку, пробираюсь мимо дверей магазинов, заезжаю в дом. В состояние желтое, неопределенная тревога. Запускаю выброс адреналина. Переходим в состояние красное, вооруженное столкновение. Дрожь в руках и свинцовая неподвижность в коленях. Переходим в состояние черноты, продолжается смертельное нападение. Захват "рефлекса бегства или борьбы". Туннельное зрение 0n цель. Чувство слуха исчезло, я больше не ощущаю ритма "Ингрэма" и резкой стрельбы G-3 и карабина Armalite. Мишень не была вырезана из бумаги. Целью был Кольт. Жеребенок перед ним. Адреналин, эпинефрин, врывающийся в его мышцы. Изгиб бедра, распахнутый пиджак, выброшенный из кобуры. Правой рукой на прикладе "Смит-и-Вессона". Револьвер на подходе. Левая рука поверх правой.

Равнобедренная стойка. Треугольник из двух вытянутых и сходящихся рычагов на "Смит и Вессоне". "Предохранитель" выключен. Руки жесткие. Колени согнуты.

Глаз над целиком и мушкой. Сжатие указательного пальца... ремень из-за стрельбы у него в ушах. Произведено три выстрела, очень быстро. Надпись "Безопасность" включена. Кольт все еще атаковал его, Кольт с винтовкой и в тяжелом шлеме, надвинутом на лоб, Он был в семи шагах от Кольта, а ублюдок все еще приближался к нему, Он поразил цель размером с человека с семи ярдов одним выстрелом из трех, Он когда-то был придурком в Чикаго, сказал инструктор, и ему понадобилось 33 попадания, чтобы прикончить его, и еще один придурок, о котором они говорили, который получил 13 пуль с пустотелым наконечником, прежде чем упал.

Он попал в Кольта один раз, и цель все еще приближалась к нему, снова поворачиваясь, пальто вылетело из кобуры. "Смит и Вессон" в его руках. "Предохранитель" выключен. Состояние черное, совершается нападение со смертельным исходом. Три выстрела, три попадания, три. 38 пуль, вонзающихся в бумагу и оргалит, которые были кольтом, Он зарядил еще восемь раз. Он заряжал на скорости, Он всегда стрелял в равнобедренной стойке, не из положения ФБР, приседания, а не Уивера. Он выбивал дерьмо из Колта каждый раз, три раза из трех.

Он вернулся к "Вольво". Они ждали его.

В уголках рта Руане играла легкая улыбка. Для Руане все было в порядке, потому что он был там, он стрелял и он убил. Руане доставал из багажника "Вольво" коробку для пикника и банки "Будвайзера".

"Не потеряй это ..." - сказал Руане.

"... Или я за военный трибунал", - сказал офицер ВВС США.

Резерфорд находился в столовой Пограничного зала, прислушиваясь к разговорам вокруг него.

Пенни не позволила бы ему такой завтрак, даже в его день рождения...

"... Нет никаких проблем с христианской этикой, совсем никаких.

Христианину совершенно подобает вооружиться ядерным средством устрашения. У нас в Европе 45 лет был мир, потому что у нас была бомба. Мы любим наших соседей, это не значит, что мы должны ложиться перед ними. Грешники становятся смелее, если они не думают, что наказание за углом. У меня совершенно чистая совесть перед моим Создателем ... "

У него была ксерокопия отчета персонала, и у него была краткая информация о наблюдении и телефонном перехвате.

"... Я ни за что на свете не могу понять, почему больше людей не присоединяются. В пруду-приманке есть практически все, что можно поймать. Это уникальная возможность, вся эта полиция, чтобы держать браконьеров на расстоянии, никаких семей с визжащими отродьями за плечом, никаких собак, бегающих вокруг и загрязняющих берега. У вас есть карп, плотва, линь, лещ, щука, все они выстраиваются в очередь, чтобы попасть на крючок. Чего еще хотят люди? Честно говоря, если бы не рыбалка, я бы умер от скуки в этом месте

... "

Он перебрал каждый вопрос, который он задал бы маленькому кретину, которого никто не любил, и у которого не хватило духу сказать своему начальнику, что он может наесться, что он получит свою работу, когда она будет хорошей и законченной, не раньше. Но он не скулил, потому что альтернативой гонкам в Олдермастоне была погоня по сельской местности с Эрлихом.

Возможно, были некоторые, кто радовался перспективе краха агентств по сбору разведданных русских, чехов, поляков, восточных немцев и болгар, но не все ликовали на Керзон-стрит. Без старых друзей было бы чертовски скучно. В Пограничном зале вокруг него продолжался завтрак. Он был проигнорирован. Они бы не игнорировали его, если бы знали, что он с Керзон-стрит, но они не знали и продолжали болтать.

"... Испания, Португалия, Тенерифе, вы можете оставить их себе. Моя сестра и я, это будет 34-й год подряд, когда мы бываем в Луи.

Я совершил столько путешествий, сколько когда-либо хотел. Когда мы вернулись, это был остров Рождества в Гонолулу. Из Гонолулу в Ванкувер.

От Ванкувера до Гренландии и Брюсселя. Из Брюсселя в Лондон. От Лондона до сюда. Остров Рождества был настоящим свинским местом. Мы находились в палатках в течение четырех недель перед тестированием. Это не шутка, недостаточно пресной воды для поддержания чистоты. Не умел плавать, течения были коварными, акулы и все такое прочее. Имейте в виду, у нас в Корнуолле однажды была акула... "

Он задавался вопросом, как часто другие слышали все это. Если бы ему приходилось делить с ними стол утро за утром, он бы спрятался за газетой или отказался от завтрака.

Время пойти и позвонить Пенни, а затем время пойти и выяснить, был ли Фредерик Биссет дураком или предателем.

Он почувствовал холод ствола на затылке.

Он сунул руку за голову и взял пистолет, который был у него под подушкой, пока он спал.

Его пальцы свободно обхватили рукоятку. Он держал Ruger . 22, и его взгляд переместился через прицел на лампочку в потолке. Он не мог быть уверен, что это было то же оружие, которое дали ему для убийства в Лондоне, потому что на всем их оружии серийный номер был сглажен, но это был Ruger / MAC Mark I 22 калибра, и в направлении лампочки колебалась змеевидная форма ствола со встроенным глушителем.

Это было так, как будто это была его награда. Был хорош, не так ли? Доставил малыша Биссетта прямо к ним на колени, чтобы они могли напоить его виски и всякой ерундой и опустить тысячу банкнот ему во внутренний карман.

Если это был тот, которым он пользовался в Лондоне, то они почистили его с тех пор, как он оставил его в закрытом гараже, и их работа была там, чтобы он мог видеть, смазанные маслом руки и простыню под подушкой.

Он положил "Ругер" в пластиковый пакет без опознавательных знаков. Он достал два магазина, разрядил их и медленно зарядил снова, а затем вытер 20 или около того длинных винтовочных пуль с полым наконечником, которые были запасными, сложил их обратно в кухонное полотенце и положил в пластиковый пакет. Это было бы с ним повсюду. Тем временем он будет ждать звонка. Вызов может прийти в тот день, а может и нет.

Может появиться на следующий день, может и нет.

Ничего больше не остается, как ждать, пока Фредерик Биссетт снова выйдет на контакт.

Резерфорд постучал. Он стоял в коридоре за пределами H3 /2, держа пачку бумаг за спиной. Дверь открылась.

Биссетт был в ужасном состоянии. Он порезал край своей ноздри, когда брился, и на ране все еще оставался комок хлопковой ваты.

Его волосы не были причесаны. Его рубашка была не отглажена.

"Доброе утро, доктор Биссетт. Могу я войти, пожалуйста?"

"Кто ты? Извините, я не знаю ... "

"Меня зовут Резерфорд, Джеймс Резерфорд".

Он мог заглядывать в офис. Еще больше путаницы. Бумага на полу и над столом, и вокруг консоли, и на двух стульях.

"Я не знаю, кто ты".

"Мистер Болл сказал, что вы были бы готовы уделить мне несколько минут".

Вошел Резерфорд. Дверь за ним закрылась. Он огляделся вокруг. Он был осторожен, чтобы не наступить ни на один из распечатанных листов.

"Что я могу для тебя сделать?"

Резерфорд улыбнулся своей заискивающей улыбкой. "Вы могли бы найти мне место, где можно посидеть, доктор Биссетт ... "

Он подумал, что мужчина почти не спал прошлой ночью. У него были темно-серые тени под глазами, а его щеки были бледны как смерть.

Биссет убрал бумаги с одного из стульев.

"Несколько минут, зачем? На мне довольно много одежды, ну, как вы можете видеть ".

Это было бы оживленное интервью, именно так Резерфорд планировал его за завтраком. Деловой, сразу к делу, без вступительных бесед.

Биссетт стоял к нему спиной, пробираясь через бумажное минное поле к креслу за его столом.

"Д. Р. Биссетт, я из Службы безопасности... "

Мужчина замер на несколько секунд, а когда он подошел к своему столу и повернулся, мужчина выглядел ошарашенным.

"... Я здесь, чтобы разобраться с вашей попыткой вынести секретные документы из помещения учреждения ..."

Биссетт положил руку на стол, как будто для того, чтобы успокоиться. Казалось, он рухнул на свой стул

"Я... конечно, это... уже..."

"Ваш офицер безопасности вызвал нас".

"Мне сказали, мой начальник отдела, Болл, то есть, сказал мне, что все закончено, прояснено". Голос, похожий на тростинку, уносимый ветром.

"Как бы вы оценили материал в файлах, которые вы пытались изъять?"

"Ради всего святого, мы уже проходили через все это. Это низкосортная, моя собственная работа ".

"С чем именно имеешь дело?"

Как будто внезапно к мужчине вернулась некоторая уверенность. "Ты разбираешься в ядерной физике?"

"Я не хочу".

"Тогда вы не поймете взаимодействия при взрыве ядерного деления".

"Я не хочу, нет".

"Тогда нет особого смысла в моем объяснении материала, содержащегося в этих бумагах. Любой здесь скажет вам, что это был низкосортный."

"К вам когда-нибудь обращались, доктор Биссетт?"

"Подошел? Прошу у вас прощения. Я не знаю... "

"Вам не нужно быть физиком-ядерщиком, чтобы знать, что это значит. Обращался ли к вам когда-нибудь посторонний, кто-либо за пределами заведения, за информацией, касающейся вашей работы?"

"Это нелепо".

"Просто ответь на вопрос. Да или нет?"

Резерфорду показалось, что у мужчины учащенное дыхание. Прямой вопрос. Должен быть прямой ответ...

"Нет".

"Если бы к вам обратились, доктор Биссетт, какой была бы ваша реакция?"

"Это гипотетически".

"Тогда выдвиньте гипотезу... "

"Я полагаю, ну, я бы пошел, вы знаете, я бы пошел к офицеру безопасности".

"Но к вам никто не обращался?"

"У меня его нет".

Резерфорд наблюдал за руками Биссетта. Руки Биссетта были влажными. Он наблюдал за губами Биссетт. Язычок прищелкивал. Если бы он не был с Керзон-стрит, он мог бы подумать, что из влажных рук и сухих губ можно что-то приготовить. Но он узнал, что само упоминание Службы безопасности пугало совершенно невинных людей, вызывая иррациональную тревогу, даже откровенный страх.

"Как обстоят ваши личные финансы, доктор Биссетт?"

"Я тебе что?"

"Ваши личные финансы". Боже мой, этот человек был слабоумным.

"Я здесь работаю... "

"Я знаю это. Просто ответь на вопрос ".

" Если бы ты работал здесь, тогда бы ты понял. Так случилось, что мы живем в самой богатой части страны... Разве вы не работаете на правительство, мистер ... Я не расслышал вашего имени?"

"Есть ли у вас овердрафт, доктор Биссетт?"

"Есть ли у меня овердрафт?"

"Ты или нет...?"

"Да, у меня овердрафт. Это вопрос такого рода, который вы ... "

Наметился рисунок. Для Резерфорда так или иначе не имело значения, сказал ли Биссетт, что у него был овердрафт, или нет. Рисунок был более интересным. Каждый вопрос порождал ответный вопрос. Не слишком много, чтобы понять, что мужчина засыпал его вопросами в ответ, давая ему время подумать. Интересный. .. Он взглянул вниз на свои записи. Перед ним лежала расшифровка телефонного разговора.

"Вы были дома прошлой ночью, доктор Биссетт?"

"На чем я остановился?"

"Были ли вы дома, доктор Биссетт".

"Когда...?"

"Прошлой ночью".

"Нет".

"Где ты был?"

"Я работал допоздна".

"Охрана у ворот скажет мне, во сколько вы ушли".

"Потом я вышел, мне захотелось выпить".

"В какой паб вы ходили, доктор Биссетт?"

"Ну, на самом деле я этого не делал. Я думал пойти выпить, но я не ... "

"Что вы сделали, доктор Биссетт?"

"Я просто немного покатался. Я остался в своей машине."

"Почему это было, доктор Биссетт?"

Он видел гнев. У него была расшифровка звонка Биссетта своей жене, заявление о том, что он работает допоздна, что он поздно вернется домой. У него уже был журнал регистрации с Фалькон Гейт, в котором говорилось, что был ранний вечер, когда Биссетт проехал через контрольно-пропускной пункт. Он видел перед собой одинокого и напуганного человека, человека, который не мог считать другом никого из своих коллег.

"Я просто хотел побыть сам по себе".

"Проблемы с женой, доктор Биссетт?"

Его кулаки были сжаты. На мгновение Резерфорду показалось, что он мог бы просто перелезть через свой стол, броситься наутек. Биссетт взорвался.

"Это, черт возьми, не твое дело, не так ли? Убери свой чертов нос из моей жизни... Немедленно убирайся. Убирайся из моего чертового офиса ".

"Спасибо, доктор Биссетт, я думаю, на данный момент этого достаточно".

Он сидел за своим столом, опустив голову на руки. Он сжал виски и не мог избавиться от пульсирующей боли.

Отчаянно и жестоко напуган. Страх был колючкой внутри него. Его дверь была закрыта, и это не давало никакой защиты от страха. Пот струился по его спине, был липким под жилетом. Тошнота была у него в горле, он не мог избавиться от нее. Когда он встал из-за стола, он подошел к батарее у окна и взял конверт, который ему дали в отеле "Грейт Вестерн" на Паддингтонском вокзале. Как будто конверт был верным признаком его вины, он не открывал конверт ни в поезде, ни когда добрался домой и, поднявшись по лестнице в постель, обнаружил, что Сара уже спит, ни утром.

Конверт был его виной, вскрыть конверт означало закрепить эту вину. Он не мог судить о том, что знал человек из Службы безопасности. Его мир, мир Фредерика Биссетта, рушился. Без условий, без обязательств скажи это чертовой службе безопасности. Достаточно легко сказать это, виски в его руке, лесть в его ушах... никаких условий, никаких обязательств. Все вокруг него было спокойным, неторопливым, самодовольным ритмом жизни Учреждения, занимающегося атомным оружием, вокруг него и вне его досягаемости. Все, что он знал, это страх, боль и недомогание. Он, насколько мог, засунул конверт за радиатор под окном.

Это была встреча такого рода, которую Баркер терпеть не мог. Это была машина Уайтхолла в самом лучшем виде. Заместитель председателя Объединенного разведывательного комитета был судьей. Баркер знал его как бывшего командира бронетанковой дивизии в Германии, привезенного домой с сокращениями, переведенного в область, о которой он ничего не знал, чтобы доживать до пенсии.

С ним был Хоббс, чтобы подсчитать цифры.

Мартинса он встречал всего несколько раз. Он знал о репутации так называемого "Снайпера" Мартинса, о том, что этот человек был знаменитостью на Даунинг-стрит. Он считал его второсортным. И встреча не должна была проводиться в Century, она должна была состояться в апартаментах J.I.C., пристройке к Кабинету министров. Но Баркер быстро понял, почему встреча состоялась в Century.

Заместитель председателя обедал с заместителем генерального директора в представительском люксе на девятнадцатом этаже Century. Заместитель председателя и заместитель генерального директора были дальними родственниками, вместе учились в школе, а затем в офицерском кадетском колледже Монса. У Баркера не было кузенов, которых стоило бы знать, он ходил в среднюю школу, его не взяли на военную службу из-за укороченной в детстве правой ноги из-за вируса полиомиелита.

Стенографистка убрала кофейные чашки. Заместитель председателя занял свое место во главе длинного стола. Мартинс сел напротив Баркера.

Для начала Баркер ... великолепен. Он начинал, Мартинс следовал за ним. Они бы пинали его повсюду. Он подводил итоги, а затем Мартинсу оставалось последнее слово.

Хоббс написал статью, которую Баркер перефразировал. В Афинах была стрельба, иракский диссидент убит, и человек из Агентства, который был с ним, тоже убит. Водитель убийцы выкрикнул имя "Кольт". Стрельба в Клэпхеме в иракца, чья рука была в кассе государственной авиакомпании. Возможно, было опознано лицо того же убийцы. В обоих убийствах оружием был глушитель. пистолет 22 калибра. Этот кольт был британцем, скрывался от правосудия, уже разыскивался по обвинению в покушении на убийство. Кольт недавно был в Великобритании, возможно, все еще находится в пределах юрисдикции. Причастность Ирака очевидна. Другой вопрос - не связанный - но предупреждение о предполагаемой иракской рыболовной экспедиции среди персонала Учреждения по производству атомного оружия... Что делать? Когда и где нанести удар по иракцам?"... И американцы, конечно, желают результата".

Сухая улыбка от "Снайпера". На лице Баркера не было бы и тени улыбки, когда он впервые встретился с этим человеком, до той безумной выходки в Бекаа, не более чем маленьким подлизывателем задниц, которым он был тогда.

"И это имеет к нам очень мало отношения".

"Я просто излагаю позицию".

"У тебя недостаточно денег, чтобы обратиться в суд".

"Это для директора государственного обвинения".

"Я просто замечаю, заместитель председателя, что над ним бы посмеялись в Центральном уголовном суде".

"Я не знал, заместитель председателя, что мистер Мартинс имел какой-либо опыт в британском уголовном праве". Заместитель председателя взмахнул рукой по столу, как бы разводя дерущихся в стороны.

"У нас есть, на мой взгляд, достаточно, чтобы оправдать высылку по крайней мере пяти или шести сотрудников их посольства", - отрезал Баркер.

"Я бы самым решительным образом выступил против такого курса действий, заместитель председателя". Мартинс с треском опустил ладонь на блестящую поверхность стола. Еще один новый жест, приобретенный с тех пор, как этот человек обедал с премьер-министром, предположил Баркер.

"С доказательствами, которые удовлетворят присяжных, или без них, мы не можем мириться с иракским терроризмом, спонсируемым государством, на улицах Лондона".

"Разговоры - это дешево... "

"Это оскорбительно и необоснованно".

"Имеете ли вы хоть малейшее представление о последствиях действия, которое вы предлагаете?"

"Я заинтересован исключительно в безопасности этой страны".

Мартинс повернулся так, что оказался лицом к лицу с заместителем председателя. Он проигнорировал своего противника.

"Мы, черт возьми, почти, почти без разницы, находимся в состоянии войны с Ираном. У нас, из-за довольно колоссального головотяпства, нет сети внутри Ирана. Мы слепы в этой стране и глухи.

То немногое, что мы знаем о политических событиях внутри Ирана, получено благодаря разведывательным службам Ирака ... Эта точка зрения принята? Я подчеркиваю еще одно... Ирак в настоящее время восстанавливает всю свою инфраструктуру. Им предстоит потратить миллиарды нефтедолларов, они охотятся за подрядчиками со знанием дела, которые им требуются, и, с Божьей помощью, контракты придут к нам...

И все же здесь нас просят, на основании самых неубедительных доказательств, подойти к их парадной двери и вышвырнуть полдюжины аккредитованных дипломатов из страны. Я теряю свой главный источник сбора разведданных в Иране, моя страна теряет - а французы и немцы все это подхватят - торговлю на миллиарды долларов, и все потому, что американцы хотят результата ".

"Ты ведешь себя трусливо".

"По-твоему, я скажу тебе, чего мы добьемся, ничего сладкого

... за исключением того, что мы теряем контракты, теряем репутацию, теряем полезную информацию. Я не буду сидеть сложа руки, пока кропотливый процесс приносится в жертву расточительному жесту. Сенчури - это реальный мир, очевидно, Керзон-стрит - нет ".

Баркер посмотрел на Хоббса в поисках поддержки. Хоббс отвел взгляд.

"Джентльмены, джентльмены..." - сказал заместитель председателя.

"А и d вы не затронули, мистер Мартинс, проблему создания атомного оружия ... "

"Я действительно, сэр, это проблема. Израильтян попросили предоставить более подробную информацию. Они пока не смогли его предоставить. Это на их усмотрение".

Заместитель председателя снова улыбнулся. Баркер подумал, что если такой человек когда-либо командовал бронетанковой дивизией, то армию нужно свернуть.

"Так что же вы предлагаете, мистер Мартинс?"

"Довольно просто, не так ли?"

"Пожалуйста, просветите нас", - прорычал Баркер.

Мартинс просиял. "Найди этот кольт и пристрели его..."

"Ты это несерьезно?"

"Найди его, пристрели его... и закопай его поглубже".

Он провел день. Баркер видел, как заблестели глаза заместителя председателя. Он видел задиристую уверенность "Снайпера"

Мартинс выигрывает час. Это, конечно, не попало в блокнот стенографистки, но таково было решение собрания, два голоса против одного, и у Хоббса не спросили его мнения.

Кольт должен был быть найден, застрелен и забыт.

Подаст ли Баркер в отставку? Будь он проклят! Он был человеком, который принял заказ.

Техники надели свои толстые куртки и вынесли хлеб, козий сыр и сладкий чай на нижнюю веранду. Швед часто оставался один в своем офисе в это время дня. Сегодня в его ушах звучала музыка Бетховена, Седьмая, и даже этой любимой симфонии было недостаточно, чтобы успокоить его. Он мог установить свои часы со времени, когда они ушли, до времени, когда они вернутся, его два помощника. Он был бы один в течение часа. Полковник, насколько ему было известно, не возвращался.

Он мог надеяться на телефонный звонок и надеяться, что микрофон винтовки сможет уловить все, что было сказано Директором, если ему позвонит полковник.

Каждую секунду, пока микрофон лежал в собранном виде у окна на его столе, он испытывал агонию страха.

Швед знал о судьбе шпионов, работающих против режима.

Немецкий химик сказал ему и усмехнулся, когда он это сказал, что шпионы даже не подвергаются чистой смерти через повешение. Шпионы стояли под виселицей под открытым небом во дворе для казней в тюрьме Абу-Грейб на низком табурете. Когда табурет был отброшен, тогда шпионы били ногами и душили до смерти.

Это было потому, что он ненавидел деспотический режим культа и боялся, что он мог оправдать то, что он сделал. Он научил пакистанца играть в гольф. Хан считал его своим другом, а Хан был мертв. Швед не испытывал сожаления, когда Хан не вернулся из своего европейского путешествия. Он не ожидал, что у него получится.

Он знал, что были замечены люди из службы безопасности, которые брали интервью у ученых, инженеров и администраторов иракского происхождения в офисном комплексе в Тувайте. Они искали источник утечки информации. Если бы он ушел сейчас и не смог вернуться из отпуска, на него указали бы пальцем. Куда бы он побежал, чтобы это было вне досягаемости головорезов режима? Не для стола на химическом факультете Университета Уппсалы, не для высокотехнологичной фабрики в Калифорнии. Захотят ли они его видеть в Израиле? Захотят ли они его опыта на фабрике в пустыне Негев в Димоне? Очень вероятно, что нет. Этого было достаточно, чтобы заставить его громко смеяться в своем офисе, в своем бунгало, при мысли, что в Тувайта он в безопасности от покушения.

Сегодня был вечер игры в бридж в комплексе, в бунгало физика из Зальцбурга. Он знал даты следующего отпуска австралийца, его лыжного отпуска, и он задавался вопросом, кто займет маленькое кирпичное бунгало через два от его собственного, если, как он ожидал, австриец не вернется из своего отпуска. Директор не получал звонков во время обеденного перерыва для техников. Агония была напрасной.

Швед вышел на пределе часа. Едва он вернулся за свой стол, как микрофон винтовки вернулся в свое потайное место, когда техники вернулись в офис.

Он спустился вниз в одних носках в ответ на крик женщины. Должно быть, они привыкли к нему в доме, потому что женщина не потрудилась подойти и постучать в его дверь, просто крикнула из коридора.

Послышался хриплый голос. Он хотел встречи. Нет, он не хотел возвращаться в Лондон. Нет, он хотел только Кольт.

Колту показалось, что он прошел через ад.

Биссет назначил ему встречу. Паб в Стратфилд Мортимер, рядом с ручьем Фоудри, прямо через ручей от железнодорожной станции. И время. Кольт сказал, что он будет там. Телефон мурлыкал ему в ухо.

Баркер не вернулся на Керзон-стрит и за пять минут до того, как ему пришло требование взять сэндвич и бутылку "Малверн" в кабинете генерального директора на верхнем этаже.

Яркий и редкий солнечный свет пробивался сквозь руки слепых. Генеральный директор был в тигровую полоску.

"... Ты будешь делать то, что тебе чертовски хорошо сказано, Дикки, и если у меня не будет, прямо здесь и сейчас, твоей полной самоотдачи и поддержки, то у тебя есть ровно 30 минут, чтобы убрать со своего стола. Но прежде чем ты сделаешь что-нибудь необдуманное, позволь мне ввести тебя в курс дела. За то время, которое вам потребовалось, чтобы вернуться с вашей встречи, их человек предупредил Century House. Он поговорил с председателем J.I.C. и тот позвонил мне.

Каждый дает добро решению, принятому на вашем собрании. У тебя не будет друга во всем огромном мире. Это понятно?"

"Как бы вы это ни обставляли, какую бы иллюзию национальной безопасности вы ни вызывали, это все равно убийство".

"Спасибо тебе, Дики. Ваша точка зрения высказана. Теперь соедините меня с Резерфордом. Верните Резерфорда ... "

"Я не потерплю, чтобы мое имя было написано ни на одном чертовом клочке бумаги".

"Заткнись, Дики, и соедини меня с Резерфордом".

Резерфорд находился в маленькой комнате рядом с офицером безопасности. Он раздумывал, позвонить ли Хоббсу и порекомендовать провести в Олдермастоне еще один день. Он не знал, в этом и была проблема. Он хотел, чтобы кто-нибудь обсудил с ним то, что он собрал. У него просто не было опыта в такого рода расследованиях. Он не знал Беттани, вообще не был вовлечен в это дело. Он не знал, что отличало Беттани от остальных. Он не работал над Prime, потому что он все еще затачивал карандаши, когда команда перешла к G.Главкому разгромить прошлое советского агента. Ему оставалось опереться только на книгу. В книге говорилось, что опасность заключалась в M.I.C.E. M.I.C.E. - это деньги, Идеология, компромисс, Эго.

Деньги были овердрафтом. При этом правительстве у всех был овердрафт, но деньги стоили того, чтобы посмотреть на них дальше.

Идеология после холодной войны была довольно нелепой. Он не мог видеть, чтобы Международная бригада и Борьба с фашизмом или, если уж на то пошло, Борьба с коммунизмом имели какой-либо смысл в предложении Ирака. Идеологии, вероятно, было лучше в Британском музее, и ему пришлось бы переговорить с инструкторами и попросить их откопать новую аббревиатуру. Компромиссом были деньги или секс.

На курсе говорили, что до любого можно дотянуться наличными или женскими бедрами. Любой, вплоть до посла. Он не знал, пока, насколько серьезным был финансовый кризис Биссетта. Сару Биссетт он видел накануне вечером, когда она возвращалась домой из школы. Симпатичная женщина, очень хорошенькая, если бы на ней не было морщин беспокойства. Он был бы готов поспорить, что у Биссетта была короткая позиция, и он бы поставил больше, что Биссетт не жаловался... Эго было ключевым. Эго, в его случае, носило на плече чертовски большой козырь, полагая, что мир недооценивает большой талант. Возможно, он видел разочарование, но он не видел высокомерия, и он не видел тщеславия. Биссетт был один, возможно, не по своему выбору...

Его вызвали на защищенную линию в комнате офицера безопасности.

Должно быть, шло совещание, потому что из офиса выходило полдюжины мужчин и женщин, включая офицера безопасности. Это был один из способов сделать себя популярным.

Вероятно, половина Заведения сбежала бы куда угодно, прежде чем старые Свиные Глазки снова позвали на помощь с Керзон-стрит.

"Это ты, Резерфорд?"

Да, это был Джеймс Резерфорд.

"Вернись сюда".

Он не закончил. Было несколько незакрепленных концов.

"У тебя есть вкусняшка?"

Нет, он так не думал. Нет, не было ничего положительного. Но если бы он был тщательным...

"Не спрашивай меня почему, звездное сияние, но Генеральный директор хочет выпить с тобой чаю, и я не думаю, что он имеет в виду завтра".

Не было выражено никаких сожалений, когда он сообщил офицеру безопасности, что его вызвали обратно на Керзон-стрит. "В принципе, мистер Резерфорд, урок, который вы должны унести с собой, заключается в том, что мы знаем, как вести наши дела в Atomic Weapons", - сказал ему офицер безопасности.

Ускоряясь по Берфилд-Коммон-роуд, Резерфорд подумал, что ему придется поискать средство для чистки обуви после того, как он побродит по залитым дождем участкам Олдермастона, прежде чем он явится в офис генерального директора.

И что пабы не закрыты, и он успеет что-нибудь выпить, прежде чем доберется до автострады. А Биссетт - был ли он предателем? Что ж, это могло подождать, это, по-видимому, было отодвинуто на задний план. Эрлих, вероятно, процитировал бы: "Они не должны рассуждать почему", что-нибудь в этом роде.

"Это ваше решение, доктор Биссетт".

"Раньше мне это нравилось, тамошняя работа".

"Привык?"

"Теперь со мной обращаются как с грязью".

"Тогда это твое принятое решение".

"Я уверен в этом, в этом году меня пропустят на повышение".

"Это немыслимо, мужчина с вашим потенциалом... "

"Вы, вероятно, не можете понять, что это отвратительно - работать, когда тебя не уважают".

На парковке паба Stratfield Mortimer было темно.

Их лица ненадолго осветились фарами автомобилей первых покупателей. Каждый раз, когда они попадали в свет, Колт отворачивал голову, и Биссетт был похож на кролика, попавшего в луч фонарика.

"Затем ты уходишь".

"То дело в прошлом году, я кое-что прочитал, тот отчет от сторонников прав человека".

"Израильтяне снова вмешиваются, просто их пропаганда. Что касается меня, я не знаю о пытках и тому подобных вещах. Я бы не был там, если бы мне не нравилось это место. Хех, доктор Биссетт, вы не верите тому, что читаете в грязной прессе ...?"

"Какая жизнь у меня была бы?"

"То, что они вам сказали, доктор Биссетт. Ты был бы главой целого отдела. Это была бы хорошая жизнь, хорошее жилье и хорошие удобства ".

"А Сара, моя жена, и мальчики?"

Кольт с кляпом во рту... Исправился. "Ты бы взял их?"

"Конечно".

"У них была бы отличная жизнь. Они будут счастливы. Это очень современная страна. Хорошее британское сообщество, международная школа, уверенный в себе ... "

Кольт не знал, каковы условия жизни в Тувайта, он даже не знал, где находится Тувайта. Он знал, что существует небольшая британская община, но он никогда не переезжал в нее, и он никогда не был ближе мили от Британского клуба. Он не знал, но подумал, что Международная школа может быть the pits.

"Я не знаю, что делать".

Кольт тихо сказал: "Это твоя жизнь".

"Это так сложно..."

"Ты используешь свой шанс, или ты поворачиваешься к нему спиной".

"Ты знаешь, Кольт, когда я пришел сюда, все они говорили, что я блестящий, что у меня оригинальный ум. Я ехал в место, где было лучшее оригинальное мышление в стране. Так оно и было раньше. Раньше это было настоящее сообщество endeavour, но сейчас это сообщество мертво. Это больше не место для ученых, это для бухгалтеров, скупердяев. Ты хочешь преуспеть, ты должен быть политиком и надежным бюрократом. Прошло 20 лет с тех пор, как здесь появилось что-то выдающееся. Они душат блеск, и они задушили меня. Блеск угрожал бы маленьким пьедесталам строителей империи. Они тянули меня вниз, Кольт, они подавили мой блеск... Кем бы я был там?"

"Ты сам себе хозяин, если пойдешь".

"Был бы я предателем?"

Голова Кольта откинулась на спинку сиденья. Так каким, блядь, был бы этот напуганный маленький ублюдок?

"Всего одно слово, доктор Биссетт. Слова мало что значат. Если ты уйдешь, значит, ты сам отвечаешь за свою жизнь. Если ты останешься, то ты их раб, пока не упадешь, пока они не подарят тебе золотые часы".

"Есть кое-что, что я должен тебе сказать".

"Что это?"

"У меня возникли небольшие... трудности".

"Какого рода трудности?"

"Сегодня утром у меня брал интервью человек из Службы безопасности".

Кольт сидел прямо на сиденье. Его глаза блуждали по каждой из машин, припаркованных рядом с Сьеррой. Обратите внимание на скорость вращения маховика.

Ищет Наблюдателя, смотрит в темноту, чтобы увидеть, сможет ли он выделить теневую форму Наблюдателя... чертов ад... Настолько круто, насколько он мог это сделать. "Почему это было, доктор Биссетт?"

Вырвавшийся ответ. "Мне пришлось работать допоздна, но я не смог быть в своем офисе, потому что я сказал Саре, что присмотрю за мальчиками. Я забирал документы домой. Меня остановили при проверке на входе. Меня допрашивал офицер службы безопасности, но там был еще один человек, из Лондона, из Службы безопасности. Он был ужасен, ужасно агрессивен... "

Жесткие нотки в голосе Кольта. "Ты удовлетворил его?"

"Откуда мне знать?"

Кольт сказал: "Если ты собираешься уходить, тебе лучше поторопиться".

"Я не знаю, так трудно понять, что лучше".

"Я должен знать твой ответ".

"Говорю вам, я бы не сказал ни одной живой душе, я просто так отчаянно напуган".

Рука Кольта лежала на руке Биссетта. Это был жест дружбы, прикосновение солидарности. "Я иду на свидание с тобой. Я с тобой на каждом шагу, когда ты выходишь на улицу ".

"Я тебе позвоню".

"Завтра".

"Я позвоню тебе завтра".

Кольт выскользнул из машины. Он вернулся на парковку, чтобы не попасть в свет фар, когда Биссетт уедет. И его вырвало, вырвало как собаку, прямо на расшатанный камень автостоянки. Он думал, что он маленькая птичка, на которую набросили тонкую сеть с мелкими ячейками. Если бы он полетел сейчас, он мог бы спастись.

Если бы он остался, он оказался бы в ловушке. Вокруг него было тихо, слышно было, как машина Биссетта затихает на дорожках. Биссет привлек внимание службы безопасности... Его вырвало на гравий позади его машины, и прежде чем он забрал свой пистолет и обыскал все машины на автостоянке, его снова вырвало, пока ему больше не о чем было говорить.

Она услышала двигатель "Сьерры" и прервала разговор.

Сара положила телефонную трубку.

Рядом с телефоном, на маленьком столике в прихожей, лежала почта, пришедшая после того, как он ушел на работу. Она научилась распознавать тип, используемый банком.

Она услышала, как захлопнулась дверца машины.

Она дрожала. По всему ее телу чувствовалась стянутость. Голос Дебби все еще звучал в ее ушах, все сожаления Дебби и мольбы Дебби к ней. Она открыла входную дверь. Он сидел, наклонившись, на заднем сиденье машины и доставал свой портфель и плащ. Это была самая печальная вещь, которую она могла вспомнить, сказав Дебби, что она больше не будет приходить на занятия... Она видела, как он огляделся вокруг после того, как запер машину. Он посмотрел направо, на Сиреневые сады, и он посмотрел налево. Она подумала, что он похож на беглеца. Он быстро преодолел несколько шагов от машины до входной двери и чуть не оттолкнул ее со своего пути, когда проходил через парадную дверь в коридор. Он пинком захлопнул за собой дверь, ударил каблуком, и по коридору эхом разнесся звук закрывающейся и защелкивающейся входной двери. Она сказала Дебби, без объяснения причин, без оправдания, что она больше не будет приходить на занятия. .. Телевизор был включен в гостиной, именно там находились мальчики. В любой другой день он бы кивнул ей, выдавил улыбку и поспешил мимо нее. В любой другой день он поднялся бы по лестнице, чтобы сменить куртку на кардиган, который надевал холодными вечерами. В любой другой день, не в этот. Он прильнул к ней. Угол между дужкой и оправой его очков царапнул ее по щеке. Так давно он не держал ее таким образом, так яростно. Как будто он изо всех сил пытался дотянуться до нее. Она почувствовала дрожь в его теле. Она не могла видеть его глаз, она не знала, плакал он или нет. Когда она оторвалась, то пробормотала извинение, что ужин будет перевариваться на конфорках и что он должен поприветствовать своих мальчиков. Она вернулась на кухню. Она оставила их, своего мужа и сыновей, которые пришли к нему в прихожую, где требовалось новое ковровое покрытие... Слава Богу, она позвонила Дебби.

Слава Богу, это закончилось... Когда она вернулась в холл, Сара могла видеть лицо Фредерика. Как будто он постарел на десять лет с тех пор, как ушел на работу тем утром.

Сара сказала, что ужин будет через несколько минут.

Он сказал, что после ужина они все поиграют в "Скрэббл", затем он увидел письмо из банка. Она смотрела, как он разорвал конверт, нераспечатанный, на мелкие кусочки.

Курд из города Киркук находился под наблюдением в течение недели, и было замечено, что он приходил в отделение новой почты и был замечен у почтовых ящиков до востребования в три дня из последних семи. Мужчина был арестован, когда он выходил из отделения новой почты на улице Аль Кадхим в старом районе Джуафир.

Он был одним из четырех миллионов курдов, борющихся за сохранение жизни внутри Ирака. Он был из тех людей, которые подверглись обстрелу и бомбежке и были атакованы газовыми баллонами без запаха. Мужчина был членом "Пешмерга", партизанской армии, которая сражалась, будучи плохо вооруженной, чтобы сдержать режим председателя Совета революционного командования. Мужчина также был полевым агентом Моссада. Поскольку он был курдом, в Багдаде он всегда рисковал, что попадет под наблюдение.

Их было трое. Они носили пистолеты Махарова под пальто. Они приблизились к нему. Он видел их. Он мог бы стоять на своем. Он мог бы прямо заявить, что ожидает письма от двоюродного брата, живущего в Турции, он мог бы сплести любую ткань лжи... Он сбежал.

Он прорвался мимо них. Он обернулся один раз, чтобы посмотреть, как далеко они отстали от него. Он обернулся на бегу и увидел, как они достают пистолеты из наплечных кобур.

Он врезался в деревянный прилавок, который продавец фисташковых орехов толкнул на старых колесах от детской коляски. Он упал.

Сирены выли по всему городу, и курд содержался в подвальных камерах Департамента общественной безопасности.

Это был лучший день, который знал Эрлих с тех пор, как он приехал в Лондон.

Хороший завтрак, хорошая компания, хороший пикник, хорошая стрельба.

После пикника он выпустил магазин "Ингрэма" и выстрелил из G-3 через оптический прицел, и у него была группа получше, чем у Джо из службы корпоративной безопасности, и у него была банкнота в 20 долларов, настоящие старые доллары, чтобы доказать это. Он говорил Руане, пока великану, похоже, не надоело это слышать, что он благодарен за проведенный день.

Он стоял на углу Саут-Одли-стрит и Гросвенор-сквер, высматривая свободное такси. Он прижимал бумажный сверток к груди. В свертке была рубашка, которую ему одолжили, а также майка, пара трусов и серые носки, выстиранные и выглаженные. Такси выехало на обочину перед ним.

У него был вес "Смит-и-Вессона" в кобуре, оттягивающей пояс, и он чувствовал себя хорошо.

"Вы Резерфорд?" - спросил я.

"Да, сэр".

"Ты преуспел в Северной Ирландии".

"Благодарю вас, сэр".

"Скажи мне, Резерфорд, почему ты поступил на Службу?"

"Я думал, что буду делать что-то стоящее".

"Ты все еще веришь в это?"

"Если бы я этого не сделал, сэр, я бы ушел".

"Предан Службе, Резерфорд?"

"Да, сэр".

"Что самое сложное в поддержании этого обязательства?"

"Принудительная конфиденциальность, сэр".

"Это правда. Мы - порода одиночек. Сможешь ли ты справиться с этим, находясь за чертой?"

"Я надеюсь на это, сэр".

"Обслуживание должно быть первым, всегда первым".

Генеральный директор прошел в свой кабинет. Он знал, что молодой Резерфорд уже пил, чувствовал это по запаху. Его это не касается. Если бы он руководил шоу воздерживающихся, тогда Керзон-стрит была бы пуста, как кладбище ночью. Он налил два виски. Он добавил немного воды.

Ему доставляло удовольствие время от времени общаться со своими младшими исполнительными сотрудниками. Что-то связанное со старением, предположил он. Ему нравилась их компания, он наслаждался их уверенностью.

"Американец, Эрлих, что ты о нем думаешь?"

"Он бывший учитель, не обычный сотрудник ФБР, материал, и не очень опытный - вы не могли представить, чтобы он пережил день в Белфасте, например. Я не сомневаюсь, что это его первое серьезное задание, и он хочет быть вдвойне уверен, что у него все получится. Что касается карьеры, он не хочет, чтобы трава росла у него под ботинками. Он представляет собой любопытную смесь. Он пройдет сквозь кирпичную стену и обратно, он воинственный и нетерпеливый, и он знает больше викторианской поэзии, чем я могу вынести, чтобы слушать ".

"Значит, ты не заурядный стрелок?"

"О, он стрелял, сэр, сначала стрелял, а потом задавал вопросы ... Это, конечно, метафора".

"А также чувства Эрлиха к парню Така?"

"Это стало очень личным делом, сэр. Человек из Агентства, который был убит в Афинах, был другом Эрлиха. И несколько дней назад на Билла Эрлиха напали - мы ночью наблюдали за местом укладки

- и был довольно сильно избит. Это тоже выглядело как работа Кольта ".

"Он хотел бы его смерти?"

"Если бы у него был шанс, сэр, без вопросов".

Генеральный директор начал расхаживать по комнате. Это были хорошие шаги, они украсили бы фарватер. Наполненный стакан вздулся, а затем на ковер за ним расплескался след виски. Он не мог созвать комиссию для оценки компетентности молодого Резерфорда. Молодой Резерфорд не ерзал, и ему это нравилось. Молодой Резерфорд стоял на своем. Это было его решение. Если бы он был прав, что ж, тогда он не получил бы похвалы, потому что о его решении никогда не стало бы известно. Если он был неправ, что ж, тогда, позор...

"Майор Так сказал мистеру Баркеру и Эрлиху, что его сын был дома. Он сказал, что его сына больше нет ".

"Это я, это он, сэр?"

"Если бы этот мальчик, этот Жеребенок, все еще был в Британии, где бы вы его искали?"

"Его мать умирает, сэр. Вот где я бы его искал ".

"Найдите его, пожалуйста, Резерфорд, и возьмите Эрлиха с собой".

"Да, сэр".

"Что ты будешь делать, когда найдешь его?"

"Местный полицейский - очень хороший человек, сэр..."

" Нет, нет, нет. Я бы не стал этого делать, Резерфорд ". Генеральный директор пристально посмотрел в лицо Резерфорда. Он подумал, что это мог бы быть приятный молодой человек, если бы у него была нормальная работа, если бы он не выбрал работу на Керзон-стрит. "Политические последствия здесь длиной с вашу руку. Связь с Ираком и т.д. и т.п. Нет, лучшим способом выбраться из этого осиного гнезда было бы заставить Эрлиха убить его. Пожалуйста, никакой рекламы, просто мертвый ".

14

В костер была насыпана куча угля, горел хорошо. Он сидел в мягком кресле, а кошка была у него на коленях. Это была женская комната, он мог это видеть. Небольшие предметы мебели, светлые занавески, изящные фарфоровые украшения и расположение печатных картин на стенах отличались аккуратностью. В этой комнате можно было чувствовать себя как дома, и там пахло гамамелисом.

Билл не знал такой комнаты с тех пор, как покинул дом своих бабушки и дедушки, расположенный у пристани для яхт в Аннаполисе, с тех пор, как уехал на запад, в колледж в Санта-Барбаре. В комнате было место, где можно было закончить отличный день.

Она налила ему хорошего вина. Она приготовила ему тортеллини с хорошим соусом. Она была просто чертовски хорошей девушкой, она пригласила его в свой дом и усадила у огня, и она втирала гамамелис в желто-темные кровоподтеки на его лице и в промежности.

Она услышала шум такси перед ним. Она оборвала себя в своем описании того, каково это - быть замужем за служащим. Она сидела на диване, ее лодыжки были поджаты рядом с ней, юбка туго обтягивала колени.

Такси уехало. Она перестала говорить, и ее голова была поднята, прислушиваясь. Кот не двигался. Кошке было все равно, кто приходил, кто уходил, главное, чтобы колени были теплыми. Эрлих услышал скрежет ключа во входной двери. Ему пришлось ухмыльнуться... Джеймс Резерфорд возвращается домой и не может вставить свой ключ в скважину.

Отличное начало для вашего вечера дома. Третья неудача с ключом, и она спустила ноги с дивана и вышла в коридор в одних чулках.

Эрлих услышал, как открылась входная дверь.

Он прислушался.

"Привет, дорогая".

"Ты взбешен".

"Хорошее дело, дорогая".

"Всегда хорошее дело".

"Во всем виноват Д.Г."

"Давай другой".

"Честно, дорогая, он меня действительно достал. Он поймал меня, он влил мне убийственное ".

Смягчение в голосе Пенни Резерфорд, беспокойство. "У тебя неприятности?"

"Тебе не дадут полпинты скотча, если ты в беде".

"Чего он хотел?"

"Ты не поверишь в это..."

"Поверь мне".

" Он хотел поговорить о Буффало Билле..."

Эрлих услышал облегчение в ее смехе.

"Кто?"

"Ты знаешь, парень в твоей ванне, Эрлих".

"Что ты ему сказал?"

Эрлих услышал веселый перезвон хихиканья Пенни Резерфорд.

"Я сказал, что он был импульсивным, более. Я сказал, что он был слишком ученым для Службы, слишком поэтичным, на самом деле, и в любом случае, я сказал, ты поворачиваешься к нему спиной на длину кукурузных хлопьев, а он в ванне с твоей женой. Нет, я ударил его черным мячом, ха! ha! ha!"

"Заходи, пока не свалился".

Копеечный светодиод. В ее глазах было озорство. Эрлих подумал, что Резерфорд будет с трудом снимать пальто, и услышал глухой стук его дорожной сумки о полированные доски пола в холле. Она была красива, и озорство в ней было взрывным.

Вошел Резерфорд.

Резерфорд остановился.

"О, Боже..."

"Добрый вечер, Джеймс", - сказал Эрлих.

"Какого черта ты здесь делаешь?"

Эрлих сказал тихо и непринужденно, немного растягивая слова, как будто он был родом из страны крупного рогатого скота: "Я пришел принять ванну".

"Давайте, вы двое. Мы посмотрим, как Джеймс поужинает. Я думаю, ты уже достаточно выпила, дорогая. Иди и сядь, я подогрею его. Билл, поймай его, если будет похоже, что он вот-вот упадет."

Резерфорд стоял прямо. Он стоял так, словно был на параде. Он даже поправил свой галстук.

"Кроме ванны...?"

"Я возвращал твое белье, за что, еще раз, спасибо".

"Ах, да, белье... Я надеюсь, что они не крахмалили мою рубашку ", - сказал Резерфорд. "Остальное, кстати, исправлено.

Нам дан карт-бланш на розыск Кольта. Это мой постоянный приоритет. Больше никаких побочных шоу, ты будешь работать бок о бок со мной, потому что так ты доберешься до Кольта ..."

Несколько позже они оба поцеловали Пенни Резерфорд на ночь и выскользнули через парадную дверь на улицу.

Резерфорд позволил ему сесть за руль. Когда он не дремал, когда не давал указания, как свернуть с M3 на A303 и повернуть направо на развилку у Стоунхенджа, он думал о Пенни.

В этом и была проблема, слишком много думал о Пенни, не хватало времени, чтобы что-то сделать с Пенни. В копеечку, жена оставила дома. .. Скала Керзон-стрит, жены, которых оставили дома. На его этаже, в отделении D, он знал о четырех мужчинах, которые в тот год съехали из своих загородных домов и обменяли собственное жилье на ночлежку в центре Лондона, холостяцкую квартиру, студию или что-то еще... Она могла бы предупредить его, она могла бы прошептать и указать на дверь гостиной, Возможно, это была ее частичка веселья, маленький смешок pretty Penny , чтобы позволить ему вести с его большой ноги. На самом деле, все шутки в сторону, они были вымыты. Можно было отбросить все отговорки, Но нет, она не предупредила его, потому что ей было наплевать на то, что он вел себя как невоспитанный зануда. Он просто поблагодарил свои звезды за то, что не раскрыл истинную суть этого. Волосы у него на шее встали дыбом при мысли об этом. Тем не менее, некоторый комфорт есть. Плотный, как сова, и все еще хороший служака. Хороший обслуживающий персонал и ужасный муж. Продолжай путь, которым они направлялись, и он, конечно, в мгновение ока оказался бы в холостяцкой квартире.

Они оба притворялись спящими, и они оба бодрствовали.

На часах внизу, в гостиной, пробило полночь.

Сара знала, что проблема была новой. Он спал после последнего сеанса с менеджером банка, и он спал после того, как вернулся после задержания полицией учреждения. Он играл с ними в "Скрэббл" и был уверен, что выигрывал всегда либо Фрэнк, либо Адам. Он был таким же, как любой другой родитель. Он был похож на отцов, которых она видела у школьных ворот, встречающих своих детей. Рядом с ней он крутился и выворачивался.

Она протянула руку, чтобы коснуться его плеча, почувствовала, как он отшатнулся от нее.

"В чем дело, Фредерик? Что случилось?"

Это вылетело из него потоком.

"Что бы я ни делал, это для тебя и для мальчиков. Что бы я ни собирался сделать, это только для тебя и для Адама и Фрэнка. Только для тебя, только для них. Что бы я ни сделал, что бы я ни собирался делать, не слушайте никого. Это только для тебя... " И больше ничего.

Ее вопросы отражались от его угловатого плеча.

Машина была там же, где и в прошлый раз, на подъездной дорожке к дому полицейского, оставленная перед его затемненными окнами.

Этой ночью было больше света, виднелась половинка луны и разорванные быстро движущиеся облака, и они обогнули деревню и подошли к лесу с восточной стороны.

Он услышал хруст сухих листьев.

Он лежал в древесном суглинке. Он использовал свой бивуак в качестве подстилки. На высоте был сильный ветер. но там, где он был, деревья защищали его от холода. Деревья не колыхались, не этой ночью. Он не слышал, как рухнула убаюкивающая ветка.

Это была не отломанная ветка, на которой были раздавлены листья.

Резерфорд находился слева от него, вне пределов досягаемости. С того места, где он находился, Резерфорд мог видеть передние ворота поместья и мог обозревать хозяйственные постройки, которые когда-то были сараями для пони и двуколок, прямо до главных ворот. Эрлих наблюдал за светом в окне на лестнице, и он мог видеть кухонную дверь.

В пустой кухне горел свет

Он услышал треск ветки.

Он услышал тихое, прерывистое горловое рычание

Быстрое, внезапное движение. На Эрлиха обрушился весь его вес. Удар веса на его плечо и спину.

Острая боль в его шее. Много нащупываю кобуру. Вес был на его спине и давил на кулак, который цеплялся за рукоятку "Смит-и-Вессона". Пульсирующий рев в ушах и рваная рана на коже. Рука на пистолете, пистолет чистый, поворачивается и перекатывается. Тяжесть и боль преследовали его, когда он крутился, перекатывался. Пистолет положен. Пистолет прижат к его груди. Неприятный запах изо рта выливается на его шнуровку. Рычание, и тяжесть, и боль.

Он выстрелил...

Продолжал стрелять...

Эрлих продолжал стрелять до тех пор, пока не прекратился шум, пока не исчез груз, через шесть патронов в патроннике "Смит-и-Вессона" и по кругу, пока не раздался только звук удара курка о мертвые головки патронов.

Резерфорд был над ним, и фонарик Резерфорда освещал ветви деревьев и корни вокруг него, а также заросли ежевики. Резерфорд спросил, все ли с ним в порядке. Он услышал беспокойство в голосе Резерфорда. Да, он был в порядке. К. Была боль в перерезанной шее, и дыхание было полностью высосано из легких весом, и его уши были взорваны от глубокого горлового рычания и грохота выстрелов, но он был в порядке. К. Факел дрогнул, приблизился к нему. Фонарик нашел это. Боже, этот ублюдок был огромен. Разложенный, он растянут во всю длину, и во рту у него была кровь, кровь на зубах.

Он только однажды видел большую немецкую овчарку, которая наполовину тянула на себя надзирателя, в Федеральной тюрьме в Марионе, штат Иллинойс. Был выстрел в голову, и был выстрел в грудь, и был выстрел, который, казалось, сломал собаке правую заднюю ногу.

Они услышали приближающиеся шаги. Не было никаких попыток сокрытия. Звук шагов без колебаний пробирался сквозь подлесок из глубины леса. Чертовы пальцы дрожат. Револьвер поднят, цилиндр вынут, ладонь обхватывает ствол, чтобы вытряхнуть стреляные гильзы. Шаги приближаются к ним.

Вставляем новые патроны в патронник.

Фонарик высветил ее. Там были ее заляпанная грязью куртка, джинсы и большие ботинки. Ее волосы были ярко-рыжего цвета. Эрлих пошел в присед и прицелился. Он мог видеть, что у нее не было оружия, но он присел и прицелился, а его указательный палец правой руки был согнут на уровне спускового крючка. Резерфорд держал ее в луче своего фонарика. Она никогда не замедлялась. Казалось, она видит сквозь силу луча, который ослепил ее. Эрлих помнил, чертовски хорошо, избиения и пинки. Он вспомнил свои собственные крики. Он вспомнил ее запах, когда она была в футе от него, когда он присел и прицелился. Она ни разу не взглянула на него.

Она подобрала собаку. Она подняла его, как будто это была овца или мертвый олень. Он, должно быть, весил 40 кг. Она накинула его на плечи, и кровь из собачьей пасти закапала на ее куртку.

Она посмотрела на него тогда, и он почувствовал ненависть в ней.

Она ушла, обратно в глубину леса.

Он пригнулся, он целился в нее все время, пока мозг факела удерживал ее.

Звуки разносились над полями, где собирался легкий морозец. Он слышал все выстрелы.

Он спал урывками с тех пор, как его сын в последний раз сидел с его женой, держал ее за руку. Не браконьерский дробовик, не охотничье ружье.

Он узнал полный патронник разряженного револьвера.

В деревне не было револьверов, ни одного, о котором он когда-либо слышал. Револьверы предназначались как для солдат, так и для вооруженных полицейских.

Он лежал на спине в холодной постели без сопровождения.

Однажды один человек, друг его отца, человек, который стрелял дичь в Танганьике между войнами, сказал ему, что самым опасным животным в буше является леопард. Мужчина сказал, что леопард безопасен только тогда, когда у него отрезана голова.

Он думал, что американец в Реформ-клубе подумал бы о его мальчике как о леопарде. И если судить по синякам на лице мужчины и крикам в лесу ночью неделю назад, то американец был прав насчет леопарда.

И шесть выстрелов были на поражение. Шесть выстрелов - это то, что он сделал бы почти 50 лет назад во Франции для убийства.

Он лежал на спине, уставившись в темноту потолка.

Ему сказали бы, они пришли бы сказать ему. Он прислушался к скрипу автомобильных колес по гравию подъездной дорожки.

Выстрелы были слышны по всей деревне.

Каждая живая душа питалась слухами о том, что Колт был дома, что у машины были сняты шины, что американца избивали до тех пор, пока он не начал кричать, спасая свою жизнь, в высокой роще за поместьем, что за Колтом следили.

Билли, и Зап, и Чарли, и Кев, и Даззер, и Зак, и Джонни, и управляющий банком из Уорминстера, и адвокат из Шептона, и участковая медсестра, и олд Вик в пабе, и женщина над почтовым отделением, и арендатор Хоум Фарм, все они услышали выстрелы, и все они подумали о Кольте.

Когда Фрэн добралась до своего дома, коттеджа на грунтовой дороге мимо того места, где когда-то была церковь, старый Бренни сидел в своем кресле у плиты. Фрэн стояла в дверях с собакой, ее Рокко, на плечах, и она видела гнев, который он разделял с ней. Они взяли лопату и фонарик, который он использовал, чтобы загонять кроликов в их страхе, и они пошли к старой обвалившейся каменной стене, которая отмечала край заброшенного кладбища церкви. Было достаточно дождя, чтобы облегчить глубокое копание. Они по очереди копали в тишине.

Для Эрлиха было бессмысленно, что они должны оставаться, но он не собирался первым объявлять остановку. Он подобрал гильзы, они засыпали листьями собачью кровь, они отошли на сотню ярдов на восток. Все еще можно было разглядеть кухонную дверь особняка и большую часть подъездной дорожки.

При первом мазке серого рассвета Резерфорд нарушил долгое молчание между ними.

"Где ты взял эту штуку?"

"Я получил это, и я сохраню это".

"Это чудо, что половина полиции округа не прочесывает леса в поисках тебя. Возможно, так оно и есть. Они не произведут и сотой доли того шума, который производил ты ".

"Что бы ты хотел, чтобы я сделал?"

"Чертовски хорошее скрытое наблюдение, настоящая команда "А".

"Не мочись на меня. Я не какой-нибудь Рэмбо с гор... "

"Действительно, нет".

"Ты бы заставил меня использовать кухонный нож? Этот монстр вцепился бы мне в горло".

"Я просто заметил, что мы стали довольно публичными".

Эрлих сказал: "Но больше нигде нет".

Резерфорд сказал: "В том-то и жалость, что так получилось. Это то, где мы должны оставаться ".

"Каждую чертову ночь, пока он не придет..."

Она не должна была выглядеть такой чертовски удивленной. Он только сказал, что отвезет мальчиков к школьным воротам, высадит их, а затем отвезет в заведение. Она не должна была выглядеть так, как будто он предложил бегать голышом по Букингемскому дворцу.

Это было решение Фредерика Биссетта отвезти мальчиков в школу и прибыть в заведение на 15 минут позже обычного.

Он сам решит, когда ему следует позвонить Кольту. Он должен был решить, примет ли он их предложение о работе.

На этот раз она не стала с ним спорить. Только тот раз, когда она не оспаривала авторитет своего мужа. Она не собиралась ничего оспаривать, когда он был главой отдела, когда он руководил исследовательским подразделением, когда он был богат и уважаем.

Он подвез мальчиков к школьным воротам. Он сделал все, что мог. Он говорил о команде "Ливерпуль" и их новом нападающем. Он говорил о сборной Австралии по крикету. Он остановился у газетного киоска на Малфордс Хилл и купил каждому по два комикса...

Они бы договорились, они бы все уладили. Множество семей отправились на заработки за границу и взяли с собой своих детей. Это было их будущее, о котором он беспокоился, их будущее и Сары.

Он бросил мальчиков. Они его не целовали. Ему бы хотелось, чтобы они проявляли к нему привязанность. Они выбежали из машины на школьную игровую площадку... Была одна вещь, по которой он будет скучать, клянусь Богом, он ее упустит: шанс увидеть лица Рубена Болла, Кэрол, маленького болезненного Уэйна и Офицера службы безопасности, когда они обнаружат, куда он ушел.

На первом этаже разрушающегося здания в древнем Старом городе, части Багдада, заселенной двенадцать веков назад Абу Джафаром аль-Мансуром, был найден радиопередатчик. Именно обнаружение передатчика в комнате, где он жил один, удвоило пытки, которым подвергался курд, а также удвоило число офицеров, которые теперь участвовали в расследовании.

С прибытием каждого нового офицера в камеры для допросов Департамента общественной безопасности, таким образом, спрос на признание рос, поэтому винт был повернут.

К тому времени, когда полковник добрался до подвальных камер, курд, и это было все, о чем он молился своему Богу, был близок к смерти.

Полковник видел кровавую бойню, учиненную пулеметными очередями в человеческих рядах врага под Басрой.

Он видел головы людей, разнесенные на части револьверным огнем; он видел предсмертные судороги тех, кого вешали на самодельных виселицах. Но даже полковника затошнило, он почувствовал, как к горлу подступает желчь, когда увидел, что сделали с курдом.

Они удалили ногти с его рук, ногти на ногах с его ступней. Они били по подошвам его ног резиновыми дубинками. Они использовали аль-мангану, зажим на его пальцах, который был затянут. Они оторвали одно из его ушей. Они растерли его пенис до состояния окровавленной черносливины. Камера отозвалась эхом ярости полковника. Он снял с курда кандалы, которые подвешивали его к потолку. Он потребовал, чтобы немедленно привели врача. У него не было никаких чувств к курду, но он испытывал неконтролируемый гнев к тем, кто руководил допросом, в результате которого они потеряли подозреваемого.

Курд не договорил. И даже когда его спускали с потолка, его молитва была услышана и, погружаясь глубже в волну за волной боли, он умер. С момента его ареста прошел 21 час.

Полковник потребовал продолжить скрытое наблюдение за ящиком после остатка. Это было все, что у них было. Он пообещал обвинение в измене любому человеку, который не справился со своим долгом.

Раздался стук. Его дверь открылась. Это был шарик в дверном проеме.

"Эй, Фредерик, у тебя есть минутка?"

Забавно, но на самом деле он больше не боялся этого человека.

Они заставят его страдать, когда обнаружится, что он потерял старшего научного сотрудника.

"Что я могу для тебя сделать, Рубен?" Он услышал прохладу в собственном голосе. Бывали случаи, когда он вставал, когда Болл входил в его комнату.

"Тот человек, который приходил..."

"Что насчет него?"

"Я хотел, чтобы вы знали, что я считал его расследование здесь позорным".

"Я ожидаю, что он сказал бы, что он всего лишь делал свою работу ... "

"Это чрезвычайно разумно".

"... Тем не менее, я сказал ему убираться к черту".

"Ты сказал ему убираться?"

"О, да. Это то, что я ему сказал. Честно говоря, он зашел слишком далеко.

Я не уверен, что не применил к нему немного насилия. В любом случае, он пошел, как было велено ".

Он увидел удивление на лице Болла. "Я просто хотел, чтобы ты знал, что я тебе сочувствую".

"Спасибо тебе, Рубен".

"О, и вы должны знать, что я оценил вашу статью очень высоко.

Хорошая работа... "

"Еще раз спасибо тебе, Рубен. Я надеюсь, что у вас будет приятная поездка в Соединенные Штаты ".

Он уставился на закрывающуюся дверь.

Если бы он действовал быстро, если бы он действовал тогда, когда этого хотел Кольт, тогда Болл просто прибыл бы в Ливермор или Лос-Аламос, или куда там еще этот ублюдок себя чествовал. Просто убрал ноги под стол, когда сработала бы тревожная кнопка. Старший научный сотрудник из зоны H исчез, что заставило бы маленькие толстые ножки Болла поджать его маленькую толстую задницу, спешащую обратно на самолет домой.

Пришло время сделать его звонок.

Со своего стола у окна Кэрол видела все, что двигалось перед зданием H3. Она увидела, как Фредерик Биссетт ушел, и поняла, что он, должно быть, покинул здание через аварийную противопожарную дверь рядом со входом в лабораторную секцию.

Она увидела, что он сгорбился, как будто он был заморожен, как будто он вжал шею в воротник своего плаща, почти как если бы он пытался спрятать свое лицо. Болл разговаривал по телефону, глядя в окно. Болл видел, как Хинт садился в свою машину, и с новым изумлением подумал о том, что Биссет вышвырнул Резерфорда из своего офиса.

Бэзил выполнял болезненную еженедельную обязанность, которая все еще беспокоила его после стольких лет в Заведении. Бэзил запечатывал пластиковые пакеты, в которых были его фекалии и моча. Бэзил ненавидел ходить в уборные медицинской физики для выступлений, и у него было разрешение предоставлять Ins еженедельные образцы, где бы он ни выбрал. Бэзил постучал в окно. Шина его велосипеда была проколота. Он стучал в окно и кричал. Он хотел, чтобы Биссетт передал его образцы в медицинскую физику, не слишком много просил. Но у Биссетта воротник плаща был поднят до ушей, и он не слышал. Бэзил с раздражением наблюдал, как "Сиерра" выезжает со стоянки.

Кольт записал, во сколько Биссетт надеется добраться до вокзала Паддингтон, и сказал ему любой ценой избежать слежки до вокзала.

В его животе ощущался слабый трепет страха. Он ненавидел страх. Кольт хотел вырваться, уйти, за пределы досягаемости страха.

Если бы она не увидела эмблему E II R на портфеле англичанина, хозяйка вполне могла бы вызвать полицию. Они были двумя грязными существами. Они размазали грязь по ее коридору, по ее комнате для завтраков, по ковру на лестнице и по всем двум ее спальням. Англичанин указал в качестве своего адреса в ее регистрационной книге: "c /o Министерство внутренних дел, ворота королевы Анны, Лондон", а американец написал: "c /o Посольство Соединенных Штатов Америки, Гросвенор-сквер, Лондон". Ну, любой может придумать адрес, и у них были грязные лица, руки и одежда. И она не прожила в Уорминстере всю свою жизнь, чтобы не узнать запах непромокаемой куртки the American. От мистера Эрлиха воняло кордитом. Ну, очевидно, они играли в армейские игры в Школе пехоты, и мистер Эрлих, возможно, был самым грязным американцем, которого она когда-либо видела, но его манеры были прекрасны. И мистер Резерфорд заплатил наличными за неделю бронирования.

Все утро и вторую половину дня хозяйка была одна в гостевом доме с двумя спящими мужчинами. Ее обычные гости, по большей части коммерческие представители, не вернутся до того, как она подаст свой ранний ужин. Англичанин и американец сказали, что не будут есть в.

Ближе к вечеру, после того как она вывела своего ретривера на прогулку, она поднялась по лестнице со своей пластиковой лейкой, чтобы помазать герань. Она видела, как американец, одетый только в боксерские трусы, вышел из комнаты англичанина и пронес переносной телефон через его собственную дверь.

Подслушивать разговоры ее гостей было ее радостью, ее удовольствием - ее покойный муж называл это ее пороком.

"Джо, я не могу. Я просто не могу..."

Голос американца был удивительно мягким и вкрадчивым для такого крупного мужчины, подумала она.

". Джо, это неразумно. Ты хочешь поехать в Момбасу, отлично, я бы хотел поехать в Момбасу. Ты можешь, я не могу. Конец истории..

Он становился довольно сердитым, и она не думала, что ей это нравится

|o. Здесь был бедный мистер Эрлих по уши в грязи и с оружием...

"Джо, не продолжай, не становись, черт возьми, колючей. Начало и конец этого в том, что я не могу оторваться. Нет, никаких шансов.

Хех, Джо, ты слышал, что случилось с "Олл Старз" в Неаполе?. .. Это очень плохо, это ужасно... Послушай, это не мой выбор. Вбей это себе в голову... Хочешь поехать в Момбасу, отправляйся в Момбасу. Это несправедливо, Джо... Да, ты посылаешь мне открытку, ты делаешь именно это..,"

Она скользнула в дальний конец лестничной площадки, она услышала, как американец вышел из своей комнаты, подошел к двери англичанина.

Они ушли в сумерках, когда первые из ее вечерних гостей зарегистрировались. Англичанин был резок, как и в то утро. Американец был подавлен, бедняжка, и, казалось, подпрыгнул примерно на два фута, когда собака вышла из ее гостиной и обнюхала его брюки. Она никогда не выезжала на каникулы за пределы Соединенного Королевства, но подумала, что американцу, должно быть, обидно, что он не может отпроситься с работы, чтобы сопровождать своего Джо в Момбасу. С другой стороны, она всегда говорила, что жизнь не обходится без разочарований, и за долгое вдовство она узнала, что это правда.

Председатель Объединенного разведывательного комитета не нравился Генеральному директору. Он досрочно ушел в отставку со скамьи подсудимых Апелляционного суда. По мнению генерального директора, он был типично отчужденным, высокомерным судьей, занимающим высокие посты, и совершенно неуместным в коридорах Керзон-стрит.

"Я проинформирую премьер-министра. Ты можешь на меня положиться".

"Это касается моего отдела".

"Не совсем верно. У Сенчури тоже есть позиция, как и у вас есть ваша. Лучше, чтобы третья сторона говорила за вас обоих ".

"Это может привести к большим неприятностям, и, честно говоря, мы недовольны".

"Это будет только ухо премьер-министра, никаких других. Я уверяю вас, что никаких последствий не будет, при условии, что ваши люди будут работать удовлетворительно ".

"Ты идешь на огромный риск... "

Бывший судья, человек, привыкший к малодушному раболепию своего суда, обуздал. "Я не думаю, что премьер-министр воспримет это таким образом. У меня нет. Мы хотим, чтобы это существо умерло. К сожалению, мы хотим, чтобы наши отношения с этой страной оставались нетронутыми. И мы хотим, чтобы американцы отстали от нас. Этот курс удовлетворяет всем трем требованиям. В чем трудность?"

"Стрелять в людей, даже в англичан, которым неудобно убивать американцев, - это трудность".

"Честно говоря, ты меня удивляешь. Я не ожидал, что кто-то в вашем положении проявит брезгливость."

Генеральный директор решительно сказал: "Это в движении, если он все еще в стране и если с ним можно связаться, то это произойдет".

"Первый класс... У вас есть моя поддержка, и у вас будет поддержка премьер-министра, при условии, что ваши люди выполнят работу должным образом ".

"Ты спрашиваешь о многом у моих людей ... "

"Тоже совершенно верно. И вам не удастся убедить меня, что вы никогда не проводили казнь. Я полагаю, в вашем отделе полно опытных людей. Я, конечно, надеюсь на это ".

Когда генеральный директор ушел, он сделал все, что мог, чтобы не хлопнуть дверью в кабинет председателя. Он вышел в Уайтхолл из Кабинета министров. Он отпустил свою машину. Он вернулся на Керзон-стрит в сопровождении своего телохранителя. Он хотел побыть один, он хотел подумать. Он хотел рассмотреть Джеймса Резерфорда, младшего в отделении D, на чьи неопытные плечи было возложено так много. Так много требовалось от его людей, от молодого Резерфорда и от американца, которого он не встречал и не хотел знать.

Кольт стоял у двери гостиничного номера, потому что он знал, где камера была спрятана внутри шкафа, за слегка приоткрытой дверцей. Он знал, что дверца шкафа полностью закрывала его от видеокамеры.

Биссетт чуть не поцеловала его, когда они встретились в конце платформы на Паддингтонском вокзале. Он качал руку, он цеплялся за свою руку всю дорогу через вестибюль вокзала, в "Грейт Вестерн", через вестибюль отеля к лифту и по дороге в номер.

Кольт прислушался.

Он был позади Биссктта.

Там были военный атташе и помощник военного атташе, а также Фауд и Мамир. Это была их работа - говорить.

Задачей Кольта было привести Биссетта и сопроводить его прочь.

В этом заключалась его работа. Они налили Биссетту выпить, и Колт видел нервозность мужчины, когда тот держал стакан двумя руками и все еще прихлебывал его из уголка рта на рубашку. Они снова наполнили его стакан, усадили Биссетта и просмотрели анкету. Похоже на заявление о приеме на работу ... Не то чтобы Кольт знал что-то важное о заявках на работу. Они настаивали, чтобы быть уверенными, что у них есть настоящая вещь. Вопросы и ответы роились в голове Кольта. Место работы: здание H3...

Работа для: Рубена Болла и Бэзила Кертиса... Текущая работа: Физика имплозии... Конкретная текущая работа: Разработка крейсерской боеголовки в качестве замены для сбрасываемой боеголовки WE-177...

Деталь текущей работы: Физическое взаимодействие материальных элементов в макросекунду детонации... Кольт не знал, что такое тритий, и он не знал о бериллии. Он не слышал о галлии. Он понятия не имел о изготовленной плутониевой сфере.

Он увидел, что к Биссетту вернулась уверенность. Биссет получил сообщение. Эти парни также не имели понятия ни о тритии, ни о бериллии, ни об окиси дейтерида, ни о галлии, ни о плутонии, они просто выполняли задание, которое пришло в виде кода с телетайпов.

Уверенность Биссетта росла, потому что даже он мог понять, что вопросы были заданы им. Биссет был лучшим в школе с ответами на все вопросы. Биссетт расцвел.

Военный атташе вышел из комнаты. Он унес с собой вопросники и ответы, которые предоставил Биссетт.

Помощник военного атташе попросил Биссетта, пожалуйста, быть терпеливым. Намир дал ему еще выпить. На этот раз канапе не было.

Биссетт слишком много болтал, как будто выпивка подействовала на него и как будто его чувство собственной важности победило страх. Он задавал все вопросы. Где бы он жил? Какой должна быть рабочая зона? Кем были бы его коллеги по работе?

Казалось, они по очереди вешали ему лапшу на уши. Он жил бы в лучшем жилье, оснащенном лучшей европейской техникой. Его рабочее место было бы самым современным и изощренным, какое только можно построить за деньги. Его коллегами были бы лучшие ученые, приехавшие со всего мира, чтобы присоединиться к команде, которая уже имеет на своем счету очень много выдающихся достижений и приветствовала бы приход И.Р. Биссетта.

Помощники военного атташе, Фауд и Намир, намылили ублюдка, и все время ему льстили. Фредерик Биссет ел у них из рук, и напиток лился рекой. Через час военный атташе вернулся.

Он чопорно встал перед Биссеттом и пожал руку жалкому ублюдку.

"Для нас это искренняя честь".

Стекла были подняты. Кольт мог видеть, как румянец удовольствия разлился по лицу Биссетта. Не проблема Кольта, не в том случае, если Биссет хотел поехать и похоронить себя в Ираке, когда ему не нужно было.

"Вы будете самым ценным членом нашего научного сообщества... "

Кольт сказал: "Лучше раньше, чем позже. Мы не предоставили доктору Биссетту возможности сообщить вам, что он находился под пристальным вниманием Службы безопасности и что вчера утром его допрашивали. Было бы желательно переместить его быстро ".

Биссетт невнятно пробормотал свое объяснение. На их лицах была тревога.

Кольт сказал: "Мы просто вытащим его, прежде чем сетка закроется".

Bissett был просто упаковкой. Он остался наедине со своим напитком и своим смущением. Рядом с ним они обсуждали время полетов, расписания.

Ему сделали предложение, он принял, он больше не был в центре внимания.

Военный атташе сказал: "Завтра ночью мы можем задержать самолет".

Кольт сказал: "Он работает завтра, совершенно нормально. Он уходит с работы, я заберу его, отвезу в Хитроу ".

Военный атташе кивнул. "Завтра вечером".

Биссетт перерезал их обоих, его голова тряслась, он тыкал пальцем. "Подожди минутку. Ты забываешь... Я имею в виду, ну, мои семейные договоренности должны быть ..."

Военный атташе сказал: "Вы никому не говорите, доктор Биссет. Вы не принимаете никаких мер. У тебя обычный день".

"Но я не могу просто... Моя жена, она должна..."

Он предположил, что именно там заканчивались все подобные вещи. Грязный маленький человечек, у которого слишком много выпивки и недостаточно еды в желудке, стоит и жалуется на свое замешательство в гостиничной спальне. Сейчас нет времени на лесть, нет времени договариваться, уговаривать жену. И слишком далеко зашел по дороге, чтобы отступать.

Кольт сказал: "Если вы не сделаете то, о чем вас просят, доктор Биссет, вы отправитесь в отставку на 20 лет".

В своем неосвещенном кабинете, когда холод проникал сквозь открытое окно, швед услышал обрывки разговора.

"... Он мог быть лучше, он мог быть хуже".

" Он хочет прийти, доктор Тарик... Хочет, конечно, это важно?"

" Он не высокопоставленный мужчина, но тогда высокопоставленных мужчин хоронят с администрацией... Вы оказали мне хорошую услугу, полковник."

"Для всех нас является привилегией служить Совету революционного командования".

"Формирование команды - дело тонкое. Этот человек сам по себе не важен. Но для общей игры команды он жизненно важен ".

Его пальцы в темноте были неуклюжи на циферблатах приемника. Он почти мог слышать медленное вращение катушек.

"Мои люди говорят, что он очень впечатляющий, хороший человек ... "

У него левая сторона гарнитуры была зажата в ухе, правая сторона была за ухом. Левым ухом он слышал разговор, насколько мог. Правой рукой он прислушивался к любым шагам в коридоре. Каждая медленная минута была худшей, каждая последняя минута была пыткой. Своим носовым платком он вытер пот, выступивший у него на лбу. Они хотели большего, а у него было пока так мало. Он услышал телефонный звонок в своем левом ухе. Тогда только барабан..У меня есть кондиционер. Затем в его левом ухе отчет полковника: "Он приближается. Подтверждено, доктор Биссетт приедет завтра вечером. Мы задержим самолет, если необходимо; он вылетит из Лондона завтра вечером ".

"Вас следует поздравить, полковник".

"Возникли неожиданные трудности с охраной Биссетта, поэтому доктор Тарик Тай должен немедленно уехать ".

"Вы бы не потеряли его, полковник?"

"Положи на него руки, доктор Тарик, это превосходные руки", - Швед судорожно глотнул воздух. Так изношен поздним вечерним бдением. Он глотнул воздуха, и его вздох свидетельствовал об облегчении. Он получил то, что они от него хотели. Лихорадочно он разобрал винтовочный микрофон, и приемник, и антенну. Он просунул руку между планками жалюзи и медленно закрыл окно.

Через пятнадцать минут после того, как полковник доложил директору Комиссии по атомной энергии, что Фредерик Биссетт следующим вечером отправится из Лондона в Багдад, швед прошел со своего рабочего места в свое маленькое бунгало. Высокая, неуклюжая фигура со светлыми волосами была знакома всем охранникам, которые патрулировали территорию между офисами и лабораториями и жилой зоной. Ему не был брошен вызов, и его не обыскивали.

"Это просто глупо, Джеймс".

"Никогда бы не подумал, что герой из Бюро мог заметить каплю дождя, легкий ветерок ... "

"Заметили? Я даже не могу разглядеть циферблат своих наручных часов ".

"Сейчас без восьми минут два".

"Это все, что ты знаешь. Я думаю, твои часы утонули час назад. Мне больше кажется, что пора возвращаться в постель ".

Ветер шумел в верхушках деревьев, и непрерывно лил дождь. Долгое время не говорил и не двигался. Только смотрел. Раз, другой, в спальне зажегся свет. И во второй раз Резерфорд наблюдал, как старик спускался по лестнице, и на кухне загорелся свет, и когда он вернулся наверх, свет на кухне продолжал гореть.

Эрлих внезапно сказал: "Я звонил своей девушке сегодня днем. Она с C.B.S. в Риме. Извините, но вы платите за звонок ..."

"Если мы сделаем все, что от нас ожидают, юный Баффало, я не думаю, что они поднимут много шума".

"Она хотела, чтобы я поехал в Руане, сказал ему, что мне нужен отпуск, и сам отправился в Момбасу. Я имею в виду, это просто идиотизм. Был даже не дружелюбен, когда я сказал, что я здесь связан. Ты знаешь, что я сделаю, когда это дело закончится? Я пойду в горы. Моя мама в горах. У меня есть хозяйственный магазин и закусочная с моим отчимом. Немного гуляйте, немного стреляйте, никогда не читайте газет, выбросьте телевизор в мусорное ведро ".

"Они все так говорят. Это невозможно ... Хех."

"Мы уже несколько месяцев не ездили вместе в отпуск ..."

"Хех, Билл".

"Никогда она не виновата, когда не может синхронизироваться со мной, всегда я виноват, когда я работаю, а она свободна. Это женщины ... "

"Билл, заткнись..."

Эрлих уставился в ночь. Дождь попал ему на нос и в глаза. И дети, которые проделали весь путь до Неаполя и поцарапали игру, потому что шел дождь. Такого дождя не могло быть. Он увидел, как фары автомобиля медленно приближаются, затем почти остановились. Он увидел, как огни качнулись, и они зацепились за большие деревья. Эрлих поднялся, чтобы присесть на колени.

"Понял меня, Билл?"

"Понял тебя".

"Нам повезло, Билл?"

"Правильно".

Эрлих вытащил "Смит и Вессон" 38-го калибра из поясной кобуры. Он проверил это, он мог сделать это на ощупь в темноте.

Чистый счет за "Смит и Вессон".

"Ты в порядке, Билл?"

"Никогда не было лучше".

Они покинули линию деревьев. Они вышли навстречу силе ветра и зубам дождя. Они начали ходить. Вниз по длинному полю, спускающемуся к особняку. Внизу в большом здании загорается свет. Они подошли к первой живой изгороди.

Они потрусили ко второй линии шиповника.

"Ты поймал его, Билл".

"Чертовски верно".

Они оба бегут, оба несутся по грязи к Особняку впереди, к целевому мужчине.

15

"Ты разберешься с собакой?"

"Я займусь собакой", - сказал Резерфорд.

Они были у стены огорода. Резерфорд показал свои часы; на светящихся циферблатах было 25 минут третьего. Он не знал, почему Резерфорд должен был указывать ему время ночи.

Он вложил револьвер обратно в кобуру. Резерфорд сделал руками стремя, и Эрлих вставил в них ботинок. Резерфорд поднял Эрлиха, поднял рычагом. Это была старая стена, и раствор осыпался, когда Эрлих укрепился на вершине. Он наклонился, взял Резерфорда за руку и потащил его наверх. Они оба были на вершине стены и низко наклонены.

"Ты готов, Билл?"

"Таким я когда-нибудь стану".

Он повернулся, взял протянутую руку Резерфорда и спустился по ковру из плюща на землю. Резерфорд был рядом с ним, присев на корточки, через секунду. Он вытащил из кобуры свой револьвер, и Резерфорд жестом пригласил его следовать за собой. Резерфорд был на шаг впереди него, когда они достигли кухонной двери. Он был прижат к стене рядом с дверью, держа "Смит-и-вессон" близко к уху.

Его рука крепко сжимала рукоятку револьвера. Его дыхание стало сильно контролироваться. Его сердце билось как молот, и он подумал, что если бы ветер не ревел в деревьях вокруг дома, собака наверняка была бы уже предупреждена. Рука Резерфорда была на ручке двери.

"Л о к к и д?"

"Мы попробуем спереди... "

"Там, где он появился".

Снова Резерфорд был впереди. Сначала они отошли на 20 ярдов в огород, а затем петляли вдоль задней части дома, мимо старых цветочных горшков, мимо перевернутой тачки.

Они прошли через незакрепленную катушку поливочного шланга. Они подошли к дому сбоку, по узкой дорожке. Он стоял за плечом Резерфорда, как будто для него было важно находиться рядом с англичанином. Они были на углу дома. Он подумал, что, должно быть, перегорела лампочка переднего освещения, над входной дверью, потому что входная дверь была погружена в темноту. Рядом с дверью была припаркована небольшая машина, но она находилась за пределами полумесяца луча, отбрасываемого световым люком над дверью. И на другой стороне лужайки, за гравием, был узкий луч света, там, где он пробивался сквозь плохо задернутые шторы наверху.

"Наверху...?"

"Там, где его мать".

Резерфорд повернул дверную ручку. Дверь приоткрылась на долю дюйма. Резерфорд смотрел на него. Это был его выбор.

В его руке был мертвый вес "Смит-и-Вессона".

Он мог быстро зайти внутрь, он мог оставить Резерфорда разбираться с собакой, он мог закончить это. Резерфорд ждал его. Его выбор, потому что у него было оружие. Он чувствовал дрожь в руках и затрудненное дыхание в легких. Он знал, что его дыхание было слишком тяжелым, слишком быстрым. Он задержал дыхание, на своих условиях и в свое время он позволил дыханию с шипением срываться с его губ. Это было то, чему они учили на курсе StressFire. Это было то, чему они учили, когда ученик переходил в состояние Черное.

Еще раз. Вкалывай... и жди... медленно выходит. Затем он врезался плечом в Резерфорда. Он ударил кулаком в переднюю дверь, открывая ее.

Он был в пути.

Он собирался.

Он был полон решимости застрелить Кольта, убить Кольта.

На другом конце коридора кровавое огромное животное, казалось, слетело на него со стены. Эрлих пригнулся, рыхлый ковер выскользнул у него из-под ног. Был момент, когда он споткнулся. Он ухватился за конец перил, чтобы сохранить равновесие. Он был на нижней ступеньке лестницы. Позади себя он услышал первый лающий крик собаки, из кухни. Он быстро поднялся по лестнице, топая ногами для скорости. Он мог видеть лужу крови под дождем, где упал Гарри Лоуренс. Он подтянулся, держась свободной рукой за перила, завернул за угол коридора и стал подниматься по лестнице. Он мог видеть бледные и впалые щеки Гарри Лоуренса на носилках в афинском морге. Он ударился о верхнюю ступеньку лестницы. Дверь была приоткрыта, за ней горел свет, прямо перед ним. Собака устроила столпотворение, заблокированная Резерфордом у подножия лестницы.

Он вошел быстро, присел и повернулся

"Предохранитель" выключен. Равнобедренная стойка. Палец зацеплен за спусковую скобу. Его руки были вытянуты до предела, ЧСС, корпус был наклонен вперед под небольшим углом. Его ноги были свободны, не зафиксированы, поэтому он мог поворачивать направо, поворачивать налево. Его линия взгляда была поверх прицелов, он увидел мужчину у окна. Он увидел женщину, сидящую на стуле рядом с кроватью. Он увидел хрупкую фигуру женщины с закрытыми глазами, лежащую на кровати, обложенную подушками

Святой Боже...

Господи, нет...

Он увидел, как мужчина, майор Так, гость Реформ-клуба, отец Кольта, уставился на него, не в силах от шока говорить. Он увидел женщину, одетую как медсестра, поднимающуюся со стула, и ее ярость отразилась на пухлом лице.

"Кто ты такой?" Рычание женского голоса.

"Где Кольт?"

"Я хочу, чтобы вы знали, что в этом доме есть пациент".

"Приехал Кольт, его машина".

"Чушь... Положи эту нелепую штуку на место. Это моя машина, и я приехал один."

Святой Боже, Христос, нет... Он увидел, что женщина на кровати была в сознании, смотрела на него с ужасом, возможно, с разочарованием, ее рот был приоткрыт, глаза смотрели мимо него. Он опустил молоток "Смит-и-Вессона". Его большой палец поднял предохранитель вверх.

"Там, откуда вы родом, у вас нет никакого уважения к больным? Идите немедленно, и идите тихо ".

Он не извинился. Ему нечего было сказать. Он повернулся и вышел через дверь. Он закрыл за собой дверь. Он спустился по лестнице, осторожно ступая по мокрым грязным следам своего подъема. Он думал, что может упасть в обморок. Он оперся на перила. Резерфорд был у подножия лестницы с тросточкой, зажатой в задней части пасти собаки и крепко держащей животное за ошейник.

Эрлих прошел мимо него через парадную дверь в воющую ночь.

То, что это была его последняя ночь в его собственной стране, его нисколько не беспокоило.

Он отвел Биссетта обратно к его поезду, его рука обнимала его за плечи. Биссетт невнятно поблагодарил. Он стоял у окна поезда, пока тот не набрал скорость, и он видел, что глаза Биссетта следили за ним, насколько это было возможно видеть. Он вернулся в номер в отеле "Грейт Вестерн" и выпил стакан минеральной воды с людьми из посольства, и они обсудили свои планы на следующий день.

Они не могли обойтись без него, подумал Колт, но, очевидно, это было все, что они могли терпеть, работая с ним. Его связь с полковником сбила их с толку, хотя и привела в замешательство.

В доме было темно, когда он вернулся. Он поднялся по лестнице в свою комнату так же тихо, как когда поднимался по лестнице в доме Биссетт, и он не думал, что разбудил пару и их ребенка.

Это была его последняя ночь в Англии, и он не хотел думать об этом. Он пытался освободиться от мыслей о своей матери и ее спальне, которая превратилась в комнату больного, и от мыслей об отце и долгих, холодных днях его бдения, и от мыслей о Фрэн и ее свободе, и ее любви, и ее большой собаке, и ее натянутых проводах. Кольт выбросил эти мысли из головы, потому что они были опасны для него.

Его страной были его мать, его отец и его Фрэн, но он повернулся к ним спиной. Это ослабило бы его, если бы он сказал Фрэн, что он принадлежит ей, что он вернется, клянусь Христом, когда-нибудь к своей Фрэн. Мог бы сказать ей, но сначала ему пришлось бы сказать самому себе, и он не мог огорчать себя такой мыслью.

Жеребенок спал. Твердые очертания пистолета Ругер под подушкой не мешали ему спать.

На рассвете швед выехал на быструю прямую дорогу, которая пересекала плодородную землю между большими водными путями Евфрата и Тигра. Позади него был современный Ирак, штаб-квартира Комиссии по атомной энергии в Тувайте и разрастающийся военно-промышленный комплекс "Аль-Кака" дальше на юг, недалеко от эль-Хиллы, где производилось ракетное топливо, предназначенное для запуска ракеты средней дальности "Кондор". А за ним было древнее место Вавилона, где тысяча суданских рабочих три года трудились в любую погоду, чтобы воссоздать цитадель Навуходоносора.

Это была часовая пробежка, путешествие в Багдад.

Он увидел первые портреты улыбающегося председателя Совета революционного командования гигантского размера, и улицы были забиты утренним движением. Его рутиной было то, что он сначала зашел в кофейню отеля Ishtar Sheraton, чтобы оставить там свою машину, чтобы дети почистили ее, прежде чем идти пешком по мосту Джумхурия.

Он проигнорировал свой обычный маршрут в город, по улице Четырнадцатого Июля. Он повернул налево на улицу Имама Мусы, медленно пробираясь между грузовиками и легковушками, которые двигались в направлении улицы Аль-Кадим и нового почтового отделения.

Он помахал своим удостоверением личности полицейскому из министерства, ему указали пройти.

Биссетт проехал через Фалькон Гейт в обычное время, вокруг него были те же машины, что и каждое утро. Это было то, что они сказали ему, обычный день, его последний день.

Но он уже был незнакомцем. Он ехал по Третьей авеню, осматривая районы F и B, как это сделал бы незнакомец, и огромное серое прямоугольное здание, в котором размещалось лазерное оборудование, а затем четыре высотных дымохода, а затем большую часть района A, а затем колосс, который был A90.

Он больше не принадлежал.

Сегодня его не волновало, поступит ли A90 в эксплуатацию с опозданием на два года или на три. Для него не имело значения, будет ли отменена четвертая подводная лодка "Трайдент", будет ли когда-либо разработана и изготовлена новая ракета крылатого базирования, которая заменит бомбу WE-177.

Он увидел здание H3 таким, каким его увидел бы посторонний. Это больше не было его местом работы, больше не было его вторым домом.

Если бы не уверенность, которую он испытывал к молодому человеку, то он никогда бы не осмелился, сказал он себе, вернуться, чтобы сыграть этот последний акт, как обычный день. Он снова показал свое удостоверение личности. Он отнес свой плащ и портфель с бутербродами и термосом в H3. Он улыбнулся Кэрол, он кивнул Уэйну, он ответил на звонкие приветствия секретарей. Бэзил вошел следом за ним, дрожа от холода, снимая велосипедные зажимы с лодыжек. Бэзил никогда не вступался за него, и слово Бэзила могло перевернуть чашу весов в его продвижении. Кэрол и помощники секретаря всегда оказывали ему лишь символическое уважение. Уэйн насмешливо посмотрел на него. Он был чужим для них всех, он был чужим в течение многих лет.

"Привет, Фредерик..."

"Да, Рубен?"

Болл, весь преисполненный чувства собственной важности, вошел в приемную.

"Завтра, послушай, очень интересно, но ты придешь на. P.S.O,/

Собрание S.P.E.O.?"

" Я не..."

"Нет проблем, Фредерик, они тебя не съедят. Я пойду, а Бэзил слишком занят. Просто пойди и запиши, смотри, чтобы они не решили ничего глупого. Это в A45 / 3, в 9.15. Ты можешь сделать это для меня?"

"Конечно".

"Хороший человек".

Конечно, он согласился бы присутствовать, но. Старшим главным научным сотрудникам и старшим главным инженерам придется обойтись без него, потому что он будет в Багдаде.

"Отлично, рад, что застал тебя... Прощай, все".

"До свидания", - сказал Биссетт и пожал Боллу руку. "Пришлите нам открытку".

Он пошел в свою комнату.

Это должен был быть обычный день, именно такой. Он включил свой терминал и дал экрану время прогреться. Просто еще один день, последний день незнакомца.

Это было время, которое Саре меньше всего нравилось проводить дома.

Это было после того, как он ушел на работу, а она вернулась после того, как проводила мальчиков в школу. Кровати нуждались в заправке, белье мальчиков лежало на полу в их спальне, принадлежности для завтрака все еще были на столе. Она приготовила кружку растворимого. Она сидела за кухонным столом. У нее было радио, воспроизводящее телефонный звонок.

Снова пьян, вот кем он был, и почти в полночь, когда он вернулся домой. Она, конечно, не спала, потому что достигла той стадии, когда задавалась вопросом, сколько еще времени пройдет, прежде чем она позвонит в полицию или начнет обзванивать больницы. Он сказал, что задержался на работе - она, конечно, уже знала, что он не мог принести документы - и что он зашел в бар в Пограничном зале. Но он никогда не работал допоздна и никогда не ходил в "Бордер Холл", а первый и последний раз, когда он слишком много выпил, был на вечеринке у Дебби, когда он весь вечер просидел в углу с молодым человеком из Джин.

Это было то утро, когда она должна была быть у Дебби. Ее голова была опущена в замешательстве, и кровати остались неубранными, а белье неубранным, а тарелки все еще стояли в раковине. Она поднялась наверх, оторвавшись от приготовления обедов для мальчиков, а он все еще был в их спальне. Она стояла в дверях, а он не знал, что она была у него за спиной. Она смотрела, как он укладывал в чемодан костюм, который взял с собой в Нью-Мексико, - самую близкую к летнему вещь, которая у него была. Она видела, как он открыл второй снизу ящик своего комода и достал свои летние рубашки, и положил их в футляр, а футляр вернул на шкаф.

В ее голове кипела неразбериха из-за того, что Фредерик, казалось бы, внезапно сорвался, после истории с полицией, давления, очевидно, из-за его работы, недель, когда он почти не разговаривал с ней вообще, теперь это странное дело - водить мальчиков в школу, водить их купаться, играть с ними в игры. Он прощался? Это было так, как если бы он стоял в дверях - точно так же, как она была этим утром, - наблюдая за ней на кровати Дебби с Джастином.

Этого не могло быть, но она чувствовала слабость от осознания того, что разрушила свой дом, возможно, даже свела Фредерика с ума, безусловно, поставила под угрозу счастье своих детей из-за этой одной огромной ошибки, этого великого падения от благодати. Этого оказалось недостаточно. Недостаточно потертый. Она жаждала более длинного, более осветляющего падения. Недостаточно, Джастин, ни в коем случае недостаточно, и все же Фредерик был на грани того, чтобы бросить ее. Ну, клянусь небесами, он не собирался уходить, не сказав ни слова. Он не собирался выползать без объяснения причин. Она подождет до выходных. Она больше не будет ждать. Она заставила себя вернуться к рутине своего дня, своего обычного дня.

Поднимаясь по широким ступеням, он никого из них не увидел. Его правая рука была на катушке с лентой в кармане куртки. Его левая рука была в кармане брюк, нащупывая ключ от почтового ящика после пополнения.

Это было началом рабочего дня в отделении новой почты.

Уже образовались шумные очереди, толкающиеся. Египтяне толпились у прилавков, чтобы отправить заказную почту в Каир, Александрию и Исмаилию с небольшими разрешенными суммами иностранной валюты. В очереди за международной телефонной связью стояли кувейтцы. Были суданцы, требовавшие бланки телеграмм. Там были люди, которые стояли у стен и наблюдали.

Швед никогда не подходил непосредственно к коробке. Он следовал процедуре, предоставленной ему его Контролем. Он всегда должен первым встать в самую длинную очередь. Он должен присоединиться к очереди, прошаркать вперед, постепенно поворачиваться то в одну, то в другую сторону, он должен видеть всех в похожем на пещеру зале Почтового отделения. Он никогда не должен торопиться, когда приходит, чтобы доставить и получить из коробки после до востребования.

Он всегда играл в игру для себя, что председателем Совета революционного командования был Свен... У каждого из техно-наемников в Тувайта было свое имя для председателя Совета Революционного командования. Он был Гюнтером, он был Пьером, он был Джанкарло... Они жили в мире, где у каждой стены были уши, где слугам никогда не доверяли. Они могли открыто говорить о Гюнтере, Пьере, Джанкарло и Свене. Это была маленькая шутка шведа над самим собой, что у Свена был новый набор зубов.

Плакат с портретом висел над скамейками, которые были установлены по всей длине стены напротив лож после еды. Председатель был одет в богато украшенную форму десантника, а на голове у него была квоффия. Его улыбка осветила бы темную ночь. Новые зубные протезы Свена... Под плакатом сидели двое мужчин, и он видел, что их глаза не отрывались от ящиков для остатков. Надежда шведа немного угасла. Он остался в очереди и снова изучил каждую стену и уголок внутри почтового отделения. Прошло десять минут, прежде чем он был уверен.

Там было еще четверо мужчин, кроме тех двоих, что сидели на скамейке под широкой улыбкой Свена, чье внимание было приковано к коробкам с остатками.

Он был единственным выходцем с Запада, насколько он мог видеть. Он был высоким, он был блондином, у него была бледная кожа. Было невозможно, чтобы его не заметили. Он видел людей, которые наблюдали за боксами после перерыва, он не мог знать, сколько людей наблюдали за ним.

Самым разумным поступком было бы нагнуться к шнурку на его ботинке, завязать его, положить ленту на пол, отбросить ее ногой в сандалиях, а затем выйти. Но лента была слишком дорога для него

...

Он сделал нетерпеливый жест, он долго и пристально смотрел на свои часы, он пожал плечами. Он развернулся на каблуках.

Он пытался остановить себя от бега. Страх нахлынул на него.

Когда он был рядом с широкой дверью отделения новой почты, он увидел, как мужчина полез в карман своей куртки и достал персональную рацию. Затем он убежал.

Яркий солнечный свет, белая бетонная пыль на незаконченном тротуаре ослепили его, когда он спустился по ступенькам наружу. Страх пульсировал внутри него.

Его глаза прояснились, он сильно моргнул. Он увидел две машины на противоположной стороне улицы Аль-Кадхим, и в каждой машине были мужчины. Он сбежал.

Бунгало, которое было домом для двух итальянцев, изгнанных из Тувайты неразорвавшейся почтовой бомбой, пустовало.

Под руководством управляющего жильем в бунгало в тот день была собрана рабочая группа из женщин. Он был вычищен, он был вычищен и он был отполирован. Коврики были вынесены на улицу и побиты. Кухня была вымыта от потолка до пола. На кровать в главной спальне постелили новое постельное белье. В вазах были расставлены свежие цветы. В холодильник были положены дюжина банок пива и две бутылки французского белого вина, а также продукты и пакеты с молоком.

Рейс в Багдад, как было объявлено, был отложен на неопределенный срок по оперативным причинам.

Несколько пассажиров, иностранцев, тех, кто еще не зарегистрировался на рейс и не прошел в залы беспошлинной торговли, выместили свой гнев на стойке регистрации иракских авиалиний. Они были в меньшинстве. Большинство приняло ситуацию и ваучеры на бесплатное питание без жалоб.

Он находился в самом сердце древнего круглого города. Он бежал, в страхе за свою жизнь, по узким и затененным улицам.

Он видел их в последний раз, когда остановился, тяжело дыша, под прикрытием черного тента, и он видел, как они расквартировывались, обыскивали и как машина подъезжала к перекрестку, извергая других, чтобы присоединиться к охоте в 50, возможно, 60 ярдах назад по переулку.

Переулок, в котором он находился, был недостаточно широк для машины, и по середине его протекал коллектор с серо-голубой слизью. Там были узкие и неприметные проемы с поднятыми стальными ставнями, где продавались дыни, лаймы и помидоры, где рабочие-металлурги занимались своим ремеслом, где лимонный сок со льдом наливали в тусклые грязные стаканы. Он проходил мимо них, иногда бегом, иногда там, где толпа людей была слишком плотной, быстро шагая, опустив голову, как будто выполнял какое-то срочное поручение. Над головой, отфильтровывая солнечный свет от светлого золота его волос, были веревки с развешанным бельем. Это был квартал бедных, искалеченных и потерявших на войне, тех, кого сейчас игнорирует режим.

Никто не повысил голоса, чтобы указать на него людям в темных костюмах из Департамента общественной безопасности. Швед был беглецом.

Ему бы не помогли, и ему бы не препятствовали.

В голове шведа начало укладываться, что даже если он выбросит кассету, он никогда не сможет вернуться в Тувайту. За ним слишком долго наблюдали в почтовом отделении. Его бы узнали.

Даже если бы он смог добраться до своей машины, он был бы пойман в ловушку на дорожном заграждении. Нарастающий страх, казалось, сковывал его ноги. Швед остановился у ларька, купил черную шерстяную шапку и старое пальто цвета хаки. Он заплатил за них в три раза больше, чем имел бы, если бы прекратил торговать. Он плотнее натянул шляпу на уши и натянул пальто, покидая запутанные переулки древнего круглого города. Он молился своему северному, иностранному Богу о сохранении его жизни и сохранности его кассеты.

Когда он переходил улицу перед Центральным железнодорожным вокзалом, он увидел человека с персональной рацией, которую он видел в почтовом отделении. Он увидел его и быстро отвернулся.

Слишком поздно. Его узнали по пальто цвета хаки и черной кепке. Мужчина направился к нему, а затем, казалось, передумал. Швед слышал, как он кричал в рацию, когда нырнул в толпу и бросился бежать, как только завернул за первый угол.

Биссетт мог представить это, свою ситуацию через три месяца, шесть месяцев, когда он будет отчаянно нуждаться в доступе к своему компьютерному терминалу в H3 / 2. Но он не рассматривал возможность брать с собой какие-либо материалы.

Он взял бы с собой только то, что смог бы унести в своей голове.

В течение своей первой недели там он сидел один и выписывал каждую мелочь из своей памяти. Возможно, это заняло бы у него две или три недели. Когда он очистит свою память, тогда он будет свободен создать свое исследовательское подразделение и спланировать администрирование своего отдела.

Все утро он просматривал на своем экране прошлые документы, прошлые расчеты, прошлые отчеты.

И затем он сосредоточился на том, что в районе Н любили называть "физикой экстрима". Рабочие процессы, статистика и цифры проносятся перед его глазами. Сердцевина детонации боеголовки, реакции при 100 000 000 ╟ по Цельсию, давление 20 000 000 атмосфер. Работа с лазерами, исследования с помощью быстроимпульсного реактора "Viper", который может производить пиковую мощность в 20 000 мегаватт. .. Ему так многому нужно научиться снова, так мало времени до конца его последнего дня. Это было похоже на ревизию экзамена, с которой он так хорошо справился в Лидсе. Работая спокойно, методично, на скорости, он, тем не менее, мог подумать, что было бы странно сообщать о своей работе незнакомцу. Это был не вопрос морали, просто это было бы необычно. Но тогда он никогда нигде не работал, кроме как в Заведении, у него никогда не было незнакомых коллег, никогда с тех пор, как он присоединился.

Он, насколько мог, запомнил графики, которые указывали веса бериллия, то, как материал тритий может быть расплавлен мельчайшими частицами в виде плутониевых ядер цвета охры, толщину высокообогащенного урана, который образовывал концентрический круг вокруг плутония внутри качественной золотой корки.

Раздался стук в его дверь.

Он почувствовал застывшее паническое бегство вины. Он повернулся лицом к двери.

Кэрол, прижимающая к талии пластиковое ведро. "Извините за беспокойство, доктор Биссетт. Вы помните электрика, который попал в аварию на участке A90, бедняжка, для него есть коллекция ".

Он полез в карман брюк.

"Он парализован, доктор Биссетт".

Он оставил свой карман брюк. У него в бумажнике было четыре десятифунтовые банкноты, ни одной пятифунтовой. Он взял десятифунтовую банкноту и бросил ее в ведро, среди фунтовых монет и монет по 50 пенсов. " О, это прекрасно, доктор Биссетт, это действительно мило с вашей стороны. Извините, что побеспокоил вас. Огромное спасибо." Он видел, как Кэрол смотрела на него, как будто он взломал ее представление о нем. По всему кругу H3 доктор Биссетт положила в свое ведро десять фунтов.

Он вышел из туалета ранним вечером, не глядя, куда идет, изо всех сил пытаясь удержать в памяти цифры, формы графиков, анализ расчетов, которые плавали у него в голове, и наткнулся прямо на Бэзила.

Они вцепились друг в друга. Руки Биссетта держались за старые сухожилия рук Бэзила под короткими рукавами его рубашки. Типичный для Базилика, в конце ноября и одетый так, как он был бы в июне. Они принесли свои извинения. Биссетт хотел быть в отъезде, но Бэзил не хотел этого.

"Ваша бумага, очень хорошая. Рубен показал мне его. Я думал, что это был первый класс ".

Биссетт покраснел. "Т ч а н к с".

" А и d вы также можете знать, что я написал офицеру службы безопасности, чтобы сообщить ему, что, по моему мнению, с вами обошлись оскорбительно из-за той истории с файлами. Я попросил, чтобы мое письмо, моя оценка вас, была занесена в ваше досье ".

Его голос был шепотом. "Это очень любезно с твоей стороны, Бэзил. Большое вам спасибо".

"Абсолютно ничего, Фредерик".

Он вырвался. Он вернулся в свой офис. Он закрыл за собой дверь. Чужак в братстве. Он еще раз склонился над своим экраном в последние часы. Обычный день, его последний.

Швед увидел флаг, развевающийся высоко над густой листвой деревьев, и в то же мгновение услышал вой сирены.

Ему предстояло пересечь широкую дорогу, чтобы добраться до ворот. Навстречу ему сквозь поток машин неслась машина.

Перед воротами стояла охрана, местная милиция.

Он бы никогда не подумал, что сможет бежать дальше, быстрее.

Он думал, что сирена должна была предупредить охрану.

Швед, спотыкаясь, вышел на дорогу. Поток машин расступился перед ним. У него на прицеле были только ворота, и его уши пронзил вой сирены закрытия. Свинцовые ноги, пустые легкие, бешеная скачка по автобусам, фургонам и легковушкам. И затем он дернулся влево, чтобы избежать столкновения с велосипедистом, и велосипедист ударил его, и он упал.

Поскольку он упал, ударившись коленями, руками и грудью о дорогу, Peugeot с сиреной пропустил его. С дороги, с раскаленного асфальта, он поднял глаза на долю секунды и увидел лицо водителя, пронесшегося мимо него, прежде чем машину занесло на велосипедиста

Он услышал крик и визг тормозов. Он заставил себя подняться. Он снова побежал.

Он, пошатываясь, сошел с дороги и пересек широкую пешеходную дорожку.

Позади него раздались крики. Он увидел нескрываемое любопытство, замешательство на лицах милиционеров у ворот. Один ополченец искренне пытался заблокировать его дулом своей винтовки.

Он побежал дальше. Он пробежал через ворота. Позади него теперь сирена и крики. Он побежал по подъездной дорожке. Он пробежал через широкий дверной проем, который был входом в главное здание британского посольства.

Он больше не слышал маневрирования, он больше не слышал сирену.

Он лежал на полу перед стойкой администратора, и голос произнес: "Добрый день, сэр, чем я могу вам помочь?"

Он рывком поднялся со своей кровати, Резерфорд был в дверях, и он нес свою телефонную трубку, и Эрлиху показалось, что мир Резерфорда рухнул.

Резерфорд сказал: "Они вытащили нас".

"Мне не нужно спрашивать, почему

"Его отец вырос на Керзон-стрит и обжег уши старшеклассникам".

Эрлих с горечью сказал: "У ваших людей чертовски хорошее представление о последовательном мышлении".

"Я не могу с этим спорить".

"Они выращены на молоке и рисе?" Разве у них нет мужества, когда приходится туго?"

"Мои приказы кристально ясны. Возвращаюсь к моему столу и беру тебя с собой. Наверное, не стоит говорить, что мне жаль ".

С таким же успехом он мог бы отправиться в Момбасу. Он не думал, что снова увидит Джо, и это было напрасно. его добродетельные вещи о долге. Что она подумала? Что он мог бы бросить все и отправиться к африканскому солнцу? С таким же успехом он мог бы уйти сегодня вечером, пока они не швырнули в него книгой. Вероятно, у Руана даже сейчас на столе лежит расшифровка замечаний майора Така с едкой запиской от мистера Баркера о великом изумлении правительства Ее Величества по поводу того, что мистер Эрлих должен быть вооружен "Смитом и Вессоном", а не стандартным кухонным ножом.

"Мы должны были проверить машину".

"Мы должны были остаться в офисе и перекладывать бумаги, что делает каждый другой ублюдок".

Эрлих сказал: "Если бы он был там, я бы застрелил его".

"Вы можете быть готовы выйти через десять минут?"

"Я буду готов".

Они по очереди приходили навестить шведа в маленькой комнате в центре здания посольства. Окон не было, а стены были усилены и звукоизолированы. Он выпил пять стаканов свежего апельсинового сока.

Первым, кто увидел его, был атташе по информации, который подметал все незакрепленные нити работы посольства, и он ушел, чтобы доставить свой отчет. За дверью стоял военный полицейский. Военный полицейский, внесенный в дипломатический список, был водителем посла, и он носил автоматический пистолет Браунинг в наплечной кобуре под пиджаком-блейзером.

После информационного атташе швед был кратко опрошен помощником военного атташе, а затем снова оставлен в покое. Из окон первого этажа посольства было хорошо видно развертывание милиции и людей в штатском из Департамента общественной безопасности.

Следующим на очереди был обвиняемый, заместитель посла. Швед не должен был знать, что, пока он сидел с обвиняемым, был получен телефонный звонок из Министерства иностранных дел с требованием немедленной высылки из-под охраны дипломатических помещений опасного иностранного преступника. Обвинение оставило его, и Военный полицейский дал ему несколько английских газет и предложил ему на выбор чай или кофе. Возникли некоторые трудности с поставкой свежих апельсинов. Швед с благодарностью принял чай. Иногда он слышал приглушенный разговор в коридоре снаружи, но он был слишком искажен, чтобы он мог понять.

Четвертый мужчина, который пришел, был другим.

Он был атлетически сложен. У него была старомодная подстриженная усы на верхней губе, и он носил мятые джинсы, свободный вязаный кардиган и клетчатую рубашку без галстука. Четвертый человек был тем, кого он ждал. Швед встал.

"Вам не нужно мое имя, а мне не нужно ваше", - сказал Участковый. "Лучше всего, если ты пойдешь со мной, в моем кабинете тихо, и там есть магнитофон".

"Спокойной ночи, Кэрол". Она подняла глаза. Ее консоль уже была закрыта пластиковым листом, и она подшивала.

"Спокойной ночи, доктор Биссетт ... и спасибо за десять фунтов, это было здорово... ты придешь первым утром или сразу отправишься на это собрание?"

"Эр, я приму решение завтра. Тогда спокойной ночи "

Он покинул свой офис так, как покидал его всегда. Он оставил фотографию Сары и фотографию Адама и Фрэнка. Он носил в своем портфеле только пустую коробку из-под сэндвичей и пустую термос..

Он уехал из зоны H.

Он обогнал Бэзила, крутящего педали навстречу ветру на Третьей авеню.

Он миновал возвышающиеся очертания здания, которое было А90.

Он прошел мимо Уэйна, ожидавшего на автобусной остановке транспорт до главных ворот и стоянки автобусов, и он вспомнил, что слышал, как Уэйн говорил, что у его Mini была неисправность коробки передач.

Он миновал указатели, ведущие в зону А, к плутониевому заводу, где утром в А45 / 3 должна была состояться встреча старших главных научных сотрудников и старших главных инженерных офицеров. Он прошел мимо мужа Кэрол, токаря, спешащего в сторону столовой и бара, где он мог бы выпить три пинты, прежде чем его лучшая половина утащит его из дома. Он миновал холмистые насыпи, которые были испытательными и производственными площадками для химиков, работавших со взрывчатыми веществами.

Биссетт подошел к соколиным воротам. Он показал свое удостоверение личности, его пропустили. Он затормозил на перекрестке с Берфилд-Коммон-Кингсклер-роуд. Он ждал, пока движение позволит ему влиться в поток... и далее повернул налево на Малфордс Хилл.

Конец обычного дня.

Магнитофон был выключен.

В течение нескольких мгновений, в тишине, офицер Станции продолжал свое нацарапанное длинным почерком точное изложение того, что он услышал.

"Спасибо... Возможно, вы не возражали бы просто подождать здесь немного... да, и не подходи близко к окнам ".

Он вышел из своего кабинета. Он сказал военному полицейскому, что никто, даже посол, не должен входить в эту дверь без его разрешения. Он ждал достаточно долго, чтобы увидеть, как военный полицейский достает свой автоматический пистолет из наплечной кобуры и держит его за ягодицами.

Офицер станции быстро прошел по коридору, спустился по лестнице, спустился в подвал, в зону связи посольства.

"Ты это несерьезно...?"

"Это мой шанс".

"Ты не можешь ожидать, что я буду воспринимать тебя всерьез".

"Неужели ты не можешь хотя бы раз выслушать...?"

Это началось внизу. Биссетт начал готовить его на кухне.

Он последовал за Сарой на кухню, оставил детей перед телевизором и обнял Сару за талию, когда она помешивала суп на плите, и он сказал ей.

Слишком поздно задаваться вопросом, могло ли быть лучшее время. Это могло быть после вечеринки у ее ужасных друзей, или когда он впервые поехал в Лондон, или после встречи в Стрэтфилде Мортимер, или прошлой ночью. Это мог быть любой из них, но этого не было, это было на кухне, когда цифровые часы высвечивали цифры, говоря ему, что минуты убегают от них.

Это началось на кухне. Это продолжалось через коридор, где мальчики могли слышать ее, и вверх по лестнице, и в их спальню.

Она могла бы его выслушать.

Она могла бы, по крайней мере, быть спокойной и поддерживать.

Она могла бы позволить ему закончить свое объяснение.

Я прошу слишком многого...

"Даже по твоим стандартам это чертовски глупо".

"Парни услышат тебя..."

"Не втягивай в это моих мальчиков".

"Они тоже мои сыновья, Сара".

"Они не захотят тебя знать. Никто не захочет тебя знать, ты, глупый маленький человечек ... "

Она была его женой двенадцать лет. Они не скандалили, они не спорили. Когда между ними возникали трения, каждый по-своему дулся и замыкался в забаррикадированной оболочке.

Никогда не повышайте голоса, потому что дети услышат. Она никогда так не оскорбляла его раньше, никогда.

"У меня есть возможность стать лучше. Я собираюсь возглавить отдел. На самом деле это эквивалент кафедры в крупном университете ".

"О, я поняла". Она громко рассмеялась. В его ушах звучал ее пронзительный смех. "Это твое тщеславие... "

"Это для тебя, разве ты этого не видишь? Это для тебя и наших детей ".

"На нас не рассчитывай, это твоя игра на самолюбии, действуй сам, черт возьми".

Он пытался дотронуться до нее. Она отшатнулась.

"Для тебя будет прекрасный дом, хорошая школа для мальчиков

... "

"Боже, ты тусклый... Кто я такой? Я жена предателя.

Что за мальчики? Они дети предателя... Ты хоть немного понимаешь, что ты натворил?"

Он набросился на нее. "Пустая трата моего времени, попытки получить от тебя поддержку".

"Поддержка для чего? За то, что выдал секреты этой страны...

Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, совсем немного, ты просто уйдешь от этого ".

"Нет".

"Из любви ко всему разумному".

"Я предан".

"Посвящено, кому? Почему не для меня, для мальчиков?"

"Для кольта".

"Христос... кто, черт возьми, такой Кольт?"

"Ты встретила его на вечеринке, на которую ты меня водила..."

Он видел ее реакцию. Как будто презрение исходило от нее. Как будто страсть покинула ее.

"... С кем ты оставил меня разговаривать. Где ты был...?"

" Я был..."

"Где ты был?"

"Я пошел..."

"Где ты был?"

"Наш хозяин укладывал меня, как ты никогда этого не делал. Так что это было чертовски приятно ".

Он как будто не слышал ее. Его голос был шепотом. "Я вылетаю в Багдад этим вечером. Все, что я сделал, это для тебя. Меня заберут через 35 минут. Все было для тебя и для мальчиков. Мы можем начать новую жизнь, счастливую и процветающую жизнь для нашей семьи. Мы здесь ничего им не должны ..."

"По крайней мере, ты обязан быть им лояльным".

Он закричал. Он почувствовал, как его горло разрывается от собственного крика: "Кто когда-либо проявлял ко мне лояльность? Никто из них там не проявил лояльности ко мне, Сара, когда ты проявила ко мне лояльность?"

"Фредерик, немедленно прекрати это безумие!"

"Я ухожу".

"Без кого-либо из нас".

"Ты не бываешь там каждый день. Над вами не насмехается Рубен Болл, которому покровительствует Бэзил Кертис. Ты не обойден вниманием. Ты не унижен".

"Без кого-либо из нас, Фредерик. Решайся".

"Пожалуйста, пожалуйста..."

"Ты идешь?"

Он не знал, как прикоснуться к ней, как завоевать ее. "Я пришлю тебе деньги... Да, да. "

Она подошла к гардеробу. Она открыла дверцу шкафа. Она бросила его костюмы, пиджаки, брюки, галстуки на пол к его ногам. Она сняла чемодан с верхней части шкафа и швырнула его на его одежду. Она подошла к комоду с выдвижными ящиками.

Она открыла каждый из ящиков и выбросила его носки, рубашки, жилетки, трусы, носовые платки, пуловеры. Все в кучу, все закапываем в чемодан.

"Когда ты уйдешь из нашей жизни... "

"Сара, пожалуйста, это только для тебя".

Она сказала: "Когда ты уйдешь из нашей жизни, никогда не пытайся вернуться".

Оставшись один в их спальне, он собрал свой чемодан и стал ждать звонка у входной двери.

Его портфель лежал на стуле, а аккуратно свернутый зонтик - на столе, и он как раз надевал пальто. Мартинс вздрогнул от телефонного звонка.

"Это письменный стол со Среднего Востока. Встреча, пожалуйста, как можно скорее".

Снайпер сказал: "На самом деле это не совсем удобно. Я как раз направлялся домой."

"Извините за это, но дует шторм ... Пожалуйста, как можно скорее. Главный конференц-зал."

Хоббс постучал один раз и быстро вошел в кабинет Дики Баркера.

"Прошу прощения, мистер Баркер, это ближневосточный отдел в Century. Они хотели бы, чтобы ты был там, внизу ... "

"У меня есть гораздо более важные..."

"Машина будет у входа для вас через минуту. Я так понимаю, это Фредерик Биссетт."

16

Мальчики все еще были в гостиной, и телевизор все еще был включен. Сара стояла спиной к двери, и она сказала, что будет бороться, чтобы помешать ему войти, да, даже попрощаться с его мальчиками. Он ни разу за все время их брака не поднял руку на Сару.

Прозвенел звонок. С того места, где он был на кухне, он мог видеть мимо нее. Он мог видеть очертания Кольта через запотевшее стекло входной двери.

Он поднял свой чемодан. Он взял только ту одежду, которую считал своей лучшей. Остатки были разбросаны по полу спальни. Книги были бы слишком громоздкими. Он мог заказать все книги, которые ему были нужны. Он забрал перевязанный лентой пакет с письмами своих родителей, он забрал ее фотографию и фотографии мальчиков, которые были на его комоде.

Он понес чемодан к ней. Из-за двери, которую она охраняла, доносился только звук телевизора. Он думал, что мальчики будут съеживаться на диване, слишком напуганные всем, что они подслушали, чтобы пошевелиться или крикнуть.

Лицо Сары было отвернуто от него. У нее было белое лицо, и мышцы на ее горле были напряжены. Он увидел, что ее кулаки были напряжены. Он бы не осмелился попытаться пробиться мимо нее.

Он задавался вопросом, какой она была, как она выглядела, когда была в постели с мужем Дебби Пинк. "Нет, нет..."

"Пожалуйста, Сара, пожалуйста..."

"Убирайся из нашей жизни".

"Я напишу тебе".

"Они отправятся прямо в мусорное ведро".

Нет, нет, только то, что она сказала, чтобы подразнить его. Нет, нет, неправда.

"Это только для тебя, Сара".

"Убирайся".

Это было то, где борьба умерла в нем. Он все еще нес чемодан, придавленный им. Это был момент, когда он дрогнул.

Он мог развернуться. Он мог бы подняться наверх с чемоданом и распаковать его. Он мог бы положить фотографии обратно на комод рядом с кроватью. Он мог спуститься по лестнице, и он мог обнять Сару, и он мог пойти в гостиную, и он мог обнять своих мальчиков. Момент, когда сомнение укусило его...

Звонок прозвенел снова.

Она пошла вперед. Она ни разу не взглянула на него. Она открыла дверь.

"Добрый вечер, миссис Биссет. Добрый вечер, доктор Биссетт."

Он увидел лицо Кольта. Кольт улыбнулся. Он думал, что последовал бы за Кольтом в Ад.

Кольт сказал: "Мы должны быть в движении, доктор Биссет".

Он вышел через парадную дверь.

Он повернулся.

Сара смотрела сквозь него, как будто его там не было. Был звук телевизора. Он напрягся, чтобы услышать голоса своих детей, но не услышал их.

"Я буду писать".

Она закрыла дверь у него перед носом.

Был слышен скрежет отодвигаемого засова.

Кольт сказал: "Позвольте мне взять ваш чемодан, доктор Биссет".

Хоббс был в превосходной компании.

Заместитель генерального директора, второй человек в Century House, сидел во главе стола. Справа от него были его собственные люди, глава Ближневосточного отдела, глава израильского отдела, глава Сирийского / орданского / иракского отдела. Слева от заместителя генерального директора сидели Дики Баркер, Вит Хоббс позади него и старший инспектор из Специального отдела.

Это произошло как гром среди ясного неба, вот почему они все разговаривали друг с другом, но никто из них не слушал. Оно появилось вон там из широкой синевы, и si заминировала их.

Заместитель генерального директора дважды пытался навести порядок на собрании. Хоббс увидел, что глава Израильского отдела, симпатичный молодой человек, явно находился под давлением, и ему не нравилось слышать о чем-либо, связанном с главой Сирийского / иорданского / иракского отдела Перси Мартинсом

Заместитель генерального директора постучал по столу своим металлическим футляром для очков. Ударил по столу, так что понадобится французский полировщик, пока он не закончит разговор.

"Сделай заказ, пожалуйста, тише, пожалуйста".

И он добился того, чего хотел, за счет вмятого лунного пейзажа на поверхности стола.

"То, что я говорил..."

"Не надо, Перси".

"Я буду услышан, это израильский источник, а усилия Израиля всегда направлены на то, чтобы вызвать замешательство ... "

"Ты сказал это дважды, спасибо, Перси, этого достаточно.

Джентльмены, пожалуйста, соблюдайте порядок и тишину. У нас очень мало времени, и уж точно нельзя терять ни минуты... Скомпрометированный израильский агент высадился на берег в нашем посольстве в Багдаде. Иракцы либо крайне смущены, либо демонстрируют удивительно хорошее сходство. Посольство осаждено, ПВО, пулеметы нацелены на каждую дверь и окно. Местная оценка заключается в том, что агент честен, что переданная им кассета подлинная.

Голоса на пленке принадлежат директору Комиссии по атомной энергии в Тувайта и неопознанному полковнику разведки.

Запись сообщает нам, в безошибочных выражениях - у нас есть расшифровка, вот она, там говорится- "Он приближается. Это подтверждено. Доктор Биссетт приедет завтра вечером. Мы придержим самолет, если необходимо; он вылетит из Лондона завтра вечером." Каким должен быть наш ответ? Джентльмены?"

"Я повторяю", - сказал Мартинс. "Со всем, что имеет израильскую маркировку, обращайтесь с особой осторожностью".

Глава израильского отдела сказал: "Если это вопрос оценки разведданных, которые поступают благодаря любезности Тель-Авива или Багдада, тогда ... "

"Прямо сейчас с ним происходит Багдад, если вы этого не знали, чрезвычайно важный для нас".

- Рявкнул заместитель генерального директора. "Будь добр, прекрати препираться, Перси, и, джентльмены, пожалуйста, свои ответы"."

"Я только пытаюсь помешать нам упасть ничком".

"Перси, заткнись".

Довольно обнадеживающее, подумал Хоббс. Люди намного выше его низкого уровня были большими дураками, чем швейцар на Керзон-стрит.

"Задержите иракский рейс на неопределенный срок", - сказал старший инспектор из Специального отдела.

Мартинс покачал головой, как будто он был с детьми. "Боже мой, нет. Дипломатические последствия были бы неисчислимы".

"Я думаю, в этом нет необходимости", - сказал глава Израильского отдела.

"Просто возьмите Биссетта, прежде чем он поднимется на борт. Поднимите его тихо в аэропорту, прежде чем он зарегистрируется. Кто будет мудрее?"

Мартинс сказал: "О, супер. Биссетт будет одет в спортивный костюм с надписью FRED. БИССЕТТ. Ни у кого не возникнет ни малейших трудностей с тем, чтобы узнать его, но на всякий случай, если он забыл захватить свой спортивный костюм, у нас есть его фотография, я полагаю, и его описание? Я скажу вам вот что, однако, если вы поставите даже двух или трех достаточно интеллигентных людей в штатском на стойку регистрации иракских авиалиний, вы отпугнете его. Ты потеряешь его. Это при условии, что он не поднялся на борт уже под видом стюардессы. И где ты тогда собираешься его искать, а?"

Старший инспектор пожал плечами: "Кого-нибудь можно было бы привезти из Олдермастона ...?"

Мартинс поморщился. "В четверг вечером, ты, должно быть, шутишь.

Они все разошлись по домам. Мы дозвонились до офицера безопасности?

У нас есть список коллег Биссетта, их домашние адреса? Есть ли у нас готовые машины, чтобы доставить их в Хитроу? Был ли проверен дом Фредерика Биссетта? Так ли это? Этот самолет, который предположительно задерживается, известно ли нам его предварительное время вылета? Я думаю, заместитель генерального директора, нам нужны ответы на эти и ряд других вопросов, прежде чем мы сможем определить наилучший курс действий ".

Глава израильского отдела сказал: "Мистер Мартинс сможет помочь нам с сотрудниками посольства Ирака, которые, без сомнения, будут в Хитроу.

Будет поучительно узнать, кто из них имел дело с Биссеттом ".

Хоббс почувствовал удар локтя Баркера в свою грудную клетку. Ему не нужно было говорить. Хоббс нырнул прочь, в приемную.

Офицер безопасности в учреждении по производству атомного оружия...

Персонал на предприятии по производству атомного оружия...

Дом офицера безопасности в Силчестере...

Дом Биссетта...

Начальник биржи Ньюбери...

Управление британского аэропорта...

Если бы его когда-нибудь уволили, он бы устроил настоящую бомбу в телерепродажах, увеличив счет за бонусы.

Он вернулся внутрь. Он мог видеть это так же ясно, как при дневном свете.

Теперь уже Мартинс махнул рукой, призывая к тишине, жестом предлагая Хоббсу говорить.

Хоббс сказал: "Офицер безопасности A. W. E. покинул свой офис час назад, возвращения не ожидается, офицер безопасности, дежуривший ночью, работает там всего семь недель и никогда не видел Биссетта.

Биссетт работает в здании H3. Персонал недостаточно укомплектован, чтобы предоставить список ближайших коллег Биссетта до утра. У себя дома жена офицера безопасности говорит, что ее муж на заседании комитета Общества моделей Рединга. У меня есть кое-кто, кто этим занимается, но я не уверен, что у нас будет номер в течение того времени, которым мы располагаем. В сообщении биржи говорится, что трубка Биссетта снята с крючка. Хитроу сообщает, что рейс иракских авиалиний подал заявку на получение разрешения на вылет через полтора часа с этого момента."

"Отлично сработано..." Мартинс откинулся на спинку стула. "Это означало бы для меня, что они ожидают Биссетта в аэропорту через три четверти часа, плюс-минус десять минут, и у нас там не будет никого, кто имел бы представление о том, как он выглядит... Или мы предполагаем, что нам следует его подпалить?"

"Извините меня

"Да, мистер Хоббс?"

"Один из моих людей брал интервью у Биссетта на этой неделе

"Приходи еще т"

"Нас вызвал офицер службы безопасности, и мы взяли у него интервью".

"Я думаю, мы должны услышать об этом, не так ли, не так ли, заместитель генерального директора? Да? Прошу, мистер Хоббс, просветите нас " Мартинс наклонился вперед. Крупный мужчина, внушающий страх. Сила его взгляда была направлена на Хоббса.

"Биссетт был остановлен у главных ворот; забирал файлы takinf; мы провели некоторые проверки ..."

"Мне жаль. По эту сторону стола, мы все приносим извинения. Служба безопасности спускается в A.W.E., проверяет человека, и теперь нам говорят ... "

Хоббс увидел, как лицо Баркера повернулось к нему. Боже, ненависть, - сказал Хоббс, - Исследование не завершено".

"Это было бы в - как вы говорите? - в текущей ситуации, не так ли, мистер Хоббс?" Жир на подбородке Мартинса затрясся в безмолвном веселье, глаза старшего инспектора шарили по потолку.

"Человек, который брал у него интервью, он должен быть на пути обратно в Лондон прямо сейчас. Он будет на автостраде, подъезжающей с запада. Я могу отвлечь его."

Мартинс хлопнул в ладоши. "Готово. ЗАКОНЧЕННЫЕ. Благодарю вас, мистер Хоббс. В Хитроу в штатском, все в штатском. Заметьте его, вытащите его. Никакой суеты, никаких хлопот, никаких происшествий ... Если это устроит мистера Баркера?"

Баркер кивнул. Заместитель генерального директора, на лице которого было написано большое облегчение, собрал свои бумаги. "Благодарю вас, джентльмены. Спасибо тебе, Перси... За решающий вклад ".

"Опыт, это все, что имеет значение. Я говорил это раньше, заместитель генерального директора, но я действительно думаю, что некоторым молодым людям было бы полезно немного поработать в полевых условиях ".

Никто за столом не поймал взгляд Снайпера, никто из них не мог этого вынести.

"Резерфорд...?"

"Здравствуйте, говорит Резерфорд".

"Это Хоббс".

"Да".

"Это небезопасно, верно?"

"Правильно".

Резерфорд прижимал портативный телефон к уху, но Эрлих мог слышать, что говорилось на другом конце.

"Где ты?"

"На трассе М3, приближающейся к перекрестку 2, это М25".

"Сколько времени до Хитроу?"

"Движение интенсивное, я не знаю... может занять пятнадцать минут, может быть больше."

"Пусть будет пятнадцать. Как будто завтра не наступит. А может и не быть."

"В чем проблема?"

"Твой друг из Беркшира? Ты со мной?"

"Не говори мне. Главный позвонил боссу и пожаловался на мои манеры ".

"Не главный человек, ты, полоумный. Парень с портфелем... "

"Он жаловался? Иисус..."

"Послушай, ты, чертов дурак. Ничего не говори, просто положи свою добычу на пол и слушай. Он собирается прогуляться, вылетает этим рейсом сегодня вечером ..."

"Каким рейсом?"

"Место Навуходоносора, понял?"

"Нет, у меня его нет. Я ходил в школу, а не в семинарию".

"Багдад", - тихо сказал Эрлих.

"О'Кей, я понял", - сказал Резерфорд.

"Ты единственный, кого я могу доставить вовремя, кто знает, как он выглядит в Третьем терминале. Стойка государственной авиакомпании. Понял?

С этого момента возможна регистрация заезда в любое время. Должно быть одно или два дружелюбных лица, разбросанных повсюду, просто не отпускайте мужчину с портфелем, пока не прибудет помощь. Наручники все еще у тебя?"

"Мой американский приятель прошлой ночью использовал их на кормящей сестре, но мне удалось вернуть их. Он носит их сейчас. Они довольно привлекательные. Сейчас я езжу по трассе М25. Сколько человек с портфелем?"

"Никаких средств познания. Но я не думаю, что он будет ждать тебя. Попробуй и сделай это правильно. Как там движение?"

"Оно движется. Весь мир движется к отметке около 65. Если так пойдет и дальше, мы будем на месте через десять-двенадцать минут ".

"Отлично. Удачи. И, Резерфорд, последнее: твоему американскому другу все это запрещено ".

" Ему это ни капельки не понравится... "

"Поправка, - сказал Эрлих, - ему это ни капельки не нравится, но ему похуй, так или иначе".

"Что это?" Сказал Хоббс.

"Это Эрлих", - сказал Резерфорд. "Он говорит, что будет делать в точности то, что ему скажут, и не будет задавать никаких вопросов".

"Достаточно хорошее. Пора тебе положить обе руки на руль.

"Пока".

Резерфорд прижимал Astra бампер к бамперу BMW 7 серии. Сжимая побелевшие костяшки пальцев на руле, он проклинал BMW и "Гранаду", которые не хотели съезжать с дороги, как игрушечная машинка. Они врезались в полосы движения, выехали на скоростную полосу под какофонию клаксонов позади них.

"Итак? К чему такая спешка?" Эрлих сказал.

"Я собираюсь доверять тебе, - сказал Резерфорд, - потому что ты можешь мне понадобиться. Когда я отсутствовал последние несколько дней, я проверял человека в нашем магазине атомного оружия. Его поймали при попытке унести домой какие-то документы. Очевидно, я должен был засадить его в тюрьму, но я дал ему презумпцию невиновности, по крайней мере, до тех пор, пока не закончится история с кольтом, и черт меня побери, если у этого коварного маленького засранца не забронирован билет на рейс до Багдада. Он должен быть в аэропорту с минуты на минуту ".

"Чем я могу помочь?"

"Мне интересно. Главная проблема в аэропорту - это дорожные инспекторы. Самое полезное, что вы могли бы сделать, это приковать первых двух инспекторов дорожного движения, которых вы увидите, наручниками к колесу. Это должно задержать его на некоторое время, и нет никаких шансов, что вы сделаете это с шармом. С другой стороны - ты уберешься нахуй с моего пути? Господи!" Резерфорд вырвался из потока машин, съехав с кольцевой развязки на дорогу, ведущую к границе аэропорта. Эрлих думал, что, по крайней мере, это отвлекло его от мыслей о Джо в Момбасе или красотке Пенни Резерфорд. Еще пять минут такого, и он не собирался видеть никого из них снова. Еще один американский чиновник убит англичанином. Он закрыл глаза, и видение мраморного Гарри Лоуренса в морге запечатлелось в его сознании.

"Нет. Я бы хотел, чтобы ты был со мной", - усмехнулся Резерфорд. "Там обязательно должен быть эскорт, возможно, вооруженный. Если они не смогут доставить бегуна в самолет, они попытаются увести его тайком. Я прижму этого человека. Ты кладешь свои нежные лапки на весь его багаж и отбиваешься от всех желающих. Постарайтесь проявить немного британской осмотрительности. Мои люди не хотели бы никакой суеты. Понятно?"

"Понял тебя".

Эрлих раньше не видел Резерфорда с пульсирующей кровью.

Он думал, что ему понравилось то, что он увидел.

Огни нового Вавилона, высотных бетонных жилых домов, огромных современных отелей, статусных символов нового режима, танцевали в вихревом течении великого, медленно текущего Тигра и освещали древние купола мечетей и вневременные узкие очертания минаретов в древнем городе.

Территория вокруг посольства и его десяти акров садов была опечатана. Бронетранспортеры находились в тени, наполовину скрытые низкой листвой вечнозеленых деревьев. Те, кто жил поблизости, отступили за свои ворота. Военный атташе подсчитал, что вокруг комплекса находилось минимум двести военнослужащих. Нанятый на месте персонал был отправлен домой, и ему сказали не возвращаться, пока вопрос, сложность, не будут улажены. Французам с сожалением сообщили, что британское посольство не может быть представлено на их приеме в тот вечер.

Посол встретил полковника у входной двери.

"Нет, сэр, ввиду невыносимой ситуации вокруг этой миссии, вы не продвинетесь ни на шаг дальше".

"Вы укрываете, ваше превосходительство, преступника".

"Это я?"

"Враг государства".

"И как его зовут?"

Посол мог видеть, что полковник колеблется, и задавался вопросом, какие приказы этот человек отдал полудюжине вооруженных до зубов солдат, которые окружали его по бокам. Вероятно, просто для того, чтобы выглядеть как можно более опасным и противным, но не для того, чтобы кого-нибудь застрелить. Эта демонстрация силы была столь же пустой, сколь и угрожающей. Но то, что этот правдоподобный головорез был взволнован, не вызывало сомнений. Зол, но на данный момент загнан в угол.

"Ну, давай, как зовут этого врага государства?"

"Он вбежал сюда".

"Кто это сделал? Люди постоянно бегают сюда и обратно ".

"Ты знаешь, кто пришел".

"Как я могу опознать этого преступника, если вы даже не знаете его имени?"

"Ты рискуешь со мной..."

"Будь добр, помни, где ты находишься, мой добрый друг. Вы сейчас не в тюрьме Абу-Грейб, вы находитесь за пределами миссии Ее Британского Величества. Приходите утром с именем, с обвинительным листом, чтобы рассказать мне, какие преступления совершил этот анонимный преступник, и, возможно, мы сможем поговорить снова ".

Он пристально посмотрел в глаза полковнику. Он подумал об агенте Моссада, распростертом от изнеможения, практически на пределе своих возможностей, запертом со своим участковым офицером, и он вспомнил все, что он читал и ему рассказывали об агентах-шпионах, которые были принуждены к признанию и задушены на виселице, Он уставился на полковника и увидел глаза убийцы, глаза палача.

Он сказал непринужденно: "И если вы вернетесь завтра с четким представлением о том, что вы ищете, и, конечно, с надлежащими документами, будьте так добры, оставьте своих головорезов за пределами территории посольства, спокойной вам ночи".

Он вернулся внутрь и услышал, как за ним закрылась дверь.

Он услышал, как задвигаются засовы. Он увидел безжалостную улыбку своего военного атташе, бывшего командира 2-го батальона парашютно-десантного полка. В тот момент он не доверял себе, чтобы уверенно подняться по лестнице на виду у своих сотрудников, чтобы составить свой следующий сигнал в Лондон.

Это было не оригинально, но от души. "Боже, какая чертовски ужасная кухня", кто-нибудь может принести мне джин с тоником?"

На последней части пути в аэропорт Биссетт был спокоен. Колт предполагал, что он будет думать о том, что он оставил позади в Сиреневых садах, о женщине, которая не поцеловала его на прощание, об убийствах, о которых он даже не упомянул сегодня вечером. Колт разговаривал с ним, потому что ему было жаль этого человека, Когда он сворачивал с главной дороги на выделенные полосы аэропорта, он сказал: "Хех, доктор Биссет, вы узнаете меня, когда будете там, когда станете большой шишкой?"

"Боже, Колт, как ты мог? Конечно, я буду помнить тебя..."

"Нет, нет. Ты будешь в большой машине, у тебя будет водитель. Ты не захочешь знать такого неряху, как я ".

Это было задумано несерьезно. Это были просто разговоры, просто Кольт пытался поднять мужчину.

Но в ответе Биссетта была настоятельная, страстная искренность.

"Я всегда буду знать тебя, Кольт, за то, что ты сделал для меня. Я собираюсь сказать им, что они обязаны моим присутствием там вам. Я позабочусь о том, чтобы ты был должным образом вознагражден ..."

"Вы будете в своем шикарном поместье, доктор Биссетт. Ты, должно быть, уже снят ".

"Все, что тебе нужно, я достану для тебя".

"Мне ничего не нужно".

"Что угодно, машину, собственный дом, что угодно ".

Кольт въехал на долгосрочную автостоянку. Он побрел к свободному месту. Рев авиационных двигателей разлился по машине.

"Каждый должен чего-то хотеть".

"Не я, доктор Биссет".

"Имущество, то, что у тебя есть, то, что важно для тебя".

"Мне ничего не принадлежит..."

"Ничего?"

"... только я сам".

Кольт улыбнулся, как будто это было неважно. Конечно, это было бы важно для Биссетта, потому что он отказался от своей работы, от своей клятвы, от своей страны, от своей жены и мальчиков за 175 000 долларов в год. Но это не было проблемой Кольта, никогда не было, и он не собирался делать это своей проблемой сейчас. Он потянулся через Биссетта, открыл отделение для перчаток и достал "Ругер". Он увидел, что Биссетт разинул рот.

"Что это...?"

"Это пистолет для ближнего боя, доктор Биссетт".

"Ради всего святого, зачем?"

"Для нашей защиты, твоей и моей".

"Но я не знал..."

Кольт вылез из машины. Он запер свою дверь. Он наблюдал, как Биссетт запирает пассажирскую дверь. "Ругер" был у него в пластиковом пакете. Он передавал сумку Намиру или Фауду на стойке регистрации.

Он взял чемодан Биссетта и свою собственную сумку и направился к остановке, где останавливались автобусы, следующие до терминалов.

" Мне жаль, майор Так. Вся деревня будет сожалеть ".

Он хотел, чтобы она вышла из комнаты. Он хотел побыть наедине со своей женой, в последний раз. Участковая медсестра провела пальцами по запавшим глазам. Наконец, все было кончено.

Она была у двери. Она сказала, что спустится на кухню и приготовит чайник чая. Ветер бил по стропильным балкам, вздымался под карнизом крыши.

"Кольт...?"

"Ушел, избавился от них, но он был здесь, когда она в нем нуждалась".

"Это то, за что следует быть благодарным, майор".

"Мы можем быть более благодарны за то, что он ушел".

Ночью были выстрелы. Очевидно, не для Кольта, иначе тот американец не вернулся бы. Участковая медсестра сказала ему, что собака старого Бренни была убита, но не знала, где и как.

Она оставила его одного в тишине комнаты. Он слышал, как она спускалась по лестнице.

Он тосковал по своему сыну. Но Колта не было, и он мог только молиться, стоя на коленях у постели своей жены, держа ее за руку, сквозь слезы, о безопасности мальчика.

Когда они вылетали из туннеля под взлетно-посадочной полосой в аэропорт, Резерфорд сказал: "Еще раз в брешь, старина, и на этот раз, как ты слышал, этот человек сказал, давай сделаем все правильно". За пределами третьего терминала они остановились на месте, освобожденном такси, и выпрыгнули.

"Мы пойдем пешком, Билл. Когда мы войдем внутрь, мы можем даже прогуляться.

Ты так похож на полицейского, что тебе лучше держаться на шаг или два позади. Мы не хотим привлекать внимание. Запрись, ладно?"

"Я догоню. А Джеймсу - удачи".

Он думал о Фредерике Биссетте. Он направился к дверям терминала. Он думал о затравленном и напуганном маленьком человеке, который сидел через комнату от него, за пределами зоны H, и он вспомнил взрыв эмоций.

Проблемы с женой, да?

Эрлих был у его плеча.

Он зашел внутрь.

Он увидел Намира в 50 шагах от себя сквозь перемещающуюся толпу путешественников в вестибюле. Он увидел, как Намир остановился, повернулся и посмотрел вокруг себя и поверх моря голов, как будто он искал знакомое лицо.

Биссетт был прямо против него, как будто он боялся остаться позади.

Кольт сказал: "Наши друзья здесь, доктор Биссет, все на месте".

Эрлих шел позади Резерфорда, пробираясь сквозь очереди пассажиров и их багаж. Между ними и стойкой Iraqi Airlines был пирс со стендами авиакомпаний.

Резерфорд смотрел направо от себя. Резерфорд смотрел так чертовски пристально, что налетел прямо на азиата, у которого, должно быть, все его имущество было сложено на тележку для багажа. Мужчина и тележка покачнулись и остались в вертикальном положении. Он никогда не видел этого, потому что он смотрел правильно. ... Эрлих выглядел правильно. Мужчина повыше, спиной к ним, светлые волосы коротко подстрижены. Перед ними мужчина пониже ростом, с темными вьющимися волосами, в очках с толстыми стеклами и выглядящий так, будто он до смерти боялся летать. Двое мужчин, высокий и низенький, должны были быть арабами. Двое мужчин-арабов, казалось, успокаивали его.

Он услышал, как Резерфорд сказал: "Это он, маленький, с черными волосами и в очках. Видишь надзирателей? Прикрой мне спину, ладно?"

Резерфорд выходит вперед.

Пассажиры, сотрудники авиакомпании, уборщицы расступаются перед ним.

Резерфорд начинает атаковать, Эрлих бежит трусцой, чтобы остаться с ним.

Резерфорд крикнул: "Д. Р. Биссетт..."

Не нужно было кричать. О чем он кричал? Просто нужно было продолжать идти...

"Стойте, где стоите, доктор Биссетт..."

Именно тогда он увидел Кольта. Он видел то, что описал парень в пригороде Кифисии, и что показала полицейская фотография, и что, по словам Ханны Уортингтон, она видела.

Он увидел Кольта.

Парень пониже ростом, с вьющимися волосами и в очках с толстыми стеклами, он замерз.

Два араба, они расплавились. Один крик, одно предупреждение, и они ушли.

Кольт оказался крупнее, чем он ожидал от него. Более крепкий в плечах и с большей осанкой, чем он думал о нем. Он увидел загорелое и открытое лицо, на котором начинал проступать гнев, убийцы Гарри Лоуренса. Слова в его голове быстро вращаются. Парень пониже ростом, с темными вьющимися волосами и в очках с массивными стеклами, потянулся к Кольту, как будто это было его единственным спасением, а у Кольта в кулаке был пластиковый пакет. И люди ходят вокруг них, и катят мимо них тележки, и целуются на прощание. Эрлих увидел пистолет Кольта, увидел, как он выскальзывает, приближается. Смертельное нападение в гребаном процессе. Он увидел пистолет 22 калибра с глушителем.

Он видел Кольта...

Резерфорд выходит вперед. Жеребенок направляется влево. Кольт забирает с собой парня пониже ростом.

У него был револьвер из набедренной кобуры.

Предохранитель выключен. Равнобедренная стойка. Равнобедренная стойка и турель один, потому что Кольт приближался к своей цели и тащил парня за собой.

Глубоко в легких, тяжело внизу живота, Эрлих закричал.

"Замри, ФБР, замри".

Столпотворение вокруг него. Мужчины, женщины и дети бросаются на начищенный пол вестибюля.

Пистолет поднимался, пистолет Кольта. Кольту оставалось пять шагов до пирса. Кольт добрался бы до укрытия пирса, если бы его не тащил за руку мужчина с темными вьющимися волосами.

И Резерфорд бросился на парня, как будто там не было оружия. И Резерфорд был...

Эрлих выстрелил.

И Резерфорд собирался...

Эрлих выстрелил.

И Резерфорд спускался в вестибюль...

Эрлих выстрелил.

Резерфорд лежал лицом на натертом до блеска полу... Не смог разглядеть Кольта, не смог разглядеть парня с темными вьющимися волосами. Мог видеть только угол пирса и съежившихся людей.

Он сделал три выстрела, как они его учили. Он ничего не слышал, и они прочитали ему лекцию о том, что его уши в состоянии черноты не будут воспринимать крики и рев вокруг него.

Он мог видеть рты людей, приоткрытые для крика, воплей.

Он увидел, как вздымаются плечи Резерфорда, а затем наступила тишина.

Он увидел, как первая струйка крови вытекла изо рта Резерфорда.

17

Это был необычный грунт для Кольта. Он проходил через аэропорт, верно, но в качестве пассажира. Он никогда не осматривал Хитроу.

Он поддался своему инстинкту.

Он выбежал через электронные стеклянные двери, толкая Биссетта перед собой.

Он много раз получал урок полета. Расстояние было критическим. Первая минута полета была жизненно важной, первые пять минут были более важными, первые 30 минут были самыми важными, и ключевым фактором было расстояние.

В первую минуту... Следуя своему инстинкту и молясь об удаче. У него не было плана. Он вышел из стеклянных дверей на холодный ночной воздух. Если американец был там, то другой тоже должен был быть там. И если эти двое были там, то должны были быть и другие, и, скорее всего, они тоже были вооружены. Господи, они были взорваны со всех концов. В любом случае, все они, должно быть, были разбиты в результате аварии. И кто это был, человек, которого застрелили, который звал Биссетта? Когда он тащил Биссетта вперед, через полосу для такси, мимо терминала проезжал двухэтажный автобус. Он обежал автобус спереди, вцепившись в локоть Биссетта, а "Ругер" уже вонзился в поясницу, надежно засунутый за пояс брюк. Он прыгнул на открытую платформу в хвосте автобуса и потащил за собой мертвый вес Биссетта, его ноги скребли по асфальту. Мужчина был пепельно-бледным. В автобусе должен был быть кондуктор, который, должно быть, был наверху и брал деньги.

На них были глаза. Кольт улыбнулся, как будто он и его друг были просто счастливы сесть на автобус. Автобус отвернул от терминала и направился к туннелю. Это была его удача. Он держал руку под мышкой у Биссетта, потому что думал, что если он ослабит хватку, мужчина может упасть в проход автобуса.

В первые пять минут, в яркий оранжевый свет туннеля. На кольцевой развязке в конце туннеля, когда они выехали, Кольт увидел первые полицейские машины, первые синие вращающиеся огни и первые сирены, влияющиеся в поток машин, направляющихся в туннель и к терминалам. Кольт увидел, что автобус повернул на холм, направляясь влево. Расстояние было тем, что имело значение. Мимо пожарной станции... Он видел, через закопченные окна автобуса, ряды машин на долговременных стоянках. Кондуктор был на полпути вниз по ступенькам, ведущим на верхнюю палубу автобуса. Они сами попали в пробку, двигаясь со скоростью, возможно, десять миль в час. Кольт находился на хвостовой платформе. Он не сказал Биссетту. Если бы он сказал Биссетту, тогда человек мог бы за что-то зацепиться. Он снова схватил Биссетта за руку, и он прыгнул, и он увлек Биссетта за собой. Кольт был на ногах, а Биссетт растянулся, наполовину на тротуаре, наполовину на дороге, и раздался визг, когда машина, следовавшая за автобусом, затормозила, чтобы пропустить их. Они пробежали примерно 150 ярдов, и все время, пока они бежали, Биссетт терпел неудачу. Они отправились в долгосрочную стоянку.

В течение первых 30 минут... Машина завелась. У Кольта был Биссетт на пассажирском сиденье. Он сказал Биссетту снять пальто, засунуть его под сиденье и помочь Колту снять его собственный пиджак и тоже положить его под сиденье. Он с криком направил машину к выезду. Кольт убрал руку с руля и сорвал очки Биссетта с его лица. Он расплатился со служащим. Он пробормотал что-то о том, что оставил свой паспорт дома, так он объяснил, что у него на выход всего восемнадцать минут в билете. На дороге по периметру было больше синих огней и сирен, и полицейский фургон обогнал их, выехав на встречную полосу, а затем свернул на фильтре на выезде из аэропорта, чтобы наполовину перейти дорогу. Прошло шесть, семь минут с тех пор, как они вылетели из терминала. Жеребенок был спокоен. У них были бы описания, одежда, прическа и очки. Он ничего не мог поделать с волосами, и он что-то сделал с цветом пальто и что-то с очками Биссетт. Он увидел лица двух молодых полицейских, которые были в блокирующем фургоне, и они, казалось, не понимали, на что шли, а у одного из них ухо было повернуто к рации, закрепленной на воротнике его туники. Еще минута, еще 90 секунд, и они могли бы не выбраться. Ему махнули рукой, чтобы пропускал.

Он ничего не говорил.

Он поерзал на своем сиденье, передвинул бедро, чтобы вытащить пистолет из-за пояса, и положил его на колени. Он слышал глубокое и резкое прерывистое дыхание Биссетта, как будто у мужчины был кризис.

Кольт готовился к автостраде.

Если бы Эрлих поехал быстрее, с ходу, то он, возможно, проехал бы до того, как был установлен блок на восточной стороне периметровой дороги, недалеко от Карго.

Он не двигался быстро. Резерфорд был мертв. Христос Всемогущий.

Умер прежде, чем смог дотянуться до него, держать за запястье, за голову. О нет, о Господи..!

Что он помнил о терминале, о выходе из вестибюля, о выходе на ночной воздух, о большом красном автобусе, отъезжающем перед ним, так это то, что звук снова донесся до его ушей. Он услышал женский крик, и он понял, что все еще держит в руке "Смит и Вессон", и он услышал спокойный голос диктора из динамиков. Раздался женский крик, и он убрал револьвер в кобуру, а диктор давал последний звонок пассажирам "Галф Эйрлайнз" в Бахрейн и Дубай. Он мог помнить, что... Он застрелил коллегу, и они вызывали пассажиров на рейс в Бахрейн и Дубай.

Его могли бы задержать дольше, но он показал полицейским в форме свое удостоверение ФБР. Они бы еще не успели побеспокоиться о Билле Эрлихе. Их радиоволны были бы полны описанием Кольта и того, во что был одет Биссетт ... но он еще не был готов к размышлениям из-за сильной тошноты в животе и оцепенения в голове. Это был Уильям Дэвид Эрлих, родившийся 7 мая 1958 года, сын Джерри Эрлиха и Марианны (Эрлих) Мейсон, специального агента Федерального бюро расследований, и он не мог мыслить трезвее, чем на десять центов, потому что он застрелил Джеймса Резерфорда насмерть, и тот бросил его. Так мало из того, что он мог вспомнить, стрельба. Размытая и быстро движущаяся фигура Кольта, "Замри", он вспомнил его рев и неуклюжие очертания Резерфорда...

Он застрелил человека красотки Пенни Резерфорд. Он знал, куда ему нужно идти.

Что Хоббс увидел первым, так это провисшую линию белой ленты.

Он локтями прокладывал себе путь сквозь притихшую и глазеющую толпу. Он блеснул своей карточкой, он наклонился под лентой. Они даже не прикрывали корпус. Он был осторожен, чтобы не задеть три гильзы на полу вестибюля. В дюжине длинных шагов от тела лежали чемодан и дорожная сумка.

Он спросил, что случилось.

Ему сказали. Там были двое мужчин из Отделения, которые видели все это, и в их голосах слышались нотки эмоций.

Мужчина из отделения повыше ростом сказал: "Это было действительно сложно, все произошло так быстро. Мы не знали, что ищем, пока ваш человек не крикнул. Там был светловолосый мужчина, лет двадцати пяти. С ним был мужчина поменьше ростом, в очках и плаще. Они были с двумя арабами... "

Другой сотрудник отделения сказал: "Они были близки к регистрации на задержанный иракский рейс. Они тренируют тебя для этого, это совсем не похоже на тренировку, когда это происходит ... "

"О Боже..." - одними губами произнес человек с высокой веткой.

"Выкладывай", - потребовал Хоббс.

"У нас была фотография, около двух недель назад. Иракская ссылка.

Русский... "

"О Боже", - казалось, что человек с короткой веткой рухнул.

"Там дежурят все аэропорты и все порты".

Яд в голосе Хоббса. "Просто иди обратно в чертов сон. Он Колин Оливье Луи Тукк. "

Хоббс отошел от них. Уравнение четко отпечаталось в его уме. Кольт был с иракцами, Биссетт был с иракцами, Кольт был с Биссеттом. И разве жизнь не была простой, когда на нее падал свет?

Хоббс что-то быстро говорил по своей личной рации. Он повторил это три, четыре раза, так что на Керзон-стрит не было возможности повторения ошибки. Кольт - это имя, которое он называл снова и снова, и категорическое заявление о том, что он задушил бы виновных, сам и своими собственными руками, если бы в каждом аэропорту и в каждом паромном порту Великобритании на эмиграционном столе не было фотографии Кольта.

Он вернулся к людям из Отделения.

Хоббс назвал более высокому из них имя Дэн Руан и номер его офиса.

"Я хочу, чтобы он был здесь. Я хочу, чтобы он был здесь немедленно... Боже, что за беспорядок".

Ему сказали, что было на месте, где были установлены блоки.

Ему сказали, что с момента выстрела прошло 29 минут. Ему показали, куда скрылся светловолосый мужчина с пистолетом Кольт, прихватив с собой Биссетта, через дверь вестибюля. Ему сказали, что американец последовал за ним, пошел за ними.

Он стоял в нескольких шагах от тела. Он мог слышать голос Баркера

"Мы все получаем то, что хотим, хороший результат", - звенит у него в ушах. Он задавался вопросом, кого бы Баркер послал сообщить об этом жене Резерфорда. Там была жена, потому что ее фотография была в кабинете Резерфорда. Это была бы ублюдочная работа - говорить жене, что, вероятно, никто из отделения D не встречался.

Хоббс очень мало знал об огнестрельном оружии, но он сопоставил рваную дыру в воротнике куртки Резерфорда и еще две дыры в центре задней части куртки с тремя гильзами, которые он видел. Именно это, черт возьми, и произошло, не так ли, когда какому-то ублюдку-американцу разрешили притвориться, что он находится на задворках Чикаго, а не в переполненном терминале Хитроу.

Это не могло быть кошмаром, от которого он сейчас очнулся. Никакого кошмара, потому что грохот стрельбы все еще звучал у него в ушах, и мимолетное видение скорчившегося стрелка все еще было у него в голове, и на колене его брюк была дыра в том месте, где он выпал из автобуса. Каждый раз, когда его пальцы возвращались к потертому краю материала, к кровоточащему, поцарапанному колену, он все более определенно понимал, что это не кошмар, от которого он мог бы проснуться. Они съехали с автострады... Он собрал все по кусочкам в своей памяти, что было хуже ночного кошмара. Кольт разговаривал с двумя из поприветствовавших его мужчин, которые оба в каждом случае бывали в отеле в Паддингтоне. Затем его проигнорировали. Было некоторое беспокойство, что-то насчет задержки рейса. И затем выкрикнули его собственное имя. Мужчина, бегущий к нему и выкрикивающий его имя. Кольт поднимает пистолет, и Кольт тащит его. Вид стрелка, который приседает с пистолетом, выставленным перед его лицом. Другой мужчина, выкрикивающий его имя и бегущий между ними и стрелком, и удары пистолета. Ему показалось, что он видел, как упал бегущий человек. Они застрелили своего собственного человека...

Кольт увел машину с автострады. Они миновали Кроуторн, миновали Брамсхилл. Недалеко от Стратфилд-Сэй, куда они с Сарой дважды водили мальчиков гулять по поместью Веллингтонов. Недалеко от Стрэтфилда Мортимера, где он встретил Кольта на парковке паба. Он ощупал дыру на колене своих брюк, и его пальцы были липкими от собственной крови.

"С тобой все в порядке, Кольт...?"

"Я в отличной форме".

"Что случилось, Кольт...?"

Он услышал хриплый, сухой смех. "Мы наелись".

"Кто они были?"

"Один был из Службы безопасности, он встал на пути у одного из ФБР, того, кто кричал. Они ждали нас, доктор Биссетт. Этот рейс никуда не направлялся, потому что они знали, что мы путешествуем. Ты меня понял? Нас подставили".

"Нет, не мной".

"Не тобой".

"Ты же не думаешь, что я предал его?"

"Ты не знал, каким рейсом мы летели, ты ничего не знал".

Он увидел лицо молодого человека. Не было ни паники, ни, по-видимому, страха. Кольт ехал быстрее, чем он попытался бы на небольших дорогах, по которым они теперь ездили.

"Мы вместе, Кольт?"

"У вас есть идея получше, доктор Биссетт?"

"Куда мы направляемся?"

Тот же смех Кольта с пересохшим горлом. Они проезжали через Маттин-Глей и Ротервик, деревенские дороги, направляясь на юг и запад.

Автомобиль тряхнуло на выбоине. Это был момент, когда он вспомнил. Мужчина, который был в приемной H3, сидел за столом Кэрол. Человек, который приходил к нему.

Мужчина моложе его самого... Он вспомнил Резерфорда, человека, который принес зловоние страха в его комнату, в H3/2.

"Кольт, я не могу вернуться".

"Вы возвращаетесь, доктор Биссетт, и это тюрьма, пока вы не умрете".

Он услышал тростниковый скулеж своего собственного голоса. "Ты напуган, Кольт?"

"Когда я буду прижат спиной к стене, когда мне некуда будет бежать, тогда я испугаюсь, Не раньше

Биссетт содрогнулся, он увидел пригнувшуюся стойку стрелка. Он видел направленный на него пистолет, Это было хуже ночного кошмара, потому что он не мог вернуться назад, не мог проснуться. Он мог идти только туда, куда бежал Кольт.

Его пальцы играли с прорехой на колене брюк, которая была абсолютным живым кошмаром его мира.

"Ты отдаешь винтовку такому человеку, как этот", - сказал Мартинс. "Вы отдаете это профессионалу. Чего вы не должны делать, так это отдавать такое дело в руки неуклюжего любителя ".

Он покатал бренди в бокале. Он дважды угощался, пока они ждали возвращения Баркера. Заместитель генерального директора согласно кивнул.

Баркер сказал: "Винтовка, без сомнения снайперская винтовка, - это твоя единственная политика, Перси. Можем ли мы завернуть старые трофеи обратно в нафталин, где им самое место, и посмотреть, сможем ли мы исправить эту ужасную ситуацию? Я так понимаю, что это то, для чего мы здесь. И просто позволь мне напомнить тебе: это ситуация, созданная твоими друзьями иракцами ".

На лице Мартинса была усталая улыбка. Он был человеком, который послал снайпера за пределы досягаемости и без помощи в долину Бекаа. Его авторитет казался непререкаемым.

Баркер вернулся бы на Керзон-стрит не более чем за десять минут до того, как услышал новости из Хитроу и отчет Хоббса, его развернули, закрутили как волчок, отправили обратно в Сенчури-хаус.

Мартинс сказал: "Когда отчет поступит премьер-министру, а это, несомненно, произойдет, я буду чрезвычайно рад, что объяснять, как единственная огневая мощь, направленная против известного террориста в многолюдном общественном месте, оказалась в руках американца довольно молодого возраста, сопровождавшего меня, выходит за рамки моей компетенции".

"Террорист, которому платят твои друзья".

Пожалуйста, джентльмены, пожалуйста".

"Мой совет, Д.Д.Г., мы сохраняем строжайшее молчание по этому вопросу, возможно, в некоторых кругах модно представлять иракцев просто отбросами Ближнего Востока, но, к счастью, мы не ведем наши дела по указке Amnesty International.

У них стабильный режим в зоне турбулентности..."

Баркер зарычал: "Они посылают убийцу на наши улицы, они подкупают одного из наших ученых-ядерщиков; они осаждают наше посольство в Багдаде - и все, что вы хотите сделать, это послать им корзину цветов. Они опасны, эти люди. Они воры и грабители большого масштаба. Если не провести линию и они не остановятся на этой линии, у них есть потенциал вызвать катастрофу ".

"Красивая речь, но пустая. Другими словами, они делают то, что делает довольно много людей. Честно говоря, Дики, я ожидал немного большей утонченности от кого-то на твоем месте. Тем не менее, я хочу, чтобы с их стрелком разобрались, и я хочу, чтобы наш ученый был возвращен, и я хочу, чтобы осада нашего посольства была снята, и я хочу, чтобы на все это несчастное дело было наложено одеяло."

"Ну, по крайней мере, в этом мы согласны, а теперь, если вы меня извините, мне нужно заняться делом и навестить молодую вдову".

Баркер отодвинул свой стул.

"Вам также нужно найти американца, прежде чем он нанесет еще какой-нибудь ущерб... " Мартинс сделал большой глоток. "Ну, тогда все, Д.Д.Г., и я рад, что вы согласны со мной, что это вопрос для стола премьер-министра ..."

"Я должен был прийти, чтобы сказать тебе... "

Эрлих стоял в прихожей маленького дома.

"... это был мой пистолет, и я застрелил его ..."

Дверь на улицу была открыта позади него.

"... Я держал цель в прицеле. Я просто не видел его... "

Перед ним стояла Пенни Резерфорд. Она, должно быть, меняла цветы в гостиной, когда он позвонил.

Она все еще держала цветы, хризантемы, и они были мертвы.

". он бы ничего не узнал, я обещаю тебе, никакой боли...

Она отвернулась от него. Она прошла по коридору и вошла в кухню. Он наблюдал, как она выбросила цветы в мусорное ведро. Он наблюдал за ней по всей длине маленького домика, который был ее домом.

"... Я никогда не прощу себя, Пенни, мне просто так жаль".

Она повернулась, и ее голос был отчетливым ветром, дующим из глаза бури.

"Вся твоя чушь о преданности, весь твой чертов долг, и с чем я остался? Ты глупый, безмозглый маленький человечек. Он был моим, Боже, что еще у меня было? Уходи, уходи от меня. Возвращайся в свой чертов детский сад, откуда ты пришел, возвращайся к своим чертовым пушкам и игрушкам. Отправляйся туда, где ты не сможешь причинить вред хорошим людям. Убирайся, я не хочу, чтобы ты был здесь. Мне не нужны твои извинения, ради Бога. Просто уходи".

Он закрыл за собой дверь.

Эрлих быстро уехал. Теперь было только одно место, куда он мог направиться.

Дэн Руане стоял посреди зала ожидания. Вокруг сцены съемки были высокие белые экраны. Тело Резерфорда все еще было там, но накрыто одеялом. Была быстрая вспышка лампы фотографа, Место преступления завершало их работу. Чемодан и сумка для переноски теперь были открыты. Одежду вытаскивали, проверяли, отмечали, складывали в кучу. Вокруг трех стреляных гильз были нарисованы круги мелом.

"Мы потеряли храброго и способного молодого человека, потому что ваш ковбой не знал, какого черта он делал ... "

"Дерьмо".

"... и поскольку он не мог смотреть в лицо музыке, он сбежал".

"Тебе это не понравится, Хоббс, но ты получишь их, домашние истины, набитые в свой пищевод. Неудача была твоей. Вы никуда не продвинулись в этом. Каждый твой брейк, каждое лидерство исходило от Билла Эрлиха. Вы сидите в своих чертовых башнях из слоновой кости, вы думаете, что вы значимы в мире, в любом мире. Эрлих пришел сюда, ожидая экшена, ожидая хорошей сцены, а он разозлился. Ваши ресурсы ничтожны. Уровень вашей работы жалок.

Ваши обязательства, помимо обязательств Билла Эрлиха, ну, это смехотворно ".

Фотограф с камерой со вспышкой на штативе наблюдал за ним. Двое детективов, стоявших на коленях и достававших одежду из чемодана и сумки, слушали его.

Полицейский с меловым месивом на пальцах уставился на него. И Дэну Руане, большому человеку, было наплевать, кто слушал.

Хоббс стоял на своем. " Он убежал..."

"Скажи это еще раз, и я вонзу твои зубы в заднюю стенку твоего горла".

Хоббс встал в полный рост. "Повзрослей, Руане. Это не Дикий Запад. Просто скажи мне, куда, по-твоему, он ушел ".

Может быть, просто у Эрлиха был еще один шанс, не более чем еще один шанс. И могло случиться так, что если бы Эрлих не воспользовался этим шансом, то Дэн Руане вылетел бы вместе с ним. Еще один шанс, и это растягивало его, это все, что было у Эрлиха.

"Он пошел туда, куда, по его мнению, ушел Кольт... У тебя есть идея получше, куда он должен был пойти?"

"У нас очень мало времени, доктор Биссетт".

"Да".

"Что у нас получается, и это не так уж много, так это то, что со всем остальным, что выстраивается в очередь, им требуется время, чтобы привести себя в порядок".

"Да".

"Я считаю, что паромы - это наш лучший шанс. Ты со мной?"

"Какие паромы?"

"Уэймут, Бридпорт на юге, на лодке переправляется во Францию. Одно из ночных плаваний. Им потребуется время, чтобы привести себя в порядок, на это мы больше всего надеемся ".

"Если ты так говоришь, жеребенок".

Они миновали Солсбери. Кольт въехал на стоянку рядом с затемненными окнами магазина. Деревня называлась Бишопстоун. Это было маленькое местечко, спрятанное от большого мира на обширных участках сельскохозяйственных угодий. Он следовал боковыми дорогами, насколько это было возможно, через деревни. Он был в безопасности среди деревень и на дорожках с высокими изгородями, потому что это была страна, которую он знал. Бишопстоун и Хитроу, они были из разных миров.

"Мы должны решить, куда мы пойдем отсюда", - сказал Колт.

"Решение принимаешь ты".

На лице Кольта была спокойная гримаса. "Это довольно неудобно ... Они, конечно, вернут его вам, но у меня не хватает денег на билеты на паром. Ты не одолжишь мне то, что нам нужно?"

"У меня только небольшая сдача".

"У тебя нет...?"

"Я оставила свою чековую книжку дома, для Сары... Сомневаюсь, что у меня есть пять фунтов ... "

"Иисус..."

Кольт услышал дрожь в голосе Биссетта. "Я тоже оставила свою чековую карточку. Я не думал, что мне понадобятся английские деньги в Багдаде ".

Глаза Кольта не отрывались от дороги.

Он поехал дальше. Дикая, прекрасная и безлюдная местность, начиная с Бишопстоуна, и однажды он резко затормозил и бросил Биссетта вперед, и он пропустил большую свинью барсук, которая относилась к дороге как к своей собственной. В Брод-Чалке он нашел телефонную будку, которая не подверглась вандализму. Он достал монеты из кармана. Он припарковался под деревьями, подальше от огней, возле телефонной будки и автобусной остановки.

Она была в судомойне, работала с лампой "ураган", потому что электричество никогда не проводилось во влажную каменную пристройку кухни.

Зазвонил телефон.

Фрэн была хороша в этом, и Олд Вик в пабе брал для него всех ощипанных фазанов, которых она могла принести.

Она вышла из судомойки, и грудные перья осыпались с ее рук и груди, через кухню и маленькую комнату, где старый Бренни хрюкал перед закрытым камином. В коттедже царила жуткая тишина без храпа Рокко, без позвякивания его ошейниковой цепочки. Она так и не узнала, было ли это на самом деле, он спал, пока звонил телефон. Он сказал, что это была война, окопные щели, спать в них и все такое, под артиллерией в Монте-Кассино.

Она услышала его голос. "Думал, ты ушел, Кольт".

Он сказал, что у него серьезные проблемы.

"Они собираются добраться до тебя, Кольт?"

Он сказал, что в человека стреляли, вероятно, убили, потому что они пытались добраться до него.

"Чего ты хочешь от меня?"

Он сказал, что у мальчиков будут деньги, Билли и Зап, Чарли и Кев, Даззер и Зак, Джонни. Он сказал, что без денег он пропал, и она должна попробовать Old Vic. Он сказал, что ему нужно пятьсот.

"Я не могу достать столько денег, Кольт, не быстро".

Он сказал, что если у него не будет денег, то он пропал.

Он сказал, что будет там через час, в деревне, за деньгами. И они вернут его, он проследит за этим.

"Они были здесь ради тебя, Кольт. Тебе не следовало приходить. Они выстрелили Рокко в Верхнюю рощицу и вошли в твой дом, Кольт. Они вошли в комнату твоей матери с оружием ".

Он спросил, были ли они сейчас в деревне.

"Я был дома весь вечер, я не знаю, вернулись ли они в Top Spinney".

"Один час, и я чертовски сожалею о Рокко ..." - сказал он.

"Кольт, ты бы не знал, твоя мать умерла этим вечером".

Она услышала в трубке резкое прерывистое дыхание и мурлыканье, когда линия была прервана.

Видели, как Намир и Фауд возвращались в посольство. Время их прибытия было отмечено, они были сфотографированы. Здание находилось под наблюдением наблюдателей из отделения B.

Все звонки в посольство и из него были перехвачены. Был получен срочный вызов для военного атташе с требованием вернуться в его офис. В Штаб правительственной связи был отправлен телекс с пометкой "КРАЙНЕ СРОЧНО - НЕМЕДЛЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ", в котором содержался призыв к исключительно тщательному мониторингу всех частот, используемых посольством для передач в Багдад.

Первое сообщение из посольства было отправлено через 22 минуты после возвращения военного атташе.

В Лондоне не было ни войск, ни пулеметов, ни бронетранспортеров, но иракское посольство было так же надежно опечатано, как британское посольство в Багдаде. Наблюдатели отделения Б были сняты с дежурства возле советского посольства и посольства Сирии, подальше от мечети, которая привлекла внимание фундаменталистов в Холланд-парке, подальше от пабов Килберн и Криклвуд, где исполнялись песни ирландского восстания. Наблюдатели собрались на углах улиц возле здания, и они сидели в автомобилях, которые были затуманены сигаретным дымом. Здание было окружено, и телефонный звонок гарантировал, что автомобиль Фауда, одно колесо которого находилось на двойной желтой полосе, был заблокирован.

На той ранней стадии операции не было возможности взломать код, который использовали иракцы, но объем радиопотока вырос до аномально высокого уровня.

"Нас предали".

Директор поднялся из-за своего обеденного стола. Он жестом пригласил полковника сесть, но полковник предпочел встать, почувствовав, что доктор Тарик не понял, что он сказал.

"Нас предали в Лондоне".

"Что...? А Биссетт...?"

" Они знали. Похоже, они не позволили бы нашему рейсу вылететь. В аэропорту, у стойки регистрации нашей авиакомпании, произошла стрельба.

Там были люди из службы безопасности, они ждали Биссетта ".

"В него стреляли? Это невероятно".

"Кажется, что нет. По моей информации, пострадал один из их полицейских. Мы должны предположить, что Биссет был арестован ".

"Преданный... "Это было как звон колокола, который прозвенел в голове режиссера, звон катастрофы. Он был человеком, ответственным за Тувайту. У него был плутоний; у него был желтый осадок, из которого можно было производить высокообогащенный уран; у него были боксы для горячих камер; у него был инженерный опыт; у него были техники; у него были химики. Ему не хватало так мало. Он дал обязательства председателю Совета революционного командования. Доктор Тарик почувствовал вокруг себя ночной холод.

"Изнутри", - сказал полковник. "Вот почему я позвонил тебе. Это был простой вывод. Утечка, должно быть, произошла изнутри. Мы преследовали европейца. Мне нужно было знать, кто сегодня отсутствовал на своей работе, и описание вашего человека, который пропал. Моя ошибка заключалась в том, что я поспешил в его безопасное убежище до того, как позвонил вам ".

Полковник говорил о высоком, нескладном ученом, с бледностью северной Европы, с длинными светлыми волосами. Человек, который нашел убежище в британском посольстве.

Швед был гостем режиссера на ужине, и он привез деликатесы из Стокгольма для стола Режиссера.

Четверть часа спустя сам доктор Тарик обнаружил микрофон от винтовки, спрятанный внутри металлической трости. Он держал микрофон винтовки в дрожащей руке. Он посмотрел в лицо полковнику. Он увидел зеркало своего собственного страха. Они оба были не более чем слугами режима, который правил петлей, несчастным случаем и пулей с близкого расстояния в затылок.

Действие, которого боялся Кольт, было безжалостно осуществлено. Описание и фотография Фредерика Биссетта были разосланы во все коммерческие аэропорты страны. Такие же были отправлены в каждый паромный порт. Вместе с фотографией и описанием шел приказ о том, что если какой-либо чиновник передаст свои данные средствам массовой информации, то возмездие будет жестоким. Не было никакого желания хвастаться тем, что погиб старший научный сотрудник Учреждения по производству атомного оружия. Огнестрельное оружие было изъято из полицейских арсеналов отобранными и обученными офицерами. И последнее, что сделал Дикки Баркер перед отъездом, чтобы выразить свои соболезнования вдове Джеймса Резерфорда, - это распорядился направить команду стрелков специального отделения и детективов, обученных тайному наблюдению, в Уилтшир, чтобы установить там связь со своим человеком, Хоббсом.

В доме их было шестеро, и Сара видела, что у двоих из них на груди под куртками были пристегнуты кобуры. Она увидела пистолеты в кобурах, когда они потянулись, чтобы отодвинуть узкий люк в пространство на крыше.

Они начали обыск, не дожидаясь офицера службы безопасности.

Ее не спросили, согласна ли она, ей сказали, что было бы лучше, если бы мальчики пошли в дом соседей, и ей сказали, что это произойдет, как только появится женщина-полицейский констебль. Это было довольно систематично, то, как они начали разбирать дом, ее дом, на части. Когда прибыла женщина-констебль полиции, впущенная детективом, потому что она больше не была хозяйкой 4, Сиреневые сады, ее спросили, у кого из ее соседей должны быть мальчики. Она указала на соседнюю дверь, но не на малышку Вики. Она указала на дом водопроводчика.

Она не могла протестовать, когда женщина-полицейский-констебль вывела ее мальчиков из кухни. Когда они уходили, у них были белые лица, и она подумала, что они были слишком шокированы, чтобы плакать. И мальчики, которым было десять и восемь лет, держали друг друга за руки, а женщина-полицейский-констебль обнимала своей прохладной рукой в форме младшего за плечи, когда выводила их через парадную дверь.

Она почувствовала стыд. Она познала ужасные, болезненные глубины отчаяния.

В течение минуты, двух минут, после того, как у нее забрали детей, прибыл офицер службы безопасности. Он представился, а затем заковылял вверх по лестнице, чтобы оценить состояние поиска. Теперь он вернулся, теперь он ворвался в ее кухню.

Боже, Фредерик Биссет, ты ублюдок... Ее муж. Ее выбор.

Сара потянулась к своему чайнику. Она посмотрела на офицера безопасности. Он кивнул. Ей разрешили заварить себе чайник чая. Пока чайник закипал, пока она доставала молоко из холодильника и кружку из буфета, он занялся файлом, который принес. Она заварила свой чайник чая. Она налила себе чашку чая и размешала в молоке. Она не спросила офицера безопасности, не хочет ли он чаю, не предложила ему. За его очками она увидела резкое яркое мигание маленьких глаз. Она увидела, что на нем были старые вельветовые брюки и что пуговицы его кардигана были туго застегнуты на животе. Казалось, для него совсем не имело значения, что она не предложила ему чашку чая.

Фредерик Биссет, ее муж, привел это существо в ее дом.

Она сделала глоток чая. С верхнего этажа она могла слышать грохот выдвигаемых ящиков, и она могла слышать скрип винила, снимаемого с клея, и она могла слышать визг, когда поднимались половицы. Это был ее дом, и его разваливали на части. Иногда она слышала смех. Для них это была просто работа над собой.

Она сидела со своей кружкой чая, со своим стыдом и отчаянием.

"Итак, миссис Биссет, мы можем продолжить?"

Его локти были вытянуты над кухонным столом. Он опрокинул стул, на котором обычно сидел Фредерик. Если бы в тот момент через дверь вошел он, ее муж, в ее разрушаемый дом, она могла бы нанести ему удар кухонным ножом.

"Когда вы впервые узнали, миссис Биссет, что ваш муж был предателем?"

Но он был ее мужем...

"Бросьте, миссис Биссет, я не хочу быть неприятным, но мой неизбежный долг сейчас - свести к минимуму ущерб, который ваш муж может нанести этой стране. Мне нужны ответы, и они нужны мне быстро. Было бы очень мило, миссис Биссет, если бы мы могли присесть в вашей гостиной, немного поболтать и, в конце концов, перейти к делу моего визита. Но это невозможно. Я отвечаю за безопасность в A.W. E. и с точки зрения национальных интересов, это самая секретная база в Британии. Так что у меня нет времени возиться. Поверьте мне, я не получаю удовольствия, видя, что происходит с вами, вашими детьми и вашим домом, но у меня будут ответы, и быстро ".

Он был ее мужем, и она выбрала его, к лучшему и к худшему...

"Как долго доктор Биссетт находится на содержании иракского правительства?"

Она сказала ему, что он обязан им верностью. Она посмотрела в лицо слизняку через стол.

"Мистер Биссетт, если вы не будете сотрудничать, то это будет намного сложнее для вас и намного сложнее для ваших детей".

Он сказал, что то, что он сделал, было для нее и для их мальчиков, что бы кто ни говорил...

"Где он?"

"Я не обязан отвечать на вопросы, миссис Биссет".

Был ее ломкий и испуганный смех. "Разве ты не знаешь, где он?"

"Это работа других людей, найти его. Моя работа заключается в том, чтобы ликвидировать ущерб, который он нанес A.W.E ... Вы образованная женщина, миссис Биссет, мне не нужно объяснять вам, каким невыносимо нестабильным мог бы стать мир, если бы такие люди, как иракцы, могли купить себе место в ядерном клубе... Что он взял с собой?"

"Мне нечего тебе сказать".

"Он взял с собой документы?"

"Мне нечего сказать".

"Это худший вид предателя, миссис Биссет, ваша маленькая жадная крыса".

"Ничего".

Глаза офицера службы безопасности смотрели на нее бусинами. "Я полагаю, что он думал, что у него была обида, не так ли? В заведении работает 5000 человек. Жизнь - это розы не для всех, для некоторых из них жизнь чертовски трудна. Они продолжают воевать, они не верят, что есть альтернатива, они переживают свои проблемы. Ваш муж уникален в истории Заведения не тем, что у него есть чувство обиды или он считает жизнь тяжелой. Он уникален в этом, жадный маленький крысеныш, он взял иностранное золото, и он предал все доверие, которое было оказано ему ".

Она покачала головой, ей нечего было сказать.

Она думала, что ее жизнь разрушена. Она думала, что ее дети будут бороться за то, чтобы стать взрослыми, прежде чем смогут стряхнуть с себя позор, навлеченный на них их отцом. Она услышала, как половица над ними, в ванной, треснула и сломалась. Она услышала хихиканье.

Она развернула свой стул, она повернулась лицом к двери. Она подумала о мужчине на вечеринке Дебби, которого звали Кольт. Она стояла спиной к офицеру безопасности. Она подумала о глазах Кольта, голубых и холодных. Она подумала о человеке, который забрал у нее мужа.

Голос позади нее произнес нараспев: "Вы сами усложняете себе жизнь, миссис Биссет".

Она повернулась и выплюнула: "Что ты для него сделал? Что кто-нибудь из вас сделал для него, когда-либо? Когда он звал на помощь, кто из вас откликнулся?"

Она не сказала бы больше ни слова. Она просиживала остаток вечера, в то время как ее дом вокруг нее сотрясался от поисков.

Это было для нее, что он сделал это, это то, что сказал ее муж, для нее и для их мальчиков.

Она сидела весь остаток вечера, не слыша вопросов офицера безопасности, не прислушиваясь к взлому в ее доме, и она смотрела из окна в кухонной двери в черноту ночи.

Он занял позицию в тени под старой стеной огорода, совсем рядом с тем местом, где они с Джеймсом пересекли ее несколько часов назад. На дубе за стеной кричала сова, и, прежде чем она села на жердочку рядом с увитым плющом главным стволом, он увидел белое бесшумное взмахивание крыльев, когда оно подлетело совсем близко к нему. Он съежился от птицы, но теперь птица с навязчивым зовом была его компанией. Эрлих, который был скрыт стеной огорода, и серебристо-белая сова на насесте над ним вместе наблюдали за усадебным домом. Было хорошо, что там была сова. Он думал, что когда сова улетит в страхе, тогда он узнает, что Колт вернулся в Поместье. На лестнице горел свет. Он не мог видеть никакой другой драки в доме, и он не видел никакого движения. Для комфорта и потому, что его настроение было таким подавленным, он сказал себе:

Всю ночь было совершенно темно, за исключением

Крик совы, самый печальный крик

Долго и четко вытряхиваемый на холм,

Ни веселой ноты, ни повода для веселья,

Но тот, кто ясно говорит мне, чего я избежал

И другие не смогли, в ту ночь, как и я, отправились.

И соленое было моей пищей и моим отдыхом

Просоленный и отрезвленный, судя по птичьему голосу

Говорю от имени всех, кто лежит под звездами,

Солдаты и бедняки, неспособные радоваться.

И стихи были коротким утешением. Его разум обратился, его потянуло к тем, кого он уничтожил из-за этого стремления подняться по лестнице успеха. Джеймс Резерфорд был мертв, а красотка Пенни Резерфорд понесла тяжелую утрату. И он потерял бы уважение, столь важное для него, Дэна Руана.

Приди в себя, Билл. Прекрати ныть и делай свою работу.

Для Биссетта это было безумием.

Он думал, что все они были молодчиками в пабе, неотесанными мужланами, все они, за исключением старика, который был немногим лучше бродяги, и за исключением девушки. Было довольно нелепо заходить в паб.

Кольт стоял спиной к открытому камину, а старик в грубых рваных брюках и зимнем пальто, стянутом на талии тюковой бечевкой, сидел. Все остальные стояли, и бар паба был полон их разговоров, акцентов в стиле кантри, непристойностей, возбуждения и смеха. Это был двор короля Кольта. Он стоял перед камином с пинтовым стаканом в руке, рукоятка пистолета "Ругер" торчала из-за пояса, а толстый глушитель натягивал брюки ниже бедра. Чистое безумие.

Девушка была симпатичной. Он заметил это. Он не часто думал, что девушка хорошенькая. Но в этой девушке было что-то экстравагантное и необузданное, и ее густо-рыжие волосы были откинуты назад и падали на плечи, и он мог видеть пятна крови с грязью на ее пальцах, и к нитке ее свитера прилипли пуховые перья, а ее ботинки разбрасывали грязь по каменному полу. Она поцеловала Колта, когда они вошли, обняла его тело и прижалась к нему. Он наблюдал за девушкой... Девушка двигалась среди них, и каждый по очереди, с притворной неохотой, добавлял к свернутой пачке банкнот в ее окровавленных, перепачканных грязью руках.

Конечно, им нужны были деньги. Деньги были жизненно важны для них. Деньги были на их билеты на паром, но Кольт сказал в машине, что у них мало времени. Они должны были забрать деньги на парковке, а не глушить двигатель, забрать деньги и уехать, направиться к побережью. Она была рядом со всеми мужчинами... как это было возможно, что у этих молодчиков и хамов было так много денег в задних карманах? А старик, который выглядел как бродяга, взял? достаньте 10 банкнот из жестянки из-под табака и вложите их в руки девушки. Биссет наблюдал за ней, пока она шла к бару, и услышал звяканье колокольчика, когда касса открылась, и мужчина за стойкой налил ей еще.

Она передала деньги Кольту. Они все аплодировали, все придурки и хамы. Это был их герой. В стране слепых, одноглазых... Никто из них не взглянул на него, когда он стоял у двери. Он отказался от выпивки. Он закашлялся. Он думал, что кашлем сможет поторопить Кольта.

Кольт посмотрел на него, и на его лице была дерзкая, безрассудная улыбка.

Кольт сунул пачку денег в карман брюк. Он пришел к Биссетту.

"Это твое дело, Кольт, я знаю, но мы потеряли ужасное количество времени".

Кольт сказал: "Это ненадолго. Извините, доктор Биссетт, еще немного... "

"У нас больше нет времени, чтобы тратить его впустую".

"Всего на несколько минут".

"Что, черт возьми, за...?"

Ужасная печаль исказила лицо Колта. "Чтобы пойти домой".

Тяжелая дубовая дверь задней барной стойки со скрипом открылась.

18

Деревенский констебль зашел в заднюю стойку паба.

Поскольку он жил в соседней деревне, его видели в этом сообществе не так часто, как ему бы хотелось. По крайней мере, раз в две недели он брал на себя обязательство проводить вечер, независимо от погоды, просто гуляя по деревне. Было почти половина десятого, когда он зашел в заднюю часть паба... Он уже час как отошел от своей машины. Его машина была припаркована и надежно заперта рядом с футбольным полем и игровыми качелями. Он был совершенно не осведомлен о все более тревожном радиосигнале, передаваемом из Уорминстера в сторону этой машины.

И на заднем сиденье автомобиля был его личный радиоприемник, который вышел из строя в то утро, в его внутренностях были перекрещены провода или что-то сломано, и утром его можно было отвезти в магазин Warminster для замены.

Десмонд кивнул олд Вику, хорошему трактирщику, который содержал хороший дом, настоящий деревенский паб. Он подумал, что олд Вик выглядит не очень хорошо.

Нахождение вдали от своей машины в течение часа было нарушением довольно элементарных правил, потому что он все это время был вне радиосвязи. Он зашел к миссис Уильямс, чтобы проверить, готовы ли новые проволочные ограждения для окон, которые будут установлены в магазине на следующей неделе, и он постучал в дверь адвоката, чтобы напомнить ему, что его лицензия на огнестрельное оружие нуждается в обновлении, и, как обычно, он простоял 15 минут, прислонившись к стволу одного из больших буков в конце подъездной аллеи к Мэнор-хаусу, пока его не охватило чувство стыда за то, что он вмешивается в мир скорбящих. Он возвращался к своей машине, когда проезжал мимо автостоянки паба и увидел, что у двух автомобилей там все еще горят фары.

Шум вокруг него стих. Разговоры, болтовня улетучились из задней части бара. Ладно, ладно, значит, местный закон вмешался, но это было не в первый раз и не будет последним. Не было никакого призыва к тому, чтобы они реагировали так, как будто он был налоговым инспектором... и "Олд Вик" выглядел так, что его можно было поставить за барную стойку.

"Добрый вечер, Вик, "Кортина" и "Нова" там, с включенными фарами. К тому времени, как вы закроете это место, в них разрядятся батарейки ..."

У Олд Вика отвисла челюсть. Играл музыкальный автомат.

"... Знаешь, чьи они?"

Он повернулся.

Он приветливо улыбнулся. Они были разбросаны по задней стойке, и все они уставились на него. Он знал их всех... старый Бренни, браконьерство, судимости за 48 лет, в последний раз по Закону о вооруженном вторжении 1968 года... Фрэн, ничто никогда не доказывалось, должно было быть и будет... Билли и Зап оба за прием и обработку свинца с крыши церкви во Фроме...

Зак, воровство и нападение при отягчающих обстоятельствах, попал за это в тюрьму...

К е в, один раз проверен на алкотестер из-за восемнадцатимесячного запрета, дважды в суде за вождение без страховки, оштрафован... Джонни, все еще на испытательном сроке за вандализм, разгром автобусной остановки... Он знал их всех и тепло улыбнулся каждому по очереди. Обычно, каждый раз, когда он заходил в паб, во время своих ритуальных визитов, он немного подшучивал. Сосуществование, не так ли? Он был местным, они были местными. Обычно, были подшучивания, которые не прошли слишком далеко.

Десмонд не возражал против подшучивания... Ни один чертов звук в задней части паба не смешивается с ужасным шумом музыкального автомата. Старина Бренни разглядывает своих мух, Фрэн - закопченный потолок, Билли и Зап в своем пиве, застигнутые на полуслове, Зак в своей пачке из-под сигарет, Кев Роут с пригоршней монет, которые он собирался опустить в музыкальный автомат, Джонни, покрасневший, потому что он был самым молодым и тем, кто всегда заканчивал рэпом.

Он увидел перья на футболке Фрэн. Ему было все равно, вокруг была дичь покрупнее, чем фазаны в поместье, а она зарабатывала всего 75 пенсов за птичку в олд Вик, и та была ощипанной.

Он знал их всех. Они были обломками деревни, и они были силой деревни, они были ее сердцем...

Он увидел молодого человека.

Он увидел молодого человека, а затем за молодым человеком он увидел сутулую фигуру в очках в тяжелой оправе, с редеющими вьющимися черными волосами и в спортивной куртке, которая была на полразмера меньше. Он увидел молодого человека.

Молодой человек снова посмотрел ему в лицо. Все до единого, кроме молодого человека, казалось, отшатнулись от него, даже Фрэн, которая была дикой, снова наступила на пятки. Не тот молодой человек.

Он видел загар. Он увидел коротко остриженные светлые волосы. Он увидел глаза, которые были полны гнева на него. На этом лице не было страха. Он видел фотографию.

Они показали это ему в первый день, когда его назначили на пост в деревне выше по тропинкам. Это была хорошая фотография.

Он увидел металлическую рукоятку пистолета, торчащую из-за пояса молодого человека.

Он посмотрел в лицо Кольту.

Музыкальный автомат разрядился.

Тишина задушила заднюю стойку паба.

Он знал, что это Кольт.

Десмонд учился в Эшфордском полицейском колледже. В Эшфорде они научили молодого констебля, как позаботиться о себе, если он пытался разнять драку возле паба во время закрытия, как вмешаться в семейную ссору, как схватить убегающего вора.

Он был хорош в рукопашном бою. Но не огнестрельное оружие, они не учили огнестрельному оружию. Оружие предназначалось для людей-зомби, которые охраняли политиков Северной Ирландии, у которых были свои дворянские фермы в графстве, и для отрядов, которым было поручено защищать членов королевской семьи, когда они приезжали открывать новые пристройки к больницам местных торговых городков. Он ничего не знал о противостоянии вооруженному человеку. Он был в задней части бара, на полпути к барной стойке. Не мог просто развернуться, не на своих чертовых каблуках, как ни в чем не бывало, и уйти. В Полицейском колледже по подготовке кадров сказали, что если задействовано оружие, то героев не требуется, свистите по радио и не высовывайтесь, пока не прибудут профессионалы. У него не было радио. Он не мог повернуться к двери. Он увидел руку Кольта у себя на бедре, рядом с рукояткой пистолета.

Нет, он не был героем... Это был его инстинкт выживания.

У него было головокружение на вершине утеса.

Он сделал выпад.

Если бы он не попытался вытащить дубинку из своего узкого набедренного кармана, когда шел вперед...

Если бы он следил за обеими руками, а не за рукояткой пистолета на поясе Кольта...

Он был запущен, когда понял, что пятка руки Кольта

... не пистолет, не пуля... была угроза.

Быстрый, как бритва, удар тыльной стороной ладони, поднимающийся к его горлу.

По запястью Кольта и всей длине предплечья прошла пульсация тока. Тыльная сторона его ладони попала в центральную точку шеи полицейского констебля. И полицейский упал. Он не пошатнулся и не опрокинулся, он упал, как сброшенный мешок с картошкой.

Все вокруг Кольта ахнули в унисон.

Это было не то, что он хотел сделать. Он не хотел стрелять в американца, который в замешательстве спотыкался на пути обстрела, направленного на человека, который писал язвительные статьи из-за границы против председателя Совета революционного командования.

Он также не хотел ломать кости и лица двум армейским дезертирам, которые в отчаянии приехали в лагерь, чтобы украсть джип. Он также не хотел лишать жизни грубого парня-бродягу, который пытался перевернуть туриста, спящего грубо вдоль дороги во Фримантл. Он стоял неподвижно, как скала, и его вес был перенесен на носки ног, как будто полицейский констебль все еще представлял для него угрозу.

Они все уставились на него.

Он посмотрел в лица старого Вика и его Фрэн, и старого Бренни, и Билли, и Запа, и Зака, и Кева, и Джонни.

Он видел их страх, и он видел ужас, исказивший лицо доктора Биссетта, который отступил в дальний угол задней стойки.

Пришли слова...

"Господи, теперь ты все испортил".

"Не требуйте этого".

"Для чего ты это сделал?"

" Мы живем здесь, жеребенок... "

Он стоял на своем. Он был единственным, кто никогда не паниковал. Он был тем, кого никогда не заберут. Он стоял прямо и во весь рост, а полицейский констебль лежал ничком у его ног. Он увидел, как плечи полицейского констебля приподнялись, когда сведенные спазмом мышцы пытались найти воздух для легких по проходу поврежденного трахеи. Он был в 200 ярдах от своего дома. Бег, как будто он мог бегать, потому что был в хорошей форме, он мог бы добраться до входной двери своего дома, Поместья, за полминуты.

Он услышал скрип двери позади себя... Взрыв исчез.

Он пришел в деревню за деньгами? Пришел ли он домой, чтобы в последний раз увидеть своего отца и в последний раз увидеть свою мать, которая была мертва? Было движение на его правом фланге. Жалкие ублюдки. Отбросы деревни, никуда не ушел, никого не встретил, ничего не видел... Кев пробирается через дверь.

Биссетт заскулил, как собака, ожидающая пинка, подумал он, в дальнем углу бара.

Из Уорминстера им почти не звонили, чтобы приехать в деревню. Деревня была захолустьем. Колонна полицейских машин, четыре из них и девять полицейских были задержаны во дворе позади полицейского участка Уорминстера более чем на 35 минут, пока подсчитывались номера, и пока дежурный инспектор кипел от негодования из-за отсутствия связи с местным жителем. Они вошли в деревню. Им было приказано перекрыть единственную дорогу, проходящую через деревню с обоих концов, и вести осторожное наблюдение за особняком, и ничего не предпринимать, если они увидят ублюдка, потому что у него был пистолет в Хитроу и потому что подразделение огнестрельного оружия было доставлено вертолетом из Лондона. Они увидели полицейскую машину, припаркованную у ворот футбольного поля.

Головной автомобиль остановился. Сержант все еще осматривал машину, когда раздался глухой звук шагов двух бегущих молодых людей.

"Хех, ты, остановись на этом. Ты видел Десмонда?"

Кев, заикаясь, пробормотал: "Бе в пабе... там..."

О, это был он, клянусь Христом... Сержант поморщился... Кровавый нагоняй на молодого мастера Десмонда, который воспользовался своим рабочим транспортом, чтобы отлить, а его хитрец сказал по телефону, что он ушел на патрулирование. В пабе, клянусь Богом.

"Спасибо тебе, сынок".

Зап, заикаясь, сказал: "Не ходи туда... он там пропащий... Войди туда, он тебя, черт возьми, убьет, как и его ... "

"Хорошо, молодой человек, кто был убит?"

"Ты медный", - сказал Кев.

"Что за черт?"

"Это твой кольт", - сказал Зап.

Сержант, средних лет и грузный, побежал к своей машине и рации.

Он возвышался над полицейским констеблем.

Снова скольжение ног по плитам задней перекладины и рывок дверцы задней перекладины. Билли и Зак пропали.

Он хотел пойти к своему отцу. Он хотел сесть рядом с кроватью, на которой в последний раз видел свою мать. Он хотел плюхнуться на кровать в комнате, которая была его. Комната была святилищем его юности. Его отец рассказал ему, что после рейда Регионального отдела по борьбе с преступностью, после того как комнату обыскали вооруженные детективы, его мать вошла в комнату и восстановила ее такой, какой она была, когда они впервые отправили его в школу-интернат на побережье близ Ситона в Дорсете...

"Пожалуйста, Кольт, поторопись..."

Биссетт подходит к нему через заднюю перекладину.

"... Мы должны идти".

"Заткнись".

"Для парома..."

"Заткнись, черт бы тебя побрал".

"Я просто пытался сказать..."

Рука Биссетта тянет его за рукав. Кольт оторвал пальцы от своего рукава.

"Не прикасайся ко мне, никогда не цепляйся за меня".

Старина Бренни был на ногах и серьезно кивал олд Вику за барной стойкой, как он всегда кивал, когда допивал пиво и пора было идти домой, и он останавливался на полпути, как делал всегда, и опорожнял свой мочевой пузырь в живую изгородь из бирючины перед садом учителя общеобразовательной школы.

В его ухе послышалось блеяние голоса Биссетт. "Почему бы нам не пойти...?"

Потому что уход был навсегда. Уйти сейчас означало никогда не возвращаться.

Все месяцы в стране Оз, все недели на большом груженом танкере, все долгие дни тренировок в Багдаде и долгие ночи в жилом комплексе на Хайфской улице были терпимыми только потому, что была уверенность, что через месяц, одну неделю, один день и одну ночь он вернется в деревню к любви своего отца и своей матери. Когда он ушел в этот раз, он ушел навсегда, он никогда не должен был вернуться.

"Хорошо., О'Кей", - сказал Кольт.

Он увидел, что Фрэн теперь присела на корточки на полу и пристально смотрит в наполовину скрытое лицо полицейского констебля. Он допивал свой напиток. Они запомнили бы его в задней части деревенского паба на веки вечные, потому что он допил свой напиток, а затем ушел в ночь, чтобы никогда не возвращаться.

Он поднял стакан. Три глотка, и он прикончил бы стакан, точно так же, как он прикончил бы стакан тремя глотками, если бы не вошел констебль полиции, чтобы предупредить о машинах Зака и Джонни с включенными фарами, оставленных на автостоянке.

Кольт ухмыльнулся: "Ваше здоровье, доктор Биссет".

Дежурный инспектор в Уорминстере отдал свой приказ. Паб должен был быть окружен. Весь возможный свет должен был исходить от фар и фонарей-вспышек спереди, сзади и по бокам паба. Синие фонари на крышах полицейских машин должны были быть включены.

По радиосвязи он сказал своему сержанту: "Просто держи их запертыми там, Джордж. Тяжелая толпа сейчас рядом с тобой.

Просто храните их в бутылках, молите Бога, чтобы они не разбежались ".

Был слышен стук колес автомобиля по рыхлому гравию автостоянки, скрип тормозов, луч света, пробивающийся сквозь тонкие занавески задней панели. И белый свет был смешан со вспышкой синего, проникающего.

Колт поперхнулся последним глотком из своего стакана.

Свет падал на лицо Биссетт, бело-голубое, в пятнах, похожих на солнечный свет и облако.

Его стакан со стуком опустился на стол. Он вытащил Ругер из-за пояса, и предусмотрительность зацепилась за пояс его брюк, и материал разорвался... Его бы никогда не взяли... и Биссетт съежился от него.

Фрэн сказала: "Ты не должен был этого делать, тебе не нужно было причинять ему боль ... "

Ее рука, грубая, мозолистая и изношенная, рука, которую он любил, была подложена под голову полицейского. Она перевернула его тело, как будто верила, что это поможет ему дышать.

Он почувствовал липкую сырость тюремной камеры.

Еще один, еще один на дорожку, и когда он посмотрел на стойку бара, он увидел, что олд Вик исчез. У него в руке был пистолет, и он двинулся через бар к Биссетту, и биссетт отпрянул от него.

Он видел, как оно исчезло. Эрлих увидел первые трепетные удары призрачного полета.

Он исчез без звука. На мгновение лунного света стало достаточно, чтобы уловить широкий размах крыльев совы.

Была тишина полета, затем резкий предупреждающий крик птицы, и она исчезла.

Он услышал движение машин на другом конце дороги через деревню, и когда он встал в полный рост, он смог увидеть, прорезанные зимними деревьями, бело-голубые огни.

Он вышел из своего укрытия. Он пересек лужайку перед особняком и вышел на подъездную дорожку к дороге.

Перед ним был фасад паба, залитый теплыми огнями.

Он пошел вперед. Это была его война. Кольт был его, он видел полицейских, пригнувшихся за открытыми дверцами своих машин, и далеко в ночи он услышал шум вертолета.

Он подошел к сержанту.

"Меня зовут Эрлих, Старое Федеральное бюро расследований

"О да. Слышал о тебе от молодого Десмонда, Молодой парень только что сказал мне ... "

"Он у вас там? Кольт?"

"Прямо сейчас я так и делаю. Если он не сделает пробежку ..."

"У тебя есть огнестрельное оружие?"

"В пути".

"Что у тебя есть, чтобы остановить его бегство?"

"Нас девять".

"Где он?"

"Задний бар, через боковой вход, это то место, где он был в последний раз, Эрлих вытащил "Смит и Вессон" из кобуры на поясе. Сержант, казалось, не хотел спорить. Эрлих думал, что сержант был умен, не собирался беспокоиться о том, что федерал был на его территории, и вооружен. Из-за угла здания в яркий свет вышли девушка и юноша с бритой головой и татуировками на руках, они несли грузного полицейского. Эрлих помнил его, а он помнил свою чашку чая из лучшего фарфора и домашнюю выпечку. И он вспомнил девушку и то, как она с ненавистью смотрела в луч фонарика, когда пришла забрать свою мертвую собаку.

Он прошел вперед, и фары отбросили его огромную тень на каменную кладку фасада паба. Он мог слышать, смешанный с ветром, приближающийся стук винтов вертолета.

Кольт был его.

Военный полицейский запер за ним дверь.

Дежурный по станции отнес поднос в свой кабинет.

Швед скорчился на низкой раскладушке, которая была приготовлена для него, а у дальней стены от двери стояла вторая кровать. Участковый поставил поднос на свой стол.

Он достал из кармана, где это было неудобно, свой P. P. K. пистолет и положил его на стол рядом с подносом с бутербродами и бутылкой шампанского.

"Ты сдашь меня?"

"Отказаться от тебя? Боже милостивый, нет ".

"Смогу ли я, Ди Биссетт, попасть на рейс?"

"Он был заблокирован".

"Слава Богу".

"Это то, ради чего ты рисковал своей жизнью... К шампанскому прилагаются теплые пожелания от ваших друзей в Тель-Авиве ".

Швед начал есть, а когда выпил, то закашлялся, а затем одобрительно хихикнул.

Он наблюдал.

Быстрыми и контролируемыми движениями Кольт разрядил пистолет и вынул магазин, после чего раздался глухой металлический скрежет срабатывающего механизма, а затем Кольт проверил каждый патрон, прежде чем заправить его в магазин stick.

Биссет наблюдал.

Они собирались вырваться наружу. Ему не нужно было говорить.

Они собирались пробежать кордон из белого и синего света, они собирались пробежаться до линии темной тени за пределами яркого периметра, который был натянут вокруг паба. Он услышал, приглушенный толщиной старых каменных стен здания, отдаленный пульсирующий нарастающий звук.

Все это время он наблюдал за резкими и более уверенными движениями руки Кольта.

Он подумал о своих отце и матери, о маленьком доме с террасой на маленьких улочках Лидса. Он подумал об их письмах, оставленных в его чемодане в аэропорту. Они бы не поняли. Он так мало рассказал им с того момента, как впервые пришел на прием в Заведение. Его отец и его мать были против бомбы, они все были на той улице. Он не принес им никакой гордости за то, что работал государственным ученым.

С таким же успехом он мог бы быть заместителем менеджера в развлекательном центре или управляющим местной радиостанцией по прокату... Да, он думал, что теперь они будут презирать его, его мать и его отец. Он никогда бы не пошел домой, чтобы поприветствовать своего отца в день, когда умерла его мать. Они бы не поняли. Это была не его вина.. Он их перерос. Они больше не были частью его жизни...

Он наблюдал.

Кольт закончил с пистолетом, и теперь он присел и развязал узлы на обоих своих кроссовках, а также завязал шнурки.

Было невозможно, чтобы Кольт не слышал приближающийся звук грома, проникающий через окна заднего бара, проникающий сквозь каменные стены.

"Все будет в порядке, Кольт...?"

"Почему бы и нет?"

"Мы идем вместе?"

"Конечно".

"Как ты думаешь, мы сможем это сделать?"

"Никаких проблем".

В животе у Биссетта был болезненный страх. Они бы бежали на светофор. Он позволял Кольту держать его за запястье, а сам цеплялся за рукав Кольта, и они убегали.

"Что это за шум?"

Кольт сказал, как будто это не имело значения: " Я просто иду наверх. Я хочу лучше видеть землю. Вам не стоит беспокоиться, доктор Биссетт.

Это вертолет, я полагаю, они привезут свою тяжелую толпу

... не о чем беспокоиться, доктор Биссетт ".

"Мне жаль твою мать, Кольт, действительно жаль".

"Я буду через минуту, потом начнется показ".

Он услышал шаркающие шаги Колта, и тот направился к узкой и витой лестнице, которая вела из-за барной стойки.

И тишину в ушах Биссетт разорвал барабанный бой вертолета, совершающего вираж на траектории полета над деревней.

Он услышал, как вертолет садится.

Эрлих подумал, что, судя по его мощности, это звучит как большой транспортер.

Они наконец-то смогли бы собраться с силами. Вооруженные люди и большие парни из Лондона. Он думал, что в их плане не будет места для Билла Эрлиха, третьего номера из Рима, разыскиваемого для допроса в связи со смертью Джеймса Резерфорда. Он был на крыльце, ведущем к задней стойке бара. В руке у него был "Смит и Вессон". Держится возле уха.

У вертолета были обрезаны несущие винты.

Он напрягся, чтобы услышать звук голосов, голос Кольта. Он прислушался к звуку движения.

Билл Эрлих приготовился к атаке через закрытую тяжелую дверь.

Он был сотрудником правоохранительных органов. Он был героем маленького городка Америки. Он был гламурным парнем со Среднего Запада. Он был Специальным агентом, героем, хорошим парнем, и он пришел, чтобы заполучить мерзавца, мешок грязи, который осмелился выступить против Старого гребаного дяди Сэма. Езжай дальше, Билл Эрлих, Специальный агент, герой, хороший парень. Он был парнем, который ускакал навстречу заходящему солнцу, он был шутником, которого они любили опекать в своих креслах-качалках на веранде за белым штакетником. Хех, Билл, как дела...? Все идет хорошо, разве ты не знаешь. Все идет хорошо, просто нужно залезть в эту чертову музейную кучу, немного подвигаться, найти мать. Придется стрелять, убивать, хоронить мать.

Тогда нужно выстроиться в очередь за благодарностью от огромных жирных самодовольных рядов ублюдков, чтобы они могли сказать "спасибо", и разжечь барбекю, и распаковать трейлер для кемпинга, и повернуться спиной к тому, за что платят налоги. И кого это волновало...? Волновался ли какой-нибудь ублюдок в ист-Сайде, покупая свои коктейли перед поездкой по кольцевой дороге домой? Любой ублюдок на западном побережье, только что вернувшийся с обеда, волнуется?

Они что, черт возьми... Он был из ФБР, он был вооружен, он собирался застрелить парня, который убил американского правительственного служащего.

Это было то, за что хорошее правительство и благодарный народ заплатили Биллу Эрлиху, чтобы он продолжал. Их это волновало? Они, черт возьми...

Он тяжело дышал, как его учили, как будто за тяжелой заляпанной дверью в заднюю часть бара было состояние Черное...

Святой Боже...

Ветер и первые струи дождя пронеслись по дороге через деревню, попав в ноги и спины тех, кто наблюдал.

Группа росла. Адвокат стоял со своим старшим сыном под зонтиком с надписью "гольф-клуб". Там был управляющий банком, из-под непромокаемых леггинсов выглядывали его пижамные штаны, там был арендатор домашней фермы, румяный и полный, он жевал кубик сыра, а за ним по пятам следовала его собака, отец Рокко. Олд Вик и его жена были там, и у него в заднем кармане была четверть бутылки рома .

В центре дороги, настолько далеко вперед, насколько им было позволено стоять, стояли Билли и Зап, Кев, Зак, Чарли и Джонни, крепко обнимавший Фрэн за плечи.

В своих скоплениях они ждали.

Адвокат сказал, что если когда-либо и был мальчик, рожденный для казни через повешение, то это был Колин Так, упокой Господь его мать, а его сын, который был ровесником Кольта, который втайне восхищался им и который годами тосковал по Фрэн, ничего не сказал. Участковая медсестра, которая только что присоединилась к ним, сказала, что это Божье благословение, что Луиза Так не дожила до этого последнего унижения. И она подумала, что, когда все закончится, она пойдет в Мэнор-хаус и сообщит ему новости, и приготовит ему последний чайник чая. Менеджер банка сказал, что он слышал в Ротари, что Кольта теперь разыскивают за терроризм и что тюрьма была бы слишком хороша для него. Арендатор домашней фермы сказал, что он всегда знал, что парень плохой, выделялся на милю с тех пор, как связался с этими ублюдками из движения за освобождения животных. Олд Вик сказал, что будет скучать по нему, не возражал, если кто-то узнает об этом, а его жена сказала, что никогда не знала от Кольта ничего, кроме вежливости.

Сказал Зак и засмеялся, но, черт возьми, уверен, что ему было не смешно, что он поцелует на прощание и всех остальных за то, о чем они говорили в пабе. Кев сказал, с блестящими от волнения глазами, что у Кольта есть пистолет, и что Кольт заберет их с собой. Фрэн заплакала и уткнулась щекой в грудь Джонни.

Все они, ожидая действия, ожидая, когда оно закончится, стояли среди луж и тракторной грязи. Они смотрели, что Кольт принес в их деревню, его деревню.

В размытом движении закутанные фигуры побежали, чтобы занять свои позиции вокруг здания, а также надворных построек и гаражей сзади. Движения тяжелые, потому что они были отягощены своими пуленепробиваемыми жилетами, подсумками с боеприпасами, рациями и лампами питания на батарейках, а изображение на стволах их винтовок усиливается.

Хоббс попытался выкинуть звук вертолета из ушей. У него не было окровавленной куртки, и он шел через футбольное поле от вертолета, и его лондонские ботинки уже хлюпали. Ему сказали, что американцу, агенту ФБР, разрешили пройти вперед, потому что он был единственным на месте с пистолетом.

"Куда вперед, сержант? Задняя дверь?" В тошнотворное мгновение Хоббс увидел, чем закончится этот кошмар.

"Командир", - заорал он.

"Прямо рядом с вами, мистер Хоббс", - произнес спокойный голос. "Мы видели его, и мы знаем, где он. Ты хочешь, чтобы он убрался оттуда?"

"Что он делает, ради всего святого?"

" Он выглядит так, как будто считает до ста, прежде чем выйти через заднюю дверь".

"Ну... Мой Всемогущий Бог, безусловно, сказал бы, что он заслужил эту привилегию, заняв первое место. Твоя кошачья лапа, а, командир? Только не дай, чтобы его застрелил кто-нибудь из наших. Или, ради всего святого, шоколадное. Понял это?"

"Да, мистер Хоббс".

Он думал, что Кольт должен был вернуться.

Все это время он наблюдал за лестницей. Должно быть, прошло три-четыре минуты с тех пор, как он в последний раз слышал шаги Кольта с потолка над задней стойкой.

Он сделал то, что сделал Кольт. Он развязал шнурки на своих ботинках и туго затянул их, натянул шнурок, а затем завязал двойным узлом. Они бы бежали по полям, не могли бы его ботинки заляпаться грязью, если бы он бежал и ему нужно было не отставать от Кольта.

Это был третий раз, когда он развязывал шнурки и снова завязывал их, завязывал заново.

Они должны были быть, если бы вылетели из аэропорта, когда ему сказали, что они взлетят, где-нибудь над Восточным Средиземноморьем, где-нибудь над Грецией или над Кипром.

Их нельзя было вспомнить, они делили выпивку и еду с Кольтом в безопасности самолета. Он устал, так устал...

Затягивание дня, который начался с завтрака в сиреневых садах, и с поездки на Маунт-Плезант и Малфордс-Хилл, и с проверки у Фалькон-Гейт, и с проверки его ввода-вывода у шлагбаума H3. Так устал... Он подумал о часах, которые он провел перед своим экраном, работая, концентрируясь. Так устал ... И он снова услышал, как Бэзил вполголоса и смущенно хвалит его статью и как бодро уходит Болл. Так устал... и утром было совещание старших главных научных сотрудников и старших главных инженерных офицеров, на котором его ожидали. Все это было безумием, и сквозь изнеможение его разума отчетливо слышались выкрики его имени в аэропорту, грохот выстрелов, падение человека в погоне.

Так устал и так напуган побегом. Но у них все еще был шанс добраться до парома.

Он наблюдал за лестницей за барной стойкой. Он искал бесшабашную и яркую улыбку Кольта.

Он был готов, готов бежать с Кольтом.

"Мистер Биссетт, пока мы не разрешим наши разногласия, вы не ляжете в постель, я не съеду из вашего дома, и вы не получите своих детей обратно".

"Мне нечего сказать".

Офицер безопасности снова устроился на кухонном стуле. В доме было тихо. С ними в доме оставалось только двое полицейских, и они растянулись в гостиной. Поиск был окончен. Она знала, что они ничего не нашли, потому что по мере того, как продолжалось разрывание, она слышала, как их прежний смех и болтовня сменились плохим настроением. Она не слышала, чтобы они пытались починить то, что сломали.

Она смотрела в окно. Она не повернулась ни когда зазвонил телефон, ни когда офицера службы безопасности вызвали из кухни, ни когда он вернулся и стул застонал под его весом.

"Мистер Биссетт, пожалуйста, выслушайте меня очень внимательно. Вашего мужа сопровождал из страны человек, разыскиваемый за убийство в Афинах, Лондоне и Австралии. Он был перехвачен. Этот молодой человек... "

Она пробормотала имя, имя было Кольт.

"... вооружен. Он опасен и неуравновешен. Мы должны опасаться за безопасность вашего мужа. В данный момент они вместе в публичном доме в Уилтшире. Они окружены вооруженной полицией.

Существует явная вероятность того, что молодой человек отвергнет все разумные варианты действий, что он попытается вырваться. Он вооружен, поэтому он может открыть огонь по полицейским, и вооруженные офицеры могут быть вынуждены открыть ответный огонь ... "

Она вздрогнула.

"... и тогда Фредерик оказался бы в серьезнейшей опасности. Это мелочь, о которой я прошу тебя, но это может спасти его жизнь ".

Она подумала о нем, выходящем в сумерки, проходящем через ее парадную дверь, спотыкающемся вслед за Колтом, об унижении от ее отказа.

"... Мы можем установить для вас прямой контакт с тамошней полицией..."

"Нет".

"Итак, ты поговоришь с Фредериком и убедишь его сдаться ... "

"Нет".

" Мы хотим, чтобы он убрался оттуда, миссис Биссет, подальше от потенциального перекрестного огня".

"Я сказал, нет".

Она уставилась на окно в кухонной двери, на капли дождя, танцующие на нем, как на занавеске на ветру.

Офицер службы безопасности сказал: "С такой сукой в качестве жены, как ты, неудивительно, что бедняга хотел сбежать".

Его рука была на дверной защелке.

Он крепко сжимал "Смит и Вессон" в руке, приставив дуло к уху.

Прошлое бегство или бой, намного дальше этого.

Эрлих будет драться...

Когда он поднял защелку, он услышал первое мерцание металлических элементов решетки.

Больше никаких предосторожностей.

Его бедро врезалось в незапертую дверь.

Свет падал ему в лицо, и он двигался.

Эрлих зашел в задний бар, и он опрокинул стол, стаканы полетели, разбились, и он споткнулся о стул, и он споткнулся, и все это время он был в движении. Это было состояние черное. Он увидел, как стол отодвинулся к камину, а стул переместился к барной стойке. Он увидел ряд перевернутых бутылок с оптикой на горлышках, лисью голову с оскаленными зубами, недопитые стаканы на других столах и полные пепельницы. Все время двигался, пока не достиг прочной защиты музыкального автомата. Он сидел на корточках. Он был в равнобедренной стойке, и он повернул верхнюю часть тела за положение прицеливания своего револьвера в первой турели.

Он увидел мужчину из аэропорта на коленях, темные вьющиеся волосы, его взгляд был прикован к нему, очки в толстой оправе, тяжелые, отмахнулся от него. Он разделил заднюю перекладину на четверть... Никаких признаков кольта... Дерьмо...

Адреналин вытекает из него. Все усилия, драйв, побуждение врезаться ремнем в заднюю планку, предохранитель снят, указательный палец внутри спусковой скобы, и он не нашел Кольт.

Он закричал: "Где Кольт?"

Мужчина, казалось, застыл в позе завязывания шнурков на ботинках.

Он был встречен пустым, испуганным взглядом мужчины, и тишина заглушила его крик.

Он пристально посмотрел на мужчину поверх V-образного прицела револьвера и увидел, что его сжатые кулаки все сильнее дрожат. Настроенный на удар, он утратил блеск неожиданности, нервы сдали, и ствол дрогнул в его руках.

"Где он, черт возьми?"

Он увидел, как голова мужчины повернулась. Он увидел, как мужчина оглянулся на прилавок, а за прилавком зияла открытая дверь, которая вела на лестницу и в темноту. Он мог видеть первые ступени лестницы. Голова мужчины откинулась назад, как будто он знал, что его поймали.

Эрлих осторожно выбрался из-за крышки музыкального автомата.

Он тяжело дышал... Одно дело открыть дверь и ворваться в задний бар, другое дело подняться по лестнице в темноту... Он снова покачнулся на ногах. Его решение. Преподавание в Квантико гласило, что агент никогда не должен в одиночку следовать за человеком вверх по лестнице и никогда, ни за что на свете, заходить на неосвещенную лестницу.

Он был на линии, он был один.

"Боже милостивый", Бэзил Кертис был ошеломлен. " Ты меня совершенно удивляешь.

Офицер службы безопасности сам напросился в комнату для раздевания.

Чувствовался сильный запах кошки. Он огляделся вокруг. Больше книг, чем он когда-либо видел в такой комнате, их три стены, от пола до потолка и груды в других местах. И лоток для кошачьего туалета в одном углу. Для офицера безопасности весьма необычно, что Кертис, известный как лучший специалист по мозгам в A. W. E., которому платили, безусловно, больше, чем кому-либо еще там, предпочел жить в каюте для одиноких мужчин в здании Boundary Hall.

" Он собирался в Ирак, это вырезано и высушено".

Он увидел, что Кертис прикрыл газетой, которую он читал в постели, наполовину написанное письмо на своем столе. Кот вылез из шкафа и с отвращением посмотрел на офицера безопасности. Кертис стоял в своей полосатой фланелевой пижаме, держа в руках кружку какао.

"Я бы не поверил в это ... Но, конечно, я не знал его хорошо".

Он мог видеть розовую грелку, выглядывающую из-под отвернутого постельного белья.

Офицер безопасности сказал: "Я начинаю понимать, почему Биссетт сбежал".

"Я думаю, что мы должны позволить событиям идти своим чередом, вне поля зрения. Я не хочу ничего публичного, мистер Баркер. Я только хочу, чтобы сообщение было отправлено в частном порядке этому режиму крови. Мой совет, иди домой, хорошенько выспись ночью ".

"Очень хорошо, премьер-министр".

"Спокойной ночи, мистер Баркер".

Слишком старый и слишком уставший, чтобы всю ночь бороться с новым миром Резерфордов и Эрлихов, Колтов и Фредериков Биссеттов. У него было бы еще одно слово с Хоббсом в "Свинье и свистке", чтобы сообщить ему, что и он, и премьер-министр требуют полного контроля над результатом, сказать ему, чтобы он отодвинул выпученных наблюдателей еще на 200 ярдов, конфисковал все камеры и т.д. И т.п. Что касается результата, то его едва ли беспокоило обдумывание этого. Он мало что мог сделать, чтобы повлиять на исход сейчас. Эти осады имели обыкновение продолжаться минимум полдня.

Хоббс мог, клянусь Богом, заслужить здесь поддержку после своего трусливого выступления в Century. Да, он пошел бы спать и был бы готов собрать осколки утром. С мальчиком Така и сумасшедшим Эрлихом в кадре, клянусь Богом, были бы кусочки.

Позже он уйдет через подвальный туннель, он выйдет через двери Кабинета министров. Он ждал на широком тротуаре Уайтхолла маршрутное такси. И он задавался вопросом, спала ли Пенни Резерфорд, приняла ли она таблетку, которую оставил ей врач с Керзон-стрит. И он задавался вопросом - если Эрлих возьмет верх над мальчиком Така - сможет ли он убедить Руане отослать его прочь, прямо сейчас, до похорон Резерфорда.

Он мог выйти через заднюю дверь и положить пистолет обратно в кобуру, и он мог сказать парням из подразделения специального вооружения, что Билл Эрлих ни за что не поступит правильно по отношению к своему другу, если для этого придется карабкаться по лестнице в темноту.

Его решение.

Он мог бы тащить свою задницу вверх по лестнице и искать, пока не найдет ублюдка, и выбивать каждую дверь, и открывать ремнем каждый шкаф, и пинать ногами каждую кровать, пока не найдет мать.

Он был не так хорош, как когда пришел. Оно уходило от него, убывая с каждой медленной секундой, по мере того как время ускользало от него. Его глаза не отрывались от лестницы. Все это время он ожидал увидеть ствол, который был встроенным глушителем, и быстро приближающиеся объемные очертания Кольта за ним.

Он начал двигаться. Мужчина был перед ним.

Там была поднятая крышка, которая отделяла место бармена от его клиентов. Его маршрут должен был лежать через люк, за прилавком и на нижней ступеньке лестницы.

Все время наблюдал за входом на лестницу...

Он услышал треск бьющегося стекла.

Эрлих наполовину повернут.

Мужчина встал, и в руке у него был стакан с разбитым краем для питья, и мужчина встал поперек пути Эрлиха, и разбитый стакан был его оружием.

"Положи это на место".

"Ты не поднимешься".

"Убирайся с моего пути".

"Не поднимается".

Звук их голосов... Эрлих думал, что Кольт будет наверху лестницы. Это было чертовски безумно. Почему бы не отправить ему сообщение Western Union, Federal Express...

"Тебе лучше пошевелиться, приятель, или ты можешь пораниться".

Мужчина стоял на своем. Эрлих едва заметил сломанный край стакана для питья. Глаза на лестнице. Лестница была Colt.

Кольт был опасен. Опасность представлял не ореховый пирог с разбитым стаканом, как будто он был под кайфом от шмака или гашиша. Опасность представлял Кольт, трезвый и хладнокровный. Он сделал шаг вперед.

Краем глаза он увидел, что стекло направлено ему в лицо.

Эрлих старался говорить спокойно: "Отойди".

Стакан держали на расстоянии вытянутой руки. Сломанный конец был в футе от его лица.

"Он мой друг".

"Я даже не знаю, кто ты".

"Я друг Кольта".

Он увидел вены на горле мужчины, и он увидел дрожь в запястье, которое держало стакан. Это был тот самый мужчина, которого он видел в аэропорту. Тогда он был трусливым пассажиром Кольта. Он был человеком без склонности к насилию, который всего один-единственный раз ранил себя до такой степени, что возврата не было.

" Он психопат, твой друг. Убийца, ты понимаешь это?"

Стакан находился перед лицом Эрлиха.

"Он дал мне шанс, никто другой не дал".

"Ты мне не соперник, приятель, так что положи эту штуку на место, и если ты знаешь, что для тебя лучше, ты выйдешь прямо через заднюю дверь с поднятыми руками".

Эрлих пошел вперед. Стекло поднялось к его глазам.

"Больше никого", - закричал мужчина.

Он почувствовал дрожь боли в щеке и подбородке.

Эрлих выстрелил.

Он увидел, как мужчина отшатнулся от него. Он не мог вспомнить имя, которое Резерфорд выкрикнул в аэропорту. Он ничего не слышал. Он видел, как стекло упало и разбилось на части. Он ничего не слышал... Он увидел капли крови на полу, а также брызги крови на стене и на стеклянной витрине с парой фаршированных фазанов.

Вокруг него сильно лил дождь. Кровь текла по его лицу. Дождь и ветер, который его гнал, и облачный туман были его свободой.

Это была его радость, когда он почувствовал жалящий дождь, когда он впервые поднял окно в крыше. Счастье было с ним все время, пока он шел по желобу на крыше, и после того, как он упал рядом со старой бочкой для воды. Он радовался свободе, когда ползал на животе вдоль рядов капусты и между стеблями лавровых кустов, которые образовывали заросшую опушку между хозяйственными постройками и открытым полем.

В тот момент, когда он достиг линии деревьев Верхней рощи, он услышал грохот двух выстрелов.

Он не сделал паузы.

Его свободой была ночь вокруг него.

ЭПИЛОГ

Только когда все остальные пассажиры ушли, и он остался с бортпроводниками, трое мужчин поднялись на борт. Они пожали ему руку.

Это было за день до Рождества. В зале прибытия из громкоговорителей звучал рождественский гимн, и он увидел через тонированное стекло, что с запада в сторону Лондона дует шторм с мокрым снегом.

У него не было багажа. На нем была та же одежда, в которой он бежал в убежище посольства, и у него было только пальто, которое, по словам сотрудника станции, ему обязательно понадобится, даже если он пробудет в Лондоне всего десять минут. Это было слишком мало для него, но это было бы на память. Они отвели его в VIP-зал и налили ему выпить.

Человек по имени Перси Мартинс говорил: "... Никакой морали вообще, я не думаю, что он понимал значение правильного или неправильного, но, безусловно, благословленный абсолютно разрушительным обаянием, полностью подорвал Биссетта, я полагаю. Проблема заключалась в его отце, герое войны, солдате-индивидуалисте, действовавшем в тылу врага. Кольт пытался подражать ему, но так и не преуспел.

"Мы не совсем сожалеем, что упустили его, во всяком случае, не на моем уровне. С первыми лучами солнца они выпустили собак, но им не за чем было идти по следу, дождь испортил запах. Честно говоря, когда он снова появится, у всех будут головные боли, но сейчас его Град холодный.

"Это то, из-за чего так долго шли переговоры о твоем освобождении. Не сразу прижилось, потому что нам потребовалась неделя или около того, чтобы взломать код, который они использовали. Багдад не поверил, что Кольт не был схвачен.

Хотел вернуть его в обмен на тебя. Хотя у лондонского конца никогда не хватало наглости предложить это. Они даже послали парня, переодетого флористом, опросить местных. Я рад сообщить, что мы положили его в сумку. Похоже, что человек, управлявший Кольтом, был полковником, чей голос вы записали в Тувайта, тем самым полковником, который поднял шум на пороге посольства. Голоса полностью совпадают. Он не собирался отпускать тебя без этого, взамен он получил свой кольт, но возобладали более мудрые головы - у меня есть несколько хороших друзей на довольно высоких должностях - и в любом случае вездесущий полковник впал в немилость. Больше не на фирменном бланке.

"В любом случае, ты в безопасности, и на следующей неделе у нас торговая миссия, так что все хорошо, что хорошо кончается. Приветствую".

Швед увидел, как самый молодой из троих мужчин посмотрел на часы и кивнул. Швед осушил свой бокал. Мартинс схватил его за руку.

Двое из них взяли его на себя, а Мартинс остался в гостиной.

Он шагал, большими шагами, между двумя мужчинами. Он был рад ходить. За последние пять недель ему разрешалось только один раз в день обходить территорию посольства, всегда после наступления темноты и под присмотром военной полиции. Он был рад начать избавляться от скованности в коленях.

Они двинулись через вестибюль, лавируя между очередями отдыхающих.

Хоббс сказал: "Все дело в удаче в этом бизнесе, или в ее отсутствии. Биссетту повезло, что он столкнулся с агентом ФБР по имени Эрлих. Жизненной миссией Эрлиха было выследить этого жеребенка.

"Дикие лошади не собирались его останавливать. Он выстрелил в Кольта в таком переполненном терминале, как этот, и убил молодого человека из моего отдела. Он практически разнес паб в клочья в поисках Кольта, когда прикончил Биссетта. Я проводил Эрлиха, когда он уезжал, я вернулся на его базу в Риме. Не мог не испытывать к нему жалости.

Будет пустой тратой времени, если он уйдет. Он очень дотошный полицейский. Он нашел окурок сигары Кольта в Афинах на месте преступления, где Кольт застрелил шутника из Агентства, и он рылся в доме Кольта в Уилтшире, как терьер, пока не нашел такой же окурок в мусорном ведре. Анализ ДНК подтвердил это по слюне, этого достаточно для суда. Здесь или в Штатах. И, на мой взгляд, к этому придет. В некоторых кругах может быть удобно, что Кольт исчез, но с исчезновением его полковника в Багдаде у него нет убежища. Рано или поздно он появится, и Эрлих будет его ждать. Я буду ждать его и каждого полицейского в Британии тоже, но обвинительный приговор будет вынесен Эрлиху ".

Только один из них прошел со шведом через боковые двери, которые прошли эмиграционные формальности.

Они прошли мимо вооруженной полиции, собак и служб безопасности Эль-Аль.

Им выделили места сразу за передним местом, которое уже было занято небесным маршалом.

Торк сказал: "Вы, наверное, захотите узнать о Биссетте. Это только то, что я услышал сегодня от "Снайпера" Мартинса - жалкий ублюдок, не так ли? - между прибытием моего рейса и вашей посадкой.

Вывод, похоже, таков, что Биссет был просто еще одним несчастным человечком, которому предложили луну, и он был достаточно глуп, чтобы дотянуться до нее. На самом деле он был готов пойти и работать на иракцев, потому что менеджер его банка придирался к нему, а его начальник издевался над ним. Это было так же жалко, как и это. Самое последнее, что он сделал за всю свою жизнь, было, вероятно, единственным, что он сделал, заслуживающим восхищения. Бедный старина Биссет, вступился за человека, которого считал своим другом, и получил за это пулю. Избавило нас от лишних хлопот. Мы бы не хотели возбуждать уголовное дело, и было не так много доказательств, которые могли бы быть предъявлены против него, если бы у нас были.

"Общее мнение в Atomic Weapons таково, что Биссетт действительно мало что мог предложить иракцам. Все это было своего рода уловкой уверенности. Вы знаете, что это такое, люди, которые занимаются подбором персонала, всегда обсуждают своего клиента. Я думаю, что когда они узнали, что у них получилось, в Тувайта было бы несколько довольно недовольных джентльменов.

"Распространилась история о том, что он связался с сумасшедшей маргинальной организацией под названием "Фронт освобождения животных " и что вместо того, чтобы столкнуться с позором разоблачения, он покончил с собой,

"Мы были довольно добры по отношению к его семье. Мы придумали какую-то историю о том, что только что было согласовано повышение по службе, так что вдова инс получает лучшую пенсию, и, что более важно, она не болтает без умолку. Она уже покинула район, и дом выставлен на продажу.

"Это старая история, этого никогда не было. Не было никакого Кольта, не было никакого Билла Эрлиха, не было никакого Фредерика Биссетта ..."

Салон самолета был заполнен.

В проходе самолета наблюдалась неистовая давка пассажиров. Хоть убей, Торк не мог понять, почему взрослые мужчины и женщины, у которых были свои места, должны были вести себя так, как будто у них было последнее место в конце очереди за хлебом в Москве. Шум повсюду вокруг них, крики звенят у них в ушах.

Торк сказал: "Я полагаю, ты будешь работать в Димоне. Мы просто немного отошли от набережной в Тель-Авиве. Оставайтесь на связи, это моя визитка...

"Печаль всего этого в том, что то, что вы делаете, я делаю, может только задержать работу в Тувайта и на горе Карочук. Это опасный мир, и я сомневаюсь, что мы сделали его менее опасным более чем на несколько месяцев. Что мои хозяева и ваши хозяева будут делать с этими несколькими месяцами, одному Богу известно. Я предполагаю, что мои хозяева осознают угрозу, когда будет слишком поздно, ужасающую реальность ядерного потенциала в Ираке. Но, с другой стороны, они такие люди ..."

Двигатели были включены, набирая мощность.

Швед спал.

Джеральд Сеймур

ЗА ГРАНЬЮ ВОСПОМИНАНИЯ

Для Харриет, Джорджии и Альфи

Пролог

Место проведения: Дельта Альфа Сьерра, июнь 2017

Он думал, что, возможно, ему придется убить ее.

Она поднималась по постепенному склону из песка и осыпей. Поскольку там были колючие кусты и пучки пожелтевшей травы, ее домашний скот шел впереди нее, преследуемый двумя собаками, которые поочередно шли рядом с ней по пятам и бросались пресекать попытки более независимых коз отделиться от группы. Мысль о том, чтобы уничтожить ее, огорчала его.

По его мнению, его описали бы как доброго парня: двадцати шести лет и четырех месяцев от роду, без каких-либо проявлений мстительности, жестокости или насилия, которые можно было бы назвать беспричинными, которые попали в его личное дело. Наслаждался своей работой и считался хорошим в ней своим начальством. Он привык быстро принимать решения о том, с чем ему приходилось сталкиваться. Он лежал, съежившись в шкуре, которую соорудил в ночной темноте, несколько звезд давали ему достаточно света, чтобы зарыться под выступ земли и камней. Он использовал выкопанную землю для возведения неглубокого парапета и был защищен замаскированной сеткой, которая, как мы надеялись, предотвратит отражение света от линз принесенной с собой оптики. Проблема, с которой он столкнулся, заключалась в том, что козы и собаки, казалось, намеревались двигаться по прямой, которая заканчивалась у его шкуры. Если бы они продолжали идти, четыре дюжины коз, две собаки и одна девушка бродили бы или наступали прямо на него. Козы разбегались, собаки поднимали хор истерического лая, она кричала, и кавалерия - ее, не его - приближалась.

Его обучали убивать, и у него были как набор, так и опыт.

Его решение. Не тот, которым можно было бы поделиться, пинали по комнате для брифингов. Парням в подразделении и девушкам нравилось думать о себе как о &# 233; облегченном наборе индивидуумов без ограничений установленных процедур. Они должны были подумать, взвесить последствия, а затем действовать. Инструкторы обучили его приемам нанесения ударов кулаками, выбивания глаз, рубящих ударов пяткой по рукам, пинок по яйцам, всему, что могло вывести противника из строя, и он произвел тысячи выстрелов на дальностях из своего штурмового оружия, и был в зданиях, где они стреляли из пистолета с короткой дистанции. У него были перцовые баллончики и гранаты, которые дымили или взрывались со вспышкой. Ему казалось неизбежным ее продвижение вверх по склону к нему; она могла добраться до него через пять минут или через десять, если козы найдут корм.

Мобильный телефон был в чехле, вшитом в рукав его туники. Коротковолновый радиоприемник лежал на самом верху рюкзака, который он принес в тайник. Он мог бы отправить сообщение, сообщающее руководству, что он вот-вот будет скомпрометирован, возможно, ему пришлось бы ретироваться, и быстро. Солнце было у него за спиной и отбрасывало тени, но земля над и под выбранным им выступом была хорошо освещена. С его снаряжением у него не было ни малейшего шанса ускользнуть незамеченным. Это были притворные козлы. Он знал достаточно о сирийской культуре, ему читали лекции о ней, чтобы признать, что это были ценные животные. Они были высокими, с прекрасной шерстью, рыжей, черной и коричневой, и имели характерные висячие уши, в основном белые. Они были высшего качества и ценны, их ценили за качество сыра и йогурта, приготовленных из молока, взятого из их пышного вымени. Этих козлов не оставили бы на попечение слабоумного ребенка, ни того, кто уселся бы на камень и унесся в фантастический мир мальчиков или девочек, мира или войны,... Она была яркой и выглядела яркой, и были моменты, когда солнечный свет падал на ее лицо. Она брела за стадом и иногда наклонялась" чтобы погладить головы своих собак, и казалась настороже, и он видел поклонение в глазах собак, когда они смотрели на нее.

Почему ему могло понадобиться убивать ее?

Потому что это была Сирия, и деревня, из которой она приехала, находилась у подножия склона, рядом с главным шоссе, и в получасе езды от линии фронта, которая не была стабилизирована. Дорога, как проинформировали в управлении накануне вечером, имела "особое стратегическое значение". В стороне от дороги, вне поля зрения и брошенная там в качестве своего рода запоздалой мысли, была деревня: вероятно, на протяжении веков здесь жило сообщество людей, живущих за счет сельского хозяйства "из рук в руки". Теперь, в самом конце войны, это было скопление неопрятных одноэтажных бетонных блоков, построенных без планирования схема, с водой из колодца и перебоями с электричеством, которое, вероятно, поступало из опасного крана в магистральный кабель, идущий с севера на юг по краю дороги. Конечно, это было бы видно с вертолетов или беспилотных летательных аппаратов, но, похоже, это не отразило агонии боевых действий, которые перекатывались взад и вперед по этому забытому богом ландшафту. Она рано ушла из своей хижины и пошла с собаками к забаррикадированному загону, где животных держали в темное время суток, и отправилась на поиски еды для них. Остальная часть деревни теперь проснулась и была в движении. Управление сказало, что необходимо узнать о деревне, о том, кто ее посетил, о том, в чем заключается ее преданность: нужно следить за землей, потому что спутники и беспилотники выполняют свою работу несовершенно. Человеческий разум правил, и это было ремеслом. В чем заключалась его лояльность? Он должен был это выяснить. Были альтернативы ее убийству.

Он мог бы сейчас выскочить из своей норы, как испуганный кролик, и взвалить на плечи рюкзак и винтовку, повесив бинокль на шею, и добраться до вершины склона, и забыть о ней, и о собаках, и о козах, и не обращать внимания на весь ад, разворачивающийся у него за спиной, и начать топать по безликой земле, без укрытия и без шанса на то, что спасательный чинук, британский или американский, доберется до него в течение пятнадцатиминутного окна. Альтернативой было немедленное требование к херефордской банде покинуть свой незаметный бивуак, оставляя за собой следы пыли, когда они пришли, чтобы вытащить его... и все дело было прервано. Что не принимало во внимание то, что произошло бы, когда собаки залаяли, а она закричала, и мальчишки в деревне - некоторые из них уже бродили, потягивались, плевались и мочились у ворот на их усеянном камнями футбольном поле - услышали их, услышали ее. У большинства с плеча свисали штурмовые винтовки. У некоторых домов стояли велотренажеры, а пикапы Toyota и Nissan были припаркованы как попало. Появлялись женщины, неся свертки с одеждой к реке, которая огибала дальний конец деревни, недалеко от футбольной площадки, и одна из них заметила девушку и крикнула ей, и она ответила сладким певучим голосом, и раздался кудахтающий смех и махание руками. Когда собаки были в бешенстве, и когда она кричала, тогда орды Гадеса приходили в погоню. В течение двух-трех минут, еще до того, как "Чинук" был в воздухе, и до того, как парни из Херефорда завели свои двигатели, его бы выследили.

Непросто, вопрос в том, чтобы убить ее и заставить замолчать, а не обрушить весь ад на его голову. Он бы проявил себя. Для его подразделения большой катастрофой было поставить под угрозу миссию, будучи обнаруженным... и еще большей катастрофой было попасть в плен или быть убитым. Лучше, незначительно, быть убитым, даже несмотря на то, что его снаряжение стоило бы целого состояния для такой деревенской общины, как эта. Что бы они сделали? Каковы шансы, что они приготовят ему чашку чая, угостят сарни с беконом и отвезут его за пятьдесят миль через пустыню на Передовую оперативную базу, где он работал? Какова вероятность того, что они оценят его как ценный предмет, утвердят в нем британского солдата и, связав его, как рождественскую индейку, повезут по главному шоссе на юг, туда, где, как считалось, иранские парни устраивают гарнизонный лагерь. Лучше быть убитым, прикинул он, чем переданным им ... Может, выживет, чтобы рассказать историю, может, нет. А курсы по сопротивлению допросам, которые они прошли, обещали заключенным лишь вкус развязки.

А другие мальчики, Арни и Сэм, окажут ли они ему огневую поддержку, если он убьет ее и ему понадобится поддержка ближнего боя? Маловероятным сценарием было то, что двое мужчин, с которыми он снялся с рейса "Чинук", попадут на полковой список почета за героическое спасение. Арни, вероятно, был в полумиле к западу и с видом, примерно, на футбольное поле, а Сэм находился на дальней стороне дорожного перекрестка, и ни один из них не мог его разглядеть. Он не был силен в обращении со словами, не имел образования по тестированию - не обязательно для его профессии. Он не знал слова, которое суммировало бы степень о катастрофе, с которой он столкнулся, когда она поднималась на холм... Она остановилась. Ведущие козы были на расстоянии броска камня от него, а она - на расстоянии броска камня дальше. Она наклонилась, затем опустилась на колени, начала срывать небольшие полевые цветы, которые каким-то образом выросли среди камней и гравия, и ему показалось, что на ее лице была безмятежность. Она встала и изящно взяла цветы, золотые и фиолетовые, затем пошла дальше, потому что козы обгоняли ее, когда взбирались по склону. Сквозь сетку он прекрасно видел ее. Высокая девушка с прямой спиной, черные волосы видны из-под бордового шарфа. Темные брови, темные глаза и волевой нос, и рот, который, казалось, двигался, как будто имитировалась песня или рассказывалась история. На ней был жакет из плотного красного материала и платье, которое было ярче, чем ее жакет, и он увидел подол обнаженной плоти и увидел ее сандалии. В одной руке она сжимала светящуюся палочку, в другой она держала свои цветы.

Его долгом было не допустить, чтобы его схватили; чтобы сохранить свою свободу, он стрелял - или убивал. Он мог бы навинтить глушитель на ствол своей винтовки или табельного пистолета, но козы разбежались бы, а собаки набросились бы на него, и мальчики внизу услышали бы приглушенные выстрелы, а женщины, которые пошли к реке, почувствовали бы хаос. Он полагал, что мог бы задушить ее.

Ей могло быть девятнадцать лет или двадцать. Она бы провела свою жизнь на свежем воздухе с козами и собаками. Она была бы сильной, дралась бы, как загнанная в угол кошка, и его шансы задушить ее, надавливая на трахею, пока ее сопротивление не прекратится, были невелики. Он начал убеждать себя, что у него очень мало вариантов. Он использовал свой мобильный телефон, чтобы отправить сообщение. Банально, коротко, он, возможно, был скомпрометирован. Возможно, ему придется пробивать себе дорогу, не очень хорошо и не определенно. У нее был приятный голос, и он представил ощущение ее кожи под давлением, затем конвульсии, когда она отбивается от него, и он был уверен, что сможет достать свой пистолет из кобуры, ударить ее до бесчувственного состояния. Цветы ярко горели у нее в пальцах, а губы все еще шевелились... Предположительно, он был высококлассным специалистом в мире тайной разведки, одним из лучших в команде, и ему доверяли добиться успеха. Он понятия не имел, что ему следует делать. Его винтовка была заряжена, но на предохранителе. Он проверил один из внешних карманов рюкзака в поисках перцового баллончика и дымовой шашки.

Если бы он не убил ее, если бы она подняла тревогу и заставила мальчиков бежать вверх по склону или гоняться за ними на велосипедах и пикапах, и если бы он был схвачен, то его имя было бы опорочено в подразделении. Мало кто стал бы хорошо отзываться о нем, если бы он был убит, а его снаряжение утеряно... Он пытался контролировать свое дыхание, большой палец лежал на предохранителе винтовки, его тело изогнулось, готовое вырваться из того места, где он был спрятан, собрать свое снаряжение и пуститься бежать. Он чувствовал запах коз. Он потерял ее из виду, потому что их носы и рты заполнили дугу его зрения, и одна коза ухватилась за сетку и пыталась ее пережевать, а он цеплялся за нее. Он услышал мягкое рычание одной из собак. Звук, который он издавал, был похож на далекий гром, и он подумал, что шерсть на его загривке встанет дыбом, а затем был запах его дыхания, но это было отодвинуто в сторону, когда пришло еще больше коз, чтобы покормиться его сеткой. Он цеплялся за это.

Она была над ним и использовала выступ его шкуры в качестве сиденья. Казалось, она ткнула палкой в тех коз, которые были у его сетки; они отошли, но он все еще слышал настороженное рычание собаки. Он едва осмеливался дышать. Ее лодыжки были перед ним. Он увидел покрытую шрамами кожу, выпуклости ее костей и засохшие раны там, где ее сандалии натерли бы во время дождя. Ее лодыжки были крепкими и сильными, и он сомневался, что, несмотря на все свои тренировки в фитнесе, смог бы уверенно обогнать ее. Он пошевелил пальцами ног в ботинках, чтобы предотвратить судорогу, но в носу у него защекотало, и он сглотнул, пытаясь подавить желание чихнуть. Он задавался вопросом, была ли это пыль в задней части его горла или насекомое заползло в одну из его ноздрей. Одна рука держала винтовку, а большой палец был на предохранителе, другая оторвалась от приклада пистолета, и он с болезненной медлительностью опустил ее, чтобы прикрыть рот и нос, и подумал, если придется, сможет ли он подавить чих в какое-то подобие ворчания. Может быть таким же шумом, какой издает коза, может быть похож на урчание из собачьей глотки. Его тело напряглось, дыхание задержалось, ему нужно было сглотнуть, и он мог смотреть только на ее лодыжки. Чья-то рука опустилась и поцарапала ее ногу. Она тихо напевала про себя, не песню радости, а плач. Тихий чистый голос.

Он планировал убить ее, но не знал, как и когда. Момент настал без предупреждения. Над ним издевались.

Она чихнула. И снова. То, чего он пытался избежать, она сделала. Она опустила голову. Он увидел, как ее шарф и волосы под ним свободно упали на землю перед его шкурой. Он увидел ее рот и глаза, и они, казалось, задержались на том месте, где на сетке был наибольший разрез от того места, где ее прогрызли козы, и он услышал ее смешок. Легкая трель смеха сменила ее песню. Это было так, как будто она дразнила. Он мог бы поклясться, что она знала, что он был там, знал, что он представлял лишь малейшую опасность, знал, что она не предаст его. В ее глазах вспыхнул огонек, а губы широко изогнулись. Она присвистнула, затем поднялась. Она позвала собак и возобновила свою песню. Он почувствовал печаль этого. Она время от времени издавала кудахтающие звуки, которые возвращали к ней коз, и она со смаком прихлопнула нескольких из них. Она двигалась дальше. Когда она скрылась из виду, она могла бы махнуть мальчикам внизу, тем, у кого были колеса и штурмовые винтовки, или она могла бы подать сигнал женщинам у неглубоких заводей реки, указав, где он прятался .... Дальше по дороге, в сторону иранцев, он услышал звуки артиллерии стрельба, и он подумал, что были также звуки более крупных взрывов, которые должны были быть ударными самолетами русских. В этих краях война редко бывала далеко, и он подумал, что деревне повезло, что она пока держалась подальше от нее. Ее собаки следовали за ней по пятам, и она шла хорошо, вприпрыжку, чтобы поддерживать контакт со своими козами. Возможно, преждевременно, но он снова написал. Сообщалось, что возможная опасная ситуация отступила, процедура эксфильтрации не была оправдана. Она ушла влево от его укрытия и выслеживала вдоль края склона, и иногда он слышал обрывки ее песни. Она не оглядывалась назад.

Солнце поднималось, день клонился к закату, и у него оставалось несколько часов, чтобы убить время до наступления сумерек, когда он пойдет направо от деревни, к перекрестку дорог, и поищет место, где можно было бы установить камеру. Он брал образцы почвы и пыли с бетонных блоков, чтобы объемное изображение объектива имело ту же текстуру, что и при сборке устройства. Затем, под покровом ночи, он отправлялся к месту встречи, где либо парни из Херефорда будут ждать Арни, Сэма и его, либо придет "Чинук" . Несколько раз он видел ее, но она ни разу не оглянулась на то место, где на ее губах играло озорство, где ее глаза сияли от удовольствия играть с ним.

Убил бы он ее ради выполнения задания? Лишил ее жизни, если бы это помогло ему выйти на свободу? Мог бы, а мог и нет, чувствовать себя счастливым, что от этого решения его избавили.

Глава 1

Для Газа остров стал его новым домом. Он работал в саду с ожесточением и неистовой интенсивностью. Для незнакомца, любого, кто не знает, где он был, почему он был там и что он испытал, это было своего рода преувеличенным усилием пришельца облегчить себе принятие. Приехал мужчина, обустроил дом, предложил себя на случайную работу и снизил существующие расценки на ремонтные работы, попытался подружиться со всеми и предложил фамильярность, которая была почти языческой для отдаленной общины Вестрей. Если бы Газ был одним из них, добиваясь, чтобы его приняли во внутреннее племенное сердце острова - а их было достаточно, - он едва ли продержался бы первую зиму. Это были мужчины и женщины, которые приплыли на лодке весной и думали, что это будет исполнением, гобеленом мечтаний, и говорили о прошлой жизни, пока их не прогнали. Они едва пережили первый из осенних штормов, которые набирали силу в Атлантике, прежде чем обрушиться на Оркнейский архипелаг, завывая и бесконечно колотя по зданиям. Первые штормы принесли уровень осадков, неизвестный новым поселенцам. На смену унылой летней мороси пришел почти горизонтальный дождь, проливной и пугающий. Работы становилось все меньше, но почтовый фургон все еще с трудом передвигался по размокшим дорогам и доставлял счета за коммунальные услуги, а еда была дорогой, и ... обычно их не было к Рождеству. Очень немногие проводили свою первую зиму, возвращаясь на материк на раскачивающемся пароме, пережив жестокие течения Пентленд-Ферт, высаживались в Скребстере и говорили: "Слава Богу, что выбрались оттуда. Достаточно хороша, когда светит солнце. Несчастные люди, полностью погруженные в себя и не протягивающие руку помощи и радушия. И погода, это что-то другое; чертовски ужасный ветер и дождь. Старше и мудрее и рад вырваться." Гэз провел на Уэстрее, тонком и искривленном пальце суши, выступающем в море и могущем похвастаться восемнадцатью квадратными милями измученной штормами земли, с идиллическими пляжами и отвесными гранитными утесами, две погожие зимы, и он ценил каждый день, проведенный там, и это место имело для него особое значение.

Гэз работал в саду коттеджа для отдыха на полпути между самыми заметными руинами острова, замком Нолтленд, и единственным отелем в Пьероволле. Из коттеджа открывался достаточно приличный вид на залив и якорную стоянку на северной стороне. Сочетание мягкой зимы, сильного течения Гольфстрим и яркого солнечного света наряду с пропитанной дождями землей означало, что ему предстояло целый день подстригать неровный газон, подстригать живые изгороди и пропалывать грядки. Владельцы, семья из Глазго, должны были приехать через неделю и остаться на две недели, ожидая, что сад будет ухожен. Некоторые случайные жители разрешали подстригать свою траву пасущимся овцам, другие возражали против отложений экскрементов и требовали, чтобы место было подстрижено, и были готовы заплатить за эту привилегию. Газ мог косить все утро. Его тень была отброшена позади него, когда он рисовал аккуратные линии на траве, и он не терял времени даром, потому что прогноз, как всегда, был переменным и предупреждал о надвигающихся шквалах, которых в ближайшие дни ожидалось больше. Он был практичным человеком, умел обращаться с руками и был готов, счастлив работать самостоятельно, потому что таков был стиль его прежней жизни... Она была старой, та жизнь, и он надеялся, что она осталась далеко позади, но иногда она, казалось, наступала ему на пятки - и таилась в его сознании. Остров был его убежищем. Это было выздоровление. Он тратил день за днем с тех пор, как приехал сюда, был пешим пассажиром на пароме с материка в Стромнесс, затем на автобусах и паромах, а затем на тряское путешествие по воздуху: это его не беспокоило, потому что в его жизни было много беспокойных перелетов.

У него было достаточно контрактов на садоводство, чтобы пережить короткие летние месяцы, а когда наступила осень и ветры набрали силу, он смог переехать внутрь; он был тщательным декоратором, устойчивым и кропотливым. Те, кто владел вторыми домами на острове и посещал их редко, казалось, наслаждались запахом свежей краски, когда соизволили прийти. Он также мог выполнять базовую электрику, перемонтировать провода и элементарную сантехнику. Газ научился быть один и решать проблемы путем быстрого анализа и принятия решений. Ему не нужно было передавать трудности по цепочке командования, но он мог починить перегоревший источник питания, починить протекающие краны и бачки, а также мог разобрать и обслужить косилку. Эти навыки не выделяли его на острове. Они были частью образа жизни там. Для него разобрать и собрать газонокосилку было не легче и не сложнее, чем любой универсальный пулемет, и изоляция, в которой он жил один в своем арендованном коттедже, ничем не отличалась от той, которую он испытывал на тайных наблюдательных постах. Это был мир, который он оставил позади, но их демоны преследовали его.

В тот день круизный катер не должен был прибыть. Слышался шум прилива, отбрасывающего камни за кладбище острова, и ловцы устриц приходили и уходили, крича при виде какой-то воображаемой опасности, и пасся скот, и тюлени спали на камнях и в морских водорослях. Он был готов к опасности, жил с ней почти всю свою взрослую жизнь. Но в прежние времена он был среди мужчин и женщин, которые разделяли риски и могли говорить о них с юмором висельника. Это был мир, который он покинул, когда отправился на север, неся свой рюкзак на пароме и никогда не оглядываясь на уменьшающуюся береговую линию материка. Оставляя это затерянным в тумане и надеясь, что воспоминания станут такими же расплывчатыми, в конечном счете будут забыты.

Он осознал, и это вызвало бы сардоническую улыбку на его лице, что он с самого начала был загадочной фигурой в сообществе Вестрей. Как и предполагалось. В магазине, своим соседям на ближайшей ферме и более отдаленным, а также в тех редких случаях, когда он заходил в бар отеля, и своим клиентам он добровольно ничего не рассказывал о своем прошлом. Его сдержанность позволила слухам разгуляться на свободе. Некоторые задавали ему уклончивые вопросы, другие были более прямыми и требовали информации: он не был грубым, никогда не был бесцеремонным или пренебрежительным, но всегда уклонялся от ответа. Он был хорош в этом; его предыдущая жизнь имела научил его дисциплине секретности. В первую зиму дорожку от его железных ворот постоянно забивали приглашениями вступить в любой из множества клубов, которые помогали жителям острова пережить тьму долгой зимы. На второй год к нему в дверь постучались немногие, кроме самых настойчивых. Теперь он был предоставлен самому себе, его терпели, принимали и приветствовали с определенной теплотой и пониманием того, что он, должно быть, человек "с прошлым", который, возможно, сбежал от старого эпизода в своей жизни. О нем говорили, его расспрашивали, и он улыбался и менял тему, и усердно работал, что было необходимым талантом для того, чтобы быть принятым на Вестрее, население которой несколько меньше 600 человек. Почтальон, конечно, знал немного больше, чем большинство. Коричневые конверты все еще преследовали его, и на них было его имя: Гэри Болдуин.

Никто на острове не называл его "Гэри", и в этом обществе он не был "мистером Болдуином". Он представился как Газ, именно так его называли с давних времен. Ему не заплатили картой или чеком, но попросили наличные, на которые он купил еду и мелкое оборудование для своей работы. Он был среднего роста, со средними чертами лица, и его волосы были среднего цвета, и его глаза казались непримечательными, и в его внешности не было никаких особенностей, которые выделялись бы. Незамеченность была отличительной чертой его мастерства. Он говорил тихим голосом и за две долгие зимы и одну полную летом никто на острове не слышал, чтобы он повышал голос в смехе или гневе: у него был бирмингемский акцент, предположительно, уэст-мидлендский нытье, но не выраженный. Будучи ребенком в безымянной многоэтажке в районе Астон, он ничего не знал о своем отце и не имел ни малейшего представления о том, кем была его мать. Была череда "дядюшек", которые посещали или временно проживали, и легион социальных работников, которые звонили. Ему было пять лет, когда его жизнь изменилась... приехала "тетя", родственница его матери. Его немногочисленные пожитки были упакованы в небольшой футляр из искусственной кожи. Забрызганный "Лендровер" был припаркован у входа в квартал. Полная пара, в шнуровке и твиде, тяжело дыша, прокладывала себе путь к двери. Ему сказали, что они были друзьями тети, и он ушел с ними, а его мать пожала плечами и отвернулась. Он помнил все, что было в квартире с двумя кроватями, но острая память на детали была навыком, который он должен был практиковать в своей работе ... тем, что он делал до переживаний, болезни, а затем бегства в поисках убежища.

Ветер налетел на него, когда он управлял косилкой, и шторм подобрался ближе. Слишком много воспоминаний, и с каждым разом у него было все меньше возможностей убежать от них.

"Доброе утро, Живодер".

"И тебе тоже доброго утра, Бут. Держишься хорошо?"

"Не так уж плохо, спасибо".

"Рад это слышать".

Живодер отдал свое пальто старшему сержанту роты Колдстримов, давно ушедшему в отставку, который нес дежурство у дверей столовой на верхнем этаже, где офицеры разведки, в прошлом и настоящем, собирались, чтобы обменяться историями. Он передал свой телефон и принял квитанцию за него, а также выразил уважение, с которым к нему относился сержант, а затем повернулся лицом к олд Буту, своему давнему коллеге, о котором теперь говорят, что у него слабое здоровье. Он заглянул в комнату, начал кивать в знак приветствия и отпустил безвольную руку Бута. Джерард Коу - когда-то довольно хороший игрок в Мексиканском заливе - был в баре и потерял слишком много веса и слишком быстро - и увидел других, с кем ему захотелось бы поговорить. Как раз вовремя, а не поздно, потому что это было бы проявлением неуважения, и он был вознагражден зрительным контактом с Артуром Дженнингсом, низко склонившимся в своем инвалидном кресле, но сохранившим невозмутимый вид. Это был первый вторник месяца, закрытая дата, когда заседал Круглый стол.

Живодер отодвинулся от Бутса, но подарил ему мягкую улыбку в качестве прощального подарка. Он подумал, что Бут был занят и, возможно, недолго пробудет с ними, но его репутация была хорошо отшлифована, такой же яркой, как у Коу, как и у всех них, ветеранов шпионажа, которые приходили - только по приглашению и доступ к ним ревниво охранялся - в комнату наверху в викторианском здании на Кеннингтон-роуд. Они были частью Секретной разведывательной службы, с хорошими связями, но к ним по-прежнему относились с вполне обоснованным подозрением, держались на расстоянии вытянутой руки, финансировались через доверенных лиц, их редко видели в здании в начале дороги и с видом на Темзу. Он добрался до Артура Дженнингса, чья кожа с пергаментной текстурой, казалось, потрескалась от удовольствия, а глаза увлажнились от восторга. Живодер присел на корточки рядом с инвалидным креслом и позволил когтям руки Дженнингса сжать его плечо.

Они были там, по крайней мере, дюжина из них в тот день, из-за Дженнингса. Он был их отцом-основателем: сделал себе имя (для немногих избранных, которые что-либо знали о нем), работая в Бейруте. Он стал легендой манипулирования, успеха и необычайной бравады, смешанной с безжалостностью, которая показалась бы жестокой любому человеку с брезгливой натурой - и был божеством в жизни Knacker. Не было бы круглого стола, если бы не вечер беспробудной пьянки под руководством Дженнингса - бесконечный запас прокисшего бренди. Рефреном было то, что их Служба потеряла свое преимущество, они больше не любили рисковать, отказались от роли отчаянного. Служение, по их словам, "увядало на корню", и нужно было что-то сделать, чтобы исправить эту слабость. Ассоциация мужчин-единомышленников и нескольких женщин была создана вокруг изображения круглого стола, а на этом столе - нарисованный старинной фарфоровой рукой - был "окровавленный огромный меч с острым лезвием, обнаженный". Артур Дженнингс, в те дни обладавший хорошим голосом и без заметных алкогольных помех, процитировал Альфреда, лорда Теннисона. В этом проходе правили многие мелкие короли до прихода Артура, и, постоянно воюя друг с другом, они опустошали всю землю: И все же время от времени языческое воинство набегало за море и разоряло то, что осталось .

Комната наверху с отпечатанными от никотина гравюрами и панелями и безвкусно выкрашенными деревянными панелями на окнах не была Камелотом, но делала свою работу за них, и Колдстример и его люди хорошо бы проверили ее на предмет записывающих устройств. На первый взгляд, их встреча имела немногим большее значение, чем встреча Ротари или Пробуса в маленьком торговом городке, но такое зрелище не оправдало бы ожиданий тех, кто занял бы свое место за столом, где меч, купленный по дешевке у театрального костюмера на Грик-стрит, доминировал в центре. Они верили в "потерю влияния" Службы, верили, что новоиспеченные выпускники, которые сейчас доминируют в здании штаб-квартиры, не желают преодолевать "лишнюю милю", были привязаны к строгим правилам анализа. "Скольжение должно быть остановлено на месте", - сказал Артур Дженнингс. Теннисон написал И так выросли огромные пространства дикой природы, Где зверя было все больше и больше, А человека все меньше и меньше, пока не пришел Артур . Артур Дженнингс - теперь хрупкий, но не слабохарактерный - вызвал образ великолепного и триумфального нового мира шпионажа, компромисса, обмана и, прежде всего, успеха. Они стоили недорого, они были незаметны, полезны. Они работали, как сказал Артур Дженнингс, "на опережение" - некоторые утверждения были на грани оправдания, но многое было правдой. Все участники группы, с их псевдонимами Tennyson's knights, постороннему человеку показалось бы, что они ведут себя как школьники, но одно очко было бы упущено. Или несколько моментов.

И их нельзя было отрицать. Они привлекали перебежчиков из-за культурных и военных границ. Агентов держали на коротком поводке, им редко позволяли уйти от предательства. В его память поднимали бокал, когда актив был схвачен, подвергнут пыткам, в конечном итоге казнен или умер во время суровых допросов, а когда бокал опустошался, досье забывалось, и жертва становилась быстро тускнеющим воспоминанием. Все было так, как было раньше.

За обедом "шведский стол" Живодер выслушивал сплетни коллег - не нескромные, но ценные, и обменивался крупицами недавно освоенного ремесла, а также оценивал слабые и сильные стороны врагов. В центре их круглого стола была узкая щель, и когда их приглашали поесть, в нее опускался театральный меч. Можно было бы сказать "Благодать" - не религиозного характера, а цитатой Оруэлла: Люди спокойно спят ночью в своих постелях только потому, что грубые люди готовы применить насилие к тем, кто хотел бы причинить нам вред . Это был гимн группы наряду с исторической поэзией, и, казалось, это было достаточным оправданием для изменения официальных правил ведения боевых действий. Затем Артуру Дженнингсу помогали перегнуться через стол, и он, пыхтя и отдуваясь, вытаскивал меч из щели - инсценировка "Экскалибура", а затем начиналось дело и обмен секретами.

Артур Дженнингс, приблизив рот к уху Живодера, голосом, похожим на хриплое рычание, спросил: "Занят? Что у тебя есть? В курсе событий?"

"На данный момент нет, Артур. Вроде как припарковался на стоянке ".

"Это придет..."

"То, что я всегда говорю, Артур... Просыпаешься утром и не знаешь, что принесет новый день - ясное голубое небо, что-то в этом роде ".

"Хороший мальчик".

Их призвала к порядку Хилари, прилично выглядящая женщина, чьим последним агентом был пилот китайских ВВС в звене перехватчиков, ныне мертвый, но ценный, пока он существовал. Его избили бы до суда, затем вывели во двор тюрьмы, поставили на колени пинками, а затем выстрелили в затылок из пистолета 38-го калибра. Он проделал для нее хорошую работу и заслужил ее похвалы. В комнате раздались хлопки, Живодер встал и осторожно снял руку Артура Дженнингса со своего плеча... Все происходило так, как этого меньше всего ожидали, под "ясным голубым небом", и тогда безделье превращалось в спринт.

Особый талант Живодера заключался в выжимании полезности из актива до тех пор, пока бедняга не будет высушен, прикончен и осужден, причем без милосердия.

В кабинете на первом этаже на Лубянке Лаврентий был проинформирован о своей новой работе. Он был одет в военную форму, на груди у него были ленты с боевыми медалями, и он прилетел с севера накануне.

Для своей матери Лаврентий был героем, и она сочувственно шипела каждый раз, когда он подносил руку к бороздке на щеке, которая, как он сказал ей, была результатом ползания под огнем через заграждения из колючей проволоки. Теперь, будучи майором, он был для своего непосредственного начальства перспективной фигурой, к которой следовало относиться с юмором и уважением. Его коллеги в тех подразделениях ФСБ, где он был известен, считали его влиятельным и перспективным офицером, которому нельзя было перечить, и не следовало его обижать. Для своего отца, номинально ушедшего в отставку в звании бригадного генерала, он был пропуском в династию, обладавшую финансовыми преимуществами, и возможностью наладить хорошие связи с нынешней верхушкой режима.

Лаврентию было тридцать два года. Его отцу было тридцать восемь, когда он родился, далеко отсюда, в предсмертных муках провалившейся афганской кампании, а его матери было тридцать шесть. У него были трудные роды, и этот опыт не повторился. Единственный сын, единственный ребенок, один на ускоренном пути, все их усилия были направлены на то, чтобы продвинуть его через è облегченные школы и &# 233; облегченный колледж.

Он отслужил два года на севере, далеко за полярным кругом, потому что его отец потребовал предоставить ему такую возможность. Это было отвратительное место, ужасные люди, и почти такое же мрачное, как песок, дерьмо и компания его предыдущего назначения... Будущее выглядело лучше.

Он вернется в Москву. Возглавил бы новый отдел, подчиняясь непосредственно старшему офицеру директората, который когда-то служил начальником штаба его отца. У него были бы хорошие "возможности". Он понимал, что эта новая работа принесет значительную финансовую выгоду: мониторинг частного предприятия в столице. С силой, как он хорошо знал, пришла способность вызывать страх. Он будет видеть эту истину каждый день и стал свидетелем этого сейчас, когда сидел в едва обставленной комнате, а полковник заискивал перед ним.

Он был высоким, светловолосым, без лишнего веса, тренировки в тренажерном зале стали необходимой терапией за те два года на севере. Светло-голубые глаза, обычно скрытые опущенными веками, квадратная и сильная челюсть, загар на лице, испорченный гребаным шрамом на щеке. У него было прошлое, о котором знали очень немногие, была скрытая тень, которая обременяла его... Они говорили о том, как это будет, и он почувствовал дружбу, которую ему предлагали.

Он нелегко принимал дружбу. Лаврентий был краток, по существу, по-деловому. Его работа была высоко оценена, то, чего он достиг на севере и, конечно, его послужной список в зоне боевых действий. Была высоко оценена его предыдущая работа с сотрудниками иностранных посольств в Москве и их местным персоналом, а также его "расследования" иностранных журналистов, которые отправились домой с признаками поломок, приведших их в Шереметьево и к вылету. Он взял кофе и воду. Никакого алкоголя, никаких сигарет. В ящике стола полковника должен был быть пакет, а также бутылка и стаканы. Он не принял бы никаких одолжений от этого человека, не хотел ни малейшего багажа. Дела были решены; он возвращался на север, собирал вещи, затем переводился на юг. Не мог бы он, пожалуйста, передать своему отцу - бригадному генералу Волкову (имя означало "волк" и было уместным) - добрые пожелания и наилучшие пожелания?

Лаврентий не стал связывать себя обязательствами, пожал плечами, потрогал пальцем свой шрам, встал и вышел.

Ее имя, Файза, означало, что она была "победоносной", победительницей. Клиент ткнул пальцем в "фирменное блюдо кухни" в меню обеда, которое она ему предложила. Мало что в ее жизни в тот день, как и в любой другой день за предыдущие два года, говорило Файзе о том, что она не была закреплена на самом дне существования, была жестокой неудачей. Ее имя было знакомо в далеких центральных пустынях того немногого, что осталось от Сирии, ее бывшей родины, после разрушений войны.

Четверо мужчин за столом приходили в бар три дня подряд, и каждый раз она подавала им напитки, а затем еду. Должно быть, она им понравилась, они дали ей хорошие чаевые. Они были норвежцами, приехали в Гамбург, чтобы посмотреть демонстрацию двигателя, пригодного для приведения в действие двадцатиметрового рыболовного траулера, в тот вечер собирались домой, пришли на свой последний обед. Не то чтобы им нужно было видеть меню, потому что они всегда выбирали одно и то же - шницель с пивом "Фленсбургер". Они смотрели на открытый iPad, лежащий на столе. Был хор, требующий, чтобы принесли еще пива... Возможно, она понравилась им из сочувствия. Она была мигрантом вдали от дома и - для них это было очевидно - ущербной.

Она нацарапала их заказ в своем блокноте, но внезапно выражение ее лица застыло, когда ее взгляд остановился на их iPad. На нем была фотография двух мужчин в форме. Позади них стояла полная фигура с улыбкой на лице и в военном берете. Это была ближайшая фигура, которая приковала ее внимание. На плече у него были офицерские знаки отличия - камуфляжная туника, расстегнутая у горла. Его волосы были спрятаны под высокой кепкой с золотой тесьмой и значком на синем фоне и макушкой глубокого травянисто-зеленого цвета. Он уставился в объектив, на нее, и его глаза проникли в ее разум. На губах не было улыбки, а губы пересохли, и выражение его лица выражало презрение, возможно, высокомерие, и там, где сшивание плоти было неуклюжим, была узкая полоска, идущая от мочки левого уха и вниз по левой щеке, исчезающая в складках воротника его туники...

Кровь отхлынула от ее лица, рука зажала рот, по шее пробежал холодок, и она почувствовала то место на подбородке, где открылась рана, и грязь и пыль впитались до того, как ее обработали. Норвежцы сочувствовали ей, признавали, что ее никогда не назовут "хорошенькой", у нее была рана на подбородке, которая уйдет с ней в могилу ... поскольку шрам на лице офицера на фотографии сохранится до конца его жизни.

"Ты в порядке, малыш?"

"Ты видел привидение? Что это?"

"Хех, в чем проблема?"

Она взяла себя в руки, официантка-мигрантка в баре на боковой улочке, отходящей от главной улицы, ведущей к Hauptbahnhof, выдавила слабую улыбку. Она спросила их на своем запинающемся немецком, где была сделана фотография. Она пыталась говорить небрежно, но потерпела неудачу, слезы искажали изображение на iPad. Они все уставились на это, ошеломленные ее реакцией. Что это был за веб-сайт? Ей сказали. Что это была за картина? Я тоже это говорил. Кто был мужчина, ближайший к камере? Учитывая его ранг, но не имя... А затем, вежливо, один из них указал на стаканы на столе и постучал по своим часам, показывая, что время ограничено, если они должны поесть и выпить, прежде чем сесть на рейс, который доставит их через Копенгаген за Полярный круг и домой.

Она передала их заказ: четыре тарелки шницеля и еще четыре стакана фленсбургера. Она сказала менеджеру, что ей нужно выйти из бара. Она много работала, она спала на чердаке здания. Она работала сверхурочно, что, как она знала, противоречило европейскому законодательству. Ей платили ниже минимальной ставки. Был поднят шум, но затем ее работодатель заметил сталь в ее глазах и дал свое разрешение - но ненадолго, вернуться ближе к вечеру. Другая девушка принесла пиво к столу, и норвежцы прервали разговор и уставились, как она вышла из бара под дождь, без пальто, без зонтика, но с миссией... рана на ее подбородке никогда не будет забыта, как и шрам на левой щеке военного.

Она шла быстрым шагом, лужи на тротуаре плескались у нее под ногами, промокая лодыжки. Она знала, куда пойдет и что скажет, ей было бы стыдно за себя, если бы она не воспользовалась шансом.

Дельта Альфа Сьерра, май 2019 года, первый час

Первый свет был грязным непрозрачным пятном. Разразился шторм. Звуки взрывов были отдаленными.

Позже должен был начаться дождь, не такой, как дома, когда из-за тусклых облаков барабанил дождь, а проливной, пронизывающий одежду и снаряжение и проникающий в его шкуру. Гэз, в звании капрала в малоизвестном и заниженном подразделении, был вместе с двумя другими ранним утром высажен вертолетом - и последние четыре мили прошел пешком.

Впереди, за которыми трудно было уследить, виднелись очертания нескольких зданий, составлявших деревню. Поскольку его название, Дейр аль-Сиярки, обычно писалось только тем, что военные классифицировали как "каракули червя", он был указан буквами алфавита НАТО. Где он был, позывной. В случае угрозы Газ или любой другой мог нажать кнопку паники и передать экстренный вызов из Delta Alpha Sierra и знать, что большой птице будет поручено немедленное реагирование и, скорее всего, она прилетит с парой "Апачей", летящих в непосредственной огневой поддержке. Он чувствовал настороженность, осторожность, которая сопутствовала одиночеству в роли разведчика. Это должно было быть проще простого, сказали они на брифинге на передовой оперативной базе.

Газ жил на жаргоне, на языке подразделения Специального разведывательного полка, в котором он служил, и считался - он признавал это, но скромно - одним из лучших в разведке ближних целей. Речь шла о батарейке в камере. Слишком многое в его работе определялось миниатюризацией батареек, тем, как долго они прослужат и как часто эти чертовы штуковины требовали замены. Для получения снимков хорошего качества, передаваемых обратно на брелок, требовалась емкость аккумулятора, которую невозможно было бы поддерживать, если бы камера и ее объектив располагались на минимальном пространстве: этот был в выдолбленном бриз-блоке. Не идеально, лучшее часто не было самым простым. Он оценил бой в семи, возможно, восьми милях вниз по дороге и подумал, что, возможно, использовались минометы или артиллерия малого калибра, но яростная по интенсивности, была выбита из колеи этим.

Он шел в темноте, ветер обжигал его тело грязью. Остальные к настоящему времени были бы на дальней стороне деревни, к югу от нее и к западу. Камера была встроена в низкую стену, некогда служившую основанием надстройки рядом с главной магистралью, где кто-то, вероятно, пытался устроить остановку с безалкогольными напитками. Возможно, они также продавали фрукты или овощи, или воду в бутылках, или сигареты; война убила бы шанс начинающего предпринимателя разбогатеть. Дорога проходила в обход двух нечетких линий фронта - нейтральной полосы боевых действий. Казалось, прошли месяцы с тех пор, как он был здесь, чтобы извлеките один бриз-блок и верните его на базу, поскольку техники поработали над цветом и текстурой бетонной пыли, поскольку камера была установлена для наблюдения за дорогой. Они - персонал и разведка на базе - хотели предупредить о любом зондирующем продвижении иранцев вверх по дороге, потому что это был их сектор. Газ приезжал каждые две или три недели. Он модифицировал и углубил свою шкуру и превратил ее, как признается с долей гордости, в произведение искусства: его искусством был Специальный разведывательный полк. Иногда наемные убийцы, херефордский стрелковый клуб, подвозили их, но чаще всего вертолеты забирали их и оставляли проходить последний этап. Всегда в темноте и в непогоду не подлежит обсуждению. Он приходил ночью, отлеживался весь день, затем уходил вперед, когда солнце садилось за деревню, делал работу, а затем убирался к черту, забирая все, что было в шкуре; включая его отходы и пищевую упаковку. Четыре пикапа с выключенными фарами съехали с главного шоссе и понеслись по наклонной дороге в сторону деревни. Собаки залаяли и бросились на колеса.

Поездка в деревню, замена батареек и сбор снимков с камеры стали почти рутиной...

Также обычным делом было бы присутствие девушки, ее коз и собак. Не то чтобы они разговаривали или прикасались друг к другу, и едва ли устанавливали зрительный контакт. Все, что он знал об этой девушке, было перечислено на допросах в ФОБ. Дважды он отодвигал шкуру, но она приходила искать его, и козы всегда собирались поближе и хрюкали, и он уловил веселье в ее усмешке. Казалось, проще вернуться в свое первое укрытие, самое лучшее, и позволить козам пастись рядом с ним, и слышать ее жалобные песни, и знать, что собаки будут охранять ее ценой своей жизни. На этом расстоянии, менее чем в четверти мили, и с помощью распространяющегося света он увидел, как деревенская молодежь глушит двигатели пикапов, выпрыгивает и разбегается по дверным проемам. Газу было достаточно легко поверить, что они поехали по дороге в иранский лагерь, обстреляли его и получили удовольствие от этого опыта, а затем вернулись, и последующая стрельба, последовавшая за ними, была бы случайной, а не прицельной и разочарованной. Это были плохие новости, все равно что дергать старого льва за хвост и верить, что зверь слишком изъеден молью и беззуб, чтобы ответить. Плохие новости и, вероятно, станут серьезной ошибкой. Стрельба была ближе, он был уверен в этом. В его сумке Bergen был новый и полностью заряженный аккумулятор, а также достаточно воды и сухих продуктов, чтобы продержаться весь день, и у него был панический приступ... Но собаки затихли, а стрельба из минометов и артиллерии, казалось, все еще была далеко позади. Для Газа было необычно испытывать опасения, и он надеялся избавиться от них. Ветер неуклонно усиливался и поднимал вихри песка и щебня.

Это было из-за шторма. С тех пор, как Газ приехал на остров, для него было лучше, чем раньше. Место, куда он бежал, было почти убежищем.

Сила изменившейся погоды не достигнет Вестрея в течение трех или четырех дней, но предварительные предупреждения уже были над обнаженными склонами холмов, где паслись овцы и крупный рогатый скот, и длинными каменными стенами, которые сломали бы хребты строителям более века назад. Там, где было развешано белье, рубашки и нательное белье, простыни и полотенца развевались горизонтально, и в подвесных кабелях зазвучало пение.

Психиатр, нанятый для него подразделением, сказал, что дни черной собаки были в значительной степени неизбежны. Мощные лекарства могут заблокировать им доступ к его разуму, но приведут его в состояние вегетативного коллапса. Хотел ли он этого? Или он предпочел бы жить с демонами? Он отказался от лекарств, и следующей лучшей вещью, которую предложил психиатр, был перелет на дальние расстояния; отправиться в отдаленное место, где о его прошлом ничего не знали, где он мог бы проводить часы дня в сельском хозяйстве и разнорабочем. Он ударил девушку. Девушка, Дебби, думала, что они были предметом, отношения развивались в ее сознании быстрее, пока он был на задании, чем он рассчитывал. Достаточно милая девушка, считающая его находкой; на него оказывается давление, но он не может говорить о "чем" и "где" его работы, и воспоминания вспыхивают в его голове, а она не понимает. Ударил ее по лицу, рыдая при этом, и это была удача, что он не сломал ей переносицу и не оставил ее изуродованной: если бы он это сделал, это, вероятно, было бы тюремным заключением... его бы затолкали в закрытый фургон, посадили в проволочную клетку и ушел через ворота и за высокую стену, и присоединился бы к множеству бывших военнослужащих, для которых дни "черного пса" были классифицированы как посттравматическое стрессовое расстройство. Подразделение, его бывший дом и единственная оставшаяся в живых семья, настояло на том, чтобы за него вступился психиатр, привлекательная женщина с обаятельной улыбкой, умеющая развеять предрассудки магистрата. Он должен уйти. Он должен ухватиться за этот шанс. Он должен найти место, где стресс не гложет его день и ночь. По ее совету он принес вполне искренние извинения девушке с пристани и отправился далеко на север, где погрузился в работу в саду, мелкий ремонт имущества и выгул собак ... но все пошло наперекосяк, когда подул штормовой ветер.

Он навалился на свою лопату, уязвимый и слабый, тень того, кем он был. Шторм заставил звенеть куранты памяти в его голове, достаточно сильно, чтобы расколоть череп на части. Стресса следовало избегать, сказала психиатр и ударила кулаком по ладони другой руки, избегать, как чумы. Он должен бежать от стресса, сказала она, а не позволять ему противостоять ему. Если бы он был свободен от этого на долгое время, годы, а не месяцы, тогда был бы шанс, что он мог бы оставить этот опыт позади, просто шанс.

В своем тюремном блоке она отсчитывала дни. У Наташи осталось обслуживать только тех, кого можно было пересчитать по пальцам одной руки. На ней была грязная туника и серая тюремная юбка. Она была грязной от грязи и пота и прятала волосы под легкой шерстяной шапочкой.

Ей дали четырехмесячный срок, и все это время она должна была отбывать в мрачной тюрьме из красного кирпича в старом Мурманске. Вероятно, одно из первых зданий, возведенных в городе на заливе к западу от Кольского полуострова, на крайнем северо-западе российской суши. В камере воняло мочой, фекалиями и менструальной кровью пяти женщин, с которыми она ее делила. Там были убийца и владелица борделя, которая отказалась платить взятку полицейскому, продавец порошка героина и воровка, которая пробралась в номера отеля Radisson для иностранцев в центре города, и там была девушка, похожая внешне на нее саму, которая нарисовала лозунги, осуждающие президента как вора. На прошлой неделе Наташе часто говорили, что ее будет не хватать... Она была хрупкой, костлявой, с плоской грудью и плоским животом, и у нее могла быть доза ВИЧ, а могла и нет, но она не потрудилась провериться. Ее будет не хватать, потому что у нее была улыбка, с которой могли сравниться немногие модели с обложек модных журналов, и этой улыбкой она заставляла их смеяться. У нее был мимический нюх на детали, и из их камеры доносились взрывы смеха, когда она изображала ключевых членов тюремного персонала, и она была, по-тихому, анархична в своем чувстве неповиновения: не политического, а просто для того, чтобы указать на напыщенную глупость свода правил.

Ее поймали на продаже сигарет и травки на Мурманском железнодорожном вокзале. Ее парень был с ней, но бежал быстрее, а на земле был снег, и солдат поскользнулся, затем поднялся на ноги, и она поставила ему подножку, а ее парень убежал. Она не назвала Тимофея. Не брак по любви, а отношения удобства и уюта, и им пришлось бы избить ее за один шаг до потери сознания, чтобы она назвала его имя. Дни шли своим чередом, и теперь Наташа рассказывала о проблеме со своими волосами, и они смеялись до слез. Должны ли ее волосы, светлые, как у уборщицы, стать фиолетовыми или лиственнично-зелеными в конце недели, когда она выйдет на свободу. Это было бы серьезное решение, зеленое или фиолетовое - но могло зависеть только от того, что легче снять с полки в магазине магнитов на Полярных Зорях, и Тимофей ждал бы снаружи, и они ушли бы - и она не вернулась бы, не в тюрьму. Они бросили ей вызов. Она была непреклонна, красила волосы и продавала палантины, "скунс" и "смэк", и могла задрать юбку в полицейской машине за наличные, но ничего серьезного.

"Лучше поверьте в это .... Вы меня больше не увидите, никто из вас, никогда. Ничего серьезного, ничего, что могло бы их потрясти, поэтому я не вернусь." Она сверкнула улыбкой. "Считаю часы до того момента, когда я буду свободен и смогу снова наслаждаться чудесами и красотой улиц Мурманска".

В мурманской зиме шесть недель нет солнца, только смесь полной темноты и угольно-серого уныния. Мурманское лето длится шесть недель, когда солнце никогда не заходит и город купается в вечном свете. Далеко к северу от полярного круга в Мурманске также могут быть дожди в январе и снег в июле: город-противоположность.

Население Мурманска сокращается почти на 300 000 человек, и оно подвержено венерическим заболеваниям, свирепым сезонным комарам, наркомании и архитектуре времен Сталина, Хрущева и Брежнева. Наследие Путина - это пара современных отелей с низким уровнем заполняемости и высокими расценками.

Мурманск, однажды, но не завтра, мог бы иметь блестящее финансовое будущее как центр разведки нефти и газа, за исключением того, что Отечество, представленное правящим классом в московском Кремле, не может украсть необходимые инфраструктурные технологии - даже со своей армией опытных хакеров - у инженеров Запада. Не из-за отсутствия попыток. Пока это отложено, цель города - стать домом для Северного флота военно-морских сил.

Мурманск был основан как военно-морская база в 1916 году, в последние муки царского правления, потому что глубокая бухта, на которой был построен город, никогда не замерзала, даже в разгар зимы. Правительственные ресурсы богаты, когда речь заходит о флотах подводных лодок "охотник-убийца" и ракетоносцев дальнего радиуса действия. В стратегическом плане Мурманск является крупным игроком в международных военных играх, и ядерные ракеты складируются в бункерах, вырытых в вечнозеленом грунте. Когда Советский Союз, казалось, был обречен на поражение во Второй мировой войне, а немецкая военная машина все ближе подбиралась к ценным месторождениям никеля и железной руды в регионе, британские, американские и канадские конвои прокладывали себе путь сквозь бомбовые и торпедные атаки, чтобы доставить военные грузы в Мурманск и стабилизировать линию фронта на юге во время 900-дневной блокады Ленинграда. Предполагается, что жизнь и атмосфера города определяются впечатлениями, и на утесе над унылыми жилыми кварталами был установлен памятник Алеше в память о погибших при защите порта и его ресурсов.

Главная улица Мурманска проспект Ленина, спроектированная в грандиозном масштабе общественных зданий времен правления Иосифа Сталина, находится там, где расположен новый дворец ФСБ с офисами площадью 15 000 квадратных метров и камерами предварительного заключения, расположенными на восьми этажах. Огромные размеры здания оправданы, сказал представитель ФСБ, из-за угроз безопасности в регионе. По сообщениям, это токсичная свалка ядерных отходов, где ведется современная война, и вполне естественно, что полиция безопасности направила в Мурманск своих лучших сотрудников.

"Мурманск?" Живодер пробормотал в трубку.

В здании, расположенном на полпути между пабом, где он посетил в тот день обед за круглым столом, и штаб-квартирой SIS, члену его штаба позвонили из британского консульства в Гамбурге, северном портовом городе Германии. Это было бы быстро отфильтровано по нескольким каналам агентства: спусковыми крючками были бы война в Сирии; деревня Дейр аль-Сиярки с позывным Delta Alpha Sierra; массовое убийство; дата; обвинение; фотография из норвежского любительского комментария на русском и английском языках, отправленная из портового города недалеко от границы, поделилась с Россией - фотография и донос. У Кнакера была глубокая и плодотворная беседа за обедом с человеком, который осуществил проникновение в политический мир КНДР, и с женщиной, которая скомпрометировала высокопоставленного чиновника казначейства Корпуса стражей исламской революции, сторонников Кудса, и грелась в оправданной гордости за это достижение. Оба актива столкнулись, по мнению Кнакера, с "неопределенным будущим", и оба должны быть сохранены на своих местах. Колдстример незаметно вызвал его из-за стола. Зазвонил телефон с настоятельной просьбой вызволить его. Живодер принял звонок, перевел телефон в безопасный режим, и ему передали суть того, что официантка сирийского происхождения пришла в консульство и сказала. Он помнил ее, было бы трудно не вспомнить.

"Она уверена в опознании?"

Ему сказали, что девушка была непреклонна.

"Забудьте фотографию этого русского офицера. Нам присылали ее изображение?"

Они были. Фотография девушки, предоставленная сотрудником консульства, была на экране перед Алисой, и Фи хорошо ее видела.

"У нее есть шрам на подбородке? Размер монеты в пятьдесят пенсов?"

У нее был. Рана зажила, но не очень хорошо.

Живодер проскользнул обратно внутрь. Он прошептал извинения Артуру Дженнингсу и был мягко допрошен. Что-то интересное? Он сказал, что это может быть. Его спросили, были ли это те ублюдки, обычные ублюдки. Это были всегда они, всегда одни и те же ублюдки, всегда парни с Лубянки. Артур Дженнингс держал нож для сыра и вонзил его в стол, разрывая пластиковое покрытие, наблюдая, как оно дрожит.

Он ушел, оставив слабую усмешку на губах основателя Круглого стола... Он был ловкачом из-за своей репутации, чтобы набирать поврежденный персонал, получить последнее задание от негодяя. Как человек, который объезжал фермы или цыганские таборы, забирал хромых лошадей и в последний раз ставил их между оглоблями кареты, затягивал упряжь, щелкал кнутом. Корм для кошек, если он не удался, или, если все прошло хорошо, возможно, еще один сезон пастись в загоне. И кем были бы его новые партнеры по постели? Обычный вопрос, вызывающий беспокойство, когда миссия находится на зачаточной стадии: кто будет помогать ей продвигаться, а кто будет стоять на ее пути, кто был союзником, а кто врагом? Незнакомцы выскочили бы из любого воображаемого тумана. Может помочь, может помешать. Всегда так с его работой. Он прокручивал это слово в уме, пока топал по тротуару: Мурманск. У него был как раз тот человек, который подходил для этого.

Он держал телефон. То, чего он с нетерпением ждал, как талисмана, несмотря на отчаяние позднего дня и раннего вечера, когда шторм сгущался над горизонтом на западе, было прибытие Эгги на следующее утро. Она прилетела бы самолетом с маленького острова-побратима Папы Вестрея или добралась бы автостопом на открытой лодке, и то и другое было бы неспокойно, но оба обычно курсировали в любую погоду.

"Прости и все такое, Гэз, но ты знаешь, как это бывает... Просто отвратительная летняя доза гриппа. Лучше увидеть это и оставить это позади. Дайте этому несколько дней, и я избавлюсь от этого. Береги себя, мой большой мальчик. Пока-пока".

Телефон мурлыкал у него в ухе. Она не говорила, никогда, что любит его. Не сказала, что ей было больно отказываться от поездки, чтобы увидеть его... Она изготавливала керамику для продажи в отеле на острове Газа, а также была мастером рисования простыми акварелями и создавала собственные открытки с иллюстрациями видов своего острова. Она была на четыре или пять лет старше Гэза, и он встретил ее, когда шторм повредил ее крышу, и ее потребовалось частично восстановить, а погода была отвратительной, и потребовались сила, изобретательность и удача, чтобы удерживать брезент на месте, пока он выполнял работу, и она заплатила ему наличными, и он был очарован. Она прожила на своем острове на три года дольше, чем он был на Вестрее, так что была ветераном и принимала плохие времена за хорошие; невозмутимая, безразличная к тому, что ей бросали стихии, и, казалось, не разделяла ни одного из дней черного пса, которые он развлекал. Прошли недели, прежде чем они поцеловались, и месяцы, прежде чем легли в его постель - вероятно, слишком много выпил тем вечером в баре отеля Pierowall, но не пожалел. В большинстве недель она кончала на двадцатипятиминутке паромная переправа или двухминутный перелет самолетом, и приветствовала его, когда он встретил ее, как будто это была единственная вещь - поцелуй и объятия, - по которой она больше всего скучала с тех пор, как видела его в последний раз, но она звонила и отказывала ему, и казалась расслабленной по этому поводу, ничего особенного. Газ сказал ей, что она была самой важной женщиной, которую он знал в своей взрослой жизни, попытался рассказать ей о предыдущих отношениях - все в папке "Катастрофа" - и на него зашикали. Она знала, что он служил солдатом, но не знала, что он делал и где он был, и она не знала никаких подробностей о психиатрической оценка ... И о ней он почти ничего не знал. Легче. Что он знал, так это приговор в его отношении, который она вынесла другу в баре, который рассказал ему об одном из тех редких случаев, когда он был там один, и эта женщина передала его описание Эгги. "Довольно милый и чертовски полезный в этом заведении, но я его по-настоящему не знаю, потому что он не позволил бы этому случиться. Парень, которого ты едва помнишь, видишь его и думаешь, что с ним все в порядке, но воспоминания какие-то расплывчатые. Что-то случилось, но я не знаю что, и он мне не скажет, а я не спрашиваю.Что он узнал о днях черного пса из нескольких сеансов терапии, на которые он ходил до изгнания и путешествия на север, так это то, что никому, кроме него, было наплевать на то, через что пришлось пройти ему и другим страдальцам, и, выражаясь военным языком, это все еще было "Взять себя в руки", и дни диагноза "отсутствие моральных устоев" все еще были впереди. Он нуждался в ней, и с приближением бури он рассчитывал на ее присутствие, чтобы помочь ему пережить. Иногда, когда погода была плохой и его бунгало, казалось, сотрясалось от порывов ветра, он садился на пол в холле и пускал сквозняки свистите вокруг него, накройте его голову одеялом и просто тряситесь и дрожите. Иногда, если подземные толчки убивали его, ноги ослабевали, а голова раскалывалась от боли, он выходил - скорее всего, с открытой задней дверью - и тащился вверх по холму мимо руин Нолтленда и, возможно, начинал бежать, пробираясь вперед в темноте, как они делали на занятиях фитнесом до того, как его приняли в подразделение, и он бежал, пока луч маяка не ловил его, а затем продолжал бежать, пока не оказывался на краю Нуп-Хед. Он слышал, как волны разбиваются о скалы примерно в 400 футах внизу и покачаться на каблуках и позволить ветру поколебать его равновесие. Когда луч маяка поворачивал снова, он на мгновение останавливался на узких выступах слева от того места, где он стоял, и показывал ему белые тела олуш. Они никогда не срывались с насиженных мест, и это, возможно, единственное место, где он мог пробиться через сессии black dog. Рядом с олушами, на Ноуп-Хед, росли кайры, китивейки и фалмары, а дальше направо, где земля понижалась к заливу, были старые кроличьи норы, переоборудованные под жилища для тупиков. Однажды - только однажды - казалось, он споткнулся, и порыв ветра мог налететь на него под другим углом, и он накренился к краю и восстановил равновесие. Спас ли себя Газ, восстановив свою точку опоры? Переменился ли ветер и отклонился от него? Боролся ли он, чтобы не дать сбросить себя со скалы? Смирился ли он с прекращением агонии? Не уверен... И это прошло, и он повернулся и пошел обратно к разрушенному замку, а ветер бил ему в спину. Речь шла о контроле уровня стресса и его минимизации. Это было трудно сделать, но именно поэтому он бежал на остров.

Он сидел в своем кресле с выключенным светом, и бунгало скрипело, и было бы хорошо, если бы у него была собака, у его ног или на коленях, и он надеялся уснуть - не видеть снов и не вспоминать.

Глава 2

Четыре дня ада, а затем минута, в течение которой Газу показалось, что облако рассеялось.

Она должна была приехать первым делом на следующее утро, прокатиться на лодке, которая нуждалась в незначительном ремонте в гавани Пьероволл, и она везла товары для сувенирного магазина отеля. На кухне он облачился в водонепроницаемые штаны, почти сухие со вчерашнего дня. Выходить на улицу в такой день было безумием, но он был человеком, преследуемым грузом обязательств, и должен был подняться на холм и за пределы замка и отремонтировать изгородь для выгула, которая рухнула из-за прогнивших столбов. Он сделал бы это, потому что обещал, что это будет сделано, и тяжесть ветра сделала бы его усилия смехотворными, но он был движим, не мог избежать чувства долга.

В жизни Гэза Эгги играла две роли. Она была одновременно любовницей и сиделкой, компаньонкой и психотерапевтом. Она бы признала первое, но не знала о втором. Доставая инструменты из сарая, который трясся, несмотря на закрепляющие его стальные тросы, он был подпоясан ветром, и на него брызгал дождь. Ни один человек и ни одно животное не вызвались бы выйти из дома в тот день. Газ думал, что любовь пришла к Эгги по билету "прими это или оставь", но для него она была драгоценна, и в его жизни было мало этого.

Друзьями его "тети" были Бетти и Бобби Райли, бездетные, с фермой площадью 200 акров к востоку от Стоук-он-Трент и недалеко от автомагистрали A50. Новая жизнь. Ничто не подготовило его, пятилетнего, к сельской жизни. Он пошел в деревенскую школу, приехав первым, потому что его забрали сразу после окончания дойки, и забрали последним, после второй дойки днем. Непохожий на других детей и никогда не принадлежащий; каждая мать в радиусе нескольких миль прикрыла бы рот и сплетничала о ребенке, который сейчас живет на ферме Райли... он знал, что некоторые говорили, что его купили за наличные. Грубая и готовая к жизни, без излишеств и роскоши, с грубоватой нежностью, проявленной к нему, но не открытой любовью. Обращались, по сути, как с одной из собак, проклинали, трепали по голове и отводили достойное место у камина зимой - своего рода любовь. Лучше всего он понял это, когда Бобби Райли вывел на улицу одну из старших собак с больными бедрами и обвисшими задними лапами, у которой в кармане было ружье и патроны, а у кухонной двери он положил лопату. Всего один снимок в утреннем тумане, и он вернулся к своему завтраку, ничего не сказав, кроме грязи на ботинках и запаха выделений на руках, и его глаза опухли. Такого рода любовь была ему показана. О его матери также никогда не упоминалось, и он никогда не возвращался в многоэтажку. Сначала его подвозили в школу и обратно, затем он шел пешком в обе стороны, по крайней мере, час, затем сел на велосипед. Тогда в Стоке была общеобразовательная школа и школьный автобус... там были девушки, и его высмеивали за его застенчивость. Что он действительно любил подростком, так это уединение и тишину фермы, и большую часть своего свободного времени он проводил в лесу за пятнадцатиакровым участком. Он знал места обитания и привычки барсуков и лисиц, иногда оленей и кроликов: никого из них не убил, никогда не пользовался силками, западнями или сетью.

Он усердно работал над упавшим забором. На Оркнейских островах было время, когда все барьеры, которые отмечали раздел собственности или обеспечивали содержание скота на их собственном участке, были сухими каменными стенами. Камень, существовавший до последнего, был валютой. Кладбище рядом с отелем было заполнено надгробиями, функциональными и достойными, чисто вымытыми ветром и дождем. Многие из людей, похороненных в пределах шума моря и рядом с кричащими чайками, сократили бы свою жизнь, возведя каменные стены, непосильной работой. На что ему, Газу, было жаловаться, когда он вбивал три новых столба в размокшую землю, а затем вставлял скобы на место? Мужчины и женщины, которые были там, где был он - в провинции, афганском Гильменде и в Сирии, - не жаловались, думали, что это унижает их ... но это было раньше, а это было сейчас.

Он работал неуклонно. Он не спешил. Когда он заканчивал, он убирал свое ведро с инструментами в багажник пикапа и отправлялся домой. У него было радио, которое он редко слушал, и телевизор, который редко смотрели, и он приводил заведение в настолько презентабельный вид, насколько это было необходимо, хотя Эгги этого бы и не заметила.

Однажды, не скоро, он, возможно, попытается поделиться с ней тем, что произошло во время шторма в далеком месте... но может и не быть. Это открыло бы банку, выпустило бы червей на свободу. "Будь осторожен в своих желаниях", - вот что мог бы сказать учитель, или сержант, или назначенный к нему психиатр. Он мог бы однажды, но не скоро.

Время, которое нужно убить, прежде чем он уйдет домой, прежде чем придет она, и шторм, который нужно пережить, и дождь, от которого нужно укрыться. Он поехал в замок. У него не было причин быть там. Он заходил внутрь, часто так и делал, через низкий вход и, пригибаясь под арками, присаживался на корточки в том, что могло бы быть большим залом, где человек, наделенный властью, должен был вершить суд. Где такой человек мог бы считать себя в безопасном убежище, даже если его будущим была смерть на эшафоте... Он сидел там, размышлял, и от этого становилось лучше, потому что приходила Эгги, доза терапии, в которой он нуждался. Внутри этих укрепленных стен пятнадцатого века нашел то, что искал, посчитал себя в безопасности от досягаемости своей истории.

Файза была занята в баре с посетителями. Ранние обеды для офисных работников и посетителей, которые стекались в Гамбург. Популярное место, а также артефакты гавани и традиционные ремесла города, которые были заметны, создавали атмосферу. Нетерпеливые клиенты щелкнули пальцами, привлекая ее внимание, и в дверях появилась тень.

Дверь была распахнута настежь, как будто потенциальному клиенту требовалось больше света, чтобы лучше видеть внутри, и порыв ветра, несущий пары дизельного топлива и запах улицы, взъерошил ее волосы, коснулся обнаженной кожи шеи и пощекотал шрам. Было много случаев, когда дверь бара открывалась, тяжелая и антикварная, и мужчины и женщины колебались там, но она чувствовала разницу. Ждал, когда кто-нибудь придет, четыре дня и четыре ночи. Она подняла глаза, уставилась на дверь, и клиент рявкнул на нее: "сколько еще времени, прежде чем она примет его заказ?" Сначала она не могла разглядеть лица, потому что свет был за ним. Бар был слабо освещен, потому что владелец думал, что это улучшит его атмосферу, а также его копии корабельных фигур, свернутых канатов и имитаций огнестрельного оружия. Она знала, что это было то, чего она ждала.

Ей было нелегко в консульстве на Высоком Блайхене.

"Я не знаю, зачем вы пришли сюда. Мы всего лишь консульство ".

Куда еще пойти?

"Людей того сорта, о которых вы просите, у нас здесь нет".

Необходимо передать сообщение, связаться с ответственными людьми.

"И мы собираемся закрываться. Мы открыты не весь день ".

Она сказала, почему ей нужно срочно поговорить с людьми, которые поймут.

"Я действительно не знаю, что мне следует делать, и в любом случае я должен забрать свою дочь из детского сада, а я работаю неполный рабочий день".

Она взорвалась. Бормотание имен и деревня, которая называлась Дейр аль-Сиярки, ее палец, прижатый к шраму на подбородке, и никаких слез, только с трудом сдерживаемое спокойствие, и контролируемый гнев Файзы, должно быть, ударил по месту боли. Кто-то поднял телефонную трубку. Первый звонок был женщине, требовавшей, чтобы она прервала урок рисования и отправилась в детский сад, чтобы забрать ребенка. Второй звонок в Берлин, и задержки, и нетерпение, и очевидные переводы, и, наконец...

"... Я не знаю, с кем говорю, но не смейте опускать трубку при мне, просто не смейте. Здесь есть молодая леди с историей, от которой кровь застыла бы в жилах, и я верю каждому слову, которое она мне сказала. И ты будешь слушать ее, слышать меня, слушать, и ты сделаешь то, что нужно. Итак, вот она."

Ничего не подготовлено. Не знала, с чего начать, и услышала женский голос по телефону, который сопровождался металлическим гудением, и она предположила, что ее слова записываются. Ей редко подсказывали, ее не перебивали, и она рассказала это - большую часть этого. Она рассказала о мальчике, британском солдате, и о мужчине, которого она видела в тот день, когда была свидетельницей зверства, а теперь она увидела его фотографию на норвежском сайте и в военной форме. Она рассказала это так, как помнила два года назад, и не сомневалась, что помнит каждый час, который это длилось, все так же отчетливо в ее уме как лезвие ножа. Ее имя было записано, адрес на Ростокер Штрассе. Это будет передано дальше, но никаких обещаний за то внимание, которое может привлечь ее история, не дано. Ожидание началось. Она поблагодарила консула, который пожал плечами, задержал ее руку дольше, чем было необходимо, как бы давая понять, что все возможное было сделано и что-то может произойти - или нет. Файза вернулась к работе и в течение четырех дней и четырех ночей каждый раз замечала, что старая деревянная дверь бара открыта.

Ее ожидание закончилось. Невысокий мужчина. Выглядела как бюрократ, и у нее был опыт общения с ними в Гамбурге, поскольку она выдержала все испытания, через которые прошла, и преодолела их, чтобы получить статус беженца в Германии. Высокопоставленный чиновник в хорошем костюме, выстиранной рубашке с неброским галстуком и начищенных ботинках. Она увидела его лицо, его маленькие усики, легкие очки в стальной оправе, узнала его. Улыбка скользнула по его губам. Она помнила его по переносной кабине, Газ, который забрали медики, и ее пальцы, зажимающие рану, потому что временная работа, которую он проделал, чтобы прикрыть ее, была ослабление. Тогда у него была сочувственная улыбка, и она могла бы в это поверить, если бы не видела его глаз, холодных, как тогда, когда зима установилась на Северо-эльбском канале: они прошлись по ней граблями. Он прошел мимо нее, подошел к бару, спросил бы владельца, который указал бы на нее, сказал бы что-нибудь, но не вступал в дискуссию и не договаривался о ее времени. Подошел к столику, где одинокий посетитель засиделся за чашкой кофе, и ему предложили освободиться, и, должно быть, на мгновение заглянул незваному гостю в глаза. Он указал на кресло напротив.

Она оставила свой блокнот для заказов на стойке, вытерла руки о фартук и присоединилась к нему. Он взял ее за руку. Сказал, как его зовут, что он приехал из Лондона, что ее рассказу потребовалось время, чтобы найти нужную ячейку, и извинился за задержку.

"Если тебе нужно имя, чтобы называть меня к тому времени, это Кнакер, не спрашивай о его происхождении. То, что я хочу сказать, очень просто... Мы не забываем. Проходят дни, месяцы, годы, и события кажутся затянутыми дымкой времени, за исключением того, что мы не забыли. У нас есть послание для таких преступников: никогда не недооценивайте дальность нашей руки . Расскажи мне."

Она указала на другой конец бара, показала ему, где они сидели, и рассказала о норвежских посетителях, их iPad и о том, что она видела, и описала фотографию.

Лаврентий, майор, прошелся по пустым комнатам квартиры. Рядом с ним была его мать. Он был удачно расположен в районе Арбат, где цены были высокими даже по нынешним московским стандартам. Для него это не имеет значения. Купленный сразу и оцененный в 8000 долларов за квадратный метр, он имел просторную гостиную с местом для столовой, кухню, две ванные комнаты, две спальни и небольшой балкон, который был бы хорош летом и не собирал бы слишком много снега зимой. Этим займется его мать; она закажет занавески и коврики, обставит квартиру вплоть до столовых приборов, посуды, постельного белья и полотенец: скорее всего, она выберет насадки для душа и проинструктирует о степени горячей воды.

В комнатах для допросов в Лефортово он мог вызвать мужчину или женщину, которым нужно было напомнить об их статусе в новом обществе. Он мог сидеть за своим столом после того, как человека заставили ждать полчаса или больше в вестибюле, после того, как его провели по коридорам без украшений, без указателей, где он находился в здании, после того, как его привели в комнату и усадили на жесткий стул с прямой спинкой и проигнорировали. Никакого подтверждения, никакой вежливости. Может заставить человека нервничать, испытывать неуверенность и снижать моральный дух, и перед ним лежал закрытый файл, и, казалось, он был занят экраном компьютера, который, конечно, находился вне поля зрения объекта. Затем, в конце концов, начинал с холодного, односложного голоса и разыгрывал скучающего чиновника, отвечая на вопросы о личности, адресах домашней жизни и работе. Любое интервью, проведенное в укромных уголках старой тюрьмы "Лефортово", усиливало ощущение запугивания, незащищенности: как и предполагалось. Здание было частью легенды о государственном контроле над москвичами... там он был свободен от какого-либо надзора. Подозреваемый может донести на него, с угрозами судебного иска в судах, и жалобы были бы отклонены. Его работой было защищать режим от иностранного шпионажа, оберегать режим от диссидентов, подонков, внутренней агитации, поддерживать превосходство высокопоставленных лиц правящей группы и работать над карьерой, которая привела бы его, Лаврентия Волкова, в их ряды. Очень просто. В комнатах для допросов Лефортовской тюрьмы он усердно работал над достижением этих целей. Он побывал в Сирии, в куче дерьма, и в благодарностях говорилось, что он проявил мужество, лидерство и изобретательность. в которой он побывал в городе Мурманск и его послужной список там продемонстрировали усердие, целеустремленную преданность целям ФСБ... Угроза была, должна быть угроза, было важно, чтобы угроза существовала, была живой и сосредоточилась за пределами государства: через норвежскую границу, по шоссе E105. Если не было угрозы, то работа ФСБ, Федеральной службы безопасности,, была ненужной. Организацию можно было бы ликвидировать, а ее высокопоставленных офицеров отправить работать в промышленность или водить такси, и снова воцарилась бы анархия, как это было в дни, предшествовавшие приходу к власти президента. Этого не случилось бы при Лаврентии Волкове, а тем временем он работал с усердием и преданностью, и его карьера процветала - как и карьера его отца, бригадного генерала.

Его мать болтала о заказах на скандинавскую мебель, не очень много, потому что новым культом был минимализм, и импортный телевизор, и немецкие кухонные гарнитуры, и.... Он никогда не критиковал свою мать, все еще мог вспомнить аромат, которым она пользовалась, из Парижа, в тот день, когда он вернулся из Латакии, сирийского портового города, ныне захваченного российскими ВВС, и она обняла его, как драгоценную игрушку, и духи ударили ему в ноздри, но он не подавился ими, сказал ей, как чудесно быть дома после полугода службы. Он также никогда не противоречил своему отцу, занимавшему высокий пост, с лучшими связями, но участвовавшему в неудавшейся афганской интервенции. Его отец указал ему путь продвижения: перед кем он должен склонять голову в знак уважения, кто был пьяницей и дураком, которого следовало игнорировать, кто был пьяницей и идиотом, но к которому следовало прислушиваться, и кто был начинающим мужчиной, а кто был уязвимым и ускользал назад. И он никогда не жаловался на пристальное внимание двух своих помощников, Бориса и Микки, сержантов в подразделении, которым когда-то командовал его отец, а теперь они средних лет и цепляются за последнее важные строительные леса, водители и ремонтники, а также уличный мусор, который он вскоре постарается выбросить. Его отец организовал их отзыв в военную форму для его службы в Сирии, и предполагалось, что они "прикрывали его спину" и следили за тем, чтобы он вернулся домой в кресле самолета, а не в сумке; никогда не жаловался на них, потому что они хранили тайну долгого дня в далекой деревне, были свидетелями. Никаких жалоб на их работу, неряшливую, неопрятную, не поступало, по крайней мере, это было приемлемо.

Его мать сказала, что квартира была подходящим домом для офицера ФСБ с наилучшими перспективами продвижения по службе, будущим... Он следил бы за иностранными дипломатами, за теми из западноевропейских стран, которые были настроены наиболее враждебно, и руководил бы программами, направленными на то, чтобы сделать их неуверенными, параноидальными: угрозы домашним питомцам, кражи со взломом в домах и страх паразитов, который возникает в результате кражи со взломом, и открывание окон в разгар зимы, и замена сигнализации, и размещение порно роликов на рабочем столе семьи, и преследование местных работников. Он сказал своей матери, что благодарен за ее внимание к его новому дому.

Снаружи Микки ссутулился за рулем салона Mercedes, а Борис наклонил голову, когда открывал дверцу для матери Лаврентия, но не для него, ему было отказано в уважении. Они были там, были свидетелями. Они пошли на ланч, в новый итальянский ресторан.

Он должен был чувствовать себя сильным, контролирующим свою судьбу, но не чувствовал.

Принтер выдал изображение.

Наклонившись вперед, вглядываясь в плечи в форме, широкополую фуражку со знаками отличия ФСБ, Фи сказал: "Я бы сказал, веселый парень".

Элис указала. "И это морщина на его лице, на которую нам сказали обратить внимание, но вы могли бы пропустить это, если бы не были рядом".

"Должен узнать его, впитать в себя его вид".

"Не просто проблеск. За ним нужен был бы приличный глаз ".

Идущий на юг по Кеннингтон-лейн, подальше от чудовищного здания грязно-желтого цвета с зелеными лужайками, которое навсегда осталось Башнями Чаушеску и домом Службы, офис был известен тем, кто нуждался в такой информации, как Живодерный двор, или, проще говоря, как Ярд. Его дверь была зажата между входами в таксомоторную компанию и рыбный бар и находилась напротив ателье, специализирующегося на серьезных переделках. Казалось, что разные клиенты приходили и уходили, и было бы трудно выделить эту конкретную дверь, без номера и таблички с именем, но со звонком и глазком, как в любом случае из обычных. Это было. Внутри, с телевизионным монитором в помощь и объективом, направленным на улицу, находился тот самый Колдстример, который отвечал за охрану на заседаниях круглого стола. Если у него и было огнестрельное оружие, то в нем не признавались, но, безусловно, у него были в пределах легкой досягаемости газовые баллончики, перцовый баллончик и светошумовые гранаты. На первом этаже был двор, и на окнах постоянно были опущены жалюзи, но за ними, вне поля зрения, были стальные пластины. Одна зона открытой планировки и простой письменный стол, который принадлежал Кнакеру, и две рабочие поверхности, которые были территорией его единственных помощников - Фи и Элис. У других специалистов по "круглому столу" была комната дальше на том же этаже, а еще у двух были верхние этажи, где имелись спальные помещения. Живодер обычно говорил, что заражения от сотрудников в главном здании можно было бы избежать, если бы эти "рыцари в доспехах" (или хулиганы) были отделены от стада.

"Дело не только в девушке - там, где Живодер".

"Слишком верно, там был мальчик-разведчик".

"Чего мы ждем от него? Что он может для нас сделать?" Спросила Элис, закатывая глаза. Знал ответ, но было бы забавно услышать его произнесенным вслух.

И получил ответ. "Кажется, я припоминаю, сегодня утром Кнакер назвал это "стратегическим преимуществом в политике", тем, чего мы добиваемся. Причинять вред этому парню, этому майору Лаврентию Волкову, прижимать его и получать с этого дивиденды. Зачем нам нужен этот оркнейский отшельник... Я имею в виду, мы не добьемся от Knacker никакого моралистического дерьма. Это для пользы, начала и конца - и для чего же еще?"

"Наш парень сделал раннер "убегая от всего этого", что-то в этом роде. Больной человек ..."

Фи пожала плечами. Они преуспели, нашли веб-сайт далеко на севере и недалеко от чувствительной российской границы и запросили хакера, и были экономны с теми, кому нужно было знать и почему. Была отправлена фотография, а также имя, звание и местоположение, где этот офицер в настоящее время служил. На экране Фи появился файл. Там, где находились две женщины, до сих пор бизнес казался просто областью торговли, которой Живодер был известен и которой наслаждался.

"Да, я слышал, что он был болен, наш парень. Он должен провести идентификацию, получить глазное яблоко, но мы бы не доверили ему тяжелую работу, убить ублюдка. Скорее всего, это бы напугало ... И в использовании сирийских ковбоев есть свои прелести. Какой удар для них, прямо по кремлевской земле. Представьте, как весть об этом проникает во все эти угрюмые головы беженцев в лагерях для обездоленных: настало время для труб и тимпанов. Какая поддержка для всех этих бедных попрошаек, которые считают себя неудачниками... и может быть, конечной целью, началом вовлечения русских в трясину как раз тогда, когда они собираются и готовы - миссия выполнена - отправиться домой. Это привлекательно и может быть сделано, но с самого начала парень должен провести идентификацию. Внутрь и наружу ".

"Имеет смысл". Элис усмехнулась.

Он оставался неподвижным. Газ подтянул колени, обхватил их руками и изо всех сил старался дышать ровно. Не нуждался в прогнозе, имел достаточный опыт штормов, чтобы знать, что в тот вечер он достигнет крещендо, затем оборвется и уйдет. В течение ночи это забивало. И черная собака подходила, фыркая, к его лодыжкам. Он остался в похожем на гробницу зале замка, и мало света проникало в маленькие глазницы, где шумел ветер и плевался дождь. Острова были связаны с историей.

Если бы он не смирился с тем, что давно прошедшие события доминировали на островах, тогда он не смог бы обосноваться на Вестрее. История для Гэза была актуальна, потому что она дала ему представление о иерархической структуре важности, о том, на чем стояла его собственная жизнь - и где он был, и что он сделал, был свидетелем - и не сделал, вцепившись в свою заряженную винтовку. Не сделал ничего, что выделяло бы его, и больше не был игроком в формировании событий. Мог бы однажды сказать что-нибудь в этом духе Эгги. Мог бы попытаться вдохнуть ей в ухо немного философии, которая, как он надеялся, защитит его от собаки.

История была источником жизненной силы Оркнейских островов. Мужчины и женщины прожили свои жизни, вырастили детей, похоронили своих родителей на продуваемой всеми ветрами земле с тех пор, как Ледниковый период отступил. Скара-Бре, поселение 5000-летней давности, было открыто, когда волны обрушились на берег и смыли песок, скрывавший цивилизацию. Кольцо Броджера и Несс Броджера считались уникальными в Европе, и сорок пять столетий назад там были возведены стены толщиной в пятнадцать футов. пришли за 1400 лет до прибытия Газа, и места, где жил давно ушедший дисциплинированный народ, были восстановлены викингами, которые нацарапали имя женщины на стене в погребальной камере, назвав ее "самой красивой", а святой был убит ударами топора по приказу ярла Хакона 900 лет назад, и его имя "Магнус" присвоено собору в Керкуолле. Средневековые катастрофы приходили и уходили, а в более современные времена морские катастрофы нанесли ущерб престижу Королевского флота и предполагаемой безопасной якорной стоянке в Скапа-Флоу ... потопление Христиане из Ройял-Оук от торпед немецкой подводной лодки восемью десятилетиями ранее, и 1200 человек на борту, двое из трех утонули... Газ знал маркерный буй и местонахождение могилы святого и место последнего упокоения стольких людей, чьи жизни едва коснулись истории, но которые все равно превзошли его, капрала Гэри Болдуина, Специального разведывательного полка (уволен по медицинским показаниям, непригоден к службе). Позади него была арка, и на камне было нацарапано послание, оставленное много сотен лет назад: Когда я увижу кровь, я пройду над тобой ночью . История островов поглотила его, но Эгги было на это наплевать. Вырезанные слова религии также не произвели на нее впечатления, и она бы отвергла это обещание защиты и послание в убежище.

Она была бы с ним ранним утром, а затем буря продолжилась бы, и он был бы спасен от демонов. Он делал глубокие вдохи и пытался подавить дрожь... У нее не было никакого уважения к истории. Не в первый раз и не во второй, в его постели в бунгало, но в третий раз, когда они были вместе. Ее инициатива и он, мокрый от нерешительности, и нервничающий, потому что раздевание там выходило за рамки правил его жизни, и ее сбрасывание и швыряние фрагментов одежды в сторону скота, который пришел посмотреть на выходки. Секс под ударом Говара, и она сверху, а он снизу , и его тело впоследствии покрылось рубцами от укусов крапивы, а под ними были чистые каменные стены, осевшие, домов, построенных около 5500 лет назад. Те, кто жил там, не стали бы сдерживаться, и Эгги подражала им и привела его с собой, научила и освободила его, и он представлял запахи огня и пота и грязи, вкус их готовки, и море разбивалось о скалы под ними. Она засмеялась, отстранилась от него и взяла резинку, сложила ее, аккуратно положила в ее сумку для утилизации, а затем отправилась на поиски своей одежды и оделась сама... В его жизни не было другой настоящей любви. Он думал, что их любовь у стен поселения, в дверных проемах и магазинах должна была испытать его, посмотреть, считает ли она, что он стоит того, чтобы к нему стремиться, и никогда не говорила ему, как она его оценивает... Он мог представить каждый камень в ближайшей к нему стене, мог слышать крики моллюсков и крачек и мог почувствовать стыд того давнего дня, который породил отчаяние. Он ничего не сделал, в своем укрытии над деревней, был наблюдателем.

Это был ужасный шторм, который пришел к Вестрею с Атлантики, и почти такой же ужасный, как тот, что набирал силу над нагорьями Джабаль аль-Рувак и над верховьями Евфрата, но он верил, что находится в безопасности, и Эгги скоро будет с ним, и притяжение жестокой истории, недавней и давно ушедшей, но не потерянной, останется немного позади.

Дельта Альфа Сьерра, второй час

Ветер и дождь налетели на Газа.

Только что рассвело, и он был сух, удобен, накормлен и готов принять своего обычного посетителя. Затем он засыпал, затем дремал, затем проводил последние послеполуденные часы, готовясь к сумеркам и движению вперед в темноте к стене, где стояла камера, и принимался за сложную работу по вскрытию ветровых блоков и извлечению батареи, заменяя ее... просто рутина, и он мог бы сделать это с закрытыми глазами и мертвым разумом. За исключением того, что он не спал и не дремал, и у него было сильное чувство, что впереди плохой день.

Он лежал в своей вырытой полости и был укрыт за парусиновой сеткой, в которую он вплел куски высушенного терновника. Солнце не взошло за его спиной, но всегда существовала вероятность, что свет может отразиться от линз его бинокля. Газ был осторожен, принял меры предосторожности. Не спешил, когда этого не требовалось, и следовал всем основным законам для сохранения своей безопасности. Он считал, что взрывы боеприпасов, минометов и артиллерии, подкрадывались все ближе, и иногда он видел яркие вспышки взрывов. Он винил людей из спецназа.

Из-за расположения деревни Дейр-эль-Сиярки мобильные группы из Херефорда проводили здесь некоторое время. Деревня была расположена в естественной мертвой зоне, и незнакомцам было трудно узнать о ее существовании. Она проходила рядом с главной магистралью, но была вне поля зрения. Деревня и ее жители предоставляли возможность тихого, но всестороннего наблюдения за дорогой. Не все было сделано с помощью электроники и спутниковой фотографии. Все еще существовала потребность в мужчине сидеть на корточках, жевать траву и, казалось бы, в полусне пересчитывать доспехи движение по дороге: посмотрите, была ли это российская бронетехника, иранская бронетехника, бронетехника "Хезболлы" или сирийская бронетехника, и определите войска в движении. Человек, жующий траву, или камера, встроенная в стену, проделали честную работу. Деревня пережила предыдущие кампании, когда ИГИЛ оттесняло правительственные войска, и была лучшей, когда оставалась анонимной и едва заметной на военной карте. Герои Херефорда привезли кое-какое старое оружие и немного потренировались с детьми, им было скучно, затем они были польщены, а затем наполнились глупой храбростью. Они бы - деревенские подростки - подумали сами по себе неуязвимые, обучавшиеся тактике у одного из самых талантливых подразделений в мире, считали бы себя выше стандартов bee's bollocks... Они бы той ночью пошли по дороге, черт возьми, Газу повезло, и расстреляли палаточный лагерь иранцев. Эквивалент того, чтобы взять ручку метлы, найти изгородь с осиным гнездом в ней и нанести по ней серьезный удар. Gaz наблюдала за маневрами российских войск, а также иранских подразделений, ополченцев из Ливана и регулярных подразделений сирийского правительства. Его умение заключалось в том, чтобы быть неподвижным на склоне холма, незамеченным, вести наблюдение, записывать и докладывать: это была работа Специального разведывательного полка. У него была боевая винтовка и связка гранат, но он не ожидал, что воспользуется ими. Он был там, чтобы заменить батарейку в камере, предполагалось, что он прибудет незамеченным, выполнит свою задачу и ускользнет.

Он увидел девушку. С ней были собаки. Пожилые деревенские женщины уже направлялись к реке с ведрами в руках. Несколько парней были в пути и грузились в пикапы и, возможно, направлялись дальше по дороге, возможно, им нужно было добраться до работы. Ее собаки всегда были у нее на хвосте. Он знал эту девушку несколько месяцев, понял по дерзкой ее улыбке, озорству в ее глазах, что секрет его убежища был ей известен. Хотя она часто сидела в паре футов от его сетки, достаточно близко, чтобы протянуть руку и коснуться его, рядом достаточно, чтобы доверительно прошептать, что они никогда не разговаривали, она с ним, он с ней - и это создавало своего рода комфорт. Гэз был уверен, что она вернулась в деревню и никогда не болтала о том, что он был там, все еще был там, никогда не хвасталась своим умением находить его. Он бы знал... Мальчишки из деревни вышли бы и уставились на склон холма, а затем подошли бы ближе, охваченные любопытством... старейшина деревни пришел бы с фруктами и безалкогольным напитком ... и херефордским мальчикам сказали бы. В отчетах было бы указано, что он был скомпрометирован и не должен возвращаться. Она сохранила свой секрет, подошла к нему вплотную и показала ему дерзость, и держала это при себе - и он не знал почему.

Вместе с собаками она отправилась в загон олд торна и откинула строительный поддон, который служил воротами, и козы резвились, сумасшедшие и возбужденные. Ему было интересно, ела ли она уже, какой завтрак она взяла... Иногда она приносила ему немного винограда и из складки своей юбки клала его рядом с его головой, а затем шла дальше с козами. Заиграла музыка, затем ее прервал запоздалый призыв к молитве. Она проигнорировала это и позволила козам и собакам вести ее... Затем она услышала взрывы, и он увидел еще больше вспышек детонации. Жители деревни, некоторые полуодетые, высыпали из дверных проемов, склонили головы и прислушались. Каждое действие имело последствия, чему учили Гэза, и он наблюдал и чувствовал, что день пройдет плохо, и мог видеть тусклые очертания бронетранспортеров, идущих по дороге колонной.

Возможно, он мог бы тогда переехать... собрал свой "Берген", уложил снаряжение, привел в порядок свою шкуру. Выполз и поднялся на плато, где земля была плоской, покрытой песком, и не было никакого укрытия, ни деревьев, ни кустов, ни камней. Она не обращала внимания на дождь, ее волосы и плечи были закутаны в толстый шарф, в руках она держала легкую палку, а на талии у нее оттопыривался пластиковый пакет с едой и водой. Он думал, что она услышала бы достаточно снарядов и минометных выстрелов, чтобы принять фатализм: продолжила бы свой день и надеялась, что шторм из дождя, ветра или снарядов пройдет мимо нее. Он видел, как конвой на большой скорости приближался по дороге, но все еще не доезжал до трассы, ведущей в деревню, по которой легко было промахнуться, и Газ посчитал, что на одном из джипов - в тусклом свете, под дождем и грязным ветром - был российский флаг, прикрепленный к радиоантенне.

Когда-то солдат советской армии, а теперь ветеран, Яша превратил свои военные навыки в навыки охотника. Десятилетия назад он потерял большую часть плоти, часть мышц и часть кости на левой ноге в результате взрыва одной из тех дерьмовых маленьких мин, которые афганцы разбросали недалеко от советской базы в Кундузе. Он мог ходить, в некотором роде, но не быстро.

Медведь тоже был ветераном и ранен.

Они наблюдали друг за другом. Между ними было около сорока шагов, и медведь узнал бы, кто он такой. Он назвал это Жуковым: хорошее имя для медведя. Его рост составлял около двух с половиной метров, а весил он, возможно, почти полтонны. Его шерсть была насыщенного цвета красного дерева, глаза казались черными и обладали безжизненной холодностью, и Яша подумал, что зверь разорвал бы человека на куски длинными загнутыми когтями правой передней лапы. Любому человеку пришлось бы выстрелить Жукову между глаз и бросить его мертвым грузом, если бы он был так близко... любой мужчина, но не Джаша. Ему было за шестьдесят, он был снайпером в мотопехотном полку, был уволен по инвалидности и приехал в Мурманск в поисках какой-либо формы охотничьей терапии, пока его рана, казалось, заживала, затем началась гангрена, казалось, улучшалась, затем ухудшалась. И у Жукова, его предполагаемого друга - единственного друга - здоровье было не лучше. Оба испорченные, оба подозрительные и замкнутые, и оба с легкой привычкой убивать.

Медведь, возможно, хотел оборвать жизнь охотника, потому что испытывал постоянную боль и был свирепого нрава, мог бы сделать это без труда. Возможно, Яша хотел убить Жукова из жалости, от скуки и потребности в расточительстве, и у него в руках была винтовка, взведенная, с предохранителем и пулей на месте.

Но оба, по-разному, относились друг к другу с уважением. Он смирился с медведем, бродившим рядом с его хижиной, а медведь терпел старика, вторгшегося на его территорию в дикой тундре Кольского полуострова. Целых полчаса, под мелким дождем, они смотрели друг на друга. Яша обычно первым прерывался и отправлялся домой, и он предполагал, что Жуков почувствует себя польщенным честью и возобновит поиски ягод, основного продукта своего рациона. За год до этого Яша поехал в Мурманск и взял себя в ветеринарный врач и бросил на стол пачку банкнот и попросил дозу транквилизатора. Насколько велико существо? Большой. Достаточно большой для коровы? Достаточно большой для лося. Усмирить это или выбить из колеи? Чтобы отключить это, по крайней мере, пятнадцатиминутная доза. Деньги решали все, и вместе с дозой пришел дротик, который был заряжен в винтовку стрелка Драгунова. Он выстрелил в него с того же расстояния, что и сейчас, хорошее попадание в левое плечо, и животное пошатнулось, зашаталось и зарычало, показав зубы и один коготь, но только один. Другая передняя лапа, чуть выше подушечек, была скручена в тугой узел из колючей проволоки, которая раздвинула мех и проколола кожу, образовав инфицированную рану, покрытую ржавчиной. Он мог бы застрелить его с все еще прикрепленной проволокой, мог бы положить конец его страданиям, вместо этого поехал в Мурманск, сунул деньги ветеринарному врачу и сказал ему, что требуется усыпить взрослого самца лося. Он с опаской приблизился к распростертому существу, заметил злобу в глазах и почувствовал, что оно борется с силой наркотика, проходящего через него. Он глубоко вздохнул, опустился на колени и плоскогубцами отодвинул проволоку, из которой потекла кровь. Он не был сентиментальным человеком и был знаком с болью, и это были те же самые плоскогубцы, которыми он вырвал один из своих собственных задних зубов, но слезы текли, пока он выполнял эту грубую операцию. Пять проволочных петель высвободились, и рана открылась, и летние мухи роились, и тогда он увидел, что медведь уже отгрыз половину своей лапы и половину когтей, грыз и беспокоился о них. Он смазал его дезинфицирующим средством и понял, что дыхание медведя участилось, и увидел первое подергивание задней лапы и первое движение языка по массивным пожелтевшим зубам. Он дал животному имя самого выдающегося из сталинских генералов, человека железной воли... Жуков. Он вернулся в свою каюту, свое убежище, которое он нашел в виде обломков, утеплил и высушил, и забаррикадировал дверь и окна. Медведь пришел на следующий день, а вечером следующего дня сидел на задних лапах снаружи дверь и Джаша заглянули в глазок и поняли, что остальная часть ее ножки теперь отъедена. На высоте намотки провода был оставлен обрубок. Его вмешательство, возможно, ничего бы не дало. Но мясо казалось чистым, и медведь регулярно фыркал с шипением, чтобы отогнать скопище мух, и он наблюдал за домом Яши, затем, казалось, удовлетворился тем, что обнаружил благодетеля, и ушел. С тех пор он видел медведя много раз, отметил хромающую походку и изгиб раненой ноги, как он давил на землю меньшим весом, и то, как он всасывал и выплевывал грязь: розовая мякоть исчезла, ее заменил грубый кожистый покров. Охотнику был знаком единственный отпечаток лапы с подушечками и когтями, а перед ними гладкий след от обрубка, оставленного самим собой. Это было прекрасное животное... Это может преследовать его, это может быть его друг. Но он убил бы его, если бы это было необходимо, если бы боль когда-нибудь стала невыносимой. Прослушка должна была появиться в результате работы пограничных войск. Пограничные войска натянули проволоку, когда укрепляли забор, отделявший Мурманский район на Кольском полуострове от норвежской территории. Они бы выбросили это. Он ненавидел их.

У охотника, Яши, не было женщины в городе по шоссе Е105. И у него там не было собутыльника. Его деловым контактом был агент, который продавал привезенные им шкурки диких животных, населяющих тундру диких трав, карликовой березы и морошки. Он убивал своих животных ради трофейных голов, которые можно было вешать на стены в коттеджах и гостиницах и которые были популярны в Санкт-Петербурге и Москве. Он жил среди застенчивых, осторожных рысей, песцов и неуловимой росомахи, и там были лоси, северные олени и один медведь, Жуков, который очаровал его.

Медведь никогда не признавал его. Часто, когда он выходил со своей винтовкой и шел молча, используя мертвую местность, он чувствовал, что за ним следят. Он думал, что зверь доминирует над ним, и часто в своем доме-убежище он мягко разговаривал с ним, называл его именем, которым он его наградил, беседовал и убеждался в собственном безумии. Оно наблюдало, оно прошаркало вокруг, показало ему спину и отвернулось, чтобы полакомиться ягодами с ветки, и он терял его из виду.

"Хех, Жуков, хех. Друг, я увижу тебя. Я надеюсь. У меня нет другого друга. Оставайся рядом и будь в безопасности ".

Внизу, на главном железнодорожном вокзале, рядом с гаванью и доками - дождь усилился - Тимофей пришел торговать.

Прибытие поезда с юга всегда поднимало ему настроение и было для него таким же хорошим местом для заработка, как и любое другое в Мурманске. Двадцать четыре часа от Санкт-Петербурга до Мурманского вокзала и тридцать шесть, если бы поезд пришел из Москвы. Лучше всего было, когда молодые новобранцы ВМС направлялись в Североморск вдоль побережья. Они бы купили. Тимофей был одет в тонкую ветровку, которая едва защищала от мелкого дождя, выцветшие джинсы и потертые кроссовки в пятнах. Его светлые волосы были подстрижены как попало и не соответствовали стилю, но он у него было волевое лицо с высокими скулами и выступающей челюстью, а в его глазах был такой отрешенный взгляд, как будто его внимание было далеко, когда он спешил пробраться в толпу молодых военных, которые потягивались, кашляли и курили, и которым разрешалось несколько минут сходить облегчиться перед заключительной частью их путешествия, к своим кораблям и казармам. В лучшие времена рядом с ним была бы Наташа, которая своей улыбкой привлекала бы парней в форме, жаждущих комфорта в виде обертки или таблетки. Он работал среди них, имел дело только с наличными, у него не было времени на сдачу, и он засовывал деньги в задний карман; в правом боковом кармане его куртки были таблетки, а в левом боковом - клочки бумаги со скрученными концами. Ему было нелегко, потому что он не только должен был заниматься бизнесом, но и избегать споров с умными ребятами, которые хотели поторговаться, а также должен был отдавать себе отчет в том, что военная полиция будет искать его или ему подобных и набросится со своими дубинками и наручниками, если он будет слишком выделяться.

Зазвонил его телефон. Сначала он позволил ему зазвонить. Слишком занят торговлей. Он позволял телефону звонить столько, сколько осмеливался, потому что, если бы он звонил слишком долго, он привлек бы внимание. Он прикарманил наличные, раздал таблетки, и в тот день они разошлись лучше, чем обертки. Он двигался быстро и слышал, как сержанты кричат детям, чтобы те садились в автобусы. Рядом с ним образовалась очередь, и его окружили покупатели. Он хорошо продавался, но у Наташи получилось бы лучше. Она была бы там со своей улыбкой, приподнятыми бровями, надутыми губами и каждым малыш мысленно раздел бы ее и стал бы нащупывать деньги, а она бы слегка покачала бедрами. Все они были бы мальчиками-подводниками, если бы направлялись в Североморск, где стояли в доке "охотники-убийцы"... и она много говорила о подводных лодках, и у нее были на то причины... и его телефон продолжал звонить глубоко в кармане, и у него не было времени ответить, и несколько сержантов проталкивались между детьми и тащили их к автобусам, и дождь стекал с его волос. Он продал все свои таблетки, и осталась только ладонь, полная оберток . Перед ним был старшина. Зрительный контакт установлен. Этот человек считал Тимофея подонком. В его глазах и насмешке, казалось, был вопрос, и он потрогал пальцами верх дубинки, прикрепленной к его поясу. Что бы он предпочел? Предпочел бы он, чтобы дубинка ударила его по плечевой кости, а затем по берцовой кости, или он предпочел бы вернуть незаметно подсунутый процент от своей добычи? Тимофей презирал людей, которые носили форму, обладали властью из-за побрякушек на груди. Он был свободолюбив: он ускользнул, а телефон все еще звонил в кармане.

Машина Тимофея была припаркована на боковой улице. Он ездил на маломощном Fiat 500, который давно прошел ту дату, когда он имел какую-либо ценность, кроме как для утилизации. Машина была хороша для Тимофея и Наташи, выкрашена в тускло-серый цвет, на нее почти не обращали внимания, и сейчас она отвезет его к воротам тюрьмы, потому что в этот день ее должны были освободить. Он не был на суде и не навещал ее в тюрьме. Ублюдкам было бы слишком легко, если бы он это сделал, назвал бы себя. Она бы не ожидала, что он приедет, и он окажется за углом, за пределами камер, а она выйдет через маленькую дверцу в больших воротах и уйдет, и, может быть, просто плюнет в канаву и завернет за угол, и двигатель будет работать, а пассажирская дверь открыта. Она скользила внутрь, поднимала его руку и клала ее себе между ног, а он заводил двигатель, и они уезжали. Он скучал по ней, сильно скучал.

Он ответил на звонок и услышал тяжелое, прерывистое дыхание. Отец Тимофея был пьяницей, сертифицированным алкоголиком. Большинство его дружков в квартале почти каждый день напивались дешевой водкой. Это звучало так, как будто у его отца была паническая атака, или он был напуган, или просто пьян.

"Да...?"

Тишина, нарушаемая только бессвязным мычанием.

"Что это? Ты слишком зол, чтобы сказать? Зачем ты звонил?"

Ему ответили. Одно слово. Иностранный, неуклюжий на заплетающемся языке его отца, и очевидный страх сделали его звучание более невнятным. "Бесподобный" .

"Скажи это еще раз".

"Бесподобный" .

На языке Тимофея, отточенном в многоэтажке рядом с церковью Спасителя на Водах, это слово было моментом скопления людей.

Это был первый раз, когда Живодер сделал это, разбудил спящего.

Потребовалось экстренное заседание комитета. Он разговаривал с ними по мобильному телефону, включенному в режим "безопасно", Элис провела презентацию, а Фи внесла свой вклад, создав четкие портреты личностей вовлеченных лиц. Вопрос ненадолго повис в воздухе ... дата и обстоятельства вербовки семьи в тогдашнем советском военном порту Мурманск: их неиспользование в течение полувека; затраты на поддержание их платежной структуры; и риск того, что то, что когда-то было надежной подписью, теперь может быть давно устаревшим, эквивалентом чайника становится бесполезным из-за старения известкового налета... Комитет проголосовал четырьмя голосами против двух за просьбу Кнакера. Семья в Мурманске была, выражаясь современным языком, "пустой тратой места", ничего не внесла и должна была получить резкий хлопок по лодыжке, который пробудил бы их ото сна. Один из членов комитета сказал: "Разбудите спящего, и он рыгнет, пойдет посрать, посмотрит в зеркало и либо пробежит милю, либо станет тем человеком, которого вы всегда хотели видеть на борту. Одно из двух, но тебе придется разбудить его, чтобы узнать." Им нужно было бы послать агента для проведения удара. Элис сказала, что был определен такой человек, который мог бы сделать ослиную ногу, а Фи сказал, что Живодер занимается его делом и должен завернуть его утром. Они усердно работали над логистикой, графиками поездок и наращивали объемы. Прощальный снимок: "Все это того стоит, затраченные усилия и спящий проснулся?"

От Фи, которая дюжину лет проработала в Knacker: "Если это сработает, мы получим благодарного союзника, небольшого, но хорошо позиционированного, и поскольку у этих людей долгая память, дружба и благодарность сохранятся на протяжении поколений. В сердце Сирии у нас были бы активы, и мы могли бы контролировать передвижение сил Асада, русских, иранцев и "Хезболлы"... Если это не сработает, то мы почти ничего не потеряем, возможно, просто сожжем спящих. Мы должны согласиться с этим ".

От Элис, которая проработала во Дворе с Живодером пятнадцать лет: "Мы посылаем человека, которого мы знаем, и он связывается со спящим, его перемещают по кругу и он прицельно смотрит на цель. Тогда все, что ему нужно сделать, это уточнить идентификацию и сообщить свое местоположение, и мы выведем его на чистую воду. У нас есть хороший кандидат на эту роль. В дело вступает команда последующих действий, которая делает необходимое. Не подключен к нам. Прилично удален. Первые дни, но выглядит неплохо. Лучше, выглядит очень хорошо ".

Все перешло к Живодеру, все предсказуемо. Его девочки, Фи и Элис, могли бы удалить зубы у комитета без анестезии и были убедительны, и это была та операция, небольшая миссия, для которой люди из "Круглого стола" идеально подходили. Живодер предположил, что в архивах спрятан файл, в котором содержатся сведения о десятках спящих в своих кроватях, тихо похрапывающих. Некоторые подписались бы на деньги, и одному Богу известно, что Knacker вряд ли был щедр на государственные средства. Некоторые возненавидели бы любой крайне левый или крайне правый режим, с которым они столкнулись. Некоторые были бы скомпрометированы, острые крючья вонзились бы в их плоть, и он имел дело с вербовкой такого уровня в Ирландии, и люди плакали, чтобы освободиться от него, и им не вытирали глаза или сочувственно улыбались, и большинство из них теперь были мертвы. А некоторые страдали от эгоизма и острых ощущений, связанных с жизнью во лжи и изменой друзьям, соседям, работодателям и семье, и Кнакер умело массировал их тщеславие. Девочки хорошо поработали, откопав спящего, идентифицировав его и запустив процесс. Кодовое слово для того, чтобы вытащить негодяя в Мурманске из его ямы, было Бесподобным .

Он взял такси. Девушка, милая душа, сказала, что вернется к работе официанткой. Он попросил аэропорт, уединенную часть среди складов.

Шторм поднимался с Северного моря и, должно быть, направлялся вниз по устью Эльбы. Его высадили на складах. Стоял и оглядывался по сторонам и хотел, чтобы его поприветствовали. На него посветили фонариком.

"Ты тот, кого они называют Живодером... имя, которое мне дали ".

"Это то, на что я отвечаю".

Живодер предположил, что пилот был бывшим военным. Ни застиранной белой рубашки, ни золотых полосок на эполетах, ни черного галстука-клипсы. На нем был цельный комбинезон тускло-оливкового цвета, на нем не было значка о звании, ленточки и бейджа с именем, но темные очки были наполовину спрятаны в волосах. Они шли вместе, завернули за угол, и с подветренной стороны ангара стояла двухмоторная "Сессна". Живодеру это показалось жалко маленьким, и он увидел, как крылья слегка трепещут на ветру.

"Твоя девушка сказала мне, куда мы идем".

"Хорошо".

"Я должен сказать, что сегодня вечером именно там такая погода".

"Это так?"

"Лично я бы не стал втягивать в это свою кошку. Мы могли бы немного столкнуться ".

"Мы войдем?"

"Могу только попытаться. Не совсем выпуклый с альтернативными полосками. Но да, вероятно."

Ветры хлестали по острову с силой чистящей щетки. Дождь очистил землю и мог бы течь реками по дорожкам и создавать водопады с холмов. Дождь барабанил, а ветер создавал песни в проводах над головой.

На полу, рядом со своей кроватью, Гэз лежал в позе эмбриона.

Те, кто не был среди прибывших на остров, были знакомы со свирепостью штормов, которые обрушивались на Вестрей и все другие Оркнейские острова. Несколько траулеров и краболовных лодок стояли на якоре недалеко от берега в бухте перед отелем и кладбищем. Фермеры были бы осторожны, чтобы убедиться, что их домашний скот сможет выдержать удар. Остров был задраен, и школа должна была закрыться на следующее утро ... а работа разнорабочего была приостановлена. Его тело смяло ковер, и он лежал на боку на твердой гладкой поверхности винила, покрывающего половицы. Никто на острове не знал, что Газ был солдатом, служил в районах отчаянных боевых действий в Сирии, Афганистане или Северной Ирландии. Он никогда не говорил об этом, менял тему, если его спрашивали о его прошлом, не говорил о болезни или помощи психиатра, никому не рассказывал о девушке, которую ударили, и женщине-полицейском, надевающей наручники, и о времени в камерах и на скамье подсудимых. Никогда не говорил о том дне, когда шторм - те же ветры и те же дожди - обрушился на долину и деревню недалеко от главной магистрали, которая, как считалось, имела значение для сбора разведданных. Он не знал, как Эгги справится утром, и ожидал, что у него в ухе зазвонит мобильный и он услышит ее голос, говорящий ему: Прости и все такое, Гэз, просто не могу прийти. Это не будет длиться вечно. Скоро увидимся... Она не звонила, а его телефон был рядом с ним. В тот вечер он ничего не ел и не пил, был взрослым мужчиной и развалиной.

Сначала это было похоже на низкий рокот, отдаленную грозу, и грохот, искаженный ветром. Он напрягся, чтобы лучше слышать. Самолет с неподвижным крылом и, вероятно, совершает облет, чтобы определить местоположение полосы на острове Вестрей. Кашель становится громче, двигатель работает на пределе своей мощности. Ветровой носок должен быть горизонтальным, а ветер дуть поперек взлетно-посадочной полосы. Газ оценил... Он бы сказал, что знал в лицо каждого островитянина, некоторых лучше, чем других, но знал каждого достаточно хорошо, чтобы кивать и махать рукой, включая детей и стариков, которые почти не покидали своих домов... и знал в лицо каждого сельский житель, проживавший в тот день в Дельта Альфа Сьерра, знал их ремесла, их привычки и распорядок их дней, наблюдал за ними и оставался скрытым от них - и понял простую истину. Самолет, прилетающий в Вестрей такой ночью, в кромешной тьме, с минимумом навигационных огней и со стеклоочистителями на ветровом стекле кабины, едва способными очистить дождь и обеспечить пилоту необходимую видимость, означал вопрос жизни и смерти. Он выпрямил свое тело, а затем пересек пол, сделал ползание леопарда, которое он усовершенствовал в прошлой жизни, незабытое, и добрался до окна и отдернул занавеску. Он задавался вопросом, для кого прилетел самолет. Чрезвычайная ситуация: мужчина, женщина или ребенок оказались бы в этом полумире, разделенном двумя крайностями - жизнью и смертью. Кто упал, у кого был сердечный приступ, кто стал жертвой инсульта, кто был в такой опасности, что врача и медсестру выслали из Керкуолла на материке на север в Вестрей, рискуя их собственным выживанием? Он увидел огни. Они были низкими и, казалось, колебались, опускались, подбрасывались и раскачивались в сторону, затем прыгали, затем падали. Он задавался вопросом, кто из островитян пострадал от бедствия, потребовавшего бегства в такую плохую ночь. Или кто должен был родиться?

Вопрос жизни и смерти для одного из их числа. Огни самолета, казалось, опустились, исчезли, и двигатель взревел в ночи.

Глава 3

Машина затормозила. Он услышал, как открылась дверь, расплескались лужи, дверь с грохотом захлопнулась. Машина тронулась с места. Его ворота из-за нехватки масла застонали, когда ветер ударил в них, и захлопнулись. Шаги по гравию.

На двери был старый молоток, которым редко пользовались, но исправный. Два громких удара. Гэз знал, что отличает незнакомца: была ли входная дверь заперта в ночные часы? Островитяне, те, у кого есть родословная, у кого, возможно, дедушка похоронен на кладбище на берегу, кто знал землю, ее людей и историю, не потрудились бы запереть дверь, повернуть ключ, задвинуть засов. Той ночью Газ запер дверь, защищаясь от демонов, которые охотились на него. Он был в темноте, когда подъехала машина, осторожно поднимался по дорожке. В бунгало у него не было ничего, что стоило бы украсть, и у него редко было больше наличных, чем было в его кошельке. С таким же успехом он мог бы оставить дверь незапертой, но не сделал этого, и он считал себя в большей безопасности за недавно установленной врезной... Он осознал истину. Он думал, что посадка самолета ночью, в самый разгар шторма, была вопросом жизни и смерти. Но в его дверь постучали. Жизнь и смерть Гэза Гэза. Его автомобиль был припаркован сбоку от бунгало. Если бы это был островитянин, который управлял несколькими работами, среди них Westray служба такси, тогда на четкий вопрос был бы дан определенный ответ. Был ли этот житель дома? Определенно был дома. Газ был на полу в холле. Дверную ручку никто не пробовал, но он услышал нетерпение, выраженное в отрывистом кашле и плевке, затем проклятие, затем топот ног. Еще один стук, и еще, и переступание хлюпающих ботинок. Голос из далекого прошлого, тогда в нем было мало слов, ровно столько, чтобы подтолкнуть к его истории, рассказанной в переносной кабине, где проходил разбор полетов. Не крик, а голос, соперничающий с воем ветра и потоками дождевой воды из-за перегрузки водостоков.

"Давай, Гэз, открой эту чертову дверь. Здесь идет дождь, если ты не знал. Я Живодер, встретил тебя той ночью в "Брелоке", услышал твою историю, рассказ очевидца. Прилетел через небольшой шквал и пришел повидаться с тобой. Небольшое предложение... Как я уже сказал, идет дождь. Я уже наполовину утонул. Гэз, поторапливайся".

Он потянулся к ключу в замке, нащупал и ощупывал косяк, пока цепочка не оказалась у него в пальцах. Дверь была заперта, но не на цепочке. Первые месяцы своего пребывания на Вестрее он был прикован цепью, но шесть месяцев назад отказался от этого уровня безопасности. Он застегнул цепочку. Тогда, только тогда, он повернул ключ и отодвинул дверь, насколько позволяла цепочка. На ступеньке стоял мужчина. Лампа безопасности в конце передней стены бунгало освещала плечо промокшего плаща, но большая часть лица была в тени от полей фетровой шляпы, и с нее ручьями стекал дождь.

"Мы же не собираемся валять дурака, правда, Газ? Скажи мне, что это не так. Вы славитесь гостеприимством, не так ли, здесь, наверху? Выбраться из этого дерьма было бы небольшим милосердием ".

Конечно, Газ помнил его, помнил его лицо и звук его голоса, который был таким чертовски спокойным, и глаза, которые проделывали с ним жесткую работу, и помнил также двух женщин, которые маячили на заднем плане, одна за Живодером, а другая за Газом: симпатичную женщину и женщину-мясника, ни на одном из них не было формы, обе с кожаными наплечными кобурами и пистолетами, висящими на груди. Прокрутилась пленка, и он рассказал свою историю, историю, которая чуть не уничтожила его, и он спрятался от нее.

"Я не понимаю, какое у меня к тебе дело".

"Легче, если я внутри, надеюсь, с зажженным огнем".

"С прошлым покончено, я там не живу".

"Всего лишь небольшое дело, что-нибудь простое и быстрое. Лучше, если бы это было объяснено ".

"Тебе следует уйти". Дрожь сотрясла голос Гэз. "Должен уйти".

"Немного бизнеса, которым должен руководить ты, Газ. Что-то стоящее. Я говорил тебе, что здесь идет дождь, или я забыл тебе сказать, и немного дует."

"Я двигался дальше. У меня новая жизнь ".

"Будет лучше, если я расскажу тебе с глазу на глаз, на что мы смотрим. Не хотел бы, чтобы ты думал, Гэз, что в моей жизни нет ничего большего, чем подниматься ночью в сильный шторм, чтобы повидать старых приятелей или вспомнить старые войны. Никогда не был силен в ностальгии. Собираюсь ли я взламывать дверь, ломать ее? Нет ... но был бы рад помочь тебе с обратной дорогой ".

"Не мог бы ты уйти? Пожалуйста, уходи ".

"Прочти свои записи, Газ, и диагноз. Я мог бы принести тебе больше пользы, чем ты, сидящий на заднице в темноте, напуганный собственной тенью. Я думаю, я мог бы поставить перед тобой какую-нибудь цель, лучше - краткосрочную или долгосрочную, - чем принимать таблетки и прятаться."

"Мне ничего от тебя не нужно".

"Я видел эту девушку сегодня. Приятный парень. Привлекательный, если бы не шрам. Храбрая, как львица, конечно. Не сгорбленный и не жалеющий себя. Мне нужно напоминать тебе о том, что она сделала? Что ты думаешь, Газ? Ухудшение памяти, не так ли?"

"Просто уходи. Возвращайся туда, откуда ты пришел ".

"Забыть, что это когда-либо происходило? Будь милым. Забыть это место? Забыть, что было сделано? Забыть о преступниках? Продолжать косить траву и чинить протекающие крыши, а также делать какую-нибудь стандартную сантехнику или электрику? Есть вариант, Газ, повернуться к этому спиной. Или мне следует сказать тебе, чего я хочу от тебя?"

"Тебе нечего мне сказать".

"Конечно, сюда спускается дождь... Девушка, Фаиза, помогла нам найти русского, который был связным, и мы провели проверку. У меня есть имя и место работы, и именно там ты нужен нам на борту, Газ. Нужно, чтобы ты делал то, что у тебя получается хорошо ".

"Я не слушаю. Я ничего не слышу ".

"Мне холодно, Газ и я промокла, но это слишком важно для меня, чтобы беспокоиться о себе. Он в Мурманске, русский, сбросивший груз вины... Все, что мы хотим от тебя, это чтобы ты появился там, использовал несколько навыков, которыми ты отмечен. Взгляните на него, опознайте его наверняка, материал с медным дном. Выходи после того, как отметишь его. Он майор ФСБ и думает, что с ним все ясно, почему бы и нет? Но он был бы неправ, и это не твоя проблема, это моя. Это не такая уж большая просьба, Гэз, и ты был бы хорошо вознагражден: не наличными, это не оскорбило бы тебя, но гордостью, уважением и осознанием того, что ты не ушел, когда был предоставлен шанс. Сними эту цепочку с двери, будь хорошим парнем ".

"Возвращайся туда, откуда ты пришел".

"Я делаю тебе одолжение. Я имею в виду это. Не можешь провести остаток своей жизни, забившись в угол. Шанс вернуть твое уважение. Подумай об этом. Приезжай и забери меня, когда надумаешь ... в Мурманск, да? С такой работой мы справляемся хорошо. Из Мурманска? Мы собираем все это воедино. Просто подумай об этом ".

"Уходи". Комок в горле Гэза.

"Чашечка кофе была бы кстати, пока ты думаешь".

Мужчина сел. Вытянул руку, чтобы не упасть, его пальцы оказались под лужей, опустился и сел. Дождь поливал его, и он протянул руку, чтобы поправить шляпу, чтобы ее не сорвало ветром.

"Ты получил мой ответ. уходи".

Газ закрыл дверь. Он оставил цепочку, но повернул ключ в замке. Погода этой ночью была такой же плохой, как и в тот день в деревне. Ослабнет ли он в своей решимости? Через несколько минут мужчина ушел бы, стал бы колотить в дверь отеля Pierowall, требуя комнату и тепло, и тогда он бы не ослабел, но он вспомнил девушку и то, как это было.

Живодер сидел на тропинке.

Гравий вонзился в его плоть. Дождевая вода плескалась вокруг него, его ботинки были полны, брюки и куртка плотно прилегали к телу, плащ больше не давал ему защиты, и он низко надвинул свою фетровую шляпу на глаза. Он был уверен в себе.

Были времена, когда Джеймс Лайонел Уикз, Живодер всех, кто был для него важен, за исключением Мод, выломал бы дверь и схватил за горло человека, который увиливал, и сжимал, чтобы причинить боль, и времена, когда он засунул бы пальцы в задний карман, извлек пачку банкнот и заплатил бы ими без обиняков, что бы ни требовалось. Он был знаком с победой, редко разочаровывался. Он не сомневался, что его цель ослабеет, что драмы можно избежать, а ведро дождевой воды на его коже и ветер на лице ускорят процесс... Всегда побеждал и медленная улыбка на его губах, мешающая капающей воде, когда он напоминал себе о шоке, ужасе, визгах других родителей, когда он подставил подножку своему ближайшему сопернику в школьной гонке до 10 лет в мешках, расплющил его и пересек ленту первым. Его собственные родители держали огород в Уэст-Мидлендс, где выращивали модные цветы и кактусы, теперь им управляет младший брат Живодера. Последний раз он был там на похоронах своей матери семь лет назад... Вступил в армию в восемнадцать лет и после базовой подготовки был переведен в разведку... с небольшим обходом. Поступил в Университет Сассекса, провел одну неделю на международных отношениях и увидел своих сокурсников безногими и обоссанными, а также услышал, как лектор говорил о целях и преимуществах курса. Собрал свою сумку в студенческом общежитии, сел на автобус до города, миновал Купол и выехал прямо на Куинз-роуд, а затем толкнул дверь призывного пункта и подписал форму ... ожидал и требовал, чтобы другие соответствовали его обязательствам... Репутация была быстро создана. Некоторые назвали его "эксцентричным", большинство оценили его как "трудного", все согласились, что он "справлялся", и имя Живодера пришло быстро, с первых дней "пидорского конца насилия в провинции".

Он поговорил с девочками, с Элис и Фи. Почти задремал, мог бы спать где угодно. Услышал, что было достигнуто, закреплено на месте - не задавал вопросов и не сомневался.

"А у тебя, Живодер, как проходит твой вечер?"

Сказал Фи, что позже он может простудиться, и что там, где он был, шел дождь и дул ветер.

"Ты не собираешься получить свою смерть? Христа ради, неужели ты не можешь найти какое-нибудь укрытие? А мальчик? Есть из твоих рук?"

Он просто собирал несколько незаконченных концов, которые удовлетворили бы ее. Он был известен своим раздражением, если концы не сходились.

"Просто проверяю, Живодер, он не морочит тебе голову, не так ли? Ты не будешь делать это в лайковых перчатках? Разве он не помнит, что там произошло?" Это была Элис, милая девушка с акцентом из каменной деревушки недалеко от Бата, миниатюрная, похожая на портрет на обложке коробки из-под шоколада, и свирепая, если ей бросить вызов.

Сказал ей, что с ним все в порядке. Сказал им обоим, что все было хорошо. Сказал Элис, где он будет утром. Сказал Фи, где она должна быть.

Он сидел и не мог полностью контролировать дрожь, когда ветер дергал его, и каждый раз, когда он двигался, срабатывала сигнализация безопасности, и он не слышал, как Гэз пробирается внутрь бунгало, ни звука спускаемого воды в туалете, и представлял, что его все еще пытают в коридоре. Он знал о болезни этого человека, ее симптомах и со своей легендарной осмотрительностью проинформировал судью, который должен был рассматривать дело о нападении. Это была ужасная болезнь, которая свалила многих выдающихся солдат, как знал Живодер. Он искренне сочувствовал. Но он сидел на затопленной дорожке и ждал, и думал, что он безжалостно закручивает гайку ... он был уверен в результате. Задавался вопросом, как выглядела цель, мужчина, которого описала девушка, размышлял о том, как проходит его вечер, пребывая в комфортном неведении о том, что его ожидает.

Его отец отсутствовал весь вечер, его мать развлекала друзей.

Лаврентий остался в своей комнате, рискуя раздражать ее. Он смотрел телевизор. Смешное игровое шоу, но в изоляции Сирии он видел законсервированные эпизоды, а в Мурманске стал почти зависимым. Он не выходил из дома, не ужинал, не танцевал и не ходил в новые коктейль-бары, потому что у него не было друга, с которым можно было бы побыть. По крайней мере, в Мурманске, как и в Сирии, у него была бы незаметная компания Бориса и Микки, в нескольких шагах позади, но достаточно близко, чтобы не обращать на него внимания. Не то чтобы кто-то из них стал бы пить, если бы выпил, не стал бы отбивать стакан за стаканом, но был бы рядом, чтобы поднять его и потащить обратно к машине, и мог бы снять с него ботинки в комнате квартиры к северу от Полярного круга или в сборном домике, где он жил на базе, бок о бок с иранцами. Они слушали его монологи, хмыкали, смеялись, когда требовалось. Своего рода компания.

Гул голосов было легко услышать, даже на фоне игрового шоу. На вечер пришли четверо подруг его матери, а двое привели дочерей. Никто из мужчин его возраста не считал Лаврентия другом. Он думал, что ребята из подростковой хоккейной команды были приятелями, и они хорошо играли в одной лиге, и он даже верил, что его будущее может быть в профессиональной игре, мечтал об этом. Его бросили. Без церемоний, без ерунды, просто сказали, что он неадекватен для достижения необходимого уровня физической формы, навыков и мотивации. Его мать плакала, его отец рычал, отказываясь вмешиваться. У него не было друзей в колледже для выпускников ФСБ, потому что там бригадный генерал пользовался влиянием, и его отметили за быстрое продвижение по службе, а другие благосклонно относились к нему, но никогда не были друзьями... и никаких девушек.

Его мать позвонила ему из салона. Он проигнорировал ее. Он ненавидел ее интриги по его продвижению. У него не было друзей, потому что он жил за пределами любой петли, где он мог бы их найти. Часто он задавался вопросом, было ли его назначение на должность связного с иранскими войсками подразделения "Кудс" попыткой вышестоящих офицеров ФСБ и армии скрыть его от посторонних глаз, и было ли назначение в Мурманск продиктовано стоящей работой или "Отправьте маленького засранца куда-нибудь, куда угодно, где нам не придется его видеть и слышать". Его мать позвонила снова, и он узнал более высокую нотку в ее голосе, раздражение. Он сменил форму и был одет в джинсы и футболку, его волосы были растрепаны, а ноги босые. Если бы его отец позвал его, он бы побежал, чтобы быть рядом с ним, не осмелился бы поступить иначе. Он был сыном своего отца, всегда был, продолжает быть и будет до тех пор, пока имя его отца было известно в кругах ФСБ.

Она позвала снова, громче. Четверо друзей сочли бы за честь получить такое приглашение. Об отношениях между бригадным генералом и президентом, личной дружбе ... и доказательством всегда был пудинг, о котором его мать не говорила, но на который хитро намекала. Барбекю несколько лет назад, шесть или семь, и его отец разогревал древесный уголь, и Микки приказал на кухню помочь его матери приготовить сэндвичи и закусочные, а Борис послал в гипермаркет за еще пивом и безалкогольными напитками. дача, которую приобрел его отец, находилась на повороте с Успенского шоссе, быстрого маршрута в Москву, а в полудюжине километров от него, по той же дороге, находилось Ново-Огарево, загородный дом президента. В тот вечер не было официантов, никакой суеты и никаких развлечений, кроме струнного трио из Крыма, и он приехал. Без большой кавалькады, только кучка шумных мотоциклов, и он был одет в кожаную форму и шлем с тонированным козырьком, как и его сопровождающий, который должен был быть из президентской охраны. Его отца обняли, а матери пожали руку. Лаврентий был на заднем плане, ему сказали, где находиться, и на мгновение его отец указал на него, и он посмотрел в ту сторону и узнал его, а Лаврентий покраснел и почтительно склонил голову: он был ближе всего к этому. Он пробыл пару часов и хорошо поел, а затем кожаная одежда была туго застегнута, шлемы были надеты, забрала опущены, воздух наполнился шумом и дымом, и они исчезли, и он был просто анонимной фигурой среди байкеров, и отец Лаврентия никогда больше не упоминал об этом случае, как и мать Лаврентия. Он понял послание... его родители существовали в узком кругу, были "неприкасаемыми", к ним следовало относиться снисходительно, и их статус сохранялся до тех пор, пока сохранялся режим президента...

Группа великих лидеров была внезапно отстранена от высших постов - Каддафи в Ливии, Мубарак в Египте, лидер Южной Кореи, еще один в Бразилии и еще один в Малайзии, Зума в Южной Африке и Мугабе в Зимбабве, а президент Украины испытал вопиющее унижение, сбежав из своего дворца и будучи доставленным в безопасное место российскими вертолетами, когда толпа окружила его, а Саддам раскачивался на конце веревки. И Асад из Сирии сделал бы это, если бы Россия не сохранила его правление. Простой урок, который следует усвоить: режим следует защищать, если мы хотим сохранить влияние и привилегии, и за стенами Кремля и в районе Арбата было много фонарных столбов с декоративными рамами, с которых можно было свисать веревки, и много деревьев с приличными ветвями вдоль Успенского шоссе... Его мать была у двери.

"Ты должен прийти, пожалуйста. Будет невежливо, если ты этого не сделаешь ".

Она отчитывала его за внешний вид и неявку, но не стала критиковать его в лицо. Он поднялся со стула, выключил звук телевизора и последовал за ней в коридор, и вдоль него, затем, казалось, вспомнил о своем положении и статусе и пошел, выпрямившись. Он был бы очаровательным и был бы холодным. Был бы вежлив и ничего бы не дал. У Лаврентия, в свои тридцать два года, не было ни постоянной девушки, ни определенной любовницы, и он не подавал никаких признаков скрытой гомосексуальность. Он последовал за матерью в салон. Его представили четырем дамам, гостям его матери. Он знал их, конечно. Он знал всех друзей своей матери. Они были женами мужчин, которые цеплялись за остатки влияния во время анархии в годы, предшествовавшие нынешнему президентству, затем оказали поддержку новому человеку и были вознаграждены. Он пожал руку, и его улыбки были скупыми, а затем его представили двум дочерям. Лаврентию легко было оценить, что это был бросок его матери, который был трудным, когда он служил в Мурманске, на крайнем севере. Одна была высокой блондинкой, а другая - невысокой блондинкой, и обе носили одежду и косметику, чтобы произвести впечатление., его мать ему не нужно было организовывать свадьбу и пеленать внука, а у его отца не было возможности узнать, выйдет ли он, из своего дома на Успенском шоссе, и почтит ли прием своим присутствием, хотя бы на полчаса. Обе девушки были хорошенькими, обе уставились на него, и та, что повыше, казалась равнодушной, а та, что пониже, почти не пыталась скрыть разочарование, и обе были по меньшей мере на двенадцать лет моложе его. Он не провел ни одной ночи с женщиной с тех пор, как прилетел в Сирию, никогда не спал с женщиной с взаимной привязанностью, не платя. Девушки поняли бы, что они его не интересовали и он встречался с ними только из уважения к своей матери; возможно, он казался старым не по годам, возможно, отягощенным каким-то бременем; ни одна из них не конкурировала за его внимание. Итак, оба завели общий разговор о музыке, затем о фильмах, затем о покупках, затем о еде и проводили его. Он прочитал их. Когда они ездили за шлюхами в Мурманск, Микки вел машину, а Борис выбирал, с кем он пойдет, и платил: никогда одно и то же дважды.

Он был вежлив. Он сослался на загруженность перед друзьями своей матери и ускользнул. Вернувшись в свою комнату, Лаврентий вернулся к своему игровому шоу. Он достал свою сумку из-под кровати и начал собирать ту немногочисленную одежду, которая понадобится ему для кратковременного возвращения на север. Не на следующий день, а послезавтра, но он все равно собрал вещи. Как бы любая из этих женщин, старая и толстая, молодая и тощая, поняла, что если бы их там не было, не было бы шанса стереть память...

Любовь в дождливый вечер. Тимофей тяжело дышал, а Наташа визжала и умоляла приложить больше усилий, но этого не хватало месяцами, и шум от них обоих едва ли заглушили бы тонкие стены квартиры, единственной в Мурманске, которая понимала значение Несравненного .

Тимофей жил со своим отцом в здании, построенном в эпоху Хрущева, пятиэтажном, с кирпичными наружными стенами, с лучшей изоляцией, чем бетонные каркасы поздних советских времен. Он знал, что его отец сидел за дверью и ждал, когда он закончит, чтобы она была удовлетворена, как никогда. Одежда была разбросана, над ними горел свет, шторы не были задернуты, и если соседи в других кварталах наслаждались их видом, то им повезло, так она сказала. Он носил толстую резину для защиты; она могла быть заражена, а могла и нет, и никто из них не знал. Последнее ворчание и последний визг, и оба обмякли.

"Бесподобный" был звоночком в недавней истории семьи. Это было кодовое слово, данное его деду и отцу и переданное ему, Тимофею, с надлежащей и секретной церемонией в той же квартире, сопровождавшейся разбитием бутылки из-под водки полной крепости, в его шестнадцатый день рождения. Бесподобный остался с семьей. Наташа знала об этом, потому что он полностью доверял ей, и у него не было от нее секретов ... и она знала о банковском счете и деньгах, которые там накапливались и добавлялись к каждому кварталу. От семьи ничего не требовали с того дня, как была заключена сделка.

Они не делали, никогда не делали того, что в книгах называется "прелюдией", и не обнимались и не целовались после. Она скатилась с него, он потянулся за сигаретами и зажигалкой Zippo, прикурил для них обоих, и они бы услышали звон колокольчика у входной двери, а затем шарканье ног его отца.

Начало? Британский эсминец HMS Matchless с экипажем около 190 человек отправился в качестве сопровождения конвоя в Мурманск. Шел 1942 год, стояла глубокая середина зимы, свирепая погода, приходилось отбивать непрерывные атаки с воздуха и подводных лодок, но груз боеприпасов и снаряжения достиг советского порта, и молодым морякам разрешили быстро пробраться на берег. У них на борту было несколько раненых моряков торгового флота, подобранных из моря, и местные медсестры вышли на причал, чтобы оказать им помощь. Зенитный стрелок Эрликон из Старший старшина сказалНесравненному в столовой, что эти русские девушки ведут себя как "гребаные кролики": в восемнадцать лет он прошел проверку в бою и не был признан нуждающимся, и встретил одну из девушек, которая, съежившись на холоде, курила за стойкой крана, и ценой этого был кусок мыла. Закончила стоять, и быстро из-за сильного мокрого снега, и закончила с минимальным обнажением плоти, и он считал ее отличной девушкой, и она была его первой., она назвала ему свое имя, забытое к тому времени, как он с трудом поднялся по покрытому льдом трапу, все еще не застегнув пуговицы на брюках , и он подбросил описание своим приятелям, и казалось неважным, что он назвал ей свое имя, Перси Уилкинс. Год с небольшим спустя, когда парень был в Средиземном море, на пополнении запасов на Мальте, приятель зашел в Мурманск на тральщике. На причале стояла молодая женщина с ребенком на руках и на ломаном английском спрашивала, был ли на борту Перси Уилкинс из Бесподобная. Несколько месяцев спустя приятель встретил стрелка из Эрликона и рассказал ему о встрече, и они от души посмеялись, и приятель сказал: "Маленький спрог такой же уродливый, как и ты, приятель, а это о чем-то говорит", и это была просто история, годная для "пятнадцати минут славы". Тимофей слышал все это от своего деда и своего отца, и они бы услышали об этом из точки соприкосновения - vodka swigged - полвека назад. Дело перешло в мир спящих и подпольных банков - и об этом тоже рассказали дедушке и отцу, - когда пожилой одноразовый ганнер, ныне сварщик на заводе, хвастался своим быстрым и неуклюжим трахом перед хихикающей аудиторией ветеранов Британского легиона. Теперь это был разгар холодной войны, гонки вооружений, бешеной подозрительности, плодотворного сбора разведданных, и, окольным путем, слух о подвиге достиг офиса в Уайтхолле, и яркая искра почувствовала возможную возможность для внедрения, когда существовало очень мало... Потребовались определенные усилия, чтобы разыскать бывшую медсестру и ее внебрачного ребенка в городе Мурманске, но шведский инженер-крановщик оказался упорным следователем, а финский военно-морской архитектор, проектировавший глубоководные траулеры, познакомился с дедушкой Тимофея, портовым грузчиком, которому сейчас было под тридцать, и купил его обещаниями. Сказал ему чертовски очевидное: шпиона в Советской России допросили бы, судили тайно, застрелили или забили до смерти. Показал ему копию банковской выписки с адреса на острове в Британском канале Гернси, в которой были указаны счет и его имя, а также первая сумма взятки наличными. Что должен был сделать дедушка Тимофея, сына Перси Уилкинса? Ничего. Сиди тихо. Поскольку возраст преклонный и уже ограниченные способности сбой, учетная запись перешла к отцу Тимофея. Что он должен был сделать? Ничего, подожди. Возможно, однажды будет использовано кодовое слово "Бесподобный", и тогда наступит время расплаты. Дедушка Тимофея был мертв уже семь лет; скоро умрет и его отец, поскольку алкоголь опустошил его. Каждый год незнакомец встречал назначенного члена семьи и показывал единственный лист бумаги с распечаткой накопленной суммы, позволял его увидеть, переварить, а затем доставал зажигалку, языки пламени лизали угол и выбрасывали обугленные останки.

Голоса за его дверью.

Он снял защиту, натянул брюки, рубашку и свитер и затушил сигарету. Он не поцеловал Наташу, не похвалил ее за любовь, не взъерошил волосы. Она последует за ним.

Имена не указаны. Их посетитель мог быть итальянцем. Тимофей работал с иностранцами в летние месяцы, если они приезжали на Кольский полуостров на охоту, рыбалку, походы; многим требовался смак, скунс или свинина, чтобы отвлечься от комаров и отвратительных стандартов кухни Мурманска. Его отец был пьян, едва понимал. Наташа стояла позади него, одетая в брюки, но не более того, и итальянец не моргал, не разевал рот и не придавал значения его словам, только улыбался и продолжал говорить, что потребуется, и когда... и закончил несколькими словами, которые оставили кислый привкус, и Тимофей понял их предупреждение.

"Пожалуйста, поверь мне. Люди, которые предъявляют к вам требования, не являются благотворительной организацией. Вы могли бы подумать о том, чтобы обратиться в ФСБ и признаться в причастности вашей семьи к преступному шпионажу и надеяться на снисхождение ваших судов. Вы бы этого не поняли. Информация о продолжительности заговора вашей семьи попадет в распоряжение ФСБ, а также о уже выплаченных вам деньгах, которые лежат в иностранном банке. Если бы ты выжил после избиений, ты отправился бы в лагерь с суровым режимом на двадцать, двадцать пять лет, и не было бы никаких попыток выторговать твою свободу и обменять тебя ".

Цифра была написана на листе блокнота и показана Тимофею.

"Именно столько в настоящее время хранится на счете. Хорошая сумма. Неразумно подвергать опасности ваше владение этим ".

Тимофей сказал: "То, о чем ты просишь, это для очень скорого?"

"Очень скоро".

Наташа сказала: "Но весело, захватывающе. Развлечение ".

"Будь осторожен, я призываю тебя".

Итальянский посыльный ускользнул, дверь на лестничной площадке закрылась, и послышался легкий звук шагов на длинной лестнице. Наташа исполнила небольшой танец, и он постоял мгновение, мрачный, затем присоединился к ней, и они танцевали вместе, и Тимофей мог бы сказать, что адреналин, бурлящий в нем, доставлял ему больше ощущений, чем то, что он делал с ней, и танец стал быстрее, неистовее, а его отец лежал на диване и стонал, требуя выпить.

Тимофей воскликнул: "Как будто мы спали год за годом, а они пришли, надрали нам задницы и разбудили нас, и мы не знаем, что произойдет".

Наташа прокричала ему в ухо: "То, что я сказала, весело, захватывающе и опасно".

Они танцевали, пока не упали и не растянулись на полу, а его отец храпел...

Охотник стоял неподвижно, как статуя, и слушал.

Ему казалось, что он слышит ветер в деревьях и его полет через кустарник и над камнем, и стук падающего дождя. Яша был человеком, который участвовал в военных действиях и чьи уши выдержали артиллерийский обстрел и минометный обстрел, а также гулкий взрыв РПГ-7 крупным планом, но его слух остался нетронутым. Он вышел подстрелить песца. За шкуру хорошо заплатили бы, и если бы голову отделили, то ее можно было бы выставить в комнате трофеев мультимиллионера за доллары, а не за бесценные рубли. Он положил тушу утки в надежде заманить одну из них в поле прицела своей винтовки. Он заработал бы больше денег, если бы поймал его в капкан, затем утопил в дождевой бочке, затем освежевал и вычистил неповрежденный мех, но ему казалось, что отлов нарушает согласие, которое у него было со зверями, живущими вокруг него. Он получал меньше денег, но считал точный одиночный выстрел более почетным... он не знал другого охотника, который употреблял бы такое слово. Ему показалось, что он услышал шипение дыхания. Это мог быть подувший ветер или дождевая вода, обрывающая листья кустарника. Или это мог быть медведь. Он не почувствовал бы этого запаха. Он вряд ли разглядел бы это в тенях, которые в такую ночь проделывали коварные трюки, а низкие кусты постоянно шевелились. Но он может это услышать. Ему не хотелось верить, что медведь преследовал его.

Успех прежнего Жукова и его безжалостные взгляды на необходимость нести потери, его вера в конечную победу сделали его слишком ценным, чтобы подвергаться чистке, как это случилось с большинством высокопоставленных офицеров. Итак, Жуков был уникален, победитель, несмотря на неудачи. Потеря передней лапы и когтей в подушечках и наличие культи не отпугнули медведя. Но это было животное. Покупка выводящего из строя препарата, его использование в качестве успокоительного, и риск для жизни Яши, и работа, которую он проделал с раной, и извлечение колючей проволоки, и дозировка стерилизатора - все, что он отдал, было в глубине души зверя благодарностью. Яше показалось, что оно преследовало его в тот вечер.

Песец не пришел. Утка лежала в пятидесяти шагах от него, нетронутая. Возможно, Песец знал то, чего не знал Яша. Возможно, он последний, кто узнает, что медведь шел за ним по пятам.

Медведю не хватало компании? Она следовала за ним по пятам? Возмутился ли он его вторжением на свою территорию? Придет ли оно за ним и использует ли все свои техники врожденного полевого мастерства, а затем - в нужный момент - нападет на него? Смирившись со старой раной, Яша неплохо передвигался по пересеченной местности, обладал менталитетом снайпера, был легкого телосложения для своего роста, а Жуков весил чуть меньше 400 килограммов и мог передвигаться на трех подходах с бесшумностью того самого песца, который избежал и приманки, и пули. Он не думал, что медведь проявит доброту; более вероятно, обидится на него, незваного гостя. Тем не менее, он все еще, в некотором роде, был другом Джаши.

Яша медленно и осторожно повернулся, прислушался, сделал шаг вперед, и еще один, и сломал ветку, что было для него редкой ошибкой, а затем заторопился, все время ожидая, что огромная темная тень появится у него за спиной. Один удар культей свалил бы его, один взмах когтей уцелевшей лапки разорвал бы его. Он вернулся в свою хижину, покормил свою старую собаку, зажег лампу и прислонил к двери столб и подумал, что стал пленником в своем собственном доме глубоко в пустыне между пограничным забором и далекой извилистой дорогой на Мурманск: был один, не знал, следят за ним или его преследуют. Плохие времена. То, что он знал, будучи солдатом, всплыло в его сознании. Всегда для снайпера, когда рядом нет товарищей и рядом с ним враги, были плохие времена, и ни одно из них нельзя забыть.

Дельта Альфа Сьерра, третий час

У Газа был вид с трибуны, когда кордон сомкнулся вокруг деревни. Можно было разглядеть дома и соединяющие их переулки, а также небольшие вольеры из сухого терновника, где по ночам содержались животные. Посмотрел на футбольное поле и единственный бассейн в реке, который был достаточно глубоким, чтобы женщины могли стирать одежду и постельное белье. Все были окружены. Он наблюдал в большой бинокль.

Возможно, у него был момент сомнения, когда конвой приближался к трассе; было колебание и запоздалый поворот колес. Но деревня оказалась в беде, когда к ней устремились машины. Он мог видеть и он мог слышать. Все сделано с точностью спланированной военной операции, и Газ предположил, что был проведен подробный инструктаж. По его оценкам, было задействовано минимум 100 человек. Иранцы, а не тот разношерстный материал, который он наблюдал со своих тайных точек ранее в этом году. Дисциплинированный и организованный, в в форме и с почищенным оружием, а на двух их грузовиках были тяжелые пулеметы. Небольшая гроздь привлекла его внимание. Заказчики - military intelligence и the Sixers - всегда хотели знать о русских как можно больше. Иранский командир шел с ними. Важно вышагивал офицер, и Гэз узнал знаки различия капитана, вышитые на рукавах его камуфляжной туники, и подумал, что на его фуражке, поникшей под дождем и треплемой ветром, был значок ФСБ. Светлые волосы, выбивающиеся из-под кепки, уверенное загорелое лицо и пистолет, хлопающий по бедру. Двое мужчин, сутулившихся позади него, несли штурмовые винтовки, и сила его бинокля показала Гэзу, что ни то, ни другое не было там, где он хотел быть. Погода покрыла их волдырями.

Его обучение взяло верх. Он наблюдал за военными вещами, и за небольшую плату... Девушка поднималась на холм, следуя за атакующими козами, напуганная прибытием транспортных средств. Она поднималась по рыхлым камням, сорнякам и грязи на склоне уверенным шагом, и собаки держались рядом с ней. Она довольно часто оборачивалась и смотрела вниз, на деревню, на несколько домов, из труб которых шел дым, сделанный из банок для растительного масла. Он почувствовал ее нерешительность: куда ей идти, что ей делать? Ее семья теперь была бы заперта внутри кордона.

Несколько мальчиков сбежали, прежде чем путь из деревни был перекрыт. У некоторых были винтовки, но большинство были безоружны и полуодеты, некоторые все еще в ночной рубашке и босиком. Другие мальчики стояли в нерешительности, не зная, что произойдет; матери шипели, призывая своих детей подойти к ним, маленькие дети цеплялись за их длинные юбки. Собака прыгнула вперед рядом с командиром. Газ опознал в нем майора по знакам отличия и предположил, что он из подразделения "Кудс", лучшего, что у них было в рядах Корпуса гвардии. Откуда собаке, достаточно большой, чтобы загрызть волка, с пожелтевшими зубами и визгливым лаем, знать, что офицер "Кудса" был исключением из когорты некомпетентных людей, которых Иран отправил на поле боя. Собака остановилась перед майором, дождь пригладил ее шерсть, и она, возможно, готовилась вцепиться офицеру в горло. Была выпущена единственная пуля, но она не убила собаку. Оно заскулило, Гэз услышал это, и оно потащилось прочь, его задние ноги были парализованы. Местный мужчина, полный достоинства, вышел вперед, чтобы поговорить с русским офицером. Возможно, работал неполный рабочий день имам возможно, был учителем, возможно, просто человеком с самым большим количеством коз.... Он ожидал, что с ним будут обращаться как с равным, деликатно пройдя мимо покалеченного животного, но его оттащили в сторону, он споткнулся и чуть не упал, схватился за опору и наткнулся на руку одного из надзирателей, следовавших за русским капитаном, и его стряхнули, как будто он был мухой или комаром.

Девушка была близка с Газом. Это было знакомое место для коз. Для них не имело значения, шел ли дождь, дул ли сильный ветер или проносился над ними. Это было место, где они привыкли собираться, недалеко от входа в его убежище. Они толпились бы вокруг нее, и собаки были бы рядом с ее лодыжками. В любом другом месте было бы лучше. Он не смог защитить ее. Как отдельный человек, Газ был хорошо вооружен, но не против 100 человек и транспортных средств с крупнокалиберными пулеметами, и не без помощи Арни и Сэма, которые находились по ту сторону кордона и не могли ему помочь. Он думал, что она пришла к нему в поисках безопасности. Ошибка. Как исправить ошибку? Ему не потребовалось много времени, чтобы обдумать это. Должен смириться с этим и надеяться... Не вариант проклинать ее из своего укрытия и угрожать ей, или уговаривать ее на любом языке, который они могли подобрать между собой. Скажи ее слова с эффектом "Убирайся нахуй". Они никогда не разговаривали, играли в детскую игру, превратив ее в форму искусства. Ничего не мог поделать. Он отправил сообщение оперативному сотруднику на брелок. Погода была отвратительной, облачный потолок отрывался от земли, ветер был сильным и порывистым, а видимость - жалкой. Если он сбежал, то ему пришлось бы тащить свое снаряжение по открытой местности, и его бы заметили, и это было бы похоже на одну из тех шикарных охот в День подарков в Котсуолде, но у лисы было бы больше шансов, чем у него. Не было бы такой большой проблемы, если бы девушка не была близка со своими козами и собаками. Они говорили на передовой оперативной базе о РЕДКОНЕ, состоянии готовности и о том, рискнут ли они "Чинуком", чтобы приблизиться к нему, или пошлют херефордскую банду на колесах. Сложно... Он почувствовал ее страх, когда она смотрела вниз на свою деревню, на дом своей семьи.

Когда дождь усилился, а ветер налетел на них, иранцы разделили жителей деревни на группу женщин и детей, вторую группу пожилых мужчин и третью группу детей - дерзких маленьких парней, которые вышли ночью, чтобы немного поразвлечься, и теперь стояли перед расплатой. Русский наблюдал, иногда звонил, иногда жестикулировал, казалось, у него было мнение о том, как все должно развиваться.

Начиная ощущать холод и страстно желая горячего питья и теплой еды, Живодер, сидевший на гравийной дорожке Гэза, не ослабевал.

Дождь не прекратился, ветер не утих, и на горизонте впереди, над белыми шапками моря, появились первые мазки рассветного света. Никто, кто знал Живодера, не поверил бы, что он решится на такой жест ради личного комфорта. Он не окликал, никогда не пытался вернуть свою цель к разговору. Он позволял Газу, первоклассному мальчику, которым восхищались и которого жалели, извиваться и метаться от боли, причиняемой самому себе. Суровый старый мир, всегда был и всегда будет...

Его имя было сделано в Северной Ирландии, и он застал последние дни "вооруженной борьбы". Был сержантом в разведывательном корпусе. Управлял человеком в Ларгане и еще одним в Лондондерри, и каждый из них вышел за пределы безопасности, и их "легенды" становились все более ветхими. Их следовало вытащить и оставить наслаждаться небольшими суммами наличных, выплаченными им. Никому из них не было разрешено прервать связь, и его сильное давление гарантировало, что они останутся на месте, продолжат сообщать. Зашел с ними на ярд дальше, чем следовало, на месяц дольше, и каждый из них был жалким и охваченные ужасом к тому времени, когда их подобрал аппарат безопасности оппозиции, что было поездкой в один конец в канаву, а затем в могилу зазывалы. С другой стороны, отличительной чертой этого молодого сержанта были награды: 1000-фунтовая бомба со смесью химических удобрений, перехваченная по пути в новый торговый центр в Лондондерри, а в Ларгане обнаружено безопасное место, где "большой мальчик" трахался со своей шлюхой, был поднят с кровати и отправлен вниз на двадцать пять лет... местный полицейский оказал честь, назвав это имя. "Его талант в том, чтобы подобрать старую лошадь, которую следовало бы пустить на траву, и работать на ней, пока она не свалится, затем оттащить ее на живодерский двор, и с этим талантом нет места для благотворительности - но он, черт возьми, добивается своего. Он никогда не уходит далеко от этого Двора, настоящий живодер." Название прижилось, а вместе с ним и репутация... Все это было давным-давно, и молодого человека заметили, демобилизовали и переманили.

Первые машины дня проехали по дороге ниже трассы к бунгало, и он ожидал, что дождь скоро утихнет, а к полудню шторм утихнет сам собой. Он сидел прямо, скрестив ноги, и сопротивлялся возможности потянуться. Если бы за ним наблюдали, он бы ничем не показал дискомфорта, но он покачал головой, и вода каскадом полилась с края его шляпы, и он позволил пальцу провести по своим маленьким усикам щеточкой и сжать их. Конечно, с Живодером все было не так, как казалось. Отель "Айленд" находился дальше по дороге, и машина, которая подобрала его на аэродроме - не заход на посадку, который он хотел бы повторить быстро, - доставила его туда. Номер был забронирован, и он бросил свою сумку. Комната была доступна ему всю ночь, все те часы, что он просидел на тропинке, вызвали у молодого человека угрызения совести, но этот момент не был бы сделан с таким акцентом, такой ясностью. Я делаю тебе одолжение... шанс вернуть ваше уважение... он в Мурманске, русский, сбросивший груз вины... загляни туда, опознай его наверняка. Он мог видеть поверх крыши одной из тех маленьких часовен, которые они, казалось, любили, мимо пирса и дальше, на волны, которые угрожали берегу, и увидел маленькую лодку, отважно продвигающуюся вперед, поднимающую брызги и идущую курсом от другого острова, очертания в тумане.

Он был уверен в результате своего визита, в том, что его путешествие в этот отдаленный уголок не было напрасным, что человека можно вытащить из его убежища, и то, что он мог сыграть театральную пьесу, было признаком его стиля. Сидеть на заднице в ночные часы шторма, отмокая, было просто рампой и гримом. Чайки кричали, поднимались и опускались вместе с движением лодки, и он увидел почтовый фургон и услышал, как справа от него скот кричит, требуя внимания. Для кого-то это был ужасный утренний час, но в то время дня, когда Живодер любил быть начеку, самое подходящее время для того, чтобы покончить с делами.

К воротам подъехал пикап. Газ наблюдал из окна.

Она бы прилетела на одном из краболовов, которые работали между Уэстреем и островами Папа Уэстрей. Это был бы ужасный переход, но она никогда не выказывала страха перед морем, была осторожна с ним, но не съеживалась. Она была хороша с мужчинами, которые прожили здесь свою жизнь, и ей всегда было что им сказать, и ее место среди них уважалось. Эгги подошла... вставлен лучше, чем это сделал Газ. У ворот она поискала его взглядом и увидела, как он притаился у окна, и она весело помахала ему рукой. На ней была ярко-оранжевая верхняя одежда из плотной ткани, а ее волосы были собраны сзади в хвост. Он был благословлен, знал это. Газ не мог бы сказать, почему эта женщина пересекла бурный морской канал и пришла к нему ... и она споткнулась о мужчину. Освещение было скудным, и его пальто было серым на сером гравии и на фоне серой оштукатуренной стены и серого неба над серой крышей. Рука мужчины поднялась и взяла ее за руку, поддерживая ее. И она извинялась, суетилась и помогала ему подняться на ноги.

Она была поражена, казалось, заикаясь, выпаливала кучу вопросов: кто он, почему он был там, чем занимался, когда он пришел, почему он сидел под дождем? Ей было дано объяснение, яснее слов ветра, и он верил, что должен был его услышать.

"Я пришел посмотреть на Газа - на самом деле он Гэри Болдуин, но с давних времен и для нас, его друзей, он Газ. Это о том, где он был раньше и что он делал. Мы сделали свою работу, моя дорогая. Знаю тебя как Эгги, знаю достаточно, чтобы доверять тебе ..."

Он все еще держал ее за руку. Газ признал это мастер-классом. Слова, сказанные спокойно, как будто ничего особенного не произошло и место, где они встретились, было обычным делом, а промокшая одежда - лишь незначительным неудобством.

"Он очень храбрый человек, знакомством с которым я горжусь. Эта храбрость, Эгги - надеюсь, я могу называть тебя так - была продемонстрирована там, где он служил, чему он был свидетелем. Это не тема для разговора, и он, возможно, утаил от вас эту часть истории своей жизни. Он был свидетелем зверства, видел его этап за этапом и не мог вмешаться, чтобы предотвратить его исход. Он был глубоко травмирован этим опытом. Я демонстрирую свое доверие и был бы серьезно смущен, Эгги, если бы это доверие было разрушено ... "

Самая сильная часть шторма отходила, но порывистый ветер оставил дождевую воду стекать с его пальто и с полей шляпы, и с одежды Эгги капало. Живодер смотрел ей в глаза, задерживая их, как горностай уставился бы на кролика, и все еще держа ее руку в своей. Газ вспомнил его... бесстрастный, оживленный и по существу, направляющий его вперед и не позволяющий ему скатиться к графическим деталям, но, похоже, больше заинтересованный значками званий и эмблемами подразделений, и разочарованный отсутствием фотографий, и все сделано быстро: не забыто и не является частью кошмара времен черного пса.

"В тот день присутствовал конкретный офицер, и Газ наблюдал, как он совершал акты насилия, которые можно описать только как зло. У нас есть частичная идентификация преступника, российского военного, но нам потребуется - прежде чем мы сможем предпринять более подходящие действия - конкретная идентификация. Мы хотим направить Газа в город Мурманск - довольно близко к дружественной границе - пусть он хорошенько приметит нашего подозреваемого, а затем ускользнет... У нас будет лицо и имя, а затем мы сделаем все необходимое. Это позже и его не касается. Вводя его и выводя из игры, мы действуем тайно, и я хотел бы заверить тебя, Эгги, что у нас репутация компетентных в таких областях, которую нелегко получить, но заслуженно. Это то, о чем мы говорим, и Газ вполне естественно опасается старого мира, который, как он надеялся, остался позади... Если бы был другой способ, я бы не ломился в дверь, но его нет. Я хочу увидеть, как жестокий головорез-садист столкнется с последствиями своих действий, и мне нужна помощь Газа. Его не будет всего неделю... Мое собственное мнение таково, что выполнение этого задания помогло бы ему в выздоровлении, в котором он нуждается. Не уходит, а идет вперед, когда должен. Девушка была свидетельницей того, что он видел. Она подошла к черте, и Газ не хотел бы поворачиваться к ней спиной. Не часто у мужчины есть шанс "что-то изменить", сильные амбиции, но редко - возможность. Вот она, возможность... По правде говоря, я был бы более чем благодарен за чашечку чая ".

Они повернулись вместе, в унисон, и направились к двери.

Он отстегнул цепочку, открыл дверь. Живодер отступил назад. Дал им пространство, и Газ возненавидел его за это, потому что это было принятием победы. Эгги взяла его на руки и прижала к себе, прижимаясь ближе. Она прошла через шторм, чтобы быть с ним, и не многие с Вестрея или соседнего острова воспользовались бы попутным транспортом в такую сильную волну, сделали бы это, чтобы быть с ним. Одиночество терзало его. Она вырвалась, пошла на кухню, и он услышал, как она начала рыться в его шкафчиках в поисках кружек, молока и чайных пакетиков.

Рядом с ним Живодер начал раздеваться. Вода плескалась о линолеум. Сброшенный плащ и сброшенные туфли, и брюки от костюма, и пиджак, и рубашка, и носки, и галстук, и жилет, и трусы, которые, как показалось Гэзу, были из другого века, тяжелее всего, кроме того, что Бетти купила для Бобби Райли...

Через неделю после того, как Газ сдал выпускные экзамены, Бобби поскользнулся во дворе в коровьем навозе и сломал таз. Месяц спустя, пока Газ и Бетти управлялись с дойкой, хромающий Бобби развлекал мужчин в костюмах, которые пришли подумать о покупке фермы. Гэз показал одному из них участок, рассказал о дикой природе и указал на логово и нору. Он был армейским офицером, в отпуске и водил машину для своего брата, толстосума. Приличный парень, интересуется местностью и дает Газу время объясниться. Продажа прошла быстро, и Бобби с Бетти переехали в бунгало в Криксите на полуострове Ллейн, и прощальным выстрелом было: "С тобой все будет в порядке, парень, никогда не сомневайся, что с тобой все будет в порядке, а мы - никогда больше не хотим видеть поле или коровью задницу, пока мы оба дышим". Теперь, более десяти лет спустя, Газ не знал, живы они или мертвы, не знал, что такие старомодные трусы, как у Бобби, все еще носили. Вербовщики из Сток-он-Трента определили его в Корпус материально-технического обеспечения и сказали ему быть "терпеливым".

Эгги собрала всю сброшенную одежду Живодера и положила ее в сушилку, дала ему халат Гэза и передала кружку чая. Ни один из них не вздрогнул, не отвел взгляд, не отреагировал, пока Живодер был голым: Газ заметил. Он был хорош в замечании, всегда был.

Она сказала: "Ты сделаешь это - ты сделаешь, не так ли?"

Газ кивнул.

Эгги поцеловала его, и он увидел мимолетную, нерешительную улыбку Живодера, как будто брать детские сладости было нечем гордиться, и был поцелован снова. Он пошел в спальню, чтобы наполнить пакет, а на кухне взбивалась сушилка, и он услышал, как его Эгги и его мучитель обсуждают историю: она была на оркнейских старых памятниках, и он мягко объяснял свою любовь к римским артефактам, которые археологи откопали возле Стены Адриана. Он не смог бы отказаться, не знал бы как, и помнил офицера - что офицер сделал.

Ее мимолетное сомнение: "С тобой все будет в порядке, не так ли? Просто "входить и выходить". Да?"

И вспомнил, как это было, и как болезнь терзала его, и почувствовал, как подбородок Дебби уперся в его кулак, и боль от наручников на запястьях, и дрожь и стыд, когда стоял на скамье подсудимых магистратского суда, и приезд на остров, и надежду, что прошлое похоронено глубоко и не сможет всплыть.

"Я ожидаю, что так ..."

Глава 4

Гэз шел по дорожке к воротам, по гравию, на котором всю ночь просидел Живодер, и Эгги тащился за ним. Такси на острове ждало их, и Кнакер стоял у открытой задней двери, а его одежда - в некотором роде - высохла в стиральной машине и была почти пригодна для носки.

Ветер стих, и дождь теперь был далеко в море, и солнце сверкало между пухлыми облаками. Газ подумал, что погода была театральным эффектом, которым воспользовался Живодер, как будто предел его возможностей было нелегко измерить. Ему сказали оставить сумку, которую он собрал, но посоветовали, что надеть. Просто возьмите с собой какие-нибудь ботинки для ходьбы по пересеченной местности, в которых вам удобно. Никакой одежды. Все будет дано тебе. Паспорт, документы и кредитные карты? В этом нет необходимости, мы со всем этим справляемся, а также в обмен на наличные. Мы подготовили паспорт. Что означало, что его согласие на работу было само собой разумеющимся и что никто никогда всерьез не рассматривал, что он встанет во весь рост и скажет: "Извините и все такое, но меня ни хрена не волнует, что произошло в той деревне много лет назад, и у меня нет никакого интереса - вообще никакого - видеть, как молодой российский офицер, ФСБ, как вы мне сказали, предстанет перед какой-либо формой правосудия, законного или внесудебного. Поэтому, пожалуйста, убирайтесь с моей территории и возвращайтесь туда, откуда вы приехали, потому что у меня есть важная работа, которую нужно закончить, украшение и ремонт дома, а также стрижка. Прощай..."

Что сказать Эгги? Обычно, когда он был неуверен, он говорил мало, по возможности меньше. Он думал, что Живодер сыграла ее безупречно. Были рыболовы, которые приезжали на Оркнейские острова за дикой бурой форелью, и никто не смог бы так искусно заманить зверя на крючок с зазубренными краями. Она запнулась и произнесла какую-то чушь, и он не смог с ней бороться. Ее использование закончилось. Она стояла у такси, опустив голову, и узнала о нем многое, что он хотел скрыть, и выпалила, что он должен пойти, как его просили. Возможно, она оценила , что сделанное и сказанное не может быть отменено.

Живодер сказал ей: "Спасибо тебе, Эгги, и я благодарен тебе за то, что ты придала моей одежде презентабельный вид. Мы хорошо позаботимся о нем. Хорошего дня".

Она поймала руку Гэза, сжала ее. Поцелуй и объятия рядом с такси, когда старина Лахлан наблюдает за ними? Не показалось подходящим. Гэз кивнул ей. Он чувствовал себя преследуемым, преданным и изолированным.

Они уехали, и Кнакер сказал, что ему нужно забрать сумку в отеле. Газ знал Лахлана, потому что он подбирал товары для владельцев курортов, на которых работал Газ, и немного ловил крабов, был полезен в сантехнике и помогал детям в футболе, так что новость об отъезде Газа облетит остров, и еще раз облетит, в течение часа. Если бы я увидел Мердо с его овцами, но недалеко от дороги, и он бы увидел Газа, и увидел Лизу, которая убирала во многих домах, где работал Газ. Весь остров знал бы, что самолет совершил резкое снижение в эпицентре ночного шторма, и знал, что если он прилетел за Газом, то он многое скрыл от них. В отеле он сел на заднее сиденье такси, пока Кнакер ходил за своей сумкой и оплачивал счет, а Лахлан ждал, когда он заговорит, но он не подчинился.

Он подумал о великом человеке, который 1000 лет назад ускользал с островов, так ему сказала Эгги. Времена Свейна Аслейфссона, хитрого и умного, живущего как пират обманом и увертками, использующего остров в качестве безопасного убежища; хищника и грабителя, взявшего Ингирид в жены после убийства ее законного мужа, неспособного остепениться, беспокойного, гоняющегося за волнением и запахом риска, вероятно, прикованного к своему прошлому и неспособного пустить корни, о котором говорят, но которого редко видят... Газ сомневался, что он протянет достаточно долго в качестве оркадийца, чтобы фигурировать в его прошлом, стать предметом саги.

Вышел живодер с саквояжем в руках, сменивший костюм на повседневную одежду: оливково-зеленое восковое пальто, грубые вельветовые брюки и тяжелые ботинки с перфорацией типа "броги", рубашку "таттерсолл" и кепку с плоской подошвой, и, возможно, собирался в спортзал. Их отвезли на взлетно-посадочную полосу на северном побережье, и ветровка безвольно повисла. Живодер, похоже, добавил дополнительную банковскую купюру к сумме, необходимой для выплаты Лахлану, и пробормотал что-то о встрече с Гэзом, когда тот вернется, прозвучало это так, как будто он отправился на прием к дантисту на материке. Он нес сумку Живодера, потому что был подчиненным, больше не гражданским разнорабочим и убегал от прошлого. Снова в форме и подчиняюсь этим дисциплинам, и глаза Лахлана, казалось, молили об ответе. Газ задал свой собственный вопрос.

"Столетия назад здесь жил суровый человек, Свейн Аслейфссон. Что с ним случилось - я никогда не читал об этом, о его конце ".

"Ты бы не захотел знать о его конце. Счастливого пути".

"Каков был его конец? В его постели?"

"И с его женщиной, теплой рядом с ним? Хотите в это верить... Он ушел, в этом не было необходимости. Следовало остаться на сбор урожая. Переправился через море и, казалось, выиграл битву, но не войну, погиб, сражаясь. Последний человек, который пал. Это в саге... Ничего хорошего из него не вышло ".

На острове, как узнал Газ, они рассказывали истории так, как будто события произошли вчера, и они прочитали их в газете или увидели в выпуске новостей по телевизору... у меня было другое представление о прошлом. Молодой пилот поприветствовал их и, казалось, перенес Гэза еще дальше в его жизнь, и он забрался в "Сессну" так, словно карабкался по трапу "Чинука" или в люк "Пумы". Они взлетели. Никакой ерунды от пилота и никакого ностальгического облета береговой линии, чтобы он мог увидеть свое бунгало или найти Эгги, направляющуюся в отель , где она выгружала свою керамику, никакого шанса увидеть различные объекты недвижимости, за которыми он ухаживал, и газоны, которые он должен был подстричь. Он задавался вопросом, вернется ли он когда-нибудь, захочет ли когда-нибудь вернуться, и в его временном доме осталось мало того, что было для него дорого, ничего постоянного. Живодер был на вызове меньше минуты, и его рука заслонила его слова, и все, что Гэз услышал об этом, было "... тогда удачи, Артур, и постарайся изо всех сил ..."

Он был в пути, и Живодер ничего ему не сказал, но сел рядом с пилотом, проигнорировав его... Он мог помнить офицера, русского, и никогда не забудет его.

Девушка, работавшая в Knacker, управлялась с инвалидным креслом так, словно это была тележка для покупок. Гонорар привел Артура Дженнингса в башни Чаушеску. Артур побывал во многих уголках мира, которые он лаконично описал бы как "непростые", но быть проталкиваемым через полдюжины полос движения от железнодорожной станции до главных ворот было потрясающим опытом, за исключением того, что он чувствовал себя в безопасности в ее больших, мускулистых руках. Известная всем, кто тесно с ней работал, как Фи, но урожденная Трейси Докинз, она сердито смотрела на автомобилистов, а некоторые выкрикивали непристойности, которые ей, казалось, нравились... Артур знал, что она жила в квартире жилищного управления в Пекхэме, а ее мать находилась через лестничную площадку - как это было исправлено? Артур всегда посмеивался над деталями легендарной способности Живодера обходить бюрократию. Она постоянно прогуливала школу, была серийной магазинной воровкой, и судья отправил ее в армию, а не приговорил к тюремному заключению. Поступил клерком в знаменитый и скрытный 14-й отдел полиции и не оглядывался назад. Кнакер был известным искателем талантов. Говорили, что она добивалась от него должности: "даже помойте свои грязные штанишки, мистер Живодер", и все обычные советы по трудоустройству на государственную службу были проигнорированы. Они перешли дорогу, и она громко рассмеялась, а Артур скорчил гримасу. У ворот не было необходимости называть себя. Они были хорошо известны паре, украшенной снаряжением, оружием и бронежилетами.

"Рад видеть вас, мистер Дженнингс. Надеюсь, не так уж плохо держусь ".

"Держусь, спасибо. Управляющий, спасибо тебе ".

"Вы хорошо выглядите, мисс Докинз. Это было экспертное проявление в протоколах для пешеходов. Один из лучших ".

"Пошли они нахуй. Вы, мальчики, съели слишком много сэндвичей?"

Оба смеялись, когда она нацарапала имена на листке и подмигнула, и для нее открылись боковые ворота, чтобы она могла проехать на инвалидной коляске, и она бы поставила деньги на то, что один из вооруженных охранников сказал бы другому. "Значит, что-то происходит, если старина Дженнингс пришел повидать Всемогущего Бога. Что-нибудь вкусненькое." Обычно тот, кто узнает первым. Она передаст его одному из личных сотрудников генерального директора, который отведет Артура Дженнингса на пятый этаж. Генеральный директор захотел бы ввести правило в отношении миссии, которая потенциально могла нанести чертовски сильный удар - им в лицо, если бы она взорвалась, - как и большинство стоящих из них.

"Ты несешь чушь. Ты несешь водочную чушь ".

Но отец Тимофея настаивал. "Не слишком зол, чтобы понять, что это опасно. Слишком велика опасность. Я говорю, игнорируй это ".

И Наташа засмеялась и сделала пируэт. "Это было бы весело, и если бы это причинило им боль, то это было бы удовольствием".

Его отец едва мог стоять и знал бы, что если бы он плюхнулся обратно на диван, то проиграл бы спор. "Ты ничего не знаешь. Ты не знаешь, о чем тебя просят. Вы ввязываетесь, и чем это заканчивается? Вы были бы глупцами, и это касается меня ".

От Тимофея: "И нам платят. Мы получаем деньги, больше денег, чем у нас есть, и с деньгами мы можем стать кем-то ".

От Наташи: "Причиняй им боль, повреждай их, заставляй их визжать. Те недели в камере, с теми женщинами, все, о чем мы говорим, это причиняем им боль, но не знаем, как... Вот как."

Как дети вокруг клоуна, они окружили его и сбили с толку, и ему было трудно следить за тем, что они говорили, и его глаза остекленели, и усилие быть последовательным было наивысшим. "Это было бы государственной изменой. Ты знаешь это слово, измена . Знаешь, что они делают с предателем? Они избивают, они пытают, они заставляют человека кричать, умирая, и оставляют его в живых, и бьют его еще немного, и если он выживет, он отправится в лагеря. Как долго продержитесь там? Мой возраст, что со мной? В лагере, трудовом лагере, лагере строгого режима, с каждым днем все хуже, потом молился о смерти. Для чего?"

"Для чего? Иметь деньги. Деньги - это причина. Это не политика, это ради денег ".

"Может быть, пойти постоять на проспекте Ленина после того, как все будет закончено, и посмотреть, как большие люди, жирные коты, приезжают на своих машинах с шоферами, видят, как других прогоняют и позорят. Может быть, посмотрим это ".

Его отец плакал, слезы текли по его щекам, и он поворачивался и тянулся за чем-нибудь, чтобы ухватиться: "Ты не должен этого делать, должен отказаться и ..."

Он упал, или, возможно, его столкнули. Его ноги запутались. Он был распростерт на диване. Тимофей и Наташа проигнорировали его, и спор был окончен. Его отец захныкал и, возможно, описался, но ни его сын, ни девушка его сына больше не замечали его, казалось, даже не чувствовали его запаха... Они оставили его на диване. Квартира была оформлена на его имя. Он был законным жильцом, но его выгнали из спальни, которой они теперь пользовались. Ему приходилось спать в гостиной, и они могли смотреть телевизор, или готовить, или пить, и могла громко играть музыка, и ему больше не разрешалось заходить в свою комнату. У отца Тимофея была только бутылка для утешения и только деньги, которые ему дали после того, как они отправились продавать травку или алкоголь. Если бы следователи ФСБ пришли за ним и заперли его, у него даже не было бы бутылки. Они вернулись в спальню.

Он воскликнул: "Это был бы заговор, который предает государство. Вы были бы идиотами ..."

За дверью, все еще приоткрытой, ему ответил только скрежет пружин кровати.

"Итак, Артур, куда нас ведут негодяи за Столом?"

Артур Дженнингс ответил на вопросы, заданные Ричардом Картером, генеральным директором "Боже Всемогущий". "Это о деревне в центральной Сирии, Дики. Имеет стратегическое положение, отличное для мониторинга движения по главной магистрали. Можно получить лучшие результаты с помощью наземных камер, локального ввода или скрытого использования разведывательных войск, чем с помощью беспилотных летательных аппаратов и спутниковых средств. Когда там все еще шла война, мы определили ее важность. Предпринял действия - вы поймете, что я имею в виду, если я скажу, что в этом замешан Живодер ".

Сухая улыбка, эквивалент едва взбитого мартини. "Я бы так и сделал".

"Спецназ регулярно звонил туда, у нас были жители деревни на борту и ..."

Гэз смотрел, как она идет к зданию. Он пинал каблуком в Керкуолле, главном городе и главном аэропорту Оркнейских островов, почти два часа. Живодер давно улетел на "Сессне" - и он видел, как она взлетела и направилась на юг, в сторону материковой Шотландии. Увидит ли он Живодера снова во время миссии?

"Конечно, но когда мы продвинемся дальше по пути, я увижу тебя тогда - просто нужно пока связать несколько незакрепленных концов. Все будет хорошо, все пройдет гладко, и леди будет хорошо о вас заботиться. Она Фи, вот на что она отвечает. Мое имя для нее, и с небольшой адаптацией старой рифмы: Фи, тьфу, враг, фум, я чувствую запах крови британца, / Будь он жив или мертв, / Я перемелю его кости, чтобы испечь свой хлеб. Вероятно, замените русский на британский, и вы поймете суть. Довольно страстная и очень сосредоточенная, и я оцениваю ее. Она была клерком в Балликинларе в провинции, и спустя годы после того, как я перевелся на Службу в Лондон, и она выслушала все эти глупые истории обо мне, решила, что хочет присоединиться ко мне. Взял отпуск, это было пятнадцать лет назад, последовал за мной из здания Воксхолл, пристал ко мне на улице. Что мне делать? Ну, для начала я дал ей фотографию руководителя отдела и попросил найти мне его адрес. Два утра спустя я пересекаю дорогу от станции, и она чуть не сбила меня на велосипеде, и она дает мне домашний адрес Дэнни Уильямса в Уимблдоне, SW19. Неплохо, и я взял ее на работу, и пробился через доски объявлений. Лучше и быть не могло... Не всем по вкусу, но мне. Моя рабочая нагрузка с ней ладится, и она была на побегушках со мной в том неприятном уголке Сирии, знает своих русских и их аппарат безопасности, их сильные стороны и их слабости. Не волнуйся, Газ, она позаботится о тебе. Увидимся, когда я увижу тебя ".

Она вышла из-за угла и двигалась походкой гвардейца, а ее юбка была задрана выше колен, чтобы не мешала. Коротко подстриженные волосы и никакого макияжа. Она открыла дверь, вошла, протянув руку.

"Я - Фи, а ты - Газ. Хороший человек, рад, что ты с нами ".

Она пожала его руку, сокрушитель костей.

Он сказал: "Я не знал, какие еще были варианты".

"Никаких - за исключением того, что ты мог бы остаться, свернувшись калачиком в углу, без надежды, без шансов и без будущего, и никому не нужный. Вряд ли это вариант. По крайней мере, сейчас ты в розыске".

Она закурила сигарету. Затянулся, выдохнул, и облако почти стерло приказ о запрете курения на стене. Она достала ноутбук из своей сумки через плечо. Никаких украшений, кроме татуировки высоко на левой руке, почти у плеча, и на ней было изображено маленькое сердечко размером с пятидесятипенсовую монету, пронзенное стрелой. Она вряд ли казалась склонной к романтизму, и ему стало интересно, какой формы, размера, вида был ее любовник. Она включила ноутбук и щелкнула клавишами, и он распознал крепление, обеспечивающее необходимую безопасность, подключил кабель с разъемом для наушников и передал наушники Газу. Он смотрел на экран: видел гавань, заполненную яхтами, и катера, привязанные канатами к причалам марины, и узкую лестницу, ведущую вверх от моря; затем на экране появились мощеная улица и веселые цветочные ящики на окнах, а также здание, в котором недавно заменили традиционную каменную кладку; и увидел название банка, и комментарий с указанием его местоположения на Нормандских островах, и его название, и на экране появилась распечатка, и депозит был внесен на счет Гэри Болдуина, 29 лет, 1991 г.р., и номер паспорта, и также была показана его подпись. Ему было начислено 10000 фунтов стерлингов. Номер счета заполнял экран в течение пяти секунд, затем исчез, но он запомнил его, и она выключила ноутбук и достала наушники.

"Не забивай себе голову. Это не проявление неуважения и не связывает вас. Это простой контракт, вы выполняете работу и получаете за это вознаграждение. Это не оскорбление, и мы озабочены не сентиментальным патриотизмом, а получением стратегического преимущества. И если это не сработает, этого хватит, чтобы оплатить вполне приличные похороны ".

И она мрачно улыбнулась, и он засмеялся, и не мог вспомнить, когда в последний раз смеялся так, как в то утро, перед тем, как он, Эрни и Сэм, поднялись на лифте в шторм и поехали в деревню... Но он считал, что она редко шутила, возможно, имела это в виду.

"Еще кофе, Артур?"

"Спасибо, нет".

"Тогда нажимай дальше".

"Удалось немного выйти из-под контроля в то время, когда мы меняли батарейки для скрытой камеры, и местные парни переоценили поддержку, которую мы были готовы предложить, и пошли и расстреляли иранский комплекс дальше по дороге, что привело к последствиям, ужасным. Зарядное устройство было спрятано, когда пришли парни из аль-Кудса, был свидетелем... К сожалению, этот опыт оставил нашему мальчику довольно серьезные шрамы, и ... "

Дельта Альфа Сьерра, четвертый час

Девушка была перед ним, а козы толпились вокруг нее, и ее собаки рычали, скалили зубы, если кто-нибудь из зверей, казалось, собирался убежать, чтобы найти пастбище получше. Он не мог сказать ей переместиться, не мог нарушить их взаимное молчание, поэтому он съежился в своем укрытии и воспользовался биноклем. Он засунул все свое снаряжение в свой "Берген", а отходы и мочу - в бутылку и всю упаковку от еды. Линия оцепления, спускавшаяся по склону перед ним, была в 100 ярдах, а центр деревни находился в 200 ярдах от него, и футбольное поле было вдвое дальше. Он крепко застрял и понимал это. Не то чтобы ему еще было на что посмотреть, и в любом случае погода затуманивала обзор, шквалы ветра поднимали тучи грязи, а дождь лил не переставая. Приходили сообщения: всегда спокойные и призванные вселять уверенность, и это было частью дисциплины диспетчера на передовой операционной базе. Они были хорошими, изо всех сил старались не сеять панику.

Но резкие сообщения достигли Газа. Ему сказали, что "Чинук", находящийся в режиме ожидания, был заземлен из-за непогоды: он сомневался, что экипаж кабины и стрелки остались бы внизу, если бы его жизни, а также жизни Арни и Сэма, угрожала прямая угроза, но это то, что ему сказали. "Чинук" был в лучшем случае шумным старым попрошайкой, и он должен был бы четко осознавать свое нынешнее положение, иначе пятьдесят солдат КСИР попытались бы взорвать его, как только он появится. Сказали, что для перемещения "Чинука" потребуется эскорт из быстроходных самолетов и / или боевых вертолетов "Апач", и им потребуется видимость для непосредственной поддержки, которой не существовало. Две пары колес от gun club были в пути, но навигация была бы дерьмовой, а быстрый маршрут пролегал по открытой местности, а не по дорогам с металлическим покрытием... и если бы самолет сбросил вокруг него боеприпасы, создал небольшую санитарную зону и уничтожил половину роты "мучеников" аль-Кудса, тогда для этого потребовалось бы разрешение министерства ... Итак, его ситуация находилась на рассмотрении. Девушка, смотревшая вниз, имела лучший обзор, чем он. Но он увидел достаточно, и ему не понравилось то, что он увидел.

Русский офицер снял с шеи шарф цвета хаки и закрывал им рот и нос, а козырек фуражки был низко надвинут на лоб, он бездельничал и казался излишним. Двое других русских, кавказцев, держались рядом с ним. Между иранцами и деревенскими женщинами было несколько поединков по перетягиванию каната. Была использована та же причина и тот же результат, а также сочетание силы и словесного насилия. Мальчиков-подростков прятали за юбками женщин постарше. Не дети постарше, а те, кто ночью ехал по дороге в пикапах с АК, и у них было немного крейк и теперь полностью осознал последствия: некоторые из них ушли, а некоторые сидели в грязи, заложив руки за шею, и их пинали или били прикладами винтовок, если они шевелились. Мальчикам, взятым у женщин, было двенадцать или тринадцать лет. Их оттащили в сторону, и однажды винтовка была направлена на женщину, но затем ее руки были забиты дубинками, и она ослабила хватку и завыла на ветру.

Девушка, стоявшая перед ним, начала дрожать, ее плечи сотрясались в конвульсиях, и время от времени она начинала всхлипывать, затем подавляла это, затем снова поддавалась. Он задавался вопросом, была ли какая-то конкретная женщина, за которой она наблюдала, или мальчик, или мужчина постарше. Если бы она закричала, если бы она поднялась на ноги, и ее козы разбежались, а собаки залаяли, и если бы она начала спускаться с холма, то она добилась бы немногим большего, чем привлечь внимание к гребню и выступу над его шкурой. Гэз думала, что ее еще не видели и что у людей, которые установили оцепление, и у тех, кто внутри него, на уме было нечто большее. Ему было холодно, дождь лил на нее и ее животных, брызги проникали сквозь сетку и попадали на него, и он чувствовал себя в ловушке и был нерешителен... Его учили думать на ходу, быть ответственным за себя, а не следовать обычным армейским правилам "переждать", пока ему не скажут, что делать. Он не знал, что для него было лучше, это был главный шанс обеспечить свою безопасность. Его дыхание стало тяжелее.

Мужчине помогли спуститься с кузова грузовика. На нем были потертые джинсы и военная туника, слишком большие для него, и он нуждался в поддержке, потому что его голова была покрыта мешком с маленькими прорезями для глаз. Двое иранских солдат поддержали его, когда его ноги коснулись грязи, затем повели его вперед, туда, где ждал их командир. Русский офицер придвинулся ближе к командиру. Газ понял, что это было началом того, что Шестерка на FOB назвала бы "деловой частью дня". В юности на ферме Бобби и Бетти Райли, поздней весной, когда у ворон были птенцы, прилетал голодный канюк близко к гнездам, и поднялся бы настоящий ад, когда вороны поднялись бы в воздух, чтобы отбиться от ястреба, и какофония была отчаянной... это было то же самое. При виде информатора, принужденного или добровольно вызвавшегося, женщины начали выкрикивать оскорбления в его адрес, били кулаками и бросали оскорбления, некоторые из которых Газ понимал, но большинство из них выходили за рамки местного языка, которому обучали мальчиков-разведчиков. Мужчина, казалось, съежился, и конвой удержал его в вертикальном положении, после чего командир прочитал ему нотацию, а затем потащил к загнанной в угол группе молодых людей. Женщина на мгновение присела и бросила камень в сторону информатора; он промахнулся, но реакция была быстрой. Взведенная винтовка и одиночный выстрел в воздух, высоко над женщинами: еще один признак "бизнеса".

Доносчика ненавидели, и доносчика боялись. Газ в Северной Ирландии наблюдал за республиканцами, которые все еще поддерживали тлеющие угли Смуты, и он дважды служил в Афганистане, был замаскирован в канавах и на окраине посевов кукурузы и наблюдал за поселениями. Там потому, что невооруженным глазом было видно нечто большее, чем беспилотник или объектив спутника, там из-за информации, переданной его боссам или сотрудникам разведки информаторами. Информаторы предоставляли доступ туда, куда не могли проникнуть глаза даже Специального разведывательного полка, и судьба такого мужчины или женщины не подлежала обсуждению. Вероятно, сначала будет боль, но беспричинная и причиняемая долгое время после того, как контакты и коды были извлечены вместе с ногтями на руках и ногах и сигаретными ожогами, а затем они будут убиты для максимального унижения. На глазах у Газа девушка начала дрожать, и он услышал, как она прерывисто дышит, и собаки у ее лодыжек поняли ее намек и низко зарычали, и козы были беспокойными, и Газ крепко держал свое оружие... Знал, что он не сможет убежать от орды людей, если они бросятся за ним в погоню; у него не было расписания прибытия "пушечного клуба на колесах"; и погода по-прежнему препятствовала непосредственной огневой поддержке с воздуха... Плохие времена и ухудшение.

Был выделен первый из мальчиков. Его оттащили от группы, сидевшей под проливным дождем, в то время как ветер трепал их волосы и теребил одежду, а на лбу мальчика была нарисована красная метка. Его подтащили ближе к футбольному полю и поставили там с охраной. Ненадолго остался один, поскольку информатор двинулся к другому, на котором были только боксерские шорты и который поздно встал бы со своей постели.

Это было неизбежно, и девушка оставалась рядом с ним за пределами защитной сетки и страдала.

Артур Дженнингс сказал: "Деревня была стерта с лица земли, ты можешь считать это "военным преступлением", Дики. Но люди, на мой взгляд, удивительно живучи, скорее как сорняки в трещинах на моей дорожке перед домом, они возвращаются, те, кто остался. Однажды деревня будет вновь заселена, и жизнь в некотором роде возобновится. И, как мы хорошо знаем, война затихает - не то чтобы нам было чем гордиться в этом районе - и русские все еще там, и иранцы, и "Хезболла" все еще гордо расхаживают по этой территории, и режим Асада неоспорим, марионетка Москвы... Мы все это знаем. Что остается, так это стратегическая ценность этого сообщества вдоль шоссе. То, что доступно оттуда, - это чистая и незагрязненная информация: кто пользуется этой дорогой, как часто, с какой целью? Связь север-юг, и у нас должен быть доступ к тому, что может сообщить нам дорожное движение. Я говорю о том, чтобы отправить команду парней-разведчиков на место в качестве долгосрочного обязательства? Я не такой. Но нам нужно подключить команду и предоставить местным жителям оборудование, которое мы хотели бы использовать. Дики, ты и я принадлежим к поколению, которое признает важность человеческого интеллекта. У нас есть редкий шанс добиться очень хороших результатов благодаря россиянину, который выделялся в тот день. Он стал средоточием ненависти к выжившим. Он офицер ФСБ, золотая молодежь. Лаврентий Волков. Его отец был бригадным генералом в КГБ, затем фигурировал в первые дни работы в ФСБ до номинальной отставки и находится на периферии группы, близкой к президенту. В настоящее время он майор, и у него есть будущее как у части династии влияния, контроля. Мы стремимся уничтожить его, я поправляю себя, уничтожить его, но сначала мы поместим человека достаточно близко к нашей цели, чтобы произвести точную идентификацию ".

Лаврентий возмутился: "У меня нет времени".

"Тогда ты находишь время, находишь время".

Он стоял лицом к лицу со своим отцом, был немного выше старшего мужчины. "Еврей, мелкий бизнесмен, никто. Зачем мне встречаться с ним?"

"Из-за того, что у него есть".

"Может быть, может быть, когда я закончу в Мурманске".

Он увидел, как на щеках его отца разлился румянец, и понял, что с трудом сдерживал нарастающий гнев, но он не отступил, и вены выступили на лбу его отца. У них были скудные отношения, его никогда не обнимал отец, его редко поздравляли с успехами в учебе в школе, а его амбиции в хоккее высмеивали, и он знал, что его поступление в &# 233; облегченный колледж по подготовке новобранцев ФСБ к срочной службе прошло гладко. Голос его отца повысился.

"Не "может быть", не позже. Завтра, прежде чем ты отправишься обратно на север ".

"На это нет времени".

"Ты видишь его, если это означает, что ты срешь, примешь душ, оденешься до рассвета". Скрюченный палец, покрытый шрамами и узкий до формы кости от осколков гранаты, настойчиво тыкал в грудь Лаврентия. Его жена сказала бы ему, что он оставался в своей комнате, когда ее друзья привели своих дочерей в квартиру.

"И почему? Почему мне так необходимо гоняться за этим евреем? Почему?"

"Я не думал, что ты настолько тупой. У него владения к северу от полярного круга. Ты знаешь, что там? Ты что, слишком большая идиотка, чтобы знать? Есть полезные ископаемые, которые ждут и умоляют, чтобы их извлекли из земли - медь, уголь, золото, уран, вольфрам, алмазы. Его владения расположены в районе реки Енисей. Он невысокий мужчина, и он хорошо покупал. Чего он хочет сейчас?" Изо рта его отца брызнула слюна, часть которой попала на щеки и нос Лаврентия.

"Ты знаешь, ты скажи мне". Шутливый, саркастичный, почти как если бы он вызывал своего отца ударить его. Никогда не было. В основном игнорировал его. Он думал, что его отец узнал бы о нем из опроса двух воспитателей, Бориса и Микки... и как только он закончит в Мурманске, он сбросит их.

"Защита. Хочет крышу над головой. Хочет, чтобы рядом были люди, которые прикроют ему спину, будут иметь влияние, отгонят шакалов и волков. Нуждается в крыше, под которой он мог бы сидеть. Ясно? Ты даешь ему крышу над головой ".

"Какое мне до этого дело?"

"Гребаный идиот... Сколько мне лет? Перевалило за семьдесят. Я хриплю, хриплю и кашляю, больше не могу бежать. Смерть манит. Мертвый, я не могу предложить крышу над головой. Ты можешь. Ты грядущий мужчина благодаря моим усилиям, и, черт возьми, всем спасибо - и твоей матери, которая все еще должна подтирать тебе задницу, и также, черт возьми, всем спасибо. Ваше будущее зависит от людей, которые зарабатывают деньги и которые приходят в поисках мужчин, готовых предложить крышу над головой. Ты... Я говорю тебе..."

Он считал своего отца несокрушимым. Не могла представить жизнь без него. Его отец стал "жертвой" Лаврентия, а старый офицер разведки был счастлив только в компании закадычных друзей. За выпивкой они бы обсудили плохие времена афганской войны и ужасные времена президентства Ельцина, а теперь говорили о финансовых возможностях и клялись в верности режиму, который их предоставлял. Не знал бы, как завязать разговор со своим сыном.

"Как ты всегда делаешь".

"Сначала я скажу тебе это... ты изменился, ты вернулся из Сирии и был другим мальчиком. Мы вернулись из Афганистана, и проиграли, и были теми же людьми, но более жесткими, сильнее. Ты просто холодная. Когда-нибудь, если у тебя будет время, напомни мне спросить тебя, почему ты изменился. Мы сражались с опытным врагом, вы сражались с крестьянами... То, что я говорю вам, это не длится вечно. Режим не будет. Когда все рухнет, а это произойдет быстро из-за отсутствия подготовленной и приемлемой преемственности, а стервятники устроят пир на трупе, у умного человека будут свои деньги, надежно спрятанные за пределами России. Выйди наружу, или потеряешь все. Делай, что можешь, пока есть возможность, доставь это в Лондон, будь готов. Ты меня слышишь?"

Никогда не упоминалось ранее. Резкие перепалки, когда он вернулся на большом транспортере с базы в Латакии, и неохотное признание в награждении медалью за отвагу вместе с повышением, но никогда стол, уставленный бутылками, и подробная критика того, как развивалась война в Сирии... и никогда не упоминалось о будущем, выходящем за рамки ожидаемой продолжительности жизни президента, почти как если бы обсуждалась государственная измена. Как будто холодный ветерок шевельнул волосы у него на затылке, как будто прошлое пришло и атаковало его. Он подчинился.

"Я слышу тебя. Как зовут еврея, какой у него номер?... Я позвоню ему, я встречусь с евреем".

Его отец, бригадный генерал, сжал кулак и ударил Лаврентия дубинкой по плечу, что было пределом его привязанности.

Артур Дженнингс тихо добивался своей цели, завладев вниманием человека, которого он проинструктировал, и который мог - просто мог - убрать ковер с "энтерпрайза".

"Мы поместили туда человека, который наблюдал за Лаврентием Волковым в течение ужасного и долгого дня. Он проводит позитивную идентификацию, и это все, чего мы от него хотим. Стоит на другой стороне улицы в Мурманске, и его привозит туда спящий, которого мы разбудили. Он бесполезен, но семья числится в списках и уже пять десятилетий истощает наши ресурсы, не в состоянии достать нам приличное военное снаряжение с верфей, но он может водить нашего человека. Что мы получаем, Дики, привлекательного? Попробуйте это: дружба сообщества, когда оно снова начинает жизнь в этом месте, и, возможно, нечто большее, чем дружба - могла бы быть преданность, благодарность. Что ведет к маленькому и ничем не примечательному оазису поддержки наших целей, хранилищу разведданных на этом пути, в этом районе, глазам и ушам на обозримое будущее. Это долгосрочно и принесет дивиденды, дешево по цене и намного полезнее, чем "око в небе" или какой-нибудь ставший клерком в их министерстве внутренних дел. Помимо этого, мы получаем полезную локацию, в которую в будущем можно ввести силы специального назначения или возвращающихся перебежчиков из режима. Краткосрочный отель типа "постель и завтрак". Это того стоит, Дики, и мы пришлем нашего человека, как только планирование будет завершено. Он хороший парень, служил в Специальном разведывательном полку, когда был свидетелем в течение долгого дня. Затем выбыл из строя, затем отождествился с этим жалким ПТСР, но мы удовлетворены тем, что он может справиться с тем, что от него требуется. Кнакер сказал ему, что мы окажем ему услугу, вернем ему самоуважение, но Кнакер всегда умел обращаться со словами. Впусти его и вытащи, и..."

"Извини, Артур, но разве Мурманск не довольно недружелюбное место, полное безопасности и подозрительности? И разве у этого Лаврентия, как его там, нет концепции личной защиты? Артур, это не опасно?"

"Вероятно, вы не хотите знать больше, чем основы бизнеса... За исключением того, что это большой приз, и Кнакер уверен в себе - как всегда ".

Сидя на камне и отмахиваясь от слепней, которые кружили рядом, готовые вцепиться в него, Живодер посмотрел на север.

Он был один, для него это не проблема. Он часто чувствовал, что его собственная компания была предпочтительнее чьей-либо еще, за исключением иногда его жены Мод. Никакой спешки, вечерний свет был хорошим, и вид простирался далеко вдаль. Мод была археологом-любителем и в настоящее время ковырялась в грязи, глине и камнях на раскопках по дороге в Хексем, и еще не была готова к его появлению, и ей предстояло поработать еще несколько часов, и она не будет любезна, если ее прервут.

Прежде чем сесть рядом со скотом, который наблюдал за ним, лежа и жуя траву, он спустился по склону и достиг храма Митры, впервые посвященного этому всемогущему богу Римской империи в третьем веке. Честь оказал довольно высокопоставленный офицер, командир Первой когорты батавов, и эти войска обратились за божественной помощью, столкнувшись с находчивым, опасным - и безжалостным - врагом. Он предположил, что с его стороны было разумно предположить, что такой человек, который почитал Возничего Солнца, имел бы ранг и статус, подобные собственному Живодеру. Он провел там четверть часа, присев на корточки на каменных парапетах здания, пока не увидел приближающуюся группу пеших туристов, и это показалось ему подходящим временем для начала более важного бдения, того, которое очистило его разум. Это было место, куда он приходил каждый раз, когда Мод была активна со своей командой по раскопкам и когда у него были заботы, мешающие его ясному мышлению. Он взобрался на склон, оставив позади чисто вымытые стены храма, и занял обзорную площадку, где горный хребет открывал вид на обширную открытую местность, а слабый свет увеличивал расстояние, насколько он мог видеть.

Сиденье его брюк было влажным, и мухи становились все более агрессивными, но это место - между башенками 33b и 29a - вдоль стены, построенной с непреклонной волей и упорством императора Адриана, дало Кнакеру ощущение перспективы для его усилий в тот день, и вчера, и завтра. Он был выше внешней границы форта Броколития, где луга все еще покрывали руины великой цивилизации. Сама стена высотой в десять футов с башенками по всей ее длине и фортами, построенными для размещения гарнизонов легионеров и вспомогательные силы были в нескольких футах перед ним. Скот смотрел на него, был бы осторожен с ним, если бы он подошел ближе. Впереди были слои разных цветов, а затем растущий туман, а затем углубляющаяся тень, затем сужающийся участок, где земля сливалась с небом, и он не мог видеть дальше... с какой проблемой сталкивался бы офицер, возглавляющий эту когорту батавских войск, каждый день, каждую неделю и еще раз каждую неделю. У него была граница, которую нужно было защищать. Перед ним, где-то на мертвой земле, за холмами и вне поля зрения, стоял его враг, и Живодер ему сочувствовал.

С тех пор, как он покинул "страну бандитов" в провинции, существование Живодера, казалось, заставляло его заглядывать за пограничные заборы своего противника - России, всегда, России, гребаной России всегда - и никогда не знать того, что было за пределами его знаний. Это было бы постоянным беспокойством командира когорты регулярных войск, набранных из района, который сегодня является северной Германией и направляется в Нидерланды. Войска были бы обучены по самым высоким стандартам физической подготовки и мотивированы сражаться ... но что, если знакомство с гвардией обязанности подорвали их бдительность, а что, если лучших людей отозвали с этой части Стены и отправили дальше на запад, где таилось больше неприятностей, и что, если вспомогательные силы, предоставленные ему на замену, были менее эффективны? Он предположил, что подобные опасения мучили командира ФСБ, контролирующего пограничные войска со штаб-квартирой в Мурманске и линией постов охраны и блокпостов, наблюдающих за закрытой пограничной зоной. Насколько хорош был командир когорты и насколько хорош в своей работе был старший офицер ФСБ в Мурманске? У этих двух мужчин было бы единственное общее дело , и они не усомнились бы в его правдивости. Оба поняли бы угрозу . Вечный страх командира: угроза становится реальностью во время его дежурства.

Мухи донимали. Скот был спокоен. На средней дистанции харриер обрабатывал землю. Красивое существо, хищник, и оно летело низко. Если бы он был напуган и с визгом улетел, то это означало бы, что приближается незваный гость, ползущий на брюхе. Был бы лисом в то время, когда когорта наблюдала за этим сектором, и мог бы на сегодняшней территории быть Газом, у которого была репутация в своей области, которой многие завидовали. Его жена, Мод, возможно, посмотрела бы вверх с края ямы, которую она обрабатывала в и могла бы весело кудахтать при виде этого и указать на это своей соседке, и они бы насладились этим зрелищем. Он считал себя архетипичным офицером разведки, и у командира когорты был бы такой офицер, и ему было необходимо настроить свой разум на текущее дело ... ввести человека внутрь и вывести его. Не было никакой безопасности ни в стенах, ни в заборах, ни в глубоких искусственных рвах. Живодер едва мог представить степень усилий и стоимость возведения этой Стены, протянувшейся от западного побережья Англии до восточного, и едва ли мог представить себе затраты маленького восточногерманского государства, которое пыталось построить барьер, препятствующий бегству из своей печальной, истощенной страны.

Здравые размышления, подумал Живодер. Он успокаивал себя. Какой бы огромной ни была стена, забор или ров, она была настолько прочной, насколько ее самое слабое звено. Полезное клише &# 233; в ремесле живодера. Стражник, который страдал от летней простуды, или страдал от зимнего гриппа в конвульсиях, или мечтал о дочери своего центуриона, любой из них мог нести караульную службу в башне и не видеть угрозы, материализующейся из мрака, его мысли были далеко, прежде чем нож перерезал ему горло.

Казалось, он провел большую часть своей взрослой жизни, сталкиваясь с барьерами, воздвигнутыми российским государством. Служба в Башнях Чаушеску была одержима Россией, махинациями Кремля, его враждебностью и коварством, его коварством и лживостью. Гордиться нечем, но это была та жизнь, которую он вел. Дальше вдоль стены в тот ранний вечер была его жена. Мод, счищая грязь с обрывков материи или глиняных осколков или находя монету, выпавшую из кошелька восемнадцать веков назад, отказывалась ублажать его, поддерживая огромное внимание, уделяемое московским делам. Она не допустила бы этого в качестве третьего лица, слона приличных размеров, в своей спальне, на своей кухне, в своей гостиной. Так было с первого дня их супружеской жизни: она на раскопках в Геркулануме, а он бродит по наркотической крепости компании Scampia development и проверяет свои навыки и нервы, затем встречаются за ужином, поздно, в их отеле в Неаполе - и всю неделю каждый день шел дождь. Дома у нее были свои друзья на ее собственных условиях. Да, у них родились два мальчика, и при рождении обоих он был в отъезде, и разговор - повторенный с Нэкером - был "Не знаю, как ты с ним миришься, Мод, я бы никогда не подумала о разводе с ним?" Она ответила, надежный источник повторил: "Рассматривала развод? Нет, никогда. Убийство? Да, часто." Но те, кто был на дороге в южном пригороде Лондона Нью-Молден, кто понятия не имел, что он был кем-то иным, кроме простого государственного служащего, получающего пенсии или занимающегося сельским хозяйством и продовольствием, сделали бы ошибочные суждения, не распознав скрытые нити брака, который длился - до сих пор - двадцать восемь лет. О его работе не говорили ни он, ни она, ни их сыновья, теперь оба студенческого возраста. Она приходила сюда, к разрушенной стене, так часто, как только могла, и он звонил, когда мог подвезти или находил возможность. Пилот отклонился от курса, совершил посадку в Ньюкасле, и такси доставило его недалеко от храма Митры. Это было хорошее место для ясного мышления.

Хвосты крупного рогатого скота раздраженно подергивались, и Живодер посчитал, что мухи становятся все более активными. Мод придет за ним, когда закончится ее рабочий день, ни минутой раньше, а до тех пор он должен разделить бремя насекомых со стадом. Он представил себе тревоги командира базирующейся здесь когорты, отвечающей за этот сегмент обороны империи. Представил его высокомерие, и его атрибуты власти, и дисциплинированную поступь войск на плацу, а также представил личные моменты беспокойства. У Живодера через плечо была перекинута кожаная сумка , содержимое которой курьер доставил в полицейское управление в аэропорту Ньюкасла, а в ней были аэрофотоснимки и изображения с земли забора, камер и вспаханной полосы на границе, которая теперь его беспокоила. Там был бы командир, вернувшийся с границы и не подозревающий о надвигающейся угрозе... Он, Кнакер, был не тем человеком, у него не было когорты, которой можно было бы руководить, он не отсиживался за обороной, не полагался на непроверенное звено.

Его взгляд был устремлен вдаль, в область, скрытую темнотой наступающего вечера. Там, скрытый от глаз, но отчетливо присутствующий в его сознании, был человек, с которым Живодер больше всего хотел отождествить себя - возможно, одетый в шкуры, возможно, голый, если не считать синей краски woad, возможно, изможденный и волосатый, возможно, такой же безымянный 1800 лет назад, как современный офицер разведки, который сидел и пережевывал свои мысли среди коров. Конечно, где-то там, среди племен каледонии и бригантов, нашелся бы офицер разведки, доказавший свою ценность, или для чего была Стена? Может быть, за этим человеком прилетели те же проклятые мухи, что сейчас кружили над Живодером. Он думал об этом человеке, ищущем слабости, как о своем друге, и... Позади него протрубил клаксон. Часть скота стояла и смотрела в сторону дороги. Живодер выпрямился, не хотел заставлять ее ждать. Он шел через поле, но думал больше о своем "друге", чем о жене, и дверца машины была открыта для него.

"Привет, как дела? У нас был отличный день, хорошие находки... А ты, твой день?"

"Просто обычный, не особенный".

И Элис к этому времени уже приземлилась бы на взлетно-посадочной полосе в Иордании, а Фи сопровождала бы своего человека-добровольца на следующем этапе путешествия по беговой дорожке, и многое было сделано, и многое нужно было сделать. Он поцеловал жену в щеку, и она прогнала его; нарисованному мужчине придется подождать дальнейшего рассмотрения. Достойный поцелуй и веселье, отражающие то, что он чувствовал, когда миссия набирала обороты. Скоро прошло бы время поворачивать назад: всегда хороший момент.

У ворот, после того как он помахал охранникам и подмигнул и кивнул в ответ, Артуру Дженнингсу в его инвалидном кресле сотрудник D-G. помог сесть в такси. Он подумал, что встреча прошла удовлетворительно, дольше, чем он ожидал, и с перерывом на сэндвич. Оказавшись в пробке и перейдя мост, он позвонил своему адвокату ég é.

"Все прошло хорошо, Живодер, на самом деле я бы назвал это вполне удовлетворительным. Я ценю, что вы уже на курсе, но бонус в том, что теперь на вас наложены санкции. Годы не притупили и не иссушили его неприязнь к кремлевской толпе, его презрение к ним и их кружку отравителей. Я должен подчеркнуть, что он беспокоился за здоровье и безопасность нашего сотрудника и поинтересовался нашей оценкой риска. Я сказал, что к этим вопросам относились очень серьезно. Пусть я сгнию в аду, но я проигнорировал это, как будто входить и выходить из этого места было наравне с поездом в Богнор и обратно на целый день... Конечно, само собой разумеется, он будет вне досягаемости, и если он пропустит расписание, то ему придется полагаться на свой собственный ум, если он хочет выбраться. Его самообладание должно быть выдержано. Но, должно быть, он - единственная карта, которую мы должны выложить на стол. Ты, должно быть, оценил это ".

И он повесил трубку. Он убрал свой телефон в карман и почувствовал себя одиноким, довольно холодным, зная, что он был видным участником заговора с участием человека, которого они будут использовать. Видел его фотографию. Приличное выражение лица, которое не помогло бы ему там, куда он направлялся.

Она стреляла лучше, чем Гэз.

Насколько он знал, на его острове не было ни винтовок, ни пистолетов. Газ был ржавым, а это был Walther PPK, пистолет ближнего боя, слишком легкий для военных.

Крепко сложенная для женщины с ее ловкостью, Фи доминировала своим присутствием на освещенном полигоне. Они прокатили на "Сессне" людей из военно-воздушных сил, техников, бормотавших что-то об электронике, частотах и степенях тарабарщины, которые были иностранным языком для Газа. Пролетел над Оркнейскими островами и, возможно, пролетел бы над своим домом, но он не выглянул наружу, не окинул взглядом маленький остров Папа Вестрей в поисках ее дома или древнего поселения, где она любила его и которое было наполнено бесценными моментами. Затем снова над морем, пока не были достигнуты Шетландские острова. Прошелся по инфраструктуре увядающей нефтяной промышленности и избыточным буровым установкам в бухтах, похожих на открытки. Петля над изолированным светом на Макл-Флугге и сушей справа от него и океаном, уходящим к далекому горизонту слева, и миновал большие купола радара для игры в гольф, расположенные на вершине, затем поворот и быстрый спуск, и еще одну бухту, выходящую в Северное море, и одинокий траулер, выкрашенный в алый цвет, пришвартованный у пирса. Они приземлились, когда день уступил место вечеру. Это был не его способ спрашивать, что случилось, и она спала в полете, и не было ничего, что ему нужно было знать, из-за чего стоило бы ее будить.

Стрельба велась с двадцати пяти шагов, не по неподвижным мишеням, а по силуэтам фигур, двигавшихся справа налево и наоборот, и это была прицельная стрельба или быстрая реакция и подавление, причем с использованием всего магазина.

На аэродроме их встретил военный "Лендровер". Теперь ему была предоставлена информация, не представляющая для него интереса. Они были на Unst, они прошли через сложную систему раннего предупреждения RAF Saxa Vord. В своей мудрости, уверенные в окончании холодной войны, воины Уайтхолла закрыли это место и высекли из него помещения для персонала королевских ВВС. Офицерская столовая превратилась теперь в барак. Ценой значительных затрат базу удалось восстановить в рабочем состоянии. Там был старый полигон, и инструктор выдал оружие им обоим.

У нее было больше центральных попаданий, чем у него. Он думал, что у него было достаточно отверстий в картонных мишенях, чтобы сбросить человека, ликвидировать угрозу. Он был хорошим стрелком в Сирии, но другие навыки стояли выше в списке, и он был самоучкой... Он поступил на службу в Корпус материально-технического обеспечения и не пользовался ни популярностью, ни неприязнью, его почти не замечали, и он мог прилично водить трехтонный грузовик, и у них были учения на Бреконах, где было мало укрытий. Сектор был выделен, и инструкторы сыграли в игру, а затем пошли и перекурили и было приготовлено пиво, и раздался свисток, и ветераны отправились на их поиски. Началось тридцать, и было найдено двадцать девять. В растущем отчаянии поиски последнего продолжались еще час, и был дан свисток, и двигатели транспорта были заведены, и он встал и отряхнул старый вереск и засохший папоротник со своего тела, и они, черт возьми, чуть не переехали через него полдюжины раз. Его навыки были оценены, и его перевели в "Стерлинг Лайнз" в Креденхилле, графство Херефордшир, и определили в учебное крыло Специального разведывательного полка, наряду со спецподразделениями "пушечного клуба", но стрельба не была приоритетом. Правила сокрытия. Они закончили. Оружие было почищено, затем возвращено оружейнику. Он отвернулся. Тащусь обратно к "Лендроверу". Что он чувствовал?

"Хорошо, спасибо".

Какое оружие он хотел взять?

"Никакого вида оружия. Приятно, что ты спросил. Никакого рода."

По мнению Кнакера и ее самой, для него было сочтено необходимым иметь средство самозащиты, запасной вариант.

"Я бы предпочел этого не делать, так что давай двигаться дальше".

Она прикусила губу. Он думал, что она делает это редко. Ничего не сказал и не спорил. Его защита заключалась в сокрытии, способности быть незамеченным, и он полагался на такие таланты, и стоять в центре Мурманска с пистолетом peashooter и магазином на девять патронов было нелепо. Он бросил последний взгляд на Макл Флуггу, уединенную, на скале, выступающую за крайним утесом на западе острова, и увидел кружащих олуш, и Газ поставил бы деньги - все эти 10 000 долларов - что, если бы он был там, спрятанный, Живодер нашел бы его. Их перевезли через Унст, они добрались до причала, вместе направились к траулеру, залитому яркими огнями.

Двое мужчин были на причале, и еще двое работали на грот-мачте, где поднимали новый парус, а дальше по причалу виднелись рваные остатки старого паруса, довольно алого, но с прорезями. Он предположил, что они прибыли тем утром и были в море во время шторма и, должно быть, подняли носовой платок из паруса, и предположил, что они прошли через волнение и белые шапки, чтобы уложиться в установленный для них график. Работа остановлена. За ним пристально наблюдали. Он думал, что они оценили его, Она заговорила с ними первой. "Привет, парни, извините и все такое, если у вас была ублюдочная ночь, но ценю, что вы приложили усилия. Это ваш пассажир ... Обращайтесь с ним осторожно, поскольку в его истории нет ничего о том, как он катался на яхте стоимостью в миллион долларов. Увидимся на другой стороне, мальчики ".

Вместе с разорванным парусом были также спутанные веревки и сломанные плетеные горшки для крабов. Их лица были осунувшимися от бессонницы, все небритые, в мокрой одежде, все курили и у всех в руках были кофейники. На задней части траулера был прикреплен небольшой норвежский вымпел.

Она сказала Газу, на самом деле, как ни в чем не бывало, как будто это была не такая уж важная сделка. "Они собираются переправить тебя в Норвегию. Почему? Хороший вопрос, но и веская причина... Вы идете одним путем, но мы не обращаем его вспять. Они собираются вывезти тебя из Мурманска. Им нужно взглянуть на тебя, потому что они чертовски рискуют, связываясь с тобой. Сотрудники ФСБ, которые следят за всеми формами пограничного контроля в Мурманске, на суше и на море, плохо отнеслись бы к тому, что они содействуют побегу высокопоставленного беглеца. Они решат, стоите ли вы того, чтобы рисковать ради них. Веселись, Гэз ".

Она быстро ушла, и ему протянули руку. Он сошел с причала на настил, где, как он полагал, все и началось, настоящие вещи. Было бы обнадеживающе иметь "Вальтер ППК" за поясом и у бедра, но он отклонил предложение, и с причала отвязали тросы, а под ним загудел двигатель.

Глава 5

"Мы увидимся с тобой, чувак".

"Это будет здорово, и я увижу вас, ребята - я надеюсь".

Он повесил свою сумку на плечо и пошел прочь от рыбацкой лодки вниз по причалу. Он увидел перед собой Фи, и она почесала за ухом, а затем пнула камешек, и смотрела на горизонт, и не проявляла особого интереса... Возможно, убедила бы новичка, что ей наплевать на то, пришел ли он вовремя или опоздал, или его сморила морская болезнь, и он собирался воспользоваться случаем, выбросить миссию за борт причала, где плавала водоросль. Ей было бы не все равно... Гэз предположила, что рядом с ней должен был стоять таможенник или сотрудник иммиграционной службы, ожидающий, чтобы проверить его документы. Не было ни малейшего признака того, что кто-то спешил перехватить его: это было бы ее обязанностью. Не продержалась бы и получаса на жалованье у Живодерни, если бы не могла отклонить такой интерес. Она поздоровалась с ним.

"Приличная поездка?"

"Достаточно приличный".

"Что-нибудь осталось у тебя в кишках?"

"Мужество в порядке".

"Скорее ты..."

Это был Киркенес. Ребята сказали ему, что это рыбацкий порт с быстро развивающейся судоремонтной верфью и небольшим сухим доком. Ребята также сказали, что город был унылым, как "одна лошадь и одна улица", и был восстановлен после войны, был сровнен с землей русской авиацией во время немецкой оккупации, затем немцев вытеснили, и они разбомбили это место еще ровнее, чтобы сделать его неудобным для русских захватчиков. Ему сказали это тихими, обдуманными голосами, когда они свернули во фьорд, ведущий к городу и его гавани. Они были суровыми людьми с самого начала, все взвешивая и осуждая его. Стоил ли он затраченных усилий? Стоило рисковать и отправиться в исправительную колонию на двадцать лет? Обладал ли он такой ценностью? Это было серое, гнетущее утро, день из тех, что указывают на то, что лето в Киркенесе прошло неудачно... Ребята, должно быть, были счастливы заполучить его в качестве пассажира, да еще с обратным бронированием, потому что именно это ему сказали, когда он шел к Фи. Хорошие парни, пользующиеся обычным транспортом. Небольшая роскошь в общей спальной зоне под палубой. Они проводили его уклончивым похлопыванием по плечам и коротким объятием, прежде чем он поднялся на пару ступенек, а затем потянулся к причалу. Но они ожидали увидеть его, что принесло утешение - и была согласована обратная остановка.

Он шел рядом с Фиа, подстраиваясь под ее широкий шаг. Если бы он позволил, она бы понесла его сумку.

Газу было объяснено, почему четверо норвежских рыбаков рискнули своей свободой, ввязавшись в британские черные операции. Это было объяснено тем, что траулер натолкнулся на то, что они назвали "умеренной зыбью". Один из молодых парней сделал это так, как будто ничего из того, что он сказал, не было примечательным. "О второй мировой войне. Все - это вторая мировая война. Закончен семьдесят пять лет назад, но ничего не изменилось, и преданность все еще правит. Старая преданность, старая любовь и старая благодарность имеют значение сейчас, как и тогда. Время наших дедов. Куда бы вы ни пошли в своей жизни сегодня вы можете оглянуться через плечо и увидеть результаты этого конфликта. Там был Шетландский автобус. Вы бы об этом не знали. Небольшие траулеры ходили в Норвегию и обратно, стояли у причалов на Шетландских островах и привозили с немецкой оккупации беженцев и агентов, которые считались важными для сопротивления, и возвращались туда в отчаянных зимних морях с теми же агентами, на этот раз с оружием и взрывчаткой. Ездил только зимой из - за темноты , и когда на море было хуже всего , и когда немцы не могли летать , и не выводил патрульный корабль... У всех нас были дедушки, которые плавали по автобусному маршруту. Сообщение пришло, и, конечно, мы ответим. Ты можешь это понять? Сейчас вы, как островной народ, находитесь в упадке. У нас в изобилии есть нефть и газ, и мы можем построить превосходную инфраструктуру и провести такую же щедрую программу социального обеспечения, как во всей Европе. Но ни одна ситуация не позволяет нам игнорировать призыв о помощи. Это неписано, выковано в железе и все еще живет. Но мы смотрим на вас, оцениваем вас, потому что от нас требуют многого. В конце мы расскажем вам, оказывает ли старая дружба большее влияние на нашу лояльность, чем здравый смысл... То, что от нас требуется, нелегко, и штрафы за неудачу велики. Ты знаешь это, конечно, знаешь. То же, что и для тебя ".

Одна речь и никаких театральных жестов дружбы, никаких проявленных эмоций, и Гэз поверил каждому сказанному ему слову и представил себе маленькие лодки, прибрежные траулеры, подгоняемые ветром и проносящиеся сквозь белые шапки, и почувствовал себя немного сильнее.

Он понял, что его проверяли все время, пока он был на борту, и предположил, что прошел какое-то испытание - как он прошел девять лет назад, когда попал на базу в Стерлинг Лайнс, где собрались лучшие представители спецподразделений, и был подвергнут суровым тренировкам, требуемым инструкторами Специального разведывательного полка. Мне сказали, что большая часть набора провалится, и, возможно, я был самым молодым, кто достиг этих высот в процессе отбора. Там была девушка. Дочь сержанта. Достаточно симпатичный, вижу в нем подвох, но никаких особых обязательств возвращенный им. Более важным было прохождение жестоких испытаний, которым они подвергались. Каждую неделю видеть, как все больше из них несут сумку в микроавтобус и доставляются на железнодорожную станцию Херефорда, возвращаются в подразделение, не удается. Не Газ... Достаточно хорошо прошел боевую подготовку в ближнем бою и получил высокие оценки по разведке ближних целей, а также более чем пригодился в навыках рукопашного боя и потерял сознание. Отправляется в Лондондерри на первое оперативное назначение и знакомится с работой в жилых кварталах, где укоренилась ненависть к военным. Где, оказавшись в ловушке, он мог бы пробить себе путь наружу и может и нет, и в этом случае он превратится в окровавленный труп. Мне это скорее понравилось, я справился с давлением, и меня похвалили за лаконичную стенографию, которую использовало устройство. Отсидел срок в провинции, вернулся в лагерь на западе Англии, недалеко от границы с Уэльсом, и обнаружил, что сержант уехал, но его дочь осталась, казалось, ожидала, что он переедет к ней. Она была Дебби. Сделал это, переехал в ее квартиру с одной кроватью. Не должен был, но имел... все парни трахались с доступными девушками. Часть того, как все они жили. Милая девушка ... И то, что случилось, было не ее виной, а его. Он отправился в Сирию. Не такие, как "Крегган" и "Богсайд" в Лондондерри, а игры больших мальчиков.

Команда лодки произнесла единственную речь, ни одна из них не повторилась, и в основном он ютился под палубой и метался в такт движениям койки и выходил на палубу только в сумерках, переходящих в вечер, и видел одного кита и две стаи дельфинов, а однажды их окликнул орел, который низко пролетел над ними, надеясь, что рыбьи туши будут брошены в его сторону. Что раздражало его больше всего, так это то, что части плана, который они приводили в действие, были уже решены до того, как они получили его скрученное по рукам согласие быть частью этого. Мог ли он отказаться? Не стоит даже копаться в этом у него в голове.

Она подвела его к машине, где их ждал водитель. Она открыла заднюю дверь для Газа. Водитель не произнес ни слова. Газ думал, что с ним обращались, как с чумой, было опасно знать. Легкий дождь испачкал его волосы и намочил куртку. Он повесил свою сумку впереди себя и забрался внутрь. Он считал, что ему уделяют все внимание, подобающее "откормленному теленку", балуют, балуют и годятся для недельного застолья. Вспомнят ли о нем на следующий день после того, как со стола было убрано, гости рыгнули, пукнули и, пошатываясь, отправились по домам? Вряд ли будет. Они отъехали от набережной и направились к скоплению зданий. Увидел свою цель и тонкую, как проволока, линию на его лице, из которой сочилась кровь, мог ясно видеть его.

Еврей встал. Встреча была завершена.

Еврей был "приглашен" в Лефортово, потому что тюрьма и ее секция комнат для допросов были местом, где Лаврентий чувствовал себя наиболее комфортно, находясь в столице, и ему нужно было встречаться с незнакомцами. Он очень редко развлекался в бистро района Арбат или в столовой более крупного отеля. Чтобы контролировать ситуацию и ощутить власть, он выбрал одну из маленьких звукоизолированных комнат внутри тюрьмы. Здесь он мог быть уверен, что любой человек, которого он встретит, будет нервничать, беспокоиться и, следовательно, скорее всего, окажется в долгу у Лаврентия... Не этот человек.

Еврей объяснил свою позицию в области добычи полезных ископаемых в Арктике, изложил предлагаемое им понимание и теперь ожидал, что майор "отмочит или слезет с горшка". Подразумеваемой в том, что было предложено Лаврентию, была уверенность еврея в том, что это "принимай это или уходи" и что за Щитом государства, Федеральной службы безопасности, будет очередь из других людей, к которым он мог бы обратиться, если бы это соглашение не было принято. Мужчина хотел крышу; до него дошел бы слух, что восходящая звезда на небосводе может обеспечить необходимые гарантии, прочную и прогрессивную крышу, крышу . Также подразумевался невысказанный и неоспоримый факт, что еврей рискнул с этим молодым человеком и сделал ставку на его репутацию, чтобы выжить и процветать. Это было долгосрочное соглашение, к которому стремился еврей, и взаимовыгодное.

Это была обычная тактика Лаврентия, когда перед ним сидел человек за пустым столом, он говорил мало, чтобы усилить дискомфорт своего посетителя... в то утро все было не так. У еврея на столе лежала пачка сигарет вместе с массивной зажигалкой Marlboro, и вскоре - скорее всего - он проигнорирует знак "Не курить" и закурит, что активирует сигнализацию. Еврей, казалось, чувствовал, что уделил достаточно своего времени, искал подтверждения и был готов уйти. Сделка была заключена на десять процентов, увеличившись до пятнадцати процентов от ожидаемой прибыли.

Первоначально вынос был небольшим, но майор еще не был в легкомысленных кругах тех, кто находится рядом с центром власти, царским двором, но скоро будет, если он будет работать и оказывать влияние. Предложение означало, что он, пока что, был принят на веру.

Еврей не вел никакой светской беседы и казался озадаченным тем, что больше вопросов не было задано, но детали были доведены до конца, и Лаврентий уставился в стол. Никаких бумажных записей и прослушивающих записей этого разговора не существовало бы. Он много раз проявлял свою власть в таких маленьких комнатах, как эта, прежде чем отправиться в Сирию, и они снова станут его вотчиной, когда он вернется из короткого визита в Мурманск. Теперь он был один, ему предстоял важный шаг на неизвестную территорию, он больше не будет получать прибыль от своего отца и питаться из рук старика... Это была еще одна плохая ночь.

В тот день в маленьких помещениях для допросов "Лефортово" было жарко, кондиционер был выключен, а окна закрыты, и пот выступил у него на затылке бисеринками и угрожал капнуть на лоб. Ночью, мимолетно, он почувствовал холод на своем теле, когда ветер обрушил дождь на его камуфляжную форму, и влага проникла внутрь, и озноб охватил его. Он помнил каждый час, каждую минуту в деревне, и то, что произошло, и то, что он сделал.

Это было будущее ... сделка по предоставлению крыши над головой и защиты маленькому еврею, который будет хитрить, давать взятки и уклоняться от ответственности за выплату доходов, и он обеспечит успех программы и будет хорошо на это жить - как его отец поступал с другими дойными коровами. Теперь еврей уставился на него, пристально посмотрел ему в глаза, выказывая мало уважения.

"С вами все в порядке, майор?"

Он сказал, что чувствует себя хорошо, и все же не смог встретиться с проницательным взглядом еврея.

"Ты был далеко; ты слушал меня?"

Он выслушал.

"Вы, майор, как мне сказали, награжденный и опытный офицер. Служил в Сирии, там отличный послужной список. Возможно, финансы и добыча полезных ископаемых вам чужды - возможно."

Он мог бы это отрицать. Ему нужно было показать, что он хорошо продвигается по служебной лестнице и приближается к самым высоким ступеням. Он знал вопрос, который последует, и никогда не отвечал на него, исходил ли он от незнакомца, еврея, или от его семьи, даже от его отца, бывшего бригадного генерала.

"Как это было там? Так плохо, как мы предполагаем, или хуже?"

Он сказал, казалось бы, бесцеремонно и вкрадчиво, что это был необходимый политический акт, и обязательство устраивало государство в то время, что с этим покончено и не стоит пренебрегать.

"Я надеюсь, что это было с какой-то целью... Тебе было тяжело, ты видел плохие вещи? Была ли ваша роль опасной, не ...?"

Лаврентий стукнул кулаком по столу. "Я, блядь, не говорю об этом. Не делай этого ".

И он встал и повернулся лицом к еврею. Мужчина не выказал удивления по поводу внезапного, ничем не спровоцированного взрыва. Если у него тогда и были сомнения относительно мудрости вверения своей защиты в руки этого офицера, полагаясь на защиту под крышей этого офицера, он никак этого не показал... Того, что не было сказано, было достаточно, чтобы выбить Лаврентия из колеи.

"Что ж, майор, вам есть о чем подумать, и, без сомнения, вы были бы рады иметь время обдумать ответ. Какая честь познакомиться с вами. Никакой спешки, ничего немедленного не требуется, может быть, через несколько месяцев ..."

Сигареты были спрятаны в карман, а зажигалка Marlboro. Это было так, как если бы еврей пришел в автосалон, просмотрел брошюры, а затем решил, что ему не нравится то, что он видит, и пошел бы в другое место, но без желания нанести оскорбление. Лаврентий нажал кнопку на ножке стола, на высоте колена. Приходил конвой и выводил еврея из Лефортово. Он никогда раньше так не реагировал на упоминание о своей военной службе в Сирии, не признавал стресс, вызванный тем, что он увидел за один день, и тем, что он сделал в тот же день. В течение часа его отцу сообщили бы, а еще через час и пять минут позвонил бы бригадный генерал в отставке, осыпая его вопросами и критикой, и он бы отклонился. Ничто из того дня не покидало его, и чаще всего его ночи проходили ворочаясь и без сна. Он вышел в коридор, заперев за собой дверь. Он шел быстрым шагом. Люди в форме в коридорах останавливались, вытягивались по стойке смирно, отдавали ему честь, а из-за открытых дверей офицеры видели, кто проходил мимо них, и выкрикивали приветствия, как если бы он был человеком, которого все хотели считать другом, потому что у него было будущее. Охранник у главных ворот пожелал доброго пути и спросил, когда он вернется, но он не ответил.

На закрытой парковке, привилегированном месте, двигатель автомобиля работал на холостом ходу, Микки за рулем, а Борис стоял у открытой задней двери. Они разговаривали, смеялись и видели его. Это была бы быстрая поездка до военного аэропорта, затем все трое отправились бы рейсом продолжительностью 150 минут на север, в Мурманск.

Раньше он так не выходил из себя, не проявлял подобной слабости... Образы вцепились ему в горло.

Они мчались на скорости, и за ними вздымалось облако пыли. Элис, миниатюрная и хорошенькая, с волосами, выбивающимися из-под ободка боевого шлема, половина ее лица была прикрыта от пыли и песка шарфом цвета хаки, а кожа под горлом была замаскирована под форму бронированной куртки, и в оливково-зеленых брюках, болтающихся на ногах, служила в Силах специального назначения. Ее перевезли в Сирию, через границу, обозначенную лишь одной нитью колючей проволоки, которая теперь давно занесена грязью и песком. Несколько таких маршрутов, перечисленных только на скрытых картах. существовали для взаимного удобства.

Ее везли - три машины и одну пассажирку, ее саму, с установленными на них пулеметами - в сторону очищенного, но неприветливого лагеря беженцев, где они должны были получить проводника для дальнейшего вторжения. Сопровождающий дал ей наушники и лицевой микрофон, чтобы она могла общаться, но замечания были сведены к минимуму, потому что ее бизнес не предназначался для обмена информацией, а процедуры в этой враждебной среде лучше всего сохранять в тайне. Это была "страна дикого Запада", и полевые командиры сирийского ополчения, американцы и русские правили на этой земле вместе с народом Херефорда . Были времена, когда британцы встречались с русскими из своих команд спецназа, вскрывали банки с крепким пивом и обменивались сигаретами, но сейчас отношения были настороженными, хотя понимание свободного проезда по выбранным маршрутам все еще сохранялось.

Только Живодер предоставил бы такие возможности чиновнику низкого ранга. Элис хорошо говорила, имела приличный акцент и приемлемую степень в Оксфорде по современной истории, но, работая на Кнакера и отчитываясь только перед ним, ей поручали работу, выходящую далеко за рамки ее уровня оплаты. Ее семья обладала богатством, определенным влиянием, домом на холмах над регентским городом Бат ... А ее любовник, иногда страстный, иногда шумный, а иногда вызывающий удивление, был внушительной платой. Они были солидным предметом. Спустя четыре месяца после объединения внутри страны и проживания в квартире жилищной ассоциации Фи на юго-востоке Лондона Элис была отвезена Фи в западную часть страны. Ее высадили на улице, вне поля зрения родительского дома - и Фи отправилась бы по магазинам, - и она прошла последние 200 ярдов пешком, полагая, что ее мать и отец слишком ограничены в своих взглядах, чтобы принять отношения, благослови их бог. Это был отвратительный дождливый день, по улице неслись библейские потоки, и Фи подъехала к дому, и ей помахали вместе с дочерью. Несколько морозных минут - и всплыли новости о проблеме с электрическим чайником . Фи, огромная и мускулистая, с щелью между зубами, коротко подстриженными волосами и выпирающим задом, достала отвертку, подключила чайник, запрограммировала их телевизоры, починила мобильный телефон матери Элис. С тех пор Фи поднимался на крышу, чтобы проверить, нет ли свинца, прочистил желоба, заново установил душевую кабину. Теперь ее обожали, и при каждом посещении ее встречали свежим списком работ ... .

У них был своего рода допуск, но они были модно экономны в деталях, чтобы уехать из лагеря в суровую глубинку страны, где горе и жестокость, траур и безжалостность были популярным времяпрепровождением. Использовала ли она огнестрельное оружие? Один или два раза - лаконичный ответ. На коленях у нее лежала штурмовая винтовка с двумя магазинами, кожаная сумка, набитая гранатами, и медицинский пакет, пристегнутый ремнем к бедру.

Лагерь находился за холмом, представлял собой скопление палаточных улиц, и над ним висела пелена дыма от маленьких кухонных печей. Флаг Красного Креста безвольно свисал у ворот. Станция в Аммане, которая присматривала за Джорданом, выполнила всю работу с ногами. Парень перед ней, обычно присевший за своим оружием и осматривающий каждую вершину, каждый гребень и каждый изгиб трассы, жестом подозвал ее. Одинокий мужчина сидел рядом с трассой, в 100 ярдах от входа в лагерь, опустив голову так, что черты его лица были неразличимы, и, должно быть, слышал, как их двигатели урчат на трассе. Мужчина поднялся и вприпрыжку направился к ним. За ним наблюдали пистолеты, пальцы на спусковых крючках и оружие взведено. Это была плохая страна, и только дурак не заподозрил бы предполагаемого контактера, его мотивы и лояльность. Его обыскали, грубо обыскали - он должен был быть их проводником.

Элис крепко пожала ему руку. Мужчина указал на восток, колеса завертелись, и они выехали на открытую местность... Что-то вроде повседневной работы, Элис хихикала про себя, отправиться в бездорожье и найти себе трех убийц, не брезгливых мужчин, из деревни. Вплоть до нее, чтобы выбрать их. Работа не для разведчика с демонами в голове, который может дрогнуть, когда нужно нажать на курок, но для парней, в которых ярко горело желание мести - знак ответственности, которую Живодер свалила на свои милые колени, где лежала автоматическая винтовка.

Дельта Альфа Сьерра, пятый час

Газ наблюдал, не в силах отвести глаз от сцены.

Он наблюдал, приготовился, был свернут, как сжатая пружина. Он мог бы выскочить из своего укрытия, взвалить "Берген" на плечо, а затем бежать под дождем и ветром, которые струились по плоской земле над краем склона, и ему пришлось бы бежать быстро, потому что укрытия не было. Он приготовился вырваться и уволиться, потому что не был уверен, как долго девушка сможет выносить то, что она увидела. Если наступит момент, когда она не сможет больше это воспринимать и закричит, или завизжит, или завопит, тогда ему придется рискнуть и убежать. Скорее всего, карабкаться, низко пригнувшись и держа винтовку наготове, если потребуется открыть огонь на подавление. Это был плохой вариант, но все варианты были плохими.

Он мог просунуть руку под сетку и коснуться ее бедра, мог почувствовать промокший материал ее куртки, и собаки, прижавшиеся к ней, зарычали бы, оскалили зубы и, возможно, растерзали бы его. Он не знал, Божья правда, должен ли он протянуть руку, обнять ее, уткнуть ее лицо в свое плечо и повернуть ее так, чтобы она ничего не видела... Не из сочувствия, а из-за риска, что она может выкрикнуть им вызов, оскорбления или агонию. Козы, милые и нежные, переняли у нее свое настроение и топтались рядом с ней, не обращая внимания на собак. Она была бы оправдана, если бы встала, завыла, потеряв контроль. Газу было нелегко, и он был натренирован, а она нет. Тяжело для нее. Он подумал, что если бы он схватил ее за плечи и притянул к себе, она бы отбилась от него. Считал, что потерпел бы неудачу, а он был на своей стороне и у него не было места для маневра. Если ее дисциплина даст трещину, тогда они придут за ней, за ним... Сообщалось, что машины спецназа уже в пути, и они направлялись под проливным дождем и пронизывающим ветром.

Человек в капюшоне, информатор, уже разнял молодых людей из деревни, которые были слишком медлительны, чтобы обойти закрывающийся кордон. Те, кого он опознал, сидели на корточках в небольшом кругу, их головы были опущены под связанные руки, а глаза завязаны полосками одежды, которые были разорваны, чтобы сделать ткань достаточной длины, чтобы охватить их черепа. Теперь перебежчик, которого Газ назвал бы "зазывалой" во время его пребывания в провинции, слоняющийся без дела по кругу - возможно, он гордится данной ему властью, возможно, сам попал в такую же ловушку , как и любой человек, который предал семью, друзей, товарищей по оружию - а затем указал, осудил первого.

Веревка была брошена и перекинута через перекладину ближайших ворот на футбольной площадке. Двое иранцев поймали его и начали затягивать петлю, а другой принес из дома деревянный стул.

И женщины в их группе, окруженные винтовками, заряженными и нацеленными, начали стонать, преждевременный пронзительный плач по мертвым. Газ пристально посмотрел на русского сверху вниз. Был бы офицером разведки, и, скорее всего, из рядов ФСБ, потому что они использовались в большинстве заданий по тесной связи. Иранцы действовали бы под присмотром русского, с ним была бы его собственная команда телохранителей, чтобы держать его задницу в чистоте и безопасности, и если бы дело дошло до драки, то предполагаемая мудрость мужчин и женщин, которые поручали Газу, заключалась в том, что иранцы будут "хорошими ребятами", делающими то, что им сказали. У русских была мощная артиллерия, быстрые реактивные самолеты, которые могли сбивать боеприпасы и газ, и вертолеты. Они выносили решение, если офицер решал сбросить свой вес. Вмешался бы он сейчас или признал бы, что все было предопределено? И что бы сделала девочка, если бы они пошли вперед, поставили мальчика на стул под перекладиной? Он крепко сжимал свою винтовку, ремень "Бергена" был перекинут через плечо, на бедре у него висел пистолет в кобуре, а спереди к его камуфляжной тунике были прикреплены дымовые шашки со вспышкой и взрывчаткой. Газу было невозможно разглядеть лицо мальчика под повязкой на глазах, его поливал дождь, а вымпелы на антеннах иранских бронетранспортеров были жесткими.

Русский офицер стоял, скрестив руки на груди. Его ноги были немного расставлены, и он, возможно, раскачивался на носках, и ветер хлестал его, и дождь струился по его лицу, но он не двигался. Он не вытер дождевую воду с лица, не натянул пониже головной убор и не вмешался. Иранский командующий был близок к нему и, казалось, не нуждался в отдаче приказов, как будто протокольные и процедурные решения были давно приняты... Девушка перед ним задрожала, изо рта у нее потекли маленькие струйки дыхания, и Гэз подумал, что это начало, начало из начала. Мальчик не понял бы, что ему предназначалось, пока два кулака, по одному с каждой стороны от него, не схватили его за руки, не подняли и не начали уводить от группы - от других детей, которые загрузились в пикапы и поехали по дороге в поисках развлечений, как будто это была ночная прогулка в Сток-он-Тренте, но лучше, потому что у них была огневая мощь и база для стрельбы. Последствия, находящиеся далеко в глубине их сознания.

Газ наблюдал. Девушка наблюдала. Ни один из них не прикрыл глаза, не отвел взгляд, как будто это могло быть - одному Богу известно, как - неуважением к ребенку. Русский не двигался, и двое мужчин позади него были бесстрастны, как будто это было частью повседневной работы, возможно, были правы.

Ребенка подняли на стуле, и, возможно, теперь он понял, что было дальше для него. Знал бы наверняка, когда петля превратилась в ожерелье у него на голове и под подбородком и узел затянулся. За это отвечал сержант. Ребенка поддерживали, и дальний конец веревки был завязан узлом наверху, под углом перекладины к вертикальной стойке. Газ видел, как сержант посмотрел на своего командира, но не получил ничего, что говорило бы ему о том, что "с него хватит". Мог бы поискать подтверждения у русского, а мог и нет. СЕРЖАНТ положил руку на спинку стула и наклонил голову, сигнал, и поддерживающие руки освободили брюки парня, а стул был выдернут из-под него. Мальчик долго брыкался, его тело танцевало и вращалось, но не нашло ничего, что могло бы послужить убежищем для его веса, и он был подвешен и задушен. Русский офицер теперь отвел взгляд, но его надзиратели этого не сделали. Газ был свидетелем убийств снайперов и видел, как наступающих моджахедов уничтожали пулеметным огнем на кукурузном поле, и видел, как другие попали под минометный обстрел на открытом склоне холма, когда посыпались бомбы... не видел ничего настолько разыгравшегося, как смерть ребенка от веревки на перекладине стойки ворот.

Это мог быть ее брат или двоюродный брат, или, возможно, мальчик, который, как она надеялась, однажды станет ее мужем, но она не закричала. Это было начало, а могло быть и хуже, и Гэз был его свидетелем.

"Когда Живодер будет здесь?"

Разумный вопрос, прямой ответ.

Фи сказал: "Он будет здесь, когда будет готов быть здесь".

Они ехали вдоль побережья, миновали судостроительные установки и цистерны для бункеровки, гору банок с крабами и их оранжевые сигнальные буи, а также один отель, а затем водитель резко свернул направо и поехал по узкой улочке, застроенной бунгало. Их пунктом назначения был тот, где снаружи не было детских велосипедов и скейтбордов, а также тот, где был носовой платок с нескошенной травой. Он последовал за ней внутрь, бросил свою сумку в предложенной ему задней комнате, увидел, что там была еще одна спальня, в которой в беспорядке была разбросана ее одежда. Он принял душ, побрился, надел чистые джинсы и рубашку из своей сумки. В обеденной зоне в задней части, с опущенными жалюзи и включенным светом, были экран и проектор. Он ожидал, что инструктаж проведет Живодер. Она сделала это достаточно хорошо. Он не жаловался и не делал заметок, но он впитывал. Карты на экране, с ее телефона. Они показали границу, территорию за пределами закрытой зоны и единственное шоссе, ведущее через тундру в Мурманск.

Далее на картах было показано расположение блокпоста далеко на севере от шоссе, но в стороне от границы, еще одного блокпоста в Титовке, а также казарм и штаба 200-й отдельной мотострелковой бригады. Затем вспыхнули фотографии забора, бетонных столбов и непромокаемой проволочной сетки, увенчанной колючей проволокой: были отмечены участки с камерами и с натянутыми проволоками, вспаханная полоса позади и глубина закрытой территории. Фотография, взятая из блога и показывающая офицера с острым лицом. Газ выдал себя, прерывистый вдох, и он смог увидеть линию шрама. Еще одна фотография из архива нового здания ФСБ на проспекте Ленина в Мурманске. Изображение мужчины, вероятно, лет сорока пяти, с сигаретой, свисающей изо рта. И молодой человек... Светлые волосы, его внимание, казалось, было далеко, но проницательные глаза и решительный взгляд... Газ всегда сначала смотрел в глаза. Он предположил, что это были спящие, теперь разбуженные.

"Что у нас есть на более старую версию, какое название, какая надежность?"

Фи сказал: "Это был бы его дедушка, которого сначала завербовали, а затем уложили в постель и позволили выспаться. Передал контакт своему сыну. У нас нет причин воображать его кем-то иным, кроме как надежным, солидным и, вероятно, с нетерпением ожидающим того далекого дня, когда он сможет сесть на самолет "Аэрофлота", летящий куда угодно на запад, а затем рвануть на Гернси и забрать свою добычу. Само собой разумеется, что мы являемся подписантами и должны санкционировать любой вывод. Молодой человек - внук первоначального актива. Мы предполагаем, что он трудолюбивый, выпускник, стремящийся к успеху в своей карьере. Из того, что мы знаем о них, они типичная мурманская семья рабочего класса, за исключением того, что отец дедушки был зенитчиком на эсминце, заходившем в Мурманск в дни арктического конвоя, пользуясь щедростью местных жителей. Сообщения, которые мы получили от нашего курьера, были обязательно пустыми, но ничего, что указывало бы на тревогу. Им сказали, чего от них ожидают - где, когда они встретятся с вами. Там, откуда я родом, Газ, южный Лондон, у нас есть ощущение, когда все катится под откос. Кажется хорошим, прямо сейчас, из того, что мы знаем."

"Не сочтите за неуважение к вам, но когда я увижу Живодера?"

"Занятой человек, съел полную тарелку".

"Сомневаюсь, что у него есть дела, которые должны его беспокоить, более важные, чем переправка человека через российскую границу для выявления цели".

"Ты увидишь его перед тем, как уйдешь".

"И цель состоит в том, чтобы распознать цель?"

"Бег перед ходьбой редко бывает лучшим способом прогрессировать, Газ".

В Сирии, на передовой оперативной базе, с которой они работали, брифинги отличались необычайной детализацией с макетами мест на песке и обширными аэрофотоснимками. Сроки были сокращены до нескольких минут, и за каждой операцией стояла резервная группа из жителей Херефорда, их вездеходов повышенной проходимости и экипажей "Чинук", которые преодолевали адские погодные условия, чтобы добраться до них. Он никогда не чувствовал себя там одиноким до того дня, когда его высадили на холме над деревней. Он был бы здесь один.

Она сказала: "Не будь таким хрупким из-за меня, Гэз, просто не надо. Вы приходите, делаете свое признание и уходите, когда у вас есть представление о местоположении и графике его работы, и у нас есть люди, которые сделают все, что еще требуется. Я советую, сейчас, немного поспать, если сможешь... Что еще я могу сказать?"

Газ изобразил свой печальный взгляд. "Что-то о том, чтобы не попасться, что-то о последствиях ... и что-то о том, чтобы изменить ситуацию".

"Я не буду, но Живодер будет, когда он доберется сюда".

Монета была маленькой и тусклого цвета, когда-то из чистого серебра, но теперь покрытая многовековой грязью, динарий, отчеканенный за шесть лет до смерти Адриана: она слабо позвякивала в кармане брюк Живодера, когда его пальцы перебирали мелочь. У него было 4 и 98 пенсов, и эта монета, как сказала ему Мод, стоила 60 фунтов стерлингов в солидном аукционном зале, но она ее украла. Подарок для него. Не многие говорили, что романтика глубоко проникла в жизнь Живодера и его жены. Пицца, съеденная на скамейке в садах рядом с аббатством в Хексеме, а затем постель в гостевом домике, и она "устала", а он рад, что никто не мешает его мыслям о предстоящей миссии... У нее был разбудила в два часа ночи, использовала острый локоть, чтобы разбудить его, ухмыльнулась, встала с кровати, порылась в своих джинсах и извлекла то, что показалось клочком засохшей грязи, рассказала ему его историю и что не объявлять о находке - непростительное преступление. Выключил свет, снова лег спать. Утром она почистила его зубной щеткой, позволив ему внимательно рассмотреть лицо императора и богиню Пиету, приносящую жертву на обратной стороне... Завтрак на скорую руку, и она высадила его и вернулась на свои раскопки. Он позволил кончикам пальцев погладить поверхность монеты. Он сказал ей только, что его не будет несколько дней, что изначально это было вставкой - не где, не когда, не почему.

Он снова был на Стене. Рядом с замком 35-й мили, стоящим на старых камнях, которые каменщики 6-го легиона придали форму при закладке фундамента, а перед ним была плоская вересковая пустошь, скошенные пастбища и одна изолированная ферма. Здесь пасли овец, а не крупный рогатый скот, и никто из них не был близок к нему. Никакие мухи не раздражают и не мешают его концентрации... Там, у горизонта и за его пределами, был бы офицер разведки, который исследовал бы своим интеллектом этот участок укрепления и имел жизненное намерение найти точку слабости. Живодер отождествлял себя с ним. Не знал , было ли у этого человека имя, только то, что в анализе этого человека фигурировал 35-й замок на миле: одетый в выделанные шкуры зимой, когда на земле лежал снег и мороз, и почти голый летом, с краской woad для украшения. Небритый, со спутанными прядями волос, умный, способный на обман и кропотливый, всем этим, по мнению Живодера, он обладал в избытке. За многие столетия ничего особо не изменилось.

Сегодня на заборе к северо-западу от Мурманска была бы статичная линия пограничников и закрытая полоса, за которой въезд запрещен, и военные патрули, а также небольшая армия агентов и активов, которые нелегко идентифицировать, которые наблюдали и докладывали. Римляне, чтобы противостоять угрозе проникновения или нападения, использовали эксплораторов, которые передвигались верхом на лошадях, тяжело вооруженные, по Стене и за горизонтом. Были также спекулянты, которые занимались тайными делами и могли выдавать себя за дезертиров, беженцев, торговцев... и ему грозила бы ужасная смерть, если бы его опознали. Торговцы, по мнению Живодера, были лучшими для этой работы. Привозил зерно, доставал драгоценную ткань для жен главарей варваров. Живодера заинтересовало, что с давних времен люди практиковали те же самые искусства ведения войны, осознавали их ценность, хотели сделать человека недосягаемым для помощи. В тот день, когда он готовился к запуску, у него был Газ, чтобы сыграть роль одного из тех людей, от которых отмахнулся бы его предшественник, там, за туманом и смутной границей, где сходились облака и земля.

Отправлялся ли этот человек девятнадцать веков назад в путь с легким сердцем, улыбкой и бодрой поступью? Маловероятно. Скорее всего, он был едва в сознании, его внутренности скрутило от страха, кишечник вышел наружу, и смерть могла быть через обезглавливание, а может быть, и через популярную в то время форму распятия для подачи примера. Он повертел монету в кармане. Тогда и сейчас людей можно было купить и на них можно было положиться в тяжелой работе, и тому, кого столкнули и отправили к стене, дали бы или пообещали крошечный кошель с этими монетами, тот, который был у него в кармане брюк. В эту эпоху Газу показали связь с банком Гернси, расположенным среди узких мощеных улочек, с подвесными корзинами петуний, и человеком, произносящим речь, который казался таким же надежным, как любой дьякон сельской церкви. Они были куплены за деньги в провинции, и Кнакер мог бы перечислить других выходцев из новой России, которые забрали его шиллинг, его монеты. У него не было обязанности заботиться. Никто из сидящих за Круглым столом не верил в этот багаж.

Он сел на камень, уставился и ждал. Раздавался сигнал горна, и звук доносился до него легким ветром, и в этот день не прогнозировалось дождя, а ожидалась яркость. Мод могла бы спокойно копать и царапать. Водитель из службы такси Хексхэма отвезет его в аэропорт, а пилот доставит его на линию фронта. Он думал, что отдохнул, обрел покой, и несколько овец в панике бросились прочь от него, когда он встал, потянулся и закашлялся. Было неправильно, что такие люди, как он, из "Круглого стола", должны быть обременены вопросами совести; им следовало позволить продолжать свою работу. Он устраивал их мужчине небольшую ободряющую беседу, всегда думал, что все прошло хорошо... В жизни живодера всегда русские. Их границы и их обороноспособность, их исследователи и их спекулянты, и, по сравнению с их ресурсами, он был просто невинным за границей, нарисованным человеком. Он не знал, знали ли они о нем, было ли у них на него досье.

Он в последний раз выглянул наружу, затем взглянул на часы и прикинул, что такси либо там, либо рядом, и медленно побрел прочь от стены и руин 35-й Майл-Касл. Было бы хорошо быть в курсе событий, бежать, приступая к выполнению миссии - конечно, этот Живодер не ступит ногой на территорию варваров.

Дети занимались бизнесом.

К Наташе пристали. Тимофей положил акции в сумку через плечо и забрал деньги. Оба считали себя хорошими в вопросах личной безопасности, и оба сказали бы, что извлекли уроки из прошлого раза, когда ее поймали, а он удрал в кромешную тьму. На этот раз предполагался быстрый маршрут отхода, который увел бы их от торговой площадки вверх по крутому склону, через джунгли кустарников и небольших деревьев, через дорогу, а затем в лабиринт переулков внутри жилого комплекса. Это было не то место, где их поймали, на железнодорожной станции, и не там, где были припаркованы автобусы и кареты.

У каждого из них был хороший вид на ступени, ведущие к памятнику. Проход был широким и открытым, и полиции было бы трудно подойти к ним незамеченной, трудно даже для людей из ФСБ, которые иногда замещали полицию. Это была ФСБ, которая арестовала Наташу: он ускользнул от них, и она была близка к этому, но поскользнулась и перевернулась на лодыжке, и это дало ублюдкам шанс наброситься на нее.

На краю широкого бетонного пространства, примыкая к зарослям и высотным жилым помещениям, стояло странное черное сооружение, изогнутое полукругом, высотой пять или шесть метров и, по-видимому, с маленькими закрытыми окнами, похожими на те, что находятся в кабине пилота. На лицевой стороне был изображен золотой орел, установленный на нетронутом алом основании. Памятник был важен для Наташи из-за мемориальной доски, вделанной в кирпичную кладку сзади, на которой были имена более 100 человек, погибших в катастрофе подводной лодки. Там должно было быть имя отца Наташи, но его не было... из-за потери этого судна должен был погибнуть чудовищный "Курск", затонувший без выживших в августе 2000 года в ледяном Баренцевом море. Имени ее отца там не было, должно было быть, и он был так же мертв, как и любой из мужчин, которые плавали на ней. Наташе нравилось работать рядом с боевой рубкой подводной лодки, поднятой со дна Баренцева моря вместе с телами погибших, с нее соскребли ржавчину, нанесли новую краску и установили постоянный памятник морякам Северного флота, каким был ее отец.

С их стороны было смело торговать в дневное время, но это была часть Мурманска - плохое жилье, плохая оплата тем, кто работает, плохие ожидания - где можно было взять деньги. Клиенты не ожидали, что будут слоняться без дела. Требовалось обслуживание ногтя. У них были свои постоянные посетители, мужчины и женщины, мальчики и девочки. Под мелким дождем покупатели, шаркая, приближались к ним. Город получил название из-за тяжелых наркотиков, а в Мурманске было столько же ВИЧ-зависимых, сколько в любом другом городе Российской Федерации. Новый клиент бочком подобрался поближе. Итальянец.

"У меня рейс через час".

"Мы получим наши деньги? Дополнительные деньги, которые они нам заплатят?"

Тимофей считал, что итальянец презирает его. У меня не было причин верить этому, но он, казалось, смотрел через открытый бетон в сторону секции боевой рубки и задержался на ногах Наташи. Он пристально посмотрел на итальянца. Ему сказали, равнодушно пожав плечами, что "деньги" - это дело других, но он взял на себя обязательства, и обещания будут выполнены. Ему передали клочок бумаги, который положили в карман.

Итальянец сказал: "Где вы должны быть и в какое время. Вы встречаетесь с этим человеком и делаете то, о чем его просят, и вы найдете его работодателей благодарными. Я приехал сюда после посещения твоего отца. Твой отец был пьян. Твой отец сказал мне, что ты будешь здесь... Я хотел бы предупредить, дорогой друг, что эти люди, на которых ты работаешь, которые разбудили тебя, заслуживают наибольшего доверия. Награды за выполнение задания, которое они вам дают. Довольно неприятная месть, если их предадут. Легко понять. Будь там, делай то, о чем тебя просят ".

Он ушел. Шагал быстро, и ему пришлось бы немало потрудиться, чтобы избавиться от неизбежного хвоста, который местная ФСБ установила бы за известным дипломатом, направляющимся в Мурманск из столицы и ускользающим от любого законного бизнеса, который завел его так далеко на север. Они продолжали продавать, и дождь усилился, и туман низко опустился над квартирами, и покупатели приходили и уходили, а клочок бумаги был скомкан в кармане Тимофея... Он сделал бы то, о чем его просили, но только за обещанные деньги.

Он не мог видеть Жукова, но знал, что тот был близко. Он не мог слышать Жукова, но полагал, что за ним наблюдают.

Он был в задней части своей хижины, где копал и рыхлил скудную почву, чтобы посадить летние овощи. У него росли картофель, морковь и капуста. Рядом с хижиной росли густые карликовые березки, и он должен был разглядеть существо размером с медведя. И было достаточно упавших веток и сухих листьев, чтобы отметить, куда он переместился.

Яша был не из тех, кого легко вывести из себя.

По образованию он был военным. Сейчас ему было за шестьдесят, и ранение, полученное в Кандагаре, на юге Афганистана, лишило его способности бегать. Он научился покачивать бедрами, сгибать спину и нестись на большой скорости. Уродливый, но эффективный, и то, что имело для него значение, не имело ничего общего с плацем, а все, что имело отношение к степени маневренности. У него болела нога, но он смирился с уровнем боли и был благодарен, что его собственная раздробленная мышца причинила ему меньше мучений, чем если бы проволока глубоко впилась в ногу Жукова. Он мог принимать боль. В середине зимы сломался зуб, и боль разлилась реками, и это было, когда дорогу завалило снегом, поэтому он удалил культю зуба и его корень парой старых плоскогубцев и выжил. Боль, которую он понимал и рассчитывал с ней справиться, но его беспокоило скрытое присутствие медведя. Джаша так и не установил, настолько, чтобы позволить себе вольность, считает ли существо его благодетелем или врагом. Он забросил свою огородную грядку.

Он стоял у двери своей каюты, напрягал зрение, слух. Старый пес лежал на подстилке из мешковины... Он увидел мешки возле магазина в Мурманске, сложенные в корзину, и подумал, что им можно найти применение, выбрал пару, бросил их в свой пикап и уехал; почувствовав угрызения совести, заплатил за них во время своего следующего визита в город. Яша был сбитым с толку человеком, и иногда он посмеивался при мысли об этом - не в тот день. Собака была слишком стара, чтобы сопровождать его, когда он целый день охотился, охотился на песца или рысь, но она охраняла его хижину. Собака зарычала. Не громкий, но мягкий, как будто вспыхнула лампочка, сигнализирующая о тревоге. Злоумышленник был близко. Он был встревожен. Джаша сталкивался в бою со свирепыми соплеменниками, но они всегда проявляли себя, подходя ближе, ожидая смертельного выстрела или, что было бы лучше для них, возможности взять пленника. Собака оскалила зубы и низко опустилась на свою кровать из мешковины.

Он хотел бы поговорить с медведем, с Жуковым... Что он знал о сражении, так это то, что следопыт следует за врагом и ждет признака слабости. У него была с собой винтовка: в последние несколько дней он привык брать оружие с собой, когда ходил копаться в своем саду, или убирать саженцы карликовой березы, или опорожнять ведро, которым пользовался в хижине. Он вошел внутрь. Через два дня у него была назначена встреча в городе для продажи шкурок, теперь уже хорошо высушенных, и голов двух лисиц, за которые можно было получить хорошую цену, и ему пришлось бы оставить собаку на несколько часов на произвол судьбы.

Яша закрыл и забаррикадировал за собой дверь каюты, используя стол и стул. Дождь ритмично капал с крыши и запотевал на оконных стеклах. Он сидел в своем кресле лицом к двери, держа винтовку на коленях. Собака, старый и бесценный друг, слезла с мешковины и уселась рядом с его коленом. Он ничего не слышал и ничего не видел. Его страх, казалось, пристыдил его.

Ей сказали стоять на ступеньках отеля. Вечер клонился к закату, и облака за ее спиной касались морского горизонта, а ветер приносил легкий дождь. Несмотря на разгар лета, некоторые проезжающие машины включили фары, и асфальтовое покрытие заблестело. Мужчина, которого она встретила в Гамбурге, встретил ее в аэропорту, снова сказал ей, что она должна называть его "Живодер", делил с ней такси, забронировал ей на одну ночь номер в отеле на берегу и дальше от гавани. Он стоял близко к девушке, но позади нее, был бы в тени. В середине дня женщина из консульства пришла в бар на Ростокер Штрассе, заплатила владельцу за потраченное время и отвезла ее на рейс через Копенгаген и далее на этот край континентальной Европы. Она могла бы отказаться, но не сделала этого. Он, Живодер, сказал ей, что это путешествие, за которое он тихим голосом поблагодарил ее, было последним разом, когда она была вовлечена в дело возмездия...

Она бы никогда не забыла. Она слышала, как люди обсуждали смерть, говорили о тяжелой утрате, когда они ждали, когда им принесут еду или напитки в баре. Обычно они говорили о том, чтобы "двигаться дальше" и "оставить все это позади". Они не были там, где была она. Отказаться приехать, по мнению Файзы, было бы предательством по отношению к деревне, частью которой она когда-то была. Она видела его. Впервые, единственный раз, почувствовала слабость в ногах и, казалось, дрожала теплым вечером. Он шел хорошо, и она подумала, что он чужой в этом месте, и он один раз оглянулся назад и женщина - с широкими бедрами, в узких брюках и с татуировкой на руке в свете уличного фонаря - махнула ему рукой вперед. Казалась такой же манипулируемой, как и она сама. Одетый неброско, он осторожно двинулся вперед и достиг дальней стороны улицы. Никакого движения, которое могло бы его задержать, но он посмотрел в обе стороны, как будто это было обычным делом, необходимым или нет, всегда осторожным, и пересек улицу - так бы ему сказали, а затем поднял глаза и оказался перед ступеньками, ведущими ко входу в отель. Узнал ее ... Где они были и что у них было общего. Конечно, он узнал ее. Он покачнулся на ногах, поколебался и поднялся по ступеньке к ней. Ей сказали, что она увидится с ним, и спросили, почему ее привезли на такое большое расстояние из Гамбурга. Живодер сказал: "Это для того, чтобы подбодрить его, моя дорогая, просто так. Поощряйте его ".

Обнять ее, поцеловать, пожать ей руку, неловко постоять перед ней. Варианты, с которыми столкнулся Газ. Вспомнил, как это было в последний день, все те часы, что он был с ней - и вспомнил также, как это было, когда он был в укрытии, а она подошла совсем близко со своими собаками и козами, и между ними не было сказано ни слова. Он был в комнате на конспиративной квартире, он лежал на кровати и смотрел в потолок, и не спал, и снова и снова пытался запомнить все, что ему показали... Он не думал об Эгги. Он также не думал о садах и домах, куда его записали на работу. Он также не подумал о мельнице слухов, которая перемалывала бы Вестрей вдоль и поперек, и думал, что его жизнь там уже сломана. Кукловодом был Живодер... Гэз увидел его стоящим в темноте сбоку от входа в отель и за пределами света внутреннего освещения. Он увидел шрам на ее подбородке, где кожа отошла назад, куда теперь нервно водил ее палец. Он стоял перед ней. Он подумал, что она постарела, ее кожа потеряла большую часть своего блеска, а глаза были тусклыми. Он протянул руку. Один его палец соединился с одним из ее. Каждый палец зацепился, чтобы они не разошлись.

Она сказала: "Ты едешь в Мурманск, где он находится".

"Да".

"Где находится русский офицер".

"Да".

"Он мог бы все остановить".

"Мог бы, наверное... решил не делать этого ".

"Меня привели сюда, чтобы "подбодрить" вас".

"Это то, что они делают - они верят, что если меня поощрять, то у меня все получится лучше".

"Чем вы занимаетесь в Мурманске?"

"Предполагается, что я должен наблюдать за офисом ФСБ в Мурманске. Чтобы увидеть его. Следовать за ним. Узнать его домашний и рабочий график. Затем я выхожу ".

"Закончил? Увидеть его, подойти к нему близко? Тогда, выходи?"

"Это то, что мне сказали сделать".

"Вы идентифицируете его там, где, по его мнению, он в безопасности. Ты можешь оказаться рядом с ним. Вы можете застрелить его, задушить, пырнуть ножом, бить прутом по черепу, пока он не сломается. Не убивать его?"

"Нет".

"Ты помнишь это?"

"Да. Очень хорошо. Убивать - не мое дело ".

"Ты солдат..."

"Был солдатом. Не сейчас."

"Ты поможешь убивать?"

"Я не знаю, что задумано. Возможно, других будут использовать для убийства. Возможно, из моей информации."

"Ты не убьешь его? Только помочь убить его? Должен ли я пойти с тобой? Я мог бы убить его. Своими руками, с пистолетом... Ты видел его, видел, что он сделал."

"Я просто делаю свою работу", - сказал он категорично.

"Надеюсь, я призываю вас "делать свою работу"".

Она отвернулась. Румянец вернулся на ее лицо и свет в ее глазах, и он подумал, что ее взгляд опустошил его и был предназначен для этого. Гэз прикусил губу. Она вошла в фойе отеля, и Нэкер вышел из тени и бесстрастно посмотрел на него. Он думал, что его слова были жалкими. Женщина, Фи, позвала из-за его спины. Он спустился по ступенькам и перешел дорогу, и, возможно, его сбили, потому что он не смотрел в ту сторону, и его оглушил гудок, а у нее было суровое лицо, и она ничего не сказала, и они вместе поднялись на холм к конспиративной квартире. Он предположил, что его "ободрили", и на следующий день он пересечет границу и все время будет помнить, что он видел в тот день.

Глава 6

Они были припаркованы на полном приводе. Газ был сзади.

Одежда, которая была на нем, была дана ему тем утром. Снаряжение для бега по пересеченной местности и его собственные ботинки, а также завтрак, приготовленный Фи, и единственная чашка чая... Ему снова показали на экране ноутбука границу и ее внутренние районы, снятые камерой беспилотника.

Они были глубоко в сосновом лесу. За рулем был норвежец, его имя не называлось, и Газ предположил, что он из их подразделения пограничного контроля, которого подключили для поездки и для того, чтобы дать совет. Фи сидела рядом с водителем. Живодер был рядом с Газом. Газ предположил, что девушка, Файза, теперь была лишним багажом. Они, вероятно, положили бы ей в сумочку несколько банкнот на такси до аэропорта, и она бы уже успела на рейс на юг, а затем на пересадку в Гамбурге. Ее работой было надувать Газа: она успешно с этим справлялась. Он плохо спал, но не мог вспомнить, когда в последний раз он спал хорошо - возможно, это была последняя ночь перед развертыванием в направлении деревни Дейр аль-Сиярки более двух лет назад.

Тогда он спал хорошо, не знал, что обрушится на него в следующие часы, с "ясного голубого неба", неожиданно и откуда взялись все плохие времена. Он с нетерпением ждал встречи с девушкой - без имени, без разговоров, со стадом коз и двумя собаками - и с тем, как она играет в молчаливую игру с приподнятой бровью, острым светом в глазах и делится своим секретом. Другая девушка на ступеньках отеля, привезенная в Киркенес с особой задачей придать ему твердость. Армейские люди называли это "моральными устоями" - он должен был быть сильным, надежным, и они рассчитывали, что она сможет закалить его. Ничего о том, как он сидел с ней и спрашивал, как у нее дела, какой была ее жизнь, вернется ли она когда-нибудь обратно? Только она, читающая ему лекцию об ограничениях, применимых к любому солдату, капралу, сержанту или офицеру в подразделении, специализирующемся на разведке. Остался неприятный привкус, кислый, и должен был быть лучше из-за того, где они были и что они видели.

Беспилотник, конечно, не пересекал границу. Ему показали забор с возвышения, он мог видеть, где были расчищены сосны, и вспаханную полосу, где будут видны следы, и дорожку из щебня, которая была еще в 100 ярдах назад и использовалась патрульными машинами. Норвежец сказал, как часто они приходили, и развернул карту, на которой были отмечены дуги камеры, и он указал на участок, где изгиб забора оставлял мертвую зону... небольшой длины, но с проводами-тумблерами. Рядом с норвежцем лежал прозрачный пластиковый пакет с прядями шерсти животных. Он говорил тихо, никогда не глядя на Гэза, как будто его вид мог осквернить: он был бы просто еще одним из пехотинцев, которых собрал Живодер. Они находились на северном участке границы, и им объяснили, что дальше на юг граница сначала проходила по центру реки, а затем на полпути пересекала широкое озеро, размером с внутреннее море. То, что их интересовало, отмеченное красной полосой, находилось за пределами видимости ближайших сторожевых вышек. Газ не стал запрашивать разведданные, которые привез норвежец: как недавно была обследована длина провода, как давно были зарегистрированы схемы патрулирования, использовалось ли это местоположение ранее? Пришлось принять это на веру.

Его спросили, не хочет ли он размять ноги. Живодер предположил, что да, он уже открыл дверь автомобиля.

То, что Газ ненавидел: заключительная беседа перед миссией, когда ведьмак рассказывал им всем, как это важно, какие изменения это может иметь. Он стоял на краю поляны, и они должны были быть в 100 ярдах от пограничного забора, который был защищен сосновым лесом, где не пели птицы.

Живодер был близок к этому. "Я видел, как ты вздрогнул. Не волнуйтесь, вы не получите портрет нашего монарха или флаг Союза, и как мы все зависим от вас. Воспринимайте это как прочитанное. Что имеет значение, так это мои заверения. Мы не отправляем вас на улицу с голой задницей. Мы сделали все, что могли, и это хорошо, чтобы обеспечить вам планирование и поддержку, которых вы заслуживаете. Почему ты? Ты единственный, кто у нас есть в качестве актива, обладающий знаниями и качествами, чтобы делать то, о чем нас просят. Перебивай меня в любой момент, когда захочешь ..."

Газ ни о чем не спрашивал, занятый запоминанием того, что ему сказали. Он покачал головой. Дождь прекратился, тучи разошлись, а ветер стих. Собирались мухи.

"... У нас была семья спящих в Мурманске. Был там всегда. Кодовое слово Бесподобный , так назывался военный корабль королевского флота, проводивший арктические конвои, и моряк зашел в порт, пробрался на берег во время затемнения, перебил ногу. Он так и не вернулся, но до его товарищей по другому конвою дошли слухи, что "она сама" была в доках с маленьким сверточком, полностью завернутым, и нуждалась в отце, которого можно было бы показать... Немного небылиц, но двадцать лет спустя люди из разведки пронюхали об этой истории, и было проведено кое-какое расследование, умная штука, и девушка была идентифицирована, и ее маленький ублюдок, и они были подписаны. Хорошие люди и храбрецы, потому что им грозила жалкая смерть, если бы их поймали после того, как они забрали наш шиллинг. Да, мы им заплатили. Деньги на счет поступают каждый квартал, и они прозябают на Нормандских островах, а они спят, спят спокойно, и их никто не беспокоит. Передавался из поколения в поколение, и контакт с ними осуществляется через посольство Италии в Москве и сотрудника SISMI. У нас нет оснований полагать, что семья не восприимчива к тому, чтобы ее разбудили. Мы считаем их надежными, трудолюбивыми, любящими этот банковский счет, на котором накапливается их богатство, хотя оно еще и не тронуто. Контакт заверил их, что за эту работу полагается существенный бонус. Они встречаются с вами в назначенной им точке встречи. Вам придется пройти путь, чтобы добраться туда, но у вас есть все необходимые навыки для достижения этого. Они доставляют вас в Мурманск. Вы будете размещены в непосредственной близости от здания ФСБ на проспекте Ленина. Сыграй это так, как ты хочешь, Газ... Опознайте его, проследите за ним, майором, установите его место жительства, и это в значительной степени все. Остальное вы предоставляете нам. Запихни это себе в глотку, Гэз - и я не просто призываю тебя пройти лишнюю милю, пойми это ... "

Сказать было нечего, он слушал.

"Это было военное преступление. Это была работа для Международного суда. Это был признак, установленный цивилизованным миром, что такое поведение неприемлемо. Военные преступления применимы только к команде, которая проигрывает. Они не проиграли, они выиграли. Они сравняли страну с землей, вырезали оппозицию и травили их газом, хлопали в ладоши и приветствовали День Победы в Сирии, а прокурора не было видно. Они победили. За исключением того, что мы, некомбатанты, видим это не совсем в таком свете и у нас есть свой собственный финал, который принесет удовлетворение тем немногим, кто выжил. Эта храбрая и довольно привлекательная девушка - та, кто, я надеюсь, почувствует некоторое удовлетворение, как и другие, кто выжил. Делаем ли мы это, Газ, потому что нам нравится дарить комфорт и любовь жертвам с щедростью, основанной на мести? Не совсем. Речь идет о приобретении друзей и союзников и о том, чтобы они были у нас в долгу, и таким образом мы процветаем. Как я уже сказал, остальное вы предоставляете нам, и не забивайте свою хорошенькую головку тем, что влечет за собой остальное. Запомни его для нас, Газ, как ты раньше отмечал снайперов или удары беспилотников. Дай нам возможность закончить это, Газ. Я думаю, Фи принесла термос с кофе и, вероятно, немного печенья."

Живодер отступил назад. Не тот человек, который регулярно поздравлял себя. Его выслушали, он был услышан. Это была его привычная речь накануне миссии, в последние часы перед тем, как человеку угрожала опасность. Небольшие вариации, но проделанные много раз. Ранее в своей жизни он останавливался недалеко от границы и наблюдал, как его агент перелезал через забор, или под ним, или через него. Или видела его в зале вылета в аэропорту. Или был на платформе, когда ночной поезд тронулся, его мужчина устраивался на сиденье и быстро прокручивал в уме детали о легенде, истории из жизни, которой его снабдили. Было несколько мужчин и одна женщина, которые верили, что у них хватит силы воли изменить свое решение в конце дня, отступить и сказать ему в лицо, что они больше не готовы идти, хотят уйти. Ни один из них не увенчался успехом. Он высмеивал их, превозносил до глубины души, использовал поэзию вдохновения, угрожал... Довольно значительный арсенал налоговых расследований, потеря работы, последствия, которые были жестокими и которые он не побоялся бы использовать. Они все ушли... некоторые даже вернулись.

Он редко задерживался в прошлом, просто быстрый калейдоскоп лиц, которые, казалось, размывали образ Гэза перед ним. Было достаточно тех, кто смело шел вперед, слыша его тихие ободряющие трели в своих головах. Некоторые умерли за пределами досягаемости помощи, испытав насилие в камерах для допросов, некоторые отправились в исправительные колонии, а некоторые вышли сломленными личностями, но Живодер мог утешать себя тем, что цель всегда оправдывала средства. Пара пропала в Иране и трое в Дамаск- адские дыры, но подавляющее большинство перешло на территорию Российской Федерации. По его опыту, люди, которых он послал, демонстрировали уверенность. Были те, кто был предателями своего собственного режима, кто ненавидел его или стремился принять деньги живодеров, офицеры разведки или ученые, один из военного генерального штаба. И некоторые, кто работал на телефонных станциях или в центральном банке. Кто-то искренне сказал бы ему: "Думаю, я сделал достаточно ..." Он отвечал с полной искренностью, что их безопасность была его первостепенной заботой и "... еще один раз, друг, всего один раз, а потом мы закончим на этом..." Они все так делали, и за Круглым столом всегда был момент размышления, когда говорили о новой жертве, наступала пауза в смехе и сплетнях и поднимался бокал. И жизнь продолжалась. Его рука была в кармане, а пальцы играли монетами - фунтами стерлингов, евро и норвежскими кронами - и они остановились на той, которую Мод украла у Стены. Ему понравилась эта мысль, быть пиктом или кантабрийцем, раскрашенным ватой, не носить костюм и непромокаемую маску для защиты от перемены погоды и подталкивать людей вперед к этой великой стене или простому забору, и все это в интересах высшего блага.

"Нужно убить еще немного времени, и я рассчитываю на то, что у Фи будет эта фляжка и эти бисквиты... тогда я оставлю вас с ней и нашим хорошим и компетентным местным коллегой. Просто нужно вернуться в город, свести концы с концами... Увидимся, когда ты вернешься... Во-первых, немного кофе."

Он всегда сводил концы с концами, оставлял все в порядке; Живодер верил в ценность опрятности. Монета была у него между пальцев, и в тот вечер он мог попросить одну из девушек почистить ее.

"Мы будем скучать по вам, майор, очень скучать".

Многие повторили это, все лживые ублюдки: он знал, что большинство из них хотели бы, чтобы он ушел. Он олицетворял силу и влияние, превосходящие уровень, которого они могли достичь или о котором мечтали.

"Поздравляю с вашим новым назначением, майор, нам повезло, что вы здесь".

В Мурманске было прекрасное новое здание штаб-квартиры, но это была глухомань, и те, кто хотел получить повышение, хотели бы побыстрее убраться отсюда. Только идиот хотел бы быть здесь, в этом городе, где в течение шести недель летом не было темноты, и в течение шести недель зимой не было восхода солнца. Его мать дважды ездила на север за те двадцать три месяца, что он проработал там, и он видел, как сияние покинуло ее лицо и она, казалось, съежилась на ветру. Каждый раз дождь лил не переставая. Показать ей было нечего, и она заметила, стоя у подножия памятника Алеше, что предпочла бы открытку с изображением этого места, чем увидеть все своими глазами.

"Мы надеемся, что у вас останутся приятные воспоминания об этом городе, о нас, майор, и вы будете хорошо вспоминать нас, и мы надеемся, что вы будете хорошо отзываться о нас и нашей работе в Москве".

В столице были прекрасные возможности для шоппинга, стоящая работа и шанс сосредоточить свой взгляд на лицах беспокойных мужчин, над которыми он осуществлял контроль. И статус. И регулярный шанс придумать предлог, чтобы бесплатно слетать в Сочи, где всегда была свободная вилла или квартира, принадлежащие другу его отца. Бригадный генерал так и не пришел к нему повидаться. Его отец не доверял военно-морскому флоту, был военным, не интересовался делами Северного флота. И работа, связанная с наркотической зависимостью в город вряд ли привлек бы внимание его отца, равно как и что-либо, связанное с так называемым "зеленым лобби", которое бесконечно жаловалось на предполагаемый сброс ядерных отходов со списанных подводных лодок. Он надеялся, что ему больше никогда не придется иметь дело с проблемами безопасности, связанными с границей, или с наблюдением за иностранными дипломатами и случайными туристами, или с трудными отношениями с людьми из службы безопасности военно-морского флота, высокомерной толпой. Его отец послал двух надзирателей, которые жили в соседнем квартале, и они возили его по округе и приставили к нему неупорядоченную охрану.

"Для нас большая честь работать с вами, майор, и наша благодарность за ваше понимание".

Он вышел бы за дверь, и его стол был бы очищен, а жесткий диск его компьютера очищен от его собственной работы, и вскоре ноги нового человека оказались бы под столом.

"Ваша замена, майор, была здесь позавчера. Казался эффективным и заинтересованным в своей работе. Жена и двое детей, и я с нетерпением жду наших зимних видов спорта ".

Он ни разу не оглянулся назад, когда Микки и Борис ехали с ним в аэропорт, а его немногочисленные личные вещи были бы упакованы и отправились бы на юг поездом. У главного входа не было собрания коллег, чтобы проводить его. Большинство из тех, кто служил в Мурманске, мечтали о пожизненной синекуре и о том, чтобы заработать достаточно денег, чтобы купить квартиру без ипотеки между железнодорожным вокзалом и проспектом. Был бы рад разобраться с историей эко-людей, которые пытались подать иски против правительства и нуждались в предупреждении. Он мог бы попросить мальчиков припарковать его служебный транспорт за зданием, где находился тюремный блок и где закрытый двор и высокие ворота препятствовали осмотру. Лаврентий предпочитал использовать парадный вход, ограниченное пространство для старших офицеров, чтобы заявить о своей важности.

Он сидел один в своей комнате. Почтенная женщина, которая печатала для него, находилась в приемной, дверь между ними была закрыта. Когда он впервые приехал в Мурманск, та же женщина ухитрилась подразнить его в столовой для персонала; рядом с ней сидела девушка лет двадцати с небольшим, племянница его помощника, и знакомство было откровенным. Он, едва ли из вежливости, отказался от этого. Покраснел, указал, что в Москве есть значимый "другой". Это была жалкая ложь... Его телефон не звонил, электронные письма ему больше не копировались, и в комнате не было ничего личного, за исключением последний предмет в комнате, который он забрал бы с собой. На монохромной фотографии, увеличенной и обрамленной эффектом состаренного сусального золота, которого было трудно добиться в Мурманске, его отец, президент, улыбающийся рядом с барбекю, стоит перед ним. Лаврентий никогда не упоминал об этом случае и его не было на фотографии, но все в здании на Проспекте знали бы о фотографии, и его помощник распространил бы об этом слух. Он снимал фотографию на следующий день, и она отправлялась в футляры для отправки на юг...

Его отец позвонил ему. Не очень приятный звонок. Холодный, обрезанный, требующий объяснения, почему приезжему человеку, у которого была возможность разрабатывать месторождения полезных ископаемых и нефти, не предоставили крышу. Он бушевал, его отец был резок в своей критике. Ситуация с евреем должна была быть исправлена, как только он вернется в Москву, и это не подлежало обсуждению. Этой ночью он снова будет плохо спать. Его помощник подготовил краткие обзоры текущих дел, расследований, над которыми он работал, и на следующий день он встретится со своим преемником и будет освобожден от своих обязанностей.

Он уставился на стол, затем на пустой экран, затем на закрытую дверь - и не мог забыть того, что он видел, что он сделал. Никто в здании штаб-квартиры не будет скучать по нему, когда он уйдет, и одиночество раздавило его.

Он сполз с дивана-кровати и плюхнулся на ковер рядом с ним, и его локоть задел бутылку и опрокинул ее ... В жизни проснувшегося спящего начался еще один день.

В квартире было тихо. За соседней дверью, через тонкую стену, играла музыка, но дети ушли на весь день и выключили радио и телевизор, и он не слышал их, когда они вышли из единственной спальни, его спальни, и взяли всю еду, которая была в старом холодильнике. У них было достаточно денег, потому что одна была воровкой, а другая - шлюхой, и обе были преступницами, но они не купили новый или даже отремонтированный холодильник. Он жил на те крохи, которые они ему давали, и большая часть его денег уходила на дешевую выпивку. Он был худым и изможденным и мечтал стать еще худее, с еще более осунувшимся лицом и со свисающей с костей кожей. В его сне он тащился в шеренге других зеков, одетый в тонкую униформу заключенных, почти умирающий от голода, выкашливающий половину своих кишок и заклейменный как человек, который предал свою страну.

Он мало заботился о своем сыне и еще меньше о девушке своего сына. Его жена давно ушла, родила единственного ребенка, которого назвали Тимофей, что означало "Почитающий Бога", и оставила его воспитывать отродье. И его сестры ушли. Любой, у кого есть мозги, уехал из Мурманска. Он остался и несколько его собутыльников; он любил их, но никогда не говорил им, никогда не упоминал о банковском счете за границей или о кодовом слове "Бесподобный" . Он боялся, что может раскрыть свой секрет, когда напьется, помочившись на стену рядом с ними... Он отправился бы в лагерь для военнопленных до конца своих дней, если бы его поймали как врага государства, гнил бы там и умер там. Он ненавидел своего сына, но не мог пить без денег, которые давал ему сын. Ненавидел девушку, которая иногда выходила из спальни - голая - и расхаживала перед ним, когда он лежал на диване-кровати, выставляя напоказ свои сиськи и задницу, ненавидел ее. Он не мылся. Не ел, опрокинул бутылку, и ее содержимое выплеснулось на ковер.

По телевидению показывали фильмы о мужчинах и женщинах из ФСБ, когда они выходили из тени и застигали предателей врасплох, надевали на них наручники и засовывали в машины. Телевидение показывало фильмы о предателях в судах, в клетке и перед лицом правосудия. Фильмы ясно показали, что ФСБ всегда ловила шпионов, предателей. Это было по телевизору.

Он сообщил бы о предательстве. Он бы спас себя. Он пошел бы в город, на проспект, нашел бы офицера, рассказал бы ему о визите итальянца, подчеркнул бы свою собственную лояльность - не отправился бы в исправительную колонию в тундре, и был бы вознагражден, и выпил бы - и получил бы обратно свою собственную кровать. Он оделся в то, что носил большую часть недели, и допил то, что осталось в его опрокинутой бутылке. Он бы спас себя.

Дети ждали у стадиона "Строитель", где играли в хоккей, матчи юниорской лиги.

В жизни Тимофея и Наташи идти на стадион и ждать там было таким же опасным временем, как и любое другое. Свобода на острие ножа, потому что это был единственный случай, когда они не были главными; они были там, потому что им сказали быть. Стадион по причине, которую никто из них не мог объяснить, был местом, выбранным чеченскими парнями из Санкт-Петербурга, которые приехали в Мурманск со свежими припасами: у них был лучший продукт. Они были надежны, их цены были постоянными, они заботились о своей безопасности. Дикие, маленькие и смуглые, выходцы с Кавказа, их жестокость и брутальность не имели себе равных. Говорили, что даже банды в Санкт-Петербурге и Москве нервничали из-за чеченцев. Они ждали.

Время плыло. Продукт, который чеченцы привезли в Мурманск, был лучшим на рынке. У Тимофея и Наташи были свои постоянные клиенты. Никогда не было жалоб на качество среза, никогда не было обвинений в том, что сорняк был дополнен мелкими опилками, домашней мукой или высушенными черенками травы. Если чеченцы в своем большом черном фургоне с окнами для уединения опаздывали, то дети не жаловались. Оскорблять путешествующих поставщиков или настраивать их против себя может привести к плохим последствиям. Только сумасшедший стал бы шутить с чеченцами. IT таков был мир, в котором они жили, но во время медленного приготовления к сексу прошлой ночью, пока старый идиот кряхтел, вздыхал и ругался в гостиной и не мог уснуть, они пробормотали, что будут делать с деньгами, размещенными на счете в иностранном банке, и что они будут увеличены в качестве вознаграждения за услуги, которые они будут предоставлять в качестве "спящих". Они рассматривали курорты Красного моря, итальянское побережье или Коста-Рику. Тимофей носил толстую пачку банкнот в заднем кармане, у нее еще больше было в сумке через плечо. Это было важнее, чем то, где они обещали быть позже в тот же день; они были на месте и с деньгами, ожидая прибытия чеченцев, а также полиции.

Они сидели в Fiat 500, курили и разговаривали, и она уткнулась носом в его шею, а его рука лежала на ее бедре, и они смотрели в зеркало и на дорогу за парковкой. Может быть, прошептала Наташа, позже представится возможность приобрести новые колеса, что-то большее и комфортабельное, чем у Fiat. Они были только друг у друга, никому другому на них было наплевать. Его отец был пьяницей и ... ее отец был мертв и лежал в могиле позорного самоубийцы.

Она редко рассказывала историю о том, как гибель "Курска" убила ее собственного отца, оказавшегося в безопасности на суше, когда взрыв разнес подводную лодку на части. Он был в объятиях своей девушки и не включил сигнализацию, был в тепле постели, когда августовским утром команда, спотыкаясь, вышла из квартир в закрытом военно-морском городке Видяево и направилась к автобусам, которые должны были отвезти их к причалу, где была пришвартована подводная лодка. Какой-то сосуд. Высотой с четвертый этаж здания, в котором она теперь жила с Тимофеем, и длиной с два футбольных поля, и они рано отплыли со своими ракетами Shipwreck, Starfish и Stallion на учения в Баренцевом море, как будто враг - силы НАТО - были мишенями." первыми, они совершили атаку, используя торпеду весом в пять тонн, которая приводилась в действие пропеллентом из перекиси водорода H2 02... Она знала каждую деталь того, что произошло. В тот момент, когда ее отец потягивался, зевая, размышляя о великолепии траха, которым он наслаждался, эта торпеда взорвалась. "Курск" затонул, его корпус был пробит. Ее отец и его девушка, которая впоследствии станет матерью Наташи, не узнали о "Курске Потеря на несколько часов. Он бы сослался на грипп, а телефонов для младшей команды не было, поэтому он не мог позвонить, сказавшись больным. Ее отец, после того как по гарнизонному городку поползли упорные слухи, понял, что все его друзья, коллеги, мальчики, с которыми он смеялся, шутил, выпивал, были мертвы. Он выжил, потому что трахнул эту девушку. Он взял кусок веревки, подошел к краю периметра и повесился. Наташа в некотором роде умела выживать, и благодаря Тимофею ей удавалось оставаться сильной. И в то утро, если они были нетерпеливы, если они срывались из-за того, что контакт запаздывал, то у них никогда больше не было возможности торговать с чеченцами, и они могли заплатить высокую цену за свое неуважение - поэтому они ждали.

Газ сидел в автомобиле с закрытыми глазами и неподвижным телом и использовал известные техники расслабления. Кто-то похлопал его по руке. Норвежец, чтобы увидеть его в пути. Газ не жаловался ни на то, что он не видел Живодера, ни на то, что Фи стоял в стороне, наполовину скрытый деревьями, не разговаривал и не махал рукой. Никто в полку, собирающийся подняться по трапу "Чинука" или вскарабкаться в машину спецназа и отправиться в сторону острого места, не хотел пустых разговоров, которые мешали сосредоточиться. Он повесил маленький рюкзак на плечо. В его сумке была смена одежды, но теперь он был в боевой и камуфляжной форме, а его единственным оружием были светошумовая граната, перцовый баллончик и одна дымовая шашка. Его одежда была продезинфицирована, все этикетки удалены, и - в случае поимки - он должен был держать рот на замке в течение тридцати шести часов, что дало бы время для того, что, как он знал, было похоронено, замаскировано. Было сказано, что в течение тридцати шести часов, если вы где-нибудь наткнетесь на патруль, здесь, в Сирии или в провинции, похитители осознают важность того, кто у них в руках. После тридцати шести... не стоит об этом думать, и то, что он нес, предназначалось для побега, создавая отвлекающий маневр и хаос, а бутылку можно было разбить и убежать. Но это тоже была мякина.

Норвежец был старше Газа - с проседью в бороде, коротко подстриженными волосами, стройный, высокий и подтянутый. Он шел впереди, неся маленький пластиковый пакет, в котором была шерсть животного. Гэз не обернулся, чтобы посмотреть, смотрели ли ему вслед Живодер и Фи, как он уходит. Когда они тренировались на передовой оперативной базе в Сирии и на той же самой в Афганистане, шестерки всегда оставались в стороне, и контакты доставлялись к ним в безопасное место. Он предположил, что Кнакер, согласно их книгам, был признанным экспертом по России, но готов был поспорить, что он никогда там не был. Возможно , смотрел через местность и на сторожевые башни, мог вглядываться через мощные линзы в простор верхушек деревьев, мог наблюдать за удаляющимися машинами в движении... "Шестерки" должны были оставаться в безопасности.

Тихим голосом, едва ли громче шума ветра в листьях и на ветвях сосен, норвежец объяснил, почему он носил шерсть животного и почему у него был с собой квадратный метр толстой кожи. Для Газа это имело смысл. Они были на краю полосы деревьев. Забор был в тридцати ярдах открытой местности перед ним. Норвежец держал его за руку, как будто не хотел, чтобы он атаковал, до тех пор, пока его не толкнули вперед. Из-под пальто он достал два металлических диска, каждый размером с большую летающую тарелку.

"Я больше не увижу тебя, друг, но я желаю тебе всего наилучшего. Правильно, что вы пришли другим путем, потому что это ценное место, и им не следует злоупотреблять. Ты как медведь. Медведь не признает политических барьеров. Подходит к нему, оценивает, скрещивает, и у него крепкая шерсть, которая защищает его. Мы считаем, что знаем схему патрулирования и что сейчас подходящее время. Ты переходишь. Ты бежишь после того, как вернул мне то, что принадлежит мне, и ты не останавливаешься. Вы переходите патрульную трассу, затем направо и увидите довольно высокое дерево, убитое ударом молнии. За ним, в низине, находится небольшое озеро. Вы пойдете по левой стороне и увидите звериную тропу, которая поворачивает направо, и вы пойдете по ней, и вы выйдете на дорогу. Это главная магистраль из Киркенеса в Мурманск. На дальней стороне, спускаясь с небольшого холма, есть место для пикника, стоянка за деревьями. Раньше там были скамейки, когда идея заключалась в развитии трансграничных отношений и создании дружественного места для русских и норвежцев, где они могли остановиться, пописать, поесть, а затем ехать дальше. Сейчас это не используется, потому что отношения изменились, изменились значительно. Ты не жди там милосердия, друг, но именно там ты встретишь своих людей. Я желаю тебе всего наилучшего. Ты готов?"

"Готов".

Норвежец взглянул на часы, выпрямился, прислушался. Гэз слышал только легкий стук дождя и шум ветра в верхушках деревьев, ему передали лист твердой кожи, он тяжело вздохнул и задумался. Затем, без всяких церемоний, его толкнули в плечо, и он пошел вперед, споткнулся, восстановил равновесие ... и понял, что он на войне, скромный солдат, которого можно отрицать, бредущий к пограничному барьеру. Несколько шагов, и забор был перед ним. Идеалом его бывшего подразделения было объединяться, наблюдать и отмечать, ускользать и сообщать. То, что было предпринято, было не его ответственность. Делал, как ему говорили, подчинялся приказам, и другим решать, как использовать предоставленную им информацию. Он не руководил ударом беспилотника и не прижимал снайперскую винтовку к плечу. Ему не нужно было смотреть в лица родственников или товарищей по оружию тех, чьи жизни были прерваны из-за разведки, в которой он был экспертом. Успокаивает? Иногда... То, за чем он часто прятался, было ширмой профессионализма. Как сейчас. Как будто идешь по открытой траве, густой и с пучками, и видишь нависающий над ним забор и колючую проволоку нити длиной до пояса, и среди них провода сигнализации тумблера, затем еще четыре стойки, затем короткие перекладины на каждой стойке, и к ним было прикреплено больше проводов, которые выступали на фут с каждой стороны. Бетонные столбы, удерживающие барьер, были прочными и недавно изготовленными. Видел это и видел вспаханную полосу за забором, где виднелись бы следы, и у него не было бы времени разглаживать грязь и утрачивать форму своих ботинок на земле. Затем след транспортного средства, и патрули будут предупреждены по проводам тумблера, затем убежище на линии деревьев... Нет времени рассматривать тонкости этики... Последняя мысль, но не об Эгги, не об Эгги, отправившейся с ним на пикник на краю утеса, а о девушке и ее лице со шрамами, которая пришла подбодрить его, и презрении в ее голосе, когда он объяснял свою роль, что он делал и чего не делал. Он перекинул лист твердой кожи через режущие кромки проволоки на вершине забора и прыгнул. Забор качнулся, и он замахал ногами.

Шипящий голос, настойчивый, позади него. "Иди. Продолжай идти ".

Они были выброшены из-за его спины. Выполнено мастерски, приземление не случайно, а в результате отработанного упражнения. На нетронутой вспаханной полосе лежали два металлических куска размером с обеденные тарелки.

Он приземлился. Забор был взломан, проволока ослабла и провисла. Профессионализм взыграл, как будто он и не отсутствовал два года, сидя в тени, мучаясь из-за своего прошлого. К этому времени сигналы тревоги должны были бы петь хором, а лампочки мигать. Он вытянул вперед правую ногу и поставил ботинок на ближайшую металлическую пластину и почувствовал, как она опускается, и наступил на вторую, и балансировал, и раскачивался, и приседал, и потянулся, чтобы поднять первую, и бросил ее, и увидел, как она пролетела далеко над покосившимся забором. Норвежец был на противоположной стороне о проволоке, освобождающей кожу, и начинающей выбрасывать волосы из его пластикового пакета, длинные и грубые. Гэз сделал последний шаг и оказался за вспаханной полосой, повернулся и нащупал вторую пластину, и смог увидеть, что оставленный ею отпечаток был отпечатком огромного зверя с вмятинами от когтей, которые уходили вниз на четверть дюйма. Умный и простой, и достаточно хорош для беглой проверки. Он перебросил вторую тарелку через забор, норвежец поспешил поднять ее и исчез. Позади остался покосившийся забор, следы бурой медвежьей шерсти, наколотой на шипы, а также отпечатки существа.

Газ убежал. Быстро направился к линии деревьев. Наклони голову, ища камни, на которые можно приземлиться, и скалу, где он не оставил бы следов. Продолжал бежать и повернул направо, как ему было сказано. Увидел дерево. Темный, голый, мертвый, он казался выжженным, как будто молния выжгла из него все соки и жизнь. Он направился к этому ... Пытался набраться сил, чтобы побороть нахлынувший страх. Отверг девушку с ее козами, и Эгги, которая была настроена спасти его, и даже Дебби, которая была хорошим ребенком и очень старалась, и которую он ударил. Он подумал о цели, офицере, который пришел в деревню.

Дельта Альфа Сьерра, шестой час

Тело на перекладине больше не брыкалось и не дергалось, просто вращалось по спирали.

Гэз был обучен наблюдать, смирился с тем, что жизнь ушла. Он наблюдал за солдатами, которые не были частью оцепления, за теми, кто рассыпался веером и начал обыскивать здания. Возможно, либо командир, либо его русский капитан отстали от графика, время ушло, а пример, который нужно было подать, еще не был закреплен. Войска подошли к группе детей, которые сидели, сгорбившись, с круглыми плечами, с завязанными головами, руки связаны за спиной. Пока иранцы не добрались до них, они не знали, будут ли они захвачены. Того, кто был в футболке, подняли и держали. На Газе были очки, и он узнал значок на его футболке мюнхенской "Баварии"; футболка была бы лучшим приобретением и прибыла бы в Сирию с посылками помощи из Германии: они не посылали своих сыновей сражаться в грязной войне на Ближнем Востоке, но были рады прислать футбольную футболку. Дети не знали, но Газ знал, куда их собираются отвезти. Он знал ... и девушка, вероятно, знала, и Газ потянулся вперед и вытянул руку достаточно далеко, чтобы взять ее за запястье, и крепко сжал.

Он ничего не сказал, как и она.

Что они увидели, так это то, что теперь через перекладину стойки ворот были перекинуты четыре веревки. Мужчина из Корпуса стражей исламской революции нес кувалду и колышки для палатки. Веревки имели петлю на коротком конце; после того, как их перекинули через перекладину, другой конец был прикреплен к колышку, который затем вбивали в почву. Еще больше стульев вынесли под дождь и ветер. У загнанных в угол женщин с маленькими детьми не были завязаны глаза, и они могли быть запуганы направленными винтовками во время первого убийства, но не дольше. Они начали свистеть и визжать, и звуки их голосов наполнили долину.

Тот, кто носил футболку мюнхенской "Баварии", ударился ногой, когда его несли. Газ предположил, что повязка с его глаз соскользнула. Парень увидел бы гол там, где он считал себя Левандовски из the village. Видел веревки и стулья, видел подвешенное тело, ноги, делающие медленные круги и переворачивающиеся, и увидел бы человека в капюшоне, который стоял рядом с командиром. Газ не смог бы сказать, что было лучше. Лучше покончить с этим, принять неизбежное, надеяться, что это будет быстро. Или лучше всего драться, выть и набрасываться, пытаться вырваться на свободу только для того, чтобы тебя ударили дубинкой и отвели на футбол забить гол и сесть на стул? У Гэза не было своего мнения, он ненавидел то, что видел, но не мог отвести взгляд и держал девушку за запястье. Если бы он мог, Гэз задушил бы ее, лег на нее сверху и повернул ее голову так, чтобы она ничего не видела, и заткнул ей уши, чтобы она ничего не слышала. Кордон из парней из милиции находился, возможно, в 100 метрах от него и, казалось, не интересовался группой коз, не увидел бы ни ее, ни ее собак. Если бы она накричала на них или встала и выкрикивала проклятия, тогда они подошли бы, рассыпавшись веером и карабкаясь на скорости, и у него не было бы возможности вырваться, а она была бы сбита. Для него это было бы хуже; попасть в плен было самым отвратительным кошмаром войск специального назначения. Если бы она пожертвовала своим прикрытием и выкрикивала оскорбления, она бы ничего не добилась. Он держал ее.

Парня в футболке с выцветшими на спине именем Левандовски и номером девять протащили мимо командира. Его руки были связаны, и его держали двое мужчин, которые тащили его к футбольному полю, его ноги, казалось, шатались и скользили под ним. Это могло быть притворством, а могло и несчастным случаем. Парень контролировал свои ноги и мог поворачиваться на одной и набрасываться на другую. У него была хорошая покупка... Уходить быстро или с боем? Газ не знал. Однажды в Лондондерри, в поместье Крегганов, на крыше заброшенного дома, у него было видел ребенка, которого мать привела на пустырь для наказания по коленной чашечке - его бы назвали антисоциальным, что могло означать вандализм, или могло означать, что он назвал местного силача "гребаной задницей", или могло означать воровство. Чуть больше, чем ребенок, и должен был получить пулю в коленные чашечки, со спины, и не сопротивлялся, просто лежал там и ждал, как будто его накачали наркотиками. Он бы никогда больше не сбежал. Тренер "Баварии кид" попал иранскому офицеру сбоку по щеке, и удар был достаточно сильным, чтобы свернуть мужчине шею и опрокинул его так, что он пошатнулся и, возможно, упал бы, если бы русский не схватил его, удерживая в вертикальном положении. Газ подумал, что это был достаточно мощный удар, чтобы расшатать зубы, возможно, даже повредить связки, удерживающие челюсть. Его держали, но они не держали его за ноги, и ему удалось нанести последний удар ногой и попасть офицеру в пах. Офицер ударил складным ножом, и боль была бы сильной. Умный? Может быть... Стоит ли это делать? Возможно. Командир скривился: никто не засмеялся, не так, как это сделали бы на поле для английского крикета. Может быть, парень не продумал это до конца, может быть, он не учел последствий, просто запустил fury в качестве ответа... последствия могли наступить в любом случае, и все, что он сделал, это ускорил их.

Все они были на стульях под перекладиной, и всем быстро накинули петли на шеи. Женщины и дети были окружены солдатами вплотную к ним, грудь к груди, и плевались, и их били прикладами винтовок, и шум был адский. Газ держал ее за запястье так крепко, что мог сломать кость, и она заскулила, как и собаки, тихо, но в отчаянии.

Раздался треск. Треск, похожий на винтовочный выстрел.

Резкий ветер донес до Гэза треск, и он прищурился, чтобы разглядеть, что издало звук, и увидел хаос, а затем суматошное движение между стойками ворот. Четверо мальчиков были подвешены к перекладине. Слишком большой вес. Стулья оттащили в сторону, перекладина хрустнула. Связанные дети падают, вокруг них ополченцы, а командир снова на ногах, ковыляет и жестикулирует. Они использовали штыки против связанных детей на земле, используя лезвия, как будто они расчищали неровную землю.

Газ думал, что это еще не все, что должно было произойти, что убийства только начались, и он не мог отвести взгляд. В смс ему было сказано стоять на своем... он был свидетелем и, следовательно, ценным. Не предполагалось, что команда спецназа, проложившая путь через глубину шторма, затем застрянет в перестрелке с подразделением Аль-Кудс. Он держал ее за запястье, и она не сопротивлялась ему, и он подумал, что его силы иссякли.

Если бы Элис разговаривала по телефону, когда эти трое предстали перед ней, со своим любовником, наперсницей и коллегой-путешественницей по "Живодерке", она бы сказала: "Не лги, Фи, но они выглядят настоящими злобными ублюдками". Парни из Херефорда проводили их в палатку, опасались их, и не без оснований.

И Фи, возможно, ответила бы ей: "Зло - это добро, собери его и немного хитрости, чтобы украсить его - туда, куда они направляются".

Контакт, которого они собрали по пути в этот жалкий городок лачуг для перемещенных лиц, опросил каждого из мужчин по очереди. Были изложены их недавние истории. Общим для этой троицы была способность сосредоточиться на полете из деревни Дейр аль-Сиярки в критические минуты перед закрытием кордона вокруг деревни. Всех тех, кто сбежал из своих домов и бежал, полуодетый и только что проснувшийся, через футбольное поле и вверх по высохшему руслу реки, преследовали всего за несколько сотен ярдов до того, как люди из КСИР сдались и выпустили им вслед бесполезные выстрелы. Они собрались вдалеке, спрятались и наблюдали до наступления сумерек. Никто из троих в ту ночь не вернулся в деревню, а утром они наблюдали, как птицы кружат в воздухе, а пелена дыма еще не рассеялась. Один потерял своих родителей, другой потерял своих родителей и двух братьев, один потерял свою жену. Лагерь, где Элис проверяла их документы на пригодность, находился в восьми милях от деревни, которая была их домом. Обломки войны в том секторе хранились там, снабженные минимальным питанием и элементарным укрытием. Элис довезли туда быстро, машина поднимала грязь с открытой местности до края плато. Ребята из полка неохотно останавливались там больше, чем на полминуты. У нее было достаточно времени, чтобы окунуться в атмосферу и просмотреть фотографии того, что она увидела, на своем телефоне. У нее были снимки с беспилотника, которые она могла просмотреть, но ничто не было таким холодным и всеобъемлющим, как увидеть это собственными глазами: все крыши снесены или провисают, все стены почернели от повреждений, полученных огнем. Холмик братской могилы все еще был виден, и она постояла несколько секунд там, где, как она предполагала, был спрятан Газ, и откуда он наблюдал за тем, как заканчивался день... Затем они поехали в трущобный городок, где доживали свой век обломки семилетней войны. Довольно трогательно, на самом деле, не та милая Элис с ее чрезвычайно невинным личиком и россыпью веснушек, которая давала время на сентиментальность. Она думала, что мужчины соответствуют требованиям Живодера.

Она бы сказала, если бы разговаривала по телефону с Фи: "Я думаю, они справятся с хорошей работой и пройдут через все оттенки дерьма, чтобы добраться туда и сделать это. Для него это будет мучительная работа, когда они узнают, куда идти."

Фи ответила бы: "Болезненно и медленно, и он жалел, что родился. Молодец, девочка."

И на этом дела Элис были завершены, и она могла вернуться в дорогу со своим эскортом, и трое избранных мужчин были бы тронуты человеком, который привел их в это скопление убежищ, и они назвали бы его Фокстрот, что на букву F означало "Фасилитатор". "Фокстрот" перевозил их в фургоне-кемпере через всю страну, по проселочным дорогам и проселочным дорогам к ливанской границе, доставлял их в Бейрут, где "сочувствующие местные активисты" предоставляли наличные и проездные документы на имена трех граждан из Бейрута, и они летели на север. Прелесть этого была в том, что они видели Алису , но не знали ее имени, и она говорила с ними по-арабски, а могла быть немецкой, голландской или шведской, а парни из полка были в штатском, им не нужно было говорить, и они были в масках. Фи была права, когда хвалила ее; все прошло хорошо. Они ушли в облаке грязи, и утром она должна была вернуться во двор. С ее стороны все прошло хорошо, но это было легче, на милю по сельской местности.

Она написала Живодеру, пощади с подробностями. Трое в движении . Рассказала ему все, что ему нужно было знать. Элис считала его хорошим парнем, единственным мужчиной, за которым она последовала бы в ад.

Живодер и Фи потягивали яблочный сок. Он редко употреблял алкоголь, а она могла обойтись без него. Некоторые команды привыкли к тому, что их выводили из себя, когда агента запускали, но он считал это неуместным и детским и обучал своих девушек следовать строгости.

Они обсуждали цену на камчатских крабов. Камчатский краб с размером тела до восьми дюймов в поперечнике, тремя парами ног и одной парой клешней, который в настоящее время продается по цене 26 долларов за килограмм, был классифицирован как инвазивный вид, приносящий большую прибыль. Фи сделала домашнее задание, привела норвежское рыболовецкое судно, затонувшее в Северном море, в Унст на Шетландских островах. Это уродливое как грех и деликатес существо пользовалось большим спросом в Санкт-Петербурге и Москве: его хотели видеть во всех дорогих ресторанах, в которых новые богачи щеголяли своим богатством. Обычно лучшим местом лова рыбы был Кольский фиорд, ведущий к Мурманску. За исключением того, что это не был естественный вид для этих вод, и считалось, что загрязнение привело к опустошению запасов в этот летний сезон. Самолет с юга прилетал в Мурманск почти каждый день, чтобы забрать извивающихся животных в их последних муках жизни, и возвращался домой пустым. Дыра на рынке привела к оппортунистическому продвижению. В норвежских водах не было флота грязных морских останков, истекающих нефтью, химикатами и даже радиационным ядом. Это сработало хорошо, и дыра была заполнена. Живодер и Фи потягивали сок. Это был тот сорт хрипов, который нравился Живодеру... им в нос, щиплют за яйца. Наносишь им ущерб, а они не осознают этого. Живодер провожал своих людей через какую-то жалкую границу, и некоторые вернулись, а некоторые нет, но обычным результатом была некая важная бумага, попавшая на столы "клиентов" в выбранных министерских офисах к северу от Темзы или по ту сторону Атлантики. Покупка красных камчатских крабов в Киркенесской гавани нанесла удар по денежному потоку, который принес гонорар, и он подпишет его. Дешево по цене. Он не смеялся вслух, потому что это было только начало, и уж точно не конец начала, не тогда, когда его мальчик - герой поневоле - был в движении и направлялся на рандеву.

"Не хотел бы ты съесть что-нибудь из этих кровавых штучек сегодня вечером, Живодер?"

"Не возражал бы против этого. Но избавь меня от необходимости смотреть, как ты опускаешь его в кипящую воду, будучи живым ".

Гэз остановился у дерева. Использовал его мертвый ствол, чтобы защитить себя, основы избегания "силуэта", и прислушался. Он слышал, как дождь стекает с листьев и ветвей берез и сосен, и слышал завывание ветра над головой и пронзительный крик маленьких птиц - и не слышал какофонии лающих собак или сирен, но мог бы услышать отдаленный гул автомобильного двигателя.

Почти смехотворно... Гэри Болдуин, Газ, парень, уволенный по инвалидности из Специального разведывательного полка, сертифицированный как страдающий посттравматическим стрессовым расстройством, островной отшельник, который зарабатывал на жизнь подрабатыванием разнорабочим, был захватчиком - одиночкой из группы людей - страны с самой большой территорией суши на планете. Он думал, что его вторжение было до сих пор незамеченным, но сомневался, что тишина и безмятежность вокруг него продлятся долго. Он продолжал настаивать.

Старые навыки были воскрешены. Он двигался вприпрыжку, держался за укрытия и по краям линии деревьев, не используя открытые пространства вереска и низкого кустарника, где он мог бы двигаться быстрее, но оставил бы более заметный след. Он никогда не работал в подобной местности. Земля была либо твердой, как камень, с тонким слоем торфяного компоста поверх гранитных образований, либо это было болото, и его ботинки погрузились в жидкую черную грязь, а деревья были карликового роста и густые там, где они пустили корни.

Он подумал, что они были на границе позже, чем предполагалось, и попытался наверстать время. Он концентрировался на каждом шаге перед собой. Куда направить свой вес, как поднять ботинок из трясины и не оставить его засосанным, избегая ломких веток... Возможно, там был звук двигателя джипа, но он бы не поклялся в этом. Он размышлял о том, как его встретят, как поприветствуют, как они будут. Ответственность за подбор, как он предполагал, была бы возложена на внука первоначального рекрута. Газ мало знал о России и социологии жизни в западной в разных секторах страны, но понимал, что среди молодежи существует скрытое негодование против диктатуры, то, что лектор назвал культурой клептократии, а другой приглашенный оратор назвал страну "мафиозным государством". Внук был бы молодым, идеалистичным, образованным и обладал бы свободным духом - думал бы, что делает что-то для будущего своей семьи, своих друзей и соседей, для общества. Он слышал о группе Pussy Riot и знал, что протестующих сажали в тюрьму, что выборы были сфальсифицированы, что инакомыслие не допускалось... Знал , что не проводилось расследования действий российского офицера, находившегося на связи с иранскими ополченцами во время зверства, свидетелем которого он был. Итак, ребенок, который был готов помочь агенту иностранной державы, скорее всего, был мальчиком с высокими принципами, полной противоположностью ему самому. Газ не отстаивал права человека, вопросы равенства. Во время последних выборов в Великобритании он работал на передовой оперативной базе в центральной Сирии, и можно было бы использовать голосование по почте для избирательного округа Северный Херефордшир, где были расположены казармы в Креденхилле, но он не потрудился. Он ожидал, что мальчик, посланный встретить его, захочет расспросить его о политике и поговорить о преследованиях и пребывании за пределами тюрьмы ... и снова он сосредоточился, потому что озеро было перед ним.

Он обошел вокруг с северной стороны воды. Рыба прыгнула, всплыла на поверхность и с грохотом вернулась, разбрасывая брызги. Рябь распространилась шире. Он больше не слышал того, что, как он думал, могло быть двигателем джипа. И нашел след животного.

Норвежские парни на рыбацкой лодке провели для него ускоренный курс по местности, с которой ему предстояло столкнуться, и дикой природе. Это мог быть медведь, подобный тому, который сломал забор позади него, мог быть лось или северный олень, могла быть небольшая стая волков. Он выбрал путь. Шел целый час, прошел более двух миль, и он подумал, что опаздывает на встречу, шел так быстро, как только осмеливался, но старался не оставлять следов тяжелых ботинок. Ему показалось, что он заметил фигуру далеко позади, в тени деревьев, и быстро обернулся, но ничего не заметил, и еще дважды. Был уверен, что что-то или кто-то не отставал от него и шел параллельным путем, но никогда не слышал и никогда не видел... Теперь услышал автомобиль, натужный звук двигателя грузовика. Он ускорил шаг.

Было бы неплохо встретиться с контактным лицом... В Афганистане и Сирии они часто ходили с местным жителем, который мог быть полицейским, а мог и коллаборационистом. Никогда не предполагалось, что им можно полностью доверять, но все парни и девушки переусердствовали, чтобы превратить мужчину, который водил их, в друга. Попытался бы прочитать его и посмотреть, была ли в его глазах искренность или беготня. Водитель мог подтолкнуть миссию к успеху, что некоторые в SRR даже расценивали как славу. Переверните монету, посмотрите на ее обратную сторону, и этот человек может подвергнуться огромному давлению в Сирии. Может быть, вся его позиция была фальшивой, или что его семья была разменной монетой и пропала бы без сотрудничества, может быть, оппозиция сделала более выгодное предложение. Могло случиться так, что водитель подъезжал к заранее оговоренному блокпосту, выходил из машины и шел к своему отцу, своему двоюродному брату, своему дяде, семье своей жены и доставлял Газ - никогда не знал, и всегда лучше, чтобы его подвезли на стоянке в Херефорде или подвезли на "Чинуке". Он спешил, опаздывал, посчитал, что связной мальчик был встревожен, напуган и ходил взад и вперед, ругаясь.

Сквозь деревья Газ увидел грузовики с лесом на дороге, которые взбирались по склону, затем затихли, а затем оказались на печальном и заброшенном месте для пикника. Как это было описано. Разрушенные деревянные столы со скамейками - возможно, были повреждены погодой и подверглись вандализму. Поверхность из обломков камней была покрыта ковром из бурно растущих сорняков. Он присел на корточки, все еще находясь под прикрытием низких деревьев. Увидел слои сваленного пластика, пакетов, оберток и картонных коробок. Искал машину и искал мальчика.

Как удар в живот. До того, как его вышвырнули из полка, он бы легко устроился и спрятался, ожидая, когда появится контакт. Стоянка была пуста, и никто не ходил кругами, не курил, не поглядывал на наручные часы. Пели птицы, и ястреб пролетел над ними с криком, и несколько машин проехало по дороге, которая была в основном скрыта. Он подождал, пока двигатель не замедлится, а затем не раздастся шорох шин по гравию в начале стоянки, а затем в поле зрения появится пикап. И ждал. И задумался... Прошло пять минут, десять, пятнадцать ... И проклял. Уверенность покинула меня. На стоянку въехала машина. Гэз встал. Глупо с его стороны было допускать сомнения. Двигатель был выключен, и мужчина средних лет выбрался наружу, встал спиной к Газу, поиграл с ширинками и помочился на примятую траву перед собой, встряхнулся, поерзал задницей, застегнул брюки, вернулся в машину и завел двигатель. Пустота и тишина вернулись. Ничего не остается, кроме как ждать - и надеяться. Газ считал разумным использовать запасной план, но он казался ему дырявым.

Глава 7

"Не волнуйся, не стоит беспокоиться, что-нибудь обнаружится - так всегда бывает". Что сказал бы Живодер, если бы мог дозвониться до него по телефону. Газ был на стоянке на пару минут меньше, чем через час. Он все еще сидел, сгорбившись, в подлеске рядом с рухнувшей скамейкой для пикника.

Он услышал стук автомобильных колес по камням за деревьями, там, где начиналась скользкая дорога. Он собрался с силами, готовый подтянуться. Он решил, что будет оставаться в укрытии, пока машина не остановится, затем проскользнет вперед; он ожидал, что будет опущено окно, произнесено кодовое слово, и он окажется внутри салона, быстрое рукопожатие, и они тронутся, шины завизжат на рыхлой земле, и его сердце перестанет колотиться, и... Полицейская машина въехала на стоянку. Он припарковался примерно в сорока шагах от него. На борту двое полицейских в форме.

Живодер бы пожал плечами. "Ты придумаешь, как обойти это, когда пикап доберется до тебя. Это то, кто ты есть, что ты делаешь."

Комары, казалось, искали его. Некоторые имели успех. Гэз не мог встать, не мог размахивать руками, не мог сидеть в кустах и раскуривать трубку... В его профессии считалось, что коровы - это плохо, потому что они собирались полумесяцем вокруг шкуры, врытой в изгородь, и овцы были безумно трудными, потому что они были склонны к паническому бегству, а собаки всегда были любопытными. Полицейские открыли дверь автомобиля и разворачивали сэндвичи и откручивали фляжку.

Живодер сказал бы: "Подумай с другой стороны - попроси их подбросить до города, если контакт не появится".

Полицейские были хорошо одеты, а их автомобиль был вымыт. Они принялись за еду, затем каждый выкурил по сигарете, а затем налили из термоса. Они могли бы поспать полчаса. Один запасной план показался Газу наиболее реалистичным: дать ему максимум час. Дайте ему час, а затем снова идите через деревья, ищите звериную тропу и идите по ней до озера, и забудьте о том чувстве, которое у него было, что за ним наблюдали, когда он двигался, но ничего не слышал. Возвращайтесь к озеру и обойдите его вокруг конца и пройдите по небольшому пляжу перед тем местом, где выпрыгнула рыба, и поищите сухое дерево. Сориентируйся на это, доберись до ограждения. Не беспокойтесь об отпечатках на вспаханной полосе или о том, что на проволоке останется порванная одежда, просто бегите по ней и прыгайте, катитесь и падайте. Возвращайся пешком в город. Заявляюсь на конспиративную квартиру и прокручиваю какую-то вариацию "не способен организовать дебош на пивоварне" и сталкиваюсь лицом к лицу с большим человеком.

Живодер сказал бы: "Просто нужно было немного терпения, и все шло так хорошо. Я был бы о тебе лучшего мнения."

Возвращался на остров, вытаскивал косилку из сарая и начинал наверстывать упущенное по стрижке травы и выполнять мелкие работы. Скажи Эгги, что он перевернулся... у него никогда не будет другого шанса задушить эту черную собаку, ту, что выслеживала его каждую темную ночь. Он пытался вспомнить хорошие дни... Их не целая куча. Ему плохо предаваться воспоминаниям, и ему трудно утверждать, что на его руках не было крови. Он ущипнул себя. Поранился, прокрутив складку кожи между пальцами так сильно, как это сделали комары на остальной части его кожи. Он сидел, а насекомые пировали.

Полицейские съели свою еду, скомкали бумажную обертку и отбросили ее в сторону. Они разделили плитку шоколада, а фольга пошла на обертку для сэндвичей, и они оба глотнули из пластиковой бутылки безалкогольного напитка и выбросили ее вместе с остальным мусором. Затем они откинулись на спинки своих кресел, закрыли двери и окна и приготовились ко сну. Достаточно, чтобы заставить мужчину плакать.

Живодер сказал бы: "Помни, ты лучший, Гэз. Не только потому, что вы были свидетелем, но и потому, что вы - вершина дерева. Почему мы выбрали тебя."

И он остался на месте, не смог придумать вариант. Вместо этого он сосредоточился, вспомнил цель, почему он был там, обеспечивая едой комаров, увидел лицо, к которому нужно было прильнуть.

Не так уж много, чтобы заполнить поля. Музыкальный центр и широкоэкранный телевизор, затем на кухню.

Лаврентий мог позвонить Микки или Борису, сказать им, чтобы они оторвали свои задницы, поднялись в квартиру и занялись сборами. Или, по крайней мере, вежливо попросить их о помощи. Не сделал ни того, ни другого. Компания по вывозу предполагала, что он сам - майор Лаврентий Волков - не будет выполнять эту работу. Было объяснено, что компания не несет ответственности за поломки, если товары были неправильно упакованы... Он выходил из себя: две тарелки были треснуты, а стакан разбит. Но он все еще не звонил им.

Не имело большого значения, сколько он повредил. Его мать заменит все, когда он вернется в столицу. Ее следующим проектом было бы поселить его в московском квартале Арбат. Там он снимал Микки и Бориса, говорил своему отцу, что они ему больше не нужны. Большой шаг для Лаврентия. Тарелка выскользнула у него из рук, приземлилась на край, и осколки разлетелись. Он ударил ногой, врезавшись затем в стену.

Это была хорошая квартира по меркам Мурманска. Арендодатель надеялся бы на какую-то личную выгоду, если бы арендная плата была минимальной, а расходы на обслуживание отменены. Он был другим, кто обнаружил бы, что покровительство офицеру ФСБ несет в себе плохую отдачу. Из окна открывался вид на доки: бездействующие краны, пришвартованные ржавые остовы, эсминец, ожидающий уничтожения. В поле зрения не видно круизного лайнера, хотя они были обещаны, и ветер рябит маслянистую воду. В том же окне, на виду, если бы он прижался носом к стеклу, была его служебная машина, черная и отполированная, и, прислонившись к ней, сидели его охранники.

Лаврентий бы их не беспокоил. Оба были ветеранами Афганистана, преданными своему отцу. Они бы вылизали ему задницу. Они были бы захвачены, так гласил отчет, когда местные ублюдки окружили патруль, который спускался по склону рыхлой скалы. Двадцать человек, неполный взвод, и все они из отдела безопасности. Спокойные слова его отца и призыв подобраться поближе, чтобы поддерживать громкость прицельных выстрелов - недостаточно боеприпасов, чтобы стрелять из автоматического оружия - пригнись среди скал и верь... Советский флаг был гордо привязан к колючему кусту., Его отец вызвал авиаудар. Вызвал это прямо над ними. Кто верил в Божью руку? Ни один из них до того, как самолеты прибыли со взлетно-посадочной полосы в Джелалабаде. Все они, когда шум взрывов стих, дым рассеялся, и они были свободны, чтобы покончить с ранеными моджахедами большинство из них уже отправились к своему Богу. Все русские были живы, считали, что их офицер спас их. Микки и Борис были верны не Лаврентию, а его отцу. Они развалились возле большой машины, курили и, должно быть, размышляли о том, что прожили довольно хорошую и процветающую жизнь.

Они выполняли работу для его отца, были шоферами его матери и обеспечивали защиту в те бурные годы, когда рухнул старый режим. Его отец преуспел, и мускулы, которых он привел на поле боя, были предоставлены Микки и Борисом. Было естественно, что, когда его отец поднимался, ему нужны были надежные люди, которые прикрывали бы его спину от мести и ревности. Мальчик, отправляющийся в Сирию, и его мать в слезах, и его отец, мрачно встревоженный, отправили их стоять рядом со своим единственным ребенком, чтобы защитить его. Они были с ним в тот день, видели это, наблюдали за этим, но не принимали в этом участия...

Он выпивал со своими друзьями, подкреплялся.

Всякий раз, когда жизнь была настолько плоха, что его будущее казалось разрушенным, и у него не было денег на выпивку, он, пошатываясь, взбирался на холм и знал, что свободен от своего сына - крысы Тимофея - и от девушки его сына, шлюхи. У памятника Алеше всегда были друзья, и они всегда щедро делились тем, что у них было. Для него это был крутой подъем. После того, как их собственный напиток был допит, они ждали, пока все стихнет и передний постамент памятника опустеет, а затем самые молодые и приспособленные бросались вперед. Перед памятником, где возлагались яркие венки, обычно стояли свежие фрукты и только что приготовленные булочки, а также бутылки водки. Те, кто пришел пополнить запасы в память о героях Великой Отечественной войны, погибших при защите города, пополнили бутылки водки. Молодые любители выпить, которые быстрее всех держались на ногах, игнорировали фрукты и булочки. Бутылку настоящего напитка, Stolichnaya 100 proof, ABV 50%, приносили обратно, заменяли другой, наполненной водой из-под крана, и они с удовольствием пили, пока она не осушалась.

Сегодня он хотел настоящей водки, а не того дерьма, которое они привыкли пить. Ему нужно было подкрепиться, не то чтобы кто-то из его собратьев по выпивке, страдающих алкоголизмом, понял бы его проблему. Им достаточно часто рассказывали о том, сколько зла причинили ему паразиты, которые забрали его дом, его сына и шлюху его сына, но им было бы трудно понять, что он имел в виду - когда выпивка придавала необходимую храбрость. Стоять у большого здания на проспекте и сказать первому помощнику, что он может ухватиться за то, что задумал его сын. Спящий, разбуженный, и вмешательство иностранной державы , и шпионаж. Он рассказывал это, потому что альтернативой была исправительная колония, где нечего было пить, и где он бы умер.

Теперь он сказал, куда он направляется и почему. Кто-то пожимал плечами, кто-то отводил глаза, кто-то думал, что он явно готов отправиться в психиатрическую лечебницу, а кто-то бормотал, что опасно доносить на собственного сына. Потребовалось бы много водки, чтобы набраться смелости для такого уровня предательства. Он бы это сделал. Пошли они все... Он бы.

"Это безопасная линия на вашем конце?"

"Безопасность подтверждена".

"Спасибо тебе. Приятно поговорить, Пауло. Ты собираешься ввести меня в курс дела?"

"Мое намерение, все, что тебе следует знать. Я начинаю с самого начала... Я считал, что обратился не к тем людям и не по тому адресу, но я знал, что имя и адрес были правильными, потому что у них был код. Говорю тебе, мой друг, Живодер, они были для меня немалым сюрпризом ".

Кнакер предположил, что Пауло, итальянский дипломат третьего уровня и британский агент первого уровня, говорил из комнаты охраны в посольстве своей страны в Москве.

"Пожалуйста, объясни".

"Это только мое мнение, но я не должен скрывать его от вас. Они не показались мне подходящими, я думаю, что это подходящее описание ".

За эти годы Кнакер создал себе сеть коллег. Они происходили из этнически богатой и разнообразной среды, выращивались с такой тщательностью, с какой Мод, когда не копалась в руинах, добавляла помидоры в свою теплицу. Он верил, что они преданы ему, готовы пройти лишнюю милю или две, и, прежде всего, им было поручено рассказать ему правду. Его имя не было широко известно в европейском разведывательном сообществе, но те, кто знал его, клялись в его эффективности как разоблачителя того, что называлось "русским заговором", чтобы свести на нет все их усилия - почти крестовый поход.

"Скажи мне".

"Я не любитель холодной воды. Я наливаю это не с целью приглушить энтузиазм. Человек, которого первоначально завербовали, а затем отпустили спать, давно мертв. Его сын, которому сейчас под пятьдесят - начало шестидесяти, живет по адресу, который мне дали. Он жалкий алкоголик, едва способный общаться и с серьезными физическими ограничениями в подвижности. Было бы неразумно возлагать на него какую-либо надежность. Затем есть внук... он взял на себя главенство в семье и был тем, кого "разбудили". Он Тимофей. Не могу сказать конкретно, но я предполагаю, что он является толкачом наркотики, область каннабиса / марихуаны, не относится к героину / кокаину класса А, но, возможно, также к амфетаминам. У него не было бы идеологического отвращения к режиму власти в городе Мурманске, за исключением того, что это "власть". Он был бы лишен дисциплины. Твое выражение, Живодер, я полагаю, означает "распущенная пушка". С ним девушка. На столе в квартире, состоящей из одной спальни и где они живут с отцом, лежал бланк освобождения из тюрьмы. Девушка только что вернулась из заключения. Я замечаю, что у нее меньше самоконтроля, чем у него, она более переменчива, и ее действия труднее предсказать. У них есть небольшой автомобиль - итальянский, конечно, и поэтому абсолютно надежный в своей качественной технике. Живодер, позволь мне одну сдержанную улыбку. Они совершенно непригодны для любой важной работы, поставленной у них на пути. Ты хочешь мое заключение?"

"Почему бы и нет, Пауло? Ты отменяешь Рождество?"

Не было никакой возможности, чтобы Кнакер неправильно понял суть доклада итальянца. Ему нравилась старая шутка "Если бы это было легко, все бы это сделали", он мог прикрываться этим, но неуместно навязывать это своему коллеге, и знал его честность.

"Это не доставляет мне удовольствия... это сложный город. ФСБ ожидает проникновения туда враждебных агентов. У них есть флот, и есть опасения за безопасность военно-морских верфей. Кроме того, они находятся в непосредственной близости от границы НАТО. Люди живут на диете подозрительности. Существует значительный аппарат контрразведки. Такова реальность ".

"Какой вывод, Пауло?"

"Это трудно сказать тебе, Живодер, потому что я знаю, во что вкладывается".

"Ближе к делу, друг".

На линии повисла пауза. Ожидаемый. Живодер был в саду конспиративной квартиры, и он тихо говорил. Фи наблюдала за ним из кухни, из-за двойного остекления, и подпиливала ногти. Норвежец прислал зашифрованное сообщение, в котором указывалось, что российская патрульная машина проверила пограничное заграждение и добросовестно сфотографировала то, что казалось отпечатками медведя на выровненной земле с их стороны проволоки, и собрала жесткие волосы, осевшие на шипах. Со своего наблюдательного пункта в кустах он слышал их радиообмен и крик о том, что это "еще один из этих гребаных медведей, судя по размеру отпечатка, большой ублюдок", и они приступили к устранению повреждений. Все удовлетворительно.

"Мой вывод, Живодер, с сожалением, заключается в том, что Бесподобный контакт не поддерживается. Это не тот тип людей, которые могли бы предпринять необходимые действия для выполнения миссии такого риска. Их не следует использовать. Я настоятельно призываю вас, следуя совету уважаемого коллеги, прекратить миссию. Завершите это. Ты должна вернуть своего мужчину. Это мой вывод, Живодер. Прервите его. "

"Спасибо тебе, Пауло".

"Пожалуйста, или это будет трагично, последуй моему совету".

"Кратко сказано. Я благодарен - проблема в том, что я считаю, что это слишком поздно. В твоей части света, Пауло, "Рубикон перейден". Ценю вашу помощь. Итог, не думаю, что я смогу вернуть его. Нужно позволить событиям идти своим чередом и надеяться. Еще раз спасибо ".

Он улыбнулся про себя, довольный тем, что ему передали. Они звучали как люди того сорта, эти дети, которых он хотел бы видеть на борту. Дерзкий, вне рамок условностей, кровожадный и, прежде всего, уличный - лучшего и выбрать было нельзя. Довольно развязный шаг, когда он вошел внутрь.

В полицейскую машину поступил бы вызов.

Последняя моча в подлесок, последняя утилизация мусора и запуск двигателя. Над крышей машины загорелись синие огни, и парни внутри устроились на своих местах, а обе двери были захлопнуты. Они тронулись с места, сделали резкий поворот и в какой-то момент оказались в десяти ярдах от того места, где прятался Газ. Машину занесло на камнях, и она продемонстрировала свою срочность. Гэз смотрел, как это происходит... смотрел его чуть меньше часа. Два грузовика свернули на дорогу, пробыли там пять минут, затем уехали. Полицейская машина ускорилась, исчезла, и он остался с пустотой, которая охватила его до того, как все началось, как будто миссия провалилась...

Он краем глаза заметил девушку, перевел взгляд на нее. Она была на расстоянии вытянутой руки от него, примерно в пятидесяти шагах. Она встала во весь рост, подняла руку, сжала кулак, за исключением большого пальца, сохранила позу. Возможно, в полицейской машине они бы мельком увидели ее в зеркале или, возможно, они уже выезжали на главную дорогу. Она опустила руку и начала отряхивать грязь и обломки со своих джинсов и топа, и покачала головой, как будто хотела стряхнуть листья или ягоды, застрявшие у нее в волосах. Она огляделась, затем посмотрела на свои часы, затем одними губами произнесла что-то, чего он не слышал. Жест единственным пальцем демонстрировал презрение, непристойное оскорбление, и столь же универсальным было то, что Гэз читал по ее губам. Могло быть трахать тебя, могло быть пошел ты, могло быть что угодно, что прояснило ее чувства к "мальчикам в голубом". Она наклонила голову, посмотрела вперед и назад и, казалось, на мгновение притопнула в отчаянии. Ее джинсы были испачканы грязью ниже колен, а обувь была совершенно неподходящей для прогулок по пересеченной местности. Ее волосы были светлыми и спутанными; казалось, она ругалась ... а потом она присвистнула.

Пришел мальчик. Газ понял. Она пробралась сквозь деревья к стоянке, но спряталась, пока там была полиция, проводила их взглядом, осмотрелась вокруг, обшарила глазами укрытие и была раздосадована, потому что не нашла того, что искала, и свистнула, подзывая мальчика. Он был тощим, бледным, перепачканным грязью, и у него были коротко подстриженные волосы. Она отчитала его. Широким жестом она обвела рукой пустое пространство стоянки, а затем хлопнула себя ладонями по бедрам, как бы подчеркивая свое раздражение ... казалось, говорила, что это то самое место, и ... казалось, говорила, что оно провалилось... и начал барахтаться. Мальчик оставался спокойным. Взглянул на часы, поджал губы, готов был признать, что они опоздали, пожал плечами. Возможно, то, что мальчик посчитал время, рано или поздно, было менее уместно, чем ее ответ.... Она стояла, уперев руки в бедра, маленькая, дерзкая и сердитая. Он стал тише и успокоеннее и глубоко вздохнул.

Одно слово, выкрикнутое в пустоту зала ожидания. "Бесподобный. "

Газ приподнялся, ответил: "Бесподобен. "

Маленькие птички клевали обертки от еды полицейских, но его крик и ответ Гэза рассеяли их, они закричали и улетели. Он еще не проявил себя, все еще был настороже. Когда он шагнул вперед, это был предельный момент уязвимости, пути назад не было. И, они могли быть обращены, и могли бы получить лучшее предложение, и могли бы иметь пятьдесят придурков из ФСБ в полном боевом снаряжении, готовых наброситься на него...

Парень крикнул на достаточно хорошем английском: "Если ты здесь, незнакомец, и откликаешься на слово "Бесподобный", тогда покажись, и мы сможем убираться к чертовой матери. Мы опаздываем. Мы прошли пешком десять километров. На дороге в Титовке перекрыто движение. Чтобы выехать за пределы Титовки, у вас должно быть специальное разрешение, и ваша документация проверена. Мы оставили колеса в Титовке и поехали через этот лес - чертовски ужасно. В последний раз спрашиваю: ты здесь, тебя здесь нет? Мы не останемся ... здесь или не здесь?"

Каждый шаг, который он сделал за годы службы в полку, был спланирован. Была учтена каждая возможность. Резервная копия существовала всегда. Все дело было хаосом, и он был идиотом, что согласился на выкручивание рук, и... Он встал, раздвигая низкие листья и ветви карликовой березы. Он шагнул вперед.

Он заговорил по-английски: "Я думаю, это со мной вы должны были встретиться".

Настолько хаотично, что казалось жалким говорить на профессиональном языке. Он направился к ним. Основным законом, которым он не пренебрегал, было помнить, что они не были его друзьями. Они были всего лишь частью сделки, которую заключил Knacker. Никаких объятий и поцелуев, никаких светских бесед. Формальное рукопожатие, сначала девочка, а затем мальчик, и ее рукопожатие было крепче, чем у мальчика, и у них были имена. Он был Тимофеем. Она была Наташей. Кем он был? Хороший вопрос. Он сделал паузу, колеблясь и задаваясь вопросом, насколько большое доверие он должен им оказать.

Четкий, но тихий. "Я - Газ... Спасибо, что пришли ".

Она сказала: "Никто не думал о блоке в Титовке. Титовка - это место, где у армии есть гарнизон. Нам пришлось обойти квартал. Мы подумывали о том, чтобы взять машину, подключить ее к электросети и перегнать сюда. Сделал бы, но не смог увидеть машину, которая дала бы нам такую возможность. Мы проходим через все дерьмо, чтобы попасть сюда. Это закрытая зона, зона безопасности. Никто не говорил нам, что мы должны были войти в него, мы нашли сами. Я спрашиваю вас, ваши люди некомпетентны?"

Когда он вернется, если он вернется, Газ пообещал себе, что повторит вызов этой девушки, Наташи. Хотел бы видеть, как напрягаются лица, сжимаются губы, все то, что делали боссы, когда их критиковали, и самым большим оскорблением было обвинение в некомпетентности.

Газ сказал: "Вероятно, в большинстве случаев они делают все, что в их силах".

Они оба рассмеялись ему в лицо. Его спросили, сможет ли он пройти через лес и болото, где не было дороги, справится ли он с пересеченной местностью. С непроницаемым лицом он сказал, что, по его мнению, мог бы, попытался бы. Девушка вела, была легка на ногу и задавала темп. Ни один из них не носил подходящую одежду или обувь, и все же он изо всех сил старался не отставать от них. Оба обладали силой, которая пришла от борьбы с ветряными мельницами государства, кровожадным упрямством, необходимым для выживания на фундаменте общества, и высокомерием, которое пришло от непобедимости... Он знал юных беспризорников в Креггане и в деревнях на холмах восточного Тайрона, и тех, кто считал бы себя неуничтожимым, когда они отправились по дороге из деревни в Сирии. Это придало Газу уверенности в том, что он просто пытается догнать девочку и не дать парню подрезать себе лодыжки. Он не был бы тем, кому нужно было останавливаться, хватать ртом воздух и восстанавливать самообладание, убедился бы, что это был один из них. Но у него был вопрос, и на него требовался ответ.

"Какой у тебя мотив помогать мне? Из-за старой семейной связи и сна, но верности старому обещанию. Это то, что?"

Ответил мальчик. "Все дело в деньгах. Только деньги ".

Вмешалась девушка: "Что еще? Если ты живешь здесь, что имеет значение? Только деньги ".

Все было не так, как ожидал Гэз. Они шли быстрым шагом, подпрыгивая, пританцовывая и скользя, порезанные низкими ветвями. Он думал, что за ними наблюдали, мог бы поклясться в этом, но ничего не слышал и не видел, полагаясь только на свои инстинкты. И, несомненно, ему было комфортно с ними.

От мальчика: "Вы преследуете офицера ФСБ? Что он сделал?"

И от девушки: "Мы ненавидим ФСБ. Большая ненависть. Что он сделал?"

"Потребовалось бы много времени, чтобы рассказать".

Дельта Альфа Сьерра, седьмой час

Он не мог отвести взгляд. Было бы крайней трусостью закрыть ему глаза или спрятать голову в ладонях. Гэз считала, что у нее больше не хватит духу подняться на ноги, позвать собак идти с ней, загнать коз вниз по склону и атаковать линию оцепления. В подобном действии не было никакого смысла, за исключением того, что ее застрелили бы, это положило бы конец страданиям.

Он увеличил количество неудачных моментов, поставив худший в начало своего списка, и зал был переполнен. Самым последним "худшим" была смерть ребенка-инвалида, вероятно, с синдромом Дауна. Мальчик-подросток. Его мать цеплялась за него, крепко прижимая к своей юбке, и другие женщины помогали ей контролировать его, но он был сильным, боролся с ними и вырвался на свободу. Газ предполагал, что близкая ему девушка, окруженная своими козами и собаками, должна была знать парня со дня его рождения. Эта отдаленная деревня не стала бы полагаться на помощь центрального правительства в годы, предшествовавшие начало войны. Они бы объединились, каждая женщина в маленькой общине помогала матери. Парень бежал медленными неуклюжими шагами, его кулаки были сжаты. Увидел бы, что случилось с другими мальчиками, ненамного старше его, которые дразнили бы, мучили и любили его как часть своего сообщества. Теперь мальчик хотел причинить боль командиру и офицеру, которые, очевидно, контролировали сцену и которые руководили действиями. Он был застрелен. Щенок бегал с ним, был застрелен и ранен, визжал и был застрелен снова. Мальчик пополз, став более легкой мишенью, затем взвыл. Затем полуавтоматическая винтовка оборвала его жизнь.

Убийства теперь стали систематическими. Еще больше мальчиков, которые сидели на корточках со связанными руками и завязанными глазами, были подняты и утащены за уцелевшие ворота футбольного поля. Они были сняты за пределами поля зрения Гэза, но выстрелы прозвучали отчетливо и отразились эхом от склонов долины, усиленные низкой облачностью и разносимые ветром, который пронесся через деревню. Над ним кружился дождь. Газ подумал, что настало время для программы убийств и что месть за ночное нападение уступила место расчистке. Он знал русское слово, обозначающее "провокация", и фразы, обозначающие "неприемлемые действия" и "тяжелые последствия". Он наблюдал за офицером и искал любой признак того, что теперь он увидел достаточно, хотел отделиться и отойти в сторону. Что он помнил, так это действия офицера, когда мальчик Дауна побежал со сжатыми кулаками к нему и командиру. Табельный пистолет, неизбежно "Макаров", был практически безразличен из кобуры офицера в момент падения мальчика, затем был нацелен, когда мальчик был ранен, и до того, как был произведен последний выстрел. Однажды в Креденхилл приехал академик и прочитал им лекцию об эмоциях, вызываемых боем. Использовал выражение "красный туман", говорил об угрозе, которую он создавал для полиции и войск, вовлеченных в конфронтацию. Он думал, что офицер был заражен этим. Выхваченный пистолет, раскрасневшееся лицо и гранаты, срывающиеся с его ремня, которые были заряжены и были брошены внутрь зданий, уже охваченных огнем. Самоконтроль пропал. Газ также увидел, что двое русских солдат, одетых в форму и явно защищавших офицера, не взвели курок своего оружия; они последовали за своим руководителем, но не подражали ему. Академик говорил о "преимуществе нападающего" и "панике в нападении" как о частях реакции толпы. Гэз подумал, что офицер потерял самоконтроль: он превратился в животное, помешанное на еде, в лису в курятнике.

Он не мог вмешаться. Он отправил на брелок сообщение о том, что он увидел, разыгравшееся у него на глазах. Оцепление оставалось на месте, и все внимание было направлено внутрь него. Женщин удерживали на острие штыка, но это ненадолго, и теперь всех мальчиков протащили через футбольное поле в овраг на дальнем конце.

Девушка была тихой. Животные прижались к ней, съежившись.

Офицер бросил три гранаты в здания, внутренние помещения которых уже были подожжены. Изнутри донеслись взрывы, затем треск, когда сдетонировали хранившиеся там винтовочные пули. Из одного старик вышел на четвереньках, его одежда горела, и Газ подумал, что его семья отвезла его туда, спрятав в темноте в надежде, что он выживет. Его пинали, и его били кулаком. Офицер закурил сигарету. Его надзиратели держались от него подальше, как будто они не были частью этого. Газ мог легко застрелить его, но это была не та роль, которая соответствовала этике его подразделения. Он был бы убит, его снаряжение захвачено, а девушка умерла бы. Газ держал винтовку близко к себе, использовал бы ее в качестве последнего акта самосохранения, не вмешивался.

Это было за пределами всего, что он когда-либо испытывал. Он знал, что будет еще хуже: женщины, дети и старики все еще были загнаны в угол, и их недолго можно было сдерживать остриями стальных штыков. Офицер выстрелил из своего пистолета в голову первого повешенного мальчика, уже мертвого, пуля была потрачена впустую... И подул ветер, и пошел дождь.

Яша был умным человеком, когда-то считал себя начитанным, с резкими мнениями и нетерпимым к идиотам... но это было до того, как он стал отшельником, охотником. Теперь, в своем изолированном мире, он был еще одним русским, который пострадал от ужасов афганской интервенции - и был признан инвалидом. Потерянный и одинокий, он нашел хижину и начал новую жизнь.

Он толкнул дверь своей каюты и был сбит с толку. На двери не было замка, она была заперта на засовы снаружи и засов изнутри. Он вошел, закрыл ее за собой, и его собака медленно, неуклюже поднялась со своей кровати из мешковины, ткнулась носом в его лодыжку и казалась напуганной. Не то чтобы он сам был спокоен. Он был в тундре, шел по следу выслеживания, следуя за острым запахом, оставленным собакой-лисой, и поначалу осознавал, что медведь следует за ним, что компанию ему составляет Жуков.

Он был солдатом, который всегда был вспыльчивым, когда сталкивался с дерьмом военной машины. Война была настолько очевидной, что выиграть ее было невозможно; поражение смотрело в лицо Советскому Союзу, его стране. Хотя у него была свобода приказать высадить себя на вертолете, пойти и найти себе логово, чтобы залечь, и наблюдать за деревней или тропой, используемой врагом, и убивать, и ускользать, жить, чтобы убивать снова, он мог контролировать свое разочарование. Пока он не был ранен, госпитализирован... Следуя за лисой, он был убежден, что медведь использовал параллельный путь, и ему несколько раз казалось, что он заметил мимолетную тень существа, но не слышал ее, не видел отчетливо, не обонял, просто верил с упрямой уверенностью, что оно было там. Его армейская карьера закончилась в травматологическом отделении. Офицер обошел койки, раздал сигареты, прочитал раненым краткие лекции об оправданиях войны - советской интервенции в Афганистане - и о том, как хорошо все прошло, и как страна и Партия гордились тем, что они сделали. Их жертва была признана и... Яша сказал офицеру в лицо, что он несет чушь, что война проиграна. Если он ему не поверил, тогда он должен осмотреть палату по длине и обе ее стороны и сосчитать количество занятых кроватей, и обратите внимание, что ни одна не была пуста. За офицером следовала свита.

Он мог вспомнить, как Жуков, казалось, очнулся от успокоительного задолго до того, как медведь частично восстановил способность пользоваться своими конечностями. Злобный взгляд, ни любви, ни благодарности, но то, что он оценил как степень великолепной терпимости, и он забросил проволоку, на колючках которой все еще держалась плоть и мех, высоко на дерево, где она больше не могла причинить зверю вреда. Чего он хотел от любых отношений? Фантазия о взаимном уважении, своего рода взаимопонимании между ним и Жуковым - мечта, но он считал это возможным.

Офицер, возглавлявший свиту, был ветераном боевых действий, и у него на груди были яркие ленты. На буксире были писатель из правительственного агентства пропаганды, корреспондент "Известий", присланный из Кабула, и съемочная группа телевизионных новостей, приехавшая из Ленинграда. Яша, снайпер, был слаб, его голос был мягким, и он говорил бы, задыхаясь. Он сказал микрофону, блокноту и покрасневшему лицу офицера, что война была кровавой тратой жизней призывников и что разговоры об окончательной победе были комбинацией воображения и лжи. Если бы раны на его ноге не были все еще кровоточащими сквозь повязки, он получил бы жгучую пощечину по своим небритым щекам. Они резко двинулись дальше, карабкаясь, чтобы убраться подальше от его кровати.

Еще более сбивающим с толку Джашу был его четкий взгляд на то, что он принял за троих беглецов: девушка, которая носила легкую городскую обувь и такую же легкую городскую одежду и которая ковыляла по неровной земле, спотыкалась о камни и тонула в черной грязи луж; мальчик позади нее, который ругался, когда падал: и между ними был мужчина, немного старше, с рюкзаком за спиной, который уверенно ступал и был в камуфляже. Он считал себя незваным гостем, а дети были его проводниками, и не зря ломал голову, прежде чем предложить возможный ответ. Они обогнули Титовку, где был установлен блокпост. Зачем подтянутому и сильному мужчине, очевидно, солдату, использовать такую дрянь для доставки его на российскую территорию? Не смог ответить на вопрос.

Его не было в отделении в течение получаса, и его заперли в чулане для метел в комнате, вне поля зрения всех других пострадавших, поместили туда, где он не мог заразить верующих... Офицер был из отдела политической безопасности и ударил бы его, если бы не было так много свидетелей. Этот эпизод ускорил окончание армейской карьеры: рекомендаций по работе не было - он бросил их и все, за что они боролись, приехал в Мурманск и отсиживался в тундре, ни о чем не сожалея. Он помнил лицо офицера, но не знал его имени.

Он кормил свою собаку. Пропаренное мясо и рис, которые он купил в Мурманске, когда встретил человека, купившего его шкуры и трофейные головы. Умный? Он бы пожал плечами, но не возразил. Острый ум? Он смирился с этим ... смирился также с тем, что медведем Жуковым можно восхищаться, но не как другом, и смирился с тем, что он понятия не имел, почему человека в камуфляже сопровождали через эту Богом заброшенную территорию, если только не было необходимости обойти квартал Титовка. Более интригующий: кто взял на себя ответственность за путешествие незнакомца?

Живодер создавал образ размалеванного офицера разведки, который мечтал о вторжении и атаке и искал слабости. Представьте себе офицера за стеной, у которого за спиной были укрепления и обученные войска, и которому везло каждый раз, а не по одному разу. Любил образы и позволил кавалькаде мыслей включить его жену Мод, стоящую на коленях и локтях, с высоко задранным задом, почесывающуюся и расчесывающуюся ... и прикарманивающую маленький кусочек исторического интереса - сделала это для него, из озорства.

Как сделать монету ярче, казалось, было проблемой, недоступной Живодеру, но Фи показала ему ответ на своем телефоне, а затем занялась собой. Хороший, полезный, шумный плевок на динарий, затем его плотно заворачивали в фольгу, затем клали на блюдо из пирекса и поливали горячей водой. Пришло время для откровения. Она не спрашивала его об актуальности монеты, но потакала ему, как обычно делала. Она взяла его с блюда, встряхнула, развернула, высушила, сильно потерла и протянула ему. Маленькая серебряная монета с хорошей четкой гравировкой на ней.

Живодер захихикал от удовольствия, взял его и положил в карман, сказав: "Большое спасибо - всегда нужен талисман, когда у нас есть мужчина, находящийся далеко от дома и собирающийся еще дальше".

Он сидел в задней части салона, у него была VIP-поездка на работу. Лаврентий пробыл в своей квартире дольше, чем он ожидал.

Они высадили его у главного входа на проспекте. Машину подогнали к задним воротам и припарковали во дворе, но он мог свободно войти через большие новые двери здания. Здание было огромным, доминирующим над проспектом Ленина: его можно было считать символом государственной власти, демонстрирующим силу и способность защищать граждан Мурманска, или тем, которое было предназначено для запугивания и требования дисциплины. Он вошел внутрь. Будет ли он скучать по жизни в этом арктическом городе и работе, которую он создал? Он бы не стал. На втором этаже его встретил его сменщик, который узнал его по случайной встрече в Москве несколько месяцев назад и шел с высокой девушкой, капитаном в форме, редкой женщиной с перспективами в ФСБ. Он был рядом с дверью своего старого офиса и заметил, что его имя уже заменено - гребаное оскорбление. Но прежде чем он смог прорычать что-либо в ответ на то, что было серьезным ударом по его престижу, капитан заговорил.

"Ах, майор, вы не смогли присутствовать на нашей встрече. Мы справились без тебя. Ты должен был быть здесь по расписанию."

"Какая встреча?"

"Как вы хорошо знаете, майор, обычно уходящий офицер информирует своего преемника о текущих расследованиях, о том, на каком они этапе, об их приоритетности. Тебя там не было... Я проинструктировал."

"Я собирал вещи в своей квартире. Я не припоминаю никаких "текущих расследований", которые имели бы значение ".

Она проигнорировала его дерзость. "Едва ли справедливо, майор. Ваша команда усердно работала, чтобы обеспечить прогресс в нескольких областях преступности. Мы считаем их "важными". Это всего лишь заводь, майор?"

"Я был здесь вчера".

"Встреча была назначена на сегодня, а не на вчера".

Он осознал, что он "человек истории", и отметил, что майор, который заменит его, не носил обручального кольца, Лаврентий однажды получил от капитана уверенное приглашение... утверждала, что хорошо готовит, что знает источник изысканных грузинских вин, прислала приглашение в свою квартиру-студию и надела блузку с расстегнутой пуговицей. Он отмахнулся от нее. Для мужчин и женщин-офицеров в ФСБ было обычным делом объединяться в пары, налаживать отношения. Она носила короткую стрижку, выглядела превосходно в боевой тунике, на осином поясе висела кобура с наполнителем. Он отверг ее. Пошел бы вместо этого, быстро, к проститутке. Офицер рядом с ней, казалось, смутился. Капитан пристально посмотрел на него.

"Я проинформировал, майор, о нашей работе по борьбе с всплеском шпионажа в Мурманске, и недавнем..."

"Какой шпионаж?"

"Итальянский дипломат был в городе два дня назад. Сейчас вернулся в Москву. Уведомление было у вас на столе, действия не были предприняты ".

"И...?"

"Пограничное заграждение к северу от автомагистрали E105 было пересечено пять часов назад. Считается бродячим медведем, который прошел мимо, но не был тщательно исследован. Вас спросили, чего вы хотите в качестве реакции, но вы не ответили."

"И - кроме гребаного медведя и гребаного дипломата - что еще?"

"Агитация экологической группы из Киркенеса. Новые протесты и из-за их доклада о загрязнении Кольского полуострова, ядерных работ военно-морского флота, кратковременной приостановки траулерной торговли камчатским крабом. Из-за масштабов ущерба завтра должно прибыть норвежское судно с норвежскими запасами этого существа для ресторанов в Санкт-Петербурге и Москве. Группа привлекает к себе внимание, но ты это знаешь. Мы говорили об этом ".

Он чувствовал, что не может угрожать ей, что она не сломается. Лаврентий сказал: "Я рад, что у вас есть много забот, как и у меня будет на моей следующей встрече. Мне нужно оформить расходы, поэтому мне нужны мой стол и мой компьютер... так что будьте любезны, найдите уголок на вашем рабочем месте, капитан, для моего преемника или в столовой."

Он ждал. Они отступили. Пробыли в его кабинете чуть больше полминуты и вышли со своими ноутбуками, верхней одеждой и кофейником, а майор нес фотографию пары, которая могла бы быть его родителями, но не женой и детьми. Что он понимал о власти, считал Лаврентий, так это то, что если ее не принуждать, то она увядает, причем быстрыми темпами. Он чувствовал себя уязвимым, когда усаживался в свое кресло, подключался и вызывал отчет о своих расходах. Он был смущен и нервничал, и его не заинтересовал список мелочей, на которые он мог бы отреагировать, если бы не отвлекся - дипломат, медведь, банда экоборцев и лодка, полная извивающихся крабов. Вряд ли для них было возможно иметь взаимную значимость.

Никаких признаков того, что его считали "особенным" человеком, заслуживающим дополнительного уважения и места для ног. Девушка по имени Наташа, сидевшая на переднем сиденье со стороны пассажира, была выдвинута вперед, и приглашение было ясным. Газ забрался внутрь, повернулся задом, смахнул обломки журналов, обертки от еды, фольгу от шоколада и упаковку от пиццы. Переднее сиденье было откинуто к его коленям, и она устроилась перед ним. Когда мальчик, Тимофей, включил зажигание, мотор кашлянул, плюнул, затем заглох. Они были припаркованы у въезда, где колея отходила от главного шоссе.

Ему предложили то, что она назвала косяк . Они были на дороге, "Фиат" трясло и кренило, и Тимофей получал от этого максимум. Хотел ли он того, кого она называла косяк ? Он думал, что должен был нервничать. Они мне скорее нравились, и я бы больше беспокоился, если бы они были политическими, идеологическими беженцами от системы управления своей страной. В них было что-то бесстыдное, что он находил привлекательным, и их переход по открытой местности, на который могло потребоваться два часа, произвел на него впечатление. Выступил лучше, чем у него было, и он носил правильную экипировку. Чувствовал уверенность. Мальчик вел машину хорошо и аккуратно и не привлек бы внимания. Не толпился у задних бортов грузовиков и не выезжал на середину дороги, напрягая двигатель, чтобы проехать. Они направлялись в Мурманск, и местность была такой же, как та, которую они пересекли пешком. Карликовые деревья, голые скалы, валуны, покрытые лишайником, и темные озера. Он видел грузовики и случайные легковые машины и одну колонну военного транспорта. Тимофей засмеялся, что-то сказал ей. Затем повернулся к Газу и заговорил на ломаном английском:

"По-русски косяк - это косяк, косячок. Я узнал об этом от туристов, которым я продаю, потому что именно на английском я общаюсь, когда торгую с иностранцами. Это то, чем я занимаюсь, друг, я продаю марихуану. Я сказал Наташе, что ты профессионал и что тебе не хотелось бы курить - я был прав?"

"Ты был прав".

"И ты захочешь знать, берем ли мы с Наташей косяк. Нет, мы не... Мы просто продаем и обмениваем... Ты в хорошей компании, друг."

Рука вернулась, костлявая и истощенная, с обкусанными ногтями, и Газ отдал ему свою, и машину вела одна рука на руле, и хватка теперь была железной и раздавила пальцы Газа. Затем Наташа повернулась на своем стуле, и маленькая и нежная рука, как у пианистки, взяла их обоих и поцеловала. Все трое рассмеялись, и они понеслись по длинной и извилистой дороге.

Наконец, Гэз увидел серебро моря ... И он задрожал, и холод подобрался к нему вплотную. На полу камеры он бы не смеялся, не держался за руки и не отвечал на поцелуи, даже если бы его распластали на асфальте, грубые руки шарили бы по его карманам, пальцы проникали в его отверстия, а стволы автоматов раздирали бы кожу на его шее. Дрожь началась, и он не знал, как остановить озноб и дрожь.

Она сказала: "Зачем ты пришел? Это важно?"

Он мог бы ответить, что пришел, чтобы облегчить убийство человека, облегчить смерть, но не сделал этого. Он не дал ответа.

Глава 8

У детей было включено радио.

Музыка, которую Газ не потерпел бы в своей машине, русский рок и грохот внутри маленького Fiat, тяжелые барабанные удары и удары гитары base. Не уточнял у Гэза, понравилось ли ему это. Он посчитал, что дети, несмотря на всю уверенность, которую они демонстрировали, возможно, были напуганы до полусмерти, и это была доза для придания смелости. По мнению Гэза, они были наивны, едва ли больше, чем подростки, и были не в своей тарелке.

Начался легкий моросящий дождь. Тротуары блестели, и вода стекала по сорнякам, забившим водосточные желоба. Несколько пешеходов спешили, опустив плечи, чтобы уменьшить дождь, цепляясь за зонтики, потому что с дождем усилился ветер.

Они проехали по фиорду, и он, оглядевшись, увидел авианосец, пришвартованный на дальнем берегу, и краны, а также списанный эсминец и две подводные лодки, одну у пирса, а другую в плавучем сухом доке. Для Гэза было естественно любоваться достопримечательностями военно-морского порта, но он также видел знаменитые ледоколы, грузовые суда и небольшие танкеры, а вода была темной, и облако, напирающее на нее, было серым. Высоко над жилыми домами с их потускневшей бетонной облицовкой возвышалась гигантская гора статуи , которая , казалось , поднималась из земли и пронзай облака. Статуя была памятником погибшим на войне, он знал это, учел это из деталей, предоставленных ему на траулере. Он увидел рыбацкий порт. Ряды ржавых ведер, безвольно связанных вместе, и никакого движения... Что он знал о Мурманске? Население 300 000. Сообщество, где заработная плата была увеличена, чтобы люди оставались там, готовые жить с шестью неделями постоянного дневного света летом и альтернативой шести неделям самой темной ночи зимой. Никаких гражданских рабочих мест и никакой частной промышленности, но государству нужны были работники, чтобы поддерживать это место в рабочем состоянии: военно-морской флот, служба безопасности, военные и таможенные службы, а также вся бюрократия, которая сопровождала местное правительство и силовую машину далеко на юге, в Москве. Единственными домами, которые он видел, были приземистые комплексы на побережье и огромные многоквартирные дома размером с обувную коробку, которые смыкались друг с другом.

Кем он был сейчас? Признанный инвалидом британский военнослужащий с историей болезни ПТСР в его компьютеризированных записях. Норвежский рыбак, проживающий в деревне у Северного мыса континентальной Европы. У него были документы, подтверждающие это, и удостоверение личности с названием судна на нем, и двадцатичетырехчасовая виза, срок действия которой истекал в полдень следующего дня. Все это чушь собачья, потому что он ни слова не говорил по-норвежски и не выдержал бы трех минут наполовину компетентного допроса. Но этого было сочтено достаточным, чтобы провести его через квартал в районе порта в тот сектор, где должен был пришвартоваться траулер, доставивший трюм, наполненный охлажденными камчатскими крабами. Достаточно хорош для беглой проверки любым бедолагой, жмущимся к воротам под дождем, пока комары забиваются ему в ноздри.

Газ раньше не работал в крупном городе. Побывал на приграничных землях провинции и на фермах восточного Тайрона и знал поместье Крегган на южной стороне Лондондерри лучше, чем где бы то ни было в мире; чувствовал себя как дома в безлюдных пустошах центральной Сирии или среди кукурузных полей и маковых плантаций Гильменда, но знаний не хватало для густонаселенного закрытого города.

Они проезжали мимо многоквартирных домов, в которых не было футбольных площадок, садов и приличных дорожек, внешняя оболочка из бетона или кирпича потемнела от загрязнения воздуха и коррозии. Несколько магазинов, и все равно с непрозрачными окнами, и автобусные остановки, которые всегда интересовали Гэза, и он не мог видеть никаких баров - он начал искать возможности укрытия. Понял, что сержанты в подразделении назвали бы "чертовски очевидным, приятель". Он не был бы сам по себе; он был бы с ними, полагаясь на их мастерство, младенец в их руках. Они миновали парк, трава в котором заросла, а кусты были неровными, но за фонтаном виднелись прекрасные богато украшенные здания с портиками и статуя военного с плащом, свисающим с его плеч.

На губах Тимофея заиграла усмешка, когда он сворачивал с дороги. "Это был Киров, Сергей Киров. Союзник Сталина, босс Ленинграда, но в этой стране, тогда и сегодня, высшему руководству не нравится видеть депутата с амбициями. Он был убит. В политике то же самое, что и в мафии . Большой человек не может быть оспорен соперником, он должен быть уничтожен. Мы выживаем, Наташа и я, потому что у нас нет амбиций. Мы идем своим путем, свободные души. Если мы можем продать, можем найти достаточно придурков, готовых купить, заработать немного денег и уйти, тогда мы довольны. Вот почему мы помогаем тебе, не потому, что мы любим тебя, друг, или верим в твое право развязывать войну в нашей стране, а потому, что мы получаем за это деньги. Знаешь, о чем мы с Наташей спорим? Мы спорим, что нам делать с деньгами. Кто знает ... За исключением того, что в этом городе не на что тратить деньги. Этот человек был убит, потому что забрался слишком высоко, представлял угрозу. Кто тот человек, которого ты убьешь, друг?"

Он уклонился. "Неподходящее время".

"Офицер ФСБ, да? Ты убьешь офицера ФСБ?"

"Мне нужно увидеть его, присмотреться к нему, опознать его, проследить за ним до дома, узнать, где он живет".

"Значит, ты убьешь его? Почему этот офицер?"

"Тогда мы поговорим в другое время".

Она сказала, самоуверенно и с удовольствием прервав: "Я бы хотела убить офицера ФСБ - ну, убить его немного, а затем наступить ему на горло, а затем причинить ему еще больше боли, а затем заставить его кричать, что я должна закончить работу, причинить ему такую сильную боль. Я был в тюрьме из-за ФСБ ... Может быть, вы должны позволить мне помочь вам ".

Газ отклонился, но понял, что "Кнакер Инкорпорейтед" предприняла грандиозную авантюру, отправив его в море, а затем в материковую Россию, но он был лишь смутно проинформирован о ценности конечного продукта. Крупная операция и дорогостоящая, сопряженная с риском. Он был человеком-грибом, которого держали в темноте и кормили дерьмом. В конце дня его роль была бы небольшой, но ключевой, но Гэзу это едва ли польстило.

Она сказала: "Вы хотите знать, почему мой отец повесился? Почему это произошло? Почему он привязал веревку к дереву, чтобы покончить с собой?"

"Если ты хочешь сказать мне".

Он мог бы сказать ей, что ему наплевать, почему ее отец покончил с собой, и не хотел говорить, ему нужно было сосредоточиться... и, возможно, ему нужно было смириться с тем фактом, что план был никчемным, метод проникновения плохо подготовлен, что он был немногим больше тряпки, развешанной на сушильной раме, которая была установлена в его саду за домом на Вестрей. От него требовали слишком многого, и ему следовало отказаться. Он предполагал, что этим вечером или на рассвете следующего утра траулер пришвартуется в доках, и он будет там и встретит второго человека из команды за воротами, и они вместе вернутся в безопасную зону, а затем отчалят - уберутся к черту, оставив эту пару наедине с их мечтами. Тогда можно было бы выбраться. Был бы свободен, был бы понятен, потерпел бы неудачу.

Но он не стал бы: он был пойман в ловушку, был человеком Живодера.

Строительные блоки были незаметно расставлены по местам.

Алиса прибыла в Тромсе на севере Норвегии, и была вывезена оттуда чартерным рейсом, приземлилась в Киркенесе. Прежде чем самолет выровнялся для захода на взлетно-посадочную полосу, она смогла разглядеть в иллюминатор, благодаря маневру пилота, густой сосновый лес на норвежской стороне границы, затем углубление в земле, где деревья и листва были снесены бульдозером - пограничная зона, - а затем смогла заглянуть дальше вглубь страны, на Кольский полуостров, и увидела еще больше леса. Ее обзор ухудшился из-за низких облаков и легкого дождя, но она видел унылый пейзаж. Она задавалась вопросом, были ли населены дикие места тундры, не видела ни домов, ни маленьких ферм. Единственным признаком застройки, кроме пограничной полосы, был чудовищный никелеплавильный завод с высокими трубами, извергающими дым, в нескольких километрах от российской стороны. Элис могла подбирать кампании и отказываться от них, когда-то была веганкой, но больше не стала, когда-то была непьющей некурящей, но теперь делала и то, и другое, когда-то следовала мантре об уничтожении загрязнения окружающей среды и промышленного заражения, и эта мантра сохранилась. Она считала плавильный завод позором, а его извергаемый дым национальным унижением для тех, кто по ту сторону границы, и для больших кошек в Москве... и там был их мальчик.

На ней не было ни пальто, ни шляпы, ни зонтика. Она шла по асфальту. Одарила пилота озорной улыбкой "давай", когда она благодарила его за поездку, и он улыбнулся в ответ. Она сбросила с себя всю усталость от долгого перелета с Ближнего Востока. Фи ждала ее в здании терминала. Пилот, возможно, наблюдал за ней из своей кабины. Не такая уж скромница, маленькая Элис, с ее веснушками, бледным личиком и светлыми волосами, склоняющимися к рыжине. Они обнялись, показывая боль разлуки. Они сломались и пошли к транспорту.

"Переправить его через реку? Хорошо поработали?"

"Да, он ушел. Казался в разумном расположении духа".

"Только "разумный"?"

"Этого достаточно. Больше волновался бы, если бы он танцевал джигу. Это чертовски ужасное место, куда он ушел. К этому времени должен быть там и следить ".

"Какой он из себя?"

"Довольно заурядный. Чего и следовало ожидать. Я имею в виду, он был сломлен тем, что произошло, тем, что он увидел. Это был не наш звездный час, вытаскивать его из его пещеры, его убежища, но потребности должны ... " Она пожала плечами.

Ее собственные мальчики, новобранцы и Координатор, должны были приземлиться через семьдесят пять минут. Контакт, в некотором роде, был прерван. Она никак не прокомментировала их, ее больше интересовал, беспокоил человек, которого Кнакер взял на борт: в этом он обладал непревзойденным мастерством, заставляя мужчин и женщин продвигаться дальше, чем это когда-либо было оправдано простым чувством долга. Это были те, кого выбрал Живодер, "довольно обычные". Элис никуда не путешествовала по орбите "Пути зла" в одиночку, ее всегда сопровождала команда непосредственной охраны королевской военной полиции или она была зажата на заднем сиденье автомобиля с бандой потных парней из Херефорда... иногда задавалась вопросом, как бы она справилась сама, ухаживая за своей спиной. Возможно, Фи читала ее.

"На самом деле, то, что от него требуется, не так уж плохо. План выдерживает критику ".

Пьяный, шатающийся на ногах, цепляющийся за других пешеходов на переходе, отец Тимофея не сводил глаз с величественного нового здания на проспекте Ленина.

Если бы движение было интенсивным, были все шансы, что его сбили бы. Он пошатнулся, покачнулся и продолжил. Он не был уверен в том, где находится вход, где он найдет кого-то, кому он донесет на своего сына, и девушку, которая была шлюхой его сына.

Это был пьянящий коктейль, который заставил его пересечь широкую дорогу. Алкоголь, унижение и стыд от того, как с ним обращались в его собственном доме, оскорбления, с которыми он сталкивался ежедневно: наивысшей была уверенность в аресте и заключении в исправительную колонию по обвинению в государственной измене, шпионаже, предательстве государства. Снова и снова он репетировал, среди машин и хватая за руки попутчиков-пешеходов, которые пытались стряхнуть его, что он скажет клерку за стойкой и какую благодарность получит за свое откровение. Лучше бы его никогда не будили, лучше бы он продолжал спать. Он преодолел это.

Возможно, глаза обманули его, но он подумал, что в здание вели три дверных проема. Не четыре и не два, и ему отчаянно хотелось отлить, но сначала ему нужно было преодолеть несколько ступенек. Он не знал, какую дверь ему следует попытаться открыть. Он увидел машину, припаркованную сбоку от ступенек, и двух мужчин, развалившихся рядом с ней и курящих. Грубоватые на вид мужчины, но он уклонился от них, и, должно быть, описался, и начал кричать на них, что у него есть важная информация, которую он может предложить, и ... ему сказали "Пойти помочиться где-нибудь в другом месте". Он споткнулся, упал и остался лежать на ступеньках, у него болело бедро, и по ноге стекала влага .

Он попробует еще раз. Если бы он не пытался снова и снова, то его будущее было бы в исправительной колонии, что наверняка привело бы его к смерти. К нему подошли шикарные туфли, и он схватился за штанину мужчины, но его руку отбросили; затем он схватился за лодыжку женщины и держал ее мгновение, прежде чем его ударили зонтиком... но он видел, через какую дверь они вошли. Он начал ползти.

Живодер заглянул через щель в занавесках в пристройку к вестибюлю и увидел стол и скамейку за окном, выходящим на улицу Киркенес.

Тот, кого Алиса назвала Фасилитатором, стоял лицом к нему, но не знал о нем. За столом сидели трое мужчин, все в профиль. Все курили, все пили пепси-колу, носили футболки, потертые джинсы и кроссовки, перед ними были сложены пустые банки и переполнена пепельница из фольги.

Изучив их, Живодер заметил Элис и Фи: "На днях я был за Круглым столом. Старый Бутс был там, не в лучшей форме и, боюсь, недолго пробыл с нами. Я не осмеливался вступать с ним в разговор, иначе меня завалили бы подробностями о Iron Duke и Ватерлоо. Если бы он был здесь, наблюдая за теми "нападающими", которых мы намерены выпустить за пределы этой границы, я боюсь, что он привел бы нам стандартную цитату из Веллингтона: Я не знаю, какой эффект эти люди произведут на врага, но, клянусь Богом, они наводят на меня ужас . Что они знают?"

Ответила Алиса. "Они знают, что встанут на пути русского офицера, который был в деревне. Они нас не увидят, и мне не дали их имен, когда я выбирал их. Они знают, что их выбрали, потому что нам нужны были мужчины, которые пройдут по гвоздям, сквозь огонь, ради шанса причинить парню боль. Я бы сказал, с пеной у рта".

Фи весело сказала: "Помнишь, Живодер, когда мы были в Сирии, и парни из "оружейного клуба" говорили о "Стреляй и забудь", о противотанковой ракете "Милан" или "Джавелин". Нацеливайся и отпускай... Чего мы можем ожидать, так это настоящего шума на улицах Мурманска ".

Алиса сказала: "Мы будем далеко отсюда, Живодер. Далеко не в себе, и это можно отрицать ".

Фи сказала: "Но отзвуки, Живодер. Слышали повсюду ".

"У меня сложилось впечатление о них, Живодер, что они захотят сходить в хозяйственный магазин и купить точилку для ножей. Используй это, чтобы освежить бритвенные лезвия", - сказала Элис.

"Я думаю, это та игра, в которую мы ввязались, Живодер", - сказал Фи.

Он оставил их. Быстрым шагом он вышел из города и направился к береговой линии, где стояла красивая церковь с ухоженным кладбищем и скамейкой. Он сел. Он задумался.

Интересно, знают ли его личность на Лубянке. Интересно, слышали ли они шепотки о мужчине, который подталкивал к пожилым людям и у которого было глупое имя. Если бы у них был адрес в Нью-Молдене, и они знали о Мод, ее увлечениях и его сыновьях. Интересно, есть ли у них досье на "Круглый стол" и его нелепые пантомимы с мечом из магазина театрального снаряжения, а также досье на Артура Дженнингса, дорогого человека. Интересно, есть ли у них человек, похожий на него, и обеденный клуб, где они проводят свою версию языческих ритуалов. больше всего задавался вопросом, занимались ли они спортом с меньшей интенсивностью, чем он... задавался вопросом, не не знали ли они о нем, потому что на него смотрели бы не более чем как на помеху, раздражающую и от которой легко отмахиваются; было бы больно, если бы так пренебрегли - и, возможно, это было бы оправдано. За все годы Службы он никогда не получал никакой благодарности, никогда не был награжден медалью, приколотой к нему его сувереном, никогда не проводил брифингов с политиками, никогда даже не встречался с ними для вялого рукопожатия. Монеты звенели в кармане его брюк, за исключением денарий убирался для него за отдельную плату. Его пальцы задержались на нем и проследили линии на лицевой и оборотной сторонах, и это, казалось, показывало преходящие времена людей, которые стремились "изменить ситуацию". Какой-то идиот уронил его в грязь, и такой идиот мог быть отвлечен беспокойством о том, не замышляет ли этот размалеванный ватой ублюдок вдалеке вторжения.

Он захлебывался от смеха. Это должно было быть хорошо: почему бы и нет?

"Я хочу автобусную остановку", - сказал Газ.

Девушка Наташа была глубоко увлечена своей тирадой. "Ты должен выслушать, потому что именно поэтому мой отец повесился, умер, потому что он не мог жить, в то время как все мужчины, чьей дружбой он дорожил, ушли, потеряны... И почему я помогаю тебе. Почему? Потому что именно эти люди, те, кто находился в новом дворце ФСБ, во всех их дворцах, убили людей, которых можно было спасти на "Курске" . Не все из них, но некоторые. Они должны быть живы, некоторые ... После взрыва и гибели девяноста пяти моряков осталось двадцать три, которые не пострадали и укрылись на верхней палубе девятого отсека. Их следовало спасти. Кто мог бы их спасти? Британцы могли, и американцы могли - но было неприемлемо, чтобы иностранцы спасали наших моряков. Ты понимаешь, почему я ненавижу?"

Газ сказал: "Автобусная остановка - это всегда хорошо. Никто не сидит на улице, если идет дождь, но они ждут автобуса ".

Она была страстной, поражала его своими словами. "Президент был в отпуске. На солнце, на юге, отдыхает, все еще там через пять дней после катастрофы: такой человек, не готовый прерывать отпуск. И ни один старший офицер не осмелился обратиться за помощью к военно-морским силам НАТО. В конце концов их решимость несколько поколебалась, и были запрошены иностранные водолазы и иностранное оборудование, но не было предоставлено никаких подробностей о том, как работает аварийный люк, и водолазам не разрешили лететь в Мурманск, но им пришлось пройти много-много миль по морю, потеряв больше времени . Считалось, что если бы один, всего один, из наших моряков был спасен военно-морским флотом НАТО, то это стало бы политической катастрофой. Таков был язык тех, кто управлял нами и защищал нас. Заместитель премьер-министра приехал, чтобы поговорить с родственниками экипажа на их базе. Женщина, возможно, уже вдова, обрушилась на него с критикой их лжи. Была ли она услышана? Она была накачана успокоительным. В ее ноге была воткнута игла. Гордость правительства была важнее, чем жизни моряков. Вот почему мы помогаем вам - не только из-за денег ".

Мальчик рассмеялся. Газ подумал, что Тимофей, вероятно, много раз слышал историю о потере "Курска". Ему нужна была автобусная остановка, потому что, похоже, здесь не было кафе и негде было подождать и понаблюдать.

"Через восемь дней после катастрофы военно-морские силы НАТО открыли люк на "Курске", но все люди, которые сначала были живы, теперь были мертвы, слишком поздно. Опоздал по меньшей мере на три дня. Погибли от отравления угарным газом в кромешной темноте, окруженные водой и маслом. Ужасная смерть. Затем пришел президент. Он сделал семьям большое предложение: каждая вдова и каждая мать получали бы офицерское жалованье в течение десяти лет за своего мужа-моряка или сына-моряка. Сколько рублей? Президент не знал. Он ушел. Ты понимаешь?"

Работа Газа заключалась в том, что бывали моменты, когда ему нужно было выслушать тираду, или признание, или просто сплетню, в которой у него не было ни доли, ни интереса, но было необходимо проявить интерес, озабоченность и не лишать сотрудничества тех, на кого он полагался. То же самое, где бы он ни работал. "Фиат" был припаркован. Мальчик, Тимофей, закатил глаза и устало улыбнулся. Он повел их по боковой улочке и вывел на главную улицу, Проспект. Там были прекрасные общественные здания, и на некоторых развевался флаг, обмякший под дождем, когда ветер не шевелил его. Тимофей привел его на автобусную остановку, и когда он посмотрел через проспект, то увидел большое здание с тремя выступающими башнями - на каждом конце и в центре, и два квартала, расположенные между башнями, и увидел высокий забор из металлоконструкций и ворота, которые охранялись. И увидел пьяного, который стоял на коленях и спорил с охранником... Увидел припаркованную машину, наполовину въехавшую на тротуар, двух мужчин, бездельничавших рядом с ней, которые, казалось, не интересовались всем, что проходило мимо них, и тот, что повыше, бросил окурок, а тот, что поменьше, держал в руках маленькую книжечку того типа, в которых содержатся головоломки или словесные дразнилки. Он качался. Девушка, Наташа, врезалась в него. Он посмотрел на двух мужчин у машины, черного BMW 5 серии, и узнавание нахлынуло на него. Холод пробежал по его шее. Газ знал их. Они бы не узнали его.

Он вспомнил граффити в националистическом уголке Лондондерри. Размалевано после того, как стало общеизвестно, что Рэймонд Гилмор, мелкий преступник из Прово, перешел все границы, что означало отстранение руководителей городской бригады ИРА. Там говорилось, что я знал Рэйми Гилмора - слава богу, что он меня не знал . Это расценивалось, как военными, так и плохими парнями, как качество.

Он наблюдал за этими двумя в день плохой погоды, ветра и сильного дождя, в то время как перед ними разыгрывалось зверство. Они казались оторванными от основного действия и ходили по деревне, пересекали футбольное поле и спускались между зданиями, оставались рядом со своим офицером, но не предупреждали и не поощряли его. Гилмор умер слезливым пьяницей, его кураторы ушли... Охранник на воротах перед главной дверью здания говорил по рации, жалуясь - это было достаточно легко прочитать - на пьяного.

Их присутствие было лучшим знаком. Автобусная остановка через дорогу имела защищенную от непогоды крышу и стенки из армированного прозрачного пластика. Он обслуживал несколько маршрутов... что было хорошо, потому что это означало, что это не привлекало внимания, если приезжал автобус и его игнорировали.

"Друг, ты хочешь, чтобы я остался?" Шепот ему на ухо.

Это было то, за чем он пришел. Он был там не для того, чтобы его держали за руку, чтобы он зависел от этих детей. До времен "черного пса" он мог действовать как в одиночку, так и в компании, но до... "Я хочу, чтобы ты вернулся к машине, способный быстро приехать, сразу за тем углом. Ближе, чем там, где ты припарковался, и наблюдаешь за мной."

"Ты пользуешься этим шансом?"

Все, что он делал, было попыткой. Он кивнул. Он подумал, что девушка не хотела оставлять его, возможно, боялась, что пропустит большую сцену, но Тимофей грубо дернул ее за руку. Он был один... Вокруг него толпились женщины с сумками для покупок, и дети, которые пришли из школы, веселились и размахивали своими сумками, и наркоман, который, возможно, был одним из клиентов Тимофея... Теперь он считал, что их пара, Тимофей и Наташа, были лучше, чем он ожидал, и ни один из них не сдастся. Трудно поверить. Он был в Мурманске, городе, где доминировала система безопасности, где силы контрразведки были превосходны, и он наблюдал за двумя пехотинцами и ждал их офицера.

О чем говорить, что еще не было исчерпано? Не о суровых днях в Афганистане и не о долгих неделях в Сирии. Вместо этого двое надзирателей проигнорировали пьяного, который стоял на ступеньках и спорил с охранником, разглагольствуя о заговоре, проникновении, шпионском мероприятии, и были слишком пьяны, чтобы закончить предложение. Они говорили о своем будущем.

Для Микки и Бориса правда заключалась в том, что бригадный генерал - уважаемый и почти любимый - был другим человеком, не тем, за кем они следовали во время афганской интервенции. Они не обращали внимания на его сына, которого называли "маленьким дерьмом" или "маленьким ублюдком", потому что старик попросил их об этом. Будущее было близким, давящим. Это был бы отель... у них было достаточно связей, чтобы получить необходимые разрешения и строительные ресурсы, и они легко нашли бы приличную "крышу" для укрытия. Где? Борис был из Иркутска, а Микки вырос на дальнем Востоке и Камчатке. Оба приняли решение уйти из дома, бросить друзей и семью и присоединиться к крылу военной безопасности того, что тогда было КГБ. Оба состояли в группе личной охраны бригадного генерала, когда он был младшим полковником, и оба были обязаны своими жизнями тому времени, когда он вызвал воздушный удар прямо над тем местом, где они держались, запасы боеприпасов были почти исчерпаны. Теперь их идея заключалась в том, чтобы расположиться вдоль трассы М11, возможно, в городской черте Великого Новгорода, и приобрести приходящую в упадок недвижимость недалеко от реки Волхов , озер и лесов. Это был бы хороший пункт остановки на 800-километровом пути из столицы в Санкт-Петербург. То, что это все еще было мечтой, а не реальностью, объяснялось их преданностью старику, который забрал их обоих с улиц, когда они были неопытными новобранцами, держал их рядом и пользовался привилегиями. Они всегда нуждались в крыше, они всегда были защищены ею.

Они тихо разговаривали. В родном городе Бориса, Иркутске, было время, когда на улицах происходили перестрелки, поскольку мафиозные группировки сражались за превосходство, а в родном городе Микки была ужасающая безработица, когда режим рухнул и фабрики закрыли свои ворота. Им повезло, они были на стороне победителей, когда рассеялась пыль хаоса, и не остались бы без убежища, предоставленного им их офицером... Всем, что у них было, они были обязаны отцу "маленького засранца", и ничего не были должны "маленькому ублюдку". Они ждали его.

Пошел дождь. Никто из них не понимал, почему пьяный все еще был там, ему не надрали задницу. У них может быть центральное здание, а также шале среди деревьев. Это было бы хорошее место, и чистое, и используемое семьями. И что радовало их в равной степени, так это то, что они никогда не вернутся в эти Богом забытые развалины города, где всегда был день или всегда ночь. Что помогло в проекте для отеля, так это то, что каждому из них повезло с трудолюбивой женщиной, которая повернулась спиной к городу и поехала с ними. Было бы лучше, чем просто хорошо, и они были бы сняты с Лаврентием Волковым.

За своим столом, закрыв дверь, Лаврентий просматривал свой экран. Неважно, что у нового майора и дерзкого капитана была возможность узнать друг друга получше в столовой или в комнате для совещаний, или - ему было все равно - в тихой части тюремного блока. Он оставался в своем кабинете, независимо от того, какое имя было на двери, до конца рабочего дня. Ему поступали телефонные звонки, большинство из которых касались расследований, в которых он принимал участие, но три были для нового человека. Его четкий ответ был "Неправильный добавочный номер, никого с таким именем на этом номере нет".

Он нашел фрагменты выступления Президента в Кремле, и еще несколько фрагментов с участием Президента на учениях вооруженных сил, и наблюдал за ним в отпуске, на рыбалке, охоте или дайвинге в Черном море с обнаженной грудью. Он думал, что этот человек был его спасителем. Пока он был жив, и власть оставалась в этих руках, маленьких и нежных, Лаврентий был защищен. Как и многие другие. Многие сотни людей жили хорошо, потому что президент сохранял хорошее здоровье. Те, кто работал в секретных миссиях за границей, и те, кто был в авангарде специальных подразделений на Кавказе, и те, кто вершил правосудие режима в комнатах для допросов в Лефортово и тех, кто собирал деньги на обеспечение крыш. Было бы просто нажать на клавиши, воскресить участие в Сирии, залепить экран изображениями российских бомб, российской бронетехники и российской пехоты, а также тех подразделений Корпуса стражей исламской революции Ирана, к которым российские офицеры были приставлены в качестве связных. Со следующего дня он был бы в Москве, один, и коротко попрощался бы, но без благодарности, с двумя опекунами, выделенными ему столько лет назад, потому что это принижало бы его авторитет. Они знали, они были там. Видел все это и никогда не подавал знака. Они были там, в нескольких шагах позади него, и это грызло его. Голоса в коридоре и раздраженное шипение, и они будут ждать его, будут ждать, пока он не будет готов уйти.

Тимофей подошел к автобусной остановке, огляделся вокруг и заморгал, холод коснулся его шеи, и он не мог видеть этого человека. Пришли его искать, узнать, все ли прошло хорошо, не случилось ли чего, сколько еще они могут ждать - и этот час почти настал, когда бюрократы покинули свои помещения. Не смог разглядеть своего противника, провел обводку глазами - увидел человека в задней части укрытия и осознал продемонстрированное мастерство. Как сидеть на автобусной остановке, и его тело под таким углом, а голова повернута в сторону и находится за спиной крупной женщины, и его взгляд устремился дальше, и в нем вспыхнуло облегчение, и восхищение, и... Тимофей увидел фигуру на ступеньках за металлической оградой здания штаб-квартиры. Он узнал своего отца.

Охранник вызвал подкрепление. Они были у двери за забором, натягивали резиновые перчатки, им махали рукой, чтобы они проходили вперед. Тимофей знал о широких полномочиях и диапазоне полномочий, которыми пользовалась в городе ФСБ. Иначе они не получили бы такое здание. Они занимались борьбой с терроризмом, политическими диссидентами, предполагаемой коррупцией в местных органах власти и борьбой с наркотиками... все, что указано выше, публикует расписание автобусов по городу. Он был напряжен, его сердце бешено колотилось, и он увидел своего отца и охранников, которые пришли, чтобы забрать его и отвести внутрь. Не нужно было выпускника средней школы, чтобы понять, что его отец пошел бы на Проспект, чтобы настучать на его сына ... не нужно было обладать интеллектом, чтобы понять, что его отец собирался его предать.

Он сбежал.

Пересек улицу, остановился в центральном резерве и запустил снова. Гудели машины, визжали тормоза автобусов, и головы поворачивались. Тимофей дозвонился до своего отца. Охранники, находившиеся в нескольких шагах от нас, были настороже и наверняка подумали бы, не собирается ли пьяного стошнить на их форму. Пара мужчин возле черного салона BMW наблюдали за происходящим, они нашли что-то интересное в море скуки. Он наклонился, его кулаки ухватились за влажную куртку, и он потащил ее вверх, используя огромную силу.

"Прости, мой отец, пьяница. Приношу вам свои извинения. Собираюсь вернуть его домой. Не знаю, какое дерьмо он тебе нес, тратя твое драгоценное время. Я забочусь о нем. Безобидный, дурачок. Прости ..."

Он держал своего отца подмышками. Его отец прохрипел несколько гортанных слов. "Был послан агент. По проводам... Пришел человек... Это нападение на ФСБ... Услышь меня, послушай... Слушай."

Никто этого не сделал, и никто не мог. Тимофей держал своего отца вертикально и зажимал ему рот рукой.

Тимофей сказал: "Трагично, не так ли? Хороший человек, пока чертова выпивка не доконала его. Прости."

Не стал лакомиться этим; извинения и так были достаточно нехарактерны для этого города. Он схватил мужчину, и они вышли на проезжую часть, а машины кружили вокруг них. Мог бы, если бы за ним не наблюдали, бросить своего отца на пути любого тяжелого грузовика, который ехал слишком быстро, чтобы тормоза хорошо работали на мокрой поверхности. Он провел его мимо автобусной остановки и попытался увидеть своего мужчину. Оттащил его обратно на боковую улицу к "фиату", открыл дверь и швырнул его на заднее сиденье, и сказал Наташе, что "старый ублюдок" предал бы их и был слишком зол, чтобы попасть в ФСБ и сделай донос. Тимофей вернулся на угол улицы, где он мог видеть охранника, ожидающую машину и двух мужчин, прислонившихся к ней, и откуда открывался вид на автобусную остановку. Он посмотрел на свои часы. Это было время, когда офисы пустели, а бары заполнялись, и мужчины выходили с девушками, которых они надеялись переспать этим вечером ... И его заботили только два приза: волнение и деньги, выброс адреналина и наличные. И задался вопросом, какой офицер внутри этого здания был настолько важен для иностранцев, что они послали человека, чтобы найти его.

Дельта Альфа Сьерра, восьмой час

Она не кричала громко, и это удивило Гэза.

Шли часы, и некоторые иранские ополченцы разожгли костры, чтобы укрыться от непогоды, и соорудили небольшие укрытия, чтобы дождь не попадал на тлеющие угли, и разогрели еду. Ни для деревенских женщин, ни для детей ... Все мужчины исчезли, были выведены из поля зрения Гэза, и он слышал выстрелы и предположил, что имели место новые казни ... судя по отрывистым очередям, это была не автоматическая стрельба, а прицельная.

Козы отошли от нее и, казалось, сочли возможным заняться добычей корма, но собаки прижались поближе. Газ отпустил ее запястье. Ему хотелось бы держать винтовку в одной руке, а другой обнять ее, дать ей то немногое утешение, которое он мог. Но он не пошевелился, и по-прежнему между ними не было произнесено ни слова, и они хранили это молчание. Поисковая группа входила и выходила из зданий, которые не были охвачены пламенем. Он видел их, отметил их, задаваясь вопросом, будет ли следующим объектом обыска ее собственный дом, где находился частокол из терновника, в котором на ночь загоняли коз . Его ноги болели, потому что он не мог пошевелиться, но он тренировался для этого: для нее это было бы хуже. Сообщение с брелка сообщало ему, что команда из Херефорда уже в пути, но будет ждать до темноты. В тексте также говорилось, что "Чинук" взлетит, независимо от погоды, если транспортные средства не смогут подъехать достаточно близко, чтобы вытащить его, а Арни и Сэм уже вернулись и находились в точке стоянки... Остался только он, и он был свидетелем.

Что произошло дальше ... важно помнить каждую гребаную вещь, которая разыгралась перед ним... Газ редко ругался, и это всегда расстраивало Бетти Райли, когда он это делал. Он наблюдал в бинокль за группой КСИР, когда они выходили из здания, и мог видеть, что один из них нес - в качестве трофея - окурок. Это был окурок с фильтром. Был вызван командир, и русский офицер, а также головорезы, которые тащились за ним, неторопливо зашагали по грязи. Газ понял. Он не курил, но другие курили. Он не приносил сигареты в деревню в качестве пустякового жеста доброй воли, но многие это делали. Возможно, это было бы, когда одна из команд Херефорда приезжала в гости, чтобы потренироваться с детьми владеть оружием, прочитать лекцию о некоторых основах ведения боя, и они оставляли сигареты, но не были настолько глупы, чтобы оставить коробку или пачку, всего несколько сигарет с фильтром. Это была бы не пачка местной "Альхамры", красной с золотом, а, скорее всего, "Бенсонс", привезенная с Кипра после отдыха. Это было исследовано. Окурок был передан от командира русскому офицеру, и он внимательно посмотрел на него, как будто он был каким-то чертовым детективом. Гэз не был уверен, как была идентифицирована конкретная женщина в маленькой группе, окруженная остриями штыков. Только что она была в лагере, который соорудили женщины, а в следующий момент ее вытащили и поставили перед командиром и офицером. Ее допрашивали.

Девушка перед Газом знала бы, что она сказала, точные слова ответа, чтение по губам девушки выдало бы каждый слог ответа. Газ не мог слышать и не владел языком, но исказившееся лицо женщины сказало ему достаточно. Она была бы важной фигурой в деревенской общине, и ее ночная рубашка висела на ней промокшей. Дыхание участилось изо рта девушки, с шипением вырываясь сквозь зубы и губы. Лицо женщины было в нескольких дюймах от командира и офицера. Командир, старший иранец, ударил ее по лицу, нанеся двойной удар, используя внешнюю сторону своей руки для первого удара и ладонь для второго, и женщина покачнулась, устояла, не упала. Был момент, огромный в бинокль, когда они смотрели друг на друга, и ее лицо покраснело от удара. Она плюнула. Дважды.

Первый был у командира. Бородатое лицо, половина которого была скрыта темными очками, несмотря на низкие облака, дождь и меркнущий свет, но он был достаточно быстр, чтобы увернуться, и месиво прошло мимо него. Второй плевок был в русского офицера. Он не ожидал этого. Плевок попал ему в нос и в глаза, и он отшатнулся, как от удара, и в своем гневе, казалось, задыхался.

Гэз слышал и видел, что последовало.

Рука на кобуре, клапан уже расстегнут, и оружие в руке, едва нацеленное, направлено в сторону женщины, в ее живот. Никаких колебаний, и грохот выстрела донесся по ветру, и девушка перед ним вздрогнула, как будто она приняла на себя силу выстрела. Офицер стрелял ей в живот. Женщина перекатилась, пошатнулась, а затем наклонилась вперед, собираясь упасть, но ее руки вытянулись вперед, и пальцы ее правой руки вцепились ему в щеку, один ноготь вонзился в плоть, сквозь щетину, и линия была мгновенной и ровной. В бинокль он был большим. Офицер ударил ее ногой и поймал за голень, и она упала на землю перед ним. Когда Газ увидел это, офицер потерял контроль. Его рука поднялась и потрогала его щеку, и кровь уже текла, и он посмотрел вниз и увидел, что она течет по его ладони.

Он выстрелил снова. Продолжал стрелять. Выстрелил в неподвижное тело женщины. Больше никаких подергиваний или спазмов, ее жизнь уже ушла. Офицер стрелял до тех пор, пока магазин в прикладе "Макарова" не опустел. Затем он пнул ее, затем, в сильном гневе, пнул ее еще раз. Гэз подумал, что его, возможно, тошнит, но сдержал это чувство в нижней части горла. Девушка смотрела вперед, не двигалась, даже не дрожала, и собаки были рядом с ней, но козы бродили, что делало ее более незащищенной, чем когда они были густо вокруг нее. Что поразило Гэза, так это то, что охранники не двигались. Не отобрал у офицера разряженный пистолет, не отразил удары, которые он наносил по телу, и не попытался его успокоить.

И это было бы еще хуже, подумал Газ. До наступления сумерек оставалось еще четыре часа, а свидетели все еще были живы. Он смотрел на офицера, и кровь прилила к его лицу.

Компьютер был выключен. Все, что касалось его личной жизни, было очищено. Лаврентий поднялся со своего места, и стул с силой ударился спинкой о стену, сделав пометку на краске: "неважно". Он перекинул ремень своей сумки через плечо, достал пистолет из верхнего ящика стола, положил его в сумку. Беглый взгляд вокруг него и его двухлетнее пребывание за полярным кругом было почти закончено. Они ждали снаружи, новый майор и капитан. Он приветствовал их, самым коротким и неглубоким кивком головы, и ни один из них не подал ему руки в качестве прощального жеста. Дальше по коридору. Никаких голосов, зовущих из-за полуоткрытых дверей ... проигнорированных, как будто он был треугольником вчерашней пиццы. Он спустился по лестнице. Обычно он предупреждал своих опекунов, что он в пути, но это не казалось важным, не в этот раз. Он заметил растущую дерзость с их стороны в последние дни. В большом коридоре на первом этаже полковник ожидал приема гостя. Полковник командовал зданием штаб-квартиры, наружные двери распахнулись, и Лаврентий заметил прибытие чиновника из офиса регионального губернатора, и двое мужчин обнялись. Полковник увидел бы уходящего Лаврентия, понял бы, что его срок службы завершен, но не поздоровался бы с ним. Он собирался уходить и снимал с шеи шнурок, на котором была его местная аккредитация, а сотрудник службы безопасности стоял и ждал этого, и его лицо светилось восхищением.

"До свидания, майор, и желаю вам всего наилучшего".

Что поразило Лаврентия. Что-то теплое и что-то подлинное. Он заметил, что охранник с гордостью носил ряд орденских лент. "Спасибо тебе и тебе самой".

"Потому что нам нужно больше таких, как вы, майор. Боевые люди. Те, кто сражался во имя Отечества. Был на действительной службе. Не эти кабинетные вояки, к черту их - извините меня, майор, - но больше тех, кто был на передовой, нуждаются в них. Отбывал там срок ".

Ему отдали честь. Он вышел на улицу, под мелкую пелену дождя. Его надзиратели не видели его. Он подошел к воротам. Тамошний охранник пропускал мужчин и женщин, которые, вероятно, входили в делегацию администрации губернатора, но приехали на разных машинах. Он задержался, но это не казалось важным. Он замедлил шаг и увидел сквозь решетку, что движение на проспекте было небольшим. Он не оглянулся на здание, у него больше не было на это времени, но был выбит из колеи приветствием, которым он передал свой шнурок, и теплотой, прозвучавшей в нем. Больше похож на вас, майор... боевые люди, и так мало кто знал.

Газ видел его.

Офицер вышел, пересек пространство перед зданием, но не смог протолкнуться мимо делегации, входящей в ворота. Он сделал паузу. Был одет в свою кепку и камуфляжную куртку, через плечо у него была сумка, а его тренировочные брюки цвета хаки были отглажены и имели острую, как нож, складку, а его ботинки были начищены. Тот же самый блеск в глазах и линия, которая была окровавлена, когда Гэз видел ее в последний раз, и теперь была слабой, но заметной. Все еще головорезы с машиной, такие же узнаваемые, как майор, не видели своего человека. Он щелкнул пальцами, хрустнул ими, и Гэз наблюдал за реакцией, когда головорезы повернулись и посмотрели сквозь металлическую ограду, выбросив свои сигареты, и... Газ бежал.

Выходите с автобусной остановки, идите по улице мимо входа в многоквартирный дом и до следующего угла. Искал Fiat, нашел его... хороший мальчик, его Тимофей. Верен своему слову. Подъезжаем вплотную к повороту, двигатель глохнет. Девушка сидела сзади... самый хаотичный призыв, который когда-либо делал Газ. То, что это сработало, было чудом... делегация прошла через ворота, а затем в здание через единственную дверь, и офицер был вынужден стоять и наблюдать, а его собственная машина не была готова. Он резко, коротко свистнул, и "Фиат" быстро приблизился к нему.

Открылась дверь, до него донесся отвратительный запах. Рывок за его руку, и он был отброшен на переднее пассажирское сиденье, сбит с ног и весь в синяках. Я только наполовину закрыл дверь, когда мальчик ускорился... Он сказал, что это была черная машина. Они резко затормозили на главном перекрестке. Драйвер просканировал. Гэз видел офицера целых десять секунд. Он видел головорезов, которые когда-то были надзирателями, в течение часа, чуть больше. Все собрано воедино, как пазл. Это должен был быть момент редкого удовольствия для Газа. Мысленно я должен был быть достаточно взволнован, чтобы дать пять ребятам и ударить кулаком по воздуху.

В Гильменде было четырехдневное наблюдение, и он возглавлял разведывательную группу, с ним работал сержант в полном составе, и он опознал местного киллера, человека с репутацией того, кто наполнял гробы для возвращения в Великобританию на катафалке по Хай-стрит в Вуттон-Бассетте: предполагалось, что этот человек был экспертом в темном искусстве изготовления самодельных взрывных устройств, которые либо убивали наповал, либо превращали жизнь выживших в мучение. Самое простое клише é: все они выглядят совершенно одинаково и, возможно, было правдой, за исключением того, что Газ был тем, кто обнаружил на предыдущих кадрах наблюдения, что цель завязала свой тюрбан свободно и боковым узлом, а не центральным, и этого было достаточно. Человек осужден, приговорен и казнен с помощью адского огня, нанесенного по территории комплекса скоростным самолетом, и все это из-за того, что завязывание узла было замечено в бинокль на расстоянии полумили. Кнакер и его компания не стали бы полагаться только на опознание Файзой российского офицера в другом месте и другой форме. Понадобилось его обучение, которое принес Газ к столу переговоров. Имел предыдущий, имел форму, историю... Если Газ заметил человека и опознал его, работающего в театре, который был его игровой площадкой, то этот человек был мертв. Не от руки Гэза, конечно, но он обладал таким уровнем власти.

Нужно было больше. Требовалось местоположение. Нужна была более тихая улица и захолустное место. Нападающим нужно было место получше, чтобы приступить к работе. BMW начал отъезжать от бордюра. Тимофей выехал на полосу движения, и их чуть не сбила машина, и столкновения с мотоциклом едва удалось избежать. Гэз оглянулся и увидел, что девушка сидит на пьяном.

Ее голос был полон презрения. "Его отец. Его отец пошел рассказать им. Его отец был слишком пьян, чтобы добиться слушания. Его отец - предатель по отношению к нам. Это его отец. Мы должны взвалить на него груз и отвезти в доки, сбросить его в реку ".

Что, как он предположил, было образом жизни в джунглях, в которых они жили ... высокомерная мысль, поэтому он прикусил язык и ничего не сказал... просто указал вперед, и Тимофей прицелился в салон и легко последовал за ним. У него была скорость, чтобы улететь от них, но это было в то время ближе к вечеру, когда дорога была заполнена, а офисы забиты. Магазины скоро должны были закрыться, тротуар был переполнен. Мурманск был на марше, и это хорошо устраивало Газа. У него не было никаких указаний на то, что водитель салона использовал традиционные приемы, был осведомлен о них, и, похоже, он не практиковал ни одну из изложенных процедур за уклонение от хвоста. Им помогли их размеры, компактное маленькое транспортное средство, которое могло переключаться с одной полосы движения на другую и скрываться за массой автобусов и грузовиков. Факт был в том, что все становилось обычным и простым. Мальчик хорошо водил машину и, казалось, осознавал риск, выставляясь напоказ, но запах пьяницы сзади был резким, и Гэз осознал дилемму: он не знал, какой в мире, из которого вышли дети, торгующие наркотиками, будет судьба отца, желающего рекламировать своего сына. Тимофей не сводил глаз с крыши салона и поворачивал на светофоры, сворачивая направо и взбираясь на крутую и более узкую дорогу, и достаточно часто возвращался к зеркалу заднего вида. Спросили: "Чего ты хочешь сейчас?"

"Я хочу, чтобы он отправился домой. Я хочу увидеть его дом ".

"Только это?"

"Да".

"И он такой?"

"Он майор Лаврентий Волков. Он из ФСБ. До того, как он работал здесь, он был в Сирии. Я должен увидеть его, определить его местонахождение. Из-за того, что произошло в Сирии ".

"Что случилось?"

"Тебе не обязательно знать. Это уже другая история ".

Тимофей упорствовал. "Мой отец, с кем он говорил?"

Газ сказал: "Он пытался поговорить с охранником у ворот. Он также пытался поговорить с мужчинами, которые вышли из здания. Пришло много людей, но никто не хотел слышать, что сказал алкоголик. Никто не останавливался, никто не слушал. Он выпил слишком много, его не услышали. Если он хотел предать тебя, то у него не получилось. Это твоя проблема, и я в ней не участвую ".

Он сказал это легко, был опытен в сбрасывании с себя ответственности. Это был путь солдата-разведчика. Он не нес бремени "последствий", был бы далеко от Мурманска, когда решалось, как использовать предоставленную им информацию. То, что случилось с пьяницей, отцом Тимофея, произошло отдельно от него. На следующий день он возвращался на остров Вестрей и снова подключался к мобильному телефону, звонил клиентам, говоря им, что он наверстает время, потраченное на стрижку газонов и ремонт, который он обещал для них, и, возможно, направлялся в отель выпить пива, и, возможно, задавался вопросом, очистила ли миссия его от внимания времен "черного пса", и снова встретится с Эгги...

Он мог видеть крышу салуна и вспомнил все об офицере: то, что он видел в Дельта Альфа Сьерра, и образ мужчины сегодня днем, элегантного в своей форме, но со шрамом от того места, где он был. Был близок к финишной черте.

Глава 9

В пробке старый, поцарапанный и ничем не примечательный Fiat 500, на дверях которого виднелась ржавчина, ехал в хвосте за глянцево-черным BMW 5 series седан, который был автомобилем состоятельного человека, и его охрана ехала вместе с ним. Машина поднялась, и был поворот, где дорога уходила влево. На заднем сиденье Гэз думал, что старик потерял сознание, или того хуже, или просто спал, но каждые несколько минут раздавались приглушенные проклятия от девушки, которая сидела на нем верхом, и Гэз не сомневался в ее злобности, и все еще вонь... Дорога вильнула, и Тимофей последовал за поворотом, а BMW был в пятидесяти ярдах, три машины впереди.

Гэз посмотрел вниз и вдаль, на Мурманскую гавань, и увидел остов авианосца, который в основном буксировали во время его похода на сирийский театр военных действий, и в основном отбуксировали обратно, и теперь у него были краны вдоль борта, и он мог видеть ледокол, пришвартованный у причала, и небольшие трамплины, небольшие танкеры, а за ними была открытая вода, за исключением одного небольшого судна, бороздящего воду. Дождь все еще шел, но ветер стих, и поверхность воды едва покрывалась рябью. Она устроила хорошие поминки. Среди ветхости портовых сооружений и разбитых там стояли корабли, она казалась чистой, ухоженной, как будто в ней была гордость, и Гэз вспомнил... Передавали горячее какао по каюте, пока траулер трясло во время шторма и страшно кренило, и слушали, как мальчики говорят о бабушке и дедушке на английском с акцентом, и понимали, что значит их прошлое. Слушаю истории о людях, которые сражались со штормами и вражеской авиацией, а некоторые были на дне Северного моря. Осознание того, что давняя лояльность все еще имела вес: только циники и те, кто ценил свои действия в тот день, а не наследие, отвергли бы их. Он думал, что каждый член экипажа из четырех человек считал себя счастливчиком, которого вытащили из безвестности и попросили выполнить миссию, сопряженную с опасностью... Каждый из них когда-нибудь в будущем мог бы сидеть на мысу, разбрызгивать намоченную одежду, трепать волосы ветром и кричать в небеса о том, что они сделали в тот день, в ту ночь и в то завтра. Хотелось бы верить, что мужчины на Шетландском автобусном маршруте отметили бы то, что они сделали, были бы удовлетворены. Они ему нравились, он считал их простыми людьми. И дорога выпрямилась; они поднялись еще немного, и он потерял траулер из виду.

Глупо, но он испытывал эмоции. Траулера больше не было видно, и едва можно было разглядеть крышу черного салона. Не имело значения, был ли план миссии превосходным, безразличным или дерьмово убогим. Что имело значение, так это то, повезло ли им. Над этим могла бы работать большая команда в течение месяца, под наблюдением подкомитета, с привлечением консультантов для ознакомления и некоторой охотой за головами... могли бы быть собраны вместе на копыте. Если бы им и дальше везло, тогда им нужно было бы исключить вероятность "ошибки". Все мучились из-за ошибки, и труднее всего было признать это - и в тот момент, когда это произошло. Газ осмелился подумать, что все они в тесном салоне Fiat не ошиблись, следовательно, им повезло . Уже почесал в затылке, порылся в своей памяти, поискал ошибку, но не нашел ее.

Мальчик хорошо водил. Будучи профессиональным преступником, наркоторговцем и имея подружку, только что вышедшую из тюрьмы, Тимофей был осторожен и не подходил слишком близко к целевому автомобилю. Однажды, по пути к повороту, где Газ увидел рыбацкую лодку, черный салон, казалось, потерял из виду, и другой мужчина, возможно, запаниковал бы и ускорился или замешкался на следующем перекрестке, но мальчик оставался спокойным. Ничего, кроме того, что он прикусил нижнюю губу, и они выехали, чтобы обогнать медленно движущийся автобус, а перед ними был BMW. Ему нравились мужчины, которые были холодными, спокойными... Для парней и случайных девушек в подразделении было само собой разумеющимся, что театральность неприемлема. Он зависел от команд "Херефорд" и "Чинук", когда случались неполадки в двигателе и погодные катаклизмы, и никто не придавал этому большого значения. Мальчик часто смотрел в зеркало, оставался на связи, был отличным хвостом... В сценарии, используемом инструкторами, обучающими наблюдению за транспортными средствами, было бы две или три машины, подключенная радиостанция и командир, руководящий операцией и направляющий их. Если бы это было наблюдение за пешеходами , то их могло бы быть целых восемь... У него были Тимофей, который продавал наркотики и марихуану, и Наташа, которая сидела на туловище старого пьяницы и могла задушить его, если бы он пожаловался, и он сам. Рыбацкая лодка была на месте, и то место, где BMW остановился, чтобы высадить офицера, стало концом путешествия для Газа.

Не в первый раз он дотронулся до верхней части бедра и ощутил очертания подделанных бумаг и паспорта. Я уверен. Он запомнил, где его встретит команда катера, и они вместе пройдут через охрану к причалу, сядут на борт - и отплывут.

"Ты что, не разговариваешь?"

"Нет, если только мне не будет что сказать".

"Твоя цель, за кем ты идешь..."

"Не моя забота".

"Вы приходите сюда, преследуете одного человека - это офицер ФСБ. Что такое FSB? ФСБ - ублюдки, большие ублюдки. Они контролируют это место, берут то, что хотят, они закон и исполнение закона. Вы преследуете одного человека, а он носит форму майора, но у него немецкая машина высшего класса и водитель, и еще один. Что он сделал?"

"Лучше тебе не знать".

"Но вы знаете, что он сделал, вы нужны, чтобы опознать его. Затем приходят другие... что они делают?"

"Я устанавливаю личность, сообщаю местоположение и ухожу. Просто."

"И нам платят?"

"Деньги на ваш счет, щедрый".

"Люди, которые приходят, помогаю ли я им?"

"Я не знаю. Я знаю очень мало. Именно так это и делается ".

"Что он сделал?"

"Я стараюсь не лгать, Тимофей. Хорошо знать немного ".

Тимофей убрал руку с руля и ударил Газа по руке. Не нежный, не игривый. Кулак с острыми краями, жесткий, и Гэз вздрогнул. Дорога сузилась, и тяжелый грузовик, тащивший прицеп, оказался перед BMW и замедлил его. Он почувствовал движение позади себя - старик проснулся, рыгнул, вероятно, захотел отлить, и Гэз задался вопросом, что с ним будет - но ему не нужно было знать, не так ли? И это было его кредо, которого он придерживался. Он сделал свою работу и дальше не пошел.

Приближаясь к концу улицы, Живодер увидел флаг и нырнул в сторону.

Он оказался перед довольно обычным офисным зданием, флагшток торчал из стены под углом над входом. На флаге были красные, синие и белые полосы, он был обернут вокруг древка и развевался без всякой радости. Российский флаг... Прежде чем отправиться на одинокую прогулку, он отметил на карте девушек, что российское консульство находится в верхнем конце центральной улицы Киркенеса. Там была бы камера, которая сканировала улицу и фиксировала тех, кто приближался к дверному проему. Он думал, что его лицо не было бы ясно видно на расстоянии, когда он повернулся на каблуках. Он уже шел по этой улице, мимо художественного магазина, магазина канцелярских товаров и пары фаст-фудов, и он заметил забетонированные в тротуар имитационные бордюрные знаки. Они были раскрашены красными и зелеными полосами - цвета, которые русские использовали на пограничных знаках, - и обклеены цветными фотографиями добродушного на вид парня, который был заметен в этом норвежском городе, но посетил Москву. Теперь его избивали в тюремном блоке в Лефортово: обвинение в шпионаже, а его родное сообщество - неверующее, злое и бессильное. Живодер миновал городскую большое здание полиции с отделом связи разведки и большой церковью, где прихожане по воскресеньям преклоняли колени и пытались изгнать беспокойство о своих соседях, о намерениях своих соседей, и потерпели бы неудачу. Кнакер оставил консульство позади, ему всегда нравились прогулки в одиночестве, и он мог поразмышлять. Мог бы подумать о мотивации, почему единственный враг поглотил его внимание. Был скуп с этим противником - не испытывал такой же холодной преданности конфликту с иранцами, Северной Кореей или китайцами, которые теперь были помечены аналитиками как порождающие большую угрозу. Он противостоял России, и будет делать это до тех пор, пока будет работать.

Почему? Сложно ответить. Живодер никогда не пересекал границ ни по суше, ни по морю, ни по воздуху старого Советского Союза и новой Российской Федерации. Единственными гражданами, которых он знал из-за прежних или нынешних версий железного занавеса, были беглые диссиденты и завербованные перебежчики. Вопрос поиска цели оппозиции основывался на ценности, которую она несла. Русские были высокого класса. Мужчины до поздней ночи говорили о том, когда они победили того противника. Легендарные истории были встроены в служебный фольклор, эпические триумфы - и монументальные неудачи. Они были единственным "врагом" на игровом поле, для которого имел значение конечный результат игры... с учетом мнения живодера, мотивации и дополнительных усилий. Игра с высокими ставками. Они играли по-крупному, и "Кнакер" потерял людей, и они тоже. Он продолжал бы сталкиваться с побочными эффектами, как и они... но всегда мысль о победе смягчала любые угрызения совести... Он считал себя порядочным человеком, с радостью выписал бы квитанцию на единовременную выплату вдове, скорбящей матери, дочери, даже любовнице. Он считал своих противников высокомерными, презирающими его усилия, и поэтому стоило нанести резкий удар по этим голеням. Прогуливаясь по широким улицам этого приграничного сообщества, он мог считать, что создание небольшого оазиса лояльности там, где когда-то была деревня Дейр аль-Сиярки, было достаточной наградой за понесенные потери.

Он был в прекрасном настроении. Он держался подальше от отеля, где Фасилитатор и его бандиты ждали, когда их вызовут вперед. Он предположил, что Газ, доброволец поневоле, к настоящему времени уже напал на след, ведущий собаку в стае и упорно гоняющийся за пушистым хвостом, и через несколько часов окажется на борту рыбацкой лодки... все идет хорошо.

Не самодовольный и не считающий цыплят, но, вероятно, скоро о нем будут шептаться за обедом за круглым столом... Все шло достаточно хорошо, чтобы быть разделенным среди этой &# 233; элиты, где невозможное считалось нормальным, почему оно существовало и почему репутация Живодера редко была превзойдена. Все шло хорошо, и телефон в его кармане звонил только в том случае, если бизнес катился к черту. Он был рад, что традиции Круглого стола остались в надежных руках, были подтверждены.

Пальцы прощупывали, подталкивали, использовали сочетание твердости и нежности, но шли туда, куда их направляли, и с требуемой силой.

Глаза отвели взгляд от грудной клетки и верхней части живота пациента и просмотрели рентгеновское изображение, которое было приклеено сбоку к книжному шкафу над барной стойкой с напитками. Губы поджаты, а лоб нахмурен. Доктор сидел верхом на табурете, а его пациент - Дикки, генеральный директор, Боже Всемогущий - лежал, обложенный подушками, в шезлонге, который долгое время был неотъемлемой частью этого кабинета высоко над рекой, с видом на резиденцию правительства на другом берегу Темзы. Пациент считал бы себя неуничтожимым, но врач знал бы лучше.

"Хорошо, отдай это мне".

Доктор сделал.

"На данный момент плотный график. Я постараюсь приспособиться к необходимому, когда будет спокойнее ".

Доктор резко покачал головой. Ответом было "Немедленно", или "раньше".

"Ублюдок... ты не выглядишь открытым для переговоров, Фредди. Не могу пропустить этот момент, нужно вставить DD-G в рамку. Допустил это, не так ли?"

Обмен не допускается. Несколько часов, а не целый день. Если бы график был нарушен, были высоки шансы, что местом назначения был бы морг, а не клиника. Доктор подумал, что могли бы помочь успокаивающие слова: "ничто не вечно, и DD-G, вероятно, возьмет все в свои руки", и лакомый кусочек радости от того, что продержишься дольше, увидишь больше внуков.

"Гладкий разговор... Проблема в том, что я расставил все по местам, но они находятся на хрупкой основе - той, которая работает в данный момент. За гранью воспоминания... Будь здесь завтра, пожалуйста, и прими меня к себе ".

Доктор ушел. Генеральный директор, поклонник Knacker, сторонник всего подобного, неловко поднялся с шезлонга и почувствовал раздражающий укол боли, позвонил своему помощнику в приемную и попросил о встрече со своим заместителем ранним утром. Почувствовал гнев, затем подумал, что, вероятно, никогда легко не признавалось, что глубоко в груди существует потенциально неизлечимое состояние.

"Черт, чертовски неудобно. Шоу продолжается, и все это вне досягаемости ".

Он припарковал пикап. Возможно, это было в запретной зоне, но у охотника, лесного отшельника, не было адреса, который можно было бы зарегистрировать на компьютере управления дорожного движения. Он пошел в отель и нес тяжелую сумку. Из него торчали рога, копыта двух оленей и кончик темного хвоста песца. Яша приехал в город по делам. В городе был один отель, которым его контакт хотел воспользоваться.

Кофейный лаундж и лобби отеля Azimut оформлены в минималистском стиле. Яша приехал сюда, потому что это был отель, который разрешил ему привезти свою старую собаку. Обычно он сидел бы с агентом, который покупал шкуры и трофеи, а собака свернулась бы у его ног. Он принял предложенные наличные... не то чтобы он нуждался в деньгах. Под его кроватью в каюте и привинченный к настилу пола был сейф с кодовым замком. Каждый раз, когда Яша возвращался из Мурманска, ему было все труднее вставлять банкноты достоинством в 100 американских долларов и 500 российских рублей с изображением Петра Великого на них. Яша не мог бы сказать, сколько он стоил, и никогда не доставал банкноты из их сейфа и не пересчитывал их. Его рассеянность была очевидна, и агент задал ему вопрос.

"Тебе нехорошо, Яша?"

Покачивание головой и попытка отмахнуться от таких мелочей. "Нет, я в порядке".

"И скоро еще одна зима, и ты не молодеешь, и ты живешь без комфорта".

"Я хороший, и у меня приятная компания".

"Ты же не заманивал туда женщину, конечно же, нет?"

"У меня своя компания, есть моя собака, а снаружи - природа. Этого достаточно ".

Он предположил, что агент думал, что он жил в условиях, похожих на крепостного во времена Екатерины. Ему еще дважды бросали вызов в попытках завязать разговор, и он был расплывчатым. Они попрощались. У него возникла идея, что агент смотрел, как он уходит, и на нем было выражение, которое старый друг приберегает для того, кто, как ожидается, долго не проживет. Деньги были у него в заднем кармане, и он закинул на плечо большую сумку, теперь пустую. Он заходил в супермаркет за предметами первой необходимости, затем возвращался по дороге в дикую местность, чтобы вернуться в свой собственный мир собаки, медведя и существ, которых он выслеживал... кроме того, источник его отвлечения: он увидел злоумышленников, которых заметил ранее по пути в отель Azimut.

Старому снайперу нужно было быть уверенным в своих суждениях: расстояние, скорость ветра, идентификация целей - и затем действовать в соответствии с показанными данными. Он не был человеком, сомневающимся в себе. Яша всегда ездил в Мурманск одним и тем же маршрутом. Взбираясь на холм перед последним спуском в отель, он увидел их. Молодой человек с бледностью городского ребенка из многоэтажки, девушка с развевающимися светлыми волосами, когда она прыгала по камням, и мужчина, которого Яша назвал бы солдатом. Я видел их среди деревьев и камней, направлявшихся к дороге ниже блокпоста в Титовке. Я видел их в маленькой машине, движущейся развалюхе, которая с трудом взбиралась на холм. Он ясно видел водителя, и "солдат" был рядом с ним, а девушка была распростерта на заднем сиденье. Узнал их... Они проследовали до светофора, где его держали, за черным салоном BMW 5 серии, впереди двое мужчин в гражданской одежде, и он подумал, что сзади офицер в форме, но у него были тонированные стекла. Он сложил все, что видел: достаточно, чтобы отвлечься от продажи шкур и трофеев. Он поспешил в супермаркет, хотел быть дома, где он не был вовлечен, не был частью тайны.

Девочка насвистывала грустную мелодию, и Гэз подумал, что ей скорее скучно, чем несчастно - и неудобно сидеть на отце мальчика.

"Он усложняет тебе жизнь, да?"

"Он мой отец".

"И представляет опасность для тебя".

"Я не перерезал ему горло. Мой отец, да." Тимофей ткнул Газа в ребро. "Ты знаешь о том, что они называют "спящими", не так ли?"

Газ сказал: "Я мало о чем знаю, так будет лучше для меня".

"Ты знаешь, что "спящий" ждет, смотрит на каждого незнакомца, который подходит близко?"

"Я бы не знал, не мое дело знать".

"Поскольку мой дед передал моему отцу, то это было передано мне".

"Все вне моей досягаемости, для меня не имеет отношения".

"Там, откуда ты родом, в тамошнем офисе, многие люди знали о спящих, моей семье. О нас говорили?"

"Вне моей орбиты - но я сомневаюсь в этом".

"Заботились бы о нас люди в том офисе?"

Газ взвесил его. Он был молод, имел симпатичную девушку на буксире, был дилером, работающим на себя, и, вероятно, снабжал довольных клиентов, и покупал наркотики оптом, и не занимался политикой, но мечтал о богатстве. Не был глуп, обладал упрямством, которое шло от интеллекта... поверил бы в право на то, чтобы ему говорили правду, а ложь потерпела бы неудачу.

Газ сказал: "Это зависит от того, что ты хочешь услышать".

"То, что реально. Я хочу это услышать ".

"Тебя не обсуждали. Волнует ли их это? Волнует ли их, добьетесь ли вы успеха в том, что от вас требуется? Абсолютно, все болеют за тебя. Волнует ли их, что случится с вами потом, после миссии? Возможно, если они думают, что вы можете быть полезны для другого пробуждения в будущем: если это так, они будут надеяться, что вы снова заснете и не попадетесь на глаза до следующего раза. Возможно, если они не представляют, что вы будете полезны в будущем, тогда им будет все равно, и будут предприняты шаги по созданию экрана отрицания. Они хороши в использовании агентов, связь с которыми они могут отрицать. Это профессия, частью которой они являются. То, что я делаю, не для моего монарха, моей страны: я выполняю свой долг как второстепенная фигура. Я был свидетелем. Обязанность свидетеля - исправить допущенную ошибку. Ты понимаешь меня?"

"Немного, друг, я немного понимаю тебя. Заботятся ли они о тебе?"

Он помнил, с какой силой дождь барабанил по его бунгало на Вестрей, и помнил завывания ветра и пение в проводах, и помнил сгорбленную фигуру на гравийной дорожке перед его домом. У них было бы досье об уровнях его инвалидности, а затем у них был бы мягкотелый Агги: никогда не было шанса отказаться.

"Я хочу верить, что они это делают, но я вторичен по отношению к большему благу многих. Послушай, Тимофей, мы не отказываемся от того, что перед нами ставят, мы добровольцы, мы подсели на наркотик этого. Почему их это должно волновать? Плохие новости? Пойдите и выпейте кофе в столовой, затем двигайтесь дальше. Они хороши в этом, двигаются дальше ".

"Я ценю честность. Мне это нравится. Рисковать - это зависимость, и ..."

Тимофей нажал на тормоз. Маленький "Фиат" вильнул, занесло, завизжал и остановился в шести дюймах от впереди идущего автомобиля - строительного фургона с хлопающей задней дверью и одним работающим задним фонарем. Свист Наташи прекратился. Две машины впереди также резко остановились. Никто не жаловался. Ни один водитель не опустил стекло, не подставил кулак под дождь и не показал пальцем в сторону неподвижного черного салона. Что за идиот выкрикивал непристойности в адрес машины с водителем, в которой находился один из городских &# 233; лайтов? Движение впереди них обогнуло стоящий автомобиль и обогнуло его, когда открылась задняя пассажирская дверь. Они были перед баром, мусор на тротуаре перед его дверью, сорняки, растущие между плитами, и граффити, написанные крупными буквами. Газ видел, как объект вышел, что-то сказал через плечо своим головорезам, затем направился ко входу.

На большом телевизионном экране показывали футбольный матч, а в нише из динамиков звучала поп-музыка, никто не произносил ни слова. Он толкнул дверь, остановился, затем услышал, как она с грохотом захлопнулась за ним; звук от футбольного матча был большой, а музыка слишком громкой, и никто не разговаривал.

Он носил форму. Был федеральной службой безопасности, имел преимущества, привилегии, авторитет, которыми не обладал ни один другой человек в этом унылом баре. Мужчины, некоторые стоя, а некоторые сидя, опустили головы, хранили молчание и не хотели бросать ему прямой взгляд. Он предположил, что некоторые были прерваны на середине предложения, а некоторые смеялись над шуткой. Очки были крепко сжаты, как будто этот незнакомец мог их вырвать. На его униформе блестели орденские ленты. Среди выпивох могли быть ветераны, и, возможно, даже были отцы пехотинцев, расквартированных в Титовке, вернувшихся из сирийского города, когда он прибыл. Никто с ним не разговаривал. Окурки на полу были детально изучены, футбольный мяч проигнорирован, и ни одна нога не постукивала по сверхпрочному винилу в такт музыке. Девушка была за стойкой и сосредоточилась на протирке бокалов.

Здесь он не получил бы ни приветствия, ни мимолетной дружбы. В Москве, если он и пил, то в коктейль-барах. В Сирии, если бы он выпил, это было бы в неприкосновенности офицерской столовой и в окружении других сотрудников ФСБ. Когда он был в Мурманске, он время от времени выпивал в ресторанах и в барах отелей, если его заставляли развлекать известных гражданских лиц. Он не знал ни этого места, ни чего-либо подобного.

Он искал компанию и не находил ее. В его кошельке было достаточно рублей, чтобы купить выпивку для всей клиентской базы бара, а затем держать их в алкогольном опьянении до конца вечера. Позади бара, над полкой с бутылками разных марок водки, висел портрет президента. Он, Лаврентий, был избранным, и ни один другой человек в адвокатуре не мог претендовать на это звание. Он огляделся вокруг. Если бы кто-нибудь встретился с ним взглядом, одарил его подобием улыбки, они были бы на его счету и купили бы выпивку. Но у него не было желающих. Они бы сочли его врагом... Он был сыном своего отца, к которому относились с подозрением. Он заказал выпивку.

Девушка не торопилась, а медленно повернулась, потянулась за бутылкой - брендом Stoli - и налила ему. Не слишком щедрая мера. Он заплатил, сдача была положена на стойку. Он думал, что был перегружен.

Ни Микки, ни Борис не последовали за ним внутрь. Он бы бросил вызов девушке, если бы кто-то из них был рядом с ним. Дрожь страха... он выпил, со стуком поставил стакан и попросил снова наполнить его. По-прежнему никаких голосов вокруг него, только футбольные комментарии и музыка в задней части бара: он увидел там освещенную фотографию погибшего "Курска", а под ней вазу с увядшими пластиковыми цветами. Ему нужно было выпить - к черту их, к черту их всех - и он облокотился на стойку.

Дельта Альфа Сьерра, девятый час

В текстах говорилось Газу, что в течение двух часов херефордская команда заберет два автомобиля, что для этого потребуется двадцатиминутный переход через равнину и что Арни и Сэм будут в тех же координатах. Не оставлять это до конца графика, а быть рядом со slack... В их последнем сообщении указывалось, что он должен уйти, как только в деревне произойдет серьезное отвлечение внимания.

Но их здесь не было, тех, кто набирал тексты. Вернувшись в афганскую часть, парень в одиночестве стоял на краю оросительной канавы и смотрел на тропинку, которая огибала поле созревающей кукурузы. Видя в своем ночном прицеле с усилителем изображения белую тень человека, приближающегося к нему по тропинке, и прикручивая глушитель к концу своей штурмовой винтовки, и наблюдая за приближающейся фигурой., ему пришлось бы вылезти из рва, проползти через заграждение из колючек, а затем уйти пешком, и он бы шумел, как буйвол в паническом бегстве, а потом был была еще одна тень, спешащая за первой. Судя по расположению его позиции, он должен был быть моджахедом патруль, проверяющий границы периметра комплекса. Если бы парень провел положительную идентификацию, тогда бы вмешалась SAS, или был бы запущен беспилотник. Шум темноты, насекомые, лягушки и отдаленные собаки окружали его, а также шлепающий звук приближающихся сандалий. Передняя тень остановилась, затем повернулась, чтобы помахать второй фигуре вперед. Казалось, что миссия закончилась, и поездка через Вуттон Бассетт манила. Они вышли вместе, две тени - и парень выстрелил. Две тени, распростертые на тропе, и они были бы в пяти секундах от того, чтобы обнаружить его. Убрался ко всем чертям... Последовало дознание. Он убил девочку-подростка и мальчика, которые последовали за ней из лагеря, чтобы поцеловаться и потискаться, и разговор шел о военном трибунале и процессе по делу об убийстве. Было предположение, что парень в SRR не был выше закона, был его слугой. Солдат на допросе огрызнулся на своего инквизитора. "... Но тебя там не было, не было и ты не знаешь..." Расследование было прекращено.

Газ был там, и мужчины и женщины, отправившие сообщение, были в безопасности на передовой оперативной базе, за бетонными стенами и периметрами из колючей проволоки, усеянными минами "Клеймор". Он только что ответил, что "переедет, когда я сочту это возможным". В тот момент это было невозможно, потому что, когда он выползал из своего укрытия, козы разбегались, собаки лаяли, а затем рычали, обнимая ее лодыжки., он сказал бы что-то вроде: "Прости за это, дорогая - и прости, что я не знаю твоего имени, но я собираюсь бежать, и переполох, вероятно, будет для тебя фатальным" - и также сожалею о том, что происходит в вашей деревне..." И написал, что он ожидал встретить пункт сбора, но вежливый ответ должен был бы их удовлетворить. Сожалея о том, что происходит в твоей деревне это было хуже всего, что он видел раньше. То, что случилось с мужчинами, теперь отразилось на их матерях, женах, сестрах, дочерях. Женщин держали внутри сужающегося круга, и кончики штыков были прижаты к их животам. На некоторых давили достаточно сильно, чтобы пошла кровь. По одному их вытаскивали из группы. Вытащили, затем отвели в сторону, выбили им ноги из-под ног, затем застрелили, когда они стояли на коленях... Деревня превратилась в скотобойню.

Газу было ясно, что ни один свидетель не должен остаться в живых.

Они были бы бойцами и несли потери. Если бы ночью в них стреляли, можно было бы подумать, что их развернули против паразитов, тварей из сточных канав. Он наблюдал за русским офицером. У мужчины была копна светлых волос, и то, что Гэз мог видеть на его лице, отражало только розовый оттенок солнечного света и недостаточное количество защитного крема. Если бы здесь работал русский - так сказали их инструкторы - у него, вероятно, было бы приличное образование. Его головорезы последовали за ним... Он стрелял, русский? Газу не всегда было легко из-за сильного дождя и ветра следить за каждой деталью движений рук мужчины, и иногда звуки выстрелов доносились до его ушей, а иногда и издалека. Он думал, что русский выстрелил из своего пистолета в грязь, и это могло быть, если бы он выстрелил, выстрелом в затылок и убить уже раненую женщину. Теперь девушка сильно плакала. Не шумно, но трясущийся, почти задыхающийся от этого. Гэз держал ее за руку. Понятия не имел ни о каких словах, ни на одном языке, который у него был, которые могли бы подтолкнуть к подходящему ответу. Ничего не сказал. У Гэза была с собой вода, но он не воспользовался ею и не передал ей контейнер. Застрелены еще две женщины. Его хватка ослабла, его рука ясно дрожала. Она заставляла себя выпрямиться.

Он набросился на нее. Держал ее за одежду... Я больше не мог этого выносить, что она, возможно, будет жить, а другие умрут. Она была бы единственной выжившей в деревне. Парни, которые сбежали в самом начале, когда прибыл конвой, попытались бы спасти свои шкуры. Он думал, что проявленное ею мужество достигло предела. Он вцепился в ее одежду. Она извивалась, а затем ударила ногой, пнув позади себя.

Сила удара ее каблука, удерживаемого внутри грубого ремешка на ее сандалиях, потрясла Гэза, когда он ударил его по носу и губам. У него защипало в глазах. Он прильнул к ней. Она пнула еще раз, а затем повернулась, чтобы заставить его. Не смог добраться до его кожи и глаз из-за защитной сетки. Что бы он хотел сделать? Смотрите это или присоединяйтесь к ним? Жить или умереть с ними? Он не позволил бы ей уйти. Если бы не сетка, она вонзила бы пальцы ему в лицо, и ее ногти были бы у него в глазах. Она была бы свободна от него и начала бы спускаться по склону холма, собаки бежали бы с ней. Он думал, что она будет мертва через полминуты. Он держал ее, и удары были более неистовыми.

Газ ударил ее. Такой шлепок, который мог бы утихомирить детскую истерику. Он выпустил свою винтовку, протянул руку и ладонью ударил ее по лицу, а другой рукой крепко держался за ее длинную промокшую юбку ... Она порвалась. Гэз увидел ее голые ноги и проклял себя, но момент прошел, и тогда он понял, что - к лучшему или к худшему - он спас ее. Он отпустил ее, и она прижалась к своим собакам. Газ знал, что это еще не конец.

Освещение, которое в такую погоду весь день было скверным, еще больше ухудшилось. Он наблюдал за офицером. Никогда бы не забыл его.

Уверен или не уверен? Почти уверен или, вероятно, уверен?

Большую часть того дня Газ держал бинокль на лице русского офицера. Ветер уносил дождь через сетку, закрывающую вход в шкуру. Временами линзы запотевали, но он видел лицо, покрытое щетиной, на котором были видны пятна дорожной грязи, а затем и песка, поднятого сильным ветром, когда он шел по деревне. Он видел, как офицер вышел из дверей здания на Проспекте, чистый, вымытый, побритый и одетый в выстиранную форму, и знал его лучше всего, потому что узнал двух охранников, которые наблюдал за ним. Был уверен. Гэз подумал о том, как он находится на борту траулера, поднимается по фиорду и выходит в открытое море, появляется бутылка, и все они пьют из горлышка, и, вероятно, все они, экипаж и пассажир, безногие к тому времени, когда они пришвартовались в Киркенесе, а он отправляется дневным рейсом. Может получить легкий удар от Живодера, может получить сокрушительные объятия от женщины по имени Фи. Но должен был быть уверен, не почти уверен . Не хотел, но выбора не было, и сказал Тимофею, что ему нужно.

Никаких споров, и Тимофей сказал, что, поскольку он не перережет горло своему отцу, ему нужны средства, чтобы заставить старого ублюдка сотрудничать, и мрачно улыбнулся.

"Ты не разговариваешь, ты никогда не говоришь".

"Понял".

"Здесь достаточно дураков - ведите себя как один, ничего не понимаете... ты можешь это сделать?"

"Нужно посмотреть ему в лицо - остальное могу сделать сам".

Тимофей окинул его беглым взглядом, сквозь зубы послышалось недовольное шипение, но он сорвал с себя куртку и сунул ее Газу. Он влез в нее, слишком маленькую, но гармонирующую с его рубашкой цвета хаки и оливы. Наташа начала беззвучно насвистывать, как будто надежда исчезла, и Гэз поморщился. Больше ничего не оставалось делать ... За исключением того, что он должен был быть уверен и не почти уверен .

Они ушли вместе. Он считал парнишку самоуверенным маленьким попрошайкой. Их было достаточно, тех детей в поместьях, где он работал в провинции, Крегганов и Деррибегов ... Детей, которые могли важничать, потому что они избавились от страха. Цель была бы убита, могло быть сделано чисто, а могло и неаккуратно, но не проблема Газа, потому что он был всего лишь тем, кто пометил парня - но должен был быть уверен. Дождь безжалостно лил на них, и они пересекли улицу и прошли мимо BMW, а Газ не обернулся, чтобы посмотреть на него, все равно бы ничего не увидел из-за тонированных стекол и запотевшего изнутри от двух сигарет воздуха, Они пошли ко входу.

"Ты бывал здесь раньше?" Газ резко спросил его.

"Нет".

"Знаешь планировку?"

"Нет".

"Тебя здесь кто-нибудь знает?"

"Возможно, а возможно и нет. Оставайся рядом ".

Газ последовал за ним внутрь. Это было похоже на эпидемию. Почти полная стойка спереди и несколько разбросанных в задней части, но единственным голосом был крик футбольного комментатора, потому что был гол, но никто его не видел. Рок-группа играла из динамиков в задней части зала, но никто не танцевал. Девушка за стойкой проводила их взглядом. Газ выглядел бы как любой проходимец, который шел рядом с мальчиком, стоял и ждал. Тимофей заговорил с ней, ухмыльнулся и, возможно, когда-то поменялся с ней местами. Он был всего в шаге позади сутулой фигуры в элегантной униформе, полусидя верхом на барном стуле с рюмкой водки перед ним. По всей стойке была разбросана куча мелочи. Тимофей приказал. Девушка низко наклонилась за стойкой и достала две бутылки. Гэз посмотрел на лицо, сначала в профиль.

Это был не тот человек, на которого пялились. Смотреть на него было больше, чем дерзостью, ближе к оскорблению. Голова повернулась и пристально посмотрела на Газа, который уже отворачивался. Калейдоскоп воспоминаний пронесся в его голове. Что-то в его злобном взгляде на Гэза, а затем пренебрежительный наклон головы, и что-то изменилось... Офицер потянулся за своей мелочью и подтолкнул банкноты к девушке, указывая на Газа. В отеле Pierowall на Вестрей, в пятницу вечером, вопрос звучал бы так: "Что я могу вам предложить, шеф?" Он был уверен. Он направился к двери, услышал, как Тимофей немного подшучивал над девушкой, прежде чем они ушли вместе, Тимофей передавал бутылки Газу. Они подошли к машине, сели в нее, и отцу позволили посмотреть, что было куплено, и в ответ у него из горла вырвалось бульканье. Они проехали по улице мимо BMW и стали ждать. Все, что ему оставалось, это найти место, где парень спал - где его можно было найти, когда пришли нападающие. Он преуспел, сам так сказал, и на его горизонте не маячила ошибка, по его шее не пробежал холодок.

Микки и Борис в своей машине, пробираются через пачку сигарет. Микки достаточно было сделать легкий жест пальцем, и Борис понял бы значение того, что он видел, чем он поделился. Не то чтобы Микки в тот ранний вечер видела молодого человека, который шел позади мальчика, чуть больше юноши и с бледной кожей, свойственной всем мурманчанам. Тот, кто нес бутылки, не был замечен, но мальчик был. Мальчик был причиной небольшого движения пальца Микки, эквивалента поднятой брови: удивление и что-то значимое.

Не нужно было говорить между двумя великими городами их страны, что мальчик должен представлять для них интерес. Они видели его раньше. У ворот на проспекте, когда они ждали офицера. Старый пьяница на тротуаре, бормочущий о заговоре. Описался, и позор, и охранник обработал его носком ботинка. За ним пришел мальчик. Вежливый мальчик с хорошей речью, который извинился, с уважением обращаясь к охраннику. Здесь и сейчас. Дерьмовый бар в дерьмовом квартале города, тот самый парень... Им не нужно было говорить. Не нужно было говорить, что это было "необычно" , что парень был у входа в здание штаба, а теперь оказался в этом баре, куда их офицер - понятия не имею, почему - решил пойти выпить. Ничего не сказано, но вопрос зарегистрирован - и этого было достаточно.

Веревки были закреплены. Лодка помассировала старые шины на причале. Она вошла с деликатностью девушки, пробирающейся по неровной и грязной тропинке, лавируя между старыми грузовыми судами и местными рыбацкими лодками.

Ее ждали фургоны для оптовой торговли красными камчатскими крабами. Теплые приветствия экипажу. Это было место для профессионалов морского дела, где правило уважение. Споры политических лидеров, будь то под эгидой НАТО или лицом к лицу с ней, не имели никакого веса. Подъемный кран поднял бы коробки с крабами, и упакованный вокруг них лед обеспечил бы им, в некотором роде, жизнь, и они все еще могли бы извиваться в своих клешнях, щелкать ими, и они зарабатывали бы хорошие деньги. На судно, базирующееся в Норвегии, поступил экстренный вызов для доставки крабов из-за усилий банды экогиков с норвежской стороны границы и союзников в городе Мурманске. Шумиха оказалась неадекватной, и российский промысел был приостановлен, сокращен еще на неделю, а затем власти заявили бы, что были приняты процедуры очистки, чтобы развеять опасения загрязнения. Докеры не заметили бы, что глаза двух членов команды, казалось, шарили по возвышенности, недалеко от того места, где стоял памятник, и по обе стороны от белых стен знаменитой церкви, где дорога петляла и поднималась. Встревоженные лица, но затем вспоминающие, где они были, почему, и присоединяющиеся к подшучиванию рыбаков. Все суровые люди и в некотором роде братья. Но тайна разделила их.

Вышел из бара, не оглядываясь назад.

С переднего сиденья Fiat Газ не сводил глаз с майора. Он вышел из бара, и Газ предположил, что разговор должен был разразиться у него за спиной. Он знал о таких барах в провинции, где они могли учуять незнакомца, хватило бы Газа, если бы он был настолько глуп, чтобы зайти без полной поддержки рядом с ним, и для мужчины в этом заведении не было никаких трудностей, потому что он носил форму. Он обдумал это ... Подумал, что распознал своего рода ноющее и неизбежное одиночество, как будто к лодыжке мужчины был прикован мяч. Знал это сам. Офицер зашел в бар, где ему не были рады, и прекратил все разговоры, угрюмые или веселые, вероятно, проглотил несколько пуль... Что было другим, так это поза мужчин, ожидавших его в черном BMW. В здании ФСБ они, по крайней мере, сделали вид, что уважают его старшинство, и открыли перед ним дверь, но теперь не потрудились проявить почтение. Лаврентий Волков сам открыл свою дверь и сам ее закрыл... как будто династии пришел конец. Машина тронулась с места.

Короткое путешествие. Возможно, это было немногим больше трех четвертей мили. Поток машин поредел. Газ видел еще людей в форме, и некоторые быстро шли, а некоторые парковали свои машины, но это был единственный BMW со статусом водителя. Квартал был таким же обычным, как и все вокруг. Он наблюдал. Была одна стоянка, и две машины направлялись к ней; офицер был на втором месте, пока он не ускорился и не вырвался вперед. Другой водитель мог допустить столкновение и царапину или мог признать, что он пропустил - и сделал. Газ впитал в себя сцену. Девушка больше не свистела, но старик, на котором она сидела верхом, обрел голос и протестующе булькал. Мальчик резко повернулся, схватил отца за тонкие волосы и дернул головой, был вознагражден визгом, а затем затих. Газ махнул рукой, желая, чтобы Тимофей оставался на месте, выскользнул из Fiat и направился к другой автобусной остановке. В его профессии говорили, что самое сложное - "абсолютно ничего не делать". Стоять на углу улицы и не иметь причин находиться там означало привлекать то, что они называли "предупреждением третьей стороны", когда пешеход - мужчина или женщина, старый или молодой - с подозрением относился к постороннему на участке. Автобусная остановка была хороша тем, что он мог находиться вне зоны видимости "от 10 до 2", был на периферии... "третья сторона", как им сказали, была причиной четырех из пяти столкновений.

Прибыл фургон. Его масса поглотила пространство перед входом в здание. Сбоку была надпись, написанная крупным шрифтом, но кириллицей, которую Газ не прочитал. Офицер остановился на ступеньке перед зданием и увидел бы немедленный хаос, услышал гудки и крики протеста тех, кто не мог сдвинуть свои автомобили с места парковки, тех, кто был припаркован дважды и кому нужно было перенести покупки... Была старая мантра: Если ты видишь цель, то и цель может видеть тебя но он был далеко в укрытии, и мусор развевался на ветру у его ног. Женщина улыбнулась ему и, казалось, собиралась начать разговор, но он отвернулся, и игрушечная собачка уставилась на его лодыжку. Офицер поприветствовал мужчин из кабины водителя, выкатил инструкции, затем офицер махнул своим головорезам, чтобы они вышли вперед, и один из них вошел внутрь здания с тремя людьми из грузовика. Тимофей был рядом с ним.

"Ты хочешь плохих новостей, друг, или хуже, чем плохие новости?"

"Скажи мне".

"Это грузовой фургон. Ты понимаешь? Это фургон, который вы нанимаете для перевозки ваших вещей, когда уезжаете. Это плохо или еще хуже?"

Хуже, чем плохо. Гэз стоял, смотрел, и Тимофей отшатнулся от него, и он увидел, как он вернулся к "Фиату", низко наклонился и что-то настойчиво говорил своей девушке; увидел, как она выбралась с заднего сиденья, встала, потянулась и вытерла одежду. Она кивнула, выпрямилась и пошла, минуя автобусную остановку, но не глядя на него. Гэз чувствовал беспомощность, как будто весь мир сговорился ударить его, вычеркнуть из игры.

Глава 10

Над входом в многоквартирный дом горел тусклый свет.

Задняя часть фургона была открыта. Двое мужчин готовили ужин, перекладывая то, что, по мнению Гэза, было наполовину заполненными картонными коробками. Громилы отошли в сторону и позволили мужчинам хрипеть, двигаться со скоростью улитки от двери к фургону, затем поставить каждую коробку, немного вспотеть, немного выругаться, прикурить сигарету, выбросить ее, затем поднять коробку в фургон ... и начать все сначала. Из дверей вышла женщина и пронзительно закричала на них с жалобой, но они проигнорировали ее. Она была пожилой, с тонированными волосами, прилегающими к голове, и слишком сильно накрашенной. Она ткнула пальцем в головорезов, не получивших удовлетворения от людей, перевозивших груз. Они говорили с ней, и это указывало на то, что это не их дело. Гэз считал ее такой старой леди, которая могла бы быть другом. Она ушла, прихрамывая от артрита, с пластиковой сумкой для покупок, свободно свисающей с ее руки. Женщина была идеальна для того, что ему было нужно: в его голове звучал барабанный бой, и росло беспокойство. Она прошла мимо автобусной остановки и по улице, обходя сорняки и трещины в тротуаре, оказалась на противоположной стороне дороги от "Фиата". Газ поднялся со своего места на автобусной остановке, казалось, посмотрел на часы и отчаялся в том, что автобус, который он хотел, когда-либо прибудет, и пара других пассажиров, полных надежды, пожали плечами вместе с ним. Он направился к "Фиату".

Окно было опущено. Он наклонился вперед и заговорил на ухо Тимофею.

Он негромко отдал свою команду. Достаточно просто... Женщина вышла из квартала со своей сумкой для покупок, вероятно, направлялась в ближайший магазин. Далеко не ушел, потому что ходить было явно больно. Почему она была особенной для Газа, так это потому, что она без обиняков допросила двух мужчин, которые сопровождали офицера. И, казалось, был удовлетворен их ответами. Тимофей сказал, что это сделает Наташа... На заднем сиденье "фиата" старик крепко храпел, а у ног Наташи стояла одна из двух бутылок, купленных в баре, нераспечатанная, но она была щедра на вторую, треть которой попала в глотку отца.

Он думал, что бизнес буксует. Казалось, что дело почти завершено, и его путешествие почти завершено, и у него были документы, которые ему понадобятся у ворот службы безопасности порта, и траулер загрузил бы свои танки и опустошил трюмы, и они бы ждали его. Было бы так, как это было в Сирии, когда парни вернулись на передовую оперативную базу и провели подробный разбор полетов для "шестерки", которые считались слишком ценными, чтобы выходить за пределы комплекса и пачкать обувь грязью. Он вернулся в укрытие на автобусной остановке. Всегда было хорошо на подведении итогов, когда ребята вернулся и преуспел, и могут быть высокие пятерки и похлопывания по спине. Но, в другие разы... система наблюдения дала сбой, и цель была потеряна. Были времена, когда он не преуспевал и не преуспевал плохо, но ситуация развивалась не так, как ожидалось. Никого не хвалить и никого не винить. Удрученные лица. Видел Элис, и она моргала и бормотала, что "никто не виноват", и не верила в это, и Фи ругалась, и Живодер слышал это и уходил. Живодер оставлял это девочкам, чтобы они прибрались. Гэз возвращался домой на остров, открывал бунгало и вдыхал влажный воздух, замечал траву, которую нужно было подстричь до того, как его вызвали добровольцем, и он возвращался в темное место, где бродил черный пес. Он получал подтверждение, когда пожилая женщина возвращалась по тротуару, нагруженная своей сумкой для покупок.

Он сидел в укрытии, а у его ног были остатки еды из фаст-фуда и пара промокших газет, оставленных под дождем, пока ветер не занес их в укрытие.

Это был вопрос временных графиков, и что было возможно, а что нет... Он почувствовал бы вину, если бы плохие вещи подтвердились, а не то, что это было заслужено, потому что Газ был всего лишь наблюдателем и сделал то, что от него просили.

Дверь в его каюту была широко открыта.

Яша знал, что он и закрыл, и запер его.

Он оставил фары пикапа включенными на полную мощность и прицелился в дверь. Ночные часы были минимальными, и солнце не садилось, но высокие деревья вокруг его дома затемняли поляну, за исключением конуса света от его автомобиля. Обычно, когда он возвращался после дня, проведенного в Мурманске, собака звала его лаем и скреблась в дверь. Он не слышал ничего, кроме шума ветра в высоких ветвях вокруг его хижины. Он держал фонарик в отделении для перчаток. Имел обыкновение носить охотничье ружье в машине, когда возвращался в долгих сумерках, но отказался от этой привычки, потому что подразделения ФСБ и полиции могли найти его при случайном обыске и, будучи нечестными ублюдками, потребовали бы плату за то, чтобы не задерживать его, пока оружие конфискуют и проверяют документы... Вот почему он ненавидел ездить в город, вот почему он предпочитал быть здесь, в своей хижине, в одиночестве.

Возможно, ему не нужен был фонарик, потому что достаточная мощность фар проникала через открытый дверной проем и освещала дальнюю стену, где находилась его раковина, и плиту, работавшую на газовом баллоне, и было видно что-то от хаоса внутри. Его челюсть была сжата, а подбородок выдавался вперед. Яша не был человеком, которого легко победить, столкнувшись с опасностью. Может быть опасным для жизни, но я бы не стал бить его, если бы под вопросом была безопасность друга, любого, кто на него полагался. Он глубоко вздохнул, взял себя в руки. Собака была и товарищем, и другом, и хранила молчание. Он рассчитал, что собака услышала бы приближение автомобиля по крайней мере с 300 метров и начала бы сильно царапать дверь. Он сомневался, что медведь, его Жуков, все еще был в хижине. Представьте, что она ворвалась бы внутрь, использовала бы свою огромную силу, свой единственный набор свирепых когтей, чтобы открыть дверь, вошла бы внутрь, а собака сделала бы символический жест сопротивления и была бы растерзана. Он думал, что обнаружит, что его шкафы опустошены, а банки продырявлены когтями, используемыми в качестве открывалок для банок, и все разрушено. Он любил эту собаку. Он был щенком, брошенным на военном блокпосту в Титовке, и Яша спас его. Собака была его самым ценным другом, его постоянным спутником. Он похоронил бы это той ночью. Когда он подходил к двери, тяжелые деревянные доски которой безумно болтались, он останавливался, моля Бога, чтобы Жуков прошел мимо него, если все еще внутри. Если бы он оказался на его пути, это убило бы его...

Он прошел через сломанную дверь, вошел в хижину. Посветил фонариком по стенам, и по полу, и по его кровати, и... Луч фонарика попал собаке в глаза.

Яша оценивал, его разум представлял собой путаницу головоломок. Собака лежала на своей кровати из мешковины и подняла голову, слегка вильнула хвостом, была ощутимо травмирована, но выжила. Стол был перевернут, а его ваза с лесными ягодами и яблоками разбилась вдребезги, но фрукты остались. Шкаф, где Яша хранил банки с едой, был открыт, но к содержимому никто не прикасался. Каждая дверь была открыта или взломана; он искал, но не мог увидеть, чтобы что-то, что он ценил, было украдено. Это была, подумал Яша, визитная карточка существа, которое просто хотело узнать о нем больше, узнать о нем самом. Яша понял.

Он вышел на улицу, заглушил двигатель пикапа, выключил фары и позволил тишине и неподвижности установиться вокруг него. Он считал себя привилегированным, потому что медведь, Жуков, терпел его, и задавался вопросом, не охватило ли его безумие, и слезы текли полнее, быстрее... И еще больше его смутило то, что он увидел в городе - маленькая машина, в ней три человека, те самые трое, которых он видел бегущими по пересеченной местности, при наличии военных разрешений на въезд и прибывающих с границы, названной врагом его страны. Комары прыгали перед его лицом, и он не знал, наблюдал ли за ним медведь . Это уничтожило бы его, если бы он отказался от своего дома, но его об этом не просили.

Он крикнул в сторону деревьев и дождевых облаков: "Спасибо тебе, друг. Спасибо, что пощадили нас ".

И он не знал, был ли он услышан, но подумал, что это вероятно. Он лелеял свои заблуждения.

Она была аморальным дилером. Обеспокоенная дочь человека, который задушил себя веревкой. Она ненавидела государство, которое бросило ее в тюрьму. Наташа, улыбаясь с тем, что священник назвал бы "нежностью ангела", перехватила пожилую женщину, бредущую по тротуару, отягощенную своими покупками. Сделано с нежностью, шармом и искренностью. Они шли вместе, и она ускорила шаг, чтобы расширить возможность для разговора, и не выказала ни обиды, ни смущения. Ответы женщины, встреченные с редкой добротой, лились рекой.

"Грубый и трудный, и никогда не был частью нашего сообщества".

"Это так? Неуважительно к тебе?"

"Для меня нет времени суток. Военный, считает, что это делает его царем. Никаких манер".

"И ты усердно работал всю свою жизнь".

"Конечно. Я был в кабинете начальника порта, на улице в любую погоду, и..."

"Если он такой великий, такой могучий, почему он в этом блоке?"

"Я слышал, что это была административная ошибка. Он боролся с этим, а затем устал от жалоб ".

"И теперь он уходит?"

"Да, уже в пути. Я не знал о прибытии команды по удалению, но его люди говорят, что утром его не будет ".

Она надулась, хорошо сыграла в игру. "Ты будешь скучать по нему? Я ожидаю, что ты будешь стоять на крыльце с цветами для него, а у него будет шоколад для тебя ".

"Скатертью дорога - не пропущен мной и не пропущен кем-либо еще на нашей лестнице".

"Ушел до того, как ты приступил к своей работе на день. Я сомневаюсь, что кто-то вроде вас когда-либо бывает свободен от работы ".

"Просто кусочки. Чистота. Чтобы увеличить мою пенсию, учитывая рост цен, вы должны работать. Не то чтобы он хотел услышать, как я жалуюсь. Из ублюдочной чекистской группировки, шпион в своей собственной стране. Пожалуйтесь ему на что угодно, например, на то, что он оставляет грязь на лестнице от своих ботинок, и он донесет на вас. Они - тайная полиция, новая власть".

"Они дерьмо. Он уйдет раньше?"

"Он уходит на рассвете. Первый полет за день. С ним двое мужчин, и они отвезут его в аэропорт. Они улетают позже, а потом с ним покончено. Они сказали мне."

"Значит, ты его не любишь?"

"Нет! Они чекисты, но младшие. Они работали на его отца, и почему его отец считал, что ему нужна защита, я не знаю. Мы думаем, что они несут за него ответственность, им платят даже за то, чтобы они подтирали ему задницу ..." Она согнулась от смеха. "Они носят оружие, я видел их. Они презирают его. У него нет ни друзей, ни посетителей. Люди с его работы, они не приходят. Он живет как отшельник. Женщины не приходят, даже шлюхи. Он может быть важен, но он одинок ".

"Не переезжаешь в другое место в Мурманске?"

"Ты меня слушаешь? Я сказал, первым рейсом утром. Он едет в Москву, его люди сказали мне. Но..."

"Да?"

"Почему ты спрашиваешь? В чем ваш интерес?"

"Никакого интереса, просто беседа".

"Ты хочешь осудить меня? Я слишком много болтаю? Мой муж, он сказал, что я слишком много болтаю. Ты обманываешь меня?"

"Нет, все, что я делаю, это несу твою сумку и помогаю тебе. Если ты предпочитаешь, чтобы я этого не делал ..."

Наташа обогнала "Фиат", но все еще была недалеко от автобусной остановки. Она неловко посмотрела на часы, и ее лицо осветилось тем удивлением, которое всегда проявляется, когда время летит незаметно, и вдруг она опаздывает, и она поставила сумку. Все прошло хорошо, он пронес его на половину расстояния от перехвата до входа в квартиру, и фургон все еще был на месте. Она предположила, что мужчины поговорили с охранниками, чтобы растянуть работу, убедиться, что они исчерпали свою вечернюю смену, кроме возвращения на склад. Она увидела, что лицо пожилой женщины теперь выражало беспокойство, ее глаза нервно бегали.

Наташа повернулась и ушла. Она ожидала, что пожилая женщина теперь смотрит ей в спину и испытывает страх, о браваде, с которой она критиковала соседку, теперь сожалеет... Слишком, блядь, поздно, милая, - и Наташа рванула обратно к машине, собираясь рассказать, что она узнала.

Она сделала это без драматизма, как будто это был разговор, а не описание кризиса. Газ пришел к Наташе. Она была на "Фиате" и рассказала о своем рассказе на смеси английского языка учителей средней школы и разговорного русского, который перевел Тимофей.

Наташа повторила, как он предположил, точные слова пожилой женщины: важно, чтобы он верил, что она придерживалась сценария, потому что таким образом пространство для маневра было ограничено. Не "отправляюсь утром", а "отправляюсь первым утренним рейсом". Осталось несколько драгоценных часов. Также утром первым делом должен был отправиться траулер. Договоренность заключалась в том, что он не будет связываться с ним по телефону, даже с помощью кода, который у них был в качестве основного резервного, потому что это предупредило бы городские власти. У старой компании майора в ФСБ, огромном желтом здании на проспекте, был бы лес антенны и тарелки на возвышенности, предназначенные для приема множества электронных сообщений, отправляемых в город и из него. Предполагалось, что на лодке он будет сидеть тихо и придет в Киркенес с отливом, и они будут наблюдать за ним, ждать его. Он предположил, что у одной из девушек на груди будет висеть бинокль, и когда лодка обогнет внешний мыс и войдет в гавань, линзы будут подняты и сфокусированы, и они будут искать его лицо - затем его выражение - и прочитают его и узнают. У него был мобильный. Им никогда не пользовались, на нем не было никакой информации, кроме номера Живодера, потому что ему сказали, что им можно пользоваться только в случае жизни и смерти. Самолет взлетал через несколько часов, в начале дня, и на нем должна была быть цель. Потерян. Не то чтобы дело Газа было знать, что было запланировано после его собственной миссии. Он был человеком, который наблюдал, который докладывал, который быстро входил и быстро выходил, который выполнял работу и делал все просто, а затем - как сказал бы инструктор или сержант подразделения - "прояснял ситуацию".

Время сделать звонок.

Арктическим летом наступает ночь, и уличные фонари включаются сами по себе, и в них едва ли есть необходимость, и слова бурлят в его голове. Ему нужно было обдумать слова, а не звучать как запаниковавший ребенок.

"Мне нужно пройтись, нужно подумать, а потом..."

Тимофей, которому теперь было скучно, как будто в миссии погасили свет, сказал, что Наташа пойдет впереди него, а он должен следовать за ней и ни с кем не разговаривать. Он возвращался в свою квартиру, бросал своего отца и заливал в горло еще больше выпивки.

Наташа скорчила гримасу, поправила волосы и начала спускаться с холма. "Фиат" пронесся мимо них. Он обернулся один раз и увидел двух головорезов у их машины и увидел верхнее окно, в котором горела потолочная лампочка. Он представил себе цель с раскладной кроватью, эхом голых полов и, возможно, маленьким телевизором в качестве компании на вечер ... и вспомнил, что он видел, чего от него ожидали, что было сделано в деревне.

Дельта Альфа Сьерра, десятый час

Возможно, я не думал, что это возможно. Возможно, до рассвета того дня я не предполагал, что можно наблюдать за совершением зверства и достичь уровня потрясенного ужаса. Не думал, что возможно, чтобы накопление жестокости могло стать скучным. Скучно, потому что это было однообразно, стало рутиной.

Он держал ее, не хотел отпускать. Начались изнасилования... Некоторым женщинам и некоторым мужчинам постарше удалось благодаря численному перевесу вырваться из загона, и они бежали или ковыляли так быстро, как позволяли им старческие ноги... . Некоторым нужно было отвлечься от ритуальных убийств коленопреклоненных мужчин, женщин и детей, и они могли взять одну из женщин, иногда молодую, очень молодую, а иногда уродливую беззубую старую каргу.

Двух бегунов Газ не смог вычеркнуть из своей памяти. Вырвалась женщина, у нее были длинные ноги, и она могла делать приличные шаги в своей развевающейся одежде, и солдатам было бы забавно наблюдать за ней, и им позволили бы пробежать еще несколько шагов, прежде чем их сбросили, но первый стрелок промахнулся с тремя или четырьмя выстрелами. Ополченец с оптическим прицелом на винтовке сбил ее с ног, а другие поспешили прикончить ее штыками. Он наблюдал, чувствовал, что этим обязан женщине. Наблюдал также за торопливыми движениями пожилой женщины, которая не смог управлять скоростью, но пошел вперед, низко пригнувшись, не побежав к периметру бойцов КСИР, а направляясь к футбольному полю, сломанной перекладине. Сквозь шум дождя и порывистый вой ветра он услышал хор смеха мальчиков-ополченцев. Газ понял. Она отправилась туда, где был ее сын или мог бы быть ее внуком. Она нашла его. Просто расплющенная куча одежды, мертвой и промокшей, и она заключила его в свои объятия. Возможно, дюжина винтовок прикрывала ее, пока она пыталась встать прямо и все еще нести мальчика. Она обрела новые силы и, пошатываясь, направилась к командиру и офицеру. Она отнесла тело к ним, и Гэз предположил, что офицер начал пятиться и, возможно, собирался спрятаться за командиром. Маленькая женщина, несущая бремя окровавленного трупа, несущая его своим убийцам, кладущая его перед ними, у их ботинок. Но, никакого грандиозного жеста, никакого окончательного акта неповиновения, ее застрелили в нескольких шагах от командира, она умерла с ребенком на руках.

Это были самые яркие моменты. Многие убийства теперь были совершены должностными лицами, и помилования не было. Газ остался в углублении в земле, скрытый девушкой, ее собаками, козами, и продолжал наблюдать.

Держал ее крепко. Если бы она сорвалась с места и убежала, у него на плече была бы бергенская лямка, и он пустился бы в такой быстрый и резкий зигзагообразный бег, на какой был способен. Он остался, сжимая свою винтовку. Три женщины были изнасилованы. Прижатый к земле, окруженный стоящими мужчинами, один из которых нащупывает свой пояс, расталкивает других и исчезает из поля зрения Гэза. Никаких криков. Он думал, что женщина, которая сражалась, не избежала бы своей судьбы и, возможно, просто потеряла часть своего достоинства - если оно у нее осталось. Газ был уверен, что офицер мог вмешаться, мог бы стоять на своем и крикнуть командиру, что убийства должны прекратиться.

Если бы Газ заговорил с ней, если бы она обратилась к нему, если бы они нашли общий язык знаков и слов, если бы они заговорили, тогда она могла бы сказать: "Это была моя бабушка, которую они убили четверть часа назад, и это была моя тетя, которую застрелили полчаса назад. Следующая, кого они уберут, - моя мать. Посмотрите на ту, что справа от высокой женщины, она наша школьная учительница. Отец нашего имама, он старик, которого женщины поддерживают прямо, потому что для него было бы недостойно изящества сидеть в грязи."

Каждый раз, когда изнасилование заканчивалось, наступал момент, когда наблюдатели расступались или отходили назад, и он видел вспышку кожи, верхней части ног, а затем раздавался единственный выстрел... все совершалось с неизбежностью, которая почти привела к скуке от наблюдения за резней.

Он отпустил ее руку. Он взвел курок винтовки. Оставил рычаг на предохранителе. Отвел ее руку назад. Газ не знал, почему для него было уместно показывать, что он заряжает оружие. К этому времени транспортные средства херефордской мафии должны были быть рядом с местом встречи. Они будут медленно передвигаться по зыбкой грязи, но они будут приближаться. Предмет гордости, что Херефорды добрались до места встречи, если "Чинук" не смог туда добраться, Эрни и Сэм ждали, их огни размазывались в тумане ... и он спас ее.

Офицер целеустремленно ходил по деревне с пистолетом в руке, и Газ видел, когда тело могло биться в предсмертных судорогах и было вознаграждено последним выстрелом между глаз или в затылок. череп. Он не смог бы дать вразумительного ответа относительно того, почему он взвел курок своей винтовки... Время шло, и свет померк, а офицер курил сигарету. Командир зажег ее для него, и вспышка пламени осветила его щеку, где кровь теперь запеклась неровной линией.

Испуганные козы начали блеять, а собаки зарычали, обнажив зубы. Она не сопротивлялась ему, оставалась неподвижной, и он не знал, что мог сделать для нее, кроме как остаться свидетелем.

Его телефон издал звуковой сигнал.

Наполовину раздевшись, Лаврентий проверил текст. Хотел ли он есть? Выходил ли он снова куда-нибудь в тот вечер? Отправляйся в аэропорт в 06.00, договорились? Возможно, это был Микки, а возможно, Борис, оба идиоты и неуважительные. Он ничего не хотел, оставался в опустевшей квартире и согласовывал время отъезда.

Еще одно сообщение. Его отец... Во сколько его рейс должен был приземлиться в Шереметьево? Если возможно, он должен сопровождать своего отца на обед в клуб бывших старших офицеров ФСБ. Возобновил ли он контакт с предпринимателем, которому нужна была крыша? Еще одна ссора с отцом была выше его сил, у него не было на это сил. Он ответил, указав время, в которое он будет на месте, и попросил машину встретить его и отвезти прямо к месту встречи - и он как можно скорее отправится за евреем на следующую встречу.

Он закрыл глаза. Снова сигнал... его мать. Две фотографии, включенные в ее сообщение. Она наслаждалась чаепитием с давним другом, который вернулся в Москву после того, как служба ее мужа завершилась в Санкт-Петербурге. На фотографиях были дочери друга - чертовски важное дело - одной было двадцать девять, а другой тридцать два, и обе ухмылялись в камеру, и обе лежали на полке и стремились поскорее с нее свалиться, а их отец все еще пользовался влиянием в высших эшелонах ФСБ. Он удалил сообщение. Лаврентий, возможно, размышлял о том, что было время в его жизни, когда лучшими временами впереди могли быть возвращение домой ранним вечером к хорошенькой партнерше и ее поцелуй его в щеку или в губы, а он предлагал шоколад или цветы, и немного хихиканья, и пальцы, тянущиеся к поясам и бретелькам, и растянутая резинка, и языки, массирующие друг друга, а затем ... затем... всегда тогда ... и сейчас недостижим. Возможно, это произошло перед отправкой в Сирию, перед отправкой в деревню. Этого бы сейчас не произошло.

Он щелкнул выключателем света. Вокруг него сгустилась полутьма. Он отвернулся от окна и уставился на голую стену. Против него был его рюкзак с одеждой, а на дне его лежал служебный пистолет. В ФСБ не одобряли брать оружие домой, если только у офицера не было острой необходимости в личной защите. У него не было этого, только чувство самосохранения, которое конкурировало с неизбежным чувством вины.

Живодер тихо сказал в трубку: "Тогда сделай это сам, мой мальчик, просто возьми и сделай это".

Голос вернулся с размытыми помехами. "Не понимаю, что ты говоришь".

"Слова из одного слога. Сделай это. Кавалерия туда не доберется, так что это должен быть ты ".

"Просто невозможно".

"Не вижу проблемы, мой мальчик".

"Не в моей области, не в моей роли, не..."

"Мы не в гребаном профсоюзе, не говорим об ограничительной практике. Потребности должны... Покончи с этим. Я не могу слоняться без дела, нет возможности на заседание подкомитета управляющих цехом. Назовем это так - гибкий реестр ".

"Нечестно. Был отправлен выполнять работу. Я выполнил свою работу. Извините, если это не то, что вы хотели услышать ".

"Ты был там, ты видел это, и теперь ты отступаешь. Скольких задело в тот день? Хочешь, я расскажу тебе? Храбрость этой девушки, ее сила. Боже, я мог бы дать ей окровавленный столовый нож, и она бы сделала это, и как. Ты брезглив?"

"Я сделал то, что должен был сделать".

"Который был минимальным и не допускал перемещения стоек ворот... Я не могу расставить людей по местам, которые завербованы. Не может быть выполнено, не в расписании. Это означает, дорогой мальчик, что у нас либо есть ты, чтобы делать гадости, либо мы подключаемся ".

"Это не моя вина - это не то, что я делаю".

"Что ты делаешь, извини и все такое прочее - насколько я понимаю - это сидишь на заднице и встаешь только тогда, когда кому-то нужно подстричь чертову траву или прибить новое рифленое железо к крыше. Вы отказались... Я выступаю и даю вам шанс снова идти с некоторой гордостью, встретиться лицом к лицу со своими демонами. Я полагал, что у тебя хватит характера не отводить взгляд. Гэз, я был о тебе лучшего мнения. И эта девушка, эта Файзе, она была бы о тебе лучшего мнения. Все эти бедные люди, которые требуют мести, взывают к вам из темноты и холода братской могилы, разве они не в долгу перед вами?"

Он повернул винт. Не быстро, но с нарастающим давлением, но звонок дрейфовал, и его следовало прервать, как только сообщение было доставлено, вбить в глотку этого проклятого человека. Тишина приветствовала его, и кашель, затем снова тишина. Он продолжал, заряженный на завершение. Нерешительность была бы фатальной - требование времени, чтобы обдумать проблему, обещание перезвонить. Это не путь живодера. Он знал ответ, который получит. Просьба - лиши жизни - прозвучала без надежды, но по необходимости. Повернул винт, но... на этот раз он предвидел, что знаменитая "Магия живодера" не вытащит кролика из этой шляпы.

"Прошу прощения, сэр, но я не могу".

"У нас нервотрепка, нужно действовать по-быстрому. Я полагаю, ты можешь оттолкнуться от причала, сесть на свой транспорт и отплыть домой, и вернуться в свое убежище, и будем надеяться, что феи... Газ, я доверял тебе, и множество людей верят в тебя. Найди способ, ты всегда был находчивым солдатом, не так ли? Сделай это, уничтожь его ".

"У меня нет средств, нет оружия".

"Вам выдали один из них, пистолет".

"Отказался от этого".

"И я должен поверить в это?"

"Мне предложили пистолет и магазин, но я отказался это взять".

"Тогда, может быть, тебе лучше найти такого, находчивого парня, как ты". Винт, который едва ли переживет еще один оборот, и он чувствовал, что дело близится к завершению. Девушки стояли позади него, слушали и знали, что солдат-разведчик был рыбой, постепенно подчиняющейся силе удилища и лески.

"Супермаркеты, если вы не знали, в Мурманске в это время закрыты, поэтому я сомневаюсь, что найду пистолет среди овощей или замороженных чипсов".

"Очень остроумно, Гэз, рад, что твое представление о юморе оправдалось... Итак, вам лучше спуститься туда, где это находится, и соединиться с транспортом - и вы сможете сказать ребятам, что это не сработало, и они могут рассказать вам, чем они рисковали ради старых времен и старой лояльности, и вы можете помахать им на прощание и надеяться, что спящие вернулись в постель и не были скомпрометированы, что их участие было ни к черту. Давайте посмотрим на светлую сторону: вам не придется встречаться с девушкой лицом к лицу, не сталкиваться с Файзой и говорить ей, что вы не смогли с этим справиться, и я ожидаю, что она была бы милосердной и понимающей, но она уже в самолете и вернулась туда, где пытается перестроить свою жизнь. Я не уверен, что я и команда будем здесь, чтобы встретить вас на обратном пути, но с вами все будет в порядке, вы найдете свой путь домой. Удачи".

Он прервал звонок. Живодер поднял брови, как бы приглашая прокомментировать. Собрание должно было состояться поздно утром следующего дня, Круглый стол, собирающийся для введения нового члена, Камиллы Тернберри, жесткой, как старый кожаный ботинок, как говорили, с отличным послужным списком в Украине. На кухне завыл чайник. Жаль, что не смог быть там, потому что собрания казались ему все более важными, объединение эксцентричных мыслителей. Девушки рассказывали ему, что они думают, за чашкой чая.

Он передал телефон Наташе. Он сделал жест руками, переламывая его надвое.

Они находились на небольшой платформе с видом на гавань, серую в долгих сумерках, а рядом с ним стояла статуя женщины, пристально смотрящей вдаль, на Баренцево море, - жены рыбака или матери моряка. Железные перила вокруг статуи были увешаны множеством дешевых висячих замков, и Гэз знал, что они являются символом влюбленных, оставляющим что-то, свидетельствующее о постоянстве. Он сомневался, что знает, что такое любовь, возможно, никогда не знал, и думал, что, судя по тому, что он сказал и что услышал, он больше не увидит Эгги, не скажет ей ничего важного... считал себя обесценившимся. То, что сказал Живодер, крутилось у него в голове. Над ними была освещенная церковь: он подумал, что это то место, которое ему понадобится.

Она не разбила телефон, а открыла его. Она достала карточку из ее внутренностей. Затем достала зажигалку из кармана джинсов - вернула карточку Гэзу и позволила ему подержать ее между большим и указательным пальцами, пока она подсвечивала зажигалкой. Пламя пожрало карточку, выпустив отвратительный дым, и когда она рассыпалась у него в руке, а жар опалил кожу, он бросил ее, растоптав. Она подошла к переполненному мусорному ведру и глубоко опустила руку внутрь, и это было последнее пристанище телефона Живодера, пока мусорное ведро не будет очищено. Гэз задумался, что значила статуя, женщина, ожидающая, когда мужчина спасется от опасности, был ли он среди них.

Он сказал, что хотел сделать, указал на церковь.

"Он не сделает этого, Живодер", - сказала Фи.

"Извини, что я какаю на вечеринке, Живодер, но я этого не вижу, только не его", - сказала Элис.

"Он не мальчик из Херефорда, в нем нет той безжалостности".

"У тебя был срыв на довольно высоком уровне, Живодер, пошел и спрятался".

Фи налила чай в кружку для Живодера. "Эти люди, разведывательные войска, они лежат на животах, наблюдают и докладывают, а потом ускользают. Они давно ушли, когда начались серьезные вещи ".

Элис добавила молока. "Он будет на лодке. Я гарантирую это, ничего в их местных новостях, и он на лодке ".

"Просто не получилось".

"Нужно посадить нападающих на самолет, отправить их домой. Боже, они, черт возьми, будут ворчать ".

"Это была хорошая идея, Живодер", - сказала Фи. "Просто не получилось взлететь. Он не подходил для этой работы, был слишком зауряден ".

Он разочаровал бы их обоих. Не воспринял того, что они ему сказали, но мерил шагами кухню их конспиративной квартиры, позвякивал деньгами в кармане и мог нащупать свою монету 1800-летней давности, и размышлял, каково было бы тому римскому офицеру военной разведки, у которого были бы спекулянты в этих пустых туманных дебрях. Подумал также о том, как бы это было для парня с шерстью, с которым он отождествлял себя, у которого также были бы тайные агенты, рыскающие возле фортов на Стене и, возможно, дальше за линией фронта и без помощи. Он не восстал и не отрекся от них.

Фи сказала: "То, что ты всегда говоришь, Живодер, если бы это было легко ..."

Алиса сказала: "... тогда бы все это делали. Это не так, это нелегко. Гребаный кошмар ".

Он позволил своим пальцам задержаться на поверхности монеты. Хорошее наследие для него. Всегда было тяжело отсиживать время ожидания.

Газ сидел на стене за передним двором церкви. Вокруг него царила тишина, нарушаемая только криками пьяных, редким визгом шин и далекой сиреной. Прежде чем занять место напротив парадных дверей церкви, он смог взглянуть на гавань далеко внизу. Дуговые прожекторы осветили основную часть авианосца, и он увидел два эсминца советских времен, теперь готовых к утилизации. Увидел путаницу мачт, такелажа, канатов и сетей там, где был пришвартован рыболовецкий флот. Лодка, которая доставила его через Северное море, из Унста на Шетландских островах к причалу на норвежском побережье, была там, ожидая его.

Он боролся со своей дилеммой. Бетти и Бобби Райли говорили: "Если это правильно, то ты делаешь это, сынок, а если это неправильно, то ты этого не делаешь. Не придерживайтесь прагматики и не оправдывайте свои действия тем, что вам сказали. В глубине души ты знаешь, что правильно, а что неправильно. Не могу избавиться от внутреннего чувства." И школьный учитель сказал: "Ты сам себе хозяин, это не повод говорить, что тебе было сказано это сделать". А капеллан сказал: "На развилке дорог ты сам составляешь свою карту. Пойди против своих лучших суждений и выбери неправильный путь, и ты будешь вечно сожалеть об этом". И Эгги сказала, их пальцы переплелись, и они оба готовились к шторму, когда они гуляли по скалам в Ноуп-Хед: "Что сделано, то сделано, отменить нельзя, хорошая поговорка и верная, совершенно верная".... ты должен жить с самим собой и своими действиями. Подумайте, каким вы хотите, чтобы вас запомнили, и уважайте себя."

Слова Живодера, человека, который мог манипулировать им, мурлыкали в его голове. Возможно, они внизу, на лодке, уже спустили ноги с борта на набережную и начали неторопливо пробираться к контрольно-пропускному пункту у ворот, и вышли за его пределы, и начали задерживаться в тени, и они скрывались из виду, если не считать огоньков их сигарет, и ждали, пока подъедет такси и высадит его, или частная машина, которая высадит его, а затем быстро пройдет поворот и уедет, или они могли ждать мягкую поступь его ног. Он сказал, как будто это была шутка: "Предположим, я проведу лишний час в маленькой шлюхой, лучшей в Мурманске, и пропущу время отплытия, обещай, что дождешься меня". Хриплый смех мужчин, которые вспоминали о боевом товариществе и автобусном маршруте через суровые моря, а затем серьезные лица под ковром щетины и обветренной кожи, и обещание того, что они будут делать. Принять немногое было возможно, если график не соблюдался; один сказал, что они не будут задерживаться на давно прошедшем времени отплытия, чтобы не вызывать подозрений, должны были уйти, должны... Он думал о них, и подумал о пилоте, который его пилотировал, и о бойкой девушке из южного Лондона, которая сопровождала его, и о инструктаже по пересечению забора, и о возникших там неприятностях, и о девушке из деревни, которая заслуживала большего, чем ей было дано ... слишком многих, чтобы думать. Слышал голоса и машины, а также скрежет ключа в тяжелом замке церковной двери. Все желают ему успеха. Не мог сказать им, стоять там и орать: "Это не моя вина. Я сделал то, о чем меня просили. Просто не повезло, и я не виноват." Не мог прокричать это, но и не мог стереть то, что сказал Живодер: "Сделай это, убери его".

Наташа быстро подошла к нему. Она оставила его наедине с его мыслями, осталась в стороне, теперь была похожа на защитного терьера и приближалась. Ее ладонь легла на его руку. Дверь церкви была широко открыта. Прибыл катафалк, и носильщики вынесли простой деревянный гроб. Вдова была одета в черное; дети неловко стояли рядом с ней, скорбящие составляли ее эскорт. Священник вышел изнутри... Газ предполагал, что в этот час, на пороге полуночи, гроб останется в церкви до конца ночи, что заупокойная служба состоится утром, но всенощное бдение начнется уже сейчас. Он думал, что это было то место, где он хотел быть. Они вошли внутрь, рука Наташи была в его руке. Он вошел в мир яркости и нереальной красоты. Стены были увешаны иконами этой версии Веры, изображениями Христа и Богородицы, все они были украшены красками высочайшего качества и сусальным золотом, а резное окружение из темного дерева: место величия и спокойствия. Священник обратился к нему с выражением сочувствия и поддержки. Газ смирился с тем, что проник в чужие ворота, был преступником ночью для этих людей, но он использовал это место, как и тогда, на улице, чтобы собраться с мыслями... в подразделении их учили думать на ходу, прислушиваться к своим инстинктам. Его опыт, когда он был в живых изгородях и канавах и в замаскированных углублениях в земле, заключался в том, что человек, оказавшийся в изоляции, должен принимать свои собственные решения, а не блеять о компании или помощи. Слушая гул голосов вокруг себя, и с Наташей, держащей его за руку, Газ почувствовал, что напряжение дня начинает уходить. Знал, что он будет делать, и пришло спокойствие; не то, чего от него ожидали, а то, какие действия он предпримет.

Газ проложил путь сквозь толпу скорбящих, оставив семью и гроб позади себя. Бросил последний взгляд на великолепие икон и вышел в серый мрак ночи; он посмотрел, видна ли еще лодка, но не смог ее найти, а туман стал гуще, и снова начался дождь. Снаружи были только носильщики гроба. Вдалеке били часы, звон был приглушенным. Прошло слишком много времени. Он повернулся к ней ... Чертова девчонка подумала, что он собирается поцеловать ее, и ее лицо озарилось предвкушением, но он приложил палец к ее губам.

"Я хочу, чтобы ты мне кое-что подарил?"

"Понял?" Широко раскрытыми глазами наблюдала за ним, как будто это была игра.

"Достань мне пистолет".

"Чего ты хочешь? Хочешь гаубицу? Базука? Даже танк? Который?"

"Просто пистолет, револьвер".

Она смеялась, и люди, несущие гроб, уставились на нее, и они бы услышали ее внутри. Она потянула Гэза за руку, и они бросились бежать. Все еще смеющийся, щебечущий: "Просто пистолет, пистолетик".

Глава 11

"Пистолет, когда он должен быть у тебя?"

У нее был хороший шаг, а взгляд был скован в большинстве суставов, и его мышцы болели, а голова кружилась от усталости.

"Перед рассветом". Взгляд на его часы. "Через два часа или три".

"Ты не быстро бегаешь".

"Я могу убежать, когда нужно. Не более трех часов".

"Тогда тебе нужно бежать быстрее".

Ее смех зазвучал звонче, и она ускорила темп. Они поднимались на крутой холм, мимо блоков однотипных квартир, где горел свет и орали телевизоры. Мимо них проехало несколько машин, меньше пешеходов. Она залезла в задний карман джинсов и вытащила свой телефон.

"Это не просто шутка, тебе нужен пистолет. Поскольку он собирается утром и пораньше, тебе нужен пистолет ... Не для того, чтобы пошутить?"

"Нет".

"И он из ФСБ?"

"Он майор ФСБ".

"И его охраняют двое мужчин?"

"Да. Это должно быть здесь до того, как он уйдет, после этого он будет вне досягаемости ".

"Не так уж много времени..." Она снова засмеялась, и звук был чистым, резким, как треск бьющегося стекла "... и только пистолет?"

"Ты можешь это сделать? Нашел пистолет?"

"Почему бы и нет? Ты хочешь, чтобы этим воспользовался я или Тимофей?"

"Ни ты, ни Тимофей. Я собака, и это моя борьба. Что я имею в виду, работа моя, но мне нужен пистолет ".

Они свернули с улицы и оказались в затемненной парковой зоне, и там были широкие, крутые ступени, и он понял, что они описали что-то вроде круга, потому что церковь была перед ними... Они сделали петлю, и он понял, что пешая группа наблюдения была бы сбита с толку, даже заблудилась. Она прижимала телефон к уху, близко ко рту, и хихикала, когда говорила. Газ предположил, что она разговаривала с Тимофеем, ее любовником и деловым партнером. Однажды, если - самое большое слово, которое знал Газ, если - оно сработало, если он вернулся на Вестрей, а затем смог совершить долгое путешествие на юг, добраться до Херефорда и взять такси до ворот казармы, и если на досмотре его встретил один из нынешних инструкторов, если бы для него нашлось время, он бы заговорил о девушке. Расскажите им о девушке, которая поняла, как использовать ремесло, чтобы избежать возможного наблюдения за пешеходами или автомобилем, которая никогда не посещала курсы, не посещала лекции и не сдавала экзамены, за неудачу которой полагалось наказание в виде шести месяцев или года тюремного заключения. У нее была врожденная подозрительность, понимание выживания. Сказал бы инструктору, что они не могли бы нарисовать лучший стереотип для солдата SRR, чем эта девушка: малолетка, веселая, не жалующаяся, кошмар для лидера команды наблюдателей. Она могла бы выполнить его работу, сравняться с ним или быть лучше, подумал Газ. Она выключила телефон и спрятала его обратно на бедре.

Они были близко к разорванным очертаниям боевой рубки подводной лодки. Газ считал, что она проводила здесь время, думая о своем отце. Она научилась бы ненавидеть, глядя на башню и зная, что власти осудили тех из экипажа, кто пережил первый взрыв. Известны жалобы семей, чьи мужчины были брошены в темноте, дышали токсичными парами, уровень маслянистой воды неуклонно повышался, холод иссушал их, и брошены, потому что, если иностранцы спасали их, то терялось национальное лицо. Решимость Гэза окрепла.

"Куда мы направляемся?"

"Мы идем к нашему дому. Оставить тебя со своим отцом. Мы с Тимофеем выходим."

"Выйти на улицу?"

"Мы идем за пистолетом. У нас самих нет оружия. Оружие есть только у бандитов, у чеченцев. Оружие в Мурманске стоит денег. У тебя его нет, не покупай, иди и найди его ... "

"Ты можешь найти такую?"

"Конечно. Давай, ты медлительный".

Они поднялись по дорожке, которая поднималась над боевой рубкой, и над ними навис блок. Люди, на которых работал Живодер, "костюмы" в огромном здании на берегу Темзы - не то чтобы Газ когда-либо бывал внутри, потому что люди его уровня в иерархии не получали приглашений - должны были дорого заплатить за оружие, "найденное" за два часа, максимум за три. Он споткнулся, но она рывком подняла его на ноги. Они вышли из кустов на склоне холма, и перед ними была дорожка из разрушенного бетона. Прошел по ней, затем вошел в тускло освещенный подъезд квартала.

"Ты слишком устал для подъема по лестнице?" она издевалась, сжимая его руку.

"Я не такой".

Он хотел бы ослабить хватку, которую она на нем держала, но не думал, что она позволит это. Пожилой мужчина спускался по лестнице, и они чуть не налетели на него, но избежали столкновения; он посмотрел на них и отвернул голову: узнал бы ее и подумал, что она привела клиента домой. Почти тем, кем он был, клиентом. Тот, кто хорошо заплатил бы за огнестрельное оружие быстрой доставки. Они поднялись на пять лестничных пролетов, и он пошатнулся, когда она свернула в вестибюль с высоким потолком. Он думал, что она заставила его подойти, чтобы развлечь ее. Она постучала в дверь, использовала кодовый барабанный бой.

Их впустили, и запах ударил по Газу. Несколько слов, и его оттолкнули локтем в сторону, и они ушли, с грохотом спускаясь по лестнице, и ее смех был громким, и он закрыл дверь.

"Точно так же, как это было бы", - сказал инженер шкиперу. "Старики, ушедшие сейчас в покой, поняли бы, с чем мы столкнулись. Мы смотрим на часы в рулевой рубке и на циферблаты наших часов, и время нам не помогает. У них было расписание обратного автобуса на Шетландские острова, и они ждали, пока преследуемый агент доберется до пикапа. Возможно, снег закрыл дорогу, или он прокололся, или на дороге был затор, но он задерживается, и в расписании плавания говорится, что команда не может долго его ждать. Немного, но не сильно. Минуты, не часы. Возможно, он приходит пешком. Он мне нравился. Мне позволено так говорить? Вероятно, находчивый, но я думал, что он также наивен, без инстинкта убийцы. Порядочный человек. Но... но... Я не могу даже подумать о том, чтобы потерять место и ждать его слишком долго. Я не буду этого делать. Что, если мы уйдем без него? Я никогда не спрашивал его, есть ли у него дополнительный план, чтобы прояснить ситуацию, что-нибудь еще, что возможно. Он мне нравился достаточно, чтобы пообещать. Будет жаль, если мы уйдем без него ".

У шкипера не было ответа, и они вместе наблюдали за воротами, за будкой охраны рядом с ними, за охранниками под уличным фонарем, ярким и резким, и за пустой дорогой.

Он сидел за столом на кухне конспиративной квартиры. Никакие хобби не загромождали часы бодрствования Живодера, и ему не мешали сложные кроссворды и головоломки. Книги редко забавляли его, если только они не подкрепляли его обширные знания о работе и персоналиях Российской Федерации.

Обычно, когда он был один и вокруг него царила тишина, за исключением отдаленных ночных звуков из города и нежного довольного храпа из второй спальни, он полагался на то, что вызовет "проблемы", чтобы расслабиться. И хорошо расслабился, потому что "проблемы" всегда проходили мимо него. Нападающие возглавили его список. Трое, которые должны были перейти границу через неделю и которые теперь, с их посредником, были не нужны. Потребовался бы чартерный рейс, чтобы вывезти их и доставить прямо в европейский хаб... Возможно, потребуется обман, чтобы заполучить их на борт, хоть отбавляй. Может потребовать наглой лжи , потому что ему сказали, что все трое были готовы грызть гвозди для ковра за шанс встретиться лицом к лицу с офицером в этой деревне злодеяний. Посадите их в самолет, и где-нибудь высоко в далекой пустоте позвольте им обнаружить, что они на самом деле были в Стокгольме или Копенгагене, и вовремя пересесть на амманский этап или в Бейрут, и оставьте их разглагольствовать и орать, и набивать их карманы наличными и... Это была проблема, но люди, которые имели значение, были бы хорошо поняты, и мальчик вернулся бы в свое убежище на острове.

Мальчик, конечно, тоже был проблемой. Он не знал подробностей о времени отплытия рыбацкой лодки, но действовал по принципу "где есть воля, там есть способ" . Он предполагал, что судно задержит отплытие достаточно надолго, и мальчик займет позицию, дождется подходящего момента, встретится лицом к лицу с офицером, когда тот будет вытаскивать свой чемодан через парадную дверь, выстроится в линию против него - огреет его железным угольником, каким только можно, и уйдет, используя шпалы для переправы, доберется до доков и на борту направится в открытое море... Но Кнакеру все это казалось, что проблема может иметь "потенциал". Закон Мерфи был старым, проверенным и, казалось, никогда не подводил. Это было извращенное правило, и оно слишком часто обременяло его, и единственной гарантией, о которой знал Живодер, сталкиваясь с Мерфи, была простота. Было ли это послушно просто? Мужчина в Мурманске, спящий, чтобы помочь ему, отойдите - остановитесь ради него. Изменение плана, но военный на земле и тот, кто привык принимать решения за себя. Оружие, дубинка или огнестрельное оружие, что угодно... Для Живодера это не могло быть проще.

Простой план и простой человек для его выполнения. Он не любил усложнений и с опаской относился к интеллекту. Думал, что ущербный человек, которого он завербовал на том Оркнейском острове, был "прост" до скуки, и все же... Так было с агентами, переброшенными через границы, и бродячими, потерянными душами, в Смоленске или Саратове, в Новгороде или Архангельске, в любом из тех отвратительных городов, в которые олигархи еще не вложили свое награбленное, что местные жители готовы были подставить шею под плаху, чтобы помочь. Полезные идиоты. Его человек, Газ, теперь должен был бы пробиваться вместе с обычными неудачниками и недовольными, которым, казалось, всегда было место в отчете о расходах миссии. Но Живодер был выбит из колеи, и карандаш хрустнул у него между пальцами. До того, как он стал шестеркой, еще до своего рождения, политика уважительно спросили, чего он больше всего боится в жизни на государственной службе, и он ответил: "Событий, дорогой мальчик, событий". Достаточно хорош для живодера. Можно было бы выпить еще кофе, чтобы голова прояснилась - и храп был более крепким, но регулярным - и собирался наполнить чайник. Его личный телефон тихо зазвонил.

Его жена, Мод, из ее гостевого дома на месте раскопок. С ним все было в порядке?

"Прекрасно, спасибо".

Пауза, и он подумал, не назревал ли кризис, или она слишком много выпила за ужином со своими коллегами-экскаваторщиками: ну, на самом деле что-то, имеющее отношение к нему, и могло показаться умеренно навеселе.

"Очень хорошо, что это?"

Он был одним из фрументариев, и изначально они собирали запасы пшеницы, необходимые для питания армии.

"Да, Мод. За исключением того, что там, где я нахожусь, у нас нет недостатка в пшенице. Что-нибудь еще?"

Она продолжила, и, что редкость для нее, в ее голосе прозвучали нотки озорства. На раскопках в тот день, последний, они нашли часть надгробия такого сборщика пшеницы, и там было значительное волнение. Сборщики пшеницы, путешествовавшие повсюду, были самыми искушенными из римских разведчиков.

"Рад это слышать. Довольно поздно здесь. Завтрашнего счастливого пути".

Но мне сказали, что это было нечто большее. Другая группа на раскопках нашла слои пепла, обуглившегося материала, нетронутого девятнадцать столетий, и профессор с ними утверждал, что это доказательство того, что варвары сломали стену, разрушили оборону форта, ворвались бы через нее, вырезали солдат легиона и их семьи, и единственных выживших увезли бы на север, в темные земли, в качестве рабов. Разве это было не интересно?

"Скажи мне, Мод".

Она рассказала ему. Как она объяснила это, вся мощь Рима могла быть побеждена, когда пришли туземцы, без сомнения, в тайне, но с детальным планированием, обнаружили брешь в стене, напали, разрушили, победили.

Его приветствовали. Он считал Закон Мерфи отложенным негативом. Боже, и если бы у него была банка с краской woad, он мог бы просто раздеться и вымазаться... Он представил панику и гнев, которые распространились бы по всей длине Стены, когда стало бы очевидно, что дикари перешли границу, выполнили свою волю и разошлись по домам. Ей не следовало звонить, это было правилом их жизней, но любовь и уважение существовали между ними, они не иссякли, и она подбодрила его. "Спасибо тебе, Мод, благодарен".

Он выключил свет и почти бодрым шагом направился к выделенной ему комнате, в которой стояла только односпальная кровать. Они были в главной спальне, в двухместной, раздетые и довольно сладко обнимающие друг друга, оба храпели. Он хотел бы разбудить их, Фи и Элис, и рассказать им о сборщике пшеницы, расположившемся бивуаком на проспекте Ленина, и о коварном старом нищем в краске и шкурах, действующем из конспиративной квартиры по ту сторону забора, который только что выиграл день или ночь. Он на цыпочках прошел мимо их двери.

Отличительной чертой Кнакера было то, что он никогда не сомневался в своем инстинкте, никогда не останавливался на полпути, чтобы сказать себе: "Слишком опасно, слишком большой риск, лучше отступить". Не имел, не стал бы. Если бы он когда-нибудь усомнился в своих инстинктах, подвергнув их судебно-медицинской экспертизе, тогда были бы высоки шансы, что он закончил бы как сломанная трость. Спал бы спокойно, а на туалетном столике лежала серебряная монета, которую почистила Фиа, довольно яркая и ее легко было разглядеть.

Диван был свободен.

Гэз сидел на нем. Он думал, что старик, отец Тимофея, скатился с кровати и теперь спит на полу, наполовину завернувшись в потертое одеяло. Был включен только один боковой светильник, голая лампочка. Это была мрачная комната, и не было предпринято никаких усилий, чтобы привести ее в порядок. Здесь не было никаких сувениров, никаких фарфоровых или глиняных изделий, которые могли бы напомнить обитателям о "хороших временах", какими бы далекими они ни были. Отец пыхтел и булькал, и слюна окольцовывала его рот. Он держал пустую бутылку за горлышко, а вторая бутылка, нераспечатанная, стояла на кухонном приборе в дальнем конце комнаты, напротив двери. Он представил Эгги здесь... она вошла бы и выругалась, затем поискала бы ведро, тряпки и любой вид дезинфицирующего средства, закатала бы рукава и подобрала юбку, начала бы с раковины и плиты и неуклонно прокладывала себе путь через всю квартиру. Потом, пока оно сохло, она бы вынесла мебель - то, что от нее было, - за дверь и вынесла на лестничную площадку. Сбрасывал бы это, предмет за предметом, вниз по лестничным пролетам, затем на открытое место, сложил бы это высоко. Она бы, Газ знал это, если бы ей позволили, превратила его собственный дом в место для них обоих, а не просто место для сна, с кучей одежды на полу и раковиной, полной немытых тарелок. Эгги пытался вернуть гордость в свою жизнь. Она не знала бы почему, только то, что ему этого не хватало. Вокруг него пахло грязью, потом и затхлостью, в доме было тихо, отец спал, а дети еще не вернулись.

Куда бы они пошли в Мурманске глубокой ночью, чтобы найти пистолет? Понятия не имею... Не был бы куплен у более глубокого преступного мира, потому что они попросили бы у него наличные. Усталость охватила его. Нужно было поесть, но я бы не осмелился открыть маленький холодильник и заглянуть внутрь... Кивнул со свинцовыми глазами, откинулся на неровную поверхность диванных подушек и уснул. Он хорошо спал. Необходимо было. Кредо подразделения всегда заключалось в том, чтобы поспать там, где это было доступно.

Он чувствовал странное тепло. И поплыл ... и услышал, как ноги скользят по полу, и бутылка опрокидывается, и треск ломающейся пластиковой крышки, и услышал шипение мужчины, справляющего нужду в раковину. Почувствовал руку на своем плече и прикосновение бутылки к лицу, и Гэз подумал, что это не его дело бороться, протестовать. Он был нарушителем. Он соскользнул с дивана.

Его место было занято. Пружины дивана заскрипели, когда мужчина резко опустился. На бутылке может быть откручена крышка, а может и нет. И алкоголь мог просочиться в ткань и обивку мебели, а мог и нет. Не дело Газа... У мужчины был счет в банке Нормандских островов, в одном из тех неброских зданий, расположенных в стороне от эспланады, окаймляющей гавань. На счете скопились наличные, на которые можно было купить приличную квартиру недалеко от проспекта или прекрасный домик за границей, в Норвегии. Ему никогда не удастся извлечь из этого пользу. Лучшее, на что он мог надеяться, была годовая распечатка, которая на полминуты высвечивалась на экране мобильного телефона, а затем исчезала. У мужчины не было международного паспорта, и его возможность попасть на Нормандские острова была минимальной... Это был человек, который направился к зданию штаб-квартиры на проспекте. С какой целью? Изображать из себя зазывалу и стукача, и доносить... Он забыл о сне.

На твердом полу Гэз размышлял. Этот человек не был его врагом. Он не имел права обвинять его, не говоря уже о том, чтобы причинить ему вред. Определенная степень вины просочилась в него. И неопределенности. Он мог так ясно вспомнить, как это было в деревне под ним, и он задавался вопросом о своем долге, о том, как далеко это должно его завести... Очень скоро он ожидал увидеть офицера и пистолет в его руке, заряженный...

Дельта Альфа Сьерра, одиннадцатый час

Свет там всегда горел быстро.

Сумерки превращались в ночь, подгоняемые низкими дождевыми облаками, которые гнал ветер. Короткий горизонт потемнел. Перед Газом все еще горели дома, мелькали тени, но дым усиливал тот свет, который еще оставался. Он знал, как это будет...

... прислали бы две машины, с пересеченной местностью и бронированными бортами, большие звери. Водитель и штурман впереди, хотя у него был бы универсальный пулемет на креплении перед ним, а позади них был бы парень с готовым доступом, у его ног, к противотанковой ракете и оружию 50-го калибра. Они были бы в темноте и с очками ночного видения, чтобы направлять их, и должны были бы достичь набора заданных координат. Не хотели бы торчать поблизости и не знали бы, были ли они в нескольких секундах от взрыва и засады. Я бы надеялся, горячо и с ругательствами, чтобы усилить это, что мальчики будут там, ожидая и готовые уйти. Как только у них появятся мальчики, они начнут жечь резину. Игра называлась exfiltration , никогда не была прямолинейной, зависящей от хладнокровия и нервов. Хуже всего было тусоваться из-за того, что один из парней опоздал на пикап: когда он появлялся, опоздавший получал взбучку, а пение арии с оправданиями не вызывало сочувствия. Как это было бы...

...Арни и Сэм выбирались из разных углублений в земле и спешили вперед. Никаких церемоний, ничего не сказано, бросаю Бергены, хватаюсь за подъем. Сообщение передается по радио между двумя транспортными средствами, прием завершен. И они знают, что силы КСИР численностью более 100 человек находятся в двух милях дальше по дороге, и это было то, что инструкторы называли "туманом войны". Еще одним любимым высказыванием инструкторов было "ни один план не выдерживает контакта с врагом", и этот, "инстинкты Гэза", не выдержал бы. Никто на самом деле не говорил, что на машине "Браво Чарли" было два борт, а не три, и никто не привлекает внимания, когда двигатели снова заработали, на этой машине "Браво Фокстрот" было не три, не два, на борту никого не было, и оба они - "Браво Чарли" и "Браво Фокстрот" - хотели выбраться из плохого места, и оба срезали углы, и они ушли бы. Где-нибудь, через большую пустоту грязи, они, скорее всего, нашли бы заброшенную бетонную коробку здания, остановились и подумали о пиве, и обнаружили, что им не хватает одного: "Где эта задница, этот газ? Где он, блядь, находится? Я думал, он у тебя в руках... Мы думали, что ты сделал... Срань господня." Размышляя об этом и пытаясь отгородиться от зрелищ и звуков, доносящихся из деревни, и видя офицера, шагающего направо, налево, в любую сторону, человека, у которого есть незаконченное дело, которого нужно достичь.

Он держал девушку за руку. Агония для Газа заключалась в том, что он держал ее, чтобы спасти ее жизнь, и не учел, требовала ли эта жизнь спасения.

Когда она заговорила в первый раз. "Это моя сестра".

Газ убрал руку с винтовки. Ее первые слова.

Сказал это снова: "Это моя сестра".

Собаки рядом с ней стонали в унисон, а козы были близко, и некоторые из них терлись носом о ее голову. Она говорила так, как будто возмущение и злость покинули ее. Он мог вспомнить озорство тех дней, когда она подходила близко и приводила коз и своих собак, и притворялась, что не знает о его присутствии, если не считать веселья в ее глазах. И весь тот день, все часы с тех пор, как конвой выехал на дорогу, она хранила стоическое молчание: и он тоже.

Сказал это снова и без страсти. "Это моя сестра".

Что делать, Газ? Делать нечего. Представил, как рассказываю докладчику на Передовой оперативной базе - в случае, если он выберется оттуда, - что была милая девушка, довольно симпатичная, которая обычно приходила и сидела рядом с ним, и он знал ее коз и собак. Никаких разговоров, пока деревня не была занята подразделением ополчения Корпуса стражей исламской революции численностью в роту, и там был российский офицер. Скажите им, что она наконец нарушила свое молчание и сказала, что следующей в очереди на мученическую смерть, после того как изнасилование завершится, будет ее сестра. Сначала недоумение, затем раздражение. "Какое, черт возьми, это имеет отношение к тебе, Гэз?" Он прильнул к ней. Он не был уверен, что в любой момент она сбежит. Кричи, чтобы поднять мертвых, и нападай на них.

Почувствовал тяжесть стыда. Мог или должен был отвести взгляд.

Но он наблюдал, и неподвижность девушки перед ним, не пытающейся вырваться из его объятий, встревожила его. Внизу, в деревне, полуодетую девочку протащили за волосы через футбольное поле мимо сломанной перекладины и унесли в овраг. Она не могла бы ходить высокой и гордой, но должна была карабкаться, потому что ее волосы были удержаны. За ней последовали еще трое, и, прежде чем они скрылись из виду, вверх по оврагу и за большими камнями водного потока, Гэз увидела, что офицер последовал за ней. Один из мужчин, следовавших за девушкой, уже начал расстегивать свой ремень, споткнулся, и его пришлось поддержать, и среди его группы раздался хриплый смех. Офицер уверенно шел за ними, не прикасаясь к поясу, не обращая внимания на дождь на плечах. Головорезы держались в стороне, как будто вмешиваться было не их дело. Ни девушка, ни ее сестра не кричали, когда Газ держал ее. Он ждал. Гэз надеялся, что девушка не сможет видеть дальше футбольного поля, когда погаснет свет. У него был бинокль, он видел. Он думал, что козы скоро сломаются, потому что они привыкли возвращаться в свой загон, когда наступал вечер, и собаки не давали им никаких указаний на то, что они должны делать. Когда козы нарушали строй, она оказывалась незащищенной на склоне холма. Он ничего не мог поделать. Он услышал два выстрела.

Ей не нужно было говорить: "Это моя сестра".

Он попытался уснуть, но пришло еще три сообщения.

Его мать. Обычно в этот час она бы спала. Получил ли Лаврентий ее сообщение с фотографией дочерей ее друга? Он удалил это. Двадцать минут спустя сообщение повторилось - снова удалено. И через пятнадцать минут предположение о том, что он был в городе, в Мурманске, со старшими офицерами из ФСБ, которых чествовали в его последнюю ночь там, но когда он добрался до своей квартиры, не мог бы он, пожалуйста, ответить - удалено.

Сон избегал его, как будто у него была какая-то чума, избегал его. Он больше не беспокоился, но лежал неподвижно и смотрел в потолок, наблюдая за пауком, ползущим по поверхности. Он задавался вопросом, где этот ублюдок прятался зимой: он отсидел два в Мурманске, выжил, работал с неугомонной энергией, выгнал защитников окружающей среды из города, а затем двинулся дальше и подвергся риску проникновения иностранных агентов в ряды экипажей Северного флота и вспомогательного персонала. Наградой было то, что ублюдки устроили достаточную драму, чтобы рыболовецкий флот был временно заперт в гавани на время косметической уборки... Если бы он пробыл в Мурманске еще месяц, ублюдочные экологические команды сидели бы в камерах, им грозили бы годы заключения - это уже не его забота. Его больше не беспокоило, были ли привлечены к флоту враждебные шпионы. Кроме того, не его забота, лежащего на спине на раскладушке, развлекала ли его мать друга, который привел двух дочерей для осмотра. Его мать бы не поняла. Его отец, возможно, понял бы, но не признал бы, что подобные события когда-либо происходили, когда он командовал подразделением. Ни один действующий офицер ФСБ, если только он не был направлен в Сирию для поддержания связи с иранскими дикарями, не понял бы этого. Не часто, сейчас, более шести месяцев назад, он говорил об этом четырем стенам и потолку своей спальни. Теперь он издевался над пауком.

"Если бы ты не был там, ты бы не знал, как это было. Ты должен был быть там. Врагами были паразиты. Так же плохо, как в Афганистане и с моджахедами, или хуже. Не только террористы, но и любые люди в любой деревне. Не благодарен за то, что мы сделали. Коварный. Улыбнись себе в лицо, всади нож себе в спину. То, что произошло в тот день, следовало сделать за несколько месяцев до этого. Не только там, но и в любой деревне, где прятались враги нашей миссии. И потом было меньше проблем, потому что слух распространился. Другие деревни отказались давать приют террористам или враждебным элементам из числа американцев и британцев. Все это гребаное место, вся эта страна, должна быть передана нашим ракетным войскам и использоваться в качестве полигона. Мы им ничего не должны. Мы никогда не получали благодарностей. В тот день не было сделано ничего, за что мне должно быть стыдно. Да, мы жестоко наказали их, но та деревня была гнездом змей. Не только мужчины, молодые мужчины, все население деревни поддержало тех, кто пришел и напал на наш бивуачный лагерь. Они не пришли потом. Мы сделали только то, что должно было быть сделано. Я не несу никакой вины ".

Он произнес это вслух, и пока он говорил - лежа на спине, в темноте и уставившись в потолок, - паук двинулся дальше и неуклонно приближался к трещине в штукатурке, где, возможно, он устроил себе жилище... дом, блядь, получше, чем у него, майора Лаврентия Волкова, был. Конечно, он не нес на себе никакой вины, ему не нужно было мириться ни с йотой стыда. Но он не мог уснуть.

Они были двумя старыми военными.

Мог бы когда-то служить в подразделении Спецназа, или в наряде КГБ, или с десантниками, или просто в жалкой механизированной пехоте. Микки и Борис сделали той ночью то, что делали все парни, когда объявляли об окончании миссии. Вышел, чтобы найти бар. Не самое шикарное место, не то, что с коврами на полу и мягкой обивкой: они пошли искать питейное заведение, где пол был из выскобленных и покрытых пятнами досок, с грубой мебелью, и где их никто не знал. Могли бы сделать это, потому что их подопечный - майор - был в своей квартире и лежал бы на раскладушке в одиночестве, и им не нужно было слоняться без дела и ждать его прихоти.

Бар был для ветеранов. Боевые картины на стенах и свирепая банда парней у бара, а музыка была гимнами марширующих солдат, и это место прославляло прошлое. Оба мужчины прокляли бы себя за то, что нашли эту лавку славы только в конце отправки в Мурманск: там продавали пиво и крепкие напитки, цены были хорошими, а большие парни, которые обслуживали, быстро находили замену. Они хорошо пили, держались в ногу друг с другом и с теми, кто их окружал, и бар был бы привычен приветствовать незнакомцев, которые , казалось, соответствовали тому образцу, из которого были вымыты ветераны. Бледный цвет лица, небольшие складки на животе и способность смешивать, вставлять. Пьяный, выпивший больше, чем они когда-либо глотали, спросил их: что им было делать в этом дерьмовом месте?

Легко ответить: на задании для старшего офицера, и Микки постучал его по носу, чтобы указать на конфиденциальность, а Борис приложил палец к губам. Двух жестов достаточно, чтобы удовлетворить пьяного. И один напиток следовал за другим, и банковские купюры порхали над стойкой, и ни один из них не ел... Они были забронированы не на рейс майора, а на более позднее расписание. Их собственная квартира неподалеку, с одной общей спальней, уже была очищена, а все их собственное снаряжение отправилось в тот же фургон, что и у офицера. Где спать? Кого, блядь, это волновало? Они были ветеранами Афганистана, а здесь были ветераны Сирии, и нет необходимости говорить о связях с ФСБ. Одним из последних внятных заявлений, сделанных Борисом, было то, что в отеле, который они откроют рядом с шоссе из Москвы в Санкт-Петербург, было бы неплохо иметь тематический бар для сувениров вооруженных сил ... .

Они были свободны от дерьмового мейджора с раннего утра. Достаточно веский повод для празднования. Бросил бы его за несколько месяцев до этого - возможно, сразу после возвращения самолета, перевозившего их всех обратно из Латакии, через несколько недель после "инцидента" в деревне недалеко от шоссе, и о нем никогда не говорили. Сделал бы, если бы их верность его отцу, бригадному генералу, не была превыше всего.

Было далеко за полночь, незадолго до идиотского рассвета летним утром в Мурманске, когда Микки и Борис, пошатываясь, вышли на свежий воздух, таксист обобрал их, и они уснули в BMW. Как бы они проснулись, чтобы успеть на пробежку дерьмового майора в аэропорт? Ну, они бы так и сделали, потому что они всегда просыпались рано... если они не проснулись, то этот дерьмовый майор мог бы их разбудить. Не проблема.

Тимофей сказал, куда им следует пойти. Наташа сказала, что она будет делать. Он вел машину. Вверх по склону от проспекта, на Софи Перовской, был узкий тупик, идущий вниз по улице от Областной научной библиотеки, а в дальнем конце была лучшая закусочная с гамбургерами во всем Мурманске.

Все приготовлено на месте, ничего не привозили. Все сделано владельцем плотного телосложения, который работал в смену с середины вечера до рассвета и который приобрел репутацию за качество. Вкусное мясо, лучшие ломтики лука и острый перец чили, а также соус, если хотите, и по достойной цене. Фургон "позаимствовал" энергию у здания местного правительства. Никаких налогов не уплачено, и никакого гражданского разрешения не требовалось, потому что бизнес находился достаточно близко к полицейскому участку и достаточно близко к штаб-квартире ФСБ, чтобы обеспечить их покровительство. Едва ли прошла ночь, если только не было сильного снегопада в масштабах метели или случайные летние проливные дожди, когда мужчины и женщины, работающие в позднюю смену, не отходили от столов и экранов, не освобождали помещения для хранения, не подходили к стойке и не делали заказ. Владелец, который одновременно был шеф-поваром и носил огромный белый фартук, затем готовил заказ, заворачивал его и назначал цены ниже прейскуранта для тех, кто был в форме или носил удостоверение личности, висящее на шнурке у них на шее. Это было место доверительных переговоров между агентствами и сплетен, а также место, где заключались сделки и зарабатывались услуги. Там всегда были очереди из мужчин и женщин. У бизнеса была своя "крыша" на месте, он платил необходимые взносы и был свободен от внимания банд хищников.

Наташа и Тимофей нашли это место и поняли, что здесь до поздней ночи и ранним утром собираются дети, которые с радостью забирают обертку для курения после того, как поели. Они совершили хорошую сделку. Приличный кусок бизнеса был доступен в тени, за пределами света от фургона. Тогда меняйся. Новой штаб-квартиры ФСБ было достаточно, чтобы прогнать детей. Как узнали Тимофей и Наташа, в большинстве погодных условий люди из ФСБ выходили из черного хода своего здания и приходили с заказом: часто пять порций или даже десять, затем убегали обратно. Полицейские обычно останавливались в своих патрульных машинах у начала дороги, и один отправлялся за заказом, а другой оставался в машине, слушая легкую музыку по радио, читая журнал или разгадывая словесные головоломки. Другие полицейские прибывали из центрального квартала, где они работали. Целью мальчика и девочки были бы те, кто был в патрульных машинах.

"Куда он выстрелит в офицера?" - Спросил Тимофей.

"Он не сказал", - ответила Наташа.

"Если мы сделаем это, и он выстрелит, и майор ФСБ будет мертв на тротуаре, и мы будем связаны с оружием, тогда ..."

"Затем на нас обрушивается стена дерьма. Я знаю".

"Он сказал, что они заплатят много, дополнительно?"

"Не делал".

"Ты был с ним - ты доверяешь ему?"

Смех Наташи был мягким, не хихиканьем или насмешкой. "Невинный, обеспокоенный. Я не знаю, как он пойдет к своей цели, посмотрит ему в лицо. Соприкоснись с глазами, дай цели мгновение ужаса, затем стреляй. Не знаю. Но он попросил пистолет."

Они миновали тупик, и она увидела короткую очередь и вспышку света, когда зажгли сигарету.

"На это будет приятно посмотреть", - и раздался взрыв смеха. Она не боялась причастности и могла бы рассказать о ночах в общих камерах, жестокости униформы и системе... Та же форма, та же система, которая оставила мальчиков на подводной лодке умирать в темноте, брошенных... Она опустила стекло, сплюнула через него, затем согнула руки, сделав пальцы гибкими. Больше нечего сказать, а время бежит. Фары патрульной машины на мгновение ослепили его, затем она припарковалась на улице, и фары были погашены. Один уходит, а другой остается, предсказуемо. Один полицейский заходит в тупик, чтобы встать в очередь и сделать заказ, а другой довольствуется Элтоном Джоном.

Он придвинулся ближе к выходу из тупика и выключил свет. Он не курил в машине и не показывал огонек сигареты, и он низко опускал голову и держал ее в тени, а уличные фонари были слабыми. Она потянулась на заднее сиденье "фиата" и вытащила пластиковый пакет с клапаном за сиденьем, положила его себе на колени и вытащила из него спутанный беспорядок, и выругалась, и попыталась разобраться в парике. Ее светлые волосы стали каштановыми, и она сунула руку в неглубокую щель для перчаток перед коленями и нашла футляр для очков. Прозрачное стекло, тяжелые рамы из черепахового панциря, когда-то использовавшиеся театральной труппой и выброшенные... Она использовала переднее зеркало, чтобы проверить положение парика, надела очки и изогнулась так, чтобы она могла вывернуться из своего легкого поплинового пальто и перевернуть его.

Она вышла из машины и потеребила пуговицы на блузке, расстегнув две верхние и немного раздвинув материал, и покачала бедрами, и сделала свою походку, и направилась к патрульной машине. Позади нее Тимофей ждал, его пальцы зависли рядом с ключом зажигания. Он знал, что она сделает, и не отговаривал и не поощрял ее: это было их партнерство. Это не займет много времени; у нее может быть пять минут или целых семь или восемь. Она подошла к патрульной машине, подошла сзади, и ее шаги были бы достаточно, чтобы насторожить мужчину, который был бы убаюкан его музыкой, предвкушая ужин, и он увидел бы тонкие ноги и свободный топ, и блеск кожи, и очертания маленькой груди, и каскад каштановых волос, и характерные очки. Она могла видеть его затылок и блеск его лысой головы... Это было бы сделано быстро, без переговоров, у него не было времени на раздумья, представьте, когда его партнер вернется из бургер-бара и что сказала бы его жена, вероятно, толстая, как коровник, если бы узнала. Всего лишь маленький момент шока, благоговения и удивления. Она не делала этого раньше, но представляла это. Это не казалось проблемой ни ей, ни Тимофею, который спал с ней.

Его окно было опущено. Она добралась до него, оперлась на раму.

Он бы увидел ее лицо. Ни губной помады, ни духов, ни украшений; она выглядела бы чуть старше ребенка, с большими академическими очками на носу. Он бы увидел усмешку и, возможно, прочитал предложение. Она двигалась быстро. Наклоняется и показывает свое декольте, а старый нищий наполовину выпрыгивает со своего места, но удерживается ремнем безопасности. Она расстегнула его. Наташа протянула руку, манипулируя им. Посмотрел ему в лицо и ухмыльнулся. Он начал тяжело дышать, возможно, закричал, возможно, схватился за свой радиомикрофон и нажал переключатель для передачи, возможно, позвал своего напарника, или, возможно, просто считал себя самым везучим ублюдком в этом районе Мурманска. Все это время держала голову всего в нескольких сантиметрах от его глаз и рта, и поднимала руку только для того, чтобы снять очки и положить их в карман, затем возвращала руку, чтобы найти второй ремень, его собственный, ощупывала его и посмеивалась. Нельзя терять время.

Одна рука у него в брюках, и ублюдок ахнул: вот бы ей повезло, если бы у него случился приступ, коронарный. Вздох и стон, и это было для одной руки, и чувствовать его, и ублюдка, извивающегося и издающего странные звуки, как будто он был подходящим. Самым важным фактором в процедуре было то, что мурманская полиция, считавшая себя лучшей на всей территории Федерации, вооружилась огнестрельным оружием, когда покидала полицейские участки, отправляясь на патрулирование. Был заряжен магазин, стандартная практика. Она знала это, и Тимофей знал это. Она схватила полицейского, и это было началом эпизода, ненадолго, возможно, минуты на две, когда ее рука должна была быть теплой, мягкой и заботливой, а полицейский фыркнул, как бык, беспомощный и шумный, направляющийся на скотобойню. Он производил так много шума, что она боялась разбудить половину улицы. Ее глаза не отрывались от его. Одна рука делает необходимое, другая нежно двигается по нему. "Необходимым" было определить местонахождение рукоятки пистолета и найти зажим, который удерживал ремень кобуры на месте. Он ушел в мир иной, а Наташа нашла пистолет.

Ее рука сомкнулась на нем, позволила другой сжать, скользнула мимо его живота и поползла вниз, к ее талии, и она подумала, что этот ублюдок вот-вот изольется на нее, и быстро использовала свои две руки. Она продела ремень безопасности в застежку его брючного ремня и осталась довольна. Небольшой мастерский ход. Обе руки свободны, последний взгляд в выпученные глаза, и она, надув губки, послала воздушный поцелуй и исчезла.

Наташа была быстрой, это было просто дерьмовое везение, что полицейский поймал ее в прошлый раз. Пробежал хорошо, 100 метров до финиша. Позади нее раздалась запоздалая и яростная вспышка гнева, как у человека, очнувшегося ото сна в ночной прохладе с беспорядком на животе, расстегнутыми ширинками и пустой кобурой на поясе. Взревел и попытался бы вскочить со своего места, распахнуть дверь и погнаться за сукой, шлюхой ... но не смог, пока не нащупал в темноте, быстро расстегнул брючный ремень и отстегнул ремень безопасности.

Она была в машине. Оно оторвалось.

Тимофей спросил: "Ты в порядке?"

Наташа ответила: "Да, хорошо. Это "Макаров", который он получит. Да, я в порядке."

Они ушли в ночь, и быстро, и никакие сирены их не преследовали.

Его разбудил их возбужденный смех за дверью, они с трудом вставляли ключ в замок. И у Гэза был тот момент, когда он не знал, где он был, и почему он не был в постели. Он сидел прямо, и свет лился из холла.

Он был на полу. Диван принадлежал старику, он все еще храпел и хрипел. Они вошли внутрь, и свет был погашен. У него было мгновение, чтобы увидеть восторг на лице девушки и взгляд парня, который был не торжествующим, а уверенным. Тимофей закрывал дверь, когда она потянулась к поясу брюк и вытащила пистолет, а ее блузка задралась и, должно быть, зацепилась за предусмотрительность. Он протянул руку, автоматическая реакция для любого военного парня, и она передала оружие ему, и ее палец был чертовски близко к спусковому крючку. Мальчик наблюдал за ним: он полагал, что Наташа ожидала похвал, но не получит их, пока нет.

Кроме как на стрельбищах Unst, Газ не держал в руках огнестрельного оружия с того дня в деревне... не тогда, когда они сместили его и "его ноги не касались земли", что было избитой цитатой, описывающей скорость их выполнения. Коллеги, стояли в очереди, чтобы сказать, какой звездой был Газ, насколько компетентным и уравновешенным. Не имел ни одного с тех пор, как услужливый судья перевел его на другую работу. У нескольких фермеров на Вестрее были дробовики, но у него не было в них необходимости, и он не хотел их портить. Она уютно устроилась в его руке. Из-за того, где он был, в Гильменде и в тот сектор Сирии он знал как пистолет Макарова ПМ, оптимистичная дальность стрельбы в пятьдесят пять ярдов, основанный на немецком Walther PPK - ни о чем из этого ей знать не нужно - и магазин на восемь патронов... и там был один на месте, и он сделал его безопасным. Отсоединил магазин, разрядил пулю в казенник, прицелился в потолок и разрядил ее, остался доволен. Старик позади него проснулся, уставился на оружие глазами-блюдцами, затем, казалось, съежился, как будто его настиг кошмар. Газ попросил оружие, назвал сжатые сроки, и оно было доставлено, и график был соблюден. Они заслуживали поздравлений, и теперь он был готов их высказать.

"Это блестяще, действительно хорошо. Это то, в чем я нуждался, и я благодарен ".

Инструкторы в Херефорд плейс сказали, что старый как мир пистолет Макарова ПМ ничем не уступает всему, что есть на рынке, еще одна прекрасная разработка, сошедшая с конвейера Ижевска. Она сделала пируэт, он сардонически улыбнулся, как будто было приятно, когда тебя хвалили, но в этом не было необходимости.

Газ сказал: "Не мое дело, и тебе не нужно отвечать мне: как ты это получил?"

Она усмехнулась, хихикнула. "Мне его дал коп".

"Что тебе пришлось сделать, чтобы он стал таким щедрым?"

Тимофей сказал: "Тебе не следует спрашивать, тебе не нужно знать... У тебя есть пистолет ".

Он начал разбирать его, использовал носовой платок, чтобы почистить детали, а затем опустошал магазин и перезаряжал его, и он считал, что ребята - золотая пыль, и они заслуживают солидного вознаграждения, ничего скупого. Безусловно, лучше, чем дети, увлеченные идеологией...

Наташа сказала: "Итак, когда мы отправляемся убивать вашего офицера? Я думаю, четверть часа, и тогда вы будете готовы, готовы застрелить его?"

Газ не дал ей ответа, но работал над дезинфекцией деталей, чтобы быть уверенным, что оружие будет эффективным, а не заклинит. Это было приятно в его руке, и знакомо, и отступать было некуда.

Глава 12

Ранний утренний отъезд, такой же, как у многих в старой жизни.

Тимофей сказал, что то, что он уже выпил, и запертая снаружи входная дверь заставят его отца замолчать, рухнул на диван. Наташа пристально смотрела на Газа, казалось, очарованная оружием, не мигая наблюдала, как он снял, почистил и собрал рабочие части, затем разрядил магазин и вытер всю грязь и пух с гильз. Он сомневался, что ему нужно знать, как девушка с красивыми светлыми волосами и улыбкой, чтобы завоевывать сердца, и культурой трущоб, и с расстегнутыми пуговицами на блузке, заманила полицейского отдать его табельный пистолет. Предполагал, что это сделано с аккуратностью карманника на вокзале, и пальцами в движении. Как бы полицейский сообщил, что какой-то мальчишка - с такой улыбкой и глубиной этих глаз - обманул его... мне было почти жаль его. Перевалило за пять утра. Достаточно времени потрачено впустую.

"Насколько близко вы должны быть? Убить, насколько близко?"

"Не совсем точно, воспроизводи все на слух. Наше выражение. Никогда не загоняйте себя в рамки предоплаченного решения. Плыви по течению".

Самый слабый ответ, который могла бы предложить Гэз, и он обманул ее, и знал это, но этого было бы достаточно. Он требовал от них многого, и они рисковали всем ради него - и за обещание денег - и могли отправиться в тюрьму на большую часть своей обычной жизни. Но они не были его друзьями, не входили ни в одно подразделение, в котором он служил. Если бы он был сейчас на передовой оперативной базе, когда над кукурузными и маковыми полями поднимался рассвет или над грязными просторами центральной Сирии, он был бы рядом с Арни, Сэмом и остальными. Все хороши в своей работе, знают свою миссию, и каждый готов прикрывать спины других. Это означало бы отправиться в тусклый серый свет и тащиться к вертолетной площадке, где прогревались двигатели "Чинука". Ничего из этого не было сейчас в жизни Гэза, просто воспоминание.

Они оставили отца Тимофея на диване. Гэз был обучен замечать незначительные моменты взаимодействия, в этом он был так же хорош, как в тщательном изучении местности и укрытий. То, что он увидел, было движением руки Тимофея по лбу его отца, и алкоголь принес своего рода умиротворение на лицо старика. Всего лишь прикосновение руки, и он вспомнил замечание о том, что не перерезал горло своему отцу, хотя старик был готов осудить их предприятие - и, вероятно, был напуган до полусмерти, и у него были на то причины. Это был хороший момент, но не сентиментальный. Газ считал, что дети были настолько компетентны, насколько он мог надеяться, или даже лучше. "Макаров" был у него на поясе, и ее глаза не отрывались от него, и в них снова появилось озорство. Он не поделился планом, согласованным в его голове, потому что это вызвало бы дебаты, а затем встречные предложения. Промолчал: Газ был хорош в этом.

У Тимофея был ключ на цепочке к поясу, и он запер за ними дверь. У Газа в руке был пистолет. Включил его, проверил предохранитель, услышал лязг скребущих друг о друга металлических деталей... хотел бы выстрелить первым, побывать где-нибудь, где он мог бы оценить точность прицеливания и силу отдачи, а также необходимое нажатие на спусковой крючок.

Они спустились по лестнице. Тимофей вел, а Газ следовал за ним, девушка оставалась рядом, как будто теперь он был особенным, недоступным ее опыту. Маленькие крупицы информации просачивались к нему и усваивались. Она была причастна к катастрофе "Курска"; он был отдаленным результатом моряцкой интрижки в стрессовом военном времени с местной девушкой, и мальчики на рыбацкой лодке поджимали время, когда они могли задержаться здесь. Все были связаны верностью людям, давно умершим. Он предположил, что старые верования были валютой, с помощью которой Живодер мог процветать.

Тимофей сказал, что поведет он, и Наташа забралась на заднее сиденье. Им скажут, когда им нужно будет знать. Он взял пару коробок из-под пиццы с пола перед отведенным ему местом, а также пачку сигарет и обертки от шоколада, отнес их в мусорное ведро, полное мусора, и выбросил. Если бы они спросили его, почему он занимался уборкой в Fiat, он бы не ответил.

Газ опустился на переднее пассажирское сиденье.

Он протянул руку, взял Тимофея за руку и крепко сжал ее, затем отпустил. Затем повернулся, взял ее за руку и задержал на короткое мгновение. Это был его жест. Они были его армией, его командой, его подразделением. Они были тем, что у него было. Двигатель, кашлянув, ожил... Не для человека ранга Гэза - капрала, уволенного из-за медицинских осложнений, - размышлять о том, воняет ли миссия старыми отбросами, может ли она быть оправдана, что-то изменит, была ли вообще возможна. Большинство сказали бы, что успех недостижим, но они не были парнями, которые жили в Forward Операционные базы - не те парни, которые лежали на животе с мочой, застрявшей в увеличивающемся дискомфорте в их мочевых пузырях; не те парни, которые провели полдня и больше, наблюдая за зверством, устроенным перед ними, как будто им повезло иметь вид с лучших мест в зале... он считал себя одним из маленьких людей в жизни. Они пришли и исправили то, на что их "начальники" не хотели тратить время. Казалось, что маленькие люди и весь мир нуждались в них - как Живодер нуждался в Газе. Будет ли это иметь значение? Достойно, если бы это произошло. Скорчил гримасу самому себе, потому что маленькие люди были не такими умными и не такими привилегированными ... Умные люди и привилегированные люди не стали бы лежать в канаве рядом с упаковкой из фольги с их собственными экскрементами в течение трех дней или больше.

Когда они направлялись прочь от своего квартала, он сказал, что хотел бы сделать короткую остановку и попросить кого-нибудь из них принести ему полдюжины пластиковых пакетов для покупок. Только это, и он хотел, чтобы они были пустыми.

На втором этаже публичного дома на главной улице на южной стороне Темзы ранняя команда работала над помещением, которое Круглый стол использовал для своих ежемесячных обедов. Руководству скорее нравилась секретность, которую навели на них "призраки". До них дошел слух, что сегодня будут поминки, заменяющие вступление нового члена. Покойный был одним из "старой гвардии", членом-основателем Круглого стола. Бенни Ковальски имел доступ к лучшим подделывателям документов в Европе, от Вены до Хельсинки. Он пересек Железный занавес, прошел через электронные ограждения и цифровые проверки в аэропортах, как будто это просто неудобства. Его активы на востоке варьировались от армейских офицеров, разведчиков ГРУ и того, что когда-то было КГБ, и в его голове, внутри слоновьей памяти, были заперты архивы имен и контактных точек. В любой критический момент именно Бенни Ковальски бочком подошел бы к подкомитету, высказался бы краем рта, уточнил, было ли дело "реальным" или просто притворством, свободно говоря по-английски, но с резким польским акцентом. Он не присутствовал на нескольких последних собраниях, и было сказано, что рак, наконец, настиг его. В связи с его кончиной было бы много ностальгии, и стихи Теннисона произносились бы с университетским пылом. Возникло бы уважение и тоска по "старым временам, старым добрым временам". За несколько дней до того, как сюда въехали чертовы дети, аналитики. Запас алкоголя, необходимый для таких поминок, был бы в восторге от руководства публичного дома. Долго они могли бы длиться.

Наступил рассвет, придал реке серебристый блеск, и ранний солнечный свет проскользнул в анфиладу кабинетов, занимаемых Генеральным директором. Он ушел бы к полудню. Его жена сопровождала его в машине, которая привезла его сюда. Она ждала в приемной, пока он разбирался с "важными делами", затем они вместе уходили через черный ход, не превращая кризис в драму... Она сказала, когда он в третий раз использовал слово "необходимо" в качестве оправдания для возвращения на рассвете: "Ради Бога, старый глупец, на утро после твоего отъезда семьдесят третий автобус по-прежнему будет курсировать по Эссекс-роуд, и в следующем месяце экзамен в Лордз по-прежнему начнется вовремя. Взгляни фактам в лицо."

К несчастью, он это сделал.

Заместителя генерального директора на час раньше, чем обычно, проводили в офис, где им подали кофе и несколько круассанов, оставшихся со вчерашнего дня, которые принесли из столовой внизу.

"Не уверен, когда вернусь".

"Ничего личного, но я буду работать, исходя из предположения, что ты не вернешься".

"Вам понадобятся брифинги. Я полагаю, что большая часть ваших усилий направлена на финансы, кадровые вопросы и ..."

"Я организую их, спасибо. Произойдут изменения. Неизбежно ".

"Это не случай с ребенком и водой для ванны. Большая часть нашей работы здесь была захватывающей, связанной с риском, инновационной и эффективной ".

"Это была - большая часть нашей работы - свободная от обоснованного контроля, пиратская. Мне и другим кажется, что все вышло из-под контроля. Произойдут изменения ".

"Я надеюсь, что меня не будет рядом, чтобы увидеть их".

"Во-первых, на самом верху, будет немедленное закрытие лакомого кусочка мира этих гериатров "круглого стола". Они отправятся в мусорное ведро со всеми их детскими ритуалами. Для них нет места. Скорее лелеял это, не так ли? Я надеюсь, что снос будет легким ".

"Легко разрушить, трудно построить", - говорили мне раньше.

"Вы выйдете из здания, когда я распространю инструкцию. Никаких дополнительных ресурсов на проведение этого круглого стола выделено не будет. Они будут обузданы. Если им это не нравится, они могут уйти тихо или шумно, скулить или разглагольствовать, но с ними покончено. Я рассчитываю управлять надежным кораблем, на котором соблюдаются этика и подотчетность. Я желаю тебе всего наилучшего. Да, все мы так думаем, но пришло время перемен и искоренения людей, которые поздравляют себя и не являются командными игроками. Хорошего дня."

Ни один из круассанов не съеден, а кофейник все еще полон. Невозможно даже начать объяснять захватывающее качество планов, подобных тем, что предлагались ему от имени Knacker; риски были опьяняющими, триумфы благословенными, а неудачи душераздирающими... Все это безумие, но он никогда не смог бы отказать Живодеру.

Генеральный директор, все еще удерживающий эту должность на волоске, попросил своего помощника позвать к телефону Артура Дженнингса.

Пожилая женщина видела их или, по крайней мере, узнала очертания их голов.

Рано утром в тот день недели она отправилась на рынок, всегда рано и всегда в один и тот же день. Черный немецкий автомобиль-седан был припаркован недалеко от главного входа в квартал: она всегда узнавала немецкую машину и иногда, убедившись, что ее не видят, плевала на шину. Ее отец был на передовых рубежах обороны Ленинграда во время блокады, и она была воспитана в ненависти ко всему немецкому... Но в то утро она не плюнула, потому что в машине были двое надзирателей.

Окна были запотевшими, потому что в воздухе все еще чувствовалась прохлада. По телевизору прогнозировали солнечную погоду в арктическом регионе. Она не знала, почему у офицера, всего лишь майора, было два лакея, которые подвозили его, гуляли с ним, открывали перед ним двери. Они спали, прижавшись друг к другу. Она могла слышать их храп.

Она никогда раньше не видела двух мужчин, спящих в машине. И производил шум, сказала бы она, который разбудил бы труп в морге. Уснул в машине и был пьян. Она не была дурой: мало кто был в том районе Мурманска, где нужно было быть жестким, непреклонным и самодостаточным. Она вспомнила девушку... вспомнила ее вопросы. Она взглянула на часы, задаваясь вопросом, какую роль она могла бы сыграть в любом событии, которое должно было состояться этим утром, вздрогнула, ускорила свой шаркающий шаг. Она не испытывала привязанности к этому офицеру, не могла вспомнить ни одного приветствия в ее адрес, ни одного момента внимания, но... Она пересекла грунтовую дорожку, вышла на тротуар и пересекла улицу.

Перед ней остановилась маленькая машина. Она узнала девушку... отвернулась и ушла так быстро, как только позволяли старые ноги.

Дельта Альфа Сьерра, двенадцатый час

Гэз изучал козы девушки.

Дискомфорт и голод победили их страх перед шумом внизу, в деревне. Вот где должны были быть козы; время, когда их обычно доили, давно прошло, и они были бы голодны, потому что плохо добывали корм.

Девушка больше не говорила ни на своем ломаном английском, ни на своем родном арабском диалекте, все еще сидела, прижав колени к груди и обхватив их руками, а две собаки теперь отказались от козьего стада и их головы были у ее лодыжек.

Погода была такой же плохой, как все, что он знал. Они только что засняли первую большую вспышку молнии. Пламя осветило деревню и футбольное поле, где у ворот все еще лежали тела, и овраг, куда женщин, мужчин и подростков отвели на расправу. Осветил это, как будто это был цветной кадр из фильма. Затем гром. Грохот, как будто в этом месте была сосредоточена артиллерия. Девушка не дрогнула. Дождь усилился, и все еще одна небольшая группа женщин и детей была зажата внутри стены из штыковых наконечников. Дождь и ветер были и раньше, но вместе с молниями и громом пришел проливной дождь. Газ не должен был вмешиваться, должен был выполнять свою разведывательную работу, не заводить дружеских отношений, не иметь никаких обязательств перед теми, за кем он шпионил. Он забился в свое укрытие, и дождь не доставал до него. Девушка промокла насквозь, но, казалось, больше не дрожала.

Ему не нужно было сдерживать ее. Ее собаки держались поближе к ней, их глаза следили за ней, а уши были прижаты к голове, как будто прислушивались к дальнейшей катастрофе. Но козы начали отрываться. Это началось с того, что дети плакали, а животные постарше больше не подталкивали их, чтобы они вели себя тихо, а сами плакали и топали ногами; собаки игнорировали их и заботились только о том, чтобы охранять девочку.

Газ наблюдал за русским офицером. Наблюдать за ним было в его компетенции. Наблюдение за козами - милыми, нежными, симпатичными и пугливыми - не было частью его работы, не так, как у русского. У этого человека, казалось, не было ни плана, ни цели, казалось, он не играл никакой признанной роли в жестокости того дня, но все же был готов присоединиться к тому, что делалось. Он убивал, выкрикивал инструкции, спускался в овраг, куда увели женщин, и, возможно, возился со своим ремнем и ширинками, когда выбирался. Дождь притупил пламя горящих зданий и дым вырванный был толще. Теперь пламя угасло, и дым повис пеленой, слишком тяжелой, чтобы ее унес ветер. Во время второго или третьего удара молнии, когда деревня была освещена, лицо офицера было повернуто к Газу. Такой яркий, как будто он стоял на чистом солнце, была видна каждая пора на его лице, и щетина, и высохшие узкие губы, и порез вдоль щеки, чисто вымытый дождем, осталась только линия. Офицер огляделся вокруг. Иранский командир был теперь занят допросом. Перед ним тащили сбившихся в кучу промокших несчастных с завязанными глазами, некоторые все еще в ночных рубашках. Жажда убийства осталась, и настороженная толпа уменьшилась. Сопротивление прекратилось, и в адрес иранцев больше не раздавалось оскорблений. Возможно, все они теперь смирились со смертью. Гэз не увидел на лице офицера ничего, что указывало бы на отвращение к тому, что происходило вокруг него. Головорезы следовали за офицером, подстраиваясь под каждый шаг и держа оружие наготове, были такими же свидетелями, как и Газ.

Интенсивность шторма пугала коз. Некоторые протрубили в трубу. Кто-то блеял. Все еще гремел гром, и все еще время от времени вспыхивали молнии, и день к концу был таким же серым, как и здания.

Милиционер на краю оцепления вокруг деревни, ниже того места, где прятался Газ, где была девочка со своими собаками и козами, поднял глаза. Отвернулся от тех, кого он охранял, и склонил голову. Он бы смотрел прямо в зубы ветру, который пронесся через плато и понесся вниз по склону. Он услышал крик коз. Он был часовым, в самом низу любой военной пищевой цепочки, парнем, стоявшим на страже периметра и который, пока что, никого не убил, стоял там, как диктовал долг, и был вуайеристом. Он позвал своего сержанта и указал на холм, и рев зверей стал громче. Газ подумал, что ополченец мог быть деревенским парнем, возможно, взятым на военную службу из деревни, далекой от городской цивилизации. Мог бы быть мальчиком с небольшим боевым чутьем, но который понимал пустыню и жизнь отдаленных общин. Звал своего сержанта, но ветер унес бы его зов; никто не пришел, поэтому он поступил по-своему.

Ополченец отошел от своей точки на линии периметра. Если бы он был деревенским парнем, он бы знал о козах, понял бы, что там, где были козы, был пастух, мальчик-подросток, или девочка, или молодая женщина - свидетель. Знал бы, что убийства еще не завершены, понял бы, что здания будут снесены и что все жители деревни должны быть убиты. Понял бы также, что одного свидетеля было достаточно, чтобы аннулировать анонимность того, что делалось. Ополченец начал подниматься по склону. Сначала он соскользнул обратно в грязь и оказался на четвереньках, затем снова поднялся, упал и оперся прикладом винтовки, чтобы удержаться на ногах, затем поскользнулся и сполз на живот. Но он был отважным парнем и попытался снова - и был замечен, а его сержант сложил ладони рупором у рта, чтобы направить его крик.

Милиционер посмотрел вверх и увидел бы тусклые тени движущихся коз и, возможно, услышал бы гортанное рычание собак, и он заколебался... Если бы он подошел, Газ пристрелил бы его. Если бы он застрелил его, тогда весь Гадес вырвался бы на свободу. Если он выходил на поле, а Газ не стрелял в него, то наступали худшие времена. Милиционер сделал паузу. И теперь офицер наблюдал.

Партия красных камчатских крабов к настоящему времени была бы передана оптовым торговцам в Санкт-Петербурге и Москве, вскоре оказалась бы в руках лучших шеф-поваров и в тот же вечер была бы на тарелках богатых посетителей в лучших ресторанах этих городов. У норвежского рыболовного судна не было никаких оправданных или законный причин оставаться в этой части Мурманской гавани.

Они спорили. Шкипер при поддержке своего инженера рассказал историю о ненадежном поршне в недрах двигателя, который требовал дополнительной доработки, прежде чем они могли быть уверены, что он не сломается на обратном пути в Киркенес: опасно плыть вдоль этого усеянного рифами побережья, двигатель выходит из строя, и есть риск, что его вынесет на скалы. Представителю капитана Мурманского порта пришлось столкнуться с бюрократией. Ему пришлось бы оправдываться перед своим начальством, перед ФСБ, перед пограничным контролем, перед всеми ними, если бы лодка не отчалила к тому времени, когда истек срок ее разрешения. Иностранному судну не разрешалось проходить мимо военно-морских причалов Североморска или базы подводных лодок в Полярни в любое время по его выбору.

Шкипер попросил провести остаток того дня, еще двенадцать часов. Невозможно. Человек начальника порта отбуксировал бы лодку буксирами, если бы она не могла плыть своим ходом. Как насчет шести часов? Минимум того, что было необходимо для проведения ремонта. Невозможно. Офис начальника порта может предоставить инженеров для проверки и ремонта неисправного поршня, но он должен оставаться в отведенном для этого месте.

Поршень был, конечно, в плачевном состоянии... когда инженер взял разговор в свои руки, смешивая русский, норвежский и технический английский, шкипер выглянул из-за плеча помощника начальника порта и увидел ворота безопасности и матроса, который был там, чтобы поприветствовать спешащего "члена команды", который так явно превысил свой отпуск на берег. Он вспомнил своего пассажира, плывшего через Северное море с Оркнейских островов, он ему понравился... что было неуместно. Один час?

"Если вы можете отремонтировать свой поршень за один час, почему вы просили полдня?"

Шкипер улыбнулся. "Мы отправляемся через час и надеемся выйти в открытое море, и надеемся, что это продлится достаточно долго, чтобы мы смогли добраться до Киркенеса. Мы ценим ваше гостеприимство ".

"У тебя есть один час, затем ты уходишь".

Руки были пожаты, дело завершено. Он посмотрел на холм, на монумент, возвышающийся над городом, и на жилые дома, и даже слабые лучи раннего солнца не могли осветить это проклятое место, и задался вопросом, где он находится, и что его задержало, и стресс съел шкипера. Все они предполагали, что в ту ночь, после того как они покинули российские территориальные воды, будет вечеринка, и бутылка скотча была готова: возможно, они взяли на себя слишком много.

Из своего окна Лаврентий увидел свою машину.

Окна были запотевшими, что означало, что они вдвоем были внутри и, вероятно, слушали утреннее футбольное ток-шоу и курили. Они должны были ждать рядом с машиной, заканчивая ее укладку, заводя мотор и открывая для него дверцу. Еще лучше, если бы один из них стоял за дверью его квартиры и был готов нести его сумку вниз по лестнице. То, что он увидел, мало улучшило его настроение, основанное на бессоннице еще одной ночи. И было их растущее неуважение. Трудно точно определить, хотел ли он обсудить это со своим отцом, но он это заметил... Он уже собирался отвернуться, когда заметил пару.

Он был одет в свою неофициальную форму, подходящую для рабочего дня или для одного из тех утомительных случаев, когда он отправлялся на границу и разговаривал с норвежским полковником о задержках на трассе E105 через границу или о доступе пастухов, которых нужно было доставить из Норвегии в Россию, чтобы они забрали домой своих оленей, когда они пересекут пограничное заграждение. На нем были орденские ленты, а его ботинки были начищены до блеска, хотя он сам их чистил. Что-то вроде завтрака будет подано во время полета.

Пара целовалась. У нее были светлые волосы, волевой нос, высокие скулы, а ее руки были обвиты вокруг шеи мужчины. Лаврентий не мог видеть его лица; он крепко целовал ее... это было то, что двое мужчин, Микки и Борис, должны были предотвратить. Совершенно неправильно, что двое незнакомцев - он знал в лицо всех, кто жил в квартале и пользовался его лестницей - вели себя так нагло. То, что мужчины и женщины приходили к его главному входу и вели себя как подростки во время течки, было отвратительно... Время двигаться. Он мог бы достать монету из кармана и выбросить ее из окна в надежде услышать, как она упадет на крышу BMW, что могло бы напугать ублюдков.

У мужчины с девушкой не было лица, и его одежда не поддавалась описанию. Лаврентий закончил Академию-колледж ФСБ, величественное здание на Мичуринском проспекте, через дорогу от Олимпийского парка, с высокими оценками, и особенно хорошо проявил себя на полевых учениях, где нужно было отметить каждую заметную деталь во внешнем виде мишени. Это была работа, которую он сдал с отличием. Лаврентий поморщился, резко тряхнул головой, как будто это был путь к прояснению в голове. Ничто из того, кто поцеловал блондинку, не запомнилось ему.

В последний раз он повернулся спиной к квартире и повесил рюкзак на плечо. Это место значило для него меньше, чем ничего, кроме как тюремный блок тревоги, известный только ему, не допускаемый ни к кому другому. Он хлопнул дверью и направился к лестнице, и доставил бы этим людям огорчение.

Гэз услышал топот шагов на внутренней лестнице.

Ее руки все еще крепко сжимали его шею. Газ сжал зубы, чтобы удержать ее язык подальше от своего рта. Она делала это так, словно это была игра, что они были любовниками, несерьезно, просто веселились. Наташа держала глаза открытыми, и он мог видеть, как в них пляшет смех. Он вырвался на свободу. Он сказал ей, что она должна сделать за несколько минут до этого, и она оторвалась от поцелуев, чтобы кивнуть головой с притворной серьезностью, и подумала бы, что он пошутил, и они посмеются потом. Затем вернулась к тому, чтобы снова поцеловать его и возобновить их прикрытие... Он вырвался от нее... дальше по улице медленно приближалась к ним пожилая женщина с нагруженными пластиковыми пакетами. Стекла машины все еще были запотевшими. Храп был ровным.

Пистолет был вынут у него из-за пояса. Взведен, заряжен, на предохранителе.

Дверь многоквартирного дома распахнулась, возможно, ее пнули. Офицер заполнил дверной проем; он хмурился и тяжело дышал. Газ прочитал его, не сложно. Он собирался наорать на своих опекунов, все еще крепко спящих в машине... Газ полагался на Наташу. Нет времени повторять инструкции, нет времени смотреть ей в лицо, чтобы показать, что это было "настоящим делом", а не фантазией, не притворством.

Взгляды мужчин встретились. Дела Гэри "Газа" Болдуина, капрала Специального разведывательного полка, выбыли из строя, а дела Лаврентия Александра Волкова, майора Федеральной службы безопасности, считавшегося восходящей звездой. За несколько минут до шести утра, а жилой дом, возвышающийся над ними, все еще не шевелится. Пристальный взгляд, подтверждающий узнавание. Объект, собиравшийся рявкнуть в сторону машины, увидел, как девушка уворачивается от неряшливо одетого мужчины, меньше его ростом, легче и неописуемо похожего на человека, который преградил ему путь и который обвил рукой его спину, а затем что-то четко произнес. Гэз увидел шрам: больше ничего не требовалось, и увидел полоску орденских лент, и у него не было времени гадать, которая из них за достойное поведение в Сирии.

Газ застал его врасплох. Он использовал вес пистолета против шеи офицера, ниже и немного позади мочки левого уха, ударил сильно и точно, и голова отклонилась в сторону. То, что инструкторы говорили на лекциях по личной защите, занятиях по рукопашному бою, заключалось в том, что удар, который дергал шею и голову вбок, был тем, который оглушал. Гэз увидел отчаянный глоток шока, большие вытаращенные глаза и откинутую вправо голову. Взгляд, который говорил: "Какого хрена? Что это было? Кто ты?... " и пистолет с силой поднялся и попал офицеру под подбородок. Ствол и мушка "Макарова" разрывали дряблую кожу под его челюстью. Офицер, возможно, был ошеломлен, но он был молодым человеком, обученным бою, и понимание пришло бы быстро... он знал бы, что пистолет находится у него под челюстью и, если выстрелить, пуля разорвется вверх и позади носовых каналов и войдет в ткани его мозга.

Наилучшие шансы вырваться были в первые секунды, когда у похитителей-подражателей была передозировка адреналина и они были наполовину не в себе от стресса. "Тогда дерзай. Сделай это тогда, потому что это никогда больше не будет так хорошо ". Возможно, ФСБ прошла тот же курс. Девушка была медлительной. Она вытаскивала пластиковый пакет из заднего кармана.

Газ ударил его снова. Сильный удар. Не должно было быть необходимости. В обязанности бывшего капрала СРР не должно было входить выводить из строя офицера среднего звена и делать это короткими руками. Херефордская толпа справилась бы с этим, как минимум, вчетвером; тренированные парни, жестокие, быстрые и безжалостные, а цель в шоке потеряла рассудок, и ноги ее не касаются земли. Второй удар оглушил. Газ выхватил пакет из рук девушки и сунул его в рот офицеру. Пришлось разжимать зубы, но я вонзил их и услышал кашель и рвоту. Наташа уставилась на него, затем вспомнила о своем инструкции, которые казались шуткой, и был готов второй пакет. Он взял его у нее и натянул на голову офицера, и фуражка упала с его головы. Газ приставил пистолет к подбородку офицера, а другой рукой держал левую руку офицера, заломил ее за спину и пытался убежать, таща цель за собой. Мимо машины, вниз по дорожке, на тротуар и через него, и на дорогу. Мимо проехал фургон. Что бы сделал водитель? Мог бы просто пристально смотреть на противоположную сторону дороги и ничего не видеть и не слышать, и... что делали реальные люди, которые не стояли в очереди, чтобы стать героями. Фургон проехал мимо. Офицер, возможно, проходил курс того же уровня, что и люди Газа. Сцепил ноги. Взмахнул свободной рукой. Попытался согнуть колени.

Это был первый кризис. Их было бы больше. Газ понимал, что полумера бесполезна. "Идти ва-банк" - это то, чему его учили, "Не показывать слабость" - это был их призыв. Интересно, будет ли шума от снятия с предохранителя, когда по нему проводят большим пальцем, достаточно, чтобы цель поняла, что все закончится плохо, если он будет сопротивляться. Газ поднырнул под удар, замахнулся вслепую, и ему больше ничего не пришлось делать.

Наташа пнула офицера.

Острая и чистая боль распространилась бы по его голени, а затем она ударила его коленом. Задыхающийся и всхлипывающий звук булькнул через пластиковый пакет во рту цели, и его ноги ослабли. Она держала его за правую руку, и Гэзу показалось, что офицера тошнит.

Еще две машины обогнали их, направляясь к центру Мурманска, и ни одна из них не остановилась. Они быстро потащили его, и фары "Фиата" вспыхнули, и он увидел, что Тимофей вышел из машины и вглядывается в дорогу, ожидал бы услышать звук двойного нажатия, удивился бы, почему он этого не сделал. Тимофей открыл заднюю дверцу "Фиата", завел двигатель и изумленно уставился на него, с его нижней губы стекала сигарета. Они проехали мимо пожилой женщины с ее пакетами брюквы и репы, и ей пришлось отступить, чтобы дать им проехать по тротуару, иначе они бы ее раздавили.

Они пришли к Fiat. Группа детей наблюдала... офицера толкнуло вперед, его голова врезалась в дальнюю часть заднего сиденья. Гэз согнул ноги в позе эмбриона и схватил с переднего сиденья еще два пластиковых пакета. Наташа теперь сидела на пассажирском сиденье рядом с Тимофеем. Гэз обвязал один из пластиковых пакетов вокруг лодыжек офицера, завязал и снова завязал, а второй обернул вокруг его запястий на пояснице, завязал и снова завязал. Шины взвизгнули, и "Фиат" понесся по дороге.

"И что теперь?" Визг в ее голосе.

"Куда теперь?" Замешательство у Тимофея.

"Что он тебе сказал?"

"Ничего".

"Почему он не стрелял?"

"Я не знаю".

"Почему этот ублюдок не мертв?"

"Мне не сказали, Тимофей. Использовали, как будто я слуга ".

"Он собирался стрелять. Убей, затем мы отведем его в гавань ".

"Это то, о чем я думал".

"Но он не стрелял, почему бы и нет?"

"Слушай... он не сказал мне. Не сказал мне, зачем ему понадобились сумки."

"Мог ли он застрелить его?"

"Это было идеально. Он был телом к телу с ним. У этого человека не было никакой защиты ".

"Куда это нас приводит?"

"Не знаю. Я ничего не знаю. Я знаю не больше, чем ты ".

"Нам заплатят?"

"Как я могу ответить, Тимофей?"

"Он хорошо к нему отнесся".

"Погнался за ним, как гребаный кот за паразитами, Тимофей. Одолел его блестяще. Не сказал ему ни слова, ни единого слова ".

Тимофей повернулся, отводя глаза от дороги, и посмотрел назад. "Что нам теперь делать? Куда мы направляемся?"

Тихий голос позади него. "Мы едем к тебе домой, организуем, и ты делаешь последнее, о чем я тебя прошу. Затем мы уходим, и твоя роль забывается, за исключением выплаченной тебе награды. Я собираюсь убрать его. Конец истории ".

"Ты боялся убить его?"

"Нет".

Тимофей вел машину, а Наташа держала руку на его бедре, и смех покинул ее, и озорство исчезло.

Пожилая женщина, двигавшаяся медленно и задыхавшаяся под тяжестью брюквы и репы, увидела военную фуражку. Она поставила пакеты и помассировала руки, чтобы вернуть ощущение в пальцы, размяла суставы, похрустела ими и задумалась о том, что она видела и как увиденное может повлиять на нее... Но ей всегда нравилось - несмотря на мрачный и унылый вид - смеяться. И не отказывала себе. Она подняла кепку и положила ее на капот немецкой машины. Затем достала ключи от своей квартиры из сумочки. Она провела более острой стороной главного ключа по двери BMW черный салон, затем пнула водительскую дверь так сильно, как только позволяли хрупкие ноги и ее ботинки. Она подхватила свои сумки и вернулась в коридор со скоростью, которая удивила ее саму. Она была на третьем этаже, поспешила вверх по лестнице и оказалась в своей собственной гостиной с носовым платком и у окна как раз вовремя, чтобы увидеть, как двое мужчин с затуманенными глазами выходят из машины, замечают кепку, почесываются, ерзают и в замешательстве машут руками. Она пошла приготовить чай ... "Высокомерный ублюдок" - так она описала бы офицера, который жил двумя этажами выше в квартале. Но веселье было недолгим, потому что более высокий из надзирателей увидел ее и направился к двери.

Я собираюсь убрать его. Конец истории.

Мужчина сидел на нем верхом, его шея была сломана от ударов, он чувствовал, что задыхается в пластиковом пакете, и прошло несколько мгновений, прежде чем его разум начал проясняться.

Двое молодых людей у входа. Девушка была приманкой. Этот человек ударил его ремнем, сильно ударил. Этого бы не случилось, если бы идиоты, которые должны были присматривать за ним, не спали в машине. Сделано быстро и с определенным опытом... Его первоначальный отпор был неудачным. Боль все еще была в его интимных местах, и его голени были агонией там, где на них давил вес мужчины. Он не мог сдвинуть пластиковые пакеты, которыми ему затыкали рот и завязывали глаза, и желчь сочилась из уголков его рта, но его не вырвало. Его запястья и лодыжки были туго связаны, и он слышал шепот разговоров спереди, когда водитель перебрасывал маленькую машину с одной стороны дороги на другую. Они ехали быстро, и несколько раз раздавались хоры клаксонов, когда другие транспортные средства были подрезаны или отклонены в сторону.

Кто похитил его? Он не знал. В Академии они преподавали приемлемый уровень английского языка привилегированному потоку новобранцев. Ему нужен был английский, если он отправлялся за иностранными дипломатическими миссиями, и когда он охотился за западными бизнесменами, которые приезжали в Москву и Санкт-Петербург и думали, что Россия - это дойная корова, которую можно эксплуатировать. Я собираюсь убрать его. Конец истории. Не мафия. Не местные экологи из Мурманска. Не противники правления президента, у которых, в любом случае, был негативный плацдарм так далеко от главных городов. И не ошибся в личности, потому что он был одет в форму, и машина ждала его снаружи... Он порылся в своей памяти в поисках доказательств против этого заключения, никаких контактов с Великобританией, ни с кем из британцев: ну, кроме двух бизнесменов, которых он облапошил перед поездкой в Сирию, и экономиста, который написал враждебные инвестиционные отчеты, касающиеся деловой жизни в современная Россия и чья квартира, в которую он приказал вломиться. Но ... ни бизнесмены, ни экономисты не стали бы участвовать сами или не имели бы для этого ресурсов в жестоком нападении на такого офицера, как он. И шепот в передней части машины, на русском, был о смерти, о том, что его застрелили, и возможность была там и не была использована.

Лаврентий не мог говорить. Не мог требовать, чтобы его освободили. Не мог потребовать объяснений: "Ты, блядь, знаешь, крестьянское дерьмо, кто я такой?" Не мог сказать им, что его отец был бригадным генералом, а список его контактов простирался до президента. Ничего не мог поделать. Был не в состоянии осмыслить то, что он услышал, ровный голос и спокойствие. Я собираюсь убрать его. Конец истории .

Ехал на скорости, пересекая дороги, и больше никаких разговоров, и он прислушивался к вою сирен, как свидетельству преследования, и не был вознагражден.

От автомагистрали E105, ведущей из Мурманска к границе, а затем в норвежский город Киркенес, и на восточной, российской стороне пограничного контроля в Титовке, была небольшая колея. Возможно, когда-то она вела к естественному лесу из деревьев, которые задолго до этого были срублены, и, возможно, когда-то здесь была укрепленная позиция для артиллерии или пулеметов при обороне города от нацистских захватчиков. Теперь им пользовался только Яша, отшельник. Она вела к его каюте. У него не было ни электричества, ни воды, ни удобств, ничего из современного весь мир, за исключением металлической коробки под его кроватью, где хранилось много тысяч рублей. У него было богатство, но не на что было его потратить, за исключением основных продуктов питания, в которых нуждались он и его собака, масла для лампы и табака для трубки, необходимых летом, когда роились москиты, и патронов для его винтовки, которая отстреливала диких животных, которые он продавал во время тех редких визитов в город. Его другом была его собака. Он любил свою собаку, и ее возраст расстраивал его. Сейчас более важной была его вера в то, что у него появился новый сосед. Он не выходил из хижины в течение двадцати четырех часов. Его сосед был внутри хижины и обыскал ее содержимое, но ничего не взял, ничего не уничтожил. Он не мог судить, какие отношения, кроме уважения, были возможны с соседом - с медведем, которого он назвал Жуковым.

Всю ночь он слышал это. Тихий и нежный стон. Легкий ветерок в листьях летних берез. Крик о помощи. Не крик агонии, не оглушительный рев гнева, а шум боли и почти, как ему показалось, призыв к его сочувствию. Это было где-то перед его каютой, но он не мог видеть это из окна. Но это был медведь, дикий... Она стонала по нему уже много часов, и этот звук ранил Джашу. Он размышлял, что бы сделать, если бы было возможно что-нибудь, кроме как взять винтовку с тяжелыми патронами с полки высоко на стене.

Живодер проскользнул во "время ожидания". Это были часы, которые, казалось, тянулись долго, как только его неотложные дела были завершены. Теперь нужно было слоняться без дела, наводить порядок, готовиться к отъезду, который должен был состояться - как обычно - в спешке.

Он был в аэропорту, и Фи вел машину. Наблюдал издалека. Элис вернулась в их безопасное место, но встала раньше и сообщила плохие новости их посреднику. Лучше всего сделать это ранним утром, пока нападающие все еще были полусонными, наполовину порезанными, наполовину под кайфом от предыдущей ночи; их выгнали из боксов, едва дали время одеться, и теперь они были на ногах и отправлялись на первый этап своего перелета домой, и к тому времени, когда в них проснутся негодование и ярость из-за того, что работа, на которую они были завербованы, ускользнула, они будут на следующем этапе путешествие по пути в Амман: в поисках быстрого возвращения к суровым условиям лагеря беженцев... Кнакеру не пристало изливать сочувствие, но он позволил себе пробормотать что-то вроде "Бедные ублюдки, лучше они, чем я". Они ушли, головная боль прошла.

К настоящему моменту, можно с уверенностью предположить, траулер должен был уже отчалить. К настоящему моменту, также разумно представить, убийство было бы завершено. Время ожидания составляло совокупность часов и минут, редко дней, между чем-то тщательно спланированным и подтверждением его выполнения. Он чувствовал себя комфортно. Он подумал, что приличный обед, в котором он принимал девушек и норвежского пограничного "гида", были бы уместны в тот день, если бы в Киркенесе существовало рекомендуемое место... и его разум поплыл. На диком севере его собственной страны Мод теперь была бы вдали от временного жилья, которое диггеры занята и будет тащить свой рюкзак по платформе в Ньюкасле на свой поезд на юг. Она повернулась бы спиной к римскому сборщику пшеницы и его противнику, который увеличивал количество вадов на своей коже, возможно, дважды в неделю. В тот вечер я вернулся бы в Нью-Молден и сохранил бы истории о взаимном безрассудстве на этой границе, по обе стороны этой Стены. Живодер предлагал ей остатки своей собственной миссии, рассказывал о заборе, преграде, миссии и человеке, далеком от помощи и полагающемся на свои собственные навыки выживания. Черт возьми, все изменилось за столетия. Она никогда не спрашивала, но предположила бы, что все прошло по плану, как он и ожидал, и если бы она спросила его напрямую: "Победа, поражение или ничья?", он бы изобразил раздражение, его глаза сверкнули, и он пробормотал бы через подушку что-то вроде: "А чего бы ты ожидал", и они бы коротко рассмеялись. Забавная старая жизнь и забавный старый брак, и крепкий до тех пор, пока Мод понимала, что она занимает второе место после его ожидания на российских границах. Приемлемый до тех пор, пока он понимал, что никогда не сможет конкурировать с великолепием ковыряния в грязи старой зубной щеткой... Он проскальзывал в VBX, когда возвращался, на первую остановку и проводил десять минут с кем-нибудь из режиссерской команды, вводил в курс дела, затем ускользал; надеялся увидеть Артура Дженнингса и сообщить хорошие новости, затем отправлялся домой в Нью-Молден. Его грязное белье складывалось в небольшую кучку рядом с машинкой - эта чертова штука никогда не умела работать - а потом возвращалось на свой двор к новым планам, новым мыслям и размышлениям о том, как навредить им, оппозиции, в их офисах на Лубянской площади. Его там не было и никогда не будет. К этому моменту телефоны уже звонили бы, на компьютерных экранах мелькали бы новости, старшие требовали ответов от младших, а воздух был бы насыщен непристойностями - и, скорее всего, они даже не знали бы имени Джеймса Лайонела Уикса - Живодера. И громко рассмеялся, а Фи озадаченно посмотрела на него.

Отличная команда. Тот, кем можно гордиться. Они свернули с гавани и поднялись по боковой улочке к арендованному дому. Элис услышала бы их, возможно, ей нечем было заняться лучше, чем выйти им навстречу. Забросил приготовление завтрака, и они, возможно, как раз собирались открыть бутылку шампанского, и Живодер увидел ее лицо. Из него исчезли ангельские качества, жесткость заменила обычную невинную привлекательность, даже веснушки пришли в упадок... он предположил, что это предвещало вторую стадию, гораздо худшую, чем первая, времени ожидания.

Элис сказала: "Это о том, чтобы ничего не знать. В их радиовыпусках ни слова, ничего на радио "Волна" и ничего на Большом радио, главных станциях, и местные жители здесь знали бы, если бы там была защитная щель, установили бы за ней наблюдение. Если бы джокера из ФСБ сняли, то это было бы вершиной шоу. Нет ничего. И вылет состоялся бы. Извини, Живодер, но это выглядит не очень - не знаю, как это приукрасить ".

Если бы его ударили в живот, Живодер не отреагировал бы, скрыл бы любую боль. Он подошел к двери, поморщился и вошел внутрь.

Он потребовал, чтобы они вернулись в квартиру, потому что ему нужна была эта редкая вещь, качественное время, возможность подумать. Гэз оседлал своего пленника и убедился, что рычаг пистолета снова находится в безопасном положении, и держал ствол оружия и мушку плотно прижатыми к коже на шее офицера. Из того, что он видел раньше за рулем Тимофея, Газ оценил бы его "высоко": не сейчас. Машину заносило на поворотах и при обгоне, тормоза включались с опозданием, а акселератор был нажат: они неслись по пустым улицам города. Он видел женщину с коляской, застывшую в страхе посреди улицы, неспособную двигаться назад или вперед и пытающуюся защитить своего ребенка от неизбежного столкновения. Но Тимофей протиснулся мимо нее. Газ полагал, что Наташа считала себя трудным ребенком, выжившим в тюремной системе, подкрепленным ее презрением к режиму, который не смог спасти товарищей-подводников ее отца, но теперь она съежилась и закрыла лицо рукой. Требовалось время, чтобы поразмыслить, рассмотреть... Дети не понимали его, и он сомневался, что офицер смог бы прочитать его.

Газ был тренированным человеком. Хорош в наблюдении, в выборе укрытия, необходимого для скрытой позиции для наблюдения, приличен на стрельбище... Ему бы и в голову не пришло снять предохранитель, нажать на спусковой крючок и почувствовать дрожь во всем теле, когда пуля была выпущена и его забрызгало кровью, костями и тканями. Не его работа. Что было его оправданием для замечания: Я собираюсь вывести его из игры. Конец истории . И быть благодарным за это? Мрачная улыбка мелькнула на его губах.

Глава 13

Тимофей открыл дверь, махнув им, чтобы они проходили.

В комнате воняло. Он мог видеть, где он спал на полу и где был старик, видел кучу выброшенных упаковок от еды и заметил грязь на окнах, куда пытался проникнуть слабый солнечный свет. В комнате ничего не изменилось, но Газу показалось, что он никогда не был здесь раньше. У него в голове не было четкого представления о том, что было возможно, а что выходило за рамки того, чего он мог достичь. Старик с трудом поднялся на ноги и использовал подлокотники дивана, чтобы подняться. Вести должен был Газ. Он жестом велел выдвинуть стул. Тимофей наблюдал за Газом, не двигаясь. Ни Наташа, но она перевела инструкцию, и старик вытащил стул из-под стола и неуклюже понес его в центр комнаты.

Старик назвал офицера "сэр". Проявил уважение к своему званию и форме, продемонстрировал нервозность. Гэз подумал, что пластиковая повязка на глазах сползла достаточно, чтобы офицер увидел стул перед собой, и если он мог видеть стул, то мог видеть и лица; возможно, хорошо, что отец Тимофея обратился к нему с почтением. В залах брифингов передовых оперативных баз часто говорили о "сопутствующем". Перспектива сопутствующего ущерба не должна стоять на пути достижения успеха в конечной игре. Сопутствующий риск был приемлемым в Гильменде и в центральной Сирии на том основании, что преступники были бы давно убраны, задолго до того, как нанесен ущерб... беспокоиться о залоге было для брезгливых. Офицер узнал бы лица тех, кто его похитил, если бы с его глаз соскользнула повязка. Казалось, дело сделано ... Офицер знал, в каком направлении ему следует идти, когда Газ подвел его к креслу.

Стул имел трубчатый металлический каркас, жесткое сиденье и прямую спинку. Была ли веревка в квартире? Не было. Была ли там мощная клейкая лента? Не было. Были ли еще пластиковые пакеты? Из-под раковины была извлечена горсть, некоторые были наполнены мусором. Гэз усадил офицера в кресло. Его голова проследила за взглядом Гэза, когда он переходил дорогу перед ним. Газ завел руки офицера за спину и расслабил их у него за спиной, и с помощью пакета, пахнущего гниющими овощами, завязал узел, пристегнув его руки к стулу. Он не был уверен в реакции детей, если офицер набросится со своими начищенными ботинками, попадет Газу в голову, живот или пах, выведет его из строя. Могут ворваться и спасти положение, или могут отступить, или могут освободить офицера, вытолкнуть его за дверь и захлопнуть ее, отгородившись от прибытия "залога". Лучше всего сделал сам. Сделай это сбоку, и офицер понял бы, что лицо, живот и половые органы Гэза были вне досягаемости для ударов ногами. Он привязал обе лодыжки к одной ножке стула.

Гэз дотянулся до лица офицера, ухватился за угол пакета, используемого в качестве кляпа, и вытащил его. Послышалось отплевывание, кашель, почти удушье, а затем наступила тишина. Газ сказал детям принести офицеру стакан воды. Опять же, работай на старика. Открылся кран, стекло выплеснулось. Отец использовал подол своей рубашки, чтобы вытереть стекло. Принесли воду, и Гэз увидел, что рука отца дрожала, и вода выплеснулась из стакана, а часть пролилась на брюки офицера, и к нему снова обратились "сэр", и воду поднесли к его губам. Стакан наклонился, слишком сильно и слишком быстро, пролилось еще больше воды, и отец упал на колени.

Тимофей спросил: "Что теперь?"

"Мне нужно время, не так уж много".

Вопрос Наташи. "Сколько времени?"

"Пока я не буду готов, столько времени".

Офицер мог бы заговорить, но не сделал этого. Газ предположил, что ФСБ прошла те же курсы, что и его собственная банда. Это была ситуация, описанная цветными сержантами как "время поджимать задницы" - так туго, что и блоха не пролезла бы. Его бы научили ничего не говорить, пока он не получит ясного представления о компетентности своих похитителей, и не предпринимать особых попыток, пока он не поймет их качества: прятался бы за повязкой на глазах и впитывал... Слышал бы старик, как униженно признавал его ранг. Слышал бы ты, как дети требуют, чтобы им рассказали расписание. Гэз задавался вопросом, было ли у него еще какое-то подозрение. Он подошел к окну. Он засунул пистолет за ремень сзади своих брюк.

Газ увидел огромный монумент высоко на холме и подумал о нем с тем же уважением, которое он испытывал к мемориалу погибшим в двух мировых войнах в центре деревни, где Бобби и Бетти Райли воспитали его. Они ходили туда каждое юбилейное воскресенье в одиннадцатый час одиннадцатого дня. Никакой вражды к своим ветеранам, погибшим в России, и ему было бы стыдно за себя, если бы он почувствовал враждебность. Увидел длину полетной палубы старого авианосца, который, прихрамывая, пересек Северное море и Ла-Манш, мимо Гибралтар и через Средиземное море, и он видел штурмовики Sukhoi-33 - кодовое название НАТО Flanker - в небе над Сирией, когда они взлетали с гериатрического корабля. Увидел церковь, где он смешался с похоронной компанией, и ему проявили вежливость и внимание, и священник улыбнулся ему. Увидел заднюю часть вырезанной боевой рубки ... и мельком увидел небольшое облачко дыма, поднимающееся над переплетением низких мачт, и понял, что лодка готовится выйти в главный навигационный канал. Не увидел ничего, что не было бы отвлекающим фактором. Он посмотрел выше, вдаль, на запад.

Ранний солнечный свет упал на горизонты постепенно поднимающихся холмов, ни многоэтажек, ни линий пилонов, ни промышленных труб, только простор тундры. Он вспомнил, как это было, когда он часть пути пересек пешком, бегая с детьми, и еще больше, когда они обошли блокпост и добрались до машины. Позади него старик налил офицеру еще воды, невнятно, как пьяный, бормоча извинения. Это был единственный способ, который, по мнению Гэза, стоило рассмотреть ... и как доставить заключенного, молодого и подтянутого, отчаявшегося и связанного, на тот пейзаж. Он порылся в своем мозгу в поисках деталей. Это была мрачная картина, представшая перед ним, и без всякой благотворительности: благотворительности не было ни в одном из театров, в которых он работал.

Он был в долгу, и долг был весом с жернов. Он отвернулся от своего вида на дикую местность.

Медведь Жуков вышел вперед и теперь перенес свой вес на ягодицы и нижнюю часть спины, половина шерсти на его животе была обнажена, а одна из его передних ног была поднята над горлом.

Яша видел, как он выходил из-под обложки. Он не снимал винтовку со стены, но знал, сколько времени ему понадобится, чтобы дотянуться до нее, и сколько времени потребуется, чтобы ее зарядить, а его собака лежала навзничь на своей подстилке из мешковины и тихо рычала. Яша достаточно долго прожил в хижине - без компании, кроме собаки, - чтобы знать все звуки, издаваемые животными, большими и маленькими, застенчивыми и смелыми. Он знал те, которые указывают на гнев, и те, которые означали, что животному брошен вызов и ему следует отступить, и те, когда существо пересекало границы и рассматривало его как компаньона. Он узнал, что Жуков издал тот же звук, с пугающей и опасной интенсивностью, что и тогда, когда он обмотал проволокой его лапку и его плоть обрастала шипами.

Используя свой бинокль, охотник определил источник боли медведей. Одна лапа была на целых пятнадцать сантиметров короче другой, с длинными желтыми когтями и шероховатыми темными подушечками, оставлявшими узнаваемый отпечаток. Он изучал культю, и его глаза медленно блуждали по коже, которая обветрилась и окрепла. Когда Жуков двигался, он использовал раскачивающуюся походку, как у кривоногого крестьянина. Было мало изящества, но его скорость не уменьшилась. В последние дни существо держалось от него подальше, пряталось, но выслеживало его. Яша видел подобное поведение всего один раз до этого. Когда Жуков испытывал сильную боль от проволоки, он последовал за ним и оставался скрытым, но держался в компании с охотником. То, что обнаружил бинокль, по мнению Джаши, было основным продуктом фехтования. По его оценкам, рана была около пяти сантиметров от острия до свода и почти полностью застряла в культе. Его удивило, что медведь не смог засунуть обрубок в рот и извлечь его зубами. Медведь, Жуков, не знал, как освободиться от этого... Он пришел к Яше за помощью.

Он думал, что медведь весил, возможно, 350 килограммов. На задних лапах он был бы выше двух метров. Любой передней лапой он мог бы сломать Яше шею случайным ударом. Одним взмахом когтей оно могло бы выпотрошить его. Своими зубами, старыми и такими же потемневшими, как у заядлого курильщика никотина, оно могло откусить ему голову. Это было дикое существо; историй о связях и дружбе было мало, в основном ложь или заблуждения. Потребовалась его помощь. Он убрал бинокль и задумался. Собака не пошевелилась, даже хвостом не шевельнула.

Каждые несколько минут медведь издавал короткий и тихий крик, трогательно тихий для существа такого размера. Одиночество Яши, самозваного, в пустыне было прервано зверем, который пришел к нему и преследовал его, предъявлял к нему требования. Яша столкнулся с двумя вариантами. Живя в дикой местности, редко представлялась возможность замять важный вопрос. То же самое, что и тогда, когда он служил в коварной красоте Афганистана. Он либо убил врага, либо ускользнул незамеченным и смирился с неудачей. Оба варианта были очевидны. Он мог подойти к дальней стене каюты, мог дотянуться до своей собаки и снять старую снайперскую винтовку Драгунова. Один патрон 7,62x54R, выпущенный в упор - одна и та же пуля может убить с расстояния 800 метров - положил бы конец жизни медведя, закрыл бы главу страданий. Затем он мог выйти на улицу и осторожно использовать свой охотничий нож, чтобы снять шкуру медведя и развесить ее сушиться и чиститься, пока он оттаскивал тушу и расчленял ее, чтобы лисам было легче ее съесть или даже привлечь внимание пары рысей. Мог продать шкуру через своего агента в Мурманске и получить справедливую цену, даже несмотря на отсутствие передней накладки, и освободиться от бремени выслеживания проблемного существа, проникновения в его дом и оставления его собаку травмированной... Второй вариант был одновременно ужасающим для Джаши и убедительным.

В течение часа или больше он занимался собой в каюте. Собака была бы накормлена. Он ставил жестянку со своим мирским богатством на стол рядом со своим военным удостоверением личности. Он вспомнил двух детей, бегущих в своей нелепой одежде по камням и болотам тундры, и вспомнил мужчину с ними, который изо всех сил старался не отставать, который был военным, судя по его выправке, и они пришли с границы и забаррикадированной границы. Воспоминание было отвлекающим фактором. Сначала он выпьет чай и вытрет глаза, и собаке придется воспользоваться своим шансом.

Он предполагал, что это вопрос доверия, и времени, когда доверие и любовь слились воедино. Он посмотрел на свой переполненный ящик с инструментами и поставил чайник на кольцо.

С высокой точки Живодер обозревал перспективу.

Он и норвежец, их транспортное средство, оставленное у подножия склона, тащились вверх по неровной тропинке, и грязь от недавнего дождя прилипла к его ботинкам, отполированным этим утром Элис.

Знакомый момент для Knacker. Шанс взглянуть на то, что казалось бесконечным пространством однообразно унылой земли, кусочком внутренних районов Российской Федерации. Никогда не уставал от этого. Мог бы узнать больше, оформив подписку на компанию, выпускающую почтовые открытки, но его все равно взволновала возможность заглянуть за далекий горизонт. Узнать было особо нечего, за исключением того, что местность казалась труднопроходимой и неспешной: на стороне любого беглеца было бы отсутствие дорог и троп, глыбы гранитных скал и низкорослые леса из карликовой березы. На пустынном месте перед ним была одна точка... группа высотных зданий и три промышленные трубы, серые от дыма, который они выпускали. Место называлось Никель. Причиной создания этого места были печи для выплавки никеля: семь десятилетий назад здесь шли ожесточенные бои, когда наступающие немцы пробивались к комплексу. Все еще использовалось старое оборудование. Норвежец сказал, что уровни загрязнения диоксидом серы были намного выше даже российских стандартов безопасности. Легкий ветер унес дымовые выбросы на юг, как это было в течение многих лет, и там на земле не было и следа зелени.

Живодер сказал: "Вы одна из самых чистых и наименее загрязненных стран в Европе, и вы должны существовать рядом с этим отвратительным беспорядком?"

Норвежец пожал плечами. "Что еще возможно?"

"Для них не имеет значения, что они отравляют воздух, землю, водные потоки?"

"Им нужен никель для их программ вооружений, и поэтому они должны его иметь, но не будут платить за современное оборудование. Им все равно".

"Они слушают тебя?"

"Мы жалуемся, но нас игнорируют. И они отрицают... Мы считаем, что этот город входит в пятерку самых отравленных мест в их стране, но они говорят, что наши данные "надуманны". Они не признают свою вину, боятся брать вину на себя. Вы не можете противостоять им с помощью логики и аргументов, но вы это знаете ".

"С этим анализом я не могу не согласиться".

"У тебя там есть мужчина? Один человек?"

Если бы с ним была Фи или Элис, они ожидали бы, что на его лице появится легкая улыбка, он слегка пожмет плечами и сделает жест, указывающий на то, что разговор, переходящий в такие доверительные отношения, нежелателен. Ни улыбки, ни пожатия плечами, ни жеста. Ему нравился его компаньон, он верил в его честность. "Примерно так".

"И у тебя есть цель?"

"Мы делаем".

"Мои знания о русских - они сердечные, они щедрые, они верны в дружбе, за исключением одного братства".

"Они привыкли, чтобы ими управляли. Крепостные и аристократия. Они послушны. Небольшое меньшинство обладает властью ".

"И это там, где существует ваша цель, современная аристократия?"

"В самом центре этого".

"Важный человек, со статусом?"

"Не со статусом, а как часть аппарата. На нижних ступенях élite. Он стал мишенью из-за того, что произошло за тысячи миль отсюда, и когда он будет уничтожен, я получу преимущество, преимущество, за которым стоит бороться ".

"Человек, которого ты послал... Я был не в состоянии составить о нем мнение ".

"Вряд ли ты бы: спокойный, ответственный, тихий. Наверное, довольно скучно. Нет интеллекта, но это от него и не требуется. Обычный."

"На что ты обращаешь внимание, когда ищешь такого мужчину?"

"Чувство долга, но нечто большее. Скучный и заурядный, да. Вы указываете ему правильное направление, говорите ему, чего от него хотят, подталкиваете его, и он уходит. Такой человек. Не осложненный моралью. Немного обязательств подталкивает его вперед. На самом деле, этот скорее нуждается во мне, чтобы вернуть утраченную гордость, был на спуске, пока я не появился ".

"Манипулировали?"

"Твое слово, не мое. Представилась возможность, когда он был на полу, у него был один из тех кровавых синдромов. Нужно было отшлифовать его самоуважение ".

"У этого "обычного" человека было мало шансов отклонить то, о чем вы его просили. Я уверен, что нет никакой связи, но по полицейскому радио в городе Мурманске поступают сообщения о нападении на сотрудника полиции и краже у него личного огнестрельного оружия. Есть какая-нибудь связь? Но никаких сообщений об убийстве ... "

Они погрузились в молчание, как будто было сказано достаточно или слишком много доверительных слов. Всегда одно и то же, когда были разработаны наилучшие планы, ожидание. Теперь все находилось в руках "обычного" человека.

"Я надеюсь, ты не забыл, Гэз, " сказал себе Живодер, " что он сделал. Я надеюсь, вы его поймали. Никаких сообщений о теле, потому что оно завернуто в пластик и спрятано, и его не найдут, пока вы не уберетесь из этого места. Сейчас вы должны плыть домой, и я встречу вас со стаканом, бурлящим. Конечно, вы не забыли, что он сделал ".

Дельта Альфа Сьерра, тринадцатый час

Газ снова взял ее за руку. Иногда она хныкала.

Она сказала ему, все, что когда-либо говорила ему, что одна из тех, кого отобрали из толпы женщин, была ее сестрой. Дождь, казалось, утих. Раскопки начались. Обугленные дома были разграблены в поисках инструментов. Газ наблюдал за офицером.

Активность была на футбольном поле. Там было мало травы, и она была достаточно ровной, и, казалось, была хорошая глубина почвы. Они копали лопатами, кирками и вилами. Их командир прислонился к грузовику и курил. Не внес никакого вклада. Офицер терял терпение, шагая вдоль строя иранских ополченцев, отдавая приказы и размахивая руками в театральном раздражении, потому что яма выкапывалась не так быстро, как ему хотелось. Газу было очевидно, что у офицера не было бы власть над людьми из КСИР, была бы там только в качестве посредника. Головорезы с офицером остались в стороне. Дважды офицер оборачивался и, казалось, кричал на них, возможно, требовал, чтобы они сложили свое оружие, пошли искать инструменты и присоединились к безумию копания, но его игнорировали. Несколько человек с периметра были вызваны с возвышенностей вокруг деревни и из ее зоны отдыха и отправлены собирать тела тех, кто был застрелен, повешен, заколот штыками. Газ насчитал четверых, которых вывели из тлеющих зданий, окоченевших, обгоревших от огня. Некоторые мужчины держали носовые платки на своих лицах, когда они царапали землю. Сержанты распекали солдат за плохую работу, а за ними шел русский, и однажды он нацелился пнуть солдата, который уронил лопату и двумя руками прижимал тряпку к лицу.

Газ предполагал, что это всегда происходило таким образом. Безумие убийств и разрушений, а затем - прежде чем орлы и стервятники прилетели на пиршество - попытка скрыть то, что было сделано. В Сирии не было никакого суда, перед которым могли бы предстать те, кто несет ответственность за это злодеяние... нет коллегии судей, которая посмотрела бы на скамью подсудимых и встретилась взглядом с иранским командиром подразделения КСИР или его российским коллегой, который убил, а теперь помог организовать захоронение улик. И ни один трибунал в Западной Европе или в Организации Объединенных Наций никогда не смог бы определить вину этих людей. Но им нужно было бы скрыть то, что они натворили, и их гнев из-за того, что они были обстреляны безрассудными подростками много часов назад, вылился бы в грязь, и они замерзли бы, промокли и проголодались, желая убраться с этого места. Но мертвых - улику - нельзя было оставлять лежать под затихающим дождем, когда умирающий ветер треплет их одежду. Птицы-падальщики прилетели бы утром, но крысы, вероятно, уже подкрались бы поближе и принюхались, подойдя так близко, как только осмелились. Яма увеличивалась в длину и глубину. Некоторые тела тащили за волосы, некоторых за одежду, некоторых за ногу. У мертвых не было достоинства, которое не имело бы для них значения, но он думал, что девушка почувствовала бы агонию. Она знала бы каждого из них, и ее сестра была среди них.

Где-то позади него, на северо-востоке, остановились бы две машины, защищенные стальными листами и хорошо вооруженные. Они были бы в милях от деревни и от пикапа. Это началось бы так: "У тебя есть Газ?" и "Нет, у нас есть Эрни и у нас есть Сэм". "Ты не видел Газа?" "Решил, что он у тебя." "Не видел". "И мы тоже, у нас его нет". Затем последовал бы залп ругательств, которые унесло бы ветром, и короткие секунды размышлений, и объединение группы помощи и подручных Газа, Арни и Сэма, и осознание того, что они вышли из игры. и оставили одного из своих, одного в этом чертовски ужасном месте. У Арни и Сэма были разные точки зрения, и они прикрывали дорогу, ведущую с юга, и услышали бы стрельбу и увидели бы зарево пожаров, но о масштабах зверства узнали бы только из сообщений, которые прислал Газ. Понял бы, что он выставляет себя напоказ, не смог бы выйти из тайного места при дневном свете, но сейчас была ночь, не было видно ни звезд, ни чего-либо похожего на луну, и можно было с уверенностью предположить, что он бы отключился ... знал, что они приближаются, знал точку встречи, но не достиг ее. Что делать? Это бы их потренировало, а сообщения возвращались на брелок и вызывали поток вопросов, на которые не было ответов. Почему Газа не было с ними? Кто, блядь, знал, почему?

Он держал девушку. Под ним шевелилась муравьиная активность.

Ошибка Газа. Его ошибка. Не предполагалось, что я совершу ошибку. Ошибки заканчивались чьей-то смертью. Один ополченец был на склоне, в шестидесяти или семидесяти шагах ниже них, и Газ потерял его из виду и интерес к нему. Последняя вспышка пламени в здании, должно быть, привела к возгоранию газового баллона, используемого для обогрева хлебопекарной печи или приготовления горячей воды... он взорвался. Столб пламени взлетел высоко к основанию облаков, более яркий, чем столбы более ранних молний. Он осветил деревню и яму, заполненную трупами, и мужчин, которые копали, и напыщенность офицера, и осветил молодых милиционер на склоне, который был сгорблен и надеялся, что его собственный командир и его сержанты не заметили его усталости от работы. Деревенский парень, который не пожелал копать братскую могилу, и который теперь был показан как часть живой картины, как будто это был полдень. С громовым раскатом детонации и яркостью света окончательное торможение коз прекратилось. Они сломались и сбежали. Разбежались во все стороны, блея и визжа, и собаки погнались за ними.

Гэз наблюдал за солдатом на склоне. Он был настороже, полуприсев на колени. Если бы он был деревенским парнем, то задался бы вопросом, откуда взялись животные, кто за ними присматривал - такое качественное стадо не обошлось бы без присмотра, и он слушал и смотрел вокруг и выше себя. Холод пробежал по шее Гэза, был холодом зимнего льда. Офицер посмотрел вверх и увидел бы хаотичное бегство коз и одного милиционера на склоне.

Газ крепко держал девушку.

Он начал говорить с детьми, тихо, по-русски.

"Возможно, это ошибочная идентификация. Возможно, вы обратились не к тому человеку. Я Лаврентий Волков. Я из ФСБ. Я не знаю, кто ты, но могу гарантировать, что наши жизни не пересекались. Этот другой мужчина, я понятия не имею, кто он. У тебя нет со мной никаких возражений, а у меня нет их с тобой ".

Он контролировал свой голос. Пытался изобразить спокойствие. Дышал ровно, не задыхался и не заикался. Говорил медленно, как будто дело было простым, просто недоразумением.

"Вы можете выбрать одно или два направления. Один, и вы будете замешаны в убийстве сотрудника государственной безопасности. От такой вовлеченности никуда не деться. Если бы вам повезло, вас бы "застрелили при побеге", но это было бы только после самого строгого допроса, но есть также вероятность попасть в исправительный лагерь высоко в Круге, лагерь с суровым режимом. Вы молоды и, вероятно, доживете до средних лет, и если у вас нет состояния, вы можете дожить до глубокой старости. Вы бы никогда не ушли, и с того момента, как закончится ваш судебный процесс, вы бы никогда больше не увидели друг друга. Не иди этим путем ".

Большую часть времени, пока он говорил, его взгляд был направлен на детей, простых отморозков. Грязь сточных канав. Но он также говорил в сторону дивана и старика, откуда исходило зловоние. Жалкое создание горячо кивнуло головой в ответ на то, что сказал Лаврентий, и присоединилось бы к ним в тюрьме за преступное сотрудничество. Лишь изредка он поворачивался лицом к окну и очертаниям спины мужчины, его плеч и его головы, и пистолет теперь свободно держался в правом кулаке мужчины, а рычаг был на месте для безопасности, но он был взведен. Он не понимал, почему он был там, почему его выбрали, и был в замешательстве, но должен был осуществлять контроль и должен был разделяться.

"Альтернатива хороша для вас. Я ухожу отсюда. Я беру этого иностранного авантюриста под стражу. Вы - герои на пятнадцать минут. Вы оба проявили истинную преданность государству. Вас могут назвать по имени и приветствовать аплодисментами, вы можете остаться анонимным, но вам будет предоставлена чрезвычайная щедрость FSB. Я представляю, как вам на колени свалится крупная сумма денег. Я обещаю, что такие действия будут хорошо вознаграждены. Хватит на новую машину, хватит на новую квартиру. Я не могу представить, что ты свернешь не туда ".

Их ноги не касались пола тюремного блока. Избитых и уже окровавленных, их тащили наверх по лестнице, сбрасывали вниз и ловили, затем заталкивали в камеры и захлопывали двери. Кричали бы, если бы у них оставалась хоть капля энергии, о данных обещаниях, а слышали бы только удаляющиеся шаги и затихающий смех.

"Почему иностранное агентство взялось за меня, я не знаю. Я нанят для защиты Федерации от ее врагов, но работаю на территории штата. Я не сделал ничего, что могло бы причинить тебе боль, у тебя нет оправдания причинять мне боль. Я майор ФСБ, я не попрошайничаю. Ты должен освободить меня. Немедленно. Я предлагаю вам гарантию благодарности государства, а взамен вы освобождаете меня, помогаете мне доставить этого человека в подходящее место, я предлагаю то, что на проспекте Ленина, и вы получите поздравления от моего начальства. Что ты на это скажешь?"

Он думал, что все сделал хорошо. Посчитал, что сила его аргументации поколеблет решимость идиота. Человек у окна не шевельнулся, не уставился наружу, не принимал в этом никакого участия.

Девушка сказала: "Он собирается убить тебя. Собираюсь пристрелить тебя. Не знаю, почему он еще этого не сделал ".

"Почему? Что я наделал?" Он мог видеть, что мальчик сутулился, пожимал плечами, казался безразличным, а у девочки была узкая талия и плоская грудь, красивые волосы и милая улыбка. Столкнулся с иностранцем и больше не притворялся, что повязка на глазах все еще закрывает ему обзор. На английском, как его учили. "А ты, что я наделал? Я младший офицер в ФСБ. Как я на тебя влияю? Я ничего не сделал ".

Ответ, тихий, как шелест старых листьев на легком ветру, выбил дыхание из его груди. "Ты должен вспомнить свой визит в деревню ..."

"... Вы должны помнить, майор, ваш визит в деревню Дейр аль-Сиярки".

Он увидел, как офицер вздрогнул. Газ отвернулся, только на мгновение. Он думал, что его ответ на "я ничего не сделал" опустошил больше, чем удар рукояткой пистолета по лицу, и больше, чем удар девушки на коленях. Гэз не понял, что он сказал, но тон был смесью властности и льстивого разума. Это была бы предсказуемая линия заключения сделки, становления настоящим, дружбы со всеми, и все это было ошибкой. То, чего ожидал бы Газ. Девушка, должно быть, ответила резко, скрывая свое милое личико, потому что уверенность иссякла, и спор был громче, чем когда он перешел на английский. Сначала голова офицера опустилась, и его подбородок уперся в грудь, затем его голова поднялась, губы сузились, и где-то глубоко за отвисшей повязкой на глазах его глаза, должно быть, блеснули.

Газ сказал: "Там была деревня. Я пришел из-за того, что там было сделано ".

Далеко под собой, в канале гавани, Гэз увидел рыбацкую лодку. Она развила медленную скорость, и рядом с ней проплыл катер. Хорошие парни на борту, добрые и порядочные люди, которых он знал в подразделении, болтали, суетились, придумывали оправдания и, возможно, отложили отплытие на час или около того, но наткнулись на бюрократический барьер, и они были в пути. Если они потеряют внимание нынешнего эскорта дальше по заливу и за пределами базы подводных лодок в Североморске, Газ предположил, что они попытаются использовать единственную процедуру обратной остановки, о которой говорилось. Обсуждать это в каюте под палубой, это казалось фантастичным, а думать об этом сейчас - нелепо. Они были достаточно хорошими парнями, все они, чтобы он предположил, что они попытаются выполнить процедуру. Это было красивое судно, и вода, которую оно пересекало, была спокойной, и оно создавало полезную носовую волну. Он был хорошего мнения о маленькой команде, воображал, что они будут опустошены тем, что его не было на борту... вспомнил слова Робби Бернса, произнесенные, когда в доильном зале вышел из строя насос, или штырь, срезанный на травяной ботве. Лучшие планы мышей и людей, Банда на корме а-глей . И мужчины, управляющие небольшой рыбацкой лодкой, поняли бы это. Лучшие планы идут наперекосяк. Он может увидеть их снова ... а может и нет. Он держал пистолет. Он увидел, что дети не сделали ни одного движения в сторону офицера, что он все еще был надежно привязан к стулу. Он не тратил свое время у окна и не тратил его дальше, когда лодка шла на север вверх по заливу.

"Это о деревне, только о деревне".

"Чушь, дерьмовые разговоры".

"О деревне".

"Не там, никогда не слышал этого имени".

"Деревня Дейр аль-Сиярки. Я думаю, ты запомнишь тот день, когда ты был там ".

"Никогда не слышал о таком месте. Вы не можете доказать, что я был там. Покажи мне доказательства."

"Я видел вас там, майор Волков. Я свидетель ".

"Ты лжешь... вы не могли видеть меня, потому что я никогда там не был, никогда не слышал о таком месте. Я был связным, я жил в казарме. Я не принимал участия в операциях, и..."

"Майор Волков, свидетель зверства".

Как будто тьма вошла в комнату. Все взгляды были прикованы к нему. Он изо всех сил пытался разорвать мешки, которые привязывали его к стулу, и потерпел неудачу. Извивался и корчился, и, насколько Гэз мог видеть, его лицо покраснело там, где текла кровь, и он попытался ударить ногами, но все, чего он добился, это опрокинул стул, так что он соскользнул на пол. Никто не помог ему. Старик теперь держался в стороне, как будто осознавая, хотя и не понимая языка, что притязания майора на власть ускользнули, и дети не двигались, когда он бился о стул. Гэз понимал их обоих: Тимофей был невозмутим и не выказывал никаких чувств и наверняка обдумывал, во что он ввязался, а у девушки был недоброжелательный взгляд, и она улыбалась сквозь него, как будто это было развлечение высокого класса.

"Итак, я был там. Но я был связующим звеном. Я не отдавал приказов и не имел полномочий. Они были дикарями, иранцы. Они не подчинялись ни одному из правил ведения войны. Ничего из этого не было моих рук дело. Мне до сих пор снятся кошмары из-за того, что я увидел в тот день, я не могу от них избавиться. Что мучает меня больше всего, так это то, что я был беспомощен и не в состоянии повлиять на это. Они были как бешеные собаки, КСИР, но именно ночное нападение на их лагерь вызвало их гнев. Я не планировал последующую операцию. Я пошел с ними в надежде, что из деревни можно будет получить доступ к каким-нибудь разведывательным материалам. Несколько раз я убеждал командира обуздать свое ополчение, но он всегда отказывался. Я не психолог, но из того немногого, что я знаю об этой дисциплине, было ясно, что безумие ненависти охватило это подразделение КСИР. Они были неподвластны контролю. Я не принимал участия в убийствах или жестоком обращении, в том, что было сделано с женщинами. Я был сторонним наблюдателем. Погода усугубляла ужасы дня и ночи - дождь, порывы ветра, гром. У меня нет вины. Ты что, не понимаешь войны? Это то, что происходит на войне. Я был честен с вами, но я не верю, что вы были очевидцем - возможно, вы были там впоследствии. Кем бы ты ни был и от кого бы то ни было, ты должен освободить меня. Я невиновный человек ... Свидетелей не было ".

"Я был там. Я видел все, что ты делал ".

В голосе Гэза звучала окончательность, как будто, пытаясь оправдать себя, майор просто зря потратил время. Он снова выглянул из окна и больше не видел лодки, только концы ее носовой волны и нескольких чаек, парящих над ее кильватерной полосой. Ему нужен был план, и тишина в квартире дала ему возможность подумать об этом. Осуществимый план? Не уверен, не был бы уверен в течение двадцати четырех часов. Это был единственный план, который он знал. Он жестом подозвал Тимофея, и парень вышел вперед и принял на себя вес стула, а его отец помог, и они выпрямили его. Он сказал, что ему нужны еда и горячее питье, и он вытащил банкноты из пачки в кармане и отдал их девушке. Он доверял ей больше, чем ее любовнику, но не имел права обременять кого-либо из них своим доверием. Она вышла и могла бы вприпрыжку сбежать вниз по лестнице. Она могла, конечно, воспользоваться своим телефоном и позвонить в полицию, или могла отправиться в центр города, выступить на проспекте и донести на него, и штурмовой отряд был бы одет в пуленепробиваемые жилеты, носить балаклавы под шлемами, иметь штурмовые винтовки, газовые и светошумовые гранаты и взломал бы непрочную дверь в квартиру, и тогда она могла бы потребовать награды, которую, как он предполагал, предложил майор... Но этого не случится, в этом, по крайней мере, он был уверен.

Это были качественные поминки. Большинство из тех, что были организованы в честь жизни участника Круглого стола, были хорошими поводами. Они смешивали анекдоты и то, что считали прописными истинами, а смех и мощные дозы критики всегда были направлены в адрес новой гвардии, помешанных на анализе. Более двадцати человек собрались в зале на первом этаже паба на Кеннингтон-роуд, и на центральном столе лежал театральный меч. Один из членов-основателей был известным прогульщиком - и говорили, что его комнаты дальше по улице все еще заперты и в них нет света; так что отсутствовал не только он, но и его девочки. Только почитаемая смерть могла превзойти волнение участников, когда кто-то из них руководил шоу. Не то чтобы секреты разглашались, но о маленьких самородках говорили с явной радостью. В центре событий был настоящий ветеран, Артур Дженнингс, всегда окруженный толпой коллег и слушающий замечания заклятого врага the geek gang.

"Скучаем по нему, если его нет с нами, не так ли, старый Живодер?"

"Первоклассный мужчина. Никакого формального образования, но острый как бритва. Он будет на какой-то части бесконечной границы этого проклятого места, и они узнают об этом, но не раньше, чем он будет готов."

"Серьезный, дотошный оператор, основательный, нацеленный на получение выгоды".

"И неплохой нюх на то, чтобы вынюхивать, какого рода активы он может с пользой использовать".

"Мне нравится, когда он прогуливается здесь и ничего нам не сообщает, за исключением того, что каким-то образом это всегда просачивается наружу, восхитительный канапе с подробностями".

И напиток лился рекой, и вспоминали хорошего друга, ушедшего в долгое путешествие к безопасному дому в небесах, и появление Coldstreamer было едва замечено. Они считали себя старыми &# 233;лайтами, продолжительность жизни которых была важна для безопасности королевства. Они были уверенными и жизнерадостными.

Колдстример присел на корточки рядом со стулом Артура Дженнингса. "Прошу прощения, сэр, за беспокойство. Повестка от Генерального прокурора, сэр. Вы обязаны присутствовать, немедленно. Машина ждет снаружи ".

Рюкзак офицера был возвращен. Его личное оружие, найденное на дне.

Вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, Микки впереди. Он мог бы сказать, или Борис, что у мира в запасе не было худшего исхода, чем когда личная защита потеряла своего "принципала". Не имеет значения, презирали ли они его. Неважно, если они его ненавидели. На их вахте они потеряли майора.

Старая корова заперлась в своей квартире, заперла дверь на засов. Они пинали дверь и кричали. Ответа нет. Затем они подставили к этому свои плечи.

Микки с Камчатки на дальнем востоке Федерации был жестче, сильнее, а Борис из Иркутска в Сибири был ярче. Это усилиями Микки дверь рухнула, затем Борис схватил старую женщину. Ее сумки с покупками еще не были распакованы. Она стояла на коленях. В усилиях Бориса нет ничего утонченного. Она была соотечественницей Федерации. Ее покойный муж преданно работал на государство. Он покрутил мочку уха. В перерывах между ее блеющими криками, как у овцы, он шептал свои вопросы. Каждый раз, когда она не отвечала, была очередь Микки сметать фарфор из буфета и картины со стен, и вскоре комната была разгромлена.

Делалось уверенно, без нетерпения, и у нее создалось впечатление, что у них двоих было время излить душу, они могли сдерживать прилив боли без необходимости спешить. Мог причинить ей боль больше, чем ей когда-либо причиняли, мог сломать практически все, чем она владела. Плача и держась за ухо, она выплюнула то, что знала. Девушка, которая несла ее сумку, была той самой девушкой, которая поцеловала мужчину на ступеньке у входной двери. Мальчик, который сидел в машине. Машина, которая увезла офицера. Мужчина, который поцеловал, был не из этого города и не русский. Они бросили ее.

Снаружи кусочки головоломки начали соединяться, и были установлены связи.

Машина могла следовать за ними предыдущим вечером, когда они привезли майора с проспекта. С парнем, который зашел в бар и вышел оттуда с двумя бутылками водки, был иностранец. Через окно бара они видели, как "иностранец" подошел вплотную к майору, затем резко отвернулся. Мальчик, который подошел к воротам здания штаб-квартиры на проспекте и увез пьяного, был заискивающим и вежливым. Пьяный требовал доступа к офицеру, чтобы выдвинуть обвинение в предательстве. В этом здании необходимо выполнить работу, и быстро.

Во-первых, нежелательное дело. Необходимо сделать телефонный звонок. Микки за рулем, заводит двигатель и хочет сжечь резину, а Борис просматривает свой телефон в поисках сохраненного номера. Нажаты клавиши. Лицо исказилось от беспокойства, гудок набора номера и отбой. Ответил резкий военный тон. Борис назвал свое имя. Чего он хотел? Бригадир и его жена вскоре должны были отправиться в аэропорт, чтобы отпраздновать возвращение их сына со службы на крайнем севере. Почему он позвонил?

Ну, для начала - дерьмо - не очень хорошие новости, чтобы их сообщать. Потеряли своего сына, не затерялись, не как чертовы наручные часы или пара очков, но потерялись, как будто на них с Микки напали и они "потеряли" свои кошельки. Назвал бы его "сэр", и его голос было бы трудно расслышать, а его челюсть задрожала. Потерянный, как будто это было похищение. Глубокий вдох. Где? У входной двери квартала, где он жил. Где была машина, где были они? За углом, просто - очень ненадолго - вне поля зрения, что было ложью, но необходимой. Что они сделали до сих пор? Они допросили очевидца похищения... У них была включенная сирена и синяя мигалка на крыше... Какая возможная причина была для того, чтобы его похитили? Борис не мог ответить, но должен был бы - знал это. Разве его сын не был офицером среднего звена, в основном занятым кабинетной работой? Он был, Борис смог ответить. Был гребаным никем, был чертовски бесполезен, был согласован с сервером времени? Ответа от Бориса не последовало, а голос продолжал разглагольствовать, подробно описывая недостатки Лаврентия Волкова, и достиг кульминации.

"Это не могло быть иностранным агентством".

Глубокий вдох от Бориса. Это был долг перед человеком, который спас ему жизнь, у которого хватило мужества, отваги, мужества вызвать воздушный удар по их позициям, когда они сражались врукопашную и у них были на исходе боеприпасы. Он выпалил.

"Это могло бы быть связано с Сирией ..."

"А как насчет Сирии? А как же это гребаное осиное гнездо?"

Была деревня, был день, когда иранское ополчение пришло в ту деревню. Был тот день, когда майор сопровождал иранского командира в деревню. Деревня была разрушена в тот день. Погибли люди. Погибли мужчины, женщины, дети... Борис сказал это.

"Но это были иранцы. Мой сын был связным. У него не было ни власти, ни приказа ".

Микки приближался к тому участку проспекта, где находилось здание штаб-квартиры. Он кивнул, подбадривая Бориса.

"Он принимал в этом участие, бригадир. Он был в первых рядах. Погибло, может быть, сто человек, а может, и больше. Он был активным. Мы думали, что все были убиты, чтобы не осталось свидетелей для дачи показаний. Он был - простите меня, бригадир - как бешеный пес там. Я не знаю никакой другой причины, по которой иностранец мог прийти и схватить вашего сына на улице ".

Он думал, что раздавил человека, которого всегда уважал больше всех остальных. Сломил дух человека, за которым последовал бы куда угодно, в самую гущу любой битвы. Он считал бригадира человеком дисциплинированным и честным. Кто был бы ранен, узнав, что его мальчик, которого не любили и к которому относились почти с презрением, но который был его собственной крови, был вовлечен в дело такого грязного насилия. На линии повисла тишина.

"Мы сделаем все, что в наших силах, я обещаю вам, чтобы найти его и вернуть. Мы делаем это для вас и вашей жены. Мы начали, но нам нужно несколько часов, прежде чем будет поднята общая тревога. Таким образом, скандал замалчивается. Я уверен ".

Он прервал звонок. Они остановились у ворот и показали карточку. За ними наблюдала камера.

"Ты сказал: "Я уверен" - в чем ты уверен?"

"Уверен во всем до хрена. Я думал, он вот-вот заплачет. Я не хотел слышать, как он плачет. Что, черт возьми, еще я должен был сказать?"

Они развязали ему лодыжки, затем повели его вниз по внутренней лестнице.

Как раз перед тем, как они покинули квартиру, мальчик нашел телефон своего отца и выбросил его из окна, и он упал бы в кустарник над мемориалом боевой рубки. Он запер за собой дверь.

Девочка вела, а мальчик держал офицера за руку, а Газ был позади них и держал пистолет в дюйме от затылка офицера, но касался его стволом и предусмотрительностью достаточно часто, чтобы напомнить ему, что он там. Они падали с невероятной скоростью. Убранная с дороги женщина, которая работала неполный рабочий день в музее флота, как сказали ему дети, и которая, должно быть, направлялась на работу. Следующим, кого прижали спиной к стене, был человек, который выполнял переводческую работу, а также был гидом, когда круизные лайнеры редко заходили в Мурманск. В нижнем коридоре двое подростков курили и поспешили прочь, как будто жизни были в опасности. Все они знали бы Тимофея и Наташу и не бросились бы к телефону. Ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знал, все выжившие.

Снаружи вместе с ветерком прилетело немного свежего солнечного света и коснулось щек Гэза. Их пленник предположил бы, что это было началом его последнего путешествия. Когда его ноги коснулись приглаженной земли за плитой перед ступенькой, он напрягся и попытался сбросить свой вес. Но Газ толкнул его сзади, а Тимофей толкнул его сбоку. Это было всего полдюжины шагов, и офицер был послушен. Он бы поверил, что это путешествие привело к месту убийства, где был пустырь и где тело могло пролежать дни, недели или месяцы. Они больше не затыкали ему рот кляпом, и повязка на глазах была еще ниже, чем раньше. Он мог бы закричать, но не сделал этого, и его грубо поволокли по тропинке, затем вниз на тротуар, затем вверх по склону к тому месту, где была припаркована машина.

Больше никаких попыток их замедлить и никаких криков о помощи. Раньше они смотрели видеозаписи убийств, совершенных боевиками ИГИЛ в Сирии. После они шли в свои двухъярусные комнаты и лежали в темноте и задавались вопросом, как бы они себя чувствовали, если бы их надели комбинезоны, вывели на песок, заставили встать на колени, откинув волосы назад и обнажив горло, лезвие приближалось, и смех окружал их. Интересно, пойдут ли они на смерть с храбростью - что бы это ни значило - и вызовом. Изо всех сил пытающийся усложнить задачу мясникам или просто тупо послушный. У них не было проблем с офицером. Он не угрожал, пошел с ними и поверил бы, что человек, стоящий за ним с огнестрельным оружием, был убийцей, который оборвет его жизнь. Мимо проносились машины, и автобус задержался на пешеходном переходе, а люди на тротуаре, казалось, их не замечали.

Они протиснулись в машину. Тимофей и Наташа впереди, Газ и офицер сзади. Они направились к мосту и началу длинного маршрута в тундру, шоссе E105, и он подумал, что русский молился беззвучно, хотя его губы шевелились. Газ не мог сказать, добьется ли он успеха или чего будет стоить его неудача.

Глава 14

"Почему ты остановился?"

"Фиат" съехал с главной дороги и припарковался возле хозяйственного магазина. Торговля в течение дня началась, и передняя площадка была заполнена грудами пластиковых ведер, легких стремянок и лесами ручек для метел. Они находились на окраине Мурманска, далеко за авианосцем, и впереди них виднелись затуманенные очертания мостика.

Тимофей сказал: "Мне нужны деньги".

"Для чего?"

"Потому что мне это нужно".

Газ подтянул колени к ушам в тесном пространстве на заднем сиденье Fiat, и его ноги были плотно прижаты к спинке сиденья Тимофея. Рядом с ним, связанный, был русский. Между ними не было никакого разговора. Газ держал пистолет, все еще на предохранителе, все еще вооруженный. Они затормозили рядом с витриной с пластиковыми ведрами, и вес русского врезался в Газ.

"Мы не можем терять время".

"Тогда дай мне немного денег".

"Сколько?" Сумма была названа. Гэзу пришлось извиваться, чтобы засунуть свободную руку в задний карман и вытащить пачку банкнот. Наташа потянулась назад, взяла деньги, отщелкнула несколько банкнот, затем вернула остальные, и в ее глазах заплясали веселые огоньки. Она вышла из машины, прошла мимо ведер и вошла в хозяйственный магазин. Гэз ерзал, у него болели ноги, в голове царил сумбур, он гадал, как ему удастся то, что он задумал: и он ожидал - все время - услышать сирены и увидеть огни. Другие покупатели в хозяйственном магазине проходили мимо маленького Fiat. Тимофей курил, и машина наполнилась облаком никотина, а затем русский начал кашлять, как будто он задыхался, и стекло было опущено. Мимо проехала коляска, и маленький ребенок указал на заднее сиденье и увидел бы мужчину с пластиковым пакетом, обернутым вокруг головы и завязанным сзади. Это было плохое место для ожидания. Тимофей затянулся сигаретой, затем выбросил ее из окна, позволив ей рассыпаться по дороге. Она вышла. На ее плече была тяжелая садовая лопата. Солнечный свет упал на металл.

У нее была непринужденная походка, как будто было весело пойти в магазин, купить лопату и вынести ее оттуда, как будто это помогло сдвинуть день с мертвой точки. Наташа открыла свою дверь, протиснулась внутрь и села, зажав лопату между ног.

Она протянула руку назад и дала Гэзу сдачу.

Он сказал: "Почему мы остановились?"

"Потому что там, где мы живем, у нас не было лопаты. У нас там нет сада, так что нет необходимости в лопате ".

Они посмеивались.

Газ сказал, невинный и непонимающий, и отвлеченный тем, что он запланировал и как это будет достигнуто: "Для чего нужна лопата?"

Тимофей вел машину быстро, и из выхлопной трубы вырвалось облако дыма. "Запишите это в свои расходы - за исключением того, что Наташа не принесла вам квитанцию. Вы хотите квитанцию... ты хочешь знать цену всему, не так ли? Сколько стоит пуля, полицейская пуля? Я не знаю, какова цена пули для "Макарова". Возможно, мы вернем его потом и скажем им, что нам не хватает одной пули, и они не будут беспокоиться. Для чего нужна лопата? Лопата предназначена для рытья ямы. Мы покупаем лопату, потому что нужно выкопать яму".

"Это то, что они делают в фильмах", - сказала Наташа.

"Что они делают в фильмах?"

"Ты что, не ходишь в кино, не смотришь фильмы о гангстерах? Они заставляют парня копать свою яму. Они наблюдают за ним, а он копает, и они говорят ему сделать яму длиннее и глубже. Он потеет, когда копает, но у них нет воды для него. Он знает, что должно произойти, но в фильмах он не садится, отказывается копать глубже. Посмотрим, сделает ли он это. Посмотрим, хочет ли он сражаться или хочет тихо и быстро отправиться к своему Создателю. Мы освобождаем его руки, чтобы он мог работать, но держим его ноги связанными. Но у нас не было лопаты, а мы не можем проделать яму без лопаты. Ты понимаешь это?" Краска залила лицо офицера, и он собирался что-то сказать, но не стал.

Наташа сказала: "Он копает яму, и мы опускаем его в нее, а затем говорим ему встать на колени, и, возможно, он так и сделает, и, возможно, нам придется ударить его лопатой, но он все еще связан и не может убежать. Тогда это для тебя. На этом наша часть завершена. Почему мы должны вывезти вас обоих из города, вы не объяснили. Мы могли бы найти тебе местечко у Алеши, у памятника, где есть кусты, где можно спрятаться, где летом работают шлюхи. Его могли отправить копать там. Я думаю, ты был солдатом ".

Газ пристально посмотрел ей в лицо. Его глаза не дрогнули, как и ее. Он сказал, уберите его , это было то, что говорилось в фильмах, фильмах о гангстерах. "Уберите его" - это была протяжная фраза в американском диалоге об убийстве... Конечно, он был солдатом. Был бы солдатом и пользовался бы высоким уважением своих командиров, был бы послан на опасную миссию. Был бы тренированным человеком, находчивым, без слабостей: она чуть не фыркнула при этой мысли, не как идиоты, которых ее собственное правительство посылало в Британию и другие места в Европе и которые были идентифицированы как убийцы. Это был профессиональный солдат, и он сделал бы ничего не почувствовал, когда дело дошло до момента, когда я заглянул в яму и увидел, как офицер медленно опускается на колени. Он приставлял пистолет к затылку офицера или к задней части его головы. Возможно, губы офицера шевелились бы, как будто он читал молитву. Может быть, ему позволили закончить молитву, а затем застрелили, может быть, он добрался до последних строк, а затем нажал на спусковой крючок. Как профессионал, он без колебаний сделал бы это, причем чисто, убрал бы его, как говорили в фильмах. Она никогда не называла Тимофея по имени. Ему предлагали досрочное освобождение, угрожали жестоким обращением, изнасилованием, но он не предал его. Она не думала, что Тимофей смог бы посмотреть поверх открытого прицела пистолета, прицелиться, сжать. Не Тимофей. Это был солдат, и это было его тренировкой. Они очистили мост. Никаких препятствий на дороге нет. Хуй знает, что бы они сделали ... разбежались, и она и Тимофей знали, где в конце концов встретиться, и оставили двух других. Было бы плохо, если бы там был блокпост, это был бы конец мечты. В фильмах экран сначала становился черным, звук пропадал, и загорался свет. Мечтой были деньги. Поскольку миссия была достаточно важной, чтобы разбудить "спящих", Тимофей сказал, что награда будет огромной. Она не знала, куда они пойдут, она и Тимофей, чтобы потратить деньги... офицер видел ее и слышал бы каждое сказанное ею слово.

Частью удовольствия для нее было знание того, что офицер услышал, понял, что его ожидает. Как будто это было бы маленькой местью, учрежденной ею для мужчин, которые задохнулись или утонули в отсеках под боевой рубкой, которые она могла видеть каждый раз, когда смотрела из квартиры, и местью за смерть ее отца. Она могла бы это сделать, но не Тимофей. Она не могла бы положиться на Тимофея, чтобы сделать это, в том, что в фильмах называется "холодная кровь". Солдат мог это сделать... Офицер услышал, понял, и он задышал тяжелее, его плечи задрожали, а его кожа побледнела. Это была отличная лопата, прочная, и она недоглядела при ее покупке.

Она смеялась, была счастлива. Они выехали на шоссе E105, и земля стала более унылой, деревья реже, открылось пространство скал и озер. Она подумала об убийстве, закрыла свой разум от охоты, которая последует.

"Я не могу в это поверить. Должно быть объяснение, которое было бы более рациональным ". От майора, который заменил их человека, который занял его офисное помещение на проспекте Ленина.

Микки и Борис не получили помощи от женщины-капитана. "Вы говорите, что он пропал. Вы говорите, что его, возможно, похитили. Вы двое мужчин, давно вышедших на пенсию, которые достигли только звания старшины . Я говорю, что вы младшие, и вам была отведена некая второстепенная роль в защите майора Лаврентия Волкова. Зачем ему нужна была защита? Потому что он был сыном влиятельного отца, или потому что его мать хотела, чтобы он каждую ночь спокойно укладывался спать? Почему?"

Замена повторила насмешливые замечания капитана. "Вы хотите сказать нам, что майор был похищен у вас на глазах, что вы не справились с возложенными на вас обязанностями, что он был вовлечен в преступное предприятие и теперь должен числиться "пропавшим без вести"?"

"Если это то утверждение, которое вы выдвигаете, то вопрос следует адресовать полковнику, который командует ФСБ в Мурманской области . Он, я уверяю вас, передаст это напрямую и в первоочередном порядке в Москву. Затем произойдет мобилизация всех доступных сил, прибытие ответственного лица, закрытие границы и полный анализ работы майора здесь ".

"И анализ его прошлых обязанностей. Он служил в Сирии и служил в Москве. Вся его история за последние пять лет нуждалась бы в изучении ".

"Могу я предложить вам руководство? Скандал более вероятен, чем похищение. Откройте это для общественного рассмотрения, и вы понятия не имеете, куда ведет след - может быть, это уличная женщина, проститутка, или может быть мальчик, который продает секс, или может быть результатом коррупционной мошеннической деятельности и сучьей драки за контроль над вознаграждением в виде крыши ".

"В этом служении много зависти. Есть те, кто радовался бы дискомфорту, демонстрируемому на публике офицером, которого повсеместно не любили ".

"Итак, вы хотите сказать мне, что - по вашему мнению - майор Лаврентий Волков был похищен и что следует начать масштабную спасательную операцию? Да?"

"И желаете также, чтобы его предыдущая работа здесь, за границей и в Москве была подвергнута судебно-медицинской экспертизе, чтобы точно определить мотив этого преступления?"

Они ушли. Микки пробормотал "Эти гребаные ублюдки", а Борис пробормотал, что "Его следует повесить за яйца, а ее - за сиськи". Они с грохотом вышли и с шумом закрыли за собой дверь. И согласились, что проверка недавней работы майора и в деревне в Сирии стала бы смертельным ударом по бригадиру, которому оба были обязаны беспрекословной лояльностью.

Микки сказал: "Мы делаем это сами".

Борис сказал: "Ради своего отца, а не ради самого маленького говнюка".

Спускаемся в недра здания и идем по коридору, идущему параллельно тюремному блоку. Помещение, где шум соседних отопительных котлов зимой может оглушить человека. В комнате, где находилось сердце компьютера и где хранилась значительная архивная библиотека, находились записи с камер, расположенных по периметру здания. Ни у кого из них не было полномочий заставлять клерков просматривать записанные кадры, но это было необходимо. У ворот стоял пьяный. Обвинения невнятны. Требование к офицеру. Вопли о разоблачении преступников. Молодой человек, идущий с другой стороны дороги и говорящий с уважением и вежливостью, увозит мужчину прочь. И похожий молодой человек в баре, и ... фотография была найдена. Был сделан увеличенный отпечаток его лица.

Также в подвале была оружейная. Две штурмовые винтовки, по 100 патронов в каждой, два пистолета с поясными кобурами и по пятьдесят патронов к каждому, пара дымовых гранат, а также светошумового типа, два пуленепробиваемых жилета, комплект походного снаряжения. У них были удостоверения личности, и они были хорошо известны в оружейной палате из-за своих поездок на полигоны - все, что угодно, лишь бы развеять скуку. У них должно было быть дополнительное разрешение, по крайней мере, подпись майора Лаврентия Волкова... но это был срочный вопрос, и они были убедительны, и ходили разговоры о том, что "кто-нибудь приедет в течение часа, чтобы предоставить необходимое подтверждение". Они ушли. Оружие отправилось в багажник BMW.

Они вернулись в бар, куда маленький засранец настоял на том, чтобы пойти выпить. Они носили свои удостоверения личности, висевшие на ремешках, фуражки ФСБ и нарукавные повязки, а на поясах у них были кобуры, и Борис зарядил магазины, пока Микки вел машину. Бар еще не был открыт, а владелец был погружен в бумажную волокиту, и они начали выбивать дверь. Потребовал запись с камеры за стойкой. Сначала уклонялся от ответа и утверждал, что камеры не было, поэтому Борис зашел за прилавок и увидел, как объектив подмигнул ему и смахнул половину полки с бутылками на пол, где они разбились, и начал бы со второй половины, но менеджер метнулся в свой кабинет и установил диктофон и ссылку на экран. Они посмотрели пленку, заморозили ее на парне, который зашел купить водки, а затем напечатали изображение... и продолжали, пока у них не был приличный снимок незнакомца, который вошел с ребенком. Это тоже было напечатано ... и они исчезли.

Следующим в их списке пунктов назначения было полицейское управление, время поджимало, и никаких праздношатаний. Полиция была второстепенным звеном в Мурманске или где-либо еще в Федерации по отношению к ФСБ. Показали только фотографию мальчика: проницательные, глубоко посаженные глаза, светлые волосы, коротко подстриженные и выдвинутые вперед, волевой нос, тонкие губы и челюсть, которые, казалось, демонстрировали отсутствие компромиссов, демонстрацию неповиновения - похожие на 1001 мальчика в городе, которые были пристрастны к мелким ограблениям, карманным кражам, торговле наркотиками. Всегда, в архиве криминальных записей, был увлеченный маленький попрошайка, который не имел никакой ценности, кроме возможность сопоставлять распечатки лиц с файлами. Все было сделано быстро, и любой из них мог бы расцеловать парня в обе щеки, если бы не его прыщи. Его звали Тимофей, и там была фамилия ... и бонус: был создан дополнительный файл с фотографией и именем. Наташа, хорошенькая штучка и смутно знакомая, а затем еще больший бонус. Предыдущей ночью произошло ограбление. Девушка "обманула" офицера полиции в его патрульной машине, было украдено огнестрельное оружие, но волосы девушки не были светлыми. "Попробуй надеть гребаный парик", - сказал Борис . Микки сказал: "Это хорошее слово - "обманутый". Скажи ему, чтобы держал свои кусочки в штанах." Снова исчез. Адрес, выуженный из криминальной разведки, адрес мелкого торговца наркотиками и его девушки.

Они нашли старика, лежащего в собственной рвоте. Отшлепал бы его, если бы это было необходимо. Этого не было. Позади них дверь висела под углом на одной петле.

Показал стул, к которому было привязано дерьмо. Личность иностранца подтверждена, и разговоры о человеке, въезжающем через границу и встречаемом ... и мольбы о том, чтобы к нему, старику, относились снисходительно. И он рассказал им, как далеко от них ушли беглецы... Они собирались убить майора, и это тоже было возложено на них в надежде на дополнительное помилование. Они не устраивали споров, не устраивали дебатов, не оспаривали. Смогут ли они справиться с этим? Мог справиться с чем угодно, и Борис слышал шок бригадира, когда говорилось о Сирии и позоре... и следователи ползали бы по его истории, как личинки по старому мясу.

"Можем ли мы это сделать?"

"Почему бы и нет?"

"Ты счастлив?" - Спросила Микки.

"Таким, каким я когда-либо буду", - сказал Борис и хлопнул своего коллегу по плечу.

Они ехали с синим светом на крыше, перескакивали светофоры и совершали безумные обгоны, и выехали на единственную дорогу, которая вела к норвежской границе.

Он узнал, что "Фиат" приближался к гарнизонному лагерю в Титовке, где находился блокпост. Он не ответил Наташе, никаких объяснений не дал.

Нарушил свое молчание. "У нас возникло недопонимание..."

Перед ним встала дилемма, с которой его раньше не просили сталкиваться.

Он тихо сказал: "Это недоразумение из-за того, что я сказал тебе раньше ..."

От дороги отходил след. Дальше, над линией деревьев, виднелись более высокие дымоходы лагеря и сторожевая башня на сваях. Тимофей откинулся на спинку сиденья, зевая, но Наташа вышла из машины, сжимая в руках лопату. В голове Газа промелькнула мысль: а как же эти дети, их будущее, опасность, к которой он их подтолкнул, возмездие, готовящееся обрушиться на них кувалдой? Обдумано: Живодер сказал бы: "Не твоя проблема, парень, оставь кусочек совести у себя в рюкзаке, и я позабочусь об этом". Только быстрая мысль, и другие проблемы прогнали ее, взяли верх. Они бы страдали... он пожал плечами и начал объяснять.

Газ говорил без злобы и эмоций. "То, что я сказал вам, было "уберите его", и это относится к нему, к майору Волкову. Но нам не нужна лопата, чтобы "убрать его" ..."

На поверхности трассы не было недавних следов шин, а шум автомобилей доносился сзади, по шоссе E105, и был приглушен густой березовой рощей. Теперь майор, казалось, дышал быстрее: на заключительном этапе этого путешествия движения его грудной клетки были медленнее и регулярнее, и Гэз подумал, что мужчина подготовился к моменту казни - опустился на колени, закрыл глаза, сделал последний вдох и щелкнул спускаемым механизмом. Теперь он слушал, и дети впереди тоже слушали.

"Убрать его" - вот что я сказал и что имел в виду. Но не застрелить его насмерть. Мог бы сделать это на ступеньке своего жилого дома или мог бы подняться по лестнице ночью, постучать в его дверь, привести его туда и застрелить. Не нужно было увозить его так далеко за город и стрелять в него. "Убрать его" было тем, что я сказал и что я намереваюсь. Я выведу его из-под юрисдикции российского государства. Я перевезу его через границу. Возьму его, даже если мне придется нести его туда, а он брыкается, кричит и будит мертвых ".

Каждый из них отреагировал по-своему. Тимофей разинул рот. Наташа моргнула. И офицер сглотнул.

Газ заговорил, пришлось. "Когда-то я был солдатом, но никогда не был убийцей. Я лежал в канавах, в ямах и наблюдал за мужчинами, видел, как они играют со своими детьми, целуют своих девушек и выполняют свои обязанности, и видел, как они чистят свое оружие, и на них были линзы, когда у них была карта и они планировали, где заложить следующую противопехотную бомбу. Наблюдал, доложил и двинулся дальше и был где-то в другом месте, когда тяжеловесы выдвинулись на позиции, установили дальнобойное оружие и ждали, когда вступит в силу график, на который я сказал им обратить внимание. Не был частью этого ".

Он разговаривал только с мальчиком и девочкой. Газ не смотрел на офицера. Они хмурились, и каждый казался сбитым с толку, как будто определение вовлеченности - что он был готов делать, чего не был готов делать - было непонятным.

Газ сказал: "Я был свидетелем военного преступления. Я был там и наблюдал. Майор Волков был участником того, что было сделано. Он заслуживает наказания. Я просто свидетель, который предстанет перед законно созданным судом международного права. Дам свои показания и надеюсь увидеть его осужденным. Я не палач, я не играю жизнями. Возможно, это благородный принцип, которого стоит придерживаться, и, возможно, это трусливый способ избежать ответственности. Возможно. Но это то, с чем я могу жить. Я вывезу его из страны, передам под опеку законной организации ".

Наташа сказала: "Я бы сделала это, если бы ты был напуган".

Тимофей сказал: "Мы должны были быть лучше вознаграждены. Вы обманули нас".

Она сказала: "Мы пошли на большой риск ради тебя - пистолет ..."

Он перегнулся через нее. "Он сидит с адвокатом, рассказывает им о нас. Мы захвачены, заперты в дерьмовом лагере. Мертвы, и нам платят большие деньги. Живы, и это мы осуждены".

Он не спорил, у него не было ни дыхания, ни сил, и он думал, что они оба говорят правду. Они были спящими, их разбудили, и вряд ли они снова уснут. Активы, находящиеся на низком уровне пищевой цепочки. Сам он в мире Живодера был всего лишь инструментом политики. Они, для Кнакера и его команды, были неактуальны, как только задание было выполнено.

Он открыл дверь и высунул ноги наружу, пистолет в его руке: просунул руку внутрь, схватил майора за мундир и дернул. Повязка на глазах сползла еще больше, и мужчина пристально посмотрел на него и, казалось, попытался прочитать его, но потерпел неудачу, и его губы шевельнулись, но слов не сорвалось. Он прислонил майора к машине.

Тимофей спросил его: "Если ему позволят жить, какой приговор он получит?"

Газ сказал: "Пожизненное, если признают виновным".

Наташа сказала: "Тогда лучше умереть, чем жить вечно ... И мы принесены в жертву вашему принципу, который так ценен".

Газ вяло сказал: "Так оно и есть. Я не убийца и не судья, просто свидетель ".

Офицер уставился на него, закусил губу, сглотнул.

Дельта Альфа Сьерра, четырнадцатый час

Огня осталось немного, чтобы осветить деревенские дома, но иранцы завели свой транспорт и выключили фары.

Гэз наблюдал за двумя из них. Носил очки с усилителем изображения попеременно на русском и на деревенском парне, как о нем думал Газ. Больше беспокоился о мальчике - мог видеть очертания его тела на склоне, куда не доставали фары автомобиля, - чем об офицере. Козы были разбросаны; собаки пытались собрать их и вернуть девочке, но они были напуганы взрывом газа и потерпели неудачу. Они снова были рядом с ней. Если бы он попытался затащить ее в углубление в песке, где он прятался, в свой собственный скрытый наблюдательный пункт в сельской местности, был более чем справедливый шанс, что она будет сопротивляться, и собаки отреагируют. Под ними было достаточно глаз, которые могли взглянуть вверх и увидеть борющиеся неясные фигуры. Они копали вторую яму, потому что хотели скрыть все, что они сделали. Если бы на склоне холма был свидетель, они бы пришли на поиски. Он позволил ей остаться там, где она была.

Тела были сброшены в двойные ямы. Их вбрасывали быстро, в расплывчатых и искаженных линиях, они жестко приземлялись и их силой тащили к свободному месту, и работа продвигалась медленнее, потому что мужчины были голодны, не останавливались, чтобы выпить, и возбуждение от убийств рассеялось бы. Русский взял лопату из рук солдата и начал копать в дальнем конце второй ямы, чтобы углубить, расширить и удлинить ее. Его головорезы не помогли, отступили. Газ знал, что это страна массовых захоронений. Он слышал о помощи УВКБ ООН комментарий рабочего о том, что "Практически в любом месте этой страны, куда вы ударяете теннисным мячом, там, где он падает, будет братская могила". Другие говорили, что над тем местом, где разлагались тела, не росла трава, только сорняки. Идея о том, что ямы и замененная земля скроют доказательства убийства на день, месяц или год, была инфантильной, но они копали и сбрасывали. Офицер, казалось, считал предметом гордости то, что он должен копать быстрее, выбрасывать больше земли, чем любой из ополченцев. Когда он поворачивался и лучи фар падали на его лицо, Гэз мог видеть, что он работал так, как будто демоны одолевали его. Позади него его головорезы курили и болтали, а командир КСИР подбадривал своих людей криками.

Девушка не двигалась. Ее руки были обхвачены коленями, голова низко опущена. Иногда он слышал ее бормотание, в основном она молчала. Он положил ладонь на ее руку. Между ними повисла тишина, но они оба отчетливо слышали крики и отрывистые приказы снизу.

Он отправил еще одно сообщение. Сидел на корточках, не мог пошевелиться. Выйдет, когда это будет безопасно. Радиоволны этой страны были полны закодированных сигналов и скремблированных разговоров, а для трафика использовались отличные тарелки. Не стал бы давать комментарии и не предложил бы перехват.

Он наблюдал за деревенским парнем. Проблема с ним, вероятно, привыкшим ухаживать за скотом, овцами или козами, заключалась в том, что у него было бы острое зрение, необходимое для его работы. Не понадобились бы ни усилители изображения, ни фары бронетранспортеров и грузовиков... Внезапно, момент ужаса. Тело, должно быть, застонало или дернулось, и половина магазина была выпущена в яму. Возможно, там, откуда родом деревенский парень, были волки или большие кошки, а с его зрением пришел бы качественный слух. Он находился на линии периметра и был бы на месте, потому что ему доверяли и зрению, и слуху. Деревенскому парню следовало бы наблюдать за тем, что делается на футбольном поле, но к нему подошла коза. Газ не знал о козах, но знал об овцах и считал их противоположностями, легко пугающимися и желающими быть любимыми, и голова мальчика повернулась, а его глаза обшарили бы склон.

Гэз подумал, что деревенский парень видел ее. Он стоял, держа винтовку в одной руке, другую поднес ко рту и кричал внизу. Офицер перестал копать и прислушался, и командир бросил сигарету и прислушался, и машина совершила маневр, и ее фары осветили часть склона и поймали коз в их ярком свете.

Артуру Дженнингсу потребовалось не более беглого взгляда, чтобы осознать масштаб произошедших в море перемен. Потребовалось немного времени, чтобы новый приказ переместился в замок, приклад и ствол. Он был бы первым, кто столкнулся с этим, с бочкой... Картины, столь любимые его другом, все еще были на месте, но Дженнингс сомневался, что они продержатся до вечера, и украшения еще не были убраны в мусорную корзину, но фотографии генерального директора в рамках с американским президентом и другими, менее значимыми главами правительств, были убраны.

Тихий голос со скрипом в нем, словно призывал к замене масла. "Хорошо, что вы пришли, мистер Дженнингс. Насколько я понимаю, вам пришлось прервать одно из ваших небольших занятий. Надеюсь, не слишком неудобно... У моего предшественника, к сожалению, проблемы со здоровьем, в ближайшие двадцать четыре часа он ляжет под нож, не вернется, если переживет это испытание - на что мы все надеемся, - но может рассчитывать на отставку после выдающейся службы. Мир движется дальше ".

Ответа не требуется, и он не дан.

"У меня нет намерения валять дурака во время какого-либо междуцарствия. Я ожидаю, что скорее рано, чем поздно меня назовут D-G, вычеркнут "исполняющий обязанности". Начинаю так, как намереваюсь продолжить. Игры в шарады в общественном месте перестанут иметь какое-либо отношение к действиям Сервиса. Если некоторые из вас, достигшие пенсионного возраста или приближающиеся к нему, желают развлечь себя сфабрикованными историями о "старых добрых временах", конечно, вы вольны это сделать. Но не с нашей поддержкой, не с нашими ресурсами, не используя никого из обслуживающего персонала. Причудливые истории о легендарных действиях - это "вчерашний день", а Служба верит в "завтра". Понял?"

Эти действия всплыли в памяти Артура Дженнингса. Триумфальные успехи, победа, вырванная из сжатых челюстей, увольнение одиозного функционера в Москве, Пекине или Тегеране за явный провал. В некоторых случаях победителя, одержавшего победу без споров, приводили на собрание за круглым столом, и раздавалась небольшая часть того, чего было достигнуто, и раздавались овации: уверенность в том, что дух Обслуживания жив, наслаждение отменным здоровьем. Он уставился на узурпатора, уютно устроившегося за столом его друга: вероятно, поменяет чертов ковер на следующий день, возможно, даже пригласит декораторов к концу недели.

"Мы - современная организация. Я с гордостью могу сказать, что мы являемся, и я сыграл свою роль в создании этого, места превосходства. У нас работают многие из лучших специалистов, которых производит Британия. У нас есть выпускники с первоклассными дипломами, стоящие в очереди, чтобы присоединиться к нам. Мы не здание, где терпят мумбо-юмбо, колдовство. Давайте внесем ясность, мистер Дженнингс, мы не собираемся продолжать делать вид, что Российская Федерация - единственный враг на наших горизонтах: упрощенный, удобный и порочный. Ты меня слышишь?"

Нечего сказать. "ЭЙ Джей" всегда описывали как обладателя прекрасных глаз. Не суждение о его способностях видения, а его способность нацелиться на противника. Говорили, что даже маленькие загадочные китайцы из Министерства государственной безопасности моргали или отводили глаза, когда на них направляли лазер на редких встречах. Сообщалось, что это было устрашающе. На мгновение генеральный директор заколебался, возможно, посчитав, что потерял лицо, затем нажал на кнопку, и перед ним появилась страница с основными пунктами.

"Мы пережили цирк в Солсбери, и отношения между Федерацией и Великобританией были напряженными и достигли уровня базового лагеря. Я не намерен придерживаться этой повестки дня. Мы должны поговорить, найти общие сферы интересов, сотрудничать в борьбе с общими врагами. Федерация демонстрирует оправданное раздражение тем, как мы укрываем противников режима, и тем, в какой степени диссидентам и шпионам предоставляется здесь убежище. Я хочу протянуть руку помощи, ни в коем случае не ослабляя нашу бдительность, и вести разумные разговоры. Если нашей национальной безопасности не будет прямой угрозы, я не буду санкционировать враждебные действия против российской территории или интересов. Совершенно определенно, что я не буду разрешать, находясь в мое дежурство, миссии, которые преследуют мало целей, кроме продвижения сомнительных политических целей за рубежом, или предназначены только для раздражения. Вы сегодня какой-то тихий, мистер Дженнингс."

И помолчал бы, и подумал ... Слишком рано для шерри, но кофе был бы кстати.

"Я верю, что Служба, продвигаясь вперед, раз и навсегда откажется от этих детских выходок. Я полагаю, что немногие из них выдержат проверку нашими группами по оценке рисков. Ради всего святого, мы имеем дело с жизнями людей. Мы позиционируем себя как Господа Бога Всемогущего, если цепляемся за нелепые клише, такие как "невозможно приготовить омлет, не разбив яйца". Я этого не потерплю. Я не пойду ночью домой и не буду думать о том, что из-за моего бездействия какому-то негодяю грозит казнь утром в тюрьме Эвин, в какой-то адской дыре, спрятанной от посторонних глаз в Китае, и за что? Для гротескного развлечения динозавров, которые когда-то были у нас на жалованье. У меня этого не будет. Я ясно выразился? И связи моего предшественника с вашим Круглым столом немедленно отменяются. Вы оцените, что время движется вперед, поэтому мы будем открывать незаметные каналы связи с агентствами, которые мы ранее считали враждебными. Не думайте, что это признак слабости. Абсолютно нет. Это прагматизм. Есть какие-нибудь комментарии?"

Артур Дженнингс покачал головой. Он схватился за подлокотники своего инвалидного кресла и начал поворачиваться, но это было медленное движение из-за плотности ворса ковра. Было приятно отвернуться, потому что резь в глазах была искажена влажным туманом, похожим на мелкую морось. Он стоял спиной к столу.

"Прежде чем вы уйдете, пожалуйста, мистер Дженнингс. Известно ли вам о каких-либо операциях, выполняемых в это время? Существуют ли? Прямой вопрос, требующий прямого ответа."

Он думал о Кнакере, думал о Кнакере и его девушках, думал о Кнакере и его девушках и их комнатах внизу от паба, где поминки пройдут в добром сердце и приятным голосом на первом этаже. Он мог бы упомянуть пару человек, которые жили высоко в предгорьях, прилегающих к иранской границе с Турцией, и у которых был агент внутри. Мог бы вызвать в памяти лицо женщины, уродливой как грех и хитрой как хорек, у которой были на свободе ее активы в Корейской Народно-Демократической Республике. Казалось, я забыл о них. Вызвал в памяти Живодера и девушек, которые оставались рядом с ним, и маленький офисный комплекс the Yard... В течение нескольких часов узурпатор связался бы с теми подразделениями VBX, которые занимаются финансированием и организацией поездок, а также связью с норвежскими агентствами, и в документе Knacker's paper появилась бы информация о том, чего можно достичь, и как, и в кратчайшие сроки из-за неизбежной опасности утечки информации. Он никогда не получал комментариев от Knacker, но, вероятно, у одной из его девушек была бы информация об Операциях, и эта краткая сумма r &# 233; s была бы получена в Лондоне. Но ДД-г бы знать, что кодовое имя было присоединено к миссии, могли бы найти его трудно разоблачить несравненной до конца дня.

"Откуда мне знать, такому бесполезному старому пердуну, как я?"

Он направился к закрытой двери, протаранил ее своим креслом-каталкой, и она открылась. Насколько он помнил расписание, человек Живодера к настоящему времени был бы вне досягаемости, а дикари из лагеря беженцев должны были бы пробираться через пограничный забор... было бы, должно было быть. Он отмахнулся от предложений о помощи, прошел через офисный блок и направился к лифту.

Один из инженеров морской пехоты поймал ее взгляд.

Файза вернулась к работе в баре "Гамбург", и это был еще один напряженный обеденный перерыв. Они пришли той же группой и расположились за тем же столиком, а на стенах висели фотографии старых парусных лодок и предметов антикварного навигационного оборудования, и меню было тем же самым. И их ноутбук был открыт на столе.

Ей было бы легко не обслуживать их, предоставив это другой дежурной девушке, но контакт был установлен, и меню было передано ей. Этого было бы трудно избежать. Все они уставились на нее, когда она подошла к столу и выудила свой блокнот и огрызок карандаша. Они запустили ноутбук, и один из них щелкнул клавишами. Перед ней вспыхнула картина. Помнил его, не забуду его. Тогда он был в грязной и промокшей рабочей форме, с кожей, по которой стекала дождевая вода; на этом снимке - умный и уверенный в себе, в отглаженной униформе, с кепкой, небрежно сидящей на голове. Воспоминание было о человеке, находящемся за пределами самоконтроля; ноутбук показывал кого-то, кто считал себя изначально выше окружающих. И они заказали то же самое, что, как она помнила, они ели раньше, и то же пиво. Она что-то нацарапала в своем блокноте и уже собиралась отвернуться.

Один из них сказал: "Мы хотели узнать, не ты ли это".

Другой сказал: "Доставил нам хлопоты".

И еще: "Когда мы вернулись домой, то столкнулись с полицейскими из службы безопасности".

Из последнего: "Допрос... "Что за фотография была на ноутбуке русского? Какая запись на каком веб-сайте? Почему мы оказались на этом сайте?" Вопросы, вопросы, вопросы. Этот русский и этот сайт. Казалось важным ".

И еще: "Подробно о русском. Как можно больше ".

Другой: "Мы все родственники в Киркенесе, нашем родном городе, где находится верфь. Мы теряем разведывательную полицию, затем мне звонит сын двоюродного брата моей жены, он работает на веб-сайте. Меня спрашивают: "Какого хрена - извините, я приношу извинения - что за "что-то" происходит, потому что у нас есть фотография русского офицера, сделанная несколько месяцев назад на встрече на границе, а теперь шпионы ползают по нам повсюду, и это касается британцев, здесь есть связь ".

Один из них сказал: "И племянник моего дяди по браку, он рыбак. Вы знаете, что два или три дня назад в Киркенес зашло небольшое рыбацкое судно, отплывшее с британских Шетландских островов, и в Киркенесе команда через агента скупила всех камчатских крабов, которых смогла достать, и заплатила за них значительно больше обычной цены. Куда они отвезли груз? Они плыли в Мурманск, должны были пройти от Киркенеса и на восток в российские воды, затем мимо Вайда-Губы и далее мимо Зубовки, и так до Мурманска. По-видимому, возникла проблема с их собственными уловами этого краба, и лодка отправилась выполнять заказ из шикарных ресторанов. Почему это была лодка, которая проделала весь путь из Британии? Это очень сбивает с толку ..."

Она приняла заказ, без комментариев. Она разочаровала их. Вспомнила привкус моря у нее во рту и ноздрях, и свежесть ветра на ее лице, и - так остро, как будто это было в предыдущий час - каждую черточку и движение его лица. Могла видеть его таким, каким он был раньше, когда она дразнила его взглядом и никогда не говорила, и как это было, когда он цеплялся за нее, когда в деревне начались убийства, а затем она нарушила молчание и сказала, что одна из женщин - ее сестра; видела его таким, каким он был в маленьком норвежском порту, его лицо похудевшее и еще более измученный, с усталыми глазами и почти дрожащими руками. Она держала его и почувствовала его страх. Люди, которые были с ним, сказали, что она будет поддерживать его в его миссии, но все, что ему нужно было сделать, это идентифицировать себя. Убил бы он офицера? "Абсолютно нет". Помог бы он убить офицера? "Я просто делаю свою работу". Она презрительно фыркнула в его адрес, хлестнула его своим голосом и знала, что его охватил стресс. Она запугивала, отвергла его и почувствовала себя униженной, и гнев прошел.

Она задавалась вопросом, был ли он на свободе и вернулся ли обратно через границу, было ли совершено убийство; думала, что если бы работа была закончена, то женщина из консульства сказала бы ей. Она задавалась вопросом, был ли он все еще там, был ли он свободным человеком или в ловушке. Как будто она забыла офицера, помнила только Гэза. Она положила заказ на стойку, пошла убирать с другого стола.

Для Джаши это было бы актом веры.

Из своего ящика с инструментами он достал старые плоскогубцы. Он выпил кружку чая, который, как он думал, успокоит его и остановит любое пожатие руки. Он покормил собаку, но животное знало о кризисе и просто играло с едой в своей миске. На столе лежала его копилка, его военное удостоверение личности и собачий поводок: он полагал, что это будет приглашением любому, кто придет в хижину и обнаружит, что она пуста, положить деньги в карман, забрать поводок и собаку. Это был его запасной вариант. Его узкая односпальная кровать была застелена покрывалом, а его тарелки и сковородки были вымыты и лежали на доске рядом с раковиной, и ... он слышал стоны.

Фигурой из истории, которую Яша почитал больше всего, был командующий Красной Армией Георгий Жуков. Существом из дикой природы, которого он уважал больше всего, был бурый медведь, у которого одна нога уже превратилась в обрубок, а теперь в нее глубоко вонзилась скоба фехтовальщика.

Яша слышал о мужчинах, которые утверждали, что у них были отношения с медведем, и они, вероятно, лгали или унаследовали одного, освобожденного из цирка. Он оставил винтовку Драгунова с прикрепленным оптическим прицелом на полке. Он не думал, что сможет сыграть две партии и занять запасную позицию. Он пошел бы к медведю, помог бы ему, если бы его вмешательство было разрешено, но он не бросился бы назад, чтобы схватить оружие, если бы ярость существа, его боль, была обращена на него. Была старая немецкая песня, которую он выучил перед отправкой в Афганистан; насвистывать ее было почти диссидентским преступлением: Лили Марлен . Яша снял рубашку и жилет, сложил их и положил на стол. Песня успокоила его. Он пробормотал это, похлопал собаку по голове, почувствовал, как она дрожит, и вытер глаза тыльной стороной ладони. Он вышел из своей каюты с плоскогубцами в руке.

Медведь не двигался. Он держал ногу вертикально, сдерживая скулеж глубоко в горле. Яша насвистывал свою песню сквозь зубы. Он думал, что первые несколько секунд будут критическими. Он медленно, намеренно направился к медведю. Он увидел, как голова медведя наклонилась к нему. Все в психике животного говорило ему, что Яша представляет угрозу, приближаясь к нему. Он не должен показывать страха, должен прийти с улыбкой и успокаивающими звуками немецкого гимна на губах, должен показать плоскогубцы и дать Жукову понять, что у него с собой нет оружия. Он был в метре от медведя.

Можно было отчетливо разглядеть дугу скрепки. Жуков мог ударить его и сломать Яше позвонки, мог полоснуть его когтями. Он предположил, что если бы оно захотело сбить его с ног, он увидел бы только размытое движение, прежде чем его ударили. Яша не был свидетелем ран, нанесенных человеку когтями медведя, но он видел лося, который подошел слишком близко к самке с детенышем: огромные кровавые следы и разорванная толстая шкура. Он посмотрел в глаза медведя и увидел тусклость, и посмотрел на его зубы, пасть, достаточно широкая, чтобы засунуть внутрь его голову и откусить ее начисто .

Кого бы волновало, если бы медведь убил его? Кто бы помнил его после всех лет, прожитых им в тундре? Яша был рядом с медведем. Последние шаги он делал с черепашьей скоростью, не сводя глаз с медведя, и был момент, когда он почти вздрогнул, потому что животное оскалило зубы. Яша не остановился. Его жизнь была либо в считанные секунды до конца, либо... Хватит возиться. Он потянулся вперед и зафиксировал кончики плоскогубцев на дуге скобы. Он был большой, ржавый и заляпанный грязью. Еще один глубокий вдох. Он потянул, и его отбросило назад. Применил силу, но хватка не сработала. Он попробует еще раз. Медведь наблюдал за ним, и его передняя лапа оставалась выпрямленной, и Яша снова увидел его зубы... возможно, безумная мысль, но он задавался вопросом, не струсил ли он и не бросил ли работу, придет ли медведь за ним, какой бы ни была боль... Он чувствовал себя преданным. Повысив уровень своего голоса, пропев все слова на немецком, которые он знал, он снова приблизился к Жукову. Он закрепил плоскогубцы на скобе, сжал рукоятки так, что его кулак чуть не треснул, и уперся локтем в грудь медведя, чтобы получить лучшее сцепление, и потянул. Ничто не двигалось. Он запел громче, во всю глотку:

Wenn sich die spaeten Nebel drehn ,

Werd" ich bei der Lanterne steh"n

Задействовал все необходимые мышцы... почувствовал, как скоба сдвинулась, и увидел, как она появляется, а с ней и кровь.

Wie einst Lili Marlene, wir einst Lili Marlene.

Медведь наблюдал за ним, его прогорклое дыхание обдавало лицо Джаши. Он расслабил свое тело. Ему не следует торопиться. Он был рад, что то, что он сделал, не было замечено, как будто это был личный момент между ними двумя, и он не должен показывать страх. Он отошел, не в силах ослабить хватку на плоскогубцах. Шел уверенно, как будто ничего особенного не произошло.

Он вернулся через дверь каюты, и плоскогубцы выпали у него из рук, и скоба с грохотом высвободилась, и он почувствовал, как у него закружилась голова, а ноги подкосились, и он упал на пол.

Портовый катер покинул их. Рыбацкая лодка плыла одна.

Шкипер изучил свои карты и воспользовался спутниковой навигацией, и ему оставалось только надеяться, что выбранным местом действительно был участок побережья залива, который не находился под наблюдением самого высокого уровня. Они находились за штабом Северного флота в Североморске, но не дотягивали до гарнизонного города подводников Видяево. Это был простой план. Все лучшие планы были. Он считал, что сложные процедуры, как правило, неудовлетворительны и склонны к сбоям. Это был последний бросок. Они ждали и осмеливались надеяться, что увидят его у внешних ворот, мелькающего в тени, а затем будут болтать с охраной, пока незнакомец придет со своими поддельными документами, и его пропустят. Среди них была пустота, а бутылка скотча стояла на столе внизу. Это было то, что они называли отступлением.

Они выпускали черный дым из трубы и, казалось, замедлились, а затем отклонились от прямой, как будто их рулевое управление было затронуто вместе с сообщением о неисправности двигателя. Дневной свет, но другого пути нет. Там был навигационный маркерный буй, прикрепленный к тяжелому грузу с помощью веревки, достаточно длинной, чтобы выдержать прилив, а в паре метров под буем находился пакет, завернутый в промасленный брезент. Внутри, спущенная и туго свернутая, была шлюпка. Когда они были настолько близко к скалам и береговой линии, насколько осмелился шкипер, и рядом с устаревшей железной рамой навигационного фонаря, груз, буй и пакет были выброшены за борт. Затем, как будто инженер совершил чудо, темный дым рассеялся, проблема с рулевым управлением, казалось, была решена, и курс в открытое море был возобновлен.

Газ сказал: "Чтобы не допустить ошибки, ты должен знать, что я намереваюсь. Я доставлю вас к границе, перевезу через нее или под ней, и на другой стороне вы будете законно взяты под стражу. Все ваши права будут соблюдены. Ты будешь вести, а я буду на шаг позади тебя. Если ты попытаешься вырваться, я прострелю тебе ногу. Как вы знаете, майор, это дикая и враждебная территория. Ты станешь калекой, неспособным двигаться иначе, чем на животе, и ты можешь кричать, но тебя не услышат. Ты умрешь в одиночестве и в сильной боли. Это то, что я намереваюсь, если ты будешь играть со мной в игры. Теперь мы начинаем идти ".

Он не сделал ни сердечного прощания с Наташей, ни неискреннего. Не признал, что она наколдовала из ночи для него полицейский табельный пистолет, ни что она ударила офицера, когда это имело значение. Он также не обнял Тимофея и не пожал ему руку. Возможно, потому, что они были детьми с улицы, и ничто в его жизни не походило на их, а возможно, потому, что их чувство свободы выбивало его из колеи. Он наклонился, повернувшись к ним спиной, и развязал узлы, стягивающие пластиковый пакет вокруг лодыжек офицера, затем протянул руку и стянул пакет с завязанными глазами... Он предположил, что это был первый большой шаг, начало трудных ярдов, которые, с Божьей помощью, приведут его обратно в Вестрей. Он подтолкнул своего пленника, как будто тот был ломовой лошадью, нуждающейся в поощрении, и они отправились по звериной тропе шириной в ярд. Он держал оружие наготове, не питая иллюзий по поводу уступчивости офицера.

Это было то, что его собственные инструкторы сказали бы парням и девушкам на уроках побега и уклонения. Наилучший шанс оправдаться был в самом начале, и это не сработало для офицера, но они также подчеркнули, что в любое время, когда появляется возможность, ею следует воспользоваться. Альтернативой был комбинезон, если бы он был у ИГИЛ, или сирийская пыточная темница, если бы это было правительство. Солнце стояло высоко, почти жарко, и на них облепляли мухи, и заключенный не мог отвести их от своего лица и яростно тряс головой. Может потребоваться четыре или пять часов , чтобы добраться до ограждения. Газ думал, что это начало конца... Что было лучше - умереть, быстро и чисто, или сидеть на корточках в камере и видеть небо сквозь покрытое волдырями стекло и решетки, без возможности попробовать воздух за высокой стеной?

Они стартовали по твердой земле и поднимались. Он услышал сирену. Он приставил пистолет к шее офицера, повернул его голову и увидел синий свет сквозь деревья, быстро мчащийся по шоссе E105. Заключенный не сбавил скорость, и сирена пронеслась мимо них.

Глава 15

Он пытался подобраться - без руководства детей - к озеру, которое он обогнул, а затем к забору, через который он прошел. Они делали хороший прогресс, и заключенный не сопротивлялся ему.

У пистолета эффективная дальность стрельбы составляла десять шагов. Газ был бы оценен, на стрельбище с Glock, выше среднего, но это было два года назад. Чтобы добиться хорошего выстрела, стопор с десяти шагов в хаосе, когда человек срывается с места и пытается убежать, с кустами, которые отклоняют пулю и скрывают цель, заслужил бы похвалу инструкторов. Человек со связанными за спиной запястьями все еще был способен пригибаться и плестись.

Ему не давали никаких оснований для применения силы против него. Все видели распространенную в Интернете версию повешения Саддама, с парнями в тени, выкрикивающими оскорбления в адрес диктатора, когда он стоял прямо, устойчиво, на капкане. Все молодые парни из отряда заявили, что это "вышло из-под гребаного контроля", независимо от масштабов преступлений этого человека. Он не оскорблял офицера и не применял насилие, просто подталкивал его вперед по звериным тропам. И солнце палило сквозь пелену облаков, и Газ давал краткие указания каждый раз, когда считал, что им следует свернуть вправо или влево.

Когда он произнес необходимые несколько слов, он не использовал непристойности и не называл его по имени, это был майор Волков. Другие осудили бы майора, но он пошел бы до конца любой дороги, чтобы предстать перед судом.

Будучи не в состоянии защититься от хлыста из низких веток и стеблей ежевики, майор был избит по всему телу, а шипы цеплялись за его одежду. Им было бы легче двигаться быстрее, если бы мешок, связывающий его запястья, был снят, и он мог бы использовать свою руку, чтобы защитить свою кожу. На его щеках была кровь от маленьких порезов. Каждый раз, когда Гэз видел мазки, он смотрел на линию шрама, которая тянулась от уха и почти до уголка рта, и вспоминал. Он бы выстрелил, если бы мужчина попытался пристегнуть его ремнем, бороться с ним или убежал. Застрелил бы его; но впоследствии расценил бы это как неудачу. Беспорядочные мысли проносились в его голове, и каждые две-три минуты ему нужно было выбросить их из головы и сосредоточиться на направлении, в котором они двигались, и на подъеме, который привел их на плато тундры. Почти открытая местность, только редкие низкие деревья.

Газ знал, что самодовольство - убийца. Все шло слишком хорошо, и нарастало беспокойство. Последовали долгие паузы: он не мог прочитать главную. Был ли он близок к тому, чтобы захлопнуть ловушку? Мог ли он притвориться, что спотыкается и крутится, как при падении, затем повернуться и использовать голову - вес лба был таким же разрушительным, как сучок дерева или округлый камень, - чтобы врезаться Газу в лицо, сломать ему нос? Внезапное движение. Гэз потянулся, крепко прижал дуло пистолета к шее мужчины и, увидев оставленную им вмятину, повернул мушку так, что зацепилась кожа и потекла кровь . Но он ничего не сказал. Вспомнил пятнадцатый час, потому что это был тот, который сломил Газа, изменил его жизнь. Пятнадцатый час был причиной, по которой он был там, брел через тундру, приводя домой пленного.

Дельта Альфа Сьерра, пятнадцатый час

Гэз наблюдал за деревенским парнем.

Он кричал и жестикулировал, привлекая внимание. Откликнулся один из водителей. БТР развернули, установили прожектор. Первым был пойман деревенский парень, прикрывавший глаза рукой. Другой рукой он указал на холм. Свет отбрасывал его тень на склон, четкую всю дорогу, пока она не уперлась в колени девушки, в ярде от положения Гэза в его выскобленной шкуре. Фонарь поднялся на холм - военного класса, предназначенный для поиска пехоты на расстоянии до 400 метров. Как ни странно, русский офицер был единственным, кто остался работать в ямах, переставляя новые трупы с бортиком выше пояса. Его головорезы стояли у него за спиной. Командир оставил его там и зашагал вперед, желая знать, почему ополченец оказался на склоне и кричит, вызывая войска.

Прожектор закачался, выровнялся, сбился с курса, затем нашел ее. Крик триумфа снизу. И это нашло собак, и они съежились.

Командир мог крикнуть солдатам, чтобы они возвращались за линию периметра, мог послать своих сержантов карабкаться вверх по склону и прикладами своих винтовок отослать ополченца назад... Или, возможно, подумал, что так долго после того, как все началось, и так поздно вечером, было бы лучше позволить бизнесу идти своим чередом. Он увидел бы то, что увидел милиционер: женщина в мокрой одежде, прилипшей к телу, пряди волос выбились из-под примятого шарфа на голове, длинная юбка скрывала ноги. Деревенский парень продвигался вверх по склону, банда ополченцев наступала за ним. Некоторые хотели бы добраться до нее, потому что она, вероятно, была единственным выжившим свидетелем ... некоторые потому, что их не было в составе группы, которая увела деревенских женщин подальше от глаз, в овраг и высохшее русло реки. Те, кто нес службу на линии периметра, не наслаждались тем, что было у других ... и свет остановился на ней.

У Гэза не было шанса спросить совета ... ни офицера для опроса, ни старшего на передовой оперативной базе, ни сержанта, который "был везде, делал все", чтобы оспорить решение. Его ноги были скованы, а дыхание стало прерывистым. Он мог сбросить деревенского парня, но еще двадцать человек подошли к нему сзади, и там, где был установлен фонарь, был также тяжелый пулемет. Среди ополченцев были бы быстроногие дети, уставшие, голодные и замерзшие, но оживленные этим цирковым круговоротом возбуждения. Гэз одеревенел, в животе у него ныло от недостатка пищи, а во рту пересохло.

Он собирался заговорить ... собирался произнести какую-нибудь чертовски великую речь о герое. Пустая трата времени, напрасная трата сил, чушь о том, чтобы "сдаться в бою". Не говорил, не должен был.

Она была на ногах, стряхивая его руку, медленным и обдуманным движением. Свет был полностью направлен на нее, и собаки спрятались за ее юбкой.

Перед ней, словно стая, заметившая добычу, сначала возникла пауза, а затем деревенский парень потянул за ремень своих брюк, и Гэз увидела, как на его лице заиграла ухмылка, и он был первым, кто доберется до нее.

Она подобрала юбку и побежала вниз по склону, зная это лучше, чем свои руки, и выбрала узкую тропу, проложенную ее козами за многие годы. Ее собаки скакали с ней галопом.

Никогда не разговаривал с ней, только зрительный контакт, и так продолжалось долгие дни с тех пор, как он впервые приехал в деревню. Он проработал список дежурств с людьми, которые выполняли задания, убедился, что всегда ходит в деревню, чтобы заменить батарейки в фотоаппарате и собрать пленку. Он видел, как она бежала, и он видел, как стая следовала за ней.

Школьный учитель английского был без ума от Диккенса: То, что я делаю, гораздо, гораздо лучше, чем я когда-либо делал; то, куда я хожу отдыхать, намного, намного лучше, чем у меня было... Мне понравились эти слова, когда учитель декламировал их: теперь я понял их.

Свет прожектора не отрывался от нее, пока она бежала. Он не знал ее имени, знал только, что однажды в ее глазах вспыхнуло счастье, и она была крестьянской девушкой из отдаленной деревни, которая связалась с иностранным солдатом и считала своим долгом защищать его. Он побледнел от глубины ее преданности и увидел, как она пала. Возможно, ее юбка зацепилась за лодыжки и сбила ее с ног, возможно, камня на дорожке было достаточно, чтобы отбросить ее вперед. Она упала, и он увидел, что собаки подбежали к ней. Увидела, что у деревенского парня брюки уже развевались на коленях, и увидела, как другие хватаются за пуговицы и ремни, и потеряла ее из виду из-за давки вокруг нее, и услышала собачий лай. Он был солдатом, считался сильным, а он рыдал, как ребенок. Он увидел, как деревенский парень возвращается через давку, задирая брюки и нащупывая ремень, а другие проталкиваются ближе и образуют неопрятную очередь... Он плакал до тех пор, пока не осталось слез.

Офицер наблюдал из траншеи, его головорезы стояли у него за спиной. Вытащенный пистолет, возможно, еще одно движение в яме, и прозвучал еще один выстрел ... И он вернулся к своим раскопкам, и последние тела были сброшены, и он разгреб землю, и остался один. И наступила темнота, когда прожектор у люка бронетранспортера был выключен.

"Кто ты?"

"Имеет ли это значение?"

"Какой у тебя статус?"

"Мой собственный статус, майор Волков, статус свидетеля".

"Какое имя?"

"Я не обязан называть тебе имя".

"Я хочу обратиться к вам. Как мне тебя называть?"

"Когда я был свидетелем, я был капралом. Ты можешь называть меня так - капрал."

"Но с вами, конечно, есть офицер?"

"Я не отвечаю ни на какие вопросы по заданию, майор".

"Ты был там?"

"Я сказал вам, что я был свидетелем".

"Это свидетель спутниковой передачи? Или был ли беспилотник в воздухе даже в такую погоду? Возможно, тебе снится то, что, как ты думаешь, ты видел ".

"На склоне холма к юго-западу от деревни. У меня было убежище на краю холма. Был там с того момента, как ты добрался до деревни. Я видел убийства, разрушение домов, я видел ..."

"Ты был солдатом-разведчиком? Солдат-разведчик британской армии? Ты был у козлов?"

"Клянусь козами и девушкой".

"Мы считали их грозными войсками, британское разведывательное подразделение. Почему мы были противниками? У нас была одна и та же работа - убивать террористов. Почему?"

"Выше моего уровня, майор, эти решения".

"У тебя был роман с девушкой?"

"Меня не было".

"Просто деревенская девушка, кем она была".

"Как ты и сказал, просто деревенская девушка".

"Всего лишь девушка. То, что произошло, - это то, что делают солдаты ".

"Тебе не нужно мне говорить. Расскажите судье. Если это ваша защита от военного преступления, что она была "просто деревенской девушкой", то вы должны так и сказать. И там было много "просто деревенских матерей", "просто деревенских стариков" и "просто деревенских детей". Скажи это судье ".

"К настоящему времени они будут искать нас. Будут задействованы большие силы. Кордон..."

"Я не слышу вертолетов, майор".

"А я нет, капрал".

На протяжении дней, ночей, недель и месяцев это бурлило в нем. Некому рассказать. Только одиночество в его собственной компании, чтобы слышать его шепот, чтобы стены и дверные проемы не выдали его. Здесь у него был только тюремщик, чтобы поделиться своими мыслями. Его голова закружилась при мысли об этом человеке, на шаг отставшем от него и держащем пистолет, воспитанном и вежливом, без гнева, но с решимостью. Он подумал об иранцах, которым не повезло быть схваченными, взятыми живыми, и подумал о длинных коридорах на Лубянке и мужчинах и женщинах , которые там правили, и о том, как обращались с заключенными, некоторых из них он отправил туда: бесчеловечно, сломленно.

"Могу я кое-что сказать, правду, капрал?"

"Ты не торгуешься со мной. На столе переговоров ничего нет ".

"Мне стыдно, капрал. Я живу с этим, и это более стойко, чем малярийный микроб. Для этого я могу принять лекарство, которое может сработать. К стыду своему, я не могу найти противоядие. Это чувство вины... Я оправдываюсь тем, что это просто война, что война порождает преступления. Тогда я сказала "просто деревенская девушка". Я живу с этим, капрал, с чувством вины и стыда."

"Мы продолжаем идти, майор. Если ты попытаешься обмануть меня, я пристрелю тебя. Не пытайся обмануть меня ".

"Больше никто. Я никому больше не рассказывал ".

Он не знал, поверили ли ему. Он также не знал, было ли приятно поговорить с этим младшим, было ли снято бремя.

Тимофей был впереди, Наташа на шаг позади.

Они никогда не расходились во мнениях по тактике. Офицер мог быть взят под стражу, или он мог вырваться на свободу и сбежать; в любом случае он был бы во главе очереди, чтобы донести на них. Расчет заключался в том, что в случае смерти офицера было бы предложено больше денег.

Тимофей сказал: "Он останется жив, и ФСБ будет у нас дома. Как ты здесь управляешься, куда ты идешь? Бежать некуда... Представьте, что у нас есть деньги, и мы пересекаем границу, а деньги бесполезны, не имеют никакой ценности. Мы должны это сделать ".

Наташа сказала: "Нет будущего, нет надежды, если он не осудит нас. Я сделаю это ".

"Мы оба делаем это".

Словно скрепление, словно слияние крови, оба прекратили преследование и присели на корточки, пальцами продираясь сквозь лишайник на тропе, скребя и выкапывая камни, чтобы вытащить их из грязи. Это были тяжелые камни, затвердевшие от извержений тысячелетий назад. Не такое хорошее оружие, каким был бы пистолет, но лучшее из доступных. Идти по следу было нетрудно, потому что отпечатки ног, сломанные ветки и примятые сорняки служили указателями. Она бы сказала, что у него была более сильная воля к выживанию. Он бы сказал, что у нее лучше развито чутье избегать опасности. Наташа подумала, что он хотел бы нанести первый удар по голове офицера. Тимофей сказал бы, что она потребовала бы нанести удар первой.

Временами им удавалось перепрыгивать с камня на камень, миновать участки болота, где вода стояла до конца лета; в другие моменты они тонули в ямах, и ему приходилось ложиться ничком, зарываться в темную грязь и вытаскивать ее туфлю. Не сказал бы так и не показал бы этого, но девушка была для него важнее, чем бегство через границу, побег к жизни за пределами России... он потеряет ее, если они уйдут. Он выглядел бы неуклюжим, и она танцевала бы для нового музыкального проигрывателя, и они были бы потерянными и беспомощными и постоянно убегали, и она отдалялась бы от него. Оба были городскими ребятами, знали Мурманск и могли торговать в любом из его районов, и у них там были своего рода друзья, которые тусовались с ними, умеренно выпивали и продавали наркотики и алкоголь на местных площадках. Они бы не пошли. Чтобы остаться, им пришлось уничтожить шанс, что майор назовет их, определит, где они живут.

Он увидел их первым, а она увидела их мгновением позже. Они опустились на колени. Пара была менее чем в 100 метрах впереди и двигалась медленно. Русский споткнулся, и Тимофею и Наташе было ясно, что молодой человек поднял его. Не пинок, а протягивание руки помощи. Они крались вперед, и у него был свой камень за спиной, а она засунула свой под куртку. Ему было двадцать два года, а ей двадцать... и он подумал, что если бы он не вел ее, она ускользнула бы от него и ушла к более ярким огням. Она считала его надежным, но в то же время начинающим быть предсказуемым. Оба сказали бы, что по причинам, известным только им, им нужен был этот момент насилия и власти. Они бросились бежать.

Они были на участке более сухой земли, и они могли ехать быстро, и разрыв сократился.

Наташа пыталась проскочить мимо Тимофея, чтобы первой нанести удар. На лице незнакомца отразился шок, а его пленник съежился. Она высоко держала свой камень и держалась подальше от Тимофея, понимая, что инерция важна в любой атаке: могла находиться посреди тундры, невидимая, или в темном углу у памятника Кирову, или среди деревьев за боевой рубкой "Курска". Казалось, она была в ярости, и ее рука была поднята, камень был больше ее кулака.

Газ отреагировал так, как его учили.

Нанесите ответный удар и не отступайте. Нет других вариантов, нет места, куда он мог бы убежать. Его пленник был на земле: не мог сбежать. Пистолет был в его "неправильной" руке, и потребовалось бы время, чтобы повернуться и прицелиться. Он использовал свою свободную руку как щит и отразил ее удар. Она отшатнулась. Тимофей пришел за ней. Газ схватил его за запястье и оттолкнул мальчика назад, ноги Тимофея запутались, и он упал навзничь. Она снова набросилась на него. Газ был выходцем из культуры, где борьба с женщинами была унижением, он не ожидал, что будет использовать все свои приемы защиты: ребро ладони поперек горла, пальцы вытянутый и тянущийся к глазам, резкий рывок коленом вверх и в нижнюю часть живота, хватающий за мочку уха и выкручивающий ее ... удар пистолетом по лицу в крайнем случае - или, по большому счету, целящийся в нее. Она колотила по нему и извивалась, как угорь. Он не был ее целью, поэтому она боролась, царапалась, пыталась добраться до офицера. Он принимал удары, синяки и кровь, но не позволил бы ей причинить вред его пленнице. Он сражался одной рукой. Другой держал пистолет.

Тимофей поднялся на ноги и, пошатываясь, направился к ним, а она заметила пистолет и потянулась за ним. Крепко прижатая к его телу, извивающаяся, ее трудно удержать, если только он не схватит в кулак прядь светлых волос и не дернет их назад, но она могла пережить боль. Впитывала это всю свою жизнь, испытала бледность полярных ночей, жизни в многоэтажках и тюремных камерах. Его заставили встать на колени и накрыли пленника, который был беспомощен, его руки были связаны за спиной. Он предположил, смутно, когда на него посыпались удары, ее - с чувством, а его - с меньшим энтузиазмом, что он отдал бы свою жизнь, чтобы защитить русского майора, и ему потребовалось бы всего лишь выпустить из рук пистолет Макарова или один удар камнем в его или ее руке... если он был контужен, потерял сознание, тогда заключенный был мертв.

Он вспомнил аргументы. Больше денег в качестве награды за них, если майор Лаврентий Волков был мертв, потому что это было целью миссии, которая послала его разведать место убийства. Больше шансов, что они вернутся к анонимности в торговле наркотиками, если жизнь человека, который мог бы их опознать, была прервана. Газ не мог придраться к аргументам, но отверг их. Один удар, и он не справился со своей ответственностью, с таким же успехом мог бы остаться на острове, продолжить свою маленькую цепочку работ, оставить место в своем доме для черной собаки.

Он ударил ее. Она взвизгнула и упала на спину. Не причинив ей боли, он никогда бы не выбрался из тундры, не добрался до границы, не пересек безопасную норвежскую территорию, и все это так мучительно близко. Он ударил ботинком по ноге Тимофея и согнул его пополам. Гэз не знал, что произошло в следующие две-три секунды. Возможно, когда ее пальцы нащупывали пистолет, один из них нащупал рычаг предохранителя и сдвинул его. Возможно, когда он ударил ее или пнул мальчика, его хватка изменилась, и палец проник внутрь щитка. Он пошатнулся, заставил себя подняться, а заключенный лежал неподвижно, едва дыша, лицом вниз. В ее глазах была ненависть, и часть ее лица покраснела от его удара. Она оглянулась и поймала взгляд своего мальчика, и его бы унизило, что она вела, а не он, что она бросала ему вызов, и Газ знал, что в следующий раз, когда они придут за ним, это будет ... .

Они не наносили ранящих ударов ни на полигоне, когда SRR практиковался в боевой стрельбе, ни в полевых условиях. Карточка, которую они иногда носили, говорила об оправдании применения смертоносной силы в убеждении, что их жизни или жизни других людей, находящихся под их защитой, теперь в опасности. Они не наносили ранящих ударов, потому что тогда противник мог бы выдернуть чеку из гранаты, взорвать самодельное взрывное устройство или иметь достаточно сил, чтобы пустить в ход нож. Тренировка была для смертельных выстрелов, тех, которые обрывали жизнь. Первые две пули попали бы в середину груди или в центр лба - либо туда, где ее тонкая куртка была разорвана , а пуговицы на блузке оторвались в борьбе, либо выше горящих глаз. Он споткнулся, когда готовился, а заключенный пытался повернуться, и ноги офицера застряли в ногах Газа.

Прозвучал только один выстрел. Грохот выстрела в ушах и момент потери слуха, и запах выпущенной пули, и вспышка выброшенного патрона.

Тимофей бросил свой камень, отступил назад, поднял руки. Наташа замерла. Это не капитуляция, но она склонила голову и опустилась на колени. Заключенный был воткнут складным ножом в позу эмбриона. Его слух воспел звук разряда, но тишина и пустота вернулись в тундру. Газ поднял офицера на ноги.

Газ сказал: "Я понимаю, Наташа и Тимофей, что вы считаете, что вам заплатили бы больше, если бы этот человек был мертв, потому что это было целью миссии. Я понимаю, что мой заключенный видел ваши лица и может вас опознать, и я не знаю, как защитить вас от этого риска. Я понимаю серьезность риска, на который вы пошли, но майор Волков находится у меня под стражей. Я должен гарантировать его благополучие. Я не могу накормить его, потому что у меня нет еды, и я не могу дать ему воды, потому что у меня ее нет. Но я могу защитить его, и буду. Я сойду в могилу, чтобы защищать его, чтобы он мог быть доставлен в суд и предстать перед судьей. Так оно и есть, и ваши надежды на оплату и ваши опасения по поводу идентификации второстепенны. Вот где мы находимся ".

Гэз шел во весь рост, заключенный на шаг впереди, и стиснул зубы; пот заливал ему глаза, и он чувствовал боль в том месте, куда она ударила его камнем, и где впились ее зубы.

Он слышал, как они идут следом. Он не оглядывался на них и крепко сжимал пистолет в кулаке, готовый выстрелить еще одним патроном, но с поднятым предохранителем. Наступил своего рода покой, и звук выстрела казался давно прошедшим, как будто забытым.

Он снял с плеча автомат Драгунова, проверил магазин, зарядил винтовку.

Яша спал. Измученный, он лежал поперек крыльца своей каюты, прислонившись головой к нижней части дверного косяка. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он перестал дрожать в руках, выбросил из головы размер зубов и силу когтей. И это был не только Яша, который рухнул под тяжестью стресса, но и медведь. Жуков лежал на спине, его культя все еще была поднята, он еще не засунул ее в рот зверю, чтобы прочистить рану. И человек, и зверь разбиты вдребезги.

Он надел жилет и рубашку и повесил винтовку на плечо. Это было бы одинаково для них обоих. Сначала сон, затем медленное пробуждение, затем неверие в то, что это произошло, затем звук одиночного выстрела. Рядом с дверью лежали обломки того опыта. Брызги крови, ржавая скоба и плоскогубцы. Он перешагнул через них. Собака не последовала за ним. И у Яши, и у Жукова было укоренившееся подозрение в вторжении на их территорию. Самым главным в его сознании было воспоминание о том, как двое городских ребят прыгали среди камней и болот с военным, изо всех сил старающимся не отставать от них.

Солнце светило ему в лицо, Яша искал Жукова. Возможно, он видел задние лапы медведя между низкими деревьями. Но они все еще были покрыты листьями, и это мог быть затылок медведя. Он отправился в путь. Он мог быстро передвигаться по этой местности, и медведь, скорее всего, последовал бы за ним. Он направился к месту, где, как ему показалось, он слышал выстрел из пистолета.

Алиса добралась до гонорара.

"Как он?"

Они стояли вместе на береговой линии, могли видеть за ремонтной верфью и причалами для круизных катеров залив, почти до открытого Баренцева моря.

Элис ответила: "Просто тихо, как когда все складывается против него. Сосредоточенный".

"И что сказал?"

"Не думаю, что он действительно что-то сказал".

"Конец эпохи".

"Конец всего гребаного, каким мы его знаем... То, что пришло к нам, было довольно специфичным. Тот руководитель оперативной группы не стал мелочиться. Возвращаюсь домой, и как можно скорее. Кажется, произошел государственный переворот, и что Генеральный прокурор отправился навстречу ножу хирурга, а DD-G прибрал к рукам власть. Вся эта пантомима, Круглый стол, это отправлено в мусорное ведро. И Бесподобный предназначен для фей, Сервис больше не пойдет по этому пути. Доминик рассказал мне все это, больше, чем следовало, вместе с частью "направляясь домой".

"Хочет запустить руку тебе в трусики".

"Это отвратительно", - надулась Элис. "Вероятно, это правда..."

Они, Фи и Элис, настаивали на осмотрительности. Их отношения не были открытым секретом. Если бы это было так, они, вероятно, получили бы предложения присоединиться к отколовшимся группам, стремящимся продвигать дело своей сексуальности: и ни к черту кого бы то ни было. Но в Киркенесе их не наблюдали, и Элис просунула руку в сгиб руки Фи, ухватилась за этот мускулистый локоть. Пара расслабленных влюбленных... не пара девушек, которые слышали, что цель их профессиональной жизни распадается, что их босс не соответствует требованиям.

"... Доминик говорит, что лучшее, на что может надеяться Живодер, - это место в финансах и ресурсах. Больше никаких полевых работ. У него нет шансов быть там, где он сейчас, на границе, смотреть в туман и дымку и ждать."

Сообщение дошло до нас. Элис забрала его. Она отправилась на поиски Живодера на границу, наблюдая за забором в сопровождении их норвежского гида. Передал это дальше... Был встречен с бесстрастным лицом, чем-то вроде пожатия плечами: без непристойностей, без опущения плеч, едва заметным подергиванием уголков рта... Это было время расплаты для Knacker, защитный зонтик D-G, под которым он процветал, теперь ушел.

"Мы жертвы, крошка, пойдем с ним ва-банк".

"Я буду чертовски скучать по этому, действительно буду".

Фи достала сигареты, и Элис их прикурила. Они оставались на месте и ждали прибытия маленькой рыбацкой лодки, а офис начальника порта сообщил Фи, что она находится вне основных судоходных каналов и на северной оконечности бухты, и они увидят ее в течение часа. Никаких указаний на то, был ли их человек на борту. Таково было их бдение. Элис выбросила сигарету, и она зарылась в свежие водоросли, выброшенные последним приливом.

Элис сказала: "Мы проводим бдение, и он тоже. Он останется там, пока мы не узнаем, где наш человек, и было ли это победой или поражением. Он будет работать, пока ему не отрежут ноги по колено... Скажу вам кое-что - все те парни и девушки, которых он завербовал, затем подвергал опасности, эксплуатировал и использовал, никогда не позволял им выкручиваться, пока они еще функционировали, они никогда не жаловались. Странности. Почему бы и нет? Они заставили бы... Если бы они не были мертвы, они могли бы выстроиться в очередь прямо через Воксхолл-бридж и промаршировать на VBX, а затем отшлепать его. Не сделал. Никогда не ворчала на него, казалась почти благодарной ему. Забавный старый мир".

Они смотрели на море, сосредоточившись на мысу, вокруг которого должен был появиться траулер, и крепко обнимали друг друга.

Микки сказал: "Это пистолетный выстрел".

Борис сказал: "Это было бы девять миллс, пистолет Макарова".

"Один был украден, "Макаров"".

"Украдено у полицейского, снято с праздного ублюдка".

"И получать удовольствие?"

"Велика вероятность, что это то, что от копа. Где был сделан выстрел?"

"К границе, куда же еще?"

Тихо разговаривая и с минимумом шума, они позвонили в казарму в Титовке, и дежурному офицеру было сообщено об их присутствии в рядах ФСБ, а также о том, что, по данным разведки, позже в тот же день будет предпринята попытка проломить забор, отделяющий их Федерацию от страны НАТО Норвегии. Не конкретно, но подчеркнуто, что FSB не ожидала, что их предупреждения будут проигнорированы. Карта была вытащена и широко развернута. Борис сказал, откуда, по его мнению, был произведен выстрел. Микки встал во весь рост и понюхал воздух. Они оба определили бы, откуда донесся звук, могли бы учесть силу и направление ветра, оценить, как далеко от дороги был произведен выстрел из пистолета. Они припарковались в стороне от дороги.

Микки сказал: "У нас два взвода на том участке заграждения. Линия, по которой мы движемся, даст нам двухкилометровую зону вероятности, где они хотели бы пересечь. Два взвода и транспортные средства на патрульной трассе ".

Они продвигались вперед в хорошем темпе и черпали огневую мощь из арсенала.

Микки сказал: "Пока это понятно, мы не пройдем через эту дерьмовую территорию в интересах этого ублюдка. Не для него... Возможно, тот выстрел отправил его дальше, и никто из тех, кого я знаю, не удостоил его вниманием ".

"Его мать может плакать, но недолго. И ничего от его отца. Мы здесь, на этом гребаном клочке земли, чтобы что-то сделать для репутации бригадира. У нас был контракт присматривать за ним ".

"У меня был контракт, и я был зол".

"Напился и уснул, и по контракту нам хорошо заплатили".

"Спали, когда его подняли".

"Что это?"

"Это не то, о чем можно кричать с крыш".

Два раската смеха, но оба мрачные и лишенные юмора. Они двигались быстро, и их ноги ступали по неровной земле, как и десятилетия назад, когда они тренировались для отправки в Афганистан. Усталость проявилась бы позже... Ничего общего со спасением молодого майора ФСБ и ничего общего с возможным вторжением команды из враждебного государства. Только из-за преданности, которую испытывал к бригадиру.

Газ осознал перемену. Дети были позади них, на расстоянии, но не отставали. Никто не произнес ни слова. Газ не говорил со своим заключенным ни о тяжести ответственности, ни о том, что он видел со своей позиции в тот день более двух лет назад, не выдвигал никаких обвинений. Майор осудил себя, заявил о своей вине и позоре, но больше ничего об этом не сказал. Не жаловался на нехватку еды или воды, не пытался высвободить руки и не говорил о нападении детей. Газ рассчитывал, что скоро они отделятся и, возможно, крикнут "прощай", а может, и нет, но отправятся обратно, захотят быть в своих торговых зонах, когда в их город придет необычный полумрак арктического лета.

Скоро они будут, если его навигация подтвердится, у озера и смогут там отдохнуть, а он будет настороже, с пистолетом наготове и подумает, как они преодолеют последний отрезок пути к забору, возможно, в полутора часах езды отсюда. Его концентрация рассеялась. Знал это и не мог остановить.

Часть его разума потекла в направлении того, что последует за его переходом - после того, как он заберется высоко, и к черту колючую проволоку на вершине, и не заботясь о сигнализациях, которые будут визжать в каком-нибудь центре управления. Где был бы Живодер? Как бы это было воспринято, вернуть заключенного? Человек перед ним держался своего мнения, не спрашивал, куда они направились, как они пересекут границу. Хотел бы труп и возможность донести до разрушенного сообщества весть о том, что виновным была нанесена своего рода месть. Я не смог добраться до иранцев, их командир и ополченцы были вне досягаемости, но русский офицер был более ценной добычей. Только они не захотели этого: вместо этого они должны обходиться человеком - обычным и кажущимся безобидным, соблюдающим инструкции судебных охранников, стоящих перед адвокатами в мантиях. Хотел бы тело, но не собирался его иметь. Думал также, обращаясь к другой части своего разума, об опасности отсутствия концентрации и его неспособности создать полное ощущение опасности. Знал людей, которые были в Афганистане и которые совершали дальнее патрулирование или занимались обезвреживанием самодельных взрывных устройств, и которые были либо беспечны, либо слишком устали, чтобы замечать, что происходит вокруг них, и погибли - как будто дьяволы преследовали их и высматривали слабость. И, переключившись назад в его сознании, люди на другой стороне - Живодер и его девушки - должны были бы довольствоваться тем, что им было дано.

Большая птица кружила высоко над ними, и иногда он слышал, как разговаривают дети, и не знал, почему они следуют за ним. Он прислушивался к сиренам и вертолету, но не услышал ни того, ни другого. Иногда Гэз слышал хрипящие звуки и думал, что это дети, а иногда хрустела ветка, и он думал, что это ноги детей. И он попытался увеличить скорость, но слишком устал, а земля была слишком неровной, и им удалось лишь с трудом продвигаться по старым звериным тропам.

Глава 16

Теперь достаточно близко к озеру, чтобы видеть отражения, отражающиеся от него, и серебряную рябь.

Это была самая большая, лучшая точка отсчета с тех пор, как он начал вести заключенного по пустынному ландшафту. Чувствовал почти гордость - не за миссию, не за ее успех, а за простоту навигации ... не думал, что многие смогли бы ее обнаружить. Приближение к озеру изменило то, что было более серьезным - границу. Но, что все еще удивительно, не было ни вертолетов, ни дронов, ни лающих собак. Дети последовали за ними, и он не знал почему, были просто отдаленным хвостом... В воде прыгали рыбы, оставляя увеличивающиеся круги. Он остановился и жестом предложил заключенному сесть на камень, но получил отказ. Заключенный указал на свои ширинки. Гэзу досталась роль тюремщика, к которой он относился серьезно. Половина людей, которых он знал в армии, может быть, даже Арни и Сэм, с которыми он работал последними, и, может быть, даже "Бомбардировщик" Харрис, который пилотировал "Чинук", когда их доставили в деревню, сказали бы ему пойти "наложить в штаны". Не Газ. Он повозился с ширинками офицера, проделал необходимый зазор в штанах и, возможно, застенчиво улыбнулся. Это произошло во время наводнения, и некоторые утонули в озере. Он думал, что это обязанность, и заключенный закончил, и потряс задом, и выпустил последнюю каплю, и Газ посадил его обратно внутрь и застегнул ширинки, затем указал на камень.

Его пленник сел. "Спасибо тебе".

Газ хмыкнул. Это казалось правильным, и он сделал это, и кивнул в знак благодарности, и посчитал ее искренней.

"И я не знаю твоего имени".

""Капрал", только это."

"И я "майор". Почему они поручили эту работу, это задание человеку столь младшему, капралу?"

"Потому что я был там и потому что я мог вас опознать".

"Почему они не послали с вами обученных людей, людей из специальных служб?"

"Я не могу обсуждать оперативное планирование".

"Вы очень формальны, капрал".

"Я думаю, что так и должно быть, майор".

В качестве запоздалой мысли Газ засунул "Макаров" за пояс сзади. Он подошел к краю озера и встал на гальку, присел, наклонился вперед и сложил руки чашечкой. Он наполнил их водой. Затем вернулся к скале, и его пленник стал лакать воду, смочил рот, но большую часть выплеснул. Проделал это снова и повторял до тех пор, пока заключенный не показал, что принял достаточно.

"Скажи мне кое-что, капрал".

"Я не буду обсуждать планирование миссии, ее окончание".

"Этот вопрос, ваша семья подтолкнула вас пойти в армию?"

"Это было мое собственное решение".

"Ты присоединился не потому, что таково было желание твоих отца и матери?"

"Это не имело никакого отношения к моим опекунам. Я не знаю имени своего отца, и я не видел свою биологическую мать с тех пор, как был очень молод ".

Вздох, пожатие плечами, закатывание глаз, как бы говоря: "Боже, и тебе чертовски не повезло...", а затем: "Ты все еще капрал, в армии? Получите ли вы повышение в случае успеха миссии? Хорошо вознагражден? Я прошу узнать вашу мотивацию, капрал."

"Я больше не служу в армии. Я гражданское лицо. У меня было звание капрала, но не больше. Я занимаюсь садоводством для людей и ремонтирую их дома. Это то, с чем я могу справиться ".

"Потому что?"

"Из-за болезни".

"В российских вооруженных силах мы называем это афганским синдромом - эта болезнь?"

"Из-за того, что я видел, был свидетелем. Я был жестоким, ударил кого-то, с кем был близок, женщину. Я также могу стыдиться своих действий и чувствовать вину. И этого достаточно, и ни ты, ни я не являемся терапевтами. Достаточно".

"Благодарю вас, капрал".

"Напрасно, майор, и мы собираемся отдохнуть еще полчаса, затем продвигаться вперед, и мы пройдем через пограничное заграждение, или под ним, или через него".

Улыбка, приветствовавшая Гэза, была сардонической, почти издевательской над ним. Он еще не прочитал этого человека и не знал, какой реакции ожидать от него, когда они приблизятся к проволоке, а наличие пистолета у него за поясом было своего рода утешением. Дети остались в стороне.

Норвежец принес из своего автомобиля два складных стула, а также термос и другое снаряжение.

"То, что необходимо, если это надолго".

"Ценю".

Живодер сидел на траве, под березами, в пределах видимости проволочного заграждения, но скрытый от посторонних глаз. Мимо проехал один патруль, на полноприводном автомобиле, у которого спереди была только пара колес, и он остался на месте, и машина не сбавила скорость. Он сидел на табурете, у него был тот же вид, но норвежца не удовлетворило их прикрытие. Из рюкзака он достал две туники и баночку камуфляжного крема. Помог Живодеру снять пальто, вывернул карманы, сложил его, убрал в сумку. Протянул ему руку, чтобы он облачился в военную форму с камуфляжными знаками общей маркировки НАТО, и сделал то же самое для себя. Открыла банку и поковырялась парой пальцев. Живодер предложил свое лицо, было измазано. Пальцы норвежца быстро пробежались по чертам лица Кнакера. Он узнал старый запах и вкус крема, когда его верхняя губа была готова, и его язык непроизвольно коснулся ее. Ироничная усмешка норвежца.

"Знакомо? Вернуться к старым добрым временам? Не в последнее время?"

"Раньше, в "Айриш таймс"."

Это были счастливые старые времена, не просто хорошие. Практически каждый, кто сделал себе имя, положительное или отрицательное, внушительное или опозоренное, служил в Провинции, скалил там зубы. Этот опыт использовался как обычный детский сад, прежде чем все они разошлись, отправившись противостоять предполагаемым российским противникам или тем, кто из ИГИЛ, дома и за рубежом. И почти каждый вспомнил бы те дни как одни из лучших, которые на данный момент предлагала жизнь. Большую часть своего времени в Северной Ирландии он управлял активами, встречаясь в затемненной машине паба в парках или в отдаленных приусадебных участках; несколько раз он надевал форму, мазал лицо и руки кремом от камуфляжа, носил браунинг калибра 9 мм на ремне и выходил отсидеть в канаве или зарыться в живой изгороди, откуда хорошо просматривался фермерский дом. Вспомнил все о любопытстве коров, и овцах, собирающихся в полумесяц и пялящихся в объективы камер и биноклей, и проклятых собаках, которые рыскали впереди фермера, когда он каждое утро приходил выгуливать свои участки земли, и уносили с собой полный карман враждебности. Здесь не было никакой опасности, по крайней мере для него, Живодеру ничто не угрожало. Газ был. Поразмыслив, он понял, что норвежец - имя не требуется и звания нет - был офицером в организации PST или, возможно, был из E14, но ему не нужны были подробности. Достаточно, чтобы понять, что этот человек знал бы о жизни забора столько же, сколько наблюдатель за поездом в конце платформы в Дидкоте, знал бы каждый запланированный паровоз на линии вниз и вверх. Живодер не возражал против помощи, не был упрям ... и кого это волновало, кто бросил пару пенни, потому что "Эра Живодерни" была завернута в пищевую фольгу и отправлена в консервную банку. Не нужно было говорить, но ему объяснили подробности опасности для Гэза, мягким голосом, которого было недостаточно, чтобы напугать певчих птиц, которые порхали рядом с ними.

"То, что мы слышим, создает картину".

Пристально глядя на проволоку и отмечая камеру и кабели, которые при нажатии на которые включались аварийные сигналы, Живодер проследил за продвижением пары ярко окрашенных, симпатичных и уверенных в себе зябликов, которые взгромоздились на колючки, обвитые спиралью наверху. И прислушался.

"Это сбивает с толку. У нас нет ничего из полицейских сетей, но есть материалы из конфиденциальных сетей ФСБ. Офицер числится пропавшим без вести. Он майор, Лаврентий Волков. Обстоятельства неясны. Есть также сообщения об иностранном агенте, пересекшем границу и встреченном парой ничтожеств, торговцами наркотиками. Новые сообщения указывают на то, что в течение следующего часа на границе будут развернуты силы из ста пограничников... Могу я спросить, было ли целью вашей организации доставить заключенного в Норвегию и ..."

"Ни за что, черт возьми".

"Заключенный, которого везут к границе, - это предположение, основанное на том, что мы знаем".

"Настолько далеко от реальности, насколько это возможно".

"Заключенный, которого принудительно доставили к границе и который пересек ее, стал бы сигналом о серьезной и неловкой ситуации. Последуют последствия ".

"Наш парень, у него нет полномочий".

"Задача вашего человека, как я понимаю, сообщать о местоположении и расписании, не более".

"Или займись бизнесом там".

"Я был, возможно, неразумно, избирательен в отношении информации, которую я передал своему начальству. Если бы заключенного перевели через забор, последствия были бы более серьезными, чем если бы такого заключенного и вашего агента перехватили по ту сторону забора. Это было бы плохо, дестабилизировало бы существующие узкие соглашения. Тогда ничто не могло быть тайным, сокрытым. Существует ли ситуация, когда ваш агент может поверить, что в его компетенцию входит передача заключенного?"

"Абсолютно, черт возьми, нет".

"Эффективное похищение майора ФСБ спровоцировало бы очень серьезную проблему".

"Не авторизован. Было бы вопиющим нарушением любых данных ему инструкций ".

"Почему же тогда он действовал таким образом?"

"Не знаю. Я оторву его гребаные яйца, смотри, как я это делаю ".

"Итак, мы подождем и увидим".

Им не пришлось долго ждать. Небольшая колонна военных грузовиков с трудом продвигалась по трассе параллельно проволоке. Офицер вышел из джипа. Из задних дверей спрыгнули полицейские. И с ними пришел кинолог и пулемет с передним двустволкой. Были отданы приказы, и было определено поле обстрела в направлении лесной дороги. Конвой двинулся дальше, и сигареты были зажжены, а оружие взведено. Рука Живодера, как будто он нуждался в утешении, потянулась к карману брюк.

Монету было легко найти. Легкий металл, потертый по краям, а вмятины на его поверхности почти стерлись, несмотря на усердную работу девочек по его очистке. Его пальцы перевернули это... Он задумался. Он был офицером разведки, раскрашенный и склонившийся над своим табуретом, и он задавался вопросом, сколько раз этот человек, сувенир в его воображении, занимал позицию в пределах видимости Стены, был там почти два тысячелетия назад и наблюдал за возвращением своего актива... А на другой стороне, спрятанный за Стеной, за забором и линией деревьев, находился командир гарнизона сектора. Он видел себя в обеих ролях, держал монету между двумя пальцами, и один выиграет в ближайшие несколько часов, а другой проиграет - и ни один из них никогда бы не поверил, что они могут доверить агенту, активу, делать то, что ему, черт возьми, сказали. Он позволил монете упасть, и она была включена в его мелочь. Один на победу и один на поражение, предсказуемый как для Живодера, так и для его противника.

Море было гладким, как мельничный пруд.

Ветер стих, сквозь облака пробивалось немного солнечного света. Фи и Элис расцепили руки, встали поодаль, как будто они были за работой.

"Пари?" - Спросила Элис.

"Вот такой выдался день. Я беру подписку о невыезде".

Не часто в их жизни, шагая вслед за Живодером и управляя делами со двора, они сталкивались с неудачей. Fee не верила, что их человек будет на борту. Инструкции были о минимальном телефонном контакте сначала с их человеком, а затем с их лодки. Доставить его в Мурманск с трюмом, полным красных камчатских крабов, деликатесных продуктов, было мастерским ходом, и наличие его там в качестве эвакуационного средства наряду с приличной документацией было предметом гордости.

Несколько чаек пролетели вслед за ним. Не так много, потому что он возвращался без подвоха. За борт не выбрасывали выпотрошенные туши, и птицам не на что было кричать. У Фи было лучшее зрение из них двоих, и она приложила руку ко лбу, чтобы заслониться от яркого света воды, и вряд ли в этом была необходимость, но она покачала головой. Если бы он был на борту, он бы стоял на носу. Не стали бы махать руками или прыгать, потому что они находились всего в нескольких сотнях ярдов от хорошо укомплектованного российского консульства, и были бы слишком разборчивы, чтобы преждевременно раскрыть прикрытие, но были бы там. Нечего сказать, просто чувство растущей пустоты. Они увидели трех членов экипажа на палубе и смогли различить силуэт шкипера в рулевой рубке. Он подошел к причалу, аккуратно пришвартовался. Один из мальчиков спрыгнул на берег и привязал веревку к кольцу, после чего двигатель заглох. Он не смотрел на них, избегал их взгляда. Была привязана еще одна веревка, и лодка замерла.

Шкипер взял это на себя... инженер выскользнул из машины и отправился в офис порта, чтобы выполнить формальности ... Подошел к Фи и Элис. Были зажжены сигареты.

Шкипер заговорил мрачным тоном, близким к тону врача у постели больного: "Мы ждали. Мы оставались на набережной столько, сколько осмелились. То, что мы оставались дольше, вызвало еще большие подозрения, чем мы уже навлекли. Ты блефуешь и пытаешься сделать лучшим другом чиновника порта, но это терпит неудачу. Нетерпение заменяет сотрудничество. Мы должны были отплыть. Мы были готовы затолкать его на борт, как только он пройдет проверку безопасности, и отплыли бы в течение нескольких минут. Он не пришел. Нам было жаль уезжать без него. Мы не можем этого объяснить. В рыбацких доках не было дополнительной охраны. Что произошло? И последнее. Когда мы были далеко в бухте, в условленном месте, мы спустили на воду буй недалеко от берега, а под ним упакован небольшой надувной матрас. Мы говорили с ним об этом. Откровенно говоря, это немногим больше, чем плавсредство, подходящее для летнего пляжа. Я сожалею ".

Он вырвался, вернулся на борт. Фи и Элис шли по направлению к городу.

Элис сказала: "Я ненавижу это проклятое место".

Фи сказала: "Это чертовски воняет".

"Просто маленький, ничем не примечательный городок, едва обозначенный на карте".

"И под вечной тенью этого кровавого монстра по ту сторону границы. Мы облажались, в конце пути ".

"Тогда лучше всего разозлиться и сделать из этого правильную работу".

Оба продолжали идти, и ни один из них не плакал, и оба хотели, чтобы они могли.

"Мы делаем все по-другому, Доминик, сегодня и в будущем. Чем скорее этот урок будет усвоен, тем комфортнее нам всем будет ".

Доминик, считавшийся восходящей звездой, был вызван в офис, который сейчас занимал исполняющий обязанности генерального прокурора, чтобы отчитаться о своих связях с дальней оконечностью северной Норвегии, где она примыкала к границе с Российской Федерацией. Он смог передать сообщение о том, что Кнакер - назвавший его этим именем, что вызвало серьезное недовольство и покачивание головой - как ожидается, выйдет в течение двадцати четырех часов и приведет с собой свою команду. "Вся команда?" Это было больше, чем Доминик мог ответить.

"Служение сдерживается присутствием группы дряхлых воинов-ветеранов, играющих в игры, как будто они все еще находятся в своих подготовительных школах. Играть в Бога, заботясь о благополучии людей, даже об их жизнях - как я понимаю, это специальность этого живодера. Там был какой-то несчастный, не так ли? Что-то довольно отталкивающее в мужчинах и женщинах, которые сидят в безопасности, в то время как они подвергают других риску, часто смерти. Я этого не потерплю ".

Доминик был близок к дерзости. Он спросил, не является ли старая поговорка о "грубых мужчинах", которые могут "прибегнуть к насилию" ночью по отношению к людям, способным причинить нам вред, сейчас неуместной.

"Это позиция, без сомнения, навязываемая "старой гвардией". Но в мое дежурство это недопустимо. Это могло быть приемлемо столетие назад, но не сегодня. Спонсируемым государством убийствам больше не выделяют комнат, и те, кто возражает, могут уйти и найти себе альтернативную работу. Все до единого эти "грубые люди" будут удалены из платежной ведомости Службы. Я этого не потерплю. Это новая эпоха, которой я буду руководить ... и у этого Живодера есть человек по ту сторону российской границы, без сомнения, с криком за спиной... Это будет новый рассвет, и он начнется завтра. Итак, доставьте его домой и его команду, пока не было причинено еще больше боли. Я прочитал r ésum & # 233; об обосновании этой миссии. Это нелепо, какая-то неясная идея о центре разведки в какой-то разоренной деревне в Сирии. Должно быть в самом низу любого списка приоритетов, а российский гражданин должен быть хладнокровно убит. Возможно, это было приемлемо в прошлом, больше нет. Они выходят на травку, все они. Я не допущу стремления к Темным векам. Они избыточны. Понял?"

"Очень ясно", - ответил Доминик. "Я вернусь к ним. Скажи им, чтобы нашли приличное зеленое пастбище. Отправь их первым самолетом, тех, у кого есть шанс."

"Давай сделаем это", - сказала Наташа.

Ей было скучно, неуютно и она устала, и комары прониклись к ней симпатией. Она протянула руку назад, взяла Тимофея за руку и подняла его.

Они шли вместе, в ногу, но ни у одного из них не было камня. Ее идея, не его. Тимофей бы отвернулся от двух мужчин и направился обратно тем путем, которым они пришли. Он с сожалением подумал, что слишком часто слушал ее и делал так, как она говорила. У него были на то причины: она была арестована, а он был тем, кто вырвался на свободу, и она была тем, кто держал рот на замке во время допроса, а он был на свободе. Он почувствовал в ней что-то вроде безумия и задался вопросом, какое шоу она разыграет. Всегда было шоу с Наташей, с которой было весело находиться рядом, стоящее того, чтобы они работали. Был занозой в животе, когда она изводила его из-за дела на Курске - не готова двигаться дальше и "наладить жизнь", как он настаивал. Он знал каждую деталь о затоплении "Курска" и о том, как долго оставались в живых люди, пережившие первоначальный взрыв в кормовой части, и рассказ об этом заставлял его вздрагивать каждый раз, когда она повторяла это, и что сделал флот, и чего не сделал гребаный Путин. Знал это - и любил ее грубым, несентиментальным образом.

Итак, они начали "иди, сделай это", и она была впереди и грациозно прыгала с камней на пучки жесткой травы и держалась подальше от болота, а Тимофей трудился позади нее. Он не знал, как она это сделает, но поддерживал ее стремление. Она хотела денег... Он думал, что это был плохой день для них, который стал еще хуже, потому что они не смогли достать пистолет, застрелить гребаного офицера, а затем вернуться домой. Их единственным утешением было то, что они могли остаться на свободе. Деньги помогли бы. Деньги, по его мнению, обычно помогали.

Ее шоу, и он бы остался в стороне. Он был уверен в ней. Если бы она смогла отобрать у него пистолет копа, тогда он считал бы ее несомненной. Она добралась до них. Офицер наблюдал за ней, руки все еще были связаны за спиной, и на его лице было что-то большее, чем презрение, а Газ не сводил с нее глаз и вынул пистолет из-за пояса. Она была прикрыта глазами офицера и пистолетом.

Тишина, возможно, была тем, что Тимофей ненавидел больше всего в этом голом, безлюдном пространстве. Казалось, что оно приближается к нему, а затем начинает душить его. И он начал ритмично хлопать в ладоши, как будто они были не у озера при дневном свете в тундре, а под стробоскопическими огнями стрип-клуба. Это была роль, которую она сыграла. Ее танец, и Тимофей продолжал хлопать, но опустился на землю. Им понадобились бы деньги, если бы они хотели исчезнуть, сойти со сцены и двигаться дальше, возможно, дойти до Архангела и начать все сначала там. Она была в нескольких футах впереди англичанина и офицера, и ее тонкая короткая куртка снялась первой. Девушка на железнодорожной станции отчаянно нуждалась в косяке прошлым летом и заплатила за это этой курткой, а Наташа редко обходилась без нее. Она бросила его к ногам офицера. Ее танец был жилистым, что они могли бы делать в восточных танцах, не то чтобы кто-то из них знал.

После анорака пришла блузка. После блузки шел тонкий жилет. Еще больше пируэтов и более быстрых движений ногами, а затем скорость его хлопков возросла, и ее руки оказались на талии, а пояс болтался свободно.

Она сбросила кроссовки, затем джинсы и дошла до нижнего белья. Она не смотрела на двух мужчин, не знала, наблюдали ли они за ней, были очарованы или были смущены, раздражены. Она вошла в воду, пока та не покрыла ее лодыжки, и ее танец окатил их брызгами. Плоть, такая белая, как будто она появилась из-под камня, продвинулась дальше, и вода каскадом стекала с ее бедер, с волос капало, и она вошла глубже. Сделала на шаг больше, чем намеревалась, и дно озера, должно быть, резко пошло под уклон... и ее швырнуло вперед. Хлопки прекратились, и она, вскрикнув, ушла под воду. Никто из мужчин не подошел, чтобы вытащить ее.

Она всплыла, отплевываясь. Кости в ее теле, казалось, выступали наружу, достаточно острые, чтобы разорвать кожу на локтях, плечах и тазу. Ее волосы были длинными и спутанными.

Она выбрала Газа. "Тебе это понравилось?"

Руки на бедрах перед ним. "Ты думал, я хорошо танцевал?"

Не попыталась вытереться, приняла позу, никакой скромности, и от улыбки ее щеки растрескались. Ее номер в кабаре был завершен, и внимание было приковано к ней, как она и требовала.

"Достаточно ли хорошо я справился?"

Она протянула руку, и с нее закапала вода, которая никогда бы не согрелась во время короткого арктического лета, но она не дрожала.

"Ты заплатишь мне?"

Она сыграла свою роль, думала, что сделала это хорошо. Он достал из заднего кармана пачку денег, бросил ей, и она поймала ее, поморщилась, затем бросила в сторону Тимофея.

"А он?"

Заключенный стоял к ней спиной.

"Потому что он назовет нас, осудит нас. Его деньги."

Он повернулся. И побледневший. Увидел ее, всю ее, окинул взглядом ее тело, каждый ее угол. Офицер прошептал на ухо Гэзу. Рука Гэза оказалась в кармане его туники и вытащила элегантный бумажник из крокодиловой кожи. Вытащил банкноты, все высокого достоинства. Она подошла ближе, и они были вручены ей, а бумажник вернулся в его карман. Она взяла деньги, как сделала бы шлюха, и ухмыльнулась.

"И он осудит нас?"

Газ покачал головой. На мгновение смущение нахмурило ее лоб, и внезапно она стала маленькой и некрасивой, а ее смелость исчезла. Она прикрылась одной рукой и неуклюже побежала среди камней за своей одеждой, и отвернулась от них, пока натягивала одежду, и было трудно застегнуть застежки и пуговицы, потому что ее руки дрожали.

Все было кончено, как будто на сцене опустили занавес.

Через несколько минут они двинутся. Они не слышали ни сирен, ни вертолетов, ни лая собак, ни криков о смыкающемся кордоне.

Газ едва осмеливался подумать, что через несколько часов он приземлится на Вестрее, своем островном убежище. Никогда не было плавной посадки, всегда череда уменьшающихся толчков и, как правило, занос, чаще всего на правый борт, когда ветер дул с западного побережья и четко пересекал импровизированную полосу. Хижина там, с закрытой, но незапертой дверью, и возможность позвонить в отель и спросить, кто в тот день дежурил на такси... Интересно, спросят ли они на другом конце провода, был ли он далеко, где-нибудь в хорошем месте, и была ли у него лучшая погода, чем на острове. Просто небольшое дело, которым нужно было заняться. Почувствовал бы на лице ветер, дующий с Атлантики, и услышал бы крики чаек. Он смотрел на озеро и видел отражения, и чувствовал холод земли и камня, на котором он сидел, и солнечный свет был хрупким. Позволил себе помечтать, потому что последний этап почти настал для него и для его заключенного.

Офицер молчал. Дети были рядом с ним, но не присоединились к нему, и деньги были бы у мальчика в кармане. Гэз был удивлен, что офицер прошептал ему на ухо обещание, что он не осудит детей, но это было сказано. Всего несколько минут. Воспоминание было острой болью, не желанной.

Ему сказали, что в его состоянии, к которому они относились серьезно, Оркнейские острова были идеальными. Избавление от стресса, избавление от беспокойства, возможность восстановить свое здоровье и преуспеть, шанс завести крепкую, надежную дружбу и "изменить ситуацию" - это было подчеркнуто. Вернулся бы он обратно? Он не знал, и покой на берегу озера беспокоил его.

Дельта Альфа Сьерра, шестнадцатый час

Все закончилось быстро.

Выстрелы были произведены в ямы до того, как они были заполнены землей. В стрельбе не было никакого смысла, за исключением того, что это могло напомнить ополченцам, что они столкнулись с опасными врагами. Машины маневрировали, и фары вращались во всех направлениях, и иногда они выжигали зрение через линзы его усилителя изображения, а иногда он видел бегущих людей. Он видел, как офицер с остервенением работал во второй яме, как опускали последние тела, как их покрывала последняя почва, а затем офицер жестикулировал водителям бронетранспортера и иранцу коммандер стоял, уперев руки в бока, и позволял русскому давать указания. БТРЫ ездили вверх и вниз по ямам, и там, где они слишком глубоко увязали в рыхлой земле, еще больше грунта выгребалось лопатой, чтобы выровнять грунт... а затем хаос. Об одном теле забыли, и ямы уже были закрыты. Газ подумал, что это была первая группа, которую казнили, оставленная рядом со штангой ворот. На него вылили бензин и бросили спичку. Раздались крики сержантов, и последние солдаты побежали к своим машинам.

Гэз видел ямы, захоронения и работу, которую офицер проделал сам. Наблюдал, потому что альтернативой было отвернуться от футбольного поля и разрушенных зданий деревни и сосредоточиться на банде, мчащейся с азартом стаи в погоне. Он знал, где она была, где закончилась погоня. Знал также, что она вырвалась от него и убежала, чтобы отвлечь от него внимание. Он видел, как последняя вырвалась с того места, где они ее поймали. Жаждал возможности воспользоваться своей винтовкой, прицелиться и прицелиться, получить радиус действия и плотность любого бокового ветра, выровняйте его и прижмите ... И ополченец остановился, повернулся и прицелился в землю, в камни. Газу показалось, что он опознал часть ее одежды и увидел ее голую ногу. Прицелился, выстрелил, попал в затор. Расчистил брешь, прицелился и выстрелил, и снова тишина. И в отчаянии мальчик ударил своим оружием о камень ... но не собирался разбирать его в темноте и очищать. Возможно, он потянулся к ножу на поясе. Если бы он был деревенским парнем, он бы не задумался о том, чтобы приставить нож к горлу козы или овцы. Там кричали в его честь. Он ушел, и быстро. Если бы он был деревенским парнем, у него была бы уверенная поступь подростка, способного быстро передвигаться в почти полной темноте. Нарастающий шум по мере того, как двигатели набирали мощность. Он увидел, как загорелся свет в задней части грузовика, и руки потянулись, чтобы схватить его, раздались взрывы смеха, а затем тяжелый шум, когда бронированная дверь с лязгом захлопнулась.

Они ушли. Он наблюдал, как фары свернули с грунтовой дороги, ведущей в ее деревню, и вырулили на металлическую поверхность шоссе, вырвались клубы дыма, и они исчезли. Огни померкли, а затем исчезли. Ночи было позволено улечься, и она была тихой. А затем тихий звук хныканья. Он знал, где найдет ее.

Газ вернулся к типу. Он не выполз из своего укрытия, не взлетел прыжками, не бросился вниз по склону и не ушел влево. Он сделал то, что было вбито в него как правильная процедура при работе в тылу врага. Сложил сетку, засунул ее в Берген, упаковал собранное в фольгу и бутылку. Он мог бы спуститься к стене рядом с шоссе и приступить к замене батареек в камере, протестировать их и посмотреть, была ли проблема во внутренней электронике или это было просто отключение электроэнергии. Но он этого не сделал... Могло быть, что камеры вышли из строя из-за сильного дождя, попавшего внутрь корпуса, и он беспокоился, что повернулся спиной к проблеме, но он это сделал. Он пошел на звук лая собак.

Запахи вокруг него были запахом гари - зданий и их содержимого. Но самым сильным был запах опаленной плоти тела, который заметили, только когда могильные ямы были уже засыпаны. Собаки были его проводниками. Он подошел к ним, и мягкое рычание исчезло, когда они почуяли Газа. Они неохотно двигались, но кончили на животы. Когда он присел на корточки, держа "Берген" и винтовку, и ему потребовалась одна рука, чтобы не упасть, он понял, что его пальцы переместились с меха на их шеях на натянутую кожу. Газу показалось естественным, что первое, что он сделал, было найти подол ее юбки и опустить его, пока он не достиг ее сандалий. Он положил пальцы на то место ниже ее шеи и на плечо, где прощупывался пульс. Он знал, что она жива. Он держал ее, и собаки прижались к нему. Она начала подниматься, прошла половину пути, подавила кашель, затем позволила его руке принять ее вес и встала. Что сказать? Нечего сказать. Он был обязан ей жизнью, и в то время у него не было слов, чтобы выразить то, что он думал о ней.

Дождь прекратился. Небольшое милосердие. Она тяжело опиралась на него, и он думал, что она будет ходить неуклюже и с болью из-за того, что с ней сделали. Он предположил, что у нее там шла кровь, и он не знал бы, как спросить ее. Ни о чем ее не спрашивал и ничего не говорил, и его слезы высохли. У нее их не было, и ее дыхание было ровным. Он достал свой телефон, нажал на клавиши, не набирая текст. Его окутала тьма, но теперь у него были звезды и луна, а также его компас. Она не споткнулась. Он слышал звуки вокруг себя, которые сначала не мог идентифицировать, но собаки показали ему. Материализовались козы; их было не так много, как в начале дня. Некоторые из них обратились бы в паническое бегство и заблудились, некоторых застрелили бы ради забавы, но собаки были предупреждены и собрали отставших вместе.

Было холодно: они продвигались дальше. Она больше не опиралась на него, казалось, не нуждалась в его помощи. Газ не мог придумать большего долга, чем тот, который он был должен ей.

Он наблюдал за ними более четверти часа.

Как у старого солдата, хорошо изучившего свое ремесло, у Джаши было укоренившееся убеждение, что проблемы редко решаются человеком, который держится в стороне. И это было доказано.

Время было потеряно, его не вернуть. Его заинтересовало, что небольшая группа, казалось, отдыхала на берегу озера. Он наблюдал. Старые волнения пробудились. Он видел, как девушка исполняла стриптиз на берегу озера, и почти усмехнулся. В деревянном сарае у ворот в заборе по периметру аэродрома к югу от Кабула был публичный дом, и женщины приезжали из Болгарии или Румынии, все давным-давно, и он думал, что эта девушка тощая и костлявая и, вероятно, прокатит на память. Но это представляло мимолетный интерес... Что более важно, он узнал ее. Узнал ее и вспомнил ее мальчика и мужчину, которого он принял за обученного солдата, который прошел с ними открытые пространства накануне. Узнал их и увидел, что с ними был еще один мужчина. В бинокль Яша разглядел связанные запястья и военную форму того типа, который предпочитают подразделения ФСБ. Яша пошел на звук одиночного выстрела. Возможно, он услышал это только потому, что мгновенный порыв ветра донес шум. Возможно, они предполагали, что ответный выстрел исчезнет в пустыне, останется незамеченным.

Яша слышал это, и другие слышали это. Он наблюдал за ними. Двое мужчин, оба хорошо вооруженные, в гражданской одежде. Не охотники, которые отклонились от разрешенных зон и охотились за трофеями. Они были одеты для города, но на них была обувь военного образца. Они преследовали, хорошо двигались, знали мертвую местность и не были бы замечены теми, кто был на озере. Джаше стало ясно, что это были бывшие бойцы, опытные в полевых условиях и, предположительно, в меткой стрельбе. Их маршрут привел бы их к точке перехвата, которая находилась на полпути к забору со стороны озера.

И он видел больше, что беспокоило его. До того, как он заметил двух мужчин, которые должны были преградить путь беглецам или выследить их, он был на поросшем вереском холме, лежал на животе, наслаждаясь круговым обзором. Дорога с востока, E105, поднималась и была хорошо видна. Военный конвой был в движении, но отходил на запад, где не было ничего, кроме подъездных дорог, используемых пограничной милицией для патрулирования заграждения.

И... и медведь все еще был с ним. Старый Жуков, воин и выживший - тот, кто спас свою шкуру и продержался во время сталинских чисток - и тот, кто был старым, покрытым шрамами зверем с боевыми царапинами от сражений за территорию или женские благосклонности, и своими тремя здоровыми ногами, он выследил Яшу. Почему? Он не знал.

Он торопился. Он мог быстро преодолевать пересеченную местность. Это был навык охотника. Он не знал, почему медведь просто не исчез в зарослях карликовой березы и не нашел дерево, под которым можно было бы сидеть и радостно принюхиваться в поисках ягод, червей, маленького оленя, которого он мог бы обогнать ... Но он последовал за ним. Оставался скрытым, но был близок. Он не знал разума медведя, но понимал свой собственный. Его военной карьере пришел конец, потому что Яша не мог выносить позерства офицерского сословия. Им управляло его упрямство. Они пытались принизить его, лишить того, что было причитается ему как ветерану боевых действий, потому что он сказал правду. Он встал на сторону жертв, высказал свое мнение об обращении с ранеными, напуганными призывниками на той далекой войне. Затем, один в своей каюте в бесконечные зимние месяцы, полагаясь на запасенную летом еду и мазут, ненависть к ним проросла.

Не встречался с ними, никогда не разговаривал с ними, но был слишком неукротим по своему темпераменту, чтобы не последовать за ними и не понаблюдать. И медведь легко поспевал за ним, и у него была эта уверенность. Также у него была винтовка Драгунова за спиной.

"Стрелять буду я", - прошептала Микки.

"Скорее всего, ты промахнешься, я стреляю лучше", - ответил ему Борис.

Оба были стрелками, прошедшими высшую подготовку в пехоте. На последних этапах афганской кампании их подразделение все чаще участвовало в боевых действиях на передовой. Новобранцы-срочники оказались еще менее надежными. Вместе со своим офицером, следуя туда, куда он вел, и с истинной верой, они участвовали во все более опасных патрулированиях и забастовках. Время, когда этот офицер вызвал военно-воздушные силы на свою позицию, потому что волосатые ублюдки находились в нескольких метрах от них, а запас боеприпасов сократился до ничего, было кульминацией их боевого опыта. И в тот вечер, после извинений в виде горячего душа и посещения отделения травматологии военного госпиталя, чтобы повидаться с товарищами, эти двое удалились в угол сержантской столовой, выпили пива, поговорили о попаданиях. Микки заявил о восьми попаданиях, но Борис сказал, что он знал, что их было девять.

"Компромисс заключается в том, что мы оба стреляем".

"Но ударить сможет только один - я".

Они вместе рассмеялись. Что не обсуждалось, так это степень, в которой цель должна быть видна до того, как пуля была выпущена. Они оба стреляли в Чечне, и их офицер был откомандирован на короткий срок, и это была засада, устроенная информатором. Хороший информатор, потому что в противном случае его жене и старшей дочери, вероятно, пришлось бы "плохо" в казармах, где они содержались. Было бы непросто избавиться от главного объекта, а он был рядом с информатором. Оба выстрелили... цель прожила еще час, прежде чем отправиться в рай мучеников и ожидающих девственниц, но информатор упал замертво, без половины головы, Так и не договорившись, у кого из них была лучшая цель.

"Эта цель, он предназначен для убийства, покончено с ней сразу".

"Не хотел бы, чтобы он выступал в суде, разбалтывая свою историю".

"Не приветствуется, он изрыгает Сирию".

"Опусти его, закрой ему глаза, забудь ... И мы отвезем нашего парня, говнюка Лаврентия, домой, к его обожающей мамочке. При условии, что мы его не сбросили."

Ни один из них не был весенним цыпленком, и ни один из них не проводил время в спортзале в подвале ФСБ, и ни один из них не заботился о своем рационе: на это их толкало чувство долга перед бригадиром. Они были к востоку от озера, где остановилась невинная группа, и девушка разделась и выставила себя напоказ. Это сбило их с толку. Им был дан шанс вырваться вперед и оставаться скрытыми, пока они двигались, и все же они сидели у озера.

"На какой диапазон ты смотришь?"

"Около сотни... Достаточно хорош?"

"Хех, они движутся. Сидели на задницах, давали нам время. Слишком долго откладывал ".

Время, как говаривал сержант, "устроить шоу в дороге". Гэз встал. Он огляделся вокруг, сделал полный оборот, наблюдал и слушал. Сицилийский момент: ничего не видел, ничего не слышал ... ничего не знал. Пара ворон кружила. Гэз всегда наблюдал за птицами: они двигались уверенно и не выказывали паники.

Пистолет был засунут сзади в брюки. Он взял офицера за китель и помог ему встать. Он не произнес ни слова с тех пор, как девушка совершила свое действие, был задумчив, склонив голову. Заявление о том, что дети не будут осуждены в дальнем зале суда или в конфиденциальной беседе с адвокатом, удивило Газа. Он задавался вопросом, верить ли этому, но не оспаривал это.

Газ тихо сказал: "Мы уходим сейчас. Последний этап... Будьте совершенно уверены, майор, что если вы попытаетесь вырваться, я вас пристрелю. Это ваш выбор. Ты живешь и переходишь границу дозволенного, ты решаешь закончить свою жизнь здесь самоубийством. Будьте совершенно уверены, майор, что я скорее убью вас, чем отпущу на свободу. Я был там, я видел это, я полон решимости, что вы предстанете перед судом, процессом справедливости. Есть люди, которые верят, что месть приемлема. Не я. Это ставит нас на тот же уровень, что и тех, кто несет ответственность за преступление. Если бы я только хотел отомстить, я мог бы застрелить тебя в самом начале. Мое мнение, майор, это принижало бы меня, если бы не вы, это был бы более простой вариант. Ты должен каждый день сидеть в камере и смотреть на зарешеченное окно, вглядываясь "в этот маленький голубой шатер, который мы, заключенные, называли небом", и должен каждый день думать о том, где ты был, что ты делал. Если ты мужчина, тогда ты идешь со мной, если ты не мужчина, тогда ты ломаешься, и я стреляю ".

Он похлопал майора по плечу. Газ не воображал себя оратором. Он произнес несколько косноязычных слов со скамьи подсудимых, обратился к судье магистрата и сделал это из рук вон плохо, и его руки дрожали, и суд отметил бы, что он больше не был бойцом.

Никаких споров. Майор пошевелился. Впереди было плато, покрытое ковром из низких берез, покрытое густой листвой, и усеянное зелеными пятнами, обозначающими болота, и там были отражения от маленьких озер, а по всему ландшафту были разбросаны скальные образования. У них был своего рода путь, по которому они должны были следовать. Это будет тот же маршрут, по которому он шел, когда наткнулся на. Он взглянул на часы: в любом другом месте, но не здесь, свет бы угасал, и его окружали бы комфорт вечера и темнота - не так далеко от Круга. Было бы хорошо, если бы у него была тьма, но он не был настолько благословлен. Его непосредственной целью была возвышенность, на линии деревьев, и дерево - более высокое, чем остальные, - в которое попала молния. Сначала была открытая площадка. Он не слышал ни вертолетов, ни шума двигателя беспилотника, ни сирен.

Он повернулся и бегло помахал детям. Они были разбуженными спящими, и он им ничего не был должен, и им заплатили, более щедро, чем предполагалось, и они сами застелили свои постели. Без них он бы совершил грубую ошибку ... Но они не были друзьями, что было кредо инструкторов. Это были нанятые на месте помощники, и он не нес за них никакой ответственности.

Глава 17

Офицер развернулся, и Газ выхватил пистолет у него из-за пояса. Взвел курок.

Дети побежали к нему. Он помахал им в ответ, но его проигнорировали.

Будь он один, он действовал бы быстрее и уделял бы больше внимания своей безопасности. Но он сопровождал заключенного, у которого были связаны запястья сзади. Майор не мог легко ходить и часто спотыкался, и были моменты, когда он мог бы завалиться вперед и упасть, если бы Газ не схватил его и не удержал в вертикальном положении. Он дважды находил свои собственные следы и знал, что выбрал наилучший маршрут, направляясь к мертвому дереву. Его удивило, что заключенный не жаловался на обращение с ним, не пытался упасть и отказаться сделать еще один шаг. Газу показалось, что майор взвесил свое положение, решил, что забор был таким же хорошим вариантом, как и любой другой. Гэз застрелил бы его? Возможно, он прицелился бы и нажал на спусковой крючок, если бы его пнули, нанесли удар в пах или если бы майор ударил Газа лбом в нос - а затем убежал. Мог бы выстрелить тогда. Если бы заключенный потерял сознание и мог бы заявить, что подвернул лодыжку, приставил бы он наконечник ствола к задней части своего черепа и сжал? То, как он добился сотрудничества заключенного, было за гранью понимания. Мужчина опустил голову и сосредоточился на земле впереди, на следующем шаге и на том, где он мог сохранить равновесие. Они были менее чем в часе езды от пограничного заграждения и хорошо продвигались вперед, и все еще не было ни сирен, ни собак-ищеек, ни вертолетов. Дети отвлекали и раздражали Гэза, еще больше отвлекая его внимание. Он устал до изнеможения, был голоден и хотел пить.

Он не слышал их, а должен был услышать.

"Ты остаешься в стороне. Возвращайся назад. Не твое место и не твое время ".

От Тимофея ничего не было, но девушка рассмеялась ему в лицо. Он развернулся, поднял оружие и осознал безумие стоять посреди дикой местности и целиться из заряженного пистолета Макарова.

"Тебе нечего делать у забора. Я не беру тебя с собой. Ты сделал то, что от тебя просили, и на этом твое участие заканчивается ".

Возможно, Газу следовало пригрозить им демонстрацией безжалостного и бескомпромиссного темперамента... Некоторые из жителей Херефорда напугали бы ее до полусмерти и заставили бы его вздрогнуть, но это были мужчины, которые не подвергли бы сомнению инструкцию Живодера. Газ, я доверял тебе, и множество людей верят в тебя. Найди способ, ты всегда был находчивым солдатом, не так ли?Их было бы достаточно. У него не было, а был пленник, и он получит небольшую благодарность от больших котов, когда передаст его.

"Последний раз говорю тебе - держись подальше. Залезай в укрытие. Не следуй за мной ".

Не знал, что еще сказать. Он не мог выстрелить в них, использовал их оба, и на ее губах все еще играла та же проклятая усмешка, издевательская и дразнящая. Мальчик не замедлил шага.

"На границе я не знаю, что найду. Возможно, патрули. Стреляй на поражение. Возвращайся назад ".

Гэз почти верил в то, что он сказал. Оружие, опасность, войска, направленные на них всех. Разлил бы это по бутылкам раньше, теперь показал бы это.

Она не ответила, но Тимофей ответил. "Приятно видеть границу, заглянуть в Норвегию. Никогда там не был, никогда этого не делал ".

"Это не тематический парк. Отойди и не вмешивайся ".

"Это будет шоу. Что-нибудь, чтобы помнить о тебе ".

Он не знал, как он их потеряет. Безумие, как будто он возглавлял вечеринку в приюте для умалишенных, и...

"Могу я сказать, капрал?"

"Сказать что?"

Он был Лаврентием Волковым, у него были боевые награды, полученные за службу в Сирии, он был человеком, которого определили для быстрого продвижения по службе, он выполнял задания внутри Федеральной службы безопасности, которые продвинули его собственную карьеру, и довели влиятельных людей до бессилия косноязычия. Он был сыном высокопоставленного офицера - и был сломлен вежливостью солдата, простого капрала, который был свидетелем. С него как рукой сняло высокомерие. С таким же успехом он мог бы ходить голым, как та девушка, но без веселья на лице, только жалкие извинения. Он смотрел вперед, шел быстрым шагом, говорил твердо.

"Я ничего не отрицаю. Я был там. Я убивал - стариков, женщин, детей - убивал их или помогал их убивать, не предотвращал их убийства. В воздухе витало безумие. Это поглотило меня, и когда мое лицо было поцарапано и потекла кровь, я потерял контроль над своими действиями. Это не оправдание, а факт. Я свернул на грань "зла", стал существом, выходящим за рамки норм поведения. До того дня я получал удовольствие от унижения мужчин с помощью формы, которую носил, и данной мне власти. Получал удовольствие от нагнетания страха и мог оценить это так, что мужчина перед моим столом может быть не только смущен, но и может наложить в штаны. Это, Капрал, сила, и это доставляет удовольствие. Это как наркотик. В the village все было иначе, чем на Лубянке... Я назвал это "злом". Я был наказан, не так, как должен был быть, но все же наказан. У меня не было девушки с тех пор, как я вернулся из Сирии, только шлюха, и то редко. Я не сплю по ночам, будь то арктическая зима или арктическое лето, и таблетки бесполезны. Я уничтожен, капрал. Из-за того, что я сделал, я должен предстать перед правосудием за то, что произошло в деревне, и понести возмездие. Я понимаю наказание, которое должно быть мне представлено. Я искренне сожалею о том, что я сделал ... Это то, что я считал важным сказать вам ".

"Я не священник. Я не могу отпустить тебе грехи ".

"Я не прошу".

"И не предлагайте никакого уровня милосердия".

"Не запрашивается".

"Я не обсуждаю то, что ты сделал. Они хотели вас убить, мой народ. Они хотели, чтобы ваше убийство, зарубленное на улице в Мурманске, транслировалось в тех маленьких анклавах Сирии, где у правительства нет поддержки. Мертвый, ты был хорошим имиджем, чтобы продемонстрировать пределы могущества твоей страны. Твой труп был бы прекрасным символом, стимулом продолжать борьбу. Из-за того, что вы сказали, я не думаю о вас ни лучше, ни хуже. Я был свидетелем и покрыт шрамами. Мы продолжаем идти, и я буду стрелять, если ты попытаешься вырваться, стрелять на поражение ".

Трудный путь и труднопроходимая почва, а дети были позади них, и он слышал голос мальчика и смех девочки. Они были на открытой местности, и ему было тяжело со связанными руками. Он думал, что оставил позади себя старый мир: ненависть и презрение обрушатся на него. Он поскользнулся, упал, и его подняли без церемоний. Он не хотел завоевывать сочувствие, но не заслужил его. Он восстановил равновесие, его толкнули вперед. Он не знал, почему за ними не следили, и почему не были подняты ни вертолеты, ни беспилотники, не знал, почему за ним не охотились... Они подошли к мертвому дереву, широкие ветви которого были гротескными и неправильной формы, на которых сидели вороны, глядя на них сверху вниз - и девочка снова засмеялась, как будто это была школьная прогулка.

Дельта Альфа Сьерра, семнадцатый час

Они шли во тьме. Гэз закинул ее руку себе на плечо, и она вцепилась в его Берген. Деревня осталась далеко позади них. Облако рассеялось. Сияли звезды, и жалкая луна отбрасывала слабый свет. Это был навык, которым обладал Газ, - ориентироваться на открытой и безликой местности.

Вокруг них были козы из ее стада и ее собаки. Газ предложил ей печенье со дна своего "Бергена", но она отказалась. Собаки загрызли их. В земле было достаточно небольших углублений, чтобы собиралась дождевая вода и животные - как козы, так и собаки - могли пить. Он не заговорил, потому что понятия не имел, что было бы уместно сказать. Она была изнасилована группой, и ценой, которую она заплатила, была его жизнь.

Они были проинформированы о российской военной тактике и структурах командования на сирийском театре военных действий, им рассказали об условиях жизни их военнослужащих, у них сложилось хорошее впечатление о жизни личного состава их ВВС и подразделений специального назначения. Ни один из сотрудников их собственной разведки не появился на передовой оперативной базе с краткими описаниями существования в лагере ополчения КСИР, каково это - поселиться у иранцев... и после любого перестрелки был шанс, что русские поспешат в какое-нибудь свое место и сделают свой репортаж.

... и он рассказывал бы свою историю их разведчикам и офицерам основных силовых подразделений. "Мы ввязались в беспорядочный контакт со стрелковым оружием. На наш гарнизонный лагерь было совершено нападение террористов; они были отбиты. Этим утром местный КСИР организовал ответный удар на уровне роты. Я не чувствовал необходимости вмешиваться в операцию, и они казались компетентными в том, что задумали. Ночная атака была совершена из контролируемой террористами деревни Дейр аль-Сиярки, недалеко от главной автомагистрали, пересекающей наш сектор. Они встретили там сопротивление, развернулась полномасштабная перестрелка. Страсти накалялись, и, возможно, были жертвы среди гражданского населения, когда деревня была окончательно взята. Я не могу исключить возможность репрессий против некомбатантов, но я хотел бы подчеркнуть, что иранцы считали общину гнездом антиправительственного инакомыслия. Я и мой сопровождающий остались в стороне, потому что у нас не было причин принимать непосредственное участие. Для завершения потребовалось больше времени, чем ожидалось, потому что в очень плохих погодных условиях продолжался снайперский огонь. Когда вражеские комбатанты были нейтрализованы, погибшим среди жителей деревни иранцы устроили достойные похороны. Я мало что видел из того, что происходило в деревне, когда ее захватили. Возможно, были эксцессы, но я не был их свидетелем. На мой взгляд, иранские союзники действовали правильно. Были ли там пленники, с которыми нашим следователям следовало бы поговорить? К сожалению, это невозможно. Не было никаких пленников. Были ли террористы, которые сбежали из деревни до того, как она пала, последующие свидетели? Я думаю, что нет. Мой вывод - шоссе стало безопаснее для передвижения наших войск теперь, когда эта деревня обезврежена." Легкую историю рассказать. Коллеги, профессиональные военные, которые извлекли его, могли заметить, как побледнели щеки, заикание или явно отрепетированные фразы, могли заметить дрожь в руках офицера. Ему бы не бросили вызов, не противоречили. Старая поговорка военной жизни: только проигравших привлекают к ответственности за преступления на поле боя. Он мог представить это, но не знал, что он должен ей сказать.

Она остановилась. Крики коз достигли крещендо.

Он видел ее чувство долга. Она присела на корточки. Животных, прижавшихся к ней, больше нельзя было игнорировать. Она протянула руку, взяла соски на вымени коз и проделала движение доения, с которым она была бы знакома. Сработала линия, когда молоко вытекло струей и выплеснулось на грязь внизу. Продолжал, заботился о них, уделял этому время. Он не перебивал ее, оставался рядом с ней, пока она не закончила, держал руку наготове на случай, если она упадет. Однажды он попытался обнять ее за плечо, когда она выводила коз, утешить, но она вздрогнула, а затем стряхнула его руку. В конце она повернулась, посмотрела вверх, и отблеск лунного света упал на ее лицо.

Она сказала: "Я должна была выжить, потому что должен быть свидетель, который живет".

Они снова двинулись в путь в темноте, и козы вели себя тише, а собаки пасли их. Он отправил текст, дал оценку своего прибытия.

Разум Гэза исказился образами русского офицера, его лица, его действий, его вины. Он не знал, что сказать, но молча дал свое обещание, увидел офицера и не посмел потерять его из виду. Кто бы стал слушать? Вероятно, никто, и, вероятно, никому не было бы дела. Он перекинул ее руку через свое плечо, а ее рука сжала "Берген", и они пошли. Кто бы дал ему шанс стать таким свидетелем? Никто бы этого не сделал.

"У тебя лучший ракурс на него", - сказал Борис.

"Я думаю, что могла бы", - сказала Микки.

Они оба целились. Борис стоял на одном колене и опирался локтями на низкую гранитную плиту. Микки была на земле, нашла вереск и низкий кустарник и чувствовала себя комфортно. На выбранной ими дистанции, около 175 метров, как сказали бы ветераны боевых действий, оба, оценивая дальность и отклонение, которое ветер мог бы вызвать при прохождении пули в воздухе, даже из штурмовых винтовок, это был простой выстрел.

Микки сказал: "При следующем шаге, который он сделает".

Борис сказал: "Лучше для тебя, лучше, чем для меня - иди, брось его".

У их винтовок были открытые прицелы. Те, что были выданы ФСБ через оружейный склад на Проспекте, не имели телескопических креплений, которые были бы у передовой пехоты. Они стреляли в достаточно редких случаях, когда оружие выдавалось, через открытые прицелы. Микки соединил V и стрелку и рассчитал расстояние и рычажок в точке позиционирования для определения дальности; вдалеке за прицелом виднелись размытые очертания человеческого тела. Цель находилась слева от офицера и в полутора шагах позади. На таком расстоянии им обоим было легко заметить, что офицер держал свой запястья были связаны пластиковым пакетом из супермаркета, затем он покачнулся и стал неустойчивым. Они оба знали, что за успешным спасением майора последуют награда и похвала, что награды и восхваления придут, и им щедро заплатят. Микки обладал необходимым возвышением. Выстрелил бы, мог выстрелить, но офицер скользнул вбок, всего на четверть метра, но цель была немедленно уменьшена. Дети - отбросы общества, преступники, которых следовало избить до полусмерти - тянулись по крайней мере на пятьдесят метров, за пределами его поля зрения. Это не имело значения, с этим разберутся впоследствии. Он замедлил дыхание, приготовился.

"Черт возьми, но в следующий раз".

"Сделай это, сделай это с ним в следующий раз - хех, если ты, блядь, промахнешься..."

"Никаких шансов".

"Не промахнись".

"А я когда-нибудь?" - Пробормотала Микки.

"Когда мы играли в Джелалабаде, вы промахнулись в ..."

"Заткнись нахуй". Но Микки пришлось улыбнуться. Целью в тот день, тридцать три года назад, был большой волосатый ублюдок с развевающимся за спиной тюрбаном, который был сброшен во время атаки на камни в высохшем русле реки. Их подразделение было срочно вызвано, чтобы спасти жизни экипажа из двух человек со сбитого боевого вертолета. С того дня целью всегда был "большой волосатый ублюдок", и Микки был в режиме "одиночный выстрел", а не "автоматический", промахнулся и был бы мертв, если бы собственное оружие большого волосатого ублюдка не выбрало этот момент для сбоя. Борис уложил его... Чертовски хорошая история и часть знаний, которые связывали их двоих. Рядом с ним была гранитная скала, ее поверхность была покрыта пеной бледного лишайника, и на ней были локти Бориса, но у Микки был лучший угол обзора, и это улучшилось на несколько секунд задержки. Их человек был впереди, тела разделились, и цель была ясна, если не считать размытого колыхания высокой травы.

Он сжал. И увидел... Не знал, что он видел. Движение среди карликовых берез впереди майора и человека, удерживаемого в проеме буквы V, определенное движение... Сжал еще сильнее. Почувствовал запах дыма из казенной части и увидел вспышку на кончике ствола под иглой, почувствовал удар приклада о плечо, потерял слух и увидел, как падает мишень, и мог бы обрадоваться. Почти пятнадцать гребаных лет не испытывал восторга от попадания, разъезжая на бронированных джипах по дорогам вблизи границы Чечни с Дагестаном.

Как будто его ударили кувалдой.

Он был на середине шага, рядом со своим пленником, вытянув одну руку вперед, чтобы поддержать его, а другую под углом, чтобы улучшить собственное равновесие, и камни под их ботинками, когда они пересекали неглубокий бассейн, и концентрировался на его следующем шаге, и слышал, как дети болтают позади, и у него не было сил остановить их.

Офицер замер.

Газ был накинут на камень и примятый кустарник, и некоторые из его цветов были у него во рту. Он знал, что вода, в которой покоился его подбородок, была непрозрачной, сначала розовой, а затем краснеющей. О чем-то, о чем они говорили - ребята из полка. Каково было быть застреленным? Как вы это чувствовали? Знал только Чоки, потому что он получил пулю в верхнюю часть бедра в каком-то засранном уголке южного Ирака, и навыков воздушной переброски в кейсвак оказалось достаточно, чтобы спасти его от смертельной потери крови, и сейчас он был в порядке: никогда не вступал в разговор, говорил, что надеется, что они никогда не узнают. После удара кувалдой было падение, и не было времени разбить ее. Упал с ударом пресловутого мешка из-под картошки. Распространяющиеся оцепенение и холод, и два или три мгновения он не знал, жив ли он на самом деле... Если бы он пережил пулю, собирался ли он остаться в живых? Не знал, где был "Бомбист" Харрис и его большой "Чинук", где были Сэм и Арни и кто-либо из остальной банды, кто быстро помогал ему пережить Золотой час, когда раненые нуждались в серьезном медицинском вмешательстве.

Лужа у его лица была темно-красной, цвета розы Голуэйской бухты, которую Бобби и Бетти Райли выращивали в саду перед домом, и она расцвела от неразбавленного лошадиного навоза, которым ее засыпали, и которую выкопали, чтобы отправиться с ними в Крикет... И он уже был погружен в свои мысли, и еще больше красного было на листве, и он подумал, что у него сильно идет кровь.

Он поднял глаза. Мог двигать головой, но верхняя часть его тела казалась раздавленной. Боль еще не началась... Газ знал... сначала было бы онемение, а боль пришла бы позже. Он начал думать об осколках, о том, сколько его куртки было просверлено в ране, и какой большой кусок его футболки был там, прилипший к бокам пулевого отверстия. Еще не знал, что было поражено, был ли поврежден орган. Не пытался пошевелить ногами, возможно, у него был паралич, чего все они боялись, не пострадала ли часть его позвоночника от удара пули и не сломалась ли... Ходили разговоры о том, что солдату лучше засунуть дуло своего оружия в рот и нажать на спусковой крючок, если его будущее - инвалидное кресло. Он думал, что рана была в верхней части груди, с правой стороны и ниже подмышечной впадины ... и не мог знать, разлетелась ли пуля, осколки разлетелись во многих направлениях, и было ли выходное отверстие, и осталось ли оно целым.

Офицер был рядом с ним, распластавшись на животе. Гэз посмотрела вверх и мимо него и увидела их.

Как будто его жизнь пролетела быстро. С момента попадания прошло несколько секунд. Прошел обучение, которое определило, откуда был произведен выстрел. Видел их ясно, один мужчина стоял на коленях, и он мог видеть голову и плечи второго. Они оба прицелились, и он решил, что оба вот-вот выстрелят ... И узнал одно лицо, но был слишком уставшим, слишком облажавшимся, чтобы сообразить, откуда.

Оба готовы выстрелить, собираются сбросить Газа с его насеста. Оба ствола его пометили, были направлены на него. Почти в упор, ярмарочная стрельба из-за приятной игрушки, почти последние мгновения Гэза. Он прикусил губу, почувствовав боль, сильно прикусил. И услышал выстрел.

Пуля ударила в гранитную скалу под стволом его штурмовой винтовки, затем срикошетила. У Бориса прояснилось в голове, но он скользнул по камню, а затем запел, как натянутая струна арфы, когда тот улетел прочь. Ни Микки, ни Борис не знали, откуда это взялось. Под огнем первостепенной задачей было определить источник выстрела, позицию стрелка, а затем занять лучшее укрытие.

"Это была удача? Или это было специально?"

Хриплый ответ. "Откуда я могу, блядь, знать? Он прошел под стволом, его нужно было достать меньше, чем на размах руки. Я не знаю ".

Ни один из них не пошевелился. Ни один из них не встал бы и не огляделся, чтобы попытаться определить позицию стрелка. Чтобы выяснить, был ли выстрел удачным или умелым, нужно было заставить его выстрелить снова.

"Ты напуган, Борис?"

"Чувствую себя не очень хорошо - этого достаточно?"

"Мы собираемся лечь здесь, поспать?"

"Никогда не делал и никогда не буду".

"Он начинает извиваться".

"Тогда он мой, и прикрой меня хорошенько".

Микки видел, как его цель упала, и посчитал выстрел достаточно хорошим, чтобы убить, но не мог отрицать, что цель двигалась, рука поднялась, а затем опустилась. Но они были сбиты с толку: казалось, что офицер сидел и осматривался, а затем оценивал состояние своего похитителя. Должен был быть в движении. Поднимаюсь и бегу, пошатываясь, но держусь на расстоянии. Он думал, что офицер вот-вот приблизится к своей цели. Глаз за V и иглой и вид на голову цели, выстрел для него был несложным, за исключением того, что он дрожал, оружие плавало в его руках, дыхание было паршивым, а палец соскользнул с внешнего выступа предохранителя и сам нашел спусковой крючок. Не спешил бы, сделал бы это в свое время, сделал бы ставку на приближающийся снаряд, от кого бы и где бы он ни был, как на удачный выстрел, не прицельный, и ... это ударило бы по его ушам.

Он был оглушен. Лишайник вырвало ветром, выбросило вверх, а затем он поплыл вниз. Осколки гранитного камня раскололись и брызнули ему в лицо.

Этот второй выстрел был над его стволом. Борису показалось, что контакт с камнем произошел не более чем в пятидесяти сантиметрах от его глаз. Пуля взвыла после первоначального удара и исчезла. Не повезло. Не стрелок, но меткий стрелок. Не пехотинец, а снайпер.

Борис убрал руки со штурмовой винтовки и поднял голову подальше от прицела. Собаки переворачивались на спину, закрывали удила хвостом, поднимали все четыре лапы и отводили взгляд: собаки хорошо подавали. Он не сделал бы этого ни в Афганистане, ни в Чечне. Это была территория Российской Федерации. В тех местах, где он воевал в воинских частях ФСБ, он скорее бы с радостью сошел в могилу, чем позволил захватить себя в плен: в Афганистане мужчины сделали бы это тупыми ножами. В Чечне это были бы женщины, Черные вдовы и Ангелы Аллаха, которые калечили их тупыми ножами.

"Микки, ты мой друг, и ты доверяешь мне".

"Я твой друг и доверяю тебе".

"Мы убираемся к чертовой матери".

"Убирайся нахуй, убирайся подальше. Позволь ему показать себя ".

"Сообщение, которое я получаю, оставьте огневую мощь. Никакой угрозы не было ".

"Оставьте оружие, отойдите. Ты молишься, Борис?"

"Недостаточно часто".

Обе пары рук были подняты. Хорошая демонстрация капитуляции. Микки сказал бы, что точность стрельбы означала, что на них была нацелена снайперская винтовка - у Драгунова был мощный оптический прицел. Вероятно, взгляд мог идентифицировать волосы на его лице, те, что торчали из его ноздрей. Он не стал бы играть в игры с этим парнем. Они оба стояли. Одна винтовка лежала на гранитном камне, другая была прислонена к скале, недалеко от того места, куда попала вторая пуля. Микки поднял их рюкзак. Руки все еще высоко подняты, они начали уходить. Не оглядывался назад, но Микки смог бросить взгляд в сторону, туда, где они оставили оружие.

"Не задавай мне вопросов, просто делай, как я говорю". Он понизил голос. "Мы находимся в плохом месте".

"О чем ты говоришь?"

"Говоря, что мы бежим - не спорьте. Просто беги, блядь ".

"Почему?"

"Видела медведя", - прошипела Микки. "Полностью повзрослевший, снова наполовину, и идущий позади нас".

"Что? Медведь? Что...?"

И Борис повернулся и сломал ряды. Самый большой гребаный медведь, которого он когда-либо видел. Больше, чем что-либо в цирке, или чучело, выставленное в баре. Оно подошло к гранитному камню, который они использовали, и понюхало оружие, и заметило бы химические вещества от выброса, а затем последовало за ними. Медведь не бежал, а скакал вприпрыжку, быстро покрывая землю. Они побежали, затем остановились, оба набирали воздух в легкие. Медведь остановился примерно в 100 метрах от них. Микки думал, что стрельба из пистолета, того, что на дне рюкзака, остановила бы зверя, только если бы ствол был приставлен вплотную к его уху или к горлу. Он увидел, что оно было косолапым, и рассчитал, что взмах этого старого кожистого обрубка сломает ему шею, а удар когтей на здоровой ноге изрежет его, как будто он был готов к приготовлению на гриле.

У медведя были маленькие глаза для размера его головы. Яркий и жестокий. Они снова побежали. Затем рухнул. Они были на границе деревьев. Одно дерево стояло выше остальных, окаменевшее. Микки думал, что это было хуже, чем раньше, потому что он больше не мог видеть медведя. Деревья были густыми, покрытыми тяжелой летней листвой, а под ветвями рос кустарник. Они не могли этого видеть, но слышали это.

"Ты что-нибудь понимаешь?"

"Я нихуя не понимаю. Чего я хочу? Я хочу уйти... Я никогда не был так напуган, нигде. Он отпустил нас, снайпер. Мог бы сказать, что мы бесполезны, не стоим еще двух раундов. Бесполезно..."

Далеко позади них, исчезнув из поля зрения, остались их цель и их офицер, забытый. Их удивило, что животное, казалось, теперь было счастливо издавать громоздкие звуки, оставаясь невидимым рядом с ними. Они бросали гранаты, перцовые баллончики и светошумовые гранаты. Зверь, казалось, был близко к ним, но был скрыт в деревьях.

"Если ты хочешь, чтобы я тебе помог".

Шок и холод охватили Гэза, а лужица у его лица покраснела еще сильнее. Офицер ткнул связанными в запястьях руками в сторону Газа.

"Зачем тебе это?"

Голос офицера звучал раздраженно. "Если вы хотите поговорить об этом, вы, сидя в кресле, а я на кровати терапевта, мы можем обсудить мое детство, мою домашнюю жизнь, мое отношение к военной работе и индустрии безопасности. Мог бы растянуть это на месяц встреч. Затем придумайте "почему?" И подожди, пока ты не умрешь, тогда..."

Он услышал свой собственный голос, вырывающийся из его горла. "Почему ты должен мне помогать?"

Газ предположил, что оба должны были знать все необходимое для профессии, чему учат всех военных - то же самое для них, что и для нас . В сознании Гэза это имело смысл, но им овладевала слабость. Они оба знали бы о пулевом ранении, полученном в грудь. Сначала была "обработка", которая заключалась в том, сколько грязи проникло в рану; затем "фрагментация" и удержалась ли пуля вместе; и затем размер "кавитации", которую пуля произвела в его груди. В его венах было бы пять литров крови, и часть ее была в бассейне с дождевой водой, и если терялось больше двух литров, то он становился пищей для ворон. Там было "спокойствие", каким он должен быть и как должен реагировать человек, который попросил освободить его запястья, если он хочет быть спасен. Его разум боролся. Почему его заключенный спас его? Он знал, что ему нужно "надавить" на рану и его нужно "усадить прямо". Видел, как были выполнены все процедуры. И предполагалось, что он должен был ненавидеть человека, который предложил помощь, и предполагалось, что он вышел с боковой улицы или ждал в дверном проеме, повернулся к мужчине лицом и показал "Макаров". Видела, как его самоконтроль распадается, и, надеюсь, ждала достаточно долго, чтобы им овладел страх, достаточно долго, чтобы он начал умолять, а затем застрелила его. Хватаюсь, как говорится, за соломинку.

Гэз нащупал пальцами. Онемение проходило, и началась боль, и слабость росла, но он нашел узел и начал его ощупывать. С течением времени это затягивало, но он работал над этим, и время, должно быть, текло, а его усилия становились все более слабыми... Офицер не жаловался на темп, и тускнеющий солнечный свет омывал их, а голос выдавал неприкрытое волнение.

"Что мне делать?" - спросила девушка.

"Отмени это".

"По какой причине?" - спросил мальчик.

"Потому что я спросил".

Гэз подумала, что, если бы офицер зарычал на нее, они оба отказались бы. Он этого не сделал, просто держал руки за спиной. Двое подростков, которые торговали наркотиками класса С по всему городу и были "спящими"; офицер главного в стране подразделения по обеспечению правопорядка и контршпионажу; он сам, эксперт по разведке, психологически поврежденный и нелегал - и где-то дальше, невидимый, был стрелок, который мог всадить пулю с 200 метров во что-то размером с блюдце. Все вместе, сплавленное... достаточно хороший ответ, и дети сделали это. Вряд ли это понравилось, но заметил бы, что он побледнел и его лоб сморщился от боли. Он бросил детей, выбросил их из головы, не подумал о своем долге перед ними, о том, чем он был обязан Тимофею и Наташе... был унижен. Запястья офицера освободились. Он усердно работал запястьями, разминая и массируя их.

"Я возьму пистолет".

Я неправильно его понял.

"Если ты сможешь немного подвинуться, тогда я смогу дотянуться до этого".

Он слышал протесты детей, но на их родном языке. Он подумал о волшебных приемах, о которых знал каждый боец, о словах, которые имели значение: обработка, фрагментация, кавитация, кровь, шок. Не хотел умирать, не здесь, поэтому Газ немного покатился. Чья-то рука сняла оружие с его пояса. Военный, и его первым действием было проверить безопасность и статус следующего патрона. Ничего не сказал, положил в карман. Газ понял, что зашел далеко, дальше не пойдет, и этот авторитет перешел. Не поблагодарили, никакого жеста доверия или враждебности. Офицер, по мнению Гэза, был из мира, в котором англичанину в звании капрала, погрязшему в болезнях, не было места. Он задавался вопросом, были ли разговоры о стыде и вине простой уловкой, сделанной, чтобы отвлечь его, но сейчас это было неуместно.

Газ спросил: "Кто в меня стрелял?"

"Отморозки, люди из трущоб".

"Это был чистый выстрел".

"Ты был свидетелем. Ты видел их, если был там ".

"Двое мужчин с тобой?"

"Позади меня и освобождены от вины, потому что они ничего не сделали. Они не убивали и не помогали убивать и не прятали то, что мы оставили. Предполагалось, что они будут охранять меня и обеспечивать мою безопасность, но они, скорее всего, были пьяны и спали в машине, когда должны были встретиться со мной. Был второй стрелок, я ничего о нем не знаю, и он дважды выстрелил и терроризировал моих людей, и они бежали, и на них охотились, и они бросали гранаты, и я больше ничего не знаю. Удачи. Вы корректны и порядочны, и я желаю вам всего наилучшего. Но у меня нет оптимизма. Не забывай меня, капрал, и не забывай, что я тебе сказал."

Пистолет оттопыривался в кармане майора.

У него был хороший шаг, и дети уступали ему дорогу, но, по мнению Гэза, он едва видел их, так как шел по той же звериной тропе, по которой Гэз добирался от дерева к озеру. Они прошли всего полдюжины шагов, когда Тимофей ткнул пальцем в спину майора, и Наташа булькнула ртом, а затем шумно сплюнула. Майор не подал никакого знака, что услышал.

Газ попросил детей поднять его, приподнять его голову и плечи, очистить его лицо от кроваво-красной лужицы. Затем он просил их найти какой-нибудь чистый материал - одежду, свежую, если она у них была, - чтобы сделать повязку типа раненой и использовать ее в качестве тампона для наружной раны. Когда он был в вертикальном положении, они могли определить, было ли выходное отверстие, или пуля все еще была внутри... Затем он рассказывал им о концепции обратного хода: возможно, они помогли бы, возможно, нет.

Офицер двигался так, как будто он был человеком, решительно настроенным на выполнение миссии и готовым организовать и выполнить очевидное, когда доберется до средств связи. У Гэза было много неясностей, и он устал до состояния глубокого сна, но он знал, что если он опустит голову и закроет глаза, то он уйдет, больше не проснется. Таким же запутанным, как и все остальное, был вопрос о человеке, стреляющем в нападавших, отпугивающем их, но не показывающем себя. Слишком много путаницы. Дети подняли его, и их одежда была испачкана его кровью. Он мог видеть холм, к раскинутым ветвям мертвого дерева, но больше не видел человека, который был его пленником. Потерял все, кроме своей жизни - потерпел неудачу. Так и сказал.

Наташа ответила ему: "Ты не мог подвести себя, пока жив. Умереть - это неудача. Что нам с тобой делать?"

Он потерял из виду Жукова, потерял из виду людей, в которых стрелял, потерял из виду человека, который был пленным. Он был на своей собственной территории и размышлял.

Джаше не нравились сюрпризы, преподносимые в дикой местности. Два выстрела из Драгунова и его позиция по-прежнему безопасна, Яша мог бы отступить в густой подлесок, затем развернуться широким полумесяцем и оставить место происшествия позади. Мог бы вернуться в свою каюту. Там он мог бы разогреть себе консервы и угостить печеньем свою собаку, а мог бы сесть в свое кресло перед своей дверью и закурить трубку, чтобы отогнать комаров. Мог бы поинтересоваться, вернется ли к нему Жуков, или их отношения исчерпали себя. Мог бы, за исключением... у мужчины было пулевое ранение, и его лечили двое городских ребят, которые ничего бы не знали. Успех жизни Яши с тех пор, как он переехал в этот уголок Кольского полуострова, был основан на его осторожности и застенчивости. Он не искал незнакомцев, а прятался от них. Не вмешивался в дела других, был строг в защите своей частной жизни. Он двигался с мастерством снайпера, медленно полз и в конце концов достиг камня, который выделялся как маркер. Он подошел к примятой листве вокруг него. Он мог видеть, куда попали его пули, где он оставил бороздки в лишайнике, и он подобрал одну стреляную гильзу, затем взял две брошенные винтовки. Он не смог бы объяснить, почему вмешался, разрушил основное убеждение. Это было дерьмовое оружие с серийными номерами, выданными им оружейным складом, и металлическая эмблема ФСБ была вбита в приклад каждого.

Он думал, что мужчина был тяжело ранен, и считал, что дети не разбираются в вопросах реакции на огнестрельное ранение... и он слышал взрывы за деревом-ориентиром и знал, что его доверенное лицо, Жуков, выследил их, когда они бежали, и у них были бы веские причины для страха. Он сидел в стороне от скалы, и ему был хорошо виден низ, а его камуфляжная форма хорошо гармонировала с окружающей обстановкой. Он наблюдал, ждал, и его решение еще не было принято.

"Это как в кино".

"Никакой музыки и никаких затуханий".

"Но настоящий и кровавый", - сказала она.

"Я никогда не видел человека, в которого стреляли", - сказал он.

"В тюрьме застряла девушка, но рядом никого не было", - сказала Наташа.

"Я видел, как мужчину зарезали на железнодорожной станции, на него напали, он не отдал свой телефон, и никто ему не помог", - сказал Тимофей.

"Не вмешивайся".

"Убирайся".

"В любом случае, - сказала она, - другие люди, парамедики знали бы, что делать".

"За исключением того, что есть только мы", - сказал он.

"И мы невежественны".

Она знала, что он прислушивался к ним. Его глаза двигались, вялые, но понимающие, и закатывались, воспринимая того, кто из них говорил, и его дыхание сбивалось. Наташа ничего не знала о медицинской помощи. Никогда не проходил курс по оказанию первой помощи или реагированию на травмы. Инстинкт требовал, чтобы она отступила, и Тимофей захотел бы проложить дорогу между англичанином и собой. Это был бы старый инстинкт, глубоко укоренившийся. Когда ее схватила полиция, она не ожидала, что он будет сопротивляться, чтобы освободить ее, получит удары дубинками и отправится с ней в камеру. Никто из тех, кто продавал на других площадках в городе, или чеченцев, приехавших из Санкт-Петербурга со свежими запасами, не остался бы. Здесь не было бы никакой помощи и никаких шансов на спасение. Если бы медицинская помощь прибыла, это было бы потому, что ублюдки, которые стреляли в него, предупредили команду восстановления. В них стреляли, и они убежали, и Тимофей не знал, что произошло, ни она. С каждой минутой они подвергают себя все большему риску. Его глаза наблюдали за ними, ожидая. Он бы знал, какое решение они должны были принять. Она думала, что он, Газ, не стал бы пережевывать вину и плевать им в лицо, если бы они бросили его. Была ли это серьезная рана или только выглядела плохо, она не могла бы сказать. Каждый раз, когда она смотрела на Тимофея, он, казалось, отступал от своих дел, как будто это был ее призыв, ее крик. Она проверяла Тимофея.

"Мы начинаем идти?"

"Начинай идти и забери его. Хуй знает как."

"Не бросать его?"

Сделано с печальной усмешкой, фирменным знаком ее мужчины, Тимофея. "Не могу тебя видеть... Поворачиваемся к нему спиной, целуем на прощание, начинаем идти, затем начинаем бежать... Продолжай идти, не замедляйся. Оставь его, брось его. Готов к этому?"

И она проверила еще кое-что. "Что он сделал для нас? Все берут, ничего не отдают. Мы ничего не должны ему, ничего не должны его народу... Мы должны были бы быть сумасшедшими, чтобы остаться с ним, помочь ему ".

Тимофей пожал плечами, легким жестом, который, казалось, говорил о том, что разговоры были дешевой тратой времени. Она протянула руку через голову, которую держала, и легонько поцеловала своего парня в лоб, как будто это был момент трезвости - и принятое решение. Был "к лучшему или к худшему", казался ей "к худшему" и бросал вызов здравому смыслу.

Они подняли его. Большая птица кружила, крича на них. Было трудно слышать его голос. Причинила бы ему боль, когда они поднимали его, и она приняла на себя часть его веса, а у Тимофея было больше. Он говорил на ухо Тимофею, медленно, но связно. Одна из его ног была поднята, а другая волочилась.

Тимофей сказал ей. "Парни, которые стреляли в него, поднялись на холм в сторону границы. Там нет будущего. Заблокирован. Придется спуститься туда, откуда мы начали... он говорит, что есть запасной вариант. Я думаю, это означает альтернативу, идею, если все остальное - пиздец ".

Наташа рассмеялась. "Ты бы назвал это "хорошо оттраханный, по-настоящему оттраханный"?"

Оба парня улыбнулись вместе с ней, но Гэзу от этого было еще больнее. Они шли медленно и направлялись к озеру, и он был тяжелым.

Живодер стоял в стороне, ожидая, когда ему скажут.

Норвежец держал перед собой телефон, и на него сыпался текст. Конечно, Живодер знавал плохие времена, как и сборщик пшеницы или командир гарнизона, и человек, с которым он отождествлял себя более тесно, синий вад, приклеенный к нему. Дежурил, ждал, когда появится его человек. Всегда можно оправдать разочарование из-за потери агента: необходимость снова вербовать, менять коды и процедуры, потому что, наверняка, агенту будет тяжело в камере для допросов. Придется начинать сначала - и он всегда проклинал, что его агент, его актив, не смог пережить ту "последняя" миссия. Слишком беспечный и слишком отчаянный, и закрывающий сеть... Не помешала бы чашка крепкого чая и бисквит, чтобы макнуть в него. Вместо этого позволил своей руке порыться в кармане, пока не определил, что динарий монету: подбросил ее, повертел, поцарапал, чтобы почувствовать маркировку, начал относиться к ней так же, как некоторые ветераны с Ближнего Востока использовали местные четки worry. Он думал, что все прошло плохо, о том, как плохо ему скоро расскажут. Он не перебивал, но вид перед ним - видимый сквозь слои ветвей близко посаженных сосен и сквозь проволочное заграждение - не слишком ободрял. Первоначальная военная сила, описанная им как пограничные подразделения ФСБ, была усилена. Больше людей, больше грузовиков, больше ощущения надвигающейся драмы: работа по предотвращению незаконного пересечения их чертовой изгороди была бы на самом высоком уровне порога скуки, и парни перед ним выглядели мотивированными. Не совсем жаждущие крови, пограничные парни, но близкие к этому, и боеприпасы были бы выпущены, и вероятность активных действий была высока, и... Норвежец дернул его за рукав, тихо заговорил.

"Я полагаю, что мы приближаемся, друг, к финалу игры. Наш мониторинг их радиоволн представляет интерес. Поступают сообщения о стрельбе и взрывах гранат примерно в шести километрах отсюда. Они считают, что офицер ФСБ, назвавшийся Лаврентием Волковым в звании майора, был похищен и доставляется к границе иностранцем-нелегалом. Кто стрелял, неясно. Почему использовались гранаты, также непонятно. Многое является предположением, но что неоспоримо, так это то, что ни один беглец не пересечет границу в этом секторе. Мне жаль, друг, но это однозначный вывод ".

Живодер, пробормотал: "Почему он не мог просто сделать так, как ему сказали, почему?"

Он начал стучать по своему собственному телефону, звонить Фи или Элис, кто бы ни взял трубку первым: гнев бурлил в нем. Гора работы, и все впустую, потому что человек не выполнил инструкции.

"Ты хочешь остаться?"

Живодер ответил: "Да, до конца. Я горжусь своей способностью одинаково относиться к этим двум самозванцам, Триумфу и Катастрофе. Грубое с гладким, что-то в этом роде. Быть здесь при смерти, да ".

Ему нужно было отдохнуть, и они отдохнули. Ненадолго, но на несколько судорожных вдохов они прислоняли его к камню и плюхали вниз. Они миновали озеро. Ни сирен, ни вертолетных двигателей, только жужжание москитов и щебет певчих птиц.

Не часто, но иногда на дереве слева от них ломалась ветка или обрывались сухие листья. Его слух был лучше, чем зрение. Глаза Гэза затуманились. Ему следовало быть жестоким с детьми. Сказал, что готов воспользоваться своим шансом, побыть одному, воспользоваться любой удачей, которая выпадет на его долю. "Я благодарен за то, что вы сделали. Возможно, я этого не говорил и, возможно, принимал слишком многое как должное, но это ценится. Мы там, где мы есть, и не можем избежать этого. Я не имею права заставлять тебя подвергать опасности свою будущую свободу. Отпусти меня, оставь меня и убирайся к черту. Продолжай бежать, никогда не оглядывайся назад. Отрицай все, если они обливают тебя дерьмом. Я пытаюсь сказать это просто, тебе не обязательно оставаться со мной. Просто иди домой... Сделай это, пожалуйста. Пожалуйста, сделай это."

Мог бы повторить все это, выдав это им как требование. Но он продолжал молчать, за исключением того, что дыхание застряло у него в горле и он со свистом выдыхал сквозь зубы. Он не закричал, когда усилилась боль. Он думал, что требовал от них слишком многого, но они купились на концепцию обратной остановки. Не должен был, но имел, и Газ считал себя проклятым за то, что не отказался от них. Они пошли дальше. Это была летняя ночь, и не было темноты, чтобы скрыть их. Но они были жесткими, преданными делу, и они не уложили его.

Онемение прошло, и боль усилилась, и каждый шаг был хуже предыдущего. Но они миновали озеро и были среди деревьев, думали, что за ними наблюдают, и съежились от какого-то страха, а насекомые жужжали над его раной, и... Он попытался представить, кого бы это волновало, если бы он прошел.

Глава 18

Зашло не далеко, не быстро, и Газ начал сопротивляться. Дети держались за него. Он попытался вырваться на свободу.

"Отпусти меня. Ты мне не нужен ".

Если бы они отпустили его, он упал бы плашмя на спину или живот, и кровотечение - внутреннее или через входное отверстие - усилилось бы, и боль усилилась бы.

"Ты мне не нужен, я тебя не хочу".

Труднопроходимая местность, и они находились среди низких деревьев; ему пришлось бы признать, что дети понимали необходимость держаться подальше от открытой местности, где росли вереск и низкорослый папоротник, а кусты с ягодами не давали укрытия. Если бы они не поддержали его тогда, он бы споткнулся о камень, скатился вниз, соскользнув в болото... Газ был жив и зол. У него не было бы такого гнева, если бы он был в Гильменде или центральной Сирии, потому что "Чинук" подхватил бы его, и рядом с защитой пулеметчиков, целящихся вниз через люки, была бы команда травматологов: игла вошла бы ему в руку и преследовала его. Не мог переложить ответственность за свою безопасность, за свое выживание на детей.

"Отпусти меня. Ради Христа, освободи меня ".

Они находились высоко на равнине тундры. Прежде чем уйти в темноту близко растущих сосен, он смог сказать, куда он направится - не на запад и к границе, а на восток. У него не было бы такого шанса сейчас, когда облако сгущалось, а ветер давил на его тело. Когда они тронулись в обратный путь, он смог, если прищурился и прикусил губу для концентрации, разглядеть полоску воды, которая тянулась на север и впадала в Баренцево море. Определенно видел это. Он пообещал себе, что вход был единственным путем, который оставался у него... ему сказали это, дали обещание от команды рыболовецкого судна.

"Возвращайся к порке скунса, неважно. Ты мне ничего не должен. Убирайся к черту".

Ни у кого из них не было ни одного лишнего мускула в теле. Они оба были худыми, бледными и тяжело дышали, но их руки сжимали его. Они прикрывали его лицо от жгучего хлыста веток, хлеставших его по лицу. Бухта, которая вела в открытое море, была потеряна из виду, и он не знал, направились ли они в указанном им направлении, или они просто наугад углубились в чащу леса - или они пошли по кругу, что было бы худшей из катастроф... В полку был мальчик-шотландец, известный как "Голая задница", потому что он носил свободный от дежурства килт и поношенные трусы, и он заблудился на плато в северной части сектора Гильменд, когда опустился туман, и у него сели батарейки в системе связи, и он дважды описал большие круги и потерял тридцать часов, и за ним велась большая охота, а потом туман рассеялся, и он сидел на корточках, опустив голову на колени, и плакал, потому что он сильно просрал время, два огромных круга и каждый раз возвращался туда, откуда начал, а он был опытным штурманом. Правда заключалась в том, что Гэз не узнал бы, если бы они ходили кругами, если бы они не плескались в бассейне, где его кровь окрасила воду.

"Просто оставь меня, уходи".

Если уж на то пошло, они держались за него крепче. Он хотел идти, оставить рану позади, сам контролировать то, что было оставлено ему судьбой. Притворись, что в него не стреляли. Реальностью было ранение в верхней части грудной клетки, которое не было бы опасным для жизни, если бы "Чинук" прибыл быстро и квалифицированная помощь была на борту. Он правой рукой обнимал мальчика за плечи, и большая часть его веса приходилась на них, а девочка теснее прижалась к нему, обняла его за спину и ухватилась за пояс его брюк, чтобы сохранить твердую хватку, но изо всех сил пыталась выдержать нагрузку. Кем он был, проклятым бременем.

"Я прошу тебя, приказываю тебе - я умоляю тебя. Оставь меня".

Он взмахнул рукой. Он мог бы схватить Наташу за подбородок тыльной стороной ладони и увидеть, как качнулась ее голова, но она выдержала. Он пнул Тимофея по голени, для большего эффекта. Два результата его попыток освободиться: когда он ударил ее, он расширил входное отверстие и усугубил загрязненный туннель прохождения пули, и почувствовал боль по всей глубине раны, казалось, что его грудная клетка раскололась надвое по обе стороны от ее прохождения, и агония скрючила его... И поскольку он пнул, а Тимофей запрыгал на одной ноге и потерял равновесие, они чуть не упали, и мальчику пришлось наклониться и удержаться, прежде чем выпрямиться. Ему показалось, что он увидел фигуру, которая двигалась рядом с ними, отслеживала их. Думал, что видел это раньше. Бред, степень безумия. Газ хотел быть свободным от них, зависимым от самого себя, а они этого не позволяли. Деревья были близко вокруг них. Ветер усилился и зашелестел ветвями над его головой... а без них он был мертв.

"Ты помогаешь мне, и я имею право знать. Почему?"

Ответ Тимофея: "Мы должны".

Он был городским парнем. Некоторые ребята его возраста были частью молодежной группы "Наши". Любимая рука режима, они организовали летние лагеря в лесах и вывесили баннеры с лестными портретами лидера, называли его Вова, а девушки носили трусики, отмечая "близкие отношения" с президентом, героем. Брутальная версия комсомола советских времен. В рядах неверующих они были путинской молодежью . Тимофей избегал их, потому что он или Наташа избили бы их, если бы они поймали его на улице... украл бы его вещи, выкурил бы их, избил бы его для развлечения. У мальчиков и девочек из "Наших", возможно, была идея о том, как пересечь это бесплодное, пугающее место и придерживаться направления, о котором его просили. Но они были бы в глуши, если бы их завербовали в Мурманске ... те, кто с важным видом выступал на парадах в честь празднования Дня Защитника Отечества. Он не знал, шли ли они вперед или вбок - могли бы пойти назад, - но полагал, что у раненого человека хватит сил направить их в нужном направлении, должен был. Каждый раз, когда задавалось направление, Тимофей брал ответственность на себя. Почему? Нелегко ответить, не раскрыв что-то, что было личным для него, чем он делился только с Наташей - и то в определенных пределах. Начинал медленно и был вдумчивым, но постепенно набирался уверенности.

"Из-за того, что ты принес нам, друг. Я называю тебя "другом". Ты солдат, я торговец наркотиками. У вас была бы форма для парада. У меня есть форма, если я попаду в тюрьму. В тюрьме она носила униформу. Мы такие разные, но ты дал нам кое-что. Чего у нас не было. Во-первых, начало. Кто я такой. Результат рождения бастарда? Пусть во мне течет твоя кровь, немного крови твоего народа. Кровь моряка. Был бы рядовым, не офицером. Встретил девушку в тени, зимой. И родился ребенок. И ребенок был бы моим дедушкой и бабушкой. Вот так я чувствую, что я соединен с тобой. Я расскажу тебе кое-что, что ты принес мне, и почему я люблю тебя, друг. Я не серийный убийца, я не крал миллионы, оставался на скромном уровне и продавал наркотики. Хорошие недели и плохие недели, и у меня есть Наташа. Что я презираю, так это коррупцию. Кто я такой, преступник, чтобы говорить о проступках? Я имею на это право. Я вижу это. Мы остановились в машине. В машине произведен обыск. Найден сорняк каннабиса. На нас могут надеть наручники, арестовать, отправить в суд, вынести приговор и заключить в тюрьму. Ты бы не захотел провести здесь несколько дней в тюрьме, друг. Или я могу нащупать под своим сиденьем, где я храню обмениваю наличные, и я могу заплатить им, и прийти снова на следующий вечер и заплатить еще немного, и еще раз. Ты даешь мне шанс надрать им яички. Я думаю, ты разозлил их, и я думаю, они разозлятся еще больше, если не посадят тебя в тюрьму, где для тебя это обернулось бы плохо. Так оно и есть, я наношу один удар по одному яичку, а ты наносишь второй удар по второму яичку. Затем я вижу их в ФСБ на Проспекте, согнувшихся пополам от боли. Вот почему я помогаю тебе. Пожалуйста, друг, не делай мне больно снова, это замедляет меня. Когда мы достигнем Кольского залива, вы не сказали мне, что мы ищем, что произойдет. Потому что, друг, ты не полностью доверяешь нам?"

Ответа ему не дали. Он также не знал, были ли услышаны его слова. Ему казалось, что за ними наблюдают из более густого подлеска, и иногда он оглядывался назад, а иногда ему казалось, что между деревьями мелькает тень. Но ветер посвежел, и шум деревьев отдавался в его ушах. Когда дул ветер, за ним гнался дождь.

"Ты дал нам кое-что, друг. Этого достаточно. Мы радуемся этому, свободе, возможности пнуть. И ты тяжелый, друг, черт возьми, ты тяжелый. И я говорю правду. Ты должен был убить его, и теперь он свободен, и он вернется к змеям, с которыми он живет, и они придут за нами, и все, что мы можем сделать, это пнуть. Ты должен был убить его ".

Лаврентий перепрыгивал с камня на камень, а иногда прыгал, чтобы очистить болотные лужи. Он мог находиться в тщательно охраняемом лесу, доступном только жителям закрытых дач рядом с президентским дворцом, где он гулял подростком, до того, как его отец решил, что ему следует поступить в Академию ФСБ и начать ускоренный путь. Огромная тяжесть, которая склонила его, была снята. В его мыслях не было ни матери, ни отца. Больше никаких размышлений о том, какие занавески у него должны быть в его новой московской квартире, и каких девушек он должен пригласить на ужин, и каким бизнесменам-предпринимателям он должен предложить защитную "крышу", и какие вознаграждения будут начисляться, и как можно улучшить его перспективы продвижения по службе.

Дождь хлестал ему в лицо, хлестал впереди, там, где проходила граница. Это пригладило его волосы, стекало по лицу и увеличивало вес его военной туники.

Решение Лаврентия Волкова было принято. Обычно Лаврентий не был щедр в раздаче благодарностей, но в глубине души был готов поблагодарить человека, которого он теперь знал как капрала. Он держал пистолет в правой руке, и его палец лежал на спусковой скобе, и дождь омыл его и выделил места, где краска была соскоблена с корпуса. Он не стрелял из своего пистолета, находясь в Сирии, также из пистолета Макарова, за исключением того дня. Если бы капрал был свидетелем долгих часов, проведенных в деревне, то он бы видел, как тот стрелял. Конечно, два сержанта также были свидетелями, но их он был верен своему отцу, и никогда не упоминалось о его поведении и поступках в Дейр аль-Сиярки. Их отношение к нему изменилось, формальность превратилась в едва скрываемое презрение. Они потратили время, проведенное с ним, и вскоре - с благословения его отца - уйдут на покой ради своей мечты о ресторане с шале на трассе Москва-Санкт-Петербург. Об этом дне никогда не говорили, и он не бросал им вызов, если они опаздывали, были неряшливо одеты или в машине пахло их потом или фастфудом... ни один из них не обладал достоинством капрала.

Ему как будто указали путь: что сделал капрал.

Сквозь завесу дождя, обрушившуюся на него, и под облаком, которое билось о верхушки деревьев, он увидел двух мужчин, которые были рядом с ним в тот день. Они должны были отвезти его в аэропорт, буркнуть что-то на прощание, и он сел бы на свой рейс на юг, а они бы выплюнули оскорбление. Он никогда не встретит их снова. Он не мог вспомнить, когда в последний раз встречал человека, в форме или штатском, который был с ним, рядом, всего несколько часов, который смог очистить его. Хороший человек, всего лишь капрал, но с поведением, за которое нельзя было винить. Прибытие свидетеля положило конец кошмару. Он был спокоен.

Он едва замечал дождь и ветер. Его сержанты загнали бы его в угол, и он уже предполагал, что будет развернуто ополчение. В его голове все было ясно. На тропинке была неразбериха, дети шли за ними по пятам. Единственный выстрел из штурмовой винтовки АК47, и капрал опрокинулся. Не мертв, но ужасно ранен. Затем еще два выстрела. Снайперская винтовка Драгунова, рассудил он. Не видел стрелка. Понял, что выстрелы были направлены на запугивание его сержантов, и были успешными. Он понятия не имел, кто еще мог быть в той глуши.

Дельта Альфа Сьерра, восемнадцатый час.

Собаки, шедшие впереди них, поняли первыми.

Тихое рычание, должно быть, означало, что они обнажают зубы, а затем спешат, низко пригнувшись, чтобы привести отставших к основной группе. В сердце козлов были Газ и девушка. Козлы уловили опасность и начали взрываться. Ни Гэз, ни девушка не были достаточно бдительны, чтобы распознать тусклые тени впереди них, слишком измученные, слишком морально раздетые. Зажегся прожектор, поймал и ослепил их. Рычание усилилось, а блеяние превратилось в припев. И свет погас; они были освещены около пяти секунд, снова погрузились в темноту, и облака, должно быть, закрыли луну и звезды.

Газ выкрикнул его имя.

Мне ответили: "Ты что, ебаный зоопарк везешь?"

Гэз не знала, поняла ли она реплику Дасти Разведчика, но она, казалось, напряглась рядом с ним. Она хорошо сделала, что зашла так далеко, чертовски хорошо, не жаловалась, просто переставляла ноги, и ее тело подверглось насилию, а разум пребывал в смятении: она была безутешна, в шоке. Его рука обнимала ее за талию. Свет зажегся снова. Теперь она смотрела прямо в луч и не моргала, не проявляла слабости, а стадо колотило ее по ногам, и собаки бегали вокруг них кольцами.

"Привел с собой жену, Гэз?"

"Заткнись нахуй, просто заткнись..." Так и не законченный. Казалось, что он уже был удален из зоны комфорта полка, потерял защиту, которую давал его кордон. Черный юмор был их способом справиться с плохими временами, худшим воздействием переживаний. Одно из них им понравилось: "Этого солдата на смертном одре, отправленного пулей в ад, священник попросил отречься от сатаны, прежде чем он умрет, и он ответил, что сейчас не время заводить новых врагов". Это было любимым, между ними все было в порядке, но не в присутствии постороннего. Неприемлемо после того, что она пережила, что она видела. В его голосе, должно быть, прозвучал удар хлыстом. Свет был погашен. Он был в команде "Гольф Чарли". Козы столпились рядом с колесами транспортных средств, начали искать что-нибудь съестное и, найдя наполненные мешки с песком, начали жевать.

Его спросили: "Ты в порядке, Газ?

"Я в порядке".

"Кто эта леди?"

"Просто кое-кто, кого я встретил на автобусной остановке".

"Не придуривайся, кто она такая?"

"У нее стадо прекрасных коз, я не знаю ее имени".

"Заканчивайте свои прощания, и мы уйдем. Не то место, где я хотел бы околачиваться, но ты бы это знал. Ты не торопился, но все хорошо, что заканчивается ..."

"Она идет со мной".

"А как насчет того автобуса, которого она ждала?"

"Нуждается в медицинском лечении".

"Как и половина этой гребаной страны".

"И она спасла мне жизнь".

"Я возьму ее с тобой, но мы не справимся с козами и собаками".

Формальность. Это должно было быть сделано. Один из мальчиков, такой же капрал, вышел вперед из темноты и похлопал ее по плечу. Руки, позвоночник, бедра и голени, и кивнул, что она чистая: просто выполняет свою работу. Она была равнодушна, вероятно, ее едва заметили. Газ сказал девушке, что козы и собаки останутся там, где они были. Сказал ей, что это не обсуждается, ее осмотрит бригада медиков. Неохотно, казалось, отстранилась от него, но он освободил ее только тогда, когда она присела на корточки и заговорила в уши своим собакам, затем встала и ее глаза вспыхнуло, когда она огляделась вокруг и увидела вооруженных людей, лица в масках, защитные жилеты, тяжелые пулеметы, а затем, возможно, чуть не задохнулась от выхлопных газов, когда двигатели заработали. Чья-то рука опустилась и подняла ее, и это был Дасти, Скаузер, и он назвал ее "любимая" и казался мягким, заботливым. У Гэза были слезы, и он вытер их рукавом. Она была у его ног, на полу, раздавленная, и оружие было наготове. Они ушли. Просто включил боковые огни, и мастерство водителей заключалось в том, что они могли ехать по редко используемой трассе, и они ехали быстро, и ее плечо стукнулось о его колено. Он сдерживал слезы, издавал при этом шум, но никогда не слышал, чтобы она плакала... Он думал, что все, что у нее было в жизни, единственное, что у нее осталось, это ее козы и собаки, и теперь она потеряла их.

Воспоминания нахлынули волнами, нахлынули в его сознании, и всегда образ офицера. Она сказала, я должна была выжить, потому что должен быть свидетель, который живет. Дала обещание, поделилась им с ним, переложила на него ответственность за это.

"А ты", - спросил он ее. "Почему?"

"Лучше нам двигаться, чем разговаривать. Разговоры пусты ".

"Я должен знать. Почему?"

Ее шаги были короче, и Тимофей тяжело дышал. Истощение тяготило их. Мужчина, которого Тимофей назвал "другом", показался ей тяжелее, руки у нее болели, плечи были согнуты, а лес из низких деревьев, через который они пробирались, был темнее, чем раньше. Барабанил дождь, и верхние ветви тряслись на ветру. Она не знала, как долго еще сможет поддерживать его. Его проблемой было узнать, почему? Почему она помогла ему? Имело ли это, блядь, значение: важнее было то, достигнет ли он береговой линии залива, где-нибудь между Полярни и Видяево. Ее ответ ... отрывистое... дышать все труднее.

"Потому что ты против них. Потому что ваш флот спас бы некоторых парней с "Курска", если бы это было разрешено. Потому что ты стоишь за то, чего они не смогли бы понять. Потому что у тебя есть принципы, друг, ты не стал бы его убивать - как тебе следовало бы. Потому что вы уничтожены принципом, но не сожалейте об этом. Говорю вам, как дурак, я каждый день думаю о Курске, экипаже, смерти. Каждый день, и чувство вины за это убивало моего отца... И потому, что это было хорошо, было весело, это волнение. За гранью всего, что я знал. Отделаться от копов на железнодорожной станции при продаже - это важно, но ты привез самое большое, самое лучшее ".

"Ты бы вышел, после ... после того, что бы со мной ни случилось, ты бы вышел? Отправляйся на тот банковский остров Гернси, подойди к кассе, опустоши счет, запиши это в заметки... продолжайте идти, будьте в аэропорту. Полетите самолетом - куда-нибудь, куда угодно - не могли бы вы?"

"Покончить с мечтой? Это скучно, друг, это буржуазно. Это то, что "они" сделали бы. Они с Проспекта, и они отправились бы на этот остров и попытались бы продолжать переводить деньги, превратить это в индустрию. Мы остаемся, и тогда мы сможем удержать мечту. Мы пытаемся помочь вам, и может получиться, а может и нет, но мы стараемся. Но мы не будем следовать за вами. Ты хочешь, чтобы я спел? Я снова раздеваюсь, чтобы рассмешить тебя? Твой принцип, друг, он всех нас поимел".

Она почувствовала, как слезы выступили у нее на глазах. Мне было все равно.

Они вышли на поляну, всего несколько метров в поперечнике. Она сделала паузу, как и Тимофей. Их "подруга", казалось, понюхала воздух, и там был бы только запах ветра и вкус дождя, а ее волосы больше не развевались, потому что они прилипли к голове. Был бы хороший день, подходящая погода, полиция и ополченцы стремились бы оставаться в своих патрульных машинах, и торговля шла бы оживленно, когда из Москвы или из Санкт-Петербурга прибыл бы большой извивающийся поезд. Не было горизонта, который мог бы указать ему путь, только облако, низко опустившееся на верхушки деревьев впереди них. Ей показалось, что он улыбнулся, и его голос был слабым, и ей было трудно его расслышать, но это было замечание о вертолете, плохой видимости и низкой облачности, и она подумала, что это маленькая победа. Дыра в его груди, и вытекающая кровь, и повреждения внутри... Довольно часто, внизу, у среза башни "Курска", она давала волю слезам. Стоял бы, не испытывал никакого смущения, просто плакал - было бы то же самое, если бы они потеряли его. Она считала его слабее...

"Давай, наш "друг", не подведи нас, черт возьми, держи ухо востро".

... и ударила его по лицу. Легкий удар, но не ласка.

Его голос был шепотом, и она напряглась, чтобы расслышать.

"Ты им ничего не должен. Тебе следовало вернуться домой, никогда не бывать здесь. Послушай меня, пока я еще могу говорить. Они никогда не бывают благодарны. Если вы когда-нибудь попадете в Лондон, вас не ждет поездка во дворец, и никакие шикарные мужчины в костюмах в тонкую полоску не будут сжимать ваши руки, и никакие медали не раздадут, и "благодарность благодарной нации" не предложат. Я знаю, я видел. У нас были замечательные люди в Афганистане, в Сирии, которые доверили свои жизни и жизни своих семей в наши руки. Сражался бок о бок с нами... Тогда нам было скучно, или мы не могли позволить себе больше сражаться. Мы вернулись домой, и янки вернулись, а эти хорошие люди были брошены. Предоставляем ли мы им убежище в Великобритании, надежное убежище от талибов, от режима Дамаска? Мы этого не делаем. Благотворительные организации прилагают больше усилий, чтобы привезти щенка-дворнягу, потому что раньше им управлял солдатский гарнизонный лагерь, и парню одиноко без него. Но герои, которые сражались бок о бок с этим парнем, они не получают такого лечения. И ты не будешь".

"Разговоры просто утомляют тебя".

"Тебе следовало оставить меня".

"Тебе, друг, следовало пристрелить его".

"Я сказал тебе, кто они, что они из себя представляют".

Его голова опустилась, подбородок опустился на грудь, и он показался бы тяжелее ей и мальчику, и пошел дождь, и облака опустились ниже. Он хотел спать, лечь на сосновые иголки и... Она снова дала ему пощечину. Они продвигались вперед, но медленнее.

Живодер и норвежец сидели близко друг к другу, у них был неплохой обзор, и он дремал, а перед ним войска за проволокой не проявляли никаких признаков немедленных действий.

Его телефон завибрировал. К нему возвращалась бдительность, и он игнорировал дождь, который капал ему на голову, плечи, забирался под воротник рубашки, собирался лужицей у него на коленях. Он увидел источник зова... задремал и видел сны. Он был на стене, а Мод была где-то на расстоянии крика. Пластиковая пленка подскочила и выгнулась над ней, и грязь забрызгала ее водонепроницаемую одежду, и она убиралась со своей зубной щеткой. Боже, им, должно быть, было скверно там, застрявшим у того вала, наблюдавшим за этим граница, ожидающая, когда ублюдки выйдут из тумана, кричащие и визжащие и жаждущие крови... И в похожий день парень из woad, их офицер разведки, который планировал действия против сборщика пшеницы и командира гарнизона, забился бы - примерно так же, как сейчас Кнакер - в кусты или под деревья, ожидая, когда агент пройдет через ворота раньше него, покинет римскую территорию и продолжит свой путь со своими мулами. Все это время этот человек, черт возьми, едва не наложил бы в штаны из-за страха, что римский голос перекричит дождь. Возможно, у него был имперский акцент из Испании, или из Северной Африки, или с реки Тигр, где первоначально набирали лодочников, возможно, он призвал негодяя вернуться. Вероятно, беспокойный и задыхающийся, потому что норвежец дважды толкнул его локтем, но мечтающий и понимающий будущее. Он на стене, сидит на корточках, опираясь на палку для стрельбы, и смотрит на горизонт, и Мод со своими друзьями-археологами. Живодер обладал мастерством, которому очень завидовали люди той же профессии: он не видел смысла в высоком уровне упрямства.

"Да, ДД-Джи, чем я могу помочь?"

На самом деле, как сказали Кнакеру, ему позвонил "исполняющий обязанности Д-Джи", а не "ДД-Джи". Получал ли он сообщения?

"Да, слышал".

Был ли он в аэропорту? Нарушал ли он инструкции? Считал ли он себя выходцем из независимой вотчины?

"Просто завершаю дела, связываю свободные концы, не желая оставлять никакой неопрятности".

Было ли ему все ясно? Новая метла и новое настроение, и новое признание этики и нравственности, и новое мусорное ведро для устаревшего отношения к русскому "врагу". Неужели он не понимал, что времена изменились, отношение изменилось, методы стали более изощренными в свете электронных достижений? Подвергающий опасности этих беззащитных негодяев ради некоего гипотетического преимущества, которое можно получить в центральной Сирии. Все это нелепо. Совершенно независимо от оправданного раздражения, испытываемого российскими агентствами. Все было кончено, и конюшню следовало почистить. Понял ли он?

"Все понял".

Он ожидал бы драки. Вероятно, перед ним и за столом, за которым он сидел - надеюсь, в свободное время - была бы шпаргалка с умными репликами, которые можно было бы бросить в ответ Кнакеру, если бы он стал спорить. Ударил бы его, и вокруг него была бы комната, полная молодых турок, или албанцев, или египтян, откуда бы они ни были родом в эти дни. Видел бы себя боксером с противником на канатах и стадионом, жаждущим крови. Живодер слегка пригнулся и увернулся от него, а затем наступила тишина. Он был на грани дерзости, он разочаровал, не дал повода для использования шпаргалки. Разве он, по крайней мере, не стал бы отстаивать свой угол?

"Только эти незакрепленные концы, затем садись в самолет".

А его мужчина? Как поживал "негодяй", его человек? Собираешься выбраться без последствий с Рихтера? Или в камере предварительного заключения, ожидая, когда его застрелят на проводе? Что происходило?

Он прервал вызов, затем отключил питание. Норвежец, услышав все это, сардонически ухмыльнулся бы. Крышка термоса была отвинчена. Был предложен рыбный суп. Отвратительная ночь, и холод, и умирающая надежда, и любая форма вмешательства за пределами его возможностей... принимая грубое за гладкое... что-то выиграть, что-то проиграть ... Стоило рискнуть, не так ли? Сквозь проволоку он мог видеть, что пограничники кутались в свои клеенчатые плащи или теснились к своим грузовикам в поисках укрытия. Такой вечер и такая погода, что оптимизм было трудно приобрести.

"Итак, это конец для тебя... ты будешь скучать по этому?"

Живодер держал монету, ощупывал каждую вмятину. Он сказал: "Я собираюсь стать сборщиком пшеницы и спланировать обезглавливание моего противника, или я буду завернут в волчью шкуру, мое лицо выкрашено в синий цвет и я буду планировать, как перерезать горло сборщику... Извините, но ни одна крупная леди еще не пела. Это не конец, еще нет. То, что мы называем темным часом, но потом наступает рассвет... Чертовски вкусный суп."

"Это они?"

"Может быть, я не уверен".

Ветер колотил по ним, дождь лил безжалостно, свет померк, и облака окутали холмы по обе стороны от входа в гавань Киркенеса.

Фи сказала: "Просто не могу сказать".

Элис сказала: "Они бы просто отвалили, не сказав ни слова? Я имею в виду, после всего, что мы для них сделали, и того, что мы заплатили им авансом ".

"Крысы выходят рано, тонущий корабль и все такое", - сказала Фи.

"У тебя есть очки", - сказала Элис.

Что означало, что Фи должна была вытащить руки из карманов, а затем порыться в своей вместительной сумочке, и по закону Содса карманный бинокль должен был находиться на дне. Тихо выругался, потому что дождь теперь попадал в сумку. На ней были очки, она вытерла линзы о свой пуловер.

"Это они. В значительной степени есть немного о регистрации. Не на сто процентов, но достаточно близко. Ублюдки..."

"Все та же старая проблема. Ты приводишь посторонних, и они говорят правильные вещи, затем торгуешься из-за стиральных машин, затем считаешь их своими лучшими друзьями, затем отваливаешь, не сказав ни слова о том, что для них было сделано. Предсказуемо".

Они были на дороге вдоль побережья. Глубоко в тумане виднелась рыбацкая лодка, темно-серые очертания, отбрасывающая небольшой кильватерный след от своих двигателей. Серое море, серый туман и серые холмы.

"А мы? А как же мы?" - Спросила Элис. "Мы присоединяемся к крысам?"

"Мог бы зарегистрироваться. У крыс есть черта выживания. Было бы разумно, " ответила Фи.

"Живодер бы не стал. Он не пойдет на компромисс ".

Фи сказала: "Правда в том, что лучше всего в мире будет, это был настоящий хаос. Это что-то вроде "мочи на пивоварне". Я не перечисляю их, но у нас это не имело права работать ".

Элис сказала: "Похоже, он умрет или будет избит в камере. Это хуже, чем крушение ".

"Слишком поспешил".

"У меня никогда не было шанса. Разумно быть крысой ".

"Живодер сядет на шею. Мы где-нибудь раздобудем жилье. Держим головы опущенными, а рты на замке ".

Они держались за руки, потеряв из виду рыбацкую лодку.

Фи сказала: "А наш мальчик, он не был замечательным, не так ли? Довольно заурядный."

Элис сказала: "Если бы у него были яйца, он бы заткнул рот этому ублюдку, Волкову. Вот в чем все это было. Посылаю послание союзникам и друзьям в Сирии, маленьким людям на местах. В каждом лагере беженцев в Иордании случился бы настоящий взрыв радости, когда распространился слух, что русский, офицер, военный преступник, отправился в большой ГУЛАГ в небе. Но он разлил это по бутылкам ".

Фи поморщилась. "Знаешь, что хуже всего, крошка? У меня были мокрые лодыжки. Я ненавижу мокрые лодыжки ".

"Тот вылет?"

"Два часа до регистрации. Мы идем, независимо от того, вернется Живодер с сафари или нет ".

Элис прикусила губу, скривив милое личико. "Будь крысой, держись за трос, будь в безопасности и живи своей жизнью... Давай."

Они поспешили прочь, направляясь к конспиративной квартире, смене одежды и виски. Не их вина, что он сфолил.

Плавание по морю станет трудным, как только рыбацкая лодка отойдет от холмов по обе стороны залива. Они превратили гавань в Киркенесе в убежище в самую плохую погоду. За двумя мысами и островом Кьельмойя, необитаемым и окаймленным гранитными полосами, простиралось Баренцево море. Мало кто отнесся бы к открытой воде легкомысленно, и уж точно не те мужчины, которые имели опыт северных штормов зимой и летом. На рыбацком судне среди них четверых не было ожесточенных дебатов о том, следует ли покидать Киркенес, поскольку погода испортилась и видимость сократилась. Все они были из семей, которые приплыли с Шетландских островов на автобусных маршрутах к норвежскому побережью и отправились туда только зимой, потому что тогда постоянная темнота защищала от воздушных атак, но те месяцы были самыми суровыми с точки зрения гористой зыби и силы штормов. Они были заправлены, и инженер заявил, что удовлетворен тем, что двигатель - если Бог благословит их - выдержит то, что на них обрушится стихия. Все, что можно было расшатать на палубе из-за качки лодки, было привязано . Они не пользовались радио, не сообщали о своем маршруте в офис начальника порта, но перед отправлением говорили о том, что направляются в норвежские порты Олесунн и Берген, расположенные далеко на юге. Радио больше не будет использоваться, а прогнозируемая плохая погода уменьшит их влияние как на спутниковые снимки, так и на береговые радары.

Почему?... Никто не смог бы дать четкого ответа. Все они были немногословны. Каждый из них, если бы его спросили, скорчил бы гримасу, посмотрел бы в иллюминатор или через усиленные окна рулевой рубки, посмотрел бы куда угодно, только не в глаза спрашивающему. Тогда своего рода ответ... "Потому что это то, что делают морские люди, кто такие морские люди". Это был бы знаменательный момент, когда они покинули бухту, холмы терялись в тумане и облаках позади них, а палубы блестели от воды после дождя и брызг с гребней. Шкипер поворачивал штурвал, и они ложились на правый борт, ловили порывы ветра, их трясло и укачивало. Лодка кренилась и раскачивалась, и волны били по ней. Это был бы жест.

"Не стреляй, мать твою. Опусти свою гребаную винтовку ".

Микки сказал бы, что при любых обстоятельствах находиться с нацеленной на него винтовкой и глазом, прищурившимся над прицелом, было несчастливым местом. Он едва мог дышать, и его разум потерял связность мыслей. Они сбежали, но ни один из них не помог другому. Предполагалось, что они лучшие друзья, люди, которые будут стоять вместе на любой линии фронта, с которой им придется столкнуться . . . Были "каждый за себя" в стремительном бегстве. Он упал, споткнулся о корни и камни и упал, а Борис промчался мимо него, не остановившись, чтобы поднять его. И Борис осунулся и держался за кишки, но Микки был оставила его и пошла дальше. Где был медведь? Микки понятия не имела. Целых десять минут назад он накричал в ответ на Бориса. Видел ли он медведя? Видели медведя на последнем километре? Гортанный ответ от его давнего друга, будущего делового партнера; не видел этого. Слышал ли он медведя? Больше вздохов и кашля, чтобы воздух попал в легкие. Не слышал этого... Возможно, он этого не видел и, возможно, не слышал, но Микки не стал бы выступать за то, чтобы стоять неподвижно, склонив голову набок, напрягая слух и вглядываясь в дождь... ищу медведя, прислушиваюсь к нему. Итак, он продолжал бежать, а Борис гнался за ним.

Они были у колючей проволоки, в последней шеренге низкорослых елей. Он, должно быть, из пограничной стражи. Он держал блестящую новую винтовку и целился из нее. Микки стояла неподвижно, как статуя. Борис врезался в него, толкнул его, затем увидел охранника и винтовку.

Борис вытянул руку и оперся на Микки. Каркнул на парня из милиции. "Направь эту гребаную штуку куда-нибудь в другое место, парень".

"Мальчик", призывник вдали от дома, промокший и замерзший, и, вероятно, без еды и питья, и рассказал какую-то дерьмовую историю об офицере, взятом в плен, похищенном, потащенном к границе, возможно, думал, что бронетанковая дивизия НАТО осуществляет сопровождение, и, возможно, его рычаг безопасности был поднят, а может быть, и опущен. Микки сказал, пытаясь обрести авторитет, что он засовывает руку в карман и достает свою идентификационную карточку. И сделал это, и поднял это так, чтобы мальчик мог это увидеть. Парень выглядел напуганным, и вполовину не так, как был бы напуган, если бы сначала бросил винтовку, а затем за ним погнался этот гребаный медведь ... Только одна нога спереди, просто обрубок, но на другой лапе были когти, которые могли бы разрезать его на кусочки спагетти. И теперь в него может выстрелить ребенок.

Микки сказал: "Целься куда-нибудь в другое место, малыш, или я откушу твой член - посмотрим, если я этого не сделаю".

Их отвели к офицеру. Разум Микки заработал со скоростью маховика. Что сказать, что поведать? Оба заговорили.

"Я водитель..."

"Я носильщик сумок ..."

"Офицеру ФСБ, майору Лаврентию Волкову. Он был похищен этим утром ".

"Мы оба сотрудники ФСБ. Мы немедленно сообщили в Проспект. У нас была информация ..."

"От информатора, что иностранный агент попытается пересечь границу ..."

"Сделай это в этом месте. Забери майора с собой. Почему вы развернуты ... "

Перейдем к сложной части. Офицер рявкнул в телефонную трубку, передал то, что ему сказали.

"У нас было оружие".

"Достал оружие ФСБ".

"Мы следили, видели их".

"Произвел единственный выстрел, ликвидировал иностранного агента, убитого или раненого".

"Но..."

"Мы стреляли в самих себя..."

"Чуть не убили - пришлось бросить оружие, потом..."

"За нами гнался медведь..."

"Бурый медведь... Майор Волков позади нас. Мы не могли остановиться, чтобы дождаться его ".

"Из-за медведя".

Офицер оставил их, пошел к своему грузовику и своим средствам связи.

Микки сказал Борису: "Это было чертовски ужасно".

Борис сказал Микки: "Чертовски ужасно и даже хуже".

"Они не поверят нам, пока он не придет".

Стоя на коленях, спрятавшись, Лаврентий наблюдал за тем, как извивались двое, которым его отец поручил защищать его, и им это не удалось. Это больше не имело для него значения. По переминающимся ногам, трясущимся рукам и опущенным плечам можно было сказать, что ответственность перешла к нему. Он видел, как офицер взял командование на себя. Люди были отправлены, и Лаврентию было необходимо лечь поудобнее, оставаться неподвижным, пока они шумно топали по тропинке рядом с тем местом, где он прятался. Они найдут место, где был застрелен британский капрал, и, несмотря на проливной дождь, там все еще будет кровь, хотя и более жидкая. Это положило бы начало погоне... и ничто из того, что он мог сделать, не изменило бы этого. В других вопросах его ум был ясным, острым. Почти готов и все еще в мире с самим собой. Он хотел бы получить еще один шанс поговорить с капралом, сожалея, что ему отказали в такой возможности. Хотел бы получить возможность поговорить с детьми, которые, вероятно, разрушили свои жизни, следуя по следам побега капрала; для волнения и чтобы подражать чему-нибудь из фильмов. Он остановился только один раз, когда поднялся на последний холм перед линией деревьев, последовал за ними двумя, идиотами, которым платил его отец, и оглянулся назад и увидел двух детей, девочку и ее мальчика, которые пытались поднять его, а затем начали возвращаться тем путем, которым пришли. Жив, но почти наверняка умирает. Капрал повлиял на детей так же, как он повлиял на Лаврентия. Еще несколько минут, на коленях или на животе, под защитой от дождя, и тогда он пошевелится.

Почти наверняка умирает, что причинило ему боль, и все шансы на достойный конец давно упущены. Он почувствовал странное спокойствие, которого раньше не знал.

Яша вышел и преградил путь.

Ему не нужно было. Очень немногое из его жизни с тех пор, как он пришел - физически травмированный и со шрамами на душе - из армии и заблудился в пустошах Кольского полуострова, не было предопределено им самим. Не сказано, когда просыпаться, что снимать, как прокормиться, сколько заработать на выживание. Он был той редкой личностью в обществе Арктического севера, "своим человеком". Они были просто детьми... городские дети носили не ту одежду и не ту обувь и, казалось, совершали беспорядочные ошибки в течение часа или больше, пока он наблюдал за ними. Они были напуганы весом человека, которому пытались помочь. Еще большее замешательство для Яши: они направились не к забору, а вглубь страны и очень скоро должны были пересечь главное шоссе, а их целью был мыс в заливе, который находился между двумя базами подводных лодок, Видяево и Полярни. Он думал, что довольно скоро они бросят человека и позволят ему утонуть в подлеске. Они могли бы рухнуть рядом с ним и отдохнуть, или они могли бы застенчиво попрощаться и, оправдываясь, уйти... Была старая поговорка: "враг моего друга - мой враг". Он предположил, что это имело такое же большое значение для русского, как для американца, афганца или чеченца. Он мог бы сделать раненого "другом". Может сделать "врагом" офицера ФСБ, которого везут на границу.

Яша выслеживал их с тех пор, как они впервые подняли его и отправились в путь со своей ношей. Удивлен, что они зашли с ним так далеко, так долго несли этот вес. Он остановился только один раз, позволив им пройти вперед, и услышал этот шум совсем рядом с собой - сломанные сухие ветки, шуршащие листья и стук отодвигаемых в сторону веток. Он был тверд. Прошло слишком много дней и слишком большое знакомство. Сказал чистым голосом, несмотря на ветер и дождь. "Получи это сообщение, Жуков, ты мне не нужен. Я помог тебе, когда ты нуждался в помощи. То, что кто-либо делает, оказывает помощь. А теперь проваливай обратно на свою территорию. Прекрати преследовать меня. И держись подальше от моего дома. Держись подальше от моей собаки. Держись от меня подальше, Жуков." - прозвучало бы решительно.

Он был перед ними, и они уставились на него. Он представлял бы собой устрашающую фигуру: в камуфляжной одежде, с винтовкой, ствол которой увенчан большей частью оптического прицела, в балаклаве, распускающейся в прорезях, с еще двумя винтовками, перекинутыми через плечо. Он уже скучал по зверю, у него не было особого чувства компании, и он предположил, что Жуков поймал его на слове.

Дети были близки к обмороку. Это был не аргумент Джаши, и он ничего не был должен неизвестной жертве, и ничего детям... Но ничем не был обязан медведю, которому проткнули конечность проволокой, а затем в лапку воткнули скобу от забора. Он сказал им опустить его, и осторожно. Дети смотрели на него в ответ, на их лицах было то же неповиновение: они ни от кого не слушались приказов, они были с городских улиц и теней высотных зданий. Если бы он не вмешивался, то мог бы ретироваться в свою каюту и забаррикадировать дверь, и позволить шторму биться в закопченные окна и быть со своей собакой. Он взял пример с детей, худых и бледных, промокших и дрожащих.

Джаша сказал: "Отпусти его, пожалуйста. Поверь мне. Прими помощь. Что бы ты ни пытался сделать, я - твоя единственная надежда достичь этого ".

Они уложили его осторожными движениями, и укрытия не было. Дождь хлестал по ним. Он склонился над мужчиной и передал Драгунов девушке. Она взяла это. Это было доверие, передать ей свою винтовку. Он говорил только по-русски, но знал несколько ключевых слов на пушту афганских времен. Девочка сказала, что он англичанин, что она немного говорит на нем, а ее мальчик немного знает школьный. Куда они пытались его отвезти?

К побережью, и мальчик достал из кармана клочок бумаги, на котором были нарисованы карандашом цифры, и мокрый уловил это ... Любой снайпер мог ориентироваться по координатам, и он понимал их, и имел представление, где линии будут пересекаться, по вертикали и горизонтали. И что там было? Мальчик сказал, что там был маркер, а девочка сказала, что он был зеленым. Девушка сняла анорак, жалкое маленькое одеяние, которое подошло бы для торгового центра, и она держала его, полностью натянув, и это отражало часть дождя от мужчины. Они назвали ему его имя.

Он начал стягивать одежду вокруг входного отверстия.

Рана в передней части его груди была осмотрена, затем его осторожно перевернули и обнажили спину после того, как его куртка и футболка были аккуратно разрезаны и отодвинуты в сторону. Использовался охотничий нож с одним лезвием, и он подумал, что он ужасно заточен. У них не было воды в бутылках, и они использовали то, что приносил ветер: его футболку использовали как тампон, и боль была сильной, но он не закричал. Предполагалось, что альтернативы тому, что делалось, не было. На "Чинуке" ему бы уже давно воткнули иглу, и морфий попал бы в его кровоток. Возможно, у него начались галлюцинации и он задавался вопросом, где может быть "Бомбардировщик" - в Бенсоне, или в Одихеме, или все еще пилотирующий "биг берд" с передовой операционной базы. Мысль об Эгги, возможно, не отдала ей должного, и она говорила о своей керамике и температуре глазури: "Мне все равно", - говорил он ей. Возможно, он также был на грани сна и не уверен, верил ли он в то, что видел. Девочка, маленькая Наташа, присела и накинула куртку ему на спину, затем вывернулась из жилета. Никакой суеты, и ее кожа белая и влажная, и она разрывала жилет на куски, затем передавала их мужчине, который был одет как охотник - из тех лесных жителей, которые прячутся в глуши. Но, возможно, это был сон ... пока боль не разбудила его.

Он увидел старое лицо, морщинистое и обветренное, с перечной щетиной на щеках и подбородке. Нож использовался, чтобы облегчить входное отверстие, чтобы увидеть, насколько чистой была плоть в начале полости, проделанной пулей. То же самое было проделано у него за спиной. Нож был обработан с изяществом.

Она сказала ему: "Если мы хотим добраться туда в такую погоду, когда вертолет вряд ли полетит, тогда мы отправляемся сейчас... Вопрос в том, чем ты можешь управлять?"

Газ заставил себя подняться. Опустился обратно на колени, затем толкнул снова. Он встал, они поддержали его. Ветер трепал его изрезанную одежду, и он вытер дождевую воду с лица, и холод пробрал его до костей.

"Как его зовут - как зовут моего друга?"

Ответ был дан ему. "Он - Джаша".

Он был бы старым солдатом, ветераном. Был бы метким стрелком, боевым снайпером. Также обладал бы проклятым и упрямым стремлением к независимости. Столкнулся бы со взводом подлизывателей задниц и лицемеров, переворачивающих страницы, и все они пытались бы вернуть его к общепринятым правилам; повернулся бы к ним спиной, был самодостаточным, пришел бы на помощь любому страдающему человеку или созданию и воспитал бы любовь к свободе в любой форме, что бы это ни значило. Повезло, что меня нашел этот человек, повезло, что он был с детьми.

"Можем ли мы запустить это в турне, продвинуть шоу вперед?"

Он обнял девочку и почувствовал ее тепло, и позволил ей быть достаточно близко, чтобы рана зажглась, и обнял ее, а она хихикала; затем мальчика и крепко обнял его, затем вырвался от них обоих и поднял руку достаточно, чтобы причинить еще большую боль, и позволил своей руке упасть на плечо мужчины, Джаши ... и позволил своим губам коснуться грубой поросли на щеке.

"Спасибо вам - всем вам".

Обмен словами, еще один перевод. "Не твое дело знать, что я сегодня потерял друга, моего лучшего друга. Сказал своему другу отвалить. Добился успеха, не видел своего друга в течение последнего часа. Он - Жуков. Он бурый медведь ... Так что мне нужен новый друг ".

Они все смеялись. Нереально и невозможно. Смех помог размыть реальность. Налетевший порыв ветра потряс его. Но он сделал первый шаг ... и второй, затем его колени подогнулись, и он был пойман. Дети пытались поддержать его, но были отодвинуты в сторону. Без церемоний. Его подняли, перекинули через плечо, схватили за колени и приставили два ружейных ствола к его горлу и голове. Они были в движении, и мужчина ушел быстро и легко. Гэз вспомнил сержанта, который рассказал им об этом так, как это было перед заданием, обещавшим сарай, полный трудностей: "Конечно , план дурацкий, идиотский, но это наш план, единственный план в городе".

Мужчина нес его под порывами ветра и дождя, а дети прыгали позади и болтали, понятия не имея об опасностях, с которыми сталкивались - или знали и игнорировали их. Повезло, что я нашел их всех, благословил и дал ему один шанс - маленький, но шанс.

Глава 19

Никто никогда не обвинял Газа в глупости. Его могли назвать "скучным", могли обвинить в "недостатке воображения", но никогда не сталкивались с обвинением в "идиотизме". Он извивался; глупо. Спустился с плеча охотника, потребовал этого; идиотизм. Был в сфере "нежелания быть обузой" и настаивал, что он не должен быть просто мертвым грузом. Это было разрешено. Неуклюже Гэз шел, позволяя поддерживать себя, но не нести. Это было из гордости, но было идиотизмом.

Физическое усилие, которое он приложил, перекидывая одну ногу перед другой, увеличило риск кровотечения, удвоило вероятность большего внутреннего кровотечения, что привело бы к дальнейшему разрыву глубоких полостей. Было сомнительно, хватило ли у двух мужчин и девушки решимости дать ему пощечину, выкрутить руку, снова поднять его, позволить ему бессмысленно сопротивляться. Он ни от кого не зависел - ни от Тимофея, ни от Наташи, ни от охотника. В своем суматошном сознании он думал о них как о имеющих для него меньшее значение, чем чайки, преследующие рыбацкую лодку в ее путешествии по Северному морю. Они пошли быстрее, а тропа была узкой, а ветви деревьев были низкими, и они продирались сквозь них. Он думал, что охотник лучше всего приспособлен для веток, а девушка управлялась с ними лучше, чем Тимофей.

Они услышали низкий лай собак-ищеек, которых держали на длинных поводках и которые дергали за руки кинологов. Они бы возглавили отряд ополченцев. Далекий путь, но звуки разносил ветер. Они хорошо стартовали, но у собак не было "пассажира", который мог бы их замедлить. Возможно, потому что она услышала собак, и, возможно, она искала спасения от растущего страха, Наташа потянула его за руку.

"Иди туда, возьми деньги. Может быть, ты с нами, Газ, убежишь и спрячешься. Отправляйся туда, где нас не смогут найти. Это хороший сон?"

"Это дурной сон".

"В банк. Вы подтверждаете нашу личность. Мы получаем деньги - и уходим ".

"Может быть, не так просто".

"Деньги там?"

"Возможно".

"Почему есть сомнение?"

"Я не знаю, не могу сказать. Они могут потребовать больше документов, удостоверяющих личность, и отца Тимофея. И "возвращайся завтра", и, возможно, проблема с визой. Они не щедрые люди. Откуда я знаю? Я не знаю. Я им больше не доверяю ".

"Ты веришь в нас?"

"Да, ты и Тимофей. Да, и этот человек. Я доверяю всем вам. Те, кто послал меня, они убедительные люди, умеющие убеждать. Всегда говорите о том, что обслуживаются национальные интересы. Они обещают благодарность и вознаграждение, но уходят. Мы не можем двигаться быстрее собак ".

"Чего ты хочешь?"

"Я не хочу быть причиной того, что собаки доберутся до тебя".

Яша вел. То, как он их забрал, могло бы послужить хорошим прикрытием для дикой кошки или лисы. Они присели. Прошло много времени с тех пор, как Гэз мог видеть серые воды залива, и низкие облака опустились на холмы на дальней стороне. Среди деревьев, защищенных навесами, дождь был не таким сильным. Он представил, каково это было бы для кинологов, возможно, в миле позади них, и сдерживаемых собаками, бесконечно запутывающимися среди деревьев. У таких собак, больших, голодных и агрессивных, было бы мало дисциплины; не те который вынюхивал взрывчатку и самодельные взрывные устройства там, где он служил раньше. Если бы собаки подошли близко, он не смог бы увеличить скорость, и они не пошли бы быстрее, если бы им пришлось нести его. Если бы охотник использовал против них свое ружье, было бы почти невозможно получить что-либо, кроме выстрела с близкого расстояния среди деревьев. Смог бы остановить собак, только когда они были в нескольких ярдах от него. И это был, по правде говоря, первый раз, когда он рассмотрел возможность - вероятность, определенность? - что именно здесь дело было бы завершено... Вспомнил тренировочные упражнения, когда он был в лагере для новобранцев в Херефордшире с новичками, и они выполняли упражнения и должны были залечь в лесу на два дня и ночи, а затем были пущены собаки, чтобы найти их. Были обнаружены другие, но не Газ. Удача, а не осуждение. Перцовые баллончики могут нейтрализовать их запахи ... но обработчики с винтовками будут рядом. Начинаю ворчать на Гэза: в арктическом лесу из карликовой березы все закончится, и с ним будут новообретенные друзья.

"Не могли бы вы, пожалуйста, оставить меня? Убирайся к черту. Пожалуйста, как я прошу ".

То, что сказал ему английский мальчик, серьезно и от всего сердца, было переведено девочкой, и выражение ее лица было забавным, а ее мальчик, казалось, обиделся на то, что было выдвинуто требование. Яша рассмеялся. Сомневался, что на его лице было веселье. Редко видел повод для смеха. А теперь?

Мысль о том, что он позволил другу, противнику своего "врага", упасть на мокрые листья, не стоила ни минуты раздумий. Повернуться к нему спиной, позволить ему задержаться с пулевым ранением, выводящим его из строя? Он также не рассматривал бы возможность оставить детей бегать самостоятельно. Он бы отступил, чтобы найти русло реки или естественный сток, куда стекала дождевая вода, и использовать его, чтобы избавиться от собак. Для него это не проблема. Если бы он бросил их, он вернулся бы в свою каюту и пристрелил свою собаку, а затем сел бы в свое кресло, скинул ботинок, просунул большой палец ноги под спусковую скобу Драгунова и засунул конец ствола в рот. Не смог бы жить с самим собой, если бы бросил их.

Яша сказал девушке: "Скажи ему, что то, о чем он просит, невозможно. Завтра у нас будет меньше шансов. Окно сейчас хорошее. Отвратительная погода, но через двадцать четыре или тридцать шесть часов она проходит, и тогда становится ясно. Весь район Кольского залива будет прикрыт вертолетами, и войска кишмя кишат. Нет возможности использовать забор, потому что патрулирование будет слишком интенсивным. Выбранный вами способ предлагает это окно, но оно маленькое. Не полагайтесь на удачу. Непостоянная леди. Не достается тем, кто этого не заслуживает. Ты зарабатываешь удачу ".

Это было переведено. Он указал на две винтовки, закрепленные у него за спиной.

"Хочешь одну?"

Перевод, затем кивок.

"Ты можешь им воспользоваться?"

"Ты был солдатом? Ты был в Афганистане?"

Газ говорил, а девушка слушала, затем рассказала ему. Был солдатом, побывал в Афганистане и Сирии, специалистом по разведке, той же породы, что и снайпер, работал за пределами безопасности. Произнес слова стихотворения. И девушка перевела, изо всех сил, но с трудом. Когда тебя ранят и оставляют на афганских равнинах, И женщины выходят, чтобы порезать то, что осталось, Тогда берись за винтовку и вышиби себе мозги, И отправляйся к своему Богу, как солдат. Джаше это понравилось, и он признал это правдой.

Его ответом было тихое мурлыканье, мелодичная мелодия гимна, его Лили Марлен . Он мог слышать лай собак, и они продолжали спускаться с холма, и не могли идти быстрее. Он думал, что мужчина знал мелодию песни, и его губы шевелились в такт ей, но не раздавалось ни звука, кроме неуклонно усиливающегося кашля и булькающей слюны в его горле.

Наташа сказала: "Тимофей считает, что майор рассказал им все о тебе. И ты будешь для них отличным призом. Все, вплоть до цвета твоих носков".

Он ответил ей: "Я так не думаю. Я не думаю, что он им что-нибудь скажет ".

Что было нелепо; она не понимала его, как и Тимофей.

Часто поводки натягивались, когда две собаки тянули в разные стороны, рыскали носами, фыркали, гонялись за фрагментами запаха на влажной земле под деревьями. Обработчиков остановили, они были в синяках, их проклинали. Несложное решение. Имели ли они достаточный контроль над своими животными, если бы их выпустили на свободу? Они так думали. Связи между собакой и проводником, вероятно, будет достаточно, чтобы собаки оставались на разумном расстоянии от преследующей группы. Из действий собак их кинологам казалось очевидным, что добыча близка, скоро они столкнутся.

Их выпустили на свободу. Большие звери, умеющие держать себя в руках. Запугивание при отслеживании нелегалов, которые пытались пересечь границу со стороны Мурманска в Норвегию. Плохо кормили, что поощряло их агрессию. Кураторы последовали за ним, а пистолеты приблизились вплотную.

Это был последний этап его путешествия. Все началось у стоек регистрации обслуживающего персонала на военной авиабазе в Латакии, довольно симпатичном месте, обласканном средиземноморским солнцем и не отмеченном войной. Лаврентий Волков был обеспокоен тогда, но не предполагал, насколько серьезными окажутся рубцы. У многих в том же рейсе остались бы плохие воспоминания о войне, но он верил, что никто не смог бы вынашивать такое отчаяние, такую степень вины.

Он никогда не был помешан на строевой подготовке. Смог занять свое место во втором ряду на параде в форме для VIP-персон. Не тот, кто был бы заметен, или выкрикивал приказы, или нес вымпел на копье. Адекватный... Он шел хорошо теперь, когда это была - почти - кульминация путешествия. Прямая спина. Размеренный шаг. Преодолевая опасности, о которых он мог споткнуться, проходя через воду, перешагивая через выступающие камни, прижимая руки к бокам. В его правой руке был пистолет капрала: пока он сидел, он передернул затвор, проверил магазин, зарядил "Макаров" и зарядил его. Он прошел по меньшей мере три четверти часа, прежде чем небольшая группа пограничных войск, влекомая двумя собаками и кинологами, хорошо оснащенными солдатами. Он замедлил шаг только для того, чтобы принять их приветствие, и пошел дальше, разрешив сержанту задать срочный вопрос - где он, беглец? - умереть в шуме ветра. У него на спине был дождь. Это было так же тяжело, как и в деревне.

Он прошел через последнюю линию деревьев, вышел и пересек военную дорогу, которая тянулась вдоль забора, а дальше была вспаханная полоса. Лаврентий мог бы прочитать двумя днями ранее официальную лекцию о важности барьера на границе с Россией. Мог бы рассказать о необходимости не допустить проникновения тех, кто угрожает безопасности Родины, на территорию, которую ему было поручено защищать, мог бы с энтузиазмом рассказать о способности своей страны противостоять угрозам, дать отпор захватчикам. За проволокой была плотная линия елей. Он потерял свою фуражку, но орденские ленты на груди у него были яркие пятна, а его военные брюки были забрызганы грязью, но фигура у него была бы отличная. Впереди него раздались крики. Их офицер выбежал вперед... Он увидел их двоих, старых сержантов, которые побросали оружие и сбежали. Казалось, они напряглись при виде него. Он никак не выдал своего настроения. Молодые пограничники, которые знали, что офицер ФСБ был похищен, а затем при неясных обстоятельствах освобожден, смотрели на него с нескрываемым восхищением. Все тем же мощным шагом, оставляя следы на вспаханной полосе, он подошел к дорожке внутри забора, где были припаркованы транспортные средства. Офицер оставил рацию, болтающуюся на мотке провода, у своего джипа и поспешил к нему. Была протянута рука, протянутая Лаврентию во время приема поздравлений с его благополучным избавлением от зла, от опасности, из лап врага. Он все это отметил.

Пистолет использовался для усиления его жеста. Офицер должен был держаться в стороне, не должен был препятствовать ему. Еще один взмах ствола, и солдаты отошли в сторону, встали сбоку и смущенно наблюдали, а офицер покраснел от такого пренебрежения. Не было произнесено ни слова, но "Макаров" в его руке дал ясный сигнал. Он был над рельсами и стоял в нескольких шагах от проволоки.

Все еще держа пистолет, руки Лаврентия сложились вместе, создавая образ человека в молитве. Но в его глазах был потухший взгляд.

Он направил дуло пистолета на тех, кто наблюдал за ним. Никто не знал, что сказать, как реагировать. Он смотрел вперед затуманенными глазами. За проволокой, затянутый туманом и тяжестью дождя, был густой сосновый лес. Он предположил, что именно сюда ведет его похититель, славный капрал, и здесь проволока снова будет прорвана, и он задавался вопросом, какой трюк, какая умная уловка была использована, чтобы привести человека в это место. И вспомнил, что он выжил, потому что его жизнь была защищена капралом. Многие мужчины наблюдали за ним и держали огнестрельное оружие, и если бы он побежал к забору и попытался перелезть через него, его бы схватили за ноги, или застрелили, или просто одолели и обращались с той же непостоянной заботой, которую проявляют к любому бормочущему обломку, страдающему "боевой усталостью", какое бы психиатрическое название ни было сейчас в моде.

Было что вспомнить... Кордон выдвигается на позицию, и некоторые ускользают, и многие окружены, у некоторых на лицах страх, больше ненависти, у всех неповиновение.

Информатор в капюшоне, и названные мальчики - и одного отвели на футбольную площадку, и веревка, поднятая и бьющая ногами.

Сломанная перекладина и пущенные в ход штыки.

Женщина порезала ему лицо, и ее вместе с другими отвезли в овраг, где из-за сильного дождя бурлил ручей. Мог чувствовать неглубокую впадину на своей коже... носил ленту медали "За отвагу", и многие предположили, что это боевое ранение, шрапнель.

Над пожилыми женщинами и молодыми женщинами надругались парни из милиции, а затем застрелили. И расстрелянных детей. И дома сожжены

Тело в траншее, жизнь еще не угасла, и он целится, и немигающие глаза наблюдают за ним. Не умоляй, не умоляй, но ненавидь... Все вспомнил, заковывая его в кандалы.

За ним наблюдали, и они не знали, как реагировать.

Ветер донес крик, приглушенный, но отчетливый, крик острой боли и ужасного страха.

Шум, которого ни один из кинологов никогда не слышал от своих собак. Сержант и его парни из ополчения стояли как вкопанные позади них.

Звук, способный разбудить мертвых, и один дрессировщик знал, что это крик его собаки.

Оба неуклюже двинулись вперед, и низкие ветви оцарапали их лица.

Один был болен, его вырвало всем, что он съел в последний раз. Другой взвыл от боли.

Ведущая собака, у крупных животных пограничного патруля всегда была иерархическая структура, и она должна была находиться на пару длин впереди и приближаться к источнику запаха; она лежала на боку, ее живот был вспорот, кишки свободно торчали наружу. Жизнь ускользала, но все еще кричала. Кожа и шерсть на брюхе, казалось, были порезаны заостренными концами грабель, множество линий, и все необычайно глубокие. Другая собака, обычно дерзкая, уверенная в себе, бесстрашная, лежала на спине в позе полного подчинения. Первый хэндлер вынул свой пистолет из кобуры, подавился рыданиями и застрелил свою собаку.

Он сказал: "Медведь. Они отбросили медведя ".

От его коллеги: "Ни метра больше. Мы возвращаемся назад. Ни единого шага вперед".

"Я думаю, мой человек добрался до него". - пробормотал Кнакер норвежцу, и легкая усмешка заиграла на его губах. "Он никуда не денется. Майору Лаврентию Волкову дальше некуда. Забавный старый мир".

Даже там, на чертовой стене, когда Мод соскребала грязь зубной щеткой или совком, который он купил ей на рождественской ярмарке пять лет назад, Живодер не чувствовал себя таким замерзшим, таким мокрым и таким ликующим. Всегда лучше, когда неожиданное сваливается ему на колени. Русский стоял неподвижно и не шевельнул ни единым мускулом. Его лицо было бесстрастным, руки подняты в жесте мольбы, за исключением тех случаев, когда подошел офицер и направил на него пистолет. Просьбы к нему опустить оружие или сдать его были проигнорированы.

И тише: "Не смей от меня отлынивать, мой мальчик. Не надо меня дразнить ".

Офицер держал у уха рацию, передавал сообщения, которые поступали по каналу связи его главному сержанту, вызывал дополнительную рабочую силу и пытался объяснить, очевидное для Живодера, странное поведение их предполагаемой жертвы похищения. Ополченцы ошеломленно наблюдали...

Норвежец сухо, в нескольких словах, пересказал ему то, что услышал.

Живодер ответил. "Он хочет искупления, но не получит его, и он маленький ублюдок-убийца, не получит отпущения грехов и знает это. Придется сделать это самому. Он был хорош, мой друг, не знал, что у него такое чувство театра. Я думаю, никогда не боясь признать вину, что я ненадолго изменила ему. Я полагаю, он где-то там, один - ему лучше избавиться от своих страданий. Да, чем скорее, тем лучше, если еще не сделали".

Ему рассказали о медведе, о собаке, о прекращении преследования. Мне сказали, что вертолеты вылетят утром. Еще две роты регулярной механизированной пехоты из гарнизонного лагеря в Титовке отправятся в поле для проведения поисковой операции. Ветер оставался бы сильным, но дождь прекратился бы.

"В армии у них есть что-то вроде критерия возвращения своих людей, раненых или трупов. Началось в ходе операции США во Вьетнаме. Ранен человек, пришлите взвод, чтобы забрать его. Недостаточно, так что сделайте это ротой, до сих пор не могу добраться до него, чтобы это стало батальоном, а затем полком и полномасштабными воздушными ударами непосредственной поддержки и вмешательством воздушной кавалерии для одного человека, который жив или мертв. Не наш путь, друг, не в моей профессии. Забавный старый мир и жесткий старый мир. Стоят сами по себе или лгут сами по себе. Они знают это, все они добровольцы, все зарегистрировались, понимая, как обстоят дела. Ром для него, что это не сработало. Не то чтобы мы собирались повторяться ".

Перед "Живодером" развернулось противостояние. Майор, промокший, покрытый слизью и грязью, но с все еще виднеющимися орденскими ленточками, оставался неподвижным, и офицер отделения не был уверен, какие действия предпринять. Выбейте чертов пистолет у него из рук, дождитесь появления психиатра, продолжайте нести мягкую чушь в надежде, что сумасшедший начнет рыдать и бросит оружие. Живодер взглянул на свои часы. Оставалось немного времени, совсем немного. Хотел бы успеть на рейс из Киркенеса в тот же вечер, затем на красный глаз из Тромсе обратно в Великобританию.

Живодер сказал: "У нас в магазине снова появилась новая метла. Не в пользу такого рода выходок. Собираюсь обуздать нас и отправить стариков, меня и мне подобных, на травку. Не вижу ценности такого рода миссий. Я говорю вам, если дерьмо поступит достойно и отправится к своему Создателю, в паре лагерей беженцев будет буйное веселье, стрельба в воздух, песни, танцы и карнавальная ночь, из-за того, что произошло, и мы приобретем союзников на всю жизнь в этой горловине Сирии. Извините, но сейчас это считается старомодным, лучше оставить спутникам. Хулиганы и диктаторы, и убийцы, в любом случае, станут нашими новыми друзьями... Давай, я здесь до конца, но поторопись, черт возьми, не можешь ".

Но дуло пистолета не дрогнуло, оставалось направленным в свинцовое небо, сложенное руками в молитве.

Дельта Альфа Сьерра, девятнадцатый час

"Его зовут Живодер, агент Раннер. Не обращай на него внимания. Кажется свирепым, но с ним все в порядке. От the Sixers. Просто расскажи ему, что ты видел ".

Его офицер сопроводил его к закрытой двери. Снаружи ждали две женщины: одна была пушистой, маленькой, светловолосой и с симпатичными веснушками, а другая была выше, тяжелее, с серьезной татуировкой на предплечье и выпуклой футболкой и свободными шортами.

"Это он?"

На них ответил его офицер. "Ну, это не гребаный Дед Мороз - и у него были трудные времена, так что относись к нему хорошо".

Дверь открылась. Женщины последовали за ним, но не его офицер. За столом, покрытым пластиковой столешницей, сидел невысокий мужчина, коренастый и сильный, который приветствовал своего посетителя достойной улыбкой. То, что немного успокоило бы Гэза. Прошу прощения. Еда и вода ждали его в столовой, и медик наготове, чтобы оценить его состояние, но этот парень, Кнакер, был бы действительно признателен, если бы он взял на себя последние двадцать часов. Похоже, именно крик этого шестерки давным-давно заставил их нацелиться на деревню, установить камеру и выстроить дружественное местоположение в зоне враждебности. Он сказал, что с ним все в порядке, может подождать с едой и питьем, и поговорил.

Начал с камеры, графика замены батарей и срока их службы, а также с необходимости очистки записанных изображений. Возможно, был неисправен комплект батарей, и необходимость в замене возникла раньше, чем ожидалось. Все рутинные вещи и все воспроизводится сухим монотонным голосом. И движение на позиции вверх по склону и под выступом ниже плато, и девушка с козами, и мальчики, возвращающиеся на пикапах, а затем конвой, продвигающийся по шоссе. Он рассказал о некоторых подробностях, о первом повешенном мальчике и о загоне женщин, детей и стариков. Описал, как перекладина рухнула под весом четырех подвешенных молодых людей. Женщина, которая порезала лицо офицера - светловолосый русский офицер. Они боролись, но продолжили описывать долгий день и еще более долгий вечер, поджоги и стрельбу, а затем иранские ополченцы выстроились в очередь, их ремни были ослаблены, а ширинки расстегнуты. Говорил о девушке, которая пряталась рядом с ним и которая никогда не говорила, за исключением того, что ее сестра была среди мертвых. Вспомнил почти все, и это, казалось, причиняло больше боли, сейчас, при воспоминании, чем когда это проигрывалось вживую перед ним. Навернулись слезы.

"Все в порядке, Гэз, не торопись. Почти закончено, но важно, чтобы у нас был отчет, честная и правдивая оценка, которую мы получаем. У нас есть способы заставить людей отвечать за свои поступки, не всегда очевидные, а иногда и невидимые, но это то, что мы делаем. Делали в прошлом, сделаем снова. Такого рода ублюдки, особенно русский офицер, воображают себя выше любых представлений о законности, в которые мы верим. Я обещаю тебе, Газ, если что-то можно сделать, то это будет сделано. Я не бросаю их легко, обещания. И в конце... ?"

Он говорил о темноте и ямах, и о расстреле тех, кто уже был в ямах, кто подавал слабые признаки выживания. Затем с комком в горле рассказал о девушке, о паническом бегстве ее стада и о милиционерах, бегущих к его убежищу, где она тоже нашла убежище. Его бы опознали, схватили бы и выставили напоказ, но она сбежала, отвлекла их. Он сказал - для этого человека это прозвучало бы инфантильно, - что, когда он был мальчишкой на ферме, лань выскакивала из укрытия, чтобы увести собак от места, где у олененка, слишком маленького и слишком слабого, чтобы бегать, было убежище. Рассказал, что случилось с девушкой, когда ее поймали. Рассказала, как избежала расстрела, была свидетелем. Сказала этому человеку, Живодеру, что он обязан ей жизнью.

Живодер сказал: "Что можно сделать, будет сделано. Как мы сказали о людях, подвергшихся геноциду в Боснии, "Они могут бежать, но они не могут спрятаться". Мы идем за ними. Это не то, что мы забываем. Благодарю вас ".

Казалась порядочной, считала его заботливым и честным человеком. Он вышел. Пошел искать девушку. Сказали, что ее отвезли к врачу. Пошел к врачу. Казалось, ничего особенного. "Что за местный парень? Да, видел ее. Дал ей дозу "на следующее утро"." Предоставили ли они ей койку в женском отсеке? "В этом не было необходимости. Она ушла, ее оттолкнули. Сказала что-то о каких-то козах и ее собаках. Точно так же, было бы трудно, невозможно, соответствовать правилам, если бы она спала здесь."

Вышел за рамки сбора переносных кабин и переделанных грузовых контейнеров. Пошел к точке входа, где часовой был расположен за стеной из мешков с песком. Ей сказали, что она прошла, была одна, шла пешком, что транспорт не был сочтен доступным. Позаимствовал у часового очки ночного видения, просканировал дорогу, ведущую от передовой оперативной базы. Не увидел ее, не поблагодарил ее, подвел ее. Он был обязан ей своей жизнью...

Тимофей освободил его, затем это сделала Наташа. Он осел. Они оставили его на попечение охотника.

Они побежали, как могли, вниз к берегу. Там был полумрак серого цвета, скалы, море, дальняя сторона залива и облачный потолок, но немного ярче, как будто худшее в ночи закончилось и наступил новый день. Перед ними простирался пустынный мыс. Не то место, где кто-либо из них когда-либо бывал раньше. Ни одна школьная вечеринка, ни одна молодежная секция не пришли бы сюда. Не огорожен, но к месту не ведет дорога: внутри запретной зоны, на полпути между двумя базами подводных лодок Северного флота. Когда они были близко к воде, они оглянулись, им нужны были последние указания охотника.

Из-за того, что он промок, а ветер с открытой воды трепал его одежду, Тимофей подумал, что это плохое место, место без жизни, без надежды. Он видел бетонные перекрытия заброшенных зданий и давно обвалившиеся крыши. Это место было бы построено для Великой Отечественной войны, для того, что им вдалбливали в школе. Водоросли поднимались из воды и, казалось, извивались на камнях, делая их коварными. Далеко вниз по заливу, обратно к его родному городу Мурманску, виднелась белая вспышка, утопающая в однородном сером цвете. Он сильно прищурился и заморгал, чтобы смахнуть дождь с глаз, и увидел очертания военного судна, а белым были брызги с носа, которые оно отбрасывало в сторону. Он повернулся, жестом показал охотнику, что видел военный корабль, и получил короткий кивок головой, указывающий на то, что мужчина видел его, возможно, несколькими минутами ранее. Этот человек знал многое ... о вещах, которые никогда не касались ни Тимофея, ни Наташи; знал, когда прилив был самым высоким, когда он развернется и побежит обратно в открытое море, когда ветер переменится, когда дождь закончится, и солнечный свет зальет пустыню позади них. Им нужны были прилив и ветер, и им нужно было убраться отсюда до того, как шторм утихнет. Его мысль была дикой: лучше бы он был на железнодорожной станции и встречал поезда дальнего следования, лучше бы торговал там, лавировал между тенями и использовал укрытие, лучше бы был в квартире, переоделся и поехал в город, чтобы выбросить пластиковый пакет, до отказа набитый окровавленной одеждой, которую они носили сейчас. Морская вода разбивалась о камни у его ног, и он подумал, что прилив почти достиг своей высшей точки.

Он спросил ее: "Какого это цвета?"

"Он зеленый. Он сказал, что оно было зеленым ".

"Я не могу этого видеть".

"И я тоже".

Он пожал плечами, признав, что не смог его обнаружить. Охотник мог бы поклясться, и если бы он это сделал, его голос был унесен ветром. Одна рука держала мужчину, их друга, а другая указывала направо от того места, где они с Наташей стояли - или присели, когда порыв ветра усилился. Посмотрел на волны и их гребни, посмотрел на водоросли, поднимающиеся на поверхность, посмотрел на оттенки серого, которые были постоянными в воде, посмотрел на волну, которую подняло военное судно, когда оно входило в бухту, снова посмотрел туда, куда указывал охотник, и увидел это.

Он был зеленым, цвета весенней травы, какой бывает на пастбище. Он качался, и в половине случаев, когда на него набегала волна, его затапливало, а затем он исчезал, а затем возникал снова. Он напрягся, чтобы освободиться от веревки, но был привязан. Он и мечтать не мог о том, чтобы сделать это. Тимофей понял, что охотник запомнил координаты на клочке бумаги, запрограммировал их, составил свою собственную карту и ломал голову над математикой. Затем провел их через густые заросли кустарника и леса, и они вынырнули близко к берегу, в пределах 100 метров от того, куда они были направлены. Ни он, ни Наташа не смогли бы этого сделать. Он показал ей буй. Он казался таким маленьким, а море таким большим... Она вздрогнула. Он крепко прижал ее к себе. Подумал, не был разгневан, не удивлен и не сломлен, что его Наташа - его родственная душа - вероятно, отправилась бы с англичанином через границу, если бы он мог. Последовал бы за ним, выбрал бы более яркий свет, более громкую музыку, а мог и нет. Подумал об этом, принял это, крепко обнял ее и попытался вдохнуть в нее тепло. Охотник, Яша, позвал их. Вместе они вскарабкались обратно по камням.

"Он гребаный псих".

"Никогда не было хорошего, что я говорю, это сочетание - сумасшедший и заряженное огнестрельное оружие, нехорошее".

Они стояли позади офицера, который бормотал в рацию о сумасшедшем майоре, у которого был пистолет и который, казалось, не хотел спасать, но дал понять, что застрелит любого, кто приблизится к нему, но ничего не сказал.

"Ты хочешь большего?"

"Нет".

"Ты ищешь украшение?"

"Достойная служба, висящая на шнурке, так не думаю".

Микки и Борису дали кофе и накормили хлебом и колбасой, и у офицера не было времени расспрашивать их. Пистолетом решительно помахали перед лицом офицера, и он отступил. Молитвенная поза была возобновлена.

"Первый ряд парада ветеранов в День Вооруженных сил?"

"Не для меня".

"Собираешься сдать этих детей, детей-наркоманов, его, который торгует, и ее, которая машет этими маленькими сиськами в воздухе? Собираешься?"

"Цена украшения? Я так не думаю. Нет, спасибо за это. Согласен? Мы поворачиваемся спиной к гребаному герою ожесточенных боев за ту деревню, Дейр аль-Сиярки, к нему ".

Они ускользнули. Их подвезли бы вниз от забора и обратно к тому месту, где был припаркован их автомобиль. Сел бы в самолет и направился на юг, исчезнув к тому времени, когда пришло время следствию копаться в деталях. Незамеченные, они отошли от забора, оставив своего майора. Верность? Ни один из них не догадался бы узнать его значение.

"Сначала я. И ты. Я второй, а ты, - сказал Микки. "То, как устроена эта страна - и я в-третьих, и вы".

Ему помогли. Гэз пытался найти в себе силы идти без посторонней помощи, но камни блестели от дождя и были покрыты водорослями... Казалось, пришел к решению, которое послужило толчком. В нем нет наркотиков, но разновидность бреда. О будущем. Казался важным и ради него стоило жить. Должно быть, это была фантазия, потому что он стоял на камнях, и его подталкивали вперед, уверенными движениями, не терпящими слабости или промедления: и перед ним был канал, где вздымались волны, а будущее было иллюзией. Мечта и, вероятно, недосягаемая, но все же утешение: с кем он был бы. Держался бы за мечту, когда ослабел, поскользнулся.

Мужчина заговорил с девушкой, отрывистыми словами и не для спора.

Она сказала ему: "Ты должен бороться. В самый темный час ты сражаешься. Поместите образ в свой разум и боритесь за него, или поместите туда человека. Ты никогда не увидишь снов, если не будешь сражаться ".

Офицер обратился к нему: "Ради Бога, каким бы неприятным ни был ваш опыт, вы не должны угрожать огнестрельным оружием, должны вести себя как человек чести. Покажи свои гребаные яйца, чувак. Прекрати жеманничать, как студентка колледжа. Вы ведете себя позорным образом, не подобающим носить гордую форму, вы ..."

Он не смотрел на офицера. Лаврентий оценил, где стоял мужчина. Он опустил правую руку и взмахнул ею, целясь в грязь. Он просунул палец внутрь предохранителя. Дисциплинированно сжал и уволил. Один выстрел, и голос застрял в горле офицера... Он услышал металлический скрежет, когда другое оружие было заряжено, взведено. Он принял прежнюю позу. Руки вместе... Краем глаза он заметил, что двое мужчин, которых дал ему отец, Микки и Борис, ушли. Оправдано. Теперь он удивил тех, кто наблюдал за ним... подумал о своем отце и подумал о своей матери, и не было ни привязанности, ни уважения ... И он начал делать медленные и обдуманные шаги к забору.

Он не рассматривал деревню. Он не думал о капрале, который довел его до этого.

Лаврентий был теперь в двух шагах от проволоки. Она туго натянулась перед ним, была покрыта грязью и износом, была цвета охры от ржавчины, а местами пластиковые полоски были сорваны ветром и прилипли к шипам. Видел гладкие провода тумблера, которые были начеку и мигали огнями, активировали камеры, выли хором сирен, если он их беспокоил. Застрелили бы они его, если бы он преодолел последние ступеньки, прыгнул и был готов разорвать себя голыми руками и попытаться подняться? Или они просто потащили бы его обратно, уронили в грязь, поговорили бы о том, когда можно будет надеть смирительную рубашку?

Он посмотрел вперед. Он вгляделся в деревья. Он увидел очертания теней на плечах мужчины, низко посаженных, как будто он сидел на чем-то коротком, возможно, на табурете или, возможно, на бревне, и подумал, что также на мгновение увидел второго человека, но в камуфляже и лучше замаскированного... Это было то место, где Лаврентий ожидал бы найти офицера капрала, его контроль. Этот человек был бы недалеко от границы, ожидая своего агента... Не знал бы, что ждал напрасно из-за единственного винтовочного выстрела: тяжелое ранение и отсутствие медицинской помощи были смертным приговором, который, возможно, уже был приведен в исполнение. Капрал был бы там для опознания, солдат-разведчик, и убийца должен был бы отправиться по его следам, неделю спустя или две недели, возможно, месяц. Отказался совершить убийство самостоятельно, согласился на роль тюремщика, чтобы сопроводить Лаврентия к границе, пересечь ее и попасть в зал суда. Многого добился, очистил разум Лаврентия. Он считал себя благодарным, груз был сброшен. Ложь и чувство вины больше не проживались.

В интервью the wire Лаврентий сказал: "Он был прекрасным человеком, лучшим ... мертвым. Я многим ему обязан. Я в долгу перед ним ".

Он улыбнулся. Из тех, кто наблюдал за ним, только человек, присевший за проволокой и скрытый низкими ветвями, понял бы, а те, кто стоял полукругом позади него, подумали бы, что он бредит... За вину полагалось наказание. За преступление не было искупления.

Он поднял пистолет, пистолет капрала. Он зажал ствол между губами, прикусил его. Он вдавил ствол глубже, почувствовал, как металл заскрежетал на зубах. Его палец был на спусковом крючке, и мушка "Макарова" пробила небо его рта. Капрал был его учителем. Его палец напрягся, сжал.

Живодер пробормотал: "Ну, к черту это ради линии занавеса".

Норвежец был бесстрастен.

Звук одиночного выстрела стих. Струйка крови и осколки давно разлетелись. Тело несколько раз дернулось, но теперь было безжизненным, а верхняя часть головы была сломана. Офицер, первым пошевелившийся, наклонился, присел, затем опустился на колени, пожал плечами, чтобы подтвердить очевидное, без суеты убрал пистолет, убрал его в безопасное место. Ушел.

Из одного из их грузовиков принесли носилки, и останки Лаврентия Волкова, майора федеральной службы безопасности, были подняты на них без церемоний и особого уважения. И каким-то образом подходящий... Живодер думал, что с осужденным, объявленным мертвым, обращались бы так же в яме под люком. Он подумал, что те, кто находится в лагерях, прилегающих к Сирии, и с особым вниманием к тем, кто приехал из этой деревни, из этого региона, могли бы насладиться рассказом об обстоятельствах возмездия. Это могло бы немного взбодрить, могло бы доставить больше удовлетворения таким образом, могло бы повысить роль и ответственность молодого британского солдата - он не ушел в отставку с линии фронта, но полон решимости отомстить за жестокое обращение с верными и невинными друзьями - что-то в этом роде - и отдал свою жизнь на месте преступления. Это может быть концом пути, но всегда необходимо аккуратно расставлять все по местам.

Тело погрузили в кузов грузовика. Немного грязи и листьев, размокших и липких, было нанесено поверх пятен крови. Здесь было бы достаточно пожирателей падали, чтобы расчиститься. Они двигались дальше, в них больше не было необходимости.

Его телефон завибрировал. Алиса. Если он хотел этот рейс, пришло время покинуть его местоположение, приехать прямо в аэропорт Киркенеса. Его спросили, есть ли известия об их человеке, и он спокойно ответил, что, по их мнению, он был застрелен, вероятно, мертв. Вероятно, спрятан где-то в приземистом лесу тундры и может лежать там неделями, месяцами, годами. Слишком сыро для собак и слишком ветрено для вертолетов, но прогноз должен был улучшиться до конца недели. Лучше всего, если бы их человека не нашли и если бы Гэза, который справился лучше , чем ожидалось, несмотря на всю его тошнотворность, оставили лежать с миром, дождь и ветры рассеяли бы запах его неудавшегося побега.

Грузовики уехали. Живодер вышел из-за деревьев, и его норвежский друг сложил предоставленный им табурет.

Он подошел к проволоке, встал в нескольких дюймах от нее. Живодер порылся в кармане и нашел монету. Мод могла бы понять, но если бы она этого не сделала, то вряд ли это имело для него значение. Это было бы хорошим местом для его отдыха. Он достал его из кармана. Серебряный динарий времен правления императора Адриана, изображение Pietas, "долга", все еще видно. Он представлял себя одним из фрументариев, сборщиком пшеницы, одиноким и собирающим смертоносные разведданные. Был, вкратце, также офицером, обученным вести контршпионаж на стене и обеспечивать его безопасность, secure... Или, возможно, это был маленький грязный попрошайка в шкурах, покрытый шерстью, который делал работу на другой стороне. Не важно, какую роль он, Живодер, исполнил 1800 лет спустя. Он держал монету, сильно вытер ее о свой камуфляж, чтобы вернуть блеск ее поверхности, и бросил ее.

На нем не отражается солнечный свет. Он поднялся по дуге, нырнул и упал.

Монета, вдавленная в этот драгоценный металл, упала рядом с тем местом, где кровь была самой густой, но дождь уже рассеял ее. Он издал слабый всплеск и затонул. Он был здесь, сборщик пшеницы, офицер разведки или мастер шпионажа, оставил свой след. Почетная профессия, и он не испытывал стыда ни за одно из своих достижений и не сожалел о цене, которую могли заплатить другие - всегда другие, потому что такова была природа его работы. Позвонили бы в аэропорт, сказали, что он в пути, рейс был бы отложен. На этом участке забора было тихо, как будто ничего не произошло там, и несколько птиц чирикали без энтузиазма.

Кнакер сказал норвежцу: "Всегда помни, что разведданные доставляют агенты. Ими движут деньги, идеология, компромисс и эго, любое из них или все вместе, поэтому MICE отправляет агентов в поле, на землю, и они доставляют результаты. Доставляют адское зрелище больше, чем кровавые машины. Был хороший день и хороший вечер. Закончилось хорошо для нас. Одна или две вещи не совсем на месте, но в основном удовлетворительные - и оставлены аккуратно ".

Она была в воде. По расчетам, до того, как Наташа вошла в воду, военно-морское судно должно было пройти мимо окрашенного в зеленый цвет буя, который качался на волнах, и направиться к устью бухты. Она разделась, надела джинсы и больше ничего, и стряхнула кроссовки и носки. В любое другое время Газ мог бы это сделать, но не с входным отверстием, не с выходным. Она была в воде и у буя, и судно должно было забивать вход, но у него ослабла мощность, и оно ползло. Она плавала достаточно хорошо, неуклюже, но эффективно, и могла вскидывать ноги и совершать неглубокое погружение, и уже достаточно сильно потянула за веревку, чтобы показать им прикрепленный к ней пакет, затем боролась с ним, у нее были холодные пальцы и дрожь пробегала по всему телу, и освободила его, и показала им, и ... судно замедлило ход, и двадцать членов экипажа, а могло быть и больше, были на палубе. На нее указали.

Тимофей тихо выругался. У охотника, Яши, было каменное лицо. Газ и большинство из них в полку сказали бы, что они верят в истинную веру, в Закон Мерфи. "Если бы что-то могло пойти не так, так бы и было, готов поспорить на это". Библейский уровень уверенности в этом. Был вызван офицер. Это, должно быть, Наташа вошла в воду, потому что Яша сказал, что он не умеет плавать, и Тимофей тоже не умел. Крики и беготня по палубе, и решения, которые нужно было принимать: время шло, а он слабел, и сейчас был лучший прилив, и лучший ветер. Она поднялась из воды. Сидел верхом на буйке. Дала ребятам на военном корабле представление о себе. Помахал им рукой. Услышал бы радостные крики и волчий свист.

Позволил им подпрыгнуть, посмотрел на них, послал воздушные поцелуи в ответ. И казалось, и Гэз не знал, как ей это удавалось, покачивать бедрами... Она была замечательной девушкой, уникальным ребенком, и он считал благословением то, что она была девушкой Тимофея, пробужденного спящего. Никогда не встречал никого, в чем-либо похожего.

Из отверстия воронки вырвался столб темного дыма. Как будто проблема с маслом в двигателе была решена. Вся палуба была заполнена мальчиками-матросами, и все они были вознаграждены зрелищем ее белой кожи, грудей и намокших светлых волос, прилипших к плечам. Сосуд набирал мощность. Возможно, моряки направлялись в Баренцево море на недельное ходовое испытание, а возможно, находились в начале путешествия к Средиземному морю и теплу. Гэз сомневался, что, куда бы они ни пошли, они найдут другую девушку с таким же талантом, как у Наташи, торговки наркотиками из Мурманска, и его друга.

У нее был сверток, и она поплыла обратно к скале, где они укрылись.

Тимофей помог ей сойти на берег, дрожа, скользя и отхаркивая воду, и у них не было полотенца, чтобы вытереть ее, но эта работа была выполнена с помощью флиса, который носил Яша. Он провел ножом по обертке упаковки, чтобы показать сложенную форму сложенной резины, воздух зашипел, и форма наполнилась, превратившись в шлюпку. Возможно, он был шести футов в поперечнике, а борта могли быть высотой в фут, и ветер подхватил его, и Тимофей схватил его.

Время прощания, но не затянувшееся. Дети спустили шлюпку к воде; она казалась легкой, как перышко, поднималась и опускалась, шлепала по камням и водорослям. Яша держал Газа. Всего несколько слов от него, и они могли услышать его, а могли и нет, и дело в том, чтобы вовлечь его в ремесло. У них не было ни воды, чтобы дать ему, ни еды. Он как раз говорил им, что они хорошие люди, и боль в его груди усилилась, и он едва слышал собственный голос. Отлив отступил, прилив сделал свое дело, и ветер подхватил лодку за борт и придал ей движение. Это была обратная остановка.

Девушка не прикрылась и дрожала от холода. Тимофей, возможно, захлебнулся бы слезами. Старый охотник посмотрел на него сверху вниз: "Сделал то, что мог, не смог бы сделать другой". Гэз видел, как Тимофей однажды указал назад по заливу в сторону города, а затем они карабкались, чтобы выбраться с открытой скалы и вновь укрыться в подлеске. Ему не нужно было использовать руки в качестве весел, потому что стихия вынесла его в поток и унесла от укрытия на мысе.

Гэз почувствовал отчаянную усталость. Хотел уснуть и рассчитывал, что если он это сделает, сможет, то боль пройдет и сон станет глубже.

Прилив унес шлюпку, и вокруг него была зыбь, и на него брызгало. Если бы не вода, стекавшая по гладким резиновым бортам, он бы уснул. Одна рука была свешена с борта в море и предназначалась для управления рулем, но бесполезно, потому что у судна теперь был свой собственный разум. Прилив и ветер диктовали, что она без особых усилий продвигалась к центральной части залива, а здесь течение было более стремительным, и ветер направлялся вверх между двумя склонами холмов, обрамляющими ее. Почти начинаю видеть сны. Тепла. Дождь, казалось, ослаб, но не порывы, и он развил хорошую скорость... и его перебросило с одного борта шлюпки на другой. Вода каскадом полилась на него, попала в рану, на лицо, в горло и защипала глаза. Шлюпку тряхнуло, и он ухватился за тонкую веревку, обвитую петлей внутри крошечного суденышка. Он был близок к опрокидыванию, а дождь лил как из ведра, и его движения, должно быть, еще больше открыли рану и повредили внутреннюю полость. Если бы он ушел на дно, он бы не выбрался на поверхность, знал это. Мимо него проплывала огромная темная фигура - корабль, несущийся по заливу в сторону моря. Позже он увидит огни моста, затем его снова будет швырять из стороны в сторону, когда винты взбивают воду.

Он чувствовал, что борьба оставила его.

Плыл бы по течению и ждал, пока сон заберет его.

Не знал ни его имени, ни где он был, ни почему. И прилив набирал скорость, и ветер гнал волны, и зыбь была яростнее.

Глава 20

У него не было чувства времени. Он носил часы, но они были на руке, которая оставалась в воде; его рука замерзла и онемела, и он больше не мог ею двигать. Не то чтобы время имело значение, кроме того, что на далеком горизонте было немного светлее. Облачный покров все еще покрывал линию холмов на восточной стороне залива, но, по его мнению, он был мягче. Мог бы поспать... Дождь прекратился, но не ветер.

Порывы ветра ударяли по раздутым бортам. Шлюпку толкнули вперед и развернули на ходу. Голова Гэза свесилась, и иногда он смотрел на море и видел, как сливаются облака и горизонт, а иногда он смотрел на западные холмы, которые граничили с заливом, или на восточные, и были моменты, когда он смотрел туда, откуда пришел, и мог видеть отдаленные проблески света. На скалах недалеко от берега были установлены навигационные маяки, и периодически вспыхивали буи, но он не знал их устройства или их значения.

Мимо него прошло грузовое судно, и он почувствовал запах влажного угля, загруженного в трюм, но оно не заметило его, пронеслось мимо на скорости, и его снова тряхнуло от создаваемых им волн. Он мог бы соскользнуть за борт, но, опять же, достаточно крепко держался за веревку, и это еще больше утомило его. Сочетание прилива и ветра двигало его, но у него не было цели, только угасающая надежда, что он сможет пройти залив, его отнесет на запад, он может покинуть российские территориальные воды, его могут подобрать, если его увидят, если он выживет. Брызги поднимались по бокам и омывали его.

Свободной рукой он сделал из ладони маленькую чашечку и зачерпнул крошечное количество воды, которая теперь осела на дне шлюпки. Его ягодицы были в воде, и его ботинки, и часть спины, из которой вышла пуля. Не было чашки, жестяной кружки, тазика или пластиковой бутылки с водой, которые помогли бы его слабым попыткам подняться. И вода, достаточно глубокая, чтобы плескаться о его тело, еще больше охладила его. Гэз предполагал, что настанет время, когда изнеможение сочетается с потерей надежды, и тогда лучшим ответом будет сон. Долгий сон и мечта о тепле и солнце, о девушке и любви.

Его озарил свет.

Яркая и твердая, нацеленная на него. Затем исчез. Шлюпка поднялась на волне, погрузилась в следующую яму, погрузила еще воды, затем снова всплыла, и свет поймал его во второй раз. Теперь глаза широко открыты. Он ждал окрика, выкрикивал команды на языке, которого не понимал, но свет потерял его. Он знал о камнях, и они заслоняли свет. Он дрейфовал дальше. Шлюпка столкнулась с берегом. Над ним возвышалась скала, и он прислонился к ней, и там были водоросли и ракушки, и волны бились об нее. Судно врезалось в скалу, проехалось по ней, затем снизилось и, покачиваясь на волнах, снова поднялось. Газ боролся, чтобы вызвать ту малую связность, которая у него осталась. Реализованный... свет мог бы направлять рыбаков, работающих недалеко от берега, просто. Люди, которые пользовались маленькими лодками, полагались бы на свет, и он понял, что теперь его заклинило.

Важный момент. Неисправность заднего упора. Свет поймал его, отбросил. Он был между двух скал, и волны бились о него. Чем бы это закончилось? Велика вероятность, что его сбросит со шлюпки в воду, и первая волна швырнет его о скалу. Это был бы быстрый финал... Попытался найти лицо девушки. Он использовал ногу. Сумел найти в себе силы, потому что у него был ее образ, и ветер растрепал ее волосы, тихий грустный смех, и ... он топнул и оттолкнулся, и шлюпка освободилась, описала узкий круг, а затем оттолкнула его от дальнего край скалы, и он задержался там на мучительные секунды, затем лодка сдвинулась с места, и течение удержало ее, а ветер подхватил борта. Он двинулся дальше, оглянулся и увидел большую тень на берегу. Он двигался раскачивающейся, неровной походкой, как будто был инвалидом. Свет на скале снова повернул и задержался на мгновение, затем исчез, нашел Гэза, оставил его и осветил открытую воду. Когда луч завершил свой круг и снова осветил ту часть берега над скалой, рядом с низкими искривленными деревьями, медведь ушел. Гэз потер глаза. Заблуждение? Галлюцинация? Что-то, что он видел, или представлял, или мечтал? Там, куда оно переместилось, и где свет превратил его глаза в яркие бриллианты, было пустынно.

Еще два корабля прошли мимо него. Одна была рыбацкой лодкой, а другая - грузовым судном, и они находились далеко во входном канале, и его еще немного подбрасывало волнами, которые они бросали на него. Брызг стало больше, и его усилия вычерпать воду не соответствовали тому, что брызнуло внутрь. Он думал, что холод был хуже. У него в голове был вопрос. Хотел задать этот вопрос и нуждался в ответе.

"То, что я сделал, имело ли это какую-то ценность?"

Невеликий голос, он едва его слышал. Ждал ответа, но в ушах у него были только шум волн и пение ветра, а через белые шапки до него доносились затихающие звуки двигателей траулера и грузового судна.

"То, что я сделал, будет ли это иметь значение?"

Он прислушался. Серое облако все еще окутывало его, и образовался туман. Труднее было видеть впереди, а течение все еще было сильным, и ветер гнал его в открытое море. Слушал Кнакера и его приятную речь, а также Элис и Фи, которые подбадривали и говорили о том, что оценки все еще делаются, но картина, в целом, хорошая. Прислушался к словам Тимофея и Наташи, которые воодушевили бы его, и к словам охотника, который нес его к возможности сделать остановку. Прислушивался к тому, что скажет ему офицер , и задавался вопросом, где он был, что делал, были ли показания о нем правдой или он просто выдавал желаемое за действительное. Ничего не слышал.

"Был ли это провал, было ли это напрасно?"

Слишком устал сейчас, чтобы беспокоиться.

"Если бы кто-нибудь спросил меня, был ли Бесподобный неудачником, и все впустую, я бы сказал им в лицо, что они невежественны. Конечно, это имело значение, и очень ценное. Может быть, просто тебе и тем, кто сейчас позирует на пятом этаже, не хватает ума осознать это ".

Живодер повернулся к нему, посыльный новой метлы.

"Я понимаю ваше раздражение. Уровень оплаты намного выше моего. Инструкция от службы внутренней безопасности ". У молодого человека, Доминика, был нежный голос, шаркающая походка и подрагивающая нижняя губа, и он плохо побрился этим утром, но не отступил.

"У меня внутри есть личные вещи, которые я хотел бы забрать".

"Мне очень жаль, но мои инструкции ясны. У нас есть первый звонок в комнаты, и после завершения нашей работы вы можете войти, а также ваши помощники, на контролируемый период, не превышающий десяти минут. Затем территория должна быть заперта, опечатана и, наконец, возвращена владельцам. Мне очень жаль, но все кончено, по собственному желанию D-G Acting ".

Церковные часы пробили полчаса. Тридцать минут восьмого, на тротуаре идет непрерывный дождь, а машины выстраиваются в очередь, чтобы проехать по мостам на север, в центр Лондона. Маловероятно, что в то утро они сыграют либо на крикетном поле "Овал", либо на "Лордс", и еще более маловероятно, что "Кнакер" обойдет Доминика, которого считают способным и скучным новичком, который далеко пойдет из-за отсутствия у него эксцентричности. А позади Доминика стояла пара мужчин в обычной дрянной униформе службы безопасности: джинсы, кожаные куртки, темные очки - и шел дождь, и было наполовину темно.

"Сколько времени займет эта шарада?"

"Три или четыре часа. Приношу свои извинения, но это не в моей власти. Могло бы быть и дольше. Ваши помощники наверху, Элис Холмс и Трейси Докинз, и они проявили себя наиболее сговорчивыми, так что, возможно, уже ближе к трем. Должен выйти к позднему утру. Мы начали в пять, тогда они оба были здесь. Я бы действительно посоветовал тебе пойти и поискать что-нибудь на завтрак и чашечку чая ".

Это было больно ... Но Живодер прожил жизнь, подстрекательствуя мужчин и женщин к восстанию против своих, не отстаивал лояльность. Они приземлились в Гатвике через сорок пять минут после полуночи. Он вернулся в свой дом в пригороде, пробыл там всего два часа, принял душ, переоделся и выбросил грязную одежду и промокший костюм, в котором путешествовал, вздремнул рядом с Мод, прежде чем его тревога улеглась. Сел на поезд до Ватерлоо, затем прошел по набережной до Кеннингтон-лейн и увидел группу мужчин и женщин на тротуаре перед двором. Они были на пидорском перерыве, и внутри двери были сложены пластиковые пакеты, набитые файлами и электроникой, даже окровавленный плащ, который он там хранил... Ему было больнее, чем он хотел показать, что его девочки сбежали с корабля. Проблема Живодера заключалась в том, что он проповедовал предательство, прославлялся им. Он предположил, что мог бы пойти и найти сэндвич-бар, где будут горячий кофе и завтрак для строителей, а когда он вернется, дверь будет заперта на два замка, и там будет записка с номером и адресом дальше по дороге, где временно хранились его личные вещи. Клиенты за стойкой таксомоторной компании, по соседству, с интересом наблюдали за ними, а на лице директора магазина "Мужской портной" по другую сторону, где они творили чудеса, шили брюки для мужчин постарше и... Он улыбнулся. На самом деле мог бы зарезать маленького ублюдка Доминика, а затем отправить его на базар в Алеппо или Мосуле и стереть самодовольство с его лица. Но просто улыбнулся.

"Я желаю тебе хорошей карьеры - и хорошего дня".

Он ушел от Доминика и сопровождавших его тяжеловесов, затем позвонил Артуру Дженнингсу. Боже, голос бедняги звучал низко.

Кнакера спросили, как прошло "ваше шоу". Смог ли он связать все концы с концами, как он обычно делал?

"Все прошло хорошо. Хороший результат. Существо, на которое мы нацелились, наверху, с ангелами. Потеряли нашего человека, но мы думаем, что это чисто и можно отрицать. Будет хорошо принят в лагерях и там, где собраны люди из региона этой погруженной во мрак деревни. Это обеспечит нам надежную поддержку ... за исключением того, что у нас может не остаться следов в тех краях, если этот вандал, безграмотный и лишенный воображения, добьется своего на пятом этаже ".

Ему сказали, что дело закрыто, что Артур Дженнингс хотел созвать заседание Круглого стола на следующий день в обеденное время. По словам руководства паба, они не смогли этого сделать, поскольку забронировали место на занятие по пилатесу. Должен быть другой день.

Он повесил трубку. Если бы был "другой день", он сомневался, что пришел бы. Ему бы не понравилось, что его работе, его стилю поклоняются с подобострастием. Он ушел. Динозавр, представитель вида, который балансировал на грани исчезновения . . и задавался вопросом, будут ли когда-нибудь по нему скучать в том огромном здании в конце дороги, Башнях Чаушеску, действительно, произнесут ли его имя когда-нибудь снова. Это было хорошее шоу, без сожалений, что мог бы сказать сборщик пшеницы, и увидел, как вращающаяся монета взлетела высоко, остановилась, затем упала, шлепнувшись в грязевую лужу. Оставил там свой след.

Он шел высоко, без тени неудачи. Хорошее шоу, и за ним следят живодеры. И все закончено аккуратно, опрятно, его отличительная черта.

Он был ближе ко сну. Но когда облако рассеялось, ветер посвежел и подул холодным с востока. Шлюпку подбрасывало, и каждый раз Гэза отбрасывало к борту, и каждый раз, когда он хватался за веревку, приходила боль, еще более сильная. Он сомневался, что это продлится намного дольше, и задавался вопросом, продолжит ли он сражаться, когда настанет этот момент... но у него было лицо, цеплявшееся за образ.

Два самых недавних разочарования, сокрушительных для его морального духа, произошли, когда, описывая круги на шлюпке, он смотрел на непрерывное морское пространство и прищурился, чтобы лучше сфокусироваться. Половину времени он находился ниже уровня гребней волн, которые его подбрасывали, но когда шлюпка всплыла, чтобы подняться на волну, он увидел рыбацкое судно, большой траулер. Это означало бы отправиться далеко в Баренцево море, не за прибрежными запасами краба, а за более крупной и опасной рыбой. Больше не существовало времени, когда он мог бы встал и снял с себя какую-то одежду, размахивая ею со все возрастающей настойчивостью. Его поделку - если бы ее заметили - приняли бы за пластиковый контейнер или кусок плавника. Лодка не замедлила ход и не отклонилась от своего курса. Вторым моментом надежды, отчаяния, затем смирения был бродяга, одиноко бредущий по горизонту. Не говоря уже о том, чтобы встать и махать, кричать, Гэз больше не мог двигать бедрами и ногами, а половина его груди промокла и была залита водой, и ему показалось, что уровень в шлюпке стал выше. Как долго? Недолго.

Другое лицо врезалось в его сознание.

Любезные характеристики. Естественно, что Газ должен поговорить с новым другом. Изо рта его друга росли элегантные бакенбарды, а глаза были темными, но голова находилась далеко от волн и плыла вместе с ними. Его другу было бы любопытно, не будь у него ни способности, ни желания причинять вред.

Газ мягко сказал тюленю, с трудом наклоняя голову, но устанавливая зрительный контакт: "Я здесь ненадолго. Приношу извинения за то, что вторгся на вашу территорию. Там, откуда я родом, где я раньше жил, у нас было много таких, как ты. Они собираются у Ноуп Хеда и Инги Несс, а также они оказываются в замке О'Барриан. Это то, куда я, как предполагается, направляюсь, но шансы на то, что это сработает, снижаются. Я думаю, должно быть время, когда я перестану беспокоиться ".

Это исчезло. Не поднимался, не делал сальто и не нырял, просто, казалось, опускался обратно без помех. Волна накренила шлюпку, а затем она упала, и он изо всех сил пытался удержать веревку, а когда судно выровнялось, не было никаких признаков печати. Трудно представить, что это было частью сна, но он приближался ко сну.

Он сказал: "Я сделал, что мог, сделал то, что считал правильным. За это не поблагодарят. Я был болен до того, как пришел к тебе домой, на твою территорию. Не сейчас. Я хорошего мнения о себе. Рад был познакомиться с тобой, друг ".

Его голова поникла.

Тюлень снова был с ним. Не так близко, как раньше, но двигаюсь достаточно медленно, чтобы не отставать от него. Она была огромной, тяжелой, но в воде держалась грациозно, и он задумался о ее врагах: косатках и белых медведях. У берегов Вестрея, в районе Ноуп-Хед, он видел косаток - и Эгги обычно была с ним, и они сидели на подстриженной овцами траве. Он не знал, какой это был день, какое число, и поэтому не мог сказать, было ли это одно из утра, когда она приедет со своего острова, чтобы пополнить запасы керамики на полке для рукоделия в отеле. Он не думал, что ему еще что-то следует сказать тюленю, и позволил своей голове упасть на борт лодки, а вода плескалась вокруг него, и он дрейфовал и не знал, где он был - и не знал, имело ли это какое-либо значение дальше. Он полагал, что выполнил свое обещание, сделал все, что мог.

Дельта Альфа Сьерра, двадцатый час

Он лежал на выделенной ему двухъярусной кровати.

Арни и Сэм оказали честь. Не так много, чтобы использовать их. Они упаковали его снаряжение, его личный набор. Уже забрал выданное ему огнестрельное оружие и канистры с гранатами обратно в оружейный склад. Использовал тот же самый Берген, который был с ним все эти дни. Почти ничто из того, что лежало в сумке, не имело для него сентиментального или эмоционального значения. Некоторые парни и большинство девушек принесли фотографии и памятные подарки на Передовую оперативную базу, хотели, чтобы им напоминали о женах и подругах, о маленьких детях, о домашних собаках. Газ этого не сделал. Только самое необходимое. Его сумка была у двери. По их предложению, он должен оторвать свою задницу, оставить плохой день позади, прийти в бар. Были времена, когда буфет под прилавком был открыт, и можно было подавать пиво, а обычное потребление фруктового сока, колы и спрайта игнорировалось. Их офицер согласился бы с тем, что его опыт был плохим, наносящим ущерб, нуждающимся в смазке. Отказано... Он не был нажат. Парни и девушки в полку были индивидуальностями, их не нужно было направлять. Он имел право отказаться. Дверь за ними закрылась.

Он рассказал свою историю связно. У меня был хороший отзыв. Мало говорил о девушке, был спокоен, сдержан и профессионален, но потом сломался, пролил слезы. Он заметил, как они ждали, когда к нему вернется самообладание, не подгоняли его. Рассказал немного о девушке, ее жертве и о нем, которого не раскрыли. Он лежал на двухъярусной кровати и задавался вопросом, достаточно ли он подчеркнул ее роль в его спасении: они казались заинтересованными, но это не было доведено до конца. Отношение, которое, казалось, было таким: "Война - это дерьмо, расскажи мне что-нибудь новое, чего я не знал, это плохое дерьмо, и никогда не было красивым и никогда не было славным". Он задавался вопросом, что они, сидевшие за столом напротив него - девушки и офицер, проводивший допрос, которого они называли Живодер, - знали о войне: не об играх офицеров разведки, устанавливающих камеры в бетонных стенах, а о съемках войны и ее последствий. Сомневался, что они много знали... Газ не играл в шахматы. Не знал об игре, в которой маленьких людей, "пешек", нужно было выбивать с доски.

Они вернулись за ним. Арни помог привести его в порядок, а Сэм поднял его сумку. "Чинук" был готов. Это был бы регулярный рейс на курдскую территорию и в тамошний аэропорт, с ротацией персонала и загрузкой припасов для этой передовой оперативной базы и пары других мест. Для них это было бы рутиной, но в мире Газа ничто не было рутиной. Ему не хотелось покидать койку. Оба они, Арни и Сэм, поняли бы, что их коллега пострадал. Будет отправлен в кратчайшие сроки. Было бы ускорено. Вертолет в Идлиб, еще один рейс снабжения, в ВВС Акротири на Кипре, и большая птица позже в тот же день вылетает в Брайз Нортон, домой. Ранняя оценка того, что ущерб может быть смертельным для его карьеры... Некоторые были бы потрясены этим опытом, другие - нет.

Он стоял в центре комнаты. Огляделся вокруг, увидел пустые стены из фанеры. К тому времени, когда над пустыней опустятся следующие сумерки, там будет еще один парень.

Газ сказал: "Я никогда не забуду того, что произошло. Я в долгу перед ними там, и в долгу перед ней, которая спасла мне жизнь. Не забывайте об этом, и я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы воздать виновным по справедливости. Я обещаю это ".

Арни сказал: "Да, конечно, Гэз, хорошо сказано".

Сэм сказал: "Совершенно верно, Гэз. Хорошая мысль. Хрен знает, как у тебя получится, но мило ".

Должно быть, по всему городу ходили слухи, что девушка пережила бандитскую разборку, чтобы Газ оставался незамеченным на своей скрытой наблюдательной позиции. Этот Взгляд, должно быть, был нежен с ней, она с ним, что она пасла коз в разрушенной деревне. Им было бы о чем поговорить.

Они вышли. Арни и Сэм оставались рядом с ним. Мимо комнаты для совещаний, где сотрудник разведки и его девушки были со своим офицером и на мгновение подняли глаза, услышав стук сапог по полу коридора. Позади Беспорядок, в который он больше не вернется, и припев "Удачи", и он уже ушел из рядов, больше не являясь их частью. Вышел на ночной воздух, пересек перрон и направился к дуговым огням рядом с тем местом, где был припаркован "Чинук", урча двигателями.

Он сказал это так, словно это было обязательство, которое требовало подкрепления. "Я обещаю... что возможно... степень сурового правосудия. Это твой долг ".

И его голос потонул в грохоте винтов.

Тимофей сказал: "Было приятно познакомиться с ним".

Наташа сказала: "Это было лучшее время в моей жизни, самое веселое и волнующее".

"У меня нет надежды на него".

"Он будет одинок и напуган".

Джаша сказал: "Его профессия сделала бы его человеком-одиночкой. Не испуганный человек. Если он не за бортом, он будет спать; если он спит, он не проснется... Рад познакомиться с вами ".

Они неловко обнялись. По правде говоря, что-то из них выбило Джашу из колеи. Он думал, что они обладают свободой, которой не было у него. Был бы таким же раскрепощенным, как Жуков, и находился бы рядом с ним, пока его дружба представляла ценность, а затем отдалился бы, вернулся в мир, из которого он был исключен. Прошло много времени с тех пор, как Яша держал в своих объятиях другого мужчину, много лет, и еще больше с тех пор, как он прижимался к молодой женщине и ощущал ее увлажненные контуры, выпуклости и углы под ним. Сначала он привел их обратно, туда, где его автомобиль был припаркован вне поля зрения его каюты, затем отвез их к месту, где был оставлен маленький "Фиат". Они сказали, что вернутся в квартиру, где был его отец. Был бы осторожен, осмотрителен, подозрителен, тратил бы время на наблюдение за входом и поиск машин, на которых установлено наблюдение. С осторожностью относились бы к любым признакам того, что на них был направлен следственный прожектор ФСБ. Провел бы большую часть дня, слоняясь без дела и наблюдая. Если бы все было чисто, тогда они были бы внутри, проверили бы его отца, могли бы накормить его, затем достали бы запасы для продажи из тайника спрятался за шкафом и отправился бы на железнодорожную станцию как раз вовремя, чтобы встретить медленный поезд из столицы. Будут ли они когда-нибудь использоваться снова в качестве "активов"? Яша сомневался в этом. Сначала он попрощался с мальчиком, затем с девочкой. Она поцеловала его влажными губами, дрожа, а потом они сели в маленькую машину, и они тронулись с места, свернув на проселочную дорогу, ведущую к шоссе, чтобы проехать к побережью и мосту через залив, а затем в Мурманск. Он подумал, что вряд ли они будут говорить о нем после того, как проедут два километра, и что о нем скоро забудут, непредсказуемая интерлюдия.

Последний взмах от нее, затем изгиб дорожки.

Яша мог бы отнести их в свою каюту. Не было. Мог бы накормить их и разжечь огонь, и дал бы ей одеяло, чтобы она накрылась им, пока ее одежда сушится на перекладине перед огнем. Но им не было места в его пространстве, и единственным общим фактором был незнакомец, ненадолго появившийся в их жизни. Он бы с удовольствием провел больше времени с агентом, узнав кое-что о том, где он был, о его философии и о том, где он хранил гнев, характерный для представителей породы волков-одиночек. Могли бы потратить два дня или три, но тогда каждый из них истощил бы другого... Яша вообразил, что человек давно мертв и теперь будет кружиться среди смешанных течений Баренцева моря. Может некоторое время плавать после того, как его сбросили с корабля, затем затонет. Может зацепиться за глубокие камни, или быть сброшенным в заросли сорняков, или быть выброшенным на изолированные скалы и стать пищей для чаек. Не сказал детям.

Он добрался до своей каюты. Он огляделся, когда вышел из пикапа. Стоял неподвижно и прислушивался к звукам, которые издавала его собака, скребущая изнутри дверь, но прислушивался также и к Жукову. Слышал только собаку и шум ветра в деревьях. Он не ожидал, что снова увидит медведя ... Если только это идиотское существо не пострадало сильнее и не нуждалось в помощи. Если бы он оставался в форме, тогда их общение было бы ненужным. Он бы скучал по этому, скучал по любому другу, который ушел. Он покормил свою собаку, развел огонь, затем снял мокрую одежду.

Но он был обеспокоен. Вспомнил, как долго он наблюдал за лодкой, как она вращалась, поднималась и опускалась, и увидел ее в дождевом тумане залива, и долго и упорно искал ее после того, как она исчезла. Он предположил, что был тронут этим человеком... что было слабостью для Джаши. Но все они были ущербными людьми и заводили дружбу только по необходимости, и бросали их, когда могли, что было их родословной - скучали по другу, сожалели об уходе и двигались дальше.

Он то засыпал, то выходил из сна.

Гэз не знал, да и не интересовался, как долго он находился в шлюпке. Время больше не имело значения. Что изменилось, так это погодные условия, а вместе с ними и движение моря.

Облачный покров рассеялся, и сквозь почти закрытые глаза он наблюдал, как солнце балансирует на краю горизонта, не опускаясь дальше в это лето за Полярным кругом, а зависает, а затем поднимается для начала нового дня. Ветер стих, и волны теперь были мягкими, успокаивающими, а он лежал в лодке, и вода тяжело обволакивала его тело и перекатывалась.

Он пытался бороться со сном. Считал, что он держал себя в руках, пока хватало сил, но это ускользнуло. Когда он, наконец, заснул, он больше не проснулся. Сожаления? Он бы сказал, если бы его мысли были убедительными, что он был маленьким человеком в большой системе, крошечным винтиком в большом двигателе, что он использовал и доставил информацию настолько всесторонне, насколько это было возможно. Не мог бы требовать большего... Боли в верхней части тела больше не было, и, возможно, онемение было вызвано холодной водой на дне лодки, которая плескалась о него. Было бы хорошо поспать.

С ним были чайки.

Не печать. Теперь сомневался, был ли у него на самом деле сопровождающий его тюлень, и теперь был почти уверен, что он не на самом деле видел взрослого бурого медведя на скалах, когда двигался к северному устью залива, прежде чем дрейфовал в Баренцево море. Чайки, пронзительно кричавшие над ним, могли бы предположить, что он поторопился с тем, чтобы уснуть, чтобы они могли начать пир. Один, самый смелый, но не самый крупный, приземлился на борт лодки, сделал там пируэт и уселся поудобнее, а Газу удалось резко наклонить голову, и оно поняло, что он все еще жив и что требуется терпение. Оно сначала тянулось к его глазам, затем к дряблой коже его щек, затем пыталось зарыться клювом ему в рот, раздвинув челюсть. Он хотел бы иметь рядом с собой печать, если бы она на самом деле была. На нем мог быть дробовик. В фургонах, на которых ездили парни из полка, всегда были те, кто никогда не сидел за рулем, а склонился над стволом и прицелом большого пулемета пятидесятого калибра. Они были способны сдерживать плохие вещи, и печать была бы ближайшей вещью, которая соответствовала бы им.

Ни тюленя, ни медведя, а чайки выжидают своего часа и кружат над ним. Только одно лицо, за которое можно держаться. Он видел, как умирали люди, доживая последние мгновения дыхания и сердцебиения, и некоторые держали распятия, некоторые сжимали четки для беспокойства, а некоторые выкрикивали молитвы. У него было только лицо ... Но его очертания, губы и нос, танец глаз и волос, которые развевал ветер, стирались в его памяти.

Никаких кораблей, которые нужно искать, и только рябь на воде и крики чаек. И все труднее держать глаза открытыми.

Это была способность, которая очень ценилась. И Микки, и Борис обладали этим навыком. Каждый держал зажженную сигарету в ладони левой руки.

Заупокойная служба была бы короткой, но у обоих было бы время выкурить сигарету с фильтром во время молитвы священника, и прозвучала бы короткая речь бригадира о потере его сына, трагически погибшего.

Они стояли позади главных скорбящих. Кроме семьи, присутствовало приличное количество старых друзей, мужчин, бывших в КГБ, и их жен, многие из которых демонстрировали броские украшения. Ничего такого, что кто-либо из них прокомментировал бы матери и отцу Лаврентия, но было поразительно, что очень немногие коллеги с Лубянки решили прийти в это прохладное, затененное, засиженное мухами место с показными надгробиями. Похороны состоялись на Кунцевском кладбище, в конце Кутузовского проспекта, и оба прибыли рано. Там была хорошая история в земле, и они искали "знаменитые" могилы Кима Филби, героя и перебежчика на сторону России, и британца с орденом Красного Знамени, и могилы Крогеров, мужа и жены, обоих высококлассных агентов, и там были могилы российских военных, которые отдали свои жизни за коммунистическое государство. Бригадиру пришлось бы дергать за ниточки, использовать влияние, чтобы прибрать к рукам драгоценный участок здесь.

Мать выглядела сломленной. Отец постарел, но держался прямо, с прямой спиной, голову держал неподвижно и властно смотрел вдаль. Не самоубийство, конечно, нет. Не нанесенная самому себе рана. Не военный преступник, которого таинственное чувство совести заставило его искать собственного наказания. Не офицер ФСБ, позволивший схватить себя иностранному оперативнику-одиночке, которому помогала пара низкопробных наркоторговцев... Это были похороны Лаврентия Волкова, который отличился в бою в Сирии, был отмечен к повышению, находился на северо-западной границе России и участвовал в бдительном патрулировании района, печально известного тем, что его используют преступники и шпионы, и который получил смертельное ранение из-за неисправности своего табельного пистолета. Трагедия. Молодого, благородного человека зарубили, когда он еще не был в своей гордыне.

Если бы Борис заговорил, он мог бы сказать: "Мне нужно покурить, хорошенько затянуться, после всего дерьма, которое мне пришлось выслушать".

И Микки мог бы сказать: "Типично, выбрала путь труса. Я скажу вам кое-что: если кто-нибудь из этой деревни останется в живых и застрянет в каком-нибудь гребаном лагере за границей, тогда настанет время хлопать пробками, что бы они ни делали, праздновать по-крупному."

"И парень, который пришел за ним".

"Никаких шансов, не на таком расстоянии, не с тем, как он упал. Быть где-то там, и потеря крови или сепсис доконают его. Дети, наверное, бросили его."

"Хех, этот медведь мог бы его сцапать".

"Большой ублюдок, самый большой. Я никогда не бегал так быстро."

"Напугал меня до чертиков".

Если бы обмен репликами состоялся, раздался бы взрыв смеха Бориса и хриплое хихиканье Микки - неуместно в то время, в том месте. Прибыл почетный караул, приблизился гуськом, образовал две короткие шеренги, священник подал сигнал, и над открытой ямой, где сейчас покоился гроб, прогремел залп выстрелов, после чего они ушли... Для разбрасывания первого сухого грунта использовались совки. Гроб не был открыт ни на одной части службы: было бы сочтено ненужным показывать степень ранений головы, полученных в результате "случайного выстрела".

Они застряли в конце. Основная вечеринка продолжилась бы ужином. Оба мужчины втиснулись в облегающие костюмы, пуговицы на рубашках были едва застегнуты, а галстуки неуклюже завязаны. Они подождали, пока могильщики не начали с шумом засыпать ящик землей.

Оба докурили свои сигареты до фильтра, затем бросили окурки - все еще живые - в могилу и ушли.

"Мне нужно знать... парень, который пришел и забрал его, что мы скажем?"

"Просто сумасшедший парень, которого подстрелили ко всем чертям. Настоящий сумасшедший парень ".

Пошли бы слухи и сплетни. Истории передавались бы "из уст в уста" и на страницах интернет-чатов. У них был единственный общий фактор... это были истории из вторых рук. Ни один из них не был подтвержден, но обладал упорством, и некоторыми двигало то, чего люди боялись, а некоторыми - то, что они хотели услышать.

"То, что мне сказали из надежного источника, прямо на российской стороне границы с Норвегией, довольно близко к главной магистрали, ведущей в Мурманск, есть пирамида из камней. Недавно построенный. Довольно большие камни, и вполне могло потребоваться оборудование, чтобы перенести их на место. Это не то место, где можно было бы отметить вершину, и не на месте, посвященном сражению Второй мировой войны, и нет мемориальной доски, указывающей, почему она была построена. Предполагается, что под камнями, защищающими от хищничества диких животных, находится могила. Другой парень, с которым я разговаривал, предположил мне, что ему сказали, что во время возведения пирамиды там был военный отряд, который, возможно, был вечеринкой в честь дня рождения и, возможно, дешевой рабочей силой. Но это соответствует множеству правил. Вы не можете увидеть это ни из-за забора, ни с шоссе, но мне сказали, что это там."

Другие люди говорили: "Пограничники вырыли могилу в лесу, в четырех-пяти километрах от пограничного забора. Там была охрана, и ребята, которые копали, были предупреждены, под страхом чего-то худшего, чем смерть, что им грозит высшее наказание, если они проговорятся о работе той ночи. Я слышал - мне сказал министр рыболовства стран Балтии, - что на самом деле могила была вырыта недостаточно глубоко и была выкопана дикой природой. Это могли быть лисы или медведи, и если мясо все еще было сравнительно съедобным, то у рыси был бы корм. Я имею в виду, в тех краях никто не отказывается от бесплатной жратвы. В местных СМИ ничего, но ходят слухи об агенте, пересекающем территорию НАТО, не подтвержденные, но это было сказано."

Некоторые говорили: "Я разговаривал с человеком, матросом на траулере, и ему сказали, что другое судно, отплывающее из Мурманска в Баренцево море - фактически, совсем рядом с тем местом, где находится "Шарнхорст", военное захоронение и тысяча утонувших там немцев... но дело не в этом - в любом случае, другая лодка подобрала небольшую шлюпку, такую, которую можно использовать в гавани, чтобы добраться от берега до стоящего на якоре прогулочного катера. Далеко за бортом и дрейфует, не перевернулся, но никаких признаков отдыхающего или выжившего в беде. На нем не было комплекта безопасности, он просто дрейфовал, причем в бурном море. Видимость была хорошей, но была сильная зыбь. Никто не числился пропавшим без вести или выброшенным за борт, так что, возможно, он оказался там случайно и был отнесен так далеко приливами и течениями. Не приятная вещь, о которой можно слышать, заставляет задуматься об отчаянном конце... но тогда он, возможно, просто оторвался от причала, за него никто никогда не цеплялся. Несомненно только одно, это была не русская шлюпка, скорее всего, южная Норвегия или Швеция. Сотрудникам ФСБ сообщили об этом, но они не проявили интереса."

Мор сказал: "Я слышал, я был в баре, и рыболовецкие бригады говорили о трупе, который выбросило на скалы на мысе, на восточной стороне залива. Пробыл в воде долгое время. Слишком поврежден, чтобы его можно было идентифицировать. Это крабы, наносящие ущерб, или большая треска, без глаз и рук, и большая часть мяса с лица съедена. Никто не заявлял о пропаже, поэтому он остается в холодильнике в больнице, той, что на улице Павлова, и никто пока не спешил за ним. Как будто никому нет дела... это то, что я слышал."

Один человек сказал и колебался, казалось, боялся, что его подслушают, но рассказал то, что узнал из третьих рук, подтвердить не смог, но пожал плечами ... . "Мужчину подобрали в море или на берегу и доставили в гавань, не в Киркенес, а дальше на запад и ближе к мысу, и местного врача и медсестру так и не вызвали, но у причала стоял военный вертолет. Его доставили самолетом прямо в Бодо, в госпиталь "Нордланд", и там есть крыло для использования ВВС и для людей из НАТО. Попал в охраняемую палату, и даже руководству больницы не сообщили его имени, вооружив охрану для него. Что я действительно слышал, так это то, что его состояние было тяжелым, инфицированные боевые раны и разговоры были о том, что ему понадобится большая удача, чтобы победить. Умер ли он, жил ли он - если он существовал? Не знаю, никто никогда не говорил."

Кто-то сказал: "В баре отеля на острове Вестрей, на Оркнейских островах, одном из небольших островов, были люди. Они сказали, что слышали, не напрямую, а от друзей, что из Абердина на материке приезжали адвокаты. Неподалеку от замка Нолтленд была ферма, и владел ею приезжий, довольно приятный парень, но замкнутый. За исключением того, что он ушел, внезапно исчез, и его контракты на стрижку травы остались неисполненными. Просто исчез, и прилетел самолет, чтобы увезти его на юг в шторм, когда никто в здравом уме не вышел бы из своей гостиной. Адвокаты приехали, чтобы договориться о продаже его дома... и многое другое к этому. У него была подруга на маленьком острове, папа Вестрей, и они были почти неразлучны, не совсем. Она занялась небольшим честным бизнесом, изготовлением керамики для туристов, и исчезла без объяснения причин. Она была Эгги, а он был Газом, и оба ушли, и никаких объяснений не было дано. Как будто они убегали и как будто они прятались. Это то, что было сказано."

Другой мужчина сказал: "Люди здесь, жители Оркни, они могут охранять вашу частную жизнь. Незнакомец приплывает на лодке или по воздуху, подходит к первому попавшемуся дому и спрашивает, как пройти к дому определенного мужчины или женщины. Ему не скажут. Они защищают своих. Тот, кого они ищут, может быть в соседнем доме, может быть на кухне, попивает кофе, может быть на задворках, чинит канализационный насос, но незнакомцу об этом не скажут. Мне объяснили, и мне сказали, что мужчина вернулся, был нездоров, поврежден, вернулся издалека, из-за воды, и медсестра звонила три раза в неделю, чтобы сменить ему повязки, и он где-то недалеко от Инга Несс и вниз с Фифти Хилл, но никто не скажет. Кто знает? Как будто его охраняют... Сам я его никогда не видел, может, просто для фей."

Он стоял в дверном проеме.

Яркое осеннее солнце освещало ту сторону Ростокер-штрассе. Его тело отбрасывало темную тень на барную стойку. Он тяжело оперся на хирургическую палочку, позволив ей принять на себя его вес. Последние несколько шагов от Hauptbahnhof дались с трудом. Вероятно, следовало встать в очередь на такси на железнодорожной станции, но в его недавней жизни и выздоровлении было слишком много унижений. Заплатить таксисту показалось бы слабостью. Он перевел дыхание, затем его толкнули локтем. Не грубо, но неприятно. Был обеденный перерыв, и мужчины и женщины высыпали из офисных зданий вдоль главной улицы, им нужно было поесть, и они хотели пройти мимо него. Он неловко отступил в сторону, не был поблагодарен. Его бы не стали торопить. Ветер дул ему в спину, и клиенты за двумя столиками обернулись и нахмурились, а один из них щелкнул пальцами, как будто приглашая его войти или выйти, и дверь закрылась, а сквозняк исключен. Он был бесстрастен. Мало что из того, что кто-либо из них внутри, во время еды или ожидания обслуживания, мог бы сделать такого, что обеспокоило бы его.

Он видел изображения кораблей с большими мачтами на стенах, и у большинства из них были полные паруса, все выцветшие от времени и нуждающиеся в чистке. Увидел памятные вещи, сложенные на полках, навигационное оборудование прошлых веков и деревянные таблички, увековечивающие корабли девятнадцатого века. Заставленные пивными бутылками столы были тяжелыми, из потрепанного дерева, поцарапанными, но хорошо вычищенными. Стулья выглядели жесткими, неудобными. Менеджер спешил между столиками и пытался успокоить самых нетерпеливых клиентов, и на него обратили внимание. Жалоба: не могли бы вы закрыть входную дверь, пожалуйста?

Его оттолкнули локтем в сторону. Опоздавшим повезет, если для них найдется свободный столик.

Дверь оставалась открытой. Менеджер двинулся на него.

Он бы определял, насколько значительным должно быть его раздражение от холодного воздуха, от открытой двери, от шума и испарений с Ростокер-штрассе, проникающих в его помещение. Но замечание было проглочено. Он бы увидел, с чем Гэз сталкивался каждое утро, заходя в ванную, где бы он ни спал, и глядя в зеркало, едва узнавая себя. Менеджер знал бы, что столкнулся с человеком, который стоял на своем, смотрел смерти в глаза, повернулся к ней спиной, выжил, прошел долгий путь. Столкнулся бы с бледным цветом лица и увидел бы глубоко посаженные и тусклые глаза, тонкие, почти бескровные и потрескавшиеся губы и волосы, потерявшие блеск. В этом человеке чувствовалось присутствие, как будто он побывал в плохом месте, но отвернулся от неизбежности и выполз оттуда. Другие посетители ждали входа за спиной Газа, но он повелительно отмахнулся от них. Понял ли он? Мог бы сделать, мог бы установить связь. Как он мог помочь и как он мог обязать?

Гэз сказал ему, нерешительно и мягким голосом. Произнес ее имя. Ему нелегко было это сказать. Он подумал о том, что менеджер, возможно, знала ... о клиентах, которые сидели за ноутбуком и читали местный блог из "Дальнего круга": что ее выследил офицер разведки, ее доставили в маленький пограничный городок, она пробыла там несколько часов, прежде чем ее отправили обратно на работу. Менеджер сказала на плохом английском с акцентом, что она была на кухне. Должен ли он заполучить ее? Газ покачал головой.

Был так же напуган, увидев ее, как нервничал, произнося ее имя. Дверь за ним закрылась. Он стоял рядом с рядом крючков, на которых были развешаны сумки и пальто. Перед ним был вход на кухню, эти вращающиеся двери, которые официантки распахивали пинками. Менеджер оставил его... Пребывание здесь, в баре на Ростокер Штрассе, ознаменовало поздний этап в его запланированном и долгожданном путешествии. Заведение было заполнено до отказа. Она могла бы смотреть сквозь него. Может признавать его, но казаться незаинтересованным. Может хмуриться, хмуриться...

Его, наконец, выписали из больницы. Был там несколько недель, проводил там лето. Медперсонал обычно описывал его возвращение из Баренцева моря как чудо: рыбацкое судно, которое бездействовало в этом районе без объяснения причин, заметило его, иголку в стоге сена, и он был без сознания. Вторым чудом было то, что он выжил после отравленной раны. Одна из девушек приехала, чтобы забрать его обратно в Великобританию. По дороге она сказала, довольно небрежно, что какая бы ни была перетянутая пуповина, связывавшая их , теперь перерезается ножницами. Они, отдел, в котором она теперь работала, не ожидали увидеть или услышать его снова. Он бы не попросил ее, посчитал бы это унизительным. Вместо этого он сказал, что с удовольствием выпил бы пива, поболтал, предался воспоминаниям с Кнакером, который не навестил его, пока промывали его рану и восстанавливали здоровье. Она сказала, что он уволился со Службы, в которой больше не нуждался, проводил время на Адриановой стене, где его жена работала землекопом, недалеко от Хексема: не следовало ему говорить, вероятно, она могла бы откусить себе язык.

Он прилетел обратно, ему разрешили месяц бесплатно пожить в квартире с одной спальней в Херефорде, недалеко от его старых казарм, и она отмахнулась от него. Газ поехал на поезде на север, затем на такси, был оставлен в римском городе Корбридж, прошел среди разрушенных руин, затем приехал на место археологических раскопок. Десятки мужчин и женщин скребли, копали и чистили. Он крикнул громким голосом, хотя все еще с хрипотцой: "Я ищу Живодера, кто-нибудь может мне помочь?" Одна женщина подняла глаза. Довольно приятное лицо, смиренная улыбка, вытерла перепачканные руки о грязный одежда, но не потрудилась вытрясти землю из волос. "Ты один из его старых приятелей? Они выгнали его за ненадобностью. Втянул тебя в неприятности, не так ли? Не здесь, наверху, у башни 36B. У вас есть транспорт?" Он этого не сделал. Она бы увидела, что он держится на двух палочках, тощий, как щепка, бледный, как пергамент. Милая женщина, и он удивлялся, как она выжила рядом с Живодером. Транспорт был организован. Его подвезли близко к месту происшествия, затем высадили. Ни одного фермерского дома в поле зрения, открытая холмистая местность. Он подошел к стене. Видел сгорбленную фигуру, пристально смотрящую вдаль с близко к маленькому квадратному основанию башни ... И сказать особо нечего. "Как ты... Рад тебя видеть... Надеюсь, ты идешь на поправку?" Он спросил о девушке, ему сказали, где ее найти. Без нее, на земле и над Дейр-ас-Сиярки, и когда козы разбежались, он бы не выжил, и без ее образа в его сознании его жизнь потерпела бы крах в шлюпке. Кнакер сказал: "Всегда гордился тобой и операцией. Matchless был хорош, один из наших лучших результатов. Мне нравится этот образ моих "грубых мужчин". Не думаю, что ты понимаешь, о чем я говорю."

Гэз, на своей больничной койке, без посетителей, кроме молчаливого персонала, и короткого времени суток для разговоров с охраной, принял важное решение: больше никакого острова и Эгги - больше никакой мечты о дерзкой девушке, чья анархия заставляла его смеяться. И он отбросил свой страх, что быть с девушкой из козьего стада будет равносильно жизни в святилище благодарности. "Ты ходил в гости, навещал насилие, понимаешь, что я имею в виду. Спим спокойно, потому что грубые мужчины готовы применить насилие к нашим врагам, замечательная штука. Я, я не в себе. Не разыскивался. Просто есть воспоминания, к черту все остальное. Но мы ударили их, Газ, сильно и по тому месту, где болит. Одно из моих лучших шоу, и ..." Но Газ отодвигался, отступал и оставил Кнакера сгорбленным и дрожащим от возбуждения, когда он смотрел на пустыню, где сгущался туман. Думал, что человек, который играл Бога, теперь был немногим больше, чем оболочкой, и грустный... Он добрался автостопом до Ньюкасла, затем купил авиабилет на утро,

Он произнес ее имя. Она может выскочить из кухни с кольцом на пальце. Может выйти и выдавить улыбку. Мог вспомнить, что видел ее возле отеля. Она должна была "подбадривать" его, была марионеткой в руках Кнакера и команды. Он отрицал, что убьет офицера, только "помог" покончить с его жизнью, и она разозлилась на то, что, по ее мнению, было отступничеством. Он сказал ей, что просто делал свою работу. Она могла смотреть прямо сквозь него, могла увидеть его и плюнуть на пол.

Она вошла в двери.

Лицо старше, чем он помнил. Униформа из темно-синей юбки, белой блузки и обуви на плоской подошве для комфорта. Никакой косметики, никаких украшений. Она несла поднос с четырьмя тарелками и пивными бутылками и подошла к нему. Раздались радостные возгласы. Четверо крупных мужчин, склонившихся над ноутбуком, как посчитал Газ, выходцы со скандинавского севера, моряки, и улыбка мелькнула на ее лице, но была мимолетной и сменилась грустью. Они хлопали ей. Она увидела Гэза.

Его хирургическая палочка выдержала его вес. Он попытался выпрямиться, обрести гордость и пригладил волосы, и пожалел, что не побрился получше, и пожалел, что не остановился на Hauptbahnhof, когда возвращался из аэропорта, и не зашел в один из киосков, где продавали цветы. Она поставила поднос на стол. На ее лице был написан шок. Он направился к ней, неуклюже пробираясь между столами, стуча тростью по ножкам стула. Они были вместе, обнимали друг друга, и слезы текли по их лицам.

Она сказала: "Мне сказали, что ты потерялся, ушел в море, пропал без вести, думали, утонул. Мне никогда не говорили, что ..."

Крупный мужчина деликатно прошел мимо них, взял поднос, усмехнулся и отнес его к своему столу.

Газ сказал: "Мы собираемся найти место, где у вас будут козы и собаки, где мы сможем жить и где мы сможем освободиться от них. Отправляемся туда, где грубые люди не могут найти нас, не могут найти никого. Собираюсь..."

Когда она взяла свое пальто и сумку, они вышли на улицу, и порывистый ветер бросил листья и мусор к их ногам. Он сомневался, что расскажет ей о медведе и тюлене, о друге, который был отшельником, и о других друзьях, которые торговали качественным скунсом, и об офицере в аппарате безопасности Российской Федерации, который был мертв, или о Живодере, которого отпустили, и он был один, и считал себя никчемным, расскажет ей что-нибудь о безумии минувших дней. Они шли вместе, ее рука на сгибе его руки.

Конец.

Смерть, которую можно отрицать

Джеральд Сеймур

Пролог

Начал звонить колокол, и Дуг Бентли был одним из первых, кто напрягся, выпрямил спину и стер улыбку с лица. Звук всегда заглушал тихие смешки и рассказанные вполголоса истории. Бывший младший капрал из армейской службы оплаты труда пришел выполнять работу, как и его друзья вокруг. Это был сорок восьмой раз, когда он был на Главной улице города за последние восемнадцать месяцев, и он пропустил лишь очень несколько случаев, когда в колокол тенора, отлитый в 1633 году, звонили медленным, печальным ударом, который свидетельствовал о приближении смерти и ее кортежа.

Город, его колокол, церковь Святого Варфоломея и Всех Святых и Хай-стрит стали частью жизни Дуга Бентли за эти полтора года, и, по правде говоря, он иногда задавался вопросом, как он нашел какую-то цель в своей жизни после выхода на пенсию, до того, как появилась возможность регулярно туда ездить. Он знал все об этом городе: постоялые дворы и прекрасные окаменелости, обнаруженные в грязевых источниках, необычную архитектуру ратуши, построенной на колоннах более четырех столетий назад и подаренной общине графом Кларендоном... Он знал все эти исторические моменты, потому что город теперь был центром его существования, и Берил, казалось, не только терпела то, что он делал, но и поддерживала это. Он нуждался в ее поддержке каждый раз, когда они садились в автобус номер 12 из Суиндона - бесплатно, потому что они были пожилыми людьми. В этот день, как и в каждый день, когда он приезжал в город, он проверил лак на посохе на соответствие своему стандарту и убедился, что на нем нет пятен; он обновил бланко на больших перчатках, которые носил, пока они не стали девственно-белоснежными; он начистил свои черные ботинки, тщательно побрился и отполировал кожаную подставку для посоха. нижняя часть посоха. Берил погладила его серые брюки, рубашку и проверила галстук; она смахнула крупинки перхоти с его плеч, убрала пушинки с его берета и убедилась, что бант из черной ленты, венчающий посох, не помялся. Когда автобус высадит их, она оставит его в компании его новых товарищей-ветеранов, и он не увидит ее снова, пока церемония не закончится. Прозвенел звонок, и, как всегда в этот момент, он почувствовал, как его желудок сжался.

Дуг Бентли жил в деревне к востоку от Суиндона. Рядом со школой для младенцев и младших классов в приземистом кирпичном здании проживала небольшая община Королевского британского легиона. Это могло бы поддержать услуги стюарда бара на полставки, и у них был комитет, который собрался там восемнадцать месяцев назад и согласился, что Дуг Бентли, доброволец, должен отправиться в Вуттон Бассет, на дальнем конце Суиндона, чтобы представлять отделение при следующей репатриации военнослужащего, погибшего в бою. Бывший младший капрал Корпуса оплаты труда, член вооруженных сил в течение двух лет национальной службы, в которой он имел никогда не был направлен за границу и, конечно же, никогда не слышал выстрела, произведенного в гневе, гордился присуждением этой чести. То, что он никогда не был в бою или "на острие", никоим образом не уменьшало в его глазах его права считаться ветераном; он отсидел свой срок, сделал то, что от него требовали. Он пользовался уважением своих коллег по Легиону, и они выбрали его. В этот летний день его охватила та же гордость, что и в сорок семь предыдущих раз, когда он совершал туда путешествие с Берил.

Он стоял в очереди примерно с дюжиной других. Они представляли отделения Королевского британского легиона в городах и деревнях, расположенных так далеко, как Хангерфорд, Мальборо, Бат и Фром, а также Ассоциации королевских ВВС, охранников канала, бывших десантников и... Они выстроились в шеренгу прямо на дороге, у обочины, и толпы собрались, чтобы потеснить их сзади. Даг Бентли подумал, что фотографов и операторов было больше, чем обычно. Он бы не признался в этом постороннему человеку, но он всегда смотрел телевизионные новости в те вечера, после того как возвращался домой, чтобы посмотреть на себя, и всегда радовался, когда позже спускался к Легиону, если члены отмечали, что видели его. Они выстроились аккуратной шеренгой, старики, воссоздающие дисциплину на плацу. Он мог быть крутым старым козлом, зарабатывал на жизнь перевозками на дальние расстояния, но признавался - только Берил, - что, когда звонил колокольчик и выстраивалась очередь, у него внутри все переворачивалось, а иногда в глазах появлялись слезинки.

Он читал о том, кто возвращался домой. В возрасте восемнадцати лет и четырех месяцев, только что принят в гвардейский полк и убит в результате взрыва тремя днями ранее в кровавой провинции Гильменд, через пять недель после прибытия в Афганистан. Семья, друзья и болельщики выходили из паба Cross Keys и переходили дорогу, лавируя между последними машинами, которые полиция разрешила двигать вверх и вниз по Хай-стрит перед ее закрытием. Было использовано хорошее слово "репатриация", и ему понравилась мысль об этом для погибшего бойца. Городок Вуттон Бассетт в Уилтшире с населением около десяти тысяч человек, не имеющий ничего особенного, что можно было бы сказать в свою защиту, олицетворял - когда тишина спустилась с залитого солнцем голубого неба - траур нации по солдату, который отдал свою молодую жизнь, чтобы большее число людей могло жить в свободе и мире... Что ж, именно это напечатали таблоиды.

Пробок больше нет. Родственники, друзья и сторонники были на месте, и некоторые дети среди них носили футболки с изображением того, кто казался почти ребенком-солдатом с улыбающимся лицом и в боевом шлеме, который был на размер больше. У всех были цветы, а некоторые уже начали плакать. Все глаза, в том числе и глаза Дуга Бентли, смотрели налево вдоль улицы, на возвышающуюся ратушу и вершину холма, за церковью и ее колокольней, туда, где проходила дорога с базы ВВС, на которую доставили гроб самолетом. Он видел женщин в цветастых платьях, детей в джинсах и кроссовках, мужчин, стоящих прямо и сжимающих пакеты с покупками, персонал магазинов, банков и кофеен, а также людей с собаками, которые тихо сидели по бокам. С самого начала Дуг понял, что это не место для генералов, адмиралов, маршалов авиации или высокопоставленных политиков. Таблоиды назвали это "данью уважения Средней Англии".

Трое полицейских мотоциклистов возглавляли колонну, двигаясь ползком, сначала показались головы, затем флуоресцентно-желтые плечи и, наконец, синие огни на их машинах. Звонок прекратился, и двигатели издавали лишь бормотание, но рыдания одной женщины были отчетливы. Мотоциклы проехали мимо Дага Бентли и других, затем мимо полицейской машины с надписью, но катафалк остановился в дальнем конце ратуши, и распорядитель похорон выбрался с переднего пассажирского сиденья. Местный житель, проводивший учения, вызвал Дага, и группа знаменосцев отдала команду, и дюжина была поднята, наконечники упали в кожаный футляр, который принял их вес. Он почувствовал, как солнце припекает его, и капелька пота скатилась по его щеке.

Распорядитель похорон был в цилиндре и утреннем костюме; у него был прекрасный прогулочный посох с серебряным набалдашником. Когда он двинулся вперед, женщина напротив Дага Бентли, казалось, забилась в конвульсиях слез, а мужчина рядом с ней, у которого были розовые колени ниже подола шорт, нежно погладил ее по шее. Когда к ним подошел распорядитель похорон с цилиндром в руках, прозвучала команда - произнесенная тихо - и штандарты опустились. Все эти годы назад, будучи младшим капралом в рядах наемников, он ненавидел сержантов-строевиков, был неуклюж и бесполезен в требуемой координации, но теперь он мог это сделать. Катафалк медленно остановился, и Дуг Бентли склонил голову, как будто в молитве, но он мог видеть за стеклом плотно приколотый флаг Союза над новым чистым деревянным гробом. Он часто задавался вопросом, как они выглядели внутри саванов и под веками: в покое и без опознавательных знаков или искалеченные до неузнаваемости... Это были те чертовы бомбы, которые сделали свое дело: по телевизору сказали, что это были самодельные взрывные устройства. Восемь из каждых десяти человек, которых везли через город по пути в больницу в Оксфорде, где проводилось вскрытие, были убиты бомбами туземцев. Дуг Бентли ничего не знал о войне, и его военная служба в качестве призывника заключалась в ведении бухгалтерских книг, расходах офицеров и зарплатах других чинов, но мужчины в отделении в его деревне, которые служили в парас или морской пехоте, говорили о бомбах и о том, что они делали с телами. Гвардейцу было всего восемнадцать лет, и фотография на футболках показывала незрелое лицо, руки и ноги, которые, скорее всего, были тонкими, как у скелета, все разорванные бомбой.

Он увидел мать мальчика-солдата, и мужчина средних лет с ней отступили на полшага. Он увидел отца с женщиной в черном позади него... Его всегда поражало, как мало у погибших солдат были родители, которые все еще жили вместе - он и Берил были вместе сорок шесть лет, вырастили двоих детей и... Цветы, одиночные розы, маленькие букетики последних нарциссов сезона и красивые веточки хризантем были возложены на капот катафалка, на ветровое стекло и на крышу. Горе было обнаженным и необузданным. Дугу Бентли было больно смотреть. Некоторые члены семьи положили раскрытые ладони на стеклянные стенки, как будто таким образом они могли прикоснуться к телу в гробу.

Как долго они там находились? Прошло чуть больше полминуты.

Распорядитель похорон, стоявший лицом к катафалку, теперь развернулся, как будто в свое время был военным, и драматично взмахнул своей тростью. Он снова надел цилиндр на голову и зашагал вперед, вверх по пустой Главной улице. Катафалк покатил за ним, несколько цветов упали на дорогу.

Катафалк оставил родственников, друзей и сторонников, обнимающих друг друга, вытирающих глаза и шмыгающих носом. Он протиснулся мимо стариков, которые в этот день достали свои медали, телевизионных спутниковых тарелок, фургонов-сканеров и подъемных кранов для сбора вишни. За ней проехала еще одна полицейская машина, запасной катафалк и полноприводный автомобиль военной полиции. Некоторые, он знал, предсказывали, что то, что они называли "туризмом скорби", будет страдать от "усталости", что толпы будут уменьшаться - но они были чертовски неправы. Малышу - гвардейцу с детским лицом и в слишком большом для него шлеме - было оказано такое же уважение, как и любому военнослужащему, проходившему здесь шесть месяцев и год назад.

На Хай-стрит катафалк снова ненадолго остановился. Распорядитель похорон и водитель собрали те цветы, которые не опали, и положили их внутрь с должным, но кратким почтением. Затем группа в сопровождении эскорта мотоциклистов на растущей скорости поехала вниз по дороге в направлении автомагистрали.

В первые минуты после того, как конвой покинул город, были подняты штандарты, затем опущены, и была дана команда старым военнослужащим выйти. Между ними проскользнуло несколько слов, но аппетит к шуткам и воспоминаниям о прошлых временах, казалось, иссяк. Пожали друг другу руки, и они отправились в путь домой. Семья и сопровождающие вернулись в номер в отеле Cross Keys, где администрация предоставила кофе и печенье, но некоторые задержались снаружи, чтобы затянуться сигаретами. Большая часть толпы те, кто был свидетелем принесения в жертву молодой жизни в провинции Гильменд, стояли на тротуарах, словно не зная, что должно последовать: пенсионеры, ветераны, работники магазинов и праздные любопытствующие, казалось, не хотели нарушать атмосферу задумчивой покорности и тишины... Дорожному движению это удалось. Бензовозы, грузовики для вывоза мусора, грузовики для доставки товаров из супермаркетов толкались, чтобы ускорить движение вверх и вниз по Главной улице. Дуг свернул свой штандарт, сложил древко и сложил части в холщовую сумку для переноски. Он попрощался, чуть не наступил на единственную красную розу и пошел искать Берил.

Он прошел мимо химчистки, пекарни, магазина автомобильных аксессуаров, рыбного бара, магазина "Восточный аромат", магазина по изготовлению рамок для картин и благотворительного магазина. Он вспомнил, что кто-то сказал о самодельных взрывных устройствах - что бомбы были новой формой ведения войны, более смертоносной, чем все, с чем армия сталкивалась за последние полвека. Он почти ничего не знал о взрывчатых веществах, но мог подумать о футболках и плаче матери. Он думал, что, стоя на дороге с опущенным штандартом, он сыграл свою роль. И он знал, что не сможет так долго продержаться. Они планировали перенести репатриацию в Брайз Нортон. Он боялся этого: большая часть цели его жизни исчезнет, когда катафалки и сопровождающие их лица больше не будут проезжать через Вуттон-Бассет. Настроение города никогда не было бы передано в другом месте. Он не хотел думать об этом.

Он искал Берил и не мог ее увидеть. Она могла быть в библиотеке или в банке, просто разглядывала витрины или - черт возьми, чуть не столкнулась с женщиной на тротуаре, по ее лицу текли слезы. Довольно симпатичная, ей могло быть чуть за тридцать. У нее были пушистые светлые волосы в виде кудряшек, а тушь для ресниц размазалась. На ней была алая юбка, которую Дуг Бентли счел не совсем приличной, и белая блузка, не застегнутая высоко. На ее шее была тонкая золотая цепочка и кулон, на котором было написано ее имя: Элли. Элли плакала от всей души и смотрела на дорогу, по которой уехал катафалк и его эскорт.

"С тобой все в порядке, любимая?"

Просто сдавленный стон, как будто рыдание застряло у нее в горле.

"Все из-за этих чертовых бомб", - сказал он. "Кровавые бомбы... Ты член семьи, любимая?"

Она тяжело шмыгнула носом.

Он достал носовой платок, и она сильно в него подула, а затем вытерла им лицо. Она поморщилась. "Они все разбивают сердце, любимая", - сказал он. "Я из Королевского британского легиона, представляю свое отделение. Мы здесь каждый раз, чтобы выразить наше уважение... Это ужасная потеря для тебя и ...

"Я не член семьи".

"Просто пришел выразить им солидарность. Большинство людей делают это и ...

"Они герои, не так ли?"

"Служу королеве и стране, иду на величайшую жертву. Герои? Да."

"Храбрейший из храбрых. Герои, все они."

Дуг Бентли все еще не мог видеть Берил. Он не знал, как реагировать на горе этой женщины. Его жены не было рядом, чтобы сказать ему, и он подумал, что, вероятно, прошло всего пять минут до отхода автобуса. "Просто терпи это по часу за раз, затем по одному дню за раз, затем по одной неделе ..."

"Они герои, и их семьи, должно быть, так гордятся ими".

Он увидел на ее руке широкое обручальное кольцо, а вместе с ним обручальное кольцо с бриллиантовым гребнем, которое выглядело дорогим. "Ты из семьи военных, Элли? Ты поэтому здесь?"

Она, казалось, фыркнула, как будто вопрос вызывал насмешку. "Абсолютно нет - среди меня нет героев. Его люди, должно быть, чувствуют такую честь от него. " Она пожала плечами.

Теперь он был сбит с толку. "Это не мое дело, и я не хочу вмешиваться, но вы пришли сегодня, чтобы побыть с семьей мальчика, выразить свою поддержку?"

"Нет... Боже, нет. Я заправлялся бензином в "Шелл". Дорога была перекрыта, и я побрел вниз. Видел это по телевизору, конечно, но это другое, когда ты... ты знаешь... Теперь со мной все в порядке. Спасибо, что уделили мне время."

Она ушла, не оглянувшись, и он понял, что Берил теперь совсем рядом с ним. Задница Элли покачивалась при ходьбе.

Они пошли к автобусу, где уже стояла приличная очередь. Его жена сказала ему, что он немного поболтал с какой-то шлюхой. Он сказал, что в одну минуту женщина заливалась слезами, а в следующую довольно бесцеремонно бормотала о "героях".

Берил следила за ней орлиным взором. "Ты почти ничего ни о чем не знаешь, Дуг", - сказала она. "Не то чтобы я держал это на тебя в обиде".

Они вместе дошли до автобусной остановки, она держала его за руку.

Глава 1

Незаметный человек, он был замечен немногими пешеходами, которые поднимались с ним по ступенькам Воксхолл-бридж под ноябрьским дождем. Он оставил после себя кремово-зеленые стены и затемненные пространства из зеркального стекла здания, которое те, кто не связан с дисциплинами Службы, называли "Башнями Чаушеску" - штаб-квартирой МИ-6. Он шел быстро. Его работой было передвигаться незаметно и не привлекать внимания, даже внутри Башен. Лен Гиббонс был известен немногим из тех, кто проходил через ворота безопасности утром и вечером вместе с ним или поднимался в лифте на третий этаж и обратно, где стоял его рабочий стол, East 3-97 / 14, или стоял с ним в очереди за обедом в столовой. Однако те немногие, кто его знал, считали этого менеджера среднего звена "надежной парой рук", и в своей профессии это была самая высокая награда, какую только можно было получить. Как "надежная пара рук", он имел право на доверие и ответственность, и он получил и то, и другое в тот день днем на встрече с генеральным директором: никаких записей.

Слово дня было опровергаемым. Сама по себе встреча была опровергнута, обсуждаемый вопрос был опровергнут, и достигнутые выводы были опровергнуты. Действия, которые будут предприняты, также можно отрицать. Лена Гиббонса вызвали на верхние этажи и ввели в курс дела за чашкой чая и песочным печеньем. Прикончить ублюдка, Лен, было бы вульгарным выражением. Сбейте его с ног и оставьте на обочине, чтобы его голова скатилась в канаву, а кровь потекла в канализацию. Не то, конечно, чтобы нам нравилась вульгарность. Мы могли бы более вежливо назвать это "запретом". На самом деле, я предпочитаю "прикончить ублюдка". Это можно будет отрицать. В моем дневнике я в кабинете министров пятнадцать минут назад, и там весь день. Так что иди к этому, Лен, и знай, что многие мужчины - и вдовы - будут подбадривать тебя. Если ты приведешь его вниз, стропила будут приветствовать. Это не то, чем мы занимались годами - впервые за все время, - но я полностью поддерживаю это ... пока это можно отрицать.

Полчаса спустя он убрал со своего стола и с набитым портфелем позволил своему помощнику уйти раньше него. Он выключил свет, запер двери, и они спустились в центральный холл на лифте. Они стащили свои карточки у службы безопасности, вышли под дождь и направились к мосту. Он не оглядывался на здание, не знал, сколько дней он будет вдали от него, и выиграет он или проиграет... Но на этой работе он приложил бы все усилия. Это, Лен Гиббонс гарантировал.

Перейдя мост, он направился к станции метро. Он предпочитал смешиваться с толпами, переполнявшими поезда. Он купил два билета и передал один из них через плечо, не поворачивая головы, без улыбки, Саре, и почувствовал, как она взяла его быстро, незаметно. Спускаясь на эскалаторе, он крепко прижимал портфель к груди, рукав его пальто свисал достаточно далеко вперед, чтобы скрыть цепочку, соединяющую ручку с наручником на его запястье. Внутри портфеля находились карты, схемы и списки для закодированных контактов, которые могли бы помочь в спонсируемом государством убийстве человека, чья жизнь считалась ценной... все, конечно, можно отрицать.

Он хорошо прожил свои пятьдесят девять лет и был физически здоров, умственно активен, с хорошим цветом лица. Его профессия требовала скорее заурядности, чем эксцентричности, и в нем было мало такого, что запомнилось бы тем, кто был на платформе: никаких признаков прически под фетровой шляпой и бежевым шарфом, не было видно его рубашки или галстука, потому что плащ был высоко застегнут. На портфеле не было удостоверения личности, оттиснутого золотом, которое показало бы, что он был слугой государства. Если кто-нибудь заметил его, бросил быстрый взгляд на фетровую шляпу, они можно было бы подумать, что он довольно скучный человек, срок годности которого на работе подходил к концу. Они были бы неправы. Бог в Тауэрсе, знавший Гиббонса на протяжении всей его профессиональной карьеры, оценил бы его как человека проницательного и хваткого, но обездоленного броском костей: теми проклятыми событиями, которые могли пустить под откос карьеру любого офицера разведки. Он может показаться шутом, может культивировать этот образ, может использовать его как прикрытие, чтобы отвлечь внимание от реальности острого, как стилет, ума. Он вышел под проливной дождь, когда день над центром Лондона стал промозглым.

Метро позади, они миновали вход в отель Ritz, затем обогнули южную сторону площади Пикадилли - ни один из них не взглянул на статую Эроса - и свернули на Хеймаркет. Она подошла к его локтю и пробормотала номер, который они должны искать. Он кивнул. Они были командой. Капли дождя регулярно падали с полей его шляпы, а ее волосы промокли, но они не болтали об ужасной погоде. Вероятно, ее разум, как и его, был поглощен грандиозностью того, чего они надеялись достичь в ближайшие часы и дни, а не недели.

Там был дверной проем, а внутри вместо коврика были разбросаны газеты. Мужчина в униформе швейцара сидел за столом, но их не окликнули, и они отказались воспользоваться лифтом. Вместо этого они поднялись на два пролета и проскользнули по коридору с закрытыми дверями, ни одна из которых не могла похвастаться легендой компании или бизнеса. У нее из сумочки были йельский диплом и два врезных ключа, а он стоял сбоку, пока она открывала дверь. Гиббонс не знал, когда Служба в последний раз пользовалась помещением, были ли они постоянными или случайными посетителями. Он предположил, что арендой занималась подставная компания и что все связи с Башнями были хорошо замаскированы. Старые процедуры умирали тяжело. Внутреннее освещение не включалось до тех пор, пока Сара не подошла к окнам обеих основных комнат, мини-кухни за перегородкой, туалета и душевой и не опустила жалюзи. Для него была комната со столом, стулом и небольшим диванчиком, а для нее - комната со столом, стулом, переносным телевизором и сложенной односпальной кроватью; для каждого из них были шкафы, сейф с кодовым замком. Теперь сдержанность с его лица исчезла: на смену ей пришли тот кайф, прилив адреналина и волнение. Он был бюрократом и маленьким винтиком - по воле обстоятельств - между большими колесами, и он смирился с этим, но он гордился тем, что делал. Обычно ему удавалось выполнить то, о чем его просили. Перед Леном Гиббонсом предстали голые стены, и на его губах появилась холодная улыбка. Она вынула из его чемодана фотографии и большую сложенную карту, а в руке держала рулон клейкой ленты. Она не потрудилась спросить его, где ей следует разместить изображения.

Потолочный светильник освещал стол, на котором лежали его телефон, ноутбук, записные книжки, карандаши и другие принадлежности, которые путешествовали с ним. Она выбрала стену прямо перед его глазами в качестве места для развешивания фотографий. Некоторые были засекречены, а другие - нет. Она сложила их в тот же беспорядочный беспорядок, в котором они были выставлены раньше. Там были фотографии бронированных машин всех форм и размеров, все разбитые - некоторые перевернутые, некоторые на боку, а некоторые остались в виде обломков, потому что у них оторвались колеса или гусеницы. Воронки на асфальтированных дорогах, ведущих прямо через равнину песчаные ландшафты представляли собой огромные выбоины - в некоторых мог бы стоять солдат, скрыв верхушку своего шлема. Стоп-кадры, на четверть покрытые арабским текстом, показывали момент взрыва, который был загружен с веб-сайтов. Там были четкие портреты, сделанные макрообъективом крупным планом, оборудования, используемого в бомбах, и их изощренности. Ему нравилось знать своего врага, и он считал важным демонстрировать работу и навыки врага, чтобы они всегда присутствовали рядом с ним... Были фотографии с вечеринки на прошлое Рождество в реабилитационном центре, где молодые люди с военными стрижками, все с ампутированными конечностями, вызывающе размахивали перед камерой низкорослыми конечностями . ... и был один увеличенный снимок процессии, медленной и черной, на Главной улице провинциального городка. Он участвовал в операции с самого начала и теперь думал, что, если на то была воля его Создателя, она приближается к концу. В самом начале, два года и три месяца назад, мужчина чихнул.

Возможно, он подхватил легкую дозу гриппа от своей жены или детей. Он чихнул и вернулся к своей работе за верстаком для электроники.

Он не знал, что чих даст толчок операции, начатой из далекого города. Он был согнут над верстаком и на нем была увеличивающая оптика, которую он использовал при работе с программным обеспечением, которое он адаптировал с помощью комплекта, привезенного из Соединенных Штатов. Из страны Великого сатаны он мог получить пассивные инфракрасные устройства двойного назначения или мощные беспроводные телефоны с радиусом действия около семи миль от базовой станции, а также двухтональные многочастотные устройства: PIR, HPCP и DTMF, а также zappers для отпирания автомобильных дверей и... Инженер использовал их для подачи электронного сигнала к самодельным взрывным устройствам и к своей конструкции снарядов, изготовленных из взрывчатки. Находясь в безопасности в своей мастерской, он создал бомбы, которые будут перевозиться по крысиным бегам, пересекающим границу его страны с Ираком, чтобы убивать и калечить. Чих был поверхностным, и он смог достать носовой платок из кармана брюк, чтобы подавить второй. Он не остановился в своей работе и не подумал о последствиях этого незначительного высыпания в носу.

Если бы он это сделал, то, возможно, понял бы, что с его лица спала тонкая пленка. Несколько крошечных капель упали на скамейку запасных, и несколько остановились на схеме, которую он собирал.

Он продолжал свою работу методично и тщательно. Он изготовил снаряд, сформированный взрывчаткой. У него была производственная линия в небольшом заводском помещении позади его мастерской, и там опытные техники изготавливали фасонную медную шихту в соответствии с высокоточными стандартами. К своему позднему утреннему перерыву он завершил электронику набора для убийства, способного победить электронные контрмеры своего врага, и начал другой, используя те же процедуры и приемы. Их почти можно было бы назвать подписью. Устройство, на которое он чихнул, теперь было запечатано, упаковано в коробку и готово к транспортировке.

Он не знал, что устройство не сработало. "Человек-спусковой механизм", как войска Великого сатаны описали слой бомбы и крестьянина, обвиненного в приведении в действие устройства, запаниковал, когда ударный вертолет низко пролетел над песчаной грядой, в которой он прятался, примерно в трехстах ярдах от шоссе 6, маршрута следования конвоя. Он покинул укрытие и убежал. Позже, чтобы получить вознаграждение в десять американских долларов, он сфабриковал историю о приближающемся пешем патруле, необходимости уничтожить программное обеспечение для стрельбы, его захоронении и своем бегстве. Инженер не знал, что вид человека, выходящего из своего укрытия и бегущего в никуда, насторожил экипаж "Апача": были организованы последующие действия, и брошенное устройство было возвращено. Это было через четыре недели и два дня после того, как Инженер чихнул за своим рабочим столом и передал судмедэкспертам нечто похожее на золотую пыль: образец для анализа ДНК.

В лаборатории на западе Англии женщина в белом костюме, с маской на лице, закрывающей рот, и шапочкой для душа на голове говорила: "Рождество наступило рано. Это должен быть человек, который все это устроил." Состоялась встреча технических специалистов по боеприпасам и экспертов по обезвреживанию взрывоопасных предметов, и им были переданы разведданные. Один из них, побывавший во Дворце на церемонии награждения за доблесть и, как говорили, погубивший больше жизней, чем любой уличный кот, сказал, позволив себе ухмылку с юмором висельника: "Мы рискуем своими яйцами, когда оказываемся в ослином дерьме пытаюсь обезвредить эти штуки в надежде, что мы сможем снять отпечатки пальцев, что угодно, хоть каплю крови, потому что тряпичник-триггер порезался о колючку - и это только для того, чтобы опознать пехотинца. Здесь у нас есть ДНК главного человека в цепочке. Мы получили это на блюдечке. Это чертовски хорошее начало." Председатель комитета офицеров разведки и кураторов агентов, изможденный от груза ответственности, кратко проинформировал: "Я уверен, что лишь небольшое количество людей, экспертов в области микроинженерии, способны изготовить эти вещи. Как вы все знаете, но это стоит повторять до тошноты, четверо из каждых пяти наших собственных и американских жертв лежат у дверей этих жалких вещей."

Инженер ничего не знал об основной информации, которую предоставил его чих. Он продолжал работать целый день, пока машина не отвезла его домой. Он ел со своей женой и рассказал своим детям, Джахандару и Аббасу, древнюю персидскую сказку о Симорге и трех сыновьях Бога, принце Джамшиде, принце Кью-Марсе и принце Коршиде. Он не знал о том, какую брешь он проделал в своей личной безопасности, когда чихнул... Он также не знал, что пятьдесят один день спустя тонкое досье будет передано младшему офицеру разведки, которому поручено координировать разведывательный трал.

Ей пришлось встать на цыпочки, чтобы прикрепить верхние углы карты к стене кусками скотча.

Он не помог ей, а сел и отвернулся от фотографий разрушений от бомб. Его ботинки стояли на углу стола, а стул удобно накренился, когда он смотрел на карту. Поскольку Лен Гиббонс никогда не был в Ираке, не говоря уже о посещении Ирана, он плохо разбирался в местности, топографии и общей культуре этого региона. Там были большие желтые пятна - пустыня - и пара узких зеленых полос, которые обозначали возделываемые, орошаемые районы вдоль рек Тигр и Евфрат, когда они сливались в эль-Курне, прежде чем объединиться на юг. Синим было то, что казалось большими внутренними озерами с нанесенными на них маленькими символами болотистой местности. Через крайний восточный угол покрытого водой района проходила жирная лиловая линия границы, и почти на этой линии, в том, что было обозначено как Иран, был жирный крест черными чернилами.

Она посмотрела на него, и он кивнул, все, что он мог предложить в качестве похвалы, но Сара не обиделась бы. Для нее он был хорошим человеком, на которого можно было работать, и она была согласна с тем, чего добивалась операция. Она не сомневалась в ее нравственности. Она постояла мгновение, уперев руки в бедра, слегка расставив ноги, достаточно, чтобы подтянуть юбку на ягодицах, - но потребовалось бы нечто большее, чтобы пробудить в нем хоть какой-то интерес. Они разделяли запах преследования и возбуждения. Она пошла приготовить чашку чая, оставив его разглядывать карту.

Она могла вспомнить день, когда его экран ожил, когда разреженный файл начал увеличиваться в объеме. Никто не забывал такие редкие, лихорадочные дни.

Прошло триста девятнадцать дней после того, как инженер Рашид чихнул над своим рабочим столом, когда мужчина вошел в вестибюль британского консульства в городе Дубай в эмиратах Персидского залива и попросил о встрече с дипломатом.

Инженер поздно вышел на работу, потому что провел утро у врача в городе Ахваз. Его жена прошла обследование из-за постоянных, но все еще относительно легких головных болей, которые мешали ей сосредоточиться на работе. Врач прописал аспирин и покой, поэтому Рашид отвез Нагме обратно в их новый дом, а затем отправился на свое рабочее место на маленькой фабрике. Он не знал, что иранец попросил убежища у британских властей, и поэтому ему будет предложено объяснить его ценность. Он не знал, что шпион, прикрепленный к персоналу, действующий под консульским прикрытием, скажет: "Вы утверждаете, что являетесь членом Корпуса стражей Иранской революции - вы сказали, что ваше подразделение было из бригады аль-Кудс, - но я должен спросить, какого рода информацию вы могли бы привезти с собой, которая оправдала бы ваше убежище у нас и безопасность. Факты, мой друг, - необходимая валюта."

И, конечно, Рашид, Инженер, не знал, что предатель, которого назначили охранять внутренний периметр лагеря Корпуса стражей исламской революции на дороге к югу от Ахваза, теперь находился в бегах, и ему грозило - если он снова окажется под стражей в аль-Кудсе - либо забивание камнями до смерти, либо удушение концом веревки. Возможно, Рашид, инженер, видел этого охранника, когда его "Мерседес" вез его через ворота комплекса; возможно, мужчина распахнул их и отдал честь. Рашид не знал, что этот человек донес на него, потому что смерть ждала его в его собственной стране: его преступлением было осквернение дочери командира - девушка была добровольной стороной, но теперь кричала об изнасиловании.

Мужчина сказал: "Я могу рассказать вам об Инженере, который изготовил бомбы, в результате которых погибло так много ваших солдат в провинциях Майсан и Басра, а также много американцев. Я могу сказать вам, кто он и откуда он, и где находится лагерь, который он использует для изготовления бомб."

И его оставили в пустой комнате для допросов с мускулистым охранником, пока офицер разведки составлял сигнал в Лондон, в котором спрашивал, действительно ли такая информация является достаточной валютой для обещания убежища - только обещания, конечно... И Рашид, Инженер, ничего об этом не знал.

Пятьдесят один день назад - два года и шесть недель после чихания - наступил решающий момент. У Сары не было фотографии изготовителя бомбы, чтобы прикрепить ее к стене справа от него; вместо этого черный контур головы и плеч был наложен на белый фон с именем: рашид армаджан - рашид армаджан. Момент, приправленный крепким кофе, подтвердил, что образец ДНК, извлеченный из заброшенных разработок снаряда, изготовленного из взрывчатки, соответствует образцу ДНК цели, идентифицированной при "входе" в дипломатические помещения в Персидском заливе. Начались собрания, и Лен Гиббонс суетился между ними. Он внес небольшой вклад, но сделал краткие заметки. Он узнал о требованиях своих старших товарищей и о том, как это будет достигнуто. События развивались в месте, которое он не мог себе представить и которое было отмечено в его сознании только грубым крестиком на карте, но для него это было несущественно. Он мог размышлять, глядя на невыразительное лицо и на имя, написанное ее жирным почерком, о том, что этот момент принес ему значительное удовлетворение. Сбор использованного окурка, выкуренного всего на треть и отброшенного в сторону, на данный момент предоставил такую возможность, потребовал значительных ресурсов, выделения бюджета - всем этим занимался Гиббонс - и развертывания рабочей силы.

Он сказал Саре, что расположение листа бумаги на стене было превосходным, и почти улыбнулся... Растлитель малолетних из бригады "Аль-Кудс" КСИР сказал, что Инженер был заядлым курильщиком. Этого было достаточно, чтобы определить курс действий Лена Гиббонса в подтверждении названной цели.

Они сказали Рашиду и Нагме, что опухоль внутри ее черепа теперь была размером с яйцо певчей птицы. Она перерезала нервные пути, которые контролировали речь и подвижность. За предыдущие недели ее состояние ухудшилось: усилилась головная боль, усилилось головокружение, невозможность двигаться и сильная усталость. Она больше не могла заботиться о своих детях. Врач в Ахвазе осознал важность ее мужа и воспользовался ниточками, чтобы собрать средства для того, чтобы пара вылетела в Тегеран для более детального сканирования и биопсии. Они провели две ночи в медицинской школе при университете. Рашид Армаджан не мог придраться к обращению и уважению, которые им были оказаны: официальная машина встретила их в аэропорту, чтобы отвезти к месту проживания, и была готова отвезти их обратно на обратный рейс. Они сидели в самолете оцепеневшие и безмолвные. Чудовищность того, что им сказали, сразила их наповал.

Она вошла в их дом и сейчас была бы со своей матерью и детьми. Инженер шел по бетонному покрытию перед их домом. Он мог видеть за водой в лагуне заросли тростника. Там, где в камышах были просветы, он мог видеть больше воды и насыпь, которая была границей, подернутой дымкой в лучах послеполуденного солнца. Он зажег сигарету и затянулся. Он курил марку Zarrin и отклонил или проигнорировал мольбы своей жены о том, чтобы он бросил. Его уступкой ей было то, что он не курил в их доме. Многие мужчины, которых он знал, верили и говорили ему об этом, что он слишком многим пожертвовал ради нее, когда выходил на улицу каждый раз, когда ему хотелось покурить.

Он предположил, что у двух медиков, которые смотрели на них через стол в неврологическом отделении, вошло в привычку сообщать пациентам и их близким ужасные новости о неминуемой смерти. Ему было предложено, чтобы он один выслушал их вердикт после получения результатов анализов, но Рашид и его жена отказались от этого варианта. Они были партнером, и их связывали узы любви. Они были вместе, когда им давали оценку. Это было сделано без сантиментов: состояние было неоперабельным, учитывая оборудование и таланты, доступные в Тегеране; состояние быстро ухудшалось, и ей оставалось жить несколько месяцев. Она была бы мертва в течение года. Ему был сорок один, а она на год моложе; они были женаты четырнадцать лет.

На его глазах выступили слезы, а перед лицом клубился сигаретный дым. На нем была одежда получше, чем он выбрал бы, будь он в лагере за своим рабочим столом. Хорошие брюки, хорошая рубашка и легкая куртка. Солнце клонилось к закату, и большая часть его свирепого жара теперь рассеивалась пальмами слева от него, недалеко от небольших казарм, где размещалась его собственная охрана и были размещены пограничники.

К нему подошел старик, согнутый в спине и плечах, безобидный и немощный. В одной руке он держал пластиковый пакет и пучок сухих листьев. Он присел, чтобы подобрать невидимые куски мусора, подмел тротуар и водосточную канаву, затем убрал упавшие сухие листья. Рашид думал, что он араб - в регионе Хузестан их было много. Они выполняли черную работу и не имели образования. В Ахвазе некоторые полицейские и члены КСИР считали их террористами, но это был пожилой человек и...

Он бросил сигарету, повернулся на каблуках и полез в карман за пачкой и зажигалкой. Он поискал над водой зимородка и увидел застывшую в воздухе цаплю; ястреб низко пролетел мимо него. Он не принял бы того, что им сказали в Тегеране. Он и его жена схватили другого за руку, и она слегка задохнулась. Он сильно принюхался. Было неправильно, что человек, который работал в бригаде "Аль-Кудс" Корпуса стражей Иранской революции, должен проявлять эмоции и страх смерти. Его собственный отец девятнадцать лет назад отправился на минное поле без опознавательных знаков, не занесенное в списки, чтобы спасти ученик из его школы, который забрел туда за щенком. Собака привела в действие противопехотное устройство. В конце концов, щенок был мертв, а ученица жива. Его отец подорвался на другой мине и прожил четыре или пять часов. Он не выказывал страха от начала до конца. Ястреб пролетел мимо казарм, а цапля застыла в позе статуи; еще одна сигарета была брошена, а еще одна зажжена. Он не согласился бы с тем, что жену такого важного человека могли отправить домой умирать из-за медицинской неадекватности государства.

Его статус? Его не хвалили и не награждали публично. Если бы в Ахваз приехал начальник службы безопасности, бригадир или генерал, Рашид Армаджан был бы приглашенным гостем. Он потягивал кофе или сок и описывал свою новейшую работу, проведенные им исследования и эффективность созданных им устройств для убийства. Он построил лучшее. Он был, почти, отцом EFP. Многие военнослужащие коалиции вернулись домой в мешках из Ирака из-за разрывных снарядов, которые были выпущены с его рабочего места. Механизмы запуска программного обеспечения, которые он внедрил, опередили электронные контрмеры, которые они использовали, и победили их. Он гордился тем, что был лучшим в своей области. Теперь, когда Ирак был почти очищен от иностранных военных, он сосредоточился на разработке придорожных бомб большой сложности, которые будут переданы подразделениям Корпуса стражей исламской революции, если в его страну вторгнутся американцы, их пудели или сионисты. Его также призвали обучать лидеров афганского сопротивления изготовлению более простых устройств, и он слышал, что они хорошо усвоили то, чему он учил их; лучшее из его разработок, использованное в Ираке, отразит любого захватчика его любимой страны. Он думал, что его статус должен позволить его жене оказать помощь, в которой она нуждалась. Была брошена еще одна сигарета, открыта еще одна пачка. Он услышал, как выкрикнули его имя.

Частью статуса инженера было то, что ему был назначен офицер личной безопасности. Он обернулся. Офицер был на десять или дюжину лет моложе и прихрамывал, но не пользовался палкой или костылем. Он не любил этого человека, возражал против его постоянного присутствия возле их дома. Он бы подумал, что секретность, окружающая его имя, его работу, делала защиту ненужной, но этот человек был свидетельством статуса. Из уст офицера вырвался поток извинений: ему сказали, что Инженер и его жена должны были вернуться последним вечерним рейсом из Тегерана.

Он сказал, что они поймали первого, что двух пассажиров вычеркнули из списка. Его лицо показало бы всю мрачность его новостей. Он пошел обратно к дому и услышал, как офицер, Мансур, выкрикивал оскорбления в адрес пожилого араба.

Его статус позволял ему требовать лучшего. Он не знал, что окурок сигареты уже подобрали и положили в пластиковый пакетик, чтобы переправить через границу по одному из многочисленных маршрутов контрабандистов, проходящих через болота.

Он не знал, что окурок сигареты с его слюной на фильтре будет доставлен самолетом в Европу для экспертизы или что мужчины и женщины, посвященные в результат, будут хлопать и подбадривать.

Сара положила трубку и прочитала Лену Гиббонсу блюда из меню на вынос в траттории на верхней части Хеймаркет. За опущенными жалюзи вечер быстро заканчивался, и он подумал, что центральное отопление в номере нуждается в доработке - к утру могут быть заморозки. У него были расходы, и на ужин при исполнении было довольно щедрое пособие, но он никогда не злоупотреблял финансами системы. Просто блюдо из пасты с курицей и томатным соусом, бутылка итальянской минеральной воды и... Дело Инженера, казалось, зашло в тупик, и импульс, казалось, умер.

Он не проводил презентацию, а молча сидел на жестком стуле в углу, в то время как мужчины и женщины более высокого ранга вели разговор. Его собственный начальник отдела дословно зачитал краткое изложение Лена Гиббонса. Великие и благие за две недели и день до этого съежились.

"Что - отправиться на иранскую территорию? Спонсируемый государством терроризм, нами, внутри границ Ирана? Попросить наш спецназ разорить это осиное гнездо? Они имели бы право наотрез отказаться. Это было бы актом войны, а последствия неудачи слишком ужасны, чтобы их рассматривать. Я не мог призвать моего министра разрешить это действие, сколько бы нашей крови ни было на руках этой рептилии. Не может быть и речи даже об убийстве иранца на его собственной территории. Это просто невозможно."

Но женщина из министерства иностранных дел и по делам Содружества постучала карандашом по столу, привлекая внимание. Она поддерживала связь между Тауэрсом и правительством, у нее были седые волосы, уложенные близко к черепу, морщинистое лицо и блузка, которую кто-то мог бы назвать слишком пышной, с украшениями, которые, вероятно, достались ей от бабушки. Лен Гиббонс заметил ее глаза-маяки, выступающую челюсть и сжатые губы. Она заговорила довольно тихо: "Кто-нибудь из бывших студентов, изучавших здесь древнюю историю, посещал Месопотамию? Нет? Ну, был царь Вавилона, Хаммурапи, достаточно могущественный, чтобы оставить после себя Код, написанный на аккадском. Это было передано авторам Левита, Исхода и Второзакония. В общих чертах, все эти годы назад было заявлено: "Око за око, зуб за зуб". Легитимация акта мести. Разве это не послужило бы сигналом, если бы это было сделано осмотрительно? Совершено "где-то", где бы это "где-то" ни находилось. Мое резюме: мы не могли одобрить ни один акт внесудебного убийства и хотели бы отделить себя от любой подобной глупости. Мы не хотели бы больше слышать эту чушь. И я так же занят, как и все вы, и у меня есть другие, более неотложные дела, которыми нужно заняться."

Ему показалось, что она перехватила его взгляд и слегка подмигнула ему, едва заметно дрогнув веком.

Все, кроме его начальника отдела и его самого, покинули собрание в убеждении, что план возмутительной глупости и незаконности был решительно сорван леди из FCO.

В тот вечер, когда он вернулся в свой кабинет, дневной свет шел на убыль, на его экране появилось сообщение, переданное с другого этажа Башен. Мужчина, по-видимому, продавал финики в приграничном поселении. Финики продавались в разных частях света, и они были излюбленным блюдом местных жителей: многие продавцы бродили по окрестностям в поисках возможности поторговаться.

Инженер увидел продавца фиников, когда тот вышел из своего дома и направился к пальме, отбрасывающей тень на стул, которым пользовался сотрудник службы безопасности Мансур. Мужчина нес пару корзин, каждая из которых была подвешена к концам шеста, который он балансировал на плече. Инженер увидел, что у Мансура на коленях лежал носовой платок, набитый финиками. Продавец выиграл по крайней мере один раз. Когда к нему самому подошли, он отмахнулся от негодяя. Он, конечно, никогда не слышал об Эбигейл Джонс, известной в компании choice как Echo Foxtrot, кодовый знак Вечного огня, и никогда, конечно, не представлял, что странствующий продавец свиданий может зарабатывать пятьсот американских долларов за каждый день, проведенный в приграничном поселении.

Он вернулся после операции их врача в больнице в Ахвазе и получил ответ, который был получен по телефону из здания штаб-квартиры Бригады аль-Кудс в бывшем тегеранском посольском комплексе Великого сатаны. Он рассказал своей жене новости, которые ему сообщили, и они прильнули друг к другу. Она плакала у него на груди, а он у нее на плече, а затем он усадил ее у окна, где легкая занавеска защитила бы ее от солнца. Он вышел выкурить сигарету и вдохнуть облегчение.

Продавец фиников слышал часть того, что он сказал Мансуру, но инженер не мог этого знать: "Второй врач, за границей, более опытный в работе с мозгом ... как только можно будет договориться, потому что у нее так мало времени и ..." Теперь он мог цепляться за надежду, и офицер безопасности кивнул, пососал еще один финик, затем выплюнул косточку.

Он никогда не разговаривал с Echo Foxtrot - Вечным огнем. Будь это он, Лен Гиббонс безоговорочно поздравил бы ее, и если бы информация поступала ценой в пятьсот американских долларов в день, то это было дешево. Янки, вероятно, заплатили бы за нее в пять раз больше и сочли бы это выгодной сделкой.

Это был конец их дня. Она бы охраняла телефоны по ночам и пользовалась складной кроватью, а он ходил бы в свой клуб: не "Тревеллерс", или "Реформа", или "Гаррик", а тот, который специализировался на скидках для пар из старой империи. Сара убрала со стола после их ужина, а фольгу положит в пакет для мусора, который он отнесет на стойку охраны, когда отправится к себе домой. Его последней работой перед закрытием на вечер были телефонные звонки. Список перед ним был написан ее аккуратным почерком. Номер американца, который будет ждать в своем офисе на боковой улочке от Гросвенор-сквер, и, дальше на запад, номер израильтянина в укрепленном крыле их дома в Кенсингтоне, примыкающем к парку. Оба человека были бы похожи на него самого: посредники, а не те, кто двигает страной. Они были функционерами, маслом в колесах, благодаря которому все происходило. После этого - их фотографии были у него на столе, а позже их повесят на стену - он связался бы еще с двумя мужчинами.

Для Лена Гиббонса было редкостью вынашивать идеи, которые не были необходимы для текущего бизнеса. Он по очереди поднял фотографии, одну с молодым человеком и одну с пожилым, и держал их так, чтобы она могла их видеть. Нелепо, ненужно, но он это сделал. "Для тебя и меня, Сара, наш момент в центре внимания почти закончился. Мы отойдем за кулисы, и настанет их очередь занимать сцену... Если они хоть немного хороши, мы победим. Если это не так, мы... Я ненавижу думать о конце игры, если они недостаточно хороши, и о том, где они окажутся. В любом случае..."

"Я уверена, что они хорошие люди", - мягко сказала она. "Лучшее из доступных".

Он потянулся к своему телефону. "Которыми они должны быть".

Он был звездой, его исключительные способности признавались всеми, кто вступал с ним в профессиональный контакт. Он знал диапазон своих талантов и относился к менее квалифицированным "поденщикам" с пренебрежением, чем-то близким к презрению: у него были друзья детства, не было приятелей по выпивке. Лучшие отношения на данный момент в его жизни были с его "оппонентом", Гедом. Кое-кто в команде бормотал, прикрываясь руками, что Гед заслужил блаженство за то, что терпел "оленей" с этим "самоуверенным маленьким придурком", но все признавали, что Дэнни Бакстер, которого в лицо называли Барсук, был сущей ерундой, когда дело доходило до искусства работы на скрытом сельском наблюдательном пункте, где они с Гедом морозной ночью прятались от непогоды на полпути вверх по склонам долины в шкуре, которую они соорудили.

В возрасте двадцати восьми лет, и все еще номинально оставаясь полицейским, Барсук был переведен в прошлом году в группы наблюдения Box - их позывной для Службы безопасности. Всегда была работа для мужчин, очень немногих женщин, которые лучше всех умели "срать в пакет" и чьим кредо было вбирать и выносить: затем экскременты попадали в пакеты для подгузников, их моча - в пластиковые бутылки из-под молока, и они не оставляли после себя никаких следов своего присутствия. У Барсука и оленя Геда в "шкуре" оставалось меньше пятнадцати минут, чтобы убежать. Их эффективность уже была доведена до предела, и они были там незадолго до рассвета. Темнота уже сгустилась, и дождь лил как из ведра. Это помешало их усилиям держать объектив прицела чистым, и звук был на пределе. Он устроил бы парню на ремонте, вернувшемуся в полицейский участок в Билте, серьезные неприятности из-за сбоя аудио и не завел там друзей, но ему было наплевать.

Они свернули с дороги Бьюла на Абергвесин и проглядели дорожку, которая вела к ферме, на поле которой стояло с полдюжины стационарных домов на колесах, караванов для отдыха. Трое на той неделе были похищены восемью мусульманскими детьми из северного Лутона. В тот день они занимались физической выносливостью, набивали большие рюкзаки камнями и скакали галопом по крутым полям, разгоняя овец, и они делали рывки, как будто у них под рукой была брошюра по физкультуре. Они, должно быть, толстые. У фермера, которому принадлежали фургоны, был племянник в полиции Бирмингема, и он позвонил, чтобы сообщить о поведении своих гостей.. . Всегда так было с городскими людьми, которые верили, что у сельской местности нет глаз. Они могли бы пробежаться по улицам северного Лутона и остаться незамеченными.

Для Барсука и Геда это был хороший олень. Укрытие находилось примерно в двухстах ярдах от караванов, на холме на дальней стороне долины. Они забрались в кустарник, где летом паслись овцы, и прорыли в нем туннель - это было удобное укрытие, потому что внешняя листва не была потревожена. На обоих были костюмы от Джилли, которые подчеркивали линии их тел, и похожие головные уборы. Барсук сам добился своего, и когда к нему приставили Геда, он сказал человеку, на четыре года старше себя, что то, что тот состряпал, было дерьмом, и сделал ему новое. Остальные в команде были поражены тем, что "высокомерный ублюдок" сделал что-то для кого-то другого, а новый камуфляжный головной убор был лучшего качества. Их лица под защитной сеткой, которая закрывала их глаза, рты и носы, были измазаны кремом зелеными и черными полосами, а на линзе оптического прицела было больше пленки... На них капал кровавый дождь.

Это был хороший олень - достаточно хороший, чтобы оправдать сырость и голод: за пятнадцать часов они съели всего по батончику мюсли каждый и выпили минимум воды. Барсук определил естественного лидера среди мусульманских детей - плохо, что звук не работал, но объектива оптического прицела было достаточно, чтобы отличить мужчин от мальчиков. Был один, на которого, казалось, отреагировали остальные: он давал инструкции, не совершал пробежек в гору с утяжеленным рюкзаком. Он был высоким мужчиной, носил походные ботинки, джинсы и тяжелую куртку с капюшоном; у него не было характерной бороды джихадиста или коротко остриженного черепа. Он носил очки с толстыми стеклами без оправы и мог быть начальником библиотеки или младшим бухгалтером - мог быть кем угодно, - что означало, что он работал над своей анонимностью с помощью бритвы.

Барсук не был вооружен, а у Геда на поясе под костюмом Джилли был баллончик с аэрозолем для выведения из строя; мощность объектива Leica в оптическом прицеле и 500-мл на камере означали, что им не нужно было подходить ближе. В пункте сбора была поддержка с "Глоками" и H & K, но это было на дороге и на стоянке ближе к Бьюле, чем к Абергуэсину. Ребята из Лутона загорелись бы идеями священной войны, и обнаружение тайной команды, наблюдающей за ними, породило бы - без возражений - страх, а от страха пришло насилие, а от насилия пришли нож и обнаженный горло, когда голова жертвы была откинута назад. Линзы, которые им выдали, означали, что они могли держаться на приличном расстоянии назад, вверх по склону, и заниматься своими делами, и... Это была полезная информация, которую они получили, и у них были высококачественные фотографии и номерные знаки транзитного фургона, который заберут, когда он снова будет на дороге. Тогда это было бы городское наблюдение, и парень в очках без оправы привлек бы к себе повышенное внимание. Каждый из них использовал пластиковый пакет, фольгу и три бутылки. Гед извивался, чтобы затащить их в Берген.

Парень-вожак и один из остальных были снаружи фургона, стояли и дрожали - устройство ночного видения прицела показало это Барсуку - и, должно быть, поговорили о чем-то серьезном, чем нельзя делиться. Барсук и Гед установили личность лейтенанта, которому доверяли больше, чем другим, и смогли сопоставить изображение ночного видения со снимками, сделанными при дневном свете, чтобы он тоже мог привлечь к себе дополнительное внимание. Был сценарий: в нем лидер и его правая рука произносили речи, говорили о жертве и, возможно, даже обсуждали перспективу знаменитые Семьдесят два - девственницы, ожидающие расчлененного воина-самоубийцу за вратами в Рай. Затем они ускользнули и оставили ублюдка, накачанного "фанатизмом", идти пешком к поезду, автобусу или в торговый центр. Лидеры и лейтенанты не надевали взрывоопасные жилеты, обернутые вокруг их собственной груди. Остальные члены группы послужили бы кормом для портного, который сшил жилеты и вплел в них чехлы для шарикоподшипников, винтов, гвоздей и бритвенных лезвий, но они, скорее всего, были бы обезврежены, если бы главного и его носильщика опустили на колени.

Теперь в двух фургонах горел свет, а бронирование у фермера было отложено до следующего дня. Он рассчитывал, что парни уйдут с первыми лучами солнца. Одна машина наблюдения была направлена вниз, в Билт, другая в сторону Абергуэсина, и в воздухе плавал байкер.

Они ушли тем же путем, каким пришли, и даже фермер, который сделал первый звонок и который работал на склоне холма со своими собаками и овцами, не увидел бы признаков их приближения или ухода или не заметил бы ничего потревоженного в дроке.

В подсобном помещении полицейского участка, где на плакате были указаны местные приоритеты, такие как борьба с антисоциальным вождением и ограничение скорости на дороге Лланвертид-Уэллс за Бьюлой, весь персонал разошелся по домам. Они провели опрос, и фотографии были загружены на ноутбук и...

"Там было сообщение для тебя, Барсук". Командой руководил офицер из Ложи, и он выглядел довольным тем, что у него были четкие портреты парня в очках без оправы. "Хвосты" ждали, чтобы проследить за ними до Лутона, где был нанят фургон. "Тебе звонят".

Он искал душ, и еду, чтобы согреть кишки, и свою кровать в маленьком отеле, где их разместили - и где, как считалось, они были из подразделения по предотвращению наводнений. Он взял листок бумаги из протянутой руки и сунул его во внутренний карман своего халата.

"На твоем месте, Барсук, я бы прочитал это и позвонил им".

Он больше не доставал его. "На самом деле, босс, я провел чертовски долгий "олень" - и довольно хороший с точки зрения результатов. Мытье, еда и постель - вот мои приоритеты. Кто звонил?"

"Я тебе не гребаный автоответчик, молодой человек. Парень из Шестой, на самом деле. От толпы в грязных плащах к югу от реки. Может быть, он хочет забрать тебя из наших рук. Я бы сказал, что работа от Six подошла бы любому, кто столь высокого мнения о себе, как вы, потому что это было бы требовательно и, вероятно, облагало бы налогом гения. Мы будем скучать по тебе. Сделай мне одолжение? Просто позвони ему."

Он набрал номер, и на звонок ответили. Он сказал, кто он такой и что отвечает на звонок. Он ожидал, что ему скажут, почему его выбрали, но услышал монотонный ровный голос, говорящий ему, где он должен быть и когда. Не было никаких аплодисментов, просто бесцеремонный бизнес. Он сказал в трубку: "Если это работа для круппи, то мне нравится работать со своим приятелем в качестве оппонента. Он получил высшее образование ..." Предложение было проигнорировано. Голос повторил, где он должен быть на следующий день и в какое время.

Другие вокруг него пили джин, но Джо Фоулкс предпочитал тоник. Его пригласили провести целый день с группой разведки батальона, а затем переночевать в офицерской столовой. Он всегда наслаждался временем, проведенным с любым из специальных подразделений парашютно-десантного полка, находил их восприимчивыми к опыту, который он накопил за карьеру тайного наблюдения в условиях Великобритании, в течение четырех сезонов, в сельской местности и в городах. Они наслаждались его анекдотами за едой... это был хороший день.

Человек, позвонивший ему, не назвал имени, но вместо этого назвал номер почтового ящика до востребования, код, достаточный для того, чтобы сообщить ему, что Секретная разведывательная служба разыскала его. После удивительно короткого обмена любезностями - едва ли вежливыми - ему сказали, что он должен быть у главных ворот Нортхолта, в помещении охраны, не позднее 07.30. Он начал объяснять, что звонок дошел до него в столовой парашютно-десантного полка, 2-го батальона, который был - разве этот человек не знал? - в Колчестере, адская прогулка с другого конца Лондона, которая означала бы чертовски ранний подъем, но его пункт назначения был повторен и время, в которое его ожидали. Затем вызов был прерван. Он не обиделся, и был более чем заинтересован в том, что Сикс захотел узнать об этом из первых рук.

В пятьдесят один год он думал о себе как о чем-то вроде легенды в этой области. Джо Фоулкс был полицейским с восемнадцати лет и экспертом по надзору более двадцати пяти лет; он хорошо владел одним из самых труднопроизносимых языков на планете и, следовательно, располагал многими запасами информации, готовой к добыче. В тот день он вернулся к своей первой любви. В эти дни он редко пользовался им по-настоящему, но он хранил свой ветеранский костюм Джилли в багажнике своей машины и всегда доставал его, когда читал лекции и руководил полевыми учениями. Он надевал его, когда читал лекцию в разведывательном отряде, и его аудитория, состоявшая из молодых солдат, была в восторге.

Он сказал под дождем, в кустарнике рядом со стрельбищами, что всегда следует соблюдать основы, и он использовал модные слова, которые каждый, кто пытается вести наблюдение в сельской местности, в Ираке, Афганистане или Северной Ирландии, должен иметь в виду. Очертания человеческого тела были настолько характерными, что его форма всегда должна быть нарушена. Тени были подспорьем, и их следовало обнять. Самой большой ошибкой, непрофессиональной и непростительной, был силуэт . Любая поверхность комплекта, большая часть бинокля или длина оптического прицела, должна быть разбита. Когда команда двигалась, расстояние было критическим. Последним из его шести пунктов был запах: он говорил о том, как долго он сохраняется на открытой местности, если нет ветра, и не только сигареты, зубная паста и оружейное масло, но и средство от насекомых, необходимое для отпугивания иракских комаров-людоедов. Они были великолепны, эти молодые парни, и они оказали ему уважение.

Он закончил внешнюю сессию популярной темой: какими бесполезными были американцы - и историей об агенте ФБР, охотившемся за террористом из клиники абортов с красной шеей в горах Северной Каролины. Предполагалось, что агент тайно скрывался и взбесился, потому что не мог вынести темноты или тишины. Другой, от алкоголя, табака и огнестрельного оружия, начал кричать, потому что ему не разрешили, в его шкуре, выкурить свою ежедневную порцию Marlboro Lite ... А помощник шерифа, отправившийся на недельное дежурство в лес, разбил свои очки в первый день выезда: он не взял с собой запасную пару и едва мог видеть свою руку перед собой на протяжении всего оленьего полета. Если бы Фоулкс выступал перед американской аудиторией, то ФБР, ATF и помощник шерифа стали бы британцами, а если бы это были немцы, злодеями были бы поляки. Это был хороший ужин, и он чувствовал, что его ценят. За столом они называли его именем, которое ему дали пару десятилетий назад: он был "Фокси" Фоулкс.

Он отошел от группы, столкнулся с выцветающим отпечатком параса в аденской жаре, сделанным более чем за сорок пять лет до рождения кого-либо из его хозяев. Он ответил на звонок и был озадачен его краткостью, отсутствием информации, но в то же время в приподнятом настроении. Настроение оставалось с ним до конца вечера, но было рано вставать, и ему нужно было немного поспать перед пробуждением и долгой дорогой. Теперь он поблагодарил их, поморщился и сказал что-то о старой собаке, нуждающейся в отдыхе. Майор попросил у него визитку: "С тобой трудно связаться, Фокси, по надлежащим каналам. Увиливание и запутывание на каждом углу. Мы действительно выиграли от вашего времени и хотели бы, чтобы вы вернулись. Мальчикам это очень понравилось, и они многому научились."

" С удовольствием. " Он достал бумажник. Он пошарил в карманах в поисках своей визитки, и фотография упала на ковер. Парень присел, поднял его и взглянул на него. Последовал восхищенный кивок, когда ему ее вернули. "Это твоя дочь, Фокси? Симпатичная девушка."

Он покраснел, затем им овладела гордость. "Вообще-то, моя жена".

"Тебе повезло. Поздравляю."

Фокси Фоулкс согрелся. "Да, мы были вместе семь лет - второй раз для меня и столько же для нее. Честно говоря, мы хорошая пара. Она работает в отделе снабжения военно-морского флота в Бате. Я думаю, мы можем сказать без колебаний, что мы оба счастливее, чем когда-либо были. Я чувствовал себя благословенным каждый день с тех пор, как встретил Элли. Мы дополняем друг друга. Как ты говоришь, мне повезло быть с ней. В любом случае, пора спать, если ты не возражаешь."

Он не позвонил ей той ночью - она не любила, когда его беспокоили допоздна, если его не было дома. Он позвонит ей утром. По правде говоря, он жаждал позвонить ей и намекнуть, что его разыскивают по секретному делу, но в этот раз она была бы с ним резка. Конечно, она была бы впечатлена, если бы он позвонил ей со своими новостями, но было слишком поздно. Он не мог представить, почему его разыскивала Шестерка в срочном порядке и на аэродроме. За что? Где?

Глава 2

Мужчина с угловатым лицом и усталым голосом приветствовал его. Казалось, он держал организацию в руках и сказал ему: "Я понимаю, люди называют тебя "Барсук". Если у вас нет особой враждебности к названию, тогда это то, что мы будем использовать. Если вы не знаете чьего-либо имени и звания - и вы не знаете моего - как бы вы их назвали?"

Он сказал, что если бы он не знал имени человека, который руководит шоу, он бы называл его "босс".

"О, я бы хотел этого ... А вон там, это Фокси. Я не думаю, что кому-то еще потребуется идентификация. Лисица и Барсук. Очень хорошо. Мы немного поговорим, когда доберемся туда, но пока я был бы благодарен вам за терпение."

Наземная команда повела их к самолету "Лир", его двигатели затихли, а ступеньки опустились. Все это странно, но Дэнни "Барсук" Бакстер был не из тех, кого смущает недостаток информации. Полет был плавным, они находились над облаками и...

Он предъявил свои документы у выхода, и полиция королевских ВВС не записала ни одной из деталей, указанных в его удостоверении личности. Ему сказали припарковать свои колеса за пределами ограждения по периметру, как будто никто не хотел признавать, что он когда-либо был здесь. Затем его отвезли на микроавтобусе в сборную пристройку для отправления. Он едва держался на ногах, покинул Билт до пяти, добрался до авиабазы за полчаса до рассвета и не разговаривал ни с кем из других мужчин, ожидавших вызова на рейс. Он почти спал, когда босс заговорил с ним.

Когда он ушел из дома, чтобы заняться работой в Уэльсе, запер дверь своей койки в общежитии, которое использовала полиция в Бристоле, на нем была одежда, которую можно было бы охарактеризовать либо как грубую, либо как снаряжение бродяги, но на нем были чистые носки и трусы, которые, вероятно, заглушали большую часть запаха; он выглядел оборванным и чувствовал себя из-за этого не в духе. Он заметил, что двое других смотрели на него так, как будто ожидали увидеть собачье дерьмо на его ботинках и блох на одежде. Он был небрит и не провел расческой по волосам.

Это был американский самолет, выкрашенный в черный цвет, без каких-либо опознавательных знаков, которые он видел. Пилот говорил, растягивая слова, и поделился минимальной информацией. Как долго они будут на ногах? Мне не сказали. Каков был пункт назначения рейса? Мне не сказали. Будут ли в самолете кофе и сарни с беконом? Мне не сказали. Босс сидел на передних сиденьях, а через проход от него сидел крепко сбитый парень, у которого тоже был американский выговор, но более цивилизованный, чем у пилота. Там не было девушки с кофейником или чем-нибудь поесть. У оставшегося пассажира, Фокси, произошло то, что Бакстер посчитал смертью бледность, и на его горле были порезы от бритья; у одного кровь попала на воротник его чистой рубашки. На нем был блейзер, а галстук, завязанный на воротнике, мог быть военным; его волосы были аккуратно подстрижены и причесаны, на брюках виднелись складки, как у ножа, а ботинки начищены. У Барсука не было блейзера, у него было очень мало рубашек, достаточно элегантных для галстука, и единственная из тех, что были под рукой в хостеле, была черной - для похорон. Мужчина выглядел измученным в зоне вылета, когда он был на ногах, и к тому времени, когда они были на ногах полчаса, из логова Фокси доносился тихий ритмичный храп. Барсук знал о лисах, достаточно часто залегал в шкурах на опушке леса, чтобы наблюдать за отдаленным домом. Лисы, детеныши и взрослые, подходили к нему вплотную и царапали в поисках червей или обнюхивали его. Он любил их.

Было не так много людей, которые нравились Дэнни Бакстеру. Его отец и мать жили в тени завода по производству ядерных боеголовок в Берфилде, недалеко от Рединга, в Беркшире, у них было там бунгало и бизнес по продаже подержанных автомобилей. Он посчитал, что местоположение, недалеко от Армагеддонвилля, означало, что они подобрали недорогую недвижимость для жизни и работы. Он виделся с ними не чаще двух раз в год, и не было ничего из его работы, о чем он мог бы рассказать, и ничего из их жизней, что его сильно интересовало.

Никого в хостеле не волновало, что его перевозили - пункт назначения неизвестен - на самолете представительского класса, и, вероятно, к этому времени его постоянный оппонент, the faithful Ged, направлялся бы на восток, в Лидс в Йоркшире, где он базировался. Он бы больше думал о том, сколько своих вещей он мог бы засунуть в стиральную машину, чем о том, куда направлялся Барсук.

Нет женщины, которая заботилась бы... Была Фрэн - "Фрэнсис" для ее отца-застройщика, которому принадлежала квартира на берегу гавани с видом на воду в бристольских доках. Она была студенткой третьего курса истории искусств в университете и, возможно, нашла бы его захватывающим, возможно, захотела бы немного грубости. Они были вместе чуть больше шести месяцев, но это не могло продолжаться долго. Никакого скандала, никаких летающих тарелок: однажды он оставил ей записку, положив ее на подушку, с которой открывался потрясающий вид на воду. Береги себя, счастливо проводи время и удачи, Барсук. Он загрузил свой большой "Берген" и маленький рюкзачок, все, что у него было в этом мире, закрыл дверь, запер ее, опустил ключи в почтовый ящик и, спотыкаясь, спустился по лестнице к маленькому фургончику, неописуемого вида, которым он пользовался, и уехал из ее жизни в хостел. Чертовски ужасный обмен, но пришло время, когда она, возможно, сочла его подходящим для того, чтобы подстроиться под ее стиль или выкинуть. Он сделал это в свое время и в момент своего выбора.

Пожалуй, единственной вещью, которая принадлежала Дэнни "Барсуку" Бакстеру, была работа. Это управляло им. Это произвело достаточно сильное впечатление, чтобы он не беспокоился о том, что никто не сказал ему, куда они направляются, когда и почему.

Мужчина впереди - Фокси - все еще храпел.

Его разбудила крутизна спуска. Они прошли сквозь облако, и был боковой ветер, но пилот летел так, как будто у него было управление истребителем. Свет для пристегивания ремня включился с опозданием, и Джо Фоулкса швырнуло вперед на его сиденье, чертовски близко к тому, чтобы врезаться в спинку того, что было непосредственно впереди - человек, сидевший в нем, представился как Гиббонс. Он назвал свое имя только Фокси, а не парню на заднем сиденье, который выглядел как бродяга, ожидающий открытия ночного приюта. Он не разговаривал с Элли тем утром - не хотел с самого сборная гостиная. У него не было бутылки, чтобы объяснить, что он был в волшебном таинственном путешествии одному Богу известно куда, и его не будет дома той ночью. Если бы он позвонил, объяснил, что снова будет отсутствовать, он бы прислушался к интонациям в ее голосе, к тому, сожалеет ли она об этом, была ли она равнодушна или не смогла скрыть волну предвкушения, потому что его не будет. Но он отправил сообщение: "Связан по рукам и ногам" / "отозван" / "позвоню, когда будет возможно" / "любимый, массивный Фокси". Один вернулся до того, как они поднялись на борт: Позор - скучаю по тебе. С любовью, Эллиххх. Его телефон был выключен сейчас, и так будет оставаться до тех пор, пока что бы, где бы, когда бы это ни произошло.

Он предположил, что должен был прочитать лекцию. Что еще он знал? Он знал, что встречающий из "Шестой" мог быть человеком момента и ответственным, но он был чертовски напуган, на полпути к ужасу, от полета - Фокси мог видеть, как кулаки сжимали подлокотники сиденья, а лицо было белым. Он знал, что его лучшие инстинкты обычно были первыми, и у него сразу же сформировалась неприязнь к Барсуку, но с этим можно было справиться: его собственный возраст и старшинство определили бы, что они не равны. Он был бы выше молодого человека, чья внешность была просто неподходящей, и это была своего рода посадка на самолет мог совершить на палубе авианосца: резкое, короткое выруливание, резкая остановка. Большой знак над отдаленной конечной станцией можно было узнать только как "Прествик", а вертолет ждал неподалеку на пустой пустыне из мокрого бетона. Его роторы работали на холостом ходу, затем набрали скорость, когда двигатели "Лира" были выключены. Пилоты вышли из кабины пилотов, и главный пилот - тот, у кого были бы боевые самолеты над Кувейтом или над Данангом - коротко переговорил с американским пассажиром. Он не смотрел ни на кого из остальных. У Джо "Фокси" Фоулкса было несколько недостатков, но идиотизм не был среди них. Вертолет, как и "Лир", был выкрашен в черный цвет, он не мог разглядеть никаких обозначений рейса, и они были чертовски далеко от тауэра и Прествик билдингс, с глаз долой и из сердца вон. Он считал, что это был полет, которого никогда не было.

Они вышли на площадку и поспешили к вертолету. Винты швыряли дождь им в лица, и член экипажа помог им подняться в люк. Они пристегнули ремни безопасности на место. Военные брезентовые ковшеобразные сиденья и рамы причиняют боль бедрам Фокси. Прошло много лет с тех пор, как он находился в тесном пространстве кабины вертолета, где шум нарастал до тех пор, пока им не передали наушники - он не был в вертолете с тех пор, как покинул базу в Басре после четырехмесячного тура семь лет назад. Дерьмовое место, ужасное и...

Мужчина, который, возможно, был выходцем с Ближнего Востока, настороженно уставился на него и не ответил на осторожную улыбку Фокси: невысокий, темноволосый, смуглый и пропахший сигаретами; человек из шестерки, Гиббонс, попытался взять парня за руку, но она осталась спрятанной в кармане. Другому, более высокому и бледнокожему, с вьющимися светлыми волосами, удобно развалившемуся и жующему резинку, было под тридцать или чуть за сорок - Фокси узнала военную форму муфти: двубортный темно-синий костюм в заметную полоску, черные ботильоны и вощеная куртка, которая могла бы пригодиться на болотах. Взгляд казался отстраненным и не фокусировался на мелочах, таких как то, во что был одет Фокси, растрепанные волосы Барсука или побелевшие костяшки пальцев Шестерки. Они резко поднялись.

Они находились в облаках, обдуваемые ветром, и пилот не предпринял никаких усилий, чтобы спуститься ниже непогоды, пролететь над ней или обогнуть ее. Они раскачивались и тряслись, и Фокси подумал, что офицера разведки может стошнить. Он играл в игры в своем уме. Бизнес, полный секретности, с международным привкусом: от него разило отрицанием. Он предположил, что в шесть, если они планировали операцию, которую можно отрицать, они смахнули пыль с картонной папки, которая была написана в пятидесятых или шестидесятых годах, и продиктовали тихое, удаленное место, подходящее для брифингов, лекций и... Крушение вертолета "Малл оф Кинтайр" унесло жизни офицеров полиции и разведки из Северной Ирландии, которые направлялись на встречу в гарнизонный лагерь недалеко от Инвернесса; различное оружие необходимо было перевезти на нейтральную территорию, если ревность и тщеславие не препятствовали сотрудничеству. Возможно, напряженные моменты еще предстояло выявить. Фокси почти усмехнулся.

Зверь, казалось, пробился сквозь облако. Затем - возможно, прошло тридцать минут после взлета - свет хлынул через маленькие иллюминаторы, и дождь исказил обзор, но Фокси разглядел очертания замка из серого камня, который гармонировал с облаками. Серого было больше от разбивающихся волн в бухте и от камней на геометрически изогнутом пляже. Вдали от песка и гальки поле было наполовину затоплено, а за ним возвышался большой трехэтажный дом с портиком. Разве они не могли забронировать дом на юго-западе Лондона - или где-нибудь к северу от столицы, но ближе? Это говорило о заблуждениях. Они были сбиты, но двигатели не были заглушены.

Он последним выбрался из люка, и член экипажа поддержал его, когда он выпрыгнул наружу. Остальные были впереди и поспешили между луж к главному входу, где изображение было сколото.

Впереди, двигаясь легко и непринужденно, был Барсук. Американец и иностранец не отставали от него. Фокси почувствовал давление винтов, обрушивающееся на него сзади, и пошатнулся, когда зверь, безымянный и черный, снова поднялся и направился обратно через залив. Гиббонс был рядом с ним.

"Почему это место?" Фокси мог бы добавить нотку сарказма в свой тон. Снаружи здания, казалось, капала вода из желобов на крыше, и он ожидал, что еще вдвое меньше воды будет падать через потолки в салоны и спальни. Он крепко держался за свою сумку и благодарил Господа, что всегда упаковывал больше носков, трусиков и рубашек, чем предполагал, что ему понадобится. У всех у них были сумки на ночь, кроме Барсука, который, вероятно, вонял и к вечеру наберет больше.

"Не от меня зависит. Тот, кто платит волынщику, задает тон - понимаете, что я имею в виду?"

Он моргнул от дождя. "Я не знаю".

"Всему свое время, Фокси, если ты не возражаешь против фамильярности. Всегда лучше, если имен не хватает. Наш уважаемый коллега из Агентства расплачивается за это. Американцы занимаются логистикой, а это значит, что их ведро с долларами глубже, чем наша жестянка из-под бисквитов в фунтах стерлингов. Это то место, которое им нравится."

"И люди живут здесь - выживают здесь?"

"На Внутренних Гебридах есть форма жизни, которой, вероятно, для комфорта нужно ютиться на кухне. Я уверен, что семья нас не побеспокоит. Правда в том, что за это the piper нужно немного заплатить, потому что это не то, что мы обычно делаем - с понедельника по пятницу. Давайте выбираться из этой чертовой погоды."

Они вошли через высокие двойные двери, но никакого тепла их не встретило. У Фокси были хорошее зрение и хорошая память, и его наблюдательность при плохом освещении была превосходной: он отметил таз для мытья посуды в центре выложенного плиткой пола, портрет злодейского вида воина в килте над первым поворотом лестницы, выцветший рисунок на диване, что краска сошла со всех дверей, запах собак и пережаренных овощей, пожилого мужчину, серьезно беседующего с американцем, и женщину со сгорбленными плечами, в толстом свитере и с копной серебристых волос. Дождь барабанил в дверь позади них, вода капала в таз для мытья посуды, а Барсук сидел на нижней ступеньке, не проявляя никакого интереса ни к чему вокруг. Фокси все это заметила.

Голос встречающего был мягким в его ушах: "Их внук служил в шотландской гвардии в Ираке, прикомандирован к силам специального назначения, не пережил турне. Они хотели бы помочь, и, как я уже сказал, у американцев тяжелое положение. Самодельное взрывное устройство на дороге эль-Кут. Вы услышите немного о самодельных взрывных устройствах, но я забегаю вперед."

Фокси сказал бессмысленно: "У меня есть некоторый опыт, но это должно быть интересно ..."

Мужчина невесело рассмеялся, и Фокси не могла понять, что смешного было в его замечании - о чем-либо, связанном с самодельными взрывными устройствами.

Когда Инженер работал в своей лаборатории или находился в заводском цехе, проверяя мастерство работы станка, он мог избежать масштабности кризиса, который обрушился на него. Это было похоже на снежные тучи, которые собирались над горами за Тегераном, когда наступала зима. Когда он играл с детьми, он мог ненадолго считать себя свободным. Когда он шел по дорожке перед своим домом и наблюдал за парящими, кружащимися и порхающими птицами, были моменты, когда груз, казалось, ускользал. Когда он был в своем стенд, работающий над использованием большего количества керамического материала для замены металлических деталей и вывода из строя большинства портативных детекторов... Когда он был на длинных прямых трассах, которые были проложены бульдозером за пределами лагеря в дикой местности, и изучал способность своих радиосообщений побеждать электронику, развернутую против него, он иногда забывал... Мгновения никогда не длились. Смех раздавался редко, и иногда были улыбки, и были такие случаи, когда работа была успешной сверх всяких мечтаний - контрмеры провалились, детонация была точной, и цель была уничтожена при тестировании - но каждый раз облако формировалось снова, и удовольствие от достижения исчезало. Он мог видеть постоянно растущую слабость в своей жене, глубину ее усталости и мог наблюдать за храбростью, с которой она изображала нормальность. Она умирала, и процесс с каждым днем будет все быстрее, а конец все ближе.

Он не мог признаться ей в этом, но он понял, что его пальцы стали более неуклюжими, а мысли более запутанными. Он страдал. Он не мог представить будущее, если - когда - ее похитят. Только однажды он потребовал вернуть долги, причитающиеся ему революцией 1979 года, когда аятолла покинул Париж и улетел обратно к своему народу. Ему было девять лет, и он смотрел телевизор со своим отцом, который преподавал математику в Сусангерде, когда имам Хомейни медленно спускался по трапу самолета.

Он был на три года старше и плакал, когда отец затащил его обратно в их дом: он собирался присоединиться к детям-добровольцам, которым должны были дать "ключ от рая" в обмен на разминирование минных полей, установленных иракским врагом, и обеспечение безопасного прохода для Корпуса стражей исламской революции и ополчения "Басидж". Его отец запер его в комнате и не разрешал ему выходить из дома в течение недели. Он вернулся в школу, и в классе было много пустых мест. Говорили, что, когда они бежали по заминированной местности, они были убиты взрывами, части их тел были разбросаны, что крысы и лисы приходили, чтобы съесть куски их плоти. Также было сказано, что на третий день операции по разминированию детям, его школьным друзьям, было велено завернуться в коврики и кататься по грязи, чтобы их тела оставались вместе, их было легче собрать после того, как очередь продвинулась вперед.

Его возмущало отсутствие пластикового ключа от рая. Он не поверил лжи иностранцев о том, что полмиллиона было ввезено оптом со скидкой с тайваньского завода.

Ему было двадцать два года, он был студентом второго курса электронной инженерии в Университете Шахида Чамрана в Ахвазе, когда умер его отец. Мученик Мостафа Чамран, получивший образование в Соединенных Штатах и докторскую степень в области электротехники, пал на линии фронта и был почитаем как лидер и боец. Вокруг него было много людей, у которых Рашид мог черпать вдохновение, живых и мертвых. Он был ребенком режима и его слугой, и он отправился туда, куда его направили, в университет в Европе и в лагеря в своей стране, где его таланты могли быть наиболее полезны на рабочих местах. На этот раз он потребовал вернуть долг.

Во второй половине дня он был бы на дороге, которая вела от Ахваза в сторону Бехбахана. Новая партия двухтонального многочастотного оборудования американского производства прибыла кружным путем из Куала-Лумпура, затем Джакарты, и он собирался проверить ее на предмет детонации на большом расстоянии. Американцы почти ушли из Ирака, но обязанностью инженера было подготовить устройства, которые уничтожили бы любое военное продвижение их войск в Иран. Он вернется домой поздно, но ее мать была там - сообщение пришло с курьером накануне вечером.

Ни он, ни его жена никогда не пользовались мобильным телефоном. На самом деле Инженер никогда не разговаривал ни по какому телефону. Никаких следов голоса Рашида Армаджана не существовало. Другие общались за него из его мастерской, и он использовал зашифрованные ссылки на электронную почту. Важные сообщения были доставлены курьером из гарнизонного лагеря бригады "Аль-Кудс" за пределами Ахваза. Один из них наступил предыдущим вечером.

Он и Нагме должны быть готовы уехать в течение недели. Подтверждались окончательные договоренности. Он не был забыт, его чтили. Государство и революция признали его. За своим рабочим столом, вне поля зрения других, он молился в знак благодарности. Мог ли что-нибудь предложить другой врач, превосходный консультант? Не ослабит ли ее еще больше долгое путешествие и не приведет ли оно к концу? Но курьер привез сообщение, которое вселяло надежду. Он видел смерть на экранах Интернета и в записях на мобильных телефонах. Убийства были вызваны его собственными навыками. Он не потерял сон из-за этого знания, но не спал нормально с тех пор, как тегеранские врачи вынесли вердикт, когда он увидел уныние в их глазах. Теперь надежда, пусть небольшая, существовала.

Они были бы на попечении Бога.

"Прежде чем мы сосредоточимся на человеке, который собрал нас сегодня вместе, кто и где он, я бы хотел, чтобы вы оба кое на что ответили. Сначала ты, Фокси. За всю вашу долгую карьеру в сфере слежки, какое достижение доставляло вам наибольшее удовлетворение?"

Это был, конечно, вопрос с подвохом, и он был характерен не только для Лена Гиббонса. Он слышал это дважды за свои тридцать пять лет в возрасте шести лет, на семинарах, где оценивали отдельных людей. Ответ обычно многое раскрывал о предмете.

Они сидели подковой на жестких стульях, и никаких записей не было сделано, но в стороне к спинке кресла была прикреплена доска, покрытая драпировкой. Он сидел в крайнем левом ряду и представился как "Лен". Американец был "Двоюродным братом", а израильтянин из подразделения 504 военной разведки был "Другом". Там были Фокси и Барсук, а между ними высокий, красивый мужчина в костюме, "майор". У них было время разойтись по выделенным комнатам, принять прохладный душ, познакомиться со стаей Джек-расселлов и спаниелей и выпить растворимого кофе из кружек на заправочной станции.

Затем Гиббонс провел их в помещение, которое могло быть бальным залом - через этот потолок вода не проникала, - где основная мебель была накрыта пыльными чехлами, но в дальнем конце, слева от огромного незажженного камина, стоял маленький столик с вазой с цветами и фотографией в серебряной рамке, изображающей молодое лицо, улыбающееся над церемониальной туникой гвардейца. Гиббонс считал это уместным и ссылался на это. Он расставил стулья, пока остальные были на первом этаже - достаточно позаимствовал из столовой. Он отправился в сестринскую службу за рекой, в Бокс, антитеррористическое командование и Отделение. В Ящике фигурировал Барсук, и Специальный отдел сказал, что Джо "Фокси" Фоулкс был единственным, на кого стоило обратить внимание.

Это был хороший вопрос, потому что он давал человеку достаточно веревки, чтобы либо подняться на более высокий уровень, либо повеситься. Он увидел, как Фокси - способный человек с рядом успехов за плечами - напрягся. Ну, он бы оценивал аудиторию Гиббонса, Кузена и Друга, и задавался вопросом, как бы к этому отнесся Барсук. Гиббонс знал послужной список Фокси Фоулкса: полицейский с тридцатитрехлетним стажем, девятилетний срок в Особом отделе, четыре месяца в Басре и еще семь лет чтения лекций по искусству тайного наблюдения за сельской местностью. Он был человеком, который ожидал, что его выслушают, и был.

Язык Фокси скользнул по его губам, чтобы увлажнить их. Гиббонс видел это. Галстук был расправлен, что дало еще несколько секунд, затем последовал кашель, чтобы прочистить горло. Мужчина полагался на свой инстинкт.

Фокси сказал хорошим чистым голосом, как будто они были его учениками: "Удовлетворительно, да? Интересная. Их было несколько - больше, чем несколько. Может быть, когда я был в Филиале, и мы вели дела с двумя иранскими атташе во время визита в Манчестер, который они совершали дважды до этого. Наша засада была на поле для гольфа, и на земле был снег. Со мной был подросток, я не отличал свою задницу от локтя, и мы подошли достаточно близко, чтобы увидеть капли у них на носу, когда они соприкоснулись, - мусульманский парень, работающий на кухне клуба. Мы сделали подход таким образом, чтобы не хлопья снега были потревожены в пределах их видимости... Да, это была довольно хорошая смерть... И в начале моего пребывания в Западном Йоркшире у нас на участке была подающая надежды ячейка PIRA. К тому времени ирландцы были умны и знали процедуры. У них была встреча, и они стояли посреди футбольного поля. Мы никак не могли подобраться достаточно близко с направленным микрофоном. У меня был ответ. Я вскрыл замок в хижине садовника, достал линейный маркер, предварительно заполнив его белым веществом, и обошел их кругом, затем нарисовал зоны ворот. К тому времени, как они привыкли ко мне Я подтолкнул маркер прямо к середине линии, и они фактически извинились за то, что стояли у меня на пути, и отошли в сторону. Они обменивались телефонными номерами, так что они у нас были, и мы их арестовали. И еще одна. Я прятался в графстве Тайрон, недалеко от деревни Каппах, которая была труднодоступной местностью, населенной очень трудными и очень подозрительными людьми. Шкура была в живой изгороди и заглядывала в сарай для скота, где Барретт. 50-й калибр был спрятан. Мы подумали, что для этого нужно человеческое прикосновение, а не дистанционная камера. Я выкопал укрытие, и в первый же день овца запуталась в изгороди не в пятнадцати ярдах от меня. Фермер, убежденный прово, считающийся достаточно надежным, чтобы нести ответственность за оружие, подошел, чтобы освободить овцу. Он прошел прямо по моей шкуре, и его резиновые сапоги были бы менее чем в двух футах от моего лица в камуфляжном шлеме. Это была исключительная маскировка, и мы смогли сообщить, когда оружие было перемещено, но военные были недостаточно быстры и потеряли хвост. В любом случае, они были тремя из лучших."

Ожидал ли этот человек шквала аплодисментов? Он мог бы это сделать и, если так, был разочарован. Кузен уставился в потолок, Друг - в пол. Майор чистил ногти, но теперь потянулся к футляру, стоявшему у его лодыжек, и начал в нем рыться. Лен Гиббонс страстно желал, чтобы Сара была рядом, с ее компетентностью и уверенностью. Было нелепо, что игроков должны были доставить к этой груде старого камня, но Кузен, должно быть, чувствовал, что это единственная в жизни возможность для баронской славы, а Друг потребовал отдаленной анонимности. Он думал, что пожилая пара будет копошиться в другом крыле, и узнал, что с ними живет разведенная дочь. Она, должно быть, была матерью офицера, убитого придорожной бомбой, и он задался вопросом, какие деликатесы будут предложены во время обеденного перерыва. Время задать другому мужчине вопрос, предназначенный для того, чтобы раздеть, разоблачить.

"Спасибо тебе, Фокси - очень всеобъемлющая. Итак, Барсук, какие достижения в твоей профессиональной карьере приносят тебе наибольшее удовлетворение?"

Мужчина смотрел прямо на него, непоколебимым взглядом, прямым и вызывающим. "Никаких, босс, и я не посылаю себе поздравления с героями".

Тишина. Лен Гиббонс понял, что больше ничего не добьется от молодого человека, нет смысла требовать этого, и он подумал, что Барсук поиграл с самолюбием Фокси, подбросил его в воздух, позволил ему упасть на пустой участок ковра и наступил на него каблуком. Ветеран рассказал о глубине своего опыта, выставил его на всеобщее обозрение, так что новичок был обречен на неудачу. Каждый из них преуспел и, как две собаки, они кружили друг вокруг друга, задирали заднюю лапу и мочились на доступные фонарные столбы. Он задавался вопросом, как бы они справились вместе.

Гиббонс сказал: "Сейчас перед нами трудный момент. Скоро мы войдем в царство великой тайны. Вы увидите ее качество - секретность, это место, ваше путешествие сюда. Вы оба пришли с воспетыми похвалами, но после того, как мы начнем инструктаж, одному из вас будет слишком поздно сказать: "Не думаю, что я действительно хочу надевать футболку для этой игры". Грубо говоря, ты либо мочишься сейчас, либо слезаешь с горшка. Вы в деле, джентльмены, или нет? Фокси, во-первых, ты остаешься или уходишь?"

"Ты поставил меня в трудное положение. Я не знаю, о чем ты просишь меня. Я женатый мужчина, мне далеко за пятьдесят. Я был бы рад возможности поговорить со своей женой, но... Я остаюсь."

"А ты, Барсук?"

"Я иду туда, куда меня послали". Снова на лице молодого самца промелькнула искра и короткая, холодная усмешка.

Гиббонс сказал: "Теперь все начинается с молодой женщины с позывным Echo Foxtrot, и это инициалы Eternal Flame, как ее называют некоторые коллеги, потому что Вечный огонь никогда не гаснет. Это маленькая шутка - шутка, потому что это так неуместно в ее случае. Она отсутствует гораздо чаще, чем это обычно разумно. Шаг за шагом, джентльмены, но мы начнем с нее, и она приведет нас к мясу. Итак, Echo Foxtrot..."

Для нее и для парней с ней, известных в ее ближайшем окружении - тех, кому доверены тайны жизни и смерти, - как the Jones Boys, это были полчаса максимальной опасности. Они находились на обочине дороги, в тени деревьев, более тридцати минут. Их два внедорожника, Pajeros с заводов Mitsubishi в Японии, были побиты и подвергались насилию. Они выглядели как кучи покрытого песком ржавого хлама, но бронированный корпус, двери и окна были скрыты от любого, кроме самого пристального наблюдателя. Машины съехали с дороги, но двигатели урчали, и их оружие было заряжено.

Она стояла ближе всех к дороге, и пыль от колес грузовиков и пикапов летела на ее паранджу. Янки были Хардингом, а ирландец Корки. Они были рядом с ней, хаффия была накинута на их лица и закрывала их волосы. На них были грязные джинсы и куртки, отягощенные гранатами и газом во внутренних карманах; у каждого на бедре был пистолет, заткнутый за пояс. В Pajeros, с большей огневой мощью на пустых передних пассажирских сиденьях, были Шэггер, валлиец и шотландец, которых они называли Хамфист. Они были сотрудниками Proeliator Security, частной военной подрядной компании, и им платили за то, чтобы они были телохранителями шестилетней Эбигейл Джонс.

Без них - и их демонстрации неохотной преданности - она заслужила бы титул "Вечный огонь", тот, который никогда не гаснет. Она была далеко от своей безопасной базы в Зеленой зоне Багдада или помещений комплекса аэропорта Басры, потому что она доверяла, с долей фаталистического юмора, самоотверженности мальчиков Джонс, качеству их нюхов и их пониманию того, когда глупость берет верх над долгом. Она не общалась с ними по принципу "нужно знать", но обсуждала с ними каждый ход, чтобы Хамфист, Шаггер, Корки и Хардинг были посвящены в секреты Шестая операция, которая продолжалась уже около двух лет - с тех пор, как было обнаружено неразорвавшееся устройство и подвергнуто анализу на уникальность отложений дезоксирибонуклеиновой кислоты у мужчины. Ей было разрешено продлить срок ее службы на два четырехмесячных срока, что было почти уникальным случаем, но она надеялась довести операцию до конца, принять участие в ее смерти. Мальчики Джонс будут на земле столько же, сколько и она. Это были коммерческие отношения, которые стали семейными, но они называли ее "мисс" или "мэм" и не позволяли себе фамильярности. Однако каждый раз, когда она выходила и они отправлялись в путь, она старалась объяснить, куда они направились и почему. Теперь предстояла встреча с информатором.

Он не появился.

Там должен был быть, приближающийся сквозь миражный туман дороги, мотороллер со стариком верхом. Жара исказила бы их первое представление о нем, возможно, с расстояния мили по прямому шоссе; а когда прояснилось, они узнали бы его по спутанной седой бороде. За много месяцев до этого информатор прошел через болота и пересек их по насыпям, имея в кармане документы, удостоверяющие его личность как жителя арабской общины Ахваз по ту сторону границы. Скутер был хорошо спрятан, и он шел пешком, переходил вброд там, где в лагунах еще была вода, и срезал старые листья тростника, чтобы сделать метлу для подметания. Он убирал дорогу и тротуар, убирая в карман окурки, разбросанные позади мужчины, который курил, когда его охватил стресс.

За несколько дней до этого родственница "уборщицы" по браку ехала в качестве пассажира на заднем сиденье на том же скутере с двумя корзинами фиников. У него были похожие документы, удостоверяющие личность - поддельные, но достаточно хорошие, чтобы пройти проверку иранской полицией, пограничниками, даже бойцами подразделения бригады аль-Кудс, размещенного для безопасности ценного человека. Он задавал неопределенные вопросы в кафе, получил ответы на сплетни и подслушал достаточно разговоров, чтобы заслужить сияющую улыбку Эбигейл Джонс, Echo Foxtrot. Информаторам была выплачена пригоршня долларов за извлечение использованных сигаретных фильтров и за обрывок разговора. Она считала наиболее вероятным, что либо информатор и его родственник решили, что заработали достаточно денег для своих нужд, были перехвачены и ограблены, неразумно показали проблеск богатства в кофейне, либо хвастались и были услышаны кем-либо из бесчисленных Али-Баб, которые жили в том, что осталось от болотной глуши.

"Черт", - сказала она. "Но это было хорошо, пока это продолжалось. Достаточно?"

Взгляд Хардинга скользил по дороге. "Должно быть, мэм".

Корки, изнывающий от жары более чем в сто градусов, сказал: "Слишком долго, мисс, мы здесь пробыли".

"Черт... Итак, героям, возвращающимся из дома, придется все делать самим, без поддержки местных жителей. Нет, ребята, не говорите мне, что это безумие. Им придется пойти туда и заняться бизнесом самостоятельно. Черт..."

Она подошла к ведущему "Паджеро". Две машины съехали с грунта на дорогу, быстро набирая скорость.

В пяти милях вниз по дороге, в направлении города Басра, они увидели группу мужчин и полицейскую машину. К ним ехала машина скорой помощи. Они не сбавляли скорости, и их лица были закрыты, чтобы скрыть бледные кавказские черты, как и автоматическое оружие, заряженное и со снятыми предохранителями. Легко заметить: маленький скутер на песке рядом с асфальтовым покрытием, тело с закрытой головой, но видны новые ботинки. В городе они стоили бы столько, на сколько человек выживал в болотах в течение месяца. Второе тело было прикрыто, за исключением головы с седой бородой.

Корки, сидевший рядом с Шэггером, тихо сказал: "Итак, они пожадничали и были ограблены. Я думаю, мэм, им повезло. Если бы ублюдки из ВЕВАКА подобрали их, то быть ограбленным и застреленным показалось бы благословением. Туфли исчезнут до того, как их поместят в машину скорой помощи, не пропадут даром - но вы потратили на них свои деньги."

Она не ответила. Под своим кодовым именем Echo Foxtrot она достала из сумки спутниковый телефон и набирала номера.

Барсук слушал, как завершался вызов. "Нет, я не предполагаю, что можно сделать что-то еще. Я ценю, что мы говорим не о спущенной шине или пустом баке. Я также принимаю ваше заверение, что ни одна из сторон не оказалась бы там, где враги могли бы их поднять. Заплатили слишком много - довольно иронично, если вы пытаетесь купить мужчину и в конечном итоге превышаете его коэффициент жадности. Но все еще возможно продолжать в том же духе? Это неудача, но не окончательная - мы все еще на верном пути? Я ценю заверения... Вам, конечно, будут предоставлены маршруты передвижения , как только... Спасибо... Будь в безопасности, пожалуйста."

Как понял Барсук, скрыть глубокое разочарование было невозможно. Это было в голосе Босса, когда он тихо говорил в трубку. Они все наблюдали за ним: они были из тех людей, он сам и Фокси, Кузен, Друг и Майор, которые превратили изучение слабостей, неудач в искусство. Барсук ненадолго позволил своему воображению перенестись на большую карту на доске, прислоненную к мягкому креслу, которую майор развернул перед тем, как произнести первую фразу: "... изменил исход войны из триумфальной..."Этот контакт: отдаленный, с резким акцентом где-то вдоль шоссе 6, между аль-Амарой и Басрой, вероятно, недалеко от города аль-Курна - все они отмечены на карте и связаны красной лентой - там, где встречаются Тигр и Евфрат, усилил его понимание жары, ненависти и явной опасности этого места. Босс сидел очень тихо и, казалось, размышлял. Затем он покачал головой, словно пытаясь прояснить свои мысли, и убрал телефон в карман.

Он сказал: "Я могу обещать вам, джентльмены, что в этом вопросе вы не услышите от меня полуправды и уверток. В бизнесе, с которым мы сталкиваемся, у нас была надежда на местные ресурсы, но больше нет. Итак, это только в наших руках, что, вероятно, является разочарованием, но, возможно, и благословением. Я приношу извинения, майор, за то, что прервал... Пожалуйста... "

Они больше не были бойцовыми петухами, размышлял Барсук, не делали пируэтов и не гарцевали перед лицами соперников. Связь с далеким местом сделала такого рода гордость второсортной. На карте он мог видеть дорогу, линию международной границы, символы озер и болот и... Майор тяжело вздохнул, как будто его настроение тоже изменилось. Перед вызовом он начал с того, что сказал, что самодельные взрывные устройства изменили исход войны, превратив ее из триумфальной и победоносно выполненной миссии в нечто, близкое к отражению позорного отступления. Затем в кармане костюма Босса зазвонил телефон, и майор молча стоял, пока на звонок отвечали. Его лоб был нахмурен, и он почесал заднюю часть шеи.

"Возвращаюсь к тому, с чего я начал... Самодельное взрывное устройство - это оружие, которое вырвало победу у коалиции и заменило ее очень честной имитацией поражения. Это оружие бедняка, более смертоносное и влиятельное, чем знаменитый автомат Калашникова. Я хотел бы процитировать из Киплинга:

"Стычка на пограничной станции - Легкий галоп по какому-то темному ущелью, Две тысячи фунтов на образование упали до десяти рупий джезайла. Хвастовство зубрилки, гордость эскадрильи, Подстреленная, как кролик на скачках."

"Написанное более века назад, я предполагаю, что "образование" было очень дорогим, и за десять рупий на базаре в Джелалабаде или Пешаваре можно было купить что-нибудь довольно дешевое. Ничего не изменилось. Мы чрезвычайно серьезно относимся к современному джезайлу за десять рупий - длинноствольному кремневому или спичечному ружью. Насколько серьезно?

"В период с 2008 по следующий год министерство обороны Соединенных Штатов потратит более тридцати миллиардов долларов - да, вы меня слышали - на все аспекты исследований, направленных на то, чтобы свести на нет эффективность этих устройств, от сканеров до детекторов, и на мир транспортных средств, которые могут пережить атаку. Я сказал: "более тридцати миллиардов долларов", и основные части такого оружия можно купить за пять или десять долларов на любом иракском рынке. Более сложные детали поставляются на Ближний Восток с американских заводов. Это сбивающий с толку, сумасшедший мир. Самый чувствительный устройства, размещенные в Ираке, должны были превзойти нашу стратегию помещения конвоя в электронный "пузырь" контрмер, радиус действия которого составляет около ста метров. Враг разработал технологию, позволяющую отсиживаться где-то в километре и использовать комбинации пассивных инфракрасных и телеметрических модулей и даже таких простых приспособлений, как замки для ключей от машины, бытовые сигнализации, устройства, работающие изнутри дешевых наручных часов, купленных в уличном ларьке. Прямо сейчас в Иране они опережают контрмеры. Придорожные бомбы, часто размещаемые в виде последовательной цепочки, - это полдюжины устройств связанные на протяжении пары сотен метров - или в поддельных камнях, сделанных из папье-маше или заменяющих бордюрные камни, создают страх среди военнослужащих. За каждый смертельный случай они убивают четырех, пять, шесть раненых. Они разрушают моральный дух и вынуждают наши армии совершать воздушные полеты на вертолетах или наземные поездки на грузовиках с бронированными бортами. Затем появился EFP, снаряд взрывной силы, создание которого практически ничего не стоит, и он может уничтожить основной боевой танк стоимостью в десять миллионов фунтов стерлингов. EFPS раздавили нас, и ..."

Кузен сказал: "Я все это знаю. Мне не нужна лекция в старших классах."

Друг сказал: "У нас есть опыт в этом. Этому учат в военном детском саду."

Глаза майора сузились. "Отрадно, что некоторые из вас так хорошо информированы. Кто-нибудь не знаком с EFPs? Кто-нибудь?"

Фокси сказал, что служил в южном Ираке, и пожал плечами, а Босс вяло улыбнулся, как бы показывая, что он в курсе.

Барсук сказал: "Я никогда не слышал об EFP, и если вы считаете, что я должен знать - и это будет важно, когда вы соберетесь объяснить это дело, - тогда я весь внимание".

"Спасибо тебе, Барсук. Кто-нибудь хочет пойти и сварить кофе или прогуляться под дождем? Нет?" Он сделал паузу. Он был красивым мужчиной и вписался бы в Конную гвардию или в любое другое место в полной парадной форме. Дэнни "Барсук" Бакстер понял. Было время, когда он неделю охотился на оленей, наблюдая за припаркованным в отдалении фургоном, где, как считалось, псих собирал устройство для использования против сети супермаркетов. Когда парня подобрали, к нему уже подъехали люди из службы обезвреживания бомб. Над костюмом, застиранной рубашкой и элегантным галстуком Барсук узнал мрачный, измученный взгляд. Возможно, Босс, Кузен и Друг не знали о людях, которые обезвреживали бомбы и обеспечивали безопасность. Быть другим было коньком Барсука.

"Хорошо, тогда я продолжу. EFP включает в себя кумулятивный заряд, и мы называем это эффектом Манро. Чарльз Э. Манро, американец, разработал теорию кумулятивного заряда сто двадцать лет назад, когда служил на базе в Род-Айленде, где у них была морская торпедная станция. Йожеф Мисней и Хьюберт Шардиан внесли усовершенствования, разрабатывая противотанковое оружие для вермахта в 1940-х годах. На одном конце находится металлическая трубка с неглубокой медной чашей, изготовленной на заводе, а за ней взрывчатка - возможно, военного назначения или, возможно, триацетона трипероксид - Детонатор, спусковое устройство и способ подачи сигнала к выстрелу. Медь превращается в расплавленную пулю, движущуюся со скоростью тысяча ярдов в секунду и способную пробить броню танка, бронетранспортера, практически любого транспортного средства на колесах или гусеницах. EFP развертываются в предсказуемых узких местах - там, где дорога меняется с четырех полос на две, где есть мост, эстакада или ремонтные работы. Устройства были тщательно протестированы за границей и внутри Ирана. Дальность радиосигналов будет определена, и "диккеры" будут использоваться на иракской стороне для наблюдения за процедурами, используемыми коалицией, и для отчета о них. Несколько раз конвой проходил мимо, не зная, что за ним велось электронное наблюдение, и результаты пересылались обратно через границу. Они никуда не спешат. У них бесконечное терпение. Они тестируют и экспериментируют и не двигаются с места, пока не будут удовлетворены. Все еще со мной?"

Что они могли сказать? Босс кивнул. Кузен и Друг выдавили из себя улыбку. Фокси пожал плечами. Барсук резко сказал: "С тобой".

Майор сказал: "И я подхожу к сути. Это оружие крестьянина. Я повторяю, это крестьянское оружие, которое нужно использовать, активировать, видеть, как оно убивает и калечит. Но это не крестьянин, который создает электронику, которая опережает контрмеры, или который контролирует фабрику, где мелкая медная посуда измельчается по высоким стандартам. Пентагон и Министерство обороны распространяют мнение, что создатель бомбы - это низкопробный тряпичник, который разбирается в самых элементарных научных концепциях. Такие оценки опасны, вводят в заблуждение и неверны. Небольшое количество умных, изобретательных людей - это способная так последовательно подставлять нас, что мешки с трупами продолжают возвращаться домой, а раненых с ранами они унесут в могилы. Этот конкретный человек - Рашид Армаджан - человек, чей профессионализм мне пришлось бы, скрепя сердце, уважать. Мы знаем его также по званию, данному ему его работодателями, и по базе, где он работает. Он Инженер. Поскольку я посмотрел на этих людей, я чувствую себя свободным предложить стереотипный образ его с некоторой уверенностью. Его семья имела бы для него огромное значение. Наряду с этим мы можем сказать, что религия является главной мотивацией, наряду с глубокая любовь к своей стране. Он перфекционист, и с этим приходит личный эгоизм. Он считает себя лучшим. Религия и национализм дают ему право уничтожать войска Большого и Малого сатаны - любого, кто находится не на той стороне Божьей воли. Я не преувеличу, если скажу, что этот человек в немалой степени несет ответственность за провал коалиционной кампании в Ираке ... и не забывайте, сколько жертв, убитых и раненых, было вызвано взрывами придорожных бомб. Мы называем врага "Браво". Рашид Армаджан - большой, плохой Браво, и мы должны использовать любую возможность, чтобы найти его и ...

Хлопок в ладоши Босса оборвал майора на полуслове.

Барсук был сосредоточен и не ожидал, что его прервут. Затем, словно удовлетворившись тем, что встретился взглядом с майором, Босс смягчился. "Большое вам спасибо, майор, за всестороннее и тщательное изучение нашей цели. Пришло время сделать перерыв и съесть сэндвич."

На лбу Барсука появилась хмурая складка, и он смутно подумал, что часть плана ускользнула от него, как будто она протекла по отдельному каналу. Его мысли двигались дальше, потому что он видел телевизионные ролики о больницах, поликлиниках и реабилитационных центрах, куда доставляли людей с ампутированными конечностями, и о людях, пытающихся перепрыгнуть через коридор с параллельными опорами. Он думал, что после сэндвича ему скажут, в чем заключалась миссия и чего от него ожидали.

Она рассказала своей матери, о чем было условлено.

Дети были в школе и не вернутся домой в течение двух часов; ее мужа на рассвете отвезли на лабораторный верстак. В более мрачные моменты она бы сказала, что соревновалась с паяльниками, печатными платами, маленькими серебряными детонаторами, устройствами сигнализации и... Мансур, которая следила за безопасностью в их доме, видела, как увозили ее мужа и следовавшую за ним машину сопровождения, и сейчас должна была находиться в своей комнате в казармах. Она ходила с палкой, зажатой в правом кулаке, а ее мать поддерживала ее за левую руку. Ее не волновало, что солнце стояло высоко и обжигало ее лицо. Под свободным черным одеянием струился пот, а шарф туго обтягивал ее голову; она могла чувствовать под материалом, прижатым к кости, размер нароста.

Она сказала, что ее муж отказался принять вердикт врачей в Тегеране.

Ее мать шла с ней, не прерывала.

Она сказала, что ее муж потребовал от высокопоставленных должностных лиц, чтобы ей разрешили покинуть страну и посетить более современный медицинский центр, чтобы были выделены средства на такую поездку и чтобы были приняты меры для ее поездки.

Они прошли мимо лагуны перед своим домом. Птицы летали низко над водой и касались кончиков тростника. Свет играл на ряби там, где рыба кормилась у поверхности. Она сказала, что ее работа по программе разминирования не закончена, и что, если ее похитят, смертоносные звери продолжат забирать жизни и калечить детей... Она сказала своей матери, что Рашид едва ли мог представить себе жизнь без нее. Она убеждала свою мать, которой сейчас шестьдесят пять лет, присматривать за детьми, если... Затем она улыбнулась и заявила, что верит в консультанта, которого она увидит.

Где? Она не знала.

Когда? Ей не сказали.

Ее мать тихо плакала, а жена изготовителя бомб, которая организовывала расчистку старых минных полей, для которых не было карт, пыталась сдержать улыбку. Она сказала, что приготовления должны были состояться как можно скорее, потому что она не верила, что у нее было много времени. Она была в руках Божьих. И с ней был бы ее муж, единственный мужчина, которого она любила, хороший человек.

Она считала ибиса самой красивой птицей, которая пролетела над камышами, когда он повернул к возвышающемуся острову за ними. Для Нагме это было хрупким и уязвимым, таким нежным, и она осмотрела небо в поисках орлов, которые налетели на ибиса.

По его опыту, люди, которым месяцами или годами угрожало покушение, становились беспечными.

Когда они впервые посчитали себя достаточно важными, чтобы стать мишенью для своего врага, они прятались в тени, но немногие могли выдержать эти усилия. Кроме того, когда цель находилась вдали от своей базы и знакомых улиц, где находились конспиративные квартиры, он считал себя неприкасаемым и ходил в кафе или рестораны, если у него были наличные деньги его организации. Он спал со своей любовницей в отеле, брал напрокат машину и... Привезти свою любовницу из Сидона в Ливане и доставить ее бюджетной авиакомпанией на международную Мальту и заставить ее разделить с ним двухместный номер в прибрежном отеле в Слиме было неосторожно.

Этот человек был не бойцом, а стратегом и тактиком, и некоторые в высших эшелонах подразделения 504 по сбору разведданных считали, что он был одним из главных архитекторов скрытых туннелей и подземных опорных пунктов, из которых израильским силам обороны было пролито много крови среди голых, суровых холмов на юге Ливана, где проходила общая граница. Целью не обязательно должен был быть боец. Быть стратегом или тактиком было достаточной причиной для того, чтобы снять досье и поместить его в список первоочередных, когда агент сообщал о внебрачной связи, имени любовницы и ее командировочных. Немногие информаторы руководствовались идеологией и принципами; многие были готовы к хорошей оплате.

Цель оставила бы девушку в постели. Она бы трахала его до тех пор, пока он не задался бы вопросом, близок ли он к коронарному. Тогда он бы оттолкнул ее, принял душ и пошел в интернет-кафе. Там он завершил бы встречу с коллегой, который сейчас находится в Тунисе, и еще одним в Риме, и вернулся бы пешком в отель.

Когда подразделение 504 отправилось на войну, это было не с ограниченным бюджетом.

Воздушное судно находилось за пределами воздушного пространства Мальты и контролировало все аспекты операции. Диспетчер в воздухе поддерживал связь с худощавым молодым человеком, который стоял рядом со стоянкой такси перед отелем, как любой другой подающий надежды жеребец, ожидающий свою девушку. В конце эспланады загрохотал двигатель мотоцикла, мотоциклист был в шлеме, второй шлем лежал у него на коленях. Вдоль побережья - в двух или трех километрах - к бетонному причалу был пришвартован мощный катер. Дальше в море, на границе горизонта радара, торговое судно, зарегистрированное в порту Хайфы был на курсе к месту встречи. Иногда подразделение использовало мобильный телефон, начиненный достаточным количеством военной взрывчатки, чтобы размозжить человеку голову сбоку, когда он отвечал на звонок, или они могли встроить бомбу в подголовник водительского сиденья в автомобиле или подложить ее под ближнее переднее колесо. Они могли бы напасть с отрядом коммандос численностью до восьми человек, или был бы один убийца с пистолетом малой дальности "Барак" SP-21 с короткой отдачей и затвором с пятнадцатью 9-миллиметровыми патронами в магазине; было бы использовано только два. Цель была близка.

Он был достаточно беспечен, чтобы не увидеть, как молодой человек, одетый в невзрачную серую футболку, легкую ветровку и выцветшие джинсы, отошел от фонарного столба и помахал кому-то на дороге, позади своей жертвы, который не оглянулся через плечо, поэтому не увидел, что там никого нет. Убила неосторожность.

Два выстрела в голову, один через глазницу и один в мозг через канал за ухом, когда цель напряглась, оцепенела, а затем осела на землю.

Цель была в предсмертных судорогах. Туристы и персонал отеля подбежали, затем окаменели, когда кровь приблизилась к их ногам. Молодой человек исчез, а мотоцикл, украденный тремя днями ранее, уехал. На пристани взревел двигатель катера.

Пожилые люди, которые планировали убийство, верили, что сообщение было передано, когда тело истекало кровью на тротуаре, и что такое сообщение всегда стоило отправить.

"Ты в порядке?" - спросил Друг.

"Все в порядке, спасибо", - ответила Фокси. "Тем не менее, с нетерпением жду, когда узнаю, о чем меня просят".

"Нас бы не было на этой цирковой арене, если бы это не считалось важным".

"Было бы более уважительно, если бы человека с моим опытом ввели в курс дела быстрее, чем это".

Фокси приготовила достаточно обедов в формате "шведский стол", чтобы быть в состоянии сбалансировать стакан минеральной воды и тарелку сэндвичей. Друг улыбнулся со льдом в глазах. Он встречался с израильскими чиновниками по борьбе с терроризмом на совещаниях Специального подразделения, на повестке дня которых были террористы-смертники, и считал их бесстрастными, необщительными, недоверчивыми и, прежде всего, высокомерными. Он слышал, как ветеран Филиала сказал, что ответ был в том, чтобы затащить их в бар и насильно вливать им в глотки выпивку, пока они не описаются в штаны, сами того не осознавая. Тогда они могли бы вести себя как люди, как коллеги.

"Ты услышишь достаточно скоро. Когда тебе нужно будет знать, ты узнаешь."

"Если мне не понравится то, что я услышу, это будет прощай, и я буду на автобусной остановке ждать транспорта домой".

"Со сломанной ногой, возможно, со сломанной шеей - все, что нужно сломать, чтобы помешать тебе выйти отсюда. Уходя - ты упустил шанс несколько часов назад. Дождь прекращается? Они выращивают здесь рис? Вы узнаете достаточно скоро, и тогда, я гарантирую, вы будете напуганы - и ваш молодой коллега тоже."

"Он не коллега - Я знаю о нем чертовски все."

"Ты будешь. Ты узнаешь о нем все. Все. И пугаться вместе. Страх - это хорошо. Она связывает людей и делает их эффективными. Я думаю, мы продолжим, и тогда вы поймете, почему мы в этой куче дерьма, и что от вас требуется. Будь храброй, Фокси."

Никогда прежде сотрудник иностранного агентства не разговаривал с ним так, как будто он был такой же важной персоной, как официант, обслуживающий напитки. Его ударили по плечу, из стакана выплеснулась вода, и израильтянин холодно улыбнулся. Он, должно быть, вздрогнул, и он подумал, что Барсук увидел бы, как он сделал этот шаг назад. Их снова привели в комнату для брифингов. Он поверил Другу. Он не хотел, но верил, что время для ухода давно прошло, и этот страх был бы оправдан.

Глава 3

Для Фокси это было срежиссировано: здесь ничего не было случайно. Как будто их обоих - его и Барсука - подтолкнули к этому предложению. И это было совершено быстро, как, по его мнению, и полагалось хорошему повешению, с притворной небрежностью.

"Времена изменились. Все изменилось", - сказал Кузен.

"Кому можно доверять? Их никогда не было много, но теперь их число сократилось ", - сказал Друг.

"Чему я научился, если хочешь, чтобы работа была выполнена хорошо, найми для этого своих людей. Тогда ты знаешь, что ты в лучших руках", - сказал Босс, Гиббонс.

Они были вместе днем, и двоюродный брат разговаривал - акцент, напоминающий отдаленный шорох шин по гравию, выраженный, но не резкий, - и неловко ерзал на стуле. Он, казалось, ожил, когда говорил о болотистых местностях к востоку и западу от эль-Курны, а также к северу и югу от города, о тамошней засухе, высохшей, потрескавшейся грязи и застойных бассейнах, куда вода больше не поступала из-за огромных плотин, построенных далеко на севере, в Турции, Сирии и Иране. Он говорил о колыбели цивилизации и местоположении Эдемского сада - сделал это хорошо - о культурах, насчитывающих несколько тысячелетий, и о людях, которых бомбили, травили газом, обливали напалмом и изгнали из их домов. Затем перейдем к "крысиным бегам" и тропам контрабандистов, по которым ящики с мягкой обивкой доставляли бомбы в Ирак. Через оставленные приоткрытыми двери и по коридорам с каменным полом доносился вой кипящего чайника. Это было бы сигналом для триумвирата - Босса, друга, кузена - что дело должно быть сделано.

Похвала от босса: "Вы оба лучшие в своей области, превосходные и профессиональные".

Восхищение от друга: "Ваши файлы говорят нам, что вы высокого качества. Это работа не для мужчин второго уровня."

Предложение от кузена: "Джентльмены, мы можем определить местоположение цели. Он примерно в двух километрах внутри Ирана. Он защищен - но он собирается сбежать от своих охранников. Мы не знаем, куда и когда он направляется. Мы думаем - почти уверены, - что вы те ребята, которые дадут нам ответы. Это то, о чем мы просим вас. Будь там, наблюдай, слушай и расскажи нам, что ты видишь и слышишь."

Он был старше. Предсказуемо, что их взгляды в первую очередь должны быть прикованы к нему. Он мог видеть, у него было адекватное зрение, и он носил очки только для работы вблизи или с биноклем; он мог слушать, потому что Сикс и Агентство, и в какую бы банду ни был завербован израильтянин, имели бы первоклассное звуковое оборудование; и он почти бегло говорил на фарси, не стандартном для переводчиков, но на уровень ниже этого. Это был бы язык, на котором были отмечены флажки, когда они просматривали файлы. Он также обладал, пусть и подзабытыми, навыками человека, обученного методам скрытого наблюдения за сельской местностью. Он прослужил на несколько дней меньше четырех месяцев в составе разведывательной группы объединенных сил на базе материально-технического снабжения Шайба, где допрос был "жестким" или, выражаясь более юридическим языком, включал "методы принудительного допроса". Его дыхание стало тяжелее и, как он осознал, почти со свистом вырывалось сквозь зубы. Хотел ли он уйти? Он устроил ад. Где он хотел быть? Карта была прикреплена булавками для рисования к доске, а затем прислонена к спинке стула. На нее упал тусклый потолочный светильник из экономичных лампочек. Нигде ближе к востоку или западу от шоссе 6, или рядом с болотами Хавр-аль-Хаммар, или на расстоянии плевка от этих бурлящих, вонючих рек с выгребными ямами, и городов, в которых больше пахнет человеческими экскрементами, чем ослиным дерьмом.

Он заерзал на жестком сиденье стула. Ему не оказали никакой помощи. Упал бы на колени в знак благодарности, если бы услышал: "Конечно, Фокси, это всего лишь упражнение по ловле, и если ты не хочешь клевать, мы забудем, что ты когда-либо был здесь". В кузене, Друге и Боссе он не видел милосердия. Если бы ему дали дополнительные объяснения, возможно, по поводу физических последствий операции, он, возможно, смог бы оправдаться состоянием своих бедер, лодыжек или судорогами, которым он был подвержен по ночам, - но в его личном деле было бы указано, что его состояние было первоклассным, результат занятий в спортзале и, раз в неделю, часовой пробежки по пересеченной местности. Он хотел бы оказаться дома, с солодовым напитком в хрустальном бокале и Элли на кухне, возможно, напевающей себе под нос... Он хотел бы быть на семинаре, в неразберихе или на конференции, может быть, в Висбадене или Мэдисоне, штат Висконсин, где на него обращали внимание и с уважением слушали его слова.

Он задавался вопросом, как долго они позволят ему корчиться, прежде чем придут к нему на помощь- "Послушай, Фокси, если ты не готов ползти в дерьме через границу Ирака и Ирана с направленным микрофоном, твоими языковыми навыками и этим маленьким подонком рядом, чтобы нести снаряжение, тебе нужно только сказать об этом, и никто не будет тебя критиковать".

Комната находилась на углу здания, и ветер бился о камень и выл. Ветви разросшегося кустарника хлестали по оконным стеклам. Налетевший ветер поднял занавески, и послышался шум волн о гальку. Две маленькие истины терзали его. Во-первых, Элли, его жена, с которой он прожил шесть лет, теперь реже бывала на кухне, и его ужин чаще готовили в микроволновке; кроме того, шансы на секс стали невелики. Вторая правда заключалась в том, что приглашений поговорить, прочитать лекцию и выступить стало меньше, и теперь ему никогда не приходилось беспокоиться о двух столкновениях на одном свидании. Позволить повиснуть завесе молчания было тактикой, используемой на базе материально-технического обеспечения следователями Объединенной передовой разведывательной группы. Фокси, как переводчик, играл в эту игру. Молчание беспокоило людей. Он не знал, как освободиться.

Тишина рядом с ним была нарушена.

Голос молодого человека, трахнувшего Фокси: "Я предполагаю, что меня спросят следующим. Так что не будем валять дурака до Рождества, я согласен. Вот и все."

Улыбки расплылись на их лицах, и в их глазах был свет, когда они потянулись, чтобы пожать Барсуку руку - кузену и Боссу пришлось тянуться через Фокси. Если бы ублюдок спросил о расположении подкрепления, какой гонорар будет выплачен и сколько авансом, каким будет аспект страхования, Фокси, возможно, смог бы продолжать извиваться и найти точку преткновения. Слишком поздно.

"Звучит важно, звучит необходимо". Он подумал, что его по-настоящему проткнули, и выдавил слабую улыбку. "Я так понимаю, что подготовительная работа была проделана. Я, конечно, согласен."

Его руку пожали: тяжелый кулак двоюродного брата, легкое, затяжное прикосновение Друга и беглое пожатие Босса. Ни один из ублюдков не поблагодарил его. Это было так, как будто он перепрыгнул реку, и пути назад не было. Он предположил, что они не смогли запустить беспилотник над домом и казармами на территории Ирана, и что они не доверяли местным сотрудникам или у них их не было. Все трое откинулись назад, и руки Барсука были сложены на груди. Он казался расслабленным.

Гиббонс сказал: "Я думаю, мы могли бы сделать перерыв сейчас. Чай и, надеюсь, пирожное. После этого будет много поводов для продолжения...

"Я сказал, что принимаю ваше предложение, но есть нерешенные вопросы".

"Что имеет значение?"

Он колебался - ему не помешала бы поддержка Барсука, но в ней было отказано. Никакого проклятого ответа. Почувствовал одиночество. "Для начала, что за подкрепление?"

"Очень адекватно, и вы будете хорошо проинформированы об этом, прежде чем вас введут".

"И это все, что я получаю?"

"На данном этапе этого достаточно. Чай будет ждать."

Он выпалил: "Дело в вознаграждении. Ну, куда нас просят отправиться ... разве я не имею права знать о вознаграждении?"

Кузен сказал: "У нас сложилось впечатление, что ты все еще, Фокси, служащий полиции, следовательно, получаешь зарплату и можешь рассчитывать на полную пенсию, если захочешь уволиться и взять ее. Возможно, в пакете есть суточные за границей, пособия по инвалидности и пособия вдовы. Я бы сказал, что о тебе хорошо заботятся."

Друг сказал: "Ваше вознаграждение намного больше, чем все, что хочет или смогло бы выплатить мое правительство".

Босс сказал: "Если у тебя проблемы с кассой, Фокси, я всегда могу организовать отвлекающий маневр по дороге в аэропорт через Хедли Корт. У вас будет возможность поговорить с людьми с ампутированными конечностями, жертвами самодельных взрывных устройств и EFPS, и увидеть, как они снова учатся ходить или питаться с помощью искусственных вспомогательных средств. Вы можете обсудить выплаты по инвалидности, свои деньги и зарплату солдата."

Барсук пристально посмотрел на него. Никакого презрения, только сухая улыбка.

"Я просто проверял из-за моей жены - из-за Элли. Чай был бы хорош. Спасибо за ваше понимание. Полагаю, я захочу узнать о цели, его безопасности и..."

Он коснулся ее руки. Между ними было мало жестов интимности, когда их можно было наблюдать. Тогда его не волновало, что ее мать наблюдала, как он положил свои пальцы на ее запястье. Он увидел, какая тонкая у нее рука под его пальцами. Его не волновало, что Мансур, офицер службы безопасности, наблюдал за ними. Мрачные мысли проносились в его голове. Он мог представить, как ее мать занималась любовью с ее отцом, когда он был еще жив - у нее была приятная тяжесть на бедрах и животе, тепло от мужчины, блеск в глазах.

Он не мог представить такое для Мансура, который хромал из-за ракеты, выпущенной американским беспилотником. Жена Мансура работала машинисткой у офицера разведки в казармах Корпуса гвардии, гарнизона Крейт-Кэмп у дороги Ахваз-Махшар - он никогда не видел ее без паранджи. Мансур казался лишенным нежности и не нуждался в женщине.

Рашид, Инженер, жаждал праздновать триумфы со своей женщиной под ним, ее ногтями в его спине и ее тихими визгами ему в ухо - недостаточно громкими, чтобы разбудить детей, - когда его работа на заводе и на испытательном полигоне шла хорошо, или когда она расчищала минное поле, засеянное тремя десятилетиями ранее, или получала новое финансирование от правительства провинции. Они больше не будут лежать вместе. Он не верил, что медицинский успех может быть достигнут за границей ... но он потребовал этого. Он слабо улыбнулся. Он сказал, что очень скоро у него будут подробности о том, куда они отправятся, и имя эксперта, которого она посетит.

Он снова пошел, чтобы почитать их детям и рассказать им больше о трех принцах. История была о львах, которые терроризировали волов фермера, и о том, как принц Коршид снял упряжь с волов, поймал львов, запряг их в плуг, обработал их и освободил. Они вернулись в холмы и оставили фермера в покое. Это была история, которую любили его дети. Он видел, с какой грустью Нагме наблюдала за ним, сидя в своем кресле рядом со своей матерью, не сводя с него глаз. Когда-то в Будапеште, где он учился, была девушка, которая пугала его своей открытостью. Воспоминания о ней и о том времени всплывали все чаще теперь, когда он мог только наблюдать за растущей хрупкостью своей жены. Он сделал бы все, что мог - он боролся бы, бушевал и спорил - ради нее, но у него не было веры в чудо, необходимое во время их путешествия.

Это был "запрет". Барсук слышал это слово, произнесенное дважды.

Вечерний сеанс был предоставлен Другу. Израильтянин говорил о бригаде "Аль-Кудс", ее месте в рядах Корпуса стражей исламской революции, ее влиянии в Газе и южном Ливане, ее авторитете по всему Ирану, дисциплине, приверженности делу и элитарности ее членов. Он говорил как академик, школьный учитель, и не использовал риторику вражеского комбатанта. Это было важно, чрезвычайно важно, потому что дом жертвы находился под защитой как пограничников, так и толпы из аль-Кудса. Они жили рядом с небольшими гарнизонными казармами, потому что его жена, Нагме, пользовалась влиянием в руководящем комитете, занимающемся разминированием вдоль границы. Ее работа пострадала бы, если бы ее заперли в охраняемом комплексе вдали от полигона, где были заложены мины для личного состава и танков, где дети и взрослые погибали или получали увечья регулярно, хотя бы раз в неделю. Он хорошо говорил, был интересным и не унижал своего врага: он говорил о нем с неприязнью, но не презрением, поносил его жестокость, восхищался его целеустремленностью и оказывал уважение. И если они, какую бы организацию ни представлял Друг, знали так много, почему они сами не предоставили экспертные знания по наблюдению?

Барсук учился в школе с умеренной успеваемостью на окраине Рединга и закончил ее с квалификацией, лишь немного превышающей среднюю. Он был праздным и немотивированным, не учился в университете. Отсутствие формального образования не сделало его дураком. Почему группа Друзей не сделала этого сама? Просто. Они хотели бы широкой церкви, коалиции желающих: они были сродни букмекерам, которые избавились от риска финансового краха, сократив крупные ставки. Это был хороший разговор. Затем ужин, без алкоголя: еда, которая, должно быть, остыла на кухне, потому что была едва ли съедобна. Ее принес владелец дома - дедушка погибшего солдата - и оставил на серванте. Большинство не доели свою тарелку с основным блюдом - тушеной говядиной, отварными овощами и густым соусом. Некоторые играли, и Босс не пытался, но Барсук справился хорошо. Он не был привередлив в еде. Он слышал тихое недовольное шипение от Фокси. Пока они ели, Кузен вернулся на болота, а майор - к изощренности изготовителя бомбы. Позже Босс отвел их обратно в гостиную, где был разведен огонь. Барсук сделал то, в чем он был хорош, сидел, слушал и наблюдал. Дважды он слышал слово "запрет".

Майор сказал Другу: "... страстная забота - это запрет. Раньше я лежал без сна по ночам во дворце Басры, мечтая об этом. Лучше, чем мокрая. Что нужно сделать и..." Друг кивнул в яростном согласии.

Двоюродный брат сказал Боссу: "... каждый раз это должен быть запрет, чтобы ублюдки поняли сообщение ..." И Босс глубокомысленно склонил голову.

Это слово было за пределами словаря Барсука.

Позже, когда Фокси говорил с Кузеном о тепловом истощении при ношении костюмов Джилли при температуре болот, Барсук бочком подошел к Боссу и спросил, что такое "запрет".

Босс сказал, что, по его мнению, дождь прекратился, и он хотел свежего воздуха и ветра в лицо.

Они были снаружи, сняли старые выцветшие пальто с крючков у двери. Ветер налетел как шторм - возможно, это был град - волны разбивались о скалы, и он мог различить очертания овечьего стада, сгрудившегося под углом к ограде.

Рука указала на неясные очертания разрушенной крепости. "Знаешь, Барсук, здесь есть история, причем история насилия. Это место было резиденцией клановой мафии, гангстеров и головорезов, и они были там с четырнадцатого века. Внутри был банкетный зал, а в полу пристройки - подземелье, уровень воды в котором достигал трех метров. В центре был круглый камень, который венчал поверхность. Заключенный, отправленный туда, должен был сидеть на камне и молиться, чтобы он не уснул через два или пять дней. Он мог бодрствовать неделю, но было неизбежно, что он утонет. Я полагаю, жертвы не стали бы кричать или умолять. Они не отдали бы ублюдка выше этого удовлетворения... Серьезное место, и, черт возьми, все это связано с этой операцией."

"Да, босс". Барсук хотел доверять, верить. "Что такое запрет?"

Пауза. Барсук не мог видеть лица Босса и не мог представить, почему его вывели на улицу, чтобы он дрожал.

Ответ пришел. "Латинская фигня - что-то о поражении линий связи в военном контексте. Но я думаю, ты спрашиваешь, Барсук, что этот план означает для нашей цели, и к чему ведет твоя роль в этом. Я примерно там, где надо? Очень справедливый вопрос, и он заслуживает ответа."

"О чем это, да".

"Я предельно откровенен, Барсук, и, вероятно, перехожу границы своей компетенции. Но то, куда ты идешь и что ты делаешь, дает тебе право на абсолютную честность. Мы надеемся выследить Рашида Армаджана до места, где мы сможем приблизиться к нему. Мы не можем сделать это там, где он находится."

"Был ли я наивен, босс?"

" Вовсе нет. С твоей помощью, Барсук, мы подобрались поближе. Это подход. Ты понимаешь?"

Они схватили его, отвезли на конспиративную квартиру и сдали. Инженер бы запел. "Я понимаю. Спасибо тебе."

"Это было нескромно, и я бы получил по запястью. Пора возвращаться внутрь, а завтра будет адский день. Какой ужасный ветер."

"Вы поступили абсолютно правильно, мистер Гиббонс". Он и майор были в холле, вне пределов слышимости.

"Неправда, но оправданная. Казалось, он проглотил слово "приближаться". "

Майор прошептал ему на ухо: "Он молодой человек, не был там, где убивают и причиняют вред. Может быть, он хорош в своей работе, но он не закаленный, как пожилой мужчина. Он будет смотреть в оптический прицел и бинокль на цель, и он каким-то образом сблизится с ней. Они все это делают. Его заинтересуют мелочи жизни жертвы и состояние здоровья жены. Там есть дети, не так ли? Он увидит их. Он станет, по доверенности, частью этой семьи... дома, на его работе. Он смотрит на человека, которого арестуют и отправят в тюрьму. Мы говорим о "запрете", о том, чтобы прикончить ублюдка. Наш Барсук может не слишком хорошо с этим справиться. Ты поступил правильно."

"Вот почему я это сделал. Серьезное дело, убить парня, разве вы не знаете. " На губах Гиббонса мелькнула улыбка.

В некоторые дни ему было трудно вспомнить свое имя. В тот день его личность колебалась между Габби, который иногда работал следователем по уклонению от уплаты налогов в офисе рядом с Министерством финансов, и Заком, и Ицзаком, именно так его знали моряки на грузовом судне, а также люди из посольства, которые видели его из аэропорта в Катании, на Сицилии. У него было много имен. За последний год он использовал Амнона, Саула, Петра, Давида и Иакова, и, похоже, у него было много мест работы. Иногда его волосы были светлыми, но они также могли быть иссиня-черными или мышиного цвета, коротко подстриженными или увенчанными развевающимся париком. Допрос должен был состояться на следующий день, и он пошел домой и проспал бы до тех пор, пока его не разбудили бы звяканье ключей в двери, стук ее трости и шаги.

Его встретили на военном аэродроме. Никаких труб. Он спустился по коротким ступенькам двухмоторного самолета представительского класса, и водитель подразделения открыл переднюю пассажирскую дверь. Женщина в роли адъютанта была на фартуке, ее рука была протянута за паспортом с его последним, теперь выброшенным именем и фотографией со светлыми волосами. Она также забрала у него неиспользованный билет на непредвиденные расходы на Мальте и мобильный телефон, который был в рабочем состоянии. Она вернула ему его собственную и спросила, все ли с ним в порядке. Он сказал, что да, и она сказала ему, в какое время его ожидают в отделении утром. Его отвезли в их дом в пригороде Рамат-Гана. Он сделал один звонок на свой мобильный и оставил голосовое сообщение для Лии, сообщив ей, что вернулся.

В квартире - одна гостиная, одна приличная спальня, маленькая спальня, ванная комната и кухня - он растянулся на диване с бамбуковой рамой. Он съел йогурт из холодильника и немного сыра и выпил сок. Он мог бы почитать позже, если бы спал, а она не вернулась со своего рабочего места в министерстве обороны в округе Хакира. На лестнице, ведущей на его второй этаж, он встретил Солли Стейна и его жену Мириам. Они бы заметили, что он вернулся, и знали бы, что квартира была пуста в течение четырех дней. Они бы подумали, что он уехал по прибыльным делам, преследуя жулика-толстосума, который был - возможно - политиком. Квартира всегда была пуста, когда он был за границей, потому что Лия спала у своей матери. Солли Штайн не знал, и никогда не узнал бы, что рука их соседки с лестничной площадки второго этажа, которую держала Мириам, когда они коротко разговаривали - о погоде, о ценах на молоко, - накануне произвела два смертельных выстрела в голову стратега "Хезболлы". Если бы они знали, она бы расцеловала его в щеки.

Он не испытывал мук совести, когда лежал на диване. У него никогда не было. И при этом он не был холодным, бесчувственным. Ему сказали, что психиатр-ординатор, прикрепленный к отделению, считает его уникальным среди своих коллег. Без угрызений совести, бешеной ксенофобии, сожаления или триумфализма: как человек, который работал на скотобойне и получал ежемесячную зарплату. Загадка, которую не понимают, но от которой зависят. Некоторые были в клиниках, другие избивали своих женщин, а некоторые считали себя настолько выше закона, что грабили банки и теперь сидели взаперти.

Он услышал стук ее палки по двери, должно быть, задремал, но сразу же проснулся. Он скатился с дивана, и его босые ноги заскользили по кафельному полу. Он услышал, как ключ поворачивается в замке. Она знала, что он сделал, но никогда не говорила об этом или о своей собственной работе в лагере Рабин, в военной разведке. Она была ослеплена в Ливане осколками, разлетевшимися при взрыве ракеты иранского производства. Нанесенные раны были за пределами мастерства хирургов, и она жила в мире черных и серых теней. Они обнялись, и любовь засияла.

"Ты в порядке?"

"Я в порядке".

"Я принес ужин".

"Замечательно".

Они прижались друг к другу и поцеловались.

"Ты надолго дома - если сможешь ответить?"

Возможно, в том, что она делала в министерстве, она помогла выбрать цели, выделенные ему. Она могла бы работать над отбором лиц из ХАМАСА, Хезболлы или Бригады мучеников Фатех Аль-Акса, которые считались достаточно важными.

"Возможно, а возможно и нет. Скоро я узнаю. Сегодня вечером я дома."

Они были любовниками, и она была Лией. Она не могла бы сказать, на какое имя в их постели он откликнулся бы.

Бассейн в Зоне имел плохой вид в конце сезона. Если бы она была отдыхающей и заплатила хорошие деньги за то, чтобы лечь рядом со своей книгой, она бы подумала, что это место выставлено на продажу, или что деньги на обслуживание закончились, или что это был вчерашний пункт назначения.

В саду посольства был более ухоженный бассейн, но она предпочитала неряшливость этого. Сорняки, которые росли между выложенными плиткой и брусчаткой поверхностями, придавали ему больше офисного вида и сводили на нет любое чувство вины за то, что он, по-видимому, пропустил день. В любом случае, она была счастлива оказаться подальше от своего офиса в охраняемом секторе, подальше от бесконечных сплетен дипломатов и их вспомогательного персонала. Ее охранникам не разрешалось посещать бассейн, и им приходилось сидеть в навесе с кондиционером у входа в этот сектор Зоны. Книга, на самом деле, была интересной.

С одной стороны от нее, тихо похрапывая, с полотенцем на лице, лежал Хамфист, рядом с ним был его бронежилет с рюкзаком, в котором было сложено его снаряжение, и штурмовая винтовка АК-47 с заряженным магазином и другим, прикрепленным к нему скотчем. Ее мобильный телефон лежал у нее на бедре, задняя сторона была измазана солнцезащитным кремом. Она отрывалась от книги, чтобы позвонить и проверить сообщения. Хамфист был шотландцем, "неуклюжим ублюдком", как она его называла, с любым усовершенствованным снаряжением, кроме того, которое стреляло высокоскоростным снарядом. Он служил в шотландском пехотном подразделении, отсидел девять лет, включая период в аль-Амаре на шоссе 6. Он пережил легкий посттравматический стресс - лучше, чем хлопок, - но гражданская жизнь его не приветствовала. Вместо этого он подписал контракт на охрану проэлиатора и личную охрану шести офицеров. Она думала, что он больше гордился тем, что носил недавно выстиранную и выглаженную футболку с логотипом группы Jones Boys, чем чем-либо другим. Она читала о птицах в болотах по обе стороны шоссе 6, которое местами простиралось до границы, разделяющей Иран и Ирак. Красивые птицы, величественные птицы, находящиеся под угрозой исчезновения, некоторые такие маленькие, что ей понадобился бы телескоп, чтобы их заметить.

С другой стороны от нее был Корки, но не с юго-запада Ирландии и графства Корк, а из квартала Андерсонстаун в западном Белфасте, но в приобретенных военных именах не было никакой логики. В депешах упоминалась его реакция на засаду в Басре семь лет назад, и он был в восторге от нее, но он позволил ей помочь ему выбрать подарки на день рождения и Рождество для сына в Колчестере, одиннадцати лет, и дочери в Дарлингтоне, пяти лет. Ее телефон завибрировал, и она подняла брови - золотистые, под цвет ее волос, - подняла его, прочитала сообщение и очистила его. Она организовала оформление документов, благодаря которым Proeliator Security выплачивала часть его зарплаты каждой из матерей. У него было то же снаряжение, что и у Хамфиста, за исключением того, что его винтовкой была М16А1 с начальной скоростью выстрела 3200 футов в секунду и катастрофическим эффектом гидростатического удара по тканям при попадании, в чем Корк поклялся. Он носил мятую футболку, камуфляжные брюки, большие темные очки с запахом, свои ботинки и всегда был взъерошен.

Где-то позади нее, вне поля зрения, Хардинг и Шэггер сидели бы на пластиковых стульях или присели на корточки, готовые уйти. Она знала, что ей просто нужно снять ногу с шезлонга и положить книгу - Полевой путеводитель по птицам Ближнего Востока - в свою сумку, поверх "Птиц Ирака", и они будут на ногах. К тому времени, когда она обернет полотенце вокруг ног и затянет его узлом на талии, все четверо будут в бронежилетах и рюкзаках, с оружием в руках. Когда она встала и подняла сумку, Шэггер выходила вперед со своим собственным жилетом и держала его так, чтобы она могла влезть в него. Когда она покинула Багдад в конце этого шоу, вылетела шестым рейсом шаттла в Кувейт, а затем направилась к Башням, она полагала, что они будут опустошены. Не ее проблема, но это беспокоило. Она часто думала - с облегчением или сожалением, - что мальчики Джонс обеспечили ее безбрачие. Это был бы редкий ублюдок, который неторопливо подошел бы к ней и начал обычную беседу: "Привет". Ты веришь в любовь с первого взгляда, или мне снова пройти мимо тебя? Или, извините, я забыл свой бумажник. Ты не возражаешь, если мы поедем домой на бронетранспортере вместе? Если бы офицер, американец или британец, латыш или австралиец, дипломат или администратор, попытался запустить руку ей в штаны, скорее всего, он закончил бы в палатке Casevac. Были времена, когда она мечтала о том, чтобы у нее были длинные ноги, узкая талия, светлые выпуклости, красивый рот и загорелый цвет лица, но не мужчина. Она тихо позвала: "Ребята, вы можете подойти? Ребята, пожалуйста."

Вокруг нее было четверо. "Не поймите меня неправильно, это серьезно, а не чушь собачья. Мы обеспокоены перспективами выживания басрской камышевки - умное название Acrocephalus griseldis - чернохвостого чудака, Большого подорлика, Священного ибиса, Threskiornis aethiopicus и нескольких других, тем, как они справляются с засухой и какой эффект окажет возобновление разведки нефти в их среде обитания. Двое предполагаемых экспертов по наблюдению вылетают сегодня вечером и прибудут сюда завтра. Экоигра - это прикрытие. Вопросы?"

Их никогда не было. Они полагались на то, что она расскажет им то, что им нужно было знать, и она дала им больше, чем было необходимо, что показало ее доверие к ним. В их мире, и в ее мире, доверие было важным фактором, иногда самым большим.

"И есть люди, которых мы должны увидеть, и клочки бумаги, которые мы должны собрать. Что я об этом думаю? Не имеет значения. Мы вернулись, они вперед и перешли границу, в том, что вы, ребята, называете "острым концом". Мы должны быть их поддержкой, но легче сказать, чем сделать. Скорее они, чем я. Все это немного старомодно, что-то вроде крика из прошлого - но я готов к этому. В любом случае, если птицам испачкают крылья маслом, им крышка."

Она пошла переодеться в женскую раздевалку, куда они за ней не последовали, и теперь чувствовала себя брошенной. Она чувствовала, что катится, как на американских горках, к финалу, более опасному, чем все, что она испытывала раньше, и что фактор риска усилился.

Волынщик сыграл то, что, как он предполагал, было плачем. Их хозяин и его жена были на крыльце. Фокси Фоулкс подумал, что по их лбам, положению глаз и движению челюстей он может что-то прочесть о внуке на фотографии. Уходя, старик и женщина пожали друг другу руки. По счастливой случайности Фокси последним вышел за дверь, и они схватили его. Возможно, потому, что он был последним, или потому, что со стола упали маленькие кусочки, и они немного знали о том, что планировалось в иракских болотах. Возможно, интуиция подсказала им, что в их доме был спланирован акт мести против кого-то, любого, кто работал над убийством внука, который, возможно, однажды завладел бы этой грудой сырого серого камня. Это был мрачный материал, который играл the piper. На его плечи падал легкий дождь, а в поле был олень, который казался заброшенным, потерянным. Собаки проигнорировали вертолет и яростно погнались за воронами, которые улетели от них. Бабушка взяла Фокси за руку и пожала ее. Фокси не знал, должен ли он поблагодарить их за гостеприимство или... Они по своей воле отправили его вперед. Бормотание "Боже , храни тебя" от нее и рычание от него: "Помни о нас и иди за ними, где бы ты их ни нашел". Все это было театром, в нем было величие - вялое, но есть - и щеки дудочника надулись от его усилий, и панихида была подобает похоронам, но ее почти не услышали, когда винты набрали скорость.

Он повысил голос: "Мы сделаем, что сможем".

Фокси Фоулкс редко чувствовал, что его слова, заглушенные двигателем вертолета и усилиями дудочника, были совершенно бессмысленными. Почувствовал это тогда, мог бы прикусить губу. То, что он считал банальным, было маяком для пары. Он увидел, как их глаза вспыхнули, а в глазах дедушки появилась влага. Она выпрямилась и поцеловала его в щеку, грубо выбритую тем утром в теплой воде. Он высвободил руки и поспешил мимо дудочника. Член экипажа ждал его на лужайке, рядом со старой клумбой с розами. Остальные поднялись на борт. Он думал, что американец заплатил бы наличными за привилегию использование дома и отсутствие бумажного следа. Планы полета вертолета были бы указаны как "учебные упражнения", а летные журналы увековечили бы ложь. Фокси понял, что там были бы пожилые мужчины и женщины вдоль и поперек страны, которые оплакивали внуков, убитых бомбами, оставленными на обочине прямой дороги, пересекающей пустыню, мужчины и женщины, потерявшие детей, молодые женщины, чьи мужья вернулись домой в гробах, и дети, которых забрали на полноценные военные похороны, у которых не было отца. Он был в такой ловушке, как если бы его отвезли в патологоанатомический центр Джона Рэдклиффа в Оксфорде, куда свозили трупы, в военный госпиталь в Бирмингеме или реабилитационную клинику Хедли Корт. Он никогда не смог бы отказаться. Член экипажа просунул кулак в перчатке под руку Фокси и дернул. Он плюхнулся в каюту.

Остальные уже были пристегнуты ремнями к своим сиденьям, и он видел нетерпеливые взгляды, потому что он задержал их - на полторы минуты.

Он задавался вопросом, что бы он сказал Элли, какой телефонный звонок был разрешен, как долго и насколько подробно... откуда мог взяться комплект и какова была бы продолжительность операции. Он знал так мало, и было почти приводящее в бешенство спокойствие в маленьком нищем, сидящем через каюту от него. Они были в воздухе, и оттуда открывался вид на некогда величественный дом, пару на ступеньках, которая махала им рукой, крепость замка, серое море, серые скалы и галечный пляж. Затем они врезались в серые облака - и маленький нищий не выказал никаких признаков того, что позволит недостатку информации гноиться в нем. Конечно, его там не было.

Вертолет тряхнуло, и пилот не сделал никаких уступок комфорту своих пассажиров. Если бы "Барсук" Бакстер был в Ираке, он, возможно, не сидел бы, ссутулившись, в своем кресле, очевидно, расслабленный близкой поддержкой, тем, как близко они должны были находиться и - знание языка Фокси промелькнуло у него в голове - каким было бы качество направленного звука. Если бы он смог протянуть руку через весь салон, он мог бы пнуть маленького нищего в голень и стереть спокойствие с его лица. Это были его языковые навыки, которые сделали за него.

Они прошли сквозь плотное облако. Двоюродный брат и Друг поговорили на ухо друг другу, защитники сняли. Фокси не мог прочитать по их отвернутым губам. Босс, Гиббонс, сидел прямо, крепко вцепившись руками в раму брезентового сиденья. Фокси встретила взгляд Барсука. Не собирался. Был вознагражден короткой улыбкой, как будто они были равны и разделяли власть, ответственность. Он бы этого не потерпел. Они не были равны.

Он вздрогнул. Ничего не мог с собой поделать. Он надеялся, что толстое пальто, обернутое вокруг него, скроет это. Он содрогнулся при мысли о зарослях тростника, воде в лагунах и каналах, жаре и ненависти - и снова увидел лица, некоторые окровавленные, но не умоляющие, некоторые в синяках, но не умоляющие, в комнатах для допросов Объединенной передовой разведывательной группы. Да поможет им Бог, если их забрали из-за ненависти, которая была взращена в том гребаном месте.

Он гулял со своей дочерью, когда зазвонил мобильный телефон. Он отпустил руку Магды, полез во внутренний карман, увидел номер и не узнал его. У немногих людей были данные его личного телефона, а у большинства из тех, с кем он работал, их не было. Это был способ защитить его частную жизнь. Если бы номер был общедоступен, его телефон контролировал бы его жизнь. Он ответил.

"Да? Steffen..." Последовала пауза. Ошиблись номером? Он заговорил снова. "Это Штеффен".

Это раздражало его. Он был занятым человеком, иногда почти подавленным объемом работы, которую принесли ему успех и репутация, и он ценил моменты, которые проводил со своей дочерью, которой было семь. Она рассказывала о своем дне в школе, уроке рисования.

Звонивший дал его собственный номер, но не на немецком: мужчина говорил на фарси своего прошлого. Звонивший ждал.

Он повторил по-немецки. "Да, это Штеффен".

Звонивший настаивал, снова на фарси. Разве он не был Сохейлом, Звездой? Его звали не Сохейл? Он называл себя Штеффеном. Он был женат на Лили, которая работала театральной медсестрой в Университетской клинике Гамбург-Эппендорф. Со дня их свадьбы он порвал все связи со старым миром и его историей. Лили и ее родители ожидали этого от него, а его пациенты не хотели, чтобы их лечил - во время личного кризиса - специалист, который, очевидно, был иранским иммигрантом. У него был бледный цвет лица, а его немецкий был превосходным; привычки и культуру новой личности было легко усвоить. Его жена была хорошенькой блондинкой, а его дочь явно не принадлежала к смешанной расе. Они хорошо освоились в процветающем обществе города, который выбрали своим домом. Его дочь дергала его за руку, хотела привлечь его внимание.

Опять же, разве он не был Сохейлом, Звездой?

Прошло четырнадцать лет с тех пор, как он покинул Тегеран. В тот день, когда он вылетел рейсом в Европу, он недавно получил квалификацию в медицинской школе Тегеранского университета. Его таланты были таковы, что его отправили в отделение нейрохирургии УХЭ для обучения под руководством шеф-повара. Он не пошел домой. Он женился, сменил имя, считал, что о нем забыли - прошло уже четыре с половиной года с тех пор, как посольство в Берлине в последний раз связывалось с ним, чтобы убедиться, что он "счастлив и довольный", и сказать ему, что за его достижениями с гордостью наблюдают те, кто предоставил ему возможность уехать за границу. Магда потянула сильнее. Он отпустил ее руку, и она откинулась назад - он подумал, что она может упасть.

Он мог бы прервать звонок. Он мог бы выключить телефон, взять свою дочь за руку, пройти рядом с "Ганзахафеном" и выкинуть контакт из головы. Его спросили, удобно ли было разговаривать. В голосе слышалась резкость.

Его мысли блуждали: говорить по-немецки или на фарси? Отвечать перед Сохейлом или требовать, чтобы его называли Штеффеном?

"Профессор онкологии в Тегеране, почти что твой приемный отец, попросил, чтобы тебя помнили. Сейчас он стар, а у его жены слабое здоровье. Времена дома трудные, в их стране и в твоей, Сохейл. Имеет место насилие, и есть трудные люди, которые осуществляют власть в некоторых областях. Тень измены ложится на тех, кто дружит с теми немногими, кто дистанцируется от исламской революции. Удобно ли так разговаривать?"

Он попросил назвать личность звонившего, и ему сказали, что тот был всего лишь скромным служащим посольства в Берлине. Магда подошла к краю причала, где был обрыв в три метра до ватерлинии. Она находилась рядом с промежутком между двумя традиционными парусными лодками. Он не мог кричать на нее, потому что она могла вздрогнуть и споткнуться. Он вспомнил профессора, который воспитывал его с девятилетнего возраста после того, как его родители, оба доктора, погибли на передовом медицинском пункте под минометным обстрелом во время битвы за освобождение Хорремшехра, когда ухаживал за ранеными. Бездетные профессор и его жена взяли сироту в свой дом... Он понимал природу угрозы для них. Он не противоречил и не назвал своего немецкого имени... Он получил высшие оценки, был сыном родителей-мучеников и в течение года практиковал в трущобном районе столицы. Поэтому ему было разрешено учиться за границей, но он не вернулся. Он ответил на своем родном языке. Его жена и дочь, его коллеги по клинике в Гамбурге и медицинской школе в Любеке, между которыми он делил свое время, не понимали фарси. Его дочь полезла в карман его пальто за хлебом, который они всегда брали с собой, когда гуляли рядом с гаванью.

Прямой вопрос: "Вы работаете в области опухолей головного мозга?"

"Я верю".

"Существует процедура, называемая "стереотактика"?"

"Это в моей области".

"Есть случаи, когда состояние неоперабельно при обычной хирургии, но когда стереотактика является альтернативой?"

"Есть".

"У вас высокая репутация, но вы не забыли корни своей семьи - героизм ваших родителей, жертвы вашего приемного отца, щедрость государства?"

"Чего ты хочешь от меня?" Его дочь подбросила хлеб в воздух. Чайки с криками пролетали рядом с ней. У них были огромные хищные клювы.

"Что вы видите пациента".

"Для которого в Тегеране ничего нельзя сделать?"

"Ничего". Это был холодный голос. Он предположил, что пациент, неизлечимо больной без процедуры, которая всегда была последним средством и чревата осложнениями, будет высокопоставленным человеком в клерикальной или революционной иерархии. "Мы обращаемся к вам, потому что в Тегеране больше ничего невозможно".

"Пациент приехал бы сюда или в Гамбург?" Хлеба не было, а девочка была рядом с ним, дергала его за рукав и громко говорила, что хочет домой. Она начала тянуть его к Бургторбрюке, и он позволил ей отвести его.

"Предполагается, что пациент будет путешествовать".

"Во Франкфурте, Вене, Париже и Лондоне есть более опытные консультанты, люди более квалифицированные, чем я".

"У нас не было бы той осмотрительности, которую мы получаем от вас, конфиденциальности. Электронных сообщений не будет, только краткое общение по телефону. Я приеду навестить тебя, Сохейл, когда будут завершены приготовления к путешествию. Я так рад, что могу сообщить о вашем сотрудничестве."

Звонок закончился. Он понял. Осмотрительность и конфиденциальность были ключами. Возможно, это был прокурор с окровавленными руками, который сейчас предстал перед своим Богом, который неизбежно будет с Ним и который был достаточно важен, чтобы потребовать все ресурсы государства, чтобы выиграть ему еще несколько месяцев, или генерал Корпуса стражей исламской революции, или имам. Он не мог убежать от них. Он крепко держал маленькую девочку за руку, когда они переходили мост и направлялись к прекрасной вилле, которая была их домом.

Его дочь - тоже, возможно, уязвимая и оружие, которое можно использовать против него, - бросилась вперед. Он крикнул ей, чтобы она притормозила, и она обернулась, широко раскрыв глаза, потрясенная его гневом. Он смирился с тем, что даже здесь, в принятом им городе, он не сможет освободиться от них - никогда.

Он вошел в кабинет, закрыл за собой дверь и запер ее.

Она была за своим столом. Лен Гиббонс отметил, что в его отсутствие она превратила свою комнату и ту, что была выделена ему, во что-то, что было как домом, так и рабочим местом. Она поставила две маленькие вазы с цветами, одну на его стол, который он мог видеть через открытую смежную дверь, и одну на нее, а рядом с электрическим чайником стоял поднос для приготовления чая с жестянкой из-под печенья. На стене, подальше от фотографий бомб, невыразительного изображения цели и увеличенной карты болотистой местности между слиянием рек и границей, она повесила картину. Он улыбнулся, бросив свою сумку на пол и сбросив пальто. Было большое небо, в котором летали птицы, и длинный луг между лесами, по которому бродил слон, сидел алый попугай и пасся олень. На заднем плане, далеко на лугу, мужчина в мантии вел две обнаженные - или почти обнаженные - фигуры.

"Просвети меня, Сара".

"Это Райский сад. Бог с двумя невинными. Это работа Яна Брейгеля Старшего, написанная в 1607 году. Адам и Ева перед тем, как яблоко опрокинуло тележку. Подходящая, подумал я. Как все прошло?"

"Что ж".

"С ними все в порядке?"

"Мы называем их Фокси и Барсук. С ними, вероятно, почти все в порядке."

Он склонился над своим столом, проверяя записи, которые она ему оставила, и отправляя их в измельчитель.

"Все в порядке" - это достаточно хорошо?"

Он резко поднял взгляд. "Должна быть. Мы обходимся тем, что нам дано. Я должен скроить свою одежду в соответствии с моими возможностями. Очень заботливо с твоей стороны, Сара, как всегда, и такой подходящий образ."

Они были в бизнес-классе. Фокси сказал, что "они" провернули бы тяжелую операцию - потребовалась услуга - с перевозчиком. Им предстояло около шести часов беспосадочного перелета в Кувейт. Барсук ничего не сказал.

Они сбежали.

Гиббонс проводил их до терминала, затем пожал им руки и ушел. Они взяли с собой на регистрацию свои сумки с одной сменой одежды - грязной - и пакеты для мытья посуды. Барсук полагал, что должен был нести "Фокси", пока пожилой мужчина разговаривал за столом. Он говорил сам, его прервали, чтобы подчеркнуть суть, он оставил сумку на полу, и Фокси пришлось вернуться за ней.

Они поднялись в ночь, и Барсук почувствовал больше узлов в животе, чем когда-либо знал. Рядом с ним Фокси сильно кусала его за губу и была близка к тому, чтобы пустить кровь. Барсуку не нравилось бояться: это выбивало его из колеи.

Глава 4

На них обрушилась стена жара. Барсук увидел, как Фокси отшатнулся от этого. Казалось, это высосало энергию из его собственной груди, из его легких - и он прошел всего несколько шагов. Солнечный свет ударил вверх от бетонного пространства, его сила высмеивала эффективность его солнцезащитных очков. Все, что находилось дальше сотни метров, было искажено и отражалось, как мираж. Он едва мог разглядеть отдаленные здания терминала, но флаги, венчающие их, безвольно свисали. Фокси, казалось, пошатнулся - как будто стена не только окружила его, но и сильно ударила.

Барсук услышал его: "Гребаное место, гребаная погода. Кстати, здесь ты Барсук, а я Фокси. Я не хочу никакой путаницы с настоящими именами. На наших тарелках достаточно, чтобы не разбрасываться удостоверениями личности. Кого это может касаться, и нас самих, это наши имена... Ничего, блядь, не меняется."

К их вертолету медленно подъехал бензовоз, а в дальнем конце кабины был припаркован "Хаммер" - должно быть, для экипажа. Перед ними было два "Паджеро". Перед одним из них во весь рост стояла женщина, оправляя свой свободный халат. На голове у нее был платок, плотно закрывающий волосы, и Барсук подумал, что это от солнца, а не из скромности. В каждой машине было по два человека; окна были подняты, а двигатели работали на полную мощность, что означало, что у них были кондиционеры.

Барсук предположил, что Фокси разговаривал с ним, а не с самим собой: "Ничего не меняется, кроме флагов... Мой дом находился примерно в четверти мили на дальней стороне терминала. В любое время после семи утра и до пяти вечера вы вряд ли смогли бы пройти эту четверть мили без обезвоживания. Вам понадобилось бы сразу выпить пару литров, и если бы вы прошли ее до семи, а после пяти вам пришлось бы надеть бронежилет и шлем и прислушиваться к свисту миномета или приближению ракет. Я ненавидел это тогда и ненавижу сейчас."

Барсук сказал: "Никому нет дела, Фокси". Он наступил на стон. Не первая, и она не будет последней. Во время долгой череды их путешествий он не испытывал ни малейшего желания потакать этому человеку. Он видел, как Фокси съежился, как будто из него выпустили воздух, когда просьба о разрешении позвонить домой была резко отклонена; ему пришлось довольствоваться текстом примерно в пять строк и показать его Гиббонсу, прежде чем тот отправил его. Трогательный момент: Барсук был рядом, когда было отправлено сообщение и мобильный выключен. Босс взял его и положил вместе с телом Барсука в пластиковый пакет, который положил в карман. Не было никого, кому Барсук позвонил бы. Его ботинки были в машине, и он смог положить их в сумку, но у Фокси была только пара тяжелых кроссовок, которые не были водонепроницаемыми. Барсук должен был посочувствовать этому, но не посочувствовал, и должен был быть благодарен за то, что Фокси договорился о гонораре с Боссом в последний момент, но он не поблагодарил пожилого человека за то, что тот выиграл выплату сверх их зарплаты.

Был перелет в Эль-Кувейт, где их встретил капрал, американец, из подразделения материально-технического обеспечения, который сопроводил их из гражданской зоны в военную пристройку. Они провели три часа в кабине вылета, охлаждаемые кондиционером, и им предложили стулья с прямой спинкой. Фокси сидел в одном из них с прямой спиной, но Барсук освободил место на полу, прислонил свою сумку к стене, лег, положив голову на сумку, и заснул. Позже тот же капрал отвез их на микроавтобусе на площадку, где ждал вертолет. На дверях кабины стояли пулеметчики с оружием наготове, и они выполняли полет по контуру, прижимались к земле, петляли и поднимались туда, где между пилонами были натянуты тросы, но в остальном держались низко. Барсук никогда не был в зоне боевых действий, слишком молод для Северной Ирландии, и он заметил, что Фокси смотрит прямо перед собой, выглядя не в своей тарелке.

Дороги с редкими машинами и древними грузовиками. Дома были одноэтажными и окружены брошенными автомобилями и гигантскими холодильниками. Дети махали руками, женщины игнорировали их, а мужчины отводили глаза. Козы и тощие овцы бросились врассыпную. Контрольно-пропускной пункт, где иракский флаг - красный, белый и черный - ненадолго развевался, когда вертолет проезжал через него, и там были местные солдаты или полицейские. Стрелок прочистил горло от мокроты и сплюнул.

Песок растягивался, пока не достиг зеленых коридоров, которые могли бы быть растительностью вдоль рек. Они поднялись по одной из кроватей и оказались над грязью и открытыми обломками. Это было похоже на то, что жизнь была взята из водного пути. Им не выдали наушники, и им не дали никаких комментариев о маршруте, обстановке безопасности, продолжительности ... ничего. Возможно, это был мусор, и его везли в мусорную яму. Они быстро преодолели забор по периметру, и огромный масштаб базы, империи, в которую она превратилась, был открыт: место, построенное для вечного существования. Насколько он мог видеть, там были сборные конструкции, ангары и ремонтные отсеки, противовзрывные стены и складские помещения. Они зависли, затем полозья соприкоснулись, и их накрыла стена тепла. Когда его ноги коснулись бетона, Барсук вытер лицо носовым платком. Его тело под свободной футболкой было мокрым, но Фокси все еще был в его блейзере и галстуке.

Фокси вел; Барсук позволил ему.

Они шли, он в трех шагах позади, к женщине и машинам.

Он услышал, как Фокси пробормотал: "Мог бы открыть свою дверь - мог бы, черт возьми, выйти нам навстречу".

"Да", - сказал Барсук едва слышно. Он не привык встречаться с шестью офицерами и не знал, чего ожидать.

"Ему лучше быть чертовски хорошим, настолько хорошим, насколько он высокомерен".

"С этим не поспоришь".

"Они думают, что мы временный персонал для кухни, мытья посуды или ... Его отсутствие здесь, чтобы встретить нас, просто чертовски невежливо. Невежливый придурок. Господи, это кровавое солнце... Я не быстро забуду нарушение правил хорошего тона Альфой Джульеттой, и я рассчитываю на вашу поддержку, когда я обращусь к нему с заданием."

Они были близки к ней. Ее руки были на бедрах, и она слегка покачивалась на носках ног. Барсук думала, что у нее есть контроль, и могла бы описать это как власть. В ее внешности была какая-то привлекательная дикость, неряшливость, и он принял это решение, несмотря на просторную мантию, выглядывающие из-под нее кроссовки, платок на голове и темные очки.

"Добро пожаловать сюда, джентльмены, и большое спасибо за то, что сделали себя доступными. Я Эбигейл."

Барсук был рядом с Фокси и тихо сказал: "Так это делает тебя Альфой?"

"Альфа Джульетта, правильно".

"Я Барсук, а он Фокси". Он ухмыльнулся. "Мы - мусор с пола".

"Рада познакомиться с тобой, Барсук - и рада познакомиться с тобой, Фокси". Сначала она коротко пожала руку Барсука, затем взяла руку пожилого мужчины. Барсук видел замешательство и почти смущение Фокси. Проклятому старику было бы интересно, как далеко разнесся его голос в тишине после того, как заглохли винты вертолета. В ее губах было что-то озорное, и он мог бы поспорить, что за стеклами очков таился блеск - возможно, веселье или даже презрение. До того, как он ушел работать в the Box, и он был новичком с его местный коллега, судья, подвергался угрозам во время процесса по делу об организованной преступности. Его хотели отстранить от дела, и в воздухе витало насилие, поэтому группа наблюдения несколько дней скрывалась за домом на окраине деревни Котсуолд. У судьи была жена помоложе, с проблеском дерзости в улыбке, и она принесла им, в тайне, в начале второй недели наблюдения за траханьем, поднос с чаем и песочным печеньем. В ее голосе было это гравийное рычание, вроде как хрипловатое и глубокое. Ее не волновало, что она могла провалить упражнение. Голос сказал "старые деньги". Шел дождь, и Барсук со своим противником были в самом разгаре, холодные и мокрые, и... Старые деньги, хорошее воспитание и власть инстинктов. Это был единственный раз, когда он вылез из укрытия в своем костюме Джилли, сдвинул камуфляжный головной убор, отхлебнул из кружки чая, обмакнул печенье, поблагодарил и сказал женщине "отваливать от этого".

Фокси сказал: "Хорошо, что ты встретила нас, Эбигейл. Ценю."

Она отвела их к машинам.

- Мы бы хотели помыться, - сказала Фокси, - может быть, чего-нибудь поесть - легкого, салата, - потом немного поспать и ...

"Может быть проблема, немного о сне".

"Мы очень устали. Я должен сказать, Эбигейл, что с нами плохо обращались с тех пор, как нас втянули в эту миссию. Брифинги были предельно общими, все детали исключены. Что требуется сейчас, так это отдых, затем всесторонняя оценка местности, оборудования, поддержки и временных масштабов - это после того, как мы удовлетворительно акклиматизируемся и ...

"Извините и все такое, но эти масштабы урезаны до минимума. Я могу приготовить тебе душ и какую-нибудь эротическую одежду. Все остальное зависит от копыта."

Может быть, это была его усталость, может быть, жара или тяжесть блейзера, но Фокси рявкнул: "Мне кажется, что это настоящий хаос, и мы заслуживаем лучшего. Человек в Великобритании - Гиббонс, как он себя назвал, - который организовал это, он заслуживает линчевания. Это выдает желаемое за действительное и свидетельствует о некомпетентности."

Она открыла для него заднюю дверцу "Паджеро". Фокси, казалось, фыркнул, затем скользнул на заднее сиденье, заваленное оружием, магазинами и жилетами.

Она сказала, как будто в этом не было ничего особенного: "Я собрала все воедино, это мой крик. Если все пойдет наперекосяк и ты потеряешь голову, то моя шея окажется на плахе для обезглавливания. Это лучшее, что я могу сделать."

За Фокси захлопнули дверь. Большим пальцем она показала Барсуку следовать за ней к головной машине. Ему пришлось зарыться, чтобы занять место на заднем сиденье. Когда она была внутри и двери были закрыты, их увезли. Он не встретился с ней взглядом, не видел смысла пытаться и промолчал. Лучше промолчать, поскольку он не мог представить, куда вела дорога или к кому она привела его.

Машина инженера отклонилась в городе Ахваз от маршрута, который был кратчайшим к лагерю. Он пересек реку Карун и попал в главную клинику города, где ожидали приема лекарства для его жены. Но обезболивающих не было на обычной полке, а человек, управляющий аптекой, в тот день не вышел на работу. Женщина, которая заменила его, была незнакома с запасами, хранящимися на складе, и произошла задержка. К тому времени, когда пластиковые бутылочки с таблетками и капсулами оказались у него в руке, он потерял первые полчаса из назначенной встречи, ожидавшей его, когда он добрался до своего рабочего места.

Не вина его водителя в том, что они опоздали, но этот человек - его водитель на протяжении девяти лет, лояльный и полностью осознающий важность Рашида Армаджана для бригады "Аль-Кудс" - теперь свернул на боковую улицу, чтобы вывести их на главное шоссе из города. Они находились вдали от широких бульваров и больших бетонных жилых кварталов, за ними были почта и железнодорожная станция, а дома были поменьше, более грубо построенные. Велосипедисты, мужчины на скутерах, женщины, идущие с детьми и несущие канистры с водой от или к стоякам, блокировали и замедляли их движение. Водитель нажал на клаксон.

Рашид знал Ахваза, он провел три года в университете в городе, но в этом районе он не был, а размер "Мерседеса" на узких улочках делал его чужеродным объектом. Как пожилой человек, он гарантировал тонированные стекла и жалюзи, закрывающие заднее ветровое стекло: никто из тех, кто с негодованием заглядывал в заднюю часть машины, не мог его видеть, но Инженер мог видеть их, и когда "Мерседес" задевал круп осла или заставлял детей прыгать, а женщин шарахаться в сторону. По машине они бы поняли, что ее пассажир пользуется уважением режима.

На перекрестке трое полицейских настороженно стояли у открытого джипа, держа в руках карабины. Другой был за рулем с работающим двигателем, из выхлопной трубы вырывался дым. "Мерседес" резко затормозил, и Инженера отбросило вперед. Некоторые бумаги, которые он пытался прочесть, рассыпались по полу возле его ботинок. Через переднее стекло произошел короткий обмен репликами между водителем и сержантом полиции, который указал в сторону от прямого маршрута, по которому направлялся водитель. Его рука сделала размашистый жест долгого отвлечения. Инженер не мог слышать их из-за шума на улице, но водитель энергично покачал головой, словно отвергая совет, а сержант пожал плечами. Окно включилось, и они проехали перекресток.

Он спросил, что было сказано.

Водитель не повернул, был сосредоточен и объезжал препятствия. Они были на пути в тюрьму, самый прямой путь из города. В тюрьме была демонстрация, и они должны пройти ее. Отвлекающий маневр добавил бы двадцать минут к поездке, а они опоздали.

Их должен был ждать высокопоставленный чиновник, но Инженеру было дано указание никогда не пользоваться мобильным телефоном. Выше были спутники, которые отслеживали звонки, распознавали голос и определяли источник звонков и их адресатов. Мобильные телефоны были врагом человека, стремящегося к осмотрительности. Инженер не знал о какой-либо конкретной угрозе своей жизни, но сотрудники службы безопасности подчеркнули ему, что анонимность была его лучшей защитой. Чиновнику, приехавшему навестить его из Шираза, пришлось бы взбрыкивать, потягивать кофе или сок и... Зачем устраивать демонстрацию в тюрьме?

Полиция не сказала.

Они прошли через арабский квартал. Улица расширилась, и они выбирались из переулков. Он считал, что его водитель поступил правильно, проигнорировав указания сержанта. Впереди была стена тюрьмы, и перед ними раздавался грохот, похожий на скрежет шин по неровной поверхности, но приглушенный, потому что окна были подняты и работал кондиционер. Они появились из-за угла.

Их окружила толпа.

Он видел лица через ветровое стекло. Лица арабов, не иранцев. Ахваз был городом арабов, а тюрьма Сепидар была их тюрьмой.

Казалось, что машину никто не видел, а масса скандирующих мужчин стояла спиной к капоту. Водитель подался вперед, и впереди выкрашенные в желтый цвет рычаги двух строительных кранов дернулись вверх. Подвешенные к ним мужчины брыкались в отчаянии, но руки поднимались до тех пор, пока их не подняли достаточно высоко, чтобы их увидела вся толпа. Шеренга полицейских со щитами и шлемами для подавления беспорядков образовала кордон между толпой и подъемными кранами, которые были установлены на плоских кузовах грузовиков: ворота тюрьмы были позади. Водитель смог медленно проехать вперед. Повешение было за воротами, на виду у всех, так что осужденные были насильниками, контрабандистами наркотиков или грабителями, и, возможно, арабами. Движение ног замедлилось, а петли затянулись. Рашид Армаджан никогда прежде не был свидетелем публичного повешения. Он попытался сосредоточить свое внимание на бумагах, лежащих у него на коленях, но украдкой бросил еще один взгляд на тела. Теперь спазмы прекратились, и они закручивались спиралью на веревках.

Его водитель пробормотал, что они были "подонками" и хорошо, что с ними случилось. Они были арабами... Толпа, шумно наблюдавшая за смертями, как показалось Инженеру, была в растерянности относительно того, как реагировать. Пока кто-то не заметил Мерседес.

Он был влиятельной личностью, персом, иначе у него не было бы большого Мерседеса с затемненными стеклами, так что он был мишенью. Один удар кулаком по капоту, другой по переднему пассажирскому стеклу, затем еще по другим стеклам. В течение нескольких секунд лица и тела заслонили небо, повешенных и поднятые руки подъемных кранов. Лица прижались к стеклу, и была темнота. Он не мог видеть бумаги у себя на коленях. Ненависть кипела вокруг него. Их было достаточно, чтобы поднять машину, затем дать ей упасть и поднять снова, выше. Еще один рывок, и они могут перевернуть его. Если "Мерседес" перевернулся, он был мертв - газовый баллон взорвался над машиной и толпой. Лица исказились от отвращения, когда распространился белый газ.

Она попала внутрь через воздуховоды Мерседеса. Его водитель плюнул на свой носовой платок и поднес его как можно ближе к глазам, оставляя себе вид на открытое пространство перед ним. Толпа растаяла. Сандалии беспорядочно валялись на асфальте вместе с несколькими пакетами для покупок. Разлученный ребенок выл. Рычаги крана были все еще высоко, тела все еще поворачивались, и газ рассеялся.

Он никогда прежде не был свидетелем казни - но тогда Инженер никогда не совершал поездки через границу к шоссе 6 и не занимал позицию, чтобы наблюдать за прохождением колонны и смертоносной силой своей работы. Он видел это только на видеоэкранах портативных камер и телефонов. Он никогда не был близок к смерти, никогда не был рядом со взрывами, как это было, когда были подняты рычаги подъемных кранов. Он никогда не знал, в каком состоянии находились солдаты Великого сатаны - или Маленького сатаны, также называемого Пуделем, - когда они высыпались из своих машин, или были подняты бригадами медиков, или были извлечены в виде обугленных, неузнаваемых фигур. Он не знал, кричали ли они, или бились теми конечностями, которые им оставили, или лежали навзничь на носилках, закрыв лица.

Окна были опущены. Из салона вырвался газ, и водитель вильнул в сторону. Полицейский выкрикивал инструкции относительно того, по какой дороге им следует ехать. Толпа отступила к краю площади перед тюрьмой, и тела скоро будут опущены. Рашид Армаджан сказал бы тогда, если бы его спросили, что гибель и ранения солдат в Ираке, иностранцев или крестоносцев, были делом тех, кто обладает большей властью, чем он сам, что его ответственность лежит на электронике на печатных платах, которые он изготовил. Некоторые сказали ему в лицо, что он сделал больше для изгнания американцев и британцев из иракских городов и пустынь, чем любой другой человек. Он мог чувствовать гордость за эту награду. Они поехали дальше, оставив тюремную стену позади.

Он надеялся в тот день услышать, когда они с Нагме отправятся навестить более квалифицированного консультанта. Довольно скоро, вырвавшись на главную дорогу и набрав скорость, он забыл о лицах, прижатых к стеклу. Его мысли были о встрече - и о том, когда ему сообщат дату его отъезда. Он почувствовал себя спокойнее, газ закончился, окна снова были запечатаны, и легкая дрожь страха прошла.

Она оставила их в душе, и у мальчиков Джонс был для них набор. Офицер, который был моложе ее, работавший в комплексе аэропорта Басры в качестве представителя Six, сбежал, как испуганный кролик. И на то была причина. Ни младший, расквартированный на условиях терпения у американцев и редко допускаемый на территорию охраняемого проволокой комплекса Агентства, ни старшие в Зеленой зоне при посольстве Великобритании, ни команда в аэропорту Кэмп-Кроппер не хотели бы быть зараженными миссией Эбигейл Джонс. Не нашлось бы добровольцев выйти за пределы защиты дипломатического статуса, которым пользовались шесть сотрудников в этой кишащей вшами, ослиным дерьмом стране. Но это был ее крик, и Эбигейл Джонс доведет дело до конца. Она понимала ловушки отрицания и смирилась бы с ними; большинство - нет. Младший не хотел иметь с ними ничего общего и смылся, когда они подъехали на "Паджеро".

Она позвонила, ее соединили с Леном Гиббонсом. Она отвела новоприбывших в душевую и показала им, как это работает. Старший, Фокси, подождал, пока она выйдет, прежде чем даже начать расстегивать рубашку. Не молодой. Барсук разделся за считанные секунды - мускулистая спина, узкая талия и гладкие ягодицы - и пошел в душ, включил воду и посмотрел на нее. Там было мыло, но он не потянулся за ним, а она видела его всего. Рядом с офисом была кладовка, и Хамфист был в ней с Корки и кучей одежды, всем снаряжением, которое им могло понадобиться, и шлюпкой, всем, если они могли это унести.

Барсук ничего не сказал. Фокси говорила за них обоих, но она видела свет в глазах молодого человека и веселье. Он смотрел прямо в нее, сквозь нее.

На линии связи голос был отрывистым, как будто Гиббонс не верил заявлениям производителей о скремблированной защите. Она сказала, что младший, Барсук, казался здоровым и, вероятно, компетентным, но что Фокси выглядел на грани возможностей для того, куда они направлялись.

"Вы должны представить, с какой проблемой мы столкнулись при поиске тайного сельского наблюдательного пункта experience, наряду с приличным фарси. На деревьях не растет. Что касается УРОЖАЯ, у меня было полдюжины вариантов на выбор, но Фокси подходит лучше всех. Что касается аспекта фарси, альтернатив не было. Либо это был он, либо мы занимались тем, что переводчик слушал и переводил, а затем отправлял это в тыл, либо подключали кого-то вроде вас, Альфу Джульетту, которая владеет языком, но не имеет опыта отсиживания в укрытиях. Ты, в любом случае, исключен, потому что ты внутри. Они невежественны, они способны и, самое главное, их можно отрицать. Они сделают, потому что должны. Время не с нами."

Она сказала ему, когда они уезжают, и в какое время каждое утро и вечер она надеется связаться с ним - если у нее есть что сообщить.

Его ответ был резким из-за искажений в ссылке. Не "если", а "когда". Пожалуйста, поймите, что от этого зависит многое."

Звонок был прерван. Она заглянула в дверь, не как вуайерист, а чтобы узнать. Пожилой мужчина сейчас был в душе, и экран запотел, так что он был только контуром. Тот, что помоложе, усердно вытирался полотенцем, в лоб. Он не отвернулся от нее. Хотя и не наглая. Она увидела, что мыло все еще было в миске, казалось сухим, как будто им никто не пользовался. Она бы намылила себя с ног до головы. Она задавалась вопросом, насколько хорошо в Лондоне понимали, чего требовали от этих двух мужчин, которые уже демонстрировали вздыбленную шерсть, сталкиваясь друг с другом. В Лондоне, в офисе, расположенном вдали от "Тауэрс", будут ли они иметь хоть малейшее представление о требуемой находчивости? Достаточно просто пролистать файлы, вытянуть имена и предложения таким образом, чтобы сделать практически чертовски невозможным отступление с сохранением самоуважения. Они были бы проткнуты насквозь, эти двое, и... Ее разум двигался дальше. Имела ли она хоть малейшее представление о том, каково это - лежать в укрытии, пока часы тикают, часы текут, а они за границей, вне досягаемости подкрепления?

Эбигейл Джонс, кадровый офицер разведки, не была уверена, что она это сделала. Она громко позвала Хардинга и Шэггера готовить машины, затем Хэмфиста и Корки, чтобы они поторопились с комплектом. Фокси повесил свою одежду на две проволочные вешалки, за исключением нижнего белья, которое он бросил в бумажный пакет. Он положил бумажник в карман блейзера - он с тоской взглянул на фотографию - вместе с наручными часами, горстью мелочи и обручальным кольцом. Его ботинки засунули в сумку, затем отправились в его сумку для переноски. Младший бросил свою одежду, бумажник и часы в пластиковый пакет. Все их имущество было надежно заперто в стальном сейфе. Они толпой, вдвоем, с полотенцами на талии, направились в кладовую.

Это была долгая поездка через ублюдочную страну. Никто в здравом уме не захотел бы оказаться на этой дороге, когда наступит тьма.

Там, куда они направлялись, они могли бы с таким же успехом послать телеграмму через Western Union, если бы их подбросили на вертолете.

Солнце садилось, когда они оторвались от базы. Она подумала, что пожилой мужчина готов к драке из-за недостатка сна, поэтому она посадила его в "Паджеро" Хардинга и позволила молодому мужчине, Барсуку, поехать с ней. Они были ее глазами и ушами. Без них миссия была обречена. С ними у этого был шанс - не большой, но шанс. Они были одеты в камуфляжную форму, а Фокси одолжил пару ботинок, и у них был запас еды, воды, медикаментов, чего угодно. Второй Берген держал бинокль, аудиозонд и направленный микрофон, камеры, батарейки, которые были всем необходимым, радио, спальные мешки, простыни, костюмы джилли - одному Богу известно, как они поднимали это с земли и переносили пешком - и лопату со складной ручкой. На передних крыльях были флаги, иракские вымпелы.

Когда они миновали передовых часовых, и огни по периметру стали удаляться, Хамфист достал свое оружие. Хрип разорвал уши Эбигейл, и ей показалось, что рядом с ней Барсук вздрогнул. В Бергене было два пистолета с их припасами, патроны к четырем магазинам, светошумовые гранаты и газ. Он внимательно посмотрел на них, затем демонстративно покачал головой. Был ли он обучен владению огнестрельным оружием? Он ответил, почти извиняющимся тоном, что это не так. Она взвела курок своего собственного оружия, 9-миллиметрового пистолета Браунинг, и еще раз проверила рукой, что винтовка закреплена на обоймах вдоль нижней части спинки сиденья позади ее лодыжек.

Она сделала то, что от нее требовали, и даже немного больше - и понятия не имела, достаточно ли этого.

Они отправились в путь, и Шэггер сказал, что они сожгут немного резины. Они отправились на север, и солнечный свет, приглушенный, омывал ее. Если она не могла понять, на что это будет похоже в болотах за границей, то кто еще мог?

"С вами все в порядке, мистер Гиббонс?"

Прошло, должно быть, три четверти часа с тех пор, как он разговаривал с Эбигейл Джонс по линку, и все это время он сидел, подперев подбородок руками, глядя через комнату на карту с линиями, отмечающими реки, маршрут шоссе 6, края болот, более крупные острова и каналы. Самой сильной линией была граница с Ираном, и его внимание было приковано к кресту, нарисованному черным маркером, на котором располагался дом Рашида Армаджана, инженера, изготовителя бомб большого мастерства.

Его голова дернулась вверх. Она дала ему шанс поразмыслить, дважды ставила рядом с ним свежий чай, но ни к кружке, ни к печенью никто не притронулся. Она бы подумала, что его настроение продержалось достаточно долго. Он повернулся к ней лицом. "Спасибо, я в порядке, Сара". Он поморщился. "Что мы говорим в такие моменты?"

"Мы говорим, мистер Гиббонс, "на крыльях и в молитве"".

"Хитрое крыло и большая молитва".

Она отвернулась к окну. Дождь лил как из ведра и, казалось, собирался во второй половине дня. Он осушил чуть теплую кружку, затем захрустел печеньем. Он щелкнул по памяти своего телефона и сначала позвонил двоюродному брату, затем Другу.

Американец сказал ему, что все было на месте. "Все, что мы можем тебе дать, Лен, мы сделаем, но в конце дня твои ребята должны доставить".

Друг сказал, что его люди ждали, когда им сообщат о развитии событий. "Мы готовы ехать, но нам нужно заполнить билет, и это для ваших людей. В конце концов, мы можем сбежать."

Лен Гиббонс не сомневался в том, что ему сказали, что Друг мог произвести убийцу.

Габби спросила: "Разве у тебя нет других?"

Мужчина не обиделся на вызов. "Есть досье. Прочтите это."

"Разве у тебя нет других?" Это была не жалоба, скорее удивление, что его спросили снова так скоро.

"Вы хотите, чтобы государственная тайна была раскрыта? Вы хотите знать, сколько конкурирующих операций находится в стадии обсуждения, разработки? Вам обязательно сообщать, у кого грипп, грыжа, у кого беременная партнерша вот-вот родит? Вы беспокоитесь о тех, кто устал, кто, возможно, потерял веру? Папка тонкая, но будет утолщаться."

Он открыл его. В подразделении все еще были пожилые мужчины, консервативные, которые предпочитали пользоваться бумагой, а не полагаться исключительно на электронный экран. В папке было четыре листа формата А4 - ни фотографии, ни карты улиц. Он приехал из своего дома, высадил Лию у министерства обороны; они поговорили о приближающихся государственных каникулах, о том, стоит ли ехать на пляж - не о выборе целей или уничтожении их с близкого расстояния - и о том, почему холодильник не смог обеспечить максимальную мощность охлаждения. В конце недели был концерт в Mann Auditorium, и Израильский филармонический оркестр будет играть Бетховена. Они говорили об этом, и он оставил ее у ворот, увидел приветствия часовых, когда она показала им карточку и пошла, размахивая тростью перед собой. Многие в министерстве, в ее отделе, хотели бы уложить ее в постель: всего несколько крошечных осколков корпуса ракеты ослепили ее, и на ней не было шрамов, ее кожа была без изъянов. Много раз во время своих путешествий Габби мог приглашать шлюх в свои гостиничные номера. Он этого не сделал. Он верил, что это не так. В файле было имя, краткая биография, карта пограничного района и интернет-дайджест "Опухоли головного мозга для начинающих" в стиле манекена. В последнем сообщении говорилось, что жена жертвы, как полагают, собирается уехать за границу для последних попыток лечения.

В его улыбке никогда не было юмора. Палец ткнул в карту и нашел точку, расположенную чуть дальше иранской стороны границы с Ираком. "Мне приятно это читать. Я думал, ты хотел, чтобы я поехал туда. Как скоро я отправлюсь в путь, куда бы я ни отправился?"

"Есть люди из службы наблюдения, которые сегодня или завтра подойдут поближе, чтобы понаблюдать за домом и попытаться что-нибудь узнать. Возможно, это произойдет, возможно, нет. Если придет известие, начнется паническое бегство."

"И ты отдаешь это мне?" Он пожал плечами. Он может пойти на конференцию по продажам, а может и нет; он может направиться на семинар по маркетингу, а может и нет; его могут пригласить в научно-исследовательский мозговой трест, а могут и нет; его могут послать застрелить человека с близкого расстояния, а могут и нет. Он присутствовал при убийстве Мугнии в Дамаске, Маджзуба в Бейруте; он был в Газе и в Турции по просьбе сирийца. В то утро он прошел через разбор полетов и рассказал все фактически, без угрызений совести или триумфа. Он сообщил, что выданный ему пистолет откинулся влево при выстреле. Он сидел с психологом подразделения, и они поговорили о программе, которую филармонический оркестр предлагал в Манне. Отчет, который написал бы психолог, мог быть извлечен из записей: по сути, он был бы таким же, как тот, который был составлен после его возвращения из Дамаска, Бейрута, города Газа, Стамбула... Он мало изменился, и его работа не оставила шрамов.

"Держись рядом".

"Конечно". Он допил предложенный ему стакан воды и встал. Он слышал, как говорили, что человек за столом, пожилой, немного тучный, лысый и почти изможденный, был младшим в группе планирования вторжения в Тунис, когда была отнята жизнь Халила аль-Вазира, который радовался титулу Абу Джихада - Отца Священной войны, и план операции преподавался новобранцам в качестве образца. Габби и подумать не могла о легкомыслии с этим человеком, на руках которого было много крови. Это был конец долгого дня: на город опустились сумерки, отбрасывая тени на здания. Последние лучи солнечного света вспыхнули на море за пустым пляжем. "Позвони мне".

"Мы надеемся скоро услышать. Американцы приносят деньги, британцы приносят идею и местоположение. Мы приводим тебя. Это хорошая договоренность, и она дает нам валюту на будущее, то есть рычаги воздействия. Я не знаю, никаких извинений, куда ты пойдешь."

"У меня, моя дорогая Лили, проблема". В тот день он был в Гамбурге. Его оперировали. После семи часов в операционной - пациентом был принц из Эр-Рияда, который мог бы, если выживет, купить новое крыло для отделения нейрохирургии - консультант медленно и осторожно поехал домой. Шеф-повар, как ни странно, похвалил его за мастерство и точность его работы, но он не мог быть уверен, что зверь был полностью извлечен или осталось достаточно, чтобы вырасти снова за пределами самой деликатной досягаемости его ножа. Он сделал все, что мог, и его похвалили. "Это из Ирана, из моего прошлого, и это цепляет меня".

Он съехал с автобана и повернул к Любеку. Его удовольствие от похвалы было размытым. Что он мог бы сказать своей жене после того, как прочитал рассказ своей дочери, когда они сидели за ужином, и она наливала вино, подавала приготовленную ею еду и рассказывала ему о своем дне, крутилось у него в голове. Когда он прерывал ее, она выслушивала его, нахмурившись и уродливо скривив рот. Затем она огрызалась: "Скажи им, чтобы они шли к черту. Положи трубку на них. Отвергни их с ходу. Если они будут упорствовать, тогда позвоните в Bundesamt fur Verfassungsschutz. Это то, для чего они там, иметь дело с иностранными угрозами. Они есть в книге. Вы запуганы этими людьми? Это ты, Штеффен? Они не являются частью твоей жизни." Она не могла понять. Он не знал бы, как объяснить Лили - немного потолстевшей в бедрах после родов и более полной в груди, с первыми седыми волосками, которые нуждались во внимании салона, одетой в лучших магазинах на Кенигштрассе - силу и размах бригады "Аль-Кудс" и что можно сделать с пожилой парой, которая воспитывала и наставляла его. Они заканчивали трапезу с криками, и хлопали двери, а маленькая девочка плакала на лестнице. Никто, кто не жил там, не понял бы.

Он съехал с большой транспортной развязки и направился к Рокштрассе. В воздухе висел мокрый снег, и к утру может выпасть снег.

Она может наброситься на него: "Ты что, не готов противостоять этим людям, сказать им, чтобы они шли нахуй ..."

Он владел прекрасной виллой. Большая часть старой части Любека была разрушена британскими бомбардировщиками весной 1942 года, но великолепные владения за Бургторбрюке сохранились нетронутыми. Он гордился тем, что смог купить дом на этой улице. Это была похвала его работе и начинаниям. На крыльце горел свет, приветствуя его, и по нему полосами летел мокрый снег.

Он бы ничего не сказал. Она бы не поняла. Ни ее отец, ни офицеры контрразведки не стали бы этого делать. Он считал себя одиноким, изолированным.

Он припарковал свою машину, зашел внутрь и рассказал Лили о похвалах, которыми его осыпали. Он прочитал рассказ Магде, сел за обеденный стол, похвалил Лили за готовку и спросил, как у нее прошел день. Он ничего не сказал о нависшем над ним облаке.

Он дремал, возможно, тихонько похрапывал, когда первый выстрел попал в "Паджеро".

Его швырнуло вперед, отскочило от спинки переднего пассажирского сиденья, а затем врезалось в дверь. Последовали новые выстрелы.

Барсук быстро проснулся. Поскольку они ехали по большой дороге, которая, по ее словам, была шоссе 6, она открыла окно, отстегнула винтовку и положила ее на колени. У парня по имени Хамфист было оружие, выглядывающее в сгущающуюся темноту. Он был в сознании. На дороге толпились люди, освещенные фарами "Паджеро" и, вероятно, наполовину ослепленные ими. Один ползал и, казалось, кричал в ночи. Возможно, у него была сломана нога.

"Какого хрена..." Барсук пробормотал, за неимением чего-нибудь поострее.

Дорога была расчищена, и девушка стреляла, Хамфист тоже. Он слышал, как она сказала, что это были воры, и что Хардинг сбил одного из них своим передним крылом. Корки мог задеть другого. Они проехали прямо по одной из шин, оставленных на дороге, чтобы замедлить движение транспортных средств.

Он мог видеть огни первого "Паджеро", где была Фокси, затем вспышку и визжащий движущийся свет - это было примерно в ста метрах впереди. Свет прошел мимо передней части этого транспортного средства и пронесся дальше по черной открытой местности. Должно быть, там была насыпь или дюна, потому что она взорвалась. Шэггер выругался и назвал это раундом RPG. Хамфист соответствовал непристойности. Они съехали с дороги в кювет, и локоть Барсука сильно врезался ему в грудную клетку.

Он думал, что они пробирались по песку и кустарнику примерно четверть мили. Затем колесо снова вывернули, и они накренились, поднялись и выехали на дорогу. Несколько секунд две машины стояли бок о бок, неподвижно. Шестая леди не произнесла ни слова, но между Хардингом и Шэггером произошел быстрый обмен репликами на военном наречии. Барсук расшифровал достаточно, чтобы узнать, что воры положили шины на дорогу, чтобы замедлить движение транспортных средств, а затем остановили их, чтобы отнять у пассажиров ценности и груз. Одного вора поймали, другого застрелили. В два "Паджеро" было выпущено около тридцати пуль и одна реактивная граната.

Было ли это обычным делом? Барсук не спрашивал. Ни Хардинг, ни Шэггер не считали, что их шины были повреждены.

Теперь она заговорила: "Можем мы, пожалуйста, отойти и убраться к черту?"

Они продолжили путь во тьме.

В основном дорога была свободна, но несколько раз из темноты появлялись люди, волоча за собой вьючное животное, и несколько раз навстречу им подъезжали большие грузовики и устраивали состязание в ловле цыплят. В лачуге, в которой, казалось, подавали еду, но не было посетителей, горел тусклый свет, и на дороге было полицейское заграждение, но у "паджеро" были подняты вымпелы, и их пропустили, не сбавляя скорости. Барсук полагал, что они в любом случае не замедлились бы, продолжили бы движение и, возможно, снова начали бы стрелять.

Они приехали в город. Она прошептала, что это был Райский сад, и Барсук понятия не имел, что она имела в виду, но окна снова были опущены, а оружие наготове. Они пересекли мост, и было достаточно света, чтобы он смог разглядеть медленный, вонючий поток воды. Это выглядело дерьмовым местом, и он не увидел фруктового сада с яблоками, никаких обнаженных девушек или парня с фиговым листком для скромности. За городом, мост остался позади, дорога снова опустела, они выехали на трассу, и передний "Паджеро" поднял пыльную бурю, через которую им пришлось проезжать. Было достаточно луны, чтобы поверхность была видна без фар транспортных средств.

Барсук закрыл глаза, крепко зажмурился, и боль в его ребрах и руке уменьшилась.

В конце дороги, у сломанных ворот, столбы которых были вделаны в покосившуюся проволочную изгородь: за воротами были кучи выброшенных ржавых труб, которые никуда не вели. Он понял, что это означало нефть и что она подверглась бомбардировке. Он носил свой "Берген", самый полный и тяжелый, и убедился, что не примет ни одного из предложений мальчиков Джонс помочь. Там было одноэтажное бетонное здание с маленькими комнатками-отсеками, грязными, забрызганными шрапнелью, разграбленными. Он принял одну, а Фокси была по соседству - но там не было дверей. Тем не менее, была боль.

Барсук лежал на спальном мешке, расстеленном на бетонном полу. Он не осознавал, что она была там. Он мог слышать постоянное жужжание комаров в полете, но они еще не беспокоили его. Света не было, но слышался приглушенный звук радио, играющего мягкий джаз, возможно, из Нового Орлеана - ему пришлось бы напрячь слух, чтобы расслышать это лучше.

Неподвижное положение на мешке немного ослабило боль. Она стояла над ним. "Ты плохой или хороший, раненый или целый?"

Он моргнул, пытаясь разглядеть ее в темноте, не смог. Движение, которое он сделал, реагируя на ее голос, причинило боль его ребрам, и он прикусил губу. "Спасибо, что спросил. Я в порядке."

"Ты ранен?"

"Избит".

"Это значит "разбит"?"

"Нет".

"Я должен спросить".

"Я ответил".

"Могу я это увидеть?"

"За что?" Барсук повернулся к ней лицом. Он сказал правду, и он будет продолжать.

"Потому что я этого хочу".

Он услышал властность в ее голосе и усомнился, что у спора есть будущее.

"Я хочу знать, в каком состоянии ты будешь, когда пойдешь вперед".

"Я не буду пассажиром - не рядом с ним".

"Расстегни рубашку".

Он это сделал. Он чувствовал запах ее дыхания и пота - никакого дезодоранта. Превосходно, профессионально. В таком месте, по мнению Барсука, вы не знаете, когда вам, возможно, придется зарыться в нору, пока плохие парни проходят мимо, а запах зубной пасты или дезодоранта был худшим признаком. Теперь он оценил ее выше, чем раньше, только за то, что она показала свое мастерство во время засады, хорошо и быстро стреляла, предоставив водителю вести машину, а Хамфисту вести основной подавляющий огонь. Он расстегнул пуговицы на камуфляжном топе и задрал легкую футболку цвета хаки. Он не показал бы, что ему было больно. Она не пользовалась фонариком, но провела кончиками пальцев по его коже, остановившись, когда он поморщился. Ее лицо было близко к его лицу, и темнота была вокруг них. Парень исполнял соло на трубе в джазе, который играл, и ему пришлось поднять руку, чтобы ей было легче попасть в то место, где локоть повредил ему ребра. Он не мог видеть ее глаз, но ее дыхание было на его лице. Боль, казалось, прошла.

Она легла поперек него, закинула ногу ему на бедро, и ее пальцы заиграли на его коже.

Фокси Фоулкс видела сон. Он забыл название отеля и на каком перекрестке он сошел, и забыл номер автострады. Он также забыл, как выглядела комната, ее декор и что было в охлажденном мини-баре. Он не забыл, что за семь лет ему предложили подвезти ее с учебного курса для полиции Большого Манчестера, что она работала в команде вычислителей полиции и собиралась на семинар в Лондон. Он направлялся на юг. Она положила руку ему на бедро, и заиграла музыка. Он вывернул руль на перекрестке, и они зарегистрировались без багажа. Оба были наполовину раздеты, прежде чем воспользовались маленьким ключиком, чтобы открыть холодильник и достать полбутылки шипучего напитка. Это был чертовски хороший сон, он с Элли, теперь его женой.

Во сне его блейзер был на полу, его брюки и трусы, ее одежда была разбросана поверх них. Вначале это было страстно, даже бешено, но во второй раз все было спокойнее. Он сказал ей, что они были родственными душами, и во сне они сделали это в третий раз - чуть не убили его, черт возьми, - и она вздохнула... Он задремал, а затем подумал, что видит сон, но он бодрствовал.

Он услышал стон за стеной и попытался найти Элли. Затем он сел, прислушиваясь. Черт возьми, они были при этом?

Эбигейл Джонс спросила себя: "Зачем ты это сделала?" И ответил: "Одному Богу известно". Она могла бы назвать сотню причин, или десять, и могла бы решить, что ни одна из них не имеет смысла. Она использовала крошечный луч карманного фонарика, чтобы ориентироваться по коридору, миновала открытую дверь в комнату пожилого мужчины и вошла в большую зону, где хранилось снаряжение. Она позволила лучу блуждать вокруг. Шэггер и Корки лежали на боку, на мешках, и, казалось, спали. Хамфист сидел на корточках у стены, лицом к внешнему дверному проему. У него на коленях лежал автомат с двумя приклеенными обоймами. Он потянулся к маленькому проигрывателю CD / DVD, чтобы выключить музыку, но она махнула рукой, и он позволил ей играть дальше. Хардинг, американец, сидел бы на внешней ступеньке здания с прицелом, усиливающим изображение, на своем оружии, наблюдая за сломанными воротами и припаркованным "Паджеро".

Резкий акцент и шепот: "С ними все в порядке, мэм?"

"С ними все в порядке".

" Они знают, во что ввязываются, мэм?

"Вероятно, настолько, насколько это полезно для них". Фонарик был выключен, и джаз убаюкал их. Она сидела, скрестив ноги, всем весом опираясь на заряженный "Берген".

"Скорее они, чем я, мэм".

"Богатое воображение не требуется... Фоулкс - Фокси - сказал мне, что больше всего он сожалеет о том, что я отобрал у него бумажник. В нем была фотография его жены, и он не хотел брать ее с собой. Возможно, его беспокоили другие аспекты, но это было все, что он показал."

"У меня нет фотографии жены, бывшего или детей. Я отправил им деньги на новые велосипеды на прошлое Рождество, ответа не получил. Сомневаюсь, что были бы какие-то слезы, если бы РПГ была нацелена прямее, за исключением того, что деньги прекратились бы."

"Младший, Барсук, считал, что я хорош. Почему? Потому что я не пользовался зубной пастой или мылом ни сегодня, ни вчера. Его история - у лучших южноафриканцев, когда они сражались с кубинцами в Анголе, выпали зубы. Почему? Потому что они были самыми преданными секретному делу парнями в буше, а зубная паста похожа на мыло - запах сохраняется. Ни мыла, ни зубной пасты, ни сигарет, ни алкоголя, ни карри, ничего острого. Я полагаю, это была небольшая лекция о том, насколько серьезна работа, о том, как сохраняется этот аромат. Возможно, я просто был слишком чертовски ленив, чтобы воспользоваться зубной пастой и мылом. О, и спрей для подмышек можно было бы заказать в Абу-Грейб. Я узнал об этом сегодня вечером."

Она снова спросила себя: "Зачем ты это сделала?" И ответил: "Одному Богу известно".

Они были в сером свете. Серое небо перед тем, как солнце взошло над насыпью на левой стороне трассы, к востоку от них. Серая вода, солоноватая и застоявшаяся в центре лагуны, и серая грязь с темными трещинами, которые показывали, как сильно болота были осушены искусственно, затем затоплены, затем снова осушены плотинами выше по течению и испарением; засуха из-за отсутствия дождей. Тростниковые берега также не имели цвета - это придет с наступлением утра.

Два джипа Pajero с низким шасси из-за бронированных листов, установленных на дверях и кожухах двигателей, и дополнительных слоев усиления под ними, поднимали клубы пыли, когда они выехали на рельсовую дорогу между тем, что когда-то было озерами, и направились на восток. Ни в одной из машин не было включено радио и не было разговоров: инструктажи были закончены и повторялись за глотками воды в бутылках, прежде чем они загрузились.

Они проехали по старой насыпи, утрамбованной бульдозерами и землеройным оборудованием за три десятилетия до этого, в первые месяцы войны с Ираном, чтобы колонны иракских танков пересекли болотистую местность и достигли границы для движения в сторону Сусангерда и Ахваза. Четверо сотрудников Proeliator Security, офицер Секретной разведывательной службы Великобритании и двое отрицаемых не интересовались историей местности, которую они пересекли.

Не было разговоров о том, что они были в потерянном Эдемском саду или проходили ночью вдоль Древа Жизни в аль-Курне, или что они были там, где произошел Великий потоп и Ковчег сел на мель. Они не заметили, что находились в "колыбели цивилизации", где культуры возникли пять тысячелетий назад, и где народ мадан существовал среди болот с незапамятных времен. Они также не рассматривали дренаж, строительство плотины или засуху. Но они прошли мимо двух крошечных лагерей, лачуг с кровля из гофрированного железа и другие здания в традиционном стиле из плетеного тростника, mudhifs; дети и собаки гонялись за ними, но шум генераторов не проникал через толстые стекла Pajeros. Все здания были украшены спутниковыми тарелками. Здесь побывали армии мидян, персов, греков, римлян и арабов, а также монгольские орды. Британская пехота участвовала в битве неподалеку девяносто семь лет назад и сражалась в такой же жаре, которая поднимется позже в тот же день. Болота были убежищем для недовольных, мятежников, повстанцев, контрабандистов и воров. Здесь никогда не было союзников для незнакомца.

Впереди серый ландшафт приобрел светлые тона - красное небо, зеленые заросли тростника на берегах, грязно-коричневая вода - и пыль покрыла транспортные средства. Свиньи и выдры укрылись, а птицы улетели от незваных гостей. Они больше не могли видеть вышки нефтяных платформ - заброшенных, поврежденных, ожидающих новых инвестиций в месторождения Маджнун, но впереди был горизонт.

Машины остановились. Пыль улеглась. За те несколько секунд, пока она висела, закрывая любой обзор того места, где они остановились, двое мужчин выпрыгнули наружу, затем женщина и еще двое мужчин, увешанных оружием, вытащили "бергенс" и маленькую надувную лодку. Никаких объятий, никаких увещеваний о важности миссии через границу, только легкий шлепок от нее по плечу и кивок от двух вооруженных мужчин. Двое соскользнули с набережной на потрескавшуюся грязь и в хрустящие сухие камыши. Остальные вернулись в машины, и колеса завертелись вперед до предела ширины колеи, затем развернулись, и они уехали.

Облака пыли поредели.

Кто мог видеть, что "Паджеро" легче на двоих мужчин и двух "бергенов"? Никто.

Вокруг них воцарилась тишина, одинокая тишина, напряженная и пугающая, какой она всегда была для незнакомцев, которые приходили на болота без предупреждения и без приглашения.

Глава 5

Они пошли вперед, и шел третий час с тех пор, как они тащились прочь от места высадки. Фокси Фоулкс все еще лидировал. Не было карт, по которым можно было бы следовать, и это была территория, которую не охватила служба артиллерийского контроля. Везде, где он работал в Британии или Северной Ирландии, были крупномасштабные карты с обозначениями телефонных будок, церквей, пабов и достопримечательностей, таких как вершина возвышенности. Там не было ни зданий, ни возвышенности. Он замедлялся, но будь он проклят, если позволит молодому человеку обогнать его и взять на себя роль задающего темп.

Там были пустота и покой. И то, и другое, по мнению Фокси, было заблуждением, а заблуждения порождали атмосферу опасности. Среди зарослей тростника и на маленьких илистых островках, которые возвышались, возможно, на метр над ватерлинией канала или открытого пространства, или на два метра над пересохшим руслом, должны были находиться маленькие деревни тех болотных людей, которые пережили преследования диктатора, приливы и отливы войны, которая велась вдоль границы, вторжение иностранных войск, отравление газом, бомбардировки и артобстрелы, осушение, перезаправку и засуху. Были бы крошечные деревенские общины, в которых были бы телевизионные экраны , но не было школ или медицинской помощи. Они могли существовать за счет убийств и воровства, а также за счет того, что им платили за информацию. Фокси не сомневался, что это маленькое суденышко, фотографии которого он видел в отчетах разведки в центре допросов семь лет назад, протиснулось через проходы между зарослями тростника. Он не сомневался, что их продвижение, не такое быстрое, как в начале, оставило за собой звуковой след. Солнце поднималось.

Теперь это была "земля с голой задницей". У него и Барсука было, мягко говоря, недостаточное прикрытие и не было карты, которая помогла бы; его вела трубка GPS. Они прошли по колено в воде, по щиколотки в вонючей грязи и в тростниках, которые возвышались над их головами. Теперь оставалось пройти еще больше воды или взобраться на берег, вскарабкаться наверх на четвереньках и попасть на линию дамбы, или это мог быть насыпной вал - была разница. Берма была земляным валом, возведенным бульдозерами в качестве военной защиты или барьера от наводнений, а дамба была приподнятой дорогой. Подняться наверх было бы проще, но они были бы выставлены напоказ - "с голой задницей", - что нарушило бы все правила в библии кроппи. Он хотел воды... Лучше, ему нужна была вода.

И скорость. Он понял, что не может задать требуемый темп. Чтобы забраться на плоскую вершину дамбы или насыпи, нужно было пренебречь одной из основных основ - Фокси научил их, когда он был с новобранцами: форма, тени, блеск, поверхности, пространство и силуэт. Если бы он поднялся на набережную и взял с собой молодого человека, его силуэт вырисовывался бы на фоне неба, камышей и грязи - с таким же успехом он мог бы принести с собой бычий рог и прокричать, что они идут. Он остался лежать.

Его ботинки погрузились в воду. Было небольшим удовлетворением от того, что их отпечатки на грязи будут скрыты водой.

Позади него слышалось чистое, спокойное дыхание, как будто у парня не было проблем с весом его бергена. Если бы их увидели, они оказались бы во власти воров, которые жили за счет того, что могли украсть и продать. Их бы украли и продали, и тогда они подошли бы для оранжевых комбинезонов и для того, что раньше называлось "багдадской стрижкой" в центре допросов. Солнечный свет и сила истощили его энергию, а липкая грязь подорвала мышечную силу ног. Было бы множество групп, готовых встать в организованную очередь за шанс предложить большие деньги в любой аукцион, если бы пара крестоносцев была выставлена на продажу. Оранжевые костюмы были униформой для телешоу, где бедняги умоляли сохранить им жизнь и перечеркивали политику своих политиков: джихадисты всегда одевали их в тот же цвет, что носили американские заключенные в Гуантанамо, как будто это узаконивало убийства. "Стрижка" заключалась не в короткой стрижке спины и боков, а в откинутой назад голове и обнаженном горле, чтобы лезвию было легче резать ... и работала бы та же чертова камера. У ублюдков из Лутона и Уэст-Мидлендс, Брэдфорда и северо-запада, которые жили в mean terraces и которые - в перерывах между молитвами - переключались между интернет-сайтами, демонстрирующими обезглавливания, вероятно, встал бы, если бы им представился нечеткий вид запрокинутой головы Фокси Фоулкса и сверкания ножа... Будь он проклят, если это он собирался остановиться первым, и он не знал, как далеко им еще ехать до границы. Символы и цифры на GPS были размытыми из-за пота, стекавшего с его лба в глаза.

Они оставались с подветренной стороны набережной, а впереди был опрокинут боевой танк. Его ноги хлюпали в воде, и его шаг был короче. Шел только третий час, и до границы могло быть еще три, а затем еще два, по крайней мере, до того места, где они могли спрятаться. На нем была его экипировка Джилли и то, что закрывало его голову и лицо. "Джилли" был человеком, который держал удочки для джентри на лососевой реке или направлял стрелков на охоту на оленей; во время Великой войны их призвали из поместий, чтобы они могли сравняться с прусскими снайперами в мастерстве маскировки, знании элементов и укрытий, и они разработали свои собственные костюмы, которые давали им большую защиту от ищущих глаз и линз. Камуфляж был хорош для грязи и земляных валов набережной, но плох в камышах. Он прислушался, не раздастся ли у него за спиной вздох - истощение на пределе, - но ничего не услышал.

Следовало сосредоточиться. В его голове был оранжевый костюм и человек - он сам - умоляющий объектив о пощаде. Сзади стояли парни с винтовками, а у одного был нож. Он прошел мимо танка. Его корпус был цел, и он не мог видеть входное отверстие бронебойного снаряда, но одна из гусениц была сломана. Это могла быть мина, затем внутренний взрыв и пожар. Пластина на башне проржавела от ветра и потемнела от огня. Это могло произойти тридцать лет назад, и они все еще могли быть внутри. Воры обобрали бы салон, наручные часы и украшения с погибших членов экипажа, если бы их можно было спасти, но оставили бы тела. Мысли о комбинезонах, а затем о гниющих мертвецах вернули его к Элли.

Колеса автомобиля по гравию, хлопающая дверца. Ключ в замке, она входит.

Он: "Привет, дорогая, где ты была?"

Она колебалась, затем: "Наверх, чтобы увидеть Таш - разве я не говорила тебе, что иду?"

"Знаю ли я Таш?"

Конечно, знаешь. Раньше она работала со мной. Ты никогда не слушаешь, любимая. Конечно, я тебе говорил."

"Добрался домой раньше, чем я думал ..." Он потянулся, чтобы поцеловать ее, но она отвела рот, и он только коснулся ее шеи сзади, но почувствовал аромат духов, прекрасный аромат. Он не мог видеть ее лица.

Какой-то далекий голос: "Я возвращался через Вуттон Бассет, дорогая, и меня задержали. Они везли домой одного из солдат. Движение было остановлено. Я не мог никуда пойти. Я наблюдал. Они все герои, не так ли? На его гробу был флаг. Легион был там. Все встали по стойке смирно. Старики носили медали. Там была семья с цветами, люди плакали, их было много. Это было для настоящего героя, фантастика."

Он сказал: "Ну, любимая, я не герой, но я преодолел автостраду с самого дальнего запада и ..."

Это была жалкая попытка пошутить. Она набросилась на него, и началась напыщенная речь. "Ты, черт возьми, не слушаешь, не так ли? Я говорю о героях; храбрейших из храбрых. Настоящие мужчины. Речь идет о самопожертвовании - об этом мне сказал мужчина на заправочной станции. Отдают свои жизни за нас. Он назвал это "расплатой высшей цены". Это не повод для каких-то глупых замечаний."

И там была захлопнутая дверь. Кровавая ирония этого. Он пробирался по грязи на краю дамбы, на спине у него был "Берген", а костюм Джилли чуть не душил его, и он вел себя как герой. У него пересохло в горле, он страдал от обезвоживания, и они не позволили ему отправить приличное сообщение. Ирония была слабым утешением.

Два грузовика съехали с насыпи и съехали двигателем вперед по отвесному склону. Их шляпки были в воде. Возможно, их снесли бульдозером, чтобы освободить место для большего количества танков. Вода была застоявшейся, и от нее исходил неприятный запах. Его вырвало, и ему пришлось зайти глубже в воду, пока она не достигла его колен. Он увидел три ноги существа, торчащие вертикально, и задался вопросом, где четвертая. Туша принадлежала водяному буйволу, и речь шла о гребаных минах. Он покачивался. Жара и запах уничтожали его. Он начал тонуть.

"Это не променад в Богноре", - насмешливо произнес голос позади него. "Сдвинь это".

Должно быть, он разжал руку, позволил ей соскользнуть. Вонь животного забила ему нос. Он искал ее, но не мог найти. Вес "Бергена", казалось, тянул его назад.

Его голос прохрипел: "Помоги мне, Барсук".

"Ты пассажир, Фокси?"

"Рука".

"Хочешь, чтобы я вел? Это все? Делать ослиную работу?"

"Я хочу остановиться. Отдых."

"Мы должны добраться туда до темноты. Так сказала леди-босс."

" Выпить и немного помочь.

"Скажи это как следует, Фокси".

"Немного помощи".

"Правильно, Фокси".

"Пожалуйста. Какая-нибудь гребаная помощь, пожалуйста."

И его голос, должно быть, повысился. Стая уток поднялась из сухой листвы на дальней стороне лагуны, и он вспомнил, что сказала Альфа Джульетта. Он задавался бессвязным вопросом, были ли они мраморными, или железистыми, или Белоголовыми утками. Чья-то рука просунулась ему под мышку. Он почувствовал, что его толкают вперед, и они обогнули затонувшие грузовики, наклонившись за тушей буйвола.

Когда рука оказалась у него подмышкой, вес "Бергена" уменьшился. Они отступили под дамбу. Грязь теперь казалась тоньше, и темп ускорился. Ему передали бутылку с водой, и он сделал большой глоток.

Он не смог этого скрыть. "Вернувшись туда, я уронил GPS. Она затонула. Я потерял это."

Ответа нет. Даже взгляд не убивал. Он вернул бутылку. Он думал, что они движутся в правильном направлении.

Кровавая ирония этого. Когда он мог отказаться, ловко отступить и уйти? Возможности никогда не были доступны для таких маленьких людей, как Джо "Фокси" Фоулкс...

Она все еще была в постели, одна. За последние два года на ее рабочем месте, в отделе снабжения военно-морских сил в Бате, отказало центральное отопление, а здания на холмах к югу от города были так же мало "пригодны для использования", как и коммунальная котельная. Они дрожали весь вчерашний день, и было принято решение закрыться до устранения проблем.

Она услышала, как под спальней скрипнула входная калитка. Ее нужно было смазать. Она просила Фокси сделать это дважды, напомнила ему только на прошлой неделе. На подъездную дорожку выехал автомобиль. Элли встала, поежилась, вспомнила, что прошлой ночью включила отопление на двадцать - Фокси это не понравилось, и она сказала, что шестнадцати достаточно. Но Фокси там не было... Она получила сообщение.

Послышались шаги по гравию и два мужских голоса. Один был у входной двери, другой за воротами. Она накинула халат и раздвинула шторы. Мужчина прислонился к ее воротам, и его машина наполовину перегородила полосу движения. Ее взгляд скользнул по подъездной дорожке, и там была машина Фокси. Прозвенел звонок.

Она получила сообщение за два утра до этого: "Привет, любимая". В спешке - должен быть в отъезде, на работе, не знаю, как долго. Не звонить. Любимая Фокси. Она звонила на его мобильный восемь, десять, двадцать раз, но он был выключен.

Она спустилась вниз. Это был приличный коттедж, расположенный на проселочной дороге в деревне за пределами уилтширского гарнизонного городка Уорминстер, красивый, с вьющимися розами над крыльцом, глицинией на фасадных стенах, маленькими средниковыми окнами, садом, тремя спальнями, двумя ванными комнатами и новой кухней, которую выбрала она. Когда они встретились, она переживала развод, и большая часть ее сбережений ушла на судебные издержки. Она, вероятно, оказалась бы в однокомнатной квартире, если бы Фокси не предложил подвезти ее с северо-запада. Она ни за что не смогла бы позволить себе коттедж в коробке из-под шоколада за городом. Ей было за что быть благодарной Фокси, но за последние два года это "что-то" стало расплывчатым - почти исчезло из виду с тех пор, как она встретила Пирса.

Она открыла дверь. Мужчина был одет в белую рубашку, черный галстук в шоферском стиле, вероятно, с эластичной лентой вокруг шеи, и анорак. Он протянул ключи. "Смерть вашего мужа, миссис Фоулкс".

В полусне, ранним утром и без будильника: "Что?"

"Возвращаю машину вашего мужа. Мы забрали его с автостоянки, где он его оставил. Извините, мы не смогли справиться с этим вчера." Он отворачивался.

Это был жалкий шанс. "И где он? Куда он сбежал?"

На середине шага он остановился, повернув к ней лицо. Смех без смешка. "Не воображай, что они говорят мне подобные вещи. Не для таких, как я, чтобы знать. Просто мысль - если он уедет больше, чем на пару недель, я предлагаю вам заглушить двигатель, чтобы аккумулятор не сел, когда он вернется."

Она закрыла перед ним дверь, не поблагодарив его. Поднявшись наверх, она проверила интернет-сайт, страницу мэрии, узнала дату и время, затем позвонила парню, который вел бухгалтерию в отделе закупок военно-морского флота.

Он стоял под пальмой и смотрел на болота.

Они были для него источником очарования, бесконечного удовольствия. Он мало чем наслаждался в своей жизни. Мансуру шел тридцать первый год. К настоящему времени он должен был бы занять видное место в бригаде "Аль-Кудс" в поисках дальнейшего продвижения по службе и более высокого командования, но этого шанса ему было отказано из-за взрыва ракеты "Хеллфайр", выпущенной с беспилотника "Хищник", которую не было ни видно, ни слышно, и которая за доли секунды выдала предупреждение, когда поток света и мощный рев обрушились с неба.

Он мог смотреть на болота, наблюдать, как ветер колышет тростник и треплет деревья на острове по ту сторону лагуны, видеть охотящихся цапель и зимородков, рябь на воде, когда всплывает рыба, и всегда была переменчивая погода - угрожающая, доброжелательная, спокойная, драматичная - и свет. Не было двух похожих дней.

Он не стал бы продвигаться вперед из-за полученных травм. Мышцы, ткани, даже часть кости были оторваны от задней части его левой ноги, выше и ниже коленной чашечки. Он поправился бы лучше, если бы был рядом с медицинской помощью: он этого не сделал. Онемевшего от боли Мансура перевезли на носилках из северного Ирака через горы. Больница, где он получил первое серьезное лечение, находилась в иранском городе Саккез. На плохо перевязанных ранах были следы гангрены, и хирурги сочли необходимым удалить еще раз столько же оставшихся мышц, тканей и костей, сколько было изъято снарядом. Его хромота была очевидна, и его будущее как боевого офицера было закончено. Его отправили в болота на границе в качестве офицера безопасности инженера Рашида Армаджана.

Он бы не поверил, что это возможно. Он знал названия птиц, которые летали над водой и гнездились в камышах, тех, которые были нежными и безвредными, и тех, у которых были острые когти и злобно изогнутые клювы. Он знал также, где живут и размножаются выдры, где могут быть свиньи с детенышами и на каком острове больше всего ядовитых змей. Он также знал, что в этих болотах полвека назад водились полосатые гиены, волчьи стаи и, редко, леопард. Будучи калекой, он обеспечивал безопасность Инженера и узнал о красоте и жизни болот.

Сначала, пока его жена продолжала работать оператором компьютера в гарнизоне Крейт Кэмп, ему претила перспектива охранять этого человека. Он уже почти подумывал о том, чтобы покинуть аль-Кудс. Он прибыл в дом, был расквартирован в казармах, выходивших окнами на лагуну, познакомился с семьей и дикой жизнью на болотах и не мог бы сейчас сказать, что для него важнее всего.

Там были чудаки и небольшая плавающая группа карликовых бакланов и болтунов, и у него на шее висел японский бинокль. Если бы птицы запаниковали, ему было бы трудно определить, потревожила ли их свинья, крупная собака-выдра, даже леопард или волк. Это могут быть паломники, направляющиеся в Наджаф и из Него через границу, или контрабандисты, ввозящие опиатную пасту из Афганистана и пересекающие иранскую территорию. Птицы были, почти, часовыми, которые наблюдали за маленькой общиной, и более эффективными, чем люди, которыми он командовал. Со временем он понял, что для него большая честь нести ответственность за человека, столь важного для защиты своей страны, как Инженер.

В то утро ему позвонил его отец, информатор Корпуса стражей исламской революции. Он был почтовым служащим неполный рабочий день, а также помогал с казнями в городской тюрьме. Он был человеком с немногими талантами и множеством интересов, который дал понять, что его сын не оправдал ожиданий. Его отец ожидал бы, что воспользуется успехами своего сына; он не интересовался медицинским прогнозом после того, как часть ноги его сына была выбита снарядом, и больше беспокоился о его возвращении к власти и влиянию. В тот день его отец позвонил ему из тюрьма с подробностями публичного повешения двух арабов. Он был связующим звеном между палачом и машинистами кранов в их кабинах, указывая им, когда поднимать рычаги. Он наслаждался утром; все прошло -хорошо. Начиная с колена своего отца, будучи рекрутом Корпуса гвардии, во время отбора в элитный аль-Кудс и лежа на самодельных носилках, которые тащили по горным тропам, он оттачивал ненависть ко всем врагам государства, будь то арабы в Ахвазе или далекие операторы дистанционно управляемых хищников. Он не мог излечить свою ненависть к Великому сатане, отомстить за свою поврежденную ногу, но Инженер причинил им боль, что усилило лояльность Мансура.

Вечером он мог бы вытащить удочку, чтобы поймать карпа, а потом тоже мог бы понаблюдать за болотами. Он был опустошен тем, что знал о болезни жены Инженера. Он думал, что был почти частью их семьи.

Перед ним была тишина, безопасность. Линзы очков блуждали по воде и цветущим зарослям тростника. Ни одно существо не пошевелилось резко или не попыталось убежать.

В разгар дня приехала полиция. У них было два потрепанных пикапа. Корки предупредил ее, когда до грунтовых дорог было еще больше километра. Она была закутана в халат, а ее лицо было частично закрыто шарфом. И Корки, и Хамфист прошли эту территорию со своими полками и сочли бы полицию лживой и вероломной - возможно, они отправили нескольких человек на могилы мучеников. Они обсудили это, и упражнения были поняты. Два прицела корректировщиков на линии дамбы вокруг разрушенного бурового лагеря смотрели вниз, на болота, которые окружили место. За одним стоял Хардинг, а за другим - Шэггер; у обоих рядом с табуретками лежали книги о птицах и брошюры. Эбигейл не видела, чтобы кто-то приближался к лагерю, и никто из парней Джонса не предупредил ее о "торговце", наблюдающем за ними из укрытия. Им бы сказали, и они бы пришли. По заведенному порядку она объясняла на своем запинающемся арабском, что они были частью эко-вахты, спонсируемой ЮНЕСКО, дополнительно финансируемой National Geographic. Они пользовались полной поддержкой министерства в Багдаде и офиса губернатора провинции. У нее был документы каждой организации, подтверждающие ее точку зрения: пачка писем "Тем, кого это может касаться", все с впечатляющими заголовками, к каждому прикреплена пятидесятидолларовая купюра. Она ожидала, что после проверки каждой бумаги деньги уйдут. Она знала, что они заслужили, и отметила, что она и ее коллеги были благодарны местной полиции за присмотр за ними. Она могла вынести и сделала это: ее беспокойство по поводу потенциального загрязнения нефтью этой удивительной среды обитания, уникальной в мире для Ирака; виды птиц и животных здесь, нуждающиеся в мониторинге, которые нигде не были найдены больше никого в мире. Иракцы со всей страны могли бы гордиться этим. Разве им не сказали, что она приедет с коллегами и эскортом? У нее была улыбка, и ее внешность была безобидной, но полицейские увидели бы двух мужчин, которые смотрели на болота в оптические прицелы, отрываясь, чтобы что-то писать в блокнотах. У них также были фотоаппараты, в то время как еще двое были вооружены автоматическим оружием и находились в тени зданий. Когда она им достаточно наскучила, они ушли.

Она сказала Хардингу: "Возможно, на сегодня этого было достаточно, а может быть, и на завтра, но они вернутся. Я не думаю, что за пару дней у них наберется достаточно связей, чтобы раскрыть это на уровне Багдада или Басры. Три дня, максимум четыре, превысят допустимые пределы."

Он кивнул. Правда была в том, что он нравился ей больше других. Настоящий тихий американец, он говорил редко, но из всех них он был единственным, кому Эбигейл доверила свою жизнь.

Она сказала: "Я сомневаюсь, что Лиса и Барсук будут в хорошей форме через три или четыре дня".

Была ли в ней ошибка? Двое мужчин, которые могли появиться слишком поздно и обнаружить, что птица улетела, или вошли слишком рано и не смогли бы выдержать вахту. Они могут пробыть там слишком долго и показать себя. Ей понравилась ссора между ними. Не было другого выхода, кроме как видеть людей на животах, смотрящих через линзы с наушниками, прикрепленными к их черепам. Этого нельзя было сделать со спутниками на электронике в дронах. Это был бы их крик. Миссия зависела от них. Она думала, что антипатия, вцепляющаяся друг другу в глотки, скорее всего, усилит соперничество, которое доминировать в их отношениях. Слишком уютно, и они не были бы эффективными. Это было личным для Эбигейл Джонс, потому что она осмотрела синяки на теле Барсука и провела ногой по его тазу, чтобы лучше их разглядеть. Он сказал что-то о запахе ее тела, затем о вкусе, и она раздевалась так же часто, как и он. Она создала осложнения там, где их не должно было быть. Она всегда держала парочку в своем кошельке, и когда она ушла на рассвете, чтобы очистить свой организм, презерватив отправился в яму с их мусором для захоронения. Все это осложнения, но Эбигейл Джонс не сожалела.

Это не могло длиться больше трех или четырех дней.

Он встретил свою жену Кэтрин в кафе на Риджент-стрит.

Она рассказала ему, что было в сумке. Две рубашки, три пары трусов, четыре пары носков и новая пара пижам. Лен Гиббонс поблагодарил ее, неловко - он был таким с тех пор, как они впервые увидели друг друга тридцать пять или около того лет назад.

Он не мог рассказать ей, как все происходило. Она ничего не могла спросить у него о том, что удерживало его в Лондоне или зачем ему понадобилась смена одежды. Он не мог сказать ей, как долго он там пробудет. Она не могла спросить, когда ему понадобится замена и понадобится ли ему другой костюм, тяжелый или легкий. Нечего сказать о саде из-за погоды, и она ничего не слышала ни от одного из детей, оба студенты. Работа управляла им, не то чтобы она относилась к нему хорошо. Другая женщина на ее месте, возможно, питала бы сомнения по поводу того, что ее муж остается в Лондоне и делит офис с Сарой, верной помощницей. Она этого не делала - фактически сказала так в прошлом году. Кэтрин Гиббонс думала, что в большинстве случаев он не замечал, во что была одета его помощница, вероятно, не замечал, во что она, его жена, была одета. Она была вдовой на Службе. Они потягивали кофе и грызли песочное печенье. Он дважды посмотрел на часы и покраснел, когда она застала его за этим.

Неприлично с ее стороны, но она бросила ему вызов: "Важно, Лен, не так ли?"

Он удивил ее, не сменил тему и не посидел молча. "Важнее всего, что лежало у меня на столе за последние годы, и мы понятия не имеем, чем это закончится и где. У нас есть люди в конце очереди и... Тебе это о чем-нибудь говорит?"

Ее глаза были яркими и озорными: "Это законно?"

Он не отбил ее. "Большинство сказали бы, что это незаконно. Никто бы не сказал, что это законно. Некоторые сказали бы, что им, черт возьми, все равно... Спасибо, что пришли."

Она настаивала: "Те люди в конце очереди, они знают, законно это или нет?"

"Они знают то, что им нужно знать. Да, я ценю, что вы пришли."

Он бросил ее, уже отсидел то время, которое должен был находиться вдали от своего телефона. Он знал, что Барсука и Фокси бросили, они будут продвигаться к месту своего ночлега и вскоре окажутся на границе - что было своего рода определяющим моментом. Законная или незаконная, ему было чертовски все равно - пока это можно отрицать. Это был бы огромный шаг, такой же большой, как все, с чем он сталкивался с тех пор, как был "новичком". Стоило ли просить их об этом?

Чертовски поздно, Лен, беспокоиться об этом.

Он был похож на осла, отказывающегося идти дальше, его копыта увязли в грязи. Он думал о Фокси как об упрямой, толстокожей заднице, но парень остановился, и он был чертовски тяжелее, когда импульс был потерян. Барсук тихо выругался. Он попытался сделать следующий шаг, но не смог потащить Фокси вперед. Он обернулся. Его лицо было у пожилого мужчины, чьи губы шевелились.

Впереди было еще больше воды, но они остановились на небольшой возвышенности из грязи и гнилой растительности. Правая штанина Фокси зацепилась за колючую проволоку. Его губы продолжали шевелиться, но Барсук не мог слышать, что он говорил. Он думал об Альфе Джульетте - и о том, что их сближение по мелководью и разбросанным зарослям тростника было, пожалуй, самой слабой и непрофессиональной попыткой, которую он когда-либо предпринимал.

Губы Фокси все еще шевелились. Барсук наклонился и освободил штанину, порвав ее. Губы шевельнулись.

"Если тебе есть что сказать, то говори".

"Тебе нечего сказать".

"Тогда кому?"

"Я сам".

"Насколько ты измотан и непригоден? Не готов к этому?"

"Кое-что, чего тебе не понять".

"Испытай меня".

Фокси сказал: "Попробуй, умная задница", Халае шомаа четоре? " Отвечай, хубам мерси. Я спросил, как ты, и ты сказал, что у тебя все хорошо, и поблагодарил меня... Мы на границе, и наступает нечто, называемое Золотым Часом, о котором вы не могли знать. Мы собираемся остановиться и отдохнуть часок, Золотой он или нет. Понял меня?"

"У нас нет часа".

"Тогда вы можете идти дальше, и когда вы найдете дружелюбного полицейского, вы можете сказать: "Раах раа беман нешаан дахид мехман-хаанех, отак бараайех се шаб ", но маловероятно, что он высадит вас в отеле, где вы сможете забронировать номер на три ночи. Это - не криви на меня губы - фарси, на котором говорят с того места, где мы пересекли ту проволоку. Вот почему я здесь: я говорю на этом языке. Ты просто гребаное вьючное животное, которое помогает мне подобраться к цели. Я что-то значу, а ты нет. Если я хочу отдохнуть, тогда...

"Тогда ты отдыхаешь".

Это было быстрое движение. Поворот плеч, полуповорот бедра и шаг в сторону. Барсук высвободился из-под веса Фокси.

Он сделал шаг вперед, затем еще один. Он был на грани срыва - дорого бы дал, чтобы рядом с ним был Гед, спокойный, авторитетный, более чем способный взять свою долю. Он не сказал ни слова на этом языке, и Гед тоже. Впереди был канал, прорезанный через заросшие тростником берега, а за ним открытая вода. Он думал, что это будет в полутора километрах от того места, где на экране GPS был крест, их пункт назначения. Он ненавидел человека, с которым был скован, но Барсук не знал фарси. Он сделал еще полдюжины шагов, остановился и оттолкнулся от "Бергена". Он наклонил колено, положил на него рюкзак, подальше от воды, и порылся. Он нашел упаковку, вырвал пластиковую надувную и выпустил баллон с воздухом. Она шипела, росла и парила.

Он снова взвалил бергена на плечи, повернулся и поманил Фокси. От высокой температуры вода покрылась пузырями, и костюм Джилли стал еще одним бременем. Он не знал, насколько еще на свою силу он мог положиться, но он не собирался показывать слабость. Фокси пришла к нему. Еще один жест Фокси, чтобы он забрался в шлюпку. Маленькое суденышко - не намного больше детского на пляже - накренилось под его весом. Барсук снял с Фокси "Берген" и бросил его мужчине на колени. Там был кусок нейлоновой веревки, которую он перекинул через плечо и сильно потянул. Он шел, огибая край канала. Вода была на уровне его колен. Они прошли мимо рухнувшей сторожевой башни, которая была бы срублена три десятилетия назад. Две деревянные ножки торчали из воды и половина платформы. Они обогнули затонувшую штурмовую баржу.

Он спросил уголком рта: "Что такое Золотой час?"

"Ты хочешь знать?"

" Я бы не спрашивал, если бы...

"Так говорят в армии. Это время, которое резерву должно потребоваться, чтобы добраться до точки доступа - передовой операционной базы, - когда она подвергается длительным атакам и рискует быть захваченной. Люди знают, что подкрепление прибудет к ним в течение часа по суше или на вертолете. Это соглашение между военными подразделениями, символ веры. На брелоке они должны притаиться, держаться там и знать, что в течение шестидесяти минут кавалерия появится из-за горизонта. Это Золотой час - есть и другие способы применения, например, оказание помощи раненым, но это самое главное."

"И она, и ее парни, они доберутся до нас в течение часа?"

Почти забавно от Фокси, как будто ему это нравилось. Как будто он схватил за яйца и сжал их. "Ты хочешь, чтобы это было в подарочной упаковке? Повзрослей, юный "ун".

"Что этозначит?" Возможно, в голосе Барсука и была дрожь, но он с трудом сглотнул и надеялся, что это было скрыто.

"Они добрались бы до того места, где была сторожевая вышка, а проволока - до границы. Они бы не переступили через это. Вот как далеко они продвинулись в Золотой час, ни на метр дальше. Они не перейдут границу с Ираном. Они не будут стрелять из огнестрельного оружия в персонал на территории Ирана. Они выведут нас из-за границы, но не придут и не заберут нас. Они будут там в течение часа, таково было обещание. Может быть, теперь вы понимаете, почему я не хотел делать следующий шаг - и почему только идиот стал бы торопиться. Понял меня?"

"Да".

"Боже... Ты принял все это на веру? Тебе не пришло в голову задать один важный вопрос? Например, "Где запасной вариант?" "

"Принял это на веру".

Он снова начал дергать за нейлоновую веревку, и вода стала глубже. Рана была на верхней части бедер, липкая в паху. В Англии, во время операций, подкрепление никогда не было на расстоянии более десяти минут. Здесь, чтобы продержаться до Золотого часа, им пришлось бы отступить к границе, и там у них были бы пистолеты, по одному на каждого с тремя магазинами, газовые, кулаки и ботинки. В этом была какая-то пустота, "прими на веру", которая эхом отдавалась в его голове.

" Спросил я. Это имело значение для меня, потому что у меня есть жена... Разве ты не спросил ту женщину, умную сучку?"

"Нет".

Фургон был загнан на автостоянку позади хостела, и за ним последовала машина. Обоим водителям это место показалось заброшенным, с пятнами от выветрившегося бетона, и - поздним утром - оно было пустынным. На большинстве окон были подняты жалюзи, но внутреннее освещение не горело; на некоторых жалюзи были опущены. Они могли бы задаться вопросом, был ли этот анонимный квартал без названия, только с номером улицы, правильным местом назначения, но из дверей вышла женщина в части полицейской формы, которая соответствовала тому месту, где они должны были быть. Дверь с грохотом захлопнулась и была самозапирающейся. Водитель фургона был достаточно проницателен , чтобы заметить затруднение и окликнул ее.

Он вернул машину. И?

Ему нужно было бы где-нибудь в безопасном месте оставить ключи.

У него было имя, Дэниел Бакстер.

Предполагалось, что она слышала о нем?

Он бы вышиб дверь, если бы пришлось, чтобы найти место, где можно безопасно оставить ключи. Женщина-полицейский поворчала, но взяла их. Они были прикреплены к кольцу с изображением головы барсука. Она набрала код на двери и опустила их в один из закрытых ящиков каждого жильца, и ее поблагодарили. Она сбежала, спасая свои жизни.

Водитель фургона сказал своему коллеге: "Я не знаю, куда он делся, Бакстер, но готов поспорить на свою лучшую рубашку, что никто здесь даже не заметил его отсутствия".

Консультант вышел из дверного проема, поднял свой зонтик и бросился бежать. Он видел этого человека. Его основной театр находился в Гамбурге, но у него также была клиника в Любеке, в Университетской больнице и медицинской школе, со сканирующим оборудованием, где он мог видеть пациентов. Он жил в новом квартале, но на территории кампуса было много старых зданий, которые простояли более семидесяти лет. На дальней стороне улицы был кафетерий, в который он любил ускользать в середине дня, чтобы съесть багет и кофе и полистать дневную газету - "Моргенпост". Футбольные репортажи прояснили его разум, прежде чем он вернулся на вторую половину дня. Мужчина, не немец, был перед кафетерием.

Все утро шел дождь. Если бы консультант продолжал бежать, направляясь к двери кафе, ему пришлось бы либо отступить в сторону, либо столкнуться с мужчиной. Он притормозил посреди улицы и обнаружил, что застрял там. Ему засигналил фургон доставки. У мужчины не было ни зонтика, ни плаща. Вода блестела на его коротких волосах и плечах куртки. Рубашка под пиджаком не имела воротника и была застегнута у горла, а щеки были смуглыми. Он думал, что мужчина был с востока, возможно, из провинции Белуджистан. Брюки были мешковатыми на коленях, а ботинки потускнели от влаги.

У мужчины была внешность гастарбайтера из города на севере Германии. Он мог быть водителем автобуса, водопроводчиком, рабочим на стройке или бухгалтером на складе - и был бы высокопоставленным офицером разведки, работающим под дипломатическим прикрытием. Он как вкопанный стоял на дороге, и слева от него пронеслась машина. Трое студентов на велосипедах звонили ему в колокольчики. Консультант понял, что мужчина был одет так, чтобы подчеркнуть старый мир сироты из Тегерана и студента, который преуспевал, потому что государство оплачивало его путь.

Мужчина улыбался, как будто они были старыми друзьями. Он переходил улицу с протянутыми руками. Он нырнул под навес зонтика консультанта и поцеловал Сохейла в обе щеки - не Штеффена. В дыхании мужчины чувствовался запах острого соуса и легкий привкус никотина. Он был бы должностным лицом Везарат-э Эттела'ат ва Амниат-э Кешвар, а любого должностного лица ВЕВАКА следовало опасаться. Он не сказал Лили о звонке, и за все то утро он только дважды подумал о контакте.

Он выпалил: "Я просто вышел перекусить сэндвичем. У меня мало времени, и...

"Я приехал из Берлина, и у вас, уважаемый Сохейл, было столько времени, сколько мне нужно. Итак, мы стоим здесь и устраиваем аварию или куда-то идем? В вашем офисе? Не может ли кто-нибудь выйти и принести кофе для тебя, сок для меня, какую-нибудь еду? Ты будешь развлекать меня в дождь или в сухую погоду?"

Принял бы он офицера иранской разведки в свое святилище? Повесить мокрую куртку рядом с батареей? Представить его? Мой друг здесь из Министерства разведки и государственной безопасности в Тегеране. Все знают - не так ли? - что я на самом деле не немец, что я иранец по происхождению. Мое образование субсидировалось Министерством здравоохранения Ирана, и теперь был взыскан долг. Они хотят от меня одолжения. Пожалуйста, сделай так, чтобы он чувствовал себя как дома, и принеси ему сок и сэндвич - салат с рыбой был бы лучше всего - и посмотри, не нужна ли его ботинкам вчерашняя газета в носках. Он взял мужчину за локоть и повел его в сторону кафе.

У окна стоял стол и три стула. Они забрали двоих, а третьего чиновник пинком отодвинул, так что стол был в их распоряжении. Из-за влаги на лице, волосах и куртке мужчины консультант подумал, что он ждал его по меньшей мере полчаса, и знал, что он оставался бы там весь день, если бы это было необходимо. Никакой встречи назначено не было, но это усилило давление.

Он принес поднос с кофе и соком, багет с сосисками для себя и еще один с салатом и рыбой. Мужчина полез в карман и вытащил пачку сигарет. Консультант - Сохейл или Штеффен - прошипел, что курение запрещено на всех университетских сайтах.

Мужчина улыбнулся. "Теперь мы можем привести пациента в любое время".

Он был известен своим хладнокровием, и говорили, что он был уверен, как любой другой в большой гамбургской больнице, если бы столкнулся с потенциальной катастрофой в театре. Он, заикаясь, пробормотал, что у него еще не было возможности проверить наличие удобств. Заикание превратилось в извилистую вафлю: он не знал, что требуется, и не узнает, пока не увидит пациента, не прочитает историю болезни и не изучит снимки. Мужчина позволил ему закончить. Он мог бы сопротивляться, назвать это блефом, но он не осмелился.

На что он осмелился, так это спросить: "Мой пациент, кто он?"

Улыбка была смехом. "Кто? Мы еще не определились с названием для них."

Мужчина взял консультанта за руку. Как хирург он слыл ловким и быстрым, что сводило время анестезии к минимуму и уменьшало опасность внутреннего кровотечения. Теперь давление на его пальцы показало ему, насколько уязвим его талант.

"Я осмотрю пациента".

"Я в этом не сомневался".

"И я проверю наличие театрального и сканирующего оборудования. Я знаю, что у нас много дел, но я разберусь с этим."

"Ты сделаешь то, что необходимо".

Его рука была освобождена. Ему дали карточку. Багет мужчины был готов, его собственный не начинался. Стакан из-под сока был пуст, а его кофе остывал. Они могли прийти с молотком, прижать его руку к столу или к одной из низких стен вокруг каналов Любека и переломать все кости. Они могли бы уничтожить его. Мужчина встал. На печатной карточке было указано только имя, а также адрес и номера посольства в берлинском районе Вильмерсдорф. Мужчина положил евро на стол, как будто это могло запятнать его, если он примет гостеприимство консультанта, и выскользнул через дверь под дождь.

Вернувшись в свою маленькую клинику, консультант проверил наличие сканеров в Любеке и театре в Гамбурге. Затем был показан пациент. Он заставил себя улыбнуться. У его дочери была игрушечная марионетка: он понимал, как она пляшет под дудку своего хозяина. Если они еще не установили личность пациента, это был вопрос безопасности, деликатный... Он думал, что его жизнь пошатнулась, когда разверзлась пропасть.

Этот день был похож на многие другие. Он закончил опрос - получил удовольствие от сеанса с психологом - и ему показали файл, который мало что ему сказал. Затем он вышел из здания на зимнее солнце Средиземноморья, приятное и чистое, и пошел поесть в одиночестве.

У Габби не было ни одной живой души, которой она могла бы довериться. Если бы он зависел от компании - своей жены, завсегдатаев бара, даже других игроков команды - это было бы отмечено, и информация была бы занесена в его досье. Любая форма зависимости, будь то алкоголь, секс за деньги или компания, была бы замечена, и он быстро выскользнул бы из здания подразделения, спустился по ступенькам, пересек автостоянку, миновал часовых и оказался на улице. Это бы закончилось.

Однажды это закончится. Это не было деятельностью, за которую полагается пенсия. Задолго до того, как старость настигнет его, он уйдет из подразделения. Не было никакой "ассоциации бывших сотрудников", никаких встреч накануне государственных праздников, никаких возможностей посплетничать с ветеранами кампании. Это закончилось бы, когда истощение притупило бы его эффективность, и психолог назвал бы это "выгоранием". Его бы уже не было, и он мог бы устроиться на работу в банк, или продать недвижимость, или просто провести свои дни на пляже. Его работа для государства Израиль была бы завершена, а пенсия заработана.

Он сидел на скамейке и смотрел на море, на коленях у него лежала открытая книга, но он наблюдал за парусами за прибоем, за бегунами и собачниками, молодыми солдатами с винтовками за спиной. Он знал истории серьезных неудач в работе подразделения - он знал больше о неудачах, чем об успехах. Он мог бы рассказать, если бы потребовалось, о мельчайших подробностях событий в норвежском Лиллехаммере: застрелен не тот человек, команда схвачена местной полицией - катастрофа. Можно было бы связать катастрофу с неудачным отравлением Халеда Машаля в Аммане: токсичный вещество, смертельное, впрыснуто в ухо, но люди подразделения содержатся в полицейских камерах, а их правительству приходится доставлять противоядие, которое спасло бы жизнь ублюдка - унизительно. Кривая улыбка, потому что убийство врагов государства может быть сложным. Но он не выносил суждений, и досье, которое ему показали, будет иметь такое же значение, как и досье человека, похороненного накануне в Бейруте, который стоял возле мальтийского отеля. Всегда было лучше, когда он стоял впереди, загораживал путь, смотрел в лицо.

Он направлялся домой и доберется туда всего за несколько минут до ее возвращения. Это был день, подобный многим. Падали тени, солнце опускалось за далекий горизонт, а он ждал, как делал это часто, когда запищит его пейджер или зазвонит телефон.

При последнем свете они получили свое представление.

Фокси была рядом с ним.

Это казалось таким обычным, таким близким и в то же время таким далеким. Он не мог бы сказать, не колеблясь, чего он ожидал.

"Ты в порядке, Фокси?"

"Прекрасно".

"Только то, что ты, похоже, выбита из колеи".

"Я справлюсь".

"Хорошо".

"И не надо, черт возьми, относиться ко мне снисходительно".

Вечерняя прохлада не проникла сквозь костюм Джилли. Капюшон был похож на мокрое полотенце с подогревом на его голове, и его волосы были бы плоскими и влажными под ним. Не только обычная, но и унылая и дешевая, зрелище не создавало атмосферы опасности или места, где укрылся важный враг. Враг. Цель, как и любая другая. Это могла быть организованная преступность, или расследование дела о серийном насильнике, или тренировочный лагерь для парней с рюкзаками или дам в жилетках. Просто мишень, и единственная разница заключалась в том, что "Золотой час" был бы отличным ходом, если бы дело дошло до драки.

Они прошли мимо стада водяных буйволов, которые продолжали пастись, наполовину погрузившись в воду, и с ними не было пастухов. Они видели маленькие столбы дыма слева, на севере, и однажды оттуда доносились детские голоса и звуки далекой жизни, доносившиеся через болото. Он утащил надувную лодку с Фокси и бергеном Фокси, и если бы он этого не сделал, они все еще были бы у проволоки. Они плыли медленно, и дважды он был по грудь в воде. Однажды он зашел слишком далеко, и ему пришлось вцепиться в борт лодки и вцепиться в рукав Фокси. Там была узкая полоска земли, идущая с севера на юг, и они вышли на нее. Он вышел вперед и осмелился встать рядом с единственным деревом там. Он выглянул наружу и увидел достаточно, затем вернулся за Фокси и обнаружил, что надувной матрас был сложен и засунут за борт "бергена". Они были вместе, на животах. Дерево было рядом с Фокси, и им открывался вид на медленно колышущиеся камыши, затем на воду и на выступ острова, который находился примерно в восьми или десяти футах над ватерлинией. Вдалеке простиралось озеро, примерно трехсот ярдов в поперечнике, а затем был крутой берег, пальмы и здания.

Справа была группа хижин, грубо сколоченных из бетонных блоков. Баджер направил на них свои очки, начало его обхода, с юга на север. В хижинах были люди в форме с пехотным оружием. Они бродили и курили, сидели и разговаривали, прижимаясь к тени. Он посмотрел налево и последовал за двумя детьми, которые пинали мяч без координации. К ним присоединился один из солдат, и до него донеслись восторженные вопли. Движение дальше влево привело его к причалу перед домом, где мужчина в форме сидел на корточках и ловил рыбу. Линзы зафиксировали маленькую красную точку на воде, поплавок. Позади мужчины было блочное здание, и его фасад был в тени, но Барсук смог разглядеть женщину, сидящую в тени. Она сидела на стуле с жесткой спинкой и держала в руках палку. Яркими цветами, близкими ей, были детский пластмассовый трактор и трехколесный велосипед. Он думал, что то место, где они сейчас находились, было безопасным, на приличном расстоянии от зоны поражения. В последних лучах света фары автомобиля осветили темноту, и мужчина, который ловил рыбу, смотал леску, положил удочку на берег и поспешил к одноэтажному дому. Дети бросили свою игру и подбежали к женщине на стуле. Она выпрямилась с помощью палки. Там, где они были, было безопасно и бесполезно. Ему не нужно было спрашивать мнение Фокси об этом. Это было бесполезно, потому что это было слишком далеко в прошлом, и они были бы там вуайеристами, напрасно тратящими свое время.

"Мы должны сделать это сейчас".

"Ты спрашиваешь или говоришь мне?" Хриплый шепот.

Барсук сказал, что он "рассказывал". Он рылся в Бергене в поисках материалов для аудионаправления и катушки кабеля с тонким покрытием, когда подъехала машина, и они увидели его.

Довольно симпатичный парень, спешащий от машины к женщине и обнимающий ее.

Это нельзя было отложить до утра. Это было бы трудно в темноте, но он должен был переломить ситуацию, подобраться поближе к оружию и к тому месту, где играли дети и сидела женщина. Он наблюдал за ними, а они стояли к нему спиной. Они вошли внутрь... симпатичный парень.

Глава 6

Близился рассвет, и придирки процветали.

Доминировала география места, как это всегда бывало, когда использовались камеры или микрофоны. Расстояния имели решающее значение. Легкий ветерок ночью шелестел в камышах. Едва слышимые ухом, они гремели - почти клацали - друг о друга, когда их слышали через наушники.

Фокси прошептал: "Качество звука недостаточно хорошее. Я здесь для бесед, может быть, для половины предложения. Звуковому лучу приходится проходить через камыши, и это доминирует в любом разговоре перед домом и у внутренней двери. Я не устанавливал параметры этого трюка. Я бедный ублюдок, который должен добраться сюда - вброд, грести, чертовски близко к плаванию. Я не выбирал землю."

"Я правильно расслышал? "Переходить вброд, грести, черт возьми, почти плыть"? Ты лежал на спине, плыл, и тебя тащило за собой."

Солнце было золотым лучом, выглядывающим далеко-далеко из-за плоского горизонта, на котором не было ни деревьев, ни возвышенностей, только заросли тростника, которые бесконечно колыхались от силы ветра.

"Я говорю о том, что то, где мы сейчас находимся, неустойчиво. Что более важно, там, где установлен микрофон, находится ...

"Мной, конечно".

"Тобой, да. То, куда ты поместил микрофон, недостаточно хорошо. Если это лучшее, что ты можешь сделать, мы могли бы также загрузить вещи, развернуться и уйти."

"Бросить?"

"Я пришел сюда выполнять работу, а не заботиться о своем здоровье. Я не вижу особого смысла оставаться, если я не могу выполнять работу."

"Значит, я должен подойти и передвинуть микрофон?"

"Примерно так".

"И как близко ты предлагаешь мне подойти - к входной двери, на кухню?"

Фокси мог бы встать, топать ногами и кричать, но он этого не сделал. Одно дело - словесно отрезать уши Барсуку за его грубость, но совсем другое - нарушить правила, выработанные тридцатилетней практикой. Барсук должен проявить к нему уважение за его накопленные знания. "Вы должны установить микрофон так, чтобы его луч не пересекал заросли тростника, таким образом экранируя его доступ к передней части дома. Достаточно просто. Ты согласен на это, или я должен это сделать?"

Барсук пожимает плечами, маленький кислый попрошайка. Звук был слишком слабым, чтобы Фокси мог различить что-то большее, чем отдельные слова. Тот, кто рыбачил, подошел к дому после наступления темноты и заговорил с солдатом, или рядовым, или офицером гвардейского корпуса, но слова были заглушены движением камышей. Тот же человек снова попал в увеличенное поле зрения усилителя изображения, и прибор ночного видения показал, что он разговаривает с целью. Оба курили, и их речь была искажена.

Через полчаса дом и низкая набережная перед ним были бы залиты слабым солнечным светом, и движение стало бы опасным или глупым.

У них было хорошее прикрытие там, где они находились. Справа, на юге, была линия дамбы, которая огибала мелководный остров, где молодой человек установил микрофон предыдущим вечером. Она обозначала границу лагуны, на которую выходил дом жертвы, и доходила до главной береговой линии на дальней стороне зданий, которые он определил как казарменный комплекс. Линия набережной была слишком далеко, чтобы можно было установить микрофон, но, возможно, это лучший маршрут на остров.

Еще аргумент? Не тогда. Откатившись от него, Барсук позволил своим рукам скользнуть по его костюму и проверил его, непроизвольно и инстинктивно, затем свой головной убор. Он намазал грязью свои руки и запястья и ушел.

Из-за чего еще они препирались?

Блюда, готовые к употреблению. Один цыпленок и одна говядина, оба с рисом, и он хотел курицу. Как и Барсука. Фокси настояла, съела цыпленка.

Олени... Ему пришлось поспать, он едва держался на ногах, но когда молодой человек дежурил, Фокси будили пять раз. Трудно уснуть в такой передряге, но его будили пять раз, и пять раз он слышал "сладкую хуйню" из-за движения камышей. Он дал Барсуку понять, что ему нужен сон, а не звук тростинки, ударяющейся о другую тростинку, и тысячи других, делающих то же самое.

Использование сумок стало причиной конфликта. Барсук сказал, что они должны их выполнить. Фокси хотел похоронить их. У них была дюжина, их хватило на небольшой запас экскрементов и пару бутылок в придачу. Он не делал этого годами, был мелким жуликом, вынужденным упаковывать и разливать по бутылкам. Он мог прочитать лекцию об этом, мог заставить людей вытянуться при мысли о сумке и ведении бизнеса в паре футов от противника. Пакеты были в яме и накрыты сверху, но вынесут ли их, еще не решено.

Они разделись ночью, и это усилило напряжение. Их костюмы Джилли и одежда под ними промокли. Их ботинки промокли. Барсук лежал на спине и выпутывался из своего снаряжения. Его кожа была белой, на ней не было крема или грязи. Прошло слишком много лет с тех пор, как Фокси полностью обнажался перед незнакомцами, за исключением раздевалок в спортзале, где он занимался спортом. Запреты, которых он не допустил бы десять лет назад, довели его до стресса. Когда он снял ботинки, отжал носки, затем стянул брюки, он отвернулся от Барсука - и раскритиковал: "Ты совершенно голый - что произойдет, если нам придется быстро убираться отсюда?" Он услышал резкое дыхание и понял, что к нему отнеслись с презрением, не оказав уважения, которого он заслуживал. Ботинки частично высохли, носки в основном, но костюмы Джилли все еще были мокрыми и тяжелыми.

Свет зажегся быстро.

Фокси помнил это по своим неделям в центре допросов. Это произошло быстро, волной, и тени стали укорачиваться. Он искал в бинокль движение в зарослях тростника или рябь. Он искал Барсука. Он видел, как объект, в жилете и пижамных штанах, в сандалиях на ногах, вышел и затянулся первой утренней сигаретой, затем вернулся в дом. Приехала машина, седан Mercedes, который привез жертву домой предыдущим вечером. Машина припарковалась, и водитель потянулся, сплюнул, затем расслабился. Он увидел двух часовых на пластиковых стульях под низкими деревьями, но они неохотно встали, когда офицер прошел мимо них. Дети появились в ночных рубашках и погнались друг за другом. Один упал и, кажется, задел колено - раздался плач, который он услышал в наушниках. Все, что он видел, он отметил в своем журнале, и на первой странице была его набросанная карта местоположения.

Звук пропал. Был слышен довольно пронзительный плач ребенка, заглушавший движение тростника, затем наступила тишина. Перед ним была вода за зарослями тростника, которые были на краю земли, которой они достигли, а затем был последний остров, более низкий и открытый, без укрытия, затем снова тростник, более густой, чем остальные, и лагуна перед домом и казармами. У него были острые глаза. Элли сказала ему, что его зрение было выше среднего. Она любила говорить в компании, что он мог видеть, как блоха ползает по ковру. Работа Элли в военно-морском отделе закупок слишком долго удерживала ее вне дома, чтобы она не смогла убрать блох пылесосом. Он тосковал по ней, всегда тосковал и всегда будет тосковать. Он никогда не тосковал по своей первой жене, Лиз, которая, возможно, все еще работала рентгенологом в Йоркшире, он не знал, с двумя дочерьми, которые едва вели себя вежливо, когда он в последний раз приезжал из Лондона на день рождения... Полицейский в форме, вне поля зрения дома, стоял на берегу лагуны и мочился в воду.

Фокси снял с него линзы и направлялся к дому, когда увидел то, что показалось ему кучкой сухого тростника, зацепившегося за небольшой мыс. Двое других находились в воде, лениво покачиваясь по течению, но один на мысу, который вытянулся, образуя грязевую косу, был закреплен на якоре. Он не видел ее раньше и предположил, что ветер, более сильный ночью, сорвал ее с подножия камышей.

Кто-то похлопал его по плечу, и он вздрогнул, полуобернувшись.

Реакция Фокси Фоулкса не подвела: у него было хорошее зрение и слух, и он мог бы утверждать, что его сознание было таким же острым, каким оно было в любое время его жизни с тех пор, как он был награжден своей собственной Синей книжкой за то, что выдал себя за квалифицированного специалиста ПО УБОРКЕ УРОЖАЯ. Он не видел и не слышал его.

"Давай".

"Куда?"

"Микрофон находится впереди. Еще пятьдесят-шестьдесят метров вперед. У нас нет такой длины кабеля."

"О чем ты говоришь?"

"Ты хочешь что-нибудь услышать? Мы идем вперед. Видишь такой остров? Это не одна из них. Мы доберемся до дальнего конца по линии набережной, и мы сможем переспать. Там вам никто не помешает. Мы должны действовать сейчас. Давай."

"Здесь нет прикрытия", - сказал он резко, почти вслух.

"Тогда мы что-нибудь придумаем".

Фокси закусил губу и не сказал того, что думал. Это было слишком близко. Никакого прикрытия. Какого черта он там делал? Он ничего не сказал.. . Хотя много думал. Подумал о земле, на которой они будут лежать, и где у него будет приличная связь с микрофоном, где лучу не будет помех, и о восхождении солнца, распространяющемся свете, солдатах, которые выходили из здания казармы, и слабом запахе готовки. Он был там, потому что не мог отказаться. Молодой человек, Барсук, бросил ему вызов, и он думал, что один аргумент был исчерпан: дерьмо останется похороненным вместе с бутылками.

Он отполз, чтобы собрать свое снаряжение, пока Барсук сматывал трос.

Если бы он посмотрел на цель и на дом цели, он мог бы увидеть оружие, а далеко перед ним была платформа в форме острова, на которой было мало укрытий.

Что сказать? Ничего.

Инженер ушел рано. Солнце едва взошло, и марево жары еще не сформировалось, когда он поцеловал свою жену и энергично помахал Мансуру. "Мерседес" отъехал, и день начался.

Несколько месяцев назад, до того, как у Мансура появился новый интерес, он начал бы изучать множество доступных ему текстов о типах и обслуживании вооружения, имеющегося в распоряжении бригады "Аль-Кудс". Он бы взял книги по военной тактике, особенно те, которые описывают боевые методы иракского сопротивления, афганского талибана, "Хезболлы" и Северного Вьетнама, из библиотеки своей штаб-квартиры в лагере за пределами Ахваза. Во время выздоровления он прочитал все, что было доступно о методах, используемых для разгрома американских вооруженных сил, сил Великого сатаны и его союзника, Малого сатаны. Он знал, что было сделано в Фалудже, Гильменде и Бейруте, где бомбили морских пехотинцев, и на плато Кесан. Затем у него появился новый интерес.

Это не сделало его менее бдительным.

Он бы сказал, что его чувство опасности было сильнее, чем если бы он сидел в тени, уткнувшись головой в книгу или брошюру. Он знал о битве на болотах, битве за Сюзангерд, битве за Хоррамшах и битве за Абадан, и о каждом шаге, который был сделан в ходе наступательных операций в Кербеле, которые стали легендой в истории Гвардейского корпуса. Он выполнил эту работу и нашел новый фокус.

Он сидел на пластиковом стуле перед домом Инженера - там, где ночью должен был находиться часовой, - и смотрел перед собой. У него был хороший бинокль.

Его собственная жена, Гольшан - цветущий сад - сказала ему, когда она была сердита и достаточно смелой, чтобы поговорить с ним напрямую, что он вернулся из Ирака и больницы изменившимся человеком, озлобленным. Она подолгу работала в гарнизоне Крейт Кэмп и поздно возвращалась домой на автобусе в свою комнату в доме его родителей. Он редко видел ее, поэтому у нее не было возможности узнать о его одержимости. Он сидел с биноклем на груди и ждал движения птиц.

Он искал африканского священного ибиса. Он мог видеть это в Восточной Африке, Южной Африке, на Тайване или в водно-болотных угодьях на восточном побережье Австралии, но он никогда не видел, как это низко пролетало над болотами перед домом. Он читал, что они были там, но они подвергались опасности и почти вымерли. Это было бы поводом для празднования, если бы он увидел ее, и даже больше, если бы пара подошла близко.

Он еще не видел ее на этом участке болотистой местности. Нагме сказала ему, что видела, как один дрейфовал над лагуной, но он исчез, когда он вышел из своего офиса. Он наблюдал, ждал и прерывался только на кофе в казарме и сэндвич с салатом. В противном случае он продолжал бы бдение. Он держал винтовку на коленях и мог сказать себе - по-настоящему честно, - что добросовестно относился к своей работе. Он верил, что Инженер сказал им об этом в лагере.

Были дни, когда ему казалось, что он видел одного из них, с вытянутой шеей, поджатыми ногами и широкими крыльями, далеко над камышами. Каждый раз его возбуждение возрастало по мере приближения точки, пока он не смог разглядеть, что это медленно машущая крыльями цапля. Он также искал хищника. Мансур, офицер службы безопасности, позволил себе заняться поисками Священного Ибиса, но он также постоянно следил за угрозой, за опасностью. Орлан-белохвост был на ногах в то утро, курица, но он не видел ее уже целый час. Орлу не было равных, он налетел бы и убил нежную птицу.

Если Священный Ибис появится, если его надежда оправдается, он, скорее всего, пройдет низко над камышами, и он внимательно наблюдал за ними. Там были утки, лысухи и выдра. Он считал их своими союзниками. Если бы угроза была живой, водоплавающие птицы запаниковали бы, а выдра нырнула бы, сообщив ему о приближении убийцы...

Прибыли посетители. Их привезли на трех машинах из Ахваза, Сюзангерда и Дезфула. Они собрались бы в Ахвазе и колонной прибыли в пограничную зону, которая находилась под военным контролем и доступ к которой был ограничен.

Он пошел проверить документы, чтобы убедиться в этом. Он просил двух своих людей передвинуть стол под деревья, расставить вокруг него стулья и принести поднос со стаканами и кувшин с соком. Он положил бы больше подушек на стул для Нагме, чьи боли на этой неделе усилились. Затем, когда собрание начиналось, он возвращался, чтобы сесть и поискать ибиса среди камышей.

Фокси прислушался. Звук был хорошим - чистым. Техники, с которыми он встречался на курсах и полевых испытаниях, клялись, что эта версия направленного микрофона для дробовика давала качественные результаты на расстоянии трехсот метров, и, по его оценкам, теперь он был спрятан не более чем в 240 метрах от фасада дома-мишени. Он использовал около ста метров кабеля, утопленного, от микрофона до того места, где он лежал.

Он бы ни за что этого не сказал. Позиция была хорошей, голоса были кристальными. Он бы заявил, что они были беззащитны и подвергались риску из-за того, что находились так близко к зоне поражения цели, и из-за ублюдка, который сидел и отслеживал район лагуны, делая вид, что обыскивает его. Звуки посетителей и приветствий усиливались стенами и окнами здания позади, где были установлены стол и стулья, и отражались обратно.

Он осознал, с каким мастерством Барсук добрался до места, где лежал, и, более того, прошел вдоль грязевой полосы и поместил микрофон в центр того, что казалось застрявшими обломками. Он был так чертовски хорош - но Фокси не сказал бы этого. То место, где они находились, было мертвой зоной, недоступной для обзора с их позиции в ночное время, и что-то вроде колеи уводило вправо от насыпи. Ближе к тому месту, где он лежал на животе, было больше камышей; там были спрятаны берганы, и Барсук спал там. Фокси нужно было увидеть дом, на который была нацелена. Технический персонал всегда говорил, что слабым местом устройства скрытого прослушивания было поддержание бесперебойного питания, наличие заряда батареи и ее замена при невозможности подзарядки. То, что они использовали, имело выходной импеданс 600 Ом, диапазон частот 50 Гц-10 кГц и соотношение сигнал / шум 40 дБ плюс, и он думал, что Барсук не понял ни одной из спецификаций. Но он хорошо сделал, что привел их туда.

Он размышлял: два километра через враждебную границу, они одни, беззащитные. Он также подумал, что шансы на успех были минимальными. Он знал о минах, заложенных в этом районе иракцами во время войны тремя десятилетиями ранее - у женщины был приятный голос, который привлекал внимание.

Нагме, жена инженера, сидела в центре стола, а вокруг нее был ее комитет. Она рассказала об одной деревне: "Новый колодец, который был вырыт четырнадцать лет назад, был недостаточно глубоким, и воды в нем недостаточно. Ответ заключается в том, что деревня должна вернуться к старому колодцу, но именно там были заложены мины. Это мины не против танков и бронетранспортеров, а против людей. Это PRB M35 бельгийского производства и NR417. Также туда были положены итальянские SB33 и VS50, а также прыгающие американские мины, M16 A1 и болгарский PSM 1. Если - если - это возможно, я поеду с вами в Ахваз, чтобы потребовать средства на программу разминирования. Это заслуга деревни, в которой должна быть приличная вода. Я пойду сам."

Через стол от нее тихо плакали мужчина и женщина, представители деревни к востоку и в полукилометре от пограничной запретной зоны.

Она говорила о фермерах: "У вас хорошие овцы, самого лучшего качества, и хорошие козы, но хорошей земли, на которой должны пастись ваши стада, вам не дают шахты. У вас есть PMA 3 югославского производства, корпус которого в основном из пластика и резины. Он сопротивляется давлению цепов, чтобы взорвать его, но наклоняется под весом ноги и взрывается. Она не убивает, но отнимает ногу или ступню, или мужественность. Пастух и пастушка коз не могут использовать эти поля и не могут пустить на них своих животных. Ты ждал слишком долго. Слишком многие из ваших семей стали калеками, и ваши дети не могут быть вне поля вашего зрения. Я отправлюсь в Сюзангерд и не уйду, пока не получу гарантию действий. Я могу быть грозным."

Крестьяне-фермеры, жившие за чертой бедности, заламывали руки, им не хватало смелости взглянуть ей в глаза.

Она поговорила с мужчиной и его женой, которые потратили свои собственные сбережения и деньги своей большой семьи, чтобы купить здание и превратить его в отель, потому что они находились недалеко от маршрута, по которому паломники направлялись в Кербелу и Наджаф - к святилищу Али ибн Аби Талиба, зятя Пророка, где каждый из минаретов был покрыт сорока тысячами золотых плиток. Сторона линии бунд, которая вела к границе и пересекала ее, пути через болота на военных дорогах, построенных старым врагом, были заминированы, а устройства поступали из Болгарии, Израиля и Китая. Минные поля не были отмечены, и не существовало карт, показывающих их размещение. Иракцам, закопавшим их в землю, было все равно, и паломники не шли пешком или ехали верхом по узкой тропинке, а рассредоточивались по возвышенности. Было убито или искалечено достаточно, чтобы больше не было. "Я поеду в Тегеран, если понадобится. Где есть нефть, там есть и разминирование. Когда должны прийти бурильщики и трубоукладчики, земля очищается. Гибнут не только люди и животные, но и уничтожается потенциальное богатство района. Я потребую, чтобы что-то было сделано, чтобы паломники могли воспользоваться этим маршрутом и остановиться в вашем отеле. Я прижгу им уши, я обещаю."

Пара подавила слезы, и женщина слегка положила свою руку на руку Нагме.

Она обратилась к двум женщинам помоложе, которые носили платки, но не вуали. Они должны были быть выходцами из города и иметь образование, соответствующее их интеллекту, - как у нее. "Я часто жаловался и буду продолжать жаловаться на коррупцию, которая поражает работу по разминированию. Я этого не потерплю. Коррупция - пятно на Исламском государстве. Мы не можем получить команды по разминированию, не подкупив сначала чиновников - или не дав им "бонусов". Затем, когда подрядчик назначен, заплатил за эту привилегию, он не может работать без дальнейшего воровства со стороны должностных лиц. Я увижу того, кого мне придется увидеть, и буду сидеть на пороге их дома столько, сколько мне придется там сидеть."

Ее голос стал тише, как будто утренние разговоры истощили ее. Она задержала дыхание и почувствовала боль. Тишину нарушил всхлип более слабой из молодых женщин.

Она могла переносить боль и крайнюю усталость. Она хлопнула рукой по столу. "Итак, где наша кампания действий? Давайте подумаем, куда мы можем продвинуться."

Все они знали о ее болезни и о том, что диагноз был неизлечимым. Они также знали, что ей предстояла поездка за границу для консультации с иностранным специалистом, и что ее жизнь висела на волоске. У нее была их любовь и уважение. Нагме могла бы произнести короткую речь о своем состоянии, сказав им о своей уверенности в том, что они продолжат работу по разминированию, независимо от того, руководила она программой или нет. Она этого не сделала. Никто бы ей не поверил.

Она думала, что мало кто из них предполагал, что будет еще одна такая встреча, как эта, за пределами ее дома, в тепле, рядом с лагуной, где летали птицы. Она повернулась лицом к воде. Ее потрясло, что офицер службы безопасности закрывал часть ее обзора и что его оружие было выставлено напоказ. .. Боль пульсировала, барабанный бой отдавался в ее черепе.

Они разыграли шараду и зарегистрировали птиц; некоторые виды они могли назвать, но большинство - нет. Оптический прицел, которым пользовался Шаггер, стоял высоко на треноге, и Эбигейл была рядом с ним с биноклем. Солнце было достаточно высоко, чтобы образовался тепловой туман.

Там, где они находились, болотные воды были перекрыты, а земля вокруг поднятых стен, срытая бульдозерами для защиты места бурения нефтяных скважин от затопления, была голой и потрескавшейся. Было очень мало птиц, находящихся под угрозой исчезновения или обычных, которых нужно было искать, и она подумала, что им, возможно, придется прибегнуть к бросанию хлеба, если они хотят получить достойную запись в журнале.

За ними наблюдали, в основном дети, но были и взрослые, мужчины. Когда появились первые полдюжины детей, по-видимому, материализовавшихся из ничего без предупреждения, и первые двое мужчин, Шэггер пробормотал: "Должно было случиться, мисс, как будто это было записано на табличке. Две пары колес и мы, без сопровождения, и здесь, устанавливаем треногу и телескоп. Всегда собирался вызвать интерес ... и шанс приобретения. Я не знаю, как долго мы сможем терпеть это."

Она сказала: "К этому времени они будут на месте, и, я надеюсь, у них будет глазное яблоко".

Солнце палило нещадно, и она вспотела. Они, как и следовало ожидать, были главной достопримечательностью. Она могла бы надеяться, что территория вокруг разрушенной буровой была покинута болотным народом - что война и осушение земель диктатором, за которыми последовали преследования и неконтролируемые наводнения, а затем четыре года жестокой засухи, прогнали их. Это было бы оптимистично. Хардинг и Хамфист спали, а Корки сидел у сломанных ворот, его лицо было наполовину скрыто одеждой, оружие лежало у его ног. К концу дня дело доходило до раздачи сладостей, и они были завернуты в пятидолларовые банкноты. Здесь сотрудничество было куплено высокоскоростной пулей и кровью в грязи, или путем выкладывания взяток. Возможно, именно поэтому она ненавидела это место и считала дни до того, как покинет его - когда эта часть работы будет закончена, завернута. Сейчас у ворот может быть сорок человек.

Они стояли и смотрели. Она думала, что у них была степень терпения, непревзойденная где бы она ни была среди народов, которых она знала. Они стояли на резком свету без воды и пищи. Их развлечением была она сама, Шэггер и Корки, преграждающие своим ружьем легкий путь на территорию лагеря. Она пока не считала их враждебными, просто любопытными. Позже они могут прибегнуть к демонстрации фотографий дрофы, выпи или дротика, увеличенных на ксероксе. Если им повезет, у них будет еще один день в запасе. Если Удача улыбнется, это может занять три дня. Впереди туман опустился на горизонт с плоской землей и зарослями тростника, а вдали виднелась вода - там, где был он. Она могла вспомнить каждую интонацию своего голоса: "Зачем ты это сделал?"

И ответом было то, что одному Богу известно, уклонение. У нее не было и не будет привычки наклоняться над незнакомым мужчиной, чтобы проверить степень кровоподтеков, и находить свои руки, кончики пальцев, пробегать по плоскому животу и спускаться ниже, затем хватать одну из его рук и тянуть ее за собой, так что она оказалась у нее под футболкой и на ее коже. Эбигейл Джонс трудно было понять, почему она обратила внимание на этого тихого, иногда неразговорчивого, иногда насмешливого мужчину, который вошел в ее жизнь. Это было принуждение. Сожалел? Черт, нет.

Она не встречала парня в Басре, Сикс, Багдаде или на ее последней лондонской должности, который занимался бизнесом для нее. Не было адвоката, банкира или военного, которые заинтересовали бы ее. Последний был учителем математики для четырнадцатилетних в общеобразовательной школе Ламбета. Она почти жила с ним - три ночи или четыре в неделю. У него не было ни денег, ни перспектив, но он был веселым и энергичным. Он уволился с работы, приостановил выплаты по пенсионной программе и продал почти все, что у него было, затем отправился преподавать - математику или что-то еще - в северную Камбоджу. Он был Питером. Он спросил ее, согласна она или нет, хочет ли она пойти с ним, но это означало бы отставку и крах карьеры.

С тех пор у нее не было другого парня, ни в Лондоне, ни здесь ... ни один из которых не ответил на ее вопрос. Лежа на спальном мешке в разрушенном бетонном офисном здании с дырами от снарядов, через которые видны звезды, и стеклянным ковром на полу, почему она задрала халат и опустилась на него? Она не знала. Она все еще ощущала его вкус, или воображала это. Никаких сожалений, никаких. Что было лучше всего, он не поблагодарил ее. Он не предполагал, что с рассветом подвергнется опасности, и это был небольшой толчок к мужеству, которое могло бы иссякнуть. Он даже не казался удивленным, но был глубоко погружен в нее и ничего не сказал. Это было хорошо... никаких сожалений. Он не выходил у нее из головы - и был за дымкой на горизонте. На ней был литой наушник, который одновременно служил микрофоном, а передатчик / приемник висел у нее на поясе. Это была ее связь с ними, и она не ожидала, что придет кодовое сообщение, если только их миссия не была завершена и успешна, или им не нужно было быстро прерваться.

Она не ожидала, что Шэггер - или Хэмфист, Корки или Хардинг - прокомментируют то, что произошло в заброшенном здании той ночью, но она не стала бы возражать против его оперативного вклада. У него был опыт, который придал ценность его комментариям. Ему было около сорока, с небольшим весом в поясе, и он был родом с крайнего юго-запада княжества. Его родители провели все его детство в рабстве на ферме в горах, разводя овец, белых валлийских горных овцематок. Он пошел в армию по окончании начальной школы, вступил в парашютно-десантный батальон, после чего его отец пренебрег своей гордостью и обанкротился. Шаггер воевал в Африке и на Балканах, отсидел срок в Ирландии, был в Афганистане в 2001 году и уволился из армии на следующий год сержантом. Он был одним из тех, кто уволился, чтобы заработать большие деньги на частных военных подрядчиках. Он знал о каждом ярде и особенности дороги от багдадского аэропорта до Зеленой зоны, но ему так и не удалось собрать достаточно средств для достижения своей цели. Он намеревался в один прекрасный день иметь наличные в банке, чтобы выкупить ту ферму на холмах Пресели. С каждым заключенным контрактом Шэггер узнавал все больше. Он давал советы только тогда, когда об этом просили, и она никогда их не отвергала.

Она сказала: "На данный момент с ними все в порядке. Ничего враждебного."

"Они могут видеть оружие, и сейчас дневной свет, мисс. Они не будут рисковать ничем, пока не стемнеет. Они воруют, мисс. Всегда так было."

"Отступление - это последний вариант".

"Это худший вариант, мисс. По крайней мере, здесь мы можем оказаться внутри Золотого часа или на его грани. Нам придется попотеть."

"Знали бы они о Золотом Часе?"

"Они знают, что подкрепление гарантировано. Акт веры для них. Там, где они находятся, им понадобилась бы вера."

Барсук слушал, как Фокси бормотал переводы и интерпретации: "Он из службы безопасности, шеф. Хромает, значит, он где-то пострадал. Если бы он пострадал в результате несчастного случая, это произошло бы на их дорогах. Если он военный, то, скорее всего, это произошло в Ираке или в Ливане. Он что-то бормочет, не знает, что сказать, кроме того, что она должна верить в Бога."

Эталоном работы наемного работника, насколько Барсук знал это, было иметь бинокулярное или оптическое зрение, объективы камер или направленный микрофон дробовика, направленный на цель, подслушивающий, наблюдающий, отмечающий и способный снять броню, которой люди пытались защититься, если ожидали, что за ними будут наблюдать. Это сделали немногие. Не многие понимали качества, которые он привнес в свою работу, и возможности механизма. Это было обычное вторжение, и ему было все равно. Его жизнь была потрачена на наблюдение за мужчинами и женщинами, отмечая небольшое личное счастье, напряженность и моменты удовольствия. Он был вуайеристом: он мог стоять на улице в темноте и смотреть на щели в занавесках в ванной, как на мишень, готовую к мытью, или заглядывать в освещенные дома и видеть горькие семейные ссоры. Возможно, он наблюдал, как убийца сжигает одежду жертвы, как делятся наличные, как вооружается группа, направляющаяся на место преступления, как плачущий мужчина или охранник, подыскивающий слова для обращения к неизлечимому пациенту. Снаряжение позволяло кроппи заглядывать в умы и души. Его это не беспокоило. Это была его работа.

"Она говорит, что ее комитет не верит, что они смогут продолжать без нее. Программа "Шахта" свернется, если ее там не будет. Она - культовая фигура, требующая действий - она повторяет это. Он кивает, не отвечает, только говорит что-то о вере в Бога."

Они разрабатывали шкуру все утро. Это было самое лучшее, что Барсук мог вспомнить. Обычно: приходите ночью и выполняйте строительные работы под покровом темноты, будьте уютны и незаметны, когда загорается свет. Ненормально: выкапывать царапину и замазывать ее, выполнять работу при ярком солнце, а человек, отвечающий за безопасность, сидит в кресле в двухстах ярдах от него. Есть чем гордиться. Он задал тон, а Фокси остался с надетыми наушниками, не признав, что работа была проделана хорошо - была блестящей. Они были на грани тростник там, где он был тонким и занял узкую полоску голой земли, высохшую грязь. Он вырыл для них неглубокую яму глубиной не более пятнадцати дюймов и соорудил по краю земляную стенку. Все это было покрыто мусором, который он старательно собирал дальше в камышах, теми же мертвыми листьями, которые скрывали микрофон на грязевой косе. Еще больше ветвей замаскировало кабель там, где он поднимался из воды и тянулся по грязи к ним. Произведение искусства, коллекционный экспонат. Часто охранник поднимал бинокль и сканировал. Тогда Барсук все еще был изваянием на животе, а костюм Джилли был утыкан большим количеством тростника... Не было никакой похвалы. Он подумал об Альфе Джульетте. Трудно не думать о ней. Невозможно представить, почему она это сделала, но он был рад, что она это сделала.

"Его зовут Мансур - так она его называет. Он говорит, что надеется, что Бог присмотрит за ней. Она говорит, что ее комитет слишком сильно зависит от нее. Она говорит, что пора пойти и приготовить еду детям, когда они вернутся из школы. Я думаю, он близок к слезам. Верно, она ушла, и..."

Он больше не слушал. Фрэн была достаточно хороша, чтобы несколько месяцев скрываться, но он ушел, и она бы не плакала. У него было две девушки, когда он еще учился в школе, и он трахал одну, пока ее родители были в супермаркете, каждую пятницу вечером, в течение месяца, другую - в лесу возле завода по производству ядерного оружия в Берфилде... И женщина-констебль по имени Бренда, которая руководила организационной частью команды, которая вела наблюдение за цыганским табором, откуда родом были ремесленники, совершавшие кражи со взломом в загородных домах вдоль коридора Темз-вэлли . Ничего важного для него. Она была Альфой Джульеттой - и не было никого, кто сказал бы ему, почему она была заперта в его сознании.

Он не был красивым, говорил о всякой хуйне. Он чувствовал ее тепло и влажность... Он не мог бы сказать, что какая-либо женщина раньше имела значение в его жизни. Жар усилился, и его горло было хрустящим, пересохшим. Его глаза болели от блеска воды, а мужчина сидел перед домом, положив винтовку на колени. Голова Барсука медленно повернулась, когда он наблюдал через свои очки за зарослями тростника, косой, на которой был замаскирован микрофон, и открытой местностью, на которой он соскреб шкуру. Они были сильно прижаты друг к другу, его бедро упиралось в слабую часть стенки желудка Фокси, а тазовая кость Фокси остро упиралась в его бедро.

Фокси прошептал: "Меня удивило, как хорошо я держался на фарси ..."

Если бы мужчина напрашивался на комплимент, Барсук не клюнул бы на наживку. Он ответил: "Это то, за что вы здесь - за что вам платят".

"Ты знаешь, почему мы здесь?"

"Ты собираешься мне сказать?"

"Мы здесь, потому что у них - духов - нет агента, которого можно было бы сюда поместить. Им нужен был бы местный, какой-нибудь парень, который мог бы побродить вокруг и поболтать в кофейне или гараже и пообщаться с головорезами-охранниками. У них ее нет. Итак, это мы. Нет ни одного перешедшего на сторону иранца, которого они могли бы доверить, и нет ни одного лейтенанта Республиканской гвардии, который думал, что Саддам был яйцами пчелы, или скользким маленьким ублюдком из партии Баас, на которого они могли бы положиться. Они добрались до дна бочки, и это нас они вытащили. Это безумие, безрассудство, идиотизм."

"Ты вызвался добровольно, так что прекрати ныть". Они были так близко друг к другу, как любовники, что слова едва нуждались в артикуляции. Бормотание Барсука на ухо Фокси, и два камуфляжных головных убора почти соприкоснулись.

Ответ Фокси: "Мы для них - конец пути или обломки ствола, в зависимости от того. И они будут чувствовать себя хорошо. Они что-то сделали - подвергли опасности двух придурков, полоумных идиотов. Это попадет в газеты, которые они напишут, и их будут поздравлять. Есть ли шанс, что цель выйдет из своей парадной двери и крикнет на фарси, который я понимаю, и без модного диалекта, в кровавое небо: "Хех, есть кто-нибудь? Если это так, и вы расстроены ростом головы моей жены, вам нужно знать, что утром я уезжаю в Вену, Рим, Киев, Стокгольм, в любое место, где есть кто-то, владеющий хорошим ножевым искусством. Слышал это?" Возможно, мы увидим, как он уйдет. Куда? Мы увидим прощания, слезы и так далее. Куда они направляются? У нас нет шансов."

"Ты мог бы отказаться".

"И они позволили бы мне уйти? Повзрослей, юноша. Они бы позаботились о том, чтобы это преследовало меня до конца моих дней. Больше никакой работы. Считается "неподходящей", клеймится как "отсутствие приверженности". Тебя держат коротышки и кудряшки. Разве леди не сказала тебе? Или она не слишком много говорила?"

"Тебе лучше заткнуться".

"Но они могут получить свой ланч и свой джин и могут поздравить себя с тем, что они пытались, были смелыми, и когда мы выползем отсюда и вернемся, не ожидайте, что нас будут хлопать по спине и благодарить. Они не запомнят твоего имени. У нее нет шансов."

Барсук пробормотал: "Говоришь это, потому что до смерти напуган? Или ты это серьезно - "никаких шансов"?"

"Что ты думаешь?"

"Я думаю, ты дерьмо. Попробуй еще раз. Я знаю, что ты дерьмо."

Он подумал, что Фокси был близок к тому, чтобы ударить его, и они оба лежали неподвижно. Барсук наблюдал, как сотрудник службы безопасности осматривал местность в бинокль. Он не знал, сказал ли Фокси правду - что у них не было шансов, они были мелкими пешками и служили другим целям.

"Я сделаю это, при условии удовлетворительного соглашения".

Его спросили, какие приготовления должны быть удовлетворительными.

Консультант вышел из здания и слонялся без дела перед кафе. Его не подслушали. Он набрал указанный ему номер, его продержали на коммутаторе посольства, возможно, с полминуты, что он счел чрезмерным, и когда на звонок ответили, он не получил извинений.

"У пациента должно быть имя. Должна быть указана дата прибытия и...

Его прервали. Жизнь больницы и медицинской школы текла мимо него; шел дождь и грозил пойти снег. Когда в Любеке начиналась рождественская ярмарка, на площади перед Ратушей и рядом с Мариенкирхе часто шел снег. Тогда это было красивее, и торговцы чеканили наличные. Он, конечно, не был христианином, но его жена ходила на службы почти каждое воскресенье и брала с собой их дочь, а в особые дни святых он приходил вместе с ними. Пациент прибудет, как только это можно будет организовать, и имя ему сообщат, когда он увидит пациента. Что-то еще должно было быть "удовлетворительным"?

"Каким будет способ оплаты? Это дорогостоящие процедуры. Нам нужны гарантии, деньги, внесенные на условное депонирование, банковский чек, кредитная карточка или ...

Звучание далекого искаженного голоса. Неужели он забыл, кем он был? Чем он был обязан? Управляла ли им жадность?

"Я говорю не о себе. Есть техники, снимки, рентген. Предположим, что операция возможна. Тогда вам предстоит операция и интенсивная терапия." Его характер становился все более раздражительным. "Пациенту нельзя подвергаться такому вмешательству, многочасовому, а затем быть выброшенным в зимнюю ночь".

Ему сообщили бы о финансовых механизмах, когда были бы известны время и дата поездки пациента в северную Германию.

Звонок закончился. Он положил телефон в карман, зашел в здание и глубоко вздохнул. Он изобразил на лице улыбку уверенности и компетентности и поприветствовал своего первого пациента за день.

Его жена помахала ему рукой. Из своей машины он наблюдал, как она уезжала. Все часовые и охранники знали ее. Если бы они этого не сделали, на его остановке так близко к главным воротам и внутри бетонных зубцов, установленных для предотвращения доступа автомобиля-смертника, был бы настоящий бедлам. Габби наблюдал за ней, и на мгновение, почти незаметно, его губы приблизились, чтобы поцеловать ее. Она размахивала палкой перед своими ногами и подошла к охраннику, который контролировал вход для пешеходов. Свободной рукой она указала бы на удостоверение личности в пластиковом мешочке , который висел у нее на шее. Все часовые и охранники приветствовали бы ее - они видели, как она приходит и уходит, размахивает белой палкой и идет на работу или направляется домой, как будто в ее жизни не было никаких препятствий. Он делил ее со многими. Он покинул здание министерства и направился из города на юг.

В Гиват-Герцле был комплекс, в задней части которого был звукоизолированный полигон для стрельбы из стрелкового оружия.

Те, кто использовал полигон, как женщины, так и мужчины, были из Национального подразделения охраны высокопоставленных лиц и Секретной службы, и были солдаты, которые выполняли обязанности телохранителей для высшего военного персонала. Инструкторы знали большую часть клиентской базы. Некоторые стреляли по круглым мишеням, другие использовали фигуры в натуральную величину. Габби попросила фигурку, голову, завернутую в кефию. Он быстро вытащил пистолет из поясной кобуры, затем дважды выстрелил в голову. Они не считали, что выстрелы в грудь или те, которые были направлены в живот, имели какую-либо ценность. Инструкторы учили, что пули должны быть направлены в череп. В тот день его оружием был "Бэби Игл", Иерихон 941F, с магазином на девять патронов, произведенный внутри страны. Инструкторам никогда бы не сказали о роли, которую он сыграл в делах Израиля - они бы не ожидали или не хотели этого. Они видели, как клиенты приходили и уходили, и могли судить о работе стрелков, для чего они тренировались. Габби использовала на дистанции технику, отличную от той, которую применяла охрана или те, кто надеялся оказаться достаточно близко, чтобы обезвредить террориста-смертника. Они стреляли в экранированных кабинках, и только инструкторы могли видеть, как Габби стоял спиной к мишени, затем доставал оружие из-под своего легкого пальто, поворачивался, поднимал пистолет, прицеливался, фиксировал его, держал аккуратно, выжимал - и это был двойной выстрел. Инструкторы говорили ему, каждый раз, когда он стрелял дважды, куда попали его пули.

Им нечему было научить Габби.

Он не стал бы утверждать, что его навыки были слишком велики, чтобы ему требовалась практика. По нему струился пот, забиваясь по краям ушных перегородок. Он был обособленным человеком, не смеялся с другими, у него не было там друзей, но он пользовался уважением инструкторов.

Было куда пойти, где скоротать время, пока он ждал звонка - и он никогда не уставал от запаха кордита или пульсирующей отдачи в запястьях, предплечьях и локтях, а также от удара Орленка.

Инструкторы могли бы вынести суждение о его работе, потому что он всегда стрелял в голову, его интересовали только попадания в голову, которые могли бы свалить человека замертво.

Другие бы не справились с ожиданием, но Габби мог ... Позже, после потраченного впустую дня, он был бы у ворот министерства, высматривая хорошенькую женщину с белой палкой, и забрал бы Лию. Все выстрелы, которые он произвел, были в голову, и все они привели бы к смерти.

Время подумать, время поразмышлять и время поразмышлять. Лен Гиббонс ждал, а телефоны молчали.

Другие офицеры в Башнях, если бы у них было свободное время, были бы с Сарой в одноместной комнате, выделенной ему в Клубе. Не Лен Гиббонс и не Сара.

Она приготовила свежий кофе и принесла тарелку с печеньем. Он был слишком многим обязан своей жене Кэтрин - не то чтобы это имело хоть малейшее значение в случае Сары, поскольку она отвергала все заигрывания с любой стороны, и делала это с тех пор, как капитан лейб-гвардии бросил ее в пользу девушки из Разведывательного корпуса - это было после оглашения первого объявления о помолвке. Он был в огромном долгу перед Кэтрин и сомневался, что когда-нибудь расплатится. Для всех, кто знал его в "Тауэрс", он был Леном Гиббонсом. Когда он был молод, а Кэтрин была его новой женой, и мир, казалось, был в его ноги, он мог бы предвидеть, что через несколько лет он станет Леонардом Гиббонсом и быстро поднимется по карьерной лестнице. Его карьера резко остановилась, а шрамы все еще были у него на спине. Если бы не этот удар, он мог бы достичь великих высот, но не достиг. На волоске, у ногтя, он пережил - поврежденный - профессиональный крах, и она была рядом с ним, когда масштаб его неудачи довел его почти до самоубийства. При ее поддержке он держался и знал, что в его послужном списке значилось осуждение того, что носило кодовое название Antelope, и лучшее, на что он мог надеяться, это прослыть "прилежным" или, что еще хуже, "добросовестным". Долг распространялся не только на его жену: он распространялся на здание, в котором он работал. Следовательно, ему могли дать любой мешок с экскрементами, и безопасность его рук гарантировала бы, что работа была выполнена.

Если бы он решился на это, у него все еще были хорошие воспоминания о той кровавой границе, сторожевых вышках, собаках и оружии.

Он крикнул через дверь, что кофе превосходный, и поблагодарил ее за печенье. Его телефон молчал, и он ждал.

Инженер объяснил бригадиру основные принципы изготовленных им бомб, которые теперь были собраны и хранились в подземном хранилище. Они использовали "взрывчатку с низким содержанием взрывчатки", и он рассказал о содержимом TATP: триацетон трипероксид имел минимальный запах, не выделял паров и оставался незамеченным даже самыми хорошо обученными собаками-ищейками. Он рассказал бригадиру - который сидел суровый, сосредоточенный, не перебивая, как будто признавал привилегию доступа к известному человеку - о взрывных эффектах бомб большего размера, над которыми он работал. Сначала была "позитивная фаза", когда окна зданий, прилегающих к бомбе, были выбиты, затем "негативная фаза", когда обломки и осколки стекла поднимались в воздух и снова вытаскивались наружу, чтобы заполнить вакуум, созданный взрывом. Спокойный, бесстрастный, он рассказал офицеру, который отвечал бы за оборону провинции, если бы войска Великого сатаны были достаточно неразумны, чтобы вторгнуться в Исламскую Республику с сухопутными войсками, о последствиях детонации взрывчатых веществ: повреждения "разрыв легких" от ударов в уши, нос и горло; другие травмы от высокоскоростного удара шарикоподшипников заложенная в бомбу и осколки стекла, дождем падающие на улицу или залетающие внутрь зданий. Другие ранения, когда солдат противника перебрасывало через улицу и швыряло в здания или машины, их мозги ударялись о внутреннюю стенку черепа.

С сухой улыбкой он указал на фотографию шлема американского солдата на стене: стрела, указывающая из вентиляционного отверстия в его боку. Он сказал, что такие отверстия обеспечивали канал, который концентрировал взрыв в отверстии, подобно вбиванию гвоздя. Он говорил также о среднесрочном ущербе, наносимом психологии военнослужащих, если они подвергались воздействию ситуаций, когда бомбы были широко распространены, особенно если в их подразделении были потери: большое количество вражеских комбатантов во время войны в Ираке вернулись домой с посттравматическим стрессовым расстройством, настолько больными, как если бы они были серьезно ранены. ранен, и не хотел возвращаться. Бригадный генерал поморщился, когда Инженер закончил, и сказал ему, что он - почти один - несет ответственность за поражение коалиции в Ираке. Его оружие разрушило волю и решимость врага. Он улыбнулся и пожал плечами. Многие в этом году приходили в его офис, сидели там, где сидел бригадир, и поздравляли его с достижением.

Какие новости были о войне в Афганистане? Повлияло ли это на его работу? - спросил бригадир.

Он сказал, что это был низкий приоритет, что устройства, используемые сопротивлением, были проще, чем те, что использовались в Ираке... Их обучали, снабжали химикатами и взрывчаткой, а он писал документы, но держал их на расстоянии вытянутой руки. Значение имел Ирак, где была одержана настоящая победа.

Затем они пили сладкий чай - с кардамоном, шафраном, розовой водой и щедро посыпанным сахаром - из маленьких стаканчиков и курили.

Бригадир поднял этот вопрос. Он слышал о болезни жены инженера и был посвящен в планы отправки ее за границу для консультации и, надеюсь, лечения. Они говорили о чемоданах, какого типа и размера лучше всего подойдут для путешествия. Бригадир недавно был в Дамаске с новым багажом и мог дать совет.

Когда лоток был очищен, Инженер рассказал бригадиру о теории придорожных термобарических бомб, способности топливовоздушных взрывов разрушать и их потенциале внутри грузовиков и легковых автомобилей, которые "мученик" может загнать в подъезд здания. Там взрыв был бы ограничен и усилен. Он работал над этим, над миниатюризацией монтажных плат для снаряда, изготовленного из взрывчатки, над расширением диапазона пассивных инфракрасных лучей и... Он зевнул, затем покраснел, смутившись. Он извинился.

Ему сказали, что ему не за что извиняться.

Он сказал по секрету, что ему было трудно сосредоточиться на своей работе.

Его спросили, знает ли он маршрут.

Он надеялся услышать в тот день или на следующий, когда он отправится в путешествие со своей женой.

Она кипела, но была ниже уровня кипения.

Ссора осталась с ними, но передавалась шепотом, почти беззвучно, и голоса играли, как легкий ветерок, на передней части их замаскированных головных уборов.

Фокси сказал, что ему нужна вода. Барсук сказал, что выпил свой утренний рацион.

Фокси сказала, что печенье было отвратительным на вкус. Барсук сказал, что он думал, что они были хорошими.

Фокси сказал, что им следует отойти вправо, может быть, шагов на сорок, и углубиться в камыши для большей защиты. Барсук сказал, что важно, чтобы они следили за собственностью и могли определить цель.

Фокси посмотрел на часы и едва слышно поинтересовался, что делала в этот момент его Элли. Он начал рассказывать, как они встретились, и... Барсук прервал его, сказав, что ему это неинтересно.

Фокси прошипел: "Ты противоречишь ради этого? Ты думаешь, я хочу быть здесь с тобой - какого хрена я делаю - самый трудный, неуклюжий противник, который когда-либо был у меня? Я делаю замечание о своей жене, а вам это неинтересно."

"Верно. Меня не интересует ваша жена."

"Кто особенный. По которой я скучаю. Кого я-"

"Не интересует".

И Барсук, как обычно, говорил правду. Его не интересовала жена Фокси, и он не хотел о ней говорить. Его заинтересовал одноэтажный дом из бетонных блоков, большие окна на фасаде, которые были открыты, приоткрытая дверь, стулья и стол снаружи в тени. И его интересовал охранник, который иногда сидел на стуле, а иногда ходил, иногда кашлял и плевался, иногда курил, и который теперь начал ловить рыбу короткой удочкой, червями и поплавком. Он смотрел на лодку, которая была привязана возле маленького бетонного пирса. Он видел жену, которая умирала и ходила с палкой, и детей, которых пожилая женщина отчитывала за то, что они кричали слишком громко и слишком близко к своей матери... Если он и Фокси не разговаривали, они не спорили.

Он знал, что долгие часы неподвижности разрушили коленные и тазобедренные суставы Фокси, но не мог заставить себя посочувствовать. Проходили часы, и солнце поджаривало их. Он подумал, насколько они уязвимы, настолько, что он чуть не описался, черт возьми... Он никогда больше не стал бы добровольцем, никогда больше не поднял бы руку.

Взрыв прогремел в ушах Барсука.

Глава 7

Фокси знал звук разрывающегося артиллерийского снаряда. Тело молодого человека лишь слегка дернулось, но этого было достаточно, чтобы показать ему, что Барсук ничего не знал о взрывах оружия. Это доставило ему удовольствие. Он медленно повернул голову, вытянул шею достаточно далеко, чтобы увидеть дымовую завесу, сначала неподвижную, затем поднимающуюся в ясную синеву неба.

Это было справа, недалеко от поднятой линии набережной. Она поднялась, распространилась и начала терять форму. Наступила тишина.

Теперь он почувствовал сильное давление на свое плечо - как будто кто-то широко развел руку и с силой опустил ее вниз. Он мог двигать только головой, не верхней частью тела. Барсук схватил его. Его удовольствие от первоначальной реакции Барсука рассеялось. Он не мог двигаться, с ним обращались как с пассажиром, который не знал, как реагировать в критической ситуации, и которого нужно было держать неподвижно. Что, по мнению этого человека, он собирался сделать - вскочить, закричать и, черт возьми, убежать? Он не мог освободиться от руки, но мог двигать головой, наклонять шею и смотреть вперед. Раздались крики.

Громила, которого он опознал как Мансура - который имел звание офицера и, очевидно, отвечал за безопасность - вскочил на ноги, вскочив со стула достаточно быстро, чтобы тот опрокинулся позади него, и в наушниках Фокси раздались выкрикиваемые инструкции. Нужно было вызвать охрану, достать оружие из арсенала, найти сержанта, подготовить патруль. Давление руки на его плечо ослабло, постепенно ослабевая сила.

Он думал, что Барсук считает его старым и второсортным.

Офицер перестал кричать и теперь стоял как вкопанный перед упавшим стулом. Его бинокль был у глаз, и он прошел вверх и вниз от линии дамбы к зарослям тростника и дальше к дальнему концу открытой местности. Объективы при каждой съемке закрывали бы- по-видимому, зацепившуюся кучу сухого тростника, в котором был спрятан микрофон. Они прошли бы над водой, под которой был затонул кабель, по песку, где он был похоронен, и добрались бы до куч сухих листьев, которые, казалось бы, сбил вместе ветер . В поле зрения объективов были бы плечи костюмов Джилли, и верхушки головных уборов, и, возможно, руки, покрытые запекшейся грязью, и оптика, которая была обмотана сеткой и наклонена вниз, чтобы солнце не попадало на стекло. Это было испытание.

Хорошая.

Инстинкт подсказал Фокси пригнуть голову еще ниже, прижав подбородок к груди, вымазать лицо грязью и опустить головной убор на последние полдюйма, которые были возможны. Не смотреть... не осмелиться посмотреть, сдвинулись ли очки с тех точек, которые могли бы идентифицировать его и Барсука.

Они это сделали. Он наблюдал, и очки сканировали, где был микрофон, где был проложен кабель и где они были... Он извивался. Ничего не мог с собой поделать.

Это началось как стон, набрало высоту и теперь превратилось в крик.

Ему пришлось повернуть таз, приподнять бедра и зад на три дюйма, засунуть бутылку под промежность и почувствовать облегчение.

В голосе, обращенном к его лицу, прозвучали более жесткие нотки. "Что, черт возьми, с тобой происходит?"

"Я писался".

"Ты не мог подождать?"

"Нет".

"Не лучший момент, под пристальным наблюдением, тревога. Завязывай на этом кровавый узел."

Не лучший момент. Крик поднял птиц в паническом бегстве, потревожив их больше, чем взрыв. Он сдвинул бутылку так, чтобы можно было закрыть ее, затем подтолкнул ее обратно под себя, используя колено, чтобы стащить ее ботинками. Они все еще были мокрыми после марша по вводу, но с ними можно было справиться - мокрые ботинки и носки были наименьшей из проблем.

Не лучший момент из-за криков, раздающихся теперь позади них, и вида солдат, бегущих трусцой вдоль линии дамбы. Их могло быть с полдюжины, и офицер был на низком пирсе, который выдавался в лагуну, размахивая указаниями.

Ему пришлось воспользоваться бутылкой.

Люди приближались, и испуганные тихие голоса раздавались все ближе. Осторожно, минимальными движениями, Фокси поднял указательный палец и сдвинул один из наушников обратно. Теперь в левом ухе у него был офицер, а в другом - звуки справа, спотыкание, проклятия и всхлипы.

Он мог видеть войска на вершине насыпи. У большинства были винтовки, а у двоих - пистолеты-пулеметы.

Женщина вышла и использовала свою палку, чтобы выдержать свой вес, когда она пробиралась от двери к тому месту, где стоял офицер. Она спросила, не взорвалась ли мина, и ей сказали, что, скорее всего, это был артиллерийский снаряд, возможно, калибра 105 мм. Она спросила, не пилигримы ли взорвали его - он услышал дрожь в ее голосе и предположил, что это была озабоченность, а не тяжесть ее болезни. Офицер сказал, что, скорее всего, это были воры - в болотах были свалки времен старой войны, и в этой, возможно, хранились иракские боеприпасы, возможно, для артиллерийские орудия Корпуса стражей исламской революции. Она знала о заброшенных свалках... Он отослал ее, но вежливо, и настоял, чтобы дети оставались внутри: вся семья должна находиться в задней части дома, а не у фасадных окон. Это имело смысл для Фокси Фоулкс, достаточно знакомой с мировоззрением в Иране или Ираке, чтобы понять, почему образованная женщина и ее маленькие дети должны держаться подальше от своих окон и не видеть того, что... Этого было достаточно в Ираке, когда он служил там, и технические офицеры по боеприпасам говорили об этом.

Они сказали, что основными целями мародеров были медные провода от телефонных кабелей и гильзы от артиллерийских снарядов. Если бы снаряды были заряжены, они бы посчитали нужным узнать, где находится детонатор, убрать его с помощью кувалды и освободить гильзу. Гильзы принесли хорошие деньги на рынке, и если несколько предпринимателей не доберутся до рынка, Бог позаботится об их семьях. ATOs сказали, что видели слишком много искалеченных тел - конечности, оставленные на деревьях, внутренности, размазанные по стенам, - когда кувалда попала не в ту часть оболочки. Гильзы могли быть из латуни, хромированной стали или анодированного алюминия. Внутри корпуса находились капсюль и пороховое топливо черного цвета; на кончике боеголовки могло содержаться бризантное вещество или иприт.

Следующий крик был ближе, а затихающие крики тех, кто был рядом с пострадавшим, становились все более отчаянными. Они могли быть растерзанными животными, когда бежали. Фокси потерял из виду солдат, которые шли вдоль линии дамбы, и он понял, что беглецов гнал кордон из ружей к заросшему тростником берегу, который защищал его и молодого человека, открытую местность и воду по обе стороны от поднятого уровня грязи, на котором они спрятались. Немного удачи, то, как выпали кости. Фокси думал, что его свобода зависит от навыков молодого человека. Это может быть больше, чем его свобода: это может быть его жизнь. Это были навыки сокрытия.

То, что Барсук сделал с царапиной в грязи и покрывающим ее камуфляжем, грязь на том небольшом участке их кожи, который мог быть виден, переплетение опавшей листвы с костюмами Джилли и головными уборами, могло быть достаточно хорошим, чтобы спасти его, а могло и нет. Это было кропотливо. В то время, перед рассветом, Фокси подумала, что это эксгибиционистское дерьмо, мелкие дерганые движения, которые проверяют вес и цвет отдельных веточек, прежде чем выбросить их или воткнуть в костюмы. Если бы работа была выполнена недостаточно тщательно, к его затылку было бы приставлено дуло винтовки. Его берген лежал на правом боку, а другой - на левом у Барсука. Сам он лежал на оптическом прицеле и его маленькой треноге.

Первый из них в полете пробил стену тростниковой заросли.

Они остановились как вкопанные.

Они бы не знали, куда они бежали. Они потеряли укрытие, оказались в тупике, насколько хватило полета, загнанными в угол.

Стенка желудка того, кто кричал, была разорвана, и его футболка задралась. Казалось, он пытался зажать свои внутренности скрещенными предплечьями. Другой мужчина схватил его за локоть и попытался поддержать, но алая жидкость потекла ему на брюки. Еще двое несли мертвеца, который висел в их руках, как тряпичная кукла. Другой, с пепельными щеками, прыгнул вперед вслед за ними, держа вертикально мальчика-подростка в длинной яркой рубашке. Она была залита кровью от пупка до колена. Ему пришлось прыгать, потому что его левая нога была оторвана сразу ниже колена.

Они бы увидели открытую местность и воду, и они бы услышали - те, кто не кричал и не стонал, - погоню за ними в зарослях тростника, и, возможно, увидели бы через лагуну офицера, махавшего своим небольшим отрядом вперед, и услышали бы выкрикиваемые приказы. Они рухнули, все они, в грязь.

Солдаты прошли через камыши, и надежда умерла.

Один прошел так близко, что его нога, должно быть, наступила на берген молодого человека. Это был измазанный пылью ботинок, и он бы провис, наступив на нижнюю половину рюкзака, но винтовка была направлена на съежившуюся банду, и следующий шаг прошел мимо ног Барсука.

Он делал небольшие вдохи, совсем немного воздуха, в то время как муравьи или маленькие пауки наполовину утонули в поту на его лице. Он выдержал раздражение. Он почти забыл, что Барсук был рядом с ним. Он не слышал никакого дыхания или не чувствовал никакого движения, но он слышал крик офицера через воду. Он не мог видеть его сейчас, но представил, что тот поднес руки ко рту, чтобы отдать приказ.

Фокси заткнул рот. Он услышал приказ. Для солдат это прозвучало бы слабо, но для Фокси это было громко и ясно.

Он попытался сглотнуть, но в горле не было влаги. Хуже того, рвота, казалось, подкрадывалась к задней части его рта. Фокси служил в армии в Северной Ирландии, в тяжелые дни, когда в армии накалялись страсти, и он был со следователями в комплексе аэропорта Басры, когда терялся характер, но он никогда не слышал приказа, отданного человеком в форме, подобного тому, который дрейфовал над тихими водами лагуны и был кристально четким в его ушах.

Их застрелили одного за другим.

Это не было убийством, когда автоматическое оружие было направлено в их сторону. Фокси не мог этого видеть, но предположил, что сержант - невысокий мужчина с автоматом, в тунике, которая была ему мала, - стрелял. Одиночные выстрелы. Вонь кордита. Хныканье от одних, проклятие от других, тишина от немногих. При каких обстоятельствах Фокси вмешался бы? Нет. Они могли насиловать бабушек, прижимать заключенных в капюшонах к бутылкам с безалкогольными напитками так, чтобы горлышко проникло внутрь, и он бы промолчал.

Трупы утащили.

Он услышал скольжение тел по мокрой земле, затем треск стеблей тростника, когда их протаскивали через более плотные скопления. Позже, когда эти звуки прекратились, он услышал далекие всплески воды при погребении и подумал, нашли ли они камни, чтобы утяжелить их. Они должны были быть арабами, скорее всего, из Ирака. Они пересекли границу, потому что это, скорее всего, была целина для собирателей гильз. Их преступлением было пересечение границы, и что сделало это тяжким преступлением, так это то, что они забрели в наиболее чувствительную часть запретной зоны.

Это была опасная мысль, которую он не допускал в течение своего четырехмесячного пребывания в группе допросов. Это рисковало подорвать его приверженность. Что, во имя всего святого, он и его товарищи там делали? Что они там делали сейчас?

Что они делали там в былые дни, когда патрулировали британские отряды, янки проезжали мимо на своих бронированных автомобилях, пехотинец был рад получить десятидолларовую купюру за то, что установил придорожную бомбу, и какой-то чертов мужчина - в очках, с приятными чертами лица, с симпатичной умирающей женой и напуганными детьми - трудился за станком, изготавливая бомбы, уносящие жизни в этом месте, которое воняло ослиным, собачьим, мухиным и человеческим дерьмом? Напыщенная речь бушевала в его голове. Что они там делали? Ответ: нужен был бы человек поумнее Фокси. Он мог бы похвалить Барсука за то, что тот сделал передрягу, смастерил шкуру, спас их, но он этого не сделал.

Возможно, он был слишком занят, чтобы раздавать похвалы. Он отдал бы свое левое яичко за шанс удержать Элли, прильнуть к ней - отдал бы всю свою силу за шанс обнять ее и быть любимым. Внезапно рядом с ним Барсук пошевелился, его руки дернулись, а затем его локоть резко врезался в грудную клетку Фокси. Он передал Фокси оладьи. Фокси съел оладью, затем сказал, вытирая крошки: "Жизнь дешева, ничего не стоит, особенно жизнь араба. Иранцы восприняли бы это как пристрел больной собаки. Не ожидайте, что по этому поводу будет возбужден суд по правам человека."

Барсук ничего не сказал. Они должны были быть связаны пережитым, но Фокси поняла, что ни один из них ничего не предложит другому.

Офицер откинулся на спинку стула, а его очки были прижаты к груди. Утки и кулики снова были на воде, и офицер вытащил свой поплавок, наблюдая за ним. Женщина вышла из дома со своей матерью, которая несла корзину для белья, а у детей были их пластиковые игрушки. Охранники возобновили свое дежурство в тени пальм. Трудно поверить, что это произошло, что что-то случилось. Он думал, что ему и Барсуку не повезло бы так сильно. Это не было бы быстрым: допрос, пытки, медленная казнь - и не от пули. Он понятия не имел, что делал там, тогда и сейчас, чем занимался.

Он хотел бы поговорить об Элли, но мужчина рядом с ним не проявлял к ней никакого интереса.

Белье было разложено на солнышке, и дети играли. Офицер поймал двух маленьких рыбешек, отцепил их и бросил обратно. Ничего не было сказано и ничему не научили.

Затем началась дрожь, зашелестели старые листья, которые покрывали их, и он ничего не мог с собой поделать - такой почти мертвый и такой чертовски изолированный.

"Болотный район - одно из величайших чудес света. Это уникальное и драгоценное место. Мы делаем все возможное, чтобы защитить ваши дома, обеспечить вашу безопасность и сохранить среду обитания, существовавшую много веков ..."

Толпа увеличилась более чем вдвое, возможно, утроилась. Эбигейл Джонс была у сломанных ворот. Она накинула шарф на волосы и все еще была одета в свободный прохладный халат. На плече у нее была сумка, изготовленная местными мастерами, в ней были средства связи, медицинский набор и пистолет с двумя запасными магазинами, тремя светошумовыми гранатами и кошельком с небольшим количеством денег. Она подумала, что в сумке было все, что нужно современной молодой женщине, если она прогуливается по солнечному Ираку... Отличается от того, что было бы в сумках девочек, с которыми она училась в школе или делила скамейки в аудиториях колледжа. Она бы сказала, что самыми важными предметами были коммуникатор, пакет с перевязочными материалами и шприцами с морфием, а не оружие, потому что Хардинг был у нее за спиной: М-16 будет перекинута через его грудь, его большой палец будет на предохранителе, палец на спусковой скобе, и в отверстии будет пуля.

"... Мы пытаемся сообщить всему миру, как прекрасны и как важны болотистые местности, где вы живете. Мы хотим установить масштабы дикой природы, которая пережила войну с Ираном, преследования Саддама и теперь засуху. Нам нужно точно сказать, какие здесь птицы и какие животные. Мы никоим образом не хотим вмешиваться в ваши жизни. Весь мир знает о гостеприимстве народа мадан, но мы просим вас оставить нас считать птиц и других существ."

Если бы они верили в это дерьмо, они поверили бы во что угодно. Они этого не сделали. Они были близки к ней. В глазах не было враждебности, но какая-то мертвенная тупость, которая исходила от бедности, лишений и ощущения, что представилась возможность. Два автомобиля, пригодных для зачистки; радиоприемники, бинокли и телескопы, за которые можно было бы выручить неплохие деньги на базаре в аль-Амаре; оружие, которое дополнит то, что было украдено в предыдущих конфликтах на болотах - она слышала, что старые турецкие винтовки, найденные после битвы при аль-Курне в декабре 1914 года, и британские "Ли Энфилдс" их все еще видели на плече соплеменника. Там также были продукты питания, медикаменты и деньги. Легкие свистящие вздохи вырывались между зубами Хардинга, его манера, когда он был напряжен. Он бы знал, что она несла чушь и никого из них не убедила, но она начала и закончит, и ее арабский был достаточно ясен, чтобы ее поняли.

"... Мы просим вас, пожалуйста, оставить нас, чтобы птиц и других существ не беспокоили, и мы могли их сосчитать и понаблюдать за ними. Позже, когда мы закончим, мы щедро вознаградим ваше сотрудничество. Мы делаем это для тебя."

Она думала, что ее слова прозвучали так пусто.

Они смотрели на нее в ответ. Они могли бы решить, что она и ее охрана были слабы, и ворваться в ворота, могли бы решить, что они могут обойти забор - во многих местах сломанный - проникнуть и сокрушить, или они могли бы решить, что лучше дождаться темноты, до которой осталось не так много часов. Глаза раздели ее. Она, как и все, кто делал посты в Багдаде, читала работы исследователей, в основном британцев, живших полвека или столетие назад, которые восхваляли культуру маданцев и образ жизни многих тысячелетий. Они бы убили ее, обокрали ее тело - возможно, изнасиловали ее после смерти - и жажда крови определила бы, что тела Корки, Шаггера, Хамфиста и Хардинга были изуродованы. Это не было политическим, ничего общего с агрессивным вторжением иностранной армии. Все это было связано с экономической необходимостью выживания, требовавшей, чтобы ценные вещи свозили на рынок в аль-Амаре, даже в Басре, и выпороли, чтобы можно было купить новый широкоэкранный телевизор с генератором для его питания.

Она улыбнулась вперед и сказала по-английски уголком рта: "Не слишком убедительный ответ. Я ни к чему не приду."

"Это был не мой крик, мэм".

Эбигейл Джонс приняла решение отправиться на поиски заброшенного исследовательского участка, и более надежные карты не показывали никаких поселений поблизости от него. Альтернативы не было. На самом деле, она не знала настоящего имени Хардинга и знала о нем меньше, чем о любом другом из ее окружения. Она так и не узнала, в каких воинских подразделениях он служил - ВДВ, бронетехника, морская пехота, военная полиция? Он держался в стороне от подшучиваний других, но когда он заговорил, ей стоило того, чтобы выслушать его. Все, что касалось Хардинга лично - который восемь лет проработал в службе безопасности "Проэлиэйтор" , - было в его бумажнике, фотография женщины: хрупкое лицо под редкими седыми волосами, не его мать, а тетя, которая воспитала его в крайней нужде где-то на Среднем Западе. Она думала, что, когда все это закончится, он будет приставать к русским шлюхам в отелях Дубая. Он был самым умным в команде, безупречным каждый день в своей форме и осторожным. Ей это нравилось, она это ценила.

"Я не считаю это устойчивым".

"Когда они достаточно проголодаются, мэм, или захотят пить, они придут. Может быть завтра или послезавтра, может быть сегодня вечером или через полчаса. Нам пришлось бы отбросить чертовски много из них, чтобы победить."

"Мы здесь не для этого - это было бы катастрофой. Даже не думай об этом."

Она продолжала улыбаться, но никто из них не отступил ни на полшага назад, и никто ей не ответил. Если бы они услышали голос Хардинга, узнали в нем американца, его могли бы не убивать, а продать. На базаре были куры в клетках, ожидающие продажи и забоя, козы и овцы, которые стоили хороших денег. За американца они получили бы лучшую цену, чем за Корки, Шэггера и Хэмфиста. Она повернулась к Хардингу. "Поговори со мной".

"Будет трудно оставаться здесь, мэм, но это на приемлемом расстоянии от наших людей. Дальнейшее отступление, где бы это ни было возможно, неприемлемо. Они уже вывешены, лохмотья на ветру. Я не вижу другого выхода, как бы трудно нам ни было стоять на своем."

"Я слышу тебя".

"Мое мнение, мэм, это невозможно - и другие ребята сказали бы это - оставить их там без помощи. Я бы не смог снова высоко держать голову."

"Тогда мы взломаем это. Каким-то образом. Спасибо тебе."

Им может повезти, а может и нет. У них может быть время, ангелы поют с ними, а может и нет. Она прикусила губу.

"Я сказал что-то не в свою очередь, мэм?"

Она покачала головой. Он говорил вежливо, с уважением, но дал четкое послание - ветошь - и двух человек, находящихся далеко впереди, нельзя было оставлять после того, как были даны гарантии. У нее было мало чувства чести, долга, когда она давала слово Службы, но ее люди поверили бы в необходимое доверие, и она чувствовала молодого человека рядом со своим телом, внутри него.

"Сделай это и попотей". Она отошла от ворот и прикинула, сколько долларов скормить сейчас, сколько позже.

Консультант позвонил в Берлин. Он откинулся на спинку стула и уставился в окно на мокрый снег, забрызгивающий стекло. Он назвал коммутатору имя, и ему задали его собственное.

"Меня зовут Штеффен. Я звоню из Любека."

Связь была установлена. Он не тратил время на любезности. Он начал с расходов в евро. Была плата за его личное время, за медсестер клиники, за сканер и плата за рентгеновские снимки, за персонал, работающий со сканером, и за радиологическую бригаду. Он продолжил перечислять возможные суммы, требуемые, если обследование покажет, что стереотактика возможна и что операция имеет шансы на успех, затем добавил: "Вы не должны беспокоиться о том, что мы проведем процедуру только для получения выплат, когда у нас нет надежды на благоприятный исход. У нас длинный список ожидания. Мы берем пациента в операционную только тогда, когда есть основания для оптимизма."

Цифры были перед ним и прыгали в его глазах. Консультация и обследование - и вердикт, лишающий надежды, - обойдутся в тысячи евро. Операция, затем тщательное наблюдение в отделении интенсивной терапии и дальнейший период выздоровления составили бы в сумме десятки тысяч. Он сказал, что можно использовать дебетовые карты заранее, но не кредитные карты или чеки; денежный перевод, выписанный на немецкий банк, был бы приемлемым.

Были ли скидки доступны для Исламской Республики? Он сказал, что его собственное вознаграждение может быть реалистично скорректировано, но все другие выплаты обсуждению не подлежат. Он заранее забронировал помещения на следующий понедельник.

Гонорары были согласованы.

Он закончил: "Такая оговорка вызовет комментарии, потому что пока у пациента нет личности. Меня не интересует имя пациента, но я был бы благодарен за то, чтобы оно совпадало с паспортом и медицинскими записями, привезенными из Тегерана. Я бы посоветовал сообщить имя как можно быстрее, иначе возникнут подозрения. Мы говорим о предварительной встрече на девять утра в понедельник." Он позволил себе нотку сарказма. "Я надеюсь, что найти имя для пациента не окажется слишком большой проблемой".

Консультант повесил трубку. Он дошел до предела, но ничего не выиграл и танцевал под их дудку.

В своем кабинете Лен Гиббонс передвигал бумагу по столу, направляя ее кругами по часовой стрелке, в другую сторону, затем на север, юг, восток и запад. Телефон не зазвонил. Листы были содержимым двух файлов, картонных и загруженных с компьютера. Телефон не зазвонил, потому что не было - очевидно - ничего, о чем можно было бы сообщить с той далекой линии фронта, ничего существенного. Такова была жизнь офицеров разведки, таких как Лен Гиббонс, которые занимались мужчинами и женщинами, которых пересылали через границы и которые были на грани выживания, что телефон звонил только тогда, когда ситуация достигала критической точки. Ему нравилось, чтобы на его столе лежала бумага, и он считал экран плохой заменой. Через дверь, которая была открыта, он мог видеть, что Сара сидит за своим столом и быстро печатает, не в том стиле, в котором он сам отбивал двумя пальцами. Она была бы занята детализацией счетов для операции - мудрой, разумной и разрушающе скучной для ума. Не было контакта и с Вышек.

Газета, которую он развернул против часовой стрелки, была озаглавлена "Джозеф Пол Фоулкс". Это был не первый раз, когда он читал резюме биографии, или десятый, и не будет последним. Фокси для своих друзей - их не так много. В возрасте 51 года, вырос в Западном Йоркшире, окончил среднюю школу, поступил на службу в местную полицию в восемнадцать лет, женившись на Лиз (Элизабет Джойс Ратледж), работнице больницы, отец двух дочерей, и специализируется в полиции на элитном тайном сельском наблюдательном пункте. Заметили. Сообщил, что улучшающим карьеру шагом будет перевод в столичную полицию и Специальный отдел, затем отправлен в Северную Ирландию и награжден благодарностями за его работу в опасной стране. Талант к языкам. Курсы в лингафонной лаборатории в Уайтчепеле, один на один, затем шесть месяцев зубрежки по культурным аспектам в Школе востоковедения и африканистики, затем Бристольский университет и военный лагерь Биконсфилд, кульминацией которых стало полезное знание фарси, основного языка иранских дипломатов, базирующихся в столице. Где они встречали знакомых - в лесах, припаркованных машинах, отдаленных загородных отелях, ресторанах и кафе для водителей грузовиков - он использовал микрофоны-дробовики или более крупные параболические версии и слушал. Дважды он предоставлял доказательства, приводившие к осуждению и тюремному заключению. Брак не сохранился. Направлен в Басру, 03 ноября- 04 февраля для работы в разведке и допроса, используя свои языковые навыки на фарси. Второй женой была Элли (Элеонора Дафна Уилсон), которой сейчас 33 года, она работала в отделе снабжения ВМС в Бате. Остается действующим офицером полиции с хорошей репутацией, проводит курсы повышения квалификации. Резюме: Надежный, самоуверенный, с богатым опытом. Гиббонс сказал бы, что Фокси Фоулкс был ничем не хуже любого, кого извергли компьютеры - он был тем, что у него было, и почти таким же старым, как он сам.

Гиббонс не мог себе представить или пережить лишения, связанные с тем, куда он отправил этого человека.

С Вышек не поступало никаких звонков. Никто из коллег не позвонил, чтобы предложить моральную поддержку. Он был изолирован. Он мог заразить других, чтобы они, по сути, отправили его в лепрозорий. У него были средства, контакты, связи, и он был брошен на произвол судьбы. Если бы все пошло наперекосяк, в Башнях это стали бы отрицать, и прошел бы шепоток, что "Младший чиновник переусердствовал, превысил свои полномочия, действовал без разрешения". Великие и добрые умыли бы от него руки. А если бы это удалось?

Газета, развернутая по часовой стрелке, была озаглавлена "Дэниел Джордж Бакстер". В нем говорилось, что у него не было друзей, он был широко известен как Барсук, и ему было 28 лет. Он воспитывался своими родителями, Полом и Дебби Бакстер, на окраине Рединга. Его отец продавал подержанные автомобили, а мать заботилась о книгах; они жили в Берфилде, недалеко от предприятия по производству атомного оружия. Обучался в общеобразовательной школе и считался неуспевающим; в отчете об окончании школы подвергся критике как не внесший вклад. Принят в полицию долины Темзы в 2001 году и первоначальные отчеты описывали его как тихого, находчивого и абсолютно надежного. Что изменилось? Гиббонс мог бы почти процитировать это - он читал это достаточно часто. Одним из судей был врач, одержимый "птицеловом", который лечил родителей Бакстера. Бакстер отвез его в затопленные гравийные карьеры к западу от Рединга, где подвел его, лежащего на животе, ближе, чем он предполагал, к насесту, с которого нырнул зимородок; он был в восторге от настроя и спокойствия заявителя. Вторым судьей был местный бухгалтер, который подготовил окончательные налоговые документы для бизнеса, и которого Бакстер отвел в питомник, где они просидели весь летний вечер, наблюдая за самкой выдры с ее детенышами, кормящимися и играющими; он написал о терпении и преданности молодого человека. Был принят в подразделение полиции по выращиванию урожая в 22 года, необычайно молодым, после трех лет работы ничем не примечательным констеблем. Нашел свое призвание: судебные показания в пользу "неприкасаемого" по наркотикам в Вэнтедже и основное наблюдение за местом работы лудильщиков в Виндзоре, которое одновременно служило кухней воров. Был призван в региональное отделение The Box в Западной части Страны. Сообщается, что у него высочайшие стандарты профессионализма. Не академичен, не особенно умен, но оператор подлинного класса. Почти трезвенник, не курит. Никаких известных увлечений, но каникулы проводит в одиноких походах по западу Шотландии.

Если они победят - он на спине Фокси и Барсука, в сотрудничестве с Кузеном и Другом - он сможет вернуться в Башни, в место, посвященное "нужно знать". Слухи просочились бы сквозь трещины в стенах, и он стал бы звездой момента. Немногие будут знать, что он сделал, чего добился, только то, что триумф лежит у ног Службы. В течение многих лет, почти на протяжении всей его карьеры, катастрофа в плане сбора разведданных преследовала его. Триумф, где бы его ни ожидали, помог бы стереть смутные воспоминания о сторожевых башнях, заборах и обмане ремесла ... но это было бы на плечах тех двух мужчин, Фокси и Барсука.

Он умел судить других, копаться в их досье и мог оценить себя: он все еще страдал от жестокости в молодости своей карьеры, казалось, считал добродетелью тупость и надежность и скрывал свои страсти от коллег по работе. Теперь у него был шанс с достоинством пройти по коридорам Башен и занять то, что, по его мнению, было его законным местом на скамьях влиятельных людей... если двое мужчин справятся, если им улыбнется удача, и если кости выпадут удачно, если

...

Телефон не звонил, и он перекладывал бумаги до тех пор, пока они не стали казаться малозначащими. Затем он посмотрел на фотографии, которые Сара наклеила на стены, и на него сверху вниз уставился контур лица. У него не было глаз, носа или рта, и он был врагом... Он не мог представить, где они были, Фокси и Барсук, или как они себя чувствовали.

Она была перед ним, внутри пекарни, ожидая, когда ее обслужат. Он и Берил были следующими в очереди, и он, должно быть, ударил ее по локтю рукавом, в котором были две части шеста, на котором красовался штандарт его отделения Королевского британского легиона. Она обернулась, и он узнал ее. Она улыбнулась, и он почувствовал, что Берил не понимает.

" Привет, " сказал Дуг Бентли. "Итак, ты снова вернулся".

"Я прихожу к довольно многим", - ответила она и слегка пожала плечами. "Потом я получаю здесь немного хлеба".

В тот день было много народу. Они с Берил занимались своим обычным делом. Один автобус из их собственной деревни в Суиндон, затем 12 из Суиндона в Вуттон Бассет. Они встретили друзей - новых коллег, с которыми познакомились во время своих поездок в город ... слишком многих из этих поездок.

Он не счел дерзким спросить: "Вы часто бываете здесь, в городе?"

Она сказала: "Только когда они доводят героев до конца. Это так трогательно, так эмоционально. Я прихожу, когда могу. Я всегда вижу тебя."

У него была своя позиция, со своим штандартом, в шеренге напротив военного мемориала. Каждый раз он оказывался в выгодном положении и встречался с родственниками, которые приносили цветы, обычно розы из цветочного магазина за библиотекой. "Я бы не пропустил это", - сказал Дуг Бентли. "Находиться здесь - это ответственность, возложенная на меня нашим отделением. То, как я это вижу, я бы подвел их, тех, кто проходит через это, если бы меня здесь не было, если бы я просто считал себя слишком занятым. Это ответственность и привилегия."

"Ты прав".

Покупатель за прилавком расплатился, взял бумажный пакет с кусочками шоколадной карамели и теперь отошел с ее пути. Она попросила буханку, и он сделал шаг вперед. Берил рылась в сумочке в поисках монет. Это было большое событие из-за работы, которую военнослужащий проделал в Афганистане. Технический специалист по боеприпасам - обезвреживание взрывоопасных предметов - опустился на четвереньки, обезвреживая придорожные бомбы. Родственники держали в руках множество фотографий его, молодого сержанта, и плакатов с посланиями любви и восхищения. Так много тех, кто прошел через Вуттон Бассет, были убиты бомбами, а этот человек отдал свою жизнь, пытаясь обезопасить эти несчастные вещи. На своей собственной военной службе - в платных войсках, на национальной службе, никогда не выезжал за пределы Великобритании - Дуг Бентли никогда не встречал ни одного офицера или унтер-офицера, которые пользовались бы таким уровнем поддержки, какой оказали взрывотехники, когда на Главной улице зазвонил колокол, катафалк подъехал по склону и распорядитель похорон вышел без цилиндра и с посохом в руке. Когда у родственников была возможность возложить цветы на крышу и прикоснуться к блестящему черному кузову, в тот день по цветам стекали струйки дождя, а по лицам стекали слезы. Дуг Бентли почтительно склонил голову, и его взгляд был прикован к черной ленте на вершине шеста над его штандартом. Он не знал, почему хорошие люди, которых так любили и к которым относились с таким уважением, должны были рисковать своими жизнями, обезвреживая опасные устройства посреди пустыни и в канавах рядом с полями.

Она заплатила. Она повернулась к нему лицом и улыбнулась. "Я сменила прическу. Представляю, как ты меня узнал."

Он узнал ее по цепочке у нее на шее и имени, написанному золотыми буквами, висевшему над блузкой, на коже, там, где начиналась ложбинка.

Он солгал с усмешкой: "Я хорошо запоминаю лица - и имена тоже, Элли". Он не сказал, что узнал ее, потому что пуговицы на ее блузке, надетой под распахнутое зимнее пальто, были не в порядке, как будто их застегивали в спешке.

Она ушла, и в тот момент, когда она закрывала за собой дверь магазина, раздался звонок в дверь. Он попросил буханку, початок.

Голос его жены скрипел у него в ухе: "Она снова трахалась, не так ли? Это та шлюха, с которой ты разговаривал летом. Женщина всегда может сказать. Она носит обручальное кольцо, значит, это парень, с которым она трахалась, и у нее будет муж, который ведет себя двусмысленно и слишком жалок, чтобы знать об этом."

"Ты не можешь, Фокси, ради всего святого, перестать двигать рукой?"

"Я пытаюсь".

"Неужели ты не можешь постараться сильнее?"

Редко, когда Барсук критикует, и редко, когда он находится с оппонентом, которого не выбирал, совершая непрерывные прыжки с очень слабыми шансами на дремоту, а не на полноценный сон. В прошлый раз это было похоже на конкурс талантов в лагере отдыха, за исключением того, что Гед не был раздет до бикини. Он выбрал своего оппонента после того, как пошел к линейному менеджеру и пожаловался, что они ушли, потому что Джордж кашлял в кустах, и им пришлось, черт возьми, бежать: Джорджа сбросили; ноги не касались земли. Он бы предпочел, чтобы сейчас с ним был новичок, кто-то, кто не имел представления о ремесле тайной работы в сельской местности, кто выполнял бы приказы и делал то, что ему было сказано, и кто был там только для того, чтобы слушать разговоры на фарси. У Барсука был хороший слух, и пожатие руки рядом с ним вызывало все большее раздражение, как капающий кран. У них было признание насчет языка.

"Я не могу это остановить".

"Ты устал, я устал. Ты голоден и хочешь пить, я тоже. У тебя стресс, у меня стресс. Ты дрожишь, я нет."

"Я делаю все, что в моих силах".

"Недостаточно хорош. Попробуй укусить его."

Признание было последним вопросом. Он почти мог принять пожатие руки Фокси под шелест сухих листьев. Именно то, что он сказал Барсуку, стало переломным моментом. Он скрыл это, а теперь выставил на всеобщее обозрение.

Автомобиль с военным эскортом, ехавшим внутри кабины, остановился перед домом. Мужчина выбрался из машины, затем подошел к задней части и открыл заднюю дверь. Он извлек букет цветов, массивный и яркий, затем направился к офицеру Мансуру. Они поговорили, мужчину отвели к двери, и жена вышла. Она приняла цветы, и машина уехала. Барсук видел в очках, что ей пришлось бороться, чтобы сдержать слезы.

"Что случилось?" он спросил.

"Я не знаю".

"Разве это не работает? Передача выключена?"

"Снаряжение отличное".

"Почему ты не знаешь?"

"Все дело в языке".

Дети снова вышли на улицу, а офицер вернулся к рыбалке без поклевок и курению. Барсук мог видеть цветы внутри, через открытое окно. Неужели никто не знал? Не босс, американец, израильтянин или сам гребаный Фоулкс? Знали ли они и хранили ли молчание? В исповеди звездным словом был диалект. В фарси были диалекты. У племен были диалекты, у регионов были диалекты, у севера и юга были диалекты, как и у востока и запада. Был народный язык и была классика. У Фокси был классический, но народным языком было то, на чем говорили солдаты и говорил офицер. В признании было указано, что половина того, что пришло через наушники, было "приблизительным переводом", а половина - точной. Как Фоулкс справился с группой допроса? Он недостаточно владел языком, чтобы уловить нюансы, которые выдавали ложь человека. Дипломаты, которых он выследил из Лондона, которые общались с молодыми боевиками в студенческих союзах, были образованны и говорили на классическом. Чего он не мог понять? Он не понял, что офицер сказал мужчине, который принес цветы, или большую часть того, что Инженер сказал своей жене, но он был в порядке на встрече, на которую она согласилась, потому что это было официально.

Руки дрожали.

Они были вместе, бедро к бедру, плечо к плечу, два пластиковых пакета у колен и четыре бутылки с мочой. Они могли бы даже не понять упоминания о пункте назначения, если бы им посчастливилось его услышать.

Барсук сказал: "Ты бесполезен, полон дерьма".

"Ты высокомерный, полный самомнения и мочи. Ты - ты бы даже не справился в мое время."

"Я хорошо отключился".

"В мой день это было настоящим испытанием. Твой день, здоровье и гребаная безопасность уничтожили все самое трудное. Ты бы не выкарабкался."

Он был втянут - не должен был. "У меня был высший балл в оценках".

"Ты играл с клаустрофобией, похороненный в коробке с вентиляционным отверстием шириной с карандаш, в темноте, тишине, и последнее, что ты слышишь, это как инструкторы уходят? Ушел на полчаса. Ты это делаешь?"

"Они сократили ее, это было запрещено".

"Они послали тебя на вышку пожарной команды, не так ли? Тест на головокружение. Не пристегивайтесь и перегнитесь через край крыши башни, чтобы прочитать номерной знак автомобиля, припаркованного прямо под вами. Как у тебя это получилось?"

"Как вы хорошо знаете, это было запрещено".

"Они бросили тебя в багажник машины, не так ли? Гонять тебя по пересеченной местности, подпрыгивая, избивая? Багажник открывается, и там немецкая овчарка, которая хочет тебя съесть. Это было тяжело?"

"Ее выбросили".

"И изоляция. Как насчет воды и упаковки печенья, которые отвезли к дальнему концу ограждения аэропорта, оставили там и сказали сидеть, прислонившись к нему, и никогда не терять с ним контакта. В двухстах ярдах от вас припаркована машина, и вы должны записывать все, что с ней происходит, движется рядом с ней. Аварийные огни могут мигать в полночь, парень проходит мимо в середине утра. Ты находишься там целых шестьдесят часов, и ты ничего не упускаешь, ты потерпел неудачу. Как ты справился?"

"Они сократили это, это не то же самое".

"Ты пробежал пробежку с двадцатикилограммовым рюкзаком, два с половиной километра за двенадцать минут?"

"Мы сделали это".

"В любом случае, я прошел "Клаустрофобию", "Башню", "Ботинок", "Изоляцию" и "Выносливость" и стал лучшим в своем классе".

"Они дают тебе медаль?"

"Тренировки кое-что значат, и их следует уважать".

Барсук сказал: "Если предположить, что это не неправильный диалект и не неправильное племя, и ты сможешь справиться с тем, для чего ты здесь, с тем, что говорят?"

Они погрузились в тишину и наблюдали. "Мерседес" подъехал, оставив за собой облако пыли, разлетевшееся на куски.

Водитель резко вышел, обошел машину спереди и открыл дверь для Инженера. Они были вместе достаточно лет, чтобы вести светскую беседу в путешествиях: о футбольных командах, которые Инженер никогда не видел, и фильмах, на которые он никогда бы не пошел, но он ценил эти разговоры. Его собственная дверь была открыта, и ему вручили сумку, в которой был его ноутбук и документы, над которыми он работал. Он встал, выгнул спину и размял затекшую после путешествия спину. Водитель открыл багажник и достал новый чемодан, отнес его к двери, затем послушно кивнул головой и, сев в свою машину, уехал.

Мансур пришел к нему. "Я думаю, ваша жена отдыхает, а ее мать с детьми и их книгами".

Голос Мансура был хриплым, с придыханием, как будто он кричал и напрягал горло. Он продемонстрировал колеса на новом корпусе, провел ими по бетону внутреннего дворика перед дверью, показал, как они разъезжаются во всех направлениях, и скорчил гримасу. Он спросил, что произошло в тот день, и ему сказали, что люди были близко, на болотах, воры, но их эффективно перехватили. Как себя чувствовала его жена? он спросил. Хорошо, но устал.

Он мог курить в своей машине, но не в своем доме; он мог курить в своем офисе и на собраниях, но не в присутствии своих детей. Она диктовала правила. Он не мог сказать, сколько ей осталось жить - еще месяц или продолжительность его жизни. Он не знал, как долго будут существовать установленные ею правила.

В воде были две свиньи, рядом с зарослями тростника и недалеко от косы, которая выходила из открытого грунта примерно в двухстах метрах от их пирса. Он наблюдал, как они, взрослый кабан и молодая свинья, вышли из камышей и погрузились в воду, над поверхностью остались только ноздри и глаза. Огромные существа, они двигались легко и грациозно.

Мансур сказал ему, что до прихода воров он наблюдал за африканским священным ибисом, но не увидел ни одного. После того, как воры были перехвачены, он порыбачил, но не поймал карпа, достойного сохранения, достаточно большого, чтобы его можно было съесть.

Инженер не интересовался птицей, даже меньше, чем не интересовался рыбалкой. Он не поделился своими сигаретами, но закурил и подошел к краю небольшого пирса, где была привязана шлюпка. Он был рад, что Нагме отдыхает, что ее не было у двери, чтобы поприветствовать его и посмотреть на новый чемодан со специальными колесиками. То, что он принес чемодан домой, ознаменовало момент фактической завершенности: когда он был заполнен и они уехали, дорога впереди могла разветвиться в двух направлениях. Они направились бы к выздоровлению или смерти. Среднего пути не было.

Мансур прервал его молчание. Он, конечно, не хотел вмешиваться в личные дела, но когда, вероятно, они отправятся в путь? Инженер сказал отстраненно и рассеянно, что окончательные приготовления вводятся в действие, но скоро. Скоро. Они согласились, что это был прекрасный чемодан

Мансур маячил у него за спиной.

Что он хотел сказать?

Голос все еще был хриплым, как будто здесь был кризис и кричали. Инженеру сказали, что он не должен разрешать своему водителю везти его через Ахваз на следующее утро. В тюрьме был бы повешен еще один - террорист из ахвазских ячеек, араб. "Он признался в своем преступлении, заложив бомбу возле штаб-квартиры полиции, и назвал сообщников. Смертный приговор через повешение будет приведен в исполнение. С ним был еще один. Он не помогал следователям и покончил с собой. Мне сказали, что завтра в городе будут сильные эмоции, и после последнего опыта... Слишком много бомб было заложено арабскими террористами. Наказание должно быть неотвратимым. Тебе следует держаться подальше от города."

Он кивнул, наблюдая, как свиньи плавают и кормятся. Когда сигарета была докурена, он бросил ее и смотрел, как она опускается в воду. Он вернулся в свой дом, чтобы найти своих детей и показать жене чемодан, который он купил для их путешествия.

Фокси прошептала: "Попробуй это как сказку на ночь, чтобы тебе было хорошо. Совет - держаться завтра подальше от центра Ахваза, потому что они вешают террориста - извините, вероятно, шутника, которому мы или янки подсунули деньги, так что он борец за свободу. Арабы считают себя гражданами третьего сорта в благословенной Исламской Республике и рискуют своими шеями, пытаясь убить мулл. В любом случае, его собираются вздернуть, и это, вероятно, разозлит людей. Это говорит мне о том, что местные хорошие парни внедрены, скомпрометированы, у них в камерах есть стукачи и зазывалы, и они не в безопасности. Вот почему ты и я здесь. Был еще один, кто разделил бы завтра виселицу, но он превзошел самого себя. Когда громила говорит с боссом, это хороший, грамотный фарси, и я могу его понять."

" Ты хочешь еще что-нибудь сказать?

- Что-то вроде извинения?

"За то, что скулил, а потом дулся", - холодно поддразнил Барсук. "Ты готов извиниться?"

"Нет".

Дом был залит светом от арматуры, привинченной к верхней части стен. Он упал во внутренний дворик и через дорожку, чтобы распространиться по пирсу, где была привязана лодка, и по воде. Инженер сидел на пластиковом стуле и курил. Он мог бы жить в лагере бригады "Аль-Кудс", в прекрасном бунгало рядом с резиденцией коменданта, или иметь квартиру с видом на реку Карун рядом с отелем "Фаджр Гранд". Его могли разместить на принадлежащей правительству вилле недалеко от аэропорта Ахваз, но он жил здесь. Ее выбор. Это было ее решение, что, когда американцы начнут набиваться в свой самолет и направляться домой, забирая с собой мешки для трупов, многие из которых он наполнил, они должны построить свой дом поближе к воде, болотам и старым цивилизациям, которые пленили ее, и где она была близка к страсти своей жизни: обезвреживанию наземных мин. Она руководила реконструкцией здания, запугивала архитекторов и умоляла строителей, создала мир, который хотела... и пришла боль. На дальней воде, камышах и косе грязи, за пределами видимости огней безопасности, играл лунный свет, и он увидел рябь, движение птиц и беспорядок там, где паслись свиньи. Он услышал мучительный кашель часового. Он думал, что понимает это, но сейчас он не мог представить будущее.

Глава 8

Фокси отправил ей пинг... Он думал, что температура внутри костюма Джилли превышала 50 градусов по Цельсию - более 130 по Фаренгейту. Он мог бы пить воду, пока его живот не раздулся, но не стал. Они вынесли в воде. Вода, где они находились, была важнее всего остального, кроме оборудования для захвата звука. Они могли бы выжить, питаясь небольшим количеством пищи, концентратами с высоким содержанием белка и минимальным сном. Если бы вода была исчерпана, они страдали бы от обезвоживания, что означало бы мышечные и желудочные спазмы, головные боли, слабость, головокружение и сильное потоотделение.

Фокси слышал во время своего тура по Басре, что организм может терять кварту влаги через пот в час. Он лежал неподвижно. О Пинге ходили слухи из-за того, что он близко видел цель. Мог быть eyeball, что было общим для всех полицейских агентств, отвечающих за наблюдение, но парни, которые собирали дерьмо в мешки, разливали мочу по бутылкам и были элитой, говорили о том, чтобы пинговать цель... Это были разговоры, которые держали Фокси начеку. Приятно думать о себе как об "элите". Он это заслужил.

Она медленно двигалась в солнечном свете перед домом. Ее мужчина был Танго номер один, а она была Танго номер два. Фокси считала ее более важной для их начинания, чем мужа, и с большей вероятностью раскошелилась бы на доказательства назначения. Когда она была снаружи, или когда она была в комнате с открытым окном, и он мог видеть, как движется ее тень, или внутренний свет освещал ее, он ослаблял управление, увеличивал громкость и пытался добиться большей четкости в своих наушниках. Он верил, что именно из-за нее он сломает эту чертову штуковину, а затем получит на ходу забирайте снаряжение и направляйтесь к месту эвакуации. После этого Джо "Фокси" Фоулкс - разумеется, не разглашающий никаких секретов и не плюющий слишком много мокроты в лицо Закону о государственной тайне - стал бы большим человеком, ценным человеком, востребованным человеком. "Элитный": он заслужил это звание, заслужил с тех пор, как залег в укрытии на холме над фермой близ Каппага в графстве Тайрон и пробыл там достаточно долго, чтобы предупредить о том, что Barrett 50 calibre находится в движении. Парни из разведки и сил специального назначения назвали его наблюдение "эпическим", а батальонный адъютант, подразделение, которое нарушило оцепление и пропустило чертову штуковину, когда ее перемещали, принес личные извинения, сказав, что "такое выдающееся наблюдение было недолгим". Это выходило за рамки любой категории, в которую он раньше был вовлечен.

Молодой человек спал рядом с ним.

Было вынесено больше белья, на веревке торчало больше колышков, детских вещей и одежды ее мужа. Она, конечно, не стала бы вывешивать свою интимную одежду там, где ее могли видеть охранники из казармы. Ее мать последовала за ней и понесла пластиковую корзину с рубашками, шортами, носками, детскими платьями, полотенцами и тряпками для мытья посуды. Он направил на нее бинокль, 10 на 50, но не использовал оптический прицел наблюдателя. Визуальные эффекты представляли небольшой интерес по сравнению с аудиосистемой - я бы не сказал этого в ухо Барсуку, но микрофон был хорошо расположен на грязевой косе и хорошо замаскирован. Аппаратура была хорошей, и качество звука было прекрасным, но их язык был труден для него, потому что они, мать и дочь, говорили не на классическом, а на местном наречии. Он понимал каждый раз, когда она хотела еще одну привязку, что рубашка маленького мальчика плохо выстирана, и что девочка порвала юбку, играя на улице. Он должен был верить, что ему дадут ключ к разгадке.

Молодой человек не спал. Это было неравноценно. Барсук мог проспать целых три часа, пока Фокси был на охоте. Когда Фокси спал, Барсук толкал его локтем, если во внутреннем дворике происходил разговор. Его разбудили, когда Инженер вышел из дома на рассвете и принялся расхаживать у кромки воды, наслаждаясь сигаретой и обсуждая футбольные результаты с двумя охранниками. Его снова разбудили, когда подъехала машина и головорез Мансур повторил предупреждение о том, чтобы держаться подальше от центра Ахваза, затем спросил, как прошел день Инженера. Он видел пожатие плечами и слышал замечание о "встречах, весь день - встречи". И был задан вопрос о чемодане, но он не расслышал ответа и предположил, что жена одобрила это. Затем ему снова позволили уснуть. Дважды его били локтем, и ему сказали, что он храпит. Фокси, как обычно, каждые полчаса тыкал кулаком в бедро Барсука, чтобы разбудить его, а затем соврать, что он разговаривал или кряхтел во сне. Если Фокси не мог отключиться на три часа, будь он проклят, если Барсук будет спать без перерыва.

Да, это было бы хорошо. Будут кивки и подмигивания, делаться намеки, но тайна, определяющая, где он был и почему, будет сохранена. Его представили бы как человека, который перешел на территорию оппозиции, который лежал в условиях совершенно экстраординарных лишений, был свидетелем массового убийства и спасся, победил. Он говорил о навыках и дисциплинах, необходимых для достижения целей и определения целевых показателей. Кто был с ним, или он был один? Его могли бы спросить об этом. У него был новичок, что-то вроде шерпа, там - в основном - чтобы подтянуть снаряжение. Ему бы это понравилось, и его бы чествовали. Элли была бы горда и... Белье было вывешено на веревке и безвольно висело; ветра не было. Мух было больше, чем раньше.

Мухи были плохими предыдущим вечером, исчезли в темноте и были заменены комарами. Теперь, при ярком солнце, комары исчезли, а мухи вернулись - большие ублюдки. Они гудели и ощупывали сетку на камуфляжном шлеме, и они были на покрытой запекшейся грязью коже его рук. Он подумал, что это замечательно, что они не разбудили Барсука, что он мог спать из-за их настойчивости. Ночью Барсук достал из шкуры мешки с дерьмом и бутылки из-под мочи, заполз на животе в заросли тростника, выкопал небольшую ямку - у линии воды - закопал пакеты и опорожнил бутылки. Без пакетов мухи должны были быть менее интересны. Так не получилось. Они появлялись стаями и искали пути через ткань к его ушам, рту и носу, оседая на его руках. Он почувствовал укол, когда они укусили, но он не мог намазать себя репеллентом: это придало бы чужеродный запах.

У нее была веревка, заполненная бельем. Элли часто просила его опорожнить стиральную машину и разложить их вещи на веревке, когда она спешила на работу, делала макияж или опаздывала. Для него было обычным делом гладить свои рубашки и ее блузки. Он научился гладить после того, как уехал в Лондон, оставив Лиз на севере с детьми, и делал это хорошо: Элли иногда была слишком занята сверхурочной работой в отделе снабжения военно-морских сил, чтобы приходить домой пораньше и гладить. Довольно часто Фокси готовила ужин.

Он думал, что она была бы красивой женщиной, если бы болезнь не опустошила ее. Она была довольно высокой, не казалась карликом рядом со своим мужем. Линзы показывали ее фигуру, когда она двигалась, и халат был плотно прижат к ее телу. С пятидесяти или семидесяти пяти ярдов она показалась бы привлекательной, с волевым носом, хорошими скулами и подбородком, который выдавал властность... Другое дело, когда он наблюдал за ней через десятикратное увеличение. Более резкие черты, большая сутулость в плечах и скривление губ, когда она поворачивалась или поднимала руку с одеждой или вешалкой. Он почувствовал твердую решимость выполнить основную задачу. Он наблюдал за ней. Это было то, что он делал хорошо.

Эбигейл Джонс не встречалась с Леном Гиббонсом. Она предположила, что, поскольку он был "старой закалки", он переехал бы на временную квартиру, в лондонский клуб или на раскладушку, где бы он ни устроил свой операционный центр, и что он ходил взад и вперед, даже курил одну сигарету за другой, ожидая телефонного звонка.

Должно быть, это было три года назад, как раз перед тем, как ее отправили в Ирак, когда у нее заканчивался срок службы в Лондоне, когда она выходила из столовой, и сопровождавшая ее пожилая женщина, которую она знала по Балканам, театральным шепотом сказала что-то о мужчине, стоявшем у стойки, выглядевшем пожилым и пустым, а затем отодвинувшем его поднос.

Телефон не зазвонил бы, потому что она не отправляла сообщения. Не должно было быть никакого радиообмена и никакой спутниковой связи, кроме передачи информации, отнесенной к категории "критической". У нее не было ничего важного, о чем можно было бы сообщить.

Женщина, Дженнифер, известная своей неосмотрительностью, была в Белграде, когда Эбигейл работала в посольстве в Сараево, и они стали друзьями, хотя и на расстоянии, когда проводили выходные на хорватских пляжах. "Когда доберешься до Багдада, дорогой, не выкручивайся, как тот в молодости. В этом ненавистном месте им нравится действовать по сценариям, рассчитанным только на один шанс. Хороший человек, приятный мужчина, и они сказали, что он действительно способный. Его повысили, наделили ответственностью. Такая печальная история. Так и не оправился полностью, как гниль в яблоневом саду, и это было тридцать лет назад. " Сплетни были запрещены, смертный грех. Эбигейл спросила, что сделал этот человек и где он это сделал. Дженнифер усмехнулась и отказалась развивать свою историю - за исключением того, что сказала ей, что этим человеком был Лен Гиббонс, оставленный навсегда, как кусок плавника, высоко и сухо, когда отлив отступил. Они расстались, поднялись на разных лифтах на разные этажи, и она забыла об этой истории, пока шесть лет спустя ей не сказали, что Лен Гиббонс опубликует ее репортажи, когда появятся новости, достойные освещения.

Вряд ли ему захочется узнать, что она лежала на песке, завернутая в москитную сетку, а ее огнестрельное оружие лежало на земле рядом с ней, пристегнутое шнурком к запястью. Вряд ли его беспокоило то, что она почти не спала, и что Корки и Хардинг, Хамфист и Шэггер спали бы меньше, что те, кого она с гордостью называла "Мальчики Джонс", использовали две сигнальные ракеты и "тандер фотовспышку" и поддерживали своего рода периметр. Это была не атака, а ползучее проникновение, скрип натянутой проволоки, когда заграждения, уже провисшие, были выровнены. Вспышки остановили их, удержали в тени на краю светового бассейна. Вспышка грома рассеяла их, отбросила назад. Хамфист был тем, кто знал большую часть этого сектора, и он утверждал, что читает мысли мадан. "Вы можете дать этим ублюдкам - извините, мисс - вспышку, и с нами все будет в порядке. Если дело дойдет до того, что мы будем хихикать из-за зацепки, нам придется уволиться." Вспышки стабилизировали ситуацию ночью, и с первыми лучами солнца Корки убедил ее открыть сокровищницу. "Мы не можем перестрелять их всех, мисс, иначе это будет хуже, чем Кровавое воскресенье. Мы должны попытаться купить их. Сделай это как аукцион - начни с малого и торгуйся, как на базаре. Все они Али-Бабы, мисс, и не забывайте об этом."

Она могла представить его: она видела его однажды в столовой и еще пару раз, когда он был рядом с ней, когда она выходила из автобуса недалеко от входа в Башни. У него был отягощенный вид человека, обремененного: она определила бы это как бледность лица, растрепанные волосы, шаркающую походку, слишком свободную одежду и, прежде всего, настороженность, ощущение, что он остался за пределами любого существующего круга. Дженнифер говорила о "только одном шансе". Это было то место, где сейчас находилась Эбигейл. Единственный шанс заставить это сработать - чтобы она могла оправдать редкий интерес к Лену Гиббонсу, который ждал ее звонка.

Она достала двадцать пятидолларовых банкнот из своего пояса для денег, который носила прижатым к коже на талии. И почти, вытаскивая банкноты и отделяя их от пачки, она хихикнула - но про себя. Это оставило вмятину на его коже: она не сняла свой пояс с деньгами, когда была рядом с ним. Пряжка поцарапала его плоть ... Ни о чем не жалею. Казалось, он не заметил, что она вдавилась в его плоский мускулистый живот. Она спустилась к воротам, Шаггер зевал позади нее, а Корки был на полпути между ними и машинами. Хамфист и Хардинг были достаточно близко к "Паджеро", чтобы завести их, и быстро. Она вызвала вперед двадцать мужчин, которые, по ее мнению, казались старше ее, и вложила в каждую из протянутых ей ладоней по пятидолларовой купюре. Ее собственные предки столетием раньше, возможно, раздавали бусы или что-нибудь блестящее... Она зажала в каждом кулаке по записке. Это унизило ее, эта грубость. Затем она попыталась убедить их отправиться домой, вернуться в хижины, построенные из тростника, и на плавучий остров, который делили с водяными буйволами, которые давали им навоз в качестве основного топлива для отопления и телевизора высокой четкости. Пять долларов были мизерными. Никто из них не изменился.

Тремя десятилетиями ранее была очередь Лена Гиббонса - если верить слухам Дженнифер - получить "только один шанс" и "использовать его". Она думала, что теперь ей представилась отличная возможность присоединиться к его команде. Толпа у ворот за те полдня, что прошли с тех пор, как она раздавала мелочи, удвоилась. Угроза, когда наступил следующий пояс тьмы, была, вероятно, в два раза больше. Она не смогла заставить мальчиков отвезти ее обратно в аль-Курну и попытаться снять комнаты в единственном здании в городе, на берегу большой реки, рядом с мертвое дерево, заявленное как "Древо жизни". Одно из движений шиитских фанатиков контролировало это здание. Альтернативой было покинуть место происшествия, выехать на насыпь и припарковаться там, где они были видны за десять миль или более. Она не могла вызвать дружественный британский взвод и поручить им обеспечить их безопасность, потому что британцы сейчас были в Афганистане, а морские пехотинцы, парни из Форт-Брэгга, тоже сменили войну, вышли из своего последнего боя с припевом "Скатертью дорога в это гребаное место". Больше быть было некуда. Это был ее "единственный шанс" , и она предполагала, что Лен Гиббонс, который был далеко, рисовал, поймет.

Она спросила мальчиков, сколько, по их мнению, она должна выложить.

Она вернулась в дом и задрала халат - изобразила басрскую шлюху - выгрузила еще двести пятьдесят американских долларов и разделила банкноты десять раз. По двадцать пять долларов каждому и требование каких-то действий.

Это была слабая рука, худшая.

На этот раз справа от нее был Корки, а слева - Хамфист. Она снова позвала старейших мужчин, вместе с теми, кто носил одежду из лучшего материала, и умоляла предоставить им пространство, необходимое для успешного наблюдения за дикой природой. Корки сказал, что они не могли отойти еще дальше и делать свою работу. Хамфист сказал, что любой парень на остром конце должен верить в честность людей из группы поддержки. Она раздала деньги, повторила мольбу и пошла обратно к зданию.

Она была крепкой девушкой. Эбигейл Джонс, получившая образование в монастырской школе университета из красного кирпича, садилась на автобус только в плохую погоду и почти каждый день бежала на работу в Лондон по набережной, а затем обратно домой. Она могла спать на забрызганном дерьмом бетоне, идти пешком и идти пешком - и могла бы почти заплакать. Прибывали другие, и никто не собирался уходить, и у некоторых теперь были винтовки. В этих краях любой мужчина с яйцами имел доступ к винтовке.

Хардинг спросил: "Как вы думаете, сколько времени у нас есть, пока мы их не вытащим?"

Она пожала плечами.

Шаггер спросил: "Что мы будем делать, мисс, когда эта толпа начнет прибывать?"

"Дай мне подумать об этом и дай мне немного гребаного пространства".

На фартуке в солнечных лучах сияли два Черных Ястреба. Одна из бригад находилась в пристройке, где в комнате были двухъярусные кровати и достаточно толстые жалюзи на окнах, чтобы скрыть яростные солнечные лучи. На них были бы надеты защитные наушники, чтобы рев кондиционеров не мешал им спать. Второй экипаж, четыре человека, находились в комнате отдыха пристройки и развалились в мягких креслах. Они переживали собачьи дни империи, и до окончательной эвакуации из бывшей колонии оставалось всего несколько недель, так что осталось совсем немного, разве что скелетные силы. Здания, которые они занимали, были обветшалыми, краска с потертостями и не подлежали ремонту. Они неизбежно прониклись настроением "сокращения численности" и прикрепили в своих шкафчиках на базе в Багдаде карандашное изображение змеи, разделенной на сегменты, по одному на каждый день, который они будут отбывать на этой должности. Большая часть теперь была заполнена, и осталась только часть хвоста.

Та команда, которая не спала, предположительно готовая вскочить с кресел в джип с открытым верхом и поднять птицу в воздух в течение трех минут после звонка, обнаружила, что это задание завалено вопросами без ответов. Четырехлопастный двухмоторный вертолет с подъемной силой, классифицируемой как "средняя", был рабочей лошадкой американских военных и перевозил припасы - готовую еду, химикаты для уборных, местных хакеров, ищущих несуществующие истории, - а также летал на подразделениях спецназа. Это было надежно, пролетело как мечта, вызвало мало хлопот и меньше горя. Но американские военные усилия теперь были свернуты, войска превратились в заплеванное дерьмо в лагерях, так что парням из двух бригад, как правило, было просто до чертиков скучно. Каждая птица, каждый экипаж могли бы поднять дополнительно одиннадцать солдат в полном боевом снаряжении. Они были в режиме ожидания, но они не знали, когда их вызовут или кого они заберут; им не было указано точное место эвакуации. Новый, с заводов Сикорского, Black Hawk вернул их налогоплательщикам, как минимум, 14 миллионов долларов. Это было дорогое оборудование, которое стояло на асфальте за пределами пристройки, и "готовый" экипаж ждал, когда ему что-нибудь скажут.

Никто не пришел.

Обычно, когда были задействованы силы специального назначения - проникновение и эксфильтрация - толпы мужчин и женщин-связных слонялись вокруг, их мобильные телефоны звонили, а связь была занята. Их не было.

Пилот, Эдди, читал комиксы, а его второй пилот, Тристрам, переворачивал страницы Библии, Ветхого Завета. Бортовой стрелок Дуэйн, обученный обращаться с пулеметом калибра 7,62, изучал книгу-головоломку, а Федерико, у которого было оружие по правому борту кабины, углубился в авиационный инженерный журнал. Их никто не потревожил.

В любой другой раз, когда они выполняли подъемы для сил специального назначения, рядом присутствовал кто-то, каждые несколько минут проверявший, готовы ли и понятны ли их планы полета, что они знают, где находятся все пилоны с провисшими электрическими кабелями и под которыми они могут пролететь, и что огневая мощь "Хеллфайров" и пулеметных лент была испытана. Они даже потребовали бы проверить запасы топлива в баках. Их никто не беспокоил.

Все, что им сказали, это то, что на зеленую трубку поступит телефонный звонок, и голос сообщит координаты района, находящегося примерно в шестидесяти километрах отсюда. На таком расстоянии, двигаясь на восток, они уперлись бы в границу с Ираном.

Они читали, убивали время, ждали.

Она была у Барсука в очках. Затем, насторожившись, он развернул их, описал с ними полную 90-градусную дугу и поднял бульдозер.

Большая заводская машина с ковшом спереди выехала из-за казарм и теперь двигалась вдоль насыпи справа. Ему казалось, что он понял. После полудня, когда солнце палило в полную силу, запах стал слаще, отвратительнее и, казалось, в течение последнего часа висел в воздухе рядом с ним. Тот, кого они называли головорезом, Мансур, повис на внешних ручках кабины.

Барсук не спал большую часть ночи и позволил пожилому мужчине поспать с того момента, как в доме погас свет, до рассвета, дал ему проспать шесть часов, прежде чем разбудить его и начать процедуру трехчасового включения и трехчасового выключения. Он позволил ему поспать, за исключением тех случаев, когда храп становился слишком яростным.

С первыми лучами солнца, серыми и почти холодными, когда солнце еще не выглянуло из-за горизонта, покрытого верхушками тростника и водными просторами, Барсук выполз из укрытия, позаботился о том, чтобы поправить укрытие из сухого тростника, затем отошел и исследовал голую землю, лежа на животе. Он был в камышах и видел, где от насыпи отходил отрог, ведущий к тому месту, где они устроили укрытие. Затем он достиг открытой воды за ее пределами, и слабый свет отбрасывал блики на тела в воде. Они уже были опухшими, отвратительными - запах нарастал и не рассеялся в ночной прохладе. Теперь, в середине дня, он представил, что трупы будут еще более раздутыми. Он понял, что людям было поручено найти и похоронить их.

На рассвете он увидел плавающие тела с тучами насекомых над ними, а в середине дня он увидел бульдозер. Ему не нужно было видеть ничего другого. В этом маленьком уголке мира, вдали от всего, что он испытывал раньше, людей могли застрелить, выбросить, а улики похоронить. Бульдозер скрылся из виду, звук отдалился и стал слабее... Это было, в некотором роде, то, что они делали со своими собственными. Что бы они сделали с теми, кто вторгался в их пространство и дела, нарушал границы дозволенного и шпионил - он читал о шпионах. Во время последней войны шпионы были повешенный в Лондоне, казненный на электрическом стуле в США, шедший маршем к виселице в Сирии с плакатом на шее, осуждающим израильский шпионаж, и в камеру казни в тюрьме Сугамо в Токио: Рихард Зорге, коммунистический агент, шпионивший против Японии от имени российской разведки, который отрицал все, что знал о нем ... отрицал все, что знал. В этом было что-то особенное. В такую жару его почти сотрясала дрожь. Страх? Опасения? Он списал это на пот, струящийся по пояснице, там, где были пальцы Альфы Джульетты. Отрицание всех знаний: там, в Шотландии, с театром этого дома и заливом с разбивающимися волнами, холодом, дождем и воем труб, отрицание казалось неважным.

У него были мухи и запах, солнце, отражающееся от воды, ослепляющее его, и миражная дымка.

Она вернулась. Его рука зависла, готовая разбудить Фокси.

Ее мать последовала за ней, но держалась в тени перед домом. Барсук считал ее красивой, царственной, но обреченной. Через очки он мог видеть, каких усилий ей стоило пройти от патио до кромки воды, затем маленькие цветные пятна на земле у ее ног: цветочная клумба. Барсук выругался. Она разбила клумбу, и несколько недель назад на ней были бы яркие краски. Напротив дома был кран, а во внутреннем дворике валялся выброшенный шланг. Он счел разумным, что кран не был открыт и шланг был направлен на цветы - возможно, любимые герани его матери - с тех пор, как ей поставили диагноз. Бывший солдат пехоты, с которым он работал, однажды сказал, что шок распространяется в жизни примерно так же, как ручная граната катится, отскакивает и беспорядочно скользит по полу в бункере или узкой траншее. Это было бы так, когда им сообщили новость. Он подумал, что продолжать поливать цветы было бы пустой тратой времени и энергии.

Она пленила его.

Она сидела одна у воды, недалеко от пирса. Дети не вернулись из школы, мать была в доме, а громила был с бульдозером. Охранники не захотели к ней приближаться. Барсук разбудил бы Фокси, сильно толкнув его локтем в грудную клетку - там, где это могло быть больно, - если бы кто-нибудь подошел к ней близко и заговорил.

Она наблюдала за птицами. Знала ли она, что мужчины, собиравшие гильзы от артиллерийских орудий, были застрелены - как он предположил, за то, что находились в запретной, чувствительной зоне, - затем выброшены, а теперь их забирает бульдозер, чтобы закопать в яму? Знала ли она, что это была цена за то, что ее окружали строгие меры безопасности? Ее работой было разминирование. Для Барсука мир играл в загадки.

Что бы с ней случилось?

Он не работал в Северной Ирландии. Он был слишком молод, и война там закончилась прекращением огня к тому времени, когда он прошел подготовку и начал действовать. Он встречал достаточно людей, знавших провинцию. Десантник с холмов над Бреконом, когда Барсук был с ними на учениях, говорил о том, чтобы обеспечить дополнительную защиту для хендлеров, когда они встречались с потенциальными информаторами - зазывалами - в тени парковок пабов, в пустых затемненных местах злачных мест. Они сказали, что всегда шел кровавый дождь, когда высказывалось предположение о предательстве, делался подход. Некоторые, по словам десантника, выплюнули это, некоторые колебались, а некоторые поднялись на борт - окровавленные, взбежали по трапу... Затем - вот в чем загвоздка - им пришлось вернуться и сказать жене, что они переходят на другую сторону и забирают шиллинг королевы. Он не забыл тот ночной разговор. Если бы ее муж принял сделанное предложение, и она перенесла операцию, их ждала бы новая жизнь и выздоровление в английском приморском городке или пригороде любого города в Соединенных Штатах. Во-первых, как бы мужчина отреагировал на запрет, подход? Барсук не мог сказать, не мог представить это. Но он был уверен, что мистер Гиббонс, Босс, держит руку на пульсе.

В этой женщине было, решил он, что-то абсолютно элегантное. Что-то чрезвычайно достойное. Ему было бы трудно объяснить свои мысли.

Она смотрела на воду. Он наблюдал за ней через бинокль с десятикратным увеличением, и были моменты, когда ему казалось, что она смотрит прямо на него, должна видеть его. Жара в костюме истощала его, и он боролся, чтобы сохранить концентрацию. Ему нужно было продержаться в воде - и в его ушах звучали звуки волн, бьющихся о опоры пирса, и скрежет лодки о доски. Он посчитал, хотя не мог быть уверен на расстоянии более двухсот метров, что по ее лицу текли слезы.

Барсук, по правде говоря, не мог отвести от нее глаз. Он не знал, как ее муж, предполагающий, что хирург может сотворить чудо, отреагирует на такое обращение.

Они провели больше военных игр в лагере. В течение всего утра существовал теоретический сценарий штаба-командования американского вторжения, продвигающегося с иракской территории по фронту к югу от эль-Курны и к северу от Басры. Роль Инженера заключалась в описании нового поколения снарядов, изготовленных из взрывчатки, их применения и воздействия на бронетехнику противника, а также сил любых "пуделей", которых Великий сатана мог привести в порядок. Они не остановились на обед, но сделали перерыв на кофе.

Когда он будет в отъезде?

И снова он оказался рядом с бригадиром, который отвечал за этот сектор.

Он поморщился. Чемодан был у него, и они ждали окончательного подтверждения маршрута... очень скоро.

После остановки на перекус они должны были отправиться в район контратаки, и Инженер подготовил доклад о ценности отвода колонн бронетехники к определенным дорогам, где бомбы могли быть более эффективными и сконцентрированными. Он говорил о ценности удушающих точек, в которые будет втягиваться броня. Он процитировал бы непропорциональный успех защитников хорватского города два десятилетия назад, которые устроили засаду основным боевым танкам, поразили первый в колонне одновременно с последним, а затем, на досуге, уничтожили барахтающихся тварей, которые не могли маневрировать. Он сказал бы, что это могли бы сделать гражданские бойцы, если бы у них были только элементарные навыки ведения войны. Он рассказывал своей аудитории о том, как взрывные устройства, изготовленные под его руководством с минимальным использованием металлических деталей, вместо них использовались пластмассы, керамика и формованное стекло, повлияли на моральный дух подразделений, и приводил их в качестве призыва к сплочению вывод о том, что одному пострадавшему без ноги или руки потребовалось четыре человека, чтобы вывести его с места взрыва, и вертолет, чтобы доставить его в тыл. В конечном счете, когда один человек ковылял по главной улице своего родного города, а мирные жители, живущие там, наблюдали за ним, сочувствуя, поддержка войны иссякала. "Пусть они придут, пусть они встретятся с нами лицом к лицу, пусть они почувствуют запах поражения", - заканчивал он.

Он был нелегким оратором, и он попытался запомнить, что он скажет и как он это произнесет, но бригадный генерал прервал его размышления. Одобрила ли его жена это дело?

Она не взглянула на конверт, отказалась открывать его, не стала обсуждать с ним, какую одежду ей следует взять - какое бы место назначения для них ни было выбрано. Она просидела в своем кресле на кухне большую часть вечера после того, как дети легли спать, когда он рассказал им больше о принце Коршиде и его братьях: о том, как он опустился на дно глубокого колодца и нашел там девушку непревзойденной красоты. На ее коленях лежала голова дьявола, змеи, которая отвратительно храпела. Принц спасет девушку, но это было на следующий вечер. Он не сказал, что напряжение испортило настроение в его доме, и не признался, что она ответила ему взаимностью: "Если Бог говорит, что это произойдет, это произойдет. Пытаетесь ли вы воспрепятствовать воле Бога временным облегчением? Лучше умереть тихо, с любовью и покоем, чем гоняться за еще несколькими днями жизни. Имеем ли мы право бороться с этим?" Ее мать молча наблюдала за ними, и он не ответил, а пошел рассказать эту историю детям.

"Моя жена считала, что это очень хороший случай".

"Ее моральный дух? Ее отношение?"

"Очень позитивно. Она сосредоточена на получении лечения, необходимого ей для выздоровления, и очень благодарна тем, кто дает ей такой шанс."

Инженеру редко удавалось поговорить на личные темы со старшим офицером Корпуса стражей исламской революции. Он знал важность этого человека в областях военной ответственности, а также потому, что документы, касающиеся болезни Нагме, должны были быть подписаны его подписью. Точно так же, как этот офицер закупил для него самое сложное и новейшее электронное оборудование из США, доставленное ему через контейнерный порт Дубая, у него была власть организовать финансирование такого путешествия и последующую медицинскую помощь.

"Ты важен для нас, брат".

Другие люди в форме терпеливо стояли позади бригадира, ожидая возможности поговорить с ним, но он отмахнулся от них. Это было короткое, отрывистое движение, но безошибочное.

"Я многое знаю о тебе, брат".

"Конечно. Я принимаю это."

"Ты живешь у воды, недалеко от границы".

"Это был дом, который выбрала моя жена до постановки диагноза, и место редкой красоты, рядом с командным пунктом. Это очень мирно, и...

"Могу я дать совет, брат?"

"Конечно. Для меня было бы честью получить это."

Что было правдой. Советы не даются легкомысленно и не игнорируются, когда их дает человек такого ранга.

Грубые слова, сорванный налет озабоченности. "Ты не можешь вернуться туда".

"Простите, я вас неправильно понял? Там находится моя жена...

Ужасное прерывание. "Жива ли твоя жена или мертва, счастлива ли она там, любит ли она смотреть на воду и считать комаров, брат, не имеет значения. Человек вашей ценности должен быть лучше защищен. Ты не вернешься туда."

Этот бригадир находился на своем посту около четырех месяцев. Инженер не знал его хорошо. Он не мог спорить, протестовать или оспаривать. Если бы она выжила, она была бы опустошена. Было немыслимо, чтобы он оспаривал решение столь высокопоставленного офицера.

"Конечно".

Ледяная улыбка. "Я бы посоветовал, чтобы в случае вторжения американцев вы отправились в самую глубокую нору, которую только сможете найти, вырытую лисой, и поселились в ней. Прячься так долго, как сможешь, и появляйся, когда у тебя будет новая личность. Если американцы придут, ударная волна, скорее всего, свергнет режим Исламской Республики. Революция будет править. Ты смотришь CNN, брат? Ты этого не делаешь. Ты хороший, патриотичный и дисциплинированный. Я смотрю CNN и вижу демонстрации в Тегеране, Исфахане, Ширазе и Мешхеде. Мы атакуем веб-сайты и ссылки на мобильные телефоны, но мы не можем предотвратить проникновение изображений за наши границы. Мы можем вешать людей, издеваться над ними и запирать их, но когда восстание захватывает власть, его нельзя повернуть вспять. Есть выражение "карточный домик", и я боюсь, что именно такими мы и будем. Мы придумываем мучеников, мы стреляем в безоружные толпы, но мы не запугиваем массы. Когда придет их время, когда наша власть будет подорвана, они восстанут, как восстали толпы в последние дни императорской семьи. Чиновники, обслуживающие Павлиний трон, были расстреляны командой, зарезаны ножами или повешены в тюрьме Эвин. Если наш режим рухнет, а я все еще буду здесь, я полагаю, меня выведут на будет брошен ближайший уличный фонарь и веревка. Я буду повешен, как и большинство из нас, собравшихся здесь сегодня. Мы кажемся неуязвимыми, но сила часто иллюзорна. Ты, брат - может быть, ты был бы на уличном фонаре рядом со мной. Если американцы придут, брат, многие ли столкнутся с перспективой перекинуть веревку через рычаг уличного фонаря и будут обмениваться информацией, чтобы спасти свою шею от растяжения? Что может быть лучше для предоставления информации, чем личность человека, который разработал бомбы, которые подорвали военные усилия Великого сатаны в Ираке? Один американец однажды сказал о сербах , на которых охотились и обвиняли в зверствах: "Вы можете бежать, но вы не можете спрятаться". Это была популярная фраза. Это пугало людей, запугивало их. Тебя бы назвали, меня бы назвали и большинство мужчин в этой комнате были бы названы.

"Конечно, есть решение проблемы падения режима и мести бывшим влиятельным людям. Я могу уехать за границу. Я уполномочен вылететь в Дамаск. Под глубоким прикрытием я могу поехать в Дубай или Абу-Даби. Американское консульство в Дубае находится во Всемирном торговом центре, а посольство в Абу-Даби расположено между Аэропорт-роуд и Коуст-стрит. Если бы я шел по улице в холод, они не стали бы обращаться со мной как с другом, но они проявили бы ко мне уважение, и я бы избегал веревки, подвешенной к уличному фонарю. Если вы пройдете подобный курс, когда отправитесь за границу, вы также будете в безопасности от веревки. Ты мог бы сделать это, брат, чтобы спасти свою шкуру?"

Он увидел, что перед ним зияет ловушка.

Сначала, казалось, было сочувствие, затем была честность и, наконец, заговор. Он не был одним из них. Он не носил форму и не входил ни в один внутренний круг. Они были военными, а он был ученым в области миниатюрной электроники. Они использовали его. На его пути могла лежать растяжка. Если бы он зацепился за это, он бы отправился в подготовленную яму.

Инженер сказал: "Я полностью предан Исламской Республике, ее лидерам и ее будущему".

Он был вознагражден улыбкой, медленной, но все более широкой.

Он продолжал: "Я предан моему Богу, моей стране и моей работе".

"Я надеюсь, что твое путешествие будет плодотворным, брат. Мы будем ждать, чтобы поприветствовать вас дома и молить Бога о наилучшем исходе."

Бригадир ушел с его стороны. Он понял, что над ним издевались, а также что его предостерегали от неразумных контактов за пределами Ирана. Он не мог вспомнить, когда раньше испытывал такой острый гнев по отношению к старшему офицеру Корпуса стражей исламской революции. Они насмехались над ним и угрожали. В то время как они расхаживали по плацам, выстраивали своих людей поперек широких улиц, затем приказывали использовать дубинки или стрелять боевыми патронами, чтобы разогнать толпы, протестовавшие против того, что выборы были украдены, он - Инженер Рашид Армаджан - создавал оружие, которое победило врага это была сверхдержава. Он не мог послать бригадира к чертовой матери, потому что этот человек должен был инициализировать окончательное разрешение на поездку в поисках консультанта. Он почувствовал кровь на своей губе и понял, как сильно он ее прикусил, сколько боли он перенес. Он вытер рот носовым платком и понадеялся, что пятна не осталось.

Их вызвали на следующее заседание, и бригадир не попался ему на глаза, когда они возвращались в оперативную зону.

Барсук отдохнул, но не спал. Он съел немного печенья и немного выпил, испражнился в пакет и помочился в бутылку. Он проделал все это в шести дюймах от Фокси, не потревожив листья, которыми была покрыта шкура. Он больше думал о женщине в пластиковом кресле на другой стороне водной глади, чем об Альфе Джульетте.

Она все еще была там. Она могла пошевелиться или нет, за те три часа, что он провел с зажмуренными глазами, пока солнце все еще было кристально ярким.

Ее дети были близки ей. Их игрушки исчезли. Ему показалось, что дети были более сдержанными, менее хриплыми, чем накануне. Однажды девочка упала и закричала, а ее мать не пошевелилась, но пожилая леди вышла, вразвалку подошла к ребенку, подхватила ее на руки и прижала к себе.

Прогорклый запах висел между ними, вокруг них, без ветра, чтобы донести его.

"Что-нибудь случилось? Что-нибудь сказано?"

Легкое покачивание головы Фокси, недостаточное для того, чтобы накрыть его мертвечиной.

" Ничего?"

Малейший кивок.

Мухи кружились над ними и садились на его руки, когда Барсук поднял бинокль и настроил фокус так, чтобы он мог видеть путаницу листьев и стеблей тростника там, где лежал микрофон, затем пронесся от набережной к казармам и нескольким солдатам, играющим в баскетбол, затем через пальмы. Он увидел главного головореза, растянувшегося на шезлонге, и поднял дом и детей, затем старую леди, которая стряхивала пыль с ковров. Он прошел мимо брошенной клумбы и добрался до кресла.

Барсука раздражало, что он дважды задал вопрос и не получил ответа, его раздражало, что он счел необходимым вести голый, полуцивилизованный разговор - как будто это было его слабостью. У него были клещи на ногах - могло быть три укуса или четыре. Если бы он сильно поцарапался, прорвал поверхность и потекла кровь, зуд был бы сильнее. С ними пришлось смириться. Он не стал бы ерзать, доставляя Фокси удовольствие видеть его дискомфорт.

Он не гордился собой. Он не спрашивал, просто вытащил наушники из-под головного убора Фокси. Чтобы добиться этого, ему нужно было провести пальцами по лицу Фокси, коснуться его щек, затем подняться к макушке и потянуть вперед дугу, соединяющую наушники. Его запястье было схвачено.

"На вводных курсах новобранцев, новобранцев с мокрыми ушами, учат тому, что вежливость имеет значение?"

Он вцепился в наушники.

"Если они этого не сделают, они должны провести ее для начинающих по основам поведения. Спрашивай, блядь."

Он этого не сделал. Момент противостояния. Барсук держал наушники, а Фокси - его запястье. Три секунды, пять, десять. Барсук отпустил и Фокси отпустил, и им удалось поставить хореографию так, что ни один из них не был ни победителем, ни проигравшим. Ему выдали наушники, и он незаметными, медленными движениями засунул их под камуфляжное покрытие. Он думал, что потерял высоту, которая казалась - по сравнению с его противником - существенной. Что также имело значение, так это его собственная неадекватность. Он мог наблюдать за фасадом дома по ту сторону лагуны и отслеживать передвижения жены, ее матери, детей, офицера и других охранников, но если она заговорит, а он был на "холостяке", он должен будет прервать время отдыха Фокси. Ему было больно от того, что он зависел от старшего мужчины, больнее, чем от укусов клещей, беспокоивших его.

Она была очень неподвижна.

На воде перед ней были птицы, и они кормились, ныряя. Выдра подплыла близко к главной стене камышей: первая, которую он увидел в тот день. Он знал выдр с островов у западного побережья Шотландии. Только мельком, а затем она опустилась, показав выгнутую спину и короткий хвост.

Он не думал, что она наблюдала за птицами или видела выдру. Во время его предыдущего дежурства пара свиней, перебежавших дорогу перед ним, переплыла бы через затонувший кабель от микрофона, выставив над водой только свои морды.

Свет изменился и больше не падал на ее лицо, но сила солнечного света теперь была больше с левой стороны, и ее щеки не были в его сиянии. Барсук не мог сказать, были ли еще слезы. Возможно, ранее она слишком пристально вглядывалась в отражение солнца в лагуне, и ее глаза увлажнились. Женщина, которая руководила кампанией по разминированию, могла быть сделана из сурового материала - или могла плакать в одиночестве из-за того, что случилось с ней, с ее мужчиной и ее детьми. Он не знал.

Фокси пукнул. Вокруг них витал отвратительный запах, остатки последнего блюда, готового к употреблению, которым они делились - говядина в какой-то застывшей жидкости. Если бы кто-то перешагнул через них, он или она могли бы подумать, что намазали ботинок свиным дерьмом.

Он размышлял: не было другого способа выполнить работу, которую им поручил Босс, мистер Гиббонс. Они должны были быть там, брошенные и... Он наблюдал за ней.

Она не была женщиной наркоторговца, которого он когда-то держал под наблюдением день за днем, пока она бездельничала в летнем саду рядом со своим бассейном, почти не надевая одежды в редкую теплую неделю, и она не была одной из женщин из лагеря ремесленников, которые занимались стиркой, бездельничали и курили, пока мужчины планировали ограбление, и она не была женщиной с волосами мышиного цвета и бледным лицом, любовницей мужчины, жена которого находилась под пристройкой во внутреннем дворике и которую уводили в наручниках, когда копатель приближался. Он проверил многих женщин, которые были супругами цели, и не почувствовал, что кто-то из них был особенным или заслуживающим интереса.

Жена Инженера доминировала над любыми мыслями об Альфе Джульетте. Инструктор за последнюю неделю до того, как Барсуку была вручена его Синяя книжка, подтверждающая его компетентность в области наблюдения, сказал группе, что размышления о сексе, раздевании женщин, ведении с ними бизнеса отлично помогают сохранять концентрацию, необходимую в укрытии, когда высыхание краски могло показаться интересным. Он сказал, что, безусловно, лучший секс, который у него был в жизни, был, когда он лежал на животе, завернутый в костюм Джилли, и ничего не происходило. Было бы хорошо вспомнить Альфу Джульетту - прекрасную, сильную девушку, которая не болтала, не казалась ищущей обязательств и, казалось, выбрала его по более веским причинам, чем то, без чего она прожила неделю: непостижимо, - но он не мог вспомнить Альфу Джульетту сейчас. Он уставился сквозь очки на женщину, и поскольку он сосредоточился на всем знакомом в ней, он знал, какие морщинки углубились в ее глазах. Ее дыхание казалось тяжелее, а рот кривился, когда пронзала боль.

"Ты позвонишь мне".

"Да".

"Потому что без меня ты хуже, чем бесполезен".

Он не ответил.

Фокси продолжил: "И продолжай следить за всем вокруг".

Принципиальный момент: он никак не отреагировал и продолжал смотреть на нее в бинокль. Он не подчинялся приказам старшего мужчины.

"Почему ты наблюдаешь только за ней?"

Ответа нет. Он удерживал фокус. Ее руки были очень спокойны, и он подумал, что в ней есть безмятежность.

"Ты стал мягок с ней, молодой человек?" Непрофессионально, если у вас есть."

Барсук хранил молчание.

"Если ты был нежен с ней, просто помни, кто она такая. Она жена Рашида Армаджана, плохого ублюдка, изготовителя бомб и врага. Она делит с ним постель и, прежде чем заболеть, раздвигала ноги для парня, который проводил свои дни, планируя следующее поколение мерзавцев, чтобы убивать наших мальчиков в Ираке. Я ничего к ней не чувствую. Она бы содержала для него в порядке домашнее хозяйство, не оставила бы ему никаких забот в жизни, кроме разработки наилучшего способа взрывать, калечить и убивать войска коалиции. Он был довольно хорош в этом. Забыл, что сказал тот человек? "Небольшое количество умных и изобретательных людей способно так последовательно подставлять нас, что мешки с трупами продолжают возвращаться домой, а раненых с ранами они уносят в могилы... Мы называем врага "Браво". Рашид Армаджан - большой плохой Браво." Вот что сказал этот человек. Она женщина этого мужчины, и то, что у нее в голове, для меня не имеет значения. Важно, что из-за того, что у нее в голове, он уедет отсюда. Ни меньше, ни больше. На случай, если ты забыл, юноша, церемонии в Вуттон Бассет, когда мертвые возвращаются домой, начались не с Войска Афганистана, убитые в бою. Они начали с Ирака. Мы не могли оставаться в Ираке из-за бомб, его бомб, бомб, выпущенных на производственной линии по чертежам Инженера. Моя Элли называет их героями, солдатами, которых провели через этот город. Это фантастика, такая честь для этих солдат, когда тысячи людей выстраиваются на улице в знак уважения. Единственное, что печально, они этого не видят. Они в коробке. Большое количество из них было отправлено туда этим человеком и его талантом к изготовлению бомб. Из-за него все, что остальные из нас могут сделать, это стоять на тротуаре и оказывать им уважение, что уже кое-что , но не так много. Многие из первых героев, которые прошли через это, были жертвами взрывов, его кровавых бомб. И, возможно, сейчас его снаряжение в Афганистане, я не знаю. Итак, у меня нет к нему любви, и я не собираюсь смягчаться из-за нее. Моя Элли рассказывает о Вуттоне Бассетте и героях... Ты понимаешь, к чему я клоню?"

Резкий шепот. "Враг настолько велик, что мы собираемся обратить его".

Удивление, ропот. "О чем, черт возьми, ты говоришь?"

"Это запрет".

"Итак, это запрет. Да."

"Я проверил это у босса. Это их способ - на жаргоне привидений - описать подход. "Запрет" - это "приближение". Они надеются обратить его."

"Это то, что он тебе сказал?"

"Они собираются обратить его, сказал мистер Гиббонс - как будто это дезертирство".

Фокси пробормотал: "Мне пора спать. Разбуди меня, когда будет что-то, чего ты не сможешь сделать."

У нее были прекрасные черты лица, и она сидела так неподвижно. Ее спина в кресле была прямой, и она смотрела перед собой. Ее взгляд почти остановился на нем. К ней никто не пришел, ей не с кем было поговорить, а Фокси спала. Ветер набрал силу, и он услышал его шелест в камышах.

Глава 9

" Какого черта ты...

"Проснись". Как обычно, когда Барсук локтем ткнул Фокси в ребра, он зажал ладонью рот пожилого мужчины, свободно, но в качестве напоминания.

"Где я..."

"В укрытии на болотах в Иране. Что еще тебе нужно знать? Мог бы дать тебе координаты, за исключением того, что ты, черт возьми, уронил

GPS."

Голос просвистел в ответ, почти визгливо, сквозь зубы: "Я говорил, прежде чем ты, блядь, перебил: "Куда я смотрю?" Это был мой вопрос."

"Тебе не нужно никуда смотреть. Просто послушай."

Наушники уже были сняты с ушей Барсука. Он пытался передать это Фокси. Фокси пробормотал, что ему нужно отлить, он всегда так делал, когда просыпался. Барсук сказал ему подождать. Кабель застрял в передней части костюма Джилли Барсука, застрял между вшитыми в него полосками материала и высушенным тростником. Нельзя было туго натянуть кабель и надеяться, что он освободится сам, а он был под Барсуком. Они были в темноте, бедро к бедру, локти сцеплены, а окровавленные ноги почти переплетены. Их движения разбудили москитов, и под покрывалом, которое прикрывало их, начались конвульсии. Кабель не вышел бы из строя. Оскорбления были заменены.

"Будь осторожен, ты, неуклюжий ублюдок".

"Используй свои пальцы!"

"Как ты ее раздобыл?"

"Если бы ты оставался чертовски неподвижным, я мог бы освободить его".

Барсук отложил свой прибор ночного видения. Это было за час до рассвета. Его пальцы нащупали путаницу в кабеле. Фокси опустил голову, схватился за наушники, нашел их и надел на уши. Одному Богу известно, как, но обрыв кабеля пришелся в пах Барсуку, а голова Фокси была на полпути туда. Время для смеха? Голова Фокси переместилась в зону комфорта ниже грудной клетки Барсука. Его пальцы оказались под подбородком Фокси и мягко потянули. Фокси дважды сглотнул, затем кабель освободился.

Ему бы сказали, и он не спрашивал. Просить означало бы продемонстрировать зависимость от старшего мужчины. И теперь он не получит комментариев от Фокси.

Он снова устроился, как мог. Трудно, пока Фокси пользовался бутылкой. От москитов не было никакого избавления, и когда они пересекали почти полную луну, они казались достаточно плотными, чтобы отбрасывать тень. Они оба выходили из укрытия ночью, и Барсук закопал еще несколько пластиковых пакетов. Он дошел до стены камышей справа от них, где они граничили с открытой местностью, и делал там упражнения, двигал конечностями и растягивал спину. Фокси зашел дальше, почти до кучи грязи, но остановился, не доходя до гусениц бульдозера. Он мог бы пойти дальше Фокси. Каждый раз, когда Фокси выходил из укрытия, перевод замечаний, переданных в доме, был нулевым.

По словам медиков, люди умирали в утреннее время - и хорошо известное полицейским подразделениям по борьбе с преступностью как лучшее время для взлома входных дверей и подъема по лестнице, прежде чем удастся спрятать оружие, наркотики или документы. Объект вышел из парадной двери и начал расхаживать.

Она присоединилась к нему. Он бы неплохо выкурил свою первую сигарету, белый огонек в тускло-зеленом свете линз ночного прицела. На нем были хлопчатобумажные боксерские шорты и жилет, а на ее плечах поверх ночной рубашки была шаль, и она была босиком; он надел сандалии. Охранник, сидевший на пластиковом стуле у пирса, уже убрался прочь, когда он появился, до того, как она пришла, - и Барсук разбудил Фокси.

Это должно было случиться скоро.

Они зарегистрировали пронос в дом нового чемодана - черного, без рисунка, который выделялся бы на карусели. Она приветствовала его, и ее голос звучал легко, ясно в его ушах. Больше всего он боялся, что однажды на рассвете или вечером, в тот же день или на следующий приедет черный "Мерседес", водитель подойдет к двери, достанет чемодан и положит его в багажник. Жертвы забирались на задние сиденья, двигатель набирал обороты, громила - офицер - и охранники выпрямлялись, пожилая леди махала из двери, дети у нее на коленях, и машина уезжала. Где? В каком аэропорту, с пересадкой на какой рейс? Это было то, чего он боялся больше всего.

Инженер говорил, а его жена слушала. Он закурил, затем бросил окурок в воду. Он шел, держа ее под мышкой, и у нее была палка, чтобы поддерживать ее. На мужчине не было жира, и Барсук мог видеть ее контуры, грудь, талию и бедра, потому что с воды дул легкий ветерок. У него был бы лучший обзор через прибор ночного видения, если бы луна была меньше или зашла за горизонт.

Больше всего он боялся, что они с Фокси окажутся в переделке с пакетами и бутылками, их едой; бергенами, клещами, москитами и мухами, а микрофон не уловит реплики о пункте назначения. Пройти через это и не услышать этого... Это было больше, чем он мог бы вынести.

Они шли, а Барсук наблюдал.

Он описал этого человека, его высокомерие и власть, а также то, что сказал ему бригадир.

Он объяснил свое замешательство. Он спросил ее мнение: его дразнили, проверяли? Издевались? Возможно ли, что Исламская Республика была карточным домиком, который можно было разрушить?

Он поддерживал ее, и она следовала за его медленными шагами, но опиралась на свою палку тяжелее.

Относились ли они к нему с таким презрением, что ему понадобились угрозы о грозящей ему опасности дезертирства? Была ли сила режима настолько хрупкой? Он не знал, и не было другого живого человека, с которым он поделился бы столь еретическими мыслями.

Почему это было сказано? Почему они сомневались в его патриотизме и преданности, в вере, которая управляла им?

Почему?

Когда ему больше нечего было сказать, она уперлась голыми пятками в грязь и развернула его лицом к себе. Свет отразился от воды и омыл ее. От всплесков уток пошла рябь.

"Это немыслимо. Сегодня вы увидите этого офицера Корпуса охраны. Ты не склонишься перед ним. Ты встанешь в полный рост и скажешь ему, что его слова годятся только для подсказки, куда сбрасывается городской мусор. Мысль о том, что ты предаешь нацию, - вздор, и ты так ему и скажешь."

"Я скажу ему, ему в лицо".

"Это вздор, потому что ты бы не бросил меня".

"Нет".

"Неужели они думают, что я, независимо от того, суждено мне жить или умереть, пошел бы с вами? Это непостижимо."

"Я скажу ему".

"Я бы не пошел с тобой, потому что я бы не бросил своих детей. Если бы я прожил неделю, месяц, год или прожил свой полный срок, я бы не оставил их. Я бы оставил тебя раньше, чем своих детей."

"Он также сказал, что из-за моей работы меня выследят и повесят, если режим падет".

"Неужели то, что может случиться с тобой, важнее того, что случится со мной?"

Она пристыдила его, и он погрузился в молчание. Он почувствовал, что теперь она почувствовала ночной холод: она дрожала. Он обнял ее за плечи и повел обратно к дому. Он мог чувствовать ее кости. Все в его жизни вращалось вокруг режима Исламской Республики, который пришел к власти, когда ему было девять лет. Он ходил в их школы; подростком он слушал их мулл; он шел за гробом своего отца, когда процессия направлялась к кладбищу. Его отец отдал жизнь на минном поле, защищая ребенка режима, и его мать умерла от ран, полученных шрапнелью во время воздушных атак на Сюзангерд. Он боролся за лучшие результаты в университете по специальности "электротехника" в Ахвазе и в течение тринадцати лет трудился за верстаком в лагере. Он изготовил устройства, сделал то, что от него просили, и теперь его дразнили, издевались. Это было так, как если бы подозрение в государственной измене было возложено на его дверь. Теперь у нее были твердые кости, и они были под углом к его руке. Казалось, что с каждым днем тяжесть с нее спадает все больше. Он только однажды был за пределами Ирана.

Теперь он чаще думал об этом путешествии, о том, где он был и кого встретил.

Его путешествие было в столицу Венгрии Будапешт, курс обучения в Университете технологий и наук длился два года, и он изучил области электронной инженерии, которые сослужили ему хорошую службу за рабочим столом. Он помнил свой страх перед уровнем употребления наркотиков и пьянства, необузданными сексуальными аппетитами студентов. В качестве защиты от коррупции, заражения, он с головой ушел в работу ... И там была девушка.

Теперь она все чаще приходила ему на ум, потому что каждый раз, когда он прикасался к своей жене, Нагме, он чувствовал остроту ее костей и верил, что ее жизнь ускользает. Он мало верил в иностранного консультанта. Романтика исчезла. Похоть и любовь были напряжены до предела. В Будапеште жила девушка, которая никогда не старела, потому что она была заперта в его сознании такой, какой была тогда. Это был единственный раз в его жизни, когда он почувствовал слабость. Он тосковал по ней, и был девственником, испытывая новые желания. Ее звали Мария, из Австрии, изучала производственную психологию. В некоторых случаях он очень смело сидел рядом с ней за обедом в столовой. Они ходили на фильмы в кампусе и держались за руки, и однажды они пошли послушать, как пианист играет Шопена. Она пришла к нему в комнату однажды вечером в апреле, когда дни удлинились, распустились цветы и наступила весна. Он знал ее как добрую католичку и что она употребляла алкоголь. Ее родители были в разводе, и она надеялась, что после получения диплома будет работать на стекольной фабрике Swarovski в рамках программы поддержки работников. Она пришла в его комнату в студенческом общежитии: на ее блузке был глубокий вырез, юбка короткая, и он чувствовал запах шнапса в ее дыхании и ее духов. Она поднялась с его узкой кровати, схватила его за руки и попыталась оттащить его вниз. Он сильно ударил ее по лицу. Она оставила его с бледным лицом, за исключением того места, где его пальцы касались ее щеки, и ногтя, поцарапавшего ей нос. Он никогда не видел Марию Олдорф после того дня, и в его памяти застыла картина ее лица, ее шок и замешательство. Она была хорошенькой, и он страстно желал обнять ее, но не осмеливался. Он часто думал о ней теперь, когда тяжесть спала с костей его жены.

Он увидел, что на краю тени Мансур наблюдает за ним. Они вошли внутрь.

Инженер проклял себя за то, что подумал об этом - но она не была бы спасена. Это были сны, ложные рассветы. Он отчетливо помнил вызов, крайнюю грубость, с которой он бросил вызов медицинской бригаде в Тегеране: почти подразумевалось, что они были крестьянами и неквалифицированными. Если бы он послушал, а затем вернул Нагме к ее детям, возможно, это было бы спокойное, любящее расставание, которому не предшествовало путешествие отчаяния. Но меры были приняты, и теперь их нельзя было отменить.

Луна зашла, но первые лучи еще не появились на горизонте, над дальними камышами и водой за ними.

Фокси снял наушники, затем подтолкнул их через небольшое пространство к Барсуку. Он ожидал, что его спросят, что он слышал. Вопросов не последовало.

Если бы его спросили, он бы беззаботно прошептал, что не слышал ничего важного. Это всегда заставляло следователей ждать перевода устного перевода заявления подозреваемого из пятидесяти слов, когда в ответ приходил дайджест примерно из пяти слов. Он бы не сказал, что речь шла о "дезертирстве", отвержении и "отказе от семьи", о чем не могло быть и речи. Он мог бы добавить, что Инженер и его жена говорили друг с другом на качественном образованном фарси. Он мог бы вкратце обсудить, что Инженер сам станет мишенью, если режим потерпит крах и его связь с Корпусом стражей исламской революции станет общеизвестной. Он мог бы закончить оценкой, исходя из высоты голоса инженера и жены, их морального состояния, и он бы определил, что ее нервы были на пределе и она была подавлена. Он ничего из этого не сказал.

Его раздражало, что вопрос не пришел - раздражало настолько, что он прошипел: "Не интересует? Разве ты не хочешь знать?"

"Если бы мне нужно было что-то знать, ты бы мне сказал".

"Я подумал, ты захочешь послушать их разговор".

"Только если мне нужно это знать".

Гарнитуру забрали. Он почувствовал силу молодого человека рядом с ним, маленький ублюдок, расслабился и снова открыл огонь. Кровавые мухи роились над кантом его головного убора.

Дойдут ли они до драки? Фокси считал, что шанс на это был. Он закрыл глаза, подумал о сне и еще больше об Элли. Он задавался вопросом, где она была и что делала. Он мог бы выпить двухлитровую бутылку воды залпом, но она была нормирована, дисциплина, которую нельзя было нарушать. У них была вода, которую они привезли с собой - наибольшим фактором веса у бергенов была вода. Только мысли об Элли могли очистить его разум от необходимости пить больше воды, чем было разрешено. Он прополоскал немного во рту, затем проглотил, но выпил. Он не мог вспомнить, когда в последний раз не любил человека - ненавидел или отвращался от него - так сильно, как ему не нравился Барсук, и он думал, что это взаимно. Вероятно, было неизбежно, что они будут сражаться. Тишина сомкнулась вокруг них.

Это был последний час перед тем, как на горизонте на востоке появились серые пятна. Все они были измотаны и нуждались во сне. Никто из них не получил бы этого.

Это было время кризиса. Парни Джонса узурпировали ее. Она не отдавала приказов, не открывала рта и не делала предложений - она сделала так, как ей сказали. Масштабы кризиса постепенно уменьшались перед ней.

Каждый из них - Хамфист, Корки, Шаггер и Хардинг - были в своих футболках: они залезли в свои сумки, достали их, сняли то, что на них уже было, и быстро переоделись. Масштабы кризиса свели их вместе, сделали их командой, а команде нужна была униформа: из униформы исходила сила. Им заплатили, чтобы они защищали ее, так что они будут. Она передала им контроль. Она знала их, как мозоли на своих руках, достоинства и слабости каждого мужчины, но она не могла бы сказать, кто из четверых станет лидером. Ни у кого не было. Для нее это было интересно, потому что разделение их обязанностей продемонстрировало - по ее мнению - ошеломляющее доверие. Но их обучали как бойцов, когда доверие было безоговорочным, и теперь они сражались.

Она думала, что это средневековье. У Абигейл Джонс были детские воспоминания о том, как она бродила по замкам, в основном мотт-и Бейли, на Валлийских границах - Ладлоу, Каус, Вигмор, некоторые из которых были руинами высотой по плечо, а другие - возвышающимися реликвиями, - а ее отец, адвокат, читал лекции о битвах, осадах, штурмовой тактике атакующих и отчаянных защитников, и она представляла себе, как воины перебегают от одной зубчатой стены к другой, чтобы отразить последний натиск, зная, что если линия обороны прорвана, стена пала, они пропали с перерезанными глотками. Машины были у Шэггера, Хардинг прикрывал дверь здания, а Эбигейл увязалась за Корки или Хамфистом.

Они преследовали тени, пойманные в лучах больших факелов. Это была не окончательная атака, а зондирование - и если они находили слабое место, они включались, делали это с размахом. Толпа всегда знала, как учуять слабость, и она думала, что толпа мужчин с болот - отравленных газом, разбомбленных, с опустошенной средой обитания и мертвыми буйволами - знала бы, как искать слабость, была бы чертовски близка к стандарту золотой медали в этом. Поначалу тени держались в стороне, обнимали ничейную землю между светом и тьмой.

Теперь они были смелы, и наступил кризис.

Они должны защищать здание, рядом с которым были припаркованы Pajeros, и пытаться расчистить подъездную дорожку между ними и сломанным забором по периметру. Перед ними была знакомая дорога к откинутым воротам, но за ними, внутри комплекса, была темнота.

Первый удар был нанесен Хардингом. Его оружием был приклад его винтовки M-16 Armalite. Двое вышли, легкими шагами и бесшумно, из тени, и были в шаге от того, чтобы попасть внутрь здания, где было снаряжение, вода и пайки, немного боеприпасов и достаточное количество гранат. Эбигейл, гнавшаяся за Корки, увидела их, и Корки выкрикнул предупреждение.

Это был кризис, потому что Хардинг ударил одного прикладом своей винтовки по яйцам, затем ударил второго по лицу. Что-то вроде двойного удара - одно движение, две жертвы. Первый упал, и его вырвало к ногам Хардинга, возможно, вырвало на его ботинки, а второй отшатнулся назад, зажимая рот. Между его пальцами сочилась кровь, и ей показалось, что он, возможно, выплюнул зуб. Первый акт физического насилия стал отправной точкой кризиса.

Она уступила контроль.

С ее стороны было бы величайшей дерзостью крикнуть: "Не стреляйте! Ради всего святого, не используйте боевые патроны." Убийство было бы катастрофой. Ранение и госпитализация были бы катастрофой.

Ушибы, отсутствие зубов, ссадины были поддающимися лечению.

На них были направлены ножи, когда большая группа, шесть или семь человек, побежала к машинам с разных направлений - это было похоже на координацию. Если бы первый удар ножа пришелся в цель и один из них упал, они были бы мертвы - все они. Смерть означала, что Хардинг никогда не вернется, чтобы увидеть тетю, которая вырастила его в трейлерном лагере, и никогда больше не получит соотношение цены и качества от русских шлюх в Дубае. Смерть для Корки была телеграммой в жилой комплекс в западном Белфасте, которую открыли старики, которых он не видел двадцать лет, и двое детей, у которых не было отца. Мертвой в мире Шаггера была ферма, так и не купленная и вновь занятая пожилой парой, племенные овцы никогда не паслись на полях, которые смотрели на горы. Погибшей была разведенная жена Хамфиста, получившая крупный чек от Proeliator Security и, возможно, зашедшая так далеко, что откопала его фотографию и поставила ее на сервант на неделю. И умерла Альфа Джульетта - суррогатная мать мальчиков Джонс - никогда больше не смотревшая в лицо Барсуку, ничего не понимающая, узнающая меньше и видящая в глазах послание самодостаточности и ни на кого не полагающаяся. Это захватило ее... А у Дэд были вонючие тряпичники, которые ползали по ней и, вероятно, трахали ее тело. В лучах факела виднелись ножи, которыми, возможно, потрошили крупного карпа или освежевывали мертвого теленка буйвола, или рубили тростник, из которого были построены их дома.

Альтернативой смерти было бросить курить.

Если они уйдут, они оставят Барсука и Фокси, и миссия, на подготовку которой ушли месяцы, будет прервана. Она вспомнила сержанта, который застенчиво объяснил, что его работа была рутинной, довольно скучной - он провел три с половиной часа на коленях, пока разбирал устройство, оставленное в неглубокой яме возле шоссе 6, обезопасил его и дал криминалистам возможность отследить образец ДНК и найти продавца фиников и подметальщика дорог. Она бы не ушла.

На ней были руки. Она почувствовала кислый запах изо рта и почувствовала, как длинные ногти впились в пояс ее халата, а затем давление толкнуло ее вниз. Рядом с ней в луче Шаггера блеснул нож, который, возможно, собирался вонзиться в грудь Хэмфиста. Пришел Корки. У него был железный прут. Возможно, когда-то ее использовали для поддержки обороны из колючей проволоки. Корки был из поместья, где знания об уличных драках пришли примерно в то же время, что в начальной школе и к первому причастию. Он хлестал вокруг себя. Раздались стоны, крик. Руки были от Эбигейл. Лиц не было, только руки, и на некоторых была их собственная кровь. Три ножа были выставлены в ряд. Они были на границе света факела Шэггера. Она узнала это. Они были вместе, чтобы придать друг другу смелости броситься вперед, и ножи были смело подняты. Если один из ее мальчиков упал, все было кончено.

За ножами собралось еще больше. Они бы затопили Мальчиков и ее - их было так мало, четверо парней и их мэм, потому что мудрость гласила, что чем меньше тел на земле, тем больше шансов войти и выйти незамеченными. Она не стала спорить с мудростью - и лезвия ножей сверкнули. Она не знала, какая именно, но либо Корки, либо Хардинг бросили первую газовую гранату, и она покатилась среди них. Из баллончика вырвался дым и окутал их. Это были бледные фигуры, окруженные белым облаком, и они, казалось, танцевали, задыхаясь. Была брошена еще одна граната, и облако сгустилось. Видеть их было тяжелее, но легко слышать удушье и кашель.

Они забрали с собой своих жертв, пятерых, которым помогли добраться до ворот.

Она знала, что должна была сделать. У нее болела голова, и газ попал ей в глаза, заставляя их слезиться от игольчатых болей.

Эбигейл отошла от своих мальчиков, следуя за толпой мужчин, к воротам. Она добралась до него и прокричала на хорошем арабском, чего она хотела. Она вернулась к своей роли авторитета.

Она села в грязь и скрестила ноги посреди дорожки. Она ждала, что они сделают, как она велела. Это была авантюра - как и все это чертово дело. Она ждала, и скоро должен был наступить рассвет.

Когда бы он узнал? Мансур спросил его. И застала его взволнованным, поскольку ему пришлось нырнуть обратно в дом, потому что там были бумаги, которые он читал рано утром, и он забыл положить их обратно в свой портфель. Знаешь что?

Мансур произнес это медленно, как будто разговаривал с сумасшедшим. Когда он узнает дату, в которую он путешествовал, и когда он узнает, куда он отправился?

Дверь "Мерседеса" была открыта для него, и он бросил портфель на дальнюю сторону сиденья. Он сказал, что узнает в тот день - ему было обещано.

В доме было включено радио.

У офицера службы безопасности был прекрасный слух. Он понял, что жена, Нагме, не упаковала новый чемодан. Он был разбужен часовым ночью и вышел полуодетым из своей комнаты рядом с общим общежитием казарм. Он видел их - омытых лунным светом - идущих рядом с водой. Он понимал, что эти двое были почти раздавлены. Ночью он думал, что рана на его ноге зажила, и что мышцы и сухожилия, которые были разорваны, хорошо срастаются. Наблюдая, как они идут вместе, он размышлял о том, что скоро придет время, когда он сможет снова подать заявление на службу в "аль-Кудс", в Ливане. Для меня было честью быть избранным для защиты такого выдающегося инженера, и нельзя было сказать, что он легкомысленно относился к ответственности, но это не расширяло его кругозор. Водитель спросил его, какова была ситуация тем утром в центре Ахваза.

По радио передали сводку новостей.

Он мог ответить. В то утро позвонил его отец. Повешение террориста накануне прошло хорошо. На улицах были сотрудники милиции и Корпуса охраны; не было применено ни боевых патронов, ни газа; толпы спокойно разошлись после всего одной атаки дубинками. Его отец сказал, что повешение было засвидетельствовано семьей случайного прохожего, который погиб, когда взорвалась бомба, подложенная юношей; мать плюнула в приговоренного, когда его, дрожащего, поднимали на стул с петлей на шее и капюшоном на лице. Отец свидетеля сам бы отшвырнул стул, если бы его не удерживали. Его отец любил наблюдать за повешением... Его отец сказал, что на улицах было спокойно. Он сказал, что было безопасно выбрать более быстрый маршрут через центр города.

Он был удивлен. Вопрос потряс его. Никогда прежде его подопечный, Рашид Армаджан, не задавал такого вопроса. Из-за открытой задней дверцы машины спросили, как бы спохватившись: "Верите ли вы в возможность того, что правящий нами режим на самом деле похож на дом, построенный из игральных карт, который можно снести, разрушить?"

Офицер службы безопасности, истинно верующий, заткнул рот и, должно быть, выдал свой шок.

Инженер был резче: "Может ли режим рухнуть? Достаточно ли внутреннего несогласия и внешней агрессии - в сочетании - чтобы сломить нас?"

Он почувствовал ловушку. Вопрос был близок к государственной измене. Мужчины и женщины были повешены за измену. Проверял ли вопрос его лояльность? В нем сомневались?

"Можно ли свергнуть режим? Мы просто временные? Похожи ли мы на фашистов и коммунистов, баасистов, угнетение при апартеиде в Южной Африке и ...?"

Он, заикаясь, произнес это: "Режим силен, это скала. Те, кто осуждает это и пытается предать, потерпят неудачу. Повсюду шпионы и опасность. Бдительность должна быть строгой. Говорю вам, если бы я столкнулся лицом к лицу с таким врагом, он познал бы боль, подобной которой он никогда раньше не испытывал. Мы сильны."

"Спасибо тебе. Ты хороший друг." Инженер тяжело опустился в машину, покачнулся на ногах, и водитель закрыл за ним дверь.

Мансур задумался. Он мог - и, скорее всего, должен - сообщить о таком разговоре. Кому бы поверили? Он сам, младший чиновник, или человек, которого чествовало высшее командование бригады "Аль-Кудс" и который собирался отправиться за границу на государственное финансирование? Мог ли он косвенно обвинить такого человека в измене? Машина свернула за угол рядом с казармами и исчезла, оставляя за собой клубы пыли. Всегда было необходимо, если осуждаешь выдающегося человека, быть уверенным. Он был готов колебаться.

Это могла быть мать жены, которая включила радио погромче, потому что она была частично глухой, страдала с тех пор, как вражеская артиллерия обстреляла Ахваз.

Он прошел к своему креслу в тени и сел с биноклем. Он задавался вопросом, наступит ли этот день, когда Священный Ибис пролетит над камышами, окаймляющими лагуну, и сядет на обнаженную грязевую косу.

Фокси резко прошептал: "Радио отключило долгий разговор в машине. Перед включением он сказал, что сегодня ему сообщат, "когда" и "где". Примерно так. Для меня это будет немного сна."

Скоро он начнет храпеть.

Барсук чувствовал себя одиноким. Он потерял счет тому, сколько часов, дней и ночей прошло с тех пор, как их забрали из их жизни и увезли на север, в дом, выходящий окнами на залив. Часы, дни и ночи с тех пор, как он встретил девушку, Альфу Джульетту, тоже слились воедино. Он забрал наушники. Большая часть того, что он уловил, была бормотанием радио. Жар внутри его костюма усилился, выступил пот, и он почувствовал слабость, вызванную отсутствием физических упражнений. Те люди в доме с развалинами замка и воем труб были слишком далеки: он больше не мог вспомнить их лица. Время утекало, образы расплывались. .. Он, черт возьми, не мог их вспомнить.

"Мясо всегда хорошего качества, - сказал Гиббонс, " и рыба обычно сносная". Он принимал у себя кузена, Друга и Майора. Это была идея Сары. Она предложила это тем утром, позвонила по телефону с приглашениями, заказала столик и, похоже, считала, что ему нужна передышка от сидения в кабинете, созерцания увядающих цветов, картин на стене и молчания телефона. В центре Лондона шел мокрый снег, когда он шел из офиса в клуб.

Принесли бутылку красного, бутылку белого и маленький кувшин с водой.

Он улыбнулся, немного осуждающе. "Для нас всегда самое тяжелое время - ожидание. Мы все из той глуши... Я часто думаю, что другие, которые сидят за своими столами вместо нас и пишут эти аналитические статьи, имеют слабое представление о том, какое напряжение накладывает на нас наша работа на передовой... очень слабая идея."

Сара вложила ему в руку пачку наличных, подразумевая, что она потеряет их где-нибудь в бюджете - резинки, маркеры, скрепки. В ресторане клуба, которым он редко пользовался из-за его дороговизны, она зарезервировала столик в углу, где они могли поговорить без подслушивания.

Кузен заметил: "В Лэнгли есть люди, которые полгода ездят по кольцевой дороге до рассвета, весь день смотрят на экран, а когда они возвращаются в машину и уезжают домой, уже темно. Они говорят маленькой женщине: "Это был адский день, милая, всего один адский день". Они понятия не имеют и меньше беспокоятся о том, под каким давлением мы находимся, когда занимаемся острыми делами... Но я получаю утешение от ощущения в моей воде, что мы приблизились к серьезному моменту. Я начну с белого, Лен, спасибо."

Друг сказал: "Я не собираюсь порочить свой собственный народ, но в Израиле самая высокая в мире доля завистливых ублюдков, которые думают, что знают лучше, чем опытный человек. У нас есть награды, которых хватило бы на целую стену за вмешательство и кидание дерьмом. То, что мы делаем, сложно и вызывает стресс, и ты можешь ссать против ветра за то, что тебя оценят по достоинству. Красное подошло бы мне для начала, Лен, и я благодарен за приглашение."

Майор поморщился, улыбнулся. "Я помню день, когда я был на улицах Басры с открытой канализацией от рассвета до заката, и я уничтожил пять самодельных взрывных устройств. Каждая из них была сложной и должна была быть отправлена с той чертовой производственной линии через границу, а одна была для меня и сложной. На крыше были плохие парни, которые смотрели, как я это сделаю, надеясь также увидеть большую вспышку и услышать хлопок. Я вернулся в столовую. Поверь в это, пожалуйста. Там был полковник, который использовал Басринский дворец, старое место отдыха Саддама, для прощальной вечеринки. Он и его гости надели свои маскарадные костюмы и свои гонги для изысканного ужина. Плюхнулся в кресло, ноги на стол, меня угостили пивом, и этот чертов полковник хочет знать, почему я не умылся, не побрился, не переоделся перед тем, как войти в столовую. Не понимал, что есть жизнь за пределами системы кондиционирования воздуха. Я послал его нахуй - моему бригадиру в Багдаде потребовалась неделя, чтобы уладить ситуацию. Люди понятия не имеют о реальном мире. Я начну с белого, а затем попробую красное. Спасибо, Лен."

Они заказали, выпили и поели. Потребовалась еще одна бутылка красного, но воды хватило. В информационном вакууме были подтверждены обязанности и даны гарантии. Кофе был принят, но без бренди - признак того, что к работе относились серьезно.

Майор сказал: "Я просто хочу занести это в протокол в этой довольно избранной компании... В наши дни люди довольно щепетильно относятся к тому, что они называют "внесудебным" запретом. Я думаю, что это отличный способ справиться с существующей трудностью. Идентифицировать, определить местонахождение и..." Он хлопнул широкой ладонью - с толстыми пальцами, которым, казалось, не хватало чувствительности, необходимой для демонтажа самодельных взрывных устройств, - по столу. Чашки задребезжали на блюдцах, неиспользованные столовые приборы застучали по стаканам, и он сносно имитировал выстрел, затем еще один. Затем майор вытер рот салфеткой и бросил ее, как будто дело было сделано и процедуры согласованы.

Друг использовал зубочистку. "У нас есть мантра, которую мы не подтверждаем и не отрицаем, и мы последовательны с ней. Однако по многим каналам может проскользнуть информация о том, что у объекта были проблемы с его собственными людьми за то, что он трахнул жену более влиятельного человека или сфабриковал свои счета расходов. Это сбивает с толку широкую общественность многих стран, но не сообщников жертвы. Они знают, они боятся... Наибольший источник страха заключается в том, что в их маленький уголок, в самую секретную часть организации, где они существуют, проникнут... Но мы должны подождать."

Он улыбнулся и слегка рыгнул, затем тщательно сложил салфетку и разгладил ее.

Кузен задумчиво огляделся вокруг, как будто существовал небольшой шанс, что в джентльменском клубе ему разрешат выкурить сигару. "Адский огонь", если он точно нацелен и несет в себе восемь килограммов заряда, усиленного металлом, может нанести изрядный "внесудебный" удар. На данный момент у нас нет судьи и присяжных заседателей в северном Вазиристане, в горах Хараз в Йемене или в песках вокруг Кандагара, поэтому то, что мы делаем там, выигрывает от отсутствия контакта со зданием суда. Я не слышу громких воплей протеста. Вернемся на два десятилетия назад, и был убит гражданин Канады , Джеральд Булл, застреленный - разумеется - неизвестными лицами, когда зарабатывал большие бабки за изготовление оружия, которое должно было стрелять химическими и биологическими веществами из Ирака в Израиль. Кричали ли канадцы? Оглушительная тишина. Ярость тех, кто выкручивает руки, длится максимум неделю - и это заставляет ублюдков оглядываться через плечо. В этом бизнесе есть только один закон. Не попадайся. Это хорошо запомнить. У нее есть ноги, и она длится годами. Великолепный ужин, Лен."

Майор и Друг согласились. Гиббонс поднял руку, подзывая официанта и выставляя счет, затем полез во внутренний карман за своим пухлым бумажником. Он сказал: "Сейчас не самое легкое время. Когда у нас будет - а я уверен, что так и будет - направление, в котором нужно двигаться, все станет проще. Вы встречались с двумя мужчинами, которые находятся впереди, знаете о них почти то же, что и я. Однако, что я хотел бы сказать, офицер, который у нас есть для их поддержки, первоклассный. Очень преданный. Да - с риском жестко приземлиться на задницу - я очень уверен."

Кузен сказал: "И ты бы знал об этом, Лен, насколько я слышал. Ты бы знал, как жестко приземлиться на задницу."

Друг сказал - и прочитал бы отфильтрованные отчеты, поступающие в иностранные агентства: "Собаки убивают человека, не так ли, когда его приходится вытаскивать из дерьма?"

Гиббонс не стал ничего отрицать. "Мне это не понравилось, но уроки были усвоены".

Майор, не посвященный в секреты торговли и исторические махинации, отодвинул свой стул и приготовился встать. "Я вижу, глядя на улицу, что погода не улучшается, мокрый снег превратился в снег. Трудно их нормально разглядеть, в уме, в жару. Она беспощадна, эта жара. Жестокая. В любом случае, меня интересуют ваши хорошие слова об офицере на местах, который руководит всем этим, и ваша уверенность."

Эбигейл Джонс сидела на корточках в одиночестве. Позади нее, в пятнадцати ярдах, был Корки.

Он смирился, они все смирились, что она снова взяла контроль в свои руки и будет объявлять ходы.

Где-то под халатом, который она носила - теперь запачканным грязью и пылью, - была кобура, которая обнимала ее талию. В нем был пистолет, а сбоку на одежде был разрез, в который можно было просунуть ее кулак, если бы ей понадобилась эта штука. Она спрятала противогаз за поясницу, чтобы он был под рукой, но не был виден.

Она призвала послать лидера. Тряпичникам всегда нравилось - во время конфронтации - устраивать собрание, конференцию; тогда они ругались и буйствовали, давали себе возможность прихорашиваться и обычно уходили. Встреча во время серьезного спора была тем, как они обычно проходили. Она сидела в грязи в центре врат и ждала, когда придет лидер.

По наклону ее головы Корки могла видеть, что линия ее глаз была опущена. Ее точка фокусировки была примерно на половине расстояния между тем местом, где она сидела, и шеренгой мужчин, стоящих перед ней. У одного на лице был шарф, запачканный кровью, а другой мог стоять только с помощью двух других; у одного были кровоточащие ссадины на голени, где его ударили прутом, а другой засунул запястье между петлицами рубашки и сломал ключицу. Были и другие, у которых могли быть сломаны ребра или засохшая кровь на скальпах, но не было произведено ни одного выстрела, и это было чудом. Он думал, что они хорошо поработали.

Его винтовка была перекинута через грудь, и у него было два магазина, наполненных, скрепленных скотчем. Его бронежилет был надет поверх рубашки Jones Boys, а противогаз был прикреплен к поясу. Если бы кто-нибудь из них бросился на нее, он бы их уронил.

Позади него был Шэггер; Хардинг и Хэмфист были в "Паджеро". Чертовски нелепо, но у них все еще был штатив с установленным на нем оптическим прицелом. Опознавательные фотографии валялись на земле, удерживаемые на месте четвертью глиняного кирпича: к этому времени Корки, возможно, смог бы разглядеть мраморную утку. Он мог бы знать разницу между уткой с железом и уткой с белой головой, и определенно он мог бы сказать, которая из них басрская камышевка, а которая чернохвостый чудак. На нем была солнцезащитная шляпа камуфляжного типа, в то время как Шэггер и Хардинг носили защитные кепки Proeliator с большими козырьками; "Хамфист" был из службы доставки пиццы на востоке Шотландии. На голове у нее не было ничего, кроме тонкого шарфа. Ее тело не отбрасывало тени, потому что солнце было над ней.

Она ждала. Все это был блеф.

Взгляд Хардинга на это заключался в том, что если бы это были американские духи, ночью был бы нанесен авиаудар непосредственной поддержки, и "Черные ястребы" прилетели бы, чтобы вызволить их. Шэггер сказал, что если бы миссией руководил кто-либо из шести других офицеров из Багдада, они бы вызвали такси и уволились.

Она сидела очень тихо. Корки не мог видеть ее лица, но думал о ней как о безмятежной, такой спокойной.

От жары он пошатывался на ногах, от песка исходило мерцание, а лица перед ним искажались. В его глазах за обертками была боль, он жаждал выпить, и его концентрация уходила. Хардинг, должно быть, видел, как он качался.

Протяжный голос звучал у него в ухе: "Иди налей себе выпить".

- А что насчет нее?"

"Подойди к ней поближе, испорти настрой, который она установила, и на тебя наорют".

"Я полагаю".

Хардинг пробормотал: "Она замечательная".

Корки сделал это уголком рта. "Никто не сравнится с ней, леди-туз... Ты хоть представляешь, как долго это нужно раскручивать?"

"Начинаю думать, что она надвигается на нас. Не думайте заранее, что у них гораздо больше времени. Я видел, сколько воды они выпили, и это из-за жары... Я не думаю, что у них есть куча времени."

Он пошевелил рукой и нащупал спираль.

Утро было лучше. Инженер ушел. Громила, офицер, уехал на своем джипе и, возможно, отправился в близлежащую деревню за покупками или в город. Жена не вышла, и детей отвела в школу пожилая женщина в форме и с тяжелыми рюкзаками. Начальник охраны, который сидел на пластиковом стуле с винтовкой поперек ног, откинулся назад. Барсук медленно пополз к зарослям тростника. Это был первый раз, когда оба двигались при дневном свете, и это было невероятно - как освобождение - просто стоять и потягиваться, выгибаться дугой. Он мог двигаться больше, чем в темноте, и был свободнее, потому что мог видеть, на что приземляются его ботинки.

Рядом с ним слышалось ритмичное дыхание Фокси. Он спал. Рука Барсука скользнула под складки его костюма от Джилли и потерла - не поцарапала - одну из многочисленных царапин от клещей на его бедре. Рука протянулась к бутылке с водой, и он почувствовал гладкую, холодную линию катушки.

Он не мог пить воду, которая стекала по нижней части стеблей тростника, но он мог зачерпнуть ее руками, раздеться до ботинок и носков и вымыться. Он увидел рябую кожу от укусов клещей и снял другие со своего тела, работая настолько осторожно, насколько позволяли искривления, чтобы увидеть, что ни одна из кровавых штуковин не была близко к его заднице. Он был прохладнее и чище, редкая радость... Их убьет вода в бутылках: Барсук посчитал, что ее хватит на этот день и еще на один, но после мытья он почувствовал себя лучше, почти по-человечески. Он снова лег на живот, совершая ползание, которое вывело его из зарослей тростника на открытую местность. Затем он прокрался под прикрытие листьев, продвинулся вперед, пока его голова и плечи не оказались на одном уровне с Фокси, и завладел наушниками.

Он вздрогнул, резко отдернул руку. Прикосновение сказало ему, что это не дерево, пластик или резина. Диаметр катушки мог составлять шесть дюймов, но мог быть и целых девять. Она заполнила промежуток между его телом и телом Фокси, была на уровне их бедер. Он думал, что его прикосновение к ней было просто самым нежным прикосновением. Фокси спал. Барсук знал, к чему прикоснулся. Он не видел этого, но текстура на кончиках его пальцев была достаточным доказательством.

Фокси ушел в камыши со складной лопатой, испражнился, помочился и закопал пластиковый пакет и бутылку. Барсук не знал, разделся ли он до ботинок и носков или просто вытер воду подмышками и в паху. Его дыхание было зловонным, когда он вернулся. Смерть Барсука была бы такой же, но запах их дыхания соответствовал бы общему зловонию болота и захваченной воды лагуны. Фокси был осторожен, возвращаясь, на это потребовалась целая вечность, но разгладил грязь позади себя и разбросал больше мертвого хлама, оставив его небрежно уложенным - проделал хорошую работу. Вместе они провели инвентаризацию оставшейся воды: три бутылки, и при такой температуре ее должно было быть семь или восемь. После обмена наушниками Фокси заступил на вахту, а Барсук уснул.

Это могла быть только змея. Барсук видел змей в зоопарках, когда был ребенком, и в самые теплые дни в Бреконах водились змеи, о которых он знал, когда преследовал десантников на тренировке. В зарослях вереска и на плоских камнях также водились змеи, которых он видел, когда приближался к благородному оленю в шотландских горах, проверяя себя на их зрении, слухе и качестве ноздрей. Любой, кто знал, говорил ему, что змеи наиболее опасны, когда их внезапно выводят из глубокого сна. Затем они набросились . Он повернул голову, обдуманным, медленным движением, и посмотрел вниз, в темную щель между своим телом и телом Фокси. Они оба были в выцарапанной дыре, а поверх нее была натянута маскировочная сетка, легкая. Поверх сетки были ветки тростника, и сквозь них просачивалось немного света. Змея заполнила пространство между их телами, и она была туго свернута. Его хвост был направлен на него, и он не мог видеть голову ублюдка, где должны были быть клыки.

Это была очередная передача, о которой нечего было сказать, и Барсук мог слушать ветер в верхушках тростника и крики птиц над лагуной. До того момента, когда он опустил руку в надежде, что его пальцы смогут помассировать, снимая раздражение от струпьев, он отчаянно нуждался в воде. Но правила гласили, что воду следует пить только тогда, когда оба бодрствуют и смена вахты. Он думал, что Фокси спал спокойно, запрокинув голову, дыша ровно и с легким похрапыванием в горле.

Для него было важно, чтобы Фокси спала спокойно. Если бы он был беспокойным, он мог бы перевернуться, скатиться на змею и напугать ее. Она бы скользнула в то место, которое у нее сейчас было, между их ног, и устроилась сама. Если бы задница Фокси приземлилась на него, он бы отомстил, он мог бы пойти направо, а мог и налево. Она может попасть в руку Фокси или попытаться прокусить костюм и легкие брюки, или ногу под костюмом и над носками. Он может наброситься на Барсука. Он лежал так тихо, едва осмеливаясь дышать, и считал, что голова с клыками и ядовитыми мешочками была против Фокси, но менее чем в футе от него. Он не мог припомнить, чтобы когда-либо чувствовал себя настолько обнаженным от страха.

И которую помнят... Разговор в Паджеро, не от Альфы Джульетты, а от парня из Уэльса. Все это сказано с ленивой небрежностью, которую ветераны используют, чтобы напугать новичков до смерти. "Пару лет назад они были наводнены змеями. Болота уменьшились, и воды осталось всего на четверть от того, что там было раньше. Змеи были дезориентированы и приходили в деревни, как будто они искали людей и зверей. Остерегайтесь змей, плохие ублюдки. Главный, на кого следует обратить внимание, - это арбид. Она больше нашей валлийской гадюки, достигает примерно четырех футов в длину. Если ты это увидишь, ты это поймешь, и я надеюсь, ты этого никогда не увидишь. Толстое тело, в основном черное, но с красными пятнами. Не знаю, как насчет взрослого, но мне сказали, что его укус убивает ребенка примерно за двадцать минут. У нас есть сыворотки? К сожалению, нет."

Могу вспомнить это сейчас, слово в слово. В его бергене был нож, но не на поясе. Барсук попытался прикинуть, каких усилий ему стоило бы передвинуть свое тело туда, где он мог бы залезть в один из мешочков и извлечь нож, но не имел четкого представления об этом. Его разум казался закрытым, не способным находить решения. Шэггер еще немного поговорил о проблеме комаров, о проблеме клещей, о проблеме гнили на ногах. Он просмотрел список проблем, пока "Паджеро" ехал на север, и одна казалась очень похожей на другую - до сих пор.

Как разбудить Фокси? Нелегко. Как разбудить его и не допустить, чтобы он метался вокруг? Он проверил заранее, и в доме не было никакого движения.

Он представил себе укол клыков. Он набросился бы на эту гребаную штуку, но она была бы быстрее и снова попала бы ему в запястье - туда, где были вены, - и яд начал бы вытекать... Возможно, морфий, который они носили, убил бы его. Не мог допустить, чтобы он стоял на чистом участке грязи, в двухстах ярдах по воде от дома-мишени, используя оставшиеся у него силы, чтобы сорвать костюм и нижнее белье, потому что боль от яда была невыносимой, и выл...

Он не знал, что делать. Наклонив голову, он мог видеть спираль.

Фокси, казалось, не двигался, но его голос был чистым, мягким, непринужденным: "Это, молодой человек, то, что ты ищешь?"

Его рука высвободилась и оказалась рядом с рукой Барсука. Его бедра дернулись, а задница дернулась. Его ноги подвернулись внутри костюма, а тело накренилось. Барсук попытался остановить его, остановить движение, и прошипел, чтобы он не двигался, но был проигнорирован. Фокси перекатился на змею. Его вес навалился на нее.

"Это, молодой человек, то, что тебе нужно было найти?"

Глава 10

Раздался тихий смешок, без тени юмора.

Сжатая рука в трех или четырех дюймах от лица Барсука закрыла ему вид на дом. Он не мог говорить. В этот момент он ждал, что задница Фокси взлетит в воздух, костюм Джилли забьется в конвульсиях, раздастся крик, а затем тело отбросит прочь, и хихиканье змеи перерастет в смех.

Кулак под его глазами разжался.

На ладони запеклась грязь. Барсук понял, что то, что связало грязь, остановило ее распад в пыль, была старая кровь. Он думал, что голова была длиной в дюйм, а шея еще на дюйм.

Он не мог бы сказать, сколько времени прошло с тех пор, как змея была обезглавлена - возможно, час или больше, это было сделано ночью, тушу оставили для розыгрыша. Блеск раны на шее исчез, а ткани побелели. Он увидел торчащий из змеиной пасти, открытой в смерти, правый клык. Оно должно было пытаться защитить себя, когда умирало, и оно было заморожено в этом последнем акте попытки выживания. Он попытался отвести от нее лицо, но кабель гарнитуры застрял в нем.

Фокси намеренно проговорился.

Голова змеи опустилась на руки Барсука, в которых они держали бинокль, и он почувствовал, что его самообладание переходит в невесомость.

Фокси сказал: "Видишь ли, молодой человек, ты такой самоуверенный, что тебя нужно было снизить на ступеньку, может быть, на четыре или пять. Я встречаю слишком много детей, которые считают себя особенными и достигли всего, что меня впечатляет. Тогда я считаю, что сейчас самое подходящее время, чтобы привязать их."

Он никогда не бил мужчину или ребенка, когда учился в школе. В полиции, за годы до того, как он перешел на наблюдение, он никогда не действовал в обстановке общественного порядка, когда был отдан приказ выставить дубинки и разогнать толпу. Люди в отделе и те, кто был в команде, назвали бы это "временем красного тумана", но он презирал этот тип насилия. Если бы психиатр, который имел общее представление о них и видел кроппи раз в год, знал, что он подвержен туману, учащенному дыханию и ожогу в мозгу, то, скорее всего, его уволили бы с работы и отправили домой. Возможно, ему сказали бы найти темную комнату, лечь и оставаться там, пока у него не остынет голова.

"Ты правильно сделал, что привязал, молодой человек, потому что у тебя изо рта, ушей и носа идет дерьмо. Когда я вернусь, я собираюсь рассказать моей Элли о тебе, и мы хорошенько посмеемся. Она, я и бутылка. Я расскажу ей, что я сделал для парня, который думал, что знает каждый ответ на каждый вопрос. Ты бы намочил штаны или насрал в них? Я хотел бы знать, чтобы рассказать моей Элли. Ты ушел в камыши, до ватерлинии, и я мог видеть следы твоих ботинок, когда я шел, где ты сидел на корточках и где ты умывался. Некоторое время вы находились примерно в ярде от того места, где находилось это существо. Он спал, и я готов поспорить на большие деньги, что вы его никогда не видели."

Они проходили подготовку по рукопашному бою в команде, и ходили разговоры, что им могут - скоро - выдать пистолеты Glock. Их вооружение было предметом разногласий среди крестьян, но были опасения, что джихадист в поисках ключа от рая и ожидающего его конкурса красоты среди девственниц может получить взбучку, если поймет, что за ним наблюдают, придет за офицером и оденет его - изображение соответствовало - в оранжевый комбинезон, а затем снимет видео. Если бы был шанс пойти на суицид и "девственниц", или Центральный уголовный суд и тридцать лет отсидеть в Белмарше или Лонг-Лартине, вполне вероятно, что он пошел бы на кратковременную свободу ценой жизни офицера... Но Дэниел "Барсук" Бакстер не был классифицирован как склонный к насилию, мало знал о самообороне и, скорее всего, отступил бы, улизнул. Он чувствовал, что ситуация достигла точки кипения. Он почти забыл, для чего он был там, и назначение наушников на его голове.

"Это было там - где ты, черт возьми, чуть не наступил на нее, и это по следам ног - и я вытащил своего старика и собирался пописать, когда увидел это. Я достал нож из кармана, убедился, что на него не падает моя тень, и сделал это в первый раз. Я могу сказать вам, что это был адский удар. Малыш так и не понял, что его ударило. В одну минуту он мечтает съесть крысу, а в следующую ему не хватает головы. Один удар ножом, прямо вниз, немного подпиливания - и голова отсечена. Ты не сказал мне, намочил ли ты штаны или нагадил в них. У меня хороший ум, молодой , новаторский, и я посчитал, что атмосфера в нашем маленьком любовном гнездышке была чересчур торжественной, нуждающейся в разрядке."

Они сказали, что две основы управления нарастающим гневом заключаются в том, чтобы сосчитать до десяти - или пятидесяти, или ста - и медленно вдохнуть. Его кулак был сжат. Он не был уверен, какой удар сможет нанести в ограниченном пространстве. Скорее жест, но хороший. Оно того стоило.

"Так что слезай со своей высокой лошади, молодой человек, и держись подальше от этого. Будь рядом со мной и учись, считай, что тебе повезло и...

Что-то вроде правильного удара. До удара оставалось всего каких-то девять дюймов. Это было бы, если бы пуля угодила прямо в щеку или в лоб, немногим больше, чем пощечина, но пуля задела кончик носа Фокси, и в ней было достаточно силы, чтобы заставить пожилого мужчину вздрогнуть. В его глазах на мгновение отразился шок.

Крови было немного, она текла из левой ноздри через усы, теперь неровные и не подстриженные, к верхней губе.

Ничего не было сказано.

Он не знал, что мог бы сказать.

Отец Барсука продавал подержанные машины... не первоклассная, но такая, которую покупали мальчики, когда у них была их первая работа, и за которую платили девочки, когда они работали в Королевской больнице Беркшир, и не было автобусного маршрута, чтобы доставить их туда. Пол Бакстер зарабатывал небольшую прибыль, дешево покупал и дешево продавал, был почти честен и держал пару хороших механиков, работавших на него в ремонтной мастерской за выставочным залом. Была своего рода гарантия, но ее трудно было обеспечить. Большинство машин оставались на дороге достаточно долго, чтобы его отца не смутила продажа, но некоторые этого не сделали. Он так и не извинился и не объяснил - никогда не сказал, как ему жаль, что карбюратор взорвался на автостраде, и никогда не объяснил, что карбюратор девятилетней давности в этой модели Fiat был катастрофой для вождения.

Каков отец, таков и сын. Барсук не извинился за то, что ударил Джо "Фокси" Фоулкса по носу, из-за чего пошла кровь, и не объяснил, что жара и обезвоживание разрушали его, уничтожали его и что змеи были для него плохой новостью.

Он поднял бинокль.

Если бы они были в Англии, и это было засвидетельствовано, было бы дисциплинарное слушание и суровый суд. Фокси был бы осужден за шутку со змеей, а Барсук был бы отстранен от работы на полном содержании до дальнейшего расследования за то, что ударил коллегу-офицера. На самом деле, это была неплохая шутка со змеей.

Они успокоились, и тишина окутала их. Хорошая шутка, да, но он бы так не сказал, а Фокси не сказал бы ему, что он "сожалеет и вышел из строя, без обид".

Была бы еще одна горячая точка. Барсук не играл в азартные игры, но как банкир он рассчитывал, что они снова взорвутся. В наушниках не было слышно голосов, и жажда царапала его горло. Они не позволили бы себе больше выпить в течение часа, как минимум. Пот забрал больше влаги из его тела, и дом, казалось, качался в линзах бинокля. Лагуна замерцала, и его глазам стало больно. Ему пришлось впиться ногтями в ладонь, чтобы сохранить хоть какую-то концентрацию.

На веревке едва шевелилось белье, а охранник спал. Мимо лениво проплыла выдра, и время для них было на исходе. Он не знал, что вызовет следующий взрыв гнева.

Хамфист вышел вперед.

Она не пошевелилась, все еще сидела, скрестив ноги. Он принес бутылку тепловатой воды и поставил ее рядом с ее бедром. Он видел, что ее взгляд был направлен не на толпу, а на землю немного впереди нее. Толпа только что помолилась, отошла от ворот и заняла очередь на восток. Противостояние началось снова.

Они посчитали - он, Шэггер, Корки и Хардинг, - что она временно успокоила толпу. Несмотря на все разбитые головы и, вероятно, сломанные кости, мужчины казались в коматозном состоянии. Возможно, из-за жары. У него был командир роты на шоссе 6 в аль-Амаре, который ежедневно благословлял дневную жару и благодарил Господа за любую температуру выше ста градусов по Фаренгейту, потому что это высасывало враждебную энергию из молодых парней. У толпы не было тени. Она тоже.

Он стоял во весь рост. Если бы не алкоголь, он был бы повышен в звании выше своего последнего основного звания, капрала, мог бы дослужиться до взводного сержанта. Выпивка доконала его, и достаточно часто офицеры бросали на него сожалеющие взгляды, когда они его задерживали. Он отрицал перед самим собой, что у него были проблемы с выпивкой: Хэмфист слышал, как об этом говорили, и вцепился в это, как пиявка, что алкоголик - это человек, который не может вспомнить последний день, когда он не пил. Это было вчера и позавчера. Если бы они напали на нее внезапно, он был уверен в быстрой реакции, которая сбросила бы их на грунтовую дорогу, прежде чем они проехали половину пути. Если оружие, висевшее на ремне поперек его груди, заклинило, у него были гранаты - газовые, бластерные и осколочные - и пистолет. Если бы оружие заклинило и гранаты вышли из строя, он бы использовал свои руки и ботинки, чтобы защитить ее.

Им пришлось бы лишить его жизни, прежде чем они добрались до нее. Другие мальчики были такими же.

Ему был тридцать один год, и его тридцать второй день рождения должен был исполниться через одиннадцать дней. Она знала дату. Шэггер, Корки и Хардинг этого не делали. Она знала о предыдущем годе, его тридцать первом, и он не транслировал это, но это было бы в досье, которое она бы просмотрела, прежде чем он присоединился к ее охране. Одному Богу известно, где она это купила. Оно было завернуто в шикарную бумагу, и на нем была маленькая открытка: Хамфист, С днем рождения, Лучший, Эй Джей, а внутри был крошащийся торт с фруктами, апельсиновой цедрой и нарезанным кружочками миндалем сверху. Лучший торт "Данди", который он когда-либо ел, несмотря на то, что он был поврежден при транспортировке. От его жены ничего не было. Он не поделился тортом, но доел его и продержался седьмую неделю.

Он понял, что она сделала и как она надеялась вытащить их, ее решение использовать участок, где когда-то были разведывательные группы по бурению нефтяных скважин. Также ее решение, что они были достаточно близко к мальчикам из службы наблюдения, и в Золотой Час защиты. Ее решение, сейчас, сидеть в грязи, под палящим солнцем, лицом к толпе и ждать. Если дело дойдет до драки, они не переживут еще одну ночь.

Хамфист не могла знать, правильно она позвонила или нет. Если бы пришел лидер, она могла бы призвать к добру, а если бы не было лидера и была только тьма, она призвала к злу. Это был важный вызов, и это имело бы значение для людей, стоящих впереди. Проходили часы, и время шло. Солнце начало склоняться, и он больше не стоял верхом на собственной тени - она начала смещаться к его левому боку, и мягкие очертания его тела на земле были нарушены стволом винтовки.

Не ему говорить, что они ходили по прямой, по высокому проводу, и что, возможно, они направлялись к катастрофе... не ему так говорить.

Она не пила воду, которую он принес ей. Она сидела и не двигалась.

Они запускали двигатели каждые два часа. Один экипаж "Черного ястреба" проходил процедуры, пока другой отдыхал, и час спустя все было отменено.

У каждого была пара турбовинтовых валов General Electric T700-GE-70, и каждый из них выдавал мощность 1890 л.с. Пока пилот и его коллега сидели впереди и проводили проверку, парни из кабины осматривали пулеметы M240. Они были готовы, и каждый час несколько мужчин и женщин, которые еще не должны были вернуться в Штаты - или быть отправлены в Кабул, - стояли небольшими группами в тени, которую они могли найти, чтобы наблюдать. До того, как сокращение было далеко продвинуто, это было возможно для "Блэк Хоукс" с их немаркированными черные фюзеляжи, которые были отличительной чертой операций спецназа - секретные материалы - были припаркованы вне поля зрения, где доступ имели только несколько избранных техников по техническому обслуживанию. Времена изменились. Дни конца империи диктовали, что изрядный кусок базы теперь находился в руках местных сил, и американцам оставалась только территория внутри ограниченного периметра. Клерки, машинистки, повара, морские пехотинцы в свободное от дежурства время из списков службы безопасности смотрели, как выхлопные газы выбрасывают пары, чувствовали тягу винтов и мечтали.

В каждом американском поселении жизнь теперь была невыносимо скучной. Никаких перестрелок, никаких патрулей, никаких находок тайников с оружием и никаких тел, которые можно сфотографировать, Они оставались за взрывоопасными стенами и не видели ничего в стране, кроме ее неба, синего и беспощадного. Они качали железо, играли в баскетбол и курили, что могли найти. Вертолеты нарушили монотонность и заинтриговали их. В режиме немедленной готовности. Подготовленный к миссии. Окутанная тайной. Они привлекли внимание. Когда двери кабины были открыты, стало видно медицинское оборудование и сложенные каталками.

Тристрам заглушил двигатели, и Эдди делал звонки, когда переключались переключатели. Дуэйн обернул кухонным полотенцем казенную часть своего пулемета и патроны в поясе, затем закрепил его скотчем. Федерико подражал ему.

Для тех, кто был на земле, для тех, у кого были резиновые шеи, привлекало то, что они могли увидеть - в последний раз - как птицы взлетают и низко перелетают стены и заборы, затем пересекают пустыню и вступают в настоящий, мать его, бой. Был бы вызван огонь на подавление из пулеметов, и на полу кабины была бы кровь, жизни были бы в опасности и

... Это был сон, и достаточно хороший для вуайеристов. В дни спада волнение было редким.

Они спрыгнули вниз, сапоги ударились о асфальт площадки. На них было направлено несколько карманных фотоаппаратов, но их очки были достаточно хорошей защитой.

Тристрам сказал: "Я получил целую кучу графиков и программное обеспечение, загруженное для границы с Ираном".

Эдди сказал: "До границы, не через нее".

"Это у меня есть. По ту сторону границы, и они предоставлены сами себе. Не подлежит обсуждению."

"Откуда бы они ни пришли, как бы далеко ни перешли границу, они должны добраться по эту сторону. Для нас переход туда классифицируется как акт войны. В Иран, и когда мы приземлимся обратно, меня ждет военный трибунал, ставлю на твою жизнь и кастрацию. Никто не поверит, что навигация обманула меня."

"Но было бы хорошо полетать в последний раз".

Его голос понизился: "Проблема в том, что, если нам позвонят, они там по уши в дерьме. На грани выживания. Ради этих парней я наполовину надеюсь, что нам не удастся полететь в последний раз."

"Мне не нужны государственные секреты, но продвинулись ли вы еще дальше?" Она приехала в центр Лондона с пластиковым пакетом, наполненным чистой одеждой.

" Не могу сказать. " Лен Гиббонс выразительно пожал плечами. "Честно, любовь моя, я не знаю".

Они были в том же кафе через Хеймаркет от его офиса, и она уже показала ему рубашки, которые привезла в поезде. Жаль, что не было обуви - единственная пара, которая была у него с собой, промокла от сильного дождя и мокрого снега, а теперь еще и от того, что посыпался снег.

"Просто пытаюсь спланировать. Одри сказала, что в садовом центре назначена встреча, совет о том, как защитить кустарники зимой. Это в следующий понедельник. Я не хотел бы принимать ее приглашение, если бы ты просто пришел домой в тот вечер. Это вероятно?"

Он поморщился. "В темноте, и у меня нет свечи. Будь на безопасной стороне и уходи."

Они через многое прошли, вместе прошли эти маршруты, и он ценил ее как опору, когда мир рушился у него на плечах. Ее рука пересекла стол и легла на его кулак. Ее кольца были свидетельством обязательств, которые они взяли на себя друг перед другом до брака и до неудачи в карьере. Он не пережил бы этого без нее, и он часто размышлял, в какой унылой ветви власти он бы сейчас работал, если бы позволил себе уйти из Шестой: работа и пенсии, Окружающая среда, сельское хозяйство и сельские дела, образование и науки?

У нее была привычка понижать голос, пока из него не сочился заговор. "Это серьезная смерть?"

"По моим стандартам".

"Люди на земле, на остром конце, в опасности?"

"Я несу ответственность".

Она заглянула глубоко в его глаза. "Это как в старые добрые времена... когда ты был молод, сражался с ветряными мельницами, мир был твоим, а я бежал, чтобы не отставать? Вот так?"

Они могли быть одни на пляже Саффолка, в шотландском лесу или на склоне холма в Уэльсе, и только честность имела значение. Лен Гиббонс сказал: "Я могу довольно хорошо это скрывать, но я не испытывал такого волнения уже тридцать лет. Я жив с этим. Я пойду до конца любого пути, лежащего передо мной, чтобы довести этот путь до конца и заставить его сработать. Три десятилетия насмешек и хихиканья, с которыми я жил... Это делает ее стоящей. Все эти ублюдки, которые меня унизили, я думаю, что пройдусь по ним. Я чувствую себя благословенным, будучи частью этого... Это произойдет? Божья правда, я не знаю. Я желаю, чтобы это... Просто нужно верить, что так и будет."

Она улыбнулась, попыталась бы предложить поддержку. "Все будет в порядке, Лен".

"Если это не так и станет достоянием общественности, они распнут меня в Тауэрсе. ... но тем, кто на острие, на земле, будет хуже".

Он поднял ее руку, поцеловал ее, передал ей другую сумку, грязный сверток, и вышел за дверь. Снегопад ослабел, но мокрый снег шел сильно. Они никогда не выходили у него из головы, те, за кого он нес ответственность - и человек, на которого он нацелился.

Это был конец его дня. Инженер стоял в приемной перед кабинетом бригадира, и секретарша передала ему толстый конверт, сказав, что в нем его проездные документы. Он вскрыл конверт, взглянул на верхний лист и сказал, что маршрут измотает его жену. Она пожала плечами. Она потянулась за большим конвертом, лежащим у ее ног, и сказала, что это результаты рентгена и сканирования, запрошенные из Тегерана. Она открыла ящик. Из другого конверта она достала два паспорта, на обоих был герб Чешской Республики. Наконец, она достала из пластикового пакета кучу банкнот евро и демонстративно отсчитала тысячу разных номиналов.

Он прочитал ее отношение. Неужели не было более выгодных запросов на иностранную валюту? Разве медицинская система в Исламской Республике не превосходила любую другую? Почему к нему было проявлено столько уважения?

Предметы отправились в его портфель. Она позвонила, затем небрежно указала рукой, что ему следует зайти в офис. Его приветствовали. У него было все? Был ли он удовлетворен? Он сделал, и он был.

Он задавался вопросом, знал ли этот высокопоставленный офицер о вопросах, заданных ему коллегой, и была ли для него расставлена грубая ловушка, или режим действительно был карточным домиком. Но в тот ранний вечер его нельзя было испытать и обмануть.

"Возвращайтесь к нам в целости и сохранности с лучшими новостями о Нагме... Я хотел бы, чтобы вы подумали о том, кто вы есть, и поэтому поняли, с каким уважением мы к вам относимся. Вы для нас - наш Нобель или наш Калашников, даже наш Оппенгеймер. Ты отец бомбы на дороге... Знаешь ли ты о городе в Англии, Рашид, который останавливается, когда проезжают гробы, или о толпах, которые выстраиваются вдоль мостов Шоссе героев в Канаде? Знаете ли вы о сообществах в Соединенных Штатах, которые замирают, когда местного солдата возвращают обратно? Ты подорвал их волю к борьбе, Рашид. Ты нарушил их обязательства. Когда время будет определено правильно, ваши устройства будут отправлены в Афганистан, и изощренность войны возрастет. Афганистан станет для вас благодатной почвой. Мы не потерпим вооруженных сил Великого сатаны - или Малого сатаны - у наших границ. Наши молитвы с вами."

Его поцеловали в обе щеки и выставили за дверь. Он поспешил на парковку и поискал своего водителя. Он не мог позвонить ей, никогда не звонил, поэтому не мог сказать ей, что было на месте, пока не вернулся к себе домой.

Начались желудочные колики, одна из многих разновидностей "Basra belly". Был ранний вечер, и воздух был прохладнее, но без ветра, поэтому запах от шкуры был отвратительным. Это произошло быстро.

Испражнения не были избранной темой для разговоров среди фермеров. И вряд ли будет, сказал бы Фокси, среди астронавтов. То, как лунатики или люди, ведущие наблюдение, вели свой бизнес, не занимало большого места в повестке дня обсуждения среди коллег. Минуту назад Барсук лежал рядом с ним во время отдыха, а в следующую он извивался, пытаясь перевернуться, и верхняя часть камуфляжа из шкуры, над сеткой, подпрыгнула. Он нащупал пластиковые пакеты.

Не тот запах, с которым стоит жить. У Фокси - рельефная надпись крупным шрифтом - было больше запоров, чем в другом случае. Он ничего не мог бы сделать - если бы захотел - чтобы помочь. Диарея была неотъемлемой частью работы земледельца. Фокси не знал, сколько было в штанах Барсука, сколько в сумке и сколько высыпалось на землю из шкуры. Барсук вытирался усердно, почти яростно. У них были с собой тюбики гигиенического желе, которым мыли руки, и это было следующим в списке Барсука. Затем таблетки. Они не разговаривали с тех пор, как был нанесен удар.

В наушниках был слышен только хриплый голос диктора радио и музыка. Он наблюдал за фасадом дома и ждал, когда подъедет машина, когда дети выбегут и цель, Танго, вернется домой. Странную старую жизнь он прожил... Из-за RIPA, Закона о регулировании следственных полномочий 2000 года, за торговлей надзором правоохранительных органов зорко следили на предмет злоупотреблений. Нельзя было называть плохого парня "мишенью" на брифинге, потому что это могло всплыть в ходе судебного процесса, а называть обвиняемого в суде "мишенью", скорее всего, было предвзято. Он наблюдал за объектом и женой объекта и задавался вопросом, отдыхает ли она или наполняет чемодан, который для нее привезли. Громила, офицер, сидел на своем стуле, когда солнце начало садиться. У него на груди был бинокль, и, похоже, он использовал его, чтобы наблюдать за птицами. Возможно, птицы его возбуждали... Ему не к чему было прислушиваться, но его нос был наполнен запахом.

Барсук не извинился.

Возможно, было неуместно извиняться за диарею. Возможно, Фокси поступил бы так, если бы у него был любой другой оппонент. Никаких извинений ... и никакого ветра, чтобы освежить воздух. Можно было в разумной тайне выйти из укрытия после наступления темноты, но до этого оставалось больше часа. Барсук проглотил имодиум, который, вроде как, заглушил бы его. Вероятно, было принято достаточно, чтобы остановить Ниагару в полном объеме. Он не спросил, какой должна быть правильная доза. Фокси наблюдал за громилой и не мог избавиться от вони, ударившей ему в нос. Когда наступила темнота, Барсук смог переместиться со своими сумками, всем, что было испачкано, и складной лопатой для рытья ямы.

Свинья пришла, свиноматка. Он знал истории о свиньях, слышал их от врача базы, специалиста-ортопеда, который рассказал о них после того, как восстановил переводчика - мужчина был на болотах с патрулем, когда ему предъявили обвинение; у него была сломана бедренная кость и разбито колено. Когда большой зверь вышел из зарослей тростника справа от него и Барсука и целенаправленно двинулся по открытой местности, ворча, Фокси подумал, что они столкнулись с проблемой.

Проблема усугубилась: кабан последовал за свиньей.

Барсук выругался.

Свинья вела. Старые соски безвольно свисали с ее низа живота, и грязь блестела на ней, застряв между бакенбардами у рта. У кабана были большие яйца и - что более важно - клыки, выступающие из нижней челюсти. Барсук подумал, что свинья выглядела тупой, голодной, любопытной, но кабан был угрожающим. Он мог видеть почему: по обе стороны его рта, там, где были щеки, были двойные рубцы - кожа была разорвана, и там были мокнущие участки. Барсук понял, что бивни отрастают и вонзаются в плоть, чего было бы достаточно, чтобы сделать зверя подлым.

Они подошли ближе, были в двадцати футах.

Они остановились. Теперь они были осторожны. Барсук подумал, что свинья может быть более осторожной. Маленькие глазки ярко заблестели, направляясь к ним.

В последние годы к Барсуку прилетали птицы и садились на него, маленькие певчие птички, дрозды и голуби, а однажды бекас прошелся изящными ножками по его рукам. Кролики играли в нескольких футах перед ним, а лиса была у него за спиной, прыгая, чтобы убрать ее, как будто его позвоночник был упавшим бревном. Мыши и крысы использовали его костюм Джилли для тепла. Его способность сливаться с природой делала его хорошим в том, что он делал, не хуже любого другого - лучше, чем старый идиот рядом с ним. Крыса, обремененная детенышами, которых она носила, подружилась с ним, достаточно для того, чтобы он беспокоился, что ему, возможно, придется играть роль акушерки, когда придет время. Он мог быть неподвижен и не знал, насколько неподвижным Фокси мог оставаться.

Вокруг него были мухи.

Барсук мог смириться с тем, что крысы, мыши и птицы делят его пространство, но днем его донимали мухи, а по вечерам москиты были еще сильнее. Все это не имеет значения. Свинья имела значение больше всего. Барсук думал, что если она отступит или потеряет интерес, кабан последует за ней. Ее интерес был возбужден, но она, похоже, еще не чувствовала угрозы. Размеры кабана были устрашающими: он был больше ярда в холке, а клыки были длиной в четыре или пять дюймов - существо, должно быть, жило в условиях постоянного дискомфорта.

Фокси немного извивался, производя достаточно шума, чтобы у свиньи поднялись уши. Он пробормотал: "У меня есть перцовый баллончик".

Барсук подумал, что прочитал это лучше. У него было четыре пластиковых пакета, все частично заполненные, одна пара вонючих трусов и тело, которое воняло. Он отвел глаза. Дети вышли из дома со старой леди, а громила вскочил со своего стула. Вдали, между деревьями, там, где проходила дорога, поднималась пыль, и охранники выходили из казарм, винтовки болтались на ремнях за их спинами и грудью. Жена пришла, опираясь на свою палку. Фокси передал Барсуку перцовый баллончик, затем крошечными движениями плотнее прижал наушники к голове; он бы напрягся, чтобы услышать любое сделанное замечание. Собственным движением Барсука было снять с пояса перочинный нож и расстегнуть его; лезвие было всего в два дюйма длиной, но он решил, что этого достаточно, и предпочел его аэрозолю.

Он видел машину, салон "Мерседес". Его проехали мимо казарм и повернули к дому.

На таком расстоянии крики детей были слабыми, но отчетливыми. Их возбуждение передалось.

С таким же успехом он мог оставить след из анисовых семян, зерна или пойла. Свинья вышла вперед. Барсук не мог встать, убрать одежду и камуфляж, достать пластиковые пакеты, выбросить их и помахать дезодорантом, чтобы заменить запах своего дерьма ароматом лимона. Он подумал, что теперь свинья знала, что он был там.

Она была рядом с краем царапины, где грязь и сухие листья покрывали его Бергена. Она была в двух футах, возможно, на несколько дюймов больше, от него. Она топнула ногой по земле. Кабан последовал за ней.

Объект вышел из машины, и его водитель взял его портфель. Дети были вокруг него, и он поднял маленькую девочку. Головорез смотрел на воду, и открытое пространство, окружавшее заросли тростника, должно было быть в поле его зрения. Это была жена, которая увидела свиней и указала на них. Кабан толкал свинью в плечо, пытаясь подойти поближе. Барсук видел глаза и каждый ус, каждую щетинку, острый сломанный конец бивня. Кабан тяжело дышал...

Теперь кабан вел. Он оттолкнул свинью. Он съехал носом. Повязка зацепилась за бивень. Рыло толкнуло. Зверь мог весить сто килограммов, сто пятьдесят. Это привело к сумке для сумок и... Нож был у Барсука.

Вес кабана придавил его, и он использовал левую руку, чтобы крепко удерживать мешок, затем ткнул лезвием ножа вверх и попал по чему-то, на ощупь похожему на толстую резину или кожаный комок. Кровь хлынула из промежутка между ноздрями. Свинья встала на дыбы. Ткань порвалась, листва осыпалась, и он издал крик боли, громкий и пронзительный, показывая, что ему больно. Возможно, кабан не знал, что причинило боль, кто причинил ему боль. Он бежал по грязи открытой местности, направляясь к лагуне. Свинья последовала за ним, выглядя неохотной и смущенной.

Они упали в воду.

Перед домом все наблюдали.

Свинья и кабан на скорости неуклюже приближались к глубокой воде, пока не остались видны только их головы. Они, казалось, направлялись к концу грязевой косы, где Барсук соорудил платформу, с тростниковой подстилки, где был установлен микрофон, смыло листву. Перед домом они отвернулись, как будто представление закончилось, и Барсук выбрал этот момент, чтобы поздравить себя. Свиньи поплыли к косе.

Голова Фокси дернулась вперед. Его очередь ругаться. Кабель к гарнитуре был натянут. Кабан вынырнул на поверхность рядом с грязевой косой, лягался, катался и пытался сбросить препятствие. Трос был вытащен из грязи перед укрытием. Барсук видел, как оно поднялось в воде. Последовала последняя судорога, и кабель от гарнитуры Фокси оборвался...

К западу от Рединга и вдоль автострады были гравийные карьеры. Подросток Дэнни Бакстер знал их так же хорошо, как и любой херон. Именно из-за одного из них он забрал бухгалтера своего отца и привел его близко к логову выдры. Мужчина никогда не видел существо вблизи и был достаточно взволнован, чтобы стать судьей по статусу, когда Дэнни пошел работать в полицию. Рыбаки посещали гравийные карьеры. Однажды из укрытия, которое он соорудил для себя, он наблюдал за изогнутым, напряженным удилищем, натянутой леской и огромными завихрениями из глубины. Это продолжалось минут двадцать или больше, пока леска не уплыла обратно, ослабев, и ее нечем было удержать. Парень не знал, что за ним наблюдают, выругался, выгнал и отправил свой стул и рюкзак в воду. Это могла быть большая щука, которая оборвала его леску. Дэнни видел это.

Теперь леска была обнажена на грязевой косе и плавала на поверхности воды. Он увидел, как она побежала вверх по косе и вошла в кучу листвы, где был микрофон.

Было больно говорить с Фокси, но он должен был знать. Он как будто сделал шаг назад. Один вопрос. "Это работает?"

Кивок, как будто он мешал сосредоточиться, следовательно, чертовски мешал. Затем: "Да, но разве ты не мог проделать хотя бы наполовину приличную работу с кабелем?" Чертовски очевидно, юноша, потому что ты не похоронил это должным образом."

Это было. Кабель был темной линией на желтом иле, затем черной нитью над водой. Если головорез, офицер, вернулся к своему креслу и воспользовался биноклем, чтобы снова поискать птиц, выдр или свиней, он должен был увидеть кабель в грязи и где он плавал. Он думал, что преуспел в том, чтобы скрыть это, и еще лучше - в том, чтобы избавиться от свиней, но его усилия были проигнорированы.

Все, кроме охранника, теперь были внутри дома, и свет угасал. У них ничего не было. У него болело горло от недостатка воды. Раздражение от укусов клещей и комаров было острым, а пластиковые пакеты лежали у его колен. Наступила тишина, и - почти забытый из-за свиньи и кабана - запах вернулся. Время истекало, их скрытый наблюдательный пункт в сельской местности был почти скомпрометирован, и им нечего было сообщить.

Ему сказали, что была проведена переоценка. Когда его вызвали в офис подразделения, он принес свою сумку.

Один из их водителей отвез его в аэропорт.

Было решено, что Габби должна вылететь этим вечером в Европу. К нейрохирургу тель-авивской больницы Ассута - самой дорогой и незаметной в стране - обратились с запозданием за советом. Медицинское заключение заключалось в том, что в нескольких европейских столицах возможности превосходят возможности Тегерана, что консультация в любом из дюжины мест может занять немного больше времени, чем требуется для обследования, рассмотрения и принятия решения оперировать или нет. Было объяснено, что пара могла в течение двенадцати часов - максимум двадцати четырех - вернуться в любой аэропорт, в который они прилетели, и искать рейс домой. Подразделение планировало исходя из того, что информация о пункте назначения будет передана им, и любой, кто был посвящен в миссию наблюдения, установленную в юго-восточных иракских болотах, и питал сомнения, не разделял их.

Он не знал, работала ли Лия на этом последнем этапе подготовки. Прошлой ночью она нормально себя чувствовала в постели и за легким завтраком, а затем уехала на автобусе. Он планировал позаниматься в спортзале, и тут зазвонил телефон: ему позвонили, чтобы он пришел, и дали указание принести сумку. Она могла знать, а могла и нет.

Он отправился бы в Рим. Он забрал свой паспорт: Республика Ирландия была изюминкой того месяца. Дни крупных операций, как ему сказали, прошли. Никогда больше не будет задействовано столько людей, сколько отправилось в Персидский залив с теннисными ракетками и париками. Они также не стремились к зрелищности взрывающегося подголовника автомобильного сиденья, детонирующего мобильного телефона, когда его подносят к лицу врага, или яда, брызжущего в ухо. Одна пуля, максимум две, была приказом дня.

По прибытии в Рим ему забронировали бы номер в отеле аэропорта, в пределах видимости терминалов, и поступил бы звонок, чтобы отправить его вперед или вернуть домой. Он был не из тех, кто жаловался на расплывчатость планов. Он принял то, что было предложено ему. Если бы Лия знала, ее поцелуй тем утром, когда она шла на работу, ничем бы не отличался.

Они не задержали бы из-за него рейс "Эль Аль", если бы он опоздал: задержка взлета могла только привлечь к нему внимание. Машина быстро ехала по дороге в аэропорт. В его голове было стихотворение:

Там дышит человек с такой мертвой душой, Который никогда себе не говорил: "Это моя собственная, моя родная земля!"

Он был слугой государства и не сомневался в том, чего государство от него требовало.

Чье сердце никогда в нем не горело, он повернул По своим стопам домой, От скитаний по чужим берегам?

Он не стал бы оспаривать то, что от него требовали, и не верил, что сможет посмотреть в лицо, увидеть жизнь и человечность и колебаться. Ему нравилась поэзия Вальтера Скотта, но больше всего он любил "Патриотизм", и у него была вера. Он не спрашивал, куда привела его дорога.

Когда он поднимался на борт, он бы забыл стихотворение и был бы поглощен деловым журналом.

Приготовления были на месте.

Это был торжественный вечер.

Консультант использовал свои полномочия, чтобы забронировать помещение для сканирования и рентгена без обычного требования указать имя пациента. Это, как и ожидалось, было поставлено под сомнение. Он огрызнулся, что медицина - это нечто большее, чем заполнение формуляров, и увидел, как увял его многолетний ассистент. Он не чувствовал себя в состоянии сообщить своим сотрудникам, что неизвестный иранец, при содействии посольства в Берлине и вероятной поддержке разведывательного агентства, страдающий потенциально неизлечимой болезнью, должен был быть убит, поэтому он бушевал и был неестественно груб. Его статус в медицинской школе университета был таков, что никаких жалоб не было подано.

Ее родители не будут возражать против Магды в течение вечера. Поводом для "черного галстука" стало празднование дня рождения местного политика, влиятельной женщины из правящей партии, способной оказывать покровительство. Он и Лили были бы с великими и хорошими людьми города. В такой компании его настоящее имя было Штеффен, а фамилия его жены. Его звали Штеффен Вебер, и вскоре к его имени добавится приставка "Профессор". Он переоделся в спальне. Лили была у своего туалетного столика и сидела в нижнем белье, чтобы нанести косметику. Он мог бы сказать, что до прошлой недели он был успешно поглощен немецкой мечтой - спад в экономике, казалось, не затронул его, - но он привнес это настроение домой.

Если бы он поговорил с ней, это было бы общим бременем. Он этого не сделал. Он перенес это в одиночку. Проще всего было бы посмотреть пациенту в лицо - он делал это достаточно часто, - изобразить на лице принципиальное сочувствие и сказать прямо: "Мне очень жаль, я ничего не могу сделать. Я сожалею, что вопрос об операции не встает." Эти пациенты поспешили уйти, а он выпил чашку кофе, после чего продолжил свой день. В тот вечер в Ратуше будет хорошая еда, отличное вино и струнный квинтет. Он был бы среди элиты и принят... Он почувствовал, что над ним нависла тень.

За большой машиной тянулся шлейф пыли. Эбигейл Джонс слышала, как все четверо ее парней достали оружие.

Это был решающий момент. Толпа впереди расступилась, машина проехала сквозь нее и остановилась перед ней - пришлось, иначе BMW 7 серии проехал бы прямо по ней, выдавливая жизнь из ее тела. Водитель резко затормозил, и шины разбросали грязь, часть которой попала на нее. Речь шла о внешности и позах, и она не торопилась. Она не встала, пока мужчина не вышел из затемненного салона. Это было начало, хорошее. Она потребовала, чтобы пришел лидер, и он пришел. Он был отвратителен в талия, носил оттопыренный тобе, длинный, но скроенный как белая ночная рубашка, на голове гутра, клетчатая ткань с переплетенными веревками, чтобы удерживать ее на месте, и сандалии. В одной руке он держал мобильный телефон, в другой - четки. На плече у него висела штурмовая винтовка, а поверх рубашки у него была хорошо скроенная спортивная куртка с неброским рисунком, которая была бы от лондонского портного или из Парижа. Чему еще Эбигейл следует научиться? Он пользовался сильнодействующим одеколоном. Он привел с собой юношу, возможно, сына или племянника, который нес портфель, и двух мужчин для охраны вместе с водителем.

Когда он подошел к ней, она встала. Сделал это легко - не выдал истощения, обезвоживания или скованности. Это был Корки, который прочитал это. Ирландец поспешил вперед с двумя старыми упаковочными ящиками из зданий. Он поставил их на место, как будто это были стулья хорошего качества, и вытер их рукавом... Решающий момент. Она знала это, и ее мальчики. Это зависело от ее навыков относительно того, остались ли они или были отброшены копытами и в процессе потеряли массу своего снаряжения. Если их сбили с ног, то парни впереди были вне досягаемости.

Она улыбнулась - у нее всегда это хорошо получалось. Казалось, она демонстрирует откровенность и порядочность.

Она назвала его "шейх" и пригласила сесть.

Это было над водой.

"Ты выпил".

Только качество микрофона и его кабельной связи были для них важнее воды.

"У меня ее нет".

Свет угасал. Барсук выбрался из укрытия и собрал еще больше сухих листьев в зарослях тростника. Он дождался, пока редкие облачка скроют последние лучи солнца, а затем разбросал осколки по кабелю. Он не мог воздействовать, не заходя далеко в воду, на ту часть кабеля, которая плавала. Почему бы не уйти вброд? Слишком измотанный. Барсук никогда не знал такой усталости. Он мог идти пешком в плохую погоду, по мху и трясине и потерять сон. У него не было сил, которые были нужны ему несколько часов назад, когда он выскребал шкуру, убирал излишки земли в тростниковую подстилку, затем вышел в лагуну - его костюм Джилли впитывал воду, весил почти так, что мог тащить его вниз - и собрал обломки на илистой косе, чтобы скрыть микрофон.

"Мы не должны пить в течение трех четвертей часа - точнее, сорока трех минут".

"Не выдвигай обвинений, молодой человек, которые ты не можешь доказать".

Он вернулся, ощупью пробрался в укрытие, и теперь облако закрыло солнце. Последний луч золотого света проник сквозь ткань, и он увидел блеск у рта Фокси, струйку на его щеке.

Диарея ослабила Барсука. Он вернулся в укрытие, ползком, чувствуя слабость, в худшем состоянии, чем ожидал, и работа по сокрытию кабеля была выполнена только наполовину. Разговор шел резким шепотом, никто не повышал голоса.

"Ты был у воды. Это написано на твоем окровавленном лице."

"Ты не можешь этого доказать".

"С нас достаточно на сегодня, хватит и на завтра. Предполагается, что в такую жару каждый из нас должен выпивать по семь-восемь литров в день. Если у нас есть по полтора литра на каждого, нам повезло. Подло красть воду."

"Закрой свой рот, юнец, пока я не закрыл его за тебя".

Он сделал это, но намеревался, чтобы это было временно. Он зашел в свой "Берген" и достал бутылку. Он поднял его и, прищурившись, посмотрел на уровень. Это было примерно на полпути вниз - он не пометил это. На пластике не было вмятины там, где его ноготь провел линию. Был ли это плевок на щеке Фокси? Он не считал. Его собственное горло было слишком сухим для выделения слюны, и он был достаточно обезвожен, чтобы с него не стекал пот. Если бы он попытался сплюнуть, то оставил бы шрамы на коже пересохшего рта. Барсук был уверен. Он подтолкнул бутылку к Фокси, прямо к его лицу. "Хочешь пить, угощайся".

"Не играй со мной, черт возьми, юнец".

"Давай, выпей все это. Прими свою и мою."

"Смотри на это".

"Прикончи эту бутылку и начни с последней. Пройди свой путь и через это тоже."

"Ты давишь на меня, молодой человек".

"И когда все это закончится, мы сможем отвалить от этого ... если ты этого хочешь".

Сетчатая ткань, которая скрепляла головной убор, который он носил, была схвачена. "Ты дерьмо, юнец". Когда это закончится, я расскажу миру, каким дерьмом ты был здесь - расскажи всей компании Гиббонса. Говорите им везде, куда я попаду, что я посещаю семинар. Я уничтожу тебя."

Барсук думал, что он прав, но свет исчез, и он не узнает. Извиниться? Нет. Возможно, он ошибался? Нет - и не было худшего преступления, чем пить воду по норме... За домом зажглись огни системы безопасности. Громила ходил взад-вперед, и дети вышли, чтобы погонять мяч.

Фокси сказал: "Моим несчастьем было быть в команде с ребенком, который был настолько невежественным и так плохо понимал английский язык, что был на уровне идиота. Знаешь, что такое "дебил", молодой человек, или это слишком громкое слово для тебя?"

И снова он ничего не мог с собой поделать: Барсук нанес удар короткой рукой.

Голова была повернута так, что удар пришелся по правой стороне гарнитуры. Все развалилось.

Фокси сказал: "Не просто идиот, а невежественный".

Женщина вышла, и Барсук увидел ее через очки, запотевшую фигуру на фоне огней. Дети все еще играли с мячом. Она выглядела гордой, подумал он, и храброй. У нее было достоинство. Он наблюдал за ней и восхищался ею. Она стояла одна, опираясь на свою палку и не разговаривала с громилой. Он задавался вопросом, как это было бы для нее: кардинальные перемены в ее жизни, когда все висело на волоске, были в руках врача. Он не мог сказать, что было бы для нее, если бы к ней подошли и ее мужчина был обращен ... и он не мог дальше отдаляться от Фокси. Он как будто был привязан к этому человеку.

Глава 11

Они выпили воды, по два глотка каждый, и настала очередь Фокси прикончить бутылку. Он с тоской поднес ее ко рту и высосал последние капли. Осталась одна бутылка. Тишина не продлилась бы всю ночь.

Взошла луна. Фокси, понял Барсук, был истощен и близок к пределу. Он не мог уснуть. Только после того, как в доме погасили свет и смолкли разговоры, Фокси передал наушники и закрыл глаза. Гнев, который каждый испытывал к другому, был, конечно, необузданным. Барсука назвали дебилом и невеждой, а Фокси обвинили в том, что он мошенник, который украл воду.

Свет исчез; луна была на подъеме. Объект, Инженер, отсутствовал, курил и гулял, но он был один.

Впереди в воде плескались птицы, и Барсуку показалось, что однажды он слышал конвульсии свиньи и подумал, не инфицирована ли рана, которую он сделал в ноздре.

Он чувствовал, что Фокси первым нарушит молчание, чувствовал, что он становится все более беспокойным. Прослыть мошенником было хуже, чем идиотом без образования. Был ли он уверен, что уровень воды был ниже, чем должен был быть? "Наверняка": громкое слово. Фокси не мог вылезти из укрытия и пойти в тростниковую подстилку, чтобы посрать. Прошло целых два дня с тех пор, как новый чемодан пронесли через главную дверь. Это было бы куплено не для того, чтобы быть загнанным в угол, а потому, что путешествие было неизбежным. Было бы - если бы им улыбнулась удача - одно замечание, половина предложения или случайный комментарий.

Он не думал, что Фокси продержится дольше ночи и еще полдня, и не думал, что у него самого хватит сил дожить до конца следующего дня... Он не видел шкуру Фокси. Он предполагал, что она будет такой же, как его собственная, испещренная струпьями от клещей и укусами комаров. Невозможно было лежать спокойно, потому что зуд был настолько сильным, а мухи залезали в уши, носы и рты, могли забиться под сетку. Никогда больше Барсук не стал бы жаловаться на холмы Уэльса: дождь, низкий туман, ночной мороз, вид на фермерский дом с полем для кемпинга был бы раем - если бы это когда-нибудь повторилось. Он дважды ударил коллегу-офицера, еще одного преступника, и позволил придираться к себе из-за звания и личности. Если бы его оппонент когда-нибудь узнал, что он дважды наносил удары и обвинил коллегу в мошенничестве и воровстве, повторения не было бы.

Эта мысль терзала его разум. Что сделал с собой преступник после того, как его выгнали за грубое нарушение дисциплины? За нападение? За то, что облажался на поле боя и проявил непрофессионализм? Он пошел бы работать в местную администрацию, выслеживая парней, получающих пособие по инвалидности, которые пробегали полумарафоны и играли в гольф два раза в неделю после того, как прихрамывал, чтобы собрать раздачу... Он бы разговаривал по телефону, обжигая уши бывшим полицейским, которые управляли фирмами PI и находили доказательства супружеской неверности, или обеспечивали внутреннюю безопасность компаний, из-за которых происходила утечка мелких денежных средств и оборудования... Ему некуда было бы идти его это хоть сколько-нибудь устраивало. Согласился бы он на это? Он не стал бы пресмыкаться. Он потеряет работу до того, как Фокси разорится. В нем слышался намек на скулеж: "Не было никакого призыва ударить меня ..."

Барсук ничего ему не дал.

"... и никаких оснований выдвигать такое обвинение".

Барсук думал, что Фокси сломался, потому что, едва двигаясь с тех пор, как была сделана шкура, он не сможет выбраться и сделать ноги обратно к месту извлечения.

"Я пытался хорошо выполнять свою работу в чрезвычайно сложных условиях и ..."

Стоит подумать. Отступление из укрытия - потому что миссия провалилась, а цель была изгнана, или было завершено, потому что информация была передана по радио - заслуживало рассмотрения. Повторение в его сознании того, чего он боялся больше всего: приехала машина, новый чемодан был загружен, и на нем могла быть этикетка, которую они не смогли бы прочитать с помощью оптического прицела или бинокля, а Инженер и его жена, громила, мать жены и дети не сказали, куда они направляются. Сделать это просто так было бы унижением всей его жизни, и его обвинили бы в ненадлежащем поведении и профессиональной несостоятельности, потому что Фокси прижал бы его. Барсук не принес бы извинений, не помог бы добраться до точки извлечения в обмен на то, что два удара будут забыты, а мошеннический вызов будет вычеркнут из списка.

"... и я не получил от вас никакого сотрудничества, никакой поддержки, никакого товарищества".

Барсук наблюдал за Инженером. Возможно, это была его четвертая сигарета. Он все еще был один и шел, уже не силуэтом на фоне огней позади него, выброшенный из дома, но удаляющийся от маленького пирса, где была привязана лодка. Он прошел мимо старого железного крана, который при дневном свете казался покрытым ржавчиной - он стоял у воды и, возможно, был построен в те времена, когда вода была главной магистралью, - и направился к более тусклым огням, окаймлявшим территорию вокруг казарм. Он направлялся к линии набережной справа.

"Конечно, мне не следовало ожидать от тебя большего. Слишком легко для вас, новичков. И "слишком легко" порождает высокомерие, а высокомерие делает ребенка бесполезным. Кем, я сказал, ты был?"

Барсук осматривал берег в бинокль, который был хорош для наблюдения за домом, но у него был наготове прибор ночного видения на случай, если Инженер направится к рельсовому полотну насыпи. Он мог бы написать сценарий, который должен был последовать.

Это произошло. "Я сказал, что ты был слабоумным и невежественным. Я имел на это право дважды."

Часы нарастающего негодования закончились; дамба была прорвана. У Фокси были словесные выкрутасы, подумал Барсук. Сам он чувствовал себя спокойнее и не собирался бить его снова. Вероятно, вода была выпита в нерабочее время.

"Разве я сказал без веской причины, что ты слабоумный и невежественный? Ты настолько глуп, чтобы так думать?"

Его голова была в девяти дюймах от головы Фокси. Их плечи соприкоснулись, и их бедра. Их запах смешался. Непреодолимое желание почесать струпья на животе усилилось, и комары роились вокруг. Если бы они выбрались, добрались до места эвакуации, загрузили "Паджеро", и "Фокси" Фоулкс - напыщенный представитель старого света - не написал о нем убийственный для карьеры отчет, его жизнь продолжилась бы рядом с Гедом в шкурах, промокших канавах и сырых живых изгородях. Он с удовольствием рассказывал истории. Он проследил за Инженером с биноклем, затем отложил его и взял ночной прицел. Луна поднялась выше, и птицы стали более шумными над водой.

"Насколько ты идиот? Достаточно придурок, чтобы купиться на то дерьмо, которым они тебя напичкали?"

Громила, офицер, вышел из казармы и направился к дому. Вспышка зажигалки уничтожила изображение в системе ночного видения. Он наблюдал за офицером безопасности, использовал бинокль. Он почувствовал, как в плечах нарастает напряжение, в животе все сжалось, и был сбит с толку.

"Ты купился на это и поверил в это. Они, должно быть, обоссались - Гиббонс, янки и еврей - смеясь над тобой из-за твоего невежества. Ты был в задней части класса, не так ли? Ты поднял руку, не так ли? "Пожалуйста, сэр, что такое запрет?" Они вылили на тебя ведро дерьма, и ты его проглотил. Хотите знать, что означает "запрет"? Хотите знать, что это не означает "приближение" и обращение врага? Хочешь знать, на что ты подписался, молодой человек?"

Все мышцы напряглись, а желудок скрутило узлом. Холод пробежал по его затылку, и он затаил дыхание.

"Ты вызвался участвовать в спонсируемом призраками наблюдении за тем, что, черт возьми, находится рядом с вражеской территорией, без изящества объявления войны. Цель слежки - человек, который делает бомбы, убивающие наших мальчиков, и он подходит для пресечения, и ты думаешь, это означает какой-то уютный подход, подлизывание в надежде, что ублюдок попадет в наши руки? У тебя есть все это дерьмо о том, что ты сидишь в сельской местности, вокруг тебя дикая природа, радости кровавой природы, и, может быть, тебе удастся немного поплакать, потому что олень зацепился за колючую проволоку, кролик задыхается в силке или у гребаной крысы колючка в лапе. Дроченый мечтатель, вот кто ты такой... Военное использование слова "пресечение" означает уничтожение с использованием огневой мощи. Это уничтожение боевого потенциала противника. Как это связано с этим парнем, Инженером, изготовителем бомб? "Запрет" для него означает, что он убит. Вот почему я здесь, и вот почему ты здесь. ... Когда ты невежественен, может быть, идиот, трудно понять, что реально. Он за убийство, устранение, и ты часть процесса, большая часть."

Это было так, как будто его ударили в живот. Но он держал бинокль и мог видеть, как громила возле дома разговаривает с охранником, указывая рукой в сторону набережной.

"В вашем образовании, той малости, которая у вас была, вам говорили об убийстве? Мы используем причудливые слова. Мы собираем рыбу, выбраковываем оленей. Когда мы бомбим деревню и попадаем не по той цели, это не ошибка, а сопутствующий ущерб. Это чушь собачья, призванная смягчить действительность. Его собираются убить. Разве ты не знал этого, умница?"

Офицер удалялся из света, ускоряя шаг...

Он мог быть болен. Это был удар такого рода, который он получил, тот, от которого человек согнулся пополам, а затем рвота попала ему в горло. Теперь он не знал, как он мог проглотить то, что ему сказали. Он почти съежился.

Фокси согрелся, почувствовал бы, что попал в цель. "Это можно отрицать. Мы показываем на человека пальцем. Они работают в команде убийц, потому что мы сказали им, где искать. Его зарезали или задушили, отравили или застрелили, и ты - часть этого. Выводит ли это вас, молодой человек, за пределы вашей зоны комфорта?"

Он опустил бинокль и крепко держал прибор ночного видения у своего лица. Линия глаз отвела его голову от рта Фокси, но голос продолжал звучать, и в нем был триумф. "Не думай, что меня это беспокоит, молодой человек, потому что я старый ублюдок и со мной мало что может случиться. Для тебя все по-другому. Твой возраст, та стадия карьеры, когда ты считаешь себя собачьим дерьмом. Вместо этого ты мог бы просто оказаться в дерьме. Неотъемлемая часть внесудебного убийства, которое является, по меньшей мере, соучастием в убийстве. Вы - часть этого, и ваша защита заключается в том, что вы не знали, что означал запрет. Думаешь, они будут выстраиваться в очередь, чтобы поверить тебе? Внесудебное разбирательство - это то, чем ты занимаешься."

Он сравнялся с ним. Для Мансура, с потерей мышечной массы в ноге из-за ранения, поймать Инженера было непросто.

Этого не должно было случиться. Он поспешил, как мог, из дома и мимо казарм, затем вперед, пока не увидел силуэт в лунном свете высоко на насыпной набережной. Борьба за то, чтобы набрать воздуха в легкие, боль в ноге и гнев подпитывали его агрессию.

"Тебя не должно быть здесь".

Вызов инженера, освещенный факелом Мансура: "Я иду туда, куда хочу идти".

"Моя обязанность - защищать тебя. Ты спрашиваешь меня, где ты гуляешь и когда."

Сказал мягко и без тени обиды: "Ты забываешься, Мансур".

"Я не знаю".

"Ты забываешь, кто ты и кто я".

"Я не забываю, что мой долг - защищать тебя. Я выполняю свой долг, как могу. Я не смогу защитить тебя, если ты уйдешь далеко от своего дома ночью, а меня не предупредят."

"Здесь - в моем доме - есть угроза?"

"Есть воры. Могли быть контрабандисты, перевозящие наркотики. Есть люди с болота, которые перережут тебе горло за пачку сигарет или монеты в твоем кармане."

"Ты исполнен долга, и я благодарен. Приравниваются ли такие воображаемые угрозы к угрозе жизни моей жены? Назовем это вопросом перспективы."

"Это мой долг".

"И завтра - на какой срок я не могу сказать - ты освобождаешься от этой обязанности".

"Это неправильно, что меня там не будет. Я должен пойти с тобой."

"Безопасность, я думаю, это самая маленькая проблема, с которой сталкиваемся Нагме и я. Я хотел пройтись и подумать. Теперь, чтобы доставить тебе удовольствие, Мансур, мы пойдем обратно вместе."

Они это сделали. Инженер закурил еще одну сигарету, а Мансур остался на полшага позади него. Лунный свет падал на камыши и отражался серебряными линиями от воды; плескались птицы, и по воде пробежала рябь от охоты выдры. Он извинился - для него это может плохо кончиться, если Инженер сообщит о его грубости. Это было принято, и рука хлопнула его по плечу. Его раздражало, что ему не разрешили, по причине дороговизны, как ему сказали, путешествовать с ними.

"А когда завтра нас не станет, Мансур, что ты будешь делать, когда мы уйдем?"

"Будьте уверены, что старая леди не нуждается в помощи ... А я присмотрю за ибисом. Я надеюсь увидеть это ... и мои молитвы будут с вами. Я буду искать эту птицу. Что еще?"

Хардинг подумал, что это был ее мастер-класс по избеганию.

Он был единственным из мальчиков достаточно близко, чтобы слышать. Он не все понимал, потому что они переключались между английским и местным арабским. Остальные вернулись, теперь расслабленные, и позволили бы своему оружию свободно болтаться у них между ног.

Это был странный способ ведения бизнеса: он использовал английский, а большинство ее ответов были на арабском, но Хардингу помогло то, что он повторил большую часть того, что она сказала, перевел это. В бизнесе она представляла благотворительную организацию из Европы, состоящую из эко-фриков, которые не хотели ничего большего или меньше от своих денег, чем получить наиболее полное описание флоры и фауны на болотах, с особым акцентом на жизнь птиц. Он не стал ей противоречить, но указал, что район болот, который она выбрала для своего ценного, желанного исследования, не находился внутри треугольника, вершиной которого было слияние Реки Тигр и Евфрат были самой широкой и доступной частью водно-болотных угодий, но вплотную примыкали к иранской границе. Она говорила о важности среды обитания. Он говорил о деликатности пограничной зоны. Она рассказала ему о ценности, придаваемой дикой природе болот, ее уникальности, а также ее уязвимости. Он рассказал ей о подозрениях, если о ее присутствии станет известно, у Стражей исламской революции, которые патрулировали в нескольких километрах вниз по набережной. Она сказала, что у нее были рекомендации и рекомендательные письма от людей, которые были в элите правительства. Он сказал, что "интересно", что никто не сопровождал ее в ее исследовательской поездке.

Она держала свою линию, считал Хардинг, и он держал свою.

Она сказала, что ее обучали охране дикой природы. Он не обвинял ее в том, что она работала на британскую разведывательную службу.

Она сверкала и льстила. В его глазах было озорство и юмор.

Она отметила, что благотворительная организация, поддерживающая ее, могла бы быть щедрой к тем, кто расчищает пути. Он ответил, что болотный народ всегда будет благодарен тем, кто проявил значимую щедрость.

Для Хардинг было очевидно, что в ее легенду прикрытия не поверили, ничему из этого.

Они нравились друг другу. Шейх сообщил ей, что у него был брат, который продавал недвижимость в Калифорнии, и что другой брат был повешен по приказу старого режима в тюрьме Абу-Грейб, что он сам был заключен в тюрьму, затем освобожден и ему разрешили вернуться, чтобы возглавить свой народ, но, конечно, он никогда добровольно не служил Саддаму Хусейну и баасистам. Хардинг наблюдал за тем, как разыгрывался танец. Шейх могла уехать, направиться в армейский лагерь в аль-Амаре, сообщить о своем присутствии и заслужить уважение за будущие услуги. Кроме того, он мог послать кого-нибудь через границу к первому блокпосту на дороге Ахваз и сказать охраняющим его людям, что он привез сообщение для офицера Корпуса стражей исламской революции. Это принесло бы ему деньги, и он был бы вознагражден также безопасным проходом для контрабандистов, доставляющих ему опиатную пасту для дальнейшей продажи.

Хардинг, семь лет проработавший в службе безопасности Proeliator и четырнадцать - в американской морской пехоте, не играл в карты на деньги - никогда не играл. Тетя, которая вырастила его, считала любую форму азартных игр делом рук дьявола. Он предположил, что карточные игры были основаны на блефе и обмане. Кто теперь кого обманул? Кто может рассчитывать на то, что блеф не будет раскрыт? Он смотрел, слушал, и его мысли унеслись от шейха, сидящего на ящике, и его леди Джонс, которая сейчас сидит, скрестив ноги, в грязи. Его мысли унеслись дальше... Странные парни, которые ему не нравятся. Он не думал, что мужчина постарше или тот, что помоложе, мог бы присоединился бы к нему в охоте на шлюх в Дубае или был бы с ним, когда он дрожал ночью на углах улиц или разделял ложь, которой жил. Никто из них не заставил бы его смеяться или напиваться с ним до потери сил, но он пошел бы к своему Создателю, защищая их. Почему? Верность была кредо, по которому он жил. Такими же преданными, какими были люди из взвода морской пехоты, которые пробились к четверым из них, укрывшимся в доме, когда собралась толпа и отрезала путь к отступлению. Верность была долгом. Смогут ли они остаться на месте и проявить верность двум мужчинам, которые были настойчивы , зависело от ее способности вести переговоры.

Радио молчало, и парням впереди было нечего сообщить. Часы шли, а времени оставалось мало. Он мог представить царапину, тяжесть камуфляжной одежды, мух, клещей и москитов, запахи, голод и жажду.

Шейх может продать их своим собственным военным или иранцам через границу и быть хорошо вознагражден любым из них. Она могла бы выиграть им время. Они вели переговоры: местный образованный лидер, обладающий властью над толпой крестьян, и офицер разведывательного управления; они были равны. Он не играл в карточные игры, но наблюдал за другими: у нее была только пригоршня долларовых купюр и милое девичье очарование.

Он не мог сказать, как закончится игра. Он напряженно думал о парнях впереди, а луна поднялась высоко, и комары собрались гудящими тучами. Если шейх посчитал, что лучшая сделка заключается в другом месте, оттолкнулся от ящика и пошел обратно к своей машине, тогда для них всех все было кончено, и верность парням, далеко вперед, была хорошо потрачена.

"Это можно отрицать, потому что...?"

"Это можно отрицать, потому что это незаконно".

"Кто санкционировал это?"

"С высоты, кто-то сидит на вершине горы, но не ищи написанную минуту, молодой человек. Вы не найдете электронного следа, и не думайте, что есть расписание встреч. Оглянитесь назад на это."

"На что я оглядываюсь назад?"

"Начните с людей, которых вы встретили, с транспортом туда и местом, затем сосредоточьтесь на людях. На транспорте не было опознавательных знаков, и вы можете поставить хорошие деньги, или плохие, на то, что каким-то образом записи о рейсах были затеряны, и маршрут полета вертолета не был зарегистрирован или может быть найден, и большой дом принимает гостей, но никто не расписался в реестре. Если кто-нибудь вернется в тот дом и попытается доказать, что мы были там, несмотря на вежливые опровержения, это будет недоказуемо. Их внук был убит одной из этих бомб, самодельных взрывных устройств на обочине дороги, и они предпочли бы, чтобы ублюдок, который это сделал, был убит, положен на плоскую гранитную плиту в дикой местности, оставлен как падаль для птиц. Вы улавливаете картину?"

- А как насчет людей?"

"Был ли там кто-нибудь старше по званию, кто-нибудь, кто резал горчицу - обладал авторитетом, был естественным обладателем власти, ожидал, что к нему прислушаются? Если бы это была полицейская операция, там был бы командир, возможно, помощник главного констебля. Их там не было. Никто из высокопоставленных людей не был. .. Если бы одному из них выделили место, он бы сослался на болезнь. Любой ублюдок, у которого была достойная карьера, пенсия, о которой нужно заботиться, и надежда на гонг, остался бы в стороне - и они это сделали."

"Ты назвал его Гиббонсом, а я назвал его "Босс". Кем он был?"

"Подмастерье. Они стоят плечом к плечу, такого типа, в Боксе и Сикс. Они достигли плато продвижения по службе, выше не поднимаются и слишком чертовски напуганы, чтобы уволиться, уйти и найти работу на рынке. Они слоняются без дела, делают то, что им говорят. Они благодарят Бога, что все еще едут в Лондон на пригородном грузовике для перевозки скота, им разрешено иметь окровавленный портфель с EIIR из старого золота и все еще - почти - принадлежат. Может быть, в свое время - прощенный, а не забытый, хранящийся в файлах - было одно из тех мелких запутанных дел, которые он можно было бы напомнить, когда они хотели, чтобы кто-то спустился в канализацию. Американец был агентом, предоставлял наличные и искал последнее ура, прежде чем отправиться во Флориду и жить в кондоминиуме. Затем был израильтянин, маленький ублюдок без чувства юмора, связующее звено с убийством - оно заключено по субподряду, и израильтяне рады выделить достаточно чувствительных иранцев, которые, вероятно, стоят в очереди за шансом. Майор именно такой, не генерал или бригадир, а человек, который запачкает руки в песке, обезвреживая эти бомбы. Что я хочу сказать, молодой человек, так это то, что это люди, которые ведут войны, а не те, кто их начинает или заканчивает. Тогда есть мы."

"Кто мы такие?"

"Нас можно отрицать. Мы никогда не существовали и никогда не приходили сюда, и о нас нет никаких записей... И тогда остается только прекрасная Альфа Джульетта. Я бы не стал задерживать дыхание."

"Для чего я задерживаю дыхание?"

"За веру в то, что она отличается от всех остальных".

"Объясни".

"Это ее крик. Мисс Альфа Джульетта - подстрекательница. Соедини это воедино. Она хорошо подвезла тебя, не так ли, молодой человек?"

"Не твое дело".

"Мое дело в том, что она занималась восстановлением устройства, из которого можно было извлечь ДНК, и отправила на землю оборудование, чтобы убедиться, что эта цель соответствует образцу. Почему бы тем же людям не продолжать ошиваться там и слушать сплетни, что угодно? Потому что они мертвы, и потому что такие, как они, быстро выгорают. К счастью, мертвые, потому что у них украли, могло быть хуже. В Ахвазе, по дороге отсюда, есть служба безопасности, где они умеют что-то делать с ногтями и яичками. Они знают, где тело больше всего подвержено боли. На случай, если вы слушали чушь, которую говорили дома о пытках, правда в том, что это работает. Местные жители не владеют полевым мастерством - у них нет основы подготовки и навыков, поэтому они привлекают вас и меня. Я тщеславен и люблю, когда меня спрашивают, а ты идиот, который не знает, какие вопросы задавать. Вся операция зависит от хорошенькой мисс Альфы Джульетты, которая тверда, как чугун, и готова врать сквозь зубы ради дела."

"В чем причина?"

"Мы приехали в Ирак в поисках цветочных лепестков, брошенных под гусеницы танков. Мы были освободителями. Политики купались в этом, и это продолжалось несколько недель, но мы продержались несколько лет. Мы дестабилизировали ситуацию и отправили новичка на тот свет, насколько хватило сил. Мы передали влияние Ирану. Они, добрые муллы, не хотели, чтобы кавказские войска вплотную подходили к их границам, и поручили своим умным людям поработать над тем, чтобы вытеснить нас. Это сделали их бомбы. Они превратили нас в полки мужчин и женщин, прячущихся в казармах, а наши военные операции закончились как "силовая защита", что на армейском жаргоне означает заботу о собственной заднице и собственной базе и поиск "стратегии отхода" с оттенком респектабельности. Но когда тебе причиняют такое, предсказуемо, что ты возненавидишь. Ненавидеть кого? Ненавижу ублюдка, который дернул старого льва за хвост. Лев теперь изъеден молью, у него плохие зубы, и по нему ползают блохи. Цель держалась за хвост и злоупотребляла им. Лев хочет показать, что у него все еще есть несколько полезных когтей."

"Ничего общего с тем, чтобы обратить ученого, привлечь его на свою сторону, заставить его перейти на другую сторону и предоставить разведданные?"

"Ничего".

" Насчет мести?"

"Акт мести. Некоторые предостерегают от нее, а другие наслаждаются ею. Но мы не в руках осторожных, молодой человек. Те, кто одержал победу, говорили бы о "длинной руке" и "заставляли ублюдков оглядываться через плечо". Больше всего они говорят об "отправке сообщения", а израильтянам нравится их отправлять, и именно поэтому они на борту."

"Ты знаешь все это, потому что?"

Фокси зарычал: "Потому что я достаточно умен, чтобы слушать - и пока ты болтаешь с ней в машине, а потом трахаешь ее, я разговариваю с ее охранниками, довольно грустными парнями, которые стареют, но не знают как, которые вышли из семьи военных и не могут ее заменить. Они любят поговорить. Не думаю, что ты много говорил или слушал, пока трахал ее."

" Это незаконно?"

"Конечно, это так".

" В соответствии с международным правом?

"В соответствии с международным правом и, вероятно, в соответствии с законом, практикуемым на Хай-стрит в Вулвергемптоне, Уоррингтоне или Веймуте".

"Это не было объяснено", - сказал Барсук без выражения.

"Казалось, ты был готов к этому, жизнерадостный доброволец".

"Я был".

"Посеешь семя и пожнешь бурю".

"Да. Спасибо тебе, Фокси."

"Жаль, что у тебя никогда не было образования, молодой человек, и ты оказался таким невежественным".

Пришло время открыть последнюю бутылку с водой.

Он упаковал чемодан. Она села на край кровати.

Между ними было мало разговоров. Она заговорила только тогда, когда ей нужно было указать ему, какую одежду он должен взять из гардероба, а какое нижнее белье из сундука. Ранее она спросила его, что ей следует принять, и он ответил, что было бы лучше, если бы она не выставляла напоказ свою веру: она должна быть скромной, но в определенных пределах. Она позволила ему выбрать то, что было уместно. Это был единственный раз в их супружеской жизни, когда он решал, что ей надеть. Он был обеспокоен тем, что она потеряла завещание... Ее последнее решение касалось детей. Он двигался по комнате тихо, и его голос был приглушенным. Дети, Джахандар и Аббас, были в его и Нагме постели: он и его жена будут спать той ночью до рассвета, когда приедет машина, с их детьми между ними. Это было ее решение. Он не спорил.

Жалюзи были подняты, и в открытые окна проникал свет от ламп системы безопасности. Ей следовало закрыть окна, включить кондиционер, не пускать мух и москитов - она бы лучше спала. Он не бросал ей вызов. Комар пролетел рядом с лицом Джахандар, но она не отмахнулась от него. Он предложил Нагме раздеться и лечь в постель, но она покачала головой. Это произошло потому, что он, находясь в кабинете для консультаций в больнице в Тегеране, потребовал более квалифицированного внимания. Возможно, он отказался принять неизбежное, возможно, он отказал ей в достоинстве и навлек на нее стресс.

Было за полночь.

Он закрыл чемодан и защелкнул маленький висячий замок. Он вынес его из спальни и положил у входной двери. Он выглянул наружу. В серебряных полосах лунного света была чистота, а в мычании лягушек - грубость. Говорили, что болота, воды и заросли тростника были колыбелью цивилизации. Он чувствовал себя униженным - и недостойным. Это было место великих художников и эрудитов, великих ученых и великих лидеров: он был создателем бомб, которые убивали молодых людей.

Он вернулся в их комнату.

Она спросила: "Как это будет в том городе?"

"Там делают марципановую конфету со вкусом миндаля. Они добивались этого двести лет. Я увидел это в сети. Марципан, который они там делают, очень знаменит. Мы привезем немного для детей."

Больше он ничего не мог сказать. Он бы захлебнулся в своих рыданиях. Он отвернулся от нее, чтобы она не увидела слез на его лице, и она обняла его.

Это должна была быть ночь триумфа, но еда была едва съедена, разговоры едва начались, представления не завершены, консультант сослался на головную боль.

Он не мог бы сказать, что его жена Лили - элегантная в недорогом платье - проявила хоть какое-то сочувствие. Он сказал, что хочет домой, на виллу на Рокштрассе. Головной боли не было. Его не волновало, что она записала этот прием в свой социальный дневник примерно четырьмя месяцами ранее, что там были друзья и сверстники и что для нее это была возможность продемонстрировать своего мужа в атмосфере богатства и привилегий. Он крепко держал ее за руку, сказал, что головная боль лишила его удовольствия от мероприятия, и потребовал, чтобы она проводила его домой. Она стояла на своем, вонзив шпильки в пол ратуши.

Он не принадлежал. Никогда бы не стал и не смог. Днем или ранним вечером следующего дня ему было бы продемонстрировано, что его жизнь не была связана с красивым, богатым городом Любек, столицей исторического Ганзейского союза знаменитых торговцев, родиной писателя Томаса Манна, которому ЮНЕСКО присвоила статус объекта Всемирного наследия. Это был не его дом. Это было место, где он жил благодаря браку, и где его имя было изменено, чтобы сделать его более приемлемым, его происхождение отреклось. На следующий день его должны были "позвать обратно", как будто открылась давно неиспользуемая дверь снова. Его домом был не Любек - рестораны, пиво, поездки по реке, причудливые проходы и дома, с такой любовью восстановленные после военных разрушений, бутики и университет, - а другой континент. Мужчина, пришедший из посольства в Берлине, с заросшими щетиной щеками, вытащил его из сна. Ему не было здесь места. Он был из Тегерана. Его отец и мать были мучениками войны с Ираком, отдали свои жизни Исламской Республике, погибли на линии фронта, помогая раненым. Он получил образование в Тегеране; государство подготовило его. Профессор онкологии в Университете медицинских наук дал ему любовь и семью. Он продемонстрировал свою преданность государству, работая в трущобах южного Тегерана. Он думал, что вокруг его лодыжки была обвязана веревка и ему была предоставлена определенная степень свободы, как лошади разрешалось пастись. Затем веревку дернули, и его потащили обратно в лагерь.

Его жена Лили затеяла резкий разговор с женой застройщика, у которого были большие участки и крупные контракты на строительство домов для отдыха вверх по реке и в Травемюнде на побережье. Его головная боль не имела большого значения. Он мог забыть об этом, изобразить улыбку и вернуться к ее плечу, или он мог уйти от нее.

Он пошел к своей машине. Он обернулся в последний раз в надежде, что она поспешит за ним, но она стояла спиной и раздавался ее смех. Он ехал домой и не знал, как, если вообще когда-либо, он вернет себе свободу. Он даже не знал имени этого гребаного пациента... и головной боли не было, только гнев.

Телефонный звонок подписал бы ордер на лишение жизни человека - осудил бы его.

Гиббонс жаждал, чтобы телефон зазвонил, как будто он умолял разрешения убить этого человека самому. На перекрестке Воксхолл-Бридж все еще оставались несколько человек - с небольшим ревматизмом в суставах, с давно ушедших лет, - которые поняли бы его чувства. Не так много. Они были неисправленными воинами холодной войны и рассматривали кровавое месиво, которым был Ближний Восток, как нанесенную самим себе рану, породившую множество неопределенностей. Эта группа братьев осталась в тени коридоров в башнях, а молодое поколение - одето скромно, чаще всего в джинсы или брюки чинос, рубашки без галстуков или откровенных блузок - проповедовал этический манифест, как будто такая вещь была уместна в новом мировом порядке. Гиббонс сомневался в этом. Некоторые разделяли его точку зрения; многие - нет. Система связи была сложной, но это было сделано для того, чтобы скрыть их за дымом. Сообщение от людей из передового наблюдения будет отправлено по коротковолновому радио - короткая передача, потому что задержаться означало оставить след - Эбигейл Джонс и ее резервному местоположению. Она связалась бы с ячейкой Агентства в Багдаде, которая перешла бы на базу НАТО в Виченце в предгорьях Итальянских Альп. Оттуда сообщение отправилось бы техникам, подотчетным кузену, в его служебную квартиру за Гросвернор-сквер. Он попробует послание на вкус. Отрицательный отчет будет передан электронным способом, но по телефону придет подтверждение, достаточное для запуска операции. Сложная, но необходимая для процесса отрицания.

Он смотрел на телефон.

Она спорила, но он настоял. Лен Гиббонс приказал Саре взять ключ от его комнаты в клубе и воспользоваться забронированной там кроватью. В тот день он все сильнее чувствовал, что вот-вот будет достигнута точка успеха или неудачи, и он хотел присутствовать, когда кости покатятся, загремят, остановятся. Сейчас ему было пятьдесят девять. Его жена, Кэтрин, была бы обезоружена, узнав, что ее партнер по постели, родственная душа, жаждал телефонного звонка и, следовательно, обрек человека на смерть - не на фантастическую в больнице с обезболивающими препаратами доступна, но на улице, разбрызгивая кровь, когда прохожие спешили своей дорогой. Она бы не поверила, что он пытался совершить что-то настолько вульгарное, как спонсируемое государством убийство. Она не знала его, что тоже было хорошо. Если бы его дети в колледже знали, что их отец замышлял убийство, они могли бы отречься от него и пристыженно улизнуть. Соседи по тихой улице, состоящей из двухквартирных домов в стиле псевдотюдоров в пригородном поместье в Мотспур-парке, на линии Эпсом -Ватерлоо, поморщились бы, если бы узнали , что было сделано от их имени, как и члены клуба садоводов и хора, к которому он надеялся присоединиться когда-нибудь в будущем. Он хотел, чтобы телефон зазвонил.

Он съел сэндвич и выпил кока-колу. Он сидел за своим столом, и его вселенной был телефон перед ним и его тишина.

Это была мечта, но она не осуществилась. Он хотел бы посетить древний, исторический Рим. Он мечтал пройтись по старым камням и оказаться среди залитых светом храмов и площадей; для Габби это было бы путешествием паломника.

Он не мог. Некоторые из прикрепленных к подразделению, которых отправили за границу, могли незаметно выйти и быстро доехать на такси до центра старого города, а затем дойти пешком до туристической тропы. Он бы не стал. Великолепие великой цивилизации было в сорока пяти минутах езды по дороге, чудом света, но он был простым функционером. Итак, он не выходил из своей комнаты, не выходил в вестибюль и не вызывал такси.

Под его дверь было подсунуто сообщение. Он не видел курьера. Курьер тоже не видел Габби. С полуночи, поскольку время текло быстро, реактивный самолет представительского класса находился в режиме ожидания. Если бы это было необходимо, ему бы сказали.

Он сидел в темноте своей комнаты, на неубранной кровати, и ждал.

Она сказала, и свет камина падал ей на лицо: "Для целостности исследования и его научной основы очень важно, чтобы мы могли работать здесь без помех еще три дня, может быть, два, но уж точно один".

Он сказал, и яркие отблески пламени запрыгали по его куртке: "Что значит "нетронутый"? Насколько это важно?"

Эбигейл Джонс сказала: "Прибытие сюда военного подразделения нарушило бы дикую природу, за которой мы наблюдаем, и помешало бы нашим усилиям по серьезному изучению".

Вождь болотного племени, шейх, сказал: "И ваша близость к границе с Исламской Республикой Иран, ваша работа вблизи границы, требует ли это сотрудничества наших иранских друзей?"

"Лучше, чтобы о сотрудничестве не просили".

"И лучше, чтобы информация о вашем присутствии, поскольку вы добиваетесь "целостности опроса", не передавалась?"

"Лучше".

"Так много моих людей здесь смущены вашим присутствием. Некоторые, кто был невинно близок к этому, были ранены, а некоторые возмущены тем, что незнакомцы находятся рядом с их деревнями. Для них настали трудные времена, времена больших лишений. Я пытаюсь взять на себя руководство, но найдутся люди моложе меня, с горячим характером, которые скажут, что военные заплатят за информацию об этой экспедиции, которая исследует нашу дикую природу, а другие поверят, что иранские власти также щедро заплатили бы за информацию о вооруженных людях, приближающихся к их границе с целью оценки флоры и фауны болот. Я должен руководить, и я не могу руководить, если я препятствую молодежи."

Хардинг прошел мимо нее с дровами из разбитых упаковочных ящиков для костра. Она услышала блеяние овец. Животные находились за стеной людей, ожидавших рядом с шейхом. Был бы сигнал от их лидера. Нож ждал в руках мужчины, стоявшего ближе к стойке. Эбигейл Джонс думала, что операция теперь висит на волоске от горла овцы. Если был подан сигнал о разделке в соответствии с халяльными методами, переговоры были завершены удовлетворительно. Если овцу уводили с неповрежденным горлом и нож был вложен в ножны, то переговоры провалились, и она сомневалась, что они продержатся там всю ночь. Она не собиралась отступать, и в Эбигейл Джонс было сильное чувство ценности возмездия. Она служила в Аммане и Абу-Даби, а также в Сараево в качестве второго офицера на станции. Она знала истории об осаде Сараево и совершенных зверствах, о резне в Сребренице и о том, что мусульманские позиции в Горажде были под угрозой срыва; она была связана с командами спецназа, которые выслеживали военных преступников. Там был знакомый ей маленький сербский городок под названием Фокша. Она действовала там открыто и искала подлых ублюдков, совершивших основную часть убийств: двое были арестованы, не настолько важные, чтобы отправиться в Гаагу, но осужденные местными судами. Она считала, что это хорошо, что они коротали свои дни и ночи в холодных сырых камерах... В Мостаре была интрижка с боснийской художницей, которая думала, что она гуманитарный работник. Он хорошо рисовал, но у нее больше не было ни одной его работы - последняя ушла в магазин "Христианская помощь" по соседству с ее квартирой. "Возмездие" не вызвало у нее никаких затруднений. Он был человеком, который делал бомбы. Этого было достаточно.

Она спросила: "Какова цена?"

"Ценой чего?"

Она хлопнула в ладоши, как будто разыгрывание спектакля закончилось и дело должно было быть улажено. Она считала, что смена настроения необходима. "Сколько за то, чтобы позволить нам завершить наше исследование без вмешательства военных в аль-Амаре и аль-Курне и без ведома Корпуса стражей исламской революции по ту сторону границы? Чего мне это будет стоить?"

Шейх облизал губы, и овцы резко заблеяли - она посчитала, что у них были чертовски веские на то причины. Тогда она могла бы убить за пиво.

Больше сказать было нечего, так что никто из них ничего не сказал.

Теперь Фокси спал. Барсук лежал рядом с ним, и легкое похрапывание другого мужчины успокаивало, чуть больше, чем шелест ветра в камышах. Если он и хрюкал, то производил меньше шума, чем когда всплескивали птицы. Лучше думать о чем-нибудь другом... О струпьях на его бедре, задней поверхности бедра и животе, из-под которых сочились раны и, возможно, была инфекция. О долгом и кажущемся серьезным разговоре между Инженером и громилой, который был слишком далеко, чтобы его можно было расслышать. Маленький вопрос: "А когда нас завтра не станет, Мансур, что ты будешь делать?" Куда ушел? Не сказано. Фокси напечатал это на маленький экран, который он носил, его блокнот, и подтолкнул его к Баджеру, чтобы тот прочитал. А под ней было написано: "Ищите Священного Ибиса [кто бы это ни был, что бы там ни было]". Чемодан был упакован в передней спальне, а рядом с большой кроватью горела лампа. Барсук мог видеть детей, спящих в нем. Снаряжение было хорошим, но в нем не было магии, и у них не было Мерлина. Родители говорили потише, чтобы не разбудить своих детей. На экране блокнота Фокси ничего не появилось. Дважды Барсуку передавали гарнитуру, и он мог слушать через наушник, где он сломал пластиковое покрытие, но он не мог разобрать голоса. Родители шептались, бормотали, а дети спали.

Это была самая печальная вещь, которую Барсук когда-либо видел. Ничто в его жизни не могло сравниться с этим. Родители собрали чемодан и приготовились улететь - куда-нибудь - утром, а она умирала, и дети остались позади. Они решили - мать и отец - уложить детей в свою постель этой последней ночью. Он мог оглянуться на свою жизнь, как и положено утопающему, и не мог вспомнить ничего более душераздирающего, чем то, что он увидел в освещенной спальне. У его матери и отца, Пола и Дебби Бакстер, было хорошее здоровье, за исключением того, что у него была грыжа операция четыре года назад, и у нее болело колено, стоило ей пройти больше пары миль. С одной стороны умер дедушка, а с другой - бабушка, но у них были хорошие годы, хорошая жизнь, и конец был долгожданным для обоих. В семье не было автомобильных аварий и не было рака. У него не было лучшего друга, поэтому никого, с кем он был бы близок в кризисную минуту, и Гед, его лучший оппонент, был в хорошей форме, и Фрэн, с которой он жил, была в хорошем состоянии, а ее отец занимался в спортзале три дня в неделю. Он слишком долго не нес службы в генеральской форме, чтобы помнить, как это было, когда он был отправили, с синими огнями и сиренами, в RTA и обнаружили голову парня, размазанную по ветровому стеклу, или женщину, сброшенную с велосипеда. Что отличалось, когда он был на обочине дороги, так это то, что он не видел жертву раньше, не был свидетелем того, как мужчина целовал свою женщину на ступеньке, обнимал своих детей и садился в свою машину. У него не было места у ринга, когда женщина вышла мокрая из душа, а ее мужчина хихикал, щекотал и теребил узел, на котором держалось полотенце. Он не видел, как они поглощали завтрак или следили за тем, чтобы счета были вне поля зрения и не портили их драгоценное время вместе. Они, создатель бомбы и его жена, были самой печальной парой, которую он когда-либо наблюдал.

Он мог видеть стрелки своих часов. Если чемодан был упакован, они уезжали раньше. Когда они ушли, все было кончено. Оставаться не ради чего. Неудача. Если они отправились, а пункта назначения не было, это был провал - и потерпел неудачу. Сообщение было бы отправлено. Он забирал микрофон и втягивал кабель. Бергены были бы упакованы, и он, скорее всего, пронес бы Фокси половину гребаного пути до точки извлечения. Что бы он запомнил о ней? Может быть, когда она сидела на кровати, дети спали, а дело было завершено - или когда комитет по разминированию пришел в дом, сел в тени, чтобы попрощаться, и кто-то плакал ... или когда она стояла одна в свете у пирса и шлюпки, опираясь на палку и наблюдая за птицами. Возможно, она увидела выдру или проводила глазами свиней и наслаждалась покоем.

Это было незаконно.

Дэнни "Барсук" Бэнкс поднял руку, вызвался добровольцем, подписался, и это можно было отрицать, вне закона. Не о сборе урожая и не об отбраковке, и не о незаполненных изображениях, невидимых, между животными в рыночных загонах и мясом, висящим на крюках в мясной лавке. О незаконном убийстве. Они говорили о бомбах в дерьме у дороги и увечьях. Майор сказал, что самодельное взрывное устройство - это оружие, которое вырвало победу у коалиции и заменило ее очень честной имитацией поражения... Есть небольшое количество умных, изобретательных людей, способных так последовательно подставлять нас, что мешки с трупами продолжают возвращаться домой, а раненых с ранами они уносят в могилы

... Мы называем врага "Браво". Рашид Армаджан - большой плохой Браво, и мы должны использовать любую возможность, чтобы найти его и... Это было бы убийство, и те, кто помогал в убийстве, были бы обвинены как соучастники.

Ночь вокруг него была тихой.

Свет в доме был погашен, а шторы на окне спальни задернуты. Он не видел, как она раздевалась, не знал, с какой интимностью ее муж, возможно, помогал ей с ремнями и застежками. Этот человек не был джихадистом, который взорвал бы себя в вагоне в подземном туннеле, и он не был контрабандистом товаров класса А, загрязняющим улицы, молодежь и разводящим наркоманов. Он не был отколовшимся от расколовшейся ирландской республиканской команды. Этот человек, Инженер, не угрожал Дэнни "Барсуку" Бакстеру или кому-либо из его знакомых.

Они говорили о городе, через который проехали гробы, о военном крыле больницы Селли Оук, о месте в Суррее, где устанавливали протезы и заново учили мобильности. Это не входило в его планы.

Барсук считал, что он ходит на побегушках у других. Как будто он был собакой, и раздался свисток. Фокси сказал ему, что его можно отрицать и он соучастник, что это незаконно, и он ответил: "Спасибо". Что делать?

Его разум помутился, а глаза болели от истощения. Струпья болели сильнее, а последняя бутылка с водой была сухой. Укусы комаров чесались, а его кишки были полны, но он не мог их опорожнить. Он не знал, где искать ответы.

Это было последнее утро. Он надел наушники и ждал, когда в доме зажжется первый свет. Затем он разбудит Фокси, которого он поблагодарил. Он увидел вспышку зажигалки справа, и громила вышел из казармы. На горизонте появилось небольшое пятно, и день начался.

Глава 12

Когда стало светло, чтобы увидеть, куда она улетела, птица покинула свой насест на сломанном дереве. Его место, излюбленное в течение двух лет, теперь высохло, и грязь под ним превратилась в высохшую мозаику, так что он больше не мог переходить ее вброд и охотиться. Она не кормилась три дня, но птица была существом строго управляемых привычек, и ее инстинкты сохранили верность этому месту. Голод заставил его покинуть свой насест.

Он с трудом поднялся в воздух, ослабленный отсутствием пищи. Это было до того, как распространился рассветный свет, и до того, как орлы взлетели высоко в поисках добычи. Он усердно работал, чтобы набрать высоту и почувствовать дуновение ветра под своими широкими крыльями.

Она пролетела над участками обожженной солнцем грязи, когда-то покрытыми пленкой воды, и над тем, что теперь стало узкими канализационными стоками, а когда-то было глубокими водными путями, и обогнула скопление хижин, которым угрожало ежегодное наводнение, когда птица была молодой, но теперь они были выброшены на берег. Под ним несколько тощих, истощенных водяных буйволов бродили в поисках озер и лагун.

Ибис полетел к воде, на восток, где он мог найти пищу: мелкую рыбу, лягушек, мышей или незрелых крыс, жуков, пауков, бабочек и мотыльков. Птица была женского пола. В прошлом году ее яйцеклетки испортились. Голод выгнал ее из гнезда на дереве, и она провела слишком много часов вдали от дома в поисках пищи, которая могла бы ее прокормить. Земля была засушливой и безжизненной, а деревня, где в предыдущие годы она копалась в мусоре, теперь опустела. Однажды она увидела труп своего самца, но не слетела вниз, чтобы полакомиться им, а оставила воронам поклевать кучу костей и перьев.

У нее были широкие крылья, белые с черными кончиками перьев. Когда она летела, набирала высоту, к закрылкам вернулся ритм, который уносил ее вперед. Она устала лететь на любое расстояние, но она пойдет в своих поисках так далеко, как позволят ее силы. Столб дыма поднимался спиралью рядом с некоторыми зданиями, и она увидела там людей, развернулась и описала вокруг них полукруг: она не любила людей.

Когда солнце склонилось над горизонтом, она почувствовала первые лучи дневного тепла на своих крыльях и спине с белыми перьями, а также на шее и голове с черными перьями и черным клювом. Солнце побудило ее сильнее махать крыльями, и вскоре она нашла ручеек, по которому можно было следовать. Затем она превратилась в ручей, и от земли, казалось, исходил другой запах. Там были тростниковые берега.

Она полетела ниже.

За тростниковыми берегами были просторы воды, не прозрачной и темной, какой она была бы, если бы уровень был глубже, чем длина ее ног, идущих вброд. Она искала воду, в которой отражались небеса и в которой она могла видеть илистое дно, а не заросли водорослей.

Она увидела здание, вокруг которого горели маленькие фонари, зелень камышей и голое пространство засохшей грязи, на котором скопился мусор, и она увидела небольшой мыс прямо над водой и в конце кучу сухих листьев. Она совершила неуклюжую посадку из-за того, что летела слишком долго. Она осела, едва удержалась на ногах, затем приготовилась нанести удар. Она была внесена в список птиц, заслуживающих статуса "вызывающей озабоченность охраны природы" и "находящейся под угрозой". Во время последнего обследования болотистых земель, в то время как вокруг преданных любителей ибиса бушевала война, было подсчитано, что только двадцать шесть взрослых особей жили в этой среде обитания. Она ударила клювом. Удар был жестоким, быстрым: у нее была лягушка.

Это была жирная лягушка, и она боролась, но ее существование уже было обречено. Его положили на листья тростника и держали клювом до тех пор, пока когти на левой ноге птицы не смогли прижать его к земле.

Она была съедена, проглочена целиком и заживо. Для переваривания потребуется время, а уровень воды вокруг места, где она поселилась, был хорош для ее перехода вброд.

Она сидела на корточках, прихорашивалась, клевала насекомых, реальных и воображаемых. Она огляделась вокруг и почувствовала себя комфортно.

Барсук наблюдал. Он наблюдал в бинокль за птицей, когда она дважды облетала место посадки, каждый раз снижаясь по кругу. Он задавался вопросом, к какому виду это относилось, но подумал, что это красиво - и эффективно в искусстве убийства.

Птица, сгорбившаяся, прокалывающая клювом перо на своем теле, была желанной - облегчение для Барсука от выбора, от нарушения дисциплины и царапающих укусов. Комаров уже не было, собирались мухи, а ветер, дувший с Фокси, был отвратительным. Дважды он толкал локтем мужчину в грудную клетку, чтобы остановить храп, но тогда вариантов было больше всего.

Человек этики? Офицер полиции, воспитанный на морали? Барсук не знал, был он или нет. Он верил в выполнение работы и не более того. Он никогда не фабриковал улики, никогда не утверждал, что не видел, как другой констебль ударил человека дубинкой, и никогда не фальсифицировал расходы. Он никогда не делал ничего, чего ему было бы стыдно, никогда не рисковал своей карьерой из-за криминальных действий. Культура грабежа в полицейском участке в Бристоле, где он начинал, прошла мимо него. Фактически, его чуть было не засадили за недостаточное количество арестов, полагающихся на предостережения и устные предупреждения, а не на фальсификацию статистики арестов для отдела. У него был моральный кодекс, которым не щеголяли, когда он был в форме или без нее, не основанный на каком-либо религиозном учении и который не носили на рукаве. Код придавал ему - теперь он это понимал - своего рода наивность. Возможно, наивность усилилась с тех пор, как он занялся наблюдением за сельскими районами, и после того, как он выпрашивал у отдела кадров шанс пройти курсы по выращиванию УРОЖАЯ. Варианты? Они не давали ему покоя всю ночь, пока Фокси спал, и единственным фактором, делавшим ситуацию терпимой, было то, что ничего не материализовалось, о чем он мог бы сообщить. Он наблюдал, как птица царапает своими большими лапами, чтобы лучше ухватиться за листья тростника, которые он туда положил. Более серьезным, чем "варианты", был удар по созданному им камуфляжу.

Птица сильно рубила, засовывала сушеный материал обратно и, казалось, стремилась добраться до твердой поверхности. Очки показали ему тонкий, длинный корпус микрофона, и однажды привод правой ноги поднял кабель... Если бы птица продолжала летать, микрофон был бы сброшен в воду. Вплоть до вариантов, которые имели значение. Он сошел с ума, я, сэр, всего лишь выполнял приказы, которые считал законными. Больше никаких разговоров о том, что я не готов быть вовлеченным, Фокси, во внесудебное убийство. Я не какой-нибудь гребаный израильтянин. Я не допущу никаких сообщений, которые способствуют убийство цели должно быть передано. На повестке дня стояло: "Я ухожу сейчас и больше не принимаю в этом участия", и в самом низу кучи было "Я идиот и невежественный, и я не понимал". Важнее всего было то, как остановить симпатичную птичку - чертовски надоедливую птичку, - выбившую микрофон и заглушившую его. Не мог встать и закричать, не мог пойти прогуляться, найти камень и швырнуть его. Еще раз это царапнуло. Теперь форма микрофона была четкой, а кабель был хорошо виден и... Оно остановилось, казалось, сжалось само по себе.

Дверь открылась - парадная дверь.

Громила шел от казармы к дому. Внутри был включен свет и слабо играло радио. Дверь была широко открыта, и дети ввалились через нее. Затем дело было прекращено. Возможно, это был Инженер, который ее вызвал, возможно, пожилая женщина.

Дело не раздулось. К ручке была привязана зеленая лента. Барсук увидел, что маленькая девочка плачет, а мальчик подошел к кромке воды, бросил в нее камешек с дорожки, посмотрел, как он отскакивает. Птица низко присела на то, что осталось от листвы. Возможно, он думал, что это место для отдыха, где лягушек можно заказать. Возможно, это не собиралось выходить наружу. Он ткнул Фокси.

Он и Фокси? Между ними теперь существовала своего рода терпимость, как прекращение огня. Не мир и не война. Когда приехала машина, чемодан был загружен, и они уехали, миссия была выполнена, независимо от того, было у них что передать по радио или нет. Он сомневался, что они с Фокси будут много разговаривать на обратном пути к месту эвакуации или пока их везли на базу, и совсем не когда их вертолетом доставят в Кувейт. Вероятно, они были бы в разных рядах во время полета, чего Фокси мог бы потребовать, и он сам мог бы настоять. В терминале может быть рукопожатие, но оно будет преходящим, и ни один из них не войдет в список рождественских открыток другого. Они никогда больше не встретятся.

Одного удара было достаточно. Он передал ему наушники. Когда птица ударила ногой, в его ушах послышался шум, взрывы, но грудь птицы - маленькое милосердие - не закрывала наконечник микрофона, и он мог слышать, как плачет маленькая девочка.

Усилился ветер, затем послышалось бормотание о том, что нужно отлить, затем вопрос: сколько воды осталось? Нет. Затем заявление: без воды они облажались. Наушники были надеты на уши Фокси, и Барсук прошептал о птице. "... и ничего не могу с этим поделать. У головореза это в очках, он выглядит достаточно возбужденным, чтобы подрочить. Что это? Ничего подобного я никогда не видел."

"Это называется африканский священный ибис. Довольно редкая. Большой в египетской мифологии. Сделай мне одолжение, просто заткнись."

Фокси выглядел изможденным, слабым, почти выдохшимся. За последние десять лет не прошло бы и дня без того, чтобы он не брился и не рассматривал свои усы в зеркале, не надевал чистую рубашку и начищенные ботинки. Он выглядел печальным, и его лоб был нахмурен. Затем он полез в карман за блокнотом и щелкнул выключателем, чтобы осветить экран.

Жена пришла, и дети побежали к ней. Машинист посмотрел вверх по рельсам и мимо казарм, затем опустил свирепый взгляд на свои наручные часы. Громила уставился на птицу. Она прижала детей к коленям и неловко наклонилась, крепко обняла их и попыталась успокоить. Какое утешение, гадал Барсук, она могла бы предложить?

Машина приедет, и птица улетит. Шум машины и плач мальчика были бы слишком сильны для этого. Много недель, несколько месяцев Мансур мечтал увидеть птицу, Threskiornis aethiopicus, просто пролетающую низко над камышами и попадающую в объективы на несколько секунд, на полминуты, но она была внизу, и он прекрасно ее видел, и не мог поверить, что это мгновение продлится, но она утешала ребенка.

Он услышал ее. У него не было детей. Он не знал, была ли это его вина в том, что его жена была бесплодна, или ее. Она сказала в их спальне в задней части дома, который принадлежал его отцу, тихим голосом, чтобы ее не услышали, что он несет ответственность за ее неспособность забеременеть. Он не мог в это поверить. Он, конечно, отказался идти к врачу и сдавать анализы своей жене Сафар и себе. Итак, не имея ребенка, за которым нужно было присматривать, она каждое утро отправлялась на рейсовом автобусе из их дома в Ахвазе в гарнизон Крейт Кэмп по дороге в Махшар, возвращалась каждый вечер и помогала его матери готовить еду, затем делала уборку и ложилась спать. Они занимались сексом каждые выходные, тихо, чтобы не беспокоить его родителей, но месячные у нее никогда не пропадали. Он видел, как Нагме, жена Инженера, утешала детей. Он отвернулся от птицы, которая была на том, что казалось обломками от наводнения, зацепившимися за конец грязевой косы.

"Тебе не следует пугаться". Она крепко держалась за детей. "Тебе нечего бояться".

Он думал, что она не плакала, потому что это напугало бы детей.

"Мы идем к очень умному врачу, и он сделает меня лучше". Он поднял глаза, но птица не двигалась.

Он не знал, увидит ли ее когда-нибудь снова.

"Мы вернем тебе сладости, потому что ты будешь очень хорошим, когда твоя бабушка позаботится о тебе ..." Если бы она умерла в Германии, дети отправились бы к ее матери, а их отцу нашли бы аскетичную комнату в гарнизоне Крейт Кэмп. Он навещал их только в конце недели и в праздничные дни и зарывался в бумаги и печатные платы на своем рабочем столе. "Награда за то, что ты хороший и храбрый, - это совершенно особые сладости".

Затем Мансура отозвали бы в ряды бригады "Аль-Кудс", и, скорее всего, для него нашли бы стол, бумаги для обработки и клавиатуру, по которой можно было бы стучать. Он может быть в Тегеране, Тебризе или в горах на границе с Афганистаном... если бы она не вернулась. Она успокоила их. Машина опоздала. Это отразилось на нем. Она уже должна была быть в доме.

"Мы отправляемся в далекую страну, в Германию. В Германии есть город, где делают замечательный марципан..." Солнце поднялось выше, и он увидел, что Нагме больше не дрожит. Его первое тепло коснулось его - и птицы. До него было всего двести метров, но он смог поднести бинокль к глазам и разглядеть его отметины. В Древнем Египте ее почитали, считали настолько ценной, что приносили в жертву, чтобы умилостивить богов, а на одном археологическом объекте были обнаружены мумифицированные останки полутора миллионов ибисов. Он считал себя благословенным и отвернулся от этого. Оружие, висевшее у него на шее, звякнуло о магазины в подсумках его туники. "... которая сделана из миндаля и сахара".

Она резко взглянула на него. Он не видел этого раньше. Казалось, она презирала его. Возможно, ее внимание привлекло оружие, или магазины, в которые были вставлены пули, или две гранаты на ремне у него на поясе, или блеск эмблемы аль-Кудса, нашитой на его оливковых рукавах. Это могло быть потому, что она знала, что его отец помогал вешать людей, или потому, что его рана сделала его калекой - или потому, что у него не было детей. Он хотел, чтобы они ушли, но машина не приехала.

"Самый лучший марципан делают в городе, в который мы едем, Любеке, и там мы пойдем по магазинам и купим тебе марципановых конфет, потому что ты будешь хорошей и будешь присматривать за своей бабушкой. Твой отец говорит, что Любек - очень красивый город и славится марципанами, которые мы собираемся привезти домой. Ты будешь очень хорош."

Он отошел от нее и детей и направился к Инженеру. Он пожал плечами и сказал, что машина не опоздала на время отправления, но уже должна была прибыть. Если пройдет еще несколько минут, а этого не произойдет, он выйдет на радио и потребует ответа. Инженер посмотрел на него так, словно он был собачьим дерьмом на каблуке ботинка. Солнце взошло, неся с собой дневное тепло, а птица все еще сидела на куче листьев. Ему показалось, что он услышал вдали шум машины.

Это было повторено Фокси в третий раз. "Я слышал это. Я не сомневаюсь в том, что слышал. "Лучший марципан делают в городе, куда мы ездим, Любеке". Она так сказала. Также она сказала: "Твой отец говорит, что Любек - очень красивый город и славится марципанами, которые мы собираемся привезти домой". Настолько ясно, насколько это могло быть."

"Ты собираешься отправить это?"

"Конечно, я, блядь, собираюсь отправить это".

Это было похоже на то, что рядом с Барсуком материализовался новый человек. Окровавленный ребенок забил гол. Фокси узнал, где может быть убит намеченный человек, и Барсук задался вопросом, имеет ли это значение больше, чем забитый гол.

"Незаконность, отрицание, внесудебное убийство".

Пренебрежительно: "Сделай мне одолжение, молодой человек, и передай аптечку".

Его руки зарылись в берген рядом с ним, а Фокси щелкал пальцами перед его лицом, как будто время нельзя было терять. Барсук был ошеломлен. Момент истины настал со скоростью ракеты в чистом голубом небе над сеткой. Были секунды, когда разразился кризис - как сказала ему вооруженная полиция, - когда ожидание и подготовка уступили место реальности. Одно дело думать об этом, говорить об этом или практиковать это, другое - когда это произошло. В обязанности Барсука входило следить за коммуникациями: коммуникаторы должны были быть готовы, находиться на месте для немедленной передачи, требовалось только активировать аккумулятор. Они не были. Щелкнувшие пальцы Фокси и раздражение говорили о том, что они были там, летели высоко, а его голос был тихим, но он не прилагал никаких усилий, чтобы скрыть свой восторг: я это услышал. Я не сомневаюсь в том, что слышал... Конечно, я, блядь, собираюсь отправить это. Барсук держал в руке устройство связи и вытаскивал его из "Бергена".

"В чем дело, молодой человек?" Просто сдвиньте это."

Ему пришлось отодвинуть в сторону бутылку, наполовину наполненную мочой, и два листа фольги, которые были там на случай, если действие Имодиума закончится. Он поднес аптечку к животу, а затем к груди.

Барсук мог бы сделать это сам - мог нажать кнопку, дать ей прогреться, создать ссылку, отправить материал, например, вынести смертный приговор. Набор был бы вырван у него из рук. Фокси не отказался бы от момента славы. Он мог видеть этого человека: еще одна сигарета, еще один взгляд на часы, еще одно вращение на каблуках, чтобы показать гнев из-за того, что машина не приехала. Громила разговаривал по рации или мобильному телефону, прижимая его к лицу, его оружие и бинокль стучали у него по груди, когда он доводил до сведения какого-то бедолаги, что машина опаздывает. Она стояла рядом со своей матерью, а дети были спокойны. Птица все еще была на месте.

Эмоции смешались с профессионализмом, влившимся в него.

Его взгляд переместился с отдаленного вида женщины и ее мужа на ближнюю землю, где птица присела на корточки, частично закрыв микрофон. Кусок кабеля, который был обнажен перед тем, как он ушел в воду, змеился из-под его хвостовых перьев.

В его ухе раздался тихий скулеж, когда комплект связи набрал мощность. Загорелся красный огонек, и он почувствовал возбуждение Фокси. Он чувствовал какую-то пустоту.

У них была связь. Фокси пробормотал свой позывной "Фокстрот" и что-то еще, чего Барсук не расслышал. Вопрос по Альфе Джульетте, пауза. Барсук почувствовал, что Фокси на грани срыва, и это вырвалось из него.

Город был назван. Это было прописано. Лима - Униформа - Браво - Эхо - Чарли - Кило. Они собирались "отбыть в любое время, маршрут неизвестен". Барсук отвернулся от дома, семьи, его охранников и птицы и украдкой взглянул на лицо Фокси. Что-то почти маниакальное, что-то вроде достижения, которого не достигали в прошлой жизни, и он мог видеть сжатый кулак, костяшки пальцев побелели. Затем, запоздало подумав, Фокси сказал что-то короткое о возвращении кита, еще одну передачу об извлечении и прервал ее.

Приехала машина. Это был Мерседес. Громила заорал на водителя, который указал на шину и заорал в ответ. Чемодан отнесли в машину, и багажник был открыт пружиной. Дети снова начали плакать. Птица сидела на микрофоне. Он мог представить, что после получения их отчета разразился настоящий хаос, а он ничего не предпринял с повестками дня, не просмотрел варианты.

Он и Фокси совершили нечто грандиозное, и реакция была бы потрясающей. Он знал это. Фокси, возможно, забылся: рука извивалась и была на плечах Барсука. "Мы сделали это. Несмотря ни на что, на все шансы, мы сделали это. Мы забили."

Там была фотография. Оправа была достаточно дорогой, чтобы на ней был выбит клеймо, гарантировавшее ее родословную. Это было на столике рядом с кроватью.

На фотографии было сообщение, написанное от руки жирными черными чернилами: Элли, С любовью к моей дорогой девочке, Фокси. На фотографии в рамке был Джо "Фокси" Фоулкс с намазанным камуфляжным кремом лицом и в костюме Джилли, но без головного убора. Он ухмылялся. Это был портрет человека действия.

Ни один из них, в постели, не был смущен или отвлечен ее присутствием. Он лежал лицом вниз.

"Я не хочу, чтобы он смотрел на меня холодным взглядом, старый хрыч", - сказал Пирс.

"Все, на что он способен в эти дни, - это наблюдать", - сказала Элли.

Он приехал поздно ночью, и его машина была припаркована сбоку от гаража, далеко за воротами. Это было в значительной степени скрыто от случайного взгляда. Она думала, что бутылка вина на ковре перед камином в гостиной - кресло Фокси отодвинуто, чтобы освободить больше места, - облегчит им этот важный момент в отношениях. Это был первый раз, когда он был там. Они были у него дома и в тамошних пабах, где она была анонимной, на дальней стороне автострады за Бассеттом.

Все вышло не так, как она планировала. Время не было потрачено впустую на коврике Фокси перед камином, в котором пылали поленья, нарубленные Фокси, и ни капли вина не было выпито из бутылки, которую Фокси ценил. Прямо вверх по лестнице, мимо коллекции мультфильмов, полицейских штучек, которые собрала Фокси, в спальню и на кровать Фокси. Они разделись, и горел свет, и он переполз через нее и посмотрел в лицо Фокси. Его рука появилась между ног Элли, дотянулась до рамки и перевернула ее. Ее рука оторвалась от его поясницы и толкнула его. Теперь это было в основном скрыто радиочасами, которые разбудили Фокси, когда он был дома. Это было решение Элли, чтобы Пирс пришел в дом.

Где он был? Она не знала. Что он делал? Она получила всего лишь сообщение. Что ей сказали? Практически ничего, а парни, которые вернули машину, были просто крестьянами. Он бы просто объявился? Всегда сначала звонил, что-то насчет того, чтобы довести вино до комнатной температуры или прилично охладить.

Они спали, измотанные, и вот наступил рассвет, и она разбудила его.

Дождь барабанил по колоннам. Это был серый рассвет, жалкий.

"Не волнуйся", - сказала Элли. "Сегодня вечером ты снова здесь".

"Это я? Ты уверен?"

"Чертовски верно".

Это было на одиннадцатом часу, и она взяла себя в руки, когда пробили куранты. Ей пришлось порыться в халате, чтобы достать трубку, она показала бы массу ноги, и ей было все равно. Торг, чистый базар, продолжался всю ночь и до рассвета.

У нее в руках не было ничего, кроме денег. Вероятно, они могли бы проигнорировать обмен, прийти и забрать деньги силой, и потеряли бы нескольких человек в драке. Она и ее ребята, если бы все еще были в вертикальном положении, не смогли бы предотвратить это. Итак, деньги были на столе, и овцы успокоились - они могли подумать, что ночь продолжалась, что их глотки в безопасности. И был неправ.

Последовали голые извинения, первый свет и серый туман над грязью пустыни, и она слушала эту гребаную штуку, а затем побежала к переднему "Паджеро" и своему ноутбуку.

С овцы сняли шкуру, затем насадили на вертел и приготовили на огне. Миски с рисом передавались по кругу, а хлеб приносили из деревни. Овца была зарезана, когда сделка была завершена. Для нее это было нелегко: не было возможности подключиться к спутниковому телефону и позвонить начальнику своего участка в багдадском комплексе и спросить его, до какого потолка она может дотянуться: он был вне зоны действия сети и хотел бы там остаться. Это было ее единоличное решение, и она пообещала многое. Ее пачка дош, каждый последний доллар, пойдет в карман шейха. Это не давало гарантии честности - он мог забрать то, что она ему дала, затем уехать, позвонить своему другу, который был бы полным полковником, и передать информацию о Джонс и ее мальчиках другому полковнику по ту сторону границы. Никаких гарантий, за исключением того, что - у нее был ноутбук, и он включался - она уронила его в сторону. Наземные войска коалиции больше не выполняли черную работу в полевых условиях, но огневая мощь военно-воздушных сил все еще была доступна. Она могла бы вызвать F-16 Fighting Falcon с грузом ракет и, возможно, парой бомб CBU-87.

У нее было включено питание, и спутниковый сигнал был заблокирован.

Это было бы видно по ее глазам, освещенным огнем: у нее были координаты того, где жил шейх и где собралась его большая семья, и подразумевалось бы, что бомба может сбиться с пути, и ей было бы наплевать, если бы это произошло...

Эбигейл Джонс установила связь с Агентством в зоне связи станции, в укрепленном, продезинфицированном секторе столицы. Ей ответили. Может ли она назвать себя? Она была Альфой Джульеттой. Она передала свое сообщение, изложила его снова, но с кодифицированным изменением. Кило-Танго - Альфа -Дельта - Браво - Джульетта. Она добавила одно слово "В пути", затем "0647". Процесс вырезания начался. Она не знала, с кем разговаривала, а техник не знал, кто отправил ему это короткое сообщение, или личность получателя на базе Виченца. Вырезы породили отрицание и затуманили след.

Она выключила ноутбук и вернулась к огню. Эбигейл Джонс, возможно, приветствовала бы мысль о том, что весть об этом просочится через брандмауэры "нужно знать" внутри Башен. Для нее это было бы то же самое, что для старого Лена Гиббонса: шепот, кивки и отсутствие полной картины. Ее заметили бы в атриуме, столовых и коридорах. Она почувствовала легкий укол гордости.

Шэггер нарушил индульгенцию. Он спросил: "Когда они выходят?"

"Они должны забрать снаряжение, затем крикнуть и начать двигаться. У меня еще нет времени. А теперь давайте отправим этих ублюдков в путь, и то, что осталось от этой баранины. Большая часть сделана, и мы знаем, куда он направляется. Это фантастический результат."

Он вошел в их затемненную спальню, надеясь, что она все еще спит, но голос Лили был резким: "Штеффен? Как твоя головная боль?"

Когда он вернулся домой из Ратуши один, ее родители были уже в постели. Он ушел в оставшуюся комнату для гостей, где ворочался с боку на бок. Он слышал хруст шин, далеко за полночь, по дороге, затем смех - ее и мужской - разговоры и, наконец, поворот ключа в двери. Машина уехала. Возможно, мужчина, которого она знала с детства, привел ее домой.

У кровати зажегся свет, и она села, откинувшись на подушки, простыня натянулась до горла. На ней ничего не было.

Ему было девять, когда его отец и мать были убиты в битве за Хорремшехр. Они погибли при освобождении города после почти года иракской оккупации. Ему сказали, что они могут радоваться смерти мучеников. Он изо всех сил пытался вспомнить их, представить их лица и услышать их голоса. Его отец однажды сказал ему, что никогда не бывает хорошего или плохого времени для исповеди. Это было связано с тем, что он взял горсть пиастров из кошелька своей матери, чтобы купить сладости другому ребенку в школе. Его отец сказал ему, что признание было прекрасным средством очищения. Он пошел к своей матери, прервал ее работу над историями болезни и увидел, как она раздраженно нахмурила брови. Он сказал, что взял немного денег и купил сладостей. Она пожала плечами и вернулась к своей работе.

Теперь он сказал: "Головной боли не было".

"Что, во имя всего святого, ты задумал?"

"Я не хотел там быть".

"Это жалко. Это было важно - мы говорили об этом."

Часть его боли отразилась бы на его лице. Он был завернут в халат, пришел в их спальню, чтобы подобрать одежду на день: он надевал костюм, рубашку, галстук и начищенные ботинки, когда принимал пациентов; он одевался скромнее только в те дни, когда проводил время со своими студентами. Он сел на край кровати. Он глубоко вздохнул - это был не Штеффен, а Сохейл. Он был не из Любека и Германии, а из Тегерана и Ирана. Он сказал правду, обнажил себя.

Он рассказал о телефонном звонке из Берлина, о встрече с иранцем, который, возможно, был офицером разведки ВЕВАК. Он сказал, что освободил помещение для пациента, чтобы тот мог прийти на консультацию, и был груб со своим персоналом, который поинтересовался, почему он согласился осмотреть безымянного пациента без истории болезни. Он сказал, что оказался в ловушке, что его прошлое и происхождение взяли верх над ним.

Простыня упала. Ее руки протянулись и схватили его за плечи. "Ты немец! Ты не обязан...

"Неправильно".

"Ты немец. Ты Штеффен Вебер."

"Я был, но не являюсь сейчас. Я Сохейл - я ребенок своих отца и матери."

"Вы не знаете, кого вы лечите? Вы не знаете, кого привезла их тайная полиция?"

"Я не знаю".

Ее спина выгнулась, и он увидел верхний изгиб ее груди, который был выставлен на обозрение в Ратуше. Она была бы прикрыта только свободной пленкой по дороге домой.

Она потрясла его. "Позвоните в полицию или в службу безопасности. Это не банановая страна. Ты не можешь позволить головорезам манипулировать тобой."

"Я..."

Она вспыхнула: "Ты женат на мне? ДА. Ты их слуга?"

Он не мог ей ответить. Он поднялся с кровати и подошел к шкафу. Он достал костюм и сложенную рубашку, свежие носки и выстиранное нижнее белье, неброский галстук и туфли, которые блестели от полировки, нанесенной горничной. Он закрыл шкаф, повернулся и знал, что увидит.

Его жена, Лили, высоко держала простыню, прикрываясь. Он думал, что женщина всегда будет прикрывать свое тело, если столкнется с незнакомцем. Он пошел одеваться. Ему предстоял долгий день в Гамбурге, прежде чем он вернулся в медицинскую школу в Любеке на вечернюю встречу с пациентом, имени которого ему не сообщили. Тогда он не думал, что ее брак с незнакомцем можно спасти.

Он подошел к двери и сказал. "Они будут охотиться за мной, выследят меня, найдут меня, если я откажусь. Они выберут меня из-за моего права по рождению. Я предполагаю, что пациент имеет важное военное значение или занимается сбором разведданных. Если ты хочешь, Лили, осудить меня, ты могла бы снять телефонную трубку и поговорить с полицией или аппаратом безопасности. Я прошу вас не... У них длинная рука и большой охват, и я бы провел остаток своей жизни, вглядываясь в тени за своей спиной."

Он закрыл за собой дверь.

Сара знала.

Зазвонил телефон на столе. Он сидел на своем столе, свесив ноги, когда это привлекло его внимание. Он подобрал это.

Она знала эту историю.

Его лицо, казалось, исказилось, когда он слушал. Его кожа приобрела серый оттенок, за которым последовала бледность, и язык Гиббонса провел по его губам. Она поняла, что было указано местоположение. Затем Гиббонс встряхнулся, словно сбрасывая ненужную кожу, бремя, и его спина выпрямилась. Его единственный вопрос: из какого аэропорта они вылетали, городского, Хитроу или военного? Как будто к тому времени, как он повесил трубку, он восстановил контроль.

Она была в приемной, и это было не ее дело - давить на него, выпытывая информацию, поэтому она не высовывалась.

Он сказал ей, что город, указанный в качестве пункта назначения цели, был Любек. Она спросила, позаботились ли о транспортировке, и он кивнул, но без волнения. Что ж, возможно, предвкушение "волнения" было нереалистичным, подумала она, глядя через открытую дверь на Лена Гиббонса, чьим офисом - и профессиональной жизнью - она руководила. Она знала, почему имя Любека остановило его на полпути. Она знала эту историю.

История" хранящаяся в архиве Тауэрса, называлась The Schlutup Fuck-up, и не многие знали об этом, но она знала.

Когда Сара перешла на работу к Гиббонсу, ее подруга, Дженнифер, тихонько сообщила ей о том, что все пошло наперекосяк и это повлияло на его карьеру, о борьбе, которую этот человек затратил, чтобы сбросить это со своих плеч. Будучи ветераном архива и умея рыться в запретных зонах, Дженнифер раскопала эту историю. Насколько Саре было известно, Лен Гиббонс никогда не возвращался в этот северный уголок Германии, на побережье Балтийского моря, недалеко от реки Траве. Неудивительно, что бедняга побледнел. Боль от этой лажи была бы выжжена кислотой в его сознании.

Она замаскировала свои привилегированные знания кажущимся безразличием: "Вы хотите, чтобы я поехала с вами, мистер Гиббонс?"

"Я так не думаю, Сара, но спасибо тебе. Любек - довольно обычное место, и вряд ли оно создаст проблемы. Это не то место, где можно быть схваченным толпой на земле."

Она задавалась вопросом, каким бы он был - в современном мире предполагаемой честности, - когда он был там, в Любеке, и отрицание могло быть трудным делом. И она задавалась вопросом, все эти годы назад, сколько хихиканья было за спиной у хэндса в предыдущем доме Службы, и насколько масштабный провал ожесточил бы мужчину - такого мужчину, как Лен Гиббонс. Он не упомянул людей в Ираке, не выразил похвалы или восхищения их работой, не выразил сочувствия по поводу условий, в которых они могли бы действовать, и не упомянул команду поддержки. Она могла использовать жаргон лучших из них: Сара считала отсутствие похвалы, восхищения, какого-либо признания того, чего достигли другие, частью "сопутствующего" провала и шрамов, которые он оставил.

"Как скажешь. Я спросил..."

"Хорошо с твоей стороны. Довольно простой материал и опытная команда вокруг меня."

В городе было холодное утро, но раннее солнце придавало красоту небесам. Синий цвет был прорезан выхлопными газами, выбрасываемыми двигателями Boeing 737, направлявшегося в шведский паромный порт Мальме. Габби не спрашивал, был ли для него выбран наиболее эффективный маршрут, или самый быстрый, или тот, который обеспечил бы наибольшую безопасность. Он приземлится к полудню, его встретят и отвезут к месту отправления. Слои людей работали над проблемами и придумали ответы, о которых он не стал бы сомневаться. Габби было приятно осознавать, что так много людей трудились за его спиной. Его запустили, и он не подумал о тех, кто получил информацию, которая направила его по этому пути.

Их забрала машина.

Произошла еще одна задержка, когда Мансур посмотрел на заднее колесо Mercedes и подумал, что оно слишком гладкое, едва укладывается в рамки закона и не подходит для перевозки пассажиров такого статуса. Он усомнился в безопасности шины. Он почти обвинил водителя в том, что тот отвез хорошую покрышку на рынок в Ахвазе, продал ее и заменил на более плохую, а затем прикарманил деньги. Они спорили, пока Инженер не хлопнул в ладоши и не потребовал, чтобы они с женой ушли.

Облако пыли, поднятое позади машины, поредело, и дети достаточно бодро отправились со своей бабушкой в школу.

Птица осталась. У него было настолько хорошее представление об этом, насколько он мог надеяться. Он не уставал наблюдать за этим. Его отец не понял бы, или его жена, или его мать. Сам он, пока его не назначили в службу безопасности инженера, никогда бы не поверил, что человек может наблюдать за птицей, которая сидит в ста пятидесяти метрах от него, и молиться, чтобы этот момент не прошел. Фокус очков был направлен на перья крыльев и шеи, чистые линии клюва - и на пространство грязи за ним, которое нарушали только обломки сухого тростника.

"Что особенного в этой птице?"

"Это вымирающее, редкое явление - его одержимость".

"Мы облажались. Мы не можем двигаться, пока он там."

"Констатируй очевидное, молодой человек".

"Мы не можем оставить это, но и не можем пойти за этим".

Он не мог покинуть место происшествия и двинуться в костюме Джилли по голой земле к зарослям тростника, затем войти в воду, перейти вброд грязевую косу и толкнуть окровавленную птицу, пока на нем был бинокль. Он не мог вытащить микрофон, потому что кабель был бы виден из воды. Он также не мог оставить это там, потому что это нарушило бы дисциплину. Это было бы равносильно оставлению семафорного знака о том, что "Великобритания была здесь", когда микрофон был найден - как это и было бы.

"Тогда мы остаемся на месте. Ночь следует за днем, верно? Мы отправляемся в сумерках."

"Это целый день, чтобы убить".

"Так что поспи немного, думай о воде".

"У нас их нет".

"Тебе когда-нибудь надоедало констатировать очевидное, молодой человек? По-видимому, нет."

"Я должен пойти вперед и забрать вещи. Я должен получить..." Барсук не закончил. Фокси крякнул, вздохнул и повернулся к нему спиной. Возможно, прошло девять часов, прежде чем он смог съехать, чтобы забрать аптечку. Он мог размышлять и оценивать. Он мог сосчитать мух, которые роились над сеткой. Он мог наблюдать за громилой на пластиковом стуле и удивляться, как у взрослого мужчины может быть такой пустой череп, что ему нужно сидеть с винтовкой на коленях и наблюдать за птицей, которая мало чем отличалась от цапель, которых Барсук видел в Уэльсе, и вполовину не так интересна, как орлы, которых он знал по Шотландии. Он мог думать об Альфе Джульетте и удерживать ее, об отправке позывного кода для встречи в точке эвакуации, и... Время для допроса.

Барсук спросил, какое у нас было оправдание для прихода сюда?

Он ответил сам себе: Они сказали, что это государство-изгой, и посчитали, что там есть оружие, которое может сбросить на нас ядерную бомбу, отравить нас газом.

Были ли мы удивлены, что они хотели нас убрать, поэтому стреляли в нас и взорвали нас?

Он ответил сам себе, смакуя слюну.

Неужели никто не усомнился в неизбежном? Что умные бомбы могут быть предоставлены соседом и заложены местным жителем? он спросил. Неужели никто не подумал, что это может быть не наше дело?

Он ответил: Многие так и сделали, но они были проигнорированы, не соответствовали политике.

То, что мы пришли сюда, было сделано от моего имени? - Спросил Барсук.

Он ответил, и его слова зазвенели в его голове, Кому нужно мнение идиота? Большие люди знали, что было в твоих интересах.

Большие люди - были ли они правы, говоря, что человек, на которого я указал, был нашим врагом?

Не имеет значения. Это сделано, этого не отменить.

Барсук спросил, горжусь ли я тем, что я сделал - добрался сюда, выжил здесь, выполнил миссию - или мне стыдно?

Он помолчал, затем ответил: Роскошь и снисхождение. Пустая трата места - и дыхания. Свершилось, и отменить это невозможно. Ты, Дэнни Бакстер, маленький человечек, которому говорят, что делать, и он это делает. Мужчине снесут голову, а хорошая женщина, которая расчищает минные поля - которая умирает - овдовеет. Ты - часть этого, и это совершается от твоего имени. Возможно, они дадут тебе гребаную медаль для полировки.

Солнце стояло выше, и его потребность в воде была жестокой. Его желудок был раздут таблетками Имодиума, и язвы гноились. Их миссия была завершена ... за исключением того, что птица села на микрофон. Барсуку больше не на что было смотреть. Он мог видеть спину птицы, и ему показалось, что небольшая петля троса натянулась и находится рядом с ее согнутыми лапами.

Громила сидел в своем кресле. Охранник принес ему кофе и тарелку с бутербродами.

Нужно было убить несколько часов, прежде чем он отправится в воду. Они выполнили свою работу и к настоящему времени должны были быть с парнями из Pajeros и Alpha Juliet. Поздравления должны были быть произнесены грубо, и он мог бы смазать кремом струпья и язвы. Он прикинул, каким маршрутом пойдет, и подумал, насколько темно должно быть, прежде чем двигаться. Время тянулось, а Фокси спал. Затем пришли свиньи, и мимо прошла выдра. Там были утки и лысухи, и часы ползли. Тело Барсука сотрясалось от боли. Он знал каждый шаг, который сделает, когда войдет в воду.

Глава 13

Солнце зашло и начало свое скольжение.

Барсук пошевелился. Когда он перекинулся, некоторым болячкам стало лучше, другим хуже. Мухи все еще роились, и было еще недостаточно темно для комаров. Он мог видеть циферблат своих наручных часов.

"Слава Богу, ненадолго", - пробормотал он.

"Что?"

"Я сказал: "Недолго". "

Когда он выберется из этой адской дыры, подумал Барсук, ему захочется кричать. Ему нужно было бы - возможно, на аэродроме в Басре или в кувейтском аэропорту - взобраться на стол в кабинете призраков или в кофейне и орать так, что сводило крышу, вопить, визжать, сотрясать стены. Он кричал в душе и еще громче в операционной, когда медик осматривал раны, нанесенные ему кусачими существами. Сейчас ему хотелось накричать на громилу, который сидел в кресле лицом к лагуне и спокойной воде.

Еще одна вещь, которую он бы сделал, вернувшись к любой имитации цивилизации, это взял костюм Джилли и жилет, который он носил под ним, брюки и носки, может быть, даже ботинки, и бросил все это в одну из тех бочек из-под масла, используемых в качестве мусоросжигательной печи, плеснул немного топлива и бросил туда зажженный рулон газеты. Они бы сгорели: вши и блохи, клещи, муравьи и маленькие красные паучки. Наблюдать за ними было бы настоящим удовольствием. В течение дня мысль о том, чтобы снять это снаряжение и о языках пламени, прыгающих в барабане, была для Барсука приятной. Он мало чему завидовал в Фокси, кроме его способности спать где угодно и когда угодно.

Он немного поерзал. Любое движение, казалось, вызывало раздражение от укусов насекомых. На следующий вечер те, кто не был зарегистрирован в иске Джилли, придут и обнаружат, что талон на питание был отменен. Его разум метался между реальностью и фантазией, как это было раньше, чтобы убить время: блохи, клещи и муравьи, которые нашли пустую шкуру, должны считать, что им повезло, что они не были в костюме, когда он попал в барабан... Возможно, он немного сошел с ума. Возможно, "привкус безумия" был частью описания работы мелкого жителя. Но было хорошо позволить безумию овладеть собой, потому что тогда тревоги о том, что это от твоего имени и что это сделано, что ничего нельзя отменить, отодвинулись на задний план. Он до предела вытянул ноги, и его левое бедро свело судорогой.

"Еще примерно час, потом я буду выдвигаться".

" Это так, молодой человек?"

"Птица проснулась, кажется, к ней возвращается немного жизни".

"Должно быть, голоден. Ему нужно пойти и покормиться."

"Чем дальше, тем лучше, черт возьми, и ему вместе с этим".

Громила, офицер, наконец-то встал. Он взял последнюю сигарету и бросил пустую пачку на землю рядом с причалом. Он потянулся и прошел к дальнему концу короткого пирса, но едва посмотрел направо или налево. Линия его взгляда оставалась прикованной к птице. Теперь оно стояло вертикально и, казалось, прощупывало почву и обломки под ногами. Он слегка притопнул и перенес вес с одной ноги на другую. Затем его голова поднялась, шея выпрямилась, и он прохрипел, издав резкий звук. Крылья раскрылись и захлопали.

"Продолжай, ублюдок. Поднимайся и уходи."

Это снова утихло.

" Там он или нет, " пробормотал Барсук, " думаю, через час я смогу пойти и забрать его.

"У тебя есть глаза, молодой человек?"

"Да".

"Видишь с ними что-нибудь, или они дерьмо?"

Барсук обуздан. "Я вижу лучше тебя".

Наступила тишина и самодовольство на лице Фокси. Тишина означала, что было что-то, что он должен был увидеть, но не увидел.

Барсук отступил. Он не был готов просить объяснений. Он прикусил губу и посмотрел снова. Птица дважды подпрыгнула, затем тяжело опустилась. Громила почти докурил последнюю сигарету и пнул пачку ногой по краю причала. Впервые за этот долгий день он, казалось, не был полностью поглощен птицей. Женщина - мать жены Инженера - вышла через парадную дверь со стаканом в руке, подошла к громиле и отдала его ему. Они разговаривали. Дети могли поесть или послушать сказку, могли посмотреть телевизор. Они были оживленными, когда пришли домой из школы в середине дня - один играл с мячом, другой со скакалкой.

Тени удлинились

Дневная жара спала.

В горле у него пересохло.

Фокси теперь был в полной боевой готовности и использовал свои очки, чтобы осмотреть птицу, дом и громилу. Его взгляд скользнул между пирсом, к которому была привязана шлюпка, и казармами и линией набережной за ними.

"Где все это началось... Я сказал, что через час станет достаточно темно, чтобы я мог выйти вперед и принести микрофон и провод. Мы что, спорим?"

"Услышал тебя в первый раз", - сказал Фокси.

Много часов мертв, предстоит убить еще одного, затем путешествие к месту эвакуации.

Он тяжело дышал.

Он бросил сигарету, растоптал ее.

В недавней жизни Мансура были месяцы скуки, недели однообразия, в которых, казалось, не было ни взлетов, ни падений, просто обыденность. Ему пришлось подавить учащенное дыхание. Его охватило напряжение.

Он не мог этого показать.

Теперь он повернулся спиной к лагуне, когда стало светло и тени растянулись далеко позади него, он шел резким, медленным шагом - как будто его больше не интересовало то, от чего он отвернулся, - к двери дома. Он вернул матери ее стакан, затем позвал детей. Один играл в футбол с двумя охранниками, а у другого была игрушечная детская коляска. Он завел их внутрь и постарался подавить любой намек на властность в своем голосе, который мог бы их напугать; он не подал виду, что отдает приказ.

Когда дети оказались внутри, он сказал их бабушке оставить их там, подождать две или три минуты, а затем закрыть дверь. Он считал ее сильной женщиной - любой в ее возрасте пережил бы сражения в Сюзангерде, Ахвазе или Хорремшехре и не выжил бы, если бы поддался панике: это были жестокие сражения, в которых было взято мало пленных - женщины были убиты, женщины были изнасилованы. Она должна закрыть дверь, запереть ее на засов, увести детей в заднюю часть дома, но оставить радио или телевизор включенными в передней части и не задергивать шторы.

Теперь он шел по грязи, увидел пачку сигарет, поднял ее и направился к казармам. Он не разговаривал с двумя охранниками, которые все еще сидели в тени деревьев. Он бы не доверил ни тем, ни другим разыгрывать расслабленную и типичную сцену - ее скуку, - если бы он сказал им о тревоге службы безопасности. Они бы бегали вокруг, как безголовые цыплята. Он держался линии деревьев, где тени были самыми густыми, и шел к казармам через боковой вход. Он не был бы замечен и не предупредил бы наблюдателя.

Птица переместилась, встала.

Кабель был натянут и образовал петлю. Он бы не увидел этого, если бы на птице не были его очки. Петля подняла кусок металла с черным покрытием, который, по его оценкам, составлял от тридцати до сорока сантиметров в длину.

Мансур был в Ираке. Он был там в трудные дни, когда войска Великого сатаны пытались оказать максимальное давление на сопротивление и на отряды аль-Кудса, посланные для руководства и консультирования. Ему и его коллегам прочитали лекцию о том, что они всегда должны быть бдительными в отношении слежки: не пользоваться мобильными телефонами, не встречаться с ответственным персоналом за пределами зданий, где их могут идентифицировать беспилотники в небе - мера предосторожности при смене мест встреч, чтобы не были установлены схемы и жучки - и он не думал, что его глаза обманули он. Он видел проволочную петлю и отрезок трубки, и они были среди опавших листьев на грязевой косе. Как долго там находились обломки? Два или три дня, не больше. Была ли три или четыре дня назад достаточная гроза, чтобы смыть эти листья и выбросить их высоко и сухо? Этого не было.

Он вошел в казарму и разбудил спящих солдат, поднял со стульев тех, кто играл в карты, и выключил телевизор. Он сказал оружейнику, чего он хочет и сколько патронов должно быть выдано каждому человеку. Свет угасал, и загорелся верхний фонарь на столбе у казарм, где он тянулся вдоль дальнего конца набережной. Приближался вечер, а он лишь мельком увидел петлю и трубу. Он не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы требовать подкрепления от Ахваза, и не хотел передавать дело более старшему офицеру.

Он слышал, как в конце коридора бряцали цепи, когда винтовки - штурмовое оружие Тип 56, произведенное в Китайской Народной Республике, - снимались со стеллажей оружейной.

"Должен ли я взять "Глок"?"

"Она тебе не понадобится".

"Это будет вне досягаемости вашего оружия".

"Я не буду позади тебя".

Барсук сплюнул: "Я не буду за тобой!" Великолепно. Кажется, я припоминаю, что наполовину нес тебя сюда."

Спокойствие, властность, голос, привыкший к тому, что его слышат, которому не противоречат: "Тебе не понадобится Глок. И я не буду позади тебя."

"Я не понимаю, с каким дерьмом ты приходишь".

"Все дело в качестве глаз".

"Мои ничем не хуже других - это показывают все тесты".

"Это то, чего ты не видел, юноша, когда птица двигалась".

"Птица пошевелилась, не взлетела, села. Возможно, при последнем свете дня в нее попадет лягушка и...

"Ты ничего не видел. Тебе не нужен Глок, и я не за тобой. Ты не так хорош, как думал."

" Что это значит?

"Я иду вперед - и я решу когда - и я верну микрофон и кабель. Ясно?"

"Это моя работа". Спокойствие выводило Барсука из себя, заставляло его чувствовать себя неуютно - всегда трудно спорить, когда человек отказывается злиться. Он задавался вопросом, способен ли пожилой мужчина пересечь чистую местность, через заросли тростника, затем пройти пятьдесят ярдов вброд и проделать обратный путь. Барсук рассчитал, что когда они выйдут, он будет нести двух бергенов и, вероятно, Фокси будет у него на спине. "Я ухожу".

"Я принимаю это решение".

"Нет. Я занимаюсь подобными вещами. Это должен сделать я."

"Я собираюсь сказать тебе две вещи, и окажи мне любезность, закрой рот и послушай. Если бы я мог совместить это с остатками профессионализма, которые у меня есть, я бы попросил тебя загрузить "бергенс" - сейчас - и мы бы улизнули. Мы бы оставили микрофон и кабель на месте. Их находят, и воздушный шар взлетает. Результатом этого является то, что поступают звонки, которые в конечном итоге попадают в Любек и обрабатываются на каждом этаже Министерства информации и безопасности. Его вытащат, а это значит, что все, что мы делали, было ни к черту из ничего, и он сможет сделать еще несколько своих маленьких игрушек. Слышишь меня?"

" Что они найдут снаряжение в течение следующих двадцати четырех часов? Большая просьба."

"Ты не знаешь, что искать - и ты слеп. Ее уже нашли."

Возможно, его ударили в промежность. Барсук сдался. Он все еще мог видеть птицу, и она, возможно, не была настолько голодна, чтобы отправиться на охоту за другой лягушкой для себя, а перья на ее спине были розовыми от последних лучей солнца, которые должны были зайти, похороненные, в ближайшие пятнадцать минут. Приближается время смены. Мухи были бы истощены после бомбардировки сетки в течение всего светового дня, а комары отдохнули бы и были бы голодны до мяса и вышли бы на охоту. Он вонял. Его желудок раздулся от таблеток, он едва мог дышать, и очень мало на его теле было свободных от укусов участков, а струпья наросли кровью, и язвы сочились. Он поискал громилу и не смог его увидеть, затем кабель и не смог его найти.

"Ты уверен?" он спросил.

"Если бы это было не так, я бы этого не сказал".

"Если они знают об этом, то почему ты? Почему это твоя работа?"

На них были тени, и он не мог видеть лица Фокси. Ему показалось, что он услышал рыдание, не сдавленное, но что-то более мягкое, печальное.

Фокси сказал: "Мне потребуется некоторое время, юноша, чтобы обдумать то, что я хочу тебе сказать".

"Предполагается, что у меня есть ответы на все вопросы", - сказала Эбигейл Джонс.

Корки был рядом с ней. "Почему они не пришли? Это все, мисс?"

"Сойдет".

"У них перед глазами аптечка, и они не смогут забрать ее до темноты. Это подойдет?"

"Уютно, Корки. Однако, тяжело, не так ли? Они хотят уйти больше, чем мы. Мы хотим этого сильно, они хотят этого еще больше. Ждать целый день." Для нее было необычно размышлять на публике, скрывать разочарование. Обычно она скрывала такие чувства, что, возможно, отчасти объясняло, почему она жила одна, когда обосновалась в Лондоне, в своем двухкомнатном мезонете. Это обошлось ей в целое состояние, и было бы полезно, если бы там жил парень на ее условиях, чтобы разделить расходы. Она не знала никого, кому могла бы позволить скопировать ключ от своей входной двери и получить доступ в свое жилище. Человек, который был старший клерк в старом банке Ирака теперь присматривал за случайными финансами отделения в Зеленой зоне. Он снабдил ее долларовыми купюрами, которые она передала шейху. Он также составлял счета за еду, топливо, одежду и мог легко менять почерк. В конце тура она отнесла бы пачку наличных уважаемому торговцу золотом и драгоценными камнями и купила бы качественные вещи, но не настолько, чтобы привлечь внимание таможенного ботаника. Она бы надела их, выглядя дорогой, когда возвращалась через Хитроу, и продала бы эти вещи в Лондоне. Таким образом, Эбигейл Джонс могла позволить себе мезонет с видом на реку. Она узнала о методах во время своей первой поездки в Персидский залив и во время назначения в Боснию.

Это надвигалось на нее быстро, побег из Багдада. Достаточно скоро должен был начаться раунд вечеринок - ее люди, сотрудники Агентства, посольства, отобранные вручную офицеры иракской армии и разведчики, и общая драка многонациональных шпионов. Лучшей частью было бы знание, которым делятся в узком кругу, о "снятии" Инженера. Было бы приятно узнать, что он мертв, и что она сыграла в этом свою роль. Из Хитроу к ней домой приезжала служебная машина, она подписывала протокол и просила водителя отнести сумки к входной двери, затем выуживала ключи и заходила в свой дом одна. Она подумала, что в тот вечер, когда они выехали на Басрскую дорогу, шоссе 6, возможно, произошел обмен номерами мобильных телефонов, сделанный в лидирующем Паджеро, если он будет там - хихиканье о том, где это было в прошлый раз, и...

Корки сказал: "Поскольку их снаряжение движется вперед, им нужна темнота, чтобы вернуть его обратно. Ждать осталось недолго."

"Я должен сказать это, Корки - я бы поддался искушению избавиться от этого вещества, и мы были бы уже семь или восемь часов назад, если бы они успели вовремя".

Толпа разошлась, рассеиваясь в облаке пыли от большого BMW, в котором ехал шейх. За ними должны были наблюдать те, кого Корки называл "торговцами", но на данный момент пачки банкнот заполнили пустоту по периметру. Индикатор на ее комплекте связи не мигал. Никакого сообщения из Лондона, никакого подтверждения и ничего, что говорило бы ей о том, что убийство было на пути. Ничего впереди, из-за горизонта грязи и тростника мягкого цвета.

Они потратили весь день на уборку здания, которым пользовались. Теперь все было так, как они нашли, каждый окурок подобран и упакован. Машины были загружены спальными мешками и противомоскитными сетками, оптическим прицелом для наблюдения за птицами, запасным оружием и боеприпасами. Она совершила обход и была удовлетворена. Она остановилась в дверях комнаты, где он спал, и увидела гладкую часть бетонного пола, где пыль была сметена движением его бедер. Она ни о чем не сожалела.

"Единственное, мисс, что хуже, чем бросить снаряжение и оставить его, - это поступить так с товарищем, вашей парой".

"Думаю, я понимаю это, Корки".

"Ты не должен, молодой человек, перебивать или противоречить мне".

Барсук считал, что теперь он собран, готов. "Слышал тебя".

"Ты будешь прикрывать мне спину, а я заберу вещи".

Барсук не перебивал и не противоречил.

"Я уйду примерно через пятнадцать минут, когда погаснет свет. Оставлять снаряжение недопустимо, поэтому мы не будем. Мы получаем материал и оставляем шкуру прикрытой. Мы должны надеяться, что так будет продолжаться достаточно долго. Громила наблюдал за птицей весь день. Он, должно быть, видел телеграмму, и теперь он вернулся туда, где находятся его ребята. Его собственные люди низкого качества, но я сомневаюсь, что он такой. Вы видели хромоту, что означает, что он был ранен - я бы предположил, что это боевое ранение. Он может действовать со своими людьми или, что более вероятно, он послал за достойной поддержкой с дороги. Когда стемнеет, я ухожу."

Барсук лег на живот и прислушался. Солнце коснулось верхушек зарослей тростника на западе и неба над пальмами по ту сторону лагуны и дома, где ничего не двигалось и было видно мало огней.

"Когда я вернусь к тебе, я, возможно, кончу быстро, и мы не будем трахаться по этому поводу, молодой человек. Мы ориентируемся на скорость и дистанцию, и я думаю, что первая четверть мили - критический момент. Мы справимся с этим и воспользуемся связью. Мы пытаемся найти, без кровавого утопления, точку извлечения. Вот что должно произойти."

По-прежнему никакого противоречия, никакого прерывания.

"Я пойду вперед, чтобы забрать вещи, потому что я не знаю, что будет ждать там. Когда я не знаю, я не буду просить никого другого делать то, что я должен делать. На случай, если между нами возникнут какие-либо недоразумения, юноша, никогда не забывай, что я главный. Я веду и я решаю. Ты не понимаешь. Прежде чем вы спросите, я запомнил, что разъем от кабеля к микрофону - это прямое гнездо, ненадежное. Если дернуть за кабель, это сделает свое дело, и они развалятся - удивлен, что свиньям это не удалось. Я ухожу, и у тебя будет все, бергены и остальные, готовые к быстрому побегу."

"Ты не способен на это".

"Я иду вперед - это бремя руководства".

"Потому что тащить кабель и микрофон с расстояния пятидесяти ярдов опасно? Это вздор."

"Это опасно, и ты бы знал, если бы у тебя были глаза. И...

"И что?"

Наступила пауза.

"Будет лучше, если это сделаю я".

"Ради Бога, Фокси, у тебя есть жена, дом, уважение. Любовь."

"Неправильно".

"Полицейский участок моего дома, свалка. Я скваттер. У меня нет женщины."

" У тебя есть Альфа Джульетта, и что-то может просто ...

"У тебя есть жена - жена. Дом и жена. Почему..."

"Попробуйте эту пословицу Джона Хейвуда. Он написал это в 1546 году, который был последним годом в жизни Генриха Восьмого. "Старый дурак - это худший вид дурака - например, он женится на женщине на пятьдесят лет моложе его". На самом деле всего восемнадцать лет, но я худший из дураков."

"О чем ты говоришь, Фокси?" Барсук проклинал себя. Он знал, что имел в виду Фокси, и должен был прикусить губу.

Дрожь в голосе. "Есть бывший полицейский, который несколько лет назад перевелся в службу безопасности Министерства обороны в Бате. Он сказал мне. Парень, с которым она, находится в Аккаунтах. Все военно-морские службы снабжения знают и, вероятно, большинство счетов, но я был одним из последних. Она трахается с ним. Хочешь еще, молодой человек? Моя жена вряд ли будет дома, сидя перед телевизором с едой из супермаркета на одного, тоскуя по тому, чтобы я был дома. Более вероятно, что она будет в моей постели, выпивая вино из моего погреба досуха, раздвинув ноги. Это ранит больше, чем все, что я знал. Я притворяюсь, я говорю о ней, и все это ложь."

"Тебе не обязательно было говорить мне, Фокси".

"Они наблюдают за мной на работе, люди, которые знают, что я женат на ней, и которые видели ее фотографию. Я знаю, что я изможден, бледен, и они хихикают, что это потому, что я получаю это ночь за ночью. Но они не из военно-морских закупок - они знают. Это будет их ежедневный эпизод из мыльной оперы. Она отправляется к Бассетту - вы понимаете, что я имею в виду? Вуттон Бассетт. Она видит, как они приводят солдат из Афганистана, вверх по Главной улице, и использует это, чтобы насмехаться надо мной. Это "герои", а я старый дурак, который читает лекции и наполовину похоронен в кровавом прошлом. Я думаю, они занимаются сексом, когда она утверждает, что больна и не ходит на работу. По дороге домой она проезжает через Бассетт. Как будто она думает, что ты ничего не стоишь, если только ты не заработал для себя работу в Бассетте. Никогда не забывай об этом. Нет глупее старого дурака. Я думаю, этого достаточно, молодой человек."

"Тебе не нужно было".

"Я благодарен вам за то, что выслушали".

Свет еще немного померк.

В бинокль он больше не видел птицу, а тусклые огни на дальней стороне лагуны лишь очерчивали стены дома. Большая лампа, та, что стояла высоко перед казармой, зажглась, но, казалось, не было никакого движения. Барсук подумал, не указывает ли это на время приема пищи охранниками. Он не знал, то ли он пропустил то, на что должен был обратить внимание, то ли Фокси потерял самообладание из-за жары и обезвоживания. Никто раньше не доверял ему так. Он чувствовал себя неуютно. Они вместе добирались до Эль-Кувейта, затем разделялись и занимали разные ряды в самолете. Они направлялись к Зеленому каналу порознь, и машины развозили их в противоположных направлениях. Он думал также, что был равный шанс, что он войдет в воду, чтобы вернуть Фокси. Никто прежде не говорил с ним с таким искренним несчастьем.

Он повернулся, чтобы лечь на бок, спиной к Фокси, и начал искать в лежащем рядом с ним бергене то, что ему могло понадобиться, когда Фокси пошел за микрофоном и кабелем.

Они добрались до Франкфурта. Над Гамбургом был туман, и аэропорт там был временно закрыт, но должен был вновь открыться в течение двух часов.

Она была истощена. Они сидели в безмолвном неподвижном самолете, с полным салоном других пассажиров, и ждали объявления о том, что пилот скоро запустит двигатели. Теперь они были на четвертом этапе. Ахваз - Тегерану. Из Тегерана в Вену национальным перевозчиком. Вена - Мюнхен австрийской авиакомпанией. Из Мюнхена в Гамбург. Она была напряженной и тихой. Инженер мало что мог сделать, чтобы утешить ее, и старые запреты тяжело умерли в нем: он думал, что было бы "неприлично", если бы он держал ее за руку, когда все места заняты, и было ощущение, что за ним наблюдают. Паранойя - что еще? Она была одета так, как он никогда не видел ее раньше. В туалетах VIP-зала тегеранского международного аэропорта имени Имама Хомейни ей выдали другую одежду, которую, по ее словам, она никогда раньше не видела. Теперь она сидела в юбке, доходившей чуть ниже колен, толстой хлопчатобумажной блузке и жакете из плотного темно-зеленого шелка. Было высказано предположение, что ей больше не нужно носить головной платок. У них были чешские паспорта. Она хрипло прошептала: "Должна ли я отказаться от своей национальности, которой я горжусь, и от своей религии, которой я предана?"Он нерешительно сказал, что заинтересованные чиновники в министерстве считают, что она привлекла бы меньше внимания, если бы не была очевидной гражданкой Ирана. "Неужели привлечение внимания так важно? Стыдимся ли мы самих себя?"

Теперь ее дыхание было затруднено. Он позвонил в колокольчик над своим сиденьем, и когда подошла стюардесса, он попросил воды для своей жены. Она была принесена без милосердия.

Через иллюминаторы инженер увидел, что на перроне поблескивают огни и что на землю падают капли дождя. Он посмотрел на свои наручные часы и произвел расчеты. Он сказал, что к этому времени дома, должно быть, уже стемнело. Она тяжело сглотнула и сказала, что надеется, что дети в кроватях и будут хорошо спать и... Было мало о чем говорить, что могло бы быть, в любом случае, уместным. Его единственный предыдущий побег за границу был в качестве студента, который отправился в Будапешт. Она держала на коленях портфель, в котором находился полный сборник ее истории болезни с рентгеновскими снимками и распечатками снимков. Внезапно музыка оборвалась, и прогремел женский голос. Под непристойные аплодисменты самолет затрясло, когда включились двигатели.

"Я думаю, до Гамбурга час езды. Мы садимся на местный поезд до центра города, затем на более быстрый до Любека."

Они были хорошими парнями, крестьянами, но не обученными, как бойцы бригады "Аль-Кудс".

Он трижды втолковывал им, что они должны делать, где каждый из них будет находиться. Они были из рядов Басидж, и они смотрели на него с благоговением, которое было предсказуемо у простых молодых людей, оказавшихся под командованием ветерана войны из элитных сил.

Они сидели на полу главной общественной зоны в казармах и не задавали вопросов, но, казалось, впитывали то, что он им сказал.

"Долгом защитников государственных границ всегда было быть в постоянной готовности, чтобы предотвратить вторжения шпионов, террористов, преступников, всех, кто стремился подорвать революцию имама и предать ее. Возможно, сегодня вечером такой риск исходит от наших врагов, но мы готовы." Он понизил голос - трюку, которому научился много лет назад, когда был прикреплен к "Хезболле" в Ливанской долине Бекаа, у офицера сирийской разведки. "Я мог бы медлить, ничего не предпринимать, послать за помощью из Ахваза, и тамошние старшие знали бы, что я не доверяю тебе, что я не думаю, что басидж способен противостоять шпионам, террористам, преступникам. Если угроза существует, мы уничтожим ее, а утром пошлем за помощью из Ахваза."

Он составил план на столе, используя песок из пожарного ведра и цветные листы картона, на которых были изображены дом, набережная и пирс, лагуна, казармы и линия дамбы, которая проходила вдоль южной кромки воды. Он использовал траву вместо камышей и синюю карточку для воды. Он трижды проверил план. Он думал, что его жена, работающая на компьютере в лагере аль-Кудс, услышит, как его хвалят.

Это был простой план, и он считал его хорошим. Мальчики внимательно слушали и крепко держались за свои винтовки.

Берег пропал у них за спиной, растворившись в тумане.

Паром перевозил грузовики дальнего следования и их прицепы и следовал из шведского порта Треллеборг, к югу от Мальме. Он достигнет пункта назначения, Травемюнде, после отправления в 16.00, чтобы пересечь Балтийское море, в 23.00. Дело было закрыто, но представитель в шведской столице за восемь часов добился того, о чем от него просили. Паспорт был извлечен из сейфа посольства, и фотография Габби была на месте. Он был киприотом-греком, жил в Норвегии и работал в транспортной отрасли. Он был помощником водителя при перевозке лесоматериалов оптом. Создание паспорта, биографии и получение необходимого места в кабине было триумфом представителя, а у помощника водителя был билет для пешего пассажира, чтобы вернуться на пароме на следующее утро или на дополнительное плавание ближе к вечеру. Он бы сам этого не сказал, но представитель "Стуруп Интернэшнл", который встречал его в аэропорту Мальме, сказал ему, что ни одно другое агентство по сбору разведданных в мире не смогло бы так быстро собрать подобный пакет. Им нравились грузовые паромы, на которые не допускались автомобили и отдыхающие, пассажиры, не связанные с дальними перевозками. Таможенный и иммиграционный проверки, а также проверки при посадке на борт были простой формальностью, и представитель сказал, что это идеальный маршрут.

Над ним кружили чайки.

Он стоял у поручня в меркнущем свете и смотрел на длинную прямую линию кильватерного следа лодки. Он вздрогнул, втянул воздух и использовал свое ремесло. На нем была бейсбольная кепка с длинным козырьком, шарф, закрывающий рот, и перчатки, и он проводил все плавание на палубе, а не внутри, где это было бы замечено, если бы он остался в кепке, шарфе и перчатках - и на палубе никакие камеры его не зафиксировали бы. Дул сильный ветер, в воздухе шел мокрый снег, но он остался у поручня.

Люди были на том месте, где он их разместил. Он был готов. Последним действием Мансура было вывести из сарая за казармами маленькую надувную шлюпку, способную перевозить четырех человек.

У него не было прибора ночного видения - такое оборудование хранилось в боевых частях, - но у него было хорошее зрение, и скоро взойдет луна. У него тоже был хороший слух.

Он наблюдал и слушал. Он не знал, что может увидеть или услышать, но чувствовал уверенность. Если он ничего не видел и не слышал, если он вообразил проволочную петлю и трубку, на которой сидела птица, тогда он не вызывал взвод из Ахваза и не мог быть осмеян.

Наступила темнота, и из лагуны донеслись звуки, издаваемые птицами, лягушками и парой свиней, и он поверил - сосредоточив свой взгляд в темноте, - что Священный Ибис, птица, почитаемая на протяжении трех тысячелетий, не сдвинулась с места. Это был ключ.

Он стоял посреди дороги и дал волю своим воспоминаниям.

Дорога - когда-то северный магистральный маршрут из бывшей территории Западной Германии в Германскую Демократическую Республику - проходила между Любеком и Шверином. Здесь встретились Восток и Запад, разделенные белой линией, нарисованной поперек асфальта. Было естественно, что Лен Гиббонс приехал в деревню, расположенную вдоль дороги и называвшуюся Шлутуп.

Он уставился куда-то вдаль. Медленно сгущались сумерки, и ветер хлестал его. Он видел только пустынную пустошь, где не росло ни одного дерева: мертвую землю. Это было его место, его территория. Тогда он был "Гиббо" и считался достаточно сообразительным в свои двадцать девять лет, чтобы его отправили из Лондона на службу в Боннский участок и возложили ответственность за управление активами в северном секторе. Не такая захватывающая, как в Берлине, но хорошая работа, которой позавидовали бы сверстники, поступившие на службу вместе с ним. У мужчины было кодовое имя Антилопа.

Там, куда он смотрел сейчас, тогда был таможенный пост и база, с которой были развернуты Гренцтруппен и Штаатсшичерхайт. Это был комплекс зданий, к которому вел коридор между высокими проволочными заграждениями, минным полем, собаками, сторожевыми вышками - всеми атрибутами, необходимыми этому ужасному штату, чтобы удержать своих граждан от бегства, - и теперь он был сровнен с землей. Казармы пограничников, из которых они направлялись к сторожевым вышкам и патрулям в зонах убийств, были снесены с лица земли; камеры и комнаты для допросов Штази были снесены бульдозером. Это была территория Гиббо , когда он загнал антилопу. Он признал, что ошеломляющее совпадение привело его обратно в Любек, необычное и непредсказуемое. Он думал, что Судьба протянула ему прекрасную руку, предоставив шанс стереть старые воспоминания и раны. Успешное убийство начисто перечеркнуло бы историю с этой грязной лажей.

Они путешествовали - он сам, двоюродный брат и Друг - разными рейсами. Его доставили через Брюссель, а затем пересадкой в Гамбург. Двоюродный брат также отправился в Брюссель, но чартерный самолет доставил его на меньший аэродром за пределами Любека. Друг путешествовал бы своим собственным таинственным путем, своими собственными маршрутами и каналами. Скорее всего, еще один нанятый самолет и документация, которая ввела бы в заблуждение большинство экспертов и, безусловно, была бы принята местными чиновниками. Они встретились у канала в Любеке, недалеко от садов между мостами Мюлен и Данквартс, и сели на скамейку. Израильтянин курил сигареты, а американец - маленькую сигару - Гиббонс стремился покончить со своим воздержанием. Кусочки головоломки сошлись воедино.

Именно здесь пастор начал рассказывать историю об Антилопе. Молодой Гиббонс, со свежим лицом и упивающийся работой, которая привела его на острие холодной войны, стоял почти на том месте, где он был сейчас, и смотрел на дорогу за барьерами. Собаки прыгали на него со своих поводков, и он был бы под пристальным взглядом полудюжины пар биноклей. Три или четыре камеры Zeiss и Praktica были бы направлены на него. Тогда он так мало знал о Востоке. Однажды он ехал по автобану прямо в Западный Берлин и в военном поезде, который следовал через коммунистическую территорию в Берлин из Хельмштедта на Западе. Мало чему можно было научиться, наблюдая за пустой дорогой, землей, где не пасся скот, и невыразительными лицами охранников, поэтому он повернулся и пошел вниз с холма.

Пастор подошел к нему, коснулся его плеча... У пастора был друг, который оказался в ловушке на Востоке. Дальше по дороге, от которой проходила старая граница, было кафе, и они пошли туда. Пастор отказался от алкоголя и пил чай. Он больше говорил о своем друге. Где работал друг? На телефонной станции в Висмаре - где же еще? Трубили трубы, волнение достигло предела. Советские военные формирования были близко, военно-морские силы имели причалы на Мекленбургербухте к северу и в Рерике и Варнемюнде к востоку, а телефонная станция имела потенциал предложить мешочки с золотой пылью, столь желанной Службой. Он отправил свой отчет о встрече на рассмотрение в Бонн и Лондон. С оговорками и инструкциями о должном уходе со стороны Гиббонса, Антилопа ожила.

Он стоял на дороге и не обращал внимания на движение. Сумерки наступили достаточно резко, чтобы встречные огни ослепили его. Машины, фургоны и грузовики проносились мимо, потоки воды задевали его. Он стоял на своем. Кусочки головоломки хорошо сошлись воедино. Он заметил, без видимого юмора, что марципановый фактор определил местоположение, Любек. У американцев была база данных, и они смогли назвать нейрохирурга иранского происхождения, проживающего в Любеке, который там практиковал. Он выполнил сложную операцию либо в в медицинских школах города или в Гамбурге; был домашний адрес на Рокштрассе. Израильтянин сказал, что из Берлина приедет мужчина и у него будет с собой необходимое оборудование. Посредник находился в пути и должен был прибыть в город поздно вечером, но не сообщил добровольно подробностей о планах мужчины на поездку. Они разошлись своими путями и встретятся снова поздним вечером. У него дрожали руки. План действий был запущен и теперь не будет отменен. Они встали, и Кузен небрежно заметил: "Я говорю это, Лен, с настоящим удовольствием. Ваши парни, которые вышли вперед - тот старик и юноша - они заставили нас гордиться. Мои искренние поздравления им ". Он ответил, что они не смогли победить сразу, потому что нужно было восстановить комплект, но примерно сейчас они будут в движении, и, да, это была первоклассная попытка. Он не думал о них ни до, ни после того, как Кузен заговорил о них.

В некотором смысле Гиббонс совершил паломничество в Шлутуп, прямо с той скамейки в своем арендованном Фольксвагене. Там был небольшой центр, заброшенный, но в нем доминировала церковь, где пастор, ныне ушедший на покой, стоял, пока служащий был в отъезде. Затем были жилые улицы с бунгало, в садах которых выпал первый зимний снег. Он припарковался и прошел мимо озера - с него разбежались утки. Он помнил озеро, и там были бетонные бункеры, которые британские военные инженеры соорудили, когда были определены границы и возведены барьеры; строения теперь были разрушены и заросли. Там был загон для лошадей. Один был старым, пегим, и голова его была опущена от усталости. В его памяти остался след молодой лошади, возможно, чалой на сером. Он вышел на полосу смерти, где должен был быть ровный песок, стреляющие устройства и патрули, и банкротство режима было на виду. Он нашел яблоню. Несколько гнилых плодов пережили осень, и он представил себе скучающего молодого охранника, призывника, вдали от дома, который выбросил сердцевину и вырастил дерево. Полоса смерти теперь была в распоряжении туристов и любителей выгула собак, и он встречал детей с учителем, мужчиной со шнауцерами и женщиной с желтым лабрадором. Он шел по полосе, где заборы и вышки были демонтированы два десятилетия назад, где сохранилось мало знаков, подтверждающих его прошлое и тот поганый провал.

Это место и Антилопа управляли его жизнью, формировали ее и сделали его тем человеком, которым он был. Так много ожидалось - основываясь на рекомендациях молодого Гиббо - от предателя, работающего на телефонной станции Висмара. Немногие избежали своего прошлого и действий многолетней давности, и Лен Гиббонс не был среди тех, кто это сделал. Пастор представил его - мучительно кратко - мужчине в кафе и пробормотал, что он действительно с биржи, которому разрешили пересечь границу, чтобы посмотреть футбольный матч между Дрезденом и Гамбургом. Передавались пачки телефонных карточек, с красными крестами на них, если они находились между воинскими частями, и катушки скотча. Он пробыл с этим человеком не более пятнадцати минут и счел его храбрым, преданным делу и, почти, героем. Он видел, как тот подошел к машине пастора возле кафе, и его увезли. Затем пастор получил доступ на Восток и стал постоянным и надежным курьером, пока, как говорили, его здоровье не пошатнулось. Был поднят вопрос: были ли у Службы потенциальные курьеры на Востоке, мужчины и женщины, которым можно было доверять? На вопрос был дан ответ, и родилась эта чертова лажа. Это были старые раны, но они не зажили.

Для Лена Гиббонса было поблажкой приехать сюда. Он знал все истории о побегах с этого участка внутренней границы Германии: самодельные воздушные шары, планеры, построенные в садовых сараях, таблетки транквилизатора, зарытые в мясо и брошенные собакам, затем оплата торговцам, которые пытались спрятать клиента под задним сиденьем автомобиля, с успокоительными для ребенка, и блефовать, обходя пограничные войска и Штази. Одна из них ему очень понравилась. На следующий день, пока киллер работал и пока его собственное присутствие на улицах было ненужным, он отправлялся немного на север, туда, где тридцать лет назад ходил в поисках комфорта и умиротворения, и думал об Акселе Митбауэре из восточногерманской национальной команды по плаванию. Он был бы там на следующее утро, потому что ему не было необходимости быть свидетелем убийства, просто чтобы сыграть роль в его организации.

Он отвернулся. Машина просигналила ему, но он проигнорировал это и пошел пешком к церкви Шлутупа, посвященной святому Андрею. Он провел там много времени и думал, что пребывание там вылепило его, сделало тем человеком, которым он был - которого некоторые ненавидели, некоторые презирали и которым мало кто восхищался.

" Ты не должен был, " прошептал Барсук.

Тихо, но почти бесцеремонно от Фокси: ""Не было необходимости"?"

"О тебе и о ней. Тебе не нужно было мне говорить."

"Не помню, чтобы я тебе что-то говорил".

"Ублажай себя".

"Обычно я так и делаю".

Этого было достаточно, и больше откладывать было нельзя. Сожалел ли он сейчас о сеансе "тетя в агонии"? Они не разговаривали последние четверть часа, и свет погас. Барсук вышел бы, отсоединил кабель, затем пошарил бы вокруг, пока не нашел микрофон. Он бы вернулся, смотал кабель и не слишком задумывался об этом. Фокси придал этому большое значение: он говорил об опасности и проволоке и предположил, что головорез видел и заметил. Божья правда, Барсук не заметил ничего, что могло бы вызвать тревогу, и он думал, что у него на это хороший нюх.

"И ты не обязан".

" "Не обязательно"?"

"Тебе не обязательно уходить. Я могу это сделать."

"Насколько я понимаю, ты едва можешь подтереть свою задницу. То, что я сказал тебе сделать, делай это и будь готов. Затем мы сразу переключаемся."

"Это сделано и проверено".

"Ну, проверь это еще раз".

Фокси начал медленно отползать назад, используя для движения локти и колени, и его голова пролетела мимо груди Барсука. Барсук пригнулся - не должен был говорить, но все равно сказал. "Это из-за того, что она поносит тебя, глумится над героями и Бассеттом, дает тебе понять, что ты второсортный, это больно?"

"Ты не в порядке, молодой человек, и позволяешь себе вольности. Не помню, чтобы я тебе что-то говорил. Думаю, я буду минут через пятнадцать."

Он ушел, и Барсук остался один. Пространство рядом с ним разверзлось. Он начал убираться внутри "царапины" и запихивать их мусор в свой "Берген". Он достал "Глок" и мог действовать на ощупь: он проверил магазин и почувствовал, что предохранитель на месте. Он услышал, очень слабо, как Фокси ползет к зарослям тростника. Он вытащил их снаряжение из укрытия, молча лег на живот и стал ждать.

Глава 14

Фокси пошел вперед. Никаких прощальных слов: никаких последних рукопожатий, никаких ударов сжатых кулаков по плечам. Он пополз вправо, оставляя за собой кучу сухих листьев, и использовал кончики пальцев, чтобы направлять себя. Он потянулся вперед, чтобы проверить, нет ли препятствий, чего-нибудь, что могло бы сломаться, когда он проходил через это.

Луна взойдет позже. Теперь это был не намного больше серебристого клина за туманом, который поднимался с лагуны. Это было лучшее время для переезда, и существа в воде помогли ему: лягушки, птицы и свиньи, которые двинулись дальше и были почти у приподнятой линии дамбы, разделявшей лагуну за руслом. Хрипы, всплески и хрюканье нарушили тишину, и он чувствовал себя хорошо от звуков вокруг него - не то чтобы громила или охранники, которые были более чем в двухстах ярдах от него, могли услышать треск ломающейся ветки.

Он ушел в камыши и извивался на локтях, животе и коленях. Он чувствовал сильную скованность в каждом суставе. Он предполагал, что будет трудно вернуть мышцам эластичность после часов, проведенных в укрытии, но не предполагал, что это будет так плохо. Он никогда раньше не отсиживал так долго в тесной палате лежачего типа. Это было бы хорошей копией в лекционном зале с теми же старыми задернутыми шторами, что и раньше: "Извините и все такое, ребята, но я не вправе сказать вам, в каком уголке мира я был - достаточно сказать, что было жарко и ослиным дерьмом пахло совсем недавно. Я не продвинулся больше, чем на несколько ярдов, прежде чем каждый мускул сжался и ..." Не могу сказать, где, но его аудитория была бы полным идиотом, если бы не понимала, что он был в тылу врага, один, и шел вперед. Элли была забыта, как и Барсук, как и монолог, который унизил его. Он подумал о лицах в сером свете, удаляющихся от него в зрительном зале. На него был направлен прожектор, и мужчины и женщины в аудитории - из пехотного подразделения, полка материально-технического обеспечения, кавалерии или разведывательной семьи - слушали то, что он хотел сказать. Не было бы известно, когда или почему, но в итоге они получили бы хорошее представление о том, каково это - прятаться в толстой ткани костюма Джилли. В конце, возможно, будет небольшой намек на то, ради чего все это было: "Вы, конечно, не ожидаете, что я нарушу Закон о государственной тайне, но на этой мрачной пустоши, где светит солнце и нас мало кто поблагодарил за принесенные жертвы, мы жили с проклятием самодельного взрывного устройства, этого жалкого маленького свертка на обочине дороги, в теле мертвой собаки, за бордюрным камнем, и всегда искусно изготовленного. Давайте просто скажем, что один человек, который сделал эти чертовы штуки, теперь выращивает маргаритки. Спасибо вам всем за внимание." Он бы слегка улыбнулся и отступил на шаг от кафедры, и они бы узнали о лишениях, связанных с тем, чтобы быть крестьянином. Он ожидал бы краткого момента ошеломленной тишины. Затем полковник или бригадир вставал и устраивал овацию.

Он был там, где камыши поредели и впереди была открытая вода. Он не знал - не спрашивал Барсука, - насколько глубока вода или как далеко ему нужно пройти от укрытия до грязевой косы. Большую часть времени он держал бинокль перед лицом, и увеличение сократило расстояние до скрытого микрофона. Вода набралась в его ботинки и пропитала носки. Он так чертовски устал, потому что питьевая вода закончилась примерно двадцать два часа назад, и его телу больше нечего было терять с потом. Его рот и горло были как наждачная бумага, а мышцы были вялыми, не реагирующими. Он переходил вброд. Он делал каждый шаг вперед с огромными усилиями, которые становились больше с каждым сделанным им шагом. Он мог видеть спину птицы впереди, небольшое пятно мягкого цвета. Если бы тогда Фокси мог найти кабель, он бы дернул за него.

Он бы отказался от старой дисциплины, которая гласила, что все снаряжение должно быть извлечено. Он бы дернул за кабель, разорвал соединение и бросил микрофон. Птица улетела бы, напуганная суматохой. Он бы тоже придумал какое-нибудь оправдание насчет того, что взял микрофон на обратном пути, споткнулся и уронил его. Но у него в руке не было кабеля.

Фокси не повернулся бы, не пошел бы по своим следам по клею, который образовала грязь, и не вернулся бы в укрытие - признав неудачу, истощение, хрупкость - и не попросил бы Барсука выполнить работу. Он не мог. Он открыл рот и сболтнул чушь, выставил себя полным дураком. Он изо всех сил пытался снова сдвинуть ботинки с места, а уровень воды был ему по пояс. Его желудок заурчал, требуя еды, а горло перехватило, требуя воды. Он ослабел достаточно, чтобы рассказать историю своего брака, затем ослабел еще больше и вызвался добровольцем. Теперь грязь была выше его лодыжек, а костюм Джилли был свинцовым грузом. Ему в лицо ударил запах грязи, и он подумал, что издает больше шума, чем свиньи, когда те бросились врассыпную. Лысухи разбежались от него по поверхности воды и с криком обратились в бегство.

Далеко перед ним, за очертаниями грязевой косы - его целью - был дом с его охранными фонарями, а подальше от него - старый фонарный столб на набережной перед казармами. Когда он отдыхал и было тихо, он мог слышать, как в казарме тихо играет радио. Было глупостью говорить, что он это сделает. Он был чертовски близок к тому, чтобы застрять, неспособный двигаться.

Он сделал еще один шаг. Внезапно он оказался в открытой воде, а позади него были заросли тростника.

Фокси понял, что ему следовало обсудить с Барсуком, как лучше подойти к косе, где находился микрофон. Он должен был двигаться дальше вправо и ближе к линии дамбы, где он избежал бы более глубокой воды. Но он этого не сделал - он был слишком горд.

Еще один шаг, и он потерял свой левый ботинок.

Он мог бы закричать, но сделал еще один шаг.

Церковь была прекрасным зданием из потертого красного кирпича. Лен Гиббонс спустился с холма от старого пункта пересечения границы, мимо домов с садами, покрытыми инеем и снежным ливнем. Он обнимал тени и чувствовал, что путешествие в Шлутуп было демонстрацией снисходительности и слабости. Он помнил это так ясно. Иногда Лен Гиббонс встречался с пастором, работающим неполный рабочий день, статус которого так и не был до конца определен, внутри церкви, а иногда и за ее пределами. Они разговаривали рядом со старой спасательной шлюпкой, законсервированной и установленной на деревянных блоках над гравием, и зазвенели бы отремонтированные часы с позолоченными часовыми символами и стрелками. Церковь Святого Андрея казалась безопасным, заслуживающим доверия местом для встреч, а пастор казался честным человеком... Молодой Лен Гиббонс увидел возможность для продвижения и хотел доверять. Он зашел на церковный двор и прошел мимо древних надгробий. Внутри горел свет, последнее свечение органной музыки. Он хотел верить и убеждал своих старших подчиненных принять его суждения. Многие говорили позже, что они согласились вопреки здравому смыслу и переложили вину за катастрофу на хрупкие плечи молодого Лена Гиббонса. Но актив на телефонной станции в Висмаре имел первостепенное значение. Был усвоен старый урок; большая опасность преследовала офицеров разведки, если они верили только в то, во что хотели верить.

Часы пробили час, двери открылись, и наружу хлынул свет. Музыка закончилась, но из-за двери доносились голоса, чистые и яркие.

Он не мог бы сказать, почему он был там, почему он уехал из Любека в место, которое изменило его трудовую жизнь и восстановило его ценности. Сначала пастору удавалось путешествовать в Германскую Демократическую Республику и из нее. Ходили слухи о престарелых родителях, живущих за Занавесом и к югу от Шверина, и о пропусках, выданных чиновником, который был давним другом семьи. Пастор привез распечатки номеров, вызванных подразделениями Советской Армии, военно-воздушных сил и Военно-морского флота. Полезен? Едва ли это имело значение. Присутствие агента, Антилопы, в таком щекотливом положении, было важно.

Он смотрел на дверной проем, и первые из собравшихся в тот вечер вышли и на мгновение остановились на ступеньке, их дыхание было живым на холоде. Они вздрогнули, но не прервали своих бесед.

К активу и истории, которую он рассказал, не была применена достаточная строгость. Однажды в мае пастор объявил, что он больше не сможет ездить туда и обратно на Восток, поскольку должностное лицо было переведено. Возможно ли, что агент, Антилопа, мог доставить украденные материалы курьеру, которого хозяева шпионов считают честным и надежным? В течение следующих пяти месяцев были идентифицированы три курьера, затем были даны имена и адреса, чтобы пастор передал их активу.

Мужчина вышел из церкви в небольшой группе, серьезно разговаривая. Гиббонс остался в стороне, не позволяя свету падать на его лицо. Силуэт его тела был скрыт стволами платанов. Тогда мужчина всегда тщательно брился и его волосы были коротко подстрижены. Теперь на нем было старое пальто от вечерней прохлады, а его волосы были собраны в конский хвост, удерживаемый резинкой. Его борода беспорядочно росла по всему лицу. Последнее, что он слышал об этом человеке, которого все еще можно было узнать, было то, что он начал отбывать шестилетний срок в тюрьме Фульсбюттель в Гамбурге. Конец первой недели Октябрь был Днем Республики на Востоке. В тот день решение об аресте пастора было принято после совместных консультаций между британскими и немецкими офицерами разведки: британцы в Бонне пошли навстречу своему союзнику и пресмыкались перед провалом операции, которая стоила свободы, возможно, жизней, четырем курьерам. Неохотно была принята информация о том, что "Антилопа" была спецоперацией, проведенной Штази из Берлина, что вероломного телефонного оператора в Висмаре никогда не существовало. Возможно, доверчивость старших Гиббонса спасла его собственную шкуру. Другие отправились бы вместе с ним на гильотину, если бы он был слишком сурово наказан за такое тяжкое преступление, как наивность. Он выжил на волоске, но был изменившимся человеком.

Он не бросился вперед, чтобы поприветствовать этого человека: Как ты, черт возьми, поживаешь? Выглядит хорошо, учитывая обстоятельства. На работе или зависит от подачек? Вы все еще верите в обанкротившуюся империю, которая в одночасье обратилась в прах? Стоило ли все это человеческих жизней, тех, кого вы приговорили к годам тюремного заключения или к повешению? Он наблюдал, как этот человек, когда-то пастор, вышел через ворота, и окружающие его люди смеялись над чем-то, что он сказал... Все это было так давно, но имеет отношение к Лену Гиббонсу.

В ту ночь он встретил этого человека, ушел с пакетом в руке, затем закурил сигарету, что послужило сигналом. Немецкая полиция в штатском вышла вперед и защелкнула наручники. Он убил в своей душе последние остатки человечности. Он больше не верил в милосердие. Теперь, служащий Службы, он подчинялся приказам. Именно поэтому он был выбран. Всем агентствам в этой области работы нужны были такие люди, как Лен Гиббонс.

Он развернулся на каблуках и пошел обратно к автостоянке, где оставил фольксваген.

Фокси добрался до грязевой косы. Он пал однажды. Нога в ботинке споткнулась о ту, на которой был только носок, и он упал в воду, где было неглубоко. Его голова ушла бы под воду, если бы его руки не нащупали дно, но вода - отвратительная на вкус - плеснула ему в лицо.

Он был там. Фокси втянула воздух. Его лицо перекосилось от отчаяния. Птица взмахнула крыльями, но ей не удалось взлететь. Фокси не у кого было спросить, что, черт возьми, происходит. Он понятия не имел, почему птица просто безнадежно захлопала крыльями. Он мог бы это понять, если бы его разум был более ясным.

Существо издало хрип, похожий на предсмертный хрип, и он поднял руку, защищая глаза от крыльев. Кабель хлестнул его по щеке. Его пальцы нашли его и пробежались по всей длине, затем столкнулись с телом птицы. Она перешла в спазмы активности, затем затихла. Клюв попал в него.

Африканский священный ибис зацепился за трос. Он отпустил ее, и птица поднялась на фут со своего насеста. Трос натянулся. Ибис захрипел, и когти на его лапах коснулись рук Фокси и разорвали их. Плоть разорвалась. Клюв вернулся к нему, был использован как копье. Он снова ухватился за трос, и птица повисла у него на руке.

Фокси ударил свободной рукой. Для него не имело значения, что птица находилась под угрозой исчезновения, что ее присутствие было драгоценностью в экосистеме болот. Он нанес удар, применив всю силу. Он не мог видеть этого за смутными очертаниями крыльев, когда они били по нему, но он вспомнил длинную, тонкую шею - он видел ее, когда птица прилетела, и когда она чистила перья на своей груди. Он знал, что его целью была шея, и удар был сильным.

Он был Джо "Фокси" Фоулксом: он принял на себя всю мощь африканского Священного ибиса, которому поклонялись как божеству в цивилизации пирамид и фараонов, и сломал ему шею.

Она свисала с его руки. Не было никаких рефлексов, никакой предсмертной агонии. Фокси убил его. Он висел на запутанном кабеле. Оно казалось большим, когда били крылья, резали лапы и кололи клювом, но теперь оно было сморщенным.

Он слышал только плеск воды, возможно, в камышах позади него или далеко справа. Он услышал журчание. Возможно, с наступлением темноты поднялся ветер. Он попытался вытащить кабель, но тот врезался в его ладонь, а обмякший каркас помешал ему вытащить его. Фокси опустился на колени на грязевую косулю. Он слышал свое сердце, дыхание и журчание воды, но не мог видеть ничего, кроме белого пятна, перьев на крыльях и спины птицы. Он начал освобождать труп от кабеля. Он бы понял, что не может взлететь, и сидел бы неподвижно, надеясь, что приближающийся зверь каким-то образом избежит его. Только в последний момент, когда трос вокруг его левой ноги и тела натянулся, выдавливая из него воздух, он отреагировал.

Фокси не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он покинул укрытие, даже как долго он стоял на коленях на грязевой косе. Какая-то нежность овладела им, когда он ослабил трос и начал освобождать тело птицы. Он нашел микрофон, застрявший среди камышей и веток, которые Барсук использовал для придания ему устойчивости. Освободив птицу, он положил ее на землю и прикрыл листьями тростника. Он глубоко вздохнул и сунул микрофон в сумку браконьера внутри костюма Джилли. Затем он начал сматывать оборванный кабель.

Он не знал, почему тогда кваканье лягушек смолкло, но он мог слышать журчание воды.

"Ты думал, что это будет так?"

"Я этого не делал", - ответил Инженер.

Автобус-шаттл привез их из аэропорта Гамбурга, и они были выброшены вместе со своими сумками на тротуар возле главного вокзала. Толпы в час пик хлынули мимо и к ним. Он познакомился с конечной станцией европейской магистрали в Будапеште, будучи студентом, когда ему было чуть за двадцать. Он знал толпы людей по Тегерану, но там он владел языком и статусом водителя транспортного средства; Нагме отшатнулась от толпы людей вокруг нее.

Он видел, как она смотрела, приоткрыв рот и широко раскрыв глаза, на проституток у вокзала и под уличными фонарями, с обнаженными талиями на морозе, юбки едва прикрывали верхнюю часть бедер, их лица были разрисованы. Он ничего не сказал; она тоже. Они вошли внутрь высокого сводчатого здания, и их приветствовала громкая музыка. Он знал, что это был Бетховен. Она спросила, почему ее так громко включали на станции.

"Это отпугивает наркоманов - я это читал. Наркоманам не нравится такая музыка", - сказал он.

"Почему они позволяют этим людям выходить на улицы в общественном месте?"

Он изучил табло, искал поезд, идущий в Любек. Она оперлась на его руку, нуждаясь в ее поддержке. Он сказал, что так решались дела в Германии, Франции, Испании и Британии. Она фыркнула.

Знал ли он, что все будет так?

Он не лгал: он этого не делал.

"Неужели они нас не уважают?"

"Я не могу с ними спорить. Мы здесь. Мы сядем на поезд до Любека. В Любеке мы отправимся в отель. Я больше ничего не могу сделать. Вы бы хотели, чтобы я разглагольствовал в посольстве, позвонил в министерство или командующему аль-Кудсом? Вы хотите, чтобы я жаловался?"

Она посмотрела ему в лицо, но не смогла встретиться с ним взглядом, который был прикован к табло вылета. "Нам не следовало приходить".

Он сказал, с какой платформы отправится поезд, и направился к ступенькам, ведущим к нему, таща их сумку.

"Ты меня слышал? Мы должны были остаться там, где находится наш собственный Бог."

Он сказал ей, сколько времени пройдет до отправления поезда в Любек. Предполагать, что они могут повернуть назад, было ересью, и они медленно спустились по ступенькам.

Он начал с возвращения.

Сейчас невозможно уйти тихо. Каждый шаг вперед истощал его до предела. Он собрал кабель и намотал его на руку. Барсуку, возможно, придется тащить его последние несколько ярдов в глубину зарослей тростника, и ему, возможно, понадобится там плюхнуться и отдохнуть. Однако, прежде чем он примет какую-либо помощь или отдых, он доберется туда. У него была упрямая гордость.

Зажегся свет.

Он был слишком измотан, его разум затуманился, чтобы в первые секунды осознать, что означал свет, поймавший его в ловушку.

Никакой паники, не в первые мгновения после того, как луч настиг его. Для Фокси это было время невинности. Для него это длилось целую вечность, но не дольше пяти секунд. Затем паника прошла, и он начал метаться. Он был по пах в воде, и вес костюма Джилли тянул его вниз. У него был один ботинок для хорошего сцепления с грязью и одна нога с носком, который скользил и не давал зацепиться. Он замахал руками, как будто это могло помочь ему двигаться вперед, но грязь удержала его в ловушке так же эффективно, как и балка. Неподалеку, рядом с источником света, раздавались крики и ответы на звонки справа, где проходила линия дамбы.

Луч приблизился к нему, и он услышал плеск весел, затем гортанный кашель подвесного мотора. Фокси понял. К нему подогнали судно, а затем позволили дрейфовать ближе. Если бы он смог добраться до зарослей тростника, у него был шанс... Он подтянул колени одно за другим, попытался топнуть, но вода удерживала его, костюм Джилли волочился, а грязь глубоко просачивалась под его ногами. Фокси отсидел срок в провинции, был прикреплен к 3 бригаде, город Арма, в канавах, зимних шкурах и замаскирован в густых летняя чистка, иногда с оппонентом рядом с ним, иногда полагающийся для своей безопасности на поддержку, которая будет "в будущем". Во всех тех, кто выполнял работу, был фатализм, что парни, которые якобы прикрывали их спины, никогда не отреагировали бы вовремя, если бы они проявили себя. Он боролся с костюмом, задрал его высоко и смог засунуть кулак в сумку браконьера. Его рука сомкнулась на микрофоне. Он вытащил его и бросил. Он почувствовал, как она легонько стукнула его по колену, затем по лодыжке. Нога без ботинка втоптала его в слизь.

Луч света был направлен от него. Он плескался, вздымался, атаковал и думал, что каждый шаг - это последнее, на что он был способен. Свет осветил заросли тростника, затем прошел по открытой земле и шкуре. Там ничего нет. Он не видел Барсука, присевшего на корточки и сжимающего "Глок" в обоих кулаках, чтобы точно прицелиться. Он также не видел Барсука в положении для броска, чтобы выпустить дым или газ в его направлении и в сторону лодки. Он увидел только пару снующих лысух, затем дрейка, убегающего прочь.

Он выронил кабель.

Его ноги запутались в этом, затем он преодолел это, еще один шаг. Свет оторвался от открытого пространства и пересек то место, где была шкура, проследовал по воде и остановился на нем. Прозвучали два выстрела.

В провинции было воспринято как прочитанное, что преступник, который показал себя ПИРАМ, будет схвачен, подвергнут пыткам для получения информации о его работе, позывных и целях, затем связан, с завязанными глазами и помещен в кузов фургона. Предполагалось, что последним звуком, который они услышат, будет скрежет металла о металл при взведении курка пистолета, и эта смерть будет "кровавым облегчением" после того, что было раньше. Это были пьяные разговоры, приглушенные и невнятные. Ни один ублюдок не нашел бы микрофон, а кабель оборвался. Он упустил это из виду.

Где был Барсук, и где была гребаная кавалерия?

Прогремели еще два выстрела. Могла быть от винтовки или карабина, но не от пистолета. Свет хорошо освещал его. Пули были нацелены достаточно близко к нему, чтобы брызги воды из лагуны поднялись и попали ему в лицо. Двигатель заработал, и свет стал ближе. Он слышал крики более отчетливо.

Он должен лежать спокойно. Голос был пронзительным, и он почувствовал прилив адреналина. Это был бы головорез, гребаный офицер, который сидел в кресле и наблюдал за птицами. Неправильно: наблюдал за одной птицей. Он сделал глубокий вдох и плюхнулся в воду. Она прошла по его животу, затем по плечам. Его голова ушла под воду, и отвратительная жидкость попала ему в нос, рот и уши. Он попытался оттолкнуться, и свет был над ним.

Фокси провел руками по грязи и оттолкнул кабель в сторону. Он почувствовал, как воздух с силой выходит из его груди. Комок застрял у него в горле, и он знал, что больше не сможет сдерживаться - да и не должен был.

Рука с силой вцепилась в костюм Джилли. Это было жалко: когда он считал, что нырнул, он был бы не более чем в футе под поверхностью воды, двигаясь со скоростью огромного кровавого слизняка и оставляя за собой грязный след. Руки подхватили его, подняли, и его голова оказалась над водой. Он услышал смех - не юмора, а презрения - и дыхание вырвалось у него изо рта. Затем он закричал, потому что не смог достаточно быстро заменить его, и задыхался.

Свет ослепил его. Он не мог видеть, кто держал его, кто смеялся над ним. Смех прекратился, а крик был по-настоящему гневным - как будто он причинил боль - в ответ ему нанесли удар сбоку по голове. Он не знал, что вызвало гнев и подавило смех.

Веревка была обмотана петлей у него под мышками и поперек груди, затем туго затянута, с рывком, который выжал еще больше воздуха из его легких. Боль усилилась, и другая рука ухватилась за ворот костюма. Частота вращения двигателя увеличилась, и лодка набрала скорость. Его протащило по воде. Если бы кулак не поддерживал его голову, он был бы завален и ушел под воду.

Он задавался вопросом, где был Барсук, что он видел.

Шум двигателя стал тише. Он почувствовал, как его ноги, одна в ботинке, другая в носке, заскребли по грязи. Двигатель был заглушен, и большой свет погас, но фонарик светил ему в лицо, и он зажмурился. Он не знал, сколько времени потребовалось, но думал, что это займет много часов.

Веревка использовалась, чтобы стащить Фокси с причала на землю. Он лежал на животе, но ботинок врезался ему в грудную клетку и перевернул его. Он перекатился на бок и остановился на спине, как рыба, которую рыболовы затащили в лодку, а затем оставили задыхаться на палубе. Вокруг него раздавался гул голосов, а стволы винтовок были совсем рядом с его лицом.

Требовалось много часов, и Фокси не знал, сможет ли он дать им в Любеке достаточно времени.

Он сидел в своем кабинете.

Для тех, кто его окружал, кто допоздна работал в процедурных кабинетах медицинской школы университета, он был Штеффеном Вебером. Для себя он был Сохейлом, что на фарси означает "звезда".

Ему не нужно было спрашивать. В тот день он осмотрел трех пациентов и провел длительное обследование их состояния. Одному он мог помочь хирургическим путем, но у двоих были заболевания, выходящие за рамки его навыков. Он должен был вынести вердикты, положительный и отрицательный, на следующий день днем. Он осматривал пациентов, входил и выходил из офиса и прошел мимо стола, за которым сидела его секретарша. Она не оставила записки на его столе, чтобы сообщить ему: "Ваша жена звонила и просила вас позвонить ей. Она будет дома.

Он не позвонил ей.

Он мог бы; она могла бы; ни один из них не имел.

Что ему делать? Он ничего не сделал. Он не позвонил к себе домой и не сказал ей, что сожалеет об их ссоре, что он любил ее и их дочь, что ничто не должно встать между ними. Он не спросил ее, хорошо ли у нее прошел день, не извинился за опоздание в тот вечер. Консультант, человек, почитаемый в своих кругах, не поднял телефонную трубку на своем столе. Она могла бы позвонить, рассказать о своей любви к нему и своей благодарности за то, что он работал изо всех сил, чтобы купить их дом, эту кухню, эту жизнь для нее, и она могла бы сказать, что принимает его суждение о том, что он мог сделать и чего не мог избежать. Она тоже ничего не сделала.

Он чувствовал растущее напряжение среди своих помощников, как будто они считали его ответственным за ситуацию, в которой неопознанный пациент попал на прием без предварительного предоставления рентгеновских снимков и сканирований. Это оскорбило их.

Он не мог ответить.

По мере того, как проходили часы дня, его характер становился все более суровым. Последнему из его пациентов - сорокадевятилетнему старшему офицеру пожарной части в одном из городков на Балтийском побережье к северу от города - явно не могла быть оказана помощь, но визит к консультанту вместе с его женой стал бы завершающей точкой, после которой пациент мог бы подготовиться к смерти. К этому человеку следовало относиться с вежливостью, сочувствием и пониманием. Обследование было коротким, почти бесцеремонным, и пациенту сказали, что консультант может вынести окончательный вердикт на следующий день, но ему не следует задерживать дыхание. Он заметил, что медсестра пристально смотрела ему в лицо, когда пара уходила, демонстрируя крайнюю враждебность. Недоверие оказалось широко распространенным среди его сотрудников. Следующей мишенью для злобного ответа стал кроткий клерк из отдела сборов. Раздался неуверенный стук в его дверь. Он махнул мужчине, чтобы тот заходил. " Да?"

"Сегодня вечером вас посетит пациент, доктор?"

"Да".

"Помещения изначально были забронированы на утро следующего понедельника, но теперь изменились?"

"Какое отношение это имеет к вашей конторе?"

"У пациента пока нет ни имени, ни адреса, ни..."

"Правильно".

"У нас нет записей, доктор, о том, как будет урегулирован счет. У нас нет номера дебетовой карты, нет банковского поручения."

"Нет".

"Пожалуйста, доктор, как будет оплачен счет?"

"Понятия не имею. Мы подождем и увидим. А теперь, проваливай из моей комнаты."

Клерк так и сделал.

Он увидел Фокси на набережной и направленное на него оружие. На Фокси были факелы и фонарик, а картинка в видоискателе усилителя изображения была бледно-зеленой, размытой по краям и прожженной в точке фокусировки. Барсук наблюдал.

Что он мог сделать? Мог ли он вмешаться? Мог ли он спасти Фокси? Он выбросил это из головы. Барсук подумал, что это снисхождение - подумать о том, что он мог, мог, должен был сделать. Он ничего не сделал. Было бы нечестно утверждать, что ему нравился Фокси, он был привязан к нему, даже что он приобрел определенную степень уважения к нему. Он не был нечестным, никогда им не был. К сожалению, Барсук сказал все так, как было на самом деле. Он не мог бы сказать, что это было что-то иное, кроме выворачивания наизнанку, видеть через мягкий фокус объектива мужчину, с которым он делил шкуру - спал бок о бок, ел, испражнялся и мочился рядом, и от которого он получил громкое признание о жизни с женщиной, которая трахалась со всеми подряд.

На набережной они обыскивали Фокси, задрали костюм, обнажив его ноги, руки и грудь. Затем руки, казалось, опустились в трусы Фокси и принялись шарить там в поисках чего-нибудь спрятанного. Сапоги подошли к нему, чтобы опрокинуть его, и они сделали ему зад, обыскали там. Он ничего не мог сделать, потому что почти не видел, как похитили Фокси - он был на дальнем краю открытого пространства, вдали от укрытия, и бергены были рядом с маленьким судном, с воздушным баллоном, использованным для его надувания. Он рассчитывал, что будет тянуть, а Фокси поедет верхом. Он не видел, как загорелся свет, и узнал о кризисе только после того, как прозвучали выстрелы. Затем он вскарабкался, ползком леопарда, и увидел масштабы этого. На лодке горел свет, и еще больше огней было вдоль приподнятой линии дамбы справа. У них должно было быть автоматическое оружие, штурмовые винтовки, с точной дистанцией поражения в четыреста ярдов, а у него был "Глок" с эффективной вероятностью попадания в тридцать ярдов. Он видел, как Фокси с помощью усилителя изображения отключил микрофон и кабель.

Барсук думал, что они похожи на детей, вставших рано рождественским утром. Громила расхаживал вокруг своего пленника, а пожилая женщина вышла из дома.

Он пошел на работу. Телеграмма пришла легко. Он вытащил его из шкуры и вытащил из небольшой траншеи, в которой оно было зарыто. Основная длина сверкала из воды лагуны и создавала небольшую волну, которой было достаточно, чтобы втянуть тушку птицы. Оно было мертво, и он не знал, как оно умерло.

Пожилая женщина подошла вплотную к Фокси, который теперь был почти голым, лежал на спине и был открыт. Она издала пронзительный крик и ударила ногой. Барсук увидел, как голова Фокси дернулась. Ей удалось нанести еще один удар ногой, прежде чем ее оттащили от него. Двое охранников сопроводили ее обратно в дом. Он чувствовал себя больным. Он продолжил работу. Он смотал кабель, пересек открытое пространство и спустился по пологому склону, скрытому от лагуны, и уложил его в берген, который был в надувном контейнере. Из другого Барсук достал свой "Глок" и запасные магазины, газовые и светошумовые гранаты. Он не знал, что будет с ними делать. Если бы у Фокси был "Глок", гранаты и бензин, маловероятно, что он выбрался бы из грязевой косы.

Когда больше ничего нельзя было сделать, он сел. С помощью усилителя изображения он плохо видел набережную, здания вдоль нее, огни и группу людей, стоящих над распростертой фигурой. Он размышлял о масштабах катастрофы. Слово продолжало приходить ему на ум: "отрицать". Он увидел лицо в синяках, окровавленное, один или оба глаза закрыты, сокрушенный взгляд человека без надежды и монотонный голос, объявляющий о шпионской миссии. Вряд ли, совсем нет, можно отрицать. Время сообщить новости.

У него были средства связи, он установил связь, сказал все так, как было. Не ожидал вразумительного ответа от Альфы Джульетты и не получил его. Повисла тишина. Через несколько секунд он подумал, что соединение было открыто слишком долго.

Ее голос, напряженный: что он намеревался сделать?

Барсук сказал: "Побудь здесь, пока у меня есть прикрытие в темноте. Посмотри, что происходит, что видно. Не выйду, пока не буду вынужден."

Они были бы готовы к эвакуации, но на своей стороне границы. Дерьмо было в вентиляторе, мрачно сказала она ему - без необходимости.

"Этого предостаточно", - сказал Барсук и отключил связь.

Они читают свои материалы.

Когда дверь рубки открылась, второй пилот, Тристрам, не поднял глаз от Ветхого Завета. Дуэйн позволил своему сборнику головоломок упасть к нему на колени и погрыз огрызок карандаша. Бортовой стрелок Федерико углубился в журнал "Аэрокосмическая техника", но переступил с ноги на ногу, не отрывая глаз от страниц, чтобы позволить пилоту подойти к двери, где техник связи вручил ему скремблированный приемник-передатчик.

Когда он вернулся, не более чем через минуту, Федерико снова взмахнул ногами, чтобы дать пилоту, Эдди, пространство для прохода. Дуэйн и Тристрам не смотрели вверх, но ждали.

Пилот сказал: "С этого момента мы можем взлететь в любое время. Если мы отправимся, то окажемся во враждебной среде и вплотную приблизимся к границе. Там, наверху, двое парней, и прямо сейчас для них неподходящие времена. Именно мы займемся эвакуацией - если это потребуется, - а остальные прикроют сверху. Это будет не та ночь, когда можно спать."

Пилот, его боковой удар и артиллеристы оторвались от своего чтива и выпрямились в своих креслах. Они заглянули в открытое окно и увидели вертолеты, освещенные прожекторами, на перроне, заправленные и вооруженные.

Пожилая женщина, мать жены Инженера, указала им путь. Когда Фокси утащили с причала, в его сторону были направлены удары ногами. В него проклинали и плевали.

Все его чувства отреагировали. Он мог чувствовать боль от пинков и влажность слюны. Он чувствовал запах пота на их телах и пищи, которую они ели, в их дыхании, и он мог слышать их. Нелегко понять, потому что они использовали жаргон сельских жителей с юга, и он думал, что они были завербованы с ферм и деревень, а не из крупного города. Его тащили. Они сняли с него костюм Джилли, и он остался в трусах, носках и единственном ботинке. Веревка все еще была у него под мышками и поперек груди, обжигая кожу. Он лежал на спине, и большая часть плоти была содрана до крови на его ягодицах и задней поверхности бедер. Он посчитал, что пятка без ботинка кровоточила из-за острых камней, застрявших в земле. Они думали, что он был шпионом. Они не знали, был ли он один. Некоторые говорили, что это произошло потому, что не было предпринято никаких попыток спасти его или стрелять в них, когда лодка приблизилась к нему - они спорили об этом. Он мог измерить волнение тех, кто его похитил. Был ли он американцем, британцем или бледнокожим иракцем - суннитским ублюдком из Багдада или курдом с севера? Это тоже было предметом дискуссий. Громила, Мансур, важно вышагивал рядом с ним. Фокси отбросило на грунтовую дорогу прочь от дома, и он увидел в окне старую женщину-ворону в черном, которая наблюдала за ним в рамке. Его глаза встретились с ее, и он прочел ненависть. Он чувствовал растущее оцепенение от боли.

Это не продлилось бы долго. Он видел людей, которых похитили.

Веревка была туго затянута на его груди и обжигала его. Он видел людей, схваченных в провинции, оставался в укрытии и использовал свои зашифрованные сообщения для руководства группой ареста. У него были усилители изображения, если было темно и ранним зимним утром, или бинокль, если было лето и уже рассвело. Все захваченные были опытными людьми, хорошо владеющими техниками сопротивления. Все пришли бы в себя в течение полуминуты после того, как дверь распахнулась, дети начали реветь, собаку выгнали на кухню солдаты, а женщина царапала лица под шлемами. Все - к тому времени, когда их вывели за дверь на свежий воздух, замерзших или уже согревшихся - были спокойны, и их самообладание было вызвано знанием того, что они могут выдержать пинки или пощечины, но не намного хуже, а затем отправиться в клетки в Лабиринте и ждать, пока не придет свобода. Он не видел, чтобы кто-то из прово умолял и плакал - у них не было для этого причин: их не собирались убивать или подвергать жестоким пыткам. Они могли бы сделать это в самом начале, в старые времена, когда война набирала обороты и когда "надежные методы" поставили ПАЙРУ на колени, но остановка была объявлена задолго до появления Фокси. И однажды он наблюдал из отдаленной канавы, в Сомерсетских холмах к западу от Тонтона, за Квантоками, когда на рассвете из коттеджа похитили борца за права животных: он дотла сжег лабораторию и довел работающих там ученых до самоубийства, но, похоже, мало думал о том, чтобы попасть под стражу. Он не собирался проходить ни через какие препятствия и знал это.

Это был бы звездный час головореза. То, о чем мечтал каждый сотрудник службы безопасности.

Голова Фокси дернулась, покатилась, и от задней части его черепа отскочили камни; некоторые из осколков были острыми, как бритва, и порезали его. Он мог быть благодарен, что боль, на данный момент, притупилась. Он отбывал срок в группе допросов на базе в Басре. Он видел, как иракцев выводили из камер Объединенной передовой разведывательной группы - отдельного лагеря в лагере, не подотчетного местным командирам: эти люди познали страх и съежились. У них были шрамы, показывающие, что с ними сделали. Фокси сидел за пустыми столами рядом с мужчинами и женщинами, которые организовали нанесение боль. Он сидел напротив заключенных, которые дрожали и бормотали ответы, которые ему приходилось напрягать слух, а затем послушно переводить. Это, конечно, могло быть оправдано. Допрашиваемые знали внутренние секреты главного оружия кампании противника: самодельного взрывного устройства. Они могли знать, кто их изготовил, кто ими торговал, кто их заложил, и их ответы могли бы - громкое слово, могли, часто используемое командой - спасти жизнь девятнадцатилетнему стрелку, конечность подростка-водителя или зрение младшего капрала. Люди говорили издалека, из безопасного Лондона, что пытки не дают правды. Фокси сказал бы, что они ошибались. Он бы заявил, что, будучи передан как форма искусства и из руководств, это вызвало у человека кашель. Ему не дали свободы действий в столовой команды, но они не могли действовать без его языковых навыков, поэтому его терпели, время от времени поили пивом и говорили, что добытая и переведенная информация привела к обнаружению и обезвреживанию оружия, или рейду на конспиративную квартиру, или перехвату курьера.

Он знал, что боль творит чудеса.

Итак, Фокси понял, что его ждет. Когда его голова повернулась, запрокинулась, он смог увидеть казармы, и свет от уличного фонаря упал на дверь. Веревка ослабла, и громила попросил принести тряпку. Охранник вбежал внутрь. Фокси держал глаза закрытыми. На базе были люди, занимающиеся побегом и уклонением, и они сказали, что зрительный контакт - это плохо, что лучше всего быть мешком картошки. Они прошли курсы SERE и говорили о выживании, уклонении, сопротивлении и побеге. Мало кто слушал внимательно, потому что лекции, казалось, усугубляли кошмар - как это было, когда мужчины говорили в столовых о том, что делать, если их заберет ПИРА.

Голова Фокси была приподнята, и чья-то рука попыталась вцепиться ему в волосы, но не смогла, поэтому схватила его за ухо, приподняла, и ткань закрыла его глаза. Ее туго затянули, и узел болел сзади. Его ухо было отпущено, и его голова ударилась о землю. Затем веревка снова захлестнула его под мышками, и его потащили еще немного.

Они упали на бетон. Он покачнулся на ступеньке после того, как его макушка врезалась в выступающий выступ - это вызвало смех. Пинков больше не было, и он подумал, что уже стал меньшим поводом для веселья. Был гребаный кот, который жил через две двери от его дома, и ему нравилось приходить в его сад, вырывать певчих птиц и калечить их. Затем она уходила, интерес угасал... Его потащили по коридору, затем налево. Дверь была не заперта. Предсказуемо, что у них будет карцер: для преступника, негодяя по дисциплинарному обвинению или агента иностранного происхождения, который подлежит отрицанию.

Он лежал на полу, и бетон был прохладным. Он ждал, когда начнется боль, и задавался вопросом, как долго в Любеке им нужно будет, чтобы он сопротивлялся, и как долго он сможет продержаться. Чиркнула спичка, и он почувствовал запах сигаретного дыма. Она приблизилась к нему, еще ближе, мимо его головы и над грудью. Боль пронзила его живот, когда к нему прикоснулась зажженная сигарета. Фокси закричала.

"Он выключил эту чертову штуковину", - сказала она.

"Ну, он бы так и сделал, мисс", - сказал Корки.

Это была четвертая попытка, в четвертый раз ей ответил треск статических помех. Тяжесть легла на ее плечи. Она будет нести славу успеха и бремя неудачи. Проблема этих жалких отрицателей заключалась в том, что ответственность не была разделена. Было многое, о чем Эбигейл Джонс теперь сожалела. Она согласилась, что он должен оставаться на месте, наблюдать и учиться, и не выходить. Не разделили, потому что в офисе открытой планировки не было банка бюрократов, которым всем принадлежала часть операции. Она сделала это сама. Она могла говорить только со своими телохранителями - не со своими наставниками или мозговым центром: ни у кого из них не было диплома Уорика по политике, экономике и современной истории или подготовки Сикс по борьбе с "последствиями действий" или "резке и бегству на ирано-иракской границе". Если бы проблема касалась отцовства с одним родителем на расстоянии, Хамфист мог бы внести свой вклад, а Корки, если бы это было возрождение Прово Хартлендс (Западный Белфаст). Шэггер был специалистом по экономике фермерства на холмах, а Хардинг - по жизни в трейлерном парке.

Это было грубо с Корки, близко к дерзости.

Она была резкой, как будто ее самоконтроль ослабевал: "Что это значит, что именно?"

Они могли прикидываться тупыми, быть на грани. "Он бы отключился, не так ли, мисс?"

"Почему? Вряд ли это профессионально."

У них был пожар в сгоревшей бочке из-под масла, и было достаточно древесины из зданий, чтобы поддерживать ее горение. Они сидели вокруг этого, и она рассчитала, что толпа вернется к воротам утром, и что взятка, брошенная шейху, не имела долгой жизни. Послышалось ворчание, почти насмешливое, и она решила, что это был Шэггер. Было ли что-то из этого профессиональным? Что-нибудь из этого?

Она сказала: "Непрофессионально отключать связь. Это тема для обсуждения?"

Хамфист был тихим, задумчивым: "Его напарника забрали, мисс, и если бы он оставил радио включенным, есть шанс, что вы бы приказали ему убираться".

У Шэггера был хороший голос, возможно, он соответствовал стандарту, который требовался хору: "Он уйдет, когда больше ничего не сможет сделать. Это произойдет не раньше, чем он будет вынужден. Он бы подумал, мисс, что самая непрофессиональная вещь, которую он мог сделать, это повернуться спиной к партнеру, уйти до того, как придет время."

От Хамфиста: "Ему пришлось бы жить с этим до конца своих дней. И это будет отслеживать его каждый час каждой ночи."

Она с горечью отрезала: "Но он ничего не может сделать".

От Хардинга: "Это как нести вахту, и это то, чем человек обязан другому. С первыми лучами солнца, мэм, он придет. Забудь о Барсуке, думай о Фокси. Барсук будет хорошим, но Фокси придется плохо. Сколько времени потребуется в том немецком городке? Во сколько ему обойдется это время? Время, которое Фокси покупает, обойдется дорого. Вы со мной, мэм?"

Она чувствовала себя маленькой, съежившейся. Они заглушили ее раздражение из-за того, что выключили радио, и полностью переключили ее внимание на мужчину с подстриженными усами и резким голосом, который был вне досягаемости и нуждался в молитвах. Языки пламени играли на ее лице, и она вздрогнула.

Глава 15

Он ничего не сказал.

Вопросы поступали на фарси и арабском, на ломаном английском и пушту. Английский всегда был последним в серии.

Он ни на что не отвечал.

Кем он был? Как его звали? Когда был использован бедлам из языков, а он ни на один не ответил, его избили.

Головорез не использовал никакого специального оружия: при нем не было ни дубинки из твердой древесины, ни дубинки со свинцовым наконечником, ни кнута с кожаным покрытием. Орудием убийства был кусок строительного дерева. Ничего утонченного.

С него сняли трусы. Они воняли. Он думал, что они будут испачканы. Его ботинок тоже стащили, но носки оставили. Они тоже воняли, промокли и плотно сидели на его ногах. Он мог видеть. Повязка с глаз была снята. В комнате не было окна, и свет горел в потолочной нише, закрытой решеткой из проволочной сетки, которая поглощала часть мощности лампы, поэтому комната была в тени. У двери стояли два охранника. Он полагал, что они были бы басиджами, призванными на военную службу, воинами на полставки и самыми низшими из низших охранников дома. У них были автоматические винтовки, которые они держали настороженно. На стене было кольцо, и к нему была привязана веревка. Дальний конец был привязан к его правой лодыжке. Он не представлял для них угрозы, и у него не было шансов спастись. Он не мог подняться на ноги, прорваться мимо громилы, вывести из строя или разоружить двух охранников, открыть дверь и броситься прочь по коридору. Несмотря на это, охранники были напряжены и вооружены. Он ничего не мог сделать, потому что его руки были заведены за спину, а запястья связаны фермерской бечевкой, причем узел был достаточно тугим, чтобы ограничить кровоток.

Он не ответил и не смог защитить себя.

Когда его избивали, если он пытался вывернуться, лечь на бок, лицом к стене и подставить позвоночник, его хватали за голову или предплечье. Его оттащили назад и перевернули ботинком на спину, его половые органы и нижняя часть живота стали мишенями для дерева. Еще дважды он был сожжен.

Кем он был? Как его звали?

На его лице была кровь из порезов на щеках ниже глазниц и из носа - уже сломанного, как он думал, - и из рассеченной верхней губы. Он не ответил, хотя мог бы ответить. Я детектив-сержант столичной полицейской службы и в настоящее время прикреплен к ячейке 500. Его звали Джозеф Фоулкс, родился 8 апреля 1960 года, был женат первым на Лиз, вторым на Элли, у них двое детей в первый раз.

Хотя было бы трудно ответить: осколки его зубов валялись на бетонном полу, а язык распух вдвое. Если бы он назвал свое имя, вполне вероятно, что больше кусочков его зубов отклеилось бы и их пришлось бы выплевывать.

Он ничего не сказал. Неповиновение было для него естественным. До сих пор - сигареты, воткнутые ему в живот, удары деревом и пинки - он мог это принять. Кровавая боль была терпимой. Это не продлилось бы долго. Неповиновение сочеталось с явным упрямством. Он был в том возрасте, когда дети ходили смотреть черно-белые фильмы, читали книги с крупным шрифтом и знали об Одетт Хэллоуз, Йео-Томасе, который был Белым кроликом, и Виолетте Сабо. Он был в том возрасте, когда выносил приговор морякам, захваченным в плен на водном пути Шатт-эль-Араб, которые, казалось, благодарили ублюдков из Корпуса стражей исламской революции за унижения и инсценировки казней и почти извинились за ошибки в навигации. Истории из детства остались с ним. Воспоминание о сводках новостей и отвращении пожилых людей было острым. Он ничего не сказал громиле.

В комнате был стол. Был момент, когда с его глаз сняли повязку, и он увидел на столе чистый блокнот с двумя карандашами. Верхняя страница была пустой. Ублюдок рассчитывал заполнить ее, когда он, Фокси, сыграл роль канарейки. Страница оставалась пустой. Его целью было сохранить это так.

Громила не знал, кто он такой. Громила двинулся дальше. В чем заключалась его миссия? Его спросили на фарси, арабском и английском, затем снова на фарси и, наконец, на пушту. Вопрос был поднят, поскольку ему дали секунду, чтобы показать готовность ответить. Он мог видеть дерево, но его глаза были затуманены и сузились от ударов. Он мог бы сказать: "Мы с коллегой выполняем миссию, которую нельзя отрицать, по наблюдению за домом Рашида Армаджана, изготовителя бомбы, и используем методы наблюдения, практикуемые на тайных сельских наблюдательных постах, с дробовиком в микрофон. Мы узнали, что Армаджан и его жена направлялись в Любек, где у нее назначена медицинская консультация, а у него назначена встреча с . ..

Речь шла о том, что время течет, и он не знал, сколько его нужно. В чем заключалась его миссия? Возможно, Инженер уже добрался до Германии. Возможно, на следующее утро, днем или вечером он стал бы мишенью - если бы Фокси ответил на вопрос, какова ваша миссия?. Телефонные или радиовызовы, текстовые сообщения или электронные письма будут разлетаться, а перед человеком будет установлен щит. Он был бы внутри пузыря безопасности, и шанс был бы упущен. Говнюк сказал бы, что Фокси Фоулкс не доставил, и под рукой был бы членосос, который согласился бы. Свинья упрям, и знал это, потому что Лиз - первая жена - сказала ему так.

Дерево рухнуло. Этот громила-ублюдок замахнулся им со всей силы. Проблема Фокси - их было много, но одна возглавляла список: он не знал, куда нанесут удар, и не мог увернуться, чтобы избежать его воздействия. Это было на голенях. Там нет плоти, только кожа на кости. Нанесено деревянной плоскостью, чтобы причинить боль, а не лезвием, которое могло сломать большеберцовую кость. Он мог ничего не говорить, но он был близок к крику.

Дерево снова подняли. Фокси посмотрела на лицо. Он не увидел ненависти, только разочарование, и дерево рухнуло. Он ударил ножом, потому что удар пришелся в пах, по сморщенному маленькому предмету, над которым Элли - два месяца назад - смеялась, когда он голым вошел в спальню из ванной. Она повернулась к нему спиной и вернулась к своей книге. Сильные волны рвоты сотрясали Фокси в конвульсиях. Дерево снова вспыхнуло, и он ничего не мог с собой поделать. У него больше не было сил скрестить ноги. Он был унижен, беспомощен, и источники боли конкурировали, от его ног до макушки черепа. Он не знал, сколько времени им нужно.

Его снова туда ударили.

Вопросы сыпались на разных языках. Он не ответил.

Он использовал тактику, о которой ему рассказали.

Он снова ударил заключенного деревяшкой. Он не мог видеть интимные места мужчины, но мог целиться в живот, и был вознагражден хрюканьем. При выдохе кровь пузырилась во рту. Когда он был на севере Ирака, до ранения, люди были захвачены сопротивлением - под наблюдением аль-Кудса - и объявлены коллаборационистами. Те, кто служил Великому сатане, были осуждены, но сначала их поощряли - с помощью досок, ботинок, зажженных сигарет и удаления ногтей - рассказывать о своих контактах, конспиративных квартирах, где они встречались с офицерами разведки, и цели, за которыми они шпионили. Некоторые умерли преждевременно во время допроса. Другие говорили хриплым шепотом, и их пришлось вынести на улицу, чтобы застрелить. При виде спички, зажигающей первую сигарету, несколько человек отказались от необходимой информации и направились к месту убийства. Иногда применялось электричество, но не часто, или на человека надевали капюшон и заставляли встать на колени, после чего он слышал, как стреляют из пистолета. Он чувствовал дуло на затылке, затем слышал щелчок, когда спускался курок. В патроннике не было пули, но он пачкал брюки и мочился. Они сделали это не столько для развлечения, сколько для того, чтобы сломать человека.

Он вспотел. Окна нет, дверь закрыта, вентилятора нет. Он начал с ударов, которые не оказали на него никакого воздействия, и ничего не выиграл. Теперь он ударил со всей силой, на которую был способен. Их было очень мало, коллаборационистов, которые не согнулись под ударами.

Его отец рассказал Мансуру о том, что было сделано в тюрьме в Ахвазе. Террористы и убийцы - арабы Ахваза - сильно пострадали, поскольку следователи создавали снимки контролирующих их сетей, и их было неприятно рассматривать перед тем, как они отправились на виселицу.

Мансур не сомневался, что боль развязала языки и сломила решимость. Разочарование: он не знал, кто у него был.

Мансур предполагал, что человек, раздетый и распростертый перед ним, неспособный защитить себя, заговорит после краткой демонстрации неповиновения. В сообщении, отправленном по радио в отдел безопасности КСИР, не было указано, что он офицер бригады "Аль-Кудс", хотя в нем было указано его имя и его местонахождение на пограничном посту в секторе, выходящем на иракский город аль-Курна. Там был задержан злоумышленник. Расследование продолжается, и завтра утром должен быть направлен офицер с сопровождением, чтобы взять заключенного под стражу в Ахвазе. Все намеренно расплывчато.

Разочарование росло с каждым нанесенным им ударом и тишиной, которая следовала за ним. Дважды он присаживался на корточки рядом с окровавленным лицом и прикладывал ухо к тому месту, где были выбиты передние зубы, потому что был уверен, что человек ответит ему. Он слышал кашель и стоны. Он не знал ни личности этого человека, ни цели его миссии. Мансуру помогло бы, если бы он вышел на улицу, на вечерний воздух, сел в кресло поближе к огню, который разогнал бы комаров, и никого не подпускал к себе. Если бы он сел, выпил немного сока и успокоился, ситуация, которая сейчас была затуманена, прояснилась бы. Он остался в комнате, снова использовал дерево и выкрикивал вопросы. Кто был этот человек? В чем заключалась его миссия? Ответа не последовало.

Это была мечта о славе.

Во сне утром из Ахваза пришли люди. Заключенного выводили из камеры в задней части барака и отдавали им. С заключенным был бы конверт, содержащий полное признание, с указанием его имени, его операции, его контролера. Должен был взойти свет. Его люди будут вооружены, готовы, и он скажет старшим следователям, которые приехали из Ахваза, что у него больше нет времени на разговоры с ними, поскольку сейчас он будет проводить комплексный обыск в этом районе и проведет тщательное расследование. Во сне его поздравили за усердие и проявили почтение. Во сне, позже, еще одна похвала пришла от его собственного подразделения. Он мечтал о похвале, даже произносил в тишине слова поздравления, которые сыпались на него.

Он ударил мужчину снова, и снова, и снова, пролилось еще больше крови и потемнело еще больше синяков. Голос Мансура утратил контроль, и вопросы больше не звучали тихо, а выкрикивались пронзительно.

Он закурил еще одну сигарету.

Он начал снова, с самого начала, и задал первый вопрос: кем он был? Как и в начале, он затянулся сигаретой, дал кончику затлеть, затем склонился над животом. Его рука прошлась по коже и потянулась к волосам. Потекла моча. Он придавил сигарету. Мужчина закричал.

Барсук услышал его.

Крик - Фокси - был как удар ножа в темноте. До этого были слышны приглушенные звуки лягушек, лысух и уток, а также пары свиней, которые все еще копались в краях тростниковой подстилки. Были спринты водоплавающих птиц и потасовки за территорию, но крик Фокси был как перерезанная проволока, и за ним последовал другой.

Он сидел очень неподвижно и очень напряженно.

Барсук ушел бы, когда пришлось. Затем он включал свою связь и делал последний отрывистый звонок. Он сообщил бы "ожидаемое время прибытия" в пункт извлечения, но не сейчас.

Он ожидал, что наступит рассвет, выглянет солнце, предвещая еще один зловонный жаркий день, и он увидит - в увеличенный бинокль - прибытие военного транспорта, грузовиков и джипов. Солдаты, не эти дерьмовые парни, а обученные мужчины, высыпали бы наружу, и начался бы поиск, с линиями оцепления и другими, посланными вперед по бокам, чтобы обеспечить огонь прикрытия. Тогда для него было бы правильно уволиться. Он мог бы также увидеть, прежде чем соскользнуть в воду позади себя и в гущу камышей, как они уводят Фокси. Он мог быть на носилках или его могли тащить. Если бы он стоял прямо, его голова была бы опущена и повязана вокруг нее тканью. Кровь, порезы и синяки было бы легко разглядеть даже с такого расстояния. Он сделал бы все, что мог, придерживался бы пределов своих обязательств и вернулся бы к месту эвакуации. Он был уверен, что опередит последующие силы - и две вещи были несомненными.

Двое? Только двое.

Во-первых: ни одна яркая молодая искра из отдела продаж Prudential Insurance не собиралась выписывать полис страхования жизни для Фокси. На лице Барсука заиграла медленная улыбка. Были похороны инструктора по технике уборки УРОЖАЯ, молодого, умершего от рака желудка, еще до Барсука, но о нем все еще говорили. Когда гроб выносили из переполненной церкви, чтобы отправить в крематорий, заиграла трескучая запись Грейси Филдс, исполняющей свой хит "Пожелай мне удачи, когда помашешь мне на прощание", и все прихожане начали хлопать. Многие плакали навзрыд, и они держали ближайший паб открытым за полночь. Говорили, что это был лучший момент похорон за всю историю. Барсук всегда улыбался, когда думал об этом - он задавался вопросом, был ли Фокси там.

Второе: операция проваливалась, и ее безопасность была нарушена. Были бы вспышки отмены и инструкции по прерыванию. Юмор был хорош для патрульных и рабочих, пожарных команд и работников скорой помощи, но посторонние - кроме психиатров - считали его оскорбительным и хамским. Они нихуя не понимали.

Крик раздался еще раз.

Слабее, с более тупым режущим краем. Это не означало бы, что боль была меньше: это был признак того, что его силы на исходе, а борьба истощает.

Теперь у него не было защиты от москитов. Чистая земля, где была сделана шкура, находилась примерно в четырех футах над уровнем воды. Жилище Барсука теперь находилось на противоположном склоне от того места, где была шкура, и его ботинки были чуть выше воды. Его тело лежало на склоне, и только голова, покрытая камуфляжной сеткой, выступала за верхнюю линию. У него был с собой бинокль и прибор ночного видения. Один из бергенов был прижат к его ботинкам, а тонкая веревка, удерживающая маленькую надувную лодыжку со вторым бергеном внутри, была обвита вокруг его лодыжки. Он был готов уйти, но не раньше, чем пришло время.

Барсук вспомнил времена, когда он был молодым офицером полиции и они сопровождали машины скорой помощи при несчастных случаях с жертвами ножей и огнестрельного оружия. Он видел мужчин и женщин, сидящих на пластиковых стульях в коридорах, и знал, что за дверями или ширмами жизнь угасает; они были там, чтобы выразить солидарность, своего рода любовь и дружбу. Он останется так долго, как сможет. Барсук мог представить их сейчас: они были вежливы и с достоинством и, казалось, были благодарны ему за заботу. У него часто перехватывало горло, когда он ускользал, чтобы вернуться к своим обязанностям, и уходил из их жизни. Это была обязанность остаться - здесь и в Королевском Бристольском лазарете или "Ройял Юнайтед" в Бате.

Когда он уходил, место, где была спрятана шкура, должно было быть очищено. Он почистил ветками тростника то место, где была шкура, сгладив отпечатки ботинок и ладоней, затем разбросал тростник, которым они прикрывались. Он прошел по тропинке в заросли тростника, по чистой земле, которая вела через край, где он сейчас находился, к воде. Микрофон был засыпан грязью, а отрезок кабеля был извлечен. Тушка птицы была выброшена на берег перед ним.

Он больше ничего не мог сделать.

Все прошло хорошо - достаточно хорошо, чтобы прекратить размолвки между ним и Фокси, - и теперь это было хуже, чем все, что можно вообразить. Фокси взят. Он бы заговорил, конечно, он бы заговорил. Крики, которые он слышал, говорили о том, что Фокси заговорит. Через неделю или две недели Барсук был бы в своей комнате в полицейском общежитии, и телевизор был бы включен в углу, наполовину скрытый за кучей снаряжения, и он услышал бы голос, и поднял бы глаза, и на экране было бы лицо Фокси. Он услышал бы признание Фокси ровным, отрепетированным голосом и запомнил бы крики. Крики говорили о том, что он заговорит.

Он тебе не нравился, не так ли? Никогда не было - не то чтобы сейчас это имело большое значение.

Фокси едва могла видеть. Опухоль под и над глазами почти закрыла ему зрение. Ему было трудно что-либо слышать, потому что его уши были избиты, и звук был приглушен. Но он был в сознании и мог анализировать боль. Сигареты были хуже всего. Избиения были повторяющимися и сказывались на нем. Он закричал, когда сигареты обожгли его кожу. Каждый раз, когда это происходило, он описывался. Они были худшими, потому что его глаза могли уловить вспышку спички, а нос - запах дыма, и он мог разглядеть опускание руки, которая держала сигарету. Он начал кричать еще до того, как кончик сигареты коснулся его.

Образ возник в его сознании, был четким, затем затуманился и поблек. Это был маленький, скрюченный парень, которого привезли поговорить с ними на базу под Басрой. Он был экспертом по СЕРЕ, американцем. Он был одет в американскую военную форму, а на левой руке у него был фонарик. На нем были изображены щит и армейский нож с двойным лезвием, вертикальный, которым перерезали два отрезка колючей проволоки. Мужчина сказал с нарочитым акцентом южанина, что это символ Выживания, уклонения, сопротивления и побега через проволочные баррикады вражеских тюрем и территории. Он указал на щит, и у него отсутствовали правая нижняя рука и предплечье, замененные многоцелевым крюком.

Никто из британцев не заходил в лекционный зал, если они были не при исполнении служебных обязанностей; единственные, кто был там, были достаточно счастливы, чтобы немного отвлечься от своей работы. Остальные, кто отдыхал или был в столовой, не сочли, что это стоит их времени. Фокси был в задней части небольшого лекционного зала и слушал в полусне; как и большинство из них, он не считал вероятным, что столкнется с ситуацией, в которой ему нужно было знать, как выжить, уклониться, оказать сопротивление и сбежать. Начало было ясным: мужчина, эмблема на щите, крюк и представление британского офицера, а также история о том, как мужчина, которому сейчас за пятьдесят и, следовательно, он ветеран, потерял руку три десятилетия назад и извлек из этого достаточно уроков, чтобы оставаться в армии намного дольше обычного срока выхода на пенсию.

Следующая часть воспоминаний была туманной. Что-то о том, что он был вторым пилотом на F-4 Phantom и был сбит самолетом класса "земля-воздух" недалеко от Ханоя, хромал назад и приблизился к демилитаризованной зоне, затем ему пришлось катапультироваться, и он был схвачен со сломанной рукой и сбежал до того, как местные медики устранили повреждение. Он был с пилотом ВВС, ходил и заработал гангрену, затем пилот, используя осколок стекла из разбитой бутылки, вымытый в ручье, ампутировал запястье. Они прошли через это.

Парень был главным экспертом в своей области, но на аудиторию оказали давление, и она сочла, что то, что он сказал, не имеет отношения к жизни на базе. Исчезло то, что сказал парень с крюком. Фокси изо всех сил пытался вспомнить и наблюдал, как из кармана вытаскивают чертову пачку сигарет.

Громила наклонялся к нему, поднимал его голову, хватал рукой за волосы или ухо, а затем бил кулаком по лицу.

Фокси изо всех сил пыталась вспомнить, что сказал этот ПОЖИЛОЙ парень, но воспоминания исчезли. Громила, Мансур, хромал. Он не мог дать никаких указаний на то, что понимает хоть слово на фарси. Он также не мог дать никакого намека на то, что наблюдал за домом и слушал разговоры. Он пытался выиграть время.

Время между выкуриванием каждой сигареты казалось наиболее важным показателем. Не стрелки часов или циферблат, а время между последним затяжкой сигаретой, затем она была отброшена и растоптана, и следующей, извлеченной из пачки, вставленной в рот, спичкой, царапающей коробок, иногда не успевающей зажечься, и задержкой, пока доставали другую. Ради всего святого, Фокси, не надо, блядь, смеяться. Убирайся из этого гребаного места и подай заявку на получение франшизы на строительство в этих краях приличной фабрики по производству качественных спичек, по предварительной записи у аятоллы. Возможность для бизнеса - ради всего святого, Фокси. У громилы была повреждена грудная клетка, а также тяжелая рана.

Многое было утрачено, но не логика. Рассмотреть его Фокси было трудно из-за опухших век. Громила облокотился на стол и уставился на свою жертву сверху вниз, казалось, обдумывая, как дальше причинить боль и добиться ответов. Страницы в блокноте остались чистыми, карандаши неиспользованными. Логика подсказывала Фокси, что военный пострадавший был отправлен подальше и с глаз долой. Ни одно армейское подразделение не хотело, чтобы по гарнизону ковыляли инвалиды. Один из них закончил работу по надзору за безопасностью изготовителя бомб, был отправлен в Нехересвилл, с карты, и забыт. Хорошее имя для него: "Мальчик из захолустья". Парень из Захолустья не был глуп, он был достаточно возбужден, чтобы уловить любые знаки, оставленные для него. Он сделал ловушку и оставил ее на волосяном спусковом крючке. Фокси пошел на это, ведомый своим окровавленным подбородком. Логика подсказывала также, что Мансур, Парень из Захолустья, запоздал с вызовом подкрепления и больших парней из штаба. Он хотел привлечь к себе внимание благодаря заключенному и страницам, заполненным признаниями. Возможно, он позволил тщеславию затуманить здравый смысл. Но они придут. Утром они были бы там. Он выиграл немного времени, но не представлял, как он мог бы выиграть достаточно - ему нужна была его куча.

Вопросы... Кем он был?

С трудом говорящий по-английски с акцентом ученика... Как его звали?

Гнев нарастает... В чем заключалась его миссия?

И логика подсказывала - поскольку больших парней там уже не было - что он будет потеть над своей неудачей. Это ему не помогло. Это привело к путанице и нарушило ясность. Фокси цеплялась за его молчание. Казалось, что альтернативы не было. Он не мог поверить, что любая чушь о том, что он любитель птиц, антрополог или эколог, может иметь вес. Его поймали, когда он барахтался в темноте недалеко от дома объекта безопасности, одетый в камуфляжный костюм Джилли, предназначенный для снайпера или для наблюдения за сельской местностью. Он не знал, как долго сможет скрывать признания.

Недолго... Он был голым, если не считать носков. Его руки были связаны за спиной; веревка приковывала лодыжку к кольцу в стене. Он описался и лежал в луже этого. Слизистая жидкость стекала с его спины, и среди укусов комаров и язв от клещей были новые следы ожогов от сигарет.

Пакет достали, встряхнули, кончики фильтра отскочили вверх...

Фокси отпрянул и прижался к стене, скручивая живот, чтобы скрыть свои половые органы от громилы. Он попытался вспомнить, что человек с эмблемой на руке - ножом и разрезанной колючей проволокой - говорил о Сопротивлении. Он не мог и боролся.

... и фильтр попал между губ. Спичечный коробок закончился. Фокси почувствовала, что вот-вот закричит. Его сильно прижали к стене, что не дало ему убежища. Вспыхнула спичка, и сигарета была зажжена. Появилось свечение, повалил дым, и Фокси увидел, что мужчина тяжело дышал от гнева, усталости и разочарования. Он шагнул вперед, и поврежденная нога волочилась по полу. В глазах была ярость. Мужчина, Мансур, присел на корточки. Жалости не было. Сильно затянулся сигаретой, и кончик сгорел. У Фокси не было сил бороться, он не смог выбраться.

Рука опустилась низко. Фокси закричал до боли, и у крика все еще был голос, когда боль вспыхнула в нем. Он не думал, что крик был услышан, и ему было все равно.

Он опоздал, из-за пробок на дороге и переполненной встречи. Тропинку заливал дождь. Элли пожала плечами, объяснила, и он сделал то, что от него просили.

Она рассказала ему, где Фокси сложил бревна, когда их доставили в августе прошлого года, за гаражом, и она дала ему корзину, чтобы он наполнил ее. Когда он это сделал, она сказала Пирсу наполнить ведро для угля из бункера, который Фокси целый день собирал в дальнем конце гаража. Она объяснила, что сделала бы это сама, но дождь был таким сильным.

Огонь разгорелся.

Что изменилось в тот вечер, так это то, что его машина не стояла сбоку от гаража, рядом с углем и вне поля зрения с переулка. Он сказал ей, что наполовину утонул бы, если бы припарковался там, где припарковался прошлой ночью. Она сказала, что на самом деле это не имеет значения.

На столе была еда на двоих из супермаркета. Фокси не любил предварительно приготовленные упакованные блюда и ворчал, если ему их предлагали, а она не готовила ему ужин. Бутылку привезли из винного магазина, где Фокси постоянно доливала. Была зажжена пара свечей. На самом деле не имело значения, выгуливала ли женщина Ноукс из соседнего переулка свою собаку последним, увидела ли она лишнюю машину и горел ли только свет наверху, или мужчина Дэвиса вышел со своей, увидел машину Пирса и понял, что ее облапошили. Это не имело значения: Элли не осталась.

Пошла бы она с Пирсом? Поселиться с ним дома? Может быть, а может и нет.

Это было приличное чилийское вино: Фокси оценил чилийские виноградники и сказал, что они по разумной цене. Они ели и пили; их языки развязались. Разразилась буря и хлестал дождь. Ветки с голых деревьев сдуло ветром на черепицу и они загремели, падая на мощеную дорожку. Она сказала, где будет утром, и что уже позвонила им на работу, сославшись на инфекцию горла, которая была ее самым распространенным оправданием, и он спросил, по-прежнему ли они его покупают. Она пожала плечами, как будто это было неважно.

Пирс спросил: "Ты собираешься заняться этим, работой?"

"Я мог бы".

"Если бы ты хотел уйти, ты мог бы перевестись внутренне. Я мог бы - оказаться в том же месте."

"Например, где?"

"Эдинбург, Престон, Плимут? Две зарплаты. Не было бы места такого размера. Он бы тебя застрелил."

"О ней стоит подумать".

"Ты мог бы сказать ему. Что он собирается делать? Откусить тебе голову? Просто скажи ему."

"Когда?" Она посмотрела на входную дверь, и ветер сотряс ее. На мгновение она напряженно прислушалась, как будто ожидала услышать хруст шин по гравию. "Я мог бы, а мог и нет".

"Когда? Когда он вернется? Ты знаешь, сколько времени пройдет, пока... "

"Не знаю, когда он вернется, или где он, или почему... Мы собираемся говорить о нем всю ночь? Ты этого хочешь?"

В ее глазах плясали огоньки. Пламя свечи осветило их, и она протянула свой бокал через стол. Он наполнил бокал, и она подняла его, как тост. Казалось пустой тратой времени разжечь огонь, а затем бросить его. Она оставила тарелки на столе и повела его за руку к лестнице. Она может остаться с Пирсом, а может и нет. В чем Элли была уверена, так это в том, что завтра она будет лежать на тротуаре, оплакивая возвращение героя домой. Казалось важным быть там каждый раз, как будто это наркотик. Она не была готова отучить себя от этого. Она повела его вверх по лестнице, а он толкал ее. Последние несколько шагов до спальни Фокси они почти пробежали.

Если бы на стене была муха, она могла бы заметить, что Лен Гиббонс за угловым столиком ресторана рядом с Хольстерхафеном - одна бутылка убита, другая повреждена - Лен Гиббонс сказал: "Я просто не могу в это поверить. Мы провели самую успешную операцию, и все это оказалось под угрозой срыва, потому что один из них оказался настолько идиотом, что вернулся за микрофоном и кабелями. У меня почти апоплексический удар. Мы получаем искаженную интерпретацию, в которой говорится, что оставлять снаряжение было бы непрофессионально и противоречило обычным процедурам. Беспокоит ли иранцев, если на бомбах есть их ДНК которые калечат наших солдат сегодня и делали это в течение последних восьми лет? Конечно, нет. Им было наплевать. Можно было бы подумать, если бы была хоть капля здравого смысла, что они взяли бы в руки клюшки и побежали как можно быстрее, но это не так. Результат: катастрофа. Другой болтается где-то там, ничего не может сделать, и должен был сообщить об этом несколько часов назад. Говорю вам, кто бы ни вернулся после этого, ему надерут задницу на всем протяжении Уайтхолла. Как они могли так поступить с нами? И я скажу вам кое-что еще, друзья мои, отдуваться за это будет не Лен Гиббонс - верный пес в темных делах Ее Величества. Извините за разглагольствования, но я просто не могу понять, как могут происходить такие идиотские вещи... Ну, это то, к чему приводит использование дополнительных средств, привлечение случайного труда. Столько проделанной работы, и все впустую."

Если бы в розетке рядом со столом был жучок, он смог бы уловить и передать более спокойный тон кузена. "Я бы, конечно, постеснялся, Лен, возразить тебе, но, прости меня, я это сделаю. Где мы? Мы в Любеке. Также в городе, или скоро в городе появятся, герр Армаджан, специалист по бомбам, и его фрау. Сейчас, на полпути к другой стороне света, середина ночи, и в каком-то болоте группа крестьянского ополчения добралась до важной цели. Они звонят по телефону, их соединяют с каким-то идиотом, дежурящим на коммутаторе, который знает, что его командир надерет ему яйца, если его потревожат. Я хочу сказать, что местный житель не сможет ночью поднять кого-нибудь действительно важного. Так уж устроены эти места. Где-то завтра утром есть вероятность, что это попадет на стол человека, который знает, кто такой Армаджан, где он находится, кто несет за него ответственность. Очень немногие в ВЕВАКЕ будут знать, и, возможно, только один человек в посольстве в Берлине. По моему анализу, если завтра мы подойдем вплотную, у нас будет явный наезд."

Если бы за столиком дальше в ресторане находилась официантка, наделенная острым слухом, она бы услышала тихий голос человека по имени Друг, который сказал: "Я больше склоняюсь к оптимисту, чем к пессимисту, стакан наполовину полон, а не наполовину пуст. Я думаю, он будет у нас завтра утром. Мы идем, джентльмены, и занимаем позицию. Мы старики, но неудачный вечер в Любеке - достаточно хорошая возможность стереть старые навыки. Я уверен, что мы найдем его, и тогда представится возможность нанести удар. Утро, завтра, было бы лучше всего. Я хотел бы сказать, что для меня было настоящим удовольствием быть коллегой вас обоих. Если мы отправимся в путь завтра, рано, у нас не будет шансов попрощаться. Я делаю это сейчас, джентльмены."

Они вышли в горькую ночь: один, чтобы отправиться на Рокштрассе, другой - в медицинскую школу в университетском городке, а третий - встретить паром из Теллеборга, чтобы поприветствовать человека, которого считали экспертом в своей работе.

Они приехали в Любек. Поезд ехал медленно, с остановками, и вагон был переполнен. Часть пути он стоял, а она сидела. Первые двадцать пять минут после отъезда из Гамбурга она была зажата между темнокожей девушкой, которая ела выпечку, разбрасывая крошки, и умудрялась непрерывно разговаривать по мобильному телефону, и юношей с выкрашенными в оранжевый цвет волосами, собранными в стоячую полоску на макушке, с выбритыми боками, с металлическими кольцами в ушах и веках. Когда они вышли из кареты, девочка смахнула оставшиеся крошки со своих коленей, но мальчик сказал что-то вежливое, чего она не поняла, когда он переступил через ее ноги.

Она была истощена. Он искал лифт, чтобы доставить ее с платформы в вестибюль, но его не было, и ей стоило немалых усилий подняться по ступенькам.

Инженер достаточно владел английским, чтобы спросить отель в информационном киоске. Он сказал, что отель, в котором он был забронирован со своей женой, находился на Линденштрассе. Женщина подпиливала ногти и посмотрела на него так, как будто он мешал ей; она указала, куда им следует пойти, и передала ему маленькую карту с улицей, жирно подчеркнутой.

Его жена спросила, могут ли они взять такси, и он сказал, что по карте это всего в ста метрах или около того... Им следовало воспользоваться такси. Теперь она сильнее оперлась на его руку, и чемодан завизжал на колесиках. В воздухе шел мокрый снег, и тонкая пленка осела на ее плечах и волосах. Они прошли мимо скамейки, на которой сидел бородатый старик с открытой бутылкой рядом с ним, затем статуи Вильгельму I и Отто фон Бисмарку. Он не знал, кем они были или почему их поминали. Он снова посмотрел на карту и понял, что зашел слишком далеко по улице и должен повернуть направо. Она тяжело вздохнула, обвиняя его.

Им пришлось перейти главную дорогу, но они пошли вместе с другими пешеходами, а затем они оказались на Линденштрассе. Отель был старым, выкрашенным в белый цвет зданием. Он ожидал чего-то современного, из стекла и стали. Он помог ей подняться по ступенькам и потащил чемодан за собой.

Они были на Приеме. Там была девушка, молодая и светловолосая. На ней была блузка с глубоким вырезом, и она наклонилась к нему через свой стол. Он почувствовал отскок Нагме. Она поинтересовалась, чем он там занимается, и он ответил, что у него забронирован столик. Она, конечно, спросила, на какое имя. На какое имя? Он отвернулся от нее. Он чувствовал себя дураком. Ему пришлось залезть в карман куртки, достать чешские паспорта, открыть один и посмотреть на имя. Он должен был запомнить это в первом полете, во втором или третьем, или в поезде. Он ухмыльнулся, прикинулся идиотом и показал страницу паспорта, на которой были имя и его фотография. Оба снимали, делали фотокопии, возвращали обратно. Им были выданы регистрационные формы. Он сказал на своем трудном английском, что его жене нездоровится. Он сделал бессмысленную пометку в своем бланке в поле для подписи и попросил ключ. Это было передано ему вместе с запечатанным конвертом.

Они поднялись на лифте, прошли по коридору и услышали телевизор. Он отпер дверь. Это была обычная комната с двуспальной кроватью и шкафом, маленьким письменным столом и телевизором на стене. Дверь вела в ванную с душевой кабиной.

Она огляделась вокруг и обмякла. В отеле в Тегеране была ваза с фруктами и цветами из-за того, кем они были. Не здесь. Он вскрыл конверт, когда она тяжело опустилась на кровать. Это было написано от руки, без подписи, на бумаге отеля, и в нем говорилось, в какое время их заберут. Он посмотрел на часы. Им оставалось пройти час и десять минут. Была ли она голодна? Она покачала головой.

Она легла, закрыв глаза. Казалось, боль сковала ее. Он вызвал ее истощение, потерю достоинства, потому что не мог смотреть жизни в лицо без нее. Ее дыхание было прерывистым.

Инженер нашел журнал и прочитал о Любеке, о том, что предлагает посетителю старый ганзейский торговый город и где можно купить марципан.

Как долго он мог продержаться? Были зажжены еще две сигареты, но он видел в пачке по крайней мере еще шесть. Он мог бы хранить молчание до следующего и, возможно, еще одного после этого. Фокси не знал, как долго его тело выдержит дальнейшее сопротивление. Боль распространилась от ожоговых точек, порезов, кровоподтеков, трещин и разрушенных десен к его мозгу.

Громила, как понял Фокси, не был обучен. У него не было опыта в темных искусствах допроса. Он понимал только физическую силу и причинение боли. Но люди придут, вытеснят его локтями. Они должны были обладать теми же навыками, что и следователи из Объединенной передовой разведывательной группы в Басре, с которыми он сидел бок о бок и выполнял для них работу "terp". Британские следователи использовали все основы: лишение сна, стрессовые позы, часы под колпаком, который представлял собой толстый мешковину, предназначенную для мешков с песком, пощечины, пинки и визг в ушах. Большие, гордые мужчины были сломлены ими, как и он сам. Фокси был бы сломлен, потерял бы решимость... так за что же была вся эта боль? Разве он не мог с самого начала сказать, кем он был, его имя и миссия... Он выиграл время.

Он не знал, сколько еще он мог купить. Мужчина через комнату от него, измученный, тяжело дышал. Его глаза были широко раскрыты и налиты кровью. Его пальцы дрожали, и дерево дрожало в его руке. Очевидное разочарование, зародившееся в голове головореза. Следующая волна насилия будет неконтролируемой агрессией, и Фокси будет страдать ... знал это. Но не знала, как долго имело значение его молчание. Когда он был переводчиком для людей JFIT в Басре, он никогда не видел, чтобы кто-то из них проявлял гнев, терял хладнокровие. Он знал рутину: вопросы, молчание, избиения и пинки, тишина, сожжение - знал это и ждал этого. Сколько времени им понадобилось? Прошло больше часа? Больше, чем еще одно избиение и две сигареты? Фокси не мог вспомнить, что сказал этот тощий маленький американец с крюком вместо руки или что называлось "кодексом поведения" с заключенным.

Он лежал на полу камеры, связанный, привязанный веревкой к стене, и знал, что это скоро произойдет: жестокие избиения, пинки и жжение.

Решение, которое мог принять только Мансур: махнуть на него рукой и дождаться прибытия старших офицеров или попытаться еще раз.

Он был истощен и провел время, прислонившись к столу, а не сидя. Один из крестьян-басиджей принес ему стакан сока; у охранника не хватило духу от того, что он увидел, заключенного на бетонном полу, и его вырвало его последней едой. Он выпил сок, который освежил его, придал ясность его мыслям. Двое охранников в камере, охранявших дверь, не проронили ни слова в течение долгих часов. Он думал, что они были в ужасе от того, что увидели. Он знал, что они отворачивались, когда он поджигал сигарету. Они не прервали растущего понимания, которое у него было.

Когда его разум прояснился, это было так, как если бы он сильно ударил себя по лицу. Он сам был разоблачен. Он мог быть голым и лежать рядом с мужчиной на полу. Его могли избить и обвинить.

Речь шла о человеке, которого ему было поручено защищать - ясность пришла внезапно. Головоломка, которая была упрямой, встала на место: так просто. Некоторым, кто проанализировал его действия, возможно, будет трудно поверить в то, что простой энтузиазм и тщеславие побудили его создать обстоятельства, при которых заключенный оставался под его стражей, а не под стражей офицеров с опытом и званием. Ему было поручено защищать Рашида Армаджана, человека с большой чувствительностью. Он вытащил из воды агента в камуфляжном костюме, который не предложил никаких объяснений, и он вообразил, что пара теперь путешествует анонимно, без кордона охраны. Он думал, что подверг их опасности - возможно, убил их. Некоторые сказали бы - подозрительные люди с холодными глазами следователей, - что отрицание информации о захвате само по себе было актом государственной измены.

Он мог выйти из камеры, пройти по коридору в свой кабинет, включить свет и позвонить в гарнизон Крейт Кэмп. Он мог потребовать сначала поговорить с дежурным офицером, а затем, чтобы командира из бригады "Аль-Кудс" разбудили и подвели к телефону. Он рассказывал об аресте, произведенном пять с тремя четвертями часов назад, о неудавшемся допросе, и ни одно сообщение о таком важном деле не прошло по какой-либо цепочке и...

Глубокий вздох. Почти рыдание отчаяния.

Он бросил сигареты на стол, откинул клапан пачки, щелкнул коробком спичек и потянулся за дровами.

Мансур верил, что спасение для него заключалось в признании его заключенного. Затем он звонил в гарнизон Крейт Кэмп и соединял с дежурным офицером. Он собрался с духом, неуверенными шагами пересек камеру, отошел от стола и направился к человеку на полу.

Крик пронзил Барсука до мозга костей. Он снова посмотрел на восток, в черноту ночи, и не увидел первых проблесков рассвета. Он не уходил, пока ранний свет не возвестил о начале дня.

До самой смерти он будет слышать крики Фокси, никогда не освободится от них. Даже в мире, который можно отрицать, было бы проведено расследование - как гребаное дознание - и вопросы задавали бы те, кто никогда не был в мелких передрягах, прикрытый защитной сеткой и наблюдающий за передвижениями охраны вокруг дома объекта, который изготовил бомбы, убившие парней, доставленных обратно через уилтширский городок. Вероятно, вопросы будут задавать те, кто никогда не обходился без воды, когда столбик термометра показывал плюс 110 градусов, никогда не попадал в передрягу и не мочился в бутылку. Они не знали бы о встрече группы разминирования с неизлечимо больной женщиной, которая мужественно держалась во весь рост и не видела, как маленькие дети пинают футбольные мячи и катаются на трехколесных велосипедах, не подозревая, что их мать скоро умрет, но что их отец забьет ее до смерти. Они бы ничего не знали, но потребовали бы ответов на свои вопросы.

Разве не ваша работа, констебль, заключалась в том, чтобы доставить сержанта Фоулкса на позицию, затем поддерживать его всеми возможными способами и проделать ослиную работу по его извлечению?... Вы знали, констебль, что сержант Фоулкс был почти вдвое старше вас?... Как получилось, констебль, что вы позволили сержанту Фоулксу, человеку старше и менее здоровому, чем вы, пойти вперед, чтобы забрать кабель и микрофон?... Разве вы не чувствовали, что поиск был вашей работой?... Вы, констебль, приложили все усилия для выполнения этой миссии?

Крик вырвался из глубины его груди, поднялся в горле, вырвался изо рта, смолк и был брошен в сторону лысух, уток, мародерствующей выдры и пасущихся свиней на краю тростниковой подстилки.

"Тебя там, блядь, не было. Если тебя там не было, ты не знаешь."

Он пробудет здесь до рассвета, но на востоке еще не было ни света, ни мазка.

Глава 16

Это было похоже на запоздалую мысль. Головорез, Мансур, ходил взад-вперед по дорожке перед тем местом, где лежал Фокси, и прибивал дерево к стене. Однажды охранник отпрянул, но его ударили ремнем по плечу, и он вскрикнул. Расхаживание продолжалось, были нанесены удары, и краска откололась от бетона. Затем произошло, без предупреждения, нападение и новый уровень насилия.

Другое: сначала избиение деревом, а не вопросы. Он пытался, логически запутавшись, предугадать, куда ударит его следующее шоу, в какую часть его тела. У Фокси больше не было возможности вычерчивать схемы, и он не мог извиваться, свернуться в позу эмбриона, потому что удары были случайными.

Крови было больше, и еще один зуб выпал у него изо рта. Дереву пришлось продираться сквозь рой мух, которые теперь летали над ним. Между каждым ударом они приходили, чтобы разобраться - с каждым разом смелее - с новой раной.

Как долго? Его ударили по щеке. Сколько времени нужно было выкупать? В его легких не хватало воздуха. Он был согнут и запыхался. Он вспомнил... Его ударили в правую коленную чашечку, затем в левую лодыжку. Избиение достигло неистовства, и громила хрюкнул.

Он увидел свет на крючке: крюк поймал солнечный свет, который просочился через окна и распространился по аудитории, и Фокси вспомнил слова Кода ... и никто в комнате не воспринял всерьез то, что было сказано. Было почти слышно хихиканье, смех за спиной, когда американец говорил о Коде. Неловкость, потому что каждый раз, когда ПОЖИЛОЙ человек говорил о Соединенных Штатах Америки, наступала пауза, а затем предложение переделывалось, вставляя "Соединенное Королевство"; там, где было "американское", было "британское". Она была воскрешена. Он мог сосредоточиться на предложении, которое пережило избиение и боль, было четким: я британец, сражаюсь в рядах сил, которые охраняют мою страну и наш образ жизни. Я готов отдать свою жизнь в их защиту... Я никогда не забуду, что я британец, несу ответственность за свои действия и предан принципам, которые сделали мою страну свободной. Я буду уповать на моего Бога и на Соединенное Королевство. Некоторые говорили, что этот человек был придурком, другие - что он нес всякую чушь. Один из них заявил, что малыш был уместен, как вырезка из диснеевского мультфильма... Посыпались новые удары. Никто из тех, кто хихикал , не был здесь и не страдал, не зная, сколько времени нужно выиграть.

Он прошел через слишком многое, чтобы терять сейчас. Посыпались вопросы.

Разные вопросы.

Кричал. Что он знал об Инженере и его путешествии? Кричал. Знал ли он, куда направляется Инженер? Вскрикнула. Был ли он из Моссада, или ЦРУ, или британских агентств? Хриплый. Что он узнал об Инженере? О чем он сообщил? Они ворвались в голову Фокси. Затем наступила тишина, и он мог слышать, как громила тяжело дышит. Двое мужчин у двери заерзали, едва дыша, и установилась тишина. Фокси не мог сказать, где в его теле не было боли. Он услышал чирканье спички, и это повторилось - как будто сигарета зажглась не от первого чирканья. Раздался шорох разматываемой фольги, затем звук падения упаковки обратно на стол. Фокси знал, что в пачке было больше двух сигарет, и знал, что он не сможет выжить и придерживаться Кодекса, если ему придется обжечься более чем дважды. Он съежился. Мужчины и женщины, которые использовали его в качестве терпа в команде JFIT в Басре, любили говорить, что есть определенный способ сломить самого сильного человека, того, кто полон решимости сражаться.

Обстановка была такой, что не существовало никакой надежды на спасение или освобождение, но самым важным было то, что рядом не было сочувствующего, который мог бы засвидетельствовать и утешить. Деградация одиночества ломала мужчин и женщин. Фокси не мог питаться от другого заключенного - имя не требуется, предварительный контакт не требуется - в соседней камере, который прошел через подобный ад. У него не было одежды, чтобы прикрыться, поэтому его сморщенный пенис и сморщенные яички нельзя было скрыть. Он мог кричать от боли от сигарет, и никто бы не пришел. Такой одинокий... Он вспомнил маленького человечка, который сказал парням , как они должны себя вести, реагировать - и был там, сделал это и выжил - и мог вспомнить вспышку света на крючке, снова услышать хихиканье.

Это было так, как если бы Фокси потянулся к низкорослому парню, надеясь, что крюк сомкнется на его руке и схватит ее. Запах горящей сигареты снова был ближе, и он ожидал боли. Там была тьма.

В темноте, без шума в ушах, без сигаретного дыма в ноздрях, он не мог видеть, как светящийся конец приближается к его животу. И чувство времени, купленное такой ценой, было утрачено.

"Ты иранец. Это такое утешение для нас. Нам нужно утешение. .. Дома уже за полночь, а мы проснулись в пять утра, почти не спали. Три перелета, поездка на поезде, мы так устали. Это большое утешение - знать, что мы с иранцем, говорим на нашем родном языке и встречаемся с человеком, который пользуется поддержкой важных людей. Вы из Тегерана? Или Шираз - или, может быть, Исфахан? Мы упаковались так быстро, что мне и в голову не пришло принести тебе что-нибудь из дома, какой-нибудь торт или ...

"Чтобы не было недоразумений, я теперь немец. Я живу в Германии, моя жена - немка. Я не рассчитываю когда-либо вернуться в Иран."

"Но если вы родились иранцем, вы всегда иранец - и не один из предателей, монархистов, иначе нас бы здесь не было. Я не понимаю."

"Что вы должны понять, так это то, что у меня тоже был долгий день. Я устал, как устала твоя жена. Я не хочу сидеть здесь и сплетничать о сегодняшней жизни в Иране, и о том, сколько демонстраций было разогнано на этой неделе басиджем, сколько слезоточивого газа было применено Корпусом охраны в Тегеране в этом месяце и сколько было арестовано в университетском городке."

"Почему ты видишь нас?"

"Потому что поступали угрозы, и я боялся за свою семью. Потому что режим, при котором вы, без сомнения, занимаете высокий пост, обладаете влиянием, известен в Европе своей жестокостью и длинными руками. Нас, независимо от кровного родства по национальности, не связывает ничего, кроме того, что я врач и я должен осмотреть вашу жену. Вы гарантируете вознаграждение, необходимое в соответствии с немецкой практикой."

Консультант повернулся к жене. Он считал ее привлекательной женщиной, но согнулся от истощения и болезни. Он посчитал, что ей около сорока. Он улыбнулся и тихо спросил ее: "Есть ли имя, которое я могу использовать?"

"Я - Нагме".

Мужчина прервал: "Нам было запрещено путешествовать под нашими собственными именами".

Он сказал, улыбка стала жестче: "Я мог бы спросить, что за характер вашей работы запрещает использование вашего собственного имени, но это пристыдило бы меня. Вы не являетесь пациентом. Твоя жена такая. Нагме, ты принес документы, рентгеновские снимки? Да?"

Его жена собиралась ответить, но вмешательство мужчины было быстрее. "У нас есть рентгеновские снимки из Тегерана, из университетской больницы, и самые последние результаты лабораторных анализов на гемоглобин. Имя было стерто, но они наши."

Был передан конверт. Консультант не стал ее вскрывать, а отложил в сторону на своем столе. "Они дают тебе стероиды для борьбы с головными болями?"

"Они увеличили дозу для нее в прошлом месяце, но на прошлой неделе, когда мы снова поехали в Тегеран, они признались, что недостаточно опытны, чтобы предложить дальнейшее лечение и ..."

"Они сказали тебе, Нагме, от какого состояния, по их мнению, ты страдаешь?"

"Они не сказали ей. Они сделали биопсию, затем сказали нам, что новые процедуры невозможны и ...

Он сказал: "Хотели бы вы, анонимный человек, чтобы у вас была опухоль мозга? Она размером, я полагаю, с голубиное яйцо. Ты бы хотел, чтобы это было внутри твоего черепа? Если нет, пожалуйста, позвольте вашей жене ответить, когда я обращусь к ней."

"Ты оскорбляешь меня".

"В Германии женщины имеют право говорить сами за себя. Пожалуйста... Нагме, процедура такая...

"Ты не проявляешь ко мне никакого уважения".

"Я говорю со своими пациентами с большим уважением - и без особого уважения к тем, кто слишком напуган, чтобы назвать мне свои имена". Консультант, чувствуя, что теперь он Штеффен, а не Сохейл, был уверен в победе, причем дешевой. Он сказал: "Нагме, нам нужно будет сделать больше рентгеновских снимков, а также МРТ, то есть магнитно-резонансную томографию. Он идентифицирует атомы водорода, которые находятся в мягких тканях, и покажет, что там находится. Для этого вы идете в сканер и ложитесь в полный рост. Вы не двигаетесь, это очень важно, и должны снять все украшения и металлические предметы. Затем нам говорят то, что нам нужно знать. Нагме, я говорю откровенно. Мы посмотрим и увидим. Я знаю свои навыки и то, что находится за их пределами. Есть две стадии. На основании того, что я узнаю сегодня вечером, я узнаю, могу ли я оперировать. Я могу верить, что могу, но я не даю никаких гарантий успеха, если решу это сделать. Если я не чувствую, что мне нечего тебе дать, я скажу тебе об этом честно. Они ждут тебя. Мария сопроводит вас. Я предполагаю, Нагме, что ты не говоришь по-английски или по-немецки."

Она покачала головой. Он попытался улыбнуться и успокоить ее. Почему? Они приходили в его кабинеты для консультаций в университете в Любеке каждую неделю, люди, которые были напуганы, непокорны, цеплялись за какую-то маленькую надежду и верили в него. Почему? Речь шла о достоинстве ее лица, о мужестве, и в ее чертах было что-то от Мадонны, изображенной на статуе, перед которой его жена и дочь преклоняли колени каждое воскресенье во время служб в Мариенкирхе. В ее глазах была глубина и величие. У него не было матери или чего-либо от нее , чем он мог бы дорожить, кроме смутных воспоминаний о том времени, когда он был маленьким ребенком; несколько фотографий остались в Тегеране и теперь будут утеряны. Он думал, что Нагме была такой, какой он хотел бы видеть свою мать.

Подошла медсестра, взяла жену за руку и вывела ее из палаты. Муж начал было следовать за ней, но медсестра резко прогнала его. Дверь закрылась.

Он сказал с агрессией: "Какую работу вы выполняете в Иране, которая требует такой секретности - или мне не следует говорить?"

Он уже знал часть ответа. Этот человек не обладал телосложением солдата. Он был недостаточно стар для высокого звания в Корпусе стражей исламской революции и не обладал холодом в глазах, который, по мнению консультанта, свидетельствовал бы о работе в разведке. Когда он сам говорил о МРТ-снимках и атомах водорода, на лбу этого человека не было никакой путаницы. Он был ученым или инженером.

"Моя работа заключается в обеспечении успешной защиты моей страны - нашей страны".

Пациент отсутствовал бы три четверти часа. Консультант почувствовал, что пнул ногой открытую дверь. "Ядерная работа? Вы создатель ядерного оружия?"

"Не ядерная".

" Химическая, микробиологическая? Вы работаете с газами, болезнями?"

"Нет".

"Что осталось? Что такого деликатного в том, что вы путешествуете по Европе с фальшивыми документами и без имени, а сотрудники посольства выполняют ваши поручения? Что еще есть?"

"Моя жена - хорошая женщина".

"Очевидно".

"Она возглавляет комитет, ответственный за разминирование минных полей в секторах Ахваз и Сюзангерд".

"Отличная работа". Он не ожидал довериться, его тянуло к этому. Фарси внушал доверие, и подозрения пошли на убыль. "Мои отец и мать были убиты во время взятия Хорремшехра. Они были вместе, оба доктора, лечили раненых на передовой. Они были мучениками. Ваша жена выполняет благородную работу... А ты?"

Мужчина колебался. Консультант обратил внимание на его пальцы, пятна. Он спросил мужчину, не хочет ли тот закурить, принял кивок - были дни, когда он сам тосковал по запаху свежего табачного дыма - и вывел его из офиса мимо пустых столов вспомогательного персонала. Он отвел его к задней пожарной лестнице и выпустил на платформу из стальных листов. Сигарета была зажжена и выкурена. Мокрый снег покрывал их плечи и стекал по лицам.

"Чем ты занимаешься?"

Простой и бесстрастный ответ: "Я делаю бомбы, которые кладут у дороги".

"Хорошие бомбы? Умные бомбы?"

"Мне сказали, что контрмеры, электроника, трудны, что я впереди американских ученых и британцев. Мне сказали, что я лучший."

"Тогда я понимаю, почему вы путешествуете в тайне и у вас нет документов, удостоверяющих личность".

"С какой целью быть лучшим, пока моя жена умирает?"

"Вы правы, что действуете в тайне, без имени. Ирак и Афганистан?"

"В Ираке все более изощренно, но мы обучаем афганское сопротивление основным приемам. Там им не нужны такие передовые устройства, какие я сделал для иракского театра военных действий, моя лучшая работа, но я имею влияние на то, что используется в Афганистане."

"И мы видим по телевизору множество похорон в странах НАТО из-за бомб у дороги. Если бы они знали о тебе, они бы тебя убили. Одобряю ли я, не одобряю ли я то, что ты делаешь? Я не вмешиваюсь в дела, на которые не могу повлиять. Вы не должны бояться, что я позволю каким-либо чувствам диктовать мои решения относительно вашей жены. Спасибо, что позволили мне вдохнуть дым."

Луна была в зените, и над чистой землей разливался хороший свет. Барсук поймал двух крыс на периферии своего зрения, в крайней правой части 150-градусной дуги, на которую он был способен. Когда луна опускалась за горизонт, Барсук забирал два бергена и не оставлял ничего, что указывало бы на то, что он присутствовал, был свидетелем этого места. Крысы выбрались из зарослей тростника справа от него и направились прямо к нему.

Были люди, которые не любили крыс, и люди, которые были напуганы ими до смерти. Были люди, которые считали крыс паразитами, подлежащими уничтожению.

Барсук не испытывал к ним особых чувств. Они поспешили к нему, и тот, что был позади, издал легкий писк. Он не мог бы сказать, прошло ли двадцать минут, полчаса, больше или меньше с тех пор, как он в последний раз слышал крик - в прошлый раз он был слабее. Свет в доме не горел, но были включены системы безопасности. Не было никакого движения, кроме расхаживания двух охранников, которые наблюдали за одноэтажным зданием, и другого охранника в форме и со штурмовой винтовкой, который сидел под деревом. Еще один прислонился к наружной двери казармы. Охранника у двери он мог видеть отчетливее всего, потому что тот находился в зоне действия самого мощного света, который падал с фонарного столба.

Они подошли к нему.

Тот, что поменьше ростом, более серый, чем другой, подошел к Барсуку, вскочил ему на поясницу, навис над ним и исчез, не оглянувшись. Он едва почувствовал ее тяжесть. У другого была более коричневая шерсть и более длинный хвост, покрытый хорошей чешуей и такой же длинной, как и его тело. Благодаря тренировкам Барсук мог наблюдать и отмечать каждый момент события, которое в то время казалось незначительным. Они сказали, что в мире джихадистов и особо ценных целей организованной преступности незначительные моменты, которые, казалось, не имели значения, могли бы сложить кусочки головоломки на место. Маловероятно, что движение крысы по его телу имело какое-то значение, но он это заметил. Она пришла по слегка измененному пути и переместилась на его плечи. Она попала на руку Барсука, прошла через подмышку с краткой остановкой для обнюхивания, оказалась на его правом плече, затем на затылке. Оно остановилось там, было близко к его уху, и были слышны звуки, слабые, его дыхания. Оно двинулось вперед, пересекло макушку Барсука, и коготь, казалось, зацепился за сетку его головного убора. Кровь спустилась на его предплечья, затем на руки, покрытые камуфляжным кремом, которые держали бинокль. На этом она остановилась, он увидел блеск ее глаз, пожелтевшего янтаря. Возможно, в тот момент он осознавал, что за ним наблюдают большие глаза, или чувствовал биение сердца Барсука, но это его не беспокоило. Она соскользнула с него и прошла мимо усилителя изображения, легла на землю и исчезла. У него было много таких встреч, и раздался крик.

Для Барсука не имело значения, что звук был еще слабее, чем раньше. Он схватился за бинокль, больше ему не за что было держаться.

Крысы, снова собравшиеся вместе, лежали перед ним на открытой местности, и на них падал лунный свет. Разница в окрасе исчезла, их размеры, казалось, слились воедино, как и длина их хвостов. Барсук мог бы поклясться, что обе крысы напряглись от крика, как будто это был звук, чужеродный в их мире.

Он прислушался, не раздастся ли крик снова, немного разделил боль. И он увидел далекие огни по ту сторону лагуны. Затем его внимание привлекли крысы: они нашли тушку птицы. Его дернули между ними, и полетели перья. Он смотрел, как они терзают его, но другого крика не последовало.

Он понял, что потерял сознание. У него не было ощущения ушедшего времени. Его первым изображением было ведро. Громила держал его, размахнулся, и вода окатила его. Это было бы второе или третье ведро, потому что вода каскадом стекала с него в растущую лужу в углу. Пуля была нацелена ему в голову и попала в стену прямо на него, сильно разбрызгиваясь. Пуля попала ему в нос, в рот, а часть попала в глаза, которые были узкими из-за опухоли.

Фокси, должно быть, поднял голову. Автоматический рефлекторный жест, не тот, который он контролировал. Его зрение было искажено, и хотя он посмотрел в лицо громиле, он не смог разглядеть выражения: гнев, разочарование, паника из-за того, что его пленник, возможно, издевался над ним? Раздался смех. Фокси не знал, было ли это юмором или маниакальностью.

На него посыпался шквал вопросов, ни один из которых не был новым. Он не знал, как долго его защищал обморок. Вопросы оглушали его, но у него не было возможности ответить. Он думал, что громила такой же слабый, как и он сам, и... Сигарета лежала на столе поперек пачки. Спичка была вынута из коробки и лежала на куске дерева, которым его ударили дубинкой. Он бы потерял сознание, когда собирался прикурить сигарету - как будто ему была предоставлена отсрочка, потому что причинять боль, если он был без сознания, не стоило.

Вопросы и ответы на них: Я сержант Джозеф Фоулкс из Столичной полицейской службы. Я выполняю миссию, которую нельзя отрицать, организованную Секретной разведывательной службой Великобритании. Как эксперту по скрытому наблюдению в сельской местности, мне было поручено наблюдать за Рашидом Армаджаном, инженером. Я хорошо владею фарси и установил микрофон в доме Армаджана. Я слышал, что Армаджан, инженер, отправился в немецкий город Любек со своей больной женой. Я передал эту информацию своей группе поддержки, которая находится по ту сторону границы в Ираке. У меня нет расписания, но в ближайшие несколько часов будет начата операция по убийству Армаджана в Любеке. Мне сказали, что убийство оправдано из-за таланта Армаджана в создании электроники придорожных бомб. Это были ответы, которых он не дал, которые даст. Там был порог.

Он увидел, как подняли сигарету, фильтр застрял во рту громилы. Была поднесена спичка и поднят коробок.

Он был на пороге боли и не мог пройти туда снова. Сквозь опухшие веки текли слезы... Они были бы в офицерской столовой, после ужина с напитками: То, что я слышал, не для повторения, мы держали в поле зрения их звездного специалиста по СВУ в Европе после тайной операции на границе с Ираном, и этот парень, Фоулкс - самозваный мастер слежки - был схвачен, допрошен, ему пришлось продержаться всего несколько часов, держать рот на замке, но он многое проболтался. Мы не получили шикарный напиток, ради которого стоило бы открывать пробки. Разнообразная тема прошла бы между кроватями и кабинками в палате в Селли Оук, где ухаживали за военными: как мне сказали, ублюдок был чертовски близко к прицелу, но этот парень заговорил... И в спортзале в Плейс к югу от Лондона, где людей с ампутированными конечностями обучали определенной степени подвижности: Он хорошо рассказал о себе, но выплюнул это и не дал нашим людям времени, в котором они нуждались. Вот что они сказали бы и где они бы это сказали.

Вспыхнула спичка, и сигарета была зажжена. Громила достал из кармана испачканный носовой платок, и Фокси знал, что им будут протирать место на его интимных местах, чтобы оно высохло, чтобы сигарета не погасла от воды, которой на него плеснули.

Фокси не съежился и не попытался зарыться в угол между бетонным полом и цементными блоками стены. Он знал, что порог будет преодолен, когда он сгорит. Все, что он говорил, когда боль обжигала его кожу, было в его голове.

Громила подошел ближе, заметно обмякнув, и склонился над ним.

Руки Фокси были связаны за спиной, а его правая лодыжка была привязана веревкой к кольцу в стене. Он был очень спокоен. Фокси лежал на спине и, казалось, вытянул левую ногу. Это было так, как если бы он раскрыл себя еще больше, был более обнаженным, не мог защитить себя и был близок к критической точке, порогу и отрицанию принципов Кодекса. Ему нужно было только дать чаевые.

Громила был над ним. Осталось чертовски мало сил, и все это так ценно. Синяки, порезы, ожоги, укусы насекомых, теперь инфицированные и свежие, казались менее живыми. Он напряг мышцы левой ноги. Громила, Мансур, присел, и носовой платок опустился примерно на дюйм над волосами у низа живота Фокси. Его кожа была сильно натерта, высушена, и изо рта громилы валил дым. Носовой платок вернулся в карман. Сигарета была вынута из губ и опустилась к коже.

Это коснулось. Фокси отреагировал.

Не почувствовал боли, не в тот раз. Это забрало все его силы, и даже больше, из источников, о существовании которых он даже не подозревал. Его нога выпрямилась. Затем он перевернулся на спину, насколько мог, нога резко согнулась в колене, и удар опрокинул громилу. Его вес пришелся бы на поврежденную ногу, и он споткнулся. Сигарета выпала, он потерял равновесие и растянулся.

Фокси ударил его ногой.

У него не было оружия. Его руки были за спиной, поэтому он не мог ударить. Его лодыжка была перетянута веревкой, чтобы он не мог брыкаться. Он не мог схватиться с ремнем громилы или добраться до его горла. Он нанес удар головой.

Молодой полицейский, которого вызывали на драки перед закрытием пабов и ночные потасовки на улицах, узнал, что уличная драка - это разбитая бутылка или кость в передней части черепа. Он видел, как это происходило, и знал о боли, которую это причиняло жестоким людям. Он прижал громилу к себе, обхватив ногами мужчину за талию, и ударил его головой в лицо. Он услышал визг.

Паб и уличные драчуны, которых он видел, будучи молодым полицейским, получили по носу.

Фокси бил снова и снова. Охранники отошли от двери, и ему зажали уши. Поясница его была незащищена, и ботинки хлестнули по нижней части позвоночника. На мгновение ухо громилы оказалось близко ко рту Фокси.

Фокси было трудно говорить из-за разбитых губ, распухших десен и щелей на месте зубов. Он сказал на хорошем, правильном фарси прямо в ухо: "Кто сегодня трахает твою мать, Мансур? Кто на ней ездит? В квартале есть очередь, чтобы трахнуть твою мать? Что ты делаешь, Мансур, пока твоя мать трахается на улице? Ты заставляешь детей отсасывать у тебя?" Мерзкий язык, хорошо выученный. Его оттащили, и ему ударили по лицу. Его нога была отогнута назад, чтобы громилу можно было оттащить от него. Он знал эти предложения на фарси наизусть и часто их произносил. По указанию следователей разведывательной группы Объединенных сил, когда он занимался терпингом, он овладел приемами, которые гарантированно заставят арабского пленного или захваченного иранца потерять остатки хладнокровия. Следователи знали свою работу, и Фокси много раз был свидетелем ее успеха.

Громила был на ногах. Он размахивал руками, чтобы отогнать охранников, его грудь вздымалась, а из перекошенных ноздрей текла кровь. Его ноги топали, а в руке был деревянный брусок.

Первый удар обрушился на него - Фокси был бы на пороге, если бы там была еще одна сигарета, - и на него обрушились новые. Он ничего не видел в камере. Стол исчез, а также пачка сигарет, спичечный коробок, стул, охранники у двери и лампочка на потолке. Была тьма. Фокси больше не сопротивлялся избиению. Он был подавлен, и его силы иссякли.

Наконец он увидел человека на темной улице. Он был одет в черный сюртук, в одной руке держал цилиндр, в другой - трость, и шел гордо. Это было последнее, что увидел Фокси - и голова мужчины была опущена в знак уважения.

"Все еще хороший исход, не так ли, Дуг?" - спросили его.

Им повезло в его деревне, что у них было собственное отделение Британского легиона, и здание было подходящим, нуждалось в ремонте, но ткань была прочной. Дуг Бентли всегда приходил пропустить стаканчик-другой вечером перед репатриацией.

В его кружке было четыре бутылки пива, все слабой крепости, что отражало возраст его друзей. Он стоял и собирал стаканы, чтобы отнести их обратно в бар. Они больше не могли позволить себе оплачиваемого стюарда, и было принято, что стаканы использовались повторно, а не чистыми, когда наливали каждый напиток. "Там еще много чего есть. Все хорошо выдержано."

" Третья за две недели? Верно, Дуг?" От старого члена Корпуса пионеров.

Он сделал паузу. "Правильно, третий. Прошло уже пятеро. Кто-нибудь хочет чипсов или арахиса?"

"Моя Энни не будет на это смотреть". От десантника, который побывал на Кипре и в Адене. "Расстраивает ее. Раньше я смотрел "Регулярно", но сейчас не смотрю. Достаточно неприятно видеть это по телевизору, но это, должно быть, довольно сложно, Дуг, неделя за неделей - для тебя, я имею в виду. Да, чокнутый, спасибо."

В баре об этом мало говорили - это было в первые дни, но это продолжалось уже три года. Дуг Бентли все это время нес их знамя, и никто другой не потеснил его из-за этой работы. Он не говорил об этом, пока кто-нибудь другой не поднял тему Бассетта и катафалков, проезжающих по Хай-стрит. Он хотел бы делить ее чаще - не только с Берил - и такая возможность представилась. Он принял это. "Для нас это чертовски расстраивает меньше, чем для родителей и бабушек, братьев, племянников, всех детей из семьи. На прошлой неделе женщина выплакала все свое сердце. Все тихо, если не считать ее рыданий. Она пробрала тебя до самых кишок. Она плакала навзрыд на дороге. Мы все это почувствовали, все в нашей линии. Что я помню, за неделю до этого, все руки, которые были просто возложены на стекло катафалка, были ближе, чем они могли дотянуться до гроба с флагом, и в тот самый момент - большая группа семьи и друзей приехала с востока Англии - пожилой мужчина крикнул: "Молодцы, ребята", когда они вдвоем проходили, и другие подхватили это. "Молодцы, ребята", - и все они захлопали. Она проникает в твои кости, как ревматизм. Я бы не пропустил это. Я говорю это честно."

"Я за чипсы, за бекон, Дуг". Он был ветераном Суэцкой артиллерии. "Им действительно нравится быть там и видеть, как весь мир наблюдает за ними? Ничего подобного в наши дни - были выброшены оттуда. Мне это кажется неестественным, как будто это спектакль - я не критикую тебя, Даг."

"Достаточно справедливо. В прошлом месяце я беседовал с сержантом из подразделения, и он сказал, что военные и их семьи ценят присутствие людей - как признание. Это можно было бы назвать признательностью. Это то, что сказано... Говорю вам, когда они закончат проходить через Бассетт, я не знаю, что я буду с собой делать... Хорошо, четыре пинты, один чипс и у нас будет два орешка."

Он пошел в бар.

Его соседи думали, что это было болезненно, и сказали об этом Берил, поскольку он и она регулярно отправлялись первым автобусом в Суиндон, вторым автобусом в Вуттон Бассет и долгим обратным путешествием. Пока он был в Легионе, в ночь перед репатриацией, она гладила его брюки цвета древесного угля, чтобы получить приличную складку, и чистила плечи его блейзера, того, на котором был значок Pay Corps. Если бы у нее было время, она бы начистила три его медали, и прежде чем он выйдет, он бы почистил свои ботинки так, чтобы они блестели, и нанес отбеливатель на парадные перчатки. Напоследок она проверит, не помялась ли черная лента, которую она завязала пышным бантом на верхушке стандартного шеста. У его соседей были пустые жизни, и ничто не могло их поднять. Дуг Бентли считал себя благословенным, а также то, что в оставшиеся годы его жизни, когда репатрианты перестанут поступать на базу Лайнхэм, и катафалки больше не будут въезжать на холм в город, останется дыра, достаточно широкая, чтобы извергался вулкан.

Он принес напитки обратно к их столику с чипсами и орешками, и ветеран артиллерии спросил, есть ли время для игры в криббидж, и десантник, который в последний раз прыгал тридцать девять лет назад, сказал, что есть; человек из Пионерского корпуса, который провел два года, копая уборные на танковых полигонах в Германии, согласился. Затем они все трое посмотрели на Дага Бентли, ожидая его мнения: время для игры в криббидж? Им пришлось подтолкнуть его.

Он был далеко, просто вниз по Главной улице от Кросс-Киз, ожидая команды поднять стандарты и... Он сказал, что ему это понравится.

Лен Гиббонс наблюдал.

Слишком много лет прошло с тех пор, как он был в длинном плаще и фетровой шляпе, прижимался к теням в дверном проеме и слушал: этого было достаточно, чтобы сделать из него нового человека. Он видел цель, жену цели и врача. Они остановились на ступеньке, и мокрый снег пошел на убыль. Он также видел машину, стоявшую поперек тротуара рядом с бордюром. Водитель потянулся назад и рывком открыл заднюю пассажирскую дверь.

Машина стояла там, на линии ограниченной парковки, все то время, пока Гиббонс находился на месте, но открытие двери и заливающий салон свет позволили ему разглядеть водителя: вряд ли это было обременительным удостоверением личности. Темноволосый, смуглый, заросший щетиной, в рубашке, застегнутой до горла, без воротника. На автомобиле, седане "Опель" гранитно-серого цвета, не было номеров дипломатического корпуса, но Гиббонс предположил, что это машина посольства. Он, конечно, совершил свою осторожную прогулку вокруг квартала, кафе через улицу кампуса. Машина была единственной гарантией безопасности, предложенной жертве и его жене. Он использовал немного мастерства ветерана. У него был хороший слух, он мог слышать, - сказала Кэтрин, - каждую кошку, которая приходила в сад почесать новые растения на подстилке; он носил слуховой аппарат. Это был совет, который он перенял у прово: они надевали их, когда их ударные группы продвигались к местам потенциальных атак и им нужно было знать, прикрываются ли они военным или полицейским оружием; с помощью этого устройства они могли лучше слышать, когда оружие взведено. Гиббонс позаимствовал один из технических специалистов в подвальной пристройке. Она удобно сидела и была хорошего качества.

Сначала это было сказано по-немецки, как будто консультант высказывал свою точку зрения на этом языке, затем повторено по-английски, но не на фарси. Консультант лично проводил их до двери и сказал: "Я посмотрю на МРТ и рентгеновские снимки ночью. Завтра я смогу сказать вам, что возможно, а что нет. Пожалуйста, ваша встреча со мной назначена на восемь тридцать. Ты понимаешь, что я ничего не могу обещать."

Он ушел. Объект помог своей жене спуститься на одну ступеньку и пересечь тротуар, затем помог ей сесть в машину. Гиббонс увидел ее изможденное лицо и увидел оцепеневшую цель. Хлопнула дверь, погас свет, и машина уехала, без церемоний... Невероятно. Отсутствие охраны, отсутствие полного сопровождения, поразило Гиббонса. Это сообщило ему, что власти пока никак не отреагировали на поимку на болотах. Экстраординарная. Он не следил за машиной, и ему не нужно было знать, где цель будет спать той ночью. Он не хотел проверять профессионализм водителя и давать ему возможность распознать хвост на месте. Но это был приятный вечер, который ничто не омрачило. Он получил знания, которые могли бы облегчить убийство, его местоположение и время. Его походка была почти развязной, когда он шел к своему автомобилю.

Двоюродный брат был на другой стороне улицы и сидел в своей машине низко - это было недалеко от автобусной остановки, где родители ждали своих детей, чтобы вернуться на Рокштрассе. Он не привлекал никакого внимания. Он увидел, как большая машина, символ триумфа человека в избранной им области, съехала с дороги на подъездную дорожку, шины разбрасывали гравий. Дом был темным, очевидно, пустым и не предлагал гостеприимства. Дверь машины захлопнулась.

Кормилец был дома, и никто его не приветствовал. Это задело за живое старого вояку из Агентства: теперь он большую часть времени проводил на травке, и его тащили обратно - не в комплекс Лэнгли, конечно, - только тогда, когда требовалась работа, требующая опровержения. В его собственной жизни, до того, как она, наконец, ушла, было достаточно случаев, когда он приходил домой поздно, уставший, чтобы обнаружить, что она сбежала к своей матери, к своей лучшей подруге, к своей худшей подруге, в любое гребаное место. Он понял. Проблемы с женщинами: не могла жить с ними и не могла без них. Он видел, как консультант, который не задернул шторы и не опустил жалюзи, расхаживал по комнате на первом этаже и ел что-то похожее на кусок холодной пиццы. Там ему больше нечему было учиться.

Друг отвез молодого человека в город, припарковал машину рядом с собором, затем пригласил его прогуляться.

Хорошо ли он добрался на пароме? Он умер. Была ли плохая погода на Балтике? Не проблема. Как он провел эти долгие часы? На палубе, читаю. Что он прочитал? Просто журнал. Это утвердило Друга во мнении, что копьеносцам государства лучше предоставить самим себе, и этот банальный разговор был бессмысленным.

На обоих были кепки с глубокими козырьками, и у обоих были шарфы на лицах, но это было естественно при холоде, окутавшем город той ночью, с угрозой первого сильного снегопада. Они прошли мимо собора с его массивным, освещенным прожекторами остроконечным шпилем. Улицы были узкими, а старые дома жались к ним вплотную. Небольшие боковые повороты привели к коротким тупикам с маленькими домами, которые, возможно, были построены четыре столетия назад, когда его собственная страна была песком, верблюдами и бедуинами-мигрантами. Он не сказал мужчине, что кажущийся возраст улиц, по которым они шли, был поддельным, что британские бомбардировщики прилетели в начале пасхального праздника и уничтожили город зажигательными шашками: что Любек был восстановлен с заботой о его истории. Они проходили мимо модернизированной церкви Святой Анны, францисканского здания, и он остановился, чтобы на мгновение заглянуть через окованные железом ворота, которые были не заперты и слегка приоткрыты. В конце мощеной дорожки была дверь в кирпичное здание, и над ней горел тусклый свет. Он сказал, что это была синагога в Любеке, и указал дорогу.

Подойдя к двери, он постучал молотком, затем нажал на звонок. К двери с шумом подошли ноги, отодвинули засов, повернули ключ. На них упал скудный свет, и их впустили в широкий зал.

Друг сказал: "Любой, кого вы здесь видите, русский. В Любеке нет немецких евреев, только русские. Ельцин продал евреев правительству Германии. Они здесь, и мало кто говорит по-немецки. Они создали еще одно гетто, где находимся мы. Те немногие, кто знает, что вы приближаетесь, верят, что вы политический активист еврейской веры, преследуемый экстремистами и нуждающийся в убежище. Сегодня вечером из Берлина прибудет человек и привезет... что ж, он принесет то, что тебе нужно. Я заберу тебя утром. Что вам делать и как, решать вам. Тогда мы убираемся нахуй. Я буду здесь в семь. Приятных снов."

Смотритель, пожилой мужчина, направил их в кабинет, где была оставлена раскладушка с двумя сложенными одеялами и подушкой. Друг тронул молодого человека за плечо. Возможно, это был жест ободрения, поддержки, но в этом, очевидно, не было необходимости. За свою жизнь в подразделении он встречал многих мужчин и женщин, которые убивали за государство: некоторые говорили без умолку, другие молчали, как будто у них вырвали языки; некоторые были беспокойными и дергающимися, другие - холодно-неподвижными. Все были тронуты тем, что они сделали, изменены. Не этот молодой человек. Последовал кивок, шепот благодарности, произнесенный на иврите, затем все повернулись спиной, как будто аудиенция была закончена.

Друг вышел и пошел прочь по улице в направлении Кенигштрассе и пансиона, где он мог бы переночевать, если бы это было возможно. Он не сомневался, что убийца будет хорошо спать на складной кровати с проволочным каркасом и вафельным матрасом.

Хардинг сказал: "Они снова вернулись, мэм, и их число растет".

Она раздраженно ответила: "У меня есть глаза, я могу видеть".

По правде говоря, Эбигейл Джонс мало что могла видеть за сломанными воротами. Тени метнулись вперед. Был слабый лунный свет, который придавал теням бледный оттенок. У американца было лучшее зрение из всех и, вероятно, он знал, сколько из них были вооружены винтовками или дробовиками и сколько вернулись с дубинками или копьями, которые они использовали для рыбной ловли там, где лагуны не были осушены. Она должна была извиниться за свой тон, но не сделала этого. Он, казалось, не обиделся. Возможно, он понимал, какое напряжение роилось в ее голове.

"У нас могут возникнуть проблемы, когда придет время выбираться отсюда, мэм".

Очевидная. В то время, после полуночи и задолго до следующего дня, она одна несла ответственность в этом маленьком уголке мира - своей сфере влияния. Она несла ответственность за себя и за четырех мужчин, которым заплатили, чтобы защитить ее, и за дальнейшую ситуацию - черную дыру информации, отрезанную от контактов. У нее были вертолеты в режиме ожидания, которые можно было использовать только один раз. Она не могла позвонить в участок в Багдаде и попросить совета: Прости, Эбигейл, не понимаю, о чем ты говоришь. Это не то, что пролетело через мой стол. Что делать? Лучшее, что ты можешь. И она также не могла установить спутниковую связь с Лондоном и Тауэрсом. Позвоните на ее домашний стол: я всего лишь скромный прислужник, ночной дежурный офицер, и мне не разрешено связываться с вашим HDO до 06.00 по местному времени... Я могу чем-нибудь помочь, или это продлится следующие семь часов? И она вряд ли могла вызвать Лена Гиббонса, скорее всего, в Германии и ведущего атаку на цель: я никоим образом не могу внести свой вклад, Эбигейл, потому что ты там, а я нет, а это значит, что твое суждение будет иметь значение. Я уверен, что какое бы решение вы ни приняли, оно будет правильным и выдержит тщательную проверку. Если бы она попросила совета у Корки или Шэггера, или пошла к Хэмфисту и передала дело ему в руки, если бы она посмотрела в лицо Хардингу и спросила, что ей следует делать, она потеряла бы авторитет.

"Если они окажутся на пути, когда нам нужно будет выбираться, мы пройдем через них - в зависимости от того".

Он пожал плечами, принимая. Эти люди были счастливее всего, когда им говорили, что делать и когда. Они будут гнать изо всех сил и метко стрелять, и ей - Эбигейл Джонс - придется столкнуться с последствиями. К черту все. Проблема заключалась в том, что деньги были переданы и позволили купить несколько часов, но этого было недостаточно. Радио молчало, и она не получила ни слова из форварда, с другой стороны границы. Она могла ругаться, топать, богохульствовать и ругаться, но радио молчало. Количество людей с болот, которые сейчас находятся за воротами, увеличилось за ночь, и к утру они снова окажутся в загоне, а долларовые купюры закончились. Это было короткое окно, и они им не воспользовались. Черт возьми, это был лучший ответ, который она смогла придумать.

"Если это то, что вы хотите сделать, мэм, это то, что мы сделаем".

Она мрачно улыбнулась. " Значит, решено. Хардинг, один из ваших рейнджеров сказал мне, когда я впервые приехал сюда, что его отец служил в парашютно-десантном подразделении армии Южного Вьетнама и отбывал срок в качестве советника в Центральном нагорье. Старик сказал своему сыну, что то, что сделало первые дни там "комфортными", было определенной гарантией того, что, если бы он был ранен или убит, небо и земля сдвинулись бы, чтобы вытащить его на носилках или в мешке. Мог бы воспользоваться услугами взвода, который нуждался в усилении ротой, которая затем должна была вызвать батальон для переброски, и вылетом вертолетов с крылом авиационной поддержки. Чего бы это ни стоило, это было доступно, и парни на земле знали это, поэтому им было "комфортно". Я не могу пойти и забрать Фокси, и не могу зайти так далеко, как, вероятно, Барсук, но я буду сидеть на месте его извлечения - и мы двинемся до рассвета, есть у меня от него известия или нет. Как я уже сказал, "над ними или через них". Кофе было бы неплохо выпить."

Она изнашивалась, возможно, уже распадалась.

"Я принесу вам кофе, мэм".

" И мы можем...

Он прервал ее, почти любезно, как будто пытался поделиться, но не смог. "Упакован и готов сжечь немного резины. Мы уйдем, когда вы скажете, мэм."

"Повесьте его, как свинью, повесьте высоко".

Офицер отдал свой приказ. Он думал, что его люди едва узнали его. Незадолго до этого он руководил убийством арабов, которые пересекли границу в поисках брошенного военного имущества, и его люди - из рядов "Басидж" - без колебаний или эмоций стреляли, а затем рыли ямы. Теперь они его боялись. Он сидел на корточках, прислонившись спиной к стене. Заключенный находился по другую сторону стола и стула. Он понял, что столь многое сбило бы их с толку. Почему здесь не было старших мужчин из Ахваза? Почему им не предоставили опеку над этим человеком? Почему этого человека избили так жестоко, что он лежал ничком, не двигаясь? Почему верхний лист блокнота был чистым, а карандаш аккуратно лежал рядом с ним? Почему они не знали, кого захватили в плен, и почему их не похвалили за успех их усилий? Почему их офицер прижался к полу и стене, склонив голову? Он тяжело дышал и сцепил руки вместе, но не мог унять их дрожь. Почему? Чудовищность того, что он сделал, поглотила офицера, Мансура. Он не повернулся к мужчинам, столпившимся в дверном проеме.

"Вытащите его. Повесьте его."

Они колебались. Все они, а не только те, кто охранял дверной проем, услышали бы крики заключенного и его собственные выкрикиваемые вопросы, глухие удары деревом и плеск воды из ведра. Басиджи были рукой режима: они разгоняли демонстрации против власти государства; они устанавливали кордоны при операциях по аресту; они сдерживали толпу во время казней; они обеспечивали соблюдение эдиктов о одежде и музыке. Они не решались подойти к этому человеку близко. Мансур не знал, кем он был. На мужчине не было ни цепей, ни колец; на его одном ботинке не было этикетки, а тот, что на трусах, был вырезан. Только в конце он заговорил, и то с такими оскорблениями, что... Его голова лежала на коленях, и он осознал масштаб бедствия, навлекаемого на него потерей самообладания. Мужчина, лежащий ничком, напугал их.

Его руки царапали стену. Его ногти выдолбили штукатурку на бетонных блоках, и он выпрямился. Он прошел мимо стола и пнул стул со своего пути. Он перешагнул через своего пленника и не знал, двигалась ли грудная клетка, но он не видел пузырящейся крови у рта. Он не мог смотреть в глаза мужчины, потому что опухоль сверху и снизу закрыла их. Когда он наклонился, чтобы протянуть руку мимо мужчины и отстегнуть веревку от кольца на стене, он увидел раны и ушибы, которые он нанес, шрамы от укусов насекомых и язвы, вызванные клещами. Этот человек уничтожил его. Он почувствовал - почти - изумление, замешательство. Его лицо было очень близко к лицу мужчины, и он пробормотал вопрос, на который нуждался в ответе больше, чем на любой другой: "Почему ты пришел в это место, которое ничто? Почему ты был здесь? Почему для тебя это стоило того?" Он освободил веревку, потянул за нее, и мужчина заскользил по полу, по крови, моче и воде, на спине и ягодицах. Его другая нога была согнута, но он не вскрикнул. Мансур бросил конец веревки в дверной проем, где его поймал охранник, и снова отдал свой приказ. Тело протащили мимо него и зажали в двери. Оно было освобождено, а затем ушло по коридору.

Он снова упал, обхватив голову руками.

Барсук наблюдал. Возможно, лысухи тоже, лягушки и свиньи. Он не спал, не ел и не пил. Он был без сна, еды и воды больше часов, чем мог подсчитать. Он был близок к бреду, на грани.

Они вытащили Фокси. На канате было двое, и они двигались в хорошем темпе, Фокси подпрыгивал позади них. Они вышли через главную дверь в казарму и повернули к воде. Они вошли в лужу света, отбрасываемого высокой лампой. Когда камень попал Фокси в плечо или бедра и он застрял, его освободили пинками те, кто был с флангов. Если его задняя нога зацеплялась, его снова пинали. Барсук видел это в свой бинокль, поэтому он переживал каждый толчок головы Фокси. Один из тех, кто шел следом, пинал Фокси, независимо от того, был он пойман или нет; другой наклонялся каждые три из четырех шагов, чтобы собрать грязь и камешки, а затем с силой швырял их Фокси в лицо. Барсук со своими линзами мог видеть раны, порезы и засыхающую кровь. Он также мог различить - среди струпьев - красные отметины там, где кожа была обожжена. Теперь он знал, почему Фокси мучил темноту своими криками агонии.

Он искал головореза, Мансура. Он не понимал, почему он тоже не вышел наружу.

Но Барсук - на грани самоконтроля - мало что понимал.

Веревка была переброшена вверх и перекинута через кронштейн лампы - полоску железа, приваренную к основному столбу. Ее свободный конец был пойман, потянули вниз, и банда из них приняла на себя нагрузку. Голова Фокси в последний раз ударилась о землю, затем тело подняли и освободили. Свет упал на узел веревки вокруг его лодыжки и на ногу, которая приняла на себя вес. Другой висел под углом и безумно. Руки были ослаблены в плечевых суставах, а запястья касались земли. Он медленно, осторожно повернулся.

Барсук наблюдал.

Он наблюдал больше минуты и видел, как некоторые из охранников били кулаками по телу или пинали по голове. Он подождал, пока их усталость возьмет верх и они побреют обратно к казармам. Тень под Фокси медленно повернулась, а затем вернулась к себе. Барсук отправился к бергенам и взял у них все, что ему могло понадобиться. Это, казалось, не было предметом для обсуждения.

Глава 17

Он отправил сообщение, затем, опять же, выключил набор. Он не хотел быть обремененным расследованием.

Он вошел в воду. Костюм Джилли вздулся, и прохлада осела на его ногах и животе. Он сделал то, что, как он надеялся, было достаточным для защиты "Глока" и четырех магазинов, которые он забрал у бергенов, и запечатал их в пластиковые пакеты, в которые были упакованы готовые к употреблению блюда. Газовые гранаты и дымовые шашки были в других сумках, и все они были туго завязаны. Луне теперь было недалеко падать, и она послала копье света через лагуну. Было место, недалеко от дальнего причала, где она сливалась с другой, более тусклой полосой. Серебро и тусклое золото встретились и прорезали друг друга недалеко от набережной и примерно на полпути между домом и казармами. Лунный свет был ярче и не прерывался, но высокая лампа отбрасывала тень, всегда закручивающуюся спиралью, от фигуры, подвешенной к веревке.

Барсук оставил позади себя, на дальней стороне чистого поля, бергены и крафт, готовые и надутые.

Он вошел в воду рядом с разорванным телом птицы; крысы не оставили ничего, за чем стоило бы возвращаться. Он сделал первые несколько шагов вброд и вскоре оказался по грудь в воде, оружие, боеприпасы и гранаты были под поверхностью и глубоко в подсумках для браконьеров в костюме. Он пытался оценить то, что его ожидало. Напрасные усилия. Это мало что значило. Между причалом и высоким фонарем, к которому был подвешен Фокси, могла находиться рота пехоты, оснащенная современным снаряжением, накормленная, напоенная, отдохнувшая и бдительная, окопавшаяся в траншеях и обложенная мешками с песком. Он был в движении, потому что был обязан. Для него это не было важным решением. Уйти в отставку, ничего не делать, повернуться спиной к Фокси, вращающемуся на легком ветру от веревки, - он не рассматривал это.

Он добрался до грязевой косы, лег на живот и использовал локти и колени, чтобы проползти по открытой местности, минуя небольшую кучу листьев, веток и грязи, которую он использовал в качестве укрытия для микрофона. Он позволил себе короткую мысль о том, что все было сделано хорошо. Прибытие птицы, прекрасного длинноногого создания, которое так очаровало офицера-головореза, вероятно, трахнуло их. Если бы внимание громилы не было приковано к этому, где он, должно быть, что-то увидел - вспышку света от шестеренки или перегиб кабеля - они были бы вне игры, чисты и ушли... Он снова погрузился в воду. Утки появились из темноты слева от него, были напуганы им и бросились врассыпную через воду, пытаясь взлететь. Шум казался достаточно громким, чтобы разбудить мертвых. Но они были наверху, вдали, рябь утихла, и помятые серебряные и старые золотые линии отражений успокоились.

Дно лагуны казалось более твердым. Возможно, это был старый водный путь, и дно осело, выветрилось. Пока он был в пределах своей компетенции, он добился хорошего прогресса. Барсук понятия не имел, сможет ли он перейти вброд или ему придется плыть. Естественное освещение было хорошим, и он мог хорошо видеть. Конечно, его тоже можно было увидеть. Он уверенно двигался и оставлял за собой след.

Барсук появился бы, если бы его видели, когда он переходил вброд или плавал, в виде обломков, плывущих по слабому течению. Он держался подальше от линий света, отбрасываемых луной и лампой. Сквозь сетку головного убора он пристально оглядел охранников, их позиции, их готовность. Один был рядом с домом, недалеко от главного входа, и освещался сигнальными огнями; в поле его зрения был короткий пирс, к которому была привязана шлюпка. Другой сидел на пластиковом стуле у входа в казарму, неподвижный и прямой. Его голова была неподвижна, как будто в шоке, и он был плотного телосложения. Барсук думал, что это он пнул Фокси по голове, когда они тащили его по грязи. Он не видел, как громила вышел из здания. Еще один охранник находился дальше справа от казарм, недалеко от возвышенной насыпи, которая граничила с лагуной.

На лекциях полиции о наблюдении в условиях осады подчеркивалось, что количество захвативших заложников должно регистрироваться. Почему? Потому что немцы сильно облажались во время Олимпийских игр в Мюнхене, и урок, извлеченный из ошибок тридцатидевятилетней давности, все еще действителен. Дело в том, что немецкая полиция на дорожке перед домом израильской команды в деревне спортсменов видела палестинцев в дверных проемах и окнах, а политики заходили в дом, но не было произведено надлежащего подсчета того, сколько парней было там со своими автоматами. План спасения был основан на предпосылке, что вооруженных людей было четверо, но когда вертолеты доставили спортсменов и их арабских похитителей на военную авиабазу, где должна была произойти перестрелка, выяснилось, что нейтрализовать нужно было не четыре цели, а восемь. Рецепт провала. Барсук насчитал трех охранников снаружи, что означало, что внутри было еще пятеро и громила. Важно. Стратегии прокручивались в его голове... Скоро должен был забрезжить первый рассветный луч.

Выдра плавала рядом с ним - в десяти или дюжине футов - в течение полуминуты и не выказывала никакого страха перед ним, но затем нырнула, и он увидел ее еще раз, в пятидесяти или шестидесяти ярдах от себя. После того, как она нырнула во второй раз, он больше ее не видел. Кутс обошел его, но не убежал. Хорошо, что он мог ходить по дну... Барсук предположил, что столетие назад здесь проходила торговля и был пункт пересечения границы для паломников и торговцев, контрабандистов и наркоторговцев. Вот почему был построен причал, но тогда ватерлиния была бы на ярд выше, приходясь почти на вершину сооружения.

Свет на воде был ярче, серебро и золото смешались. Он двигался медленнее. Теперь он проверял каждый шаг, чтобы не поскользнуться и не забрызгаться. Если бы уровень воды был ниже его груди, он сидел в воде на корточках, и был бы виден только его головной убор. Он мог ясно видеть Фокси. Свободная нога была согнута в колене, искривлена в бедре и, казалось, подрагивала, словно в судорогах жизни, а на ранах засохла кровь.

Это было то, что он мог бы назвать - как и возвращение микрофона и кабеля - "правилами торговли". Дело было не в эмоциях. Он бы никогда не сказал, что ему "нравился" старый ублюдок, что ему нравилась компания Фокси.

Он пошел ко дну. Без предупреждения. Сделал шаг и погрузился. Вода попала ему в нос, горло и уши. Он не мог биться, не осмеливался. Его окружала темнота, а на лице чувствовалась прохлада воды. Он опускался все ниже, вес скафандра тащил его. Боль нарастала в его груди, и он попытался подняться.

Там был свет. Он задыхался и наступал на воду. Никто из охранников не пошевелился и не закричал... Фокси повернулся к веревке.

" Когда, мисс?

"Когда у нас будет немного света", - ответила Эбигейл Джонс Шэггеру.

Он уже в третий раз задавал этот вопрос и был вознагражден тем же ответом. Хардинг, Хамфист, Корки и он сам с растущим беспокойством наблюдали за растущей у ворот толпой молодых людей. За пять минут до этого Корки завел ведущий "Паджеро" и включил полный свет; фары осветили толпу. Было предопределено, что Корки поведет переднюю машину, Хамфист - вторую. Оба придумали, как им пройти, потому что дорогу, похоже, преграждал хлам - деревянные поддоны, старый холодильник, несколько ржавых бочек из-под масла.

"Спасибо вам, мисс. Мы готовы, когда вы этого захотите."

"Приятно знать", - спокойно сказала она. Жестоко, у них больше не было денег, чтобы раскошелиться. У них не было ста долларов на двоих, и, возможно, им понадобилась тысяча, чтобы убраться из этого места. " Пока нет, но скоро."

Она развернулась, отвернулась. Она думала, что это было слишком рано. Здесь они были загнаны в угол, но имели свободу вырваться, могли ехать жестко и прямо. К черту то, во что они врезались - в баррикаду или толпу кричащих людей, - но если бы они прибыли к месту эвакуации слишком рано, то застряли бы на дороге с возвышенностями, и им некуда было бы идти, кроме как назад, потому что впереди была граница.

Звуковой сигнал на автоответчике у нее во внутреннем кармане. Это повторилось. Она задрала халат, показав лодыжки, колени и бедра, сунула руку в карман и достала аппарат. Еще несколько гудков, и она развела руками и чуть не оборвала связь. На экране появилось сообщение: "Ушел вперед, чтобы забрать Фокси, затем направляюсь домой". Больше ничего. Она вернулась к "Передаче", ввела необходимые коды, которые выполнили шифрование, и была вознаграждена продолжающимся воем, в котором говорилось, что получатель ее вызова отключился. Она стояла в темноте и выла от отчаяния - как гиена или волк. Была ли она еще большей помешанной на вое, чем ее мальчики Джонс? Маловероятно. Они бы поняли. Они носили свои футболки с логотипом группы и были братством. Они бы знали, почему Барсук отправил сообщение, а затем отказался принимать любой звонок, который мог бы его запросить. Они бы болели за него. А Эбигейл? В глазах была глубина, что-то вроде бездны, и уходящая далеко... Она сказала, что надеется, что они уйдут, несмотря ни на что, через час, и это будет за несколько минут до рассвета. Шэггер бросил ее. Она будет под прицелом и заботой Корки, пока он пойдет обратно к "Паджеро", чтобы сказать Хардингу и Хамфисту, что они не двинутся с места по крайней мере в течение часа.

Если они выберутся - если - они разойдутся тем же вечером, самое позднее на рассвете следующего утра. Она сомневалась, что когда-нибудь в своей жизни снова сможет запечатлеть такие моменты, как быть с Барсуком; отбиваться от болотных людей на территории нефтеразведки; вести переговоры с шейхом; переправлять агентов через границу, зная, что они будут осуждены за свою жадность; и видеть, как две фигуры удаляются к враждебной границе; нести ответственность и слишком долго ждать их возвращения за пределами Золотого часа. Это больше не повторится. Был бы младший в Басре, присланный из Багдада, который собирал снаряжение и выдавал авансы на зарплату, чтобы тратить деньги. Там будет еще один парень из службы безопасности, а футболки мальчиков Джонс отправятся в мусорное ведро в качестве первой остановки на пути к мусоросжигательному заводу. Затем они расстались. Она прожила с ними много месяцев, большую часть года, и было бы быстрое, смущенное рукопожатие, немного формальное. Тогда ее бы не стало. Не имело значения, было ли это с Барсуком и Фокси, или она была одна. Они полетят другим рейсом в Катар, а затем шаттлом в Персидский залив. Хамфист шел в свою комнату с шестью упаковками пива и напивался до бесчувствия в одиночестве. Корки ходил по магазинам за мусором и отправлял посылки, почтовые расходы которых стоили целое состояние, женщине в Колчестере с одиннадцатилетним сыном и женщине в Дарлингтоне с пятилетней дочерью. Шэггер гулял по пляжу и смотрел на море, звонил в свой банк, чтобы узнать, сколько он стоит, ел фаст-фуд и тратил как можно меньше. Хардинг был бы в шестизвездочном отеле, в номере с задернутыми от солнца шторами. Он сидел на ковре в углу и дрожал. Они, ни один из них, не соблюдал этику; они выполняли свою работу. Она будет скучать по ним, никогда не заполнит ту пустоту, которую они оставят для нее. В общем, все они были лишены корней, играли в солдатиков, отказывались признавать возраст. Они были поддельными... Она любила их всех.

Шэггер вернулся. "Все сделано, мисс".

"Через час пойдем ва-банк и выясним, что сможем".

"Как скажете, мисс".

"Это дерьмовый мир, Шэггер".

"То же, что и раньше, мисс. Как скажешь."

Им пришлось бы пробиваться с боем, чтобы добраться до места эвакуации. Она сделала еще один звонок, установила связь и высказала опасения.

Они сидели, полностью одетые, на кровати.

Инженер сказал: "Он казался честным человеком".

Его жена сказала: "Порядочный человек".

"Человек, которому можно доверять".

"Без высокомерия. Он обращался с нами не просто как с клиентами."

"Я был груб с ним и приношу извинения. Завтрашний день станет началом будущего, и мы сможем снова поверить."

"Как мы будем спать, ожидая вердикта?"

"Мы в руках Божьих".

"Всегда... Это долгая ночь." Улыбка, печальная и почти храбрая. "Для детей это завтра, и скоро для них настанет время, когда мы пойдем к нему, чтобы ему рассказали".

"Тебе следует поесть".

Человек из посольства привез их обратно в отель на Линденштрассе, недалеко от главного вокзала. Он проводил их в их комнату. Его глаза блуждали по интерьеру, и он пренебрежительно взглянул на их багаж, на то, что она распаковала. Затем он подошел к окну, отдернул шторы, осмотрел открывающийся вид и снова задернул шторы. Он заметил, что им не следует стоять там с включенным позади светом и выглядывать наружу. Жена инженера ничего не знала о вопросах безопасности: почему? она спросила. Он закатил глаза, глядя на Инженера, как будто ожидал, что тот будет просвещать его жену. Они не должны покидать отель ночью, не должны выходить из номера, если этого не требует неотложное дело: сигнал пожарной тревоги. Они не должны подходить к телефону или совершать какие-либо звонки. Затем он оставил их. Инженер полагал, что он был из ВЕВАКА, человеком, привыкшим пользоваться властью. Большинство испугалось бы его. Инженер имел дело с такими людьми большую часть своего рабочего года. Его называли Калашниковым, Нобелевским лауреатом, и он сомневался, что бюрократа из ВЕВАКА когда-либо так хвалили.

Он сказал: "Я сделаю предложение, Нагме, если ты его выслушаешь".

"Мы пойдем домой", - сказала она. "Мы закончим с этим и отправимся домой".

"Ты не будешь слушать - ни сейчас, ни когда-либо?"

"Если завтра врач скажет нам, что он не является чудотворцем, мы отправляемся домой во второй половине дня. Если он будет наделен навыками, мы останемся на операцию. Я поправлюсь, и мы отправимся домой в первый же день, когда он разрешит мне путешествовать. Я больше ничего не хочу слышать."

"Да, конечно".

"Мы отправимся домой, сколько бы времени мне ни осталось. Нашим детям, нашей семье, нашей работе."

"Да".

"Я не буду слушать никаких предложений, кроме того, что я могу пойти домой завтра или когда это будет разрешено".

Пробили церковные часы, звук был приглушен двойным остеклением окна и задернутой занавеской. Он был уверен, что мог бы снять телефонную трубку и на своем ломаном английском попросить портье соединить его с американским консульством, которое, вероятно, находится в Гамбурге, или с британским. Он мог бы заявить о себе... но ему не хватило смелости, повернувшись к ней лицом через кровать, сделать предложение. Он разгладил постель и увидел, как она поморщилась. Он выключил прикроватную лампу, лег на кровать и обнял ее.

Никто из них не мог уснуть той ночью.

Он был на краю набережной.

Было трудно не отплевываться и не откашливать воду. Веревка запела, почти застонала, изгибаясь под тяжестью.

Погружение под воду и борьба за возвращение на поверхность прояснили голову Барсука, прогнав усталость. Он был готов к тому, что он сделает. Сначала он двинулся медленными шагами по дну канала, которое было завалено камнями, битым бетоном и металлическими конструкциями, к внешнему концу пирса. Он наклонил голову, держа рот и ноздри над водой, и ослабил узел, которым лодка была привязана к опоре, поддерживающей доски пирса. Он положил сумку с "Глоком" и магазинами на единственное деревянное сиденье. Он прошел по всей длине пирса, под ним, затем оказался у боковой стены, сделанной из гниющих досок и бетонных блоков. Он позволил себе мельком заглянуть за край, поднял голову достаточно высоко, чтобы сделать снимки. Трое охранников не двигались. Фокси свесился с фонарного столба и повернулся на легком ветерке. Он не видел ни громилу, ни другого оружия.

Впереди была тишина. Позади себя он слышал ночные крики птиц, их плеск в воде и непрекращающееся кваканье лягушек. Он свернулся калачиком. Его руки опустились в сумки и достали пластиковые пакеты. Он молился, чтобы вода не пропитала гранаты.

Столб, удерживающий бревна на месте, был отпилен на несколько дюймов выше верха причала. Высокая лампа оставляла небольшое пространство густой тени рядом со столбом. Он сложил их там: гранаты и нож с коротким лезвием. Он свернулся поплотнее, его руки лежали на верхней части причала. Он должен был находиться в пятнадцати или двадцати футах от того места, где висел Фокси, в сорока пяти или пятидесяти от охранника, который сидел у двери в казарму. Это было бы самое близкое к нему оружие, и в радиусе двухсот футов было два других, радиус поражения которых составлял более тысячи футов. За входом в казарму у мужчин были бы винтовки наготове. Барсук вспомнил, что говорили ему военные. В горах Брекон, в Уэльсе, он был с десантниками; в зарослях вереска, дрока и папоротника Вудбери Коммон, южный Девон, он был с коммандос морской пехоты. Он вел наблюдение за ними, чтобы испытать свои собственные навыки. Он завоевал их уважение, и они разговаривали с ним поздно ночью на своих бивуаках. Они были штурмовиками, а он был мелким жуликом, вуайеристом, которому не следовало вмешиваться. Послание, которое проповедовали парас и морские пехотинцы - редкость, когда они в чем-то соглашались , - заключалось в том, что нападение всегда достигнет краткосрочных целей, если будет начато с безжалостной скоростью, с разрушительным фактором внезапности. Вряд ли это казалось уместным для парня, который зарабатывал на жизнь тем, что передвигался незаметно, не беспокоя диких существ, настроенных на опасность.

"Кто ты такой?" Барсук пробормотал. "Фокси, ты тупой ублюдок".

Он выпустил пружину. Он согнул колени, выпрямил их и тем же движением подтянулся на руках. Его колени тяжело приземлились на причал. С него каскадом стекала вода, и еще больше хлюпало в его ботинках. Он пытался бежать быстро, прямо, но его движения походили бы на движения ковыляющего медведя, а он был огромным и широкоплечим в костюме Джилли. Он бросил первую из гранат, "вспышку и взрыв", которая привела к оглушению, и увидел, как она полетела вперед, когда охранник откинулся на спинку своего опрокинутого стула, а затем завалился набок. Он бросил свое оружие. Был яркий свет, белый, и вместе с ним раздался оглушительный шум, который прорвался сквозь его головной убор, под тканью. Он добрался до двери, а охранник лежал на боку, схватившись за голову. Барсук бросил в коридор еще две светошумовые шашки, а вслед за ними две газовые. Если бы они выполнили свою работу, они бы оглушили, ослепили, вызвали рвоту и установили дымовую завесу, через которую мужчины вряд ли захотели бы прорываться. Другой, газовый, полетел в охранника, который сидел рядом с домом. Он метнул еще два снаряда со вспышкой и взрывчаткой в направлении человека за казармами, направлявшегося к надземной насыпи. У него самого была некоторая защита от накидки, с которой капала вода и которая закрывала его лицо. Достаточно? Он не знал - скоро узнает.

Он пинком отбил оружие у дрожащего охранника, лежавшего у его ног, и услышал залпы криков - ужаса - изнутри казармы. Он повернулся спиной и побежал - пошатываясь - к лампе.

"Ты знаешь, кто ты, Фокси? Я скажу тебе. Идиот."

Руки висели в футе или полутора от земли, голова была на уровне талии Барсука. Фокси был большим человеком, чем он сам. Даже встав на цыпочки, Барсук не смог дотянуться до веревки, привязанной к лодыжке Фокси. Не на что было наступить, поэтому он прыгнул. Он зацепился за ногу. В руке у него был нож, и он сильно пилил веревку.

Он не знал, сколько у него было времени - секунды, не минуты. Газ внутри казармы был бы хорош, но тот, который он бросил в охранника у дома, рассеялся бы и истончился, и слепота от вспышки была бы недолгой. Оставались секунды, а у него не было свободной руки, чтобы бросить еще гранат. Он увидел, как оборвалась веревка.

Раздавались крики - возможно, это был громила, офицер или один из охранников постарше.

Они пали. Он был сверху Фокси, и тело Фокси приняло на себя тяжесть его падения, но воздух вышел из его легких, и ему пришлось задыхаться. "Ты чертов идиот. Больше ничего." Чуть не ударил Фокси по лицу. Барсук бросил последние гранаты: дымовую в сторону казарм, одну со вспышкой и взрывом в направлении дома, а другую в сторону последнего охранника, который был снаружи. Он взвалил Фокси на плечо в лифте пожарного и пошатнулся.

Барсук не мог убежать. Ему удалось перейти на раздраженную рысь, но не по прямой, которая привела бы прямо к пирсу.

Ему казалось, что он шел медленно, и его спина была открыта. Он плел не потому, что хотел сбить прицел стрелка, а из-за веса этого человека - идиота. А Фокси был тупым ублюдком. Он ожидал услышать, как этот протяжный голос унизит его, ответит презрением, но услышал только крики позади. Он спустился с пирса.

Он бросил Фокси. Он опустил плечо и позволил Фокси упасть в шлюпку. Удар потряс судно, и вода попала в него, когда оно перевернулось. Он оттолкнул его от пирса и вошел в воду, которая была ему по пояс, протянул руку, схватил "Глок", который был у Фокси за спиной, и вытащил его. В руке у него была бечевка на переднем конце лодки, и он нанес удар ногой вперед. Он не мог бы сказать, сколько времени прошло, прежде чем он оказался за пределами потока света от верхней лампы, когда в него были сделаны первые выстрелы, не прицельные, а беспорядочный автоматический залп. Затем он оказался не в своей тарелке и использовал борт лодки, чтобы поддерживать себя, брыкаясь ногами и гребя рукой.

"В прекрасное кровавое месиво ты нас втянул, Фокси. Идиот."

Раздались новые выстрелы, и двое приблизились. Перед шлюпкой забила вода. Барсук нащупал что-то позади себя, не оборачиваясь. Он нашел руку Фокси, взял ее, вложил "Глок" в ладонь и сказал Фокси, что может помочь. Он мог либо выстрелить в ответ, либо использовать свои руки, чтобы привести их в движение. Теперь они набрали приличную скорость, и в голове Барсука, должно быть, зародилась надежда. Он думал, что его цель приведет их поближе к грязевой косе, где была птица, и через нее или вокруг нее. Затем они попадали на мелководье и переходили его вброд, перебирались через открытую местность и добирались до надувного и бергенов, и это была целая жизнь впереди. Сзади, в шлюпке, не раздавалось выстрелов, но это не беспокоило Барсука, и он думал, что у Фокси хватит ума и опыта стрелять, когда потребуется.

Он знал, что пройдет совсем немного времени, прежде чем за его спиной восстановится организованность. Он топнул ногами, чтобы лучше ухватиться, но вода была ему по грудь, а дно под ним было грязным.

"Это будет плохо, кроваво, по-лисьи, когда они возьмутся за дело. Как ты втянул меня в это? Не дуйся на меня."

Он мог видеть плевок, и пройдет совсем немного времени, прежде чем они будут организованы.

Сапогами, кулаками и прикладом винтовки Мансур выгнал своих крестьян-басиджей из казарм на набережную.

Это было насмешкой над ним. Он был офицером бригады "Аль-Кудс", ветераном тайных операций в оккупированном Ираке. Он был ранен на службе Исламской Республике и носил шрамы от этого. Ни его звание, ни его опыт не могли изменить чудовищность того, что он увидел. Оно смеялось над ним. Это был кусок веревки с неаккуратно обрезанными прядями, который свисал с фонарного столба. Она была хорошо освещена, и ветер раскачивал ее в метре над его головой. Там было нечто большее, чем перерезанная веревка, чтобы поиздеваться над ним. Пирс, в стороне, где должна была быть пришвартована шлюпка, тоже издевался над ним.

Яростно хлеща вокруг себя, Мансур создал страх перед самим собой, который был сильнее страха, вызванного гранатами. Он вбил в них свой авторитет и прервался только один раз. Он зашел в комнату связи, установил связь, набрал в грудь воздуха, чтобы придать себе смелости, и сообщил, что заключенный сбежал, что его казармы подверглись нападению со стороны подразделения спецназа, которое теперь отступило к иракской границе. Он и его люди отбили нападение, но пленник, которого считали раненым, был захвачен. Он отключил связь и вышел обратно наружу. Из его глаз текли слезы, а слух был поврежден, но масштаб постигшей его катастрофы гарантировал, что Мансур восстановит контроль. Иначе и быть не могло: если бы он забился в угол и дрожал, его бы повесили как предателя.

Он сильно бил кулаками, ногами, бил своих людей прикладом винтовки. Его голос был хриплым от рева, и он отрывисто выкрикивал инструкции.

Джип выехал вперед, и ему пришлось повернуть руль, потому что водитель съежился от него. Когда транспортное средство повернулось лицом к лагуне, а фары были включены на полную мощность, он мог видеть низкие очертания лодки и небольшой след, дрейфующий от нее. Контур был виден на крайней границе света, отбрасываемого автомобилем.

Стрельба была беспорядочной. Басидж, как знал Мансур, не смог бы поразить дверь фабрики ружейным огнем со ста шагов. Там были снайперские винтовки Steyr австрийского производства, которые были закуплены КСИР, и копия китайского оружия дальнего действия, которое, в свою очередь, было копией российского "Драгунова" - иранские военные называли его "Нахджир", - но у Мансура не было стрелкового оружия в небольшом арсенале. У него были только штурмовые винтовки малого радиуса действия. Они разрядили по магазину каждый в направлении шлюпки. Он схватил одну из них, отобрал у охранника. Он видел, как сопротивление внутри Ирака стреляло на пределе точности. Он прижался к фонарному столбу. В прицеле винтовки не было оптического приспособления, только передняя стрелка и задняя V, через которые он мог прицеливаться. Он произвел расчеты и установил дальность прицела в двести метров. Прищурившись, Мансур смог разглядеть шлюпку. Ему показалось, что обнаженная рука свесилась с борта и оставила борозды в воде, усилив кильватерный след, но он не мог видеть человека, который оттолкнул ее.

Он повернул рычаг, перешел с автоматического огня на одиночные выстрелы. Это был бы трудный выстрел из "Штайра" или "Нахджира"; из штурмовой винтовки это было бы хуже, чем трудно.

Он не стрелял серьезно на полигоне под наблюдением опытного инструктора с тех пор, как его отправили в Ирак. Он изо всех сил пытался вспомнить старые уроки хватки и позы, установления веса. Его дыхание замедлилось, и он начал нажимать на спусковой крючок. Старые воспоминания умирали тяжело. С предельной концентрацией он мог воспроизвести все, чему его учили на полигоне, используемом элитой аль-Кудса за пределами Ахваза ... Но Мансур больше не был членом этой элиты, сил специального назначения. Его тело было повреждено, он не спал, и его характер был надорван.

Одиночные выстрелы, три.

Первая была короткой, вторая широкой - не более двух метров в ширину и двух метров покороче - и целью была темная, низкая, расплывчатая фигура. Ему пришлось прищуриться, чтобы разглядеть это с какой-либо ясностью. Он полагал, что третий выстрел изменил форму шлюпки и она немного встала на дыбы.

Еще приказы, еще удары и пинки. Он посадил своих людей в два джипа. Их фары пронеслись мимо казарм, когда они направлялись вниз по дороге к возвышенности, ведущей к линии дамбы, обрамляющей лагуну. Он считал, что попал в цель, что джипы пропустят его мимо их линии пролета, что он заблокирует их...

Именно город сформировал Лена Гиббонса, сделал его тем человеком, которым он был, а не тем человеком, которого видели соседи утром в выходные, когда они выгуливали своих собак, катали детские коляски или прогуливались по тупику у железнодорожной линии между Мотспур-парком и Эпсомом.

Он сидел в своей комнате для престарелых на Альфштрассе, с выключенным светом и раздвинутыми шторами. Он придвинул маленькое мягкое кресло поближе к окну. Пьяницы разошлись, а поздние посетители ларьков убрались и ушли. Он пользовался этим пансионом по рекомендации секретаря в Бонне, когда ездил на север в город по делам "Антилопы", и обычно бывал в этой комнате, с теми же картинами, развешанными на новых, но похожих обоях, с тем же комодом и гардеробом, но более современным стулом. Он бы любовался тем же видом, теми же башнями великой церкви.

Соседям в тупике - все они хорошо знали Кэтрин и ожидали, что заговорят с ней, если она будет на улице, в саду или разгружать экопакеты, которые она взяла с собой в супермаркет, - он показался бы человеком отстраненным, немногословным, но безвредным. Возможно, он мыл неказистую японскую машину, пользовался электрической косилкой на небольшом участке травы рядом с дорожкой или ретушировал лакокрасочное покрытие. Он проводил с ними время дня и улыбался их собакам или детям. Его разговор касался состояния погоды, надежности поездов до Лондона и цен на топливо... Что он сделал? Это были бухгалтеры, продавцы, учителя, персонал больницы, вдовы, которые остались дома, и работники розничной торговли. Он? Какая-то унылая работа в Лондоне. Так и не было до конца объяснено, означало ли это работу и пенсии или окружающую среду, питание и сельские дела, но этого было достаточно, чтобы удовлетворить их и заставить его уехать ранним поездом в понедельник и вернуться поздно вечером в пятницу. Большинство сочло бы "печальным", что "старина Гиббонс" трудился в ущерб досугу и развлечение, и большинство испытывало бы сочувствие к Кэтрин, которая существовала рядом с таким скучным человеком со столь ограниченным кругозором. Его костюмы были серыми, ничем не примечательными и куплены в сети магазинов, а галстуки были подарены ему на Рождество. Что они знали, соседи и случайные друзья его жены? Они ничего не знали. И у массы тех, кто каждый день ходил на работу в Башни, не было более полного представления о нем. Некоторые увлекались археологией, или колокольным звоном, или вистом, или собирали замысловатые головоломки и считали себя состоявшимися. Лен Гиббонс успешно жил местной ложью. Хорошо скрытая от посторонних глаз, в нем была неугомонная энергия, которую немногие распознали, а некоторые использовали. Теперь он без колебаний рассматривал убийство врага. Дерьмовая заварушка в этом городе отметила, сформировала его: он был человеком в тени, но обладал безжалостной решимостью.

Он сидел в кресле, слушал бой больших часов Любека. Он не думал ни о преобладающей погоде, ни о расписании пригородных поездов, ни о стоимости бензина, ни об отпусках. Он не думал о том, какой Кэтрин будет в тот вечер или преуспеют ли его сын и дочь в своих разных колледжах. Вместо этого он обдумал все, что было сделано, чтобы гарантировать смерть человека. Он думал, что этого достаточно.

Если бы они знали о работе Лена Гиббонса, его соседи могли бы задаться вопросом, мучила ли его совесть, если бы в ту ночь - с определенным знанием того, что произойдет позже утром, от его собственной руки, отстраненный, но виновный - ему было бы трудно уснуть. Соседи не знали мужчину, живущего в двухквартирном доме в стиле псевдотюдоров в безопасном уголке пригорода Южного Лондона. Любая мысль о совести была выбита из него, когда он работал в этом городе, слушал бой курантов и возился с антилопой. Никаких раздумий, колебаний. Что имело значение, так это не уничтожение жизнь, но эффективность его работы и удовлетворение, которое пришло бы от хорошо выполненной работы. В сырой куче с видом на шотландское морское озеро были произнесены смелые слова, но они были во благо чужаков. Общая картина была стерта, и первостепенное значение имела маленькая картинка: на ней был изображен мужчина со своей женой, идущий по тротуару в кампусе медицинской школы университета, а другой мужчина приближался к нему. Это был предел картины, и его это не беспокоило. Он мог бы поспать, если бы захотел. Мариенкирхе была главной церковью в Любеке, перестроенной с необычайная самоотверженность и мастерство после войны. Большие колокола, разбитые вдребезги и освещенные единственной свечой, которая упала со шпилей, находились за пределами основного корпуса нефа. Они были там, когда он приехал в Любек тридцать лет назад, и они все еще будут там. Предполагалось, что они должны были схватить посетителя за горло и осудить зверство насилия. Гиббонса не волновало, что произойдет позже тем утром. Не были бы обеспокоены и экипажи бомбардировщиков "Веллингтон" и "Стерлинг", которые устроили огненный шторм, сбили колокола и заполнили братские могилы.

Он сидел один и смотрел на горизонт - и его телефон с программным обеспечением для шифрования запищал. Не Сара - без сомнения, спящая на раскладушке, - а Кузина. Он взглянул на маленький экран: что-то об эксфильтрации в руках. Он оправдался. Проникновение и эксфильтрация были историей. Работа сдвинулась с мертвой точки. На мгновение Гиббонс попытался вспомнить лица двух мужчин, но не смог и сдался: они были из прошлого, не настоящего, и не повлияли на будущее.

Он улыбнулся про себя. Он решил, где будет утром, когда страйк отправится домой.

Низкие голоса насторожили его. Он не понимал речи, но думал, что это русский.

Раздался легкий стук в дверь. Он встал с кровати, натянул брюки, подошел к двери и открыл ее. Смотритель синагоги зашаркал прочь. В дверном проеме стоял мужчина с теплой улыбкой и большой старой кожаной сумкой, висящей у него на плече. Была предложена рука. Он принял это. Он никогда не встречал этого человека и произнес формальное приветствие, которое ничего не выдавало.

Мужчина говорил на их родном языке, использовал слово, которое на их языке означало "инженер", и снова улыбнулся. У него был легкий, мелодичный голос.

Транспорт должен был прибыть в семь утра, через четыре часа. Габби кивнула. Их было бы двое, из-за колес и удара - не пять, не десять и не двадцать пять. Усмешка скривила губы мужчины: это сказало Габби, что этот человек - с Берлинского участка - не имел никаких дел с подразделением в дубайском бизнесе. Ему показали фотографию, сделанную при плохом освещении, и объяснили, что женщина была женой Инженера. Мужчина в рубашке с короткими рукавами был нейроконсультантом. На переднем плане снимка была машина с открытой задней дверцей. Ему сообщили регистрационный номер и марку, что для сопровождения использовался только один сотрудник службы безопасности. Он пристально посмотрел на фотографию и увидел лицо, глаза, форму очков, стрижку волос и одежду и запомнил это. Его рука так и не коснулась фотографии, и когда пальцы мужчины взяли ее, Габби разглядела тонкую текстуру латексных перчаток, которые он носил. Предполагалось, что появление Инженера спиной к улице будет затруднено перехватом, но когда он уйдет, это будет более легкий выстрел в лицо и живот. Затем мужчина пожал плечами, как будто понял, что не должен читать лекцию эксперту в технике. По вероятному расписанию, он должен был отправиться в обратный рейс на пароме поздним утром. Он верил в договоренности, сложившиеся вокруг него, и не подвергал их сомнению.

Габби спросили, комфортно ли ему. Он сказал, что был. Нужно ли ему было знать больше о цели, почему цель была идентифицирована? Он этого не сделал. Был ли он удовлетворен существующими договоренностями? Он был.

Все, в чем он нуждался, ему приносили. Габби сказал, что нашел книгу с рисунками девочки, которая была свидетельницей в лагере в Терезиенштадте и выжила. Он сказал, что у него там была семья, которая не жила. Он не сказал, что это были бабушка и дедушка его жены, которые были заключены в лагерь и умерли от голода.

Сумка была открыта. Ему был передан пакет из жиронепроницаемой бумаги, скрепленный толстыми эластичными лентами, и такие же перчатки. Он знал "Беретту-92", и легкая усмешка скользнула по его губам, когда ему сказали, что это конкретное оружие и боеприпасы, которыми оно было заряжено, были проданы египетским вооруженным силам: небольшой вопрос, но, вероятно, вызовет путаницу в расследовании. Там было два магазина, всего восемнадцать пуль, и он использовал бы два. Ее снова завернули и положили на столик рядом с кроватью.

Мужчина потянулся вперед, схватил Габби за плечи и слегка поцеловал в обе щеки. Затем он ушел, и дверь за ним закрылась. Габби услышала шлепанье тапочек смотрителя, затем глухой звук закрываемой входной двери. Он вернулся в постель и надеялся еще немного поспать.

Кто-то осторожно потряс его за плечо. Пилот, Эдди, зарезанный ножом на раскладушке. Его второй пилот навис над ним. "Я подумал, вы хотели бы знать, что мы заправлены, вооружены, все проверки проведены, готовы нажать на кнопку и взлететь. И, вероятно, мы можем подниматься."

"Почему ты меня не разбудил?"

"Ты спал как младенец - это было бы преступлением".

"Пошел ты". Пилот протер глаза, прогоняя сон. "Что у нас есть?"

"Может разойтись с первыми лучами солнца. Как мы и думали. Тайная группа на границе, и, возможно, с ними идут жертвы. Другая птица набирает скорость. Мы уйдем вместе."

Он мог слышать, как вращаются винты обеих птиц, и люди из наземной команды, должно быть, переползали через "Блэк Хоукс". Вероятно, это была бы последняя интересная миссия, которую выполнил Эдди, прежде чем его затянуло в сокращение. Затем он может отправиться домой, или его могут отправить со своими парнями и машиной в Афганистан. Он хотел бы закончить хорошо. Он подтянул ботинки.

"О, и Эдди..."

"Что?"

"Мы не существуем, и любой наш полет классифицируется как никогда не происходивший. Вероятно, люди-муллы будут сильно разгневаны, если нас вызовут и мы окажемся близко на их территории."

"Пошли они на хрен".

Моторы "птичек" звучали сладко, и стекла дрожали. Если бы для эвакуации потребовалась эвакуация на вертолете, у них были бы серьезные проблемы, и это было бы на грани срыва. Со стороны парней было хорошо дать ему выспаться и подзарядиться. Возможно, это допустили их собственные инстинкты выживания. Призраки, по мнению пилота, были сумасшедшими - не люди, которых вы бы отвезли домой к своей матери, - и он зашел бы так далеко, как мог, чтобы спасти их.

Барсук прошипел: "Как ты оказался в этом месте, Фокси, я не знаю".

В шлюпке была пробоина: пуля пробила металлический корпус примерно на дюйм ниже ватерлинии.

Он упал в нескольких ярдах от грязевой косы, где вода доходила Барсуку до пояса. У него было время взвалить Фокси на плечо, как он делал раньше. Кожа на фоне щетины на его собственном лице была влажной, липкой и казалась белой в темноте, как будто под ней были ночники - вроде тех, что используются в детских садах и больничных палатах. Он перешел через косу и мимо кучи, которую он сделал из опавшей листвы, затем соскользнул обратно в воду.

"Не спрашивай меня, как у меня дела. На самом деле, у меня все в порядке. Просто не трудись спрашивать."

Он мог слышать двигатели джипов на набережной вдалеке от него, но он был бы замаскирован зарослями тростника. Хорошо, что он был. Он мог стоять прямо, что было лучше всего с тем весом, который он нес. Уровень воды понизился и доходил ему до колен, птицы трепыхались, готовясь к взлету, а он брел дальше, грязь под его ботинками прилипала к ним. Он делал глубокие вдохи, изо всех сил пытаясь глубже втянуть воздух в легкие. Его ноги налились свинцом. Он не начинал: Барсук был только на стартовой линии. Он вышел из воды и оказался на открытой местности. Он прошел мимо тушки птицы, неузнаваемое сейчас создание красоты. Барсук не наблюдал за птицами, он не был одержим экологией, но он научился уважать природу, когда жил в укрытиях и когда путешествовал пешком, проверяя себя, в Шотландии или в Бреконах Уэльса. Он знал ареал мелких певчих птиц, которые прилетали сюда от вереска и папоротника до крошек, и хобби хищников - сапсанов и орлов; он знал также ныряльщиков на озерах. Учитель вдалбливал в них стихотворение о птице, подстреленной моряком из болта. Он был проклят за это, его товарищи тоже. Это было то, что сделал Фокси; он убил ибиса, превратил его в корм для крыс.

"Не следовало этого делать, Фокси. Посмотри, что это сделало с нами, когда ты убил это... Ты мог бы сказать что-нибудь, Фокси, а не изображать чертовски несчастного."

Он бежал так быстро, как только мог, и его ботинки врезались в край царапины, где раньше была шкура. Он пошатнулся, и вес Фокси переместился на его плечо. Барсук ахнул и тихо выругался. Это был значительный отрезок его жизни, важный и, возможно, запоминающийся, клочок земли в два квадратных ярда, на котором они оба и бергены жили часами, днями и ночами. Он бы запомнил это. Барсук не мог тогда сказать, как долго он ожидал прожить, но образ царапины, сетки и камуфляжа, запаха пакетов, бутылок с мочой, тела Фокси и дыхания и самого Барсука останется с ним до последнего. Это могло произойти, когда был отдан приказ о расстреле или в далекой постели в том доме, который тогда принадлежал ему. Он прошел мимо царапины, и это было позади него. Он никогда не увидит этого снова, но он никогда этого не забудет.

"Скатертью дорога, Фокси, а? Как у тебя дела? Мы приближаемся к этому ... "

Он немного пошатнулся, спускаясь по небольшому склону. Он пришел к бергенам и маленькой надувной лодке. На мгновение он задумался, не бросить ли Фокси в надувную лодку вместе с бергенами. Только мгновение. Слева от него были камыши, а за ними свободное пространство, используемое для захоронения несчастных ублюдков, которые пришли порыться в мусоре, а затем - через еще большее количество воды - приподнятая дорога. Он мог видеть огни двух джипов. Они двигались медленно, но продвигались вперед, и впереди должно было быть место, где они могли бы свернуть направо и либо проехать по грязи, либо тащиться, чтобы пересечь маршрут, по которому Барсук намеревался добраться до места добычи.

"Я думаю, тебе лучше со мной, Фокси. Бергены могут поехать."

Он не услышал согласия или критики. Лучше всего было держать Фокси на плече - если бы случился кризис, что-то близкое к катастрофе, Барсук не хотел, чтобы он склонился над надувным матрасом, взваливая своего человека себе на плечо. Он галопом бросился в воду, которая выплеснулась ему на лодыжки, в ботинки и на подол костюма Джилли. Тяжесть на его плече была невыносимой. На переднем конце надувной лодки была веревка, и он держал ее в свободной руке. Другой поддержал Фокси, оказался у него на ягодицах и ухватился там. Голова Фокси ударилась о бедро Барсука сзади, а его колени оказались над сердцем Барсука. Ноги пинали его в живот при каждом шаге.

"Дальше будет не весело, Фокси, и было бы хорошо, если бы ты немного помогла себе. Понимаете, что я имею в виду?"

Он погрузился глубже в воду. Уровень повысился. Он понял, что голова Фокси, перевернутая вверх ногами, уйдет под воду. Он не сбился с шага, а грязь придала ему удобную хватку. Он немного повернул Фокси так, что его голова легла на край надувного матраса. Они отъехали еще дальше, и он мог проследить путь подпрыгивающих огней двух джипов. Он думал, что сейчас они находятся на неровном пути, которым, возможно, не пользовались много лет - чем дольше, тем лучше - и который разрушался. Они двигались медленно. Если он был впереди них, несмотря на все его тяготы, когда они развернулись и погнались за ним, он считал, что у него был шанс - слабый, но шанс - добраться до точки эвакуации. Если они были впереди, загораживая его, и забрезжил рассвет, он не был склонен делать какие-либо ставки на то, что он прорвется, а не на шансы кота в аду. Он видел тело Фокси и слышал его крики, и эти двое поощряли его продолжать идти вперед. Изо рта у него со свистом вырывалось дыхание, и каждый шаг был тяжелее, а ноша тяжелее.

"Не вбивай себе в голову, Фокси, что я делаю это из любви к тебе".

Он был не в себе. Его ноги болтались, и им не за что было ухватиться. Вес бергенов стабилизировал надувную лодку, которая должна была принять на себя большую часть его собственного веса и веса Фокси. Барсуку казалось невозможным, что он должен опрокинуть бергенов в воду и избавиться от них самому: инструкторы всегда говорили о требовании вернуть снаряжение, а в Магазинах ворчали, если это не учитывалось. Это была обязанность вернуть его после операции. Требования и обязательства были частью Библии, над которой он работал.

Фары джипов было труднее разглядеть. Важная? ДА. Это сказало ему, что приближается рассвет, еще не наступил, но уже недалеко. Если они заблокировали его, когда рассвет распространил свой свет, все это было напрасно. Он замолотил ногами и попытался грести свободной рукой, и они поплыли вперед. Если бы они были заблокированы... Кто слушал? Может быть, были какие-то свиньи, выдра, птицы, но люди в джипах его не услышали.

Барсук резко сказал: "Не из любви к тебе, Фокси, нет. Ты мне даже не нравишься. А ты гребаный пассажир, добивающийся попутки."

Дважды они шли ко дну. Дважды он поперхнулся и прочистил горло, затем выплюнул болотную воду. Но он выдержал темп. Пришлось.

Глава 18

Поднялся ветер. Она пришла с юга, возможно, с юго-запада, и взбаламутила воду, по которой пробирался Барсук. Это был теплый, сильный ветер. Кончики тростника слева от него зашевелились. Кровать под ним была неровной. Иногда его ботинки находили опору, и тогда он мог двигаться вперед быстрее с надувным матрасом и весом на плече. Он использовал бортик лодки для плавучести, когда кровать провалилась под ним. Ветер помогал ему двигаться дальше.

Маленькие белые гребни теперь были взбитыы, и вода переливалась через борта. Он воображал, что бергены сдвинулись с места, потому что плавали в трюме. Ветер приблизил звуки двигателей двух джипов. Если бы ветер, неуклонно усиливающийся, дул с севера или северо-востока, он, возможно, не услышал бы, как они на малой скорости двигались по линии бунд, которая была немногим больше, чем рыхлый песок. Если бы он не услышал их и не смог определить их местоположение, он мог бы замедлиться и уцепиться за край надувной лодки, позволив своим ногам болтаться в воде.

Шум двигателя гнал его вперед. Если джипы смогли проскочить мимо него, затем свернуть направо и зайти слева, его путь к месту эвакуации был заблокирован. Отдых был невозможен. Барсук не мог бы сказать, когда, если вообще когда-либо, он чувствовал такую усталость, такой голод и жажду. Однажды он подумал, очень мимолетно, о картинах, которые он видел на экранах телевизоров: беженцы в движении, толкающие детские коляски, нагруженные пожитками, или несущие маленькие чемоданчики, или скелетообразные фигуры мужчин, пристально смотрящих на очевидца с другой стороны забора из колючей проволоки. В основном его разум был пуст, как будто экран был выключен, и вопрос момента заключался в том, чтобы в следующий раз надежно закрепить свой правый ботинок на грязи, а затем следовать за ним левым. Кризис был, когда правый ботинок, или левый, соскользнул и бросил его вперед, вес Фокси тянул его вниз. Триумфом было то, что левый ботинок или правый имели хорошее сцепление, и он, казалось, поднимался. Это было похоже на бегство дикого животного. Возможно, олень, изолированный на Бодмин-мур с приближающимися гончими, понял бы, что заставило Барсука продолжать.

Он потратил дыхание на то, чтобы говорить вслух. "Не помогай мне. Ничего не делай. Ты Фокси, большой человек. Предоставь это мне. Я мальчик, который должен забирать и переносить, тот, кто должен прививать. Ты главный нищий, Фокси, верно? Порадуй себя. Предоставь это мальчику."

Возможно, со стороны Барсука было умно снять костюм Джилли и пойти дальше в брюках, носках и ботинках, но он не мог. Это было связано с его культурой: он должен был привезти два bergens, костюм gillie, головной убор и Foxy. Барсук рассматривал возможность избавиться от костюма не больше, чем оставить Бергена плавать по воде или бросить Фокси в надежде увеличить вероятность своего собственного выживания.

"Ты мне нравишься, Фокси? Нет. Что я получил? У меня была короткая соломинка. Я оказался не в том месте не в то время, и какой-то говнюк записал не то в мой файл, и компьютер выбросил меня. Ты не заслуживаешь меня, Фокси. Есть несколько ужасных людей, которые выполняют мою работу, парни, от которых я бы не отказался ни от воды, ни от печенья, дерьмовые парни. Они те, кто должен был быть здесь, присматривать за тобой. Посмотри, поднял бы тебя кто-нибудь из них и продолжал бы идти с тобой. Ты везучий ублюдок - скажи это, Фокси, скажи: "Я везучий ублюдок". Лучше, кричи об этом. Фокси, кричи: "Я счастливый ублюдок, что со мной Барсук. Я тебя не слышал."

В ушах у него звенел взбитый тростник, и он слышал плеск маленьких волн, которые он преодолевал, негромкие удары, когда надувная лодка подпрыгивала на гребнях, и - яснее всего - двигатели джипа.

Он упал.

Он упал вперед и был погребен под поверхностью. На мгновение огромный вес придавил его к земле. Он изо всех сил пытался подтянуть колени, согнуть их, затем приподнять свое тело. Его голова показалась на поверхности.

С него упала вода. Водоросли и сорняки были у него на лице. Он понял. Кровать наклонялась вверх. Он споткнулся, потому что она больше не была плоской. Вода доходила ему до колен, а не до талии или груди. Он был на мелководье. Фокси все еще лежал у него на спине, и у него осталась одна свободная рука, чтобы тащить надувной матрас. Он приземлился, затем снова освободился. Когда он приземлился во второй раз, потребовалось больше усилий, чтобы освободить его. Он мог лучше видеть фары и слышать двигатели. Он также мог видеть будущее.

В первые минуты рассвета появились серые и нечеткие очертания: возможно, это была возвышенность, еще одна линия дамбы или еще одно ложе из высокого тростника. Раньше он действовал инстинктивно, выбирал направление, которое, по его мнению, было самым прямым путем к месту эвакуации. Свет пробивался сквозь пастельные тона и никакой четкости. Джипы были впереди него, и они развернулись. Свет фар не достиг его, но если они сохранят свой курс, то останутся впереди. Он преодолел небольшой склон.

В последние минуты прошлой ночи Барсук ничего бы не увидел перед собой. Первые минуты рассвета и нового дня показали ему очертания земли впереди. Он попытался вспомнить и потерпел неудачу. Он не мог вспомнить землю между укрытием перед домом и наполовину провалившейся колючей проволокой, которая была границей. Рядом с ней была опрокинутая сторожевая башня. Он мог вспомнить сгоревшую цистерну и ее сломанные гусеницы, мог представить, где грузовики съехали с дамбы в воду, загрязнив ее старым машинным маслом. Он мог вспомнить и представить, что находилось по ту сторону границы, между линией, отмеченной ржавой проволокой, и тем местом, куда их привезли "Паджеро", но не мог вспомнить, что они пересекли, обогнули, перешли вброд, чтобы приблизиться к месту назначения.

Он прошел по "земле с голой задницей", без прикрытия, и нарушил законы, которые были высечены на скрижалях племени кроппи. Он создал Форму, Силуэт и Звук, потому что надувная лодка царапала по засохшей грязи и ломалась о камышовые пни, и Пространство, потому что он был связан с надувной лодкой, которая была больше похожа на сани, чем на водное судно. Он не блистал - он нарушил все остальные законы, - но они не преподавали "полет ради жизни", когда создавали законы тайного наблюдения. Он пошел дальше. Барсук думал, что через несколько минут, три или четыре, они окажутся поперек его пути к отступлению, и перед ним будет целая шеренга из них. Они засветят его первыми лучами заходящего солнца - легкая стрельба, четко.

"Об этом ты не подумала, не так ли, Фокси? Не рассчитывал, что у меня будут проблемы с тем, чтобы вывести тебя на чистую воду, не так ли? Для тебя там, наверху, все в порядке - но я, черт возьми, почти на коленях. Я страдаю, Фокси. Тебе нечего - хоть что-нибудь - сказать?"

Моменты вернулись, отфильтрованные в его памяти. В воде были буйволы и поселение - слишком маленькое для деревни - со зданиями из бетонных блоков и телевизионными тарелками. Они сделали большой крюк, но тогда был дневной свет, а сейчас был рассвет.

Разные звуки. Двигатели взревели. Такой звук был на дорогах к северу от Бристоля позапрошлой зимой. На дорогах гололед, сугробы на обочинах, слишком много для скрипящих грузовиков, чтобы справиться с ними. Барсук был на юго-востоке Ирака, в болотистой местности, где температура скоро превысит 110 градусов по Фаренгейту, и он помнил лед и пронизывающий ветер зимы в Западной части страны. Шины крутятся, сцепления нет. Скачка и визг двигателей, снег, лед и перезамороженная жижа, выплевываемая из-под колес. Барсук понял. Свет фар слева от него был статичным. Ни снега, ни льда, но заносы мелкого песка, который принесло ветром и зацепило верхнюю часть дамбы. Они были достаточно ослаблены и достаточно глубоки, чтобы блокировать оси и вращать колеса.

Свет разгорался. Ему оставалось так мало времени. Они бросали свои джипы и убегали.

Надувной матрас раскололся, и из него с шипением вырвался воздух. У Барсука на плече была Фокси. Он потянул за тонкую веревку и пошел вперед, потянув за бергены. Возвышенность, по которой он перешел, отделяла землю от воды и могла бы дать - в давней войне - танкам возможность маневрировать в боевом порядке по тому, что раньше было болотистой местностью. У него не было прикрытия, и свет приближался. Барсук не знал, будет ли он впереди них и их строя или слишком далеко перед ними, чтобы ружейный огонь мог быть точным.

Теперь в сознании мертвеца осталось только желание дикого существа выжить, но вес на его плечах и то, что он тянул, означали, что он не мог увеличить скорость. Справа от него, на востоке, небо посветлело.

"Пошел ты, Фокси".

Джипы дальше не поехали бы.

Мансур закричал, повышая голос, чтобы перекричать рев двигателей. Сначала его не было слышно, и мужчины сидели плотно, песок, извергаемый обратно, покрывал ветровое стекло второго джипа. Он стукнул прикладом своей винтовки по приборной панели, и его услышали. Он крикнул им, чтобы они заглушили двигатели.

Наступила тишина. Офицер бригады "Аль-Кудс" не смог бы сказать, когда он в последний раз спал или ел. В его воспоминаниях о той ночи не было ничего, кроме безумия, с которым он ударил своего пленника. Он бил, пинал, пускал в ход кулаки и не отступил. Теперь его переполнял страх. Он мог смотреть в темноту и туда, где, по его мнению, находился беглец. За чернотой ночи - лунный свет давно исчез - и далеко на востоке он увидел полоску утреннего света, линии тонких цветов, которые варьировались от темно-серого и мягкого оружейного металла до серебра и самой узкой полоски золота.

Он вывел своих людей из джипов. Он напрягся, пытаясь разглядеть движение впереди, и выругался. На дороге между небольшим поселением и Ахвазом, проходящей через деревни фермеров и людей с ампутированными конечностями на минных полях, должна была находиться колонна, состоящая по меньшей мере из одного черного салона, заполненного офицерами разведки бригады, и двух грузовиков с бойцами. Он не мог представить, что было бы с ним, если бы машина и грузовики прибыли, а у него не было заключенного. Он напрягся и ничего не увидел. Он смотрел в темноту, богохульствовал и был один.

"Почему ты был здесь? Зачем ты пришел в это место? Почему ты не мог отправиться в другой сектор? Почему здесь? Почему моя?"

Он считал себя уничтоженным. Он мог представить лица мужчин, которые сидели бы в машине впереди конвоя. Они не проявили бы к нему ни сочувствия, ни понимания. Его отец в сарае для виселиц в тюрьме не проявил сочувствия или понимания, когда приговоренного ввели, чтобы он встал рядом с табуреткой, на которую ему предстояло сесть. Он также не показал этого, когда человека вывели через ворота и поместили под манипулятор крана. Он не знал ни одного офицера в бригаде, который проявил бы понимание. Отчаяние захлестнуло его - и крик прозвучал у него в ушах.

Охранник из "Басидж" указал. Все они проследили за его пальцем - и ничего не увидели. Охранник был крестьянином, одним из линии фермеров, ведущих натуральное хозяйство. Возможно, его послали сидеть на склонах холмов к северу от Ахваза и присматривать за овцами, быть уверенным, что ягнята не сбились с пути. Охранник позвонил, что он видит мужчину, несущего другого и тащащего груз.

Они бежали навстречу рассвету в хаотичной давке, но Мансур со своей поврежденной ногой не мог поспевать за более молодыми, более подготовленными мужчинами и орал, чтобы они замедлились, двигались только с его скоростью. Он втянул воздух, наполнил легкие, пошел так быстро, как только позволяли ноги. Они были за линией набережной и на плоской выжженной земле. Золотая полоска расширилась под серебром.

Он видел этого человека. Зачем он пришел? Он был один, нес тело на плече и тащил за собой что-то похожее на носилки цвета хаки. Он двигался со скоростью улитки. На мгновение Мансур поверил, что удача благоволит ему. Затем он посмотрел перед мужчиной и увидел тростниковую подстилку, которая простиралась перед ним. Он увидел также, что первый свет дня заставил туман мерцать в нем.

Расстояние до цели составляло около трехсот ярдов, освещение было слабым и - Он потребовал скорострельных автоматных очередей - но это были люди Басиджа, а не бригады.

У него не было прикрытия. Его целью был тростниковый слой, где, возможно, протекал старый водоток и достаточное количество воды просочилось после программы осушения.

Барсук не мог видеть дальше нее, не знал, насколько она широка, но знал о тумане. Она подкрадывалась к нему и петляла среди зарослей тростника, одни густые, другие поваленные: это было убежище и цель.

Он услышал треск пуль, пролетающих над ним. Они с глухим стуком упали в твердую грязь, подняв клубы грязи. Двое встряхнули его - они бы ударили бергенов по продырявленной надувной лодке. Некоторые были близки, но больше были высокими и широкими, или короткими и не представляли для него угрозы. Они дали ему стимул. Десантник, сержант, сказал ему на Бреконах: "Говорю тебе, малыш, ничто не заставляет тебя двигаться лучше, чем боевые патроны, когда они нацелены на тебя. Они очищают кишечник и заставляют вас двигаться."Казалось, что сейчас - с воем над головой и топотом по грязи - он не чувствовал веса Фокси на своем плече или боли в ладони, которая была натерта веревкой, прикрепленной к надувному матрасу. Со светом прилетели мухи, но стрельба не прекращалась, и Барсук слышал отдаленные крики.

Он ничего не помнил об этом месте.

Он мог быть здесь раньше или нет. Он не помнил ни насыпи, на которую наткнулся, ни линии дамбы слева от него, ни высохшего плато и скудных зарослей тростника перед ним. Все работники собирали информацию пылесосом. Информация, полученная откуда угодно и из любого источника, была золотой пылью. Это могло произойти в лекционном зале или при случайной встрече, но все это имело ценность и должно быть спрятано на хранение. Водитель вывез их команду в полицейском фургоне на Пеннинские вересковые пустоши, чтобы собрать УРОЖАЙ в месте, которое могло быть тренировочным лагерем джихадистов. Он бы рассказывал о своем времени в полицейских силах Организации Объединенных Наций в Хорватии; была история о прорыве из осажденного города, и вероятным результатом неудачи стало массовое убийство их врагом. Эти хорваты пытались пройти через страну пятнадцать или около того миль до ближайшего убежища, и некоторые были схвачены - убиты, - потому что в итоге они ходили кругами, потеряв всякое чувство направления. Они были настолько слабы от недостатка сна и еды, что удвоили усилия и через два дня были там, откуда начали. Не та история, которую было легко забыть. Барсук вспомнил банальный смех среди своих собратьев по племени. Теперь у него не было компаса, но у него был растущий свет на востоке. Он тоже потерял сознание от истощения и голода.

Он доберется до укрытия из камышей и низкого тумана и прорвется. Он видел бы перед собой не "Паджеро", а дом, детей, играющих в футбольный мяч, казармы и фонарный столб, с которого свисала истрепанная веревка. Это был кошмар. Он крикнул: "Мы идем правильно, Фокси? Ты скажешь мне, если мы ошибаемся? Меньшее, что ты можешь сделать, застряв там, наверху, это сказать мне, если я сбился с курса."

Казалось, раздался ответный крик, но не от Фокси.

Барсук повернул голову. Он мог видеть поверх кожи ягодиц Фокси. Офицер хромал среди своих парней, ругаясь на них. Стрельба прекратилась, и он выстроил их в шеренгу, затем вывел вперед.

"Фокси, есть ли какое-нибудь оправдание для того, чтобы выбросить надувную лодку и одного из бергенов?"

Шеренга парней с их офицером была примерно в двухстах ярдах от него, и прозвучало еще несколько выстрелов, но мимо цели. Ему оставалось пройти пятьдесят ярдов, пока он не достиг камышей, но туман надвигался на него - мог длиться тридцать минут, но каждое второе утро он быстро рассеивался. Для него это может быть слишком быстро.

"Вот у одного в основном одежда, не то чтобы мы ею пользовались, кое-что из аптечки и последние гранаты. Другой - это то, где находится связь. В этом тоже мало что есть. Что ты думаешь, Фокси?"

Еще один крик офицера, и они отклонились от прямой линии, повернули под острым углом и ушли в камыши. Девять человек со своим офицером. Листва поглотила их. С того места, где их джипы остановились в рыхлом песке, и с высоты, на которой они находились, они увидели бы, как далеко простираются камыши, и рассудили бы, что могут установить линию оцепления на дальней стороне.

"Я собираюсь избавиться от обоих бергенов, Фокси. Это противоречит правилам, причиняет боль, но, по крайней мере, все очищено. Не критикуй меня, черт возьми."

Барсук ударился о камыши. Им не хватало жизни в постелях рядом со шкурой, и они были больными, низкорослыми. Он мог слышать слева от себя крики и ломающиеся сухие стебли. Он думал - до сих пор, - что хрупкая завеса утреннего тумана могла бы спасти его. Бесполезные вещи теперь прокручивались в его голове. Над Темзой, за пределами Рединга, были большие поместья, и ребята, которых он знал, зарабатывали деньги избиением: им платили за то, чтобы они загоняли выращенных птиц, большинство из которых едва могли летать, на кордон, где стояло оружие. Когда они вышли из укрытия, они были убиты. Он стоял на коленях и все еще нес Фокси, не позволяя ему соскользнуть с плеча. Он притащил несколько сломанных веток тростника и насыпал их неглубокой кучкой поверх двух бергенов. Теперь у него был только пистолет, в нем уже был магазин и еще один, и у него была связь ближнего действия, которая позволяла связаться с Альфой Джульеттой. Все остальное, что следовало привезти домой и вернуть на склады, было в двух бергенах. Ему было больно бросать их. Барсук поднялся и повернулся к ним спиной. Он начал продевать нитку сквозь стебли. Свет разгорался.

"Худшее, что я когда-либо делал, Фокси, это выбросил этот набор. Однако я считаю, что она будет на месте извлечения. Мы должны добраться туда. Она не бросит нас, как я бросил бергенов. Она из тех девушек, которые будут там. Она великолепна. Фокси, все то дерьмо, которое ты мне наговорил о своей женщине, о твоей Элли, я забыл это. Я собираюсь доставить тебя туда, где находится Альфа Джульетта, Фокси. Это нормально?"

Он шел осторожно, и свет разгорался. Он мог бы двигаться быстрее без рюкзаков, но он знал, что перед ним будет линия оцепления и оружие. Кто знал, где он был? Ни один ублюдок этого не сделал. Кого волновало, где он был? Альфа Джульетта могла бы. Ни один другой ублюдок не стал бы. Его можно было отрицать. Ни одному ублюдку не стоит знать или беспокоиться.

Gone2work. На его мобильном появилось загадочное сообщение Лену Гиббонсу. Это было так, как будто один из последних кусочков головоломки соединился вместе. Не последняя, но одна из самых важных.

Он не был знаменитостью. Он не ожидал, что будет место, где он сможет сидеть и наблюдать за совершенным делом. Поздним ноябрьским утром на курорте Травемюнде, расположенном вверх по реке и к северу от Любека, лицом к Балтике, было еще темно. Сообщение было отправлено кузеном. В сообщении Гиббонсу говорилось, что консультант вышел из дома, прибыл в университет и направился в блок, где находились его офисы. Достаточно хорошо. Это, казалось, указывало на то, что предупреждение службы безопасности не было запущено.

Дальше по освещенной набережной, по направлению к гройну, на котором сверкал маяк, были опоры на деревянных сваях, а на поручнях собрались бакланы - черные, с длинными шеями, большими клювами и легкими, которые позволяют им нырять во время охоты. Они сидели на этих поручнях, когда он был здесь тридцать с чем-то лет назад. Затем было зимнее утро, когда он ждал первого парома, чтобы переправиться через реку из деревни Прайвалл и привезти с собой рабочих, у которых была работа в Травемюнде или Любеке. Последний раз он был здесь несколько недель до провала операции "Антилопа". Для Лена Гиббонса это было почти паломничеством, и он мог бы принести с собой цветы, если бы киоск был открыт. Если бы он так поступил, это было бы потому, что он заботился о том, чтобы помнить жизни, которые были потеряны из-за его доверия к человеку, которого он встречал однажды, и так мельком, и видел однажды на расстоянии. Совершить это путешествие, приехать сюда и ждать на пронизывающем до костей холоде, когда с моря дул резкий ветер, имело для него большее значение, чем когда он слонялся возле церкви Святого Андрея и наблюдал за человеком, который был пастором.

Паром подошел к нему. Насколько он помнил, на дальнем берегу реки было кафе. Он покупал себе горячий завтрак - яйца, сосиски, подогретую выпечку и кофе. Он наслаждался этой мыслью, когда телефон запищал снова.

Оба прибыли, все на месте. Горячо поздравляю, твой любимый кузен.

Он прочитал это дважды, затем удалил. Не совсем финальная часть, но так близко.

Он верил в неразбериху и сложную цепочку командования, осмеливался надеяться, что краткое сообщение, переданное по многим звеньям цепочки, сообщающее о поимке Фоулкса, не означало, что над целью будет наброшена защитная сеть. Инженер и его жена сейчас находились в кабинетах для консультаций, и здание не было наводнено детективами и вооруженными полицейскими в форме. Чудом не просочились слухи из этого отдаленного уголка Ирана, грузовое судно, чудовищное в темноте, прошло перед паромом.

Он дрожал от холода, нервов. Он мог бы впитать ноябрьский холод Балтики. Лен Гиббонс отбывал срок в качестве пособия по беременности и родам в столице Эстонии Таллине, а десятилетием ранее он был вторым мужчиной в Стокгольме. Если бы не эта чертова лажа, его никогда бы не послали в качестве заместителя к бывшему советскому сателлиту, и если бы он отправился в Швецию, то в качестве офицера станции. Лодка, груженная контейнерами, прошла мимо, паром вошел, и трап был опущен. Он поднялся на борт, как и три десятилетия назад. Затем он оставил пастора на набережной. Теперь он стоял с несколькими отважными духами на палубе.

Трап был поднят, и он почувствовал дрожь двигателей под ногами. Его мобильный снова запищал. Его "Друг" был на месте.

Лен Гиббонс выключил телефон, открыл его заднюю часть и извлек чип. Он уронил телефон сначала в белую полосу воды, которую отбросило течением парома, затем чип. Она плавала в течение доли секунды, затем была затоплена. Он порвал все контакты с заговорщиками. Через минуту они были у трапа Прайволла.

Он чувствовал себя спокойно, комфортно и удовлетворенным хорошо выполненной работой. Он свел их вместе, и они встретятся лицом к лицу в течение часа. Он не сомневался, что наемный убийца, нанятый полудружественным правительством, проявит необходимые навыки и лишит жизни инженера, который служил полудружественному государству.

Ближе к вечеру того же дня он оставлял взятую напрокат машину, летел из Гамбурга в Брюссель, садился на последнюю пересадку Eurostar в Лондоне, затем на автобус до Хеймаркета. Он поднимется по лестнице того, что, вероятно, будет заброшенным зданием, но Сара будет там, и он вручит ей подарок, который купит перед отъездом из Любека. Возможно, она бы слегка покраснела и пробормотала что-нибудь о его "заботливости". Офис был бы очищен и готов к их отъезду. Она узнала бы об исходе операции, прослушав любой выпуск новостей, и он мог бы пригласить ее на шерри в баре своего клуба. Затем их пути разойдутся.

На следующее утро он выходил из поезда в Воксхолле и шел пешком в Тауэрс. Было бы хорошо известно, что видный иранский ученый-оружейник был "ликвидирован" в немецком городе Любек накануне - это было бы широко передано по телевидению и освещено в газетах. Минимальное меньшинство нашло бы возможность вне поля зрения пожать ему руку. Только позже распространились бы слухи и сплетни: тогда он был бы известным человеком, уважаемым. Он усмехнулся.

Он сошел с парома сбоку от трапа. Машины проносились мимо и разбрызгивали воду из луж. Он пошел в кафе, чтобы позавтракать горячим.

Это было правильно, что он совершил паломничество.

Двоюродный брат тоже больше не пользовался мобильным телефоном. Основная часть, а не внутренний мозг, была небрежно брошена в тележку для мусора корпорации, когда та убирала улицы перед началом часа пик; мозг был завернут в бумажный пакет, в котором была выпечка, которую он купил в ларьке у Мюленбрюке. Он выбросил его в мусорное ведро в парке рядом с Уоллштрассе. Он был настроен оптимистично.

Как и Гиббонс и их друг, Кузен рассчитывал остаться в городе на следующий час, не дольше. В то время он ничего не мог сделать, и теперь его связи были разорваны. Затем он быстро ехал на юг, в Ганновер. Он оставлял там взятую напрокат машину и оплачивал свой счет - на вымышленное имя и с карточками - и военный водитель увозил его далеко на юго-запад, в сторону Кайзерслаутерна. Поздним вечером он должен был вылететь военным рейсом с базы ВВС США в Рамштайне. Те, кто не одобрял внесудебные убийства, не знали бы об этом, а те, кто этого не делал, пожали бы ему руку и похлопали по спине.

Он был в парке и делил скамейку с брошенным парнем. Он купил мужчине кофе в киоске и пирожное с заварной начинкой. У изгнанника было мало зубов, и он кивнул головой в знак благодарности. Кузен не чувствовал необходимости сообщать о чем-либо большем, чем его общее ощущение благополучия. Не каждый день выпадал шанс избавиться от ублюдков, которые нанесли ущерб в Ираке и находились в процессе доставки устройств в Афганистан. Рождество наступало рано.

Образы в его голове были о бомбах, взрывающихся в тех далеких местах. Он забыл о них с тех пор, как покинул место встречи Лондон. Как будто то, почему они оказались в Любеке, и то, что они делали, не имело никакого отношения к пустыням и горам, куда отправили молодых парней. Как будто он, Друг и Гиббонс упустили из виду причины и были похоронены в деталях этого. Он засмеялся, и изгнанник захихикал вместе с ним. Человек из Агентства приехал из маленького городка в Алабаме, где были хорошие проповедники огня и серы. Десять лет назад он навестил престарелого дядю; это было четвертое воскресенье после того, как самолеты врезались в башни-близнецы. Он не мог вспомнить, откуда взялся этот текст, из какой главы Ветхого Завета, но проповедник в то утро сказал: "Если я заточу свой сверкающий меч и моя рука взойдет на Суд, Я отомщу моим врагам и вознагражу ненавидящих меня". Отличная вещь. Аллилуйя в придачу к этому, и побольше.

Дождь начал барабанить по его плечам. Были, конечно, два парня, которые пошли вперед, определили пункт назначения и попали в беду, но тревога не была поднята, и удар был нанесен на месте. Цель предстала перед судом, была близка к мести. Двое парней вылетели у него из головы, можно отрицать, и он снова рассмеялся, затем ушел, оставив изгоя с остатками его печенья. У него было бы время для быстрой прогулки по Любеку, по отреставрированным историческим зданиям, прежде чем уехать.

Он смеялся, потому что считал месть прекрасным сытным блюдом, которое лучше подавать как сюрприз.

Он сидел в фургоне, не курил и не пил кофе навынос. Вместо этого он прочитал. Габби предпочла быть в числе фаворитов.

Точно так же, как его водитель, который привез ему оружие ночью, не знал его имени, так и Габби держали бы в неведении о водителе - за исключением того, что его бумажник был открыт, из него была извлечена банкнота в евро, и он увидел внутри пластиковый пакет с удостоверением личности, которое доставит мужчину на имя Амнона Каца на автостоянку посольства Израиля, 14193 Берлин. Габби мало что удалось избежать. Вероятно, когда завтра он вернется в Тель-Авив и послезавтра у него будет разбор полетов, он упомянет, что сотрудник посольства недостаточно тщательно скрыл свою личность или потрудился замаскировать свое рабочее место.

Он думал, что человек с ним, Амнон Кац, слишком часто ерзал на своем месте. Возможно, люди, которые должны были сопровождать его, были в отпуске или придумали отговорки. После беспорядочной истории с убийством в Эмиратах офицеры, занимающиеся сбором разведданных, попытались дистанцироваться от работы его подразделения. У него был Амнон Кац, который ночью был спокойнее и говорил связно. Возможно, он не спал. Возможно, у него был вздутый живот. Возможно, у него были сомнения, теперь, когда он оказался лицом к лицу с местом, где мог быть убит человек. Они видели ступеньки, ведущие к главной двери квартала, и освещенные окна на первом этаже. У обочины был припаркован автомобиль-седан. Верхняя часть головы мужчины виднелась над подголовником водительского сиденья. Других мер безопасности не было и в помине. Он сильно закашлялся, прочищая горло. Он не пил кофе, потому что было бы непрофессионально торчать снаружи на холодном тротуаре и нуждаться в моче. Он чувствовал оружие, заткнутое за пояс брюк, под комбинезоном. Он потянулся, чтобы открыть пассажирскую дверь фургона.

Этот человек, Амнон Кац, протянул ему руку. Для поощрения? Габби проигнорировала это.

Он тихо закрыл за собой дверь и подошел к задней части фургона. Он достал щетку для уборки дорог и пару прокладок для мусорного ведра и печально улыбнулся. Ему было бы пиздец, если бы не было листьев, которые нужно собирать, и мусора, который нужно подметать. У него была лопата и толстые промышленные перчатки.

Он не оглянулся, а направился к припаркованной машине и ступенькам. Сильный ветер дул по дороге в центре учебно-больничного комплекса и бил его в лицо. Его бейсбольная кепка была надвинута на глаза, а рот плотно замотан шарфом. Камеры были бы вознаграждены немногим. А фургон? Он услышал, как завелся его двигатель. Она повернула вспять, и ее прогнали бы прочь. Где-то позади него, наблюдая за ним, стоял коренастый мужчина со старческим лицом, яркими глазами молодости и холодностью во рту, который встретил его с парома. Габби доверяла этому человеку и считала его другом. Он был тем, кто заберет его, когда это будет сделано.

Он начал подметать канаву - слякоть от посыпанной соли, несколько листьев, немного земли, смытой с замерзших кустарниковых грядок. Он ехал медленно, не желая приближаться к стоящему перед ним салону. Он видел, как его цель вошла внутрь, обняв жену за плечи, но цель стояла к нему спиной, и он почти не видел ее лица. Состояние жены и приговор, который ей вынесут, его не волновали. Каждый раз, когда Габби толкал метлу, он чувствовал, как к его животу прижимается приклад пистолета - и теперь его разум был закрыт.

Они сидели очень тихо и близко. Инженер ничего не говорил, как и его жена Нагме.

Они были в комнате ожидания. Дверь в офис была закрыта, но они слышали его голос и подумали, что он звонил по телефону. Мужчины в свободных, расстегнутых белых халатах пересекли комнату ожидания, постучали и вошли внутрь, затем медсестры в накрахмаленных белых брюках и облегающих фигуру белых куртках. За столом рядом с дверью сидела женщина, привратник. Она не смотрела ни на кого из них, но продолжала склонять лицо к своему экрану. Из высоких динамиков играла тихая музыка. Были журналы, но они их не читали. Им не о чем было говорить. Его жена не пожелала бы услышать о прогрессе, которого он добился в расширении диапазона электроники, которая могла передавать сигнал на приемник, установленный в устройстве, и делать это дальше за пределами пузыря, который защищал конвои противника от дистанционных взрывов. Теперь его не интересовало, на каком участке земли, рядом с какой протяженностью дороги с насыпью, ведущей к какой деревне, будет выделено необходимое финансирование для начала работы группы по разминированию.

Их жизни были приостановлены, и они едва осмеливались дышать. Ни один из них не мог прочитать выражения лиц тех, кто входил в кабинет консультанта или выходил из него. Он не мог быть пессимистом или оптимистом, а она не могла сделать ничего большего, чем держать его за руку.

Это было внезапно.

Дверь открылась. Он был в рубашке с рукавами, но с галстуком в воротничке, хорошо выбрит и выглядел выспавшимся. Его лицо ничего не говорило. Инженер слышал, как говорили, что обвиняемый всегда может сказать, с того момента, как его снова приводят в зал суда и он предстает перед судьей, повесится он или поедет на автобусе домой, чтобы воссоединиться со своей семьей. Он почувствовал, как рука жены напряглась в его руке. Она прильнула к нему, и их пальцы переплелись.

В сумке в руке консультанта были рентгеновские снимки, и он тихо что-то сказал привратнику, который кивнул. Никто из них не подтвердил сказанное, и он махнул им, чтобы они следовали за ним внутрь.

Они неуверенно пересекли комнату ожидания, не зная, что их ждет.

От нее исходили присутствие и мужество, как и предыдущим вечером. По его опыту, разговаривать с пациентами было труднее, чем проводить им сложную операцию, и ему говорили, что его поведение не всегда было удовлетворительным: ему следовало сдерживать резкость, когда новости были плохими, и восторг, когда они были хорошими. Он устал и плохо спал. Лили сбежала бы к своей матери, забрав с собой их дочь, излила бы на ухо своему родителю литанию о том, как он малодушно принял призыв к старой лояльности. Она могла бы вернуться к нему, могла бы увидеть, что его достаток нелегко заменить в кругу разведенных, если бы он позвонил и пресмыкался - он смирился с тем, что их жизни изменились, что появилась трещина, которую нелегко будет заделать. Она может не вернуться.

Они вторглись в его жизнь.

Если бы они не приехали в Любек, он бы хорошо спал и наслаждался теплом тела своей жены. Его разбудила бы дочь, перелезающая через него ... Но он проснулся от холода. Она посмотрела ему в лицо. Он указал на стулья, но они стояли перед ним, молча требуя его ответа.

Он сказал: "Нам есть о чем поговорить, и я прошу вас не перебивать меня, но внимательно выслушать то, что я говорю. Я выявил глиобластому второй степени, что является подтверждением того, что вам уже сказали ваши консультанты на дому. Опухоль находится близко к тому, что мы называем "красноречивой" областью ..."

Вторгшись в его жизнь, они пустили ее под откос. Он показал снимки со скана. "Я хочу показать тебе, чему мы научились".

"Пора уходить. Отправляйтесь в путь, ребята."

Она подумала, что ее голос звучит авторитетно и в нем есть резкость. Зажегся свет. Рассвет перешел в день. В прошлый день рождения Эбигейл Джонс ей исполнилось тридцать три, что должно было отметить, что она была на пике своих сил. Она не верила в чушь о том, что опыт ветеранов перевешивает инновации молодежи. Все, над чем она работала, теперь ненадежно зависело от событий того дня. Она не могла избежать этого. Солнце стояло низко, ярко освещая ее лицо. Она отбрасывала гротескные тени.

Эти тени придвигались к ней все ближе. Она не могла сказать, как быстро они продвигались с каждой минутой, но с первыми лучами солнца они начали формироваться, протискиваясь через сломанные ворота на территорию комплекса. Теперь они были далеко по пути к ней, и если бы она не взяла себя в руки, не запустила шоу в дорогу, они бы споткнулись о ее ноги. Ей было трудно разглядеть мужчин, потому что солнце было у них за спиной, но их должно было быть сто, возможно, больше. Она также не могла видеть, какое оружие у них было. Часть денег, которые она выплатила старому ублюдку, шейху, была бы распределена, но больше отправилась бы в его собственную жестянку из-под печенья, и было бы высказано предположение, что там, откуда она взялась, было бы больше. Она услышала звук больших двигателей позади нее. Это было бы похоже на блеф, всегда было. Либо море расступится, либо нет. Если бы это произошло, они были бы в порядке, денди, и были бы в пути. Если бы этого не произошло, они были бы затоплены и утонули. Парни сами бы во всем разобрались: Корки в первом "Паджеро" с Хардингом на дробовике, а она была бы с Хамфистом, совсем рядом - например, прижавшись к бамперу. Шэггер был бы рядом с Хэмфистом, и они попытались бы сделать это с помощью газа, а если нет, то это должны были быть боевые патроны - и если бы это были боевые патроны, ее карьере пришел бы конец, и она ушла бы.

У нее не было связи с Барсуком, она много раз пыталась установить связь. Он не был включен, возможно, у него не было времени или желания разговаривать. Возможно, его похитили... и был мертв. Ее обязанностью было быть на месте извлечения. Если бы она поднесла руку к глазам, почти к переносице - там, где ее веснушки были самыми густыми, - и сильно прищурилась, она могла бы увидеть стену людей, не солдат или полицейских, а болотных жителей, мадан, из колыбели цивилизации. Девяносто лет назад - она прочитала это в сборниках, готовивших ее к службе в Ираке, - они британские военные охарактеризовали ее как "вероломную и лживую". Они жили в укрытии среди болот, где "грабили и убивали без разбора", и последним захватчиком, который научил их определенной дисциплине, был Хулагу, внук Чингисхана, восемь веков назад. Они были бы грозны, но блефовали. Видимость непоколебимой воли и непреодолимой силы может привести к победе. Она больше не выступала с ободряющими речами. Если бы они врезались в толпу и ломали ноги, швыряли тела, давили подростков и стреляли газом, но не прорвались, их разорвало бы на части, как людей из службы безопасности, захваченных толпой в Фаллудже. Все они были хороши за рулем, ее мальчики, но в трудные времена она была счастлива, что за рулем был Хамфист. Первый "Паджеро" поравнялся с ней.

Она не могла поговорить с Хардингом, потому что его голова была закрыта противогазом, а на коленях у него лежали канистры. Противогаз Корки был надет на лоб, а двигатель работал на повышенных оборотах. Она подобрала свободную юбку, забралась на заднее сиденье второго "Паджеро", Хэмфиста. Каким бы ни был исход, у нее будет дипломатический иммунитет, а у них - нет: иммунитет, которым когда-то пользовались люди, работающие на частных охранных подрядчиков, давно был отменен. Они могут столкнуться с большими проблемами. Не она. Если бы она тогда сказала, что проблема смехотворна, и дала указание проложить маршрут через пески на шоссе 6 и дорогу на юг, в Басру, и обеспечить безопасность, ее бы проигнорировали. Эбигейл потеряла бы доверие к себе. Она сидела сзади, окруженная скобяными изделиями, а на коленях у нее лежал пистолет со взведенным курком. Она закрепила ремешки маски на месте.

Они нахлынули.

Расступятся ли воды? Останутся ли гребаные израильтяне сухими или промокнут? Время получить ответ.

Корки бросил немного, и Шэггер тоже, затем забил окна. Хардингу и Хэмфисту сильно надавали по рогам. Внутри бронированного листа и взрывостойкого стекла она могла слышать глухие удары гранат, выпускающих газовые облака, раскаты грома от вспышек и взрывов, рев клаксонов баньши. Она крепко сжимала пистолет. Некоторые разбежались перед Хардингом, но других отбросило в сторону. Хамфист перерезал что-то, что могло быть ногой, желудком или позвоночником. Если Хардинг остановится или Хэмфист, их разорвут на части, порежут на мелкие кусочки, и мужчины потеряют свои яйца. Один черт знал, что они с ней сделают. Ее соплеменники жили в округе Ланкашир, где они охотились, стреляли и считали себя богатыми сельскими героями. Они всегда проповедовали, что водитель никогда не должен сворачивать, чтобы избежать столкновения с дикими животными на дороге или с домашней кошкой или собакой, но должен ехать прямо через них и таким образом сохранять контроль. Хардинг убил, и Хамфист. Они прошли сквозь облака газа, толпа поредела, и они врезались в баррикаду.

Это было бы построено ночью. Старая проволока, ржавая и острая - годится для того, чтобы упираться в оси и зацеплять их, - несколько рухнувших ограждений и пара бочек из-под масла. Это была первая. Дорога была поднята, а насыпи осыпались, и местный Клаузевиц счел бы это подходящим для перекрытия пути доения коров. Они прошли через это. Проволока натянулась и ударила по окнам. Хамфист почти остановился, что дало молодым кровососам шанс подобраться поближе, и их кулаки были направлены на окна. Эбигейл видела лица и ненависть: она знала, что сделают с мальчиками, и не хотела думать, что сделают с ней. Они прошли первый квартал.

Вторая была скорее формой искусства. Первое замедлило бы их, но второе остановило бы их, и тогда им был пиздец. Она вцепилась в спинку переднего сиденья. Банда из двадцати или тридцати человек находилась по обе стороны второго квартала, у них были топоры, молотки, лопаты и огнестрельное оружие. Возможно, худшей вещью был бы пожар. Они могли сгореть дотла. Если бы их остановили и двигатель был зажжен, им пришлось бы выходить, как это делали крысы, когда в их нору закачивали дым.

Хардинг отклонился. На лидирующем "Паджеро" он бы использовал всю свою силу, чтобы повернуть руль. Транспортное средство покачнулось, сделав вид, что вот-вот перевернется, и съехало с откоса. Примерно на глубине шести футов, прикинула Эбигейл. Она думала, что они переходят границу, когда Хамфист последовал за ней. Проехал на двух колесах, затем снова встал на четыре, и Мальчики визжали, как будто это был момент победы. Они запрыгали по грязи под дорогой и прошли через то, что могло быть заброшенным ирригационным каналом. Колеса снова набрали сцепление. Она понятия не имела, сколько раненых они оставили позади. Они выбрались обратно на дорогу, где склон был менее крутым, и сняли маски. Ей не нравился триумфализм, но это было так, как если бы она спустила своих собак.

В полумиле вниз по трассе, верхом на нем, стояла большая машина шейха. Сам мужчина сидел на складном стуле у дороги. Парень, который был с ним, держал зонтик у него над головой, чтобы защитить его от солнца. Корки поехал прямо, не уклоняясь от удара. Он нанес BMW 7 серии мощный удар перед левым боковым колесом и отправил его с дороги. Путь впереди был чист. Она задавалась вопросом, на чем они остановились в отношении времени и Золотого Часа.

Она сняла курок с пистолета и положила его обратно во внутренний карман.

Тихо, немного ошеломленная развязанным ею насилием, Эбигейл сказала: "Это было сжигание мостов, и пути назад по ним не было".

Хамфист ответил: "Это было необходимо, мисс".

Они ехали изо всех сил, и она не знала, что они найдут. Она связалась с оперативным персоналом на авиабазе Басра и пообещала координаты. Это было необходимо, но некрасиво... и, возможно, все, что она начала, обернулось уродством. Они пошли, оставляя за собой песок, к месту извлечения - больше им некуда было идти.

Это была почва, с которой он мог справиться, и Барсук хорошо продвигался через камыши. Корни были близко посажены, но у него хватило навыков втиснуться между ними и Фокси. Он делал каждый шаг осторожно, проверял вес и старался не наступать ботинками на сухие, ломкие листья. Это была иллюзия успеха, и он знал это.

Впереди уже пробивался свет - не сверху, а спереди. Следуя этой линии, в течение следующих нескольких минут он подошел бы к краю камышей. Они быстро редели, и в них проникал солнечный свет. То же самое было, когда он смотрел по сторонам. Барсук знал, что заросли тростника и сырая грязь, в которой они росли, были убежищем для дураков... Он мог слышать их вокруг и перед собой.

Он думал, что они избили его, по двое с каждой стороны, а офицер, Мансур, и другие позади него. Раздались крики офицера. Он восстановил контроль и организовал их так, как хотел. Впереди были другие. Он услышал ответные звонки охранников и приказы офицера. Барсук был на пределе своей выносливости, на грани того, на что он был способен, согнутый бременем и измученный. Но его разум работал. Он понял, что его загоняют к оружию, так же, как фазанов.

Он продолжал. Он рассказал Фокси, почему он продвигался вперед, к все более редким зарослям тростника, где свет сиял ярче. "Так будет лучше, Фокси, встать на ноги и идти туда, где наше место... Лучше двигаться, чем лежать на спине, когда они смыкаются вокруг нас, когда мы смотрим на них снизу вверх, напуганные, а они мочатся на нас. Лучше двигаться вперед, Фокси."

Он слышал другие звуки, более неуклюжие и тяжелые, и не мог определить их. Он низко наклонился, ему было легче поставить правый ботинок перед левым, если его позвоночник был наклонен вперед. Казалось, это лучше распределило вес.

Они были ближе сзади, а камыш впереди был тоньше, и солнце светило ярче, и почти темнота самой густой части зарослей исчезла. Он не мог контролировать глубину своих следов, и грязь между стеблями камыша оставляла идеальные вмятины, настолько хорошие, насколько хотелось бы любому полицейскому, работающему на месте преступления. Грязь была однородной. Он не мог найти более широких участков с более глубокой водой, по колено или бедра, где он мог бы спрятаться, чтобы скрыть след. Не было пути и там, где земля высохла. Облажался, да. Теперь они напали на его след. Их звонки друг другу становились все более возбужденными, и он думал, что они стали громче, чтобы придать друг другу уверенности. Крики офицера стали более частыми, как будто он тоже почувствовал, что конец игры близок. Еще дважды он слышал более громкие звуки нарастающего движения, а также прерывистое дыхание. Он подумал, что среди охранников должен быть один, возможно, более тучный, чем остальные, запыхавшийся от своих усилий и...

Он слышал, как мужчины приближаются к нему, толкая его на голоса спереди. У них были бы их лучшие стрелки на фронте. Барсук не смог бы, когда его вымели из зарослей тростника, бегать, плести сети и пригибаться. После того, как бергенсы были сброшены, он мог двигаться резкой рысью, едва ли быстрее, чем когда пара совершали форсированные марш-броски на Бреконах с восьмидесятифунтовым снаряжением на спинах.

"Фокси, сколько ты весишь? Должно быть, сто пятьдесят фунтов. Не волнуйся, я тебя не бросаю". Важно это сказать. Фокси задавался вопросом, не собираются ли его бросить и снова бросить лицом к лицу с ними.

"Мы выходим через переднюю часть этих камышей, Фокси, и это будет прорывом из укрытия. Я не знаю, что мы найдем, за исключением того, что там, в оцеплении, нас ждут парни. У меня есть "Глок" и полный магазин в нем, но я не знаю, как далеко мы будем от места извлечения, и получим ли мы от них какую-либо помощь. Граница впереди, но я не знаю, как далеко."

Он не мог спрятаться, и у них были следы его ботинок, по которым они могли идти. Камуфляж костюма Джилли не подходил для камышей - он подходил для песка и засохшей грязи. Они были близки к тому, чтобы выйти из-под прикрытия, и свет вокруг него был более ярким. Может быть, это было то время, о котором говорили бойцы, когда они говорили, что думают о своих матерях и отцах, о девочках, с которыми они были, и о детях, которых они могли бы сделать. Кровавые мухи нашли его и пытались проникнуть в головной убор. Возможно, это было время, когда squaddies решали, хотят ли они, чтобы Led Zeppelin или the Rolling Stones пригласили их в церковь - и, возможно, это было время, когда squaddies разозлились и не хотели принимать очевидное. Через полдюжины шагов он выйдет из камышей, и пистолеты будут направлены на него.

"Там может быть хорошая почва для нас, а может и нет. Я просто не знаю. Я говорю, Фокси, что мы не взяты - не в плен, нет. Ты согласна на это? Во что бы я ни выстрелил, останется два патрона."

Он слышал треск и ломающиеся стебли, но не понимал этого.

"Это одно для тебя и одно для меня. Знаешь что, Фокси? Мы могли бы получить за это работу Бассетта. Было бы неплохо, не так ли? Но я пока не собираюсь ложиться и переворачиваться. Мы собираемся попробовать. Ты готов к этому?"

Крик был близко. Мужчина закричал, сначала от страха, затем от ужаса, затем от шока и, наконец, от боли. Барсук был на краю камышей. Крик резанул его по ушам, громче и пронзительнее, чем любой из криков Фокси. Он увидел, как кабан вырвался из зарослей тростника, на его клыках была кровь. Люди перед ним, которые держали свои винтовки наготове и, казалось, были настороже в ожидании своей главной добычи, теперь бежали к краю камышей справа от Барсука. Он понял. Огромная вещь. Может быть, двадцать стоунов, а может, и больше. Такая же большая, как та, что обнюхала его в шкуре, и в ноздре у нее было короткое лезвие. Он понял, что охранники сзади, за его спиной, гнали зверя перед собой, как они гнали Барсука, но парень на фланге загона преградил кабану путь к бегству. Не самый разумный вариант - у него могли вырвать кишечник из стенки желудка клыками. Он снова закричал, и, вероятно, у них не было морфина. Он бежал, и в него стреляли, было бы достаточно далеко. Парень продолжал кричать, и парни, с которыми он спал, с которыми служил, пошли к нему. Это дало Барсуку шанс. Он пошел туда же, куда и кабан, по засохшей грязи к следующему возвышению.

Глава 19

Барсук изменил очертания своего тела. Перед ним была открытая местность. Когда-то здесь были лагуны и каналы, но течение воды было перекрыто, и солнце за четыре или пять лет засухи высушило грязь. Экосистема, существовавшая с тех пор, как болота были объявлены колыбелью цивилизации, была разрушена. Если исток реки или заполненный канал оставался нетронутым, болота выживали; если все они были перекрыты плотинами, камыш погибал, вода испарялась, земля высыхала, и жизнь угасала. Позади него тростниковый покров в последний раз зацепился за то, что когда-то было широким глубоким каналом. Теперь он столкнулся с постепенным наклоном, который простирался вдаль. Там, где когда-то были каналы, которые, должно быть, находились далеко за пределами глубины Барсука, теперь была липкая влажная поверхность под хрупкой коркой. Он не мог видеть, откуда они пришли, но сбоку - слишком далеко, чтобы быть полезным - было мерцание, которое могло быть водой. Он думал, что находится рядом с маршрутом подхода, но недостаточно близко, чтобы распознать его ориентиры.

У него не было другого прикрытия, кроме низких клочьев тумана, которые неуклонно рассеивались. В земле были вмятины, маленькие выцарапанные дорожки там, где когда-то текла вода, и пеньки тростника, отломанные на шесть дюймов над грязью. Стебли и листья давно сгнили, а грудная клетка лодки, перевернутая и наполовину погребенная, выступала не более чем на несколько дюймов. Были также небольшие кочки там, где когда-то собирался ил, и, возможно, течение было вынуждено проложить путь вправо или влево. Солнце стояло выше, над горизонтом, и жара усиливалась. Он знал, в каком направлении ему следует идти, и помнил об одном мотке старой проволоки, до которого он должен дотянуться. В одиночку он мог бы использовать свои навыки, чтобы пересечь открытую местность. Он добрался бы до горизонта и нашел проволоку, частично зарытую.

Барсук изменил очертания своего тела. При этом он больше не мог прижиматься к земле, сделать ее своим другом.

Под вопли охранника, забоданного свиньей, вопли остальных и вопли офицера, сеющие хаос, Барсук снял Фокси со своего плеча, но не отдохнул. Зверь ушел, унесся прочь и нашел убежище от своего врага в колышущихся глыбах наземного тумана. Барсук не потратил время на то, чтобы дать отдых плечу, но подтянул костюм и перевернул тело Фокси на спину, затем вытянул руки вперед, пока они не легли на его живот, а голова не оказалась на его шее. Он позволил иску Джилли свалиться на двоих из них. Тебе, Фокси, там будет жарко, как в паровой бане, но так оно и есть. Я ничего не могу с этим поделать."

Он возвращал Фокси. Он сказал, что сделает это, и от старого ублюдка не было никаких жалоб. Он не мог видеть позади себя, а поворот головы мог сбить Фокси с ног. Перед ним был короткий горизонт - гораздо меньшее расстояние, чем когда он стоял на краю камышей - он знал, что должен доверять своим способностям.

Он все еще слышал крики, но они были слабее. Он ползал бы все то время, которое ему требовалось, чтобы сосчитать до ста. Он оставался неподвижным, как статуя, на то время, которое требовалось, чтобы досчитать еще до ста. Он лежал на животе, раскинув ноги. Его колени приняли часть веса, когда он продвигался вперед, но локти приняли больше.

"Проблема, Фокси, в том, что я не знаю, есть ли у кого-то из них мы, поднято ли ружье, играют ли они в какую-то игру. Я не знаю, что позади, и я не очень представляю, что впереди. Я просто должен идти вперед. Ты готов к этому?"

Он счел правильным рассказать Фокси, что он делал и почему.

"Они могут держать под прицелом твою задницу, Фокси, и мою, и мы этого не узнаем".

Барсук продолжал, как мог, его колени и локти царапали землю. Он пошевелился и сосчитал, затем лег, едва осмеливаясь дышать, и сосчитал снова, и он подумал, что Фокси оставался тихим и неподвижным, и Барсук не мог требовать от него большего ... и когда в его голове возникла следующая проблема, осознание, он не поделился этим, как будто Фокси заслуживал награды... следующей проблемой были их ноги и ботинки. Сапоги барсука и ноги Фокси. Он не знал, торчали ли они из-под подола костюма Джилли: возможно, просто куча грязи или скопление ила, какой бы вид ни оставлял его костюм Джилли пытливому глазу, были испорчены, разорваны на части при виде пары ботинок и торчащих из-под него ступней, и он не мог знать ответ.

Он подсчитал, что прошел сотню ярдов от зарослей тростника по открытой местности, и прикинул, что нужно преодолеть еще тысячу. Тогда ему оставалось надеяться, что он нашел единственный кусок ржавой колючей проволоки.

Его навыки кое-что значили бы, но удача может значить больше. Они сказали - самодовольные попрошайки - что удачу нужно заслужить. Мужчины с завышенной самооценкой не признавали, что удача играет определенную роль в успехе. Он снова шел вперед, и он не знал, какой след он оставил, где он был мокрым, а где высох, и не знал, был ли его камуфляж хорошим или бесполезным, и сколько его искали. Он прошел мимо лодки и оказался на одном уровне с белыми ребрами буйвола. Прямо перед ним был небольшой приподнятый участок песка, который мог бы обеспечить легкое укрытие. Солнце поднялось над ним, и жара усилилась.

Он не знал, была ли винтовка нацелена, была ли произведена регулировка прицела, снят ли предохранитель, был ли нажат спусковой крючок, убьет ли пуля или ранит... Он пошел вперед.

Он мог бы расценить это как мятеж. Если это был мятеж, он имел право, как офицер бригады "Аль-Кудс", расстрелять их. Тогда надлежащий курс действий, если его приказы неоднократно нарушались, заключался в том, чтобы сообщить об этом своему начальству, и охранники предстали бы перед военным трибуналом и наказанием. Но Мансур не рассматривал это как мятеж.

Три раза он требовал, чтобы эти дети басидж - крестьяне с полей и закоулков Ахваза, где не было никакого образования, - выстроились в шеренгу и продвигались вместе с ним. Три раза никто не двигался. Это был их сержант, которого забодали, пронзили бивнем от паха до верхней части груди. Если бы это был один из них, подросток, сержант, возможно, знал бы, как с ними разговаривать, использовал язык, который они понимали, и они бы последовали за ним. Мансур, офицер из элитного подразделения, которого они боялись, не обладал такими навыками. Они сгрудились вокруг своего мужчины. Никто не бросил бы его. Было бы невозможно отнести его туда, где остановились джипы: рана была слишком глубокой. Они держали его за руки, и слышались рыдания. Его крики потонули в стоне умирающего.

Мансур бросил их.

Сначала он шел по краю камышей. Он без труда нашел следы парных копыт кабана. Он убежал на максимальной скорости, разбрасывая грязь. После более тщательных поисков он обнаружил маршрут, по которому мужчина вышел из камышей и двинулся дальше по открытой местности. Он видел, как он шел, как стог сена, к камышам, выпрямившись, неся человека, которого Мансур допросил и убил, и таща маленькую взорванную лодку с военными рюкзаками.

Он мог видеть, где на земле все еще был влажный налет, следы от локтей, коленей или ботинок, толкнувших человека вперед. Были места, за грязью, где он не мог найти никаких следов. Тогда там, где поверхность была нарушена, оставалась бы хрупкая корка запекшейся грязи, и он мог бы поднять ее снова. Как несли тело, он не знал. В глубине души Мансур был уверен, что его не оставили в зарослях тростника. Человек в камуфляжной одежде не стал бы пробираться по воде лагуны к казармам, затем бросать светошумовые и газовые гранаты и убивать своего товарища только для того, чтобы оставить его, когда погоня приблизилась к ним, на съедение крысам и свиньям. Мужчина нес своего товарища и был перед ним. Он наблюдал.

У него создалось впечатление, что этот человек использовал ту тактику уклонения, которая была ему доступна, не двигаясь по прямой, а срезая с одной стороны на другую, нарушая любой шаблон движения. Мансур попытался представить, что бы он сделал. Он вернулся к тем дням, когда осколочное ранение не сделало его калекой, подумал о том, как бы он попытался бежать по открытой местности, имея положительный эффект в виде костюма снайпера и отрицательный - в виде ноши. Он ушел из "тростников", и гнев сменился усталостью и чувством полного провала. Это было так, как будто началось новое соревнование.

Новая и свежая, без прошлой истории, игра будет вестись до смерти.

Он не знал, есть ли логика в его мыслях. Он сменил работу охранника на инженера, ушел от своего отца и от своей жены. Он думал, что шел один, что все было начисто. Он осматривал землю впереди в поисках беглеца. Его больше не заботило, искупит ли успех прошлые неудачи. Под Мосулом ему показали участок пустыни без черт лица и сказали, что там были американский снайпер и его корректировщик, которых он убил часом ранее. Он и многие другие разгребали песок своими глазами и с помощью линз, но не нашли его. Стрелок убил снова, когда сгустились сумерки. Но тогда не было никакого следа, по которому можно было бы идти.

Мансур шел осторожно, бродил взад и вперед, находил след, терял его и находил снова. Он был отвлечен. По мере того, как усиливалась жара, дымка росла, а туман рассеивался. Птица пролетела над ним, пролетела слева направо. Он остановился, не шевельнув ни единым мускулом. Улыбка смягчила его. Ибис ушел далеко вправо от него, туда, где все еще была вода, старый ирригационный канал с линией дамбы за ним. Он знал эту территорию, взял за правило изучать ее с момента своего назначения в дом Инженера. Он знал, где съехали с насыпи грузовики, где был сожжен основной боевой танк Т-74, и где была повалена пограничная сторожевая вышка. Птица направилась к воде, и линия его глаз последовала за ней. Ему бросились в глаза небольшие белые пятна, и он потерял птицу.

Там, где земля была самой высокой, на три или четыре метра выше того места, где он стоял, почти в километре от него, стояли два белых автомобиля с полным приводом. Он знал, куда направился этот человек со своим товарищем, своим братом.

Он вспомнил птицу: ее грацию и ее смерть.

Там, где он был, земля была сухой, покрытой пылью, и ему было легко удерживать линию противника, но затем она иссякла. Он потерял это рядом с костями буйвола. Он снова начал ее искать. Если мужчина добрался до белых машин, Мансур проиграл.

"Ты видел эту гребаную птицу?" Она прижала бинокль к глазам.

"Да, мэм", - сказал Хардинг.

"Что это?"

"Это африканский священный ибис, мисс", - сказал ей Корки. "Зарегистрирован, конечно, для нашего экологического исследования флоры и фауны".

"Это красиво", - сказала она, затем снова погрузилась в молчание.

Она едва могла стоять. Парни в "Паджеро" были в нескольких шагах позади нее. Здесь трасса оборвалась, и единственный путь, которым они могли пойти, был назад. Им не понравилось, когда она выругалась - она думала, что это противоречит их представлению о себе как о защите горничной в опасности и тому подобном дерьме. Когда она уставала или немного злилась, она ругалась и богохульствовала, пытаясь разрушить то представление, которое у них сложилось о ней. Обычно все шло наперекосяк.

"Они в опасности, ибис. Мы часто видели их под Басрой, " сказал ей Шэггер.

Эбигейл Джонс считала неправильным, что она должна сутулиться или прислоняться к ступице колеса, и не могло быть и речи о том, чтобы она забралась внутрь и устроилась поудобнее - попросила разбудить, если что-нибудь обнаружится. "Что угодно" действительно проявилось. Из зарослей тростника выбрался одинокий мужчина, колеблющаяся линия нежно-зеленого цвета на свету и жаре. На нем была боевая форма, и когда ее глаза смогли как следует сфокусироваться, ей показалось, что на его плечах виднеются зловонные пятна, а спереди на тунике темные пятна.

"Что я смотрю?" - спросила она.

Хамфист сказал: "Когда я был с батальоном, мы патрулировали мимо аль-Амары, а затем направлялись на восток к границе, потому что это был крысиный ход для поставок оружия, такой же важный, как и здесь. В Мехране есть лагерь революционной гвардии, большая тренировочная площадка и перевалочный пункт для пополнения запасов оборудования. Если бы мы были близко к границе, они бы вышли и посмотрели на нас. Мы могли бы помахать рукой и крикнуть что-нибудь, чтобы установить контакт, но они никогда не отвечали. Это их форма, Корпуса стражей исламской революции, и они настроены серьезно. Они не развлекаются в пятницу вечером. Он ищет его."

Она отвернула голову, тяжело сглотнула.

Шэггер сказал: "Это зависит от вас, мисс. Каковы наши правила ведения боевых действий?"

Она попыталась взять власть в свои руки, не зная, насколько хорошо это у нее получилось. "Мы можем стрелять, защищая себя. Мы также можем открыть огонь в защиту тех, кто работает с нами, предполагая, что угроза исходит изнутри территории, на которой мы в настоящее время работаем. Чего мы не можем сделать, так это стрелять боевыми патронами по иранской земле. Ни при каких обстоятельствах мы не стреляем, чтобы убить или ранить, через границу. Я говорю о том, что сначала он должен добраться туда, где мы устанавливаем границу, и если они - по горячим следам - пересекут эту черту, реальную или воображаемую, мы сможем выбить из них все дерьмо. Вывод: не может быть никаких иранских жертв с нашей стороны на иранской территории. Понял?"

Она думала, что рухнет от жары. Она могла бы найти какую-нибудь тень от тела любого из "Паджеро", но тогда она не смогла бы наблюдать за тем местом, куда осторожно пришел мужчина, следуя зигзагообразной тропинкой. Она не могла быть внутри, с включенным двигателем и кондиционером, потому что она бы уступила контроль. Они кивнули, без энтузиазма. Возможно, она потеряла их.

"Тот, кого вы называете офицером, выходит вперед, расскажите мне об этом".

Хамфист, возвышающийся над ней: "Он идет по следу Барсука, мисс, как делает ищейка, когда у нее есть запах".

"Где Барсук?"

Трахаться: "Вышел перед офицером, мисс, и приближается".

Она ничего не видела: ничего своими глазами и ничего с помощью бинокля. Казалось, что дымка стелется по земле, и ей было больно смотреть. Она не видела ничего, кроме мужчины, который приближался, не торопясь, терпеливый.

"Я ничего не вижу".

Хардинг: "Если он так хорош, как о нем говорят, ты этого не сделаешь".

Корки: "Если вы видите его отсюда, мисс, он все равно что мертв".

Вокруг него время от времени попадались чахлые кучи грязи, и он надеялся, что создал еще одну из них. Он увидел, как перед ним лениво пролетела ширококрылая тень, и поднял глаза, а не голову: орел описал широкий круг. Он знал орлов из Шотландии, а также коршунов и канюков, крупных хищных птиц, но более мелких, чем орлы, из Уэльса. Он не думал, что теперь, когда туман рассеялся, его зрение ухудшится из-за дымки, поднимающейся от грязи. Он думал, что зрение птицы было бы идеальным, и что она заметила бы его и поэтому сделала пролет над ним. По сути, это проверило его и пошло дальше. Если бы у человека, следовавшего за ним, был орлиный взор и выгодная позиция, все было бы кончено задолго до этого. Барсук придерживался установленного им распорядка и оставался неподвижным, пока считал до ста, двигался до следующей сотни и пытался слиться с кучами и бугорками. Теперь он все чаще обнаруживал, что потерял счет тому, как далеко он продвинулся, и должен был начинать сначала. Вес Фокси рос, как будто к мужчине были привязаны гири.

"Думаю, я должен увидеть, где мы находимся, Фокси. Если я этого не сделаю, то, как я чувствую, я могу сбиться с курса."

Он обошел одну из куч и остановился, когда она оказалась у него за спиной. Слева от него была еще одна, на уровне его бедра. У него на спине была повязка Фокси. Его ноги были зажаты между ногами Барсука, а голова свисала с его плеча. Его руки были опущены на грудь Барсука и зажаты там. Он думал, что две кучи, дополненные раздутым костюмом Джилли, будут казаться одним большим горбом, который был сброшен штормами, эрозией и, однажды, водным каналом. Он начал, очень медленно, поворачивать голову.

"Были ли мы правы, Фокси? Разве не говорят, что в бою ты должен верить в правое дело и что Бог идет рядом с тобой - просто война и все такое? Что ты думаешь, Фокси? Он рядом с нами? Неужели ты не понимаешь, что мне нужен ответ, и ты сейчас единственный ублюдок, который может мне его дать?"

Он повернул голову, изменил линию глаз, сантиметр за сантиметром. Маленькая птичка с красивым оперением клюнула в грязи в футе от его лица. Солнце палило нещадно, и жара высекла его. От яркого света у него заболели глаза. Мужчина выследил его: офицер, Мансур, медленно и уверенно шел за ним. Винтовка была в его руках и могла быстро попасть в плечо. Для Барсука схватиться за "Глок" означало бы конвульсивное движение, и игра была бы окончена.

"Она симпатичная женщина, и у нее шишка в мозгу. Скорее всего, именно сегодня она услышит, может ли что-нибудь случиться, или ее отправят домой, чтобы коротать дни. Также вероятно, что это будет день убийства ее мужа - то, что они назвали запретом, а я был слишком невежествен, чтобы понять. Были ли мы правы, Фокси, что сделали ее вдовой и убили его? Ты собираешься сказать мне, Фокси?"

Мужчина все еще был примерно в сотне ярдов позади Барсука. Он свернул вправо, выпрямился, затем сделал еще полдюжины коротких шагов. Теперь он остановился. Он осмотрел землю, неторопливо, и пересек. Винтовка была поднята. Офицер, Мансур, принял стойку, слегка расставив ноги, его ботинки были устойчивы. Он прицелился и посмотрел через V-образный прицел. Он направил иглу точно на цель и выстрелил. Один выстрел, и певчая птичка улетела. Барсук понял.

"Это мы сделали это. Мы берем на себя ответственность. Это не те люди на севере. Не босс, кузен, друг или майор - и не женщина Джонс и парни с ней. Мы сделали это, как будто мы были верными слугами - сделали, как нам сказали, коснулись челок, не скулили. Этого не могло произойти, если бы я не установил аудиозапись и если бы вы не слышали их разговор. Сможем ли мы жить с этим, Фокси?"

Прозвучал второй выстрел. Удар, брызги грязи, были дальше от Барсука. Прозвучали два выстрела и попали две кучи земли. Возможно, у мужчины были похожие муки истощения, рана в ноге болела, и он хотел уйти. В нем нарастал гнев и разочарование. Это было хорошо для Барсука, потому что хладнокровный человек был более грозным противником. Он говорил тихо, и ухо Фокси было в дюйме от его рта.

"Другое дело, когда смотришь им в лица, верно? Когда ты видишь, как они играют с детьми, занимаются повседневной жизнью."

Если бы он был один, Барсук оценил бы свои шансы пересечь открытую местность как более высокие, чем равные шансы. Но это был не только он сам. Теперь в его голосе слышалась дрожь, раздражение. "Что мы здесь делаем, Фокси? Что мы делаем на их территории? Что мы вообще делали в этом богом забытом гребаном месте? Пожалуйста, Фокси, мне нужно сказать."

Прозвучал еще один выстрел. Он увидел вспышку, когда гильза была извлечена. Отчет эхом отдавался от него. Он не думал, что мужчина отвернется, потеряет самообладание, но он действительно верил, что три выстрела показали разочарование и гнев, которые разрушили бы концентрацию. Барсук повернул голову, потеряв человека из виду. Он увидел две белые фигуры на горизонте. Они были минимально маленькими. Он задавался вопросом, не там ли лежал провод, и был ли сожженный танк справа от него, и грузовики, которые съехали с линии насыпи в стоячую воду, и упавшая сторожевая вышка. Ему нужен был ответ от Фокси, но ему было отказано в нем. Он снова начал двигаться, и снова воцарилась тишина, не дул ветер, и ни одно облако не защищало его. Тепловой туман был его другом.

"То, что мы пришли сюда, было совершено не от моего имени. То, что мы пришли сюда - танки, бомбы, пушки - это было не от моего имени. Там, на севере, должен ли я был бросить это им в лицо? Я полицейский, Фокси, а не гребаный солдат... Пожалуйста, дайте мне ответ, который сработает."

Ему показалось, что он слышит Фокси, подумал, что отрывистый, гнусавый голос рассказывает ему о пострадавших и реабилитационных клиниках, о гробах, которые везут на блестящих катафалках по Главной улице под палящим солнцем, или когда у бордюров лежит снег, или когда моросит дождь, отражая страдания. Это рассказало ему о "национальных интересах"... Он мог только надеяться, что дымка скроет его.

"Они ждут нас, Фокси, девчонка и парни ждут".

Корки указал вперед, мимо открытого пространства и мимо одинокого мужчины, который выслеживал свою цель. Она перефокусировала линзы. Их обнаружил бинокль.

Эбигейл Джонс видела джип и два грузовика. Они были недалеко от того места, где первые два автомобиля потеряли сцепление с песком. Она не увидела бы этого невооруженным глазом, но очки нарисовали сцену у нее перед глазами. Группа людей стояла вокруг раненого, но новые войска, которые достигли этого места, не остановились, чтобы помочь, а просто задержались достаточно надолго, чтобы получить общее направление бегства и преследования. Она могла выбрать другую форму, хороший камуфляж и различное вооружение. Она узнала три гранатомета РПГ-7 и пулемет. Она повернулась к Корки, подняла бровь.

"Это КСИР, мисс, Революционная гвардия, а не сброд. Но вы знали это, мисс."

Позади нее прозвучало ее имя, голос Шэггера. Она покачнулась на ногах. Он указал в сторону, вниз по тропе, которой они пользовались. Вдалеке солнечный свет отразился от ветрового стекла салона BMW, который они съехали с трассы на мелководье. Поднялась пыль. Там было три или четыре пикапа, грубо выкрашенных в оливково-зеленый цвет, и среди них "Лендровер". У двух пикапов были пулеметы, прикрепленные к перекладинам за кабинами водителей. Ее губы, должно быть, были поджаты, и, возможно, она тихо выругалась. У Шэггера был ответ для нее.

"Это иракская армия, вероятно, из аль-Курны - и у них тяжелая огневая мощь. Мы между молотом и наковальней, мисс, или между молотом и наковальней."

Она сказала, что "Черные ястребы" были в воздухе, что мало что значило. Она дрожала, не могла остановить дрожь, и у нее больше не было уверенности.

К Мансуру пришла правда. Тишина позволила его мыслям собраться. Истина победила его усталость и голод, жар высокого солнца, и он осознал чудовищность своего провала. Он видел, как Инженер, которого ему было приказано защищать, покинул дом со своей женой, чтобы тайно отправиться за границу и в путешествие, где, если бы о его планах стало известно, он был бы уязвим для нападения. Он видел также человека в камуфляже, которого вытащили из воды и который сопротивлялся допросу. Он не мог оправдать свою неспособность предупредить высокопоставленных должностных лиц сразу после захвата. Кто бы понял его мотивы? Он сомневался, что на всей территории Ахваза или от одного конца гарнизонного лагеря до другого он смог бы выкорчевать хоть одного человека, готового сказать, что его действия были разумными, учитывая давление, с которым он столкнулся.

Он был похож на собаку, которая ищет кролика по запаху. Имел это, держал, потерял и снова искал. Он не мог его видеть. Яростный свет издевался над ним. Часто он готов был поклясться на Книге, что видел движение в кучах и бугорках грязи, которые простирались от него. Он выстрелил еще три раза и услышал только звук пули.

Человек, на которого он охотился, уничтожил его. С таким же успехом он мог разоблачить себя и помочиться на ботинки Мансура. Наступила дневная жара, и мерцание земли внесло еще большую сумятицу. Он опустился на колени. На минуту, не более двух, он потерял след. Здесь земля представляла собой сухую пыль, и ему пришлось искать место - не больше пиастра, - где корка была сломана. Он проследовал по новой линии и незаметно приблизился к возвышенности, на которой ждали два тяжелых белых автомобиля. Он увидел там женщину, чья юбка развевалась на ветру, а мужчины, все с одинаковыми украшениями на футболках , стояли вокруг нее.

Они указывали куда-то за его спину, и когда он обернулся и увидел приближающуюся вытянутую линию оцепления, он понял, что у него осталось мало времени.

"Вы были очень терпеливы". Консультант наклонился вперед, поставив локти на стол, и вгляделся в лицо своего пациента. "Немногие из тех, кто консультируется со мной, способны сравниться с вашим терпением, но не многие. Я подробно объяснил размер опухоли, где она расположена, к чему примыкает и важность этих областей с точки зрения речи, подвижности и качества жизни. Ты выслушал и не перебил. За это я благодарен. Вы поймете, что мой долг - разъяснить вам эти вопросы. Теперь я могу сделать вывод."

Он улыбнулся. Это был первый раз, когда он позволил какому-либо проявлению своего профессионального мнения проявиться. Он увидел, как у нее отвисла челюсть.

"Я бы использовал то, что мы называем гамма-ножом - проще говоря, это хирургическая лучевая терапия, - чтобы удалить проблемную область под общим наркозом. Это метод, который мы использовали с хорошими результатами в Германии."

Ее муж схватил ее за руку и, казалось, сгорбил плечи.

"Ничто не является надежным, и ничто не гарантировано. Успех основан на мастерстве и опыте. Достаточно сказать, что мы настроены оптимистично в отношении хорошего исхода. Когда меня вызвали отсюда, пока я объяснял наш диагноз, это было для того, чтобы услышать мнения других людей, которым я предоставил доступ к снимкам. Их мнения, в целом, совпадали с моими. Мы можем сделать операцию. Альтернативой является то, что вы будете мертвы в течение двух месяцев."

Почему он упорствовал? Намного проще сказать, что операция больше не является вариантом, и предложить пациентке отправиться домой и провести оставшиеся дни со своей семьей. Ему нельзя было возразить. Но в ней было что-то великолепное, что пленило его. Он считал ее мужа ублюдком с крысиной мордой и сторонником режима, но лицо мужчины было мокрым от слез.

"Завтра мы начнем необходимые предоперационные обследования, и я полагаю, что в течение недели у меня будет время для операции в университетском медицинском центре в Гамбурге-Эппендорфе".

Если бы это была немка, она, вероятно, протянула бы руки, взяла его за щеки и поцеловала. Это случалось часто. Выражение лица этой женщины оставалось стоическим, а ее пальцы оставались сцепленными на коленях. Он считал ее красивой. Она могла стать платой за его брак и стоить ему места в высшем эшелоне любекского общества. Другие сейчас сидели бы в его комнате ожидания, проявляя, возможно, меньше мужества.

"Если вы позвоните моему секретарю в приемной сегодня днем, она сообщит вам расписание. Нам понадобятся подробности о том, как будет оплачен счет, и мы предоставим вам разбивку расходов. Тем временем, вам следует надеяться, что погода прояснится и вы сможете насладиться старым кварталом города, но не стоит слишком себя обременять. Я провожу тебя до твоей машины."

Он встал. Мужчина - Инженер, который делал бомбы, которые убивали и калечили солдат вдали от их домов, - рыдал как ребенок, но она была спокойна.

Отлив отступал, и на пляже виднелась влажная полоска песка. Он стоял там, где было сухо, и мог видеть мили вдоль береговой линии ... как и в тот день. Это было место, где граница проходила вдоль реки Дассовер-Зее и ее побережья, затем пересекала полуостров в узком месте, оставляя Приуолл на западе, Розенхаген и Потениц на востоке. Он спустился с песчаных дюн, ныне являющихся природным заповедником: Naturschutzgebiet - Betreten verboten. Затем проволока, минные поля и баррикады пересекли пляж и ушли далеко в воды Любекербухта. Это был день раннего лета, с резким ветром, но чистым солнечным светом.

Пастор привел его.

Лютеранский священник был одет в джинсы, клетчатую рубашку с открытым воротом и тяжелые сандалии, в то время как молодой Лен Гиббонс был одет в серые брюки, легкие броги и спортивную куртку в спокойную елочку. Это было приглашение пастора. Он хочет увидеть тебя еще раз, увидеть человека, на которого он работает, которому он доверяет. Двоюродный брат его друга - пограничник, и это подстроено, но вы не должны подавать никакого сигнала, и вы увидите его очень недолго, но для него это будет, как если бы вы коснулись руки. Они гуляли по пляжу и подошли к забору, где он обрывался в грязную балтийскую воду. Наблюдательная вышка выходила на этот участок, а патрульный катер находился в бухте. Это был пляж натуристов, и они ходили среди колышущихся грудей и сморщенных членов пожилых мужчин и видели, как охранники за забором или на вышках щелкали камерами; ходила шутка о том, что запасы порно в лагере охранников невелики. Они были единственными одетыми людьми на своей стороне провода.

На той стороне каждый человек был одет в форму и вооружен, на них выли большие собаки, и Гиббонс увидел его. Может быть, на полминуты, и на расстоянии примерно трехсот ярдов, молодая фигура хрупкого телосложения вышла из зарослей дрока за дюнами и направилась к морю в сопровождении охранника. Антилопа остановилась недалеко от ватерлинии и посмотрела в сторону барьеров, затем отвернулась. Гиббонс и пастор вернулись к натуристам, и молодой офицер SIS почувствовал себя связанным со своим активом, более доверчивым.

Два месяца спустя пришло сообщение о том, что требуются новые курьерские услуги, и Гиббонс обратился к своему начальнику отдела с заявлением от имени запроса агента. Контакты были предоставлены. По меньшей мере трое, из-за наивности Гиббонса и отсутствия должной осмотрительности его начальства, были мертвы, и их жизни закончились бы неприятно. Этот опыт заставил Лена Гиббонса - выжившего благодаря хватке ногтя - сражаться так, как с ним сражались. Его учили, сидя в первом ряду класса, ценности безжалостного применения политики его правительства. Никакие сантименты не вторгались в его профессиональную жизнь, никакие угрызения совести не допускались. Мораль? Он бы не знал, как это пишется.

Такая холодная. У его ног была старая, покрытая оспинами железнодорожная шпала, к которой были прибиты тяжелые цепи. Это была бы крошечная часть подводной системы, с помощью которой восточногерманское государство пыталось защитить себя. Жалкие люди, вычеркнутые из истории... За одиннадцать лет до того, как сюда приехал Лен Гиббонс, пловец-подросток международного класса с востока Аксель Митбауэр - бегун на 400 метров вольным стилем - зашел в воду выше по побережью, смазав свое тело вазелином, и проплыл пятнадцать с половиной миль, прежде чем достиг покачивающегося буя в бухте Любек. Гиббонс всегда воспринимал эту историю как доказательство превосходства его страны, его веры, его призвания. Он все еще чувствовал это так же сильно, как и тогда, когда в последний раз был на этом пляже много лет назад. Он никогда не скрывал патриотизма, но быть в команде победителей согревало.

Ветер подхватил его. Красивые ракушки хрустели у него под ногами. Он посмотрел на свои наручные часы. Возможно, это уже произошло или вот-вот произойдет. Он подумал, что пришло время отправиться домой. Он хорошо поработал. Это был триумф, и немногие внутри цикла признали бы его таковым. Хорошо быть в этом месте неудачи, когда разыгрывался успех.

Deutsche Presse-Agentur Любек 24.11.2011 09.12 Полиция сообщает о стрельбе со смертельным исходом в кампусе университетской медицинской школы.

Двоюродный брат услышал это в новостях на местной станции - он специально настроил радиоприемник в своей машине. "Это мой мальчик", - пробормотал он. Он проигнорировал знак "Не курить" в машине, закурил сигариллу и поехал немного быстрее по широкому шоссе. Он чувствовал себя хорошо - как после лучшего секса или приличного ужина - и он оставался на станции, чтобы узнать последние новости.

Deutsche Presse-Agentur. Любек 24.11.2011 09.29 Очевидцы из университетской медицинской школы города Любек, внесенного в список всемирного наследия ЮНЕСКО, сообщают о двух погибших и одном раненом в результате нападения с применением огнестрельного оружия возле нейрохирургического отделения учебной больницы. Подтвержденный факт смерти - Штеффен Вебер, консультант больницы, был застрелен на ступеньках здания. Неизвестный боевик скрылся с места нападения. Полиция в настоящее время оцепила территорию больницы.

Обмен был произведен, транспортные средства поменялись - одежда и оружие должны были вернуться в Берлин для утилизации - и Друг осторожно, не превышая скорости, поехал к паромному порту по дороге в Травемюнде. Он знал этих людей, имел с ними дело более чем за тридцать лет своей трудовой деятельности. Он был на периферии команд, которые отправились в Бейрут для убийств из мести после Мюнхенской Олимпиады, и тех, кто поражал цели в Северной Африке, Риме, Париже, Лондоне и Дамаске. Он бы сказал, что мог читать чувства людей, стрелявших по спусковому крючку, стреляли ли они из пистолетов с близкого расстояния или взрывали бомбы дистанционно. Эта была экстраординарной. Мужчина рядом с ним был тих, расслаблен и пару раз зевнул. У него не было никаких признаков того, что он провел плохую ночь на раскладушке в приемной местной синагоги. Это было по радио, попало в сводку новостей и прервало передачу о подготовке к рождественской ярмарке и надежде на подъем экономики города.

"Они еще не говорили о нем".

"Они будут. Дай им время."

Deutsche Presse-Agentur Lubeck. 24.11.2011 09.43 Представитель полиции Любека сказал, что Штеффен Вебер, консультант по нейрохирургии, был объявлен мертвым на месте происшествия после того, как был застрелен на ступеньках здания, где находился его офис. Также, по ее словам, был убит иностранный гражданин, имя которого пока не названо, а водитель из посольства Ирана в Берлине был ранен, но травмы, угрожающие жизни, отсутствуют. Считается, что неизвестный стрелок сбежал с территории больницы на коммерческом черном фургоне Nissan, которым управлял сообщник.

Она сидела на жестком стуле в коридоре. Тела ее мужа и консультанта находились за вращающимися дверями. Дважды она пыталась нарушить их, и дважды ей мягко, но твердо отказывали во въезде. С ней никто не разговаривал. Если она и заговорила с ними, ее язык не был понят. Многие спешили мимо, и вращающиеся двери распахнулись для них, но не для нее. Там были полицейские, врачи в халатах, медсестры. Ей не предложили чая, кофе или воды. О ней забыли. Мимо нее прошла женщина в сопровождении мужчин в форме и бюрократов в костюмах. Она была блондинкой, дорогой и с самодовольным лицом. Нагме предположила, что она была женой человека, который пытался, и потерпел неудачу, защитить ее мужа. У нее болела голова, там, где были вырваны волосы, и на лице и руках была кровь, но, казалось, никто этого не видел.

Deutsche Presse-Agentur Любек, 24.11.2011 09.58 Представитель полиции подтвердил, что жертвами стрельбы на территории университетской медицинской школы стали эксперт по нейрохирургии Штеффен Вебер, женатый, имеющий одного ребенка, и иностранный гражданин, предположительно иранец мужского пола, который сопровождал свою жену из здания после консультации с доктором Вебером. Водитель посольства Ирана был дважды застрелен, когда пытался помешать боевику скрыться. На другой стороне улицы в момент стрельбы находился двадцатитрехлетний Манфред Хартунг, студент: "Двое мужчин и женщина спустилась по ступенькам от дверей. Они улыбались и сияли, смеялись. Водитель ожидавшей машины открыл заднюю дверь для леди, и невысокий молодой мужчина в рабочем комбинезоне положил лопату на тротуар и шагнул вперед. Я видел, что он держал пистолет. Он целился в мужчину, который держал женщину за руку, но другой попытался выставить свое тело на линию огня. Стрелявший выстрелил четыре раза. Две пули попали в того, кто, как я теперь знаю, был врачом, и когда он упал, еще две были выпущены в мужчину, который был с женщиной. Первый толкнул этого мужчину на ступеньки, и женщина упала на него, но стрелок одной рукой откинул назад ее волосы, приставил оружие ко лбу мужчины и выстрелил снова. Водитель встал на пути стрелявшего и был застрелен с близкого расстояния. Это было очень быстро, как в кино, и я сомневаюсь, что это длилось больше пятнадцати секунд. Это было покушение. Стрелявший не убежал, а быстрым шагом направился вверх по дороге, и фургон увез его."

Разговор шел о сокращениях, маленьких аккуратных сокращениях бюджета, от которого зависела его империя. В кабинете генерального директора были человеческие ресурсы, финансы, зарубежные представительства и закупки, и они придирались к расходам. Вотчины были защищены и ... У него был текст на телевизионном экране, который был на стене позади руководителей его отдела. Политики требовали экономии, но опасались власти, которой он пользовался. Если бы он допустил утечку информации о том, что национальной безопасности угрожало воровство, толпа в Вестминстере капитулировала бы. Он играл в игру, проходил через процессы. Что-то было бы предложено, но не так много. Они касались вопроса о поездке за границу - бизнес-классом или в грузовике для перевозки скота - и он прочитал текст, сообщающий об инциденте в отдаленном городке на севере Германии. Ему было достаточно сопоставить суммы: три плюс три равнялось шести.

Прикончи ублюдка, Лен, сказал он, и голова склонилась в понимании. Гиббонс, которого всегда описывали как "надежную пару рук", справился с поставленной задачей и, возможно, получит небольшой толчок за долгую службу, но не более того, и в этом офисе не будет встречи с поздравлениями, отражающимися от стен, и без энергичного рукопожатия. Это можно было отрицать, и так бы и продолжалось, но он почувствовал дрожь возбуждения, и его кровь потекла быстрее. Вопрос закрыт, дело завершено. Он выключил экран телевизора. Хороший исход.

"Мисс, мы облажались?"

Не тот вопрос, на который Эбигейл Джонс нужно было отвечать. Чертовски ясно. Она напряглась, чтобы лучше слышать. Звуки, отфильтрованные в ее ушах. Был легкий ветерок, который трепал ее волосы, пышность ее юбки, шарф на шее и немного пел в радиоантеннах на Pajeros. У Хардинга был резкий кашель. У Хамфиста была привычка, когда росло напряжение, похлопывать ладонью по рукояти своего оружия и отбивать ритм. Корки пинал камни, которые он нашел на набережной. Некоторые разорвались рикошетом, а несколько попали из пушки в пуленепробиваемые борта Pajeros. Шэггер едва слышно спел гимн - должно быть, это был тот, который он выучил в детстве в часовне, на валлийском.

Хамфист снова спросил: "Мы облажались, мисс? Если это так, что мы можем с этим поделать? Скажем так, мисс, я не собираюсь отдаваться в руки толпы впереди или толпы позади. Никаких шансов, мисс."

Эбигейл Джонс подумала обо всех женщинах в SIS, о тех, кто обладал властью - ходил взад и вперед по коридорам, бегал трусцой во время полуденного перерыва, трахался с линейными менеджерами и начальниками отделов, чтобы быстрее продвигаться по служебной лестнице, участвовал в семинарах и аналитических центрах и хотел ответственности. Они бы попотели ради этого и раздвинули ноги, чтобы получить это. Она не искала этого, и это свалилось ей на колени. "Где вы, девочки, когда вам нужно разделить нагрузку?" Что более важно: где был Барсук? Первостепенная важность: где был вертолет?

"Почти облажался, но все еще немного расслаблен, чтобы прийти в себя".

Она прислушивалась к Черному Ястребу, но не услышала его. Она знала, что это надвигается, была в воздухе и имела координаты. Она также знала, что экипаж должен был пилотировать спецподразделения, выполнять сложные задачи, иметь опыт эвакуации, но это еще не проявилось.

"Минимальная слабина, но немного. Ты это имел в виду, Хамфист, насчет того, чтобы не заходить в клетку?"

Она не знала, где он был, как далеко продвинулся. Не знал, как далеко ему пришлось зайти. Иранцы, описанные ее ребятами как КСИР, находились в линии оцепления и проходили через нее. Они были примерно в четырехстах ярдах от нее, ее мальчики и двое "паджеро". У них была хорошая огневая мощь - ее команда не могла сравниться с вооружением - и они неуклонно приближались к одинокому мужчине в оливково-зеленой форме с офицерскими мигалками, который выслеживал Барсука.

Барсука не было ни видно, ни слышно. У нее был мощный бинокль, и у мальчиков был. У них также были натренированные глаза для наблюдения за землей и тонкими изменениями, вносимыми движением. Эбигейл его не видела. Ни у Шэггера, ни у Корки, ни у Хэмфиста, ни у Хардинга, у которого было лучшее зрение из всех. Это было так, как будто он исчез, зарылся в землю и исчез. К офицеру подошла линия оцепления. Она не могла знать, что было сказано, но видела, как разыгралась маленькая эпизодическая роль: власть ушла, ранг потерян, унижение напоказ. С ним разговаривали - линия прервалась - и он не поднял головы. Он мог бы пробормотать ответ. Рука более старшего офицера провела по его лицу, и в ней был бы выхвачен пистолет. Ее линзы показали серые или белые вспышки выпадающих зубов, затем капли крови. Его снова ударили, он стоял на коленях и пинал ногами. Как бы это было в ее собственной компании? Если бы ей не удалось вернуть Барсука домой и Фокси, если бы их показали по государственному телевидению - живыми или мертвыми - и если бы правительству пришлось извиваться от извинений, как бы это было? Не пинали ногами, не теряли зубы, не били пистолетом, а бросили на шею, стерли из памяти. Она стала бы - для тех, кто знал - культовой фигурой, вызывающей насмешки и ненависть. Возможно, лучше, чтобы тебя пнули.

"Мисс, их клетка не для меня". Хамфист произнес это отстраненно, как будто с каждой минутой ее значимость уменьшалась.

Она посмотрела в их лица. Хардинг был бесстрастен, ничего ей не сказал. Корки не хотела встречаться с ней взглядом. Шэггер пробормотал этот чертов гимн.

"Не могли бы мы поехать через всю страну?" Это был не риторический вопрос: она не знала ответа.

Раздался хор голосов, но яснее всего был Хардинг: "Мы не можем, мэм. Спускаемся, обходим огневую мощь перед нами и вступаем на иранскую территорию. Повернешь направо или налево, и мы попадем в воду. Мы не проехали бы и полмили, а они бы уничтожили машины с тем оружием, которое у них есть. Это была бы война со стрельбой, и не на той территории, которую мы выбираем ... и это ничего не даст по той причине, по которой мы здесь - ради парней, Барсука и Фокси. Если вы оглянулись назад, мэм, перспективы еще хуже."

Позади было самое трудное место, наковальня.

Надземная дорога, по которой они приехали, была заблокирована иракскими транспортными средствами. За установленными пулеметами стояли люди, и она могла видеть слои боеприпасов на поясах, освещенные солнечным светом. Они были. Оружие 5-го калибра и Pajeros не смогли бы упасть в грязь и пережить такого рода атаку. Они были примерно в двухстах ярдах позади нее и мальчиков. Местные жители, местные войска, ненавидели частных охранников. Возможно, у них и были приличные отношения со своими наставниками в американской или британской армии, но рядовых, не подчиняющихся гражданскому или военному законодательству, ненавидели. Был произведен единственный выстрел из винтовки. Она пригнулась, затем сосредоточилась. Офицер в развязной позе, расставив ноги и выставив вперед бочкообразную грудь, стоял перед капотом "Лендровера", держал автомат АК, направленный на солнце. Предупреждение. Рядом с офицером, жестикулируя, стоял шейх, который потерял первоклассный седан BMW.

Она обернулась. Посмотрел в другую сторону. На фронт. Бойцы КСИР и их офицер были теперь ближе, а избитый, избиваемый ногами мужчина лежал в грязи далеко у них за спиной. На первый выстрел был дан ответ. Она услышала треск пули, пролетевшей высоко ... Между молотом и наковальней, между молотом и наковальней.

Она осмотрела землю и не смогла его увидеть.

Две силы и два выстрела. Ей нечего было сказать разумного, и она оставила своих мальчиков ждать ее молчания. Если бы их забрали, у нее был бы неплохой шанс не состариться ни в тегеранской тюрьме Эвин, ни в тюрьме Абу-Грейб в Багдаде. У мальчиков может быть мало шансов когда-либо снова вдохнуть свежий воздух, особенно если Инженер упал в канаву и истек кровью, и особенно если члены племени из болотной деревни были убиты во время побега с "паджеро".

Она снова обыскала каждый проклятый камень, каждый сгнивший тростниковый стебель, белые кости буйвола и каркас лодки, заляпанный грязью. Она увидела движение и подумала, что это кролик. Кузнечный молот и наковальня приблизились - возможно, меньше чем на сто метров с каждой стороны от них. Она услышала скрежет, когда один из ее парней взялся за оружие.

"Ради всего святого, мисс, что теперь?"

Это было потому, что они вернулись за ним, за Барсуком. Это было потому, что Барсук отправился за Фокси. Она могла бы прокричать это. Все эти чертовы сантименты, дерьмо о том, чтобы пройти лишний ярд, чтобы вернуть коллегу, обязательства в мире, в котором она не жила. Она втягивала воздух и кричала, что кровавая дыра, в которой они оказались, была их виной. Не следует возлагать вину на нее. Она прикусила его, прикусила язык зубами, почувствовала кровь на губах - и услышала их.

Большие лезвия описывали красивые круги, и двое приблизились, темные и быстрые, с профилем псов-убийц над последней линией насыпи. Здесь не было опор и телефонных проводов, свисающих со столбов. "Черные ястребы" могли находиться на высоте двадцати футов над землей, но не более сорока. У нее больше не было сил, и ее колени подогнулись. Она могла видеть, когда "Блэк Хоукс" были над ними, лица экипажа кабины, затем стрелков из люков. Они замедлились и немного накренились, затем зависли, и она увидела, что один занял позицию по направлению к наковальне, а другой повернулся к кузнечному молоту. В дополнение к огневой мощи из люков, там были ракеты на подвесках, подвешенных вперед под загнутыми крыльями. Камень остановился, а твердое место осталось неподвижным.

Эбигейл Джонс дрожала и едва могла стоять прямо на сквозняках. Она сложила руки рупором и выкрикнула его имя.

Бесполезно.

Мальчики взяли пример с нее. Они все закричали, пять слабых голосов на фоне грохота двигателей. У нее не было связи с пилотом, но она могла ясно видеть его через щиток кабины. Он указал на свои наручные часы и сильно постучал по ним, как будто это была не ярмарочная прогулка и время было дорого. Винты подняли пыль.

Грязь и песок кружились вокруг них, и они попали ей в рот и нос, прилипли к ее свободной одежде, прилипшей к туловищу и ногам. Мальчиков тошнило, они кашляли, и вокруг них была завеса из песка, грязи, обломков, камней, которые царапали их лица. Занавес был достаточно плотным, чтобы она больше не видела ни молотка, ни наковальни. Она потеряла представление о молоте и наковальне. Она задыхалась, и ее крики прекратились.

Он прошел сквозь занавес.

Она не знала, откуда. Он был низким, согнутым и перетасованным. Удар лезвий о землю потряс его. Первым к нему подбежал Шэггер - в десяти шагах от нее и теперь вне занавески, - затем Хардинг, который стащил головной убор. Он был огромен в костюме Джилли и, казалось, мало что понимал. Его глаза были остекленевшими и не узнавали. Сначала Эбигейл Джонс увидела босые белые ступни, торчащие из-под костюма, затем голову, которая упала на грудь Барсука. Корки схватил ее без церемоний, и один Черный Ястреб опустился. Салазки отскочили один раз, а другой пролетел над крышей. Корки держал ее за воротник, а другая его рука была у нее между ног, и она почувствовала, что находится в воздухе, подброшенная высоко и вперед. Рука стрелка в перчатке дернула ее внутрь. Следующим пришел Барсук, и команде стоило немалых усилий поднять его. Он не помогал им и не сопротивлялся. Хамфист последовал за ним, затем остальные ... И они начали подниматься, круто. Ее внутренности опустились ниже колен. Прежде чем они оторвались - улетели в безопасное место - двое стрелков немного повеселились: они стреляли по "Паджеро", пока не началось пламя и не повалил черный дым. Они быстро отключились.

Шэггер прокричал ей в ухо, соревнуясь с мощностью двигателя: "Он не отпускает его. У него Фокси."

Хардинг прокричал ей в другое ухо: "Холодный, мертвый, ушел несколько часов назад, но он его не отпускает".

Она сказала с удивлением: "Все это время, через все это, нести его, уже мертвого, с тем, что преследовало его - это невероятно... чудо."

Стрелок, на куртке которого было выбито имя "Дуэйн Шульц", передал ей наушники, и она услышала пилота. Они должны были пролететь над Басрой и направиться прямо в Кувейт. Она пожала плечами, это не ее решение. Она повернулась на сиденье и могла видеть заднюю часть фюзеляжа и за сидящим на корточках телом стрелка. Барсук был одет в костюм, и его руки были сложены на груди. Через открытый клапан она могла видеть голову и руки Фокси, небольшую часть его плеч; она могла также видеть некоторые раны на его теле. Ответственность лежала на ней, и цена.

"Хорошо, что ты снова с нами, Барсук. Обладать вами обоими..."

Глава 20

Он умер рано и был сбит с толку. Это было почти то же самое, что быть военнослужащим национальной армии, новичком в своем корпусе, не осмеливающимся опоздать на парад и стоящим у своей заправленной кровати со сложенными одеялами, ожидая, когда сержант вынесет их на строевую площадку. Дуг Бентли приехал раньше, потому что не знал, сколько времени ему потребуется, чтобы добраться до города в это ночное время. Он был сбит с толку, потому что никто из тех, кого он встречал или с кем разговаривал, казалось, не знал формы. Просто "Лучший нагрудник и таккер, Даг, и все снаряжение".

Было уже за одиннадцать, и, если не считать ночи Британского легиона, Дугу Бентли давно пора было спать. Большинство пабов закрылось, китайцы вяло торговали, а последний автобус уже проехал. Он стоял за пределами Кросс-Киз, и было холодно, по-настоящему холодно, без луны, о которой можно было бы говорить, при ясном небе и прогнозе сильных морозов. Он принял меры предосторожности, надев под белую рубашку шерстяной пуловер, который делал его блейзер тесным, но лучше небольшой дискомфорт, чем то, что его видели дрожащим.

Был телефонный звонок, принятый Берил и переданный ему, от их местного организатора примерно в то время, когда они пили чай. Это было все предупреждение, которое он получил. "И, конечно, Дуг, полностью зависит от тебя, выживешь ли ты, но там будут другие. Не спрашивай меня больше, потому что я ничего не знаю." Было принято важное решение уехать, даже если это означало оплату проезда на такси до дома.

Пришли другие, выглядевшие такими же потерянными, как и он сам, мужчины из Бата, Мелкшема, Фрома и Чиппенхема, двое из Суиндона и парень из Хангерфорда, который служил в кавалерии. Все они были в своих начищенных ботинках, обычных брюках и блейзерах, с белыми перчатками и штандартами в футлярах из кожзаменителя. Ну, очевидно, что проезжал катафалк, но никто не знал имени на коробке или где он ее купил.

Он был рад компании, и то, что они были рядом, делало это реальным. Они выстроились в непринужденную очередь, как делали всегда, немного дальше по улице от большого паба и напротив военного мемориала. Он не любил демонстрировать свое невежество, поэтому не стал допрашивать своих коллег, но он понял, что все они были в одной лодке, когда ему задавали вопросы. Ответов было мало. Да будет так. Он последовал за действиями других и сложил свой шест вместе, позволив штандарту свободно висеть. Он проверил, не помялся ли черный бант наверху, и начал слышать голоса. Если бы он немного наклонил голову и посмотрел назад, на арочный вход в Кросс-Кис, он мог бы увидеть выходящих людей.

Мужчина в полосатом костюме, в расстегнутом верблюжьем пальто и фетровой шляпе, низко надвинутой на лоб, сказал: "Немного отстой, тебе не кажется, Боб? Вероятно, все в порядке весенним утром, уж точно не ноябрьским вечером. Я полагаю, если это то, чего хотели, было правильно это сделать. Это принесет завершение. Это был хороший результат, достигнутый довольно низкой ценой... Большего и желать нельзя. " Коренастый мужчина, который был с ним, возможно, был, подумал Дуг Бентли, телохранителем. Он кивнул головой, на которой волосы были почти острижены, и, возможно, пробормотал: "Да, директор".

Они перешли дорогу, пришлось подождать старый салун, из динамиков доносился грохот. Молодая женщина с распущенными золотистыми волосами, ярко освещенными уличным фонарем, припарковалась на Хай-стрит и трусцой направилась к Кросс-Киз. Она встретила мужчину - в другом костюме, но помятом и с бесформенными брюками. "Это Лен, не так ли?"

"И ты Эбигейл? Приятно познакомиться. Забавное это старое место, но и забавный старый повод. Не поймите меня неправильно, я не против этого, только то, что это немного левосторонне, нерегулярно, вроде как в стороне от проторенной дороги. Сколько это - неделя с тех пор, как ты вернулся?"

"Долгая неделя".

"А коллега?"

"Странно. Он был на ногах, когда заходил в вертолет, и не отпускал Фокси - ты помнишь, что это были Барсук и Фокси? - и разговаривала с ним, мягко и спокойно, всю дорогу до Кувейта, долгий перелет даже на "Блэк Хоук". Когда мы приземлились, Барсука пришлось отделить от тела - оно было совершенно голым. Странно. Потребовалось двое из моего сопровождения, чтобы заставить его освободить его. Тело передано на попечение посла, формальности должны быть пройдены. Нам пришлось уйти из sharpish, что мы и сделали. Мы вылетели первым рейсом в Лондон, сразу после того, как он прошел медицинское обследование. Чего я ожидал? Что он мог бы сесть со мной, разложить свое рабочее кресло и уснуть? Он ушел в экономику, и я никогда не видел его до Хитроу. Честно говоря, Лен, я мог бы выпить с ним в аэропорту, и мы могли бы поехать вместе в... Боже, мы пережили трудные времена в трудном месте и в некотором смысле были вместе - не цитируй меня, или я тебя придушу, - но он прошел мимо меня в вестибюле и не сказал ни слова - как будто меня не существовало. Последний раз, когда я видел Барсука, он был на автобусной остановке, ожидая автобус - жутко."

"Все прошло хорошо. У меня было время по пути заскочить в магазин за марципанами, которые пригодятся в качестве подарка для дома и моего офиса. Затем это превратилось в облако пыли и исчезло. Я полагаю, он знает, чем все это закончилось."

"Я не знаю, кто ему сказал, если вообще кто-нибудь сказал. Мы послали сообщение оппозиции."

"Передал это четко и громко".

"Это будут слушать?"

"Важно то, что мы послали это, и это причинит им боль и разбьет им нос. Я ценю это как оправдание."

"Хорошо. Где мы должны находиться? Это правильно, или мы должны быть на другой стороне?"

" Где он, я полагаю. Но... Ты можешь в это поверить? Этот большой ублюдок зарезал меня в баре, он не знал меня. Мы стоим рядом с режиссером, но под страхом смерти не разговариваем с ним. Мы не показываем миру, что знаем его. Я получил бокал шерри? Я был в аду. Получил ли я кивок и признание? Пока нет. Я думаю, это было то, чем можно гордиться."

"Я тебя поймаю".

Тот, кого она назвала Леном, пересек дорогу, теперь пустую, и занял место в дюжине шагов от директора. Глаза Дага Бентли метнулись. У нее было симпатичное лицо с откровенностью в глазах и выступающим подбородком. Ее щеки были красными, а веснушки живыми. На ней были старые джинсы и стеганый анорак, и каждые несколько секунд она отбрасывала волосы с лица. Он понял, что ей нужно побыть наедине с посторонними - и закурил сигарету.

Он посмотрел в другую сторону, вверх по Главной улице, а не вниз по ней, и увидел женщину. Он узнал. На мгновение у меня перехватило дыхание. Увидел ее и задумался о ее блузке, пуговицах спереди. Другая женщина спешила по Главной улице с двумя девочками, худенькими подростками, на буксире. Дугу Бентли предстояло переварить слишком многое - и парень маячил позади Элли... Элли была одета в черное, а ее блузка была белой, но не застегнутой высоко. Он мог видеть украшение, которое она носила, и хотел посмотреть, но должен был заставить себя не делать этого. Он не был уверен, были ли кнопки неисправны.

Другая женщина догнала. "Ты Элли?"

"Это верно, и ты ...?"

"Лиз, а это мои дочери. Это был не самый приятный развод, но сегодня днем мне рассказали, что происходит - больше мне ничего не сказали. На самом деле мне ничего не сказали, кроме того, что я, возможно, захочу быть здесь. Я забрал девочек прямо из колледжа, и мы отправились в путь. Я двигаюсь дальше, но это не значит, что я не помню хорошие времена с ним, и я уважаю его. Примите мои глубокие соболезнования."

"Спасибо, Лиз, это действительно любезно. У меня нет никаких ответов, и я даже не знаю, куда обратиться, чтобы получить их. Я совершенно опустошен. Он был таким замечательным человеком, таким заботливым и добрым. Все, что я чувствую, это пустоту. Это Пирс, из офиса, где я работаю, Защита, и он очень поддерживает меня. Фокси был таким щедрым человеком и его так сильно любили. То, что здесь происходит, говорит мне о том, что он умер героем, и это меньшее, что ему можно дать, то, что он заслужил."

Так много нужно рассказать Берил, она может не спать полночи. Маленький самодовольный ублюдок, Пирс. Он стоял слишком близко к Элли. Прозвучал звонок. Леска Дага дрогнула, выпрямилась, и нижняя часть шеста вошла в кожаную прорезь над его половыми органами. Его руки, безупречные в перчатках, приняли напряжение стандарта. Полицейский вышел на Главную улицу и резко махал машине, чтобы она проезжала и освобождала дорогу, как они всегда делали. Он мог видеть на другой стороне Хай-стрит женщин, главного человека и его помощника. К ним присоединились байкеры, и они затянулись сигаретами, которые светились в почти полной темноте. В верхних комнатах над шеренгой коллег Дуга Бентли и военным мемориалом загорелся свет. Дальше по тротуару мужчина был в тяжелом клетчатом халате, пижамных штанах и домашних тапочках; женщина на другой стороне улицы была в стеганом халате, но подол ночной рубашки выглядывал свободно. С башни Святого Варфоломея и Всех Святых зазвонил колокол, и оттуда вышли другие. Город, казалось, просыпался. Тротуар напротив него был хорошо выровнен, мог быть в два ряда глубиной, и еще много с его стороны, но ни репортеров, ни камер, ни одного из грузовиков спутниковой связи, которые привезло телевидение.

Синие огни поднялись на холм, ярко вспыхивая. Она прошла бы мимо бара "Феоникс" и методистской церкви, входа на веревочную площадку и фасада стоматологической клиники. Теперь она была бы на одном уровне с Фургоном и лошадьми. Огни были на полицейском мотоцикле. У них были высокие стандарты. Дуг Бентли был рядом с охранником канала, а за ним был пара из их ассоциации. Мужчина скользнул на место рядом с ним. Он бросил на него быстрый взгляд. Неряшливо одетый, что Дуг Бентли назвал бы неуместным, в старых брюках из корда на ней были гладкие участки выше колен, футболка, ветровка и повседневная акриловая шапочка-бини. Он не побрился. Полицейский мотоцикл поравнялся со стандартами и пополз. Он снова посмотрел в сторону. Это было неправильно, что человек стоял рядом с их линией и был изгнан, как бродяга. Синие огни медленно двигались и освещали лицо. Он побледнел, и знамя качнулось. Лицо было обожжено, возможно, на него воздействовали паяльной лампой. Там были большие круги, где плоть была сырой, а кожа содрана, и они были покрыты кремом, который блестел. Он думал, что мужчина подвергся нападению комаров или мух. Лицо было изможденным. Прибыл катафалк.

Директор похоронного бюро опередил ее. У него был хороший шаг, и он размахивал своей палкой с привычной легкостью. Дуг Бентли узнал его по некоторым репатриациям при дневном свете. Эскорт был не тем, к чему он привык, ни полицейской машиной, ни военным Range Rover, ни катафалком для подстраховки, но, по сути, это было то же самое, и люди из Легиона придали этому реальность, собрав противоположное - толпы, которые покинули свои постели, или ночные шоу по телевизору и в барах. Они понизили стандарты. Ему следовало бы повесить голову и смотреть на тротуар, но он мог немного наклониться, и это было бы незаметно. Он знал, кто это был - было бы идиотом не знать. Лицо было изуродовано, как будто человек голодал, а покрытые оспинами щеки запали. Он задавался вопросом, откуда оно взялось, название "Барсук". Его шея была костлявой, как у старика, а пальто болталось свободно. Мужчина, Барсук, держал руки в карманах и не выпускал их оттуда, в то время как по обе стороны улицы люди напряглись и стояли прямо. Дуг Бентли не почувствовал, что руки в карманах проявили неуважение. Вероятно, они были настолько близки, что уважение было доказано.

Он мог заглянуть в катафалк, но была видна лишь небольшая часть коробки. В обычное время на ней был туго приколот флаг Союза. Она была бесформенной и замаскированной. Казалось, в нее были вплетены тысячи зеленых и черных, нежно-коричневых и песочных нашивок из материала. Грязь была очевидна, и пятна грязи и... Женщина, Лиз - первая жена - крепко прижимала к себе плачущих дочерей, а Элли сошла с тротуара на дорогу и положила ладонь на стекло. Эбигейл отвернулась, как будто не могла сдержать слез и не хотела, чтобы об этом узнали. Лен выпрямился, а директор вытянулся по стойке "смирно". Его человек надел старый военный берет и отдал честь. Руку Дага Бентли потянули вниз, а его штандарт затрясся. Он понял, что ему нужно выдержать вес Барсука, и сделал это. Он думал, что человек настолько разбит, что ему следовало быть на больничной койке, а не мерзнуть на улице Вуттон Бассет.

Тростью взмахнули, ноги повернулись, цилиндр снова надел на голову распорядителя похорон, и он пошел. Катафалк последовал за ним.

Раздались негромкие возгласы, которые могли исходить от байкеров: "Молодцы... Молодец, приятель... Молодец, мой мальчик... Молодец."

Несколько человек захлопали.

Голос рядом с ним был мягким, чуть громче шепота: "Не от твоего имени, Фокси, и не от моего".

Стандарты были повышены, и был отдан приказ об их отмене. Он мог вынуть шест из гнезда, не опрокинув человека, но вес ослабел. Он разделил шест на части, свернул штандарт и убрал его. Он слышал короткие обрывки разговоров. Синие огни были дальше по улице и удалялись, и пока он наблюдал за ними, они, казалось, ускорялись. Тротуары быстро расчищались, и по дороге раздавался рев Harleys, BMW и Triumphs байкеров. Женщины шли рука об руку, возвращаясь в "Кросс Киз" и бар и.... Он потерял остальных, Эбигейл и Лена, директора, и телохранителя, которого нанял важный человек, и полицейского, который контролировал движение.

Тот, кого он поддерживал, Барсук, пробирался сквозь редеющую толпу и шел плохо, как будто у него были большие волдыри. Казалось, он покачнулся, и свет на его спине померк.

Дуг Бентли наблюдал за ним, насколько мог, затем направился к автостоянке за большим супермаркетом и библиотекой, где его должно было ждать такси. Он чувствовал, что был там, где бы это ни было, и что он пережил это, что бы там ни произошло, и был унижен тем, что был частью этого. Он представил песок, грязь и обжигающий жар.

Часы на башне пробили полночь. Начался новый день.

Мужчина исчез, как будто это была выполненная работа, и Главная улица была пуста. Ночь сомкнулась над ним.

С близкого расстояния

Джеральд Сеймур

1

Он резко обернулся. Он не любил, когда к нему прикасались. Он стряхнул желтоватую руку со своего рукава. Вокруг него был теплый прием. На мгновение он остался один. Один, если не считать мужчины, чья рука дернула его за пиджак, привлекая внимание.

Несколько секунд назад он решал небольшую, но утомительную проблему со своим австралийским коллегой, несколькими минутами ранее он был погружен в беседу со своим французским коллегой. Он слышал вокруг себя английский, французский, испанский, арабский и европейский русский.

Его стакан был пуст; австралиец ушел в поисках официанта. Его хозяин, хозяин всех их, собравшихся в бело-золотом, увешанном гобеленами и освещенном люстрами салоне, был размещен у высоких двойных дверей для входа Генерального секретаря. Потоки многих языков затопили его разум, и рука снова легла на его рукав.

Австралиец затерялся в толпе. Коссе-Бриссак незаметно пробрался поближе к двери, без сомнения, чтобы быть в числе первых, кто пожмет руку Генеральному секретарю. Его личный секретарь был вне досягаемости и увлечен угловатой блондинкой из финского контингента. Он вынул руку из рукава и опустил ее, как будто он был на улице, а рука была оберткой от липкой конфеты, которая прилипла к его куртке.

Мужчина был невысоким, коренастым в талии. Он подумал, что мужской костюм определенно стоит дороже, чем все те, что были в его собственном гардеробе. На мужчине был ярко-оранжевый шелковый галстук, завязанный широким узлом, контрастирующим с его собственным узким узлом, на котором красовалась выцветшая эмблема Всеанглийского клуба лаун-тенниса и крокета. Мужчина, казалось, надушился коктейлем из лосьонов, а его густые темные волосы были густо смазаны маслом.

"Если бы я мог удостоиться минуты Вашего превосходительства ..."

"Я был бы так признателен, если бы вы любезно убрали свою руку", - сказал он.

"Сэр Сильвестр Армитидж?"

"Я есть".

"Посол Англии?"

"Соединенного Королевства", - поправил он.

На мимолетную секунду сам министр иностранных дел поймал его взгляд поверх начищенной головы этого существа, но затем министр иностранных дел поднял обе руки с растопыренными пальцами, показывая, что до прибытия Генерального секретаря осталось еще десять минут, затем повернулся спиной. Его дернули за рукав.

"Пожалуйста, больше так не делай", - сказал он.

"Я имею честь быть, ваше превосходительство, политическим советником посольства Сирийской Арабской Республики".

"Ты в самом деле?" Удивительно, что австралиец до сих пор не загнал официанта с вином в угол. И у него нашлось бы резкое словечко для своего личного секретаря за то, что он оставил его беззащитным перед сирийцем.

"В настоящее время трудно установить эффективный контакт между нашими двумя правительствами. Вы согласны, ваше превосходительство?"

Он мог ясно видеть авиалайнер в полете. Он мог видеть ряды пассажиров. Он мог видеть бортпроводников, движущихся по проходам огромного авиалайнера.

"Предполагается, что это будет сложно, иначе мое правительство не разорвало бы дипломатические отношения с Сирийской Арабской Республикой".

Политический советник придвинулся ближе. В определенном ритме его руки сжимались и разжимались. На пальцах его правой руки было два тяжелых золотых кольца, одно - на левой.

"Возникли недоразумения, ваше превосходительство.

Посредством восстановления нормальных отношений между нашими двумя правительствами такие недоразумения могут быть устранены ".

Он смог разглядеть молодую женщину-пассажирку. Он мог видеть ее нервозность. Это был первый раз, когда она совершила воздушное путешествие на большие расстояния. Он мог видеть сумку, которую подарил ей жених, расположенную у нее между ног, рядом с ярко украшенным корпусом самолета.

Он мог видеть беспокойное движение цифрового циферблата карманного калькулятора, лежащего в основании сумки.

"Мое правительство не признает, что имели место недоразумения", - сказал он.

Голос политического советника был шепотом.

"Мое правительство не видит никакой выгоды ни для одной из наших стран в продолжении ситуации непонимания. Пожалуйста, внимательно выслушайте меня, ваше превосходительство. У меня есть все полномочия главы нашего государства сказать ..."

Он увидел вспышку света. Он увидел разрушение внешней стенки самолета. Он увидел, как отличалась молодая женщина, пассажир.

"Как интересно".

Сириец поднял удивленный взгляд, но продолжил,

"Наш глава государства желает, чтобы правительству в Лондоне стало известно, что в Дамаске в частном порядке признают, что младшие должностные лица в военном подразделении планировали и пытались осуществить нападение на самолет "Эль Аль", летевший по маршруту Лондон - Тель-Авив. Мне также поручено проинформировать вас, ваше превосходительство, что глава нашего государства искренне сожалеет о действиях этих младших должностных лиц, которые сейчас понесли суровое наказание ".

Он увидел снег, покрывающий крутые пики австрийских гор. Он увидел спиралевидное падение авиалайнера вниз, к гвоздевому ложу скальных утесов.

"Неужели они действительно?"

Он не заметил, что посол Австралии стоял в шаге позади него, держа в руках два бокала бренди.

Он не заметил, что его личный секретарь был у него за плечом.

"Я могу сказать вам, что эти младшие функционеры были изгнаны из вооруженных сил. Мне поручено сообщить вам, что моя страна полностью и безоговорочно выступает против международного терроризма, и мы благодарны за то, что нападение на авиалайнер было предотвращено в Лондоне. Мы безоговорочно осуждаем такие нападения.

Чего мы добиваемся, ваше превосходительство, так это скорейшего восстановления дипломатических связей и прекращения этого наиболее прискорбного периода непонимания ".

Он сказал: "Я, конечно, передам ваши замечания в Лондон".

"Я чрезвычайно признателен, ваше превосходительство".

"Ни за что".

"Мы с нетерпением ожидаем скорейшего возвращения вашего посла в Дамаск, а нашего - в Лондон".

"Мое личное мнение заключается в том, что нам нужны дела, а не слова".

На лбу политического советника появилась хмурая складка. "Какие поступки?"

"Навскидку с моей головы... Изгнание из Сирии всех террористических группировок, Абу Нидаля и всех других банд скотобоен. Прекращение финансирования таких групп ..."

Краска залила щеки политического советника.

"Мы невиновны ни в каком подобном участии".

Потому что он был разгневан, потому что он устал, потому что он хотел быть среди своих друзей, его голос повысился. Он стремился избавиться от существа.

"И вы могли бы просто использовать свое влияние в Ливане, чтобы добиться освобождения заложников-иностранцев".

"Мы невиновны в захвате заложников".

Он не замечал повернутых голов, разговоров, сгущавшихся вокруг него.

"Настолько невинно, что доказательства причастности Сирии к терроризму практически заставляют один из наших компьютеров работать на полную мощность. Мой дорогой сэр, мы слишком часто находили палец вашей страны на спусковом крючке, на чеке гранаты".

Политический советник сказал: "Я настаиваю на нашей невиновности".

Он не знал о аудитории, собравшейся вокруг них. "Чертова чушь".

"Мы осуждаем терроризм".

"Чертова чушь".

"Я проинструктирован..."

" Тогда ваши инструкции - чертова чушь".

Половина салона притихла, следя за спортивными состязаниями. Австралиец громко рассмеялся.

"Невиновен".

"В борделе, сэр, вам бы не поверили. Старшие офицеры ваших вооруженных сил планировали уничтожение в полете полностью загруженного гражданского самолета и сделали все возможное, чтобы этого добиться. Ты и твой клан, вы вызываете у меня отвращение."

Раздался смех. Веселое хихиканье разнеслось по всему залу.

Политический советник, казалось, привстал на цыпочки.

"Вы оскорбляете мое правительство".

Он прогремел: "Не родился человек, который мог бы это сделать".

Политический советник развернулся на каблуках, прокладывая себе путь сквозь дипломатов. Смех был бы приливом в его ушах. Его спина исчезла.

Австралиец передал британскому послу стакан. "Немного чересчур, Сильвестр, но ты заставил нас хорошо посмеяться".

Он пристально посмотрел на своего друга. "Моя старшая дочь, Эгги, уже год занимается добровольной работой в кибуце на юге Израиля. Если бы эти ублюдки добились своего, она была бы уничтожена вместе с 300 другими. Она случайно оказалась на том рейсе."

После еще двух рюмок и минутной беседы с генеральным секретарем он покинул приемную, спустился по ступенькам к ожидавшей его машине. Он вздрогнул.

Мрачная депрессия осени опускалась на Москву.

2

Незадолго до полуночи "Боинг-737" British Airways приземлился в Шереметьево, современный и убогий, являющийся воротами в Москву.

Час спустя, таможня и иммиграция на высококлассном транспорте идут медленно, молодой Холт встретил свою девушку.

"Чертовски поздно, молодой человек".

"Им пришлось задержать рейс, чтобы я мог попрощаться с моей леди".

"Свинья" Джейн надулась.

И она подошла к нему, схватила его, обняла и поцеловала.

Второй секретарь отступил назад, посмотрел на часы, кашлянул и переступил с ноги на ногу, задаваясь вопросом, уж не ввязалось ли Министерство иностранных дел и по делам Содружества в любовные разборки, ибо, черт возьми, ему пришлось кашлять еще дважды, а вокруг рта молодого Холта образовалось кольцо из розовых пятен, похожих на лепестки.

"Пятнадцать пар, r i g h t... Все так же, как обычно. Пятнадцать очень больших, с ластовицами... Просто до тех пор, пока ты не забудешь ... и передай привет от меня Гермионе... Пока, дорогая, береги себя."

Посол положил трубку и поднял глаза. Боже, и мальчик казался молодым. Не высокий и не низкорослый, но импозантный из-за разворота плеч и крепких бедер. Такой мальчик, который был бы капитаном пятнадцати в Мальборо, с телом взрослого и лицом юнца.

Он находился в комнате во время последней части телефонного разговора посла и стоял на полпути между дверью и столом, как на плацу, непринужденно, расслабленно и в то же время официально.

"Итак, ты молодой Холт. Добро пожаловать в Москву, мистер Холт".

"Благодарю вас, сэр".

"Никаких этих формальностей. Я не "сэр". Мы здесь семья. Может, я и патриарх, но, надеюсь, не пугающий. Как ваше имя, мистер Холт?"

"Это Питер, сэр, но обычно я просто Холт".

"Тогда мы заключаем сделку. Я буду называть тебя Холт, а ты не называй меня "сэр". Готово?"

"Благодарю вас, посол".

"Вы приверженец этикета, молодой человек ... " Разве он не выглядел молодо? Улыбка была улыбкой подростка, яркой и открытой. Ему нравилась его естественность. Он считал, что человек, который умеет хорошо улыбаться, был честным человеком.

"... Что ты думаешь о работе, которую они тебе дали?"

"Мне показалось, что личный секретарь посла был, пожалуй, лучшей первой должностью, на которую мог рассчитывать советский специалист".

"Я был там, где были вы, за три недели до того, как разразился кубинский ракетный кризис. Мне нравился каждый день моего пребывания здесь - и я надеюсь, что вам тоже... Нет, я не говорил шифром по телефону. Моей жене пришлось вернуться в Лондон, матери нездоровится, и она, возможно, застрянет там на пару недель. У нас есть традиция всегда привозить подарки для наших сотрудников, советских сотрудников. Деньги для них не имеют значения, поэтому мы стараемся доставать им товары, которые здесь трудно достать. Вы не видели дам, которые убирают нашу квартиру, готовят для нас, но все они бывшие олимпийские толкательницы ядра, так что это Отметки колготки от Спенсера, которые не допускают попадания паутины в углы и чистки кастрюль. Мы здесь небольшая компактная единица. Мы все должны взять на себя ответственность. Для меня это такая же интересная и увлекательная должность, как и для вас, но мы держимся на плаву только благодаря чертовски тяжелой работе. В этом посольстве нет пассажиров. Теперь я должен перейти к фактам вашей жизни в Советском Союзе. Все, что вам говорили в Лондоне об опасностях незаконных контактов с местным населением, - правда. Мы называем это "медовая ловушка". Если КГБ может вас скомпрометировать, то они это сделают. Если вы мне не верите, тогда идите и поговорите с морскими пехотинцами, американскими морскими пехотинцами, в их посольстве, они расскажут вам, какой липкой может быть медовая ловушка. Наш офицер безопасности проинформирует вас гораздо подробнее, но мой совет - всегда, всегда, всегда будьте настороже ".

"Понятно".

Послу понравился ответ, он терпеть не мог вафли.

"Мисс Дэвенпорт проводила вас, она мой личный помощник, но вы, как мой личный секретарь, будете отвечать за соблюдение моего графика. Ты мой помощник в трудных ситуациях, если что-то нужно уладить, и мы с тобой будем очень вспыльчивы, когда планирование пойдет наперекосяк ".

"Я надеюсь, до этого не дойдет".

"Через двенадцать дней мы направляемся в Крым, это что-то вроде бонуса для тебя, не так быстро выбираешься из крысиной клетки. Мы уезжаем на пять дней, базируемся в Ялте.

Вы найдете все это в файле, который даст вам мисс Дэвенпорт - жаль, что там не могло быть передачи от вашего предшественника."

"Я так понял, у него пневмония".

"Мы вывезли его самолетом. Всегда вытаскивай мужчину, если он лижет, стандартная процедура... Я бы хотел, чтобы вы просмотрели файл и проверили каждую последнюю деталь программы. Я не хочу выступать в отеле, где бронирование не подтверждено, и я не хочу быть в черном галстуке, когда наши хозяева в пуловерах ".

"Я продолжу с этим".

Посол наклонил голову, но его глаза все еще были прикованы к Холту. На его губах появился проблеск улыбки. "Я слышал, вы помолвлены и собираетесь пожениться".

Холт не смог сдержаться и покраснел. "Не официально, когда-нибудь это произойдет".

"Она милая девушка, наша мисс Каннинг, разбила сердца всем здешним холостякам, нотка романтики поднимет нам настроение. Вы оба будете востребованы. Но я ожидаю, что это будет осмотрительный роман ".

"Да, посол".

"Носом к точильному камню, Холт".

Холт понял намек и вышел из комнаты.

Послом был сэр Сильвестр Армитидж. Когда он был маленьким, он проклинал своих родителей за имя, которым они его окрестили, но по мере того, как он продвигался по служебной лестнице дипломатического корпуса, по мере того, как в его кошельке копились почести и медали, данное имя приобрело определенную известность. Высокий грубоватый мужчина, работающий, склонившись над своим столом, в пиджаке, прикрепленном к спинке стула, и ярко-алых подтяжках. Он проникся теплотой к молодому Холту, и если молодой Холт завоевал сердце Джейн Каннинг, то в его адрес должно было быть сказано что-то довольно исключительное. У него была глупая идея, но достаточная, чтобы заставить его громко рассмеяться. Он любил свежесть юности в хилл-стриме. Он любил романтику, вот почему тратил все, что мог себе позволить, на научные труды о поэтах елизаветинской эпохи. Он имел в виду именно это; обычно он говорил то, что имел в виду.

Юношеский роман в посольстве с видом на башни кремлевской цитадели за рекой должен был подтолкнуть их всех к московской весне, и молодой Холт казался ему человеком, способным соблюдать осторожность.

Он издал утробный смешок, записывая заметку в свой блокнот.

Он всегда был молодым Холтом.

Это имя прилипло к нему с того момента, как его впервые отправили из его дома в Девоне, недалеко от Далвертона, на юг округа, и школы-интерната. Что-то в его лице, его внешности всегда было моложе его возраста, Он забыл свое имя в школе, и всегда было достаточно его сверстников, которые оставались на каникулах, чтобы называть его по фамилии. Его родители позаимствовали это имя у мальчиков, которые приехали погостить. Дома он был просто Холтом. В Университетском колледже Лондона, три года и второе место в современной истории, он был просто Холтом. Девять месяцев в Школе восточноевропейских и славянских исследований, изучение языка, он был просто Холтом. Два года в советском отделе Министерства иностранных дел и все еще просто Холт. Он не препятствовал этому. Ему скорее нравилось это имя, и он думал, что оно выделяет его.

Все первое утро в приемной посла мисс Дэвенпорт наблюдала за ним большими совиными глазами, и ее внимание отвлеклось настолько, что за 140 минут она допустила больше опечаток, чем обычно делала за месяц. Холт однажды взглянул на нее, подумал, не претендует ли она на комплект колготок леди Армитидж, и отбросил эту мысль как дешевую.

Она принесла ему три чашки кофе, пока он разбирался с досье о визите в Ялту. Если бы его предшественник придерживался прежнего курса, то Холт был бы рад мягкому возвращению к своим обязанностям. Но это был беспорядок, мы только что разобрались, пропустили две необходимые недели, чтобы прийти в форму. Холт предположил, что файл мог быть частью теста на профпригодность, который ему дали в FCO после вступительных экзаменов. Он взялся за проблему и пожелал, чтобы мисс Дэвенпорт не курила. Холт был курильщиком и пытался завязать с этим, а пары Camel были сильным искушением.

Он привел программу "Крым" в форму, чтобы он мог доминировать в ней. Первый рейс в Симферополь.

Трансфер на вертолете в Ялту, заселение в отель, аренда автомобиля, забронированного в "Интуристе". Обед в городском управлении с председателем и заместителем председателя, а затем возвращение в отель на часовой перерыв перед встречей с редакторами местной газеты. Ужин в отеле, британский хозяин и список гостей, включающий того же председателя и заместителя председателя, а также легион флибустьеров, которых они будут сопровождать. Это был первый день... второй день в Севастополе, третий день в Феодосии, и посол сказал, что если он проделает весь этот путь, то будь он проклят, если ему помешают пройти весь путь атаки легкой бригады - примечание его предшественника по этому поводу было подчеркнуто дважды.

Еще одна заметка, сделанная от руки его предшественником. Посол намеревался возложить венок на любом британском военном кладбище, которое все еще можно было посетить.

"Атакованные выстрелами и гильзами, В то время как конь и герой пали, Те, кто так хорошо сражался, Прошли сквозь челюсти Смерти, Вернулись из пасти Ада". Хорошо для сэра Сильвестра, если он собирался увековечить память героев Кардигана маковым венком, но пока не было никаких признаков кладбища. Это ему пришлось бы сделать самому.

В тот первый день Холт работал допоздна и не видел Джейн.

Только загадочное сообщение на его внутреннем телефоне, в котором говорилось, что она собирается прямо из офиса на репетицию в Оклахоме, чтобы он хорошенько выспался.

Для молодого Холта первая неделя пролетела незаметно. Он мог бы поклясться, что за эту неделю узнал из жизни в столице Советского Союза больше, чем собрал за два года, рассылая бумаги и называя это анализом, на советском столе в FCO.

Он отправился с послом в Министерство иностранных дел и присутствовал на предварительном совещании по планированию с Секретариатом заместителя министра иностранных дел в связи с прибытием в Москву в следующем месяце представителей Межпарламентского союза из Лондона. Он присутствовал на приеме, устроенном представителями внешней торговли в честь шотландской фирмы, работающей над прокладкой газопровода через Сибирь. Он исследовал метро. Второй секретарь по коммерческим вопросам и его жена пригласили его поужинать с Джейн. Он был приглашен на ужин с Джейн первым секретарем по политическим вопросам и его женой. Он пошел на дискотеку с Джейн в Британский клуб. Он поехал за город вместе с Джейн на выделенном ему британском "Лейланд Маэстро" на посольскую дачу на пикник по выходным с ее боссом, военным атташе, и его женой. То, что он был полон решимости быть осмотрительным, и то, что на Джейн было проклятие, были единственными недостатками.

В конце той первой недели он провалил программу для Ялты, а также проект программы для членов парламента, когда они улетали, и он убедил мисс Дэвенпорт ограничить свой рацион кофе двумя порциями в день, и он увидел мудрость посла.

Из-за своей девушки он был центром притяжения в замкнутом оазисе, которым было сообщество embassy. Естественно, он не прикасался к ней, не на публике, не там, где кто-нибудь мог видеть. Но они были светом во тьме.

Их смех, их веселье и их сплоченность воодушевляли сотрудников посольства, которые пережили короткий день и долгие ночи страданий московской зимы.

На своей утренней встрече с послом Холт представил программу для Ялты.

" Есть одна проблема. Леди Армитидж не вернулась, поэтому места в ее самолете свободные; должны ли мы отменить их? "

"Никогда бы так не подумал".

"Кого бы вы хотели взять с собой, посол?"

"Я хотел бы иметь хозяйку для наших приемов, и я хотел бы взять в свой штат самого компетентного русского лингвиста. Для вас она может, помимо всего прочего, быть просто личным помощником военного атташе, для меня она очень уважаемый член Совета безопасности... "

"Джейн?" Поток удовольствия.

Посол понизил голос: "У мисс Дэвенпорт слух, который ставит в позор самые совершенные аудиосистемы государственной безопасности ... Я полагаю, что несколько дней, проведенных вне лап жен наших коллег, вас бы не расстроили".

"Это очень любезно с вашей стороны".

"Она выходит на работу, и не забудь дважды убедиться, что ты забронировал дополнительный одноместный номер в каждом отеле, в котором мы остановимся".

"Будет сделано".

"Холт, это хорошая программа, хорошо представленная. Из этих визитов я узнаю больше о жизненной силе Советского Союза, чем из чего-либо другого, что я делаю. И, что самое важное, мы на виду. Мы являемся представителями нашей страны. Передайте мисс Каннинг мое почтение и попросите ее сопровождать нас, предварительно уточнив у военного атташе, может ли он выделить ее. Ты договоришься о размещении в отеле, ты добьешься для нее необходимого разрешения на поездку в Министерстве иностранных дел... Продолжай в том же духе, Холт."

"Дорогая, все не так, как кажется... Бен не тетя-страдалица ... "

"Он говорил о том, как мы вырвались из лап посольских жен".

Они были в баре Британского клуба, не на табуретах, где было шумно, где собрались газетчики и его деловое сообщество, а у дальней стены. Она пила второе кампари с содовой, и в ней чувствовалось напряжение, которое было для него внове.

Он пил только тонизирующую воду со льдом и лимоном, потому что, помимо отказа от сигарет, он отказался от алкоголя с понедельника по пятницу и страдал.

"Не говори глупостей, Холт, не думай, что он везет меня в Ялту только для того, чтобы мы могли обниматься в уголке так, чтобы никто не знал".

"Тогда почему он забирает тебя?"

"Надень свой мыслительный колпак, Холт. Я чертовски хороший лингвист. По восточноевропейскому и славянскому у меня вообще-то была лучшая оценка в устной речи, чем у тебя. Ты забыл об этом? Я в Москве. Я личный помощник бригадира, который является военным атташе. Был найден предлог, чтобы отвезти меня в Крым ".

Он уставился на нее. Она была выше, чем он. У нее были светлые волосы до плеч. У нее были серые глаза цвета оружейного металла, которыми он боготворил. На ней была светло-голубая блузка и строгий темно-синий костюм.

"Эйси сказала, Бен думает не о нас с тобой, Бен думает о работе".

"А в Севастополе я там..."

"Я не хочу говорить о Севастополе, и я не хочу говорить о том, что в Симферополе - я хочу выпить в конце отвратительного дня".

Он был ошеломлен. "Я, честно говоря, не знал, что это была твоя реплика".

"Когда ты говоришь парню? Первое свидание? Первый раз в постели? Первая ночь после вашей свадьбы? Тогда немного поздно, оставь это... Поднимите свой бокал за Бена - проклятие закончится завтра, бедняжка..."

Его локти лежали на столе, подбородок покоился на костяшках пальцев. Он не знал, быть ли ему шокированным или гордиться. Он всегда думал о Джейн как о секретарше повышенной квалификации, и теперь ему открылась правда о том, что к ней выстроилась достаточная очередь, чтобы она потребовалась в Крыму. Черт возьми. Она, вероятно, была на более высоком уровне, чем он.

"За Бена", - сказала она. Холт поднял свой бокал, чокнулся с ней. "В смежные комнаты в Ялте". Под столом она сжала его колено.

"Почему вы называете посла Беном?"

Ее голос понизился, и ему пришлось вытянуть шею, чтобы слушать, а из бара это показалось бы милыми пустяками из "птичек любви".

"Помните парня, который пытался взорвать "Эль Аль" весной 86-го? Он был организован разведкой сирийских ВВС. Зовут Незар Хиндави. Мерзкий тип, посадил свою даму в самолет с тремя фунтами взрывчатки чешского производства на дне ее ручной клади, которая должна была взорваться над Австрией. Сирийцы не просто обожгли себе пальцы, они были обожжены вплоть до подмышек. Орали изо всех сил, но их застукали все еще курящими, когда Хиндави выбалтывал свое признание. Итак, мы разорвали дипломатические отношения, большое дело, сказали сирийцам, что если они не будут вести себя как джентльмены, то их вышвырнут из клуба. Они были очень расстроены, сильно потеряли лицо и начали делать все возможное, чтобы вернуть нашего посла. Они сделали свои первые попытки прямо здесь, на приеме в Кремле. Один из их дипломатов бочком подобрался к Сильвестру и сообщил ему радостную новость о том, что все действия "Эль Аль" были ужасной ошибкой, дикими фантазиями пары мойщиков бутылок, что Сирия погибла в борьбе с терроризмом.

Чего их маленький человечек не знал, так это того, что любимая дочь Сильвестра была забронирована на тот же рейс.

У него громкий голос, верно? Что ж, половина Кремля слышала, как он отвергал эти пылкие сирийские заявления о невиновности повторяющимися, как раскаты грома, ответами

"Чертова чушь". Можно было подумать, что он сержант гвардии на строевой подготовке. Он остановил шоу, они слышали его по всему залу. "Чертова чушь...

Чертова бессмыслица, Тогда ваши инструкции - чертова бессмыслица ", вот так."

"Энергичная штука".

"Его слышали все. Парни из первого мира, и из второго, и из третьего мира, они все слышали его. В течение нескольких дней он был известен повсюду как Кровавый Нонсенс Армитаж. Это дошло до Б. Н. Армитиджа, а от него и до Бена. В этом недалеком городке он Бен, половину времени в лицо,."

"Значит, наш человек в Москве не будет проводить летние каникулы в Дамаске".

"Ты сегодня очень умна, моя дорогая".

"Хотел бы я знать, насколько ты умен", - сказал Холт.

"Даже умнее, чем ты думаешь. Достаточно умен, чтобы достать билеты для Розы и Пенни на завтрашний балет. Ты случайно не будешь свободен к ужину?"

Он хотел бы поцеловать ее, но осторожность взяла верх, и он просто улыбнулся и посмотрел в ее прекрасные серые смеющиеся глаза и их жалкие кровавые секреты.

"Итак, ты молодой Холт. Я собирался навестить тебя, но ты меня опередил. Что я могу для тебя сделать?"

Это был его первый визит в охраняемую секцию посольства. Рядом с дипломатической секцией самой большой в здании была секция офицеров безопасности. Бывший полицейский и армейские офицеры были группой особняком, он уже понял это. Они застолбили свой собственный угол в Британском клубе, и у них была укоренившаяся привычка прекращать свои разговоры, когда кто-нибудь появлялся в пределах слышимости.

Джейн указала ему на это и сказала, что они, вероятно, говорили о цене, которую их жены заплатили за картофель на рыночных прилавках, или о том, почему запеканка из белого хлеба стала мутной, но они все равно промолчали.

Лицо офицера безопасности было красным, как джунгли кровеносных сосудов, и его голова была опущена, когда он сидел за своим столом, чтобы он мог видеть поверх крошечных очков в форме полумесяца. На нем была толстая шерстяная рубашка в яркую клетку с закрученными воротничками и галстук, на котором виднелись пятна от щитов. Холт принял его за подполковника регулярной армии, прикомандированного к службам безопасности в Лондоне и дважды прикомандированного к Министерству обороны.

"Я позволил тебе немного освоиться. Так многому нужно научиться, да? Я обнаружил, что если я врываюсь с лекцией о строгой безопасности, новички, как правило, немного пугаются, лучше подождать, а? Садись."

Они были в самом центре здания. Холт думал, что дальше по коридору подвала будет Безопасная комната. Он слышал о Конспиративной комнате в Лондоне, подземном помещении со стальными стенами, где можно было вести самые конфиденциальные разговоры, не опасаясь электронного подслушивания. Он был разочарован тем, что его еще не пригласили присутствовать на встрече в Комнате безопасности.

"Моя жена только вчера вечером говорила, что вы должны прийти на ужин, вы и мисс Каннинг - супер девушка, вот что. Моя жена свяжется с мисс Каннинг, так здесь все делается ".

Холт посчитал, что заметил офицера службы безопасности, возложил на него ответственность, на второй день его пребывания в Москве. Это была его маленькая игра, но он все еще искал в лицах главного шпиона, парня из Секретной разведывательной службы, который был настоящим боссом Джейн - возможно, того, кто торговал с тициановской бородкой, похожего на морского офицера, возможно, того, кто в консульстве всегда целовал руку мисс Дэвенпорт, когда приходил на встречу с послом.

"Я занятой человек, юноша, так что тебя беспокоит?"

"Кризиса нет"

"Немного рановато для кризиса".

"Просто в субботу я еду с послом и мисс Каннинг в Крым, и я подумал, есть ли что-нибудь, о чем мне следует знать".

"По поводу чего?"

"Ну, насчет безопасности, такого рода вещей ... " Он чувствовал себя абсурдно напыщенным. Ему следовало остаться за своим столом, офицер безопасности строго посмотрел на него. "Просто очевидное, То, что вы, естественно, предполагаете. Вы не обсуждаете ничего конфиденциального ни в своих отелях, ни в каком-либо транспортном средстве. Вы не принимаете приглашения поздно вечером в советский дом - что бы вам сказали в Лондоне. Ваши комнаты могут прослушиваться. С вами, вероятно, будет оперативник КГБ в качестве водителя или переводчика, естественное предположение. Но его превосходительство и мисс Каннинг знают форму. Должно быть приятное путешествие, Хорошая идея его превосходительства отправиться на поле боя, жаль, что меня не было с ним, если бы вы могли пройти по тому полю с металлоискателем, Боже, вы бы заработали целое состояние ... "

"Есть что-нибудь еще, что я должен знать?"

"Например, что?"

"Ну, я просто подумал ..." Холт остановился, выставив себя дураком.

"А, я тебя понял". Офицер службы безопасности просиял, весь такой дружелюбный. "Вы задумывались о безопасности, вашей собственной безопасности, а?"

"Только это".

"Это не Бейрут, молодой человек. У его Превосходительства нет опекунов в России. Это очень миролюбивая страна.

Мне больно это говорить, но его превосходительство может ходить по улицам любого города Советского Союза в любое время дня и ночи, и у него меньше шансов подвергнуться ограблению, нападению, заносчивости, чем во многих городах у себя на родине. Это страна с усиленной полицией. Размещение в Москве относится к категории низкого риска. Я не телохранитель, личная безопасность здешнего персонала находится в центре моей повестки дня, и это то же самое с каждым западным посольством в городе. Моя работа, юный Холт, заключается в защите конфиденциальности этого учреждения, блокировании попыток КГБ скомпрометировать и завербовать наш персонал, и это отнимает большую часть моего времени. Верно?"

"Это все, что я хотел знать".

"Хорошо- Ну, как я уже сказал, моя жена свяжется с мисс Каннинг".

"Вы очень добры".

Холт ушел. Он боялся, что его вызовут на полный инструктаж по безопасности. Он думал, что это будет так же отвратительно, как обещание поужинать с мужчиной и его женщиной.

"Пенни за них, любовничек".

Она лежала на боку, ее одежда была разбросана по полу, уличные фонари пробивались сквозь тонкую занавеску, а ее пальцы играли с волосами на груди Холта.

Что ей сказать? Сказать ей, что он был отвратителен в постели, снова, потому что не мог выбросить из своего железобетонного черепа, что его милая девушка работала с привидением из посольства? Сказать ей, что, по его мнению, запугивание - это низкопробный, неряшливый образ жизни? Сказать ей, что, по его мнению, Чертова чушь, Армитаж делал им одолжение, когда на самом деле он предоставил возможность высококвалифицированному оперативнику наметанным глазом осмотреть портовые сооружения советского военно-морского флота в Севастополе и кокарды войск в гарнизонном городе Симферополь?

Он повернулся лицом к своей Джейн. Он заключил свою незнакомку в объятия. Через ее плечо он мог видеть дорожные часы - и никакого чертова времени, потому что через полчаса другие девушки должны были вернуться из Большого театра. Нет времени говорить ей. Тело к телу, и его голова зарылась в мягкость ее грудей, и он изнывал от своей любви к ней. Он мог бы это обдумать, он мог бы довести это до конца, но это заняло бы у него целую вечность. Он думал, что знает о ней все, каждую черточку ее ума и тела, а он ничего не знал. То, что, как он думал, принадлежало ему, не принадлежало ему. Цепляюсь за нее, держу ее для утешения.

Он отступил. Ее голова и шелк ее волос лежали на его руке.

"Просто немного устал, вот и все... "

Она поцеловала его, влажный, сладкий и принадлежащий.

"Будь в безопасности, дорогая".

"Что еще?" Она смеялась над ним, запрокинув голову, волосы рассыпались.

3

По правилам они должны были отправиться в посольском Range Rover в аэропорт Внуково, откуда отправлялись внутренние рейсы Аэрофлота. Предполагалось, что Range Rover использовался для всех поездок посла, которые не были официальными. Но Холт решил, что они поедут стильно, и поэтому Валери разбудили рано, а "Роллс-ройс" Silver Cloud был в лучшем виде.

Посол и Джейн сидели далеко позади на обивке заднего сиденья, в то время как Холт делил переднее сиденье с Валери.

Холт прикинул, что шофер был примерно его возраста, он ожидал увидеть старого слугу, но не предполагал, что водителем его превосходительства окажется подтянутый молодой человек с такой стрижкой, какой мог бы похвастаться любой владелец лимузина в Мейфэре. Было еще темно, когда они выехали со двора посольства на берег реки напротив Кремля. Не было никакого движения. Он узнал, что в лучшие времена автомобили пользовались большим спросом и их было мало, даже в час пик улицы были хороши для довольно быстрой езды, но в это время они были пусты. Тротуары свидетельствовали о жизни.

Дриблинг ночной смены, направляющейся к туннелям метро, и дворники и офисный авангард, появляющиеся на уровне улицы, совершающие стремительные пробежки по широким улицам.

Он почти не разговаривал с Джейн, когда они встретились, пока ждали посла. К счастью, мужчина был пунктуален, спускаясь по ступенькам от главного входа с ненужным взглядом на часы, чтобы продемонстрировать, что он пришел вовремя. Он не знал, как общаться или что сказать. Итак, была проблема, проблема прошлой ночи, и он не хотел говорить об этом, не шепотом.

Он знал Джейн две недели, а не три года.

Познакомились в школе. Познакомились так, как большинство молодых людей знакомятся с девушкой, которая однажды станет их женой - одно свободное место за столом в столовой, стейк из окорока с завитками, который нужно было замаскировать, и просьба подать томатный кетчуп, пожалуйста. Двое молодых людей, оба старше обычных студентов вокруг них, один перемешивает томатный кетчуп, а другой насыпает соль и перец. Что за встреча - молодой человек думает, что девушка довольно красива, а молодая девушка думает, что он выглядит интересно. Молодой человек, способный спокойно и без зазрения совести сказать, что он хорошо сдал вступительные экзамены на государственную службу, а затем успешно прошел вступительные испытания в дипломатический корпус. Она сказала, глядя прямо на него, что она всего лишь секретарша в Уайтхолле, ничего конкретного, и что ей чертовски повезло, что ее вытащили из бассейна и дали возможность выучить русский. Больше времени вместе, и он думал, что она иногда испытывает трудности на уроках, и отношения начались, когда у него вошло в привычку заезжать к ней в Эрлс Корт сесть на кровать, чтобы помочь ей с эссе, которое было рутиной на две недели. Прикосновение пальцев, встреча ртов, неспешное создание чего-то прекрасного. Недели и месяцы обучения делиться жизнью, работой и развлечениями. Молодой человек, который был полон решимости стать чем-то особенным в выбранной им карьере, и молодая девушка, которая была всего лишь секретаршей в Уайтхолле. Да, без шуток, он был довольно потрясен оценками, которые она получила в конце курса - не совсем на его общем уровне, хотя и довольно близко, - но молодой Холт никогда не задавался вопросом, как получилось, что девушка, которая была простой секретаршей, получила оценки, которые были чертовски близки к его собственным...

"Как вам нравится Москва, мистер Холт?"

"Действительно, очень хорошо, спасибо тебе, Валерий".

Его мысли унеслись прочь от Джейн, прочь от того, что он безнадежен в постели с ней, прочь от обмана. Его мысли были о водителе посла. Был бы избранным человеком, не так ли? Выбран не британцами, выбран Органом государственной безопасности. Симпатичный парень, но у него большие уши, и их следовало бы хорошо промыть.

Они услышали бы все, что говорилось в машине. Холту стало интересно, как это было сделано. Звонили ли люди из КГБ в пятницу вечером после окончания смены Валерия, чтобы кратко рассказать о том, что он узнал на той неделе, пилотируя "Роллс-ройс"? Писал ли он небольшой отчет каждое субботнее утро перед тем, как отвести своих маленьких детей на урок танцев или на каток? Он зашел слишком далеко, теперь его беспокоило, была ли у Валери крупная жена или очень крупная жена, был ли он в списке леди Армитидж на колготки с ластовицей.

Они ехали по скоростной полосе, по которой везли правительственных чиновников. Громкие гудки в рупор, чтобы освободить путь послу Ее Британского Величества. Там были мужчины со щетками, были пожилые женщины со связками палок; началась уборка улиц и тротуаров.

Холт готов был расплакаться, он чувствовал себя таким чертовски несчастным.

Но как она могла сказать ему? Конечно, она не могла, черт возьми, сказать ему.

В аэропорту уже наблюдалась медленно движущаяся путаница очередей. Валери сдала их багаж в конец очереди и уточнила у Холта, когда они вернутся, а также время и номер обратного рейса.

Он пожелал им всего наилучшего и сказал, что Крым будет прекрасным после московской зимы. У него были веские причины быть довольным. В отсутствие большого человека у него было бы свободное время, возможность отполировать кожаной накладкой капот "Роллера". Холт нес портфель посла, а Джейн несла свой собственный, и Холт отчаянно надеялся, что с билетами ничего не случится.

Не было.

Не было также специальных помещений для посла и его сопровождающих. Ему нравилось, чтобы все делалось именно так.

Не хотел, чтобы группа чиновников пожала ему руку и пожелала всего наилучшего. Это то, что он сказал Холту. В такой поездке он мог почувствовать настроение нации, и температуру нельзя было измерить в VIP-зале.

Они заняли свое место в очереди. Посол раскурил трубку и развернул вчерашнюю лондонскую "Таймс".

Холту захотелось сигареты, сухой закон не мог длиться долго.

И Джейн коснулась его руки. Они простояли в очереди пять минут и не сдвинулись ни на дюйм.

"Ты знаешь старую шутку о том, что здесь нужно стоять в очереди?

Если ты это сделаешь, ты все равно услышишь это снова. Иван два часа стоял в очереди, пытаясь купить пару зимних ботинок, и он фыркает окружающим, что с него хватит, и он идет в Кремль, и он собирается застрелить старого Горбачева, и это будет его протестом против неэффективности Советского Союза. Иван уходит, и через три часа он возвращается. Его спрашивают, действительно ли он стрелял в товарища Горбачева. - Нет, -

Иван говорит: "Я не мог утруждать себя ожиданием, очередь была слишком длинной ". Нравится?"

Холт выдавил слабую улыбку. Джейн сжала его руку, как бы говоря ему успокоиться, как бы говоря, что очередь во Внуково была не его виной.

"Безусловно, седой, мисс Каннинг", - нараспев произнес посол. "Я слышал этот анекдот, рассказанный по очереди господами Брежневым, Черненко, Андроповым, а теперь и Горбачевым. Но я думаю, что могу с уверенностью заявить, что это никогда не произносилось вслух во времена уважаемого руководства дяди Джо Сталина... Не волнуйся, Холт, без нас это не пройдет"

Завал в начале очереди был устранен.

Мужчину оттолкнули в сторону, он хрипел от жалобы и размахивал билетом. Джейн сказала, что это означало, что рейс был перебронирован, и они сбрасывали наименее важные билеты. Женщина за стойкой с кислым лицом изучила их билеты, глядя на них так, словно хотела убедиться, что они не могут быть подделками. Их еще раз проверил скучающий милиционер у ворот, который затем целую вечность изучал разрешение Министерства иностранных дел Холта и Джейн на выезд из зоны "Окрестности Москвы". Они направились к барьеру безопасности. Еще два милиционера, рентгеновский аппарат и арка металлоискателя, под которой нужно пройти. У Джейн была камера Olympus размером с ладонь, которую она достала из сумочки, прежде чем повесить на пояс. Футляр для очков посла привлек мигающий красный свет и заслужил его беглое похлопывание по телу.

Они находились в зале вылета. Холт и Джейн отправились на поиски кофе для себя и разбавленного апельсинового сока для посла.

"Немного тяжеловато, не так ли, с охраной?"

"У них есть своя норма гадостей, как и у всех нас". С момента приезда в Москву он заметил, как ей нравилось посвящать его в детали происходящего. Этого не могло произойти в Лондоне, когда он отбывал свой первый срок в FCO, а она была всего лишь секретаршей в Уайтхолле.

"У грузин и евреев, эстонцев и украинцев, у всех есть претензии, все они воспитывают маленькие ячейки, которые хотят вырваться. Нелегко. Они выслали истребители, чтобы сбивать самолеты, которые были угнаны в прошлом.

И если есть хоть малейший шанс решить проблему на земле, тогда они начинают стрелять. Случилось в прошлом году.

Они здесь не играют, никаких ваших терпеливых переговоров. Штурм и стрельба - вот их ответ. Не то чтобы они признавали, что есть политическая проблема. Это всегда наркоманы и правонарушители. Я смеюсь как ненормальный каждый раз, когда слышу об угоне самолета. Это самый кусачий момент, не так ли? Этот маленький засранец Карлос обучался в Университете Патриса Лумумбы прямо здесь, в центре Москвы. И он только верхушка айсберга. Они обучают их делать с нами ужасные вещи, и мы транслируем по Всемирной службе Би-би-си и "Голосу Америки", что они сделали, и люди, вернувшиеся домой, довольно скоро начинают делать то же самое ".

"Это то, на чем ты специализируешься?" - Спросил Холт.

Она улыбнулась ему широкой и открытой улыбкой. Она сказала,

"Одному богу известно, почему Бен хочет апельсиновый сок, здесь довольно мерзко ... В следующую субботу на даче костюмированная вечеринка, в каком костюме мы пойдем?"

"Я пойду как кабан с кольцом в носу, а ты можешь пойти как фермер и водить меня по кругу, и показать всем, кто здесь главный".

Они оба рассмеялись. Она подумала, что это смешно, а он подумал, что это грустно, и апельсиновый сок посла выглядел так же ужасно, как и их кофе на вкус.

Они поднялись на борт, и взлет был всего на 25 минут позже.

Посол сидел позади них, на месте у прохода, рядом с мужчиной в темном костюме и с набитым портфелем.

Прежде чем погас знак "пояс", посол громко заговорил на своем разговорном русском, добиваясь взаимопонимания. Самолет одного класса, "Туполев-134", задние двигатели и 72 пассажира. Он почти не спал, не после того, как она отвезла его обратно в посольство, и его мучили мелкие беспокойства о том, чтобы поездка прошла хорошо - он начал дремать. Позади него раздавался гул голоса, и он задавался вопросом, как послу удалось прощупать почву советского мнения, когда он говорил так много, что у парня рядом с ним едва хватало шанса произнести три слова подряд.

Он бы во всем разобрался. Он со временем во всем разберется с Джейн, потому что должен был, потому что любил ее. Поднялся на крейсерскую высоту, и он клевал носом, глаза то открывались, то снова закрывались, такой чертовски уставший. Он был дикой свиньей, а она водила его за нос, и все они смеялись, все Вторые и Третьи секретари и их жены, и все личные помощники, все хохотали до упаду, потому что его девушка держала его на поводке.

Летим строго на юг. Путешествие в 750 миль. Маршрут над Тулой, Курском и Харьковом. Крейсирую на высоте 29 000 футов, скорость у земли 510 миль в час.

Он почувствовал, как она потянула его вперед, а затем к себе. И его глаза были закрыты, и он ждал мягкого прикосновения ее поцелуя за ухом, туда, где она всегда целовала, и он ждал. Он открыл глаза. Она смотрела на свои часы, сосредотачиваясь. Его голова была наклонена вперед, как будто защищая ее, прикрывая ее груди, руки и колени. Вдали от ее вахты, когда она смотрела в иллюминатор, видимость была потрясающей, дневной свет распространялся повсюду, поля были четкими, дороги чистыми, а город спланирован как модель. Она быстро сделала три снимка, и фотоаппарат скользнул обратно в ее сумку, и она улыбнулась ему и откинула его назад, чтобы он полностью занял свое место. Затем она поцеловала его, за ухом, быстрым поцелуем.

Он был свиньей на поводке, и у него не было сил спорить.

Следы паров от авиалайнера были отчетливо видны на высоте пяти с половиной миль над поверхностью земли. Первый авиалайнер за день, и водитель грузовика, высунувшийся из кабины, наблюдает за медленным продвижением пухлых белых рубцов в голубом небе. Водитель грузовика доставлял сборные стены для заводской застройки в восточной части Харькова. Завод был расширен на 260 000 квадратных футов, и когда производство будет запущено, будут изготавливаться цельнолитые башни для танка Т-72.

По оценке знатоков британской и американской разведки, которые занимались подобными исследованиями, основной боевой танк Т-72 технически превосходил танки сил НАТО. Завод, при расширении, мог бы значительно увеличить выпуск башен низкого силуэта, настолько низких, что экипажи, сражающиеся в них, могли быть ростом не выше 5 ' 4 ". Иметь фотографию заводской пристройки к башне танка не было бы выдающимся достижением разведки, но это было бы полезно. В том кропотливом мире было мало переворотов, но многое из этого было полезным. Масштаб расширения позволил бы аналитикам рассчитать увеличение выпуска новых T - 7,2 S.

Следы пара продолжали распространяться. Водитель грузовика подъехал к воротам строительной площадки.

На военном аэродроме к западу от Москвы транспортник "Антонов" с эмблемой Военно-воздушных сил Сирийской Арабской Республики находился на завершающей стадии погрузки. В декларации был указан груз запасных частей для перехватчиков МиГ, значительный груз, но недостаточный для заполнения самолета, поскольку в носовом отсеке было отведено место для основных сидений. Пилот проводил последние проверки перед получением разрешения на взлет и началом выполнения поданного плана полета, в котором была указана короткая остановка в Симферополе для приема персонала, а затем прямой дальнейший рейс на базу Эль-Маср недалеко от Дамаска.

В то субботнее утро ялтинской весны силами городского ополчения командовал майор. Его начальники были дома в своих садах, или в магазинах со своими женами, или в горах со своими детьми. Этот конкретный майор милиции, 49 лет, которого дважды выдвигали на повышение, потягивал плохую имитацию крепкого кофе по-турецки и устало окидывал взглядом накопившиеся отчеты на своем столе. Он отвечал за Департамент по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией, за Департамент уголовного расследования, за Внутреннюю паспортную службу, за Государственную автомобильную инспекцию, за Патрульную службу и охрану общественного порядка в общественных местах, а также за Департамент виз и регистрации иностранцев.

Его входящие содержали ночные отчеты смотрителей многоквартирных домов, отчеты об охоте на уклонистов от призыва, эссе о неисправности светофора на улице Боткина, отчет о наблюдении за двумя латышами, которые должны были быть арестованы на следующей неделе по обвинению в ведении антисоциального и паразитического образа жизни.

Радио в диспетчерской время от времени с треском возвращалось к жизни, нарушая его вялую сосредоточенность. Он должен был продержаться до шести часов вечера, а затем он мог снять свою форменную тунику, надеть свитер и пойти домой к своей семье.

Глубоко в его папке с входящими была записка, в которой говорилось, что британский посол прибывает в Ялту в сопровождении своего личного секретаря и переводчика с полуофициальным визитом и остановится в отеле "Ореанда". От него не требовалось предоставлять делегации сопровождение на милицейской машине.

Майор милиции был уверен, как бы мало это ни стоило, что если светофоры на улице Боткина не будут отремонтированы, их выход из строя приведет к аварии, но он ничего не мог поделать. Пустая трата его времени - пытаться откопать инженера из отдела дорог и транспорта в выходные.

В его портфеле была книга, которая помогла бы ему пережить вторую половину дня.

Его задержали на светофоре на перекрестке на Боткина.

Главный перекресток, и все огни горят красным, а тупые дураки ждут так, как будто им нужно убить день.

Это не могло произойти в Москве. Могло произойти только на этой второсортной свалке, на которую его отправили. После одиннадцати месяцев, проведенных в ялтинском захолустье, в нем все еще горело чувство, что его уволили из столицы и отправили в небытие.

Он был капитаном в органе государственной безопасности.

У него было многообещающее будущее в КГБ. Упорным трудом, сдав экзамены, он поступил в Управление привилегированной охраны. Он служил в отряде личной охраны члена Политбюро, который был первым заместителем премьер-министра. Его пригласили в состав охраны, прикомандированной к Генеральному секретарю партии. И он выпил слишком много, ему проломили череп. Он был понижен до капрала и переведен.

Он больше не был летчиком высокого полета. У него больше не было пластиковой карты, которая давала ему доступ к предметам роскоши в Комиссариате государственной безопасности. Он больше не жил в квартире с тремя спальнями и видом на парк. Одна бутылка водки, после 41 часа непрерывной работы, заставила его спуститься с шеста.

Пойман пьяным в форме на улице, лежащим на спине в канаве, и брошен вместе с женой и двумя маленькими детьми в 23-часовое путешествие на поезде в никуда, Ялта.

Конечно, он все еще горел. Из отряда личной охраны члена Политбюро, с волшебной карточкой и правом ношения 9-мм автоматического пистолета Макарова ПМ, по служебной лестнице до капрала КГБ. Он был безоружен. Он был за рулем неповоротливой машины "Чайка", которой требовалась новая коробка передач. Он был шофером и останавливался на светофоре на Боткинской улице, и его работа заключалась в том, чтобы везти посла из Великобритании.

Капрал КГБ нажал на клаксон, чтобы убрать тупиц со своего пути.

Холт не стал дожидаться лифта. Там было слишком много очереди. Он поднялся на два лестничных пролета, прошел по коридору к комнате посла, постучал, вошел

"Наконец-то машина приехала".

"Расслабься, Холт. Вы находитесь в одном из самых непунктуальных регионов страны, известной своими опозданиями. Если мы будем там вовремя, то будем стоять в одиночестве, почесывая зад - не мисс Каннинг, конечно, но ты и я, уж точно ".

"Я проверил зал на этот вечер и меню..."

"Не слишком старайся, Холт, ради всего святого. Беспорядки делают жизнь намного интереснее... Я уже чувствую себя молодым человеком, здесь чертовски приятный воздух ".

Посол надел пиджак, поправил галстук, выбил трубку в пепельницу.

"Я пойду и выгоню Джейн".

Посол резко нахмурился, глядя на своего личного секретаря. "Черт возьми, Холт, ты что, не слушал? Я не тороплюсь. Я хочу заявить о себе. Я не буду особо выделяться, если прибуду первым.

Вы можете отнести это, если хотите, к старому имперскому величию. Но я действительно намереваюсь появиться, когда навещу достойных представителей муниципалитета Ялты. Ты меня понял?"

"Попался".

"У тебя есть материалы по Бридпорту?"

"В моем портфеле". Холт задавался вопросом, как, черт возьми, Бридпорт на английском южном побережье принял решение стать побратимами Ялты, должно быть, это обошлось печальным налогоплательщикам в целое состояние в обмен на визиты.

"Тогда лучше ногой вперед, Холт".

Он рывком распахнул дверь. Он вышел в коридор и тихонько постучал в дверь Джейн. Посол повел процессию вице-короля по коридору, не оглядываясь назад, и Джейн выскочила за дверь, засовывая свой маленький Olympus в сумочку. Вниз по лестнице, посол впереди, а Джейн, счастливая, за ним.

Слава Богу, что мы не забыли наш фотоаппарат,"

Сказал Холт. Он всегда был бесполезен в сарказме.

"Не будь ребенком, Холт", - сказала она холодно, тихо, чтобы его превосходительство не услышал.

Вниз по лестнице, через фойе. Посол тепло улыбнулся группе измученных туристов, говоривших по-немецки и пытавшихся зарегистрироваться, и никто из них не имел ни малейшего представления, кто это им улыбнулся.

Холт первым добрался до двери, распахнул ее и встал как вкопанный. Он увидел, как водитель двинулся, чтобы открыть заднюю дверь автомобиля. Он увидел молодого человека, темнокожего, с длинными волосами, который неторопливо переходил дорогу по направлению к отелю, прижимая к животу ветровку. Отвлекающий маневр, потому что посол прошел мимо, изображая джентльмена старого света, пропуская Джейн первой. Джейн вышла на крыльцо и заколебалась, как будто свет крымского солнца в обеденное время был слишком ярким для нее, как будто ей нужно было приспособиться. Медленные, неестественные мгновения, и каждое медленнее предыдущего. Джейн идет вперед и дает ее обаятельная улыбка водителю, и водитель кивает головой в знак признательности, и посол сияет, и Холт входит в дверь. С каждым движением, с каждым мгновением все медленнее. И темнокожий мужчина с длинными волосами, съезжающий с дороги на тротуар, и ветровка, спадающая ниже его колен, голеней и лодыжек. И что-то черное, зазубренное и приземистое в его руках, что-то, что он поднимал к плечу, что-то, что было выступом из его головы, рта и носа, что-то, что было пистолетом, ради всего святого.

Он уставился на мужчину. Он уставился на дуло винтовки. В тот момент, когда мир остановился, больше не было замедленного движения.

Джейн перед послом, Холт в дверях, водитель спиной ко всем, наклонились в машине, чтобы разгладить коврик, покрывавший кожаную обивку.

Все застыло. Из горла Холта не вырвалось ни звука. Предупреждающий крик застрял в его сознании.

Пристально смотрю в лицо мужчине, а затем вспышка, и вспышка повторилась, и дым. Затем Джейн отскакивает в сторону, избитая, пинаемая и отбивающаяся назад.

Джейн падает на Бена, а Бена нет рядом, чтобы поддержать ее в вертикальном положении. Бен валится с ног, соскальзывает вниз.

Стекло разбивается справа и слева от него, прогибаясь внутрь. Холт качал головой, потому что не мог понять... глядя на лицо, которое венчал парик, съехавший на правое ухо, глядя на шрам на левой щеке мужчины, недоумевая, как на лице появился шрам, похожий на гусиную лапку.

Винтовка упала в сторону мужчины. Он всмотрелся вперед, как будто хотел убедиться в своей работе.

Теперь все движение, скорость возвращается в мир.

Мужчина побежал.

В этот момент Холт почувствовал в своих ушах грохот выстрелов, запах кордита в ноздрях и крик, вырвавшийся из его горла.

Он стоял на коленях. Его тело накрыло их тела, чтобы защитить их.

Так чертовски поздно.

4

Он лежал поперек них, укрывая их, как будто они все еще были в опасности. На его руках и манжетах рубашки была кровь, красное на белом. Он взял руку Джейн в свою, без сопротивления, как это бывало, когда она была измучена или спала.

Крик в его горле умер вместе с ними.

Он осознавал, что вокруг него мужчины и женщины, охваченные страхом. Они образовали круг на уровне двери, и на ступеньках, и на тротуаре. Ботинки одного из них раздавили осколки стекла, а ботинки другого задели стреляные гильзы.

"Скорая помощь", - сказал Холт по-английски. "Вызовите нам скорую".

Дежурный менеджер позвонил, чтобы за машиной скорой помощи послали. Холт увидел его лицо, дрожащее и залитое слезами. Он увидел, что водитель что-то срочно говорит по персональной рации, не мог расслышать слов, мог видеть, как побелело от шока лицо мужчины. Улица была закрыта от взгляда Холта, только линия коленей, юбок, брюк и обуви позволяла ему сосредоточиться. Пустая земля между ног и ступнями и там, где Холт лежал, прикрывая тела Джейн и Бена, пустая земля, испещренная струйками крови и осколками стекла. Он крепко вцепился в руку Джейн, когда страдание нахлынуло на него. Он видел лицо этого человека. Он видел гладкую, покрытую сосновым лаком кожу, и глаза цвета полированного красного дерева, и тонкий точеный нос, и заколку усов. Он увидел дыру от шрама на щеке мужчины и проследил за линиями, которые отходили от четырех линий в форме гусиной лапки.

Вдали послышался звук сирены.

Он был позади Бена и позади Джейн. Он был позади них и в безопасности. Он видел человека с нацеленным пистолетом, и тот ничего не предпринял. Не мог объяснить самому себе, как он мог наблюдать за медленными балетными движениями человека, поднимающего оружие и целящегося, и ничего не сделал. Отчаянное страдание, и все это так медленно разворачивалось перед его глазами. Он сжал руку Джейн, ее пальцы, достаточно сильно, чтобы это причинило ей боль, но она не дрогнула.

Водитель разорвал круг. Он оттеснил людей назад и кричал им, чтобы они отступали, прокладывая между ними коридор. Холт мог видеть дальше по коридору, вниз по ступенькам, через тротуар, на улицу. Он мог видеть, где стоял человек, и не торопился прицеливаться. Он услышал приближающийся вой сирены.

Его обзор улицы был перекрыт белой громадой машины скорой помощи.

Водитель дергал его за плечи, пытаясь поднять его вертикально, безуспешно пытаясь разорвать хватку на руке Джейн. Он все еще держал ее, пока санитары скорой помощи быстро перекладывали Бена на носилки и уносили его по коридору к открытым задним дверям. Они вернулись за ней, за его Джейн. Он увидел, как они пожали плечами. Плечи и лица говорили ему, что они знали, что это работа не для санитаров скорой помощи.

Они подняли ее более осторожно, чем Бена, и более неловко, потому что он так и не разжал ее руки.

Двери закрылись за ним. Носилки Бена лежали с одной стороны непрозрачного салона машины скорой помощи, носилки Джейн - с другой. Холт присел в промежутке между ними. С ними был один сотрудник скорой помощи, который небрежно проверил пульс и наклонился, чтобы послушать сначала грудь Бена, а затем грудь Джейн. Скорая ехала быстро, сирена была громкой.

Ее последние слова четко отпечатались в его памяти. Язвительные слова.

"Не будь ребенком, Холт".

Молодой Холт любил Джейн Каннинг, и в последний раз, когда он видел ее лицо, оно было сморщенным от раздражения. Он прикусил губу. Он посмотрел вниз на испуг, который застыл, как воск, на ее лице. В этом и заключалась непристойность всего этого, в том, что все хорошие времена, замечательные времена, были перечеркнуты.

"Не будь ребячеством, Холт".

Перед ним стояла тарелка свекольного супа, баночка сметаны и два ломтика черного хлеба. У него была четверть бутылки водки в ящике стола рядом с коленом. Майор милиции заправлял салфетку за воротник, когда из диспетчерской донеслись новости.

Искаженный, отрывистый хаос. Стрельба на улице Ленина, Он проглатывал ложку супа. Убийство в отеле "Ореанда". Когда его салфетка скользнула в суп, иностранные гости атаковали его ружейным огнем. Он вскакивал из-за стола, сметана расплескивалась по его бумагам.

Призыв ко всей помощи... Было время субботнего обеда.

Это было время, когда Ялта закрылась, а штаб ополчения был на треть укомплектован. Он почувствовал тошноту. От запаха свеклы и нарезанного лука у него перехватило горло.

В рубку управления. Сигнал, поступающий через громкоговоритель из диспетчерской скорой помощи. Молодой сержант за пультом управления слушает телефон и что-то срочно пишет. Телефон со стуком упал на стол.

"Майор, администрация отеля "Ореанда" на улице Ленина сообщает, что британский посол и его переводчик были застрелены возле отеля ..."

"Мертв?"

"Они не знали... Управление скорой помощи сообщает, что они везут два трупа и одного выжившего в клинику на Набережной ..."

Иностранный дипломат, возможно, мертвый... Все, что он делал сейчас, должно было быть рассмотрено под микроскопом в ходе расследования через неделю, через месяц.

"Сообщайте руководству КГБ, в точности по мере поступления.'

Сержант потянулся к своему телефону. Пойти в клинику, поехать в Ореанду, остаться в штаб-квартире Чего?

Он сам поднял телефонную трубку. Он набрал номер уголовного розыска двумя этажами выше, и телефон зазвонил, его пальцы забарабанили по поверхности консоли, а ноги зашаркали. Ублюдки лишились своего обеда. Сержант повесил трубку, и майор сказал ему направить все милицейские машины в Ореанду Майор выбежал из здания, крикнул во дворе, чтобы вызвали водителя, и приказал отвезти себя в Ореанду.

КГБ избил его. Их там с полдюжины. Собирается толпа, но на противоположной стороне улицы. Он протиснулся вперед к группе людей, у всех были рации, все либо говорили в них, либо слушали ответные сообщения. Перед входной дверью из разбитого зеркального стекла он увидел пятна крови. Возможно, в машине он наполовину надеялся, что радио в штабе передало ошибку ... Ну, что какой-нибудь истеричный идиот.

Пятна крови и сотрудники КГБ, кишащие на ступеньках отеля, стерли это.

Они обращались с майором милиции как с грязью. Они были органом государственной безопасности, он был обычным полицейским, ему бесцеремонно рассказали, что произошло.

"У вас был очень быстрый звонок", - сказал майор милиции.

Вместо ответа последовал беглый жест вниз по ступенькам к черной машине "Чайка". Мужчина сидел, изможденный, за рулем автомобиля, с рацией в руке, качая головой в ответ на вопросы двух других. Водитель, майор милиции понял; водитель из КГБ был назначен на вечеринку к британскому послу.

"Итак, у вас есть описание, что-то, что я могу передать?"

Человек, к которому он обращался, отвел взгляд.

"Если я должен оцепить город, поставить заграждения на дорогах, у меня должно быть описание".

"Он ничего не видел".

"Что? Стрельба с близкого расстояния, прямо под носом у вашего собственного человека, и он ничего не видел? Как он мог ничего не видеть?"

"Здесь нет описания".

"Должно быть", - крикнул майор милиции.

"Он не видел приближения убийцы. Он укрылся, когда началась стрельба. Он не видел, как убийца уходил. Здесь нет описания ".

"Дерьмо", - сплюнул майор милиции. "Ты выбираешь своих людей".

Офицер КГБ ушел. Майор милиции вздохнул с облегчением. Страх неудачи был отброшен. Дело КГБ, провал КГБ. Лучшая новость, которую ему могли сообщить.

Он последовал за офицером КГБ.

"Чего вы от меня хотите?" - категорично спросил майор милиции.

"Мы закрыли аэропорт, мы приостановили всю телефонную связь с городом, мы передали все детали в Москву. Вы должны установить блоки на всех маршрутах из города ".

"На что они смотрят?"

Ответа нет.

Он сидел на длинной деревянной скамье в коридоре с белыми стенами и полированным линолеумом на полу. Две пожилые дамы сначала делили с ним скамейку, но милиционер, который стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за ним, давно приказал им отойти. Через хлопающие резиновые двери на другой стороне коридора появлялись и исчезали развевающиеся белые халаты врачей и хирургов и белые юбки медсестер. Он ждал. Другой милиционер стоял на страже у резиновых дверей. Он не боролся с этим, он не хотел находиться в отделении неотложной помощи. Теперь он был настороже, осознавал все вокруг себя, осознавал достаточно, чтобы знать, что он не хотел видеть, как совершаются последние медицинские обряды над девушкой, которую он любил, и мужчиной, которым он восхищался.

Каждый мужчина и женщина, которые заходили в отделение неотложной помощи или выходили из него, бросали на него быстрый взгляд, а затем отводили глаза, когда он встречался с ними взглядом.

К нему подошел пожилой мужчина. Седовласый и худощавый, и его рабочий халат заляпан кровью. Он говорил руками, его руки говорили, что надежда ушла.

По-русски Холту сказали, что мужчина был старшим дежурным хирургом в больнице. Ему сказали, что травмы были слишком серьезными для лечения. Он пожал руку хирургу и поблагодарил его.

Холт сказал, что ему нужен телефон. Снова руки хирурга пришли в движение, это было вне его компетенции. Хирург попятился. Две тележки, накрытые брезентом, вкатили через резиновые двери и покатили по коридору. Он сидел, оцепенев, и смотрел, как они уходят.

Его внимание было обращено направо. На мужчине были идеально отутюженные брюки и хорошо скроенный шерстяной пиджак. Мужчина показал удостоверение личности, не задерживаясь с ним, но оно было там достаточно долго, чтобы Холт узнал Комитет государственной безопасности. Холт прочитал имя офицера КГБ.

"Мне нужен телефон", - сказал Холт, говоря по-русски.; Офицер КГБ выуживал из кармана блокнот и шариковую ручку.

"Я сказал, что мне нужен телефон".

"Там будет телефон, мистер Холт. Но моя первоочередная задача - задержать презренных преступников, ответственных за это преступление ".

"Просто телефон - улица была забита битком. Тебе не нужно, чтобы я тебе говорил."

"Мистер Холт, нам нужно получить от вас описание".

Он находился в полицейском государстве, государстве, контролируемом левиафановым аппаратом Органа государственной безопасности. Государство, в котором КГБ подавлял всякое инакомыслие, содержал заполненными гулаги. Он был в стране, которая не могла похвастаться ни терроризмом, ни проблемами с законом и порядком, ни случаями вооруженных преступлений. Он верил, как никогда раньше, что в этой стране ничего не двигалось, ничего не происходило без полномочий КГБ. Теперь шарада о необходимости описания.

"Спроси кого-нибудь другого, как выглядел этот ублюдок",

Холт накричал на него.

Ополченец, стоявший рядом с ним, сжал кулак, готовый вмешаться, а у ополченца возле резиновых дверей рука дрожала рядом с деревянной рукояткой, пристегнутой к его поясу.

Офицер КГБ зашагал прочь.

Теперь Холту все так ясно. Государство уничтожило их. Власти убили их... Он пошел прочь по коридору, он отмахнулся от слабой попытки своего охранника-милиционера остановить его. Он зашел в офис, который был пуст из-за выходных. Он поднял телефонную трубку, он набрал ноль, а затем семь для междугородной связи, он дождался щелчков, он набрал код Москвы и номер посольства. "Невыносимый" вой отозвался на него. Он попытался еще дважды.

Еще дважды тот же глухой вой.

Вышел из клиники. Короткая прогулка вдоль берега моря, двое ополченцев, следующих за ним на расстоянии, как будто он мог повернуться к ним, разозлить их.

Он добрался до отеля "Ореанда". Улица и половина ступенек обнесены штакетником, коричневая бумага приклеена там, где раньше были стеклянные панели, на ступеньках блестит мыло и вода. Пройдя милицию и еще больше КГБ, вплоть до стойки регистрации. Он хотел, чтобы ему позвонили в Москву.

Было выражено сожаление, что не было телефонной связи с Москвой. Затем он захотел установить телексную связь с Москвой, и он хотел этого сейчас, прямо сейчас. Было выражено сожаление, что также не было телексной связи с Москвой. По чьей власти? Органами государственной безопасности.

Так устал, так чертовски измотан. Медленно, обдуманно,

"Я должен поговорить с Москвой".

"Мне очень жаль, мистер Холт, но никто не может говорить с Москвой. Все линии перекрыты ".

"Здесь есть почтовое отделение?"

"Сегодня субботний полдень, почтовое отделение закрыто, мистер Холт".

""Я должен поговорить с моим посольством".

"Я уверен, что позже, мистер Холт, линии будут восстановлены".

Администратор на стойке регистрации отдал ему ключ от номера, а затем полез под стойку и вытащил сумочку Джейн. Уронила его, когда в нее попали. Это был маленький, добрый жест со стороны персонала на стойке регистрации, который забрал сумочку, сохранил ее для него. Он выразил свою благодарность. Он медленно поднялся по лестничным пролетам в свою комнату. Он запер за собой дверь. Он вывалил ее сумку на покрывало своей кровати. Ее сумочка, ее паспорт, ее блокнот, ее ручка, ее удостоверение личности в посольстве, ее губная помада, ее зеркальце, ее расческа, ее письмо из дома, ее фотография Холта в Уайтхолле в маленькой серебряной рамке, ее фотоаппарат...

Он потерпел кораблекрушение. Его пристанищем стал номер на втором этаже гостиницы "Ореанда" в Ялте. Его море было закрытой телефонной и телексной связью с Москвой и стеной молчания. Он прошел через шок, страдание и ярость, теперь его сдержанность иссякла. Один, где его никто не видел, Холт опустился на колени возле своей кровати и заплакал, и его лицо закрыли ее вещи, и он снова и снова повторял слова, которые она сказала ему.

"Не будь ребячеством, Холт".

Зашифрованное сообщение, переданное шепотом на телетайп в главном штабе на площади Дзержинского. Донесение из КГБ Ялты в КГБ Москвы, содержащее информацию, требующую руководства. Субботний полдень в столице. Сообщение, все еще зашифрованное, было передано во Второе управление, внутренняя контрразведка, и в Пятое главное управление, подавление инакомыслия. Ряды пустующих по выходным столов во втором и пятом кабинете главного, пыльные чехлы на компьютерных консолях, скудный штат сотрудников.

Минуты ускользают. Дежурный офицер второго управления отправляется на поиски своего начальника, его старший звонит домой человеку, командующему Вторым отделом Управления, человек, командующий Вторым отделом, ждет перезвона от начальника Управления, выгуливая свою собаку. Пятое главное управление в режиме ожидания и ищет зацепку от Второго управления. Представитель посольства Министерства иностранных дел заявляет, что они не будут предпринимать никаких действий до получения информации от Второго управления и до консультаций с Пятым главным управлением. Собака была молодой немецкой овчаркой и нуждалась в хорошей длительной прогулке в субботу днем.

Дежурный офицер британского посольства коротал день в почти опустевшем здании и наблюдал за рябью Москвы-реки из своей комнаты наверху.

Он бежал по улице Ленина. Он свернул с набережной в небольшой переулок. Тогда больше никакой беготни. Он шел, натянув на плечи свою ветровку. Один неприятный момент, когда ветровка валялась на земле, и ему пришлось ее поднимать. Пистолет под плечом ветровки. Еще один поворот направо, и еще один поворот налево, и машина "Волга" перед ним, и мужчина, заводящий двигатель.

Винтовка с отсоединенным магазином и сложенным металлическим прикладом - завернутая в мешковину, на полу машины. Быстро выезжаем из города в направлении Алуштинской трассы.

"Тебе это удалось?"

Он рубанул кулаком воздух перед своим лицом и повернулся к широкой улыбке своего командира.⌡ Не было никаких препятствий для их полета. Они преодолели дорожные заграждения.

Это был Абу Хамид. Абу Хамид - это имя, которое он взял, когда вступил в Народный фронт освобождения Палестины. Ему было 28 лет. Его тело было тонким, худощавым, как будто он мало ел, как будто он не наслаждался роскошью. Цвет его лица был гладким, за исключением шрама под левым глазом. Он не носил усов, а его спутанные темные волосы были коротко подстрижены. Если не считать шрама, он был неприметен, ничем не примечателен.

Он был избранным человеком.

Он сильно затянулся сигаретой, как будто задыхался.

Он выпустил дым изо рта. Он снял гражданскую одежду, в которой появился на тротуаре перед отелем "Ореанда".

Теперь он был в военной форме. Они остановились на обочине дороги на окраине города, и под прикрытием цветущих молодых деревьев Абу Хамид быстро вырыл глубокую яму в канаве и запихнул в нее ветровку, брюки, рубашку, усы и парик.

Город Ялта был позади них. Высокие склоны, поросшие дубовым и буковым лесом, которые доминировали над городом, были потеряны для них. В углу автостоянки климатического и физиотерапевтического института имени Сечонова, окруженной недавно посаженными небольшими деревьями акации, лавра и магнолии, они пересели из "Волги" в военный джип. Автомобиль не мог быть связан с ними. Машина была взята напрокат в "Интуристе". На машине были установлены фальшивые номера. Позже номера поменяются, машина будет возвращена, счет оплачен. Все это не касалось Абу Хамида.

Командир знал, что путешествие из Ялты в Симферополь займет, учитывая несколько минут в любую сторону, один час и три четверти. Они проехали через Гурзуф, мимо расписанных поворотов к санаторию Министерства обороны и молодежному лагерю "Спутник".

Взгляд командира метнулся к боковым зеркалам джипа. У них не было хвоста. Через Алушту, как будто ее не существовало, как будто сужающиеся улицы в городе были просто неудобством в их путешествии. Командир навострил уши, прислушиваясь к удаляющейся сирене. Он ничего не услышал. Джип напрягался, когда они поднимались к низовьям Чатирдага, который возвышался выше любой горы в Ливане, выше мистического Хермона в Сирии, выше любой горы Палестины, которая была родиной Абу Хамида.

Самолет сейчас должен вылетать из Москвы. Нужно было соблюдать график. На вершине дороги, под Чатир-Дагом, они не остановились, чтобы оглянуться назад и вниз, на Ялту и затуманенный морской пейзаж.

Абу Хамид наклонился вперед. Он достал штурмовую винтовку АК-47 из мешковины, лежавшей на полу между его ногами. Он разрядил магазин. Из полуавтоматического оружия, с расстояния пяти или шести шагов, он выпустил одиннадцать пуль. Он знал оружие, как самого себя.

Теперь он аккуратно сложил оставшиеся патроны вместе с магазином и винтовкой в горловину мешка, туго свернул его в сверток и сунул под ноги. Инструмент ремесленника, и он покончил с ним.

Холт лежал на своей кровати.

Он слышал разговор шепотом в коридоре возле своей комнаты. Он уже побывал в комнате Бена и в комнате Джейн и упаковал их вещи. Чемоданы Бена и Джейн стояли в ногах его кровати.

Он предположил, что негромкие голоса снаружи принадлежали охраннику, выставленному там. Для его защиты? Чтобы удержать его в комнате?

Каждые полчаса он звонил на ресепшн, чтобы узнать, открыта ли линия на Москву, и каждые полчаса ему отвечали, что нет. Каждые полчаса он просил позвонить в штаб-квартиру КГБ в городе, и каждый раз ему отвечали, что все номера КГБ заняты.

Другого объяснения не было. Конечно, они убили Бена и Джейн. Он лежал на кровати, ее кровь все еще была на его руках и рубашке.

Симферополь находится в центре Крымского полуострова.

Город с населением около 300 000 человек является центром Крыма, и из этой региональной столицы дороги змеятся в Евпаторию, Севастополь, Ялту, Феодосию и Джанков. Это старый город, в котором сейчас преобладают промышленные районы, его университет, несколько научно-исследовательских институтов. В Симферополе также находится военная академия.

Для полковника-коменданта (подготовка иностранных кадров) та суббота была чертовски хорошим днем в военной академии. На самом деле, его лучший день за шесть месяцев. Полковник комендант в этот день без тени сожаления попрощался бы с делегацией палестинцев. Для эфиопов, кубинцев, ангольцев, даже для северных вьетнамцев он мог найти несколько похвальных слов. Ничего хорошего нельзя было сказать в адрес палестинских животных, даже в знак вежливости на прощальном параде в аэропорту перед тем, как животные загрузились в свой самолет. Когда двери в фюзеляже закрывались, они каждую ночь показывали острый указательный палец в столовой своим собратьям-офицерам, и он перечислял их злоупотребления.

Трое животных были пойманы при попытке перелезть через стены после комендантского часа, чтобы добраться автостопом в город. Некто, имеющий наглость жаловаться на то, что проститутка в Симферополе украла его бумажник. Один был возвращен в академию милицией после ареста при попытке продать фальшивые американские доллары. Одного милиция вернула в академию мертвецки пьяным и буйным. Четверо, которые до последней минуты будут находиться в одиночной камере за нападение на старшего инструктора. Один прекрасный тусовщик обвинил ее в том, что она забеременела от его прекрасной дочери.

Не много сочувствия от его коллег в столовой и грубость в лицо от одиозного командира животных. Потеряна одна винтовка, по всему лагерю нанесен ущерб, и на протяжении всего курса царила атмосфера недисциплинированности, которая была невыносима для полковника-коменданта. Он подбадривал их уход, каждого из них из их нелепо названных групп. Народный фронт, Сайика, Демократический фронт, Фронт освобождения, Главное командование, Командование борьбы - идиотские названия.

Он был кадровым военным. Он презирал этих животных.

Из окна кабинета полковника коменданта доносились звуки западной музыки, громкой и декадентской, кассетные проигрыватели были включены на полную громкость. Животные дразнили своих инструкторов, потому что животные возвращались домой.

Зазвонил его телефон.

Животные находились в спортзале со своим багажом, ожидая транспортировки в аэропорт. Боец из Sai'iqa поспорил с бойцом из Команды борьбы и ударил его ножом. Боец из Sai'iqa находился в камерах военной полиции академии, боец из Командования борьбы находился в лазарете академии.

"Где их командир?"

Их командир был вне базы,

Слишком много. Он в ярости стукнул кулаком по столу.

Это было чертовски много.

Телетайпы, связывающие Москву и Ялту, бормотали всю вторую половину дня и продолжались до раннего вечера. Вопросы и требования дополнительной информации из Москвы.

Скудные подробности, переданные из Ялты.

Кризисный комитет заседал на площади Дзержинского, питаясь материалами телетайпа и голодая. Нет подходящего описания стрелявшего, не идентифицирована машина для побега. Гильзы, которые были из семейства автоматов Калашникова, и в стране насчитывалось более двух миллионов единиц оружия, которые могли стрелять такими пулями. Изучались досье на диссидентствующих элементов в Крыму.

В своем кабинете сотрудник по связям с посольствами Министерства иностранных дел остался чистить ногти и следить за молчащим телефоном.

Командир въехал на своем джипе в главные ворота военной академии в Симферополе.

Он весело помахал охраннику. Он затормозил, чтобы позволить отряду советских призывников пройти маршем поперек его пути.

Всех призывников проводили маршем, куда бы они ни отправились в лагере, размышлял он, разница в подходах между подготовкой, требуемой Красной Армией, и подготовкой, необходимой для боевых действий в Ливане. Он посмотрел на часы. Он думал, что они показали хорошее время, он думал, что транспортник "Антонов" сейчас будет приближаться к аэропорту Симферополя. Он остановился у спортзала, ударил по плечу Абу Хамида. Он был слишком озабочен плотностью своего графика, чтобы обратить внимание на трех военных полицейских, стоящих у главных дверей здания.

Командиру не нужно было приказывать молодому человеку хранить молчание, изображать расслабленное безразличие, когда он был в спортзале. Его Абу Хамид узнал бы. Он уехал, поехал в офис полковника-коменданта.

Он влетел во внутренний офис. В любой другой день он бы более почтительно ждал у двери, но это был последний день, и именно этот день стал блестящей кульминацией трудной и опасной миссии.

"Позже, чем я думал, полковник. Приношу свои глубочайшие извинения... "

Он положил ключи от джипа на стол полковника-коменданта.

"... Последняя поездка за покупками в город, возможность приобрести товары, которые будут напоминать мне до конца моих дней на службе Палестинской революции о теплоте, проявленной к нам советским народом ..."

Он сразу увидел едва сдерживаемую ярость коменданта.

"... Надеюсь, мое опоздание не причинило вам неудобств, полковник. Шоппинг в городе не всегда проходит так быстро, как хотелось бы."

"Тебя не было семь часов".

"Немного покупок, хороший обед, время течет незаметно..." Он увидел сжатый кулак, побелевшие костяшки пальцев. "Возникла какая-то проблема?"

"Проблема!..." - фыркнул полковник-комендант.

"Пока ты брал ланч и вино и ходил по магазинам, твои хулиганы дрались. У меня есть один в лазарете, еще один заперт в караульном помещении." Полковник-комендант швырнул на свой стол маленький нож с двойным лезвием. "Драка на ножах, пока вы обедали, пили вино и ходили по магазинам. Я расскажу вам о военном кодексе о преступлениях такого рода. Нападение одного военнослужащего на другого при отсутствии каких-либо отношений подчиненности между ними, которое влечет за собой минимум два года лишения свободы и максимум двенадцать лет ..."

"Мои нижайшие извинения, полковник. Я немедленно разберусь с преступником ..."

Полковник комендант встал. "Ты не сделаешь ничего подобного. Вы вбьете себе в голову, что у меня есть полномочия задерживать весь персонал до тех пор, пока не будет проведено полное расследование ".

Командир подумал об Абу Хамиде, идущем, тяжело дыша, к машине "Волга". Он подумал о автомате Калашникова в мешковине, спрятанном в большой хозяйственной сумке симферопольского сувенирного магазина "Березка", и о висящей у него на руке винтовке, обозначенной как "потерянная при маневрах".

"Но наш самолет..."

"К черту самолет. Среди неконтролируемого персонала имело место серьезное нарушение дисциплины ".

"Мы должны сесть на самолет". Напыщенность покинула командира. Теперь нервничаю и льстив. "Крайне важно, чтобы мы взяли самолет".

"Двухнедельная задержка, тщательное расследование научат этих хулиганов авторитету дисциплины".

"Этого не может случиться".

"Не говори мне, что может или не может произойти. Это должно произойти, и это произойдет ".

Из неразберихи в Ялте вскоре должен был прийти порядок.

Командир вздрогнул. Ловушка захлопнулась бы.

"Я заключаю с тобой сделку".

"Вы не в том положении, чтобы предлагать мне сделку, военные правила переговорам не подлежат".

"Дай мне пистолет..."

"Для чего?"

"И швабру с ведром..."

"Для чего?"

"И доступ в комнату охраны".

"Для чего?"

"Чтобы я мог пристрелить твоего хулигана, навести порядок и устранить твою проблему".

Полковник-комендант побледнел, сел. "Ты бы сделал это?"

"Моей собственной рукой. Отдай мне пистолет."

Нож был возвращен в ящик. "Тогда возьми его с собой. Возьмите их обоих и накажите дома ".

"Замечательное решение. Раненый мужчина в состоянии передвигаться?" Ему сказали, что раненый мужчина, безусловно, мог летать.

Комендант смотрел на палестинца с отвращением - и с благоговением.

Он сказал своему дежурному офицеру отправить автобус в спортзал.

Даже в переполненном салоне автобуса, где 58 мест для 61 человека, и багаж, заполняющий задний багажник и проход между сиденьями, командир подумал, что Абу Хамид был человеком особенным, мечтающим о чем-то своем в уединении. Человек из команды борьбы сидел бледный в задней части автобуса с левой рукой на перевязи. Мужчина из Sai'iqa стоял в проходе впереди, рядом с командиром, в наручниках. Они выехали за ворота. Только командир и Абу Хамид, а также человек из Команды борьбы и человек из Сайики воздержались от приветствий, когда барьер был опущен позади них. Через унылый город, где нависла серость, которую не мог рассеять даже солнечный свет, мимо гостиницы "Украина" и по широкому мосту, перекинутому через реку Салгир, мимо музея, парковой зоны с террасами и железнодорожного вокзала, через промышленные зоны в направлении аэропорта.

По периметру ограды аэропорта. Махнул рукой через ворота в военную секцию. Мимо зданий и диспетчерской вышки, вдоль края взлетно-посадочной полосы.

Солнце стояло низко на западе, и его лучи освещали серебристую нижнюю часть брюха транспортера "Антонов". "Антонов" был украшен зелено-бело-черными эмблемами сирийских военно-воздушных сил. Дыхание командира сдавило его зубы. Военные музыканты сгруппировались вокруг трибуны. У передней двери были установлены ступеньки. Бензовоз отъезжал.

Командир достал из набедренного кармана сложенный шарф хаффия, встряхнул его и обернул вокруг головы и лица, как будто он был борцом-революционером за Палестину, а не пассажиром, садящимся на борт в военном отсеке аэропорта Симферополя в Крыму. Когда он выходил из автобуса, подъехал транспорт коменданта. Инструкторы лагеря, безупречно подготовленные, спрыгнули со своего грузовика.

61 человек были выстроены в два отделения размером со взвод. Оркестр Красной Армии играл гимн Советского Союза "нескончаемый", и это был единственный телефонный звонок из "Бедствия". Телефонный звонок из Ялты в Симферополь. Группа произвела опустошение боевым маршем палестинской революции. В его ушах заверещал телефонный звонок.

Полковник-комендант, холодный и презрительный, едва сделав паузу для переводчика, обратился к солдатам.

Если бы их видели пересаживающимися из "Волги" в джип на автостоянке... В голове командира раздался телефонный звонок.

"Наша партия поддерживает и будет продолжать поддерживать народы, борющиеся за свою свободу. Мы никогда не согласимся с неприемлемыми американскими требованиями о том, чтобы советский народ перестал поддерживать своих друзей".

Командир встал по стойке "смирно" перед своими людьми. Только майор, который был его другом, только майор Саид Хазан, осмелился бы осуществить этот план. Такая смелость, такой блеск. Он умолял закончить речь.

"Я желаю вам удачи в вашей войне за возвращение вашей родины. Да здравствует Свободная Палестина. Да здравствует Советский Союз. Да здравствует наша дружба с и р о н... "

Последние слова потонули в запуске двигателей.

Шквал аплодисментов от двух рядов инструкторов позади полковника коменданта потонул в реве двигателя самолета. Полковник-комендант и командир обменялись приветствиями, без теплоты пожали друг другу руки. Палестинцы собрали свой багаж, а затем вскарабкались на борт.

Командир подошел последним, жестом показав, что Абу Хамид должен быть впереди него. Они обошли деревянные ящики, заполнявшие центр трюма, и стали искать брезентовые сиденья, прислоненные спинками к фюзеляжу. Свет из дверного проема погас, член экипажа самолета повернул ручку блокировки.

Ужасное напряжение в командире, когда "Антонов" медленно двинулся вперед и начал поворачиваться. Ему казалось, что он мысленно слышит телефонный звонок в кабинете полковника-коменданта и писк радио на диспетчерской вышке. У него скрутило живот - их все еще можно было вернуть. Член экипажа кричал ему поверх привода двигателей, чтобы он пристегнул ремень.

Через четыре часа и три минуты после инцидента в Ялте транспортник "Антонов" оторвался от длинной взлетно-посадочной полосы Симферополя. Набирая высоту, он взял курс на юго-запад и пересек береговую линию Крыма недалеко от старых полей сражений в Севастополе и Балаклаве, затем повернул на юг над темнеющим Черным морем. Самолет имел предварительное разрешение на пролет над воздушным пространством Турции, стандартная договоренность. Впереди был полет продолжительностью два часа 20 минут, крейсерская скорость 450 миль в час, высота 25 000 футов. В течение 18 минут четыре гигантских турбовинтовых двигателя "Кузнецов" НК-12МВ вывели "Антонов" за пределы советской юрисдикции.

Капитан сделал объявление. Возбужденные крики раздались внутри самолета. Командир сидел ссутулившись, лишенный энергии праздновать. Рядом с ним он увидел, что Абу Хамид откинулся на спинку своего кресла, раскачиваясь в такт движению самолета. Командир думал, что убийца обрел покой, и удивлялся. Направляясь к ним по проходу, опираясь на скрепленные ящики, шел майор Саид Хазан.

Вопрос был в гладкой детской коже живота вокруг глаз майора.

"Это было успешно", - сказал командир. "Цель была уничтожена".

Абу Хамид увидел, что майор был одет в элегантную форму сирийских ВВС, но его лицо было скрыто обернутым шерстяным шарфом, а голову скрывала широкополая фуражка. Он мог видеть только глаза. Абу Хамид наклонился вперед. В его голосе звучала гордость.

"С послом была девушка, она тоже умерла".

Майор сказал, что Хазан наклонил голову в знак подтверждения, сжал плечи двух мужчин, каждого по очереди, рукой в кожаной перчатке. Он вернулся в кабину пилотов.

Посадка должна была произойти высоко над турецким городом Самсун, траектория полета должна была пролегать над центрально-анатолийскими горами, сирийская граница должна была пролететь восточнее Алеппо, а затем долгий спуск к Дамаску.

Слова, которым его научили в лагерях Дамаска перед поездкой в Симферополь, были прочны в горле Абу Хамида.

Эти мысли эхом отдавались в его голове. Мысли были о Старике с гор, который построил свою крепость тысячу лет назад в долине Аламут и собрал своих последователей, которые были ассасинами.

В долине, которая была раем, были дворцы и павильоны, каналы, по которым текло вино и мед, и молодые девушки, которые танцевали и пели. Убийцы находили здесь все удовольствия, пока Старик с гор не вызвал одного из них вперед.

"Иди отсюда и убей человека, чье имя я тебе назову... Когда ты вернешься, ты снова войдешь в рай ... Если ты не вернешься, тогда мои ангелы разыщут тебя и перенесут обратно в наш рай ".

Тысячу лет назад весть о мастерстве и самоотверженности сирийских ассасинов, прибывших из долины Аламут, распространилась по всему известному миру. Блестяще замаскированные, непревзойденные в своей преданности и фанатизме, безжалостные в убийствах, ассасины внушали страх королям и принцам, военным командирам, гражданским правительствам и священникам суннитского ислама. Абу Хамид считал себя потомком старых ассасинов, живших десять веков назад.

Слова, беззвучно вырвавшиеся из горла Абу Хамида, были словами Старика с гор, передававшимися из поколения в поколение на протяжении тысячелетия.

"Убивать этих людей более законно, чем дождевую воду".

Не было никакого предварительного предупреждения. Машина без предупреждения въехала во двор посольства. Трое мужчин в машине, все спешат на службу и вызваны из отпуска на выходные. Первый заместитель министра иностранных дел, сотрудник протокола, полный полковник Второго управления. Их провели в приемную на первом этаже, где за ними наблюдал сотрудник службы безопасности.

Дежурным офицером в тот уик-энд был второй секретарь отдела торговли. Он все еще застегивал воротник, когда вошел в комнату. Мрачные лица, смотрящие на него в ответ, все трое мужчин стоят. Они представились, даже один из государственной безопасности. Не тот момент, чтобы предложить им чай, и не тот момент, чтобы попросить их присесть. Их старшинство означало, что срочное дело должно быть выполнено без промедления.

"Я дежурный офицер", - сказал он. Он достал карандаш и блокнот и стал ждать их.

Первый заместитель министра иностранных дел, казалось, на мгновение изучил мелкий узор ковра из Бухары, затем выпрямился.

"С величайшим сожалением, как представитель моего правительства, я имею печальную обязанность сообщить вам, что Его Превосходительство сэр Сильвестр Армитидж и мисс Джейн Каннинг стали сегодня жертвами жестокого и подлого нападения в городе Ялта. В результате этого нападения Его превосходительство и мисс Каннинг скончались. Третий член делегации, мистер Холт, не пострадал. Мне поручено сообщить вам, что советское правительство предоставило в распоряжение военный самолет для доставки в Ялту любых членов вашего штаба, которые пожелают отправиться. Самолет готов к вылету в удобное для вас время. Я могу сообщить вам, что в Ялте начато всестороннее уголовное расследование, и мы искренне надеемся, что расследование скоро принесет плоды ".

Дежурный офицер писал свою записку длинным почерком.

Недоверие на его лице. Губы шевелились, но они не могли сформулировать шквал вопросов.

"Смерть наступила в результате стрельбы. Его превосходительство и мисс Каннинг получили множество ранений, когда выходили из отеля на обед с представителями городских властей; по прибытии в больницу они были мертвы. Первоначальное указание состоит в том, что преступник был вовлечен в попытку проникнуть в отель с целью ограбления кассы, но запаниковал, когда столкнулся с уходящей британской делегацией ".

"Где Холт?" Первый заикающийся вопрос.

"Он в отеле. Он в полной безопасности".

"Но это произошло, как вы говорите, перед обедом. Почему он не позвонил?"

"Мистер Холт в шоке".

Мысли дежурного офицера метались, были бессвязными.

"У них что, не было никакой защиты?"

"Позже будет возможность для таких подробностей".

Полковник КГБ добавил: "В отеле был представитель государственной безопасности. Он выполнял свои обязанности с большой храбростью, но, к сожалению, не смог предотвратить нападение ".

"Боже Всемогущий..."

Первый заместитель министра иностранных дел сказал: "Мы будем в Министерстве иностранных дел. Мы в распоряжении британского народа в этот момент страданий ".

"Это не был терроризм?"

"Это был акт обычного преступника, совершившего кражу", - решительно заявил полковник КГБ.

В темноте и среди моря прыщавых посадочных навигационных огней "Антонов" приземлился на военной авиабазе Эль-Маср. Они были проверены с военной тщательностью на предмет контрабандных товаров. Они были дома, в том, что дом для этих бездомных беженцев с Ближнего Востока должен был находиться в Сирийской Арабской Республике. Они были вместе шесть месяцев, теперь им предстояло разойтись.

Микроавтобусы для Командования борьбы, и для Са'ики, и для Народного фронта, и для Демократического фронта, и для Главного командования, и для Фронта освобождения. Преступник из Sai'iqa потерял свои наручники через пять минут после взлета, жертва из команды борьбы обняла своего нападавшего, когда они расставались. Командир размышлял о том, что русские никогда не смогут понять его детей.

Все разошлись в разные стороны, за исключением того, что Абу Хамид со своим командиром уехали с базы на автомобиле Mercedes, который был отправлен за майором Саидом Хазаном. Абу Хамид, небритый, с запахом пота на теле после пробежки от отеля "Ореанда", выехал с базы, устроившись на заднем сиденье между офицером разведки сирийских ВВС и офицером Народного фронта освобождения Палестины.

Когда машина набрала скорость по широкому шоссе, ведущему из аэропорта, командир тихо сказал майору Саиду Хазану: "Это было великолепно, Саид. Все было именно так, как ты и говорил, что так и будет ".

Голос был приглушен шарфом. "Ты сыграл свою роль, друг".

Двое тихих мужчин, небрежно разговаривающих через Абу Хамида, как будто его там не было.

"Но ты сильно рисковал".

"Ничем не рискуйте, и добиться победы невозможно".

"Когда будет предъявлено требование?"

"Заявляете?"

"То, что произошло, стало триумфом Народного фронта. Народному фронту следует, просто необходимо отдать должное..."

"Претензий не будет. Там будет только тишина".

Абу Хамид услышал ледяной холод в голосе. Он почувствовал, как майор глубже вдавил свое тело в сиденье.

Он был в темноте, на кровати, когда услышал легкий стук в дверь. Он подумал, что, возможно, заснул. Он почувствовал влагу от своих слез на лице, когда тер глаза. Он услышал, как его окликнули по имени. Он соскользнул с кровати, открыл дверь, впустив поток света.

Офицер безопасности сказал: "Слава Богу, мы дозвонились до вас, молодой человек".

Холт моргнул, глядя на него, и отвернулся от двери.

"Они дали нам исполнительного директора ... "

"Чертовски достойно с их стороны".

"Я спустился с консультантом. Он в больнице, я был в штабе милиции ".

"Супер, первый класс".

"Все в порядке, Холт, у тебя были чертовски трудные времена, да?"

Холт пристально посмотрел в лицо офицеру безопасности. "Чушь.

Это не так чертовски грубо, когда ты смотришь shooti n g ... "

"Полегче, молодой человек".

Холт вспыхнул. "Легко... Это должно быть легко, не так ли? Мы спускаемся сюда, чертова проводка с низким риском, чертова проводка, мы устроили тир. Нас рубят, как фазанов в день подарков..."

"Я понимаю, что вы были не совсем склонны к сотрудничеству".

"А ты был бы? Для чего они хотят сотрудничества? Они только что уничтожили моего босса и мою девушку, и они хотят, чтобы я помог в их чертовом расследовании, приукрасил их чертову ложь. Конечно, я, черт возьми, не сотрудничал ".

Резкость в голосе офицера безопасности. "Я должен сказать вам, что советские власти не могли бы проявить большего сочувствия и желания помочь мне. Мне был предоставлен очень подробный брифинг об их расследовании и его завершении ... "

"Значит, они тебя намылили".

"Полный брифинг об их расследовании и его завершении".

Голос Холта понизился. "Какой вывод?"

"Они сказали мне, что установили, что армейский дезертир несет уголовную ответственность. Он намеревался ограбить отель под дулом пистолета. Он запаниковал, когда посол, мисс Каннинг и вы с ним выходили из отеля, и открыл огонь. У них были хорошие описания его внешности от очевидцев, и этим вечером на окраине города остановили автомобиль, в котором он ехал. При попытке избежать ареста он был застрелен ..."

"Что еще они рассказали вам об этом "дезертире"?"

"Что он был 22-летним белорусом".

"Это Минск, он был бы европейцем".

"Ты видел его, Холт, ты успел его разглядеть?"

"На расстоянии 15 футов. Я видел его лицо".

Офицер службы безопасности закурил сигарету. Дым клубился в тихой темной комнате.

"Человек, которого вы видели, Холт, мог ли он быть из Белоруссии?"

"Они намылили тебя и одели во фланель".

"Выкладывай все начистоту, а?"

"Если он из Минска, то у них там этой зимой должна была быть жара".

"Намыленный и фланелевый, как ты говоришь. Мне очень жаль, очень жаль твою девушку ".

Холт подошел к окну, повернувшись спиной к офицеру безопасности.

В воскресенье утром самолет VC-10 королевских ВВС был отклонен от рейса Кипр-Брайз Нортон для посадки в Симферополе.

Гробы с телами сэра Сильвестра Армитиджа и Джейн Каннинг были отнесены к грузовым дверям группой советских морских пехотинцев-носильщиков. Гробы проносили мимо почетного караула из офицеров-курсантов военной академии, которые стояли по стойке смирно, опустив головы и наставив винтовки задом наперед.

Вида гробов и присутствия среди них молодого Холта, советника и офицера безопасности было достаточно, чтобы усмирить роту парашютистов, возвращавшихся в Соединенное Королевство после месячных учений.

5

"Было хорошо, что ты пришел. Мы ценим это ".

Она была невысокой женщиной, ярко одетой и с густым макияжем, который, как он предположил, должен был скрыть тяжесть ее тяжелой утраты. Она стояла в дверном проеме, и дождь хлестал по голове и плечам молодого Холта. Действительно, странно, что за все время, что он знал Джейн, его ни разу не пригласили в дом ее родителей в Южном Лондоне. Он увидел, как вода стекает с черных балок в стиле псевдотюдоров и по побеленной штукатурке. У него не было шляпы, и поэтому его голова промокла.

Мягко он сказал: "Как вы думаете, я могу войти, миссис Каннинг?"

Ее рука дернулась ко рту, и она была вся в движении, в смущении.

"Что ты будешь думать обо мне? Конечно, заходи... Отец, это мистер Холт здесь."

Отец Джейн снял пальто на кухне, и мать Джейн провела его в гостиную. Уютная комната, полная мебели, которая датировалась началом их брака. Потертые подлокотники на диване и стульях, след от ожога на ковре у камина, растения, которые требовали обрезки. На каминной полке стояла фотография его девушки, портрет в позе, состоящей исключительно из плеча и профиля. Он стоял спиной к огню, спиной к фотографии Джейн, и от его влажных штанин шел пар. Он задавался вопросом, каково им было встретить мужчину, который любил их дочь и который спал с их дочерью. По всей комнате он насчитал еще четыре фотографии ее, его девушки. Мать Джейн села в свое кресло, наиболее часто используемое кресло, и, держа на коленях сумку для вязания, стала доставать спицы и шерсть. Она могла видеть каждую из пяти фотографий со своего стула. Она попросила его сесть, и он сказал, что долгое время находился в поезде и что предпочитает стоять. Он посчитал, что ее одежда была смелым жестом: красная юбка цвета почты, белая блузка и яркий шарф, завязанный на шее. Он восхищался женщиной, которая могла так одеться на похороны своей дочери. В комнату вошел отец Джейн, вытирая мокрые от дождевика руки носовым платком. На нем был его лучший костюм, накрахмаленная белая рубашка и галстук темно-синего или черного цвета. Отец Джейн казался измученным, как будто напряжение последних десяти дней истощило его.

"Приятно, что вы пришли, молодой человек - она никогда не называла нам вашего настоящего имени, она всегда называла вас просто Холт", - сказал отец Джейн.

"Это то, кто я есть на самом деле, то, как все меня называют.

Пожалуйста, называйте меня просто так... Для меня много значит, что я могу быть с тобой сегодня ".

Он говорил искренне. Он провел два дня в Лондоне, рассказывая свою историю. Он провел долгие выходные в доме своих родителей, гуляя в одиночестве по промокшей дикой местности Эксмура. Он хотел быть с матерью и отцом Джейн в день похорон. Отец Джейн спросил его, не хочет ли он кофе, и он сказал "нет", с ним все в порядке, и он спросил его, не хочет ли он присесть, и снова он отказался, а миссис Каннинг вязала, а мистер Каннинг искал изъяны на его ногтях.

"Я хотел быть с тобой сегодня, потому что довольно скоро, я думаю, мы с Джейн сказали бы тебе, что собираемся объявить о помолвке, чтобы пожениться ..."

Она не подняла глаз. Ее муж все еще исследовал кончики своих пальцев.

"Я любил ее, и мне нравится думать, что она любила меня".

"Ты должна оставить все это позади", - сказала мать Джейн.

"Когда я прилетел в Москву и обнаружил, что она ждет меня в аэропорту, я не думаю, что когда-либо испытывал такое счастье".

"Джейн ушла, мистер Холт, а вы молодой человек, и у вас вся жизнь впереди".

"Прямо сейчас я так на это не смотрю".

"Ты поймешь, и чем скорее, тем лучше. Жизнь для того, чтобы жить ".

Холт увидел, как она прикусила нижнюю губу.

Отец Джейн поднял голову. Его губы двигались, как будто он репетировал вопрос, неуверенный в форме слов. Вопрос, когда он прозвучал, был чуть громче шепота. "Она была ранена?"

Восемь выстрелов с большой скоростью, произведенных с расстояния менее десяти шагов, вот что показало вскрытие. Он мог чувствовать безжизненную руку, он мог видеть выходные отверстия размером с мяч для настольного тенниса.

"Она не пострадала, не было никакой боли. Что они тебе сказали, Министерство иностранных дел и Содружество?"

"Только то, что это было маленькое грязное дельце. Этот человек был героиновым наркоманом и армейским дезертиром - они рассказали нам, что было в газетах, - что он отправился в отель, чтобы ограбить его. Они сказали, что это был всего лишь один шанс из миллиона, что он должен был выбрать именно этот момент для своего ограбления, когда наша Джейн, посол и вы выходили из отеля.

Они сказали, что советские власти были очень сочувствующими.

Они сказали нам, что мужчина был застрелен при попытке к бегству ".

Он увидел желтоватое лицо мужчины в ветровке, с винтовкой и шрамом в виде гусиной лапки на его щеке.

Холт сказал: "Вероятно, больше никто ничего не может вам сказать".

Мать Джейн уставилась на свое вязание, ее лицо сосредоточенно сморщилось. "Мы были так горды, мы оба, когда Джейн поступила на службу, начала работать на свою страну.

Девушке нелегко занять хорошую должность в it, и я думаю, они считали ее выдающейся. Я не говорю, что она много рассказывала нам об этом, очень скромная маленькая душа, но мы знали, что она работала в разведке. Она, вероятно, рассказала тебе больше."

Он вспомнил фотографию над Чарковым. Он вспомнил свое замечание о камере. Он вспомнил последние слова, которые услышал от нее. "Не будь ребенком, Холт".

"Все ее коллеги очень восхищались ею".

Отец Джейн поднялся со стула. "Как сказала мама, у тебя вся жизнь впереди. Было мило с вашей стороны прийти сегодня, но мы не надеемся увидеть вас снова ".

Холт увидел черную машину снаружи. Он увидел, как мать Джейн кладет свое вязание и спицы обратно в вышитую сумку. Он увидел, как отец Джейн поправляет галстук.

"Я любил ее, мистер Каннинг. Мы собирались пожениться ".

Он заметил следы нетерпения.

"Продолжай свою карьеру, продолжай жить своей жизнью ... Жаль, что идет дождь, мама".

Холт быстро последовал за матерью Джейн по короткой дорожке и через главные ворота к машине. Отец Джейн тщательно запер за собой дверь. Он сидел с ними на заднем сиденье, когда их везли в крематорий, который находился далеко на западе, недалеко от реки. Они не разговаривали по дороге, и Холт задавался вопросом, хранили ли они молчание из-за него или из-за водителя.

Как только они прибыли в крематорий, Холт отошел от них. Там были камеры, телевизионщики и фотографы из прессы, и он чувствовал, что, держась в стороне, он отвлекает от них внимание объективов и щелкающих затворов. Холт был хорошим сырым мясом для камер. Просочилась информация, что они были близки, что он видел убийства. Он пытался держать голову высоко, выпятив подбородок. Он прошел мимо букетов и венков. Он увидел подпись министра иностранных дел и главы советского отдела в Министерстве иностранных дел, а также четыре букета цветов, которые были подписаны просто христианскими именами.

На крыльце часовни Холт увидел высокого, сурового мужчину, пожимающего руки матери и отцу Джейн.

Снаружи были люди из Министерства обороны, но Холт понял. Генеральный директор Секретной разведывательной службы не мог стоять перед операторами, равно как и его люди не могли подписать свои имена на венках. Он задавался вопросом, что стало с фотоаппаратом Джейн, что случилось с ее фотографиями из самолета. Он почувствовал прилив гнева, как будто эти безымянные люди и Генеральный директор Службы были ответственны за ее смерть.

Это была короткая служба. Он сидел один позади ее родителей.

Он не мог обрести свой голос, когда они пели 23-й псалом. Он смотрел, как гроб отъезжает от него, он смотрел, как закрываются занавески. Он плакал в своем сердце.

Он вспомнил ее голос, ее серые глаза, ее мягкие волосы и ее безжизненную руку. Он вспомнил человека с винтовкой. Он видел, как ее родители шли обратно по проходу в часовне, и они не повернулись к нему. Он сел на свое место и уставился на задернутый занавес.

"Вы молодой Холт, да?"

Он обернулся. Часовня быстро опустела. Мужчина был коренастым, с прекрасной шевелюрой седых волос, а щеточка военных усов была зажата между носом и ртом.

"Я есть".

"Мы должны двигаться. Они будут выстраиваться в очередь снаружи для следующей, чертовой конвейерной операции.

У тебя есть колеса?"

Он собрался с духом, чтобы провести день с матерью и отцом Джейн. Он не предпринял никаких мер, чтобы уехать, и теперь ему стало ясно, что его не ждут обратно в двухквартирный дом в Мотспур-парке.

"Я не знаю".

"У тебя есть свободная вторая половина дня?"

Его квартира-студия в Лондоне была сдана в аренду. Арендатор подписал контракт на год. Впереди у него было только путешествие на поезде обратно в Девон, много поездов, они ходили весь день и вечер. Его отец приезжал в Эксетер, чтобы забрать его. Рядом с мужчиной появился билетер, пытаясь поторопить их.

"Для чего?"

"Меня зовут Мартинс, Перси Мартинс, я из Службы. Ваш первоначальный отчет от людей из Министерства иностранных дел попал на мой стол ".

Он поднял глаза на Перси Мартинса. Он увидел ясные бледно-голубые глаза, которые никогда не отводили от него взгляда. "О чем тут говорить?"

"То, что ты видел, что произошло".

Холт почувствовал, что управление отключается, голос повышается. "Я думал, все знают, что, черт возьми, произошло. Я думал, они все наглотались советского дерьма".

"Не все проглатывают - давай".

Холт послушно последовал за ним. Он заметил, что Мартинс вышел из часовни задолго до него, чтобы его не засняли, когда Холт снова станет мишенью операторов. Холт добрался до небольшого универсала.

Мартинс уже был за рулем, завел двигатель и открыл дверцу для Холта.

"Мой сын учится в университете в Йорке. Сегодня он играет матч в Лондоне, вот куда мы направляемся. Моя жена убьет меня, если я вернусь домой вечером и не увижу его. Мы сможем поговорить, когда будем там ".

Он вел машину быстро и в полной тишине, время от времени поглядывая на часы на приборной панели. На М25 их ничто не миновало. Холт подумал, что это, должно быть, чертовски важная игра, решающая в чемпионате или финале кубка. Он не испытывал желания говорить, испытал облегчение, оставшись наедине со своей собственной компанией.

С него было достаточно разговоров. Целых два дня в Лондоне, просматривая программу, которую он утвердил для посла, и снова и снова работая над своим описанием стрельбы, и каждый раз, когда он ставил под сомнение то, что казалось общим признанием советской версии убийств, на него просто шикали и заверяли, что все расставлено по местам.

Они вышли на игровые поля. Во время поездки дождь прекратился, но теперь он начался снова. Перси Мартинс выскочил из машины и побежал к багажнику за парой резиновых сапог.

Холт увидел, что задняя часть машины была забита рыболовными снастями. Огромная сумка для удилищ, похожая на пещеру посадочная сеть, прочный ящик для снастей. Ему пришлось бежать, чтобы поймать мужчину.

Это было самое дальнее футбольное поле.

"Кто играет?" - Сказал Холт, когда они достигли грязной боковой линии.

"Йоркские химики против банды юристов из Университетского колледжа Лондона".

"Твой мальчик хорош?"

"Чертовски ужасно".

"Который из них он?"

"Тот, кто не может ударить левой ногой и с трудом - правой".

"Так какого черта мы здесь делаем?"

Они были единственными зрителями. Не было никакой защиты от непогоды. Холт подумал, что это была худшая игра в футбол, которую он когда-либо смотрел.

"Как я уже говорил вам, отчет о вашем допросе попал ко мне на стол".

Холт превратился в дождь. Ему приходилось перекрикивать ветер. "Почему ты купился на всю эту чушь о криминальном ограблении?"

"Это нас устраивает".

"Кому это может подойти?"

"Все - по крайней мере, почти все".

"Кто такие все?"

"Хороший вопрос. Посмотри на это, юный Холт. В Советском Союзе произошла стрельба, крайне позорная стрельба, и они понятия не имеют, кто несет за это ответственность.

Лучший способ уладить дело - придумать правдоподобную историю, которую невозможно опровергнуть, в которой виновник устранен и которая не выставляет Иванов в особенно невыгодном свете. Просто немного не повезло, не так ли?

Не в то время, не в том месте. С таким же успехом они могли бы прогуливаться по. у тротуара и автомобиля лопнула шина, и он влетел в них. С профессиональной точки зрения это следует рассматривать как успешное упражнение в ограничении ущерба ... "

"И все настолько бездеятельны, что принимают эту удобную ложь".

"Я не такой, как все".

"Почему мы не говорим вслух, что это убийство было делом рук араба - что наш посол и мисс Каннинг были подстроены Советами для убийства?"

"Я думаю, ты зашел слишком далеко. Я верю, что вы правы, думая, что убийца был арабом, но не в том, что это подстроили Советы. Как я уже сказал, крайне неловко. По моему мнению, это был террористический акт на советской территории. Они не могут этого признать, не так ли? О, Христос Всемогущий..."

Один из игроков попытался ударить по мячу, который увяз по щиколотку в грязи, промахнулся и упал на спину, оставив мяч в сетке.

"Это мой сын и наследник. Боже, он жалок, маменькин сынок ... Министерство обороны не увидит, что у них есть выбор, кроме как согласиться с версией Ивана ".

"Итак, меня втянули в эту абсурдную игру, чтобы прочитать лекцию об англо-советских отношениях".

"Тебя просят помочь. Джейн Каннинг была военнослужащей, и мы не примем ее смерть спокойно ".

Холт увидел, что игрок, отдавший гол, был отправлен на фланг. Молодой человек был тонким, как карандаш, и бледным. Он начинал испытывать симпатию к парнишке, особенно если его отцом был напыщенный осел по имени Перси Мартинс.

"Что это означает на практике - не принимать это лежа?"

"Что там написано. Холт, ты был в Крыму, в центре Крыма находится Симферополь. В Симферополе находится военная академия, которая принимает группы иностранных курсантов на срок до... "

"К чему это нас приведет?"

"Послушай, ладно?... Среди иностранных курсантов всегда есть палестинцы, спонсируемые Сирией. Стрельба была во время обеда; в ту же субботу вечером транспортник сирийских ВВС совершил посадку в Симферополе, а затем вылетел в Дамаск ... "

"Откуда ты это знаешь?"

"Послушай ... И это не твое дело. Вполне вероятно, что палестинец, по крайней мере араб, застрелил посла и мисс Каннинг и в тот же вечер был отправлен самолетом обратно на Ближний Восток. Можно даже предположить, что Советы ничего не знали об этом плане ".

"Зачем ты мне это рассказываешь?"

"Нам нужна ваша помощь в установлении личности человека, который убил Армитиджа, и сотрудника нашей службы, вашей девушки".

"А потом?"

"Это тоже не твое дело".

"Я бы хотел, чтобы его убили".

"Итак, расскажи мне, как он выглядел, все".

Отрывочные возгласы "ура!", "ура!", "ура!"; игра была закончена. Сын Мартинса ушел с поля. Он даже не взглянул на своего отца. Мартинс сделал попытку поздороваться с ним, но молодой человек продолжал идти. Холт думал, что Мартинс слишком горд, чтобы гоняться за ним. А потом было слишком поздно. Две команды скрылись в павильоне. Мартинс и Янг Холт прошлись вдоль боковой линии.

Они все еще были там после того, как судья вышел, чтобы отцепить сетку ворот и собрать флажки. Они все еще были там, когда два автобуса с химиками из Йорка и юристами из Лондона отъехали от павильона. Холт выложил все подробности из своей памяти о человеке, который держал в руках автомат Калашникова. То, как он двигался, рост, вес, возраст, одежда, парик, форма глаз, движения, черты лица. Снова и снова шрам от гусиной лапки. Все еще разговаривал, когда было слишком темно, чтобы Холт мог видеть лицо Мартинса рядом с ним.

Наконец они вернулись к машине.

"Ты даже ни разу не поговорил со своим сыном".

"Наблюдал за его игрой, не так ли? Это то, что я обещал его матери - как близко вам нужно быть к нему, чтобы увидеть шрам?"

"Ну, я был в десяти шагах и мог видеть это так же ясно, как я вам описал. Я имею в виду, ты бы не пропустила это, если бы встретила его. Ты пойдешь за ним?"

"Она была одной из наших".

Мартинс высадил Холта на Паддингтонском вокзале, еще раз поблагодарил его и сказал, что свяжется с ним примерно через день. Затем он пересек Лондон и Темзу и припарковал свою машину в подвале Сенчури Хаус. Для него не было ничего необычного в том, что он возвращался в свой офис, когда пассажиры направлялись домой. Мартинс жил в тупиковом районе Патни, но его дом находился на седьмом этаже "Сенчури". Ему не нужно звонить своей жене и говорить ей, что он вернется поздно. Она считала само собой разумеющимся, что он будет работать по одиннадцать-двенадцать часов шесть дней в неделю, а седьмого числа будет ловить рыбу.

Он был на службе 27 лет. Он служил в Аммане, на Кипре и в Тель-Авиве. Он был выпускником Американского университета Бейрута, за годы до того, как боевые действия разорвали город на части.

Потребовалось несколько дней, чтобы до него дошел отчет. На нем красовалась цепочка инициалов сотрудников Министерства иностранных дел, и в Century он появился вместо советского письменного стола. Седьмой этаж был ближневосточным. Мартинс был третьим сотрудником ближневосточного отдела в этой цепочке. Начальник Отдела был на двенадцать лет его младше, его непосредственный начальник был на 14 лет моложе.

Мартинс не стал бы забираться выше. Иногда это раздражало, на самом деле, в большинстве случаев. Его утешением была его работа.

На его столе лежал отчет и расшифровки сообщений, отправленных с самолета "Антонов" по пути в Дамаск. Они были перехвачены постом прослушивания Декелии на Кипре и расшифрованы в штаб-квартире правительственной связи в Челтенхеме. Янга Холта действительно не касалось, что сообщения, отправленные с "Антонова" в течение нескольких минут после того, как он покинул советское воздушное пространство, были в кодовых системах разведки сирийских ВВС, а не в системах регулярных ВВС.

В течение следующих двух часов он записывал аккуратным длинным почерком все, что сказал ему Холт. К тому времени, когда он закончил семь листов с иллюстрациями, он поверил, что сможет создать изображение лица, рабочее подобие мужчины. Он был удовлетворен тем, что точно знал, где должен находиться шрам от гусиной лапки.

Позже, в то время, когда поезд, перевозивший Холта, находился к западу от Тонтона, Интер Сити 125 и Хаммеринга, Перси Мартинс поднялся на лифте на два этажа вверх по 19-этажному зданию в маленькую каморку, где техник коротал часы, изготавливая точную копию винтажного танка Churchill из пробкового дерева в масштабе 1: 50. Это была бы поздняя ночь. Техник будет работать с Мартинсом, чтобы создать подобие лица убийцы.

Следующим вечером портрет в натуральную величину и четыре отпечатанных листа брифинга были доставлены в большом желтовато-коричневом конверте в почти пустом портфеле правительственного курьера, направлявшегося в Тель-Авив. На протяжении всего полета, чуть более четырех часов, портфель был прикреплен к запястью курьера длинной тонкой стальной цепочкой. Для курьера было бы невозможно съесть еду авиакомпании так, чтобы его цепочка не была замечена, поэтому он остался без еды.

В Тель-Авиве посыльного встретил сотрудник станции обслуживания. Протокол был подписан. Состоялся обмен документами. Курьер улетел обратным рейсом, убив четыре часа в транзитном зале и двадцать минут в ресторане.

Перед рассветом в верхней комнате в задней части британского посольства на Хаярконе горел свет. Из этой верхней комнаты не было видно простирающегося Средиземного моря.

Стены комнаты были из железобетона, окна - из усиленного стекла. В комнату можно было попасть по внешнему коридору, в котором были установлены ворота из тяжелых стальных вертикальных прутьев. За запертой дверью комнаты офицер станции изучил лицо, которое было создано для него, и прочитал краткое изложение Мартинса.

Убийца сэра Сильвестра Армитиджа и Джейн Каннинг, как полагали, был арабом, скорее всего палестинцем. Отличительной чертой араба был шрам в виде гусиной лапки диаметром примерно в один дюйм на верхней левой щеке. Участковый улыбнулся тому, что он назвал отпечатками пальцев Мартинса по всему делу, его неприятной грамматикой, но суть ее была хорошей.

В нижней части третьей страницы был текст сообщения - подчеркнутый красным, типичный штрих Мартинса - с борта транспортера "Антонов" после того, как он вошел в воздушное пространство Турции.

"Цель захвачена".

Офицеру резидентуры было предоставлено на усмотрение решать, обратился ли он за помощью к Моссаду, израильской организации по сбору внешней разведывательной информации, или Шин Бет, внутреннему государственному аппарату по борьбе с подрывной деятельностью и терроризмом, или к военной разведке. После суда над Незаром Хиндави и разрыва Великобританией дипломатических отношений с Сирией сотрудничество между Лондоном и Тель-Авивом было беспрецедентно тесным. Он не сомневался, что получит помощь, о которой просил Мартинс.

Когда низкие солнечные лучи поднялись над приземистыми жилыми домами Тель-Авива серовато-коричневого цвета, офицер участка набрал номер частной телефонной линии человека, дружбу которого он ценил больше всего в военной разведке. Ему нравились часы, в которые они работали. Он запер за собой свою комнату и с фотоподборкой в сумке поехал в Министерство обороны на улице Каплана.

Когда летит ворона, а ничто крупнее вороны не может совершить полет, не нарвавшись на шквал ракет класса "земля-воздух", от Тель-Авива до Дамаска 125 миль. Основные города старых врагов расположены по соседству, как это принято в современной войне. За разделяющей их границей Сирия и Израиль сосредоточили бронетанковые дивизии и механизированную пехоту, артиллерийские полки, эскадрильи самолетов-перехватчиков. Два государства-клиента хмуро смотрят друг на друга из-за занавесок с новейшим американским и советским оборудованием. Две огромные сомкнутые армии, ожидающие приказа начать кровопролитие, готовые использовать момент максимального преимущества.

Во время ожидания, когда войска часами простаивают в своих лисьих норах и базовых лагерях, танки остаются вооруженными и заправленными, штабеля боеприпасов лежат рядом с тяжелыми гаубицами, самолеты загружены их ракетами, пушечными снарядами и кассетными бомбами.

Они ждут, две нации, одержимые необходимостью одного гигантского рывка для окончательной победы.

Для израильтян ожидание сложнее. Они - меньшая нация, и они искалечены ценой вражды.

Для. Сирийцам ждать легче. У них есть суррогатная сила, послушная их дисциплине. У них есть палестинцы из Фронта спасения. Палестинцы со своих баз в Ливане или из лагерей вокруг Дамаска могут быть организованы для нанесения удара по Израилю, чтобы преследовать Израиль, ранить Израиль. А палестинцы - расходный материал.

Это было сухое, пыльное утро. Это было утро, когда мухи с упорством заползали в глаза и в ноздри мужчинам, которые маршировали по грязному двору лагеря Ярмук. Солнце поднялось и сократило тени, и вонь из неглубоких выгребных ям распространилась по всему лагерю.

Новобранцы стояли на параде в усиливающейся жаре чуть больше часа, потому что гости из Дамаска опаздывали, и задержке не было объяснения, и никто не осмелился остановить солдат. Они прибыли из центров для беженцев в Западном Бейруте, из Сидона и Тира, а также из лагерей в Иордании и Южном Йемене. Им было от 17 до 19 лет. Они вступили в Народный фронт освобождения Палестины, потому что верили, что эта организация даст им наибольший шанс нанести ущерб сионистскому государству. Некоторые были одеты в форму и ботинки, которые были излишками сирийской армии, некоторые носили джинсы, футболки и пуловеры. Некоторые уже побрили головы, некоторые носили волосы до плеч. Все держали свои незаряженные винтовки так, как будто это было их второй натурой.

Они были детьми, вскормленными конфликтом.

Командир был у ворот, беспокойно поглядывая на часы.

Абу Хамид стоял перед отрядом из восьмидесяти новобранцев. Его форма хорошо сидела на нем. На нем были туника и топ, замаскированные в розовых, зеленых и желтых тонах сирийского коммандос. Он нес, свободно перекинутый через сгиб руки, автомат Калашникова. Время от времени он выкрикивал приказы новобранцам, приказывал им выпрямиться. Он почувствовал новую степень авторитета. Никто в лагере, кроме командира, не знал о его роли в том, что произошло в Ялте, но были и другие признаки благосклонности, которая выпала на долю Абу Хамида.

Двумя днями позже, чем другие, кто прилетел обратно из Советского Союза, Абу Хамид добрался до Ярмука, и когда он присоединился к своим коллегам, его отвез в лагерь на автомобиле Mercedes Benz шофер, одетый в форму военно-воздушных сил. Трижды с тех пор он покидал лагерь и возвращался поздно вечером с запахом импортного виски в дыхании, и его девушке разрешили посетить лагерь, и его повысили, вот почему он сейчас стоял перед новобранцами.

Машины, когда они прибыли, подняли пыльную бурю.

Абу Хамид крикнул своим людям, чтобы они стояли смирно, он подражал инструкторам в Симферополе. Он увидел, как командир подобострастно здоровается с офицером, носившим знаки различия бригадного генерала.

Дыхание вырвалось из горла Абу Хамида резким хрипом. Ему показалось, что каждый новобранец позади него таращился на офицера, который сейчас выходил из служебной машины, следовавшей за машиной бригадного генерала в лагерь. Офицер шагнул вперед. Он держал свою кепку в левой руке.

Походка офицера была обычной. Его торс был обычным. У него не было пальцев на правой руке, обрубок сустава. Внимание привлекла его голова.

В четкости его черт не было ничего резкого.

Кожа на его щеках, носу, верхней губе и подбородке казалась хрупкой и туго натянутой, матовая кожа крыльев бабочки или мотылька. Кожа имела безжизненный вид, мертвая кожа, которая каким-то образом была переработана для дальнейшего использования и натянута на кости лица и мышцы человеческой рукой, а не природой. Нос офицера казался раздавленной безделушкой, а рот - пересохшей щелью. Мочек ушей не было. Брови исчезли. Те волосы, которые там были, казалось, были посажены за линией, проведенной вертикально вниз от макушки головы до деформированных ушей. Волосы были бледно обесцвечены.

Мягкий, тихий голос. Голос, который он узнал. Голос с мелодичностью убедительной песни.

"Доброе утро тебе, Хамид".

Он тяжело сглотнул. "Доброе утро, майор Саид Хазан".

Он нагло уставился в разбитое лицо. Он увидел надтреснутую, насмешливую улыбку, которая появилась на просторе кожи.

Он увидел орденские ленты на груди форменного кителя.

' Майор Саид Хазан махнул Абу Хамиду вперед. Командира проигнорировали, когда майор представил Абу Хамида бригадному генералу. Высокопоставленный офицер знал, чего достиг Абу Хамид, это было в его глазах, чтобы Абу Хамид мог видеть, общий секрет.

Абу Хамид сопровождал бригадного генерала и майора Саида Хазана вдоль четырех рядов новобранцев. В то утро в голове Абу Хамида было только одно облачко. Конечно, он ожидал, что военная служба безопасности проверит все оружие, выданное новобранцам, чтобы убедиться, что на параде не будет боевых патронов.

Он не ожидал, что его собственный АК-47 будет подвергнут тщательному осмотру, что ему придется расчищать брешь и показывать, что в его магазине пусто. Одно маленькое облачко...

После проверки бригадный генерал призвал новобранцев подойти к нему поближе.

"... В современном мире ни один человек не может быть нейтральным. Человек либо с угнетенными, либо он с угнетателями. Мы должны сражаться до последнего вздоха. Лучше умереть с честью, чем жить в унижении..."

Когда его приветствовали, когда новобранцы подняли кулаки, бригадный генерал удовлетворенно улыбнулся.

Абу Хамид хлопнул в ладоши, махнул трем новобранцам в сторону административного здания.

Его оставшиеся новобранцы образовали круг, лицом внутрь. Фотограф протиснулся вперед, привстав на цыпочки, чтобы заглянуть в круг. Европейский фотограф.

Абу Хамид увидел, как бригадный генерал жестом велел фотографу давить сильнее. Дюжину живых цыплят вывели на круг, воткнули в кольцо. Абу Хамид крикнул: "Смерть всем врагам палестинской революции".

Круг замкнулся. Цыплят поймали, разорвали на части, отделив крылышко от грудки, ножку от туловища, голову от шеи.

Руки нащупывают в хаосе движения. Сырое мясо цыплят, теплая плоть цыплят была съедена, кровь выпита. На молодых лицах вспенивается розовое мясо, извергается красная кровь.

Это была традиция Народного фронта, задуманная как первая мера по разрушению человеческих запретов на убийство. Для первого ритуала было достаточно живого цыпленка, чтобы сыграть роль врага революции.

Фотограф выполнял задание новостного журнала Германской Демократической Республики. Он снял по рулону пленки на каждую из двух камер. Среди его изображений был мужчина, на лице которого был головной убор хаффия, и который жевал куриное крылышко.

Бригадный генерал поздравил Абу Хамида с самоотверженностью его новобранцев, а майор Саид Хазан на прощание похлопал его по плечу. Абу Хамид купался в удовольствии.

Машины премьер-министра въехали на Даунинг-стрит.

В аппарате главы правительства было несколько пожилых мужчин и женщин, которые могли вспомнить, когда премьер-министр путешествовал в сопровождении всего одного детектива и шофера.

Но над обломками приморского отеля, из которого пожарные или полицейские вытащили шкаф, представитель ирландского освобождения провозгласил: "Вам должно повезти каждый раз, нам должно повезти однажды".

Премьер-министр терпеть не мог атрибутику телохранителей, камеры видеонаблюдения и системы сигнализации на Даунинг-стрит.

Генеральный директор, который ждал в приемной, хорошо знал нетерпение премьер-министра по поводу безопасности.

Он увидел премьер-министра, окруженного сотрудниками филиала, в краткий миг между машиной и дверным проемом, когда тот смотрел вниз из окна над улицей. Вспышка лица, покрасневшего от солнечного света азиатского тура и смены часовых поясов. Генеральный директор имел автоматическое право доступа. Он подчинялся непосредственно премьер-министру.

"Это были довольно ужасные похороны", - сказал премьер-министр и сбросил пальто. "Леди Армитидж была первоклассной, могла бы пригласить нас на коктейльную вечеринку, но там была внучка, которая плакала навзрыд, шумно, довольно все испортила. К чему возвращаться, четырнадцать часов на воздухе и сразу в церковь..."

Генеральный директор знал форму. Он позволил разговору продолжаться. Ни один из предыдущих премьер-министров, которым он служил, не торопился позволить ему бросить в драку ту ручную гранату, которую он ждал, чтобы сообщить.

"... Знаете ли вы, что советский посол прочитал второй урок, и прочитал его довольно хорошо. Я подумал, что это был очень энергичный жест... "

"Он сильно запоздал с энергичным жестом, премьер-министр", - пробормотал генеральный директор.

"Я тебя не понимаю".

"Смерть Сильвестра Армитиджа и мисс Каннинг представляет собой значительное затруднение для Советов. Убийства были актом политического терроризма", - категорично заявил генеральный директор.

"В моей сводке Министерства иностранных дел совершенно ясно сказано, что наши дипломаты были застрелены обычным преступником".

"Что, к сожалению, не соответствует действительности".

"Что это значит?"

"Это означает, что Советский Союз лгал. Премьер-министр, мы все еще ищем последние доказательства, но мы считаем, что убийства были делом рук палестинского террориста, который проходил курс обучения в военной академии в Крыму. Мы считаем, что он вылетел из Советского Союза в тот же день, когда были совершены убийства ".

"Куда он нас ведет?"

Генеральный директор тяжело произнес: "Дорога ведет прямо в Дамаск".

"Где он вне нашей досягаемости".

Генеральный директор достал из внутреннего кармана маленькую кожаную записную книжку. "Они никогда не должны быть вне нашей досягаемости", премьер-министр. Могу я процитировать вам ваши слова? Я всегда ношу это с собой. Два года назад, говоря об угрозе терроризма, Вы сказали: "Нам нужны действия, чтобы террорист знал, что у него нет безопасного убежища, нет спасения". Именно ваши слова, премьер-министр.

Насколько я помню, тебе бурно аплодировали".

"Что у тебя есть?"

"Лицо; мы надеемся, что скоро у нас будет имя".

Голова премьер-министра тряслась, глаза блуждали по всему помещению, но не возвращались к лицу Генерального директора. "Мы не можем просто взять и ворваться в Дамаск, из всех мест".

"Мисс Каннинг была членом моей команды. Я никогда не воспринимал ничего из того, что вы говорили, премьер-министр, как пустую риторику".

"Он будет вне досягаемости", - сказал премьер-министр.

"Ему придется хорошо спрятаться".

"Есть кое-что, что я должен знать".

"Да, премьер-министр?"

"Были ли смерти посла и вашей мисс Каннинг оправданы правительством Советского Союза?"

"Мы думаем, что они ничего не знали об этом - возможно, не знают этого и сейчас. Отсюда смущение, отсюда обман ".

"Я нахожу невероятным, что Сирия, государство-клиент, ради Бога, могла спровоцировать террористический акт внутри Советского Союза".

"Они могут быть государством-клиентом, премьер-министр, но не подчиненным. Их ракетные системы, например, не позволят советскому персоналу приблизиться к советской технике. Совершенно точно, они не подчиняются приказам. У них была цель - и мотив тоже, если принять их извращенную логику, - и они бы с некоторым основанием поверили, что им это сойдет с рук ".

"Я повторяюсь... Мы не можем просто взять и ворваться в Дамаск".

"И я повторяюсь... Нам нужны действия, чтобы террорист знал, что у него нет безопасного убежища... Я буду держать вас в курсе событий ".

Мухи заполонили комнату, не обращая внимания на раздражение командира, отмахивающегося от них.

Он жестом предложил Абу Хамиду сесть. Он принес ему банку пепси из холодильника. Звуки лагеря доносились через окна.

"Чего ты хочешь от меня?"

"Майор Саид Хазан", - сказал Абу Хамид.

"Ты доставила ему удовольствие".

"Его лицо".

"Что с его лицом?"

"Что случилось с его лицом, его руками?"

"Ты не ребенок, чтобы бояться, Хамид. Ты боец".

"Расскажи мне, что произошло".

"Он был пилотом МиГ-21. В бою над Голанскими высотами в 1973 году он был сбит ракетой "Сайдвиндер воздух-воздух", выпущенной с F-4 Phantom. В кабине был пожар. Ему пришлось выровняться, прежде чем он смог катапультироваться. Он не из тех, кто впадает в панику, он ждал. Он бы не знал, что такое паника. Когда было безопасно катапультироваться, он так и сделал. Его парашют привел его вниз за его собственные позиции. Его лицо было восстановлено в Ленинграде.

Возможно, в тамошних больницах у них нет опыта в таких травмах ".

Абу Хамид допил пепси. "Я просто хотел знать".

Командир наклонился вперед, его лицо приблизилось к лицу Абу Хамида. "Ты должен понимать, Хамид, что с человеком, у которого горят лицо и руки, который не паникует, не катапультируется до нужного момента, с этим человеком следует обращаться осторожно".

"Что ты мне хочешь сказать?" Палец Абу Хамида щелкнул по шраму на его щеке.

"Этот майор сказал, что Хазан теперь работает в разведке ВВС, что он имеет большое влияние ..."

"Я оказал ему услугу. Я его друг ".

"Будь осторожен, Хамид".

"Он сказал мне сегодня, что я буду вознагражден за то, что я сделал. Он сам подписал расписку для моей девочки, чтобы она приехала в лагерь. По его приказу за мной прислали машины, счета были оплачены ".

"Тогда ты действительно его друг", - мягко сказал командир.

Он был умным молодым человеком, со степенью бакалавра физики Еврейского университета в Иерусалиме. В резерве израильских сил обороны он имел звание сержанта, в гражданской жизни он был научным сотрудником в компании, специализирующейся на производстве военной электрооптики. Говорили, что он обладал наиболее полной осведомленностью среди всех резервистов о запутанных компьютерных файлах, хранящихся в военной разведке на палестинских сотрудников.

Компьютеру не удалось выдать никаких ссылок на шрам от гусиной лапки. Неудача подсказала сержанту, что человек, похожий на фотокарточку, не содержался под стражей в ЦАХАЛе с тех пор, как был получен шрам. Разочаровывающее начало... Он остался с компьютером и тысячами фотографий ЦАХАЛА и Mil Int. В имеющейся у него информации было несколько конкретных пунктов, которые помогли бы ему отвергнуть материал, на который он не обращал внимания. Полет в Сирию подсказал ему, что его объект не будет членом "Силы 17" Организации освобождения Палестины. Человек 17-й силы никогда бы не полетел через Дамаск. Но у мужчин была шаткая преданность. Боец, который сейчас состоял в Народном фронте, или Внутреннем фронте, или Фронте борьбы, мог быть в Force 17 несколько лет назад

... Это была бы долгая возня с зеленым экраном и банком фотографий.

Сержант сделал вывод, исходя из возраста объекта и из того факта, что его доставили в Симферополь на курсы командира взвода, что, возможно, он был в Бейруте, когда палестинцы эвакуировались летом 1982 года. В распоряжении имелось 1787 фотографий тех дней, когда палестинцы толпой пришли в доки и сели на лодки, которые должны были доставить их в изгнание. Фотографии были взяты из американской кинохроники, которая была приобретена неотредактированной Израильской радиовещательной корпорацией. Сержант вывел каждый отпечаток на экран для увеличения. Каждая фотография была тщательно изучена.

В течение пяти дней фотографии мелькали перед ним в его комнате, жалюзи были задернуты на окнах, конус света от проектора падал на экран.

У него была упрямая настойчивость.

После 1411 неудач его триумфальный вопль был слышен в соседних комнатах и коридорах. Он обнаружил худощавого молодого человека, ехавшего на крыше кабины открытого грузовика, коротко стриженного молодого человека с едва отросшими усиками. Молодой человек, у которого в одной руке была поднятая винтовка, а вторая рука была поднята в приветствии Победы. Он увидел рану в верхней части левой щеки. Стоя близко к экрану с увеличительным стеклом в руке, он обнаружил строки того, что в отчете называлось "гусиная лапка"... Вернемся к компьютеру. Был указан номер фотографии. Поиск информации по перекрестным ссылкам. Долгие мгновения тишины, а затем началась спешка.

Народный фронт освобождения Палестины.

Из шести мужчин, изображенных на фотографии, двое впоследствии были опознаны.

Один человек на фотографии, названный в честь его захвата в зоне безопасности... но позже освобожден, когда в 1190 г.

Палестинцы и ливанские шииты были освобождены в обмен на трех солдат ЦАХАЛА. Сержант выругался.

Второй человек, которого впоследствии назвали

... захваченная шлюпка, которую патрульный катер преследовал до берега. Ночная перестрелка на пляже недалеко от Нагарии, освещенная сигнальными ракетами с вертолета. Четверо лазутчиков убиты, один взят в плен. Связь с Народным фронтом.

Поздно ночью, когда тюрьма спала, два армейских следователя въехали в освещенный двор тюрьмы Рамла. Осужденного подняли с койки и отвели в комнату, где не разрешалось находиться тюремному надзирателю.

Заключенному показали фотографию. Он знал этого человека. Он вспомнил свое имя.

Четыре дня спустя появился восточногерманский новостной журнал. На восемнадцатой странице журнала была изображена стычка палестинских новобранцев, борющихся за привилегию разорвать курицу на куски. У одного мужчины на фотографии вокруг шеи был повязан шарф хаффия, который соскользнул, когда он откусил крылышко цыпленка с перьями.

Лицо было в плотном фокусе.

6

Пока его друг наливал кофе, участковый посмотрел на фотографию.

Его другом был Цви Дан. Фотография со страницы журнала была увеличена, и шрам был виден невооруженным глазом.

"Ты сделал мне чертовски хорошо. Имя для Чамми, дата и место."

"Но у нас нет ничего другого, с чем можно было бы связать его, кроме фотографии в Бейруте. Все дальнейшее может быть только предположением ".

Карьера Цви Дана в качестве офицера пехоты оборвалась 15 лет назад, когда разорвавшийся артиллерийский снаряд на Голанских высотах аккуратно оторвал ему левую ногу сразу под коленом, и всего за два дня до прекращения огня завершились сражения Судного дня. Кипур.

Он столкнулся с перспективой гражданской жизни или поиска военной работы, которую можно было бы выполнять вдали от района операций. Он стал майором военной разведки. Он специализировался на изучении палестинских групп, которые, как было известно, имели прочные связи за рубежом и чьи операции против Израиля часто проводились далеко от границ его страны.

"Я думаю, что в Лондоне они очень обеспокоены этим. Я думаю, они воспользуются всеми предположениями, которые смогут выдвинуть ".

"Тогда мы должны начать играть в головоломку".

Цви Дан работал в офисе Министерства обороны. Его апартаменты находились в стороне от основного комплекса зданий, который тянулся по всей длине Каплана. Его база была окружена спиральным забором из колючей проволоки и с дополнительной вооруженной охраной на воротах. У него был доступ к файлам Моссада и к допросам захваченных палестинцев в Шабак. Он жадно читал. В узком кругу, где было известно его имя, ему приписывали предоставление информации, которая привела к аресту иорданца, который намеревался пронести на борт швейцарского авиалайнера две ручные гранаты для попытки угона самолета Кипрско-иорданский этап перелета. Он дал зацепку, которая позволила бельгийской полиции совершить налет на игровой зал в маленьком городке на севере страны и арестовать двух палестинцев и бельгийскую пару, а также обнаружить 40 фунтов пластиковой взрывчатки. Его предупреждения привели к перехвату в море двух яхт, используемых палестинскими диверсантами, "Касселардит" и "Ганда". Если бы майор Цви Дан расценивал это как маленькие победы, он мог бы - и расценил - считать катастрофическими поражениями нападение на синагогу в Стамбуле, 22

Убитые турецкие евреи; резня в римском аэропорту Фьюмичино, 86 убитых и раненых; резня в венском аэропорту Швехтат, 49 убитых и раненых.

Дежурный по станции сказал: "Я расставлю свои фигуры на доске. Британский посол в Москве оскорбляет сирийского дипломата, практически с громким приветствием, на глазах у всего дипломатического сообщества, прямо в гостиной хозяина Сирии. Заявления о невиновности Сирии в взрыве бомбы в Эль-Аль были публично высмеяны. Тотальное унижение сирийцев. Второе: наш человек в Москве убит косым ударом, ограблен в Крыму, недалеко от военного училища, где обучают палестинцев.

Третье: в тот же вечер самолет сирийских ВВС приземляется в аэропорту по соседству со школой и улетает в Дамаск, по пути отправив сообщение о том, что миссия фактически выполнена. Четвертое: наш очевидец стрельбы получает четкое представление о Чамми, и из этого мы переходим к эвакуации из Бейрута в 82-м и члену контингента НФОП. Последний фрагмент, который я могу выложить на доску, - это то, что я назову дрезденской фотографией, на которой Чамми запечатлен в лагере под Дамаском, возможно, семь-восемь дней назад. Это мои работы ".

"Тебе нужен этот Абу Хамид?"

"Мы хотим его, даже если нам придется отправиться в Дамаск, чтобы забрать его".

Цви Дан рассмеялся, в его горле раздался тихий хрип, и смех вызвал резкий кашель заядлого курильщика.

"Дамаск был бы легким. Дамаск делает вид, что это международный город. Есть бизнесмены, направляющиеся в Дамаск, и есть ученые, и есть археологи. Это город с миллионным населением. В городе вы можете оказаться плечом к плечу с мужчиной. Вы можете использовать нож, или пистолет с глушителем, или взрывчатку под машиной, которой он управляет. Если бы это был Дамаск, я бы уже выразил вам свои поздравления, даже... шрам всего в дюйм шириной, так что вы должны быть близко, чтобы опознать мужчину, который вам нужен ".

"Девушка, которая была убита, она была одной из наших", - тихо сказал офицер станции. "Не беспокойся о том, чтобы подобраться поближе. Мы пройдемся по его переносице, если понадобится. В этом смысл сообщений, которые мне присылают из Лондона ".

Кашель был подавлен. Цви Дан бил себя в грудь.

Послышался шелест пачки, вспышка зажигалки, завиток дыма. Кончик прокуренного пальца ткнулся в дрезденскую фотографию.

"Посмотри на них. Кроме человека, которого вы хотите, все они неопытные новобранцы. Это дети, которые присоединились к Народному фронту, и здесь они участвуют в первой церемонии посвящения. Там будет парад, и там будет речь большого человека из правительства. Это то, что происходит всегда, Они пробудут в Дамаске всего несколько дней.

Они будут двигаться дальше. Они отправятся в полевой тренировочный лагерь, где их будут обучать, не очень хорошо, искусству ведения боевых действий небольшими подразделениями. Ваш мужчина, мужчина, которого вы хотите, мужчина постарше среди них, он будет путешествовать с детьми в качестве их инструктора. Возможно, это награда за то, чего он достиг в Ялте. Они отправятся в тренировочный лагерь со своим инструктором, возможно, на полгода ".

"Где мог бы находиться лагерь?"

"Там, где вы не можете быть рядом, плечом к плечу". На мгновение лицо Цви Дана скрылось в дымке. "В долине Бекаа".

"О, это великолепно", - сказал дежурный по станции. "Автобус 19 идет прямо через долину Бекаа".

Долина представляет собой разлом, это наследие разрушения горных пород много тысячелетий назад.

Дно долины составляет около 45 миль в длину и никогда не превышает десяти миль в ширину. Это прорезь между горами, которые возвышаются над средиземноморским городом Бейрут, и горами, которые возвышаются над городом Дамаск, расположенным в глубине страны. Он граничит на севере с древним римским и финикийским городом Баальбек, а на юге с запруженным озером Куарун.

Склоны долины, глубоко изрезанные зимними оврагами, голые и усеянные камнями, пригодны только для коз и выносливых овец. Бока не поддаются обработке. Но на дне долины находятся самые богатые поля для выращивания сельскохозяйственных культур во всем Ливане. Река Литани, берущая начало недалеко от Баальбека, делит пополам долину, ведущую на юг к озеру Куарун. Дно долины представляет собой решетку ирригационных каналов, не современных, не эффективных, но способных обеспечить поля жизненной энергией.

Лучшие виноградные лозы Ливана, лучшие фрукты, лучшие овощи - все это поступает из Бекаа, а также лучший гашиш.

История бекаа - это история убийств, заговоров, вражды и контрабанды. Жители региона, будь то христиане, друзы или мусульмане-шииты, имеют репутацию сторонников беззакония и независимости. Государственная власть всегда занимала второе место в сознании феодальных землевладельцев и сельских крестьян.

Времена в Бекаа, конечно, не стояли на месте.

Жители деревни лучше вооружены, в каждой общине теперь есть гранатометы РПГ-7, тяжелые пулеметы D S h K M, достаточно автоматов Калашникова, чтобы раздавать их детям.

Сельские жители зажиточны по стандартам раздираемого, разделенного Ливана, потому что, когда все остальное терпит неудачу, рынок гашиша выручает их. Торговля ведется через трещины в политике и религии. Друзы продают шиитам, которые продают христианам, которые продают сирийцам.

Бекаа сейчас - это долина пропускных документов и контрольно-пропускных пунктов. Контрольно-пропускные пункты шиитов на подходах к их деревням. Контрольно-пропускные пункты друзов, контрольно-пропускные пункты сирийской армии на главной дороге из Дамаска в Бейрут и другие на боковых дорогах, которые ведут к их казармам, палестинские контрольно-пропускные пункты на подходах к их тренировочным лагерям.

Они достигли высокого места. Позади них были здания таможни и ракетная площадка. Земля перед ними, серовато-бурая, уступами уходила в долину.

Новобранцы находились в двух военных грузовиках, в то время как Абу Хамид сидел в джипе, которым управлял Фаузи, его офицер связи.

Фаузи вел машину с энтузиазмом, воодушевленный своей ролью посредника между тренировочным лагерем Народного фронта и офицерами разведки ВВС. Абу Хамид думал, что любого человека выворачивало бы наизнанку при такой работе, но все, что волновало этого человека, все, о чем он говорил во время подъема на горный перевал и спуска за ним, - это вновь открывшаяся возможность для торговли.

Он называл это "Торговлей". Телевизоры, видеокассетники и электрические холодильники доставлялись в Бекаа из Бейрута, свежеприготовленный гашиш доставлялся из долины, а Фавзи мог отвезти на старый базар в Дамаске столько, сколько втиснется в крытый кузов его джипа. Для Абу Хамида этот человек был отвратительным, этот человек был преступником. Он задавался вопросом, как получилось, что майор Саид Хазан позволил такому человеку сыграть роль в палестинской революции.

Но он почти не слушал Фаузи. Да, он слышал лепет этого человека, его толстые, покрытые слюной губы, но через некоторое время он перестал обращать на него внимание, думал только о Маргарет.

Абу Хамид не знал, сколько времени пройдет, прежде чем он в следующий раз увидит Маргарет. Ему не сказали. Ему казалось, что если он засунет руку под жилет под туникой и сильно потерет ладонью кожу, а затем приложит ладонь к носу, то почувствует сладкий аромат своей Маргарет. С другими женщинами застенчивость делала его жестоким. Так было в первый раз с Маргарет, но она ударила его по лицу, по правой щеке, а затем по левой... затем подошел к нему, перевернул его на спину и полюбил его. Он не знал, где женщина научилась любить с такой дикой красотой. С того первого раза, когда Маргарет заставила его любить ее при включенном свете; каждый раз, когда она раздевала его, каждый раз, когда она садилась на него верхом. Он не мог понять, почему Маргарет Шульц поклонялась телу Абу Хамида, у которого не было денег на обувь. Он не понимал ее преданности делу создания палестинской Родины, не понимал фракцию Красной Армии, членом которой она утверждала, что является.

Он писал ей в последний день каждого месяца, что был в Симферополе. И когда она была обнажена, она казалась ему прекрасной. ..

Что было замечательно, так это то, что она ждала его, ждала шесть месяцев его возвращения.

Они спускались в долину.

Он мог слышать протесты тормозов грузовиков позади него.

"Лучшая цена - это на гашиш. Я покупаю это здесь, я плачу основные сорок процентов от того, что я заплатил.

Я удваиваю стоимость своих расходов, и это цена, которую я получу в Дамаске. Я не знаю, какие обвинения выдвигает человек, который продает это из Дамаска. Когда это попадает в Европу, цена становится фантастической. Меня поражает, что люди в Европе готовы платить ... "

Они прошли через два контрольно-пропускных пункта, укомплектованных сирийскими коммандос. Они пересекли дно долины.

Дорога привела их к маленькой деревне, и там были женщины, которые на полях рыхлили влажную землю между первым урожаем ранней летней пшеницы. Они съехали с дороги и четыре или пять миль ехали по каменной колее. Абу Хамиду есть на что посмотреть. Там были старые воронки от бомб, все еще с выжженной чернотой, которую не обесцветили годы дождей. Там был танковый полк, корпусом вниз, в оборонительной позиции. Там была сеть щелевых траншей, недавно вырытых и облицованных блестящим гофрированным железом. Были районы , которые были отмечены единственной нитью колючей проволоки и знаком с черепом и скрещенными костями, обозначающими минные поля. Они пересекли два армейских инженерных моста через оросительные каналы, а затем перешли перекидной дощатый мост через основное течение реки Литани. Они обошли строй дотов, раскрашенных в камуфляж. Они были близко к дальней стене долины Бекаа.

Он увидел впереди небольшой палаточный лагерь. Дюжина палаток.

Лагерь располагался под возвышенностью за ним. Он поморщился. Больше им некуда было направляться.

"Это и есть лагерь?" Отвращение было слышно в голосе Абу Хамида.

"Ты хочешь апельсиновые рощи и виллы? Вы должны пойти и сражаться в сионистском государстве. Вы найдете все апельсиновые рощи и все виллы, которые только могли пожелать там ".

Когда на лагерь Ярмук опустилась темнота, когда прожекторы по периметру превратились в маленькие конусы света, через ворота к административному зданию въехала машина. Из административного здания был отправлен посыльный в хижину, где располагались апартаменты командира. Бегущий видел, как командир коротко переговорил с людьми в машине, а затем сел на заднее сиденье. Два часа спустя командир был мертв, ему выстрелили один раз в голову, и он был похоронен в неглубокой могиле рядом с дорогой Кунейтра, за аэропортом, за штабом разведки ВВС. На допросе высокопоставленных чиновников Народного фронта, расследующих исчезновение командира, беглец мог бы сказать правду, что темнота помешала ему разглядеть людей внутри машины, что они не представились.

Для майора Саида Хазана командир изжил свою полезность. И он был опасным свидетелем заговора, и он знал автора этого заговора.

В отношении Абу Хамида майор Саид Хазан не сомневался.

Мартинс поднялся на девятнадцатый этаж.

Он сидел в кресле со своими бумагами на коленях. Он сидел неудобно прямо. У Генерального директора была странная привычка проводить свои совещания, сидя в мягких креслах, он никогда не пользовался полированным столом и прямыми стульями, которые стояли в дальнем конце зала. В тех редких случаях, когда его вызывали в кабинет генерального директора, Перси Мартинс никогда не чувствовал себя в своей тарелке. Генеральный директор, казалось, не заметил. Перси Мартинс быстро прочитал сводку, полученную от Грэма Торка, сотрудника резидентуры в Тель-Авиве.

"Итак, он пришел к выводу, что Абу Хамид к настоящему времени либо отправился в Бекаа, либо собирается это сделать".

"Что ставит нас в неловкое положение".

"По мнению Торка - довольно эксцентричному, на мой взгляд, - Дамаск был бы сносно простым, Бекаа - совершенно невозможным".

"Служба не верит в "невозможное", Перси".

Мартинс облизал зубы. "При всем уважении, сэр, Бекаа - это фактически вооруженный лагерь. Это дом сирийской армии, по крайней мере, одной бронетанковой дивизии, артиллерийских полков, подразделений коммандос. Это также дом для яростно настроенных против Запада мусульман-шиитов в деревнях. И для фанатиков Партии Бога "Хезболла", а также для подразделений "Исламского джихада", которые, хотя и малочисленны, достаточно сильны, чтобы выбить американцев из Бейрута. И для полудюжины или более экстремистских палестинских группировок... "

Генеральный директор поигрывал своей трубкой. "Ты обращаешься не к школьникам, и ты упускаешь суть, Перси. Вы доставляете мне только проблемы, но позвольте мне процитировать вам сэра Уинстона Черчилля: "Трава не растет под виселицей". Поразите террориста в его безопасном убежище, и вы уничтожите не только его, но и нанесете больший урон моральному духу его товарищей. У нас есть местоположение этого тренировочного лагеря?"

"Пока нет, сэр. Торк считает, что местные жители смогут предоставить ему это в течение пары недель ".

"Нам нужно это местоположение, нам нужна зона поражения".

"Рассматриваете ли вы возможность обращения к израильтянам с просьбой нанести авиаудар?"

"Пустая трата времени". Генеральный директор пренебрежительно махнул рукой. У него была такая привычка. Он был всего на два года старше Мартинса. Эта привычка привела к тому, что номер три за столом по Ближнему Востоку показался мне полоумным. "Авиаудар ни о чем не говорит сирийцам. Я хочу, чтобы человек, который поручил этому Абу Хамиду выполнить его смертельную миссию, знал, что мы отправимся на край света, чтобы осуществить конкретную месть ".

Мартинс прочитал знакомые знаки. Чем больше он указывал на возражения, тем больше раздражения он вызывал.

С другой стороны, чем меньше он возражал, тем меньше у него было прикрытия в случае нарушения правил.

"Вы действительно рассматриваете возможность отправки команды в Бекаа?" Мартинс иногда задавался вопросом, были ли запланированы сервисные мероприятия на подаренном на Рождество шарике для заточки карандашей. "По всем причинам, которые, как я предположил, изложил Торк, это совершенно невозможно ..."

"Возможно, вы не расслышали меня в первый раз. Это не то слово, которое мне нравится. Отправляйся в Херефорд, Перси."

Без приглашения Перси Мартинс тяжело поднялся с низкого кресла. Он прошелся по комнате.

Говори сейчас, или навсегда замолчи. Он услышал свой собственный голос, повышенный.

"Итак, я иду и разговариваю с министерством, а затем со Специальной воздушной службой, и что первое, что они скажут?

Они скажут, что шрам на лице Абу Хамида имеет дюйм в поперечнике, они скажут, насколько близко им нужно подобраться, чтобы опознать человека со шрамом в один дюйм на лице?"

"У нас есть свидетель, и, осмелюсь сказать, у нас есть бинокль".

Мартинс колебался. "Наш свидетель - дипломат, а не солдат, сэр".

"Говоря словами вашего отчета, когда вы встретили этого молодого человека: "Я бы хотел, чтобы его убили" - мне кажется, что он был бы готов учиться на солдата. Еще один момент. Свидетель видел не только шрам, свидетель видел Абу Хамида, видел его позу, как он двигался, видел, как он бежал ".

"Брать необученного молодого человека в Бекаа для секретной операции, сэр, вы совершенно серьезно?"

"Когда мы задержали Лейлу Халед, угонщицу "Народного фронта", в полицейском участке Илинга, я выступал против обмена ее на пассажиров нашей авиакомпании, захваченных в заложники в Аммане, - мое решение было отклонено. Когда планировалось доставить банду временных торговцев смертью из ИРА на самолете Королевских ВВС в Лондон для уютной беседы с правительством, я выступал против этого - мое решение было отклонено. Тогда мое решение было отклонено, потому что у меня не было достаточно полномочий. Теперь я знаю, и мастера узнают, какой длинной и безжалостной может быть наша рука, и, честно говоря, я надеюсь, что они обосрались от этого знания ".

Мартинс сказал: "Я пойду и поговорю с Херефордом".

"Ты сделаешь больше, чем это. Ты доставишь нашего свидетеля в Олбери, протрешь все здесь, приведешь его в чувство. Никаких недоразумений, Перси, это произойдет ".

Они не сказали ей, сколько времени у нее осталось, чтобы подготовить комнаты, ни сколько людей приедет.

Она не знала, будут ли они там через день или неделю.

У нее был ее старый пылесос, и ведро теплой воды с жидкостью Jeyes, и швабра, и три рваные тряпки для вытирания пыли, и аэрозольный баллончик для мытья окон. У нее было четыре комплекта простыней, разложенных в рамке перед плитой Aga на кухне. Прошло бы семь месяцев с тех пор, как дом в лесу за пределами суррейской деревни Олбери использовался. Она боялась, что если домом не будут пользоваться, то его продадут, и они с Джорджем переедут дальше.

В тот день у Джорджа не было времени пообедать. Она приказала ему наполнить каждую из конфорок углем, разжечь каждый камин на первом этаже, наколоть побольше поленьев, найти неисправность в бойлере для горячей воды, съездить в Гилфорд с ее списком покупок и держать его собаку подальше от полов, которые она вымыла.

Агнес Фергюсон видела все это. Какую книгу она могла бы написать. Она была экономкой в конспиративной квартире службы в Олбери в течение девятнадцати лет. Они передали его на ее попечение вместо пенсии по вдовству.

Она содержала конспиративную квартиру для перебежчиков из Восточного блока, для агентов, возвращавшихся из заключения за границей, пока их допрашивали, для подготовки людей, отправлявшихся в тайные операции за границей. Это была долгая и беспокойная зима, и Джорджу было не с кем составить компанию. Телефонный звонок, казалось, вдохнул в нее новую жизнь, новую надежду на то, что ее будущее обеспечено.

"Это абсурдно, другого слова для этого нет".

"На это есть санкция генерального директора",

Мрачно сказал Мартинс.

"Не имеет значения, с чьей санкции это происходит. Он просто не включен ", - сказал бригадир.

"Слишком опасно, не так ли?"

"Это не наш способ уклоняться от вызова, но и не наш способ добровольно участвовать в миссии, у которой нет шансов на успех. Пойми меня, никаких шансов."

В тумане за кирпичным бунгало машина Перси Мартинса была припаркована у широкого основания часовой башни. Когда он запирал дверь, он обратил внимание на имена, начертанные на каменной табличке под циферблатом часов, на смертельные потери среди солдат 22-го полка Специальной воздушной службы. Если бы у него не было приказа, он, скорее всего, согласился бы с бригадиром.

"Никаких шансов на успех, я доложу об этом позже".

"Не играйте со мной в умные игры", - сказал бригадир. Жесткий мужчина с пронзительными серо-голубыми глазами. "У нас нет опыта посещения долины Тека. Ни один человек в SAS никогда не ступал ногой в долину Бекаа. Это находится и всегда было за пределами нашего театра военных действий. Мы не говорим ни об операциях в горах Радфан в шестидесятых, ни об Омане в семидесятых. Для обоих из них у нас был личный опыт, на который можно было опереться, и нам предстояло поработать в дикой местности. В Бекаа у нас нет опыта, и у нас нет дикой природы. Нам потребовались бы месяцы разведки и подготовки , прежде чем мы смогли бы войти туда с какой-либо разумной перспективой выживания ".

"Я передам ваше сообщение".

"Они держат своих заложников в Бекаа. Причина, по которой они находятся там, заключается в том, что их похитители считают это наиболее безопасным районом в Ливане. Для незнакомцев Бекаа - опасная, закрытая долина. Незнакомец не продержится достаточно долго, чтобы поковырять в носу. Честно говоря, и мне не доставляет никакого удовлетворения говорить это, мы бы не выдержали молитвы ".

"Я сообщаю, что вы не можете быть полезны".

"Но я могу быть полезен", - сказал бригадир. "Я могу сказать вам, кто приведет вас в Бекаа, кто, вполне возможно, даже вытащит вас оттуда".

Перси Мартинс почувствовал прилив возбуждения. Было названо имя, он записал его в свой блокнот, а затем попросил разрешения воспользоваться защищенным телефоном.

Последний свет уходящего дня.

Солнце было оранжевым шаром слева от него и скользило.

Это было хорошее время для него, потому что земля впереди остывала, и дымка, которая искажала его зрение, исчезла, и его ствол больше не был теплым.

Его правый глаз, вглядывающийся в оптический прицел, заболел. Боль за глазом пронзила его. Боль не была для него чем-то новым, но она была более частой и острой, и это беспокоило его.

Цель была на расстоянии шестисот метров. Конечно, он не измерял землю. За два дня и одну ночь он не пошевелился в своей шкуре, за исключением того, что приподнял бедра на несколько дюймов, что позволило ему помочиться в пластиковый пакет. Он был хорош в измерении расстояния. Без его опыта в определении расстояния перед ним вся его работа была бы бесполезной. Таблица в его голове подсказала ему скорость снижения в полете выпущенной пули. Он знал цифры наизусть. Разница в падении между 500 и 600 метрами составила 1,53 метра.

Разница в перепаде высот между 500 и 600 метрами составляла рост взрослого мужчины. Но он знал расстояние до своей цели, его опыт произвел расчет, и он настроил свой оптический прицел на это расстояние. За мишенью, справа от нее, был небольшой костер, который развел пастух. Он весь день наблюдал за пастухом, надеясь, что пастух будет держать свое стадо поближе к ручью и подальше от скалистого склона, на котором он спрятался. Он был благодарен пастуху за то, что тот разжег огонь. Огонь дымился справа налево. Движение дыма позволило ему оценить скорость ветра, которая должна была отклонить его пулю. Еще один график. Его оценка скорости ветра составляла пять миль в час. Его оценка отклонения составляла одиннадцать дюймов для цели, которая находилась на расстоянии шестисот метров.

Его забавляло то, что иногда цифры в его голове были метрическими, а иногда это были ярды, футы и дюймы, и иногда мысли в его голове были на иврите, а иногда на английском.

Он посчитал, что сейчас он близок к оптимальному моменту, и поэтому пульсирующая боль за правым глазом была отодвинута на второй план. Он был стар для работы снайпером. Ему было 48 лет, и баланс был тонко сбалансирован между его опытом в определении расстояния до цели и скорости ветра и болью в уставших глазах. На дистанции он мог хорошо стрелять в группу размером с дыню с расстояния 600 метров. Голова мужчины была шире дыни. То, что он не был на дистанции, не имело для него особого значения. Если бы он был молод, возможно, он был бы скован от напряжения и у него были бы судороги в мышцах ног. Он был немолод, он был довольно расслаблен, и он давно научился вращать пальцами ног в ботинках, чтобы победить судорогу. Он не рассчитывал на выстрел в голову. Его оптический прицел показал ему, где пересекались линии волос, верхнюю часть руки цели, которая была к нему в профиль. Он ждал, когда цель повернется к нему лицом, он ждал, когда линии волос пересекутся на верхней части туловища цели.

Крепкие руки на винтовке. Нет дрожи в локте, который поддерживал винтовку. Цель смотрела на него, жестикулировала.

Цель не проявила осторожности. Цель не нуждалась в осторожности. Цель стояла на открытой местности, которая находилась в четырех милях от границы зоны безопасности, в четырех милях от места остановки израильских патрулей. Он знал, что цель, мужчина с развевающейся бородой и в старой камуфляжной форме, был командиром подразделения "Хезболлы". Больше он ничего о нем не знал. Он не знал, почему целью был этот человек. Это его совсем не волновало. Он получал приказы, он их выполнял. Он был только благодарен, что он все еще принадлежал, все еще был востребован, как постоянный посетитель.

Его палец медленно соскользнул со спусковой скобы и обвел изгиб спускового крючка. Линии волос были сплошными на груди цели, они колебались вокруг вспышки маленького золотого кулона. Он знал, что люди из "Хезболлы" долго говорили о славе мученичества.

На его измазанном грязью лице была кривая, холодная улыбка.

Крейн выстрелил.

Треск пули. Падение человека. Крик взлетающих ворон. Блеяние пасущихся овец. Крики людей, которые были с целью, И полная тишина.

Солнце скрылось. Сгущались сумерки. Серое покрывало, скользящее по долинам, водотокам, обнажениям скал и джебелям южного Ливана. Тени сливаются, черты лица теряют материальность.

Не будет никакого обыска, в этом было преимущество стрельбы ближе к вечеру. В темноте не могло быть поиска, да и где искать? Никто из мужчин, стоявших рядом с командиром подразделения "Хезболлы", не смог бы указать источник одиночного выстрела.

Черной ночью, усыпанной звездами, Крейн шел со своей винтовкой и рюкзаком домой, в сторону зоны безопасности. Каждый раз, когда он стрелял, каждый раз, когда забивал, он верил, что продлевает свою жизнь в качестве постоянного игрока, он откладывал тот день, когда жизнь будет значить немного больше, чем сидение в уличном кафе на Дизенгоф. В темноте его напряженный правый глаз больше не пульсировал, колющая боль прошла.

На краю зоны безопасности его ждал бронетранспортер. Издалека он выкрикнул пароль, и когда ему прокричали ответ, он вышел вперед.

Весь экипаж авианосца состоял из молодежи, все призывники. Они с благоговением смотрели, как Крейн спит в задней части кренящегося автомобиля. Каждый из призывников знал свое имя, свою репутацию. Они увидели поношенные грязные ботинки, и порванные брюки, и заляпанную грязью камуфляжную тунику, и измазанное лицо, и шерстяную шапочку, в которую были вставлены веточки тернового куста. Он был легендой для них.

В лагере, на возвышенности за пределами города Кирьят-Шмона, в двух милях от границы государства Израиль, Крейн легко спрыгнул с заднего борта авианосца. Ни взгляда назад, ни благодарности, ни светской беседы.

Ему сказали, что вертолет готов доставить его в Тель-Авив.

***

"Ты хорошо поработал".

"Признаюсь, сэр, сначала у меня были сомнения. Я теряю их ".

"Это то, что мне нравится слышать, Перси. Я устал от того, что каждая газета в Лондоне поносит Службу. Я ищу результат, которым мы могли бы гордиться ".

Генеральный директор влез в свое пальто. На столе стоял его портфель, набитый вечерним чтением. Его детектив ждал у двери.

"Я хотел бы быть главным, сэр". Мартинс выпятил челюсть вперед.

"Ты бы что?"

"Я бы хотел вести это шоу, сэр - здесь и в Тель-Авиве".

Он увидел, как генеральный директор сделал паузу, оценил ситуацию, затем рывком вернул пальто на место.

"Я думал о Феннере".

"У меня нет опыта, сэр. Я бы сделал все, что в моих силах, сэр. Ты мог бы на меня положиться ".

"Немного староват, не так ли, для беготни по полю?"

"Это мое шоу, сэр, и я хочу этого, я очень этого хочу".

Генеральный директор обернул свой шарф поперек горла. Он натянул перчатки.

"Что бы я сказал Феннеру?"

"Эта жизнь не заканчивается в пятьдесят, сэр".

Генеральный директор рассмеялся. "Чертовски хорошо... Это твое, Перси. Поставь это на место ".

Молодой Холт весь день провел на пустоши.

Он спускался по длинной прямой дороге в сторону деревни. Все время, пока он спускался с холма, он мог видеть сад перед домом и парадную дверь дома, который одновременно был домом его родителей и приемной его отца. Снаружи, у главных ворот, была припаркована машина. Это было там столько, сколько он мог видеть дом.

Он выдержал каждый ливень за день, и ветры с запада подстегивали его. Он видел оленя, и он видел собачью лисицу, и ему показалось, что он мог бы найти нору выдры. И он решил, что вернется в Лондон, завершит свой бессрочный отпуск из сострадания. Это решение сделало сырость и холод стоящими. Невозможно было принять решение дома, под присмотром матери.

Он быстро спускался с холма, ища ванну, ища кружку горячего чая с сахаром. Он мог видеть ее лицо, он мог чувствовать ее руки на своей шее, он мог слышать ее голос. Под дождем на пустоши он взывал к ней, на ветру он кричал ей.

Он увидел, как открылась входная дверь. Он увидел, как его отец вышел, посмотрел на дорогу, увидел его и помахал ему рукой.

Сад перед домом представлял собой картину. Нарциссы и крокусы, и листья, прорастающие на кустарниковых зарослях, и чисто подметенная дорожка. Он достиг ворот. Он увидел отцовскую тачку, заваленную зимним мусором, и вилы, секаторы и метлу, прислоненные к тачке, как будто работе помешали.

"Я ждал тебя целую вечность, Холт. Здесь есть парень, который приехал из Лондона, чтобы забрать тебя. Некий мистер Мартинс. Перси Мартинс, я думаю, он сказал."

Это было так, как будто веревки натянулись на его запястьях.

Он видел ее лицо, чувствовал ее тело, слышал ее голос.

"Не будь ребячеством, Холт".

"С виду приличный парень", - сказал его отец. "Просто немного нетерпелив. Твоя мама напоила его чаем."

7

Холт осторожно спустился по лестнице.

Ковром так часто пользовались, что он думал, что его мать даже не предложила бы его Оксфаму. Большинство тусклых латунных стержней были ослаблены. На стене над лестницей висели три картины маслом, которые можно было расшифровать как военные викторианской эпохи, и все они, по-видимому, годами коптились над сырым камином. В свете раннего утра дом выглядел в еще худшем состоянии, чем ночью.

Но он хорошо выспался, и, по крайней мере, простыни были проветрены.

Через дверь в задней части зала выглядывала пожилая женщина в домашнем халате. На ее волосах был платок, и острые углы подсказали ему, что она спала с бигудями и еще не сняла их.

"Доброе утро", - сказал Холт. Он изо всех сил старался казаться веселым.

Она сказала ему, что она миссис Фергюсон, что она ведет хозяйство.

Он не видел ее прошлой ночью. Это было в пяти часах езды от Эксмура, и когда они прибыли, в заведении почти не горел свет, не ждала еда и даже не было признаков приветственного напитка.

Мартинс был верен форме, не говорил всю дорогу, пробормотав в самом начале, что он не собирается сходить с ума от half cock, что он сохранит тайны до утра. Так будет лучше, таково было мнение Холта. Он мог быть терпеливым.

Вдали, за закрытыми дверями, он мог слышать приглушенный голос Мартинса по телефону.

"Он будет завтракать через пятнадцать минут",

Сказала миссис Фергюсон. Она, казалось, упрекала его, как будто, спустившись вниз, он застал ее врасплох, как будто ему следовало оставаться в своей комнате, пока его не позовут.

Холт отодвинул засовы на входной двери и снял цепочку безопасности. Он все еще мог слышать Мартинса по телефону. До завтрака осталось тринадцать минут. У него создалось впечатление, что завтрак был похож на парад. Замок на двери был новым, дорогим, от Chubb, и он видел свежую проводку сигнализации на окнах.

Он стоял на крыльце. Он огляделся: дом за его спиной представлял собой башню из поблекшего красного суррейского кирпича, вероятно, шестидесяти или семидесятилетней давности, с закругленными углами, увенчанными нелепыми зубцами. Перед ним были газоны, не подстриженные с прошлой осени, и лужайки с нарциссами, и клумбы с маргаритками и розовыми кустами, которые избежали зимней обрезки. С дубовых, буковых и платановых деревьев, окаймлявших траву, взлетали голуби. Он услышал, как белка в паническом бегстве скрылась в зарослях рододендронов, которые скрывали изгиб галечной дороги. Холт подумал, что сад мог бы стать раем... К нему неслась собака. Широкоплечий, черно-подпалый, уши зачесаны назад, рот с белыми зубами. Холт умел обращаться с собаками. Дома всегда были собаки.

Он стоял на своем, он хлопнул рукой по бедру, приветствуя. Он услышал рев, приказание собаке остановиться, стоять, остаться, подойти к пятке. Собака продолжала приближаться, сокращая расстояние по траве. Холт узнал маркировку и вес немецкого ротвейлера. Из-за угла дома вышел пожилой мужчина, сложением похожий на его собаку, ковыляющий в погоне и выкрикивающий свою команду, но его игнорируют.

Собака добралась до Холта. Собака села перед ним и лизнула руку Холта. В больших глазах цвета красного дерева было мечтательное удовольствие от собаки.

Мужчина добрался до них. Он тяжело дышал.

"Тебе не следует выходить на улицу, не тогда, когда ее нет дома. Проклятый ублюдок, какой злобной она может быть ... "

Он не смотрел на собаку. Влажный собачий язык коснулся тыльной стороны ладони Холта.

"... Она обученная сторожевая собака".

"Она мягкая, как кисточка, милая собачка. Меня зовут Холт."

"Я Джордж, и тебе лучше не позволять себе вольностей с ней. Она может быть порочной".

Холт почесывал под подбородком собаки. Он мог видеть невыносимое счастье в глазах. Холт верил, что в этом безумии должен быть метод. Собака, которая была любящей и называлась злобной, сад, который был прекрасен и брошен на разорение, дом, который был великолепен и почти великолепен, но за ним явно не ухаживали. Он мог быть терпеливым, но, клянусь Богом, к концу ему понадобились бы ответы на некоторые вопросы.

"Завтрак, Холт". Крик из дверного проема. Он увидел, что Мартинс был одет в вельветовые брюки и свитер Гернси.

"И держи этого зверя под контролем, Джордж".

Холт ушел. Он обернулся один раз, ненадолго, чтобы увидеть собаку, наблюдающую за его уходом. Когда он проходил через парадную дверь, Мартинс с напускным товариществом хлопнул его по плечу.

"Хорошо спалось? Прекрасное место. Ты не должен просто выходить на улицу, тебе повезло, что Джордж был там, чтобы контролировать это чертово животное. Небольшое предупреждение о завтраке, ешьте все, она примет на свой счет, если вы оставите крошку или четверть дюйма кожуры бекона.

Сразу после этого мы поговорим о делах ".

Они позавтракали в столовой, в которой мог бы, а возможно, когда-то и размещался, полноразмерный бильярдный стол, но пол был покрыт линолеумом, а на каждом стояло пять маленьких квадратных столиков, покрытых пластиковой скатертью. Холт думал, что это столовая государственной службы, и еда была подходящей для столовой, а кофе был хуже. Мартинс сказал, что дом был завещан нации в 1947 году, и что, поскольку он никому не был нужен, обслуживание было затруднено. Он сказал, что запуск и обогрев обошлись в небольшое состояние. Он сказал, что миссис Фергюсон была вдовой руководителя специальных операций, которая была сброшена с парашютом во Францию незадолго до вторжения, схвачена и расстреляна. Он сказал, что Джордж был бывшим военнослужащим, ранен осколком мины во время чрезвычайной ситуации на Кипре и остался на Службе в качестве смотрителя, садовника, водителя, обслуживающего персонала. Холту стало интересно, бывала ли Джейн когда-нибудь в подобном месте.

Мартинс повел нас через холл в огромную гостиную. Чехлы для пыли были свалены в кучу в центре ковра, а очаг не был убран или разложен заново. Мартинс выругался. Он поднял стопку пыльных листов, отнес их к двери и выбросил наружу. У камина он высыпал окурок в решетку, а затем подложил зажигалку под свежие угли и зажег ее. Когда дым пополз по комнате, он снова выругался, вернулся к двери и оставил ее приоткрытой.

"Типично для таких домов, как этот. Вы должны оставить дверь открытой, если хотите развести огонь, иначе вы задымитесь.

Почему Службе приходится с этим мириться, меня поражает... Я полагаю, ты очень расстроен из-за мисс Каннинг."

Они были там, терпеливое ожидание закончилось.

Мартинс склонился над огнем, ковыряясь в нем грязной кочергой. Холт стоял в центре комнаты и смотрел в окна. Он мог видеть, как собака, безутешно ссутулившись, подошла к клумбе с розами, затем присела на корточки.

"Я много думал, пока был дома".

"Вы, должно быть, были опустошены, вполне естественно".

"Сначала так и было, но я смирился с этим. Я возвращаюсь в FCO. Жизнь для того, чтобы жить, вот что сказала мне мать Джейн ".

"Я не совсем тебя понимаю".

"Я возвращаюсь к работе, я собираюсь попытаться выбросить Ялту из головы ... "

Мартинс отошел от камина, а кочерга осталась лежать поперек каминной решетки. В его глазах шок, краска приливает к лицу.

"Твоя девушка убита, хладнокровно застрелена, зарезана средь бела дня, а ты говоришь о "жизни ради того, чтобы жить", я не верю своим ушам".

"Не проповедуйте мне, мистер Мартинс. Мои чувства никоим образом не твое дело, никого, кроме меня, это не касается ".

"О, очень мило. Едва ли мертва, а ты говоришь о том, чтобы забыть ее, отказаться от памяти о ней ... " В голосе Мартинс слышалось презрение и оттенок беспокойства, который Холт уловил.

"Она была моей девушкой, я любил ее, и она мертва".

"И быть забытым?"

"Вы высокомерный ублюдок, мистер Мартинс. Я сказал, что намерен вернуться к работе, продолжить свою жизнь ".

"Тогда, юный Холт, ты маленький эгоистичный подонок".

"Если ты привез меня через половину Англии в эти трущобы, чтобы оскорбить меня ... "

"Я просто поражен, услышав эту бесхитростную чушь от молодого человека, который сказал об убийце своей девушки: "Я бы хотел, чтобы его убили".

"И какой, черт возьми, у меня есть выбор?"

"Это больше похоже на правду. Это вопрос, который я хотел услышать." Мартинс быстро улыбнулся.

"Что, черт возьми, я могу сделать?"

"Намного лучше". Мартинс набрал воздуха в грудь, как будто с него сняли огромный груз.

"Ты заставил меня на минуту поволноваться, юный Холт.

Ты заставил меня задуматься, осталась ли в твоем теле хоть унция мужества ".

"Я не вижу, что еще я могу для вас сделать", - просто сказал Холт.

Мартинс говорил быстро, словно не желая упускать момент.

"Вы, конечно, подписали Закон о государственной тайне, вы осознаете, что такая подпись налагает на вас клятву молчания по всем вопросам, связанным с работой Службы. Все, что я собираюсь вам сказать, подпадает под действие этого Закона, и нарушение вами этих условий приведет, как ночь сменяет день, к вашему появлению в закрытом судебном заседании по обвинению в преступлениях, предусмотренных разделом первым Закона ".

Как будто он падал, как будто земля разверзлась под ним, как будто он не мог удержаться.

"Что я могу сделать?"

Где-то далеко лаяла собака. Холт мог видеть прыгающее тело и оскаленную пасть, а Джордж размахивал палкой на уровне плеча, дразня животное.

"Ты можешь помочь человеку, который убил твою девушку, рано сойти в могилу... "

В голове Холта воцарилось смятение. Она была девушкой, с которой он планировал провести свою юность, средний возраст и последнюю часть своей жизни.

"И вы можете помочь своей стране в акте мести".

Не было никакого упоминания о Бене Армитидже, никакого упоминания об убитом после. Но тогда ему выкрутили руку, и Армитаж не был для него чем-то личным.

Суматоха, взрывающая его. Он презирал насилие. Он презирал убийцу Джейн. Но он видел глаза убийцы, он видел работу пистолета убийцы.

"О чем ты просишь меня?"

"Чтобы ты присоединился к команде, которая отправится в долину Бекаа в восточном Ливане, чтобы ты опознал Абу Хамида, убийцу твоей девушки".

"А потом?"

" Тогда он застрелен".

"А потом мы все просто пойдем домой пешком?"

"Ты уходишь".

"И это возможно?" Насмешка в голосе Холта, пристальный взгляд в лицо Мартинсу, в облако дыма от пожара.

"Если у тебя хватит смелости".

"С кем мне идти и кто стреляет?"

"Человек, который является экспертом по пересечению враждебной территории, человек, который является экспертом в стрельбе из лука".

"Один человек?"

"Так что тебе так будет лучше. Ему было бы лучше одному, но ты единственный, кто видел цель. Ты должен уйти ".

"Может ли это сработать?"

Мартинс махнул рукой в сторону клубящегося дыма. "Мы так считаем".

"Я чертова марионетка, а ты неотесанный ублюдок, когда дело доходит до манипуляций".

"Я знал, что могу положиться на твою помощь, Холт, мы выпьем кофе".

"У меня нет шанса сказать "нет"."

"Мы были бы разочарованы, если бы вы это сделали... Я приготовлю кофе. Он первоклассный мужчина, с которым вы будете путешествовать, просто превосходный. Он известен под именем Ноа Крейн"

"Catarracta - это латинское слово, означающее "водопад". Катаракта - это то, что у вас в правом глазу, это помутнение хрусталика глаза. В вашем возрасте совсем неудивительно, что у вас проявляются ранние стадии того, что мы называем старческой катарактой ".

Для офтальмологического хирурга он был просто еще одним пациентом. Осмотр был окончен. После объяснения на стойке регистрации был бы выписан чек. Он знал, что мужчина был из-за границы, он предположил, что он нужен для постановки диагноза, получения второго мнения, а не для лечения.

Пациент откинулся на спинку смотрового кресла с мягкой обивкой.

Он не выказал никаких эмоций.

"В пораженном катарактой глазу в центре хрусталика происходит затвердевание и сморщивание, что со временем приведет к распаду хрусталика. Сама по себе катаракта приведет к ухудшению вашего близорукости. Итак, мистер Крейн, катаракту можно вылечить, но, к сожалению, похоже, что возникнет еще одно осложнение ... "

Они ознакомились с симптомами до подробного обследования. Ноа Крейн лаконично описал частоту головных болей при напряженной зрительной способности глаза и многократное использование ярких огней в отдаленной темноте. Он сказал, что видит лучше в сумерках.

"Осложнение, стоящее за катарактой, заключается в том - и мне пришлось бы провести дополнительное обследование, чтобы быть уверенным, - что сетчатка вашего правого глаза, вероятно, поражена. Я не хожу вокруг да около со своими пациентами.

Заболевание сетчатки сводит на нет тип успешной операции, которую мы можем провести для устранения катаракты ".

"Сколько у меня времени?"

"У тебя зрение на годы вперед".

"Сколько у меня есть времени с моим нынешним зрением?"

"У тебя нет времени. Ваше зрение уже ухудшается. У каждого, конечно, наступает определенный возраст. Мой такой. Твой - да. Если бы не проблема с сетчаткой, я бы сказал, что мы могли бы вернуть вас туда, где вы были пару лет назад, но у нас есть сетчатка, и это означает, что ваше зрение будет постепенно ухудшаться... Я должен был уточнить это. Проблема исключительно в правом глазу.

Ваш левый глаз в отличной форме. Вы работаете в помещении?"

"Снаружи",

"Тогда вам не следует быть излишне пессимистичным. Снаружи вы будете использовать дальнозоркость, близорукость не так важна, вам следует обратиться к хирургу, когда вы вернетесь домой."

"Я понимаю, что в Хьюстоне есть место ... "

"Но американские методы лечения не доказаны. Вы могли бы потратить много денег, мистер Крейн, огромную сумму, и у вас не было бы гарантии успеха ".

Стул выпрямился в вертикальное положение. Ноа Крейн некоторое время сидел, склонив голову и сцепив руки. Он мог целиться только правым глазом. Он не мог сказать хирургу-офтальмохирургу, что, хотя он работал на улице, для него имело значение зрение на близком расстоянии, от которого зависела его жизнь. Не требовалось видения на большие расстояния, чтобы вглядеться в увеличение "оптического прицела". Он поднялся со стула, он вышел из комнаты.

Так он знал. Он спросил, и ему ответили. Время ускользало от него.

На улице он почувствовал резкий порыв ветра. Ветер налетел с боковой улицы на Уимпоул-стрит. На нем были светлые брюки, светлая рубашка с открытым воротом и легкий поплиновый анорак - слишком много одежды для дома в Кирьят-Шмоне в базовом лагере, недостаточно одежды для весеннего Лондона. В маленькой сумке были все его пожитки. Смена одежды, сумка для стирки и фотография в кожаном бумажнике его матери и ее сестры, а также маленький коричневый конверт. Никакого другого имущества, потому что все остальное, чем пользовался этот человек, было собственностью израильских сил обороны.

Он прошел через центр Лондона, а затем через мост к железнодорожной станции. Он видел сестру своей матери, он договорился о цене в пустой комнате на третьем этаже "Сенчури", и зрение его правого глаза ухудшалось, у него больше не было дел в Лондоне. Он был готов сесть на поезд.

Свет в комнате угасал, тени прыгали от огня. Перси Мартинс стоял спиной к огню.

"Привлечение Крейна к работе было мастерским ходом. Ты узнаешь, Холт, что, когда Служба чего-то хочет, она это получает. Когда Службе нужен человек, она получает этого человека.

Вы должны быть командой, командой из двух человек. Ни один из вас не сможет выполнить свою задачу без другого. Крейн не сможет определить нашу цель без вас, вы не сможете устранить убийцу без Крейна. Двое мужчин с одной целью, так и должно быть ".

Холт был менее чем в шести футах от Мартинса, принимая на себя весь жар, который мог, который был направлен по бокам ног Мартинса. Он удивился, почему этот человек говорил так, словно читал лекцию перед полным залом брифингов.

"Ною Ахарону Крейну 48 лет. Я ожидаю, что это облегчение, а? Не беспокойтесь о том, чтобы не отставать от такого старого таймера. Его отец был британским солдатом, расквартированным в Палестине в начале Второй войны, женился на местной, был убит в Нормандии.

"К тому времени, когда ему исполнилось 18, он провел свое детство в Израиле, а юность - в Великобритании. Он вступил во 2-й батальон парашютно-десантного полка, это было в 1959 году.

Он служил в полку на Борнео, в Адене и в Северной Ирландии, дослужился до сержанта, и его послужной список говорит о первоклассном солдате. Но его мать умерла в 1971 году, и по причинам, которые ему близки, Крейн покинул британскую армию, улетел в Израиль и присоединился к тому, что они называют бригадой Голани. В досье указывается, что у него было чувство вины из-за того, что он не навещал свою мать, которая родилась и выросла в Иерусалиме, в течение многих лет в течение последней части ее жизни, что чувство вины привело его обратно в ее страну. Будучи пехотинцем, он заработал блестящий послужной список после вступления в Армию Обороны Израиля. Он был с голани при взятии горы Хермон в 1973 году, он был в Ливане в 78-м, он был членом штурмового отряда в старом замке крестоносцев Бофорт в 82-м. Он был достаточно хорош, чтобы быть постоянным игроком, он был закален боевым опытом, но, похоже, он почти не заинтересован в повышении. На самом деле трудно определить, какие интересы за пределами I D F у него есть. Его единственный живой родственник - сестра его матери, живущая где-то на севере Лондона. Он никогда не был женат.

Он отказывается уезжать. В нашей армии есть такие люди, каждая боевая машина подбрасывает их. Они трудные, неуклюжие мужчины. Во время войны они - дар божий, в мирное время они - засранцы, от которых одни неприятности... Я отвлекаюсь ... После захвата палестинцами замка Бофорт, построенного в двенадцатом веке, но являющегося отличной позицией для наблюдения за артиллерией, в особенно кровопролитном сражении подразделение Крейна было отброшено на северо-восток в долину Бекаа, и он остался там. Он остался на месте. Он стал неотъемлемой частью за три года израильского присутствия там. Какой-то вдохновенный сотрудник Министерства обороны, похоже, вбил себе в голову, что "Бека" представляет собой лазейку в Дамаск, путь в обход Голанских высот. К тому времени, когда Израиль оставил свои позиции и отступил, Ноа Крейн поинтересовался, знает ли он об этой долине столько же, сколько любой человек в I D. F. По нашей оценке, он один может проникнуть в бекаа, выполнить свою работу и выйти оттуда ".

"Это санкционировано правительством?"

"Закон о государственной тайне, Холт, санкционированный сверху".

"Ты сказал "трудно" и "неловко"."

"Ты справишься".

Холт встал. "У меня никогда не было шанса, не так ли?"

"Конечно, ты этого не делал. Ты стал, Холт, инструментом правительственной политики ".

"А если бы я сказал, что был напуган?"

"Испугался? Вы должны быть благодарны. Это была девушка, с которой ты спал, которую застрелили, Холт. Я бы подумал, что ты ухватился за шанс застрять ".

"Я сделаю это", - сказал Холт.

"Не устраивай из-за этого громких песен и танцев", - улыбнулся Перси Мартинс.

"Я отправлюсь в долину Бекаа и опознаю палестинского террориста, чтобы его можно было убить с санкции моего правительства".

"Мы здесь не играем фанфары".

"И когда я вернусь, я ободру костяшки пальцев о кончик твоего носа".

Более широкая улыбка от Перси Мартинса. "Ты делаешь именно это".

Наступил поздний вечер, и толпы столичных рабочих устремились к железнодорожным терминалам, автобусным остановкам и платформам метро. Это было время суток, когда генеральный директор обычно анонимно проскальзывал через вход в Кабинет министров в Уайтхолле, чтобы воспользоваться незаметным туннелем на Даунинг-стрит.

Премьер-министр зачитал список. "Попытка поджога израильского туристического офиса, ответственность за это несет Фатех. Неудавшееся покушение на иракского посла, ответственного за Фатех. Нападение с применением огнестрельного оружия на автобус "Эль Аль" со смертельным исходом, ответственность несет группа Вадиа Хаддад. Письмо-бомба отправлено в посольство Ирака, источник неизвестен. Иракец арестован при перевозке взрывчатки и на пути к соединению с ИРА, источник неизвестен. Автогол в момент взрыва бомбы в отеле, ответственность несет группа Вадии Хаддада. Стрельба по израильскому послу, ответственность несет Абу Нидаль. Поджог в еврейском клубе, источник неизвестен. Бомба взрывается возле банка Леуми в Израиле, источник неизвестен. Бомба взрывается рядом с отметками

главная ветвь amp; Spencer, источник неизвестен. Пресечена попытка приобрести современное военное диверсионное оборудование, ответственное за это Главное командование. Бомба взрывается в принадлежащем евреям туристическом бизнесе, источник неизвестен. Перехват курьера со взрывчаткой, ответственный Абу Нидаль. За попытку подложить боевую бомбу в реактивный лайнер "Эль Аль" отвечает разведка сирийских ВВС... Это действительно отвратительный список ".

"Это просто арабский терроризм в Лондоне, премьер-министр, за последние несколько лет. Вдобавок к этому мы должны добавить нападения на британских граждан за границей - нападение с применением пулемета на женщин и детей наших военнослужащих на Кипре - нападения с применением гранат на отели, используемые британскими туристами в Греции - это целый другой список, который заканчивается смертями посла и мисс Каннинг ".

"Сэр Сильвестр Армитидж был прекрасным человеком, великим слугой своей страны".

"Чья смерть должна быть отомщена".

Премьер-министр колебался. Предложение было сделано, но решение оставалось за премьер-министром единолично.

"Это можно сделать?"

"Небольшая хирургическая операция в долине Бекаа?

Да, это можно сделать ".

"Сколько человек?"

"Только двое - британец-еврей, который знаком с местностью, опытный в тайной работе и меткий стрелок, он отправится с молодым Холтом, который определит цель".

"Так мало?" - пробормотал премьер-министр. "Будет ли израильская помощь?"

"Внутри Израиля, да. Внутри Ливана мы бы предположили, что тоже да ". Генеральный директор выпрямился в полный рост, добродушный и уверенный в себе. "Но это было бы наше шоу, премьер-министр".

"Против человека, который нажал на курок в нашем после?"

"Действительно, тот самый человек, которого мы играли бы в том самом театре, где другие говорят об актерстве. Мы бы не стали разбрасывать бомбы над международным городом в надежде, что они смогут найти цель. Мы бы остановили свой выбор на одном человеке, с которым у нас есть известные счеты, которые нужно свести ".

"Меткий стрелок и корректировщик", - задумчиво произнес премьер-министр. "Выберутся ли они?"

"Мы выбрали лучшего солдата для этой работы".

Решение, которое нужно принимать в одиночку. Воспоминание о том, как я сидел в сельской церкви, слышал слезы внучки Армитиджа, наблюдал, как по проходу несут гроб, украшенный весенними цветами. Память о многих безобразиях, о телевизионных новостях с разбитыми витринами магазинов, о пятнах крови на тротуарах внутреннего Лондона, о телохранителях, запихнутых в бронированные лимузины.

"Принесите мне его голову", - рявкнул премьер-министр.

Шторы были задернуты, в камине тлел огонь.

Холт сел на диван. Света в комнате было мало, так как две из пяти лампочек на потолке были мертвы.

Перси Мартинс говорил: "Янки на самом деле не могут организовать операцию такого рода. Ты мне не веришь? Что ж, я тебе скажу. Годовой бюджет их сил специального назначения составляет более миллиарда долларов, можете ли вы представить, сколько денег тратится на подразделение размером с дивизию? Впрочем, ничего хорошего. У них есть силы Дельта, и вертолетная оперативная группа 168, и крыло специальных операций ВВС, но они ни черта не умеют. Их больше интересуют пикантные значки на кепках и расходы. Знаете ли вы, что, когда они хотели высадить отряд на захваченный лайнер в Средиземном море, Пентагону пришлось дать разрешение половине отряда покинуть территорию Соединенных Штатов, и почему? Потому что команда находилась под следствием за мошеннические расходы. Их комплект не работает. Они слишком поздно появляются на месте преступления. С немцами все в порядке, до определенного момента, но в Могадишо, когда они штурмовали авиалайнер, именно британцы смогли - открыли для них дверь в самолет и бросили внутрь светошумовые гранаты. Когда у итальянцев возникают проблемы, они чертовски быстро подходят к телефону и вызывают нашу помощь ... "

Холт задавался вопросом, как Мартинс вообще попал в Секретную разведывательную службу. Он подумал, что ему было бы лучше работать, составляя социальный календарь Клуба бывших военнослужащих.

"... Когда мой генеральный директор только что разговаривал по телефону, он действительно хихикал. Собака с двумя костями".

"Это все, что тебя волнует?"

"Показать, что мы можем хорошо выполнять работу, да, меня это действительно волнует".

"Чтобы вы могли поприветствовать американцев, не поэтому ли меня забрасывают в Ливан?"

"Тебя не вышвыривают, ты сам вызвался. На случай, если мы неправильно поняли друг друга, молодой человек ... " Мартинс шагал по ковру, обращаясь к сумраку потолка и паутине, до которых не могла дотянуться метелка из перьев миссис Фергюсон... "На случай, если мы не понимаем друг друга, давайте проясним кое-что. Вам посчастливилось быть выбранным для проведения операции, имеющей бесконечно большее значение для нужд вашей страны, чем все, чего вы могли бы достичь за годы карьеры на дипломатической службе. Вместо того, чтобы всю жизнь просидеть на заднице, сочиняя репортажи, которые были бы написаны лучше и месяцем раньше в половине наших ежедневных газет, вы собираетесь что-нибудь сделать. Вы собираетесь достичь чего-то, чем будете по праву гордиться всю оставшуюся жизнь ".

Послышалось рычание автомобильного двигателя. Послышался скрежет шин по гравию. Холт услышал пронзительный лай собаки.

Он встал и подошел к окну. Он отдернул занавеску. Он увидел, как такси остановилось под светом прожекторов, которые отражались от крыши крыльца. Пассажир, должно быть, передал свои деньги внутрь такси, потому что, когда он забрался с заднего сиденья, такси уехало.

Для него было очевидно, что он смотрит на человека по имени Ноа Крейн. Его было хорошо видно в свете, падающем с крыши. Он был бесплотным человеком. Кожа да кости, внешне неописуемый, округлые плечи, впадина вместо груди и тонкие руки. Ветер разгладил его хлопчатобумажные брюки и обнажил узкие контуры мышц ног. Коротко подстриженные волосы, каштаново-серая щетина цвета перца, а ниже были впалые щеки.

Загорелая кожа над выступающей тонкой челюстью плотно прилегала к крючковатому носу.

Холт наблюдал, как Ноа Крейн не двинулся к входной двери, а вместо этого уставился на сады черной тени, оценивая свое местонахождение. Открылась входная дверь. Собака выскочила быстро, и Холт услышал, как Джордж кричит ей, чтобы она оставалась, остановилась, стояла. Собака направилась прямо к Крейну. Холт услышал, как Джордж выкрикнул предупреждение о том, что собака может быть злой. Собака лежала на спине, а Крейн присел рядом с ней. Собака подняла свои четыре лапы, похожие на блюдца, в воздух, а Крейн почесывал мягкую шерсть на ее животе. Крейн взял свою сумку и ровно, не торопясь, поднялся по ступенькам крыльца, а собака лизала его руку.

Для Холта это было правдой. Собака признавала авторитет. Когда он отошел от окна, Холт понял, что он один, что Мартинс вышел из комнаты, вышел в холл, чтобы встретиться с Крейном. Собака ощутила силу и авторитет человека. Это был момент, когда молодой Холт понял, в какую яму он упал, насколько глубокой была яма, насколько крутыми были борта.

Это был момент, когда молодой Холт понял, что смотрит в лицо убийце. Это был момент, когда молодой Холт осознал опасность, опасность Бекаа. Он подумал, что Крейн не похож ни на одного человека, которого он видел раньше. Что-то легкое и беззаботное было в том, как Крейн поднялся по старым каменным ступеням крыльца. Он вспомнил, как сам поднимался по этим ступеням, с трепетом, стремясь понравиться, страшась того, что его ожидало. Крейн поднимался по ступенькам, как палач, как невозмутимый палач.

Боже, но он был так напуган...

"Не будь ребячеством, Холт".

Скрип поворачивающейся двери.

Свет, льющийся из холла.

"Холт, я хотел бы познакомить тебя с Ноем Крейном", - сказал Мартинс.

Холт стоял на месте, не в силах пошевелиться. Он был выше Крейна и, вероятно, весил стоуна на полтора больше. Он чувствовал себя говяжьим бычком, которого проверяют на рынке. Крейн оглядел его с головы до ног. Холт был одет в пару из хорошо отутюженных слаксов, чистой белой рубашки с галстуком и спортивного пиджака в спокойную клетку, его ботинки были вычищены. Он чувствовал себя школьником, идущим на первую работу. На Крейне были грязные кроссовки, его рубашка была расстегнута на три пуговицы от шеи.

Невыразительные глаза. Крейн повернулся к Перси Мартинсу.

Мартинс стоял рядом с ним, изображая аукциониста скотного рынка.

"Это он?"

"Это молодой Холт, мистер Крейн".

"В любое военное время?"

"Нет, он не служил в вооруженных силах".

"Какая-нибудь тренировка по выживанию?"

"В его послужном списке нет ничего подобного".

"Есть какая-нибудь текущая работа в фитнесе?

"Нет, с тех пор как он вернулся из Москвы, насколько мне известно, нет".

"Есть какая-нибудь причина взять его, кроме лица?"

"Он видел Абу Хамида, мистер Крейн, вот почему он путешествует".

"Есть какие-нибудь рычаги воздействия на него?"

"Это была его подруга, которая была убита, его не нужно было убеждать".

"Ему был дан какой-нибудь инструктаж по бекаа?"

"Я подумал, что лучше подождать, пока ты не присоединишься к нам".

Акцент был лондонский. Не острый хлыст восточного, а скорее завывание западного Лондона. Крейн заговорил с Мартинсом уголком рта, но все это время его глаза были прикованы к Холту. Крейн подошел вплотную к Холту.

Достаточно близко, чтобы Холт мог разглядеть старые шрамы от комаров под волосами на его щеках, достаточно близко, чтобы Холт почувствовал запах соуса для бургеров в его дыхании, достаточно близко, чтобы Холт почувствовал холод его глаз.

Удар пришелся снизу, сбоку от бедра Крейна, без обратного хода, без предупреждения. Короткий удар рукой сжатым кулаком вверх в солнечное сплетение Холта. Кулак врезался в куртку Холта, в его рубашку, в его жилет, в его живот. Задыхаясь, опускаюсь на ковер.

Холт стоял на коленях.

"Ничего личного", - сказал Крейн. "Но у тебя дряблая стенка живота".

Холту показалось, что его сейчас вырвет. Его глаза были плотно закрыты. Он мог слышать их голоса.

"Если он не в форме, он бесполезен для меня при входе, бесполезен при выходе".

"Мы заставим его сделать несколько упражнений".

"Слишком правильно".

Холт воспользовался подлокотником кресла, чтобы подняться на ноги. Он заставил себя убрать руки от живота.

Он сглатывал, чтобы сдержать тошноту. Он моргнул, чтобы сдержать слезы, выступившие на глазах.

"Я не извиняюсь, Холт. Если у меня есть пассажир, то у меня ничего не получается. Если у меня не получится, ты будешь мертв, я просто могу быть мертв вместе с тобой ".

"Я не буду пассажиром", - прохрипел Холт.

Майор Цви Дан указал офицеру станции на стул. Поросенок, разогретый в комнате с перегоревшим настольным вентилятором.

Прогулка от его машины до здания, а затем переход по коридорам вызвали появление первых капель пота на лбу участкового.

"Мне жаль, но они снова говорят, что не будут".

"Черт".

"Я объяснил, что запрос о пересмотре поступил от генерального директора SIS - я знал, каким будет ответ. Это израильский путь. Мы принимаем решения и придерживаемся их ".

Офицер станции прикусил губу. "Думаю, я знал, что это будет ответом".

"Прежде чем они сделают тебя мальчиком на побегушках, имеют ли они какое-либо представление в Лондоне о том, что с точки зрения логистики будет связано с вертолетной посадкой глубоко в Бекаа?"

"Наверное, нет".

" Тогда ты должен сказать им".

Участковый достал из портфеля свой блокнот, из кармана рубашки он достал шариковую ручку.

"Стреляй в меня".

"Во-первых, что нужно для захвата там, где нет ракет, где ведется огонь только из стрелкового оружия. Вы разворошите осиное гнездо в тот момент, когда будет совершено убийство. Похожая ситуация была в прошлом году - мы потеряли "Фантом" над холмами недалеко от Сидона. У нас был пилот на земле, и его электроника сообщала нам его местоположение. С помощью вертолетов "Неподвижное крыло" и "Кобра" мы создали вокруг него завесу из бомб и пушечного огня, сквозь которую не смог бы пробиться ни один человек. Мы занимались этим в течение девяноста минут, пока не стемнело. "Фантомы" прибывают ретрансляторами, боевые корабли все время над головой. Должен ли я говорить вам, сколько самолетов, сколько 'вертолетов в этом участвовало? У нас над головой все время был командный самолет. Когда у нас было ночное прикрытие, мы прилетели на "Кобре", чтобы забрать пилота, с большим количеством кобр, создающих очищенный коридор, через который он мог пролететь. При посадке не было времени на посадку, пилоту пришлось дотянуться до посадочных полозьев, держаться за них, пока его снимали и доставляли в безопасное место. Это то, что происходит, когда нет ракетного зонтика ".

"Они получат это в Лондоне". Офицер станции писал с мрачным лицом.

"Но в Бекаа вы находитесь под ракетным зонтиком.

Бекаа защищен инструкцией SA-2 для нарушителей высот, Sa-8 Gecko для нарушителей средних высот, SA-9 Gaskin для нарушителей низких высот. Если вы вводите вертолет в состояние повышенной готовности, то вы также должны ввести самолеты для его защиты.

Эти самолеты, в свою очередь, должны быть защищены от ракет. Для такой степени защиты вы должны быть готовы атаковать ракетные установки.

"В 1982 году мы уничтожили ракетные полигоны в Бекаа.

Для достижения этого нам пришлось сделать следующее. Нам пришлось запускать дроны, чтобы они летели туда, где, как мы думали, были расположены ракеты, у дронов есть отражатели, благодаря которым они отображаются на радаре как полноразмерные пилотируемые самолеты. Когда сирийцы полностью включили свой радар и подготовили ракеты, об этом стало известно по EC 135, переоборудованному авиалайнеру Boeing и E2C Hawkeye. Когда мы точно определили местонахождение ракетных комплексов и сбили их с толку электронными помехами, тогда мы поразили их с воздуха ракетой "Маверик" и бомбой "Судак", которая подключается к источнику энергии ракеты...

Это была крупная операция. Ты следишь за мной? Все, что нужно было сделать. Вдобавок ко всему, нам также пришлось отбиваться от сирийских перехватчиков. Это была настоящая битва ... "

"Я слышу тебя".

"Друг мой, вот в чем дело. Это то, что мы должны были учитывать, когда вы подали запрос на высадку с воздуха в Бекаа ".

"Никакого вертолета здесь нет... "

"Как это могло быть? Это даже не наша операция ".

"Тогда им придется уйти".

"Наш стрелок и ваш очевидец, и разворошенное осиное гнездо" Как вы думаете, в Лондоне ценят зубы Бекаа?"

"Слишком поздно, сделают они это или нет, они преданы".

Майор Цви Дан достал из ящика своего стола фотографию размером с тарелку. Он сказал дежурному по станции, что маленькие бледные пятна в увеличенном центре фотографии были палатками того, что считалось тренировочным лагерем Народного фронта для необученных новобранцев. Он подошел к своей настенной карте и зачитал координаты расположения лагеря.

"Мы верим, что именно там вы найдете своего мужчину. Это долгий путь, до которого нужно дойти, долгий путь, из которого нужно вернуться ".

Дежурный по станции положил свой блокнот обратно в кейс. Он наклонился. "Крейн - твой солдат".

"Он прикомандирован к вам. Ты платишь ему. Это твоя операция ".

Сотрудник станции поблагодарил своего друга за фотографию.

"Я передам это дальше. Спасибо тебе, Торк".

"Я подумал, что вам следует знать немедленно, мистер Феннер. Они будут предоставлены сами себе в Ливане ".

Они разговаривали по защищенной линии. Генри Феннер, номер два в отделе Ближнего Востока в Century, и Грэм Торк, сотрудник резидентуры в Тель-Авиве.

"Я передам это дальше, но это не моя забота".

"Разве не вы ведете это дело, мистер Феннер?"

"Я не такой. Старик отдал его Перси Мартинсу."

"Это что, шутка ...? Он должен быть готов к выходу на траву ".

"Я говорю вам, честно говоря, я не настолько сожалею, не после того, что вы мне рассказали. И знаете ли вы, что Херефорд категорически отказался? Для ваших ушей, мистер Анструзер согласен со мной, это безнадежно. Мой совет, подразумеваемый по-доброму, держись на расстоянии. Если Мартинс идет ко дну, куда он должен был пойти много лет назад, убедитесь, что вы не пойдете с ним. "Пока, Торк".

"Благодарю вас, мистер Феннер".

В своем кабинете в посольстве сотрудник станции заменил телефон. Какой удивительный мир...

Анструтер и Феннер, высокопоставленные лица в отделе Ближнего Востока, кивают ему и подмигивают. Он встретил Перси Мартинса во время своего последнего путешествия в Лондон, подумал, что тот, должно быть, вышел из ковчега. Он благодарил Господа за то, что его назначили за границу, что он не садился каждое утро за письменный стол в Century.

Он задавался вопросом, знал ли молодой человек, Холт, хотя бы половину этого, и молил Бога, чтобы он этого не сделал.

Миссис Фергюсон разбудил резкий голос.

Она пошевелилась в своей постели. Ее глаза прояснились, она посмотрела на свой будильник на столике рядом с ней. Было 22 минуты седьмого, прошло восемь минут, прежде чем зазвонит ее будильник.

У нее был хороший слух, она могла слышать слова.

"В твоем возрасте подтянутый солдат может делать 50 приседаний в минуту, ты справился с десятью. Подтянутый мужчина может отжаться 30 раз, ты сделал восемь. Приседая, тебе нужно сделать 25 толчков, у тебя получилось шесть... "

Она набросила халат на плечи, с трудом поднялась с кровати. Она подошла к окну.

"Ты быстро придешь в форму, или ты будешь для меня обузой...

Она увидела Холта, одетого в жилет и трусы, лежащего, распластавшись, на террасе, его грудь тяжело вздымалась. Мистер Крейн стоял над ним и держал секундомер.

"Теперь ты совершаешь спринтерские забеги, три раза по 40 метров".

Она наполовину спрятала лицо за занавеской. Она видела, как Холт пытался пробежать между краем террасы и ближайшей клумбой с розами, бежал как пьяный или калека, но бежал, не сдаваясь.

"Я считаю, что обойти эту лужайку шесть раз - это полторы мили. Если вы делаете это в течение примерно одиннадцати минут, это превосходно, все, что длится более шестнадцати минут, недостаточно... Продолжай в том же духе... "

Холт все еще бежал к тому времени, когда миссис Фергюсон умылась, оделась и накрасила губы тонким карандашом, все еще на ногах, все еще двигаясь вперед.

8

Легкий ветерок подхватил клапаны палатки и раскачал их.

Для новобранцев были установлены палатки-колокольчики. От палатки была протоптана четкая дорожка к единственной палатке поменьше, и была еще одна дорожка к зоне приготовления пищи, где лист ржавого гофрированного железа, прибитый к четырем столбам, служил защитой от непогоды для костра. Восемь палаток для новобранцев и палатка поменьше для Абу Хамида и Фаузи, когда он был там, а также зона для приготовления пищи - все они стояли тесной группой. В тридцати ярдах от палаток и места приготовления пищи находилось стойло, с трех сторон обтянутое мешковиной, которое служило в лагере выгребной ямой.

Рядом с палатками для новобранцев были траншеи для воздушных налетов, которые были вырублены в верхнем слое почвы в скальных породах. Они были вырыты глубоко, к ним вели деревянные решетчатые ступени и покрыты жестью, чтобы сделать крышу, а затем перемещенной землей и камнями. В одной из последних щелей траншеи была сделана дверь, которая плотно прилегала к массивному дереву стен, и в этой траншее хранились ракеты класса "земля-воздух" "Стрела", которые были частью системы обороны лагеря. Дальше, ближе к периметру лагеря, стояли три отдельных 14,5-мм зенитных многоствольных орудия ЗПУ-4.

Внутренний периметр лагеря был обозначен плотным мотком колючей проволоки, на которой застряли обрывки бумаги и картона и в которую были набросаны обломки старых ящиков из-под боеприпасов и упаковочных ящиков.

Внешний периметр представлял собой ров, вырытый бульдозерами, с достаточно крутыми бортами, чтобы помешать продвижению танка.

К западу от лагеря была стена со стороны Бекаа, к северу в трех милях от него находился небольшой сирийский лагерь, в котором размещалась рота регулярных коммандос, к востоку тянулся ровный участок шириной со дно долины, к югу была деревня мусульман-шиитов.

Лагерь был расположен в 24 милях от южной оконечности Бекаа. В ближайшей точке израильская граница проходила в 36 милях от лагеря. Это считалось безопасным убежищем.

Абу Хамид ненавидел это место, ненавидел грязь и вони лагеря. Он ненавидел новобранцев, за которых он отвечал. Он ненавидел мух днем, и комаров, которые прилетали в сумерках из оросительной канавы за периметром, и крыс, которые роились ночью на свернутой проволоке. Он ненавидел пищу, которую готовили всухомятку под крышей из гофрированного железа и на открытом дровяном огне. Он ненавидел расслабленное спокойствие Фаузи, который был сирийским шпионом, присматривавшим за ним. Он ненавидел скуку тренировочной рутины.

Больше всего он ненавидел изоляцию лагеря.

Он попросил у Фавзи необходимый пропуск, который позволил бы ему добраться до Дамаска, чтобы увидеть свою Маргарету. Конечно, просьбы не были отклонены.

Сирийцы никогда ни в чем не отказывали, просьбы "лишь отклонялись, было лишь намекнутое обещание, что позже все станет возможным.

В течение двух недель он был пленником.

За две недели он не видел майора Саида Хазана и не видел никого из крупных людей Народного фронта.

Конечно, он знал, что Доктор, вдохновитель Народного фронта, не мог отправиться в долину, не мог подвергнуть себя опасности так близко к территории сионистского врага, но были и другие, которые могли бы приехать, другие, которые могли бы потребовать от сирийцев права доступа к себе и к новобранцам.

Это место было для него адом. И был червяк, который разъедал его уверенность. Абу Хамид оказал услугу палестинскому делу, правительству Сирийской Арабской Республики, которые были спонсорами этого дела. Служба была секретной, о ней нельзя было говорить.

Это был червь. Конечно, новобранцы знали, что он принимал участие в боях 1982 года в Тире, Сидоне, Дамуре и в Западном Бейруте. Но и новобранцы, все до единого, тоже участвовали в одном или нескольких из этих сражений. Будучи молодыми подростками, они несли потери, переносили боеприпасы.

Молодые люди были оставлены в лагере Рачидие, и в лагере Эйн-эль-Хельве, и в лагере Мийе-оу-Мийе, и в лагерях Сабра и Шатила, когда иностранные миротворческие войска предоставили боевикам безопасный проход и они уплыли. Дети остались под сионистской оккупацией. Они проявили к нему определенную степень уважения за то, что он учился в военной академии в Симферополе и закончил ее как курсант высшего офицерского состава, только определенную степень уважения. Если бы они только знали...

"Когда мы сможем поехать в Израиль?" было их единственной заботой.

"Когда мы сможем вести настоящую войну?" - умоляли новобранцы Абу Хамида. "Когда мы сможем показать, что у нас нет страха?"

Абу Хамид знал людей, которые отправились в Израиль, сражались на настоящей войне, показали, что у них нет страха. Он знал их по лагерям перед израильским вторжением в Ливан в 1982 году. Он видел, как они уходили. Он никогда не видел, чтобы кто-то из них вернулся.

Только один факт смягчал ненависть, которую он испытывал к этому грязному, вонючему лагерю. Это было секретом для его новобранцев, но он проявил себя в Симферополе, и от него больше никогда не потребуется проявлять себя снова. От него никогда не потребовали бы, чтобы он прошел через зону безопасности в Израиль.

Очень тайная мысль. Мысль, которой он никогда бы не поделился.

Они спускались по пологому нижнему склону стены долины. Новобранцы стояли неровным строем, двадцать шеренг по три в ряд, и Абу Хамид играл роль сержанта-инструктора в военной академии, шагал сбоку от них и кричал, чтобы они не сбавляли шаг. Новобранцы с жаром пели гимн Народного фронта, песню убийства и победы. Гимн был о смерти, был о битве, но долина была местом мира. С высоты трассы, глядя через возделанный пол долины, и за острыми гребнями оросительных канав, и легким изгибом грунтовой дороги, которая вела к их лагерю, Абу Хамид мог видеть картину нетронутого спокойствия. Женщины из шиитской деревни подрезали оливковые деревья в роще, еще больше женщин склонилось над посевом марихуаны. Между линиями виноградников работали мужчины, еще больше мужчин гнали отары овец на более светлые пастбища среди оврагов в скалистом кустарнике. Спирали дыма поднимались в воздух над лагерем коммандос.

Он мог слышать пение птиц. Он мог видеть два джипа, поднимающие короткие пыльные бури, когда они приближались к лагерю по дороге без покрытия.

Они спускались по склону холма. Они достигли ворот лагеря, прорехи в натянутой проволоке, когда ближайший из джипов находился в сотне ярдов от периметра.

Абу Хамид отдавал свои приказы. Пусковые установки РПГ-7 должны быть возвращены после чистки в подземный склад оружия.

Винтовки, подлежащие чистке и осмотру. Можно приступить к приготовлению полуденного ужина.

Он ждал у входа в лагерь. Первый джип с грохотом остановился перед ним. Второй джип остановился в пятидесяти ярдах дальше по дороге. Двигатели были выключены. На покрытых пылью боках обоих джипов были красные и белые мигалки военной полиции сирийской армии. Он увидел, что на водителе ближайшего джипа был белый шлем военной полиции, он увидел, как Фаузи выбрался с пассажирского сиденья.

Фаузи отсутствовал три дня и три ночи.

Он увидел ухмылку, предвкушение удовольствия на лице Фаузи.

Фаузи приветствовал Абу Хамида небрежным взмахом руки, затем подошел к задней части джипа, распахнул ее.

Женщина была связана как цыпленок. Фаузи легко перенес ее с заднего сиденья джипа. Ее лодыжки, ниже длины длинного подола юбки, были много раз перевязаны бечевкой, которая используется для связывания соломы или сена на корм скоту. Ее запястья были скованы наручниками за спиной. Фаузи нес ее на плече. Она не хныкала, она не корчилась. Абу Хамид не мог видеть ее лица, которое безвольно лежало на груди Фавзи. На ней не было головного платка, ее длинные волосы были испачканы грязью, бледная земля бекаа размазалась по черным локонам. Он увидел, что военный полицейский, водитель, остался на своем месте, прикуривая сигарету. Он последовал за Фаузи в лагерь, за неподвижными ногами женщины. На женщине не было обуви, и подошвы ее ног были ободраны и покрыты запекшейся кровью. Палец Абу Хамида щелкнул по шраму на его щеке.

Возле палаток Фаузи опустил женщину на землю. Она тяжело упала, ударившись бедром и плечом. Ни звука с ее губ, только вздымающиеся легкие, заменяющие дыхание, вырвавшееся из ее тела.

Абу Хамид сглотнул. Новобранцы собирались, образуя нерешительный круг вокруг Фавзи, Абу Хамида и женщины. Фаузи тяжело дышал, но молчал, готовясь к своей речи. Абу Хамид увидел лицо женщины. Он подумал, что ее нос был сломан из-за того, что кончик ее носа был изогнут, как будто он был замазан и его можно было легко сдвинуть вбок. Ее глаза были закрыты, возможно, она не хотела их открывать, возможно, синяк был слишком сильным, чтобы она могла их открыть; на мягкой желтоватой коже виднелись темные яркие кровоподтеки. Он мог видеть, что пуговицы ее тяжелой блузки были оторваны, он мог видеть ожоги на ее горле и на верхней части кожи ее грудей.

Абу Хамид подумал, что она была обожжена окурками. Он изо всех сил пытался подавить рвотную тошноту.

"Эта женщина - Лейла Галах", - начал Фаузи. "Ее родители живут в Наблусе, на оккупированной территории. Она сама родом из лагеря Бурдж-эль-Бараджнех в Бейруте. Ей 23 года. Она покинула оккупированную территорию семь лет назад, чтобы присоединиться к Народно-демократическому фронту - все это она нам рассказала".

Никто не смотрел на Фаузи. Все глаза в кругу новобранцев были прикованы к неподвижному телу женщины, лежащему у ног Фаузи.

"Также она рассказала нам, что в течение двух лет она была агентом сионистского врага... "

Абу Хамид услышал гневное рычание своих новобранцев.

Он услышал прерывистое дыхание. Он увидел улыбку, расплывшуюся по лицу Фаузи. Он задавался вопросом, слышала ли женщина ее донос.

"Она сказала нам, что она шпионка".

Абу Хамид отправился после эвакуации из Бейрута в порт Аден, столицу Народной Республики Южный Йемен. Однажды он с друзьями вышел на рыбацкой лодке в море, за пределы видимости суши, и они выбросили за борт мешок с потрохами и внутренностями, а когда акулы приблизились к пропитанному кровью мясу, они открыли по ним огонь из своих автоматических винтовок... ради спортивного интереса. Он мог вспомнить растущий интерес, неумолимое приближение акул к мясу, крови и коже. Женщина была мясом, то, что она была шпионом Израиля, было запахом крови в воде, новобранцы были акулами алого Красного моря.

"Из ее собственных уст она является агентом Шин Бет. Она присвоила шекели израильской службы безопасности. Она предала свое имя, имя своего отца и своей матери. Она предала свой собственный народ, палестинский народ. Она предала вас, борцов и защитников палестинской революции".

Круг смыкался, сжимался. Рычание превратилось в крик. Абу Хамид перевел взгляд с лица женщины на лица новобранцев. Глаза пылают, рты приоткрыты от ненависти, кулаки крепко сжаты и в ярости рассекают воздух. Он увидел себя идущим через улицу перед отелем "Ореанда" в Ялте и сбрасывающим легкую куртку, которая прикрывала автомат Калашникова.

Он увидел себя пристально смотрящим на черты лица девушки, когда она входила в дверь, которую держал открытой для нее мужчина, который был его целью. Он увидел, как поднимает расширенный плечевой приклад, чтобы он плотно прилегал к его ключице. Он увидел себя нажимающим на спусковой крючок автомата Калашникова... Он подумал, что его сейчас вырвет... Он увидел, как девушка отлетела назад, ее оторвало от ног, она ударилась о тело мишени, а затем мишень упала. Он не чувствовал ярости... Он не испытывал бурных эмоций новобранцев.

Он подумал, что женщина была красивой, даже с синяками и ожогами. Он увидел достоинство ее спокойствия, ее молчание от боли.

"Она была арестована агентами вооруженных сил восемь дней назад. Она была допрошена, она сделала полное признание в своем преступном предательстве, она была приговорена трибуналом. Она должна умереть".

Потому что он хотел, чтобы его стошнило, потому что он думал, что женщина была красивой, потому что цель была крепко связана и не могла свободно пройти через стеклянные двери отеля "Ореанда", потому что не было адреналинового возбуждения от побега с улиц Ялты, он знал, как визжит слабость в его теле.

Абу Хамид крикнул: "Мы убьем свинью-шпиона".

Крик был сокрытием его слабости.

Жажда крови кипела вокруг женщины. Крик Абу Хамида за право зарезать ее, крики новобранцев за право участвовать в пролитии крови.

Фаузи стоял теперь над связанной женщиной.

Его раздвинутые ноги были на ее бедрах. Женщина не выказывала страха. Эта женщина вызывала у Абу Хамида непреодолимое очарование. Почему она не умоляла?

"... Поскольку она подвергла тебя опасности, именно ты приведешь приговор трибунала в исполнение".

Почему она не плюнула в своих мучителей? Почему она не закричала от страха?

"Запомни это. Вы находитесь здесь под защитой Сирии. Вы защищены бдительностью сирийской службы безопасности. В Бекаа нет безопасности для предателей. Предатели будут искоренены, уничтожены".

Дюйм за дюймом, топая ногой за топнутой ногой, круг вокруг связанной женщины смыкался. Абу Хамид пристально посмотрел ей в лицо. На мгновение он заметил вспышку оживления в ее глазах, он увидел изгиб ее губ. Она уставилась на него в ответ. Если бы это был он сам... Если бы это был Абу Хамид, связанный за лодыжки, в наручниках на запястьях, ожидающий казни линчеванием, смог бы он не показать страха? Абу Хамид понял власть Сирии над новобранцами Народного фронта. К ним привели шпиона, чтобы поносить, устроить резню, точно так же, как сирийцы снабдили цыплятами тех самых новобранцев, которых они ограбили в лагере Ярмук. Власть в Сирии издевалась над ними, сделала из них отбросы общества. Средством их обучения была связанная женщина в наручниках. Она уставилась в ответ на Абу Хамида. Наконец-то он увидел презрение в ее глазах, насмешку на ее губах.

Абу Хамид резко отвел назад рычаг взведения своего "Калашникова".

В презрительное и насмешливое женское лицо он выпустил полный магазин. Он расчленил тело женщины еще долго после того, как из нее была вырвана жизнь. Шум перестрелки стих, умер вместе с жизнью женщины, заклейменной как шпионка. Ствол винтовки безвольно свисал с его бедра и колена. Тело представляло собой месиво из крови, ткани и плоти. Круг вырос, расширился. Новобранцы видели транс, в котором Абу Хамид стрелял - никто не чувствовал себя в безопасности, стоя рядом с местом стрельбы.

Он увидел, как задрожала челюсть Фаузи.

Он ушел. Он покинул круг, сирианца и тело женщины. Он подошел к проволочной катушке по периметру.

По неубранной трассе, опираясь на капот второго джипа, шел майор Саид Хазан.

Майор сказал, что Хазан хлопал в ладоши, аплодируя.

Абу Хамид отвернулся. Он направился к дальней стороне лагеря. За мгновение до того, как он исчез за стеной из брезента палатки, он оглянулся назад, туда, где застрелил женщину. Он видел дергающиеся плечи и вскидывающие головы, и он знал, что новобранцы танцевали на окровавленном трупе женщины, которая была шпионкой Израиля.

Он зашел за палатки, и его рвало, пока его желудок не опустел, пока не обожгло горло.

Он вытер губы тыльной стороной ладони, затем прошел через щель у входа в лагерь и спустился по тропе.

Он задал вопрос майору Саиду Хазану, задыхаясь.

"Почему она была здесь?"

"Израильтяне всегда хотят знать, какова ситуация в Бекаа".

"Почему мой лагерь? Почему лагерь, где я нахожусь?"

"Случайность, не более чем случайность".

"Она искала меня?"

"Вы не должны придавать себе слишком большого значения. Ты как блоха на собачьей шее. Твой укус почувствовали, но тебя не могут найти... " Голос майора Саида Хазана стал стальным. "Почему вы не позволили своим молодым людям казнить шпиона?"

"Моя роль - руководить, подавать пример", - сказал Абу Хамид.

"Прекрасный ответ... через несколько дней вас доставят в Дамаск".

Он увидел, как гладкая кожа лица майора Саида Хазана сморщилась в попытке изобразить теплую улыбку.

"Почему вы выбрали меня для Ялты, майор?"

"Я знал о тебе".

"Что ты знал?"

"Ты когда-нибудь убивал, Хамид, до Ялты?"

Он выпалил. "Я дрался в Бент Джбэйл в 1978 году. Тогда я был молод. Я дрался в 1982 году. Я был в Тире, затем в Сидоне, затем в Дамуре, а затем в Бейруте.

Много раз... "

"Ответь на вопрос, который я задал".

"Я сражался много раз".

"Вопрос настолько прост. Ты когда-нибудь убивал, Абу Хамид?"

"Я сражался с израильским... конечно, я убил израильтянина..."

Успокаивающий голос. Голос бесконечного терпения.

"Смотрели ли вы в глаза человеку, человеку, который жив, смотрели в его глаза, а затем убили его? Скажи мне, Абу Хамид."

Он не мог контролировать свое заикание. "Когда ты сражаешься с израильтянином, ты не можешь стоять без дела, ищи цель... Необходимо использовать большое количество огня".

"В его глаза, а затем убил его?"

"Если ты окажешься так близко к израильтянину, ты покойник".

"Видел страх в его глазах, потому что он уверен, что ты убьешь его?"

"Один раз". Прошептал Абу Хамид.

"Вспомни это для меня".

Слова в спешке, потоком льются. "Когда мы покинули Бейрут, после того как мы эвакуировались, мы отправились в Южный Йемен. Нам разрешили взять с собой только одну маленькую сумку и нашу винтовку. Великие люди арабского мира позволили нам быть униженными после того, как мы самоотверженно сражались в битве за весь арабский мир... "

"В Южном Йемене... "Поощрение, а не упрек.

"Мы были в палаточном лагере, у меня был транзисторный радиоприемник, и однажды мой радиоприемник забрали. Я нашел вора. Я зашел в его палатку. Он проигрывал кассету на моем радио.

Сначала он смеялся надо мной, я подождал, пока он заплачет - да, пока он не был уверен, и тогда я застрелил его ".

Его руку схватили, зажав между культями и большим пальцем. Он закрыл глаза. Он почувствовал прикосновение шелковой кожи к своему лицу. Он почувствовал, как губы, на которых не было влаги, поцеловали его в щеку.

"Я слышал об этом. Именно поэтому я выбрал тебя ".

Долгое время он наблюдал за облаком пыли, поднявшимся из-под задних колес джипа, когда тот отъезжал.

Торговец прошел через два дорожных блокады сирийской армии. Он ездил этим маршрутом каждый понедельник и субботу из Бейрута и возвращался той же дорогой в столицу каждый вторник и воскресенье. Он был любим часовыми коммандос. Основной торговлей торговца были мелкие электрические компоненты, все, что угодно, от лампочек и вилок до катушек с гибкой проволокой и деталей для небольших генераторов, которые обеспечивали большую часть электроэнергии в тех районах Бекаа, которые были в стороне от двух главных дорог и удалены от основного источника питания. Торговец всегда предлагал солдатам незначительные подарки, ящики с безалкогольными напитками, одноразовые зажигалки. Рядом с продуваемой ветром, испорченной непогодой фотографией президента Сирийской Арабской Республики, прикрепленной к картону, с суровым лицом, на дорожных блокпостах он произнес светскую речь, предложил свои пропуска для беглого осмотра, и ему помахали рукой, чтобы он проходил. Его груз был легче на две пачки сигарет "Кэмел".

Торговец поехал на юг, выбрав прямую главную дорогу, восточную сторону Бекаа. Его машиной был "Мерседес", одиннадцатилетней давности, с пробегом в 180 000 километров. Заднее сиденье было вырвано, чтобы предоставить ему дополнительное пространство для переноски его товаров. Он всегда ехал медленно и говорил часовым на блокпостах, что, по его мнению, его мотор на последнем издыхании и близок к отказу. Он всегда обращал это в шутку.

Черепашья скорость груженого, покрытого ржавчиной Mercedes была привычным источником веселья. Путешествуя медленно, торговец увидел гораздо больше.

Он был к югу от деревни Хауш-эль-Хариме, он был к северу от небольшого городка Газзе. Он сбавил скорость, съехал с асфальта и остановился на жесткой обочине. Он вышел из машины и направился к небольшой группе оливковых деревьев. Он расстегнул молнию на своих брюках.

Пока он мочился, у него было время проверить, что старое перевернутое ведро рядом с деревом перед ним не переставлялось с момента предыдущей проверки.

Ему не было необходимости проверять скрытое пространство под ведром. Если ведро не было перемещено, то никакого сообщения не было оставлено. Он вздрогнул. Если бы кто-нибудь наблюдал за ним издалека с помощью бинокля, они бы подумали, что он просто закончил, стряхнув оставшиеся капли. Он содрогнулся от печали и страха.

Торговец знал со времени своего последнего возвращения из Бекаа в Бейрут, что агент был задержан.

Разговоры на блокпостах дали ему голую информацию. Неподвижное ведро подсказало ему, какой агент был схвачен. Шпион не знал бы личность, которую он присвоил, но шпион мог бы раскрыть местоположение почтового ящика, который не был отправлен на допрос.

Он обернулся. Если бы кто-нибудь наблюдал за ним в увеличенный бинокль, он бы увидел, как торговец застегивает молнию на ширинке, прежде чем ковылять обратно к "мерседесу". Он больше не хотел прерывать свое путешествие у группы зеленеющих оливковых деревьев.

Торговец проехал через Газзе и свернул на извилистую дорогу к югу от Джуб-Джаннина, которая поднималась на холмы Джабаль-Аарби, пока не добрался до деревни Баалуль. В деревне его встретили как героя, потому что он привез новое магнето для бензинового насоса местного питьевого колодца. Утром, после допоздна разговоров с жителями деревни, после ночевки в доме из бетонных блоков старосты, он снова отправлялся на юг. Он оставлял свое собственное сообщение за городом Караун, а затем поворачивал сначала на запад, а затем на север для возвращения в Бейрут.

Торговец был мужчиной средних лет, с сильно избыточным весом, человеком марокканского происхождения и иудейского вероисповедания, гражданином государства Израиль и состоявшим на службе у Моссада.

В доме главы шиитской деревни Баалуль торговец плохо спал. Его разум не мог отделаться от видения замученного коллеги, от судьбы захваченного агента.

Майор Цви Дан сказал: "Мы не можем подтвердить, что новобранцы находятся в лагере, или что они находятся под командованием Абу Хамида".

"Вы не сказали мне, что пытались подтвердить это", - сказал Торк.

"Мы пытались, но, к сожалению, у нас ничего не получилось.

У нас был агент в том регионе, но агент был схвачен... Майор Цви Дан вздохнул, как будто это было делом личного горя.

"У тебя был кто-то в том лагере?"

"У нас был агент в этом районе".

"Это безумие. Возможно, ты предупредил их, сорвав все представление ".

"Мы передали ценного, заслуживающего доверия агента, который теперь потерян.

Не кричи на меня."

"Черт возьми... Возможно, ты все испортил, Цви".

"Неправильно. Требования к информации, предоставленные агенту, были расплывчатыми и охватывали различные области. Что бы эти свиньи из нее ни выбили, это не идентифицирует нашу цель ".

"Она? Вы послали сюда женщину?"

Майор Цви Дан стукнул кулаком по своему столу. "Избавь меня от своего дерьма о британском рыцарстве. Мы на войне. Мы используем то, что у нас есть. Старики, женщины, дети, кто у нас есть. Ты упускаешь суть."

"Смысл в том, что...?"

"Мой друг, ты можешь сделать все свои приготовления, ты можешь - Крейн может и мальчик могут - войти в Бекаа, занять снайперскую позицию над лагерем и обнаружить, что твоей цели там нет, возможно, никогда и не было.

Это то, что я пытался сохранить тебе, этот шанс ".

"Я сожалею", - тихо сказал офицер станции.

"Для чего?"

"Что ты потерял своего агента".

"Друг, не надо меня жалеть. Пожалейте ее, человеческое существо, захваченное животными. Я проиграю стычку, она потеряет свою жизнь, возможно, уже потеряла."

"Лондон будет благодарен", - тихо сказал офицер станции.

"Это было бы мило, - сказал майор Цви Дан, - но мне не нужна их благодарность. Чего я хочу, так это того, чтобы ваши люди очень серьезно взвесили риски, пока не стало слишком поздно.

Расскажи им, чтобы они поняли о настоящей войне".

"Я лучше, чем был". Пот пропитал верх его спортивного костюма. "Неужели ты не можешь признать, что я становлюсь лучше?"

"Твои приседания средние, твои отжимания средние, твои приседания средние. И все время, пока ты тявкаешь, ты теряешь силы ", - сказал Крейн. "Ты все еще пассажир, Холт, так что работай".

"Я в форме, а у тебя не хватает порядочности признать это".

"Это правда?"

"Чертовски верно. У тебя на плечах такое чертово эго, что ты не можешь признать, что я подхожу для того, чтобы идти с тобой. Я знаю таких, как ты, Крейн, ты из тех, у кого не хватает смелости признать, что я преуспел."

"Хорошо поработал, не так ли?" Крейн мрачно улыбнулся.

Холт пристально посмотрел на стену дома. Он увидел лицо миссис Фергюсон в окне верхнего этажа. Она всегда была рядом, когда он выполнял свой утренний ритуал зарядки, когда он шел в душ, она спускалась на кухню. Начало каждого дня.

"Я говорю тебе, что я думаю, я думаю, что я в чертовски хорошей физической форме, чем ты ... " Господи, это было глупо. "Мне жаль", - сказал он, откидываясь на влажные плиты.

"Подожди там". Крейн резко выполнил инструкцию. Он зашагал прочь, в дом.

Холт лежал на спине. Пот остывал на его коже. Его гнев тоже остыл, но он знал, что его задело. Планированием и логистикой занимались Перси Мартинс и Крейн. Они сгрудились перед камином в гостиной, они внимательно изучали карты и описание необходимого оборудования, а также аэрофотоснимки. Холта никогда не спрашивали о его мнении. Он был чертовым пассажиром. Ему даже не показали аэрофотоснимки лагеря. Ему не читали лекций о бекаа, о том, что он там найдет.

Ему не сказали, как они войдут ; ему совершенно определенно не сказали, как они выйдут.

Джордж стоял в нескольких ярдах от Холта и наблюдал за ним. У него была хитрая улыбка, как будто это было какое-то развлечение. Собака сидела рядом с Джорджем, на этот раз тихая, заинтересованная. Мартинс последовал за Джорджем из дома. Он принюхивался к воздуху, как будто это могло сказать ему, будет ли сегодня дождь. Ни у Джорджа, ни у Мартинса не было времени на Холта. Готовилось что-то, что они считали чертовски умным.

Холт встал. Он покачнулся. Он почувствовал слабость в ногах. Конечно, он был слаб, он сделал круг из приседаний, отжиманий, приседаний, он сделал тройной спринт, он пробежал дистанцию на выносливость. Он глубоко вдохнул, он втянул кислород обратно в свое тело, в легкие, глубоко в кровоток...

Крейн проник через французские окна во внутренний дворик. Он нес старый рюкзак и набор весов для ванной. Он положил весы и вышел в сад. Джордж тихо смеялся. У Мартинса был вид директора школы, который должен наказать мальчика, пойманного на курении - это причиняет мне боль больше, чем тебе. Крейн был в каменной горке, вытаскивал камни. Крейн загружал камни в свой рюкзак. Когда он положил его на весы, Холт увидел, что оно весило пять с половиной стоунов, 77 фунтов. Крейн взвалил рюкзак на плечи.

"Ты говоришь, что ты в лучшей форме, чем я. Когда мы будем в Бекаа, это то, что я ношу, и ты будешь носить то же самое. Теперь мы пройдем шесть кругов по газону, выносливость ... Но у тебя не хватит веса, и я побью тебя ".

"Я уже извинился".

"Я тебя не слышу". Крейн зарычал.

Холт лидировал в первом тайме раунда. Он пытался бежать легко, раскованно, он пытался спастись. Мимо ветшающего летнего домика, мимо голого бука, мимо клумб с розами, мимо джунглей рододендронов, мимо живой изгороди из падуба, мимо патио, где улыбался Джордж, где Мартинс все еще выглядел огорченным. Все время топот ног Крейна позади него.

Во втором тайме Холт повел в счете.

В третий раз Холт повел в счете. Третий раунд причинил ему боль, потому что он попытался увеличить свою скорость. Десять лет с тех пор, как он участвовал в соревнованиях, школьных спортивных состязаниях, и даже тогда ему это было безразлично. Ускоряю шаг, пытаясь обойти Крейна, пытаясь сократить разрыв. Ноги болели, кишки болели, легкие болели, и все время топот человека позади него, и этот ублюдок нес 77 фунтов веса на спине.

В четвертый раз Холт повел в счете. Как будто они были скреплены резинкой, когда Холт ускорил шаг, Крейн остался с ним. Когда Холт замедлился, Крейн остался позади. Четвертый раунд, и Холт понял. Он был игрушкой.

В пятом раунде Холт повел в счете. Его собственное дыхание прерывается от боли, ноги наливаются свинцом, голова кружится.

Крейн был позади него, теперь ему было труднее, но он был на связи. Теперь у Холта нет шансов прогнать его. Выживание было игрой. Выживание продолжалось. Выживание было предметом гордости. Он не мог победить, он знал, что этот ублюдок обыграет его на последнем круге. Лицо Джейн было у него в голове.

Лицо Джейн снова всплыло в его памяти после того, как он ушел, отсутствовал несколько дней. .. Джейн, дорогая, прелестная Джейн... Джейн, чье тело он знал... Джейн, которая собиралась разделить с ним жизнь... Джейн, которая наблюдала за ним

... Джейн, которая теперь была в безопасности... Он кричал: "Почему ты должен был стоять перед старым дураком?" Не мог слышать свой собственный голос. Я мог слышать только топот ног Крейна и хрипы его дыхания.

В шестой раз Холт повел в счете. Сначала он лидировал. Он повел нас мимо летнего домика. Он повел меня мимо букового дерева.

Он повел меня мимо клумб с розами, но Крейн был у него за плечом.

Он вел мимо рододендронов, но Крейн был рядом с ним, лишь немного позади. Он увидел лицо Крейна. Он понял, что проиграл, когда повернул дергающуюся голову, чтобы увидеть самообладание на лице Крейна. Мимо живой изгороди из остролиста, и он следовал за Крейном домой. Его ноги превратились в желе. Когда он добрался до патио, Крейн уже снимал рюкзак. Он лежал на траве, избитый.

"Положите эти камни туда, где я их нашел", - сказал Крейн. "Тогда иди прими душ".

Собака лизала его лицо, большими и нежными движениями собачьего языка. Внутренний дворик был пуст. Крейн, Мартинс и ухмыляющийся Джордж оставили молодого Холта наедине с его жалостью к самому себе, с его изображением его девушки. Его вырвало, ему нечего было терять. Шел дождь. Сначала он не мог поднять рюкзак. Он пополз к каменной горке, волоча за собой мертвый груз, а собака ткнулась носом ему в уши. Он высыпал камни из рюкзака на стебли земляники.

Собака последовала за ним внутрь, и ему было все равно, что собаке с перепачканными лапами не разрешалось входить в дом, ему было наплевать.

Холт стоял в дверях столовой.

Мартинс и Крейн сидели за столом в дальнем конце зала. Крейн вытирал салфеткой пот с шеи.

Его голос был заикающимся, его слабость выдавала его.

"Почему, мистер Крейн? Почему это было необходимо?"

"Таким образом, вы начинаете понимать, что я имею в виду под фитнесом".

"Что произойдет, если я не буду в форме?"

"По дороге ты меня тормозишь, потому что я должен двигаться с твоей скоростью. По пути к выходу, если ты не в форме, я тебя бросаю. И если я брошу тебя, ты умрешь или тебя схватят. Если тебя схватят, ты пожалеешь, что не умер ".

Мартинс сказал: "Ты выставляешь себя дураком, Холт".

"Я не ваш сын, мистер Мартинс. Не говори со мной так, как будто я твой бедный чертов сын."

"Следи за своим языком и помни, что я был оперативником Службы безопасности до твоего рождения. Я не получу другого такого шоу, как это, я собираюсь чертовски убедиться, что это сработает. Так что возьми себя в руки. Она была твоей девушкой, и ты никогда не слышал, чтобы я говорил, что это будет пикник. И уберите отсюда эту чертову собаку ".

9

Это была ужасная поездка для Холта.

Он был отодвинут на переднее сиденье с Джорджем за рулем и неразговорчив. Мартинс и Крейн находились на заднем сиденье старого "Вольво", а позади них, отделенный прочной проволочной сеткой, находился ротвейлер. Джордж был недоволен, потому что Мартинс сказал ему, что состояние машины было безобразным, и отказался выезжать, пока не будут промыты борта, вытряхнуты коврики и опорожнены пепельницы. Мартинс был погружен в свои бумаги, а Крейн спал рядом с ним с непринужденностью человека, который отдыхает там, где и когда угодно, он может его найти.

Джордж хорошо вел машину - как будто это было единственное, в чем он был хорош, - и он сосредоточился на дороге впереди.

Холт снова был предоставлен самому себе.

Но затем в течение одиннадцати дней он фактически был предоставлен самому себе и отказался от борьбы за участие в планировании операции. Он мог справиться. Он был хорош в одиночестве, был с детства.

Детство в доме сельского врача общей практики, где мама работала одновременно секретарем в приемной и медсестрой, привело к тому, что во время школьных каникул он подолгу был предоставлен самому себе. Быть одному - это не значит быть одиноким, не в книге Холта. Быть одному, иметь возможность жить в персональной капсуле - это было прекрасно для Холта. Ноа Крейн был еще одним одиночкой, подумал Холт; у них должно было быть взаимопонимание, за исключением того, что Крейн был слишком чертовски хорош в одиночестве, чтобы разделять даже общую цель. Прошлой ночью было хорошо в гостиная, после очередного ужасного ужина с миссис Фергюсон, когда Мартинс разразился проповедью о "длинной руке возмездия" и "моральном зле терроризма", о "тех, у кого более глубокие убеждения, более сильная воля, большая решимость, они, несомненно, восторжествуют", об "удовлетворении от перехода на другую сторону холма, чтобы нанести удар закованным в броню кулаком". Высококачественное дерьмо, и Крейн показал, что он об этом думал. Он закрыл глаза и уснул. Они должны были быть друзьями, молодой Холт и старый Ноа Крейн. То, что они не были друзьями, было жалостью, не более того, и он доберется туда, рано или поздно, даже если это убьет его.

Он знал, что они направлялись в армейский лагерь. Он не знал больше, потому что ему не сказали, и к этому времени он перестал спрашивать. Для разнообразия это было свежее и чистое утро, яркое и погожее. Хорошее утро для прогулки по дикой природе Эксмура, даже хорошее утро для того, чтобы посидеть рядом с Джорджем, который не произнес ни слова и сосал мятные леденцы. Они ехали на запад через равнину Солсбери, мимо древних громад Стоунхенджа, через огромные открытые пространства, которые пересекали узкие дорожки, мимо маленьких каменных деревень с аккуратными пабами и нормандскими церквями. Впервые за одиннадцать дней он был вдали от осыпающейся сырой кучи и заросшего сада, который был окружен десятифутовым сетчатым забором, установленным на бетонных столбах. Слава Богу за это, за то, что я далеко. Они приехали в маленький, шумный городок Уорминстер и последовали по красным указателям в сторону военного лагеря.

Они были проверены в сторожке. Когда они проезжали, им отдавали честь. Холт не обернулся, чтобы посмотреть, но по шороху движения позади него ему показалось, что Мартинс махнул часовому рукой в знак приветствия. Они остановились у квадратного здания из красного кирпича.

Их сопроводили в верхнюю комнату, которая была наполнена теплым запахом свежего кофе, всех, кроме Джорджа.

Они были в военном мире. Дружеские рукопожатия, теплые приветствия. На полу стояла длинная тяжелая коробка, наполовину задвинутая под стол, с которого подавали кофе и печенье.

Чашки и блюдца вернулись на стол. Три офицера в элегантной отглаженной форме и начищенных ботинках, Мартинс в твидовом костюме, Холт в своей спортивной куртке и Крейн в тех же брюках и той же поплиновой куртке-анораке, которые он носил с момента прибытия.

Готов к делу.

"Сколько стрелков?"

"Только один", - сказал Мартинс. "Мистер Крейн - меткий стрелок".

Холт подумал, что солдаты предположили, что он, Холт, был метким стрелком. Удивленные, они уставились на Крейна.

Еще один день, когда Крейн не потрудился побриться.

"С каким оружием вы знакомы, мистер Крейн?"

"Больше оружия, чем ты держал в руках", - равнодушно сказал Крейн.

Холт заметил блеск в глазах офицера. "Я понимаю. Позвольте мне выразить это по-другому. С каким снайперским оружием вы больше всего знакомы, мистер Крейн?"

"Полуавтоматический пистолет Galil калибра 7,62 мм".

"Мы думаем, что наш лучше".

"Мне не нужна рекламная кампания - я использую вашу, потому что это то, что мне сказали использовать".

Холт невольно громко рассмеялся, не смог сдержаться и закусил губу, чтобы замолчать. Он задавался вопросом, родился ли человек, с которым Крейн мог бы быть вежливым.

Мартинс сказал: "Это британское шоу, будет использовано британское оборудование".

Холт решил, что уловил намек. Будет использовано британское снаряжение, и никто не будет слишком огорчен, если после удачного выстрела британское снаряжение можно будет оставить. Ящики с британскими боеприпасами... визитная карточка сирийцев.

Кейс, лежавший на полу, был убран со стола.

Холт увидел винтовку, лежащую на боку в вырезанном ложе из вспененной резины. Винтовка была окрашена в зеленый и коричневый оттенки камуфляжа. Он увидел, что прицелы телескопа уютно устроились в своих собственных отсеках.

Для офицера это был труд любви. "Это затвор Parker-Hale M. 85, съемный коробчатый магазин, сошки военного образца с возможностью поворота или наклона. Он будет передвигаться с оптическим прицелом 6 × 44 для дневного света, а также с функцией пассивного ночного видения. Мы считаем, что в умелых руках можно добиться стопроцентного успеха при попадании с первого выстрела с расстояния менее 650 ярдов, но прицел с задней диафрагмой обеспечивает дальность стрельбы до 975 ярдов ".

"Какой у него вес?"

"С одним полным магазином и оптическим прицелом он весит на несколько унций меньше четырнадцати фунтов...

Далеко собираешься, не так ли?"

"Не твоя забота", - сказал Мартинс.

"Достаточно далеко, чтобы вес имел значение", - сказал Крейн.

"Ты хочешь выстрелить из этого?"

"Предпочитаю выстрелить из него, чем обедать".

"Тогда тебе понадобится какое-нибудь снаряжение".

"Верно, и я хочу комплект для него". Крейн ткнул большим пальцем в Холта, затем повернулся к нему. "Иди и отведай лучшего дерьма и лучшей мочи, какие у тебя были за всю неделю, и возвращайся сюда с умом".

Холт ушел бы через десять минут.

Он вернулся в комнату. Крейн уже был одет в камуфляжную боевую форму, и его одежда была аккуратно сложена стопкой на краю стола. Крейн бросил Холту тунику и брюки, указал на пару ботинок и толстых носков цвета хаки.

Они шли полчаса, пока не достигли места, которое удовлетворило Крейна. За пределами лагеря, далеко на равнине, за развевающимся красным флагом, предупреждающим о стрельбе в упор. Они устроились в примятом папоротнике. Крейн сказал, что Холт не должен был разговаривать, не должен был двигаться. В сотнях ярдов впереди них, через неглубокую долину с молодыми деревьями, Холт мог разглядеть баррикаду из мешков с песком, а перед ней мишень в форме человека.

Через пять часов и тридцать пять минут после того, как они заняли свои позиции, Холт лежал на полкорпуса позади Крейна и в ярде справа от него, стрелок выстрелил.

Один выстрел. Ни слова, ни предупреждения о том, что он собирается стрелять.

Ноги Холта подкашивались, мочевой пузырь был полон, разум онемел.

Они пролежали в папоротниках целых десять минут после единственного выстрела, затем Крейн встал и ушел с винтовкой на плече, как будто он охотился на лесного голубя или дикую утку.

Холт, спотыкаясь, последовал за ним, наклонился, чтобы восстановить кровообращение в ногах.

Крейн опустил голову, шел навстречу ветру.

"Так, как ты ерзал, мы бы не продержались и часа".

"Ради бога, я почти не двигался".

"тиардли недостаточно хорош, не в Бекаа".

Их подобрал ожидавший "Лендровер" и отвез обратно в лагерь.

К тому времени, как Холт и Крейн сняли свою боевую форму, мишень в форме человека была внесена в комнату.

Холт увидел единственное пулевое отверстие. Отверстие было в центральной части верхней части груди. Сформировалась группа. Двое офицеров, Крейн и Мартинс, с описью, ставят галочки в списке. Разговор шел на жаргонной стенографии, которую Холт не понимал. Одеваясь, он обнаружил, что его взгляд все время возвращается к единственному отверстию в мишени, единственному убийственному выстрелу. Боже, он едва мог завязать шнурки на ботинках. И он беспорядочно завязывал свой галстук. У него были сбиты пуговицы на рубашке. Как будто, наконец, это было серьезно... как будто все остальное, начиная со ступенек отеля "Ореанда", было карикатурой для газеты комиксов.

Взрослые мужчины, обсуждающие тихими голосами точный вес конкретных пуль, и удерживающую способность "Бергена", и скорость ночной ходьбы, и количество

требуются "составные" пайки. Взрослые мужчины обсуждают логистику убийства бекаса ... Это было чертовски серьезно, юный Холт.

Третий офицер стоял рядом с ним.

"Мы отпустили тебя на час, затем поднялись на вершину холма и посмотрели на тебя. Как далеко вы были друг от друга?"

"Почему?"

"Мы увидели тебя довольно быстро, мы никогда не видели его. Он был далеко?"

"Довольно далеко", - солгал Холт.

"Это был адский выстрел, с 750 ярдов. Невероятно. Вы знаете, за одну неделю в Белфасте у меня однажды было семь попаданий, все от 600 до 1000, но я знал оружие, всегда использовал одно и то же. Говорю вам, получить идеальное попадание с первого выстрела из нового оружия - невероятно ".

"Возможно, ему просто нравится убивать людей", - сказал Холт.

"Разве не все мы? Мой пот в том, что все, что я могу сдуть в эти дни, - это фазаны... Я тебе завидую. Я завидую ему еще больше ".

"Тогда ты не в своем уме".

"Просто пытаюсь завязать разговор", - улыбнулся офицер.

В другом конце комнаты гул голосов не прерывался. Холт уловил отдельные фразы, описания.

Что-то под названием штурмовое оружие стрелка, что-то о низкой заметности днем / ночью, что-то о разрушении в условиях противостояния, что-то о минимальной подготовке, что-то о том, что штурмовое оружие стрелка подходит молодому Холту. Но Крейн покачал головой, не глядя на Холта, просто показал, что он не хотел ничего подобного для Холта.

Руки Холта бесполезно теребили галстук. Офицер опустился перед ним на колени и без суеты завязал шнурки на ботинках Холта.

"Тебе повезло быть с ним. Стрелки - редкая порода. Они, как правило, выживают. Куда бы ты ни направлялся, кем бы ни был противник, они пожалеют, что этот парень вообще появился. Удачи."

"Мистер Крейн не доверяет удаче".

"Я надеюсь, что ты победишь".

"Я напуган до безумия".

Офицер выглядел смущенным, закончил со шнурками, встал и неловко улыбнулся.

Когда они спустились по лестнице к "Вольво", Джордж придерживал ротвейлера у открытого люка машины, а трое рядовых под присмотром сержанта-квартирмейстера загружали оборудование, деревянные и картонные коробки и два "Бергена". Когда они закончили, Джорджу пришлось покопаться в грузе, чтобы освободить место для своей собаки.

Мартинс подписал три листа на планшете интенданта.

Офицеры отмахивались от них, махали им, пока они не скрылись за углом, из виду.

Выезжаем на главную дорогу.

Джордж ведет машину быстро. Собака снова храпит.

"Завтра у тебя выходной, Холт", - сказал Мартинс.

Он не спросил, может ли он позвонить своим родителям, когда вернется домой, сказать им, что его не будет несколько дней.

Он даже не спросил, что такое штурмовое оружие стрелка, и почему оно требует минимальной подготовки, и почему оно не подходит молодому Холту.

Он подумал о молодом человеке с другого конца света, молодом человеке его возраста. Молодой человек со шрамом в виде гусиной лапки на левой верхней щеке.

Они ехали в тишине.

Был вечер, когда они добрались до дома.

Джорджа оставили парковать машину, разгружать оборудование, выгуливать собаку. Мартинс поспешил к телефону.

Крейн сказал, что собирается принять душ. Казалось, что у всех было слишком много работы, чтобы беспокоиться о молодом Холте, настолько напуганном, что он мог закричать и отправиться в путь за Бекаа на следующий день.

Все слишком заняты.

Холт сидел в гостиной, переворачивал страницы журнала, не читал текста, не рассматривал фотографии.

Он услышал, как Мартинс с топотом вошел в комнату.

"Это чертовски плохо. Она становится совершенно невыносимой... "

Он не понял намека, не спросил, что было плохо, кто был невозможен. Слишком горько, чтобы быть кормильцем маленького номера Перси Марлинса.

"Она готовит для ужина в деревенском зале, не для нас. Мы занимаем второе место на светском вечере в village hall.

Иногда эта женщина заходит слишком далеко ".

"Я бы хотел провести вечер вне дома", - сказал Холт.

"Кабаре в виллидж-холле? Это плохая шутка, Холт."

"Это все дурацкая шутка, мистер Мартинс. Я хочу провести ночь где-нибудь подальше ".

"Теперь, подождите минутку..."

"Один. Не волнуйтесь, мистер Мартинс, я не убегу.

Вы можете сказать ужасным людям, которые вами управляют, что молодой Холт говорит, что вы проделали чертовски хорошую работу, поймав его ".

"Неужели вы не понимаете, это ради вашей страны".

Он выпил семь пинт лучшего горького. Он выпил три порции виски.

Он стоял на сцене.

Комик был далеко. Волшебник собрал вещи и ушел.

На пианино стояла нетронутая пинта и еще одна бутылка виски.

Часы на квадратной башне деревенской церкви, которая находилась через дорогу от холла, отбили полночь.

Он предоставил им весь свой репертуар. Он возглавлял их в своем выборе в Южной части Тихого Океана, в своем впечатлении от Пресли, в своей коллекции Джима Ривза. Он заставлял их подпевать его припевам, он заставлял их хлопать в такт ударам молотка бледного молодого ректора по пианино рядом с ним.

Он покачнулся на ногах. Его лицо покраснело. Он мог слышать крики и одобрительные возгласы зрителей.

Он понимал свою аудиторию. Это была аудитория, которую он узнал по своей родной деревне. Это были работники фермы и их жены, и сотрудники почтового отделения и их жены, и работники муниципалитета и их жены, и строители и столяры и их жены.

Поскольку он слишком много выпил, он протолкался вперед и поднялся по ступенькам на сцену после того, как фокусник откланялся, он предложил себя, когда думал, что вечер подходит к концу.

"Дай нам еще по одной, юноша". Крик сзади, из темноты за рампой и дымовой завесой.

Ректор пожал плечами. Холт прошептал ему на ухо.

Холт пел.

"Пожелай мне удачи, когда машешь мне на прощание, С приветствием, а не со слезами, сделай это весело.

Улыбнись мне,

Я могу держать все это время,

В моем сердце, пока я в отъезде.

Пока мы не встретимся снова, ты и я,

Пожелай мне удачи, когда машешь мне на прощание".

Сколько из них знали, где находится долина Бекаа?

Многие ли из них имели хоть какое-то представление о том, что такое Народный фронт освобождения Палестины? Они присоединились к припеву.

"Пожелай мне удачи, когда машешь мне на прощание, Чирио, вот и я, продолжаю свой путь.

Пожелай мне удачи, когда машешь мне на прощание..."

Холт не осознавал распространяющейся тишины. Его песня, его голос заполнили его голову. Молодой человек прощается, направляясь в Бекаа с метким стрелком, который мог убить из новейшей винтовки с расстояния 750 ярдов. Молодой человек, которому сказали, что он отправляется в Бекаа, чтобы убить человека за свою страну. Кого-нибудь из них это волновало? Маленькие безопасные люди, живущие маленькими безопасными жизнями в маленьком безопасном сообществе. Одинокий голос и пианино, отчаянно нуждающееся в настройке, эхом отдающееся в деревенском зале с жестяной крышей в английской сельской местности.

"Пожелай мне удачи, когда машешь мне на прощание.

Пожелай мне удачи,

Пожелай мне удачи,

Пожелай мне удачи

** ∙

Когда утреннее солнце, ослепительно яркое, осветило край долины, джип отъехал от лагеря.

В воздухе еще не было тепла, а Абу Хамиду было холодно на пассажирском сиденье. Он не знал, как долго он пробудет в Дамаске, ему не сказали. Он знал только, что бежит из лагеря и стрельбища в вади, врезанном в склон холма, и этого, наряду с возможностью того, что у него будет шанс быть с Маргарет, было достаточно, чтобы поднять его настроение.

Пока они все еще ползли по колеям и каменной крошке неубранной дороги, он увидел группу собак.

Он сразу все понял. Он должен был стоять над ними, когда они копали могилу. Они медленно миновали собак.

Их было шестеро, семеро, возможно, больше. На боковой стороне джипа не было окна. Он услышал рычание, эгоистичный гнев собак. Собаки тянули, огрызались, дергали покрытый темными пятнами сверток.

Водитель рядом с ним ухмыльнулся. Они поехали дальше. Бойцовские собаки были оставлены в пыли, поднятой колесами джипа.

Они пересекли долину. Их пропустили через контрольно-пропускные пункты. Они выехали на быструю асфальтированную дорогу, ведущую в Дамаск.

То, что странствующий Лоуренс назвал жемчужиной в лучах утреннего солнца, является обширной археологической сокровищницей. Это также старейший постоянно населенный город в мире.

Нынешнее население, насчитывающее 7 000 000 человек, является преемниками тех, кто впервые поселился к югу от Джебель-эш-Шарой, к востоку от Джебель-Хачине, пять тысяч лет назад. Дамаск был свидетелем поклонения языческим богам и римскому Юпитеру. Дамаск был местом поселения святого Павла и зарождающегося духа христианства, он был центром исламского мира, это был великий город османских деспотов, это была вотчина европейской Франции. Теперь это ублюдочная смесь культур. По широким бульварам Дамаска во французском стиле прогуливаются тайные фундаменталисты мусульманской веры, сдержанные и тихо живущие евреи, сунниты, правящие алавиты с северного побережья, советские с востока, привлекательные проститутки, подражающие тому, что, по их мнению, является западным способом провокации. Режим, который является банкротом и поддерживается за счет займов из богатого нефтью Залива, возглавляет человек, чья карьера в ВВС была ничем не примечательной, который дослужился до министра обороны во время катастрофического поражения от рук Израиля в 1967 году, который затем поднялся до президента во время еще большей военной катастрофы Судного дня. Кипур. Режим живет на фундаменте террора и репрессий. Существует восемь отдельных организаций, ответственных за внутреннюю и внешнюю безопасность. Люди из службы безопасности - новые хозяева современного Дамаска; они и их режим безжалостны. Отданы приказы о публичном повешении на переносной виселице на площади Семирамиды. Приказ о том, чтобы 200 сторонников "Братьев-мусульман" были доставлены на грузовике в центр Алеппо и расстреляны командой.

Приказ о том, чтобы 300 исламских фундаменталистов были доставлены из тюрьмы Тадмор в Пальмире в траншею, вырытую бульдозерами, и там были похоронены заживо. После подавления восстания в Хаму были отправлены приказы об убийстве 15 000 мужчин старше десяти лет. Приказы о пытках, приказы об убийстве. Милосердие сегодня чужое в Дамаске; возможно, так было всегда.

Он достаточно хорошо знал географию Дамаска, чтобы понять, что они вошли в южный район Абу-Рум-мане.

Его везли в комплекс Министерства авиации.

Они приближались к проспекту Эль-Махди. Водитель ничего не сказал. Абу Хамид был достаточно хорошо знаком с такими людьми, как его водитель. Палестинец узнал в Дамаске, что он не может ожидать теплоты от сирийца, если только тот не может предложить услугу.

Он никогда раньше не бывал в комплексе Министерства авиации, огромном, высотой в пять этажей, у него не было для этого причин.

Неподалеку от Министерства авиации Абу Хамид увидел присутствие сил безопасности на тротуарах. Молодые люди в уличной одежде бездельничали под деревьями, опирались на фонарные столбы, прогуливались вдоль дороги. У всех молодых людей были автоматы Калашникова. Когда он впервые жил в Дамаске, до него доходили слухи. Даже находясь в лагере Ярмук, он слышал ночные взрывы придорожных бомб, взорвавшихся у шести армейских грузовиков в разных местах, и, по слухам, погибло 60 человек; взрыв заминированного автомобиля в центре города и 40 убитых. Он понял , почему сотрудники службы безопасности бездельничали на углах улиц, прислонялись к фонарным столбам, прогуливались по тротуарам.

За воротами Министерства авиации был бетонный шиканный проход. Абу Хамида высадили перед воротами. Он все еще держал ногу в джипе, когда водитель завел двигатель. Ублюдок... Он отскочил подальше.

Он терпел подозрительность часовых, сияющие шлемы, безукоризненную форму. Он чувствовал себя нечистым от пыли Бекаа. Он мог улыбаться, когда его обыскивали. Если бы в Министерстве авиации была заминированная машина, то летящие оси, радиатор и корпус редуктора были бы замечены надменными часовыми у ворот.

Его сопроводили внутрь. Потребовалось двадцать пять минут, чтобы установить, что его ждут.

Новый опыт для Абу Хамида - ходить по вычищенным, просторным, покрашенным коридорам и лестницам Министерства авиации. Он впервые ступил в такое место. Новый мир для него. В конце длинного коридора были ворота из стальных прутьев, охраняемые. Ворота открылись, его пропустили, ворота с лязгом захлопнулись за ним. Во внутреннее святилище.

Он мог дрожать, он мог задаваться вопросом, чего от него хотели.

В дверь услужливо постучал его сопровождающий. Клерк в форме поприветствовал Абу Хамида, провел его внутрь, подошел к двери за огромным столом, постучал. Крик.

Пространство комнаты возникло перед ним.

За все годы своей юной жизни Абу Хамид никогда не видел такой роскоши. Он огляделся вокруг. Его взгляд блуждал от шепчущей тишины кондиционера в стене к тяжеловесной мягкости кожаного дивана, к столу из тикового дерева, к блеску графина и бокалов, к ворсистому ковру, к аппарату hi-fi, к матовому серебру рамок для фотографий

... ничего не мог с собой поделать, ребенок в сверкающей стране сокровищ.

Он увидел приветственную улыбку майора Саида Хазана. Майор откинулся далеко назад в кресле с наклоном, его начищенные ботинки стояли на полированной крышке стола. Майор махал ему внутрь, размахивая обрубком кулака, чтобы он пересек ковровую дорожку в своих запыленных ботинках. Абу Хамид знал человека, который развалился в глубине дивана. Он знал этого человека только по данному кодовому имени. Он знал, что этот человек был назначен главой военного крыла Народного фронта. Он знал, что этот человек считался по меньшей мере третьим, а возможно, и вторым номером в рейтинге командования Народного фронта. Он знал, что этот человек однажды сам вскрывал посылку, отправленную из Стокгольма в офисы Народного фронта в Бейруте... это было много лет назад, но многие годы не восстановили правую руку, оторванную по локоть, не ампутировали три пальца на левом кулаке и не загладили раны от осколков в шее и челюсти.

"Конечно, ты знаешь нашего брата. Добро пожаловать, Хамид. Я слышал хорошие отзывы о том, чего вы добиваетесь с молодыми бойцами. Я слышу о тебе только хорошее... "

Он уставился на них обоих, по очереди, на этих ветеранов войны против государства Израиль, и на шрамы их войны.

Изуродованное лицо, потерянная рука и утраченная хватка пальцев. Это был его конец? Лицо, от которого его Маргарет шарахнулась бы, руки, которые не могли ласкать белую гладкую кожу его Маргарет...

"Подойди, Хамид, сядь".

Дверь за ним закрылась. Он сел на край дивана, почувствовав, как кожа прогибается под ним.

"У меня для тебя печальные новости, Хамид. Ваш командир в Симферополе отправился к месту упокоения мученика, но он умер в своей форме, его жизнь была потеряна на службе Палестине... Автомобильная авария ... самая печальная. Мы все скорбим о его кончине ".

На лишенной морщин коже лица майора не было никакого выражения. Абу Хамид не заметил никаких изменений в глазах или на губах Брата. Понимание пришло быстрым валом. Командир, Абу Хамид и майор Саид Хазан были единственными лицами, непосредственно участвовавшими в стрельбе в Ялте. Три человека, теперь два человека.

"Мне нужны двое мужчин, Хамид. Мне нужны двое твоих лучших рекрутов."

Абу Хамид посмотрел через ширину дивана на Брата. Их глаза не встретились. И снова он понял.

Они были доверенными лицами, палестинцами. Он учился, резко, быстро.

"Какими навыками могли обладать эти двое мужчин?" Новобранцы Абу Хамида были неопытными, еще не разбирающимися в оружии или взрывчатых веществах.

"Смелость, целеустремленность. Они присоединятся к другим. Ты вернешься в бекаа этим утром. Ты выберешь двух мужчин. Завтра ты отведешь их в Ярмук... В чем дело, Хамид? Я вижу твое нетерпение.

Гнев, не так ли? Или страсть, не так ли? Завтра, Хамид, у тебя будет время позаботиться о своей даме. Сегодня революция нуждается в вас

... твои лучшие люди, помни."

"Это будет сделано, майор".

У Холта болела голова. Он шел на полшага позади Мартинса и Крейна. Это была новая для него часть аэропорта. Он раньше не был ни в Израиле, ни в Южной Африке, поэтому он никогда не приезжал этим путем.

Это был коридор повышенной безопасности аэропорта, закрытый на карантин от "обычных" пассажиров рейса, зарезервированный для двух рейсов, которые, как считалось, наиболее подвержены риску террористической атаки. Он, конечно, видел это по телевизору, но вид полиции, собак и пистолетов-пулеметов "Хеклер" и "Кох" все еще пугал его. Полицейские, патрулирующие и вышагивающие перед ним со служебными собаками на коротких поводках, с автоматами наготове поперек груди. Он задавался вопросом, сколько времени у них будет, сколько фрагментов секунд, за которые они смогут отразить атаку. Он задавался вопросом, сколько времени им потребуется, чтобы вырваться из затишья мусакского коридора, сколько времени потребуется, чтобы снять предохранитель, чтобы переместить палец с предохранителя на спусковой крючок. Он задавался вопросом, как они спали ночью, как они отдыхали, расслаблялись со своими детьми. И если бы он нашел человека в Бекаа, и Крейн застрелил его, облегчило бы это их жизни?

Они устроились в креслах зала вылета, того самого зала вылета, в котором за несколько месяцев до этого бдительный сотрудник службы безопасности El Al, проводивший окончательную проверку личного багажа, с подозрением отнесся к сумке, которую несла 32-летняя ирландка Энн Мерфи. Когда сотрудник службы безопасности вынул содержимое сумки, он подумал, что она все еще слишком тяжелая. Когда он вскрыл дно мешка, он обнаружил под ним три фунта маслянистой пластиковой взрывчатки мягкого оранжевого цвета, изготовленной в Чехо-Словакии. Мощность взрывчатого вещества была эквивалентна одновременной детонации 30 ручных гранат.

Взрывчатка, таймер и детонатор были переданы пухлолицему иорданцу по имени Незар Хиндави старшими офицерами разведки сирийских ВВС. Предполагалось, что беременная мисс Мерфи будет сброшена с неба вместе со всеми пассажирами и экипажем, что разваливающийся самолет разобьется в горах Австрии, что все доказательства вины должны быть уничтожены.

Разум Холта был мертв для окружающего. У него болела голова от избытка алкоголя, который он употребил накануне вечером. Но сидение в том же зале вылета должно было заставить его задуматься о тех событиях. В отместку правительство Соединенного Королевства разорвало дипломатические отношения с Сирийской Арабской Республикой. Сэр Сильвестр Армитидж вошел в фольклор иностранных государств и Содружества со своей громогласной "Кровавой бессмыслицей". Целью был сэр Сильвестр Армитидж, и мисс Джейн Каннинг поднялась перед ним на ступеньки отеля "Ореанда" в Ялте. Начало этой истории было месяцами ранее в этом зале вылета, ведущем к выходу 23 первого терминала. Холт сидел, уткнув подбородок в грудь, и ощущал пульсацию в висках. Крейн сидел и спал. Перси Мартинс сидел и размышлял над последними неуловимыми подсказками в сегодняшнем кроссворде.

Незадолго до 5.00 утра, в густой серой предрассветной дымке, самолет British Airways Tristar рухнул на покрытую шинами взлетно-посадочную полосу международного аэропорта к востоку от Тель-Авива.

Прошло всего 29 дней с тех пор, как трое британских дипломатов поднялись на борт самолета в московском аэропорту Внуково, чтобы вылететь в Крым.

10

На том же джипе, с тем же молчаливым водителем Абу Хамид сопровождал двух отобранных им новобранцев в лагерь Ярмук.

Обоим было по 17 лет. Всю обратную дорогу из Дамаска накануне он обдумывал, кому из своих шестидесяти он должен предложить.

Мохаммед был самым очевидным выбором, потому что он всегда громче всех жаловался на скуку тренировок, разглагольствовал перед своими товарищами-новобранцами о потерянном времени, когда они должны были вести войну в сионистском государстве, он ел, пережевывал, давился своими словами. Второй, Ибрагим, был доведен до сведения Абу Хамида приглушенным обвинением в том, что он вор, что он присвоил ничтожное имущество своих товарищей-новобранцев. Что ж, он мог бы воровать по своему усмотрению в государстве Израиль. Выбор был сделан одним Абу Хамидом. Он обнаружил, что Фаузи исчез, когда вернулся в лагерь. Занялся контрабандой, ублюдок, занялся организацией ранней летней уборки урожая на полях с гашишем, чтобы получить свою долю от торговцев, которые торговали транзисторными радиоприемниками, западным алкоголем, фруктами и овощами из Бекаа. Он видел обоих мужчин по отдельности в своей палатке. Он говорил с ними о славе борьбы против Израиля и о любви палестинского народа к героизму своих бойцов и о деньгах, которые им будут выплачены, когда они вернутся. Оба мужчины, по отдельности, согласились. Абу Хамиду было легче, чем он мог ожидать. Увещевания и взятки, хорошие товарищи по постели, хорошо работающие вместе. Он задавался вопросом, были ли они напуганы, не снилась ли им смерть. Он задавался вопросом, догадался ли один, что его выбрали, потому что он доставил ублюдочную неприятность самому себе в палаточном лагере, а другой, потому что о нем шептались, что он вор.

Абу Хамида совершенно не заботило то, что они знали.

Джип был остановлен у въезда в лагерь Ярмук: часовые передали по рации в администрацию, чтобы прибыл офицер.

Абу Хамид тихо присвистнул про себя. У него в голове была статистика, их шанс был один к 100. Один шанс из 100, что он увидит их снова.

Это был Брат, который подошел к воротам. Абу Хамид увидел свободный рукав куртки Брата. Он назвал Брату имена двух мужчин, которых он привел, он наблюдал, как Брат заглядывал в джип к двум мужчинам, взвешивая их. Брат передал Абу Хамиду два запечатанных конверта, затем вежливо попросил Мухаммеда, который был хвастуном, и Ибрагима, который был вором, пойти с ним.

Он смотрел им вслед. Он наблюдал, как барьер поднимался для них, падал за ними. Он видел, как лагерь поглотил их.

Он разорвал первый конверт. На бланке был заголовок Центрального банка Сирии. В нем был указан номер счета, на который на его имя была переведена сумма в 5000 американских долларов. Его хохочущий смех заполнил переднюю часть джипа. Абу Хамиду ничего не принадлежало. У него не было ни денег, ни даже собственных вещей. Он почувствовал, как его грудь, его легкие расширяются от возбуждения; в голове зазвенело. Он разорвал второй конверт. Единственный лист бумаги, адрес, написанный от руки.

Он сунул бланк Центрального банка Сирии в нагрудный карман своей туники и, застегнув его, сунул адрес в лицо водителю. Водитель пожал плечами, завел двигатель, повернул руль.

Когда Абу Хамид оглянулся на ворота, он больше не мог видеть спины Брата или Мухаммеда и Ибрагима.

Его загнали в центр Дамаска.

Водитель джипа, казалось, не обращал внимания на светофоры на остановках или на пешеходные переходы. Подальше от широких улиц, в запутанные переулки старого города. Мимо великой мечети, мимо колоннады римских строителей, мимо мраморного христианского святилища Иоанна Крестителя. По узким улочкам, петляющим среди звенящих тарелками продавцов шербета, мимо прилавков со специями и ювелирными изделиями сложной работы, мимо столов менял, мимо темных закоулков кафе, внутри обширного рынка аль-Хамадия. Только военным машинам разрешалось входить в щупальца торговых рядов, и только военная машина имела бы полномочия прокладывать путь через медленно шаркающую толпу покупателей, торговцев. Он полагал, что мог бы купить улицу, он думал, что мог бы убрать со стола драгоценности, с витрины стереооборудования, с магазина одежды костюмы, у него в нагрудном кармане туники был бланк банковского перевода от Центрального банка Сирии на 5ооо американских долларов. Он мог бы купить цветы для Маргарет, шампанское для Маргарет. Он мог бы сводить ее в рестораны, самые лучшие, и заказать угощение из меззы, и бургольское блюдо из сладкой отварной дробленой пшеницы, и яланжи из баклажанов, фаршированных рисом, и самбосик из мясных котлет в легкой выпечке, и пресный хлеб, и столько арака, сколько они смогут выпить, прежде чем упадут.

Он мог купить ей то, что она хотела, он мог купить себе то, что хотел. Ему заплатили за успех в "Ореанде" в Ялте.

Водитель остановился. Он указал. Он указал на переулок, слишком узкий для машины. Он написал на бумаге рядом с адресом номер телефона, чтобы вызвать транспорт обратно в Бекаа.

Абу Хамид побежал. Толкаясь плечами, проталкиваясь, проталкиваясь сквозь толпу.

Он увидел открытую дверь, каменные ступени.

Он взбежал по ступенькам. Перед ним была деревянная дверь.

Ручка повернулась, дверь распахнулась.

"Молодец, милый мальчик, молодец, что нашел меня".

Его Маргарет, перед ним. Ее светлые волосы ниспадали на плечи, тело было облачено в платье из богатой парчи винного цвета. Его Маргарет, стоящая в сердце тихого оазиса, в комнате с прохладным воздухом, стоящая в центре выцветшего, глубоко провисающего ковра, стоящая в окружении висящих темных штор и тяжелой деревянной мебели с замысловатой резьбой. Он подумал, что это и есть тот рай, о котором говорил Старик с Гор, рай ассасинов.

"Разве я не молодец, что нашел это, разве я не молодец, что нашел такое место для нас?"

У него в голове нет вопросов. Не задаваясь вопросом, как иностранец, у которого были только подачки со стола режима, мог найти рай, тишину, чистый комфорт среди аллей базара. Он целовал ее, чувствуя теплую влажность ее губ, вдыхая аромат горячей кожи ее шеи, сжимая нежные изгибы ее ягодиц, затем ее груди.

Новость буквально взорвала его. Он отошел от нее. Он сиял от гордости. Он вытащил из кармана бланк Центрального банка Сирии.

"Клочок бумаги..."

"Почитай газету".

Он увидел момент замешательства, затем распространение концентрации, затем смещение неверия.

"Для чего?"

"Я беру тысячу долларов, за р м е".

"Для чего?"

"За то, что я сделал".

"Это шутка, да? Что ты наделал?"

"Это не шутка, это реальность. Это для меня. Это бумага Центрального банка Сирии".

"Ты ничего не сделал, милый мальчик. Ты солдат-революционер... почему это дано тебе?"

Абу Хамид встал в полный рост. Он посмотрел вверх, в линию глаз Маргарет Шульц. Он строго сказал: "За то, что я сделал, это награда сирийского правительства".

Она моргнула, она не понимала. "Ты ничего не сделал. Вы приехали в Сирию, вы жили в лагере. Ты поехал в Крым, ты был одним из многих, ты вернулся. Сейчас вы находитесь в лагере в Ливане. Что в этой истории стоит пять тысяч долларов?"

"Это плата за то, что я сделал для сирийцев".

"Милый мальчик, ты борец палестинской революции, а не ребенок на побегушках у сирийцев".

"Ты оскорбляешь меня. Я не "ребенок на побегушках"."

"Хамид, что ты сделал для сирийцев?"

Она была близко к нему, она гладила волосы на его шее.

"Хамид, что ты сделал?"

"Я не могу..."

"Черт бы тебя побрал, что ты наделал?"

"Не заставляй..."

"Что?"

Это вырвалось у меня бурным потоком. "В Крыму я убил посла Великобритании, я убил также одного из его помощников..."

"За это они тебе платят?"

"За это они меня вознаграждают".

Она стояла прямо, презрительно. Он увидел, как вздымаются ее груди под парчой платья.

"Что для вас важнее, революция в Палестине или доллары, заработанные в качестве наемника?"

Он кротко сказал: "Я собирался купить тебе вещи, хорошие вещи".

"Я трахаю тебя, милый мальчик, потому что я верю в тебя, я обрел чистоту революции".

Он вручил ей банковский перевод на пять тысяч американских долларов. Он наблюдал, как она сделала из него спиральку толщиной с карандаш, как взяла со стола коробок спичек, как зажгла пламя, как сожгла богатство, о котором он едва мог мечтать.

"Ты не наемник, милый мальчик. В чистоте огня сила борьбы палестинского народа".

Она приподняла платье, натянула его выше, еще выше. Она показала ему веретено своих лодыжек, и колени, и белизну бедер, и темноту паха, и ширину живота, и операционный шрам, и тяжесть своих грудей. Она была обнажена под платьем. Она отбросила платье за спину.

Она затащила его в свою постель. Она сняла одежду с его тела, склонившись над ним, доминируя. Она оседлала его талию.

Когда он вошел в нее, он рассказал ей о женщине, которая была шпионкой, о женщине, которую он застрелил. Когда он рассказал ей об убийстве, она с визгом набросилась на него.

Позже, когда он отдыхал на кровати, когда она пошла в ванную, чтобы промыть между ног, он размышлял о том, чего ему стоило ее рвение к чистой борьбе, к чистой революции.

Абу Хамид лежал на боку на кровати. Если бы арабская девушка сожгла пять тысяч американских долларов, он бы убил ее. Он боготворил этого европейца. Не мог понять ее, ее любовь к его революции, но мог поклоняться ей. И она ждала его, он думал, что она была мечтой об удовольствии.

Ее мягкий голос в его ухе. "Они будут охотиться на тебя?"

"Кто?"

"Англичане, посла которых вы убили, израильтяне, шпиона которых вы убили".

"В Дамаске, в Бекаа, как они могут?"

"Вы не будете вечно в Бекаа. Вы перенесете битву палестинской революции в Израиль ".

Если бы он рассказал ей о своем страхе, то потерял бы ее, он был бы убийцей, изгнанным из рая. Он солгал своей храбростью.

"Я верю в неизбежность победы".

Она целовала его шею и волосы на его груди. Она обвела языком шрам в виде гусиной лапки на его верхней левой щеке.

Он был симпатичным парнем, светлые, выгоревшие на солнце волосы, загорелое от ветра лицо. Форма ему очень шла.

На нем был небрежно надет небесно-голубой берет солдата, находящегося на службе в Организации Объединенных Наций, а нашивка на плече указывала на то, что он был рядовым из

НОРБАТ.

Это был Хендрик Олаффсон. Ему было 23 года. Он был никем из Норвежского батальона, служившего во Временных силах Организации Объединенных Наций в Ливане. Он проработал восемь месяцев с НОРБАТОМ в северо-восточном секторе командования Ю Н И Ф И Л.

Интеллектуально он был ничтожеством, в военном отношении он был ничтожеством. Для майора Саида Хазана он был драгоценностью. Только для майора Саида Хазана Хендрик Олаффсон чем-то отличался от тысяч рядовых, составляющих вооруженные силы США из Франции, Ирландии, Ганы, Фиджи и Непала, мужчин, размещенных в буферной зоне, отделяющей южный Ливан от северного Израиля.

На контрольно-пропускном пункте НОРБАТ на дороге Рачайя-Хас-байя военнослужащие США обычно беседовали с путешественниками, когда те обыскивали машины на предмет взрывчатки и оружия. Обычным языком общения был английский, и для солдат было необычно встретить путешественника, который говорил по-английски так же хорошо, как они сами. В первом разговоре четырьмя месяцами ранее прозвучало обещание небольшого количества обработанной марихуаны. Достаточно для одного косяка Хендрику Олаффсону и двум солдатам, которые разделили с ним караульную службу следующей ночью . Путешественник регулярно бывал на этой дороге, разговоры были частыми, марихуаны стало много.

В свое время майор сказал, что Хазан, который каждые две недели получал отчет от путешественника, узнал о политических взглядах Хендрика Олаффсона. В один спокойный день на блокпосту путешественник услышал поток ненависти Хендрика Олаффсона. Ненависть была к евреям.

Ненависть уходила корнями далеко за пределы жизни Хендрика Олаффсона, в раннюю жизнь его отца. Дед Хендрика Олаффсона состоял в личном штабе майора Видкуна Квислинга, марионеточного правителя Норвегии в годы немецкой оккупации. В последние дни, когда вермахт отступал, дедушка Хендрика Олаффсона покончил с собой, застрелился, избавив послевоенный трибунал от необходимости выносить ему приговор. Отец Хендрика Олаффсона воспитывался как презираемый ребенок без отца в Осло и умер молодым, от чахотки и без желания жить. Много лет назад.

Слишком много лет, чтобы на послужном списке Хендрика Олаффсона сохранилось какое-либо клеймо позора. Но мальчик горел от того, что он считал несправедливостью, которая разрушила его семью. Все это было даровано арабскому путешественнику на дорожном посту.

Он управлял трехтонным грузовиком "Бедфорд", выкрашенным в белый цвет и отмеченным знаком ВСООНЛ. Он вел грузовик с ливанской стороны зоны безопасности, которая патрулировалась ЦАХАЛОМ и их суррогатами, христианской армией Южного Ливана, через зону в Израиль.

Грузовой автомобиль U N I F I L не обыскивался.

Он выехал на грузовике из района НОРБАТ, чтобы забрать 15 солдат из контингента своей страны, которые наслаждались четырехдневным отдыхом в Тель-Авиве. По пути на юг, в темноте, недалеко от Герцилии, которая была северным пригородом прибрежного города, Хендрик Олаффсон высадил двух новобранцев, отобранных Абу Хамидом. Они ехали в кузове грузовика, спрятавшись за упаковочными ящиками.

Конечно, Хендрик Олаффсон был драгоценностью для майора Саида Хазана. Майор полагал, что нашел трещину в броне своего врага, трещину, которой он мог воспользоваться.

Когда они бежали с дороги, в ночь, когда они смотрели на исчезающие задние огни белого грузовика, Ибрагим был тем, кто вел, Мохаммед держал ремень сумки.

"Ваш человек не великий коммуникатор, нашему человеку нечего сказать в свое оправдание. Это странная пара птиц", - сказал офицер станции.

Майор Цви Дан пожал плечами. "Вряд ли важно, могут ли они разговаривать друг с другом. Важно то, слушают ли они друг друга. Что важно, так это то, что они уважают друг друга ".

"Когда я увидел их в отеле вчера и позавчера, впечатление, которое у меня сложилось, вряд ли можно назвать уважением.

Наш человек очень тихий, как будто он не в своей тарелке и не знает, как выйти на мелководье. Крейн разговаривает с ним, как с ребенком ".

"Трудно уважать, когда у кого-то так мало возможностей внести свой вклад".

Дежурный по станции взглянул на свои часы. "Этот Перси Мартинс скоро будет здесь, он старый мошенник... по слухам из Лондона, он был чертовски близок к тому, чтобы преклонить колено перед режиссером, чтобы получить эту поездку...

Он приведет Крейна ".

"А ваш молодой человек?"

"Это удовольствие, должно быть, все еще ждет тебя, Крейн отправил его на пляж на неделю и сказал, что надерет ему задницу, если он получит солнечный ожог".

"Мистер Феннер не приедет, чтобы почтить вашу миссию своим присутствием?"

"К сожалению, остаюсь в Лондоне". Участковый не стал распространяться, не почувствовал необходимости исследовать грязную ведомственную прачечную со своим другом.

Девушка-солдат, которая печатала и подавала документы в приемной, просунула голову в дверь. Темные распущенные волосы, желтоватая кожа, облегающая блузка цвета хаки. Офицер станции поинтересовался, как пожилой калека Цви Дан привлек к себе такой талант. "Мартинс прибыл", - сказала она томно.

Холт лежал на пляже.

На его ногах было гостиничное полотенце, прикрепленное к плавкам, которые он купил в магазине отеля.

На нем была рубашка с опущенными рукавами. Он проверял время каждые полчаса, чтобы быть уверенным, что придерживается расписания, которое дал ему Ноа Крейн. Полчаса с обнаженной кожей, лежащей на спине, полчаса с прикрытой кожей, лежащей на спине. Полчаса с обнаженной кожей, лежащей на животе, полчаса с прикрытой кожей, лежащей на животе.

Это было третье утро. Он привык к рутине.

В первое утро ему разрешили оставаться в своей постели. Последние два утра его будильник звонил рядом с его головой в 5.30. На завтрак был чай, тосты. На пляже одинокая фигура, делающая приседания, отжимания и толчки приседаниями, а затем повторяющиеся спринты, а затем бег на выносливость. Какой бы плохой ни была пробежка на выносливость по мягкой траве загородного дома, на сухом песке пляжа было в разы хуже.

Пребывание на солнце все утро, затем салат и холодный мясной обед, а затем повторение упражнений в полную жару, а затем восстановление на пляже. Последнее повторение упражнений, когда солнце садилось. После этого время принадлежало ему, вот что сказал Крейн.

Итак, молодой Холт провел дневные часы на пляже перед рядом многоэтажных отелей.

Но он начал прогуливаться по улицам Тель-Авива по вечерам, после того как смыл с тела песок и пот, перед тем как должен был присутствовать на ужине с Крейном и Мартинсом.

Он считал Тель-Авив уродливым и очаровательным.

Возможно, в загородном доме у него никогда не было времени подумать о том, что он там найдет, но все было совсем не так, как он ожидал. Он прошел всю длину набережной, мимо отелей и за их пределы, мимо укрепленного американского посольства и за его пределами, мимо выжженной травы Клор-парка, он добрался пешком до старого арабского города Яффо. Он шел по Бен-Иегуда, мимо маленьких ювелирных лавок и магазинов, где продавалась антикварная арабская мебель. Он возвращался пешком по Дизенгофф, мимо уличных кафе с пластиковыми фасадами. Он думал, что это страна красивых детей, страна оливково-зеленой униформы и драпированного оружия Galil и Uzi. То, что штату еще не исполнилось 40 лет, было очевидно Холту по хаотичному развитию строительства, быстрому и некрасивому строительству. Пыльные сухие улицы, неубранные тротуары, облупившаяся штукатурка на приземистых многоквартирных домах. Он думал, что понял. Зачем строить будущее, когда на вашу страну нацелены ракеты "Скад" большой дальности, когда ваша страна находится в девяти, десяти, одиннадцати минутах полета от вражеских авиабаз, когда ваша страна окружена вражескими армиями , оснащенными самыми современными танками, артиллерией и вертолетами?

Когда он выполнял свои упражнения, когда он ходил по улицам, тогда его ум был занят. Когда он лежал на спине или животе на пляже, когда он лежал на своей кровати после ужина, в его голове всплывал образ Ноя Крейна.

Он ненавидел думать об этом человеке. Он старался с рвением, с юмором, с достижением пробить оборону Ноа Крейна. Боже, неужели он потерпел неудачу.

"Я нахожу отношение израильских сил обороны совершенно невероятным", - сказал Перси Мартинс.

"Не невероятно, вполне логично", - тихо сказал Цви Дан.

"Все это было описано в моем отчете, мистер Мартинс", - успокаивающе повторил офицер станции.

"Безусловно, нелогично, что израильские силы обороны не предоставят никаких средств для извлечения Крейна и Холта".

"Мистер Мартинс, если бы мы хотели совершить вторжение в Бекаа, мы бы это сделали. Это ты сам хочешь это сделать ".

"Должен быть план эвакуации этих двух мужчин в случае возникновения трудностей. Они должны быть в состоянии вызвать по радио помощь ".

"Жизни израильтян, мистер Мартинс, не будут подвергаться риску ради миссии, которая не принадлежит нам".

"Тогда я поднимусь выше в цепочке, чем вы, майор Дэн".

"Конечно, вы вольны это делать. Но могу я вас предупредить, мистер Мартинс? Создавайте слишком много волн, и есть вероятность, что уже предложенное вам сотрудничество будет сокращено... но ты должен решить для себя ".

"Черт возьми, чувак, ты бы повернулся к ним спиной, ты бы увидел, как они там умирают?"

Перси Мартинс достал носовой платок из нагрудного кармана своего пиджака. Ему не показалось странным, что на нем был костюм из светло-зеленого твида и жилет в тон при комнатной температуре, близкой к 100 градусам по Фаренгейту. Это был один из, возможно, шести более или менее неразличимых костюмов, которые он всегда носил, зимой и весной, летом и осенью, за исключением воскресений. На пуговицах жилета была часовая цепочка, подаренная ему матерью после смерти отца. Часам было более шестидесяти лет , и они показывали точное время, если заводить их каждое утро. Он вытер пот со лба. Он не одобрял дизайнерский костюм сафари, в который был одет Торк, и еще больше не одобрял отсутствие поддержки, которую он получал от своего коллеги.

Его карьера на Службе была целой жизнью борьбы.

Его реакцией на все препятствия было опускать голову и повышать голос. В Century не было ни одного коллеги, который мог бы выдвинуть против него обвинение в коварстве.

"Я должен верить, мистер Мартинс, что риски миссии в Бекаа были полностью оценены".

Офицер участка видел Перси Мартинса Бланша. Он увидел, как язык скользнул по губам.

"У нас должно быть подкрепление".

Офицер станции был достаточно далеко от "Сенчури", чтобы распознать признаки. Он чувствовал себя так, словно подслушал разговор на верхнем этаже "Сенчури". Естественно, израильтяне согласились бы на предложение людей из Секретной разведывательной службы.

Примите как должное, что израильтяне были бы благодарны за помощь всеми возможными способами.

"Я думаю, что то, что майор пытается сказать, мистер Мартинс, это ... "

"Я чертовски хорошо знаю, что он пытается сказать. Он пытается сказать, что двое мужчин будут брошены гнить, потому что Силы обороны Израиля не готовы оторваться от своего зада и помочь ".

Майор Цви Дан сказал: "Мистер Мартинс, позвольте мне поделиться с вами двумя фактами из жизни в этом регионе. Во-первых, в течение многих лет Израиль умолял западные правительства принять меры против международного терроризма, и в течение многих лет мы получали отпор. Теперь вы в наших глазах Новичок, и вы ожидаете, что после многих лет отказа от наших советов мы внезапно подпрыгнем от радости при вашем обращении и поаплодируем вам. Мы думаем о себе в первую очередь, о себе во вторую очередь, о себе в третью очередь, это то, чему вы научили нас делать. Второй факт: в Ливане за последние пять лет мы потеряли около тысячи убитые мужчины. Если бы наше население было сопоставимо с населением Соединенных Штатов, то за пять лет мы потеряли бы убитыми больше людей, чем погибло от действий противника за всю войну во Вьетнаме, которая была вдвое более продолжительной. Если бы наше население было таким же, как в Соединенном Королевстве, тогда мы потеряли бы убитыми около 17 000 солдат. Скольких вы потеряли в Северной Ирландии, четыреста? Я думаю, что нет. Сколько человек погибло в Южной Атлантике, 350? Не более. Мистер Мартинс, если бы вы потеряли 17 000 военнослужащих в Северной Ирландии, в Южной Атлантике, поспешили бы вы вовлечь своих людей в дальнейшие авантюры, которые не принесли бы пользы вашей собственной стране? Я думаю, что нет, мистер Мартинс."

Перси Мартинс сидел, выпрямив спину.

"В случае кризиса бросить этих двух мужчин было бы подло".

"Не так презренно, как попустительство терроризму, которое на протяжении многих лет было политикой вашего правительства, правительств Соединенных Штатов, Франции, Германии, Греции. Мы предложили и уже оказываем значительное сотрудничество. Ты должен использовать лучшее из того, что у тебя есть ".

Раздался скрип стула под Перси Мартинсом. У него было красное от жары лицо, раскрасневшееся от унижения. Он встал, повернулся на каблуках. Никаких рукопожатий, никаких прощаний. Он вышел из комнаты.

Долгое молчание, а затем майор сказал: "Прежде чем он уйдет, я должен повидаться с Ноем Крейном".

Дежурный по станции потянулся к его руке, сжал ее, пожал в знак благодарности.

Они сели в автобус, медленно, как улитка, преодолевая шумный час пик позднего вечера. Она вцепилась в него, чтобы не упасть в рывках автобуса.

Они подняли глаза. Маргарет была единственной женщиной в автобусе, причем белой женщиной. Ее арабский был неуверенным, достаточно хорошим, чтобы ее содержательный комментарий о будущей роли женщин в социалистической демократии был услышан, достаточно хорошим, чтобы проверить неприкрытость взгляда, которому она подверглась, когда ее руки были заведены за шею Абу Хамида.

Она была застенчивой. Она не сказала ему, куда она его везет. Это было через три дня после того, как он нашел ее в затененной комнате над переулком на рынке аль-Хамадия. Это был первый раз за три дня, когда он вышел из комнаты, первый раз за три дня, когда он оделся, первый раз за три дня, когда он отошел более чем на дюжину шагов от смятой постели.

Утром он возвращался в Бекаа.

Она убрала руки с его шеи. Она чмокнула его в щеку. Она привела в ужас мужчин в автобусе. Он любил ее за это. Он поцеловал ее. Он оскорблял пассажиров и злорадствовал. Он публично, на всеобщее обозрение продемонстрировал свою любовь к женщине, к неверному.

Они вышли из автобуса.

Темная широкая улица. Высокие стены по бокам грунтовой дорожки вдоль дороги. Он не знал, где они были. Она держала его за руку. Она быстро повела его за собой.

Ворота были из тонкого листа железа, прибитого к раме, слишком высокой, чтобы Абу Хамид мог заглянуть через нее. Она дернула за шнурок, которого он не видел, и звякнул колокольчик. Долгая пауза, и ворота со скрипом открылись.

Она повела его вперед. Они прошли через мрачный внутренний двор. У нее не нашлось слов для старика, который открыл для нее калитку. Она шла так, как будто принадлежала. Они поднялись по пологим ступенькам, дверь впереди была приоткрыта.

Через дверной проем, в прохладный коридор, дальше и дальше по тускло освещенному коридору, в длинную комнату. Его тень, ее тень, растянулись по всей длине комнаты. Он увидел размытую фигуру женщины в мантии, идущей к нему, и женщина взяла руки Маргарет в знак приветствия и поцеловала ее в щеки.

Он увидел ряды крошечных раскладушек, которые стояли у стен по обе стороны длинной комнаты. Его видение комнаты прояснилось. Он увидел раскладушки, он увидел головы спящих детей. Маргарет соскользнула с его бока. Она двигалась вместе с женщиной, увлеченная разговором шепотом, Маргарет использовала свой ломаный арабский в коротких предложениях на пиджине; они прерывали разговор только для того, чтобы подоткнуть простыни, которыми были укрыты дети, и вытереть пот со лба ребенка носовым платком. Он посмотрел вниз на лица ближайших детей, отметил легкое учащение их дыхания, их покой.

Из дальнего конца комнаты она позвала его.

Не задумываясь, он шел бесшумно, на цыпочках.

Ребенок кашлянул, женщина в халате отодвинулась от Маргарет, подошла к ребенку.

Маргарет сказала: "Это то, где я работаю, это новое место, где я работаю".

"Кто эти дети?"

"Они сироты".

Он увидел, как женщина в мантии подняла ребенка из кроватки и прижала его к груди, чтобы заглушить приступ кашля.

"Зачем ты привел меня?"

"Они сироты палестинской революции".

Он посмотрел ей в глаза. "Скажи мне".

"Они - будущее Палестины. Они осиротели из-за израильтян, или христианских фашистов, или шиитских ополченцев. Они дети революции. Ты понимаешь?"

"Что я должен понять?"

Он увидел, как женщина вернула ребенка на раскладушку и расправила простыню на его теле.

"Пойми правду. Правда в этих детях.

Эти дети потеряли своих родителей от рук врагов Палестины. Эти дети - истина, в них больше истины, чем в безделушках, которые можно купить за пять тысяч американских долларов ..."

Он закрыл глаза. Он увидел, как пламя ползет по всей длине бумажной спирали.

"Чего ты хочешь от меня?"

"Что ты не должен быть развращен".

Он видел сияние на ее лице, он видел обожание великой борьбы, к которой она не была связана кровью.

"Ты хочешь моей смерти", - услышал он свой голос.

"Мужчина, которого я люблю, не будет наемником, который убивает за пять тысяч американских долларов".

"Вы знаете, что такое Израиль?"

"Мужчина, которого я люблю, не будет бояться жертв".

"Отправиться воевать в Израиль - значит отправиться умирать в Израиль".

"Мужчина, которого полюбят эти дети, будет испытывать только страх перед трусостью".

"Поехать в Израиль - значит быть убитым, быть притащенным мертвым на глазах у их фотографов".

"Это дети революции, они дети павших. У них должны быть отцы, Хамид, их отцы должны быть бойцами в борьбе за Палестину".

"Разве я недостаточно сделал?"

"Я хочу, чтобы ты был достоин моей любви и любви этих детей".

Она взяла его за руку. Он почувствовал мягкость ее пальцев на своих. Она пристыдила его. ."Я обещаю.

"Что ты обещаешь, милый мальчик?"

"Я обещаю, что поеду в Израиль, что я буду убивать евреев".

Она поцеловала его в губы. Она взяла его за руку и снова повела по комнате, мимо длинных рядов спящих детей.

Они устроились на ночлег в эвкалиптовой роще недалеко от северного берега реки Хаяркон. Они находились на самом краю городской массы Тель-Авива.

Они съели остатки своей еды на ходу, когда пробирались через Герцилью и Рамат Ха-Шарон.

У них была карта улиц. Они должны были начать ранним утром. Они решили, что им потребуется больше полутора часов, чтобы дойти от того места, где они находились, до автобусной станции у Левински на дальней стороне города.

После того, как еда исчезла, в сумке было только три килограмма пластиковой взрывчатки, плюс детонатор, проводка и таймер. Лежа под легким шелестом деревьев, Мохаммед и Ибрагим шепотом обсуждали, что они будут делать с деньгами, которые им заплатят, что они купят в магазинах Дамаска, когда вернутся.

***

Легкий ветерок доносил аромат цветущих олеандров и грохот проезжающих грузовиков с улицы.

Они сидели рядом с дверью общей комнаты, прислонившись спинами к стене.

Маргарет сказала: "Когда я здесь, я в мире".

Абу Хамид сказал: "Я не знаю, что такое мир".

На ее коленях, прижавшись к груди, лежала девочка, которую вырвало молоком. На его плече, его рука нежно постукивала по тыльной стороне, был мальчик, который теперь перестал плакать.

Они были в темноте. Затененный ночник находился в дальнем конце комнаты.

"Когда вы были такими же, как они, разве не было покоя?"

Он прошептал: "В палаточных лагерях не было мира. Когда я был таким, как они, были только лагеря для беженцев, для моего народа, который бежал от израильтян ".

"Но у тебя было то, чего нет у них, у тебя была любовь твоей матери".

"Который боролся за выживание с семьей в палатке".

"Каково будущее этих малышей, мой милый мальчик?"

"Их будущее - сражаться. У них нет другого будущего ".

"Что ты помнишь о том, когда ты был ребенком?"

Он поморщился. "Я помню голод. Я помню учения, на которых нас заставляли быстро убегать в канавы, чтобы мы были в безопасности, если прилетит их самолет ".

Она смотрела, как пальцы мальчика сжимаются, высвобождаются и снова хватаются за воротник туники Абу Хамида.

Она спросила: "Ты, конечно, не жалеешь о том, что стал бойцом?"

"Я не жалею об этом, но у меня никогда не было шанса быть другим. Итак, есть палестинцы, которые уехали в страны Персидского залива, Саудовскую Аравию, Пакистан и Ливию, и они работают на тамошних людей. У меня нет такого шанса.

Маргарет, я могу написать только свое имя. Я умею читать немного, очень немного... Я говорю вам это честно. Я не могу поехать в Бахрейн или Триполи, чтобы работать клерком. Нет работы для клерка, который умеет читать очень мало. В палаточных лагерях не было школ, в которых обучали чтению, письму и арифметике. Нам рассказали об израильтянах, и нам показали, как добежать до бомбоубежищ... "

Она увидела, как пальцы мальчика вцепились в его губы и нос. Он не сделал попытки оттолкнуть пальцы мальчика.

"... и если мы не преуспели при жизни в освобождении нашей Родины от израильтян, то этих малышей тоже нужно научить быть бойцами. Мы не можем повернуться спиной к тому, что с нами произошло ".

"Два часа назад ты сказал, что сделал достаточно".

"Ты пытаешься заставить меня устыдиться?"

"Ты боец, вот почему у тебя есть моя любовь".

Пальцы мальчика нашли маленькую ямку от шрама от гусиной лапки. Послышалось бульканье удовольствия.

Он подавил воспоминание о жгучей боли, когда осколки артиллерийского снаряда рассекли его левую верхнюю часть щеки, воспоминание о последних днях отступающей битвы за Западный Бейрут.

"Это все, что я знаю. Я ничего не знаю о том, чтобы быть клерком ".

Майор сказал, что Хазан постелил грубую постель из одеял на кожаном диване в своем кабинете, затем разделся.

Когда он сложил свою одежду, оставшись в майке и шортах, он подошел к японскому радиоприемнику за своим столом и настроился на УКВ-частоту Израильской радиовещательной корпорации. Он выкурил еще одну сигарету. Он порылся в папке на своем столе, в папке, которая его преследовала. Он слушал новости, передаваемые на английском языке. Это было мощное радио, оно гарантировало хороший прием.

Радио, по его мнению, передавало сводку новостей, полную неуместной чуши. В нем говорилось, что "ортодоксальные" евреи в Джеру Салеме снова забрасывали камнями автобусные остановки, на которых были вывешены рекламные объявления с изображением женщин в купальных костюмах. Трубопровод, питающий ирригационную систему Негева от Галилейского моря, был закрыт из-за нехватки воды. Триумф раввина, который придумал решение с использованием самоходных тракторов для работы на Голанских высотах в течение парового года, когда Заповедь предписывала, чтобы еврей-земледелец не обрабатывал свои поля. Уровень инфляции. Публичная перепалка между премьер-министром и министром иностранных дел. Новые цифры, показывающие снижение числа молодых людей, стремящихся к жизни в кибуце. Выступление тель-авивской баскетбольной команды в Нью-Йорке... Но бюллетень понравился ему.

Если бы новобранцев забрали, он бы услышал это по радио. IBC всегда быстро сообщал о взрывах, арестах. Если бы они были сняты, это было бы по радио в тот вечер. Он выключил радио и лег на диван.

Майор сказал, что Хазан рассмеялся, и блестящая кожа на его лице изогнулась от его веселья. Его собственный секрет, его собственная причина смеяться. Секретом таймера поделился только он сам и техник из подвальной технической лаборатории разведывательного крыла ВВС.

Не поделился с братом из Народного фронта, не поделился со скотом, которого пригнали из Бекаа. Скот полагал, что таймер установлен на 45 минут, скот полагал, что они выйдут из автобуса в монастыре Латрун и что взрыв последует, когда они будут с трудом добираться до Рамаллеха, пересекая местность на оккупированных территориях. Настройка таймера была секретом, которым он поделился только со своим техником.

Когда его смех утих, он сосредоточился на файле.

На первой странице файла был подробно показан план расположения зданий Министерства обороны на улице Каплана.

Майор сказал, что Хазан был наполовину влюблен в это досье.

Он был в майке, шортах для бега и кроссовках и умывал заросшее щетиной лицо, когда в спальне зазвонил телефон. Он вытер глаза. Вода брызнула на кафельный пол. Телефон звал его.

Это еще не была борода, просто темная сыпь на его раскрасневшемся лице.

Он поднял телефонную трубку.

"Холт?"

Хриплый голос Крейна в ухе Холта. "Одевайся, спускайся вниз".

"Что за паника?"

"Мы выходим".

"Где?"

"Путешествую".

"Что мне нужно?"

"Только ты сам, одетый".

"Как долго?"

"Несколько дней".

"Ради бога, Крейн, ты мог бы сказать мне вчера вечером ..."

"Ты теряешь время, пригнись".

Он услышал мурлыканье телефона. Он швырнул трубку на рычаг. Он натянул брюки и рубашку.

Холт кипел. Он ужинал с односложным Крейном и Перси Мартинсом. Крейн почти не произнес ни слова, только попросил передать ему соль и сахар для кофе. Мартинс сдерживал какой-то личный гнев. Никто ничего не сказал Холту.

Он сбежал по служебной лестнице и вошел в фойе отеля.

До Крейна, который стоял у стеклянного фасада и скучающе смотрел на улицу.

"Ты начнешь обращаться со мной как с чертовым партнером?"

Крейн ухмыльнулся ему. "Давай".

Они прошли мимо стоянки такси отеля. Они прошли весь путь до автобусной станции. Крейну хватило порядочности сказать, что прогулка пошла бы Холту на пользу, если бы он пропустил утреннюю тренировку. Крейн задал бешеный темп. Это был его путь. Три раза Холт пытался вдолбить свою жалобу в ухо Крейна, три раза его игнорировали.

Это был мрачный уголок города. Шумно, многолюдно, грязно, бедно. И это была новая автобусная станция.

Холту стало интересно, как выглядел прежний. Воскресное утро, день военного путешествия. Холту казалось, что добрая половина израильской армии призывников была в движении.

Молодые мужчины и девушки, все в форме, все со своим снаряжением, большинство со своим оружием, возвращаются в свои подразделения после выходных. Крейн свободно пробирался сквозь толпу, сквозь очереди, как будто он принадлежал этому месту, и Холт следовал за ним.

Были автобусы в Ашкелон, Беэр-Шебу, Нетанию, Хайфу, Кирьят-Шмону и Беат-Шеан.

Автобусы по всей стране. Автобусы, чтобы вернуть армию к работе. Так что же, черт возьми, произошло, если враг пришел маршем в выходные? Холт догнал Крейна, схватил его за руку.

"Так куда мы направляемся?"

"Сначала Иерусалим".

"Почему бы тебе не сказать мне, что мы делаем?"

"Неожиданность полезна для организма".

"Почему бы нам не сесть за руль?"

"Потому что мне нравится ездить на автобусе".

"Когда мы начнем быть партнерством?"

"Когда я начну говорить тебе, куда ты идешь, ты начнешь пачкать штаны".

Крейн ухмыльнулся, высвобождаясь.

Он указал на очередь. Он сказал Холту стоять там.

Холт встал в очередь. Она простиралась перед ним.

Он размышлял, получат ли они два места, когда водитель соизволил открыть дверь одноэтажного автобуса. Перед ним были солдаты, мужчины, женщины, была женщина с четырьмя маленькими детьми, двое на руках, была пожилая пара, оживленно спорившая.

Там были двое молодых людей.

Там были двое молодых людей, которые выглядели, двигались, казались другими. Холт не мог сказать, как они выглядели, двигались, казались разными. Он был незнакомцем... Светло-шоколадная кожа, но тогда у арабских евреев была светло-шоколадная кожа... Длинные влажные вьющиеся волосы, но тогда были арабские евреи этого возраста, которые учились в последнем классе школы, или у которых было какое-то освобождение от военной службы... Нервные движения, тревожные взгляды через плечо, отрывистый шепот друг другу ... Выглядят, двигаются, кажутся другими. И затем очередь начала двигаться, и солдаты напирали, и женщина звала своих бездомных детей, а пожилая пара спорила о своей жизни.

Один в очереди, Холт увидел двух молодых людей, которые выглядели, двигались, казались другими.

Он был незнакомцем. Он ничего не принимал как должное. Он не видел ничего обычного.

Он наблюдал. Он продвигался вперед. Он просто знал, что дойдет до ступенек автобуса, водитель и Крейн не вернутся с билетами. Холт немного отошел от очереди, чтобы ему было легче следить за Крейном, чтобы он мог крикнуть ему, чтобы поторопился. Он был всего в полушаге от очереди. Это дало ему возможность увидеть, как один из молодых людей, запустив руку в дешевую сумку, возится с ней. Он увидел, как сосредоточенно нахмурился лоб одного из молодых людей, и он увидел напряжение другого молодого человека, который наклонился поближе к своему другу. Он увидел, что руки этих двоих были в сумке. Облегчение на их лицах, руки вынуты из сумки. Он увидел, как их руки сомкнулись, как будто узы были скреплены, как будто они взобрались на гору.

Он был один возле автобуса, один он видел их.

Более высокий из них ускользнул. Коротышка поднялся по узким ступенькам в автобус. Холт искал Крейна - несчастный человек, как будто этому человеку нравилось заставлять Холта потеть... Холт увидел более высокого из двух молодых людей, стоявших у киоска с мороженым. То сходишь с ума из-за чего-то в сумке, то в следующий момент покупаешь мороженое. .. Крейн неторопливо возвращается от билетной кассы, Холт машет ему, чтобы он поторопился.

Он увидел, как более высокий мужчина перебежал через дорогу от киоска к автобусу.

Очередь выстроилась у всепогодного укрытия. Мощная кирпичная стена, покрытая граффити, скрывала окна автобуса из Холта. Будь он проклят, если собирался стоять как послушный пес, ожидая Крейна. Холт двигался к Крейну...

Он почувствовал горячий ветер. Он услышал рев огненного ветра. Он был сбит с ног, летел. Не мог поставить ноги на землю, не мог контролировать свое тело, разум, руки.

Двигаюсь над дорогой, направляюсь к киоску с мороженым. Он мог видеть киоск, он мог видеть более высокого мужчину с мороженым, разбрызганным по его груди. Он почувствовал, как кирпичи, словно дубинка, ударили его сзади по ногам. Он услышал громовой раскат взрыва.

Холт налетел на более высокого мужчину, ударил его со всей силы в корпус, разбился о разбрызганные рожки мороженого.

Глаза закрыты. Знание огня, уверенность в катастрофе. В ушах взорвалось, зазвенело от удара пластиковой взрывчатки.

Тело было под ним. Тело более высокого мужчины корчилось.

Холт не понял. Взрыв, пожар, разрушение, он знал все это. Он понял, что более высокий мужчина, на котором он лежал, вытащил из-за пояса короткий обоюдоострый нож. Не мог понять, почему более высокий мужчина, на котором он лежал, держал обоюдоострый нож и полоснул его. Все такие чертовски безумные. Взбешенный тем, что он улетел, что не мог контролировать свои ноги, что вокруг них валялись обломки, что более высокий мужчина полоснул его блестящим лезвием ножа. Нож был на полном вытяжении руки. Более высокий мужчина закричал словами, которых Холт не знал.

Он увидел приближающийся к нему нож. Он увидел старую грязную кроссовку для бега. Он увидел, как нож отделился от кулака и со звоном отлетел в сторону. Он увидел замах хвостовой части удара Крейна.

Холт выпалил: "Его друг забрал сумку. Он пошел за мороженым. Он пытался ударить меня ножом ".

Дыхание было выбито из груди Холта. Крейн заставил душителя спикировать на него. Он хватал ртом воздух.

Он почувствовал, как его оттолкнули в сторону, откатился в сторону, а Крейн перевернул более высокого мужчину на живот и, заведя руку за спину, удерживал ее, лишая более высокого мужчину какой-либо свободы движений. Холт увидел слюну во рту более высокого мужчины и услышал шипящие слова, которых он не понимал.

Снова отрывистое объяснение от Холта. "В очереди было двое из них. У них была сумка. Один забрался в автобус, другой пошел за мороженым. Меня просто подобрали, перебросили через дорогу. Я ударил его, упал на него. Он наставил на меня нож ".

"Ублюдочный террорист", - сказал Крейн со свистком в зубах.

"Арабский ублюдочный террорист".

Холт посмотрел в лицо Крейну. Это были глаза, которые удерживали его. Безжалостные глаза. Как будто гнев Крейна убил их жизни; безжалостные глаза.

"Он кричал на вас по-арабски", - сказал Крейн.

Крейн двигался быстро. Холт предоставлен самому себе. Крейн двигается вместе с арабом, которого толкают перед собой за фиксатор руки, а Холт поднимается на ноги и изо всех сил пытается последовать за ним. Крейн гнал араба вперед, как будто его единственной заботой было убраться подальше от автобусной станции. Холт думал, что его стошнит. Его нога ударила по оторванной ноге.

Он перешагнул через сундук с телом пожилой женщины, которая спорила со своим престарелым мужем, он узнал разорванные остатки ее платья. Его ботинок поскользнулся в реке кровавой слизи, и он метнулся вбок, чтобы избежать столкновения с молодой девушкой-солдатом, которая перебиралась через дорогу на локтях и коленях и пыталась руками остановить кровотечение.

В воздухе оборвались крики и раздался первый пронзительный вой сирен.

Холт пошатнулся и побрел за Крейном и арабом.

Они шли против потока покупателей, владельцев магазинов, водителей такси, пассажиров из других очередей, которые бежали к дымящемуся остову иерусалимского автобуса.

Полицейская машина свернула за угол, взвыв шинами. Крейн выехал на дорогу перед ним, заставил его остановиться.

Все так быстро. Крейн что-то бормочет водителю и его помощнику, рывком открывает заднюю дверь и втаскивает араба внутрь вслед за ним, затем протягивает руку, чтобы втащить Холта на борт. Дверь захлопнулась.

Полицейская машина дала задний ход, развернулась и умчалась прочь. Холт почувствовал запах страха араба, который был прижат к нему, зажат между ним и Крейном.

"Скажи мне, что я хорошо справился, Крейн".

"Хвастаться нечем".

"Я хорошо справился".

"Вы сделали то, что сделал бы любой израильтянин. Ни больше, ни меньше."

Они оставили его в коридоре, который вел вниз, к тюремному блоку. Он находился там более трех часов.

Его проигнорировали. Он сел на жесткую деревянную скамью и устало прислонился спиной к выкрашенным в белый цвет кирпичным стенам коридора.

На протяжении всех трех часов по коридору взад и вперед проходила процессия мужчин. Там были солдаты, офицеры со значками звания на плечах, были старшие полицейские в форме, были следователи Шин Бет в повседневной гражданской одежде. С ним никогда не разговаривали. Ему не принесли ни кофе, ни чая. Тяжелая деревянная дверь с глубоким расположением ключа и маленьким отверстием для глазка была оставлена пустой. Холт слышал допрос, и он слышал стук и избиение, и он слышал крики и хныканье араба. Крики были редкими, хныканье было постоянным. Холт мог распознать удары кулаков и ботинок, мог найти образы для этих звуков.

Крейн вышел из тюремного блока.

Холт встал. "Я должен сказать, мистер Крейн, что бы ни было сделано на автобусной станции, я не одобряю пытки заключенных ... "

Крейн уставился на Холта. "Есть пятеро погибших, двое из них дети. Есть 51 раненый, из которых восемь находятся в критическом состоянии ".

"Вы побеждаете этих людей благодаря верховенству закона, а не правилу джунглей".

"Приводит ли вас в бекаа потребность в верховенстве закона?"

"Абу Хамид в Бекаа вне закона, этот человек находится под стражей закона".

"Аккуратно и трогательно. Останешься ли ты в живых через две недели или нет, вполне могло зависеть от того, какую взбучку получит этот арабский говнюк прямо сейчас ".

"Как?"

"Я предпочитаю кофе".

"Как?"

"Потому что мы пинали его и били ремнем, и он разговаривал с нами. Абу Хамид выбрал его для этой миссии.

Он был новобранцем Народного фронта в лагере, которым руководил Абу Хамид. Учитывая состояние его рук, он нарисовал нам чертовски хороший план лагеря и составил довольно хорошую карту расположения лагеря. Честный обмен на то, чтобы задать трепку, как ты думаешь, зная, где найти Абу Хамида в Бекаа?"

"Я просто имел в виду..."

"Прекрати это, Холт. Я не думаю, что мне нравится идти в Ливан с тобой, истекающим кровью из-за твоей чувствительности ".

"Я слышу тебя", - сказал Холт.

Полицейская машина отвезла их обратно на автобусную станцию.

Здание было Бейт Соколов, на дальней стороне дороги и ниже по склону на Каплан от комплекса Министерства обороны.

Главный военный представитель был широкогрудым, суетливым мужчиной, хорошо одетым в свою форму, демонстрируя паракрылки на груди. Он вошел в комнату для брифингов.

Он подошел к помосту. Его появление успокоило их. Он повернулся лицом к своей аудитории. Они сидели под ним, держа карандаши и ручки поверх чистых листов своих блокнотов.

Это были военные корреспонденты Израильской радиовещательной корпорации, "Маарив", "Едиот" и "Джерузалем пост", а также руководители бюро американских и европейских радиовещательных сетей и высокопоставленные лица иностранных информационных агентств. Он огляделся вокруг. Он был удовлетворен тем, что не было микрофонов, чтобы уловить его слова.

"Джентльмены, по вопросу величайшей важности для нас, вопросу, непосредственно затрагивающему безопасность государства, мы требуем вашего сотрудничества. Что касается взрыва бомбы террористами на Новом Центральном автовокзале сегодня утром, вам будет передано наше заявление в конце этого неофициального брифинга. В заявлении будет сказано, что два члена террористической организации "Народный фронт освобождения Палестины" были причастны к установке бомбы, и что оба погибли в результате взрыва. Ваши репортеры могут в беседе с очевидцами привести истории о том, как одного террориста арестовали и увезли с места взрыва. Мы требуем, чтобы эта информация не появлялась. Крайне важно, чтобы лидеры террористов, которые отправили на тот свет этих двух человек, не знали, что в настоящее время мы допрашиваем одного выжившего.

Вопрос жизни и смерти, джентльмены. Любая попытка переправить информацию об этом выжившем за пределы штата, минуя цензуру, приведет к судебному преследованию и самым суровым наказаниям по закону. Вопросы..."

Глава бюро Columbia Broadcasting Systems протянул: "Мы что, ввязались в очередное сокрытие поездки на автобусе?"

Военный представитель предвидел этот вопрос.

Четыре года назад четверо арабов из сектора Газа захватили переполненный автобус на юге Израиля и угрожали убить пассажиров, если 25 палестинцев не будут освобождены из израильских тюрем. Автобус был остановлен и взят штурмом. Двое арабов погибли во время военной интервенции, видели, как Шабак уводил двоих других в темноту на обочине дороги. В поле, вне поля зрения, эти двое были забиты до смерти. Высокопоставленные должностные лица Шин Бет впоследствии получили иммунитет от судебного преследования и подали в отставку.

"Переезд временный. Не будет никакого сокрытия, потому что выживший жив. В течение месяца ему будет предъявлено обвинение в убийстве, и он предстанет перед открытым судом.

Вопросы..."

Старший тель-авивский репортер информационного агентства Рейтер спросил: "Скажут ли нам когда-нибудь, что это вопрос жизни и смерти?"

"Кто может сказать?"

Брифинг был завершен.

В течение пятнадцати минут IBC передал новость о том, что, по словам военного представителя, теперь установлено, что двое арабов, предположительно составлявших группу подрывников, погибли при взрыве.

Из-за уродства его черт другим офицерам в комнате было трудно определить чувства майора Саида Хазана.

Майор отодвинул свой стул от стола.

Он склонился над своим радиоприемником, внимательно слушая, как и все выпуски новостей из Израиля этим утром.

Он выключил радио. Он возобновил ход встречи. Он знал масштаб потерь. Он знал судьбу двух новобранцев. Он знал, что улики, ведущие в лагерь Ярмук на окраине Дамаска, были перерезаны.

Больше мучеников за фольклор палестинской революции, больше жертв у врага, которым был Израиль.

Офицер станции позвонил майору Цви Дану сразу после выпуска новостей.

"Я просто хочу, еще раз, выразить свою благодарность. Если бы они знали, что есть выживший ..."

"... Они бы перенесли лагерь, контакт был бы потерян. Мы дали вам шанс, мы надеемся, что вы сможете им воспользоваться ".

11

Они спали в общежитии для транзитных солдат.

Никаких объяснений от Крейна, и с каждым днем, проведенным в компании этого человека, Холта все меньше беспокоило молчание. Он был в ритме следования за другими, говорил, когда к нему обращались, следуя примеру Крейна.

На завтрак у них были фрукты и сыр. Он думал, что у него начинает появляться борода, достаточно медленно, но начинает казаться чем-то большим, чем просто лень держаться подальше от бритвы. Когда он стоял перед зеркалом, когда он занял свою очередь у умывальника, когда он посмотрел на себя, тогда он подумал, как бы Джейн понравилась его борода... только короткая мысль, мысль, которая была прервана до того, как на нее был дан ответ, потому что Крейн был у него за спиной и сказал ему убрать свою зубную пасту, сказал ему привыкать к жизни без зубной щетки. Никаких объяснений, просто инструкция.

Его поразило, почему они не могли остановиться в отеле, когда у них были все доступные деньги на расходы, чтобы заплатить за номер в Hilton, почему им приходилось спать в хостеле за восемь шекелей за ночь.

Он размышлял. Его мысли вернулись к путешествию в Крым, к полю Легкой бригады, по которому он прошел бы с Беном Армитиджем.

"Наше дело не рассуждать почему".

Такова была жизнь с Ноем Крейном.

"Наше, но сделать и умереть".

Моли Бога, чтобы это была не жизнь с Ноем Крейном.

Покончив с завтраком, Крейн встал и отошел от стола. Он не стал бы ждать, пока Холт доест то, что он ел. Холт засунул два яблока в карманы брюк, прихватил ломтик сыра и последовал за ним к выходу. За столиком в коридоре Крейн положил свои банкноты и стал ждать сдачи в четыре шекеля. Чаевых нет.

Они шли. Крейн сказал, что Холт пропускает утреннюю зарядку, поэтому они не поедут на автобусе. Холт уже привык к походке Крейна, к его стремительному темпу. Они начали со старого еврейского Иерусалима, за которым виднелись стены старого города и золотой полушар Купола Скалы. Если бы он когда-нибудь вернулся в Лондон... конечно, он бы... Когда он вернулся в Лондон, никто бы не поверил, что он был в Иерусалиме и никогда не посещал старый город, никогда не ходил Крестным путем. И он был в лучшей форме. Он мог сказать это, он начинал соответствовать шагу Крейна за шагом. Прочь по широким улицам, под деревьями с мягкой листвой, по крутым холмам и в новый еврейский Иерусалим, через пригороды вилл, построенных из клинически обработанного песчаного камня.

Они были на окраине города, они поднялись на последний холм.

Их обогнали туристические автобусы, когда они приближались к мемориалу.

"Яд ва-Шем, Холт", - сказал Крейн. "Здесь мы вспоминаем шесть миллионов наших людей, которых убили гунны".

"История делает человека самодовольным, не продвигает людей вперед. Возьмите ирландцев ... "

"Не вешай мне лапшу на уши из-за университета. Исайя, 56, 5. "Даже им дам я в доме Моем и в стенах моих место и имя лучшее, чем сыновьям и дочерям: я дам им имя вечное, которое не будет истреблено". Мы помним, что случилось с нашим народом. Если мы когда-нибудь забудем о них, то это будет день, когда то же самое может случиться и с нами ".

"Я не верю, что история говорит нам ... "

"Холт, шесть миллионов наших людей отправились в газовые камеры и печи. Они не дрались, они легли.

Поскольку мы помним, что произошло, сегодня мы всегда будем сражаться, мы никогда не сдадимся. Я не хочу дебатов, я просто говорю вам ".

Они вошли в бункер с низким потолком, который был сердцем мемориала. Они стояли у перил, они смотрели вниз на каменный пол, на котором были вырезаны названия 21 крупнейшего концентрационного лагеря.

Дальше от поручня виднелись увядающие венки, а рядом с задней стеной из грубо обтесанных лавовых пород горел огонь. Холт был туристом, он смотрел вокруг, как если бы он смотрел на кремлевские купола, или арки Колизея, или Триумфальную арку, или Статую Свободы. Он обернулся, чтобы посмотреть, готов ли Крейн двигаться дальше. Он увидел блеск слезы, скатившейся по щеке Ноа Крейна. Он ничего не мог с собой поделать, он откровенно пялился. Он прочитал имена... Treblinka, Auschwitz, Dachau, Belsen, Lwow-Janowska, Chetmno... Он встал позади Крейна, чтобы тот больше не вторгался в уединение его бдения.

Крейн резко развернулся и вышел на солнечный свет. Они шли быстро.

Крейн впереди, Холт за ним.

Они гуляли по садово-парковой зоне, которая была разбита в память о Теодоре Герцле, создателе концепции еврейского государства. Они прошли мимо молодых деревьев и клумб с цветами на берегу и по аллеям из ярких кустарников. Когда они пересекли парковую зону и посмотрели вниз по склону холма, Холт увидел террасные ряды могил с каменными плитами-надгробиями. Он стоял на возвышенности, он оставил аккуратные дорожки из щебня Ною Крейну. Это было личное паломничество. Долгое время он наблюдал за медленным продвижением Крейна среди могил.

Холт смахнул мух со лба. Ему давали урок, о котором он знал. Он думал, что Крейн ничего не делал случайно.

В дальнем конце кладбища Ноа Крейн поднял голову и крикнул Холту: "Они все здесь, Холт, высокие, могущественные и неизвестные. Люди из банды Стерна, участники Освободительной войны 48-го, Синай, Шесть дней, Йом Кипур, Нетаньяху, который руководил рейдом в Энтеббе, Ливан, все мужчины, которые отдали свои жизни за наше государство. Мы ценим каждого из них, будь то герой вроде Нетаньяху, будь то прыщавый водитель грузовика, который подорвался на мине в Ливане. Что бы ни случилось со мной в Бекаа, они вернут меня сюда, это лучшее, что я знаю ".

"Это слащаво, Крейн".

"Не смейся надо мной. Это не та страна, которая становится мягкой. Ты знаешь, Холт, в кабинете президента Сирии есть одна картина, только одна. На картине изображена битва при Хаттине. Ты когда-нибудь слышал об этой битве, ты, со всей твоей историей? Конечно, ты не... В битве при Хаттине великий Саладин надрал задницу крестоносцам. Президент Сирии намерен повторить дозу. Он стремится предать нас мечу, а остальных - морю. Понял?"

"Понял, мистер Крейн".

"В мои намерения не входит оказаться здесь, Холт".

"Рад это слышать, мистер Крейн".

"Так что ты просто запомни каждую чертову мелочь, которую я тебе говорю, каждую последнюю чертову мелочь. Ты делаешь так, как я говорю, без вопросов, без колебаний,"

Голос Крейна прогремел на склоне холма. "Таким образом, я мог бы просто избежать необходимости в том, чтобы они вырезали для меня дыру

"Будем надеяться, что мы сможем избавить их от хлопот, мистер Крейн".

Позже, ближе к концу утра, их со снаряжением высадили в точке старта, выбранной Ноем Крейном.

Они шли пешком по Самарии, к северу от Рамалле в сторону Наблуса, на оккупированных территориях.

По зашифрованной телефонной линии Перси Мартинс доложил Генеральному директору о прогрессе.

Из офиса Торка в посольстве Тель-Авива он обратился непосредственно на девятнадцатый этаж в Century. По протоколу он должен был поговорить с Феннером. Он горячо надеялся, что Феннер услышит, что он обошел его.

"Крейн взял юношу на несколько дней на оккупированные территории, чтобы он правильно мыслил, привык к снаряжению, к движению".

"А потом они уходят?"

"Их заберут недалеко от Наблуса, доставят в Кирьят-Шмона, они отдохнут несколько часов, а затем отправятся в путь".

"В каком состоянии находится очевидец?"

"Холт в хорошем состоянии. У него все получится ".

"Как они выходят?"

"Им придется выйти".

"Разве ты не согнул несколько спин?"

"Видит Бог, я пытался, но им придется уйти".

"Есть что-нибудь новое?"

"У нас есть информация о тренировочном лагере, которым руководит Абу Хамид. Мы точно знаем, куда за ним идти ".

"Премьер-министр хочет, чтобы это было в память о Сильвестре Армитедже. Я хочу это в память о Джейн Каннинг.

Я полагаюсь на тебя, Мартинс ".

Мартинс, наемный работник, третий человек за столом, впервые руководящий собственным шоу, вызывающе сказал: "Вы можете положиться на нас, сэр".

Крейн был на вахте, Холт дремал.

Для Холта ночной марш с нагруженным рюкзаком был самым изматывающим опытом в его жизни.

"Они уходят, премьер-министр, в течение недели".

"Принести мне его голову?"

"К сожалению, не на подносе, но все же на его голове". Генеральный директор улыбнулся.

"Ему ужасно повезло".

"Кто такой, премьер-министр?"

"Этот молодой человек, которого мы послали туда".

"Очевидец".

"Точно, ужасно повезло, что так мало людей его возраста имеют предоставленный им шанс на настоящее приключение".

"Будем надеяться, что он ценит свою удачу, премьер-министр".

"Я должен сказать вам, я был бы нечестен, если бы я этого не сделал. Я уже наслаждаюсь моментом, когда смогу рассказать эту маленькую эпопею нашим друзьям в Штатах ... "

"Прости меня, но им предстоит пройти долгий путь".

"Если у меня не будет головы этого палестинского негодяя, то наверняка у меня будет другая голова. Я следую твоему плану и твоему совету ".

Генеральный директор уютно улыбнулся в другом конце гостиной на Даунинг-стрит.

"Тогда это был очень точный расчет, премьер-министр, и в ряде деталей он еще более точный".

Премьер-министр собирал бумаги. Встреча была окончена. "Его голова или твоя. Спокойной ночи."

Вторая ночная прогулка, а они шли не более полутора часов, и это был третий раз, когда Холт упал, опрокинутый на камни весом своего рюкзака в тот момент, когда он потерял равновесие.

Он услышал, как камни грохочут по склону холма.

Он мог бы заплакать от отчаяния. Он мог слышать ядовитую ругань Крейна спереди.

Абу Хамид наблюдал за их приближением.

Он стоял у откидной створки своей палатки и наблюдал за медленным продвижением к лагерю девушки, которая вела осла, а за ним ползущий джип. Он мог слышать мягкое покашливание двигателя джипа на холостом ходу. Даже на таком расстоянии, более чем в полумиле, он знал, что это джип Фаузи.

На ней были широкие брюки шиитов, короткая хлопчатобумажная юбка, широкая свободная блузка и шарф, туго повязанный на голове, а затем обернутый вокруг рта, чтобы скрыть лицо. Она была одета в одежду деревенской девушки из племени бекаа. Джип был в дюжине шагов позади нее, но она не сделала ни малейшей попытки ускорить шаг или отойти в сторону.

Абу Хамид пососал едва созревший персик, водя языком по грубой поверхности косточки. Он знал, что в Бекаа, под прицелом сирийской армии, под контролем сирийских спецслужб, ничего случайного не произойдет. Он знал, что не случайно девушка вела осла по тропинке, которая вела только к палаточному лагерю, и что за девушкой следовал джип Фаузи. Она была молода, он был уверен в этом, он мог видеть плавную правильную линию ее стройных бедер, брюки и юбка не могли скрыть стройных очертаний молодого тела.

Абу Хамид вынул персиковую косточку изо рта и запустил ее высоко в проволоку, натянутую по периметру забора.

Он призвал новобранцев выйти вперед, оторваться от трапезы, встать с корточек, построиться. Он выстроил их в ряд, тремя неровными рядами.

Он повернулся лицом ко входу в лагерь.

Теперь джип ускорился и пронесся мимо девушки.

Осел шарахнулся, а девушка продолжила свой путь и, казалось, не заметила джип. На мгновение она потерялась в пыли, поднятой колесами джипа, а когда появилась снова, то все еще шла вперед легким шагом, ведя за собой осла. Абу Хамид увидел, что у осла на боках была пара старых кожаных сумок.

Размашистым шагом Фавзи направился к Абу Хамиду. Его руки поднялись, чтобы схватить Абу Хамида за плечи, он расцеловал его в обе щеки. Абу Хамид почувствовал запах лосьона, который подкрался к его ноздрям. Фаузи хлопнул в ладоши, привлекая внимание, изображая большого человека. Для Абу Хамида было позором для палестинской революции, что Фаузи и его неуклюжее тщеславие должны контролировать новобранцев, самого себя. Он наблюдал, как девушка и осел приближаются ко входу в лагерь. Фаузи стоял спиной к девушке и ослу, как будто их время еще не пришло. Фаузи обратился к новобранцам.

"Бойцы Палестинской революции, у меня есть для вас новости об эпическом наступлении Народного фронта вглубь вражеской территории. Отряд коммандос Народного фронта отправился в сердце сионистского государства и тем самым опроверг утверждение сионистов о том, что их границы защищены. Целью был главный автобусный вокзал Тель-Авива. Атака была приурочена к утру прошлого воскресенья, в тот момент, когда максимальное количество вражеских солдат садилось в транспорт, чтобы вернуться в свои части. Сионисты, конечно, пытались свести к минимуму эффективность наших коммандос наносят удар, публикуя смехотворно ложные данные о нанесенных потерях. Их ложь не сможет исказить правду. Сорок восемь их солдат были убиты, более ста получили ранения. Героизм коммандос не знал ограничений. Они, наши люди, совершили нападение, причинившее врагу большую боль, чем успешное нападение с применением ручной гранаты у Навозных ворот в Иерусалиме во время военного парада. Бойцы, я говорил вам, что героизм коммандос не знает ограничений. Я пресмыкаюсь в восхищении от такого героизма. План нападения позволял коммандос подложить бомбу в автобус, следовавший из Тель-Авива в Иерусалим. Бомба была оснащена устройством синхронизации, которое позволило бы спецназовцу покинуть автобус по пути следования с бомбой, оставленной под сиденьем. Этого было недостаточно, бойцы, для этого героического коммандос. Они опасались, что после того, как они выйдут из автобуса, останется небольшой шанс обнаружения бомбы, которая сведет на нет нападение.

Такой героизм, бойцы... Отрядом коммандос руководила полная приверженность делу палестинской революции... Они установили таймер раньше. Они оставались с бомбой, пока она не взорвалась. Своими самоотверженными действиями они определили, что не было никакой возможности обнаружить бомбу и обезвредить ее. За успех революции они отдали свои собственные жизни.

Бойцы, ударная группа коммандос прибыла из этого лагеря. Они были твоими братьями по оружию. Бойцы, Мохаммед и Ибрагим были твоей крови. Они разделяли ваши трудности, они делились вашей едой, они делили ваши палатки. Им был дан шанс вести тотальную войну против врага, против вашего врага, они не подвели дело палестинской революции".

Абу Хамид стоял, оцепенев. Человек, который был постоянной занозой в заднице, теперь стал героем. Вор теперь был мучеником.

Девушка с ослом медленно прошла через входную щель в проволоке.

Новобранцы с благоговением смотрели на Фаузи. Они цеплялись за каждое произнесенное им слово. Как будто каждый стремился к себе, восхищение теперь сосредоточилось на Ибрагиме и Мухаммеде.

Девушка теперь стояла рядом с Фаузи. Она свободно держала в руке кусок веревки, который был прикреплен к уздечке.

Осел был старым и терпеливым.

Фаузи с удовольствием посмотрел на девушку.

"Без большого мужества, без великой отваги палестинская революция не будет выиграна. Но у нас есть мужество, у нас есть отвага, и поэтому победа революции неизбежна. Смотрите на нее, бойцы, смотрите на нее и радуйтесь мужеству и отваге революции. Ей шестнадцать лет, она в полном расцвете молодости. У нее нет никаких амбиций, кроме как отдать свою жизнь, свое дыхание, свой дух революции ".

Абу Хамид уставился на девушку. Он не мог сказать, слышала ли она Фаузи. Ее лицо было пустым, глаза - мертвыми. Он видел людей, которые обычно курили мак или затягивались сигаретами, изготовленными из урожая марихуаны, и их глаза тоже были мертвы, их лица ничего не выражали. Он не мог сказать, была ли ее любовь к революции или это была любовь к маку и волокнам гашиша.

"Эта девушка отправляется одна в зону безопасности. Без поддержки товарищей, с помощью только горячей веры в конечный успех революции, она отправляется в зону безопасности со своим ослом. Осел - ее друг. Осел был с ней с тех пор, как она была ребенком у груди своей матери. В мешках, которые везет осел, будет сто килограммов промышленного динамита. Вы понимаете меня, бойцы?

Эта девушка отправится на контрольно-пропускной пункт у входа в зону безопасности, где находятся израильские суррогаты фашистской армии Южного Ливана, и израильтяне со своими бронетранспортерами, и мучители из Шабака. Когда она окажется среди них, она приведет в действие взрывчатку. Они отправятся в свой ад, она - в свой рай".

Его глаза не отрывались от девушки. Она была призраком. То, что Абу Хамид мог видеть на ее лице, было сухим и бледным. Он не мог видеть страха, он не мог видеть скуку. Могло ли это быть реальным? Может ли девушка иметь такую любовь к мученичеству, что она поведет осла, нагруженного взрывчаткой, к врагу, что она уничтожит себя и своего врага? Он знал о подрывниках шиитских автомобилей, героях, которые на своих машинах врезались в американское посольство, французское посольство и лагерь морской пехоты в Бейруте. Он знал о заминированном автомобиле, который был подогнан к стенам штаб-квартиры Шин Бет в Тире во время вражеской оккупации города. Он знал, что к машинам, приближающимся к зоне безопасности, относились с таким подозрением, что теперь было больше шансов приблизиться на осле, муле или вьючной лошади. Может ли у девушки быть так мало любви к жизни?

"Она является примером для всех нас. Для нас большая честь видеть ее, знать о ней. Она посещает вас, чтобы вы могли воодушевиться памятью о ее храбрости, когда для вас самих придет время отправиться на юг и сражаться с врагом, который лишает вас вашей законной родины. Покажи ей свою любовь, покажи ей свое восхищение ".

Абу Хамид поднял кулак в воздух. Костяшки пальцев побелели, кулак наносил удары.

"Да здравствует Палестинская революция".

Новобранцы прокричали свой ответ, эхом повторив его слова.

"Вся слава мученикам Палестинской революции". "

Возгласы возросли.

"Сила врагам государства Сион".

"Мужество бойцам, чье дело правое".

Девушка не улыбнулась. Она медленно повернула голову так, чтобы пристально смотреть на каждого из новобранцев, которые кричали в ее поддержку. Она обернулась. Казалось, она сказала какое-то слово в ухо ослу. Мгновение она стояла в профиль к Абу Хамиду. Он увидел выпуклость, он увидел вес, перенесенный вперед и низко на ее живот. Он знал, что она беременна. Она увела осла прочь из лагеря. Рекруты подбадривали ее всю дорогу, но она ни разу не оглянулась.

Абу Хамид отпустил новобранцев, и они молча стояли у ворот лагеря, пока девушка и ослик превращались в маленькие фигурки на неровной дороге.

Фаузи просиял. Он подошел к Абу Хамиду.

"Она должна пройти через все деревни между этим местом и зоной безопасности. Это оказывает большое влияние на жителей деревни, так же, как она произвела большое впечатление на ваших мужчин. Когда она совершит свою атаку, фильм о ней покажут по телевидению, он уже сделан ".

"Она ...?"

"Накачанный наркотиками? Ты удивляешь меня, Абу Хамид... Она боец, она такая же, как ты ".

Фаузи уехал на своем джипе. Он догнал девушку и ее осла прежде, чем они достигли асфальтированной дороги.

Когда он напрягал зрение, Абу Хамид мог их видеть. Девушка и осел, а сразу за ними джип сирийской армии.

Они усердно тренировались в то утро. Никаких перепалок, только отработанная концентрация. Они отработали на уроке взвода атаку на склоне холма против обороняемой позиции при поддержке пулеметов 50-го калибра и пусковых установок РПГ-7.

В то утро Абу Хамид не счел нужным повторять какую-либо часть своего учения.

Холт выпил свою воду. Для него это была новая дисциплина - ограничивать себя. Должно быть, он с явной тоской посмотрел на свою бутылку с водой, потому что заметил усмешку во рту Ноа Крейна.

Торговец затормозил, замедлил ход своего Мерседеса.

Впереди него по прямой дороге, идущей с севера на юг под восточным склоном долины Бекаа, двигалась колонна грузовиков сирийской армии. Грузовики, по его оценкам, их было больше дюжины, съехали на твердую обочину дороги. Он медленно двинулся вперед. Всегда в его манере медленно проходить мимо военной колонны, чтобы он мог видеть, что везет колонна. И всегда лучше медленно проходить мимо сирийских военных с опущенным окном, чтобы лучше слышать любые выкрикиваемые инструкции - они крикнут только один раз, они будут кричать, и если их крик проигнорируют, они будут стрелять.

Во главе колонны остановился джип, и он увидел очень толстого молодого лейтенанта, который разговаривал, размахивая рукой, с другим офицером. Хех, кто он такой, Менахем, чтобы смеяться над грубостью молодого солдата?

Торговец взвесил на весах около девятнадцати стоунов... Он увидел молодую девушку, ведущую осла.

Девушка и ее ослик находились в дальнем конце колонны, проезжая мимо нее. Он въехал на ту же жесткую обочину, он выключил двигатель. Никто не смотрел на него. Он прислушался, но не услышал никаких выкрикиваемых инструкций.

Брезентовые крыши грузовиков были опущены.

Он увидел, что они везли войска. Дюжина грузовиков могла перевозить две роты пехоты, арифметика в уме была второй натурой торговца. Солдаты столпились по бокам грузовика и смотрели, как девушка и ее ослик идут рядом с ними, продвигаются вперед. Он смутно слышал крикливый голос грубоватого молодого лейтенанта, который отошел от офицера и теперь давал объяснения солдатам. Когда девушка вела своего осла мимо каждого грузовика, солдаты приветствовали ее.

Глубоко в своем сознании, где была скрыта правда о его существовании, торговец выругался. Он распознал признаки, и прошло два дня, прежде чем он снова оказался в состоянии совершить высадку. Давным-давно ему предложили радио. Он отказался, он сказал, что не сможет научиться им пользоваться, и в любом случае он знал, что сигнал, посланный Израилю, был сигналом, посланным также людям сирийской разведки. Он предпочитал мертвую букву.

Бомбардировщик должен был пройти парадом через Бекаа.

Бомбардировщик будет использоваться, чтобы встряхнуть целеустремленность молодежи. Он мог видеть, что смертница сама была едва ли старше ребенка.

Торговец Менахем редко виделся со своим начальником, майором Цви Даном. Не чаще двух раз в год. В последний раз, когда ЦАХАЛ ночью тайно переправлял его через границу, он говорил с Цви Даном о террористах.

Подрывник был всего лишь девушкой по ошибке. Он мог собрать воедино то, что Цви Дан рассказал ему поздно вечером за виски о бомбардировщиках.

"Знаешь, Менни, ирландская летучая мышь нашла заминированный автомобиль в своем секторе, брошенный. Они сделали это безопасным, а затем они посмотрели, почему это было заброшено. Знаешь почему, Менни? Его бросили, потому что в нем кончился бензин ... " Торговец мог вспомнить, как они смеялись, надрывая животы от смеха.

"Не все они самоубийцы, у нас был один, который подошел к контрольно-пропускному пункту и сдался, и сказал, что девушка, которая была с ним, уже убежала. Ты знаешь, что с другим, Менни, ублюдочные сирийцы дали ему бронежилет, чтобы он носил, и они сказали ему, что таким образом он выживет при взрыве собственной машины, а в машине было более 150 килограммов взрывчатки. Совсем недавно они перешли к дистанционной стрельбе. Террорист направляется к контрольно-пропускному пункту, но взрыв происходит на расстоянии, по командному сигналу, от человека, который спрятан, возможно, в километре от него. Это потому, что они знают, что не каждый новобранец желает спешить с мученической смертью. Мы узнали, Менни, что подрывники не столько фанатики, сколько простые неуравновешенные дети. Была одна, которая была беременна и не осмеливалась встретиться лицом к лицу со своим отцом, был мальчик, который поссорился со своим отцом и сбежал, был один, чей отец был обвинен сирийскими военными в преступлениях и который вызвался спасти своего отца от тюрьмы. Поверь мне, Менни, не все они фанатики Хомейни. Большинство из них - больные дети. Мы знаем, мы захватили одиннадцать из последних шестнадцати, отправленных в зону безопасности. Я скажу вам, что самое печальное. Они снимают фильм о детях, и они показывают его по телевидению, и они делают из детей великих героев. В зоне безопасности есть деревня, где живут родители мальчика, который водил машину во время одной из крупных бомбежек в Бейруте, и теперь его дом стал туристической достопримечательностью, а его отец знаменитостью, и фотографии ребенка повсюду на стенах. Хех, Менни, какой кретин поедет отдыхать в Южный Ливан? Только еврей, если скидка хорошая." Больше смеха, больше виски. Разговор, состоявшийся много месяцев назад.

В одиночестве своей скрытной жизни были моменты, когда торговец сомневался в собственном здравомыслии. Были времена, когда его разум жаждал вернуться к жизнерадостным, беззаботным студентам в кампусе в пустыне Негев. Он увидел девушку, ведущую осла. Цви Дан сказал ему, что люди из сирийской разведки прочесывали деревни Бекаа в поисках детей, которые могли бы управлять заминированным автомобилем, детей, которые могли бы управлять бомбой на осле. Он думал, что девушка, осел и тяжелые сумки, подвешенные к грудной клетке животного, были мерзостью.

Однажды он вернется к своим ученикам... в день, когда больше не было ни бомб, заложенных в ослах, ни заминированных автомобилей, Менахем возвращался в свой лекционный зал.

Что бы он ни увидел, какой бы важности это ни было, он не стал бы нарушать свой распорядок. Пройдет два дня, прежде чем он сможет сообщить о надвигающейся угрозе на блокпост, ведущий в зону безопасности.

Она миновала припаркованные грузовики. Он мог слышать шарканье ее ног, цоканье копыт осла. Он увидел, как вспотевший лейтенант неторопливо идет к своему джипу. Для солдат парад закончился.

Он увидел лицо девушки, лишенное выражения.

Он крикнул через открытое окно.

"Бог велик".

Они были высоко над деревней. Крейн указал на это место на своей карте: "Акраба. Холт наблюдал в бинокль, как дети запускали в солдат камнями и "молотовыми". Это было похоже на то, что он видел по телевизору из Северной Ирландии. Со своего наблюдательного пункта, Холт не осмеливался пошевелиться, опасаясь критики Крейна, они наблюдали за длившейся целый день битвой между детьми и солдатами, которая велась на деревенской площади, окутанной дымом от разрывов, и в переулках за мечетью. Иногда, когда драка шла против солдат, Холт слышал смешок Крейна. Иногда, когда солдаты ловили юношу и избивали его прикладами своих винтовок, Холт скрипел зубами.

Он услышал голос в коридоре и топот ног.

Мартинс убрал газету. Он просмотрел вчерашнюю "Таймс", "Геральд трибюн" и сегодняшнюю "Джерузалем пост". Прочтите их все от корки до корки, вплоть до стоимости десятилетней аренды квартиры с двумя спальнями в Западном Кенсингтоне, скидок, доступных на завершающей распродаже ювелирного магазина в Париже, цен на подержанный автомобиль Subaru в Беэр-Шеве.

Его терзало разочарование. Мартинс мог распознать, что он был посторонним, он был вмешательством в гладкие отношения между Торком, сотрудником резидентуры в Тель-Авиве, и его местными контактами.

Он привел в порядок свою газету. Он выскреб остатки из мундштука своей трубки в блюдце кофейной чашки, которую ему дали три часа назад. Он проигнорировал табличку "Не курить", прикрепленную к окну комнаты дежурного по станции.

Дверь открылась. Мартинс увидел, как дежурный по станции моргнул, когда дым попал ему в глаза. Черт бы его побрал... Дежурный по станции притащил с собой неглубокий длинный деревянный ящик оливково-зеленого цвета. Никаких приветствий, пока нет. Приоритетом дежурного по станции было добраться до окна, распахнуть его, затем до кондиционера, выключить его.

"Удалось занять себя?" - коротко спросил офицер станции.

"Я скоротал время. Что ты принес?"

"Винтовка".

Мартинс попытался улыбнуться. "Подарок для аятоллы и мулл?"

"Прошу прощения?"

"Просто шутка".

"На самом деле это винтовка для Крейна".

"Мы привезли винтовку Крейна из Англии - довольно много бумажной волокиты".

"Это была не та винтовка, которую он хотел".

"Почему этот чертов человек не сказал, чего он хотел? Он пробно выстрелил из "Паркера Хейла", он не жаловался."

"Возможно, ты никогда не спрашивал его, чего он хочет.

Возможно, ты просто сказал ему, что он получит."

"Этот человек невозможен".

"Просто не тратит время на споры. Если бы его спросили, он сказал бы вам, что хочет стать образцовым премьер-министром из Accuracy International, небольшой фирмы в Хэмпшире."

"Как это сюда попало?"

"Израильтяне подобрали это вчера, отправили в своей сумке DipCorps, чтобы сэкономить время и избежать получения экспортной лицензии. Я забрал это сегодня утром ".

Мартинс пыхтел: "Это выставляет меня полным дураком".

Дежурный по станции спросил: "Не хотите ли еще кофе?"

"Есть вещи поважнее кофе. Если это не ускользнуло от вас, я отвечаю... Черт возьми, чувак, я не знал, что ты контрабандой вывозил винтовку из Великобритании, я не знаю, где Холт и Крейн, я не знаю, когда начнется высадка, мне не дали доступа к последним разведданным о лагере ".

"Прискорбно".

"Что это значит?"

"Тебе придется с этим жить".

"Я высокопоставленный человек в Лондоне, Торк..."

"И это Израиль. Извините... Принятие решений находится в руках Крейна и остается там. Крейн примет решение о старте, о маршруте. Он будет принимать решения, потому что он будет в Бекаа, а мы нет, за что я искренне благодарю Бога ".

"Нам с тобой придется прояснить одну или две вещи".

Дежурный по станции поднял глаза, услышал хрипотцу в голосе. Он считал человека, который носил костюм-тройку в израильскую жару, страшным ослом.

"Насколько я понимаю, мистер Мартинс, вы получили работу, были отправлены сюда, потому что не нужно было принимать никаких решений - извините".

"Феннер сказал тебе, что ...? Что ж, тебя ждет неприятный сюрприз. Генеральный директор доверил мне руководство этой миссией, и я имею в виду контроль. И еще одно: в работе Службы есть нечто большее, чем анализы, которыми вы заполняете свой день в письменном виде. Я прочитал кое-что из ваших материалов - 15 страниц о будущем Коалиции здесь, восемь страниц о перспективе негативной реакции правого крыла, 21 страницу о будущих поселениях на Западном берегу, всю ту чушь, которую хочет Феннер, какую-то тарабарщину, которая еще больше запутывает дело ".

"Мне жаль, если мой материал слишком сложен для вас, мистер Мартинс".

"Ты можешь считать это сложным, если хочешь, Торк, но тебе лучше вбить себе в голову, что эта миссия в Бекаа имеет бесконечно большее значение для интересов Соединенного Королевства, чем мелочи, на которые ты тратишь свои дни, и если это пойдет не так, из-за твоего нежелания сотрудничать, я тебя выпотрошу", - сказал Мартинс.

Офицер станции посмотрел на него сверху вниз. Дважды за последнюю неделю его жена спрашивала его, не обязаны ли они пригласить мистера Мартинса, приехавшего из Лондона, к себе домой на ужин. Дважды участковый говорил своей жене забыть об этом, оставить мужчину в его гостиничном номере.

Дежурному станции показалось, что он слышит хвастливые разговоры в Лондоне на верхних этажах "Сенчури". Проблемы, почему должны быть проблемы? Трудности? Трудности существовали только для того, чтобы их преодолевали. Хорошее шоу, супер большое шоу.

Словно это был жест неповиновения, Мартинс выгреб табак из кисета в чашечку трубки.

"Я собираюсь быть в Кирьят-Шмоне".

"Для чего?"

"Потому что я чертовски ответственен".

"Как только они перейдут границу, как только они уйдут, ты ничего не сможешь сделать".

"Я должен где-то быть, и именно там я и намерен быть", - сказал Мартинс.

Офицер станции рассмотрел альтернативу. Он подумал о том, что ему придется мучиться в своем кабинете в течение следующей недели, возможно, дольше.

"Я отведу тебя наверх".

Ребекка была личным помощником майора. Она была с ним более двух лет. Майор Цви Дан любил говорить, когда представлял ее, что она была его глазами и ушами, что она одна понимала тайны ныне компьютеризированной системы регистрации. Она также была благословлена, как он утверждал, слоновьей памятью. В конце каждого рабочего дня он делился с ней своими мыслями, своей новой найденной информацией, и они сохранялись в электронном виде в компьютере и мысленно в ее голове.

Ребекка сидела на переднем пассажирском сиденье пикапа. На ней не было формы. На ней были джинсы и блузка ярко-оранжевого цвета. Сначала она выровняла ногти маникюрной палочкой, теперь она покрасила их в фиолетовый цвет, пальцы рук и ног.

Ребекка была неотъемлемой частью жизни майора Цви Дана. Возможно, он слишком полагался на нее, на ее память и организаторские способности. Она издевалась над ним - не то чтобы он жаловался, кроме как ей в лицо. Она заставила его сходить к врачу на Защите, когда у него невыносимо разболелась культя ноги, она заставляла его есть, когда рабочая нагрузка сваливала его с ног, она приходила раз в неделю в его холостяцкую квартиру на высоком этаже с видом на квартал Рамат-Ган, чтобы забрать его грязную одежду и отнести ее в прачечную.

Они были припаркованы на обочине дороги Наблус-Дженин чуть больше часа.

Ребекка время от времени отрывала взгляд от своей сосредоточенности, чтобы поразвлечься над растущим беспокойством майора Цви Дана. Майор расхаживал вокруг пикапа.

Он посмотрел на свои часы. Он нащупал автоматический пистолет, который был заткнут за пояс его брюк. В бинокль он изучал холмы, усыпанные светлыми камнями, и небольшие террасные поля, с которых были сняты камни для возведения стен.

Она услышала раздраженное фырканье майора Цви Дана.

Когда они впервые остановились, он сказал ей, что через пять минут они будут встречаться с Крейном и мальчиком-англичанином. Пять минут перетекают в более чем час. Он тихо ругался, он смотрел на дорогу, он высматривал приближение двух маленьких и далеких фигурок.

"Вам следует что-то сделать с этими глазами, майор".

Она услышала голос. Она качнула головой. Майор Цви Дан застыл как вкопанный, вглядываясь вниз по неровному склону холма, который отходил от дороги. Только небольшие камни, низкие и выносливые кустарники. Она наблюдала, как голова майора наклонялась и поворачивалась, когда он пытался найти источник. Она не могла видеть никакого укрытия.

"Крейн?" Майор Цви Дан закричал. "Поднимайся сюда, черт возьми".

Казалось, что земля поднимается. Фигура, казалось, материализовалась. Там, где был навозно-серый камень, стоял человек.

"Вам нужно, чтобы на них посмотрели, майор".

Она громко рассмеялась.

"Двигайся сам, Холт".

Появилась вторая фигура. Они стояли вместе примерно в пятнадцати ярдах от дороги, на одном уровне с пикапом.

Они были в униформе, их кожа была измазана грязью.

"Я занятой человек, Крейн. У меня есть дела поважнее ".

Крейн вышел вперед.

"Вам следует познакомиться с Холтом, майор".

Майор Цви Дан смерил Холта взглядом с головы до ног. "Как у него дела?"

"Приемлемо".

"Он достаточно хорош, чтобы уйти?"

"В первый день он бы трижды опознал нас. На второй день один раз, на третий день один раз. Он только что был под твоими очками в течение часа, что делает его приемлемым ".

"Садитесь сзади", - холодно сказал майор.

Ребекка наблюдала. Она увидела, что Крейн легко нес свой рюкзак, как будто это была часть его тела, вместе с винтовкой с удлиненным оптическим прицелом. Она увидела, что молодой человек двигался медленнее, как будто рюкзак был обузой, как будто он никогда раньше не носил винтовку Armalite.

"Какое у тебя расписание, Крейн?"

"Сначала посрать и принять душ, а потом долго спать. Завтра будут аэрофотоснимки и карты, соберите вещи. Выдвигаемся завтра ночью".

Она наблюдала, как Крейн легко забрался в открытый кузов грузовика, повесив перед собой рюкзак, она видела, как молодой человек изо всех сил пытался вскарабкаться на борт и не получал никакой помощи.

"Мерседес" был чистым, продавец хранил код в своей голове.

В темноте ранней ночи, еще до того, как взошли звезды, торговец поднял капот автомобиля и отсоединил кабель аккумулятора.

Он был немного в стороне от главной дороги. Он припарковался над редкими огнями деревни Квиллайя.

Для него это было обычным делом. Если бы его сбил сирийский патруль, или группа шиитского ополчения, или банда "Хезболлы", тогда у него было бы объяснение, что у его машины сломался двигатель, что он не смог его починить в темноте.

Он написал свое послание, мешанину цифр на клочке бумаги.

Ему пришлось пройти около пятидесяти ярдов от машины до поворота дороги. В такие моменты всегда была опасность, когда подходишь к тому, чтобы отправить письмо без ответа. Он мог принять все меры предосторожности во время путешествия, во время привалов, но момент максимальной опасности был неизбежен. Если передача "мертвого письма" была скомпрометирована, он пропал. Он тяжело дышал. На углу дороги была дождевая канава, вырубленная для предотвращения размыва асфальтового покрытия во время весенних паводков, когда таял верхний слой снега. В канаве валялась ржавая, продырявленная бочка из-под бензина . Он оставлял свои сообщения в барабане, он получал свои сообщения от барабана. Он был не более чем в 2000 ярдах от зоны U N I F I L, в 2000 ярдах вниз по главной дороге был контрольно-пропускной пункт НОРБАТА. Он был в одиннадцати милях от Хорошего забора, израильской границы. Он был в нескольких минутах ходьбы, в нескольких минутах езды, от убежища контрольно-пропускного пункта НОРБАТ, от безопасности границы своей страны.

Это всегда было худшее время для него, когда он был в пределах досягаемости убежища, безопасности, когда он был в нескольких шагах от того, чтобы повернуться спиной к контрольно-пропускному пункту и Добротному Забору и начать движение обратно в Бекаа.

В руке у него была бумага. Торговец склонился над барабаном, ища отверстие, в которое он поместит свой зашифрованный отчет о продвижении на юг через долину девушки с бомбой на осле.

Свет факела залил его лицо.

Он думал, что у него выходит кишечник.

Он ничего не мог разглядеть позади, вокруг, в ослепляющем луче фонарика.

Он ждал выстрела.

Моча текла из его мочевого пузыря.

"Это Цви, Менни. Хех, мне очень жаль."

Свет факела погас. Торговец стоял на своем, ничего не мог видеть.

Чья-то рука обнимала его за плечо, заглушая дрожь его тела.

"Я думаю, ты описался. Хех, мне действительно жаль.

Был кое-кто, кто должен был видеть твое лицо ".

Торговец увидел тень, маячившую за фигурой его друга, но тень не приблизилась.

Торговец прошептал: "Ты не мог воспользоваться ночным прицелом?"

"Он хотел, чтобы на твое лицо падал яркий свет, это было важно ... "

В течение десяти минут торговец и Цви Дан сидели у дождевой канавы. Торговец представил свой отчет в мельчайших деталях. Цви Дан дал свои инструкции, передал посылку.

Торговец вернулся к своей машине. Сначала он достал из багажника старую пару брюк и быстро переоделся в них, затем снова пристегнул кабель аккумулятора. Он поехал обратно на главную дорогу, а затем в деревню Йохмор, где ему предстояло провести ночь. Утром он давал советы старейшинам деревни о запасных частях, которые им нужно было купить для ремонта их общего генератора, и о том, сколько эти детали будут стоить.

Холт вздрогнул в своем кресле. Он дремал. Его вернул к жизни глухой стук ботинок по дощатым перекладинам веранды. Боже, и как ему повезло, что он задремал. Перси Мартинс все еще был в ударе, и офицер станции, казалось, страдал от личной агонии, а девушка читала роман на иврите в аляповатой обложке.

Веранда находилась рядом с офицерской столовой на армейской базе. Там были горшки с цветами и джунгли из виноградных листьев над головой, и там были кофе и кока-кола, которые можно было выпить, если кто-нибудь потрудится зайти внутрь к стойке, чтобы взять их себе.

Девушка читала книгу и игнорировала Мартинса, как это удавалось Джейн, когда они были в его или ее лондонской квартире и он смотрел крикет по телевизору. У дежурного по станции не хватило духу отвернуться от воспоминаний. Мартинс вспоминал свое время на Кипре, будучи шпионом в штате Дома правительства, рекомендуя свои старые стратегии для применения на оккупированных территориях.

Холт оглянулся назад, повернулся в своем кресле. Он мог видеть, что и у майора, и у Крейна все еще были влажные от умывания лица, и он мог видеть, что это была быстрая работа, потому что под мочками ушей и у основания горла у них все еще были пятна темного маскировочного крема.

Крейн сказал: "Завтра долгий день, черт возьми..."

Мартинс сказал: "Рад, что вы вернулись откуда бы то ни было, майор. Кое-что, с чем я хотел бы разобраться. Мне сообщили, что я должен переночевать в отеле. Я думал, ты мог бы приютить меня в лагере."

Майор Цви Дан сказал: "Невозможно".

Девушка, Ребекка, спросила: "Ты любишь какао?"

Холт сказал: "Сто лет у меня этого не было. Вполне."

Крейн сказал: "Отправляйся в свою постель, Холт. Сейчас."

Дежурный сказал: "Я уезжаю рано утром, обратно в Тель-Авив, я уйду до того, как вы появитесь

... Приложи к этому все свои усилия. С нетерпением ждем возможности приветствовать вас снова. Холт. Сержант."

Холт встал и пожал руку офицера станции, влажную руку с вялой хваткой. Крейн отошел к стойке в поисках еды.

Перси Мартинс побарабанил пальцами по столу. "Я хотел бы подробнее обсудить вопрос о моем размещении".

Девушка, Ребекка, вернулась к своей книге. Холт увидел грязь на ботинках майора.

"Всем спокойной ночи", - сказал Холт.

Он пошел в комнату, которую они ему выделили. Выкрашенная в белый цвет каморка с кроватью, столом и стулом и тремя вешалками на гвозде за дверью. Он не потрудился умыться, и ему не разрешили пользоваться зубной пастой.

Он снял кроссовки для бега, рубашку и брюки. Он выключил свет, плюхнулся на кровать.

Прошлой ночью он проспал четырнадцать часов и все еще чувствовал усталость. День был разделен на две части. Часть дня была занята снаряжением, а часть дня - планированием маршрута. Он не думал, что это было по собственному выбору, он предполагал, что это было по необходимости, но, по крайней мере, Крейн поговорил с ним, с ним. Дальше по коридору была комната Крейна, а рядом с ней был разложен набор для утренней упаковки. Крейн разговаривал с ним, с ним, когда они были с ребятами из разведки, когда они рассматривали аэрофотоснимки, на которых были видны следы Бекаа.

Он услышал стук в дверь.

У него не было времени ответить. Дверь открылась.

Он увидел силуэт девушки на фоне освещенного коридора. Он увидел, что она несла кружку, от которой шел пар.

Холт громко рассмеялся: "Не из-за чертова какао?"

Она рассмеялась ему в ответ. Занавески были тонкими, и когда она пинком захлопнула за собой дверь, сквозь них пробился свет прожекторов снаружи. Он мог видеть, что она смеялась.

"Это лучшее, что может заставить тебя уснуть".

"Вы очень добры".

"А ты завтра отправляешься в Ливан, так что тебе нужно выспаться". Она села на кровать. На ней была зеленая блузка с глубоким вырезом и пышная юбка.

Он подумал, что ее смех был усилием. Ему показалось, что у нее грустные глаза, а в уголках рта залегли морщинки от беспокойства. Он взял у нее кружку, держа ее обеими руками, отхлебнул густого размешанного какао. Он не пил какао с тех пор, как поступил в школу-интернат, с тех пор, как его мать готовила его для него холодными зимними вечерами, когда он был маленьким мальчиком.

Холт попытался улыбнуться. "Предполагается, что это будет секретом, что я завтра отправляюсь в Ливан".

"Мой муж был в Ливане. Он ушел с первым толчком, а затем вернулся снова в последний год нашей оккупации. После первого раза он стал другим человеком. Он был очень озлоблен, когда пришел ко мне домой. До того, как он ушел, он играл на саксофоне в маленькой джазовой группе, где мы жили. Он так и не сыграл после того, как вернулся. Он был архитектором, мой муж. В его подразделении было много потерь, танки. Раньше я задавался вопросом, что делал архитектор, саксофонист, за рулем танка в Ливане. Мой муж сказал, что, когда ЦАХАЛ впервые вошли в Ливан, их приветствовал шиитский народ, люди в деревнях бросали в танки ароматный рис, к тому времени, когда они ушли в тот первый раз, те же шииты возненавидели их. Мины были на дорогах, снайперы были на деревьях. Его снова призвали в Ливан в 85-м, как раз перед началом отступления. Лидеры, генералы, конечно, они не называли это отступлением, они называли это передислокацией. Он часто писал мне. Письма были жалкими. Он говорил, что больше никогда туда не вернется, что скорее сядет в тюрьму, чем отсидит еще один тур в Ливане. Он говорил, что основное правило выживания - в каждый момент предполагать худшее, стрелять первым. Ливан нанес ему увечья. За неделю до того, как он должен был вернуться из второго тура, он написал мне. Он написал, что они нарисовали на своем танке слова: "Когда я умру, я попаду на небеса, я уже прошел через ад".

Он был убит на следующий день. Он был застрелен деревенским мальчиком недалеко от Джуб Джанин. Они знали, что это был деревенский мальчик, потому что они поймали его во время последующего поиска, ему было 13 лет. Ему было 13 лет, и из ненависти он застрелил моего саксофониста, моего мужа. Это Ливан, Холт."

"Мне очень жаль".

"Для нас это образ жизни. Мы евреи, мы обречены на вечную погибель в войне".

"Извините, но моя точка зрения исходит издалека. Я не пытаюсь быть дерзким аутсайдером, но я думаю, что вы во многом сами во всем виноваты. Еще раз, мне жаль, но это то, что я чувствую ".

"Когда вы отправитесь в Ливан, вы станете частью нас.

От этого никуда не деться ".

"Ты знаешь о моей ссоре, почему я ухожу?"

"Мне сказали. Ваши лидеры, ваши генералы, хотят, чтобы человека убили. Ты нужен им для помощи при казни ".

"Этот человек убил девушку, которую я любил", - сказал Холт. Он поднес кружку с какао ко рту. Какао пролилось с его губ, капнув на его недавно обретенный загар на пляже в Тель-Авиве.

"Вы отправляетесь в Ливан ради девушки, которую любили, или ради ваших лидеров и ваших генералов?"

Холт покачал головой. Он тихо сказал: "Я не знаю".

"Тебе лучше пойти за своей девушкой".

"Любил ли он вас, вашего мужа, когда он умер?"

"Он писал в своих письмах, что любит меня".

"Моя девочка, она набросилась на меня, последние слова, которые она произнесла. Мы ссорились... Ты понимаешь, что это значит? Последний раз, когда мы разговаривали, последнее воспоминание, которое у меня осталось о ней, - это ссора. Это адский вес, который нужно нести ".

"Закрой глаза, Холт".

Его спина упиралась в подушку, которая была прислонена к стене. Его глаза закрылись. Он почувствовал ее движение на кровати. Он почувствовал мягкость ее губ на своей щеке.

Он почувствовал влагу ее губ на своем рту. Он почувствовал нежность ее пальцев на костях своего плеча.

"Мой муж Холт, мой саксофонист, часто писал мне из Ливана, что ощущение моего рта, моих рук и моего тела было единственным здравомыслием, которое он знал".

Ладонями своих рук он дотронулся до гладких углов, где ее щеки спускались к шее. Он поцеловал ее, как будто с отчаянием.

"Помни только о ее любви, Холт. Заставь ее полюбить твой талисман ".

Воспоминания нахлынули волной. Прогулка с Джейн под весенним солнцем по вересковым пустошам. Сижу с Джейн в темноте лондонского кинотеатра. Лежать с Джейн во влажном тепле ее постели.

Его глаза были плотно закрыты. Он отодвинулся в кровати.

Он слышал, как она снимает блузку, сбрасывает туфли, опускает юбку. Он чувствовал прекрасный комфорт от ее прикосновения к своему телу.

Он закричал: "Это не поможет ей, не может помочь ей, убивая его".

"Пока он не умрет, у вас нет покоя. Память о ней будет только мучением. Люби меня, Холт, люби меня так, как ты бы любил ее. Люби меня, чтобы ты мог лучше помнить ее, когда будешь в Ливане ".

Когда он проснулся, ее уже не было.

Как будто ее никогда там не было. Как будто ему приснилась Джейн.

12

У него болели глаза, болел лоб.

Крейн разложил перед собой карты и аэрофотоснимки. Офицер разведки показал Крейну фотографии.

Именно работа на близком расстоянии причиняла ему боль, заставляла его моргать, но эта работа на близком расстоянии была неизбежной, критической. Беспилотный летательный аппарат совершил полет накануне. Беспилотник "Далила" вылетел с территории Израиля и взял курс на север от Метуллы и пролетел над Марджаюном в зоне безопасности. Беспилотник пролетел над краем сектора НОРБАТ и продолжил полет на высоте 15 000 футов в направлении Йохмора. К тому времени, когда он преодолел озеро Караун на южной оконечности долины Бекаа, камера, установленная в брюхе "Далилы", снимала землю под ней. Траектория полета беспилотника проходила вдоль западной стороны долины, над небольшими деревнями, над стадами коз и мальчишками, которые за ними присматривали, над женщинами, выпалывающими сорняки с каменистых полей при подготовке к посеву кукурузы, над крутыми черепичными крышами шиитских деревень, над позициями сирийской армии, над главной дорогой, идущей на северо-восток от Хирбет Канафар до Кабб Элиас, над небольшими виноградниками, с которых осенью будут доставлены восхитительные бутылки Каберне Совиньон и Пино Нуар, над виноградниками, где выращивают кукурузу. Гарнизон сирийского штаба в Шауре, через дорогу Бейрут-Дамаск, затем на восток, а затем на юг вдоль дороги Бар-Элиас до Газзе. И, конечно же, Далила, пятнышко в ясном полуденном небе, пролетела над палаточным лагерем, который был окружен забором из свернутой в спираль колючей проволоки и срытым бульдозером рвом. Беспилотник видели многие люди. Это видели мальчики с козами, и женщины-фермеры, и мужчины, сидящие возле своих деревенских кофеен, и скучающие сирийские солдаты, и Абу Хамид, когда он читал лекцию своему классу о работе тяжелого зенитного пулемета ДШКМ, и Фаузи, когда он договаривался о сделке со старостой, и торговец, который водил старый автомобиль Mercedes. Замеченный многими людьми, но ничем не примечательный для всех них. Беспилотник летал два раза в неделю, это было принято.

Фотографии были сделаны специально для сержанта Крейна.

Он изучил каждого с помощью стереоскопа.

Это был стереоскоп, который убил его глаза, вызвал пульсацию в глубоком углублении, где была поражена сетчатка.

Пришлось использовать стереоскоп, потому что это был инструмент, который превращал плоское видение фотографий в трехмерную реальность.

Крейн лишь изредка заговаривал с мальчиком. Он думал о нем как о "юнце". Он считал, что он не нянька, и его опыт обращения с новичками научил его, что слишком частые разговоры приводят к путанице. Он ожидал, что Холт должен слушать, и прежде всего, что он должен наблюдать. Ноа Крейн мало что делал случайно. Он потребовал, чтобы Холт сосредоточился, наблюдал за всем, реагировал на это, запоминал это.

В большинстве случаев он разговаривал с офицером разведки. Он доверял этому человеку. Планирование маршрута требовало доверия, и этот человек сослужил ему хорошую службу. Совсем недавно этот неуклюжий, похожий на паука офицер разведки детально спланировал снайперскую стрельбу по командиру подразделения "Хезболлы". Его забота заслужила доверие Ноа Крейна. Они разговаривали на еврейском языке.

На столе перед Крейном лежали две карты. Один он отметил жирными линиями для маршрута, решающими крестиками для позиций остановок, другой он оставил чистым.

Офицер разведки собрал фотографии.

Ноа Крейн сложил карту, которая не была отмечена. Он говорил Холту уголком рта, отрывисто, как будто это было очевидно.

"Видишь, как я это складываю. То, как я складываю это, не показывает, какая секция меня интересует, она выходит за рамки. И я никогда не касался этого своими пальцами. Когда мы там, когда мы используем это, мы всегда будем использовать указатель, например, палку, для указания. Мы никогда не оставляем отметок на карте, отпечатков пальцев".

"Чтобы, если нас схватят, они не знали, какова была наша цель?"

Крейн сказал, как ни в чем не бывало: "Мы не говорим о поимке. Захват немыслим. Это на случай, если мы потеряем карту."

Он увидел, как юноша отвел взгляд.

Он повел Холта в комнату для комплектования, комнату рядом с его собственной.

Он был одиночкой. В течение многих лет, будучи снайпером, он брал на себя ответственность за себя, за свою собственную шкуру. Ноа Крейн никогда не стремился к повышению, он избегал брать под свое крыло солдат-новичков. Он чертовски плохо знал, как поднять настроение подростку, ни черта не знал. Он мог видеть, что юноша был напуган до полусмерти, стоял рядом с ним, шел, проигрывая ему, но он, черт возьми, не знал, как вдохнуть в него уверенность. И это беспокоило его. Ему нужно было, чтобы юноша хорошо начал .. и как? Как заставить ребенка делать это правильно. Это было агонией для Ноа Крейна, второй агонией к боли, скрывающейся за усталостью его стреляющего глаза.

Холт был достаточно молод, чтобы быть сыном Ноя Крейна, и он никогда не был отцом сына, никогда не воспитывал сына.

Конечно, он не знал, как общаться с подростком.

Он разложил снаряжение так же, как делал всегда.

Два рюкзака Bergen ближе всего к двери, набор тянется в сторону.

"Ты узнаешь его, не так ли?"

"Я узнаю его".

"Я бы с тебя шкуру спустил, если бы мы зашли так далеко и в конце ты бы его не узнал".

"Мистер Крейн, я вижу его почти каждый час своей бодрствующей жизни. Я вижу его лицо, я вижу его движения, я вижу, как он бежит. Если он там, нет никаких шансов, что я его не узнаю ".

"Ничего личного, я просто должен был убедиться".

"Мистер Крейн, вам когда-нибудь приходило в голову, что я, возможно, не уверен в вас?"

"Ты дерзкий сопляк, ты ни о чем не знаешь".

"Я знаю о многом. О вещах, которые знают нормальные люди. Я просто слаб насчет того, чтобы заходить на чужие задние дворы и убивать людей, они не проходят дипломных курсов по этому ".

"Ты копируешь все, что я делаю. Ты делаешь все, что я говорю, и мы вернемся ".

"Я слышу вас, мистер Крейн, и могу ли я что-нибудь сказать?"

"Что это?"

"Было бы здорово увидеть твою улыбку, и услышать твой смех было бы просто чудесно".

Крейн нахмурился.

"Мы берем с собой больше, чем было во время разминочного похода. Мы берем то, что я могу унести, а это значит, что тебе придется обходиться тем же. Мы берем воды на пять дней, что составляет 50 фунтов веса. Мы берем пайки на пять дней. У нас будет первая помощь и снаряжение для выживания. У нас будет снайперская винтовка с прицелами дневного и ночного видения, и у нас будет винтовка Armalite с шестью магазинами. Смотри, как я упаковываю твои вещи, я не буду упаковывать их для тебя снова, знаешь, мне нелегко, когда у меня зеленая задница ".

"Я сделаю все, что в моих силах, мистер Крейн".

"Слишком правильно ты сделаешь, потому что я сильно бью".

Когда бергены были упакованы, а оружие еще раз почищено, Крейн переоделся в оливково-зеленые военные брюки и рубашку..Он увидел, что Холт наблюдает за тем, как он опускает рукава и застегивает их, скрывая кожу предплечья. Он видел, как Холт копировал его, когда продевал мешковину коричневого, желтого и черного цвета в резиновые ремни, вшитые в униформу, чтобы подчеркнуть контуры тела. Он увидел, что Холт подражает ему, когда он намазывал крем от насекомых на лицо и горло, но не на лоб. Он мог бы объяснить, что кремы никогда не наносятся на лоб, потому что пот может попасть в глаза, но он не видел смысла объяснять. Юноша просто должен был наблюдать, копировать, подражать. Когда Холт был одет, он взвалил рюкзак Bergen на плечи Холта, сказал ему походить вокруг, сказал ему почувствовать рюкзак, который снова был вдвое тяжелее того, с которым Холт боролся на оккупированных территориях. Шесть раз обойдите комнату, а затем выполните необходимые регулировки ремней.

Больше регулировок для поясного ремня. И регулировки для ремешка Armalite.

Холт сказал: "Почему вы не дали мне попрактиковаться с армалитом?"

"Потому что, если наши жизни зависят от тебя с Армалитом, тогда они многого не стоят".

"Я должен быть в состоянии выстрелить из него".

"Если придется стрелять, то стрелять буду я.

Ты здесь только для того, чтобы нести это ".

Крейн протянул руку. Он снял наручные часы с руки Холта. На мгновение он прочитал надпись на обороте.

"Нашему дорогому сыну 21-й день рождения, мама и папа". Он чувствовал себя вандалом. Он оторвал ремешок. Он продел в прорези отрезок парашютного шнура и завязал концы узлом.

Клейкой лентой он прикрепил к шнуру две ампулы с морфином, по одной с каждой стороны часов. Он перекинул шнур через шею Холта, увидел, как часы опускаются вместе с ампулами под рубашку Холта.

Как будто он одевал ребенка для вечеринки, он повязал на лоб Холта тускло-зеленую сетчатую ткань. Он отступил, оглядел Холта с ног до головы.

"Лучше тебе не станет", - сказал Крейн. Он ткнул Холта кулаком в плечо, на его лице появилась печальная усмешка.

"Если они когда-нибудь пройдут прослушивание на главную роль в " Великом коммуникаторе ", в вас можно не сомневаться, мистер Крейн. Ты мог бы даже закончить с Оскаром ".

"Давайте двигаться".

Он думал, что юноша был великолепен, и он не знал, как сказать ему. Он думал, что он был не один.

Он видел, как Перси Мартинс смотрел на Холта, когда Холт его не видел. Он думал, что они оба пытаются достучаться до подростка, и оба терпят неудачу, оба слишком чертовски стары.

Крейн сказал: "Ты, наверное, не заметил, Холт, но на модели PM Long Range нет магазина. Это всего лишь один выстрел. У тебя не будет шанса перезарядить оружие. У тебя есть один шанс, один выстрел. Я должен попасть в пятидюймовый круг на расстоянии около тысячи ярдов с первого выстрела, единственного выстрела "

Он увидел искренность в глазах Холта. "Вот почему им пришлось откопать шафера, мистера Крейна. Слава Богу, они нашли его ".

Они прошли через дверь.

Собственная одежда Холта и Крейна была оставлена сложенной в отдельные пластиковые пакеты, на каждом из которых была бирка с именем.

Нагруженные Бергенами, они прошли по j-му коридору к транспорту.

Перси Мартинс разговаривал с ним, шагая рядом с Холтом. Он следовал за Крейном на солнечный свет к заминированному грузовику для сафари.

"Я буду здесь, Холт, я буду в Кирьят-Шмоне, и через Тель-Авив у меня будет безопасная связь с Лондоном.

Все, что я в человеческих силах сделать для вас, будет сделано, будьте уверены в этом ... "

Он увидел девушку, стоящую на веранде офицерской столовой. Этим утром на ней было алое. Он хотел бы подойти к ней, поцеловать ее в знак благодарности за то, что она дала ему. Она смотрела прямо сквозь него, как будто он был незнакомцем.

"Ты собираешься помочь сделать мир лучше и безопаснее для порядочных людей, юный Холт. Иди за этим ублюдком и разнеси его вдребезги. Дайте им понять, что здесь нет безопасных убежищ, нет тайников, что мы можем видеть их и добраться до них, даже когда они находятся по другую сторону холма. Я буду ждать тебя ".

"Отлично, мистер Мартинс".

Он последовал за Крейном в заднюю часть Сафари, майор подал ему руку и перевалил через задний борт.

"Боже, ускори..."

Холт больше ничего не слышал. "Сафари" накренилось вперед. Мартинс стоял на дороге, беззвучно крича, размахивая руками, как будто это было важно, с белым пластиковым щитком на носу, установленным в виде яблочка в центре его загорелой рыжей головы, и свет падал на цепочку от часов на его жилете. Когда он посмотрел на веранду, девушка сидела, уткнувшись в книгу.

Он почувствовал, как острый палец постучал по его руке.

Крейн сказал: "Забудь об этом, прямо сейчас тебе нужно думать о чем-то большем, чем о какой-то заднице с глазами лани".

Он не думал, что какая-либо женщина когда-либо любила Ноя Крейна. Он думал, что Ною Крейну было больно из-за того, что его лицо было перекошено, а лоб прорезали морщины. Задняя часть Сафари была покрыта брезентовой крышей и бортами, и они втроем сидели как можно ближе к кабине водителя. Для других машин, для людей, идущих по дороге, они были невидимы.

Их собственное видение было через открытую спину. Майор и Ноа Крейн сидели на решетчатых сиденьях лицом внутрь, а Холт опустился на пол между ними и устроился на мешках с песком. Мешки с песком покрывали весь пол задней части Сафари. Холт понял, что они были там, чтобы смягчить взрыв мины. Он улыбнулся про себя, не показав своего черного веселья остальным.

Однажды он читал о человеке, потерпевшем кораблекрушение и одиноком в резиновой лодке, и этот человек сказал, что худшим аспектом его 100-дневного дрейфа до спасения было то, что акулы подплыли под лодку и ткнулись мордами в тонкое резиновое основание. Он задавался вопросом, что было бы хуже, морда тигровой акулы под его задом или взрыв фугаса - отличный выбор, прекрасные варианты.

Он держал винтовку Armalite вертикально между колен, и он даже не знал, как за ней ухаживать, как ее снимать, как чистить. Он был молодым Холтом. Он был молодым дипломатом третьего ранга секретаря. Все так ужасно нереально.

Они проехали деревню Метулла, и через заднюю часть Сафари Холт увидел, что почти сразу же они проехали мимо пограничного контрольно-пропускного пункта и через широкую брешь в высоком проволочном заборе. Крейн протянул руку, без предисловий взял Armalite и быстрыми движениями руки взвел курок. Холт услышал грохот, когда охранник, сидевший впереди рядом с водителем, взялся за оружие.

"Добро пожаловать в нашу зону безопасности, Холт". Майор, казалось, улыбнулся, и он скрипнул ногой, когда подвинулся, чтобы удобнее было доставать служебный пистолет из кожаной кобуры на поясе. "Это наша буферная или защитная полоса. У забора наша последняя линия обороны, чтобы не пустить свиней в нашу страну. У забора у нас есть электронные лучи, датчики температуры тела, поля телекамер, заминированные участки. Но это последняя черта. Мы пытаемся остановить их, лазутчиков, здесь, в зоне безопасности. Вы знаете, что каждый месяц мы предпринимаем около девяноста попыток пройти через зону безопасности, но они не проходят. Зона безопасности имеет для нас наибольшее значение. Нам действительно повезло, Холт, что у нас есть в зоне безопасности несколько тысяч вооруженных людей Армии Южного Ливана, это христиане, которые были изолированы здесь, когда Ливан распался. Мы платим им очень дорого, намного больше, чем мы платим нашим собственным солдатам, и поскольку им приходится зажигать для собственного выживания, они хорошо защищают нас. Зона безопасности, Холт, - это место анклавов. Помимо христианских анклавов, существуют группировки мусульман-шиитов, исламских фундаменталистов-мусульман и "Хезболлах Муслим". Шиитов, фундаменталистов и "Хезболлу" объединяет ненависть ко всему еврейскому и всему христианскому.

Это создает интересную зону. Но мы сократили наши похороны. Похороны наших солдат разрушали нашу нацию. ОАС теперь умирают от нашего имени, щедро вознагражденные за свою жертву. Наши люди для нас дороже шекелей, мы можем заплатить эту цену ".

Они поехали дальше. Через опущенный задний борт Холт увидел, что они поднимаются по сухому и бесплодному ландшафту. Он видел дорожные заграждения, которые они проскочили, не проверив. Он увидел седан Subaru без опознавательных знаков, припаркованный на жесткой обочине, и на капоте сидели двое мужчин в гражданской одежде, один из которых держал на коленях автомат, а у другого с плеча была перекинута винтовка Galil.

У автомобиля была низкая подвеска. Он предположил, что они из Шин Бет, что машина была бронированной. Они миновали поворот на Хиам, и Холт увидел заборы и сторожевые вышки того, что казалось лагерем для военнопленных. Они миновали поворот на Марджаюн, который, как знал Холт, был главным христианским городом в зоне.

Они взбирались.

Майор и Крейн теперь быстро разговаривали на иврите.

Они говорили поверх Холта, как будто его там не было, и дважды майор наклонялся над Холтом и энергично постукивал пальцем по части оборудования на ремне Крейна. Это была единственная часть снаряжения, которая не была дублирована на его собственном ремне безопасности.

Грузовик замедлял ход, переключая передачи. Автомобиль тряхнуло, когда он съехал с дороги и направился к крутому спуску по неровной дороге.

Они резко остановились.

"Откуда ты идешь, Холт", - сказал майор.

Крейн обезвредил Армалит, очистил его, затем передал Холту. Он отнес свой "Берген" и модель PM к хвостовому борту, спрыгнул вниз. Майор неуклюже последовал за ним. Холт тащил свой "Берген" всю длину Сафари и спрыгнул с конца. Все трое пробежали несколько ярдов до наблюдательного пункта, построенного из бетона и камня. Был ранний полдень. В наблюдательном пункте было тошнотворно жарко, как будто усиленные стены удерживали тепло.

Он сразу почувствовал напряжение.

Там были два солдата и офицер. Раздавался треск радиоприемника со вспышками статики, и один из солдат сидел у радиоприемника с наушниками, надетыми на голову и крепко зажатыми руками. Другой солдат и офицер осматривали в бинокли землю перед отверстиями своих иллюминаторов.

Он видел, как майор говорил с офицером, видел, как офицер покачал головой, возобновляя свою вахту.

Холт вышел вперед. Он встал у плеча офицера. Он уставился в окно.

Контрольно-пропускной пункт находился примерно в ста ярдах вниз по дороге, в виде хитросплетения бетонных блоков, расположенных так, что транспортному средству приходилось замедляться и делать зигзаги, чтобы проехать. Дорога тянулась вдаль, извиваясь и опускаясь к зеленой полосе русла реки Литани. Наблюдательный пункт находился, по оценке Холта, в сотне футов над дорогой. Великая пустота. Тишина, растянувшаяся на дороге, которая вела на север. Внизу, на контрольно-пропускном пункте, он мог видеть, что все солдаты вглядывались в дорогу, некоторые в бинокли, некоторые прижимали ладони ко лбу, чтобы защитить глаза от солнца.

"Когда мы отправляемся?" - Спросил Холт, раздраженный тем, что его проигнорировали.

"Когда стемнеет", - сказал майор, все время глядя на дорогу.

"Так почему мы здесь так рано?"

"Потому что транспорт должен вернуться до наступления темноты".

"Так что же нам теперь делать?"

"Ты подожди, потому что мне нужно подумать о других вещах".

Холт вспыхнул: "Почему мне никто не может сказать ...?"

"Оставь это", - рявкнул Крейн.

Ему захотелось топнуть ногой, разъяренный и явно бессильный. Офицер отвернулся от смотровой щели, через которую он наблюдал, и быстрыми, нервными движениями подошел к столу, за которым работал радист. Офицер вытащил сигарету из пачки рядом с аппаратом, прикурил, энергично затянулся, затем предложил сигарету ему. Крейн смотрел на него.

Он угрюмо покачал головой. Сигареты были запрещены.

Зубная паста была запрещена. Мыло было запрещено... Крейн сказал, что сигареты, зубная паста и мыло были запрещены, потому что они оставляли отпечаток запаха. Что, черт возьми, это была за подпись запаха? Что это был за язык? Характерный запах. Он поднял глаза, у него вертелся на кончике языка вопрос, какая разница, если бы у него была одна сигарета.

Они стояли к нему спиной. Он уставился в спины офицера, и солдата, и майора, и Крейна.

Сгорбленные спины, головы прижаты к деревянной оправе смотровых щелей.

Он мог видеть через плечо Крейна.

В ярком свете дня ему приходилось моргать, чтобы различить что-либо на залитой солнцем каменистой земле и узкой серой карандашной линии дороги.

Радист что-то строчил, затем вырвал листок из своего блокнота, вытянув руку, чтобы офицер принял сообщение.

Он мог видеть девушку, ведущую осла.

Солдаты на дорожном блокпосту бежали, чтобы укрыться за блоками шиканы, а двое мужчин притаились в укрытии своей машины, возвращаясь из торгового квартала.

Невероятно для Холта. Солдаты укрылись, потому что в тысяче ярдов дальше по дороге была девушка, ведущая осла. Девушка и бежево-коричневый осел, и Армия этого Человека лежала ничком. Девушка и осел, что-то из урока воскресной школы, когда он был еще в коротких штанишках. Представление маленького мальчика о Святой Земле - яркой и солнечной, и о желтой скале, и о девочке с ослом.

Майор обратился к Крейну. Крейн пожал плечами, кивнул.

Майор заговорил с офицером. Офицер подошел к рации, взял наушники у оператора, что-то коротко сказал в микрофон.

Девушка, идущая по дороге и ведущая осла. Единственное движение, которое Холт мог видеть через смотровую щель.

Крейн отошел к задней части наблюдательного поста, копался в своем снаряжении. Холт увидел, что двое солдат, которые были за цементными блоками, теперь спешили, низко пригнувшись, отойти подальше. Все невероятно. Крейн оттолкнул Холта в сторону, хотел, чтобы вся смотровая щель была в его распоряжении, и он просунул в щель ствол модели PM.

"Ради бога, мистер Крейн, это девочка".

"Не отвлекайте его", - тихо сказал майор.

"Так что, во имя всего святого, он делает?"

"Помолчи, пожалуйста".

Девушка с ослом, что-то милое, что-то пасторальное.

Крейн вставил пулю в загрузочное отверстие перед рукояткой затвора, уперев винтовку в плечо.

"Что, черт возьми, дает? Это девочка. Ты целишься из своей винтовки? Разве ты не видишь, что это всего лишь девушка? Это твоя идея пробного выстрела?.."

"Тихо", - прошипел майор. Крейн все еще ничего не замечает.

"Это окровавленный человек, это не просто цель ..."

Крейн выстрелил.

Раздалось отрывистое эхо выстрела, разнесшееся по внутренней части наблюдательного поста. Глаза Холта непроизвольно закрылись. Он услышал грохот вылетевшей гильзы от приземления.

Он посмотрел через смотровую щель.

Осел стоял на обочине дороги рядом с маленьким тряпичным свертком, который был девушкой.

Холт посмотрел на них, перевел взгляд с одного на другого.

"Чертовски хорошая работа, значит, ты держишь свою винтовку на прицеле.

Всего лишь арабская девушка, хорошая мишень для прицеливания из винтовки. Первоклассная стрельба".

Кран перезаряжен.

Осел отошел на шаг от тела девушки, он жевал траву на обочине дороги.

"Я не знал этого, Крейн, я не знал, что ты гребаное животное".

Крейн тяжело вдохнул. Холт увидел, как вздулась его грудь.

Винтовка была почти неподвижна. Крейн выдохнул, проверил.

Холт наблюдал за первым нажатием на спусковой крючок, видел, как побелел палец от второго нажатия.

Снова грохот выстрела эхом отозвался в пределах наблюдательного пункта. Крейн выпустил свой последний вздох.

Холт увидел оранжевое пламя.

Холт увидел огненный шар на том месте, где только что был осел.

Раздался раскат грома. Ветер обжигал его лицо в смотровой щели.

Осел исчез. Девушка ушла. На дороге была воронка, в которую мог провалиться большой автомобиль. Холт уставился на него. Боже, и он чувствовал себя таким напуганным. Он был обнажен, потому что ничего не знал.

Крейн извлек гильзу. Его голос был шепотом, как прилив по гальке, как легкий ветерок в осенней роще. "Ты наблюдал за мной?"

"Я просто сожалею о том, что я сказал".

"Пока ты наблюдал за мной, видел все, что я делал".

Он видел, что голова Крейна не двигалась. Он видел характер дыхания. Он видел, как бровь и скула Крейна сливались в трубу оптического прицела. Он видел двухступенчатое нажатие на спусковой крючок.

"Я видел все, что ты делал".

Майор сказал: "Ты здесь в Ливане, Холт, все не так, как кажется".

Им подали чай.

Крейн почистил винтовку, отстегнул затворный механизм, чтобы протянуть ткань через ствол.

Майор Цви Дан присел на корточки рядом с Холтом.

"Я не думаю, и это не критика, что вы что-то знаете о военном мире".

"Я не сожалею".

"Если бы ты родился израильтянином, ты был бы в армии".

"Не моя ссора".

"Ты можешь не считать это своей ссорой, но когда ты уйдешь отсюда, когда ты уйдешь из-под нашей защиты, тогда каждый мужчина, женщина и ребенок в деревнях и городах Бекаа возненавидят тебя, если узнают о тебе. Поверите ли вы мне, если я скажу вам, Холт, что в Бекаа не признают Женевские конвенции об обращении с заключенными ...?"

Холт поморщился, ему нравился этот человек. "Я верю тебе".

"Я такой очень серьезный. Это место без условностей. Там не было бы офицеров, чтобы защитить вас. Твоя жизнь ничего бы не стоила после того, как тебя пытали ".

Холт тихо сказал: "Я и так достаточно напуган, не нужно усугублять ситуацию".

"Я не пытаюсь напугать вас, я пытаюсь только подчеркнуть, что вы должны следовать за Ноем, точно следовать за ним. Ноа - меткий стрелок, он снайпер. Знаете ли вы, что в вашей собственной армии на протяжении многих лет снайперская стрельба не одобрялась? Это было не совсем правильно, это было даже грязно. Изучите работу снайпера. Он стреляет первым в офицера. Когда он стреляет в офицера? Он убивает офицера, когда тот выходит на утреннюю дефекацию. Офицер мертв, у его людей нет лидера, и они не осмеливаются покинуть свой окоп по зову природы. Они устраивают свой беспорядок в своей траншее, что нехорошо, Холт, для их боевого духа. Враг ненавидит снайпера, его ценят его собственные силы, которые стоят за ним. Часто они находятся далеко позади него, где они не могут ему помочь. Это своеобразный человек, который сражается без посторонней помощи.

Ваш мистер Крейн, который никогда не получал медали, своеобразен и разборчив. Следуйте за ним".

Холт сел на спину как можно дальше от смотровых щелей. Пока он мог избегать этого, он не хотел больше видеть поле боя, где врагом была молодая девушка, а ее арсеналом был осел.

Самолет опоздал.

Срок службы самолета подходил к концу. При каждой остановке требовалось всестороннее техническое тестирование. Самолет был старым, потому что таким образом премии, выплачиваемые Lloyds of London ближневосточными авиалиниями за комплексное страховое покрытие, могли быть сохранены на разумном уровне.

Самолет приземлился из Парижа в середине дня. Он прилетел над морем, вид на Бейрут был минимальным в мареве жары.

Он был Генрихом Гюнтером, пассажиром, который стремился избежать очереди за паспортом в изрешеченном пулями терминале аэропорта.

Ему было 45 лет, и это был тридцать девятый его визит в Бейрут с тех пор, как в 1976 году началась стрельба.

Он был сотрудником среднего звена Кредитного банка Цюриха и лично отвечал за управление многими миллионами долларов Соединенных Штатов, вложенными в его банк богатыми ливанскими предпринимателями, живущими тихой жизнью.

Он был женат, у него было трое детей, и в то утро он сказал своей жене, что в Бейруте все в порядке, если у тебя есть нужные контакты, если ты сделал правильные приготовления.

Он ожидал, что его встретят. Он не должен был знать, что дорога в аэропорт была закрыта на три часа, что рост напряженности между бойцами друзской милиции и шиитской милиции "Амаль" помешал его агенту добраться до аэропорта, чтобы встретить его.

Он поспешил прочь от паспортного контроля. Он собрал свой единственный чемодан, которого хватало максимум на два дня пребывания. Он прошел через часто ремонтируемые стеклянные двери главного входа в аэропорт. Он j не мог видеть своего агента.

Прождав 25 минут, Генрих Гюнтер договорился j с настойчивым водителем такси, что он оплатит запрошенную стоимость проезда в твердой валюте. Ему сказали, что водитель знал безопасный путь, минуя зону напряженности, к отелю, в котором он был забронирован. Это был уже долгий день. Ссора с женой за завтраком, потому что он собирался в Бейрут, ссора в аэропорту Цюриха, потому что на рейс Swissair было перебронировано место, и он опоздал, напитки в баре аэропорта Шарля де Голля, потому что ближневосточные авиалинии вылетали поздно, еще напитки в самолете, потому что он направлялся в Бейрут.

Это был долгий день, и он был пьян, и он взял такси.

Генрих Гюнтер так и не увидел, что на самом деле произошло. Генрих Гюнтер откинулся на спинку заднего сиденья такси, понемногу погружаясь в атмосферу виски в парижском аэропорту и салоне первого класса ближневосточных авиалиний.

К тому времени, как он открыл глаза, такси было остановлено на обочине, задняя дверь распахнулась, чья-то рука схватила его за рукав куртки. Первое, что он ясно увидел, был ствол винтовки в полудюжине дюймов от его груди. Первое, что он почувствовал, это как его выталкивают из машины.

Он рухнул на тротуар. Его схватили под руки и потащили вниз по аллее. Он мельком увидел двух молодых людей худощавого телосложения, на каждом из которых была хлопковая имитация маски-балаклавы, и у каждого в руках было ружье. В переулке кусок ткани был обернут вокруг его шнурка, закрывая ему глаза. Его сильно пнули по ноге, а по затылку ударили прикладом винтовки.

Генрих Гюнтер не сопротивлялся, когда его утаскивали.

Он знал, что с ним произошло. Он всхлипывал, когда его ботинки царапали поверхность дорожки в переулке. Он даже не позвал на помощь. Он знал, что ему уже ничем не поможешь.

Фаузи показал свои документы часовому НОРБАТА. В документах его идентифицировали как дантиста из Ливана.

Он выехал из сектора Юн и Ф И Л. Проверка его машины часовым не была тщательной. Тщательная проверка обнаружила бы испачканный комбинезон, в котором он лежал на склоне холма в полутора милях от дорожного заграждения. Это также обнаружило бы мощный восточногерманский бинокль. Если бы машина была разобрана до панелей, то часовой откопал бы управляемый по радио командный детонатор, который привел бы в действие взрывчатку в мешках, подвешенных к бокам осла.

Он двигался быстро, сердито.

Он видел, как недели манипуляций были уничтожены стрелком с дальнего расстояния.

Он не смог доложить майору Саиду Хазану.

Он видел в девушке драгоценный камень, и ее долгое триумфальное путешествие закончилось в нескольких сотнях ярдов от ее цели. Фаузи почувствовал вкус унижения.

Перси Мартинс написал свою профессию как "государственный служащий", а причину своего визита как "отпуск", когда заполнял регистрационную форму в гостевом доме.

Его не спросили, где он хотел бы остановиться. Его вывезли из армейского лагеря в Кирьят-Шмоне в кибуц Кфар-Гилади. Он не был настолько разочарован. На стойке регистрации его встретили как VI P.

Его сумку унесли. К нему относились с уважением. Гостевой дом высотой в шесть этажей, окруженный цветущими садами, понравился ему.

Ему дали его ключ.

"Я хотел спросить", - сказал он черноволосой, с бровями цвета воронова крыла, секретарше в приемной, "есть ли в этих краях рыбалка? Можно ли было бы нанять удочку?"

Перси Мартинс был никем иным, как прагматиком. Он понял, что его брак был в состоянии окончательного краха, что его отношения с сыном были практически закончены.

Он мог трезво оценивать свою карьеру, дважды его повышали до заместителя или главы ближневосточного отдела. Но он больше не был уязвлен неудачами. Он мог справиться со своей домашней жизнью. Он мог смириться с тем, что для других мужчин было бы унижением в офисе. Он мог терпеть молчаливого Холта и властных израильтян. Это то, что он сказал себе. Он сказал себе, к черту их всех. Он бы, черт возьми, пошел на рыбалку.

"Я бы подумал, что в этих милых маленьких ручьях, сбегающих с горы Хермон, должно быть немного форели. Я обычно предпочитаю не форель - вообще-то я любитель щуки. Я не думаю, что вы знаете о пайке. Если вы любитель форели, то вы бы отнеслись к щуке как к чему-то сродни паразитам. Ты увидишь, что сможешь выяснить для меня, конечно, узнаешь. Вы очень добры."

С ключом в руке он поплелся вверх по лестнице в свою комнату на втором этаже. Он представил, как проводит молодого Холта в кабинет генерального директора и тихо стоит в дальнем конце комнаты. Действительно, очень хорошая работа, Перси. Мы все гордимся тобой.

Он сел на кровать. Он расстегнул спереди свой жилет. Он ослабил галстук. Черт бы побрал их всех.

Он обхватил голову руками. Невидимый, одинокий, близкий к слезам.

На ворсистом ковре рядом с креслом майора Саида Хазана лежал смятый бумажный шарик. Это был чистый лист бумаги, который он смял со всей силы в кулаке, когда телефонный звонок сообщил ему, что девушка и ее бомба не достигли цели.

Он дал свои инструкции. В вечернем выпуске телевизионных новостей, передаваемом сирийским государственным телеканалом, девушка должна была сделать заявление. Она говорила о своей приверженности Ливану, свободному от израильского террора, и о своей приверженности сирийскому делу и палестинской революции. А затем читатель новостей предоставил бы фактическую информацию о тяжелых потерях, нанесенных ЦАХАЛУ и их суррогатной ОАС жертвенным героизмом девушки.

Правда, и это было ясно признано майором Саидом Хазаном, была неуместной. Северная граница зоны безопасности была закрытой территорией, там не было независимых свидетелей. Большая часть арабского мира поверила бы заявлению сирийской государственной радиостанции, чем опровержению, выдвинутому Израильской вещательной корпорацией. В эфир должно было выйти сообщение о том, что молодая мусульманская девушка образцовой чистоты отдала свою жизнь в борьбе с сионистскими зверями - она была тщательно сфотографирована камерой, ее беременность не будет заметна. По оценке майора Саида Хазана, заминированный автомобиль или заминированный осел оказали большее влияние на встревоженных шейхов, эмиров и султанов богатого нефтью Залива, чем любой другой рычаг для извлечения средств. Великая истина в древней арабской пословице гласит: Враг моего друга - мой враг, враг моего врага - мой друг. Его страна нуждалась в средствах стран Персидского залива. Путь к этим средствам лежал через постоянные дерзкие нападения на Израиль, осуществляемые молодым авангардом арабских народов.

Правда могла оказаться неуместной, но ему было неприятно сознавать, что бомба не долетела до цели. Смятая бумага лежала у его ног.

Он потянулся к телефону. Некоторые из тех, кто пришел в его офис, были поражены, обнаружив четыре телефона на столе рядом с его столом. Когда-то ходила шутка, что у него было только два уха, две руки. Неудачная шутка, потому что его уши были сожжены, остались только обрубки, а пальцы правой руки были ампутированы. Один телефон давал ему прямой доступ к столу бригадного генерала, командующего разведкой ВВС. Второй телефон обеспечил ему зашифрованную связь с военным штабом в Шауре в долине Бекаа. Третий телефон дал ему внешнюю линию, четвертый подключил его к системе обмена данными разведки ВВС. Он снял третью трубку.

Он набрал номер.

Он говорил с шелком. "Это ты?... Тысяча извинений, я был в отъезде, и с тех пор, как я вернулся, только встречи, еще встречи. Слишком далеко от тебя...

Каким он был, мой питомец?... Каким был его дух? Каким было его решение?... Мой милый, ты бы поднял орган мертвеца... Превосходно. Я увижу тебя, мой питомец, как только смогу покончить с этим проклятым грузом работы. Прощай, мой питомец".

Раздался стук в его дверь, который заставил его положить трубку. Ему нравилось слышать ее гортанный иностранный голос. Ему нравилось задерживаться мыслями на гладких чистых изгибах ее тела...

Он пригласил своего посетителя войти.

Майор Саид Хазан протянул левую руку в знак приветствия.

"Брат мой, добро пожаловать тебе..."

В течение часа он обсуждал с этим военным командиром Народного фронта планы нападения на комплекс Министерства обороны в Тель-Авиве. Та секция, в которой располагались помещения крыла военной разведки, была обведена красными чернилами. Они обсудили метод проникновения и склонялись к морской высадке, и они размышляли о том, какой человек мог бы обладать elan, решимостью, чтобы возглавить такую миссию.

Через час майор сказал, что Хазан вполне преодолел свою острую ярость из-за неудачи с девушкой и ее бомбой на контрольно-пропускном пункте в зоне безопасности.

Далеко позади них, вне поля зрения, доносились приглушенные выстрелы артиллерии, а далеко впереди них было яркое свечение сигнальных ракет, которые вспыхивали, а затем опадали, рассеивая свой белый свет в темноте.

Холт потянул за ремни "Бергена", поерзал для большего комфорта. Они находились за пределами наблюдательного пункта.

Крейн сказал: "Я говорил тебе не смотреть на них".

Крейн стоял спиной к сигнальным ракетам.

"И ты не сказал мне, для чего они".

"Я не чертов туристический гид".

"Почему они стреляют сигнальными ракетами, мистер Крейн?"

"Из-за того, что вы смотрите на вспышки, вы теряете способность видеть в темноте. Нам приходится проходить через участок земли НОРБАТОВ, поэтому мы устанавливаем сигнальные ракеты для освещения между позициями НОРБАТОВ и тем местом, где мы идем, мы сжигаем их приборы ночного видения. Понял?"

"Помогло бы, если бы ты сказал мне в первую очередь".

"Отвали, юнец".

"Тогда давайте отправим это шоу в турне".

Они обняли друг друга. Краткий миг. Руки обнимают друг друга, и поясной комплект впивается в живот другого, и оружие впивается в грудные клетки друг друга, и вес рюкзаков Bergen раскачивает их.

Они были двумя тенями.

Только что взошли звезды. Луна будет над ними в полночь, старая луна в последней четверти.

Они пересекли дорогу под наблюдательным пунктом.

Они направились в темноту, прочь от дороги, прочь от медленно падающих вспышек.

Они ушли из зоны безопасности.

В его голове ничего, кроме концентрации на своем дурацком падении и неясной фигуре, идущей перед ним. Ничего о Джейн, которая была его любовью всю предыдущую жизнь, ни о девушке, которая была его утешением прошлой ночью, ни о лидерах и генералах, ни о его стране. Только забота о том, куда он положил свой ботинок, и его наблюдение за Ноем Крейном впереди.

13

Это началось как обычный разговор.

На аэродроме к югу от Кирьят-Шмона была хижина, где пассажиры вертолета могли ждать, сидя в удобных креслах из ротанга, своего полета. Там был стюард, раздававший апельсиновый сок, было радио, настроенное на армейскую радиостанцию, было несколько цветов в горшках, которые даже полили.

Пилот зашел в хижину, чтобы сообщить майору Цви Дану, что будет небольшая задержка, прежде чем он сможет взлететь с майором и помощником майора.

"По самые уши?" - спросил майор.

Пилот знал Цви Дана. Пилот иногда шутил, что он водитель автобуса, что Цви Дан чаще путешествует из Тель-Авива в Кирьят-Шмону, чем любая бабушка в поисках своих внуков.

"Я в очереди на заправку, на техосмотр. Впереди нас завтра вылетают вертолеты ".

Поскольку пилот знал Цви Дана, он знал также, что майор работал в военной разведке. Он мог говорить свободно.

"Где?"

"Большое шоу на дороге".

"Я был вне пределов досягаемости". Цви Дан отпил сока из пластикового стакана.

"Утром по дороге поднимутся бомбардировщики, мы готовы к спасению".

"Итак, мы в очереди, и что нового? Это старый армейский девиз: "Поторопись и жди".

Ребекка прочитала свою книгу почти до конца, с пристальным вниманием.

"В готовности к спасению должны быть большие силы вертолетов, это трудная цель, к которой они направляются".

"Как же так?"

"Бекаа, не непосредственно под ракетным зонтиком, а в пограничной зоне. Проблема не в ракете, просто цель маленькая, а для маленьких целей им приходится выстраиваться более тщательно, все обычные нарекания бомбардировщиков ".

"Какова цель?"

Пилот наклонился вперед, тихо сказал. "Нам сказали, что они провели хороший допрос одной из тех дерьмовых свиней, которые устроили погром на автобусной станции - ну, вы знаете об этом больше меня, что все это было направлено на то, чтобы их обоих убили. Кажется, они вышли из тренировочного лагеря в Бекаа, именно туда направляются бомбардировщики ... "

Майор Цви Дан застыл в своем кресле. Его апельсиновый сок пролился на тунику.

"Хех, я что-то сказал?"

Он увидел спину майора, выходящего через дверь.

Ребекка подняла глаза, поморщилась. Она не слушала. Она вернулась к своей книге.

Майор Цви Дан, обезумев от гнева, ворвался в ночь.

Он распахнул дверь комнаты управления полетами на аэродроме. Он протопал к креслу офицера по летной эксплуатации. Он развернул кресло, развернул его лицом к себе.

"Я майор Цви Дан, военная разведка. Я офицер с приоритетной категорией уровня А. По секретному делу чрезвычайной важности я требую немедленного вылета в Тель-Авив ".

Он запугал офицера по управлению полетами, чтобы тот подчинил себе миссию.

Он едва мог в это поверить: двое мужчин направились к Бекаа, к палаточному лагерю, чтобы определить цель, уничтожить террориста, а Военно-воздушные силы планировали опередить их там на два дня и разбросать по земле кассетные бомбы. Правая рука и левая рука, разделенные световыми годами. Почему его чертова страна не смогла организовать свои кровавые действия?

Он ворвался обратно в хижину. Он прохромал взад и вперед по этажу, сдерживая свое нетерпение.

Вошел пилот. "Вы подложили бомбу под кого-то, майор. У нас есть разрешение на взлет через десять минут."

Это был тот же ритм продвижения, которому Холт научился во время похода по оккупированным территориям. Но это была всего лишь репетиция. Теперь все по-другому. На оккупированных территориях Крейн шипел проклятия в его адрес, когда он пинал россыпь камней, когда он стоял на сухом дереве, когда он спотыкался и убегал от небольшой каменистой осыпи. Теперь он был сам по себе, не так ли? Пришлось обходиться без посторонней помощи.

Не то чтобы ему нужно было ругаться, когда он натыкался на камень, ему каждый раз хотелось ударить себя кулаком в отчаянии.

Холт знал, что заданный темп был нацелен на преодоление одной мили в час. В шесть было темно, в шесть снова будет светло. Они выступили через час после наступления темноты, они доберутся до своего ЛЮПА за час до рассвета. Он бессознательно впитывал жаргон, положение лежа стало LUP. Десять часов в пути, нужно преодолеть десять миль. Раздетый, Холт весил 168 фунтов. Он нес еще 80 фунтов веса в своей одежде, берцах и поясе. Кроме того, он перевозил модель PM, потому что у Крейна был Armalite. Он вспомнил гонку по лужайкам перед домом в Англии, когда у него ничего не было, а у Крейна был рюкзак, полный камней. Боже, на его спине, на его бедрах, на его руках был вес.

Первый час он пинал камни, второй час - меньше. Шел третий час, и он двигался так, как показал ему Крейн. Его нога в ботинке двинулась вперед, нашла землю, подушечка стопы покатилась, проверено. Если тест был хорошим, если камень держался крепко, то вес соответствовал. Это был ритм каждого шага, каждый проверенный шаг.

Они могли двигаться только при свете звезд.

Крейн был в пятнадцати ярдах впереди. Следить за скоростью Крейна было работой Холта. Крейн задавал темп, Холту пришлось следовать. Крейн вырисовывался перед ним в виде силуэта, размытого по краям мешковинными вставками на его фигуре и на массиве его Бергена. Все время он должен был находиться в пределах видимости Крейна, потому что Крейн не останавливался каждые несколько ярдов и не оборачивался, чтобы посмотреть, поддерживает ли Холт контакт.

Неделей раньше, до похода на оккупированные территории, Холт не поверил бы, что для передвижения по земле ночью потребуется столько мастерства, столько осторожности.

Это действительно был ритм.

Это был тот же ритм с того момента, как они пересекли дорогу под наблюдательным пунктом, направляясь прочь.

Каждые 30 минут они останавливались. Холт видел, как Крейн поднимал руку, а затем отходил в сторону от линии марша. Несколько мгновений слушания, вглядывания в темноту, Крейн и Холт сидят спина к спине, каждый охватывает 180-градусную дугу обзора. Никаких разговоров, никакого шепота, только напряжение ушей и глаз.

На оккупированных территориях Крейн сказал Холту, что им всегда следует пригибаться, когда они слушают, смотрят, ищут информацию о том, что за ними следят или что впереди них происходит какое-то движение.

Крейн сказал, что у собаки или кошки хорошее зрение ночью, потому что низкий разрез глаз позволяет ей видеть силуэты большинства фигур на фоне горизонта. В короткие моменты, когда они останавливались, Крейн проверял свою карту, держа над ней линзу своего бета-фонаря, работающего на тритии, дающего ему небольшое свечение, которое было скрыто от глаз, достаточное для того, чтобы он мог видеть.

В течение третьего часа они пересекли реку Литани.

По пояс в быстрой воде, срываясь со скал и взбираясь обратно на камни, чтобы не оставлять следов в грязи.

Там не было дорог, и Холт видел, что Крейн избегал даже неровных дорог, которыми могли бы пользоваться жители деревни Киллайя, расположенной за рекой на востоке, или Котрани, расположенного за вершиной холма на западе.

Холту было странно, как много он мог видеть с помощью одного только звездного света, чего он никогда не думал узнать раньше. Он предположил, что след, по которому они шли, мог быть оставлен дикими животными, возможно, стадом горных козлов, возможно, бегом низкопробного дамана, возможно, обычной тропой гиены-падальщика или лисицы.

К северу от узкой дороги между Киллайей и Кутрани, на четвертый час, они были высоко над Литани, пересекая круто уходящую вниз скалу. На склоне они двигались боком, как крабы. Когда им пришлось пересечь верхние линии боковой долины, Холт увидел, что Крейн немедленно изменил направление, как только они были обозначены. Ему объяснили, почему они не забирались на верхние гребни холмов, Крейн сказал ему, что военные, скорее всего, будут находиться на возвышенности, базовая подготовка офицеров заключалась в том, чтобы искать самую выгодную точку обзора. Адское напряжение мышц ног Холта, когда он пытался удержать равновесие под весом Бергена, когда они еле передвигались по наклонной, неровной земле.

К пятому часу он начал проседать на RP. Точки сбора, где они останавливались на несколько минут каждые полчаса, как ему показалось, все больше отдалялись друг от друга. Он знал, что это было для отвода глаз, он знал, что чувствовал усталость от ночного марша. На RPS он сидел, прислонившись к плечу Крейна, и ему пришлось сильно ткнуть его локтем в ребра, чтобы напомнить ему, что остановка на RP была не для восстановления, а для проверки того, что путь впереди свободен, что путь позади не поставлен под угрозу.

Он прошел половину первой ночи, и ему предстояло три ночи маршировать, чтобы добраться до палаточного лагеря, а затем предстоял марш-бросок обратно. Боже, и он устал, а ведь прошла только половина первой ночи. Он мог слышать, как вздымается его грудь, он мог чувствовать тяжелое дыхание в своих легких. Крейн молчит, как будто вышел прогуляться в парк...

Чертов человек.

Ребекка ехала из аэропорта Sde Dove в северной части Тель-Авива, через весь город.

Майор Цви Дан сидел рядом с ней, все еще сердитый, молчаливый. Улицы были полностью освещены. Яркие витрины магазинов, толпы на тротуарах, переполненные кафе. Гнев разъедал его. Старики и молодежь прогуливались по улицам, рассматривали витрины, смеялись, шутили и пели, а двое мужчин, менее чем в сотне миль к северу, пробивались в темноте через реки, по склонам скал, все дальше и глубже на территорию врага. Логика вылетела у него из головы, унесенная его вспыльчивостью.

Он бы не сказал, что хочет, чтобы жители Тель-Авива поспешили в синагоги и вознесли молитвы, или что им следует заткнуть рты, выключить музыку, на цыпочках спуститься по Дизенгофф, но его гнев усилился, когда он увидел, что так много людей, которые так мало знали, которым было все равно.

Она высадила его на Каплан, за Давидовыми воротами министерства. Она что-то сказала ему о том, во сколько она приедет утром, но он не слышал ее. Он побежал так быстро, как ему позволяла его искусственная нога, к барьеру и ночным часовым. И он не мог найти свой пропуск ... и его пропуска не было в его нагрудном кармане. ... и его пропуск был в его окровавленном заднем кармане. Он мог бы быть премьер-министром, мог бы быть главой администрации, он не вошел бы в ворота Дэвида, если бы не нашел свой пропуск в бумажнике в заднем кармане.

Ему позволили пройти. Они сами не торопились. Это был путь часовых, маленьких людей, обладающих властью, они никогда не карабкались сами за человеком, который спешил.

Он направился к зданию крыла, занимаемому персоналом ВВС.

И как он повредил ногу, когда пытался вбежать в здание, еще одна проверка его пропуска Вверх по лестнице и в коридор, используемый ночным дежурным персоналом, еще одна проверка его пропуска... по коридору и в освещенную флуоресцентными лампами комнату, которая была секцией военного управления израильских военно-воздушных сил. Большая, тихая комната, где мужчины и женщины на дежурстве говорили тихим шепотом, где радио было выключено, где телетайпы мурлыкали свои бумажные сообщения.

Комната, по бокам которой висят огромные настенные карты, а в центре доминирует стол с операционной консолью. Именно из этой комнаты поддерживалась голосовая связь на большом расстоянии с транспортниками "Геркулес", выполнявшими медленную одинокую миссию по спасению в Энтеббе, и из этой комнаты также F16 направлялись за тысячи миль к месту нанесения ударов по штаб-квартире Организации освобождения Палестины в Тунисе и иракскому ядерному реактору "ОСИРАК" за пределами Багдада. Те, кто работал в этом зале, считали себя элитной резервной силой элитного подразделения израильского потенциала нанесения ответного удара. Те, кто работал в комнате, сначала с недоумением, затем с весельем посмотрели на входящего, прихрамывая, армейского майора.

Это была комната великого спокойствия. Сдержанное спокойствие было сильной стороной мужчин и женщин, которые поддерживали боевых пилотов. Майор Цви Дан утратил спокойствие. Он был грязным, он устал, его волосы были растрепаны.

Все взгляды были прикованы к нему.

Девушка-офицер со знаками отличия лейтенанта на погонах соскользнула со стула, чтобы перехватить его.

"Мне нужно немедленно увидеть дежурного бригадира".

Майор Цви Дан тяжело дышал. Ни в каком состоянии, только не с имитацией ноги.

"В связи с чем, майор?"

"В связи с секретным делом".

"Хотите верьте, майор, хотите нет, но все мы, кто здесь работает, имеем определенный уровень допуска к секретной информации".

Позади нее раздался тихий взрыв смеха. Она была симпатичной девушкой с каштановыми волосами, собранными высоко на макушке, в обтягивающей блузке в клетку, юбке, которая была почти мини, и коротких белых носках, аккуратно подвернутых.

"Пожалуйста, немедленно организуйте мне встречу с дежурным бригадиром".

"Он спит".

"Тогда ты должен разбудить его", - прорычал Цви Дан.

"Правила требуют, чтобы не..."

Цви Дан склонился над ней. "Юная леди, я сражался за эту забытую Богом страну до того, как ты стала достаточно взрослой, чтобы подтирать свою собственную крошечную задницу. Так что избавь меня от своих правил и немедленно иди и разбуди его."

На этот раз он заорал на нее, и она заорала. Сначала она бросила в него взглядом неприязнь, но пошла и разбудила дежурного бригадира.

Он был не в духе. Это был усталый, бледный мужчина с седыми нечесаными волосами и шепелявостью в голосе.

"Майор, я восемнадцать часов на дежурстве в ночную смену.

В течение этого времени я беру двухчасовой отдых. Мои сотрудники знают, что меня можно отрывать от этого отдыха только по делу высочайшей важности. В чем это дело?"

"Завтра у вас забастовка против лагеря Народного фронта в Бекаа, расположенного в 35.45 долготы и 33.38 широты".

"У нас есть".

"Это должно быть отменено".

"С чьего разрешения?"

"Мой".

"Забастовка была санкционирована начальником штаба".

"Тогда он не знал, что делал".

"Расскажите мне больше, майор".

"Этот лагерь не должен подвергнуться нападению".

"Что это? У нас там есть пленники?"

"Нет".

Дежурный бригадир проницательно посмотрел на майора Цви Дана, как будто его раздражение прошло, как будто теперь его забавляла эта головоломка.

"У нас намечается наземная операция, о которой начальник штаба не знает?"

"Есть миссия. Начальник штаба не был бы осведомлен о мелких деталях ".

"В тот лагерь?"

"Проводится операция против этого лагеря".

"Миссия ЦАХАЛА?"

"Нет".

"Очаровательно Итак, кто бы это мог быть? Американцы, разносчики пончиков?"

"Британцы".

"Итак, британцы отправились гулять в Бекаа, не так ли? Сколько их?"

"Двое".

"Двое британцев находятся в Бекаа. Что они пошли делать, собирать грейпфруты ...?"

"В этом деле нет ничего, что должно вас забавлять". Майор Цви Дан долгое время холодно смотрел в лицо дежурному бригадиру. Холодность исходила от свежести его памяти. Двое мужчин в боевых костюмах, их тяжеловесные рюкзаки "Берген", их бородатые темные, намазанные кремом лица, их смертоносное оружие. "Во взаимодействии с нашим отделом военной разведки британцы направили двух человек в Бекаа, чтобы проникнуть в этот лагерь, установить личность убийцы их посла в Советском Союзе и застрелить этого человека".

"Политика Израиля, майор, политика страны, которая платит вам зарплату, заключается в том, чтобы нанести удар по источнику терроризма. Из этого лагеря было предпринято нападение на вашу страну. От нас ожидают и требуют, чтобы мы нанесли ответный удар ".

"Если вы разбросаете несколько бомб, вы можете нанести потери, а можете и нет".

"Этого от нас ожидают".

"Вы разобьете лагерь. Вы уничтожите реальный шанс убить одного человека, чья смерть важна. Отправьте эту атаку завтра утром, и вы гарантируете, что через два дня пара храбрых людей прибудет на свою целевую позицию и не найдет ничего, по чему можно было бы стрелять.

Бригадир, сколько раз вы убиваете людей, которых хотите убить, несмотря на все Фантомы, весь вес бомбы?"

"Благодарю вас, майор".

"Что это значит?"

"Что я разбужу начальника штаба ВВС. Где ты будешь?"

Он записал в блокноте свой добавочный номер. Он вырвал страницу, передал ее дежурному бригадиру.

"Всю ночь".

"Я не даю никаких обещаний, я просто ставлю проблему выше".

В комнату вернулась тишина.

Все они, сидя за своими столами, консолями, таблицами и картами, вместе с дежурным бригадиром наблюдали за хлопающей вращающейся дверью и слышали неровные удаляющиеся шаги.

Девушка-офицер спросила: "Чем мы обязаны британцам, сэр, их эмбарго на поставки оружия, их критике в наш адрес?"

Дежурный бригадный генерал сказал: "Британцы собирались повесить моего брата в 1947 году, когда он был в Иргун.

Они дали ему отсрочку на 48 часов, прежде чем он должен был отправиться к палачу. Я был маленьким мальчиком, тогда первыми людьми, которых я научился ненавидеть, были британские солдаты, которые захватили в плен и пытали моего брата, а двадцать лет спустя я был гостем в их штабном колледже, штабном колледже Королевских военно-воздушных сил. Мы обязаны им только тем, что лучше для нас, и это решение, к счастью, не мое ".

В предрассветные часы голова майора Цви Дана лежала на его руках, которые были разложены на его столе.

Телефон был совсем рядом с ним и молчал.

Конец седьмого часа первого ночного марша, время четырнадцатого момента отдыха на точке сбора.

Над ними, высоко на крутом склоне, виднелись огни деревни Мейдун. На предыдущей точке сбора Крейн показал обозначение деревни на карте, включил бета-подсветку, чтобы Холт мог ее увидеть, а затем Крейн покачал головой, как будто это место было плохой новостью.

Холт знал, что Крейн уже нарушил один из своих библейских законов. В Библии, согласно пророку Крейну, сказано, что они не должны проходить ближе чем в тысяче ярдов от деревни. Но, черт возьми, выбора нет. Они двигались по склону ниже деревни и выше Литани, где она быстро протекала в узком ущелье. Они были зажаты. Это было ублюдочное место, и правила были нарушены. На дальней стороне ущелья Холт мог следить за движением фар, извивающихся на дороге, ведущей на север. К западу была шиитская деревня, под ними протекала стремительная река. На востоке проходила главная военная дорога.

Холт услышал, как упал камень. Он услышал, как под ним сместился камень. После долгого молчания во время ночной прогулки его слух был яснее, чем он когда-либо знал.

Он замер. Крейн, стоявший рядом с ним, наполовину приподнялся. Крейн теперь был согнутой статуей. Послышались звуки еще большего количества камней, скользящих по склону внизу. Крейн показал Холту ладонь своей руки, жестом показывая, что ему не следует двигаться.

Послышались звуки молодого пронзительного свистящего голоса, а затем резкий собачий лай. Свист, лай и падающие камни были ближе.

Рука Крейна лежала на плече Холта, подталкивая его вниз, пока его лицо не коснулось прохладной пыли скального склона.

Боже, неужели на этом все закончилось? Не пройдено и трети пути, не в восьми милях от места старта. Моли Бога, чтобы это не закончилось из-за того, что деревенский парень отправился за кроликами со своей собакой в кустарник на берегу реки Литани. Он попытался контролировать темп своего дыхания.

Дыхание было еще одной из глав Библии Крейна.

Все сводилось к контролю дыхания, поддержанию его регулярности, плавности, глотанию. Сначала он почувствовал запах мальчика, а потом увидел его.

Пахло мочой и кормом для животных. Это был плодородный сладкий запах. Ни привкуса сигареты во рту, ни приторности зубной пасты, ни запаха мыла на лице.

Он отчетливо почувствовал запах мальчика за мгновение до того, как увидел его.

Сначала мальчик был теневой фигурой. Мальчик материализовался как призрак из темноты внизу, но приближался быстро, легко взбираясь по крутой тропинке, спускающейся от деревни к ущелью реки. Это был момент, когда все могло закончиться. Крик был бы услышан в деревне, крик разбудил бы деревню. Крик страха заставил бы мужчин деревни разбежаться, хватаясь за оружие. И там была собака.

Собака следовала за мальчиком по пятам, прыгала за ним, затем останавливалась, чтобы понюхать или поднять заднюю лапу, затем ловила мальчика. Он знал, что каждая деревня была арсеналом.

У каждой деревенской общины были бы автоматические винтовки, реактивные гранатометы и пулеметы. Он задавался вопросом, держал ли Крейн руку на рукояти своего ножа из плетеного шнура. Он мог проследить линию подъема мальчика, он увидел, что мальчик с собакой по пятам пройдет менее чем в дюжине ярдов от них. Он попытался замедлить дыхание, попытался совладать с бешеным сердцебиением.

Мальчик был на одном уровне с ними, не сбавляя темпа.

Мальчик не знал о них. Долгие секунды в жизни молодого Холта. Не хотел смотреть, не хотел видеть.

Он закрыл глаза. Не хотели знать момент обнаружения, если это должно было стать их судьбой. Если Крейн зарезал мальчика, то мальчика хватятся и будут искать, а когда его найдут, то нападут на след его убийц. Камень, который, казалось, вонзился в плоть его паха, становился острее, более режущим с каждым мгновением, пока он лежал на нем ничком. Он был прижат к телу Крейна, и не было ни малейшего проблеска движения. Его мочевой пузырь, казалось, наполнился до боли. Послышался первый шорох судороги за его коленом. Сухой лист дразнил его ноздрю. Он хотел пописать, хотел выпрямить ногу, хотел чихнуть, и если он обмочился, пошевелил ногой или чихнул, то миссия провалилась, не успев начаться.

Он услышал рычание собаки.

Мальчик был над ними, двигаясь быстро. Мальчик позвал собаку, чтобы она поймала его.

Холт чуть приоткрыл глаза. Собака была в двух-трех ярдах от них. Собака была худой, как щепка, тигрово-коричневого цвета, как он полагал, и, защищаясь, встала на задние лапы и зарычала на Крейна.

Мальчик бросил камень и громче позвал собаку.

Рычание было ропотом подозрения. Его мочевой пузырь разрывался, распространялась судорожная боль, усиливалось чихание.

Собака взвизгнула. Второй камень, брошенный мальчиком, попал ему прямо в шею.

Мальчик повысил голос, чтобы крикнуть, чтобы собака подошла.

Он услышал, как звуки удаляются. Он услышал звуки, издаваемые мальчиком и его собакой, удаляющимися вверх по тропинке на склоне холма. Он лежал ничком. Он чувствовал только изнеможение, он чувствовал себя слишком уставшим, чтобы испытывать облегчение.

Он почувствовал руку Крейна на своем плече, тянущую его встать.

Рот Крейна был у его уха, почти беззвучный шепот,

"У нас есть время помириться".

"Я все сделал правильно?"

"Это была не милиция, не солдаты, просто ребенок. Это было ничто ".

Крейн поднялся на ноги и направился прочь. Холт позволил ему пройти пятнадцать шагов, затем сделал свой первый шаг.

Он вспомнил слова песни, беззвучно произнес их про себя,

"Пожелай мне удачи, когда машешь мне на прощание, Пожелай мне удачи, пожелай мне удачи, пожелай мне удачи... "

И он, казалось, услышал ее голос.

"Не будь ребячеством, Холт".

Он думал, что ненавидит себя. Он мог видеть, как мальчика зарезали до смерти. Он никогда не видел лица мальчика, он не знал имени мальчика. Он ничего не знал о мальчике, и он мог бы ликовать, если бы Крейн почувствовал необходимость вонзить свой нож с коротким лезвием в живот мальчика, если бы Крейн провел острой сталью по горлу мальчика. Если бы мальчик свернул с тропинки, если бы мальчик пришел посмотреть, почему зарычала его собака, тогда Холт приветствовал бы убийство мальчика. Как будто через него произошла кардинальная перемена, как будто он больше не был тем человеком, который жаловался Ною Крейну на пытки палестинца. Он был запятнан в своей душе.

Он мог вспомнить, как вчера, когда ему было десять лет, прошло три дня после его десятого дня рождения, и он гулял с другом на каникулах вдоль реки, которая протекала недалеко от его дома. Он нашел лису с задней лапой, удерживаемой тонкой режущей проволокой из кроличьего силка. Вокруг проволоки было пятно крови, немного выше сустава задней лапы лисицы, где проволока глубоко прошла сквозь мех и кожу. Под проволокой задняя нога свисала под нелепым углом. Он знал, и ему исполнилось всего три дня после его десятого дня рождения, что собаку фокс уже не спасти, потому что нога была невероятно повреждена. И он все равно не смог бы освободить ее, потому что пес-лис оскалил зубы на него и на его друга и укусил бы любого из них, если бы они подошли достаточно близко, чтобы освободить другой конец проволоки от пня орешника, вокруг которого она была намотана. Они взяли с берега реки гладкие камни и бросали их в лису, пока не оглушили ее, не смогли приблизиться к ней, и еще большим количеством камней они забили лису до смерти. Все время, пока он убивал лису, он громко кричал. Он все еще помнил, как плакал, по-детски, в своей спальне той ночью. И теперь он мог бы ликовать, если бы мальчика пырнули ножом.

Он последовал за Крейном. Еще часть библии Крейна. Он держал линию своих глаз справа от Крейна, так что движущаяся фигура находилась на периферии его зрения. Крейн сказал, что так он будет лучше видеть.

Он учился. Он менялся.

Каждую позднюю весну и каждую позднюю осень посол Соединенных Штатов приглашал премьер-министра Соединенного Королевства на ужин в великолепной официальной резиденции в лондонском Риджентс-парке. В течение этих двух вечеров в году горел свет, напитки лились рекой, гостеприимство было теплым. В стиле этих двух вечеров премьер-министр должен был присутствовать в компании избранных членов Кабинета министров, чьи обязанности особенно влияли на взаимоотношения

"через канализацию", вместе с крупнейшими промышленниками, имеющими коммерческие связи с Соединенными Штатами. С американской стороны государственный секретарь совершил бы перелет через Атлантику. В первую очередь это были общественные мероприятия, но они позволяли свободно обмениваться идеями и взглядами.

Теплая влажная ночь. Туман, поднимающийся с лугов парка. Туман снаружи сгустился на подъездной дорожке из-за выхлопных газов автомобилей, управляемых шоферами.

Ночной воздух был насыщен хорошим настроением, шумным от прощающихся гостей.

Премьер-министр тепло пожал руку посла.

"Чудесный вечер, как всегда".

"Хорошая ночь для празднования, премьер-министр".

Под лестницей люди из Отделения окружили машину премьер-министра, освещенный салон манил к себе. В полицейской машине, стоявшей рядом, послышалась трель радиосвязи. Если и был недостаток в организации вечера, то он заключался в том, что посол и премьер-министр сидели за ужином на противоположных концах стола, едва обменявшись парой слов.

"У тебя есть преимущество передо мной, что тут особенного, чтобы праздновать?"

"Американский триумф в войне с терроризмом.

Мы очень гордимся, я хотел сказать вам весь вечер ".

"Какой триумф?"

"У нас есть база ВВС в Виченце на севере Италии. Две ночи назад охрана нашей базы, американский персонал, подобрала ливанца у ограждения по периметру. Он прятался и проверял проводную систему безопасности с помощью карманного прицела PNV. Извините, это пассивное ночное зрение. Наши парни завели его прямо внутрь, прямо в караульное помещение ".

Люди с ветки заерзали. Другие гости почтительно стояли вне пределов слышимости и в очереди, чтобы выразить свою благодарность.

"Что говорят итальянцы?"

"В этом вся прелесть. Примерно сейчас мой коллега в Риме проинформирует итальянцев, что наш пленник в настоящее время находится на транспортнике ВВС США и направляется в Штаты. На этот раз никакой путаницы. Но я прыгаю... Я еще не добрался до части выбора."

Очередь гостей росла. Водитель премьер-министра выключил двигатель "Ровера".

"Часть выбора заключается в следующем... На рейсе 840, Рим - Афины весной 86-го, взрыв на высоте 15 000 футов оторвал кусок от фюзеляжа, через который засосало четырех пассажиров. Трое из этих четверых - американские граждане. Источник взрыва находился под сиденьем, занимаемым ливанской женщиной, которая спрятала взрывчатку перед выходом в Риме. Хорошо, ты со мной? Немного выбора. Эта женщина села на борт в Каире, чтобы добраться до Рима. Ее провожал мужчина, помеченный как палестинец, у нас есть его описание, у нас есть отпечатки его пальцев на корешках билетов, оставленных в Каире при регистрации.

Он у нас как организатор, а женщина просто как курьер. Этот человек - один и тот же, что и шутник на заборе в Виченце. Отпечатки совпадают. Этот ублюдок сейчас на большой птице, премьер-министр, он направляется на базу Эндрюс, а затем в тесную военную ячейку. Вот почему ты можешь присоединиться ко мне в праздновании ".

"Замечательно", - мягко сказал премьер-министр.

"Вы помните, что сказал президент. Он сказал этим свиньям: "Вы можете убежать, но вы не можете спрятаться". Это то, что мы доказываем. Впервые мы можем облечь дела в слова, превратить разговор в действие. Мы считаем, что это поворотный момент в войне против международного терроризма. Вам не холодно, премьер-министр...?"

"Не холодно".

"Это случилось впервые, и это первый раз, который имеет значение. Сэм прокладывает путь, Сэм входит первым, это наш праздник ".

"Прекрасная удача", - отстраненно сказал премьер-министр.

"В этой игре ты зарабатываешь свою удачу. Послушайте, мы уже год знаем, что этот человек был в Ливане и за его пределами, в Дамаске или в долине Бекаа. Мы просмотрели все военные оценки относительно ввода войск в Бекаа, чтобы высадить его там. Ничего не поделаешь, ни за что. Бекаа поглотила бы дивизию морской пехоты, это был наш лучший совет, и даже если бы мы вошли, нам бы никогда не выбраться ".

"Вы очень хорошо информированы".

"Из вторых рук, мой номер три здесь раньше был в Бейруте... мы бы столкнулись с риском того, что заключенных провели бы парадом через Дамаск, в адском беспорядке. Вторжение в Ливан не входило в планы этого отвлекающего маневра. Важно быть первым. Премьер-министр, не за ваш счет, конечно, но в данный момент мы чувствуем себя очень комфортно, очень оптимистично. Видите ли, что действительно важно, это не просто очная ставка с этими людьми, это передача их в суд. Убийство - это мелочь, когда его противопоставляют всей строгости суда ".

Премьер-министр улыбнулся в знак поздравления и спустился по ступенькам к машине. Двигатель кашлянул, двери захлопнулись. Машина тронулась с места, за ней последовала резервная.

Возраст премьер-министра показал усталость от должности и ответственности. Раздался долгий вздох усталости.

"Сообщите в мой офис, чтобы генеральный директор был наготове. Я позвоню ему с Даунинг-стрит, как только доберусь туда ".

Премьер-министр откинулся на спинку сиденья. Сотрудник филиала на переднем пассажирском сиденье передал инструкцию.

"Что вы должны сделать?" - тихо спросил личный секретарь.

"Я просто должен кое-что отменить. Тебе не о чем беспокоиться ".

Он мечтал о рыбе, которую он поймает, в тайниках его сознания во сне было воспоминание о разговоре, который у него состоялся в баре гостевого дома с трактористом из кибуца Кфар Гилади. Не быстрая река для ловли рыбы, а пруд рыбной фермы, не мухи и не приманки в качестве наживки, а черви из компостной кучи. И к черту традиции. Перси Мартинс мечтал о плотных линиях... пока звонок не взорвался у него в ухе, как большая прыгающая радуга.

Он пошарил на ощупь, он нашел свет. Он поднял телефонную трубку.

"Мартинс".

"Это безопасная линия?"

"Нет".

"Черт возьми, я здесь".

"Боже... Добрый вечер, сэр".

"Доброе утро, Перси. Наши друзья, где они?"

"Исчез".

"Ты можешь до них дотянуться?"

"Нет".

"Почему бы и нет?"

Мартинс выпрямился на своей кровати. "Потому что, сэр, у них нет, э-э, телефона. На данный момент они несут более восьмидесяти фунтов веса. Я бы рискнул, сэр, что вы или я едва могли поднять восемьдесят фунтов веса, не говоря уже о том, чтобы пройти с ним долгий путь."

"Спасибо тебе, Перси. Это все детали, которые мне нужны. Просто подтверди для меня, что у тебя есть какие-то средства связи с ними на случай, если ты захочешь вернуть их в спешке ".

"Это не включено, сэр. На самом деле об этом не может быть и речи. У нас вообще нет средств ".

"Спасибо тебе, Перси. Продолжайте в том же духе. И до свидания".

Мартинс положил трубку. Он выключил свой фонарь.

Он не мог снова найти для своего разума удовольствие от изогнутого стержня. Он подумал о двух мужчинах, борющихся всю ночь, удаляясь все дальше от безопасности, и он был чертовски рад, что у этих двух мужчин не было при себе радиопередатчика / приемника, их невозможно было вспомнить.

Медленно, как кошка у камина, которую потревожили на минутку, майор Цви Дан открыл глаза. Он посмотрел чуть выше своих рук через комнату.

Девушка, Ребекка, сидела на единственном мягком стуле в комнате, в ее руках была новая книга.

"Сообщение?"

Она покачала головой.

Он поморщился. "Я больше ничего не могу сделать. Если я поднимаюсь выше, то я вызываю антагонизм ".

"Ты должен подождать. Кофе?"

Он шевельнул рукой, отказываясь. Они не будут пить кофе, Ноа Крейн и Холт, которые направлялись к Бекаа.

"Если они нападут на палаточный лагерь, я увольняюсь. Если они разбомбят этот лагерь, они добьются моей отставки ".

Она с любопытством посмотрела на него: "Почему это имеет для тебя значение?"

"Потому что... потому что... Майор Цви Дан сильно потер глаза, чтобы прогнать сон. Он закашлялся от мокроты в горле. "Потому что... из-за того парня, из-за Холта. Он не должен быть там, он не оборудован для этого. Было бы преступлением, если бы мы сорвали их усилия ".

Он позволил своей голове упасть обратно на руки. Его глаза закрылись.

Телефон рядом с ним молчал.

"Премьер-министр, их нельзя отозвать, потому что у них нет радиопередатчика / приемника. Каждый из них, без радиопередатчика / приемника, несет более восьмидесяти фунтов веса. Я бы рискнул предположить, что вы или я едва могли поднять восемьдесят фунтов веса, не говоря уже о том, чтобы пройти с ним через всю страну."

Премьер-министр сидел в толстом халате перед потухшим камином в отдельной гостиной. Генеральный директор раскурил свою трубку, не обращая внимания на клубы дыма, которые он выпускал по маленькой комнате.

"У них нет рации, потому что рация и резервные батареи увеличили бы вес каждого человека по меньшей мере на 10 фунтов. Кроме того, радиопередачи, какими бы тщательно замаскированными они ни были, предупреждают врага... Могу ли я спросить вас, что подорвало ваш энтузиазм по поводу этой миссии?"

Премьер-министр подыскивал слова, запинаясь от усталости. Сообщалось о разговоре с американским послом. Премьер-министр обмяк в кресле.

"Я хочу, чтобы они перезвонили".

"И ты не можешь получить то, что хочешь".

Четыре часа утра. Звон Биг-Бена разносился порывами ветра, огибая огромные тихие здания Уайтхолла.

"Меня уговорили на то, что я никогда не должен был позволять себе принимать".

"Мы независимая страна, мы не считаемся с мнением Соединенных Штатов Америки".

"Ты втянул меня во что-то идиотское".

"Ты сказал мне, что тогда потребуешь мою голову".

Генеральный директор не испытывал страха перед главой правительства. Холодная улыбка. "Может быть, ты нервничаешь из-за своей головы?"

"Это дерзко".

"Премьер-министр, мне было бы неприятно думать, что единственной причиной, по которой вы санкционировали эту миссию, было дать вам возможность похвастаться перед нашими кузенами за морем".

"Вы сделали меня заложником".

"К чему?"

"За удачу, за судьбу этих двух мужчин. Подумайте о том, что я буду думать, если их захватят, подумайте, если их проведут парадом по Дамаску, подумайте, что сирийский режим может сделать из этого, подумайте об унижении для нас ".

Генеральный директор рассек воздух своей трубкой. "Ты послушай меня. Это не имеет ничего общего с тем, чтобы выиграть очко у наших американских союзников, с хвастовством перед Овальным кабинетом... Послушай меня. Ваш посол был убит. Этого было бы достаточно, чтобы оправдать гораздо более разрушительный ответ, чем эта миссия, но мисс Джейн Каннинг была одной из моих. Мисс Джейн Каннинг тоже была убита. Я не потерплю убийства одного из моих. Рука моей мести тянется к другой стороне холма, тянется к горлу несчастного человека, который был достаточно глуп, чтобы убить мисс Джейн Каннинг. Вы слышите меня, премьер-министр?"

Он возвышался над премьер-министром. Он сердито посмотрел в лицо премьер-министру. Он посасывал свою трубку. Он потянулся за спичками.

"Как скоро я узнаю?"

"Это голова Абу Хамида, которая находится на подносе, моя это голова или твоя?" Генеральный директор усмехнулся. "Три или четыре дня".

Он позволил себе вырваться. Премьер-министру показалось, что закрывшаяся за его спиной дверь была подобна пробуждению от кошмара.

Ровно за час до рассвета они достигли первого положения лежа.

ЛУП был выбран Крейном по аэрофотоснимкам. На фотографиях этого участка верхней местности высоко над Литани и деревней Йохмор не было видно никаких признаков следов войск или пасущихся стад.

Там была масса больших, зазубренных, расколотых ветром и снегом камней.

Они миновали ЛЮП, продвинулись еще на двести ярдов, а затем сделали осторожный круг.

Согласно библии Крейна, способ убедиться, что за ними не следили.

Среди скал Крейн помог Холту отойти от Бергена. В течение часа они сидели спина к спине, насторожившись, слушая и наблюдая.

Крейн прошептал: "Я полагаю, ты думаешь, что заслужил немного сна".

Холт был слишком уставшим, чтобы ударить его, слишком измученным, чтобы смеяться.

Быстро наступил рассвет, распространяя серую пелену над неровными хребтами Джабаль-бир-эд-Дахра. Новое утро в Ливане.

14

Абу Хамид потянулся, сплюнул на земляной пол рядом со своей выдвижной кроватью и встряхнулся, просыпаясь.

Свет пробивался сквозь плохо закрепленное соединение в клапанах палатки. Он окинул взглядом короткое внутреннее пространство и увидел, что на кровати Фаузи никто не спал.

Никогда не было никакого объяснения приходу и уходу Фаузи. Абу Хамид снова сплюнул, затем развязал тесемки, скреплявшие клапаны. Он зевнул, откидывая голову назад. Он проспал семь часов и все еще был измотан. Он выспался, но не отдохнул, потому что его разум всю ночь пребывал в смятении, разбрасывая мысли со скоростью старого двигателя. Его разум звенел от воспоминаний, разбросанных за многие годы его жизни.

Солнце било в палатку. То, что он открыл створки, было сигналом для мух начать их ежедневное преследование.

Из-под кровати он достал свой личный рулон туалетной бумаги. В этом мире у него было так мало своего, он так высоко ценил свою личную туалетную бумагу. Он направился в уборную.

В зоне приготовления пищи горел огонь. Чувствовался насыщенный запах медленно тушащегося мясного рагу и сухой аромат готовящегося хлеба. Он сделал правильный выбор с их поваром, хорошим мальчиком, который заслужил свое отсутствие на стрельбище и на дневных тренировках на склонах холмов и в вади. Он мог бы сделать из каждого из них бойца, кроме повара. Повар никогда бы не стал борцом против Израиля, но ни один из других новобранцев не стал бы готовить тушеную козлятину так, как этот мальчик. Он заслужил, чтобы его оставили добывать дрова, ловить кроликов, выкапывать холодильную камеру, ходить в деревню за овощами. Он прошел мимо зоны приготовления пищи. Он окунул палец в медленно бурлящий водоворот в кастрюле. Он склонил голову, изобразив удовлетворение, и повар с широкой улыбкой наклонил голову, принимая комплимент.

За ширмой уборной стояла очередь новобранцев, ожидающих. С расстояния в несколько ярдов Абу Хамид мог слышать вой мух.

Его воспоминания были о том, что ему рассказывали о давно минувших временах, о временах до его рождения, о его дедушке, который был торговцем зерном, достаточно успешным, чтобы владеть виллой недалеко от моря в Яффо, городе, который сионисты теперь называют Яффо и который был поглощен распространением Тель-Авива. С тех пор, как он был маленьким ребенком, ему рассказывали о доме его дедушки на территории нынешнего Израиля. Его отец сказал ему, что в здании теперь находится ресторан итальянской кухни. В его семье не было фотографий дома, но ему сказали, что комнаты выходят в небольшой внутренний дворик, который в давно прошедшие времена был затенен решеткой из виноградных лоз.

Однажды, много лет назад, он сказал своему отцу, что однажды он переступит порог этого дома, он будет стоять в этом дворе или умрет по дороге к этому дому.

Его отец пожал плечами, пробормотав слова "если Бог пожелает... " и поцеловала его в щеку, когда он уходил в ряды Народного фронта.

Унаследованная память подсказала ему, что его дедушка и его бабушка, его отец и его мать, его дяди и тети были изгнаны из своих домов в Яффо в 1948 году, когда началась война с арабскими армиями. Дом его деда остался позади, зернохранилище в доках было заброшено и разграблено, чтобы накормить поток еврейских поселенцев, прибывающих из Европы.

Абу Хамид встал в очередь, чтобы воспользоваться уборной. Он подошел к началу очереди, встал во главе и крикнул новобранцу внутри, чтобы тот пошевелился и вышел.

Его дед и племя, которое он возглавлял, поселились в лагере беженцев на холмах над Иерихоном зимой 1948 года. Он узнал о голоде, холоде и отсутствии крова в лагере на Западном берегу реки Иордан, об отсутствии средств у правительства юного короля Хусейна, об отсутствии материалов, предоставляемых начинающими организациями по оказанию помощи. Его родители поженились в Яффо, были немногим старше детей, его отец работал у его деда в бухгалтерии бизнеса, но их собственные первенцы родились только после того, как попали в сырой холод лагеря беженцев. Ему сказали, что он родился в 1960 году

В палатке, что его мать чуть не умерла от пневмонии после его рождения.

Новобранец вышел из уборной. Запах окутывал его, как будто исходил из-за ширмы.

Он глубоко вздохнул и поспешил внутрь. Он присел на корточки над ямой. Он затаил дыхание. Он сжимал в руке рулон мягкой желтой бумаги.

Первые воспоминания были о лагере беженцев. О жестокой летней жаре, когда солнце с ясного неба освещало пыль и камни на склоне холма, о холоде, дожде и ветрах зимой, когда тропинки лагеря напоминали беговые дорожки, а стоки выгребных ям переполнялись, и для детей не было школы, и для них не было места за колючей проволокой по краям лагеря. Было четкое воспоминание о сражении на холмах над лагерем, когда ему было семь лет, и о виде иорданских войск в отступление и вздымающиеся облака пыли от израильских танков и полугусениц, преследующих нас. Теперь у него остались острые воспоминания о том, как его дед уводил свое племя еще дальше от дома, который теперь был итальянским рестораном. Они присоединились к толпе беженцев - его ноги покрылись волдырями, а живот раздулся от голода, - которые пересекли мост Алленби через реку Иордан под прицелами израильтян и перебрались в новые палатки в новом лагере на окраине города Амман.

Там был блеск в две булавочные головки яркости.

На него светят два рубиново-красных огонька. Огни находились в теневом сгибе экрана, где он достигал земли вокруг ямы. Он знал, что видит, но смотрел зачарованно, принужденно вниз, на огни, пока не увидел пожелтевшие пеньки оскаленных зубов и серые иглы усов. Крыса. Дыхание выгорело из его тела. Ему пришлось снова глотнуть воздуха, зловонного воздуха внутри экрана. Он наблюдал за крысой, он молился, чтобы крыса не зашла ему за спину, где он не смог бы увидеть, приблизилась ли она к спущенным брюкам у его лодыжек.

Он тщательно ощупал шрам на своем лице. Он боялся глаз-бусинок крысы. Со спущенными штанами на лодыжках у него не было возможности пнуть крысу.

Он вспомнил школу в лагере под названием Вахдат. Он мог вспомнить поддержку светловолосой учительницы из Швейцарии и заботу леди из Франции, которая руководила клиникой в Вахдате. Он мог вспомнить день, когда танки Хусейна ворвались в Вахдат. Ему было десять лет, его память была довольно ясной. Он мог представить в своем воображении черепахообразные очертания танков, въезжающих в Вахдат, стреляющих по зданию школы, которое было построено из бетона и поэтому защищалось палестинскими боевиками, бьющих по клинике, потому что ее тоже защищали как крепость. Они были палестинцами, они были арабами, они были гражданскими семьями Вахдата. Их врагом были не израильтяне, их врагом была армия арабского короля.

Он двигался медленно. Он подумал, что внезапное движение может напугать крысу, спровоцировать ее.

Это были воспоминания, которые не давали ему покоя, когда он спал в своей палатке. Десять лет, и снова беженец. Его дед не выводил племя из лагеря Вахдат, его дед был похоронен в неглубокой могиле на краю лагеря, одной из многих. Его отец возглавил исход семьи из Аммана.

Десятилетний мальчик был в том возрасте, когда он познал славу борьбы, которую вел Народный фронт доктора Джорджа Хаббаша. Народный фронт доставил самолеты империалистических врагов на пустынную посадочную полосу в Га'Ханне, они доставили в Иорданию авиалайнеры американцев, британцев и швейцарцев.

Десятилетний мальчик мог понять успех Народного фронта в захвате авиалайнеров врагов, но десятилетний мальчик не понимал, что такой захват может быть расценен как законная провокация короля Иордании, оправдание прекращения существования государства в государстве, палестинской автономии внутри королевства. Его дед был мертв, его бабушка ослепла, семейное племя снова было разорено, снова вырвано с корнем.

Абу Хамид был бледен лицом, когда вышел из уборной. Он оставил крысу, чтобы присмотреться к следующему человеку. Он отошел к ограждению по периметру, вдыхая чистый воздух. И это было одно и то же каждое утро. Каждое утро он думал, что его стошнит, что его вырвет на глазах у новобранцев, когда он выйдет из уборной.

Воспоминания о семье, поселившейся в другой палатке на краю лагеря Рашадийе за пределами прибрежного ливанского города Тир. Семейное племя было перекатывающимся камнем, перекатывающимся из палатки в Иерихоне в палатку в Аммане в палатку в Тире. К тому времени, когда ему было 15 лет, к тому времени, когда Абу Хамид принял присягу Народного фронта, его невидящая бабушка умерла. Это был конец 1975 года.

Он знал все события того года. Он знал о мученической смерти товарищей, которые захватили отель "Савой" в Тель-Авиве и дорого отдали свои жизни врагу. Он знал о героизме коммандос, который убил и ранил почти сотню врагов своей бомбой в кафе на площади Сион в Иерусалиме.

Он знал о людях, которые захватили конференцию ОПЕК и обратили взоры всего мира на страдания палестинского народа.

Он посмотрел на тихий склон холма за оградой по периметру. Он наблюдал за тишиной. Он прислушался к тишине. Такая великая тишина, такое великое безмолвие, как будто возможности войны не существовало.

Его воспоминания рассказали ему о рассеянии его семейного племени. Он не знал, где были его дяди и тети, его двоюродные братья, его племянники и его племянницы. Он знал, что его брат, на два года старше его, погиб, сражаясь с израильтянами в 1982 году в Сидоне. Он знал, что его сестра была ранена при Дамуре тем же суровым летом. Он знал, что его родители были осаждены шиитским ополчением в лагере в Рашадийе.

Он медленно шел вдоль ограждения по периметру. Он увидел крысиные норы и бумажный мусор, зацепившийся за свернутую проволоку. С тех пор как он вступил в Народный фронт, двенадцать лет назад, он страдал от мечты. Мечтой было пройтись по улице в Яффо, пока он не дошел до дома, в котором сейчас находится итальянский ресторан. Мечтой было выставить из дома его дедушки тех, кто превратил дом в ресторан, выставить их на улицу и там заколоть штыками. Мечтой было взять за руки его отца и мать и увести их из Рахадийе в Яффо, отвести их в дом, который принадлежал его дедушке, отдать им ключ и сказать им, что то, что принадлежит им по праву, снова принадлежит им.

Сон был у него в голове, когда он шел через забор.

Когда ему приснился сон, у него появилась сила. Девушка дала ему силы мечтать о доме в Яффо.

Девушка взяла с него обещание, обещание поехать в Израиль, обещание убивать евреев. Как будто он никогда не колебался. Маргарет придала ему смелости мечтать о прогулке по улице в Яффо. Он увидел ее в плохо освещенном общежитии для сирот.

Он был выдернут из своих мыслей.

Он споткнулся о рельсовый столб, который отмечал вход в бункер для бомбежки.

Абу Хамид посмотрел на наполненный спальный мешок у подножия лестницы, он увидел черные волосы, которые были макушкой головы, выглядывающей из мешка.

Его гнев вспыхнул. Он думал, что новобранец прячется в бункере, чтобы избежать обязанностей. Он наскреб горсть мелких камешков, бросил их на голову. Он слышал ругательство, он наблюдал за конвульсивным движением, он видел лицо Фаузи.

Он чуть не рассмеялся, каким бы ни был его собственный инстинктивный гнев, это было ничто по сравнению с возмущенной яростью сирийского офицера.

"Я думал, ты симулянт", - сказал Абу Хамид.

"Я не думал найти нашего политического связного, прячущегося в бункере во время воздушной атаки".

"Это попадает мне в глаз".

"Тебе там спится лучше, чем в кровати?"

"Ты дурак или все еще спишь?"

"Ты хочешь сказать мне, что если я не возьму свой спальный мешок в бункер, то я дурак?"

Фаузи высвободил плечи из-под мешка. Он кричал из сырой темноты у подножия лестницы. "Я вернулся поздно прошлой ночью. Я вошел в это место, как будто это был отель на Бейрутской набережной. Попробуй встать ночью со своей кровати, герой, и попробуй проверить своих часовых. Попробуйте сосчитать, сколько человек спит. Я вошел сюда, если бы я был врагом, ты был бы мертв ".

Абу Хамид усмехнулся: "Я думал, мы были под защитой всемогущих сил армии Сирийской Арабской Республики. Ты настолько низкого мнения об этой защите, что спишь в бункере?"

"Когда я буду спать в этом лагере, теперь, когда я снова с вами, я буду спать в бункере, пока ... "

"До чего?"

"До воздушного налета".

"Какой воздушный налет?"

"Тогда ты дурак, Абу Хамид, ты глуп".

"Дай мне широту твоей мудрости".

"Даже дурак знает, что будет воздушный налет... Шесть дней назад на автобусной станции в Тель-Авиве была взорвана бомба... Дураку известно, что каждый раз, когда происходит крупная атака внутри Израиля, они отвечают своей авиацией, или Абу Хамид забыл? У нас еще не было воздушного налета, но не думайте, что израильтянин спит, он никогда не спит. Израильтяне будут бомбить нас. Израильтянин должен найти цель. Я не хочу, чтобы меня разбудили звуки того, как вы, идиоты, пытаетесь запустить "Стрелы", пытаетесь стрелять из DSHKMS. Я хочу иметь возможность просто проползти на несколько метров в глубину бункера, если они нападут на наш лагерь. Пока они не разбомбят, только идиот предпочтет спать в палатке ".

Бой ушел от Абу Хамида. Он тихо спросил: "Почему наш лагерь? Они умерли оба, их не допрашивали ".

"Я просто осторожен, потому что я осторожен, я доживу до старости. Я намерен умереть в своей постели, Абу Хамид".

Он увидел, как удивление быстро омрачило лицо старика на ступеньках отеля "Ореанда". Он увидел, как шок отразился в глазах девушки, которая шла перед ним. Он не мог знать, был ли он отмечен, был ли он идентифицирован. Он задрожал.

"Если мы спрячемся в ямах в земле, мы покажем им наш страх".

Фаузи свернул свою сумку, поднялся по ступенькам, рыгнул.

"И это для меня не имеет значения".

"Тогда ты трус".

"Тогда я выживший".

Абу Хамид пристально вглядывался в ясное небо. Он увидел колесо eagle, высоко на тепловой тяге. Он увидел покой долины.

Зазвонил телефон.

Ребекка потянулась к трубке.

Она записала в своем блокноте. Она никогда не говорила. Она положила трубку.

"Начальник штаба ВВС примет вас в своем кабинете немедленно", - сказала она. "И, ради всего святого, приведи себя в порядок".

"Итак, они оба погибли, храбрые мальчики".

"Они погибли за дело свободы".

Арабский путешественник пожал плечами. Он прислонился к стене из мешков с песком. Марихуана была передана в упаковке, завернутой в свернутую газету, для распространения среди взвода НОРБАТ.

Путешественник и Хендрик Олаффсон тихо разговаривали.

Другие военнослужащие, находившиеся на посту ВСООНЛ, были заняты поиском транспортных средств. Они разговаривали так, что никто не мог их подслушать.

"С нашей позиции мы смогли разглядеть девушку, которая вчера приехала с бомбой на своем осле. Она не прошла нашу проверку, должно быть, она обогнула нас и пересекла страну, но мы могли видеть, как она приближалась к ОАС и израильскому блокпосту. Я говорю тебе вот что, друг, они ждали ее. Это несомненно. Еще до того, как она появилась в пределах видимости, они отвели своих людей обратно за укрепления, как только она появилась, когда она была в сотнях метров от них, они все были в укрытии. Наверняка они ждали ее, были готовы к ней ".

"Милое дитя храбрости".

Хендрик Олаффсон пробормотал: "У них был стрелок на позиции. Мы разобрались с этим позже. Они стреляли в нее с расстояния не менее тысячи метров. Одна пуля, один выстрел - и она упала. Затем еще один выстрел, чтобы взорвать осла. Это была невероятная стрельба ".

"Ты наблюдателен, друг".

"Больше, я должен сказать тебе больше".

"Скажи мне".

"Прошлой ночью, сразу после наступления сумерек, израильтяне выпустили много сигнальных ракет к западу от наших операций. Артиллерии не было, только сигнальные ракеты. Для них это необычно. Да, часто это сигнальные ракеты, а затем артиллерия, но на этот раз только сигнальные ракеты ".

Путешественник сделал жест руками. "Я всего лишь скромный путник на дороге, в то время как ты, друг, тренированный и образованный солдат. О чем вам говорит запуск сигнальных ракет?"

Молодой норвежец наклонился вперед. Он не сказал, что объяснение, предложенное для запуска сигнальных ракет, было мнением его командира роты, обычного офицера в звании капитана и с четырнадцатью годами службы в армии. Он выдал это за свое собственное. "Они ослепили наше оборудование. Если бы они считали, что имеет место вторжение палестинцев или "Хезболлы", тогда они также выпустили бы снаряды. Они сделали бесполезным наш ночной просмотр. Мое предположение, они действовали, чтобы помешать нам увидеть, что они делают. Почему они должны это делать?

Снова мое предположение, они проходили через район НОРБАТА. Я предлагаю тебе кое-что еще. В течение ночи ни один транспорт не выезжал с контрольно-пропускного пункта в Израиль, поэтому нет никаких указаний на то, что людей, прибывающих из Ливана, ждали, а затем забирали обратно в Израиль. Я полагаю, что израильтяне вводили подразделение в Ливан ".

"Ты веришь в это?"

"Я уверен в этом".

"Друг, ты оказываешь огромную помощь делу свободы".

Допив остатки густого подслащенного чая из кружки, путешественник помахал рукой на прощание.

Марихуана была распределена среди бойцов "НОРБАТ" на контрольно-пропускном пункте, жадно разломанная для последующей продажи тем бойцам батальона, которым обработанная трава была нужна для сносной службы в ВСООНЛ.

Хендрик Олаффсон становился, по стандартам рядового норвежской армии, состоятельным молодым человеком. Внутри НОРБАТА текли деньги в избытке, лишь изредка солдаты совершали четырехдневные визиты в Тель-Авив и более частые вечерние поездки на север Израиля, чтобы потратить свое жалованье. Он хранил свои деньги, норвежские банкноты, спрятанные в щели в основании его вещевого мешка.

У него не было ни чувства вины, ни какого-либо страха разоблачения.

"Это он".

"Вы уверены?"

"Это тот, который против мешков с песком".

"Никаких сомнений".

"Я уверен".

В течение трех дней двое мужчин из Шин Бет сопровождали высокого арабского подростка Ибрагима с наблюдательного пункта на наблюдательный пункт по самым крайним точкам и немного вглубь сектора Ю Н И Ф И Л, контролируемого НОРБАТОМ. Оба бойца Шин Бет свободно говорили по-арабски, оба были вооружены пистолетами-пулеметами "Узи". Все это время один из них был прикован наручниками к Ибрагиму.

Они находились в полутора километрах от контрольно-пропускного пункта НОРБАТ, на неровной возвышенности и через долину от позиции, огороженной мешками с песком.

Для бойцов Шин Бет не было неожиданностью, что подросток стремился сотрудничать в их расследовании.

По их опыту, пыл атакующего коммандос быстро улетучивался из-за отчаяния, вызванного пленением. Следователи, которые избивали, пинали, выбивали первоначальную информацию из Ибрагима, были заменены несколькими днями ранее. Они сделали свою работу, они не были частью новой сцены вокруг подростка. В своих первых показаниях, разумеется, в перерывах между криками, Ибрагим рассказал следователям, как они с Мохаммедом добрались до Израиля, рассказал им о грузовике U N I F I L. В течение последних трех дней с помощью мощных биноклей Zeiss двое сотрудников Шин Бет и их заключенный искали через увеличительные стекла водителя грузовика U N I F I L.

В бинокль был виден хорошо сложенный молодой солдат с приятным лицом, с копной светлых волос, выбивающихся из-под лихо надетого голубого берета.

"Абсолютно уверен?"

"Это тот, кто вел грузовик в Тель-Авив".

Они похвалили подростка. Они заставили его поверить, что они его друзья. Они убедили его, что его будущее может быть иным, чем в крыле строгого режима тюрьмы Рамла.

Они отвели его обратно в зону безопасности. Они привезли его в Израиль с головой, прикрытой одеялом. Когда они вернулись на свою базу и доложили о своих находках, вторая группа была направлена вперед, чтобы вести наблюдение на расстоянии за норвежским солдатом.

***

"Я так понимаю, что прошлой ночью, Дэн, ты ворвался в авиационные операции, требуя отменить задание".

"Правильно, сэр".

Начальник штаба ВВС холодно посмотрел на майора Цви Дана. "Я полагаю, это не было легкомысленной просьбой".

"Крайне важно, чтобы миссия была отменена".

"Они взлетают через десять минут..."

"Преступник".

"... если только мне не укажут причину отмены. У тебя есть одна минута, Дэн."

Майор Цви Дан посмотрел на циферблат своих часов. Он подождал, пока секундная стрелка поднимется до вертикали.

"Во-первых, налет на лагерь, из которого были выпущены подрывники на автобусной станции, сообщит военному командованию Народного фронта, что по крайней мере один из их людей был похищен и успешно допрошен, что приведет к разгону лагеря. Во-вторых, такое рассредоточение означало бы исчезновение Абу Хамида, командующего Народным фронтом в лагере. В-третьих, прошлой ночью группа из двух человек покинула Израиль, чтобы отправиться в Бекаа с конкретной и единственной задачей - застрелить Абу Хамида, который был убийцей при попустительстве Сирии британского посла в Советском Союзе. В-четвертых, команда британская, и нашей стране нужны друзья там, где она может их найти. Если мы провалим это задание, у нас вряд ли будет Великобритания в руках. В-пятых, спланированный снайперский выстрел дает большую гарантию уничтожения известного и эффективного террориста, в то время как воздушный удар может убить нескольких новобранцев второго разряда, но не дает уверенности в успехе. В-шестых, я бы не хотел, чтобы два очень храбрых человека, один из которых еврей, пошли навстречу такой опасности ни за что..."

Он сделал паузу. Секундная стрелка его часов снова поползла к вертикали.

Он глубоко вдохнул.

Начальник штаба ВВС потянулся к своему телефону, снял его, подождал мгновение, пока на него ответят. Он взглянул на майора, его улыбка была холодной.

"Задан позывной Сьерра Дельта 6, целью должен быть второй вариант".

Телефон был заменен.

"Благодарю вас, сэр".

"Вы должны благодарить не меня, вы должны благодарить своего собственного генерал-майора. На прошлой неделе я присутствовал на брифинге, проведенном нашим главой разведки. В своем обращении он сослался на то, что он сказал во время резни в синагоге в Стамбуле, где группировка Абу Нидаля унесла жизни 22 евреев. В то время он сказал и повторил это для нас: "Вы не можете нападать вслепую.

Это война не на дни, недели и даже месяцы; виновных будут преследовать на край света. Но у нас должен быть четкий адрес, прежде чем мы начнем действовать, тогда действовать будем мы." Я оценил то, что он сказал... У тебя есть адрес, у тебя есть имя. Я молю Бога, чтобы вы смогли доставить по этому адресу ".

Майор Цви Дан наклонил голову в знак подтверждения.

Он вышел из офиса. Он почувствовал, как огромная усталость охватывает его.

Холт лежал в расщелине скалы и спал. Он был плотно сжат, как зародыш в утробе матери, его колени были подняты и прижаты к груди настолько близко, насколько позволяли громоздкие формы на его поясе.

Солнце поднималось, приближаясь к зениту, но он не снял ни одежды, ни ботинок из чукки. На него набросили легкое одеяло.

Он слишком устал, чтобы видеть сны. Он лежал в черной бездне сна.

С небольшого расстояния тот факт, что двое мужчин отдыхали в расщелине скалы, не мог быть замечен. С воздуха его также нельзя было разглядеть, поскольку эта небольшая щель в пожелтевшей скале была прикрыта тканью из оливково-зеленой сетки. Его рюкзак Bergen лежал у него на плече, ему не разрешалось спать рядом с ним, опасаясь, что вес его тела может повредить содержимое.

Холт проснулся, когда Крейн потряс его за плечо.

Был момент, когда он не знал, где находится. Было несколько секунд медленного понимания. Не в его постели в доме доктора на Эксмуре, не в его постели в лондонской квартире, не в его постели в московской квартире, не в его постели в отеле Тель-Авива. Рука Крейна безжалостно лежала на его плече, призывая его проснуться.

Поскольку они были пойманы в ловушку под защитной сеткой, пары гексаминовых кубиков твердого топлива проникали в его ноздри. Пары сказали Холту, где он был. Впервые за время похода по оккупированным территориям, когда он почувствовал гексаминовую вонь под защитной сеткой, его чуть не стошнило. Он услышал журчание воды.

"Пора подкрепиться, юноша".

Он увидел, как два чайных пакетика прыгают в кипящей воде.

"Как долго я был без сознания?"

"Я дал тебе два часа, ты выглядел так, будто тебе нужно было два часа".

"Я могу сделать то же самое, что и ты".

"Никаких шансов", - отмахнулся от него Крейн.

Они говорили тихим шепотом. Каждый раз, когда Крейн говорил, Холту приходилось наклоняться к нему, чтобы понять, что он говорит.

Крейн передал ему флягу и начал намазывать себя кремом от комаров. Холт быстро отпил обжигающего чая, обжег мягкую ткань на внутренней стороне рта, сглотнул. Пока он размазывал крем по поверхности кожи, Крейн водил своим биноклем взад и вперед, осматривая землю под ними, вокруг них.

"Чисто?"

"Пока что".

Холт вернул флягу. "Я хочу пописать, куда мне пойти?"

"Ты не просто идешь на прогулку".

"Где?"

"Ты переворачиваешься на бок, расстегиваешь ширинки и мочишься. Просто."

"Тогда я должен спать на нем и сидеть на нем".

"Тогда ты должен научиться мочиться, когда темно, прежде чем мы устроимся и прежде чем мы уйдем. Это когда ты мочишься, и это когда ты срешь, как я тебе показывал ... И разбуди меня через час, и не делай ничего глупого. Просто делай то, что я тебе сказал ".

"Если я поспал два часа, ты можешь поспать два".

"Ты думаешь, я буду спать два часа, зная, что ты прикрываешь мне спину?"

Крейн исчез. Одеяло на его голове, свернувшийся в клубок, дыхание ровное, низкое рычание, похожее на храп.

Боже, и это было благословенно неудобно в расщелине.

Он, должно быть, смертельно устал, чтобы спать на этих камнях, и отдельная боль была в каждом дюйме его бока, в плече, в ребрах, в тазобедренном суставе и в бедре.

Раньше, до того, как он узнал, что значит идти ночью и принимать положение лежа на весь день, он бы подумал, что ночь - это враг, а день - союзник. Больше нет. Ночь была другом, темнота была сообщницей. Ночью и в темноте он мог раствориться в тени, он был на ногах и мог двигаться. Пламенный был ублюдком, при дневном свете он был пойман в ловушку в расщелине между двумя скалами, и он не мог стоять, и он не мог ходить. Прикрытие было по пояс, и если бы он стоял или шел, то его бы увидели. Долгое время он смотрел на Крейна через несколько дюймов. Господи, разве ему не хотелось бы разбудить его, поговорить с ним? На это нет и половины шансов.

Как раз время для нескольких слов в моменты между сном и несением караульной службы, и еще несколько слов перед уходом, и еще несколько слов перед тем, как лечь спать на duylight. Это был ублюдок ... И он наблюдал за спокойным учащенным дыханием Крейна.

Первая работа за день. Библия Крейна. Холт выложил шесть магазинов для "Армалайта", которые носили между собой. Заряжено было только пять. Работа Холта заключалась в замене тридцати патронов из одного магазина в другой, так что каждый раз, когда он выполнял маневр, другой магазин оставался пустым.

В библии Крейна сказано, что оставленные полными магазины привели к ослаблению пружины. В сообщении Крейна говорилось, что большинство неудач при стрельбе на самом деле были поломками магазина. В первый раз на оккупированных территориях Холту потребовался почти час, чтобы перезарядить 150 патронов; теперь он двигался в два раза быстрее.

Вторая работа за день. Протрите сухой тканью и смажьте графитовой смазкой наружные поверхности Armalite и модели PM. В тексте Крейна говорилось, что чистящее масло ни в коем случае не следует использовать, поскольку оно оставляет дымовой след от сгоревшего масла при обжиге. Он проверил, что презервативы были плотно закреплены на стволах двух видов оружия.

Он был мучительно голоден. Мог бы продать свою мать за плитку шоколада, ну, заложил ее наверняка. В Библии Крейна сказано, что нельзя сосать сладости, потому что, когда вы сосете сладости, вы также их откусываете, и когда вы их откусываете, у вас в голове так шумит, что вы отключаете слух, никаких вареных сладостей. Перед сном он съел печенье и кусочек сливочного сыра.

Крейн сказал, что основную трапезу они получат в конце дня. Старый козел сказал, что это будет настоящий кровавый пир. Крейн сказал, что быть голодным - это хорошо, что голод порождает бдительность.

Он слышал их издалека. Он думал, что слышит шум самолета с чертовски большого расстояния, потому что был очень голоден.

Сквозь квадраты сетки ему показалось, что он может видеть серебристые фигуры, возглавляющие движение паровых следов, летящих с юга на север. Ему было странно неприятно знать, что израильские самолеты были над головой, свободно летая, в то время как молодой Холт лежал на спине в расщелине в скале. Он наблюдал за следами, пока они не скрылись из виду.

У него был бинокль. Он посмотрел вниз на деревню Йохмор. Он мог видеть людей, вяло передвигающихся между домами и кофейней в центре деревни. Он мог видеть детей, бегущих к реке Литани, чтобы поплавать и понырять. Между расщелиной в скале и рекой он мог видеть парня, пасущего овец, крепких маленьких негодяев и уверенных в себе, карабкающихся к небольшому плато, где, должно быть, есть вода, или где должен быть родник, потому что на платке ровной земли была зелень.

За Йохмором, выше по дальней долине, была извилистая дорога. Первым, что он заметил, было облако грязи, а затем до него через долину донесся гул двигателей. Шесть танков-транспортеров, каждый нагруженный, и пара грузовиков и пара джипов. Через бинокль он изучал резервуары. В бинокль он мог видеть обозначения подразделений на турелях. Он никогда раньше не видел танков, тем более 6-тонных основных боевых танков. Он увидел длинные наклонные стволы танков. Холт, казалось, вжался в каменное основание расщелины.

Над полем боя пролетели две пары многомиллионных ударных самолетов, через поле боя тащили шесть танков-монстров. Они были кровавой валютой на поле боя. Холт не был. Холт был просто обычным. Холт даже не знал, как стрелять из проклятого армалита... Крейн спал. Холт раньше не знал никого, кто мог бы спать так же легко, как Крейн. Точно, мужчина пнул, и он пошевелился. Точно, мужчина храпел. Но он спал.

Крейн гортанно кашлянул. Он повернулся со своего бока на спину Инс, а затем встряхнулся и снова закашлялся. Холт поговорил бы с ним об этом. Крейн перевернулся на другой бок. Нужно поговорить с пророком Крейном о том, что он издает так много шума при кашле. Холту бы это понравилось.

Ему бы это понравилось, потому что он мог бы изобразить соответствующую обиженность и со всей серьезностью сказать, что кашель Крейна ставит миссию под угрозу...

Так тихо.

Холт не двигается. Холт хватается, чтобы остановить дыхание.

Не смея пошевелиться, не смея дышать.

Каблук Крейна сдвинул камни.

Холт наблюдал, как змея вылезает из своей потревоженной норы.

Крейн лежал на камнях, а под камнями была спрятана змея.

У Холта за поясом был нож, в руке он держал бинокль.

Тело Крейна перекатилось.

Если бы Крейн снова завалился на спину, то он лежал бы на змее.

У Холта были все книги, когда он был ребенком. Холт знал своих змей. На Эксмуре водились змеи, дети всегда знали о змеях.

Пилообразная гадюка, Echis carinatus. Злобный, убийца, распространенный по всей Северной Африке, Ближнему Востоку, вплоть до субконтинента.

Змея медленно скользнула по камню у поясницы Крейна.

Боже, не дай ему перевернуться. Боже, не дай старому козлу кашлять.

Змея была чуть меньше двух футов длиной. Он был песочно-коричневого цвета со светлыми вкраплениями и подпалинами цвета красного дерева.

Холт увидел, как дрогнула пасть змеи.

Он думал, что Крейн крепко спит. Он подумал, что если бы он позвал его, чтобы разбудить, то тот бы начал внезапное движение. Он не мог наклониться к нему, не мог обнять его, когда будил, потому что наклониться вперед означало бы накрыть змею своим телом.

Проклятая штука разрешилась. Чертова тварь перестала двигаться. Солнечный свет просачивается сквозь сетку. Два теплых камня для змеи. Холту показалось, что змеиная голова, змеиная пасть находились в четырех или, возможно, в пяти дюймах от поясницы Крейна.

Не смог дотянуться до своего ножа. Достать его нож означало изогнуться всем телом, расстегнуть застежку, которая крепила рукоятку ножа, вытащить нож из холщовых ножен.

Три движения перед критическим движением, удар по шее змеи. Не смог воспользоваться своим ножом.

Крейн хмыкнул. Холт увидел, как напряглись мышцы под легкой тканью брюк Крейна. Старый козел готовится к броску, пророк заводит себя, чтобы сменить позицию.

Библия по словам Крейна. Когда тебе нужно что-то сделать, делай это. Когда тебе нужно действовать, перестань ссать.

Холт посмотрел на свою руку. Весьма удивил его. Его рука была твердой. Не должно было быть, должно было трясти. Его рука была твердой.

Сделай это, перестань ссать.

Голова змеи была над камнем. Он отметил место в своем сознании. Пятно было в дюйме от головы змеи.

Один шанс для Холта. Как единственный шанс, который мог быть у Крейна, когда он выстрелил.

Его рука была размытым пятном.

В бинокль было видно какое-то движение.

Он почувствовал, как дужка бинокля впилась в тело змеи толщиной в дюйм.

Всю силу, которая была в нем, он направил против толщины змеи в точке в дюйме от головы змеи. Тело и хвост змеи бились о его руку, обвиваясь вокруг запястья, холодные и сухо приглаженные. Пасть змеи била по пластиковому покрытию линз бинокля. Он увидел брызнувшую жидкость на пластик.

Когда движения ослабли, когда тело и хвост больше не обвивали его руку, он снял с пояса нож и отпилил голову змеи в том месте, где она прижималась к камню дужкой бинокля.

Голова отвалилась. Лезвием своего ножа Холт просунул голову между камнями.

Он дрожал. Он увидел, как лезвие блеснуло перед его глазами. Он не мог держать лезвие неподвижно. Его руки начали дрожать.

Его глаза были затуманены.

Холт услышал рычащий шепот.

"Теперь я могу двигаться?"

"Ты можешь двигаться".

"Что это было?"

"Чешуйчатая гадюка".

"Я могу двигаться?"

"Ты можешь начать танцевать, если захочешь".

Голова Крейна появилась из-под одеяла. Он пристально огляделся вокруг. Холт увидел, что, когда Крейн сфокусировался на теле змеи, распиленном до обрубка, он прикусил губу.

Холт сдвинул камни кончиком лезвия своего ножа, обнажив голову змеи, и укус на губе Крейна стал сильнее.

"Не желаете ли чего-нибудь выпить, юноша?"

Холт кивнул.

"Юноша, не позволяй никому никогда говорить тебе, что с тобой не все в порядке".

15

Когда они поели, когда дочиста вытерли свои фляги и снова убрали их в поясные сумки, Крейн заговорил.

Его голос всегда был низким шепотом. Бывали моменты, когда Холт вставлял свои вопросы, и в волнении общения он терял контроль над высотой звука в своих аккордах, и тогда Крейн молча грозил пальцем, чтобы показать свое неодобрение. Но неодобрение больше не было подавленным. Это было так, как если бы молодой Холт проявил себя в глазах Крейна.

Они сидели спина к спине. После того, как еда была съедена, дневной сон закончился. Их головы были близко, рот к уху в непосредственной близости. Остатки пищевой упаковки были собраны Холтом и помещены в пластиковый пакет, предназначенный для мусора. Через час стемнеет, когда стемнеет, они подождут еще час, чтобы их глаза и уши привыкли к ночи, затем они уйдут.

Крейн посмотрел вниз, в ущелье, и наблюдал за главной дорогой, ведущей в Бекаа. В следующем положении лежа они будут обозревать долину. Внимание Холта было приковано к крутым склонам выше и к западу, он смотрел на солнце, которое вскоре должно было осветить вершины Джабаль-Ниха и Джабаль-эль-Барук, которые находились на высоте шести тысяч футов над уровнем моря.

Для Холта это были моменты глубокого счастья.

В основном он слушал, в основном Крейн говорил шепотом.

Крейн говорил о навыках снайпера и навыках выживания, а также о навыках чтения карт и навыках уклонения? Он провел Холта по маршруту предстоящего ночного марша, его палец зависал над картой, но так и не коснулся ее. Он показал ему следующий LUP, а затем он показал ему трассу, по которой они будут следовать для третьего ночного марша, и где они сделают последний LUP на земле над палаточным лагерем. Он показал ему, каким путем они будут огибать высокогорную деревню над долиной Хирбет-Канафар, как они будут зажаты между Хирбет-Канафаром и деревней-близнецом Кафрайя, он показал ему, где над ними, на Джабаль-эль-Барук, был расположен чувствительный сирийский пост прослушивания и радар. Он показал Холту на карте, откуда он будет стрелять, когда солнце будет у него за спиной, когда солнце будет светить в глаза тем, кто находится в лагере.

Счастье для Холта, потому что он завоевал признание.

Ему доверяли.

"И вы хотите, чтобы он умер, мистер Крейн?"

"Просто солдат, которому платят за то, что он делает то, что мне говорят".

"Мне чертовски много платят".

"Цена куриного дерьма за то, что я делаю".

"Мне не платят", - сказал Холт.

"Твоя проблема, юноша".

"Я видел твою комнату в базовом лагере, я не мог понять, на что ты потратишь свои деньги".

Крейн улыбнулся, ничего не выражая, но в его глазах был острый блеск. "Слишком долго, чтобы рассказывать тебе об этом".

В этот момент опустился занавес, затем лицо Крейна сдвинулось. Холт заметил проблеск сожаления. Он подумал, что скальпель задел корешковый нерв.

"Вам когда-нибудь раньше платили за убийство человека?"

"Только что забрали мое армейское жалованье".

"Вы убили много людей, мистер Крейн?"

"Юноша, я их не разделываю... Я делаю то, за что мне платят, я стараюсь быть хорошим в том, за что мне платят ".

"Это несколько человек, это много людей, которых ты убил?"

"Вроде как между ними двумя, юноша".

Холт наблюдал за ним, наблюдал за тем, как он небрежно счищал грязь со своих ногтей, затем бросил это, начал пользоваться зубочисткой во рту.

"Отличается ли убийство человека в условиях поля боя от убийства человека, которого ты выслеживал, отметил?"

"Для меня - нет".

"Ты думаешь о человеке, которого собираешься убить с дальнего расстояния? Вы задаетесь вопросом о нем, о том, виновен он или невиновен?"

"Не так уж много".

"Это бы меня ужасно встревожило".

"Будем надеяться, тебе никогда не придется беспокоиться самому. Посмотри на себя, ты привилегированный, ты образованный, ты умный, такие люди, как ты, не замешаны в такого рода грязи ".

"На этот раз у меня получилось".

"... в большинстве случаев такие люди, как ты, платят придуркам, чтобы те делали эти вещи. Ты меня понял?"

"Но разве ты ничего не чувствуешь?"

"Я как бы скрываю свои чувства, таким образом, они не могут плюнуть тебе в лицо".

"Каково ваше будущее, мистер Крейн?"

Снова спокойная улыбка. "Что у тебя, юноша?"

Холт наблюдал за птицей, похожей на орла, парящей к вершинам над ним. Красивая, величественная птица.

Он подумал, что это, должно быть, из семейства орлиных. Никакого взмаха крыльев, просто дрейфующее скольжение силы, свободы.

Он ухмыльнулся: "Я полагаю, мы выбираемся отсюда?"

"Иначе я бы не пришел. Я не покупаю билеты в один конец, я пришел и собираюсь уехать ".

"Я вернусь в Англию, а затем мне придется принять важное решение о том, куда двигаться дальше. Я могу оставаться в Министерстве иностранных дел и по делам Содружества, как будто ничего никогда не происходило, как будто Джейн Каннинг не существовало. Или я могу уволиться... Я мог бы уйти от них, я мог бы преподавать, заняться бизнесом.

Так вот, я не знаю. То, откуда я родом, - это грубая, дикая страна. Это покой. Там никогда ничего не происходит. В нашей деревне, если бы они знали, что я был в Ливане, что ж, половина из них не знала бы, где это было ".

"Тебе повезло, что у тебя есть варианты", - сказал Крейн.

"Каково твое будущее?"

"Я становлюсь стар для этого мусора".

Птица блестела в лучах заходящего солнца. Свет в ущелье позади него становился серым. Птица была размером с высоких канюков, которых он знал по Эксмуру.

"Чем занимается старый снайпер на пенсии?"

"Сидит в уличных кафе на Дизенгофф, слушает все разговоры, и ему нечего сказать. Вы не можете похвастаться моей работой, моей работы никогда не существовало. Старый снайпер в отставке, юноша, - одинокий ублюдок."

"Приезжай в Англию".

Крейн фыркнул.

"Там, где я живу, тебе бы это понравилось".

"Оставь это, Холт".

Он упорствовал. "Для тебя это было бы фантастически". Он улыбнулся, планируя отставку Крейна. "Ты мог бы работать на людей воды, судебным приставом на лососевых путях.

Ты мог бы быть егерем. Это огромная парковая зона, им нужны рейнджеры для этого ... "

"Ты в порядке, юноша, но не настолько, чтобы организовать меня".

"У тебя будут деньги, чтобы обустроиться, ты мог бы купить ... "

"За деньги говорят".

Он искал птицу, но не мог найти эту чертову штуку. Его глаза прошлись по гребню холма. Он посмотрел на солнце. Он выругался. Вечное проклятие в Библии Ноя Крейна заключалось в том, чтобы смотреть прямо на свет, навлекая на себя слепоту.

Крейн сказал: "Сегодня ночью предстоит трудная прогулка, юноша.

Здесь мы можем поразить патрули сирийской регулярной армии, или "Хезболлу", или просто шиитский деревенский мусор. Сегодня вечером это начинает становиться серьезным ".

"Я слышу вас, мистер Крейн".

На его левой пятке начал появляться волдырь, Холт не упомянул об этом, как и о язвах, появившихся на его плечах из-за ремней Bergen.

Он начал менять патроны в магазинах для армалайта.

Позже, когда полностью стемнеет, он отойдет от расщелины в скале и присядет на корточки, а затем научится вытирать зад гладким камнем. Он, черт возьми, с нетерпением ждал этого, не так ли?

Сделка была заключена в прихожей дома, не то чтобы Генрих Гюнтер знал об этой сделке.

Генрих Гюнтер, банкир из Европы с прекрасной квартирой и соответствующей зарплатой и пенсионным планом, лежал крепко связанный на полу подвала под прихожей.

Он знал, что находится в подвале, потому что почти сразу же, как его привели с улицы, его поволокли вниз по лестнице. У него все еще были завязаны глаза. Его запястья были надежно связаны за спиной. Натянутая веревка впивалась в кожу его лодыжек. Он потерял очки, когда его вытаскивали из такси. Его язык мог пробежаться по сколотому краю сломанного зуба, за припухшей разбитой губой.

В коридоре дома Гюнтер был продан.

Была легкая ирония в том, что среди людей, которые считали Соединенные Штаты Америки Великим сатаной, валютой сделки должны были быть американские доллары, наличные.

За 25 000 американских долларов швейцарский банкир стал собственностью не похитивших его авантюристов-фрилансеров, а Партии Бога, Хезболлы.

Деньги были переложены в сумку, пожаты руки, обменялись поцелуями. В течение нескольких минут, времени, затраченного на то, чтобы залпом выпить бутылку теплой пепси-колы, погреб был открыт, и Гюнтера без церемоний и раздумий подняли по ступенькам, вывели на улицу, опустили в багажник автомобиля.

Он был в темноте, в ужасе, почти задыхаясь от выхлопных газов.

Поскольку информация, предоставленная путешественником, поступала сырой и необработанной любым другим офицером разведки прямо на стол майору Саиду Хазану, сделанный им звонок доставил ему истинное удовлетворение.

В Сирийской Арабской Республике сегодня существует множество конкурирующих разведывательных агентств. Это, конечно, было намерением президента, чтобы они соревновались, чтобы каждый получал удовольствие от переворота. Президент убежден, что конкурирующие державы лишают какое-либо одно ведомство слишком большого влияния. Слишком значительный аппарат может угрожать стабильности президентского режима. Но президент был пилотом, а в сегодняшней Сирийской Арабской Республике организация Военно-воздушных сил по сбору разведданных занимает первостепенное место.

Майор сказал, что Хазан воспользовался своим вторым телефоном. Этот телефон был оснащен шифратором и обеспечивал ему безопасную линию связи с военным штабом в Шауре на западной стороне Бекаа.

"Перехват девушки с ослом наводит нас на мысль, что у врага есть агент, свободный в Бекаа, а также что этот агент часто общается с контролером. Требуется особая бдительность... "

Он глубоко затянулся сигаретой. Он курил только американские "Мальборо", которые ему бесплатно приносил жаба Фаузи. Майор сказал, что Хазан думал о нем не лучше, чем о рептилии, которую можно раздавить ногой, потому что он никогда не участвовал в бою. Он приносил сигареты "Майор Саид Хазан" и многое другое в обмен на его лицензию на передвижение взад и вперед между Бейрутом, Бекой и Дамаском. Жаба был содержанцем, таким же блудником, как и его собственный заграничный милый питомец.

"...У нас также есть основания полагать, что около 24 часов назад противник внедрил группу с контрольно-пропускного пункта к северо-западу от Марджаюна в район НОРБАТ между деревнями Блат и Каукаба. Следует предположить, что эта группа прошла через сектор НОРБАТ и будет двигаться в направлении Бекаа. Необходимо приложить максимум усилий для перехвата этой группы ".

Стол перед ним был свободен. Его документы, и в особенности план Министерства обороны в отношении Каплана в Тель-Авиве, были заперты в его сейфе. Его вечер был свободен для его милого питомца. Здоровые пальцы его левой руки играли с застежкой кожаной коробки. Он подумал, что кулон, сапфировое украшение и бриллианты будут красиво смотреться на белизне ее шеи. Кулон ничего ему не стоил. В Дамаске было много торговцев, которые искали расположения майора Саида Хазана.

"Я хотел бы подчеркнуть, что оба эти вопроса имеют наивысший приоритет. Мы будем следить за результатами ".

Он не видел ничего странного, ничего даже отдаленно забавного в том факте, что он передал инструкции к действию полному бригадному генералу армии. Майор сказал, что Хазан был из разведки ВВС.

Если бы шпион был пойман и группа вторжения перехвачена, это было бы триумфом майора Саида Хазана.

Если бы их не поймали, это означало бы провал штаб-квартиры в Бекаа.

Теперь о его милой любимице, единственной женщине, которая не пялилась на него, не вздрагивала.

***

Они вернулись на грузовике.

Абу Хамид первым оторвался от хвостового борта. Как старший инструктор, он имел право умыться первым.

Он был грязным. Пыль облепила его лицо. Его форменные джинсы были испачканы черным из-за того, что он возился с рухнувшими балками, которые загорелись.

Он видел результаты воздушных налетов на Тир, Сидон, Дамур и Западный Бейрут, но это было много лет назад. Много лет с тех пор, как он стоял в шеренге мужчин, разбиравших острые обломки упавшего бетона. Много лет с тех пор, как он помогал управлять тяжелыми цепями кранов, которые в одиночку могли поднимать целые сборные этажи, обрушившиеся при взрыве мощного взрывчатого вещества.

Они были в десяти милях к северу. Они прорыли туннель в руинах в деревне Майдель-Анжар.

Когда-то здание было гостиницей; до того утра здание было спальными помещениями подразделения Фронта народной борьбы. Они были среди многих, копаясь в обломках, осторожно вытаскивая тела. Там были армейские подразделения с тяжелой подъемной техникой, там были местные жители, там были бойцы Демократического фронта и группировки Абу Муссы, а также из Сайики. Люди из Демократического фронта, группировки Абу Муссы и Са'ика были доставлены на грузовиках не только для того, чтобы помочь в выздоровлении пострадавших, но и для того, чтобы увидеть ущерб, нанесенный авиаударом противника.

Когда они закончили, когда стало темнеть, Абу Хамид созвал своих собственных новобранцев. Яростно читал им лекции о варварстве сионистских угнетателей, говорил им, что придет их время, когда они получат привилегию нанести ответный удар.

Он направлялся к своей палатке, он кричал повару, чтобы тот принес ему теплой воды, он был полон решимости стащить с себя одежду. Он обогнул одну из палаток "Белл".

Он увидел Фаузи, сидящего перед закрылками его собственного поста.

Абу Хамид сказал: "Из того, что я видел, ты мог спать в бункере, и тебя бы не спасли".

Фаузи сказал: "Сегодня я буду спать в нашей палатке, сионистский жест был сделан".

"Это было ужасно. Куски людей ... "

"Нам повезло, что наши товарищи приняли мученическую смерть, иначе это были бы мы".

Абу Хамид сказал: "Мы более решительны, мы никогда не откажемся от нашей борьбы. Скажи это им в Дамаске".

"Скажи им сам, герой, что утром за тобой прибудет транспорт".

В своей палатке Абу Хамид снял с себя грязную одежду. Он стоял обнаженный. В его палатку принесли оцинкованное ведро с теплой водой. Он подумал о детях-сиротах. Он подумал об изуродованных телах. Он не мог поверить, что когда-либо колебался из-за страха. Он подумал о доме своего дедушки. Он подумал о крови, которая хлынет из штыковой раны.

"У меня нет к нему никаких чувств", - сказал Холт.

"Для кого?" Крейн помог ему облегчить вес Bergen high на его плечах.

"Для Абу Хамида. Я не испытываю к нему отвращения, и я не испытываю к нему жалости ".

"Так будет лучше".

"Если я собираюсь помочь убить его, то я должен что-то чувствовать".

"Чувства мешают эффективности", - сказал Крейн.

Они съехали.

Слабый свет звезд помогал им ориентироваться Техники, работавшие в небольшом укрепленном пункте прослушивания на вершине третьего по высоте пика хребта Хермон, хвастались, что они могли подслушать телефонный разговор президента Сирии из его офиса в Дамаске с его матерью, сообщив ей, когда он позвонит, чтобы выпить с ней чашечку чая с ароматом лимона.

Пост прослушивания из сборных домиков и тяжелых каменных кругов форта находился на высоте 7500 футов над уровнем моря. В Йом Кипур он был захвачен. Девушки-техники были изнасилованы, зарезаны. Мальчики-техники были изувечены, подвергнуты пыткам, убиты. В последний день боев, после ожесточенной битвы, пост прослушивания был отбит. Пост прослушивания имел огромную стратегическую и тактическую ценность для военной машины Израиля. Под его антеннами находилось самое сложное оборудование для сбора электронной информации и передачи сигналов, произведенное в Соединенных Штатах Америки и на собственных заводах штата. Пост прослушивания находился примерно в 35 милях от Дамаска и примерно в 40 милях от Шауры на западной стороне аллеи Бекаа.

Хребет Хермон отмечал северо-восточную оконечность израильских завоеваний под руководством Моисея и Иисуса Навина. Глаза Моисея, уши Иисуса Навина - вот как современные техники смотрели на свои башни-шпили антенн, забетонированные в скальном основании горной вершины.

Проблема заключалась не в перехвате телефонных и радиосообщений из Дамаска в военный штаб в Шауре, а в анализе и оценке массового двустороннего движения, проводимых далеко в тылу внутри государства Израиль.

Полным потоком необработанные данные хлынули из Дамаска и Бекаа на радиусы антенн, прежде чем компьютеры Министерства обороны на Каплане попытались разобраться в жаргоне закодированных радиосообщений, зашифрованных телефонных разговорах.

Некоторые сообщения, полученные глазами Моисея и ушами Иисуса Навина, были более сложными в расшифровке, чем другие. Телефонный звонок из Дамаска в Шауру по зашифрованной линии связи давал мало возможностей для интерпретации. Но радиосообщения, передаваемые из Шауры подразделениям коммандос размером с батальон, размещенным в Рачайе, Карауне и Айтаните, облегчили работу компьютеров.

Приказы, поступавшие из Шауры в Рачайю, Караун и Айтанит, ясно давали понять местным командирам, что они исходили из Дамаска. Приказы были выполнены.

Той ночью патрулирование было усилено, дорожные заграждения были усилены.

Майор Цви Дан намеревался поработать допоздна в своем кабинете, покопаться в небольшой горке бумаг, которая скопилась на его столе, пока он был в Кирьят-Шмоне.

Позади него был потраченный впустую день. Он не смог побороть вялость, которая овладела им после напряженной утренней битвы за то, чтобы отвлечь авиаудар. Он медленно справлялся со своей работой, но он работал всю ночь, а утром возвращался в Кирьят-Шмона. Девушка, Ребекка, ушла домой.

Иногда, когда она уходила, он чувствовал себя таким же искалеченным ее отсутствием, как он был искалечен потерей ноги. Он в третий раз прочитал недавно поступившую оценку Центрального разведывательного управления предварительного допроса палестинца, захваченного в северной Италии. Израиль так долго стоял в одиночестве на передовой войны с международным терроризмом, что его забавляло наблюдать, как западные страны теперь выстраивались в очередь, чтобы продемонстрировать свою мужественность.

Он мог вспомнить придирчивую реакцию тех же стран, когда ВВС перехватили зарегистрированный в Ливии представительский самолет Gulfstream, следовавший из Триполи в Дамаск. Разведка полагала, что Абу Нидаль находится на борту. В предыдущем месяце шакалы Абу Нидаля убили и ранили 135 гражданских лиц на стойках регистрации в аэропортах Рима и Вены.

Эти западные страны выразили свое санкционное неодобрение, потому что разведданные были необоснованными. Он мог бы вспомнить многочисленные случаи публичной критики со стороны правительства Соединенного Королевства израильских ответных ударов, однако теперь их люди с трудом пробиваются в Бекаа... Конечно, это был блеф. Он бы никогда не ушел в отставку. Конечно, он бы просто вернулся к своему столу и снова принялся за работу, если бы самолеты попали в палаточный лагерь. Он не знал другой жизни, кроме жизни защиты своей страны - если бы он был христианином - а у него было много друзей, которые были христианами, - тогда он бы сказал, что это был крест, который он должен был нести.

Он задавался вопросом, хватит ли у американцев мужества встать на передовую. Он подумал о тысячах, десятках тысяч американских граждан, живущих за границей, которые окажутся в опасности, когда палестинец предстанет перед судом в Вашингтоне, отправится в камеру смертников, отправится на бесконечные адвокатские конференции, отправится на электрический стул.

Раздался легкий стук в его дверь.

Он вздрогнул. Он был далеко.

Ему вручили единственный сложенный лист бумаги для телетайпа.

Дверь закрылась.

Он читал газету.

Он почувствовал это как удар в живот, как взрыв, который оторвал ему ногу.

Он потянулся к своему телефону, он набрал номер.

"Здравствуйте, это Цви. Вам следует немедленно прийти в мой офис .."

Он услышал, как офицер станции заколебался, на ужин были люди, не могло бы это подождать до завтра.

"Это не относится к телефону, и вам следует немедленно приехать сюда".

Люди из Шин Бет наблюдали, как норвежец покидал штаб-квартиру своей компании. Он был хорошо виден им через оптический прицел ночного видения. Они увидели, что он сменил свою форменную форму на гражданскую одежду. В белой футболке и бледно-желтых брюках молодой человек хорошо выделялся в зеленом свете объектива. Они наблюдали, как он вместе с тремя другими сел в джип с маркировкой UNIFIL и направился на юг, к израильской границе.

Автомобиль свернул на боковую полосу, чтобы объехать блокпосты сирийской армии на шоссе, ведущем из Бейрута. На столбе, который был прочно вбит в верхнюю щель в переднем окне, развевался флаг "Хезболлы". На белой ткани было нарисовано слово "Аллах", но вторая цифра "1" была преобразована в форму автомата Калашникова.

Машина ехала по изрытой колеями пустынной дороге и, петляя, поднималась к горам на востоке.

Офицер станции прочитал распечатку с телетайпа. Дома местное вино лилось рекой. Его пиджак от костюма висел на спинке стула. Он снял галстук, ослабил воротник.

"Что за черт..."

Он не заботился о требовании

"особая бдительность" для шпиона в Бекаа. Он снова и снова перечитывал приказ о том, что "максимальное внимание должно быть уделено перехвату этой группы".

"... Так чертовски скоро".

"Для Крейна было бы естественно предположить, что враг настороже". Майор Цви Дан колебался. "Но у него есть Холт".

"А мальчик совсем зеленый. Мне придется рассказать им в Сенчури... "

"Скажите им также, что вы ничего не можете сделать, мы ничего не можем сделать".

Должно было пройти два часа, прежде чем офицер станции вернется, протрезвев, к своим гостям.

В его сообщении, отправленном шифром из офиса его посольства, сообщалось о вероятности, основанной на перехваченных передачах сирийской армии, что миссия Ноа Крейна и Холта была скомпрометирована.

Он думал, что выставил себя дураком на рыбном пруду.

Первая рыба была захватывающей, вторая рыба была интересной, следующие 34 рыбы были просто скучными. Если бы он не вытащил форель, откормленную дробинками, тогда они использовали бы сеть для этой работы.

Но время было упущено, и ему было ясно дано понять, что ему отказано в доступе в разведывательный отдел на базе Кирьят-Шмона, и что новости - какими бы они ни были - первыми достигнут Тель-Авива.

Он принимал ванну. Он надел чистую рубашку и достал выглаженные брюки из-под матраса своей кровати. Перси Мартинс пригладил волосы своими щетками.

Ужин в столовой. Форель, конечно. Полбутылки белого Авдата, чтобы смыть привкус искусственно вскормленной радуги.

Перед обедом и после ужина он пытался дозвониться до полицейского участка. Нет ответа с его прямой линии в посольстве. Никакой помощи с коммутатора. Для него было непостижимо, что сотрудник станции не оставил бы контактный номер на коммутаторе посольства, но оператор отрицал наличие такого номера. Он подошел к бару. Он мог прочитать заговор, эти ублюдки из Сенчури в сговоре с этим высокомерным подонком Торком, за милю от него. Они отгородились от него. На самом деле это было преступно, то, как обращались с человеком с его преданностью Службе и его опытом. Служба менялась, вербовка существ, подобных Феннеру и Анструтеру, и их продвижение по службе вместо него, которые показали, насколько Служба отклонилась от курса.

Хорошая работа, которую он проделал за долгие годы своей службы. У него были свои перевороты, и будь проклято всякое признание. Он считал, что его перевороты, их полный масштаб, были скрыты от генерального директора... если бы генеральный директор знал только половину, Перси Мартинс давно бы руководил Ближневосточным отделом, сидел в кресле Анструтера и надирал задницу Феннеру. Он поставил бы половину своей пенсии на то, что Генеральному директору никогда не говорили, что он увенчал свой пост в Аммане, черт возьми, предсказанием о том, что Народный фронт собирается начать угнать "фиесту". За три года своего пребывания на Кипре он действительно пошел к своему коллеге по номеру в американском магазине, предупредил его о личной опасности для посла, все это было в его отчете - он держал пари, что генеральному директору никогда не говорили, и уж точно никогда не напоминали, когда посол был застрелен. Первые тематические и конкретные новости об израильской ядерной программе из Димоны, которая стала его кульминацией во время тура по Тель-Авиву - у него не было заслуг, заслуга досталась янки. Бог, и он принес жертвы ради Служения. Жертвы, которые начались с его женитьбы, последовали с его сыном. Он не жаловался, ни когда ему сообщили о его назначении, ни когда его жена сказала, что не собирается выходить замуж в сопровождении, ни когда его сын вырос, обращаясь с ним как с нежеланным незнакомцем.

Рекорд полного разочарования дома, и он ни разу не показал этого, не позволил своей работе пострадать.

Холт и Крейн проникают в Бекаа, последнюю большую квартиру Перси Мартинса, клянусь Иисусом, он не позволил бы последней большой квартире остаться незамеченной на девятнадцатом этаже "Сенчури".

У него был хороший послужной список, ему нечего было стыдиться, и за это его меньше узнавали, чем человека, который сидел за стойкой администратора в Century. Тем временем он застрял в кибуце, где не было рыбалки, где не было доступа к чертовски хорошей миссии, направляющейся в Ливан, конечно, он должен был настоять на том, чтобы были должным образом подготовлены основные правила, прежде чем он вообще покинул Лондон. И никакой чертовой поддержки со стороны офицера станции. Яйца офицера станции будут достаточно приличной мишенью, когда он вернется в Сенчури...

Он подписал свой счет, должен был получить полную бутылку "Авдата", но он никогда не переборщил с расходами, он прогулялся до бара.

Перси Мартинс никогда не мог понять, почему так много отелей предписывают, чтобы распитие спиртных напитков происходило в полумраке и под аккомпанемент музыки из громкоговорителей. В тени были американцы из автобуса с кондиционером, который прибыл днем. Он предпочитал им одиночество. Синяя полоска, клетчатые брюки и чертовски громкие голоса для обоих полов.

Американцы заняли все столы, кроме одного. За столом сидели двое мужчин, и Мартинсу они показались чертовски несчастными, потому что перед каждым из них стоял высокий стакан свежевыжатого апельсинового сока. Не молодые и не старые, двое мужчин. Очевидно, израильтяне. На одном была старая кожаная куртка с порезами на манжетах и локтях, на другом - джинсовая куртка, вытертая отбеливателем. Они не разговаривали; они смотрели прямо перед собой.

И там были молодые скандинавы. Он знал, что они скандинавы, они говорили на невероятном языке, похожем на английский, записанный на пленку и воспроизведенный задом наперед. И пьющий, и шумный. Все, что Мартинс ассоциировал со скандинавами.

Их было четверо. У него был выбор между несколькими шумными американками и их мужьями, непьющими израильтянами и четырьмя веселыми скандинавами. Они были в баре, они заказывали еще по одной. Он предположил, что это были ВСООНЛ. В баре он кивнул им, дал знать о своем присутствии, затем заказал себе пива.

Он выпил половину своего пива, не вступая в контакт, когда ближайший к нему молодой человек отшатнулся назад на кульминации шутки, наткнулся на локоть Мартинса, когда тот потягивал, и пролил глоток на выстиранную рубашку.

Это было началом разговора. Достаем носовые платки, приносим извинения сначала на норвежском, а затем на английском, когда Мартинс заговорил. Знакомство.

Он узнал, что молодого человека, который пробежал его трусцой, звали Хендрик. Он узнал, что Хендрик служил в НОРБАТЕ ВСООНЛ. Он узнал, что Хендрику и его друзьям разрешалось один вечер в неделю бывать в Кирьят-Шмоне.

Он был довольно доволен. Испачканная рубашка была дешевой платой за знакомство.

Хендрик потребовал заменить пиво.

"Вы англичанин, мистер Мартин?"

"Мартинс. Да, я англичанин... Ваше здоровье".

"Приехал на каникулы?"

"Можно сказать, что я здесь на каникулах, Хендрик".

"Для нас это не праздник, вы понимаете. Никакого отпуска в южном Ливане. Что находит англичанин для отдыха в Кирьят-Шмоне?"

"Просто смотрю вокруг, просто общий интерес... Твой бокал пуст, ты должен позволить мне."

Мартинс щелкнул пальцами, подзывая бармена. Если бы он оглянулся, то увидел бы, что два стакана с апельсиновым соком остались нетронутыми, что израильтяне наклонились вперед с сосредоточенными лицами. Четыре кружки пива для солдат, виски и воду для мартинса.

"Ну и как тебе здесь нравится, Хендрик, служить в Организации Объединенных Наций?"

"Вы еврей?" 1

Лицо молодого человека близко к его собственному. "Безусловно, нет".

"Евреи обращаются с нами как с грязью. У них такое большое высокомерие. Они создают для нас много проблем ".

"Ах да. Это так?"

Его виски было выпито меньше половины, но бармен потянулся за ним, по настоянию одного из солдат. Стакан был вновь наполнен.

"Это очень вежливо с вашей стороны. Ты говорил, Хендрик

"

"Я говорил, что евреи создают для нас много проблем".

"Не только для тебя, мой мальчик", - тихо сказал Мартинс, и это был первый намек на невнятность в его речи.

"Каждый день они нарушают полномочия Организации Объединенных Наций".

"Это так?"

"Каждый божий день они приходят в район Ю Н И Ф И Л".

"В самом деле? Действительно ли они?"

"Они приходят и создают проблемы, но это мы должны исправить ущерб".

"Абсолютно".

В молодом человеке была привлекательная искренность, подумал Мартинс, по сравнению с его собственным неопытным сыном, жалким маленьким сопляком, не нашедшим ни одного вежливого слова для своего отца.

"Это очень благородно с вашей стороны... "Стакан с виски снова исчез. Перси Мартинс почувствовал, как по его телу разливается теплое беззаботное сияние.

"Они всегда создавали проблемы, евреи. С давних пор, еще до твоего рождения, мой мальчик. Это часть их природы. Не поймите меня неправильно, я не антисемит, никогда им не был, но, клянусь Богом, они испытывают мое терпение. Они всегда были молодцами, чертовски трудными людьми для ведения бизнеса, когда вам нужно сотрудничество ".

"Бизнес или отпуск?"

Мартинс наклонился вперед, по-доброму, доверительно. "Немного больше бизнеса, чем отдыха".

"Какого рода бизнес?"

Мартинс покачнулся: "Осторожнее, мой мальчик. Через твою юную голову..."

Он редко пил в Лондоне. Пинта пива в пабе или на скорую руку скотч, когда он выскользнул из "Сенчури" вечером, чтобы перекусить рыбой с жареной картошкой или пиццей навынос, прежде чем вернуться на работу допоздна. Он не держал алкоголь дома. Если бы он оставил алкоголь в доме, его бы выпила его жена или мальчик, когда он возвращался домой из колледжа. Но это был первоклассный молодой человек, с хорошим пониманием событий, очень уравновешенный молодой человек. Боже, зачем им понадобилась эта чертова музыка? И почему эти чертовы американцы обращались друг к другу так, как будто они были в соседнем штате?

"Как прошлой ночью".

"Прости, мой мальчик, что было прошлой ночью?"

"Они послали группу проникновения через наши позиции..."

Мартинс отшатнулся. "Как ты узнал об этом?"

Он был близок к тому, чтобы потерять равновесие. Он повис на краю перекладины.

"Прошлой ночью они послали сюда группу проникновения".

Мартинс закричал. "Я, черт возьми, слышал тебя, не повторяйся. Я задал тебе вопрос. Откуда ты, черт возьми, узнал, что произошло прошлой ночью?"

Он не знал, что его повышенный голос заставил американцев замолчать. Он не видел, как мужчина позади него, тот, что носил кожаную куртку, соскользнул со стула и быстро направился к двери.

"Почему ты кричишь?"

"Потому что я хочу получить ответ, мой мальчик".

"На что, ответ?"

"Откуда вы узнали о том, что группа проникновения выдвигается прошлой ночью".

"Тебя это касается?"

"Твой ответ, я хочу этого".

Его зрение было затуманенным. Он не мог уловить странный сосредоточенный интерес мальчика Хендрика.

"Англичанин, находящийся в отпуске - почему его беспокоит проникновение?"

"Меня чертовски беспокоит, как ты узнал".

"Вы пьяны, мистер".

Сидевший перед ним молодой человек отвернулся, как будто его это больше не интересовало. Мартинс схватил его за белую футболку и развернул к себе.

"Как вы узнали о проникновении прошлой ночью?"

"Убери от меня свои руки".

"Как ты узнал...?"

Было быстрое движение. Как будто норвежцам внезапно наскучил пожилой британец.

Крик Мартинса все еще висел в воздухе, когда они протискивались мимо него, прочь от бара, через вращающуюся дверь.

Играла музыка в стиле рэгтайм.

Мужчина, сидевший за столиком позади, оставил два апельсиновых сока, поспешил выйти через дверь, чтобы оттащить своего коллегу от телефона.

На автостоянке послышался звук оживающего транспорта U N I F I L.

"Что он сказал, Хендрик, этот взбешенный пердун?"

За рулем был Хендрик Олаффсон. "Хех, спасибо, что оттащил от меня этого засранца".

"О чем это было?"

Он говорил медленно. "Он был англичанином. Он сказал, что он турист, но он не одевался как турист, и здесь нет туризма, это первое. Затем, во-вторых, он свихнулся, когда я сказал, что израильтяне проникли через наш сектор прошлой ночью. Он сказал: "Как вы узнали о группе проникновения прошлой ночью?", это были его слова ".

Голос из темноты на заднем сиденье джипа.

"Хендрик, возможно ли, что британцы перебросили группу проникновения через наш сектор, направляясь на север?"

"В Бекаа? Это было бы безумием".

"Безумие, да. Но стоит много травы, Хендрик... "

Они смеялись, полные хорошего настроения.

Их пропустили через контрольно-пропускной пункт в Метулле.

В фойе гостевого дома кибуца Кфар Гилади администратор передала мужчине в потертой кожаной куртке свою гостевую книгу. Ее палец указал на имя и подпись Перси Мартинса, с британским паспортом, правительственный служащий.

Они двигались по звериному следу. Он подумал, что это может быть козья тропа. На Эксмуре были дикие козы, и Холт знал их запах. Он решил, что это обычный трек. Шел пятый час ночного марша, и взошла старая луна в последней четверти, что, согласно библии Крейна, было лучшим временем для ночного проникновения. Максимально безопасное освещение для них, при котором они могли двигаться, и для Холта было адской работой следовать по трассе. Для него это было бы невозможно, если бы у него не было направляющего призрака Крейна впереди. Будь он проклят, если мог понять, как Крейну удалось идентифицировать звериный след по аэрофотоснимкам с высоты птичьего полета.

Шел пятый час, и марш теперь продвигался успешно.

Два часа назад все было не очень хорошо, они перебежали асфальтированную дорогу на их пути. Дорога была плохим местом, потому что им пришлось залечь на четверть часа, прежде чем двинуться на открытое место, и в ожидании Холт почувствовал приступы страха. Теперь страх исчез, исчез, потому что дорога была позади них и под ними. Склон был крутым, и большую часть времени Холт шел по-крабьи, двигаясь боком, потому что это был самый легкий путь с весом "Бергена". В Бергене должно было быть легче. Он был на галлон меньше воды, на десять фунтов меньше веса, казалось, это не имело никакого значения. Он чувствовал себя хорошо, волдырь не усилился, и он думал, что сможет жить с язвами под лямками рюкзака. Он был сыном профессионала, он ходил в частную школу, он был выпускником по современной истории, его приняли "быстрым потоком" в Министерство иностранных дел и по делам Содружества. И ни черта из этого не подходило ему для прогулки крабом по склону холма в южном Ливане, ни черта не помогло бы ему, если бы волдырь на пятке лопнул, если бы язвы на плечах начали кровоточить.

Он думал, что начинает действовать инстинктивно. Он думал, что входит в ритм марша.

Он попытался подумать о своей девушке. Так трудно представить свою девушку в его мыслях, потому что его мысли были заняты поступью, положением лежа, рационом воды, наблюдением и следованием за Крейном впереди. Старый козел на старой козьей тропе... Трудно думать о Джейн. Это казалось ему предательством по отношению к ее памяти, к причине, по которой он был здесь. Она была просто вспышкой в его сознании, как лампочка, перегоревшая в полосочку. Хорошие времена с Джейн, они не имели ничего общего ни с заменой боеприпасов дважды в день в магазинах, ни с сидением на корточках с подветренной стороны скалы после наступления темноты, используя гладкие камни для вытирания спины, ни с чисткой зубов отмычкой, потому что паста оставляла характерный запах, ни с ношением снайперской винтовки дальнего действия модели FM, которая давала один шанс, один выстрел. Он мог чувствовать свою Джейн. Она могла касаться его кожи, как боль от ремней рюкзака касалась его кожи, как каблук его правого ботинка "чукка" касался его кожи, он мог чувствовать ее, но не мог видеть.

Каждый раз, когда он пытался увидеть ее, он думал, что это была девушка, Ребекка, которую он видел.

Он не знал, ускорил ли Крейн свой темп, или он сам замедлился. Чувствовать тело Джейн на своей коже, видеть тело Ребекки на своей коже. Это был ублюдок, как будто он недооценивал свою Джейн.

Он изо всех сил старался не отставать от Крейна, он изо всех сил старался увидеть нежное лицо, губы, шею, глаза своих девочек.

Он пнул камень.

Колея была шириной не более фута. Справа от него была наклонная черная пропасть. Его левая рука была вытянута, чтобы удержаться на скалистом склоне, возвышающемся над ним.

Он прошел прямо сквозь камень. Он не остановился, он не проверил почву под своей ведущей ногой. Он начал действовать инстинктивно.

Покатился незакрепленный камень.

Камень соскользнул с дорожки.

Камень, казалось, смеялся над ним. Камень упал с дорожки, отскочил ниже и потревожил другие камни. Еще больше камней падают, подпрыгивают и их беспокоят.

Он стоял неподвижно, как статуя. Головокружение, казалось, охватывало его, как будто он пытался сбросить вес рюкзака "Берген" вниз, в пропасть, вслед за падающими камнями.

Приди в себя, Холт. Возьми себя в руки, Холт. В его голове нет места для его девушки, любой девушки. Нет места для язв от ремня безопасности или волдырей на пятках. Возьми себя в руки, черт возьми, Холт. Он резко выставил ногу вперед. Он покатал подошву своего ботинка по земле трассы впереди. Протестировал это, расслабился. Первый камень, который он пнул за всю ночь. Крейн не остановился ради него. Тень Крейна была меньше, она удалялась.

Все время слышен гулкий стук камней, прыгающих, падающих, мчащихся под ним.

Он снова вошел в привычный ритм, когда вспыхнула сигнальная ракета.

Глухой удар снизу и сзади. Белая светящаяся точка, парящая... Библия Крейна. Растяжка вспыхивает на уровне земли, застывает в форме дерева и очень медленно опускается. Вспышка на высоком уровне, падай лицом вниз, как будто завтра не наступит.

За мгновение до того, как вспышка вспыхнула ярко, Холт лежал на лице, на животе, на коленях.

Вспышка, когда она вспыхнула, казалось, боролась с гравитацией. Он висел высоко. Полоса растущего света на склоне холма. Эпицентр находился позади него, но он чувствовал, как свет омывает его руки, очертания тела и спины и проникает в глаза. Он лежал совершенно неподвижно. Впереди себя он мог видеть открытые подошвы ботинок Крейна.

Сигнальная ракета упала, погасла.

Со стороны Крейна послышалось шипение. Холт увидел быстрое движение руки Крейна, подталкивающее его вперед. Он стоял наполовину вертикально, а Крейн двигался. Он пытался сбросить вес "Бергена", удерживающего его на ногах, и вес модели PM, и вес своего ремня безопасности.

Крейн пропал. Чернота там, где раньше был свет.

Надо было, черт возьми, закрыть ему глаза. Не следовало пускать свет ему в глаза.

Была выпущена вторая сигнальная ракета.

Холт упал. Теперь глаза закрыты, крепко сжаты.

Пытаясь сделать то, что сказал ему Крейн, пытаясь следовать стихам и главам Библии Крейна. Ничего над ушами, его слух был острым, незамутненным. Он услышал голоса внизу. Понятия не имею, как далеко внизу. Голоса, но без слов.

Когда свет больше не резал его глаза, он посмотрел вперед. Сигнальная ракета вот-вот должна была приземлиться. Путь впереди был свободен. Он не мог видеть Крейна.

Были еще две вспышки.

Со склона холма раздались пулеметные очереди. Удары трассирующих красных пуль по склону Холта, как показалось Холту, не имели закономерности, как будто это была беспорядочная стрельба. Он научился разбираться в жаргоне. Он решил, что это была профилактическая стрельба. Ему было чертовски интересно, есть ли у них тепловизионные прицелы, есть ли у них пассивные очки ночного видения. Под ним было какое-то движение. Ему показалось, что он слышит звуки человеческих движений в темноте, карабкающихся по склонам. Он снова мог слышать голоса. Господи, он был один. Его решение, единоличное, двигаться или оставаться замороженным. Его решение, считать ли его невидимым для людей внизу, чтобы он мог двигаться, была ли стрельба направлена на то, чтобы скрыть его от прицелов TI и очков PN.

Адски одинок. Он не мог ползти, если бы он ползал, то издавал бы шум слона. Если бы он хотел двигаться, он должен был встать на ноги, он должен был идти прямо, медленно, взвешивая каждый шаг.

Он лежал ничком. Он подумал о том, как сильно он зависел от молчаливого подстрекательства, которое получал от Крейна. Он подтянулся. Он прислушался к голосам и движениям на склоне холма. Мысль в его голове была о том, как он был один на склоне холма, о том, что его обнаружили, о том, что в этот момент он был разлучен с Ноем Крейном.

Одиночество толкало его вперед.

Больше стрельбы не было. Больше не было вспышек. Голоса стихли, шаги стихли.

Он попытался вспомнить, как далеко будет до следующего места остановки. Он попытался вспомнить карту, которую Крейн показал ему перед тем, как они тронулись в путь. Шел уже шестой час. Холт не обратил особого внимания на карту, в этом не было необходимости, потому что его вел Крейн.

Оставшись один, Холт возобновил свой ночной марш.

Возможно, прошло пять минут, возможно, полчаса, он обнаружил Крейна, сидящего верхом на звериной тропе.

Он мог бы поцеловать его.

Крейн прошептал: "Патруль регулярной сирийской армии".

Холт что-то сказал на ухо Крейну. "Рутина?"

"Обычно они не выходят ночью. Обычно подтянуты, придерживая свои члены."

"Почему они должны были выйти?"

"Ты самый образованный, юноша".

"Они ждали нас?"

"Ты учился в университете".

Холт прошипел: "Скажи мне".

"Просто не уверен, что это был тот самый брошенный камень, но жду".

"Мы что, сдулись?"

Холт увидел в слабом лунном свете невеселую улыбку Крейна. "Они позади нас, есть только один разумный способ уйти".

Они двинулись прочь.

Он не знал о своих язвах на плече и волдырях на пятке. Холт осознавал только каждый отдельный шаг.

Они обошли спящую деревню Айтанит и тихую деревню Баб Мараа, они забрались высоко, чтобы избежать деревни Сагбайн, где собаки нарушали ночную тишину.

Под ним на востоке была освещенная луной плоская поверхность долины Бекаа. Холт думал о долине как о петле.

16

Перед ним, под ним, в ослепительном солнечном свете, лежала долина.

Он мог видеть прямо напротив серо-голубой подъем на дальней стене. В мягкой дымке ему было трудно разглядеть четкие очертания стены. За возвышенностью находились джебели, отмечавшие линию границы между Ливаном и Сирией. С трудом он мог разглядеть далекую громаду хребта Хермон.

Холт и Крейн достигли положения лежа в темноте, и Холт заступил на первую стражу, так что настала его очередь завернуться в легкое одеяло и попытаться уснуть под сеткой, пока рассвет распространялся по склонам далекого холма. Крейн, должно быть, позволил ему поспать сверх положенного часа. Они находились над деревней Сагбайн. Крейн установил свой ЛЮП на выступе выветрившейся бесформенной скалы, поверх которой была натянута парусиновая сеть. Холт знал, что Библия Крейна предписывала им никогда не устраивать укрытия в изолированных, очевидных укрытиях, но местность вокруг них была какой-то скальпированной бесплодностью.

По его оценкам, ближайшее подобное обнажение должно было находиться, и он обнаружил, что трудно производить такие оценки на этой местности, по крайней мере, в ста ярдах от их позиции. Лежа среди камней, в отфильтрованной тени полотняной сетки, он ощущал наготу их укрытия. Ему казалось невозможным, чтобы их не заметили, если враг будет прочесывать склон холма в бинокль. Но Крейн спал, храпел и кряхтел, как человек, для которого опасности не существовало. Между этими камнями, под тонкой сеткой, была мама, для них двоих, только если они были прижаты друг к другу.

Стена их долины, на которой время от времени выступали скальные выступы, уходила на дно. Он мог видеть, что скалистые склоны уступили место хорошей почве внизу, поля были аккуратно распаханы, очерчены различными культурами. Стены долины были пожелтевшими, побуревшими, дно долины имело ряд зеленых оттенков, и Холт мог различить поток Литани, извивающийся в середине долины, и он мог видеть также прямые канавы, которые несли воду для орошения из реки на поля. Он играл в игру сам с собой и пытался разглядеть продукты на полях носового платка. Он мог видеть столбы, поддерживающие виноградные лозы, которые только начинали давать свои весенние побеги, и обрезанные деревья фруктовых садов, и прополки между рядами зерновых культур, и более мощные следы зарослей марихуаны, и белые ленты пластиковых туннелей, под которыми процветал салат-латук.

Холт думал, что роскошь - это теплая ванна, бритва и тюбик зубной пасты...

Те немногие деревья, которые там были, сосна или кипарис, росли небольшими группами на дне долины. Он прикинул, что деревня Сагбайн была примерно в миле под ними. Деревня была достаточно хорошо видна в бинокль, но ему было трудно разглядеть отдельные здания, когда он полагался только на свое зрение. Его заинтересовала деревня, потому что в своем воображении он заменил деревенские дома на аэрофотоснимок лагеря, который он видел, и он попытался представить, как это будет, когда они окажутся в тысяче ярдов от лагеря. Ужасающе открытый... Если бы лагерь был там, где был Сагбайн ... если бы им пришлось маневрировать в пределах тысячи ярдов от Сагбайна и отдыхать в течение долгих дневных часов... он не мог понять, как это можно сделать.

А Крейн, похрапывая и прижимаясь к нему, просто спал, спал так, как будто завтра был другой день, другая проблема.

Деревня представляла собой беспорядочное нагромождение домов из бетонных блоков и старых каменных построек с мечетью и башней-минаретом в центре. До него донесся пронзительный призыв к молитве с башни минарета.

"Хочешь пива?"

У Крейна был открыт глаз. То храпишь, то думаешь о чае. Холт подумал, что Крейн может просто перевернуться и испустить дух, если в Ассаме и Шри-Ланке не будет урожая.

"Не возражал бы".

"Закончили с журналами?"

"Покончил с ними".

"Что нового?"

"Место похоже на могилу".

Крейн вытянулся во весь рост. Холт услышал, как хрустнули его суставы.

"Тогда ты опасен для меня, юноша".

"Как так получилось?"

"Потому что, юноша, когда ты начинаешь думать, что в Бекаа тихо, как в могиле, тогда наступает время, когда ты начинаешь проявлять беспечность".

"Я просто сказал, что место было довольно мирным, что так оно и есть".

Крейн взял бинокль. С чаем, похоже, придется подождать. Холт сдерживался, а Крейну было наплевать.

Крейн начал с того, что посмотрел на юг.

"Довольно мирно, да, это то, что я слышал? Там, где ты прошлой ночью пнул камень, где они выпустили сигнальные ракеты, там войска. Довольно слепо, если ты их не видел, но они есть ..."

Его голова повернулась, его взгляд переместился на север.

"... Там парнишка с овцами, или ты его не видел? Он в миле позади, не намного больше, он примерно в четырехстах футах под нами. Он будет следить за гиеной, потому что с ним ягнята. Если он увидит что-нибудь, напоминающее гиену, то он заорет, держу пари на свой зад ..."

Снова поворот головы. Крейн посмотрел вниз на деревню.

"Банда парней, идущих в мечеть, чтобы преклонить колени, или вы их не видели? Они в камуфляже, или ты этого не видел? Это будет "Хезболла", или вы этого не знали? Если войска найдут след, если этот пацан заметит тебя, когда ты пойдешь почесать задницу, тогда богочеловеки будут здесь, чертовски правы."

"Я слышу вас, мистер Крейн".

"Так что, не вешай мне лапшу на уши насчет того, что все было тихо".

"Все выглядело тихо".

"Посмотрел? Хех, присмотри за малышом..."

Крейн передал бинокль Холту. Он указал жестом, куда Холту следует смотреть. Холт выругался про себя. Когда ему указали на мальчика и овец, он увидел их.

Мог бы ударить самого себя. Мальчик с овцами был одет в широкие брюки серовато-коричневого цвета, на плечах у него было серое одеяло, а овцы и ягнята были грязно-коричнево-белыми с черными лицами. Он не видел их, не увидел бы их без подсказки.

"Мне жаль".

"Это тебе не поможет, юноша. Пробуждение - вот что помогает ".

Холт наблюдал за мальчиком с овцами. Это было так, как если бы он танцевал под музыку флейты. Приватный танец, потому что мальчик был уверен, что за ним не наблюдают. Мальчик споткнулся в воздухе, и его руки закружились над головой, переступая с ноги на ногу, кланяясь чему-то воображаемому.

Крейн прошептал: "Если он прекратит свое представление, если он начнет убегать, тогда мне достанется. Я тебя разозлил, юноша?"

Холт ухмыльнулся: "Зачем тебе это делать?"

"Я прочту тебе лекцию. Войска там, сзади, они ненавидят тебя. Малыш с овцами, он ненавидит тебя. Парни в мечети, они ненавидят тебя. Здесь, я единственный, кто на твоей стороне. Не вбивай себе в голову умную идею, что каким-то образом, из-за того, что ты британец, из-за того, что ты не янки и не еврей, солдаты и дети не ненавидят тебя. До того, как мы пришли сюда в 82-м, наша проблема заключалась в том, что мы никогда не представляли, насколько сильно они нас возненавидят.

Когда они начали издеваться над нами, мы надрали им задницы, мы взорвали их дома, мы отправили их парней в лагеря для военнопленных. Они ненавидят нас довольно сильно. Они опасны, потому что в их черепах застряла эта мученическая хрень, они не боятся кусаться при патроне калибра 762. Сражайся с ними, и ты не победишь, ты убиваешь их и отправляешь в Райский сад, против которого они не возражают. Они заходят жестко. Убейте их, и придут другие, еще больше людей выстраивается в очередь, чтобы попасть в этот Сад. Они превратили нашу жизнь в трехлетнее страдание для грешников, когда мы были в Бекаа. Они стреляли в нас из снайперских винтовок, они минировали нас, они никогда не отпускали нас. Бомбить их - это то же самое, что вербовать их. И они дерутся не по вашим милым правилам.

Когда я нахожусь в Бекаа, я забываю все, абсолютно все, что я узнал о сердцах и умах, когда я был в британском Парасе. Обращайся с каждым из них так, как будто он враг, как будто он хочет тебе глотку, вот чему я здесь научился. Никогда не колеблясь, просто убивай, потому что у них нет страха. Девушка с ослом, у нее не было ж е а р...

"

"Вы испытываете страх, мистер Крейн?"

"Только когда ты будешь висеть у меня на хвосте и говорить, что все мирно".

Пение с минарета прекратилось. На полях возобновлялась работа. Холт мог видеть женщин с их мотыгами, вилами, лопатами, совками.

Крейн выхватил бинокль у Холта.

Он посмотрел вниз на подъездную дорогу к Сагбайну.

Казалось, что он улыбается.

На дороге поднялся столб пыли. Крейн передал бинокль обратно Холту.

Холт увидел машину, из-под колес которой валила пыль.

"Никогда не забывай, как выглядит эта машина".

"Почему?"

"Потому что я говорю, никогда не забывай эту машину".

Машина была древним "мерседесом". Холту показалось не меньшим чудом, чем то, что он все еще двигался. Панели были цвета ржавой охры. Похоже, что с передним крылом произошел спор. На крыше были белые пятна шпаклевки. Он мог видеть упаковочные ящики на заднем сиденье, что сиденья позади водителя были разобраны. Под таким углом он не мог видеть лица водителя, только ширину его живота.

"Я вижу машину".

"Самое время тебе научиться готовить самогон. Продолжай в том же духе".

На столе майора Цви Дана зазвонил телефон. Ребекка подняла трубку.

Она выслушала, она передала это ему.

Она видела раздражение, потому что ему нравилось, когда ему сначала говорили, кто ему звонит.

"Дэн слушает... Какое имя? Перси Мартинс. Да, я осведомлен о присутствии Перси Мартинса в Кфар Гилади

... Что вы имеете в виду, он чувствительный?... Нет, я просто подтверждаю, что он чувствителен, но также и то, что его роль в Израиле не может рассматриваться как законный бизнес Шин Бет... Я тебе не верю... Ты, должно быть, шутишь... У меня был рейс на этот вечер, но я поведу... слушай, слушай, все, что связано с этим человеком, чувствительно ... Три часа."

Он положил трубку. Его голова опустилась на руки.

Ребекка посмотрела на него. "Это плохо?"

"Невероятно". Как будто ранение было личным для майора Цви Дана.

"Это плохо для молодого человека?"

"На него обрушивается крыша".

Была середина утра, и Перси Мартинс лежал в постели в своей затемненной комнате. Он накричал на женщину, которая пришла убрать и поменять его постельное белье, отправил ее собирать вещи. Он проигнорировал свой тревожный звонок. За его висками раздавался барабанный бой. Он знал, что в воздухе витает бедствие, но не мог определить его источник. Казалось, он думал, что если встанет, умоется, побреется и оденется, то докопается до сути катастрофы... и он не хотел. Он уклонился от открытия.

Пока он оставался в своей комнате, пока он лежал в пижаме, он не знал, что человек из Шин Бет сидел на стуле рядом с лестницей, откуда он мог смотреть в конец коридора, наблюдать за дверью комнаты Перси Мартинса. -

Тихое утро в северном секторе.

За предыдущие три часа военнослужащие проверили и обыскали только четыре автомобиля и две тележки с продуктами с рынка. Солнце распростерлось в небесах, летаргия нависла над дорожным заграждением, мерцание полировалось с проезжей части. Двое норвежцев дремали в зоне для приготовления пищи под жестяной крышей, которая венчала их огороженную мешками с песком позицию, третий раскладывал пасьянс за легким столиком у входа на позицию.

Хендрик Олаффсон, элегантно одетый в свежевыстиранную форму, легко нес свою самозарядную винтовку НАТО на сгибе локтя. Он уставился на дорогу.

Он наблюдал за поворотом. Он ждал, не придет ли путешественник в гости.

Он понял, что они предприняли отвлекающий маневр.

Водитель джипа часто оборачивался, чтобы бросить острый взгляд на туза Абу Хамида, как будто он был автором личной шутки. У водителя было мало зубов. Ухмылка, которую мог видеть Абу Хамид, и зловонное дыхание, просачивающееся через щели выше и ниже тех немногих, что там были.

Абу Хамид был недостаточно знаком с Дамаском, чтобы знать, куда они направились. Он не стал бы спрашивать, почему они свернули с обычных дорог, которыми они пользовались, чтобы добраться от бейрутской дороги через весь город к штаб-квартире ВВС, не доставил бы ублюдку такого удовольствия.

Они находились на узких улочках. Абу Хамид подумал, что водитель сумасшедший. Он был пристегнут ремнем, и это было признаком страха, и он знал, что его проигнорируют, если он попросит ублюдка ехать медленнее или обращать внимание на пешеходов и велосипедистов. Он бы просто доставил ублюдку удовольствие, если бы сказал ему обращать внимание на дорожные знаки.

В толчках, которые сотрясали Абу Хамида, швыряли его вперед, прижимая к поясу, джип мчался по узким улочкам, разбрасывая женщин с их сумками с покупками, задел телегу, запряженную оборванной, тощей лошадью.

Они вышли на площадь. Площадь казалась перегруженной, раздавленной зданиями вокруг. Это была темная площадь, потому что здания были высокими и закрывали солнце. Абу Хамид думал, что только в середине дня солнце попадет на мощеный булыжником центр площади. На многих уровнях окружающих зданий были балконы с подвешенным на них бельем, а оштукатуренные фасады были необработанными.

Он почувствовал, как кто-то дернул его за рукав. Он понял, что водитель сбавил скорость. Он увидел прищуренное веселье в глазах водителя. Водитель ткнул никотиновым кончиком пальца, показывая Абу Хамиду, что тот должен смотреть в центр площади.

Он не был готов.

Его вырвало, он задохнулся, он попытался проглотить желчь, которая хлынула ему в рот.

К балке виселицы были подвешены трое мужчин.

Было позднее утро. Там была суета уличного движения, и крики лоточников, и вопли торговцев, и там были трое мужчин, подвешенных на трех веревках к эшафоту. Их головы были закрыты капюшонами, руки скручены за спиной, лодыжки связаны веревкой. Он знал, что это мужчины, потому что под длинными белыми одеждами, в которые они были задрапированы, он мог видеть концы их брюк, и он мог видеть также, что они носили мужские ботинки. В трех телах не было никакого движения, потому что никакой свежий ветер не мог проникнуть за пределы площади. К мантии каждого мужчины был прикреплен большой знак, нарисованный черной краской.

Водитель расплылся в довольной ухмылке.

"Тебе это нравится?"

"Кто они?"

"Ты что, читать не умеешь?"

"Кто они?"

"Они иракцы".

"Что они сделали?"

"Кто знает, что они сделали? Их обвинили в

"угроза государственной безопасности израильскому врагу". Они иракцы, они взорвали бомбы в Дамаске, они убили много людей ..."

Джип проехал на холостом ходу мимо грубо срубленной виселицы из свежего дерева.

Абу Хамид вытаращил глаза. Он увидел, что шнурок на ботинке одного человека развязался, что его ботинок почти сполз с ноги. Быстрая вспышка мысли для Абу Хамида. Он увидел человека в ужасе, скорчившегося на полу камеры. Он услышал топот ног в проходе. Он испытывал стыд человека, которого должны были вывести на повешение на общественной площади и чьи пальцы не позволяли себе даже малейшего достоинства снова завязать шнурок на ботинке.

"... Это то, что я слышал, что они установили бомбы в городе. Правительство говорит, что они агенты Израиля.

Кто я такой, чтобы утверждать, что это не так? Их повесили на рассвете. Тебе нравится на это смотреть?"

Водитель усмехнулся. Абу Хамид увидел пятна в паху у каждого мужчины. Абу Хамид молча кивнул.

"Это хорошо", - сказал водитель. "Не часто случается, что врагов государства вешают там, где мы можем их видеть. Это должно происходить чаще... "

Водитель нажал ногой на сцепление, переключил передачи. Он нажал на клаксон.

Они быстро покинули площадь. Через несколько минут они вернулись в систему широких бульваров, которые были общественным лицом Дамаска. Они направлялись к штаб-квартире министерства авиации.

"Майор Саид Хазан отдавал приказы, чтобы меня доставили сюда, чтобы я увидел их?"

Абу Хамид увидел черные дыры в зубах и пожелтевшие пеньки, и он услышал веселое кудахтанье водителя.

"Мы сами не уверены в нем", - сказал Брат.

"Он зарекомендовал себя".

"Мы не уверены в его решимости".

Майор сказал, что Хазан заерзал на своем стуле. Ему казалось, что он все еще может чувствовать остроту ее ногтей на коже у себя на пояснице. Кожа на его спине и ниже ягодиц была особенно чувствительной, потому что именно оттуда хирурги взяли живую ткань для пересадки на непокрытую плоть его лица. "Он был лучшим студентом в Симферополе, и в военной академии он показал нам степень своей решимости".

Брат пожал плечами. Прошло много лет с тех пор, как Народный фронт был в состоянии принимать решения самостоятельно.

"Если ты уверен..."

"Это то, что я решил".

Майор Саид Хазан подошел к двери своего кабинета. В приемной он увидел молодого палестинца, сидевшего с поникшей головой. Ему показалось, что молодой человек выглядел усталым.

Он изобразил приветливую улыбку и махнул Абу Хамиду, приглашая его в свой кабинет.

"У тебя было хорошее путешествие, Хамид?"

"У меня было хорошее путешествие", - пробормотал Абу Хамид.

"Вы видели достопримечательности Дамаска?"

"Я видел повешенные тела".

Майор сказал, что Хазан вытянул руки, расправил плечи. "Мы похожи на старый город, Хамид, у каждых ворот которого враги, но если мы будем безжалостны в нашей борьбе, наши враги никогда не взберутся на наши стены и не взломают наши ворота. Пожалуйста, Хамид, присаживайся". Майор Саид Хазан достал из шкафа-холодильника охлажденную бутылку фруктового сока и налил его Абу Хамиду. Он вернулся к своему столу, достал из ящика план Министерства обороны по Каплану и разложил его на поверхности стола. Тыльной стороной руки, на которой не было пальцев, он разгладил план.

"Ты удачливый молодой человек, Хамид. Ты был избран раньше других. Ты был избран, чтобы нанести сильный удар за свою жизнь.."

Брат сказал: "Мы просим тебя возглавить атаку на Израиль".

Майор Саид Хазан заметил, как у молодого человека задрожала челюсть. Он увидел, что подошвы его ботинок потерлись о ворс ковра.

В голосе майора Саида Хазана слышался сироп,

"Ты колеблешься, Хамид, конечно, ты колеблешься. Вы спрашиваете себя, достаточно ли широки ваши плечи, чтобы нести груз такой ответственности? Ваша непосредственная забота заключается в том, обладаете ли вы компетенцией для выполнения миссии такой важности... Хамид, из-за того, что ты колеблешься, могут найтись другие, которые восприняли бы такое колебание как признак трусости, не я. Хамид, это я верю в тебя. Я не мог поверить, что у тебя меньше мужества, чем у девочки, которая пошла бы против своего врага на осле и со взрывчаткой ".

Он увидел, как глаза Абу Хамида дрогнули, переместившись на Брата.

"Я бы отказался поверить, что у вас было меньше мужества, чем у Мухаммеда и Ибрагима, избранных вами, для славы переноса бомбы на иерусалимский мост ... "

Он увидел, что молодой человек теперь обхватил голову руками.

"... Посмотри на меня, Хамид, посмотри на мое лицо. Я ношу шрамы от пребывания на передовой линии борьбы против Израиля. Я не был бы среди тех, кто мог бы сказать, что из-за того, что ты колеблешься, у тебя не хватает смелости следовать туда, куда я веду ..."

Он увидел, как поднялась голова Абу Хамида. Он держал его, глаза в глаза.

"Я знаю, Хамид, что денежный чек Центрального банка Сирии никогда не обналичивался. Я также знаю, что в присутствии сирот палестинской революции вы поклялись в своей верности борьбе..."

Он увидел, как глаза Абу Хамида широко раскрылись. Он видел, как распространилось замешательство.

"Поскольку я знаю о тебе все, я выбрал тебя".

"Мы просим вас возглавить нападение на министерство обороны сионистского государства", - сказал Брат.

"Ты бы пошел отсюда в постель к своей девушке.

Ты современный наследник мантии ассасинов, Хамид. Ты почитаем среди равных, тебя любят слабые, молодые и пожилые, которые не могут сражаться, но которые стоят за тобой, которые молятся за тебя ".

"Мы должны получить твой ответ, Хамид", - сказал Брат.

"Ты бы ушел из постели своей девушки, от аромата ее тела... Выбор очевиден, Хамид.

Либо ты достоин любви своего народа, либо тебя заклеймят как труса. Ты не докажешь, что я неправ, Хамид, я, кто доверял тебе ".

Майор Саид Хазан увидел транс в глазах Абу Хамида. Он знал, что победил. Он задавался вопросом, почему этому чертовски напуганному ублюдку потребовалось так много времени, чтобы развеять свои сомнения. Его не волновало, что Абу Хамид будет чертовски напуган, когда поведет свой отряд против министерства обороны в Тель-Авиве. Выхода нет, тогда не убежать, крыса под сапогом, и крыса будет драться. Крыса будет царапаться и кусаться, чтобы выжить. До чертиков напуганный был отчаянным, до чертиков напуганный был хорошим. Он думал, что мальчик будет хорошо драться.

"Я сделаю", - сказал Абу Хамид.

Все было кончено. Майор Саид Хазан сказал, что Брат может взять Абу Хамида для первоначального инструктажа по планированию, что он должен остаться на ночь в Дамаске, что он должен вернуться в лагерь в Бекаа и выбрать десять человек, которые будут сопровождать его в Израиль.

Майор Саид Хазан быстро повернулся обратно к своему столу. "У меня есть работа", - коротко сказал он.

За последние 24 часа он ел только хлеб, пил только воду. Его перевозили в черном багажнике автомобиля, его глаза были скрыты в темноте капотом, каждые несколько часов. Он не говорил по-арабски, поэтому не понимал тихих голосов своих похитителей. Генрих Гюнтер, связанный, стянутый ремнями, слепой, давно перестал интересоваться внешним миром, миром за пределами багажника автомобиля и подвала здания. Он больше не думал ни о своей жене и детях, ни о действиях своего правительства, ни о позиции, которую занял бы его банк. Если бы его руки были свободны, если бы его галстук все еще был повязан вокруг воротничка, он попытался бы покончить с собой. Он знал достаточно, чтобы признать, что был классической жертвой похищения. Он был человеком, который пренебрег предупреждениями, который думал, что организовал безопасный проход в город.

Мучительно катаясь в багажнике автомобиля, Гюнтер познал бездонные глубины отчаяния. Он не мог придумать ни одного уголка, в который он мог бы заползти мысленно, где он нашел бы утешение. Он не мог придумать никакой силы, которая могла бы ему помочь.

Уткнувшись в грубый материал капюшона, он выплакал все свои слезы. Дома он видел по телевизору фотографии мужчин, взятых в заложники. Веселые, улыбающиеся лица на семейных снимках и в архивах компаний журналистов, бизнесменов, священников и ученых.

Он также видел фотографии тех немногих, кто вернулся из плена, преследуемых людей, чьи щеки ввалились, а глаза провалились в темные глазницы. Те немногие, кого удалось вывести на свободу.

Но Гюнтера больше не заботили многие, кто был задержан, или те немногие, кто был освобожден. Он не верил в возможность свободы, он верил только в благословение смерти.

В середине дня, когда машина остановилась, съехав с дороги, ему дали поесть. Капот был приподнят на дюйм или два. Его кормили хлебом, давали маленькими кусочками, каждый кусочек заменяли, когда он прожевывал и глотал.

Он понятия не имел, где он мог быть, в какой части Ливана он находился, и это, казалось, не имело для него значения.

Холт сыграл шеф-повара. Между ними было чем-то вроде шутки, что Холту было позволено составлять меню для главного блюда дня.

Его живот ныл от голода. Еще из Библии Крейна.

В Библии сказано, что быть голодным полезно. Если вы были голодны, вас не клонило в сон. Если вы были сонливы, вы были на полпути к тому, чтобы попасть в засаду.

Крейн сидел под сеткой, скрестив ноги и выпрямив спину, и держал бинокль у лица. Холт стоял на четвереньках над нагревающимися в раме таблетками гексамина, а на раме кипела фляга с водой. В библии Крейна сказано, что таблетки гексамина были единственным источником огня, который они могли использовать, все остальное выделяло бы запах дыма. Две таблетки размером с кусочки растопки, которые его мать использовала дома, чтобы разжечь поленья в гостиной.

Они собирались чертовски вкусно поесть. Должно быть, это была хорошая еда. Один Бог знал, где они будут через 24 часа. С видом на лагерь, вот где они должны быть весь завтрашний день, наблюдая в бинокль за Абу Хамидом. План Крейна гласил, что они должны сделать снимок в сумерках. Холт не мог представить, что у него будет много места для приготовления еды или большой аппетит к ней, когда приближалось время для действий с моделью PM. Итак, хорошая еда в тот день, долгое рытье по Бергену в поисках продуктовых упаковок, все, что было отборного и лучшего в пакетиках.

Холт услышал низкий свист сквозь зубы Крейна. Он посмотрел, он увидел, что Крейн отвел бинокль от своего шнурка, что его нижняя губа была прикушена верхними зубами до белизны. Крейн заметил внимание Холта, расслабил губы, вернул бинокль к глазам. Холт отвел взгляд.

Это был не первый раз, ни второй, ни третий, когда Холт мог вспомнить вид искаженной боли на лбу Крейна, в глазах Крейна, у рта Крейна.

Он отвел взгляд. Он не хотел смотреть в лицо Крейну, потому что боялся.

Это было лучшее меню, которое он мог придумать.

На закуску не коктейль из креветок или маринованную макрель, а пакетик порошка izotonic, смешанного с водой, чтобы придать лимонному вкусу витаминный заряд. Не суп-пюре или консоме для супа, а короткую и толстую палочку пепероне, которую можно жевать. Не стейк с жареной картошкой или бараньи котлеты на первое блюдо, а кипящую воду в пластиковый пакет, в котором была обезвоженная курица и рисовые хлопья. Не клубничный флан или бисквит с хересом на десерт, а батончик с мюсли, который, казалось, взрывался, расширялся и набивал полный рот. Не кофе, чтобы им запивать, а заваренный чай в пакетиках. И кусочек жевательной резинки, чтобы завершить праздник. В сумме, по подсчетам Холта, получилась адская трапеза.

У него был готовый порошок, он разложил пепероне, у него были готовы гранолы. Когда он смешивал курицу и рис, они могли застрять, пока нагревалась вода для чайных пакетиков.

Холт поднял глаза. Он увидел голову Крейна, склоненную, его глаза были плотно закрыты. Не стоило, черт возьми, смотреть...

"Ужин подан, мистер Крейн".

Он увидел, как лицо ожило, увидел, как Крейн ухмыльнулся, как будто не было никакой проблемы.

"Блестяще сработано, юный Холт".

Они ели. Холт учился, наблюдая за Крейном.

Изотоник был выпит, пакетик держали перевернутым ко рту, чтобы капало, пепероне задержали на языке, чтобы придать ему пикантный вкус, пальцы, стирающие остатки курицы и риса со стенок фляги, чай выпит.

"В чем ваша проблема, мистер Крейн?"

Крейн повернул голову, как будто его застали не с той ноги. "У меня нет проблем".

"Отдай это мне".

"Находясь в гребаном Ливане, это проблема ...?"

"Если у тебя проблема, то я имею право знать".

Крейн зарычал: "Быть здесь с тобой - это достаточная проблема".

"Мистер Крейн, мы вместе, и вам больно. Мне кажется, у тебя болят глаза..."

"Уберите столовые, уберите мусор".

"Если у тебя проблемы с глазами, тогда я должен помочь".

Крейн был рядом с ним. Холт увидел гнев на его лице.

"Как ты собираешься помочь?"

Холт покачал головой. "Я не знаю, но я..."

"Для чего мне нужны глаза?"

"За все".

"Стрелять, дерьмовый ребенок. Мне нужны глаза, чтобы стрелять. Мне нужно зрение, которое сможет определить меня на пять дюймов с расстояния в тысячу ярдов ".

"Что это с твоими глазами?"

Крейн резко откинулся назад. Он потер глаза тыльной стороной ладони, как будто пытался что-то из них выдавить. "Заболевание сетчатки".

"Ты умеешь стрелять?"

"Я стрелял в дорожное заграждение".

"У тебя было два попадания в дорожный блокпост".

"Я действительно не знаю почему. Ладно, у меня было два попадания, но она никуда не уходила. Полагаю, это не имело значения.

Возможно, именно поэтому у меня были попадания ... "

"Ты поэтому взялся за работу, за деньги, за лечение?"

"В Хьюстоне есть одно местечко. У них показатель успеха один к пяти, это на единицу больше, чем где-либо еще. Это мой стреляющий глаз, юноша ".

"Мистер Крейн, если вы не можете стрелять, то что тогда произойдет?"

Холт посмотрел в правый глаз Крейна. Он увидел кроваво-красные прожилки, ползущие к радужной оболочке.

"Держу пари на свою жизнь, Холт, я выстрелю в последний раз".

Холт уничтожил фляги. Он убрал мусор и положил его в пластиковый пакет. Он протер модель PM и Armalite. Он сменил патроны в магазинах. Он почувствовал, что свет погас. Он намазал кремом от насекомых свои щеки, горло и тыльную сторону ладоней. Он чувствовал, что его обманули. Он снял ботинки и стянул носки, чтобы можно было заново заклеить пластырем волдырь. Они дали ему человека, который был за бугром. Он позволил таблетке глюкозы раствориться у него во рту. Он вошел в Бекаа с метким стрелком, у которого ухудшалось зрение. Это был хороший смех.

"Это хуже, не так ли, хуже, чем было раньше?"

Крейн кивнул.

Внутри периметра базового лагеря в Кирьят-Шмоне, в месте, удаленном от главных ворот лагеря, находились сборные офисы, используемые Шин Бет. В прежние времена основным занятием израильского аппарата внутренней безопасности было наблюдение за арабским населением Западного берега реки Иордан. Со времени вторжения в Ливан в 1982 году основное направление работы Шин Бет было сосредоточено на северной границе и зоне безопасности. Строительство не поспевало за развитием новых и обременительных обязанностей.

Создавалось впечатление, что сборные, разделенные на секции здания олицетворяли благочестивую надежду на то, что перенаправление ресурсов на решение вопросов, затрагивающих Ливан, было лишь временным. Единственная надежда. Бойцы Шин Бет обнаружили, что их ресурсы были поглощены яростной жаждой насилия и мести среди жителей шиитских деревень в зоне безопасности и сельской местности на севере. Не было никаких признаков того, что переполненные офисы в базовом лагере в ближайшем будущем опустеют.

Майор Цви Дан оставил Ребекку снаружи, оставил ее сидеть под послеполуденным солнцем на бетонной ступеньке. Он находился в укромном уголке комнаты с тремя официальными лицами Шин Бет. Он печально размышлял о том, что в их временном жилище им не удалось установить хотя бы наполовину приличную кофеварку.

Он был адски уставшим после поездки из Тель-Авива.

"... Итак, майор, такова ситуация, касающаяся норвежского солдата, и ситуация, касающаяся британца Мартинса".

"Мартинс мой".

"Дело рядового Олаффсона - очень деликатный вопрос".

"Я не знаю, чем ты занимаешься. Пока он находится в районе Ю Н И Ф И Л, у нас нет над ним юрисдикции, и командование Ю Н И Ф И Л не отреагирует положительно на просьбу о его допросе ".

Старший сотрудник Шин Бет собрал свои бумаги.

"Этот Олаффсон, он водил два бомбардировщика Народного фронта в Тель-Авив?"

"Подтверждаю".

"Он знал об их миссии?"

"Вероятно, нет, но он должен был предположить, что они направлялись к цели террористов".

"Тогда рядовому Олаффсону придется узнать из первых рук, что является целью террористов".

Майору Цви Дану передали отчет, составленный двумя агентами, которые следили за Олаффсоном до гостевого дома кибуца Кфар Гилади, которые сидели в баре и слушали разговор между норвежским солдатом и сотрудником британской секретной разведывательной службы.

Он читал быстро. Он поморщился.

"С Мартинсом я разберусь".

"Друг, ты воин за дело свободы".

"Я только рассказываю тебе то, что слышал".

"Повтори это для меня, друг".

"Он сказал: "Как вы узнали о том, что группа проникновения ушла прошлой ночью?", вот что он сказал ".

Хендрик Олаффсон изложил это по буквам. Он говорил медленно. Он дал путешественнику время написать слова на листе бумаги.

Путешественник отложил свою газету. Он взял за руки молодого человека и поцеловал его в обе щеки.

"Это чего-то стоит?"

"Это дорогого стоит", - сказал путешественник. "Мы покажем вам нашу благодарность".

Когда он ушел, четверо солдат на контрольно-пропускном пункте сбились в кучу. Они говорили о количестве, они говорили о деньгах, которые можно было бы получить за количество гашиша, которое было бы поставлено в качестве благодарности.

Далеко за долиной, невидимый среди кустарников, фотограф склонился над камерой, на которой был установлен 2000-миллиметровый объектив, и осторожно извлек рулон пленки.

Мартинс превратил себя в пленника в своей комнате, он не задернул шторы. Через центральную щель он видел начало дня, его середину, а затем и его конец. Уже стемнело, и он покинул свою неубранную кровать и сел, скрестив ноги, на полу, прислонившись спиной к самой дальней стене от двери. Он знал, что они придут за ним.

На нем были брюки от костюма, рубашка и носки, и он не побрился. Хотя он ничего не ел в течение дня, он не чувствовал голода. Он был погружен в жалость к самому себе.

Когда раздался стук в дверь, он вздрогнул.

Не вопросительный стук горничной, а глухой удар сжатого кулака по дверной панели.

Он не ответил.

Он наблюдал, как дверь с грохотом распахнулась, и как человек, чье плечо было прижато к ней, ввалился в комнату. Мужчина был одет в кожаную куртку, потертую на запястьях и локтях. Он откуда-то знал этого человека, его измученная память не могла сказать ему, откуда. В дверном проеме стоял еще один мужчина. Мартинс медленно заставил себя выпрямиться. Не было необходимости в словах. Мартинс подошел к своей потревоженной кровати и наклонился, чтобы найти свои ботинки. Он задавался вопросом, знают ли они еще в Century. Он задавался вопросом, сколько из них будут праздновать его грехопадение.

Он подошел к двери. Когда они вышли в коридор, мужчина в кожаной куртке положил руку на рукав рубашки Мартинса, и тот стряхнул ее.

Один из мужчин был впереди него, а другой сзади. Он освободился от них. Он чувствовал огромную усталость, огромную печаль. Они вышли на свежий воздух, на пожарную лестницу. Мартинс понял. Если бы он был человеком в кожаной куртке, он бы сделал то же самое.

Его отвезли в базовый лагерь в Кирьят-Шмоне, где использовалась стандартная процедура. Он нырнул на заднее сиденье машины, и ему помахали рукой в сторону дальней двери. Он знал, что на двери должно быть запирающее устройство. Мужчина в кожаной куртке сел рядом с ним. Он думал, что именно так поступили бы с предателем, опасным преступником или сексуальным преступником. Он смотрел прямо перед собой. Он покачал головой, когда мужчина в кожаной куртке предложил ему сигарету.

Однажды в лагере его отвели в маленькую, пустую комнату. Он сидел за столом. Он уставился поверх поверхности стола на майора Цви Дана. Двое мужчин, сидящих на жестких стульях, отделенных друг от друга узким столом с пластиковой столешницей. Он услышал, как за ним закрылась дверь.

Мартинс подумал, что никогда еще не смотрел в глаза, столь полные презрения.

"Нас будут записывать?"

"Конечно".

"Я не думаю, что это действительно уместно".

"Мистер Мартинс, в вашем положении вы не должны позволять себе указывать мне, что уместно".

"Со мной не следует обращаться как с вражеским агентом". Он почувствовал, как к нему медленно возвращается уверенность. Он выпрямился в своем кресле.

"Именно так мы к вам относимся".

"Это абсурдно".

Майор Цви Дан говорил очень тихо, он говорил так, как будто нервничал из-за того, что мог потерять контроль над своим нравом.

"Вы вели себя как вражеский агент. Вы подвергли опасности жизни ".

"Чушь. Я был просто глуп. Я слишком много выпил ".

"Вы подвергли опасности жизни Холта и Ноа Крейна и, по меньшей мере, поставили под угрозу их миссию".

"Довольно нелепо. Я был пьян, мужчины напиваются. Я был нескромен, такое случается. Что бы я ни сказал, для этого скандинава было бы бессмыслицей, он бы не понял ни слова из этого ".

"Вы передали врагу жизненно важную информацию".

"Враг?" Мартинс фыркнул. "Ваше чувство театральности делает вам честь, майор. Я разговаривал всего лишь с рядовым солдатом НОРБАТА..."

"Агенту врага". На лице майора Цви Дана было такое выражение, будто он думал, что разговаривает с идиотом, отсталым существом. Он произносил по буквам каждое слово. "Возможно, вы помните, что бомба взорвалась на центральной автобусной станции в Тель-Авиве. Холт и Крейн этого не забудут. Ответственность лежала на двух террористах.

Террористы проникли в Израиль через долину Бекаа в Ливане... "

"Не читай мне лекцию о вчерашней газете".

"... в Ливане. Их провезли через сектор ВСООНЛ, через зону безопасности, через границу, спрятанными в транспорте Организации Объединенных Наций".

"И что?"

"Этим транспортом управлял ваш рядовой".

"Боже..." Дыхание вырвалось у Перси Мартинса.

"Ваш рядовой, которому вы доверили существование группы проникновения, является агентом врага".

"Господи..." Мартинс резко обмяк. Он почувствовал слабость в кишечнике, слабость в ногах. "Я не думаю, что

... он не понимал..."

"Мы полагаем, что информация, которой вы его снабдили, уже на пути в Дамаск".

Мартинс сказал: "Ты не можешь этого знать".

С большой осторожностью майор Цви Дан поднял с пола конверт из коричневой бумаги. Из конверта он разложил на столе серию фотографий.

Его палец остановился на одном, и он подтолкнул его к Мартинсу.

Мартинс увидел затылок рядового ВСООНЛ. Он увидел мужчину, наклонившегося вперед, чтобы поцеловать Олаффсона в щеку.

"Так они показывают свою благодарность", - сказал майор Цви Дан.

"Я не мог иметь ни малейшего представления", - сказал Мартинс.

"Ты был пьян, ты ничего не знал". Свирепый ответ.

"Что я могу сделать?"

"Если вы не слишком горды, чтобы молиться, вы можете молиться. Вы пришли сюда в своей наивности, чтобы сыграть партию в политические шахматы. Вы пришли сюда, чтобы продолжить свою карьеру. Теперь все, что вы можете сделать, это молиться за жизни людей, которым вы преступно угрожали ".

"Ты скажешь им в Лондоне?"

"Что они послали сюда идиота? Может быть, они все идиоты в Лондоне, может быть, они все стремятся играть в игры ".

"Что ты предлагаешь со мной сделать?"

"Вы будете заперты в районе лагеря, где не сможете причинить дальнейшего вреда".

"А потом?"

"Впоследствии ты будешь жить со своим позором".

"Что я наделал?"

"Вы подтвердили сирийцам, что миссия существует. Вы рассказали сирийцам о британском интересе к этой миссии. Если сирийцы смогут сопоставить миссию и убийства в Ялте, тогда они будут знать цель. Они уберут цель из поля зрения, а также устроят засаду вашему человеку и моему человеку.

Если сирийцы сделают уравнение, то миссия проиграна, наши люди потеряны ".

Мартинс пробормотал: "Боже, мне так жаль".

"Молитесь, чтобы сирийцы были такими же идиотами, как вы.

Лично я не думаю, что это вероятно ".

Послышался скрип стула майора Цви Дана, когда он вставал. Дверь открылась. Двое мужчин увели Мартинса в изолятор, его голова поникла.

Они изучили карту, они наметили маршрут, которым будут пользоваться, и расположение точек сбора.

"Как долго сегодня вечером?"

"Восемь часов".

"А потом лагерь?"

"Через восемь часов мы должны быть над лагерем, юноша".

"Как глаза?"

"Просто продолжай беспокоиться о себе, узнаешь ли ты цель. Мне не нужно твое беспокойство ".

"Вам следует вернуться со мной, мистер Крейн, после этого, обратно в Англию".

"Ты слишком много болтаешь, Холт".

"Я ничего не сделал в своей жизни. Если бы я делал все, что ты делал в своей жизни, я бы ничего так не хотел, как уйти, похоронить себя, жить на пустоши, гулять вдоль рек, познать покой там, где я живу. Я не заслужил этого покоя, мистер Крейн. У тебя есть."

"Там так хорошо?" - Спросил Крейн.

"Ты мог бы уйти свободным. Животные свободны, люди свободны, свет и воздух прекрасны. Никаких винтовок, никаких истребителей-бомбардировщиков, никаких чертовых минных полей, вы заслуживаете этого покоя, мистер Крейн. Ты подумаешь об этом?"

"Возможно, просто".

Бергены были высоко у них на спинах. Холт пропустил Крейна на пятнадцать ярдов вперед, затем двинулся за ним.

Начало последнего ночного марша.

Как обычно, майор Саид Хазан получил ранним вечером отчет, охватывающий предыдущий 24-часовой период, подготовленный штабом армии в Шауре.

Он прочитал каждую деталь отчета, как делал всегда. В самом конце списка он прочитал, что патруль на позиции к западу и югу от деревни Бекаа Айтанит выпустил сигнальные ракеты в ответ на неопознанное движение дальше к западу от них. В отчете говорилось, что последующие поиски при дневном свете были сосредоточены на следе животного, но не было представлено доказательств, которые оправдали бы дальнейшие поиски в этом районе.

Майор подошел к своей настенной карте. Он воткнул красную булавку в карту над районом сектора Ю Н И Ф И Л, через который, как сообщалось, было произведено проникновение. Он вогнал еще одну булавку с красной головкой в точку неподтвержденного контакта с патрулем.

Он отступил. Он протянул линию от точки проникновения до предполагаемого контакта. Они направлялись на север, кратчайшим из возможных маршрутов к предгорьям на западной стороне Бекаа.

В долине, отмеченной на его карте, находились лагеря 18 различных группировок сирийской армии, а также, кроме того, лагеря Народного фронта, Народно-демократического фронта, группировки Абу Мусы, группировки "Сайика", Фронта народной борьбы. Там также были деревни, используемые "Хезболлой", и дома, занятые бойцами "Исламского джихада". Были общины, которые принимали у себя стражей исламской революции, которые неподвижно сидели в Бекаа после их отправки из Ирана. Всего на его карте было указано 43 местоположения, которые могли представлять интерес для группы проникновения противника.

В тот момент он был беспомощен. Но он был человеком терпения.

В лагере костер повара потух. Повар думал, что утром он использует последние дрова, чтобы приготовить завтрак, что он проведет утро, собирая еще.

17

Это была свежая, морозная ночь.

Дневная жара рассеялась на скалистых склонах. Ночью подул свежий ветер, который подхватил пот, ручьями стекавший по горлу и груди молодого Холта. Темп ночного марша был не больше и не меньше, чем двумя предыдущими ночами, но он вспотел, как ему казалось, как свинья. Темп ночного марша оставался, плюс-минус несколько ярдов или несколько минут, на уровне одной мили в час. Идти должно было быть легче, потому что каждый человек стал легче от употребления воды, было израсходовано около половины воды, но все равно он вспотел в прохладе ночного марша. Он чувствовал, как вместе с потом сила покидает его тело. Когда они добрались туда, когда они были на возвышенности, откуда открывался вид на палаточный лагерь, Холт подумал, что он превратится в выжатую тряпку. Больше не было отброшенных камней, не было треснувших сучьев, не было шуршания по обожженным солнцем листьям. Каждый шаг был сосредоточен, каждый короткий выверенный шаг был осторожен.

Крейн был фигурой впереди него. Это была размытая фигура, которая оживала только в точках сбора, когда Крейн останавливался и приседал, а Холт подбегал к нему, чтобы плюхнуться рядом. Они не разговаривали на первых точках сбора этой ночью. Они сели и позволили мышцам ног размякнуть, а Холт позволил своему разуму отвлечься от концентрации, заботы и изнеможения от марша.

Не было ни слов, ни шепота, потому что Холту не нужно было говорить, что они теперь глубоко в тылу. Все это было в его голове, все это было сказано ему и он помнил. Они двигались на север по склонам холмов между дном долины и вершинами Джабаль аль-Барук. На "Джебель аль-Барук" был установлен ультрасовременный советский комплекс радиолокационных тарелок и антенн, обслуживаемый сирийскими военно-воздушными силами. Чувствительная страна. Тарелки и антенны были защищены от внезапного нападения. Согласно библейскому тексту Крейна, вокруг средств противовоздушной обороны и прослушивания сигналов будут разбросаны радары наблюдения дивизионного уровня GS-13, работающие от блоков питания мощностью 50 кВт и обладающие двенадцатикилометровой дальностью обнаружения персонала и 25-километровой дальностью обнаружения движения транспортных средств.

Двигаясь по склонам над долиной и ниже сооружений на вершине Джабаль аль-Барук, Крейн вел Холта стремительными рывками, как моряк лавирует против ветра. Они меняли угол своего продвижения каждые пятьдесят, шестьдесят ярдов, как будто Крейн полагал, что таким маневром сможет привлечь внимание дремлющего оператора наземного радара наблюдения. Конечно, было бы быстрее спуститься ниже, на более пологие склоны склонов долины, но Крейн объяснил на последней позиции лежа, что дальше за сирийскими позициями возрастает риск наткнуться на минные поля, занесенные в вади, где противопехотные мины будут установлены вокруг скоплений тяжелой бронетехники. Той ночью, во время марш-бросков между пунктами сбора, Холт многому научился.

Он узнал о методах уклонения от тарелок наземных радаров наблюдения и о том, как можно использовать прикрытие местности, чтобы предотвратить обнаружение их продвижения с помощью оборудования для получения тепловизионных изображений. Он узнал об опасности низко летящего самолета, гудящего над ними даже без навигационных огней, когда Крейн проложил траекторию самолета и затопал, чтобы уйти с линии его полета на случай, если на нем установлены инфракрасные экраны наведения.

Они двинулись дальше. Холт не мог оценить угрозу. Он мог вспомнить только предупреждения, которые были даны ему еле слышным шепотом перед тем, как они покинули положение лежа. Они переходили от точки сбора к точке сбора. Усталость распространилась по ногам Холта, по спине, по плечам. Его восстановление во время коротких перерывов в точках сбора становилось все менее восстановительным.

Он понял, почему усталость охватила его... Он был беспомощен... Его все дальше и дальше вел человек с болезнью, царапающей сетчатку его правого глаза.

Он был с метким стрелком, который заключил контракт, чтобы профинансировать операцию с вероятностью один шанс из пяти, чтобы обратить вспять ухудшение зрения стреляющего глаза. Он сам был слеп, здоровый глаз его короля был потерян ... и ему приходилось жить с этим. В первой части ночного марша, вплоть до первого пункта сбора, он чувствовал, как его распирает гнев по отношению к Крейну. Гнев прошел, сменившись усталостью в ногах, болезненностью ступней. Он почувствовал что-то вроде сочувствия. Но это было чертовски бессмысленно - испытывать сочувствие к Крейну. Сочувствие не было бальзамом от болезни сетчатки.

Они пошли на запад и выше, чтобы обойти деревню Айн-Зебде. Они поднимались, чтобы избежать деревенского городка Хирбет Канафар. За заревом Хирбет Канафар, в двух с половиной милях впереди, они спускались по склону холма, пока не увидели палаточный лагерь.

Был поздний вечер.

Город был таинственным местом с мерцающими фарами и отбрасываемыми свечами тенями.

Очередное отключение электроэнергии в Дамаске. В том месяце перебои с подачей электроэнергии происходили чаще, перебои, которые продолжались пять часов, и в этом не было ничего примечательного. Движение двигалось сквозь призрачную дымку выхлопных газов. Кафе были освещены колеблющимся пламенем свечей. Абу Хамид увидел, что в нескольких кафе были зажжены фонари. Ощущалась нехватка нефти для электростанции, а также керосина для населения.

Его разум был подавлен грузом деталей, навязанных ему Братом. В течение дня, во время ужина, он слушал и пытался усвоить план нападения на министерство обороны на Каплана, описанный ему Братом. Ему было позволено ничего не записывать, все, что ему говорили, должно было быть зафиксировано в памяти. Он знал количество вовлеченных людей. Он знал, какую огневую мощь они будут нести. Он знал гавань Кипра, из которой ему предстояло отплыть, он знал времена приливов и отливов, которые определяли время отплытия. Он знал скорость, с которой будет двигаться судно прибрежных бродяг. Он знал о отвлекающей тактике, которая была спланирована, чтобы отвлечь патрульные ракетные катера. Он знал о двух закрытых фургонах, которые сочувствующие пригонят к береговой линии в Пальмахиме, к югу от Тель-Авива. Он знал о времени в пути от береговой линии до зданий на Каплан. Он знал об обороне комплекса министерства.

Сквозь какофонию клаксонов, сквозь затемненные светофоры, сквозь бурлящую толпу на рынке джип прокладывал себе путь к аллее.

Джип, содрогнувшись, остановился. Фары осветили погонщика, который бил кулаками по спине лошади, которая отказывалась тащить дальше тележку, груженную овощами. По тому, как лошадь отказывалась цокать левым передним копытом, Абу Хамид подумал, что лошадь хромает. Водитель джипа кричал на погонщика. Погонщик кричал на свою лошадь. Он скользнул к своей двери. Он захлопнул за собой дверь. Он исчез в ночи, в потоке толпы. Он больше не был палестинцем, которого выбрали для плавания на пляж в Пальмахиме, который находился к югу от города Тель-Авив. Он больше не был тем человеком, на лбу которого было нарисовано пятно мученика. Он мог бы повернуть, он мог бы срезать в узких переулках. Он мог бы сбежать. Он был мотыльком, аллея была лампой, женщина была светом.

Когда он постучал в дверь, она открыла ему.

На ней было свободное платье арабской женщины.

Он увидел нежную белизну кожи на ее горле.

Он увидел округлую полноту ее грудей и бедер.

Он увидел руки, которые приветственно потянулись к его лицу.

Она была Маргарет Аннелизе Шульц.

В Висбадене, Федеративная Республика Германия, в отделе компьютеризированных записей Bundesamt fur Verfassungsschutz распечатка, непосредственно относящаяся к ее истории, биографии и деятельности, на непрерывном рулоне бумаги растянулась бы на 235 дюймов. Та часть Федерального управления внутренней безопасности, которая занималась уничтожением городских партизанских движений внутри штата, действительно была знакома с Маргарет Аннелизе Шульц.

Сейчас ей было 33 года. Она родилась единственной дочерью пастора, служащего небольшой общине в нескольких километрах к северу от Мюнхена. Будучи единственной дочерью, она была избалованным и привилегированным ребенком.

Рано в своей жизни она научилась искусству добиваться своего либо истериками, либо милыми улыбками. В рамках бюджета домашнего хозяйства ее родителей были удовлетворены все ее прихоти.

Отличные оценки на выпускных школьных экзаменах привели к ее поступлению в качестве студентки факультета социальных наук в Свободный университет Западного Берлина. У ее отца был женатый двоюродный брат, живущий в городе. Ее отец считал, что для молодой девушки было бы хорошо продолжить образование вдали от дома, в то же время оставаясь под присмотром семьи. Это было летом 1974 года, когда Маргарет Аннелизе Шульц вышла из дома со своими двумя чемоданами, чтобы сесть на поезд до Франкфурта, а затем на другой поезд до Западного Берлина.

Тем поздним летом Федеративная Республика оправилась от эксцессов, вызванных победой на чемпионате мира по футболу, и ожидала смерти судьи, застреленного у своей входной двери, и смерти Хольгера Майнса от голода, причиненного самому себе, и вынесения приговора Ульрике Майнхоф.

С того дня, как они помахали на прощание, когда экспресс дальнего следования отошел от платформы мюнхенского вокзала Хауптбанхоф, доктор и фрау Шульц не видели свою любимую дочь. Они получили только одно письмо, написанное через неделю после ее прибытия в Западный Берлин. Маргарет Аннелизе Шульц в течение месяца после своего прибытия в Западный Берлин бросила свой курс, ушла в подполье. Она была завербована в ячейку фракции Красной Армии, которая стремилась возродить движение вооруженного восстания от имени угнетенного пролетариата по инициативе Ульрике Майнхоф, Андреаса Баадера, Яна-Карла Распе, Гудрун Энсслин и Хольгера Майнса.

В мире пьянящего возбуждения она стала частью небольшого ядра революционеров, живущих в квартирах сочувствующих, протягивающих ноги новому молодому человеку, который носил пистолет Firebird калибра 9 мм "Парабеллум", питается в ресторанах на доходы от ограблений банков, передвигается на угнанных BMW и Mercedes-седанах.

Ее родители сообщили о ее пропаже в полицию Мюнхена.

Через восемь месяцев после того, как она ушла от них, мужчины из

"P0P0", политическая полиция, обратилась к пастору. беседовал с ним в гостиной его дома, и через 35 минут оставил его в молитве на коленях и с утешением его жены.

Дочь пастора была грабительницей банков. Милая дочь пастора управляла машиной для побега после ограбления, в ходе которого был смертельно ранен полицейский.

Ангел пастора был в списке тех, за кем охотилась политическая полиция, криминальная полиция и полиция безопасности.

Ее посвящение прошло через кружок по работе с фотографией. Ее первоначальной ролью было фотографировать цели для убийства, цели для бомбардировки. Ее рука была твердой. Ее фотографии были кристально четкими в фокусе. Прошли годы. Фракция Красной Армии уничтожила высших и могущественных людей государства. Капиталистические эксплуататоры были уничтожены. Главный федеральный прокурор Зигфрид Бубак казнен. Казнен исполнительный директор Dresdner Bank Юрген Понто. Казнен военный атташе посольства ФРГ в Стокгольме барон фон Мирбах. Президент Федерации промышленников Ханнс-Мартин Шлейер казнен. Правительство оставалось непреклонным. Убийства не принесли свободы отцам и матерям-основателям движения. Была неделя, когда отчаяние стало чумой. Самолет авиакомпании Lufthansa, угнанный в Могадишо в африканском государстве Сомали, был возвращен благодаря вмешательству Grenzschutz Gruppe Neun. Основные заключенные активисты повесились или застрелились в своих камерах. Движение пошатнулось из-за провала акции и потери звездных участников. Маргарет Аннелиза Шульц, ее лицо на плакатах "разыскивается", ее имя в обвинительном заключении Федерального суда, ее будущее, вероятно, на 20 лет за решеткой, приехала в Швейцарию, села на поезд до Италии, купила авиабилет до Дамаска.

Она отреклась от дела крупного рогатого скота-пролетариата своей родины, она приняла дело палестинского народа. Она была осторожна со своими милостями, она раздавала их только там, где они могли принести ей пользу.

Она искала защитника, человека с таким влиянием, что ее не отправили бы на родину в женские тюрьмы строгого режима Западной Германии.

Он был отвратительным ублюдком, майором разведки сирийских ВВС, но у него было влияние. Она согревала его постель. Она усердно работала, чтобы угодить ему. Повинуясь желанию майора Саида Хазана, она много месяцев назад отдалась молодому палестинскому бойцу Народного фронта.

Кулон висел у нее на шее.

Подвеска представляла собой сапфир, удерживаемый бриллиантовым полумесяцем.

Кулон висел у нее на шее на золотой цепочке из тонких звеньев.

Он услышал слова. Слюнявые слова, слетающие с восстановленного рта майора саида Хазана ... "в присутствии сирот палестинской революции вы поклялись в своей верности борьбе"... Он услышал слова, которые использовались, чтобы насмехаться над ним.

Цепочка, на которой висел кулон, лежала на гладкой коже ее шеи.

Она целовала его рот и мочки его ушей.

Она сказала ему о своей любви. Ее плоский живот волнообразно касался его паха. Тепло ее грудей проникло сквозь хлопок его рубашки.

Абу Хамид, стоя прямо в комнате, прислонившись спиной к закрытой двери, слыша приглушенные звуки рынка, знал, что убьет девушку, которую любил.

Он был спокоен. Он не чувствовал страха. Это было не так, как тогда, когда женщина, которая была шпионкой израильтян, с презрением смотрела ему в лицо в ответ. Все было так же, как тогда, когда он отправился на поиски человека, который украл его транзисторный радиоприемник. Все было так же, как тогда, когда он с облегчением поднялся со скамейки у отеля "Ореанда", когда он шел, лавируя между машинами, к ступенькам отеля. Как это было, когда он поднял штурмовую винтовку, чтобы противостоять старику и молодой женщине, протискивающимся через стеклянные вращающиеся двери.

Майор сказал, что Хазан играл с ним в детстве.

Игрушкой, которая покорила его, были груди и расщелина Маргарет Шульц. Он держал ее в своих объятиях.

Он вдыхал запах чистоты ее волос и сухого удовольствия ее тела.

"Я люблю тебя, храбрый мальчик".

"Так же, как ты любишь его?" Абу Хамид пробормотал что-то из глубины своего горла.

"Я люблю тебя за твое мужество, храбрый мальчик".

Она выгнула голову вверх, она потянулась, чтобы поцеловать его в лоб. Ее шея была напряжена. Ему показалось, что кулон танцует на ее коже, а в свете свечей сапфир заиграл, как зимородковая рыбка, на великолепии бриллиантов.

"Так же, как ты любишь его?"

Он держал ее затылок левой рукой, крепко сжимая пальцами ее распущенные волосы. Правой рукой он держал ее за шею сзади, пальцы сплелись в тонкую прочную цепочку.

"Я люблю только тебя, храбрый мальчик".

Она не смотрела ему в лицо. Она не видела его глаз. Она не видела, как на его губах появилась улыбка. Он подумал о ее щеках на фоне воссозданного зверства, которым было лицо майора Саида Хазана. Он подумал о руке без пальцев, ощупывающей гладкую кожу ее бедер.

Пальцы его левой руки, крепко вцепившиеся в ее волосы, дернули голову Маргарет Шульц назад. Он увидел, как шок отразился в ее глазах. Правой рукой он сорвал кулон с ее шеи, щелкнув застежкой цепочки на ее шее. Он наклонил ее голову так, что она оказалась ниже уровня его талии, так что она могла видеть только его ноги. Перед ней, между ее босыми ногами, между его ботинками, он уронил кулон. Он поставил печать на сапфир, на бриллианты полумесяца. Он подумал о том, как она пристыдила его за то, что он взял деньги, как она сожгла письмо из Центрального банка Сирии.

Она забрала подвеску с сапфиром и бриллиантами, она забрала тело майора Саида Хазана. Он впечатал пятку в ковер. Он услышал, как она судорожно вздохнула, когда он отодвинул ногу в сторону, заставляя ее голову опустить так, чтобы она могла видеть разбитый кулон.

Она завоевала любовь Абу Хамида. Она взяла с него обещание, что он поедет в Израиль, перенесет войну в Израиль, перенесет свою смерть в Израиль.

Когда он приподнял ее голову, когда она смогла посмотреть ему в лицо, она плюнула.

Она зарычала: "Ты подонок... Ты даже не умеешь хорошо трахаться, даже не так хорош, как он ... "

Он увидел, как ее глаза выпучились в его сторону. Он увидел синий блеск у ее губ. Он увидел, как ее пальцы нащупали его запястья. Он увидел, как ее язык выскочил изо рта.

Когда он отпустил ее горло, когда она соскользнула на ковер, он склонился над ней.

Он мог слышать, как его душат слезы. Он лежал поперек нее. Он мог чувствовать влажность ее кожи там, где падали его слезы.

Перси Мартинс лежал на своей кровати.

Прошло несколько часов с тех пор, как он ходил по пустой комнате. Ему достаточно было всего один раз обойти вокруг, чтобы понять природу своего заключения. За занавесками на окнах он обнаружил металлические прутья. Он заметил, что через замочную скважину в двери не проникал свет. Он услышал покашливание мужчины в коридоре.

Он был на своей кровати.

Он был близок ко сну, когда его разбудили приглушенные голоса за дверью. Он услышал скрежет поворачивающегося ключа. Он выпрямился на своей кровати.

Это была девушка, ассистентка Цви Дана, Ребекка. Она несла кружку с чаем. Он мог видеть, что это было свежеприготовленное блюдо, что оно дымилось у нее в руке. Она передала ему кружку.

"Это необычайно вежливо с вашей стороны".

"Это ничто".

"Почему?"

"Я думал, тебя ударили, я думал, они стояли в очереди, чтобы ударить тебя снова. Их было много в очереди, чтобы ударить тебя ".

"Людям нравится пинать дурака, когда дурак повержен".

Мартинс выпил чай, обжег небо.

"Пинать тебя не поможет Холту".

Он пристально посмотрел ей в лицо.

"Я полагаю, глупо спрашивать, но не было никаких новостей?"

"Могли быть только новости по сирийскому радио.

Мы отслеживаем их передачи, по их радио ничего не было ".

Мартинс откинулся на спинку кровати. "Ожидание, это так чертовски ужасно, ожидание новостей о катастрофе и неизбежности позора".

"Какие у тебя чувства к Холту?"

"Он один из лучших молодых людей, которых я когда-либо встречал, а у меня так и не нашлось времени сказать ему".

Она повернулась и вышла за дверь. Он услышал, как поворачивается ключ. Он лежал в темноте и потягивал горячий сладкий чай.

Генрих Гюнтер в сопровождении трех человек споткнулся, пробираясь в темноте по неровной земле на склоне холма.

Он был прикован наручниками к одному мужчине.

Ему вернули его ботинки, но они натерли и сделали мозолями его ступни, и прошло больше лет, чем он мог вспомнить, с тех пор как он в последний раз носил ботинки на шнуровке без носков. Ему вернули ботинки, но оставили рубашку, пиджак и брюки. На нем были жилет и трусы, которые теперь запахивались, а через плечо было наброшено одеяло из грубой ткани.

Там, где они оставили машину, была сделана его фотография. Все произошло очень быстро, и он едва ли осознавал процесс. Капюшон был сдернут с его лица, свет ослепил его. Пришло время ему опознать дуло пистолета, вызвавшее острую боль у него под подбородком, и маску на лице того, кто держал камеру на уровне его глаз. Два срабатывания камеры, вспышка и капюшон, разгоняющий темноту и опускающийся. Фотографирование встревожило его. Как будто фотография вернула его в мир , который он понимал, мир требований выкупа и взяточничества, заголовков газет и радиобулей, правительства в Бонне и беспомощности мира, который он знал. Съемка заставила его вспомнить о своей семье, жене и детях, а также о своем доме. Заставил его подумать о своей жене, оцепеневшей в их доме, и об ошеломленном замешательстве его детей.

Ему было легче, когда он был в их мире, а не в своем собственном, когда он жил существованием своих похитителей, Их миром был ствол пистолета и наручники, когда он вел заложника в капюшоне по неровной наклонной местности под Джабаль аль-Баруком.

Крейн замер.

Холт позади него сделал еще три шага, прежде чем заметил неподвижность Крейна.

Крейн держал ладонь вытянутой руки с растопыренными пальцами за спиной, чтобы Холт мог видеть предупреждение остановиться.

Шел пятый час ночного марша. Холт едва держался на ногах. Луна, заходящая в последнюю четверть, бросала на них серебристый свет.

Крейн, очень медленно, опустился на колени и корточки.

Нежное движение, потребовалась целая вечность, чтобы опуститься.

Холт последовал за ним. Бергенские ремни врезаются ему в плечи. Чистое, благословенное облегчение - опуститься ниже и не переворачивать Бергена на спину.

Крейн повернул голову, его рука сделала жест Холту, чтобы тот вышел вперед.

Холт почувствовал, как беспокойство растет в его теле. Когда Крейн впервые остановился, он шел как автомат, не заботясь ни о чем, кроме как о том, чтобы не задеть расшатавшийся камень или не наступить на сухую ветку. Ушла от него, единственная концентрация на его поступи. Он шагнул вперед, он напряг зрение в серо-черной тишине впереди, он ничего не увидел. Он обнаружил, что его руки крепко сжимают приклад модели PM, и эта чертова штука даже не была заряжена, а отсекатель вспышки на конце ствола все еще был покрыт грязным презервативом. От молодого Холта было бы чертовски много пользы в защите позиции.. . Он был близко к Крейну, приседал, когда тот двигался, достаточно близко, чтобы Крейн протянул руку назад и с силой заставил его опуститься.

Крейн уложил его, толкнул Холта так, что тот растянулся во весь рост на узкой дорожке.

Холт услышал, как камень покатился впереди них. В нем воцарилась ужасающая тишина, дыхание застряло у него в горле. Впереди него был отброшен камень. Они разделяли путь. Так чертовски близко к палаточному лагерю, и они шли по одной тропе.

Крейн потянулся к своему поясу, рука двигалась со скоростью ледника.

Они разделили кровавый путь. Все тропы в южном Ливане, все тропы, идущие по склонам холмов на западной стороне Бекаа, и они, клянусь Богом, разделили это.

Холт выдохнул, пытаясь контролировать себя, стараясь не задыхаться.

Он слышал голоса, ясно, как будто они были рядом с ним.

Слова, которых он не понимал, иностранный язык, но послание гнева.

Он ничего не мог разглядеть, но голоса доносились в ночной тишине.

Гортанный акцент, говорит по-английски, ищет общения.

"Я не вижу, я не могу знать, во что я попал".

"Осторожнее".

"Но я не могу видеть..."

Холт услышал удар ногой. Он услышал приглушенный вздох, затем всхлип.

"Я не могу видеть, чтобы ходить".

Шум впереди, как будто тащили груз, и новые голоса, на арабском, призывающие ускорить шаг. Холт не понимал слов, знал значение.

Крейн приставил к глазу карманный ночной прицел. Он редко использовал это. В Библии Крейна сказано, что полагаться на ночной прицел опасно, трудно переключаться между ночным прицелом и естественным ночным зрением. Впереди они производили столько шума, сколько Холт вызвал в воображении во время первых ночных маршевых испытаний на оккупированных территориях - так чертовски давно, еще до появления книг по истории, Холт думал, что человек, который жаловался, который не мог видеть, мог быть немцем, австрийцем или швейцарским немцем.

Послышался топот камней в сторону от тропинки, и звук еще одного пинка, и звук еще одного хныканья. Ему показалось, что они двигались быстрее, ему показалось, что звуки отдалились.

Холт ждал Крейна.

Он услышал крик гиены наверху. Он услышал собачий лай позади и внизу, среди огней деревни Айн-Зебде. Он прислуживал Крейну.

Методично, как это было в его привычках, Крейн убрал карманный ночной прицел в чехол на поясе.

"Это европеец", - прошептал Крейн.

"Что делает европеец ...?"

"Боже, разве тебя не учили складывать в школе? На нашем пути три бандита с заключенным-европейцем. Европеец с мешком на голове, который не видит, куда он идет, с арабами, которые усиливают передвижение заложника ".

"Заложник... Холт повторил это слово, казалось, испытывая благоговейный трепет перед этим словом.

"Перевозил заложника по моему кровавому маршруту". Дикость в шепоте Крейна.

"Что нам делать?"

"Продолжай идти, должен".

"Почему, должен?"

"Потому что, юноша, у нас есть расписание. У нас назначена встреча. Мы должны двигаться позади них, и двигаться в их темпе. У меня нет времени лежать. И я лучше держу их в поле зрения, я лучше знаю, где они находятся ".

"Заложник?"

"Это то, что я сказал".

"Определенно заложник?"

"Он привязан к одному из них. У него европейский акцент.

На нем не хватает брюк, он просто укрыт одеялом. Мы находимся в зоне сирийского контроля, поэтому они перемещают его ночью, они будут из "Исламского джихада" или "Хезболлы", они доверяют этим дерьмовым сирийцам не больше, чем я... Не пинай ни один чертов камень, юноша."

Осторожно, с такой осторожностью Холт заставил себя выпрямиться. Он встал. Все это время он мог слышать затихающие звуки движения впереди. Он позволил Крейну отойти, выйти на пятнадцать шагов вперед. Он изо всех сил пытался ослабить давление ремней на плечо.

Лучше шагать вперед, по общему пути.

Он ничего не мог с собой поделать. Ему следовало сосредоточиться исключительно на каждом шаге. В его голове не должно было быть ничего другого, ни мякины, ни беспорядка, ничего, кроме веса подушечки его стопы, проверяющей, не упадет ли камешек, не упадет ли сухая ветка, не хрустнет ли лист.

Мякиной и беспорядком в его голове были мысли о любви и мести.

Он сказал своей девушке, своей Джейн Каннинг, которая была личным помощником военного атташе, что любит ее. Давным-давно он сказал своей девушке, что любит ее. Его девочка превратилась в пепел, он даже не знал, где родители его девочки развеяли ее прах. Слишком далеко от них, чтобы знать, перенесли ли они ее прах на берег моря, или в пустошь, заросшую вереском, или в безмятежность леса. Его девушка превратилась в пепел, исчезла, пыль, землю. Так много всего, что он мог вспомнить о ней. Встреча в столовой Школы восточноевропейских и славянских исследований и мысль, что она была сногсшибательной. Ждал ее, когда она опаздывала, а свидание было назначено на тротуаре у кинотеатра "Одеон" на Лестер-сквер, и молил Бога, чтобы она его не обманула. Приходить в свою холостяцкую квартиру с букетом фрезий и бутылкой божоле и гадать, вернется ли он к себе до конца выходных. Обнимал ее и целовал, когда она сказала ему, что прилетела в Москву для назначения, и разве это не чудесно , потому что он направлялся туда через несколько недель, и проклинал то, что эти несколько недель он будет без нее, а она - без него. Хмурился на нее, потому что она унизила его на веки вечные, аминь, в коридоре отеля "Ореанда" в Ялте...

"Не будь ребячеством, Холт".

Он сказал своему куратору, мистеру Мартинсу, который работал в ближневосточном отделе Секретной разведывательной службы, что хочет отомстить. Чертовы световые годы назад. Он узнал бы человека, которого они называли Абу Хамид, в тот момент, когда смог бы навести на него линзы бинокля. Без сомнения. Он видел человека, которого они называли Абу Хамид, девять, десять секунд. Он не верил, что когда-нибудь забудет это лицо и шрам в виде гусиной лапки.

Кровавые световые годы назад он хотел отомстить, он сказал Мартинсу, что хочет глаз и зуб, оба.

Он думал, что его жажда мести иссякла, он думал, что у него просто никогда не хватало смелости уйти от мистера Мартинса в Англии, уйти от мистера Крейна в Израиле. Он думал, что находится на западных склонах Бекаа, потому что у него никогда не хватало смелости повернуться спиной к чему-то столь примитивному, как месть. Он думал, что снайперская стрельба Абу Хамида никоим образом не принесет ему пользы. Он знал, что ничего не изменится ни для Джейн, ни для ее родителей, даже если они когда-нибудь узнают. И изменилось бы что-нибудь для него?

"Я бы хотел, чтобы его убили".

Они были на седьмой точке сбора за ночь.

Именно там, как сказал ему Крейн, они проведут несколько минут отдыха. Крейн был точным человеком, каждая точка сбора достигалась вовремя, идеальный инструмент мести.

Холт прижался к Крейну. Ветер подхватил струящийся по его телу пот и охладил его.

"Могу я поговорить?"

"Говори шепотом, юноша".

"Где они?"

"Впереди, возможно, в четверти мили".

"И это заложник?"

"То, что я думаю".

Холт с трудом сглотнул. Он схватил Крейна за рукав форменной рубашки.

"Он более ценен".

"Загадки, юноша".

"Заложник более ценен, чем убийство Абу Хамида".

"Ты понимаешь, что ты говоришь?"

"Гораздо полезнее вернуть заложника живым, чем оставлять Абу Хамида мертвым позади нас".

"Я этого не слышал". Крейн отдернул рукав.

"Вернуть заложника живым - это подлинный акт милосердия".

"Тогда ты кое о чем забываешь, юноша".

"Я не забываю о собрате-человеке, находящемся в опасности".

"Забываю кое-что важное".

"Что может быть важнее, чем спасение человека из такого рода ада?"

"Твое обещание, вот о чем ты забываешь".

"Заложник жив, заложник невиновен..."

Крейн отвернулся, его голос был мягким и перекрыл свист ночного ветра. "Я дал слово, юноша. Я не играю в кегли с обещаниями ".

"Заложника стоит спасти. Стоит ли убивать Абу Хамида?"

"Я дал свое обещание. Жаль, что ты не понимаешь, насколько это важно ".

"Они того не стоят, люди, которые получили твое обещание".

"Пора выдвигаться".

"Свобода заложника стоит больше, чем ваше обещание".

"Я сказал, что пришло время двигаться".

Холт встал.

"Если я когда-нибудь выберусь из этого, я возненавижу вас, мистер Крейн, за то, что вы бросили заложника".

"Если ты когда-нибудь выберешься из этого, юноша, это будет благодаря моему обещанию... Просто перестань мочиться на ветер ".

Крейн осматривал землю впереди с помощью карманного ночного прицела. Они двинулись прочь. Разрыв между ними материализовался. Холт мог слышать отдаленные звуки впереди продвижения заложника и его похитителей. К востоку от них, под ними, находился деревенский городок Хирбет Канафар. Они затихли, пересекая склон стены долины. Когда они останавливались в следующий раз, они должны были находиться в положении лежа, откуда открывался вид на палаточный лагерь.

В деревенском городке Хирбет Канафар торговец лежал на веревочной кровати и храпел всю ночь напролет.

Много лет назад, когда он впервые оставил свои лекционные занятия в Беэр-Шеве и начал вести подпольную жизнь в Ливане, ему было трудно заснуть, он испытывал постоянный страх разоблачения. Больше нет; он хорошо спал, укрытый одеялом, которое, как ему казалось, было взято с собственной кровати старосты.

Рядом со стулом, на котором была разложена его верхняя одежда, торговец разложил два пластиковых пакета, похожих на те, что используются для перевозки сельскохозяйственных удобрений. На эти пустые мешки он положил все рабочие части двигателя насоса, который поднимал воду из одной из трех ирригационных скважин Хирбета Канафара. Он разобрал двигатель насоса ближе к вечеру и ранним вечером, затем он поел со старостой и сыновьями старосты. Утром, после того как он проснулся, умылся и поел, он начинал собирать насос двигателя. Он знал, что повторная сборка займет у него много часов, возможно, большую часть дня. Он знал, что в сумерках следующего дня он все еще будет в Хирбете К а н а ф а р. Все было так, как он планировал. Журавль стрелял в сумерках. Он спал спокойно, он был в том положении, в котором ему было сказано находиться.

Но как долго, сколько еще лет университетский преподаватель мог бы играть роль торговца запасными частями для электрических двигателей и спать в постели врага?

Когда он почувствовал, что мягкость ее тела становится холодной, Абу Хамид поднялся на ноги.

Свеча погасла, но подача электричества была восстановлена, и свет проникал в комнату из переулка.

Она лежала у его ног. Только неловкость из-за наклона ее горла и наклона головы.

Он подошел к окну. Он отодвинул тонкие занавески в сторону. Он увидел джип, припаркованный в конце переулка.

Был виден рыжеватый огонек сигареты водителя.

Он был проинформирован о плане нападения на министерство обороны на Каплане. Они просили его сохранить свою жизнь и жизни людей, которые будут путешествовать с ним. Конечно, они будут присматривать за ним.

Он лежал на ее кровати. Он почувствовал аромат простыней и подушек. Он вспомнил маленькие, ищущие ручки мальчика, которых она с нежностью положила ему на плечо.

Генриха Гюнтера толкнули на руки и колени. Продвигаясь вперед по грубому каменному полу, он почувствовал влажную затхлость пещеры.

Все согласно Библии Крейна. Они прошли через положение лежа, затем вернулись назад, чтобы обойти его.

Они успокоились. Далеко под ними виднелись огни лагеря, и пыхтящий двигатель генератора доносился до их возвышенности.

18

Заливая все золотым светом, рассвет скользнул за край дальней стены долины.

Это было так, как будто долина взорвалась блеском, когда низкие лучи заходящего солнца осветили линии и цвета Бекаа. На рассвете, за несколько минут до "техасского часа", долина была местом тихой красоты. Солнце освещало четкие геометрические линии оросительных каналов, оно струилось по нежным зеленым оттенкам раннего роста ячменя и пшеницы, оно омывало грубую мощь серо-желтых скальных обнажений, оно блестело на красных черепичных крышах Хирбет Канафар, оно сияло на крышах из гофрированного железа в лагере коммандос . Солнце отразилось на ветровом стекле движущегося автомобиля. Солнце отбрасывало длинные тени от тел отары овец, которую ребенок гнал в сторону возвышенностей долины, на плато, где было прохладнее, когда солнце стояло высоко. Солнце до блеска полировало вычищенную белизну флага, в центре которого был изображен контур сионистского государства, перекрашенный скрещенными винтовками с примкнутыми штыками.

И яркое солнце придало форму коническим палаткам лагеря.

Лагерь не был неожиданностью, он был знаком по аэрофотоснимкам.

Там был проволочный периметр. Там был противотанковый ров. Там было скопление больших спальных палаток.

Там была ширма отхожего места. В земле были дыры от ям для воздушных налетов и от оружейного склада.

Там была палатка командира, отведенная в сторону. Над зоной приготовления пищи была крыша.

Генератор был выключен при первом всплеске дневного света, как будто свет был нужен только для защиты от опасностей ночи. Полная тишина в палаточном лагере. Единственным движением были поворот колеса и небрежный топот часового у входа в лагерь, и суетливость повара, когда он разводил огонь после ночи, и движение к солнечному шару колеблющегося столба дыма, и развевающийся флаг с эмблемой Народного фронта.

Выше лагеря, в месте, где более крутые склоны стены долины сглаживались, создавая более пологий спуск к дну Бекаа, древние перемещения ледникового периода оставили выдолбленный выступ скалы. Пространство под выступающей скалой было неглубоким, глубиной не более трех футов, но выступ простирался примерно на десять футов в длину. Выступ был ничем не примечателен. Примерно в полумиле по обе стороны от этого конкретного образования было еще девять подобных разрушений на общей линии обвала грунта.

Выступ скалы был местом, выбранным Крейном для окончательного положения лежа.

Крейн спит.

Холт на страже.

Солнце поднялось над Джабаль-Аарби на восточной стороне Бекаа. Для Холта было удивительно, как быстро чистота света начала рассеиваться, превращаясь в дымку. Солнце поднималось. Он вытащил часы из-под туники, проверил время. Крейн спал хорошо, как будто ему нужно было выспаться. Он хотел бы оставить Крейна поспать подольше, чтобы иметь возможность дать отдых глазам и вернуть силу в мышцы и спокойствие в разум. Страж был надсмотрщиком. Он был бы взбешен, если бы позволил Крейну спать сверх отведенного ему времени. Он коснулся плеча Крейна. С тех пор как они приняли положение лежа, он проспал час, и Крейн проспал час. Но солнце уже взошло, и лагерь зашевелился. Он не мог подумать, когда они будут спать в следующий раз.

Крейн проснулся.

Боже, и легко ли ему это удавалось? Для Холта это было чудом света - пробуждение Крейна. Быстрое потирание глаза, наполовину подавленный зевок, злобное почесывание подмышкой, хмурый взгляд и усмешка - и Крейн проснулся.

От палаток двигались маленькие фигурки, раздался первый звон транзисторного радиоприемника, играющего музыку и двигающегося против ветра.

"Ты хорошо спал?"

"Я спал прекрасно... что движется?"

"Там, внизу, начинается дерьмовое время для душа и бритья.

Знаете, мистер Крейн, это фантастика, что мы здесь, а они там. Я имею в виду, это то, что ты сказал, что произойдет, но пока я не был здесь, возможно, я никогда не верил в это до конца ".

"Ты слишком много думаешь, юноша, в этом проблема образования".

"Как глаз?"

"Побеспокойся о себе".

Холт услышал, как понизился голос Крейна, и увидел, как тот отвернулся. Язык Крейна катался по щекам, как будто он чистил зубы языком, как будто это действие заменяло зубную пасту.

"Что еще движется?"

"Мальчик вон там с овцами, там... Холт указал направо, сквозь маскировавшую их сетку.

"Небольшое движение на дороге. Больше ничего. Когда мне начать поиски?"

Бинокль был в Бергене Крейна. Крейн покачал головой. "Подумай об этом, юноша. Где солнце?

Солнце светит прямо в нас. Если вы наденете очки, то рискуете обжечь глаза и ослепить объектив. Ни один из них не умен. Ты не будешь ничего разглядывать, пока солнце не поднимется чертовски высоко. Терпение, юноша."

"Мистер Крейн..."

"Да".

"Мистер Крейн, что случилось с заложником?"

Губы Крейна дрогнули от раздражения. "Тебе-то какое дело?"

"Я просто хотел знать".

"Ты собираешься что-то предпринять по этому поводу, тебя вырвет из-за меня?"

"Что с ним случилось?"

Крейн прошептал: "В четверти мили отсюда есть пещера, вот куда они пошли. Мы прошли примерно в ста ярдах выше. Я бы сказал, что они собираются держать его там. Иногда они удерживают их в Бейруте, иногда в Беке'

... было бы лучше в Бейруте, здесь не будет отеля ".

"Мистер Крейн..."

"Да".

"Когда мы отстреляемся, когда мы возвращаемся ..."

"Нет".

"Мы ничего не можем сделать?"

"Ты хочешь вернуться домой или ты хочешь умереть? Я ты хочешь пойти домой, ты проходишь прямо мимо * пещеры, 1 ты хочешь умереть, ты заказываешь чай и булочки... Извини, юноша."

Холт опустил голову, его слова были шепотом, ветром в парусиновой сетке. "Кажется ужасным оставлять его".

"Хех, Александр Македонский прошел здесь, здесь был Навуходоносор, римляне попробовали это, Были крестоносцы, и турки, и французы, и янки, и сирийцы, и мой народ попробовал это. Все пытались цивилизовать это место, и Ливан проводил их всех. Это просто факт, это не образование. И это факт, что ты не можешь ничего изменить, Холт, только не своими маленькими образованными силами. Ты ничего не можешь изменить, черт возьми ... Забудь его ".

"Отвратительно поворачиваться к нему спиной".

Крейн мгновение пристально смотрел на Холта, ничего не говоря. Он развязал шнурки на своих ботинках, затем потуже затянул шнурки через проушины и отвесил двойной поклон.

Из сумки в "Бергене" он достал полоску жевательной резинки. Он поднял Armalite к себе на колени. Холт наблюдал за ним. Крейн прижался лицом к сетке, и его глаза блуждали по открывшемуся виду впереди, вниз, к лагерю.

Рука Крейна опустилась на плечо Холта.

"С тобой все будет в порядке, юноша".

Холт подавился. "Что ты делаешь?"

"Разведываю обстановку, собираюсь найти себе укрытие подальше".

"Вы сказали, что место, где мы будем лежать, будет в 1000 ярдах".

"Я хочу шестьсот", - сказал Крейн.

"Это из-за глаза?"

"Я просто хочу шестьсот".

"Ты не можешь сделать это на тысяче?"

"Оставь это, Холт". Близко к рычанию.

Холт покачал головой, не веря в это. Согласно библии Крейна, при дневном свете не должно быть никакого движения.

Согласно тексту Крейна, даже идиот не пытался передвигаться по открытой местности после рассвета, до наступления сумерек.

Согласно главе Крейна, команда никогда не раскалывалась.

Согласно стихам Крейна, тысяча ярдов была лучшей для снайпера. Он не мог спорить. Он уставился на Крейна.

Казалось, что его страх, широко раскрытые глаза, смягчили Крейна.

"Я отсутствовал недолго, час, может быть, чуть больше. Через час вы начнете пользоваться очками... Они все там, внизу, дерьмо, они не могут видеть свои задницы прямо сейчас. Я один, только я, канюк над головой меня не увидит.

Я нахожу нужное место на расстоянии 600 ярдов и возвращаюсь. Ты определяешь ублюдка для меня, мы отмечаем его, мы следуем за ним, мы узнаем его. Ближе к вечеру, солнце садится, солнце позади нас, солнце проникает в них, вот когда я снова двигаюсь.

Один выстрел на 600. Я остаюсь на месте, ты остаешься на месте, пока не стемнеет.

Я возвращаюсь за тобой, и мы уходим... Понял, юноша?"

"Понял, мистер Крейн". В голосе Холта слышалась дрожь, как будто он был ребенком, боящимся остаться один.

Полотняная сетка медленно приподнялась, а затем Крейн исчез.*

Справа от выступа был скалистый валун, и Холт увидел, как Крейн, его очертания, нарушенные камуфляжными нашивками, добрался до валуна.

Впоследствии он его не видел.

Холт крепко зажмурился. Он всмотрелся вниз, на пустынную и безликую землю между ним и палаточным лагерем, и не смог обнаружить никакого движения. Он не мог поверить, что Ноа Крейн на этом пейзаже исчез.

Фаузи заморгал от солнечного света. Он потянулся, он зевнул, он потуже затянул брючный ремень.

Он спал хорошо, крепко. Улыбка появилась на его лице.

У него было много поводов для веселья. Он отбрасывал сон, он грелся в солнечном свете и воспоминаниях о предыдущем вечере. Прошлогодний урожай, хорошо сохраненные и хорошо высушенные листья, и хорошо упакованные. Было чему улыбнуться, потому что в закрытом багажнике его джипа лежало пять упаковок, и каждая упаковка весила 10 килограммов, и каждый килограмм был высшего качества.

Назначение в долину офицером связи в лагерь новобранцев имело одно спасение - постоянный доступ к старому и новому урожаю марихуаны. Он преуспел в те недели, которые потратил на обустройство лагеря, а затем на знакомство с ним этих парней из Народного фронта.

Его деньги были в долларах. Наличные доллары, банкноты. За доллары можно договориться с таможенниками в аэропорту о взаимопонимании. Его доллары наличными, за вычетом цены соглашения, можно было носить в заднем кармане и в бумажнике в городах Риме, Париже и Афинах. Это были священные города, в которые он совершал паломничество, когда мерзавец Хамид отправился с избранной десятью в Дамаск для окончательной подготовки перед полетом на Кипр и морским путешествием к береговой линии Израиля.

Было много поводов для веселья, и больше всего радовало лейтенанта Фаузи то, что это были его последний день и его последняя ночь в удушающей скуке Бекаа.

Там была очередь из новобранцев, ожидающих, чтобы их обслужил повар. Он заказал омлет из трех яиц. Он сказал, что хочет кофе. Он вернулся в свою палатку, выдвинул изнутри стул и подождал, пока ему принесут еду.

Дым, едкий от влажного от росы дерева, коснулся его ноздрей.

Он держал бинокль так, как его научил Крейн. Его большой и указательный пальцы сжимали дальний конец каждой линзы, а вытянутые ладони прикрывали полированное стекло от солнца.

Холт перестал искать Крейна. Он лежал на животе, совершенно неподвижно, позволяя своей голове лишь слегка двигаться, когда он осматривал лица увеличенных фигур, летаргически перемещающихся между палатками.

Он перекрыл линию перед зоной приготовления пищи и линию перед ширмой в уборной. Он следил за мужчинами, когда они выходили из своих палаток, пока они не нырнули обратно в них.

Он не мог поверить, что смотрел в мощный бинокль в лицо Абу Хамида и не узнал его. Он не видел человека со шрамом в виде гусиной лапки на щеке. Он не видел ни одного человека, который переходил бы улицу перед отелем "Ореанда" раскачивающейся походкой Абу Хамида. Он мог вспомнить долгое ожидание, сидя на жесткой скамье в коридоре, ведущем к тюремному блоку полицейского участка в Тель-Авиве.

Он мог вспомнить избиение, которому террорист был подвергнут добровольно. Что, если этот человек солгал... Что, если этот человек солгал, чтобы спасти свою шкуру от кулаков и ботинок...

Сомнения закрались в него.

Что, если бы он отправился в Бекаа, а Абу Хамида не было в лагере? Что, если бы он побывал в Бекаа и не смог узнать Абу Хамида?

В четвертый раз он начал свой поиск у южной ограды лагеря и двинулся на север, ища лицо и сомневаясь.

Он положил ее тело на кровать.

Он накрыл ее тело простыней, а затем покрывалом. Он натянул простыню достаточно высоко, чтобы скрыть синяки на ее горле.

Он взял цветок из вазы у окна, розу. Он положил цветок на покрывало у нее на груди.

Он закрыл за собой дверь. Он спустился по крутым ступенькам и вышел в шум и давку переулка.

Он шел очень прямо, он шел с целеустремленностью молодого командира, который принял миссию возглавить штурмовой отряд против министерства обороны на Каплане.

Абу Хамид забрался на пассажирское сиденье джипа.

Холт положил бинокль на каменистую почву рядом со своими руками. Долина под ним мерцала от жары.

Солнце выжгло белизну на верхушках палаток и заиграло на тех участках проволоки, которые не были заржавлены. С биноклем все в порядке, он видел, как крысы метались у основания проволоки. Он изучал лагерную жизнь. Мужчины сидели полукругом, отмахиваясь от мух, наблюдая, как чрезвычайно толстый молодой человек демонстрирует разборку и повторную сборку пулемета. Он не мог видеть всех их лиц, не в этот момент, но он проверил каждое из лиц, прежде чем они сели, и проверил лицо инструктора в форме. Я был в отчаянии, пытаясь увидеть, есть ли шрам в виде гусиной лапки на левой верхней щеке инструктора, последний бросок.

Повар стоял на коленях, дуя на огонь. В занятии не участвовали только повар, часовой у входа в лагерь и мужчина, спящий на стуле возле своей палатки. Он зашел так далеко с Крейном, пройдя три ночи, сократив свою жизнь, а Абу Хамида там не было. Его голова и тело болели, и все его сердце сжалось от отчаяния.

Майор Цви Дан вошел в тихую, плохо освещенную комнату, в которой располагался центр связи.

Он мягко закрыл за собой дверь.

Это был мир, где никто не повышал голоса, где ни один из мужчин или женщин в форме не двигался иначе, чем в заученном темпе. Комната была настоящей империей электроники.

Было слышно мурлыканье телетайпов, зеленоватые экраны визуальных дисплеев и слабый шепот записывающего оборудования. Из-за характера событий, из-за того, что Крейн и Холт вошли в Бекаа, передачи от сирийских военных, которые были перехвачены антеннами Хермона, будут передаваться в центр связи в Кирьят-Шмоне.

Понизив голос, он спросил капитана связи, есть ли какая-либо информация, которой ему следует располагать.

Там ничего не было.

Майор Цви Дан вырвал листок из маленького блокнота, который носил в нагрудном кармане мундира. На бумаге были написаны цифры, идентифицирующие радиоканал сверхвысокой частоты. Он попросил, чтобы с середины дня эта частота постоянно контролировалась.

Он все еще наблюдал за лагерем. Он прокрутил в уме, что скажет ему Крейн, как он ответит.

Определенно, его там нет... Может быть, он немного изменился

... Если бы он был там, я бы его узнал... Если бы у него была борода

...? Я бы узнал его...

В лагере больше нечего искать. Мужчины все еще стояли у пулемета, по трое за раз, отрабатывая то, чему они научились. Мистер Крейн испытал бы отвращение. Огонь в кухонной зоне погас, и повар мыл посуду из нержавеющей стали, а часовой ходил взад-вперед по дороге к лагерю с таким видом, как будто он спал. В лагере для него ничего не было.

С помощью бинокля он попытался найти Крейна.

Не смог найти его, так же как не смог найти человека, ради убийства которого он проделал такой долгий путь.

Холт был опустошен, он никогда не был так одинок.

"Если нет никого, кому вы могли бы сообщить свою информацию, тогда вам придется подождать".

Путешественник поглубже устроился в удобном кресле. В приемной было прохладно, приятно обставлено. У него были грецкие орехи в пакете, их скорлупа уже раскололась. "Моя информация предназначена только для майора Саида Хазана".

Клерк не потрудился скрыть свое презрение. От мужчины воняло, он был одет как крестьянин. Его ботинки занесли уличную грязь на ковер.

"Он ушел на встречу, у меня нет времени для его возвращения".

"Тогда я буду ждать".

Кусочки скорлупы грецкого ореха рассыпались по ковру. Путешественник не предпринял никаких попыток вернуть их. Он с удовольствием жевал хрустящую внутренность.

Холт увидел столб пыли, вылетающий из-под колес джипа. Он потянулся за биноклем. Он увидел маркировку над двигателем джипа, предположительно, сирийской армии. Он увидел, что рядом с водителем сидит единственный пассажир.

Его зрение стало размытым. Голова Холта мотнулась вбок, прочь от дороги, прочь от джипа. Увеличенное изображение переместилось с дороги на лагерь, от палаток ко входу в лагерь, от часового к повару.

Повар вышел из лагеря. Он обошел проволоку. Повар теперь взбирался по склону на западной стороне лагеря. Холт мог видеть, что он копался в мусоре.

В огромности туннельного зрения в бинокль казалось, что повар вот-вот шагнет под выступ скалы. Холт мог видеть, что он насвистывает про себя. Он наблюдал, как тот улыбается, довольный, потому что нашел кусок сухого дерева. Он наблюдал, как тот зажал кусок дерева под мышкой и снова полез вверх. Он наблюдал, как тот медленно и неторопливо собирал дрова и взбирался по склону.

Холт не знал, где спрятался Ноа Крейн.

На въезде в лагерь Абу Хамид выпрыгнул из джипа и прошел через брешь в проволоке. Джип отъехал задним ходом.

Он увидел урок Фаузи. Он подумал, что Фаузи испортил бы ему штаны, если бы ему когда-нибудь пришлось стрелять из крупнокалиберного пулемета в бою. В горле у него пересохло. Он подошел к кухонной зоне. Он увидел потухший огонь. Кофе не разогревается. Высоко на склоне холма над лагерем он увидел повара, собирающего дрова.

Зрение в бинокль блуждало.

У повара была охапка дров, теперь их было так много, что он дважды колебался, как будто сомневался, нужно ли еще.

Открытая падающая земля была лишена укрытия, за исключением давно мертвых деревьев, лежащих разбросанными и окостеневшими. Солнце сожгло с них кору.

Глубокая, неумело вырытая канава.

Пакеты для мусора и листы выброшенной газеты, застрявшие на свернутой проволоке. Все мужчины сидели, скучающие и вялые, больше не обращая внимания на жестикулирующего офицера перед своим классом.

Новое прибытие...

Новый человек в лагере подошел и встал позади сидящего инструктора, послушал несколько мгновений, отвернулся.

Бинокль следил за ним.

Что-то в походке, что-то в осанке.

Двойные окуляры были прижаты к бровям и скулам Холта. Он видел правую сторону лица, он видел все лицо, он видел короткие завитые волосы на затылке.

Новый человек теперь, казалось, шел бесцельно. Перед ним проплыла палатка. Холт выругался.

Мужчина появился снова, сгибаясь назад, с дымящейся левой стороной лица.

Холт с трудом удерживал бинокль ровно. Дыхание сбивается, руки дрожат. Он набрал воздуха в легкие. Он втянул воздух в горло, дыша как снайпер, обретая контроль над своим телом. Библия Крейна, дыхание критическое.

Он увидел, как левая рука мужчины поднялась к его лицу. Он увидел, как палец клюнул в место на левой щеке. Он увидел, как рука опустилась.

Холт увидел шрам от гусиной лапки.

Дыхание с дрожью вырвалось из его груди.

Изображение в бинокле изменилось. Туннель зрения подпрыгнул, опустился. Он видел шрам от гусиной лапки.

Теневая впадина колодца шрама, четыре линии шрама, расходящиеся от темного центра.

Повар...

Повар все еще поднимается на холм, беззаботно наклоняясь то тут, то там за деревяшкой.

Абу Хамид...

Увиденный рядом с другими мужчинами в лагере, Холт подумал, что Абу Хамид был выше, чем он его помнил, и худее, а его волосы были длиннее и ниспадали на оливково-зеленый воротник спортивной куртки. Все сомнения исчезли.

Он почувствовал огромную волну возбуждения - и он узнал это, внезапный, острый, более сильный испуг. Но Ноа Крейн и Янг Холт сделали это, они вошли в кровавую ужасную долину Бекаа и нашли его.

Они взяли его в упор, выследили его за линией фронта, по другую сторону холма. И где, черт возьми, был Ноа Крейн?

Повар...

Повар поставил собранный узел и поднялся выше. Он собирал еще одну охапку, а затем возвращался за первой. Повар бродил по склону холма в поисках.

Абу Хамид...

Абу Хамид ходил между палатками. Холту он показался человеком без цели. Иногда он незаметно приближался к офицеру, который читал лекции молодым солдатам. Иногда он поворачивался и уходил, как будто лекция ему наскучила. Он порхал, он был бесцельным. Холт мысленно видел Джейн и посла.

Он увидел реки крови на ступеньках отеля. Он увидел смертельную бледность на ее лице, на своем лице.

Он задавался вопросом, действительно ли в мести есть сладость, или это будет просто заменяющая доза сахара... Он знал волнение от обнаружения Абу Хамида, он не мог представить, найдет ли он удовольствие, плоды, удовлетворение в смерти Абу Хамида. Он никогда в жизни не причинил вреда человеческому существу, даже в школе, даже в драке на игровой площадке. Ответов нет.

Повар...

Словно пораженный электрическим током, повар дернулся назад, разбрасывая за собой ветки.

Появляется Крейн, который, кажется, выскакивает из-под ног повара. Холт видел все. В туннеле его бинокля было видно, как повар пытается оттолкнуться назад, а Крейн поднимается, нащупывает его и хватается за него. Повар закричал, пронзительный, пронзительный крик. Крик разнесся над холмом. Крик был слышен Холту, который находился в четырехстах ярдах от повара, и палаточному лагерю, который находился в шестистах ярдах от повара. Холт услышал нарастающую частоту крика. Он увидел блеск лезвия.

Он увидел, как тело Крейна слилось с телом повара. Он услышал, как крик оборвался, заглушенный.

Слова Фаузи были утеряны. Новобранцы сначала напряглись, качнулись, затем вскочили на ноги. Они видели повара на склоне холма, видели, как он пытался вывернуться, броситься в бегство. Они видели нападавшего. Они услышали предсмертный крик. Абу Хамид бросился от входа в свою палатку к классу, к крупнокалиберному пулемету ДШКМ.

Холт лег на живот, вжимаясь всем телом, насколько мог, в углубление скального выступа. Он увидел блеск лезвия, и он увидел, как повар рухнул на колени, затем сполз на лицо. Он сразу осознал всю чудовищность этого. Их прикрытие исчезло. Он прятался, но у Крейна не было места, где можно было бы спрятаться. Он подумал, что повар, возможно, даже наступил на Крейна, он подумал, что повар был достаточно близко к Крейну, чтобы фактически поставить свой ботинок на замаскированную голову Крейна или заднюю часть замаскированного тела Крейна.

Холт наблюдал за Крейном. Громадность туннельного обзора, казалось, придавала ему близость с Крейном, который находился в четырехстах ярдах дальше вниз по склону. Он полагал, что мог видеть смятение решения в чертах Крейна. Крейн оглянулся на склон холма, вниз по склону к палаточному лагерю. Холт проследил за линией его взгляда, направил бинокль на туннельный обзор в сторону палаточного лагеря. Новобранцы устремились к входу между натянутой проволокой. Вернемся к Крейну. Холт увидел, как руки Ноа Крейна шарят у него на талии, затем он увидел, как тот присел. Теперь резкие движения, решение принято, разум принят. Крейн снова поднимается на ноги.

Холт увидел, что он больше не носит свой ремень. Он вгляделся еще раз, чтобы убедиться. Крейн больше не носил свой ремень на талии. Согласно библии Крейна, пояс никогда не снимался с тела, ни для сна, ни для дефекации. Крейн больше не носил свой пояс. Крейн стоял спиной к Холту. Он смотрел высоко на склон холма, как будто его взгляд был на полмили выше, чем выступ скалы, как будто его взгляд был далеко на юге.

Холт услышал крик Крейна. Руки Крейна были у рта, сложенные чашечкой, чтобы усилить его крик. Крейн проревел в сторону места на склоне холма. Холту показалось, что Крейн крикнул на иврите, что он назвал предупреждение.

Крейн начал бежать под углом по склону холма.

Больше понимания, но тогда и ребенок мог бы понять.

Они были молоды, преследователи. Они быстро мчались по склону холма. Они кишели среди скальных выступов, на изрытой земле. Он забирал их прочь. Его предупреждение было обманом, он уводил их от Холта.

Раздалась первая прицельная очередь из пулемета. Три, четыре выстрела. Появился первый красный огонек прицельной трассирующей пули.

Холт не мог оторвать своего видения, своего увеличенного взгляда от Крейна. Преследователи, подростки, вдвое моложе Крейна, должны выиграть, выиграют, в карьере. Вторая очередь, второй размашистый полет трассирующего снаряда. Холт больше не мог видеть лица Крейна, мог видеть только, как вздымается его спина, когда он бежал, прочь от Холта, бежал, спасая свою жизнь. Холт видел, как пули со свистом ударяются о скалы, осыпи и булыжник.

Крейн осел. Он споткнулся, он упал. Он снова поднялся.

Абу Хамид громко прокричал о своем триумфе.

Три, четыре очереди патронами калибра 12,7 мм.

Прицельные очереди со штатива. Начальная скорость пули девятьсот ярдов в секунду. Он видел, как его цель падала, снова поднималась, падала, снова поднималась. Он добился своего.

Холт увидел, как Крейн пошел вперед.

Казалось, он прихрамывает. Он пригибался и покачивался, когда шел, но медленнее, с каждым шагом причиняя все большую боль. Он понял. Преданность лисицы своему детенышу. Покрытая шрамами, уставшая от мира, стервозная старая лисица, дающая жизнь детенышу с мокрыми ушами. Стрельба прекратилась. Больше никакой стрельбы. Холт мог видеть, что преследователи теперь были слишком близко к Крейну, чтобы было безопасно или необходимо стрелять снова.

Преследователи прыгали по уменьшающейся площади, выслеживая своего человека. Он услышал, как Крейн снова закричал, снова делая вид, что предупреждает призрачных людей, занимающих позицию перед ним.

Холт увидел вход в пещеру.

Холт увидел первую голову, плечи, появившиеся у входа в пещеру. Вход в пещеру был в сотне ярдов впереди линии Крейна. Это было краем поля зрения Холта. Это было место, которое было наполовину скрыто от него.

Четверо мужчин вышли из устья пещеры. На одном мужчине были только серо-белые трусы на розовой белизне его тела. Хаос на склоне холма, хаос для Крейна, который был ранен, хаос для трех бойцов "Хезболлы", которых обнаружили и вывели, хаос для заключенного в заложники. Трое мужчин побежали. Заключенный в заложниках стоял один. Разрыв между Крейном и его преследователями сокращался.

Холт наблюдал. Крейн был охвачен.

Он позволил биноклю упасть с его глаз.

Его голова опустилась, уткнувшись в земляной пол скального выступа.

Слезы затуманили его глаза, горько потекли по губам.

Крейна потащили вниз по склону холма. Заключенного в качестве заложника сопроводили за ним.

Момент, когда, казалось, погас свет, когда была потеряна надежда.

Спор был яростным.

"Я ранил его, моя стрельба. Мои парни схватили его. Я должен взять его ".

"У тебя здесь есть работа".

Абу Хамид и лейтенант Фаузи лицом к лицу.

"Это мы его поймали..."

"Я, который возьмет еврея ... "

"Вы хотите присвоить себе заслуги у нас".

"У тебя есть люди, которых ты можешь выбрать, у тебя есть миссия, которую ты должен выполнить. Ты останешься".

"Чтобы ты присвоил себе заслугу".

"Чтобы ты мог подготовиться к своей миссии".

В руке Фаузи был жетон, сорванный с шеи заключенного, который надежно хранился в руке Фаузи, точно так же, как заключенный был бы в безопасности, если бы им владел Фаузи.

"Я должен отвезти его в Дамаск".

"Я приказываю тебе оставаться здесь. Ты выполнишь свой долг".

Фаузи ушел. Он подошел к кучке новобранцев, которые собрались вокруг пленника. Он плечом оттолкнул мужчину, пинающего заключенного. Он подумал, что к этому времени у них у всех была бы очередь с ботинком.

Он увидел кровь, сочащуюся из колена заключенного.

Он увидел рот, скривленный, чтобы заглушить агонию. Он сказал новобранцам, что заключенного больше не следует бить ногами.

Он пошел в свою палатку. Он знал достаточно английского языка, который был общим между ними, чтобы выслушать невнятные благодарности заложника.

Он сидел за столом, который был установлен между его кроватью и кроватью, которой пользовался Абу Хамид. Он включил питание аккумулятора для радио. Он ждал. Когда горел свет, когда у него была мощность передачи, он транслировал свой успех в Дамаск.

Холт наблюдал.

Тело повара несли вниз по склону холма на носилках, сделанных из винтовочных строп и дров, которые он собирал, и вместе с телом была винтовка Armalite, которую нес Крейн. Вторая поисковая группа прочесала пещеру и принесла в лагерь коробки с едой, оружием и постельными принадлежностями.

Холт все это видел. Он был спокоен. Новобранцев Народного фронта не интересовала та часть холма, где Холт лежал под выступом скалы и сетчатым экраном.

Холт наблюдал за лагерем. Он мог видеть Крейна, лежащего ничком на земле, он мог видеть кровь на его ногах.

Он мог видеть винтовки, которые прикрывали каждый болевой спазм Крейна.

Они не нашли пояс Крейна. Пояс лежал среди камней, глубоко среди них, в том месте, где Крейн начал свой полет-приманку. Холт попытался запомнить это место, попытался вспомнить каждую деталь движения Крейна, чтобы он мог вспомнить то точное место, где Крейн присел, чтобы спрятать свой пояс.

Майор сказал, что Хазан повернул свой стул так, чтобы он был спиной к путешественнику, так, чтобы он был лицом к карте на стене. Он изучил две булавки с красными головками, которые он воткнул в свою карту. В стиле майора Саида Хазана было повторять каждую часть предоставленной ему информации, чтобы не было никакой возможной ошибки, никакой пропущенной интонации, никакой ложной интерпретации.

"И информация поступила от англичанина?"

"Англичанин средних лет, остановившийся в гостевом доме кибуца Кфар Гилади, и он сказал: "Как вы узнали о проникновении прошлой ночью?" Это то, что он сказал ".

"И что "прошлой ночью", это была ночь, когда, по словам Олаффсона, израильтяне выпустили сигнальные ракеты, чтобы ослепить ночное оборудование?"

"Это верно, майор".

Он говорил сам с собой, он игнорировал путешественника. Он уставился на значок с красной головкой, который отмечал необоснованный перехват.

"Почему британцы идут в Бекаа?"

Путешественник пожал плечами. Осколки орехового дерева посыпались с его одежды на белый ворс ковра.

"Такой негодяй, как я, майор, откуда я мог знать?"

Ему нужно было подумать. Ему требовались минуты созерцания. Майор сказал, что Хазан был лишен моментов.

Резкий стук в дверь. Суетливый вход его секретаря, ему вручают лист бумаги. Он изучал это. Казалось, он больше не видел путешественника. Он потянулся к телефону. Он потребовал, чтобы заключенный еврей был доставлен в Дамаск вертолетом ВВС. Он потребовал, чтобы заключенный еврей был доставлен в распоряжение разведки ВВС. Чтобы добиться своих требований, он сослался на авторитет и страх перед этим авторитетом, перед тем зданием, в котором он работал.

Майор Цви Дан покачнулся на ногах. Он стоял в центре коммуникационного центра. Он свободно держал в руке отчет о перехваченном трафике. В третий раз он перечитал сообщение, как будто в частоте чтения он мог найти соломинку. Никакого комфорта, не за что уцепиться.

"ПЕРЕХВАТИТЬ.

ВРЕМЯ ПЕРЕДАЧИ:

1 0 - 4 7 ЧАСЫ по МЕСТНОМУ времени.

ДВИЖЕНИЕ ВОЗНИКЛО:

ТРЕНИРОВОЧНЫЙ ЛАГЕРЬ НФОП, провинция ХИРБЕТ КАНАФАР, БЕКАА.

ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ ДВИЖЕНИЯ:

ШТАБ-квартира AFI, ДАМАСК.

код:

2-Я СЕРИЯ N D, AFI.

Сообщение:

ОПОЗНАНИЕ АВТОМОБИЛЯ ИЗРАИЛЬСКОГО ВОЕННОСЛУЖАЩЕГО НОЯ КРЕЙНА, РЕЛ: J E W, ИДЕНТИФИКАЦИОННЫЙ НОМЕР: 478391, ЗАХВАЧЕН ВО ВРЕМЯ НАБЛЮДЕНИЯ За ЛАГЕРЕМ, РАНЕН. В ХОДЕ ТОЙ ЖЕ ОПЕРАЦИИ, СВЯЗЬ НЕ УСТАНОВЛЕНА, ГРАЖДАНИН ФРГ ГЕНРИХ ГЮНТЕР, ЗАЛОЖНИК, ОСВОБОЖДЕН, НЕВРЕДИМ. ПРИ ОБЫСКЕ РАЙОНА, В КОТОРЫЙ БЕЖАЛ КРЕЙН, НЕ УДАЛОСЬ ОБНАРУЖИТЬ ОСТАТКИ ЭКСПЕДИЦИОННОЙ ГРУППЫ. ПРОСЬБА ДОСТАВИТЬ ГЛАЗ В ДАМАСК. ПОДПИСЬ: ФАУЗИ (Слева направо).

Никакого комфорта, никакой соломинки, каждое чтение хуже предыдущего. Офицер связи тихо подошел к нему. Он спросил: "Частота, которую мы должны отслеживать - мы все еще должны ее отслеживать?"

"Да", - сказал майор Цви Дан.

Он вышел на улицу. Он вышел на яркий солнечный свет.

Полдень, и солнце, поднимающее клубы пыли с плацдарма, и с жестяной крыши хижин, и с брони бронетранспортеров. Из солдатских помещений он услышал веселую музыку, доносившуюся с военной станции. Он прошел мимо веранды за столовой. Он знал, что Ребекка наблюдает за ним, но не мог заставить себя заговорить с ней. Его лицо сказало бы ей.

Он был знаком с катастрофой. Его творчество часто сопровождалось катастрофой. Много раз он испытывал боль и катастрофу потери полевого агента. Боль никогда не была более управляемой из-за того, что была знакомой.

Он зашел в строительный блок. Он подошел к часовому, который развалился в кресле за дверью. Он жестом показал, чтобы дверь открыли. Перси Мартинс сел на кровать. Майор Цви Дан увидел, как Мартинс приветственно нахмурился. Он передал лист бумаги англичанину. Он дал англичанину подержать лист бумаги, как бы для подлинности, затем он перевел строку за строкой с иврита.

"Боже..."

"Ты имел право знать".

"Холт, что насчет Холта?"

"Он один".

"Что мы можем для него сделать?"

"Он вне нашей досягаемости".

"Он просто мальчик".

"Тогда его вообще не следовало посылать".

"Неужели ему нельзя помочь?"

"Если бы Крейн был на свободе, если бы Холт был схвачен, тогда, возможно, мы могли бы что-то сделать для Крейна, что угодно; но ему пришлось бы многое делать самому. Я сомневаюсь, что это работает с другой стороны медали ".

Перси Мартинс закрыл лицо руками. Его голос был приглушен толщиной его пальцев.

"Это из-за того, что я сделал?"

"У меня нет возможности узнать".

"Что они сделают с Крейном?"

"Пытайте его".

"Будет ли он говорить?"

"Как бы вы отреагировали на пытку, квалифицированную пытку, мистер Мартинс? Наденьте обувь, пожалуйста ".

"Куда ты меня ведешь?"

На лице майора Цви Дана появилась холодная, печальная улыбка. "Лондон захочет знать, что произошло.

Они захотят задействовать все возможное оборудование, чтобы минимизировать ущерб ".

Он отвел Мартинса в офис с защищенным телефоном.

Он набрал для него номер сотрудника резидентуры посольства в Тель-Авиве.

Во время пыльной бури вертолет сирийских ВВС взлетел рядом с лагерем. Мощность винтов, стремящихся к подъемной силе, сотрясала палатки, разбрасывая мусор, который прилипал к свернутой проволоке по периметру.

Генрих Гюнтер теперь носил тунику и брюки новобранца Народного фронта. Одежду ему дали, объяснений никаких. Он не мог понять, как ему удалось сбежать от своих похитителей. Он думал, что его свобода была завоевана человеком, который лежал на полу вертолета. Мужчина был одет в военную одежду с камуфляжными нашивками, и его нога была тяжело ранена, и никто не пытался перевязать рану, и он был прикован наручниками к переборке, и он был прикрыт пистолетом сирийского офицера, который поднялся на борт вертолета в лагере. Он увидел, что человек, который, как он верил, принес ему свободу, сильно прикусил нижнюю губу, как будто его пронизывала боль, как будто он не хотел показывать своему похитителю свою боль, как будто он отказывался кричать, задыхаться.

Через иллюминаторы вертолета "Газель" Гюнтер увидел раскинувшуюся под ним светлую и спокойную долину Бекаа.

Они захлопали, мужчины и мальчики, а женщины из-под платков на лицах выразили свое восхищение.

Был слышен гул работающего генератора, был плеск воды, поднятой с больших глубин и теперь свободно текущей в вырытых каналах.

Торговец ухмыльнулся и поклонился, принимая поздравления.

Глава Хирбета Канафара попросил торговца взять еду с его стола, разделить с ним полуденную трапезу. Он был рад согласиться. Ему показалось, что он чувствует запах готовящейся куропатки. Он был рад согласиться, потому что его устраивало оставаться в деревенском городке Хирбет Канафар до последнего света.

Торговец слышал стрельбу примерно в двух милях к северу от долины. Пришло известие, что захвачен еврей, что освобожден заложник.

Захвачен только один человек... За долгие годы, проведенные в Ливане, он поднаторел в обмане, умел сдерживать свои эмоции.

Для него было бы честью разделить трапезу со старостой и его сыновьями.

Он сделал это так, как, по его мнению, сделал бы Крейн.

Когда солнце наконец оказалось у него за спиной, Холт выполз из-под хрупкого покрова сети и спустился по склону холма.

Ему показалось, что он двигался чуть больше часа. Распластанный на животе, прижатый животом к земле и выжженным солнцем камням, он прошел четыреста ярдов от положения лежа до места, где Крейн убил повара.

Там была кровь. Кровь подтвердила правду.

Правдой был захват и выбрасывание через люк военного вертолета Ноя Крейна.

Он мог слышать крики триумфа из лагеря. Пение и выкрикивание лозунгов, голоса, конкурирующие друг с другом. Затем он нашел пояс Крейна. Он был зажат между двумя небольшими камнями и наполовину погребен под тянувшейся сетью подлеска.

Крейн специально оставил свой пояс. Библия Крейна: ничего не делай без причины.

Медленно, с большой осторожностью, взвешивая и обдумывая каждое движение, молодой Холт начал возвращать живот в положение лежа, и его обдало жаром, а солнце прожигало хлопок его туники.

Как сделал бы это сам Крейн.

19

Было два часа дня.

Это была та часть дневного времени, в течение которой долина спала. Низко над Бекаа, где река Литани и ирригационные каналы придавали оттенки зеленого, только бабочки порхали, порхая между цветами. Та часть дня, когда мужчины разбрелись по домам, а их женщины - в прохладу своих домов, а дети собрались под раскидистыми в тени деревьями. Солдаты во временных казармах, расположенных неподалеку, разошлись по своим койкам. Мальчики-пастухи дремали, их стада поджали ноги, опустились на колени и тяжело дышали. Огромный ленивец окутал долину.

В два часа дня Холту удалось снова принять положение лежа.

Он лежал под защитной сеткой и жадно вдыхал теплый воздух. Он вздохнул, чтобы втянуть силу в легкие. Он почувствовал, как по его телу струится пот. Он пил воду до тех пор, пока его желудок, его мочевой пузырь не смогли больше выдержать.

У него не было недостатка в воде. У него была вода из рюкзака Крейна. У него не было недостатка в еде, потому что у него была еда Крейна. Когда он втягивал воздух в грудь, когда он заливал воду в горло, он мог лежать, вытянувшись под выступом скалы, потому что у него также было место Крейна. У него была вода Крейна, еда и его жилище. Он был один.

Когда он немного отдохнул, когда он сильно выпил, он обратился к поясу Крейна. Он открыл каждый мешочек по очереди.

Два пакета с литровыми бутылками для воды.

В одной сумке аварийный обезвоженный паек на один день.

В одной сумке два запасных магазина для винтовки Armalite.

В одной сумке находится набор для выживания. Спички, свеча, кремень, увеличительное стекло, иголки и нитки, рыболовные крючки и леска, компас, бета-светильник, гибкая пила, капсулы с успокоительным, антибиотиком и антигистаминными препаратами, хирургические лезвия, пластыри и нити для наложения швов бабочкой, а также презерватив.

Один чехол для ножен. Нож был в поварне.

В одном маленьком чехле пять патронов для модели ПМ. Он снял мешочек с пояса, пристегнул его к своему собственному поясу.

Он предполагал, что был только один мешочек, который имел для него значение. Это было несколько дней назад, позапрошлыми ночами, когда он опознал единственную сумку на поясе Крейна, которая не была дублирована на его собственной. Возможно, он нервничал из-за вторжения в тайну, которая была характерна для Ноя Крейна. Он не сомневался, что именно этот последний мешочек, самый большой на поясе Крейна, Крейн предназначал для него.

Холт открыл крышку и вытащил прямоугольную, окрашенную в зеленый цвет металлическую коробку в кожухе. Он увидел переключатели и циферблаты. На коробке были напечатаны указания на английском языке.

Он читал. Его губы зашевелились. Слова застряли у него в горле.

"Собственность Вооруженных сил Соединенных Штатов Америки".

Его глаза блеснули.

"Поисковый воздушный спасательный маяк, отметка V."

Он напрягся, пытаясь прочесть в пятнистой тени полотняной сетки информацию, напечатанную мелким шрифтом.

"Трехсекундный звуковой сигнал... Может вести на расстоянии 100 метров... Продлится 14 дней... Удлините антенну для максимального эффекта... Выключатель питания... Красное пятно, зеленая поверхность ... "

Холт вздрогнул. В жару он дрожал. Он понял. Устройство радиомаяка было последней защитой. Это было для отвода глаз, и поскольку Крейн не говорил о подводных камнях, то он и не говорил об этом. Маяк был оставлен ему Крейном. Он увидел, что переключатель может переключаться на зеленое пятно или на красное пятно, и он не знал, на какой частоте они будут подключены, и он не знал, каков диапазон, и он не знал, как на передачу сигнала повлияет местность в горах и долинах, но это было оставлено для него его наставником... Подожди, подожди, Холт. Никаких чертовых глупых идей о том, чтобы плакать на песке и переключаться на зеленое пятно или на красное пятно, и сидеть на его заднице, вознося молитвы. Он застрял между тренировочным лагерем в долине и лагерем коммандос дальше по долине и вооруженными людьми из деревенского городка Хирбет Канафар, все это под ним, а над ним были войска, охраняющие установки наблюдения в Джабаль эль-Баруке... Подожди, Холт. .. Он задавался вопросом, было ли оставление маяка задумано как средство побега или это было задумано как поощрение.

Он снова упаковал сумку. Он нашел для этого место, просто, на своем собственном поясе.

Это ободрение.

Он повернулся, развернул свое тело. Он поднял свой бинокль. Он видел, что Абу Хамид не поднимался на борт вертолета. Он наблюдал за Абу Хамидом в его палатке. В лагере сейчас была сиеста. Просто часовой у входа в движении, и то редко.

"Он ждет вас, майор".

"Тебя следует поздравить, Фаузи".

"За что, майор, я благодарю вас".

"Расскажи мне, что произошло".

Фаузи подался вперед в кресле. Он привлек внимание майора Саида Хазана, у которого когда-то были обожжены глаза и когда-то уши.

"Я проводил урок по деталям сборки и разборки пулемета ДШКМ. Походный повар был на холме над лагерем, собирая дрова для костра, на котором он готовит. Я думаю, он, должно быть, споткнулся об этот кран. Он закричал. У него был шанс крикнуть, прежде чем еврей зарезал его насмерть. Его крик насторожил нас. Я немедленно взял автомат, и когда еврей начал убегать, я начал стрелять. Я должен признаться, майор, что сначала у меня ничего не получалось, но в какие-то моменты у меня был радиус действия. Я добился выводящего из строя удара. В тот момент, когда я сделал это и увидел, что у еврея больше нет возможности бежать, я организовал группу захвата. Я повел группу новобранцев Народного фронта на склон холма, и мы захватили еврея. Он был не в состоянии сопротивляться".

"Это было хорошо сделано, Фаузи".

"Я выполнял свой долг, майор".

"А заложник, Генрих Гюнтер?"

Фаузи пожал плечами. "Я могу высказать вам только то, что является мнением, майор. Я думаю, что то, что мы нашли его, было случайностью.

Я не вижу связи между евреем и заложником.

И заложник не подал никаких признаков какой-либо связи между ними. Я полагаю, что бегство еврея привело его к пещере, где содержался заложник. Я полагаю, что в страхе "Хезболла" или "Исламский джихад" просто бросили своих заложников и много другого оборудования. Но это хорошо для нас, вернуть заложника?"

"Это действительно очень хорошо. В силовой игре дипломатии в тот момент, когда наша нация сталкивается с ложью западноевропейских наций о том, что мы являемся государством, которое спонсирует терроризм, прекрасно, что мы можем передать этого Генриха Гюнтера его послу, просто превосходно. Но это еврей, который имеет значение ".

Фавзи согрелся. "Для меня, судя по направлению его бегства, по его действиям, он пытался предупредить других в своей группе проникновения об опасности ... "

Майор Саид Хазан хлопнул в ладоши своими изуродованными руками. "Ближе к зоне безопасности мы блокируем их. Приказы были отданы. Итак, он ждет меня ".

Так много поводов для беспокойства, майор Саид Хазан. У него были доказательства проникновения. У него был неподтвержденный перехват. У него был отчет о разговоре с англичанином в Кирьят-Шмоне. У него были подробности захвата еврея по имени Крейн на склоне холма над палаточным лагерем, занятым новобранцами Народного фронта.

Майор сказал, что Хазан стоял перед своим зеркалом. Он одернул пиджак своей униформы, поправил галстук, пригладил несколько волос, оставшихся на голове.

"У меня плохие новости, премьер-министр".

Генеральный директор стоял в центре комнаты.

Его трубка была у него в кармане. Премьер-министр присутствовал на заседании Кабинета в полном составе. Была передана записка, обсуждение бедственного положения внутренних городов было отложено, премьер-министр вышел.

Премьер-министр стоял у окна, глядя вниз на сад, расцветающий весной.

"Ливан?" Голос был шепотом.

"Вы помните, что мы послали двух человек. Мы послали эксперта по тайному проникновению, который также был опытным стрелком, и мы послали молодого дипломата, который был свидетелем ... "

"Конечно, я помню".

"Мы потеряли стрелка. Стрелок был захвачен сирийцами живым и доставлен вертолетом в Дамаск ". Это был звук колокольного звона.

"Это ни больше, ни меньше, чем я ожидал".

"Дипломат не был задержан".

"И я хотел, чтобы это было отменено".

"Вы сказали, премьер-министр, что дипломату повезло, что у него был шанс на настоящее приключение. Теперь у него есть этот шанс ".

"Где это произошло?"

"В районе цели".

"Холт, так его зовут, не так ли, дипломат? Сможет ли он выбраться?"

"Честно говоря, нет", - коротко ответил Генеральный директор.

"Они были у цели и не стреляли?"

"Если бы им удалось поразить цель, мы бы знали об этом. Нет никакой информации ".

Премьер-министра перекосило, яд в глазах, плевок в словах. "Ты выставил меня дураком. Я буду осмеян в канцеляриях Европы, в Вашингтоне.

Этому правительству будет нанесен серьезный ущерб. Ты, конечно, не заботишься о таких вещах."

"Премьер-министр, в настоящее время меня беспокоит безопасность молодого Холта и жизнь Ноя Крейна".

"И если ваш мистер Холт будет схвачен или убит, что представляется наиболее вероятным, вы все еще будете болтать мне о мести? Пошлете ли вы еще одну подпольную группу в Ливан?... Это было совершенно нелепо, на самом деле это было преступно глупо ".

"Взаимные обвинения, премьер-министр, к сожалению, им не помогают".

"И что же им помогает, скажите на милость?"

"К сожалению, ничего, о чем я знаю. Я буду держать вас в курсе, премьер-министр".

Когда он ушел, в комнате воцарилась тишина. Премьер-министр расхаживал взад-вперед. За закрытым окном ветер поднимал пыль на конных стражников и гнул деревья в саду, окруженном стеной. Облака неслись низко, свет в комнате был тусклым, и лицо Холта было незнакомо. Губы премьер-министра сжались в сердитой сосредоточенности, но никакие усилия не могли вызвать в воображении ни лицо мальчика, подвергающегося такой опасности, ни лицо убийцы Абу Хамида, ни далекую местность Бекаа.

Премьер-министр снял телефонную трубку и попросил соединить его с секретарем Кабинета министров в его офисе на Даунинг-стрит.

Премьер-министр отрывисто сказал: "Секретная миссия в Ливане провалилась. Я хочу, чтобы министр иностранных дел был здесь в два, я хочу, чтобы с ним были его главные люди с Ближнего Востока... "Премьер-министр сделал паузу, "И я хотел бы, чтобы вы составили список имен, трех, четырех, если хотите, для рассмотрения нами в качестве замены генерального директора... Жертвы? Что вы имеете в виду, говоря "есть жертвы"? Дорогой мой, мы имеем дело с дипломатической катастрофой, а не с крушением поезда ".

Премьер-министр отправился на ланч - суп, цельнозерновой хлеб и стакан свежего апельсинового сока. Рабочий обед с близкими советниками, и повестка дня включала будущие правительственные инициативы по поощрению промышленных инвестиций в Шотландии.

Он ел свою еду холодной. Холт не решился поджечь таблетки гексамина, чтобы нагреть воду. На упаковке было написано, что обезвоженные хлопья предназначались для приготовления гуляша из говядины. Он налил в пакет холодной воды и пальцем размешал ее до состояния темной каши. Он съел столько, сколько смог, столько, сколько смог без рвоты. Он выпил пинту воды. Он посмотрел на часы, он измерил время после полудня. Он старался не думать о Ноа Крейне.

Когда он поел и когда он выпил, когда он заглушил боль голода и боль изоляции, Холт достал презерватив из ствола модели PM.

Тщательно, шаг за шагом он начал чистить винтовку графитовой смазкой.

Со своего наблюдательного пункта, протирая рабочие части винтовки, он смотрел вниз на палаточный лагерь. Он полагал, что сиеста скоро закончится, он полагал, что они скоро выйдут.

Как сделал бы это Крейн...

Холт ничего не мог с собой поделать, не мог выбросить из головы мысли о Крейне, пытался и потерпел неудачу. В темнице, в подвале, в камере. Следователи, орущие на него, удары сыплются на него дождем.

Он задавался вопросом, будет ли у него время, время подождать, пока он не будет готов, пока солнце не начнет клониться к закату ближе к вечеру.

Он сказал: "Меня зовут Ноа Крейн. Мой номер IDF - 478391."

Удар отбросил его на кафельный пол.

"Меня зовут Ноа Крейн... "

Снова армейский ботинок, в область почек на пояснице.

"Мой номер IDF - 478391".

Армейский ботинок наступил на костяшку его руки.

Его глаза были закрыты. Сначала они нанесли удар кулаками в перчатках по его глазам. Его глаза были плотно закрыты. Его нога, где пуля калибра 12,7 мм повредила плотную ткань и кость в колене, больше не причиняла ему боли.

Слишком много боли от свежих ран. На нем не было наручников, и его ноги не были связаны, но он был слишком слаб, слишком истощен, чтобы защитить себя. Он лежал на боку, он пытался свернуться калачиком в своей позе для сна, но это не было защитой, потому что тогда они могли ударить его по затылку, задней части шеи, пояснице, основанию позвоночника. Он знал, что в комнате их четверо. Он знал, что они были высоко в здании, потому что сильный свет просачивался сквозь опущенные жалюзи. Он знал , что в комнате находились двое мужчин, которые носили форму и нарукавные знаки сержантов Военно-воздушных сил. Он знал, что также в комнате был лейтенант, который привел его из Бекаа. Он знал, что эти трое мужчин не были теми, кто имел значение. Тот, кто имел значение, носил форму майора. Мужчина сидел на жестком деревянном стуле у стены и растирал окурки о кафельную плитку. Лицо мужчины было восстановлено. Прежде чем его глаза закрылись, он увидел гладкую детскую кожу майора, который задавал вопросы на спокойном и культурном английском.

"Мистер Крейн, вы сами себе враг".

"Меня зовут Ноа Крейн".

"Вам нужно позаботиться о вашей ноге, доктора, медсестры и хирурги ждут ... "

"Мой номер IDF - 478391".

"Ты должен рассказать мне, какова была задача твоей миссии в Бекаа ... "

"Меня зовут Ноа Крейн".

"Ты должен сказать мне, какова была цель твоей миссии".

"Мой номер IDF - 478391".

"Мистер Крейн, своей собственной рукой, своим собственным ножом вы убили бедного мальчика-повара. Вы не военнопленный, мистер Крейн. Для нас вы обычный преступник.

Знаете ли вы, мистер Крейн, какова судьба обычных преступников, осужденных за убийство невинных ...?"

"Меня зовут Ноа Крейн".

"В нашем уголовном кодексе, мистер Крейн, есть орудие казни. На нашем родном языке мы называем этот инструмент хазук, к сожалению, у меня нет с собой такого инструмента, чтобы показать вам. Это, мистер Крейн, заостренный посох, который вонзается в тело приговоренного. Для наших судей хазук является сдерживающим фактором.

Это решение палача, в какую часть тела он вонзает хазук. Результат тот же, просто время смерти отличается ... "

"Мой номер IDF - 478391".

Он услышал шорох пачки сигарет. Он услышал щелчок зажигалки. Он напряг свои мышцы. Он не мог защитить себя. Это был сигнал. Когда майор закурил сигарету, откинулся назад и затянулся, сапоги полетели. Лейтенант ударил сильнее всех. Крейн ахнул. Лейтенант бил так, как будто от этого зависело его продвижение по службе. Ему хотелось плакать. Тяжелые носки врезаются в его плечи, спину и позвоночник.

"Мистер Крейн, я думаю, вы расист. Я думаю, ты веришь, что, поскольку ты еврей, а я араб, ты выше меня. Я думаю, ты считаешь меня глупцом... "

"Меня зовут Ноа Крейн".

"Хотите, я продемонстрирую вам, мистер Крейн, что я не глуп?"

"Мой номер IDF - 478391".

Снова удары ботинками, пинки и топот, и руки, хватающие его за коротко остриженные волосы и поднимающие его голову так, чтобы можно было ударить ногой по лицу. Ему показалось, что он падает, падает в яму, темные стенки, черное дно. Он подумал о Холте, белом свете на склоне холма, белом свете траектории пули над холмом. Падающий, кувыркающийся, беспомощный.

И он подумал о лице Холта, лице юноши. Тысяча ярдов, и попадание в пять дюймов... Боже, какая боль... Боже, боль в кости в конце его позвоночника. И боль была чернотой, мраком, боль пронзила его насквозь, и он падал, назад, вниз.

Он почувствовал спокойствие. Он чувствовал умиротворение через батарею ботинок. Склон холма. Розовые цветы, кусты олеандра и политый цикламен. Он услышал пение молитв раввина. Он услышал грохот залпа. Он услышал красоту игры горна. Он шел по склону горы Герцля. Он был чужаком среди мужчин из Кирьят-Шмоны, которые пришли на юг, на кладбище, и раввина в армейской форме, и начальника штаба в накрахмаленной форме. Это было дно ямы, это был конец тьмы, мрака.

Это был солнечный свет на склонах горы Герцль.

"Мистер Крейн, поскольку я должен продемонстрировать вам, что я не глуп, ответьте мне... Когда к вам проникли через сектор НОРБАТ, в гостевом доме кибуца Кфар Гилади остановился англичанин. Почему проникновение было заботой англичанина?"

Он заставил себя открыть глаза. Его обзор был сужен из-за опухших щек и бровей.

Он колебался. "Меня зовут Ноа Крейн".

"Когда к вам проникли, вы путешествовали с англичанином. Мистер Крейн, кто этот англичанин? Почему англичанин замешан в проникновении?"

Он уставился на искусственное лицо, на розовую подкожную клетчатку. В его голосе не было вызова. "Мой номер IDF - 478391".

Он заставил себя подняться, боль затопила его изнутри.

Он опустился на колени перед майором. Он пристально посмотрел в лицо.

Он проигрывал, он отреагировал. Он подумал о Холте, о чистом молодом лице Холта. Он думал, что любит мальчика.

Он думал, что должен был быть отцом мальчика.

И он попросил мальчика проехать тысячу ярдов, и он попросил мальчика стрелять в мишень диаметром пять дюймов. Он почувствовал волну отчаяния.

"Мистер Крейн, во мне лежит решение; решение, которое принадлежит мне, заключается в том, отправитесь ли вы отсюда в военную тюрьму в ожидании какого-либо обмена, или вы отправитесь отсюда в тюрьму Эль-Маср, чтобы ожидать удобства палача и хазука... Мистер Крейн, почему англичанин замешан в проникновении? Почему вы вели наблюдение на склоне холма над лагерем новобранцев Народного фронта?"

Он хрипло прошептал: "Меня зовут Ноа Крейн".

Как будто они были единственными мужчинами в комнате. Как будто мучители испарились. Майор с лицом хирурга, стрелок с изрезанным, опухшим, кровоточащим лицом.

"Почему англичан интересует этот лагерь?

Помогите мне, мистер Крейн, потому что я пытаюсь понять.

Что особенного, что важного в этом лагере?"

Майор покачал головой. Его смех зазвенел. Он использовал свои руки - как он мог быть настолько слеп. Майор просиял от удовольствия, глядя на Крейна. Низкий голос, как будто он доверял негодяю, который стоял перед ним на коленях.

"Абу Хамид?"

"Мой номер IDF - 478391".

Он увидел удовольствие в необычно широко расставленных глазах майора Саида Хазана. Он увидел, как удовлетворение искривило безгубый рот.

"Вам известно имя Абу Хамида, мистер Крейн?"

"Меня зовут Ноа Крейн".

"Абу Хамид является начальником лагеря, где проходят подготовку новобранцы Народного фронта...

Абу Хамид - убийца британского чиновника... Абу Хамид для меня как игрушка ... "

Майор снова рассмеялся.

"Ты считал меня дураком. Вы меня неправильно поняли, мистер Крейн."

"Мой номер IDF - 478391".

"Вы мне надоели, мистер Крейн. У меня есть то, что мне нужно.

У меня есть цель для вашего проникновения. Вы можете считать, мистер Крейн, что с этого момента цель выведена за пределы досягаемости вашего английского плана ".

Казалось, он увидел Холта. Ему показалось, что он увидел выступающий ствол модели ПМ.

Ноа Крейн, пошатываясь, поднялся на ноги. Тяжесть навалилась на его раненое колено. Он упал вперед. Он навалился на сидящего майора. Он увидел горло, он увидел пересаженную кожу над завязанным галстуком, ниже гладкого подбородка с щетиной. Его руки нашли горло. Его руки сомкнулись на горле.

Ему показалось, что он видит узкое отверстие телескопического прицела и колебание перекрестия на груди мужчины с желтоватой кожей и темноволосого, у которого на левой верхней щеке был шрам в виде гусиной лапки.

Он вцепился в горло. Он чувствовал удары лейтенанта. Он почувствовал скребущие пальцы сержантов. Он услышал прерывистое дыхание.

Казалось, он знал плавное двухступенчатое нажатие на спусковой крючок модели PM. Солнечный свет пробивался между водянисто-зелеными деревьями на горе Герцль.

Была пульсация пения, было парение цветов, была любовь его народа, и была любовь Холта.

Он сжал. Они не смогли оттащить его назад. Он мог слышать их крики, он мог чувствовать их удары молотком.

Он вцепился в горло. Мужчина больше не боролся с ним.

Он увидел, как розоватость лица исчезла, смывшись до бледно-серо-голубого. Он увидел пистолет в руке лейтенанта.

Ноа Крейн, казалось, услышал, как юноша, Холт, открыл огонь.

Министр иностранных дел хлопнул ладонью по полированной столешнице из красного дерева.

Это был театральный жест, но он не стыдился его. Один из его помощников сделал стенографическую запись для потомков. Два его старших советника в ближневосточном отделе Министерства Иностранных дел пожали друг другу руки. Он знал, что у них был роман... Роман, пусть и прелюбодейный, между помощником госсекретаря и заместителем помощника госсекретаря, между двумя помощниками, работающими по 70 часов в неделю, был прискорбной, но терпимой неприятностью.

Ливан, Бекаа, был совершенно неподъемным. Это был конец света.

"Я не понимаю, как это могло произойти".

Премьер-министр рисовал каракулями рожицы в блокноте и хранил молчание.

Министр иностранных дел потеплел: "Только в этот момент неудачи я впервые проинформирован о тайной авантюре в Ливане. Ни на каком этапе со мной не советовались, но для протокола я скажу вам, каким был бы мой совет: забудьте об этом, именно это вам бы сказали. Моего мнения не спрашивали, и где мы находимся? Мы послали двух оперативников. Один из них сейчас схвачен и, предположительно, изливает свое сердце в Дамаске. Другой, необученный, будет барахтаться в Бекаа, как обезглавленный цыпленок, которого неизбежно поймают. Премьер-министр, имеете ли вы хоть отдаленное представление о ущербе, который будет нанесен британским интересам на Ближнем Востоке и в Персидском заливе, когда Крейн и Холт предстанут перед открытым судом в Дамаске? Годы напряженных экономических усилий, годы терпеливой дипломатии пойдут прахом из-за этой глупости. Само собой разумеется, что я буду вынужден учитывать свое положение члена правительства Ее Величества ".

"У этого были хорошие шансы на успех", - мрачно сказал премьер-министр.

"Ах, успех... успех бывает разным, успех - это все важно, но у нас нет успеха. Вместо этого у нас миссия, настолько плохо подготовленная, что даже в подвале Белого дома на нее бы и глазом не моргнули ".

"Если бы зверь был убит..."

"Если, премьер-министр, если... Но один схвачен, а другой уверен в поимке. Это катастрофа, и ее можно было бы избежать, если бы вы решили довериться своим коллегам ".

"Мы должны были продемонстрировать нашу силу, силу свободного мира в борьбе с терроризмом".

"Твоя концепция силы отличается от моей. Я не вижу, чем я могу быть вам еще полезен ".

Министр иностранных дел отодвинул свой стул. Он смахнул свои бумаги и карту Ливана в горловину своего атташе-кейса. Он встал.

"Тогда убирайтесь", - сказал премьер-министр. "Если все, что вы можете предложить, это угроза вашей отставки, просто уходите".

Помощник, который вел запись, что-то яростно писал, затем захлопнул свой блокнот и спрятал его во внутренний карман.

Министр иностранных дел вывел свою команду.

Долгое время премьер-министр сидел, согнувшись за столом, переваривая одиночество комнаты.

И никакого утешающего выражения лица. Только молитва о том, чтобы молодой человек, Холт, бежал, изо всех сил бежал из того Забытого Богом места, которым была Бекаа.

Как сделал бы это Крейн...

Все, что Холт мог вспомнить.

Свет постепенно угасал. Тени от палаток под ним удлинились. Он увидел первые фигуры, выходящие из палаток, как будто в наступающей прохладе время их отдыха подошло к концу.

Он делил скальный выступ с маленькой ящерицей. Рептилия не выказывала страха перед ним. Он подумал, что в ящерице была жизнерадостность, как он сказал бы, что была жизнерадостность в зябликах и малиновках, которые приходили к покрытому лишайником столу для птиц на лужайке перед домом его родителей.

Он почистил винтовку. Он протянул ткань размером 4 х 2 дюйма через ствол, потянув за конец затвора, согласно библии Крейна, потому что тянуть за дульный конец означало рисковать частичным снижением точности нарезов. Он отодвинул ножки сошек и отрегулировал их так, чтобы каждая была откалибрована на одинаковую длину. Он выдвинул удлинитель для защиты от вспышки на стволе через сетку. Он взял в "Крейнс Берген" пластиковую бутылку с водой и просунул ее под сетку, а затем наклонил ее горлышко так, чтобы вода стекала на камни и грязь, которые были под дулом. Он увидел струйки воды и цвет земли. Согласно библии Крейна, влажная земля под дулом уменьшала вероятность появления облачка пыли в момент выстрела, когда пуля и газы вырываются из ствола. Порыв пыли, юноша, может выдать позицию для стрельбы.

Как сделал бы это Крейн...

У него была степень по современной истории, и его специальным предметом были 1653-58 годы, когда Оливер Кромвель был лордом-протектором Содружества. Он поступил в Министерство иностранных дел и по делам Содружества через дипломатическую службу "быстрый поток". Он был третьим секретарем, проявлявшим особый интерес к политическому развитию и социологическим движениям внутри Союза Советских Социалистических Республик. Он лежал на животе под нависшей скалой на другой стороне холма, за ним наблюдала ящерица. Он размышлял, сможет ли он всадить 7-миллиметровую пулю Remington Mag в мишень пятидюймового диаметра с расстояния в тысячу ярдов.

Холт увидел, как откинулся полог палатки. Он потянулся за своим биноклем. Холт увидел, как Абу Хамид вышел из темного проема палатки. Он наблюдал, как Абу Хамид зевает, потягивается и сплевывает.

Он посмотрел на длину теней. Он вытащил часы из-под рубашки. Холт подумал, что солнце все еще слишком высоко, что ему следует подождать еще минимум полчаса.

Цви Дан сказал: "Судя по тому, что мы получили от мониторинга, они перебросили Крейна в Дамаск".

Мартинс спросил: "Ты вернешь его?" В обмен?"

"Живой? Жив ли он? Не в течение месяцев, лет, и то только в том случае, если у нас будет драгоценность для обмена. У нас нет такой драгоценности. Мертв? Если они убили его? Они добиваются высокой цены. В прошлый раз, когда мы отправили им обратно толпу заключенных, мы получили взамен три гроба, в одном было не то тело, два других были заполнены камнями. Это ответ на твой вопрос?"

С кровати Мартинс посмотрел на майора Цви Дана.

"Ничего на Холта?"

"Они его не поймали, мы бы услышали.

Они знают, что Крейн был не один, они установили блоки дальше на юг, ближе к границе ".

"Спасибо, я ценю, что вы мне рассказали".

"Слишком поздно злиться", - сказал майор Цви Дан.

Абу Хамид не спал. Он лежал на раскладушке и смотрел радио. Радио сообщило бы ему, какая судьба его ожидает.

Он подумал, что по радио сообщили бы, нашли ли они тело Маргарет Шульц. Он мог видеть ее в своем воображении, и он мог видеть на ее груди малиновую вспышку цветка, который он положил туда. Он не чувствовал вины. Он думал, что то, что он сделал, было оправдано. Он думал, что то, что они сделают с ним, также будет оправдано. Конечно, он не был бы арестован.. Конечно, он не отправился бы в тюрьму Эль-Маср. Конечно, его не пригнали бы на маленькую площадь на рассвете и не сбросили бы с балки виселицы. Что они сделали бы с ним, что было бы оправдано, так это то, что они выслали бы его на берег на пляжах Израиля.

Своим паучьим почерком на коробке из-под еды он написал имена десяти. Он шел по лагерю. Он разыскал каждого из десяти. Они были теми, кто встанет на его сторону. Они были теми, кто защитил бы его.

Его бы никогда не взяли.

Он услышал, как за его спиной вспыхнул первый яростный спор. Не один был выбран, один был избран.

Эти идиоты даже не знали, для чего они были избраны, а для чего нет. Но уже аргумент. Поговорив с десятью мужчинами, он направился к кухонной зоне и подбодрил оказавшегося в затруднительном положении добровольца, который должен был приготовить им еду, подбросил еще дров в огонь и потрескивал в клубах дыма.

Это была выгодная сделка.

Джейн не была частью сделки. Как и его страна, Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии. Сделка была заключена с Крейном за то, что его схватили и за освобождение заложника. То, что он впервые в жизни выстрелит из снайперской винтовки, попытается попасть в мишень диаметром пять дюймов с расстояния в тысячу ярдов, больше не имело ничего общего с местью или патриотизмом. Он выстрелил бы в Ноя Крейна, жалкого старого козла. Он использовал винтовку для Крейна, у которого была болезнь сетчатки его стреляющего глаза. Он бы не ушел от Ноа Крейна.

Он увидел, как от костра поднимается дым. Он наблюдал, как дым поднимается вверх, а затем изгибается там, куда его уносит ветер.

С помощью компаса, висевшего у него на поясе, он мог прикинуть, что будет вести огонь по линии восток-юго-восток. Он пошел по дымовому следу, он сверил след со своим компасом.

Это был решающий расчет. Если бы он ошибся в расчетах, то предал бы память Ноя Крейна. Он рассчитал, что след дыма двигался на восток-северо-восток. Покопавшись в своих воспоминаниях о цифрах, которые ему когда-то рассказывали, он вытащил цифры, показывающие отклонение пули при ветре, дующем со скоростью десять миль в час при отклонении в 45 градусов. На расстоянии 1000 ярдов отклонение от ветра отбросило бы пулю на пять футов и два с половиной дюйма от курса. Но на расстоянии 900 ярдов отклонение от ветра составило бы четыре фута и четверть дюйма. А на расстоянии 1100 ярдов отклонение от ветра составило бы шесть футов и семь дюймов.

Крейн сказал, что положение лежа было в тысяче ярдов от центра лагеря. Если бы Крейн ошибся, был на 100 ярдов длиннее, то Холт выстрелил бы на 14 дюймов шире. Если бы Крейн ошибся, был на 100 ярдов короче, то Холт выстрелил бы на 16 дюймов в ширину. В этом была разница между выстрелом на поражение и ранящим выстрелом, а также выстрелом, который вообще промахнулся.

Цель должна была быть неподвижной и не собиралась двигаться. Чтобы преодолеть тысячу ярдов, пуле потребуется две секунды времени. Если цель сделала один шаг за эти две секунды... Боже... промахиваюсь.

Расстояние в тысячу ярдов должно было быть точным, потому что именно на это будут установлены прицелы. Если бы на самом деле расстояние составляло 900 ярдов, то пуля достигла бы цели на высоте 18 дюймов, превышающей допустимую. Если бы на самом деле расстояние составляло 1100 ярдов, то пуля пролетела бы на 20 дюймов ниже намеченной точки.

Все эти мельчайшие расчеты должны были быть правильными. Если бы что-то было не так, он бы нарушил свою сделку.

Холт ухмыльнулся ящерице. Ящерица была его единственным другом.

Он проверил, включен ли его предохранитель. Он отодвинул смазанный болт. Он мгновение смотрел на пулю, которая лежала у него на ладони. Он всадил пулю в отверстие модели ПМ, затем передернул рукоятку затвора вперед.

Он видел, как двое новобранцев дрались, используя зубы, сапоги и кулаки. Он мог вспомнить очереди, которые раньше видел у магазина "ГУМ" в Симферополе. Мужчины и женщины стояли в очереди у здания G U M в Симферополе, не зная, за чем они стоят. Двое из его новобранцев дрались, и еще больше спорили, и они не могли знать, для чего были выбраны эти десять.

Они бочком окружили его, те десять, которых он выбрал. В этой десятке было четверо, на которых он возложил ответственность в качестве командиров отделений в лагере. Двое из оставшихся шести были признаны опытными солдатами по всесторонней оценке. Был один, который нанес пять попаданий подряд на тренировке с РПГ-7. Был один, который играл с проводами и силами электричества и который понимал, как работает радио.

Был один, чей брат-близнец был убит израильтянами в 1982 году, он будет упорно сражаться. Был тот, кто мог рассмешить Абу Хамида, и кто мог писать на иврите и на английском, и говорить на еврейском языке.

Возможно, они думали, что их отправят в Симферополь...

Он махнул им, чтобы они садились.

Это был центр лагеря. Это было между зоной приготовления пищи и первой линией палаток bell. Он подготовил то, что собирался сказать. В Симферополе российские инструкторы всегда говорили, что командир должен подготовить свое изложение приказов и тактики.

Низкое солнце согревало его плечи, затылок, солнце, которое вскоре должно было погрузиться в сумерки за огромным откосом Джабаль-эль-Барук.

Он был подменышем.

Холт больше не был выпускником и дипломатом, он был техником.

В его сердце не было любви, в его разуме не было ненависти.

Тонкое перекрестие оптического прицела Schmidt and Bender PM 12 x 42 не отражало спину сидящего, живого, дышащего человека. Перекрестие наведено на цель.

Он не думал о своей девушке, не думал о своем мертвом после. Его мысли были заняты временем полета пули, углом отклонения ветра и расстоянием между положением лежа и центром палаточного лагеря, измеренным Крейном по его аэрофотоснимкам.

Большим пальцем Холт отвел предохранитель.

Никто, кто знал его раньше, не узнал бы подменыша в тот момент. Ни его родители, ни мужчины и женщины из Министерства иностранных дел, ни сотрудники, которые были его коллегами в Москве... не Джейн, определенно не Джейн Каннинг.

Левой рукой он держал приклад вперед, сразу за сошкой. Приклад сильно врезался ему в плечо. Его правый глаз был прикован к кругу прицела. Его указательный палец нащупал спусковую скобу и под ней нажал на спусковой крючок.

Он сделал долгий певучий вдох, втягивая воздух в легкие.

Как это сделал бы Ноа Крейн..

"Это будет миссия, которая принесет страдания нашему врагу. Это принесет гордость нашему народу. Каждый из вас, из нас, познал жестокость нашего врага. Для нас большая честь иметь возможность нанести удар по этому врагу ... "

Он видел блеск в их глазах, он видел пыл на их лицах. Он чувствовал нарастающее удовольствие от того, что он был их лидером.

Половина выдоха с шумом вырвалась наружу.

Нажать на спусковой крючок до первой ступени.

"Пожелай мне удачи, когда машешь мне на прощание, Чирио, вот и я, продолжаю свой путь,

Пожелай мне удачи и помаши мне на прощание ... "

Он напевал. Дыхание застряло у него в горле, требуя освобождения. Перекрестие было устойчивым.

Он сжал.

Холт выстрелил.

Путь пули в Бекаа.

"Наша цель - Тель-Авив..."

Он, казалось, поднялся. Казалось, что его подняли с корточек, а затем ударили кулаком вперед. Была сила, которая вела его.

Абу Хамид упал, истекая кровью, на тело новобранца, который нанес пять последовательных попаданий из РПГ-7, и на новобранца, который понимал, как работает радио.

Абу Хамид упал и не двигался.

20

Заседание экономического подкомитета Кабинета министров завершилось.

Прошло целых пятнадцать минут с тех пор, как секретарша бесшумно проскользнула в комнату и положила бланк сообщения рядом с бумагами премьер-министра.

Председатель подкомитета, канцлер, аккуратно складывал свои бумаги на дальнем конце стола.

"Вы простите за самонадеянность, премьер-министр, но вы демонстрируете определенную жизнерадостность, которую я с трудом могу отнести к нашим делам последних двух часов".

"Это очевидно, Гарри?"

"Совершенно очевидно, премьер-министр".

Премьер-министр откинулся назад, на его лице была довольная улыбка. Собрание затихло.

Премьер-министр сказал: "Одна из самых сложных особенностей моего офиса - осуществлять реальную власть, оказывать реальное влияние. Я пытаюсь достаточно часто, но у меня редко получается."

"Но на этот раз тебе это удалось?" Канцлер был искусен в неискушенных подсказках. "Ты можешь сказать?"

Премьер-министр взглянул на загадочное послание, написанное от руки. "Не твой, не мой, а Абу Хамида, на подносе".

"Вы, конечно, сохраните это при себе, когда Бен Армитидж был застрелен в Ялте, и его помощник также погиб, мы раскрыли ложь о том, что убийца был местным преступником. На самом деле мы знали, что убийца был членом Палестинского народного фронта. Я организовал разведывательную операцию, которая установила местонахождение убийцы в долине Бекаа на востоке Ливана. Я принял нелегкое решение послать секретную группу в долину Бека'у, чтобы точно рассчитанная месть свершилась над этим убийцей. Это было бы самым ясным указанием его сирийским хозяевам, что на нас никогда не будут нападать безнаказанно Прошлой ночью, джентльмены, в сумерках, что возмездие свершилось ".

"Это первоклассный прием, премьер-министр".

"Я не буду отрицать, что я мучился из-за этого решения, из-за последствий неудачи, вину за которую, конечно, я бы взял на себя, но если ты ничего не предпринимаешь, то ты ничего не выигрываешь. Это правительство, наше правительство, показало, что мы находимся на переднем крае войны с международным терроризмом".

"Вас следует от всей души поздравить, премьер-министр".

"Спасибо, я с удовольствием принимаю ваши поздравления, и позже, когда я позвоню ему, я ожидаю получить поздравления от президента Соединенных Штатов. Мы не нация хвастунов, джентльмены, мне нравится думать, что мы нация тихих достижений

... это была хорошая встреча. Спасибо тебе, Гарри ".

Майор Саид Хазан был похоронен со всеми воинскими почестями в той части военного кладбища, которая отведена для офицеров ВВС, погибших на службе Сирийской Арабской Республике. Присутствовало большое количество высокопоставленных лиц и офицеров высшего ранга. Причиной смерти, как было объявлено в утренних газетах Дамаска, была названа сердечная недостаточность, вызванная разрушительными последствиями старого боевого ранения, которое он мужественно перенес. Среди тех, кто нес гроб к глубокой вырубленной могиле, был Фаузи. По этому случаю он надел новую форму, и на форме были знаки отличия капитана, а бригадир, возглавлявший разведку ВВС и несший покров непосредственно перед Фаузи, сказал молодому человеку, что при данных обстоятельствах он был прав, застрелив еврея. И, без сомнения, храбрый майор был так серьезно ранен в горло, что первое же нападение еврея оказалось смертельным.

После службы, после того, как скорбящие разошлись, после того, как оркестр и почетный караул разъехались на автобусах, бригадир отправился с капитаном Фаузи в дальнюю часть кладбища, где кипарисы затеняли тщательно подстриженные лужайки. Бригадный генерал предложил Фаузи работу в своем отделе, а также поручил ему найти замену командиру для морской операции против Министерства обороны на Каплане. Закончив, они пошли обратно к машинам, и бригадир взял Фавзи под локоть.

"Скажи мне, кто застрелил мальчика Хазана?"

"От стыда я не знаю".

Имя Холта не было известно. Тайна Холта умерла, когда пальцы Крейна сомкнулись на трахее майора Саида Хазана, когда Крейн лишился жизни выстрелом из пистолета Махарова в упор.

"Заходи, Перси, ради бога, чувак, ты выглядишь смертельно уставшим".

"Прошлой ночью не ложился спать, сэр, и в пять должен был быть в аэропорту".

"Это было первоклассное шоу". Генеральный директор просиял и жестом указал Мартинсу на стул, а сам крикнул в приемную, чтобы ему принесли кофе, и достал из ящика ножки стола полбутылки коньяка.

"Благодарю вас, сэр".

"Вот что я вам скажу: когда я услышал, что парень-снайпер пойман, я подумал, что для нас все кончено".

Мартинс откинулся на спинку стула. Личный помощник подал ему кофе в чашке и блюдце, а генеральный директор долил в кофе коньяк. Казалось, он не ощущал ни своего возраста, ни усталости.

"Ну, на подготовку молодого Холта ушло изрядное количество работы. Я думал с самого начала, с того момента, как он оказался у меня в стране, что это не может быть операцией между мужчиной и мальчиком, что они должны действовать на равных.

Я провел Холта через довольно жесткий вводный инструктаж, настроил его так, чтобы он был примерно так же способен действовать самостоятельно, как и в тандеме, и это окупилось ".

"И тебе, черт возьми, помогли на дальнем конце - еще коньяку?"

Мартинс протянул вперед свою чашку. Он был немало удивлен: его рука не дрожала. Он пил. Он почувствовал румянец под своими покрытыми щетиной щеками. Это было сознательное решение не бриться.

Он был прямо с линии фронта.

"Не могу выразить это лучше, сэр, к черту всю помощь. Я должен был настоять, установить закон, что у нас должна быть программа горячего извлечения бекаса. Не завоевал мне друзей, но я добился своего. Я договорился, чтобы они пронесли радиомаяк Сарби, и я дубинками заставил местных жителей установить приемник в транспорт агента, который у них действовал в Бекаа. Это было первое, что я заставил их сделать, когда они начали беспокоиться о резервном вертолете в первую очередь. Итак, Холт выстрелил, зная достаточно, чтобы избежать обнаружения, затем он залег до темноты, затем он ушел. Я предсказывал, что стрельба с такой дальней дистанции создаст полную неразбериху в лагере Хамида, не имея ни малейшего представления, откуда был произведен выстрел. Холт ушел после наступления темноты, и когда он был достаточно чист, он активировал сигнал тревоги. Машина, за рулем которой был этот парень из Моссада, их агент, подобрала его. Я последний, кто не отдает должное тому, что заслуживает похвалы, агент хорошо выполнил свою часть работы, использовал свои фары и звуковой сигнал, чтобы привлечь Холта, взял его на борт и гнал изо всех сил к границе ... "

Коньяк лился рекой. Он почувствовал влагу в носках, которые ему следовало сменить в самолете. Генеральный директор сидел на своем столе, наклонившись вперед, - нетерпеливая аудитория.

"... Пока все идет хорошо, но, конечно, сирийцы уловили сигнал тревоги и отреагировали, и у них были дорожные блоки между Холтом и безопасностью сектора Юн и Фил и зоны безопасности. Я действительно потерял бдительность, сэр, я был в зоне их связи, и я просто потребовал, чтобы прислали вертолет. Сделал воздух совершенно голубым, сэр.

Они болтали о ракетных зонтиках и прочей подобной чепухе, но я выиграл день. Ну, в конце концов, они послали вертолет, они обнаружили машину примерно в трех милях от дорожных заграждений, довольно быстро, они вытащили Холта и агента. У меня нет претензий к тому, как им это удалось. В этом-то все и дело, сэр."

"Замечательно, Перси".

"Благодарю вас, сэр".

Из кожаной коробки на столе генеральный директор передал Мартинсу сигару и закурил сам. Из-за дыма комната затуманилась.

"Ты возьмешь выходной. Пойди и купи себе уродливую большую щуку. Ты вернешься сюда в понедельник утром.

Пока только твои уши. К вашему сведению, мистер Анструзер сообщил мне, что он ищет славы и богатства на товарном рынке в Городе. Мистер Феннер возвращается в Кембридж, к академическому будущему.

С утра понедельника, Перси, ты возглавляешь ближневосточное отделение."

"Это очень любезно с вашей стороны, сэр".

Генеральный директор опустил ноги на ковер.

"А Холт, Перси?"

"Странный молодой человек, сэр. Не самый простой в обращении.

Конечно, он был в напряжении, не так ли, как все мы? Он был довольно настойчив, чтобы я высадил его на Паддингтонском вокзале по пути из аэропорта. У меня есть номер, по которому он будет находиться в течение следующих нескольких дней. Он ушел домой, у меня есть кое-что для вас, сэр, что-то вроде сувенира ".

Мартинс провел генерального директора во внешний офис. За вешалкой для одежды, в углу рядом с дверью, находилась модель PM Long Range. "Он хотел пращу. Этого было бы достаточно, чтобы напомнить ему о Крейне, сказал он. Это был снайпер, сэр." Мартинс положил пистолет, безукоризненно чистый, на стол в углу кабинета генерального директора.

"Хорошо с твоей стороны, Перси. Департамент будет гордиться этим трофеем ".

После того, как Перси Мартинс ушел, вероятно, в поисках наживки у торговца рыбой, Генеральный директор встал у окна своего высокого кабинета и пересек линию неба, и его взгляд был прикован к смотровому кругу, и он прицелился в флаги, которые развевались на высотках корпорации по ту сторону реки, и он проследил за полетом чайки. Он подумал, что мальчику, как и сказал премьер-министр, повезло, что у него была такая возможность. Он подумал, что отдал бы глазной зуб, чтобы иметь возможность стрелять из этой винтовки на службе своей стране. Он брал его на Даунинг-стрит ранним вечером, как раз то, что нужно для завершения чертовски хорошего шоу. Он попросил своего личного помощника предупредить секретаря Кабинета министров, чтобы тот предупредил охрану, что он придет в шесть часов и у него будет с собой винтовка.

Вместе майор Цви Дан и Ребекка очистили помещение казармы в Кирьят-Шмоне, которое было домом Ноа Крейна.

Им понадобился только один черный пластиковый мешок для мусора. В сумку отправились вторая пара ботинок, два комплекта старой формы, нижнее белье, носки и пижама, несколько предметов гражданской одежды. Там было письмо из клиники в Хьюстоне, там было несколько старых газет. Все отправилось в сумку, пока она не набухла. Перехваченные сообщения от Хермона сообщили майору Цви Дану, что Крейн никогда больше не воспользуется содержимым сумки.

Он завязал верх сумки узлом.

Ребекка спросила: "Мы что-нибудь выиграли?"

Майор Цви Дан пробормотал: "Мы потеряли человека, которому не было цены".

"Совсем ничего?"

"Мы потеряли агента. Менни никогда не сможет вернуться. Возможно, ему тоже не было цены".

"Британцы победили".

"Они победили только тщеславие. Только тщеславие."

"Разве Холт, по крайней мере, не победил?"

"Если бы вы спросили его, я сомневаюсь, что он сказал бы вам, что выиграл что-либо ценное для него".

Ребекка несла сумку, а майор Цви Дан ковылял за ней. Она отнесла сумку в угол лагеря, где был сожжен мусор военнослужащих. Майор Цви Дан пальцем проделал отверстие в пакете, обнажил бумагу и с помощью зажигалки поджег пакет.

Команда армейских инженеров приступила к демонтажу палаток bell. Они работали, раздетые по пояс, в полуденную жару. Новобранцев не было рядом, чтобы помочь им, утром их отвезли на автобусе в лагерь Ярмук за пределами Дамаска.

Высоко на склоне холма над рабочей группой был небольшой и незаметный скальный выступ. Под навесом, скрытые в тени, никем не обнаруженные, лежали два "Бергена", а поверх одной пачки был аккуратно сложен квадратик полиэтиленовой сетки, а поверх другой пачки лежала единственная использованная гильза.

За проволокой по периметру лагеря виднелась пирамида из солнечных лучей 21

В темноте он шел по пустоши.

Далеко внизу, вдали и отделенные от него черной пустотой, виднелись огни автомобилей, движущихся по дорогам между Далвертоном и Эксфордом, Хокриджем и Уитипулом, Лискомбом и Уинсфордом.

Мавр принадлежал ему, как бекаа принадлежал ему и Крейну. Он шел молча по этой дикой местности, проверяя каждый шаг, и компанию ему составляли оленьи стада, и охотящиеся лисицы, и барсуки-укоренители, и овцы, которых выпустили из загонов в долине и позволили побродить в поисках новой летней травы на возвышенностях.

Он шел, пока рассветный свет не проник на королевские пурпурные просторы вересковых пустошей, и когда пришло время ему принять лежачее положение, он спустился с вересковых пустошей и пошел по дороге к каменному дому, который был домом его матери и отца.

Ранним утром он собрал сумку, сказал матери, что возвращается на работу, и попросил отца отвезти его на железнодорожную станцию в Тивертон-Джанкшн.

Его отец пристально посмотрел в тайные и ничего не объясняющие глаза своего сына.

"С тобой все в порядке, Холт?"

"Со мной все в порядке, это другие пострадали". выбеленные камни. Пирамида отмечала могилу молодого человека, который присвоил себе имя Абу Хамида, который был борцом за народ беженцев, который был иностранным курсантом в военной академии в Симонополе, который когда-то боялся смерти, у которого был шрам в виде гусиной лапки на щеке.

Глубина могилы, вес камней считались защитой от гиен, которые придут обшаривать территорию лагеря, как только армейские инженеры погрузят палатки на свои грузовики и уедут.

Джеральд Сеймур

БОЕВОЙ ПРИЦЕЛ НУЛЕВОЙ

Для Джиллиан

Пролог

Февраль 1956

Ближе к концу десятичасовой смены его одолевала усталость, а концентрация ослабевала, и они продолжали приближаться к нему по конвейерной ленте. За пределами фабрики выпало еще больше снега, еще десять сантиметров выпало на те полметра, которые уже лежали на земле. Его звали Джозеф, он был с дальнего юга, призван в проект в Ижевске. Его шансы вернуться в тепло своей деревни с видом на Черное море были менее чем минимальными. Отопление вышло из строя, хотя фабрика была недавно построена, и он не мог надевать толстые перчатки для работы, которую выполнял. Его пальцы онемели, ему захотелось отлить, а в животе заурчало.

Его рука была тяжелой, когда он потянулся, чтобы снять ремень с медленно движущейся линии подачи, и когда ремень внезапно остановился, его дернули вверх, и его пальцы не удержали его, и он упал. И, казалось, пронзительно закричал.

Из усиленных динамиков гремела военная музыка, военный хор исполнял маршевые песни Красной Армии, чтобы помочь ему и множеству других в огромном, вонючем, гулком цехе фабрики сохранять самообладание и поддерживать энтузиазм по отношению к своей работе. Теперь была трансляция от сержанта, которому нравилось называть себя Мишей, который рассказывал историю снова - и снова, и снова - о том, как он руководил командой, которая разрабатывала штуковину, которая двигалась к Йозефу на поясе, затем выскользнула из его хватки и упала. Визг был от того, что наконечник штыка зацепился за металлический край рабочей зоны Джозефа. Затем раздался грохот, когда штурмовая винтовка ударилась о бетонный пол у его ботинок, затем визг.

Поскольку он находился в конце линии, где завершалась сборка оружия, Джозефа не упустили из виду. Супервайзер, отвечающий за контроль качества, способный где угодно найти ошибку, скрывался недалеко от места, где они прикрепляли деревянный приклад к корпусу оружия. Голос Миши гудел. Предполагалось, что Джозеф и тысяча других мужчин и женщин на огромном заводе будут в восторге от сержанта, который добился такой славы и оказал столь ценную услугу Родине. Поскольку Джозеф признавал пропаганду, диету из дерьма, которую им подавали, он не проявлял особого энтузиазма по отношению к своей работе. Его никогда не порекомендовали бы ни для повышения, ни для перевода на теплое побережье, откуда родом его семья. Домом для него был наспех построенный четырехэтажный блок, один из многих, возведенных в нескольких минутах ходьбы от фабрики. Они находились рядом с загрязненным озером, рядом с темными сосновыми лесами, которые окружали комплекс и теперь были занесены снегом, и они находились под постоянным покровом темного дыма, который шел из труб литейного цеха, где производилось железо для рабочих частей. Говорили, что винтовки были революционными, триумфом советской инженерии, из-за практичности конструкции сержанта: "сложность проста, простота трудна".

После вопля раздался грохот, а после грохота раздался визг. У левого ботинка Джозефа лежала щепка от приклада винтовки. Он был покрыт лаком, едва высохшим, но на нем осталась неровная бледная полоса длиной пять сантиметров, шириной полсантиметра и чуть менее глубокой. Он наклонился и потянулся за оружием и оторванным куском дерева.

У них была шутка: женщина работает на фабрике, которая производит кровати со стальным каркасом, которые отправляются в армию, в университеты, в больницы. Но у нее нет собственной кровати. Завод работает в три смены каждые 24 часа. Она и ее коллеги по работе все спят на полу в своих домах. Ее сестра приезжает в гости из Ленинграда. Совет сестры: каждый день они должны красть деталь с производственной линии, затем, в конце концов, собрать все детали вместе и соорудить кровать. Она отвечает, что они пробовали это много раз, приносили детали домой и собирали их, а затем обнаружили, что "вместо кровати у нас есть автоматический Калашников"... Друзья Джозефа всегда мрачно улыбаются.

Работа Джозефа заключалась в проверке основного механизма оружия, выполнении процедуры его взведения, которая была эквивалентна досыланию патрона в казенник, затем нажатию на спусковой крючок. Он должен был активировать рычаг выбора, который определял, находится ли оружие на "автоматическом" или "полуавтоматическом" режиме, затем оно должно было перейти по линии к человеку, который снял его с пояса и небрежно бросил в ящик. По сорок за каждый ящик. Джозеф протолкнул осколок в полость, надавил на него большим пальцем, поплевал на него, чтобы он приклеился. Он не думал, что ремонт будет замечен; он будет крепко держаться, когда отправится вместе с другими в коробку для отправки; если это будет замечено, ублюдок в конце очереди, скорее всего, позвонит начальнику и получит удовольствие от выговора, данного Джозефу.

Сержант все еще говорил. Он посещал завод No 74 Ижевского машиностроительного завода, известный всем как ИЗМАШ - секретный, изолированный и не отмеченный на картах, - потому что ему приписывали разработку винтовки. И был вознагражден. Джозеф и его жена жили скромно. Никаких праздников, никакой роскоши и сырая квартира, хотя ей было всего четыре года. Михаил Калашников, или Миша, получил 150 000 рублей четыре года назад, что равнялось зарплате Йозефа ровно за тринадцать лет. Мише разрешили купить первый кухонный холодильник, достигший этого форпоста производства, и пылесос, чтобы его жене не пришлось рисковать, пачкая свою шубу, подметая полы. В тот вечер он поехал бы к номеру 74 на своей машине "Победа", которая обошлась бы в 16 000 рублей любому из немногих, кто смог бы внести свое имя в список ожидания, и теперь он был депутатом Верховного Совета. Джозеф покраснел от гнева, и его сердцебиение ускорилось от ревности.

Прибыл еще один. Взведен, проверен, спусковой крючок нажат. Затем переключатель переместился вниз, затем вверх и передал дальше.

И еще один.

Сначала их было меньше сотни в день. Тогда их было много сотен. Еще больше облаков удушливого дыма поднялось из близлежащих труб. Теперь это было около тысячи за каждую смену. По громкоговорителям сержант Михаил Калашников говорил о своей решимости создать винтовку, которая могла бы лучше защищать Родину от фашистских агрессоров на западе. И говорили о привилегии находиться в зале, таком же большом, как заводской цех, и видеть вдохновляющую фигуру их лидера Иосифа Сталина. Сказал, что скоро будет больше мастерских, больше линий и больше поясов. Затем тишина, и только пульсация генераторов и мягкое жужжание токарных станков, напильников и шлифовальных машин. Предполагалось, что все они должны были аплодировать, когда сержант удостоил их визитом, но в тот раз это было бессистемно. Йозеф мог бы крикнуть, что было сказано, по крайней мере, ходили слухи, что дизайн многим обязан значительной команде инженеров, и в частности немецкому военнопленному Хуго Шмайссеру,

И появился еще один. Воинственная музыка вернулась. У Джозефа не было машины, чтобы отвезти его домой, пылесоса и холодильника, но его жена всегда могла положить масло и разбавленное молоко в пластиковую коробку на подоконнике. И еще одна винтовка была помещена в ящик, и рабочий в конце очереди повернулся и крикнул, что теперь он заполнен.

На него положили крышку, а на ее место поставили пустой ящик, четвертый заполненный за этот день из его линейки. Сверху был выбит 7,62 Автомат Калашникова образца 1947 года. Йозеф работал с ремнем, на котором был автоматический автомат Калашникова калибра 7,62, модель 1947 года, но никогда не держал в руках автомат с присоединенным и заполненным магазином, никогда не заряжал ни один из них, не поднимал его к плечу и не вглядывался в длину ствола, установив дальность его действия на боевой прицел ноль, никогда не нажимал на спусковой крючок и, вероятно, никогда не будет. Заполненную коробку привинтили, плотно закрепили, погрузили на тележку и увезли. Никакой церемонии, никаких труб и никакого торжества, раздававшихся из динамиков. Он предположил, что щепка от приклада будет теперь закрепитесь на месте и удерживайтесь там весом оружия, сложенного над ним и рядом с ним. Он может оставаться на месте до тех пор, пока ящик не будет вскрыт и винтовки не будут отправлены в оружейный склад, или он может отсоединиться во время транспортировки. Когда Йозеф и несколько его доверенных лиц не рассказывали шуток, они бормотали кислые жалобы уголком рта: Родина не могла производить приличные туалеты, или безопасные лифты, или качественные камеры, не могла выращивать пшеницу или картофель, которые бы процветали, не могла выпускать зубную пасту без неприятного вкуса, но могла сделать - как говорили - винтовку. Блестящая винтовка, как утверждалось, лучшая.

Он услышал грохот открываемой двери и почувствовал, как поток замороженного воздуха проник в образовавшуюся щель. Коробку поднимали четверо мужчин и затаскивали на платформу грузовика. Он мог выполнять требуемую от него работу, если бы мечтал, согнувшись от усталости, холода. Он мог выполнять свои задачи и мог воображать. Ему разрешалось воображать, потому что наблюдатели и комиссары, всегда находящиеся рядом, прислушивающиеся к подрывной деятельности, не могли прочитать слова, которые он воображал, или увидеть то, что он видел... Ящик был в грузовике.

Джозеф представил... Винтовка досталась из ящика, была сохранена, затем выдана дрожащему призывнику. Офицер, ветеран ленинградской блокады, победы на Курской дуге или наступления на Берлин, увидел бы повреждения деревянного приклада и избил бы парнишку, поколотил бы его за беспечность. И воображаемый... Винтовка была зарыта в вечномерзлом грунте, или в песке, или в джунглях востока, или была залита морской водой, была извлечена и все еще работала. Никогда бы не деградировал и не был уничтожен, жил бы вечно и убивал бы вечно. И воображаемый... Добыча увеличена, лента набирала скорость, пока не помчалась, покрытая извивающимся маслянистым месивом из винтовок, которые были выпущены из машины, которую невозможно было замедлить, все больше и больше; огромные подземные бункеры, до отказа заполненные ими, тысячами, и десятками тысяч, и сотнями тысяч, и миллионами, и десятки миллионов, и все одинаковые, и все смертоносные. Хвастались, что простота его конструкции сделала его подходящим оружием для солдат срочной службы, многие из которых плохо образованы. Что дети - как те, что учатся в школах Ижевска - легко научатся обращаться с ним, стрелять из него и убивать с его помощью. И воображаемый... Ряды могил, простирающиеся дальше, чем на Пискаревском военном кладбище в Ленинграде или на военном кладбище Россошка под Сталинградом, в степи. Камни, столбы, кучи земли, стаи мух и стаи охотничьих собак в поисках пищи. Могло случиться так, что каждый год, четверть миллиона человек - мужчин, женщин и детей - теряли бы свои жизни, будучи пораженными пулей, выпущенной из такой винтовки. И воображаемый... конец рабочего дня. Не особенный день, не исключительный, не отличающийся от предыдущего или следующего, когда он стоял почти в конце производственной линии и проверял другой из них, АК-47. И воображаемый...

Раздался гудок. Звук, похожий на звериный крик от боли. Работа остановлена. Мужчины и женщины не закончили свои задачи, не привели в порядок то, что было перед ними, не довели начатое до конца. Линия остановилась. Детали были заброшены, оставлены до следующего утра, когда фабрика снова оживет и зазвучит музыка. Части винтовки остались бы там, нетронутыми. Отопление отключилось, и все освещение, кроме скелетного, было погашено. Спусковой крючок, курок, защелка магазина, выступ штыка, дульный компенсатор, шток управления, а также затвор и ударник. Они оставались там, где были, всю ночь. Место опустело.

Грузовик уехал. Йозеф шел сквозь низкую завесу сигаретного дыма, которую оставили за собой погрузчики, съежившись от напора погоды, и представлял свой ужин: кусочек бекона с капустой и, возможно, стакан слабого пива - не такого вкусного, какое понравилось бы сержанту Михаилу Калашникову, - и радио, и журнал, посвященный футболу. Ему казалось важным, что он выронил оружие, что оно завизжало - крик страдающей шлюхи, мельком подумал он, - и кусок приклада отломился. И это конкретное оружие, с его индивидуальным серийным номером и шрамом на прикладе, рядом с тем местом, где оно должно было бы располагаться на щеке солдата, теперь медленно двигалось по покрытой льдом дороге, исчезая из жизни Джозефа.

Глава 1

- Ты в порядке, Энди? - спросил я.

"Я в порядке, дела идут хорошо".

"Хорошего дня".

"Почему бы и нет?"

Ухмылка на лице охранника у ворот двора. "Что-нибудь приличное в конце этого?"

"Достаточно приличный для того, что мне нужно". Улыбка, взмах руки и легкий удар по клаксону, и Энди вывел большую платформу на основную полосу. Он включил радио, не навязчивое, но достаточно громкое, чтобы получать отчеты о движении по его маршруту.

Он сосредоточился на дороге впереди и на машинах, фургонах и грузовиках вокруг него и продолжал необходимые проверки для велосипедистов. Не лучшее утро для перемещения почти 40 тонн в опасные места и обратно. Ночью шел дождь, и моросил с тех пор, как он выполз из своей постели, на улице все еще было темно, и единственным источником света были уличные фонари за окном соседки. Он принял душ с прохладной водой, потому что домовладелец был мерзавцем и эксплуатировал своих арендаторов, поддерживая низкую температуру. Взглянул на сообщение, пришедшее на его телефон. Схватил пару ломтиков тоста, намазал джемом и проглотил их, запив кружкой растворимого кофе. Он одевался для работы: никакого комфорта и никакого стиля, ему не нужно было ни выводить грузовик с грузом на дорогу, ни вести его по западной окраине Манчестера. Он окажется между Чаддертоном и Милнроу на месте, которое его ждет. Его дворники работали хорошо и очистили ветровое стекло от грязи, которая поднималась от шин впереди.

Любому, кто поднял бы глаза от своих машин - когда он сидел высоко в своей кабине, - он показался бы обычным молодым человеком. Трудно выделить что-либо в его внешности, что выделяло его. Узкие плечи под его легкой курткой от компании anorak, никаких татуировок на шее, во всяком случае, ни одной, которая выступала бы над воротником; возможно, ему понадобилась стрижка на следующей неделе или через одну. Он носил пару затемненных очков, закрывающих его глаза, как он и намеревался.

Он вел машину осторожно, потому что - как он сказал бы охраннику у ворот двора - в это время утром вокруг было несколько настоящих идиотов. Кабина грузовика была безупречно чистой, когда он забрал ее со склада, недалеко от Олдхэма, и перегнал на верфь, где бригада загрузила его чистыми деревянными А-образными рамами, которые он должен был отвезти на строительную площадку. Но двери и ступицы кабины уже были покрыты слоем мокрой слизи, тонким слоем грязи.

Он говорил людям то, что они хотели услышать, что-то из этого было правдой, а что-то притворством... он был хорош в этом. Охранник на воротах двора хотел бы знать. Он был в порядке, он был хорош, и у него был бы достаточно приличный день. По его опыту, мужчинам нравилось знать, что в мире все хорошо, и негативные моменты досаждали им и тяжелее откладывались в памяти, но если жизнь была приемлемой, то несколько колкостей легко выпадали из цепочки воспоминаний. Он стремился сделать как можно меньше взмахов ... и, да, это не ложь, в конце дня было что-то "достаточно приличное для того, что мне нужно". Девушка. Конечно, невидимый, он сидел за рулем и вел "зверя" в сторону Шоу, в направлении Милнроу, но короткое резкое подобие улыбки скользнуло по его губам. Он должен был встретиться со своей девушкой этим вечером. Он мог думать о ней, не долго и не придавая подробностей очертаниям, потому что вокруг него было слишком много велосипедистов, мотоциклов и обычных участников дорожного движения, а автобусы не уступали дорогу, если их не заставлять... По радио говорили, что в течение дня будет идти сильный дождь, затем, когда станет светло, температура может упасть - к вечеру дорогу может даже засыпать снегом. Он мог предвкушать это, увидев девушку, позволил себе лишь на мгновение помечтать, мельком увидеть ее лицо, и ту серьезную хмурость, которую она обычно носила, и миндалевидный блеск ее глаз, и... На него наехал грузовик доставки из супермаркета, и он отступил, уступив ему место, не стал сигналить, не опустил стекло и не заорал. Ему нравилось смотреть на девушку.

Одним из качеств Энди было то, что он мог разделить то, что было важно в его жизни. У девушки был момент, и у мужчины на воротах двора, и у команды, которая управляла вилочными погрузчиками и загружала его платформу, и то же самое будет с мужчинами и женщинами на стройплощадке в направлении Милнроу, которые строили дома с тремя и двумя спальнями, а также мезонеты с одной спальней. Были один или два человека, которые понимали, кто он такой, но больше людей были награждены ложей, в которой они могли сидеть, стоять или пялиться, и пока люди были счастливы оставаться в своих отсеках, все было хорошо: именно этого Энди и пытался добиться.

Школьники потоком переходили дороги и махали автобусам, и толпа, в основном женщины, расступалась перед ним, чтобы попасть на хлебопекарню до начала смены, а еще дальше завод, производящий жалюзи для уединения, засасывал своих сотрудников, а еще дальше были задержки перед заведением, выпускающим садовую мебель. Он был Энди Найтом. Он был Энди Найтом на прошлой неделе, в прошлом месяце и большую часть прошлого года. Это было имя, к которому он в настоящее время привязан. Он был Энди Найтом для своего домовладельца и для руководство на складе, и он был Энди Найтом для девушки, с которой он должен был встретиться в конце рабочего дня: позже, чем ожидалось. Это было текстовое сообщение: Привет А, с нетерпением жду сегодняшнего вечера, но задерживаюсь, Приходи в Зал в 9, Зед хх . Он был бы там. Имя всегда было проблемой, настоящей, и прошлой, и той, что была до этого. У каждого имени была история, которую нужно было хранить за необходимым брандмауэром. Со всеми, кого он встречал, он проявлял такую же осторожность, такую же концентрацию, как когда вел грузовик по дороге к месту раскопок.

Она была приятной девушкой и почти хорошенькой. Она не держала его за руку, когда они шли вместе, но она довольно официально вкладывала свое запястье в его локоть и шла хорошо, с естественным покачиванием. Но слишком часто она хмурилась на лбу, чуть ниже того места, где ее волосы были зачесаны назад на скальп. Он знал ее три месяца. Она была молода и казалась незрелой, невинной и умной, а он был - так говорили отмеченные флажки - старше ее, зарабатывал на жизнь тем, что водил грузовик и развозил строительные материалы по городу. Мел и сыр, он думал, что, возможно, был первым парнем, который у нее был - если это был он, ее парень.

Он мигнул фарами. Пара парней в бронежилетах повышенной видимости и с пластиковыми шлемами, сдвинутыми набок на черепах, вручную отодвигали импровизированные ворота в сторону, а затем махали ему, чтобы он заходил. Большая строительная площадка обретала форму в море грязи. Это была первая загрузка Энди за день, и предстояло выполнить еще три, прежде чем у него закончатся часы.

"Привет, Энди, как дела?"

"Все в порядке, все хорошо".

"Сюда добираются налеты?"

"Проще простого - спасибо, ребята".

Это было то, чего хотели люди, немного бодрости; таким образом, его заметили, но быстро забыли, а отделения остались на месте, и ему было легче вспомнить, кто он такой. А вечером он был бы с девушкой. Впереди был довольно обычный день, такой же обычный, как и любой другой.

Большую часть ночи они по очереди орали на него.

Иногда они запускали бензопилу, заводили двигатель и подносили его близко к его лицу, чтобы он увидел мощь гоночной цепи и почувствовал запах застоявшегося двухтактного двигателя, проходящего через нее, - и они кричали еще немного.

Мальчик на стуле увидел бы все снаряжение, которое они собрали для сеанса, все, что могло пригодиться при допросе. Кроме бензопилы, там были плоскогубцы, которыми можно было вытащить его гвозди, нож "Стэнли", которого не было, чтобы резать линолеум, и отрезки проволоки с зажимами на них, которые продавались бы для подачи питания в любую разряженную батарею, и бейсбольная бита. Они могли бы вообразить, что мальчик, столкнувшийся с таким количеством оружия, быстро дал бы понять, что он хотел говорить, рассказать ту правду, которую он знал. Мальчик был прикреплен клейкой лентой к тяжелому деревянному стулу. Еще больше скотча было туго намотано на его рот, и он был номинально с завязанными глазами, но материал соскользнул достаточно, чтобы он мог видеть инструменты, которые у них были. Место, где они держали мальчика, было тщательно возведено. Он находился внутри палатки из прозрачного сверхпрочного пластика, который также покрывал пол. Он не мог говорить, поэтому не мог ответить ни на один из выкрикиваемых вопросов, но ему сказали в начале допроса, что все, что ему нужно было сделать, это кивнуть, и тогда скотч, закрывающий его губы, был бы сорван.

Они накричали на него, они запустили бензопилу, воткнули вилку кабеля в розетку и ударили бейсбольной битой по полу, но голова мальчика упрямо оставалась опущенной, подбородок на груди.

Теперь они трое не были уверены, как двигаться дальше. Уже перевалило за рассвет. Движение за старым складом было интенсивным. Дождь капал через длинное разбитое окно в крыше... Один из них часто поглядывал на часы, как будто течение времени было достаточно неубедительным оправданием провала его ночной работы... Они были уверены в его вине, но не знали, против какой цели он был запущен и кому он доложил. Мальчик был информатором, посланным внедриться к ним. Они должны были передать его мужчинам постарше, которые претендовали бы на больший практический опыт, а затем стоять в стороне и наблюдать, как их зарождающуюся независимость отнимают. Парень вонял, потому что у него лопнул кишечник, и в паху появились темные пятна, а ранее ночью от его брюк поднимался пар, и они сочли это забавным. Но теперь настал день, и они не были уверены, что делать... У них был наготове микрофон, подключенный к магнитофону, и если бы было полное признание, то основные части были бы сохранены.

Что он знал?

Трое отошли от стены из пластиковой пленки и попытались рационально вспомнить краткую историю мальчика, какую они знали: откуда он приехал в Сэвил-Таун, кого он знал в школе при большой мечети, с кем его родители были в дружеских отношениях или состояли в родстве. С тех пор, как он приблизился к ним, где он был и при какой возможности подслушал разговор, и с кем он мог их заметить, и что он знал об этой девушке? Они спорили, были сбиты с толку, устали настолько, что логика подвела их, и все больше расстраивались из-за того, что мальчик не смог ответить на вопросы.

Возможно, пришли к выводу все трое, они проявили слишком большую степень щепетильности. Следовало отрезать конечности бензопилой, отрезать пальцы ножом Stanley и зарядить обоймы от зарядного устройства. Конечно, как только они получат то, что хотели - признание мальчика, - они убьют его. Не предмет для обсуждения. Может, повесить его, может, утопить.

Все трое были голодны, и все трое хотели кофе, и все трое знали, что им нужно провести дезинфекцию в зоне допроса. Слишком много времени уже потрачено впустую.

У одного был нож, у другого - плоскогубцы, а третий тянул за запальный шнур бензопилы... Он, вероятно, не знал ни имени девушки, ни ее использования, вероятно, знал их имена и размашистые мазки заговора, вероятно, знал, что каждому из них грозил - по словам информатора - минимальный срок заключения в двадцать лет.

Все трое наступали на пластиковое покрытие, и все выкрикивали свои вопросы, и двигатель бензопилы заурчал, ожил, кашлянул, затем заработал ровно. Они ожидали увидеть, как он вздрогнет, как делал это ранее, и попытается дрыгать ногами и корчиться на стуле, но он этого не сделал. Его лицо приобрело вид старой свечи без блеска, и глаза над опущенной повязкой были широко раскрыты, но не моргали, а голова неподвижно свисала на грудь, где не шевелилось дыхание.

Один из них крикнул: "Черт... Черт, он мертв".

Август 1956

Сжатый кулак руки сержанта с короткого замаха врезался призывнику в ухо.

Это была не пощечина, но она была предназначена для того, чтобы вызвать страх, унижение и боль.

Старшие унтер-офицеры этого подразделения механизированной пехоты редко терпели неудачу в достижении своих приоритетных целей. Им нужно было постоянно доминировать над молодыми людьми, которых отправляли в ряды - никакого понимания дисциплины, - если они хотели создать роты, батальоны и бригады, способные продвигаться в поддержку танков сквозь хаос дыма и взрывов, крики раненых и встречный огонь. Этот конкретный сержант, который участвовал в битве за Ленинград, а также в последнем броске по Унтер-ден-Линден и на подходе к Рейхстагу в Берлине, считался солдафоном за причинение вреда здоровью.

Новобранец рухнул.

Они были на плацу в казармах на окраине города, почти в центральной точке украинской территории. Призывник никогда не слышал о Первомайске за рекой Южный Буг до того, как поезд привез его сюда с востока, раздавленного в душном грузовике для перевозки скота, и выбросил вместе с сотнями других солдат-подростков. С грубого бетона плац-площадки они переходили на ровное пространство открытого поля, где росли зерновые культуры, и там они имитировали боевые действия, и предполагалось, что они будут использовать боевые патроны. Вдалеке, перед ними, из танков поднимались столбы дыма, когда их двигатели запускались и изрыгали пары. Хотя призывник пошатнулся от яростного удара, он вцепился в свою винтовку. С первого дня прибытия в казармы и выдачи личного оружия их учили, что они должны беречь его ценой своей жизни, что потерять его - предательство Родины, бросить его в бою - предательство, что им нужно дорожить и оберегать. Среди кучи принудительно скармливаемой информации была важность запоминания серийного номера, выбитого на штампованном стальном корпусе оружия. Они могли проигнорировать первые три цифры, но должны были вспомнить следующие три, 260, а затем выкрикнуть последние пять, 16751. Каждый был другим, но призывник знал свое, то, что было личным для него. Размашистым почерком, едва разборчиво, он написал свое имя, насколько смог, рядом с этим номером, взяв винтовку. Их учили чистить их, снимать, а затем снова собирать, быстро заряжать магазин в гнездо под ним. Он был удивлен тем, как быстро он овладел этими базовыми навыками, и использованием передний и задний прицелы и угол возвышения, установленный для них на минимальной дальности: то, что инструктор назвал боевым прицелом ноль. Вместе с другими молодыми людьми призывник усердно работал над своей винтовкой, испытывал чувство гордости за то, что ему выдали такой сложный механизм. Они хлопали и топали во время формальных учений, и сержант наорал на них. Призывник был в первых рядах. С некоторой уверенностью, как того требовала тренировка, он ударил правой рукой по деревянному прикладу винтовки и сделал это так, что звук эхом разнесся по воздуху, сделал это ловко, как и десятки других. Сержант приблизился к нему, затем ударил его.

Щепка дерева лежала перед ним. Он наклонился к нему, винтовка поддерживала его, так что ему не пришлось опускаться на колени. Если бы он сделал это, он знал, что, скорее всего, его бы пнули в живот, или в грудь, или в голову начищенными ботинками сержанта. Он выпрямился, затем попытался выпрямить спину. Его обвинили в акте вандализма, чем-то, что было на "гребаной грани" саботажа. Он повредил винтовку, выданную ему государством. Это было видно ... Кусок дерева был длиной пять или шесть сантиметров, и на прикладе, там, где он был, виднелась царапина. Он попытался вспомнить каждый момент, когда винтовка была в его распоряжении с тех пор, как ему выделили ее в оружейной. Он не мог вспомнить ни одного момента, когда он ронял его, бил им, сталкивался с чем-либо, держа его. Вероятно, именно потому, что кровь бросилась ему в лицо - от смущения, от стыда, от нанесенных ему ударов, - призывник, не задумываясь об этом, попытался смягчить свою вину. Это было заикающееся отрицание какой-либо вины.

Солнечный свет отразился от дерева на матовом бетоне, высветив углубление, из которого оно выпало. Он услышал хихиканье вокруг себя, рядом и позади. Он не сделал ничего, чтобы сломать приклад оружия. Призывник был еще недостаточно взрослым, опытным в армейских системах, чтобы понять, что избежать вины редко бывает успешным, но он пытался. Он ничего не сделал. Его голос был пронзительным. Никто из подростков, которые делили с ним казарменную хижину, не был готов прокричать едва надломленным голосом, что они "совершенно уверены, почти уверены", что он не причинил ущерба, и что ошибка, должно быть, была в партии товара. Никто его не поддержал, но он сказал это: не его вина, а кого-то другого.

Его ударили снова, и сильнее. Он упал. Был ранен снова, но успел увернуться, когда сапог сержанта был отведен назад - и вдалеке послышался голос офицера. Они были привлечены к вниманию. Он встал, отряхнул грязь с передней части своей формы и с колен. Сержант быстрым шагом направился к офицеру, и о призывнике забыли. Он протянул руку своим ботинком и нанес удар ногой по осколку приклада, и поймал его достаточно сильно, чтобы сломать, затем наступил на две части. Он сплюнул в отверстие, вытер мокрое место рукавом туники и был удовлетворен тем, что отметина была менее заметна. Он ненавидел винтовку, обозначенную как АК-47, автомат Калашникова, ее последние пять цифр серийного номера 16751, с магазином, прикрепленным к его гнезду и заполненным патронами 7,62 × 39 зерен. Ненавидел это.

Они промаршировали с плаца на кукурузные поля, и им сказали бежать, и они побежали в новых боевых порядках через благословленные солнцем посевы, и танки впереди начали продвигаться вперед, и появился дым, и в небе прочертили дугу вспышки, и довольно скоро призывника окружил треск стрельбы. Он ненавидел свою винтовку за побои, которые получил от сержанта, но почувствовал силу зверя, когда она с глухим стуком врезалась в его плечо, шрам на прикладе на щеке проколол кожу и заставил его лицо кровоточить.

Он атаковал, как и все они, и теперь чувствовал, что он неуязвим из-за оружия в своем кулаке, ненавидел его, но осознал его силу, и побежал, не чувствуя усталости, и погнался за танками. Но ненавидел это из-за того, что с ним сделали - и никогда раньше не испытывал такой сильной ненависти.

Девушка сошла с поезда последней.

Она огляделась вокруг, выискивая лица, которые она могла бы узнать, или тех, кто мог бы указать, что они знали ее. Наступили сумерки, хлестал дождь, и никто из других пассажиров, выходящих на маленькой станции Дьюсбери, не задержался поблизости. Линия была главным связующим звеном между тем, что политики, местные и далекие в Лондоне, любили называть "двумя электростанциями севера" Манчестером и Лидсом. Этот привал был к востоку от Пеннинского хребта холмов и дикой местности. Его отрасли свернулись калачиком и умерли, и любой, кто стремится к работе и отдаленное обещание процветания отправлялось поездом каждое утро и возвращалось каждый вечер. Девушка была студенткой второго курса социальных наук в Манчестерском столичном университете. Она позволила платформе освободиться, пассажиры либо воспользовались выходом на той стороне двух путей, либо поднялись на лифте до моста, который пересекал основную часть станции, куда она направлялась и где были женские туалеты. Это был ее родной город; она приехала ненадолго навестить своих родителей. Она была осторожна в поезде, не увидела никого знакомого, была удовлетворена тем, что ее не узнали на платформе. Поезд ушел, платформа была пуста, и лифт вернулся за ней одной. На ней были джинсы с протертыми прорехами на коленях и выцветшими бедрами, легкие кроссовки, свитер, свободно свисающий поверх футболки, и укутывающий ее анорак, а волосы выбились из-под широкополой шляпы. На одном плече висел рюкзак. В уединении лифта она провела языком по губам, усердно им поработала достаточно, чтобы удалить большую часть тонкого следа губной помады. Она была "Зед" для своего парня, Зейнаб - для своих учителей и родителей, и ей шел 23-й год. Был своего рода уговор: она регулярно приезжала домой, а взамен ее мать и отец, дяди и тети и двоюродные братья не приезжали через вересковые пустоши в Манчестер, чтобы навестить ее. Они не знали и не хотели знать о новой жизни, охватившей ее, когда она была вдали от жесткой, набожной, дисциплинированной жизни в квартале Дьюсбери, где она выросла. Она зашла в туалет, заняла кабинку, заперлась внутри.

Она сняла джинсы, кроссовки, свитер и футболку, и ей едва хватило времени почувствовать холод: только одна сдерживаемая дрожь. Она открыла рюкзак и достала черный джилбаб, подняла его над головой, просунула в него руки и почувствовала, как он скользит по ее коже, и холод, казалось, снова охватил ее. Все, что она выбросила, было скомкано и засунуто на дно рюкзака. Внешняя дверь открылась. Женщина кашлянула, объявляя о своем прибытии. Следующим был никаб . Она спустила воду в туалете и проверила пол, подняла рюкзак и открыла дверь. Белокожая женщина с волосами бутылочного цвета, выпирающим животом и в обтягивающих разноцветных брюках бросила на нее взгляд, полный испепеляющего презрения, и взаимное презрение, которое она испытывала к этому печальному созданию, было скрыто, потому что через прорези для глаз в никабе были видны только ее глаза. Даже если бы ее спровоцировали, девушка не приняла бы вызов. Те, кто сейчас формировал ее жизнь, вбили в нее, что она не должна поддаваться искушению отомстить. Она склонила голову, подобострастный жест, и вышла из туалета, прошла через платформу, отдала свой билет автомату и вышла в темноту.

Она была из района Сэвил-Таун, жила в тени мечети Меркази, была бывшей ученицей мусульманской средней школы Мадни для девочек на Скарборо-стрит, и ее отец зарабатывал на жизнь минимумом, занимаясь ремонтом автомобилей - что становилось все труднее из-за новых электронных функций, - а ее мать сидела дома и имела мало родственников и еще меньше друзей. Зейнаб была их единственным ребенком, учителя подталкивали ее к тому, чтобы она могла поступить в университет (школа выиграла от такой награды), и другие также подталкивали ее к этому. Она спустилась с холма в город и прошла мимо магазина Poundland и заведений, предлагающих большие скидки, где горели огни, приветствуя запоздавших покупателей.

Рядом с автобусной станцией, на затененной улице, где ее обычно встречали мальчики и где не было поднятых камер, она ждала их. Всегда, когда она возвращалась в город и знала, что они будут в машине и там встретят ее, она чувствовала холодок на своей коже, какую бы одежду она ни носила, не страх, а возбуждение, и она знала, что кровь бежит по ее венам. Она жила во лжи и наслаждалась этим... а позже вернулась бы в Манчестер и к своему парню, и к самой себе, и беззвучно усмехнулась, звук из ее горла заглушил материал, туго натянутый на ее лицо. Она всегда приходила рано; мальчики говорили, что опаздывать на назначенную ими встречу - преступление. Она была довольна своими предосторожностями, которые мальчики называли "мастерством"; они читали ей лекции о том, что опасность всегда рядом, что вокруг них всех - чрезвычайная угроза. Она ждала.

"Ты с ним раньше разделывался?" Он задавал ей тот же вопрос восемнадцатью минутами ранее и пятнадцатью минутами раньше.

Она дала ему тот же ответ. "Я с ним раньше не расправлялся".

"Итак, мы не знаем, пунктуальное ли он маленькое создание".

Оба были из Северо-Западного контртеррористического подразделения. Оба были детективами-констеблями, и оба сказали бы, что за настольными экранами, на которых они работали в Манчестере, можно было заниматься более приятными вещами, чем быть припаркованными в месте, используемом наблюдателями за птицами и собачниками при дневном свете и разнообразными извращенцами после наступления темноты.

"Нет, не знаю".

"Он опаздывает на час".

Они выехали из города в направлении Гринфилда, недалеко от вересковой пустоши в Сэдлворте. Оба были далеко за пределами первых порывов энтузиазма, оба сказали бы, что опыт научил их, когда рандеву не состоится.

"Не хочу утруждать себя, но я могу определить время".

"Он опаздывает, и я не рад, что сижу здесь".

Они приехали на полчаса раньше, и они сидели в машине, не выключая двигатель, а стекла были запотевшими; он однажды вышел из машины, чтобы сходить за угол отлить, а она дважды выходила, чтобы украсть сигарету. Чисы их предали. Не то чтобы они много знали о нем. Этот конкретный скрытый источник человеческих разведданных был недавно завербован и еще не внедрен в систему. Он должен был быть на месте встречи предыдущим вечером дальше к югу на Глоссоп-роуд, где поздно вечером можно было выпить кофе и перекусить грузовик, но не был показан, и им было поручено выбрать запасной вариант - припарковать эту машину у Сэддлуорта. Им сказали, что он приехал в старом синем салоне Vauxhall, и они ждали, подождали еще немного, и каждый поднялся со своих мест, когда автомобиль свернул на автостоянку. Парень пришел с тремя пластиковыми пакетами содранных обоев, которые он выбросил в мусорное ведро; другой зашел, съел сэндвич и выпил из термоса, а затем вздремнул минут на десять. Двое мужчин вместе, в полицейской машине без опознавательных знаков, выделялись бы, но мужчина и женщина выглядели бы точно так же, как любая другая пара, и там несколько минут потискались по дороге домой из офиса. Это осталось невысказанным, но было взаимным между ними: это была прогнившая старая жизнь "ЧИС" и в книгах NWCTU: Рождество наступало редко, и было трудно достать подарочный пакет, и, вероятно, также, что люди, на которых они нацелились, не очень хорошо восприняли бы вторжение. Этим двум детективам достаточно почувствовать дрожь беспокойства за благополучие источника.

"Время объявлять об этом?"

"Да, на сегодня хватит. Мы будем следить за движением на всем обратном пути ... Ожидайте, что он получит серьезную взбучку, кто бы ни увидел его следующим. "

"Да, серьезный".

Она вела машину. Он доложил в... Дважды информатор не смог появиться.

Они делали это круг за кругом в то время после полудня. Их офис находился в лондонском районе Воксхолл, не на берегу реки, но недалеко от нее. Здание находилось в стороне от узкой улицы и было окружено офисами и дворами. Там была цивилизация в виде одного публичного дома и не более того. Это был адрес, по которому незнакомцу потребовались бы точные указания, иначе у него не было бы шансов найти его. Незаметный, разумно расположенный. Обязанностью Гофа было проскользнуть в ближайшее кафе &# 233;, старомодное и дорогое, чтобы взять два стакана чая, его с сахаром, но не ее, и чрезмерно большие ломтики - в тот день - морковного пирога. Торт и чай были улучшением по сравнению с тем, что продавалось на тележке, и оба с негодованием заявили бы, что заслужили это из-за долгих часов, которые они проработали. Большинство сотрудников этого офиса приходили туда рано в начале дня и не надевали пальто и не выходили встречать вечер, пока улицы не очистились от обычного часа пик. Гофу пришлось проделать всю эту канитель со своим удостоверением личности у внешней двери. Короткие сокращения не допускались. Дженис, которая сидела там в кабинке, и Баз, который примостился позади нее, знали Гофу более девятнадцати лет, и он знал своего помощника - Пегса - пятнадцать лет, но они показали свои удостоверения и не позволили бы себе такой вольности... На самом деле никогда не упоминалось, но Гоф предположил, что Баз носил куртку каждый день, теплую или холодную, иногда с охлаждающим вентилятором, а часто с обогревателем на два бара, потому что она лучше скрывала наплечную кобуру и 9-миллиметровый "Глок". Безопасность была необходима из-за их работы, всей этой грязной чепухи, связанной с агентами, с которыми нужно было разобраться, и информаторами, которых нужно было утешить. В рабочей зоне находилось несколько младших за центральным восьмиугольным столом в центре первого этажа, но сбоку находились четыре кабинки со стенами из запотевшего стекла.

Гоф пересек комнату, обошел главный стол и стулья, столкнулся со своей собственной закрытой дверью и расплескал немного чая, пытаясь открыть ее, и вошел, закрыв дверь ударом пятки. Он не мог вспомнить, который был его, а который ее, но персонал прилавка догадался о нем много лет назад, и мензурка с нарисованной галочкой предназначалась для колышков. Он был ветераном, никогда не использовал свое звание, но был старшим. Если бы он поднялся выше, ему пришлось бы отказаться от полевых работ, поэтому он остался на плато. Это помогло бы ему продержаться еще два или три года... Но угроза была хуже, она неуклонно росла, пока он был в офисе на Вайвилл-роуд. Хуже сейчас, когда дети отходили после того, как им надрали задницы в Сирии и Ираке, а потом была доморощенная толпа, которая не добилась успеха за границей и хотела наверстать упущенное, быстро подняться по служебной лестнице, внести свою лепту в общее дело. Гоф сказал бы невозмутимо и серьезно, что жизнь в антитеррористической среде была бы сносной только в том случае, если бы ближе к вечеру предлагался щедрый кусок морковного пирога.

Офис был общим с Пегсом. Она была не служащей женщиной-полицейским, а гражданским усилителем. Она занималась логистикой, управляла системой, держала Гофа и нескольких других там, где им было нужно, то есть с информацией, льющейся из их черепов, и организацией, плотно обернутой вокруг них. Она прижимала телефон к голове и пристегивала клавиатуру ремнем. Он никогда бы не прервал, когда ее лицо было искажено, а дыхание со свистом вырывалось сквозь зубы. Он поставил перед ней чай и взял маленькую картонную тарелочку для ее порции морковного пирога и обычный пластиковый нож. Он пошел к себе домой, снял пальто, встряхнул его, чтобы стряхнуть немного дождя, повесил за дверь, сел и стал ждать. Ему скажут, когда она будет хороша и готова. По опыту Гофа, очень немногое из того, что поступало по телефонным линиям или появлялось на экранах, попадало в категорию "хороших новостей". Большинство подходило для того, чтобы разложить по полочкам то, чего он не хотел знать, но должен был бы. Он начал откусывать от своего торта. Если бы не Пегс, управляющий его офисом, и не отношения, то он вполне мог бы получить эту работу , и отношения с Клэр стали немного теплее, и поехать на южное побережье, и поиграть в мяч для гольфа, и выгулять собаку.

Она сказала: "Это не Армагеддон, но это и некрасиво".

Они называли его Томми, когда разговаривали между собой. У большинства людей ЧИС было это имя. Он подходил для Томми, Томми Ахмеда, и был новобранцем, и казался увлеченным и преданным делу; некоторые были там надолго, а некоторые были краткосрочными, и Гоф действительно редко сказал бы, в какую ячейку загнали Томми.

"Что здесь нехорошего?" - спросил Гоф, доедая свой пирог.

"Вчера должна была состояться встреча с местными, но не появился. Достаточно просто, затем они перешли к вторичному процессу, и он тоже не проявил себя. Он пропустил два расписания. Никаких следов на его телефоне. Вот где мы находимся."

Он продолжил есть свой торт, а она принялась за свой. Могло, конечно, быть так, что маленький Томми перенес прокол, а затем еще один, и в промежутке между этим отключил свой телефон и потерял его, или могло быть что-то другое. Они оба отметили, что морковный пирог был хорош, и ничего не сказали о пропавшем информаторе, и о том, где может быть бедняга, и о последствиях.

Чистые джинсы, и чистая рубашка, и расческа, пробежавшаяся по его волосам. Взгляд в зеркало. Ухмылка Энди Найта. Выглядел достаточно хорошо.

Он проверил свой бумажник, был удовлетворен, что у него достаточно наличных, не слишком много.

Это был тяжелый день, и все лонжероны крыши были на месте на стройплощадке, и на следующее утро ему было поручено заняться другими поставками: поддоны с бетонными строительными блоками отправлялись в другой квартал города. Ничто в его работе не отличалось особым разнообразием изо дня в день, но другие сказали бы, что работа была достаточно тяжелой, чтобы найти, что оплачивается выше минимума, и он никогда не жаловался и не ворчал в компании, но сохранял основы жизнерадостности, закрепленные на месте.

Он огляделся вокруг, пожал плечами. То же, что и каждый день и каждую ночь с тех пор, как он переехал в спальню. Она была скудно обставлена: то, что домовладелец мог бы назвать "меблированной", но без излишеств. Можно было ожидать, что арендатор принесет с собой сувениры, картины и безделушки, которые кто-либо собирал, обломки жизни. Энди не взял с собой такого багажа, он пришел только с мешком и простыми радиочасами, а его единственной книгой была переплетенная карта улиц города Манчестер с окрестностями. Он не повел девушку через парадную дверь и вверх по лестнице, которая вела к спальне на втором этаже. Он не приводил ее сюда, и не пытался. Комната, возможно, сбила ее с толку... это ничего не представляло, было таким же анонимным, как отель с боксами рядом с оживленным железнодорожным терминалом, где мужчины и женщины спали, ни фига не заботясь об убранстве или о чем-либо, создающем домашний уют. Никаких картин на стенах, даже выцветшей гравюры с видом на Озерный край или дешевой репродукции Лоури. Нет вазы с фруктами в центре стола, которая служила для приема пищи или для написания отчетов и ведения его табелей учета рабочего времени. Он умылся в раковине, которая была отделена от раковины и маленькой душевой кабины в другом углу, а рядом с раковиной не было полотенца, которое могло бы подсказать о предыдущем месте отдыха. Комната, казалось, показывала, что были предприняты сознательные усилия, чтобы уничтожить любую историю нынешнего обитателя. Энди ничего в комнате не показалось странным; все было так, как задумывалось.

Он сел на кровать, задрал ноги и потянулся. Он включил будильник на радиочасах, у него было достаточно времени, чтобы поспать, по крайней мере, вздремнуть. Частью дисциплины Энди Найта было то, что он брал отдых, когда предоставлялась такая возможность. Он устал от долгого дня, и на следующее утро ему предстоял еще один, начинающийся на рассвете. Он всегда считал, что когда он встречал кого-то, кто не входил в его непосредственный круг доверенных лиц - каким был Зед, - этот отдых помогал ему сосредоточиться.

Он не приводил ее сюда. Он считал, что с тех пор, как они встретились, было несколько вечеров, когда ее самообладание могло ослабнуть, и она могла бы кончить. Он не приглашал ее, не дергал за запястье, не разыгрывал шутку и не говорил ей, что в его комнате есть что-то, что он хотел бы ей показать. Он подумал, что если бы он толкнул ее, стал бы слишком сильным, то мог бы заставить ее войти через парадную дверь и крепко держал за талию, когда вел ее вверх по лестнице, но он не пытался.

Его глаза были закрыты. Ему всегда требовался отдых, и он всегда должен был сохранять сосредоточенность...

Фары автомобиля вспыхнули на затемненной улице.

Зейнаб была укрыта навесом витрины магазина. За последние полчаса дождь сменился с легкой мороси на бурные снежинки. Она была послушной. Она ждала, не ругалась, сдерживала свое нетерпение. Часть снега покрыла коркой ее плечи. Внутри машины зажегся свет, когда открылась дверь. Она посмотрела направо, налево, убедилась, что за ней не наблюдают, затем поспешила вприпрыжку через тротуар в тепло машины.

Они говорили, а она слушала. Не было никаких извинений за то, что я оставил ее ждать их прибытия на улице рядом с автобусной станцией. От нее не ожидали вклада, но ей это объяснили. Пассажир, который был моложе, говорил больше всех, а водитель поделился более подробными сведениями. Это было то, что было решено группой, частью которой они были: она была выбрана на определяющую роль. Разговор шел об огневой мощи, об ударе, который привлек бы внимание всей страны. Она услышала два голоса; один был хриплым от у одного похолодело в груди, а другой взвизгнул от возбуждения, и ни у того, ни у другого не было языка поэта или призыва лидера, но послание было ясным. Они ехали по узким улицам, не ползли и поэтому не привлекали внимания, не толкались на светофорах. Она знала, что придет время, когда они захотят ее, будут ценить ее... Они пересекли мост через реку Колдер, а затем поднялись на длинный холм мимо города Сэвил, и на вершине они повернули к Учебному центру, а затем к старой фабрике, где производили одеяла, когда в Дьюсбери обещали высокую занятость, а иммигранты были примчался из Пакистана, и новая жизнь казалась окрашенной в розовые тона. Фабрика была закрыта, шахты закрыты, каменоломни остановлены; мрачный гнев сменил оптимизм, и настроение изменилось. Где был наибольший гнев? В районе, где была завербована эта девушка, Зейнаб. Речь шла об атаке и о линии снабжения... Один голос перемежался сдавленным кашлем, а другой - краткими моментами хихиканья, как будто его охватил стресс. Чем больше они говорили, тем дольше и дальше отъезжала машина, и она чувствовала растущее беспокойство среди них.

"Почему я, почему я выбран для этого?"

Ее выбрали, потому что у нее была чистая кожа.

"Есть много тех, за кем не следят. Почему я?"

Из-за того, кем она была, чем она была.

"Кто я, что я?"

Их дыхание отдавало ароматом кулинарных специй, оба выплюнули ответ: она была женщиной. Так мало в борьбе было женщин. Они не искали женщин, детективы из Северо-Западного и северо-Восточного контртеррористических подразделений. Они искали мальчиков. Ее не было в списке, она не находилась под наблюдением...

"И этого достаточно?"

И у нее был друг, и замечание было оставлено повисеть.

Колебание. "Я не знаю, стал бы он..."

Один сказал, что она должна заставить его, а другой сказал, что она должна манипулировать им. Они вышли на длинную улицу, где жили ее родители, где маленькая задняя спальня принадлежала ей. Водитель притормозил, и двое мужчин зашептались друг с другом. Для них было обычным делом связаться с ней, и хотя ей дали то, что они называли адресом для срочных писем, он должен был использоваться в чрезвычайной ситуации, а не как обычный. Чтобы связаться с ней, они время от времени использовали электронные ссылки из интернет-магазинов, или там был сложенный кусок сигаретной бумаги, покрытый написано мелким почерком и прикреплено клеем в дальнем углу шкафчика в Студенческом союзе: два ключа, один для нее. Уличные фонари освещали часть дороги, но они выбрали тень. Ей сказали убираться. До ее дома было бы пять минут ходьбы. Она стояла, и снег кружился рядом с ней, и она изо всех сил пыталась открыть свой зонтик. Они оба были вне игры. Один взял ее за руку и подтолкнул к задней части машины. Она почувствовала изменение в их дыхании. Ее толкнули. Сапер открыл багажник, и внутри загорелся тусклый свет.

Она увидела лицо.

Свет пробивался сквозь прозрачный пластик, которым была обернута голова, и отражался от бледной кожи, которая не имела блеска, глаза были широко открыты, рот разинут, как будто последнее движение было вздохом или криком, а на щеках виднелись отметины там, где сорвали липкую ленту и оторвали редкие усы. Кровь текла из носа и рта и свернулась, а вокруг глаз были синяки. Стояла вонь, такая же, как когда собака делала свои дела на тротуаре, а она наступила на нее, и она попала на ее ботинок. Зейнаб была больна. Никогда в жизни ее не тошнило на улице. Там была аккуратно подстриженная живая изгородь, отделяющая небольшой сад от тротуара, и ее вырвало прямо на нее.

Знала ли она это лицо?

Ее вырвало мокротой из глубины горла, она закашлялась и сплюнула... Она не знала этого лица. Ей сказали, что он был информатором. Она повторила, что не знает его. Он был полицейским информатором и недавно начал пытаться сблизиться с мальчиками, спрашивал слишком много и слишком часто, и его допрашивали, и он был ... и умер. Он был информатором. Она снова сказала, что не знала его, не видела его.

И ей читали нотации свистящим шепотом. Она должна понимать, что смерть информатора была неизбежна. Предатель, изменник. Информатор не смог бы отделаться неправдой. Вот так погиб информатор. Она выслушала их. Она предположила, что это было предупреждение. Багажник был захлопнут. Ей сказали, где она увидит их в следующий раз, какой реакции от нее ожидают, и на мгновение, неожиданно, лицо парня, водителя грузовика, всплыло в ее памяти. Она отошла от них. Все, что она знала о них, были их кодовые имена: Крайт и Скорпион. Она услышала, как завелась машина, и фары завертелись, когда она резко развернулась на ширине улицы. Она продолжала спускаться по наклонной дороге и могла видеть свет у двери своего дома - ее отец включил бы его, приветствуя ее. Она сплюнула еще раз и еще немного очистила зубы от привкуса рвоты. На мгновение она задрожала, казалось, почувствовав опасность и слабость - снова плюнула, затем пошла более быстрым шагом к своему дому. Там ничего не было известно о ее вторичной жизни, о том, с кем она общалась и чего она стремилась достичь.

Она позвонила в колокольчик, и ложь, которой жила Зейнаб, была тотальной. Ее привели внутрь, и она обняла и увидела привязанность в глазах ее матери и отца, и их невинность, и она не выразила им сочувствия за свой обман. Глаза мертвого мальчика, широко раскрытые, но тусклые, были хуже всего. Это было правильно, что это должно было случиться с информатором.

Импровизированный мусоросжигательный завод вонял последними парами сгоревшего пластика. Краб встал у двери, принюхался, поводил лучом своего фонарика. Его водитель и сопровождающий, Гэри, держал еще один факел и был на шаг позади Краба.

Он был рожден Освальдом Фритом... Судя по тому, что он мог видеть в свете факелов, он думал, что ребята проделали достаточно приличную работу по очистке территории. Весь пластик был снят, и все веревки, которыми он крепился к раме, развязаны и удалены, и все, что было на бетонном полу, и та область, которая была залита отбеливателем... Урожденный Освальд Фрит, двадцати лет, живущий в тени футбольного стадиона "Олд Траффорд" и открывающий свой собственный небольшой охранный бизнес, всего несколько магазинов и пару пабов, начинающий делать себе имя. Он пал фол со стороны более крупного мужчины, который считал, что эта область плотно зашита, и пришел с железным уголком, чтобы разобраться с нарушителем на его нашивке. Он провел шесть месяцев в больнице, пока хирурги сращивали кости его правой ноги, в конце концов был выписан, хромал из палаты Уайтеншоу и отправился навестить человека, который ударил его прутом. Своей крабообразной походкой он вошел в дом парня... Мужчина больше не ходил, ни по-крабьи, ни как-либо иначе, и был похоронен неделю спустя. Освальд Фрит, из-за своего дефекта, с того дня был известен как Краб. Никаких улик не осталось, а вдова вела себя разумно и не давала показаний, и бизнес был беспрепятственно передан. Краб любил шутить, что, хотя он вырос недалеко от стадиона "Манчестер Юнайтед", единственным абонементом, который у него был, была тюрьма Ее Величества "Стрейнджуэйз", и большинство склонно было смеяться над его шуткой. Он двигался неуклюже и зимой чувствовал сильную боль в поврежденной конечности, но никогда не морщился и не жаловался. Он был удовлетворен тем, что увидел. Ему нравилось работать с профессионалами, он не выносил лени или беспечности. Место, его здание, казалось, было хорошо очищен. Позаимствованию его способствовал старый контакт между одним из его сыновей и этими азиатами, и они стали друзьями после года, проведенного на одной площадке в тюрьме. Сначала был подход, обычные обходные маршруты и предложение, и он не отвернулся от этого, а покопался в собственной куче партнеров, и ему скорее понравился вкус того, что предлагалось... Затем, всего за 48 часов до этого, поступил запрос о том, что требуется немного места на полу. Он не знал этих новых людей, азиатов, но то немногое, чем он руководил, казалось эффективным и спланированным с тщательность. У него не было жалоб. Лучи фонарика скользнули по полу и стенам и остановились на старом стуле из тяжелого дерева - возможно, прошло полвека с тех пор, как столяр собрал его - и на нем не было ни пятен, ни признаков повреждения. И ему понравилось, как это было преподнесено ему, что у этих людей - азиатов - был мощный способ справиться с зазывалой, с кем-то, кто донес. Ему нравилось, чтобы это было надежно, потому что таким образом передавалось сообщение и было бы меньше добровольцев для прохождения той же дороги. Утром они проведут повторную проверку, чтобы убедиться, что все следы уничтожены. Бочка из-под масла, используемая в качестве мусоросжигательной установки, все еще тлела. Краб, прихрамывая, вышел, и Гэри был рядом с его плечом...

В Манчестере было время, когда газеты называли его - не по имени - "Мистер Биг" преступного мира, и в газетах появлялись дешевые заголовки за счет таинственного человека, но не больше. Он был разборчив во что ввязывался и с кем. Он не был в тюрьме семнадцать лет, не имел желания продлевать этот опыт, но ему была предложена сделка, которая могла вывести за пределы его зоны комфорта. Привлекательная сделка и шанс вести дела со старым другом, одним из лучших. Он никогда не занимался таким ремеслом - мог играть с ракетками, девушками и другими вещами класса А - никогда таким. Но сделка его заинтриговала. Краб никогда не мог устоять перед заманчивой сделкой, и никогда не был способен ... и все на месте, и все начинают бежать, и темп этого ускоряется. Был влюблен в это, достойная сделка.

В тот вечер она казалась замкнутой, не в своей тарелке.

До того, как он встретил ее, Энди никогда не был в компании азиатской девушки, и особенно девушки с консервативным мусульманским воспитанием. Что он узнал о Зейнаб, так это то, что она обычно держалась сдержанно и редко высказывала какое-либо мнение, хотя бы отдаленно провокационное, но также могла проявить некоторую степень кокетства. Она могла приподнять брови, немного надуть губы, подмигнуть ему, даже провести языком по губам и слегка пошутить с ним, как будто они хорошо понимали друг друга и были близки. Не часто, но иногда, и отношения шли уже четвертый месяц, и продвигались вперед устойчивыми, ничем не примечательными темпами, а близость становилась все более продвинутой. Ни один из них, казалось, не был готов перейти в атаку, хотя Энди начала думать, что приближается время, когда она сделает решающий шаг, чтобы сблизить их.

Не в тот вечер. Этого не должно было случиться, поскольку они разделили пиццу в заведении за углом от ее общежития. Она была отвлечена. Не Энди совать нос не в свое дело. Если ей нужно было заплакать, признаться, открыться, он был доступен. Они поели и потягивали кока-колу, потому что она не употребляла алкоголь, а он мог обойтись без, и утром они сели бы за руль. Он думал, что она поняла, что была плохой компанией... она опоздала, поезда перепутались, расписание сбилось из-за автомобильной аварии, а ее мать и отец не хотели ее отпускать и заставляли соседей звонить, чтобы расспросить ее о студенческой жизни. Энди Найт хорошо разбиралась в людях и считала, что ее настроение отражало нечто большее, чем опоздание на поезд и то, что родители откладывали краткий визит. Они почти не разговаривали; он дал короткую справку о éитогах & # 233; своего дня, поездках со склада на склад материалов, а затем на площадку, где возводились дома и краном снимали балки крыши, довольно скучную, и куда он направлялся утром, и сколько поддонов бетонных блоков он будет перемещать. У нее был шанс, во время его долгих пауз, внести свой вклад, но она этого не сделала. Иногда они ходили в кино, и была пара свиданий на небольших концертах ритм-энд-блюза, и они ели пиццу и что-нибудь из макаронных изделий, а иногда они просто гуляли и рассматривали витрины магазинов в центре города. У них была связь, то, что свело их вместе, но каждый относился к этому как к чему-то в прошлом. Обычно она рассказывала ему о своих занятиях и о том, над каким эссе она работала, и было понятно, что она на университетском курсе, а он всего лишь водитель грузовика. Энди позволил это, не наставил ее правильно. Вероятно, лучшие времена между ними были когда они шагали по тротуарам, и иногда она прижималась головой к его плечу, а иногда его рука крепко обнимала ее за талию и удерживала ее там. Однажды она говорила о сочинении на следующую неделю и упомянула о проблеме в построении своего ответа, и решение показалось ему достаточно ясным, но он промолчал, не вторгаясь в эту часть ее мира. Энди Найт просто водил грузовик. Хорошо воспитан, да, вежлив и корректен. Равных ей по интеллекту, нет... Напротив него, играя с кусочками пиццы, она опустила голову и казалась раздраженной, когда ее волосы - темно-каштановые, почти черные - упали на лицо, а глаза оставались опущенными. На ней не было макияжа. Как он должен реагировать? Допросить ее или оставить все как есть? Быть обеспокоенным или быть безразличным? Он протянул руку, коснулся ее руки. Обычно она бы ответила. Возьми его, сожми, затем поморщись, затем посветлее. Она была обременена, и он признал это. Спора бы не было. Он не бросил бы ей вызов, не сжег бы лодки.

Энди пробормотал ей: "Завтра, Зед, что бы это ни было, будет лучше. В другой день всегда лучше."

"Если ты так говоришь".

"Да, завтра всегда лучше".

Она попыталась изобразить призрачную улыбку, у нее плохо получилось, затем потянулась вперед, взяла его за руку и вытащила из нее вилку. Держала его за руку, переплетя пальцы. Выражение ее лица должно было указывать на то, что она не может поделиться, что он не поймет. Пожатие плечами, сжатие пальцев, пара морганий, как будто нужно было сменить настроение. В ее голос вернулась жизнь.

"Чем ты занимаешься по праздникам, Энди?"

Он ухмыльнулся. "У тебя не будет возможности думать об этом, не слишком много."

"У вас есть установленные законом отпуска, конечно, есть".

"Предположим, что так".

"Делая то, что ты делаешь, это создает стресс?"

"Просто гоняю грузовик туда-сюда по городу. У многих бывает и похуже."

"Нам всем нужен отпуск".

"Что, Зед, тебе нужен отпуск? Семестр через месяц, не так ли?"

Хватка была крепче. Он наклонился вперед и позволил пальцу пробежаться по ее губам, и это движение смахнуло крошку или мазок сыра. Небольшой жест, чтобы ослабить ее хватку. То, что она хотела сказать, было важно для нее, но он не подал виду, что осознал это.

"Они бы дали тебе отпуск?"

Энди прикинулся дурачком. "Не знаю, ни разу не ставил на одного".

"Если бы я тебя спросил".

" Спросил меня о чем?"

"Не могли бы вы взять отпуск?"

"Я полагаю, предположим, я мог бы попытаться - но ты не можешь. Семестр -это время, а не каникулы."

"Я просто хотел знать".

"Могу ли я взять отпуск?" Я могу это выяснить."

"Сделай это".

"Будет зависеть от того, какое прикрытие им нужно, на какой срок и в какие временные рамки".

"Тебе бы это понравилось? У нас праздник?"

"Я бы хотел, ты и я, я бы хотел, чтобы... Должны ли мы взять с собой и твою мать?"

Она пнула его под столом и смеялась. Впервые за этот вечер. Он думал, что это олицетворяет его ценность для нее. Он сомневался, что кто-то другой заставил бы ее лицо расплыться в открытой ухмылке. Затем смешок застрял у нее в горле, и она полезла в сумку за кошельком. Иногда платил он, иногда это делала она. Могла быть ее очередь, а могла и нет. Она достала банкноту, оставила ее на столе и встала. К нам торопливо подошел парень, и жестом он попросил сдачу оставить себе. Она снова попросила его об этом, и он сказал, что сделает. Они встали и натянули пальто, а на тротуарах, где мокрому снегу не удалось схватиться, была слякоть. Он всегда провожал ее обратно к двери Зала. Она держала его за руку, дважды повернула голову и поцеловала его в губы, что было хорошо, ободряюще. Он думал, что у нее был плохой день, но он сделал его лучше, смягчил его. У двери они снова поцеловались. Большинство девушек в холле, как он предположил, не сочли бы большим делом, если бы они завели своего парня внутрь и подтолкнули его к лифту. Энди не стал бы давить на Зейнаб, был достаточно счастлив, чтобы покончить с этим нежным и долгим поцелуем в тени сбоку от двери, и он почувствовал, что она зашла дальше, чем обычно, и что ее день был трудным и подвел ее к краю.

Они расстались. Она сказала что-то о своем эссе и поспешила внутрь. Он подумал, что это был хороший вечер, полезный. У двери лифта она обернулась и увидела бы, что он все еще стоит там, и слегка помахала ему рукой, что было немного кокетливо. Энди послал воздушный поцелуй в ответ. Двери закрылись за ней. Возможно, это лучше, чем полезный вечер.

Глава 2

Скучная старая жизнь была у водителя грузовика. Энди Найт совершил два рейса доставки поддонов, загруженных бетонными блоками, и заправился топливом. Теперь он делил свое время между кружкой кофе с сахаром и тряпкой, которой протирал зеркала. Его телефон пискнул.

Компания, в которой он работал, гордилась своим внешним видом. У него было хорошее имя на местном уровне, и, казалось, он привлекал стоящие контракты. Зимний песок и грязь с дорог смывались с машин на рассвете, прежде чем флот отправлялся на работу. На лакокрасочном покрытии не было изъянов. Во дворе было традицией, чтобы его сотрудники были так же хорошо подготовлены, как и такси, в которых они проводили свои дни. Энди носил выстиранный комбинезон и куртку с логотипом компании на груди, и предполагалось, что у него будет подходящая стрижка, и он будет веселым и услужливым по отношению к клиентам... для него это не сложно. Вести машину в этой компании означало иметь работу, за которую, выражаясь с оттенком преувеличения, "парень убил бы". Если бы они объявили о его должности, то, скорее всего, их завалили бы заявками. Вакансия не была доступна для общего доступа. До Энди дошли слухи, не его проблема обдумывать детали, что работа становится попрошайничеством, возможно, стоит подать заявку, например, вчера, а не завтра, и он сдал свои документы. На собеседовании он не спросил, как его имя могло до них дойти, и они казалось, его не интересовало, где он работал раньше, но на его чистую лицензию внимательно посмотрели, а исполнительный директор и менеджер автопарка потратили время, чтобы объяснить, как продвигается бизнес, чего от него ожидают. Как будто его родословная уже была установлена или дана гарантия, и важным моментом было то, что его уволили из офиса и передали в руки маленького коротышки с жестким взглядом и бритой головой, и он забрался в такси. Это был момент, который, возможно, имел наибольшее значение... Он и раньше водил большие грузовики, всегда использовал свои навыки вождения в качестве стимула для трудоустройства, когда ему нужна была новая работа. Не было ни подшучивания, ни разговора. Для него включили спутниковую навигацию, наметили маршрут, и они отправились в путь, таща за собой нагруженный трейлер, на два с половиной часа. Они выехали за Рэмсботтом, почти в Роутенстолл, и Энди считал, что вел машину безупречно, но его не похвалили. Доставка была произведена, сборные секции стен для общественного жилья, и они выпили чаю и съели по сэндвичу на месте, затем спутниковая навигация была отключена, и ему пришлось ориентироваться самостоятельно возвращаемся. Он въехал во двор, и его сопровождающий выскочил, не оглядываясь, и прошел в офис. Должно быть, со здоровьем все в порядке, потому что он пятнадцать минут пинался на каблуках, а затем его позвали внутрь. Секретарь принес контракт, и он, не читая его, размашисто подписал... Всегда трудный момент и доля колебания, достаточная, чтобы подумать, кем он был в тот день, месяц и год. Он приступил к работе на следующей неделе. Снова зазвонил его телефон.

Оставшиеся гонщики, семь или восемь из них, в значительной степени оставили Энди в покое. Не совсем подозрительный, но настороженный. Возможно, они уловили признаки, хорошо переданные телеграфом, что новичка быстро отследили без объяснения причин. Не враждебность, а осторожность. Большинство из них пошли вместе с Вероникой, которая управляла офисом, в "Черный лев" вдоль дороги в пятницу вечером после окончания смен и выпили, не более двух, прежде чем отправиться домой. Энди этого не сделал. Теплый паб, выпивка, конец недели и поток разговоров - вот когда ожидались истории, анекдоты, обмен опытом . Всегда находилось оправдание, и он шел домой один.

Он проверил свой телефон. Привет, ты запустил его в них, перерыв? Надеюсь на это. Зал сегодня вечером, обычное время xxx . Медленная улыбка скользнула по его лицу. Это была Зед, студентка, изучающая социальные науки, и с чередой хороших оценок на экзаменах на ее имя, и не потрудившаяся предположить, что у него могло быть что-то еще на уме в тот вечер, и он бы отказался от нее. Воспринималось как должное, но он был всего лишь водителем грузовика: милый мальчик, с которым было весело, и она в долгу перед ним и много времени уделяет, но не ей равной. И медленная улыбка стала кривой, и он вспомнил ее поцелуй прошлой ночью и ее энтузиазм. Он продолжал полировать зеркала, пока вид в них не стал без пятен, и он увидел их. Видел их довольно отчетливо, оба IC4 в этническом регистре, и они плохо старались выглядеть небрежно.

К ним присоединился парень-сомалиец, который работал в столовой компании, где они готовили сытные завтраки и ланчи, а также пополняли запасы чая и кофе. Сомалийский мальчик был достаточно дружелюбен и, казалось, почти всегда улыбался, и не мог быть более полезным в уборке столов. Другие говорили, что его история - где он был, что с ним случилось, как он избежал гражданской войны - была ужасающей историей. Он нравился водителям. Напротив ворот, на дальней стороне дороги, стояли двое парней. Сомалийский мальчик поприветствовал их, и были объятия, а затем разговоры, и мальчику показали экран телефона. Возможно, это была фотография, разумное предположение. Энди заканчивал свои зеркала, и ему не нужно было продолжать, но он сделал это, потому что это дало ему шанс остаться там, где он был, посмотреть им в лицо и иметь для этого цель. Мальчик сделал небольшой жест, который никто другой не заметил бы. Энди думал, что его опознали, на него наложили правило. Двое парней там, у ворот, и хотят проверить друга - белого мужчину IC1 - из Зейнаб, который был классифицирован как азиатка с идентификационным кодом IC4. Встреча культур, молодые люди, переступающие черту, и их коллеги захотят узнать, кто он такой, и положат на него глаз. Он увидел, как сомалийский мальчик почти вздрогнул, как будто понял, что зашел слишком далеко, как будто попросили об одолжении и оказали давление. Ребята продолжали наблюдать за ним, пока он заканчивал с зеркалом. Предсказуемо... это могли быть ее двоюродные братья или соседи, и возникло бы беспокойство по поводу любых отношений, которые девушка из Дьюсбери завязала с водителем грузовика в пригороде Манчестера, или могли быть другие ее друзья, другие партнеры. Он подумал, что они, возможно, сделали еще несколько снимков на свои телефоны, и оба уставились через дорогу, и через ворота, и мимо навеса охраны, и во двор ... и исчезли.

Прошлой ночью она хорошо целовалась, без особого опыта, но свежо, фруктово. Он ответил на сообщение, сказал, что будет там, когда она захочет его. Почему? Он улыбнулся своей обычной улыбкой, затем, удовлетворенный тем, что его машина в таком же хорошем состоянии, как и любая из них, отправился в офис за очередным расписанием доставки.

Он был тщательно завернут.

Это сделали двое мужчин. Они не заботились о его демонтаже, только отсоединили магазин. Общая длина была чуть меньше метра, а вес упаковки составлял менее пяти килограммов. Там должно было быть три магазина, каждый из которых был заполнен 25 патронами, почти до предела. Хотя двое мужчин, работающих на складе на южной окраине порта Мисурата, на побережье Ливии, осмотрели оружие, отметили его возраст и плохое состояние деревянных деталей, а также обесцвечивание там, где краска давно облезла с металла, они выполнили свои инструкции. Это было только одно оружие, и его доставили со склада, который располагался высоко внутри стен здания. Ящики с АК в любом состоянии технического обслуживания ожидают продажи.

Они использовали слои пластиковой пленки с пузырчатой пленкой. Во многих местах оружие и магазины, которые были того же урожая, были уронены и зазубрены, на них были грубые царапины, почти стирающие выбитый серийный номер, из которого была видна только часть - 16751, - но мужчины будут делать так, как им было сказано, потому что альтернатива была нежелательной. Они зависели от покровительства военачальника. Поскольку военачальник улыбался им, они могли ставить еду на стол, где кормились жены и дети. Если бы военачальник думал, что его инструкции были если их проигнорировать, то они вполне могут быть расстреляны, а их жены либо умрут с голоду, либо, возможно, займутся проституцией в доках. Они хорошо это завернули. Последним, кто ускользнул из их поля зрения, был потрепанный деревянный приклад. То, что это продолжалось так долго, по их оценкам, 60 лет, было экстраординарно, и там были зарубки, вырезанные по одной линии, и одна глубокая канавка, где грязь и гниль въелись и ослабили его. На пузырчатую обертку легли метры клейкой ленты. На английском, поскольку им сказали, что их родной арабский не принят, младшие и более образованные из них написали единственное слово: "Зуб". Он знал, что зуб был в челюсти, использовался для жевания, но почему на упаковке, содержащей старинное оружие, такое как АК-47, должно быть это написано, он понятия не имел.

Снаружи ждали два пикапа. Ни один из мужчин на самом деле не стрелял из винтовки. Следовало предположить, что он будет функционировать удовлетворительно. Его стоимость вполне могла составлять всего 50 долларов. Более новое оружие, а склад был переполнен им, могло продаваться в Европе за 350 долларов, возможно, даже за 500 долларов. Это был русский, почти оригинал с конвейера, почти музейный экспонат - за исключением того, что в условиях Ливии в тот день не было действующих музеев, и все ценное, что хранилось в них во времена павшего диктатора Каддафи, мертвого тирана, было украдено. Худшим оружием, имитацией, были китайские копии, но их можно было предоставить в лучшем состоянии, чем этот старый образец. Они не спорили и не дискутировали, были благодарны за то, что каждый вечер у них на тарелках была еда.

Двое мужчин, довольных своей работой, пригнали пикапы в район доков. Пройдя по Триполи-стрит, они обошли кучи щебня от разрушенных зданий, ржавеющие остовы танков и сгоревшие автомобили, и пошли быстрее по участкам, где изрешеченные пулями стены, казалось, вот-вот рухнут. Старое грузовое судно было пришвартовано, но из пробитой трубы валил едкий дым. В пикапах были предметы старины, также хорошо упакованные, которые были доставлены из музеев или были сколоты с мест, расположенных дальше к северу. Их погрузили на тележку. Последним на борту был пакет с оружием, только одним, старым и с историей. Римские и греческие артефакты должны были оставаться на палубе во время плавания на запад, но винтовку отнесли вниз и убрали под койку капитана. Он исчез бы через час.

Ни один из мужчин понятия не имел, почему им было приказано выбрать бесполезную реликвию из магазина, ни куда она пойдет, ни почему это имело значение.

"Я полагаю, это означает, что дело вот-вот начнется", - сказал Гоф.

Пегс ответил ему: "Обычно немного поигрывает, ничего особенного не происходит, затем начинает быть серьезным".

"Все казалось довольно рутинным".

"Сомневаюсь, что ты в это поверил - но определенно начинаю панически убегать".

Он бросил последний взгляд на лицо мальчика. Не очень. Патологоанатом с точностью до часа или двух сказал бы, как долго маленький Томми-Зазывала пробыл в воде, но ухудшение состояния всегда было быстрым. В глазах не было жизни, губы не имели цвета, а руки казались неуклюжими и едва прилаженными. Основной вес трупа пришелся на ложе из поникшего тростника на берегу канала. Они прошли мимо этого, Пегс впереди, а он следом и не передали ни одного комментария, который мог быть подслушан. Идентификация произошла через людей из Северо-Западного отдела по борьбе с терроризмом в их Манчестере. офис, и его бы задержали из-за пропуска двух запланированных встреч. Ни Гоф, ни Пегс не хотели бы, чтобы с крыш транслировалось, что этот парень. Томми Зазывала был достаточно важен, чтобы привезти крупных игроков из Лондона. Операция находилась на неопределенной стадии, бюджет не был зафиксирован, цели не были зафиксированы, цели расплывчаты, и оба посетителя думали, что наименьшее усилие было лучшим. С их стороны было хорошо, что они оставили его в воде на такое долгое время, и там были ленты с места преступления, перегораживающие большую часть буксирной дорожки к месту на канале, за пределами Манчестера, теперь используемой только узкими лодками и туристами. Он кивнул, едва заметный жест, но один из детективов уловил это, и это дало им разрешение выловить его.

Гоф сказал: "Ты попадаешь в зону комфорта. Вы думаете, что знаете, на чем вы находитесь, и каковы перспективы на следующий день и следующую неделю. Начинайте расслабляться. Вы на самом деле не знаете, с кем имеете дело, каковы ставки и куда это вас заведет. Никогда не отличался, но все равно впечатляет."

"Довольно сильный толчок, Гоф, и тот, который посылает сообщение".

"Я думаю, что я в курсе этого, насчет того, чтобы оставаться в безопасности".

"Это просто чертовски ужасное место, Гоф".

Так оно и было. Дальше вниз от того места, где люди в снаряжении водолазов заходили в воду, был остров из зацепившихся пластиковых пакетов для мусора, а вокруг них стояли тележки из супермаркета. Он подумал, что людям с крейсера "Канал" потребовалась бы некоторая опытная навигация, чтобы пройти через завалы. Гоф встречался с маленьким Томми-зазывалой всего один раз, без имен и представлений, а за час до этого он наблюдал через одностороннее зеркало, как детективы по борьбе с терроризмом отдавали парню приказы о походе. Нетерпеливый, стремящийся понравиться, не то, что Гоф любил видеть. Он чувствовал мало уверенности, но не имел влияния, чтобы заставить парня отступить. Они редко были прямолинейны...

У расследований, как правило, были разные хозяева, и в большинстве случаев он просто надеялся, что они не зацепят друг друга, как перекрещенные лески - не то чтобы в этом загрязненном водном пути было много интересного для рыболовов. Мимо пролетела цапля, вяло игнорируя их и удаляясь от них с тихим взмахом крыльев.

"Что ты думаешь?"

Она ответила ему: "Я думаю, мы убираемся нахуй, и говорят, что это все наркотики и вендетта".

Он оставил бы это ей... Это мог быть ветер в ветвях над буксирной дорожкой, и это могло быть каплей воды, которая упала с сухого листа и приземлилась ему на плечо. Гоф был старым игроком, слишком долго находился в компании внезапной смерти. Он раздраженно дернул себя за куртку. Одно хорошее воспоминание, когда он был грубым и находился на крутом пути обучения, и угроза исходила от ирландцев, а не от этих доморощенных джихадистов. Его первое присоединение к филиалу в Белфасте, и там был призыв к "автоголу", когда он выбрал участок старого дубового леса недалеко от Данганнона в холмистой местности Тайрона. Устройство взорвалось, когда курьер нес его из укрытия среди деревьев по тропинке к своему автомобилю на дороге Арма. Что-то приземлилось на плечо Гофа, и он щелкнул по нему, и увидел, как оно упало на землю, и оно все еще было ярко-розоватого цвета. Кусок хряща, или, возможно, это была связка. Он посмотрел вверх. Среди ветвей были зажаты небольшие части тела. Пара парней из местного отделения наблюдали за ним, ожидая реакции, чтобы доказать, что новичок из "над водой" был мягким. Он проигнорировал это, кусок мяса, который упал на него, не принес им удовлетворения: долгое время, большую часть жизни Гофа, он проверял преждевременные убийства. Тогда он не был "мягким", но прошли годы, и теперь он больше заботился о людях, которые работали на него, а не о тех, за кем они следили. Он был старым воином, огрубевшим от времени, и повидал почти все, и у него были все футболки, сложенные в ящике шкафа, он был везде, что дети считали полем битвы. Но сейчас он больше заботился о своих, был в долгу перед ними.

У нее не было полномочий. Пегс был мойщиком бутылок в своем офисе. У нее не было ранга, но вместо статуса была индивидуальность, которую было трудно отрицать. Она читала лекцию. "Как вы знаете, предложил себя, но мы оценили его как фантаста. Не в нашей платежной ведомости. Лучше всего, чтобы это было известно, если что-то нужно пихать в местный новостной листок, он был втянут в небольшую войну за территорию между группами наркоманов. Почему мы здесь, если он не представлял для нас никакой ценности - просто случайно оказался в этом районе, по другим делам... то, что я дал вам, было бы хорошей линией для подражания. Приятно было познакомиться с вами, мальчики."

Он думал, что она выиграла время. Мне не понадобилось много времени, больше недели, меньше двух недель, и темп работы ускорился. Они быстро поднялись, покинув Лондон до рассвета, и часть пути перед ними ехал мотоцикл, расчищая дорогу. Она поехала бы назад, и медленнее. Они устроились на своих местах.

Гоф сказал: "Смерть делает это серьезным делом. Ему повезло, что он умер до того, как они проделали с ним тяжелую работу. Я думаю, у нас уже была бы тревога, если бы он что-нибудь знал, если бы он заговорил. Я бы списал это на то, что он слишком торопился, проявил неосторожность. Мы говорим не просто о том, чтобы отвалить на выходные и оставить помидоры в теплице без воды. Если они будут убивать, значит, они достаточно близки к тому, чтобы начать... Чего они хотят, Пеги, хотят больше всего?"

Она оставила канал позади себя. То же, что они всегда хотят - то, что производит большой шум, громкий крик, большой взрыв. Что еще?"

Октябрь 1956

Верхние окна были открыты, и из них каскадом сыпались бутылки с молоком.

Они разбивались о верхнюю броню танка и о булыжники улицы. В бутылках не было молока, но они были наполнены прозрачной жидкостью - бензином, - а в горлышки бутылок были заткнуты тряпки, уже подожженные. Новобранец, прижимающий винтовку к груди и окаменевший, находился в 30-40 метрах позади танка, но его сержант, возглавлявший их, был близко. Топливо превратилось в копья оранжевого огня, разлетевшись вместе с осколками стекла, и летело слишком быстро, чтобы человек мог увернуться. Сержант был поглощен. Призывник смотрел, как вкопанный. Сержант, которого ненавидели новобранец и многие другие из этого взвода, закричал от боли. Никто из молодых солдат не поспешил ему на помощь. Они бы увидели его лицо и его агонию, и он бы набрал воздуха в легкие и втянул пламя в горло, глубоко в грудную клетку, и кожа с его лица вскоре начала бы отслаиваться, а его форма загорелась и превратила его в факел, прежде чем ноги подогнулись бы под ним. Вскоре спазмы стали реже, и через несколько мгновений тело было неподвижно. Еще один человек загорелся в люке танка, а затем его выбросило из башни, потому что он блокировал эвакуацию экипажа, наводчика и водителя.

Офицер с пистолетом в руке попытался их сплотить. За день до этого женщины из толпы рассказали им, что бутылки, наполненные бензином и с зажженным фитилем, были известны среди жителей Будапешта как "Коктейли Молотова", названные в честь их собственного министра иностранных дел в Москве. Призывник не понимал: вчера они сражались против горожан дружественного социалистического союзника, который должен был украсить их цветами; вместо этого они попытались убить их, и жестоко. Многого, чего он не понимал: неделю назад они отправились поездом из своих казарм в восточной Украина, а затем комиссары прочитали им лекцию о том, что произошел акт агрессии со стороны фашистов из стран Североатлантического договора, и что они придут на помощь товарищам и друзьям. Он еще не стрелял из своей винтовки, оружия, в прикладе которого была тонкая щепка, и на которой в качестве последних пяти цифр значился серийный номер 16751. Ничто не подготовило призывника к реальности боя. Они построились в дальнем конце длинной улицы и продвигались за тремя танками, и им сказали, что их целью была штаб-квартира "преступных группировок", которые укрылся рядом с кинотеатром. Улица стала уже, и первый танк был выведен из строя, и с боковых улиц велась стрельба... У первого танка, скорее всего, отказал двигатель, второй был атакован кишащей массой людей. Толпа, которая вскарабкалась на надстройку, затем вылила бензин через все отверстия или отдушины, которые смогла обнаружить. Даже на фоне шума взрывов и рева двигателя призывник мог слышать крики этих приговоренных к смерти людей. Они практиковали пехотный маневр в поддержку бронетехники, и их хвалили за их самоотверженность, и они воображали себя грозной армией, но ничего не знали. Это был суровый урок, преподанный им, и они были далеко от дома.

Рядом с призывником солдат нарушил строй и бросился бежать, и был застрелен своим офицером. Никакого предупреждения, никакого призыва к нему остановиться и занять свое место. Поднятый и нацеленный пистолет, одиночный выстрел, и фигура падает, а затем распластывается. Призывник знал этого мальчика со времен их базовой подготовки. Они вместе напортачили, вместе пережили сержанта, вместе шутили, пили и были наказаны, а мальчик был мертв, застрелен их собственным офицером. Рев голосов донесся с боковой улицы справа от главного бульвара... Не éоблегченные вражеские войска из Америки или Великобритании, и не от нацистов в Германии, а мужчины и женщины в повседневной одежде, и некоторые были слишком стары, чтобы быстро бегать, а у женщин юбки были задраны высоко на бедрах, чтобы они могли бежать быстрее. Их лица были искажены ненавистью. У них было огнестрельное оружие, еще бутылки, а у некоторых были мясницкие ножи, и они пришли и кричали, требуя крови.

Призывник дрогнул. Чтобы вернуться, ему пришлось бы перешагнуть или перепрыгнуть через тело своего друга. Продвигаясь вперед, он оказался бы под завесой дыма от горящего танка. Толпа уже перелезала через них. Оставаться неподвижным означало бы встать на пути толпы, устремляющейся к нему. Он бы вернулся.

Пистолет был направлен на него.

Он выстрелил.

Прошло 248 дней с тех пор, как это оружие сошло с производственной линии, выпало из ремня и получило сколы на прикладе, на нем был нанесен серийный номер, и оно было отправлено. Он стрелял пулями калибра 7,62 & # 215; 39 зерен на стрельбищах и на тренировках, но никогда не был нацелен на человека, чтобы покалечить или убить. Был бы момент, когда лицо офицера вспыхнуло от изумления, когда он осознал намерения призывника в нескольких метрах перед ним. Винтовка была у плеча молодого человека, плотно прижатая к его плечу и ключице. Прицелы были настроены на близкое расстояние, лучшее для уличных боев на расстоянии 100 метров, сказал инструктор и назвал настройку боевого прицела нулевой. За буквой V и стрелкой виднелась серовато-коричневая масса офицерской туники, а прицел пистолета колебался, затем выровнялся, и это был точный удар. Новобранец выстрелил первым, и изумление на лице офицера сменилось недоумением, а тело соскользнуло, как будто его ударили по верхней части груди рукояткой кирки. Ярко освещенная солнечным светом того осеннего утра, гильза была выброшена, и она описала небольшую дугу, а затем отскочила и покатилась по булыжникам. Винтовка, новейшая версия АК-47, выпала из ослабевших пальцев призывника и упала на улицу. Жест призывника, застрелившего собственного офицера, не был распознан надвигающейся на него толпой. Он должен был быть застрелен, заколот и избит дубинками, и с его тела были бы сняты все возможные ценности, и когда армия отступала в плохом порядке, его тело было бы оставлено на виду. Винтовку, конечно, забрали, ценный приз.

Небольшая проблема. Когда винтовка приземлилась на булыжники, вес приклада пришелся на закаленный край выброшенной гильзы. Ни рифмы, ни причины, просто случай. Удар, недалеко от того места, где отделился осколок, вызвал небольшой скол в деревянном прикладе: это могло выглядеть как выбитая галочка, где владелец винтовки отметил первое убийство, совершенное оружием. Теперь это было у юноши.

Юноша был подмастерьем на тракторостроительном заводе на северной окраине венгерской столицы. Он произвел полдюжины выстрелов по отступающим военным, был доволен собой за то, что воспользовался необходимым моментом, чтобы залезть в рюкзак солдата. Он нашел еще три заполненных магазина, которые положил в карман. Он почувствовал сияющую гордость.

Дальше по улице, недалеко от кинотеатра "Корвин", юноша со своим новым военным трофеем и развязной походкой наткнулся на яростно толкающуюся группу мужчин и женщин и был привлечен к ней. Умен? Возможно, нет. Понятно? Определенно. У некоторых в толпе были старые пистолеты Sten, у других - винтовки target, а еще несколько человек были вооружены дробовиками, подходящими для уничтожения паразитов на фермах, окружающих Буда-Пешт. Поскольку у него было новое боевое оружие, юношу отправили на фронт. Когда толпа сомкнулась вокруг него, позади него, юноша увидел прижавшуюся к стене съежившуюся фигуру мужчины, который носил форму AVH, полиции безопасности. Мужчина съежился. Этот человек не ожидал пощады. Толпа властвовала. Мужчина не произнес ни слова, как будто понял, что говорить бессмысленно, пустой звук. Молодежь знала основы обращения с оружием; каждый, кто подростком побывал в пионерских лагерях, видел, как разбирают и собирают винтовки, и ему говорили о необходимости бдительности при защите социалистического общества. Напор толпы оттеснил юношу вперед. Он мог видеть зарубку на прикладе винтовки, как будто убийство уже было заявлено. Он застрелил полицейского из службы безопасности. Толпа вокруг него зааплодировала, и человек был ограблен до того, как его тело содрогнулось в последний раз и он кашлянул в последний раз.

Его сфотографировали. Бородатый мужчина средних лет держал в руках маленькую камеру Leica, а на его куртке была наклейка "Пресса" и аккредитация для одного из престижных нью-йоркских журналов. Юноша не отличался умом и принял позу; позади него, прислоненное к стене, лежало тело полицейского службы безопасности, подвергнутое насилию. И фотограф ускользнул. Юноша гордо направился к кинотеатру, импровизированному командному пункту, стремясь показать, что он приобрел, и, позаимствовав карманный нож, сделал еще одну выемку в прикладе, вторую галочку. И он был уверен в себе и держал оружие своего врага как символ своей силы, и считал себя непобедимым.

Зейнаб играла с исследованиями, необходимыми для эссе, делала заметки, была далеко и едва замечала тишину библиотеки. У нее там не было друзей, ни одна из других девушек не проскользнула рядом с ней, чтобы быстро поболтать или поделиться проблемой.

Она была вовлечена на глубину, где больше не светило солнце, но не считала себя пойманной в ловушку. Эти два мальчика были двоюродными братьями. Не близкие родственники, но кровная связь существовала. Она была шестнадцатилетним подростком и считала себя слишком высокой, слишком длинноногой и неуклюжей, и страдала от застенчивости, когда впервые встретила их. Они приехали со своей семьей из Батли, переехали в Сэвил-Таун за рекой Колдер, и она спешила обратно из школы, таща свою сумку, полную книг, и машина остановилась рядом с ней. Это было в первый раз... Они, должно быть, знали, кто она такая, или пришли искать ее, и они смеялись и шутили с ней, успокоили ее: то, что она задержалась на тротуаре и заговорила с двумя мальчиками, казалось вольностью при соблюдении жизненных правил. Они уехали. Это был первый раз... Кровная связь для ее семьи и для них происходила из пакистанского города Кветта.

Атмосфера в библиотеке, предположительно, где процветали учеба, казалась ей неважной. Преподаватель мог бы признать, что она боролась с рабочей нагрузкой в течение последних двух семестров, но вряд ли собирался рисковать, разыгрывая "расовую карту", и угрожать ей большим пинком. Она сделала то, что должна была, минимум... Другие вопросы беспокоили ее, но не смогли напугать.

Не часто и не регулярно, это могло быть раз в месяц или каждые шесть недель, она возвращалась из школы пешком, способная ученица, от которой ожидались великие дела, и одобрительное кудахтанье ее родителей, и машина притормаживала рядом с ней, и окно опускалось. Какой она была? Как у нее дела? Дерзкие разговоры, которые испортили Дьюсбери; они смеялись над скромностью района, которым был Сэвил-Таун, и над тем, что там никогда ничего не происходило... В последний раз, когда она видела их, этих неясных кузенов, шел дождь и ветер трепал подол ее одежды длиной до щиколоток, и машина остановилась, и задняя дверь была открыта. Из-за своей вуали она наблюдала за их лицами, и большая часть смеха пропала, а на их лицах играла нервозность. Тогда она подумала, что, возможно, была одной из немногих, кто знал, что они уедут в течение недели, возьмут рюкзак и отправятся из Лидса / Брэдфорда, пересядут на другой рейс где-нибудь в Европе, затем ступят на турецкую территорию и с трудом преодолеют границу. Старший из них, всего на мгновение, взял ее за руку, моргнул, сделал что-то вроде застенчивого прощания, а младший взял ту же руку и провел по ней губами. Невероятно... и она выскочила из машины и побежала по улице под дождем, подгоняемая ветром, и закрылась в своей спальне.

Она презирала предмет, и слова на страницах перед ней не имели никакого значения.

Не совсем "ничего" произошло в Дьюсбери ... Трое парней, которые спустились в лондонское метро, были родом из Дьюсбери. Подросток был арестован, обвинен в террористических преступлениях и был осужден. Еще двое парней исчезли из города Сэвил, и один направил автомобиль на врага, а затем взорвал бомбу, а другой пропал без вести, предположительно погиб. Не почти "ничего". Это передавали по местному радио. Сообщалось, что два мальчика из этой части Йоркшира были убиты при обороне Ракки, города халифата. В их дом ворвалась полиция. Зейнаб сочла это жестокостью, и без оправдания, но улица, на которой они жили, была оцеплена, семьи эвакуированы, а их родителей увезли, и взрывотехническая бригада прошлась по дому, гротескная в огромном снаряжении. Она обуздала гнев. К тому времени их не было почти два года. Оставили бы они боевое взрывное устройство в доме своих матери и отца? Она думала, что поиск с высокой видимостью должен был посеять страх в сообществе. Как будто право собственности на улицу и их дома было конфисковано, отнято от них, и они могли бы, все те, кто жил там, были объявлены "париями", все запуганные и униженные, и она верила, что таково было намерение. Другие дома подверглись налетам, дома друзей родителей мальчиков. Не ее. Возможно, из-за того, что связь между семьями не была доказана с помощью компьютеров, полицейские детективы не посетили ее дом и не допросили ее родителей. Она часто думала об этих мальчиках. Шла домой под солнцем и дождем и поймала себя на том, что напрягается, чтобы услышать звук двигателя той машины на дороге позади нее, и скрежет стекла, и то, как небрежно ее приветствовали; почти до сих пор она чувствовала запах дыма от их сигарет. Никаких похорон, никаких репатриированных тел, никакого подтверждения того, что с ними произошло.

В зданиях Студенческого союза, через площадь от того места, где она играла на уроках, были доски объявлений, рекламировавшие семинары против радикализма. Детям настоятельно рекомендовали сообщать о попытках вовлечь их в экстремизм ... и жизнь в городке Сэвил на юго-западе Дьюсбери продолжалась, и кузены казались забытыми, и о них больше не говорили: Зейнаб не забыла.

За городом, за рекой Колдер, было кладбище. Часть кладбища была отдана под мусульманское захоронение. Каменная стена отделяла кладбище от Хекмондвайк-Роуд. Зейнаб взяла привычку ходить в темноте с охапкой цветов, перелезать через стену и оставлять их на траве. Каждую неделю приходила бригада косарей и подстригала траву, но она заметила, что ее цветы, если они все еще цветут, всегда оставлены там... Возможно, за ней следили, конечно, за ней наблюдали бы. Были люди, которые искали новобранцев, сочувствующих, активистов, сторонников... Возможно, перед тем, как они отправились в свое путешествие, кузены упомянули ее имя и оно сохранилось в памяти. Она оставляла цветы и смотрела в темноту кладбища, и она не забыла кузенов, и в ней рос гнев.

К ней кто-то подошел. Первый семестр в университете. Тогда на ней было подходящее платье, но не вуаль на все лицо. Двое парней, один материализуется справа от нее, а другой слева, вступают в бой с ней и используют имена двоюродных братьев. От нее требовали поддержки. Не на одной встрече, не на двух или трех; эти мальчики были терпеливы и уважительны, никогда не стремились поторопить ее. Она пускалась в монологи негодования из-за смертей мальчиков, и ценности их "мученичества", и их храбрости ... шаг за маленьким шагом. Они не были ее друзьями, но были помощниками и указывали дорогу вперед. Затем, важный шаг.

Больше никаких нарядов, рекламирующих ее скромность. Все убрано в шкаф в ее комнате в коридоре. Спустилась в магазины подержанной одежды и купила дешевые, поношенные джинсы с прорезями на коленях, футболки свободного покроя, свитера и флисовые топы, а также шапочку-ушанку, из-под которой выпали ее волосы. Она больше не была послушной дочерью своих родителей. И для этого была причина. Конечно, в кампусе были шпионы. Конечно, внутри университетских зданий наблюдатели тщательно изучали любого человека, который, как им казалось, демонстрировал веру в "ответный удар" или веру в вооруженную борьбу. Она была одной из немногих и отбросила ограничения своего воспитания, еще одна девушка, на которую вряд ли стоило обращать внимание. Мальчики лелеяли ее, как будто в конечном счете, в то время, которое они выберут, ей найдется применение...

Она шла, затем карабкалась, теперь бежала... парни, Крайт и Скорпион, показали ей тело. Она видела лицо. Мертвые губы и мертвый язык между ними и мертвые глаза над ними, и пальцы, которые были растопырены, но ничего не держали, и она впервые поняла, какие ставки в скрытом мире, к которому она присоединилась, поняла также, что случилось с информатором, самым низким из худших... она бежала, и ветер мог подхватить ее волосы, развести их за спиной, как случилось, когда она гуляла с ним по вересковой пустоши, и мальчики сказали, что у них была цель быть вместе.

Ничем не примечательный, беседа на свежем воздухе. "Ты уверен насчет него?"

Она была уверена.

Молодая женщина, съежившаяся от непогоды, сжимающая в руках стопку книг и разговаривающая с двумя молодыми людьми, никем не замеченная. " Вы могли бы отправиться в путь через два-три дня?

Она отправится в путь, когда они в этом будут нуждаться.

"Он это сделает?"

Их вопрос, ее ответ. Он сделает то, что она ему скажет.

"Ты так уверен?"

Не проблема. Она была уверена в этом. Он сделал бы так, как она сказала ему, и она слегка рассмеялась, оставила мальчиков, отправилась на поиски места в библиотеке. Ей хотелось бы тогда иметь возможность перегнуться через каменную стену на Хекмондвайк-роуд, над тем местом, где она возложила цветы, почувствовать ночной холод на своем лице и рассказать своим двоюродным братьям, что ей поручено сделать, и представить, как они кивают в восхищении.

Город Марсель ... более двух с половиной тысячелетий назад греческие торговцы прибыли сюда из ионического города в Турции, основали торговый пост и быстро обнаружили идеальный климат для выращивания виноградных лоз и оливок. Они развили необычайно глубокую культуру, переместились вглубь материка, но также установили торговые пути, плавая на запад в Атлантику, а затем на юг вдоль побережья континентальной Африки. Следующими, кто воспользовался безопасной якорной стоянкой в гавани, были римские колонисты. Позже, при Юлии Цезаре, легионерам-ветеранам были предоставлены участки земли в качестве награда за верную службу. Следующими пришли варвары, вестготы и остготы, а за ними арабские армии, плывущие на север через Средиземное море. А затем наступил хаос и падение власти, и Марсель был захвачен пиратами. На протяжении веков были голод, эпидемии и бедствия, пока папская власть не подчинила себе непокорную территорию. Затем процветание, затем абсолютная монархия, затем строительство двух лучших крепостей в Европе - Нижнего форта Сен-Николя и форта Сен-Жан, а также строительство соборов во славу Божью и прекрасных общественных зданий. Марсель стал вторым городом Франции, но тем, который всегда демонстрировал содержательное, ожесточенное, упрямое отношение к любой форме подчинения из далекого Парижа. История, древняя и современная, сочится из гражданских зданий вместе с гедонистическими нотками бунтарства. Посетитель может прогуляться по оживленным бульварам, всегда оставаясь начеку и крепко сжимая сумку и застегивая молнию на кармане с бумажником или портмоне, может посетить великолепные музеи, может отправиться на экскурсии к изумительной по красоте береговой линии, может вкусно поесть, ощутить чувство анархической свободы, может проникнуть в темную тихую красоту Cath &# 233;drale de la Major и сказать несколько слов о созерцании и почувствовать себя очищенным и умиротворенным. Это совокупность аспектов Марселя.

Стрелок держал цель в прицеле. На винтовке был установлен оптический прицел, который давал ему хороший, четкий обзор малыша. Он имел право стрелять, потому что его цель прогуливалась по дорожке между жилыми домами к северу от Марселя и открыто демонстрировала оружие, автомат Калашникова, а часом ранее произвела выстрелы в воздух над командой детективов под прикрытием, которые арестовывали мелкого торговца, шарбоннера. Подонок, торговавший гашишем, вырвался на свободу и убежал. Детективы сделали то же самое, убрались к чертовой матери, и был вызван стрелок. Стрелок был известен как Самсон.

Самсон - так звали его многие, и его командир, майор Валери, терпел его. Это имя было известно в подразделении, Группе вмешательства национальной полиции, среди тех, кто был на одном уровне с ним, и тех, кого недавно завербовали и они были намного младше. Он выбрал позицию, откуда у него была возвышенность и он мог смотреть вниз на поместье, и он последовал за парнем. Увеличение на оптическом прицеле было достаточно сильным, чтобы он мог проверить, сколько было выкурено его сигарет и насколько сильно пострадало его лицо от дерматологической жалобы.. пуля в казенной части, и его предохранитель был снят, но его палец свободно касался внешней стороны спусковой скобы... Самсон - это также имя, данное ему новым поколением трикотажников Нашелся бы тот, кто заметил бы снайпера с единственной винтовкой и GIPN и его позицию за скамейкой запасных, а также узнал бы его телосложение и характерный темно-синий цвет балаклавы, которую он всегда носил. За ним наблюдали, и со сверхъестественным предчувствием надвигающейся драмы женщины среднего и старшего возраста выходили на маленькие балконы своих квартир и ждали, смотрели, высматривали цель, выбранную стрелком Самсоном: лучше всего, если он ничего не знает, всегда лучше развлечься, если цель останется в неведении.

Под Самсоном, далеко слева от него, было море. Был прохладный январский день, и сильный ветер дул из-за гор на юге, затем пронесся над средиземными волнами, и вода на коротких линиях между зданиями вздымалась волнами. Большие грузовые суда отошли от марсельских доков, и несколько трамплеров накренились на волне, когда они шли другим путем в поисках безопасной якорной стоянки. Он имел право стрелять. Его начальство не вмешалось бы и не запретило бы ему тянуть мяч и пропустить раунд. Полицейским, выполняющим свою работу, препятствовали и открыли огонь, и это было достаточной причиной для возмездия. В этом жилом комплексе, Ла Кастеллан, была жесткая полиция, и ограничения, которые потребовались бы в Лилле или Лионе, Орлеане или Париже, не считались обязательными во внешних пригородах Марселя.

Парень, вероятно, был под кайфом от скунса из Марокко. Он блуждал и не заботился о том, чтобы спрятаться, и иногда ствол "Калашникова" волочился по грязи. Возможно, парень потерял любовь к жизни и больше не заботился о том, чтобы его держали под прицелом, возможно, хотел этого таким образом из-за наркотического одурманивания. Самсон увидел, как женщина приближается к ребенку. Она была хорошо запелената от холода и дважды поскользнулась на грязи. Он мог просто слышать ее голос. Самсон мало говорил на арабском, который был голубиным языком в проекте. Ее слова, уносимые ветром, были усеяны оскорблениями и гневом. Он целился в цель уже по меньшей мере четыре минуты. В любой момент за это время он мог просунуть палец внутрь предохранителя, скорректировать прицел, увеличить обзор грудной клетки и произвести те небольшие, но необходимые расчеты относительно силы ветра, дующего между зданиями, и выстрелить. Он не подвергся бы критике, конечно, ни со стороны майора Валери, ни со стороны кого-либо из его коллег в команде GIPN - но он этого не сделал. Она шагнула к нему. Это был хороший театр. других ребят теперь образовали подкову вокруг парня из "Калашникова", и им предстояло достойное шоу, а трикотажники ситуация будет сокращена. Она добралась до него. Самсон не мог решить, была ли она матерью или бабушкой. Как бы то ни было, она нанесла удар. Она ударила ребенка. Пока она била его ремнем, пока она стояла на своем, пока он шатался, ее оскорбления лились рекой, затем она схватила его за ухо. Зрители смеялись, глумились. Женщины на балконах посмотрели бы через открытую местность, за подъездную дорогу и почти до коммерческого парка, и проверили бы скамейку и стрелка там, который носил балаклаву, и увидели бы, как он встал, вынул оружие, повернулся спиной. Женщина схватила парня за ухо и дернула его в сторону, и автомат Калашникова был отброшен. Она спасла ему жизнь, если это была жизнь, которую стоило спасать. Возможно, жизнь имела меньшую ценность, чем автомат Калашникова, оставленный в грязи, и в том жилом проекте его цена была бы не более 350 евро. Мужчина вышел вперед, подобрал оружие и исчез.

Он вернулся к обочине, где были припаркованы грузовики. Для него было бы оправданно открыть огонь, но он предпочел этого не делать. Ему дали имя Самсон, позаимствованное у Шарля-Анри Самсона, потому что в отдельных случаях он убил трех человек за последние пять лет. Ни один другой стрелок в подразделении GIPN, расположенном в Марселе, не убивал более одного раза. Шарль-Анри Самсон был первым среди равных в качестве официального палача в годы террора, стал знаменитостью после того, как руководил казнью на гильотине короля Людовика и королевы Марии-Антуанетты. Он бы сказал, что никогда не стрелял ради трофея, только когда это было необходимо... Парню повезло, за исключением того, что он как следует спрятался от своей матери или бабушки. Он разрядил свое оружие, затем положил SSG Steyr-Mannlicher - дальность поражения 600 метров - обратно в чехол для переноски... Завтра будет другой день, а он редко бывал нетерпелив.

Город Марсель недавно претерпел изменения, когда после Второй мировой войны рухнула империя. Франции нужно было срочно найти жилье для белых поселенцев, бежавших из колоний Северной Африки - Марокко, Туниса и Алжира - после кровопролитных войн за независимость. Отцы города построили "проекты" по дуге вокруг северных пригородов старого Марселя, квартиры-коробки из-под обуви в стесненных застройках, и родилась бомба замедленного действия с преступностью. Существовали более старые и видавшие виды организованные преступные группировки, возглавляемые такими героями городской фольклор в роли Фрэнсиса "бельгийца" Ванверберга или Пола Карбоне и Фрэн оис Спирито, и Тони Зимберта, и Джеки "Безумного Джеки" Имберта, и Жан-Жана Колонны, и Фарида "Обжаривателя" Беррахмы. Уважали и боялись, а затем ушли, сметенные новой силой. Старые белые свернули проекты, и место, где они жили, теперь стало свалкой для масс иммигрантов из Северной Африки, из Магриба, которые спустились - некоторые сказали бы, как рой саранчи - и построили жизнь, и доили систему. Ранее гангстеры раньше продавал героин, теперь торговля переключилась на различные формы гашиша, наводняющие жилые кварталы. Некоторые небольшие организации, базирующиеся на грязной, вымазанной лестничной клетке, могли получать до 50 000 евро в день, многие зарабатывали на жизнь 15 000 евро, получаемых каждые 24 часа. Войны за территорию достигли нового уровня безжалостности, и излюбленным оружием для разрешения споров, реальных или воображаемых, стала штурмовая винтовка АК-47: произведенная в бывшем Советском Союзе, современной России, Китае, Сербии, Болгарии, Египте или ... практически где угодно. Младшие редакторы по всей Европе развлекались с заголовками. Тела накапливаются в бандитской войне с наркотиками в Марселе и В обездоленном городе Марселе нигде не видно французского национального духа и марсельских школьников, вынужденных уворачиваться от пуль банд наркоторговцев и Марсель: самое опасное место в Европе для молодежи.

Поместья находятся рядом с закрытыми зонами для полиции, торговля наркотиками ведется с изощренной военной точностью, а жизнь дешева. Офицер полиции сказал бы, что было трудно определить худшее из объектов проекта, но в высшем эшелоне - столь же опасном, как и все остальные, и с полным основанием - он бы оценил Ла Кастеллан, расположенный на северной дороге, ведущей в аэропорт. Из-за этого статуса Ла Кастеллан пользуется внушительной репутацией, он наводнен сильными наркотиками, оружием и убийцами.

"Marseille? Извини, Зед, почему мы хотим поехать в Марсель?"

Колебание, закатывание глаз, затем... "Семейный бизнес. Я должен кое-что сделать."

"Когда отправляемся?"

"Через пару дней".

"Это так срочно?"

"Я должен кое-что сделать".

Они были на скамейке в парке недалеко от его склада. Она вышла к нему, и он все еще был в своей рабочей одежде, униформе водителя грузовика. Дождь прекратился, и снегопад не угрожал, но дул резкий холодный ветер. Одинокая женщина прогуливала игрушечную собачку по другой дорожке и проигнорировала их. Он огляделся, чтобы посмотреть, не появились ли парни, которые расспрашивали сомалийца из столовой, но не увидел их.

"Как долго?"

" Два дня или три."

"И мы бы вылетели из Манчестера, и..."

"Нет, ты бы сел за руль. Да, езжай туда и езжай обратно."

Он мог бы сказать, что у него вряд ли было бы три дня выбора, если бы ему пришлось сесть за руль - сколько бы это составило, около 1000 миль в одну сторону? - и посмотрите на французский курортный город в межсезонье и немного прогуляйтесь. В большинстве случаев, когда она говорила с ним, это было с уверенностью, что она была молодой женщиной с интеллектуальным уровнем выше, чем у него, но это было трудно для нее. Отказаться? Нет. Он проявил бы нерешительность, мягко поинтересовался, что она задумала, но согласился бы. Сделал бы то, о чем она просила - как будто он был одурманен, сражен. Она купилась бы на это, потому что была невинной.

"Ты хочешь, чтобы я вел?"

"Ты водишь, ты хороший водитель".

"Это справедливый вопрос, Зед, я поеду как твой друг или как водитель?"

"Что это значит?"

"Мы ездим так потому, что мы вместе, большую часть времени сидим в машине, или потому, что ты не знаешь никого другого, кто бы - по какой-либо причине - подвез тебя?"

Он толкнул ее, с таким же успехом это могло быть ударом в живот. Она поднялась со скамейки. Он думал, что они игроки в покер, блефующие, каждый стремится использовать другого, ни один из них не знает, как далеко это может зайти. "Я спрашиваю тебя. Если не хочешь, не делай. Я тебе не приказываю. Я предлагаю шанс. Не надо. Если ты не хочешь, Энди, тогда не делай этого."

"Что ты знаешь о Марселе, Зед, могу я спросить это?"

"Читали путеводитель? Нет. Исследовал ли я это место? Нет. Но, мне нужно идти."

"Просто то, что я слышал, это суровый город".

"Что ты на это скажешь?"

Его сердце колотилось, потому что успех был близок, в пределах досягаемости, но он играл в необходимую игру и действовал нерешительно. "Я слышал, что это тяжелый город... и у меня нет таких денег, которые..."

"Ты ведешь, я оплачиваю счета". Она сказала это решительно, вскинув голову, мелочь.

"Семейный бизнес? Отнимает у тебя много времени?"

"Это был бы шанс для нас. Не так уж много времени."

"Я бы хотел этого. Несколько дней, ты и я, это было бы неплохо."

"Ты можешь исправить это своей работой?"

"Думаю, да ... А ты, ты можешь взять отгул, у тебя нет лекций, учебного пособия?"

"Конечно, я могу".

"Я разберусь с этим утром".

"Ты и я, только ты и я".

" А семейный бизнес не отнимет у вас слишком много времени?

"Моя проблема, Энди, не твоя проблема".

Решено. Она крепко обняла его и крепко поцеловала, как делала раньше, и ее язык проник ему в рот и прошелся за зубами, и, казалось, она была в восторге от этого. Большую часть времени лгал Энди Найт, и лгал, что было меньше, и лгал, что было больше, когда он был Филом Уильямсом и когда он был Нормом Кларком. Ему платили за ложь, не особенно хорошо платили, но адекватно. Он отодвинулся подальше.

"Если это то, чего ты хочешь, Зед. Мы вместе едем через Францию в Марсель и проводим там несколько дней, и я даю тебе комнату для твоего бизнеса, семейных дел, а затем мы возвращаемся. Это долгая поездка, но в это время года дороги не будут тяжелыми. Блестяще... это будет хорошо."

До них доходило не так много света от края парка и уличных фонарей вокруг детской игровой площадки. Этого было достаточно. Он увидел, что она улыбается. Как кот со сливками, целую миску. Он думал, что справился хорошо, установил хороший баланс.

Он пытался спросить то, что было естественно, что он имел право услышать, но не заставил ее подняться на ноги и убежать. Он положил руку ей на плечо. Она взялась за его голову сбоку, затем стянула перчатку, затем ее пальцы пробежались по коже его горла. Пришло время ей немного пофлиртовать. Он думал, что это далось ей нелегко. Другая ее рука была внутри его куртки, и она не смогла бы подобраться ближе из-за поднятой молнии на его фирменном комбинезоне. Он поцеловал ее, не страстно, скорее по-дружески. Еще один поцелуй, который скрепил это, и ее рука выскользнула из-под его куртки. Они оба совершили, по мнению Энди Найта, правдоподобную работу по обману. Он сказал ей, что попросит одного из парней на складе проверить его машину по правилам, чтобы убедиться, что она исправна и готова к такой жесткой пробежке, а сам первым делом утром зайдет в офис менеджера, чтобы договориться о времени отпуска... Он почти ничего не знал о Марселе, за исключением того, что он имел глубокие корни в организованной преступности, жестоком гангстерском сообществе, которым заправляли этнические мигранты из Северной Африки, что это было не самое подходящее место для беспорядков, для игр. Он был доволен тем, как сессия на скамейке запасных закончилась, достаточно, чтобы забыть, что его зад холодный и мокрый, а тазобедренные суставы затекли, и он думал, что сделал невинную часть настолько, насколько это было необходимо, а затем сделал парня, который был одержим ею. Она была симпатичной девушкой, приятной на вид и почти приятной в общении, и он задавался вопросом, как далеко она его заведет... Он надеялся, что не подзадорил ее, но подумал, что ей было бы приятно это услышать. Не в первый раз и не будет последним. Он думал, что ее готовили к великим свершениям, важному моменту, и вокруг нее будут парни, которые будут подталкивать ее вперед, и он не думал, что у нее хватит подозрительности, что она не будет так четко осознавать риск, как парни позади нее.

"Я просто хочу сказать, Зед, что, возможно, мы встретились при дурацких обстоятельствах, но я действительно рад, что у меня был шанс встретиться с тобой, узнать тебя получше. Действительно рад, потому что ты важен. Важнее, чем кто-либо был."

Глава 3

"Будет ли задействована молодая леди?" Босс позволил себе, редкое для него, сухое подобие улыбки.

"Кое-что произошло". У Энди Найта было лицо игрока в покер, часть игры.

"Я воспринимаю это как прочитанное, юная леди".

"И я не просил отпуска с тех пор, как оказался здесь."

"Хорошенькая малышка, не так ли?"

"Это займет всего неделю".

Босс катал карандаш по столу. Небольшая забава, разыгрывается что-то вроде официального танца. Как будто не было ни малейшего шанса, что запрос будет отклонен.

"У меня впереди тяжелая неделя - ты говорил, что, возможно, выйдешь в отставку в ближайшие пару дней. Я правильно расслышал? Куча поставок, и все требуют соблюдения графика, и я вот-вот потеряю одного из своих водителей. Готов сказать, что один из моих "лучших" гонщиков, и ребятам, оставшимся позади - которые не будут на "обнимашках и поцелуях", - нужно будет поработать сверхурочно, если это устроит на другом конце цепочки. И..."

"Я понимаю, что это неудобно, но просто надеялся, что вы сможете найти способ ..." Энди пожал плечами. Бросил тот почти беспомощный взгляд, который, казалось, подтверждал, что Тотти была на кону, слишком хороший шанс, чтобы его упустить, и подразумевалось, что когда-то босс был молод, свободен, не женат, с тремя детьми, собакой, ипотекой и маленькой виллой, приносящей убытки в одном из поместий Коста-дель-Соль.

" Полагаю, я мог бы."

"Я был бы очень благодарен".

"Уверен, что ты бы сделал, по крайней мере, ты мог бы быть. Это - не мое дело, но я все равно спрошу - важное событие в твоей жизни, понимаешь, что я имею в виду?"

Он не ожидал ответа и не получил бы его. Не подтвердил бы, что девушка была в плавильном котле, и не сказал бы, где должно было состояться любовное свидание. Кто-нибудь, но не Энди, мог бы вставить замечание о юге Франции, довольно авантюрном и волнующем городе, и приподнять бровь, но он ничего не сказал. Он не знал о том, какая сделка была заключена, какая связь привела его на склад: процесс отбора был расплывчатым, и это была востребованная работа. Где-то в конце линии там это могло быть похлопывание по плечу, кивок и подталкивание локтем, а могло быть рукопожатие мейсона, светская беседа о гостеприимстве на матче "Юнайтед" или "Сити", могло быть взыскание долга или просьба об одолжении. Это случалось с ним дважды прежде, когда легенда находилась в тщательном процессе создания, но это было позади, и лучше бы об этом не вспоминать. Он предположил, что босс знал что-то о том, откуда он пришел, но оставался далеко за пределами цикла деталей... Болтовня в гольф-клубе о контактах, которые он установил, и о том, что от него требовалось, и о том, кому он протянул руку помощи, не поощрялась. Все дело было в секретности, товаре, которым нельзя пренебрегать, и на карту были бы поставлены жизни... Возглавлять список, обведенный розовой лентой, будет Энди Найт.

"Спасибо, действительно ценю это".

"О чем я спросил, Энди: о большой любви всей твоей жизни - по-настоящему, навсегда?"

"Именно на это я не ответил. Но спасибо."

Он встал. Босс пристально смотрел на него снизу вверх. Разум этого человека работал бы со скоростью маховика. Кто был его водителем, какова была его цель, куда он ездил ночью и каков был уровень опасности? Была ли это организованная преступность или национальная безопасность, или босс сбился с пути и ничего не понимал? В прошлом Энди обнаружил, что устраивается на работу водителем доставки - единственным британцем в команде поляков, венгров и румын - и объезжает Эксетер и его деревни-спутники, занимаясь доставкой покупок через Интернет, и достаточно людей сказали, что, побывав в контакт с ним, этот Фил Уильямс был "честным" парнем. В пабе в Суиндоне, на дальнем конце долины Темзы, сочли хорошей идеей предложить Норму Кларку возможность устроиться на работу - базовую зарплату и случайные чаевые, потому что это было не то заведение, где швыряют деньгами. Ему сказали, что он должен жить по одной жизни за раз. Это был хороший совет, и в нынешней жизни не было тех месяцев, когда Уильямс или Кларк были на вершине славы. Он улыбнулся. Секретарша из приемной была у двери. Она бы услышала каждое слово, Энди и босса, и бы не будь ничего мудрее, она бы посплетничала с генеральным менеджером и главой финансового отдела, и история осталась бы непоколебимой, что молодой Найт, симпатичный парень, куда-то уехал со своей новой подружкой. Они были порядочными людьми, добрыми к незнакомцу, приветливыми к незваному гостю, и он ушел бы со склада на следующий день или послезавтра и, скорее всего, не вернулся. Это было то, что произошло... появился, затем исчез. У них был бы главный ключ, и они проверили бы его шкафчик и нашли бы его опустошенным, и без малейшего понятия о том, кто он такой. Так было в Эксетере и так было в Суиндоне... и его родители не были в этой петле, и были бы глубоко ранены, но так уж все было устроено.

Кто-то всегда будет ранен. Ничего не поделаешь. Причинение вреда сопровождало работу.

Его родители уже пострадали... они бы не узнали ни Энди Найта, ни Нормы Кларка, и отрицали бы какую-либо связь с Филом Уильямсом. Его отец был учителем естествознания в общеобразовательной школе, а его мать руководила регистратурой в стоматологической клинике недалеко от их дома на окраине Ньюбери в Беркшире. Они преуспевали, жили бережливо и сумели сделать дом рядом с крикетным полем приятным и приличным. Он ушел из их жизни и не вернулся, не занял свою спальню в задней части дома, и у них не было бы знал бы почему, и был бы в синяках, сбит с толку. Две сестры там, или были там, когда он уходил в последний раз, и наилучший шанс состоял в том, что они будут считать его мокрым собачьим дерьмом за ущерб, который он причинил семье. По-другому и быть не могло ... Разговоры имели свойство проникать в щели. Один из способов повредить его работе - это использовать его отца, мать и его сестер. Лучшей защитой для них было бросить их на произвол судьбы. Самое сложное во всем этом было то, что теперь он стал - почти - невосприимчив к эмоциям по отношению к семье, друзьям, людям, которые когда-то казались важными. Он ушел, растворился.

Босс был вознагражден улыбкой. В течение часа в депо должно было появиться сообщение о том, что Энди уехал на неделю с девушкой, благодаря добрым услугам секретаря и менеджера, которые занимались подбором водителей. Разговоры об этом украсили бы их жизни.

"О, только одна вещь..."

"Что теперь? Хочешь, я заплачу за коробку конфет или еще что-нибудь?"

"Немного вольно".

"Одна большая свобода - чего ты хочешь?"

"Могу я просто попросить ребят из техобслуживания осмотреть мой мотор?"

Кивок и притворный вздох раздражения. Босс немного понял, не много, но немного. Были высоки шансы, что Энди Найт стал историей в том, что касается этой службы доставки для строительных площадок. Они бы провели расследование по поводу того, кем он мог быть, откуда он пришел и куда ушел, и остались бы ни о чем не догадывающимися, как и должно было быть.

Где изменилась его жизнь, сошла с прямого и узкого пути? Все сводится к кролику. Кролик сделал с ним грязное дело... кроличья нора.

"Увидимся снова, Энди. Надеюсь, юная леди осознает, на какие жертвы мы идем ради нее."

"Да, босс. Увидимся снова."

"Моя проблема - если у меня есть проблема - в том, что я люблю сделки". Краб, сопровождаемый своим охранником, пошел рядом с ним.

Были времена, когда Крабу хотелось поговорить, не для того, чтобы устраивать дебаты и навязывать ему мнения, противоположные его собственным инстинктам, а просто поговорить и иметь Гэри за плечом; простое удовольствие слышать его собственный голос. Но никогда дома - они выходили из дома и шли по тротуарам, шли там, где не было микрофонов - мобильные телефоны, конечно, были выключены - и они проходили мимо электрических ворот хирургов-ортопедов, адвокатов и партнеров по бухгалтерии, и случайной стопки футболистов, и любого, у кого был дом, который стоил земли и чуть больше. Ходите и разговаривайте. Мог быть только с Гэри теперь, когда Рози не стало.

"Жизнь без сделки, вроде как пустая. Придется договариваться на ходу."

Краб, несмотря на свою инвалидность, двигался с хорошей скоростью и при каждом шаге выбрасывал правую ногу, затем перенес на нее свой вес, выглядел так, как будто он мог споткнуться, но всегда сохранял равновесие. Тротуар был ненадежным в такую погоду, но он был уверен в себе. Если бы он поскользнулся, Гэри был бы рядом. Дождь брызгал ему в лицо, стекал по щекам, искажал линзы его темных очков и стекал с его рыжеватых усов. У него были плохие зубы, в беспорядке, но они сверкали, когда он говорил, и ветер плотно закутывал его в пальто. Выйти на улицу, чтобы поговорить было естественной мерой предосторожности против любого из манчестерских криминальных отделов, которые могли увидеть в нем, ветеране, легкую мишень, за которой стоит охотиться.

"Это будет пробный запуск, Гэри. Мы видим то, что нам нравится, чувствуем себя довольными этим, а затем идем вперед, к успеху. В этот раз мы проносим только один, и мы меняем его там, и передаем его им там, и это их работа - вывезти лакомства с территории Франции и вернуть их обратно. Это увеселительная прогулка. Мы подстроили это, Зуб и я, мы смотрим, как это происходит, и получаем свою долю. Удален настолько, что не имеет значения, выбросятся ли дети из воды. Если они этого не сделают, и это хорошо, тогда мы забираем деньги. Лично я думаю, что это сработает хорошо... Девочка и мальчик возвращаются с юга Франции, такие романтичные и, возможно, с парой скрипок, которые скрипят, симпатичные, свежие ребята, влюбленные, с чистой кожей и товарами, спрятанными под сиденьями. Это хорошо... Начнем с одного и посмотрим, что из этого получится. Это работает, так что в следующий раз будет пять, и это проходит, и мы смотрим снова, и на этот раз будет десять. Вероятно, это предел, но к этому времени к нам приближаются хорошие деньги, и никаких откатов. Должен сказать, мне это нравится."

Несколько лет назад он бы прогулялся с Рози, и они пошли бы вокруг гольф-клуба. Она была с ним с тех пор, как он впервые покинул Стрэйнджуэйз, отчаянно преданная наперсница. У них было два сына, оба бесполезные и оба теперь потрепанные, и именно благодаря старшему у Краба теперь был шанс заключить сделку, разговоры на периферии прогулочного дворика, а затем мужчины, появляющиеся на покрытом листвой пороге дома Краба. Они были вежливы, чуть не потерлись носами о гравий в знак уважения, сказали, чего они хотят, и предложили цену. Крабу они показались серьезными людьми - немного выше обычной серьезности, когда они попросили использовать заброшенный склад в портфеле недвижимости Краба, и все осталось чисто, и никакая критика не оправдана. Это было интересное предложение.

"Ты принюхиваешься, Гэри. Я чувствую это. Ноздри работают сверхурочно. Не наш тип людей, вот что ты хочешь сказать. Боже, Гэри, ты старый пройдоха. Я должен идти туда, где есть возможность. Как нам теперь зарабатывать деньги? Не начисляются зарплаты? Не фургоны охраны, доставляющие наличные? Не заходить в ювелирный магазин и не размахивать дробовиком? Я попал в современный мир. Эти ребята, клавиатуры, их маленькие вирусы, ползающие по трубкам, это опережает игру, и за это платят хорошие деньги, а нас никто не замечает. Ты должен быть впереди игры, И ты должен верить в старого Крэба, Гэри, должен... Я скажу тебе еще кое-что, будет здорово снова встретиться с Зубом. Лучший мужчина на свете. Он и я, Зуб и Краб, что за команда. Было бы неплохо заключить сделку с Зубом... Мне это нужно, Гэри, нужно, чтобы остаться в живых, а не прозябать, черт возьми. Послушайте, это пробный запуск, и мы посмотрим, как он пройдет, и, насколько я вижу, безопасность хорошая, или лучше, чем хорошая. Ты слишком много беспокоишься, Гэри."

Четыре года назад Рози была на своем спортивном Porsche и, возможно, потопила на пару больше, чем следовало, лед быстро сошел, и она, возможно, ехала быстрее, чем было разумно. Буковое дерево оборвало ее жизнь: множественные ранения. Случайной девушкой, когда он в ней нуждался, была Бет, но она приходила только по выходным и гладила, готовила и убирала, и была полезна в других обязанностях, но не доверяла тем секретам, которыми он делился ранее... Гэри знал дело Крэба, жил в пристройке к главному дому и - по убеждению Крэба - умрет, защищая своего благодетеля. Они шли быстрым шагом. Он был уверен в преданности Гэри.

"И ты все еще принюхиваешься. Не доволен... Я читаю твои мысли, Гэри. Ты их не знаешь, и они тебе не нравятся. Не рад, что я общаюсь с ними. Они "безопасны", они "достойны"? Поверь мне, Гэри ... Можно мне немного посмеяться? Ублажай меня. Забавный был денек, когда Краб начал беспокоиться, "приличны" ли "партнеры". Настанет день, когда я, возможно, буду слишком много смеяться, даже широко улыбаться... Они "приличные"? Они звучат правильно, они принимают хорошие меры предосторожности. У них был парень, который пытался протолкнуться, возможно, был зазывалой, и они разобрались с этим. Нанесен быстро и чисто. Мне это понравилось. И у них есть эта девушка, которая остра, как иголка, в том, что они говорят. Университет. Умный, яркий, преданный. Она парень, который придурок и думает, что солнце светит из ее задницы ... Это слишком вульгарно, Гэри? Достаточно ли их на расстоянии вытянутой руки от нас? Да, на мой взгляд, да. Расслабься, Гэри."

Он решил, что они зашли достаточно далеко; он закончил свое выступление, пора было возвращаться, а по телевизору показывали гонки, которые понравятся Крабу. Возможно, Гэри делил с ним Бет, но он не стал бы относиться к этому как к поводу для ссоры, пока это не было вопиющим, было сдержанным. Они прошли мимо каких-то детей, столкнули их с тротуара, и он услышал хихиканье из-за своей неловкой походки, которое его не беспокоило. Хорошо, что сделка состоялась. Он отметил, что лицо Гэри по-прежнему ничего не выражало.

"Гэри, что тебя гложет? Это из-за того, с кем мы ведем бизнес? Или это из-за груза, который мы поставляем, они покупают? Чем отличается от героина, или кокаина, или девушек? Я думаю, мы слишком давно сделали выбор, Гэри, чтобы сейчас вести себя брезгливо ... ."

Он громко рассмеялся и вытер капли дождя со своих очков. Краб всегда смеялся над своими собственными выходками. Поздно беспокоиться об этике. Не было раньше и не будет начинать сейчас. И он был вне поля зрения закона, уверен в этом.

Информация поступила из контртеррористического командования, на что они положили глаз, и Пегс поморщился, подняв бровь, а Гоф кивнул. Они увидели припаркованную машину, двоих в ней, и вялый палец указал им направление. Они въехали на парковку с ограниченным доступом для местных жителей, но Пегс был хорош в запугивании, если дело доходило до ссоры с начальником тюрьмы: мог поднимать шум, угрожать пытками и потерей работы. Они наблюдали за дверью круглосуточного магазина. Пегс достала сигареты. Гоф хмыкнул. Она прикурила, используя зажигалку, которую он подарил ей два года назад, тайный подарок. Он снова хмыкнул.

Она сказала: "Выкладывай".

Он прочистил горло, закашлялся от ее паров и выплюнул их. "Потребуется оценка риска. Нужна оценка риска и формулировка миссии. Кровавый кошмар."

"Я могу помассировать его... Хуже того, гребаный кошмар."

Ее речь обычно была фруктовой, и Гоф считал это наследием независимого школьного образования. Гоф сказал: "И, что хуже, чем хуже, нам нужен "связной" там, внизу".

"Я ненавижу кошмары".

Они исполнили свой коллективный стон, хорошо соревновались друг с другом. Он немного говорил по-французски, а она еще немного, но не свободно. Язык всегда был минным полем, и французские копы редко говорили по-английски, а если и говорили, то не признавались в этом. После того, как проблема со связью заключалась в том, чтобы ворваться и составить список "желаний", этому понадобились бы наблюдение и подкрепление, и не было бы четкой оценки и заявления, потому что Гоф был в темноте, кромешной, как январская ночь. Она энергично курила и стучала по телефону, обладая множеством навыков; усмешка от Гофа, потому что ему повезло, по его мнению, отчаянно повезло, что она была рядом с ним. Он увидел ее первым, подтолкнул Пегса, и пепел, упавший с ее сигареты и приземлившийся ей на колени, остался незамеченным, а она продолжала писать сообщения.

Симпатичная девушка ... Но предполагалось, что Гоф уже вышла из того возраста, когда изгиб бедер и груди, размашистый шаг и волосы, развевающиеся на ветру, должны были иметь значение. У нее была пластиковая сумка для покупок, она вышла из магазина и повернула направо. Один из парней из контртеррористического подразделения выскользнул из машины на другой стороне улицы и направился за ней. Ему не нужно было видеть ее по оперативной необходимости, это был незаслуженный момент. Люди, которые следили за ней, были достаточно способными. Пегс вел их машину вперед: ему не нужно было проповедовать осторожность, беспокоиться о том, что его заметят; она была такой же проницательной, как и он, опытной.

Он сказал: "Это хороший план, я уважаю его".

Она сказала: "Называй их короткими на свой страх и риск - никто не предполагает, что они олухи, уговори их, и ты проиграешь".

"Они в машине, они привлекательны. Где угроза?"

"И она показывает свои сиськи, и..."

"Их пропускают - и он белый, а она - чистое печенье".

Пегс мрачно уставился в глаза Гофа; не смотрел на девушку, предоставил это ему. Она сказала: "Большой новый стадион, если речь идет о выборе оружия. Хуже, чем рюкзак самоубийцы. Черный костюм, оживленная ночь в центре города, пабы и бары переполнены, а этот придурок заходит со штурмовой винтовкой. Мы унижены, мы потерпели неудачу. Мы теряем доверие общественности. Автомат Калашникова, даже в руках любителя, поднимает нас на новую высоту хаоса, в масштабах, которых у нас еще не было - слава Всевышнему. На суде общественного мнения нас разорвут на части, если это доберется сюда в наше дежурство. Чудак, черный комплект с головы до ног, и винтовка, разбрасывающая вокруг. Это ужасный сценарий... Выглядит милой девушкой."

"Большинство из них действительно выглядят как милые девушки", - тихо сказал Гоф.

Она быстро шла по тротуару, и Гоф подумал, что у нее мало опыта. У некоторых из них, участвовавших в джихаде, была четкая и дальновидная идея о том, как избежать хвостов пеших и транспортных средств. Он не думал, что у нее есть такие навыки. Большинство из тех, кто это сделал, изучали ремесло в первоклассных университетах, предлагающих курс "Тюрьмы Ее Величества", либо в предварительном заключении, либо после вынесения приговора. Он думал, что она казалась уверенной, самоуверенной, и он не чувствовал, что опасность была в ее списке. Пегс выехала на полосу движения и включила аварийные огни, что уменьшило раздражение от скопления машин позади их автомобиля.

Пегс пробормотал: "Как будто масло не растает в ее кровавых отбивных".

"Бессмертные слова наших любимых союзников, бундесгренцшутца, в их руководствах. "Сначала стреляйте в женщин", всегда хорошая идея. Не могу их прочитать. Знала бы она об этом, Пегс?"

"Что она будет в перекрестии прицела? Я бы так не подумал, нет."

Они были напоказ, у них не было там никакого полезного места, кроме как бросать взгляд на цель. Гоф наблюдал, как ее голова мотается среди других спешащих пешеходов. Он потерял из виду хвост и машину, которая следовала за ней. Казалось, она шла прямо и с определенной целью, затем свернула в кофейню. Пегс бросил на него быстрый взгляд, он бы знал ответ, но это было формально, и решать ему. Кивок. Она вырулила на скоростную полосу, и ее рука потянулась к панели управления спутниковой навигацией, и она сделала бизнес для Лондона... она выглядела такой чертовски невинной, но невинность - кредо Гофа - была плохой защитой. Девушка выглядела симпатичной, но это бы ей не помогло, не в мире больших мальчиков и больших девочек. Слишком много всего, с чем приходится мириться, и все это по-французски, и все это потенциальная зона бедствия. Счастливые дни... Рука Гофа покоилась на бедре Пегс, и она вела машину быстро и хорошо, и темп ускорился, за что он любил свою работу и ее... И угроза нависла большая: придурок в черном костюме и с любимым оружием в руке, и звуком крика: то, что Гоф знал всю свою трудовую жизнь.

Сентябрь 1958

Раскопки заняли большую часть утра, и настроения иссякли.

К настоящему времени мальчик находился под стражей Алламведельми Хатосага почти три месяца. После восстания и повторной оккупации Буда-Пешта советскими военными местной тайной полиции было поручено разыскать и арестовать тех, кто был руководителями и пытался сохранить анонимность. Люди вырыли несколько ям в лесу в поисках оружия, но он был для них плохим проводником. Он едва видел, где они копали, своими лопатами и кирками, потому что нанесенные ему побои практически закрыли ему глаза. Они были опухшими, кожа вокруг них его лицо было разноцветным, порезы и царапины покрывали его, двух передних зубов не хватало, а десны все еще кровоточили спустя неделю. Он признался. В подвальных камерах после еще одного сеанса избиений и пинок он признался, что застрелил съежившегося сотрудника государственной безопасности, а затем отобрал винтовку, украденную у советских освободителей. Также признался, что использовал его на следующий и послезавтрашний день в акте сопротивления, а затем сбежал из города, вернулся домой, взял автомат Калашникова в лес на небольшом участке своих родителей и закопал его. В то утро его вытащили из камеры и привели сюда в наручниках, и два года спустя он пытался определить место, где он копал. Но мальчик из-за опухших глаз едва мог разглядеть руку перед собой, не говоря уже о том, чтобы распознать безымянное место на земле.

Он признался, и позолотил историю, и пытался найти оправдания и смягчить вину, и надеялся, что на суде на следующей неделе суд проявит к нему милосердие.

Путешествуя в закрытом фургоне из тюрьмы Андраши, ut. 60, ему показалось чудом, когда его высадили рядом с деревянным домом его родителей. Смутно и неотчетливо он видел, как они стояли у крыльца, и собака бросилась вперед при виде него, но на нее нацелился ботинок, и она отступила. Он не мог видеть, отреклись ли его родители от него или пытались предложить утешение. Он ничего не знал о фотографе. Не знал, что мужчина средних лет с фотоаппаратом Leica был почитаем в его родном городе Нью-Йорке коллегами-фотожурналистами, и что фотография революционера и перепуганного тайного полицейского заняла целую страницу журнала и вызвала всеобщее восхищение ... и была отправлена венгерским посольством в Вашингтоне в Будапешт. Кропотливая работа в штаб-квартире AVH выявила его и нескольких других. Фотограф был необходимым и ценным инструментом в руках контрреволюционеров.

Лопата ударила по металлу.

Он не зарылся глубоко. На полметра углубился в землю, а затем засыпал ее, засыпал листьями шрам в земле и сбросил навоз от семейных свиней, а затем сбил его плоской стороной лопаты. Он предполагал, что его отец знал, но об этом никогда не говорилось. Тайные полицейские пришли на рассвете, взломали дверь и нашли его в постели... Убийство их коллеги было давным-давно, и он смел надеяться, что время утекло, и секреты не будут раскрыты. Он должен был уехать, как это сделали другие, через границу в Австрию и повернуться спиной к своей стране и своим родителям, начать новую жизнь, но он этого не сделал.

Мужчины стояли на четвереньках, пачкая брюки и разгребая мокрые комья земли, и винтовка была выставлена напоказ. Он уставился на него. Его внимание было приковано к стволу и прикладу; он помнил, как оружие ощущалось в его руке, его вес, и вспомнил удар в плечо, когда он выстрелил в головореза, который корчился на земле. Он почувствовал мощь, которой никогда не было в нем раньше, которую он никогда не чувствовал с тех пор. Ему показали работу фотографа, но он не помнил, чтобы видел этого человека лично. Он мог видеть лица мужчин и женщин, которые тесно прижались к нему, когда он застрелил полицейского, и почти слышал крики насмешек, когда мужчина еще несколько раз дернулся, спеша навстречу своей смерти.

Один из них взял горсть травы, связал ее в пучок и начал тереть металлический корпус оружия. Был назван номер. Только последние цифры ... 16751... Другой мужчина пролистал страницы в планшете, нашел то, что искал, и кивнул, сказав, что у него есть совпадение. Быстрый обмен - это было подтверждено? Подтверждено, что это серийный номер оружия, потерянного советским солдатом в мотопехоте. Магазин все еще был прикреплен. Грязь была счищена с кожуха ствола, рычага переключения передач и вокруг спускового крючка, но часть ее все еще глубоко въелась в паз деревянного приклада. Он посмотрел на то, что он сделал, и увидел, где он выдолбил маленькую дырочку, его собственный послужной список убийства тайного полицейского. На следующий день была вырыта еще одна зарубка: он выстрелил в командира танка в башне и заявил о попадании, и поспорил с другим мальчиком о том, кто из них лишил жизни: каждый оставил отметину на своем собственном оружии. Короткая очередь, аккуратно вырезанная, обозначала смертоносную жизнь автомата Калашникова.

Оружие было выпущено. Звук выстрела эхом разнесся среди деревьев и был усилен низким потолком облаков, затем он был обезврежен, и магазин был отсоединен. Один из них сказал, что замечательно, что автомат Калашникова сработал - как и хвастались - после почти двух лет, проведенных среди корней дуба, куда стекал дождь. Его увели. Его родители держали друг друга, но не сходили с крыльца; собаку посадили внутрь, и он слышал, как она царапает когтями по другую сторону двери. Возможно, для развлечения, если бы собака была свободна и могла броситься к нему, они бы застрелили ее. Его не поблагодарили за помощь. Винтовка шла впереди него, несомая со всей должной осторожностью и вниманием предмета, почти бесполезного хлама.

И он проклял это.

В тюрьме, иногда по утрам перед рассветом, он слышал топот сапог, хлопанье замков и отпирание дверей, тихие хныкающие вскрики приговоренного и скрежет по каменным плитам, когда отшвыривали стул. Он проклинал оружие, думал, что оно проклято. Они выводили его из камеры, выводили во двор, надевали петлю ему на голову, сажали на стул и позволяли ему раскачиваться. Винтовку он держал перед собой и молча выругался в ее адрес. Его глаза затуманились от слез, он больше не мог видеть дубы, которые росли вокруг его дома. Он не получил ответа из-за притупленной и покрытой грязью гильзы винтовки.

Он работал, сделал две доставки и опоздал на их встречу. Она кисло посмотрела на циферблат своих часов, и он попытался объяснить, что опоздал к ней из-за проблемы с количеством мешков с цементом, которые нужно было отвезти. С таким же успехом можно было сказать луне. Она была там пятнадцать минут.

Энди извинился. Она пожала плечами. Энди рассказал ей об объеме трафика. Глубокий вдох, и ее взгляд был жестким на нем. Он все рассчитал?

У него был. Он начал говорить ей, что они были не слишком довольны его уходом, и что это означало, что список пилотов сокращается, и ... он сделал это, был готов ехать. Она излучала облегчение. Была ли такая реакция девочки, когда ее мальчик сказал, что может отправиться в путешествие на юг Франции, проведя там солнечный отпуск? Босс хотел знать, что это будет за поездка; он сказал это легко и с некоторой иронией. Она вспыхнула. Не их дело. Ничего, что касалось бы их. Он пытался успокоить ее.

Энди сказал: "Все будет хорошо. У меня есть свободное от работы время. Договорились. Я сказал им, что мне чертовски повезло, сказал им, что уезжаю через Францию с супер девушкой, действительно хорошенькой - не красней, это правда - и нам нужно уладить кое-какие ваши семейные дела, и я собирался вести машину. Эй, Зед, скажу тебе правду, все парни просто смертельно завидуют. Это должно произойти, и я починил машину, мой мотор. Механики на складе проверят его завтра, немного доработают. Это адская поездка, и это будет не самая новая леди на автотрассе. Они все сделают гладко, сделают хорошую работу."

Это была хорошая маленькая речь, и она удовлетворила ее. Она перегнулась через стол и поцеловала его в губы. Не затяжной, но лучше, чем обычно. Она была хороша в нормировании привязанности, как будто это давалось по талонам: он был вознагражден, потому что он сделал то, что от него требовали.

Она увидит его завтра. Где бы он был, когда машину починили? Он сказал, где он будет, в общежитии. Она этого не хотела. Слишком людно, и слишком много камер видеонаблюдения с объективами, которые фиксировали лица и номерные знаки. В полумиле от Зала был парк. Он хотел знать, когда они будут в пути и отправятся на юг. Почему он хотел знать, почему?

Он чувствовал, что она подготовлена, у нее есть список вопросов, которые нужно задать, и ответы, которые она должна получить. Он улыбался, он был счастливым мальчиком, и он думал, что она натянута, как тетива лука, которую он раньше не видел. Ему нужно было знать время, когда они пересекут Ла-Манш или проедут под ним, чтобы можно было забронировать билеты. Она колебалась.

Зед сказал: "Не твоя проблема, Энди. Я сделаю это. Я это исправлю... Какая регистрация? Они захотят это для бронирования. Я могу это сделать."

"Конечно, ты можешь. И платить за это? Я думаю, я должен... вы хотите заплатить, ваш крик - я не буду спорить."

И не спорил, и сказал бы любому, кто спросил, что, по его мнению, ей было бы трудно купить билет на трамвай в городе или воспользоваться автоматическим продавцом для поезда, следующего через Пеннинские горы и возвращающегося домой. Он назвал ей марку, год выпуска, цвет и регистрацию, и она аккуратно записала их на обороте блокнота. Он позволил своей руке лечь на ее запястье ... Такая невинная и такая уязвимая, и довольно симпатичная, и испорченная, и не знающая, как это будет. Вступай в клуб, любовь моя, мог бы сказать он. Он пристально посмотрел на нее, выглядел серьезным и честным. Он узнает, всему свое время, что такое семейный бизнес, почему ей нужен простой парень - с преданностью лабрадора, - который возил бы ее через всю Францию и обратно. Интересные времена.

Ветры пришли из Сахары и поднялись над горами, а когда вернулись, набрали силу, чтобы пересечь пляжи и рыбацкие деревни и достичь западного Средиземноморья. Грузовым судном была Маргарета . Она плавала под удобным голландским флагом, была зарегистрирована в Роттердаме, но в тот момент ее связи были разорваны. Ее капитан и штурман, вместе с инженером, были египтянами; палубная команда и стюарды столовой - тунисцы. Путешествие, в которое она отправилась, составляло около 900 морских миль, и ее качало на волне, которую поднимал ветер, и у нее было мало времени на то, чтобы добраться до большого укуса, который образовывал береговую линию южной Франции.

Капитан отдыхал в своей каюте. Он лежал, распластавшись, на предоставленной ему двухъярусной кровати с приличным матрасом и хорошим местом для хранения личного багажа под ней. За его рюкзаком и ручной сумкой лежал пакет. Он был хорошо завернут, но, судя по его длине и общей форме, хотя жесткие края были скрыты пузырчатой пленкой, у него было четкое представление о том, что это было: и только одно. Награбленные древности, которые перевозила его лодка для продажи на подпольном рынке крупным коллекционерам - в тайне - имели гораздо большую ценность, чем одна винтовка. Ему сказали, что будущий груз был бы отправлен своим путем, за все это была бы заплачена хрустящая валюта в виде использованных американских долларовых купюр, если бы эта миссия была выполнена удовлетворительно. Он встретил устрашающего пожилого человека невысокого роста с густой и коротко подстриженной седой бородой, который носил темные очки, несмотря на то, что освещение на набережной в Мисурате было скудным. Он думал, что в его интересах выполнить задание удовлетворительно или на более высоком уровне, но хотел - немного - чтобы представление не было сделано. Маргарет его бросило на волне, перекатило с одной стороны койки на другую, и они медленно продвигались вперед. Для него было необычно, что одна винтовка была важной частью груза.

Напряжение тяжелым грузом повисло в воздухе под средиземноморским солнцем.

Они все узнали это, включая Карима. В девятнадцать лет, со стрижкой, которая соответствовала моде того времени - уложенная на голове и коротко выбритая по бокам, - одетый в поношенную одежду из большого магазина в торговом центре через долину, где работала его сестра и были концессии, и со слабой, больной рукой, в которой постоянно была зажженная сигарета, Карим обладал хорошим чутьем на приближение опасности. Не для него, для другого.

Он сидел среди огромных камней, добытых в карьере, которые блокировали главный вход в проект La Castellane, не давая автомобилям возможности въехать внутрь и высадить своих пассажиров. Кто бы мог захотеть? Полиция... соперники из других проектов. Его поврежденная левая рука стала жертвой детского полиомиелита. Карим был младшим братом Хамида, что имело значение в жизни проекта в джунглях. Его старший брат относился к Кариму с презрением, оскорблял и издевался над ним, но заботился о нем. Не иметь такой защиты в таком месте, как Ла Кастеллан, и быть искалеченным бесполезной рукой и неспособным сражаться отступление было бы фатальным. Не уметь драться, владеть ножом было слабостью, которую можно было использовать: Карим слышал истории о драках между крысами, парой, помещенной в оцинкованную ванну с высокими стенками, и палками, используемыми для раздражения, а затем побуждения их к драке - до смерти. Только одна крыса могла выжить в бою перед шумной толпой молодежи в Ла Кастеллане, но в момент победы ее забили бы дубинками до смерти или натравили на нее кросс-терьера. Карим был защищен, потому что его старший брат обладал властью и пользовался ею. Карим не обладал ни властью, ни влиянием, был препятствием и обузой, и его интеллект редко требовался.

Что висело в воздухе, как дым от нефтяных бочек, где сжигали мусор, когда не было ветра, так это знание того, что страшное наказание вот-вот постигнет негодяя, который позволил высокомерию, таблеткам или глупости возиться со штурмовой винтовкой. Винтовка была частью арсенала, принадлежавшего старшему брату Карима. Оружие хранилось не в одном месте, а в разных конспиративных квартирах, под присмотром кормилиц, "нянь", женщин без судимости. Мальчик, который был хвастуном, накачанный ощущениями от ношения заряженного автомата Калашникова, взятого из магазина его матери, прошел через проект, делая несколько выстрелов. Хамид забрал винтовку. "Няня" увела своего сына ... Последует возмездие и введение дисциплины. Это было то, что произошло, это было нормально. Мать уже попыталась бы открыть каналы связи с братом Карима, возможно, через школьного учителя, или с имамом, или с любой фигурой, имеющей возраст и статус.

При населении почти в 7000 человек Ла Кастеллан был создан знаменитым местным архитектором. Когда-то, полвека назад, это было источником гордости, восхищения; теперь же это было известно безработицей, наркотиками, проституцией, торговлей оружием, всем, что имело отношение к теневой экономике. Войны за территорию велись с той интенсивностью, которую использовали бы крысы. Газеты в районе Марселя описали его как "супермаркет" для всего криминального. Три сети контролировали различные сделки: "Плас де Мере", "Тур К" и "Ла Жугардель", но ниже эти базы дикой власти были личностями, которые получили привилегии и платили десятину за привилегию действовать... Это было то же самое во всех проектах, и один из них, действующий из лестничного колодца, находился под властью Хамида, брата Карима. Его мир был одной из мрачных башен, усеянных узкими окнами и обезображенных спутниковыми тарелками, узкими проходами и плотными нагромождениями бетонных зданий, в которых посторонним было бы невозможно ориентироваться. Там, на его базе власти, Хамид мог бы ежедневно переводить около 50 000 евро, и клиенты приезжали бы со всего региона, и некоторые покупали бы по мелочи для собственного потребления, а некоторые покупали бы по-крупному, а затем продавали в немецких городах, или на голландском рынке, или перевозили бы товар через Ла-Манш и продавали бы его британцам.

Карим, его антенны подергивались, наблюдал, ждал, пока нарастало напряжение. Набирая силу, ветер гулял между зданиями и разбрасывал мусор по углам, а солнечный свет отбрасывал резкие тени от немногих деревьев, уцелевших на открытых пространствах, а белье хлопало на веревках и, казалось, плакало.

Мальчика, который взял автомат Калашникова и который бродил по проекту, никто не видел. Но его мать была замечена, когда она порхала между теми, кто, по ее мнению, мог повлиять на то, что произойдет с ее сыном. Где он был? Прячется в своей комнате, возможно, курит, как будто это избавляет от страха, и не может убежать, потому что для него не было мира за пределами проекта. Его семья была в Ла Кастеллане, все, кого он знал, были там. Он не мог выступить в Сен-Бартоломе, или Ла Патернелле, или Ла Брикарде, постучать в дверь и попросить убежища. Не мог пойти в жандармерию вниз по дороге и в сторону аэропорта или вверх по большой школе и попросить еду, жилье и защиту и предложить назвать имена и... Мальчику пришлось бы надеяться, что его мать что-нибудь придумает, и будет сидеть на своей кровати и смотреть из высокого окна и, возможно, увидит море и синеву между белыми шапками волн, и, возможно, увидит чистоту неба, и, возможно, подумает, что все находится вне его досягаемости.

В наушниках Карим слушал музыку. Было все еще рано. Ночью приходили клиенты, парковались на главной дороге, оставляли машины с работающими двигателями, торопливо проходили чеки и направлялись к раббаттерам, чтобы им продали товар и передали деньги. Полиция появлялась там нечасто. Шансы на проникновение были невелики - в этой области умели распознавать "свиней". Время от времени находились информаторы, которые брали у полиции деньги - никогда много - и которые прожили короткие и опасные дни. Недавно полиция нарядила двух своих людей в арабскую одежду в полный рост и отправила их в Ла Кастеллан арестовать равитайлера, поставщика, и их подозреваемый сбежал, а собралась толпа, и полицейские ускорили шаг, спасая свои жизни, их одежды развевались позади них. Музыка, которую слушал Карим, была из-за моря, из Туниса, где жил его отец: никогда не видел, не писал и не звонил, никогда не присылал денег. Музыка билась в его голове. Он был одним из многих, кто наблюдал за входом в проект. Позже, когда наступит темнота, он будет занят, настороже. У него была обида на мальчика, который взял автомат Калашникова, хранившийся у его матери. Острая обида.

Он никогда не стрелял ни из одного. Никогда не смотрел правым глазом вниз ствола, фиксируя V и стрелку, с установкой на боевой прицел нулевой. Никогда не засовывал палец внутрь предохранителя, не наматывал его на спусковой крючок и не нажимал до тех пор, пока не раздавался хлопок взрыва и глухой удар отдачи в плечо. Никогда этого не делал. Хамид сказал, что его слабая рука не будет достаточно сильной, чтобы держать, прицеливаться и стрелять... Но он был экспертом по оружию. Из ста миллионов, которые, как считалось, были произведены, Карим мог назовите основные заводы, где русские производили их и все остальные копии были сделаны: Россия, Польша, Румыния, Болгария, Венгрия, старая Восточная Германия, Финляндия, Сербия ... знал их всех, этих и многих других. Знал калибр боеприпасов и вес зерна, которое приводило в движение пули. Знал эффективную дальность действия оружия. Владел искусством разборки одного из них и его повторной сборки, мог делать это с завязанными глазами. Но никогда не стрелял ни из одного на тренировке или в гневе... Это была обида, и она гноилась... Он мог отличить китайский от египетского, и оба от иракского . Знал все, кроме того, что чувствовал, когда удар пришелся в плечевой сустав. Пацан, идиот, знал о Калашникове, АК-47, больше, чем Карим, и стрелял из него - и столкнется с ужасным возмездием за то, что забрал его из-под охраны своей матери. В проекте было мало прощения, милосердие редко приходило в Ла Кастеллан, а мальчик был ходячим мертвецом. Карим слышал его музыку и впитывал атмосферу вокруг него. Его брат отправился в Марсель, чтобы встретиться с мужчиной: не поделился подробностями. Он никогда не видел, как дерутся крысы, но представлял, что это будет драматично, но видел ходячего мертвеца, наблюдал и знал его запах.

Ветер дул яростнее, но не мог развеять атмосферу зрелища и предвкушения, а часы тикали.

Он был в своей спальне с дорожной сумкой на кровати и пластиковым пакетом.

Энди очистил ящики.

Большая часть его одежды отправилась в мешок, а кое-что - то, что ему понадобится на неделю, - было более аккуратно уложено в саквояже. Обувь, брюки и комбинезон, нижнее белье и носки, свитера и его вторая куртка с капюшоном, и его сумка для губок, и маленькие прикроватные часы со встроенным будильником отправились в пластиковый пакет, потому что на юге Франции они бы ему не понадобились. Он был дотошен. Каждый шкаф и ящик были проверены, перепроверены, и он опустился на четвереньки, чтобы заглянуть под кровать. Когда он захотел, он мог закрыть за собой дверь и услышать, как щелкнул замок , спуститься в коридор и знать, что от Энди Найта ничего не осталось, чтобы посторонний мог найти... Они пришли бы в поисках, слишком правильных. Посмотрел бы, может быть, через две недели или месяц, и проклинал, и клял, и проклинал его, ничего бы не нашел. Он увидит ее завтра, после того как машина будет настроена, поговорит с ней и узнает расписание: куда они едут и когда.

Довольно примитивно, как это началось, он и она. Манчестер, к востоку от центра города. Он был там.

Трое парней. Они бы увидели молодую женщину, направляющуюся в район Динсгейт, где были яркие огни, большие магазины и толпы. Голова высоко поднята, и ни шарфа, ни халата, прикрывающих джинсы и куртку с капюшоном, которые хотели, чтобы она надела парни, с которыми она встречалась. Они ожидали, что она поедет на автобусе, но, должно быть, в ту ночь на маршруте были проблемы: совпадение. Автобуса не было, поэтому она пошла пешком, и трое парней заметили ее. У нее была бы сумочка, прижатая к телу для защиты от грабителя, и у нее был бы ремень рюкзака через плечо, и она, возможно, спешила и нервничала или, возможно, прогуливалась и переваривала то, что произошло после ее встречи... Мог видеть трех парней, или нет. Дорога проходила мимо пары старых складов, переоборудованных в шикарные офисные помещения, но большинство сотрудников выключили бы свои экраны и разошлись по городским барам.

Энди, неторопливый водитель грузовика, занимается доставкой материалов от оптовика на строительные площадки... Не нужно было уточнять, что он делал в том переулке, где он был, куда он направлялся, не является необходимой частью истории. Но он был там и видел, как все разворачивалось.

Один перед ней, один рядом и один позади нее, руки тянутся к ней. Сначала ее толкнули, затем толкнули, и кто-то схватился бы за лямку рюкзака, а другой потянулся бы к ручке ее сумки, и она бы споткнулась. Довольно классическая техника ограбления, и в этой части города были высокие оценки уличной преступности. Легкий визг, затем крик, который застрял у нее в горле, когда парень, борющийся с рюкзаком, ударил ее. Что-то среднее между пощечиной и ударом, удар пришелся ей по губам и прервал визг. Никто ее не слышал, кроме Энди, который случайно оказался примерно в сотне ярдов от нее, на боковой улице. Она упала, но была энергична. Чуть меньше наивности, и она бы отпустила свой рюкзак, и с гораздо меньшим упрямством она бы отдала свою сумку. Что было в сумке? Студенческие вещи, немного косметики и сумочка, которая была бы почти пуста, потому что она не ходила в банк на выходные, чтобы потратить деньги. Она цеплялась за свой рюкзак, держа сумку перед собой, и упала на грязь и сорняки тротуара. Ботинок сильно врезался ей в ребра, и большая часть его силы, вероятно, была отклонена рукой; один из них наклонился и ударил ее по лицу и, возможно, носил кольцо, потому что у нее был порез под носом и над верхней губой. Крови немного, но достаточно, чтобы устроить беспорядок. Энди бежал.

Энди - давным-давно, до того, как он стал Энди Найтом и до того, как он стал Нормом Кларком, до Фила Уильямса, до вмешательства кролика - был новобранцем в Учебном центре коммандос, расположенном на побережье южного Девона, недалеко от широких илистых равнин устья Эксе. Он знал, давным-давно, но уроки не забыл, о вмешательстве. Действуйте быстро, добивайтесь внезапности, используйте максимальную и внезапную силу. Все трое склонились над ней, и она сражалась с настоящей бутылкой, настоящим мужеством, чтобы защитить свои владения, казалось, защищала их больше, чем себя, и их разочарование росло, и их насилие возросло. Он был близко, когда услышал хрип, когда воздух был высосан из ее легких после того, как колено было прижато к ее груди, и он подумал, что ее удары ногами и извивания теряют силу. Он добрался до нее: как будто появилась кавалерия, и не так много времени, чтобы играть. Он сам бросился на них. Трое против одного. Кулаки, колени, отборный удар головой, и парни не узнали бы, что вмешалось, кто вступил в драку, и неожиданность была тотальной. Никто не просил пощады, у них не хватило ума, и никто не дал, потому что его ответ был убийственным. Один откатился на бок и оказался лицом к стене, его руки были прижаты к интимным местам, и он плакал, как пони, который повредил зад, а другой был оглушен и, возможно, получил сотрясение мозга и отказался от борьбы. У одного была ее сумка, он вырвал ее у нее. Она пнула оглушенного, не попала в затылок, но не из-за отсутствия попыток. Сумочка исчезла, и парень захромал прочь по тротуару. Он напал на того парня, прыгнул ему на спину и придавил его, и, возможно, был короткий крик: "Полегче, приятель, полегче" или "Спокойнее, приятель, хватит, это ..." Он не слышал этого, если и был. Он схватил парня за волосы, затем ударил его лицом вниз, достаточно сильно, чтобы расколоть лоб, возможно, выбить несколько зубов. Парень ушел, бросив сумку.

Энди отнес сумку обратно. Застежка все еще была застегнута.

Она плакала, не от жалости к себе, а от шока. Мимо проехала пара машин, и это была та часть города, где мудрый водитель не остановился бы, чтобы побыть добрым самаритянином, а вместо этого проверил бы, нажата ли кнопка блокировки. Она дрожала. Энди крепко держал ее. Он опустился на колени рядом с ней и прижал ее верхнюю часть тела и голову к своей груди, возможно, пробормотал что-то утешительное.

Тот, у кого, возможно, было сотрясение мозга, выплюнул зуб, откашлялся: "Пошел ты, приятель" и пошел своей дорогой. Тот, кто был у стены, все еще плакал, и все еще держался, но зацепился пальцами за стену и смог встать, и посмотрел на Энди - чистая злоба - и поплелся прочь, и его тошнило, когда он шел, согнувшись пополам, и он кричал в ответ: "Посмотрим, не достану ли я тебя, черт возьми, посмотрим, не достану ли я". Он наклонился, чтобы поднять ее, был готов принять ее вес. Возможно, тогда она поняла, что мужчина, незнакомец, обнимал ее за талию, и что ее голова была близко к его подбородку. Она бы почувствовала тепло его тела. Он подобрал зуб, вытащил из кармана носовой платок, завернул его, вложил ей в руку и тихо сказал что-то о "сувенире". Он сказал ей, что она справилась хорошо, что у парней - у всех троих - здоровье хуже, чем у нее. Она прильнула к нему, разрыдалась и, возможно, поняла, что теперь она в безопасности, что он не позволит ничему другому приблизиться, напугать ее или причинить ей боль.

Вот как это было, как они встретились.

Они пошли выпить кофе. Он был за стойкой, а она была в туалетах, и вернулась, выглядя почти нормально. Следы побоев были смыты теплой водой, но на ее джинсах и куртке с капюшоном остались пятна грязи, а к утру ссадина на носу станет еще больше, и над левым глазом и под ним сильно потемнеет, и порезам потребуется время, чтобы зажить. Он протянул руку через стол, и она взяла его за руку и держала ее. Она рассказала ему немного о себе и о том, где она остановилась, вцепилась в его руку, и ему было трудно остановить ее дрожь, и он был ее спасителем. Неделю спустя он пришел в ее общежитие, и портье позвонил в ее комнату, и он вручил дешевый, но приличный букет цветов, и, вероятно, никто никогда не делал этого для нее раньше... Все несколько месяцев назад.

Глава 4

Он оставил конверт на прикроватном столике. На матрасе были аккуратно сложены простыни и пуховое одеяло. В конверте была месячная арендная плата и неподписанная записка с благодарностью. Он был бы уже далеко, когда домовладельцу позвонили и объявили, что комната теперь может считаться свободной. Именно так действовал Энди Найт, которым он был в тот день. Больше никаких проверок не требовалось, приближался рассвет, и он тихо закрыл за собой дверь. Ночью на этаже выше был секс, сдержанный и тихий. Позже он услышал шаги на лестнице, и, без сомнения, парень, у которого был тот номер, проводил ее до выхода на улицу, и ей, возможно, пришлось идти пешком, чтобы найти стоянку такси.

Зед никогда не был в своей комнате. Своего рода целибат сопутствовал его работе. У него могла быть девушка, которая не находилась под следствием, совершенно отделенная от целей, и он мог бы что-то с ней сделать, но это вызывало неодобрение и нагружало бы его осложнениями... и никаких вопросов о том, что было возможно для парня, который был в небольшой &# 233; облегченной группе агентов первого уровня под прикрытием. Первый уровень был лучшим в группе и был ограничен правилами. Привести сюда Зеда, приглушить свет, возможно, зажечь свечу, и начать с поцелуев и нажатия кнопок, было почти самое отвратительное преступление, которое он мог совершить... Орган по профессиональным стандартам оговорил - никаких "возможно" и никаких "авось" - что никогда не было приемлемо ложиться в постель с кем-либо, кто был мишенью. Недвусмысленное заявление, запрет. Путешествие теперь было для них двоих: отели, возможно, узкие кровати и теплый живот, прижатый к его плоскому животу. Он спустился по лестнице, неся рукоятку и пластиковый пакет, и тихо закрыл входную дверь, и никому бы не помешал. Он прошел базовый уровень, преодолел эти препятствия как Фил Уильямс, был переведен на продвинутую стадию и выжил как Норм Кларк. Он был одним из лучших, и психологи выстраивались в очередь, чтобы встретиться с ним, оценить его. Анализ показал, что он был образцовым продуктом, каким все они должны стремиться быть. Считалось, что он обладает личностью, которая внушает доверие, казался неспособным на обман, и в прошлом внедрился в группу, работающую над саботажем медицинских экспериментов с участием животных, казался подлинным и преданным активистом. Также стал неотъемлемой частью банды, которая перевозила товар класса А через паромный порт Плимута, а затем перегоняла товар по коридору автомагистрали М4, и ему доверяли. Те, кто считал его "настоящим", все еще были избиты, у них было достаточно времени, чтобы отсидеть, а те, кто "доверял" ему, не хотели свободно ходить, пока их дети не станут взрослыми. Готово, отряхнуто, и за ним.

Он пошел к своей машине. Он водил Фольксваген Поло. В регистрации говорилось, что ему восемь лет, на часах около ста тысяч, и он купил его на аукционе почти за 3000 фунтов стерлингов, и ребята на складе могли бы починить ему шины получше, сделать замену для него. Никто не мог видеть, как он разбрасывает деньги, и Поло добрался бы до Марселя, и он не оказался бы на обочине французской автотрассы, из которой сочился дым.

Для этой операции под кодовым названием "Тряпка и кость" необходимо было изучить три основные части. Было ли это соразмерно потенциальной угрозе? Было ли оправдание в его запуске? Может ли необходимость быть сопоставлена с опасностью, исходящей от цели? Это было бы передано, с имеющейся скудной соответствующей информацией, в Управление уполномоченных по надзору, и дело было бы возбуждено со всеми эмоциями парня, идущего в банк на главной улице и умоляющего о выдаче ипотеки. Судья бы заворчал о "вторжении" и грехах "траления", но он бы кивнул, расписался на пунктирной линии - и пошел бы обедать. Затем конкурс талантов... Схватившись за свое разрешение, они отправились бы в отдел криминалистики и операций 10. Кто был доступен, кто подходил, кто мог сказать, какими могут быть временные параметры для Rag and Bone. Скорее всего, SC & O10 пришлось бы оценивать конкурирующие заявки, жонглировать списками и решать, кто из людей первого уровня лучше всего подходит для выполнения поставленной задачи. Он был выбран. Взял бы новое имя, ушел в мир пурды, пока придумывалась легенда о его жизни, и психологи сказали бы свое слово: как сблизить белокожего мальчика с девушкой с субконтинента из Сэвил-Тауна в депрессивной маленькой йоркширской общине Дьюсбери. Вот как это было сделано, и ему было поручено, и они считали его, Диспетчера и офицера прикрытия, лучшим человеком, которого они могли иметь ... и знали так мало.

Он пошел к машине.

Некоторые истины были серьезнее других. Вокруг зоны прикрытия существовали истины. Самая большая правда, которую можно оспорить, но которой торгуют все контролеры, гласила, что подкрепление - оружие и вмешательство, кавалерия, спускающаяся с холма, - не подлежит обсуждению и гарантировано. Красивая история, и ее выкладывали достаточно часто, но в нее не верили. Для Энди Найта в маленьком Фольксвагене Поло, который собирается отправиться за границу со своей девушкой Зед, будет номинальная защита, но никакого вмешательства, если он вызовет подозрение. Самая маленькая правда, о которой не говорили, от которой пожимали плечами: мысль об уходе под прикрытием вверх по ручью, без весла. Носить прослушку? Слишком просто, и любой микрофон, встроенный в пуговицу рубашки или ремень, или выдаваемый за рисунок на галстуке, посылал сигнал, как и любой жучок, который носят в каблуке обуви. В каждом магазине, занимающемся вопросами безопасности, продавался набор для чистки пылесосом, который мог обнаруживать микрофоны и "жучки", и любые люди, серьезно относящиеся к тому, что они делают, подметали комнату, прежде чем встретиться в ней. Он был бы один. Лучше смириться с этим. Где-то дальше по дороге и за углом будут машины и фургон, где будут парни с H & K и "Глоками", и сигаретами, и кофейные фляжки и ведро, чтобы помочиться ... дальше по дороге, но слишком далеко. Один и вне досягаемости. Это заняло бы всего один промах. Забыв про жучки и микрофоны, и направляясь на территорию легенды, и говоря одну вещь о том, в какой школе он учился, а затем, четыре месяца спустя, противореча самому себе, школа оказалась где-то в другом месте... Однажды сказал, что у него была сестра, но не в следующий раз... Утверждая, что он встретил кого-то год назад, и это не фигурировало в "легенде", что капюшон содержался в тюрьме за нападение на офицера и не был освобожден... Слишком много случаев, когда ошибки могли сорваться с языка, а огнестрельное оружие находилось слишком далеко. И еще одна правда: людям с другой стороны, которые стали мишенью, не понравилась мысль о том, что парень, который им, возможно, нравился, в которого они верили, с которым они шутили, обнимались, был мошенником. Люди, занимающиеся животными, скорее всего, наложили бы руки на мясницкие тесаки, а наркоманы отправились бы на поиски друга, который мог бы раздобыть бензопилу. Люди Зеда? Он сомневался, что им не хватало воображения. Ошибка обернулась бы для него плохо, и он был один, вне досягаемости.

Было трудно, невозможно - как бы сильно он ни старался - упускать из виду правду.

Энди Найт был там, где он был - там из-за кролика, был бы большим ублюдком, потому что он вырыл большую яму, но у него не было времени проклинать кролика, потому что он был в пробке, и это был последний этап путешествия, который был предсказуем. Ничего другого не было бы. Она была симпатичной девушкой и могла быть забавной, когда становилась ярче, и он предаст ее, потому что такова была работа - соглашайся на это или уходи. Верил в свою работу? Сделал, не так ли? Он зажмурил глаза, рискованно за рулем, но это единственный способ не отвечать на вопрос, и это было хуже ночью, когда вокруг него была темнота - хуже, чем плохо. Когда она узнает, она плюнет в него, проклянет, возненавидит его, а тем временем поцелует. Он поехал на склад.

Крайт и Скорпион окружили ее с флангов. Зед шел по торговому центру, широко открытому, играла музыка.

Она знала это место. Любой, кто жил в городе, был знаком с ним, посещал, рассказывал о его выгодных сделках. Она знала, что ирландцы сделали с ним много лет назад и как он был восстановлен. Не в тот день, но в другие она видела, как вооруженные полицейские внезапно материализовались из толпы, смотрели на нее, в нее, мимо нее, а затем исчезли. Она унесла с собой память об их нагруженных поясах со снаряжением и тяжести жилетов, прикрывающих их грудь, а их аксессуарами, которые можно носить так же легко, как сумочку, рюкзак или свернутый зонтик, были пистолеты-пулеметы, в то время как пистолеты в кобурах болтались у них на бедрах.

Парни, которые были с ней, были теми, кто впервые проинструктировал ее, кто сказал ей, пока она была в Манчестере, носить традиционную одежду, которую предпочитали ее отец и мать. Они знали этих дальних родственников...

Винтовку будет носить один из них, не она.

Зейнаб не смогла бы выбрать ни того, ни другого как более подходящего, понятия не имела, кто будет более эффективен. Толпы были невелики. Это было бы сделано не таким утром, как сегодня, а в субботу днем, или в воскресенье государственного праздника, или в последний поздний вечер покупок перед Рождеством. Она могла себе это представить... Возможно, они были бы одеты в черное, цвет, любимый защитниками Мосула или Ракки, или любого скопления зданий из бетонных блоков, которые были своего рода оазисом в песках пустыни Ирака или Сирии. Черный был цветом страха, признанным отличительным признаком мучеников. Таким же был профиль винтовки с изогнутым магазином и характерным цевьем. Она никогда не видела АК-47, никогда не держала его в руках, не чувствовала его веса. Она не знала, легко ли его поднимать, нужно ли производить выстрелы с прикладом у плеча... Она посмотрела в лица, которые проплывали мимо нее. Обычные люди... Азиаты, африканцы и смуглые южноевропейцы. Это не было бы возможностью выбирать, кто невиновен, а кто виновен. Кто выжил, кто умер. Внутри торгового центра горячий воздух разносился по коридорам, и она чувствовала себя потной, неуютно. Снаружи было холодно и чисто, и ветер смыл грязь с ее кожи. Религия, по мнению Зейнаб, была смирительной рубашкой, которая отказывала в гибкости. Когда винтовку приносили на этот этаж торгового центра, или на другой в городе, или везли через Пеннинские горы в Лидс - это было связано с ее чувством свободы. Она думала, что у парней были одинаковые мотивы. Они не молились через предписанные промежутки времени в течение дня, не доставали свои коврики, не смотрели в сторону, указывающую направление к местам в Саудовской Аравии, не ходили в мечети, насколько она знала, даже в назначенные дни. Она была в торговой зоне, а не на семинаре под руководством преподавателя, чье внимание, скорее всего, было бы приковано к изгибу ее задницы и весу ее сисек... ничего о религии. На семинаре она бы сформулировала представление о степени свободы, сняв тяжесть господства белых людей со спины своего народа. Она могла представить сырое, перехватывающее горло возбуждение, когда она проталкивалась к телевизорам в магазине и видела последствия. Слышал вой сирен, рыдания очевидцев, крики и истеричные выкрикиваемые инструкции от охраны, и, возможно, даже слышал двойной щелчок оружия - затем тишина. Было бы такое место, как это... Она вглядывалась в лица покупателей, старых и молодых - некоторые использовали палки, чтобы лучше балансировать, а некоторые бежали, поскользнувшись, и хором выкрикивали. Это мог быть один из двух парней или мужчина, которого она никогда не встречала, и, возможно, он оставил бы после себя, кто бы это ни был, записанное сообщение, в котором звучал вызов. И это не могло произойти без нее. Поскольку она знала это, она шла с более твердой страйду и парням иногда приходилось бежать, чтобы не отставать от нее. Этого не нужно было говорить. Зейнаб поняла... а Энди, ее одурманенный водитель грузовика, она оценила его как "неважный, но полезный": не более того. Привлекателен? Возможно. Ее привели сюда, чтобы она была в коридорах, проходила мимо огромных ярко освещенных пещер с товарами и витринами, чтобы она могла поразмыслить о высокой ценности цели. То, что ее привезли сюда, было признаком того, что они на нее полагались. Она задумалась, кто из двух парней это был бы, отбросила идею о другом и задалась вопросом, почувствуют ли они страх, и... за крутым углом.

Рядом с дверью туалета. За магазином "Белла Италия" и рядом с магазином "Фунт" их целых два. Оружие у них на груди, ремни обвисли под тяжестью наручников, газовых баллонов и боеприпасов, брюки обвисли и помялись, и ни один из них не был побрит, и ... они носили все атрибуты своего ремесла. Возможно, они посмотрели на парней, которые шли с ней, установили над ними правила и потеряли интерес, и оба увидели ее. Она не отступала, не выглядела скромной и застенчивой: она смотрела на них в ответ, выпрямила спину и выпятила грудь, и была вознаграждена: один улыбнулся ей, другой ухмыльнулся, и когда они двинулись дальше по коридору, она была уверена, что они усмехнулись. "Правильный маленький гребаный любитель" и "Чертовски возбуждающие глаза, рвотные позывы к этому".

Она повернулась к парням, сказав, что увидела достаточно. Мог представить, как это будет среди луж крови и осколков стекла, скользящего хаоса бегства и островков тех на полу, кто не мог пошевелиться. Зейнаб больше не нужно было ничего видеть. Она оставила их, легким движением запястья показывая, что они должны остаться. Она чувствовала контроль, власть. Они должны оставаться там, где были, и ждать ее. Она знала, что купит, посмотрела на витрину, нашла то, что хотела: похожий на шелк, и нужного размера. Заплатил, ушел, присоединился к ним... Больше ничего не нужно было видеть.

Речь шла о винтовке. Одна винтовка. Для начала.

"Ты будешь оказывать непосредственную поддержку, я наблюдаю. Вы будете вознаграждены."

Старик сделал то, что в его мире было эквивалентно щелчку пальцами, привлекая внимание, и молодой человек, как послушный пес, прибежал.

"Ты позаботишься об этом, о переводе. Я принимаю малый бизнес, но он будет расти."

В мире, который занимал Зуб, его инструкции редко игнорировались, и любой идиот, который не принял то, что от него "просили", пострадал бы. Репутация Tooth по-прежнему считалась в Марселе и его окрестностях. Годы, когда он был знакомой фигурой, сидящей в кафе на узких боковых улочках Ла-Канебиар, всегда лицом к двери, давно прошли. Большую часть своего времени он теперь проводил в престижном пригороде к югу от города, на вилле, которую он построил - все еще считающейся необычной, поскольку на строительство было выдано разрешение на этом мысе - с видом на Средиземное море и скалистые острова. Он был последним из эпохи корсиканцев, как любили называть это криминалисты, крупных мужчин, которые заправляли торговлей наркотиками и девушками, прежде чем арабы - дикари из Северной Африки - оттеснили их локтями в сторону, растоптали.

"Если это удовлетворительно, этот маршрут и эти люди, тогда многое последует. Даю вам слово: мое слово - лучшая валюта."

Если бы он посмотрел на себя в зеркало, большое с позолоченной рамой в коридоре виллы - чего он никогда не делал - ему было бы нелегко понять, как так получилось, что невысокий мужчина с густой бородой, но аккуратный, обычно в клетчатой кепке на седеющих волосах, мог вызывать одновременно страх и повиновение. Но, если бы он остановился перед зеркалом и осмотрел себя, он был бы лишен возможности видеть свои глаза. Он всегда носил темные очки. Когда он вышел утром из ванной, они остались вместе с его носками и трусами, и только когда он переоделся в пижаму, они снялись. Его глаза были бледно-голубыми, светлее цвета моря, и холодными, холодными, как будто замороженными. Репутация, которая сохранилась до его старости, была устрашающей, причина, по которой молодой человек приехал с севера Марселя, когда ему сказали. Его имя взято из Библии - Исход 21-24 - око за око, зуб за зуб, и могло быть "рукой" или "ногой"" или "ожогом", или "раной", но Зуб было именем, которое осталось с ним. Любой, кто перешел ему дорогу, рисковал подвергнуться серьезному возмездию: многие зубы были удалены без малейшего намека на анестезию из-за глупости, отказа признать очевидное. Ему рассказал об этом молодом человеке полицейский, которому он хорошо заплатил, и он отправился в Ла Кастеллан, чтобы разыскать его. Зуб прошел мимо ребят, которые бросили ему вызов, казалось, собираясь угрожать пожилому парню, выстроившись в очередь, чтобы толкнуть и бросить вызов незваному гостю. Он сказал им "идите к черту своих матерей", но не отступил - никогда не отступал. Дети имели: признали бы авторитет. Он не был вооружен, никогда не носил оружия, но он был известен, и его репутация была жива. Не сумев найти нужного ему человека, он оставил инструкцию вызвать его, затем прошел обратно мимо детей и увидел, что они осторожно держатся от него подальше. Большинство из тех, кто был в поколении до него, большие люди Марселя, были мертвы - бельгиец, Обжарщик, Крупный Блондин, стрелявший в кафе, наслаждаясь крепким кофе, заключая сделки. Он выжил, потому что был осторожен.

"Это одно оружие. Сколько у тебя самого автоматов Калашникова, пять или шесть, семь? Это один. Мы ищем новый маршрут. В случае успеха у нас есть контракт на привлечение многих. Не из Сербии и не по суше из Испании, а морским путем. Я считаю, что это возможность."

Его лучшим вложением денег была фильтрация наличных в отдел по борьбе с тяжкими преступлениями, работающий в Л "É в &# 234; ч & # 233;, недалеко от собора, название, которое весь Марсель дал штаб-квартирам полиции. С хорошо прикрытой спиной он считался Императором 3-го округа, его власть распространялась по обе стороны автотрассы от железнодорожной станции Сент-Чарльз и почти до аэропорта. Он был заведением в городе, мог заказывать столики в любом ресторане или в лучших отелях.

"Мне дали твое имя. Я бы не хотел, чтобы доверием злоупотребляли."

Встреча состоялась в парке рядом с широким и оживленным бульваром Чарльза Ливона. Газоны были улучшены за счет ухоженных клумб, и кустарники вскоре пустят ростки после зимней обрезки. Вид через гавань, вниз на форт Сен-Жан, был превосходным, и в этот ясный и солнечный день, с пронизывающим чистым ветром, Зуб мог видеть за паромным терминалом и контейнерными доками вплоть до нечеткого и размытого изображения - белые здания, прижатые друг к другу - проекта La Castellane. Они сидели на скамейке, а позади них была статуя, посвященная местным морякам , пропавшим в Средиземном море. В работе был реализм, который мог бы вызвать беспокойство у любого, кто собирался плыть в условиях сильного шторма: у него не было страха, и работа была для него бессмысленной. Он позволил молодому человеку припарковать свой мотоцикл, подойти к скамейке запасных, убедился, что тот один, затем присоединился к нему. Ничто не оспаривалось, все было согласовано.

"Ты расставишь людей по местам, сделаешь то, что необходимо. Поймите также, что если ваша работа будет удовлетворительной, вы обнаружите, что вам предоставлен доступ к тем, кто занимает важные должности, которые могут продвинуть вас. Я думаю, это предельно ясно. Я задаю тебе один вопрос, только один."

Возможно, улыбка скользнула по его лицу. Трудно определить из-за густоты его бороды. "Мой вопрос - как вы реагируете на мужчину или юношу, который изменяет вам, который разрушает доверие, которое вы проявили?"

Ему ответили. Кивнул, казался удовлетворенным, сказал, как и когда будет установлен следующий контакт. Молодого человека отпустили, и он направился прочь по траве, обходя матерей и нянь, которые выводили детей после школы и яслей ... и он был доволен.

Жизнь человека со статусом Зуба была основана на дружеских отношениях: очень немногих, но прочного качества. Он был бы с Крабом... Дома он жил со своей многолетней любовницей Мари. Они были в ресторане в Ницце, на Английской набережной, рядом с пляжем Бо Риваж. Она вела себя как стерва, жаловалась, раздражалась, повышала голос. Другая пара, того же возраста, сидела за соседним столиком. Мари разыграла сцену, не сделала бы ничего подобного на вилле или обнаружила бы себя на ступеньках с кучей одежды у ног. Речь шла о браслете в витрине ювелирного магазина, который он ей не покупал. Она театрально направилась к двери. Парень из другой пары, сочувственно нахмурившийся, но широко улыбающийся, высказал свое мнение на местном английском, но Зуб понял. "Не могу жить с ними, не могу жить без них". Он нахмурился, затем улыбнулся, затем позволил себе расслабиться, и его смех разнесся по ресторану, и он присоединился к ним. Начало... он и Краб. Вместе, Зуб и Краб. Через полчаса Мари вернулась. Он не приветствовал и не признал ее; у него появился новый друг. У Зуба был сильный нюх. Он узнал ремесло Краба. Они бы обнимались, занимались бизнесом, смеялись и пили. Получайте хорошую прибыль. Они бы хорошо поели и поговорили о старых временах. Они были бы счастливы, что они, старики, все еще могут заключать сделки.

Зуб оттолкнулся от скамейки, и ветер приподнял его кепку. Он посмотрел на крепости Марселя, городские терминалы и доки и увидел неясные белые очертания того, что они называли Ла Кастеллан, откуда пришло новое поколение, некоторые из них... Ему понравилось, что ему сказали о судьбе мальчика, который нарушил свое слово, которому больше нельзя доверять. Наслаждался этим. Он скучал по бизнесу, ему было больно не торговать; он был потерян, если не мог.

Младший брат с поврежденной рукой остался у главного входа в проект.

Пара целовалась, сидя на одном из камней, которые ограничивали въезд в Ла Кастеллан. Они не предприняли никаких усилий, чтобы уединиться. Карим знал мальчика. Оба были учениками в огромном лицее Сент-Экзюпери, оба бросили учебу, уйдя в свой шестнадцатый день рождения. Учитель сказал Кариму, что так не должно быть, что он слишком умен, чтобы отказаться от образования. Парень запустил руку девушке под пальто, а она обхватила его ноги своими бедрами, и поцелуй был жестким: у парня уже был ребенок от другой девушки... У Карима не было девушки. У него не было симпатичная девушка, девушка с талией модели, толстая девушка или уродливая девушка. Ни одной девушки, даже той, у которой зуд, которая хотела бы этого каждый день. В Ла Кастеллане девочки искали мальчика, который умел бы драться с ножом, который пользовался покровительством дилера, мог действовать как силовик. Любой мальчик, который умел драться. Не мальчик, который был калекой, и у которого был только скутер, потому что его ослабленная рука была недостаточно сильной, чтобы справиться с серьезным байком... Позже, когда закончится его смена, он будет ездить на своем "Пежо" по близлежащим улицам, ехать мучительно медленно... То, что он хотел иметь и на что копил деньги, - это Piaggio MP3 Yourban, и однажды он сможет себе это позволить, и надеялся, что его рука позволит ему ездить на нем. Целующаяся пара его не видела.

Мать ребенка вошла в проект. Она шла тяжело, как будто у нее болели ноги, а ее лицо распухло там, где были слезы. Карим думала, что была бы вознаграждена лишь неопределенностью, не получи она никаких обещаний. Ни один имам или школьный учитель не мог гарантировать защиту ее сыну, а жандармерия не стала бы ее слушать, потому что ее сын был для них бесполезен и не имел бартерной ценности... Девушка убрала руку парня из-под своей одежды, поцелуи прекратились, и она усердно жевала жвачку, а он закурил сигарету. На мгновение глаза матери встретились с Каримом, и ее захлестнула мука, но он отвел взгляд... он не имел никакого влияния. У Карыма не было девушки, он не умел драться, никогда не стрелял из автомата Калашникова, был никчемен. Он думал, что мать решила то же самое. Она бы знала его имя и кто был его братом. Она проковыляла мимо него, направлялась к своей лестничной клетке, а затем медленно поднималась вверх по лестнице. Все лифты были сломаны. Никто не уважал его, но он был, без всякой милости, защищен своим братом. Девушка щелкнула жвачкой, и комок попал Кариму в горло, и он обернулся.

Девушка позвала. "Когда это произойдет?"

Голова Карима была опущена на грудь. "Что произойдет?"

Ее мальчик закричал. "Где это будет?"

"Что или где, я не знаю".

"Разве он тебе не сказал, твой брат? Тебе ничего не говорит?"

Материализовалась толпа. Таков был замысел проекта. В один момент пустые дорожки и безлюдные переулки между зданиями и под хлопающим бельем, а в следующий собирается толпа и протискивается поближе, чтобы лучше слышать.

- Когда барбекю? - спросил я.

Он не знал, сказал, что не знает.

"Но он будет, барбекю? Да...?"

Он слышал, как кто-то сказал, что он "чертовски бесполезен", "деформированный калека". Он не знал, будет ли барбекю, что планировал его брат. Обычно, если незнакомец приходил на проект или в любое другое место, где продавали гашиш в северной части Марселя, шуфы, наблюдательные, окружали его, допрашивали и запугивали. Прибыл старик, оттеснил их в сторону, сказал им идти трахать своих матерей, попросил позвать его брата. Карим заговорил с мужчиной, не заметил ни дрожи в его руке, ни подергивания губ над или под бородой и усами. Он сказал ему, что его брата там не было. Кариму было доверено передать сообщение, произнесенное тихо, о том, когда и где он должен быть на противоположной стороне города - там, где Карим никогда не был. Было названо имя, и человек ушел, а когда он достиг внешней баррикады из больших камней, он целенаправленно остановился, затем сплюнул на землю. Карим рассказал своему брату, и инструкции были выполнены, что озадачило Карима.

Он предполагал, что будет барбекю. Его брат готовил барбекю.

Хамид, сидящий верхом на мотоцикле, слышащий и ощущающий мощь его двигателя, вернулся со своей встречи.

Часто проверяя зеркала заднего вида, соблюдая ограничения скорости, чтобы избежать внимания полиции, он ехал на своем Ducati Monster 821 мощностью 112 лошадиных сил в направлении старого порта . Он прошел мимо ирландских баров O'Malley's и O'Neills, но не знал, где находится Ирландия и почему ее бары считаются важными, прошел мимо Mcdonalds и вернулся в La Castellane. Казалось необходимым покончить с приготовлением барбекю до того, как Зуб взял его на работу: он знал репутацию этого человека ... знал, что нельзя потерпеть неудачу, и знал о потенциальном вознаграждении.

Он носил шлем; он был анонимным.

Встреча заставила его одновременно нервничать и ликовать. Нервничал, потому что это был первый раз, когда легендарный член одной из старых банд пришел искать его, и от него многого ожидали, и за ним следили, и плохие последствия последовали бы, если бы его стандарты были признаны недостаточными. Ликующий, потому что это было замечательно, что такой человек проделал весь путь до Ла Кастеллана, припарковал свою машину, вошел и проигнорировал детей, которые толпились вокруг него, пришел искать только одного человека, Хамида, что было признаком его новообретенного успеха... откуда могло взяться его имя? Он подумал, что наиболее вероятно, что детектив, один из следователей, работающих в северном пригороде, который принадлежал Зубу, говорил бы о нем. Речь шла о будущем... Если бы будущее сложилось для него удачно, то он не ездил бы на Ducati Monster 821, а был бы в Porsche, мог бы быть Ferrari. При успешном покровительстве он отказался бы от торговли гашишем: он увидел неограниченные горизонты и отказался бы от жизни в Ла Кастеллане. Но он любил свой мотоцикл. Поездка была плавной, источала мощь.

Он свернул на бульвар Анри Барнье, сделал это с развязностью и воем шин, чего и ожидалось.

Но несколько вопросов смутили его. Почему посылка, которую должны были доставить, была такой маленькой? Почему изначально должен был быть доставлен только один предмет? К чему эти сложные механизмы передачи одного оружия? Он не перебивал Зуба, не расспрашивал его, но он сам мог бы предоставить шесть винтовок и боеприпасы, причем по очень приемлемой минимальной цене. Ему сказали, что мужчина и женщина приедут из Англии, чтобы забрать только один АК-47. Сбивает с толку, но не ему беспокоиться. Сначала пришло время устроить барбекю, что было необходимо, потому что авторитет нельзя было оспорить.

"И куда это тебя ведет?"

" Где-то к югу от кильских служб."

"Говорят, там будет пассажир".

"Никогда не полагайся на то, что слышишь".

Энди не мог видеть ни лица, ни плеч, ни головы, ни спины механика, потому что они находились под "фольксвагеном", но он слышал скрежет, означавший, что с кабелей и соединений счищают дерьмо и мерзость, и время от времени протягивалась рука, чтобы сменить комплект. Хорошо, что они нашли время осмотреть его Фольксваген Поло: они были отличными парнями, и он был благодарен... но это ничего бы не дало.

"И в разговорах говорится, что ты ухватился за недельный отпуск".

"Не стоит слушать болтовню, у тебя может заболеть живот".

"Как мне сказали, никто другой не стал бы договариваться с боссом, ни с каким другим водителем".

"Кое-что произошло".

Он был самым новым в команде пилотов. Обычные правила диктовали, что последний вход был низом пищевой цепочки, и учитывая дерьмовую работу. Это было тяжелое время года, и после рождественских каникул сайты, которые они поставляли, набирали обороты, и погода не имела значения. Он шутил, звучал расслабленно ... Но они ничего не получали.

"Парни задаются вопросом, как ты им размахивал. Один из наших старых парней, ушедший в отставку в прошлом году, возвращается в качестве прикрытия."

"Наверное, рад поменяться, сидя в своей теплице и наблюдая, как прорастают семена".

"Что я говорю, Энди, так это то, что у тебя есть влияние. Больше, чем у меня или у кого-либо еще."

"Я не думаю, что любое время когда-либо было удобным".

Это был навык агента под прикрытием первого уровня, который он не ослабил бы, разговаривая с одним из хороших парней, солью земли, надежным человеком, которому всегда хочется прикрывать спину. Отдал бы их не больше, чем незнакомцу в пабе. За исключением случаев, когда он встречался с Контролером или офицером прикрытия, все, кого он встречал, были объектом обмана. Были времена - не сейчас, слишком мягкие, - когда задавались вопросы, и он начинал действовать, казалось, закатывал истерику. "Какое тебе дело до моего прошлого, какое тебе, блядь, дело, откуда я знаю, кто ты такой - отвали ." Мог бы сделать это, или просто отклонить. За всем, чего он должен был достичь, стояла формулировка миссии, цели и финальная часть игры, а детали час за часом оставались за Энди Найтом - или за Нормом Кларком, или за Филом Уильямсом. Это было больно, и причинение боли принесло свои плоды. Всегда понимал, почему прошлой ночью он дрожал на кровати, зажмуривал глаза, чувствовал слабость.

"И уходит с девушкой".

"Так они говорят".

"На неделю".

"Я ожидаю, что нация выживет, и город Манчестер, в то время как я буду валяться без дела и злиться".

Механик вышел из-под него. Долго и пристально смотрел на Энди и был озадачен, не скрывая этого, затем он опустил голову в детали двигателя. Парнишке-подмастерью свистнули, и ему сказали сесть за руль и крутить педали, чтобы завести двигатель. В мастерской было еще много такого, в чем мог бы побывать механик, и много такого, что было бы более полезным для ученика... Энди не был крестоносцем, не борцом с преступностью во славу альтруизма, но он был зависим от адреналина, а не от психологов. Обычные люди называли это "кайфом"; сложность этого поддерживала его в вертикальном положении, позволяя двигаться вперед. Большая проблема; больше, чем с людьми-животными, и больше, чем с предсказуемыми наркоманами.

"Где недостаточно хорош? Это будет не Моркомб-Бей, не Блэкпул."

" А мой мотор? - спросил я.

Мотор теперь в порядке, после того, как я над ним попотел. Ладно, Энди, как далеко это заходит?" Глаза пригвоздили его к месту. Наконец-то была раскрыта правда. Механик вытер руки тряпкой и приготовился услышать пункт назначения и подробности о "тотти", который должен был находиться на пассажирском сиденье. Время для разгадки, никогда не время для правды. Когда он уйдет и станет ясно, что он не вернется, тогда каждое сказанное им слово будет подвергнуто анализу, а босс, который дал ему время отлучиться, будет наказан как простофиля. Другого пути нет. Никогда не был. "Надеюсь умереть, клянусь сердцем, душа благоразумия".

"Большой секрет, но я тебя посвящу".

"Хороший мальчик, где?"

"К югу от Киля" обслуживает.

Тряпка попала ему в лицо. Он предположил, что дело дошло до критической точки, подобно нарыву, растянутому мешком желтого гноя и готовому лопнуть. Большинство людей-животных были довольно честными и очень страстными, и если бы он остался рядом с ними еще на полгода, он мог бы присоединиться. И девушка с каштановыми волосами положила на него глаз, и еще шесть месяцев были бы проблемой. Адский беспорядок, когда все закончилось, и семь или восемь загубленных жизней, и чертовски много биглей, которым шприцы вонзались под кожу. Механик и ученик позаботились о нем и поставили Фольксваген Поло впереди по крайней мере двух больших грузовиков, которые демонстрировали горе... Он поблагодарил их, улыбнулся - не признался. Им бы понравилась история о том, что он отправился в свое путешествие, проезжая через Европу, и рядом была бы симпатичная девушка, которая могла бы положить руку ему на бедро, и, возможно, почувствовала усталость, опустила голову и положила ее ему на плечо, а ее волосы разметались по его щекам, им понравилось бы, и они покормили бы его в столовой во время следующего запланированного перерыва на обед. Он ничего не дал.

Ноябрь 1969

Краны в Констанце, расположенные вдоль причала румынского порта, поднимали ящики высоко и выдвигали их, а затем без особой осторожности опускали их на палубу грузового судна.

Двадцать ящиков, каждый из которых содержит 50 единиц оружия, и еще пять для магазинов, и еще три для боеприпасов калибра 7,62 и #215; 39 мм; в избытке по сравнению с тем, что требовалось там, где они были. Они больше не будут забивать пространство на складе венгерской полиции, их раздают. Отдан, но все равно за это придется заплатить.

Они были сертифицированы как годные к бою, были засвидетельствованы, и со знакомой бюрократией детали серийных номеров, выбитых на металлоконструкциях на заводе в отдаленном Ижевске, были указаны в документах, которые будут сопровождать отправку. Конкретное оружие с последним пятизначным номером 16751 томилось в девятом ящике, который предстояло поднять на борт. Этот АК-47, как говорили в Будапеште, был проклят. Поскольку он так долго пролежал в земле, его не удалось отполировать, как другие, отправленные на экспорт, у него не было блеска, мог не был отполирован, а деревянный приклад был покрыт двумя зарубками и глубокой канавкой. Он лежал на дне ящика, и офицер, отвечающий за хранение, был рад увидеть его с обратной стороны. Это был чудесный день в городе на Черном море, с легким ветром, хорошим солнцем и теплыми рукавами. Погрузкой руководил член венгерского подразделения AVH, которого, когда она будет завершена, румынский коллега из Департамента государственной безопасности отвезет в ночной клуб, а затем в бордель, поскольку сеть коллег функционировала за пределами международных границ. Секретность была соблюдена. Только номинально оружие было подарком.

Когда последний ящик был на месте и покрыт основным грузом - очищенным румынским автотопливом, грузовое судно отправлялось в плавание. Его пунктом назначения - приемлемым для братских союзников - станет Латакия, сирийский порт на Средиземном море. Там будут ждать грузовики, и местные грузчики сначала уберут бочки с нефтью, затем погрузят ящики в грузовики, брезентовые борта которых не позволят рассмотреть их содержимое, и они уедут в сопровождении полноценного военного эскорта сирийских десантников. Зачем, если они не имели никакой ценности, если они были подарком? Потому что тысяча штурмовых винтовок представляла собой выражение внешней политики. Они бы купили одобрение, укрепили дружбу. Если бы груз был идентифицирован, то можно было бы ожидать удара израильских ВВС. Он путешествовал в тайне.

Подарок стал возможен только потому, что венгры приняли поставку более новой модели автомата Калашникова, металлические детали которого для большей эффективности фрезерованы на станках, а не из прессованной стали. Только в прошлом году венгерские войска были приведены в состояние боевой готовности из-за восстания в соседней Чехословакии, в ходе которого были задействованы советские танки для восстановления союза между Москвой и Прагой. Требовалось более современное оружие, и оно было получено для тайной полиции. "Дар" должен был отплыть той ночью и пройти через Босфор в Средиземное море под покровом темноты. Он предназначался для палестинской группировки, базирующейся в лагере беженцев на юге Ливана, и считалось, что лидеры группировки наиболее легко разделяют цели Кремля. Ценой подарка была бы верность советским инструкциям. Оружие, намного превосходящее то, которым уже располагала группа, будет использовано против израильской территории, когда будет указан этот курс, и не раньше. Их с нетерпением ждали, они будут там в течение недели. Благодарность была бы велика даже за оружие, у которого не было блеска в корпусе, был изуродованный деревянный приклад, который выглядел как довесок и предназначался для того, чтобы цифры были аккуратно округлены.

Тросы ослабли, грузовое судно отошло от причала.

Они достигли Лондона. Чистая рубашка и чистые трусики, свежие носки и свежая блузка. Ни того, ни другого не было дома.

Гоф поговорил с клиентами. У Пегса была очередь в Марсель.

Заказчиком было контртеррористическое командование. Гофу были даны четкие прицелы. Мертвый мальчик, выловленный из воды, был прошлым, предупреждением другим о цене предательства, жертвой и неважным. Главным приоритетом был вывод о том, что в Марселе должны были собрать часть комплекта, который, вероятно, будет автоматическим оружием с доказанной убойной силой, и запустить обратно в качестве теста для нового маршрута, который был выбран как идеальный для заказчика, группы джихадистов на севере. Во время транспортировки должна была появиться возможность передать оружие на попечение опытных людей, и они вставили бы трекер где-нибудь на складе. За ним будут следить, увидят, куда он бежит, и налет поймает всю чертову кучу их, заговорщиков. Это было то, ради чего был год с лишним работы, и почему было задействовано прикрытие. Заказчик был полон надежд, и Гоф был предупрежден, что неразбериха неприемлема. Если бы ему пришлось сообщить, что это был обычный случай, когда все пошло наперекосяк - или "облажались", - это означало бы, что в страну было ввезено одно или более видов оружия, штурмовая винтовка или несколько, и последствия были неприемлемыми. Его голова была бы на блоке, и лезвие могло бы быть не острым, а обезглавливание могло бы занять немного времени и причинить немного боли. Но, конечно, заказчик был уверен в своих силах.

Колышки делала школьница на французском. Обычно вопрос связи решался через бюрократию Европола в Голландии или через соответствующее лондонское посольство. Она сослалась на нехватку времени, не смогла соблюсти протокол. Ей дали номера, по которым можно звонить, и имя ... И это переросло, вместе с ее изящным школьным акцентом, в вопрос доверия. На другом конце провода был майор полиции. Она не хотела Направление G & # 233; n & # 233;rale de la S &# 233; curit & # 233; Int & # 233;rieure, которое бросило бы ее в паутину конкурирующих лагерей, не хотело их полных подразделений безопасности для наблюдения - хотело только дружелюбное лицо и горстку полицейских, которые сидели бы в фургоне вниз по дороге за углом и не задавали вопросов и не вносили предложений относительно того, как следует выполнять миссию. Прокладывайте маршруты движения, рассказывайте о местной географии, а остальное предоставьте ей.

Она начала по-французски, когда на звонок ответили и имя подтвердили. Достаточно хороший французский... четкий ответ на английском. Мужчина, который, судя по всему, спешил и взял минимум обеденного перерыва, который, казалось, ожидал, что его будут рассматривать как сотрудника, с которым не разговаривали по принципу "Нужно знать". Он был Альфредом Валери. Когда она должна была появиться? Она не знала. Когда ей понадобилось подкрепление для работы под прикрытием? Она не знала. Она сомневалась, что выложила бы факты на его стол ему в лицо; по телефонной линии это было невозможно. Когда она все-таки придет, он будет в своем кабинете, а мобильный был предоставлен на ночные часы, и она могла позвонить, и майор Валери посмотрит, с его доступными ресурсами, что возможно. Он закончил словами: "Мы здесь очень заняты, мадам. Как бы мы ни были рады приветствовать вас, следует понимать, что у нас есть неотложные дела, которые нас касаются. " Звонок закончился. Пошел ты, майор. Она повернулась к Гофу.

"Ты знаешь, у нас даже нет его чертова фамилии. Знаю только Энди Найта. Ничего о нем не знаю. Мы встречаем его, понятия не имея, звездный ли он исполнитель, или он сдастся. Он - это то, что нам было дано. Что он о нас думал? Бесполезные скребки для задницы? На высоте и эффективен? Просто средний, просто середнячок, то, что они называют "высшей посредственностью". Что я хочу сказать, Гоф, ты бы отдал свою жизнь, счастливо и уверенно, в наши руки? Заслуживаем ли мы такого количества веры? Что скажешь?"

Гоф сказал: "Мы - это то, что у него есть. Мы там, где мы есть, и этого должно быть достаточно. Не важно, что он думает о нас. Мы делаем все возможное, большего сделать не можем."

Она рассказала ему, как это будет.

"Это так, Зед?"

"Так оно и есть, и так будет".

Она отдала ему конверт, сказала, что он сядет на паром из Плимута и один отправится в Роскофф... Это был необычный маршрут, но паромная компания опробовала расписание зимнего плавания, но они возвращались из Кана в Портсмут, и он, должно быть, выглядел озадаченным. Частью удивления было то, что они будут сражаться поодиночке, а частью его удивления была степень увертки, на которую она пошла. Они были в том же парке, что и раньше, и было так же светло, но моросил дождь, как и раньше, и им обоим было холодно. Это должно было быть в кафе é и в тепле, должно было быть в машине с включенным обогревателем, но она повела, а он последовал, и они подошли к скамейке запасных. Он задавался вопросом, наблюдали ли ее охранники, не видели ли их. Вероятно, охранники были там и наблюдали за ним в последний раз, оценивали его: последний шанс избавиться от него. Ему показалось, что она напряглась, говоря как будто по отрепетированному тексту.

"Как дела? Я не понимаю."

"В чем проблема? Я лечу. Ты поведешь."

"Если ты можешь летать, ради семейного бизнеса, зачем привлекать меня?"

"У нас праздник".

"Это отличный праздник, Зед, для тебя и меня. Жаль, что мы не вместе. Что мы делаем, отправляем сообщения друг другу? Хорошо там, где я нахожусь. Как у вас с погодой? Любовь и поцелуи - извините, но представьте их . Вот как это будет."

Она была раскрасневшейся, несчастной. Возможно, это был первый раз, когда он был резок с ней. Обычные бытовые штучки. Ссора. Они всегда говорили, инструкторы, которые готовили агентов под прикрытием, что не следует вступать в ситуацию, когда исход был неопределенным. Он толкнул ее... Он был парнем, которого пригласили на озорную неделю, на карту была поставлена какая-то подружка - другая проблема, с которой придется столкнуться позже, - и он должен был быть одержимым мальчиком, который попал под ее чары, и ... он загнал ее в угол, потому что такой реакции от него ожидали. Не смог стать послушным. Он думал, что она сильная, не проявляет паники, а она, возможно, нахмурилась, и ее губы, возможно, сузились, и ее глаза сверкнули. Она считала, что контролирует его.

"Я не могу уйти сейчас, когда намеревался. Ты поведешь, я встречу тебя, и мы сохраним наше расписание. Прими это. Смирись с этим. Ты хочешь поспорить?"

"Просто удивлен, просто расстроен".

Она превзошла его. Отдал должное ей, это было смело. Бросил ему в лицо его жалобный стон. "Ты не одобряешь, тогда ты уходишь. Вот и все, Энди, прощай, удачи, все было хорошо?"

Он сдался, пришлось. "Это то, чего ты хочешь, Зед. Этого достаточно."

Энди дал ей понять, что он усердно работал, чтобы получить отпуск, нелегко, и дал ей понять, что уход с ней был важен для него из-за его чувств к ней - восхищения, уважения, привязанности или чего-то большего - и он не мог бороться с ней, не мог рисковать тем, что она уйдет, бросив его. Он подумал, что то, что она не извинилась, не оправдала себя, многое говорит о ней. У нее было высокомерие, вера в себя. Больше, чем у людей-животных и, конечно, больше, чем у наркоманов. И ее настроение, очевидно, изменилось. Некоторые, возможно, купились бы на это. Не Энди. Она поцеловала его. Это должно было его подкупить. Она, должно быть, думала, что он обошелся дешево, как водитель грузовика, и теплый поцелуй был его наградой. Это был хороший поцелуй, и он подумал, не было ли все это игрой. И как он отреагировал? Это тоже была игра? Долгий поцелуй. Вспыхнул свет: ее анорак был расстегнут, свитер широко распахнут, футболка сползла, обнажилась кожа на груди, и луч осветил камень на цепочке, который он купил для нее ... не совсем, но она рассказала ему, что видела, и сколько это было, и он дал ей наличные. Он не часто видел это, и она никогда не выставляла это напоказ, не использовала это как актерский реквизит. Насколько он знал, впервые за несколько недель она надела его. Он увидел это, предположил, что это что-то значит - что-то для нее, возможно, что-то для него... И она сломалась, тихо сказала, что нужно сделать работу, эссе, пробормотала о риске быть исключенной: впервые всплыло это оправдание. Она сказала, когда увидит его, где.

Она исчезла. Ни взгляда назад, ни взмаха.

Он крикнул ей вслед: "Ты выглядишь великолепно, Зед, фантастически".

Она бы услышала его, но не остановилась, не обернулась, вышла за пределы пятна света, и он потерял ее. Энди сидел на скамейке запасных, позволяя дождю барабанить по нему. Ему нужно было время, чтобы обдумать и впитать, поразмышлять. Он видел вспышку гнева, когда он - мягко - бросил ей вызов, и он вспомнил, когда у нее был шанс наброситься на парня на тротуаре, неспособного защитить себя. Порочный... что было бы, если бы она узнала правду о тайном агенте, копошащемся в ее жизни ... .

У него больше не было дел в городе; и темп ускорился, и ставки выросли.

Глава 5

Выехав из пригорода на автостраду, Энди Найт поехал на юг.

Не так, как это должно было быть. Зед должен был быть рядом с ним. Тихо включенное радио, и она дремлет, и он ведет машину быстро и осторожно, и, возможно, ее голова покоится у него на плече. Как игрок первого уровня, он не привык делегировать принятие решений; обстоятельства редко позволяли это. Когда он был в западной части страны по делам животных, там были офицеры контроля, которых он любил и которых считал добросовестными, в меньшей степени те, кто занимался им во время Суиндона, с наркоманами, но их нельзя было обвинить в уклонении от ответственности. Ни тогда, ни сейчас, не на кого перекладывать проблему.

Он был отделен от нее. Целью упражнения было держаться рядом и быть с ней милым, слушать и заслуживать доверия - выглядеть глупо, впитывать. Она вырвалась от него. Ему нужно было прямо сейчас решить, как реагировать. Нет возможности обсудить это, получить второе мнение от старика Гофа и молодой женщины Пегс. Совместное принятие решений не сочеталось с работой. Она была отдельно от него, и он не считал возможным критиковать ее за то, что она с ним связалась. Он расскажет им всем в свое время, в Лондоне, что пошло не так с миссией под кодовым названием "Тряпка и кость". Но помощи не жди. Он вел машину в одиночку, и его боевой дух упал, и он должен был быть в состоянии убрать "сомнение" со своего пути, но ее не было с ним, что означало неудачу.

Рядом с неудачей, по его мнению, шла ошибка, и сразу за ошибкой стояла та, которая имела значение; ошибка. Ошибки обычно можно было отсортировать, не так с ошибками, которые несли более высокий уровень опасности, обычно - в его профессии - смертельный.

Трудность с ошибкой, которую они повторяли снова и снова до такой степени, что ему хотелось кричать, заключалась в том, что инструкторы настаивали на том, что в большинстве случаев агент под прикрытием не распознает ее. Оговорка, путаница в деталях легенды, что-то оброненное, что могло относиться к родителям, опыту в тюрьме или в школе, или где был семейный праздник, или встреча с парнем в прошлом году - "хороший парень, славный старина" - за исключением того, что он проговорился об этом два года назад, и не осознал, и никто не отреагировал., всегда работающими под прикрытием был нарушителем в группе, присоединившимся последним, и ему приходилось быстро бежать с энтузиазмом, чтобы догнать, быть принятым, и быть слишком услужливым и слишком нетерпеливым, и ничего особенного: они были, конечно, людьми-животными, или наркоманами, или джихадистами, накачанными по уши историями о проникновении. Тяжело, если ошибка не была известна, и агент под прикрытием пытался бы продолжать жить, не подозревая, что ковер из-под него могут выбить в любой чертов момент, что за ним наблюдают и слушают, что способ, которым его исключили из деликатного разговора, был сделан со знанием дела. Если бы он не знал, то не было бы поездки на автостоянку, или в отель при автомагистрали, или в любую из точек встречи, где он мог бы встретиться со своим командованием, контролем и потребовать выхода. Как бы это было... Они бы спросили. . . Был ли он уверен? Уверен? Нельзя ли это отложить, уволиться, еще на несколько дней? Так близко к тому, чтобы провернуть крупную сделку, такой позор прерывать сейчас, тебе не кажется? Большое напряжение, могли ошибиться в оценке? Они бы сказали: "Выпей еще, Энди - Налей себе еще, Норм - Не могли бы мы долить, Фил - Не лучше ли было бы выспаться, не делая ничего опрометчивого?" Они не позволили им уйти без боя, возможно, даже нашли время предложить Тайно поразмыслить над ресурсами, которые были проглочены Rag and Bone, и могли сыграть в большая открытка о жизнях на кону, людях, гуляющих по улицам, великих законопослушных немытых людях, занимающихся своими делами и заслуживающих, ожидающих, защиты. Но всегда была ошибка... Он понял, что начал петлять, дважды менял полосу движения, дважды не воспользовался указателем, а позади него горели синие огни. Он был на центральной полосе, и они быстро приближались. Это был бы пиздец, затем фол, остановленный, и женщина-полицейский с лицом в сапогах, одна из "жесткой бригады" и без удостоверения личности, которое можно было бы удобно вытащить и помахать, чтобы его отправили восвояси, была сэр герой с передовой какой-то кровавой войны. Машина набирала скорость, и VW Polo наполнялся звуком сирены, она вырывалась вперед, а затем включала индикатор и выталкивала его на медленную полосу, затем на жесткую обочину, и все это было чертовски неудобно... Ошибка, которую он совершил, заключалась в том, что он подумал об уязвимости и поэтому был неосторожен на дороге и перестраивался с полосы на полосу, и снизил концентрацию, а водитель с гражданскими взглядами был бы на своем мобильном телефоне и сообщал о нем, и ... полиция, не сбавляя темпа, проехала мимо него. Он увидел вспышку индикаторов, и впереди показался новый "Ягуар". Возможно, у полицейской машины с фельдфебелем в ней были нелады с Ягуарами... Конец панике, но все об ошибке и о том, что стало результатом ошибки.

Он воспользовался своим мобильным, позвонил ей. Услышал, как это прозвучало, нужно было высказаться. Ее ответ, резкий, спрашивающий, чего он хотел. Он разыграл спектакль, обманул.

"Просто хотел поговорить".

"Мы это сделали, не так ли, немного назад? Мы поговорили."

"Нужно было тебя услышать".

"О чем ты говоришь, Энди?"

"Хотел услышать твой голос, только это".

"Услышь мой голос, и что он должен был сказать?"

"Кое-что о нашем празднике... было бы неплохо."

"Говорю тебе, Энди, наш совместный отпуск будет фантастическим. Я сдаю свое эссе, и между нами все чисто. Наш праздник, и он будет великолепным, и..."

"Просто рад тебя слышать, где ты?"

"Только что вышел из библиотеки".

"Ты закончил это?"

"Ты знаешь, что говорят, Энди - ну, возможно, ты не знаешь - они говорят, что эссе никогда не заканчивают, только забрасывают. Так говорят наставники. Не закончен, но почти."

"Будет хорошо, когда мы будем там, действительно хорошо".

"Конечно, это так, Энди".

"Я на полпути вниз".

"Простите, что вы имеете в виду?"

"Я нахожусь на полпути к М6, автостраде, машина едет отлично... Зед, знаешь что, знаешь, как это бывает?"

"Что я должен знать?"

"Я скучаю по тебе, Зед. Очень по тебе скучаю."

"Благодарю вас".

"Скучаю по тебе, по тому, чтобы чувствовать тебя, и слышать тебя, и по нам вместе, и я на этой чертовой автостраде, и ухожу от тебя. Зед, ужасно по тебе скучаю."

Тихий голос, и ему пришлось напрячься, чтобы расслышать его. "И скучаю по тебе, Энди, обещаю".

"Где ты? Собираешься что-нибудь съесть?"

Зед сказал: "Только что из библиотеки. Может, прихватим что-нибудь в Кентукки."

Она легко лгала. Библиотека университета находилась по другую сторону Пеннинских вересковых пустошей. Она была в городе Сэвил, через реку Колдер от основной части Дьюсбери. Это был визит домой, и она надела одежду, которую, как представляли ее родители, она носила каждый день, каждый день в "Манчестер Метрополитен".

Поверхностный вопрос. "Ты собираешься остановиться, чтобы что-нибудь съесть?"

"Может подойти, может и нет".

"Я скучаю по тебе, Энди".

И услышала его смех, дребезжащий в телефонной трубке. "Боже, не знал, найдется ли у тебя время сказать это, Зед".

"С тобой все будет в порядке?"

"Со мной все будет в порядке".

"Для меня важно, чтобы с тобой все было в порядке".

"Береги себя".

"Я буду, и не работай всю ночь".

"Не буду - поговорим позже".

"Будет сделано - люби, Зед, люби".

На ней прервался вызов. Слово из четырех букв. Он им воспользовался. Раньше он этого не делал, как будто стеснялся этого, или, может быть, чувствовал, что она вне его досягаемости - раса, интеллект, образование, - Она не произнесла слово "любовь" ни Энди Найту, ни какому-либо парню в университете, и уж точно никому в районе Сэвил-Таун. Он говорил серьезно, призыв источал искренность. Она не рассматривала это как осложнение, скорее как свидетельство ее успеха в привлечении его эмоций: они подвезли ее на машине из Марселя с секретной посылкой и пропустили через таможню по дороге домой, и она, возможно, выбрала блузку, а не футболку, и оставила несколько расстегнутых пуговиц, и кулон был бы на виду и уютно устроился в расщелине, и она могла бы положить руку ему на плечо, и отношения были бы выставлены напоказ, открыты для всех желающих увидеть это, и они были бы удивлены переключился на зеленый канал. Как далеко она могла бы зайти с ним ...? Она шла быстрым шагом. Не знал, не мог сказать. Она думала, что его так легко обмануть, что она могла почти пожалеть его. Почти... Она приехала в Дьюсбери, чтобы повидаться со своими родителями. Не обязательно видеть их, не в рамках рутины, которую она вела, а потому, что она уходила. Была бы с ним, рядом с ним, возможно, нуждаясь в том, чтобы подпитываться его невежеством и брать у него силу - переспала бы с ним? Может, может просто... что ж, этого следовало ожидать.

Что может пойти не так? Что угодно может пойти не так. Иностранная страна, иностранная преступная группировка, иностранный обман, иностранная полиция. Могло случиться, арестован, в наручниках и лицом вниз на тротуаре, могло случиться. Или крик, или бег, или удар молотком по спине, и мостовая несется вверх, и слабость разливается, и никогда не слышала звука выстрела. Не то чтобы это помогло бы, но... это могло. Была у своих родителей. Как там было в университете? Как прошла ее работа? Каковы были ее оценки? Каковы были ее перспективы трудоустройства? Поговорим, конечно, о браках, устроенных родителями в их мудрости; о милых, послушных девушках, вышедших замуж за пакистанских парней в этой стране ослиного дерьма, запахов и нищеты, и жизни, запертой за ширмой. Все это было обычно, и она отсидела с ними свое время и поспешила уйти. Позже она встретится с парнями, и они отвезут ее со станции в Манчестере по месту жительства, и там, одна в своей комнате, она соберет вещи. Чистая одежда, сумка для стирки, ночная рубашка - то, что невеста могла бы купить для первой брачной ночи.

Она не могла бы сказать, почему согласилась купить это, на его деньги и по его настоянию, у нее не было ничего подобного, но она чувствовала легкий вес кулона на своей коже, когда яростно маршировала по тротуару к главной дороге, которая вела к мосту, а затем к железнодорожной станции. У нее больше ничего подобного не было, она никогда не получала подобного подарка от кого-либо, кроме своей ближайшей семьи. Ее замешательство, казалось, усилилось. Движение проехало мимо нее, и ее спина была бы освещена, и она казалась бы послушной дочерью своих матери и отца.... Если бы ее схватили, надели наручники и вывели через парадную дверь, разбитую тараном, ее родители остались бы жить в смятении и позоре. Соседи собирались бы и сплетничали. Ее мать плакала, а отец проклинал, и улица прибывала к входной двери, к тому, что от нее осталось, чтобы утешить. Для нее это не имело значения ... Что было важно, несомненно, так это жизнерадостность, и улыбки, и смех, и решимость кузенов, которые ушли сражаться - как и она сама, по-своему. Она пересекла мост. Супермаркеты были все еще открыты, и она повернула мимо автобусной станции. Затем она поднималась на холм, на станцию, затем садилась на поезд до своего университетского города, но после того, как она была в туалете, чтобы переодеться.

Смущен, но не напуган. Не было эссе, которое нужно было закончить. Когда она вернется, она соберет свою сумку и новую шелковую ночную рубашку, купленную импульсивно.

Единственным наркотиком, известным Зубу, было его пристрастие к различным формам преступности.

Он сидел на своей террасе, укрыв ноги пледом, потягивал фруктовый сок и смотрел на Иль д'Иф, тюрьму графа Монте-Кристо, и мрачные очертания зубчатых стен над легендарными подземельями... Фруктовый сок, потому что он больше не употреблял алкоголь: никаких наркотиков, никакого ликера.

Его беспокоили два графика. Когда "Маргарета" подойдет достаточно близко к береговой линии к востоку от Марселя, в море, но у парка Каланк, где были узкие бухты. Рыбацкая лодка была бы на месте и приняла бы доставку посылки. Сначала один, но сделка, которая будет расти с успехом... Когда прилетал его друг с севера Англии, когда они были вместе, чтобы смеяться, шутить и порицать уходящие "старые времена", "старые добрые времена". Он испытывал волнующее удовольствие, развалившись на обитой тканью скамейке, а ветер с воды щекотал его бороду, приподнимал его неизбежную кепку... Зуб не ушел в отставку. Многие мечтали о таком завершении успешной карьеры, но были бы разочарованы. Те, кто больше не занимался бизнесом, заключением сделок, трейдингом, какими бы плохими они ни были на рынке, были мертвы. Они продемонстрировали слабость, больше не пользовались защитой. Это могло быть бременем его возраста, сейчас ему 72 года, если бы он позволил себе это: он этого не сделал, и доказательством тому было медленное, прихрамывающее путешествие на старом грузовом судне по Средиземному морю и неминуемый перелет в Марсель его друга.

Он был осторожным человеком ... методичным и обладал способностью анализировать поступающие к нему предложения, анализировать зону риска и отвергать или принимать. Вот почему он не употреблял алкоголь, и уж точно, почему он никогда бы не заморочил себе голову гашишем, который так легко достать в городе. Осторожен с юности. Зуб был непоседливым ребенком, о котором заботились его сестры после ранней смерти его отца, и пока его мать занималась стиркой, ходила убирать, работала, чтобы накормить их. У него не было ни страха, ни колебаний в нанесении ответного удара, если ему бросали вызов.

Яркий рассвет, первые солнечные лучи, начало сентябрьского дня изменили его. Казнь до пяти часов. Гильотина использовалась во дворе тюрьмы Бауметтс, недалеко от того места, где сейчас жил Зуб. Насильника и убийцу бывшей девушки Хамиды Джанбуди вывели из камеры, провели по застеленной одеялом дорожке, чтобы звук его шагов был минимальным, отвели к автомату после последнего Гитана и последних полстакана бренди. Но каждый из тысячи с лишним заключенных прислушивался, напрягал слух, отметил приглушенный звук падающего лезвия. Сорок два года назад, но решения приняты: Зуб никогда бы не вернулся в тюрьму, его мозг никогда бы не был слишком запутан, чтобы взвешивать варианты, он всегда защищал бы свою спину, двигался со змеиной осторожностью. Другие рисковали бы, не он, а он выжил, и он улыбнулся сам себе в хрупком тепле солнечного света... В 8-м округе было много следователей, живущих в хороших домах, которые незаметно махнули бы ему кепкой, если бы проходили мимо на тротуаре, потому что он подкупом обеспечил их уход на пенсию, успешно развратил. Речь шла о доверии. Он думал, что живет в точной копии рая.

Он доверял, что было для него странно, молодому человеку, которого встретил в парке у бульвара Чарльза Ливона; доверял ему, потому что он верил в судьбу, описанную ему без малейших колебаний, любого, кто нарушал границы дисциплины. Зуб не делал этого сам, точное наказание, но знал много людей, которые могли бы. Доверяй, и он не ожидал, что окажется неправ.

Это было сделано с соблюдением формальностей. Сделано без шума или драмы, сделано в соответствии с протоколом. Свершилось с неизбежностью.

Звонок не сработал. Хамид, главный на этой лестничной клетке, маленький император в мире торговли высококачественным гашишем из Марокко, постучал в дверь квартиры на пятом этаже. Не сильный стук, не тот, который угрожал сорвать дверь с петель. Он ждал. Позади него, на некотором расстоянии от лестницы, вдоль общего прохода, стояли зеваки, похожие на туристов, собравшихся на набережной старого порта, которые были сильными мускулами, в которых он нуждался как в наблюдателях, дилерах и курьерах, но не требовались сейчас. Его младший брат, Карим, был с ними. Толпа не потребовалась бы, и у него не было оружия.

Он был терпелив. Он услышал шорох ног по полу за тонкой деревянной дверью. Внутри работал телевизор. Там было отверстие для наблюдения, и он предположил, что им воспользуются. Внутри раздался голос, голос матери. Он был бы проверен, его личность подтверждена. У нее было бы достаточно времени, чтобы достать телефон, позвонить 112 и потребовать немедленного реагирования от Национальной полиции, возможно. Но ни одной патрульной машине не было бы поручено отправиться и оценить проблему. Вступление в Ла Кастеллан потребует планирования, приверженности, возможно, развертывания сотни офицеров. Она, мать, знала бы это. Вонь мочи, разложившейся пищи и мусора с дорожки проникла в его ноздри. Его не заставили бы долго ждать. Мать была кормилицей, в ее возрасте нетрудоспособной и зависела от небольшого дохода, который он платил ей за хранение оружия, наличных денег или мешочков с гашишем в безопасности и тайнике. Она позвала снова, довольно твердым голосом. Был задвинут засов, цепь отстегнута, ключ повернут. Он не ожидал, что ему придется силой пробиваться внутрь. Она открыла дверь. Он улыбнулся ей, без теплоты, но так, как будто это было правильно - признавать женщину, которую он нанял, и которая не давала ему - насколько он знал - повода для жалоб. Ее лицо было застывшим, а глаза широко раскрытыми, и она не моргала, не отводила от него взгляда. Она позвала снова.

Появился мальчик, вышел из комнаты рядом с коридором.

Не было никакого жеста в сторону мальчика. Ничего не сказано. Мать на мгновение обняла сына, затем отпустила его. Мальчик задрожал. Некоторые матери, возможно, крепко прижимались к своему сыну, держали его с отчаянной силой, кричали так, что весь квартал знал о ее агонии. Не эта мать. Она могла подумать, что его осудили, могла подумать, что ее мальчика побьют, будут грубо обращаться, а затем вернут. Мальчик едва мог ходить. Он не пытался убежать обратно в квартиру, укрыться в своей спальне. Он вышел и ступил, покачиваясь на слабых коленях, на дорожку. Затем мальчик описался... дверь закрылась за ним. Они услышали, как повернули ключ, заменили цепочку и задвинули засов. Хамид взял мальчика за ухо, до которого легко было дотянуться под его коротко подстриженными волосами, это был подросток, который считал себя восходящей звездой, который потратил деньги на свою внешность, но теперь сам себя испортил. За ним и вдоль дорожки был оставлен след. Возможно, он был слишком напуган, чтобы сражаться, и его походка была свинцовой, а хватка за ухо - безжалостной. Они направились к юношам.

Хамид знал границы своей власти. На этом проходе и его лестнице, а также у колодца на дне его власть была абсолютной. С маленьким бородатым человеком, зная его репутацию, он бы и не подумал позволить себе вольность: никаких действий, никаких слов, которые могли бы оскорбить. Группа разделилась. Можно было с уверенностью предположить, что днем раньше мальчик был бы самоуверенным, нахальным и озорным, а теперь его брюки были в пятнах, и он оставил след, теплый, с капельками, позади себя, и его мать сейчас сидела бы за своим столом, обхватив голову руками, в одиночестве, сотрясаясь от слез. Это преподало бы мальчикам, которые спускались за ними по лестнице, притихнув и не смея быть услышанными, еще один урок о необходимости дисциплины, и они оценили бы шоу, когда оно закончилось. На барбекю всегда было много посетителей, оно было популярно среди подростков, которые следовали за лидером и за деньгами лидера.

Они вышли на улицу, мимо переполненных мусорных баков, которые корпорация не убрала ни на этой неделе, ни на предыдущей, ни на позапрошлой, сославшись на "проблемы с доступом". Вероятно, они рассчитывали на бонусные выплаты, если бы попали в Ла Кастеллан или любой другой близлежащий проект. Солнце садилось, и темнота скоро окутала близлежащие здания. Его рука теперь свободно покоилась на плече мальчика. Мочевой пузырь был бы опорожнен, и мальчика сильно толкнуло бы вперед, если бы он замедлился. С наступлением темноты пришли покупатели. Вместе с покупателями не получила банкноты, новые и старые, потертый или девственный. Жизнь проекта зависела от продажи гашиша, а результаты зависели от покровительства таких людей, как брат Карима. Всем шуффам, раббаттерам, шарбоннерам и кормильцам платили, у них были семьи, которые они содержали. Правительство не пришло с раздаточной наличностью, ни корпорация в округе ни бюрократия в ратуше на набережной Порт. Все получали хорошую зарплату, превышающую указанную черту бедности. Проект зависел от гашиша и качества предпринимателей, которые его продавали... Все парни, которые следовали за мной, видели себя перспективными фигурами, имели амбиции, но держались на расстоянии, и ни один из них не смотрел в глаза. Никто не стал бы говорить, никто не стал бы защищаться. Он отошел в другой квартал. Мальчика передали новым тюремщикам. Хитрый ход: это означало, что слава о предстоящем барбекю распространилась, означало также, что дело можно было отложить на несколько часов, предоставив ему свободу начать торговать, когда ночь опустится на плохо освещенные здания.

Мальчик ушел, за ним закрылась дверь. Он свистнул, и его младший брат - калека, которого звали Карим, - побежал вперед. Он сказал то, что от него хотели.

Карим нес винтовку.

Не очевидно, не так, как поступил мальчик, не так, как поступил бы идиот.

Она была завернута в одеяло и зажата под его сильной рукой. Его брат отправил его обратно в личные апартаменты Хамида - дворец с современной мебелью, шторами и кухней, как по телевизору, - и он забрал оружие из-под кровати. Он заметил, что в полуоткрытом ящике лежали две маленькие ручные гранаты, из-под подушки торчал заряженный пистолет, а на туалетном столике стоял баллончик с перечным баллончиком. В квартире, которую Карим делил со своей сестрой, не было оружия. Когда он достал винтовку из-под кровати, он сел на матрас и разложил части оружия на полу у своих ног, сделал это на ощупь и узнал историю его происхождения, затем собрал его снова, едва взглянув, как части встали на свои места. Карим сожалел, что у него нет друга, с которым он мог бы поделиться своей одержимостью. Не его сестра. Не его мать, когда она приехала из Кассиса, города, где она жила и работала, и она кричала и ругала, что ее семья - паразиты из-за дурной славы Хамида. Если бы одержимость затронула фанатов футбольной команды "Марсель" , тогда он мог бы поделиться. Не то чтобы дети ходили на стадион V & # 233; лодром смотреть "Олимпик", потому что это было на дальней стороне города, по дороге Прадо и вдали от знакомой территории, но там были мальчики, которые знали все о команде, игроках, тактике... все это утомительно для молодого Карыма. Оружие, АК-47, конструкция Михаила Калашникова, было главным в его жизни. Ничто не имело такого значения, как использование любой возможности, чтобы впитать информацию о винтовке и обращаться с ней... Этот был дерьмовым. Он должен был сойти с конвейера "Заставы" завод в Крагуеваце, сербское государство. Они назвали его Zastava M70, плохо изготовленной копией автомата Калашникова. Они прибыли в Марсель с Балкан по дороге или по большой петле, которая привела их в Испанию, а затем другим сухопутным маршрутом. Часто их перехватывали, и перевозки были большими, а тюрьмы переполнялись курьерами... но для молодого Карыма это все еще был автомат Калашникова. Он прошелся по проекту. Говорили - Карим прочитал это в журнале, - что в частных владениях балканских стран все еще находится шесть миллионов штурмовых винтовок, незаконных и спрятан, и любая семья, испытывающая трудности, отнесла бы винтовку дилеру, поторговалась бы за нее, получила бы низкую цену, продала бы ее. Карим гордился тем, что проекты в северном Марселе были основным направлением торговли - помимо террористических групп, кружащих по Бельгии и столице Франции, но террор был за пределами всех аспектов интересов и опыта Карима ... и Застава производила боеприпасы. Это было чистое оружие, возможно, его никогда не доставали из упаковки для доставки, ранее хранили на складе, затем выставили на продажу, как подержанный автомобиль, "у одного заботливого владельца", а затем купил его брат. Возможно, его брат заплатил 150 долларов, или могло быть меньше, потому что рынок принадлежал покупателям.

Держащий винтовку парень, который напортачил с ней - теперь, вероятно, связанный и в бункере под кварталом - исчез из головы Карима.

Это было оружие свободы. Это была винтовка, выбранная мужчинами и женщинами, которые верили в соблазнительные освободительные войны, и она была легко доступна для них. Десятилетний ребенок мог научиться раздеваться и собираться, мог убивать этим ... не Карим, у которого была слабая рука. И ни разу не стрелял ни из одного. Они сделали, как он читал, сто миллионов выстрелов, а он ни разу не выстрелил ни в одного, прицелился в V-образный прицел, и стрелка, установленная на боевой прицел Ноль, ни в один из ста миллионов, была для него хуже, гораздо больнее, чем отсутствие девушки в его жизни. Его брат, ожидающий его в тени, увидел его, появился.

Дети наблюдали. Он принял их за рыб-лоцманов, которые подплыли близко к акуле. Если акула кормилась, разрывала плоть тюленя или пловца, то в воде были остатки мяса или хрящей, которые они собирали... но они плыли там, где была сила. Если его брат падет, то дети бросят его, как они бросили мальчика, которого забрали у его матери. Его брат забрал оружие.

И исчез. Ничего общего. Он не был актером, только свидетелем - не игроком, а частью аудитории. Он не жаловался. У него не было привязанности к своему брату, и никто не проявлял ее к нему, но каждый был полезен другому. Брат Карима был защитником, а Карим был полезным курьером, разносчиком поручений.

Карим снова занял свое место среди других наблюдателей у входа в проект. Он чувствовал растущее предвкушение вокруг себя, потому что планировалось барбекю, но он не знал, когда и где. Когда ему задавали вопросы, он просто пожимал плечами, не желая признавать свое невежество. Но настроение было там, вокруг него, как у существ из джунглей, почуявших кровь, и первые клиенты подходили к контрольно-пропускному пункту, и мальчики сопровождали их к пунктам оплаты и распределения. Для парней из проекта La Castellane кровь имела четкий и характерный запах.

Бинокль передавался между ними взад и вперед.

"Что ты читаешь?"

"Прочитал что-то, не могу сказать".

Майор Валери держал бинокль, мощный, но с тонкой тканевой сеткой на линзах, чтобы отражение от уличных фонарей не отражалось от них. Он был одет в черный комбинезон, черная балаклава скрывала его лицо, а пояс и пистолетная кобура у него на поясе были черными. Это было место, куда он приходил раз в неделю или раз в две недели, и оно было найдено его компаньоном. Было несколько вечеров, когда майор был дома, недалеко от улицы Ориент, недалеко от больниц и городского кладбища, и далеко от 15-го округа, когда офисы в L'Év êch é опустели. Район Вердурон, проект La Castellane, был в центре его ответственности, но у него их было много, и он работал на совесть. Он приехал из северного города Лилль, цивилизация, был переведен в Марсель с обещаниями быстрого продвижения по службе после коррупционного скандала, связанного с бригадой по борьбе с преступностью é . Было доказано, что группа следователей и их инфраструктура брали взятки, делая это с размахом, за десятки тысяч евро. Он доверял немногим, с кем работал, но один человек, в частности, был отмечен, по мнению майора, как обладающий бескомпромиссной, твердой, как гранит, честностью. Они охотились вместе, часто были парой. Он думал, что его компаньона нельзя купить, поэтому он имел наибольшую ценность и был проверенным убийцей. Он передал бинокль сержанту, тому, кого они называли Самсоном. Мрачное название, возможно, подходящее, и его нельзя ни разыскивать, ни отвергать. У них была привычка занимать наблюдательную позицию над любым из проектов, откуда был возможен приличный обзор, где имелось надежное укрытие.

"Трудно оценить, но напряжение есть".

"Необычно, больше детей болтается по углам, а пожилые люди в безопасности в своих зданиях".

"Священник рассказал о визите к нему матери, которая пришла к нему, потому что верила, что он будет иметь большее влияние, чем имам. Парень в беде, дилер, кто угодно - мы ничего не можем сделать. Это суровое место, самое суровое для тех, кому приходится там жить."

"Есть атмосфера, что-то накапливается", - пробормотал Самсон.

Им не было необходимости находиться там, помимо служебного вызова, и ни один из них не поделился бы результатами своего наблюдения с другими, не поделился бы секретами. Было известно, что майора доставили в Марсель для восстановления целостности в бригаде, и личность сержанта просочилась, и он, его синяя балаклава, его имя и винтовка стрелка стали известны.

"Мне позвонили - не твоя забота, но я принял вызов. Очень важно, столичная полиция из Англии, Скотланд-Ярд, голос, который, казалось, воспринимал меня как консьержа отеля, и у них есть агент под прикрытием: никаких подробностей, никаких объяснений, только предложение, чтобы я предоставил резервную команду. Не по обычным каналам, а направляя и обходя их, чтобы сэкономить время. Я прихожу сюда, смотрю на это место, на Ла Кастеллан, на клиентов, приходящих купить гашиш, все криминальные и незаконные, и я расслабляюсь... Я мог бы разбить телефон, Самсон, действительно мог."

"Ты сказал им идти нахуй..."

"Разберись с этим, когда они придут, тогда время... Самсон, что ты видишь?"

Стрелок сказал, что его собственное спокойное время вечером, пока его жена готовила, или шила одежду, или гладила свою форму для завтрашней полицейской службы в центре города, заключалось в просмотре фильмов о природе по телевизору. Он говорил о гиенах в африканском заповеднике, собирающихся вместе, потому что крупный хищник приближался к добыче, и если гиены были предупреждены, то то же самое сделали бы и стервятники. Они могли почуять, гиены могли, сказал Самсон, когда смерть была неизбежна, а стервятники наблюдали за каждым часом дневного света. Он думал, что в проекте все было именно так - мир гиен, стервятников и почти мертвых.

Невеселый смешок майора. "А дети там - гиены или стервятники?"

Самсон тихо сказал: "Почти, не совсем. Дети наслаждаются зрелищем убийства. Гиена убивает, чтобы поесть или убрать оставшиеся объедки... разница небольшая."

Они подождут еще полчаса, затем уйдут так же тихо и незамеченными, как и пришли, и разойдутся по своим домам на другом конце города, далеко отсюда, от запаха крови. Пришло еще больше клиентов, и в тот вечер дела шли оживленно.

И еще одно отличие, гиены там, среди кварталов и патрулирующие проходы и входы, были лучше вооружены, чем мужчины и женщины GIPN, обладали большей огневой мощью ... не то место, куда можно идти с нехваткой рук, без веской причины.

Октябрь 1970

Открытая канализация проходила мимо входа в здание. Старая мешковина, все еще помеченная инициалами УВКБ ООН, нанесенными по трафарету, свисала с гвоздей, вбитых в балку, пересекавшую вход. В лагере шел дождь; хорошая погода ранней осени закончилась. Низкие облака закрыли холмы на востоке, в направлении сирийской границы. В здании жила семья, которая когда-то владела виллой, яблоневым садом и оливковыми рощами недалеко от города Акко: но теперь Акко находился на территории Израиля, и эта семья бежала, мудро или неразумно, 22 года назад. Семья расширилась - бабушки и дедушки, родители и дети. И вместо прекрасной виллы, прелестных тенистых садов и небольшого участка они жили в сооружении, построенном с помощью молотка и щедрого запаса гвоздей.

Выстрел был произведен.

Крыша была сделана из ржавых секций гофрированного железа, как будто их нашли на куче мусора и привезли специально в этот лагерь для палестинских беженцев. Стены были фанерными и прибиты к каркасам поддонов. Два окна были закрыты прозрачным целлофаном, который был в пятнах, потемнел и сквозь него было трудно что-либо разглядеть. Крыша протекала, когда шел дождь, стены не защищали от зимнего холода, а в той части Ливана выпадал снег. Грязь перед входом была скользкой и прилипающей., которыми владела мало, кроме их воспоминаний и историй о прошлом, и кухонных горшков, которыми женщины пользовались, когда лагерные власти выдавали запасы продовольствия. У них не было работы, они не имели дохода, зависели от помощи на пропитание. Подарок пришел к ним за месяц до этого, но он не помог обогреть или накормить семью. Старший внук был принят в группу федаинов семья, которая управляла лагерем. Ему было пятнадцать, он был тщеславен, гордился тем, что ему подарили штурмовую винтовку АК-47 в знак его зачисления в учебный состав. Многие мужчины в лагере носили оружие. Но в тот день внук оставил оружие, когда пошел за сигаретами.

После единственного выстрела раздался крик.

Это был отвратительный звук, издаваемый старой женщиной, пронзенной внезапной болью. Звук разорвал мешковину у входа в здание. Собрались соседи. Те, кто шел по обе стороны канавы, проходившей по центру тропы, в которой были сырые отходы и воняло, заколебались и пригнулись или поспешили в укрытие. Первым вышел ребенок, мальчик пяти или шести лет, худой и истощенный, как и многие дети в лагере. Он кричал, что не знал, что пистолет заряжен, только показывал его ... И его уже сильно пнули в спину и ударили ремнем по лицу. Он бежал, согнувшись пополам от боли, со слезами на лице. Следующей появилась мать, прижимая к себе свою младшую дочь, возможно, трехлетнего возраста. Кровь уже запачкала ее одежду. На лице маленькой девочки не было никаких отметин, и на нем воцарился своего рода покой, но ее грудь была разорвана, а спина проколота. Ее единственное движение было вызвано сильным встряхиванием матери, как будто для того, чтобы вернуть к жизни какое-то движение сердца или легких. Следующей вышла, отбросив в сторону мешковину, бабушка. Пронзительный крик вырвался из глубины ее горла, и она держала автомат АК-47 за кончик ствола, зажав его в кулаке чуть ниже мушки. Она метнула его по высокой дуге. Она проклинала это в полный голос.

В тот серый полдень с низкими облаками, нависшими над сооруженной на скорую руку крышей, и воздухом, загрязненным дымом от внутренних пожаров и растительного масла, мало что было ясно, кроме... любой, кто наблюдал за плавным вращением винтовки, увидел бы, что приклад был испещрен темной выемкой там, где давно отделилась деревянная щепка, и рядом с ней были царапины. Старший внук использовал винтовку, чтобы убить горстку коз, диких, которых пастух не мог контролировать. Он добавил еще зарубок.

Мальчик протянул руку, другой подросток схватил винтовку, прижал ее к груди и побежал прочь.

Оружие с последними цифрами серийного номера 16751, которому исполнился пятнадцатый год, нашло нового владельца, новый дом. Ребенок был мертв. Лагерь был местом страданий, но жизнь скоро продолжится, и похороны закроют маленькое окно скорби.

Бет собрала вещи для него.

"Как долго ты собираешься? Если ты не можешь сказать мне, во имя Бога, как я узнаю, что вставить?"

У нее было справедливое замечание, отданное ей с достоинством. Краба раздражала необходимость говорить ей, что он не знает, когда он уедет в Марсель, потому что он еще не получил необходимое от своего хорошего друга, Зуба. Он также не знал, сколько ночей ему нужно будет провести там, ему еще не сказали. Но в какой бы день следующей недели он ни летел, он испытывал редкое удовольствие. Был бы со своим доверенным лицом, равным ему... Это имело значение. В районе Манчестера были старики, для которых настали трудные времена после их последнего отрезка в Strangeways, и они околачивались возле пабов, дешевых кафе и закусочных, и если бы они увидели его, хорошо одетого и следящего за собой, он бы либо получил кулаком нищего по пальто, либо разразился бы грязной тирадой ревности. Вряд ли кто-то дожил до старости и все еще имел хорошие банки, присматривающие за их наличностью, и толковых бухгалтеров, которые удерживали налоговые счета. Так мало людей, с которыми он мог бы поговорить... он сидел бы в шезлонге на солнышке с бокалом слабого джина в руке, наблюдая, как корабли плывут к контейнерному порту - половина из них везет марокканского, тунисского или алжирского скунса, и это был бы хороший разговор, без зависти или язвительности. Была заключена простая маленькая сделка, и он и его друг были достаточно далеки от событий, чтобы быть чистыми. Деньги были сущими пустяками, но сделка есть сделка, бизнес есть бизнес. Ему было бы там хорошо, как тогда, когда он был молодым и крупным игроком.

" Как раз хватит на три или четыре дня. Тихий материал, который не выделяется. Кое-что из классных вещей, куда я собираюсь."

"Я просто не думаю, что это будет возможно".

"Что ж, так и должно быть, так мы это видим".

Вниз по автостраде, через город, в здание Воксхолл, но не поднимаясь наверх, где находились офисы. С его саквояжем и мешком его сопроводили в комнату для допросов, где стояли жесткие стулья, стол с пластиковым покрытием, диспенсер для воды и люминесцентная лампа на потолке. Энди встал, теперь ходил взад-вперед. Женщина, Пегс, была у двери, прислонившись к косяку, но мужчина, Гоф, сидел на стуле и вертел в руках пластиковый стаканчик.

Энди сказал: "Конечно, это лучший вариант, но все работает не так".

" Не говорю, что это будет проще простого, но это то, что требуется, - ровным голосом сказал Гоф.

"Это самый простой способ облажаться".

"Такой умный мальчик, как ты, всегда может найти выход".

Как правило, преимущество работы под прикрытием заключалось в том, чтобы отчитываться. Уже было решено, что Энди Найт не будет подключен. Они говорили, что от него потребуется звонить, пользоваться мобильным, каждый день, каждый вечер, составлять расписание и придерживаться его: он говорил, что это смирительная рубашка и отстой. Он устал, и поездка была тяжелой. Предполагалось, что он профессиональный водитель грузовика, но это было совсем другое - сидеть в VW Polo, зажатый большими грузовиками, со светом в глазах и незнакомый с лондонскими улицами. Атмосфера была плохой с самого начала.

"Я звоню, когда могу позвонить, как это должно быть".

"Мы соскальзываем с длины волны, Энди. Я говорю о том, что произойдет."

"Я о том, что практично, а что выдает желаемое за действительное. Я позвоню, когда смогу ... Есть что-то еще? Мы можем двигаться дальше?"

"Все дело в контакте. Все это. Мы не можем следить за вами, но должна быть постоянная связь... Могу я выразиться более прямолинейно?"

"Что поставить?"

Он устал и проголодался, ему не предложили ничего, кроме сэндвича. Никаких обычных разговоров о том, каким героем он был и как хорошо он справился, и как они были довольны, что все прошло хорошо. Не сказано... Он был маленьким, не должен был вызывать вопросов. Они хотели, чтобы он был привязан к графику, он отказался. Они хотели контроля; он хотел определенной степени свободы, быть сам себе начальником, принимать свои собственные решения: звонить, когда это было возможно, а не выдумывать удобный момент. Что можно было бы сказать прямо?

"Откуда мы смотрим, Энди, у нас есть такая перспектива. Она уплыла, вы потеряли ее. Отдельный проезд. Договоренность встретиться на автостоянке в городе Авиньон, очень приятное место с укороченным мостом и папским дворцом, но ненадежное место встречи. Дела идут неважно, не так ли, Энди? Нуждается в доработке."

"Так уж складываются обстоятельства, я ничего не могу поделать".

"И все это расплывчато и расплывчато. Я не утверждаю, Энди, что ты пушка, вырвавшаяся на свободу и мечущаяся по орудийной палубе, но ее нужно обуздать. Думал, ты бы справился. Ты не можешь просто так улететь на закат. Вы отчитываетесь, и отчитываетесь часто, а мы действуем в соответствии с вашими отчетами. Какие у тебя с этим проблемы?"

Он едва знал их. Не тот случай, чтобы они выбрали его, или чтобы он принял приглашение. Они были первыми в списке приобретений, и он был тем парнем, который был доступен, и Прунелла осуществляла оперативные переводы для них, тех, кто был на первом уровне в отделе по борьбе с преступностью и операциям 10. Они не должны были нравиться или не нравиться. Был неестественный разговор, и он ушел создавать свою собственную легенду, и это заняло месяцы, потому что это был бизнес, который не делался на скорости Гран-при, а затем была "подстава" на улице, и затем четыре месяца с тех пор, как он привел ее, Зеда, в цветы в ее доме. Медленный, дотошный и осторожный, каким и должен быть, чтобы ошибки не подкрадывались к нему сзади. И он был здесь и расхаживал по комнате, и его раздражение нарастало: он задавался вопросом, провели ли они уже оценку риска... спор был о чем-то настолько простом. Он должен был сказать: "Послушайте, ребята, я вас слышу и гарантирую, что перезвоню в любое время дня и ночи, когда смогу. Первое место в моем списке приоритетов. Будет звонить. Каждый раз, когда я пойду отлить, я буду звонить тебе."Мог бы сказать это, но не сказал, разозлился, и весь язык тела был возмущенным, как будто от него требовали чего-то неразумного. Мужчина, Гоф, мог бы улыбнуться, протянуть руку и схватить проходящего мимо него за рукав, мог бы сказать: "Твой лучший удар, Энди, для меня достаточно хорош". Но нет, а у женщины у двери было кислое лицо, и она дважды взглянула на свои часы, просто один из тех сеансов, которые не увенчались успехом.

Энди Найт сказал тихим голосом: "Я уверен, вы согласитесь, что тем, кто никогда ничего не делал, всегда трудно поставить себя на место парней, которые это едят, этим живут, этим спят. Если бы вы это сделали, вы бы знали, что это эквивалент поднятия флага с Веселым Роджером, черепом и скрещенными костями, сигнализирующего о непосредственной опасности, они говорят что-то важное, и постороннему - не совсем доверенному, еще не вышедшему на настоящий внутренний след - немедленно нужно пойти отлить, и если кто-нибудь последует за ним в туалет, они услышат его шепот или треклятые клавиши на его телефоне... на кону моя жизнь - не твоя - и я звоню, когда у меня все хорошо, когда я готов, а не по расписанию."

Улыбка от Гофа, возможно, не намеренная, но покровительственная. "Не время для этого. Оставь это на то время, когда психолог снимет давление, тогда выброси это из своего организма. Не думайте, что мы слепы к напряжению, в котором вы существуете. Это было наблюдение, что вы потеряли свою цель, что мы почувствовали необходимость установить за ней наблюдение, полный комплект работ, дорогого стоит, и сделали это, потому что она помахала вам на прощание. Где мы? Мы на вашей встрече с ней на окровавленной автостоянке в Авиньоне. За исключением того, что она отдает приказы, а этого не было в плане игры."

"Это то, где мы находимся".

"Не самое подходящее место".

" Это насчет автоматов Калашникова?

"По нашим оценкам, чего они хотят больше всего. Тебе вести машину раз, два, три, как мы предполагаем. Другая проблема, если у них есть автоматы Калашникова на улице... Еще один момент, если говорить начистоту, мы вложили в это значительные ресурсы, опустошили копилку и сделали ставку на леди и вас, находящихся рядом с ней, и на то, что нас включат в целую сеть, и на то, что мы узнаем людей по цепочке. Когда мы выдвигаемся, мы прижигаем всю установку, убираем их с улицы. Не только она, но и низкоуровневый шлак. Она ведет тебя туда... За исключением того, что ты не с ней, не близок... И, я заправляю этим дерьмовым душем - пожалуйста, не забывай об этом. Пожалуйста, не надо."

Голос не повысился, но речь замедлилась, как будто для пущей выразительности, и Энди увидел, что женщина на мгновение поморщилась, как будто это была неожиданная речь Гофа, емкая и по существу. Все впустую ... Усталый, голодный, нервный и неумолимо ведущий к ссоре. Проблема была в том, что часы так и не повернули вспять. Не удалось начать заново.

Энди пожал плечами, больше сказать было нечего. Он подобрал свой саквояж, оставил мешок в углу, может, когда-нибудь догонит его, а может, и нет. Она дала ему клочок бумаги с адресом. Гоф не поднял глаз, не пожелал ему удачи. Они не знали его имени, откуда он был родом, кто был важен в его жизни: не были уверены, что он знает. Он оставил их.

Гоф сказал: "Он стал туземцем".

Пегс сказал: "Ему нужен был хороший пинок, ты дал ему мягкий, следовало быть посильнее. Предположим, это случится со всеми ними, они станут туземцами."

Он ушел, и они услышали, как охранник пожелал ему доброго вечера, и наружная дверь захлопнулась, и раздалось несколько шагов, затем все стихло.

Гоф все еще сидел за столом. "Боже, и я сочувствую, но должна быть командная структура, и он должен это понимать. Мы нанимаем его, мы направляем его, мы ставим перед ним задачи. Все дело развалится, если мы позволим ему просто ускользнуть, не в нашу сторону."

"Я думаю, ты дал ему пулю, но только из одного ствола. Могло быть два, должно было быть."

Гоф вспомнил, что сказал ему психолог о работе под прикрытием. "Должен обладать высокой мотивацией для правоохранительных органов, но одного этого недостаточно. Более жизненно важна навязчивая личность и потребность побеждать. Должен быть победителем." Они пропустили последнее расписание, по которому Энди Найт должен был посетить психолога, обычный визит, для оценки того, как он выдерживает уровень стресса, вызванный постоянным обманом. Предполагалось, что такие встречи будут регулярными, но часто приводили к жертвам, и никто, казалось, не был особо обеспокоен, когда дата сорвалась. Психолог говорил им о признаках, которые вызвали тревогу: учащенный пульс, быстрая и отрывистая речь, небольшая одышка, обычно пунктуальный и упорядоченный, но опаздывающий, беспокойство о личной безопасности, вспыльчивый и неконтролируемый характер. Стандартная штука. Он считал психолога разумной женщиной, и она рассказала им, какой должна быть работа под прикрытием. Способность смешиваться, оставаться незамеченным в толпе. Узнать будет нелегко, держи резерв. Не будет шуметь в пабе, не экстраверт. Подозрительность к тем, кого он встречает, будет доминировать в его характере. Это казалось игрой, не более. Возможно , отношение Гофа к морю изменилось, когда им показали тело в воде и довольно второсортный или третьеразрядный источник был затоплен, на лице следы, в глазах все еще застыли следы ужаса. Это больше не игра.

"Что же делать?"

" Ничего, " ответил Пегс. "Ничего не поделаешь".

Профессиональный детектив, проработавший более 30 лет и мог претендовать на полные пенсионные права, Гоф остался, не желая принимать окончательного решения о своей семейной жизни. Он жил в небольшом доме из светлого лондонского кирпича со своей женой Клэр: вежливые, раздельные, параллельные жизни и отсутствие детей, которые могли бы усложнить ситуацию, и они не ставили друг друга в неловкое положение. Он говорил с остатками шотландского акцента, пришедшего с запада, по извилистой дороге из Инверэри в Лох-Эйв. Когда-то он был известным ловцом воров, затем служил в Филиале, теперь был выслеживающим джихадисты, но анонимные, никогда не появлялись на открытом судебном заседании и не стояли на месте свидетеля. Пегс была на десять лет моложе, и ее бывший муж был в разъездах и продавал чернила для принтеров, а единственная дочь жила на востоке страны с парнем, который не был отцом ее двоих детей. И дочь, и нынешнего партнера она охарактеризовала как "пустую трату места". В чем была ее вина? Ничего. Она никогда не примет вину. Она была выпускницей дорогой школы в южном Оксфордшире, выросла в достатке, но повернулась к нему спиной, ругалась, сквернословила и пила, и смыслом ее жизни была работа бок о бок с Гофом. Они оба были абсолютно уверены, что их физические отношения, выходящие за рамки рабочих вопросов, были неизвестны в здании на Вайвилл-роуд. На самом деле, это был открытый секрет, и их усилия по скрытности вызвали веселье. Непрекращающийся груз беспокойства, от которого страдали оба - и многие сотни других, работающих в Службе безопасности и контртеррористических подразделениях, - заключалась в избитой старой пословице о том, что нужно быть удачливым каждый раз, а оппозиции нужно быть удачливой только один раз. Они работали отчаянно часами, боялись ослабить бдительность, потому что удача могла тогда отвернуться от них. Он носил бы изо дня в день, за исключением двух месяцев разгара лета, плотные вельветовые брюки, рубашку в легкую клетку с галстуком и спортивную куртку, а она была бы в белой блузке и черном брючном костюме и минимуме украшений. Его волосы поредели, поседели, а ее были мелированы и коротко подстрижены. Они не разошлись во мнениях ни по какому важному вопросу, но он набросился на нее, и обычно последнее слово оставалось за ней.

"Должен ли я был это сказать, он стал "туземцем", это было не в порядке вещей?"

"Он затеял драку, драку из-за ничего".

"Он должен быть там, Пегс? Или его следует вытащить?"

"Не могу этого сделать. Нет... нет... не могу."

"Все легли. Долг осторожности, страницы об этом в руководстве. Спускаемся к нам."

"Это чушь собачья, Гоф. Вытаскивать его, просто смешно."

"То, что я сказал, долг осторожности... в чем заключается моя ответственность?"

"Это куча дерьма. Не могу сейчас идти. Он должен довести дело до конца. Марсель - дерьмовое место. Он должен быть там... Представьте это. Примерно во время чаепития, Гоф, в воскресенье, накануне праздника, и на улице большая толпа, и они начинают прерывать программы, и твой мобильный сошел с ума, и мой. У кого-нибудь будет снимок на телефон: в черном, с "калашом", поднимаешь его, как хочешь, спокойно и сбрасываешь очередного бедного хнычущего ублюдка. Они сбили лаки, а мы нет, и цифры начинают накапливаться, и он вряд ли достанет второй магазин, а вооруженный ответ застрял в пробке... Ты бы сказал им на допросе, что у тебя был парень внутри них, первого уровня, но ты отстранил его, потому что он, казалось, плохо переносил давление, и ты посчитал, что это твоя обязанность заботиться, казался немного вялым и сварливым: скажи им это. Ты бы раскачивался на гребаном ветру, Гоф. Ты бы повесил и замахнулся, и заслужил это."

"Да, слышал. Для большего блага большего числа. Это то, где мы находимся?"

"С ним все будет в порядке. Должно быть - да? - отлично. И должен держаться за девушку. Должен."

Вернувшись из Дьюсбери, Зейнаб была в своей комнате в общежитии.

Она увидела мальчика со своего этажа в приемной и двух девочек в коридоре и прошла мимо всех троих, ни с кем из них не заговорив. В своей комнате, неопрятной, но лишенной индивидуальности, она увидела, что ее стол, конечно же, остался заваленным заметками для эссе, которым она должна была заниматься. Они не играли никакой роли в ее жизни ... как и ее родители, или что-либо и кто-либо еще в Сэвил-Тауне через Колдер от Дьюсбери - за исключением того, что это был дом ее двоюродных братьев, - как и ее наставники. Она не принадлежала ни к одному из студенческих обществ, не занималась спортом, и пострадала ее работа, которая, по ее мнению, не имела значения. Важным для Зейнаб был торговый центр в центре Манчестера, или один из таких на окраине Лидса, или в Шеффилде. Важнее, чем двое парней, которые снова встретили ее на вокзале и подвезли поближе к Резиденции, а затем высадили. Ей сказали, когда она отправится в путешествие и каким маршрутом. От одного пахло фастфудом, а от другого - застарелым потом, высохшим на его теле, и она не чувствовала привязанности ни к тому, ни к другому, но они все же помогли ей казалось, он не проявлял к ней уважения. Самым важным для нее, Зед, был Энди. Первый мальчик, единственный мальчик, который искал ее, был защитником, затем вернулся к ней. Всего один букет цветов, и она дорожила ими и ходила к флористу за "зельем", чтобы добавить его в воду в вазе, которую ей одолжила экономка, и выбросила их, только когда они поникли. Она могла представить в деталях, как замедленный фильм, его бросок к ней на помощь и силу ударов, которые он нанес трем головорезам, охотившимся за ее сумкой. Жестокость ответа жила с ней ... И он пошел за тем, кто отобрал у нее сумку, вернул ее. Могла также вспомнить радость, которую она испытала, когда пнула того, кого прижала к стене, повредила ногу, но небольшой ценой.

Кроме того, как они называли себя, у нее не было имен парней, которые встретили ее, отвезли - которые показали ей тело потенциального информатора в багажнике машины - и обращались с ней. Одним из них был Крайт. В регионе Кветта, откуда происходила ее семья до миграции в Дьюсбери, крайт был обычной и очень ядовитой змеей, питавшейся другими змеями меньшего размера и мышами. Вторым был Скорпион. В окрестностях Кветты была торговля рептилией, которая сделала ее ценным существом - хороший и здоровый скорпион стоил 50 000 долларов, потому что его яд мог быть регулярно отжимается из жала, разливается по бутылкам и отправляется в европейские фармацевтические лаборатории, высоко ценится... Она считала, что ее парень, Крайт, вполне способен сожрать своего собственного, и доказательство было в багажнике машины... Ее парень, Скорпион, казался откровенно смертоносным, убийцей, но имел большую ценность благодаря осторожности, мастерству и способности читать их общего врага. Ей сказали, когда они уйдут. В тот вечер ее преподавателю будет отправлено сообщение, в котором говорилось, что ей нужно больше времени для написания эссе; ее не будут преследовать из-за страха этнических преследований. Сумка была бы упакована, и с новой ночной рубашки был бы снят ярлык продавца.

Зейнаб проспит несколько часов, прежде чем ее разбудит будильник... Он заставил ее смеяться, был посвящен, был более полезным, мальчик, которого она представляла в постели с ней, и она держала подушку, произнесла его имя в тишине комнаты, - но самое важное, Энди Найт был полезен , иначе бы он не имел места в ее жизни.

Он был забронирован в хостеле к югу от реки. Женщина в Воксхолле это починила. Он шел туда пешком, спускался по пустынным улицам, и лишь изредка его освещали фары автомобилей. Рюкзак висел на плече. Однажды он услышал громкий бой церковных часов позади себя. В хостеле 20 евро за ночь с человека, и это место было облюбовано европейскими бэкпэкерами. Ему предложили комнату на несколько человек - он мог бы спать с тремя незнакомцами. Пегс сказал ему, какое имя использовать за столом. Должно быть, у нее была давняя сделка с этим местом. Он был бы один в комнате. Это был бы тип анонимной ночлежки, которую предпочитали специалисты по борьбе с преступностью и операциям 10, когда один из их людей появлялся на ночь для допроса. Были голоса, но достаточно тихие, уважительные к другим. Он нашел комнату. Три железные кровати, сложенные простыни и пуховое одеяло, фотография королевы на стене и больше ничего, и дверь в душ и туалет, что делало комнату первоклассной.

Он ослабил хватку.

Плюхнулся на кровать, не потрудился застелить ее. Скинул обувь, стянул носки, отбросил постельное белье в сторону, лег в темноте.

Это была работа. Он выплачивался каждый месяц, и наличные поступали на счет, который был зарегистрирован на имя, под которым он родился, и нагрузка в качестве Фила Уильямса, Нормы Кларка и Энди Найта была достаточно большой, чтобы помешать ему использовать его. Никакой возможности провести время за пределами придуманной им легендарной жизни. Это была работа, на которой психологи серьезно говорили о выгорании, но время для увольнения никогда не подвешивалось, по крайней мере, пока выполнялась миссия. Он лежал на спине и смотрел в потолок, а снаружи проникало немного света и пробивалось сквозь тонкие занавески, не совсем задернутые вместе... когда напряжение нарастало, по ночам ему снилось прошлое. Перед сновидением была бы растущая тревога из-за допущенной ошибки.

Он держал глаза открытыми, у него не было желания видеть сны. Увидел ее лицо: сильный подбородок и мощную челюсть, и нос, который не прятался, и глаза, которые могли пронзить насквозь, и струящиеся волосы. Если бы он смотрел на ее лицо, он нашел бы утешение, и это успокоило бы его, затем он бы уснул.

Если бы он спал, ему бы приснился сон.

Глава 6

"Фил, не мог бы ты подойти сюда". Всегда ошибка - засыпать, не суметь бодрствовать. Время воспоминаний, яркое .

"Да, как раз заканчиваю".

"Нет, Фил. Итак, Фил. Не после гребаного мытья посуды."

Дверь из кухни была открыта. Все остальные находились в общей комнате в передней части дома, с террасой, в старом квартале города Плимут на западе страны, и по счастливой случайности улица избежала местного обстрела. Фил мыл тарелки после их обеда. Большинство были вегетарианцами, и на ужин была пицца без мяса, но веганы среди них просто поели салатов... листья салата были промыты под краном с холодной водой, но паук присел на корточки, пережил промывку и оказался на своем пути в рот одной из девушек, затем сорвался с листа и упал на ломтик помидора. Собиралась ли она раздавить его, убить, отобрать бедного кровавого паука? Нет. Она завернула его в салфетку, деликатно обработала, отнесла к задней двери, посадила паука на разросшуюся клумбу и вернулась, чтобы возобновить свою трапезу... Он мог бы хихикнуть. Не веселый смех, а что-то ближе к насмешке: девушка была жалкой, разве не все это видели? Он мыл посуду. Были моменты в течение дня, когда Филу нужно было быть подальше от них, иметь свое личное пространство.

Один из парней был в дверях и рявкнул на него.

"Оставь это. Иди сюда."

"Да, приближаюсь, да".

Выигрывал время, вытирал руки и вытаскивал пробку из раковины, а его разум начал работать быстрее из-за тона. Это не просьба о том, чтобы он захотел присоединиться к ним, когда закончит. Требование. Фил не был новичком, которого приняли; была блондинка в больших очках и с короткой стрижкой, которая пришла за ним, но она присоединилась после того, как добралась до Плимута из западного Бирмингема, где ее группа была уничтожена в результате арестов. Фил был последним "аутсайдером", присоединившимся к ним, начав снизу с раздачи листовок, и заполнив стол листовками о зле и жестокости животных эксперименты в лабораториях. Не то, с чем можно было бы поторопиться, и он, должно быть, занимался этим целый год - что было адским обязательством для SC & O10, прежде чем его впустили в дом: возможно, он понравился девушке с каштановыми волосами, возможно, это сгладило ситуацию. Это было полгода назад, но он был одним из них по названию, а не частью их. Остальные, за исключением девушки из Бирмингема, были отцами и матерями-основателями группы. Тем не менее, некоторые из парней замолкали, если он входил в комнату, или убирали бумаги. Он вышел из кухни, направился в общую комнату. Атмосфера разрядилась. Хуже, чем насмешка, когда девушка потрудилась спасти жизнь пауку и дать ему новый дом среди сорняков на клумбе. Некоторые смотрели на него, а некоторые опустили головы, чтобы не встречаться с ним взглядом. Двое парней стояли, а один проскользнул за ним и стал охранять дверь. На полу лежал ковер, потертый, с выцветшим рисунком, и ему махнули в центр. Они все еще были на взводе, побывали в питомнике двумя ночами ранее, выпустили на волю стаю молодых биглей, излюбленную породу для лабораторий, и маленькие негодяи отправились в лес. Бессмысленно, нелепо, и они бы уже наполовину умерли с голоду, но... возможно, это лучше, чем находиться рядом со шприцем. В любом случае... это было хорошо. Следующим был адрес в районе Портсмута, где ученый жил со своей семьей, и он проводил исследования в лаборатории и собирался полностью сосредоточиться на визите, и они были на стадии планирования.

Фил стоял в центре комнаты.

Сарказм. "Надеюсь, это не доставляет неудобств, Фил, отрывая тебя от работы по дому".

Пронзительный. "Всего лишь несколько вещей, которые мы не понимаем, Фил".

Издевательство. "Потому что ты не подходишь, Фил. Что-то не так."

Холодный как лед. "Есть несколько вопросов, Фил, на которые нужно ответить".

Чертовски очевидное. "Мы были бы расстроены, Фил, если бы ты не был тем, кем ты сказал - был марионеткой, подложным. Плохие времена последуют за тем, как мы расстроимся."

У него была машина, припаркованная дальше по дороге. У машины был заглохший двигатель и необходимые шины трех разных марок, и двигатель был дерьмовый, и в любое холодное утро создавал дымовую завесу, и у него был приборный щиток. Глубоко в приборной панели, за старым руководством и информацией о страховке, лежало то, что казалось выброшенным карманным радиоприемником, устаревшим и вышедшим из моды. Он все еще мог вести трансляцию, а также мог подавать сигнал тревоги. Нажмите две кнопки для предустановленных станций, и сигнал был отправлен. Новейшие технологии. И радиус захвата - две мили. Это прозвучало бы в полицейском участке на Хэмптон-стрит. Они должны были примчаться. Тревога означала завесы для проникновения, а также означала, что ему - Филу Уильямсу - грозил неприятный опыт. Придут ли они? Насколько быстро? Вооружен толпой? На самом деле это не имело значения, потому что он был в машине, а машина стояла дальше по дороге, и сигнализация на приборной панели была там с тех пор, как они ездили на ферму щенков бигля. Он всегда водил. У него была машина, а также он работал водителем доставки на Amazon. Он вел машину, и таким образом группа должна была стать зависимой от него. Сигнал должен был пойти на Хэмптон-стрит, а затем в конкретный офис в пристройке к отделу уголовного розыска, его должен был принять один из людей - их было не так много, - который знал, что группа "Звери" работает под прикрытием. Он ничего не сказал. Фил попытался выглядеть смущенным, немного глупым и удивленным тем, что они напали на него таким образом, без предупреждения и со стороны большого синего.

"Вещи, которые не подходят".

"Слишком нетерпеливый. Всегда на месте. Никаких особых проблем."

"Ты приходишь с улицы, и ты мой лучший друг".

"Ты мог бы быть копом, Фил. Мы не можем просто выставить копа за дверь, Фил."

"Тебе показалось это очень забавным, Фил, когда Бетани спасла жизнь пауку, позаботилась об этом. Я говорю тебе прямо, Фил, что если бы паук был полицейским, ему бы оторвали каждую лапку, а потом он бы умер на клумбе."

Кем бы он ни был, как бы его ни звали, он ушел из дома довольно прямолинейным ребенком, с сумкой на плече и тихими мамой и папой, не произносящими речей. Он ушел, присоединился, что было нелегко, процент отказов был высок. Он был королевским морским пехотинцем, делал все необходимое. Был в отличной физической форме. Мог бы работать со скакалкой и балансировать. Мог совершать скоростной марш и скоростное карабканье по пересеченной местности. Мог пройти штурмовые курсы и мог совершить 30-мильный марш по Дартмуру с ободранными ногами и волдырями, но в течение восьми часов и с рюкзаком за спиной, и был выносливым. Кто-то из сержантов предположил, что он мог бы пойти на офицерскую подготовку, а капитан сказал, что ему следует подать заявление в Войска специального назначения. Все очарование и все потакание эго ... Вмешался кролик. Это была ошибка кролика. В комнате их было восемь. Впереди было эркерное окно, и ему пришлось бы проходить через стекло. Он услышал тихий щелчок позади себя, когда повернулся ключ. Если бы он убежал, это было бы то же самое, что сказать: "Честно, молодцы, ребята, умно с вашей стороны". Принят. Как будто наклоняешься и исповедуешься. Сначала они избивали его, затем это переходило в безумие, и он отсутствовал в морской пехоте достаточно долго, чтобы его силы иссякли, и у него была травма от копания кролика, и агрессия была ослаблена. Он слышал, как они говорили о том, каким будет будущее для ученого, когда они нанесли визит поздно ночью. Они бы все набросились на него и царапали друг друга за возможность ударить, пнуть, укусить.

"Отличное прикрытие, Фил, работа. Мы не знаем, где ты, не видим, с кем ты встречаешься."

"У тебя нет предыстории, Фил. Ничего не прописано. Где вы были до прихода к нам, и с какой другой группой вы работали? Мы единственные, кто поздно обратился?"

"Выкладывай, Фил, свою версию".

"Хорошие ответы, Фил, или становится плохо, и очень больно".

Он думал, что девочки будут хуже всех, нанесут большой урон. Он искал друга, но не нашел. Он не знал, написано ли у него на лбу большими буквами "коп".

Начались вопросы. Быстро следуем друг за другом. Тяжело думать, регистрируйся. Забрасываю его вопросами и жду промаха, ошибки. Не зная, как он справится.

Лежу на кровати в общежитии, ворочаюсь, но сплю и не могу проснуться .

Парни подобрали ее.

Тот, кого Зейнаб знала как водителя Scorpion. Тот, кто называл себя Крайтом, сидел рядом с ним. Она сидела на заднем сиденье со своей сумкой.

Сообщение преподавателю было отправлено: ей пришлось уехать по семейным делам, эссе задерживается; формальное извинение, оно будет завершено, когда она вернется. Темно, моросит дождь: отвратительно и удручающе. Ее не приветствовали ни как подругу, ни как равную. Когда Энди встречал ее, он выходил из своей машины и поворачивал на обочину, видя, как она направляется к нему через тротуар, и он открывал ей дверь и видел, как она устраивается, как будто она особенная. Возможно, для них она не была примечательной, не красивой, не способной, не была частью команды, просто удобством. Для наставника она не была примечательной. Возможно, у него дома был ребенок, который плакал, который разбудил его, и его настроение, возможно, было испорчено сообщениями, которые он обнаружил на своем телефоне. Предполагалось, что репетитор не должна была читать это слабое оправдание, пока она не прояснила ситуацию и не отдала свой телефон ребятам, чтобы его заменили. Ничем не примечательный и не особо ценимый.

Дорогая Зейнаб, сожалею, что твое эссе откладывается, и надеюсь, что семейные дела не терпят отлагательств и скоро будут решены. Просто формальная мысль - если ваша курсовая работа чего-то стоит, то, по моей оценке, ваш интерес к этому аспекту вашего дипломного курса является лишь частичным. Если вы не заинтересованы, вы всегда можете отказаться от своего места, а не быть разновидностью "постельного блокатора". Я отмечаю, что ваши недавние предложения мне были в лучшем случае удовлетворительными, в худшем - плохими. Мы обнаруживаем, что некоторые люди не очень подходят для суровости университетского образования и двигаются в других направлениях. Наслаждайся своим "бизнесом", и мы должны поговорить по твоему возвращению и когда твое эссе будет сдано. Лучший, Лео (преподаватель социальных наук, Мет Манчестер ). То, что Энди сделал нападавшему на тротуаре, было как удар в зубы. Она прочитала это, но не удалила; пыталась жонглировать и потерпела неудачу. Они быстро ехали по пустой дороге к окраине города.

Не справлялась со своей работой, все больше погружалась в мир Крайта и Скорпиона, проводила больше времени с Энди и укрепляла отношения, от которых теперь зависел план... не смог этого сделать, держи необходимые шары в воздухе. Она им не сказала. Три раза она прочитала сообщение, которое казалось вежливо сформулированным призывом к тому, чтобы она уволилась, поехала домой в Сэвил-Таун, была маленькой девочкой, которая потерпела неудачу и не была такой умной сукой, какой считала себя. Ребята прокляли бы ее за то, что она убрала кирпичик при построении плана. Ее родители выкрикнули бы оскорбления на нее за то, что она запятнала их репутацию, первой в семье поступила в университет - первой на улице поступила в университет - и этим можно было бы хвастаться при любой возможности. Она сидела и разливала его по бутылкам. Ее затянуло, она решила, что это как зыбучие пески. С каждым шагом погружаюсь все глубже. Зейнаб помнила пьянящие времена, когда ее впервые завербовали, влюбленная в память о двух погибших кузенах, помнила каждую витрину с аккуратными витринами во время последнего посещения торгового центра - и изображения, и кровь - и могла вспомнить давнее желание быть частью той армии... Повернувшись к ней, Крайт, чей яд был смертельным, посмотрел на нее в свете встречного движения и щелкнул языком, привлекая ее внимание.

"Речь идет о безопасности".

"Да".

"Вы понимаете, какова альтернатива безопасности?"

"Я всегда осторожен".

"Альтернатива?"

"Быть арестованным".

"Это не для того, Зейнаб, чтобы тебя просто арестовали. Это сидеть в тюремной камере десять или двадцать лет. Я предполагаю, что скука от этого удушает. Ты ничего не добиваешься, ничего не меняешь. Быть арестованным - значит потерпеть неудачу, и вы арестованы, потому что проигнорировали меры безопасности. Или, Зейнаб, ты можешь быть мертва. Если они арестуют тебя, или меня, или... Они придут с оружием. Они хотели бы тебя убить. Кто жалуется, если в тебя стреляют? Никто не жалуется. Возможно, лучше быть убитым, чем существовать в камере. Если вы нападете на них и будете застрелены, тогда им придется дорого выкупить вашу жизнь и послужить делу. Если они застрелят вас при аресте и скажут, что ваша рука потянулась к карману, и они испугались за свои жизни, тогда все, что касается вас, потрачено впустую. Это важно для нас, Зейнаб, для безопасности. У вас всегда должны быть подозрения."

"Да".

Они выехали на внешнюю дорогу, покинули город.

Карим наблюдал.

Парня привели на барбекю.

Была выбрана машина, старый "Ситроен", с лысыми шинами и царапинами на лакокрасочном покрытии. Машина принадлежала мужчине, у которого ухудшалось зрение и которому в клинике сказали, что ему больше не следует водить. Машина стояла в удобном месте, не слишком близко к какому-либо занятому зданию. Машина была выбрана не потому, что она подходила для нужд старика, а потому, что она подходила.

Карим не играл никакой роли в барбекю. Он видел несколько. Первое, чему он стал свидетелем, было, когда ему было четырнадцать лет. Он это отчетливо помнил: барбекю в любом из проектов быстро не забывалось, уроки обычно хорошо усваивались. Его брат организовал это как ответ на нарушение дисциплины. Запах сохранялся на одежде Карима в течение нескольких дней. Он понял. Все в проекте понимали, что дисциплина является неотъемлемой частью любого проекта и будет соблюдаться. Парень мог подумать, что его должны были вывести для публичного избиения, возможно, утюгом угловая планка, возможно, с рукояткой бейсбольной биты или кирки. Или он мог подумать, возможно, надеялся, что его везут на пустошь, чтобы бросить среди дерьма и сорняков, а затем выстрелить из пистолета в коленную чашечку, что означало бы госпитализацию на месяц и хромоту на всю жизнь. Если бы ему повезло, подумал Карим, то он бы не рассматривал перспективу поджидающего его барбекю. То, что Хамид сам не вывел парня из здания, где его держали большую часть ночи, было утонченностью его брата. Задание было передано помощникам парня. В Ла Кастеллане лояльность менялась быстро.

Карим представила мать мальчика, сидящую на стуле у себя на кухне в ожидании новостей о своем сыне и надеющуюся, что до рассвета она узнает об избиении или пистолетном выстреле и услышит вой сирены скорой помощи; она бы и не подумала звонить в полицию, не раньше и не сейчас. Когда ночная торговля закончилась и проект затих, движения было немного, за исключением мелькающих теней, которые огибали здания, прижимались к стенам, едва различимые, и парня повели к "Ситроену". Прогресс, достигнутый в тишине, и ребенок сотрудничал, не кричал и не боролся, не сопротивлялся и, возможно, все еще надеялся. Плохой момент был бы, если бы маленькая процессия дошла до последнего поворота, который нужно было обогнуть перед тем, как добраться до машины. Быстро и с экспертной эффективностью юношей, который надеялся занять выгодное положение в организации брата Карима, туго свернутую ткань натянули на голову парня, позволили ей упасть ниже носа, туго натянули и, пройдя мимо зубов парня, заткнули ему рот, заткнув ему рот кляпом. За углом, где ветер гулял по переулкам проекта, будет тошнотворная вонь разлитого бензина. Теперь парень отреагировал. Ни бейсбольной биты, ни рукояти кирки, ни взведенного с шумом пистолета, только вонь разлитого топлива. Там была толпа - не старики, а несколько молодых женщин, которые отложили бы время отхода ко сну, чтобы прийти на шоу. Они были единственными, кто знал цвет балаклавы, которую носил полицейский, носивший имя палача более двух столетий назад, и они проложили себе путь к наблюдательным пунктам, имели ясный обзор. Большинство наблюдателей, к которым теперь присоединился Карим, были подростками, у которых не было никакой работы, кроме вечеров, когда они контролировали аспекты торговли гашишем. Запах бензина ударил бы в нос парню.

Ближе к машине он начал сопротивляться. Брат Карима был там, сзади, не проявляя ни власти, ни эмоций, и не заявляя о своей непричастности. Это была жизнь проекта.

Руки скручены за спиной, ноги связаны в лодыжках. Задняя дверь открылась. Брошен внутрь. Окно открыто. Он упал бы на сиденье, пропитанное горючим. Пытался закричать и не смог; пытался пинком открыть дверь и не смог. Ребенок услышал бы щелчок зажигалки, увидел бы, как пламя коснулось тряпки, которую держат над пламенем, увидел, как ее подносят близко. Тогда парень съежился бы, когда тряпку небрежно бросили в окно. Он не мог кричать, его голос был булькающим, и никто не помог ему, но многие наблюдали.

Машина взорвалась, объятая пламенем, и в этот момент зажглось барбекю в марсельском стиле... Это было серьезное наказание, но таким же было и выставление напоказ огнестрельного оружия и нарушение дисциплины. В то время в Ла Кастеллане мало кто спал, а пламя разгоралось все сильнее, и едкий дым поднимался к окнам верхнего этажа. Когда они больше не могли видеть парня и его предсмертные судороги, толпа рассеялась, как будто не желая признавать, что все закончилось.

Многие спали, не сильно, а некоторые были усилены алкоголем, который притуплял сознание, а некоторым было не по себе: никто не знал, что называется хорошим сном.

В объятиях Мари, ее ярко накрашенные ногти выводили узоры на его спине, Зуб храпел: он был измотан физической нагрузкой их постельных игр и чувствовал легкие боли в груди, но продолжал, потому что он никогда - ни от чего - не отступал.

Раздевшись до нижнего белья, когда его жена давно легла спать, знаменитый стрелок Самсон храпел в кресле. По телевизору показывали фильм о морских слонах на каком-то далеком континенте, а теперь показывали бессмысленную снежную бурю. Он любил мир дикой природы, его жестокость и простоту. Через несколько часов будильник разбудит его и его жену в квартире на улице Шаррас в 7 округе, но до тех пор он будет крепко спать, не испытывая угрызений совести.

И майор - ответ, который он должен был дать английским посетителям, был забыт, ожидая, что он подпрыгнет и его ждет разочарование - был в своей постели, спиной к нему сидела его жена, и трудности проектов были изгнаны, но сон его был беспокойным.

Хамид спал. Не хотел внимания своей любовницы, оставил диван для нее. Он хрипел от скопившейся на груди мокроты - он слишком часто курил в тот день, - но его сморил сон, чему способствовала доза качественного виски. События вечера не запомнились, он никогда не видел снов, и сон был для него черной пустотой.

И далеко отсюда, в лучшем пригороде Манчестера, с билетами на свой рейс в сумке на обеденном столе и упакованной сумкой, Крэб спал. Даже волнение и удовольствие от того, что я снова беру в руки оружие - в некотором смысле - или возвращаюсь на войну, находясь с товарищем и представляя бой, не могли заглушить его ритмичное хрюканье.

Пегс спал в спальне квартиры из обувной коробки, которую они снимали в районе Воксхолл и достаточно близко к Вайвилл-роуд. Но Гоф мерил шагами гостиную и курил, утром чувствовал себя хуже смерти, у него была запущенная операция наблюдения - две машины, а на столе лежал его мобильный... Он знал, что цель покинула Манчестер, знал, что "хвост" на месте. Фактор стресса всегда нарастал, когда отслеживалось танго, когда темп ускорялся... но, если хвост поддерживал контакт и телефон не звонил, он надеялся поспать в кресле, не беспокоить Пегса, немного отдохнуть перед началом нового дня.

Быстрым и резким маневром Scorpion увел машину с центральной полосы на автостраду в южном направлении, пересек полосу замедления и въехал на подъездную полосу к станции технического обслуживания. Они бы сделали это двумя руками.

Прижимая к сумочке листок бумаги для заметок, а в пальцах держа карандаш, Зейнаб сделала, как ей было велено, и записала регистрационные номера машин, следовавших за ними, выезжающих с их полосы движения на подающий сигнал. У Крайта, стоявшего перед ней, был свой собственный лист бумаги, свой карандаш. На дороге было несколько машин и фургонов, и если за ними следили - как кратко объяснил Крайт в следующей лекции по безопасности, что он назвал "контрнаблюдением" и "попаданием в затруднительное положение" - если за ними следовал полицейский или машина-призрак, у них был бы список номеров, потому что на полпути к кормушке, перед поворотами к еде, туалетам, топливу и парковке на большие расстояния они замедлялись до ползания. Любые транспортные средства, которые следовали за ними, должны были бы съехать с автострады, отслеживать их по фидеру, а затем избегать их обгона. Все просто, как объяснил Крайт. Зейнаб вгляделась в темноту следующих фар и зажмурилась, чтобы прочитать и записать регистрационные данные, затем ... ускорение. Они вышли... она уже заметила новые меры предосторожности; ничто не говорило ей, как будто на этом этапе она не имела достаточного значения, чтобы тратить на нее дыхание, и Скорпион прошелся по машине с трубкой, провел ею по бокам и ступицам колес, лег на спину и подложил ее под шасси. Между собой они говорили на диалекте белуджи; она немного понимала, но никогда не признавалась в этом. Скорпион сказал Крайту, что машина чистая, не прослушивается. Что у нее было? У нее было два регистрационных номера. Один был для фургона Transit с логотипом сантехники на боку, водитель и пассажир - мужчины, а другой был для автомобиля-салона, старого BMW 5 серии, мужчина и женщина спереди и еще один мужчина позади них; она заметила, что водитель BMW держал обе руки на руле, классическая поза. Они обошли объекты, быстро поехали к выходу.

Она начала рассказывать им, что она записала. Ей махнули, чтобы она замолчала, как будто она была помехой.

Они выехали обратно на автостраду, и машина на медленной полосе просигналила им, а позади них раздался гудок. Они направились к центральной полосе, и почти сразу же к внешней, и стрелка поднялась. Она почувствовала их напряжение, затем внезапно парни расслабились, и их руки соединились, как будто они были детьми, и это был футбол, и они издавали короткие взвизги возбуждения.

Она не была частью их; они не включали ее. Какие цифры она записала? Рассказал им и ожидал похвалы. Они ничего не сказали, держались на предельной скорости. Скорпион пощелкал кнопками радио, нашел азиатское звуковое радио, включил его тихо, музыка. Они думали, что справились хорошо, думали, что справились лучше, чем хорошо, когда обогнали transit, ползущий по медленной полосе, затем обогнали BMW, и она соответствовала его регистрации, и она тоже ползла. Это было то, чего они ожидали, и они смеялись, но она не была частью их празднования.

Фил спал, ему все еще снились сны, он метался и потел .

Они были более агрессивны. Вопросы посыпались сзади и перед ним.

Некоторые кричали, другие шептали ему на ухо.

Его волосы, редкие и коротко подстриженные, были удержаны, ногти впивались в кожу головы, и его голова была откинута назад, чтобы он мог лучше слушать. Пальцы ткнули его, маленькое и острое колено врезалось в заднюю часть ноги, и он чуть не упал. Он был за пределами замешательства, изумления. Он попытался ответить на вопросы. Попытался придерживаться легенды, которую он и инструкторы создали вместе, санкционированной его Контролем.

Он почувствовал, как теряется согласованность. Где он был два года назад? В каком городе? Какая улица и какой номер? Какая работа? Где он жил два года назад, что за дом? Какого цвета дом, какого цвета входная дверь? У девушки, Бетани, был ее мобильный телефон, и она стучала по клавишам, ожидая ответа. Описывая дом, в котором, по его словам, он жил два года назад, и это был первый раз, когда Фил понял, что он ускользает, он не смог выдержать ложь. Инструкторы сказали, как реагировать: "Нанесите ответный удар". Общим рефреном было напасть на большого ублюдка, на главного. Все громче, круг вокруг него становился все громче, и он углублялся в пределы легенды и начал ляпать, и он думал, что его защита была в значительной степени разрушена. Инструкторы когда-либо делали это, работа, о которой они читали лекции, когда-либо была частью этого? Мог бы спросить их однажды... Он убрал руку со своих волос, встал во весь рост. Большим мальчиком в группе был Доминик. Доминик переспал с большинством девушек, включил их в список. Прямо сейчас, практически каждую ночь, Доминик брал Тристану в постель и поднимал из-за этого адский шум, а Бетани дулась, потому что ее отвергли. Доминик был большим человеком... это было то, что сказали инструкторы.

Он схватил Доминика за подбородок, запустил пальцы в его жидкую бороду, услышал вой, потянул снова. Фил назвал это.

"Довольно старый, старый как мир. Как в плохом фильме второго плана. Вини кого-нибудь другого."

"Что у тебя за дерьмо?"

"Отвлеките внимание. Отворачивай его. Умно, что тебе сказала полиция?"

Его ударили прямо в лицо, но он заметил шанс. Как лед во время оттепели, начинался медленно, но момент сомнения был положен. Это было то же самое, что пробить брешь в проволоке вокруг защищаемого сангара где-нибудь на Ближнем Востоке, и этим нужно было воспользоваться, и быстро. Хватка на нем ослабла, и вопросы иссякли, и его глаза болели от удара. Он бы не нанес ответный удар, мог бы отправить парня, Доминика, обратно в каменный век. Он бормотал обвинения.

"Выходи на улицу каждое утро. Скажи, что это для педиков... Кто пойдет с тобой? С тобой никого нет... Не посылай никого за своими сигаретами, сделай это сам."

Парень приготовился к следующему удару, и Фил парировал его. Он продолжал сыпать обвинениями. Плевок в лицо каждого из них, голоса повышаются, и парень, похоже, понимает, что стол перевернут, что старшие карты перешли из рук в руки.

"Какие свиньи тебе платят... Подключился к местному отделу уголовного розыска, или подключился к филиалу... Когда на нас в последний раз совершали налеты? Ты превратил это убежище в закрытую конспиративную квартиру, Домми? Оставь это красиво и аккуратно, и им не нужно искать, потому что им все передано из уст в уста, что ты, Домми... Ты их "сисястый", Доминик? Знаешь, что такое "сисси"? Конечно, знаешь. Расскажи им всем, что такое Тайный Человеческий Источник Разведданных... расскажи всем. Ты дерьмо, Домми. Постройте меня и защитите себя. Ты гребаная змея."

Был нанесен еще один удар. От него легко уклониться. Нынешней девушкой была Тристана, а переданным товаром была Бет, и они больше не дергали Фила за волосы, не тыкали его, не били коленом, их рты не кривились от ярости, и они не смотрели, чтобы причинить ему вред. Что сделал Фил, так это вознес короткую безмолвную молитву благодарности инструкторам и тому, что они проповедовали. Он держал парня за рубашку, Доминик обмяк, и удар был его последним усилием. Он не предпринял никаких попыток защититься, возможно, был слишком потрясен, чтобы думать на ногах.

Тихий голос: "Ты думаешь, что ты такой умный. Ты выкидываешь грандиозный трюк."

"Должен ли я?"

"Не обманывай меня".

"Это верно?"

"Я тебя достану, достану сильно".

"Осторожно, как ты идешь".

"Ты думаешь, что хорошо справился - просто убирайся нахуй".

Фил в последний раз встряхнул одежду парня, отпустил его, позволив ему опуститься на стул.

Доминик прошипел ему в лицо: "Я никуда не пойду - "сисси", зазывала, растение - я наблюдаю за тобой. Ты подонок. Наблюдаю за тобой."

Фил стоял на своем, вынужден был. Они отошли, потрясенные, с тихими голосами. Выживание, но с близкого расстояния.

И он все еще спал, не мог проснуться или потерять его .

Водитель, Скорпион, повторил процедуру, тот же маневр. Участок автомагистрали был проверен в дорожном атласе. На нескольких участках автомагистрали было две станции технического обслуживания, расположенные в нескольких милях друг от друга и доступные по южному маршруту. Легкий смешок из-за руля, и времени, достаточного для того, чтобы Крайт положил руки в защитном жесте на приборную панель и нажал на педаль тормоза, мельчайшее использование контрольной лампы, и они пересекли скоростную полосу на центральную, а затем на медленную полосу и въехали в фидер.

Зейнаб этого не ожидала, никто из них не потрудился предупредить ее. Ее швырнуло поперек сиденья, и сумка приняла на себя ее вес. Она могла бы ахнуть, могла бы даже выругаться и спровоцировать смех Фуллера. Затем последовала отрывистая инструкция. Бумага и карандаш. Она потянулась за ними, а Крайт повернулся на своем сиденье и ухмыльнулся. Машина замедлила ход, поднимаясь по фидеру.

Она знала, что делать.

Достаточно просто, после них не последовало ничего интересного. Грузовой автомобиль дальнего следования с адресом в Кракове, и пустой автобус, и крошечный итальянский автомобиль с кузовом, набитым пластиковыми пакетами и постельными принадлежностями. Зейнаб не нужно было говорить... На расстоянии между двумя станциями технического обслуживания у них не было бы времени вызвать другую машину, а у малолитражного Fiat 500 не хватило ног, чтобы следовать за ними по автостраде. Она вспомнила "транзит сантехника" и номер промышленной зоны за пределами Стаффорда, а также вспомнила "БМВ" с двумя пассажирами. Ни один из них не прошел. Она сказала, что там ничего не было. Крайт принял то же решение и пробормотал его Скорпиону, и они коротко стукнули кулаками и повторили тактику с первой станции техобслуживания, но затем свернули с другого съезда, пересекли автостраду по мосту и направились на север.

Она не спрашивала, но ей сказали.

Они направлялись на север к двум съездам, затем снова сворачивали, затем использовали дороги по пересеченной местности. Почему? На автостраде и основных артериях были установлены полицейские камеры для ANPR. Что означало? Автоматическое распознавание номерного знака. Во-первых, за ними не было хвоста, они не находились под наблюдением. Во-вторых, они выбросили компьютеры системы. Это было хорошо? Это было хорошо. Оба парня смеялись и били сжатыми кулаками, один о другой.

"Транзит" и "БМВ" - могли ли они быть?"

"Могли, но они должны были последовать за вторым - простым".

Фары освещали узкие дороги, из дождевых луж поднимались брызги, а машину трясло от ударов о выбоины. Зейнаб была дитем разрастающихся городов: знала Сэвил-Таун за рекой Колдер, и большие магазины в центре Дьюсбери, и высокие шпили церквей, в которых она никогда не была, и более высокий минарет мечети Маркази, и заведения быстрого питания, и узкие улочки старого города, и ратушу, которая была приукрашена советом, и автобусную станцию, и железнодорожный вокзал, и улицы с террасными домами. В поезде из Дьюсбери в Манчестер она иногда смотрела на запустение вересковых пустошей через покрытые коркой грязи окна, но обычно она изучала. Зейнаб была за пределами Манчестера и путешествовала по побережью с Энди; они припарковались на дюнах, прошли во время отлива мили по влажному песку. Это было полезно в общении с мальчиком: демонстрация благодарности за то, что он сделал, за его спасение - затем более тесная близость, держание за руки и иногда поцелуи, и его рука обнимала ее за спину и прижималась к ее бедру, когда она готовилась завербовать его; ее водитель, ее прикрытие, когда возвращается в Великобританию с пакетом, уложенным в его машину. Она не знала сельской местности или диких прибрежных мест, сказала бы, что считает их враждебными, и увидела в свете фар труп барсука с распоротыми внутренностями там, где его выпотрошили шины. Скорпион ехал быстро, и Крайт выбирал повороты, которые удерживали их на второстепенных маршрутах.

Усталость переполняла ее, а движение машины было таким усыпляющим. Она задремала.

Зазвонил телефон. Все еще с закрытыми глазами, Гоф нащупал его, не смог найти, швырнул через край стола. На четвереньках, и зов, требующий его, и начинающий ругаться. Она была рядом с ним, нашла его, ответила на него.

" Да, в офисе, где же еще? Конечно, мы готовы. Ты в дороге, движущаяся цель, единственное место, где мы могли бы быть."

Он думал, что она справилась хорошо. В высших эшелонах контртеррористической службы отношения с коллегами не одобрялись: трахаться, трахаться, валять дурака, трахаться - будь то в рабочее время или в конце дня - рассматривалось как быстрый путь к увольнению. Он скорчил ей гримасу. Он был наполовину одет, а она полуголая, ее пижама распахнулась. Он взял телефон, прочистил горло.

"Гоф слушает".

И ему сказали.

И ответил: "Нет, я не критикую и не ставлю под сомнение принятое решение".

Было сказано еще кое-что. Он предположил, что на другом конце провода был сотрудник, дежуривший ночью, который был бы плохо проинформирован о последствиях того, что он передал.

Гоф сказал: "Итак, они прервали операцию. Очень хорошо. Я уверен, что это было сделано по разумным оперативным соображениям. Но они прерваны."

Были изложены маневры, что сделала машина-цель. Он прислушался.

Гоф ответил: "Пришлось прервать, понял. Отступил перед лицом тактики, впервые использованной временными солдатами, без сомнения, перенятой у них. Показать себя - это катастрофа, принято... просто повторите для меня последнюю строчку, пожалуйста."

Это было объяснено. Гоф повесил трубку. У него было мрачное лицо, как будто смерть пришла в семью. Пегс больше не было рядом с ним, и он услышал, как включился душ, и ее плеск. Он подошел к двери ванной, открыл ее, увидел, что ее плоть порозовела от обжигающего уровня, на котором она всегда ставила воду.

"Хуже не становится, не так ли? Прерывание и отступление, и они поступают умно - как нам кажется - и едут по автостраде в неправильном направлении, на север, затем сворачивают. Прямо сейчас на них нет ANPR. Мы потеряли ее. Мы допускаем ошибки, ... что хуже, чем хуже."

Он бросил ей полотенце. Тот, который они стащили в туристическом домике или Holiday Inn, скудный, но подходящий. Он ставил чайник, брился и умывался после того, как сварил кофе, крепкий кофе. Всегда наступал отчаянный момент, когда цель была потеряна и операция, казалось, с содроганием останавливалась, отчаянная и плохая.

Июнь 1971

В свежевырытую яму тем утром был воткнут столб. Твердая, как кость, земля на краю лагеря требовала грубой силы и размахивающей кирки, чтобы проделать яму. Столб, вставленный в него, был не совсем вертикальным, но это лучшее, что они могли сделать, и полость была заполнена, а выкопанные камни утрамбованы. Пост стоял отдельно, и за ним был ясный вид на постепенно поднимающиеся предгорья, на которых мерцал солнечный свет. На склонах, где паслись козы, было мало деревьев и редкие участки тени.

За прибытием расстрельной команды наблюдал офицер разведки этого подразделения этой фракции зонтичной организации, Фатх . Они опаздывали, обычно опаздывали по любому установленному им расписанию. Было решено, что отряд из полудюжины человек должен надеть форму для этого мероприятия. У них не было общего комплекта, поэтому часть камуфляжной одежды была американской, часть - советской, а для младших участников были брюки и рубашки серовато-коричневого цвета, который был близок к цвету песка и кустарника за периметром лагеря. Они промаршировали мимо офицера. Немногие имели представление о строевой подготовке и о том, как носить винтовку, двигаясь в ногу. Некоторые пытались копировать тех, кто впереди, но двое ничего не понимали и шли легко, бодро, и не претендовал на то, чтобы быть частью дисциплинированной силы. Пожилой мужчина, у которого когда-то была бы прекрасная осанка, но теперь он был полноват и носил пышные усы, назвал tempo of the march и пробыл в лагере 22 года, с тех пор как были построены первые здания в трущобах. Все в отделении носили автоматы Калашникова, держали их поперек груди и важничали. Они были выстроены в шеренгу - сначала неровно, а затем инструктор привел их в порядок - и раздавались команды, как будто это повысило бы их легитимность. Он достал из кармана носовой платок и махнул им в сторону ворот, ведущих через проволоку в переулки лагеря. Он был готов, они могли привести ее.

ИО, симпатичный мужчина палестинского происхождения, лет под тридцать, одетый в потрепанную форму, которая свидетельствовала о том, что он мало интересовался театром военных действий, закурил сигарету. Он чувствовал себя спокойным, у него были на то причины. Этот пост, по праву, должен был предназначаться ему. Его руки должны были быть связаны за спиной, а повязка, лежащая у основания, должна была обвиваться вокруг головы, скрывая глаза. Он отвлек внимание и использовал представившиеся возможности, чтобы перевести улики с себя на девушку. Он не чувствовал вины. Он был ценным сотрудником. Те, кто контролировал его, полагали, что он важность была такова, что его выживание было первостепенным. Он был бы защищен. Он небрежно курил сигарету, в то время как толпа собралась позади него, и другие молодые люди, все вооруженные, сдерживали зрителей. Он верил, что начал привлекать к себе внимание, и Внутренняя безопасность была эффективной, и его положение офицера разведки представляло ценность для тех, кто контролировал его, и двух молодых федаинов собирался перерезать провод и направиться на северную территорию Израиля, когда были выпущены сигнальные ракеты, и они замерли в свете огней, были убиты выстрелом. Если бы им позволили пройти дальше, случившееся можно было бы объяснить как случайный контакт с патрулем, но это было очевидным предательством. Он знал, что был бы первым, на кого пало подозрение, за исключением того, что девушка за несколько часов до проникновения была в городе Тир, к западу от Тебнина, где находился лагерь, и было легко вставить долларовые банкноты США в ее одежду. Она поехала на автобусе, не пожелала назвать причину, затем на жестоком допросе рассказала о мальчике. Возможно, был, возможно, нет. Она была осуждена, и офицер разведки больше не привлекала внимания.

Ее вывели, мужчины окружили ее. Она не найдет доброты в последние мгновения своей жизни. Шпиона ненавидели, предателя ненавидели, предательство было высшим преступлением. Он думал, что она хорошо ходит.

Она повернулась лицом к отделению. Один из них привлек внимание офицера разведки. Мальчик, шестнадцати или семнадцати лет, пытающийся стоять по стойке смирно и одетый в худшее сочетание повседневной формы, камуфляжной туники песочного цвета и оливково-зеленых брюк, которые хорошо смотрелись бы в густой растительности. Он носил старое оружие, держал его жестко, как будто это было самым важным приобретением в его жизни: без сомнения, так оно и было. Солнце играло на лице мальчика и подчеркивало его молодость; его щеки заблестели, и офицер понял, что он плачет.

Они вывели девушку вперед. Кто-то из мужчин держал ее. Ее запястья были свободно связаны веревкой, а руки свисали по бокам. Она была одета в черное, просторное одеяние, которое не открывало ни одной линии ее тела. Часть ее лица была видна, но шарф туго стягивал голову. Она не моргала, но смотрела вперед и вокруг себя ... и смотрела прямо на него. Он ничего не предложил. Он смотрел сквозь нее - вероятно, должен был быть благодарен ей за то, что она вышла вперед, пусть и неохотно, и заняла место, которое он мог бы занять, заслуженно. Она прошла мимо него, и его глаза последовали за ней, и она увидела бы подростка, который плакал, который нес старую винтовку с поврежденным прикладом. Любая другая марка оружия того очевидного возраста, скорее всего, заклинит. За исключением... что винтовкой был АК-47, старая версия, но той же родословной. Офицер разведки задавался вопросом, не промахнется ли мальчик по цели.

Ее отвели на пост.

Ее руки были освобождены, затем стянуты за спиной тем же шнуром, которым ее запястья были привязаны к столбу. Мужчина наклонился и поднял ткань, но она яростно замотала головой и, казалось, попыталась вырваться. Это был первый момент, когда он заметил подлинное волнение. Они не знали, что делать. Были разговоры, крики, и она кричала, что не будет носить повязку на глазах. Офицер разведки полагал, что никто из них никогда не казнил женщину, тем более такую хорошенькую, с пылающими гневом глазами. Имела причины злиться, была невиновна, ее жизнь считалась менее важной, чем его, активом, имеющим значение для израильских сил обороны за границей на юге. Они не хотели прикасаться к ней, обращаться с ней, и, казалось, им было стыдно, и они отступили. К ней вернулось самообладание. Белая ткань была грубо прикреплена английской булавкой к ее груди, где, по их оценкам, находилось ее сердце. Отделение, выстроившись в линию, было в двадцати шагах от нее.

Для старика, того, с усами, настал момент важности и престижа, и он выкрикнул команду. Раздался скрежет, когда оружие было взведено. Прицел был взят. Он протянул свой носовой платок, и отделение ждало его сигнала. Хорошая девушка, и симпатичная, с храбростью львицы, и без чувства вины, и не доставляющая им - окружающему ее сброду - никакого удовлетворения. Платок был поднят.

Она была мертва. Парень, который плакал, выстрелил. Он сломал тренировку. Он закричал и нажал на спусковой крючок. Когда платок приземлился на грязь, по другим винтовкам прошла рябь, но она уже провисала, и некоторые могли промахнуться. Не первый выстрел. В ткани на ее груди была просверлена дыра в центре, и из нее сочилась кровь.

Офицер разведки ушел. Он предположил, что скоро на деревянных накладках появится еще одна зарубка. Было предсказуемо, что АК-47, старый, не требующий технического обслуживания и, вероятно, редко чистящийся, показал себя на пределе своих возможностей. Для него это не сюрприз... он прожил опасную жизнь, на грани, один и без поддержки - и другой умер вместо него - и он был уязвим, каждый час, каждый день.

Машина затормозила. Ее дернуло вперед, она ушла так далеко, как позволял ремень безопасности. Они находились в пригороде города, жилого, но со складами. Зейнаб посмотрела на часы и увидела, что все еще глубокая ночь.

"За нами следили?"

Крайт сказал: "Не сейчас, может быть, раньше. Если бы и были, мы бы его сломали. Это был хороший трюк, который мы проделали, и если бы они были позади нас, на двух машинах, они бы отметили наш профессионализм, а затем отступили. Им пришлось бы."

Скорпион сказал: "Я верю, что мы заслужили их уважение, они профессиональны и обучены. Мы должны быть. Важно быть достаточно хорошим, чтобы заслужить уважение."

Крайт сказал: "Не верь ничему и никому, или ты больше не увидишь Сэвил-Таун".... Мальчику, который умер, он слишком старался, не поверили. Они повсюду вокруг нас, наблюдают. Они ищут слабое место: мальчик слишком часто давил. Ты не веришь никому, кто приходит с предложением дружбы. Не верьте никому."

"Нас заслуженно повысили до этой головокружительной высоты, где легко увидеть нашу некомпетентность".

Пегс напечатал это, распечатал и приклеил клеем к передней части двери их офиса. Это могло бы вызвать смех, и любая степень юмора была бы желанна в тот день, не то чтобы ночь хотела пролететь быстро. Они провели расследование, которое отняло время и вызвало раздражение. Он был один. Она отправилась за припасами, для укрепления боевого духа.

На следствии, взяв на себя роль адвоката дьявола, Гоф заметил, что они были виновны в недооценке качеств противника. Не понимал их, слишком мало ценил их навыки ремесла: их противники не были зачислены в чертов детский сад. Он подумал, что мог бы предложить ей, чтобы на матовом стекле их двери было достаточно места для добавления другого лозунга под тем, который объясняет принцип Питера: "Закон Паркинсона применяется внутри, является обязательным в области бюрократического свободного мышления. Или, и они бы обсуждали это, они могли бы следовать эффекту Даннинга-Крюгера: "Те, у кого низкие способности, редко признают свою неумелость". Остальные, кто сидел за восьмиугольным столом, у каждого был свой компьютерный экран и только низкие перегородки для уединения, могли почувствовать, что легкомыслие вышло из кризиса. Цель была потеряна, агент под прикрытием плыл по течению, и Гоф признал, что навыки противников редко недооценивают, а результат радует. Слишком старый? Возможно. Прошел мимо этого и должен быть повержен на траву? Может быть... Он сел, ответственность отягощала его, и ... она вернулась.

Пегс принесла с собой из кафе "Депо" на набережной две тарелки полноценного английского завтрака, достаточно сосисок, бекона и кровяной колбасы, грибов, хэша и яйца "Санни сайд", чтобы землекопу хватило на целый день. Или они должны пойти за Мерфи, Закон. Мерфи считал, что если что-то и может пойти не так, то так и будет. Столовые приборы, бумажные салфетки и кофе в мензурке.

- Да, урон нанесен, - сказал Гоф. Проблема с повреждениями в том, что для их устранения требуется время. Если его не починить, то..."

С набитым ртом и отплевываясь, она сказала: "Тогда людям, на которых мы полагаемся, пиздец. Люди на острие, но так оно всегда и происходит."

Все еще спит, глубоко, но видит сны .

Две машины были съехавшие с дороги. Было трудно, но восемь из них пришли. Прошло две недели после кризиса, и Доминик был с ними, но меньше частью их, и девушка с каштановыми волосами взяла на себя руководство, была первой среди равных. Тристана не возвращалась в комнату бывшего лидера, как и Бетани. В доме горело несколько ламп, и они ждали, пока погасят ту, что в холле на первом этаже, и зажгут ту, что в ванной наверху. Собака, тявкающий спаниель, уже выходила, и помочилась, и ее позвали обратно. Теплая ночь, безлунная и всего несколько звезд.

Он не мог быть преступником и не мог быть провокатором. Были четкие инструкции относительно пределов его поражения. Фил был способен совершить преступное деяние, но не был основным игроком и не был причастен к получению какой-либо серьезной травмы. Две машины стояли бок о бок в полевых воротах, а дом ученого находился в сотне ярдов дальше... Холл погрузился в темноту, и наверху зажегся свет. Им понадобилось бы немного времени, чтобы достать дубинки из автомобильных ботинок, и баллончики с краской, и перец, которым они брызнули бы в любого члена семьи, который вмешался бы. Последним был бы таран: значительные инвестиции в & # 163; 200 и забота о сокрытии личности покупателя. Бетани отсутствовала, и Тристана, и парни с ними. Девушка с каштановыми волосами держала руку на его бедре большую часть времени с тех пор, как они покинули Плимут, положила ее туда до наступления темноты, сделала свое заявление и была бы замечена. Она ожидала, что к тому времени, когда они вернутся, будет под кайфом, как будто выкурили большой косяк, и будет ожидать получить то, что хотела. После того, как он постоял за себя, он стал более привлекательной упаковкой. Фил Уильямс знал, чем это закончится, и это было бы не с ее рукой на его бедре, когда они отправлялись в обратный путь - все кипели от успеха и жестокости, примененной к "ужасному ублюдку", который поставил животных на путь страданий.

По дорожке к ним приближались автомобильные фары, а за ними появились огни другой машины. Фил оставался в своей машине, пока банда очищала ботинки от всего, что им было нужно, и все были пойманы. Прожекторы, включенные на полную мощность, сильно светили на них, и некоторые прикрывали глаза, и Бетани выругалась, и первым, кто понял - конечно - был Доминик. Копы высыпали из машин, а за головной машиной подъехал фургон. Не местные жители, а команда специалистов, внушающих страх, в комбинезонах, с электрошокерами в руках и дубинками на вытянутых руках.

Очень быстро. Надевайте наручники, и все падают ничком. Фонарик светил прямо в лицо Филу.

"Ты в порядке, приятель?"

"Отлично, да, я в порядке".

Он отстегнул ремень безопасности и вышел из машины. Униформа вокруг него была вежливой, но похвалы не последовало. Возможно, эти мужчины и женщины понимали, что он действовал в мире теней и обмана, питался ложью, возможно, ему не нравилось то, что он делал. Ему сказали, что полицейский поведет его машину, и что патрульная машина находится за углом и отвезет его в безопасное место. "Безопасное место"? Вряд ли это было нужно сейчас, но понадобилось две недели назад... На них, на земле, падало достаточно света, чтобы он мог прочесть выражения их лиц: гнев, презрение, шок, отвращение.

Доминик сказал: "Гори в аду, ублюдок. Однажды, клянусь, я, блядь, найду тебя."

Девушка с каштановыми волосами сказала: "Найти тебя и сжечь тебе яйца. Ты обманул наше доверие. Доволен?"

Он прошел мимо них. Не чувствовал себя хорошо, только онемение. Еще до рассвета он больше не был бы Филом Уильямсом, как будто этой легенды никогда не существовало.

Все еще спал и ненавидел продолжительность ночи .

Глава 7

Он лежал на спине, и его дыхание прерывалось тяжелыми спазмами, он спал, но страдал .

"В чем проблема, ребята?"

"Ты - это он. Проблема в тебе."

Норм Кларк играл спокойно. Его пригласили в заднюю комнату клуба недалеко от автобусной станции. Никакой музыки, решетка над баром опущена, свет приглушен, но в комнате завеса табачного дыма, и старая банда была там - сидела и смотрела. Их молодые люди встали, а пара более крупных мужчин - вероятно, усиленных стероидами - были позади него. У них была дверь. Единственное окно в задней комнате было зарешечено стальными ставнями снаружи. Казалось, все было хорошо, и Норм вернулся в Суиндон после пробежки через всю страну в Бристоль. Вернулся весь невинный: мог бы подумать, что солнце ласково освещает его... теперь интересно, где он допустил ошибку.

"Насколько я знаю, нет, не вижу в себе проблемы".

"Да, мы видим в тебе проблему".

"Это просто смех... Я не проблема."

"Ты - проблема, потому что неправильно складываешься".

Быстрого объединения в группу не было. Потребовалось время. Продажа на углу улицы, торговля у школьных ворот, беготня и поиски дилера в Эксетере, лучшая часть года жизни прошла, и кто-то, должно быть, что-то сказал о нем одному из мальчиков, выше по звену, который занимался классом А. Они, возможно, долго рассматривали его, а затем на его пути появлялись мелкие детали, тривиальные задания. Возможности выпадали редко, и их нельзя было упускать. Он предложил себя. Мог водить ... не сказал, что он был в тюрьме, потому что это было самое быстрое и простое место для проверки о его истории. Инструкторы говорили, что продвижение никогда не следует торопить, нужно плыть по течению. Длинная история, если коротко, большой вирус гриппа обошел всех, парни падали, как мухи, попавшие под аэрозольный баллончик. Цепочка поставок того, что прибыло из Испании на пароме из Бретани в Плимут, резко остановилась. Норм был рядом, люди знали о нем, говорили о нем, и никто не удосужился провести глубокое исследование его легенды. Пакет, пару килограммов, возможно, меньше, и местоположение. Это было сделано. Доставлено с удовлетворением. Но вирус был упрямым и не проявлял особых признаков ослабление, и потребовался еще один заход. К тому времени, когда антибиотик хорошо справился с вирусом, Норм стал полезным, казался - почти - частью обстановки: он не задавал вопросов, его никогда не ловили на подслушивании телефонных разговоров и не видели, как он листал бумаги в офисе. С ним было легко, и казалось, что каждая поездка, которую он совершал, проходила без проблем. То, как они могли бы посмотреть на это: "слишком хорошо, чтобы быть правдой". Стоило одному парню открыть рот и начать подвергать сомнению полномочия новичка, а затем экзамен, и другие парни подключаются с аномалии, то, что не подходило, и начало торговли ими, потому что никто не хотел оставаться на высоте и защищать пострадавшего... и где-то в конце концов была допущена ошибка. Когда все шло наперекосяк, это всегда было из-за ошибки, и в большинстве случаев Первый уровень, опытный, натренированный и бдительный, никогда не знал об этом. Один из техников, который инструктировал его в начале, сказал о них: "Не идиоты; грязные и порочные, без образования, но не идиоты. Хитрый, отнесись к работе серьезно, не хочешь возвращаться в тюрьму, и они пронюхали, кто ты такой, и мы должны надеяться, что кавалерия и орудия прибывают быстро. Они крутые маленькие засранцы, по нашей оценке. Удачи, парень, удачи." Возможно, это траловая вылазка, возможно, потому, что Делия, одна из их поклонниц, увлеклась и вывела другого из себя, возможно, потому, что он сильно облажался. Только один из них говорил. Сын отца-основателя группы. Хитрый маленький засранец. Большие очки, и он вел бухгалтерию, и когда грянет удар - а так и будет, - тогда его мобильный выполнит работу хорошего прокурора, отправит их всех вниз с выброшенным ключом. Не выдержал ничьего взгляда, не смог противостоять на этой ранней стадии игры.

"Я бы сказал, что разговоры ничего не стоят. Я бы сказал, что я не проблема."

"Проблема - это трудность, трудность - это то, чего мы стремимся избежать. Проблема, которая становится трудностью, становится опасностью. Мы не хотим этого, это опасно для нас."

Отец сидел за своим столом. Мальчишка сказал бы свое слово. С ними был основной покупатель, главный дистрибьютор, который выглядел скрытным и несчастным и которому не понравилось бы, что говорят о негативном дерьме, и была женщина, у которой была репутация жесткой стервы, которая выполняла контракты и была отчислена из юридической школы, и пара силовиков, и двое парней за Нормом. Голос у парня был холодный, тихий и сочащийся, и он бы вообразил себя клоном Пачино, лицом со шрамом бедняка, и думал, что он гребаный Божий дар для судебного допроса.

"Это что, своего рода сеанс терапии? Не вижу, куда мы направляемся. Я делаю свою работу, мне платят, я делаю свою работу удовлетворительно, вы все так говорите. Мне это дерьмо не нравится. Можем ли мы двигаться дальше, что изменится завтра."

"Насчет твоего лица и того, что ты носишь - Норм, если тебя так зовут".

"Это дерьмо посерьезнее. "О твоем лице и о том, что ты носишь", означает что?"

При нем нет тревожной кнопки, в его куртке нет газа или перцового баллончика, нет ножа и огнестрельного оружия. Когда он был на обратном пути в Плимут или вверх по направлению к Суиндону, он на полпути съезжал с дороги и встречал своего куратора и офицера контроля, и казалось, что он просто сидит за столом и читает свою газету, отвлекаясь от разглядывания сисек и задниц, и его собственные люди бочком подходили к нему, а затем садились, и была развернута полная команда для наблюдения и защиты. Напряжение пробежало по его разуму, и вены на его лице наполненный перекачанной кровью, и он был напуган: на то были причины. Его лицо? Начни с его лица... борода была дерьмовой, выглядела свежей и, возможно, выглядела отросшей дизайнером, неаккуратной, без тела. И одежда... Ошибка могла быть с одеждой. Он жил в ночлежке. На обложке был подрабатывающий садовник. Носил подобную одежду, и большинство из этих парней были в стиле smart casual, но это стоило денег. Вещи, купленные за наличные. Они не тронули класс А, ни один из них. Если бы парень это сделал, сын босса, его бы расчленили. Он не мог играть роль наркомана с вогнутой грудью и одеждой, свисающей с него, как будто он был чертовым скелетом, но то, что носил Норм Кларк, было одеждой, которая подходила к его работе в саду, отбросами из благотворительного магазина, и по сравнению с этим, возможно, это было неприятно. Где была ошибка? Обычный, тот, который причинил серьезный вред, был "слишком нетерпеливым", слишком готовым сделать все необходимое, и это, возможно, было тем, что мальчик - считающий себя Пачино / Лицом со шрамом - обнаружил. В комнате было сумрачно, и дым клубился вокруг неоновых огней, и никто не предложил Норму сигарету, и прошло некоторое время, прежде чем он был способен заглядывать за углы комнаты и в тень. Он увидел бензиновую цепную пилу, целую кучу пластика и такую дрель, которая питалась бы от батарейки и была достаточно большой, чтобы сделать приличный рождественский подарок. Трудно было понять, как реагировать, потому что это было расплывчато и не требовало конкретики в его ответах, но в воздухе витала ненависть: это был не Королевский суд, и им не понадобились бы приведенные под присягой и проверенные доказательства... это было бы примерно то, что подсказывал им инстинкт. Это произошло слишком быстро для него. Удар в плечо. Это был бы знак от босса. Большие парни, те, кто за ним, и стероиды хорошо повлияли на их силу. Одну минуту стоял, а в следующую потерял ориентацию, а в следующую опустился, и боль усилилась, и его руки были заломлены за спину, и его связывала веревка, и он пытался пригнуть голову и пошевелиться, но они накинули на него капюшон, а затем он упал и оказался в черном пространстве.

Он услышал скрип стула по полу и шорох разворачиваемого пластика. Его посадили в кресло.

"Какого хрена? Какого черта? Что дает тебе лот? В чем проблема?"

Он не думал, что его услышали, и ответа не последовало, но он услышал, как пластик разбрасывается по полу вокруг стула. Он почувствовал, как в нем закипает моча... инструкторы справились с этим хорошо, а морские пехотинцы - с "Сопротивлением допросу", и они понятия не имели, как это было.

И он все еще спал, ненавидел это, но не мог проснуться .

"Ты следи за ним, Зейнаб, следи за ним, и внимательно".

Ей дали паспорт, которым она будет пользоваться. Она открыла его, увидела название, посмотрела на фотографию, и с очками это было достаточно хорошее изображение - тяжелые и характерные очки с прозрачными линзами. Среди страниц паспорта были банкноты, евро и фунты стерлингов. Они находились в сотне ярдов от станции, и им не хватило бы камер, которые прикрывали главный вход. Она открыла свою сумку, сунула ее внутрь.

Крайт, змея с ядом на языке, повторил: "Следи за ним, всегда, и будь готов - ты понял?"

Скорпион повернулся к ней лицом. "Будь готов ко всему, что потребуется".

Она вышла из машины, затем откинулась назад, чтобы забрать свою сумку. Поток машин пронесся мимо них, направляясь к станции. Лутон, в это время утром - ближе к рассвету - был занят офисными работниками, направляющимися в столицу.

"Я доверяю ему", - сказала она.

Скорпион сказал: "Если ты подозреваешь его, действуй. Что значит "действовать", ты это знаешь?"

"Все, что "необходимо", то, что ты сказал".

"Ты видел мальчика в машине?" от Скорпиона.

"Он вызвал подозрения, достаточные для того, чтобы мы "действовали", делали то, что было "необходимо", - от Крайта.

"Ты считаешь меня слабым, но это не так".

От Крайта: "Мы рискуем вместе с ним".

"Он без ума. Я думаю, почти, что он любит меня. Он просто хочет быть со мной. Он - то, что делает нашу цепь самой сильной."

От Scorpion: "Способность цепи выдерживать стресс - это не самое сильное звено, это самое слабое. Самое слабое звено."

"Он не такой, самый слабый".

"Если ты сомневалась в нем, Зейнаб, тогда..."

"Я не знаю".

Она подняла свою сумку и начала идти. Ни от кого из них не было звонка ей вслед. Она не знала, как они убили мальчика, который вызвал их подозрения, но она видела синяки и царапины на его лице и дикий блеск в его глазах, предположила, что это была мера причиненной боли, не знала, кто из них - Крайт или Скорпион - это сделал. Ни один из них не окликнул ее, чтобы пожелать удачи, подбодрить. Был ли кто-нибудь из них в Сирии или сбежал в последние часы обороны Мосула? Она не знала. Если она и принесла с собой одно оружие, она не знала, какое из они бы использовали это: тот, кто был худым и высоким, другой, который был приземистым и тяжелым в животе и бедрах. Если она подведет их, если это взорвется, то они будут гнить в камерах почти до конца своих взрослых жизней: если она потерпит серьезную неудачу, то и она... Она подошла и начала видеть изображение. Четверо молодых людей, двенадцатью годами ранее, с тяжелыми рюкзаками за спиной, бредут к открытым дверям станции Лутон, им осталось прожить меньше двух часов, а бомбы, которые они несли, были заряжены... и их цели были в Лондоне, куда она сейчас направлялась, и они были с ее улиц, из числа ее людей. На камерах, которые наблюдали за ними, они показали отсутствие страха, руки в карманах, ничего скрытного, просто занимались своим делом. Она пошла по их стопам... Зейнаб читала, что имена мужчин были забыты, они были занесены в статистику ... Остались там, где были. Пошел смело.

Это была Зейнаб, 22 лет, студентка престижного университета, живущая в маленьком доме в городе-спутнике Лидса - когда-то оживленном, а теперь умирающем, и она сделала первые шаги на пути, ведущем ее на войну, но сначала нужно было собрать необходимое оружие для боя. Ее толкали, толкали, мужчины и женщины проносились мимо нее к барьерам и платформам, и они были ее врагами, а она парила среди них, была "чистой кожей" и оставалась незамеченной. Она упивалась своей анонимностью... и ненавидел. Она не анализировала - и никогда не анализировала - то отвращение, которое она испытывала к потоку общества вокруг нее, будь то в торговом центре в Манчестере, который они прошли, или на этой станции недалеко от Лондона... Для нее не имело значения, были ли те, кто мог быть искалечен, убит, лишен близких, христианами, евреями или мусульманами, не важно, были ли они старыми и хрупкими, как женщина, которая пряталась у стены, цепляясь за ходунки и позволяя давке пройти мимо нее, или они были молоды, амбициозны и полны надежд, как дети в коридоре ее общежития. Она не смогла бы указать на конкретное пренебрежение или оскорбление. Она никогда не страдала от унижения из-за своей веры, своей одежды, своей внешности, своего интеллекта. Ее проигнорировали. Она ненавидела тех, кто протискивался мимо нее, кто ее не видел, никогда не видел и никогда не увидит - если только она не вернет оружие и оно не будет использовано.

Она встала в очередь, купила билет. Задавалась вопросом, где он был, и задавалась вопросом, должна ли она была похвастаться перед ними своим контролем над Энди Найтом - где он был, милый мальчик, глупый и любящий - но поняла, что у нее появилась растущая степень мягкости к мальчику - и выбросила из головы разговоры о подозрительности, актерстве и необходимости... Зейнаб ждала на платформе следующего поезда на юг и отправления. Не знала, куда это ее заведет, насколько далеко за пределы всего, что было в ее опыте.

Первый свет дня выглянул из-за края холма над Ла Кастеллан, и слабые тени были отброшены от блоков и легли на землю, где мусорные баки не были опорожнены, деревья были обломаны, а кусты собирали мусор и пластик. У немногих была работа, из-за которой им приходилось рано вставать, чтобы на автобусе 25 спуститься с холма мимо старых пригородов и паромного порта в город Марсель. Сестра Карима была среди немногих. Она покидала проект, переходила дорогу, поднималась по пересеченной местности и заходила в торговый центр на другой стороне долины через пустую автостоянку. Она сказала ему, что ненавидит это "гребаное место, все, что с ним связано", и он повернулся к ней спиной, а затем последовал за ней.

Это был дом Карима.

Когда-то это был дом его отца, пока он не собрал один чемодан, ушел, пообещав вернуть деньги, солгав, и вернулся в Тунис. Когда-то принадлежал его матери, но теперь она жила на побережье, работала там и говорила, что ее дети - отбросы общества. По-прежнему был номинальным домом брата Карима, за исключением того, что Хамид спал в другом квартале, где у него была квартира, заваленная атрибутами его богатства и сложными приспособлениями, которые он не мог заставить функционировать, если Карим не приходил и не возился с ними. Он плохо спал. Он шел по переулкам между зданиями, один. Был встревожен, ерзал и чесал голову.

Два звука задержались в его сознании, ни хорошие, ни легко рассеянные. Мать мальчика вышла на свой балкон, взывала к луне, звездам и чайкам, издавала звуки животного, испытывающего боль, и крик был пронзительным. Настоящий плач, который, казалось, разрывал самое сердце ее внутренностей, как будто часть ее души сгорела. Была собака, которую сбила машина на бульваре Анри Барнье, у нее были сломаны обе лапы, и она визжала, и никто не мог приблизиться к ней с дубинкой или железным прутом, и она была был застрелен из АК, что избавило его от боли, а также позволило установить некоторую тишину над Ла Кастеллан, что сделало трейдеров счастливее. Ее сын закричал, это был другой звук, который вонзился ножом в Карима. У парня была причина кричать; кляп развязался, и бензин попал бы ему в ноздри, а горящая тряпка приблизилась к открытому окну, а затем была брошена внутрь. Он кричал даже после того, как толпа потеряла его из виду за пламени, кричал до тех пор, пока не взорвался бак - больше дыма, чем топлива, - и его попытки пнуть его выход был перекрыт. Два звука, матери и сына, оба резкие. Так было всегда, крики и вопли, каждый раз, когда в Ла Кастеллане устраивалось барбекю. Иногда Карим думал, что ему безразличны звуки, несколько раз он отмахивался от них: они редко наносили ему удары, как той ночью. Он не был близко к машине, но ему показалось, что дым от горящих шин и плоти, оставшийся на его одежде, пропитал ее. Запах был хуже, чем плач или вопли. Он вошел в поместье. За ним бы наблюдали, хотя он никого не видел , кроме изолированных рабочих, спешащих к выходам из проекта, сбежавших на целый день с желанной наградой в виде низкой заработной платы.

Пламя давно погасло. Струйки дыма поднимались над сгоревшей машиной. Он подошел достаточно близко, чтобы разглядеть очертания мальчика, но не смог различить ни головы, ни рук, ни туловища. Барбекю было частью жизни проекта, поэтому Карим не поддерживал его и не критиковал. Барбекю случилось, и ничто не могло этому помешать, ни шум, ни запах. Раздался новый звук. С холма донесся вой сирен.

День еще не наступил, и огни конвоя были хорошо видны. То, что приедет полиция с пожарной командой, причем в полном составе, было заложено в график, установленный его братом. Они останавливались у входа в проект, затем брали кофе и сэндвич или кусок пирога, объявляли о своем намерении и затем входили, когда их ожидали. Таким образом, по мере того, как разыгрывалась хореография, не было бы обострения, и оружие осталось бы на конспиративных квартирах. Было хорошо, подумал Карим, что взаимопонимание установилось. Он отвернулся от сгоревшей машины. Никто не хотел говорить: в газете La Provence они назвали это стеной молчания. Никакие языки не будут шептаться в ушах следователей. Его брат был в безопасности, Карим был уверен. Он увидел бегущую девушку, опаздывающую на свой автобус, и он улыбнулся ей, симпатичная сучка с крутыми бедрами, и она замедлила шаг, чтобы сплюнуть в грязь, а затем продолжила бежать. Он был братом Хамида. У него была защита, но не было друга. Полиция, которая сейчас выстраивается на обочине дороги, вмешалась бы в проект в надежде найти идиота, сумасшедшего или кого-нибудь другого любого возраста, жаждущего смерти, который описал бы барбекю и назвал имя организатора; никого бы не нашли. Даже мать...

В мире Карим, в Ла Кастеллане, никто не говорил с полицией, не давал им показаний. Это было бы преступлением на уровне богохульства.

Он вернулся в квартиру. Была его очередь чистить его. Почему он должен беспокоиться? Он лежал на своей неубранной кровати и просматривал свои книги, изучал Автомат Калашникова образца 1947 года, хотя он мог читать почти наизусть, ждал того дня, когда, несмотря на слабость его руки, ему разрешат держать его, стрелять из него, стрелять из него, переключить переключатель на автоматический режим и разрядить полный магазин на дистанции, подходящей для боевого прицела Ноль, вблизи, почувствовать запах пороха и услышать грохот стрельбы и звяканье вылетающих патронов...

Полицейский прикрикнул на него, велел подойти ближе. Он продолжал идти.

Майор настоял, чтобы команда криминалистов поехала с ним.

Рядом с сгоревшим автомобилем стояла машина скорой помощи, ненужная для обуглившегося трупа, и темный фургон с простыми бортами, и все, кто подходил близко, были в пластиковых галошах, как будто шанс сохранить улики был необходим, и у них были толстые перчатки и маски на ртах и носах, чтобы противостоять запаху. Самсон наблюдал за множеством одинаковых окон, плоских крыш и углов проходов через увеличение прицела своей винтовки, и он хорошо спал до того, как его вызвали, и был настороже. Было разумно вызвать скорую помощь. Может случиться так, что один из них - следователь в форме, врач, прокурор, фотограф, имам - пострадает, если ребенок выстрелит из штурмовой винтовки.

Присутствие полиции теперь контролировалось сетью звонков между телефонами PayAsYouGo и закодированными текстовыми сообщениями, а также признаками движения рук, пальцев в высоких окнах. Самсон носил свою балаклаву, был бы отмеченным человеком. Он держал винтовку наготове, но не принял угрожающей позы. Женщина средних лет, закутанная в черную одежду свободного покроя, подошла и коротко переговорила с офицером, ей не разрешили приближаться к машине, ее допросили, и она энергично покачала головой, затем отвернулась и ушла. Он думал о себе здесь, как о незваном госте... проект, этот и все другие в районе полумесяца на северной стороне Марселя, жил в условиях, отличающихся авторитетом и культурой от остальной части города. Собственные кодексы поведения, собственная "судебная система", собственные наказания для тех, кто нарушил особые правила поведения. В L "Év êch é было много людей, которые собрались в коридорах городского полицейского управления и протестовали против отсутствия большой дубинки, чтобы привлечь торговцев на орбиту судов... Но Самсон оставался расслабленным из-за разногласий в обществе. Он не был крестоносцем, у него не было большого желания находить цели, наводить на них ноль, нажимать на спусковой крючок своей винтовки: когда он это делал, он не испытывал ни угрызений совести, ни боли, был любым другим человеком, закончившим смену своей повседневной работы. Он предположил, что за ним наблюдали, его узнали по балаклаве и что полдюжины автоматов Калашникова были направлены в сторону криминалистов. Полиция не стала бы задерживаться. Будут сделаны фотографии, остатки почерневшего тела будут осторожно удалены, школьный учитель или социальный работник выступят вперед и осудят варварство преступников. Майор был рядом с ним.

"У нас есть личность".

"И...?"

"Шестнадцать лет. Осужден судом по делам несовершеннолетних, ранен ножом в школе, исключен, без квалификации, без работы."

Самсон кивнул, мог бы написать это сам. "И...?"

"Эта женщина была его матерью. Они пришли за ним вчера. Спор."

"И...?" Приглушенные вопросы сквозь балаклаву, и его глаза блуждали по окнам и крыше.

"Мать говорит, что она не знала, в какой группе работал ее сын. Она также не знает, кто пришел за ним. Как и масштабы "преступления", в котором его обвиняли... Что еще она могла сказать? Она должна жить здесь. Мы не будем предлагать ей полную защиту свидетелей, охранять ее до конца ее жизни. Она разумна... Я не могу ее критиковать. Это то же самое, что и в прошлый раз, будет так же и в следующий раз. Не более четверти часа."

Он снова был один. Он подумал о возвращении транспортных средств в L"É v ê ch é и о еде в столовой, которую там подадут... он видел мать, очень спокойную, окруженную группой пожилых женщин и подавленную общим горем, видел мальчика с иссохшей рукой, который смотрел на него с расстояния 100 метров, видел мужчину, покидающего проект верхом на Ducati Monster, видел платформу с краном, поднимающим сгоревшую машину, видел, как увозили тело, видел, как зрителям стало скучно.

На него было бы нацелено много оружия. Он сомневался, что у кого-нибудь из ребят хватило бы смелости прицелиться в него и выстрелить. Он попятился.

Начало еще одного дня в его жизни мало чем отличалось. Он забрался в грузовик, и бронированная дверь захлопнулась: это было место, где смерть приходила легко, где правила штурмовая винтовка.

Сентябрь 1972

Мальчики зачарованно наблюдали.

Они сидели в здании из фанерных стен и кровли из гофрированного железа. Некоторые сидели на бетонном полу, покрытом старыми коврами, у некоторых были стулья, другие стояли.

Передача шла из Бейрута, и сигнал в районе Тибнина был слабым, а перебои были частыми, но мерцающая картинка никак не уменьшала их энтузиазм - он бурлил, и они выкрикивали неповиновение.

Мальчики, все одетые в камуфляж, который теперь обычно доступен отколовшимся партиям под расплывчатым прикрытием Организации освобождения Палестины, собрались в ветхом здании, когда распространился слух, настоящий пожар фактов и слухов, о том, что федаины напали на сионистскую команду разжигателей войны в Олимпийской деревне Мюнхена. Только те, и их было не так много, кто имел более чем базовые образовательные навыки, знали, где находится Мюнхен, но все были вооружены навыками обращения, разборки, сборки и стрельбы из штурмовых винтовок АК-47, которые лежали у них на коленях или покоились на плечах. Они наблюдали с тех пор, как ливанская государственная телекомпания впервые вышла в эфир, два дня назад, чтобы показать нечеткие фотографии Деревни. Каждый раз, когда на экране появлялся член "братьев" - маленький и в пожилом деревянная рамка - они приветствовали, подняли оружие над головами: они видели, как члены команды противостояли немецким так называемым переговорщикам. Пробиться внутрь тщательно охраняемого комплекса, ворваться в дом израильтянина было триумфом. Комментарии временами были бурными, в другое время это был рассказ о том, что уже произошло, новизна исчезала. Снова и снова говорилось, что сделка будет заключена и что многие палестинские бойцы, заключенные в израильских тюрьмах, будут освобождены в обмен на спортсменов, захваченных этими героями. Они сидели и стояли на своих местах весь тот день, а их матери или сестры приносили им еду ранним вечером, потому что никто добровольно не отказался бы от возможности наблюдать за триумфом своего народа. Каждый из них был вооружен. Теперь бойцам в этом лагере было доступно много оружия. Большинство из них были блестящими, хорошо выкрашенными, чистыми, без сколов или царапин, и нигде не были, кроме как на случайном склоне холма, где было безопасно стрелять, и на редких учениях, которые были организованы для них, и они использовались для строевых учений... Только один выглядел так, как будто его извлекли из кучи мусора, и он выделялся, потому что это было явно оружие-ветеран - испытанное, возможно, испытанное, со своей собственной историей - и его с некоторым почтением держал худощавый молодой человек, у которого только недавно начали отращиваться первые тени усов. Они просидели там весь первый вечер, обсуждали, сколько заключенных сионистам нужно будет освободить из тюрем, чтобы вернуть своих драгоценных спортсменов, подсчитали масштаб победы... и наблюдал поздно ночью, плакал, проклинал обман и вероломство немецких переговорщиков. Сидел оцепеневший и безмолвный, с прикушенными от гнева губами, когда представитель Олимпийских игр рассказывал о засаде, пятерых героях, убитых, трех храбрецах, взятых в плен, об атаке необычайного дилетантства.

Они собрались на следующее утро, заняли свои места. Мало что можно увидеть, но слышал, что тела павших должны были быть отправлены обратно в Триполи, столицу Ливии. Они смотрели телевизор и испытывали жгучую гордость за жертву мучеников. Теперь снимки поступили из Ливии, где плотные толпы заполнили улицы и площади. Барьеры, на которых лежали тела, украшенные флагом принимающей страны или палестинским флагом, были подняты над головами собравшихся. Камеры были установлены высоко в зданиях и смотрели сверху вниз на пыл масс. Они видели преданность, видели поклонение, которое уделялось только самым храбрым. В моменты, когда камера приближалась к определенному препятствию и показывала неглубокие очертания бойца, скрытого флагом, они ныряли за здание и стреляли в воздух. Они заглушали комментарии ливанского вещателя своими собственными лозунгами и выкриками, осуждающими сионистское государство, обман немцев, вероломство Соединенных Штатов. Их голоса поднимались до хриплого неистовства, затем они возвращались в дом и снова изнывали от жары, которая сжигала склоны холмов вокруг лагеря. Передача прервалась. Все в комнате были обращены к посланию войны и самопожертвования. Они начали расходиться, и все до единого могли бы поклясться, что будут выступать на тренировках с большим энтузиазмом, чем когда-либо прежде.

Мужчина ждал снаружи, казалось, не замечая жары. Он выбрал мальчика со старым оружием, поманил его.

Его коротко спросили, готов ли он добровольно выполнять особые обязанности. Неважно, мог ли он отказаться. Он пробормотал согласие. Человек, который ждал, был одет в старую и заляпанную грязью одежду, камуфляж, и его глаза казались острыми, но усталыми, и он щурился, как будто солнечный свет от многолетнего пребывания на склонах холмов повредил их. Никакого лишнего веса в его животе не было. Что было самым заметным в нем, так это шрам, который тянулся от уха почти до уголка рта, рассекая щеку пополам; рана была неумело залечена и тянулась как вспаханная борозда. Мальчик узнал бы в нем бойца, и его оценка была правильной. Опытный боец... Хотел ли мальчик, когда он пришел на "особые обязанности", новое оружие, замену, которое недавно сошло с конвейера?

Мальчик схватился за свою винтовку. Костяшки его пальцев побелели. Он держал его крепко, гордо. Мальчик предположил, что были сказаны хорошие слова о нем, иначе к нему бы не обратились. К нему потянулась рука. Мальчик ослабил хватку. Винтовка была осмотрена, и на лице пожилого мужчины медленно расплылась улыбка. Он посмотрел на его идентификацию. Он произнес последнюю цифру, 16751, затем рассмеялся, глубоко и рыча из его горла.

Знал ли он, когда было изготовлено это оружие? Мальчик этого не сделал. Ему сказали. Завод находился в промышленном комплексе Ижевска, который был в центральной части СССР, другом палестинского народа, и производство было в 1956 году, и были более современные версии того же самого, лучше сконструированные, из фрезерованной, а не прессованной стали, но мальчик был непреклонен. Пожатие плечами, легкая грусть в глазах старшего мужчины, но мальчик не заметил бы этого и не подумал бы о последствиях "особых обязанностей", и о том, куда его заберут, и о том, какое задание ему дали.

Он гордо держал оружие, на его плече был наручник, и ему сказали, во сколько его заберет утренний транспорт, и что он - и его винтовка - надолго уедут из лагеря, на много месяцев, и он не скоро вернется домой, чтобы увидеть свою мать... Гордость расцвела в нем, и он был доволен, что не бросил свою винтовку, которая была частью его самого, которой он дорожил.

Спит, видит сны, кристально четко вспоминает и не может проснуться .

"Мой нос может видеть копа, слышать копа и чувствовать запах копа. Мой нос может."

Это был Баззер, который теперь сменил отца и сына. У Bazzer были толстые линзы в черепаховой оправе, а один из боковых кронштейнов удерживался на месте с помощью эластопласта. Его зрение было серьезно ослаблено, но все они признали, что его подозрения были не хуже, чем у любой собаки. Когда они имели дело со скунсом, любым из семейства гашишных, он мог определить качество того, что предлагалось. Также ему приписывали способность распознавать шансеров и зануд, лжецов и мошенников. Они бы не выступили против Норма Кларка, если бы Баззер не призвал его.

"Я говорю, что он полицейский: то, что подсказывает мне мой нюх".

Он был на полу. Они стащили его со стула, оттолкнули его, и он упал на пластиковое покрытие. Они сорвали с него одежду, отвесили несколько пощечин и подтолкнули его пальцами ног, и посыпались вопросы, и они пытались поймать его на деталях его легенды - в какой школе, как долго там учился, какой класс, какое имя было у его лучшего друга - где он тогда жил, чем занимался его отец, чем занималась его мама... Норм Кларк просмотрел предысторию, как было оговорено со своим подчиненным, который действовал из штаб-квартир полиции Эйвона и Сомерсета. Почему его так и не взяли, не отсидели? Это мог быть убийца, где он был - на какой лестничной площадке, в каком тюремном блоке. Самое простое, что они могли проверить. Он был самым новым членом группы, который не был кровным родственником или родственником по браку, пришел к ним с улицы и работал, намекал, втирался и извивался, прокладывая себе путь к позиции доверия. Рискованная штука. Он думал, что они не были уверены. Голая фигня, которая должна еще больше унизить, ослабить его. Пришлось ускорить процесс принятия и, возможно, слишком сильно надавил. Всегда здесь, всегда готов, никаких особых проблем. Так и должно было быть, но это был верный путь к ошибке... это всегда должно было стать ошибкой. Не смог определить его... У них была бензопила, набиравшая обороты, и он также слышал вой, который издавала дрель-шуруповерт, вроде тех, что используют самоделкины, когда переделывают дом, и пластик под его ягодицами был холодным, а контроль над кишечником и мочевым пузырем был затруднен.

"Я говорю, что так и есть. Прими это или оставь, мой расчет. То, что я тебе говорю, то, что видит мой нос, он полицейский."

Инструкторы всегда говорили, что гарантия с медным дном заключается в том, что подкрепление находится на позиции, готовое к отправке. В течение двадцати четырех часов и семи дней в неделю подкрепление было вооружено, начеку, знало его местоположение, получало вызов, приезжало. Но он был совершенно голый, и у него не было провода, чтобы записывать угрозы и доносы, и никаких наручных часов, которые могли бы подать кодовый сигнал тревоги, если бы кнопка для стрелок была сдвинута на определенную степень, а затем ... не имело значения, у него их не было. Время, на которое они смотрели, выискивая доказательства вины, было остановкой, которую он сделал, возвращаясь с Плимут, на автостраде М5, сервис недалеко от Тонтона, беседа с начальством, получасовой перерыв, а он так и не позвонил, чтобы сказать, что у него все в порядке, он получил груз и прилично проводит время. Они провели свои расчеты и рассчитали, что он будет через Бриджуотерскую развязку в определенное время, но он не зарегистрировался. Они бы поставили машину и корректировщика на мост и смотрели бы и ждали, пока он проедет по средней полосе и не будет двигаться быстро, и проверили бы, что за ним нет хвоста, и вероятно, проделал бы ту же процедуру на выезде из Чиппенхэма на автомагистраль М4. У него в сумке была партия товара стоимостью, по уличным ценам, в миллион с четвертью. Его ошибка заключалась в том, что он не осознал масштабы мер предосторожности и, следовательно, важность расписания. Норм Кларк, из динамиков громко звучала музыка в стиле кантри и вестерн, прошел обе проверки примерно через полчаса после того, как его ожидали... достаточно, чтобы вывести из себя жалкого маленького ублюдка, который был полуслепым, Баззера.

"Я говорю, что так и есть. Приступайте к работе над ним, он вам скажет."

Связанный по лодыжкам и запястьям, но без повязки на глазах и кляпа. У них были проблемы с поддержанием работы двигателя бензопилы. Запустил его, и он должен был остановиться, издавать звук, столь же угрожающий, как и любой другой в ограниченном опыте Нормы Кларк, но он каждый раз кашлял, а затем затихал, и один парень тяжело дышал, кряхтел и дергал за шнур. Дрель работала достаточно ровно, никаких проблем с питанием, а вой становился все пронзительнее. Никто не стал бы стоять в своем углу. Никто из них не стал бы петь ему дифирамбы... предполагалось, что парни будут - "с медным дном" и гарантией - бдительны и готовые к бою и с заряженным огнестрельным оружием, скорее всего, находились в столовой и стояли в очереди за добавкой чая, тортом, сверхурочными и пребывали в неведении. Насколько хорошо он продержится? Не сложно. Если чертова бензопила приблизилась к его паху, если они поднесли дрель к его глазам, то это были занавески. Начал видеть это по-другому - всего несколько килограммов гашиша хорошего качества, и когда одна партия была изъята и одна банда ликвидирована с улицы, тогда цепочка импорта была бы нарушена на неделю, и в заговоре появились бы новые лица: покупатели вряд ли узнали бы, что были перебои с поставками. Он думал о неприкосновенности своих яичек и целостности своего зрения, и начал взвешивать уравнение, и его ягодицы заерзали по пластику, а в ушах застучал звук дрели.

"Он полицейский. Я тебе говорю. Спросите его, кого он встретил на маршруте, где он остановился. Спроси его... Я Баззер, я никогда не ошибаюсь."

Звуки звенели в его ушах, и крики сбивали его с толку. Цепная пила была запущена, кашляла, а затем сладко потрескивала ... и, с помощью дрели, ее подносили ближе... Вспомнил парня, которым когда-то был Фил Уильямс. Тогда были плохие времена, но не такие плохие, как сейчас. Он кричал, вопил, и никто бы не услышал его в задней пристройке клуба. Кричал и надеялся, и голос Баззера был барабанным боем в его голове. Всегда из-за ошибки. Капюшон был сброшен с его головы, как будто они хотели, чтобы он увидел пилу и дрель.

Какофония в его голове, но не достаточная, чтобы разбудить его .

"Это дерьмо..." Пегс отвела взгляд от своего экрана, сердито посмотрела в сторону двери.

Гоф поморщился. "Их достаточно, каких?"

"Три ноль восемь, какой же еще? Банкир на вершине лиги по "дерьмовым" ставкам." В комнате 308, дальше по коридору, был офицер - старшего ранга, - который их контролировал. Он бы считал себя осторожным и недобрым по отношению к ковбоям, и всегда стремился, чтобы дела шли "на лад". Редко раздавал похвалы, но его пальцы, когда он касался клавиатуры, были провоцирующими, ранящими. Обитателя комнаты 308 редко видели, он держался за закрытой дверью, занимался электронными коммуникациями. Не считалось спортивным критиковать отсутствие у него внешности, поскольку треть его лица была снесена четырехдюймовым строительным гвоздем, вложенным в самодельное взрывное устройство, взорванное в графстве Тайрон: операция по исправлению повреждений была поверхностной, а конечный результат не из приятных.

" И на что намекаешь?"

Оглядываясь назад, можно сказать, красота и ценность, что мы потеряли маленькую мисс Зейнаб, у нас нет документов и адресов ее мальчиков, что наш собственный агент не имеет с ней связи, что у нас есть взвешенная, но недоказанная оценка того, что они ищут на юге Франции, и у нас недостаточно ресурсов... Подразумеваемая наша вина в том, что мы не стояли и не кричали, не топали своими гребаными ногами и не требовали большего. Выбрасывайте игрушки из коляски, кричите, требуя еще один пакет доша. Следовало бы поднять шумиху."

Все еще не рассвело. Обогрев еще не включен. Он был за своим столом, все еще завернутый в зимнюю куртку; она была на своем месте и куталась в пальто. Ничего не ела, кофеварка делает только черную, потому что она не купила молока по дороге.

Гоф сказал: "Мы ведем незначительное расследование, вероятно, ниже цифры в сто с точки зрения приоритета. Повезло, что у нас есть мальчик, Энди или как он там себя называет, удивительно, что мы смогли наложить на него руки. Если бы я обратился с просьбой о трехсменном наблюдении за ней, за ее парнями, всего, вероятно, пятьдесят, такое количество тел на земле, меня бы подняли на смех. Смехотворное предложение."

"И есть укус".

"Он уже внутри?"

"Был на десять минут раньше нас, или остался на ночь. Удар в хвост - тот, на который невозможно, черт возьми, ответить. Должен ли ты, Гоф, был выступать за то, чтобы привлечь их?"

"Мне не с чем идти в суд".

Пегс сказал: "Это дешевый удар, низкий, это удар в рядовое, но у Три Ноль Восьмого есть этот талант. Всего лишь вопрос. Было бы для нас лучше, если бы их сняли, может быть, выдвинули обвинение в "заговоре"? Как обычно - немного лжи и недомолвок, несколько кивков и подмигиваний. Мы прижаты спинами к стене."

Зубы Гофа сжались, он всегда так делал, когда его терзал стресс. Что сказать? Он был испорчен. Наблюдение было неадекватным. Компьютеры будут пытаться получить совпадение для распознавания регистрации. Любой арест вызвал бы смех в магистратском суде, если бы дело дошло так далеко по линии... Это было то, с чем он жил, стресс от работы и нехватка обученных мужчин и женщин, и мастерство проклятого противника, и это было бесконечно и продлится еще как минимум десять лет, и его удостоверение личности было бы давно уничтожено, прежде чем что-либо изменилось, черт возьми. Лучом света в его жизни, о котором часто думали, но никогда не говорили, было то, что Пегс - жесткий, брутальный, прагматичный и умеренно привлекательный - делил с ним нагрузку.

"Мы не смогли бы их втянуть".

"И сейчас не время для игры в вину ..." Она стучала по клавишам. Пегс была единственной женщиной, которую знал Гоф, которая печатала двумя пальцами, быстро и с изяществом притоптывания. Она отвечала на три Ноль восемь, и ее сообщение будет подписано как Три Один девять. "И сопутствующая нехватка поддержки - это то, с чем мы сталкиваемся каждый день, неделю, месяц... что так скучно. Мы по-прежнему уверены в качестве нашего парня на поле боя - пока не готовы поднимать белый флаг ..."

Она усмехнулась ему. Неон на потолке уловил озорство. Возможно, она напечатала это, возможно, просто дразнила его, была способна напечатать это в ответе.

"... мы надеемся на лучшее, чем поимка нескольких пехотинцев, ищем стратегов, контролеров и лидеров, и сохраняем надежду. Франция завтра, контакт уже установлен и сотрудничество гарантировано, или самое позднее послезавтра. Гоф... Как тебе это?"

Где она была? Девушка, которая казалась такой невинной, которая верила, что заманила в ловушку мальчика, с которым она могла бы играть в игры марионеток, опытного агента под прикрытием, первого уровня. Потерял ее. Пегс сказала что-то насчет того, чтобы сходить за молоком, и нажала клавишу отправки. Плохо терять ключевого игрока.

Поезд отъехал от Лутона.

Пассажиры, раздавленные, тело к телу, прижатые к ней. Снаружи все еще темно. Вокруг Зейнаб раздавались телефонные звонки, гудки и сообщения от важных персон о том, что они хотели бы сделать в офисе до их приезда. И есть, даже выпуклый бургер, из которого сочится что-то, а другие - на бутерброды, а некоторые - на слоеные круассаны. Звук в ее ушах и пролитая еда на плечо, и тепло тел, сильно давящих на ее бедра или зад. Она отправилась на войну. Она привлекла внимание молодого человека, возможно, ее возраста. Казалось, на нем был новый костюм , новая рубашка и новый галстук, который не был застегнут на воротнике, а его сумка с ноутбуком была прижата к ее животу, и он улыбнулся ей извиняющимся тоном, потому что, должно быть, казалось очевидным, что она не знакома с ежедневной рутиной в центре Лондона. Приятная улыбка, но она не ответила на нее, а пристально посмотрела сквозь него и увидела темноту и уличные фонари, мелькающие за окном. И обсуждался.

Самое слабое звено, или самое сильное, в цепи?

Она сказала, что он был самым сильным. Представил его. Ухмылку, которую, казалось, невозможно было скрыть или подавить, смех, который приоткрывал его рот, руки, которые были сильными и мускулистыми, и которые она иногда обнимала за талию, и ладони, которые часто были испачканы машинным маслом и мозолистые, и которым она позволяла оставаться на своих щеках, сжимать их, и язык, который нерешительно проникал в ее рот, и глаза, которые смотрели в ее глаза, и были сильными, простыми и не моргали. Самый сильный в цепочке, конечно. Она представила, каково это было бы для него, сойти с парома , вписаться в обозначенную полосу и подойти к таможенному контролю, и он был бы в неведении, и не испытывал бы страха, и улыбался бы окружающему миру, и обнимал бы ее за плечи, а она положила бы голову ему на подбородок. И она чувствовала себя сейчас, в катящемся поезде-качалке, с пропитывающими ее запахами тела, такой одинокой.

Самое сильное звено в цепи, и она выбрала его. Ее язык прошелся по губам. Некоторые женщины вокруг нее были бледными, с вымытыми щеками и чистыми веками и еще не потрудились нанести косметику, а некоторые уже были накрашены и надушены. На ней не было макияжа, даже намека на помаду. Она помнила вкус его рта... Она достала свой телефон из сумки. Платите по ходу дела. Неотслеживаемые вызовы, сказал Крайт. Не зарегистрировал местоположение, ни получателя вызова, сказал Скорпион. Ей пришлось извиваться, чтобы убрать ноутбук из рук, и молодой человек снова улыбнулся ей. Это был бы такой же поезд, в то же время суток, на котором приехали мальчики со своими рюкзаками, и она задавалась вопросом, остались ли они группой, обменялись словами или уже были ходячими мертвецами.

Ей нужно было поговорить с ним. Сама, она, возможно, самое слабое звено. Среди жары и пота, в движении поезда Зейнаб дрожала. Она нажала на клавиши.

Сплю, но звонит телефон. Все еще цепляюсь за мечту, но ее фокус ускользает .

Норм Кларк кричит: "Проверь гребаную шину. Передняя гребаная шина. Новая шина. Проверь это. Чертов прокол. Прокол, а не то, что говорит этот гребаный калека с полуприкрытыми глазами."

Орет достаточно громко, чтобы перекрыть громкость бензопилы, и от ее движения волосы на его интимных местах вздымаются в стороны, а его глаза замечают прекрасное сверло, вставленное в головку силового агрегата. Мгновение колебания ... увидел это, и лезвие дрогнуло, а дрель отодвинулась на ярд назад.

"Иди проверь чертову шину... ладно, не новый, перечитай, проверь. Слепой ублюдок, смог бы он поменять колесо за полчаса? Все, что я, блядь, делаю для тебя, а ты относишься ко мне ..."

Ярость в его голосе заставила бы их отступить. Кашель выключенной пилы, и затихающий вой, и тихие голоса, и кого-то послали посмотреть на его фургон. Его мама - настоящая мама, которая не фигурировала в жизни Фила Уильямса или Норма Кларка, - говорила, что всегда разумно хранить что-нибудь на черный день. Проливной дождь, затопленные дороги, разлив рек, в такой день, и был прокол, но он не упомянул об этом, потому что это был всего лишь гвоздь, и был парень, которого он подвозил, который управлял рынком подержанных шин, и они поставили новый, не показалось чем-то особенным, и того, что он заплатил за шину, хватило как раз на выпивку, или на троих. Если бы его коснулась пила или дрель, он бы выкрикивал номера телефонов SC & O10. Они отступили от него. Он почувствовал холод на своем теле. Были зажжены сигареты. Баззер, должно быть, хотел что-то сказать, но ему велели закрыть рот. Если бы они были недовольны шиной, то они могли бы отрезать ему яички и могли бы просверлить глазное яблоко, но, скорее всего, они бы просто задушили его веревкой или проломили ему череп прутом, а затем завернули его в пластик и подбери пару приличных лопат. Они отправлялись в Савернейк, лес, в пятнадцати милях отсюда. Практически любое место подходило для того, чтобы выкопать яму и потерять его, а пластик подавлял запах и не давал лисам выкопать его. Ни один из этих парней не раскололся бы на других: посмотри в потолок, одними губами скажи "без комментариев", продолжай это делать. Возможно, его не найдут в течение месяцев или лет, не раньше, чем целая куча дождливых дней испортит мамину стирку... Один из их телефонов звонил... Да, у его фургона была новая переклеенная шина, левая боковая, передняя, пассажирская.

А телефон продолжал звонить... Никто не сказал, ни один из них, что они сожалеют. Веревки были развязаны, его руки нуждались в растирании, чтобы восстановить кровообращение. Он подобрал свою одежду, оделся без посторонней помощи, дрожа, ему потребовались бы дни, чтобы преодолеть травму ... справился с этим. Потерял его...

В той же комнате того же клуба. Носить прослушку и не подвергаться обыску, а добычу делили для разных рынков, и наличные складывали отдельными кучками для совместного использования. Ворвалась тяжелая команда, вышибая двери, принося огнестрельное оружие. Никаких наручников для Нормы Кларк, но теплые поздравления. Последнее слово было от Баззера, прежде чем их повели к фургонам.

"Я говорил тебе, ты не слушал. Мой нос видит копа."

Его сон был нарушен, его мечта закончилась .

Не Фил Уильямс и не Норм Кларк, а Энди Найт - который, возможно, уже допустил ошибку, а возможно, и нет, но который совершит ошибку, это ясно, как день сменяет ночь, и дважды избежал штрафа за ошибку. Потянулся к нему, пока он звенел, поднял его и нажал на кнопку.

"Энди?"

"Привет, я".

"Ты в порядке?"

"Лучше для того, чтобы слышать тебя - мне снился сон, ужасный сон, он тебе не наскучит. Спасибо, что разбудил меня. Действительно рад тебя слышать. Скучаю по тебе, Зед. Где ты?"

"О, ты знаешь, просто, просто... Только то, что я хотел услышать твой голос."

Несколько слов, ничего особенного, и разговор закончился. Он понимал одиночество, думал, что она учится этому - и думал об ошибках и о том, к чему они приведут. Первый дневной свет проникал через окно, поднимался над крышами и печными трубами.

Глава 8

"Скажи это еще раз... Не помню названия."

Энди Найт знал сержанта, но сержант не знал его. Он сошел с медленно останавливающегося поезда, идущего вдоль побережья эстуария Эксе - станция обслуживала Центр подготовки коммандос. Ему позвонила Пегс, предположив, что он мог бы провести там полдня по пути на паром, и что она организует приветственную вечеринку. Сделка не принесла бы особых выгод: кто-то проинформировал бы его о "выбранном оружии", но его имя для прикрытия было бы применимо, а то, что он делал и на кого работал, было запрещено. Он оставил свою машину дальше по линии, на пару станций назад, так что регистрация не будет указана в казармах.

"Я был здесь, но это не важно".

"Я верю тебе, но неохотно. Мне сказали, что ты один из нас и нуждаешься в переподготовке. Не помню имя, которое нам дали... также зашел на веб-сайт, посмотрел название. Не соответствует."

"Богатый гобелен жизни, двигайся дальше".

"Что говорит мне о вещах, которые мне не нужно знать. Ладно, давайте приступим к работе."

Сержант, каким его помнил Энди Найт, редко бывал удивлен, но выдавил сухую усмешку, приподняв бровь. Тот, кто был с ним, скорее всего, дразнил бы его большую часть дня. Он думал, что мало что изменилось. Те же здания, некоторые недавно покрашенные, а некоторые выглядели потрепанными, и те же кают-компании, и тот же тесный плац, где он не был ни лучшим, ни худшим. Он предположил, что большая часть новоприбывших была на болотах или на пустоши, на тренировках или бегала по пересеченной местности, хрустя мячом, или занималась "скрытностью и выживанием". В этом месте царила странная тишина.

Тишина и фамильярность, и Энди Найт почувствовал возвращение домой.

О новобранцах морской пехоты, которых отправили сюда - необученных восемнадцати, девятнадцати и двадцатилетних, - говорили, что большинство из них пострадали в автокатастрофах, а бытовые обстоятельства описывались как "трудные", и лишь немногие когда-либо прежде сталкивались с "стандартами", которых необходимо достичь. Казармы - некоторые из них современные, а некоторые устаревшие - стали домом для очень многих. Впервые дал им почувствовать себя семьей. Ему не нравилось думать о своей прошлой жизни, до того, как он стал первого уровня, считал это потворством своим желаниям, которое подвергало его опасности, пытался стереть воспоминания, отношение, из своих мыслей. Мельком подумал, что его собственное детство не было автомобильной аварией, что он воспитывался в отстраненной, достойной и нежно любящей атмосфере, и все они стояли у главных ворот двухквартирного дома, чтобы помахать ему рукой, когда такси увозило его на станцию. Что было правдой, так это чувство принадлежности, пришедшее в Лимпстоун. Этот же сержант читал им лекцию в первый или во второй день: "Это больше, чем просто зеленый берет, это состояние души", и: "Сначала нужно понять, сначала приспособиться и отреагировать, и сначала преодолеть". Они научили его этим целям, вдолбили в него необходимость быть любознательным и предприимчивым, и что быть "близким, очень близким к успеху недостаточно". Ему это нравилось, возможно, оно было создано для него. Когда он уходил, он был одним из коммандос, о нем хорошо думали, он выделялся в выполнении специальных задач стрелка, снайпера, и лишь с минимальными опасениями думал о развертывании в лихие дни афганской войны.

Сержант, бодро шагающий рядом с ним, возможно, сейчас не обладает физической подготовкой, необходимой для 30-мильного похода. Возможно, он не смог бы всю ночь простоять в баре в своей столовой, спуститься по ним и пройти по прямой обратно на свою квартиру, но был тем человеком, - сказал бы Энди, - за которым больше всего хотелось бы прикрывать спину во время патрулирования на кукурузных полях Гильменда, или куда он направлялся. Мужчина, который защитит тебя, без суеты и драмы, в любом темном переулке, за любым плохим углом. Никто не будет стоять у него за спиной в переулке без освещения, и никто не будет поджидать его за каждым плохим углом. Где-то далеко по дороге и сидение за рацией было бы некоторой защитой, но вряд ли смогло бы сохранить его жизнь, если бы он нарушил форму, совершил ошибку. Они подошли к дверному проему, остановились у него. Была старая крылатая фраза, которую сержанты морской пехоты обычно произносили перед ребятами с наклонностями "крестоносцев", стремящимися сделать себе имя в перестрелке: "Из героев получаются плохие лидеры". Он не был героем, как и Норм Кларк, и это звание не относилось к Филу Уильямсу, и он не мог бы сказать, что то, что он сделал, где он был, изменило ситуацию в мире вокруг него, или что он будет делать там, куда направляется. Он ходил довольно хорошо, но сержант - в былые времена с глазами-буравчиками и, вероятно, все еще благословенный - заметил бы его инвалидность, увидел почти, не совсем, скрытую хромоту.

"Где я должен тебя высадить".

"Спасибо.

"Они позвонят мне, когда будут готовы вышвырнуть тебя".

"Одна вещь, могу я спросить одну вещь?"

"Спрашивай, я попробую".

Энди сделал, сказал, что хотел, прежде чем покинуть их. Забавная старая просьба. Теперь никто не прикрывал его спину, но потом он ушел из семьи.

Зейнаб сошла с поезда, волоча за собой сумку. Она шла в хорошем темпе вдоль платформы, через вестибюль, увидела указатели эскалаторов, ведущих в метро. Мальчики, все из которых знали Дьюсбери, прошли бы по этим ступеням... Ей было десять в школе, и день едва начался, а потом дети постарше заговорили, приглушенно, со страхом, о взрывах в Лондоне. Позже, дома, ее родители смотрели большой телевизор, и мальчиков называли "идиотами, лунатиками, дураками", но она думала, что это ей следует слышать, и не знала, что сошло за реальность в их умах... Они остановились на верхней ступеньке лестницы? Они обнимались, целовались, пожимали плечами под тяжестью рюкзаков, произносили молитву? Или они просто продолжали идти к метро? Вполне вероятно, что они проходили мимо ее дома, по тому же тротуару с трещинами и сорняками у ее парадных ворот, направляясь к Меркази... Подростки, на пять лет младше, чем она была сейчас, которые отправились в Сирию и о могилах которых никто не знал ... и они были ее двоюродными братьями. Они были обязаны ей верностью, и у нее заболел живот от голода, она взглянула на часы, посчитала , что у нее есть время, и направилась к стойке быстрого питания.

Униженный, не смог сразу за это заплатить. В ее кошельке не было достаточно денег, чтобы купить две выбранные ею булочки и латте , и она заскрежетала зубами от злости. Выданные ей наличные были в ее паспорте, надежно застегнутом на молнию в сумке. Люди сзади толкали ее, пытаясь купить и все же успеть на свой поезд. Растерянность и паника, подпитывающая смущение. Она шарила в карманах своих джинсов и нашла скомканные бумажные носовые платки и свой билет, и в ее сумочке было &# 163; 3,78, а ей нужно &# 163; 7,08, и она услышала позади себя мужской голос с сильным акцентом, южным и английским: О, ради всего святого ... Затем... Убери это отсюда, пожалуйста . На прилавке лежала записка, подтолкнутая к девушке. Зейнаб покраснела. В кассе прозвенел звонок, кофе был закрыт, булочки упакованы. Смущение росло. В некотором смысле она была помехой, и это неудобство мужчина мог бы купить за 7,08 евро, и он заказал круассан и обычный капучино . Ее посылка была перед ней, ее подтолкнули к ней, она пробормотала благодарность, но была проигнорирована... она вспыхнула.

Гнев нарастал. Ощущение было острым, как гвоздь. Она была помехой, этническая, ее легко было подкупить, ей покровительствовали. Речь шла не о вере в халифат, и не о Райских садах. Она была третьего или четвертого класса. Унылое маленькое существо, которое стояло в очереди и у которого не было достаточно денег, чтобы заплатить за то, что она хотела. Она схватила свою сумку, развернулась на каблуках и зашагала прочь. Две булочки и кофе остались позади. Она отчетливо услышала это: Энергичная маленькая корова, это тебе спасибо . И продолжила идти, теперь вернувшись на маршрут мальчиков, которые все знали Дьюсбери и ее улицу.

Ярость охватила ее. Ей сказали, на какую станцию она должна была направиться и по какой линии. Она задавалась вопросом, как долго каждый из них троих, кто сел в поезд, ждал, когда в туннеле зажгутся огни и грохочущие вагоны остановятся. У них был бы гнев, ярость, а четвертый - позже - обнаружил бы, что его поезд отменили, и вышел бы на свежий летний воздух, и стал бы искать переполненный автобус в этот час пик, и она подумала бы, что он самый храбрый из всех них... Она задавалась вопросом, где Энди Найт, закусила губу, попыталась выкинуть его из своих мыслей. Она стояла в битком набитом поезде, и он раскачивался на неровных рельсах... Она будет сражаться с ними; произнесла единственную безмолвную молитву о том, чтобы у нее был шанс ... Где-то на этом отрезке туннеля один из них нажал кнопку, ушел к своему Богу, обрел покой. Она не была.

У Карима зазвонил телефон. Его брат.

Проект был тихим. Те немногие, у кого была работа вне дома, ушли, некоторые женщины ушли со своими сумками с покупками, чтобы потратить деньги, просачивающиеся к ним через щупальца ночной торговли La Castellane, - охраняя деньги, оружие и гашиш, получая процент от прибыли от торговли и принуждения к исполнению, за что хорошо платили, наблюдая за периметром проекта, который вознаграждался менее щедро. Позднее утро, и хрупкий солнечный свет, и ветер, пробирающийся сквозь землю и гнувший немногие уцелевшие деревья на том, что когда-то было гордым ландшафтным дизайном., полиция и криминалисты-техники потянули вышел, а сгоревшую машину подняли на платформу и увезли. Запах все еще висел рядом с тем местом, где был пожар, но это был запах шин, а не горящей плоти. Школа скоро закончится, и младшие дети вернутся к проекту, а те, кто постарше, кто все еще удосужился посетить большой ликбез по дороге в сторону города. Карим заслуживал некоторого уважения из-за родословной своего брата: если бы его брат не владел своим бизнесом на лестничной клетке, тогда Карим, с его ослабленной рукой, был бы жалким существом, преследуемым и запугиваемым. Пока его брат был жив, у него была защита... Он снова говорил с ним, с Хамидом, о своем желании, чтобы они вместе отправились в холмы, где заросли густым кустарником, и поставили несколько бутылок и консервных банок на камень, и взяли АК-47 с двумя заполненными магазинами, и стреляли из них на дистанции боевого прицела Ноль, достаточно близко, чтобы он мог попасть и почувствовать сосание гордости в груди, и чтобы у него зазвенело в ушах от этого звука. Он бы не умолял, не просил и не надеялся... у него не было девушки или шанса на нее, не было винтовки или возможности выстрелить из нее. Он бы спросил своего брата.

Он ответил. Кариму сказали, чего хотел его брат. Он, конечно, согласился.

Карым не спрашивал о тренировке в горах с винтовкой: другой случай. Ему сказали, в какое время днем он должен совершить пробежку. Это было частью того, что было обычным в жизни Карима. Каждые четыре или пять дней он брал сумку у своего брата и выезжал на своем маленьком скутере Peugeot за пределы проекта по проселочным дорогам, а не по главному шоссе, в Сент-Экзюпери, в отделение Кредитного союза. Он переводил наличные в банк, получал чек, отправлял его, и в течение нескольких часов его брат переводил их электронным способом из этого отделения в кибер-мир потерянных денег. Наличные обычно измерялись десятками тысяч евро. Иногда он ходил один, а иногда его сопровождали дети его возраста, которые ехали рядом с ним на своих скутерах ... это был единственный раз, когда Карим чувствовал себя важным. Было сказано, что запасы в проекте на исходе, что новая партия прибудет во второй половине дня. События предыдущего вечера исчезли из его мыслей и запахов, и очень скоро - в течение нескольких часов - это место будет ожидать следующего театрального представления, к которому пристрастилось сообщество.

Он бродил, и ветер дул ему в лицо... Он увидел ее. Она тяжело ступала. Она несла сумку с покупками. Он не мог видеть ее лица из-за теней, отбрасываемых солнечным светом. Он считал вероятным, что его брат через посредника - имама, школьного учителя или социального работника - отправит ей деньги. Похороны ее сына состоятся на следующий день, и на них будет хорошая посещаемость со стороны проекта и несколько цветов. Карим не думала, что она увидела бы блеск пламени из подожженной машины или что запах достиг бы ее окон. Это был обычай этого места, и она приняла бы это... Прекрасное утро, и мало что в его жизни изменилось, и он не хотел, чтобы что-то это меняло. Он пошел покупать торт. Была одна область изменений, которая беспокоила его, была незнакомой. Его брат был на другом конце города, проехал на своем монстре Ducati до центра Марселя и через него на дальнюю сторону; отправился на встречу с известным человеком, иначе не стал бы беспокоиться, и Карим не знал почему. Он был выбит из колеи, когда не знал ближайшего будущего, даже в такое приятное утро.

"Может ли женщина стрелять из него, легко ли из него стрелять?" Вопрос Энди Найта.

"Проблем нет - а должны быть?" Ответ капрала.

"Форма этого, отдача, что угодно?"

"Женщина может стрелять из него, и точка".

Он был вне главного арсенала. Ему сказали, что большая часть оружия, захваченного на действительной службе, теперь отправлена, но парни, которые управляли этим местом, сумели припрятать некоторые ценные части оригинальной коллекции, и были приведены причины, которые удовлетворили вышеперечисленных, достаточные, чтобы очертить круг. У его ног лежало с полдюжины АК-47 сербского и иракского производства, египетская версия, один с китайского завода и то, над чем смеялись, как над музейным экспонатом, пятидесятилетней давности с производственной линии советских времен и подобранное в отличном рабочем состоянии после афганской перестрелки. Он был наедине с капралом, и к наружной двери была приколота записка "Не беспокоить". Капрал, давно вышедший на пенсию, и потребовался бы огнеметчик, чтобы переместить его из этого тесного помещения, был ветераном большинства недавних конфликтов, в которых участвовала Великобритания.

"Я думал, мне нужно знать".

"Посмотрите на сражения с курдами, Мосул и Ракку. На передних парапетах было достаточно женщин, и у большинства были дерьмовые АК из иракских запасов или сирийских, и они были эффективными, храбрыми ... Некоторые говорят, что они сильнее."

"Объясни".

"Какого рода стереотип ты хочешь? Все они... "смертоноснее мужчины" или "в аду больше нет ярости", не так ли? Приходишь на конспиративную квартиру в четыре утра, и парни, скорее всего, отсыпаются от выпивки или все еще под кайфом от гашиша, не женщины: увидишь женщину, пристрели ее, чему они нас учили."

"И АК - хорошее оружие для женщины?"

"Хороший размер, хороший вес, хорошая точность на близком расстоянии, для нулевого прицела боя, который был бы на сто метров, он ничем не хуже любого другого, даже лучше. Не заклинивает, не выходит из строя при извлечении, не требует уборки. Это инструктаж "пони с одним трюком", только о женщинах, использующих автомат Калашникова? Вы спрашиваете меня, могла ли женщина справиться с нападением АК, таким как на парижском концерте, могла ли сделать это в любом торговом центре? Нет причин, почему бы и нет. Мы чувствуем, что женщина, безусловно, может быть равной снайперу, смотреть в отсутствующие глаза цели и быть счастливой снять ее: стереотипным объяснением было бы то, что женщина может "дегуманизировать" эту цель. Ты когда-нибудь снимал его? Оружие, а не..."

Тихий смешок, но Энди остался невозмутимым.

"Нет".

Его учили. В разных версиях использовались одни и те же базовые детали. Капрал показал ему, как его разбирать, как собирать заново. В первый раз прошла целая минута, а затем около тридцати секунд во второй, и его руки двигались размытым пятном, когда внутренности зверя были извлечены, а затем помещены обратно внутрь. Ему передали первый, и над его головой горел свет, и он справился с этим, с раздеванием, но колебался, стоит ли делать это в первый раз, а не во второй. У него болела голова после ночи, полной сновидений; он не перезаряжался, уклонился от отдыха. Сделал это быстрее во второй раз... Капрал ушел, оставив его на коленях в окружении оружия, подошел к двери, щелкнул выключателем. Его окружала темнота, но из-под двери пробивался луч света; он едва мог разглядеть руку перед своим лицом, а винтовки казались тенями. Ему сказали сделать два из них. И сделал. Я вспотел над этим, потребовалось немного времени, но справился. Его пальцы казались неуклюжими, неуклюжими, и он сделал это на ощупь. Энди очистил механизм и услышал щелчок скребущего друг о друга металла. Кто-то пробил бы кулаком воздух, но не в его сторону. Свет снова загорелся. Цвета комнаты затопили его.

"Ты разгадал это?"

"Я так думаю".

"Тебе не нужно знать историю?"

"Не думаю так".

"Было сделано сто миллионов, те же принципы, но разные модели, возможно, в кульминационный момент убивали четверть миллиона каждый год".

"Спасибо, нет".

"Оружие протеста и революции, убийства невинных людей, худшего из запугивающих головорезов нашего мира, авторитет, который оно дает неграмотному ребенку, который может сразить наповал своего школьного учителя, понятие неуязвимости, вы не поймете, пока не выстрелите из него - хотите речь?"

"Нет в списке".

"Вы знаете, что сказал изобретатель, которому более девяноста лет, почитаемый человек, чье имя он носил, что он сказал?"

"Нет".

"Предпочел бы изобрести машину, которая помогла бы фермерам, например, газонокосилку... Это то, о чем он думал, когда был близок к смерти."

"Звучит так, как будто он испытывал некоторое горе".

У него была причина. И один совет - не колеблясь, пристрелите эту суку. Я предполагаю, что это то, о чем идет речь. Брось ее. Ни хрена себе, делай это."

Капрал позвонил сержанту, чтобы тот забрал посетителя... Он ждал снаружи. Он увидел ее лицо и познал вкус ее языка, и почувствовал, как ее нос прижался к его уху, а ее пальцы - к задней части его шеи. Он видел, что у нее то, что капрал назвал нулевым прицелом боя, и ее грудь скрывала жизненно важные органы, на которые будут нацелены. Он также увидел морщинки беспокойства на ее лбу и догадался о стрессовых факторах, которые доминировали над ней, и сомневался, что она может быть свободна от них ... сомневался, что он может быть. Прибыла машина, и он направился к ней. Оружие, с которым он обращался, разобрал и снова собрал вместе, было приятным, удобным.

Сентябрь 1974

Он ждал рассвета.

Он крепко сжимал старую винтовку, опасаясь, что она выскользнет из его хватки и что он потеряет контроль над ней, когда настанет момент.

Он бы настал, этот момент.

Мальчик сделал зарубку на деревянном прикладе оружия и закрыл лезвие своего перочинного ножа. Он ничего не знал о его истории, о том, где он был, о том, какие жизни он унес с тех пор, как забрал ту, которую он забрал. Мальчику не хватило одного дня до своего восемнадцатилетия в лагере для палестинских беженцев в Тибнине, и он был самым младшим из четырех в квартире на третьем этаже жилого дома. Также с ними, ожидая первого света, были пассажир и его жена. Один из его друзей был на кухне, где была дверь пожарной лестницы; еще один находился в спальне, из которой открывался вид на здания на западе; и еще один был в коридоре и за главной дверью квартиры, расколотый, с огнестрельными ранениями и со сломанным замком. Мальчик был в их гостиной, где окна уже были разбиты от первых брызг, которые они выпустили, врываясь внутрь, и он нес караульную службу. Двое сыновей уже сбежали через окно и приземлились тремя этажами ниже и, зовя на помощь, уползли. Родители пытались заблокировать вход, дайте их дети, у которых было больше шансов на свободу, придвинули стол к внутренней двери. Мальчик охранял их, не то чтобы в этом была необходимость. Мужчина лежал на спине, получив две или три пули в живот, и иногда стонал, а его глаза были непроницаемыми. Нога пожилой женщины была раздроблена пулей, которая попала в бедренную кость. Ее жизнь была сосредоточена в ее глазах. Ее ночная рубашка была задрана там, где она упала, большая часть ее живота над окровавленной раной была открыта, и она ни о чем не заботилась, кроме как показать свою ненависть к нему, мальчику. Ее глаза вспыхнули. Она ничего не сказала, в этом не было необходимости.

Зарубка на прикладе его винтовки предназначалась человеку, который в полусонном состоянии забрел на первую лестничную площадку здания, возможно, собираясь сесть на ранний автобус или мусоровоз в Бейт-Шеане, и который обернулся, чтобы крикнуть предупреждение, поднимаясь по ступенькам, и был зарублен. Мальчик сделал последний выстрел, который убил его, или, возможно, он уже был мертв. В слабом свете он целился в затылок мужчины... Правда заключалась в том, и мальчик знал это, что они уже потерпели неудачу: они не достигли своей цели. Под их контролем должна быть комната, полная жильцов, нужна дюжина или больше евреев, с которыми можно было бы поторговаться. У них было только два пожилых человека, оба тяжело ранены.

Там, где мальчик сидел, сгорбившись, далеко от окна и видя только первые проблески света, у стены, рядом с удобным, потертым диваном-кроватью семьи, был рюкзак, в котором лежали листовки, громкоговоритель, рожок для быка и напечатанный список требований, которые должны были дать их пленникам свободу. Длинный список, содержащий имена многих боевиков, содержащихся в израильских тюрьмах. Они должны были разбросать свои листовки и не сделали этого; они должны были взять больше пленных, но не сделали этого. Командир, который завербовал их, обучил их, подготовил, говорил о первоначальном уклонении Израиля, затем о капитуляции и о том, как к дверям подъезжает автобус, и все они забираются в него со своими фишками, как люди, выигравшие или проигравшие в карточной игре, и о поездке к границе, где их встретит еще много автобусов, которые привезут братьев из тюрем, и произойдет обмен, и победа будет одержана, и камеры со всего мира будут там: это было то, что им сказали.

Парень не был дураком. С момента его выбора ему читали лекции о вероятной тактике диверсионных сил противника, о чем Сайарет Маткал знал, а также об их репутации.

Мальчик не хотел умирать, но он вызвался добровольцем и теперь сидел на холодном полу, прежде чем солнце поднялось достаточно высоко, чтобы согреть комнату через разбитое стекло. Что было хуже - попасть в плен или умереть? Мальчик задавался вопросом, произнесут ли его имя в лагере в Тибнине, будут ли его приветствовать как героя, забудут ли его в течение недели - заменят ли другим, который поверил словам командира. Он не знал ответов, кроме того, что они, враги, придут в то время, которое сами выберут, когда наступит подходящий момент.

Мальчик позвал своих братьев. Что происходило? Что они увидели?

Один, из коридора за главной дверью, выругался на него в ответ. Тот, чьей сестрой мальчик восхищался и надеялся однажды... у него был сдавленный голос, и его было плохо слышно, он сказал, что ничего не видел из спальни. Один из них, с кухни, с низким и лаконичным ответом, сказал, что прибыли военные машины, припаркованные вне досягаемости их винтовок, добавил, что здания на востоке превратились в мертвую зону, и что солнце встает. Ненависть все еще горела на лице матери, и презрение, и стоны отца были мягче, реже, а изо рта сочилась кровь. У мальчика были два магазина к АК-47, скрепленные скотчем, чтобы ему было легче их обменять. Автоматы Калашникова других были современнее и чище, но он не был бы отделен от своего, и это было шуткой среди детей на учебных курсах, и часто они... Никогда в своей жизни он не слышал такой концентрации шума.

Оглушительный звук взрыва, и еще один, и повторился, и детонации умножились и, казалось, прорвались сквозь мембраны в его ушах, и были вспышки, которые ослепили его, затем грохот стрельбы.

Должен ли он, не должен ли?

Усиленно моргая, мальчик увидел очертания головы матери, был достаточно близко, чтобы почти коснуться ее. Это было так, как если бы она проигнорировала шум и вспышки... те же самые сообщения были в ее глазах и на ее губах: ненависть, презрение и насмешка, которая говорила, что он потерпел неудачу, был мертв. Он попытался поднять свое оружие, и оно запрыгало в его руках, а прицел колебался между ее головой, головой ее мужа и дверью, так и не зафиксировавшись ни на одной. Мальчик обмочился, почувствовал тепло жидкости и выругался в отчаянии от того, что он воспринял как слабость. Его палец окоченел, и он не мог вставить его за предохранитель, нажать на спусковой крючок, и у него навернулись слезы, и первая из них полилась через дверь.

Любовь к винтовке, серийные номера которой *** 26016751, погубила его. Его руки разжались. Это сломило его. Она упала ему на колени. Человек в дверном проеме поднял оружие. Его последним ощущением был вес оружия, отвергнутого и нежеланного, на верхней части бедер... другой солдат был позади первого. Он чувствовал такой страх ... больше ничего не знал.

Он не знал, что его тело, пораженное 27 пулями, почти разорванное в клочья с такого расстояния, будет выброшено через окно и упадет среди группы диких поселенцев, проживающих в новом поместье для иммигрантов в Израиль, и будет изрублено тесаком для разделки мяса и мясницкими ножами. Он не знал бы, что его братья последуют за ним и будут расчленены, не знал бы, что его похоронят в скрытой могиле, не знал бы, что с почтением мусорщика солдат штурмовой команды - известный в сокращенном переводе страны просто как The Unit - разряжал Автомат Калашникова, уносил его и бросал в качестве второстепенного трофея на заднее сиденье джипа.

Она встретила двух мужчин.

Один мог быть школьным учителем с пакистанским акцентом, носить брюки и спортивную куртку, а его борода была аккуратно подстрижена, а другой мог быть студентом, и его тело воняло, а одежда была в пятнах, и у него были мягкие и деликатные руки сомалийца, и пожилой мужчина подчинялся ему. Зейнаб покинула станцию, следуя данным ей указаниям, пришла в парк. Они сидели на холоде, на скамейке, и она не знала, как долго они наблюдали, прежде чем решили, что подходить безопасно. Сначала ей сказали, что за ней следили с момента выхода со станции и что она чиста, у нее нет хвоста. Она сказала, что проголодалась, а мальчика отослали, и он вернулся с пирогом и овощным карри, и они, казалось, позабавились над ней. Она ела с аппетитом. Ей передали бутылку воды, она сломала печать и выпила.

Затем бизнес... ей выдали маршрут отхода и сложенную пачку банкнот, перевязанную резинкой. Она собиралась положить его в боковой карман своего пальто, но молодой человек забрал его у нее, отодвинул молнию пальто, и его рука была на ее груди, и он, казалось, не заметил, и его пальцы нащупали внутренний карман. Деньги отправились туда, и молния была закрыта. Она предъявила свой новый паспорт, и он был тщательно изучен, прошел проверку и был возвращен вместе с уже выданными ей деньгами. Ей показали фотографию Энди Найта. Она узнала его и увидела вереницу грузовиков позади него. Фотография была украдена. Была ли она уверена?

Зейнаб сказала: "Я уверена. Он одурманен мной. Он водитель. У него нет политики, только его работа, выпивка и то, что он со мной."

И он ничего не знал, этот водитель?

"Он довольно прост, не очень умен, не образован. Это из-за меня он приезжает, и он хорошо водит. Это блестящее решение."

"Любила" ли она его, и это слово вертелось на языке пожилого мужчины.

"Он мне вполне нравится, не больше. Я использую его и..."

От младшей, спрошенной с преувеличенной небрежностью - и она заметила дыру, плохо залатанную кожным лоскутом сбоку его шеи, и меньшую дыру с другой стороны, и предположила, что он ветеран войны - Она спала с ним, он трахал ее?

Кровь бросилась ей в лицо. "Я не знаю. Нет. Я с ним не спала."

От пожилого мужчины, экзамен с трудностями, потому что было трудно понять - в эти времена распущенной морали - как она могла сохранить лояльность этого парня, водителя доставки, если он не получал сексуального удовлетворения. Поняла ли она его вопрос?

"Потому что он почти влюблен в меня, не может сделать для меня достаточно, он уважает меня. Он думает, что я добродетельный. Я добродетелен. Он хороший человек."

Молодой человек всматривался в нее, и его лицо было близко к ее лицу, и в глазах был магнетизм - как у ее двоюродных братьев - и на его лице играла усмешка, как будто его это забавляло, и вопрос был упрощенным: во Франции, в отеле, трахнулась бы она с ним?

"Я не знаю". Заикающийся ответ, никогда раньше не задавался такой вопрос. "Я не шлюха. Я не раздвигаю ноги ради дела, которому следую. У меня нет..."

Не им знать, о чем она думала или планировала... Она не должна потерять его, не ради сохранения ненужной скромности. Она солгала им... Рука молодого человека легла на ее бедро и сильно сжала, как будто это была угроза, сжимала до тех пор, пока она не поморщилась, а затем медленно ослабила хватку, и она смогла почувствовать - высоко на своей ноге - где давили его пальцы. Она должна была поддерживать его в этом состоянии влюбленности, должна была делать то, что требовалось. Еще одна вещь, на которую они хотели услышать ее ответ, одна вещь.

"Какая штука?"

Если она ошиблась, если она выбрала водителя без должной осторожности, если она приютила змею, если человек, фотография которого у них была, был испорчен, подброшен, и она узнала об этом во Франции... Если научился этому в Англии, то его не стало, с ним разобрались быстро, как с прижиганием раны, если во Франции и недалеко от пункта сбора, что тогда?

Она сказала это с вызовом. "Я бы не был слабым. Я бы плюнул ему в лицо. Я бы топнул там, куда плюнул. Я топтал бы до тех пор, пока его лицо не стало бы неузнаваемым, пока улыбка, которая обманула меня, не исчезла бы, не была бы потеряна навсегда. Я бы не колебался."

Им бы понравилось то, что они услышали. Мужчина постарше сжал ее руку, как бы для того, чтобы еще больше укрепить ее, а мужчина помоложе сказал ей, что деньги, которые она носила, предназначались мужчине, который вступит в непрямой контакт, и кодовым словом для него был Зуб... И она была храброй девушкой, сказал мужчина помоложе, и мужчина постарше горячо кивнул, и Бог был с ней. Результат того, что она сделала, был бы услышан по всему миру, заставил бы кафров дрожать в своих постелях... Ей дали еще билеты и два дешевых телефона, в обоих сели батарейки, она отдала им свои, и они исчезли.

Только что была там, а в следующий момент она сидела на скамейке одна. Она чувствовала гордость за то, что ее выбрали. Почувствовала замешательство от того, что ей сказали о ее водителе, об Энди, и снова почувствовала вкус его языка и сока, оставшегося у нее во рту, и сильную простуду из-за того, что она пообещала, и они не узнают, что она купила в торговом центре. Плевок, печать на этом лице, пока оно не будет стерто: этого не произойдет. Молодые люди сопроводили ее обратно в участок, образовали вокруг нее отдаленный кордон и, казалось, подтвердили ее новый статус.

"Это не продлится и часа", - сказал Гоф.

"Он будет там утром". Перемигнулись колышки. "Ставлю двадцать фунтов".

Он не принимал ее пари, редко соглашался на пари с ней. На ней было пальто, как и на нем. Их паспорта и билеты были в ее сумке, а также их пропуск на следующий этап "Тряпки и кости". Они не остановились бы у двери Три Ноль Восемь в поисках короткой аудиенции, а ускользнули бы тенями по мрачному коридору. Машина ждала... Она начала приклеивать лист бумаги с внешней стороны двери. Надежно закрепил, одобрил, и дверь была закрыта, у них были их сумки, и ключ был повернут.

Это было позади них, их послание миру и третьему этажу здания на Вайвилл-роуд.

Совет от этого офиса до первого уровня:

Контролер - это человек, который всегда готов, желает и способен

Отдать свою жизнь за своего клиента.

Ни единого взгляда назад.

Пегс сказал Гофу, что прогноз погоды на ближайшие несколько дней в Марселе был хорошим: небольшой дождь, сильный мистральный ветер и приятная температура, и предположил, что это будет хорошая поездка, забыв, что они потеряли свою цель, находились далеко вверх по ручью и без весел, и у них было живое подозрение, что их человек смягчается, становится "родным".

Сказал Гоф, кивая охране у входной двери: "Лучше бы это была удачная поездка, иначе они могли бы косить траву и подметать листья в Воксхолл-парке для публичного повешения при большом количестве посетителей, тебя и меня, и свернули вместе. Я думаю, это будет что-то вроде поездки - шампанское или вретище."

Они были в пути, направляясь в аэропорт, и Раг и Боун теперь перешли все границы серьезности, и слишком многое было от них не в их власти ... но мило с ее стороны сказать ему, что прогноз погоды был хорошим.

"Я не думаю, что ты попадешь под дождь, Краб, но тебе следует взять пальто, будь готов, на всякий случай".

Бет собрала сумку Крэба, кое-что из его более модной одежды, а в комплекте была коробка модных шоколадных конфет, которые она купила в супермаркете, самого лучшего качества, и трудно было выбрать, что взять с собой на зуб, что было бы уместно. Он чувствовал себя бодрым, бодрым и был весел за завтраком и получал сэндвич в аэропорту ... Не так много денег в сделке и несколько неприятных людей, с которыми приходилось иметь дело, неясных и удаленных от него, но бизнес есть бизнес и всегда захватывающий. Ежедневные расходы на жизнь оплачивала маленькая банда детей-гиков, которые взламывали для него, использовали комнату наверху в интернет- кафе & # 233; и в настоящее время доили сеть отелей на предмет данных кредитных карт и адвокатскую фирму из Ньюкасла, у которой были потери клиентских денег: приличная сделка, но не по сравнению с тем, что они с Зубом имели в настоящее время ... достаточно наличных в банке, чтобы счастливо прожить ему и его сыновьям, когда они в конечном итоге были освобождены. Бет суетилась вокруг него, а Гэри нес сумку... Бет хорошо выступила накануне вечером и, вероятно, повторила бы это с Гэри, как только он уйдет, не то чтобы это имело значение. Когда он выходил из дома, ему в лицо дул резкий ветер, а во второй половине дня мог пойти дождь. Когда он вернется? Не уверен, три или четыре дня и не так долго, как неделя... он рассматривал это как рутину в своей жизни, а не как что-то особенное, не как способ изменить правила игры. Краб, по правде говоря, не продумал это до конца или не слишком тщательно изучил, но бизнес есть бизнес.

" Ты будешь осторожен, " крикнула ему Бет.

Конечно, он был бы, всегда был, но не от чего быть осторожным. Это была легкая поездка в аэропорт на рейс в Марсель.

Она пыталась дозвониться до него. Он не взял трубку.

Что бы сказала Зейнаб? "Привет, Энди, как дела?"

Она услышала сигнал вызова. Могла бы сказать, если бы он ответил: "Просто хотела поговорить, скучаю по тебе". Могла бы сказать: "Так одинока, хочу быть с тобой". Зейнаб пропустила звонок мимо ушей. Обычно он был хорош в подборе ... но он не узнал этот номер. Она сказала, что плюнет ему в лицо, затем растопчет его, удалит все следы от него, и могла слышать свой собственный голос, говорящий это, но не слышала его.

"На тебя помочилась собака".

"Неужели это?"

Сержант сказал: "Мне потребовалось немного времени, но я вспомнил это. Вспомнил об этом, когда обедал, и вспомнил твое имя, юный Ун. Зашел в кабинет адъютанта и проверил записи. Названия там не было. Либо мне отключили память, либо имя было удалено. Чего мне не хватает, так это воспоминаний о собаке, писающей на тебя."

"Неужели это?"

Инструкторы всегда преподавали урок осторожности в отношении разговора со старшим мужчиной, отцовской фигурой, который узнал некоторые истины. Соблазнительно бросить полотенце и довериться, движимый одиночеством, и говорить вещи, и верить в силу откровенности и обещаний. Этого никогда не следует делать, говорили инструкторы, каким бы ни было искушение и каким бы ни было доверие. Они находились на обычном, унылом утеснике и сухом папоротнике. Энди Найт, или кем бы он ни был тогда, вернулся в Лимпстоун, спустился с холма и прижался к берегу эстуария, что касается снайперских курсов, то он служил в 43 Commando и был в составе конвоев с ядерными бомбами, следовавших из долины Темзы в Шотландию, но это казалось ему скучным занятием, и снайперское дело было бы его избранной сферой деятельности. Здесь было подходящее место, чтобы научиться этому, темному искусству. Тот день был для него достаточно ясен. Каждый из них должен был пересечь территорию в полмили, в то время как пара старших сержантов сидели в удобных парусиновых креслах и сканировали в бинокли с большими линзами, и парень, которого заметили, потерпел неудачу... Не "почти удалось остаться скрытым", не "почти удалось", но потерпел неудачу. Как будто это вопрос жизни и смерти ... чтобы морской пехотинец, который хотел быть снайпером, находиться в изоляции и внушать страх élite. Ему нужно было приблизиться к корректировщикам на расстояние 200 ярдов, и это был адский путь к финишной черте. Общее было разделено между морскими пехотинцами, выгульщиками собак и наездниками на пони. Дети на пони оставались на хорошо протоптанных дорожках, но собаки бродили свободно и охотились на кроликов. Это был крупный ретривер, красивый парень, который нашел его, поднял ногу, облил его, затем убежал, чтобы вернуться к своей хозяйке, и его никто не видел и он не двигался. Женщина, возможно, и знала, но они были хорошими леди и никогда не донесли бы на парней в подлеске. Он победил, достиг финальной точки, прошел и получит свой значок, а собачья моча была у него на волосах и на затылке, и все они хорошо посмеялись.

"Боже, и как же от тебя воняло".

"Неужели я?"

Он знал, куда он хотел пойти. Это была слабость, которая привела его сюда, и еще большая слабость, что он позволил сержанту отвезти его на пустошь. Зимой местность была голой, невыразительной и враждебной для ребят на снайперских курсах, и сержанты знали - на протяжении многих лет - каждый овраг и каждую канаву, где мог наступать человек в маскировочном костюме. Он не думал, что Фил Уильямс или Норм Кларк почувствовали бы необходимость приехать сюда, но Энди Найт был другим человеком, и, возможно, был ближе к истощению, и нуждался в утешении: нашел бы его и что-то из своего прошлого... Они сказали , что большинство кроликов не смогли выжить в дикой природе более года. Большие попрошайки, доминирующие самцы, могли бы подойти немного лучше. Он всегда предполагал, что это был один из них, который погубил его. Этот - вероятно, Тампер - выкопал яму пошире, но также был достаточно хитер, чтобы проложить по ширине входа кусок старого древесного корня, который обеспечил бы укрытие от хищника высокого полета, канюка. Он двигался быстро, его экзамен уже был завершен, он пересекал местность и приседал по пояс, и его правая нога попала в яму, а его импульс двинулся вперед, но его ботинок застрял. Поврежденные связки и треснувшая кость, неудачная первая операция в A & E, на которую было слишком большое давление, и новичок, выполняющий эту работу... С ним, конечно, все было бы в порядке, он бы неплохо ходил, бегал по моде, но недалеко, был бы великолепен для нормальной жизни: был бы отбросом морской пехоты. Грустные вещи и все такое. Жизнь жестока, что-то вроде эпитафии. Сказал, что его будет не хватать, но что жизнь продолжается, и коротко пожелал всего наилучшего. Большой кролик прикончил его, и он пошел в полицию, был завербован и успешно замаскировал самое тяжелое ранение. Было скучно, он искал что-то особенное, ему рассказали о SC & O10. Он нашел дыру. Мог бы быть домом для лисы, возможно, позже. Он больше не использовался и был набит листьями. Он стоял рядом с ним, вглядывался в него, и что-то от преданности было еще больше утрачено, но Энди Найт был хорош - как и все они - в ограждении реальной жизни от психологов, которые навязывали им правила. Кто хотел уволиться? Никто этого не сделал. Кто должен был уволиться? Почти все они... Он покачал головой, как будто пытался отогнать назойливую муху. Он начал уходить.

Сержант пристроился рядом с ним, говорил тихо, как дядя. "Лучше ты, чем я, молодой человек". Не думаю, что у меня бы это получилось."

"Управлять чем?"

"Справляйся с тем, чтобы быть вдали от этой семьи, я этого боюсь. Жить во лжи, существовать в обмане, не владеть другом. Пытаюсь вспомнить, кто ты есть, а не кем ты был. Быть одному. Молю Бога, чтобы они защитили твою спину."

Он не ответил.

"Забавная старая штука. Собака, которая на тебя помочилась, была тогда совсем молодой... Я был здесь пару недель назад. Женщина все еще величественна, медлительна, но в форме для своего возраста; собака немного подорвана, выглядела так, как будто у нее начался артрит. Надеюсь, мы были здесь полезны, и удачи. Оставайтесь в безопасности."

Это была бы короткая поездка на поезде обратно к его припаркованной машине, затем легкая пробежка до парома.

Глава 9

Он сидел в машине, двигатель тихонько работал, и ждал, когда очередь потянется к парому.

Энди Найт почувствовал нарастающее давление, более сильное, чем на Фила Уильямса, и более весомое, чем на Норма Кларка, и не смог бы прямо ответить, почему на этот раз было тяжелее. С удовольствием бы выпил, но не пил с тех пор, как покинул пустошь и поговорил с сержантом-ветераном, который успешно прочитал его, и он не будет пить сейчас. Алкоголь нелегко переносил тех, кто живет во лжи. Вспомнил бар в пабе по дороге от разлива в Ньюбери, но не был там с тех пор, как поступил в SC & O10... Он предполагал, что за ним будут следить в порту и что они подобрали бы его на подходе к процессу регистрации. Они, скорее всего, определили бы, что он не был отчитан диспетчерами в последнюю минуту, был всего лишь парнем с глазами на долгие выходные с девушкой.

На лодке, конечно, нет защиты. Огнестрельного оружия в машине, конечно, нет. Ни дубинки, ни газа, ни аэрозоля; что ему было нужно для защиты, так это подлинность его обложки и ее способность выдерживать проверку... Ему предстояла дерьмовая поездка, и он старался как можно больше спать в глубоком кресле - и не видеть снов. Энди не давало покоя, что сержант "засек" его. Он прополз вперед, включил радио, тихая музыка - то, что могло бы играть в пабе. Он редко пил. Некоторые из них в толпе животных пили алкоголь, но большинство не могли себе этого позволить и в любом случае предпочитали курить. Люди, перевозившие наркотики по южным округам, редко бывали пьяны и им хватало ума оставаться трезвыми, быть начеку, следить за своими сумками, у них была паранойя по поводу поддержания безопасности. В обеих жизнях он придумывал медицинскую причину для отказа от самогона, что-то об аллергии, которая была наполовину придумана, наполовину скачана из сети. Прошел еще несколько ярдов по пандусу, и опущенный мост был прямо впереди. В морской пехоте он получил свою добрую долю "бевви", а в первые дни службы в полиции его "обкладывали пузырями", когда он возвращался со смены, как и всех других молодых парней и некоторых девушек. Воздержание обрушилось, как лезвие гильотины... он никогда не любил пить в одиночестве, но достаточно часто тосковал по теплу, духу товарищества в пабе, расположенном по дороге от его родителей.

Это были Лиса и Гончие. Обычная смесь профессионалов, торговцев и бездельников с бездельниками. Съел приличный бутерброд с сыром, разжег настоящий камин, слушал живую музыку в пятницу. Радость от этого заключалась в том, что он зашел внутрь и не успел дойти до бара, как его окликнули по имени, его приветствовали улыбками, а на стойке лежали деньги за его первую выпивку за вечер. Старое название, больше не используется, отправлено в мусорное ведро. Там были бы парни и обычный персонал бара, которые могли бы поинтересоваться: "что вообще случилось с ...?", и они могли бы видеть, как его мать выгуливает собаку, или могли бы знать его отец из школы, где он преподавал, и спрашивают их: "Не видели ... поблизости, есть новости?", и ищут ответ, но не получают его. Его родители знали о нем не больше, чем клиентура "Фокс и гончие". Пьющие были бы озадачены, но его родители были бы ранены. Вероятно, подумал, что их разлучил какой-то спор. Лучшее, что он сказал однажды воскресным вечером около пяти лет назад, было едким объяснением, не выдерживающим никакой критики: его отозвали для выполнения "особых обязанностей". Он сорвался с места и исчез. Через парадную дверь, шлепок по спине его отца и поцелуй в его материнская щека, и никаких дальнейших объяснений, и все это было сделано с бесцеремонной грубостью, потому что это был лучший способ разорвать связь. Затем в паб и на одну большую порцию, которая опустошила его кошелек, всего на одну рюмку, и направляясь к двери холодной ночью и чувствуя, как на лице образуется иней, и оборачиваясь: "Увидимся, ребята", и садясь в свою машину, уезжает в темноту. Так и не вернулся и никогда не звонил своим родителям. Он не знал, сохранились ли его легенды так же хорошо, как у Фила, Нормы и Энди, что ни одна проверка никогда не заходила так далеко, что прикрытие оставалось прочным. Хуже всего было беспокойство, которое он доставил своим родителям, которые не сделали ничего, что заслуживало такого обращения... не горжусь, но за эту работу пришлось заплатить высокую цену. Он слышал от инструкторов на том долгом этапе подготовки, что было несколько человек, которые пытались, как это выражалось, "бегать с зайцем, бегать с собаками", и дома у них были жена и дети, были друзья в городе, которые, казалось, смирились с тем, что один год он был чисто выбрит и с аккуратной стрижкой, а на следующий год у него выросла жидкая бородка и засаленные волосы пачкали воротник рубашки. Лучше было бы покончить с этим , их могли выследить, за ними следили, их преследовали и видели, как они входили через парадную дверь бунгало, и тогда они были бы в опасности, их могли забросать бензином и могли избить. Избавил их от риска, и расстройство, которое они бы испытали, было дешевой платой за отсутствие опасности.

Ему махнули рукой вперед, он медленно въехал в лодку, приблизился к заряжающему, который продвинул его на последние несколько дюймов. Он заглушил двигатель. Он на мгновение замер. Должен был чувствовать себя ярче, оживленнее, но был измотан.

Она хорошо ходила, чувствовала себя уверенной, важной.

Она была маленькой девочкой из Дьюсбери, и она вышла из "Евростара", повесила сумку на плечо, расправила плечи и широким шагом направилась к метро. Ей понадобится ссылка на Лионский вокзал. Солдат уставился на нее и слегка приподнял бровь, затем отвел взгляд.

Волна гордости наполнила Зейнаб.

В патрульной группе было четверо. Они пробирались сквозь толпу пассажиров в вестибюле. На них была камуфлированная форма, и они несли легкие пехотные винтовки, а у одного за спиной был радиоприемник, увенчанный колеблющейся антенной. Их головы, все они, были гладко выбриты, а береты ненадежно сидели на их черепах. Их боевые шлемы были прикреплены к поясам. Солдат, возможно, был выходцем из северной Африки, и текстура его кожи была такой же, как у нее. Он поймал ее взгляд, установил контакт и подумал, что она достойна этого жеста с приподнятой бровью, затем отвел взгляд, возобновив разглядывание людей, спешащих по своим делам, едящих, разглядывающих информационные табло, радующих детей. Солдат ничего не знал... это была степень ее обмана, которая породила гордость ... возможно, близкую к высокомерию.

В Дьюсбери всегда говорили, шептались среди женщин в уединении их домов, что родители детей, которые добровольно стали мучениками - или предприняли долгое путешествие через Турцию, чтобы завербоваться в силы халифата, - не знали. Общепризнанной истиной было то, что родители, дяди и тети, друзья семьи, школьные учителя - и имамы - не подозревали о том, чему их дети учатся в Интернете, что они намереваются сделать для своего будущего. Она видела, на улицах рядом с домом и в тени огромного минарета Меркази, двери, которые были взломаны на рассвете полицейскими группами по задержанию. Еще долго после того, как фургоны уехали, забрав подростков или юношей, соседи, друзья и родственники звонили, чтобы предложить утешение, сочувствие, поддержку, и получили бы один и тот же ответ - с утомительным повторением, - которого они не знали. Гордость, придавшая пружинистость ее походке, заключалась в том, что она обманула своих мать и отца, учеников на своей лестничной площадке, своего репетитора, всех их, и на ее лице была маска, которая сослужила ей хорошую службу. Масштабы обмана взволновали ее, и она нашла вход на правильную линию метро. В лондонском конце Евростара вооруженные полицейские бродили между скамейками и мимо витрин магазинов, но при виде солдат регулярной армии безопасность была поднята на другой уровень... она понятия не имела, как это будет. Она показала билет и спустилась по эскалатору, следуя указателям.

Не представляю, каково это - столкнуться с войсками в коридоре станции, или через вестибюль в аэропорту, вдоль проходов в торговом центре в Манчестере. Она представила, что над шумом кричащих покупателей или пассажиров будут слышны крики солдат. Молодой человек, который при виде нее одобрительно поднял бровь, обладал бы хорошим голосом, исходящим из сильной груди, попытался бы доминировать над ней своим авторитетом. Вероятность того, что он - любой из них - когда-либо стрелял в гневе раньше, стрелял на поражение, была ничтожно мала. И у нее не было бы, если бы это была она, Зейнаб из Сэвил-Тауна, о которой никто не знал, если бы у нее был автомат Калашникова. Она села в поезд, и он покатил в темноту туннеля. Крики вокруг нее, и стук ее сердца, и прерывистое дыхание, и палец на спусковом крючке... это было то самое чувство возбуждения, которое охватило ее. И ей доверяли... не только Крайт и Скорпион, но и мужчина постарше и тот, со шрамами на шее ... и она была врагом, которого не узнали.

Она вспомнила, как это было дома. Плач ее матери, оскорбления со стороны отца и бессильное хлопанье дверями, когда она объявила, что уедет из дома и поступит в университет через Пеннинские горы, и ни один из них не понял, что это было частью ее продвижения к этой новой роли, выбранной ею, - быть бойцом... С оружием в руке, могла ли она прицелиться в того солдата, увидеть его лицо, увидеть его глаза, увидеть, как дрожит кончик ствола, и выстрелить в него? Она не сомневалась в этом.

Освобожденный... как раз вовремя для ее поезда на юг... Бесплатно.

"Я, конечно, буду относиться к вам с уважением и прислушиваться к вашим просьбам, но..."

Их сопроводили на второй этаж городского полицейского управления, L"É v êch é, и, возможно, они прибыли с другой планеты, из другой цивилизации, судя по тому, как их удостоверения личности и паспорта были отсканированы на стойке регистрации на первом этаже.

"... У меня полный график, и ваш подход выходит за рамки правильных протоколов. Я веду криминальные дела в северном секторе второго города Франции. Должен ли я прекратить обычные обязанности и вернуться к ним, когда вы закончите свое задание?"

В такси из аэропорта Пегс предположил, что некоторое первоначальное "буйство" было предсказуемым, и человек, которого они встретят, скоро смягчится. Она перешла на свой школьный французский и собрала все в кулак. Он был майором и ответил на безупречном английском, и оба, она и Гоф, склонили головы в знак признательности. Итак, все началось с плохой основы.

Она сказала: "Любая помощь, которую мы можем оказать, была бы принята с благодарностью".

Их доставили в офис на скрипучем лифте, а затем по мрачным крашеным коридорам; мужчины и женщины, некоторые в униформе, смотрели на них так, как будто они были инопланетной силой ... вероятно, оправданно. Гоф был знаком с французскими следователями, приезжавшими в Лондон, которым не оказали должного гостеприимства, а сотрудничество с итальянцами было более жестким, для немцев его едва существовало. Майор сидел за маленьким столом в спартанском кабинете, а оба его посетителя расположились на жестких стульях., на стене висела семейная фотография: он с женой и ребенком, еще один из Действующий президент Республики и карта, на которую его глаза блуждали, показывающая северный сектор города. На его столе были экран, клавиатура и модели автомобилей в ливрее карабинеров полицейских Нью-Йорка и игрушечный фургон в цветах Гражданской гвардии. У стены стояла подставка для шляп, которая одновременно служила вешалкой для одежды, и она была наклонена под углом под весом ремня безопасности для наплечной кобуры, пистолета в комплекте и бронежилета... на Вайвилл-роуд не было выставлено огнестрельного оружия, а защитные жилеты были выданы со складов в тесном подвале. Кофе не предложили, но Гоф подумал, что это была оплошность, а не грубость. У его ног была бутылка из дьюти-фри в пластиковом пакете, которую он берег во время путешествия и процедуры безопасности здания.

Майор ответил ей. "Я отложил встречу сегодня днем, чтобы увидеть тебя. Когда мы закончим, я перейду к этому. Тогда у нас конец дня - я иду домой. Возможно, завтра мы сможем более полно рассмотреть ситуацию, с которой вы столкнулись... Где мы? Вы работаете над кодовым словом "Тряпье и кости", вы верите, что оружие будет доставлено в этот город новым маршрутом, вы также верите, что это тестовый запуск для будущих поставок. У вас есть агент под прикрытием, преследующий цель женского пола - за исключением того, что ни он, ни вы ее потеряли. Вы уверены в восстановлении контакта. Это расплывчато, да? Одно оружие, да? Возможно, только один - или два, или три. Очень немногие. Пробная версия и надежда на то, что, если система окажется удовлетворительной, будут заказаны новые, и вы нервничаете, что чрезвычайно мощное оружие заменит ножи на ваших улицах. Мы знаем о таком огнестрельном оружии, у нас есть такой опыт, и Марсель наводнен штурмовыми винтовками... Но вы не знаете контактера, с которым имеет дело цель женского пола. Ты не..."

Гоф сказал, никогда не разбираясь в словах, не четко, не залихватски: "Мы хотим - надеемся, что сможем - чтобы цель и наш парень приняли поставку, затем переправили ее через вашу страну в паромный порт на севере, и наше намерение состоит в том, чтобы на лодке были люди, наши люди, которые могут исправить маячок, ошибку отслеживания, внутри склада - или несколько, в зависимости от того, - и мы затем последуем за этим. Мы намерены, надеемся, раскрыть - с помощью ошибки - сеть."

Пегс сказал по существу и кратко: "Установка "жучка" означает успех для нас... Мы обязаны проявлять осторожность."

"Как и мы".

"Мы должны обеспечить защиту".

"И я тоже... Недавно у меня были следователи в одном из жилых проектов, и чтобы доставить их туда, с возможностью значительного ареста за наркотики, у нас были те офицеры, мужчины, одетые в женском стиле, в парандже с полной вуалью, но за ними у меня была группа быстрого реагирования, дюжина человек из GIPN. Никогда не удаляйтесь дальше, чем на четыреста метров, и ограниченное вторжение в этот район. Но вы понимаете, сколько людей требуется для охраны офицера. Ты ценишь?"

"Я ценю это".

"Любая торговля оружием затрагивает высший эшелон главного преступного клана... Возможно, вы не знаете наш город. У нас серьезные игроки, у них репутация людей с серьезной жестокостью, чрезмерным насилием, и они разрешают споры варварским способом. Прошлой ночью мальчик, который нарушил правила своей банды, сгорел заживо при пожаре в автомобиле. Ужасно... Есть ли у нас информаторы, которые сообщают нам, кто был ответственен, где можно собрать доказательства? Мы этого не делаем. Даже мать ребенка не будет с нами разговаривать... Люди, которые понадобятся вашей цели для общения, для получения доставки, лишены морали, живут в районах, известных своим варварством... Именно туда может направиться ваша цель, и ваш агент под прикрытием, я полагаю, не сильно от нее отстанет. Я не могу предоставить вам необходимую силу, неограниченную, и где бы в городе, в любом месте, они могут дотронуться рукой. Мне жаль, но..."

"Ну, к черту это ради игры в домино".

Она прервала. Он остановился на середине фразы, и на его лбу появилась хмурая складка, и он посмотрел на нее, когда она пригнулась ниже уровня его стола. Гоф почувствовал, как ее рука нащупала его носки, ботинки, затем раздался шорох, когда ее хватка поймала пластиковый пакет. Она подняла его.

"Никуда не денешься", - сказала она. Ходить кругами и никуда.

Пластиковый пакет шлепнулся на стол. Это было оплачено из остатков мелких денег, полученных от бухгалтера дальше по коридору и за пределами Три Ноль девять. Виски хорошего качества, десятилетней выдержки.

Она имитировала официальный ответ: "Не хочу ", - я действительно не могу принять это, это противоречит нашему этическому кодексу принимать подарки в обмен на оказанные услуги. Извините, я не могу." Не хочу этого дерьма."

Гоф сказал: "Мы все профессионалы, все пытаемся выполнить чертовски сложную работу. Старая поговорка: "Лучше нам держаться вместе, чем висеть по отдельности". Мы проделали небольшую работу, знаем о вас, знаем, почему вас перевели сюда, знаем о повальной коррупции в бригаде по борьбе с преступностью &# 233; , знаем все это. Знайте, как это сложно, и что все станет хуже, прежде чем станет еще хуже. Я понимаю вашу позицию."

Пегс сказал: "Это называется "Тряпка и кость", потому что цель родом из города, который раньше был столичным рынком в Великобритании для торговли тряпьем. Огромные кучи запачканного, грязного или выброшенного тряпья, пару столетий назад - назад в историю. Где мы находимся сегодня, живя прошлым и окруженные кровавыми правилами. Охраняем нашу драгоценную территорию... Давай, Гуфи, никуда не денешься и чертовски быстро."

Гоф сказал: "Извините и все такое, что трачу ваше время, майор. Надеюсь, ваша встреча пройдет хорошо."

Пегс сказал: "Мы не намерены, не на нашей вахте, если это возможно, позволить ублюдкам победить. Приятного вечера, майор, и наслаждайтесь напитком."

Зазвонил телефон, и его подняли. Пеггс встала, снимая пальто со спинки стула. Майор слушал бесстрастно. Гоф встал, увидел, как быстро сгущаются сумерки через окно, и увидел также, что люди в форме - комбинезоны, жилеты, огнестрельное оружие, шлемы - выбегали из здания к своим машинам. Телефон был положен.

Майор был позади них, натянул ремень безопасности и кобуру, затем пальто, затем жилет и подталкивал Гофа к двери, а свободной рукой тащил за собой Пегса.

В коридоре, и все больше мужчин и женщин в панике бежали впереди и позади них. Майор сказал: "Что бы ни значило "к черту это ради игры в домино", я хотел бы показать вам, как обстоят дела в нашем городе, и, возможно, куда вы хотите направить свое прикрытие, и почему я занятой человек".

На его лице появилась улыбка, и они двигались хорошо, а колышки задрали ее юбку повыше, чтобы она двигалась быстрее. Не стал заморачиваться с лифтом, понесся вниз по лестнице. Гоф тяжело дышал, но не отставал. Во дворе, без церемоний, их погрузили в фургон. Никаких объяснений. Завыли сирены.

Почему? Потому что банда в Сен-Бартеéлемей облажалась. Автомобиль вылетел из-за бокового поворота и ворвался в транспортный поток, разметав группу скутеристов.

Как? Банда облажалась, потеряв наличные, необходимые для оплаты уже доставленной партии. Как это было "потеряно"? Сумма в 120 000 евро, которая должна была покрыть необходимую выплату базирующейся в Марокко группировке, была в руках казначея банды, и он исчез, стал воспоминанием, мимолетной тенью и мог сейчас находиться на севере Франции или где-нибудь в Германии, или мог быть в Нидерландах, где была значительная и устоявшаяся сомалийская община. Когда? Все ли произошло за последние 72 часа, и это самый минимум, что сомалийцы, оставшиеся в Сен-Бартеéлемей требовалось - самое позднее к вечеру того же дня или на рассвете следующего утра - 100 000 человек. Что? Ответ, как определили сомалийцы, заключался в том, чтобы заполучить в свои руки такие деньги в такие сроки: непросто, требуется хорошее планирование и хорошая разведка. Который? Было важно, чтобы они, без сомнения, поняли, какая банда марокканских поставщиков осуществила поставку и теперь ожидала оплаты. Их было бы нелегко обмануть обещанием выплатить долг "как можно скорее". Сомалийцы были бы мертвы. Смерть не будет легкой. Умирать было бы тяжело и болезненно... Выходом было раздобыть наличные, банкноты - этим сомалийцам кредиты не выдавались - и отправиться на встречу за Сент-Антуаном, на смотровую площадку на холмах, откуда открывался вид на город и гавань. Должен был быть там... или столкнемся лицом к лицу с войной. У сомалийцев не было огневой мощи, чтобы пережить такую вражду.

Машину занесло на дальнюю сторону дороги, задняя дверь открылась, и из нее быстро вышел один парень, вооруженный пистолетом, и побежал к скутеру, Peugeot, который, казалось, был на последнем издыхании, готовый к свалке.

У кого еще была такая сумма денег, которая могла быть доступна? Какая другая группа? Не огорожен кольцом безопасности, уязвим? Сплетни, слухи, маскирующиеся под разведданные, выявили парня в соседнем проекте La Castellane, который содержал хорошую лестничную клетку, получал приличную прибыль и перевозил свою выручку либо сам на мощном мотоцикле, либо используя своего брата-калеку, чтобы отнести сумку в Кредитный союз. Сражаться с другой бандой было сопряжено с большим риском, но альтернативы для сомалийцев, вероятно, были более суровыми. Те, кто сопровождал "Пежо", увидев пистолет, бросились бежать по улице.

Мотороллер лежал на боку, а под ним, придавив его к земле всем своим весом, лежал курьер с ремнем от сумки через плечо и сумкой, набитой наличными, под ним.

Сомалиец с пистолетом добрался до мальчика, зажатого под его скутером Peugeot, у мальчика не было силы в свободной руке, чтобы переместить вес машины, высвободиться и попытаться сбежать с сумкой. Дальше по дороге ждала машина сомалийца, дверь все еще открыта. Это не было частью северного сектора Марселя, 14-го округа, где другой автомобилист вмешался бы; конечно, ни один пешеход на тротуаре не был бы настолько безумен, чтобы вмешиваться.

Мальчишкой, прикованным к дороге, был Карым.

Это был один из тех моментов, когда любой человек - молодой или старый, храбрый или нет, героический или трусливый - столкнулся с двумя вариантами и должен был сделать выбор. На него направили пистолет. Был затребован ранец. Сомалиец возвышался над ним. Это был сомалиец, противостоящий тунисцу, больше никого не касается. Теперь пистолет был направлен на него. Мальчик был худым, с впалой грудью, хрупкими ногами и костлявыми руками, и изможденным, нездоровым узким лицом, без лишней плоти и ремня, болтающегося на талии, и никаких признаков силы. Варианты манили его. Сомалийцу, возможно, было пять лет старше Карима, с более полным лицом. Вокруг них было оживленное движение, раздавались гудки и звук клаксона автомобиля, припаркованного дальше по дороге возле интернет-кафе &# 233;. Никто, ни один школьный учитель, который когда-либо руководил им, никогда не обвинял Карима в глупости; все признавали острый ум, который мог сосредоточить внимание на том, что его интересовало, как это делал пистолет. Сомалиец что-то кричал, его свободная рука потянулась к Кариму и ухватилась за ремень. Смотрим друг другу в глаза, рычим, полны отвращения и неповиновения. Кариму удалось добиться сцепления ногами, но он не смог поднять большую часть скутера Peugeot. Но он мог поднимать его вверх и переворачивать с помощью своих ног.

Он толкал и поднимал, и мог видеть каждый шов на воротнике рубашки сомалийца, и дизайн его спортивных брюк, и тисненый значок "Реал Мадрид" на его флисе, и царапины на стволе пистолета, и ногти пальцев, сжимающих его, и указательный палец, лежащий на спусковом крючке, внутри предохранителя. Он мог видеть все это и нанести удар ногами... и мог видеть лицо своего брата, и распространяющуюся гордость, и похвалу, и уважение, которое придет к нему в его квартале Ла Кастеллан, и будет ходить с достоинством... он все это видел. Мотоцикл поднялся, затем развернулся и закачался, и сомалиец нырнул, чтобы получше ухватиться за ремень, а "Пежо" снова упал, и двухтактное топливо расплескалось по асфальту. Вес мотороллера, значительно превышающий сотню килограммов, обрушился на лодыжку сомалийца, и щелчок был таким же четким, как выстрел из легкого пистолета, и перелом был бы полным. Выступающая кость приподняла штанину спортивного костюма, полилась кровь, и мальчик взвыл.

Машина, которая должна была увезти сомалийца, счастливо сжимающего украденную сумку, тронулась с места и исчезла под холмом. Ребята на скутерах, которым поручили сопровождать Карима, были достаточно близко, чтобы увидеть пистолет и услышать крик, и держались поодаль. Тунисец и сомалиец переплелись. Возможно, это была пара детей, наслаждающихся незаконным совокуплением. Руки и ноги были разведены и сцеплены, и масса скутера придавила их, и боль, должно быть, была слишком острой, чтобы сомалийский мальчик мог долго кричать. Ни один из них не пошевелился. Пистолет был неподвижен, его мушка упиралась в тонкую складку кожи на горле Карима. Улица очистилась.

Не было мужчин и женщин, спешащих мимо по тротуару, и никаких машин, автобусов, фургонов; только скрежет опускаемых металлических ставней, а затем тишина, поскольку радио и телевизоры были выключены; толпа наблюдала с обоих концов улицы, из окон и затемненных дверных проемов. Боль, должно быть, волнами прокатилась по ноге сомалийца, и он бы скорчился, потому что не мог сдержать агонию от перелома, и его рука, держащая пистолет, начала дрожать, и острый прицел еще глубже вонзился в плоть Карима, но он не осмелился сопротивляться... как будто мужество, которое он собрал, чтобы пнуть скутер и поставить его на ногу сомалийца, было всем, на что он был способен, и его храбрость иссякла.

Это был стон, смешанный с шепотом. "Вызови их, машину".

Ответа от Карима нет.

"Позови их, я сказал тебе, позови моих братьев".

Карим посмотрел. Движение было размытым, когда машина выехала из боковой улицы и врезалась в небольшую группу скутеров, спускавшихся с холма к отделению Кредитного союза. Они совершали одно и то же путешествие три или четыре раза в месяц; в других случаях это делал Хамид на своем Ducati Monster. Хамид предположил бы, что никто из другого проекта не узнает, как он спрятал свои деньги, и что никакая конкурирующая группа внутри La Castellane не угрожала бы его деньгам. Карим видел, как выезжает машина, и ожидал, что она резко затормозит, ожидал, что водитель почувствует вкус его языка и посмеется, а она продолжала приближаться, и ее крыло задело его заднее колесо... Им пришлось бы застрелить его, чтобы заполучить сумку. Он посмотрел вниз по улице, вдоль пустынного тротуара и пустой дороги. Он, казалось, помнил, какой модели была машина, какого цвета, но не мог ее найти.

"Зови их. Я же сказал тебе, позови их."

Посмотрел еще раз, и не увидел этого.

"Что я, блядь, тебе говорил, кричи им, маши им".

Лицо сомалийца было в нескольких сантиметрах от лица Карима, и ему показалось, что он изо всех сил сдерживает слезы, а боль хлынула бы рекой. Это было бы похоже на боль, которую испытывал связанный ребенок в машине, видя пламя вокруг себя и ощущая обжигающий жар. Карим думал, что он старался изо всех сил, и поднял голову, чтобы лучше видеть, но это движение сместило бы ногу сомалийца и усугубило бы агонию. Он не мог видеть машину.

"Там нет машины".

"Назови это". - задыхающийся голос у него в ухе.

"Не могу. Его там нет. Пропал. Сбежать от тебя."

Сомалиец выстрелил из пистолета. Пуля ударилась бы о дорогу рядом с головой Карима, затем срикошетила бы в сторону, и вторичным звуком был ее удар в металлические ставни. Мир тишины опустился вокруг Карима. Парень все еще кричал, но Карим ничего не слышал. Лицо, обращенное к нему, было искажено, и его ударили пистолетом по лицу, но он не слышал, что ему кричали. Изо рта сомалийца выступила пена, когда он закричал.

Звук, который мог слышать Карим, был слабым, отдаленным, но всю свою жизнь в проекте La Castellane он знал звуки полицейских сирен. Сомалиец выстрелил снова, в сторону шума. Карим слегка повернул голову и смог разглядеть улицу и машины и фургоны с синими огнями, блокирующие каждое направление. Он крепко держался за свою сумку, за деньги своего брата.

Маргарет качалась, но добивалась прогресса.

Капитан призвал своего инженера приложить больше усилий, напомнив ему, что у него есть график, которого нужно придерживаться. Далеко в Средиземном море видимость была плохой, а с юга дул сильный ветер, заставлявший "Маргарету" вздыматься на белых гребнях волн. Выдержит ли двигатель нагрузку от необходимой скорости? Инженер был не из тех, кто легкомысленно относится к своим обязанностям. Наблюдая за своей стучащей машиной, цепляясь за поручень, он дал ответ, который, по его мнению, был неразумным, но который был желанным.

"Все будет в порядке. Мы будем там. У побережья к западу от Марселя. Это не проблема, но поездка будет нелегкой."

И плюнул на палубу, и не знал, что такого важного в генеральном грузе, что необходимо соблюдать точное расписание... была идея, что контрабанда будет фигурировать в любом ответе. И было бы неплохо добраться, после более раннего рандеву в темноте, до гавани города, где они должны были провести 36 часов - где был хороший кошачий дом, скандинавские дети и чистота, рядом с рынком и недалеко от Канеби &# 232;ре - и затем они отплыли бы в Кадис ... но единственный жесткий расчет времени был на следующую ночь. Двоих из команды рвало, они были бы бесполезны, если они пришли плавать по Бискайе. Провозить контрабанду было хорошо, потому что тогда выплачивались бонусы.

Они были одни, огней других кораблей не было видно, когда капитан повернул их на север, где погода была более сложной, но давала им самый прямой маршрут к побережью Франции.

Август 1982

"Это дерьмо годится для какой-нибудь цели, Шлом?"

"С нас просили пятьсот, и это то, что вы получаете".

Один был из младших чинов Моссада, Шломо, а другой был из Агентства, Дин. Израильтянин и американец находились в ангаре военно-воздушной базы, которая была расположена далеко в песках и на задворках нигде, к югу от Беэр-Шевы. Вместе они загружали деревянные ящики автоматами Калашникова, пустыми магазинами и заполненными коробками с боеприпасами. Их работа представляла собой акт внешней политики, который, как видели, пошел на пользу правительствам обеих стран. Их поставка уколола бы за нос знакомого противника, более подходящей аналогией могло бы стать зажигание фейерверка под пышной задницей Советского Союза. Израильтяне были поставщиками, и оружие поступило накануне вечером из резервных запасов Сил обороны, а американцы были щедрыми покупателями, и они направлялись в далекий Афганистан, где силы моджахедов вели полномасштабные бои с военной мощью, развернутой Москвой. Американец задал один конкретный вопрос.

"Похоже, он вышел из Ковчега".

"Мы прибегли к некоторому творческому расчету, но это был тестовый выстрел".

"Ты хочешь сказать, что это сработает, займись делом?"

"Не очень красиво, но сработало. Это работает, и это убьет."

Подавляющее большинство из них, возможно, никогда не использовались ни в одной битве не на жизнь, а на смерть, возможно, были выброшены на песок, когда войска, испытывающие нехватку продовольствия и отчаянно нуждающиеся в воде, отступали только для того, чтобы обнаружить, что они столкнулись с барьером Суэцкого канала и не имели снаряжения, чтобы пересечь его. Были подняты белые флаги. На большинстве из них не было никаких отметин. Один отличался, по мнению американца, эквивалентом подержанной лопаты из садового сарая его родителей. Он представил, что им не хватило бы законтрактованного количества, и они обыскали магазин в поисках последних, отбросов, но все еще способных стрелять. И от них требовалось провести полную инвентаризацию товара.

"Какой номер мы получили за это? Вы понимаете, почему мне нужно иметь сериалы каждого из них? Я имею в виду, какая сумасшедшая мать сказала, что мы должны перечислять номера?"

"Попробуй это - у какого-то парня дерьмовый почерк - попробуй что-нибудь, что-нибудь, что-нибудь, 260, затем 167, затем 51. Он у тебя?"

Когда они легли в открытый ящик, три из которых уже были заполнены, израильтянин произнес необходимые цифры, и американец их записал. Это был базовый набор для пехотинцев, и уже ходили слухи, что в будущем могут появиться поставщики сложного оборудования, работающие в том же направлении: переносных ракет класса "земля-воздух", которые помешают безопасным полетам ударных вертолетов, на которых летали Советы, но в то же время в руках бойцов будут штурмовые винтовки и отправленное сообщение о том, что их настоящими друзьями являются американские люди... Восхитительная ирония в том, что обвинение в сговоре было замаскировано поставкой оборудования советского производства... выбор, и забавный.

"Возьми это. Я имею в виду, подумайте, что с ними происходит, куда они идут, и представьте прилавок с фасолью в Лэнгли, штат Вирджиния, который следит за тем, чтобы наши инвестиции использовались должным образом. Это единственный из музейных экспонатов?"

"Остальные - египтяне, из Йом Кипура. Их запас больше, но они задерживаются для дальнейших поставок. Вы, люди, хотите видеть, как парни получают их, оставайтесь в стороне."

"Я видел их вблизи - не вру, они внушают страх".

Телевидение показывало их время от времени, но американец там был. Был носильщиком сумок, охраной одного из старших сотрудников Агентства, которого перебросили в Афганистан, недалеко, но через границу, и он произнес воодушевляющую речь. Американец мог вспомнить крепких, волосатых соплеменников, которые сидели на корточках и без выражения слушали, как их убеждали ввязаться в войну - опосредованную - и он подумал, что узнал людей, к которым милосердие на поле боя не относилось. На самом деле сказал большой шишке: "Слава Богу, это не мы сталкиваемся с ними лицом к лицу и заставляем их злиться, жалких сукиных сынов". И его старший ответил: "Но этого не произойдет, и они хорошо поработают для нас".

"Потрясающие, плохие люди, с которыми можно связываться".

"Там достаточно людей напортачили. Можно было подумать, что Советы должны были читать историю. Я не плачу слезами."

"Они переживут путешествие в?"

"Они здорово катаются, прежде чем начнут бить по-настоящему. То же самое с минометами и пулеметами, которые мы забрали у вас."

Самолеты, которыми пользовалось Агентство, приземлились на базе пару часов назад и теперь будут заправлены и готовы к следующему этапу. Сделав длинную петлю, он пройдет через воздушное пространство Саудовской Аравии, а затем над Пакистаном, где повернет на север и пересечет южную границу Афганистана над горами Тора-Бора. Затем он начинал штопорное снижение и выходил на заранее обозначенное плато, и его направляли сигнальные ракеты и радиосигналы от парней, уже находящихся на земле. Ящики и медицинское оборудование будут подняты из хвоста транспорта и опустятся на парашютах.

"У автомата Калашникова мощная репутация, и он заслужен..."

"Хех, тот старый ... Ты видишь приклад, что на нем?"

"На что я смотрю?"

"Здесь выбоина, посмотри ниже, посмотри на эти отметины... Это убийства. Эта винтовка, она проделала немного тяжелую работу. Сделал свое дело."

На земле ящики разделили бы на более легкие грузы, погрузили на спины уверенных в себе, упрямых, как свиньи, мулов и отправили бы дальше на север, где горы были негостеприимны для русской пехоты и непроходимы для тяжелой бронетехники. Соплеменники попытались бы уклониться от высоко летящих вертолетов, и вдоль тропы с крутыми склонами было бы распределено оружие. Новый бизнес, вероятно, будет включать в себя засады на советские караваны, движущиеся по узким, извилистым дорогам, которые соединяли их базовые лагеря.

"Слишком верно, и там, где это происходит, это сделает еще кое-что".

На последнем ящике была закреплена крышка, и гвоздодер запечатал ее. Вилочный погрузчик доставил бы его к самолету, где его обвязали бы ремнями и прикрепили парашют, и если приземление было удачным, то комплект был бы готов к отправке, совершив несколько убийств.

"Тебе нужно ответить на это?" Угроза в голосе.

Хамид сказал, что он этого не делал.

"Если тебе нужно ответить, ты это сделаешь. Чего ты не делаешь, так это трепещешь со мной, слушаешь, что я говорю, смотришь на свой телефон, отвечаешь на то, что я говорю, смотришь на свой телефон. Всегда твой гребаный телефон. Смотрю ли я на свой телефон?" Зуб обладал способностью, значительной, говорить мягко, как будто в разговоре, и подразумевать бесконечную угрозу.

Сообщения прыгали на экран телефона Хамида. Трусливые маленькие засранцы, которые ехали с его братом - бесполезные и некомпетентные - посылали их. От Карима ничего.

Зуб вызвал его на небольшое открытое пространство с видом на северную сторону гавани, за укрепленной позицией Святого Николая. Сад был назван в честь борца Сопротивления Миссака Манучяна, который был предан, арестован и расстрелян вместе с 22 коллегами в тюрьме в Париже. Его бюст стоял на постаменте. Хамид верил, у него не было причин сомневаться в этом, что Зуб сделал очень мало того, что не было запланировано и продумано. Встреча в саду не была случайностью или удобством. Зуб объяснил. Боец был взят в плен не из-за мастерства офицеров гестапо, а из-за предательства одного из его собственных. Хамид понял. Столь же ясным, как любая лекция, было сообщение о том, что предательство было величайшим преступлением. Предателю некуда бежать, его выследят, он умрет ужасной смертью. Сообщение было простым... затем они поговорили о мерах, которые должны быть приняты.

Он слушал, одновременно рассматривая птичий помет на голове казненного бойца, когда пришло его первое сообщение. Дети с Каримом сбежали. Они бросили его брата, также бросили сумку, которую носил его брат, полную наличных. Находиться в присутствии человека с такой репутацией, как у Зуба, было вопросом уважения для Хамида. То, что его выбрал Зуб, было шагом вперед в его карьере, о котором Хамид и не мечтал, и его ругали, как, возможно, когда-то делала его мать. Он бы не принял такой мягкой критики от любого другого человека в городе, и уж точно не от самой крупной личности в Ла Кастеллане. Зуб был на более высоком уровне.

Он пожал плечами, сказал рассеянно: "Они приходят все время. Сообщение, и еще одно сообщение, и еще, и... У меня возникла проблема."

"Всегда лучше, если проблемой делятся. Ты хочешь мне сказать?"

"У меня есть брат, ребенок".

"У тебя есть брат, и ты идешь на важную для тебя встречу, и ты разговариваешь по телефону, что оскорбительно, - и у тебя есть младший брат".

"Он попал в засаду в четырнадцатом округе" .

"Почему он попал в засаду?

"У него были деньги. Он был сбит машиной со своего скутера. Он был на дороге. Люди, которые устроили на него засаду, - сомалийцы и из Сен-Барта éлемей. Но скутер упал на одного из них и сломал ему ногу."

"А теперь?"

"Мой брат на дороге, у него все еще мои деньги. Над ним сомалиец с пистолетом, но он не может пошевелиться. На них обоих лежит скутер. Улица перекрыта полицией. Парень с пистолетом в истерике. Смотри... пожалуйста..."

Хамид показал фотографии со своего телефона. Размытый, нечеткий, мешанина ног и рук и то, что могло быть головой, и пустая дорога, и скутер на боку с одним торчащим колесом.

"Сколько это денег?"

"Сто тысяч евро. Это половина недельной сделки."

"Тебя больше беспокоит жизнь твоего брата или твои деньги?"

Он не ответил, не хотел лгать. Его руку ударили, на удивление больно, потому что кулак был костлявым и угловатым, и это должно было причинить боль.

"Это на месте, что произойдет, наше дело... Мне нравятся мужчины, которые понимают, что является приоритетом - ты должен надеяться, что твой брат выживет, и ты должен сделать все возможное, чтобы защитить свои деньги, и есть я, я - Зуб. Прежде всего, ты откладываешь поход к своему брату и откладываешь вопрос о своих деньгах, потому что тебе нужно поговорить со мной, ты проявляешь лестное уважение."

Хамид встал, отвернулся и услышал издевательский смешок позади себя.

Они были оставлены. Проигнорировали, не принесли кофе или булочек, не рассказали, каков был план, не дали никаких реальных указаний относительно того, почему они были там.

Пегс поделилась своими мятными конфетами с Гофом. Она сказала, что нашла ситуацию "стимулирующей", и он сказал, жуя мяту, что это "заставляет соки течь". Они не жаловались и не стремились привлечь к себе внимание.

Для Гофа это была классическая сцена... Парень, который был внизу, прижатый спиной к дороге, двигался каждые несколько минут, но совсем чуть-чуть, и иногда на него кричали, а иногда он получал затрещину из пистолета, когда он это делал. Он был жив, казался невредимым и не кричал, а выбрал мудрый курс, просто оставаясь неподвижным и безмолвным и ожидая, когда другие предпримут действия. В молодости Гоф участвовал в осадах, противостояниях, когда захватчик заложников приставлял оружие к голове несчастного: ирландские осады и те, что в Лондоне с людьми PIRA, также ситуация с банком, и он мог ошибиться ни действия полиции, какими он их видел, ни действия подростка в самом низу кучи. Другое положение для юноши, возвышающегося над ним и придавленного весом скутера. Юноша с гладкой шоколадной кожей сомалийца страдал. Он часто кричал, и Пегс переводила то, что она понимала - непристойности графически повторялись - и у него была причина кричать, потому что его спортивный костюм был задран на правой ноге и рана была хорошо видна. Если бы с ребенком обращались как с человеческим существом, тогда ему нужно было бы выбросить пистолет и сделать укол морфия, а если бы с ним нужно было обращаться как с паразитами, тогда его нужно было бы прикончить, подобно тому, как автомобилист подошел бы к багажнику своей машины, остановившись после наезда на оленя или барсука на проселочной дороге, достал бы из ящика с инструментами самый тяжелый гаечный ключ, ударил им по голове и положил конец страданиям.

Пегс сказал: "Мне холодно, Гуфи, и я голоден, и мне нужно отлить... Парень говорит, что хочет, чтобы его выпустили на машине, никаких полицейских уловок, никакого судебного преследования, и он отпустит своего заключенного на свободу, хочет гарантии неприкосновенности - или он собирается стрелять, убить своего заключенного. Звучит так, как будто он мог бы просто сделать это... надеюсь, этого не случится, пока я ищу эту мочу."

За происходящим было легко наблюдать, потому что полиция включила прожекторы, отключила питание от квартиры на первом этаже, выбросила кабели из окна и установила дневной свет. Она ушла. Гоф был погружен в свои мысли и предположил, что было преимущество в том, что ему предоставили первый ряд, вид из партера, и он услышал шепот позади себя. Начинался мягко и рос. Как рокот воды на галечном пляже, повторяющийся, но с течением времени становящийся все громче. Он попытался идентифицировать это - затем решил, что это имя. Хлопнула дверца машины, он услышал шаги по асфальту позади себя... парень дальше по дороге звал громче и более пронзительным голосом, и сообщение казалось таким же, но у него не было привязок для интерпретации. Майор прошел мимо него, не вступая в контакт, и произошел тихий обмен голосами. Он опознал шепот и подумал, что повторяемое имя было "Самсон". Он не мог понять, почему в этом имени была важность, что оно означало. Гоф не хотел надувать шею, но он осторожно повернул голову. Ропот был шепотом, был призывом, и он распространился среди полицейских, которые охраняли кордон, и из верхних окон, где жители высовывались, чтобы лучше видеть улицу, и от тех, кого держали на тротуаре, но у кого был бы искаженный обзор. И Самсон...

... Гоф наблюдал за ним. Ботинки, туго завязанные в спешке, со сбившимися шнурками. Мятый комбинезон и жилет, который не был плотно застегнут на теле, и подшлемник, который был синего цвета, а не форменно-черного, и он легко нес винтовку, как будто это было для него не более важно, чем дамская сумочка для женщины. У Гофа не было знаний, чтобы определить тип или его происхождение, но на нем был установлен оптический прицел. До них донесся крик парня, а майор был погружен в разговор со стрелком, с Самсоном. Он коротко кивнул и отошел от майора, и его голова повернулась , а глаза, должно быть, рыскали в поисках точек обзора.

Пегги снова была рядом с ним. Она оказалась в переулке, в темноте, в лучшем виде, на что была способна, и все еще без еды или питья. Она склонила голову, прислушалась, услышала крики парня с пистолетом, сказала Гофу, что это из-за новых угроз отправить его пленника к его создателю.

Она сказала: "Это лучше, чем сидеть дома и смотреть телевизор. Он в некотором роде знаменитость, по-видимому. Имеет список убийств на свое имя. Я спросил у плода, когда вышел из переулка... Самсон отрубал головы во время революции, был палачом... нам показывают, что здесь реально, Гоф, нас насильно кормят уроком. Чтобы мы знали свое место. Не переносим наш вес на других и не ожидаем, что они прыгнут."

Они ждали. Парень с пистолетом продолжал угрожать и выстрелил в воздух ... И одинокая фигура, Самсон, ускользнула, не торопясь, растворилась в густой тени, и они потеряли его. Он действительно сделал бы это, направил бы пистолет в лоб своего пленника, нажал бы на спусковой крючок, остался бы без щита, или бы он смылся? Парню пришлось бы рисковать, как это делал Гоф. Он все время играл, и с другими жизнями ... И ему было интересно, как они справились, девушка и его Первый уровень, и чего они достигли.

Зейнаб спала.

Рядом с ней был турист. Он был новозеландцем, и на верхнем рукаве его куртки был вышит значок с изображением флага его страны. Вероятно, ее возраст, в течение нескольких месяцев, и желание поговорить, и он не наслаждался душем в тот день, возможно, не принимал его в течение двух или трех дней, и он предложил ей воду из своей бутылки. Он сказал ей - хотела она слышать или нет - что находится между Гейдельбергом и Лионом, и через несколько дней на юге Франции отправится в Лондон, затем на север, где у его семьи были родственники, и ... она отказалась от его воды. Часто ли она путешествовала, знала ли французскую железнодорожную систему, была ли она в Германии, или в Афинах, или в Буда-Пеште, Праге, в концентрационном лагере Освенцим, хотела ли она чего-нибудь поесть, потому что он собирался в буфет? Не сказала ему, что, помимо мотаний по Европе, она никогда не ездила на поезде дальше, чем за час езды от Дьюсбери до Манчестера, никогда не была в Лондоне до этого путешествия и нервничала, обсуждая систему метро в Париже, ничего из этого не сказала. Он был крупного телосложения и занимал все свое место, а его локоть лежал поперек ее подлокотника, и вагон был полностью забронирован... был ли он врагом?

Они покинули Лионский вокзал. Он пошел за едой из буфета и, казалось, был слегка обижен тем, что она ничего не хотела.

У него было место у окна, а у нее - у прохода. Она вряд ли могла притвориться спящей, а затем быть разбуженной, чтобы позволить ему проскользнуть мимо нее. Возможно, он прогуливался по торговому центру, когда приехал на север Англии, покупая носки или трусы, и столкнулся с автоматом Калашникова, и ни она, ни Крайт, ни Скорпион не смогли остановить и убрать его с линии огня - крупного новозеландского парня, который, скорее всего, был отчислен с курса химии или географии в местном колледже. Все, до единого, кто шел по проходу торгового центра, были врагами. Не мог смотреть в их лица, не вступать с ними в бой и принимать решения, стрелять метко или целиться с промаха. Не смог... Он вернулся.

Она подвинулась, и задняя часть его бедер была близка к тому, чтобы упасть ей на колени, и его рука коснулась ее груди, и его джинсы соскользнули, обнажив кожу нижней части спины и начало ложбинки, и он опустился на свое место и поблагодарил ее за проявленное терпение. У него было счастливое выражение лица, потому что он нашел девушку, с которой можно посидеть, и которая говорила на его языке. Он преподнес ей плитку шоколада, просто подарок, и это сопровождалось бычьей, глупой улыбкой. Все они были врагами, должны были быть. Если некоторые из них не были врагами, тогда она потеряла необходимую решимость, была мошенницей, ее не следовало выбирать - и предала кузенов, которых она знала в Сэвил-Тауне.

Она отказалась от шоколада. Она отвернулась от него, закрыла глаза и притворилась спящей, а он ел из булочки с ветчиной и салатом, и крошки упали ей на руку, которую он неуклюже стер. Поезд на скорости двинулся на юг.

Энди Найт откинулся на спинку сиденья, его глаза были закрыты, радио было настроено на европейскую станцию, которая играла мягкий джаз, и он почти заснул.

"Фольксваген" вел машину хорошо, и он поддерживал стабильную, но не чрезмерную скорость на трассе А13, объехал поворот на Руан и продолжал двигаться к Парижу, затем обогнул Версаль, выехал на А6 и направился на юго-запад. Проехав по автотрассе Солей до станции техобслуживания, Ach &# 232;res-la-For &# 234;t остановился в дальнем углу парковки, запер двери и вылетел из машины. Он думал, что слишком устал, чтобы мечтать. Одна из его последних мыслей, когда он глубоко задремал... фольксваген был отлично настроен механиками на складе. Хорошие парни. Они бы не попали благодарность, которую они заслужили, потому что он не вернулся бы туда на работу, не водил грузовик, не обменивался бы с ними шутками и дерьмовыми разговорами о футбольных командах, не задавал пустых и неискренних вопросов об их женах, детях, мамах и папахах, и больше не был бы порядочным шутником, которого любили, и его машина прошла тщательную и профессиональную сервисную проверку... Но он бросил своих клиентов в беде, когда закончил работу по садоводству и озеленению, и они должны были ожидать его на следующей неделе, и некоторые проекты были наполовину завершены, но его не было там, чтобы закончить то, что он начал. У него был небольшой бизнес по доставке грузов из арендованного фургона, и люди били бы по своим телефонам и пытались дозвониться до него, и удивлялись, почему не был произведен такой-то прием, и остались бы злыми, разочарованными. Это было то, что он сделал... Входил в жизни людей, использовал их, а затем уходил. Никогда не возвращался и не вступал в контакт с теми, кто помогал ему, поддерживал в неведении его прикрытие; не было бы открытки с благодарностью, отправленной им парням в гараже депо.

Это вроде как больно. Но не настолько, чтобы помешать ему спать или думать о ней, о ее прикосновениях и ее вкусе, и укрыться пледом, чтобы согреться ночью... и он не знал, как это будет там, в Марселе, далеко на юге, и за пределами почти всего его опыта.

Глава 10

Энди Найт проспал. Возможно, я почти обрел своего рода покой.

Самое сложное в том, что он сделал - и Фил, и Норм - было на первом этапе проникновения. На этот раз это было, когда он бросился вниз по темной улице и набросился на парней, которые изливали горе девушке. Они, все трое, были хорошо проинструктированы и знали, что не причинят ей вреда, а только напугают, и знали, что им достанется небольшая пощечина... я должен был извиниться, не в последнюю очередь перед тем, кто получил ее удар в пах, где было очень больно и где он, возможно, получил реальный урон ... а затем следующий шаг - появление в Резиденции. Она бы поговорила с людьми, которые контролировали ее, и рассказала бы им об этом парне - простом, бесхитростном и политически пустом - который ел у нее из рук, был голубем в парке. Это сработало хорошо, отличная идея, что она заставит его отвезти ее обратно из Марселя, а обещанной наградой была пара-тройка ночевок в дерьмовом отеле, возможно, без чистых простыней - что было непросто. Он был на виду у всего мира в своей машине, сиденье было откинуто назад.

Другим трудным моментом, возможно, было то, что пережили Фил и Норм; подозрение и насилие обрушились на них. Но Энди Найт был в этом уверен. Момент жизни и смерти был упущен. Он спал глубоким сном. Если бы он видел сон, чего не было, это было бы всего лишь свидетелем того, как опускается последний занавес. Если бы он был там, чтобы видеть, то он сидел бы на корточках в задней части полицейского фургона и имел бы выгодную точку обзора через окно с дымчатым стеклом. Было бы грязно, если бы это делалось в университете, в общежитии или на кампус или в студенческом союзе, и они, скорее всего, выбрали бы ее дом, Сэвил-Таун. Нет необходимости ломать дверь, достаточно звонка, и мужчина средних лет открывает ее и видит улицу, заполненную полицейскими в форме, некоторые с огнестрельным оружием, и простое слово вежливости, прежде чем они пронесутся мимо него. Ее быстро выведут, наденут наручники, а затем, после того как ее увезут, прибудет поисковая команда. Она не хотела его видеть. Это было бы намерением поднять все их гнездо, всю ячейку, и заберите оружие с жучком, встроенным в отверстие для набора для чистки в прикладе. Она была бы в шоке и ее загнали бы в камеру для содержания под стражей, и вопросы посыпались бы прежде, чем у нее хватило бы ума поднять глаза к потолку и нарушить молчание, чтобы потребовать юридического представительства. Возможно, он увидит Пегса и Гофа в последний раз, возможно, нет. Он проскользнет в кабинет Прунеллы, и они предложат ему отпуск, бессрочный, но рассчитывают удержать его... Вероятно, это было бы в последний раз, но он не поделился бы с ней своими намерениями на будущее. Это было не навсегда, не так ли? Работа, не дающая права на пенсию - быстрое выгорание со здоровенными премиями. Прунелла посылала ему воздушный поцелуй, когда он выходил за дверь со своей сумкой, всем, что у него было, что он вывез из манчестерского общежития, и он садился на поезд, чтобы куда-нибудь доехать, или на машине, куда угодно. "Где угодно" было местом, где его не знали, он никогда не работал. Судебное разбирательство будет, но не раньше, чем через год, к тому времени вода утечет, и быстро.

Имело значение, где он спал, спал ли он с ней. Важно, чтобы дисциплина служащего офицера оставалась твердой. Имело значение, где он был, в ее постели с ней или в его постели и в одиночестве. Психолог однажды беседовал с ними: ухмыльнулся, а затем начал свою лекцию так: "Спать с врагом"... "Когда ты участвуешь в сюжете и начинаешь сближаться с одной из женщин там, а она рядом с тобой, никогда не думай, что это настоящая романтика, ее не будет. Это необходимо . Вы, несмотря на всю вашу подготовку, уязвимы. Как и она. Это способ разделить бремя для вас обоих. Вы оба на взводе, нервы натянуты до предела... не любовь, просто что-то животное. Если вы можете избежать этого, тогда все хорошо; если вы не можете, тогда не думайте о себе меньше. При определенных обстоятельствах этого будет трудно избежать..." И он пожал плечами, как будто больше нечего было сказать.

Но трудная часть была сделана, пыль стерта, сон был хорошим, и он чувствовал себя в безопасности: следовало понимать, что это в худшем случае опасно, в лучшем - безрассудно. Стресс покинул его, и поток машин на шоссе к Солнцу пронесся мимо станции технического обслуживания, и солнце будет высоко, прежде чем он проснется, пойдет умыться, позавтракает и отправится в путь, где они встретятся.

Зейнаб проснулась.

Новозеландский парень спал, его голова откинулась на ее плечо, и раздался его первый храп, и она пнула его в лодыжку - не так сильно, как когда ее носком ноги задело половые органы вора. Достаточно твердо, чтобы он замычал и замахал рукой, и потратил мгновение, чтобы осознать, где он был. У него хватило такта извиниться. У нее не было другой возможности поспать, потому что мальчик позвонил своей матери. Его мать была на Южном острове Новой Зеландии. Он рассказал ей, где он был последние два дня; сказал, что она не должна беспокоиться о нем, что Париж хорошо защищен, а этих чертовых террористов держат далеко от основных туристических мест. Он был в порядке, он был в безопасности. Они проговорили четверть часа, и он, казалось, заинтересовался остальными членами своей семьи.

Она хотела жевательную резинку? Она этого не сделала.

Затем позвонил своему отцу; его отец был где-то в другом месте, но также на Южном острове. У нее не было выбора, кроме как слушать. Она не спала.

"Что, пап? Террористы... Нет, я не испытывал страха. Они вывели войска и полицию, все общественные места охраняются, и в Германии я чувствую себя в полной безопасности... вчера разговаривал с парнем, французом. Хочешь знать, что он сказал? Он сказал, что их нужно обезглавить, террористы делают. Он сказал, что они были паразитами - то есть террористами - в прошлом у них были разные правительства, но теперь они ужесточились. И, пап, ты там, пап?... В Германии считают, что у них слишком много мигрантов, не знают, кто они такие, и все стало слишком либеральным. Должно быть проставлено на... Лайон, папа, туда я и направляюсь. Приятно говорить, папа... С ребенком все в порядке? Ты немного старый козел, пап, не обращай внимания на то, что я это говорю. Да, я в безопасности, у меня все хорошо. Они говорят, папа, ты чувствуешь запах этих людей, террористов, и видишь это в их глазах, глазах животных, своего рода мертвых глазах: Я встретил парня из социологии в Берлине. Он так и сказал. О, мама звучала хорошо. Этот парень, Берлин, он сказал, что они не смогут спрятаться. Что? Ты должен идти?... Спокойной ночи, папа."

Она могла бы поспать после Лайона, его пункта назначения, если бы ее гнев позволил это.

Свет отразился от открывающегося окна. Уличный фонарь выхватил угол стекла на первом этаже и почти напротив, через улицу, от перевернутого скутера и двух переплетенных тел под ним.

Пегс увидел момент попадания света.

Она была бок о бок с профессионалами полиции всю свою трудовую жизнь. Она также была, неуместной для женщины 47 лет, разочарованием для своих родителей, которые потратили деньги на ее образование - впустую. Она случайно попала в секретные офисы на Вайвилл-роуд: свирепствовал вирус гриппа, а дежурный персонал падал, как подстреленные мухи. Впечатление было произведено, двери открылись, предложение о продолжительной работе превратилось в должность, и в течение года она тихо, незаметно вошла и в офис Гофа, и в его жизнь, повернулась спиной к Хэкни и гражданской работе по расследованию краж со взломом, поножовщины. Должностью не злоупотребляли, и она стала отчаянно лояльной, оставалась с ним, пока он не падет, не будет уволен или уйдет в отставку. У нее было восприятие, его было хоть отбавляй - то, что она называла "простым чертовым здравым смыслом", - и она была наделена хорошим зрением.

Это было третье окно, на которое падал свет от уличного фонаря.

Все время, пока мальчик под скутером выкрикивал все более страшные угрозы, она наблюдала за движениями офицера, которого они называли Самсоном. Насколько она помнила, в Лондоне был один - в нужном месте в нужное время или наоборот, - который нанес больше убийств, чем кто-либо другой. Было бы интересно увидеть его работу вблизи, она не сомневалась, что именно так все и закончится. Мужчина медленно шел по улице, прижимая винтовку к ноге, чтобы это не было заметно, попробовал открыть двери магазина и обнаружил, что они заперты, но затем зашел в темный переулок между двумя зданиями, едва достаточный для его плеч, и исчез в нем. Она видела, как толчком открылось первое окно, затем закрылось, и предположила, что выравнивание можно улучшить, а затем и второе окно. Третья была открыта, оставлена приоткрытой.

Благодаря своему хорошему зрению - Гоф не заметил бы этого, и она еще не предупредила его - Пегс заметила выступающий кончик ствола винтовки.

Рана на ноге, где сломанная кость рассекла кожу, болела так сильно, как Пегс и представить себе не мог. Однажды она пережила роды, не получила от них удовольствия и не считала, что конечный результат стоит затраченных усилий, и у нее был сломан нос - искусно вправленный в травмпункте - во время ограбления в восточном Лондоне, но она не знала, какую боль испытывал ребенок. Он был бы иррационален, непредсказуем, и несколько раз она видела, как пистолет с такой силой упирался в шею заложника, что голова отклонялась вбок... это было бы вопросом суждения. Ей нравилось это, мысль о принятом решении. Там, где она работала, на шаг отставая от своего наставника Гофа, решения должны были приниматься на месте, а не с комитетом, на который можно было ссылаться... Решение будет принято здесь, возможно, уже было принято. Время расшевелить Гофа? Вероятно. Справа от нее она могла видеть Главное намерение и прослушивание его телефона. Она толкнула Гофа локтем. Она не показывала пальцем, не делала ничего, чтобы привлечь внимание, просто тихо что-то сказала на ухо Гофу, и он кивнул, когда увидел винтовку в приоткрытом окне.

Гоф сказал шепотом: "Ты бы ему не позавидовал. Плохой мальчик стреляет первым, и кого волнует, что его убьют секундой позже. Операция завершается неудачей. Стрелок стреляет, и пуля наносит необходимый урон плохому мальчику, а затем попадает в кусок кости и направляется в верхнюю часть груди хорошего мальчика. Это не удается. Ему нельзя сказать, какое сейчас подходящее время, он должен принять собственное решение, он один... Я думаю, Пегс, о нашем собственном человеке, и мы не разделяем тяжесть его бремени, не можем: он в равной степени одинок."

Раздался еще один крик, и голос был хриплым, как будто он шел из глубины горла, прямо в грудь, и боль, должно быть, усилилась. Она сказала Гофу, что это похоже на конец игры. Что он застрелит своего пленника, и это будет равносильно самоубийству. Никакой передозировки и никакой веревки, перекинутой через балку крыши гаража, но полицейский выполняет свою работу.

"Это должно произойти сейчас", - сказал Пегс. Должно быть..."

Выстрел, прервавший вопли и оскорбления плохого парня, оборвал ее. Выстрел произвел меньше шума, чем она могла себе представить. Она смотрела не на цель, а в окно. Кончик ствола был неподвижен и выступал не более чем на фут из подоконника. Никаких эмоций, никакого стресса.

А попадание? Трудно сказать. Скутер сместился, был поднят выше. Пегс увидела то, что должно было быть головой цели, но только половину, и была сбита с толку, а ее рука поднялась ко рту. Вторая голова, которая была под ней, была видна ей отчетливо, и брызнула кровь, смешанная с мозговой тканью. Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она должна была быть суровой женщиной, без слез и суеты, без визитов к психиатрам - и вид агента, вытащенного из канала, слишком молодого, слишком свеженького и слишком стремящегося выжить, но подвергнутого опасности, потому что это казалось важным, не перевернул ее желудок. Последовало резкое движение, и одно тело толкнули, а затем подняли, и оно отлетело в сторону.

Это был, по ее оценке, поразительно хороший выстрел. С подъемом рвоты у нее перехватило дыхание в горле. Она сглотнула. Смерть передана по наследству. Быстро и клинически, как это сделал бы палач. Один убит и один стоит. Она не знала его имени, его значимости, если таковая имелась. Слабый молодой парень, на его лице кровь, и она испачкала его одежду. На улице было тихо, крики прекратились.

Он двигался как крыса. На его бедре подпрыгивала сумка. Он низко наклонился, извиваясь, схватился руками за мотороллер и потянул его вверх. Это был дешевый скутер, старый, какой мог бы быть у подростка, мечтающего о чем-то лучшем, быстром, стильном. Он долгое время лежал ничком на асфальте, почти не двигался, на него навалился вес другого парня и скутера, а теперь он ехал быстро - и к его шее был приставлен пистолет. Не проявлял никаких признаков тяжелого испытания - Пегс считал его уличным бойцом и восхищался.

Скутер стоял вертикально. Чья-то нога перевалилась через перекладину седла. Ключ все еще был в гнезде зажигания. Поворот, гаечный ключ на рукоятке. И снова, и... Двигатель закашлялся, выплевывая пары. Тело с половиной головы осталось позади. Скутер прорвал полицейское оцепление, и сумка была отброшена назад до предела ремня, как волосы на ветру... Как это должно было быть? Вперед должна была выйти полиция с оружием и махнуть медикам, чтобы они следовали за ними, а затем священник, а затем все необходимые принадлежности для ухода за мальчиком, который был заложником, был близок к смерти и не мог вмешаться, чтобы спасти свою собственную жизнь. Мальчика следовало завернуть в одеяла или в фольгу, как если бы он был жертвой стихийного бедствия и находился в шоке, а медсестры были рядом, и врач работал над ним.

Он поехал в сторону полицейского оцепления, и оружие было поднято, но не стреляло. Появилась брешь - момент Красного моря. Его не остановили, и он ускорялся в разрыв. Она предположила, что молодая крыса убежала бы так же быстро, если бы ее освободили из когтей домашней кошки. Двигатель скутера не был настроен, карбюратор нуждался в чистке, и его шум был резким. Он исчез из ее поля зрения. Не похоже ни на что, что она испытала. Все, что осталось на улице, - это пара ног в кроссовках, и они торчали из-под полоски брезента, которая теперь прикрывала тело. Полиция оцепила место происшествия, но дорога была открыта, и первые машины медленно проезжали. Она знала свои мотоциклы, они были предметом восхищения и фантазии ее бывшего мужа, и когда она пыталась угодить - не часто - она приносила домой журнал для фанатиков. Грохот исходил от монстра Ducati с водителем в шлеме, у которого было опущено забрало.

"О чем ты думаешь?" - Спросил ее Гоф.

"Я ожидал, что здесь будут одни причалы и пятизвездочные ночлежки, место для безвкусных знаменитостей ... И, может быть, у нас было лучшее представление о том, где мы находимся".

"Я так думаю".

Майор направился к ним.

Тело пронесли мимо. Были зажжены сигареты. Они казались ему такими же замерзшими, голодными и неуместными, как беженцы.

Майор сказал: "Это было интересно, не более. Преступник крадет у преступника. Доходы от незаконного оборота наркотиков переводятся в банк - я не знаю, в какой именно - или куда. Другая группа из другого района, потеряла деньги, необходимые для оплаты уже полученного груза, они должны украсть, найти готовый источник наличных. Я подумал, что тебе было бы интересно посмотреть город, в который ты планируешь внедрить своего агента под прикрытием ... Не всегда красивое место."

Было поздно, и он хотел быть дома; Симона приготовит для него еду, которую нужно разогреть в микроволновке, а дети будут спать, но он не вернется в квартиру на Рю д'Ориент сегодня вечером, потому что оформление документов не будет ждать до утра.

"Вы полагаете, что террористическая группа в вашей стране планирует новый маршрут перемещения огнестрельного оружия. Очень возможно. Итак, огнестрельное оружие поступает в Марсель; его привозят сюда не граждане Великобритании, а местные предприниматели, гангстеры, те, кто вне закона. Они не являются законными деловыми людьми, занимающимися простым импортом / экспортом, они не старые девы, которые балуются тем или иным, они не банкиры, которые видят, что инвестиции приносят удовлетворительную прибыль... Они головорезы. Они знают рынок и где мы уязвимы, как действовать в обход нас. Преступные головорезы достигли высот благодаря насилию. Другого способа измерить их нет. Чем выше они поднимаются, тем больше они осознают, что насилие, его определенность должны определять их действия."

В течение первых шести месяцев его пребывания в Марселе к нему бочком подбирались мужчины: юристы, бухгалтеры, ребята из Торговой палаты, представители местных органов власти, которые тихими голосами говорили о выгодах взаимного сотрудничества. Холодно, сурово, вежливо он отклонил предлагаемые ими "преимущества".

"Это опасный город. Если вы направите агента, которого вы нанимаете, на эти улицы, поближе к источникам насилия, вы получите отличный шанс. Шансы на благополучие вашего агента ... Но это будет оценено. Конечно."

Большую часть недель он выполнял аналогичную работу по уборке мусора, оставленного на севере города: обугленные тела в автомобилях, трупы, сваленные в кафе с многочисленными пулевыми ранениями от Калашникова, трупы, брошенные на холмах над проектами. Несколько смягчающих мер к разочарованию и несколько арестов.

"Мы сильно растянуты. У нас недостаточно ресурсов. Вы врываетесь в наш город и требуете команду от "сил вмешательства" и хотите, чтобы они сидели сложа руки и ждали поблизости, и были готовы помочь вашему агенту, а затем другой команде, затем еще одной. Три смены... Я сожалею, что это невозможно сделать. Вы имеете право пойти к моему начальству и потребовать, чтобы меня пропустили, и есть вероятность, что вас сопроводят в аэропорт. Вы могли бы связаться с министерством в Париже, и они запросили бы письменное сообщение о ваших целях, и, возможно, вы получите предложение вернуться через пару месяцев или три."

У него была одна слабость, и он знал это. Его жена была бы в постели, приготовив ему ужин, и убедилась бы, что в холодильнике есть пиво, а его дети хотели бы поговорить с ним о футболе, или танцах, или... Ни один другой офицер из L "É v ê ch é не был приглашен к нему домой, не познакомился с его семьей. Это была небольшая мера безопасности, практически все, что он мог сделать. Это была его пятка, где он был уязвим, и он знал это.

"Вам повезло, что вы связались со мной. Это опасный город, это также коррумпированный город. Есть офицеры, следователи, которые продались, и любому из них было бы выгодно передать ваши имена, ваши отели, вашу миссию - то, что вы называете мелочью - заинтересованным сторонам. Себе я доверяю очень немногим - Самсон, да, я доверяю ему, отдал бы ему свою жизнь за сохранность. Не другие."

Он надеялся, что они оценят его откровенность. Их сумки все еще были в фургоне, в котором они путешествовали. Он бы высадил пару у их отеля, а затем вернулся к работе.

"Я даю тебе свой мобильный. Ты звонишь по этому номеру. Где бы я ни был, это со мной. Мы придем. Мы будем там так быстро, как только возможно... Я не знаю, чего вы ожидали, но вам не следовало ехать сюда и не следовало позволять вашему мужчине путешествовать голышом в Марсель. За одну винтовку, за горсть винтовок, мелочь. Вы должны отозвать его... Мой телефон - лучшее, что я могу сделать."

- Ты в порядке? - спросил я.

"Я в порядке".

"Это было доставлено?"

"Так и было".

Карим умылся в фонтане на маленькой площади у главной дороги, спускающейся с холма после полицейской блокады. Это был вечер, когда Кредитный союз работал допоздна, когда мужчины приходили положить в банк свою зарплату - те, у кого была работа, - чтобы накопить на ежегодное паломничество к семье в Тунис или Марокко, или в любое гребаное место, откуда приехали люди, живущие в Ла Кастеллане. Он присел над застоявшейся дождевой водой в чаше фонтана и, ополоснув лицо, увидел, как кровь окрашивает воду. Он внес наличные. Девушка за охраняемым барьером не поинтересовалась, почему парень с капающей с волос водой, с дикими глазами и грязной одеждой должен хранить такую сумму, но пересчитала ее и выдала ему квитанцию. Он вышел из здания, сел верхом на свой скутер и начал дрожать. Мог чувствовать давление пистолетного ствола на свое горло и тепло крови на своем лице. Скованность сковала его ноги, руки дрожали. Он не смог бы управлять скутером Peugeot. Он услышал рычание приближающегося "Дукати". Его брат нашел его.

"Мне нужно поехать с тобой".

"Твой велосипед сломан?"

Колебание... он достаточно часто просил своего брата купить ему новый скутер, Piaggio MP3 Yourban был бы лучшим, с наклоняемыми передними колесами... он бы не осмелился солгать своему брату. "Только то, что я плохо себя чувствую".

"Ты поедешь со мной. Я пришлю ребят за "Пежо". Хорошо, что он не сломан. Ладно, мы выдвигаемся, нам не хватает торговли."

Он сел позади своего брата. Ветер обдувал его лицо, там, где была кровь. Его не поблагодарили, не поздравили, не похвалили за его усилия по удалению с места происшествия, чтобы полиция не завладела сумкой. Они вернулись, быстро и шумно, в Ла Кастеллан. Только когда они были рядом с проектом, его брат замедлил ход байка и откинул голову назад, чтобы он мог говорить, чтобы Карим мог его слышать.

"Это Самсон убил вора. Тебе повезло. Любой, кроме Самсона и тебя тоже, был бы мертв. Он грозен. Вы не хотите, когда-либо снова, находиться под прицелом винтовки Самсона. Больше никогда."

Карим услышал взрыв смеха, двигатель был заведен, и они въехали обратно в поместье, как будто это был просто еще один вечер, и торговля уже началась, а они опаздывали.

"Добро пожаловать к моему уважаемому другу".

"Приветствую тебя, мой старый кокер".

"Ты выглядишь великолепно".

У выхода на посадку, обнимая его, Зуб поцеловал Краба в обе щеки. Не то чтобы Краб был высоким, но Зубу нужно было встать на цыпочки, чтобы сделать это. Краб не ответил одними губами, но горячо обнял своего друга.

"Не заслуживаю быть. Это было путешествие из ада, обратно и снова в ад. Рад быть здесь."

Краб прибыл с опозданием на много часов. Сначала позднее прибытие самолета в Манчестер, затем то, что у экипажа, включенного в реестр, не было часов, затем мигающий индикатор, когда его не должно было быть, затем задержка с багажом одного пассажира и необходимость выгрузить все в багажный отсек. Это была череда катастроф. Краб пострадал. Он не читал, не слушал музыку, не пил, и часы тянулись медленно, затем шторм над центральной Францией, затем сильный боковой ветер, налетевший с моря, когда они были на последнем заходе на посадку, и его подбросило... Зуб не хотел бы знать.

"Но ты здесь".

"Я здесь. Я не могу представить никого и нигде, Зуб, с кем я предпочел бы быть, быть с... По курсу, наше маленькое дело?"

Они шли к машине Зуба, предсказуемо Мерседесу, и Краб тащил за собой чемодан, который упаковала Бет.

Тихий ответ, губы едва шевелятся. "Я предполагаю. То, что я слышал. Все больны, как собаки, из-за погоды снаружи, но придерживаемся графика."

"Как будто ты снова в упряжке, Зуб, и ждешь грузовое судно. Неважно, что он несет, важно лишь то, что он приближается. Поддерживает кровь в этих старых венах."

Блеснули ключи, сумка отправилась в багажник, и Зуб проводил Краба до передней пассажирской двери, затем остановился и положил ладонь на руку Краба. Огни над парковкой показали, что лоб Зуба слегка нахмурился.

"Ты сказал: "Не имеет значения, что он несет ", ты так и сказал. У вас нет проблем с тем, что он несет, нет проблем?"

"Бизнес есть бизнес, Зуб, вообще никаких проблем. Давай же."

"Ты вторишь мне, мой друг - никаких проблем. Я не проповедник, я просто хожу туда, где есть рынок."

"Я думаю, что все пройдет очень гладко. То, что мы называем "проще простого"... Так приятно снова быть с тобой, Зуб. Это хороший человек, которого посылает наш клиент, о нем хорошо отзываются. Проще простого, да."

Поезд подъехал к станции в Авиньоне. Зейнаб повесила сумку на плечо. То, с чего все началось, стало реальностью.

Несколько других, полусонных, последовали за ней. Она пересекла платформу. Был ли когда-нибудь шанс повернуть назад? Не сейчас. Повернуть назад означало пересечь мост и выйти на дальнюю платформу, проверить отправления и найти первый поезд, идущий на север, и никогда не вернуться домой, где ее знали Крайт и Скорпион, и никогда не оказаться в пределах досягаемости мужчин, которых она встретила в лондонском парке, сменить имя и полностью изменить свою личность, исчезнуть. Свет внутри станции был приглушен, журнальный киоск закрыт ставнями , а заведение быстрого питания закрыто. Она ушла в ночь. Полицейская машина стояла лицом к главному входу, и она увидела огонек сигареты: двери не открылись взрывом. Пара подростков-наркоманов сидели на корточках у внешней стены.

У нее были указания, она знала, куда идти. Главной улицей, ведущей в центр Авиньона, была улица Р é паблик, и ей сказали, что она ведет к дороге и отелю, в котором она была забронирована.

Консьерж показал Зейнаб комнату на первом этаже, обставленную минимумом мебели, с двуспальной кроватью и без вида, открыла сумку и достала ночную рубашку... с этого все и началось.

Январь 1987

Одноногий мальчик занял позицию под прикрытием скалы, примерно в тридцати метрах над дорогой и не более чем в пятидесяти метрах от нее, где перестрелка была бы особенно интенсивной. Через пару минут после того, как взорвалась первая фугасная мина, остановившая колонну, у него уже был третий магазин. Несмотря на неожиданность, которую моджахеды получили, когда взрыв остановил грузовики с мягким верхом после того, как бронетехнике позволили беспрепятственно проехать, исход боя в зоне поражения оставался неопределенным. Многие советские солдаты, высыпавшие из грузовиков, были убиты или были ранены, но никто из них, кто остался в живых - поврежденный или нет - не сдался. Рассказов об их судьбе было множество - то, что пенис и яички забили в горло еще живому, не было причиной для поднятия белого флага. Мальчик, обладающий некоторым опытом, стрелял из старой штурмовой винтовки АК-47, старался попадать только по прицельным целям, и на таком расстоянии прицел находился в самой низкой точке, то, что, как ему сказали, называлось "Боевой прицел ноль", фраза, которую, как было сказано, позаимствовали у старых сержантов британской армии, которые сражались здесь и потерпели поражение. У него было несколько попаданий и было несколько промахов - он всегда был с этой племенной группой, когда они шли вперед, через горы по узким тропинкам, в ущелья, вдоль русел рек, и охотились за конвоями ... и у него не было много времени, чтобы выполнить эту работу.

Он думал, что ему было двенадцать лет. Он не мог спросить свою мать, потому что она была убита, обезглавлена в результате ракетного обстрела, и не мог спросить своего отца, потому что он был смертельно ранен, когда вертолет Hind направил свою устрашающую огневую мощь на небольшой караван мулов. Не мог спросить своего брата, который был ранен в ногу и которого нельзя было нести, и которого прикончили его собственные люди. Но оружие брата было отобрано и отдано этому ребенку, у которого была одна натуральная нога, а другая была из грубо вырезанного дерева.

Левая нога мальчика остановилась чуть ниже колена. Голень была раздроблена табельной миной, беспорядочно разбросанной в пересохшем русле. Никаких шансов на надлежащую медицинскую помощь, на стационарный уход, на анестезию, и операция была такой же жестокой, такой же немедленной и такой же успешной, как та, что была проведена раненым более века назад - рассказывали моджахеды, когда они ночевали в лагере - когда шла борьба с британскими оккупантами. Кусок кожи, за который можно укусить. Люди, проявляющие жестокую доброту, удерживая его, когда пожилой лидер зарубил тупым ножом. Стреляй, чтобы залечить рану. Кусок высушенного березового дерева был вырезан и обтесан до необходимой длины для ветки, с местом, обтянутым кожей и тканью, чтобы культя могла прижаться, и прикрепленными ремнями, которые можно было завязать вокруг хрупкой детской талии, чтобы удерживать ее на месте. Были дни тяжелых маршей, когда слезы текли по лицу мальчика, когда он боролся, чтобы не отставать от скорости продвижения, но он не кричал, и ни один мужчина не уменьшил бы его, помогая: из раны после чрезмерного трения сочилась кровь, и ее промывали в ручье, и они шли бы дальше. У ребенка была винтовка его старшего брата. Ребенок спал с ним, ел с ним рядом, маршировал с ним и использовал все свои навыки и ненависть, чтобы убивать с его помощью.

Он уже нацарапал зарубки на прикладе. Добавил еще к тем, что вырезал его брат, и дальнейшие царапины в лесу будут сделаны тем вечером, после того как они отступят с места засады, по крайней мере, еще три. Они должны поторопиться, совершить убийство быстро, потому что к настоящему времени бронированные машины с их рациями, пережившие атаку, должны были связаться с авиабазой Джелалабад, и вертолеты скоро будут в воздухе, приближаясь со скоростью орлов.

Другие моджахеды, подтянутые, сильные и гибкие, переместили бы свои огневые позиции, никогда не позволив ненавистным советам определить их местоположение - в каком овраге они находились, за какой скалой, в каком кратере, где корни дерева были вырваны зимними штормами. Мальчик не двигался. Позади него раздался резкий свист. Бойцы постарше считали мальчика талисманом удачи, не хотели его терять, наблюдали за ним и заботились о нем. Возможно, шум стрельбы заглушил пронзительный звук свистка, или, возможно, он заботился о том, чтобы не слышать призыва отступать. Он не двигался. Он не знал, что капрал мотопехотного батальона присел на корточки в канаве, по которой стекала дождевая вода с дороги, и увидел огневую точку и маленькую головку, которая выглядывала из-за камня в поисках целей. Свист был громче, яростнее... Новый магазин был вставлен в днище старой винтовки.

Было понятно, что ребенок был метким стрелком. Что он ненавидел советских оккупантов, которые увезли его семью в рай, убивал при любой возможности и мечтал приблизиться к раненым и беспомощным с ножом в руке. Он стрелял, и стрелял снова, и не слышал ни свиста, ни гневного рева, ни выкрикнутого его имени. Но, возможно, вы слышали более мягкий звук, отличный от грохота ближнего боя, но еще не распознали в нем вертолетные двигатели. Как у пчелы, направляющейся к сердцевине цветка, чтобы добыть лучший мед. Ребенок не знал о приближении боевых вертолетов, которые всегда летали парой; не знал о ракетах, закрепленных на подвесках, и наводчике, управляющем пулеметом и четырехствольным оружием типа Гатлинга: разрушительная огневая мощь. Ребенок был охвачен боевым азартом; маленькие ручки сжимали винтовку, приклад упирался в маленькое плечо, а глаза искали цель. Он встал.

Он устоял, потому что у него больше не было цели, и он не потерпел бы отказа в ней. Ребенок не видел ни капрала в канаве с дождевой водой, ни гранатомета РПГ-7. Эффективная дальность стрельбы оружия составляла 300 метров, ожидалось, что оно поразит и убьет на этом расстоянии, но капрал навел прицел на маленькое тело ребенка, который находился значительно внутри этой зоны ограничения.

Вспышка света, вихрь пыли - и снаряд полетел к нему. Слишком поздно разворачиваться и нырять за укрытие скалы, слишком поздно распознавать двигатели спешащих вертолетов, и нет шанса ответить на призывы пожилого мужчины.

Обломки разлетелись во все стороны, подальше от места удара. Кусок камня размером с футбольный мяч - не то чтобы ребенок, до потери ноги или после, когда-либо пинал футбольный мяч, - оторвался от основной части камня и вонзился ребенку в живот. У него не было защиты.

Он был сметен. Все еще дышащий, со свирепой болью в животе, но не кричащий, и с бледностью, покрывающей его щеки, ребенок был унесен так быстро, как только могли ступать по камням ноги в сандалиях. Двигатели вертолетов приблизились, и уцелевшие войска открыли шквал огня, но туземцы растаяли. Его перенесли в следующую долину, и среди камней следующего русла реки, и вверх по тропе, по которой могли бы пройти только козы и самый уверенный в себе мул. Его жизнь прошла к тому времени, когда они отдохнули и больше не слышали звука вертолетов.

Это было сделано мягко, но требовало силы взрослого мужчины. Хватка ребенка была сломана, его пальцы разжались, и у него забрали старую винтовку. Было сочтено разумным предположить, что он был ответственен еще за два смертельных случая, и эти зарубки были нанесены острием штыка. Была произнесена краткая молитва, и тело положили под груду камней, чтобы волк, гиена или лиса не смогли полакомиться ребенком, а стервятник не растерзал тушу. Винтовка с сильно поцарапанным прикладом была сохранена; племенная группа относилась к ней с гордостью, передавала ее дальше.

Неописуемый грузовой корабль бороздил набирающуюся волну.

Старший детектив-инспектор и гражданский аналитик, который нес его сумку, - оба из национального контртеррористического командования - прибыли в туристический город Авиньон, зарегистрировались в отеле, совершили рекогносцировку места, которое было объявлено местом встречи для операции "Тряпка и кость", и искали свою цель, заметили ее, проверили ее одежду, пошли на ланч.

Майор полиции города Марселя трудился над документами после ночного убийства и посмотрел на свой мобильный телефон, который лежал на его столе и который звонил часто, но без паники в голосе звонившего.

Стрелок из GIPN провел день в своей квартире, один, потому что его жена работала, и он посмотрел серию фильмов о дикой природе и мечтал оказаться там, увидеть этих созданий красоты и дикого великолепия.

День был хороший, светило солнце, и двое стариков, укрывшись твидовыми пледами, лежали в глубоких креслах и смотрели на море, погруженные в ностальгию.

В проекты, включая La Castellane, поступили новые материалы, и один мальчик с иссохшей рукой на несколько часов оказался в центре внимания.

Машина проехала последние километры по трассе A7 перед поворотом на Авиньон.

Он припарковался у реки.

Близились сумерки, и, будь сейчас сезон, Энди Найту и в голову бы не пришло садиться на автостоянку. Но туристов не будет здесь еще два месяца, они начнут прибывать на пасхальные каникулы. Он увидел мост, который тянулся в реку, а затем, казалось, был снесен. Все знали о мосте в Авиньоне. Он искал ее и не нашел.

Где-то поблизости должны быть два человека, которым он докладывал. Он предположил, что у них хватит здравого смысла оставаться вне поля зрения. В прошлый раз, когда они разговаривали, была неловкая атмосфера, и он чувствовал их растущее напряжение из-за того, что он выходил из-под их контроля. Он не видел их - и не видел ее.

Река была широкой и высокой, и случайные стволы деревьев были смыты силой течения. Если бы она приобрела достаточный навык владения оружием, то она также была бы на наблюдательном пункте и сканировала бы парковочную зону в поисках машины с хвостом, и они могли бы послать пехотинцев, обладающих такими навыками, и они бы наблюдали за ним с ястребиными глазами. Она бы доверилась ему, подумал он, а не тем, кто ее направлял. Он запер машину и зашагал по влажной траве к реке. Позади него были стены старого города. Он поежился; с реки дул сильный ветер, и он был потрясен его силой. Он считал естественным после долгой поездки на юг от станции техобслуживания потянуться, коснуться пальцев ног, выгнуть спину и вытянуть шею. Он больше не курил: Фил курил, и Норм, и морпех, давно забытый, почти... И он увидел ее.

В башне, встроенной в стену через дорогу от него, было отверстие.

Что быстро пришло ему в голову, так это то, что ей не хватало мастерства. Следовало потратить больше времени на изучение его и местности, но она подошла к дороге, начала ускоряться, почти не смотрела на движение, пошла прямо наперерез. Она выглядела чертовски хорошо. Он был обучен замечать мелочи... она была у парикмахера, подстригла волосы, и они растрепались сзади. Он притворился, что не заметил ее, отвел взгляд и увидел, как ветка дерева зацепилась за колонну на усеченном мосту, затем освободился. Ее пальто было распахнуто, и он мог видеть ее блузку: ярко-алые и темно-синие полосы для нее, как будто она была далека от Город Сэвил. Он обернулся, посмотрел на нее, изобразив удивление. Она изобразила адскую улыбку, широкую, открытую и доверчивую... она притворялась? Была ли она просто рада вдали от дома - и слегка напугана - видеть его? Его руки вытянуты, и ее тоже. Они сцепились, она крепко прижалась к нему, обнялись и прижимались друг к другу. И поцеловал... Если она действовала, значит, у нее все получилось. И Энди Найт не сказал бы, что он собирался делать в отношении указа, установленного для первого уровня командирами SC & O10 о развитии отношений между офицерами и целями... Это был великолепный поцелуй. Не подходящий момент для оценки книг правил и руководств - может быть, позже, не тогда.

Нечего сказать, просто держались друг за друга.

Глава 11

Энди сел напротив Зейнаб.

То, что произошло ночью, было грубым, как будто пила попала по вбитому гвоздю.

Он поддерживал минимальный зрительный контакт, а она низко опустила голову и уставилась в тарелку перед собой, неаккуратно поедая круассан, позволяя крошечным хлопьям теста рассыпаться по скатерти, и еще больше прилипло к ее губам. Он плохо спал, ворочался во сне и, притворяясь, что спит, издавал устойчивый, мягкий храп. Яблоко сделало свое дело. Не очистил его и не разделил на четвертинки. Прожевал его до сердцевины, затем оставил последний кусочек на своей тарелке и выпил три чашки кофе. Они вместе спустились с первого этажа после того, как он постучал в ее дверь. Она открыла его, и он увидел, что ее сумка уже упакована и застегнута на молнию, и он первым спустился по лестнице, что показалось легче, чем ждать лифта. Он пробормотал что-то о том, хорошо ли она спала, и она кивнула: ложь. Она бы спала так же плохо, как и он. На ней была та же блузка, что и предыдущим вечером. Яркий, счастливый, предположительно выражающий настроение, которого, возможно, не существует. Он был одет нейтрально, ничего такого, что выделяло бы его и делало мгновенно узнаваемым: темные джинсы и серая рубашка. Как его учили быть: вне всякого внимания и не привлекать внимания.

Они приехали в отель, зарегистрировались, и ей вручили ключи от двух номеров, и она посмотрела на него, прямо в его глаза, и в ее взгляде была смелость. Энди считал, что ни в Сэвил-Тауне, ни в университете не нашлось бы парня, который видел бы эти глаза и вызов в них. Они поднялись по лестнице и бросили свои сумки. Кровать в ее комнате была достаточно большой для двоих, плотно прилегала, но он отодвинулся от нее, когда она бросила свою сумку на пол, и сказал что-то о продолжительности поездки, и нарастающая головная боль, и он пожал плечами, как будто его контроль над усталостью и болью был не велик. Они вышли из отеля, маленького местечка на боковой улочке, отходящей от улицы Р éпаблик, 55 евро за одноместный номер или 65 евро за двухместный. Он предположил, что заказ был сделан до того, как она почувствовала изоляцию и страх оказаться вдали от дома, в одиночестве, с притворным парнем для компании, и тогда два сингла показались бы уместными... не сейчас, почему ему нужно было притворяться, что он спит, изображал легкое похрапывание в мягком ритме и лгал об усталости, боли за глазами и необходимости хорошо отдохнуть после поездки.

Через стол, ковыряя круассан, она выглядела смущенной, в растерянности. В зал для завтраков зашли еще две пары. Одна пара говорила с акцентом жителей юга Англии, а другие, судя по флагам, пришитым к рукавам их ветровок, были родом из Нового Южного Уэльса. Обе жены подумали бы, что парень за угловым столиком выглядел достаточно прилично, и оба мужа пробежали бы по ней глазами и сочли бы ее привлекательной: все четверо почувствовали бы напряжение между ними, и он в основном смотрел на карниз на краю потолка, а она была сосредоточена на своей тарелке. Они обменялись ничего не значащими приветствиями и что-то о том, что прогноз обещает сухой день и немного солнечного света, и разве не позор, что ветер был холодным. Энди изобразила что-то вроде улыбки, она ответила пристальным взглядом, старым взглядом кролика в свете фар, и ни один из них не ответил.

Ужин в бистро на главной улице. Он, черт возьми, чуть не убил бы за пиво, но отказался: алкоголь и работа смешали кислый коктейль. Заведение было дорогим, но она настояла на том, чтобы заплатить, и купила полбутылки вина для себя - как будто набиралась храбрости на потом. Они поели, и он отметил ее растущее нетерпение из-за медленного обслуживания, и они вернулись, взяли ключи со стола и вместе поднялись по лестнице. Это было в значительной степени так, как изложено в Библии SC &O10. Он сомневался, что достаточно хорошо справился с усталостью от езды и головной болью, терзающей его мозг. Даны пустые оправдания... она развернулась на каблуках на лестничной площадке, с трудом вставила ключ в замок, наконец справилась и - вспыльчиво - пинком открыла свою дверь. Дверь захлопнулась за ней. Он чувствовал себя паршиво, неадекватно... увидел вспышку гнева в ее глазах и поверил тогда, что он унизил себя, недооценил ее, поверил также, что она была воплощением красоты, когда ярость вспыхнула на ее лице.

Он допил свой сок, не смог больше пить кофе. Она отодвинула тарелку, оставив круассан недоеденным, и отодвинула свой стул. Он посмотрел на нее, затем протянул руку и положил пальцы на ее запястье. Она встала. Энди наблюдал.

Зейнаб - не оглядываясь назад - вышла из зала для завтраков, вошла в вестибюль. В руке у нее был маленький блокнот, и она рылась в кармане в поисках своего мобильного. Она сделала звонок. Он не мог слышать, что она сказала. Повесил трубку, набрал другой номер, был более кратким. Затем вернулся и встал рядом со своим креслом. Выражение ее лица изменилось, как будто дело было сделано и вопросы улажены. Ясным голосом она сказала англичанам и австралийцам, что сейчас они отправятся выполнять туристическую часть, посмотреть на мост, у которого не хватило пролета, и Папский дворец, и... она похлопала его по плечу, мотнула головой. Им пора двигаться... как будто прошел ливень, как будто теперь засияло солнце... Ночью он услышал ее шаги в коридоре, подумал, что она остановилась у его двери, прислушался бы. Он захрапел, достаточно громко, чтобы она услышала. Возможно, она была за пределами его комнаты с полминуты, затем она отступила, и ее дверь со щелчком закрылась, и он прекратил храпеть.

"У тебя отличный день", - сказала жена-англичанка.

Они были в вестибюле, и она оплатила счет за их два номера.

Муж-австралиец крикнул ей вслед: "Отлично проведи время - не делай ничего такого, чего мы, гериатрии, не стали бы делать - или не смогли бы".

За ее спиной раздался смех. Возможно, она покраснела.

Они поднялись наверх, каждый в свою комнату. Новая шелковая ночная рубашка была аккуратно сложена поверх ее одежды, но она порылась глубоко в сумке и вытащила набитый деньгами пояс. Зейнаб расстегнула пояс джинсов, задрала блузку и застегнула ремешок на талии. Она услышала стук в дверь, и та распахнулась. Она стянула блузку, прикрыла пояс и застегнула джинсы. Он нес свой рюкзак.

Она обвила руками его шею, выпрямила его голову, заставила посмотреть ей в лицо, затем поцеловала его... Ночью в коридоре было так холодно, и она дрожала за его дверью, прикрытая только ночной рубашкой, и она слышала шум изнутри, такой же, какой издавал ее отец, когда спал дома в комнате рядом с ее... Они говорили об этом в Общежитии. Девушки на ее лестничной площадке собрались кучками, и часть разговоров велась шепотом, а часть перекрывалась смехом, и они обменивались историями о хороших временах, смешных временах и временах ужасов. Все, кроме нее. Она была на периферии, ей нечего было добавить. Они обменялись подробностями о размере и о том, как долго это продолжалось, знал ли он, что делать, или ему нужно было показать, и кто надевал презерватив, и кому прописали таблетку, и было ли - после - это приятно или это был просто вспотевший опыт, не такой удовлетворительный, как пробежка по нескольким тротуарам. Зейнаб не знала ответов и не присоединилась к ... Поцеловала его, была довольна тем, что ее телефонные звонки были сделаны, ремень на месте, счет оплачен. Она почувствовала, как он смягчился, напряжение спало с его мышц, а в глазах исчезло напряжение.

Она взяла его за руку, и они спустились по лестнице, и его рюкзак был закинут у него на плечо, и он нес ее сумку, и пояс с деньгами был тугим на ее коже и холодным. Она повела его к наружной двери, и они прошли мимо зала для завтраков.

Жена-австралийка крикнула: "Действительно отличный день, это то, что тебе нужно".

Муж сказал, хриплый в своем собственном юморе: "Вот так, ребята, лучше шагать вперед и не проказничать".

Солнечный свет упал на ее лицо, и она откинула несколько прядей распущенных волос со лба. Первый звонок прошел хорошо, и она высказала свою просьбу и услышала легкое хихиканье в ответ, а на второй звонок ответили. Солнечный свет был ярким, но порыв ветра налетел на боковую дорогу и припорошил ее тело опавшими, высохшими листьями... На короткое время, в глубине ночи, она поверила, что потеряла контроль - теперь она восстановила его. Она держала его за руку. Они шли по улице, когда открывались бутики, и ставни с шумом поднимались. Любая из этих пар, или обе вместе, могли оказаться перед ней в торговом центре в Арндейле Манчестера или в любом другом торговом центре, и ей было бы все равно, она бы бросила их, вернула себе контроль. Она сжала его руку, и они пошли вниз по улице, к Дворцу и мосту.

Что произошло ночью? Ничего не случилось... Это случилось бы в конце дня, сегодня вечером, это случилось бы тогда.

Грузовое судно, которому приходилось придерживаться графика, и с плохими стабилизаторами врезалось в волну, прорвалось сквозь белые гребни волн, раскачивалось и сотрясалось, и временами казалось, что оно натыкается на стену воды, затем пошатывалось и продвигалось дальше. Ветром, который вызвал шторм, был мистраль, и его интенсивность могла возрасти до штормовой силы. Капитан, редко покидавший мостик, имел опыт путешествий по маршрутам Средиземного моря и хорошо знал район к югу от французского побережья, побывал на островах Корсика и Сардиния и дошел на юг до берегов Ливии и Туниса, одних из самых коварных в мировом океане. Движение было безжалостным, и ни одного члена экипажа без определенной работы не было на палубе. Он постоянно говорил инженеру о необходимости скорости, а также о необходимости беречь здоровье старых турбин. Радиомолчание не было нарушено. была связь, которую он мог установить по системе корабль-берег, но ему должны были щедро заплатить за соблюдение графика, и на столе лежало обещание дальнейших рейсов и дополнительных приращений наличными. Груз, который имел значение, тот, для которого у Маргареты брошенный в шторм, был маленьким, завернутым в жиронепроницаемую и более прочную защиту, и в своей каюте. Капитан чувствовал, что он на испытании. Если бы его работа процветала, тогда были бы обещаны большие грузы, и говорилось о деньгах, которые сгладили бы и ускорили его продвижение к пенсии ... возможно, вилла на итальянском побережье к северу от Генуи... но у груза был крайний срок доставки. Грузовое судно накренилось, затонуло и было подброшено вверх. Вдали, в дымке, на севере виднелась неясная линия берега, но укрытия не было. Это был плохой ветер, у мистраля не было любовников среди моряков, работающих в тех водах... плохо для него и его команды, но хуже, намного хуже для тех, кто встретит запланированное рандеву в море. Несмотря на условия, Маргарет показала хорошее время.

"Смогут ли они это сделать?" - Спросил Краб.

"Почему бы и нет? Это то, за что я им плачу, " ответил Зуб.

Сила ветра усилилась. Даже с коврами и толстыми пальто, сила удара была слишком велика, чтобы они могли лежать на глубоких креслах, установленных во внутреннем дворике. Безупречный вид на море уменьшался за зеркальными окнами. Они пили кофе... У Краба не было морских ног, он не доверял воде, мог бы признаться, что испытывает больший страх перед океанскими глубинами в плохую погоду, чем перед чем-либо другим, с чем ему приходилось сталкиваться. Горшок с геранью в нем был подхвачен порывом ветра и перевернулся на бок, а затем пролетел через весь внутренний дворик. То, что они могли разглядеть на поверхности моря через стекло, покрытое коркой песка, привезенного из Африки на мистрале, было беспорядочным скоплением белых шапочек. Они говорили о ностальгии, о том, в чем они были лучшими. Поскольку ни один из них не мог подтвердить рассказы другого, было возможно, что анекдоты были либо правдой, либо фантастическим вымыслом из фейковых новостей. Неважно, они были старыми друзьями и забавляли друг друга.

"Мы выполнили эту работу в центре Манчестера, шикарной части города, взломали ювелирный магазин и украли для побега улучшенный седан BMW. Проблема была в том, что мы выходили в все еще надетых балаклавах с рукоятями кирки и всей добычей, мимо проходил полицейский, не занятый на службе, - у него было описание наших колес. Мы были настроены на радио. За нами никто не следил, мы были чисты... Что случилось? Поверьте в это. У отставного главы финансового отдела, столпа городских боссов, совета, была та же модель, того же цвета. Он подобрал полдюжины полицейских машин. Был сбит с дороги, и когда они закончили извиняться, нас уже давно не было... Поверь мне, один из лучших."

"Мой любимый, здесь, в Марселе, когда Министерство нацелилось на меня - лично назвало меня на брифингах - главным импортером табачных изделий в городе. Была сформирована команда для расследования моего дела, обвинительный приговор, которого требовал Париж. В той команде, я обещаю вам, каждый офицер был на моей зарплате. Каждый из них, восемь из них. Я был тогда Королем-солнцем третьего округа . Все они сейчас живут в хороших домах рядом с ботаническим садом и в нескольких минутах ходьбы от пляжей Прадо. Это было удобное время."

Они соревновались.

"Не такой, конечно, каким он был раньше".

"Раньше было уважение".

"Мы были порядочными людьми".

"Мое слово было моей связью".

"Сегодня среди молодежи нет честности".

"И то, как они размахивают этими автоматами, как будто это просто игрушка".

"У нас были лучшие дни, Зуб".

"Повезло, что выжил, когда мы выжили, Краб".

И еще один горшок был разбит, и Крэб рассказал историю о том, как его ребята-хакеры преодолели киберзащиту главной сети супермаркетов города и разместили заказ на коробки с едой для бесплатной доставки на склад продовольственного банка. Продержался две недели, а затем подписал с искренней благодарностью от "Робин Гуд, особняк Шервуд, недалеко от Ноттингема".... Это было восемь лет назад, но он все еще рассказывал это, и Зуб никогда бы не дал ему понять, что слышал это раньше, слово в слово, как гребаную граммофонную пластинку со скрипом.

Зуб сказал, что у него были лучшие отношения с копами, чем у любого из больших людей, которые были до него в городе. Их жены знали его и чуть ли не присели бы в реверансе, если бы была вечеринка и его представили, и их дети-подростки приветствовали его, отводя глаза, не разжимая губ, называя его "сэр", и банкиры выстраивались в очередь, чтобы управлять его инвестициями, а подарки, доставленные курьером на Рождество, заполнили свободную спальню.

"Великие дни".

"Лучший, нам выпала честь".

"И знаешь, за что я благодарен, Зуб?"

- Что это, Краб? - спросил я.

"Что я сегодня не на этой гребаной воде".

"Как я уже сказал, им платят. Им это не нравится, тогда им следовало остаться сутенерами."

Карим смотрел, как его брат уходит.

Сидя верхом на монстре Ducati, ветер трепал его волосы, оставляя речные следы, Хамид тронулся с места, выехал за пределы проекта, свернул между большими камнями напротив въезда в Ла Кастеллан.

Он думал, что его старший брат охвачен отвратительным, угрюмым настроением. Он не знал причины, знал только, что Хамид действовал по поручению старика - выбывшего из строя со вчерашнего дня, - которого когда-то звали Зуб: теперь, вероятно, у него его не было. Слишком старый, испорченный, зубы гнилые или выпавшие. Он не знал, почему его брат танцевал под мелодию, названную этим человеком, который много лет назад должен был пойти на живодерню.

Сам Карым чувствовал себя хорошо - лучше, чем хорошо. Трудно вспомнить, когда он в последний раз испытывал такую степень восторга.

"Дукати" исчез. Ему сказали, где он должен быть на следующий день, в который час. Это казалось второстепенным. Его брат отрывисто давал ему инструкции, его рот дрожал, а губы сузились, и кулаки на ручках велосипеда дрожали, и ветер рвал его кожаное пальто: это обошлось ему почти в тысячу евро, но его брат по-прежнему отказывался платить за лучший транспорт для Карима, ничего лучше, чем Piaggio MP3 Yourban... Причина его волнения? Это было объявлением войны. Война была из-за огнестрельного оружия. Будут выпущены винтовки.

Это было самое сильное ощущение в его короткой жизни, как сказал Карим своему брату. В тот момент, когда парень рядом с ним, державший оружие у его горла, был убит стрелком. На нем кровь, и моча ребенка, и, возможно, немного мозговой ткани. Невероятный выстрел, возможно, целился только в четверть головы. Выстрел гения - Самсона. Они сказали, что Самсон был убийцей, палачом в истории ... блестящим стрелком, и больше всего на свете он хотел бы встретиться с этим человеком, оказаться с ним лицом к лицу. Не для того, чтобы поблагодарить его, а чтобы восхититься им... и это было началом войны, которая теперь последует. Война была важна.

Война придала форму и цель жизни в жилых кварталах. Дети были бы вооружены, перешли бы в состояние боевой готовности... Для него самого была перспектива, что Хамид подарит ему автомат Калашникова, такой, чтобы он имел, держал, заботился о нем, такой, чтобы он был собственным ... У Карима в комнате на верхнем этаже здания, которое он делил со своей сестрой, были все доступные книги на французском языке по истории и работе автомата Калашникова. Он мог назвать даты изготовления для каждой фазы разработки оружия. Он знал, какому из освободительных движений был продан АК - "Клаш", "Чоппер". Он мог бы объяснить, как версия, проданная Народной армии Северного Вьетнама, оказалась превосходящей винтовки американских морских пехотинцев: знал все. Война была бы его лучшим шансом, несмотря на то, что его рука была иссохшей, справиться с одним из них, держа его под кроватью с заряженным магазином и с расположенными на конце площадками для нулевого прицела боя с близкого расстояния. Может... Его брат игнорировал его, если он говорил об АК. Его сестра включала телевизор, врубала звук на полную громкость, если он говорил об этом. Никого из ребят, которые существовали на деньги Хамида, не интересовала теория, культура самого удивительного оружия, когда-либо созданного. Ему не с кем было поделиться своим энтузиазмом.

Но это были детали. Более важной была война. Он предположил это, война, захватывающая и непредсказуемая, блестящая. Он прошел через весь проект к фургону, который каждый полдень приезжал в Ла Кастеллан и готовил бургеры... То, что он должен был делать, инструкции Хамида и время для этого, сбили его с толку, и где он должен быть потом. Но он не спорил, не задавал вопросов - возможно, получил бы пинка, если бы сделал это.

Энди шел впереди, следуя указателям для туристов из Авиньона.

Держал ее за руку и думал, что она более расслаблена, чем он ожидал. Он не мог сказать, как она сняла напряжение со своих плеч. Она говорила, он слушал. Это было бы впервые... Энди не был ни с одной из женщин из группы по защите прав животных, ни с девушками, которые околачивались на краю банды курьеров каннабиса. Два или три раза на тротуаре пешеходы подходили с обеих сторон от них, и их сталкивали друг с другом, и их тела соприкасались. Они спустились к реке, где экипажи высаживали своих пассажиров, увидели мост, затем поднялись по крутым ступеням в башню, и она рассмеялась при мысли о том, что ей нужна помощь, но наверху было ветрено, и у нее на лбу блестели капельки пота.

"Ты в порядке?"

"Отлично, очень хорошо".

"Ты заслужил перерыв".

"Я сделал, как я сделал?"

"Заканчивая свое эссе, разве ты не говорил, что у тебя есть ...?"

Она взволнована. "Я сделал..."

"Все прошло хорошо?"

"Прошло хорошо, достойная отметка, и..."

Он знал, что она солгала. Но тогда, если ее мысли были заняты курьерской стрельбой из автоматов Калашникова, воображая, как они взрываются на концертной арене или на автобусной станции, то эссе по какому бы напыщенному аспекту ее учебной дисциплины ни выбрал преподаватель, вряд ли было лучшим. Но ложь есть ложь, и она быстро отвела взгляд.

И она задавалась вопросом...

... задумался о своем будущем.

Не следовало этого делать. Не ее забота. Просто водитель грузовика. Гибкий и простой в управлении. Преданный и простой, и без интеллекта - и возможность того, что он мог бы предоставить то, чего она, возможно, больше всего хотела.

Ее беспокоила безопасность. Она не собиралась умирать, не так, как встретили смерть ее кузены, на поле боя. У нее не было намерения быть запертой в душной тюремной камере, в то время как ее жизнь двигалась от юности к бесплодной пустоте среднего возраста. В коридоре общежития стояла одна девушка, у которой в комнате была фотография коттеджа с побеленными стенами и видом на море и горы. Зейнаб мало знала о море, не умела плавать, только когда-либо гуляла по пляжу с Энди - никогда нигде не поднималась на гору, только недавно гуляла с ним по болотам между Лидсом и Манчестером. Место было отдаленным, к нему вела каменная дорожка, в центре которой густо росла трава, а на горизонте низко висели облака. Девушка была независимым школьным продуктом, тратила частные средства и покинула университет с погашением кредита. Зейнаб возвращала чашку молока, одолженную ей на прошлых выходных. "Ты не должна была", - сказали ей. Она уставилась на фотографию: там было небрежное замечание о поездке туда на пару недель летом: "довольно скучно, ничего не происходит, и большую часть времени идет дождь". Такое место, как это, было бы убежищем. Она задавалась вопросом, придет ли он туда. Вероятно, ей нужно было бы только настроить его эмоции... не знал, как они будут жить, прокормят себя, у них будут деньги, чтобы выжить, но они будут спрятаны ... После сегодняшней ночи он сделает так, как она хочет, был уверен в этом. Ее не интересовала история моста, который сотни лет не ремонтировался, немногим больше для заброшенного дворца - но она могла представить коттедж на берегу моря, и камин, и их вдвоем на ковре. Она вообразила, что могла бы ввязаться в вооруженную борьбу всего один раз - только один раз - затем отступите в безопасное место. Спрятанный в отдалении с водителем грузовика, чтобы защитить ее, и вести новую жизнь, и быть вдали от охотничьей стаи. Возможно? Возможно, а возможно и нет... невозможно для парней из Сэвил-Тауна, которые ушли на войну и были похоронены в песке, в том, что осталось от их тел. Не стоит об этом думать... могла ли она вырваться в выбранное ею время и в выбранном ею месте, или не могла.

Задавался вопросом, сделает ли он это своим будущим: коттедж, горящий огонь, убежище, не мог ответить. Крепко держалась за его руку.

"Не цитируй меня... они составляют довольно приятную пару."

"Ты думаешь, он ударил ее прошлой ночью?"

Гоф изобразил страдальческое лицо. Его мало что шокировало, но между ними был обычный акт, когда она наращивала свой язык, а он играл оскорбленного человека. Почти мюзик-холл, что-то вроде варьете, которое они разыгрывали. Выражение его лица, казалось, говорило о том, что ее язык причинил ему личную боль... Они сделали это сами предыдущей ночью. Он "подначивал" своего помощника, хотя Пегс сделала большую часть работы, то, что она назвала "тяжелой работой". Затем они спокойно выкуривают по одной сигарете и высовывают головы из окна. Затем несколько часов крепкого сна. Они проснулись, освежились, приняли душ и позавтракали, вышли из отеля на улицу рядом с Рю де ла Р éпаблик как раз вовремя, чтобы увидеть выходящую пару.

"Это отвратительно, довольно вульгарно".

"Просто спрашиваю - помнишь, что ты говорил о нем не так давно?"

У их человека, работавшего под прикрытием, был рюкзак, перекинутый через плечо, и он нес ее сумку. Она держала руку на сгибе его руки, как будто они были предметом. Они пошли на автостоянку, и рюкзак с сумкой отправились в багажник старого фольксвагена седан. Она поцеловала его в щеку, покачала бедрами, и они отправились быстрым маршем... Они могли бы показаться стереотипной парой - вдали от дома и пересекающей расовую пропасть - и находящей друг друга и исследующей отношения, и она изобразила жизнерадостность, и он казался сраженным... Они были в садах Роше-де-Дом. Обошел бьющий декоративный фонтан и прошелся по дорожкам, окаймленным кустарником. Они протискивались между группой школьников и их опекунами и автобусом, набитым китайскими туристами, и ничто не указывало на руководящую ими истину: она проверяла безопасность потенциального маршрута импорта оружия, а он был агентом Короны и стремился помешать ее амбициям, и теперь они держались за руки, были молоды и выглядели как влюбленные.

Гоф поморщился. "Никогда не получай удовольствия, когда тебя цитируют в ответ".

"Я напомню тебе... надень свой жестяной шлем обратно, потому что это будет больно. Цитата: "Он стал туземцем", конец цитаты. Я предположил, что ему нужен "хороший пинок", но ты дрогнул, Гоф, не выстоял перед ним."

"У него было не так уж много вариантов, насколько я помню".

"Как только его рука окажется в ее трусиках, ты его потеряешь".

"Довольно отвратительный и недостойный тебя, Пегс".

"Как ты думаешь, Гоф, он собирается затащить ее в кусты, сделать это там?" Достаточно возбужден для прогулки на свежем воздухе? Я бы сказал, что он переходит в офлайн, и я бы сказал, что она очень этого хочет. Ты был брезглив, читая ему "Бунт"... Вот где мы находимся. Нравится вам это или нет, но это то, где."

Пара прошла дальше и теперь стояла у перил, глядя вниз сквозь голые деревья, наблюдая за рекой далеко внизу, вздувшейся от зимнего дождя, и пением ветра в ветвях. Основной поток реки был в конце разрушенного исторического моста. То, как он был сломан, почему его не чинили многие столетия, могло бы смутить Гофа, если бы он позволил этой комнате ненужности дышать. Он и Пегс отступили от них. Он - их мужчина - продолжал держать ее за руку, и она засмеялась, а он использовал свободную руку, чтобы решительно похлопать себя по заду. Гоф понял. Ладонь их человека лежала поверх заднего кармана его джинсов, и жест был достаточно четким. Пегс тоже уловил это, сигнал... Первое кровавое указание, которое они получили, что он ожидал, что они будут таскаться за ним, держа его под "прицелом", и он не позвонил им ночью.

"Мы вдалбливаем это в них, не то чтобы большинство из них слушало, но мы чертовски настойчивы: трахать женщин-мишеней - плохая традиция. Способ подорвать объективность... Конечно, он трахнет ее. Просто надеюсь, что им обоим это понравится."

"Я знаю, что им сказали".

"Они не друзья, они мишени".

"Я просто сказал, что они составляют приятную пару. Мне не нужна чертова лекция."

"Приятен?"

"Это то, что я сказал".

"Они бы это сделали, не так ли? Я имею в виду, они выходят из одного шкафчика."

"Что это значит - что это значит?"

"Так много общего. Созданы друг для друга. Если бы это было агентство знакомств, то это была бы блестящая пара. В их венах совместимость... Это настолько очевидно, Гоф, что это кусает тебя за задницу. Они оба лгут, чтобы выжить, оба носят с собой рюкзак обмана. Оба никому не доверяют, оба прячутся, у них нет друзей и они неспособны на привязанность, доверие к кому-либо за пределами их собственного пузыря безопасности. Я вторю вам, "приятная пара", и такими они, черт возьми, и должны быть, но извините за речь. Ты в порядке? Выглядите немного заостренно."

Гоф обуздан. Он чувствовал напряжение. Ни он, ни Пегс не были обучены стандартам, необходимым для выполнения задач полного наблюдения. Мне не нужно было этого делать, и было достаточно специалистов из Пятого или контртеррористического командования, чтобы разыгрывать обычные сценки - переодеваться, кататься на быстрых мотоциклах, бродить в жилете с водным бортом, просто стоять на улице и смотреть по сторонам, держа в кулаке собачий поводок. Это не их работа. Катастрофа, если они покажутся, и девушка увидит их, определит как угрозу. Они отступили... Затем пара замахнулась. Быстрое движение, как будто она насмотрелась на мост, бесполезный сотни лет, и она резко дернула своего мальчика за руку. Они двигались быстро, и Гофу и Пегсу некуда было податься, не было дыры, в которую можно было бы заползти. Перед ними был мусорный бак. В руке Энди Найта был клочок бумаги. Зрительного контакта с ним не было, но девушка увидела их, позволила короткой улыбке пробежать по ее лицу. Да, они были "приятной парой". И как выглядели он и Пегс ...? Не стоит рассматривать. Они прошли мимо мусорного бака. Клочки бумаги выпорхнули из его руки, затем были отброшены. Пегс заговорил, сказал бы первое и последнее слово, тихо на ухо Гофу.

"Тогда ты должен оценить последствия... если он не трахнул ее прошлой ночью, то он это сделает, когда они ляжут в постель этим вечером. Она получит тяжелую езду и насладится этим. Стоит поставить плоскодонку в букмекерской конторе, Гоф... Ладно, ладно, что ты мог сделать? Немного. Вряд ли можно было снять его с повестки дня."

Ни Гоф, ни Пегс не ответили на улыбку девушки. Их человек не смотрел на них. Гоф подождал, пока они пройдут, затем запустил руку поглубже в мусорное ведро, нащупал бумагу, зажал ее, поднял и поднес к свету. Ветер подхватил его, подхватил и понес вверх по тропинке. Она пошла за ним, растоптала его, вернула ему. Ее взгляд описал его как обузу для нее, затем она рассмеялась. Он прочитал это: Не знаю, где мы остановимся в Марселе этим вечером. Не знаю ее расписания. Вступит в контакт, когда это будет возможно . Он сказал ей. Она фыркнула. Он всю жизнь работал с агентами, активами, мужчинами и женщинами, которые работали по периметру безопасности, чаще всего за пределами Золотого часа, в который, как надеялись, их настигнет спасение или подмога, если они окажутся в опасности. Он думал, что у такого человека, на исходе его привязи, натянувшего ее до предела, легко возникнет импульс воткнуть ее - если он не будет настроен юморно. В городе не было другой игры. Гоф мог бы запугать. Он видел девушку и обратил внимание на язык их тел: язык молодых людей, а он был старым, уставшим, и его уверенность в окончательной победе была сильно поколеблена.

"Невозможно - приятная пара, что я и сказал. Я верю в него больше, чем... Ты когда-нибудь отвечал, Пегс, на вопрос? То, что мы просим от них, это слишком много?"

"Довольно ребяческий. Они выполняют работу, они добровольцы, им хорошо платят, они могут компенсировать свои расходы. Не нужно проливать за них кровь... Он, черт возьми, закрыт."

Что было "чертовски закрыто"? Собор был закрыт на обед. И кафе é было закрыто. А Папский дворец был заброшен шесть с половиной веков назад - перенесен обратно в Рим и Ватикан - и вход в него стоил одиннадцать евро за штуку... забудь об этом. Чем бы это закончилось? Оружие доставили бы домой в фольксвагене Поло, подправили бы во время паромной переправы, установили "жучки". Он беспрепятственно прошел бы таможню, а затем был бы включен в масштабную операцию наблюдения. Это было бы доставлено лицам в этом зарождающемся заговоре, которые имели значение... вошли бы пистолеты, вооруженная полиция, и сеть была бы для клетки. Ордер на арест в Йоркшире, а позже суд, и тайный агент за ширмой для его показаний. Триумфальный напиток после вынесения приговоров, но маловероятно, что звездный человек появится. Они редко появлялись для постигровой попойки, и больше их никогда не видели. Вот как это было бы, если бы он мог крепко держаться за своего мужчину... я больше не мог его видеть. Больше не мог смотреть на мальчика и девочку, которые шли рука об руку. Он закурил сигарету, задыхаясь от нее.

Пегс сказал: "Черт с ним, пошли поищем чего-нибудь перекусить".

Гоф сказал: "Автомат Калашникова, это символ их власти. Они будут ходить во весь рост, если у них есть оружие с такой поражающей силой. Мы идем ощупью в темноте. Вот почему это важно, на совершенно новом и высоком уровне. Это важно."

Февраль 2008

Она была вдовой. Она была одета в черное, и вуаль закрывала большую часть ее лица, но ее глаза были видны: как у кошки, прижатой к отвесному утесу, возвышающиеся над ней, когда хищники приближаются. Они пылали непокорностью. Ее руки были раскрыты; в одной она держала пустой магазин от своей штурмовой винтовки АК, а другая рылась в складках ее одежды в поисках отверстия, которое позволило бы ей достать два заряженных магазина, закрепленных на ремнях у ее тела. Она не могла защищаться, могла полагаться только на свои глаза, чтобы выплескивать гнев на наступающего врага.

На этой высоте в горах к западу от Джелалабада несущие дождь облака низко нависли над скалами и долинами, и это было оптимальное время для того, чтобы этот небольшой отряд моджахедов столкнулся с патрулем подразделения американских войск - морской пехоты. Отличные погодные условия, дождь был сильным и на грани перехода в мокрый снег, а ночью выпадал снег. Вдова не была обучена тактике, никогда не посещала курсы, проводимые военными инструкторами, но она была членом этой племенной группы с тех пор, как ее отец и брат были убиты вскоре после прихода американцев, почти семь лет назад. Ей дали оружие. Он принадлежал двоюродной сестре, тоже убитой, и она держала его - потрепанный, поцарапан двумя рядами зарубок, вырезанных на дереве приклада, почему-то почти незаметных - на ее свадьбе в горах, в возрасте семнадцати лет, с сыном их лидера и главного тактика. Она была с ним, когда американские вертолеты появились из-за поворота в долине, ветер унес звук их двигателей, полная неожиданность, и "Апач" обстрелял группу. Она стреляла в зверя, зависнув, почти презрительно, достаточно долго, чтобы израсходовать магазин, и сомневалась, что добилась хотя бы одного попадания по его броневой пластине, а когда он исчез, накренившись вдали она поняла, что ее муж мертв. Умиротворенный в смерти, его лицо спокойно, но в живот и грудь попали пулеметные пули. Они не приняли мер предосторожности против беременности, но ни один ребенок не родился: теперь в группе больше никто не искал ее руки. Она была бойцом и жила с ними, ела с ними, была такой же, как каждый из них, за исключением того, что, когда наступала темнота, она немного отходила от мужчин, заворачивалась в свое одеяло и спала одна в изоляции до утра. И в тот день была отличная погода для засады, потому что облачность была достаточно низкой над скалой, чтобы помешать полетам вертолетов, и у морских пехотинцев не было защиты сверху, от которой, как ей казалось, они так зависели. В тот момент, когда прозвучали первые выстрелы, и несколько американцев уже упали, а свирепые, мучительные крики тех, кто был невредим или только легко ранен, отражались от гранитных стен, они разбежались.

Когда дождь хлестал ей в лицо, а ее намокшая вуаль закрывала рот, вдова полагала, что она определила конкретную скалу в 25 или 30 метрах от нее, за которой укрылся враг. Она разрядила весь магазин по одной стороне скалы, чтобы сдвинуть его, затем перезарядила второй магазин, уже прикрепленный к первому, и сделала еще тридцать выстрелов, но когда оружие слабо щелкнуло, сообщая ей, что патроны закончились, магазин пуст, она поняла, что потеряла его. Она пыталась перезарядить оружие. Возможно, с большим количеством инструкций она была бы более осторожна в том, как часто она стреляла с переключателем на автоматический режим. Она не знала, где он был, и было трудно просунуть руку под складку материала, окутывавшего ее, потому что он тяжело свисал с намокшего под дождем.

Он повернулся к ней. Он был огромен, на нем был рюкзак, который расширял его плечи, шлем, который делал его голову гротескной, снаряжение висело на ремне у него на талии, и еще больше в карманах куртки, которую он носил поверх туники, винтовка была поднята и держалась за плечо. Его лицо было черным, щеки цвета обожженного дерева от разожженных ими кухонных очагов, на губах играла улыбка, десны были розовыми, а зубы ослепительно белыми, и он почти смеялся. Почти рассмеялся, и не без оснований. Он появился между расселинами покрытых лишайником скал, и когда она взрывала гранитную стену, он был за низкорослым колючим деревом, скрытый его стволом. Стрельба продолжалась под ней, над ней и справа от нее, и она могла слышать крики своих людей и гортанные выкрики американцев. Она не могла развернуться и убежать, потому что скала позади нее была слишком крутой и мокрой, и подошвы ее сандалий не могли зацепиться, а пальцы - за что-нибудь ухватиться. Она не могла атаковать его. Она не могла швырнуть в него бесполезный автомат Калашникова и надеяться, что с такого расстояния выведет его из строя... Она произнесла имя своего мужа. Произнесла это тихо, просто шепотом, и ветер разнес слова, которые были именем ее мужа, а затем нежности, почти молитвы... Она не знала, попытается ли чернокожий американец схватить ее - изнасиловать, пытать, запереть в клетке в качестве интересного экспоната - или насладится моментом развлечения, а затем застрелит ее. Она продолжала выполнять задачу, казавшуюся невыполнимой, по извлечению заполненного магазина из подсумка у нее на животе, куда, казалось, была нацелена его винтовка.

Ей был хорошо виден палец, который находился внутри спусковой скобы. Видел, как он напрягся... странно, казалось, что это унизило бы память о ее покойном муже, если бы она извивалась и пыталась избежать того, что было неизбежностью. Она надеялась, что он видел сквозь прорезь ее вуали, достаточно мокрой, чтобы прилипнуть к ее щекам, ненависть, которую она испытывала к нему, и в его собственных глазах, по прицелу винтовки, казалось, что он получал хорошее развлечение, загоняя эту женщину в загон - как будто она была козой, которую собирались загнать в маленький, огороженный колючками загон. Палец сжался, хватка усилилась, и веселье исчезло , а зубы исчезли, и она увидела, как его губы сжались. У нее в руке был ее собственный магазин, и она потянулась им к нижней стороне оружия, которое ей подарили и которое когда-то было ценным достоянием ее двоюродного брата.

Сквозь стук дождя и шум ветра она услышала металлические звуки джема. Они смеялись над этим у костра по вечерам, когда ели и перед тем, как в последний раз помолиться, и она была единственной женщиной среди них, за ней наблюдали и ее одобряли, а мужчины постарше рассказывали истории о слабости американского снаряжения... . Один старый боец сказал, посмеиваясь над юмором, что ребенок может исправить ошибку при стрельбе из АК-47, но что американцу нужно высшее образование, чтобы извлечь застрявший патрон из винтовки, используемой морскими пехотинцами - и та же история в каждой войне, которую они развязывали: Вьетнам, Ирак, а теперь трясина среди скал, которая была ее родной страной. Большие глаза, когда-то смеющиеся, уставились на нее, а пальцы оставили спусковую скобу и теперь пытались извлечь пулю, и выражение его лица изменилось и отразило страх... и на то была веская причина. Она вставила магазин на место. У нее были тонкие руки, на них было мало плоти, но в них было достаточно мускулов, чтобы она могла легко взводить оружие. Он бы услышал скрежет металла о металл, когда автомат Калашникова снова стал смертоносным. Он мог подумать о доме и детях, о любом другом месте далеко отсюда, а ее собственный палец был на ее собственном спусковом крючке. Ее прицелы были направлены на тех, кого они называли, тех, кто научил ее эффективно стрелять и обращаться с оружием, боевой прицел Ноль. Он был бы еще одной выскобленной выбоиной на старой древесине приклада, почти готовой к началу третьего ряда.

Вдова не торопилась, наслаждалась этим, не стала бы торопиться - должна была, должна была давно уйти, в тот момент, когда морской пехотинец показал ей джем. Должен был, но не успел. Граната отскочила совсем близко от нее, как маленькая игрушка. Она была слишком вовлечена в процесс его убийства, чтобы осознать его значимость. Ею управляла ненависть.

Она выстрелила. Он пытался увернуться и пригнуться своим большим телом - чего она отказалась делать, сохраняя достоинство, - и она выстрелила, и его движений было недостаточно, чтобы спасти его. Оружие сильно дернулось, и ей потребовались все ее силы, чтобы удержать его, прицелиться в падающее тело, и она едва услышала крик своего командира и не заметила, что граната упала в пяти метрах от ее ног.

Он взорвался. Морские пехотинцы отступили. Сержант бросил в нее свою последнюю гранату, прежде чем сбежать вниз по склону. Она была повержена. Морские пехотинцы подобрали человека, которого она убила. Первый сильно пнул ее по телу, потраченные впустую усилия, потому что она ушла.

У нее не было бы могилы рядом с могилой ее мужа; ее тело было бы непрочно защищено пирамидой из камней. Ее оружие унесут, но не ее саму. Ее оружие имело ценность.

Он сидел на своем диване и смотрел документальный фильм по телевизору.

Стрелок из Группы Национальной полиции по вмешательству держал кружку с кофе, и его рука не дрожала, не было никаких признаков дрожи. На подушках рядом с ним была разложена стопка газет. Он принял данное ему имя. Для них он был Самсоном, для себя он был Самсоном. Это было забавное имя, которым он не делился с женой, хотя были шансы, что она услышала бы его в коридорах штаб-квартиры, где сплетничали. Название было наиболее известно по проектам в северной части Марселя, где размещались иммигранты из Северной Африки. В многоэтажках женщины высовывались из окон или выходили на узкие балконы и наблюдали за ним. Он не знал, как это имя проскользнуло за пределы комнаты "немедленной готовности" GIPN, где они развалились на жестких стульях, играли в карты, пили кофе, обменивались слухами. Точность его выстрела в голову в темноте улицы укрепила бы и без того внушительную репутацию.

Его жена должна была знать, что он снова убил, но он не сказал ей об этом. Она бы узнала об этом из разговора на следующее утро среди коллег, работающих в L"Év êch é . Маловероятно, что его дочь могла что-то знать, студентка-бухгалтер в Лионе. Вероятно, если бы майор счел это необходимым, ему могли бы выделить полицейского психолога. Этот вопрос не был поднят. Никаких признаков "боевого стресса" не было заметно: симптомы ПТСР отсутствовали. Он не наслаждался тем, что сделал, закончив эту молодую жизнь выстрелом с превосходным мастерством, при плохом освещении, при том, что голова цели двигалась каждые несколько секунд, напряжение нарастало по мере того, как поведение цели становилось все более непредсказуемым., не получил от этого никакого удовольствия, и, безусловно, получил бы не мог похвастаться вызовом, с которым столкнулся. Он также не выказал никаких признаков сожаления о том, что парень мертв, что семья погрузилась в траур. Ничего не показал ... мог бы заполнить другой список дежурных сессией, регулируя движение на перекрестке, где Ла Каноби снова врезался в площадь Г & # 233;нераль де Голля, за исключением старого порта . Во время рекламной паузы в документальном фильме он совершил набег на холодильник, был благодарен, что его жена пополнила коробку выпечкой, которая ему понравилась. Телевизионная программа рассказывала историю семьи гепардов из танзанийского заповедника Серенгети, об усилиях матери защитить своих детенышей от хищников, а позже будет освещать распад семьи, когда детеныши достигли зрелости и им пришлось самим о себе заботиться. Прекрасно снятый, потрясающие виды.

Он не был равнодушен к убийствам, но был невозмутим... в памяти его телевизора скопились другие фильмы о дикой природе: тигры из центральной Индии, ягуары, обитающие в бразильском Пантанале, медведи из-за канадского сегмента полярного круга... Его не слишком заботил и мальчик, чью жизнь он, возможно, спас. Все, что он помнил о нем, это то, что его рука была иссохшей и почти бесполезной, что он не потерял сознание в момент после единственного выстрела, что он увернулся от трупа, поправил свой дешевый старый скутер, что он скрылся с места происшествия. Сделал это с решимостью и мастерством, учитывая слабость его руки. Это было бы связано с деньгами, с зоной конфликта конкурирующих банд... не его забота. Он сомневался, что увидит мальчика снова.

В предыдущей рекламной паузе - утомительная реклама конкурирующих банков, дешевая мебель, отдых на солнце - он проверил документы. Он, конечно, всегда носил балаклаву, сделал это, как только к нему прикрепилось имя Самсона, которое было за границей в проектах, поскольку имя придало ему статус почти знаменитости. В Ла-Провансе на одном снимке было зернистое изображение мужчины, осторожно идущего между затененными дверными проемами на улице, с винтовкой у ноги, и снайперский прицел был хорошо виден, но лицо скрывала балаклава, и его имя не упоминалось.

Он был фигурой загадочной, противоречивой, надеялся таким и остаться. Ему понравился фильм о гепардах. Теперь он пошел бы в кафе &# 233; на улице Шаррас, собрал бы своих друзей, пошел бы поиграть с ними в буль - второстепенное удовольствие в любой свободный день, за исключением того, что было бы холодно - даже при солнечном свете - из-за силы ветра. Он был расслаблен, ему было комфортно. Тело в морге его не беспокоило, а его репутация палача вызвала бы у него пожатие плечами и гримасу на лице. Это была его работа, стрелять в человека, если это было необходимо, убить его, делать то, что от него просили - держаться на расстоянии, не вмешиваться.

Они сели в машину. Ремни были пристегнуты. Энди сказал, сколько времени потребуется, чтобы доехать до центра Марселя. Двигатель заглох.

Он задал вопрос, кажущийся небрежным. "Что это за бизнес, для тебя - там? Что ты должен сделать."

Он был отклонен. "Просто какое-то семейное дело. Тебе было бы неинтересно. Скучное занятие."

Он выехал со стоянки, и они вместе начали сканировать дорожные знаки для маршрута A7. Они наслаждались обедом, рассматривали витрины, ели мороженое. Он не развил вопрос. Причина его внедрения - сбор секретной информации - находилась примерно в часе с четвертью езды, а город, к которому он направлялся, имел заслуженную репутацию безжалостного зверя. Он нашел музыку на радио в машине, подумал, что это может заглушить мысли о страхе.

Глава 12

Энди вел машину, Зейнаб дремала.

Он ехал уверенно, позволяя местным водителям - легковым автомобилям, фургонам и грузовикам - проезжать мимо него. Ее голова лежала у него на плече.

Поскольку ее дыхание было спокойным, а рука свободно лежала на его бедре, он позволил себе слегка нахмуриться. Он смирился с тем, что проблема, снедавшая его, была разрушителем карьеры. Он мог легко представить, каково это было бы для нее в долгие ночные часы.

Он направился к источнику проблемы, и прежде чем ее глаза закрылись, дыхание замедлилось, а пальцы нашли его верхнюю часть ноги, он сыграл роль друга из дома, который был увлечен, одержим, готовый водитель, который задавал только неопределенные вопросы. Он думал, что она слишком плохо информирована о жизни за пределами Сэвил-Тауна, чтобы утруждать себя вопросом, был ли парень таким простым, с которым так легко подружиться... Она бы разделась, надела любую ночную рубашку, которую взяла с собой, подождала бы в соседней комнате его легкого стука в ее дверь. Она бы вообразила, что сможет открыть дверь, смотреть на него с притворным шоком, колебаться, позволить ему войти, позволить ему положить пальцы на ее руки, затем завести их ей за спину, затем поцеловать ее, затем отвести ее обратно к кровати, затем ... и она ждала. Она подошла к его двери. Она остановилась бы снаружи, собралась бы с духом и, возможно, даже подняла бы руку, собираясь постучать. Она бы услышала его фальшивый храп, убрав громкость, послушала бы, отвернулась. Вечером, сидя за столиком в бистро, он сказал ей, как устал после поездки на юг. Однажды она вскрикнула, как будто кошмарный сон проник в ее сон. Только один раз. Проблема не исчезла бы, он не стал бы ее игнорировать.

Половину пути они провели в кемпинге, покупая кофе, а затем шли по полям, используя фермерскую тропу. Он держал ее за руку, комфортно и не страстно, и предполагал, что эквивалентная просьба об истощении, как это было прошлой ночью, будет отброшена в сторону. Свет начал меркнуть. Скот пасся на той траве, которую они могли найти, а ветер хлестал их и трепал ее пальто и волосы. Дорожка, по которой они шли, была очищена от луж. Певчих птиц подняли в воздух, а затем унесли в сторону оливковых рощ рядом с пастбищами для скота. Это была красивая местность, маленькие фермерские домики, коттеджи для рабочих, группы тополей без листвы и резко согнутых, и несколько облаков, проносящихся над головой. Он заметил, ничего не мог с этим поделать, то, как ветер облепил контуры ее тела одеждой. Это была растущая проблема, которая заразила его разум.

Он видел элегантных журавлей, парящих чаек и лебедей, которые прятались в укрытии на берегах реки, и одинокую цаплю, которая терпеливо ловила рыбу, и когда они шли, их тени сливались. Масштаб проблемы буйствовал в его сознании, и он не мог этого исключить, и он не знал, каким будет ответ... Когда ее обдувал ветер, Энди Найт - его личность на тот день, на той неделе и на протяжении всех месяцев прошлого года - подумал, что она выглядит великолепно: в этом и заключалась проблема. Они покинули территорию лагеря.

Под ними маячил Марсель. Когда они были в пределах видимости бушующих морских волн, он убрал ее руку со своей ноги, правой рукой взялся за штурвал и коснулся ее подбородка, приподнял его и увидел, как ее голова дернулась вверх. Он распознал напряжение, обременяющее ее. Как испуганная кошка, напрягается, выгибает спину, широко раскрыв глаза и насторожившись, затем видит, где она и с кем. Под ними, далеко на юге, виднелась серая бетонная лента взлетно-посадочной полосы аэропорта, и пассажирский самолет совершал последнее снижение. Он разыгрывал невинность, не подавал никаких признаков признания заговора. Тепло улыбнулся ей, и поток машин пронесся мимо них.

"Рад, что ты не полетел самолетом, быстрее, но не так весело".

Она запнулась в начале своего ответа. "Да... ну... да - всегда интереснее, не так ли, видеть, впитывать новые горизонты? Да, рад."

Дорога вела их вниз по длинному, быстрому, извилистому холму. Он увидел белые скопления многоэтажек, построенных как крепости для отпора чужакам. Далеко вдалеке, подернутый дымкой в падающем свете раннего вечера, виднелся массивный собор с крутым шпилем. Он никогда не был туристом, не интересовался этим. Осмотр достопримечательностей был бы унылой тратой его времени, и он сосредоточился на том, чтобы придерживаться безопасной линии на дороге и поддерживать свое прикрытие. Инструкторы говорили, что самый простой способ облажаться - расслабиться, быть болтливым, забыть о дисциплинах. Она сказала ему, что они должны направиться в центр Марселя, и прокладывала маршрут на экране своего телефона. Он был просто другом, не больше и не меньше... они находились недалеко от моря и доков, и ночь опускалась на них - что и было сутью проблемы.

Карим сидел в сгущающейся темноте и размышлял.

О чем он должен был спросить своего брата, как его брат мог бы ответить ему.

Он откусил от питта хлеба. Внутри него нет начинки. Если бы он вернулся в квартиру, где была бы его сестра после дня, проведенного в торговом центре, в холодильнике был бы салат, но он не мог побеспокоиться о том, чтобы пройти так далеко - не только за помидорами, сыром и огурцами. Теперь, когда стало светло, он чувствовал себя хорошо. К нему подошла девушка, села рядом с ним на скале, которая загораживала вход в Ла Кастеллан, и принесла ему кусок хлеба. Обычно эта девушка не заговорила бы с ним, потому что у него была повреждена рука, не было друзей, был брат, который дразнил его, но давал ему только крошки со стола... Теперь у него был статус второстепенной знаменитости после его опыта, когда соперники атаковали, особенно потому, что он спас наличные своего брата.

Вопрос. "Чего хочет от тебя большой человек, человек с репутацией?"

Отвечайте. "Следи за своим гребаным дерзким языком".

"Все знают его имя... В городе никто не знает твоего имени. Почему ты должна бегать к нему, как комнатная собачка?"

"Ты слишком много болтаешь, ты не знаешь, когда лучше помолчать".

Девушка, принесшая Кариму кусок хлеба питта, охотно оседлала бы его сейчас, но не знала, как говорить об АК-47. Ветер сдул тлеющие угольки с сигарет тех, кто окружал его по периметру проекта La Castellane. Он сидел и ел, затем заметил, что двое детей придвинулись к нему вплотную, и что алжирский мальчик подтолкнул тунисца вперед, но оба неохотно подходили ближе. Карим хотел бы обладать более глубоким голосом, ему бы понравилось командовать. Он наблюдал за ними. Они, казалось, хотели поговорить, но также и боялись его. Он закончил хлеб питта, который дала ему девушка ... Никто, никогда раньше, не нервничал из-за него: нервничал из-за своего брата, не из-за Карима.

" Да? - спросил я.

"Ты знал...?"

"Знаешь что?"

"... который спас тебя. Кого, ты знаешь?"

"А как бы я поступил?"

"В том месте был мой двоюродный брат. Он увидел, что..."

Карим прервал тунисского мальчика. - Что видел? - спросил я.

"Его двоюродный брат видел, видел, кто стрелял", - от алжирского мальчика.

"Коп выстрелил, просто коп".

"Какого копа, какого копа, ты знаешь?"

И ему было скучно, и он увидел, как на их лицах заиграли смешки. "Я не знаю, мне все равно, я не..."

Оба говорили одновременно. "Тебе должно быть не все равно, ты должен знать, какому копу ты обязан жизнью... это был коп, которого они называют Самсоном... стрелок, палач, этот полицейский... ты обязан своей жизнью, Карим, Самсону... что ты будешь делать, пойдешь к Л"Éв êч é, попросишь Самсона? Взять для него цветы? Пригласить его на ланч в Ла Кастеллан? Быть его другом...? Ты живешь благодаря копу, Самсон."

Смешки превратились в хихиканье, затем их смех пронзил его. Они побежали. Казалось, он почувствовал, как у него ослабли колени. Он остался сидеть, если бы он попытался уйти со своего насеста, он не был уверен, что ноги выдержали бы его. Он вспомнил горячую кровь нападавшего на своей коже и его вес, когда он отбросил скутер, оттолкнул тело, безжизненное после одного выстрела. Он слышал, что Самсон, убийца, был внутри проекта несколько дней назад, когда его брат готовил барбекю, и использовал большой прицел на верхней части ствола своей винтовки, чтобы сканировать затемненные окна и крыши кварталов, все время выискивая цель; в его ноздрях под балаклавой застряла бы сладковатая и тошнотворная вонь, исходящая от сгоревшего тела и выпотрошенной машины. Он говорил сам с собой, тихо, чтобы никто другой не услышал, прошептал слова.

"Спасибо, благодарю вас, мсье . Я благодарен. Всегда буду благодарен. Ты мой друг."

И имел в виду это, настоящий друг. Он хотел бы поговорить с полицейским, Самсоном, и продемонстрировать свое знание автомата Калашникова, и... Он похоронил эту мысль. Друг полицейского? Невозможно. Ветер был резче, и подвесные кабели натянулись против него и пели, как раненое существо. Он чувствовал себя изолированным и больше не наслаждался своим новым вниманием, и хотел, чтобы его брат был там с ним.

Хамид вздрогнул, сделал шаг вперед, затем заколебался.

Позади него раздался скрипучий голос. "Тебя подташнивает, молодой человек? Ты напуган?"

И он не посмел бы показать свой страх - но не смог сделать второй шаг.

Глубоко в узкой бухте, которая проходила между крутыми и черными как смоль скалами, была крошечная деревня, состоящая из нескольких домов отдыха и нескольких традиционных рыбацких бунгало. К нему вела неровная тропа, которая за столетия была вырублена в скалах. Чтобы добраться до деревни, требовались полный привод и крепкие нервы. Он с возрастающей неохотой сел на мотоцикл Ducati. Район береговой линии назывался Каланкес. Чаще всего его посещали на лодке в разгар лета, и туристов перевозили под утесами и через острова., Марсельская зима, и туристы, достаточно опрометчивые, чтобы подумать о обзорной экскурсии на лодке, прибыли бы в старый порт сейчас в Марселе было самое глубокое, и обнаружили на причале объявления, сообщающие им "Отмена из-за плохих погодных условий". Он не мог долго медлить на случай, если его страх донесется до людей, укрывшихся от ветра в задней части машины. Перед ним, когда он стоял на раскачивающемся понтоне, в одном уверенном шаге от него была рыбацкая лодка. Лодка была такого размера, на котором ездили местные жители, которые выстраивались в длинные очереди и привозили омаров, крабов и морского черта - отличный приз по лучшей цене. У него была открытая палуба за рулевой рубкой. Фары машины высветили соскобленную краску на корпусе. На борту находились двое мужчин.

Старший и, вероятно, его сын-подросток, возились с канатами и заливали топливо в двигатель, и на них были ботинки, которые давали им хорошее сцепление с деревянной палубой. Казалось, они не обращали внимания на крен лодки. Хамид стоял на плавучем пирсе, ведущем к лодке. Он изо всех сил пытался удержаться на ногах, дважды нащупывал воображаемые перила, и каждый раз он был близок к падению ... и это было под прикрытием мысов слева и справа от него.

Но Хамида завербовали, потому что у него была репутация человека, добивающегося результатов. Человек, обладающий властью и влиянием, преследовал его. Возможность получения больших наград висела перед ним. Он был ослеплен именем этого человека и потрясающими историями о его безжалостности как силовика... Хамид думал, что его можно было бы лишить его нынешнего статуса одного из нескольких местных лидеров в проекте La Castellane, у которого была франшиза, разрешение на продажу, на одной лестничной клетке. Если этот человек, Зуб, даст знать, что он благоволил Хамиду, это было то же самое, что открыть двери банковского хранилища. На понтоне, его ноги не слушались, он пытался набраться храбрости. Позади него открылась, затем закрылась дверца автомобиля, и он услышал звук ботинок, ступающих по гравию, ведущему к понтону. Он мало знал о море, не умел плавать. В его ушах звенел рев воды, набегающей на галечный пляж по всей длине бухты, и он слышал стук волн о выступающие камни, а в конусе фар высоко взлетали брызги.

Прорычал голос. "Тебе нужна моя работа или нет? Ты что, в штаны наложил, парень? Ты уходишь или остаешься?"

Он глубоко вздохнул. В голосе позади него слышалась язвительность. Его толкнули. Твердо, но не яростно. Ему хватило силы, чтобы сделать этот неуловимый последний шаг, а затем под его ногами оказалась пустота. Его отбросило в пустое пространство, а затем он споткнулся о борт лодки. Он упал вперед, ударившись о настил и почувствовав острую боль в левом плече. Теперь в голосе слышался холодный смешок. Пожилой мужчина и мальчик мгновение смотрели на него, затем они подняли его. Они все еще были в гавани, все еще привязаны к понтону, а лодка поднималась и опускалась. Ему выдали спасательный жилет: ни рыбак, ни ребенок его не носили. Двигатель заработал. Они направились к стене тьмы, но не успели выйти в открытое море, как Хамида вырвало за борт тем, что он съел на завтрак и закуску на обед, и рвало до тех пор, пока не заболело горло.

Движение было хуже. Он произнес молитву, впервые за много лет. Процитировал то, чему его научил имам - и не мог говорить и понятия не имел, как противостоять террору. Они отправились на встречу с грузовым судном, чтобы принять доставку груза.

Зуб наблюдал за навигационными огнями вокруг маркерного буя.

"Мощная ночь на дворе, Зуб", - сказал Краб, когда его друг вернулся в машину, дверь закрылась, и ночной шум стих. "Отчаянная ночь".

"Лучшая из ночей, мой хороший друг", - сказал Зуб. "Таможня, береговой радар, они ничего не видят. Волны слишком высоки, а лодка слишком низко сидит в воде. Это подходящее место и время для получения посылок, бандеролей."

"Он обосрался... Знаешь, Зуб, когда я был ребенком, в тюрьме сидел парень, который каждое утро выглядел так, как будто он только что намочил штаны - страх. Тогда мы все еще вешали людей, и был один парень, у которого был сильный пот, потому что человек, которого он застрелил, был в больнице, и у него случился рецидив, и если бы он умер меньше чем через год после того, как в него попали, тогда это было бы убийством. Убийство тогда, в этой категории, было расстрельной работой, веревкой и эшафотом. Он отсчитывал дни, желая, чтобы человек прожил следующую неделю. Ему стало хуже... Что я видел у этого вашего араба, он обделался и вспотел. На что это будет похоже снаружи?"

"Не думай об этом..." Тихий смех. "Нигде, где ты хотел бы быть. Я ставлю перед ним высокую планку. Либо он панк, либо он тот, кого я могу использовать. Ты испытываешь человека, прежде чем довериться ему."

"Мы собираемся извлечь из этого пользу, и даже больше, как только маршрут на север будет протестирован, доказан. Ты когда-нибудь стрелял из одного, Зуб?"

"Нет, не хотел бы. Это то, что делают маленькие ублюдки. Неудачники, и тюрьма Бауметтс полна ими, и все они думали, что стрельба из АК сделала их большими людьми и придала им статус. Я, я говорю, что огнестрельное оружие для невежд."

Октябрь 2013

Даззер огляделся вокруг. Он выжил... с небольшим запасом.

Пришлось отдать должное людям из вертолета. Вертолеты прибыли, когда боезапас был на исходе, когда противник начал пробираться вперед, маленькие остолопы пригибались и петляли между камнями пересохшего русла, и через пятнадцать минут они должны были приготовиться к последней атаке.

Он видел тела, видел, как загорелась пара грузовиков, и, редкая удача, они были загружены едой и предметами первой необходимости, а не боеприпасами, которые они часто перевозили, и увидел старика, который наполовину сел, наполовину присел и потерял всякую способность сражаться, и увидел винтовку.

"Даззер", действовавший из Баграма и совершавший вылазки к перевалу за Джелалабадом, больше не был военным. Был когда-то. Сейчас ему за 40, и у него есть живот, подтверждающий это, наряду с бритой головой, несколькими стероидными инъекциями, оживляющими цвет лица, и татуировками на большей части кожи, служил в пехотном батальоне, а затем сделал разумный выбор. Винтовка была рядом со стариком, но вне его досягаемости. Даззер был одним из десятков, кто бросил королевский шиллинг и пошел на более высокую оплату, предложенную множеством частных военных подрядчики, которые взяли на себя военную нагрузку во время сокращения правительством афганских зыбучих песков. У него был наметанный глаз на такие вещи, и он считал это старым оружием, коллекционным экспонатом. Он не сам стрелял в старика. Два вертолета Янки нанесли ущерб и исключили вероятность того, что это будет последний день Даззера в рамках проекта "mortal coil". Для него мог быть плохой день, если бы не то, что он выжил, со шрамами и царапинами, подтверждающими это, и пару раз во время его афганской зарплаты медицинские бригады задавались вопросом, уместно ли это при таком парень, учитывая непристойный характер рисунка чернилами на щеках его задницы, позвать священника. Они этого не делали, ни один падре не проводил последние обряды. Один из парней, разведчик, был ранен, но его достала медицинская птица, не то чтобы регулярные военные когда-либо падали сами, чтобы отвести ЧВК от греха подальше в операционную палатку, но гражданские ставили еду на свои столы и постельное белье на койки, и довольно часто это были пули, идущие в их магазины. Теперь они ждали бронированный эскорт, который столкнул бы сгоревший грузовик, списанный, с края асфальтированной дороги в овраг. Он рассчитывал, что оружие, которое уронил старик, принесет ему хоть что-то.

Он видел его с самого начала атаки. Даззер предположил, что у старика ревматизм или артрит, проблемы с подвижностью, и он продвинулся вперед настолько далеко, насколько позволил фактор внезапности. С первой перестрелки отец Уильям был на передовой ... Хорошее имя для этого парня, отец Уильям, не хуже любого другого. У Даззера были дети в паре городов Великобритании, возможно, были и другие, о которых он не знал, и было еще двое, о которых заботилась его жена. Бывали времена, когда дома он читал своим детям - законным и незаконнорожденным - сказки на ночь, и он считал, что он совершил звездный переворот, когда это было Вы стары, отец Уильям, сказал молодой человек, И ваши волосы стали совсем седыми: И все же вы постоянно стоите на голове - считаете ли вы, что в вашем возрасте это правильно? И он разыгрывал полное представление у кровати и читал следующие два куплета вверх ногами, головой об пол, а дети выли от смеха... Не то чтобы он их больше видел, потому что они были старше и им не нужны были истории, а их мамы не хотели, чтобы он возвращался в их жизни. Это был отец Уильям, который лежал, очень маленький и, казалось, не представлял угрозы, на обочине дороги. Он выстрелил из винтовки. Даззер увидел его, и это чуть не снесло ему плечо. Он знал большинство версий АК-47, но при беглом взгляде не подумал, что раньше держал в руках этот, старинный предмет.

Возможно, у отца Уильяма были больные ноги, и, возможно, у него было плохое зрение, и в пыли жесткого плеча валялась сломанная пара очков в тяжелой черной оправе, искореженной и сломанной. Он не был первым: "первым" для Даззера было бы, если бы моджахед, старый или молодой, сорвался с места и убежал. Этот старина, хороший старина, не нарушил стереотип. Даззер затянулся сигаретой и убил бы за кружку пива. Командир конвоя пытался поторопить бульдозер, потому что это было идиотское место, чтобы болтаться без дела. Он подошел к телу. Бросил быстрый взгляд на отца Уильяма и подобрал оружие.

Стоит немного, или больше, чем немного... Даззер не должен был вмешиваться в тело, но ему разрешалось обращаться с оружием, делать его безопасным. Он подумал, что он "славный старина", отец Уильям, потому что тот приблизился, не имея возможности пригибаться и уклоняться, слишком тугой в суставах, приклад "Калашникова" был у него на плече, и он стрелял только прицельно, но его зрение, должно быть, было сильно ослаблено, если судить по толщине линз. Шел впереди, толпа опытных бойцов за ним. Даззер посчитал, что парень счел необходимым проявить себя, покажите, что он не был обузой. Отец Уильям трижды выстрелил в Даззера, и пистолет колебался, и это была бы чистая случайность, если бы кто-то попал. Он был щегольски худым, и его одежда висела на нем, как на пугале, а борода была распущенной и спутанной, и пряди волос выбивались из-под кепки. В кармане было два запасных магазина: ничто другое не выдавало в нем врага, желающего и способного, если бы у него было зрение или если бы ему посчастливилось разнести Даззера до полусмерти... кого бы это волновало, если бы он это сделал? Ответы на открытке... Он расскажет им о старом мальчике, когда они доберутся до своего укрепленного лагеря, выпившем по паре банок каждый... должна быть история о возрасте оружия, которое носил отец Уильям.

Это выглядело стоящим денег. Он слышал о диктаторах и им подобных, о тех, кто доил свои собственные сокровища, жил в огромных дворцах или преуспевал на наркоторговле, и они покупали АК-47, выкрашенные золотом, из настоящего золота, как чертов модный аксессуар. Но он полагал, что были и другие, которые были бы только рады - если бы они были поклонницами войны или хотели получить сувенир о своих боевых днях - иметь что-то, что выглядело бы так, будто имело успех в the coalface. В Даззера достаточно часто стреляли из автоматов Калашникова, и он дважды получил ранения, которые полевые медики подлатали, и он знал, что возраст не означает потери эффективности. Эта чертовщина будет длиться вечно. На вид ему было лет 50, но Херби, с которым он встретится, как только дорога будет расчищена и они двинутся дальше с усиленным эскортом, будет в лагере для ночлега, и он бы знал, если бы он был еще старше. Даззер не делал сувениров. Некоторые водители и парни, ездившие с дробовиком, собирали все, что могли вытащить или отрубить от мертвого бойца, но не его. Не делал сувениров, но продавал все, что казалось ценным, с печатью на нем. И дополнительной ценностью была кровь на прикладе, которая просочилась в зазубрины, а в том месте, где щепка дерева давно была отделена, образовалась крошечная лужица: кровь хорошо запачкает приклад и станет предметом обсуждения для потенциального покупателя.

Он поднял его, убрал в безопасное место, плотно завернул в складки старой хаффии, которую он использовал, чтобы уберечь пыль и грязь от своего лица с тех пор, как "завоевал" ее для этой цели в Ираке, недалеко от Басры. К оружию прилагались два магазина. Он был рад заполучить его в свои руки, и оно удобно поместилось бы в его бронированной кабине, под сиденьем. Это была винтажная вещь, за которую можно было получить хорошую цену, и Херби подтвердил бы это.

Когда он отъехал, после того как бульдозер расчистил дорогу, он обнаружил, что у него дрожат руки. Обычно у меня не было дрожи после боя, но это был вид отца Уильяма, который сделал это, его без церемоний сбросили в овраг вместе с разбитой машиной, в то время как его винтовка была хорошо завернута и о ней хорошо заботились, и она была под сиденьем Даззера. Он сохранит его до тех пор, пока не выпустит big freedom flight, а затем отправит своему покупателю, и он будет прилично зарабатывать.

Телефонный звонок Зейнаб был сделан.

Бронирование было сделано жителями Лондона, теми, кого она встретила в парке. Естественно, они были бы осторожны.

Она бросит ему вызов. Они въезжали в Марсель, и она ничего не сказала, позволив ему сосредоточиться на знаках и движении в плотном, быстром потоке. Ее рука напряглась на его бедре. Когда он увеличил скорость, она усилила давление своих пальцев. У него было сильное лицо, подумала она, не ремесленника. Он хорошо водил. Сильное лицо и спокойные глаза. Что-то не давало покоя. Машина впереди него срезала между полосами, расчищая ему дорогу, и все вокруг них ревели клаксонами и ругались, но он оставался хладнокровным, сворачивал, тормозил и маневрировал, ехал дальше... к чему это ноющее беспокойство, когда он был профессиональным водителем и не ругался и не показывал пальцем в воздухе? Он не извивался под ее рукой, не смотрел ей в глаза. Это было бы ее испытанием. Мучительное сомнение, или замешательство, исчезло.

Они спустились под землю, на автостоянку, к которой она его направила, и назвали улицу отеля.

Он завел машину, увидел, как вспыхнули фары и щелкнули замки.

Он нес сумки.

Она вцепилась в его руку и несла лист бумаги с ксерокопией карты улиц ... Она нашла Ла-Канебир, главную сквозную дорогу в городе. Наступил вечер, и на тротуарах скопилась плотная толпа. Он почувствовал, как она напряглась, и ее рука на его руке стала похожа на коготь. Она видела солдат, он - нет. Их было четверо, и у самого маленького из них за спиной висела большая боевая рация. У них были винтовки, шлемы, висевшие на ремнях, на них были пуленепробиваемые жилеты. Они казались настороженными, бдительными, пальцы на спусковой скобе. Солдаты прошли мимо, затем затерялись в толпе.

"Почему они здесь?"

Он сказал: "Не знаю... Понятия не имею."

Незнание было лучше альтернативы: "Они здесь, дорогой Зед, потому что эта страна наводнена североафриканцами, стремящимися попасть в Рай, задрав ногу над шестью десятками райских девственниц, и лучший способ остановить их, ограничить их эффективность - это застрелить их, учитывая половину провокации. Дважды коснитесь черепа. Выстрелите одному из попрошаек в грудь или живот, и у него может выработаться достаточный рефлекс, чтобы нажать любую кнопку детонатора в руке - снесите ему голову сбоку, и он может уронить то, что приводит в действие его снаряжение, и чертова штука может просто выйти из строя... конечный результат, несколько покупателей, несколько школьников, вышедших на важную сделку вечером, могут остаться в живых. Для этого и существуют войска." Пожал плечами. Откуда водителю большегрузного автомобиля знать, почему войска были на улицах второго города Франции?

Они перешли дорогу, на торговую улицу с репутацией, но он подумал, что это скряга. Она вела. Они свернули с главной улицы и вышли на небольшую площадь, где мужчины поливали из шлангов брусчатку, а другие убирали непроданные фрукты и овощи и разбирали столы. Слабый свет, музыка и смех, доносящиеся из десятков заведений быстрого питания и кафе, и тени были глубокими. Она остановилась под высокой неоновой полосой в дверном проеме бистро. Снова проверила свою карту., она оглядывалась по сторонам, и ветер трепал ее волосы и одежду, и сдвигал мусор с там, где раньше был рынок, и увидел вывеску отеля. В объявлении снаружи говорилось, что стоимость составляет 95 за одноместный номер и 105 за двухместный с душем. Они спустились по улице Р é Колетт, теперь были на Кур-Сент-Луис. Напротив входной двери была оружейница двойных окон, заполненных пистолетами, винтовками, мачете... За ней наблюдали. Мужчины пялились на нее, женщины смотрели с подозрением. Они бы увидели текстуру ее кожи, отметили, что ее волосы были непокрыты. Она пристально посмотрела на него, затем направилась к двери. Это была его проблема... Он услышал, как администратор спросила ее: это она звонила, изменила бронирование?

"Да, это была я", - сказала она. "Не два одноместных, а один двухместный, с душем".

Ей сказали, что нужна карточка; она порылась в сумке, нашла кошелек, отсчитала евро на столе ... Затем снова посмотрела на него, и он увидел, ясный и определенный, вызов в ее глазах. Ей дали ключ, сказали, какой этаж. И рядом не было никого, кто мог бы дать ему совет или повторить правила работы под прикрытием в SC & O10, и вряд ли это заботило, и он последовал за ней вверх по лестнице.

"Когда я сдамся, знаешь что?" Гоф сложил руки, как проситель на воскресном утреннем богослужении, и посмотрел поверх хлопчатобумажной скатерти и маленькой свечи, его локти были твердо поставлены на стол.

"О чем я должен знать?" Коротко ответил Пегс.

Их приказ был выполнен. Они были единственными клиентами, и женщина за стойкой оставила их в покое: семь из восьми столиков пустовали, но первым замечанием женщины, обращенным к ним, было, что неизбежно, поинтересоваться, забронирован ли у них столик. Они были недалеко от своего отеля, бродили по мрачным улицам старого квартала и нашли это место.

"Я собираюсь выйти с Вайвилл-роуд на тротуар, а затем..."

- И что потом? - спросил я.

"Я порву свой пропуск, и моя куртка будет весить на целую тонну меньше. Сбросил с себя бремя, которое я несу, и..."

"О, ради всего святого, Гоф. Так утомительно, когда ты сентиментален."

"Я сниму свое пальто, подброшу его в воздух. Я воспользуюсь той стеной рядом с пабом, чтобы перевернуться вверх ногами. Я буду стоять на руках, переходя улицу ..."

"Ты упадешь лицом вниз".

"Почему, почему я должен это делать?"

"Спрашиваешь меня, рассказываешь мне?"

"Пытаюсь сказать тебе... Неудача, отсутствие достижений, недостаточный успех. Я выхожу через дверь, волшебная карточка исчезла, номер справки о расходах удален, и я тост. Слезливый? Возможно. Правда? ДА. Независимо от того, добились ли мы хорошего результата в игре Rag and Bone, не имеет значения. Мы облажались с этой девчонкой и парнями, которые с ней общаются, выпили несколько бутылок и считаем себя детективами Всемогущего Бога. Безопаснее ли в Лондоне на следующее утро? Это Манчестер, или Лидс, или чертов Дьюсбери? Не думаю так. На земле образовался пробел, и есть много желающих и способных заполнить его. Мы не собираемся побеждать ... Ни одна миссия не будет выполнена в день, даже на далеком горизонте. Каким личным чувством самоуважения мы можем обмануть самих себя, которым заслуживаем наслаждаться? Мы уйдем, и ничего не изменится. В лучшем случае, что мы сделали, это прижали большой палец к трещине в стене дамбы. Просто временный, липкий пластырь. На следующий день, на следующей неделе будет еще одна трещина."

Женщина принесла им еду. Курица для нее, рыба для него. Литр домашнего красного, чтобы запить.

Гоф едва взглянул в свою тарелку. "У нас так мало места на земле. Мы пытаемся выполнить эту работу на деньги нищих. У нас есть человек в заговоре и жалкие ресурсы, задействованные для его защиты. Почему? Потому что есть сотни операций, конкурирующих с Rag and Bone, и нам так повезло, что мы оказались рядом в нужное время и положили руку на плечо нашего человека. У нас нет слабины, Пегс."

"Ешь свою еду, Гоф. Наслаждайся." Она долила до краев его бокал, наполнила его.

"Я не могу оценить, как он будет набирать форму. Не знаю, где он. У меня есть обязанность проявлять осторожность, я должен ее иметь, но она отменена."

"Меньше времени беспокоиться о нем, Гоф, больше времени беспокоиться о себе - и беспокоиться о том, что случится со мной. Если мы потеряем посылку, хуже того, если мы потеряем нашего агента, мы с тобой останемся совсем одни. Никто не будет стоять на нашем углу, и..."

Она встала. Ее тарелка была очищена меньше чем наполовину. Возможно, он съел несколько маленьких кусочков курицы. Она очистила свой стакан, жестом показав ему, чтобы он осушил свой. Она подошла к прилавку и выложила 100 евро банкнотами. Она взяла блокнот для заказов, вырвала пару листов и собиралась заполнить их позже, сделав это почерком левой руки. Она вывела его за дверь. Ветер застал их на улице, узкой и плохо освещенной, булыжники шершавили под их ногами.

"Извини и все такое, Гоф, но нам нужно подойти поближе, лично, сделать это лучше, чем мы делали прошлой ночью. Или мы могли бы с таким же успехом вылететь первым самолетом. Бросай его. Мы не можем оставить его с гораздо большей неприкрытой задницей, чем мы уже сделали... Согласен, было бы неплохо иногда побеждать."

Он чувствовал себя раздавленным, эмоции опустошенными, никаких амбиций. Они шли рука об руку.

В центре города, рядом с больницами и главным кладбищем - на Рю д'Ориент - майор Валери готовился ко сну. У него был распорядок дня. Следил за этим с начала своей службы в Марселе после перевода с севера. Он думал, что эта рутина актуальна сейчас, или даже больше, чем когда он привез сюда своих детей и жену из города Лилль.

Дети теперь были в кроватях.

Его жена провела вечер, готовясь к завтрашним занятиям, но сейчас была наверху, раздетая, в постели, читая. Сначала он выключил весь свет на первом этаже. Затем он сидел целых пятнадцать минут в темноте и прислушивался к звукам улицы: затем он проверял снимки с незаметно расположенных камер, которые охватывали переднюю и заднюю части собственности. Затем он поднимался наверх с пистолетом в руке, переодевался в пижаму, ложился на свою половину кровати. Пистолет и его мобильный телефон должны были лежать на столе, рядом с лампой.

Он не смог бы точно оценить угрозу для себя - или для тех, кого он любил. Майор, конечно, был достаточно натренирован в искусстве личного выживания. Он мог метко стрелять, мог быть эффективен в рукопашном бою, мог использовать дубинку и ударить врага в плечо рядом с шеей, выводя из строя от интенсивности боли. Чего он не мог сделать, так это присутствовать в школе, чтобы защитить свою жену, которая сейчас сосредоточена на своей книге, - ни защитить своих детей, один из которых тихо спит, а другой мучается резким зимним кашлем. Он предположил, что существует реальная и недвусмысленная угроза. Он мог не знать имен всех тех людей, которые сидели в прогнившем ядре городской торговли и у которых были причины ненавидеть его. Его неповиновение их власти и влиянию поощрялось в его отказе принимать взятки, договоренности, которые были бы выгодны ему... в тот вечер была предпринята еще одна попытка подкупить его. Так вопиюще. Автомобиль Mercedes, припаркованный у входа в L'É v ê ch é, сообщение, отправленное внутрь от внешних ворот, в котором говорилось, что он узнает что-то полезное для себя, если выйдет из здания и поговорит с водителем. Он пришел. Через открытое окно дорогого черного салона был предложен плотно завернутый пакет. В нем могло быть 20 000 евро, могло быть 30 000, могло быть увеличенное изображение его детей на игровой площадке, его жены, возвращающейся из еженедельного магазина, с сумками у ног, когда она шарила в кармане в поисках ключа. Казалось, он потянулся к посылке, как будто принимая ее, и она была выпущена, но он не схватил ее. Он упал в грязь. Он повернулся и ушел, а курьеру пришлось бы выйти из машины, обойти ее, забрать конверт с мягкой подкладкой и вернуть его туда, откуда он пришел. Он бы разозлил этих врагов, и тех, кто в ратуше, и советников, и тех, кто находится на покровительственных должностях, и гангстеров, когда он убрал бы их с улицы.

Он поднимался по лестнице. Он подходил к кровати и клал пистолет и мобильный телефон рядом с лампой. Оружие было бы взведено, поставлено на предохранитель. Звонок на телефоне был бы понижен... Он едва подумал об английской детективной команде, пытающейся выполнить работу, для которой не было необходимого бюджета. Он выключил свет. Он спал чутко. Ему нравилось держать пистолет поближе, и ему нужно было иметь телефон рядом с ним.

В комнате было чисто. Кровать была застелена белой простыней и пуховым одеялом в цветочек. На гравюре на стене был изображен старый порт . Снаружи по радио играл новоорлеанский джаз. Шкаф занимал половину стены между дверью и ванной. У окна, выходящего на площадь внизу, стояло мягкое кресло. Занавеска была задернута, но тонкая, и порыв ветра проникал в открытое окно и трепал материал. На другой стене был изображен вид на Каланки, выполненный импрессионистами, крутые белокаменные утесы, которые были жестоко острыми, а море под скалами было мягким. Запоминающаяся комната, подходящая для тех, кто хочет поторопиться со своей жизнью.

Внизу двери в ванную засияла полоска света.

Они поужинали в кафе, мясом и салатом, мороженым и кофе.

Энди Найт - временное имя с личностью, легко изменяемой в соответствии с потребностями - сидел на кровати. Мало говорили за ужином, и никто из них не пил алкоголь. Признана полная неизбежность. Не слишком большая комната и шумная кровать, которые не мешали бы им. Он открыл свою сумку, размышляя, что взять, пошел за чистыми носками, чистой рубашкой и пакетом для стирки. Почистил зубы, разделся, лежал на кровати, голый, ожидая... она пошла в ванную и захватила с собой ночную рубашку.

Он предположил, что проблема решена. Это не возникло, когда он взял на себя другие легенды. Она помылась, и водопровод отреагировал бульканьем в трубах. В туалете спустили воду, затем снова побежали краны... Он мог сказать себе, что это было то, чего они оба хотели. Он увидел суровое лицо старшего детектива-инспектора и презрение на губах женщины в штатском, и лицемерие было отвратительным, потому что оба, судя по языку их телодвижений, жестко трахались. Отношения между офицерами в команде были так же неодобрительны, как секс под прикрытием с целью... это были Гоф и Пегс. У него не было имени, он взглянул на ее паспорт и увидел, что она использовала фальшивый с настоящей фотографией, но другой личностью.

Он был человеком "действия", пошел добровольцем в "сердце опасности", им восхищались, хвалили за его "самоотверженность", он мог бы стать героем боя, если бы не замаскированная нора, вырытая кроликом на пустоши над Лимпстоуном, но мало что понимал в женщинах, никогда не знал долгой, серьезной связи, чего-то, у чего могло бы быть будущее.

Дверь открылась. она выключила свет. На ней была ночная рубашка, и изгибы ее тела были хорошо видны под ней... Он думал, что она нервничает больше, чем он.

Одна проблема решена, другая встала на ее место.

Стал бы он ...? Выдал бы он ее ...? Она села рядом с ним, затем потянулась через него, и обнаженная кожа ее руки коснулась его груди. Стал бы он? Вероятно, так и было бы. Пошла бы она на все, чтобы убить его, если бы знала правду о его лояльности? Вероятно, было бы... Они были трогательны, как юные влюбленные, цепляющиеся за остатки невинности: смогли это сделать, потому что ложь жила крепко и хорошо.

Сдать ее, продать, зазывать к себе? Какую лояльность, после того как она занималась этим на шумной кровати над площадью у уличного рынка в центре Марселя, ей задолжали? Существовала ли привязанность? Вопросы и неувязки неистовствовали. Похоть или любовь, или просто есть то, что было навалено на тарелку и перед ним? Последнее, что он ясно увидел на ее лице, была застенчивость. Ее рука была на ножке прикроватной лампы, и она дернулась, чтобы найти выключатель. Щелкнуло. Она была тенью, едва освещенной лампой на площади, просачивающейся сквозь занавески.

Он бы не выбирал, когда за ней придет команда по аресту. Он может быть там, а может и нет. Его можно было оттащить в сторону, когда парни высыпали из колонны машин и накрыли ее нацеленным огнестрельным оружием... можно было бы отвести ее в сторону, а затем увидеть, как ее сбили с ног и оружие в нескольких футах от ее головы на мерцающем изображении видеозаписи. Она была бы в шоке, близка к тому, чтобы обмочиться, возможно, не осознавая в тот момент, что водитель большегруза, которого она взяла на руки, и ... в травме, когда она знала. Не кричащий, а тихий, раздавленный и съежившийся. Его призыв. Ему решать. Она была близко к нему, тепло прижимаясь к нему. Выдал бы он ее, после этого и когда этого требовало задание, предал бы ее - и ушел бы, и выпил пива в пабе, и послал воздушный поцелуй девчонкам, которые разливали пинты, и потратил бы время где-нибудь в конце далекой трассы, куда демоны не могли добраться, и не беспокоили его, и вернулся бы к работе с другим именем, другой целью и выброшенными Тряпками и костями? Стал бы он? И обнять Прунеллу в офисе? Отправил бы он ее в полицейский участок Холлоуэй, строгого режима? Она накрыла его рот, поцеловала его... Конечно, он бы ее сдал. Конечно.

Глава 13

Они были вместе, теплые, влажные, крепко обнимающие друг друга, сцепленные телами.

Кровать кричала о том, что нужно что-то сделать с пружинами. У Энди болела спина от царапин, которые ее ногти оставили на его коже, открытые раны, как будто его били кнутом.

Это было нарушение при увольнении: явка в дисциплинарный трибунал, предсказуемый исход ... Какой-нибудь парень с серьезным лицом или сердитая женщина, председательствующая на слушании. Никакого сочувствия, никаких разговоров о том, "как, должно быть, трудно вам, людям, в условиях непосредственной близости, застегивать молнию и прятать член", никакой возможности для предостережения и похлопывания по костяшкам пальцев. Вышел, пропал, выброшен на улицу.

Это началось медленно, как будто оба были напуганы, приближаясь с противоположных горизонтов. Он нарушил все без исключения правила, установленные боссами SC & O10. Никогда не обсуждала с Гофом и его женщиной, никогда не определяла, как должны развиваться отношения, и старательно игнорировала, как только сработал спусковой крючок - он намеревался отвезти ее на юг Франции. Если бы он поднял этот вопрос тогда, ответ мог бы быть таким: "Если это произойдет, мы дадим совет, но не будем иметь дело с гипотетическим, лучше просто пнуть эту банку по улице, пока нам не придется противостоять ей... используй свое суждение.Она проехала на старой телеге и лошади сквозь культурную стену своих родителей, а затем и своего дела - ни Крайт, ни Скорпион не учли бы этого при принятии решения о том, что на нее можно положиться в миссии в качестве курьера. Началось с ощущения, у них обоих, что они вкусили запретный плод. У нее первый раз? Конечно. Она могла бы закричать, это чертовски очевидно. Дошло до той стадии, делай это или слезай с горшка, и ему показали, что он и она, эта постель, были просчитаны. Да, она зашла в аптеку в Авиньоне, а он остался снаружи, не последовал за ней, потому что она отмахнулась от него , а потом, должно быть, купила маленькую упаковку презервативов. Мог бы стоить 5 евро за упаковку такого размера. Они допустили ошибку при первом старте.

Не в первый раз для Энди или любой другой личности, которую он принял. Но это не делалось много раз. У девушки из Эксмута, вниз по дороге от казарм в Лимпстоуне, казалось, было достаточно зуда, чтобы хотеть того же, что и у любого новобранца, которому нужна поездка во взрослую жизнь: быстро, формально, на заднем сиденье машины. Девушка из города, где жили его родители, имя и адрес которой были изгнаны из его памяти, и почти все его возраста знали ее. Прощальный танец в школе, и некоторые дети оставили бутылки с алкоголем под кустами, ближайшими к спортивному залу, и она едва могла стоять, ни он, и оба потом признались, что боятся, никакой защиты. Другая девушка в офисе, раньше работала в смену, противоположную Прунелле... Все общее с одной целью: получить это, иметь футболку, забыть об этом... он не забудет ее, своего Зеда.

Она начала корчиться, а он хрюкать, и они заблестели от пота... Он хотел прокричать это в каждую комнату на каждом этаже отеля, а затем услышать ее тихие визги... Он выступал перед слушанием, ее отводили в комнату для допросов за пределами тюремного блока, и она рассказывала подробности связи, ее поощряли к графическим деталям, и в конце игры она произносила краткую речь в суде, между театральными вопросами, произносимыми тоном притворного отвращения. Он был мужчиной, и старше. Он был опытным офицером. В лучшем случае она не знала о преступном заговоре, в который была вовлечена, в худшем - ее поощряли к более глубокому вовлечению в заговор, использовали как грубого троянского коня. Она была простой девушкой, без сексуального опыта, и соблазнение было немногим больше, чем "ловушкой". Были ли начальники офицера под прикрытием ответственны за то, что поощряли его выходить за рамки своих обязанностей? Действовал ли он без разрешения? Судья отослал бы присяжных, заслушал представления, отозвал их обратно, сослался бы на нарушения и отклонил обвинения, а также написал бы жалобу в Королевскую прокуратуру на их обращение с делом "Корона против Зейнаб"... Бросился ему на шею, опозоренный. Она вышла бы на свободу, но была бы презираема в своем собственном сообществе, осуждена за то, что обеспечивала богатую добычу для популярной прессы, уволена университетом, проведя месяцы взаперти. То, что они сделали, было настолько важно для каждого из них.

Она прикусила его ухо. Он посасывал и покусывал влажную кожу ее горла.

Ветер трепал занавески, на площади взорвался мусорный бак, а шумные банды молодежи возвращались через старую часть города, когда закрывались клубы... она закричала. Он выкрикнул, толкнул в последний раз, признав, что это был животный инстинкт, который дал ему последние силы, оставшиеся у него. Содрогание, конец карьеры ... Что-то настолько непрофессиональное, что это потрясло его. Ее хватка на нем ослабла. Он осел, откатившись из-под нее.

Что бы он сказал в суде? Отрицай это. Оборонная выдумка. Его слово против ее. Опытный офицер против опасного и мотивированного террориста, легкий выбор для присяжных: там были бы файлы, полные доказательств ее доказанной лжи. Отрицай это, умой от нее руки. Где он спал? "На полу, сэр".

Еще одна пара, внизу, завелась. Он усмехнулся... Услышал ритм пружин. Пришлось посмеяться. Она спросила его почему, небольшие судорожные вздохи прервали вопрос. Он сказал, что это из-за них, они проложили путь, может быть, теперь половина улицы пойдет гулять, как это было с Мексиканской волной. Но они были первыми - и сказали также, что он о ней думает... Возможно, так и было задумано.

"Зед, надеюсь, ты слушаешь меня, надеюсь, ты веришь в то, что я говорю... ты великолепен. Ты лучший."

В комнату проникло достаточно света, чтобы он мог разглядеть ее кожу и очертания, когда он отодвинулся и пристально посмотрел на нее. Постельное белье сползло. Она не прикрывала себя, как будто он отбросил всякую скромность, отдал себя. На него смотрели огромные миндалевидные глаза ... ничего подобного в его жизни раньше не было... он мог вспомнить, как это было вначале. Он делает то же самое, что и Галахад, мчится на помощь. Продолжительное избиение "головорезов", которые напали на нее. Все это игра, и она купилась на притворство. Кулон, обычно скрытый и принадлежащий только им, свисал с цепочки, примостившись в расщелине; маленький камень, который отражал ограниченный свет, и он оплачивал его в своей расходной ведомости, заполняемой каждый месяц, и это не было запрошено. "Дешево по чертовой цене - немного скупердяй", - сказала бы женщина, перебирая бумаги и те несколько нацарапанных счетов, которые он смог включить.

Она взяла его за руку. Держал его мягко. Потянула его к себе. Положила его на волосы, пристально посмотрела на него, подарила доверие. Он мог бы сказать, если бы ему бросили вызов, "в защиту государства", но его разум молчал.

Для Зейнаб это был величайший момент.

Она не знала, как это можно было улучшить... нет, если бы она следовала какому-либо пути, проложенному для нее ее матерью и отцом, и ушла из маленького дома и маленькой улицы, и полетела рейсом PIA в Карачи и Исламабад, и отправителем в Кветту. Встретила парня, который должен был стать ее мужем, видела, как ее родители торговались с его родителями, выдержала договорный матч, прошла через это, была оттрахана той ночью, и жестко, потому что именно так его убедили бы его братья и дяди. "Доминируй, задавай тон..." Жестко трахнул, не обращая внимания на то, что она чувствовала, и никакой защиты. И если бы она пошла с парнем в университет - с выпивкой или без выпивки - или с парнем из ее собственной культуры, а он, желая сделать зарубку на столе в своей комнате или на столбике кровати, поторопился и неумело. Никаких шансов, что было бы лучше, если бы это был Крайт или Скорпион, или любой из мужчин, которых она встретила в Лондоне, проделал это с ней в машине, на заднем сиденье, а она поперек любого из них, и притворился экспертом, и это было больно, и это было быстро... Девушки в коридорах общежития обычно говорили об этом как о слишком быстром, приходящем слишком рано для мужчин, не приходящем вообще для них, и иногда это была награда, которую они ожидали за покупку ужина, за билеты в кино, за вступительный взнос в клуб. Ни на что из этого не похож. Его рука двигалась, была нежной, снова исследовала то место, где она была раньше. Она сняла то, что он носил, заменила это... она не могла видеть, как ее драгоценная ночная рубашка, купленная, чтобы произвести впечатление, сброшена с кровати на пол.

Там был бы коттедж, спрятанный далеко, в отдалении, где кричали морские птицы и море бушевало у подножия скал, и он был бы там, и пламя костра мерцало бы на коже ее тела, на его груди, на его ногах... ей это понадобится, чтобы быть скрытой. Когда Крайт или Скорпион, или кто бы это ни был, решили, что винтовка должна быть у них, эта ответственность, и они вошли в торговый центр, взвели курок, прицелились и выстрелили из нее, ей нужно было находиться далеко от этого места ... если только это не она была выбрана. И почувствовала, как его пальцы поглаживают кожу, и запутались ногтями в волосах, и снова легли на нее. Она уже была сделана женщиной, была реализована. Она оттолкнула его назад, оказалась над ним, и кулон упал между ее грудей. Она опустилась. Был верховным и обладал властью.

Ее телефон ерзал на столике с ее стороны кровати. Он не видел этого, не отреагировал, когда оно затряслось.

Это снова было хорошо, лучше, чем в первый раз. Он был полезным мальчиком, она думала, что правильно выбрала его. Они подошли к другой паре. Две кровати создавали оркестр. И она торопила его, пыталась утомить его, подталкивала к тому, чтобы он был быстрее, затем взорвался, затем осел в изнеможении, ей нужно было, чтобы он поспал. Он выкрикнул ее имя, как будто это доказывало его любовь... полезный и хорошо подобранный, и его опыт растет, и она сейчас - в первую ночь - контролирует. Затем он засыпал.

По мере того, как рыбацкая лодка замедляла ход, крен увеличивался, и подача становилась - для Хамида - более ужасной. За последние часы его уже тошнило больше раз, чем за всю его жизнь. Сначала он смог отойти в сторону, и его вырвало на это, и брызги покрыли волдырями его щеки. Затем его вырвало на палубу, и в последний раз его куртка была забрызгана жидкостью - всем, что еще оставалось в его желудке.

Мальчик по-кошачьи двигался позади своего отца. Он разгружал кранцы, перекидывая их через борт небольшого судна, а затем прикреплял прикрепленные веревки к крюкам. Хамид только в последние несколько секунд понял почему. Несмотря на ветер и белые гребни, в ту ночь на небе было лишь слабое облачко. Следы молочного лунного света и виды звездных образований, не то чтобы Хамид отличал одно созвездие от другого. Теперь часть неба лишилась этих легких уколов, и рядом с ними была высокая стена. Он услышал крики и, над по грохоту волн вокруг него понял, что рядом с ними маневрирует грузовое судно - без низких иллюминаторов, как было бы на круизном катере или пароме типа "вкл /выкл". Капитан прокричал рядом с ним, перекрывая шум волн, что он пытается найти место, где они могли бы использовать борта лодки в качестве укрытия. Стена возвышалась над ним, затем они ударили в корпус, чуть выше ватерлинии, и Хамида отбросило назад, швырнуло через палубу. Он потерял чувствительность в плече, где был удар, но был приведен в чувство водой, попавшей на его лицо. Если рыбак и его сын заметили его падение, они не подали виду. Борт рыбацкой лодки с глухим стуком ударился о грузовое судно. Крики сверху и ответные крики из рулевой рубки. Открылся люк, на уровне пропитанной водой крыши рулевой рубки.

У люка стоял мужчина, держа в руках пакет. Хамид думал, что он наделен проворством обезьяны. Хамид предполагал, что дело, по которому его послали личным курьером к Зубу, будет иметь огромное финансовое значение - много килограммов очищенного героина или искусно нарезанного кокаина. Мальчик подошел к Хамиду, ухмыльнулся, затем поднял его вертикально за ремни спасательного жилета. Снова ухмыльнулся, затем проткнул его обратно через палубу. Пакет был брошен ему. Должно быть, его унесло сильным ветром. В момент отчаяния Хамид прыгнул и его руки схватили воздух, брызги, затем поймал его, потерял, схватил снова, промахнулся. Оно пролетело над ним, затем снизилось, и он потерял его из виду, когда оно упало в море и расплескалось.

Хамид добрался до края палубы и смог только - в слабом лунном свете - разглядеть уменьшающиеся пузырьки воздуха, попавшие в мешок. Он закричал. Его голос заглушался силой шторма, высоким бортом грузового судна, когда закрывался люк, воем двигателя рыбацкой лодки каждый раз, когда конец винта поднимался высоко и выступал из воды. Хамид, казалось, видел это лицо ... так ясно, как если бы человек по имени Зуб стоял рядом с ним: плоская кепка с узкими полями, а под ней затемненные очки, иссохшее лицо, и отросшая борода, и седина в усах, которые имели текстуру кисточки для бритья его отца. Увидел это, содрогнулся перед этим и попытался объяснить. Это не его вина. По вине моряка с грузового судна, открытый люк, возможно, он потерял равновесие в важный момент. Неверно оценил расстояние, слишком большая сила; внезапный порыв, пакет ускользает от него, падает в воду. Кто-нибудь, кто когда-либо подводил его, когда-либо пожимал плечами перед Зубом, когда-либо ожидал, что он поймет, что это был просто несчастный случай, в котором нет вины? Если бы он вернулся и потерпел неудачу - получил возможность добиться успеха от человека с легендарным статусом Зуба и не воспользовался ею - тогда Хамид считал свое будущее незначительным. Его убьют на темной улице, возможно, через неделю, возможно, через месяц. Он не мог убежать, спрятаться, чтобы избежать гнева Зуба. Мысли скакали в его голове. Он оглянулся... он не думал, что парень понял, что посылка - то, за чем они пришли забрать в эту дерьмовую ночь, в эту дерьмовую погоду - не была поймана. Ни его отец, который дернул штурвал и начал поворачивать руль.

Хамид увидел пакет, воздуха в нем почти не осталось, бледную расплывчатую форму, теперь в метре под поверхностью, и ее подняло волной.

Он прыгнул. Не предполагал этого и не сожалел об этом. Он не умел плавать. Он вошел и ушел под воду, затем был вынужден вернуться на поверхность из-за плавучести его куртки. У мальчика был с собой фонарик. В нижней части конуса света, где он был слабым и глубже, чем ступни Хамида, был пакет в пластиковом пакете. Было трудно искривлять его тело, поднимать ноги над головой и пинать, загонять руками и силой себя в глубину воды, чтобы преследовать ее... Это было тяжело, но еще труднее будет выжить, когда станет очевидно, что у него отказал зуб... О Зубе говорили, что в юности он всегда возвращал себе весь интерес к незначительным, отрубленным рукам или ногам просто в качестве возмездия за неуважение. Это было бы хуже, пример, сделанный... Мальчика из проекта поджарили на гриле за неуважение, и он помнил грохот воспламеняющегося бензобака и порыв горячего воздуха... Он не мог видеть. Он шарил справа и слева и почувствовал боль в легких, и его тронули за талию и схватили, и поймали. Его пальцы вцепились в него, с трудом удерживая скользкую поверхность пластика. У него больше не было воздуха. Он ударил ногой.

Хамид вырвался на поверхность. Луч фонарика находился на расстоянии многих метров. Он попытался крикнуть, но смог выдавить только сдавленный кашель, и ему показалось, что лодка удаляется. Если бы он не цеплялся за посылку, то ему пришлось бы столкнуться с Зубом, объясниться, увидеть, как его жизнь пошла прахом. Он был уверен в этом, поскольку дрейфовал все дальше от спасения, от досягаемости факела, и они, казалось, не слышали его. Вес сумки увеличился, и ему потребовалось больше силы, чтобы удержать ее.

Он думал, что уходит, но не знал, сколько еще сможет продержаться.

Карим выехал из Ла Кастеллана на своем скутере. В тот вечер торговля была хорошей, и такси подвозили покупателей ко входу с бульвара Анри Барнье и ждали, пока клиентов отведут в глубь кварталов, снабдят, расплатятся старыми купюрами, выйдут и их увезут.

Он покинул проект и направился вниз по дороге в сторону огней Марселя.

Инструкции, которые он получил, были выучены наизусть, а затем сожжены. Стремясь угодить своему брату, который проявил некоторую веру в его способности, он ушел пораньше, чтобы дать себе время.

Он проснулся.

Он всегда хорошо спал, в школе, в Лимпстоуне. Перед экзаменами он был мертв для всего мира, было ли это в борьбе за школьные результаты или в прохождении сложных экзаменов на звание стрелка, и когда он проходил вводный курс для полицейского подразделения SC & O10. Не сейчас... не спал полноценно, как Фил, Норм или Энди: никогда не продержался ночь, был на ногах и одет, будь то водитель курьера, подрабатывающий садовником или водитель большегрузного автомобиля, к шести или раньше. Это означало, что ситуация могла измениться без предупреждения. Он не носил оружия. Ничего, до чего он мог бы дотянуться. Его глаза были открыты, он лежал неподвижно, задержал дыхание и прислушался. Он ожидал услышать ее дыхание. Он должен был знать, где он был, почему он был там, с кем. Достаточно легко забыть "где" и "почему". Возможно, он скривился, потому что это было хорошо: она была новым опытом в его запутанной и безымянной жизни. Рядом с ним никто не дышал, но он мог различить звуки ночи: случайные машины, скрежет работающего двигателя, вероятно, грузовика для уборки улиц ... и все это этажом выше. Слышал все это, не слышал ее дыхания.

Он потянулся через стол. Его рука не касалась ни ее плеча, ни талии, ни широкой спины. Он нащупал дальше. Простыня была откинута на ее сторону. Он сел, насторожившись, и посмотрел на дверь ванной. Под ним нет света ... В морской пехоте, в разведывательных группах, с непредсказуемыми - в тылу и без непосредственной поддержки - они называли это "крушением поезда"... Из ванной ни звука.

И услышал ее. Несколько слов. Она едва произнесла слово, когда была в его объятиях, под ним или над ним, надевала резинку и ... почти не разговаривала, издавала только короткие, резкие взвизги, не имитируемые. Узнал ее голос, а также услышал кого-то, кто изо всех сил пытался составить предложение на английском, но пытался. Он соскользнул с кровати.

"Ты хочешь пойти, почему бы и нет? Вы видите настоящий Марсель. Я могу это сделать."

Он увидел худощавого молодого человека в неряшливой одежде, которая была имитацией чего-то более умного, и увидел шрамы от прыщей на его лице, и увидел скутер рядом с ним, и одна рука казалась сильной и выдерживала вес машины, а другая выглядела слабой. На мальчика падал яркий свет, его глаза блестели, он ухмыльнулся и протянул поврежденную руку

Она колебалась. "Наверху человек, он спит, он..."

Она была полуодета, подумал он. Большая часть ее одежды все еще была в пустой ванной. Она была просто в джинсах, кроссовках и футболке, а ее руки были сложены на груди, как будто для тепла и защиты от ветра, который швырял мусор ей в лицо.

"У тебя есть парень, который тебя трахнет? Это хорошо. Победит ли он тебя, если ты поедешь со мной и увидишь, где я живу, настоящий опыт Марселя? Сможет ли он?"

"Нет, он не будет. Он думает, что любит меня. Я не обязан объяснять, я..."

"Но ты должен доверять. Это хорошо, поверь. Ты должен довериться мне, это необходимо. Я хотел бы показать вам, где я живу, и показать людям там, что ко мне приходит женщина, моя гостья, красивая женщина - пожалуйста."

"Почему бы и нет? ДА. Я должен вернуться до того, как он проснется."

"Ты заставил его устать?"

Она хихикнула, виноватая девочка и гордилась этим. Ее голова была запрокинута, и она подавила смех. Она взмахнула ногой, оказалась верхом на заднем сиденье. Мальчик ногами оттолкнул скутер на дальнюю сторону площади, затем двигатель ожил, и последнее, что Энди видел ее, было сквозь дымку выхлопных газов.

Он должен был быть рядом с ней, и снова он потерпел неудачу. Он оделся, как и она, в джинсы, рубашку и кроссовки, и то, что они делали вместе - и то, что было сделано над ними, - затуманило его разум, и он чувствовал себя проклятым.

Он был едва в сознании, когда его вытаскивали из моря.

Если бы он смог крикнуть, спасение могло бы быть быстрее. Он мог только хрипеть. Могло случиться так, что рыбак осознал риск возвращения в гавань без него, оставив своего сына привязывать лодку и протирать палубу от рвоты пассажира, подошел к припаркованной машине и склонил голову в знак уважения к человеку, который опустил бы стекло - и извинился, и сказал, что произошло несчастье, несчастный случай, потеря. Потеря пассажира и потеря груза. Возможно, поиски продолжались так долго только потому, что рыбак боялся этого признания. Вместо этого Хамид получил помощь от рыбака и его сына, когда он сошел с лодки на качающийся понтон. По одному с каждой стороны от него, принимая на себя его вес. Они понесли бы пакет, если бы он позволил.

Сначала Хамид качался в воде, достаточно сильный, чтобы держаться прямо, голова у него была ясная, а тело поднимало волнами, а затем опускало во впадины. Соленый привкус застрял у него в горле, но он потерял волю, чтобы попытаться избавиться от него, откашляться. Большая часть грузового судна исчезла за считанные мгновения, но поиск при свете факелов с рыбацкой лодки был очевиден. Он слышал, как они звали его: не знал его имени, но кричал в ночь, в ветер и волны. И ни один из них не объяснил насчет спасательного жилета, не сказал ему, что в нем есть свисток и сигнальный огонек на ремнях, за которые нужно дергать... Это был страх перед маленьким человеком с подстриженной бородой, Зубом, который поддерживал его в живых, как будто он верил, что ему все еще могут причинить боль, он столкнется с возмездием, даже когда он мертв, утонул, его легкие лишены воздуха, заполнены морской водой.

Его хватка на пакете так и не ослабла.

Они затащили его в лодку, предварительно воткнув крюк, прикрепленный плеткой к длинному шесту, под лямки куртки. Рыбак подвел его к борту лодки, и его сын высунулся и схватил пакет, затем попытался освободить руку Хамида от пластика. Он не ослабил хватку и не сделал этого, когда вернулся в лодку. Вода каскадом стекала с него и холодила кожу, а его одежда и обувь были намокшими. Он не позволил им вырваться из его хватки за пластиковый пакет. Они напоили его кофе из фляжки, затем налили бренди из бутылки во фляжку и дали ему еще, и он захлебнулся, когда тепло огнем разлилось по его горлу.

Он управлялся с понтоном, затем стряхнул их подальше. Он прошел по прямой к машине, и тут зажглись фары. Если они и ослепили его, он не выказал дискомфорта. Окно опустилось. Он услышал хриплый голос и вопрос.

"Это было в море?"

"И я пошел за ним".

"Ты нырнул за этим?"

"До того, как он затонул".

Только тогда Хамид ослабил хватку на сумке. Зуб, великий человек, вышел из машины, подошел к багажнику, взял пакет, затем слил воду, взял полотенце из задней части багажного отделения.

"Вы зашли в воду, чтобы найти посылку? Почему?"

"Для тебя, это было для тебя".

Он услышал взрыв смеха, затем это перевели, и англичанин тоже засмеялся.

"Для меня? Невероятно... Возможно, потому что ты знал, кем я был раньше. Снимай одежду. Вытрись."

Хамид стоял рядом с машиной, переминался с ноги на ногу, разделся догола, и от холода его кожа покрылась пеной. Он усердно растирался полотенцем и вызывал ощущения тепла и холода в своем теле. Он положил свою одежду в пластиковый пакет, в котором лежала посылка.

"Будет ли это все еще работать после того времени, проведенного в воде?"

Он сел на заднее сиденье и включил обогреватель на полную мощность. Двери захлопнулись. Рыбак и его сын стояли на конце понтона, не махали, а бесстрастно смотрели в свет фар.

Сквозь стучащие зубы Хамид ответил. "Все будет работать, как обычно. Это штурмовая винтовка. Я могу чувствовать это, его форму, отличительную. Он будет работать так же хорошо, как и в день его изготовления, потому что это автомат Калашникова."

Он был таким худым, что она подумала, что могла бы переломить его пополам. Не имело значения, сколько Карым ел, он никогда не прибавлял в весе. Его сестра всегда беспокоилась о размере своей одежды, иногда чуть не плача. Сначала ее руки не исследовали его. Из-за того, как он ездил на старом скутере, едва отъехав от железнодорожного вокзала Сент-Чарльз, и направляясь на запад, она так и сделала. Подсказанный им. Сначала она пыталась сидеть прямо и держаться за перекладину в задней части заднего сиденья, и она дважды вскрикнула: один раз, когда он проехал мимо медленно движущегося автомобиля, и другой, когда он попал в выбоину. Ее руки теперь были вокруг его талии, ее кулаки сжались над пуговицей на его животе. Она крепко держала его.

Горячее дыхание на его затылке. Странный запах на ее теле, который он не узнал. Без шлема, и он подумал, что ее волосы разметались бы позади нее. Скутер не был монстром Ducati 821, у него не было тяги в 112 лошадиных сил: он разгонялся до 65 километров в час при полном газе... Девушки из проекта, вплоть до момента его новой славы, не подумали бы ехать позади него, терпеть жесткое сиденье, ехать с такой жалкой скоростью. Он был удивлен, что она сказала, что пойдет с ним, вообразил , что это мания возбуждения. Он думал, что она была обнажена под футболкой. Он жестко оседлал ее, и ее хватка на его животе была крепкой.

Зейнаб увидела впереди яркие огни.

Это был момент безумия - второй за один вечер. Спать - часть ночи - с водителем, ее мальчиком-обманщиком, было одним. Позволив себе глупость перекинуть ногу через сиденье детского самоката, была второй... И она была возбуждена, позволила удовольствию пробежать по ней рябью. Полуодетая, она была подхвачена ветром, который, казалось, обдувал ее освобожденное тело.

Не нужно было ложиться в постель с Энди Найтом. Не нужно было выезжать на пустынные улицы Марселя на заднем сиденье жалкого маломощного скутера и не нужно было цепляться за его талию ... безумие и свобода. Его английский был неуверенным, с акцентом, но понятным. Он повернул голову, отводя глаза от дороги, крикнул ей, что огни были там, где он жил, и завел двигатель, выжимая из него минимально большую скорость. Они подошли к широкому входу, который, казалось, был защищен тяжелыми камнями. Молодые люди вышли вперед.

Были районы Манчестера, где ей бы посоветовали не находиться, когда наступит рассвет. Она считала этого равным. Большинство молодых людей носили маски-балаклавы или были повязаны шарфами на лица. Она вонзила ногти в живот парня, почувствовала тощую плоть под его рубашкой. Она раньше не знала свободы. Мог бы крикнуть в ночь, на редкие уличные фонари и высокие кварталы: "Почему бы и нет?" Вся ее жизнь, школа в Дьюсбери, поездки на телегах в мечеть, дисциплина дома - в университете, строгие требования академической работы и расписания написания эссе и сдачи экзаменов - с маленькой группой и борьба за то, чтобы ее приняли, преодолев стену предрассудков Крайта и Скорпиона - никогда не была свободной. Она держалась за живот мальчика, почувствовала, как слабые мышцы свело в узлы. Он накричал на молодых людей, и они отступили, как будто разочарованные тем, что он привел домой девушку.

Он припарковался. Она подняла ногу, перекинула ее через заднее сиденье. Ветер обдувал ее лицо, грудь и бедра. На нее смотрели, как на незнакомку, как и на любого мужчину или женщину, привезенных поздно ночью в Сэвил-Таун. Он взял ее за руку. Она была старше его, выше его, сильнее его: он держал ее за руку, и она позволяла это. Он повел ее по засохшей грязевой дорожке, и они миновали кусты, и их тени были отброшены, и, казалось, сотня телевизоров взорвала их, затем лужа тьмы, а затем коридор квартала. Она почувствовала запах фекалий, мочи и разложившейся пищи. Здесь стояла очередь. Из дверного проема вышел мужчина, сжимая в руках пятнадцать или двадцать килограммов товара, завернутого в газету и втиснутого в мешковину для покупок. Двое подростков стояли в дверном проеме - дверь была приоткрыта, изнутри раздавался голос, и один из них махнул рукой следующему в очереди мужчине - и у каждого было закрыто лицо, и у каждого в руках был пистолет. У обоих были стройные тела, они были бы моложе парня, который привел ее ... Все это было частью освобождения, вновь обретенной свободы.

Он сказал, что лифт не работал. Они поднимались вместе. Слишком много ступенек, и она начала задыхаться. Он держал ее за руку, помогал ей. Она почувствовала запах готовки, она услышала споры, живой смех, ее дыхание стало хриплым. Поднялся на три пролета и зашел на посадку. Никакой краски на стенах, но граффити на арабском, отличное от того, что она знала о символах, используемых в Кветте, в Пакистане, и ее руку освободили, и достали ключ, и открыли дверь, и ее руку снова взяли.

Девушка сидела на диване, вымыла голову и обмотала голову полотенцем. Рядом с ней стояла пустая тарелка, в руках была банка сока. По телевизору показывали певицу. Мальчик кивнул ей, и она пожала плечами. Какое ей было дело, если он пришел домой с девушкой? Зейнаб предполагала, что ее рассматривали как символ успеха, объект для демонстрации. Ее провели через комнату, и он толкнул дверь, открывая. Его спальня была освещена маленькой лампой рядом с кроватью. Кровать была неубрана. Одежда, нестиранная, мятая, покрывала половину пола. На стене висел телевизор. Плакат с певица, женщина, вид на край утеса в горах с деревней, спрятанной под откосом. В дешевой рамке была фотография мужчины и женщины средних лет, вероятно, его матери и отца. Изображение, которое доминировало, остановило ее намертво: винтовка АК-47... она пристально посмотрела на него, затем огляделась и пристегнулась к книжному шкафу. Она прочитала названия книг на верхней полке ... Штурмовая винтовка АК-47, настоящее оружие массового поражения и пистолет, АК-47 и эволюция войны и АК-47 История оружия и Пистолет, который изменил мир ... У мальчика была библиотека, более 50 томов, большинство из которых в твердом переплете и, следовательно, дорогие, и жил он в грязной многоэтажке, которая кишела наркоманами и потребителями наркотиков, и все, что он читал, было об оружии, которое она была завербована доставить обратно в Великобританию... Все остальное в комнате было отвратительным, грязным, ни к чему не относились с гордостью, за исключением книжных полок и их содержимого. И ей не следовало приходить, и она посчитала, что вернется поздно, и мальчик заговорил.

"Ты смотришь на них?"

"Должен ли я называть вас экспертом по автомату Калашникова?"

"Почти, возможно... Я читал об этом, надеюсь, однажды у меня будет такой. Признаюсь, я никогда из него не стрелял. Мой брат не позволяет мне даже подержать его. Он говорит, что только у мальчиков, готовых умереть, мечтающих о рае, есть автомат Калашникова. Я могу раздеть одного, могу почистить другого, могу ..."

"Почему это такое особенное?"

"Ты хочешь знать? Разве вы пришли не для того, чтобы закупить маршрут поставок гашиша? Ты хочешь наркотики?"

"Почему об этом так много говорят?"

"Потому что это делает мужчину сильным, ходит с гордостью, не может быть побежден. Пистолет скромного человека, крестьянина - лучший. Как федаины в любой точке мира сражаются с автоматом Калашникова, так и мы. Это винтовка гражданина, а не только для &# 233; облегченных войск, которые они используют - она такая особенная. Я могу достать тебе один, через несколько минут придет мальчик, который хранит их для моего брата. Я могу, если ты хочешь, и..."

"Мне нужно вернуться в свой отель. Спасибо. Еще раз спасибо."

"Это моя комната - хорошая комната?"

"Прекрасная комната".

Он снова взял ее за руку. Он попытался увести ее из комнаты, но она уставилась на плакат на стене, на оружие, которое, по их словам, все они считали превосходным. Он потянул... вниз по лестнице, он бормотал о том, какая милая у него комната и в какой хорошей квартире они с сестрой живут, и она впитала в себя очертания оружия, пропиталась его образом. Они остановились на лестничной клетке, и очередь все еще была там, когда другого мужчину позвали вперед, и она задела одного из детей и его оружие, и поняла. Парень ухмыльнулся, заговорил чем-то вроде патуа вручили винтовку, вложили ей в руку, позволили подержать ее в руках, всего на мгновение, словно что-то новорожденное в ее сознании. Его выхватили. Ее отвели к скутеру, заглушили двигатель и вывезли в ночь. Он был благодарен ей за то, что она пришла к нему домой. Она считала себя уникальной в его жизни, и что само ее присутствие придавало его дому статус, ранее неизвестный ... И он относился к ней с таким уважением и ввел ее в мир новых впечатлений, которые она жадно впитывала.

Она держала его за талию, и кожа была там для ее пальцев, и она благодарила его за то, что он позволил ей прикоснуться к винтовке, такой драгоценной, такой холодной, такой доступной.

Январь 2014.

"Я честный человек, Даззер, всегда был и, уповаю на Бога, всегда им буду".

Сейчас "Реувен" находился в том уголке острова Кипр, который был ближе всего к суверенным базам, управляемым британскими военными. Он был хорошо известен как потенциальный поставщик "сувениров", незаконно вывезенных домой с афганской войны.

"Честный человек, который заключает честную сделку. Не тот человек, который стал бы обманывать. Сражающийся солдат, который ищет небольшую награду наличными, после травмы и отчаянных стрессов в этом жестоком месте."

Частный военный подрядчик, срок службы которого был исчерпан, вылетел на гарнизонный аэродром с самолетом, полным британских пехотинцев. Для парней из ЧВК было обычным делом получить бесплатную поездку домой, любезно предоставленную военными, как будто это была уступка, потому что регулярные силы не могли выжить во враждебной среде, в адской дыре Гильменд, без поддержки и материально-технического обеспечения псевдоживотных. Полет в восточное Средиземноморье был не из приятных, потому что транспортник раскачивало боковым ветром, и на всеобщее обозрение были выставлены два задрапированных флагами гроба в грузовом секторе. Военнослужащим разрешалось 48 часов находиться на солнце, чтобы купаться, пить, прелюбодействовать, если они могли найти исполняющую обязанности ведьму, чтобы они не вернулись в Брайз Нортон и не отправились домой к женам, подругам и родителям, все еще не оправившись от напряженности в зоне конфликта. Это означало, что по возвращении было избито меньше женщин, разгромлено меньше пабов ... Два дня были отведены на предохранительный клапан. Проверки на предмет контрабанды были минимальными при вылете из Афганистана, были бы строгими на аэродроме в Оксфордшире, и немногие могли бы нарушить проверку безопасности.

И честный, совершенно честный. Если ты веришь, что сможешь найти лучшую цену у другого продавца на такие товары, тогда, Даззер, тебе следует найти его и поторговаться с ним. Цена, которую я предлагаю, - это, честно говоря, лучшее, что я могу предложить."

Реувен был родом с балтийского побережья России, но за десять лет до этого переехал на Кипр. Этнический еврей, с хорошим английским, голосом, который был тихим и, казалось, излучал доброжелательность: он был точкой вызова для тех, кто контрабандой вывозил оборудование, боеприпасы, артиллерию, а затем был слишком напуган, чтобы рисковать конфронтацией с таможенниками на границе Великобритании - безжалостными ублюдками. Он работал в баре, оформленном в греческой тематике, где подавали блюда по завышенным ценам и постоянно крутили треки Muskouri или Roussos. Его стол был погружен в глубокую тень. Рядом с ним на скамейке лежал сверток, который Даззер принес ему , чтобы он сделал ставку, развернутый, все еще, казалось, несущий запах войны, разложившейся грязи.

"Это лучшее, на что я способен. Я не благотворительная организация, но я и не шарлатан. Я плачу столько, сколько возможно заплатить. Я осознаю ограниченный потенциал себя в поиске покупателя на этот товар, очень ограниченный. Мы должны быть реалистами, Даззер, мы должны подумать, кто может пожелать приобрести это и почему. Я считаю, что возможность для повторной продажи вряд ли существует. Буду с вами предельно откровенен, скажу вам, что это, практически, бесполезно."

Они выпили: светлое пиво для Даззера и минеральную воду для Рувена... Подрядчик восхищался про себя ценностью АК-47 и рекламировал старика - и отец Уильям был хорошим именем для него, - который был борцом за свободу, когда ему следовало быть пенсионером, а не потому, что в Афганистане на севере страны существовала хорошая система ухода за пожилыми людьми. Все время, пока он говорил, лицо Реувена оставалось таким же спокойным и невозмутимым, как у игрока в покер. В Даззере почти не осталось сил для борьбы, а мечты в его жизни редко имели счастливый конец. Пожатие плечами, затем взгляд, полный пронзительной искренности.

"Знаешь ли ты, мой друг - мой хороший и надежный друг, - сколько было изготовлено этого оружия, различных его вариантов, сколько? Сколько миллионов? Десятки миллионов? Возможно , сто миллионов... Ценность невелика даже для одного из этих винтажей, за которыми с любовью ухаживали или которые имеют дурную славу в прошлом."

Он знал. Херби рассказал ему, но также нарисовал симпатичный портрет какого-то придурка, который заплатил бы небольшое состояние за зверя, и обыграл бы историю перестрелок и указал на старые царапины тех, кто погиб от пуль, выпущенных из магазинов этого АК-47, но Херби был ясен в своем рассказе о масштабах производственной линии. Затем пауза, и, должно быть, Рувим перевел взгляд с бармена на барную стойку, и принесли еще газированной воды и еще пива с приличным креплением. Последовали бы плохие новости, но они были бы изложены с рассудительностью парня, который знал, что у него на руках карты. Конкуренции не было. Это была монополия, и Реувен владел ею.

"Если бы ты принес мне, Даззер, оружие, которое было в тайнике с Саддамом, когда американцы вытащили его на дневной свет, и если бы у тебя была винтовка, из которой лейтенант Халид Исламбули убил египетского фараона Садата, тогда я бы сказал тебе, опять же честно, что я мог бы получить более приличную прибыль за этот предмет. Нет никакой привязанности знаменитости к тому, что ты приносишь мне."

Просто еще одна винтовка. Пиво в этом баре было хорошим. Где-то наверху, за стойкой, почти вне поля зрения, но способный наблюдать, был охранник Реувена. Он был бы в куртке, и его пальто висело бы свободно, чтобы скрыть выпуклость пистолета Махарова в наплечной кобуре. Не то чтобы Даззер был склонен устраивать сцены и кричать, может быть, наносить удары, потому что фантазия о хороших деньгах теперь утекала в канализацию. Он указал на пятно крови, которое затемнило старую древесину приклада, и теперь зарубки было труднее различить, а место, где был осколок, было труднее разглядеть.

"Итак, и мы не должны тратить время таких занятых людей, как вы, таких, как я, лучшее, что я могу вам предложить, это сто американских долларов ... вероятно, я на этом теряю. Но мы старые друзья, мужчины с пониманием и мужчины с отношениями... сто долларов. Ты откажешься от него, Даззер, а затем попытаешься провезти оружие через таможенников в твоем британском аэропорту въезда и рискнешь провести десять или пятнадцать лет в тюрьме, или возьмешь его? Который?"

Спорить не с чем. Рынок не продавца, а покупателя. Он думал, что винтовка окажется в торговле оружием, эквивалентной продаже багажника автомобиля. Не отличается от тех, которые его родители посещали по выходным в надежде немного подзаработать, но так и не нашли ничего ценного. Он в последний раз взглянул на очертания оружия. Он был с ним в его каюте почти три месяца, и он играл в интеллектуальные игры с тем, где он был, кто его держал, какие истории у него были... он предположил, что с таким же успехом это могло быть брошено в грязь, и основной боевой танк проехался по нему гусеницами, раздавил его, уничтожил. Было ли у этого будущее? Не слишком уверен. Уродливо выглядящая старая штука, не та винтовка, которую кто-либо - больше - пожелал бы. Он кивнул в знак согласия.

"Хороший выбор, разумный выбор. Сто американских долларов не представляют истинной стоимости этой винтовки. Я буду проигравшим, но не пожалею, что был честен со старым другом... и у вас достаточно денег, чтобы сходить в бары в Акротири, даже в Лимассол, и вы обнаружите, что за сотню американских долларов можно далеко, довольно далеко - не так далеко, как за покупку женщины, но очень-очень далеко. Всегда рад видеть тебя, Даззер, и да поможет тебе Бог вернуться домой."

Ему была передана единственная записка. Лицо Реувена, казалось, выдавало своего рода личную боль, как будто он просто помог старому и далекому другу, отказался от всех своих обычных коммерческих инстинктов. Немного доброты... Даззер сунул записку в свой бумажник... он вылетал на следующий день, затем вечером встречался с некоторыми парнями, которые пропустили это дежурство, и они обменивались анекдотами и ужасно напивались. На следующее утро Даззер должен был вернуться в агентство, которое его наняло, и постараться казаться энергичным и увлеченным и искать другую миссию обратно в Гильменд и педик-конец кампании... Винтовка? Кровавый почти уже забыт. Вне поля зрения, на скамейке, послышался шелест бумаги и заворачиваемой упаковки, затем Рувим почти бесшумно щелкнул пальцами, и его надзиратель подошел вплотную к Даззеру, взял посылку и ушел. Последняя улыбка от Реувена, увольнение. Просто кусок хлама... Даззер вышел на теплый вечерний воздух ... задаваясь вопросом, куда это пойдет, у кого это будет следующим. Он увидел, последний проблеск этого, что целик все еще был в крайнем положении, идеальном для ближнего боя, почти в рукопашной, где были места для убийств: Боевой прицел ноль. Набор старого воина, но с рассказами, которые никто не хочет слушать или платить за них. Он не получил бы женщину за то, что ему заплатили, но на винтовку можно было купить достаточно пива и шорт, чтобы погрузить его в забвение. Мог бы выбросить его на дороге, где отец Уильям погиб из-за проблем, в которые он попал ... и вроде как пропустил это.

Пегс снова не спал. Она сидела в кресле в своей комнате. В соседней комнате по коридору был Гоф. В рамках заговора их отношений, не рекламируя роли "мужчины и любовницы", она взяла за правило возвращаться в свою комнату до рассвета, ложиться в кровать, мять простыни, притворяться. Она думала, что рано или поздно может наступить время, когда на нее будет направлен луч прожектора. Затем могущественные силы попытались бы показать, что ее внимание и внимание Гофа ускользнули, что это было почти заброшенным занятием. Причиной ее уныния стало короткое сообщение, переданное ей через мобильный.

С моей стороны не надо смеяться. Извините и все такое. Я предполагаю, что пересадка произойдет завтра, и мы отправимся тогда, если мы хотим успеть на этот паром по этому расписанию. Я не вхож в ее цикл, не знаю, где она будет собирать. Не знаю, где она сейчас, что не помогает. Я видел ее на площади перед отелем - не с сигаретой, а разговаривающей с молодым мужчиной, вероятно, из Северной Африки, и она уехала на его скутере. Лучше всего, если ты возьмешь меня под наблюдение, и с подкреплением поблизости, ближе, чем Золотой Час. Спи спокойно .

Более года работы, успешная заявка на качественные ресурсы для работы под прикрытием, и это достигло кульминации, и цель ушла в небытие. Просто чертовски угнетает - потенциальный кластер-блядь. Она отложила пробуждение Гофа, теперь сделала это. На ней была пижама такого типа, толстая и застегнутая до горла, которая смотрелась бы респектабельно в практикующем монастыре, вышла, заперла свою дверь, постучала в его, подождала. В здании было тихо, как в этот ночной час, было пусто. Внутри она села на край его кровати, позволила ему сморгнуть усталость с глаз, рассказала ему и наблюдала, как он оседает, морщится, как будто это было что-то личное. Они спускались вместе, шли по доске, акулы собирались внизу, спинные плавники пробивали поверхность.

Она мрачно спросила: "Этот ваш клуб, они принимают новых членов?"

"Какой клуб?"

"Где, как я сказал, ты был зарегистрирован, членом-основателем... потому что, Гоф, я не думаю, что мы достаточно хороши."

"Что это за клуб?"

"Ради бога, ты, старый козел, то, о чем ты читал мне лекцию - "Сентиментальный клуб", а я все испортил. Мне стыдно. Я боюсь за нас."

"Мы делаем все, что в наших силах".

"Недостаточно - еще один день, еще один доллар. Посмотри, к чему это приводит. Собачье дерьмо или лепестки роз, но я заберу свое заявление, Гоф, в твой клуб... Увидимся."

Они с Зубом поздно легли спать. Крабу сказали, что они отдохнут и немного отдохнут во внутреннем дворике, если этот чертов ветер утихнет.

Он признал уважение к своему давнему другу, которое молодой человек проявил, когда выгружался с рыбацкой лодки. Скорее чуть не утонул, чем признал, что не справился со своей работой. Хорошо, когда старший мужчина пользуется уважением, а не когда с ним обращаются как с грязью на ботинках... Он бы с нетерпением ждал позднего утреннего обмена, денег на оборудование. Пустил бы старые соки в ход, и это было бы только началом бизнес-плана, который принес бы больше сока, больше денег и удержал бы его руку при себе.

Но он долго засыпал, а ветер оставался свирепым и шумно сотрясал виллу... Казалось, он лежал на тротуаре лицом вниз, а его запястья были скованы пластиковыми скобами, и он слышал, как взводится гребаный пистолет, а вокруг него раздавались крики, вой сирен и рыдания тех, кто был жив или полумертв. Он крикнул полицейскому , чтобы тот не стрелял... не проводить казнь столь формально, как те, что совершались в его юности на эшафоте Стрейнджуэйз. "Ко мне это не имеет никакого отношения. Это был просто бизнес. Я не знал, что... Немного неправда, но лучшее, что он мог сделать, и он закрыл глаза и попытался не видеть ботинок полицейского, или кончик ствола, и не слышать скрежет снимаемого предохранителя. "... Я не знал, для чего эта чертова штука будет использоваться. Я просто занимаюсь бизнесом."

Трудно было уснуть той ночью. Сложнее стереть из памяти вид той утонувшей крысы, спускающейся с лодки вверх по понтону, неся посылку в пластиковом пакете.

Он притворился спящим.

Она оставила дверь номера незапертой, и он тоже, когда спустился вниз, чтобы воспользоваться телефоном на стойке регистрации - оставил свой мобильный чистым. Он лежал на боку и видел сквозь прищуренные веки, что она вошла на цыпочках. Беззвучно проплыв через комнату, она разделась и бросила одежду туда, где она была раньше.

Он задавался вопросом, что ему скажут... Она подошла к кровати и легла рядом с ним. Ворчание, кашель, казалось, ожили, и он начал подниматься. Ее рука коснулась его плеча, как будто успокаивая его.

" Ты в порядке? " пробормотала она.

"Я в порядке, а ты?"

"И я, но я не мог уснуть. Я оделся, вышел, немного погулял. Только я и дворники, и они расставляли прилавки с фруктами и овощами, просто шли... Я тебя не потревожил?"

"Вовсе нет..."

Он думал, что она хорошо солгала. Она прижалась ближе, и ее пальцы прошлись по его груди. Он подумал, что она могла бы, вероятно, так и было, войти во вкус к этому, как бы наверстывая упущенное время ... Возможно, сказал бы то же самое о себе. Но каждый был игрушкой другого. Он мог бы расспросить ее о том, где она была, что видела, и, возможно, успешно проделал бы дыру во лжи, доказав неправду: никакого преимущества не получено. Я тебя не потревожил?... Вовсе нет . Он воспользовался возможностью, вернулся в комнату, прислушался к тишине, затем порылся в ее сумке, нашел пояс с деньгами. Расстегнул его, пересчитал, нашел стоимость того, что он должен был отвезти в паромный порт и отвезти домой. Большие деньги... Больше ничего. Он был бы более опытен, чем она, в искусстве тайного поиска, но у него не было ничего, что могло бы хоть отдаленно свидетельствовать против нее. Пара внизу снова начала, получая удовольствие от своей кровати, и их пружины запели.

"... и каково сегодняшнее расписание?"

"Может быть, прогуляемся этим утром, потом мои дела, потом мы отправимся в путь".

- Какой бизнес - в городе? - спросил я.

"Я собран и..."

"Я пойду с тобой".

"В этом нет необходимости, и ты не обязан."

Их руки опустились ниже, ища и двигаясь с нежностью, но ускоряя темп, и их дыхание участилось.

Не выпускаю тебя из поля зрения. Не буду с тобой спорить. Я с тобой. Я слишком дорожу тобой, Зед, чтобы отпускать тебя здесь - в трудном городе. Я с тобой. Мне все равно, что ты делаешь... слышал старое? "Ничего не слышу, ничего не вижу, ничего не знаю". Это мое обещание. Я буду там."

Она извивалась под ним. Кто вел? Оба справились. За занавешенным окном занимался рассвет. Другая пара молчала. Звуки замены пружин кровати были подготовкой к дневному выходу на рынок, и первые скрежет металла, когда были подняты ночные ставни... Он нарушил правила дома, SC & O10's, и позволил этому случиться чуду, и не знал, где он будет, когда будет спать в следующий раз, или где будет она.

Глава 14

Сначала он принял душ, смыл ночные запахи, оделся небрежно - не в вчерашнюю одежду, на лице осталась щетина. Зед заступил в ванную ее очередь, и ему показалось, что она усердно терла себя, как будто тоже хотела стереть то, что произошло; или, возможно, она всегда так делала, яростно мылась. Он не был гордым...

У него были причины не гордиться. У психологов, которые наблюдали за ними, была мантра о выгорании, которая проявлялась, когда придуманная легенда надоедала, теряла актуальность, когда агент под прикрытием мог перейти на сторону цели и заняться ее делом или преступлением, или когда напряжение жить во лжи становилось невыносимым. Он предпочел то, что сказал ему старый инструктор, женщина почти уникального уродства, никогда не знал ее имени, и истории о ее подтвержденных успехах часто ходили по слухам; она была с ним в начале, но он не видел ее месяцами, прежде чем стать Филом, затем изображать Норму, затем Энди. Она сказала, что опасность и время для увольнения наступали, когда агент под прикрытием понимал, что он или она "работает вхолостую". Проигнорировал свидетельство смещения стрелки к красному сектору на индикаторе, ехал по длинной дороге, вдали от любого гаража, отмеченного в спутниковой навигации, ехал слишком долго ... по сути, представлял опасность для коллег, уступал противникам, подвергал риску себя и большую массу граждан, которые должны были быть лучше защищены. Она сказала, что было не смело подмигивать лидерам команды и продолжать скрывать симптомы, было не смело находиться на поле боя и отказываться от неизбежного... срок годности, по ее словам, ограничен, возможно, он будет недолгим: агент под прикрытием узнает об этом задолго до того, как это станет очевидным. Одетый, готовый к выходу, с рюкзаком, набитым тем немногим, что он взял с собой, он сел на кровать и еще немного подумал. Подумал, где они могут быть, люди, которые казались - когда-то - важными для него.

Они бы еще не встали, его мама и папа. Со стороны кровати его отца стояла машинка, которая готовила им утреннюю чашку чая. Если бы их кот был все еще жив, он бы маршировал по их одеялу, если только его не задавили или он не умер от болезни, возможно, другой. В их спальне была его фотография, но ее могли выбросить. Возможно, в уединении они плакали над его поведением, какой-то ерундой о "важной работе и уходе в тень" и о том, что лучше бы нам потерять друг друга из виду. Я бы не стал этого делать, если бы это не имело значения". Некоторые отправились домой к своим женам и дети слишком часто, или их родителям, и адреса были под наблюдением плохих парней, и закончились для невинных беспорядочной ночной эвакуацией, даже новыми удостоверениями личности. Он думал о них... подумал о девушках, которых он мог бы знать лучше, но не осмелился ... подумал о мужчинах, женщинах, которые были либо тяжелыми случаями в цепочках распространения наркотиков, либо просто несчастными и не знали другого способа выживания, или которые страстно верили в правое дело и были умны, но могли прибегнуть к насилию. Где они были? Двери камер на лестничной площадке еще не открылись. Избитые и смотрящие телевизор за завтраком и вспоминающие дерьмовое лицо, которому они доверяли и который жил во лжи среди них... подумал о девушке - нежная кожа, дерзкий подбородок, красивые бедра и хорошая грудь и хороший мозг - и захотел убить или помочь убить, и теперь вытирался насухо полотенцем: он целовал кожу и двигал бедрами, и его палец касался ее груди. Она была бы певчей птичкой в маленькой клетке и плюнула бы, если бы вспомнила его. И подумал о других в морской пехоте, в классах, в полиции в форме, но все исчезли. Все это должно было произойти в ближайшие несколько часов.

Обычно в конце, перед тем как он бочком отойдет в тень, исчезнет, боссы похлопывали его по спине или коротко обнимали, говоря ему: "Молодец, приятель, ты был охуенно крут. Отлично сработано, отдохни, а потом мы подготовим следующего. Конечно, мы будем, потому что ты звездный мальчик."

Она вышла из ванной, оставив там свое полотенце. Прошла мимо окна, где были раздвинуты шторы, казалось, ей было все равно - выглядела мрачной, как будто ее душа была потеряна, и начала одеваться... И он подумал о паре, которая управляла им. Вероятно, приличные люди, с мешками под глазами и с привкусом недосыпа. Требует, чтобы они оправдали бюджет, и чтобы файл можно было закрыть, а следующий вывести на экран. Бесконечный, никогда не законченный... и увидел сценарий на телевизорах, в котором объявлялись "Последние новости", а позже должны были появиться кадры с мобильных телефонов и звук о криках и, возможно, стрельбе, и людях, бегущих с каталками к машинам скорой помощи, доставляющим пострадавших за день к месту аварии и запасным выходам. Это были Гоф и Пегс, и они были бы где-то за дверью отеля и попытались бы проследить за ним, а он сбросил бы сообщение, и была вероятность, что он их больше не увидит, не позвонит и не пожелает. Если он потерпит неудачу, они потерпят неудачу, и не будет психолога, чтобы предложить им оправдания: выгорание и бег вхолостую. Просто еще один день.

Она натянула свою одежду. Затем вернулся в ванную в последний раз и что-то принес, но он не видел, что это было. Он поедет на север, в порт ла-Манша, где пришвартован паром. Они не стали бы трахаться той ночью. После перехода он отвезет ее туда, куда она ему скажет, и она уйдет со свертком под мышкой, последнее, что он увидит, будет, когда она завернет за угол ... неправильно, предпоследним. Он был бы за ширмой в суде, она была бы на охраняемой скамье подсудимых... Он не стал бы спать с ней на яхте, а сидел бы на палубе, шел ли дождь, ли град, дул ли шторм. Вышла из ванной, и казалась толще в талии, и... Просто еще один день, такой же легкий или трудный, как и все остальные. Она застегнула свою сумку, поставив ее рядом с его. Он осторожно обошел комнату и проверил пол, шкаф и под прикроватными тумбочками. Он нашел упаковку одного из презервативов и положил его в карман. Они ничего не оставят, никаких признаков того, что они там были.

- Хочешь позавтракать? - спросил я.

"Просто что-то маленькое".

"И ты расскажешь мне план, Зед, на утро и вторую половину дня".

"Да, конечно".

Он понес сумку и рюкзак вниз по лестнице.

Вряд ли кто-нибудь из них позавтракает.

Он встал позади нее, и Зейнаб оплатила счет. Он вышел вперед и сказал, что они хотят немного прогуляться по Ла-Канебиэр перед отъездом, и спросил, можно ли оставить их сумки на час. Почему бы и нет?

Другая пара была позади нее, и женщина громко кашлянула, как будто давая ей понять, насильно, что им нужно поторопиться. Могла бы иметь комнату над ними или этажом ниже, а мужчина позволил ей жаловаться и просто захрипел. Как ни странно, их поблагодарили за их обычай, пожелали хорошего дня и добавили - запоздало, - что руководство с нетерпением ждет возможности приветствовать их снова... Зейнаб забронировала в Лондоне два одноместных номера, обменяла их на двухместный, должна была получить возмещение по счету, указала требуемую сумму, но последовало пожатие плечами, и она была отстранена при следующем выезде. И не сражался с этим... это было то, что Скорпион, или, возможно, это был Крайт, сказал ей. Не привлекать внимания, чтобы на тебя не смотрели и не замечали... Она взяла чек и отступила.

Она отдала его Энди, ее спросили, хочет ли она его, она покачала головой. Она вела, а он следовал.

Раннее солнце освещало ее лицо. Она моргнула, затем сосредоточилась. Ножи и огнестрельное оружие в витрине магазина напротив поблескивали в ее сторону. Поток людей, идущих на открытый рынок и возвращающихся с него, толкал ее, и она подумала, как бы ее мать позавидовала возможности покупать фрукты и овощи такого качества, и насколько это было лучше, чем на рынке Дьюсбери, и впилась ногтями в ладони, чтобы блокировать эту мысль. Ее родители, духовно, ушли из ее жизни. Она снова поедет домой на выходные - если университет ее удержит - или ей придется вернуться, если они этого не сделают, но она больше не будет служанкой их убеждений, идеалов, все изменилось, когда ее усадили на заднее сиденье и отправили в дом мальчика, влюбленного в автомат Калашникова, и когда она забыла Энди, почти идиота, но заботящегося о ней и помогающего ему.

Напротив отеля, по всей ширине маленькой площади, стояла пара - средних лет и, вероятно, британцы - и у мужчины была развернутая карта, и они внимательно изучали ее, и они деловито разговаривали, а у женщины был открытый путеводитель. Он был на полшага позади нее.

Она сказала, что у них есть час. Он казался ей далеким. Просто кивнул в знак согласия. А она сама? Неуверенный, взволнованный, желающий поделиться, но неспособный. Как будто она боролась сама с собой ... Размахивала руками и била коленями, кусалась и царапалась, и признаки этого были подавлены. Но превыше всего, превосходя неопределенность, было волнение. Не о религии, которой учат в мечетях дома, не о политике жертвенности, которая льется с экранов телевизоров после Вестминстера или Манчестера, или моста через реку в Лондоне. О приливе адреналина от волнения - не о доносах начальников полиции и министров или даже историях о смерти ее двоюродных братьев. Подробнее о поклонении винтовке, которое продемонстрировал ей молодой человек с искалеченной рукой, и о его любви к ней, и о его стремлении держать ее в руках и стрелять... обладать такой силой. Удержи эту гребаную силу ... непристойность, и ее мать чуть не упала бы в обморок, а ее отец, возможно, ударил бы ее ремнем... эта сила. Они прогуливались, как будто никому из них не было дела. Не причина, а винтовка завлекла ее в ловушку: она пошла добровольно, потому что оружие победило ее... Зейнаб мало что знала, кроме основ, о методах контрнаблюдения. Она не оглянулась ... И свободная рука Энди держала ее. Они медленно шли и взбирались на пологий холм, и она рассматривала витрины магазинов.

Внезапно Энди спросил ее. - Где это? - спросил я.

"Зачем тебе нужно...?"

"Я должен спланировать маршрут... Я не идиот, Зед. Что бы ты ни делал, мне все равно. Если это незаконно, не моя проблема. Для меня ты фантастический, блестящий, невероятный. Для меня большая честь знать тебя. Зачем вы приезжаете в Марсель, зачем вообще кто-нибудь приезжает в Марсель? Для вида, ни для чего другого. У меня с этим нет никаких трудностей. Очевидно. Мы берем это на вооружение и уходим. Едешь быстро, покидаешь место, жжешь резину. Это в твоих руках, и мы ушли... понятно? Это хорошо? Где вы встречаетесь с поставщиком? Говорю тебе, Зед, я не идиот, и ты должен мне доверять."

Она видела только искренность. Она посмотрела ему в лицо и увидела честность в его глазах и подумала, что потом, далеко, будет место, убежище, отдаленное, и они могли бы быть вместе, в безопасности и укрытии - в другой день.

"Я должен быть на Плас-де-ла-Майор, у собора, рядом с набережной Туретт. Я принимаю доставку туда."

"И я не спрашиваю, чего ты хочешь ... Но я там, буду присматривать за тобой. Поверь мне."

Она бы поверила ему. В книжном магазине они увидели кошку, удобно устроившуюся на букинистических томах, и солнечный свет падал на ее мордочку, которая была спокойной, довольной и без следа страха. Они поднялись, и улица расширилась. И не оглядывался назад.

Карим сделал хвост...

Он был очарован ею, поражен тем, что она пришла ночью в Ла Кастеллан, поднялась по лестнице квартала, навестила его, осмотрела его спальню, проявила интерес к его коллекции книг о Калашникове. Держался за живот, когда уезжал на север с ней в качестве заднего сиденья, все еще мог чувствовать ее форму на своей спине и ее мягкость, и помнить силу ее рук, остроту ее ногтей. Без опыта с сумкой для денег и моментом Самсона он бы не осмелился на что-то столь опрометчивое, как привести ее - незнакомку, аутсайдера - к себе домой. Он был другим человеком...

... занял дальнюю сторону Ла-Канеби èре и промелькнул между дверными проемами, задержавшись, когда они это делали. Это было то, что его брат сказал ему сделать. Хамид вернулся ночью на проект, пошел в свою квартиру, где была его собственная девушка. Призвал Карима, младшего брата, прийти на рассвете. Хвастался своими новыми отношениями с великим человеком, с Зубом. Рассказал ему - как будто это была история героя, а не идиота - о том, как он зашел в воду, поймал пакет, прежде чем он затонул, пробыл в воде по меньшей мере 35 минут, и его поздравили. Затем его отвезли в отель на южной стороне и предоставили комнату, пока он принимал душ, смывая с себя холод и морскую воду, а его одежду вернули выстиранной, высушенной и выглаженной. Затем водитель, Тутс, отвез его обратно на набережную, и он уехал на своем велосипеде, зная, что его будущее обеспечено.

Два часа в его собственной постели для Карим, и никакого сна, просто ворочаясь с воспоминаниями о ее прикосновении к его спине и животу, и вспоминая, что он сказал о винтовке, и ее понимании того, что он был экспертом. Что ей сказать? Может быть, так армия Северного Вьетнама превосходила американцев в вооружении, их морские пехотинцы, у которых была М16, могли сказать ей это и верили, что она будет очарована, заинтересована... если бы у них было время побыть вместе.

Он последовал за мной. Любой подросток из Ла Кастеллане знал, как искать хвост, следующий за девушкой и ее другом, и как его защитить. Он не видел ни одного, но это было то, что его брат приказал ему делать, следить за этим. Он видел покупателей, видел солдат в патруле из четырех человек, видел полицию в патрульной машине, видел пару туристов, которые, казалось, непрерывно спорили из-за своей карты, не видел хвоста.

Она согласилась с тем, что он предложил.

Его вывод: ее мужество покидало ее ... Достаточно легко быть с другими фанатиками и близкими к тому, что было знакомо, и изображать хорошего спокойного ребенка, и с корзиной необходимой решимости. Их секс к настоящему времени был бы выброшен из окна, вернувшись в историю... Это становилось реальным, и далеким от того, что она знала, и в нее были вложены наличные. Ее лицо помрачнело. В его сознании все ясно... обвинение в ее деле о провокации, и он под присягой в ложе. Отрицание. Кому верить? Ее мерцающие глаза и колеблющийся взгляд, и склоненная голова на скамье подсудимых, и его прямой взгляд в глаза присяжным. Ее жажда крови против его храбрости. Для судьи не составило труда, когда он подвел итог по делу... Он соврал бы лучше, чем она. Проще простого - но не горжусь этим, редко питаю гордость... И чуть, выражаясь вульгарно, не обмочилась, как он посчитал, когда она была далеко за горизонтом в Ла-Канебиаре, погруженная в свои мысли и не сумевшая уйти с пути патруля еще из четырех человек. Почти пробит стволом винтовки. Ее глаза были бы сосредоточены на солдате, оружии, ремнях, гранатах и бронежилете: он просто предположил, что она отойдет в сторону. У нее были глубокие морщины на лбу: он прочитал их как острую тревогу. Крепко держал ее за руку.

И он заставил ее смеяться. Дернул ее за руку. Он указал через трамвайные пути на узкий центральный парк, который разделял полосы движения. Солнце красиво играло на деревьях, столы и стулья стояли у кафе, а на летний сезон там была эстрада для оркестра, и это выглядело неплохо... выглядел лучше с гигантскими формами жирафа или как там еще называют новорожденного. Они были как минимум вдвое больше в натуральную величину, на гладком пластике кузова было нарисовано множество бессмысленных линий, и казалось, что они только что забрели с одной из боковых улиц, или из банка, или были в в баре, в кафе é: вот что он ей сказал. На мгновение она подумала, что он серьезен, затем расхохоталась. Он предположил, что большинство ребят, которые вели обратный отсчет до атаки самоубийцы и носили бронежилет, или любой из них, кто отвозил ребенка к месту высадки и смотрел, как он уходит, делая первые шаги к раю, или кто был просто пехотинцем низшей ступени, почувствовали бы стресс, прежде чем сыграть свою роль. Она крепко держалась за него, возможно, споткнулась бы, если бы его не было рядом, затем восстановила самообладание. Он увидел их, вернувшихся на тротуар, препирающихся, и его с картой, и ее с путеводителем. Казалось, они неуклонно приближались. Это был хороший ход, и он уважал его.

Мужчина сказал: "Извините, вы говорите по-английски? Пожалуйста, если вы говорите по-английски..."

Он ответил: "Я делаю и существую. Чем я могу помочь?"

И старший детектив-инспектор Гоф подошел к нему вплотную. Он сказал твердым голосом: "Немного заблудился, и вон тот босс, кажется, думает, что мы в одном месте, а у меня на это другой взгляд. Взгляните на нашу карту, пожалуйста. "

Хорошо поставленный. Гражданский аналитик, Пегс, припарковалась на скамейке в нескольких ярдах от нас, затем сделала замечание Зеду, что-то болеутоляющее, но она ответила и дала им с Гофом пространство... всего на несколько секунд и не требует особых усилий. Что-то вроде: "Куда нам нужно будет доехать на метро до ..."

Голос затих. Энди Найт, кем он был на той неделе, в тот день, в тот час, ткнул пальцем в карту и нашел Большой кафедральный собор внизу, у воды, и тихо сказал, что подходящее место - площадь Мажор и Эспланада Туретта. Сказал, что будет там через час. Пикап. Будет ли открыто, прогремел громкий голос, но Энди извинился, не знал, позвал ее и начал уходить. Она подошла к нему.

"Что они искали?

"Какой-то собор".

"Ты показал ему, знал, где это было?"

"Они спорили, и там два собора".

Они пошли дальше. Он подумал, что это искусно выполненный контакт кистью, как и должно было быть, и Гоф правильно переключил уровень голоса. Должно быть, это было умно. Мальчика было легко узнать. Рука, возможно, из-за полиомиелита или неудачного хирургического вмешательства после перелома, неуклюже свисала, и было легко узнать его вес и фигуру, а также ту же одежду, что и накануне вечером, под фонарем на площади под окном отеля. На вершине холма был ювелир, и он завел ее внутрь, и прошептал ей на ухо.

"Я не знаю, куда ты меня ведешь, Зед, и не хочу знать. Я все еще говорю это, ты более особенный, чем кто-либо, с кем я был раньше ..." Не о чем много говорить, потому что поле было чертовски пустым, но доза была хорошо разлита и содержала высокую искренность. И ему нужно было ее доверие, и ее самоуверенность. "... Отказа не примет. Что-то, чем можно запомнить Марсель."

Это были 150 евро, тонкий золотой браслет с тонкими звеньями, простой и неброский, частный подарок: он должен был покрыть его расходы в конце задания. Внутри менеджер увидел их двоих и попытался подтолкнуть Зеда к окнам, где были кольца. Он заплатил, застегнул браслет на ее запястье, и свет осветил золотую цепочку. И кулон на ее груди сиял, указывая на его коварство. Они вышли и перешли дорогу, и она снова рассмеялась, увидев знак с жирафом-монстром и малышом... в его голове раздавался грохот, который казался барабанным боем. Что-то неизбежное, но он не знал, что.

Его жена была в форме муниципальной полиции, назначенной в тот день в район Марселя, который был богат, для нарядной толпы из кварталов, расположенных вдоль авеню Прадо. Она надела пистолет и пояс, с которого свисал комплект - наручники, баллончики с газом, дубинка - и задала ему, стоя у двери квартиры, знакомый вопрос.

"Ты сегодня вечером будешь дома ужинать?"

"Не знаю, не понимаю, почему бы и нет".

"Ничего особенного - я просто хожу в школы. Поговорим о наркотиках. Ты?"

"Планирование - приезжает шут из Парижа. Защитный экран. Мы говорим об этом."

"Те люди из Англии, они ...?"

"Понятия не имею, может, они пошли домой".

Ему сказали, что достать из морозилки, чтобы это разморозилось к их ужину, вместе или по отдельности. Она закрыла за собой дверь. Он еще пять минут почитает газету, затем последует за ней, отправится на свою встречу. Интересный день или скучный. У "Самсона", палача, не было предпочтений.

" Ты что-то знаешь? - спросил я.

"Я знаю много".

"Хех, ты издеваешься надо мной, Зуб... Моя трудность в том, что я больше думаю о прошлом, чем о будущем. Мне комфортно в прошлом, но будущее сбивает меня с толку."

"Я говорю тебе, Краб. Ты несешь чушь."

"У меня хорошее прошлое. Я добился успеха, уважаемый. У меня большой дом, мужчины склоняют передо мной головы. Меня окружает то, что можно было бы назвать "лучшей полицией, которую можно купить за деньги", тебе это нравится. Это хорошо, да? Как и у тебя, Зуб... Чтобы добраться туда, некоторые мужчины расстались с жизнью, другие хромают хуже меня... Но то, что происходит дальше, вызывает у меня беспокойство. Что там за углом."

Они были во внутреннем дворике. Ветер переменился, теперь он больше дул с юга, и коврики у них на коленях уже были покрыты слоем мелкого песка, который принесло ветром из пустыни Сахара. Человек Зуба принес им кофе и печенье.

"Ты несешь большую чушь, Краб - ты плохо спал?"

"Плохой сон, и мне приснился плохой сон".

"Я должен услышать почему? Ты разыгрываешь кающегося на исповеди?"

"Нет. Мечта - это личное. Я..."

На горизонте виднелись суда, достаточно тяжелые, чтобы выдержать шторм, и другие суда, которые заходили в доки и выходили из них, но было очень мало рыбацких лодок. Он понимал страх, который внушал французский гангстер, его друг. Мог понять, почему араб, черт возьми, чуть не утонул, вместо того, чтобы встретиться с ним лицом к лицу и выложить историю неудачи. Суровый мужчина, суровое лицо и затемненные очки ничего не скрывали. Сам он, мягко говоря, потерял к этому аппетит после того сна.

"Ты струсил, Краб. Мой старый друг многих лет, главарь банды, которого считали бесстрашным, безжалостным, а теперь он стар и напуган. Тебя трудно понять - что это был за сон?"

"Личный, только мой".

"Что это был за гребаный сон, Краб?"

"Я не должен был говорить, забудь об этом."

"Иногда мне снятся сны, мой старый друг, о том, как я впервые убил человека и как у меня впервые была девушка. Говорю вам, это не плохие сны. Убил многих и переспал со многими, и ни один из них не является кошмаром. Выкладывай, Краб."

"О том, что происходит..."

"Загадка", - передразнил он. "Ты говоришь "что происходит". Это болтовня обезьян. Это значит?"

"Моя проблема. Я начал это. Знал, что я делаю, и позвал тебя, и ты сделал пересадку, установил ее на место."

"Рад слышать от ценного друга. Конечно, я помог. Ты спросил, и я ответил. Скажи мне - "что происходит" - откровенно."

"У них нет такого оружия, не там, где оно предназначено. Не там, где заканчивается их поток. Это хаос, это смерть, боль. Автоматическая винтовка выводит убийство на другой уровень. Путь наверх. То, что сказал сон, - это что-то плохое."

Почти насмешка, как будто их взаимный роман терпел неудачу. "Тебе следует принять таблетку, Краб, а затем спать без сновидений".

"Это был просто сон - извини, Зуб, грубо с моей стороны - всего лишь сон. Первый раз, когда я убил парня, и первая девушка, которую я трахнул... Парень был дилером, не хотел отдавать долг. Он кричал, Боже, как, как мне говорили, свиньи на скотобойне, адский шум, столько крови. Он занимался бетоном, фундаментами новых домов. Девчонка была хороша, нам обоим по четырнадцать. Я думаю, ей понравились мои штаны, "Сити" - штаны "Манчестер Сити" - лучше, чем то, что было внутри них, сказала она, дерзкая маленькая сучка. У меня не так много было вещей лучше, и она была первой."

"Теперь с тобой все в порядке? Не люблю, когда друг неуверен, старый друг."

"Теперь я в порядке, спасибо".

"Не хочу, чтобы старый друг ослабел". Сказано не как угроза, а мягко.

"Должен продолжать говорить себе: "Я просто занимаюсь бизнесом", продолжай это говорить. Можем мы поговорить о чем-нибудь другом, Зуб?"

"Как второе убийство или третье, как вторая девушка или четвертое, пятое, шестое ...?"

Встретились две руки, покрытые венами и мозолями, на коже пятна от солнечных ожогов, но каждая сильная, внушающая страх. И они смеялись. Зуб сказал ему, когда они уйдут, чтобы заняться "делом". Краб хотел, чтобы обмен состоялся, передача завершилась, а он сам убрался из этого гребаного места. Не должен был приходить, знал это и продолжал смеяться, потому что этого от него ожидали. Два старых друга, потрепанных возрастом, каждый сжимает руку другого и смеется, потому что это может разрушить его мечту. И к вечеру был дома, где он был в безопасности.

Август 2017

Мать Нико Эфтивулу дала ему деньги на его покупку. Она вошла в спальню своей вдовы после того, как он рассказал ей о своем шансе приобрести небольшую долю в новом баре, который откроется недалеко от железнодорожной станции. Туристы, посещающие Афины, идущие к руинам, гуляющие среди камней Акрополя, никогда не будут рядом, но он сказал своей матери, что там будет хорошая местная торговля. Она пошла к своей жестянке, хранившейся под кроватью, в которой давно не было сладкого печенья, и вернулась к нему на кухню с банкнотами. Он улыбнулся, сказал ей, что это будет прекрасное вложение, пообещал, что деньги будут возвращены, когда появится прибыль. Не хватило месяца до года с тех пор, как Нико выпустили из колонии для малолетних преступников. Его мать была на грани отчаяния, желая, чтобы у мальчика, которому 21 год, с уложенными гелем волосами и в элегантной одежде из благотворительного киоска в конце их улицы, был законный фокус в его жизни.

Жарко, почти до удушья, ближе к полудню, и солнце палит на улицах, он был одет в длинное пальто, которое подходило для выпадения снега. Он наблюдал за берегом и собрался с духом. Ему нужна была длина плаща, чтобы скрыть оружие, которое он купил у человека в квартале города за гаванью ... И этот ублюдок пытался надуть его. Соглашение заключалось на 425 американских долларов наличными. Он уже проиграл на обменном курсе, а потом этот ублюдок настоял, чтобы стоимость винтовки теперь составляла 500 долларов. То, что было обещано, по поводу чего они обменялись рукопожатием - 425 долларов в пачке старых и неотслеживаемых банкнот - осталось на столе. Со стола исчезли АК-47 и заряженные магазины, которые поступили в продажу... Большая часть этих денег понадобилась бы на новые протезы, требуемые ублюдком, и, возможно, часть пошла бы на расходы по замене его сломанного подбородка. Нико никогда не был нежным, ни в детстве, ни сейчас, став взрослым, когда ему перечили.

В банке было тихо, и в это время дня у него было мало клиентов. Это был хороший район, и большинство жителей пережили бы, не имея ничего лишнего, крах экономики. Они бы сделали свой банкинг, когда заведение открылось, когда было прохладно, и они достали своих игрушечных собачек. Он вспотел из-за толщины пальто.

Все, что Нико Эфтивулу смог купить, было старым оружием. Перед тем, как переделать лицо ублюдка, его заверили, что оружие, возможно, было изготовлено много лет назад, что подтверждается серийным номером - множеством цифр, но заканчивающимся 16751, - но его надежность была гарантирована. Он отправился в высокогорную местность к северу от кольцевой дороги E75, в ненастный день, когда мало кто из пешеходов отважился бы выйти, нашел выброшенную консервную банку и дважды выстрелил из нее. Первый промахнулся, но каменное лицо за ним разлетелось вдребезги. Второй опрокинул банку. Хорошего попадания, и двух было достаточно, чтобы удовлетворить его. Беспорядок царапин и выбоин на деревянном прикладе сбивал с толку, потому что он не знал их причины или почему они там были. До сегодняшнего утра он хранил оружие в шкафу в спальне, в задней части, дверь была заперта.

Он выпрямился. Несколько детей, примерно на десять лет младше его, играли в футбол в центре площади. Он прошел мимо них. У входа в банк он остановился, затем повернул рычаг, который управлял выбором выстрела, перешел на "одиночный", глубоко вздохнул и почувствовал слабость в коленях и дрожь в руках, и надеялся, что его голос сможет придать ему властности. Он подтянул завязанный узлом темный носовой платок вокруг шеи, пока тот не закрыл нижнюю половину его лица. Двери распахнулись перед ним.

Дети бросили футбол и смотрели, ждали, вытаращив глаза и разинув рты.

Внутри, в прохладе, был еще только один покупатель, увлеченно беседовавший с кассиром по ту сторону высокой ширмы, постарше, с жидкими седыми волосами, в костюме, но без галстука. Девушка считала деньги в открытой кассе рядом со своим коллегой. Он попытался крикнуть, звучать повелительно, и девушка за стойкой посмотрела на него, казалась сбитой с толку, как будто он был частью игрового шоу по телевизору, субботним вечером. Но она нажала на кнопку тревоги, которая могла быть под ее прилавком, а могла быть и кнопкой на полу. Это потрясло его, и его реакцией было выстрелить в нее. Настолько туп, насколько он мог быть, и ему пока еще не предложили наличных, сложенные стопкой банкноты на прилавке и перевязанные в пачки эластичными лентами. В его ушах пронзительно зазвенел колокол. Он не попал в нее, потому что стекло отразило пулю выше ее плеча и в стену позади. Возможно, это должно было быть недавно изготовленное стекло, которое было бы устойчиво даже к попаданию пули с высокой скоростью, но сокращение расходов во всех секторах разрушенной экономики Греции диктовало, что стекло было нестандартным, предназначенным для демонстрации и имиджа. Он снова наорал на нее, но выбрал дерзкую. За стеклом с паутиной линий и искажений она заорала на него в ответ. Он стрелял снова и снова, каждый раз отпуская спусковой крючок, а затем нажимая на него еще раз. Он не смотрел в сторону, пока не услышал крик другого клиента, требующего, чтобы он бросил это. Слышал ли он, что...?

И повернулся, и посмотрел в лицо. Нижняя часть лица была почти скрыта табельным пистолетом, который мужчина держал в вытянутых руках, глаза над V-образным и игольчатым прицелами. Это зафиксировано. Мужчина выкрикнул свое удостоверение, офицер полиции. Оба выстрелили. Пистолет был нацелен, а винтовка была у бедра и свободно направлена в сторону идиота, дурака, у которого не было призыва вмешаться. Нико Эфтивулу мог бы заплакать, что это была его удача, его жалкое везение - попытаться ограбить мелкий банк и обнаружить, что он стоит рядом с полицейским. Приклад, покрытый шрамами, отметинами и уродливый, вонзился ему в бедро и развернул его, и жестокая, обжигающая боль ударила его в спину. Он услышал, как девушка за прилавком закричала, пронзительно и истерично, и услышал удар, когда пистолет с лязгом выпал из ослабевшей руки и упал на пол. Человек, который держал его, осел на колени, и первая капля его крови попала на пистолет. Облажался, все облажался, и боль реками потекла по его спине.

Он повернулся, пошатываясь, к двери. Как будто для ценного клиента, дверь автоматически открылась, и уличное тепло коснулось его лица. Он прорвался, сомневаясь, что продвинется дальше. Это убило его, винтовка уничтожила его, и он солгал своей матери, чтобы заплатить за это. Он, пошатываясь, спустился на нижнюю ступеньку, и дети выстроились в шеренгу на дальней стороне улицы. Боль в его спине уменьшилась, и теперь были онемение и слабость. Он не спустился бы по улице, не добрался бы до своего дома на маленьком жалком ситроене, все, что он мог себе позволить... винтовка выскользнула у него из рук. Для него ничего не осталось... Он увидел детей. Они перешли улицу. Вдалеке была сирена, слабая, но отчетливая. Он думал, что дети пришли, чтобы помочь ему. Снова неверно.

Самый смелый из них схватил винтовку. Они побежали. Они взволнованно вскрикнули, а затем бросились врассыпную, словно спасая свои жизни. Они завернули за угол, и его глаза затуманились. Если бы у него хватило сил, прежде чем оружие выпало из его рук на ступеньках, он бы взял его за ствол, двумя руками за изогнутый магазин, взмахнул им высоко над головой и разбил о ступени из искусственного мрамора у входа в банк. Бил бы по нему, пока эта чертова штука не сломалась... но у Нико Эфтивулу не было сил, он мало что видел и слышал смутно, а во рту у него была кровь.

Хамид отчитал своего брата. Где быть и когда.

Он воспользовался феном для волос своей девушки, чтобы удалить немного влаги с упаковки. Паршивая ночь осталась позади, он почти не спал, ему снились кошмары о том, что он тонет, он пытался прочитать замечания большого человека, которые повторялись бесконечно, и задавался вопросом, заключил ли он союз... Посылка казалась незначительной для потраченных усилий, но не для того, чтобы он запрашивал. Забавная вещь, и она еще не решена... много разговоров о том, что он может сделать в последующие месяцы, что может встать у него на пути, и о влиянии, которое оказала репутация Зуба, и о хороших контрактах... не быть согласовано, так это то, какой будет его оплата, и когда большие деньги начнут попадаться ему на пути. Раньше не рисовал линии, соединил точки флажков. Доверял. Никаких цифр для обдумывания. Все о будущем, о том, что может произойдет. Варианты? Вряд ли мог все это записать, а затем пригрозить, что расскажет все ребятам из L "É v & #234; ch & #233;, потому что был велик шанс, что Зуб владел половиной из них, ему сказали бы, послали бы каких-нибудь парней либо порезать его половиной магазина от "Калашникова", либо - что еще хуже - посадить его в машину и приготовить из него барбекю. Не знал варианта. Быстрая мысль: легко управлять мелким бизнесом по дистрибуции и продажам с лестничной клетки на нижнем этаже блока К, трудно управлять с таким человеком, как Зуб, но слишком поздно думать об этом сейчас. Еще одна вещь, которую следует учитывать, Зуб никогда не прикасался к упаковке, не открывал ее, не изучал ... И рыбак мог быть племянником или мог быть в долгу. Хамиду показалось, что он на ветке, его вес начал сгибать ее, заставлять скулить. Он использовал скотч, чтобы прикрепить пакет к груди и под толстой кожаной курткой, и он носил свой байкерский шлем с темным козырьком.

Ему потребовалось бы много времени, чтобы забыть ощущение агонии в легких, когда воздуха не хватало и давление росло, пока он пытался ухватиться за посылку - и ему не заплатили, ему было обещано. И его брат привел девушку, мелкого курьера, в квартиру, где он жил с их сестрой, и сказал, что он говорил с ней об истории, силе и эффективности оружия AK-47, Klash, и они говорили о... Что за гребаный дурак, нуждался бы в некоторой дисциплине и некоторой сортировке... О чем думал Хамид, когда он выехал с проекта на своем Ducati 821 Monster и поехал по бульвару Анри Барнье вниз к главной улице, ведущей в центр города ... и почему они занимались бизнесом на открытом воздухе, а не в укромных уголках кафе & # 233; он не знал, ни один ублюдок ему не сказал.

Он мог спросить о деньгах, мог просто, когда он был там, рядом с ним был Зуб. Может... Почувствовал, как пакет тяжело прижимается к его груди.

Пегс сказал: "Мы не собираемся снова приближаться".

Гоф сказал: "Малыш чамми как тень, прибитая к ним".

"Придется довольствоваться тем, что у нас есть".

"Еще что-нибудь, и мы выйдем - мы будем выглядеть как нежеланный чертов родственник, который продолжает настаивать на приглашениях".

"Я сделаю это".

Они исчерпали туристическую часть. Не было никакого оправдания в том, чтобы снова приблизиться к паре "птичек любви", которые были и начали спускаться с холма Ла Канобьер, и Пегс заметил вспышку на запястье Танго, золото на бледной коже, когда пара вышла из ювелирной лавки. "Стал родным, уверенным и трахал ее всю ночь", - сказал Пегс. "Разболтанные пушки, их трудно и опасно обуздать, а маленький парень - это хвост, чтобы убедиться, что они чисты. К нему нельзя приближаться", - сказал Гоф. Она достала свой мобильный, а он вернулся к изучению карты, а пара отставала на 150 ярдов, но быстро приближалась. Она набрала указанный ей номер и, набрав текст, отправила его. Речь шла о резервном обеспечении, о том, что в их правилах указано как обязанность проявлять осторожность. Она пожала плечами, мол, готово.

" Тогда нам лучше всего пойти и найти места у ринга, " сказал Гоф.

Телефон майора задергался.

Никогда не проявлявший почтения к власти, Самсон потянулся через стол, взял телефон, проверил сообщение. Его босс стоял на ногах за кафедрой в передней части комнаты для брифингов, используя палку, чтобы указать предполагаемый маршрут, которым мог бы воспользоваться посетитель Парижа, и где имелись интерфейсы потенциальной опасности... Он сам был на дежурстве в то утро, когда начальник полиции города провел рекогносцировку дорог и мест, по которым премьер-министр Франции, тогда Мануэль Вальс - февраль 2015 года - должен был совершить поездку во второй половине дня. В маршрут был включен проект La Castellane, где он должен был посетить центр для плохо образованных потенциальных несовершеннолетних правонарушителей, на который каскадом сыпались деньги. Когда кавалькада начальника полиции приблизилась к жилому комплексу, огонь открыли как минимум шесть автоматов Калашникова... отправленное сообщение: "Не связывайтесь с нами" или "Незнакомцам не рады". Сделано с прямотой... они вошли в полдень с превосходящими силами, и во второй половине дня премьер-министра перебрасывали с одного сеанса рукопожатия на другой. Затем цирк, устроенный днем, прекратил свое существование, и заведение вернулось к своей безвестности и обычной торговле. Это был урок, и он был усвоен... Он был в полном разгаре.

Стрелок встал. Его стул заскрипел. Он поднял один палец. Послышался глухой ропот раздражения из-за того, что человек в форме низкого ранга в GIPN должен прерывать важную встречу. Единственный палец сказал его начальнику, майору, что он должен закончить через одну минуту. Он сделал.

Самсон сказал: "Англичане звали на помощь блеющим голосом".

Майор сказал: "Тогда они получат это, возможно, под колыбельную в исполнении няни".

Ему сказали, где будет место встречи.

В машине, направляясь в оружейный склад, где хранилось его снаряжение, Самсон заметил: "Открытый воздух, широкие пространства, хорошо выбранная местность. Множество маршрутов подхода и множество выходов на автомобиле или пешком. Хорошая видимость и шанс определить силы реагирования. Место, которое я уважаю, мог бы выбрать именно его."

Майор сказал: "И я не могу вызвать автобус с вашими коллегами и надеяться на степень скрытого наблюдения. Но я исчерпал даже свой собственный интерес, так что прими мою благодарность за твое вмешательство."

Они направились к оружейному складу. Не пойти туда было бы нарушением. Без винтовки Самсон был таким же, как великий сильный человек из Библии после того, как его шевелюра была острижена, или после того, как знаменитый палач потерял поддержку своего трико . Стрелковое оружие не имело для него значения. Они ехали быстро, но не могли использовать сирену, чтобы расчистить себе путь, только мигающие огни.

"Что вы чувствуете, майор?"

"Я сочувствую этим англичанам. Это казалось слишком простым, без кризиса. Я думаю, они, возможно, не осознали, где они находятся ... Они научатся."

"Я должен верить, Зед, что я выйду из этого в полном порядке. Ты понимаешь, я делаю это для тебя."

Возможно, она его не услышала. Ее глаза блуждали по сторонам. Она встала, а он был за рулем фольксвагена. Его разум прояснился, дилемма разрешилась. Он мог видеть ее фигуру, и ветер, треплющий чистоту ее волос, и одежду, которая мало что скрывала от нее, и дерзкий взгляд ее подбородка: знал, что он сделает. Она заметила мальчика.

Мальчик приехал на старом скутере. Он видел это более отчетливо при ярком солнечном свете, чем на плохо освещенной площади, после полуночи. Не транспорт какой-либо важной персоны, никакого статуса у Peugeot runabout. Детская игрушка ... И он задавался вопросом, насколько далеко она зашла как сочувствующая делу, курьер джихада, она теперь была. Парень, казалось, пялился на нее, как на трофей. Не социальный работник, Энди Найт - кем он был в тот день - закрыл свой разум от ее проблем и от вида ее. Парень подошел к ней, ведя мотоцикл медленнее, позволяя двигателю работать на холостых оборотах, и указал на заднее сиденье.

Он снова крикнул: "Ты остаешься со мной, Зед. Со мной."

Солнце осветило браслет с золотой цепочкой, который он купил ей час назад. Он мог бы поклясться, что она подчинилась бы ему, пробормотала объяснение парню, вернулась к машине. Неверно... она улыбнулась ему. Она одарила его широкой, редкой улыбкой, приберегаемой для торжественных случаев, той, которая соблазнила его, и поманила пальцем, и ее нога была поднята, и качнулась. Она была на заднем сиденье. "Пежо" отъехал.

Она играла с ним. Он мог видеть, что ее руки были на талии парня, и ее пальцы уже двигались по тонкой ткани его футболки. Его дешевый анорак с прилавка слетел, когда он ускорился, и ее голова оказалась у него на плече, а грудь прижалась к его спине. Вокруг них было движение, из выхлопных газов вырывались клубы дыма.

Он следовал, как мог. Он думал, что она дразнила его, Не могла потерять его, обходиться без него: он был ее дорогой домой, но она издевалась над ним. Дважды она оборачивалась, чтобы убедиться, что он все еще в поле зрения, а затем говорила с ребенком, и маленький попрошайка резко отъезжал от огней, оставляя за собой выхлопной шлейф. Он не мог потерять ее и последовал... хорошая игра, но не та, в которую можно было бы зайти далеко. Доехал до конца Ла-Канебьер, резко повернул направо, и он прорвался сквозь транспортный поток, водителям пришлось затормозить, включить клаксоны и яростно выругаться.

Он последовал, еще не зная, как и где это закончится.

Глава 15

Опасный выпад, до побелевших костяшек пальцев. До того, как записаться в SC & O10, он проходил скоростные курсы, разгоняясь до 130 миль в час, иногда быстрее. Предполагалось, что человек "в тылу" сможет выкручиваться из неприятностей, когда казалось, что они вот-вот окружат его, разорвут пуповину. Труднее уследить за заикающимся скутером, который петлял по трем полосам движения. Он мог бы остаться в стороне или рискнуть потерять ребенка и Зеда. Он чувствовал, что она наслаждалась этой новой атмосферой пьянящей свободы, и он сам был ответственен за это. Любил ее, льстил ей, и она, как ему казалось, стала выше ростом, высоко на воде, более уверенная, чем он когда-либо видел ее. Как в боевике, погоня, которую бойцы смотрели по дневному телевидению, и он дважды терял их и дважды отвоевывал. Он хорошо вел машину - нужно было сказать себе, что он вел машину хорошо, потому что больше никого не было рядом, чтобы заступиться за него. Они подошли ко входу в туннель, и он был загнан внутрь, и три полосы движения превратились в две, и ему было заблокировано движение снаружи и прохождение бездельников. Если он потерял ее, то... Поток машин пронесся мимо него по более быстрой полосе. Они высыпали из туннеля.

Он вырвался из темноты, моргая от внезапной силы солнечного света, и мог видеть каждое пятнышко на ветровом стекле, затем поток машин просочился. Он выбрал не ту полосу, и ему пришлось ворваться обратно в медленный поток. "Пежо" был припаркован поперек тротуара вместе с другими велосипедами и маленькими скутерами. Он прошел мимо него, у него не было выбора, потому что танкер был близко позади него. Она высвободилась из объятий ребенка вокруг талии, и он увидел, как она смеется, и улыбка появилась, и на мгновение ребенок взял ее за руку. Она отобрала его у него, не вырвала, но в качестве мягкого упрека, как будто говорила ему, что у него есть дело.

Зеркало было его другом. Там было одно парковочное место, и он понял, что за ним стоит другая машина и претендует на залив... и палец был поднят, и рев был направлен на него, сначала приглушенный и через стекло, затем громче, когда окно было опущено. Если ему это нужно, он не должен отступать. Обычный трюк, один из первых, которым их научили. Он выудил свой бумажник из заднего кармана, поднял его, как будто в нем было удостоверение личности. Этого не произошло. Истощение накатило на него сейчас, накатывало волнами. Не она, она казалась подтянутой, хорошо раскрасневшейся, довольно милой. Она огляделась в поисках него, и парень, казалось, был поражен. Это была работа Энди Найта: он изменил ее личность, дал ей возможность дышать. Парень в машине сдался, должно быть, подумал, что столкнулся со следователем, повседневная одежда не выстирана и не выглажена, небрит и побитая машина: внешность полицейского, штатское.

Кризис всегда наступал быстро. Теперь он в ловушке и будет из кожи вон лезть, выбора нет. Ближе к ней быть не могло ... Справа был собор. В морской пехоте, в полиции Великобритании и в банде SC & O10 у него не было требований к какой-либо форме церковной архитектуры, древней или современной. Он не знал ни возраста, ни стиля этого. Он был огромен, но с одной его стороны были проблемы, строительные леса карабкались вверх по каменной кладке. Дальше за бухтой была зона причала, где был пришвартован военный корабль, затем участок моря, который отходил от старой гавани. В заливе были острова за эспланадой и площадью, на которой были разбросаны бетонные скамейки. Следующим по пути был исторический замок, и он не знал ни его названия, ни даты, ни какого-либо другого значения. Затем кафе é и двери ресторана и большой тренажерный зал. Он предположил, что это было то, куда она его направила. Он запер машину, подошел к низкой стене и сел на нее верхом, машина была позади него, но достаточно близко.

В его намерения входило, чтобы они убирались ко всем чертям. Надеялся, что она переоденется, будет в дороге, быстро доберется до автострады и на север ... и задавался вопросом, насколько большой будет посылка, что она покупает. Он не думал, что выделяется, считал, что хорошо смешивается.

Она повернулась, поискала его взглядом, увидела его - училась, не махала ему.

Пегс тащил его. Гоф замедлил ее. Она сказала, что он был гребаным позором. Он сказал, что это был один из лучших соборов, в которых он когда-либо имел удовольствие находиться, потрясающая резьба, пространство и красота, которые были смиряющими.

"Ты мог бы все испортить, возясь там".

"Вы видите одно из таких мест, дорогая леди, раз в чертовой жизни, и четыре минуты и бесплатный вход стоят того, чтобы противостоять вашему нетерпению. Если вы не знали, то это почти готический дизайн, его частям девять веков, а купол ..."

Она резко перебила его: "И мы, черт возьми, чуть не опоздали этим утром из-за твоей настойчивости - не думай, что я буду защищать тебя, если расследование разгорится. И еще кое-что..."

"Носки снова пахнут, не так ли?" Что еще в этой череде взаимных обвинений?"

"Мы вышли из нашего отеля. Он сказал нам, когда быть там, но ты настоял, чтобы мы опоздали."

"По чертовски веской причине. Чего я хотел, полминуты побыть там, впитать это, получить этот опыт. Ради Бога, это был жилой дом Наполеона Бонапарта, перед которым мы находились. Разве это не заслуживающая доверия история, где он жил, полковник артиллерии, великий человек, здесь и стоял в том окне, которое было над нами? Разве мне это не позволено? Божья правда, Пегс, ты можешь быть первоклассным придирщиком... Сомневаюсь, что когда-нибудь вернусь сюда. Он мог бы быть там, смотреть наружу, размышлять об изменениях, которые он внесет в Европу ... И собор потрясающий, триумф архитектуры. Ты что, не видишь ...?"

"Кто-то должен присматривать за тобой, только то, что я вытащил отрезанную соломинку".

Он посмотрел на нее. Он нахмурился, и псевдо-гнев спал с его лица. "Спасибо, оценил. Двигайтесь дальше."

Они сидели перед кафе &# 233;, и ветер дул прямо на них, и она могла скоро начать дрожать. У них был плохой вид на море и остров в заливе с большим замком на нем, и он рассказал ей больше истории и романтики, где Дюма заточил графа Монте-Кристо, но зато был действительно хороший вид на открытое пространство перед ними.

" Она у тебя? - спросил я.

" Есть."

Они находились в глубокой тени от навеса над столиком кафе, их было бы трудно разглядеть, еще труднее идентифицировать. Он задавался вопросом, где были эти чертовы немногословные местные полицейские. Она сделала моментальную фотографию ее и Гофа на свой мобильный и отправила им. Сидели низко на своих местах, просто еще одна пожилая пара. Посмотрел налево и увидел их мужчину, сидящего на стене и волочащего ноги, воплощение скучающей невинности, посмотрел через площадь и прекрасно разглядел девушку и арабского парня с ней. Он думал, что все прошло хорошо, встало на место.

Он спросил: "Если бы тебе пришлось выбирать, Пегс, либо пройти по нефу собора, либо посмотреть на стену, где был Наполеон, и на его окно, что бы ты выбрал?"

Она сказала с выражением нежности: "Ради всего святого, Гоф, заткнись. Это то, где мы либо открываем шипучку, либо год работы и ресурсов идут ко дну. И скоро."

Они оба были прикованы к девушке, Зейнаб какая-то, Танго, мишень из тряпок и костей, были в хорошем месте, на лучших местах.

Зейнаб вышла, и Карим вприпрыжку побежал рядом с ней.

Кафе, бары и торговые точки находились с двух сторон площади, и над ней возвышался собор - то, что Крайт назвал бы местом крестоносцев, а Скорпион - местом Хаффура. С третьей стороны было море, с четвертой - великая крепость, и она должна была служить защитой от джихадистов того дня, столетия назад... Это было о приверженности, о том, почему она шла высокой, с хорошим шагом, достаточным для того, чтобы мальчику пришлось поторопиться, чтобы не отстать от нее.

Он сказал: "Насколько я узнал о тебе, ты интересуешься клашем. Я могу рассказать тебе все, что тебе нужно знать."

Больше, чем ей нужно было знать, осталось недосказанным. За свою короткую жизнь ничего не сделала, чтобы заслужить славу, чтобы ее имя прозвучало по радио, чтобы ее дом был опознан, а соседи и незнакомые люди собирались возле него, потому что она там жила. Возможно, она достигла той стадии и осознала это, когда она жаждала внимания, хотела свои фотографии с мягким фокусом и оружием в силуэте. Не влюблен в Книгу, никогда не был хорошим учеником, не был одним из тех детей в классах, чьи головы двигались в ритме метронома, когда они декламировали. Хотела славы, какой обладали худые модели; с оружием она бы нашла подиум и вспышки. И бойцы в сокращающихся защищаемых районах Сирии, где были ее двоюродные братья, в последнем гетто, в последнем квартале разрушенных зданий, услышат в текстовых сообщениях, новостных сводках на своих телефонах, когда сядут батарейки, о том, что она сделала. Знали бы, что они не одни... И парень заговорил.

"И могу сказать вам, что американские солдаты ненавидели свою винтовку М-16 во время войны во Вьетнаме. Слишком много раз, во влажной жаре, в грязи и под проливным дождем, его заклинивало, он не мог стрелять и был бесполезен, но АК Северного Вьетнама был превосходен. Старшим офицерам сказали, но они проигнорировали это. Это был скандал. Хорошо, что вы заинтересовались."

Парень коснулся ее руки, когда говорил, для выразительности и, возможно, в качестве небольшого проявления нервного восхищения - или влечения.

"И американцы, сражающиеся в иракском городе Фаллуджа, предпочли взять АК убитого джихадиста, его "Клаш", вместо того, чтобы иметь свою собственную, более сложную винтовку. Они хотят пойти "брызгать и молиться", что идеально подходит для русской винтовки, но это не то, для чего создана М-16. Очень интересно, да? АК убил больше солдат, больше гражданских лиц, чем любое другое оружие в истории стрелкового оружия. Я так рад, что вы заинтересовались."

Они были в центре площади. Он остановился, чтобы присесть на бетонную скамейку. Ветер покрыл ее волдырями. Они казались бы другим мальчиком, другой девочкой. Она задрала пальто, и ее руки оказались под ним, а затем она ослабила ремень и позволила джинсам спуститься на два-три дюйма на талии, и извивалась, и маневрировала руками. Она вытащила пояс с деньгами. Затем подтянула джинсы и застегнула ремень, опустила подол пальто и села рядом с ним. Она не знала, откуда, но предположила, что теперь за ней наблюдали, за каждым движением.

Мальчик весело сказал: "Когда ты идешь на войну и у тебя есть "Калаш", тогда ты непобедим. Ты понимаешь? Ты веришь, что ты высший. Вы не можете быть побеждены, это винтовка гражданина ..."

Она открыла мешочек на поясе и уставилась на плотно упакованные банкноты. Для нее, девушки из Сэвил-Тауна, живущей на скудное пособие из государственного гранта, это была самая большая сумма денег, которую она когда-либо видела. Когда она подошла к банкомату, для нее было исключительным снять больше двадцати фунтов. Она положила свою руку на его, как бы желая заставить его замолчать, и мило улыбнулась.

Карим подумал, что ее глаза довольно красивые. Он собирался начать рассказывать ей о жизни Михаила Калашникова, о том, как случилось, что человек, которому приписывают разработку винтовки, добился такой известности, и ... он уставился на нее. Когда она подняла свою одежду, он увидел ее кожу. Чтобы заслужить эту улыбку, не было ничего, от чего он отказался бы, и его подбородок задрожал, и он ждал, когда ему скажут, чего от него хотят.

"Мне нужен твой опыт".

"Конечно".

"Твои знания".

"Если я смогу ответить".

"У вас есть автоматы Калашникова в том поместье, куда вы меня привезли?"

"В этом проекте, во всех проектах, есть автоматы Калаш".

"Старые и новые?"

"Довольно старый, довольно новый - из России, и из Ливии, и из Сербии, из Ирака, из Китая - они почти одинаковые. Да?"

"Вы могли бы купить такой здесь, "довольно старый, совершенно новый", вы могли бы?"

Он вздрогнул. Даже при ярком солнечном свете ветер с моря был резким и разрезал тонкую одежду, которую он носил. Он хныкал, у него не было носового платка. Снова шмыгнул носом и задрожал, но у него не было носового платка, чтобы вытереть нос.

"Я мог бы, если бы мой брат согласился".

"Если бы ваш брат отказался от такого разрешения?"

"Я бы этого не допустил - вы должны понимать, что мой брат - известный человек. У нас есть дисциплина. Если мой брат согласится, тогда возможно все."

"Я понимаю. Какова была бы цена винтовки, не старой и не новой?"

"Это могло бы быть для того, чтобы заключить союз и тогда очень дешево. Это может быть быстрая сделка или оружие с историей, с которой владельцу нужно разобраться. Мог прибыть из Сербии, которая дороже, мог прибыть с кокаином из испанских портов и перегнать сюда."

"Какова цена?"

"Средний..."

Он посмотрел на облака, спешащие по небу, и на белые гребни волн вокруг островов, и на брызги на скалах, и он пожал плечами, и его руки жестом показали трудность ответа на вопрос, многие части которого неясны.

"... Твоя оценка?"

" Триста евро. Это было бы превосходно, без боеприпасов. Для погашения долга мой брат принял бы три сотни."

" Всего триста, не больше?

Он вспомнил номинал банкнот на поясе. Они покупали доставку небольшой посылки, чтобы проверить безопасность маршрута, и за первоначальный взнос за вторую, более крупную доставку, о чем ему сказал его брат и усмехнулся. У нее перехватило дыхание, а пальцы сжались, как будто ее начал сжигать гнев... Она бы подумала... Все мошенники. Воры и лжецы. Обманщики и бесчестные... Ее и ее людей обокрали, обвели вокруг пальца, попросили отдать вдвое или втрое больше, чем стоил товар, и они не рисковали, но их обманули. Но она ничего не могла поделать. Сделка была согласована издалека, Зубом и другими важными людьми. Ее щеки вспыхнули. Что сделало ее еще красивее, и она фыркнула.

Карим снова захныкал. Она достала бумажный носовой платок из своей сумки, передала ему. Он шумно наполнил его, встал и подошел к следующей скамейке, где стояло мусорное ведро, над которым кружила оса, и огляделся. Карим увидела Зуба и другого мужчину, тоже пожилого, в сотне метров от себя, укрытого от ветра и делающего вид, что читает газеты, и увидела своего брата, который не подал никаких признаков узнавания, и увидела парня, который ее подвез, который сидел на стене и смотрел на море, и ветер дул ему в лицо, и он ждал сигнала. Это был бизнес. Если она не разбиралась в "бизнесе", то она была невинной. Любой мужчина или женщина, которые были невиновны в "бизнесе", потерпели бы неудачу: в проекте быть "невиновным" означало подвергаться риску. Наступила тишина. Некоторые дети вяло катались на скейтбордах, а другие играли в футбол, пытались справиться с ударом молотка сзади, но без энтузиазма. Он увидел, как его брат прошел между двумя зонтиками кафе и был освещен солнцем.

Хамид вспотел.

Должен быть застегнут на все пуговицы, должен прятать посылку.

Процедура, требуемая стариком, с виллой на мысе и все еще цепляющимся за власть, противоречила всем инстинктам Хамида. Сам... кафе &# 233; с опущенными жалюзи и подсобкой, а клиент в том же невыгодном положении, что и любой покупатель гашиша, пришедший в Ла Кастеллан. И вокруг кафе &# 233; было бы размещено с десяток его детей, некоторые вооруженные и все настороженные, со взведенными мобильными телефонами, или женщины со свистками; и следователей легко было заметить, потому что они пришли бы на проект только с огромной огневой мощью в резерве. Как бы он это сделал, но не его решение.

Он был мелким игроком, посредником. Как шлюха, которая жаждала оказаться в постели большого мужчины. Он ухмыльнулся - "шлюха", которая делила с ним дом, была латышкой, бледнокожей, натуральной блондинкой, говорила мало, прилично готовила, была достаточно хорошо сложена, чтобы стать символом его успеха, и могла бы даже поехать с ним, если бы он вырос в росте, или могла бы быть заменена на что-то лучшее, более привлекательное ... шаг за шагом. Он обошел широкую мощеную площадку и огляделся вокруг. Он увидел местных жителей со своими детьми, велосипедистов и любителей скейтбординга, а также туристическую группу, которая следовала за поднятым зонтиком и направлялась к собор, и увидел пожилую пару, иностранку, у которой был путеводитель и открытая карта... Он увидел своего брата, и увидел девушку, и его взгляд задержался на ней, и она сидела прямо, смотрела прямо перед собой, а парнишка что-то бормотал ей на ухо - это была обычная чушь о винтовке российского производства или ее имитаторах, и ему нужно было закончить дело, а затем вернуться в Ла Кастеллан до вечера, потому что у него появились новые запасы, и постоянные оптовые клиенты были предупреждены, и ему нужно было время, чтобы подготовиться к успешной торговле. Девушка ничего не сказала, казалось, смотрела далеко в море, где ветер взбивал волны. Он ненавидел гребаное море. Он никогда больше не сядет в маленькую лодку. Не удалось перебить вкус гребаного моря. Ничто из того, что он увидел, не встревожило его. Он подошел к тому затемненному углу, где большой, качающийся, сгибающийся зонт не давал света на стол под ним. Он сидел с ними. Он распахнул куртку, достал швейцарский нож, разрезал обвязку, освободил пакет, все еще завернутый в ту же пленку, в какой его выбросило из люка в корпусе грузового судна к рыбацкой лодке и его вытянутым рукам.

"Ты доволен, мой юный друг?"

Мужчина рядом с Зубом, того же возраста, но более плотного телосложения, без крайней угрозы, но, судя по его бегающим глазам, более коварный, проигнорировал Хамида. Как будто он не хотел быть там, предпочел бы быть где угодно, только не здесь.

"Я. Все чисто."

"Да падет это на твою голову..." И замечание было повторено, после перевода, на английском, и оба мрачно рассмеялись... И когда он мог ожидать, что ему заплатят за то, что он сделал, едва не утонув, когда это может произойти? Казалось, это был не лучший момент, подходящий момент для того, чтобы задавать вопросы. "... на твоей голове. Итак, сделай это."

У него в руке был пакет, и он начал медленно, не желая торопиться, чтобы его заметили, идти.

Зуб сказал: "Мне нравится открытое пространство, мне нравится непредсказуемость, мне нравится быть там, где они не могли предвидеть, и там нет шансов на ошибку".

"Я тоже", - сказал Краб.

Но, в случае с Крабом, это было бы "открытое место" где-нибудь в другом месте. Он инициировал вопрос о сделке, сделал предложение. Страстно желал, чтобы он этого не делал. У него был дурной вкус, пахло гниющими водорослями у причала, где они припарковали машину и провели полночи в ожидании окровавленной посылки; его принес с рыбацкой лодки почти утонувший крысеныш, который тогда хотел рассказать свою страшную историю, получить свою гребаную бабулю, а его отрезали, как будто у него под коленями была бензопила, и не признали. Хотел вернуться в свой дом, шикарный зеленый Чешир, где ничем не воняло, и, может быть, отнести цветы на могилу Рози, и, может быть, обсудить, что Гэри приготовил бы ему на ужин... дурной вкус и неприятный запах, ценность старой дружбы и воскрешение старых историй, которые часто рассказывали, казалось, отсидели свое время, стали излишеством. Но он слабо улыбнулся и подумал о полете, и о джине по дороге, и о Гэри в аэропорту.

Зуб сказал: "Пацан, это брат ублюдка. Выглядит ущербным. Они соберутся вместе и поменяются местами. Ты ее знаешь?"

"Не надо, просто узнай ее контакты. Она ничто, делает то, что ей говорят."

"Симпатичная девушка. Держит себя хорошо. Она пришла с ребенком и..."

"Катался с ним на скутере".

"Не перебивай меня, Краб, не..."

Сделано хладнокровно, как будто Крэб был всего лишь младшим помощником, никогда такого раньше не было. С ним не разговаривали как с равным. И на мгновение прикусил губу, чтобы не огрызнуться в ответ. Никто ни в Чешире, ни в Манчестере, где он был известен, не заставил бы его замолчать так резко.

"... и сразу после того, как она приехала, фольксваген припарковался, Поло, и водитель теперь сидит на стене. Выглядит запасным - для чего он там?"

"Это ее парень. Он забирает ее домой."

"Ты знаешь его, Краб?"

"Знаю только, что он водитель грузовика. Насколько я слышал, она обвела его вокруг пальца. Сделай для нее что угодно. Просто водитель грузовика."

"Но ты его не знаешь".

"Есть другие, которые проверяли его - не я. Они получают винтовку, мы получаем наши вещи. Они уходят. Нет, я его не знаю. Черт возьми, Зуб, что тебя гложет?"

Ответа нет. Ему показалось, что голова Зуба была очень неподвижна. Он не двигался, как будто он следил за продвижением девушки и арабского паренька, ни "крысы", у которой в руке был пакет - пузырчатая обертка и клейкая лента - который он держал свободно. Взгляд Зуба был прикован к парню, который сидел на стене, болтая ногами. Краб подумал, что у него болит живот, и почувствовал холодную влагу на затылке, и решил, что ему никогда не следовало ввязываться в контрабанду оружия, и казалось, что время остановилось, и услышал винтовочную стрельбу и крики, похожие на сон... Казался "неплохим добытчиком", менял оружие и многое другое в будущем.

Сентябрь 2018

Двое мужчин были увлечены беседой в кафе &# 233;, спрятанном на боковой улице недалеко от главных въездных ворот порта Пирей. Потрепанные, нуждающиеся в покраске стен и новом виниле на полу, фотографии команды вечных чемпионов Греции "Олимпиакос" в рамках, потерявших свой блеск после многих лет употребления никотина, всплыли со столов и окутали стекло, место повседневного обслуживания, где незнакомцам не будут рады. Они работали над установлением цены на предлагаемый товар. С одной стороны стола, его поверхность покрывала пластиковая скатерть, стоял продавец: бывший государственный служащий из Министерства сельского хозяйства, который потерял работу и большую часть своего дохода, когда его уволили в соответствии с введенной программой жесткой экономии. Напротив него сидел моряк торгового флота, офицер-штурман, чей регулярный маршрут на судне для перевозки удобрений под греческим флагом пролегал между Пиреем и сомалийским портом Могадишо, за Красным морем, к западному краю Индийского океана - пиратским морям.

"Это трудные времена для меня".

"Трудные времена для всех нас".

"Банк больше не будет одалживать мне деньги. У меня нет возможности работать."

"Но он старый".

"Семья сейчас живет на подачки, продуктовые кассы, благотворительные организации".

"Я искренне сочувствую. Но это древнее оружие."

"Он действительно старый, но он функционирует. К нему прилагаются два заполненных магазина. Я думаю, было выпущено две или три пули. Один был внутри банка, другой убил полицейского в нерабочее время, который был в середине транзакции и вмешался. Он сделал один выстрел... Не дай Бог, чтобы обстоятельства вынудили вас использовать его... Боеприпасов немного, но дилеры делают патроны по двадцать центов за штуку: было в Интернете. Я должен продать его, но по разумной цене."

Винтовка находилась в холщовой сумке, зажатой между ботинками бывшего государственного служащего. Потрескавшиеся и без полировки, они свидетельствовали о бедности, поглотившей его семью. Он показал этому единственному покупателю, в каком состоянии он был, и правдиво объяснил.

"Это был мой сын. Он носил его целый год. Он должен сам убираться в своей спальне. Это было под его кроватью, у стены. Моя жена никогда этого не видела, ни мои сестры, ни я. Он подобрал его, когда стрелок упал, и убежал с ним, спрятал его ..."

" Триста пятьдесят американских доллара. Лучшая цена."

"Он был напуган, мой мальчик, и не знал, как от этого избавиться, в нем росло беспокойство. Представьте себе одиннадцатилетнего мальчика, который спит над машиной для убийства, пропитанной кровью. Это было, когда мы три дня ели только хлеб и воду из-под крана, и он взял меня и показал это мне."

"Три пятьдесят, моя задница".

"Не дай Бог, эти ублюдки придут за тобой, но они внизу и цепляют абордажный крюк за рельсы, а у тебя будет нечто большее, чем напорный шланг. Ты можешь стрелять..."

"Три пятьдесят, все, что я готов заплатить."

Моряк начал отодвигать спинку своего стула и демонстративно допил свой кофе, устроив из этого театральное шоу. Момент "соглашайся или уходи".

"Четыреста - помогите мне..."

"Но это из другой эпохи. Это выглядит неухоженным, ненужным, в конце полезности. Но у него есть история, и порезы на дереве могли стать его жертвами, и они выполнены в разных стилях, что говорит мне о том, что он побывал во многих местах, у него было множество владельцев. Я человек моря, побывал во многих портах, плавал на многих судах, и некоторые из них были роскошными, а у других были каюты первого класса для экипажа, а некоторые были грузовыми судами и трамперами и перевозили грязь, мусор, отбросы... Послушай меня. Каждый раз, когда мы причаливали, мы выходили на берег и искали кошачьи домики, девочки. Всегда теперь я представляю себе такую историю, подаренную шлюхе. Свежая, упругая плоть, когда девушка начинает, с привлекательностью и стремлением изучить свое ремесло, и, возможно, находится в Лондоне или Марселе, или надеется добраться до Берлина, пройтись по главным проспектам и иметь собственную крышу, и она начинает обвисать, появляются морщины, и она не стоит бизнеса великих столиц и могла бы добраться до Неаполя или Вены. Больше линий и больше килограммов на талии, и это будет Белград, или наш город здесь, даже Бейрут, и ее ценность падает, но все еще она знает, как понравиться, но мужчинам грубее, меньше озабочены чем-либо, кроме быстрого выступления, а затем напиваются. Теперь она в конце очереди. Шлюха приехала в Багдад или Дамаск, даже в Карачи, и она пользуется большим количеством косметики, наносит ее лопаткой и держит рот закрытым, чтобы не было видно ее зубов. Ее соски опускаются далеко на грудь, и она не может получить достаточно краски для волос. Говорю тебе, друг, я встречу шлюху в Могадишо. Я, из чувства долга, заплачу ей столько, сколько она попросит, и надеюсь, что она не оставит меня с жалобой и смущением. Мужчина с ней должен закрыть глаза, не беспокоиться о том, когда в последний раз меняли простыню, сделать это и, едва раздевшись, вернуться в отель и хорошенько вымыться. Это печальная история упадка... Я не думаю, что шлюхе, когда она больше не может найти работу в Могадишо, есть куда еще пойти. Это конец. Как это происходит, конец, я не знаю, но это прогресс шлюхи. Ты предлагаешь мне старую шлюху."

"Сколько вы заплатите?"

"То, что вы просите, четыреста американских долларов - больше, чем это стоит. Говорю вам, цена в Европе - четыреста, и в Сомали тоже эта цифра, и если я поеду в некоторые районы Судана, это может обойтись всего в восемьдесят пять долларов за шлюху, ноги которой почти иссохли от укусов комаров, но все еще могут работать."

"Благодарю вас, благословляю вас".

" Четыреста долларов и сумка, в которой их можно унести.

Они пожали друг другу руки через стол.

Новый владелец вынес его на солнечный свет, легко держал сумку, показал свой пропуск у охраняемых ворот и поспешил туда, где стоял у причала его корабль, и он был окутан дымкой пыли, когда удобрение высыпалось в трюмы. Утром он должен был начать новое путешествие, через канал и выйти в открытое море, направляясь в сомалийский порт.

Самсон нес сумку, холщовую и без опознавательных знаков, за ремень, позволив ей болтаться у его колен, не заметно. Босс был у него за спиной. Были и другие из GIPN, но запертые в фургоне за углом, вне поля зрения. Он занял место за столом рядом с английской парой, и майор Валери был рядом. Он чувствовал бы себя голым без винтовки, которая била его по ноге. Сумка была тяжелой, в ней были его жилет и балаклава, а также винтовка с установленным оптическим прицелом - установлена на боевой прицел Ноль, обычное расстояние поражения - и несколько дымовых гранат и светошумовые... Встреча была достаточно скучной, чтобы отправить его спать или погружаться в размышления и далеко-далеко с образами гепардов и ягуаров в голове. Теперь он был настороже, в хорошей форме. Острый взгляд майора в сторону английских полицейских чиновников, легкое движение бровью в знак признания... Он узнал парня, который шел с девушкой, прогуливаясь, и ее с поясом для денег в руке, завязки которого волочились за ним. К ним приближался мужчина чуть постарше, североафриканец, который нес длинный, твердый и увесистый сверток. У Самсона было достаточно опыта, чтобы распознать форму автомата Калашникова... Ему было интересно, сжег ли парень всю одежду, которая была запачкана кровью от единственного выстрела и голова его цели разлетелась на части, или у парня не было замены и он трижды стирал свое снаряжение. Может, у него и была бесполезная рука, но он проявил достаточно мужества, чтобы встать и пойти, завести двигатель своего скутера, и в сумке было бы что-нибудь вкусненькое, от чего парень не отказался бы. Майор пробормотал ему на ухо, что парень постарше был дилером в Ла Кастеллане, мелким панком. Две цели, представляющие интерес для наблюдения, и приближающиеся, и никаких приказов ему не отдавали, и пока никакого понимания того, что от него требуется.

Энди Найт, живущий под своим нынешним именем, не Фил и не Норм, и не тот, кем он когда-то был, наблюдал за происходящим. Думал, что в этом есть определенное сценическое качество, но признанное только им и очень немногими другими, посвященными в зрелище... не был бы замечен детьми, игравшими в футбол, или скейтбордистами, или влюбленными на скамейках, или туристами, пьющими дорогой кофе. Он увидел это, понял.

Девушка, его Зед, хорошо двигалась и, казалось, демонстрировала уверенность, должна была хорошо ходить, потому что она направлялась к результату, который изменит жизнь. Что-то надменное в ее походке, и он задался вопросом, насколько близка она была к тому, чтобы высадиться на остров высокомерия. Наблюдая за ней в своей роли агента под прикрытием, он не почувствовал, что ее контроль дрогнул после того, как она распласталась на тротуаре, а он навис над ней, защищая ее, и она на несколько коротких секунд была беспомощной и уязвимой. Не продлился дальше ответного удара. Вскочила на ноги и ударила ремнем одного из парней из полицейского участка , которые играли роли статистов. Жестокая реакция... И она продемонстрировала уверенность в лице водителя грузовика, выбрала его, покровительствовала ему, затем разрешила короткий опыт в их постели, прежде чем ночью усесться на заднем сиденье... и теперь ее жизнь была на перепутье. Было предсказуемо, какой выбор она сделает: тот, который изменил ее жизнь. Без колебаний она пошла вперед.

Когда он увидел это, мужчина, приближающийся к ней, был уличным, настороженным и оглядывался по сторонам, неся грубо завернутый пакет. Но привлек бы внимание только опытного офицера. Они неуклонно сближались... парень иногда сбегал, чтобы остаться рядом с ней.

Это могло бы быть одним из сценариев холодной войны. Хореография обмена шпионами. Их человек, идущий в одну сторону через "зону поражения", или наш человек на центральной линии автомобильного моста и направляющийся к встречающему комитету, и кажущийся таким отчаянно нормальным. У нее был пояс с деньгами, и его отправили бы в одну сторону, а пакет - в другую - и, развернутый, возможно, смазанный оружейным маслом, его содержимое было бы предназначено для торгового центра или одного из тех скоплений улиц, где бары расположены близко друг к другу, рестораны и пабы, и хаос, а за ним последует еще больше... За исключением, конечно, того, что перевозка посылки контролировалась и управлялась, и оружие было обезврежено при транспортировке, и все шло бы хорошо, и не было бы худа без добра в грозовой туче, и счастливого конца, который заставил бы хороших парней и хороших девочек кричать от счастья. Работающая под прикрытием знала о групповых трахах, промахах и нарушениях координации, о том, что правая и левая рука не признают друг друга, и о законе в полицейских тайных операциях, который гласил: "Если что-то может пойти не так, оно пойдет не так ...", и именно поэтому то, что она сделала, изменило жизнь.

Они были близко. Обычно при обмене шпионами пешки в игре выровнялись и не останавливались, а продолжали идти. Ни кивка, ни поднятой брови, ни "Извини, приятель, но я должен сказать тебе, что там чертовски ужасная еда, я бы не пошел туда, куда направляешься ты, ни за любовь, ни за деньги". Он наблюдал отклонение в законах обмена качеством. Он остановился, и она остановилась. Быстрое движение ее пальцев, и он был на расстоянии более 100 метров, но он рассчитал, что она расстегнула молнию на сумке, и он увидел бы банкноты, а парень был серьезен и близок в разговоре - и посылка сначала досталась парню. Он подержал его, затем достал нож с коротким лезвием, разрезал скотч и пузырчатую пленку и начал снимать покрывало. Проделал небольшое отверстие, достаточное для осмотра. Он думал, что Зед ничего не знал о разнице между отключенным автоматом Калашникова и тем, который весь-поющий, весь-танцующий, готовый к бою ... Этническая пакистанская девочка и два североафриканских мальчика, собравшиеся для беседы в многокультурном и многоэтническом Марселе, ничего более естественного. Он огляделся и смог разглядеть фигуры двух мужчин, сидящих в густой тени недалеко от того места, где он впервые заметил парня, который принес посылку, и увидел людей с Вайвилл-роуд, и ... рука схватилась за пояс с деньгами. Она держала пакет. Парень пытался снять это с нее, возможно, подумал, что это слишком тяжело для нее, чтобы нести. Ни за что, черт возьми, она оттолкнула его и повернулась, и...

Он услышал крик. Грубый голос протеста и гнева. Крик, эхом разнесшийся по открытому пространству площади, и несколько голов повернулись. Он увидел человека, стоящего на дальнем конце пространства, маленького и бородатого, в затемненных очках.

"Он полицейский".

Зуб крикнул на своем родном языке. Был на ногах. Прокричал это снова, на языке Краба.

"Полицейский. Он полицейский."

Но его голос не достиг бы дверей собора и не отразился бы от стен форта Сен-Жан. Он указывал. Заниматься бизнесом, заключать сделки и находиться под наблюдением полиции было примерно таким же серьезным преступлением в жизни Зуба, легенды организованной преступности в округах северного сектора Марселя. Тяжкое преступление, достаточно серьезное, чтобы выкатить из строя покрытую паутиной гильотину, которую в последний раз использовали во дворе тюрьмы Бауметтс, заключалось в том, чтобы быть настолько неосторожным, чтобы привести на вечеринку полицейского. Он яростно жестикулировал и указывал через площадь на стену, на которой сидел человек, свободно болтая ногами, а позади него была небольшая машина, припаркованная на ограниченном пространстве, затем автомобильный туннель, который соединял две стороны старого порта . И мужчина перестал болтать ногами и замер на стене, затем встал. Зуб не остался, чтобы увидеть конец этого. Спешил к выходу, направляясь к своей машине, а его давний друг Крэб последовал за ним.

Зуб прорычал ему вслед: "Ты привел полицейского. Мои глаза чуют копа, мой нос видит копа. Ты этого не видел, не чуял? Идиот. Он наблюдает, наблюдает. Его глаза отслеживают - это полицейский. Он сидит на солнце, настороже, видит все. Это наблюдение. Ты сваливаешь это на меня - идиот."

Зуб бежал изо всех сил, а Краб ковылял за ним, и слезы орошали его лицо.

Она слышала, что кричали, и слышала проклятие от мальчика, Карима. Она увидела указывающую руку и развернулась на каблуках, посмотрела, куда указывали рука и палец, увидела, как Энди выпрямился, замер, разинув рот... Карим держал ее за руку. Она вцепилась в пакет. Ей хотелось крикнуть: "Нет, нет, это не полицейский, это Энди. Он водитель. Он водит грузовик. Он никто. Он делает то, что я говорю. Он..."Хотел и не смог, и его потащили. Она увидела, как мужчина, который принес посылку, уносит пояс, ремни развеваются у него за спиной, и он бежал так, как будто его жизнь зависела от скорости, с которой его могли нести ноги. И она увидела пару с улицы, из Ла-Канебиро, у которой возникли проблемы с чтением карты и поиском места в путеводителе, и которой помог Энди. Ничего не крикнула в ответ, позволила оттащить себя от центра пространства.

Есть шанс остановиться? Пауза на мгновение? Рассматриваете? Что на самом деле лучше для меня? Как я должен реагировать? Должен ли я верить, что парень, которого я знаю месяцами, с которым я трахалась прошлой ночью - который восхищается мной, который всего лишь водитель грузовика - полицейский? Меня обманули? Предали? Кто так говорит? Кто...? Не было времени почесать затылок, нахмуриться, подумать. Ее шаг замедлился, и его кулак, зажатый на ее запястье, напрягся, а затем дернул ее прочь. Она видела его, Энди Найта - любовника, или защитника, или предателя? - и он стоял и наблюдал, и его поза изменилась. Больше не сутулый и не сутуловатый, как будто роль изменила его фигуру. Не задерживаться и не слоняться без дела. Ее потянули. Парень был ниже ее и, возможно, был на стоун светлее. Деньги исчезли. Человек, который кричал, исчез. Пара, которую она видела на вершине Ла Канеби èре - где Энди рассмешил ее и показал раскрашенные уличные скульптуры жирафов - теперь вышла вперед из кафе &# 233; и была с двумя мужчинами, и один из них нес обвисшую сумку.

Карим не призывал ее идти с ним, ничего не сказал, потащил ее. Ее не спрашивали. Они были у скутера. Он дернул ее. Какая альтернатива? Насколько она знала, ничего подобного. Она закинула ногу на заднее сиденье Peugeot. Двигатель кашлянул. Темные пары вырывались из выхлопной трубы позади нее, и ветер забивал их ей в нос. Они вылетели в поток машин, и она обнимала его за талию, а пакет лежал у нее на коленях.

Он не сказал, куда он ее везет, и не спросил, что для нее лучше.

Он последовал за ней, чувствуя спокойствие.

Пристроившись за двумя машинами, каждая из которых была загружена семьями и двигалась уверенно, Энди было нетрудно занять выгодную позицию для прихвата. Он не мог быть очевидным, и не было вероятности, что он потеряет скутер. Он переспал с ней той ночью - как будто это была последняя визитная карточка от них обоих - и он уже видел, что в ее сознании он стал историей. Она крепко держалась за талию мальчика, была близко к его спине, и ее голова была на плече мальчика. С какой целью он последовал за ней, он не был уверен. Чтобы оценить ситуацию, ему понадобилось бы, возможно, полминуты тишины, возможность поразмыслить. У него не было такой роскоши: никогда не было в его работе... ему было поручено находиться рядом с ней, поэтому он пошел за ней.

Скутер мог уклоняться, но Энди полагался на машины впереди, чтобы пробиваться сквозь разрывы, и расстояние между ними оставалось постоянным. Он увидел знаки на главной дороге, которая вела в сторону Авиньона, но мальчик проехал мимо них и свернул на узкие улочки, и теперь они были заполнены, потому что была середина дня, и движение увеличивалось, и следовать по ним становилось все труднее, и у него было бы меньше помощи от тех, кто впереди. Затем он остался один. Между ними не было ни одной машины. Она не оглянулась, а у мальчика не было зеркала.

Он бы шел до конца, ожидал этого и хотел.

Глава 16

Не зная, куда они его ведут, он пошел за ними, мог видеть волну ее волос и близость их тел, и когда парень резко свернул за угол и накренился, он на мгновение увидел пакет, прижатый к ее животу ... и все это уже провалилось.

План состоял в том, чтобы позволить единственному оружию, продукту тестового запуска, проникнуть на британскую территорию и подвергнуться прослушиванию, затем провести широкомасштабный арест и создать сеть облавы. Чтобы добиться этого, Зед должен был совершить обмен и уйти с той надменной надменностью, которую он помог ей утвердить по праву, должен был легко поцеловать мальчика в щеку, что стало для него самым волнующим событием дня, и должен был сесть в Поло и положить посылку на пол, и он бы отъехал от бордюра и направился к дороге, свернул на авиньонские указатели и автотрассу. Оттуда отплываем прямо . За исключением того, что этого не произошло, и теперь не произойдет - все испорчено.

Он был разоблачен.

На другой стороне открытой площади он видел, как фигура поднялась с низкого стула в тени и жестикулировала, опознав его, когда он сидел на стене, назвав его "полицейским". Это сделал старик. Это не могли быть его одежда, волосы или щеки, все неопрятное, но приемлемое для гражданского. Он и подумать не мог, что все, что он сделал, могло насторожить парня, сидящего минимум в сотне ярдов от него. Раздался крик на французском, затем на английском; на нем были кепка, затемненные очки и аккуратно подстриженная белоснежная борода. Инструкторы всегда проповедовали, что старые лаги, злодеи-ветераны, имели умение распознать офицера, каким бы хорошим ни было прикрытие. И сцена перед ним быстро распалась ... Деньги исчезли - она, возможно, попыталась добраться до него, до машины, но парень кричал ей в ухо, говорил бы ей, что она вызвала полицейского, ее вина, ее ответственность, и утащил ее прочь. Ему стало интересно, были ли у нее слезы в глазах. Интересно, могла ли она видеть, или ее глаза затуманились... Это не сработало, проявилось, и он не знал как. Какой была жизнь после? Он последовал за ней: предположил, что если он последует достаточно далеко и достаточно быстро, чтобы настанет момент, когда они столкнутся друг с другом. Она бы плюнула, он бы сказал ей, что это ложь, он не был офицером полиции. Она бы разглагольствовала. Он заявлял бы о невиновности и отрицал обман. Но он был безоружен, а она прижимала к животу штурмовую винтовку. Она бы не знала, как им пользоваться. Но мальчик бы. Он с горечью подумал, что этот ребенок знал бы, и все его друзья, и все его братья, как заряжать АК-47 и стрелять из него, научились бы всему этому примерно через неделю после того, как его отняли от материнского молока, и все остальные ... но он последовал за ними.

Парень хорошо катался на скутере. Его максимальная скорость была достаточно хороша для узких улиц и для другого движения. Более серьезной проблемой было для Энди Найта, фиктивного любовника и вероломного друга, а также служащего полиции под руководством SC & O10, поддерживать связь. Позади него был слабый рокот, как будто надвигающаяся буря приближалась к ним. Вернемся к той "жизни после"... почему он последовал за ними? Понятия не имел, за исключением того, что это был его "долг", громкое слово и неуверенный в его значении... Чего он надеялся достичь, следуя за ними? Не такого низкого уровня, как у Энди Найта чтобы принимать такие решения, мне было сказано держаться поблизости, и я бы... и что было "потом"? Внутреннее расследование, предоставленные доказательства и ссылка на Закон о государственной тайне, закрытые заседания, и он вышел бы за дверь, а лакей потребовал бы его удостоверение личности и отправил бы его в измельчитель. Обнаружены недостатки, превышающие требования... никто не хотел сталкиваться плечом к плечу с неудачей. Он продолжал следовать. Мог бы свернуть на следующий указатель автотрассы, направляясь на север, может быть, обогнать ее первым и приветственно помахать ей рукой, затем топнуть ногой и убраться к чертовой матери, предоставив другим расхлебывать разгром.

Шум был громче. Большой мотоцикл. В его жизни было время, до того, как была создана легенда об Энди, и до того, как появился Норм, и до того, как был создан Фил, когда он преклонил бы колено за шанс прокатиться на такой машине. Может быть, прокатиться по горам Уэльса, вокруг Национального парка, сделать петлю, которая привела бы в Маллуид и почти к Долгеллау, и вниз к Коррис Учаф, и с вершиной Ваен-ор с одной стороны, и вершиной Кейдер Идрис с другой, затем в Мачинлет, где его родители, настоящие те, у кого был караван на участке, возможно, все еще были, идут на восток в сторону Cwm-Llinau и заканчивают круг... Поскольку он потерпел неудачу, у него была возможность рассмотреть старую жизнь, в которой в противном случае было отказано. Великолепно ездить на таком мотоцикле, что было мечтой на протяжении всех дней службы в морской пехоте и работы в полицейской форме до его перевода в новое существование - жизнь во лжи. Мимо него проехал "Дукати", зависнув слева и справа от белой линии посреди дороги. Казалось, из него сочится сила. Он узнал всадника, кожаную куртку. Ducati, модель 811, был вымыт, металлические детали блестели, а лакокрасочное покрытие было без единого изъяна. Он знал это как монстра Ducati. Это был бы символ власти там, откуда пришел всадник. Он поравнялся со скутером Peugeot, который, пыхтя, взбирался на длинный холм.

Рычаг оторвался от управления Ducati. Вытянулся, потянулся поперек, кулак сжат. Сначала был удар по плечу парня. Скутер качнуло, но ребенок держался крепко, и он, возможно, услышал, как заднее сиденье взвизгнуло, и она еще ниже уткнулась головой в спину ребенка и держалась еще крепче, и скутер занесло, но ребенок удержал его вертикально. Один удар в плечо и один тумак по затылку. Скутер сохранял свою скорость. Рука опустилась ниже, оказалась на упаковке, попыталась разорвать ее. Он увидел ногу Зеда. Он вышел, остановился, сориентировался, затем резко пнул сзади по ноге водителя "Дукати". Там, где были мускулы. Парню нужны были обе руки для управления. Возможно, посылка была в руках у него меньше всего. Два всадника выкрикивали оскорбления друг другу. Затем "Дукати" ускорился, проезжая мимо. Далеко позади прозвучала сирена. Зед разрывал упаковку ее посылки, пузырчатую пленку и скотч, должно быть, вырвал нож у парня, который нес ее, и уронил упаковку, выбросив ее как игрушку, с которой мог поиграть ветер.

Энди увидел ствол винтовки, когда упаковка была снята.

Зейнаб нанесла удар клинком. Еще больше пузырчатой пленки оторвалось.

Мальчику, которого она знала теперь как Карима, понадобились обе руки на руле скутера. На своем неуверенном английском он сказал ей, в каком кармане своего пальто найдет нож, и она открыла лезвие. Если бы кулак, который ударил Карим, пробрался к ней на колени и попытался схватить сверток, появился снова, она бы ударила его.

Упаковка отлетела в сторону позади нее. Мотоцикл впереди замедлился. У нее была винтовка и магазин, вставленный в ее внутренности, а другой был у нее под футболкой и за поясом джинсов. Мотоцикл сделал еще один рывок вслед за ними, и она увидела гнев на лице водителя; он включил двигатель и снизил скорость, а рука потянулась к винтовке. Она нанесла удар, плохо использовала лезвие, нанесла только порез на руке, но достаточный, чтобы потекла кровь. Мотоцикл вильнул в сторону; управлять одной рукой было тяжело, и боль была бы сильной, а из маленькой, но глубокой раны текла кровь. Братья обменялись словами, он в ярости, а Карим дерзкий, и мотоцикл - две руки на месте - уклонился, поехал впереди, оставив их умирать.

Карим крикнул ей: "Это твое, это то, что ты купила... Я думал, это будет скунс марокканского черного цвета. Я думал, что это он, а не "Калаш"... зачем идти на такие неприятности из-за калаша? Зачем вовлекать моего брата и Зуба в эту сделку? Это все, что ты хотел, калаш? Ты разозлил моего брата, я видел его кровь. У него монстр Ducati 821, а у меня маленький Peugeot, что говорит о том, что он думает обо мне. Тебе есть куда идти?"

"Если мой друг полицейский, мне некуда идти".

"Я могу спрятать тебя".

"Возможно ли, что здесь ошибка?"

"Что твой мальчик не полицейский? Тот, с кем я видел тебя этим утром, не полицейский? Ошибка? Я так не думаю ... Тот, кто его опознал, - старая легенда Марселя, крупный человек с репутацией. Он узнал бы копа ... По лицу, взгляду, по манере держаться, по осанке. Старики, они знают... старые лидеры банд знают это лучше, чем кто-либо другой. Возможно, это ошибка, но..."

"Что нам делать?"

Карим не знал, не мог ответить.

Винтовка была спрятана между ними, а магазин торчал из его спины. Она закрыла нож, опустила его обратно в его карман. Он мог бы спрятать ее, это возможно. Спрячь ее до темноты, затем забери ее из Ла Кастеллана и приведи в... где? Мог бы отвезти ее в паромный порт и посадить на лодку, чтобы - куда угодно. Мог бы отвезти ее на железнодорожный вокзал Сент-Чарльз и купить для нее билет куда угодно. Или поезжайте в аэропорт или в одну из маленьких рыбацких гаваней вдоль побережья и по направлению к испанской границе и посмотрите, есть ли люди, которые отвезли бы ее в ... куда угодно. Сирена приближалась, завывая. Если за ними следили, тогда ему было ясно, что полиция была на площади, наблюдала за обменом - подтвердила то, что утверждала старая Зубка, что ее парень, ее водитель, был полицейским.

Что делать? Он не знал.

Кого спросить? Карим не знал никого, кто мог бы быстро принять решение, кроме его брата, который сейчас почувствовал бы боль от пореза на руке, и ему пришлось бы перевязывать рану, и почувствовал бы порочный гнев по отношению к ней. Не знал, что делать, не знал, у кого спросить. Он почувствовал дрожь в ее теле, и оружие, казалось, задрожало в ее руке, что сделало боль в том месте, где оно захватило его плоть, более острой. Они продолжали подниматься на холм. Он понял, что предыдущая скрытая напряженность в отношениях с его братом теперь была на виду, и радовался этому - как будто он выполз из укрытия глубокая тень. Он не мог достаточно повернуться, чтобы посмотреть назад, оценить, как далеко находился источник сирены. Он не признался бы в своем страхе, конечно, не ей, но представил себя одним из множества маленьких щенков, которые бродили по проекту, и когда в них бросали камень, они убегали, искали безопасности дома - под кустом или за зданием, или за углом лестничного колодца. Вдалеке виднелся большой плоский ландшафт зданий, которые образовывали коммерческий торговый центр. На дальней стороне дороги был Ла Кастеллан. Если бы он мог добраться туда до того, как его настигнут сирены, он почувствовал бы себя в определенной безопасности.

"Я буду защищать тебя, Зейнаб".

"Благодарю вас".

"Я восхищаюсь тобой и уважаю тебя". Ее руки были вокруг его талии. Она отличалась от любой другой молодой женщины в проекте, и была такой храброй - такой невинной. Ни одна женщина ее возраста в Ла Кастеллане не сохранила даже щепотки невинности.

"Еще раз спасибо".

"Я спрячу тебя".

"Да, я благодарю вас".

"Если тебя увидят, Зейнаб, с винтовкой, они убьют тебя. Самсон будет."

"Мне не нужно знать, Карим, что со мной произойдет".

"Они стреляют на поражение, Зейнаб, для них не имеет значения, убьют они нас или нет".

" Что, черт возьми, нам делать? " прокричала она ему в ухо.

"Ты думал, это будет легко?" - крикнул он в ответ. "Здесь для нас это никогда не бывает легко".

"Кто такой Самсон...?"

"Надеюсь, Зейнаб, что ты не узнаешь, кто такой Самсон".

Майор вел машину. Самсон, стоявший рядом с ним, твердой рукой пользовался монокуляром. Английская пара сидела позади них в машине с четырьмя полицейскими в форме.

Самсон сказал: "У нее винтовка, я это вижу. У нее автомат Калашникова. Это было в упаковке. Мы должны блокировать их, прежде чем они попадут в крысиный дом."

"Разверни его", - сказали ему.

И он сделал.

Англичанин сказал тихо, почти неуверенно: "Мы бы хотели, чтобы ее забрали. Она станет настоящим сокровищем."

Англичанка рявкнула на него: "Ради всего святого, Гоф, она на свободе со смертоносным оружием, и ее нужно остановить - просто оставь это".

Он был вызван, должен был быть на месте, и с востока и запада подъезжали патрульные машины, и еще одна с севера, и у всех было необходимое снаряжение.

Майор спросил, не оборачиваясь: "Фольксваген, Поло, это ваш человек?"

"Боюсь, что это так", - был ответ.

Они ехали со скоростью скутера, но были посреди дороги, и ничто не могло обогнать их. Майор создал брешь в потоке машин. Скутер был изолирован и отягощен пассажиром и грузом, был один в своем пространстве; идеально для того, что они задумали ... за исключением одной машины, которая оставалась на постоянной скорости и на постоянном расстоянии позади беглецов.

Он был отключен.

Дорога впереди была пуста. На тротуарах собрались толпы, в основном иммигранты из Магриба, но были и выходцы из Центральной Африки; очень немногие в этом районе имели родителей, родившихся во Франции. Они слышали вой сирен, и было приятное предчувствие, что скоро им предстоит еще одно представление, возможно, такое же захватывающее, как когда пришел палач Самсон и застрелил человека, одной пулей размозжив череп.

Он змееподобно скользнул через дорогу. Второй был готов к использованию на дальней стороне. Полиция называла их "стингерами". Устройства для сдувания шин покрывали половину ширины дороги с близко посаженными шипами, и офицеры по опыту полагали, что они могут остановить любое транспортное средство, разрезать шины и остановить его. Вооруженные полицейские притаились в дверных проемах с обеих сторон и могли слышать сирены, но пока не перебои в работе двигателя маленького скутера Peugeot. Намерение состояло в том, чтобы змеи - одна уже на дороге, а другая сдерживалась, пока цель не приблизится, - могли остановите пару, не доходя до их убежища в Ла-Кастеллане. Инструкции требовали ареста пары, особенно женщины. Говорили, что у них была автоматическая винтовка, но у них не было опыта использования такого мощного оружия... И за ними следовала машина, водитель-мужчина, и этого человека следует держать подальше от зоны ареста, не допускать к санитарному кордону . Множество глаз наблюдало, и множество ушей прислушивалось к приближению добычи, и ружья были взведены. В этом округе зрелище всегда с нетерпением приветствовалось.

"Что, черт возьми, мне теперь делать?" Краб зашипел.

"Используй свои ноги и иди", - был его ответ.

Они были на светофоре. Табличка у церкви гласила, что это улица Бово. Это было недалеко от причала старого порта, рядом с McDonald's и ирландским пабом, недалеко от пристани, где были пришвартованы яхты и катера, но далеко не рядом с аэропортом. И еще один ответ... Зуб перегнулся через него, отпер пассажирскую дверь и распахнул ее, щелкнул фиксатором ремня безопасности и вытолкнул Краба наружу, а тот споткнулся на тротуаре, разбрасывая пешеходов... И еще один ответ, когда Зуб повернулся к заднему сиденью, поднял сумку своего бывшего друга и выбросил ее. Он врезался в ноги Краба.

"Откуда мне было знать?"

"Ты пришел ко мне, старый жирный дурак, со своей маленькой идеей и хочешь снова поиграть в большого человека, а теперь ты дряхлый и некомпетентный, и ты привел с собой полицейского. Полицейский путешествует вместе с тобой... "Откуда мне было знать?"... Ты приходишь сюда, ты питаешься моим гостеприимством, ты угрожаешь моему образу жизни. Как, почему? Потому что ты не позаботился. Ты можешь дойти до аэропорта пешком."

"Никто не разговаривает со мной, не в таком тоне, никто не делает".

"Возвращайся туда, откуда ты пришел, используй свои ноги, чтобы добраться туда. Я не твой шофер."

Долгие годы подшучивания, смеха, заключения сделок, рассказывания историй, совместного переживания плохих времен были стерты, как лист бумаги, подержанный над пламенем. Самым большим преступлением, которое существовало в мире "Зуба" или "Краба", было иметь настолько слабую охрану, что незнакомец, работающий под прикрытием, мог проникнуть в группу и угрожать как средствам к существованию, так и свободе. Убийственное обвинение, никогда ранее не выдвигавшееся в адрес Краба... Конечно, никогда не извиняйся, держи раскаяние за скобками. Сопротивляйся, единственный способ сохранить уважение - уважение к самому себе.

Он держал кулак на ремне сумки и размахнулся им. На его основании были металлические шипы, огрубевшие от износа. Сумка царапнула кузов автомобиля Mercedes, отполированный и девственно чистый, и он получил удовольствие, увидев ярость Зуба, почти потерявшего контроль ... но для него этого было недостаточно.

Он бросил сумку и нырнул обратно в машину. Попытался дотянуться до горла Зуба, но не смог и отделался лишь клоком волос с бороды Зуба на подбородке. Затем он отступил назад, пнул дверь достаточно сильно, чтобы она захлопнулась, и наблюдал, как машина отъезжает.

То, что он сделал, было непростительно... он видел молодого человека, сидящего на стене, отбивающего удары пятками, и отметил блуждающий взгляд парня, их сканирующий взгляд, явно расслабленный, но настороженный ... и все это так удобно. Маленькая девочка с "глупым" бойфрендом, одержимая ею, и счастливая проехать с ней пол-Европы и не знать о заговоре... Парни, которых его сыновья встретили в своем крыле в Strangeways, которые использовали старый склад, не смогли провести проверки. Он был связан с людьми, которых он не знал, у которых были цели, которых он не понимал, и его помещение было отдано сеансу боли, допроса, агонии, вплоть до смерти... Он мог быть объектом расследования криминального отдела в Манчестере и мог представлять интерес для антитеррористической группировки Северо-Запада: плохие перспективы, и он не мог видеть, что они улучшаются. Ему досталось ... но он хорошо отстоял свой угол, и обвинение в том, что он чертов идиот, прозвучало поздно, после бесшумной поездки.

И у него болела нога, обычно болела, когда он был в стрессе. Он пошел в сторону главной улицы и надеялся найти такси, и надеялся сесть на самолет ... и ему, черт возьми, не заплатили, не передали его долю комиссионных от сделки. И все ради одного чертового пистолета.

Октябрь 2018

"Мне это не нужно..." - сказал офицер-навигатор.

Его друг был александрийцем и работал в офисе начальника порта этого египетского порта на побережье Средиземного моря. "Какая мне в этом могла быть нужда?"

"Это неопределенные времена, времена революции и нестабильности и..."

"И времена, когда обладания таким предметом достаточно, чтобы военный суд отдал приказ о повешении человека. Ты хочешь, чтобы я снял это с твоих рук, да?"

Офицер-навигатор поморщился, потому что это была правда. "Мы направляемся к каналу, нам предстоит пройти по всему Красному морю, а затем войти в воды, где существует угроза пиратства".

"Я это знаю".

"Мы приближаемся к Александрии, и капитану сообщают, что владельцы объявили о неплатежеспособности, и мы должны вернуться в порт приписки. Если нам повезет, там с нами могут расплатиться. Но мы греки и привыкли к навязыванию разочарований, и более вероятно, что мы спустимся по трапу, чтобы нас бросили без пенсионных прав, чего угодно. Я не могу вернуть его на греческую территорию. Я мог бы выбросить его за борт. Или мог бы сделать его доступным для друга."

- Он функционирует? - спросил я.

"Я предполагаю, что да. Мне сказали, что так оно и было. Я верю, что у автомата Калашникова более длительный срок службы, чем у меня, чем у вас, иначе зачем бы они изготовили сто миллионов из них... Если бы ты был рыбой, мой друг, я бы сказал, что ты клюешь."

Оба рассмеялись, но без юмора. Офицер-навигатор предложил сделать подарок этому чиновнику из офиса начальника порта, потому что этот человек был христианской веры. Многие были в Александрии... они жили, как он хорошо знал, на осадном положении, их церкви бомбили фанатики, их дети подвергались насилию, а жены остались без друзей за пределами своей маленькой общины, и полиция редко отвечала на экстренные вызовы, когда им угрожали. Не совсем то время, когда толпы линчевателей ищут этих поклонников, но оно придет. Он думал, что этот человек был бы рад возможности заполучить оружие, спрятанное подальше, только на тот случай, если толпа окажется на лестнице или принесет горящие факелы и бензин к входной двери. Последняя битва, когда его семья и он сам столкнулись со смертью в огне или от колющих и рубящих ударов мясницких топоров, может быть привлекательной альтернативой.

Сначала откусил, затем взял в рот.

"Это означало бы петлю и виселицу".

"Все, что ты захочешь. Это задумано как жест дружбы."

Штурманский офицер за несколько дней, прошедших с тех пор, как они покинули порт приписки и отправились в Черное море для пополнения запасов груза, много раз, поздно ночью и в одиночестве в своей каюте, доставал оружие из защитной упаковки. Он держал его в руках, затем научился разбирать его по частям, а затем собирать заново. Он разрядил магазин, снова наполнил его. Он узнал все, что мог, из Интернета о его истории и культуре, о борьбе за свободу, которую вело это оружие., вставленные в металлическую конструкцию, были отличительной чертой винтовка, а он знал наизусть, часто про себя повторял ее последние цифры, 16751 , и он удивлялся наследию, которое несла в себе индивидуальная винтовка, машина для убийства. Не стрелял из него, не стоял на палубе в темноте, прижав приклад к плечу, и не целился в рыбацкий буй, а держал его в боевом положении в уединении своей каюты. Царапины на прикладе, которые щекотали кожу его челюсти, когда он целился, представляли особый интерес. Легко предположить, что эти метки наносили разные владельцы и что если бы их код можно было расшифровать, то история была бы ясна. Это были выбоины, или зарубки, или грубые отметины, сделанные тупым лезвием или кончиком отвертки. Молодые люди, студенты колледжа, которым посчастливилось переспать с девушкой, могут оставить небольшой сувенир на столбике кровати: молодые люди, солдаты или активисты, могут запомнить убийство, пометив деревянный приклад. Это очаровало его. Это было бы, размышлял он, похоже на то, как ребенок бросает дорогую игрушку, но он не мог представить, что теперь, когда корабль отозван, а владельцы арестованы, таможенники будут досматривать его, когда они пришвартуются в последний раз - не повешение, а вероятность длительного тюремного срока.

Достаточно... "Ты хочешь этого или не хочешь? Ты возьмешь это или оно пойдет в море?"

Он бы принял это. Прощание с другом. Никогда не использовался, но ценился. Он ничего не добавил бы к отметинам, сделанным на деревянном прикладе, но надеялся, что это может помочь или просто утешить друга. Он в последний раз взглянул на корпус, на котором за прошедшие годы сохранилось так мало краски. Это было снова завернуто, затем должно было отправиться в сумку чиновника, где были его ноутбук, водонепроницаемая одежда и смена обуви. Они обнялись, поцеловали друг друга в щеку, и его друг - он заметил - задрожал, почти задрожал, затих, и его дыхание было быстрым, но неровным. Он думал, что причиной был страх, который могло вызвать неиспользованное оружие.

Через плечо мальчика Зейнаб увидела серебристую линию, пересекающую неровную, покрытую пятнами серость дорожного покрытия. Они направились к нему со всей скоростью, на которую был способен скутер. Линия, которую она видела, доходила только до середины улицы, а он направлялся к концу ее яркой длины: солнце освещало ее, делало красивой.

Две полицейские машины были припаркованы, двери открыты со стороны улицы. Она увидела толпу и, казалось, услышала также, громче сирены позади них, глухой звук литавр зрителей на тротуаре позади полицейских машин, когда они увидели, как скутер, Карим и она сама поднялись грудью на вершину склона, а затем ускорились. И заметил оружие... зарегистрировано два пистолета, пистолетики и небольшой пулемет. Пистолеты держали трое мужчин и женщина, все в тускло-синей форме марсельских сил, которую она видела, прогуливаясь с Энди... и было больно вспоминать его, вспоминать его голос, думать о нем. Она понятия не имела, куда они направляются, что она будет делать. Беспомощный, в руках ребенка, где-то, чего она не знала - потерянный.

"Это дерьмовый старый мир", - сказали бы ребята в общежитии. "Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц", - сказал бы ее наставник. По телевизору показывали забеги на длинные дистанции по улицам, полные марафоны и полумарафоны, и всегда были участки номинированной трассы, где толпа была немногочисленной, но они энергично поддерживали борющегося и изолированного бегуна, хлопали и иногда свистели, чтобы показать сопереживание... как сейчас. Были аплодисменты, были крики, которые она восприняла как поощрение, и Карим убрала руку с рулевой рычаг и, сжав хилый кулак, потряс им, как будто он был борцом за свободу, а они были его последователями. Это было то, о чем она думала. Она поняла, что звук сирены оставался постоянным, что машины не приближались к ним. Позади них была машина, но ей было нелегко повернуться, чтобы ясно ее разглядеть... и некоторые на тротуарах, увидев винтовку, закричали громче и сделали жест, означающий прицеливание и стрельбу, и их смех каскадом обрушился на нее. Они аплодировали ей, потому что у нее была винтовка, она была неуязвима, сильна; но она ничего не знала. Ей нравился звук их хлопков и одобрительных возгласов, и она держала винтовку так, чтобы ее было лучше видно, и чувствовала силу в своих руках, а ее вес казался ничем.

Он свернул на другую сторону улицы. Полицейские напряглись, и она подумала, что они прицелились. Отклонение, которое сделал Карим, сбило бы их с толку, затруднило бы слежение за целью. Она поняла: он выехал на скутере за серебряную линию. Женщина вышла из дверей магазина, в 25-30 ярдах от нас. На ней была полицейская форма. Карим увидел пистолет, вложенный в кобуру. У нее были каштановые волосы с мелированием, мощные бедра и плечи, и она несла толстую серебряную катушку, похожую на большого отдыхающего угря - и бросала ее. Кариму некуда идти. Дорога была перекрыта, разматывающаяся катушка дрожала на поверхности улицы, раскачивалась и подпрыгивала и была почти неподвижна, когда он проезжал по ней.

Он ничего не сказал, не предупредил ее. Она почувствовала внезапную тишину, услышала визг шин, и тугие, небольшие взрывы, когда они лопались, и треск там, где они разрывались. Инерция скутера зашаталась под ней.

Скутер занесло, его развернуло поперек дороги, он миновал серебряную линию, и она увидела оскаленные зубы, когда шины разорвало в клочья. Карим изо всех сил пыталась удержать его и, казалось, выругалась на языке, которого она не знала. Она вцепилась в винтовку одной рукой; другая была вокруг его талии, сжимая материал его футболки и ощущая маленькие узелки его мышц. Они упали, и она почувствовала жар, когда вверх полетели искры.

Она держала винтовку. Колени и бедра ее джинсов, правая штанина, порваны. Кожа под ним была содрана. Она повисла на нем, вцепившись в винтовку. Они направились к уличному мусорному баку, заполненному до отказа, казалось, что добираться туда бесконечно, но добрались до него, и скутер принял на себя большую часть удара, а Карим получил еще немного. Она почти ничего не чувствовала, пока не прозвучал выстрел.

Они попали в мусорное ведро.

Ее большой палец должен был передвинуть рычаг, снять оружие с предохранителя и включить режим одиночного выстрела, когда ее тело полетело в мусорное ведро. Палец проник бы в пространство за спусковой скобой и поймал рычаг, не сжал его, а дернул на себя. Была выпущена пуля. Он бы врезался в фонарный столб, затем срикошетил на дорогу, затем ударился о поверхность и, возможно, полетел бы дальше, как плоский камень, если его бросить в гладкую воду, и полетел бы по улице, пока не разбил окно.

Эффект от выстрела, произведенного непроизвольно, был настолько хорошим результатом, насколько это могло быть. Трое полицейских и женщина-полицейский в укрытии, либо распластались на тротуарах и не целились, а женщина-полицейский, выбросившая измельчитель шин, сидела на корточках в дверном проеме магазина. Она не могла бы сказать, то ли это она подняла его, то ли это Карим дернул ее за руку и заставил подняться. В школе, которую она посещала в Сэвил-Тауне, не разрешались спортивные забеги на ленту. Никогда не бегал в Манчестере. Нет причин, нет причин убегать. Она сделала это сейчас, узнала как, но так и не выпустила винтовку из рук.

Карим низко пригнулся, пригнулся, извиваясь, и бросился бежать. Он забрал ее с собой. Ничего не сказано... Она стреляла из "Калашникова", видела, как съеживаются полицейские, женщины-полицейские, знала силу удара, когда последовал удар, и думала, что это самый гордый момент в ее жизни. Она не оглядывалась назад, просто бежала и пыталась сравняться с Карым, не видела, кто следовал за ней. Она тяжело дышала, ее грудь вздымалась. Послышался топот ног, и все еще звучала сирена, затем рябь, скандирующие аплодисменты.

Это было не его дело, выходящее за рамки его компетенции.

Другой из этих чертовых инструкторов сказал бы: "Запомни кое-что: ты не попадаешь в ловушку событий, которые выходят за рамки компетенции. Вы остаетесь сосредоточенным и не выходите за рамки своего задания. Еще что-нибудь, и ты исчезнешь, уйдешь далеко в тень. Что крайне важно помнить, так это то, что личным чувствам нет места в управлении вашими реакциями. Держись за это, и все будет в порядке. Проигнорируй это, и ты окажешься не на том конце дерьмового ручья... Это просто, и продолжайте в том же духе - просто."Он вышел из машины, оставил дверь открытой и двигатель включенным, а его рюкзак и ее сумка были в багажнике.

Он удивился, почему полиция не открыла по ним огонь. Они бегали не быстро, но были бы трудными мишенями, потому что у мальчика хватило ума двигаться с низким центром тяжести, пригибаться и делать зигзаги, а девочка, Зед, последовала его примеру и ее потащили за ним. Она сжимала винтовку, и второй магазин выпирал из ее заднего кармана. Возможно, им было приказано не стрелять, возможно, никто из начальства им ничего не сказал и предоставил им "проявлять собственную инициативу, мальчики, девочки, и мы все за вас", главный гимн борьбы с коррупцией.

Никто не сказал ему, что он должен делать, и рядом не было никого, кого он мог бы спросить. Он побежал трусцой вверх по улице. Он мог вспомнить хорошие времена с девушкой и плохие времена. Он пошел быстрее, ускорил шаг.

Позади него сирены смолкли. Впереди, на склоне холма, был жилой комплекс, близко посаженные окна, серо-белые стены, утыканные спутниковыми тарелками, голубое небо, яркое солнце и порывистый ветер, который раздувал белье, подвешенное к балконным проводам. Это было бы их целью, их безопасным местом. В его голове был старый лозунг, который офицер прочитал бы им в Лимпстоуне, что они искали среди новобранцев - Сначала понять, сначала приспособиться и ответить, и первым преодолеть , и офицер мог бы просто одобрительно кивнуть. Его преимуществом, которое следовало использовать, было то, что полиция, куда были брошены "жала", все смотрели на дорогу. Он преодолел серебряные линии, перепрыгнул через шипы. Раздался отрывистый крик, но он проигнорировал его, легко побежав. Двое из них, перед ним, оба хромающие и испытывающие явную боль, подошли поближе к зрителям.

Он пробежал мимо скутера со спущенными шинами, вытекшим топливом из бака, брошенного посреди улицы и бесполезного; он видел его на площади под окном отеля, и уличный фонарь показал ему, с какой гордостью мальчик забрался на него, завел двигатель и помахал ей, чтобы она садилась позади него, устраиваясь на заднем сиденье. Его заметили. Полицейский поднялся со своего места на корточках и попытался заблокировать его, бормоча что-то на языке, который не был знаком ни Энди Найту, ни Филу, ни Норму, а затем его отмахнули в сторону, схватили за куртку и встряхнули, и он что-то пропищал, что было проигнорировано, но он не выстрелил.

Он услышал далеко позади себя ревущий женский голос. "Ты гребаный идиот, вернись сюда".

Затем жалобный голос, ее начальника. "Друг, это плохая идея. Не ходите дальше."

"Она не твое дело, не сейчас, когда все рухнуло".

"Я действительно настоятельно призываю вас развернуться".

Мальчик и Зед исчезли из поля зрения. Толпа на тротуаре поглотила их, в один момент он мог видеть их, их головы покачивались, а в следующий момент мешанина плеч и спин образовала экран вокруг них. Они были внутри, окруженные шумом. Толпа забрала их... Казалось, что толпа, подобно огромной гусенице, ползет вверх по склону. Он мельком увидел кончик ствола штурмовой винтовки и представил, как она трепещет оттого, что находится среди людей, таких любящих, так восхищающихся; она чувствовала бы себя бойцом, и ее бы лелеяли.

Позади него пара, которую он знал как Гофа и Пегса, команда, воспитанная на полицейской культуре, сумела убежать - или засуетиться - и приблизилась к нему, перешагнула через измельчитель шин, миновала скутер. Голоса были слабыми.

Она заорала: "Ты стал туземцем, да? Тебе конец. Ты ничто, ты история."

Он крикнул: "Вы стоите на пути операции по аресту. Не ходите дальше."

Он оглянулся через плечо. Гоф действительно побежал и теперь прислонился к фонарному столбу и тяжело дышал, набирая воздух в легкие. Пегс, которая использовала веселые ругательства со строительной площадки, теперь стояла на дороге, согнув спину, и, вполне возможно, ее рвало на обувь. Бодро шагая, во главе небольшой фаланги мундиров, шел офицер в штатском, в костюме и галстуке, с прямой спиной, в руке он сжимал пистолет, который легко переносил... в полушаге от него стоял мужчина в балаклаве, скрывающей его лицо, с предметом, в котором он узнал снайперскую винтовку Steyr, SSG 69, то, что выбрал бы &# 233; легкий стрелок, оружие качественное и с репутацией. Он снова побежал. Он услышал имя, произнесенное вполголоса, как шелест сухих листьев, гонимых ветром: Самсон. Голоса принадлежали людям, которые выстроились вдоль тротуаров вниз по склону, где использовались "стингеры".

Он последовал за толпой, которая сопровождала мальчика и Зеда, приблизился к ним.

Казалось, что это хаос.

Все больше сирен и прибывающих транспортных средств, и дорога перекрыта, и посреди огней и неразберихи был Volkswagen Polo с открытой дверью водителя. Муниципальная полиция на месте, со своей собственной командной цепочкой, и майор Валери стремится подтвердить первенство. Собираются дети, в их руках кубики. Гром автомобильных клаксонов, потому что оживленная дорога была перекрыта, и количество задних колес увеличилось. Глумящаяся толпа, за исключением тех случаев, когда проходил один конкретный человек. И гусеница людей, извиваясь, понесла двух беглецов к въездной дороге в проект La Castellane... ходят слухи, что некоторые утверждали, что видели иностранку, этническую азиатку, с устаревшим автоматом Калашникова, и в сообщениях говорилось, что она уже стреляла в полицию, но на улице или тротуаре не было крови, только брошенный скутер.

И улица заполнилась, и мобильные телефоны призвали прийти еще больше людей, и был передан слух, что там был сам палач...

Гоф сказал: "Нам нечем гордиться".

Пегс сказал: "В большой схеме мы - мелочь".

Они стояли в стороне. Порядок восстанавливался. Стрелок ускользнул. Майор был в плотной группе офицеров и, казалось, излагал условия для следующего этапа. Очевидно для всех, что они оба пытались перезвонить своему человеку, но были проигнорированы. Гоф назвал это "моментом Нельсона", а Пегс описал это как "чертовски близкое к мятежу событие, не имеющее никакого значения". И она извлекла из глубин своей сумки старую фляжку в кожаном переплете, сделала глоток, вытерла рукавом рот, передала ему, но он покачал головой.

Он сказал: "Я полагаю, что среди множества операций различной степени опасности, проводимых в данный момент, нас отличает то, что на нашей стороне обычно надежный компонент - человек под прикрытием. Это присутствие вызвало у нас зависть, вызывает ревность, и мы, похоже, были неадекватны в его использовании."

Она сказала: "И каждый раз, когда самоубийца взрывается и уносит с собой жизни, люди рядом с нами - некоторых мы знаем, а некоторых нет - будут дрожать, у них начнутся судороги, они защитят свои спины от обвинений в том, что они облажались, это было на их дежурстве. Могли бы быть мы, мы могли бы быть теми, кто крадется через заднюю дверь, не выходя из дома, пока по телевизору показывают бойню. Мы не мешок для шуток, Гоф. Не изюминка дня."

Далеко впереди них теперь шел мужчина со снайперской винтовкой, в своем собственном темпе, направляясь к отдаленным кварталам, к которым ушла девушка, главная мишень для "Тряпки и кости". Колышки и Гоф были проигнорированы, находились за пределами уравнений.

У входа молодые люди выстроились в шеренгу. Он взял ее, и наблюдатели разошлись.

Она крепко сжимала винтовку, но не знала, какую позу принять. Он пытался, минутой раньше или около того, снять его с нее. Она этого не допустила. Поэтому вместо этого он поиграл с рычагом сбоку, нажал на него, сказав ей, что теперь это безопасно. Мертвые глаза приветствовали их, и она не знала, пользовались ли они поддержкой молодежи или к ним относились враждебно. Они ушли так быстро, как позволяли их покрытые синяками и ссадинами ноги, и ее локти были в ссадинах, а джинсы порваны. У входа в квартал, куда он отвез ее перед рассветом, в тени здания был припаркован мощный мотоцикл, большой и принадлежащий большому мужчине... и она вспомнила. Это пронеслось мимо них, всадница попыталась выхватить свое оружие. Она била в полную силу, первой травмой за день были ушибы на пальцах ног. Молодые люди охраняли лестницу. Для них было создано пространство, но никакого поощрения не было... Ожидал ли Карим возвращения героя? Если это так, был бы разочарован.

Энди Найт, водитель грузовика, который был натуралом и не угрожал, умел попадать туда, где у него не было права находиться. Он никогда не был Филом, не узнал Норма, но также когда-то служил в Королевской морской пехоте и был идентифицирован по служебному номеру.

Что-то далекое, но опыт, которым можно подпитываться. Мужчины постарше рассказывали истории. Понравились те, в которых был блеф, попадание туда, где их не приветствовали, и стиль, который, казалось, соответствовал. Он подошел к шеренге юношей. Вспомнил все, что ему говорили. На маневрах на болотах и видавший виды, скрюченный сержант-майор роты поделился с ними своими воспоминаниями, хорошими материалами, и новобранцы были очарованы. Лучшие были о блефе.

Глаза уставились на него, мышцы напряглись, он увидел, как свет упал на заточенную сталью поверхность лезвия ножа, увидел, как рука опустилась и подняла бутылку, оставленную на одном из больших камней. Они не имели веса в своих телах, были маленькими и жилистыми, и их одежда свободно висела на них. Большинство были одеты в спортивную форму, дизайнерские костюмы для бега и дизайнерские кроссовки, и он сомневался, что кто-либо когда-либо соревновался на треке. Прически были экзотическими, большинство с выбритыми по бокам и над ушами, как у мальчика. В глазах была мертвенность, как будто радость посещала их редко. Он думал, что "торговля" использовала их всех. Он подошел к линии, к ее центру; юноша справа от того места, где он намеревался пройти сквозь них, держал бутылку, и разбить стекло, создав зазубренные края, было делом одного мгновения. Тот, что слева, держал нож, показал лезвие.

Твердый голос, английский. Он подошел к ним. Что-то насчет того, что это был "добрый день", и еще что-то насчет "просто слежу за своими друзьями", и заканчиваю "извините, пожалуйста". Линия разделилась, море разделилось. Это может случиться однажды и больше не повторится. Он был против них, тело к телу, и он протянул руку к юноше перед собой и, казалось, закатил глаза при виде мальчика, и он застегнул пуговицы на рубашке юноши и неодобрительно фыркнул при виде парня, и он закончил. Другие смеялись над тем, кто получил мягкий выговор... Там был капрал, инструктор по оружию, и история была праздничной: небольшой конвой в каком-то далеком заснеженном уголке Боснии, на блестящей обледенелой дороге, а дорожный блок был сербским и наполовину изрезан сливович высокопрочным материалом, и характеры у него были потрепанные, а кое-какое оружие взведено. Капрал вышел из "Лендровера" и выстроил их в шеренгу с проницательностью любого хорошо обученного строевой подготовке сержанта, отругал их за одежду и выправку, обучил основам, вниманию, непринужденности и обращению с оружием, проинспектировал их, поднял за них тост, и они уехали на грузовиках помощи, которые сопровождали. Просто случилось однажды, и он использовал "однажды", и все было кончено - и ему пожали руку за его беспокойство. Мотоцикл был там.

Он пролетел мимо него на скорости. Он видел, как девушка, Зед, сопротивлялась попытке выхватить винтовку, и он видел того же человека на площади. Он вошел внутрь, был погружен в темноту, яростный солнечный свет исчез. Тени вокруг него, затем гортанные голоса, и одна фигура с важным видом приблизилась к нему. Вопросы, брошенные на него. Он стоял на месте, ждал, позволяя своему зрению успокоиться. Это было бы блефом, еще одной сильной дозой блефа, должно было быть. Он достаточно хорошо знал историю бейрутского переговорщика, который возвращался в город слишком часто и он верил, что его статус и выправка дают ему защиту, шел уверенно и видел свою миссию предельно ясной: добиться освобождения заложников, захваченных гражданской войной, которых держали как пешек в ужасных условиях. И блеф был раскрыт, и переговорщик наставил пистолет, и его руки были связаны, и он годами гнил в примитивной камере с теми, кого пытался освободить... Сержант из секции подготовки снайперов рассказал историю о солдате в штатском, выдававшем себя за журналиста, который был один в поместье Крегган в Лондондерри, а толпа сторонников Прово окружила его машину и раздавались крики и гнев, и никакой помощи в поле зрения. Джокеру удалось выбраться из машины, и пальцы тыкали в него, а кулаки хватали за одежду, и он увидел своего спасителя: ирландский сеттер, большая, поджарая и очаровательная собака с пушистой темно-рыжей шерстью, прошла мимо, не обращая внимания на напряжение. Опустился на колени, и животное сразу потеплело к нему, и пощекотало под подбородком, и где был хозяин? Мужчина, пробивающийся вперед, враждебность проступает на его лбу, и солдат, задающий вопросы о диете, и какие упражнения для этого необходимы, и как его пальто было в таком прекрасном состоянии, и как тяжело их было тренировать, и он был всеобщим другом - и мог убраться восвояси. Вероятно, впоследствии собака сильно лягнулась, когда поняла, какой трюк с ней проделали. У парня, на вид лет четырнадцати, был автомат. Это был Ingram, MAC-10, устаревший и снятый с производства, оружие ближнего боя с распылением, короткий ствол, дальность нанесения урона около 50 метров... он проигнорировал все остальное оружие, подружился с ребенком. Быстрое действие, и оставил их в замешательстве, и у него в руке был пистолет, а у ребенка едва ли зная, как еще реагировать. Прискорбно слабом освещении, и упущенный шанс, и он начал снимать его, разбирать на части, раскладывать по кусочкам. Никогда не делал этого раньше. И собрал его, и вынул магазин, и очистил его, и улыбался достаточно широко, чтобы все могли видеть в мрачном свете. Он вставил магазин обратно на место и вернул его. Никогда не делал этого, и он использовал скорость рук, которой мог бы гордиться фокусник. Вернул его. Затем поднял открытую ладонь, готовый дать пять, и получил награду от парня, затем от остальных.

Он указал на большой мотоцикл снаружи, "Дукати", затем указал на лестницу. Пацан поведет его. Он был их другом, лучшим другом. Они охраняли дверь, за которой хранился товар, куда приходили покупатели. Они будут убивать и сочтут это менее значимым, чем съесть завтрак. Все сделано с блефом, и быстро, и никогда не повторится. Прогорклый запах лестницы живо ударил ему в ноздри. Парень взбежал вверх по лестнице.

Он последовал... и попытался обдумать, что он будет делать, когда доберется до нужной квартиры, и почему он там оказался. И как это было бы.

Глава 17

"Ты предал меня, переспал со мной и предал меня".

Он стоял у стены рядом с дверью, в коридоре, и его руки были высоко над головой.

"Ты обманул меня, обманул меня".

Винтовку держали одной рукой. Она использовала его как актерский реквизит и тыкала в него кончиком ствола, а рычаг выбора оружия был установлен на "одиночный выстрел", и ее палец был на спусковой скобе, и он полагал, что она понятия не имела, как просто выпустить пулю, если оружием размахивать, как палочкой чертова фокусника.

"Я думал, ты мой друг. Я..."

Он сомневался, что ребята позади него, небольшая группа из них на лестнице, с их мешаниной огнестрельного оружия, поняли бы хоть слово, сказанное на иностранном языке с акцентом субконтинента и йоркшира, но вид винтовки-ветерана и ее выдающегося прицела, колеблющегося между потолком и полом, через его колени, живот, грудь и лоб, означал большое развлечение. Они хихикали, когда ее голос неуклонно повышался, и она была близка к истерике.

"... Я думал, что могу доверять тебе, думал, что могу поверить в то, что ты мне сказал. Все сладкие слова и ни в одном из них нет смысла. Ты ублюдок..."

Дети поднимались по лестнице позади него. Запах не изменился, воздух пропитался зловонием разложения, граффити наводили тоску, а свет горел нерегулярно, и были только маленькие окна, похожие на оружейные щели, через которые проникал солнечный свет, и он постучал в дверь. Без колебаний постучал. Как будто это было требованием. Девушка впустила его в зал, где на него обрушился шквал музыки из игрового шоу, сдержанные аплодисменты и вопли комментатора. Довольно симпатичная девушка, за исключением того, что ее лицо было изуродовано безразличием и усталостью: она открыла дверь, мельком взглянула на него, затем, казалось, подумала, что это не ее дело, что ей не с кем связываться, и она вернулась внутрь, плюхнулась на диван и снова погрузилась в телевизор. Она позвонила один раз, затем еще раз, затем наорала, затем посчитала, что ее дело сделано, обязательства выполнены.

"Ты лжец, ублюдочный лжец".

Парень пришел первым, затем крикнул через плечо, и она появилась. Возможно, он плакал, или, возможно, у него просто покраснели глаза от бега прочь от скутера. Она выглядела, не то чтобы это имело значение, просто потрясающе. Всегда так делал, по его мнению и исходя из самых скудных знаний... женщина в гневе и выходящая из себя, с выпяченным подбородком и дрожащей верхней губой, румянцем на щеках и отведенными назад плечами, изрыгающая обвинения - такой тип женщин всегда, по его мнению, был сенсацией. У нее была винтовка. Он поднял руки, принял позу капитуляции. Он начал двигаться вперед. Не торопился, не напрягался, и, как любой честный боксер среднего уровня, он выдерживал словесные удары и не показывал никаких признаков того, что они причиняют ему боль; но не начал контратаковать, просто зашел внутрь.

"Я должен убить тебя, чего ты заслуживаешь, и причинить тебе боль".

Стала бы она? Он сомневался в этом. Опасно быть уверенным в его мнении, потому что автомат Калашникова находился в двух-трех ярдах от него и имел эффективную дальность поражения 200-300 ярдов, а в уголке ее рта была слюна. Он не ответил ей, но прошел по узкому коридору, где требовалась краска, и он протиснулся мимо мешков с мусором, и они оба отступили перед ним. Ему разрешили войти в спальню, которая должна была принадлежать мальчику, и он понял, что у нее теперь есть родственная душа, и она может бесконечно говорить с мальчиком о серии "Калашников" и ее копиях. Он увидел книги. Все время, что он двигался, он держал руки высоко. Кровать не была застелена, на тарелке была еда - наполовину съеденный рис с соусом. Пол был устлан байкерскими журналами, а сверху лежал один с фотографией на обложке, на которой был изображен Piaggio MP3 Yourban, причем под углом, демонстрирующим наклоненные передние колеса, и это было бы его стремлением, а не разбитый Peugeot, который к этому времени загружали для поездки к брейкерам, и фотография пожилой женщины, с которой было трое детей: одна была бы зрительницей игрового шоу, и один был мальчиком на полшага позади Зеда, и еще один был бы мальчиком на полшага позади. был бы старшим и владельцем Ducati Monster. Он хорошо замечал, что его окружало, это было частью его обучения, что могло быть использовано в качестве доказательства в зале суда, когда он столкнулся с ней лицом к лицу, имел четкое представление о скамье подсудимых, где она будет сидеть с охранниками, скрытая от публики, но не от нее, и описал, как он обманул, предал, солгал ей, и в конце этого, после того, как она была приговорена, оставлена ошеломленной суровостью, были шансы, что его вызовут обратно в кабинет судьи и лично поздравят, и скажут, в каком долгу он перед обществом - если только дело не было прекращено. Компромисс и провокация. Можно отрицать. Отношения опытного полицейского с наивной студенткой. Этого никогда не было. Она могла бы сообщить, что он соблазнил ее: о ее единственном шансе, но ничтожной ставке... Мальчик махнул ему, чтобы он останавливался. Большая ирония: она не чувствовала вины, по его оценке, за свою ложь ему, всю одностороннюю. Но не стал долго зацикливаться на этом, потому что ирония плохо сочеталась с ситуацией, с которой он столкнулся. Он скользнул спиной по стене, опустился на корточки. Мальчик хотел свои руки.

Зед направил на него ствол винтовки.

Оружие могло быть у Ноя в Ковчеге. Это было самое старое, что он когда-либо видел, и, безусловно, больше походило на музейный экспонат, чем все, что было в коллекции в Лимпстоуне. Поцарапанный, исцарапанный и покрытый шрамами. Были моменты, когда она наклоняла его, и он мог видеть приклад и свидетельства его истории... Я ожидал, что в курьерскую службу поступит современная версия без опознавательных знаков. Это был почти антиквариат, его можно было бы использовать, а насечки на прикладе были доказательством долговременной эффективности. Он увидел настройку боевого прицела Ноль на задней панели оружия, для ближнего боя... Он не думал, что она выстрелит.

Он протянул руки.

Из заднего кармана мальчика достали ограничитель. Она обвилась вокруг его запястий, была туго затянута, и мальчик отступил назад. Выражение лица мальчика сказало ему, что при возвращении сюда была допущена ошибка, большая или масштабирующаяся до катастрофической, слишком быстрое решение, и его невозможно отменить. Она подошла к окну, выглянула наружу, затем прижалась к стене рядом с ним. Он мог слышать сирены, и это было бы то время в операции, когда прибыла бы кавалерия, которая спешилась бы, расположилась бивуаком и установила периметр. Ошибкой было прийти сюда, потому что они, мальчик и Зед, были теперь в ловушке, им некуда было идти, и практически все, что у них было в качестве козыря для сделки, - это он, Народный герой, Фил, или Норм, или Энди, или кем бы он ни был когда-то, прежде чем жить во лжи. Он считал себя чем-то вроде заложника... сколько бы они заплатили за него? Если бы этот вопрос был задан детективу-инспектору Гофу или его верному и сквернословящему разносчику сумок, то они бы хором ответили в унисон: "Что, деньги? Заплатить за него или предоставить ей бесплатный проезд? Маловероятно. Забудь об этом, солнышко..." И почему он был там? Не совсем уверен, но работаю над этим.

Он ничего не сказал, позволил разглагольствовать. Возможно, позже, но не сейчас.

"Должен заставить тебя попотеть, затем причинить тебе боль, а затем, черт возьми, убить тебя - сделать это так, как они сделали бы с предателем в Ракке, Мосул - отпилить тебе голову лезвием. Стрельба слишком хороша."

Она может сделать это, застрелить его. Возможно, его суждение было ошибочным, но он думал, что она этого не сделает. Было бы обидно, если бы он ошибался, всегда было проблемой для агента под прикрытием, совершать ошибки.

Он так и не ответил. Ответа не последовало, и это разозлило Зейнаб больше всего.

Не спорил с ней и не умолял, а сидел на этом углублении в полу комнаты и отводил от нее глаза, не смотрел ей в лицо с тех пор, как мальчик, Карим, связал ему запястья... Она предположила, что это было то, что всегда носил наркоторговец, не носовой платок, потому что он всегда хныкал, а что-нибудь легкое, что выводило из строя врага. Никакого отрицания, никаких оправданий, и то, что она кричала на него, казалось, было похоже на то, что с него стекала вода из душа. Он оглядел комнату, и потолок, и пол, но ни разу не взглянул на оружие и не на ее лицо. Она подошла ближе.

"Лечь со мной в постель, это было частью твоей работы? Ты получаешь бонус, потому что ты облапошил меня, облапошил и, возможно, завел разговор на подушках? Они платят тебе за это больше? Ты такой ненавистный, вот почему будет лучше, если я пристрелю тебя, пристрелю сейчас."

Она подняла винтовку. Она посмотрела вниз по стволу, поверх буквы V и стрелки, а за ней была рубашка, которую он носил, и свободный топ поверх нее, и она позволила своему пальцу пробежаться от внешней стороны спусковой скобы внутрь нее, к самому спусковому крючку, и ее палец лег на него. Снаружи снова завыли сирены.

"Пристрелить тебя, я должен это сделать, должен ..."

Она не знала, какое давление требовалось, чтобы оттянуть спусковой крючок. Ее палец оторвался от него, и она быстро приблизилась к нему, и ударила правой ногой, и пнула его в лодыжку, и сделала это сильно. Той же ногой, которой она пнула мужчину, который ехал рядом с ней на своем мотоцикле, и ее саму на медленно движущемся скутере, который был жалким, ржавым и вонял бензиновыми парами. Поранилась, когда пнула мужчину, и поранилась снова. Не осмеливался показать это, не мог... он не подал никакого знака. Он отказал ей в удовлетворении, не ответил, не закричал, не зарычал, не показал боли, поэтому она снова пнула его и захромала прочь. Парень обнимал ее за плечи.

"Не причиняй ему вреда, Зейнаб, и не стреляй в него. Он - все, что у тебя есть. У тебя нет ничего, кроме него."

Для нее это было подливкой масла в огонь. Она взмахнула винтовкой и прицелилась ему в подбородок, желая, чтобы вес деревянной детали на конце ударил его в челюсть, и прицелилась, и подняла ее, и ждала, закрыв глаза, удара, и моргнула, и увидела, что его голова дернулась - не далеко и не быстро - и она промахнулась. Она почувствовала, как в комнате темнеет. Не ее воображение, но девушка, смотрящая телевизор, сделала звук погромче, и это было бы ответом на ее крик, и аплодисменты аудитории разнеслись по спальне...

Она закричала: "Поговори со мной. Скажи мне, что я что-то имел в виду, а не просто больше денег в твоем пакете с зарплатой. Гребаный мужик, кто ты такой?"

Закат вдали над водой от Ла-Кастеллане был впечатляющим в тот вечер. От золотого до кроваво-красного, подернутый рябью на потревоженном море и, казалось, подсвеченный набегающими облаками, которые собрались на западе, над Порт-Сен-Луи-дю-Рон и Сент-Мари-де-ла-Мер, и тенями над Камаргом, спешащими к жилому комплексу. Это был январь, когда погода могла быстро меняться и была непредсказуемой. Могли быть раскаты грома, град, молнии, а также морозные вечера и впечатляющие закаты над многоэтажками, но погода со всеми ее капризами мало влияла на торговлю.

Образовалась упорядоченная очередь. Очередь, состоящая из людей разных возрастов и с различными признаками достатка, выстраивалась там каждую ночь, когда сумерки опускались на Ла Кастеллан. Семь вечеров в неделю, семь ночей, и очередь всегда будет голодной, требующей, чтобы ее накормили. Но в ту ночь желудок очереди оставался пустым. Очередь была сформирована и терпеливо ждала. За пределами очереди, беспокойные и все более агрессивные, были наблюдатели, сопровождающие и охрана различных франшиз, которые пытались ради прибыли удовлетворить спрос на рынке. Но не смог. На лестничных клетках и в различных квартирах, "принадлежащих" дилерам, которые имели власть, был импорт свежих товаров, рекламируемых как высококачественные, но их нельзя было продать. Между главой очереди и ребятишками, которые жили за счет дилеров, был кордон полиции. Никому не разрешалось входить, и никому не разрешалось выходить. Это была карантин. Хамида охватило беспокойство. Он был ответственен. В квартире его брата была женщина, вооруженная, и иностранный полицейский, и пока они были там, все пути входа и выхода были перекрыты - и торговля была потеряна, а торговля была прибылью, за счет чего Ла Кастеллан процветал, выживал. Как будто отключили кран.

"Это закончится плачевно".

"Когда дело доходит до оптимизма, ты - дырявое ведро".

Она снова была рядом с Гофом, и он почувствовал, что перепады ее настроения привели ее к идее виселицы о веселье, черных вещах и пессимизме. Женщина-полицейский увела ее, и они направились в полумраке к какой-то густой группе кустов. Сам он не приветствовал бы сидение там на корточках, имея довольно посредственный шанс прикоснуться щекой к шприцу наркомана. Мог бы в момент слабости посочувствовать ей, но это не вошло у него в привычку с годами.

"Я констатирую очевидное".

"Чего я не понимаю, так это почему? Почему он последовал за ней в то место?"

"Ты такой наивный".

"Возможно, но..."

"Там, внизу, в нижних областях, ощущается зуд. Сука в течке и преследующий ее пес, старейшая дичь в парке. Не могу ее бросить."

"Вульгарный, ничтожный и недостойный тебя".

Они оба были из тех бродяг, которых извергала их работа. Уроды, которые населяли коридоры различных подразделений контртеррористического бизнеса. Никогда не бывает дома по вечерам, редко присутствует за завтраком, потому что они отсутствовали или уже уехали на поезд. Носы к точильному камню, потому что это казалось лучшим доказательством против сбоя, уровня неудачи, который отправил мужчину или женщину через черный ход, и быстро, чтобы острая неудача не заразила. Он мечтал достичь волшебного пенсионного возраста, а затем получить шанс жить рядом со своей матерью в деревне между озером Лох-Эйв и Инверэри, на западе Высокогорья, где никто - даже проходящий мимо хищник в бассейне с лососем и слушающий одинокий монолог - не узнает, кем он когда-то был, что он когда-то делал. Нет даже чертовой выдры.

"И верно - подожди, пока все закончится, и возвращайся ко мне. У любого, у кого есть хоть капля здравомыслия, нет другой причины идти туда, куда он пошел."

"Он профессионал, а ты недооцениваешь его".

"Привлекательная мысль. Будь настоящим, Гоф. Мы ничего о нем не знаем. Он был подарком на Рождество от хорошо известной дальней тети, что-то в этом роде, и ты не знаешь, что получаешь. Может быть бесполезным, может быть ценным - пустая трата места или то, что позволяет выполнять сложные операции с помощью хорошо смазанных шестеренок. На коленях у богов. Мы ожидаем, но не можем контролировать его и подталкивать в нужном нам направлении. Это несбыточная мечта. То, что я сказал, ничего о нем не знаю. Ни имени, ни истории в его рюкзаке, только легенда, состряпанная людьми в его офисе. Нет доступных файлов, нет записей для нас о том, чего он достиг раньше. Это, Гоф, верный путь к катастрофе."

"Мне всегда нравится представлять хороший исход".

Молодой офицер предложил им завернутые булочки и маленькие кружечки с крепким кофе, и она улыбнулась ему. На ее лице была невинность и очевидное удовольствие от ее работы, которые скорее пленили Гофа. Но тогда она не выставляла бы кирпичников, не столкнулась бы с тщательным расследованием со стороны тех, кто практиковал ретроспективный анализ формы искусства, и законопроект был бы поставлен под сомнение. Он не ловил лосося в этой реке, пытался поймать его каждый год и нелегально, без лицензии, с тех пор как был подростком и ловил ложкой на муху только воду... было бы хорошо попасть туда снова, и как можно скорее. Будет ли Пегс находиться на берегу позади него, когда он будет бросать? Вероятно, нет.

Она продолжала скучать. "Что я говорю, он подверг себя опасности. Идиотский и импульсивный. Что отправляет человека добровольцем в такое место? Может быть только зуд... почему я говорю, что это закончится слезами, и для него не будет поездки на катафалке через Ройял Вуттон Бассетт: он поедет глубокой ночью... будут слезы, но не мои."

"Если ты так говоришь, прищепки".

Он услышал повелительный свист. Майор шагнул к ним.

Имея достаточно проблем для тренировки, он в них не нуждался. Не требовал присутствия двух пассажиров, которым нечего добавить.

Майор Валери уже попросил своего старшего капитана на земле, у которого были блокнот и карандаш, проинструктировать о работе под прикрытием, и был отвергнут. "Извините и все такое, не хочу проявить неуважение, мы ничего о нем не знаем - ну, почти ничего. Не входит в цикл. То ли он сошел с ума, то ли вносит свой вклад в Стокгольм, не могу сказать... Не знаю, есть ли у него жена, партнер, парень, караван, полный детей, откуда он родом, его уровень опыта, его стрессоустойчивость. Понятия не имею, не знаю его, ничем не могу помочь." Он вернулся, чтобы установить красные линии, которые нельзя пересекать.

"Ситуация, как я ее вижу... Во-первых, ваш человек внутри, был разоблачен как тайный агент, находится в месте максимальной опасности из-за своих собственных действий, но я обязан позаботиться о его благополучии. Я установил периметр безопасности вокруг проекта. Во-вторых, один из ваших граждан приобрел винтовку АК-47, предположительно, с намерением ввезти ее контрабандой в Великобританию, и это для меня очень незначительный приоритет. В-третьих, мы имеем дело с поставщиками наркотиков, относящимися к категории В, и они меня не интересуют; если бы их здесь не было, экономика таких мест, как Ла Кастеллан, рухнула бы. Вместо этой экономики возникла бы волна преступности эндемических масштабов. Последнее, и это важно, это не тематический парк Диснея. Ты не ходишь вокруг да около, не задаешь вопросов, не путаешься под ногами. Я сделаю все возможное, чтобы доставить вашего человека в безопасное место. Если я добьюсь успеха, вас, вашего коллегу и вашего агента быстро отвезут в аэропорт, посадят на самолет, пункт назначения не имеет значения, и снимут с меня нашивки. С вашей стороны, конечно, вопросов нет. Но один от меня."

"Стреляй", - сказал мужчина, и женщина сердито посмотрела на него.

"Девушка там, какой она будет? Может ли она убивать? Без зрителей и без камер, застрелит ли она его?"

Женщина ответила: "Придется подождать и посмотреть, не так ли? Что сделает вечер интересным. Я обещаю, майор, если вы облажаетесь, мы будем вдвойне чертовски уверены, что вы не предъявите ни вины, ни взаимных обвинений. Просто чтобы мы понимали друг друга."

Он думал, что скоро пойдет дождь и еще раньше стемнеет, а дополнительные осложнения путались друг с другом в его голове.

Декабрь 2018

Он вышел из здания консульства, сжимая в руках выданную ему распечатку, и начал танцевать неуклюжую джигу.

Затем взял себя в руки и вернул себе внешнее спокойствие, будучи не в состоянии обуздать свой внутренний восторг, а только замаскировать его, и пересек автостоянку, затем прошел через ворота в бетонных стенах, которые считаются необходимыми для защиты любой миссии Соединенных Штатов Америки за рубежом, затем пробрался сквозь бетонные противотанковые заграждения, которые были еще одним слоем защиты для нескольких американских граждан в недавно открытом здании на окраине его родного города Александрия. Затем была долгая прогулка по удушающей жаре до отдаленного района, где посетителям- подающим заявки на въездные визы, разрешалось парковаться.

Его чашка, полная до краев и слегка переполненная, содержала хорошие новости, самые лучшие новости, и была передана ему сухим языком распечатки. Как гражданину Египта-христианину, ему должен был быть предоставлен статус беженца: он и его семья должны были быть приняты в этой далекой стране. Они уйдут быстро, без фанфар, без прощальных вечеринок и заламывания рук соседям. Собрали бы несколько своих лучших вещей, остальное оставили бы в квартире - мебель, фурнитуру, обычные картины, устаревшую одежду и ключи достанутся двоюродному брату, и он избавится от остатков их египетской жизни: если ему повезет, он найдет работу для лоцмана в офисе начальника порта в порту на атлантическом побережье или на Великих озерах на севере, а дети получат образование, и семья сможет воскресным утром совершать богослужения, не опасаясь смерти, увечий, любого смертоносного оружия, взорванного фанатиками его города. Он не пошел сразу домой и не позвонил своей семье.

У пилота были другие неотложные дела.

Рядом с его домом в восточной части Александрии тянулся ряд некачественно построенных закрытых гаражей и складских помещений. Большинство из них использовались мужчинами, которые торговали фруктами и овощами на открытых рынках города, но у него был один, который его отец давным-давно взял в аренду. Он не смог найти в себе мужества принести оружие в свой собственный дом. Риск того, что его обнаружат, или что дети найдут его и сплетничать с другими, был слишком велик. Все еще в упаковке, в которой он был передан ему штурманским офицером; он осторожно забрал его из гаража, положил в свою машину, под свое сиденье, и уехал.

Он пошел на запад. Он чувствовал себя заговорщиком, и его разум был затуманен чувством вины и нервозностью, потому что у него было оружие.

Выехал на международную прибрежную дорогу, следуя указателям на Аламейн, Марса-Матрух и Сиди-Баррани. Для его работы пилотом ему нужны были определенность и точность. Профессиональные дисциплины. В середине того дня, под ярким солнцем и на фоне бесконечной, безликой пустыни, он уезжал от всего, что знал, и от всех людей, которые знали его. Он не мог добраться до ливийской границы, пять часов езды, но он шел в течение часа и 40 минут, пока не заметил караван. Они были частью великого племени бедуинов. У них были верблюды. У них были палатки в пустыне и женщины в плащах, и они все еще пересекали границы в поисках пастбищ. На их мир оказывали давление пикапы японского производства, "изощренность" телевидения, наркотики, бюрократы, которым нужно было, чтобы они были загнаны во власть государства... Они медленно двигались с той скоростью, с которой верблюды хотели идти под тяжестью своего груза.

Он остановил машину у дороги.

Пилот достал оружие в упаковке. Будем надеяться, что в последующие годы, находясь в безопасности Соединенных Штатов, он вспомнит, что натворил, и, возможно, попытается объяснить новым друзьям, насколько велик был страх, который он испытывал и как христианин, и как человек, владеющий незаконным оружием. Один мог бы вызвать на него толпу линчевателей, другой мог бы заставить его подняться по ступеням эшафота. Он накрыл винтовку тканью, которая всегда была в машине, которую он набрасывал на ветровое стекло, когда автомобиль был припаркован на солнечном свете. Другим водителям на дороге, мимо кладбища британцев и их союзников, в сорока минутах езды от Аламейна, он показался бы человеком, спешащим к углублению в песке, где он мог бы спрятаться и опорожнить кишечник.

Он никогда не должен был принимать это, должен был отказаться от подарка. Этого никогда не было в его доме. Теперь, когда его виза была выдана, не было обстоятельств, когда ему могла понадобиться ее защита. Он был бы рад избавиться от этого.

К нему подбежали дети, возможно, хотели посмотреть, несет ли он сладости или даст им монетки. Его ботинки наполнились песком, который натирал носки, и если он пойдет дальше, у него появятся волдыри.

Без комментариев, ничего не сказав, он отдал посылку, свою ношу, позволил ей соскользнуть в руки, которые, возможно, еще не утратили невинности, без объяснения причин, и он отмахнулся от них. Он стоял и наблюдал, как стайка подростков босиком бежит обратно к шеренге верблюдов и взрослых. Группа людей, осматривавших то, что им принесли, была теперь в 200 метрах от него. В знак признания подарка была поднята рука, и пожаты плечи, но шаг верблюдов не укорачивался. Он смотрел, как они уходят, сверток был погребен под грузом зверя, и вскоре дымка жары поглотила их. Он потерял эту штуку, поблагодарил за это своего Бога и вернулся к своей машине. Через несколько дней караван пересек бы Ливию, значительно южнее пограничного перехода.

Пилот стряхнул песчинки со своих ботинок, помассировал ступни и набрал еще песка из носков. Он ехал домой и вечером, когда дети были в своих кроватях, он рассказывал своей жене об их новом будущем, показывал ей распечатку из консульства... он верил, что их дни жизни в ужасе почти закончились, что у него больше не было потребности в машине для убийства, автомате Калашникова.

"Чего ты хотел?" Это был мотоциклист, который обменял пояс с деньгами на оружие. Он не ответил. "Ты пришел сюда, потому что чего-то хотел, чего?"

Он чувствовал, что это был человек, который принимал решения, влияющие на денежный поток в десятки тысяч евро, который имел бы - в ограниченном пространстве - власть жизни и смерти над противниками. Он бы отдал инструкции, и низшие существа выполнили бы его приказ: в центре заговора курьеров были люди, когда он был Нормом Кларком и был занят их предательством, которые могли бы обладать такой властью. Если бы этот человек решил, что ему лучше умереть, тогда это случилось бы, и он покинул бы квартиру в мешке для трупов, и сотрудникам морга было бы трудно спустить его с лестницы. Он не помог, ответа не дал. Он заговорит, когда будет готов, не будет подлизываться, ничего не даст... его путь.

"Старик, он великая фигура. Он легенда в городе. Он сказал, что ты полицейский. Я не знал, но он знал. Почему коп приходит сюда, в нашу жизнь?"

Опустился вечер, и снаружи сгустились облака, а сила ветра ослабла. В спальне не горел свет. Мужчина был в двух футах от него, и его дыхание воняло перцем чили, и у него все еще было терпение, но это ненадолго. Мальчик со сломанной рукой стоял в дверном проеме и держал в руке нож, но, казалось, его больше интересовало смотреть через коридор в гостиную и смотреть какое-нибудь игровое шоу. Зед сел на кровать. Он думал, что к этому моменту она бы поняла, что зашла в тупик, и не знала, как вернуться по своим следам, а винтовка лежал у нее на коленях... Давным-давно, когда личность его была отложена в долгий ящик, он, по-видимому, боготворил изношенного медведя и носил его весь день и в детскую, и выпускал только тогда, когда принимал ванну, а затем относил в постель. У нее была винтовка, она держала ее таким образом... В Лимпстоуне были бы инструкторы по оружию, которые могли бы рассказать о том, как автомат Калашникова наделяет силой тех, чьи голоса никогда раньше не слышали. Возможно, она и не знала, как вырваться из многоэтажки, но она бы не сомневалась, что винтовка была ее спасением, защитником.

"Я употребляю гашиш. Я неплохо разбираюсь в гашише. Полицейского из-за границы не волнует гашиш на севере Марселя. Почему?"

Он едва мог видеть лицо дилера. Но света от уличных фонарей было достаточно, чтобы часть его упала на ее щеки, прижалась к носу и к маленьким морщинкам в уголках рта, а также к пещерам, в которых были расположены ее глаза ... места, где молодой человек и молодая женщина могли затеряться, быть чужаками в обществе, за которыми не охотились. Не каждый должен был принадлежать и иметь корни, иметь бабушку на кладбище, чтобы быть принятым на определенных условиях - живи и давай жить другим... он считал ее красивой, упрямой, но прекрасной.

"Что может тебя удовлетворить?

Снаружи больше не выли сирены, но иногда проезжала машина, и тогда синие огни взбирались по стенам квартала, просачивались в спальню и сияли на потолке или скользили по стенам, однажды закрыв плакат с винтовкой; единственным другим светом было мерцание цветного экрана телевизора.

"Я понимаю. Тебе не обязательно говорить... Ты пришел за девушкой. Да?"

Он не думал, что умрет, но не испытывал самодовольства. Усталость нарастала, а с ней приходили нетерпение, раздражение, злость, и все это увеличивало фактор опасности. Но он ничего не сказал, не был готов отстаивать свою точку зрения.

"Это не романтика, нет. Это потому, что ты коп, а она беглянка, да?"

Ему предложили сигарету, он отказался. Он заметил, что мужчина обращался только к нему, игнорируя остальных, как будто они не имели значения, были никчемными ... Возможно, это было ошибочное суждение, потому что у нее была винтовка, она была единственной из них, вооруженной для убийства, насколько он знал.

"Знаешь что? Я все понимаю... Девушка - беглянка, и у девушки есть оружие, автоматическая винтовка, большое дело. У меня под контролем семеро. Только в этом проекте их может быть двадцать пять. И теперь, я скажу тебе, кто ты, ты для меня помеха. Ты - препятствие."

Зед теперь парила рядом, не ослабляла хватку на винтовке, казалась более спокойной и уравновешенной, как будто ее решение было принято. Энди наблюдал. Мужчина, Хамид, повернулся к ней, как будто наконец признал ее место под солнцем, возможно, ее право на консультацию.

"А ты, чего ты хочешь?"

Хотел того, в чем она никогда бы не призналась. Не поделилась тем, что хотела. Почти испуганный тем, чего она хотела. Хотела бы сказать Энди, когда они прижимались друг к другу в постели, обнаженные, теплые и влажные, и он любил ее, сказала бы ему, когда он спал, и ритм его дыхания был регулярным, что она хотела, чтобы ее знали. Пусть выкрикнут ее имя.

Никто за пределами Сэвил-Тауна не знал имен мальчиков, ее двоюродных братьев, которые уехали из Дьюсбери на автобусе или поезде, чтобы отправиться воевать в Сирию или в Ирак. И умереть там. Лишь немногие могли вспомнить их лица: "тихий мальчик и очень серьезный... всегда вежливый, всегда услужливый... делай что угодно для кого угодно". Теперь забыт. Это пристыдило ее. Ей пришлось напрячься, чтобы вспомнить имена самоубийц, и теперь лица двух ее двоюродных братьев все чаще расплывались и сливались, и ей было все труднее видеть двух людей. Она не знала, были ли у последних двоих автоматы Калашникова, похожие на тот, что был у нее сейчас, когда они пошли на самоподрыв, управляя бронированной машиной с усиленными бортами и двигателем, покрытым листами закаленной стали, чтобы они могли маневрировать под оборонительным огнем и сохранять контроль до самой цели. Почувствовали эту мощь, и ту силу, которую придавала им винтовка, заглядывая через щель в броневой пластине и слыша барабанную дробь винтовочного огня. Она не знала, были ли кузены, два имени и одно лицо, вооружены ими - или спали во временных казармах, или хрюкали во время секса с одной из девочек-малолеток, которые пришли туда с пылким обожанием новообращенных, и бомба или ракета попала в их здание. Она подумала, что это была бы жестокая судьба - умереть от руки врага и без АК, который можно было бы держать, как она, в его руке. Ответ на вопрос? Она жаждала какой-то формы признания.

Никогда не слушал дома. Никогда по-настоящему не блистала в школе, за исключением минимального проходного балла для поступления в университет в Манчестере и тяжелого намека, предложения, положенного ей на колени, что она поставила достаточно галочек для поступления и что другого кандидата на курс, более умного и с лучшими оценками, толкнули локтем. Никогда не слушала ни Scorpion, ни Krait, ни мужчин, которых она встретила в парке в Лондоне. Возможно, Энди прислушивалась к ней, или думала, что он прислушался к ней ... а затем предал.

Образ пронесся в ее сознании. Она вошла в сердце города, где она предположительно училась. Ни ноутбука, ни блокнота с карандашом, ни учебников в сумке. Штурмовая винтовка тяжело давила на ее тело, когда она шла по длинной улице... первым, кого убьют, будет охранник на контрольно-пропускном пункте. Один выстрел в грудь, и она побежала бы вперед. При каждом выстреле она слышала бы громкие крики и могла бы уловить ужас на лицах тех, кто съежился в коридорах, пытаясь притвориться, что они беспомощны и невинны и не испытывают к ней ненависти. Замечательно видеть ужас и мольбу. И все потому, что у нее была изможденная форма оружия. Не из-за ее личности и силы ее устного послания, а потому, что оно было у нее в руках. Она стреляла и стреляла снова, продолжая стрелять из первого магазина, и переворачивала их, и вставляла второй, который был приклеен к первому, и стреляла из него, продолжала стрелять, продолжала сбивать кукол, медведей и манекены, пока не услышала щелчок, и спусковой крючок больше не срабатывал, и тогда все вокруг нее стихло. Она шла вперед и обходила потери, переступая через них. Она сомневалась, что услышит, как они приближаются сзади, их оружие уже взведено. Она ничего не заметит, когда они выстрелят. Ее фотография была бы в газетах. Ее имя будет передано по радио. Это было то, чего она хотела.

Она резко покачала головой. "У тебя нет права спрашивать, чего я хочу - и ты не поймешь, если я скажу тебе."

Она также не сказала бы ему, что застрелит Энди, прежде чем все закончится. Пока нет, потому что он должен страдать... было ужасно больно, что он не умолял ее, не показал никакой слабости. Нет баланса - его предательство по отношению к ней и ее коварство в манипулировании им... никакой вины за ней, только у нее были обиды, с ней поступили несправедливо. Она не знала, сколько времени пройдет до конца и в какой форме. Я бы не ответила на вопрос, если бы он был поставлен по-другому: добивалась ли она того, чего хотела? Дождь хлынул быстро, налетев на волне холодного ветра.

Два порыва, последовавшие близко друг к другу, возвестили о начале шторма. Как будто кто-то резко повернул кран. Сначала застучали капли дождя, затем один удар грома, а затем то, что казалось опрокидыванием мириад ведер. В сгущающейся темноте завыли собаки. Не та ночь, чтобы выходить на улицу, ни для старых, ни для молодых, ни для тех, кто в форме, ни для тех, кто в тонких свитшотах и джинсах, для тех, кто работал, и для тех, кто стоял в очереди, чтобы купить.

Проект La Castellane практически не прикрывался от непогоды. Отвратительная ночь, но многие выдержали ее. Полицейские ютились под плащами, с их головных уборов капал дождь, и они были сосредоточены на том, чтобы держать оружие сухим. Рядом с ними были те, кто стоял в очередях, чувствуя себя неловко, как товарищи по постели, которые ждали, когда их впустят, чтобы они могли приобрести качественную марокканскую продукцию, новую партию и о которой хорошо отзывались. Также промокли до нитки те, кто пытался вернуться к проекту после дня черной работы в городе, и те, кто ждал увольнения, чтобы поработать в барах и убирать торговые центры.

И там были женщины, которые вышли на узкие балконы, разбив окна некоторых квартир. На некоторых были непромокаемые шляпы, некоторые натянули на головы пластиковые пакеты, некоторые позволили дождю промокнуть их волосы. Ситуация была тупиковой, и из окон La Castellane, выходящих на восток, открывался хороший вид на голое открытое пространство под стенами и скалы впереди, затрудняющие доступ, затем на дорогу и, наконец, на склон, поросший кустарником, ведущий к торговому центру, где могли собраться стрелки. если там были стрелки, и ситуация дошла до кровавой развязки, тогда можно было честно и разумно поспорить, что он, бы там была Только одна усыпанная звездами фигура, привлекла внимание женщин проекта. Очки регулярно протирались, глаза часто моргали, чтобы стряхнуть дождевую воду... они не знали, кто он такой, потому что он всегда исполнял танец смерти в балаклаве, прикрывающей его лицо, и они знали его имя только от бывшего палача, и мало кто из них мог знать значение площади Согласия и работы Шарля-Анри Самсона в истории их страны, принявшей их.

Укрывшись в полицейском фургоне, вместе с другими стрелками, Самсон задремал. SSG "Стир" висел у него на бедре, заряженный, но не взведенный. Отчасти это было плодом его воображения, а отчасти и сновидений: он был в танзанийском парке Серенгети и, казалось, видел семейство гепардов. Крупная самка без особых усилий спустилась с холма, небольшого холмика из камней и кустарника, и, должно быть, прятала там своих детенышей во время охоты. Впервые он увидел это по телевизору, и теперь это было внедрено в его разум, и он не забудет ни одного кадра из этого. Ведомая матерью семья пересекла плоскую местность с засушливыми лугами и направилась к выкрашенному в зеленый цвет Land Rover с длинной колесной базой. Самый смелый из детенышей первым прыгнул и забрался на крышку двигателя, а затем устроился поудобнее и поджал хвост, а мать пришла следующей, забралась на крышу и легко улеглась на металлоконструкции, на которых весь день светило солнце, а остальные резвились под автомобилем и вокруг колес. За рулем сидела светловолосая и загорелая женщина, и, должно быть, ей было жарко, потому что все окна были плотно закрыты. Сэмсон знал, что она была видным британским экспертом по видам, и она написала статью о доверии, связи, между ней в ее автомобиле и этой семьей, и они приходили к ней, если она была поблизости, и забирались на крышу и капот этого зоолога, чтобы ощутить тепло металлических конструкций. Сон или мысль о них доставляли ему удовольствие... Его винтовка была чистой, сухой, и он ждал приказа от майора, который мог поступить, а мог и не поступить. Он мог бы выстрелить в тот вечер, или, возможно, кто-то из его близких людей сделал бы это, или, возможно, никто из них не сделал бы. Он не был беспокойным, не беспокоился бы, если бы он не выстрелил, или если бы он выстрелил и убил... его обеспокоило бы, если бы он выстрелил и промахнулся. Как раз перед тем, как он начал мечтать или представлять продвижение племени гепардов, Самсон получил сообщение от своей жены: Призвано. Промокаю. По периметру. Первый, кто пришел домой, готовит ужин. Какое счастливое место! XXX Он не ответил. Все это было бы связано, вызов был бы объявлен. Оружие обменяли на деньги, и умный головорез старой школы, известный под самоудовлетворительным именем Зуб, заметил присутствие английского детектива, без сомнения, хорошего в своей работе, но в месте, где "хорошего" недостаточно, и девушку, которая была умеренно привлекательной, но не шла в сравнение с его собственной женой и дочерью, и беспорядок... Большая часть его работы заключалась в исправлении ошибок и просчетов в суждениях - все это напоминало ситуации в Серенгети, где антилопы гну или газели заплатили своими жизнями за ошибки. Некоторые разговаривали в фургоне, но Самсон хранил молчание и ждал.

"Доволен, Гоф?"

"Слегка бредит".

На них падал дождь, с них капало, и ничего не менялось и почти не двигалось. Возможно, они были бы лучше в очереди клиентов, которая неуклонно росла. Слишком много лет с тех пор, как, будучи подростком, она наслаждалась мятежным косяком, марокканским или другим, но покурить сейчас, возможно, было бы кстати. Если бы они были в Лондоне или просто в Великобритании, все казалось бы простым, и вес был бы общим.

"Извини и все такое, но это крутится у меня в голове. Ты и я, чего мы достигаем. Прошу прощения, если что-то не в порядке, но это выводит меня из себя. Начнем с тебя. Доволен, что ты что-то меняешь?"

"Никогда в этом не сомневался".

"Оценка того, где мы находимся?"

"Где нас не хотят, не уважают, рассматривают как назойливую помеху. Майор считает нас едва замаскированной занозой, наш собственный человек ушел на фриланс и вышел из-под контроля, сбежавшая пушка, и ..."

Они были одни. Им не давали никакой информации, и больше не было ни еды, ни кофе. Она могла вспомнить лицо потенциального агента, утонувшего, с улыбчивым стремлением угодить, стертым с его лица, и вспомнить девушку из "Тряпки и кости", которая казалась невинной марионеткой, танцующей под чужие мелодии, и вспомнить вид их мальчика, Энди Найта, который обнимал девушку на мосту в Авиньоне и повернулся против нее и Гофа. И мог видеть стрелка, мастерски убивающего юношу на улице. Ничто в ее памяти не приносило ей удовлетворения.

"На этой работе, Гоф, мы когда-нибудь встречаемся, общаемся, сотрудничаем с порядочными людьми?"

"Никогда намеренно".

"Никогда?"

"Только случайно".

Пегс сказал: "Я серьезно, Гоф... "изменение к лучшему" - это все, за что нам нужно цепляться, если мы хотим сохранить наши члены на высоте. В противном случае, какого черта мы здесь... Это никогда не закончится, мы на беговой дорожке, и угроза ускоряет это. Это настоящее и это будущее, и я не вижу пути к отступлению... Извини и все такое, но я в полном замешательстве."

Он обнял ее одной рукой. Они находились в тени небольшого дерева, такого сорта, какие посадили бы ландшафтные дизайнеры в надежде привнести "цивилизацию" в это унылое место, и его не заметил бы никто, кроме серьезного вуайериста . Он был "хорошим старым парнем", Гоф был, и должен был быть, потому что он был всем, что у нее было ... И ничто не было постоянным в ее желтом жизненном опыте. Это была сильная рука, и ее приветствовали.

Гоф сказал: "Сожалею о моем мрачном виде, но я думаю, что дождь усилился".

Крабу потребовалось несколько минут на коленях и локтях, чтобы пробиться сквозь толпу пассажиров у стойки регистрации, настроение которых неуклонно ухудшалось.

Он знал, что рейс задерживается. Задержка, как он понял, была неопределенной. Другие самолеты с другими пунктами назначения теперь поднялись над ним на табло вылета.

Жизнь должна протекать гладко для такого человека, как Краб. Предполагалось, что его деньги, его наследие и его престиж позволят избежать стрессов "обычных" людей. Вокруг него были пассажиры с круизного лайнера, которые отправились на поиски кусочка зимнего солнца и были изрядно промокшими между автобусом и аэропортом, и возникло раздражение. Он бы и сам не особо смотрелся. Бог знает почему ... но нехватка такси, спор о плате за проезд, который закончился тем, что он сбежал, когда ему пригрозили вызовом в полицию, поход к терминалу двери и дождь в самом разгаре. Он промок, и его куртка, и брюки, и ботинки, и холодная сырость коснулась его кожи ... И этот гребаный рейс, казалось, откладывался без единого слова о том, когда он сможет подняться на борт вместе с этой толпой в их отпускном снаряжении. Он не проводил каникулы. Краб не ходил на пляжи или коктейли в сумерках, и не занимался туризмом, бродя по руинам, и теперь направлялся в никуда. Что он действительно сделал, так это многолетние дружеские отношения, союзы, налаживание связей с несколькими людьми, которым доверяли, которые были ценны, которые уважали его. Это было похоже на то, что там была опора, которая поддерживала большую часть его жизни, и это было похоже на то, что Зуб взял кувалду и ударил по опоре, сплющил ее и обрушил на него потолок.

Всегда был уличным бойцом, и знал, когда нужно пинать, чтобы пробиться сквозь плотную толпу, и игнорировал протесты, и тяжело дышал, совершенно задыхаясь, когда его живот врезался в переднюю часть стола, за которым сидела взволнованная девушка.

Зеркало отразило его внешность. Он видел себя, видел то, что видела она. Его вопрос, должно быть, был искажен, и она посмотрела на него так, как будто имела дело с идиотом. Что-то о "неисправности двигателя", и что-то о "неисправности", и она смотрела через его плечо и ждала вопроса следующего пассажира; она сказала ему, черт возьми, все. Неужели она не знала, кто он такой? Не знаете, кем был Краб раньше? Не знал, что у мужчин отвисали подбородки, если они его раздражали? Его оттолкнули в сторону. Никаких извинений и просьб о том, чтобы он переехал. Его оттолкнули в сторону, как будто он был старым мусором: мокрым старым мусором. Все это катастрофа. Табло замерцало, объявление было сделано.

У рейса было новое расписание, он должен был вылететь через три часа ... Проблема была в том, что никто больше не знал, кем он был раньше.

"Ты должен знать, что происходит... Вот что происходит, когда мы находим полицейского шпиона. Мой брат сделает это ... " прошипел Карим мужчине, который сидел на полу, прислонившись спиной к стене спальни, и который никогда не встречался с ним взглядом. Он чувствовал растущее разочарование. Позади него Зейнаб ходила взад-вперед вдоль окна, где шторы все еще не были задернуты, и было бы достаточно света из коридора и телевизора, чтобы Зейнаб могла вырисовывать силуэт. Он не мог сказать ей, воображая, что если бы он критиковал ее, она бы зарычала на него. Так сильно хотел помочь ей, но не знал как, а на улице было темно и лил сильный дождь.

"...Если есть полицейский шпион, и его опознают и схватят, то он мертв. Его мать может кричать, и его тети, и его сестры, но они тратят свои слова впустую. Его отец может послать имама умолять сохранить ему жизнь, но мой брат будет глух. И не только Хамид, но и любой лидер в проекте будет таким же. Полицейский шпион - покойник... Это будешь ты."

Его брат ушел. Не враждебный, но кажущийся растерянным. Кариму хотелось бы, чтобы его брат грубо обошелся с полицейским шпионом, избил его и пинал ногами, пролил кровь, заставил его кричать. Шпион не ответил ни на одно из заявлений своего брата, что было поразительным проявлением презрения и должно было быть вознаграждено: ему должны были причинить настоящую боль и нанести реальный вред... Его раздражало, что девушка - самый необычный человек, которого он встречал в своей жизни, хотя он почти не разговаривал с ней, и самая красивая, намного превосходящая любого подростка, которого он знал в Ла Кастеллане - прошлась по комнате, но у него не хватило смелости вызвать ее гнев: она не должна показываться. Был бы Самсон там к этому времени? Может быть, скорее всего, будет. Он угрожал, в надежде увидеть слабость в шпионе. У него не было причин ненавидеть или презирать его, но это удовлетворило бы.

"Мы берем машину. Мой брат пошлет людей найти его, затем подключить к сети, а затем отвезти к задней стене школы, где хранится мусор. Владелец может жаловаться, плакаться, что машина нужна ему для работы. Он не будет услышан. Тогда заправляйся. У нас будет готов бензин. Когда мой брат будет готов, он пришлет за тобой. Пошлите парней вывести полицейского шпиона."

Он знал процедуру приготовления "барбекю", знал это, потому что несколько раз наблюдал за этим, и запах этого оставался с ним, в его сознании, на его теле и поверх одежды, в течение нескольких дней. Он был особенно осторожен со своим языком, говорил медленно и полагал, что говорит ясно, так что его угроза была понята. Она продолжала двигаться, и он подумал, что Самсон уже прибыл и настроил свой прицел, следовал за ней каждый раз, когда она пересекала пространство у окна, был на нулевом прицеле боя. Он в последний раз попытался добиться реакции.

"Связанный и нуждающийся в том, чтобы парни тащили тебя, с кляпом во рту, но без повязки на глазах, и ты увидишь, куда они тебя тащат, а потом почувствуешь запах топлива. Вас посадят в машину, поперек заднего сиденья, которое уже промокло. Вы увидите пламя, которое поднесено к машине. Большая толпа наблюдает. Пламя брошено внутрь. Это то, что мой брат устраивает для полицейского шпиона... Ты ничего не говоришь? Ты сгоришь, и никому не будет дела... Чего вы от нас хотите?"

Его голос отражался от стен и потолка, он понимал глубину своего провала. Она шла позади него и несла оружие, и он слышал игровое шоу по телевизору, и стук дождя, и топот ее ног.

Он готовился к долгой ночи. У меня было несколько других вариантов. Пришлось ждать и использовать то, что он считал лучшим шансом на выживание. Он изучал спальню, но было трудно сосредоточиться из-за ее беспокойных движений, и мальчик подкрепил свою решимость разговорами о "барбекю". В центре потолка находился единственный светильник flex с лампочкой малой мощности и дешевым абажуром из хрупкого пластика, уже потрескавшегося, без рисунка, который скрашивал бы его скуку. Некоторые его части были более запачканы, чем другие, и они были бы непосредственно над тем местом, где мог сидеть мальчик, когда курил, сигареты или травку. Он нуждался в покраске, был потрепанным и уставшим.

"Даже с кляпом во рту ты будешь кричать после того, как топливо загорится. Все слышат крик, но никто не приходит на помощь. Если мимо проезжает патрульная машина полиции и они слышат крик, они не войдут в проект. Ты горишь, и многие придут посмотреть, но никто не будет оплакивать тебя. Мой брат это организует."

На полках стояли тома о автомате Калашникова... он знал о людях, которые были фанатичными коллекционерами библиотек с подробным описанием рабочих частей огнестрельного оружия, и, возможно, они играли по выходным в игры со списанным оружием, или ходили на пейнтбольные маневры, или собирали памятные вещи, которые американские компании продавали в Интернете: трусы с изображением АК, напечатанным поперек промежности, или кружки и булавки, пепельницы и плакаты, на которых могли быть изображены солдаты Северного Вьетнама, держащие их в джунглях, или иракские войска в пустыне, или советские военные учения в Арктике, или люди из ИГИЛ, которые были убиты. телохранители для палача в Ракке. Он не читал такой чепухи, считал это ребячеством. Ему не нужно было фантазировать о войне и подставлять шею со стороны... Он был платным участником, у него был абонемент на полноценный бизнес - как и у Норма и Фила. И он увидел места, где на стенах были клеевые крепления, но то, что они держали, было сорвано, устарело или из-за перепада настроения, и остались царапины там, где отвалилась штукатурка, и синие огни с улицы освещали эти места и подсвечивали их.

"Это то, чего ты хочешь, да? Говорю тебе, ты получишь то, что хочешь."

Мальчик был достаточно близко к нему. Мог бы ударить его, возможно, повалить его ... но не было причин для этого. Только негромкий бубнящий голос, и вряд ли это повлияет на результат. Мог бы пожалеть мальчика. Не предполагалось испытывать симпатии ни к целям, ни к тем, кто попал в перекрестие прицела - также не предполагалось укладывать цели в постель и испытывать к ним привязанность, ни пытаться найти выход, который оставил бы их свободными, чистыми, с будущим, достойным жизни. Многое из того, что говорилось бы в книгах правил SC & O10, выходило за рамки дозволенного.

"Ты получишь огонь, потому что ты шпион и потому что мой брат будет ..."

Голос затих. Возможно, наконец-то энтузиазм по поводу описания судьбы полицейского агента иссяк, и, возможно, он повернулся к Зед за поддержкой, а она одними губами произнесла - ее лицо было в тени - что-то вроде "заткнись нахуй". Мальчик застегнул его и отвернулся. Он думал, что они оба, мальчик и Зед, были близки сейчас к смеси истощения и страха, понимая, что сюжет проигран, и надеясь на иррациональное. Психологи, которые сыпью набрасывались на агентов под прикрытием, всегда предсказывали, что ситуация с заложниками быстро ухудшается, а затем становится наиболее опасной для связанного заключенного. Вероятно, кризисный момент уже близок, но он оставался тихим.

Он думал, что "Тряпка и кость" близится к концу.

Глава 18

Он смотрел на оружие.

Иногда, если на нем мерцал свет, он видел вырезанные зарубки. Он пытался сосчитать их, но приклад никогда не оставался неподвижным достаточно долго. Она прижимала его к бедру, и конец его был прочно зажат между ее локтем и изгибом таза. Однажды он насчитал семнадцать, и долгое время это было лучшее, что у него получалось, но совсем недавно он насчитал, с двух рядов, девятнадцать. Он предположил, что это своего рода ритуал... Стреляй. Убей. Откройте перочинный нож или отсоедините штык. Царапина. Отбросьте расшатанную древесину. Чувствую себя хорошо. Смотри, чтобы убить снова, или быть убитым. Много владельцев. Красочная история, вызвавшая ведро слез.

Это произошло очень внезапно. Он не предвидел этот момент, эту реакцию. Его зад болел от сидения на покрытом линолеумом полу. Его лицо чесалось от появившейся щетины, но он не хотел чесаться, двигаться. Он сидел неподвижно, тихо... Она взорвалась. Не на него, на мальчика. Проходя мимо друг друга, он собирался украдкой взглянуть в окно, сбоку и замаскированный занавесками, а она проходила мимо окна и полностью обнажилась, и они столкнулись. Смешно. Захватчики заложников в замешательстве и натыкаются друг на друга. Почти смехотворно. Парень взмахнул ногой и пнул ее в голень. Ее реакцией было ударить его, коротким взмахом, корпусом оружия, и магазин отсек бы ему подбородок. И он собирается ударить ее снова, и она ищет пространство, чтобы нанести более тяжелый и ощутимый удар, и оба промахиваются, и оба падают. Под ними было оружие, и она ругалась на него, а он на нее: английскими и французскими словами. Они боролись. Она была сильнее, но он мог драться и грязнее. Она держала его связанным. Оказавшись под ней, он уперся коленом ей в низ живота. Ее руки были на его горле, ее колени на его руках. Парень снова использовал свою коленную чашечку, и она ахнула и освободила его горло, и ее вес переместился с его рук, и он царапал ее лицо, пытаясь найти ее глаза.

Он наблюдал. Он подумал, что это почти подходящее время, чтобы сделать свою подачу, не сейчас, но почти подходящий момент. Они распались. Были застенчивы. Света стало достаточно, чтобы он увидел два лица, и их глаза опустились, а гнев угас, и она откинула назад волосы и закашлялась, а он хныкал, как будто борьба разрыхлила грязь в его легких. Парень первым поднялся на ноги, и ее ноги запутались в стволе винтовки, затем он наклонился и помог ей подняться, а она использовала свободную руку, чтобы оттолкнуться от неубранной кровати. на мгновение залил комнату. Она отмахнулась от него, отвергла помощь. Энди мог измерить свои чувства к ней: не похоть. Не любящий. Некоторая жалость, что-то вроде сочувствия. Она не достигла бы своей цели, поскольку Свет джихада курьер; она была кастрирована, больше не представляла опасности. Он предположил, что его чувство к ней было привязанностью - не было бы меньше, могло бы быть больше... Было бы расследование, внутреннее и конфиденциальное, и его действия были бы пересмотрены, и он мог бы попытаться объяснить, что его эмоции были перемешаны событиями, не были четкими. Он смотрел в безжалостные лица допрашивающих и мог просто рявкнуть им: "Но вас там не было. Не знаю, как это, был. Таких, как ты, судите сами, ни хрена там не бывает." Он подумал, что она начала трескаться под давлением.

Она проявила слабость. Мальчик не должен был знать, что у нее не было плана, что она потерпела неудачу в том, что, по замыслу, она должна была сделать. Чертовски просто... сразись с простым парнем, который водил грузовики. Опутайте его, раскачайте, заставьте доехать до побережья Средиземного моря, забрать посылку и вернуться в паромный порт, где сыщики и наблюдатели помашут им рукой, чтобы пропустили. Симпатичная девушка с небольшим декольте, выглядывающим наружу, и парень, который выглядел так, будто лакал сливки из миски, и пограничники, таможенники и сотрудники службы безопасности подняли большой палец вверх , которые должны были выслеживать джихадистов, возвращающихся домой, и оружие, которое им понадобится для ведения их кровавой войны. Она была звездной девушкой, и она бы сказала близким к ее делу и дорогим ему людям, что она может справиться с тем, о чем ее просили... Где она была? На полу, царапалась и пиналась с парнем из многоэтажки, где они торговали марихуаной, и у нее не было выхода.

Он думал, что у нее была причина, много причин, чтобы потерять тряпку. И, приближаясь к тому моменту, когда самоконтроль был потерян и кризис поразил ее. Он ничего не сказал.

Что он посчитал странным, так это то, что связь не была установлена. У ребенка должен быть мобильный телефон. У девушки, которая смотрела игровые шоу, и которая иногда ерзала на шумном стуле, и иногда кашляла, и иногда переходила из соседней комнаты в ванную, или открывала и закрывала дверцу холодильника, должен быть мобильный телефон. Он бы уже мог представить, что переговорщик по захвату заложников будет на месте, занятый тем, что вливает сладкий сироп в ухо Зеду и мальчику. Он кое-что знал о процессе переговоров: это был гладкий разговор, изливающий разум, тихий и терпеливый, пытающийся завоевать доверие и никогда принятие крайних сроков и попытки утомить парней или девушек оборудованием до состояния усталой капитуляции. "Мы хотим сигарет, или сэндвичей, или шоколада, или выхода ... хотим этого, или мы начинаем стрелять". Что было дерьмом, потому что он был единственным человеком, которого они могли убить, и это означало бы потерю их щита и единственного козыря, которым они обладали. И пришел бы ответ, что единственный чиновник, который мог бы разрешить эту маленькую роскошь, уехал домой, не вернется до утра, и они будут тянуть, запутывать. Переговоры не начинались. Следующим шагом была угроза, которая он, звездный мальчик на сцене, был бы застрелен. Достаточно просто. Через пятнадцать минут, через десять минут, через пять минут, может быть, через полминуты, он был бы мертв... Не очень хороший прогноз, потому что в этот момент обычно входная дверь обваливалась, по коридору прокатывались вспышки и взрывы, и на вызов прибывал штурмовой отряд, и они всегда были довольны срабатыванием и под кайфом от адреналина. Были хорошие шансы, что он остановит более полудюжины раундов. К этому моменту он ожидал бы услышать, очень слабые звуки сверла, прогрызающего тонкие стены, обычно из соседней квартиры, или из потолка, так что можно было бы просунуть зондирующий микрофон, лучше, если бы это была камера, чтобы дать боссу четкое представление о том, что происходит внутри. Он напрягся, чтобы услышать учения, но не услышал.

Она снова начала подниматься. Отчасти из-за того, что он чувствовал к ней - калейдоскоп эмоций, - он был там... и расстаться с желанием, таившимся в его упрямстве, чистом упрямстве, довести миссию "Тряпки и кости" до конца. Ее лай был близко.

"Было ли все это просто обманом, все это?"

Ничего не сказал, его глаза оставались опущенными, ища что-то на ковре, среди одежды мальчика и среди упаковок от еды. Зед крикнул: "Все ложно, абсолютно?"

С самого начала, конечно. С того момента, как она шла по темной улице, и головорезы сбили ее с ног, и она была на тротуаре и пыталась удержать ремень своей сумки, когда ее стаскивали с нее, и предпринимались попытки ударить ее кулаками - и он появился из ниоткуда, незнакомец с улицы, и то, что казалось безжалостной, самоотверженной попыткой защитить ее ... Все ложь."Люди, которые напали на меня, притворились, что они были твоими друзьями? Полиция? Еще один обман?"

И Зейнаб вспомнила, как была в своей комнате, сражаясь с набросками эссе, которое она должна была написать, и проклиная своего преподавателя, который дал понять, что она неудовлетворительная ученица, без достаточного интереса к своему предмету ... и ее телефон зазвонил, и ей сказали спуститься. То, что он был там, и его цветы. Первые цветы, которые когда-либо приносили ей. Уловка, чтобы ввести ее в заблуждение."Цветы были ложью, и поцелуй был ложью, и прогулка с переплетенными пальцами была ложью, и потому что ты был таким умным, я не увидел лжи".

Гнев захлестнул ее. Энди не смотрел на нее."Ты думаешь, я тупая сука, которая приведет тебя к моим братьям?" Ты так думаешь? Что я слабое звено? Я говорю тебе правду, мог бы сказать ее, пока ты трахал меня, мог бы наорать на тебя, пока ты кряхтел, потел, нашептывал мне ложь... Я боец. Я не боюсь. Я боец, на передовой, у меня нет страха... Два моих двоюродных брата ушли на войну. Через две улицы от меня, покинули свой дом, ушли, стали мучениками. Они сражались, познали красоту боя, борьбы, познали волнение. Моя улица заполнена маленькими и напуганными людьми, которые не знают о войне. Я учусь этому... С сегодняшнего дня ты научил меня быть бойцом. Я покажу тебе."

Зейнаб отвернулась от него. Она прошла мимо мальчика, как будто его там не было, была неуместна. Она подошла к окну, дернула одну из тонких штор, половина крючков была сломана, и она свободно обвисла в ее кулаке. Она схватилась за ручку окна, повернула ее, надавила и почувствовала поток воздуха на своих руках и запястьях, на лице, а затем намокла от дождя. Она выстрелила. Зейнаб крепко держала оружие и нажала на спусковой крючок второй раз - и еще несколько.

У нее не было цели. Она пошла за тенями. Одиночные выстрелы. И затем она отпустила спусковой крючок, отпустила его назад, и последовал скрежещущий звук, когда гильзы были выброшены и упали в сторону от нее, отскочили, покатились по линолеуму, затем ударились о стену и закрутились, прежде чем остановиться. Она думала, что это чувство не похоже ни на какое другое... в постели с ним было второстепенным. Ее плечо болело от удара прикладом. Сначала она пыталась смотреть вдоль длины ствола винтовки, поверх V-образного и игольчатого прицелов и провести линию до темных очертаний кустов за дорогой, где все еще горели уличные фонари. Она считала себя взрослой, дисциплинированной и умной, потому что считала, сколько раз нажимала на спусковой крючок, считала каждый раз, когда приклад с глухим стуком вонзался ей в плечо. Воздух вокруг нее, несмотря на открытое окно и проливной дождь, был пропитан запахом стрельбы. В ее ушах зазвенело от звука, который издавало оружие.

И подумала о своих кузенах. Милые парни, которые дразнили ее и называли "слабаком", и никогда не говорили ей, куда они направятся, но пошли, сражались и умерли, и у них не было отмеченной могилы... Говорили, шептались среди детей постарше в ее школе в городе Сэвил, что самоубийцам, которые приехали из ее района, любым из них в бронированных автомобилях или пешком направлявшимся к контрольно-пропускным пунктам, где ждал враг и проводил проверки, было сказано, что они попадут в рай, если погибнут, сражаясь с неверующими. Если бы они были мужчинами, то под фруктовыми деревьями в саду их ждал бы автобус с девственницами, всегда хорошо нагруженными, всегда спелыми. Для девочки был бы только один мальчик, красивый, любящий и верный, и ему было бы все равно, носит ли она очки с камешковыми линзами и есть ли у нее скоба на зубах... и надеялась тогда, что ее кузены видели ее. Только один раз она оглянулась назад. Мальчик лежал на кровати, закрыв уши руками, и, казалось, дрожал. Она посмотрела на Энди Найта, но он не встретился с ней взглядом.

Она выстрелила еще дважды... Она подумала, что это был величайший момент в ее жизни: теперь она была разлучена со своим домом, и со своей школой, и с лекционными залами в Манчестере, и с девочками - высокомерными и заносчивыми - в коридоре ее общежития. Наступила тишина.

Ветер стих.

Выстрелы были четкими и громкими, их слышал каждый из наблюдателей, которые съежились, укрылись или терпели усиливающуюся силу дождя. Никто не пошевелился, не проявил себя, не привлек внимания к своей позиции. Некоторые утверждали, что видели фигуру в окне, а другие говорили, что видели вспышки из ствола при каждом выстреле. Пульс проекта забился быстрее, с растущим ожиданием. Шоу было бы лучше, чем ожидалось, представление, которое запомнится надолго. Балконы были полны, очередь держалась своей линии, оцепление по периметру оставалось на месте. Некоторые говорили, что это был смелый жест. Другие говорили, что стрельба высокоскоростными снарядами без цели показала растущую панику, слабость.

Карим закричал: "Зачем ты это сделала, сестра?"

Ее ответ был произнесен без эмоций."Чтобы показать им."

"Как ты думаешь, что ты им показываешь?"

"Что я боец".

"Ты пытаешься начать войну, ты знаешь, против кого ты выступаешь?"

"Я показываю им, что я не боюсь".

"У вас там половина полиции Марселя. У тебя лучшее, что есть у них. У вас будет Самсон, палач."

"Я их не боюсь".

"Ты думаешь, они сейчас уйдут? Оставлю тебя спокойно спать после того, как ты начнешь войну? Почему, сестра?"

"У меня появилась новая сила, новая мощь. У них нет власти надо мной."

"Кто зарабатывает деньги, сражаясь на войне? Я не знаю."

"Какое это имеет отношение к деньгам? Деньги тут ни при чем. Это о неповиновении, о том, чтобы быть солдатом."

"Чтобы зарабатывать деньги, вы торгуете. Торговля - это не война. Мы заключили сделку, очень маленькую. Я поражен, что мой брат был готов участвовать. Еще более удивительно, что легенда, человек, который есть Зуб, был готов заняться организацией. Черт возьми, сестра, это не имеет - для нас - никакого отношения к войне."

"Вы арабы, мусульмане".

"Нет, сначала мы торговцы - потом, может быть, будет время побыть арабами, помолиться. Мы покупаем груз, разбираем его, продаем дальше. У нас нет интереса к войне. Война помешала бы торговле. Сестра, тебе никто не сказал?"

"Именно тогда я почувствовал, что я солдат, настоящий боец. У меня было оружие, я прицелился, нажал на спусковой крючок, увидел массу врагов и увидел их в полете. Это необыкновенно чувствовать... Ты не понимаешь."

"Потому что я никогда из него не стрелял... Сестра, так они говорят. Это завораживает, это замечательно, и это убивает. Не просто убивает человека, на которого нацелен, он сам является мишенью. Он убивает парня, который его держит. Это может убить тебя, сестра. Здесь, боец ты или солдат, всем в Ла Кастеллане похуй. Ты причиняешь им неудобства. Они хотят торговать, зарабатывать деньги, хотят выжить, а не сражаться в какой-то гребаной войне... Мне жаль. Я сказал тебе правду."

Он сказал, что принесет ей стакан воды. И посмотрела вниз на своего пленника и увидела свежую опухоль на запястьях, где путы были затянуты слишком туго, но мужчина - полицейский шпион - не жаловался и не привлекал к себе внимания. Он вышел из спальни. В гостиной на диване спала его сестра, и он выключил телевизор. Прежде чем пойти на кухню, он прошел по коридору к входной двери. Он был обшит сталью, имел два замка, два засова и цепочку. Он не потрудился воспользоваться цепью или засовами, а только одним из замков. Он открыл его, посмотрел через вестибюль и вниз, на первый поворот лестницы, и увидел маленькие блестящие глаза. Детские глаза. Если бы полиция была там, он бы увидел их, и они бы позвали его, угрожали ему. Он понял, что они остались позади. Почему? Она вмешивалась в торговлю, как он и сказал ей. Конечно, было бы какое-то приспособление. Он закрыл дверь, не активировал ни один из замков и пошел на кухню, чтобы принести ей воды. Он думал, что правда, которую он сказал, будет для нее тяжелой, и считал ее невероятной, замечательной, но хрупкой. Каждое мгновение его жизни, в Ла Кастеллане, было посвящено торговле: единственной проблеме, имеющей исключительную важность. Деньги хлынули потоком от торговли и подняли престиж человека. Его брат не понял бы ее ... Она ничего не знала о торговле, ничего о деньгах, была - да - невероятной и замечательной.

Наконец-то им было проявлено сочувствие. Двум крысам, на три четверти утонувшим, было предложено милосердие.

Пегс сказал Гофу, что в том, что они остались под дождем, нет ничего личного, просто они неуместны и, вероятно, забыты. Это была та же женщина-полицейский, которая показала ей, где кусты были самыми густыми. Теперь она бесцеремонно извинилась за то, что оставила их без крова, сказала, что они должны присоединиться к ее мужу в сухом, с командой GIPN, подвела их к фургону. Дверь распахнулась, и оттуда повалил сигаретный дым, послышалось неохотное шарканье задов, и для них освободилось место. Они были среди мужчин в тяжелом снаряжении. Пистолет в кобуре был прижат к бедру Пегса. Их не признали, не поприветствовали, не спросили, как у них дела, не предложили крепкого джина. Пегс захихикал.

"Здесь настоящий комедийный клуб, Гофи".

Глупо смеяться, как школьница. Был шквал выстрелов, выпущенных из верхнего окна, когда они стояли, близко друг к другу и, черт возьми, почти делили тепло тел, и казалось, что это те люди, которые справятся с проблемой, с ситуацией. Гоф шикнул на нее. Пачка сигарет пошла по кругу, но им не дали шанса принять или отказаться. Сверкнула зажигалка, и сигареты вспыхнули по очереди.

Все они были в балаклавах. У некоторых были газовые пистолеты. Другие теребили пистолеты-пулеметы. У первого, у переборки машины, на бедрах лежало снайперское оружие, голова его свесилась почти к плечу, дыхание было ровным, и он тихо и нежный храпел. Для Пегса было очевидно, что грохот выстрелов из верхнего окна не разбудил его, и никто из его коллег не счел благоразумным предупредить его. У нее было ощущение, основанное не на доказательствах, а на интуиции, что это был стрелок, который произвел единственный выстрел на затемненной улице и добился попадания в голову, которое спасло жизнь заложника. Она позволила своим мыслям улететь на какое-то неопределенное расстояние: они с Гофом могли стонать, жаловаться, раздражаться, препираться и притворяться, что вся тяжесть мира лежит на их плечах. "Виновен, милорд, в незначительном преувеличении". Они были героями часа, размышляла она, и не суетились, и хватались за сон там, где и когда это было доступно, и были на пределе возможностей, о которых ни она, ни Гоф не знали, как и почти все остальные, щелкающие клавишами на Вайвилл-роуд... и к ним, когда сигаретный дым окутал их, она должна была поместить Энди Найта - как бы там его ни звали, черт возьми, - который жил во лжи. Она положила руку на ногу Гофа и задумалась, как сказать ему, что она думает.

Этот человек все еще спал. Голоса были тихими, и она подумала, что, учитывая ее школьное знание французского, они говорили о лучших носках, которые можно надеть под их армейские ботинки, а также о футбольном матче, который состоится в ближайшее воскресенье, "Олимпик" против "Ренна", и оба обсуждения были без страсти и были вдумчивыми. И в ту ночь кого-то могли призвать убивать, и кто-то мог столкнуться со штурмовой винтовкой в руках британского фанатика и мог умереть ... но на данный момент носки и футбол были первыми в списке.

Она задрожала, не от холода или сырости, или от голода, но от мысли о том, что могут принести следующие часы, какая судьба. И задумался, кто из мужчин был мужем женщины-полицейского и боялась ли она за него... теперь все сошлись на том, что немецкие носки, используемые бундесгреншутцем, были лучшими и что марсельский "Олимпик" победит с преимуществом в три точных мяча, и если это сделает снайпер. Пегс был унижен, чувствовал себя маленьким, неадекватным.

На ухо Гофу Пегс прошептал: "Это, черт возьми, противоречит здравому смыслу, но я чувствую, что нужно немного помолиться за нашего мальчика".

Был получен унылый ответ."Уже был там, сделал это."

Хамид подошел к майору.

Он спросил, кто главный, и его отвели к контрольной машине. Двигатель работал, и сзади валил дым, а внутри было сухо и тепло, и в нем размещалась горстка мужчин и женщин с компьютерами, телефонами и радиоприемниками, а также выдвижной стол и экран с большой картой улиц с изображением Ла Кастеллана. Майор стоял на верхней ступеньке, и открытая дверь захлопнулась за ним.

Сложно сформулировать запрос. Хамид репетировал это много раз.

Он не знал, что майор не имел с ним дел. Слухи говорили о нем как о неподкупном человеке, не принимающем взаимовыгодных соглашений. Ходили слухи, что старый гангстер владел отделом уголовных расследований в L "É v &# 234; ch & # 233;, и получал достаточную прибыль, чтобы щедро расплатиться с ними. Он видел майора Валери, когда его брат был в плену у их сомалийских соперников, но не для того, чтобы поговорить с ним. Теперь он считал, что необходимо приспособление. Его встретили у подножия лестницы, и дверь за ним была закрыта. Майор задал тон, казалось, выключил свою личную рацию.

"Спасибо, сэр, что поговорили со мной. Я Хамид, я брат..."

Холодный ответ."Я знаю, кто ты".

"Мы оказались, сэр, в сложной ситуации".

" А мы? - спросил я.

"Не та ситуация, которая благоприятствует жителям проекта".

"Объясни".

"Я тщательно подбираю слова. Я не хочу оскорблять."

"У меня здесь много офицеров. Они предпочли бы находиться в своих домах или выполнять полезные обязанности. Они промокли, они устали, они голодны, но есть ситуация, которую я не могу игнорировать, и в центре ее - твой младший брат."

"Все верно, сэр ... И с моим младшим братом женщина с "калашом" и англичанин, которого обвинили в полицейском шпионаже. Он их пленник... Мы хотим, чтобы ваши офицеры вернулись к своим домам и обязанностям."

"Чтобы нормальная и мирная жизнь, которой наслаждаются в Ла Кастеллане, могла быть нормализована? Да?"

"Вы прекрасно понимаете, сэр".

"Здесь красная линия. Его нельзя пересечь."

"Объясни это, пожалуйста".

"Для того, чтобы открыть важнейшую торговлю, на которой держится проект, невозможно, чтобы вовлеченной женщине был разрешен безопасный проход в ночь. Это невозможно сделать. Кроме того, в краткосрочной перспективе это повлечет за собой последствия для вашего собственного участия в этом деле. Последствий трудно избежать."

"Я предельно откровенен с вами, сэр. У нас новая поставка для рынка Ла-Кастеллане. Он не только в моих руках, но и у других "трейдеров" проекта. Из-за действий моего брата, влюбленного в эту женщину, никто из нас не может продать продукт, и в то время, когда за него можно было бы получить самую большую награду, и, конечно, за него уже заплачено и с большими затратами."

"Я скорблю о тебе в твоей дилемме".

"Я могу предложить программу, сэр, с помощью которой наши общие проблемы могут быть сведены к минимуму".

"Объясните ваше "решение", объясните также вашу реакцию на "последствия" и цените, что я не веду переговоров, а прагматичен".

" У меня есть ваше слово, майор, что вы не подключены, и...

Майор Валери поднял руки. Хамид принял приглашение и похлопал его, как это сделал бы охранник, под мышками полицейского, вокруг талии и между ног, затем проверил, выключена ли рация на зажиме под плечом майора, и отступил назад. Затем он поднял свои собственные руки, и его также обыскали на предмет ошибки... Не было бы никаких записей об их согласии.

Первое предложение касалось ситуации, с которой они непосредственно столкнулись, а второе из решений Хамида предлагало ответ на "последствия" и то, что он впоследствии предложит. Его выслушали, затем коротко кивнули майорской фуражкой, и немного воды, попавшей туда, упало вниз в виде брызг.

"А теперь?"

"Мне нужна ваша рука, сэр. Мне говорили о вас, что это достаточная гарантия."

Перчатка была снята. Рука дрожала, пожатие было слабым, но не безвольным.

Они разошлись в разные стороны, им нужно было договориться.

Он подумал, что пришло время.

"Зед, ты меня выслушаешь? Ты должен. Следует прислушаться."

Она села на кровать. Мальчик ушел на кухню. Он услышал, как передвигают тарелки, открывают холодильник и журчит кран. Он бы попытался, предположил, что это причитается.

"Лучшее, что ты можешь сделать, Зед, это выбросить его в окно, а вместе с ним и все запасные патроны. Избавься от этого, а затем спустись по лестнице и выйди в ночь, и не пробуй никаких глупых игр с педерастами, потому что они будут следить за тобой всю дорогу, а усилители изображения - это линзы, которые будут показывать тебя. Лучше покончить с этим, Зед... Того, что я видел о тебе, мне достаточно, чтобы составить суждение. Ты не настоящий джихадист, тот, кто погружен в веру и жаждет путешествия в рай. Их немного. Многие из них подключаются на ранней стадии и предлагают немного обязательств. В твоем случае это произошло из-за двух харизматичных кузенов, когда ты был моложе и более впечатлителен - я не хочу покровительствовать, Зед, - а потом ты встретил людей, которые смогли признать твою полезность, и ты пошел глубже. Я не оцениваю тебя как экстремиста, так что лучше сейчас вмешаться."

Он считал, что она отчаянно хотела спать. Ее голова повернулась, глаза моргнули, и она попыталась побороть усталость, и он подумал, что у нее ничего не получится. Вероятно, сейчас он представлял для него большую угрозу, чем когда-либо. Он оставался очень неподвижным, и его голос был монотонным, тихим, его слова предназначались только ей. Если штурмовой отряд придет за ней и увидит оружие, тогда они взорвут ее, и она может пережить быстрое хирургическое вмешательство, а может и нет - и это может быть нездоровая сцена для него самого - для того, кем бы он, черт возьми, ни был. Не было бы никаких "Извините, сэр, просто проверяю, кто вы такой, или мне следует пристрелить, а затем обшарить ваши карманы?", или "Извините и все такое, сэр, я не имел в виду ничего личного, разряжая половину обоймы в вас - и в вас, кого нам было поручено спасти, освободить", ничего из этого, и парням было бы абсолютно наплевать, напился он рядом с ней или нет.

"Ты был на радаре, Зед, задолго до того, как я подал заявку. В кадре безжалостные люди, Зед, они умеют манипулировать и увидели в тебе прекрасную возможность... Меня подключили к делу. Что ты значил для меня, Зед? Правда, никакой лжи, ты имел в виду многое. Мне не следовало ложиться с тобой в постель, это было непрофессионально, лживо и не обязательно. Я приношу извинения."

Однажды он подумал, что она вот-вот провалится в непрошеный сон, затем она дернулась и почти выронила оружие, но теперь удержала его, сжав костяшки пальцев и держа их на спусковой скобе, что было неподходящим местом для этого. Мальчик вернулся и принес ей стакан молока. Он сделал последний бросок.

"Воспользуйся предоставленным тебе шансом, Зед. Оружие выбрасывается через окно. Может быть, найдите наволочку или полотенце, что-нибудь белое, и помашите им после того, как выбросите оборудование. Как и мое Рождество, оно не приходит по первому требованию. Я чувствую, что это шанс, пока все вокруг спокойно. Покончи с этим, Зед... Мы все скажем, что это "другие ублюдки" подтолкнули вас к этой стадии вооруженного восстания - не ваша вина, и это вам зачтется. Избавься от винтовки, это первый шаг, и останься в живых - брось ее."

Она поднялась с кровати. Не взглянул на него, а подошел к окну. Ветер трепал то, что осталось от штор, и дождь дул ей в лицо. Она остановилась там, казалось, хотела подумать, и оружие теперь было более свободно в ее руке и прижато к ноге, а ее волосы танцевали на сквозняке.

Январь 2019

"Тебе нужно качество?"

"Я хочу только одно - качественное или ненужное".

"Некачественный. Мусор был бы приемлемым?"

"И только один, только один".

Человек, который управлял складом, был осторожен. Необычно в те неспокойные дни в Ливии - его стране, которую CNN назвал "безнадежным случаем", а BBC World - "несостоявшимся государством" - для него принимать гостя из Европы. Невысокий приземистый бородатый мужчина прибыл на пикапе без предупреждения и с минимальным сопровождением и казался уверенным в себе, его не пугала репутация Бенгази и его мародерствующих банд. В окнах не было стекол, блок кондиционирования воздуха был пробит дырами от пуль, которые пробили его снаружи. Что было новым, так это сейф, привинченный к полу, и ноутбук Apple на столе: этого было достаточно для процветания большинства предприятий, особенно ценящих оружие, его качество или ненужное барахло.

"Итак, вы приехали из Франции и хотите приобрести один АК-47, всего один ... Я мог бы изготовить для вас оружие такого типа, которое принадлежало бы сыну диктатора или внуку военачальника. Могли бы иметь золотую пластину, золотую краску, платиновую инкрустацию, но вы хотите только одну, и это может оказаться хламом?"

"Раз, и это может оказаться мусором".

"У меня есть кое-что, что может вас заинтересовать. Я мог бы отдать его тебе и не заряжать. Однако, если я делаю подарок, то я считаю, что это оскорбительно для вас. Вы ожидаете заплатить определенную цену, и вы заплатите. Для вас это будет стоить сто американских долларов и еще пятьдесят американских долларов за достаточное количество боеприпасов для загрузки двух или трех магазинов, которые прилагаются к нему. Это приемлемо, сто пятьдесят долларов?"

"Очень приятно".

"Ты хочешь это увидеть - конечно, хочешь".

Они вышли из офиса. Вокруг них образовалась фаланга охранников, большинство из которых принадлежали дилеру, а не французу. Их ноги хрустели по битому стеклу. Ветер поднимал листы гофрированного железа, расшатанные предыдущим шквалом минометных снарядов. Дилер рассказал свою историю, пока они шли. К нему пришел отряд бедуинов. Его им рекомендовали. Они привезли свежие финики, верблюжьи шкуры и оборудование связи в хорошем состоянии из военного автомобиля, в котором кончилось топливо и который был брошен в песках, и винтовку, которую им дал египтянин по дороге между Сиди-Баррани и Александрией. У них было собственное огнестрельное оружие, им не нужно было это старинное оружие, они разрядили его, и весь комплект был оплачен пятью купюрами по 20 долларов. Вероятно, затем они отправились к другим торговцам, чтобы купить то, что им могло понадобиться, прежде чем вернуться к одинокой, но, возможно, удовлетворительной жизни среди дюн. Само оружие?

"Я бы назвал это "мусором". Кому бы это понадобилось? По серийному номеру я вижу, что он российский и одним из первых сошел с новой производственной линии в Ижевске. Я думаю, что это 1955 или 1956 год, так что он старый. Рабочие части приемлемы, и это был тестовый выстрел моего собственного племянника. Я бы не подпустил его к нему, если бы сомневался в его надежности. Он все еще может делать то, для чего был создан. Шестьдесят пять лет, и это может убить так же, как в тот день, когда они сняли его с конвейера. Я думаю, мой друг, об этом можно рассказать много историй, потому что приклад хорошо отшлифован. Возможно, одна царапина за каждое убийство, но это мое воображение играет со мной. Если вы не возьмете его, то он пойдет на пополнение номеров на дне ящика для центральной Африки. Я думаю, что также, и это может быть некоторым преимуществом, история оружия не записана, на нем не было бы никаких следов."

Дилер вытер лицо платком, уже покрытым пятнами пота, но француза, казалось, не беспокоили ни пот, ни колонии мух, которые следовали за ними. Это место когда-то было лагерем для военных свергнутого лидера Каддафи, полковника, который стал тираном и чье свержение разрушило страну: дилер, например, приветствовал бы его возвращение, а тюрьмы строгого режима находились под контролем старого r égime. Они вошли в бывшую казарму, крыша снесена, а стропила открыты до небес. Охранники поднялись со стульев. Широкие двойные двери были открыты. Лагерь был основательно разграблен после смерти диктатора, и с других крыш было снято достаточное количество сдвинутых панелей, чтобы сделать часть здания защищенной от непогоды. Они прошли мимо ящиков с оружием: штурмовые винтовки, ракетные и гранатометные установки, пистолеты, пулеметы, снайперские винтовки...

"На этот раз, только один?"

"Мы исследуем новый маршрут. Нас не интересует сербское шоссе, которое больше не безопасно, а Болгария и Албания истощены, и люди там продадут вас шпионам западных стран. В следующий раз это был бы значительный груз, а время после этого стало бы отличной возможностью для вас - и для меня. Я много слышал о вас и с нетерпением жду удовлетворительного соглашения, для вас и для меня."

Торговец, беспрестанно теребя свои четки из красного сандалового дерева, повел своего покупателя в сарай. Найти его было нетрудно. Он лежал один, уродливый, нежеланный, но все еще опасный.

"Вот и все".

Дилер наклонился и поднял его, осторожно прикрыв пальцы носовым платком, чтобы на стволе не остались его отпечатки. Он перекинул его через руки, снял с носа очки и поднес их для увеличения ближе к металлическим деталям и прочитал цифры индивидуального серийного номера для этой конкретной винтовки ... . 16751 . Это было из Ижевска, часть истории. Если бы это было то, что нужно, его отвезли бы в Мисурату, слабо функционирующий портовый город, а затем отправили бы морем.

"Старый, да? Но все равно смертоносный. Посмотрите на приклад и отметки на нем и посмотрите, сколько жизней он отнял - и способен увеличить свои потери. Не красиво, но может убить. Чего еще, друг мой, ты хочешь от винтовки?"

Придя домой, слишком долго просидев в баре и не найдя никого, с кем можно было бы предаться воспоминаниям за бокалом сока, Зуб был не в духе. Что обернулось к худшему. Вышел из машины, на кухню, готовил кофе, и жена его корсиканского няньки подошла к нему. Она вела хозяйство на вилле и заправляла кровати, и нашла носок и использованную пару трусов под тем, которым пользовался Крэб: должна ли она постирать их и найти для них пакет, чтобы их можно было отправить его другу?

Он рявкнул на нее."Не мой гребаный друг. Нет. Сожги их".

Пара привыкла к перепадам его настроения и не обиделась на его язык. Он взял свой кофе на террасу. Он сидел под дождем. Курил унылую сигару, которая быстро отсыревала и ее трудно было разжигать. Задумался... Человек, который был его гостем, больше не был его другом - был его другом, но не сейчас. Дождь стекал по его лицу, по козырьку его маленькой клетчатой кепки, по затемненным линзам очков. Никогда не знал этого раньше, момент, когда ему стало ясно, что его мир рухнул... неподходящее время для потери друга.

Он обдумывал... есть еще друзья? Он не был уверен, есть ли другие друзья, на которых он мог бы претендовать. Те, с кем он вырос, его соперники или союзники в разделении секторов интересов в Марселе, теперь были либо мертвы, либо в домах престарелых. Полицейские, которых он подкупил и которые сохранили ему свободу, удерживали его за стенами Бауметтса, не ответили бы на его звонок, перешли бы улицу, чтобы не встретиться с ним. Владельцы отелей и менеджеры ресторанов, которые предоставили ему лучшие люксы, лучшие столики, не уделили бы ему и времени суток. Он никогда прежде не испытывал такого отчаяния... с чем он остался? Зуб считал, что опустился до того, что назвал своим другом парня из проекта на севере города, родом из Туниса, мелкого торговца наркотиками, который, по крайней мере, кивал головой в знак уважения к нему и нервно заикался, когда ему задавали вопросы, и которому он еще не потрудился заплатить за его услуги. Хамид должен был бы быть другом... Он лежал на шезлонге, и под его спиной образовалась лужа, и он барахтался в жалости к себе, а ночь продолжалась.

Она подняла винтовку.

Казалось, не чувствовал его веса. Подняла его двумя руками выше уровня подоконника, и дождь попал на металлическую конструкцию, затемнил ее, придал ей блеск, как будто она отполировала ее для грандиозного события, парада. Он был бы позади нее, наблюдая за ней. Она много минут простояла у окна и не повернулась к нему лицом, и оба хранили молчание. Теперь она чувствовала, что готова дать ему свой ответ.

Внизу горело несколько огней. Полицейские машины были погружены в темноту, а оружие вне поля зрения, используя кусты на дальней стороне дороги в качестве укрытия. Она не сомневалась, что многие были нацелены на нее. Она не чувствовала страха и крепко держалась за "Калашников", ей не могли причинить вреда, пока она держала его. У ее двоюродных братьев было бы то же самое - никакого страха, но всепоглощающая уверенность: тогда она задалась вопросом, сколько людей, ставших владельцами винтовки за всю ее историю, чувствовали то же самое, что и она. Это будет быстро, внезапно и безболезненно, и она ничего не будет знать об этом.

Она двигалась медленно, обдуманно, подняла винтовку и приставила ее к плечу, почувствовав шероховатый край приклада к коже, закрыла один глаз и посмотрела вниз по стволу, установив V-образный и игольчатый прицелы. Палец на спусковом крючке. О ее имени говорили бы на каждой улице в Сэвил-Тауне, никто не посмел бы критиковать то, что она сделала. Если бы ее тело вернули для захоронения на кладбище, это не было бы сделано глубокой ночью, как будто людям должно быть стыдно за нее. Палец сжался. У нее не было цели, но она стреляла в чернильную черноту склона за дорогой и ниже торгового центра, над ним и на вершине холма.

И стреляла, и стреляла снова, и чувствовала, как ее плечо каждый раз откидывается назад, и ... и ждала... и выстрелил снова ... и дождался дробного изображения вспышки на склоне, а затем давящего удара от удара. Вся ее грудь была открыта окну, и голова, и живот ... И она ждала.

Она изменила прицел и сделала еще один выстрел, рядом с тем местом, где была припаркована неподвижная колонна фургонов.

Топот ног позади нее и пронзительный голос мальчика."Что ты делаешь, сестра, почему это? Ты хочешь, чтобы они тебя убили? Ты что, глупая, сестренка?" Но мальчик, Карим, не осмелился подойти к ней близко и хотел выбежать из кухни, через коридор и в свою спальню, но остановился с дальней стороны кровати. Прицелилась, сжала, почувствовала отдачу и крепко зажмурила глаза, напрягаясь до синяков, и держала оружие так, как будто это был ее талисман, но на ее теле не было удара и не было звука взрыва от пули, ударившейся о бетон вокруг окна.

"Почему?"

Она не смотрела в лицо мальчику. Она проигнорировала Энди, который был ее любовником.

Зейнаб сказала: "Я была бы птицей в клетке. Я не мог летать в клетке. Два взмаха моих крыльев, и я на краю клетки. Я не мог петь в клетке. Клетка - это смерть. Быть в тюрьме, которая является клеткой, значит быть в Аду, там до скончания времен."

Она выстрелила еще дважды. Там могло быть до сотни винтовок, пистолетов-пулеметов или пистолетов, которые могли бы выстрелить в нее в ответ, и любой из них мог - благодаря мастерству или удаче - поразить ее, положить этому конец, на нее не обращали внимания. Не стоит тратить ни одной пули? Альтернативой было сесть на кровать, включить тренажер и маневрировать винтовкой, пока кончик ствола не окажется у нее во рту и за зубами, и просунуть палец ноги в спусковую скобу, и нажать на нее, и продолжать нажимать, не разжимая... но неудовлетворительный, потому что тогда о ней не говорили бы с уважением, о ней не говорили бы в библиотеке, на рынке, в школах ее города, а не на дорожке у реки Колдер... был бы отвергнут как трус.

"Я не пойду в клетку".

"Нет, сестра", - ответил мальчик."Ты получил какие-нибудь попадания?"

"Не думаю так".

"У вас были какие-нибудь цели?"

"Не то, чтобы я мог видеть".

"Тогда ты зря потратила боеприпасы, сестра, ради жеста. Вы были установлены на боевой прицел ноль, когда стреляли?"

"Я не знаю, я не смотрел".

"Вам следует подождать, пока у вас не появится цель, затем перейти на нулевой прицел боя. Сестра, что такое "птица в клетке", что это значит?"

"Он бы понял, ты бы нет".

Позади нее, со стены у двери, никакого ответа. В жизни Зейнаб две любви. Один хранил молчание, а другой оставался сильным в ее руках. Один погиб, один остался жив. Парень сказал, что нальет себе воды, и выбежал из комнаты... она увидела птицу, которая трепетала и била хрупкими крыльями о прутья клетки.

Самсон увидел его и отреагировал.

Майор стоял в открытом дверном проеме фургона и щелкнул пальцами, указывая на него, затем поманил к себе.

Он прокладывал себе путь по линии колен, держа винтовку в одной руке, а рюкзак с запасным снаряжением - в другой, и легко спускался по ступенькам, и другие члены команды GIPN следовали за ним, и все они были огромными в своих жилетах и боевой одежде. Он отдохнул, чувствовал себя комфортно и непринужденно, ему нравилось быть с семьей гепард. План был объяснен. Английская пара напрягала зрение и слух, чтобы прочитать карту, которую они использовали, и усвоить, что сказал майор, но они были вне цикла и не имели большого значения. Выстрелы разбудили Самсона, и он ожидал, что вскоре последует развязка игры.

Им сказали, где они должны быть, что было запланировано.

Винтовка была оставлена на кровати. Превышение требований, время для скрытности, полевых действий и разведки. Он впереди, а Зед на полшага позади него. Он держит ее за руку, и в ближайшее время больше не собирается ослаблять хватку.

Вниз по ступенькам. Кивок его головы детям на лестничной клетке.

Ускользаю в темноту, и мне никто не мешает. Разговор с подростками, патуа, показанный автомобиль и маленькие ловкие пальчики, радующиеся возможности показать свои навыки. Машина могла принадлежать отцу, дяде, брату, но шанс похвастаться способностями занял почетное место.

Пара ребят, едущих спереди, над колесами и направляющих их. Съезда с дороги не было, но место, где тонкая изгородь была заменена широкой полосой гипсокартона, и смешки, потому что это была неохраняемая точка входа. Кулак слегка ударяет по ладони, что указывает на необходимость протаранить доску. Дети ушли, и он ободряюще помахал им рукой, а Зед был рядом с ним и держал его за руку. Завел двигатель, взял барьер на прицел. Машина подпрыгивает, затем преодолевает тротуар и бордюр, и он резко сворачивает влево.

Иду по улице, как будто псы Ада гнались за мной, но это не так. Всего несколько секунд, и он покинул многоэтажку, место, где его девушка потеряла свободу, стал птицей в клетке, а не позолоченной. Оставляя позади себя огромную темную фигуру на горизонте, Ла Кастеллан, и на открытой дороге, ведущей на запад, откуда шел дождь и хлестал по ветровому стеклу.

Близкие, неразлучные, они стали бы объектом охоты, вызвав полную ярость своих бывших коллег. За аэропортом и последним из марсельского комплекса заводов, направляясь к паутине маленьких дорог и проселков, которые сбегали к гаваням, используемым прогулочными судами и рыбаками, ниже деревень, где большинство домов были закрыты на зиму. Бросаю машину. Нет времени на поцелуи или объятия, но мчусь во весь опор вниз по наклонному стапелю. Ослабляю веревку, освобождаю открытую лодку, владелец которой мог бы с гордостью описывать ее как свой третий дом или четвертый, без криминальных наклонностей, способный оставлять имущество без цепей, без замков и знать, что оно будет в безопасности и нетронуто.

В подвесном моторе осталось мало топлива, но его должно хватить, чтобы освободиться от швартовов, проплутать среди буев и канатов, волочащихся по воде, и вырваться в открытое море.

Двигатель глохнет в течение часа, выбрасывая клубы дыма, а затем затихает. Весла вверх и в уключины, и он изо всех сил тянет, и она, и он с навыками, а она без них, и сведены к ловле крабов, и судно отправляется в одиссею, не зная, куда их занесут приливы и течения.

Выходим на судоходную полосу. Представьте себе огромные корабли, снимающиеся с кранов в порту и начинающие путешествие к побережью северной Африки, и к проливам к югу от Гибралтара, и к океанской пустыне Атлантики. Потея, тяжело дыша и ругаясь, когда брызги поднимались высоко над ними и плескались у их ног, а огни удалялись позади них.

Затем весла были убраны, а ее голова положена ему на плечо, и они тихо разговаривали, пока дрейфовали, ожидая, когда их заметят с мостика грузового судна, танкера или сухогруза. Разговор о том, куда они могли бы пойти, и какую жизнь они могли бы устроить, и стирание прошлого ... Пугающе долгий подъем по шаткой веревочной лестнице.

Они стояли вместе, перепачканные, в морских обломках, но держались за руки так, как будто каждый был единственной собственностью другого, перед одетым в строгую форму капитаном стражи. Куда они хотели пойти? Везде, где это было возможно, это было недосягаемо для других.

Когда они были там, где бы это ни было, они вместе жили во лжи. Он был бы ее наставником, экспертом по существованию с помощью обмана. В крошечной каюте, вся предыдущая вина стерта обоими, отвергнута и позади них, и они лежали вместе, измученные.

Позади него открылась дверь, не та, что была водонепроницаемой, а та, что вела в спальню квартиры... просто сон. Это было хорошо, и он хотел бы, чтобы это было правдой. Этого не было, это была всего лишь поблажка. Она все еще сидела на кровати, сжимая оружие. Лицо мальчика было полно страха.

Хамид держал нож с прекрасным изогнутым и острым лезвием и потянулся к нему.

Глава 19

Он взглянул вверх.

Мог бы сказать: "Я Энди Найт - но некоторые люди знают меня лучше как Норма Кларка или как Фила, но это не важно - за исключением того, что Энди Найт - моя временная личность. Я служащий в столичной полиции, в подразделении, обозначенном как SC & O10. Сделай мне больно, приставь ко мне этот нож, и я могу гарантировать, что ты будешь продавать марихуану только в коридоре тюремного блока до конца своей жизни, это понятно?" Не говорил этого, не считал нужным.

Лезвие ножа было грубым там, где его затачивали на точильном камне. На это не было потрачено никаких усилий. Его бы прорабатывали взад и вперед, пока он не стал бы острым, как бритва. Не тот нож, который понадобился бы джихадисту для обезглавливания в пустыне. Это было оружие для разделки рыбы на филе, разделки или вонзания в тело. Если бы он не оценил ситуацию, он попытался бы отвернуть голову и опустить подбородок, чтобы брату было труднее поднести лезвие к его горлу, трахее и кровеносным сосудам. Он прочитал это и увидел, что старший брат злобно уставился на мальчика с иссохшей рукой, но никогда не смотрел на девочку, на Зеда. Он понял и поднял руки, протянул их вверх и развел их в запястьях так далеко, как позволяли наручники. Он узнал эту улыбку, забавную и быструю, а затем исчезнувшую. Его руку поймали, и лезвие уперлось в пластик, а затем его держали, пока несколько ударов перепиливали завязки. Его рука была опущена, и кисти освободились. Он сел у стены и помассировал рубцы, где кожа и ткани были натерты.

Не его место и не время требовать объяснений. Палец указал на дверь, и он должен был следовать инструкциям. Он протянул руку, но его поймали и поставили вертикально, и его колени заскрипели от напряжения, и были боли в лодыжках и бедрах, и в горле пересохло, и в желудке было пусто. В большинстве случаев в мире тайных агентов молчание приносило свои плоды, делало очевидное. Он не был бы одним из лучших в следовании этой конкретной странице в книге правил, но в это время он следовал.

Он встал. Она все еще была на кровати, винтовка лежала у нее на бедрах. Угол наклона рычага регулировки все еще был установлен на боевой прицел Ноль, ближний бой, и он подсчитал количество выстрелов, которые она сделала, и случайный разряд на дороге, когда был выброшен "стингер": он думал, что у нее по крайней мере дюжина пуль в этом магазине, и еще одна приклеена скотчем вверх дном рядом с ним. В ее глазах все еще была тусклость дикого существа. Трудно узнать девушку, чье лицо было над его, губы близко к его губам, тело прижато к его телу, покрытое потом, и когда его единственным желанием было защитить ее ... Все это чушь собачья, и не было предложения капитана о каюте, и никакого ответа на просьбу высадить его подальше - все это чушь собачья.

Он подошел к ней. Он протянул вперед две руки, взял ее лицо по бокам, за уши, на которых не было декоративных заклепок, наклонился и поцеловал ее в губы. Не почувствовал от нее никакого ответа. Целовал ее, держал ее, вырвался от нее.

Он повернулся спиной к комнате и вышел в коридор. Телевизор теперь был выключен, и сестра спала, неловко развалившись на диване. Выходим через главную дверь и в коридор. Там были дети. Они отступили в сторону, давая ему пройти, и, по правде говоря, казались немного благоговеющими перед ним. Возможно, я ожидал услышать, как он взвизгнет от боли по ту сторону двери, или мог подумать, что его выкинут наружу, бездыханного, на кафельный пол. Он был выжившим, и они этого не ожидали. Время для блефа давно прошло, и они , возможно, к настоящему времени уже отчитали себя за свою глупость.

В его адрес посыпались вопросы, но он их не понимал. Вестибюль первого этажа был пуст. Нет покупателей, ожидающих покупки. Ему не помогли, у него не было проводника, но он попытался вспомнить что-нибудь знакомое с того времени, как он вошел в Ла Кастеллан за несколько часов до этого. Где было сломано искалеченное дерево, где был припаркован красный фургон доставки, где тележка из супермаркета была опрокинута на бок, где были большие камни, которые ограничивали въезд. Он предполагал, что у него должно было колотиться сердце, начать задыхаться, нужно было сопротивляться желанию пробежать последние шаги. Он прошел мимо детей, вышел на тротуар и пересек дорогу, которая была темной, неподвижной и тихой. Там он остановился, повернулся и посмотрел назад и вверх, и увидел единственное окно, широко распахнутое, с развевающимися занавесками, и дождь затуманил его зрение, и он подумал, не переехала ли она. Он услышал резкий свист. Что он, наконец, заметил, так это то, что каждый балкон близко расположенных зданий был занят, как будто это были ложи старого театра, и женщины опирались на ограждения. Тишина казалась тяжелой, оглушающей. Он направился туда, откуда донесся свист.

Его приветствовали.

"Я Валерий, майор Валерий. Я тот, кого вы бы назвали Золотым командиром для этой операции. Ты в порядке, не ранен?"

"Я в порядке".

"Вам не нужна медицинская помощь?"

"В этом нет необходимости".

"Вас сопроводят туда, где находятся ваши коллеги, угостят кофе - вот и все".

Майор уходил прочь. Он крикнул ему в спину. "Ты не хочешь от меня отчета?"

"Нет, не знаю".

"Разве это не помогло бы вам понять, что может произойти?"

"Я знаю, что произойдет". Майор сделал паузу. "То, что произойдет, предрешено".

Зейнаб это заметила.

Старший брат, Хамид, никогда с ней не разговаривал, казалось, никогда ее не замечал. Просто женщина, не относящаяся к делу и не стоящая того, чтобы ее ублажали, не представляющая ценности. Она жаждала внимания, теперь ее игнорировали.

Они разговаривали вместе, а иногда улыбались и хихикали, и были вместе в тот момент, и она не была частью их. Иногда, когда они разговаривали, Хамид гладил руку своего брата, как бы успокаивая его, и было что-то в словах Хамида, от чего рот Карима широко раскрывался, а глаза, казалось, выпучивались из-под век, как у ребенка, которого привели в пещеру со сладостями, и они обнимались... Ей доверяли, она пришла заключить сделку, и не ее гребаная вина, что ее обманул полицейский шпион в штатском. Она ни в чем не была виновата - никогда не была и никогда не будет.

Она просунула палец под спусковую скобу, нажала, и никто из них не смотрел на нее. Взрыв звука. Теперь оба повернулись к ней лицом.

Ни один из них не попытался отобрать у нее "Калашников", ни отшатнулся от нее. Они продолжали разговаривать - как будто она была проблемой, и проблема, которую нужно решить, заключалась в том, как успокоить ее на достаточно долгое время, чтобы избавиться от нее, и ... она встала. Она сделала три или четыре коротких шага от края кровати к полкам, где стояли его книги. Она могла одной рукой собирать по три-четыре книги за раз, которые держала в руках. Она бросила их.

Они вылетели через окно. Над ней была широкая дыра, где штукатурка была выбита пулей, которую она выпустила в потолок. Она неуклонно убирала с полок, и книги падали, страницы трепетали, когда они падали, и были подхвачены ветром, утяжелены дождем и шлепнулись на землю. Она не была читателем, не занималась самобичеванием, но была активисткой, солдатом и борцом, знала, какое воздействие оказывает приклад на ее плечо, и представила, что если бы она сняла с себя одежду, как она сделала в комнате над маленьким на площади рядом с фруктово-овощным рынком в центре Марселя она бы увидела синяк у своей ключицы, который был бы похож на яркую полоску орденской ленты. Последними названиями, которые были выброшены, были The Gun: AK47 и эволюция войны и AK-47: История пистолета и AK-47: Мрачный жнец . Тот, который опустел с полки, был АК-47: пистолет, который изменил мир . Он вылетел в ночь и снизился на пять этажей.

"Ты не скажешь мне, что происходит?"

Карим сказал: "Терпение, сестра. Мы собираемся забрать тебя отсюда, сделать тебя свободным."

Пошел сильный дождь, промочив наблюдателей, но не убавив их энтузиазма, пока они ждали.

Для тех, кто мог это видеть, выбрасывание книг было одним из немногих признаков того, что что-то, что угодно, могло вот-вот произойти. И покупатели все еще занимали свои места в очереди, а дилеры ходили между ними и убеждали их продолжать ждать, и говорили, что мельница слухов предсказывала, что скоро произойдет движение, смена ситуации. Другая толпа образовалась на открытом месте, без укрытия, на автостоянке коммерческого центра - там, где находились торговые центры, - и они прибыли из многих соседних проектов и были привлечены туда возбужденными переписками по мобильным телефонам. Их взгляд был направлен за ограду автостоянки и на склон, у подножия которого находился внешний полицейский кордон, и на улицу с вереницей промокших клиентов, и на внутренний кордон, на камни у входа в Ла Кастеллан, и на - в полный рост - стены и окна одного из кварталов. Они видели, как книги были сброшены.

Финал того стоил, и мало кто поставил бы на разочарование.

"Неприемлемо? Мы подчеркивали это?"

"Тебе сильно досталось, Гоф. Неприемлемо. Они понимают."

"В чем же тогда заключается план?" Они были одни, прижавшись друг к другу в опустевшем фургоне.

"Не посвящен, не в курсе... досадная помеха - вот кто мы такие."

"Можем ли мы потребовать, Пегс, чтобы нам рассказали? Нам это объяснили, или это выходит за рамки нашей компетенции?"

"Мы вынуждены терпеть. Вряд ли можно требовать чашечку Earl Grey и песочное печенье, не говоря уже о том, чтобы быть принятым на внутренний трек."

"Ты думаешь, мы выберемся сегодня вечером?"

"Могу только преклонить колени и могу только молиться".

"Это очень близко к концу. У меня нет такого ощущения, что это будет красиво."

Колышки позволяют руке покоиться на его руке. Обычно на Вайвилл-роуд происходила встряска после операции, такой затяжной, как "Тряпка и кость", и было предсказуемо, что им найдут новых партнеров для работы. Мужчина и женщина вместе в каждой команде считались предпочтительнее, и это было известно как встряска "приятелей по постели", и по этому поводу должно было начаться расследование, и шансы на то, что они снова будут вместе, были невелики: одна большая пьянка после полета, а затем столы опустели, и комфортные отношения разрушились. Они любили друг друга и были удобны.

"Да, совсем близко к концу. Симпатичная? Мы сделали все возможное, не уклонялись от этого, но "лучшее" редко удовлетворяет. Это не в нашей работе, Гоф, и не в нашей жизни, красивые концовки."

Майор поговорил с ним.

Он слушал, не перебивал. Занятой человек, а теперь отлынивает от своих обязанностей, и это могло быть связано с уважением. Он жевал бутерброд с ветчиной, приправленной специями, и отвратительный на вкус, а кофе, который ему дали, был тепловатым. И когда? Совсем скоро. Расписание было исправлено. В течение получаса. У него была одна просьба, и он рассчитывал, что ему разрешат только одну, и это никак не повлияет на детали их планирования. Он задал это.

Последовал ответ, майор пожал плечами, младшего вызвали вперед, отдали приказ. Он поблагодарил майора, пожал ему руку, ушел со своим эскортом в глубокую темноту. Можно было спорить, совершил ли он еще один акт неподчинения, отказавшись отправиться на поиски пары, которая номинально контролировала его, но теперь с ним мало что можно было сделать, а протоколы казались неважными. Он мог чувствовать ее губы на своих, лелеял бы их прикосновение до конца ночи, возможно, всю обратную дорогу в любой дом, которому, по его утверждению, принадлежал. Они поднялись на холм и почти покинули поместье с его многоэтажками и открытым окном. Фургон без опознавательных знаков был припаркован наполовину на тротуаре, наполовину на улице, его капот и передняя кабина слабо освещались далеким уличным фонарем. Внизу, по направлению к Ла Кастеллан, было несколько огней, которые свидетельствовали о проливном дожде. Сопровождающий отвел его в заднюю часть, куда не доходил свет. Он присел на корточки, и эскорт удвоился. Сразу понял, что он не один, что другой человек был рядом с ним, скрытый из виду, и его локоть задел ствол винтовки. Он говорил спокойно, сказал, кто он и почему он был там и где он был, и что он знал о цели.

Затем сказал: "Я пришел кое о чем попросить тебя..."

Хамид сказал Кариму, что это вопрос доверия.

"Доверять кому?"

Это был вопрос доверия между ним и командиром полиции, майором Валери, человеком с такой же честной репутацией, как и у любого старшего офицера в L "É v &# 234;ch & #233;. И у него было обещание майора.

"Что это за обещание?"

Было обещано, что окно возможностей будет открыто. Только короткий, но открытый, одноразовый шанс. Это было подстроено и должно было произойти, и девушка ушла бы, и он мог бы бросить ее и придумать оправдание, и тогда проблема была бы ее, больше не связанной с Ла Кастеллан.

"Почему они заключили такое соглашение?"

Это был вопрос переговоров, сказал Хамид своему младшему брату. Майор и он сам согласились на сделку. Его брат резонно спросил, зачем полиции разговаривать, даже торговаться, с наркоторговцем, и его ответ был правдоподобным. Со стороны полиции у них был значительный отряд офицеров, отстраненных от других обязанностей по обеспечению оцепления, а счет за сверхурочные быстро рос и взлетел бы до небес, если бы осада продолжалась после полуночи, и это было затруднительно и плохо отражалось: они хотели, чтобы дело было закрыто. С его собственной точки зрения, преимуществ от того, чтобы пинать банку по улице, было несколько. В проекте была новая партия, клиенты ждали под проливным дождем. Пострадали не только его собственные клиенты, но и все остальные франшизы в La Castellane, и его телефон уже был заполнен жалобами. Это был вопрос, который нужно было решить, и быстро.

"А она? Что, если она откажется?"

Идиотский вопрос. Как она могла отказаться? Здесь, внутри, она ничего не могла сделать. Там, снаружи, она была свободным агентом. Ранее ей рассказали об общих чертах, теперь его брат был снабжен деталями. Она могла ходить со своей винтовкой, бегать по холмам, карабкаться в горы, идти куда угодно, только подальше от округа, в котором существовал проект. Это было то, что он сказал своему брату ... не сказал ему, что цена за сделку и повторное открытие проекта и вечернюю торговлю заключалась в том, что он предаст Зуба, сдаст его с помощью доказательств, предоставленных следователям, работающим на дисциплину и чистоплотность майора Валери ... не сказал ему, что его младший брат был настолько увлечен, загипнотизирован девушкой, что он, вероятно, остался бы с ней, поддерживал и укреплял ее, и что осада продолжалась бы - еще один день и еще одну ночь, и больше проигранных сделок, и больше упущенных денег... он сказал, что времени осталось мало.

"Это сработает, это подлинник?"

Стал бы он лгать своей собственной семье, своей крови, не так ли? Конечно, он бы не стал. Девушка была на кровати, и он не думал, что она спала, и оружие держал осторожно, палец на спусковой скобе. Он думал, что она будет сражаться, пока они не убьют ее. И он видел, как Карим, мечтатель и романтик, смотрел на нее, был поражен ею, но все же хотел прикоснуться не к ее груди, а к автомату Калашникова, не хотел класть руки ей между ног, а к прикладу, стволу и рычагу переключения штурмовой винтовки... Он подумал, что, когда все закончится, они могли бы сделать скидку для клиентов, выстроившихся снаружи, сдерживаемых кордоном, терпеливых, выжидающих и промокших.

Он проверил наручные часы своего брата и приберег лучшее до последнего. Щелкнул ключом зажигания к Ducati 821 Monster и увидел, как простое лицо просветлело, а улыбка расплылась от уха до уха. Он предположил, что мальчик, его брат, с поврежденной рукой мог управлять мотоциклом - хотя бы на короткое расстояние. Сказал ему, что он увидит его. Когда? Скоро.

Хамид украдкой бросил последний взгляд на своего брата, затем на девушку, а затем на винтовку.

Январь 2019

Это был его первый день, и было предсказуемо, что он нервничал. Его звали Йозеф, ему было 23 года, и он получил степень инженера-механика 2-го класса в Ижевском государственном техническом университете. Вокруг завода все еще было темно, и его старший брат, доктор медицины, но все еще проходящий обучение, высадил его, помахал ему рукой, и он зашуршал по свежему утрамбованному снегу. Он никогда не был внутри ворот, но попытался скрыть свою нерешительность и идти смело, и вспомнил, что именно там находился его прадед сработало; в квартире его родителей с гордостью висели монохромные фотографии в рамках, которые он демонстрировал на парадах трудящихся и торжествах в годы после победы в Великой Отечественной войне. Йозеф, чьим главным интересом в жизни был футбол и команды, выступающие в главных европейских лигах, был отведен секретарем в столовую, где находились бригадиры. Он представился и добавил, что его прадедушка работал здесь на ранней производственной линии.

"... для АК-47. Он был здесь в середине пятидесятых. Видел бы великий и прославленный Михаил Калашников. Когда винтовка была новой и имела такие передовые технологии. Я никогда не встречал своего прадеда..."

Его прервали. Мастер из цеха станкостроения сказал ему, что тогда фабрика была темным, убогим и опасным местом для работы, и давление на рабочую силу, требующее достижения поставленных целей, было огромным... "Чудо заключалось в том, что продукт, который они производили, когда материалов не хватало, а оборудование было примитивным - в то время, когда вся нация стремилась восстановиться после катастрофы фашистского вторжения, а эти ублюдки не изменились, - достиг таких высоких стандартов. Дизайн был превосходным из-за своей простоты. Степной крестьянин мог бы научиться управлять им, сражаться в экстремальных условиях и обслуживать его. Невероятно. Я думаю, что даже сегодня в отдаленных или отсталых уголках мира можно было бы найти оружие, в изготовлении которого помогал ваш прадедушка. Если бы вы нашли его, был бы большой шанс, что он все еще выполнит свою работу. Он был лучшим, и ему никогда не будет равных по своим инновациям. Некоторые говорят, что это изменило облик мира, дало власть угнетенным и гражданам третьего сорта, наделило их гордостью и авторитетом ... но времена изменились. Теперь вы находитесь на современной фабрике. Вы будете работать с боевым оружием нового поколения, которое используют в бою мужчины и женщины из наших Сил специального назначения, и они ожидают только лучшего, что и получают. Новые версии стрелкового оружия и оружия ближнего боя более плавны в управлении, легче, обладают большей поражающей способностью, но старые принципы все еще остаются в силе. Несмотря на весь наш прогресс, АК-47, созданный вашим прадедушкой, все еще живет во всех этих инновациях, принципы остаются неизменными. Вы были в музее? Нет? Ты должен, Джозеф. Вы найдете там винтовки, идентичные тем, что производились в те времена... и улучшенный тип никогда не производился. Старый автомат Калашникова вел мир."

Он думал, исходя из того, что он знал об истории бывшего Советского Союза, что более полувека назад из громкоговорителей звучала бы военная музыка, перемежаемая призывами к усердному труду, большей производительности и речами Маленкова, Хрущева или Брежнева; он слушал поп-музыку, чтобы успокоить рабочих.

Они достигли линии пояса, и производились последние проверки потока оружия, проносимого вдоль него. Он начал бы здесь, где был его прадед, и сначала был бы учеником, но с амбициями перейти в младший менеджмент. Его представили женщине на линии, которая показала ему процедуры, и он поблагодарил бригадира за уделенное время.

"Запомни только одно, юный Джозеф, никогда не роняй оружие, пусть оно упадет на пол, потому что это верная неудача - если это когда-нибудь случится - для любого человека, который может использовать оружие. Никогда не позволяй ему упасть, иначе он будет проклят. Может показаться, что он не поврежден... Будьте очень осторожны."

Бригадир оставил их.

Женщина сказала: "Он несет чушь. Это машина, у которой нет души. Брось его на заводе или в зоне боевых действий - в чем разница? Это дерьмо."

Оружие было проверено, а ударно-спусковой механизм протестирован, и одно балансировало у края линии, но Джозеф быстро взял его в руки, убрал в безопасное место - хотя он заявил ей, что не верит ни в удачу, ни в проклятие.

Зейнаб встала с кровати.

Она обняла мальчика за шею, но все еще держала винтовку. Жест не любовника, а друга, которому было причинено зло.

"Мне жаль".

"Извиняюсь за что?"

"Прости, что я накричал на тебя. Я не должен был."

"Тебе не нужно извиняться".

"И прошу прощения за то, что стрелял в ваш потолок, за то, что наделал обломков".

Штукатурка, которая отвалилась с потолка, была почти квадратного метра, и ее куски были на кровати, а пыль повисла в воздухе, а затем осела вниз, и она не знала, что на ее коже был тонкий слой штукатурки, который придавал ей бледность, а ее щеки и волосы были цвета старухи.

"Моя комната - это помойка. Никто бы не заметил."

"И прости, что врываюсь в твою жизнь".

" И вносящий замешательство?"

Она считала себя революционеркой, солдатом армии и гордилась тем, где она маршировала. Она не была в рядах когорты в масках и не направлялась на фронт сражений, а скрывалась в убогой квартирке в арабской Франции вместе с искалеченным младшим братом наркодилера второго эшелона.

"Внося смятение, да - и оставляя за собой след, обломки".

"Могу я спросить тебя ...?"

"Спрашивай".

"На что это похоже? Стрелять из него, как это? Это хорошо, это ...?"

"Это замечательно, это лучше, чем хорошо. Это невероятно."

"Лучше, чем...?" Мальчик хихикнул.

"Лучше, чем это. Ты хочешь?"

"Я хочу выстрелить из него. Я бы хотел."

"Еще один способ, которым я прошу прощения. За то, что я сделал с твоими книгами. Это было преступлением - уничтожить их, это было так, как если бы я украл их, или хуже, потому что это было вспыльчиво и разрушительно, и я ничего от этого не получил. Мне жаль... Я надеюсь, что после того, как я уйду, вы сможете забыть меня - тогда, однажды, когда-нибудь, вы увидите мою фотографию в газете, во всю ширину экрана телевизора, и вы вспомните меня."

Парень поцеловал ее. Зейнаб думала, что идеальный поцелуй, мягкие губы на ее коже и прикосновение грубой щетины, был, когда она была с Энди Найтом, полицейским шпионом и лжецом - теперь она в этом сомневалась. Такой нерешительный, и обращающийся с ней как с принцессой, дочерью эмира, и удивляющийся тому, что ему позволили так близко. Легкое касание его губ, и его глаза закрылись, как будто он не осмеливался смотреть на нее, что это проявило бы неуважение. Они долго стояли вместе, ее живот прижимался к животу мальчика, ее грудь к его груди, а влага его рта касалась ее щеки, и он пошевелился, и она подумала, оттолкнет ли он ее назад, позволит ли ей упасть, навалится ли на нее всем своим весом, чтобы она оказалась на кровати, и подумала, раздвинет ли она тогда ноги и потянется ли к поясу на талии, и подумала... Он вырвался от нее, посмотрел на часы и нахмурился, на его лбу прорезались морщины от беспокойства.

"Мы можем идти?"

"Да, могу идти".

"И мы больше не говорим о "извините"?"

"Больше нет".

"Отдай его мне".

Она сделала. Он взял его обеими руками, затем положил на смятую кровать. Его пальцы двигались со скоростью. Магазин отсоединился, пули высыпались, пересчитали, все девять заменили, проверили второй магазин и вернули его в корпус оружия, затем в остальные его рабочие части. Сначала она подумала, что это тщеславие, показать свои знания, затем была добрее и поняла, что он проверял себя, чтобы увидеть, насколько хорошо он освоил книги, которые теперь лежат на размокшей земле снаружи, где - из-за нее - они были, грязные и бесполезные. Все снова сошлось, и работа была сделано безупречно, и он не выдал ни одного момента, когда мог бы забыть, что куда подходит. Он навел его на окно и проверил прицел, поминутно регулируя его. Она проследила за прицелом и увидела только темную массу облака, которое несло дождь со стороны Средиземного моря. Она не могла видеть цель. Возможно, он вообразил его, возможно, перед ним стоял враг, возможно, он вот-вот будет сокрушен теми, кто ненавидит его. Он выстрелил. Она увидела, как спусковой крючок был спущен и вернулся назад, а гильза вспыхнула, затем звякнула о линолеум. Всего два выстрела, и мужественность появилась на его лице, а улыбка расплылась. Он вернул его ей.

"Прошу прощения за неразбериху и обломки".

"Ни за что. Мы уходим, я беру тебя с собой."

"Как далеко идти?"

"Кто знает ... Пока бензин не закончится, тогда купи еще. Я думаю, сестра, ты можешь сделать человека безрассудным, разучиться быть умным - или частично ты, а частично работа винтовки."

"В последний раз... Ты веришь в то, что тебе говорят?"

"Конечно, он мой брат".

"Однажды я поверил".

"Он мой брат. Почему я должен ему не доверять?"

На балконах многоэтажек Ла Кастеллане, после еще двух выстрелов, которые прогремели над дорогой, склоном и автостоянкой торгового центра, прежде чем закончились, шепот вопроса был похож на удары волн о гальку, но остался без ответа.

"Ты видел его... Кто-нибудь видел его... Он должен быть здесь, он не остался бы в стороне, не так ли... Он принес бы большую винтовку, смертоносную винтовку, да... Он спас жизнь тому мальчику, Кариму, забрал бы он ее теперь... Спас ему жизнь мастерским выстрелом, но кто-нибудь думает, что у него есть эмоции... Он убьет, конечно, убьет, был ли когда-нибудь мужчина таким хладнокровным?... Никто не видел Самсона, мы должны продолжать наблюдать за ним? Хех, где ты, Самсон?"

С балконов доносились слова, произносимые тихо, когда глаза напрягались, и многие другие задавали тот же вопрос на вершине дальнего склона и среди пустых отсеков парковки в торговом районе. Большое ожидание, что они не будут, ни один из них, разочарован.

Незнакомец стоял у его плеча, одетый не по погоде и мокнущий под дождем в неподходящей экипировке. Самсон, стрелок, снял с винтовки пластиковый пакет, убрал его из-под оптического прицела. В его рукаве был маленький кусочек тонкого полотенца, которым он мог протирать объектив, предотвращая его запотевание. Он настроил прицел на дальность, на которую рассчитывал, когда представится возможность. Майор принимал вызов и контролировал большой прожектор, расположенный примерно в десяти метрах позади него. У него не было никаких сомнений по поводу использования обмана, никаких колебаний по поводу использования лжи для дальнейшей политической или контртеррористической необходимости... Самсон сказал бы, что закон джунглей был четко прописан в непосредственной близости от этого проекта или любого другого: он сомневался, что львица или гепард, тигрица или леопард, ягуар или рысь будут придираться к использованию уловок. В казеннике была пуля, а в ухе - рация, и незнакомец был близко к нему, но не препятствовал., Он чувствовал себя спокойно, ничем не отличаясь от любого другого вечера, точно так же, как когда он был под дождем и стоя на тротуаре и ожидая, когда его дочь вернется с ночных уроков музыки в школе лицея Кольбер в 7-м округе неподалеку от улицы Шаррас: тихого и респектабельного района, в котором немногие домовладельцы проводили вечера, лежа ничком на мокром месте, протирая линзы оптического прицела, ожидая, когда в поле зрения появится цель. Он не выносил суждений, утверждал бы, что это обязанность мужчин и женщин, которые жили намного выше его уровня оплаты. У него был Steyr SSG 69 с патронами калибра 7,62 & # 215; 51, совместимыми с НАТО, расположенный и готовый. Это было боевое оружие, и в его представлении это была военная операция: достичь цели или потерпеть неудачу. И он подумал, что незнакомец рядом с ним также хорошо сохранял спокойствие . Двигатель мотоцикла заработал, оживая, далеко, но отчетливо.

Они были в задней части фургона.

Не часто Гофу выпадал шанс наблюдать кульминацию, когда он предполагал, что в воздухе будет "запах кордита".

Майор сказал: "Вы остаетесь здесь, не двигаетесь, и вы ничего не видите, ничего не слышите и ничего не знаете о том, что может произойти. Ты излишек и помни это."

Он исчез.

Пегс схватил Гофа за руку. "У этого ублюдка хорошие манеры у постели больного. Настоящий утешитель."

"Это грязный бизнес, которым мы торгуем, исключая любезности. Мы не те, кто имеет значение в эти моменты. Мужчины, женщины, которые проходят лишние ярды, идут в одиночку, "нецивилизованные" мужчины. Как сказал Оруэлл. Мужчины могут быть только высоко цивилизованными, в то время как другие мужчины, неизбежно менее цивилизованные, должны охранять и кормить их . Мы многим обязаны им, нецивилизованным, и не должны забывать об этом."

"Вроде как на пределе... Я слышу тебя."

Она убрала руку. Он услышал рокот двигателя мотоцикла, более яростный, чем кашель курильщика, и выплевывающую энергию ... и он задался вопросом, что девушка, средоточие Rag and Bone, понимала о реальности своей жизни и ее будущем, и увидела ее в его сознании, и почти заботилась.

Он завел мотоцикл.

Шум от этого ударил ей в уши. Из его выхлопа вырывался дым, а дождь и ветер доносили его запах до нее там, где он прилипал. Мальчик, Карим, повернулся к ней. Это был ее последний бросок, не то чтобы она когда-либо бросала кости, но это была фраза, которую ее наставник сказал ей в лицо: "Твой последний бросок, Зейнаб, и тот, где я узнаю о твоей приверженности будущему". Он нес чушь о ее курсовой работе, но здесь - в убогом поместье на окраине чужого города - в этом была доля правды.

Она подняла ногу, перекинула ее через заднее сиденье и выровнялась. Она положила левую руку ему на живот и ухватилась за его макушку, оказалась под его пальто, а затем схватила горсть одежды и складку кожи на его животе и почувствовала, как он напрягся, и он повернулся к ней лицом, и ухмылка озарила его лицо.

Он крикнул: "Я хотел знать, как это было бы, сестра, управлять зверем, настроить его против себя и нажать на спусковой крючок, и сделал. Почувствовал, как он ударил меня по плечу - хотел этого и получил это. Еще я хотел быть на байке. Это монстр Ducati 821. Это первоклассное качество. Выходная мощность 112 л.с. Он никогда не позволял мне ездить на нем, мой брат. Максимальная скорость 225 километров в час, дальность 280 километров на полном баке. Мы идем куда глаза глядят, сестра, заботясь только о настоящем, не заботясь о завтрашнем дне, умны мы или дураки. Только сейчас, ни в какой другой раз. Ты слушаешь меня, сестра?"

И она улыбнулась, скрытно, печально, и подумала о том, чего еще - до этого дня - он раньше не делал, и она сжала плоть, сильно ущипнула ее и услышала, как он тихонько взвизгнул. Под ней раздался рев, и он отпустил мотоцикл и повел его по мокрому участку грязи и пучков травы, мимо сломанного дерева и мусорного бака, который переполнился и опрокинулся. Грязь взлетела с колес и забрызгала детей, которые смотрели им вслед. Никогда раньше его не приветствовали. Группа из них бежала рядом с Зейнаб и Каримом и им пришлось бежать, чтобы не отставать от него. Ей показалось, что они выкрикнули его имя ... В ее голове вспыхнуло выражение, которое она слышала, как девочки говорили в коридоре резиденции в Манчестере: все "знамениты на пятнадцать минут", как будто мальчик был бы ... не она. Ее слава будет длиться, уверен в этом, до тех пор, пока в ее теле есть дыхание, и это будет продолжаться не минуты, а дни и недели, месяцы и годы. Дети, бегущие, тяжело дыша вместе с ними, хотели коснуться плеча Карыма, и те, кому это удалось, были сброшены.

Она была сильной. Она держала винтовку в правой руке, и ее ладонь обхватывала рукоятку пистолета за спусковой скобой, а указательный палец находился внутри и на самом спусковом крючке, и она знала, какое давление требуется. Они наехали на более неровную почву, разбили брошенную консервную банку и заскользили по склону, и ему пришлось удерживать мотоцикл от опрокидывания вытянутой ногой... Она кое-что вспомнила, и теперь они были в пределах видимости точки выезда из поместья, где было еще больше детей и грубо обработанные камни, которые были там для безопасности, и он замедлил ход и завел двигатель. Вспомнила день дома, дождливый, и низкие облака над Дьюсбери, и ее мать ушла к подруге, и сосед пришел посидеть и посмотреть телевизор с ее отцом, и старый фильм, который сосед хотел посмотреть, монохромный. Не смогла удержаться, чтобы не вспомнить это воспоминание. Фильм о военном корабле, который зашел в южноамериканский порт после столкновения с Королевским флотом, и немецкая лодка была повреждена, но местные власти приказали ей покинуть гавань. Все причалы были заполнены людьми, ожидающими драмы и уверенными, что они не потерпят неудачу, а британские лодки были ожидание в море единственного немецкого корабля. Вспомнила все это, и вид ее отца, уставившегося на экран, и соседа, облизывающего губы от беспокойства. Что-то трагичное, одинокое и неравное в этом. Направляюсь к определенному ... и пытаюсь уничтожить воспоминание. Она не знала, чем это закончилось, потому что ушла в свою комнату, чтобы закончить домашнее задание, и она не считала правильным, чтобы ее отец и ее сосед посмотрели фильм, прославляющий британских военных, и она никогда не спрашивала, что произошло - только помнила фильм, показывающий огромные толпы и их волнение, когда линкор отплыл.

Двигатель на полном газу. Стер память об этом. Вокруг них сгустилась темнота, тормоз был выключен. Ее почти оторвало от сиденья, но она вцепилась в него.

Впереди все было черным, за исключением полудюжины крошечных огоньков от мобильных телефонов, которые наблюдатели, чоуффы, направили на скалы, чтобы он избежал их. Все уличные фонари были погашены, как и предсказывал его брат. Дело сделано, и цель его - освободить ее. Он пробился сквозь кольцо ребят, и они отступили назад, давая ему проход... как военный корабль, выходящий в море и направляющийся к врагу. Карим, возможно, никогда не ездил на мотоцикле, но был уверен, и оседлал технологию, и его ослабленная рука, казалось, не имела для него значения. Предполагалось, что у них будет окно возможностей, и она не могла вспомнить, длилось ли это 30 секунд или целую минуту, но это дало им время. Они были между скалами, и ветер с дождем хлестали ее по лицу, и она пошла с ним, низко пригибаясь и боком, как и он, быстрым, резким левым поворотом на улицу, а впереди нее была еще одна стена тьмы. Едва слышный за звуком двигателя, гортанный и величественный, воинский клич - то, что издавали бы двигатели военного корабля, - были визги и вопли детей, но они не последовали. На полную мощность, вверх по склону и далеко вдалеке, у вершины возвышенности, горели огни домов и уличные фонари; вокруг них была темнота.

Она поняла. Сделка была заключена, и обещание было выполнено. Открытое окно, темнота, освободили бы ее.

"Ты в порядке, сестра?"

"Я в порядке - мы идем на войну, я счастлив".

Она подумала, что это невероятно, что он мог ровно держать мотоцикл, не имея возможности видеть что-либо перед собой или вокруг себя. Темнота накрыла их, спрятала, и она поняла, что он накинул распахнутое пальто на циферблаты перед собой, и фара не была включена. Их не было видно, а точка прорыва была близко. Позади них был полицейский кордон и очередь из людей, которые ждали в очереди, чтобы купить мерзкую марихуану из Марокко, а у нее была старая винтовка, и ее палец был готов нажать на спусковой крючок, напрячь его. Темнота была ее другом. Где был Энди? Волновало ли ее это? И у него была ее сумка со сложенной новой ночной рубашкой, она была в его машине, и имело ли это значение для нее? Зейнаб посмотрела вниз, но в темноте не было видно браслета, и она повернула шею, но не смогла нащупать кулон, два ее подарка от него. И скорость напрягала мотоцикл, но окно все еще было открыто.

Грохот двигателя быстро приближался к ним.

Рядом с ним голова французского стрелка низко склонилась над винтовкой Steyr, и он приник одним глазом к прицелу. Энди Найт - не буду называть его имени еще много часов - услышал команду, произнесенную шепотом в микрофон, прикрепленный к углу пуленепробиваемого жилета.

"Хорошо..."

Только это, ничего больше. На мгновение он увидел очертания затемненного мотоцикла как силуэт на фоне огней многоэтажки позади него. Они оба ждали: недолго.

Была включена ослепительная мощность света. Улица впереди была залита ослепительным освещением. Основная точка света падала прямо на мотоцикл. Было достаточно светло, чтобы четко разглядеть каждую вмятину на шине, каждую царапину грязи на кузове, дыры на коленях переднего пассажира и винтовку, которую держал задний сидень. Всадник был бы ослеплен, отклонился и ничего бы не увидел впереди... то, как ему сказали, что все это было так просто. Энди, или Фил, или Норм, не проверяли мораль, но играли по правилам, как это было, с открытой соответствующей страницей и другими принятие решения о том, вписывается ли данное действие в кодекс поведения, установленный для противодействия террористической кампании или отправке груза организованной преступности, и что приемлемо в условиях непреодолимых неудобств. Очень просто... Было сказано, что мальчик был бы слишком упрям, слишком очарован девушкой, слишком глуп, чтобы покинуть убежище и выйти с поднятыми руками. Сказал, что девушка будет мечтать о мученичестве и своего рода славе, захочет умереть под градом выстрелов и не сдастся. Сказал, что осада затянется, возможно, на несколько дней, и не будет стоить смерти или ранения одного офицера. Сказал, что компромисс был возможен благодаря "добрым услугам" Хамида, мелкого торговца и головореза, который выдаст своего брата. Сказал, что торговля может возобновиться внутри проекта в течение получаса, и что полицейская операция будет завершена, а ставки за сверхурочную работу будут контролироваться. Сказал также, что старший брат - в обмен на иммунитет к судебному преследованию - предоставит доказательства, которые осудят пожилого гангстера с историей коррумпирования чиновников в городе Холл и штаб-квартира детективной службы рядом с собором. Простой, но сложный и удовлетворяющий многих: выгодный компромисс. Как и было сказано, стрелок должен был попасть в колено или в мякоть бедра, избегая области живота, где находились жизненно важные органы, и не целиться в голову, где тонкие волосы мальчика были всклокочены под воздействием ветра и дождя, а шины велосипеда потеряли сцепление с дорогой и поворот переходил в занос.

Все просто, и он понял.

Время было не на стороне стрелка. Если бы гонщик восстановил контроль, смог вырулить из заноса, выпрямиться и нажать на акселератор, то через несколько секунд мотоцикл миновал бы светофор, выехал на открытую дорогу, с паутинной сетью колей и боковых поворотов, и был бы далеко и чист, а она была бы свободна.

Шипение, когда был сделан вдох и задержан. Он услышал визг шин, когда они заскользили. Целился бы в ногу, чтобы попасть.

Взрыв рядом с ним. Произведен одиночный выстрел, а не возможность двойного нажатия. Один выстрел.

Он понял. Занос, который произошел из-за поворота, все испортил. Не подлежит критике, не был ошибкой, но и не идеальный выстрел. При ярком освещении он отчетливо видел последствия попадания пули из Steyr SSG 69 в череп всадника. Дезинтеграция. Не из приятных. Как будто это было томатное пюре, которое яростно вырвало, с белыми кусочками и серой массой, и оно полетело прямо за расслабленные плечи всадника и забрызгало лицо девушки... Мотоцикл отклонился в сторону, попал в неконтролируемый занос и врезался в бордюр, а затем в низкую подпорную стенку за тротуаром. Его отбросило назад, к центру улицы, и он услышал ее крик. Вес мотоцикла был в основном на ней, когда он скользил последние метры, прежде чем остановиться и развернуться, и ее нога была бы зажата, а боль сильной, и она, вероятно, была сломана.

Сначала крик, который был шоком, затем вопль.

"Да пошли вы, лживые ублюдки".

Резкий вдох рядом с ним, разочарование, раздражение из-за работы, выполненной без необходимого опыта. Он похлопал стрелка по плечу. Еще один крик в ночи, крик ярости. Он не думал, что она сможет освободиться от веса мотоцикла. Если она упала в обморок. Если оружие накроет ее, и она больше не сможет причинить вреда, тогда медики смогут поспешить вперед. Шприц вышел бы наружу. Автомат Калашникова был бы отброшен в сторону. Морфий попадет ей в бедро, или в зад, или в руку, куда будет удобнее, и на перелом ноги наложат шины первой реакции, и она будет на пути к клетке.

Он пополз вперед по земле, протянул руку, почувствовал вес винтовки, взял ее. Они не обменялись ни единым замечанием. Это было то, о чем договаривались. Оба были бойцами передовой, которые работали на "острие", были скупы на слова и не нуждались в поощрении. Французский стрелок отодвинулся, оставив ему место. Он остановился, проверил дальность, на этом расстоянии боевой прицел нулевой.

И искал ее.

Глава 20

Яркий свет показал ему алое пятно на ее лице, все еще влажное и блестящее, и смесь другого вещества, смешанного с кровью, и она снова вскрикнула.

Он думал, что ей было бы больно показать боль, эквивалент слабости. Она, возможно, уже знала, что он будет там, на животе или стоя, сгорбившись и позволяя дождю падать на него, а ветру трепать его куртку - но там.

Большая часть его жизни в те моменты пронеслась в его сознании. Что говорили об утопающем: на тренировках для морской пехоты и на службе бывали моменты, когда их выбрасывало за борт в спасательных жилетах, и они проводили эти бесконечно долгие секунды в ловушке под массой надувного судна, учась не паниковать, а быть рациональными и справляться с кризисом. Проще сказать. Большинство парней хорошо с этим справились. Некоторые сошли с ума и не смогли удержать воздух в легких, и, возможно, попытались кричали под водой, и им наполнили глотки водой, и они вынырнули, кашляя, задыхаясь и отплевываясь, а одного инструкторам пришлось приводить в чувство, и его увезли на машине скорой помощи, он дышал, но не более того. Он вернулся четыре дня и ночи спустя и был непринужден в рассказе анекдота. "Да, видел все это ... Первая ссора с отцом, первые слезы с мамой из-за отъезда, первая перепихонка с велосипедистом из соседнего квартала, который взял пятерку, первый побег, когда приехала полиция, и мы всей бандой были на кладбище и вели себя чертовски глупо, первое интервью для столько всего, и я чуть не обмочился, когда старший сержант роты впервые сказал мне, что я, возможно, бесполезное дерьмо, но я хорошо стрелял на дистанции ..." Вся его жизнь была там, и все его имена, и боль, которую он причинил семье, и высокомерие, с которым он чуть не обругал несчастную пару работяг, которые им управляли, и прелесть быть с ней, со своим Зедом. И вся ложь, которую ей говорили, и презрение, с которым она относилась к нему, маленькому парню, ради которого она могла щелкнуть пальцами. И был сбит с толку, и никого не любил, и никого не ненавидел... и не соприкасалась с литанией осуждения в газетах, которая последовала бы за любым злодеянием, что бы она ни планировала сделать, и не сочувствовала вещателям, которые выстраивались в очередь, чтобы предложить версию убогой поэзии в своих комментариях к атакам, унесшим жизни тех, кого называли "невинными". Хорошая работа, облегчение, что он не вынес суждений, иначе он был бы там всю чертову ночь, прокручивая их в уме, когда нужно было выполнить работу, и время, когда он это сделал.

Он отложил в сторону свою собственную жизнь, то, что он помнил о ней. И отогнал воспоминание о ее поте и запахе ... Все ушло, и разум прояснился, и мысли возвращались только к дням на пустоши с видом на устье Эксе, папоротник, дроник, кустарник и редкие деревья, согнутые ветром с оборванными листьями. Теперь пустая улица и яркий и злобный свет, в котором не было места для укрытия цели.

Он проверил свои чеки и прижал оружие к плечу. Хотелось бы провести пробную стрельбу и оценить, какие прицелы он будет использовать, и как был установлен спусковой крючок, и какое давление на него потребуется, и его вес, и насколько устойчивым он будет, когда он будет держать его на ветру и под проливным дождем. Но у меня не было шанса.

Он видел, как она отчаянно пыталась освободиться от веса мотоцикла, и уже переместилась достаточно, чтобы часть ее тела, грудь и плечо, оказались над мотоциклистом, почти как если бы она защищала его... он не считал, что это фигурировало в ее уме. Если бы она могла освободить ногу, то смогла бы ползти влево или вправо, и по обе стороны от конуса света была тьма. Конкурирующие настроения роились друг над другом и не имели ни согласованности, ни формы - быстро менялись и не имели шаблона. Беспорядок: какой была жизнь.

Время, как они сказали, отлить, или время, как они сказали, слезть с горшка . Справедливое замечание, и он не стал спорить. Позволил себе последнюю роскошь, прежде чем его палец скользнул внутрь предохранителя и, нащупав спусковой крючок, остановился там... Увидел птицу, красивую и с прекрасным оперением, но запертую в клетке с ржавыми плотно посаженными прутьями, и приготовился. Голос рядом с ним пробормотал: он был готов?

"Да, друг, готов".

Она могла видеть так мало. Ее глаза были покрыты пленкой из того, что она приняла за кровь. Но она выстрелила. Ее мозг работал хорошо, возможно, этому способствовала растущая интенсивность боли в левой ноге по мере того, как проходило онемение. У него не было цели, и он был ослеплен прожектором, но попытался прицелиться в него, в его блеск. Который был бесполезен, не имел цели и потратил впустую выстрел.

Зейнаб не смогла перенести вес велосипеда, и она легла поперек мальчика. Не смогла высвободиться из этого положения, обволакивая его, что могла бы сделать любовница. Не мог бы сказать, что то, что осталось от его лица, уже начало остывать, или что смертельная бледность легла на его щеки, но знал, что дыхания не было.

Голос кричал на нее через мегафон, искаженный ветром, и она понятия не имела, был ли это английский с акцентом иностранца или французский. Они бы сказали ей, что "сопротивление безнадежно", что она окружена и "у вас нет пути к отступлению", и "если ты ранена, Зейнаб, бригада скорой помощи окажет тебе самую лучшую медицинскую помощь", и "брось свое огнестрельное оружие, Зейнаб, чтобы мы могли тебе помочь".

Она выстрелила снова, но свет постоянно падал на ее лицо, а один из глаз мальчика был широко открыт и обведен кровью из раны на голове... Группа из них была в телестудии в Манчестере перед началом съемок ограниченного фильма о жизни в общежитии для студентов первого курса университета. Чтобы попасть в главную студию, их провели, как будто это была гребаная Святая святых, отдел новостей. Видел экраны и маленькие столы с компьютерными консолями, и репортерам указали, и где съемочные группы ждали действия, и столы тех, кто кто будет редактировать и контролировать вывод в новостных программах. Где-то это должно было произойти... кризисный момент волнения... в Марселе или Лондоне, даже в Лидсе, и перерывы в программах, чтобы сообщить о "развивающемся инциденте", и вскоре ее имя поплывет в воздухе и будет схвачено, поймано, представлено в домах людей, которых она знала. Она набралась смелости спросить, почему не было большего освещения линии фронта вокруг Мосула или вблизи Ракки, и ей сказали, что освещение было ограниченным, потому что "эти места - дерьмо, мокрое дерьмо, и не стоят жизней ни одной из наших команд". Когда у них будут ее имя и адрес на улице в Сэвил-Тауне, и курс, который она не смогла пройти в Манчестер Метрополитен, они захотят примчаться. И они встретили бы кордон и могли услышать выстрелы, ее - сильный хлопок от "калаша", и они бы что-то бормотали в свои микрофоны, ничего не зная и видя еще меньше. Она выстрелила снова, и снова промахнулась мимо света, который поймал ее. Свободной рукой она погладила его по лицу, где волосы спускались до уха, и увидела следы от прыщей на его лице, и вспомнила его лекции о достоинствах торговли. Его предали так же, как и ее, ему солгали, он поверил им.

И выстрелил снова, и выстрелил еще раз.

Погладила его по голове, а затем попыталась, снова убрать велосипед с ноги и не смогла сдвинуть его.

Темнота была по обе стороны улицы. Если бы она смогла выбраться из-под байка, то смогла бы отползти либо вправо, либо влево, и это было всего на несколько метров, и она представила себе канаву вдоль дороги, куда стекает дождевая вода, и она могла бы устроиться в ней поудобнее, а затем подтянуться дальше в гору. Там были полосы темных полос, которые означали пересеченную местность, и был хороший шанс, что она сможет уйти подальше от того места, где сейчас лежала, связанная. Она не считала это заблуждением. Зейнаб посмотрела вниз, ей было не легко так сильно поворачивать голову, но мельком увидела свою ногу. Между рулем и изогнутой формой топливного бака, и на мгновение была сбита с толку тем, что увидела. Ее кость была белой и была очищена от крови, когда она прорвала кожу бедра, а затем проткнула материал джинсов, и все еще не думала, что это заблуждение - верить, что она сможет доползти до темноты и выбраться, убежать и сражаться: быть солдатом, быть воительницей, быть женщиной, чье имя было произнесено.

Во-первых, она считала необходимым попасть в центр внимания, сосредоточить его внимание на ней. И выстрелила в него, и выстрелила еще раз, и корчилась на земле и пыталась изменить свою позицию для стрельбы, чтобы у нее было больше возможностей выпустить в него пуль. И заплакала от разочарования из-за своей неудачи, и боль усилила свою хватку. Еще одна попытка снять мотоцикл с ее ноги. Она представила себе новые крики медицинской бригады. Еще выстрелы, в око света. Стреляет и чувствует удар в плечо.

И ... больше никаких выстрелов. Щелчок, когда она нажала на спусковой крючок. V и стрелка зафиксировались на боевом прицеле Ноль для ближнего боя, но магазин был опустошен. Она видела, как он менял магазин, вынимал его и переставлял на другое место, но не могла вспомнить, что он сделал, и боролась с ним, но не могла извлечь его и перевернуть, чтобы использовать второй магазин, который был приклеен скотчем, бесполезный, к пустому. Боролась и потерпела неудачу, и взвыла от гнева.

"Ты делаешь это, ты не делаешь этого?"

Он позволил себе короткий кивок головой.

С полностью вооруженной винтовкой он был на ядерных конвоях, следовавших с юга Англии к озеру Лох на западе Шотландии, где размещался подводный флот, ездил на дробовике, когда они забирали боеголовки для установки на ракеты. Он был на учениях в норвежской тундре, был в резерве, чтобы сражаться в Афганистане, но не совершил поездку... Он никогда не стрелял, по-настоящему.

Он видел ее ясно, оба ее изображения были четкими. Его Зед - цель, и не должно было быть ничего больше - собрала все свои силы и, казалось, смогла вытащить застрявшую ногу из-под него, и он услышал резкий скрежет металла, когда ее сдвигали вбок. Она отодвинула труп под своим телом, больше не заботясь о том, чтобы укрыть его. Он увидел, что дождь разбавил маленькие струйки крови, которые текли из раны на голове всадника. За те часы, что он провел с этой парой в спальне мальчика, он, возможно, знал их лучше, чем кто-либо другой. Один был потенциальным джихадист и первый был наркоторговцем, и он не испытывал враждебности ни к тому, ни к другому, только разную степень привязанности. Мальчик был мертв, убит опытным стрелком, а Зед...? Она начала ползти, как какое-то жалкое насекомое, которое было повреждено и пыталось только добраться до укрытия.

Ее голова поднялась. Он увидел кость. Возможно, она была в шестидесяти шагах от него. Все еще цеплялась за оружие и уронила скрепленные скотчем магазины, которые она не могла зарядить. Оружие было бесполезно для нее, но она держала его.

"Ты здесь, Энди, ты?"

Ему нечего было ответить.

"Энди, где ты?"

Он снова задержал дыхание.

"Я певчая птица, Энди, и у меня сломано крыло".

Его легкие были полны до краев.

"Но сломанное крыло не убивает певчую птицу. Энди, ты меня слышишь?"

Кто-то похлопал его по локтю, стрелок указал пальцем. На краю светового конуса медицинская бригада в одежде повышенной видимости продвигалась вперед, и в тени у нее должен был быть эскорт. Он начал, очень медленно, с шипением выпускать воздух сквозь зубы.

"Они посадят меня в клетку, Энди. Ключа нет. Пожалуйста..."

Он предположил, что это причиталось... бесплатного обеда не бывает, парни, которые расследовали коррупционные дела, всегда говорили. Он видел, как ее спускали с самолета медицинской эвакуации и опускали на носилках, и видел, как она опиралась на костыли в Центральном уголовном суде, а рядом с ней были головорезы, которые использовали ее, манипулировали ею. Он увидел, как судья зачитывает приговор "большие годы" и произносит ту же обвинительную речь, которая казалась подходящей для последнего раунда и будет столь же уместна для следующего дела о терроризме, которое он слушал, и увидел, как на ней закрываются кандалы и ворота, и увидел решетку на высоком окне камеры. Слышал шелест перьев, но не песню.

Она двигалась медленно. Довольно простой выстрел для него. При увеличении прицела он мог видеть пятно крови на ее лице, там, где она засохла рядом с левым ухом.

Он пробормотал: "Давай запустим это шоу в турне, Зед".

Сделал это хорошо, без выхватывания. Сжал и почувствовал удар в кость рядом с плечом. Увидел, как она отшатнулась от удара. Ничего впечатляющего, не вскинутые руки и не визг, вместо этого что-то, что больше походило на пулю, попавшую в наполненный и мокрый мешок с песком. Не героическое прохождение, но он подумал, что это достойный способ закончить свои дела. Без суеты, без драмы, и он передал оружие в сторону, и оно было отобрано у него. Ему нечего было сказать... стрелок очистил оружие и, должно быть, поставил его на предохранитель. Он вытер глаза.

В них могла быть дождевая вода, а могла и не быть.

Прожектор был погашен. На несколько секунд улица погрузилась в темноту. Затем скоординированная реакция. Зажглись уличные фонари. Он думал, что это был хороший выстрел, но дважды она двигалась, и, наконец, была последняя конвульсия... Сделано и закончено. Медицинская бригада теперь продвигалась вперед, но им не поручили никакой стоящей работы. Он встал. Не знал, куда деть руки, поэтому засунул их поглубже в карманы.

Стрелок приподнялся, используя крыло автомобиля, чтобы улучшить сцепление.

"Что ты хочешь делать сейчас, куда идти?"

"Я хочу домой".

"Где дом?"

"Вроде как разнообразный, может меняться, может быть, это просто там, где есть теплое пиво - и нет девушек, которых нужно убивать".

"Что является версией "убирайся к черту", куда угодно?"

Они переместились в тень, куда не доставал свет уличных фонарей. Его щеки были мокрыми, но, возможно, это было из-за того, что дождь лил еще сильнее.

На балконах многоэтажек проекта, с любой точки обзора, выходящей на бульвар Анри Барнье из Ла Кастеллана, доносился журчащий звук голосов, ветер, который шепотом подметал остатки осенних опавших листьев.

"Это был Самсон... Я видел Самсона... Самсон застрелил мальчика, Карима... спас ему жизнь одной ночью, забрал его жизнь другой, это был Самсон... Сохранил его, затем уничтожил... Но был другой человек, который стрелял, не торопился, сделал выстрел из милосердия... Как собаку, сбитую машиной, добивают, чтобы покончить с болью... Самсон никогда не проявлял "милосердия" ... Возможно, другой человек разлюбил свою работу. Он был агентом и выследил ту девушку, но убил ее. Почему?... Это было хорошее шоу, не хуже любого, что мы видели от Samson... Я видел его лицо, лицо другого мужчины, незнакомца. Самсон не бы... Я думаю, незнакомец плакал ..."

Через несколько минут машины скорой помощи уехали с двумя телами, а Ducati 821 Monster был обнаружен и увезен на плоской подошве, и команда криминалистов была на месте происшествия на дороге, где были масляные пятна и пролитая кровь, и они работали быстро, стремясь поскорее закончить и уехать. Через несколько минут очередь за покупателями начала продвигаться, и вход в проект снова был в руках шуффов, которые обыскивали их, а затем направляли к разным лестничным клеткам, где шарбоннеры ждали, чтобы продать им и забрать их деньги. И, за исключением приведения в порядок остатков этого события, жизнь Ла Кастеллане вернулась в свое нормальное русло.

Когда их проводили к машине и сказали, что их пунктом назначения является аэропорт, Пегс спросил: "Вы видели его, знаете, куда он поехал, его забрали?"

Гоф ответил ей: "Его не было ни видно, ни слышно".

"Мы его больше не увидим".

"Не возражаю. Они доходят до точки, эти довольно печальные личности, когда они не готовы принимать какое-либо дальнейшее наказание. От него требовали многого."

"Мы получим за это взбучку, Гоф, попомни мои слова. В моей воде. Они вывесят нас на ветру. Брось книгу в нашу сторону."

"Как ты думаешь, Пегс, он был мягок с ней, или это было просто частью работы?" Который?"

Они не торопились в последний раз взглянуть на место происшествия, где на улице лил дождь, и полиция спешила убрать свое основное оборудование для инцидентов, а майор Валери остановился на полпути, чтобы пожать им руки, но ничего не сказал и ушел.

Она сказала: "Я не истекаю кровью в углу из-за него, Гофи, но я скажу тебе печальную вещь. Вы могли бы сказать, что он перегорел, бежал на пустом месте, хотел бы умыть руки от всего этого и вернуться к тому, что делают "обычные" люди, и знать, кем он был. За исключением того, что это неприменимо к типу, подходящему для этой работы. Они не могут разорвать связь... Не смейся надо мной, блядь, я серьезно. Мне грустно за него... они не знают другой жизни. Это ловушка для мужчин на их лодыжке, зубы крепко сжаты... Она была в такой же ловушке, и ей некуда было идти."

Их проводили к машине, они услышали что-то о задержке рейса, последнего на вечер, и они на него успеют.

Час спустя... Он спрашивал это достаточно раз. Краб потребовал сообщить, когда самолет в конечном итоге взлетит. Не мог дождаться, когда прояснится. С момента посадки в самолет прошло целых три четверти часа, но трапы все еще были на месте. Он увидел мужчину и женщину, которых полицейская машина подвела к подножию лестницы, быстрое прощание, ничего, что указывало бы на нежность, и они взбежали по ступенькам. Краб не знал их, ни от Адама, ни от Евы.

Он увидел неряшливо одетого мужчину с жидкими волосами, прилипшими к голове, на его плечах был дождь, лодыжки промокли, а ботинки, похоже, набрали воды.

Женщина, стоявшая позади него, подтолкнула его по проходу. Она была хорошо сложена, у нее было сильное и угловатое лицо, острая челюсть, и он подумал, что в ней было высокомерие. Ее одежда была такой же промокшей, а волосы в беспорядке: он удивлялся, как такие люди, столь явно занимающие низкое положение в иерархии важности, могли нести ответственность за то, что самолет все это время оставался на перроне. У него была книга с кроссвордами, чтобы поддержать его, но он забыл их, а затем его сиденье затряслось, когда женщина придержала его, опускаясь позади Краба, а мужчина оказался на месте через проход.

Они разговаривали, пристегивая ремни, и девушка через громкоговоритель извинялась за поздний взлет - как ей, черт возьми, и следовало. Они начали выруливать.

Краб почувствовал, как кто-то дернул его за плечо.

Он повернулся, переполненный раздражением, сказал бы любому незнакомцу держать свои гребаные руки при себе, и женский голос промурлыкал ему на ухо.

"Хотел сообщить вам, сэр, что, возможно, было ошибкой сообщить ваше имя, звание и номер - понимаете, что я имею в виду - при регистрации. Мы отправили их дальше. Северо-Западному подразделению по борьбе с терроризмом понравится сопоставлять их с рекордами и локациями. Мы относимся к такого рода вещам очень серьезно. Сговор с целью облегчения ввоза огнестрельного оружия, в частности штурмовой винтовки АК-47, является преступлением, которое суды, похоже, рассматривают в плохом свете. Любая связь с группой джихадистов, людьми, совершившими убийства и нанесение увечий в людном месте, повлекла бы за собой - я полагаю - наказание предельной суровости. Я должен был бы предположить, что вашим единственным мотивом в этом вопросе было заполучить в свои руки "славного маленького добытчика". Вы вызываете у меня отвращение, сэр, и вы будете вызывать отвращение у судьи, который ведет ваше дело. Этот рейс встретят в Манчестере. Приятного путешествия, сэр, и вы могли бы подумать о вызове адвоката, потому что он вам понадобится."

Голос, такой тихий и такой рассудительный, умер на нем. Он задавался вопросом, когда его руки дрожали, как девушка справилась, хорошенькая маленькая штучка, и у нее есть яйца, и она хорошо бегала в полете. Самолет поднялся и начал пробиваться сквозь низкую плотную облачность.

День спустя... Они были призваны.

Им был отдан приказ маршировать в комнату 308, внутреннее святилище, где пели ангелы и курились благовония. Они добрались до квартиры, которую делили, незадолго до рассвета, и Пегс приготовила чашку чая, а Гоф загрузил в стиральную машину почти всю их одежду. Затем Пегс сделал сэндвич, и он навалил кучу у двери из всех вещей для химчистки. Они пришли поздно, слишком измотанные, чтобы прикоснуться друг к другу, и спали как шумные бревна, и это могло быть в последний раз, потому что ожидаемая критика могла быть злобной, в основном незаслуженной и жестокой.

Их ждали. Парень, который председательствовал в той комнате - со шрамом от удара ногтем, свидетельствующим о его опыте "острого конца", - опознал человека у окна. Главный суперинтендант, божественная фигура из национального штаба контртеррористического командования, и там была высокая и гибкая женщина без макияжа и украшений, которая была из SC & O10. Повисла тишина. Всегда была тишина, когда следовало повесить, так они сказали. Рана была живой, и он, вероятно, поцарапал ее. Три Ноль восемь стартовали, вынесли вердикт по "Тряпке и кости"... Гоф не собирался допустить, чтобы критика лежала на ковре с задранными ногами, и Пегс пообещал "не принимать от них дерьма". Кашель и прочищенное горло.

"Мы думаем, что все прошло хорошо. У нас есть очень четкое представление о миссии, полной трудностей. Все получилось не так, как предполагалось при нашем планировании, но это никоим образом не уменьшает преимуществ, полученных в результате операции. Вы умело и деликатно преодолели сложный дипломатический тупик и заслуживаете похвалы. Поздравляю, очень искренне."

Пегс наклонила голову вперед, как будто у нее обострился слух, а Гоф оставался непроницаемым.

Главный суперинтендант сказал: "Мы ожидаем значительного уровня успеха, большого трала и сети, выхолощенной до достижения половой зрелости. Я считаю, что они были особо целенаправленной и опасной группой, не в последнюю очередь из-за женщины, стоящей в основе концепции контрабанды. Мы добавляем наши поздравления вам обоим, а также за то, что вы контролируете своего агента под прикрытием в трудных обстоятельствах при минимальных ресурсах. Первоклассный - и к этому списку следует добавить отличное сотрудничество, которое вы получили от наших французских коллег - довольно редкое явление, - и это зависит от вашего пути к победе. Это была чертовски хорошая попытка."

Женщина сказала: "Вам не нужно знать, где он находится - вообще ничего о нем. Французы отвезли его в Тулон, он провел ночь в аэропорту, вылетел этим утром. Я видел его мельком, подумал, что он выглядит грубо. Пока не знаю, закроет ли он на этом дело. Многие пытаются, немногие преуспевают. Что меня радует, так это то, что группа опасных молодых людей, несущих огромное бремя ненависти, будет уничтожена... Мысль о потоке автоматических винтовок, поступающих в Великобританию, слишком страшна, чтобы думать... Это оставляет нашим людям шрамы, в конце они получают повреждения, но это цена, которую приходится платить им - этому мальчику - не нам."

Хотели ли они кофе - не захотели. Хотели ли они поделиться анекдотами - опять же, не стали.

Вернувшись в офис, в течение десяти минут они соберут свои вещи и пойдут каждый своей дорогой, возьмут хороший отпуск, могут снова столкнуться друг с другом после того, как Отдел кадров сделает все возможное с новыми назначениями, но могут и нет.

Неделю спустя... Скоординированные аресты были проведены эффективно и разрешены для двух часовых поясов.

В 04.00 по Зулу сани взломали дверь особняка Крэба в районе бэкон-белт в Алтринчаме, в то время как вереница автомобилей без опознавательных знаков и полицейских фургонов, все с вращающимися синими огнями, демонстративно заполнила обсаженную деревьями аллею. Хорошее представление, устроенное для соседей, и попытка унизить его, и его вывели, заковав в наручники... На Пеннинских вересковых пустошах была остановлена машина, и человек, известный под кодовым именем Крайт, был распластан на дороге под прикрытием автоматического оружия, а затем утащен, а другой - известный как Скорпион - был перехвачен по пути в адрес до востребования... и в столице двое мужчин были взяты под стражу - их опознали из-за билетов, которые не были уничтожены, как было предписано путешественнику, и они указали, где и кем были приобретены документы для поездки между Великобританией и Марселем.

И в 05.00 по европейскому времени, когда офицер среднего звена, майор, привел команду специально отобранных детективов к воротам виллы на побережье и использовал бронированный автомобиль, чтобы сломать их, и старик, который когда-то был легендой в скрытом течении организованной преступности в Марселе, был вырван из своей постели. Только один фотограф из Ла Прованса присутствовал, чтобы запечатлеть арест... Также в то утро в квартирах, которые, казалось, противоречили мизерным пенсиям, выплачиваемым бывшим следователям, были люди, которые преуспели благодаря сотрудничеству с Зубом, и можно было с уверенностью сказать, что вскоре они встанут в организованную очередь, чтобы осудить действия всех, а не их собственные, в надежде на снисхождение... И Хамида схватили в постели с девушкой, и не собралось толпы, чтобы помешать полиции, и брата, которого должны были похоронить в тот день, когда он должен был находиться в комнате для допросов, выражая удивление тем, что сделка не была соблюдена.

В течение часа от майора из L "É v ê ch é было отправлено краткое сообщение старшему офицеру, работающему по адресу Вайвилл-роуд, Лондон, SW8: Коллеги, Хорошего дня для нас (и "Самсон" не понадобился и остался в постели), и я ценю прекрасное общение. Валерий . Все признано удовлетворительным.

И месяц спустя... Скорбящие уходили. Не только семья, но и все население улицы, в которой она жила, и многие из тех, кто был ее ровесником в школе, а некоторые приехали из Манчестер Метрополитен, чтобы присутствовать. Было прискорбно, но неизбежно, что процедуры похорон, олицетворяющих эту веру, были отложены. Ее должны были похоронить в течение нескольких часов после смерти, но на пути исполнения желания ее родителей было много препятствий. Французский судья не спешил, и детали относительно точных обстоятельств смерти оставались расплывчатыми, и британские власти не спешили раскрывать, какой информацией они располагали ... но аресты, обвинения и первоначальные выступления перед мировыми судьями, а также назначенные даты судебных процессов сделали этот вопрос достоянием общественности. Откровенно говоря, все на этой улице, в сообществе Сэвил-Таун, либо видели своими глазами, либо знали о неоднократных визитах детективов Северо-Западного контртеррористического подразделения по домашнему адресу, и утверждалось, что ее спальня систематически разгромлена на куски. Ее отец неоднократно говорил, что отказывается верить обвинениям, выдвинутым против нее, ее мать сказала, что их единственная дочь была "послушной девочкой, идеальной во всех отношениях". Когда тело Зейнаб готовили к погребению, обмыв и затем завернув в белые простыни, в саван, они увидели бы единственное пулевое входное отверстие и выходное отверстие в ее груди и рядом с позвоночником.

Там были полицейские в штатском, и из-за каменной стены в предрассветном сумраке выглядывал яркий объектив, ловивший тот свет, что был там. Территория кладбища, за пределами крематория, опустела.

К детектив-констеблю была обращена просьба, она куталась в свое пальто, умирая от желания выкурить первую сигарету за день. Просьба прозвучала из-за ее спины. Она обернулась.

Ей подарили единственную алую розу с плотными лепестками. Ее попросили взять это и поместить, и вопрос вертелся у нее на языке: кто он такой? Она увидела, как могильщик с помощью инструмента на длинной ручке засыпал первую горсть земли обратно в яму, и развернулась на каблуках, но он уже уходил, и в его походке была цель, властность, и она подумала, что его осанка делает его одним из них. Она не окликнула его, и он не оглянулся. Она пожала плечами, затем пошла вперед.

У могилы, под взглядом рабочего, она положила единственный цветок на траву, окружающую могилу, и задумалась, как получилось, что джихадиста, торговца оружием, опасного и преданного своему делу, которого застрелили, человек, который, как она думала, мог быть офицером полиции, вспоминает с такой нежностью.

Февраль 2019

Техник сказал: "Я никогда не видел такого старого, как этот, удивлен, что его не отправят в музей. Посмотри на это, Пьер, посмотри на возраст этого. Ему более шестидесяти лет, и он все еще в рабочем состоянии - какую, черт возьми, историю он должен был бы рассказать. Откуда я это знаю? История? Посмотри на приклад, на эти отметки. Я думаю, что у него было много владельцев ... но это всего лишь машина, от которой нужно избавиться - и никто не проронил ни слезинки ... но если бы историю можно было рассказать, то ее место в музейном шкафу было бы обеспечено. Заряжай его."

Автомат был новым, купленным в Соединенных Штатах, а система была новой в пристройке к отделу баллистики и оружейной палаты полиции Марселя. В прошлом это делалось с помощью ацетиленового резака, а до этого задача обездвиживания огнестрельного оружия возлагалась на Клода, гиганта с мускулами, соответствующими его массе, и он разбивал корпус пистолета или винтовки в крошку кувалдой. Но машина была куплена и должна быть использована. Они надевают защитную одежду и защитные маски.

"Что я только что заметил, последний раз он заканчивался в ближнем бою, на короткой дистанции. Посмотри на настройку, это нулевой прицел боя... Это значок, понимаете, что я имею в виду?"

Процедура была почти такой же формальной, как та, что применялась, когда палач приходил со своим аппаратом в тюрьму Бауметтс. Была сделана фотография АК-47, а другая - серийного номера. Измельчитель был запущен. Он размолол остатки своей предыдущей работы между лезвиями и выплюнул их в мусорное ведро, а режущие кромки повернулись. К нему следовало относиться с осторожностью и уважением.

На нем щелкнули зубы машины. Звук был хриплым воплем. Техника и его помощника никогда не переставало удивлять, что оружие, находящееся в процессе разрушения, с истекающим сроком службы, всегда, казалось, кричит, как бы бросая вызов, в последнем протесте. А детали, которые были изготовлены много лет назад и побывали во многих путешествиях, выброшены как металлолом в мусорное ведро. Детали будут сфотографированы и то, что осталось от серийного номера - 260 16751 - для бюрократической записи. Не задерживайся, и за этим последует нечто большее, а его смертоносная мощь уничтожена.

И год спустя... это было запланировано как важная встреча, но мало кто в здании знал об этом. Можно было бы заказать кофе и печенье. Комната была подметена электронным способом еще до того, как там собралась небольшая группа из полудюжины мужчин и женщин. База, используемая этим подразделением, находилась в полицейском участке округа Киркби, расположенном в восточной части города Ливерпуль. Там была оживленная автостоянка, потому что она была общей с пожарной командой, и бригады скорой помощи часто парковались там; отличное место для тайных встреч, посетители приходили и уходили, а парковка была уединенной и скрытой от главной дороги.

Было большое ожидание.

Команда была клиентами. Им нужно было доказать, что их потребность больше, чем у других команд по всей стране. То, чего хотели достичь заказчики, стоило недешево, было востребовано, и они должны были продемонстрировать потенциальный результат, который повлиял бы на материальное благополучие населения в целом, если бы приз был присужден им. Они никогда его не встречали. На самом деле мало что знала о нем, кроме его имени...

Их гость опоздал на несколько минут, что вызвало раздражение.

Все они были высокопоставленными людьми и не привыкли, чтобы их держали без дела, ожидали, что подчиненные будут пунктуальны. Все они были ключевыми сотрудниками команды, собравшейся вместе, чтобы напасть на местного крестного отца, чья империя процветала за счет кокаина, смака, гашиша и "пхетов", а также усилий девушек из Восточной Европы, которые выступали в свирепых сменах. Внедриться в такую организацию считалось практически невозможным для любого офицера с опытом работы в городе и соответствующим акцентом, который был легендой детства в Ливерпуле. Руководители действовали изнутри мозаики связей в рамках расширенного кровного родства и брака линии. Попытки завербовать членов семьи, работающих на периферии, наталкивались на неизбежную кирпичную стену, толстую, увенчанную колючей проволокой, даже тех, кто был скомпрометирован и им грозили длительные сроки тюремного заключения. Правда заключалась в том, что внутренние члены клана вызывали больше страха и обеспечивали большее вознаграждение, чем команда делала или могла. Итак, они отправились с чашей для подаяний в Лондон и были приняты женщиной по имени Прунелла, которая оказала им мало уважения, но пару месяцев назад указала на возможный вариант.

Не им нравиться или не нравиться.

Не им считать парня подходящим или неподходящим.

И не в их компетенции, чтобы предложить, как можно добиться близости и доверия со стороны целевой семьи.

Они не знали, где он был раньше, какая у него специальность - ни хрена не знали, как сказал старший, взглянув на часы, четыре раза. Но было решено, что при таком стиле работы существует шаблон, вытекающий из сюжета: сказать "больше никогда", сказать, что "пора заканчивать", уйти и не получить ни медали, ни золотых часов, ни каких-либо благодарностей, и отправиться "в никуда", куда-нибудь подальше и за горизонт, где предположительно отсутствовали большие стрессы - и умереть от скуки, не суметь адаптироваться и вернуться. Что они все сделали - глупые попрошайки. Можно предположить, что он не новичок. Можно также с уверенностью предположить, что он знал о присущем типичному преступному синдикату насилии, превращенном этой толпой в форму искусства. У них также не было досье о его предыдущих развертываниях, успехах или неудачах, и им не показывали никаких отчетов психологов.

Стук в дверь. Разговоры прекратились.

Помощник босса стоял в открытой двери, скорчил гримасу, слегка ухмыльнулся, затем отошел в сторону.

Мужчина был в комбинезоне с почти свежими пятнами краски на нем и пятнами на коленях, где он, возможно, стоял на коленях в машинном масле. Его волосы были относительно аккуратными, короткими, но не подстриженными. Он побрился, но за день до этого. Его рабочие ботинки были поцарапаны. Его глаза были ясными, решительными, и он не щадил никого из них... Это было так, как будто столы были перевернуты и роли поменялись местами, и он проверил их, чтобы увидеть, подходят ли они ему. У него был тихий голос, и им нужно было напрячься, чтобы услышать его. Он начал с извинений, в искренность которых никто из них не поверил.

"Здравствуйте, извините за опоздание, движение было кошмарным, а затем парковка здесь была затруднена для того, на чем я езжу ..."

Несколько из них, рефлекторно и потому, что они должны были реагировать, были у окна и подняли жалюзи и увидели бы небольшой грузовик для доставки, какой мог бы использовать самозанятый строитель - "нет слишком маленькой работы". Симпатичный парень, в нем есть прямота и очевидная честность.

"... Не то чтобы имена были важны для любого из нас. Рад быть с тобой... как бы то ни было, я Сэм Питерс - думаю, это тот, кто я есть. В любом случае, учусь быть Сэмом Питерсом."

Он улыбался. Им потребовалось мгновение, чтобы ответить, затем все они засмеялись, но глухо, и задавались вопросом - озадаченно - было ли в нем невежество и невинность, как будто он, возможно, не оценил риск пойти против криминального авторитета и его племени. Или, возможно, нет, возможно, просто жил во лжи и делал это хорошо.

Песня по утрам

Джеральд Сеймур

1

Их было четверо.

Они шли рядом, уворачиваясь от обеденной толпы. Они были ничем не примечательны вплоть до анонимности. Когда их линия прервалась, это означало пропустить белого, потому что даже для этих четверых это был укоренившийся инстинкт. Все они были одеты в кроссовки для бега, свободные бесформенные брюки и длинные пальто, а их шерстяные шапочки были плотно надвинуты на головы. Белые, проходившие между ними, не обращая на них внимания, все еще были одеты по случаю засушливого лета: девушки в легких платьях, хлопчатобумажных юбках и блузках, а мужчины в рубашках без рукавов. Но эти четверо отправились в свое путешествие в город задолго до того, как белые зашевелились в своих пригородных постелях. Они выехали из городка еще до того, как солнце блеснуло на опорах электросети и над горизонтом крыш из оцинкованной жести.

Когда они сели в свой первый автобус, на земле все еще лежал иней, хрустальные огоньки на сухом коричневом вельде.

Они не разговаривали.

Полицейский службы безопасности или следователь, проводящий допрос, возможно, заметили бы сжатие их губ, или блеск в их глазах, или некоторую скованность в их походке, но секретари, продавцы, продавщицы и клерки ничего не заметили.

Для каждого из них это был первый раз, когда им была дана миссия в самом центре города.

Полицейский службы безопасности или следователь, любой человек, привыкший к запаху страха, мог бы заметить, как один из четверых держал двумя руками завязки спортивной сумки, которая была тяжелой и громоздкой. Он мог бы заметить, что двое других глубоко засунули руки в боковой карман пальто, как будто хотели защитить или спрятать что-то важное.

Но в городе царил мир и был обеденный перерыв, и четверо молодых людей не привлекли к себе внимания, когда они шли по Притчард, направляясь на запад.

Для белых, которые делили тротуар с этими четырьмя молодыми чернокожими, солнце стояло высоко, и насилие в поселках было вне поля зрения, из сердца вон. Расслабленное, безопасное и комфортное тепло разливалось по быстрому транспортному потоку и неровному тротуару на Притчард-стрит. У сэндвич-баров были очереди. Были мужчины, уткнувшиеся в дневные газеты, которые искали не статистику беспорядков прошлой ночи, а составы местных команд по регби. Там были женщины, разглядывавшие большие витрины из зеркального стекла универмагов и одежду, доставленную морем из Лондона, Парижа и Рима.

Все вместе, в один и тот же момент, молодые чернокожие увидели кремово-серый фургон Combi, который был припаркован у обочины на перекрестке улиц Притчард и Делверс. И они посмотрели друг на друга и увидели, что все они нашли фургон.

Белый мужчина развалился за рулем "Комби".

Белый не мог не заметить четырех чернокожих, которые в нерешительности стояли на тротуаре, их лица расплылись в нервных улыбках, и они уставились на него. Он не мог пропустить их, но он не подал никакого знака, что заметил их. Он смотрел вперед и посасывал влажный фильтр сигареты. Двигатель фургона работал на холостом ходу. Четверо чернокожих пошли дальше, а один обернулся и увидел, что задние двери были слегка приоткрыты. Все было так, как им сказали, что так и будет.

Они дождались зеленого сигнала светофора для пешеходов и пересекли Ван Велли.

Каждый из четверых хотел бы сейчас побежать, атаковать цель, но дисциплина выдержала, и поэтому они дождались светофора, а затем перешли широкую улицу и миновали четыре ряда машин. Мимо офисов методистской церкви и книжного магазина. Тот, что со спортивной сумкой, украдкой взглянул на книги в витрине, потому что он доучился до третьего класса в церковной школе, и книги в витрине были чем-то знакомым ему там, где больше ничего не было знакомо.

Те, кто держал руки в карманах, и тот, кому нечего было нести в крепко сжатых кулаках, были из окрестных поселков. Тот, что со спортивной сумкой, был деревенским парнем и попал в эту команду только благодаря своей специальной подготовке.

Тротуар сузился, его ширину сократили высокие деревянные щиты, увешанные рекламой, которые скрывали строительную площадку.

Их толкали белые и черные, одинаково спешащие против их потока.

Тот, кто со сжатыми руками, шел первым, как таран против течения. За ним последовал тот, у кого в кармане пальто был автоматический пистолет Махарова. Следующим был тот, чьи пальцы сжимали гладкий металл осколочной гранаты R.G.-42. Последней была та, что со спортивной сумкой. Они миновали строительную площадку, тротуар открылся, и перед ними были ухоженные лужайки и фальшивая готическая громада Верховного суда Рэнд.

Они все остановились. Одно дело проходить мимо корта, когда они были чистыми, ничего не несли. Теперь все по-другому, потому что трое из них были сопровождающими, а четвертый нес спортивную сумку, в которой находилась 5-литровая канистра с бензином, к которой клейкой лентой были прикреплены девять взрывчатых веществ весом по 250 граммов каждое, а к канистре была приклеена батарея для электрического устройства синхронизации, изготовленного для обеспечения 30-секундного запала. Все они ждали, когда кто-нибудь из остальных сделает шаг вперед.

Здание суда было привлекательным зданием с широкими ступенями и доминирующим портиком, в которое входили через двойные двери. В передней части здания располагались залы суда. Позади возвышался восьмиэтажный административный корпус, рабочее место для клерков и их записей. Двумя годами ранее товарищи этих четырех молодых чернокожих контрабандой пронесли в администрацию мину-лимпет. Ее обезвредили до того, как она взорвалась, но она осталась чем-то вроде символа. Недостаточный символ для людей, которые послали этот отряд обратно для второй атаки. В здании суда были вынесены приговоры товарищам, захваченным кадрам, в разбитых камерах. Один год тюремного заключения за прослушивание аудиокассеты, распространенной Африканским национальным конгрессом.

Один год и шесть месяцев за гравировку на кружке для чаепития с надписью "МАНДЕЛА - народный лидер". Шесть лет за исполнение в тюремном университете песни в честь Манделы, который был в тюрьме, и Аггетта и Бико, которые умерли в полицейском участке. Восемь лет за членство в запрещенном подпольном Африканском национальном конгрессе и за то, что у него были обнаружены футболки с логотипом viva mandela. Десять лет за сбор политической информации для Африканского национального конгресса. Пятнадцать лет за хранение огнестрельного оружия и взрывчатых веществ. Двадцать лет за саботаж. Смертный приговор человеку, который от имени Африканского национального конгресса казнил полицейского. По пути в тюрьмы товарищи десятками и сотнями приходили в Верховный суд Рэнд на Притчард-стрит.

Это была хорошая мишень.

Они были рядом с широкой подъездной дорогой, которая шла вдоль здания суда, а затем резко сворачивала в туннель, прорытый под башней. Так поступали заключенные и доносчики, которые давали показания против них, самые секретные из свидетелей государства. Белый стоял в начале въездной дороги, загораживая ее: коротко подстриженные волосы, отутюженные брюки, клубный галстук аккуратно завязан, руки скрещены на груди, в них зажато персональное радио. Они видели этого полицейского каждый раз, когда приходили посмотреть на суд, им приходилось пробегать мимо него после взрыва бомбы. Им сказали, что все будут ошеломлены после взрыва, что буры тоже будут в замешательстве, и у них были "Махаров" и осколочная граната R.G.-42.

Суета и течение города кружились вокруг них. Солнце светило на них сверху вниз. Шум города проплывал между ними. Тот, кто нес спортивную сумку, закрыл глаза, казалось, смотрел вверх, и его губы беззвучно шевелились, как будто он повторял одно-единственное слово снова и снова. Он был деревенским парнем, который боялся всего, что находилось за пределами фермы, где он вырос. Он был деревенским парнем, который подавил этот страх и два года назад прилетел самолетом из Танзании в великий город Москву, который побывал в лагере под Киевом и который прилетел обратно со своими знаниями о взрывчатых веществах и опытом работы с детонаторами и взрывателями. Остальные прижались поближе к деревенскому парню и услышали, как с его губ сорвалось шипение, произнесенное шепотом, одно слово.

Слово было "Амандла", что означает "Свобода".

Мышцы напряглись под пальто, вены вздулись из-под шерстяных шапочек. Они были вместе, они были как одно целое.

Деревенский парень набрал в легкие побольше воздуха, его рука ослабила горловину спортивной сумки и скользнула внутрь.

Они шли по тротуару, вдоль низкой стены, окаймлявшей придворные лужайки. Они увидели чернокожих, которые лежали на траве на спине, слуг суда и снаружи, потому что был обеденный перерыв. Они увидели барристера, трусцой направлявшегося к двери с перекинутой через руку мантией, перекинутой наподобие плаща. Они увидели японские машины, припаркованные у обочины прямо перед дверями, и их высокие радиоантенны, которые показывали, что ими управляли полиция безопасности и детективы криминального отдела. Они видели, как белый юноша целовал свою белую девушку. Они видели, как чернокожий мужчина шатался на своем велосипеде, когда его подрезал сверкающий Mercedes. Они увидели темный открытый дверной проем суда.

Деревенский парень задавался вопросом, действительно ли Белый в Комби будет ждать их после взрыва и пожара...

Деревенский парень вел.

На полоске кожи между воротником своего пальто и шерстяной шапкой он мог чувствовать раздельное дыхание того, у кого был "Махаров", и того, у кого был R.G.-42. Он знал, что сделает бомба. В тренировочном лагере он видел рассеивающееся пламя бомбы. Ему понравилось то, что он увидел. Что ему не понравилось, так это приказ о том, что время атаки должно быть назначено на обеденный перерыв. Произошел ожесточенный спор между теми, кто должен был нести бомбу, и теми, кто отдал приказ о ее применении. Те, кто отдавал приказ, сказали, что они хотели только повреждения зданий, а не жертв. Те, кто нес бомбу, настаивали на повреждении зданий, а также белых, которые были аппаратом государства, и черных, которые были сообщниками государства, компромиссом было время обеда... Он повел меня вверх по тропинке между лужайками. Его указательный палец правой руки лежал на выключателе внутри спортивной сумки, когда он нажал на выключатель, у них было полминуты. Две двери были открыты. По их словам, обеденный перерыв был наиболее вероятным шансом, что вестибюль суда будет пуст.

Деревенский парень подумал, что это было неправильное решение. Тяжелую деревянную скамью поставили поперек дверного проема, оставив лишь небольшой проход, через который полиция могла фильтровать посетителей суда по окончании перерыва, когда должны были войти друзья и родственники обвиняемого.

На втором этаже судьи собрались вокруг стола в кабинете самого старшего из них, разговаривая не о законе, а о форме родословной. В столовой для белых, обслуживаемой официантками, адвокаты, проинструктированные государством, сидели со своими более бедными коллегами Pro Deo, которые выступали в защиту своих клиентов, редко успешно, и обсуждали сокращение инвестиций, падение рэнда и обвал цен на жилую недвижимость. В подвальных камерах белый бизнесмен, обвиняемый в мошенничестве с конверсией, съел жареного цыпленка, присланного его любовницей, а в их отдельных камерах были чернокожие, которые сидели на корточках у холодных бетонных стен и склоняли головы над мисками с кашей.

Деревенский парень был на нижней ступеньке. Дверной проем зиял перед ним. Его палец застыл на выключателе.

Они тяжело дышали позади него. Он нажал на выключатель.

Снова комок воздуха застрял у него в горле.

"Она закрыта".

Голос буров. Голос врага. Его рука выскользнула обратно из сумки. Рука, которая должна была швырнуть сумку в вестибюль суда, застыла, бесполезная.

"Ты не можешь войти туда еще восемнадцать минут".

Он закрутил головой. Он увидел, как тот, у кого был "Махаров", и тот, у кого был R.G.-42, и тот, у кого вообще ничего не было, пялился обратно на тропинку. Уоррент-офицер в форме стоял в центре дорожки, его руки были заложены за спину и опирались на короткую трость с кожаным покрытием. Безукоризненная полицейская туника, брюки с острыми краями, туфли, которые начистил слуга.

"На самом деле, семнадцать минут". Уорент-офицер весело ухмыльнулся. "А пока убирайтесь восвояси".

Деревенский парень согнул руку, повернулся и бросил сумку в дверной проем и внутрь.

Он убежал.

Он врезался в того, у кого был "Махаров", почувствовал, как ствол уперся ему в бедро, и побежал. По траве.

Перепрыгивая через стену. Они все вместе делают зарядку. Никто из них не слышал крика уорент-офицера. Никто из них не видел, как он, пошатываясь, освобождается от плеча того, у кого ничего не было, а затем идет, словно повинуясь инстинктивному долгу, через дверной проем, никто из них не видел, как он нащупывает спортивную сумку под столом в глубине вестибюля, берет ее в руки и снова поворачивается к яркому солнечному свету, льющемуся из дверного проема. Все они бегут вприпрыжку. Никто из них не видит, как быстрое понимание вытесняет лицо полицейского в штатском с персональной рацией.

Они миновали строительную площадку. Они бежали, сворачивали, обходили, выскакивали в поток машин на Ван Велли, струсили с водителем автобуса и заставили его затормозить, когда взорвалась бомба.

Бомба взорвалась в центре безопасного города, в середине безопасного обеденного перерыва.

Бомба, которая извергла огонь, осыпала стекла, разорвала штукатурку, бетон и кирпич.

Всем четверым очень хотелось бы увидеть взрыв. Только деревенский парень имел точное представление о масштабах пламени, вырвавшегося наружу пылающей струей. Им бы очень хотелось увидеть, как прапорщик распадается на части, когда он был в ярде от двери, когда он отбрасывал бомбу от себя на траву. За те несколько секунд, что уорент-офицер кричал об опасности взрыва, он привлек достаточно внимания, чтобы в вестибюле суда оказалось семь гражданских лиц и двое полицейских. Им бы очень хотелось увидеть, как эти девять человек были бы сбиты с ног взрывом, облаком дыма и огненным потоком. Они не видели ни разрушений, ни преследовавшего их полицейского с рацией в одной руке и револьвером в другой.

Они добрались до фургона-фургончика.

Они распахнули дверь и забрались внутрь в беспорядке из коленей и локтей и криков, и фургон уже мчался по широким просторам Притчарда, прежде чем они успели закрыть двери. Последнее, что увидел деревенский парень перед тем, как закрылись двери, был полицейский на тротуаре, тяжело дышащий, отдувающийся, орущий в рацию.

Боже, он вел машину так, словно у него не было завтра.

И он не думал, что у него есть завтра.

Черт, и он слышал взрыв. Не мог пропустить это. Наполовину подавился сигаретой, и окна вокруг него задребезжали, готовые разбиться, и он увидел головы на тротуаре, которые поворачивались, чтобы посмотреть на улицу. Он стоял лицом в сторону от взрыва, у него была только ударная волна, ничего не было видно... налево в Энд, вверх по перекрестку Керк, налево на Йеппе... Боже, ему тяжело, и на старой, покрытой пятнами от непогоды коже лба прорезалась хмурость. Он старался изо всех сил, потому что слышал взрыв, а такой взрыв в середине дня в центре Йоханнесбурга означал чертовски большое шоу.

Никто не сказал ничего, кроме того, что он должен был быть припаркован в микроавтобусе на углу Притчард и Делверс, на северной стороне, лицом на восток, с незакрытыми задними дверцами.

Сделал, как ему сказали, потому что это то, что они все делали в Движении, черные и белые. Черт, никто и не говорил, что это чертов хапуга, от которого они будут убегать... Сразу после Йеппе и в Риссик. Он жег шины, наезжая на повороты. Далеко впереди, вверх по Риссику, была железнодорожная станция, именно туда, как ему сказали, он должен был добраться. Четверо детей, чтобы успеть на поезд, вот и все. Ему сказали, что если там будет полицейский блок, то белый в коммерческом фургоне проедет.

Но это была настоящая задница.

Из-за своих инициалов Джеймс Кэрью всегда был Джиз.

Она ему скорее понравилась. Он называл это имя по телефону, называл его всем, кто его хоть немного знал. Это имя было у него с тех пор, как он бросил школу, с тех пор, как он был в армии.

Имя было его собственностью, его стилем, как у детей, у которых было кольцо в ухе или татуировка. Он был, Боже, таким был больше, чем годы.

Он услышал сирену.

Черт... Боже, как поток машин перед ним сворачивал на медленную полосу, и это подсказало ему, что звонки и вой остались позади, а уши подсказали ему, что ублюдки приближаются.

Никто не сказал ему, кого он поведет. Я не сказал, что это было бегство. Только то, что четверых парней, которые были немного горячими, нужно было забрать на углу Притчард и Делверс и высадить на станции. Когда он увидел их ранее, он подумал: "смышленые ребята, эти, не сразу запихиваются в фургон". Они бы проверяли, нет ли за ними хвоста.

Что ж, теперь у них действительно был хвост.

Он уже бывал на дороге колоколов и сирен раньше, более двадцати лет назад, но воспоминание все еще было острым, не тот звук, который когда-либо забудет какой-нибудь придурок. Что было острее всего, так это все та же старая тусклая мысль, что когда он услышал сирены и увидел форму, то не было чертовски большого смысла выбиваться из сил и бежать быстрее.

Кровавый разгром, в который его втянули клоуны. Дерьмо у него по самый нос.

Сзади раздавались крики, требующие большей скорости.

Он посмотрел в боковое зеркало. В машине без опознавательных знаков звенел звонок, а в желтом полицейском фургоне горел синий свет и сирена... прямо до его окровавленного носа и вниз по его окровавленным ноздрям. Когда он снова посмотрел в лобовое стекло, он увидел полицейский джип, который был развернут поперек дороги чуть более чем в ста ярдах впереди. Между ним и полицейским джипом не было никаких боковых поворотов. Возвращаюсь к зеркалу. Машина и фургон не пытались проехать мимо него, в этом не было необходимости, они сидели у него на заднице, опекая его.

Бедные ублюдки бесновались на заднем сиденье, брызгая слюной ему на шею, когда они кричали через узкую сетчатую решетку.

Иногда ты выигрываешь, но чаще всего проигрываешь, вот на что рассчитывал Джиз.

Он опустил ногу на педаль тормоза. Он изменился.

Он мог видеть, что из-за укрытия полицейского джипа на него были направлены пистолеты. Снова снижаюсь до второй, и его нога сильнее нажимает на тормоз и топает.

"Извините, ребята", - тихо сказал Джиз.

Если бы они не поднимали такой адский шум, они могли бы услышать неподдельную грусть в его голосе. Он остановил комбайн. Он вынул ключи из замка зажигания и выбросил их из окна на проезжую часть. Он посмотрел в боковое зеркало. Полицейские высыпали из машины без опознавательных знаков и из фургона, приседая и становясь на колени, и все целились из своих пистолетов в "Комби". Никто не сказал Джизу, во что, черт возьми, он был вовлечен.

Тишина в фургоне.

"Давайте проявим немного достоинства, парни". Английский акцент.

"Давайте не доставим ублюдкам удовольствия от нашего страха".

Джиз открыл свою дверь. Он вышел на улицу.

Он сцепил руки над макушкой своей головы.

Впереди и позади него полицейские начали осторожно пробегать вперед.

Йоханнесбург - суровый город. Это город, где белые носят оружие, а черные - ножи. Это не город, где пешеходы и покупатели прячут лица, потому что полиция достала револьверы, заблокировала Комби и надевает наручники на четырех кафров и кафрского любовника. За минуту, которая потребовалась полиции, чтобы подтолкнуть пятерых заключенных к фургону, поднять их пинками и захлопнуть за ними двери, внутри собралась толпа. Там было на что посмотреть. Белый парень был тем, на кого стоило посмотреть. Должно быть, ему было больше сорока, могло быть больше пятидесяти, и он носил приличные брюки и рубашку. Толпа задавалась вопросом, что Белый парень делал с этими черными ублюдками, какого черта он делал.

В четырех долгих кварталах от нас над Притчард-стрит медленно оседало облако дыма.

**

Господин судья Андрис ван Зил вынес приговор о высшей мере наказания в отношении 186 человек, из которых, по словам его секретаря, недавно 142 были казнены. Он был бы за гранью того, чтобы поверить, что невиновный человек когда-либо был осужден в суде, на котором он председательствовал. Он посещал церковь каждое воскресное утро и иногда возвращался вечером. Когда через два года он выйдет на пенсию, он посвятит свою энергию благотворительному обществу поддержки детей, страдающих от расщелины позвоночника. Наедине, в своей комнате, после вынесения смертного приговора он произносил молитву за приговоренного человека; не молитву о том, чтобы человек получил отсрочку, но чтобы он мог отправиться к своему Создателю с истинным раскаянием в сердце.

В тот поздний полдень во Дворце правосудия на северной стороне Церковной площади Претории он сначала имел дело с четырьмя чернокожими, которых он и два его эксперта-мирянина сочли виновными в убийстве. Не было никакой театральности. В республиканских судах давно уже обошлись без черной кепки, и его голос при вынесении приговора был монотонным, как у секретаря боулинг-клуба, просматривающего протокол предыдущего заседания.

Пока Хэппи, Чарли, Перси и Том смотрели на него со скамьи подсудимых, ничего не выражая, потеряв надежду, он перетасовал свои бумаги, затем плотно сдвинул на переносицу очки-полумесяцы в металлической оправе. Он позволил шепоту утихнуть на галерее для публики.

Он поднял глаза на Джиза Кэрью.

Господин судья ван Зил увидел мужчину всего на несколько лет моложе себя, хорошо одетого в темно-серый костюм, белую рубашку и шелковый галстук. Он увидел лицо, которое, казалось, говорило, что здесь нет ничего нового, чему можно было бы научиться. Он увидел, как плечи были отведены назад, и как руки мужчины были прижаты прямо к бокам. Он увидел, что осанка заключенного была более правильной с военной точки зрения, чем у охранников тюремной службы, стоящих по стойке смирно позади него.

Мистер судья ван Зил наблюдал за этим белым обвиняемым в течение семнадцати дней в зале суда. Ему показалось, что он уловил высокомерие. Ему не нравилось высокомерие. Накануне он решил, что, когда он вынесет приговор The White, он сделает более полное заявление, чем обычно для него. Он сломал бы это высокомерие.

"Джеймс Кэрью, вы были признаны виновным в убийстве без смягчающих обстоятельств. Есть только одно предложение, которое я могу передать тебе. Это было ваше собственное решение, что во время вашего пребывания под стражей вы отказались сотрудничать с офицерами, которые тщательно расследовали довольно ужасающий преступный акт. Ты предпочел хранить молчание. Вы также отвергли попытки очень способного и добросовестного адвоката выступить в вашу защиту. Я понимаю, что вы решили не информировать его, а также что вы отказались от предоставленной вам возможности выступить на свидетельской трибуне, чтобы изложить суду свою собственную версию событий того ужасного дня в Йоханнесбурге. Этими действиями я вынужден прийти к выводу, что в вашем случае не существует смягчающих обстоятельств, которые смягчили бы вашу вину.

"Я слышал из показаний полиции, что вы приехали из Соединенного Королевства в Южно-Африканскую Республику двенадцать лет назад. За то время, что вы живете здесь, возможно, вы прониклись убеждением, что для наших различных этнических групп существуют разные стандарты справедливости. Возможно, вы верили, что цвет вашей кожи обеспечивает вам некоторую защиту от последствий ваших действий. Вы бы обманули себя, мистер Кэрью, если бы верили в это.

Преступление, в котором вы были признаны виновным, включало в себя довольно подлый акт. Вы действовали вместе с террористами из запрещенного Африканского национального конгресса, один из которых был обучен саботажу и убийствам в коммунистическом государстве, чтобы взорвать бомбу в здании Верховного суда Rand в Йоханнесбурге. Бомба состояла из взрывчатки и бензина, в который было добавлено некоторое количество бытового жидкого моющего средства, эффект последнего заключался в том, что горящий бензин прилипал к любой одежде или телу, с которыми он соприкасался. Потери были бы еще более серьезными, если бы не преданность долгу и личная жертва уорент-офицера Принслу. Приняв на себя большую часть взрыва бомбы, уорент-офицер, без сомнения, спас многих других от жестокости, которую вы намеревались совершить. Как водитель автомобиля для побега, ваша вина равна вине человека, который изготовил бомбу, и людей, которые ее доставили. Ты был важным участником заговора убийц.

"Мы живем во время, когда как никогда важно, чтобы в нашей любимой стране богобоязненные мужчины и женщины поддерживали законные силы правопорядка. Никакой пользы ни одному человеку в Республике, какого бы цвета кожи он ни был, не принесет такое безобразие, которое вы помогли совершить.

Я искренне надеюсь, что приговор, который я собираюсь вам вынести, удержит других иностранцев от приезда в нашу страну, от того, чтобы воспользоваться нашим гостеприимством и отплатить нам убийством.

"Я верю, мистер Кэрью, в эффективность сдерживающего фактора. Несколько лет назад мой уважаемый коллега сказал: "Смертная казнь подобна предупреждению, точно так же, как маяк, бросающий свои лучи в море. Мы слышим о кораблекрушениях, но мы не слышим о кораблях, которые маяк безопасно направляет по своему пути. У нас нет доказательств того, сколько судов это спасет, но мы не снесем маяк." Мистер Кэрью, мы не позволим, чтобы нашу страну использовали как игровую площадку для разгрома иностранцами, которые вступают в сговор с такими движимыми ненавистью организациями, как Африканский национальный конгресс.

"Джеймс Кэрью, приговор суда заключается в том, что вы должны быть доставлены отсюда в законное место казни и там будете повешены за шею до тех пор, пока не умрете".

Не было мольбы к Господу о том, чтобы Он смилостивился над душой Джеймса Кэрью.

Если бы Джиз осунулся или хотя бы отвел глаза от лица Судьи, тогда было бы. Господин судья ван Зил был раздосадован самообладанием заключенного. Он собрал свои бумаги, поднялся со стула.

"Всем встать", - нараспев произнес клерк.

Господин судья ван Зил вышел из зала суда, его асессоры последовали за ним.

Охранник похлопал Джиза по плечу. Джиз ловко развернулся и спустился по ступенькам со скамьи подсудимых в камеры зала суда, за ним последовали Хэппи, Чарли, Перси и Том.

В тюремных преданиях они были "осужденными". Пока их везли под усиленным конвоем в ту часть Центральной тюрьмы Претории в полутора милях отсюда, которая была отведена для этих осужденных, майор полиции сидел в опустевшем зале суда, заполняя шариковой ручкой конкретные детали печатного бланка, который был смертным приговором. Позже бланк будет передан шерифу столичного города на подпись, а со временем - палачу как органу, уполномоченному на его работу.

***

Целую вечность спустя Джиз сидел на краю своей кровати и смотрел на лист писчей бумаги, пока еще чистый, который лежал на столе, прикрепленном к стене камеры.

Бесконечно долгое время спустя. Бесчисленное количество дней, больше, чем год.

Достаточно долго, чтобы Верховный суд Рэнд и поездка по Риссик-стрит стали просто ненавистным воспоминанием, запахом, который был повсюду в сознании, но не мог быть локализован.

Это был первый раз, когда он попросил писчую бумагу и ручку.

Что написать? Что сказать?... Он мог слышать пение,. Много, много голосов в медленной панихиде. Не смог убежать от пения этого ублюдка. Черт, когда была его очередь, кто бы пел для bloody Jeez?

В правом верхнем углу листа бумаги он написал дату.

2

Он вошел через парадную дверь, и атмосфера поразила его.

Прежде чем Джек вынул ключ из замка и дверь за ним закрылась, он почувствовал катастрофу.

Пылесос валялся посреди коврика в прихожей.

Его мать всегда стирала ковры сразу после того, как Сэм и Джек уходили на работу, а маленький Уилл - в школу. У подножия лестницы валялась грязная одежда. Она бы положила вчерашние рубашки, носки и брюки в машинку сразу после того, как постирала ковры. Дальше по коридору дверь на кухню была открыта. Кастрюли и сковородка со вчерашнего ужина и утреннего завтрака были в раковине.

Должно было случиться несчастье.

Сэм обанкротился? Будет ли больно?... Но Уилл мрачно сидел наверху лестницы, все еще в своем школьном блейзере, и у него тоже был свой распорядок дня, и он всегда снимал свой блейзер, бросал его на пол спальни, как только входил, и это было два часа назад... Сэм не мог обанкротиться. Какой спад? Бизнес никогда не бывает ярче, всегда говорил Сэм.

Мальчик на лестнице драматично пожал плечами, как будто никто не потрудился сказать ему, что гложет его маму и папу.

Джек услышал голос Сэма через закрытую дверь гостиной.

"Вбей это себе в голову, к тебе это не имеет никакого отношения".

Он услышал, как плачет его мать. Не громкий плач, не мольбы о сочувствии. Настоящий плач, настоящее страдание.

"Что бы ни натворил этот ублюдок, Хильда, что бы он ни получил, это не твоя забота".

Он повернулся, чтобы закрыть входную дверь. Позади него был жалкий, обычный Черчилль Клоуз. На тупиковой дороге, где цвели вишневые деревья, подметали тротуары, раз или два уже поработали косилки на лужайках перед домом, а клумбы с розами были прополоты, никогда ничего не происходило. Дома в стиле тюдор расположены в стороне от дороги, где никогда ничего не портилось. Вы могли бы устроить похороны в нео-елизаветинском Черчилль-Клоуз, когда половина жителей не знала бы, что произошла смерть. Джек закрыл за собой дверь.

"Он ушел из твоей жизни". Он услышал гнев в голосе Сэма.

Джек постучал и вошел в гостиную.

Его мать сидела на диване у камина. Вчерашний пепел. Она сжимала в кулаке скомканный носовой платок, а ее глаза были красными и опухшими. Она все еще была в домашнем халате, который был ее утренней одеждой. Сэм Перри стоял у окна. Джек не думал, что они могли бы ссориться между собой, они почти никогда этого не делали, и никогда, когда Уилл мог их слышать.

Джеку было 26 лет. Его тихая любовь к матери была такой же, какой была с тех пор, как он впервые вспомнил, когда их было только двое.

"Что случилось, мам?"

Сэм ответил за нее. "Пришло письмо".

"От кого?" - спрашиваю я.

"Пришло письмо из тюрьмы в Южной Африке".

"Не могли бы вы, пожалуйста, сказать мне, кто написал нам письмо из Южной Африки".

"Письмо твоей матери из камеры для осужденных в Центральной тюрьме Претории".

"Черт возьми, Сэм, кто это написал?"

"Твой отец".

Сэм отвернулся, чтобы посмотреть в окно. Его жена, мать Джека, молча указала на каминную полку, на ее щеках были свежие слезы. Среди изящных фарфоровых изделий, рядом с вазой для цветов, был маленький конверт из коричневой бумаги.

Голос его матери был приглушен из-за выжатого носового платка.

"Ты должен прочитать это, Джек. Они собираются повесить тебя, отец ".

Он медленно пересек комнату. Он перешагнул через переполненную пепельницу, стоявшую посреди ковра. Она весь день была рядом со своими сигаретами и письмом. Это был конверт из тонкой бумаги с синей наклейкой авиапочты и маркой в 25 центов, на которой был изображен выпуклый цветок растения protea. Четким, слитным почерком письмо было адресовано миссис Хильде Перри, 45 Грин Уок, Кулсдон, Суррей, Великобритания. Другая рука вычеркнула этот адрес и заменила его на Фоксхейвен, Черчилль Клоуз, Лезерхед, Суррей. Никто не видел лису в Черчилль-Клоуз в течение шести лет. На обратной стороне конверта была надпечатка

"Если не доставлено, вернись комиссару тюрем, Прерия", и там был номер почтового ящика. Конверт был легким, как перышко, на мгновение он снова посмотрел на каминную полку.

"Это внутри, Джек", - сказала его мать. "Кажется, они не так уж много дают им в виде бумаги".

Сэм коротко сказал: "Тебе не обязательно это читать. Не после того, что он сделал с твоей матерью и тобой ".

"Если это мой отец, я прочту это", - тихо сказал Джек. Это не было оскорблением. Джек знал, что Сэм Перри сделал все возможное, чтобы быть хорошим отцом-посредником для сына своей жены.

Он вытащил единственный листок из конверта. В верхней части листа было написано заглавными буквами ДЖЕЙМС

КЭРЬЮ - C2 3/86.

"Моего отца зовут Джеймс Карвен".

"Это имя, которое он там использует", - сказала его мать.

Джек перевернул лист. Письмо было подписано "Боже".

Его мать предвосхитила его. "Это то, как он всегда называл себя. Он всегда был "Боже мой" для меня и для всех ".

Почти про себя, но вслух, он прочитал: "Дорогая Хильда, боюсь, это произошло немного неожиданно, и я должен надеяться, что это не расстроит тебя. Бог знает, что однажды я сделал достаточно, чтобы расстроить тебя, и я не имею права повторять дозу. Я полагаю, что это из-за моей нынешней ситуации, из-за того, что я приговорен к повешению, я подумал, что было бы неплохо связать некоторые оборванные нити моей жизни, вот почему я пишу. О том, что ты уходишь из своей жизни, ну, я ничего не говорю об этом. То, что было, ушло. Никаких оправданий, никакого нытья, это просто случилось ... "

"И, Господи, неужели это случилось", - огрызнулся Сэм. "Ушел от прекрасной леди и двухлетнего ребенка".

Джек проигнорировал его.

"... Много лет спустя я вернулся в Великобританию и узнал, что ты здорова и замужем, что с Джеком все в порядке, что у тебя родился новый ребенок. Я не видел необходимости ворошить прошлое. Ты был в хорошей форме. Я был в порядке. Я подумал, что тебе лучше оставить в покое... "

"И почему он не мог оставить ее в покое сейчас?" Сэм не мог оторваться от нее. "Внезапно, спустя двадцать четыре года после того, как он бросил твою мать, это слезливая история".

"... Итак, я сейчас в некотором замешательстве, все выглядит не слишком хорошо. Как я обычно говорил, что-то выигрываешь, но большую часть теряешь.

Если вы прочтете в газетах, что я собираюсь на раннюю прогулку, тогда, пожалуйста, просто подумайте обо мне в то утро и вспомните лучшие времена. Как я и сделаю. Если в последнюю минуту ничего не всплывет, это будет прощание с тобой и парнем. Однажды я наблюдал за ним на спортивных состязаниях через забор. Я думал, с ним все в порядке.

Вещи не всегда такие, какими кажутся. Когда я уйду, спроси старика. Он расскажет тебе. Нежно твоя, боже... "

"Получил все, что, черт возьми, ему причитается".

Джек положил письмо обратно в конверт. Он был очень бледен. Его рука дрожала, когда он отдавал ее своей матери.

"Почему он должен был написать тебе, мама?"

"Возможно, больше ему некому было бы написать".

Она встала. Джек знал, что она хотела выйти из комнаты.

Она не хотела, чтобы ее муж и сын видели больше ее слез. Она рассмеялась глупым, ломким смехом. "Есть работа. Чай Уилла. Наш ужин. Должно быть, продвигается ".

Она направлялась к двери.

"Тебе помочь, мам?"

"Ты разговариваешь со своим отцом - с Сэмом".

Она ушла. Она ничего не могла с собой поделать, она разрыдалась еще до того, как закрыла дверь.

"Нажился на сочувствии, вот что натворил этот ублюдок.

Действительно, старик. Я бы дал ему "кровавого старика".

"Спокойно, Сэм. Он мой отец".

"Я собрал все воедино, что он сделал, что было написано в газетах. Он был связан с коммунистическими террористами и совершал убийства".

"Ты говоришь о моем отце".

"Он обращался с твоей матерью как с грязью".

"Он все еще мой отец".

"Он не стоит ни единой слезинки твоей матери".

"Ты, черт возьми, хочешь повесить его сам?"

"Не ругайся на меня, сынок, не тогда, когда ты под моей чертовой крышей".

"Тебе недостаточно того, что они собираются бросить его в яму с веревкой на шее?"

"Он застелил свою постель. Он бы не позвонил, чтобы принести свои проблемы в мой дом, в жизнь твоей матери ".

"Он все еще мой отец", - сказал Джек.

Сэм опустил голову. Твердость покинула его.

"Мне жаль, Джек, искренне жаль, что тебе вообще пришлось прочитать это письмо".

Они выпили вместе, большую порцию скотча с небольшим количеством содовой, и еще одну, и было время еще на одну, прежде чем Хильда Перри позвала их ужинать. Они громко говорили о бизнесе, гараже и выставочном зале Сэма и работе Джека. Они сидели за столом из красного дерева в столовой с зажженными свечами. О человеке, который был в камере за пятьдесят пять сотен миль отсюда, думали, но не говорили. Когда они пили кофе, вошел Уилл, сел Хильде на колени и заговорил о школьной футбольной команде, и раздались взрывы смеха.

Джек отодвинул свой стул и встал. Его пена собиралась повиснуть. Он поблагодарил свою мать за ужин. Он сказал, что у него есть кое-какая работа, с которой нужно разобраться к утру. В тюрьме на краю света, дорогой Боже. Он сказал, что пойдет в свою комнату и погрузится с головой в свои бумаги. Был так одинок, что тот, кому он написал, был тем, кому он причинил наибольшую боль.

Он сказал Уиллу, что тот должен научиться бить левой ногой, если он когда-нибудь хочет быть хорошим. Он не помнил лица своего отца. Он положил руку на плечо Сэма, и Сэм похлопал его. Человек, которого он не знал, был его отцом, и его отца собирались повесить.

Он поднялся по лестнице, устланной цветочным ковром, в свою комнату.

***

До работы было чуть меньше четырех миль, на противоположной стороне города, в Лондоне. Джек Карвен работал на Ричарда Вильерса и его сына Николаса. Офис был неподходящим местом для D & C Ltd (Снос и расчистка). Не было двора для экскаваторов JCB, бульдозеров и тяжелых грузовиков для перевозки земли; не было никаких кранов; не было никаких рабочих. Вильерс был проницательным человеком, что делало его хорошим работодателем, и он задолго до этого решил, что путь к максимальной прибыли и минимальным затратам лежит в художественной игре субподряда. Он разыскал бизнес, а затем привлек внештатных операторов, которые ему были нужны. Несколько звонков на местные могли бы принести заводу и транспорту на миллион фунтов стерлингов, обслуживание которых было головной болью какого-нибудь другого педераста. D & C Ltd любила хвастаться, что нет ничего ни слишком маленького, ни слишком большого. Они могли бы расчистить фундамент склада площадью 5000 квадратных ярдов в Докленде. Они могли бы вытащить пень из дуба.

Вилльерс пришел в офис утром, чтобы покопаться в балансовых отчетах, и удалился с огромной форой на поле для гольфа на вторую половину дня. Николас Вильерс присматривал за субподрядной стороной бизнеса, а Джек был там, чтобы вынюхивать новые контракты. Там был бизнес-менеджер, который вел бухгалтерию, два секретаря и секретарша в приемной. "Приятный и стройный" - так Ричард Вильерс описал D & C Ltd: "никаких отходов, никакого жира". Ему нравился юный Джек, потому что ему не нужно было платить парню так много, и потому что парень продолжал выписывать чеки . Когда он уйдет на пенсию, для парня может найтись место директора.

D & C Ltd размещалась на первом этаже викторианского здания. Они поделились с адвокатом, практикующим бухгалтером, мастером педикюра и двумя архитекторами.

Джек предпочел бы просто проскользнуть в то утро, закрыться от всех. Никаких шансов. У Вильерса был офис, где он мог хранить свои клюшки, анораки и леггинсы на мокрую погоду. У бизнес-менеджера была своя территория. Николас Вильерс, Джек и две секретарши делили помещение, которое когда-то было гостиной на первом этаже.

Девочки и Николас Вильерс уставились на него, как будто он выглядел ужасно.

"Мы были под кайфом, не так ли?" Громко спросил Вильерс. Дженис хихикнула, Люсиль опустила голову.

"Ночь выдалась не очень хорошей", - пробормотал Джек.

Он провел беспокойную, кошмарную, потную ночь.

Он порезал бритвой правую ноздрю.

Он пропустил завтрак.

"Ты выглядишь довольно грубо".

"Почти не спал".

"Не подхватил грипп?"

Не был в отлучке, не подхватил грипп, единственная проблема заключалась в том, что его отца собирались повесить. Больше ничего не было не так.

"Я в порядке, спасибо, просто плохо спал прошлой ночью".

Единственная проблема заключалась в том, что его отец собирался пнуть его на конце веревки с кучей дерьмовых иностранцев вокруг него, без кого-либо из своих рядом с ним.

Все девушки не сводили с него глаз. Он был хорошим костюмером, заботился о себе. Не каждый день Джек Карвен выглядел так, словно спал в изгороди. Он думал, что он нравится им обоим, но они были слишком близки к низости. У отношений в пуле машинисток нет будущего. Лучше держать дам отдельно от работы. И он все равно был на подъеме.

Последняя девушка была с ним четыре месяца, хороший парень и привлекательная красотка, и иногда была хороша на заднем сиденье его машины, пока не сорвалась с места и не уехала с врачом в Канаду.

Она пристально посмотрела ему в глаза и сказала, что он милый, и сказала, что у ее нового парня больше будущего с медицинской степенью, чем у него, работающего в таком ничтожном месте, как D & C

LTD. Было приятно думать, что он нравился Дженис и Люсиль, но он ничего не предпринимал для этого.

"Доставляй себе удовольствие... Дот на холмах, они не могут сделать этого сегодня. Бластер не освободится раньше завтрашнего дня.

Слишком дорого содержать растение без присмотра. Собираюсь отправиться завтра днем. Тебя это смущает?"

"Не особенно. У меня есть другие места, где я могу быть ". Это не было ложью. "Я гоняюсь за пнями вязов недалеко от Доркинга.

Немного погони все исправит".

"А потом попробуй отоспаться, а?"

Джек слабо улыбнулся. Он был на обратном пути к двери.

Николас Вильерс сказал: "Я могу чем-нибудь помочь, Джек?"

"Нет".

Дженис смотрела в окно, как Джек шел к своей машине. Она напечатала две строчки и снова подняла глаза. Она увидела, как машина свернула с дороги и уехала.

"Он не уехал в Доркинг", - объявила она, гордясь своей проницательностью. "Он поехал по лондонской дороге".

* ∙ ∙

Он включил дворники, смахивая капли дождя с ветрового стекла, для поездки в город.

По счастливой случайности он нашел место для парковки возле уличного рынка за вокзалом Ватерлоо.

Он шел по мосту, дождь хлестал его по лицу, намочив брюки и ботинки, и ему было все равно.

Его отец никогда не упоминался со времени второго замужества его матери. Все, что он знал о своем отце, было тем, что ему рассказывали, когда он был ребенком. Ублюдочный мужчина ушел из жизни своей матери, сказал ей, что его не будет несколько дней, и никогда не возвращался. Джеку было два года. Ему вбили в голову, что его отец был бессердечным человеком, который отказался и оставил молодую мать с ребенком, который был немногим больше младенца. В этом не было ничего случайного, потому что деньги приходили к его матери все время, когда она воспитывала ребенка, и продолжало приближаться вплоть до недели ее брака в ЗАГСе с Сэмом Перри. Джек знал это. Ни слова от его отца, только жестокая насмешка в виде ежемесячной стипендии. Он никогда не спрашивал о том, как были выплачены деньги или откуда они взялись. Но она прибыла, ее хватило на оплату домашних счетов, еды, электричества и мазута для отопления, а также на отдых в караване каждый август, вплоть до свадьбы. Это было так, как будто его отец наблюдал за их жизнью с безопасного расстояния и остановил деньги, когда понял, что они больше не нужны. Джек сохранил имя своего отца, и было бы чертовски сложно изменить его на Джек Перри. Он был Джеком Карвеном в начальной школе и Джеком Карвеном в колледже. Но о Джизе Карвене в доме Сэма Перри никогда не было ни слова.

Он повернул налево, на Стрэнд. Он знал, куда идет. Он знал, что сначала должен пойти на Трафальгарскую площадь.

Он ничего не знал об этом человеке, который был приговорен к смерти в Южной Африке, кроме его имени и возраста, и того, что он был его отцом. Он не знал ни его лица, ни его привычек. Он не знал, пил ли он, или ругался, или распутничал. Он не знал, смеялся ли он, плакал ли он, молился ли. Он понятия не имел, чем зарабатывает на жизнь.

Ему пришлось отбиваться от шипа зонтичной палатки, а женщина, которая отключала питание от Simpson's, не заметила его, поэтому не извинилась. Он вышел на площадь. Погода слишком ужасная, а сезон слишком ранний для туристов. Колонна, львы и статуи были гранитно-серыми под дождем.

Сэм Перри был добр к ним. Был добр к своей матери, женившись на ней, добр к ее сыну, с которым у него не было кровного родства, но к которому он относился как к своему собственному. Сэм упорно трудился, чтобы стать отцом Джека. Джек мог вспомнить дни в начальной школе до того, как появился Сум. Отцы других детей, помогающие со школьными проектами, кричащие на спортивных вечерах, бросающие их в школе, забирающие их. Для Джека не имело смысла, что мужчина, который так мало заботился о своей жене и ребенке, что мог бросить их, должен следить за тем, чтобы убедиться, что их выживание гарантировано. Джек не знал ни единой детали о человеке, который был его отцом.

Он пересек Стрэнд. Дождь стекал по его лбу, капал в глаза, нос и рот.

У посольства Южной Африки было шесть демонстрантов и восемь полицейских, стоявших на ступеньках здания.

Было достаточно очевидно, что он должен прийти сюда. Он знал посольство. Каждый, кто путешествовал по центру Лондона, знал, что посольство находится на Трафальгарской площади, огромном и мощном здании из чистого колониального желтого камня. Он видел демонстрантов по телевизору за неделю до этого, когда они начали свое бдение. Солидность здания посольства высмеивала критиков Южной Африки, оранжево-бело-голубой флаг намокший, но вызывающий на высоком шесте. Полицейские, собравшиеся у главных двойных дверей, смогли хоть как-то укрыться от дождя. У демонстрантов не было укрытия. Двое были цветными, четверо - белыми.

Они промокли насквозь. Дождь размыл краску с лозунгов на их плакатах, которые они прижимали к коленям.

СВОБОДА ДЛЯ ПЯТЕРКИ ПРИТЧАРДОВ. НИКАКИХ РАСИСТСКИХ КАЗНЕЙ В СА. ВЕРЕВКА ДЛЯ АПАРТЕИДА, А НЕ ДЛЯ БОРЦОВ ЗА СВОБОДУ.

До вчерашнего вечера Джек и второго взгляда бы не обратил на мужчин и женщин, которые стояли под дождем у посольства Южно-Африканской Республики. Не больше, чем дипломатам внутри, в сухости и тепле, было насрать на них или на их лозунги.

Он увидел отвращение на лице сержанта полиции, когда тот шел поговорить с демонстрантами. Мужчина, которого он выбрал, был лет сорока пяти, предположил Джек, потому что в его гладких волосах на затылке были седые пряди. Мужчина дрожал в спортивном топе из поплина, который не защищал от дождя. Он носил пластиковые значки борцов с апартеидом, Африканского национального конгресса и Народной организации Юго-Западной Африки. Его кроссовки были дырявыми и изношенными, но он стоял неподвижно в потоках воды на тротуаре. Его плакат был

СВОБОДА ДЛЯ ПЯТЕРКИ ПРИТЧАРДОВ.

Все шестеро холодно посмотрели на него, отражая взгляды полицейских.

"Доброе утро. Не могли бы вы рассказать мне о своем протесте?"

"Довольно очевидно, не так ли? Ты можешь почитать".

"Я думал, ты захочешь рассказать мне", - сказал Джек.

"Нам не нужен такой интерес, как у тебя".

"Что, черт возьми, это значит?"

"Просто поднимись по ступенькам и присоединяйся к другим фашистам".

Джек прочел надменный взгляд мужчины. У него были коротко подстриженные волосы, на нем был деловой плащ, темно-серый костюм, он носил галстук.

Он пристально посмотрел в глаза мужчине.

"Послушайте, я не полицейский. Я не шпионю. Я частное лицо, и я хочу кое-что узнать о пятерке Притчардов ".

Должно быть, что-то было во взгляде Джека и резкости его голоса. Мужчина пожал плечами.

"Ты можешь подписать петицию".

"Сколько подписей?"

"Сто четырнадцать".

"Это все?"

"Это расистское общество". Мужчина перекатывал слова, как будто они доставляли ему удовлетворение. "Мало кого волнует, что четверо героических борцов за свободу пойдут на смерть (наследников)".

"Кто они такие?" Спросил Джек.

"С днем рождения, Зикала, Чарли Шоба, Перси Нгойе и Том Мвешту. Они перенесли битву в центр Йоханнесбурга средь бела дня. Если их повесят, это будет преступлением против человечности ".

"На вашем плакате они называются "Пятерка Притчардов".

"Он всего лишь вел машину".

"И он белый", - завопил Джек. "Чтобы он не стал героем".

Джек хотел убраться подальше, но мужчина дергал его за рукав.

"Вопрос в том, осмелится ли правительство белого меньшинства и суды белого меньшинства повесить четырех чернокожих борцов за свободу. Вот о чем она... "

Джек заставил себя прийти в себя.

Он прошел вдоль Стрэнда и дальше, пока не вышел на Флит-стрит. Сэм и Хильда Перри всегда брали с собой "Дейли Телеграф" домой. "Дейли Телеграф" была такой же рутиной, как бритье и чистка зубов по утрам. Он спросил на стойке регистрации, может ли он встретиться с кем-нибудь из библиотеки.

Когда пришла женщина, он не стал выдумывать историю, просто напрямую спросил, может ли он посмотреть файл. В девяти случаях из десяти ему сказали бы, что посетителям не разрешен доступ к файлам без предварительной договоренности, но она посмотрела на промокшего под дождем молодого человека и сказала:

"Какой файл ты хочешь?"

"Все на пятерку Притчарда".

"Те, кого приговорили к повешению в Южной Африке?"

"Все, что у тебя есть, пожалуйста".

"Я могу сказать вам сейчас, что не так уж много. Беспорядки, экономический кризис и проблема санкций - вот что заняло все это место ".

Но она отвела его в библиотеку. Она усадила его за стол и принесла ему папку с газетными вырезками. Она пожала плечами, она сказала, что это довольно тонко, что, вероятно, будет длинная история за день до казни. Она оставила его читать файл.

Там была вырезка со дня взрыва, в которой как раз упоминался арест неизвестного белого. Затем ничего до суда, и большая часть этого подробного изложения свидетельских показаний против Тома Мвешту, что он проходил подготовку в Советском Союзе и провел некоторое время в Киеве. Джеймс Кэрью был описан как белый южноафриканский водитель такси, 63 лет. Два абзаца о вынесении приговора, в чем их обвинили, как их звали, что они не проявили никаких эмоций, когда им сказали, что их повесят. Месяцы пробелов в истории, а затем отклонение апелляции, четыре абзаца. Джек узнал, что пятеро находились в комплексе строгого режима Центральной тюрьмы Претории в течение тринадцати месяцев, что папа призвал президента штата проявить милосердие, что три министра иностранных дел ЕЭС прислали телеграммы с просьбой об отсрочке приговора. Все, что он читал, было в газете, которую каждый день опускали в почтовый ящик дома - и он не беспокоился, точно так же, как не заставлял себя интересоваться перестрелками в поселках, задержаниями или взрывами.

И затем, вот она, фотография.

В газете за прошлый вторник. Вероятно, она все еще была в шкафу под лестницей. Возможно, она выстилает мусорное ведро, или ее, возможно, скомкала его мать, когда мыла окна в гостиной. Его мать всегда читала газету от начала до конца. Джек не понимал, как она могла не узнать фотографию своего первого мужа. Он никогда раньше не видел фотографии своего отца.

Это был снимок с лица, возможно, фотография из полиции, возможно, для паспорта. Он посмотрел на фотографию во всю колонку, на человека, который справился только с двумя абзацами на фоне четырех других, которого не оценили как героя, который был белым таксистом из Южной Африки, 53 лет. Он увидел изможденное лицо, пристальный, неумолимый взгляд, впалые щеки в тени, редкие короткие волосы. Фотография запотевала, расплывалась.

Кулаки Джека были сжаты так, что костяшки побелели. Он почувствовал удушье в груди. Он видел, как слезы падали на газетную бумагу и впитывались.

Когда женщина вернулась из-за своего стола, чтобы посмотреть в угол, где сидел молодой человек, она обнаружила папку, аккуратно сложенную, но открытую. Она увидела влагу на фотографии и задалась вопросом, что этот глупый человек умудрился на нее пролить, возможно, дождь с его волос. Когда она собирала папку, она заметила, что в последней вырезке сообщалось, что в течение следующих нескольких дней президент штата примет решение относительно того, следует ли приводить в исполнение смертные приговоры.

Джек поехал в Доркинг и удостоверился в контракте на удаление тридцати двух пней вяза. Он позвонил своей матери и сказал, что будет поздно дома; затем он отправился, чтобы напиться.

3

Выпивка не повредила, была чем-то вроде благословения, потому что его оцепенелый сон не позволял ему видеть кошмары.

Первым делом, когда он спустился по лестнице, он поискал газету и фотографию своего отца. Она лежала на самом верху кучи, рядом с зажигалками. Он вырвал фотографию и сложил ее в свой бумажник.

Завтрак на кухне и ни слова о том, как он, пошатываясь, поднимался по лестнице вскоре после полуночи. Его мать не спросила его, почему он отсутствовал так поздно. Большой мальчик, не так ли?

Двадцать шесть лет, взрослый мужчина. О его переезде никогда ничего не говорилось, не то чтобы Сэм стал бы жаловаться, если бы Джек объявил однажды утром в понедельник, что отправляется на поиски квартиры. Он не мог винить Сэма за то, что тот взял сына другого человека в свой дом, но доброта и терпение не могли превратить их в отца и сына. Иногда они были друзьями, иногда он был великодушно терпимым жильцом. Джек мог признать, что в нем было больше вины, чем в поведении его отчима. Он был замкнут в себе, редко делился своими привязанностями, получал удовольствия вдали от дома, пабов, друзей из сквош-клуба и девушек, которые случайно оказались втянутыми в эту сцену. Он осознавал свою собственную холодную полосу независимости. Вполне естественно для мальчика, который никогда не знал общества настоящего отца.

И ни слова о Джеймсе Кэрью за завтраком. Не нужно было говорить об этом, потому что он был там с ними. Сэм слишком громкий, его мать слишком тихая, а Джек ведет себя так, как будто он похоронил все это дело, и все они торопливо доедают бекон и яичницу-болтунью, чтобы поскорее вернуться к своей работе и уединиться со своими мыслями.

Джек даже не позвонил в офис.

Он поехал в Лондон, припарковался на Воксхолл-Бридж-роуд, позади собора, и пошел через парк к Уайтхоллу. Вчерашний день был потрачен впустую, и теперь больше нельзя было терять время, потому что у Джеймса Кэрью его было мало..

Он стоял во дворе перед зданием Министерства иностранных дел и по делам Содружества. Он произвел кое-какие быстрые подсчеты и решил посоветовать Ричарду Вильерсу не принимать контракт.

Она была просто чертовски большой в четыре квадрата. Почти пугающая меня.

Он наблюдал за государственными служащими, прибывающими со своей униформой и портфелями R, большинство из которых выглядели так, как будто в них не было ничего, кроме утренней газеты; и за длинноногими секретаршами, и за шоферами, и за посыльными. Он поднялся по ступенькам и вошел в темную приемную.

Там был швейцар в синей форме и орденских лентах, старый солдат регулярной армии. В ярде или двух позади, в тени, стоял охранник. Там была женщина с седыми волосами, собранными в тугой узел. На ней была белая блузка поверх того, что не было похоже на обычное нижнее белье. Его не спросили, чем он занимается. Они ждали, когда он заговорит.

Он был обычным гражданином, который звонил, потому что его отца собирались повесить в Южной Африке. Он задавался вопросом, как часто обычные граждане приходят, чтобы заявить о себе в приемной. Они все смотрели на него, как будто это была попытка заставить его унижаться. Наверное, не стоит указывать, что он и несколько других обычных парней с улицы платили им зарплату.

"Меня зовут Карвен. Я бы хотел увидеть кого-нибудь, пожалуйста, кто занимается Южной Африкой ".

На губах швейцара появилась едва заметная улыбка. Охранник выглядел так, как будто он не слышал.

Женщина спросила: "У вас назначена встреча?"

"Если бы у меня была назначена встреча, я бы так и сказал".

"У тебя должна быть назначена встреча".

"У меня не назначена встреча, но я настаиваю на встрече с кем-то, кто занимается Южной Африкой, по срочному делу".

Джек задумался, что могло означать слово "срочность" под этой крышей. Он использовал это достаточно сильно, чтобы она заколебалась.

"С чем это связано?"

"Вы эксперт по Южной Африке?"

"Нет".

"Тогда это не поможет тебе понять, о чем она".

Румянец проступил сквозь косметику на ее щеках. Она повернулась к нему спиной и поговорила по телефону, затем велела ему сесть.

Он сел на жесткий стул подальше от стола. Он считал, что испортил ей день. Он провел на стуле больше получаса, и она снова начала выглядеть самой собой. Он задавался вопросом, что они могли делать наверху, что означало, что ему пришлось сидеть больше тридцати минут, ожидая их. Как заставить кофеварку работать? Делимся бутербродами?

Заполнение купона Департамента Южной Африки на футбольный пул?

"Доброе утро, мистер Карвен, не могли бы вы пройти сюда, пожалуйста".

Мужчине могло быть под сорок, могло быть и в начале пятидесятых. Его костюм выглядел недостаточно хорошо для того, чтобы он был важной персоной, но у него было доброе лицо, которое казалось изможденным от усталости. Они прошли по длинному и тихому коридору, затем мужчина открыл дверь и жестом пригласил Джека внутрь.

Это была комната для интервью, четыре стула, стол и пепельница, которая не была опорожнена. Конечно, они не собирались приглашать его в рабочую часть здания.

Они были в зоне карантина.

"Я Сэндхэм. Я работаю в бюро по Южной Африке".

Мужчина извинился за то, что заставил его ждать. Затем он слушал, как Джек рассказывал ему о письме из Претории и о том немногом, что он знал о своем отце.

"И ты хочешь знать, что мы делаем для него?"

"Да".

Сэндхэм попросил его, пожалуйста, подождать, печально улыбнувшись, как будто Джек знал все об ожидании. Его не было пять минут. Он вернулся с напильником под мышкой и мужчиной помоложе.

"Мистер Сэндхэм объяснил мне ваше дело к нам, мистер Карвен. Я решил прийти и увидеть тебя сам. Меня зовут Фурно, я помощник госсекретаря. Я читаю все, что появляется на столе в Южной Африке ".

Фурно сел на стул, Сэндхэм встал.

Невысокий, резкий, неприятный человечек, еще не достигший среднего возраста, с темно-бордовым шелковым носовым платком, болтающимся из нагрудного кармана. Фурно потянулся за досье Сэндхэма.

"Этот разговор не для газетного чтения",

Сказал Фурно.

"Конечно".

"Я понимаю, что твой отец ушел от твоей матери, когда тебе было два года. Так мне легче говорить с тобой откровенно. Я предполагаю, что у вас нет эмоциональной привязанности к вашему отцу, потому что у вас нет воспоминаний о нем. Но ты хочешь знать, что мы делаем, чтобы спасти жизнь твоего отца?

Публично мы ничего не делаем, потому что мы верим, что, выйдя на публику, мы уменьшим то влияние, которое мы имеем на правительство Южной Африки. В частном порядке мы сделали все возможное, чтобы призвать к помилованию террористов ... "

"Террористы или борцы за свободу?" Джек удерживал взгляд Фурно, пока помощник секретаря не уткнулся лицом в папку.

"Террористы, мистер Карвен. Ваше правительство не поддерживает бросание бомб в центре Йоханнесбурга. Я полагаю, вы слышали премьер-министра по этому поводу. Бомбы в Йоханнесбурге ничем не отличаются от бомб в Белфасте или в Вест-Энде Лондона. Это не та область, в которой мы можем быть избирательны... В частном порядке мы попросили о помиловании, потому что мы не считаем, что казнь этих людей ослабит нынешнюю напряженность в Южной Африке ".

"Какого рода ответ ты получил?"

"То, чего мы ожидали. Официально и неофициально наша просьба была проигнорирована. Я мог бы добавить, мистер Карвен, что ваш отец является британским подданным только с технической точки зрения. В течение последних десяти или около того лет он выбирал для своего дома Республику".

"Значит, ты умыла от него руки?"

Фурно спокойно сказал: "Есть кое-что, что ты должен понять. Там казнят минимум сотню преступников в год. В Республике нет дебатов о смертной казни. С нашей точки зрения, ваш отец получил справедливое судебное разбирательство, хотя он отказался каким-либо образом сотрудничать со своими советниками по защите. Верховный суд наконец рассмотрел его апелляцию".

"Меня не интересует, что он сделал, меня волнует только спасение его жизни".

"Твой отец был признан виновным в убийстве. Я считаю, что больше ничего нельзя сделать, чтобы спасти его жизнь ".

"Это значит мыть руки".

"Неправильно, это принятие реальности, что в Южной Африке людей, осужденных за убийство, вешают".

"Он мой отец", - сказал Джек.

"Его адвокаты не верят, что у него есть шанс на отсрочку приговора.

Мне жаль, что приходится тебе это говорить ".

"Как скоро?"

Фурно просмотрел документы в папке, пролистал их. Он закрепил на одном листе, прочитал его, затем закрыл файл.

"Возможно, исполнительный совет обсуждал это прошлой ночью, но это может произойти на следующей неделе - они больше заняты беспорядками - три недели, максимум месяц".

Джек встал. Он посмотрел на стол, он посмотрел на свои руки.

"Итак, что я должен делать?"

Фурно посмотрел в окно. "Откровенно говоря, мистер Карвен, вы ничего не можете сделать".

"Так ты просто собираешься стоять в стороне, пока моего отца вешают?" Джек выплюнул вопрос. Он увидел свою слюну на галстуке Фурно и на его подбородке.

Фурно достал из кармана носовой платок, вытерся. "Мистер Карвен, ваш отец совершенно добровольно отправился в Южную Африку. Он решил вступить в террористическую группировку, и это более или менее неизбежно, и с самого начала так и было, что он заплатит высокую цену за свои действия ". папка была прижата к груди Фурно.

"Прости, что потратил твое драгоценное время ..." Сказал Джек.

"Мистер Сэндхэм, не могли бы вы показать мистеру Карвену переднюю часть корпуса".

Джек услышал, как тяжелые шаги Фурно с грохотом удаляются по коридору.

Он сказал: "Я не понимаю. Мой отец - гражданин Великобритании, много лет живущий в Южной Африке, внезапно оказывается на процессе по делу об убийстве, но у вашего человека есть довольно древнее на вид досье на него толщиной в дюйм. Как тебе это?"

"Не знаю". Сэндхэм вскинул брови.

Сэндхэм отвел Джека в холл, попросил у него визитку, чтобы он мог связаться с ним, если что-то изменится.

* ∙*

Он видел, как молодой парень ушел, лавируя между официальными машинами. Он отметил атлетизм, который не мог быть скрыт разочарованным пониканием его плеч. Он поднялся обратно на три этажа к отделению Южной Африки. Курил чертовски много, и его грудь тяжело вздымалась, когда он добрался до открытого пространства, где он работал.

Он думал, что знает ответ на вопрос, который Карвен не понимал. Он был достаточно взрослым и уходил достаточно часто, чтобы не слишком заботиться о том, что он сказал и кому он это сказал. Он постучал в дверь Фурно, высунул голову из-за угла.

"Тот парень, которого они собираются повесить, мистер Фурно, он немного сложный?"

"Слишком глубокая вода для тебя, Джимми".

***

"Я действительно не хочу говорить о нем".

"Я должен знать о нем, мама, все о нем".

"Ты должен быть на работе, Джек".

"Он был твоим мужем, он мой отец".

"Сэм прав. К нам это не имеет никакого отношения ".

"Мам, это убивает нас, просто думать о нем. Разговоры о нем не могут причинить большей боли ".

Хильда Перри не могла вспомнить, когда в последний раз Джек приходил домой в середине рабочего дня. Он не рассказал ей ни о своем визите в Министерство иностранных дел, ни о посольстве, ни о посещении библиотеки газеты.

Они были на кухне с кружками растворимого.

"Мам, он в камере смертников. Можете ли вы представить себе что-нибудь более уединенное, чем это. Он проводит последние дни своей жизни в тюрьме, где его собираются повесить ".

Она сказала отстраненно: "Я ненавидела его более двадцати лет, и с тех пор, как я получила его письмо, я могу думать только о хороших временах".

"Были хорошие времена?"

"Не заставляй меня плакать, Джек".

"Расскажи мне".

Он принес ей выпить. Две порции джина, три кубика льда, четыре порции тоника. Обычно она ела свою первую за день, когда Сэм возвращался с работы.

Она сделала большой глоток.

"Твой дедушка служил в Падерборне, это в Западной Германии. Он был сержант-майором. Мне было семнадцать, я только что закончил школу. Раньше я была няней у жен офицеров.

Джиз выступал на национальной службе. Он был на голову выше остальных, не шикарный, не похожий на офицера, но, Черт возьми, всегда был корректен.

Обращался со мной как с леди. Он всегда стоял в кинотеатре во время исполнения государственного гимна, стоял должным образом. Мы не часто выходили из дома, много вечеров я проводил с офицерскими детьми, а Джиз был кем-то вроде денщика и водителя полковника. Он был в хороших отношениях с полковником. После того, как мы поженились, мы привыкли получать открытку от полковника каждое Рождество, но не после того, как Джиз ушел.

Джиз вернулся в Великобританию, демобилизовался, мы немного писали, а потом мама и папа погибли в автомобильной аварии, это было в газетах. Джиз написал через Express, дал свой адрес.

Я жила у тети, и он часто приходил навестить меня.

Полагаю, я любила его, в любом случае, мы были женаты. Там был коттедж прямо за городом, который Джиз прибрал к рукам, недалеко от Олтона в Хэмпшире. Это была всего лишь пара спален, довольно примитивных, вот где мы жили. Однажды он сказал, что полковник помог ему найти это... Наполни меня снова, Джек".

Он отнес ее бокал в бар с напитками в гостиной.

Три кубика льда, на шесть пальцев тоника. Она бы не заметила.

"Он родился в 1933 году, и мы поженились в 57-м, а мне было девятнадцать. Там было чудесно, грядки с кресс-салатом, ручьи с форелью, милые пабы, прогулки. Боже, я не видел многого из этого. Он был в Лондоне, когда его не было дома ".

Она остановилась. Ее руки ласкали граненый стеклянный бокал.

"Он был очень близок, не говорил о своей работе, только сказал, что он клерк в Уайтхолле. Он назвал это работой секретарши в супе".

Она никогда раньше не говорила спокойно со своим сыном о его отце.

"Джиз обычно ездил на поезде в Лондон большую часть года, пока не рассвело, и возвращался домой по вечерам большую часть года, когда было темно. Я не спрашивал его, куда он пошел, он не сказал мне. Он просто сказал, что то, что он делал, было довольно скучным. Он уезжал примерно полдюжины раз в год, чаще всего примерно на неделю, иногда на месяц. Я никогда не знала, куда он ушел, потому что он никогда ничего не приносил мне оттуда, где был, только цветы от Элтона по дороге домой. Прекрасные цветы. Иногда он выглядел так, как будто он был на солнце, а дома была зима. Сейчас это трудно объяснить, Джек, но Джиз был не из тех, кому ты задавал вопросы, и у меня была своя жизнь. У меня была деревня, друзья, у меня был мой сад. Денег было немного, но тогда ни у кого другого в округе их не было. Потом у меня была ты... "

"Что он думал обо мне?"

"Как и во всем остальном, с feez ты никогда по-настоящему не знал. Он обычно исполнял с тобой свои хороводы по выходным. Он переодевал тебя, кормил, выгуливал твою коляску. Я, честно говоря, не знаю, что он чувствовал ".

"А когда мне было два года?"

"Ты допрашиваешь меня, Джек".

"В свое время".

"В этом месяце исполнилось двадцать четыре года. Он собирал вещи, всегда брал один и тот же маленький чемодан, всегда брал пять рубашек, пять пар носков, пять комплектов нижнего белья, вторую пару брюк и вторую куртку, а также сумку для стирки. Он ушел в понедельник утром, сказал, что его не будет две недели.

Две недели равнялись трем, три недели равнялись четырем. Я был занят с тобой, так что, пока не прошло четыре недели, я был достаточно счастлив. Джиз был не из тех мужчин, за которыми можно было поухаживать. Я не могу этого объяснить, но так оно и было. Затем, по прошествии четырех недель, на наш счет поступили деньги, та же сумма, которую он всегда мне давал, и я поняла, что он бросил меня, нас. Я обошла весь дом в поисках чего-нибудь о его работе, но ничего не было. Ты можешь в это поверить?

Ни единой вещи, ни одного клочка бумаги, на котором был бы хотя бы лондонский номер телефона. Ни адресной книги, ни ежедневника, ни даже карточки национального страхования. Было так ужасно осознавать, что я ничего о нем не знала. Я позвонил в банк. Я спросил их, откуда взялись деньги. Она пришла из Лихтенштейна, вы бы поверили в это? Я попросил их прислать мне название банка. Я написал и получил в ответ письмо в две строчки.

Сожалею, что не в состоянии разглашать. Разглашай, дорогой Боже", - сказала она, и слезы заблестели в ее глазах. Через некоторое время она продолжила: "Я пошла к адвокату, он написал и получил тот же ответ. Боже, она ушла от меня... Деньги были единственным способом узнать, что он все еще жив. Каждый январь суммы, которые он отправлял, росли, как будто Джиз шел в ногу с индексом цен. В тот месяц, когда я вышла замуж за Сэма, они прекратились. Но к тому времени мне было уже все равно. Единственный человек, которого я знал, кто вообще знал Джиза, был его старый полковник. Я написал ему через его полк, и он написал в ответ, чтобы сказать, что ему жаль, но он ничего не знал о Джизе. Везде, куда бы я ни повернулся, была просто стена ".

"Значит, ты сдался?"

"Ты не имеешь права говорить мне это".

"Нет, мне жаль".

"Я не сдавался. Я продолжала, пытаясь быть тебе матерью, пытаясь избавиться от стыда в своей системе. Приходило ли вам когда-нибудь в голову, каково это - жить в маленьком сообществе, деревне, когда тебя отмечают как женщину, от которой ушел муж? Я не сдавался, я строил нашу новую жизнь. Мне удалось отгородиться от Джиза на два года, закрыть его. Два года, а потом я больше не мог выносить неведения. Адвокат был холоден ко мне. Я сделал это сам. Однажды на выходных я оставил тебя с соседом и сел на поезд до Чиппенхема, затем на такси поехал по адресу, указанному в письме полковника. Это был мой последний бросок... " Она снова уставилась в свой стакан.

"Он был там?"

"Развлекать на обед гостей во внутреннем дворике, шикарные машины на выезде, водители в форме. Они все смотрели на меня очень озадаченно, пока не пришел полковник и не отвел меня в свой кабинет, где были собаки. Он был явно смущен. Я полагаю, это было нелегко для него... Он сказал, что твой отец был кем-то вроде клерка в лондонском правительственном учреждении, что его поездки были курьерской доставкой документов или работой по аудитам низкого уровня. Он сказал, что Джиз был глубоким, близким человеком, у которого не было друзей, но мнение было такое, что он просто стал беспокойным, все было слишком тихо для него, что он просто взял и ушел. Его совет заключался в том, что я должен попытаться выбросить твоего отца из головы и начать все сначала. Он спрашивал о тебе, и я до сих пор вижу его грустную улыбку, когда я показал ему твою фотографию. Я думаю, он пытался быть добрым ко мне

... Его жена принесла мне несколько бутербродов на дорогу домой. Когда полковник вывел меня из дома, все его гости перестали есть, они все уставились на меня. Полковник сказал одному из водителей отвезти меня на станцию. На следующей неделе я пошел к адвокату и подал на развод, дезертирство. Вот тогда я сдался ".

"Любил ли он тебя?"

"Я так и думала", - просто сказала она.

"Можете ли вы поверить, что он согласился бы на убийства и взрывы или был бы связан с чернокожими южноафриканскими террористами?"

"Нет".

Джек полез в карман, достал бумажник. Он положил газетную фотографию перед своей матерью.

"Кто это?" - спрашиваю я.

"Боже, какой сегодня день", - сказал он. "Это мой отец".

* ∙*

Джек был раздражен, топал по полю, время было потрачено впустую.

И это после того, как он прервал доение воспоминаний своей матери, чтобы прийти вовремя.

Небольшая толпа ждала у бластера. Там был фермер, который продавал поле, и трое из девелоперской компании, которая покупала поле. Там были водители JCB, и бригада кислородно-ацеталиновой резки, и грузчики. Была депутация из жилого района в трехстах ярдах от дота, которая отчитывала всех, кто соглашался слушать, о том, что все их окна будут разбиты.

Бластер тихо работал лопатой, набивая мешки с песком.

Джек знал, что бластер работает медленно. Он также знал, что бластер был хорош, и он знал, что не было никакого смысла предлагать кому-либо помочь ему. Это был способ бластера, которым он делал свою работу, сам, потому что, как он часто говорил Джеку, таким образом, не было другого ублюдка, который мог бы что-то перепутать.

D & C использовали Джорджа Хокинса так часто, как он был доступен.

Он был их постоянным посетителем. Они мирились с придирками маленького сморщенного человека, потому что работа всегда выполнялась так, как должна была быть, но каждый раз, когда он попадался им на глаза, они проклинали старого козла и спрашивали себя, почему они продолжают использовать его, и всегда получали один и тот же ответ. Джордж ушел бы на пенсию на следующий день после того, как они нашли другого бластера, который мог бы делать свою работу лучше.

К ним бесцеремонно подошел молодой человек из девелоперской компании. Его ботинки были заляпаны грязью. Он порвал свой плащ о колючую проволоку. Он пришел, чтобы поспорить. Разве они не знали, что опаздывают? Джордж Хокинс проигнорировал его, и Джек попытался заткнуть его резким взглядом. Время - деньги, вы знаете, - Джордж Хокинс сплюнул на землю и продолжил свою работу.

"На самом деле, ваше опоздание причиняет нам значительные неудобства".

Джек сказал: "И если ты не уберешься с дороги этого джентльмена и не позволишь ему продолжать работу, в которой он чертовски хорош, то тебе придется сбежать еще позже".

Усы молодого человека задрожали над его губой. Джек подумал, что волосы выбриты так тонко, что их можно подкрасить тенями для век.

"Что я имел в виду, так это..."

"Просто исчезни, и побыстрее".

Молодой человек попятился. Он видел кровожадную гримасу на лице Джека. Он решил, что это не тот человек, с которым стоит ссориться.

Дот был частью линии, которая была построена вдоль Суррейского нагорья летом 1940 года. Если бы немцы высадились на любом из пляжей вокруг курортных городов Истборн или Брайтон и если бы они прорвались с плацдарма, то возвышенность в тридцати милях к северу была бы последним оборонительным барьером перед южными окраинами Лондона. Возможно, это были хаотичные времена, но они знали, как строить доты. Это было приземистое шестиугольное здание со стенами толщиной в два фута с тремя пулеметными щелями, дающими широкий обзор вниз, в сторону границы графств Суррей и Сассекс. Никто не хотел, чтобы дот был памятью о войне. Фермер продавал свое поле, застройщики покупали на нем по двенадцать домов на акр, и в любом случае это было место сборища местных подростков с их пластиковыми пакетами и нюханием растворителя.

Последний мешок с песком был наполнен, верх завязан узлом.

"Я должен нести их все сам?"

Послышались смешки. Он заставил их всех поднимать его мешки с песком, вплоть до разработчиков в их начищенной обуви и стильных плащах.

Джек нес мешок с песком рядом с Джорджем, который нес два.

"Ты чертовски опаздываешь".

"Она существует почти пятьдесят лет, еще пятнадцать минут не повредят".

Они добрались до дота. Джордж остановил своих помощников, не дойдя дюжины ярдов.

"Что ты собираешься использовать?"

"У нас есть время на урок, не так ли?"

"Просто спрашиваю".

"Вернись в душ, и я все тебе расскажу".

Джек махнул водителям, фермеру и застройщикам, чтобы они уходили.

Он наблюдал, как Джордж работает. Все время, пока он работал, он говорил. Тонкий гнусавый голос, описывающий навыки, которые он любил.

"Я просверлил отверстия от пуль прямо до укрепляющей сетки из проволоки, понял меня? Железобетон, верно, так что посередине проволока. В каждой стене у меня по шесть отверстий от пуль на расстоянии фута друг от друга, и еще шесть отверстий в крыше просверлены вертикально. На каждое отверстие по три патрона P.A.G., для вас это гелигнит полярного аммона. В целом, это почти 20 фунтов, которые вот-вот вылетят. Никогда не вставляй патроны насильно, понимаешь, не обращайся плохо с малышами, просто вставляй их, как будто ты с чертовски хорошей женщиной ... "

Джеку нравилось работать со стариком. Более двух лет он был с Джорджем раз в неделю, раз в две недели, и ему всегда казалось, что это его первое свидание. Между ними не было ничего похожего на дружбу, пока Джордж однажды не уволился с работы, а Джек оказался в его районе и позвонил. Он нашел его одного с подвернутой лодыжкой и пустой кладовой, прошелся по местным магазинам и наполнил буфет, проигнорировав все стенания по поводу того, что он не принимает благотворительность. Он заходил еще несколько раз, пока старик не поправился, но, хотя они скрепили невероятную дружбу, о его визитах больше не упоминалось.

"Ублюдочная штука этот железобетон. Требуется вдвое больше, чем нужно, чтобы разрушить кирпичную кладку ..." лак знал это. Он знал это с первого раза, когда работал со стариком. Он просто кивнул, как будто ему дали драгоценный камень новой информации.

Детонаторы были вставлены на конце белого шнура, соединенного с предохранителем. Концы детонатора прикреплены к шнуру, предохранитель привязан к шнуру. У каждого пробоины был свой собственный детонатор, и в считанные минуты дот был покрыт проволочной паутиной.

"Всегда тщательно извлекайте шнуртекс и предохранитель.

Ублюдок, если ты что-то перепутаешь. Ты получаешь чертову осечку. Что означает осечка? Означает, что это чертовски опасно, когда тебе приходится срывать весь матч по стрельбе и начинать все сначала. И еще кое-что, Джек, мальчик. Ты выглядишь полным придурком, если на тебя смотрит такая куча дерьма, как эта куча ... "

Он подключал свои кабели к зарядному устройству. Джордж и Джек были более чем в ста ярдах позади, в углублении в контурах поля.

"Уберите все это в укрытие и наденьте шляпу. Одна минута".

Джек прокричал в ответ наблюдателям и услышал, как сержант полиции повторил инструкцию в мегафон.

"Вы кровавый вандал, мистер Хокинс".

"Задери нос, чтобы ты увидел. Двадцать секунд".

У Джека была каска, нахлобученная ему на макушку.

Он посмотрел через открытую местность на дот.

"С тобой все в порядке, Джек? Ты сегодня тихая. Десять секунд".

"Прекрасно".

Он подумал, что если бы это было проверено, то дот мог бы продержаться полдня с пехотным батальоном.

Изящная, сильная и, казалось бы, нерушимая.

"Поехали".

Джек увидел вспышки, затем обломки, движущиеся вверх и наружу, затем дым. Он услышал отдающийся эхом грохот взрывов. Он почувствовал дуновение воздуха на своем лице. Он опустил голову.

"Чертовски хорошо", - прорычал Джордж.

Джек поднял глаза. Джордж сидел, сгорбившись, рядом с ним. Укрепление представляло собой бетонные обломки, слабо скрепленные скрученной проволокой.

Прошло долгих тридцать минут, прежде чем бластер пропустил вперед людей, которые должны были перерезать проволоку своими факелами.

Когда они стояли на краю развалин, Джек восхищался тем, чего достиг Хокинс.

"Это было довольно профессионально, мистер Хокинс".

"Взрывчатка поможет тебе пройти через что угодно, Джек, если ты знаешь, как с ней обращаться".

4

По вторникам и четвергам утром Фрикки де Кок одевалась в гостиной бунгало.

В те дни его будильник тихо пел в три утра. Он оделся в гостиной, чтобы не беспокоить Гермиону.

В те дни по вторникам и четвергам ему нравилось хорошо одеваться, быть в своей лучшей форме.

Его жена знала, почему в те дни Фрикки рано вставал, а его сыновья - нет. В какой-то мере она притворилась, что не знает. О том, куда он ходил и что делал, когда над Преторией поднимался рассвет, иногда раз в неделю, иногда раз в месяц, они никогда не говорили между собой. Она знала и по-своему поддерживала его. В те времена она могла помочь ему лишь незначительными способами. Она никогда не беспокоила его семейными трудностями и не требовала оплачивать счета, зная, что он завел будильник из-за раннего подъема.

Он был уверен, что мальчики семнадцати и пятнадцати лет ничего не знали о работе своего отца. Мальчики были в глазах Фрикки де Кок как яблоки, особенно Доуи, старший.

Он был одет в белую рубашку, галстук темно-синего цвета, наплечную кобуру, серый, почти угольно-черный костюм и черные туфли. Он жестоко почистил зубы, пытаясь стереть вкус вчерашних сигарет. Он достал из холодильника стакан апельсинового сока. Его жена хотела новый холодильник, и по заполненным полкам он мог видеть, что нынешний холодильник слишком мал. Гермиона в последний раз упоминала о необходимости нового холодильника в воскресенье, она не упоминала об этом в понедельник. Она вернется снова, подумал он, завтра.

Из-за дивана он достал свой маленький чемоданчик. Он подошел к окну, выходящему на улицу, отодвинул занавеску и выглянул наружу. Там ждали две машины.

Он вышел из своего дома в пригороде Претории Уотерклуф в 3.40 утра во вторник и четверг. Он позволил машинам подождать еще две минуты, затем вышел из своего подъезда в 3.39. Машины должны были тронуться в 3.40. Он занимался точной наукой, и он воспитывал точность в большинстве аспектов своей жизни.

У входной двери он остановился. Он мог слышать слабые звуки своих сыновей, спящих. Им не следовало делить комнату, но все государственные зарплаты отставали от частного сектора. Расходы росли, налоги тоже, и не было никаких шансов на бунгало большего размера, чтобы у каждого из мальчиков была своя комната. Отличные мальчики, хорошо учатся в школе, и у них все будет хорошо, когда они пойдут в армию.

Мальчики были бы благодарны своим отцу и матери, потому что их родители экономили, чтобы дать им образование, которое было невозможно для юной Фрикки де Кок.

Мальчики думали, что он работает инструктором в столярных мастерских. Достаточно времени, чтобы рассказать им, что он сделал, когда они закончили учебу, и, возможно, даже не тогда. Он мягко закрыл за собой дверь. У него не было ни напряжения в ногах, ни нервозности при ходьбе. Если бы Фрикки де Кок проявил эмоции или колебание, то эффект на окружающих его мужчин был бы катастрофическим.

Он увидел огонек двух сигарет во второй машине. В такие утра его всегда сопровождали двое полицейских в штатском. Его работа была засекречена. Когда он отправлялся в тюрьму до рассвета, его всегда поддерживали вооруженные люди, и он носил свой собственный пистолет в наплечной кобуре.

Первую машину вел его помощник. Прекрасный молодой человек, крепкого телосложения, с бычьей шеей, с руками, которые могли поднять футбольный мяч, одной правой и одной левой. Помощник был полицейским и служил в подразделении Коэвоет в районе Овамбо на Юго-западе Африки. Люди "Кроу-бар" были элитой южноафриканской полиции, противостоящей кампании повстанцев S.W.A. P.O. Помощник чувствовал себя как дома с винтовкой F.N., пусковой установкой M79 greanade, минометами 6omm и пулеметами калибра 50 кал.

В отношении помощника к его гражданской работе не было ничего брезгливого. Фрикки де Кок считала его лучшим из молодых южноафриканцев. Если бы у Фрикки была дочь, он был бы рад, если бы она стала женой его помощника.

Он сел рядом со своим помощником и бесшумно закрыл дверь.

Машины тронулись с места. Уотерклуф был прекрасным пригородом для Гермионы, чтобы жить в нем. Они находились не на одной из лучших улиц, но это был хороший район. Они жили бок о бок с хорошими, чистоплотными людьми. Просто адски дорого для человека, который работал своими руками на правительство.

Столица Республики спала.

Они быстро проехали по Кенинген-Вильгельминовег и мимо птичьего заповедника.

Фрикки любила птиц, всех, от крупных хищников до маленьких певчих. Выйдя на пенсию, он надеялся купить небольшую ферму на северо-востоке Трансвааля, не то чтобы он много занимался сельским хозяйством, но он мог бы изучать птиц.

Все зависит от ублюдочной политики. Фермы уже продавались дешево, если они находились на северо-востоке Трансвааля, потому что фермеры увольнялись, а те, кто убивал, покупали винтовки и немецких овчарок и тратили свою скудную прибыль на высокие проволочные заборы. Совсем как в Родезии.

Но если бы он купил ферму, ему пришлось бы кое-что менять. Нужен большой, очень большой костер, чтобы сжечь Фрикки де Кока, если бы он вложил свои сбережения в фермерский дом, несколько акров земли и немного скота.

В центр города они приехали на первом из уличных уборщиков корпорации. Никаких других признаков жизни. Город спал, и он не знал, и ему было все равно, что от имени государства Фрикки де Кок и его помощник собирались на работу.

Они ехали по пустым улицам, мимо огромных зданий торговли и правительственной власти. Он прожил 35 лет в столице и гордился тем, что был ее частью. Коммунисты, террористы и агитаторы никоим образом не собирались подрывать авторитет Претории. Только через труп Фрикки де Кок... Они свернули на Потгитерстраат. Почти готово. Он заметил, что дыхание его ассистента участилось. Он бы научился. Фрикки де Кок был таким, тяжело дышал, напрягался, когда был помощником своего дяди, и он победил это.

Они прошли под железнодорожным мостом.

Перед ними были прожекторы Центрального вокзала Претории.

Помощник переключал скорость, выжимал сцепление, тряс var перед правым поворотом перед Local.

Фрикки де Кок никогда не критиковал своего помощника. Из местных и мимо высоких стен тюрьмы для белых политиков. Они подошли к контрольно-пропускному пункту. Вооруженный тюремщик вышел из своей хижины на середину дороги. Опущенная планка была у него за спиной. Ассистент приглушил свет. Тюремный надзиратель баюкал Ф.Н. Более ста раз в год эта машина и Фрикки де Кок и его помощник подъезжали по этой боковой дороге, Соетдорингстраат, к блокпосту. Они прижимали свои удостоверения личности к ветровому стеклу. Тюремщик видел их лица, достаточно хорошие для него. Машина проскользнула под поднятой решеткой, оказалась внутри периметра тюремного комплекса.

Теперь налево, мимо магазина тюремной службы на Уимблдон-роуд, мимо бассейна тюремной службы, мимо теннисных кортов тюремной службы, мимо рядов зданий и квартир тюремной службы, мимо старой тюрьмы, где он проходил ученичество у своего дяди.

Длинная освещенная стена выросла перед ними. Они были высоко на лесистом склоне холма над рассеянными огнями Претории.

Они были в Беверли-Хиллз. И, по мнению Фрикки де Кок, это было чертовски глупое название для секции тюрьмы - Но режим максимальной безопасности всегда был Беверли-Хиллз как для тюремного персонала, который приходил и выходил в свою смену, так и для заключенных, посещающих тюрьму в один конец.

Беверли Хиллз, как слышала Фрикки, был шикарным отелем в Дурбане. Фрикки не любил Дурбан. Там слишком много англичан, слишком много либералов, не его место для отдыха. Но новая тюрьма, открытая восемнадцать лет назад, самая современная в стране и самая безопасная, была Беверли-Хиллз для всех, кто о ней говорил. Самая современная и самая безопасная.

Детективы припарковали машину сопровождения. Они ждали снаружи Фрикки и его помощника, пока их работа не будет завершена.

Помощник подъехал к воротам. Свет падал на них сверху вниз. Телевизионная камера, выступающая из стены, последовала за ними. Невидимой рукой ворота скользнули в сторону. Машина въехала внутрь. Ворота закрылись позади. Впереди еще одни ворота.

Воздушный шлюз. Сомкни стены. Железная решетка вместо крыши.

Через стеклянную панель уоррент-офицер заглянул в машину из своего центра управления.

Ассистент опустил окно, небрежно показал их две карточки, затем передал их пистолеты ожидающим. Было без двух минут четыре. Ворота перед ними открылись, и они поехали дальше.

Палач и помощник палача добрались до места своей работы. Все "осужденные", которые были приговорены к смертной казни в судах по всей республике, были доставлены в Беверли-Хиллз, чтобы скоротать месяцы до их апелляции, до того, как президент штата обсудит вопрос о помиловании. Все осужденные, чья апелляция не удалась, чья просьба о помиловании была отклонена, погибли на единственной республиканской балке виселицы в Беверли-Хиллз.

Они были в небольшом парке. Их фары осветили испуганную антилопу и бородавочника в белом свете. Фрикки подумала, что это хорошо, что в тюрьме для повешенных должен быть небольшой природный парк между стенами по периметру и тюремными блоками. Ему нравилось смотреть на животных. Если бы его спросили, он бы сказал, что, по его мнению, очень жаль, что в камерах осужденных нет окон, которые выходили бы на животных. Окна были установлены слишком высоко, чтобы осужденные могли выглянуть наружу. Но Фрикки никогда не спрашивали, что он думает, и он бы не рискнул высказать мнение по любому вопросу, который его не касался.

Как только он оказался внутри административного здания с его ступенями собора, он услышал пение. Пение расстраивало его, когда он впервые пришел в old Pretoria Central со своим дядей. Благодаря безразличию своего дяди он научился принимать это. Вся секция А и секция Б поют, все Черные осуждают. Ни звука от кесарева сечения, The White condemns почти никогда не пели. Фрикки де Кок был постоянным прихожанином церкви, он знал свои гимны. Он никогда не слышал, чтобы в Беверли-Хиллз по утрам, когда он работал, пели что-то подобное. Замечательные гимны, которые чернокожие выучили в школах при миссии, и их собственный прекрасный естественный ритм. Когда The Black condemns пели об Иисусе, то они пели с чувством и с любовью. Лучшая вещь. Он много раз говорил своему помощнику, что пение помогает их работе.

Их проводили в комнату дежурного офицера. Им подали кофе.

Пение помогло, потому что оно успокоило осужденных, с которыми предстояло разобраться в то утро. Пение придавало им сил, казалось, одурманивало их, означало, что они не доставляли никаких хлопот.

Кофе со сливками и сахаром. Только полстакана. Как сказал Фрикки своему помощнику, он не хотел, чтобы его мочевой пузырь подвергался нагрузке во время работы.

Уже много лет не было никаких неприятностей, но неприятности тогда были настолько серьезными, что Фрикки де Кок никогда этого не забудет, так что, если пение помогло успокоить мальчиков, то его это вполне устраивало. Его последний помощник записал ее после той неприятности. Четверо осужденных забаррикадировались в камере, и их нельзя было заставить выйти, когда за ними прибыла команда по исполнению приговора. Они послали за газовыми баллончиками для демонстрантов, и весь квартал кричал, и они заставили Фрикки де Кок ждать. Как только они открыли двери, исполнители казни двинулись так быстро, что они не остановились, чтобы снять маски, прежде чем добрались до здания виселицы.

Дежурный офицер передал замечание о погоде. Он не думал, что будет дождь, по крайней мере, исходя из прогноза, данного предыдущим вечером в S.A.B.C. В Претории дождя не было уже три с половиной месяца, так что можно было поспорить, что дождя не будет. Фрикки только что признала его. Ассистент не произнес ни слова.

Большинство из них прошли хорошо. У большинства из них было много мужества.

Дела у белых всегда шли хорошо, особенно после того, как черных травили газом и отправляли на виселицу. Тот белый, которого он повесил, был из тех парней, которые хотели показать, что у него больше мужества, чем у черного.

Без трех минут пять Фрикки де Кок поднялся с мягкого кресла. Он кивком поблагодарил дежурного офицера за кофе.

Они пересекли тюрьму. Слышалось шуршание их ботинок и стук сапог их сопровождающего. Были голоса, которые предупреждали об их приближении, чтобы двери могли быть открыты перед ними. Пение набирало обороты.

Они поднялись по ступенькам.

Фрикки де Кок распахнула тяжелые двойные двери.

Это была его территория, где его приказы не подвергались сомнению.

Он был в подготовительной комнате. Комната с высоким потолком, ярко освещенная лампой дневного света. Там ждала дюжина мужчин, все в форме тюремной службы. Он узнал троих из них, это были трое, которые всегда были рядом. Для Фрикки де Кока это была настоящая работа, но он всегда удивлялся, что некоторые считают своим делом присутствовать каждый раз. Остальные девять были подростками, пятеро чернокожих и четверо белых. По закону Беверли-Хиллз каждый человек, который там служил, должен был присутствовать при повешении. Ни одна из этих казненных дев не привлекла его внимания.

Он открыл внутреннюю дверь. Он включил свет.

Ни один чиновник из тюремной службы не осмелился бы пойти впереди него. Комната виселиц была залита ярким светом.

Вдоль дальней стены, где ступени с перилами уходили вниз, лежали тени от длинной балки и четырех петель. Четыре веревки над петлями были свернуты и скреплены хлопчатобумажной нитью. Все было так, как он оставил накануне, когда он сделал все необходимые приготовления, проверил рычаг и ловушку, измерил каждую веревку для спуска, сделал свои расчеты, основанные на росте и весе.

К нему пришел участковый хирург. В световом люке забрезжил первый отблеск зари. Окружной хирург сказал ему, что четверо мужчин были в хорошей форме и никто из них не просил успокоительного. Окружной хирург, бледнолицый нескладный молодой человек, был единственным человеком, с которым Фрикки де Кок хотел поговорить в это время. Это была привилегированная и ценная информация.

Он стоял на капкане. Твердая.

Он сжал кулак на рычаге. Сияющий и смазанный маслом.

Он посмотрел на хлопок, удерживающий петли на уровне груди. Правильно.

Он взглянул на свои часы. За три минуты до половины шестого.

Он кивнул дежурному офицеру, ожидавшему у двери комнаты подготовки. Дежурный офицер поднес свою личную рацию ко рту.

Фрикки де Кок знала о преступлениях, за которые четверо были осуждены. Один из них зарезал белую домохозяйку после того, как они разошлись во мнениях о том, сколько ему следует заплатить за уборку ее подъездной дорожки. Один из них изнасиловал шестилетнюю девочку, белую, и задушил ее. Один из них застрелил служащего бензоколонки во время вооруженного ограбления в Восточном Лондоне. Один был приговорен к смертной казни за ритуальное убийство, совершенное с помощью колдовства, убийство двух мужчин и вырезание их органов для производства грязи. По мнению Фрикки де Кок, казнь через повешение была правильным наказанием за подобные преступления.

Он оговорил, в каком порядке четверых следует провести по коридору в подготовительную комнату.

Однажды он слышал об ошибке, много лет назад, еще до того, как умер его дядя. Двое мужчин, один грузный и высокий, другой худой и маленький, принесли не в том порядке. У маленького парня была короткая веревка, и им пришлось тянуть его за ноги под капканом. Здоровяк был в длительной депрессии и чуть не потерял голову вместе со своей жизнью.

Фрикки де Кок никогда не совершала ошибок.

Пение приблизило его. Смятение гармонии. Ему нравилось, когда они были смелыми, потому что это облегчало ему задачу, а если бы это было легко для него, то он мог бы добиться от них большего.

Он махнул зрителям в комнату с виселицами и отошел к дальней стене. Он увидел, что губернатор прибыл в подготовительную комнату. Они признали друг друга. Фрикки поправил свой галстук.

Хороший гимн. Не прошло и четырех недель, как этот гимн был исполнен в его церкви в Уотерклуфе. Поется на африкаанс, конечно. Хорошая тема, хорошие слова. В руке у него были четыре свежевыстиранных белых хлопчатобумажных капюшона.

Они быстро вошли в подготовительную комнату. У первого мужчины тюремный офицер поддерживал одну руку, а капеллан - другую, у троих последующих по обе стороны от них было по тюремному офицеру.

У них были широко раскрыты глаза, они дрожали. В подготовительной комнате слова гимна застряли у них в горле, и капеллан продолжал петь один, громко. Все зачитывание ордеров, все формальности были завершены еще в тюремном блоке ... Пришло время просто закончить работу.

Фрикки де Кок запомнил каждое лицо по тому, как он видел их на прогулочном дворе накануне днем.

Они были в правильном порядке. Он кивнул головой. В ангаре для повешения никто не произнес ни слова, только капеллан пел. Четверо хныкали и, казалось, боролись, чтобы обрести свои голоса. Их перенесли внутрь. Перешел к ловушке. Если бы это был один человек или даже двое, то помощник связал бы ноги, но с четырьмя палачу пришлось взять двоих, а его помощнику - двоих. Они быстро и бесшумно двигались позади мужчин, застегивая кожаные ремни. Капеллан был перед ними. Капеллан знал, что он был в воле Божьей, иначе как бы он мог смотреть им в лицо.

Надевайте капюшоны.

Двое из них пели. Приглушенная, нечеткая, дрожащая.

Петли на шеях. Фрикки сделал это сам.

Затянул узел под каждой из левых боковых челюстных костей.

Он увидел ноги на линии ловушки. Он взмахнул рукой. Тюремные служащие отступили назад, отпуская осужденных.

Обеими руками он вцепился в рычаг.

**

Взрыв ловушки.

Джиз неподвижно лежал на своей койке.

Его дыхание стало прерывистым.

Тишина.

Он слышал топот и шарканье ног по дороге к виселице. Он слышал наплыв пения, стремясь достичь новых высот сочувствия. Затем грохот ловушки.

Ужасная печальная тишина. Пение должно было поддержать четырех мужчин, а мужчины ушли оттуда, где пение могло бы их воодушевить. Пение прекратилось с падением капкана, прерванное на середине фразы.

Боже, ужасная тишина вокруг, Боже, как будто он был один, как будто он был единственным мужчиной в этом чертовом месте.

Он всегда слышал, как сработала ловушка.

Он услышал ее накануне, когда палач практиковался в бросках с набитыми землей мешками, он слышал, как она звучала утром в день повешения. Когда ворона летит или червяк ползет, Джиз лежал на своей кровати всего в 29 ярдах от балки виселицы. Он слышал все, что происходило в комнате для развешивания одежды, и все, что происходило в мастерской и прачечной внизу.

Их бы сейчас отстранили, они дали им повисеть двадцать минут. Затем в прачечной текла вода, когда они убирали беспорядок после того, как окружной хирург завершил вскрытие. Затем в мастерской раздавался стук молотка, когда доверенные лица прибивали крышки гробов. Напоследок были бы звуки ревущего двигателя и звуки отъезжающего фургона, спускающегося с холма.

Беверли Хиллз был не тем местом, где можно было увидеть, что произошло.

Господи, это было место для слушания.

Послушайте многократное исполнение.

Пение, ловушка, тишина, вода, безмолвие, стук молотка, двигатель фургона.

Это были звуки, издаваемые четырьмя мужчинами, становящимися трупами.

Боже Всемогущий, Боже... Это был маршрут, который они придумали для Jeez. Когда он был в Беверли-Хиллз, он слышал звуки, издаваемые ста двадцатью одним парнем, делающим растяжку. И вот уже сто двадцать пять. Боже, я слышал, как ловушка захлопывалась под каждой из матерей.

Ему все равно не следовало писать письмо.

Письмо было проявлением слабости. Не стоило ее впутывать.

Но он столько раз слышал, как срабатывает капкан. Черт, и ему пришлось позвать кого-то... он чувствовал себя таким одиноким.

Это была цивилизованная тюрьма, не похожая на ту, что была много лет назад. Здесь не было ни избиений, ни недоедания, ни крыс, ни болезней, ни принудительного труда. Здесь дверь его камеры не распахнулась бы без предупреждения для пинков и порки дубинкой. Нет риска, что его загонят во двор, лягнут ногами и выстрелят в затылок.

Это было на пять звезд. Настолько чертовски цивилизованный, что Джиз больше года просидел в камере размером шесть на девять футов, пока адвокаты обсуждали его жизнь. Здесь трехразовое питание, здесь хороший врач, потому что они хотели, чтобы он был здоров в течение дня. Он написал свое письмо, потому что терял надежду.

Что эти ублюдки делали? Почему эти ублюдки не вытащили его?

Он ненавидел себя за то, что верил, что они забыли его.

Они вытащили его в прошлый раз. Этим ублюдкам потребовалось достаточно много времени, но они вытащили его. Они не могли позволить мужчине, одному из своих, не могли позволить ему... так и не закончить.

Не могла позволить ему... Конечно, они не могли. Он ненавидел себя, когда надежда исчезла, потому что, черт возьми, это было не так.

Он был одним из команды, чертовски хорошей команды, команды, которая не забывала людей на поле.

Он был в порядке в те дни, когда не слышал, как захлопнулась ловушка.

Сомнения появлялись только в те гребаные дни.

Он хорошо их исполнил. Он держал рот на замке во время допроса, длившегося чертовы недели. Он держал рот на замке во время судебного разбирательства. Он держал рот на замке, когда полиция безопасности из Йоханнесбурга и сотрудники разведки из Претории пришли поговорить с ним в его камеру. Он не подвел команду.

Джиз услышал плеск воды из шланга в прачечной.

На высоком потолке камеры загорелась лампочка ярче.

Еще один день. Боже Всемогущий, просто невозможно, чтобы команда забыла о Jeez.

Через час, после того как он съедал свой завтрак, он слышал, как начинается стук молотка.

**

Это была трудная почва для министра. В эти дни состоялись бы любые дополнительные выборы, но Оранжевое свободное государство было сердцем африканского мира. Дюжину лет назад в Петрусбурге, Якобсдале и Кофифонтейне белые фермеры приветствовали его "эхо", когда он говорил о незыблемости политики раздельного развития.

Сегодня ему пришлось бы выступать перед теми же белыми фермерами, валюта которых рухнула, в воздухе витают новые иностранные санкции, в городах волнения, налоги растут, рынки исчезают. Здесь нелегко продать окончание политики homelands, поддержать отмену Закона об аморальности, защитить свой рекорд в условиях краха закона и порядка. Одно дело, когда президент штата и его министры говорят в Претории о прекращении раздельного строительства, совсем другое - в избирательных округах, чтобы объяснить верующим причины отступления. У них было достаточно большое большинство в парламенте, Национальном парламенте, но дополнительные выборы имели значение. Самые последние дополнительные выборы показали снижение голосов партии и увеличение влияния правых консерваторов. Президент штата наслаждался гримом, телевизионным освещением и своими передачами через спутник на американские телеканалы, где он искренне говорил о реформе. Служители, ослы, они были теми, кто донес это до самых низов, чтобы объяснить, что все, что было традиционным и чему учили с колен матери, теперь подлежит пересмотру.

Министру юстиции предстоял долгий день.

Публичные собрания за завтраком, в полдень и ближе к вечеру.

Дополнительные выборы должны были состояться через двадцать семь дней.

Министру юстиции предшествовали вопросы водных ресурсов, лесного хозяйства и охраны окружающей среды, а также развития общин и государственных вспомогательных служб. Только в этом избирательном округе за ним до дня голосования следовали бы государственная администрация и статистика, отдел транспорта, а также минералы и энергетика.

Священник проспал на заднем сиденье автомобиля большую часть пути от Блумфонтейна до Петрусбурга. Он проснулся, когда до города оставалось три мили. Его секретарша передала ему бритву на батарейках. Секретарша сидела впереди, рядом с полицейским водителем. На заднем сиденье "мерседеса" вместе с министром был местный председатель партии, такой же бродербондер.

"На что они будут похожи?"

"Круто".

"Что означает "замороженный". Священник вздернул подбородок вверх, чтобы зубья бритвы коснулись кожи его подбородка.

"Мы все хотим знать, что готовит нам будущее".

"Изменяйся".

"Вы не увидите, чтобы эта аудитория аплодировала разговорам о переменах. Им нравятся старые способы. Они хотят заверений в том, что мы управляем нашей страной, а не американские банкиры ".

"Я заставлю их смеяться..."

"Тебе пришлось бы снять штаны, чтобы заставить смеяться".

"Чего они хотят?"

"Знать, что наше правительство не отказывается от своих обязанностей перед лицом давления из-за рубежа и давления черных. Убеди их, и мы, возможно, просто победим ".

"Глупо говорить об отречении".

Тусовщик пожал плечами. "Прекрасно, когда ты говоришь мне это.

Скажи это своей аудитории, и они будут кричать о тебе из зала, я тебе обещаю ".

"Что их удовлетворит?"

"Тебе знакомо имя Принслу?"

"Должен ли я?"

"Герхардт Принслу".

"Я его не знаю".

"Его родители живут в Петрусбурге".

"Не загадывай мне загадки, чувак", - огрызнулся министр.

Они входили в город. Одна улица на главной дороге, невысокие здания, небольшой торговый пассаж, приличная церковь.

"Его отец управляет магазином скобяных изделий. Его мать преподает в детском саду. Тебе следует сходить на могилу Герхардта Принслу ".

"Если бы я знал, кем он был".

"Каждый в Петрусбурге знает имя Герхардта Принслу. Он - самое близкое, что у них есть, к настоящему южноафриканскому герою ".

"Скажи мне, чувак".

"Если бы люди здесь думали, что вы не знаете, кем был Герхардт Принслу и что он сделал, тогда, уверяю вас, количество наших голосов сократилось бы вдвое".

"Что он сделал?"

"Уорент-офицер Герхардт Принслоо отдал свою жизнь, чтобы спасти других. Он обезвредил бомбу террориста в отеле Rand Supreme C o u r t ... "

Министр в гневе закусил губу. "Ты застал меня врасплох, ранним утром".

"Я слышал, как в этом городе говорили, что наше сегодняшнее правительство настолько озабочено иностранным мнением, криками либералов, умиротворением, что люди, убившие Герхардта Принслу, могут получить помилование президента штата".

Министр наклонился вперед и похлопал своего секретаря по плечу. "Дай мне мою речь и свою ручку".

Положив речь на колено, он сделал длинное дополнение к обороту первой страницы.

Машина остановилась. Раздались отрывочные аплодисменты небольшой группы верующих, вышедших поприветствовать служителя.

"Сразу после моей речи я навещу могилу. Я возложу там цветы, и мне нужен фотограф".

∙ ∙*

Крошечная тесная камера, дом Джиза на тринадцать месяцев.

В верхней половине тяжелой двери было отверстие, закрытое плотной сеткой, слишком близко, чтобы просунуть пальцы. Рядом с дверью, выходящей в коридор секции С 2, было окно из армированного стекла. У дальней от двери стены находился унитаз со сливом, а рядом с ним, в углублении, находился фонтанчик с питьевой водой. Если он сидел на своей кровати, на дальнем конце подушки, то его ноги удобно помещались под рабочей поверхностью, которая выступала из стены. Он не привез с собой в Беверли-Хиллз никаких личных сувениров, на стенах не было украшений, нет памятные вещи о любых предыдущих приговорах. В восьми футах над полом тяжелая металлическая решетка создавала подвесной потолок. Камера была шестнадцати футов высотой. В стене коридора, над решеткой, были решетчатые окна, и охранник, который патрулировал мостик над коридором, имел через эти окна прекрасный обзор камеры. На потолке горел свет, яркий днем, тусклый ночью, всегда горящий. Дневной свет не мог проникнуть в камеру. Естественный свет проникал из окон над подиумом, а затем по доверенности в окна над Jeez.

Из своей камеры он не мог видеть голубого неба, никогда не мог видеть звезд. Окна на подиум и в камеру всегда были открыты, так что до него доходил дух времени года.

Невыносимо жарко в разгар лета, морозно зимой. Теперь наступала осенняя прохлада. Он сомневался, что снова будет дрожать от зимнего холода.

Он съел свой завтрак, он побрился под присмотром, он вымел свою камеру. Он ждал своей очереди на прогулочном дворе. Если бы не его очередь на прогулке во дворе, этот день прошел бы так, чтобы он не выходил из своей камеры.

Он был знаменитостью, первым белым политиком, которому грозила смерть через повешение со времен Джона Харриса, и это было более двадцати лет назад. Никто из тех, кто работал в Беверли-Хиллз, никогда раньше не имел дела с белым политическим деятелем, которого осудили. Много раз в течение каждого дня он поднимал взгляд со своей кровати к окну коридора и видел мелькание бледного лица, лица наблюдателя. Они могли бы держать камеру на Джизе все то время, пока наблюдали за ним. Они наблюдали за ним, пока он спал, и пока он ел, и пока он читал, и пока он сидел на унитазе. Он знал , почему они наблюдали за ним, и почему его ботинки были без шнуровки, и почему у него не было ремня, и почему на его тюремной тунике вместо пуговиц были клейкие язычки.

Когда он впервые приехал в Беверли-Хиллз, ему объяснили, почему за ним будут следить. Один парень, белый, однажды встал на свою кровать и нырнул носом на бетонный пол, чтобы попытаться обмануть их и не попасть на его прием. Нет шансов, что они предоставят Джизу возможность не прийти на его встречу.

Поскольку Джиз был политиком, ему не разрешили общаться с двумя другими белыми осужденными по разделу 2. Они были новенькими. Один переехал за три недели до этого, а другой пробыл там четыре месяца, и трое уехали, потому что их приговоры были заменены тюремным заключением. Другим белым осужденным разрешили вместе потренироваться во дворе, ведущем от секции С 2, но Джиза вывели только тогда, когда они вернулись и заперли. Камера Джиза находилась в дальнем конце коридора секции. Камеры двух других осужденных находились друг напротив друга и рядом с дверью, которая вела в главный коридор кесарева сечения; были пустые камеры, отделяющие белых преступников от белых политических. Он никогда не видел их лиц. Он слышал их голоса в коридоре. Он знал, что они называли его "чертовым коммунякой" или "чертовым терьером". Эти два ублюдка не стали бы петь для него, если бы дело дошло до того, что он пришел на встречу.

Сержант Остхейзен был тюремным офицером, который большую часть времени отвечал за Джиза. Почти каждый день сержант Остхейзен сопровождал Джиза на прогулочный двор.

Каждый раз, когда он слышал хлопок двери, отделявшей главный коридор кесарева сечения от коридора С-секции 2, и каждый раз, когда он слышал, как поворачивается ключ в двери его камеры, он надеялся, короткая трепещущая надежда, что губернатор придет с сообщением, которое скажет Джизу, что команда не бросила его.

Они всегда захлопывали дверь между главным коридором и секцией С 2.

Команда была его жизнью. Команда состояла из имен и лиц, четких, как фотографии, не размытых со временем. Капитаном команды был полковник Бэзил, крупный и грубоватый, с тонкими голубыми прожилками на яблочно-красных щеках. Мужчинами в команде были Ленни, который сыпал хлесткими шутками, и Эдриан, который флиртовал со свежими рекрутами, и Генри, который пятничным вечером в конце рабочей офисной недели играл на пианино в баре-салуне паба, которым пользовались the Century men. Полковник Бэзил, Ленни, Адриан и Генри были его командой и его жизнью.

Он не подвел их, ни давным-давно, ни в Йоханнесбурге. Конечно, они будут работать на него, сворачивать для него чертовы горы. Вероятно, старый полковник Бэзил создал бы специальную оперативную группу, чтобы контролировать вытаскивание Джиза из дыры, в которой он находился.

Сержант Остхейзен улыбался ему из открытой двери камеры. Они вырезали ее довольно хорошо. Чертовски хороший лайм у него был в команде, настоящие дружеские отношения, как дома, так и в гостях. Быть в команде имело значение, потому что членство в команде было гарантией. Черт, гарантия была важна для легионера. В ней говорилось, что команда никогда не перестанет вкалывать ради легионера, который попал в беду.

И Боже, неужели у него были проблемы. Джиз Кэрью, член команды, собирался повеситься. И его вера в команду ослабевала.

"Прекрасное утро для прогулки. Давай, Кэрью".

***

Адвокат приехал в то утро из Йоханнесбурга, потому что бесполезно было звонить за информацией, и хуже, чем бесполезно писать письма в Министерство юстиции.

Его не проводили в кабинет государственного служащего до окончания обеденного перерыва.

Это была хрупкая встреча. Пожилой южноафриканец-африканер и молодой южноафриканец с английским наследием. Человек на государственном жалованье и человек, занимающийся частной практикой.

Вопросы адвоката были достаточно прямолинейными.

Было ли принято президентом штата решение о том, повесят ли Джеймса Кэрью?

Государственный служащий парировал удар. "Решение принято, но оно еще не обнародовано".

Мог ли клиент адвоката знать о решении президента штата?

"Он узнает, когда ему нужно будет знать".

Конечно, если он собирался добиться помилования, то ему следовало сказать об этом немедленно?

"Если он не собирается добиваться помилования, тогда ему лучше не знать".

Нельзя ли дать адвокату представление о мышлении президента штата?

"Послушайте, я не собираюсь говорить вам, каково мнение президента штата. Мы делаем это так: заместитель шерифа приходит в тюрьму не более чем за четыре или пять дней до казни, а затем сообщает заключенному, что апелляция к президенту штата отклонена. Я не говорю наверняка, что приговор по делу вашего клиента останется в силе, но я могу сказать вам, что если он останется в силе, вы будете знать в то же время, что знает и Кэрью ".

Это было сказано ему по буквам. Молодой адвокат смягчился.

"Не для Кэрью, но чтобы я знал".

"Вы просите меня прочитать мысли президента штата".

"Немного наставлений".

"Этим утром священник был в Петрусбурге. Он сделал дополнение к своей подготовленной речи. Он сказал... "Есть люди, которые говорят, что ваше правительство мягко относится к вопросам закона и порядка. Мы не такие. Есть люди, которые говорят, что на наши юридические процессы могут повлиять угрозы иностранных правительств. Они не могут. Есть люди, которые говорят, что террористам сойдет с рук убийство в нашей прекрасной стране.

Они не будут. Я предупреждаю людей, которые стремятся разрушить наше общество, что они столкнутся с самыми суровыми наказаниями в соответствии с нашим законом, будь они белыми или черными, будь они нашими гражданами или шакалами извне.'... Это не я отвечаю на ваши вопросы, это мой служитель ".

"Как долго?"

"Недолго, не месяц".

"Это вырезано и высушено?"

"Послушай. На данный момент численность нашей полиции составляет около 45 000 человек. Через десять лет у нас будет численность более 80 000 человек. Прямо сейчас мы должны бороться с этими беспорядками недостаточными силами. Если какая-нибудь полицейская линия в Южной Африке прорвется, тогда ничто не спасет нас от анархии. Мы должны поддерживать моральный дух полиции, иначе мы разоримся, а для поддержания морального духа не лучше всего помилование полицейских убийц ".

"Я ценю, что ты говорил со мной по секрету.

Что может спасти моего клиента?"

Государственный служащий просмотрел лежащее перед ним досье. Он долго переворачивал страницы. Он поднял глаза, он пристально посмотрел на адвоката.

"Если бы на этом позднем этапе ваш клиент сообщил полиции безопасности все подробности о том, что ему известно об Африканском национальном конгрессе, тогда, возможно, были бы основания для помилования только в его случае".

"Остальные пошли бы?"

"Мы могли бы вынести одну отсрочку, не больше. Мы никогда не понимали, почему ваш клиент когда-либо занимался терроризмом, и он нам не помогал. Если бы у нас были имена, конспиративные квартиры, тайники с оружием, все, что он знал, тогда мы могли бы поговорить о помиловании ".

"Гарантировано?"

Брови государственного служащего слегка приподнялись.

"Вы должны сказать ему, чтобы он поговорил с полицией безопасности, это все, что может его спасти".

∙* ∙

Сержант Остхейзен стоял у запертой двери прогулочного дворика и говорил. Он рассказал о своей дочери, которая была большой мастерицей виндсерфинга на мысе, и о своем сыне, который владел винным магазином в Луи Трихардте.

Сержант Остхейзен 38 лет прослужил в тюрьме, последние одиннадцать из них в Беверли-Хиллз. Он должен был уйти на пенсию в следующем месяце, и тогда он смог бы проводить время со своей дочерью и сыном. Сержант Остхейзен не требовал, чтобы Джиз разговаривал с ним. Он просто говорил, это было то, в чем он был счастлив больше всего.

Это был скорее сад, чем площадка для прогулок. У стен была бетонная брусчатка. Каждая стена была длиной в девять шагов.

Тридцать шесть шагов на круг. Сорок девять кругов - это была прогулка в милю. Центром двора был сад Джиза. Глубина почвы составляла двенадцать дюймов, затем бетон. Это был сад Джиза, потому что никто из других осужденных не проявил к нему никакого интереса. За садом не ухаживали с тех пор, как детоубийца сел на веревку за месяц до того, как Джиз приехал в Беверли-Хиллз. Прошлой весной Остхейзен принес Jeez seed. Герани преуспели, бархатцы угрожали взять верх, хризантемы потерпели неудачу. Джиз присел на корточки и сорвал с герани обесцвеченные листья и старые соцветия. Солнечный свет был разбросан по кровати и бетону тенью решетки над ним. Сад был клеткой. Певчие птицы могли пролезть через решетку и снова вылететь, но ничто размером с голубя не могло протиснуться вниз, чтобы питаться личинками, которые он нашел, когда пропалывал свои цветы.

На прогулочном дворе Джиз мог видеть небо, и он мог чувствовать задержанное медленное дыхание ветра, но он не мог видеть ни деревьев, ни зданий, ни людей, кроме сержанта Остуизана, а иногда и охранника у его окна на мостках.

Он мог видеть стену секции C 2, и внешнюю стену, и стену секции C 3, и стену коридора секции C.

Если бы он встал спиной к стене С-секции 2 и приподнялся на цыпочки, он мог бы заглянуть через крышу С-секции

и на верхнюю кирпичную кладку подвесной комнаты.

Он задавался вопросом, ушел бы сержант Остейзен в отставку до того, как настала его очередь, очередь Джиза, отправиться на раннюю прогулку.

Он подумал, пойдет ли сержант с ним.

Это была глупая мысль, потому что команда ни за что не позволила бы этому случиться. Они сжигали бы свечу, которой были.

Ни за что на свете не мог подумать, как команда вытащит его. Думал об этом достаточно часто, но не мог с этим справиться. Полковник Бэзил был не из тех, у кого были идеи, как и у Ленни. Адриан был хорош в идеях, лучше, чем Генри. Должен был быть Эдриан, который собирался раскрутить ее, а затем вся команда разыграла бы ее по кругу. Не увидел бы пыли у их ног, как только они остановились на идее. Четкие воспоминания, лица в его памяти, полковник Бэзил, и Ленни, который хромал после засады на Кипре, и Адриан, который, черт возьми, чуть не потерял карьеру в туалете для джентльменов в метро Пикадилли, и Генри .. Черт, и разве Генри не ушел бы на пенсию разводить чертовых голубей, о которых он всегда говорил. Что, если бы они все ушли? Не смог бы сделать... Все чертовски старше, чем Джиз. Полковник Бэзил был, уверен, Генри был. Кровавый Ленни выглядел старше. Не смогла определить возраст Эдриан, не с ополаскивателем для волос. Что, если бы их там не было в Century ...? Глупые размышления. Команда ни за что не позволила бы ему повеситься. .

"Кэрью, я обращаюсь к тебе".

Боже, как она завелась. "Извините, сержант".

"Ты меня не слушал".

"Извините, сержант, я был далеко".

"Ты не хочешь размышлять, ты знаешь. Это то, куда мы все идем. Ты не хочешь слишком много думать ".

"Нет, сержант".

"Я заговорил с тобой потому, что только что увидел твои пальцы, первый и второй на твоей правой руке. Сколько времени прошло с тех пор, как я был с тобой в последний раз?"

"Прошло тринадцать месяцев, сержант".

"И я никогда раньше не замечал твоих пальцев".

"Просто пальцы, сержант".

"Я никогда не замечал их раньше, а моя жена говорит, что я из тех, кто замечает".

"Чего ты не заметил, сержант?"

"На первом и втором пальцах твоей правой руки нет ногтей".

Джиз посмотрел вниз. Розовая кожа наросла поверх старых шрамов.

"Кто-то их вытащил, сержант".

"Они врастали, не так ли? Однажды у меня был вросший ноготь на большом пальце ноги, когда я отбывал наказание в старой тюрьме Йоханнесбургского форта.

Сейчас это закрыто. Они думали, что, возможно, им придется ее убрать, но они обрезали ее, и она снова выросла, но не внутри. Ад - это больно".

"Кто-то вытащил их ради забавы, сержант. Можем ли мы сейчас зайти внутрь, пожалуйста, сержант."

"Кто взял их с собой для развлечения... Это очень серьезное обвинение

... "

"Давно, сержант, задолго до Южной Африки".

Он помнил, как плоскогубцы вцепились в ногти первого и второго пальцев его правой руки. Боль разливается по всему его телу. Он помнил улыбку этого ублюдка, когда тот отрывал гвозди. Он не поговорил с ублюдком, который оборвал его ногти, так же, как он не поговорил с полицией безопасности в Йоханнесбурге.

"А ты приведи себя в порядок для врача".

Они вошли внутрь. Джиз идет первым, а сержант Остхейзен следует за ним и запирает дверь на прогулочный двор.

Доктор осматривал Джиза раз в неделю и взвешивал его. Боже знал, почему его взвешивали каждую неделю.

Сержант Остхейзен стоял у двери камеры Джиза.

"Должно быть, было больно, когда они их вынимали".

"Давным-давно, сержант".

5

Хильде Перри нравилось видеть, как ее семья по утрам отправляется в путь.

Сэм отвела Уилла в школу, и десять минут спустя она вернулась к входной двери, держа наготове дождевик Джека. Он торопливо спустился по лестнице. Если бы ему когда-нибудь удалось жениться или обзавестись собственной квартирой, она бы действительно скучала по нему. Она всегда думала, что это из-за того времени, что они были вместе, брошенная жена и сын без отца, между ними возникла особая связь... Он плохо спал, она могла видеть мешки под глазами. Она считала, что выглядит так же.

Сегодня она обняла своего мальчика. Она знала, что они оба думали о человеке, сидящем за решеткой на другом конце света от них, думая о человеке, которого она бы не узнала, ее Джек не смог бы вспомнить. Он сказал ей, что вернется домой пораньше, он бы увидел ее благодарность. Они держали что-то вроде бдения в доме, вдвоем, сколько бы дней и недель это ни заняло, пока Джиз не был... Только они вдвоем. Сэм не знала, но она начала принимать Либриум тремя днями ранее, всего по одной таблетке каждый вечер, когда ложилась спать, чтобы ей не снились сны. Она затолкала его в его плащ. Он выдавил из себя улыбку для нее и пошел по дорожке к своей машине. За ее спиной зазвонил телефон. Она хотела посмотреть, как Джек уходит, прежде чем ответить на телефонный звонок, но он достал из машины салфетку и мыл ветровое стекло. Она вернулась в холл и сняла телефонную трубку.

"Могу я поговорить с мистером Карвеном, пожалуйста?"

Она могла видеть Джека в заднем окне, заканчивающего.

"Кто это?"

"Меня зовут Джимми Сэндхэм. Он бы захотел поговорить со мной ".

Она неуклюже побежала в своих тапочках по дорожке. Двигатель заводился, кашлял. Она поймала его как раз вовремя.

Она увидела, как он нахмурился. Она услышала, как он сказал: "Я сейчас подойду к тебе".

Он положил телефонную трубку.

"Только работа, мам".

Она знала, когда он лгал. Она всегда знала. Он был далеко, бежал по тропинке. Она думала, что теряет его. Больше не могла достучаться до него так, как раньше.

Он изменился, когда порвал с этой милой Мириам.

От матери Мириам она знала, что произошло, когда шквал дождя загнал их с поля в холл гольф-клуба. Что-то методичное и безрадостное в его жизни. Два вечера в неделю, после работы, на кортах для игры в сквош, тренируясь до изнеможения

... и то же самое с его учебой снова, поднимая потерянный дипломный курс, работая допоздна. Она предпочитала его таким, каким он был раньше, когда был с Мириам.

Она никогда не могла понять, как он упустил шанс получить степень, отказался от нее за четыре месяца до выпускных экзаменов, казался ей смешным и таким тривиальным.

Она смотрела, как он уезжает.

Он был таким прозаичным в тот вечер. Он пришел домой из колледжа и сказал ей, что его университетские дни закончились. Он рассказал ей об обстоятельствах, как будто они не имели значения. Одинокий студент, который был платным членом фашистской партии, подвергался нападкам группы троцкистов между химической инженерией и прикладной математикой. Принципиальный момент, как он категорически заявил, не любил хулиганов. Он сказал Тротам оставить это, они не сделали, и они толкнули парня и плевали ему в лицо. Вспомнил, как Джек заметил, что он нанес удар кулаком, сломав парню челюсть.

Так что, по сути. Джек рассказал, что в то утро он предстал перед дисциплинарным судом сената, и проректор попросил у него извинений, и его ответ, что он сделает это снова, потому что это было издевательством, и ему сказали, что он должен дать гарантии, и он отказался, и ему сказали, что ему придется уйти, и он ушел. Рассказываю это так, как будто это не важно, рассказываю так, как это сделал бы Джиз. И вот он снова был здесь, за своими книгами.

Она закрыла дверь. Она была наедине с собой. Веселье не продлилось до утра. Она быстро работала пылесосом, тряпками для вытирания пыли, щеткой и сковородкой, наверху вокруг кроватей и внизу на кухне.

Раздался звонок в парадную дверь.

Это была уютная и предсказуемая семья. Это был ее дом, который пострадал от ночных кошмаров, успокоительных таблеток и лжи. В дверь снова позвонили. Она не хотела отвечать на звонок, она даже не хотела подходить к двери и заглядывать в глазок. Еще один долгий звонок. Молочник уже был, почта лежала на буфете в холле рядом с телефоном, газета лежала на кухонном столе. Она посмотрела через отверстие для наблюдения "рыбий глаз". Это был высокий мужчина, как ей показалось, еще не достигший среднего возраста, в светло-сером костюме, с загорелым лицом и коротко подстриженными усами в виде полумесяца над верхней губой. Она затянула пояс на своем домашнем халате. Дверная цепочка болталась свободно, отстегнутая.

Она открыла дверь.

Мужчина улыбался.

"Миссис Перри? Миссис Хильда Перри?" Мягкий, непринужденный голос.

"Да".

"Вы раньше жили, миссис Перри, на Грин Уок, 45, Кулсдон, в Суррее?" Еще одна улыбка. Она не могла определить акцент. В его речи была мелодичность, которая не была английской.

"Да".

"Могу я зайти внутрь, пожалуйста, миссис Перри?"

"Я ничего не покупаю у входной двери".

"Это о письме, которое вы получили, миссис Перри".

"Какое письмо?"

"Вы получили письмо от мистера Джеймса Кэрью из Центральной тюрьмы Претории. Меня зовут Сварт, внутри было бы легче разговаривать ".

Она узнала акцент южноафриканца. "Что, если бы я действительно получил такое письмо?"

"Я из посольства, консульский отдел. Письмо, которое мистер Кэрью написал вам, - это единственное письмо, которое он написал кому-либо внутри или за пределами нашей страны. Мы пытаемся помочь мистеру Кэрью. Иногда прошлое человека, его личная история могут помочь заключенному в его ситуации. Было бы лучше, если бы я был внутри ".

Поскольку Джек солгал ей тем утром, она была настроена на ложь. Она знала, что этот мужчина лгал. Мужчина был выше ее, хотя и стоял на ступеньке под входной дверью.

"Если бы вы могли помочь нам с биографией мистера Кэрью, его друзьями, его работой и так далее, тогда, возможно, вы рассказали бы нам что-то, что могло бы изменить его ситуацию".

Что бы он ни говорил, он улыбался. Она задавалась вопросом, посещал ли он курсы, чтобы научиться улыбаться. Она знала письмо Джиза слово в слово. Каждое сдержанное предложение было у нее в голове. Боже, не хотел, чтобы они знали, что Хильда Перри была его женой, что Джек был его сыном.

"Мне нечего тебе сказать".

"Я не думаю, что вы понимаете меня, миссис Перри. Джеймса Кэрью собираются повесить. Что я пытаюсь сделать, так это выяснить что-нибудь, что могло бы привести к отсрочке приговора ".

Его нога была в дверном проеме. Джиз не хотела бы видеть его в своем доме, она была уверена в этом.

"Я просто хочу, чтобы ты ушел".

Улыбка расплылась по его лицу, а затем он оказался в холле.

"Почему бы нам просто не сесть и не поговорить, миссис Перри, за чашечкой чая".

Она подумала о хороших годах с Джизом и о страданиях без него. Она подумала о том, как заставляла себя ненавидеть его после того, как он ушел. Она могла бы поклясться, что мужчина, который ворвался в ее дом, был врагом Джиза.

Она подняла телефонную трубку. Она быстро набрала номер.

"Кому ты звонишь?"

"Полиция, пожалуйста", - сказала она в трубку.

"Это чертовски глупое занятие".

"Миссис Хильда Перри, в моем доме незваный гость - 45

Черчилль закрывается".

"Ты пытаешься накинуть веревку ему на шею?"

"Пожалуйста, приезжай прямо сейчас".

Она положила трубку. Она повернулась к нему лицом.

"Они здесь очень хороши, очень быстрые. Почему бы тебе не пройти на кухню и не сесть, и тогда ты сможешь объяснить офицеру, кто ты и чего ты хочешь ".

Холодный гнев, без улыбки. "Его повесят, миссис Перри".

Он исчез за дверью. Она увидела, как он трусцой спускается по тропинке. Когда он был за пределами сада, он начал бежать.

Годы безмятежной и размеренной семейной жизни рушились. Долгое, долгое время она ненавидела Джиза. За последние несколько коротких дней она могла вспомнить только те времена, когда любила его.

∙ ∙ ∙

К тому времени, когда полицейская машина свернула на Черчилль-Клоуз, майор Ханнес Сварт был в двух милях отсюда, ехал быстро и кипел от злости.

Ему потребовалось достаточно времени, чтобы отследить Хильду Перри по адресу, указанному заключенным Кэрью. Какой-то хороший, честный блогер перевел Green Walk в Churchill Close, и совершенно напрасно. Сварт прослужил в полиции Южной Африки семнадцать лет, но он не вел блоги больше дюжины. Сотрудники полиции безопасности были слишком ценны, чтобы тратить свое время на обход дверей и места преступления.

По какой-то своей работе он был бизнесменом, продвигавшим в Соединенном Королевстве продажу вин Стелленбош. В другое время он был аккредитованным журналистом в Ассоциации иностранной прессы, специализирующимся на финансовых вопросах. Чаще всего он был скромным сотрудником визового отдела консульского персонала посольства. Он работал на полицейского бригадира с пятого этажа посольства. Он был одной из ярких звезд среди офицеров полиции безопасности, назначенных за границу. Он провалил то, что должно было быть простой задачей. Его провожала неряшливая домохозяйка.

К тому времени, когда ошеломленный офицер полиции покидал Черчилл-Клоуз, получив только сообщение о том, что южноафриканский мужчина пытался силой проникнуть в дом, без объяснения причин, майор Сварт созрел до контролируемой ярости.

Они должны были зажечь свинью, использовать против него вертолет и электрику, когда поймали его на площади Джона Форстера. Слишком, черт возьми, корректно они вели себя с ним в камерах для допросов.

И чертовски хорошо, что он предусмотрительно припарковал свою машину не на Черчилл-Клоуз. По крайней мере, у коровы не было номерного знака, который можно было бы добавить к той кровавой истории, которую она рассказала местной полиции.

* *

Сэндхэм сказал, что это была, э-э, нерегулярная встреча, если вы понимаете.

Он сидел с Джеком в чайном баре на Виктория-стрит, на некотором расстоянии от Министерства иностранных дел.

"Это нерегулярно, потому что я не согласовал это со своим начальством и потому что я излагаю вам суть F.O. мышления, которое может оказаться неправильным. Твоего отца собираются повесить, и ни частные, ни публичные выкрики нашей толпы этого не изменят. Адвокат вашего отца сказал нашим людям в Южной Африке, что они пощадят его, если он даст показания государству. До сих пор он ничего им не сказал.

Он не звучит для меня как человек, собирающийся плескаться в море перемен. Это один указатель, там другой. Несколько дней назад их министр юстиции произнес речь, которая фактически закрыла все перспективы помилования. Они хотят показать, что они сильные. Они хотят крови".

"Что было бы, если бы я вышел, чтобы увидеть его?"

"Ты бы не получил контактного визита. Ты не смогла бы прикоснуться к нему, держать его за руку. Между вами была бы стеклянная тарелка. Ты бы говорил по голосовой трубке. На мой взгляд, это было бы довольно неприятно для тебя и для него ".

О чем бы они говорили? Джек вздрогнул. Мужчина был бы незнакомцем. Боже, и небольшим утешением он был бы для своего отца.

"Какой у вас интерес к его делу, мистер Сэндхэм?"

Сэндхэм пожал плечами. "Что-то воняет".

"Что это значит?"

"Я скажу тебе, когда узнаю".

"Когда мой отец умрет и будет похоронен?"

"Я не могу сказать".

"Чем воняет?"

"Извините, мистер Карвен ... Но вы услышите от меня, когда я буду знать, я обещаю вам это".

"Я не знаю, куда идти, кроме как к тебе", - просто сказал Джек. "Это, черт возьми, самое интересное, а время на исходе".

∙* ∙

Джек поехал обратно в Ди энд Си.

Дженис с любопытством посмотрела на него, затем передала ему сообщение о том, что звонила его мать. Он позвонил ей. Он прижимал телефон к плечу, его локти лежали на крышке стола, руки были у рта. Дженис заметила его попытку уединиться.

Он услышал о посетителе и вопросах. Он сказал ей, что был в Министерстве иностранных дел, что там не было никаких хороших новостей. Он резко повесил трубку. Он склонился над своим столом.

"Почему бы тебе не пойти домой?"

Он поднял глаза. Он увидел молодого Вильерса, который смотрел на него сверху вниз.

"Почему я должен идти домой?"

"Потому что ты выглядишь измотанным".

"Я в порядке".

"Ты не такой, и тебе следует пойти домой".

Джек кричал. "Если я говорю, что я в порядке, значит, я чертовски в порядке. И я не хочу, чтобы кто-то, черт возьми, ходил вокруг меня на цыпочках".

"Просто обеспокоен, старина".

"Ну, не стоит, блядь, беспокоиться".

Дженис и Люсиль изучали свои пишущие машинки. Вильерс покраснел, согнул пальцы. Его отец рассказал ему все, что ему нужно было знать о Джеке Карвене, о том, что он проучился два года и один семестр в университете и был уволен по дисциплинарному делу, что исключение привело к тому, что он стал дешевой рабочей лошадкой для D & C Ltd, что Джеку Карвену повезло, что у него есть работа, каким бы самоотверженным и способным он ни был.

"Приятно знать, что все в порядке", - сказал он ровным голосом.

∙**

Из-за того, что у Джимми Сэндхэма был хороший нюх, дипломатическая карьера Джимми Сэндхэма давным-давно застопорилась. Он сказал то, что считал нужным сказать, а затем изобразил странную обиду, когда начальство наградило его отсутствием продвижения по службе.

Будучи молодым человеком, в Тегеране, в то время, когда британские заводы работали сверхурочно и в выходные смены, чтобы изготовить танки Chieftain для армии шаха, Сэндхэм рассказал приезжему журналисту о помощи с методами прямого допроса, которую британская разведка оказывала Савак. В Аммане он подал официальный отчет послу, в котором говорилось, что представители британских строительных компаний покупают их контракт на строительство гидроэлектростанции с помощью подставных лиц; двое из представителей в то время размещались в резиденции посла.

Его нельзя было уволить, но его могли невзлюбить, и он мог наблюдать, как его перспективы продвижения по службе проваливаются в тартарары.

Прошло восемь лет с тех пор, как трудолюбивый Джимми Сэндхэм в последний раз был командирован за границу. Он никогда не жаловался, никогда не искал объяснений, когда молодые люди обводили его вокруг пальца. Но слово было произнесено. Если в секции был неприятный запах, то держите нос Сэндхэма на расстоянии вытянутой руки.

Дело Кэрью имело для Джимми Сэндхэма совершенно неприятный запах, и ошибка Питера Фурно, помощника госсекретаря, заключалась в том, что он подпустил его к нему на расстояние мили.

Друг, которому позвонил Сэндхэм, был его шафером в английской церкви в Бангкоке. Друг подумал, что день был приправлен удовольствием, потому что посол был почетным гостем через одиннадцать дней после получения запроса от аудиторов короны относительно частого использования "Роллс-ройсов" его женой в частном порядке. Невеста Джимми Сэндхэма была секретаршей его друга.

Это было давно, но они оставались настолько близки, насколько могут быть близки двое мужчин, которые встречаются пару раз в год, чтобы пообедать, и обмениваются открытками на Рождество. Друг работал в неприметной многоэтажке на южной стороне Темзы, домашней базе Секретной разведывательной службы.

Друг любил Сэндхэма за его упрямое упрямство и позаботился о том, чтобы их никогда не видели вместе.

Они сидели на скамейке в парке Баттерси, укрытые высоким кустарником от ближайшей дорожки. Ярмарка развлечений не открылась в связи с летним сезоном, дети были в школе, для бродяг было слишком мало добычи, для влюбленных слишком продувало на сквозняке.

"Фурно - полный засранец", - сказал друг.

"Я получаю эту чушь от Фурно по поводу "deep water", и у нас есть файл с настоящим именем Кэрью на нем. Фурно не отдавал файл обратно в архив, он заперт в его собственном сейфе ".

"Чтобы отвлечь твои любопытные глаза от этого".

"Что бы я увидел?"

"Достаточно, чтобы возбудить твой аппетит".

Сэндхэм усмехнулся. "Что насчет твоего досье?"

"Достаточно, чтобы ты подавился".

Сэндхэм пристально посмотрел в лицо своему другу. "Джеймс Кэрью - один из наших?"

"Разговор о борьбе, Джимми. Ты должен знать, что будет Д-уведомление".

"Что еще?"

"Я думаю, был бы Закон о государственной тайне, раздел I. Закрытое судебное заседание. Минимум десять лет, может быть пятнадцать... Хочешь малиновый крем с начинкой? На службе из-за Кэрью изрядная доля неприязни. Дежурный говорит, что это полностью его собственная вина, легионеры говорят, что если мужчина в команде, то это брачные клятвы, навсегда. Проблема в том, что Служба изменилась с тех пор, как Кэрью начал работать. Люди за столом считаются, люди с ногами - динозавры. Оценка и интерпретация - это название игры, и для этого вам нужна степень Оксбриджа. Бегать по земле уже не в моде".

"И дежурные позволят ему повеситься?"

"У него была крестная-фея, но с этим покончено. Они вытащили его в прошлый раз, второго раза слишком много. The leg men говорят, что Кэрью не просили делать то, что он сделал ".

"Итак, вы, ублюдки, собираетесь списать его со счетов".

"Перестань, Джимми... Собираемся ли мы поехать в Преторию и сказать им, что сотрудник, валлах из пенсионного фонда, находится за рулем автомобиля scoot после взрыва днем? Он был там, чтобы внедриться, предоставить сырые разведданные для оценок. Его не было там, чтобы возглавить кровавую атаку на Главной улице Йоханнесбурга. Я рассказываю вам, что, по нашему мнению, произошло. Мы думаем, что он проник в A.N.C., просто проник под кожу. Мы думаем, что A.N.C. научились доверять ему, и однажды, к несчастью для Кэрью, они доверились ему настолько, что он выполнил небольшую работу для них. Мы думаем, что бедняга, вероятно, не знал, во что он ввязался ".

Сэндхэм с горечью сказал: "Я думал, это священное писание, что вы все заботитесь о своих".

Друг громко рассмеялся. "Это ушло вместе с ковчегом".

"Что за парень этот Кэрью?"

"Блестяще. Вы хотите знать, что он сказал, когда его подняли. "Давайте проявим немного достоинства, парни". Вот что он сказал четверым парням, которые были с ним, и они только что перевернули половину Йо'Бурга. Он сохранит свой секрет. Наш секрет". Друг пристально посмотрел на Сэндхэма. "Джимми, ты не забудешь о минимальном сроке в десять лет и предупреждении о Д-предупреждении?"

"Это самая отвратительная история, которую я когда-либо слышал".

"Это настоящая политика".

"Политики поддержали это, оставив его висеть?"

"Кому нужно рассказывать им о большом плохом мире?"

"Когда он ушел от своей жены..."

"Мы вернули его, без десяти лет его жизни, с четырьмя (одними, двумя ногтями на пальцах), и он никогда ничего им не говорил.

Но тогда у него работала старая крестная мать. Прямо сейчас за него никто не болеет ".

"Почему бы и нет?"

"Марш времени, Джимми, приходит ко всем нам. Крестная ушла на пенсию, незадолго до того, как Джиз был снят. Там был Ленни Абрамс, он переведен в Джакарту из-за проблем с расходами. Там был Эдриан Маунтджой, фейри, он в тюрьме открытого типа в Мидлендсе, слишком часто лапал вице-скваддера в гей-клубе. Был Генри Уилкокс, который ушел пораньше и прогулял с одной из библиотечных девушек. Проблема Джиза в том, что никто не кричит в его углу ".

Сэндхэм покачал головой, как будто запах душил его.

"Где он был, в первый раз, эти десять лет?"

"Попробуйте маленький уютный домик для отдыха под названием Spac. Проявление албанского гостеприимства".

"Это позорно".

"Оставайся на связи, Джимми".

"Для чего?"

"Так я узнаю, придется ли мне тащиться в Паркхерст в течение следующих десяти лет дней посещений".

Женщина из Вест-Индии протолкнула мимо него детскую коляску и бросила на него долгий насмешливый взгляд, как будто заметила наркомана. Его друг ушел, растворился среди деревьев и кустарников. Более четверти часа Сэндхэм сидел, согнувшись, на скамейке запасных. Наконец он встал и попытался расправить складки на своем плаще. На обратном пути в Министерство иностранных дел он нашел телефонную будку, позвонил Джеку и договорился встретиться с ним на следующий день.

Он был человеком, полным беспокойства.

∙ ∙*

По голосу Сэндхэма Джек понял, что ему предстоит услышать нечто худшее, чем ему говорили раньше.

Они встретились в пабе к югу от Вестминстерского моста. Сэндхэм нашел для них уголок, где никого не было видно из-за двери, где его нельзя было увидеть из бара.

Джек сказал Сэндхэму, что южноафриканец навещал его мать. Сандэм сказал, что этот человек будет либо из полиции безопасности, либо из разведки. Он бы проверил это. Сандэм сказал, что они, должно быть, работали над розыском Хильды Перри с тех пор, как в письме Джиза был указан ее предыдущий адрес.

Сандэм сказал, что в Южной Африке идет гражданская война. ..

"... И они будут играть грязно, если придется".

"Насколько грязная?"

"Четырем чернокожим из Порт-Элизабет, крупным парням из оппозиционного Объединенного демократического фронта, звонят из того, что называет себя британским посольством, и просят о встрече.

Они отправляются в путь, и они исчезают по дороге. Когда их находят, они были сожжены и зарублены до смерти. Мы так и не позвонили. Это было в прошлом году. Я подарю тебе еще одну.

Виктория Мхенге, чернокожий адвокат, представляющий некоторых обвиняемых в процессе о государственной измене. Она возвращалась домой после наступления темноты в свой городок под Дурбаном. Застрелена на пороге своего дома.

Никаких арестов".

"Это не чертова Южная Африка", - сказал Джек.

"У них четкое представление о национальной безопасности. Они серьезный народ, и их не слишком волнуют международные границы ".

"Эти люди в Южной Африке, правительство убило их?"

"Я этого не говорил. Я сказал, что они были противниками правительства, и они мертвы. Может быть, есть разница. Ты знаешь, что такое D-уведомление?"

Джек пожал плечами. "Это когда правительство говорит газетам, что они не должны что-то печатать".

"Ты знаешь о Законе о государственной тайне, раздел I?"

"Обвинение, выдвинутое против иностранных шпионов и наших предателей".

"То, что я собираюсь тебе рассказать, подпадает под действие уведомления D и Закона о государственной тайне, раздел I. "

"Мы идем по горло, не так ли?"

Сэндхэм рассказал Джеку все, что знал.

Он знал, что Джеймс "Джиз" Кэрью состоял на жалованье в Секретной разведывательной службе, был на протяжении четверти века. Он знал, что Джиз последние десять лет находился в Южной Африке с заданием внедриться в военное крыло Африканского национального конгресса. Он предположил, что Джиз превысил свои полномочия и был вовлечен в партизанскую атаку. Он знал, что правительство Ее Величества не было готово отправиться в Преторию и раскошелиться на то, что белый, приговоренный к смертной казни, на самом деле был леганом в глубоком укрытии для S.I.S. и, следовательно, должен быть избавлен от веревки.

У Джека перехватило дыхание. "Я не могу в это поверить".

"Ты на горизонте жесткого, неотесанного старого мира".

"Они всегда возвращают своих людей, это то, что вы всегда читаете".

"

"Возможно, когда-то это было правдой, но больше не является правдой, и твой отец действовал не по приказу, и это упущено правительством. Это еще не все. Технически Южная Африка является крупным торговым партнером. Мы вложили туда миллиарды.

У нас может быть до четверти миллиона рабочих мест, зависящих от покупательной способности Южной Африки и минеральных ресурсов Южной Африки. Неприязнь правительства к апартеиду занимает второстепенное место в экономике. Я просто рассказываю тебе то, что знаю ".

Джек вспыхнул. "Я собираюсь разнести это по крышам".

"Даже не пытайся это сделать. Газеты не напечатают это, и телевидение не покажет это. Это П-уведомление. Тебе предъявят обвинение в соответствии с Законом о государственной тайне, и когда ты попадешь в суд, это будет спустя много времени после казни твоего отца. И тогда это будет при закрытых дверях, суд будет очищен, двери заперты, пресса удалена ".

"Так кто же ради него поднимает палец?"

Сэндхэм взял свои бокалы, подошел к бару. Джек сидел, ссутулившись, на мягком сиденье. Он был опустошен. Он не мог осознать, что это происходило с Хильдой Перри и Джеком Карвеном. Хуже, чем ночной кошмар. Сэндхэм поставил на стол две большие порции скотча и сел.

Джек спросил: "Если бы я все испортил, ты бы отправилась в тюрьму со мной?"

"Хуже, чем это. Нарушение официального доверия ".

"Ты рискнул мной".

"Это был единственный достойный курс, который можно было выбрать".

Джек схватил Сэндхэма за руку, крепко сжал ее. Его лицо исказилось в морщины, как будто он мучительно размышлял над этим вопросом.

"Стоит ли плакать из-за Джиза Кэрью?"

"Ты знаешь ответ".

"Ты должен сказать мне".

Сэндхэм осторожно отпустил руку Джека. "Ты его сын, у тебя нет выбора. И из того, что я узнал, я бы сказал, что твой отец - человек, которым ты должен очень, очень гордиться ".

Сэндхэм сказал, что назначил встречу в Министерстве иностранных дел на следующее утро, чтобы обсудить Jeez.

Он не стал вдаваться в подробности. Он оставил Джека мрачным и измученным.

***

Он пошел обратно к своей машине.

Волны возмущения захлестывали его, возмущения против сил, которые вторглись в его жизнь, жизнь его матери. На его языке вертелись непристойности, иногда тихие на весеннем вечернем ветру, иногда произносимые вслух. Терроризм, тюрьмы и приговор о том, что человека следует повесить за шею до тех пор, пока он не умрет, никогда раньше не занимали уголка сознания Джека Карвена. Много целей для его ненависти. Он ненавидел белую Южную Африку. Он ненавидел полицейских службы безопасности, которые арестовали Джиза. Он ненавидел их тюрьмы и виселицы.

Он ненавидел секретную разведывательную службу своей собственной страны.

Он ненавидел людей, которые умыли руки, снимая ответственность за жизнь Джиза.

Долгая, горькая прогулка, в миле от его машины.

Когда его решение было принято, когда уверенность пробилась сквозь ярость и замешательство, он вернулся по своим следам.

Южная Африка была местом на карте. У него не было мыслей о будущем этой страны, это его не интересовало.

У него не было черных друзей. За год он мог бы пересчитать по пальцам, сколько раз он разговаривал с чернокожими мужчинами и чернокожими женщинами.

Джек ничего не знал о Черной Британии или Черной Южной Африке.

Он ничего не знал о Черной мечте о свободе, и ему было все равно.

Но его решение было принято.

Он отправился на поиски Дагги Аркрайта.

Дагги Аркрайт был лучшим началом, которое Джек мог придумать.

Каждый новый год Джек переносил из своего старого дневника в новый адреса и номера телефонов, которые он накапливал годами. В предыдущем Новом году, когда он решил пересдать диплом экстерном, он разыскал Дагги, чтобы попросить и одолжить библиотечные книги из колледжа, которые, как он знал, Дагги припрятал. У него был адрес, это был сквот на Камден-Хай-стрит. Он думал, что все они марксисты, или, возможно, они были сталинистами, а в холле к обоям был приклеен плакат Революционной социалистической рабочей партии , который продавался на распродаже. Ему дали второй адрес.

Дагги был почти другом за те немногим более двух лет, что они провели вместе в Лондонском университете. Они впервые узнали друг друга, когда у них были смежные комнаты в общежитии, когда они пили кофе, или не хватало сахара, или нужно было взять книгу. Дагги был идеалистом.

В свой первый семестр он присоединился к DebSoc, LabSoc, AASoc и DramSoc. Джек не состоял ни в Дискуссионном обществе, ни в Обществе труда, ни в Обществе борьбы с апартеидом, ни в Драматическом обществе. Он вступил в регбийный клуб. Джек был бы доволен, получив 2-ю (низшую) оценку по современной истории, он знал, что Дагги пинал себя за то, что получил такую оценку. Джек упорно подавал заявки, у Дагги были мозги. Он пошел к Дагги за книгами, потому что будь он проклят, если собирался вернуться в колледж и просить библиотечные помещения.

Он осторожно спустился по темным ступенькам подвала в Пэддингтоне. Когда он позвонил, женщина закричала на него из окна наверху. Она дала ему третий адрес. Она сказала, что сама гонялась за ублюдком из-за его неоплаченной аренды. Возможно, иск Джека ввел ее в заблуждение, заставив считать его другим кредитором, потому что она желала ему добра.

Они отдалились друг от друга на второй год. Но для Джека было бы невозможно потерять Дагги из виду.

Дугги Аркрайт был любимцем левых обществ, постоянным критиком правительства и институтов. Он написал в студенческой газете под фотографией и подписью.

Он произносил основные речи на дебатах. Его дважды арестовывали на Трафальгарской площади, один раз по билету против апартеида, а другой раз на демонстрации C.N.D.

Он оказался в Далстоне, довольно далеко на восток по дорогам от захламленного Ислингтона. Это был дверной проем рядом с газетным киоском. Газетный киоск был открыт. Он зашел внутрь и спросил, подходит ли "соседняя дверь" для Дагги Аркрайта. Молодой пакистанец у кассы холодно кивнул ему.

В прошлом году Джек видел фотографию Дагги во втором ряду на демонстрации в Ливерпуле. Он не мог придумать, с чего еще начать.

Джек позвонил в звонок, и девушка открыла входную дверь и повела его наверх. На самом деле это была не квартира. Это была комната со столом и несколькими стульями, на одном из которых спал ребенок, и веревкой для стирки, и керосиновой плитой, и складной кроваткой, и электрической плитой. Вместо кровати на полу был матрас со смятыми простынями и одеялами.

Плакаты на стене, и Джек воображал, что они скрывают сырость.

Они посмотрели друг на друга, и Дагги просиял.

"Черт возьми, это Приг Карвен, беженец из современной истории. Что, во имя всего святого...?"

"Рад тебя видеть, Дагги".

"Я полагаю, тебе нужны мои заметки сейчас и мои эссе".

"Нет".

"Бросил все это, не так ли? Пришел сказать мне, что ты бросил это?"

"Я получу диплом через год и сдам его".

"Боже, какой грубый педант. Мне нужно ждать до тех пор, пока мои книги не вернутся?"

"Когда я закончу с твоими книгами, я отправлю их обратно в библиотеку".

Дагги громко смеялся, Джек ухмылялся. Студент, которого ударил Джек, стоял перед Дагги Аркрайтом. Дагги тогда сказал, что это не имеет значения, что студенту сломали челюсть, потому что он был нездоров, ревизионист.

"Заходи, присаживайся".

Но присесть было негде. Ребенок сидел в единственном удобном кресле, а из двух стульев за столом один был завален пакетами для стирки, а другой был книжным магазином.

"Чертовски рад тебя видеть, Джек чертов Карвен. Джек, это Антея".

Девушка холодно посмотрела на Джека. Он мог измерить ее неприязнь. Его костюм и плащ, не так ли? Его волосы, которые подстригали каждые две недели. Она отвернулась от него, как будто она была дочерью управляющего банком, как будто ей претило напоминание о том, где она когда-то была.

"Это Джошуа Ленин Аркрайт, слава Богу, спит...

Не стой просто так, сними свое окровавленное пальто. Ты выглядишь как чертов судебный пристав ".

Джек ухмыльнулся. "Ваша последняя квартирная хозяйка хорошо отзывалась о вас".

"Помнишь ту корову, Антею? На нее должен был быть наложен трибунал по квартплате, а также санитарный... Добро пожаловать, черт возьми, если тебе не нужен заем ".

"Мне действительно нужна помощь", - просто сказал Джек.

Смех Дагги разнесся по комнате. Его улыбка была огромной, а зубы - ужасными.

"Ты, должно быть, в отчаянном положении, если тебе нужна моя помощь".

Антея рявкнула, что он разбудит ребенка.

Дагги скорчил гримасу. "Давай, если у тебя есть цена за две пинты".

Они спустились по лестнице и оказались на улице, прежде чем Джек понял, что ни один из них не попрощался с девушкой. "Однажды восхитительной ночью за живой изгородью, когда мы поднялись, чтобы помочь шахтерам пикетировать какую-то отвратительную электростанцию.

Ее папа сказал, что вычеркнет ее из своего завещания, если мы не поженимся. Высокая цена за уголь, если хотите знать мое мнение, но на следующий день рождения ему исполнится семьдесят один ".

Джек погрузился. "Ты все еще участвуешь в Южной Африке?"

"Ты не просто теряешь интерес, потому что бросил колледж".

"Это важно для тебя?"

"Конечно, это так. Большую часть времени я выступаю против апартеида ".

"Ты знаешь людей в A.N.C.?"

"Совесть не мучила Приги Карвена, не так ли? Ты собираешься сделать пожертвование?"

"Это не шутка, Дагги".

"У меня есть дела с АНК, я был в комитетах по связям. Я знаю там людей ".

"У них есть военное крыло, верно?"

"У них есть Умконто ве Сизве - Копье нации - это военное крыло".

Джек остановил его возле паба.

"Я хочу, чтобы ты меня представил".

"Ты же не чертово привидение, не так ли? Я имею в виду, ты хочешь этого, это нелепо ..."Он замолчал. Он увидел серьезность на лице Джека.

"Ты должен доверять мне, Дагги. Поверьте мне, когда я говорю вам, что у меня нет намерений, которые могли бы навредить этой организации.

Я должен познакомиться с этим Копьем нации. Я должна знать, что мужчина, с которым я встречаюсь, способен добиться цели ".

"Они бы убили тебя, если бы обнаружили, что ты извращенец".

"Это не то, что они найдут".

"Ты не сказал мне, чем занимаешься".

Джек выдавил слабую улыбку. Его решение было принято. Он был в пути.

"Я собираюсь заняться взрывчаткой".

Дагги вытащил из кармана старый конверт. На ней Джек написал свой домашний номер и номер офиса.

В пабе они выпили по три пинты пива каждый, за которые заплатил Джек, и они говорили о днях в колледже и слишком много смеялись.

Они смеялись слишком громко, потому что Джек сказал, что работает со взрывчаткой, и Дагги его услышал.

6

"Я вижу, что мир смотрит на тебя снизу вверх".

Николас Вильерс отметил перемену в Джеке.

"Извини за срыв. Я был немного не в себе от непогоды. Проблема решена".

"Рад это слышать".

Дженис и Люсиль услышали удовлетворение в голосе Вильерса.

Девушкам понравился Джек за его извинения.

Джек сказал Вилльерсу, что он сразу уходит заниматься своими вязами, что он вернется после обеда. Он попросил Люсиль присматривать за его телефоном. Он сказал, что некий мистер Аркрайт мог бы позвонить ему и быть уверенным, что получит точное сообщение.

Он поехал в Доркинг, затем съехал с главной дороги и поехал по извилистой, обсаженной деревьями дороге в Окли. Он добрался до отдаленной фермы, далеко вверх по проселку, с оградой из столбов и жердей для охотников. Адское захолустье в тридцати милях от Лондона. Владелец выглядел так, словно у него в семье кто-то умер, когда он впервые уложил Джека, когда вязы повалились набок, поваленные, но ожидающие, когда их срубят и увезут. Выкорчевывание пней было для Джека делом пустяковым, но ему пришлось поработать по контракту, потому что владелец, казалось, не решался искоренить его последние воспоминания об аллее вязов.

На этот раз Джордж опередил Джека в выборе сайта. Только они вдвоем. JCBS и грузовики прибывали в удобное для владельца время. Джек попросил, чтобы лошадей держали в чистоте, но их нигде не было видно. Несколько бычков наблюдали за ними. Им потребовалось бы немало времени, чтобы испугаться.

Джордж уже выкопал аккуратные ямки сбоку от каждого из пней.

Рядом с его маленьким фургоном без опознавательных знаков стоял деревянный ящик, в котором находился динамит на основе нитроглицерина, нитрата аммония, а также металлическая коробка, в которой он перевозил свои детонаторы No 6, а также барабан Cordtex и барабан с предохранителем.

"Ты собираешься сидеть на заднице или собираешься помочь?"

"Я бы хотел помочь, мистер Хокинс".

Они работали вместе. Джек за плечом Джорджа, когда старый бластер укладывал патроны с 4 унциями взрывчатки под сводами корней. Джек ничего не говорил, не перебивал. Он наблюдал, как Джордж вставляет детонаторы в алюминиевых трубках в патроны. Он видел, как он обжимал кордтекс к открытым концам детонаторов. Он учился. Он наблюдал за мастером за работой.

"Заводи их всех вместе", - пробормотал Джордж. "Cordtex и предохранитель стоят дешевле, чем мое время".

Джек много раз был свидетелем этой рутины. Он видел укладку взрывчатки, вставку детонаторов, обжимку кордтекса, подсоединение Кордтекса к предохранителю, откручивание предохранителя обратно к фургону и зарядному ящику.

"Ты чертовски тих этим утром, Джек, мальчик".

Джек не ответил, просто смотрел. Долгая работа с удалением тридцати двух пней.

***

Если Сэндхэм нервничал, то он хорошо это скрывал.

Секретарша подошла к стойке в Южной Африке, чтобы забрать его.

Фурно был на открытой площадке, он видел, как вызвали Сэндхэма, и знал, на кого работает секретарша, и задавался вопросом, что, черт возьми, происходит. Сэндхэм, 2 класс, собирается на аудиенцию, но это не проходит через помощника секретаря, управляющего его столом.

Сэндхэм вошла в тишину приемной, где пальцы девушек шептались над электрическими пишущими машинками. Он подумал, что похоронное бюро могло бы быть более веселым.

Постоянный заместитель госсекретаря ждал перед закрытой внутренней дверью, чувствуя себя не в своей тарелке. Сэндхэм понял. Когда человек второго разряда просит личной встречи с министром иностранных дел по вопросу, касающемуся национальной безопасности, тогда жирные коты обмочатся, все до единого. В жизни Джимми Сэндхэма было несколько восхитительных моментов. Он рассчитывал, что это выбьет популярность у les affaires в Бангкоке, Тегеране и Аммане.

Полицейский открыл внутреннюю дверь, жестом пригласил Сэндхэма внутрь.

Это был первый раз, когда он был в кабинете министра иностранных дел. Он был слишком низок по служебной лестнице, чтобы принимать участие в политических совещаниях в Южной Африке, где обсуждалась стратегия. Он подумал, что жена министра иностранных дел, должно быть, приложила руку к оформлению. Прошло семь лет с тех пор, как его собственная жена ушла от него, крича из-за груды чемоданов у входной двери, что она не смогла бы вынести еще один день с таким напыщенным и самоуверенным мужчиной. И у нее тоже не было.

Но он все равно узнал женскую руку. Министру иностранных дел, сдержанному и маленькому, не хватило бы ума выбрать цвета, ткани и мягкое скрытое освещение.

Министр иностранных дел уткнулся носом в заваленный бумагами стол.

В комнате был второй мужчина. Он сидел в низком кресле спиной к двери, его лысая макушка едва виднелась над спинкой стула.

P.U.S. объявили Сэндхэма. Он указал на простой стул с прямой спинкой, Сэндхэм подошел к нему и сел. Сэндхэм задавался вопросом, имеют ли они хоть малейшее представление о том, что вот-вот свалится им на колени.

Министр иностранных дел поднял голову. У него была бледная кожа и совиные очки.

"Ах, Сэндхэм. Спасибо, что пришли. Я думаю, вы хотели предупредить нас о проблеме национальной безопасности. Я попросил генерального директора присутствовать. Вы, конечно, знаете P.U.S., который сделает любые заметки, которые могут быть r e q u i r e d... Слово за вами".

Министр иностранных дел положил локти на свои бумаги, подперев подбородок руками. П.У.С. откинулся на спинку короткого диванчика, положив подушечку на колено. Генеральный директор с откровенной враждебностью посмотрел в лицо Сэндхэму, потому что он прочитал досье негодяя. Дж. Сэндхэм, человек 2-го класса, в данный момент мог быть озорным или дерзким, но ему нужно было глубоко вздохнуть. Он ожидал, что П.С. будет сидеть с министром иностранных дел. Он не ожидал, что генерального директора вызовут через Темзу из его башни Сенчури. Генеральный директор, как человек, занимающий свое место в Секретной разведывательной службе, нес ответственность за отца Джека. Генеральный директор был работодателем Джиза Кэрью, известного под псевдонимом Джеймс Карвен. Чертовски глубокий вдох, прежде чем начать свое обвинение.

"Спасибо, что приняли меня, сэр. Я думаю, что был вопрос, о котором вы должны быть в курсе. Это вопрос жизни и смерти, и именно поэтому я попросил об этой личной встрече с вами ... "

Метательный карандаш P.U.S. был наготове.

"В Южной Африке, примерно через три недели, человек по имени Джеймс Карвен, но который в этой стране известен как Джеймс Кэрью, будет повешен ... "

Сэндхэм увидел, как напряглись мышцы под мопсиным подбородком генерального директора.

"Я буду называть его Кэрью, потому что это единственное имя, которое есть у южноафриканцев для него. Кэрью был осужден за вождение автомобиля, на котором скрывались боевики Африканского национального конгресса во время их побега от взрыва в Верховном суде в Йоханнесбурге четырнадцать месяцев назад. В то время, когда Кэрью вел машину, он был штатным сотрудником Секретной разведывательной службы ... "

Он увидел, как брови П.У.С. поползли вверх, он увидел, как он начал писать.

"Возникла ситуация, когда человека, работающего на свою страну, собираются повесить, потому что британское правительство не решило использовать свое влияние, во-первых, для обеспечения помилования, а во-вторых, для освобождения мистера Кэрью ..."

На лице министра иностранных дел появилось облако удивления. Сэндхэм задавался вопросом, что его удивило.

Утверждение или тот факт, что ученик второго класса знал историю.

"Если вы простите меня, сэр, я думаю, это неприемлемо, что человек, выполняющий свою работу, должен быть брошен ... "

Полицейский закрыл свой блокнот, убрал в карман золотой карандаш.

"Каков твой источник?" Генеральный директор буравил Сэндхэма взглядом.

"Я видел файл, который я не имел права просматривать по званию, сэр".

"Передавали ли вы это утверждение кому-либо другому?"

Министр иностранных дел говорил сквозь закрытые зубы

"Нет, сэр". Это была вторая инстинктивная ложь Сэндхэма. Сорвавшись с языка, он подумал о серьезном, искреннем, озабоченном лице молодого Джека Карвена.

"И это все, что вы хотели сказать министру иностранных дел?" P.U.S., казалось, придала незначительное значение заявлению Сэндхэма.

"Да, сэр".

П.У.С. одарил Сэндхэма нежной улыбкой. "Мы очень благодарны вам за то, что вы привлекли к этому вопросу наше внимание.

Если это не доставит вам неудобств, не могли бы вы подождать несколько минут в моем кабинете?"

Министр иностранных дел повернулся в своем кресле, чтобы выглянуть из окна вниз, в парк. Генеральный директор уставился на гобеленовую ширму, которая скрывала открытый камин. Полицейский проводил Сэндхэма до двери.

Они хотели, чтобы он ушел. Они хотели раскрутить ее по кругу. Это было чертовски хорошее развлечение. Он хотел бы немного потанцевать и покричать.

"Без проблем, сэр", - непринужденно ответил Сэндхэм.

"Я попрошу кого-нибудь отвести тебя в мою комнату. Тебя долго не задержат".

Они смотрели, как он уходил. Они подождали, пока за ним закроется дверь.

Министр иностранных дел говорил писклявым, нервным голосом. "Вы знали об этом, генеральный директор".

"Я этого не делал".

"Твой отдел, твой человек".

"Я сделаю своей обязанностью выяснить это, министр иностранных дел".

"Если верить этому Сэндхэму... "

П.С. крутанул рукой над коленом, прервав министра иностранных дел. "Ему нужно верить. Нашему мистеру Сэндхэму всегда можно верить. Что более важно, он сложный человек, такова его история ".

"Что с ним делать?"

Генеральный директор поднял глаза. "Он должен отправиться домой, министр иностранных дел, так будет лучше. Он должен быть дома, где он не сможет причинить вреда. Я попрошу мужчину отвезти его домой ".

"Если бы это утверждение стало достоянием общественности ... "

"Этого не будет", - тихо сказал Генеральный директор.

"Ты можешь это гарантировать?"

"Министр иностранных дел, предоставьте это в мои руки. Ты даешь мне такие полномочия?"

"Любая власть, какую ты захочешь".

"Спасибо вам, министр иностранных дел, просто за полномочия изолировать его".

∙**

На них были каски, и они присели на корточки в ста пятидесяти ярдах от ближайшего пня, и они были укрыты фургоном. Джордж всегда пригибался, не имело значения, какая у него была защита. Они вместе проводили проверки.

Джек следил за каждым шагом. Он считал, что мог бы пройти через все процедуры сам.

"Ну, не торчи тут весь день, парень".

Джек думал, что он умрет старым, ожидая немного вежливости от Джорджа.

"Что тут такого чертовски смешного?"

"Ничего смешного, мистер Хокинс".

"Продолжай в том же духе".

Джек положил ладонь на стержень поршня.

"Не рани это, облегчи это".

Он сжал кулак на стойке бара. Он посмотрел на Джорджа, на бородавки, морщины и поредевшие волосы, торчащие из-под ярко-оранжевого обода его шлема. Джордж подмигнул. Джек медленно, неуклонно нажимал на кнопку зарядки.

Раздался раскатистый гром взрывов. Плодородная суглинистая почва взметнулась вверх, дрожащие пни взбирались по деревьям, глухой топот земли и приземляющихся корней, яростное карканье грачей.

Джек зачарованно смотрел на то, чего они достигли. Вдали, за линией выкорчеванных пней, быки были в бегстве.

Джордж изучал сцену. Его лицо было закрыто. Джек посмотрел в лицо Джорджу. Одно дело знать человека и работать с ним, другое дело доверять ему. Он думал, что может доверять Джорджу Хокинсу, но то, что он думал, на самом деле не имело значения, потому что он должен был доверять этому человеку.

"Продолжай в том же духе, Джек", - коротко сказал Джордж.

"Это было настолько очевидно?"

"Скажи то, что ты должен сказать".

Он сказал Джорджу, что его отец исчез из его жизни, когда ему было два года, прежде чем он смог вспомнить.

Он сказал ему, что его воспитали в убеждении, что его отец был воплощением жестокости. Он сказал ему, что не было даже фотографии его отца, которая была сохранена его матерью, когда она убирала имущество своего мужа.

Он рассказал Джорджу о письме, о том, как пропавший Джеймс Карвен был воскрешен как Джеймс Кэрью, приговоренный к смертной казни. Он сказал ему, что его отец работал на правительство, агент на месте, что за его жизнь не будут просить.

"Это история, мистер Хокинс".

У Джорджа был низкий скрипучий голос. "Ты мог бы поговорить со своим членом парламента, журналистом, одним из тех парней на телевидении.

Почему ты не плакала у них на плечах? Почему ты разговариваешь со мной, бластером?"

"Это должен был быть ты".

"Тебе не обязательно было приходить сегодня и смотреть, как я поднимаю несколько капризных пней".

"Правильно".

"Хочешь узнать, как это делается?" Джек кивнул.

Джордж тихо спросил: "Где цели?"

"Не здесь, пустая трата времени в Лондоне. Я знаю, где цель, я не знаю, чего для этого потребуется ".

"Взрывчатка?"

"Должно быть".

Джордж быстрым шагом направлялся к своему фургону.

"Надеюсь, ты не просишь у меня взрывчатки. Каждый мой патрон до последнего должен быть учтен. Ты собираешься в Южную Африку? Даже если бы ты мог достать их здесь, ты не можешь просто положить их в свой чертов чемодан и улететь из Лондона.

Не думаю, что рентгеновские снимки и нюхачи пропустили бы это. Ты бы не добрался так далеко до самолета".

"Я достану взрывчатку там".

"У тебя правильные друзья?"

"Я нахожу их". Последовал упрямый выпад в подбородок Джека.

Боже, он мчался вперед. У него не было целей, у него не было взрывчатки, у него не было друзей. Такой чертовски невинный, и говорит так, как будто он мог просто щелкнуть пальцами и достичь их.

Джордж ударил его кулаком. "Возвращайся ко мне, когда у тебя будут ответы на некоторые вопросы".

***

Майор Сварт был возмущен тем, что у него еще больше времени отнимает дело Кэрью. Файл едва ли стоил усилий по доставке его из Претории ночным рейсом 747 авиакомпании South African Airways. Кэрью был проблемой на домашнем столе, и расследование случайных связей было неблагодарной работой для майора полиции безопасности. Женщина провожала его. Он бы подумал, что она излила бы свое сердце, если бы у нее был шанс спасти человека от веревки. Неделей ранее он думал, что ввел ее в игру. Все благодаря работе ног и отслеживанию в файлах Сомерсет Хауса. До развода миссис Хильда Перри была миссис Хильдой Карвен. Она была замужем за Джеймсом Карвеном. Джеймс Карвен был его мужчиной, пока не поехал в хэмпширскую деревню, которая была указана в качестве адреса женщины на момент ее замужества. У него была фотография из Претории, сделанная в тюрьме, но специально для того, чтобы не выглядеть как снимок полицейского. Он нашел троих мужчин, которые помнили Джеймса Карвена, в пабе у грядок с кресс-салатом. Почтальон на пенсии, мужчина, который держал деревенский продуктовый магазин, и викарий. Он сказал, что был лондонским представителем юридической фирмы, базирующейся в Южной Африке. Он сказал, что пытается разыскать этого Джеймса Карвена, потому что у него остались деньги. Он показал им всем фотографию, и он видел, как каждый из них качал головой, и слышал, как каждый из них говорил, что это фотография не Джеймса Карвена. Не то лицо, не то телосложение.

Итак, он не связал Хильду Перри с Джеймсом Кэрью, и у этого не было высокого приоритета из Претории, и у него было ограниченное время.

Более приоритетным был мужчина, который приехал из Лусаки.

Если и было что-то, что могло сделать майора Сварта эмоционально больным, так это то, что Соединенное Королевство, вдобавок ко всей своей болтовне о подавлении терроризма, могло позволить убийцам Африканского национального конгресса свободно посещать своих приятелей в лондонском офисе.

Он думал, что сможет увидеть ублюдка из Лусаки этим вечером, не уверен, но шанс хороший.

* ∙*

Ближе к вечеру Джек пришел в офис.

Дженис гримировалась за пишущей машинкой, прислонив зеркальце к ленте. Она махнула рукой, показывая на бумагу, которую оставила у него на столе, слишком занятая, чтобы говорить.

Николас Вильерс ушел домой, Люсиль тоже.

Он узнал большинство имен и номеров, по которым ему предстояло перезвонить. Люди с дымоходом в Стритхэме, хорошая песня для Джорджа, и он получит свое фото в местной газетенке. Пивоваренный завод, который срывал виноградную гроздь в Аддингтоне, проделал огромную работу. Расчистка небольшого муниципального жилого комплекса в Эрлсфилде, где разрушались сборные железобетонные блоки, и местным властям было дешевле снести, чем отремонтировать... Дагги Аркрайт и еще несколько человек были на полпути вниз по списку, и снова в самом низу списка.

Трубку взяла девушка Дагги, Антея.

Ее голос звучал высоко. Она уронила телефон, и он услышал, как Дугги Аркрайт проклинал ее. Джек представился.

"Ты имел в виду то, что сказал?"

"Да, я хочу..."

"Открой телефон, педик".

Джек с трудом сглотнул. И это был Лондон. Он чувствовал себя подростком, голым.

"В том же месте, где мы выпивали, в то же время - мы продолжим".

Джек хотел спросить, с кем они встретятся, куда они пойдут, но линия была отключена.

Он позвонил своей матери. Он не пришел бы к ужину. Он возвращался поздно. Привычка была заразительной, никаких объяснений.

Затем он набрал номер Сэндхэма в Министерстве иностранных дел.

Он хотел услышать о собрании Сэндхэма, какова была новая информация.

Ему сказали, что мистер Сэндхэм ушел домой.

На домашний номер не было ответа.

"Я умираю от желания выпить", - сказала ему Дженис. "Теперь они открыты". лак сказал: "В пабах в наши дни есть одна приятная черта - девушка может зайти и выпить сама".

Он вернулся к своему списку: люди с запасным дымоходом, пивоварня и местные власти. Люди из "дымохода" разошлись по домам, как и местные власти, но у него состоялся хороший разговор с пивоварней.

∙ ∙ ∙

Премьер-министр был одержим "банановой кожурой", и за эти годы Секретная разведывательная служба и Служба безопасности пережили немало бедствий.

Слишком часто, к несчастью, премьер-министру приходилось добираться до почтового ящика в злорадствующей Палате общин и извиваться в беспорядке. С этим генеральным директором премьер-министр чувствовал себя в безопасности. Доверие было встречено всепоглощающей лояльностью.

Генеральный директор был "чист" в деле Джеймса Кэрью. Он был переведен с дипломатической карьеры годом ранее. Он пришел после ареста Кэрью и суда.

Досье на Кэрью выявило множество доказательств подхода к сбору разведданных, который был явно опасным.

Карьера этого человека была шуткой, жалким трюком самоуверенности.

Полковника Фордхэма следовало поставить к стенке и расстрелять за то, что он сделал для Кэрью. По крайней мере, Кэрью должен был получить травму утром после ухода Фордхэма. Файл был ужасающим чтением.

Полковник Фордхэм перевелся из регулярной армии на срочную службу. Он нанял своего денщика для работы с ногами, человека без высшего образования. В свое время в Албании была проведена небольшая операция. Албания была самым неуместным горным уголком на европейском континенте.

Полковник Фордхэм отправил этого преданного, но второсортного человека в Албанию с заданием, основанным на недостоверной информации. Советский Союз, хмуро смотрящий на Югославию, мог бы напасть на Венгрию или Чехословакию, а затем N.A.T.O. могло бы развернуть войска и бронетехнику на северо-западе Греции, и если N.A.T.O. находились на греко-албанской границе, то им просто могло понадобиться знать, что находится по ту сторону этой наиболее закрытой и охраняемой границы. Полковник Фордхэм послал этого человека в Албанию, чтобы он немного почитал карту и провел разведку, а также посмотрел, по каким мостам смогут проехать 55-тонные танки.

Как будто он никогда не слышал о спутниковой фотографии.

В файле были протоколы встречи, на которой была согласована миссия. Этого не случилось бы во времена генерального директора. Был краткий документ о целях миссии. Был расшифрованный телекс из передового штаба миссии на Корфу, в котором сообщалось, что радиосвязь была потеряна. И бедняга просидел там в тюрьме десять лет.

Нет записи о минуте до Даунинг-стрит. Алек Дуглас Хоум, Уилсон, Хит, никто из них никогда не слышал об этом и шепотом. И, конечно, албанцы никогда не знали, кто у них был, до самого конца, потому что Карвен никогда ни в чем не признавался за десять лет. Все закончилось плачевно - выплатой 100 000 фунтов стерлингов из резервного фонда службы на счет в венесуэльском банке.

Полковник Бэзил привел своего человека домой, и чертовски вовремя.

Генеральный директор подошел к четырем листам линованной бумаги, которые, возможно, были извлечены из середины школьной тетради. Текст был написан близко, слитно, точечно. Вверху, заглавными буквами и подчеркнутыми, были пробелы

ТРУДОВОЙ ЛАГЕРЬ 303. На разлинованных полях, написанных другой ручкой, но тем же почерком, он прочитал: "Полковник Фордхэм, я подумал, что это может быть важно для тебя на случай, если кто-то еще из нашей команды окажется на этом месте, с уважением, боже".

Это был фактический отчет о жизни в трудовом лагере Spac.

Она была составлена без тени жалости к себе. В ней описывалась работа в лагере - добыча пирита, из которого получают медь, - восемь часов в день и шесть дней в неделю, и седьмой день, если недельный план не был достигнут. Он прочитал о заборах из колючей проволоки высотой 10 футов и охранниках с прожекторами и охотничьими собаками. Неотапливаемые бетонные бараки, где более трехсот заключенных будут спать на соломенных матрасах на трехъярусных койках. О диете, которая почти никогда не включала белок, свежие овощи или фрукты. Об избиениях и карцерах. О ногтях на пальцах, сорванных плоскогубцами для сантехники. Он читал о забастовках, беспорядках, карательных казнях.

И каждый день в течение десяти лет этот бедняга лелеял предположение, что Секретная разведывательная служба работает над его освобождением. Это был позор. Он привел в порядок выцветшие листы бумаги.

Вскоре посыльного привезли домой, и в частном порядке его чествовали как героя.

Но он потерял жену, потерял сына, потерял лучшие десять лет своей жизни, поэтому агенту предоставили теплое местечко в Южной Африке. Управляется из Лондона, работает на полковника Фордхэма.

Зазвонил телефон.

Он думал, что человек, который провел десять лет своей жизни в Космосе, действительно был второсортным. Он также подумал, что у этого человека, должно быть, почти безграничный запас мужества.

Он поднял телефонную трубку. Он сказал прислать их.

Он отложил досье Карвена / Carew на край своего стола.

∙**

Возможно, Дагги поверил ему. Удивительно, что Пригги Карвен разыскал его, чтобы договориться о встрече с Африканским национальным конгрессом, не просто с каким-то там старикашкой, а с военным крылом, и должен был сказать, что он занимается рэкетом взрывчатых веществ. Взрывчатка - это не шутка. Взрывчатые вещества, детонаторы и взрыватели с временной задержкой были серьезным делом.

Они вышли из паба. Затем поехал на машине Джека на север по Эссекс-роуд. Было темно и шел дождь.

"Тебе страшно?"

"Нет", - сказал Джек. "Не сейчас".

"Возможно, так и должно быть".

"Это еще не Южная Африка".

"Это война. Мы боремся, чтобы уничтожить их, а они борются, чтобы выжить. Суть в том, что мы побеждаем, но это не значит, что они прекратят борьбу. На карту поставлено то, управляется ли Южной Африкой представителями почти тридцати миллионов человек, или ею управляют почти пять миллионов человек, которые по случайности рождения и воспитания имеют разную пигментацию кожи... Джек, если ты увлекаешься политикой южноафриканского сопротивления, если ты увлекаешься взрывчаткой, то, на мой взгляд, тебе следует немного испугаться"

Джек коротко сказал: "У меня есть свои причины для участия, для меня они достаточно веские".

"Сначала запомните, что вы не разговариваете по открытым телефонам. Быстро поймите, что они могут быть намного грубее, чем прослушивание телефонных разговоров.

Бомбы в Лондоне и Париже, Зимбабве и Ботсване, Свази и Мапуту. Большие бомбы, вплоть до буквенных бомб. У них есть лазутчики. Они платят взломщикам, чтобы те переворачивали офисы сопротивления прямо здесь, в безопасном старом Лондоне ".

"Понял". Совсем как его отец. Он знал, что было по-настоящему. ,,,.

"Эти люди, с которыми ты собираешься встретиться, не ссут, это не тот тип мужчин, с которыми ты собираешься встретиться. Борьба с репрессиями в Южной Африке - это вся их жизнь ".

"Они будут доверять мне".

Дагги заметил уверенность. Он дал мне инструкции.

Поворот направо, потом налево, потом прямо на светофор, еще раз направо.

Они шли по плохо освещенной игровой площадке младшей школы.

На заборах детской площадки были развешаны плакаты, рекламирующие собрание. Большой д е а л... Это был не Альберт-холл и не Королевский фестивальный зал. Это была школа для младших классов в Сток-Ньюингтоне.,

Из открытых дверей спортзала доносилась музыка. Сквозь дверь Джек мог видеть ряды стульев, которые Они остановили у двери. Дагги повернулся, протянул руку, и Джек дал ему две фунтовые монеты. Это принесло им вход и ксерокопированный лист с подробной программой вечера.

"Я начну с тебя, а потом ты будешь предоставлен сам себе".

Джек огляделся вокруг. К решеткам на стене были прикреплены плакаты и флаги. Там были фотографии Манделы и Тамбо. Там были лозунги кампании против апартеида. Там было сто человек. Он думал, что должен выделяться, как муха в чайной чашке. За ним наблюдали чьи-то глаза. Униформой были джинсы, свитера, шали и длинные юбки.

"Ты это сказал", - усмехнулся Дагги. "Ты сказал, что знал, во что ввязываешься. Теперь ты узнаешь".

***

Яблоком внимания майора Сварта был Джейкоб Тироко.

Черный бездельничал в задней части зала, подальше от низкой сцены и вне поля зрения двери. Он прислонился к коню для прыжков в спортзале. Его глаза опустились, как будто он все еще был измотан долгим перелетом из Лусаки.

Конечно, ему было бы холодно после жары в Центральной Африке.

Вокруг него была кучка его товарищей из Европы.

На Сварте были залатанные джинсовые брюки. В тот день он не брился, его щеки были грубыми под затемненными очками.

Его волосы были зачесаны наверх. Перед тем, как прийти, он вымазал руки землей из комнатных растений в своем офисе, оставив пятна на ладони и под ногтями. Он сидел в предпоследнем ряду, ничем не примечательный и никем не замеченный.

В дверях стоял молодой человек в костюме и озирался по сторонам. Он увидел человека, который был с ним. Он узнал его. Дуглас Уильям Аркрайт, 27 лет, безработный, неоплачиваемый работник по борьбе с апартеидом, многословный и бесполезный. Он увидел, как Аркрайт что-то сказал на ухо молодому человеку, а затем повел его через весь зал, чтобы он почтительно встал с краю группы, окружавшей Тироко.

Сварту было интересно. Он не мог слышать, что было сказано, но он видел, как молодой человек в костюме пожал руку Джейкобу Тироко.

** ∙

Начинать должен был Джек. В выражении лица Тироко было обычное веселье. Джек увидел красивого мужчину с нежной шоколадной кожей и глазами цвета красного дерева. Он не мог определить возраст, что-то между средними тридцатью и поздними сороковыми.

Его звали Джек Карвен, и он жил в Черчилль-Клоуз, и он платил в частную медицинскую организацию, и он проголосовал за сохранение статус-кво. Он был Джеком Карвеном, стоящим в захудалой школе и пожимающим руку участнику революционного движения, стремящегося к свержению правительства, находящегося на другом конце света. Достаточно нелепая, чтобы заставить его смеяться, но его отцу оставалось жить три недели.

"Меня привели сюда, чтобы я встретился кое с кем из Африканского национального конгресса".

"Нас здесь много, товарищ". Мягкий, раскачивающийся голос.

"Я хотел встретиться с кем-нибудь из военного крыла АНК".

"Тогда вы должны быть в Южной Африке, где они ведут войну за свободу".

"Мне сказали, что если я приду сюда, то встречу кого-нибудь из крыла Умконто ве Сизве АНК".

"В Лондоне нет войны. Война на нашей родине".

Джек придвинулся поближе к Тироко.

"Меня зовут Джек Карвен. Я эксперт по взрывчатым веществам.

Мне нужно встретиться, и срочно, кое с кем из военного крыла ".

"Возможно, через месяц такой человек..."

"У меня нет времени до следующего месяца. У меня есть максимум два дня, чтобы встретиться с кем-нибудь из военного крыла ".

"Что за человек?" Лицо Тироко было маской.

"Кто-то, кто может принимать решения и доводить их до конца".

"Я сомневаюсь, что я тот человек. На таком собрании, как это, нет никого из военного крыла ".

"Мне нужно с тобой поговорить".

"Ты сказал, что хочешь в армию... "

Вмешался Джек. "Я же говорил тебе, что у меня нет времени на то, чтобы злиться. Я могу сказать тебе, чем ты отличаешься от этих подонков вокруг тебя. Другое лицо, другие глаза, другие руки".

"Насколько отличается?"

"Разные, потому что они солдатские".

"Возможно, ты ошибаешься".

Из-за спины Джека раздался взрыв аплодисментов. Он повернулся, чтобы увидеть заполняющуюся сцену.

"В этой комнате ты единственный мужчина, который является солдатом".

"Кто вы такой, мистер Джек Карвен?"

"Моего отца повесят в Южной Африке через три недели. Мой отец - активист АНК".

Маска упала. На лице Тироко отразилось изумление.

"Боже, Кэрью - мой отец".

***

Аплодисменты усилились. Зрители топали ногами, когда вставали, и хлопали главным ораторам вечера, когда они поднимались на сцену. Майор Сварт больше не мог оглядываться назад. Он видел молодого человека и Тироко, увлеченных разговором. Он должен был встать вместе с остальными и ударить ладонями друг о друга. Он услышал, как председатель собрания выразила благодарность за то, что их встреча была удостоена чести присутствия высокого гостя из штаб-квартиры АНК, имя которого по соображениям безопасности не может быть разглашено. Он увидел, как Тироко идет вперед. Этот ублюдок не выглядел здоровым мужчиной. Когда публика успокоилась, Сварт оглянулся назад.

Не было никаких признаков молодого незнакомца.

Его взгляд метнулся к двери. Он увидел, как исчезает задняя часть спортивного пальто Дугласа Аркрайта.

***

Он сидел со своей матерью в гостиной. Сэм был наверху, в постели, прежде чем Джек вернулся. Он держал двумя руками чашечку кофе, которую она приготовила для него. Его руки все еще были каменными.

"Мое решение принято. Я собираюсь в Южную Африку".

"Чтобы увидеть твоего отца?"

"Да".

"Я же говорил тебе, Сэм поможет тебе с авиабилетом".

"Не его дело, это мое".

"Что он значит для тебя?"

"Так сильно, как если бы я знал его всю свою жизнь".

Его мать взяла кусочек кружева и приложила его к глазам.

"Хватит ли у тебя сил, когда ты пойдешь к нему, когда тебе придется попрощаться с ним?"

"Это не просто для того, чтобы увидеть его, мам. Я еду туда, чтобы вернуть моего отца домой ".

7

Дженис и Люсиль уставились на открытую дверь офиса.

Джек разговаривал по телефону. Он развернул свое кресло так, чтобы во время разговора мог рыться в своем шкафу с документами.

Он не видел Дагги Аркрайта. Он был настоящей катастрофой, одетый в свои самые старые залатанные джинсы и алую футболку под облегающим джинсовым топом. Он увидел Джека и присвистнул. Джек обернулся, увидел, кто это, и с краткими извинениями закончил свой телефонный разговор.

Джек встал и пробормотал что-то девочкам о том, что большую часть дня отсутствовал. Он взял свое пальто. Он спиной чувствовал их вопросы и игнорировал их.

Они вышли из офиса на мягкий утренний воздух.

Когда Джек, стоя на тротуаре, оглянулся на окно офиса, он увидел, что Николас Вильерс и девочки прижались носами к стеклам.

"Ты сказал, что собираешься позвонить", - сказал Джек.

"Малыш плакал ночью. Я встал, держал ребенка у окна и увидел этого парня на дальней стороне дороги, который прикрывал наше заведение. У ребенка была плохая ночь. Я снова проснулась пару часов спустя, он все еще был там. Я не пошел обратно в постель, я просто остался в кресле. Каждый раз, когда я подходила к окну, он был там ".

"Ты когда-нибудь раньше был под наблюдением?"

"Не то чтобы я знал ... " У Дагги был ломкий, нервный смех. "Сегодня утром я поехал на метро, проехал несколько остановок. В вагоне был еще один парень, он встал, когда встал я. Я проехал через весь Лондон, сделал две пересадки, он всегда был в том же вагоне. Я починил его старым

"включение-выключение. Оставайся, пока не закроются двери, затем ты уходишь. Он пошел дальше по очереди, он выглядел довольно взбешенным.

Должно быть, он был южноафриканцем ..."

Джек был мрачен, грыз ноготь большого пальца. "Почему не наша полиция?"

"В Йоханнесбурге нет подземной железной дороги. "On-off" - самая старая песня в книге, любой лондонский полицейский знал бы ее. Нужно быть буром, чтобы не знать эту песню ".

Джеку стало плохо. "Зачем следовать за тобой?"

"Возможно, они были там прошлой ночью, видели нас с большим парнем. Возможно, им интересно, кто ты такой, возможно, они хотят услышать строчку из "Тироко". Я не знаю".

За ними все еще наблюдали из окна. Джек с удовольствием развернулся бы на каблуках и пошел обратно в офис D & C. Он бы с удовольствием непринужденно заметил Николасу Вильерсу, что отвлекающие факторы последних дней остались в прошлом.

Усмешка слетела с губ Дагги. "Не хнычь, черт возьми.

Ты был тем, кто шептался о взрывчатых веществах, ты был тем, кто хотел встретиться с военным крылом АНК ".

"Прости".

"Я не смог тебе позвонить. Я не мог быть уверен, что тебя здесь не прослушивали ".

"Спасибо".

Дагги выглядел измученным. "Пойдем, познакомимся с большим мальчиком".

Они поехали в Лондон.

∙* ∙

Тироко пришел рано. Он не был частым гостем в Лондоне, но был достаточно знаком с британской столицей, чтобы иметь возможность выбрать место встречи самостоятельно. Он выбрал Линкольнс-Инн-Филдс, квадрат с лужайками и кустарниками, теннисными кортами, цветочными клумбами и сетчатыми кортами для игры в мяч. Ему нравились места для встреч на открытом воздухе, где на всех углах были выходы.

Он был заинтригован молодым человеком, с которым познакомился накануне вечером. И молодой человек отвлек его разум от послания врача. Он был достаточно заинтересован кратким объяснением молодого человека, чтобы согласиться на встречу. И он, конечно, знал о Джеймсе Кэрью. Он знал о водителе такси, который разносил сообщения между отправлениями с опозданием, перевозил оружие между тайниками с оружием, мог фотографировать и рисовать карты.

У белых был доступ ко многим целевым областям, куда черным заходить было небезопасно. Он знал о полезности таксиста с тихим языком.

Тироко было сорок восемь лет.

Его не было в Южной Африке с тех пор, как было сформировано военное крыло, с тех пор, как запрещенный Африканский национальный конгресс ушел в подполье. Он так и не вернулся. Его дома были в Москве и Даре в Танзании, и Луанде, и Мапуту, и Габероне, и теперь Лусака. Несколько месяцев он мечтал о триумфальном возвращении с выигранной войной и униженным и поверженным режимом апартеида. Большую часть лет он упрямо отказывал себе в горизонтах надежды и боролся дальше, организуя проникновение людей и боеприпасов в свою бывшую страну.

Тироко оседлал два поколения Движения. Он не был частью старой политической иерархии, которая хотела, чтобы военное крыло атаковало только труднодоступные цели, где жест значил больше, чем хаос, и не был он в рядах молодых ястребов, которые требовали права поражать мягкие цели белых супермаркетов, железнодорожных вагонов и курортных отелей. Своим коллегам он был предан, лишен чувства юмора и надежен. Для южноафриканской полиции он был кровожадным врагом, которого они бы очень хотели поймать, когда коммандос Разведки отправились в Мапуту и Масеру в Лесото и Габероне. Его не было в Масеру менее двадцати четырех часов, когда коммандос разведки штурмовали дома базы АНК. Он ненавидел белую военную машину. Он знал, что нет слишком большой жертвы, если режим может быть свергнут.

Он увидел, как Джек вышел на площадь. Он наблюдал, как он проходил мимо офисных девушек, игравших в нетбол во время утреннего перерыва. Он увидел, как тот оглянулся и прошел мимо садовника, раскладывающего первые в этом году лотки с растениями для подстилки. Он знал о том, что мальчик здесь. Движение было заполнено мужчинами и женщинами, которые не могли держать рот на замке. Кэрью никогда не подозревали в утечке информации. Дюжина лет была долгим, долгим сроком, чтобы пережить войну сопротивления в Йоханнесбурге.

Это был Тироко из его офиса в Лусаке, который предложил, чтобы Кэрью возглавил побег.

Он был обязан Кэрью тем, что тот должен встретиться со своим сыном.

Он наблюдал, как Аркрайт устроился на скамейке запасных рядом с полем для игры в мяч. Ему не нравились белые иностранцы, которые восхваляли Движение, не выходя из своих европейских городов.

Он наблюдал, чтобы убедиться, что за молодым человеком нет хвоста. Молодой человек увидел его, и Тироко узнал облегчение на лице Джека. Облегчение сказало ему о напряжении. Напряжение сказало ему о подлинности мальчика Кэрью. Он предположил, что ему предложат взрывчатку, что ему придется мягко объяснить, что у Движения есть все взрывчатые вещества, которые оно может использовать. Он делал это по-доброму.

∙**

"Я сочувствую вам, как сочувствую семьям Хэппи Зикалы, Чарли Шобы, Перси Нгойе и Тома Мвешту. Всем семьям выражаем искреннее сочувствие от имени Движения..

"И что этим семьям следует с этим делать?" Резкость в голосе Джека.

"Они будут молиться, они будут посещать митинги протеста, в Южной Африке они собираются сделать видеокассеты, которые будут отправлены каждому главе государства, представленному на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций ... "

"Молитвы, протесты и петиции, мистер Тироко, - это большая трата времени".

"Скажи мне, что не является пустой тратой времени".

"Я собираюсь поехать в Южную Африку. В тюрьму, где содержится мой отец. Я собираюсь пробить дыру в стене, и я собираюсь вытащить моего отца ".

"Должен ли я смеяться, потому что ты такой глупый, должен ли я плакать, потому что ты такой искренний?"

"Для меня это не шутка".

Тироко шипела на него в ответ. "Ты знаешь, что такое тюрьма, парень? Тюрьма - это вершина системы безопасности. Из каждой другой тюрьмы в стране сбегают мужчины, и ни один человек не сбежал из этой тюрьмы за десять лет. Они отчаявшиеся люди, их собираются повесить, они сидят в своих камерах больше года, большинство из них. Они думают о побеге, и за более чем десять лет никому из них это не удалось ".

Джек переходит в наступление. Он заставил мужчину спорить, а не смеяться. Это было здорово.

"Любое место, где соблюдается максимальная безопасность, уязвимо.

Максимальная безопасность порождает самодовольство".

"Тюрьма расположена не напротив улицы. Тюрьма находится в центре комплекса. Тебя бы застрелили в сотнях ярдов от стен. Если тебя застрелят, как это поможет твоему отцу?"

"Как это поможет ему, если я буду сидеть на заднице, молиться и кричать возле их посольства и просить политиков посмотреть видео? Это делает все, черт возьми, чтобы помочь ему ".

"Тебя бы убили".

"Он мой отец", - решительно сказал Джек. "Да будет так".

Тироко откинулся на подлокотник скамейки. Он пытался читать Джека.

"Ты хороший мальчик. Ты здесь работаешь, у тебя есть семья.

Ты должен существовать в течение следующих недель, затем ты должен возобновить свою жизнь. После того, как это случилось, ты должен забыть своего отца ".

"Я собираюсь в Южную Африку".

"Ты слушаешь кого-нибудь?"

Джек не смог удержаться от резкой усмешки. "Почти никогда".

"В мои намерения не входит помогать тебе покончить с собой".

"Я собираюсь привести моего отца домой".

"Невозможно, ты понимаешь это слово?"

"Дай мне шанс".

"Твой провал причинил бы нам боль, и невозможно, чтобы ты смог добиться успеха".

"Нет, если бы ты помогла мне".

Тиоко покачал головой, как будто не верил тому, что узнал в грифельно-серых глазах Джека Карвена.

"Я не могу этого сделать".

Рука Джека накрыла кулак Тироко жестким, непреклонным пожатием.

Где ты был, когда взорвалась бомба в суде? Где ты будешь, когда повесят пятерых мужчин? Сижу на твоей заднице и тебе удобно?"

"Ты рискнешь со мной, молодой человек". Гнев был ослепителен на лице Тироко.

"Лежишь в своей яме и храпишь?"

"Я забочусь о своих мужчинах", - выплюнул Тироко ответ.

"Ваше движение рискнуло жизнями пяти человек.

Ты в долгу перед ними - помоги мне ".

"Никто не говорит мне о моем долге".

"Твой долг - помочь им, а не сидеть сложа окровавленные руки".

Тироко смягчился. Он никогда не был в бою в Южной Африке. Он никогда не стрелял из автомата Калашникова по бурской полиции или бурским войскам. Он никогда не подносил бомбу к цели и знал, как от страха у него скручивается живот. Он подумал о том, что сказал ему врач.

"Чего ты хочешь?"

Джек почувствовал сияние успеха. "Я не могу взять с собой взрывчатку, я не могу пронести ее через аэропорт. Я хочу получить доступ к взрывчатым веществам в Южной Африке - и мне нужна команда ".

"Почему я должен доверять тебе команду?"

"Когда я доберусь до Йоханнесбурга, дайте мне взрывчатку, вот и все. Сядь на руки, на свою задницу, и жди, и слушай радио. Вы услышите, что натворили ваши взрывчатые вещества, радио расскажет вам, что я сделал сам, и когда вы будете удовлетворены, тогда вы дадите мне команду ".

"Чего именно ты хочешь?"

"Когда я приеду, мне нужно минимум двадцать фунтов взрывчатки. Я хочу детонаторы, Кордтекс и предохранитель. Я достигну цели по своему выбору. Тогда ты поймешь, что я стою команды ".

"Все для твоего отца".

"Чтобы вернуть его".

Тироко достал из кармана блокнот. Он написал адрес. Он показал адрес Джеку, сказал ему запомнить его, пусть его взгляд задержится на нем, затем сложил бумагу и разорвал ее на сотню кусочков, которые он бросил, чтобы они улетели и рассеялись по траве. Он сказал Джеку встретиться с ним по указанному адресу на следующее утро.

"Ты собираешься мне помочь?"

"Я собираюсь подумать о том, чтобы помочь тебе".

"Времени очень мало".

"Я тоже научился считать. Я знаю, сколько дней осталось в запасе".

Тироко отошел от скамейки запасных. Вскоре он исчез из виду. Джек дрожал. Боже, уверенность и напыщенность покинули его. Боже, и был ли он напуган.

∙* ∙

Он был в том возрасте, когда нашел телефонную будку, которая работала.

Он позвонил Джимми Сэндхэму на работу. Он хотел встретиться с ним, должен был с кем-то поговорить.

Бодрый голос отвечает, сообщая, что его соединили с Министерством иностранных дел. Джек назвал добавочный номер. Сэндхэм отправил его в путь. Джек хотел встретиться с ним, чтобы выпить, послушать его спокойный контроль.

"Могу я поговорить с мистером Сэндхэмом, пожалуйста - личный звонок".

Женский голос: "Боюсь, не здесь".

"Я заберу его позже, сегодня днем?"

"Он взял отпуск на несколько дней".

"С каких это пор?"

"Он ушел вчера".

"Как долго он в отъезде?"

"Кто это спрашивает о нем, пожалуйста?" лак положил трубку. Он набрал домашний номер. Ответа нет.

Он позвонил Джорджу Хокинсу и пригласил себя в гости. Он позвонил в D & C и сказал, что не вернется в этот день.

Это поразило его. Он забыл Дагги Аркрайта. Покинув Линкольнс-Инн-Филдс, он зашел в Вест-Энд, а затем потратил еще десять минут на поиски телефона, который не был сломан или занят. Дагги сел у входа на площадь, когда Джек вышел вперед, чтобы встретить Тироко. Его не было там, когда Джек уходил. Дагги выступил со вступлением и завел за собой хвост, а Джек вывел его из себя. Он звонил ему, когда мог. Он звонил ему, когда тот возвращался.

Он заглянул в витрину магазина. Существовало три уровня телевизоров: наличные, продажа и кредит. Все они несли одну и ту же картинку. О высоких бронетранспортерах, проезжающих через южноафриканский городок с жестяными крышами и кирпичными стенами, о газовых шлейфах, о синих мундирах, стреляющих из дробовиков, о бегущих толпах, о полиции, преследующей с длинными кнутами, занесенными для удара в гневе. В подписи говорилось, что это старые снимки, должно быть, потому, что съемочным группам запретили появляться в местах массовых беспорядков.

Он шел туда не для того, чтобы принять чью-то сторону в гражданской войне. Он собирался туда, чтобы привести своего отца домой. И это было ненастоящим. Это были всего лишь старые картинки на множестве телевизионных экранов. Он знал, что было чертовски реально. Это было о том, что его отца собирались повесить через три недели, что за Дагги в то утро был хвост, что женщина сказала, что Сэндхэм ушел в отпуск.

Он пошел искать свою машину, затем к Джорджу, чтобы поговорить о взрывчатых веществах.

***

Он был мотыльком, папка была лампой.

Генеральный директор прочитал, слово за словом, каждую страницу в досье Карвена /Кэрью. Он начал воображать, что знает этого человека.

Там была фотография в военной форме, в начале двадцатых годов от даты. Был сделан портрет перед фиаско в Албании. Был еще один снимок, сделанный во время подведения итогов и после осмотра в больнице. В йоханнесбургской газете была увеличена фотография, на которой Кэрью выводят из суда. Переменой стала Албания. С человека была содрана плоть. Но он не мог ошибиться в вызывающих чертах, особенно в тех, что были сделаны после десятилетия в Spac.

Он читал отчеты Кэрью о Южной Африке. Они были плохо написаны, но изобиловали именами и сплетнями.

Не было никакого анализа, никакой интерпретации, все было сырым, как сточные воды в нисходящем потоке. Ему пришло в голову задаться вопросом, часто ли полиция безопасности в Претории имеет доступ к такой качественной информации.

В городке Александра, через три дома по Пятнадцатой авеню от пересечения северной стороны с Хофмейер, под половицами в задней комнате хранились две противотанковые ракетные установки R.P.G.-7, а восемь ракет для пусковых установок находились на пустыре у церковной стены на Второй авеню.

49-летняя уборщица улиц, которая жила на Ки в районе Джабулани в Соуэто, в течение двух лет была Умконто ве Сизве, комендантом всего поселка.

Семь автоматов Калашникова были похоронены в защитной смазочной упаковке в Добсонвилле, в парке, который граничил с Малангати и Матомелой.

В доме с указанным номером на улице Млаба в округе Чиавело проводились совещания по военному планированию, когда условия безопасности позволяли передвигаться ночью в первый вторник каждого месяца. Встреча на обратном пути состоялась на Пилане в округе Молапо.

Там был номер дома в городке Мамелоди в Претории, где типография печатала литературу A.N.C. Там было название школы, из которой была разослана эта литература, личность школьного учителя, который написал рекламные проспекты.

Списки должностных лиц Южноафриканского профсоюза работников прачечной, химчистки и красильни, профсоюза работников текстильной промышленности (Трансвааль) и Южноафриканского профсоюза работников химической промышленности, которые были политически или воинственно активны в АНК.

Имена курьеров, африканские имена, которые разносили сообщения низкого уровня по городам. Одного белого назвали.

| ван Никерк, 19 лет, инвалид, студент. И белая девушка, по имени. Оба обращения.

Подробные карты, показывающие маршруты проникновения в Южную Африку из Ботсваны.

Номера банковских счетов и адреса этих мотков. Счета и банки, на которых были размещены деньги АНК.

Генеральный директор зачитал списки намеченных целей. Полицейские участки, линии электропередач, железнодорожные пути, станция фильтрации сточных вод, военкомат. Длинный список ∙ ∙ ∙ Там был эскизный план маршрута захода на посадку, который должен был использоваться для ракетного обстрела топливных резервуаров в Сасолбурге. Поступили оперативные приказы о нанесении удара по военной базе Вортреккерхугте. Были дословные споры между кадровыми ячейками о приоритетах нападений. Чертовски тяжелый материал, ошибки быть не может.

Отчеты многолетней давности были обработаны, он мог видеть карандашные и чернильные пометки и подчеркивания, которые показывали ему, что когда-то эти отчеты ценились. Не репортажи за год до ареста Кэрью. Они не были помечены, и он думал, что они остались непрочитанными в файле.

Он составлял представление о своем мужчине. Он прочитал, что офицер S.I.S., прикрепленный к британскому посольству в Претории, раз в месяц приезжал в Йоханнесбург и шел к определенной стоянке такси в терминале Южно-африканских авиалиний, брал определенное лицензированное такси, оплачивал проезд и получал последний отчет Carew со сдачей. Все так дилетантски, как будто его служба разыгрывала бойскаутские розыгрыши.

Кэрью так и не вернулся домой. В дополнительном примечании говорилось

"Gone native" - "Ушел из жизни". Записка, написанная рукой Фордхэма, о том, что Карвен не доверял бы себе слишком близко к своей бывшей жене и взрослому сыну, если бы он когда-нибудь вернулся в Лондон.

Все это время бедняге платили. В последнюю пятницу каждого месяца платежный чек поступает на банковский счет в Лихтенштейне. Подписи к записи: Джеймс Карвен, полковник Б. Фордхэм. Выписки со счетов в Century, касающиеся сумм, вычтенных из его зарплаты для учета денежных средств, заработанных за вождение такси.

Он недооценил своего мужчину, но все еще верил, что его уже не спасти. Он поднялся из-за своего стола.

Он молча расхаживал по своему ковру.

Прошлые сбережения?

Он обдумывал варианты.

Он вытянул указательный палец правой руки. Они могли бы во всем признаться правительству Южной Африки, принести извинения и умолять о помиловании. Второй палец. Они могли бы подраться в поисках достаточных рычагов воздействия, чтобы гарантировать, что Претория отреагирует на переговоры, пощадит своего человека и будет хранить молчание. Третий палец. Они могли бы вытащить легмана из тюрьмы для повешенных.

Он сжал кулак. Абсолютно не подходит. Немыслимо в то время и в фантазии.

Прошлые сбережения.

У него была запланирована встреча с постоянным заместителем госсекретаря ближе к вечеру. P.U.S. превосходил по рангу генерального директора при всем том, что Генеральный директор был в состоянии контролировать поток информации, доступной для P.U.S. По делу Джеймса Сэндхэма, поток был бы немедленно перекрыт. Сразу после обеда он выделил 45 минут для себя и своих главных должностных лиц, чтобы обсудить дело Кэрью. Это был жест, отводящий время пожилым мужчинам, и если кто-то не придумает что-то прямо из ряда вон выходящее, это был последний жест, который Служба хотела и могла сделать.

∙* ∙

Майор Сварт беспокоился все утро. Он сидел в своем кабинете в конце коридора за автоматически запирающейся дверью со стальными засовами, желая, чтобы телефон позвал его.

Два уоррент-офицера, которые выполняли большую часть работы ногами в его маленькой империи, позвонили ранее, чтобы сообщить, что они потеряли Аркрайта, что он обманул их в метро.

Их второй звонок сообщил Сварту, что они снова забрали его, когда он вернулся в свою квартиру. Сварту ужасно хотелось узнать личность молодого человека в хорошо сшитом костюме, который был сбит в кучу на встрече с Тироко. Этот молодой человек, вероятно, стоил того, чтобы открыться, и Аркрайт должен был стать для него дорогой.

Раздался третий звонок. Аркрайт только что задернул шторы в своей комнате. Судя по тому, как он был раздет, можно было предположить, что он затащил свою шлюшку в постель.

* ∙ ∙

Они сидели на кухне. Раковина и плита потребовали трехчасовой работы от женщины с сильной волей. Джек сомневался, что в жизни Джорджа Хокинса когда-либо была женщина, и уж точно никаких детей. Бластер никогда не говорил о женщине, говорил в основном о своих трех кошках. Большими, уверенными в себе животными они казались Джеку, спящими на кухонном столе, или перешагивающими через плиту, или облизывающими использованные тарелки в раковине. Джек сидел на старой коробке из-под взрывчатки, перевернутой и прикрытой грязной подушкой. Джордж зачерпывал кошачий корм из жестянки.

Джек думал, что кошки едят лучше, чем старый бластер.

"Это была просто детская чушь?"

Джек сказал: "Наверное, я нашел подходящего мужчину".

"За доверие?"

"Я должен".

"Настоящий парень?"

"Он на военной стороне".

Кошки яростно жевали. Джордж накрыл жестянку газетной полосой и оставил ее на подоконнике над раковиной.

"Цели находятся в Южной Африке?"

"Да".

"У тебя есть чертова совесть?"

"Я не хочу".

"Это взрывчатка, парень. Это не просто шоу фейерверков, где все от души смеются и слышат большой взрыв. Взрывчатка может ранить людей ".

"Я не хочу причинять людям боль. Я просто хочу вытащить моего отца из этого места ".

"Это чертовски плохой ответ".

"Я пока не знаю, где именно, первая цель будет в Йоханнесбурге".

"Хорошая и большая, там, где ее видит весь город. Я буду гнить в аду, это точно. Ты говоришь об акте войны. Это чертов "Хэрродс", парень; это "Гранд Отель", это эстрада для оркестра в Риджентс-парке, это чертова домашняя кавалерия, о которой ты говоришь. У тебя хватит на это мужества?"

"Я должен, или его повесят".

"В Северной Ирландии взорвалась бомба, в отеле La Mon House... "

Джордж подошел к ящику. Он копался среди коробок с патронами, брошюр, книг, старых газет и более старых счетов. Он достал почти чистый лист чистой бумаги.

Он щелкнул пальцами, чтобы Джек передал ему ручку. Он начал рисовать схему.

Твердые и смелые росчерки пера.

"Если бы они когда-нибудь узнали, что Джордж Хокинс нарисовал это для тебя, то мне бы чертовски повезло, Джек, если бы они просто пристрелили меня".

"Мой отец ничего им не сказал, я не собираюсь начинать".

"Ты забираешь это с собой, и ты учишь это наизусть, и ты смываешь это прочь. Не бери это на свой чертов самолет... Что это за тюрьма?"

Мармеладный кот съел слишком быстро. Его вырвало на линолеум. Джордж, казалось, не заметил. Джек сказал ему, что Центр Претории - это комплекс из пяти тюрем. В центре была тюрьма для повешенных. Он не знал плана, не знал, где находится камера его отца, не знал схемы охраны. Он ни черта не знал.

"Если бы я сказал тебе, что это было просто глупо".

"Я бы сказал, что вам следует заниматься своими делами, мистер Хокинс".

"Помогая тебе, я просто убиваю тебя?"

"Без тебя я бы справился сам".

Джордж перевернул лист бумаги.

"Это старая тюрьма или новая?"

"Я думаю, это что-то новенькое".

"Вокруг нее будет стена. Если бы она была старой, это был бы кирпич или камень. Если это займет меньше двадцати лет, тогда это будет железобетон... Тебе было бы лучше просто злиться каждую ночь, пока его не повесят ... "

"Как мне пробить дыру в железобетоне?"

"Мы даже не говорим о том, как вы собираетесь проникнуть в зону безопасности, прижавшись к чертовой стене... Вы не сможете сверлить отверстия и использовать патроны. Вы не сможете использовать закладные заряды, потому что для их засыпки потребуется погрузка земли на самосвал или вам придется перекладывать тонну мешков с песком ".

"Не говори мне, чего я не могу сделать".

"Полегче, парень... Профессор Чарльз Монро, Колумбийский университет, задолго до того, как мы родились. Это то, что называется эффектом Монро. Это принцип бронебойности, который они используют против танков. Фасонный заряд, или hollow charge, вот как это называется. Джек, они застрелят тебя насмерть... "

"Нарисуй мне кумулятивный заряд".

Были сумерки, когда Джек ушел. Он был в своей машине, окно было опущено. Джордж наклонился, чтобы поговорить с ним.

"Я буду скучать по тебе, парень".

Джек ухмыльнулся. "Меня не будет больше, чем на три недели".

"Я чертов дурак, что заговорил с тобой".

"Может ли это сработать, мистер Хокинс?"

"Конечно, это может сработать. Если ты помнишь все, что я тебе говорил, и если ты помнишь все, что ты видел за последние два года, и если ты делаешь все так, как ты видел, как это делаю я, тогда это сработает. Забудь об одной вещи, маленькой мелочи, и тебя не станет".

"Я спущусь и расскажу вам, как это сработало".

Джордж фыркнул. Он быстро отвернулся, чтобы Джек не видел его лица. Он вернулся через свою парадную дверь.

Он не оглянулся через плечо, когда Джек уезжал.

Когда он выехал с переулка, вне поля зрения бунгало, он запустил двигатель. Волнение охватило его. То же волнение, что и тогда, когда пришли результаты его выпускных школьных экзаменов, и его поступление в университет, и его первая девушка, и его получение работы в D & C Ltd.

Блестящее, струящееся волнение, как в первый раз, когда Джордж позволил ему устроить взрыв. Если бы он помнил каждую мелочь, тогда он мог бы это сделать. Он мог бы пригласить своего отца куда-нибудь.

* ∙ ∙

"Завтра мы встречаемся с премьер-министром, чтобы обсудить ограничение ущерба".

"Я не думаю, что будет нанесен ущерб", - сказал генеральный директор. "Я многому научился из записей нашего человека.

Одна из них - его испытанная верность Службе.

Он не будет говорить ".

"Тогда он будет тусоваться со своими секретами". П.У.С. медленно покачивал свой стакан, желая, чтобы сок из ломтика лимона еще больше разлился по телу.

"Наши секреты".

"Премьер-министр выглядел бы недоброжелательно при малейшем замешательстве".

"До этого не дойдет. Я бы поставил деньги на молчание Кэрью ".

Он сделал паузу. "Дело в том, что я бы очень хотел спасти этого человека. Я вполне согласен с тем, что политически неприемлемо идти с козырьком в руке и просить его о свободе, говорить им, кто он такой. Мы рассмотрели шансы на то, что команда мужчин вытащит его из этой тюрьмы, и они высоки ".

"Я не сомневаюсь, что она слишком высока, и премьер-министр не допустил бы риска провала. Ради всего святого, давай не будем устраивать никаких старомодных трюков. Спасение жизни мистера Кэрью просто не оправдывает риска чьей-либо еще, не тогда, когда вы добавляете политический риск ".

***

Ни в Лондоне, ни в Лусаке Джейкобу Тироко не пришлось консультироваться с коллегами.

В ту ночь, в одиночку, он должен был принять решение о том, поддержит ли военное крыло Африканского национального конгресса предприятие, предложенное Джеком Карвеном.

Среди старших офицеров Умконто ве Сизве были такие, кто считал, что белым, даже если они были готовы пойти на те же жертвы, не место в Движении. Эти чернокожие из военного крыла с подозрением относились ко всем белым, ассоциирующим себя с АНК. Они верили, что все эти белые, во-первых, были коммунистами, верны Южноафриканской коммунистической партии и, во-вторых, Африканскому национальному конгрессу.

Тироко не был коммунистом. Он был в Москве.

Он считал, что Советы, несмотря на всю их помощь оружием и деньгами, были более расистскими, чем итальянцы, англичане, голландцы или шведы.

Если бы он признался этим старшим офицерам военного крыла, что белый пришел к нему с планом действий и что он поддержал его, не посоветовавшись с ними, тогда возникли бы вопросы о его пригодности для руководства. Тем не менее, это было бы его единоличным решением.

Он сидел в своей комнате в "безопасном доме" на тихой улице в Северном Финчли. Он пил кофе.

Лучше попробовать и потерпеть неудачу, чем никогда не пробовать вообще.

Сентиментальный вздор.

Революционная война была о победе. Он не был сторонником славного мученичества из-за неудач. Если отряд Умконто ве Сизве должен был напасть на секцию строгого режима Центрального управления Претории, то они должны добиться успеха, они должны освободить своих осужденных товарищей. Мучения от принятия решения лежали в определенной области. Это была та область, которая не выходила у него из головы, заставляла его выпивать четвертую, пятую и шестую чашки кофе, оставалась с ним на протяжении половины пачки сигарет.

Врач сказал ему курить столько, сколько ему заблагорассудится. Боль была более частой. Послужило ли Движение лучше, спасая Хэппи Зикалу, Чарли Шобу, Перси Нгойе, Тома Мвешту и Джеймса Кэрью от виселицы? Выиграло ли Движение больше от мученичества пятерки Притчардов?

Какую?

Лучше для Движения иметь на свободе пятерых мужчин, которые провалили нападение, или лучше похоронить пятерых героев, пока мир вопит от гнева в Претории?

Какую?

8

"Ты принял свое решение?"

Джек рано пришел на "конспиративную квартиру". Когда на его звонок открыли дверь, он почувствовал аромат сладких специй, доносившийся с кухни. Она была высокой женщиной с темной кожей бенгальки, и двое детей цеплялись за ее сари. Она не выказала никакого удивления, только подвела его к подножию лестницы и указала наверх, на закрытую дверь.

"Такая непосредственная. Разве ты не должен дать мне время предложить тебе кофе, пригласить тебя присесть?"

Он подумал, что Джейкоб Тироко спал меньше, чем он.

Кофейная кружка стояла среди пятен на столе.

Рядом с ней стояла пепельница и пустой спичечный коробок, которым воспользовались, когда пепельница опрокинулась. Тироко сидел за столом. Дымка дыма заполнила комнату слоями, утренний туман над влажным лугом. Тироко сидел за столом. Другого стула не было, только неубранная кровать для Джека.

"Мне просто нужно твое решение. Мне нужна взрывчатка, я хочу доказать тебе свою правоту, а затем мне нужна помощь ".

Джек увидел печаль на лице Тироко. Он знал, что это была печаль военного командира, который отправил молодых людей на грязное поле битвы революционной войны.

"Я ухожу, мистер Тироко, с вашей помощью или без нее.

С твоей помощью я справлюсь с этим лучше ".

Тироко встал и вытащил рубашку из брюк.

Он поднял заднюю часть рубашки, а затем и жилет до плеч. Джек увидел тонкий рубец шрама, розовый на темной коже, идущий по диагонали по всей длине его спины.

"Джамбок, хлыст из шкуры носорога. Так полиция разгоняет демонстрации. Они используют джамбок, когда не считают нужным стрелять. Я был политиком до того, как меня выпороли, я был солдатом после ... "

Джек получил свой ответ, его восторг сиял.

"Я ставлю на тебя, небольшую ставку. Несколько фунтов взрывчатки. Ничего больше, пока ты не проявишь себя ".

Они пожали друг другу руки.

Джек сказал, что вылетит в течение двух дней. Тироко сказал ему, где ему следует остановиться, дождаться контакта, а затем, поскольку он будет путешествовать от своего имени, продолжать движение.

"Где вы будете, мистер Тироко?"

"Я буду в Лусаке".

"Тебе не придется долго ждать". Джек улыбался.

Лицо Тироко омрачилось гневом. "Вы все дети.

Ты думаешь, что это игра. Прошлой ночью я опозорил себя своими мыслями. Я подумал, будет ли лучше для нашего Движения, если этих пятерых повесят. Я размышлял, было ли для нас больше пользы от смерти пяти человек, чем от освобождения этих пяти человек. Я знаю ответ, и я молился о прощении на коленях... Какова будет ваша цель для вашей взрывчатки?"

Джек чувствовал запах пота на простынях. "Я не знаю".

Тироко весело рассмеялась. "Ты умна, раз остерегаешься".

"Я не знаю, какой будет цель, честно говоря".

Тироко, казалось, не слышала его. "Мы говорим, что доверяем друг другу, а на самом деле мы незнакомцы. Есть мужчины и женщины, с которыми я работал много лет, и я не знаю, могу ли я доверять им. С вашей стороны было разумно не ходить в наши офисы ".

"Я доверяю вам, мистер Тироко".

"Это маленькое здание. Всегда полно спешащих, занятых людей, приветствующих друг друга, рассказывающих друг другу о своей приверженности Движению. Но там есть черви, которые разлагают наше дело. Возможно, они были куплены бурами, возможно, они были скомпрометированы угрозами в адрес их семьи, все еще находящейся в Южной Африке. Невозможно знать. Но даю тебе слово, что только те, кто должен знать, узнают о твоем путешествии ".

"Спасибо тебе".

"Ты будешь глупцом, если недооценишь силы, с которыми тебе противостоит. Если вас поймают, вы пожалеете, что не можете умереть, чтобы избежать боли, которую причинят вам буры.

Они будут бить вас электрическим током, не давать вам спать, они будут передергивать затвор служебного револьвера у вашей головы, они будут морить вас голодом, они подвесят вас вниз головой к потолку с метлой под коленями и будут вертеть вас, они будут выставлять вас голым перед мужчинами и женщинами, которые работают в отделениях полиции безопасности на площади Джона Форстера. Это место, где был твой отец, площадь Джона Форстера... Никому не доверяй, доверяй только себе".

"Ты знаешь моего отца?"

"Я знаю о нем. Он бы узнал обо мне ".

"Я расскажу ему о тебе".

Тироко тихо спросила: "Если бы это был не твой отец...?"

"Я бы не знал, кто такие the Pritchard Five".

"Я люблю честность, мистер Карвен, но честность не поможет вам в Южной Африке. Будь обманщиком. Лишите буров удовлетворения в виде пяти повешений".

Джек увидел быструю гримасу боли на лице Тироко, мгновенную, затем исчезнувшую. "Возможно, мы больше никогда не встретимся, но я скажу, Боже, что ты хороший человек".

* *

Джеку повезло, что он поймал Дики Вильерса днем, чудо, что он не прорубал себе путь по фарватерам. Вильерс сидел за своим столом. Вопросительный взгляд снизу вверх от его босса. Николас проинформировал бы его, что чуть больше чем за неделю Джек стал другим человеком. Уходит из офиса без объяснения причин, бесится и ослепляет перед девушками, похмелье, необыкновенное существо, приходящее, чтобы забрать его. Вильерс собирался с духом, чтобы позвать парня к себе.

"Я так понимаю, есть кое-какие проблемы, Джек". Вильерс погладил свой галстук-бабочку в горошек, посмеиваясь над неловкостью.

Он думал, что Джек Карвен был одним из лучших, тем, кого стоит сохранить.

"Я должен уехать, мистер Вильерс", - сказал Джек.

"Ты не покидаешь нас...?" Вырвавшийся вопрос. "Я уверен, мы могли бы найти больше денег".

"Нет, это только на три недели. Я уезжаю завтра".

"Это чертовски короткое уведомление". Дики Вильерс наклонился вперед в своей по-отечески любезной манере. "У тебя какие-то неприятности?"

"У меня проблема, у меня есть три недели, чтобы справиться с ней".

"Часто бывает лучше что-то обсудить".

"Боюсь, я не смогу этого сделать".

"Куда ты идешь?"

"Прости..."

Терпение Вильерса лопнуло. "Это просто дерзость".

"Я надеюсь, что моя работа останется открытой для меня, мистер Вильерс, и я надеюсь вернуться через три недели".

"Ты замешан во что-нибудь криминальное?"

Джек улыбнулся ему, покачав головой.

"Давай не будем ходить вокруг да около, тебе очень повезло, что у тебя есть эта работа". Вильерс быстро пришел в себя. "Достаточно выпускников, ищущих работу, не считая тех, кто так и не закончил ее. Мы дали тебе настоящий перерыв. Я сделал это своим делом, чтобы выяснить, почему тебя исключили из университета, и я никогда не держал на тебя зла. Это не способ отплатить за мою доброту ".

"Я много работал для вас, мистер Вильерс, но я не прошу ни о каких одолжениях. Я собираюсь уехать, потому что у меня нет выбора. Если ты передал мою работу кому-то другому, когда я вернусь, мне просто придется найти другую. До свидания, мистер Вилликрс".

И прежде чем пожилой мужчина смог ему ответить, он ушел.

Джек подошел к своему столу, взял папку с ожидающими заключения контрактами, отнес ее на стол Николаса Вильерса и выбросил. Он надел пальто. Он послал воздушный поцелуй Дженис и подмигнул Люсиль.

Он вышел за дверь. Он вышел из здания.

Он повернулся спиной к миру, который знал.

***

лак услышал ее по радио в машине. Он ехал через Лезерхед в сторону Черчилль-Клоуз. Он только что купил свой билет с открытым возвратом в Йоханнесбург на следующий вечер.

"... Солдат, имя которого пока не названо, был членом пешего патруля в сильно республиканском районе Крегган в Лондондерри.

"Младший дипломат был найден мертвым под вершиной Карнедд Ллевелин в хребте Сноудония. Считается, что он упал с высоты более 400 футов на уступ, где его тело было найдено горноспасательной командой. Его назвали Джеймсом Сэндхэмом. Мистер Сэндхэм, 52 года, был на прогулке в Северном Уэльсе. Считается, что прошлой ночью он заблудился и разбился насмерть, пытаясь в темноте спуститься с 3400-футовой вершины горы, которую местные эксперты описывают как опасную для неопытных.

"Канцлер казначейства сказал сегодня утром на пресс-конференции перед отъездом в ..."

В оцепенении он выключил радио.

Он жил в Британии. Он жил в старейшей демократии, и он был напуган. Он жил там, где правительственные учреждения существовали по воле народа.

Черт ... Джимми Сэндхэм не был похож на человека, который поднялся бы на два лестничных пролета, если бы здесь был лифт. Он посвятил Джека в свою тайну, в область Закона о государственной тайне, раздел I, и в область уведомления D.

Джимми Сэндхэм умер не на прогулке, ради всего Святого, он умер, потому что думал, что обнаружил что-то прогнившее в основе правительства своей страны, и у него хватило смелости сказать об этом.

В глубоком, контролируемом гневе Джек поехал домой.

∙ ∙ ∙

С тех пор, как Питер Фурно объявил о смерти Сэндхэма сотрудникам отдела Южной Африки, этот офис был мрачным, лишенным блеска местом. Персонал собрал вещи и разошелся по домам, когда пробило половину пятого, повернувшись спиной к пустому столу рядом с батареей и окном.

Остался только Питер Фурно. Он знал, что Сэндхэм может быть чертовски надоедливым. Он видел, как секретарь P.U.S. вызвал его на встречу; он понятия не имел, о чем была встреча, и больше он его не видел. Он получил меморандум от персонала, в котором сообщалось, что офицер 2-го класса отправляется в немедленный и бессрочный отпуск.

Сэндхэм ненавидел физические упражнения, презирал бегунов трусцой, насмехался над фанатиками поддержания формы в обеденное время. С невозмутимым лицом, бесстрастным голосом он сообщил своим коллегам, что Джимми Сэндхэм погиб в результате несчастного случая во время прогулки по Сноудонии.

Фурно вспомнил встречу, когда они с Сэндхемом предстали перед сыном человека, которого должны были повесить в Южной Африке.

Он немного знал историю Джеймса "Джиз" Кэрью, достаточно, чтобы понять, какая чувствительность окружала этого человека. Он размышлял и он решил. Он не стал бы упоминать своему начальству о встрече с Джеком Карвеном. Он не стал бы сообщать об этом.

Он не поместил в файл ни минуты о встрече и не сделает этого сейчас. Сообщить о собрании означало бы привлечь к этому внимание самого себя, привлечь внимание к...

Что ж, шансы были на то, что встреча с P.U.S. не имела никакого отношения к Кэрью. Решение Фурно гарантировало, что оперативники Секретной разведывательной службы, the men of Century, не имели никаких сведений о сыне Джеймса Карвена в течение двадцати пяти часов, которые оставались до вылета его рейса в Южную Африку.

* *

Он пришел черным ходом на Даунинг-стрит, 10.

Генеральный директор всегда входил через служебный вход кабинета министров в Уайтхолле и подземный туннель в кабинет премьер-министра. Полиция США выбрала тот же маршрут.

Премьер-министр сказал: "Генеральный директор, вы были назначены для пресечения подпольной чепухи, о которой вы сейчас мне рассказываете".

P.U.S. сказал: "Справедливости ради по отношению к генеральному директору, премьер-министру, Кэрью был отправлен в Южную Африку задолго до своего срока".

Премьер-министр сказал: "Я хочу точно знать, в чем состоял брифинг Кэрью".

П.У.С. кивнул генеральному директору. Чтобы он ответил.

"Кэрью был отправлен в Южную Африку с заданием присоединиться к протестующим и террористическим организациям, действующим в этой стране. Задание было создано полковником Бэзилом Фордхэмом, на которого ранее работал Кэрью. Служение исходило из предположения, что в предстоящие годы будет важно знать планы и возможности революционных фракций ". Генеральный директор сделал паузу, снова раскуривая трубку. Он привлек внимание премьер-министра. Он воображал, что P.U.S. считает его пустозвоном. "Немного статистики, премьер-министр. Южная Африка - наш двенадцатый по величине экспортный рынок.

Мы являемся основным экспортером в Южную Африку. У нас там самые большие капиталовложения. Мы можем потерять больше всего, если здесь воцарится анархия. У нас 70 000 рабочих мест, напрямую связанных с Южной Африкой, еще 180 000 косвенно зависят от того, что они обеспечиваются сырьем, добываемым в Южной Африке. Если нынешний режим рухнет, тогда мы должны быть достаточно хорошо информированы, чтобы гарантировать, что любая администрация, рожденная в результате революции, будет дружественна нашим интересам ".

"Все это, кажется, подпадает под рамки обычного дипломатического наблюдения".

Генеральный директор выразил свое несогласие.

"С уважением, премьер-министр. В последние годы Южная Африка пыталась защитить себя от вторжений партизан, заключив соглашения с Мозамбиком, Анголой, Ботсваной и Зимбабве. Это привело к формированию ячеек, кадров активистов АНК внутри страны. Они действуют автономно.

Общие приказы отдаются извне, конкретные действия обычно инициируются изнутри. Обычная дипломатия может вести наблюдение снаружи, штаб-квартира АНК в Лусаке.

Задачей Кэрью было проникнуть внутрь и доложить о людях внутри...

"

"Чтобы сообщить..." - мягко произнесла P.U.S. Одними губами.

"Не принимать участия". Премьер-министр наклонился вперед.

"Действительно, нет". Генеральный директор для выразительности ткнул ножом в мундштук своей трубки.

"Не будучи проинструктированным об этом, он занимался терроризмом?"

"Насколько нам известно, премьер-министр, роль Кэрью была строго на периферии".

"Акт совершенно шокирующего насилия?"

"Я не думаю, что мы можем предположить, что Кэрью, который был всего лишь водителем автомобиля для побега, знал о предполагаемом насилии".

"Но в которой взорвали здание суда и убили полицейского?"

"Правильно, премьер-министр".

Премьер-министр откинулся назад. "Тогда, на периферии или нет, он заслуживает виселицы".

"Что, если он заговорит?" полицейский мягко спросил.

"Он не будет". Хрипота в голосе генерального директора.

"Если он сделает признание из камеры смертников, то наша позиция будет такова, что это был фрилансер, который предоставлял случайную и тривиальную информацию ..." Премьер-министр пожал плечами. "Частное лицо, террористические действия которого мы полностью и безоговорочно осуждаем... Я должен вернуться в Дом ".

Они были в коридоре снаружи. Это была запоздалая мысль премьер-министра.

"Этот парень, что он за человек?"

"Очень храбрый человек и беззаветно преданный нашей стране..."

Генеральный директор увидел, что премьер-министр озадаченно повернулся к нему.

"... который умрет жертвой одной ужасной ошибки".

Вспышка раздражения, а затем премьер-министр больше не слушал. Собрание затянулось немного. Черная машина ждала, когда ее отвезут в Палату общин.

Генеральный директор и P.U.S. остались в коридоре, покинутые, потому что цирк был в движении.

"Почему ты не сказал этого во время собрания?" спросил полицейский.

"Нет смысла, Кэрью вне нашей досягаемости".

П.У.С. коснулся руки генерального директора. В его глазах была редкая неуверенность.

"Тот парень, которого мы встретили, Сэндхэм?"

"Случается с людьми, которые поднимаются без надлежащего снаряжения. Очень глупый человек".

***

Сэм Перри стоял у окна. Он посмотрел на свой ухоженный сад. Его жена сидела в своем обычном кресле, где она занималась шитьем или вязанием, где она смотрела телевизор.

Джек мерил шагами комнату. Он не мог оставаться спокойным. Он был обязан сделать это ради своей матери, поговорить с ней. Не мог избежать разговора.

Она все время смотрела на авиабилет, который лежал на ручке ее кресла. Она сказала, что подумала, что это просто глупые разговоры, когда он сказал ей, что едет в Южную Африку, чтобы привезти домой своего отца. Она сказала, что думала, что он просто был эмоционален.

Сэм не произнес ни слова. Джек не мог вспомнить время, когда Сэму Перри было нечего сказать.

"Ты не можешь привести его домой, не так ли?"

Не было причин рассказывать его матери ни о человеке, который был военным командиром крыла Африканского национального конгресса "Умконто ве Сизве", ни о человеке, который был экспертом в своем знании фасонных и полых зарядов, ни о человеке, который разбился насмерть с горы в Сноудонии.

"Это просто глупость, скажи мне, что это так".

И не было причин рассказывать ей о мужчине, который жил в тесной комнатушке на севере Лондона, за которым следили, и которому приходилось играть в игру "включено-выключено" в метро, чтобы сбросить хвост.

"Я увижу его".

"Ты передашь Джизу мою любовь?"

Сэм подошел к шкафу из темного дерева. Он налил хересу для Хильды в стакан для виски. Он налил Джеку пива.

"Все будет хорошо, мам, я тебе это обещаю", - сказал Джек.

Он сомневался, что она ему поверила. У нее не было причин для этого. Она любила говорить, что ее Джек был плохим лжецом. Она пробормотала что-то об ужине Сэма и Джека. Они смотрели, как она идет на кухню, потягивая свой напиток.

"Есть ли шанс?"

"У меня нет выбора, кроме как попробовать", - сказал Джек.

"Это разобьет сердце твоей матери, если с тобой что-нибудь случится".

"Я не могу оставить его там, чтобы они повесили".

Доверенный отец пристально посмотрел на него. Во многих отношениях он считал Джека своим собственным достижением. Он думал, что его влияние дало молодому человеку его трудовую этику, его прямоту и честность. Он думал, что имеет право гордиться тем, каким вырос его приемный сын. Но спокойная властность и кровожадная решимость, они были не от Сэма. С тех пор, как он встретил Хильду, когда она была ожесточенной, замкнутой молодой женщиной, он думал о Джизе Карвене как о настоящем ублюдке.

Властность и решительность не принадлежали ни Сэму, ни Хильде. Они могли быть только рукой Джиза Карвена по отношению к его сыну. Этот человек не мог быть настоящим ублюдком, только не если это был его мальчик. Он понял, что они с Хильдой могли бы обдать мальчика лаской, любовью, он понял, что Джек должен отправиться на поиски своего настоящего отца. Ему было стыдно, потому что он чувствовал зависть.

"Возвращайся домой целым и невредимым", - хрипло сказал Сэм.

∙**

Они подобрали подонка, когда он вышел из квартиры, чтобы пойти выпить.

Пит воспользовался телефоном-автоматом в лаундж-баре, Эрик остался в общественном баре, чтобы посмотреть. Они бы не были брошены снова.

Эрик все еще переживал из-за дела в метро и из-за того, что майор накричал на него. Никаких шансов, когда подонки пошли в паб, Эрик шел за подонками и Питом по дальней стороне дороги на случай, если объект заметил хвост и нырнул в поток машин, чтобы быстро запрыгнуть в автобус.

Этот подонок провел два часа в пабе, сидя в одиночестве и потягивая свою выпивку, чтобы ее хватило надолго. Время близилось к закрытию, когда Пит подошел к телефону. Уорент-офицер сделал так, как сказал им их майор. Самостоятельные действия не были их правом.

Эрик наблюдал за Дагги Аркрайтом. "Отбросы" - хорошее слово для этой темы. Что эти подонки знали о Южной Африке?

Что он знал о плавильном котле этнических меньшинств, которые составляли население республики? Подонок Аркрайт, подумал бы, что все небелые одинаковы. Подонки не учли бы, что были азиатские мусульмане и азиатские индуисты, и Цветные, а затем группы африканцев

- Тсвана, коса, тсонга, свази и зулу, все остальные. Отдайте власть этим группировкам, и наступила бы анархия. Если бы у зулусов была власть над коса, или у свази над Тсвана... президент штата знал, на что шел, когда не отпускал тормоза, и это было больше, чем знали те идиоты, которые кричали в Лондоне об угнетении.

Эрик был в баре, естественно, откинувшись назад, обозревая отбросы. Он никогда не мог прочитать выражение лица Пита, приходилось ждать, когда ему скажут, каковы были инструкции майора.

"Немного встряхни это существо. Говорит, что он должен знать, кого это существо забрало с собой, чтобы встретиться с Тироко."

Эрик посмотрел на Аркрайта сверху вниз. Вся кожа, кости и ветер. Эрик играл на открытом фланге за "Трансвааль Би" .

У подонка не было бы ни мускулов, ни яиц. Если бы они встряхнули отбросы, он бы загремел.

Аркрайт шел домой пешком.

Он выпил четыре пинты уортингтонского, это был день социального страхования. Он чувствовал себя подавленным, чувствовал себя использованным. Он сделал все, что мог, черт возьми, черт возьми, ради Приги Карвена, и Приги Карвен унесся куда глаза глядят. Ни спасибо, ни звонка. Никакой чертовой порядочности от Приги Карвена. И Антея снова была беременна. Первая рвота тем утром. Он думал о Пригги Карвене и об Антее, которую тошнило в сортире, и с пивом внутри ему было трудно думать. Он никогда не оглядывался назад.

Они увели его в пятидесяти ярдах от его двери. Один спереди, другой сзади. Он думал, что его ограбили, что было смешно, последний чертов пенни за последнюю чертову пинту... В переулке. Нет света. Он почувствовал запах лосьона после бритья и тела дневной выдержки, и он знал, что его не грабили. Удар в солнечное сплетение, чтобы удвоить его, апперкот, чтобы выпрямить его. Он упал.

На мгновение он увидел их. Он знал, что они были южноафриканцами. Знал, что они бурские свиньи. Что-то вроде ширины плеч, ширины бедер. Руки спускались из темноты, чтобы поднять его. Он увидел бледные размытые лица, ухмыляющиеся. Они посчитали, что он был недостаточно потрясен. Его никогда не просили сказать, кто был тот молодой человек, которого он представил Тироко. Это была рука Пита, которая нащупала бороду Дагги, чтобы поднять его, ударить его снова. Пальцы нащупали бороду. Дагги укусил его. Сомкнул челюсти на руке , укусил и покачал головой, как терьер крысу. Кусал и жевал руку, и услышал визг бурской свиньи, и почувствовал, как пальцы отпускают его бороду, и вцепился, пока зубы наполовину вырывались из головы. Пит отшатнулся назад и заблокировал шанс Эрика попасть ботинком в грудную клетку подонка.

Дагги пошатнулся и побежал.

Он побежал к огням и безопасности главной дороги. Он думал только о полете. Он услышал топот ног позади себя. Он побежал вверх по аллее, пересек тротуар и встал на пути двухэтажного автобуса 38 лондонского транспорта.

В конце переулка Эрик схватил Пита за руку, не давая ему идти вперед. Он удерживал его в тени.

Эрик мог видеть белое от шока лицо кондуктора автобуса, когда тот опустился на колени возле своего переднего колеса. Он мог слышать крики женщины, которая наклонилась, чтобы заглянуть под автобус.

"Тебе следует принять какое-нибудь лекарство для этой руки, у подонка может быть бешенство", - сказал Эрик.

* * *

Рейс Джека задержали на пятьдесят минут.

Из-за позднего вылета, сидя в зале ожидания, он прочитал вечернюю газету от начала до конца. Он прочитал о смерти Дугласа Аркрайта. Говорили, что Дуглас Аркрайт, 27 лет, женат и имеет одного ребенка, был пьян, что он попал под автобус. История попала в газеты, потому что дорожная пробка, последовавшая за аварией со смертельным исходом, задержала принцессу королевской крови, направлявшуюся на открытие художественной выставки в Хартфордшире.

Когда объявили рейс, Джек бросил газету в мусорное ведро и быстрым шагом направился к выходу на посадку и своему самолету.

9

Джиз присел на край его кровати.

Он съел свой завтрак с овсянкой, вернул свою миску и оставил свою кружку. Ему разрешили оставить свою кружку и использовать ее для питья воды в течение дня. Он умылся и побрился под присмотром. Он вымел свою камеру, не то чтобы там было что подметать, потому что он подметал пол камеры каждое утро в течение тринадцати месяцев, что он провел в Беверли-Хиллз. После того, как он подмел пол, он отскреб его жесткой щеткой и куском твердого зеленого мыла, которое предназначалось для пола и для его тела. Подметать пол и драить его были единственными нагрузками, которые от него требовались. Никакая другая работа не была обязательной для осужденных.

В то утро не было пения.

Он сел на свою кровать, потому что это было единственное место, где он мог сидеть, когда пол был влажным. Позже в тот же день он иногда садился на пол и прислонялся спиной к стене, которая была обращена к двери камеры, рядом с подставкой для туалета, но только для разнообразия. Большую часть дня он сидел или лежал на своей кровати. Он время от времени читал книги из библиотеки. Он никогда не был большим любителем чтения. В Spac он научился обходиться без книг. Если он не читал, тогда не было ничего, кроме времени на размышления, что могло бы нарушить события его дня, которые были его едой и тренировкой.

Размышления были адом.

Трудно когда-либо перестать думать. Думал, когда его глаза были открыты и когда они были закрыты, и когда он умывался, и когда он ел, и думал во сне, когда он спал.

У него не было особого образования, но в нем не было глупости, пока его не привлекли к организации побега из Притчарда. Боже, я знал, что дни текут незаметно. Он знал, что юридические процедуры были исчерпаны.

Он знал, что его жизнь зависит от решения президента штата. Он знал, что президент штата отказался смягчать смертную казнь лицам, осужденным за убийство. Он знал, что в эти дни беспорядков президент штата вряд ли отменил бы наказание только потому, что Джиз был белым... Поехали, альт-кровавый - вместе мы идем... Боже, не обязательно было иметь высшее образование, чтобы знать.

Он задавался вопросом, как много внимания они уделят ему. Он задавался вопросом, скажет ли ему об этом губернатор.

Он задавался вопросом, как он будет.

Какие-то мысли завладели ночью, какие-то днем.

Подавляющей мыслью был страх страха. Страх подгибающихся коленей, страх опорожнения кишечника и мочевого пузыря, страх закричать или заплакать.

Его мысли о команде были все более редкими. Когда он впервые приехал в Беверли-Хиллз, он каждый день думал о команде, частью которой он был. Тогда была любимая мысль, приятное воспоминание. Он прилетел обратно из Греции после обмена, с двумя охранниками спустился по трапу одного военного самолета, промаршировал восемьдесят шагов, запрокинув голову назад, с напряженными локтями, обогнал охранников, кто-то что-то подписал, остальное растворилось в тумане, поднялся по трапу в транспорт королевских ВВС, выпил кружку горячего чая с чем-то от Ленни, а затем, казалось, проспал два дня, прежде чем его встретил в Нортхолте полковник Бэзил. Ему пожали руку и усадили в большую черную машину.

Он ожидал, что его сразу отправят на медицинское обследование. Не учел, черт возьми, старого доброго полковника Бэзила. Прямо в Лондон. Через мост, вниз по пандусу к подземной автостоянке. Поднимаюсь на лифте.

На 7-й этаж Сенчури. В восточноевропейский (балканский).

Вся команда там, все они поднимаются со своих стульев, а затем Генри хлопает в ладоши над головой, заводя Адриана, и Ленни следует за ним. И все они крепко пожимали руку Джизу, а Эдриан целовал его в обе щеки, а затем в губы, и хлопал по спине так сильно, что его чуть не сдуло. И полковник Бэзил, ухмыляющийся у двери и говорящий шепотом своей бригады охраны: "Команда никогда не забывает человека на поле боя. Команда всегда возвращает своих людей."Одна из девушек сбегает за мензурками, и пробки от шампанского взлетают в потолок, а Джиз ухмыляется , как чеширский кот. И намного позже машина в частную клинику... Его любимая мысль. Хорошие мысли поблекли с течением месяцев. Мысль о том, как команда будет работать на него, теперь приходила к нему нечасто, обычно во сне, а когда он просыпался и чувствовал холодный утренний воздух, мысли о команде были разбиты вдребезги. Дело было не в том, что он сомневался в том, что команда работала на него, теперь он сомневался, что у команды хватит сил вытащить его из "Претория Сентрал".

Он тосковал по тишине за пределами своей камеры. Но коридор кесарева сечения и маленький коридор через кесарево сечение 2 никогда не были тихими в дневное время. Всегда были голоса тюремных служащих, когда они рассказывали истории, смеялись, говорили о газетах и телевидении. Всегда раздавался крик дежурного офицера, приближающегося к запертой двери, и дверь с грохотом открывалась, а затем со стуком закрывалась.

Это были звуки, которые перекрывали пение.

В то утро никто не пел, и это означало, что hammer of the trap не тестировался днем. Каждый раз, когда он слышал крик, требующий открыть двери, а затем грохот, а затем шлепок, он напрягался, и пот выступал у него на лбу, подмышках и в паху.

Раздавались крики, топот и шлепки, когда они приходили сказать Джизу, что это замена, или когда они приходили сказать Джизу, какой сегодня день, какой рассвет для короткой прогулки.

Он часто думал о других.

Он не видел остальных тринадцать месяцев, с момента вынесения приговора и поездки в полицейском фургоне с сеткой через Преторию и вверх по холму к тюрьме. Он не видел их со времен апартеида в приемной в Беверли-Хиллз. Они пошли направо в секцию "В", он пошел налево в секцию "С". Это было "отдельным развитием" для тебя. Четверо для секции "Б", потому что они были черными, Боже, для секции "В", потому что он был белым. В тот день, тринадцать месяцев назад, они смеялись, двигаясь свободно в своих ножных кандалах и наручниках. Он задавался вопросом, как они будут сейчас, ожидая узнать, все ли они уйдут. Ублюдок, который, если бы одному или двум из них была назначена отсрочка, а остальных отправили в комнату для повешения... Не был бы ублюдком, они бы все пятеро ушли, потому что это был полицейский. Он снова встречался с ними в подготовительной комнате. Там они были бы вместе, апартеид отменен, "раздельное развитие" неработоспособно...

Раздался крик. Послышался стук открывающейся двери.

Раздался звук закрывающейся двери.

Неподвижный, выпрямившись на своей кровати, Джиз ждал.

Он знал все расстояния, которые звук разносил по невидимым частям тюрьмы. Он слышал, как хлопнула дверь, которая была входом в коридор кесарева сечения. Послышался гул голосов. Открывается еще одна дверь. Дверь в секцию 2. Неизменный ритуал. Он задавался вопросом, почему они всегда кричали о своем приближении к запертой двери, почему дверь неизменно захлопывалась за ними.

Он почувствовал влагу на своей коже. Он увидел мелькнувшее лицо в решетке радиатора.

Он встал по стойке смирно. Он вставал каждый раз, когда тюремный надзиратель входил в его камеру. Ключ повернулся в смазанном замке.

Сержант Остхейзен, добродушно улыбающийся.

"Доброе утро, Кэрью. Ты хорошо спал, не так ли, чувак? Твоя комната - это картинка. Хотел бы, чтобы моя леди содержала наш дом так, как ты содержишь свою комнату. Ты собираешься сделать зарядку рано, сразу после обеда ... "

Боже, он закрыл глаза. Все эти крики, весь грохот дверей, все хлопанье, чтобы сказать ему, что ему нужно сделать зарядку на час раньше обычного.

"Да, сержант".

"Хорошего тебе дня, тебя навестили".

* * *

Он был очень хрупким. В своем защитном шлеме Ян ван Никерк казался почти уродливым. Было что-то гротескное в таких маленьких плечах, увенчанных блестящей выпуклостью шлема.

Suzuki 50cc был его гордостью и радостью. Для целей страховки это был мопед, но в представлении Яна это был полноценный скремблер / дорожная машина. Он обгонял только велосипедистов и любителей бега трусцой, его вечно заносило в поток обгоняющих грузовиков и легковых автомобилей, но Suzuki был его свободой.

Во время семестра он каждое утро возвращался из родительского дома в Роузбанке вниз по длинной прямой Оксфордской дороге, на Викторию и Эмпайр, а затем по улице Яна Сматса в Университет Витватерсранда.

Он любил мопед, несмотря на его низкую скорость, потому что маломощный Suzuki обеспечил ему первую настоящую независимость в его 21-летней жизни. Его косолапость, его правая ступня, была уродством от рождения. В детстве ему накладывали шины и проходили физиотерапию. Его приходилось возить на машине матери в школу и обратно, он никогда не играл в регби или крикет. Клин, который был встроен в приподнятый каблук его кожаного ботинка, придавал ему заметную хромоту и не позволял проходить большие расстояния. До того, как сесть на мопед, он зависел от других. Вместе с мопедом пришел черный кожаный костюм-двойка для верховой езды. Сочетание его низкорослого телосложения и пристрастия к байкерской экипировке отличало Яна от других студентов. В огромном университете у него практически не было друзей, и это его совсем не беспокоило.

Его друзья были далеко оторваны от кампуса Wits. Его собственные товарищи. У него были свои коды для контактов. Он наслаждался тайной сферой жизни, о которой и не мечтали его коллеги по курсу социальных наук. В этом обществе, где доминировали мускульная сила и спортивные навыки, где он не мог играть никакой роли, его Suzuki и его товарищи дали ему цель, которой он жаждал.

Его родители были поражены переменой в отношении их сына с тех пор, как они купили ему мопед. Они думали о нем как о хорошем серьезном мальчике, который не проявлял склонности к радикализму, который они ненавидели и который, казалось, был так распространен в кампусе. Дома Ян не подавал никаких признаков интереса к политике. Они знали из круга своих друзей, у которых были дети в Wits, что их Ян не имел никаких связей со студентами, в основном еврейскими, которые руководили университетскими демонстрациями и протестами, которых избивала полиция, растерзали служебные собаки службы безопасности . Ян описал этих активистов своим родителям как нелепых детей из среднего класса с комплексом вины. Они знали, что Ян рано покинул кампус в тот день, когда доктора Пита Корнхофа, министра сотрудничества и развития, забросали дубинками.

В другой день он ушел от сожжения флага Республики и размахивания этой тряпкой Африканского национального конгресса. Его родители думали, что Яна создали его мопед и учеба.

Была белая девушка, отбывавшая десять лет в женской тюрьме в Претории Сентрал. Она активно участвовала в радикальной политике, прежде чем посвятить себя сбору информации для АНК. Невозможно переключиться с открытой работы на тайную. Ян всегда был скрытным. Любой, кто знал его, его родителей, его сестру, его преподавателей, студентов, с которыми он сидел на лекциях, был бы поражен громом, узнав, что Ян ван Никерк был курьером "Умконто ве Сизве".

Безобидная маленькая фигурка на своем похожем на шмеля мопеде, Ян въехал на территорию кампуса, припарковавшись за зданием Сената.

Он, прихрамывая, прошел мимо портика и колонн перед зданием, пересек широкую мощеную дорожку и спустился по лужайкам. Он предпочитал ходить по траве, так было легче и меньше дребезжала его правая нога. Он обошел амфитеатр, проигнорировал плавательный бассейн и с трудом поднялся по ступенькам к современному бетону Студенческого союза. Он увидел плакаты, рекламирующие вечерний митинг протеста против жестокости полиции в Восточном Кейпе, и прошел прямо мимо них.

Больше всего он презирал студентов, которые кричали против правительства, находясь в безопасности кампуса. Он верил, что когда эти студенты закончат учебу, они повернутся спиной к порядочности и чести, что они купят свои дома в белых пригородах и будут жить своей жизнью с привилегиями, спрятанными в их набедренных карманах.

Искалеченный и вечно неуклюжий, Ян ван Никерк был бы там в день расплаты. Он верил в это абсолютно.

День расплаты, день огня. Борьба со своей инвалидностью закаляла его стальную целеустремленность. Эта цель была причиной создания Umkonto we Sizwe.

На первом этаже Студенческого союза у него был металлический шкафчик, открывавшийся его личным ключом. Он нажал на верхнюю часть двери в центре, где она была самой слабой, на целых четверть дюйма. Шкафчик был тем местом, где он хранил свои велосипедные кожаные штаны, и это было его тайное письмо. Только четверо других мужчин во всем огромном городе Йоханнесбурге знали о шкафчике Яна ван Никерка. В эти дни чрезвычайного положения, правил, оправдывающих расширение полицейской власти, быть осторожным означало оставаться на свободе, быть чрезвычайно осторожным означало избегать камер для допросов на площади Джона Форстера.

Он снял свою кожаную форму. Он отпер дверь.

Записка была крошечным, сложенным клочком бумаги. Коридор, в котором располагался ряд шкафчиков, всегда был переполнен: здесь собирались студенты и преподаватели, административный персонал и уборщицы. Хороша и надежна на случай, если письмо не будет отправлено.

Спрятавшись за открытой дверью, он прочитал записку, укладывая свою кожаную одежду в шкафчик.

Примерно раз в две недели с ним связывались.

Маленькое звено в длинной цепи, было много такого, о чем Ян ван Никерк не подозревал. Сообщение от Тироко было передано по телефону из Лондона цифровым кодом в Лусаку.

Часть этого послания была передана из Лусаки в Габероне в Ботсване. Меньшая часть послания была доставлена вручную к международной границе и далее на автобусе в Лихтенберг. Из Лихтенберга эта меньшая часть была передана по телефону в Йоханнесбург.

Он прочитал сообщение. Он держал газету на ладони, когда закрывал дверцу шкафчика. Он пошел в туалет и смыл сообщение.

Ему нужно было спешить. Он опоздал на первую утреннюю лекцию.

∙ ∙ ∙

Самолет накренился, высота звука двигателя изменилась. Капитан объявил о начале спуска.

Вокруг Джека граждане Южной Африки толпились у окон, чтобы посмотреть вниз, взволнованные. Собственная страна Бога разворачивалась под ними. В голове у Джека была пустота. Слишком устал, чтобы думать. Стюардесса собирала одеяла и наушники. Он чувствовал себя как маленький мальчик, которого впервые отправили одного в путешествие на поезде. Страх перед неизвестным.

Стюардесса забрала у него наушники, которыми он не пользовался, и одеяло, которое он не разворачивал.

Он потуже затянул ремень безопасности на талии. Страх был новым для него. Он не знал, как это должно быть завоевано.

∙**

Фрикки де Кок проспала.

Он едва слышал, как Гермиона встала со своей кровати, когда пошла разбудить мальчиков, одеть и накормить для школы. Ему позволили остаться в покое. Она была в прекрасном настроении, достаточно прекрасном, чтобы позволить Фрикки ночью выбраться из его собственной постели в ее. Достаточно хорошо, чтобы она принесла ему завтрак, как только он крякнул, кашлянул немного, прочистил горло. Он думал, что у нее такое прекрасное настроение, что она не станет его беспокоить, если он размажет мармелад по простыням. Что ж, он капитулировал перед ней, он пообещал, что у нее будет новый холодильник. Импортная, конечно. И поскольку ранд упал, а иностранные банкиры недооценили южноафриканскую валюту, холодильник обойдется ему в небольшое состояние, не такое уж маленькое, потому что его разум работал лучше, потому что он просыпался, подсчитывая стоимость и налоги. Но она была хорошей женщиной, и ей нужен был новый холодильник.

Вместе с его завтраком, состоящим из сока, кофе и толсто нарезанных тостов, была его почта. Фрикки де Кок всегда сам открывал всю семейную почту. Открытка от его сестры и счет за электричество, и там был знакомый коричневый конверт с официальной печатью Министерства юстиции, и там было письмо с гербом школы для мальчиков. Он прочитал открытку, зарычал на счет. Он открыл школьный конверт.

Великолепно... Основное письмо, в котором говорится, что прогресс Доуи был превосходным, он усердно работал и вполне мог бы стать материалом для университета... Черт возьми, в семье Фрикки никогда не было выпускников.

Вычисления в его уме. Мог ли он позволить себе те веса, о которых мечтал Доуи? Если бы он мог позволить себе гири так же, как холодильник, тогда он помог бы Доуи получить место в пятнадцатом классе, а мальчик из пятнадцатой школы с хорошими отметками, скорее всего, получил бы стипендию, когда пришло время поступать в университет. Но если бы он купил Доуи гантели, если бы он мог себе это позволить, заставило бы это молодого Эразмуса ревновать? Нет, никаких проблем, потому что Эразмус мог бы разделить вес.

Ему пришлось бы работать усерднее. Работай усерднее, это было хорошо...

Он открыл письмо из Министерства юстиции. Министерство всегда сначала размещало сообщение, а затем звонило два дня спустя, чтобы подтвердить уведомление об очередном раннем подъеме.

***

Дрожь, когда шасси было опущено.

Джек мог видеть землю внизу, когда "Боинг" сделал вираж для окончательного захода на посадку. Ряд за рядом маленьких квадратов, отражающих солнце. На горизонте показались многоэтажки Йоханнесбурга. Он понял, что площади были жестяными крышами крошечных домов. Бесконечные прямые линии вспышек света, а затем участок желтого высохшего вельда между поселками и городом. Старший стюард спешил по проходу, опираясь на спинки сидений, проверяя, пристегнуты ли ремни безопасности и потушены ли сигареты.

Джек прочитал свои ответы на синем листе для иммиграции. С одной стороны вопросы на английском, с другой - на африкаанс. ПРОФЕССИЯ - менеджер. ЦЕЛЬ

ВИЗИТ - праздник. ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ ПРЕБЫВАНИЯ - 3 недели.

Если бы он не справился с этим за три недели, то с таким же успехом мог бы остаться дома.

∙**

Она нравилась им в офисе. Они думали, что Роз ван Никерк была одной из самых добросовестных девушек, которых они нанимали.

Они считали ее разумной, уравновешенной и способной взять на себя ограниченную ответственность, которую можно было навязать ей в страховой высотке на Комиссариат.

Ей было двадцать четыре года. Она была некрасивой, потому что не хотела быть другой. Она работала в отделе страхования имущества. В отношении большинства полисов страхования домашних хозяйств произошла переоценка, поскольку полис стал возобновляемым по истечении срока действия в течение года. Рос ван Никерк мог бы рассказать министру финансов, куда движется экономика Южной Африки. Она звучала перед ней с 8.30 утра до 4.30 пополудни пять дней в неделю. Три года назад, когда она пошла в департамент недвижимости, хорошее бунгало в лучшем пригороде Йоханнесбурга стоило бы 350 000 рандов и было застраховано на эту стоимость. Ситуация на рынке становилась все хуже и хуже. Год назад это же имущество могло перейти из рук в руки за 200 000 рандов, а теперь оно может стоить 120 000 рандов, настолько велика была перемена.

Владелец дома не собирался продлевать полис на 350 000 рандов, если бы его дом стоил всего 120 000 рандов. Но тарифы на страхование росли. Политическая неопределенность, беспорядки, трясина черно-белых отношений гарантировали, что страховые тарифы вырастут. Почти по каждому полису, который Ros обновлял, была переписка.

Она была занята. Она редко тратила на обед больше двадцати минут. Она одна знала дорогу сквозь горы папок, которые покрывали ее столешницу.

Она не пользовалась ни губной помадой, ни тенями для век. Она сама вымыла свои каштановые волосы, расчесала их с пробором посередине. Она одевалась функционально и без амбиций. Мужчины в офисе, женатые и неженатые, давно потеряли к ней интерес. Ее не вывели из дома. Ее пригласили, когда она была новенькой, и она неизменно отказывалась, и приглашения больше не предлагались. Продавцы и младшие менеджеры были вежливы с ней, но держались отстраненно. Если ее социальная изоляция в компании беспокоила ее, то она успешно скрывала разочарование.

Тем, кто работал с ней бок о бок, она казалась счастливо самодостаточной. Они знали, что она из хорошей семьи, что ее отец был профессионалом. Они знали, что у нее есть младший брат в Wits. Больше они почти ничего о ней не знали. По правде говоря, они мало что еще могли знать. В конце каждого дня она ехала прямо домой на своем фольксвагене Beetle, ужинала с матерью, отцом и братом, если он возвращался из кампуса, слушала музыку и читала. Они могли подумать о ней как о скучной девушке, которая была на пути к тому, чтобы закончить старой девой. Молодые люди в офисе решили, что она не стоит таких хлопот, была игра попроще.

Зазвонил ее телефон. Звонок из автомата. Хмурый взгляд раздражения из-за того, что его прервали.

Ее брат разговаривает по телефону. Раздражение прошло.

Ее маленький ребенок, ее Ян, ее брат-калека. Всегда такие близкие, брат и сестра. С тех пор, как он был чуть больше младенца, она любила этого маленького парнишку. Возможно, это реакция на время давным-давно, когда она увидела плохо скрываемое смятение своего отца из-за того, что его единственный сын был инвалидом.

Может ли Роз сказать своей матери, что Джен не будет дома до ужина. Ян, конечно, не мог напрямую позвонить своей матери, их мать играла в вист.

Для Роз ее брат был более ценной частью ее жизни, чем все, что, как она думала, она найдет в руках молодых людей в офисе.

* * *

Ежечасный выпуск новостей по радио. Правильная английская дикция Южноафриканской радиовещательной корпорации.

"Один человек был убит во время беспорядков в негритянском городке на Западном Кейпе. Представитель Полицейского управления Претории сказал, что чернокожий подросток был застрелен, когда родственник полицейского открыл огонь по толпе, которая пыталась поджечь дом полицейского.

"В общей сложности 107 чернокожих были арестованы во время беспорядков в Восточном Рэнде после инцидентов, в ходе которых были забросаны камнями транспортные средства администрации и муниципальные автобусы.

"В другом случае беспорядков в Ист-Рэнд белая женщина, управлявшая машиной администрации, в целях самообороны открыла огонь по толпе, которая забросала ее камнями. Сообщений о пострадавших не поступало ".

Довольно тихая ночь.

Но с тех пор, как президент штата объявил чрезвычайное положение, и с тех пор, как были введены ограничения на сообщения прессы, Полицейское управление предоставило меньше подробностей о нападениях, инцидентах и смертях.

Тихая ночь, и беспорядки были намного ниже по порядку, чем в бюллетене. Беспорядки начались после выступления министра иностранных дел в преддверии результатов мужской команды Springbok gym-nastic в турне по Европе.

Послание бюллетеня для его белой аудитории было отточено досконально. Трудности, конечно, были трудности.

Кризис, конечно, никакого кризиса не было. В лагере из старых фургонов Республика держалась стойко. Держусь твердо, и держусь крепко.

Таково было послание S.A.B.C., когда "Боинг" из далекой Европы выруливал на взлетно-посадочную полосу Лонг Ян Сматс.

***

Джек спустился по крутым открытым ступенькам на асфальт.

Пассажиры вокруг него щурились от яркого солнечного света.

Джек был уставшим, нервным. Пришлось понервничать, потому что он собирался подойти к иммиграционной службе и притвориться туристом, у которого голова забита морем, солнцем и сафари. Он был частью шаркающего крокодила, который прошел мимо четырех чернокожих полицейских, безупречных и накрахмаленных, в терминал.

У двери сидел молодой белый полицейский. Он сидел, откинувшись на спинку наклоненного стула с прямой спинкой. На нем были короткие тренировочные брюки, длинные носки до колен, туфли, в которых было видно его лицо, туника и пояс Сэма Брауна, к которому была прикреплена кобура из коричневой кожи с револьвером. Джек поймал его взгляд, отвел глаза. Он подумал, что в этом ублюдке было высокомерие, презрение к этим небритым, мятым отбросам, прибывшим из Европы.

Он занял свое место в очереди ИНОСТРАНЦЕВ.

Она была краткой и правильной.

Все эти тревоги были напрасны. Паспорт проверен, иммиграционная форма просмотрена, полоса штампа на клочке бумаги, который был скреплен степлером в его паспорте, его паспорт возвращен.

Они дали ему шесть недель.

Ему пришлось ухмыльнуться.

Его выпустили бы через три недели, или он был бы мертв, или он остался бы в качестве гостя на двадцать лет.

Он забрал свою сумку, его пропустили через таможню, и он взял такси. Его увезли по размашистому многополосному шоссе. Он плюхнулся на заднее сиденье. От усталости у него болели плечи и ноги. Водитель был средних лет, белый, с избыточным весом. Рядом с его спидометром была приклеена фотография его семьи, полной женщины и двух пухлых детей.

"Ты из Англии, да? Что привело тебя в Южную Африку, а?"

Водитель проигнорировал молчание Джека.

"Не пойми меня неправильно, чувак, я ничего не имею против тебя, но в этом-то и заключается наша проблема - иностранцы, особенно иностранцы из Англии. Люди говорят нам, что делать. Люди, которые здесь не живут, ничего не знают о Южной Африке, и все, о чем они могут думать, - это рассказывать нам, как жить дальше.

Англичане говорят нам... Это насыщенно, это настоящая шутка. Англичане учат нас, как обращаться с нашими неграми, и они устраивают беспорядки в Бирмингеме и Лондоне... Что еще я должен сказать?"

По обе стороны дороги Джек мог видеть последствия многомесячной засухи, высокую высохшую траву. Затем современные промышленные зоны, усыпанные вывесками "Продается" и "Сдавать внаем".

"Эх, чувак, мы знаем наших чернокожих намного лучше, чем они сами. У нас их было много лет. Ты знаешь это? Что уважает чернокожий мужчина, так это силу. Если ты будешь приставать к черному мужчине, он перережет тебе горло. Если ты тверда с ним, то он ведет себя достойно. Ты должен быть тверд с черным человеком, и ты должен помнить, что ему нельзя доверять ни на йоту.

Что я говорю о черном человеке, так это то, что если он не может украсть это или облажаться, тогда он сломает это. Моя сестра, она на ферме в Северо-Восточном Трансваале. У нее есть сосед, который приехал из Родезии, начал все сначала, начал с нуля, строит новую ферму. Вы знаете, что сказал ей сосед, Бог мне свидетель? Он сказал: "Винни, если возникнут проблемы, только намек на проблемы, первое, что нужно сделать, это убрать няню ". Хороший совет, потому что черным доверять нельзя ".

Вдоль дороги теперь стояли маленькие бетонные бунгало.

Белые дома. Возможно, в домах таксистов. Выше на холме, на участках, которые были очищены от охристо-красной почвы, были городские дома спекулянтов.

"Чего они не понимают, эти люди в Англии, проповедующие нам, так это того, что насилие касается не черных и белых, а черных против черных. Держу пари, ты этого не знал. Вы бы видели, что они делают друг с другом. Они дикари, они режут друг друга, сжигают друг друга. И люди в Англии говорят, что мы должны дать им право голоса. Большинство из них не умеют читать... Они не хотят голосовать. Большинство из них просто хотят спокойно жить, пить пиво, работать на ферме.

Они не хотят политики, и они не хотят насилия. Вина лежит на агитаторах и коммунистах, которые заводят их. Вся поддержка, которую они получают из либеральных мест, Англии, Америки, это ничего не делает для черных.

У меня племянник в полиции, отличный молодой человек, в антитеррористическом подразделении, в форме, он говорит мне, что во всем виноваты агитаторы и коммунисты. Они слишком мягки с этими людьми из A.N.C., это моя критика президента штата. Они должны повесить их всех. Не следует просто вешать тех, кого они получили за убийство, как тех свиней, которые устроили суд, они должны повесить любого из них, кого найдут с оружием и бомбами ".

"Они собираются их повесить?" Спросил Джек.

"Ты знаешь о них, не так ли? В ваших газетах, не так ли? Ее передавали по радио прошлой ночью. Никакого помилования, ни для кого из них. Все либералы в Англии будут кричать, когда мы их повесим, но мы далеко от Англии и не слышим криков... Ты любитель регби, да?

Это стадион "Эллис"... "

Джек увидел огромные бетонные террасы, ряды красных кресел.

"Мое представление о рае. На западной трибуне с несколькими кружками пива и боксерами в зеленых майках, и даже это радикалы умудрились испортить. У меня были билеты на All Blacks в прошлом году, я думал, что в Новой Зеландии у них больше мужества, я не думал, что они откажутся от нас. Вот ты где, чувак, твой отель".

Джек выскользнул из такси. Он был весь в поту. Он заплатил водителю, дал ему чаевые, прежде чем понял, как сильно ненавидит этого человека.

"Спасибо, вы очень добры. Мне действительно понравилась наша беседа. Хорошего вам отдыха, сэр. И послушай моего совета, отправляйся в "Эллис парк", когда играют "Трансвааль"."

Вокруг него были ухмыляющиеся лица, улыбающиеся лица чернокожего швейцара и мальчика с чемоданами. Его провели через богато украшенный вестибюль отеля, мимо ювелирных и антикварных магазинов, к стойке регистрации. Ему было интересно, что бы они сказали о высшей мере наказания и пятерке Притчардов. Он заполнил регистрационную форму. Он прикинул, что находится в тридцати милях от Центральной тюрьмы Претории.

∙**

Как только он вошел в комнату, Джиз узнал полковника.

Сержант Остхейзен привел Джиза из его камеры для посещения. Он понял, что произошло что-то экстраординарное, когда они прошли мимо ряда дверей, ведущих в комнаты для посещений кесарева сечения, и вошли в административный блок. Он не возвращался в этот квартал со своего первого дня в Беверли-Хиллз.

Джиз уставился из-за двери в лицо полковника.

Джиз прошел через трудовой лагерь Spac, а до этого - через следственный центр в Тиране. Только мысль о том, что его могут повесить, пугала его. Вид полковника не заставил его испугаться.

Империей полковника был зал для допросов полицейского участка на площади Джона Форстера в Йоханнесбурге.

На десятом этаже, где он правил, считалось, что взгляд полковника может заставить колени человека, черного или белого, подогнуться, и у него потекут слюнки. Полковник никогда не бил заключенного, он всегда выходил из комнаты к тому времени, когда заключенного раздевали, задыхался, кричал.

Полковник приказал сделать то, что случилось с пленными. Слугами его империи были капитаны, лейтенанты и прапорщики полиции безопасности.

Боже, я знал полковника. Старый знакомый.

Джиз никогда ничего ему не дарила. Каждый раз, когда полковник возвращался в комнаты для допросов на площади Джона Форстера после избиения, когда палачи тяжело дышали после своей работы, Джиз хранил молчание.

"Я ненавижу вас, всех вас, белых ублюдочных коммунистов. Я хочу убить тебя, Белая мразь. Я хочу застрелить тебя из своего собственного пистолета ".

Джиз мог вспомнить напряженное, покрытое красными пятнами лицо, когда полковник кричал на него, в начале дней на площади Джона Форстера. Полковник со своей свитой из прослушивателей телефонов, ищеек, шпионов, тех, кто вскрывает письма, пугачей, кричал на него сквозь плевки. Боже, подумал, что он рано сдался. Джиз посчитал, что полковник отказался от этого единственного заключенного, когда понял, что ведет проигранную битву, а он ненавидел быть близким к провалу.

Полковник был "гостем" Джиза.

Полковник и его прапорщик. Боже, я знал, о чем идет речь.

Он отсидел за "Jeez" на площади Джона Форстера, за пощечины и тычки кулаками и дважды получил пинка. Он начал петь "Джиз", как только полковник вернулся в свой кабинет. Джиз слышал в подвальных камерах здания суда Претории, когда его заперли с Хэппи, Чарли, Перси и Томом, что это был У.О., который заставил Перси заговорить первым, а Тома вторым, а затем Чарли и Хэппи. Они все были смягчены WO, а затем сделали свои добровольные заявления полковнику.

Они были в комнате старшего офицера. Стол со стеклянной столешницей, удобные кресла, ваза с цветами на полке над батареей, фотография президента штата на стене и занавесках. Боже, я и не знал, что в Беверли-Хиллз существует такая комната. Дверь за ним закрылась. Боже, я огляделся. Остхейзен ушел. Он был наедине с полковником в его слаксах и блейзере, и младшим офицером в его легком костюме. Оба сидят, расслабленные, как будто они насладились хорошим обедом.

"Я осужденный заключенный, сэр", - твердо сказал Джиз. "Я не обязан подвергаться дальнейшим полицейским допросам".

Полковник улыбнулся, изгибая линию своих подстриженных щеточкой усов. "Кто сказал что-нибудь о допросе, Кэрью?"

"Сэр, я хотел бы вернуться в свою камеру".

"Ты торопишься, чувак. Я здесь не для того, чтобы задавать вопросы ".

Он показался бы им хрупкой фигурой. Боже, подумал, что военачальнику бы очень понравилось, если бы он поднял кулак на полковника, понравилось бы избить его до полусмерти.

"Мы хотели поговорить с тобой, Кэрью. Мы хотели посмотреть, сможем ли мы быть вам полезны ".

Старый трюк, которому Джиз научился сам в Космосе, с настоящими ублюдками среди дознавателей. Снимите форму, снимите рубашку и жилет, носки и ботинки.

Видеть их только в трусах. Посмотрите на грозного мужчину в нижнем белье, посмотрите на его свисающий белый живот и тонкие ноги, посмотрите на него без униформы, которая вызывает страх, создает авторитет. Его разум нарисовал ему образ полковника в трусах. Он уставился на полковника в ответ.

Взгляды встречаются, ни один мужчина не отворачивается.

"Губернатор видел тебя сегодня, Кэрью?"

"Нет, сэр".

"Вам не сообщили о решении президента штата относительно вашего помилования?"

"Нет, сэр".

Полковник медленно повернулся к своему прапорщику. "Можно было подумать, что Кэрью должны были сообщить об этом по радио и все такое".

"Слишком верно, полковник".

Они заводили его, Боже знал это, закручивая гайку. Он стоял на своем. Он прислушался к тишине в комнате. Между полковником и губернатором мог существовать заговор, новости от Кэрью нужно было скрывать, чтобы осужденный мог оказаться более сговорчивым с полковником полиции безопасности.

"Я очень удивлен, что тебе не сказали, Кэрью".

Он прикусил губу.

"Когда человек пробыл здесь тринадцать месяцев, ожидая узнать, повесят ли его, можно было бы подумать, что ему скажут, к чему это приведет".

"Можно было так подумать, полковник". Эхо от прапорщика.

Боже, представил себе горячие, потные волосы на животе полковника, выпуклость его живота, похожего на свиной пузырь, молочно-белые, как спички, ноги.

"Ты хочешь знать, что решил президент штата, Кэрью?"

На губах Джиза появилась болезненная складка. Он подумал, что кожа, должно быть, вот-вот лопнет. Голос полковника стал жестче.

"Ты дерзкая маленькая свинья, Кэрью, и это ненадолго. Тебя повесят, Кэрью. Это решение президента штата ... "

Боже, я почувствовал, как открылась кожа. Было тепло от струйки крови, стекающей к кончику его подбородка.

"Тебя повесят, Кэрью, повесят за шею, пока ты не умрешь. Тебя повесят в рамках надлежащей правовой процедуры. Ты можешь быть дерзким еще две недели, а потом тебя повесят ".

Он пытался увидеть людей в Century, людей из его команды.

Он попытался вызвать в своем воображении образ того, как он вернулся из клиники, и они отвели его в паб за железнодорожным вокзалом Виктория, и сделали ему круглые глаза, и заставили его рассказать об условиях в Spac'е. Они, Ленни, Адриан и Генри, не могли бы вести себя так, как они цеплялись за его слова, так, как глаза молодых людей, которых они привели с собой, сияли восхищением. Какова была длина окровавленной руки Сенчури? Не могло быть правдой, что команда не смогла связаться с ним.

"Ты был для меня загадкой, Кэрью. Я признаю тебе, что мы очень мало знаем о тебе, но посмотри, как ты стоишь, чувак. Ты стоишь, как солдат. Я не знаю, в какой армии, я не знаю когда, но ты был солдатом и служил своей стране. Посмотри на себя сегодня, чувак, ты стоишь на своем, потому что у тебя есть мужество. Но где у меня кишка тонка, чтобы пронзить тебя? За веревку и отмеченную могилу.

"Кэрью, насколько я знаю, о тебе нет ничего, что дало бы мне представление о том, почему тебя следует ассоциировать с черным терроризмом, но именно эта ассоциация приведет тебя к повешению.

Ты думаешь, эти чернокожие из A.N.C. заботятся о тебе?

Они чертовски заботятся о тебе. Они использовали тебя и бросили прямо в этом. Ты знаешь, Кэрью, в Европе было несколько протестов по поводу этих смертных приговоров, довольно жалких протестов, и твое имя не упоминается. Ты знаешь это?

Все разговоры только о Зикале, Шобе, Нгойе и Мвешту.

Тебя повесят, и никому'11 до этого нет дела".

"Могу я вернуться в свою камеру, сэр?"

Какими бы ни были мучения, невзгоды, всегда обращайтесь к допрашивающим вежливо. Вежливость принесла маленькую победу над ублюдками. Большей победой никогда не было просить.

Он хотел одиночества в своей камере, он хотел, чтобы страдания были личными. Он хотел плакать в одиночестве в стенах своей камеры, моля о помощи свою команду.

"Я не хочу видеть, как тебя повесят, Кэрью. Мне не доставило бы удовольствия, если бы тебя повесили за шею, пока ты не умрешь. Я пришел сюда сегодня с предложением, которое может спасти вас от палача. Ты слушаешь, Кэрью? Не разыгрывай из себя "мистера" со мной, чувак ".

Кровь стекала с его подбородка на тунику без пуговиц.

"От твоего имени, Кэрью, сегодня утром у меня была встреча с министром юстиции. Я заключил с ним сделку".

Это был момент для полковника. Он достал из кармана листок бумаги с заголовками. Он развернул ее, он помахал ею перед лицом Джиза.

Он положил ее себе на колено.

"Если, даже на этом позднем этапе, вы согласитесь полностью сотрудничать со мной, сделать подробное и поддающееся проверке заявление относительно каждой сделки, которую вы имели с АНК, тогда министр пойдет к президенту штата и добьется для вас приказа о помиловании ... "

Он услышал пение, а затем звук капкана, а затем плеск воды, а затем стук молотка, а затем кашель двигателя фургона.

"Подробное заявление, Кэрью. Личности, конспиративные квартиры, тайники с оружием. Отдайте нам их, и вы получите помилование, такова сделка, здесь, в письменном виде ".

Джиз раскачивался на носках своих ног. Покачивается, как молодое деревце на легком ветру. Влага разливается по всему его телу.

Щекочущий страх на затылке.

"Облегчи себе задачу, Кэрью, помоги нам помочь тебе.

Это хороший парень. АНК наплевать на тебя. Они хотят мучеников, фотографии мучеников, чтобы развесить по Европе и Америке. Ты им ничего не должен, чувак.

Ты обязан ради самого себя сотрудничать со мной. Ты собираешься быть хорошим парнем?"

Он был обременен своей тайной. Он никогда не нарушал этого секрета, ни в течение многих лет в Spac, ни в течение недель на площади Джона Форстера, ни в течение месяцев в центре Претории. Отказаться от секрета означало поверить, что команда бросила его. Лучше повеситься, чем поверить, что Сенчури бросил его. Тем не менее, маленькое зернышко надежды угасло, кернел сказал, что команда Century никогда не поверит, что Джиз Кэрью выдаст его секрет.

Он повернулся на каблуках. Это была вертушка на плацу. Он стоял лицом к двери.

"Ты затягиваешь веревку на своей шее, Кэрью", - прорычал полковник.

Уорент-офицер позвал Остхейзена.

***

Все еще в одежде, сбросив ботинки на ковер, Джек спал. Рядом с ним на широкой кровати лежал номер "Стар", открытый на странице, где сообщалось о решении президента штата о том, что пятеро осужденных террористов должны быть повешены.

10

Из окна своего восьмого этажа в отеле Landdrost Джек Карвен смотрел на город и простиравшуюся за ним открытую местность. Он посмотрел мимо офисных башен и вдаль, на бледно-желтые пирамиды отходов золотодобычи. Он увидел современный город там, где менее века назад был только плоский вельд. Он читал книги в своем гостиничном номере и не мог не улыбнуться. Австралиец, некто Джордж Харрисон, приехал сюда в поисках золота, наткнулся на основной пласт, получил сертификат первооткрывателя и продал его за десять фунтов. Это все благодаря Джорджу Харрисону из страны Оз, все башни, все богатство, все волнения. И бедный Джордж Харрисон исчез со своими десятью фунтами в Восточном Трансваале, чтобы о нем никогда больше не слышали. Все, что увидел Джек, было построено на открытии Джорджа Харрисона, бедняги, неудачника. Кучи мусора, уходящие на юг в утреннюю дымку, башни на востоке и севере, бетонные улицы на западе. Где бы он ни был, Джордж Харрисон, он, должно быть, плачет в своей ложе.

Он спустился на лифте в вестибюль. Он задавался вопросом, свяжутся ли с ним в его первый день, в первый вечер, в отеле. Он лежал на своей кровати, иногда читал, иногда спал и ждал. Он не завтракал, не мог смотреть на еду.

Время найти цель, на которой он мог бы проявить себя.

Он пересекал вестибюль. Он услышал, как его окликнули по имени. Индийский дневной портье выходил из-за своего прилавка.

"Вам вызвать такси, мистер Карвен?"

"Нет, спасибо".

Он увидел, как на пухлом лбу индейца появилась морщинка.

"Я собираюсь прогуляться", - сказал Джек.

"Будьте осторожны, куда вы идете, мистер Карвен. С туристами случаются очень плохие вещи. Определенно, никаких прогулок после четырех часов, мистер Карвен. Пожалуйста, не надо, сэр ".

"Я просто собираюсь прогуляться по главным улицам".

"Куда угодно, сэр, лучше на такси".

Он увидел распечатанный листок на столе в своей комнате.

"Вас предупреждают, что карманники нападают на туристов в центре Йоханнесбурга". Он вышел на улицу, под яркий солнечный свет.

Как только он завернул за угол от входа в отель, солнце скрылось за ним. Здания слишком высокие для ширины их улиц. В тень. В серость бетонных зданий и потрескавшихся, усыпанных мусором тротуаров, где проросла трава. Грязный город. Он миновал два облупленных эскорт-агентства с безвкусными фасадами, затем вышел на Бри-стрит. Магазины одежды и унылые кофейни. Несколько белых продолжили свой путь и совсем не колебались, а чернокожие стояли, прислонившись к дверным проемам, к фонарным столбам. Нищий, Блэк, умолял его, присев на корточки над искалеченной левой ногой, и Джек покраснел и поспешил дальше. Казалось, что чернокожие наблюдают за ним, оценивают его, взвешивают.

Возвращаемся к солнечному свету.

Он оторвался от Йеппе и пересел на Ван Брандиса. Перед ним открылась площадь. Он чувствовал тепло солнечного света.

Безопасность от бездельников. Он прошел мимо высокой башни, которая уступила место фасаду в стиле псевдо-готики, зданию с высокими прямоугольными окнами и входными ступенями, ведущими к широкому портику. Он увидел перед собой дорожный знак. Притчард. Он оглянулся через открытые лужайки на дверной проем и увидел паутину строительных лесов, скрывающую черную опаленную каменную кладку.

Он посмотрел на здание Верховного суда Рэнд.

Он подумал, что в суде, должно быть, будет суд над террористом.

Слишком много полиции, слишком много желтых полицейских фургонов, припаркованных на Притчард. Он посмотрел на полицейских, белых и черных, некоторые в джинсовых синих комбинезонах и фуражках, некоторые в брюках, туниках и кепках. Он видел, как их кобуры висели на ремнях, хлопая по бедрам. Вокруг дверного проема были большие пятна от огня. Он задавался вопросом, где его отец сидел в фургоне. Он задавался вопросом, с какой стороны четверо приблизились со своей бомбой.

Он увидел несколько цветов, лежащих сбоку от ступеней, ведущих в суд. Он задавался вопросом, кто в Южной Африке захотел бы положить цветы все эти месяцы спустя для его отца, если бы его повесили...

Чушь собачья. Чушь собачья, потому что, черт возьми, Карвен не собирался тусоваться.

... Он стоял на тротуаре рядом с дорожкой, ведущей к главному входу. Рядом с ним остановился "Мерседес". Полицейский отдал честь. Шофер выскочил, чтобы открыть пассажирскую дверь. Джек смотрел, как маленький и ничем не примечательный мужчина медленно идет по дорожке между лужайками. Осунувшийся с возрастом, его костюм теперь на размер больше для него, судья, идущий на работу. Судья, похожий на другого судью. Судья, подобный судье, который приговорил его отца.

Недостаточно подходящая цель.

Он услышал далекую сирену. Он увидел, как полиция напряглась, чтобы насторожиться, затем перешла к оцеплению тротуара, чтобы отогнать блуждающих чернокожих от обочины. Полицейский, стоявший на перекрестке улиц Ван Брандис и Притчард, рядом со своим мотоциклом, поднял руку, чтобы остановить встречный транспорт, оставляя дорогу свободной для сирены. Две машины, быстро приближающиеся, и зажатый между ними желтый фургон с плотной сеткой на боковом окне. Джек увидел размытое черное лицо. Ему показалось, что он увидел мгновенный образ сжатого кулака, но не был уверен.

Чернокожий, в дюжине ярдов от Джека, громко проревел одно слово.

"Амандла".

Джеку показалось, что он услышал ответный крик из мчащегося фургона. Конвой развернулся вдоль передней части суда, вдоль дальней стороны здания. Полицейский, черный, с дубинкой в руке, преследовал человека, который кричал.

Он ушел. Он сказал, что режим максимальной безопасности является питательной средой для самоуспокоенности, но в Верховном суде Рэнд самоуспокоенности не было. Достаточно сильная для мишени, но не для Джека, потому что он потерпел бы неудачу.

Он посмотрел на свою карту. Он пересек Притчард, Президент и Маркет. Он ушел от солнечного света. Он вернулся в безвкусный мир модной одежды и лакированной обуви. Чернокожий мужчина на автобусной остановке оглядел его с ног до головы, затем повернул голову и сплюнул в заполненную мусором канаву.

Он наткнулся на комиссара.

Он остановился, чтобы посмотреть на витрину оружейного магазина. В окне были мишени. Ни кроликов, ни белок, ни фазанов, ни уток. Силуэты были мужскими. Размер мужчины. Черные мужчины. Белый фон. Джек мог бы купить себе мишень в виде чернокожего мужчины в натуральную величину, чтобы стрелять в него, и это обошлось бы ему в 50 центов. Снаружи на двери магазина висел плакат. Омар, или Юсуф, или Муса Латиб предложили стрельбище в Дундаффе вместе со слоганом

"Защита неизвестным огнестрельным оружием бессмысленна".

Ничего об игре. Научись стрелять в чернокожего. Он зашел внутрь. У него не было причин исследовать этот магазин, но он очаровал его. Он никогда не использовал огнестрельное оружие, даже пневматический пистолет на пустой жестянке. Он спустился в подвал.

Посетителей было двое и они растянулись вдоль длинного прилавка. Мужчины и женщины, все белые, держали в руках пистолеты и револьверы в первых рядах, в то время как те, кто был позади, ждали, пока они сделают свой выбор, заплатят свои деньги, уберутся с дороги к чертовой матери. За прилавком стояли двое молодых людей. Для них не имело большого значения, что мужчины и женщины, все белые, столпились в их магазине, чтобы купить пистолеты и револьверы для личной защиты, чтобы отстреливаться от чернокожих. Такой трудный выбор между "Смитом и Вессоном", "Браунингом", "Береттой", "Кольтом", "Хеклером и Кохом", "Штайром" и "Вальтером". Мужчины хотели узнать о ассортименте, а женщины хотели посмотреть, поместится ли он в их сумочке. Мужчины спорили о стоимости, потому что до 1000 рандов было чертовски большой суммой за то, чтобы остановить чернокожего.

Женщины хотели, чтобы им показали перламутр в рукояти оружия. Продавцы сказали, что запасов не хватает, что они не знают, когда пополнят запасы, вот и все, что у них было. Джек увидел, что у них на поясе были кобуры, наполненные, пристегнутые к брючным ремням. Он увидел, что ни один покупатель не хотел больше времени на обдумывание покупки.

В итоге все предъявили лицензию на огнестрельное оружие и выписали чек.

Джек обратился к мужчине, стоящему перед ним в очереди.

"Легко ли получить лицензию?"

"Не в позапрошлом году. Довольно простая в прошлом году. В этом году все предельно просто". Он был человеком с мягким голосом, мог бы быть школьным учителем. "Сейчас это просто формальность. Ты здесь гость?

Если у вас хорошая недвижимость, если вы торгуете в центре города, если вы живете самостоятельно, если вам приходится класть выручку в ночной банковский сейф, если вам регулярно приходится возвращаться домой с наступлением темноты - это касается почти всех. Ты англичанин?"

"Да".

"Я вышел одиннадцать лет назад из Уэстон-сьюпер-Мар.

Ты знаешь это место? Я достаю пистолет для своей жены, она нервничает сама по себе. У нас есть доберман, но моя жена говорит, что это слишком легко для черных

... "

"Возможно, тебе следовало остаться в Уэстон-сюпер-Мар",

Мягко сказал Джек.

"Я плачу налоги, все до последнего ранда, я плачу полиции, но вся полиция находится в городах ... "

Он все еще говорил, когда Джек отвернулся.

Он вышел из магазина. Он убрал свою карту в карман. Он отправился на запад по улице комиссара.

Он увидел здание впереди себя. Казалось, она преграждала ему путь далеко впереди. Он шел в сторону площади Джона Форстера.

Он прочитал в первой вырезке в библиотеке редакции газеты, что его отца отвезли на площадь Джона Форстера.

Тироко рассказала ему о площади Джона Форстера.

На самом деле это не площадь, а клин между Комиссаром и главной улицей, ограниченный в дальнем конце приподнятым автомобильным мостом Де Вильерс Грааф.

Площадь Джона Форстера была не более чем полицейским участком. Джек усмехнулся про себя. Самый жесткий, вызывающий наибольший страх полицейский участок в стране, названный в честь премьер-министра и президента штата.

Площадь Джона Форстера была их силой. Где было оружие, где была форма, где были комнаты для допросов, где были камеры, где держали Джиза.

Он не мог знать, что сделали с его отцом на площади Джона Форстера. Он мог вспомнить, что сказала ему Тироко. Реки боли. Вертолет. Крики. Если бы его отец был там, почему для него все должно было быть по-другому?

Площадь Джона Форстера была местом для испытательной мишени.

Это было вне поля зрения офисов транснациональных корпораций. Это было далеко от туристических маршрутов. Он думал, что именно там вершатся настоящие государственные дела.

Там был центральный блок из блестящих панелей небесно-голубого цвета, увенчанный слоями окон из зеркального стекла. Было три крыла. Он прошел мимо двери, которая вела в дежурную часть, а затем мимо проверки безопасности и тяжелого металлического турникета. Он увидел вооруженного полицейского охранника, вялого, скучающего.

Он обошел здания с тыльной стороны, где были ухоженные сады и широкая подъездная дорожка для машин персонала. Он увидел забор из перил высотой в десять футов, а в конце улицы Комиссара - длинную кирпичную стену с маленькими зарешеченными окнами. Он вернулся по своим следам, снова обошел здание, как будто сбился с пути. Он возвращался днем. Когда он возвращался днем, на нем была другая одежда.

∙ ∙ ∙

Ян ван Никерк выполнил свои инструкции в точности.

Это был его путь. Вот почему он был полезен Умконто ве Сизве. Эти инструкции были даны ему предыдущим вечером.

Ему не нравилось, когда ему давали работу на дневное время. Дневная работа нарушала рутину его учебы, и он верил, что рутинная работа в Wits была его лучшей защитой от подозрений. Как и большинству белых товарищей, ему было трудно рассматривать возможность ареста. Арест - вот что случилось с чернокожими товарищами. Белые, выпускники, были слишком умны, чтобы быть пойманными бурской полицией безопасности.

Он ехал на своем Suzuki в сторону городка Александра, но, не доезжая до него, повернул на север, к промышленным районам Винберга. Он нашел кучу мусора там, где ему сказали, что она должна быть, недалеко от угла 6-й улицы и 2-й авеню. На краю мусорной кучи лежал грязный пластиковый пакет. Никого не было видно. Он поднял ее, двадцать фунтов, больше. Это было усилие для Яна ван Никерка. Он отнес ее к своему мопеду. Он приблизил лицо, чтобы заглянуть в пакет, и чихнул. Раздражение хлынуло в его ноздри, чихание сотрясло его в конвульсиях. Тогда он понял, что у него при себе взрывчатка. Перцем всегда посыпали взрывчатку и между обертками из фольги и пластика, чтобы бросать полицейским собакам. Он положил посылку в две новые сумки для покупок из магазина Checkers, сначала в одну, перевязав ее бечевкой, а затем во вторую. Он пристегнул ее к заднему сиденью своего мопеда.

Он ехал осторожно, избегая выбоин. Он ничего не знал о летучести взрывчатых веществ и предполагал, что если есть взрывчатые вещества, то должны быть и детонаторы.

Он вернулся в Йоханнесбург, направляясь к отелю "Ландрост".

***

Джек лежал на своей кровати.

Это был самый шикарный отель, который он когда-либо бронировал. Ночевка для D & C уже никогда не будет прежней.

Тихий стук в его дверь. Он сел.

"Заходи". Он подумал, что это, возможно, горничная, которая убирает его постель.

Раздался второй стук. Он прошелся по комнате в одних носках. Он узнал посыльного.

"Ваши покупки, сэр. Очень тяжелая, сэр".

У него вертелась на языке мысль сказать, что доставлять покупки не нужно. Тяжелая посылка сгибала плечо ребенка. Он подавил отрицание. Он дал коридорному чаевые.

Он закрыл дверь. Он отнес сумку с шашками к своей кровати, положил ее. Он достал второй пакет, который был внутри, он вонял. Он отнес стул к двери и просунул его под дверную ручку. Он открыл окно шире.

Он открыл второй пакет.

Он чихнул.

Его голова откинулась назад, он ничего не мог с собой поделать. Он отнес сумку с покупками в ванную, разложил вчерашнюю "Стар" на полу и осторожно открыл черный пластик.

Он сорвал обертку из кулинарной фольги.

Взрывчатка была в трех кучах, слой за слоем из плит толщиной в полдюйма и четверть фунта. Он мог сказать, что она была свежей, жирная бумага на каждом куске была твердой. Он думал, что это будет гипсовый желатин, не смог определить по принту на обертках.

Надпись была на кириллице...

Ему нравился Тироко, но он не знал, насколько тот ему доверял. Я люблю тебя, Джейкоб Тироко. Послушай свое радио. Где бы вы ни были, держите палец на кнопке настройки, продолжайте следить за выпусками новостей. Держите ухо востро, мистер Тироко.

... Там был маленький пакетик jiffy, отрезанный, а верх пришит степлером до половины размера. Он осторожно открыл ее. Он нашел четыре маленьких скомканных свертка из хлопковой шерсти, перевязанных скотчем. Он открыл одну из них. Он извлек сверкающий детонатор. Там были отрезки проволоки. Один рулет будет российским аналогом Cordtex, а другой - их собственным предохранителем. По толщине он думал, что сможет определить, какая именно.

Он чувствовал запах взрывчатки. Приторный аромат миндальных конфет. Как марципан под глазурью на рождественском торте его матери и на тортах, которые она пекла на его дни рождения, когда их было только двое, когда у нее не было мужа, а у него - отца. Он заменил каждый слой упаковки так аккуратно, как только мог, затем достал баллончик с дезодорантом из-под подмышек. Он побрызгал на упаковку, затем открыл окна ванной, чтобы впустить звуки уличного движения внизу, выпустить аромат своего спрея и аромат миндаля. Он положил пакет в свой чемодан, запер его, вернул на дно подвесного шкафа.

Джек сел на свою кровать и составил список покупок.

Сумка для переноски, десятилитровая канистра, рулон плотной клейкой ленты, пара перчаток для мытья посуды, упаковка 1,5-вольтовых батареек для фонарей, электрический шнур, часы, литр двухтактного масла, девять литров бензина.

Он прибрался в своей комнате. Он снова побрызгался своим дезодорантом.

Он принял решение. Он был в пути, далеко в пути.

Солнечным днем в Йоханнесбурге Джек Карвен отправился за покупками.

***

Каждый день после обеда на площади Джона Форстера.

Армия заключенных коротала часы в полуподвальных камерах восточного крыла, кто-то под следствием, кто-то в заключении, кто-то преступный, а кто-то политический.

Тяжелые будни после обеда были зарезервированы для политиков. Преступниками были просто цоцисы, хулиганы, воры из поселков. Преступники оказали лишь незначительное влияние на бесперебойную работу государственного аппарата. Политиков нужно было сломать, отдать под суд, посадить под замок. Политики угрожали государственному аппарату.

В тюремных блоках восточного крыла преобладали бары. Решетки на окнах, решетки в коридорах, решетки на световых колодцах. Грязное место, где заключенный бесчеловечен, где он не может поверить, что кому-то есть дело до его судьбы. Место, где многолетняя грязь покрывает полы и стены камер.

Где граффити - это отчаяние. После введения чрезвычайного положения в Ист-Рэнде заключенных сотнями приводили на площадь Джона Форстера. Много черных и несколько белых. Пожилые люди и школьники, общественные работники и члены профсоюзов, революционеры и те, кто зарегистрирован в полицейских отчетах из-за компьютерной ошибки или злого умысла информатора. Лучше быть грабителем банков, чем публично осудить пакет реформ президента штата как "простое вмешательство в апартеид". Лучше грабить рабочих-мигрантов в тени возле их городских общежитий, когда у них есть зарплата и они пьяны, чем протестовать на улицах против права голоса.

Политические деятели стали мишенями полиции безопасности, работавшей на верхних этажах южного крыла площади Джона Форстера. Приятные офисы, просторные и светлые за окнами из зеркального стекла, но в их комнатах для допросов воздух и свет могли пропасть при опускании жалюзи.

Полиция безопасности на площади Джона Форстера хорошо выполняла свою работу. Белый методистский священник, однажды проведший митинг на площади Джона Форстера, впоследствии написал о "дряхлой покорности отчаяния", которая запугала чернокожих в поселках. Полицейские использовали это отчаяние в комнатах для допросов, они обнаружили мало стойкости в тех, кого допрашивали. Даже товарищи из "Умконто ве Сизве" осудили самих себя в своих заявлениях, сделанных на втором этаже. Хэппи Зикала, Чарли Шоба, Перси Нгойе и Том Мвешту сделали здесь свои заявления, затягивая петлю на своих шеях здесь. Все белые, те, кто говорил, и те, кто хранил молчание, те, кто имел привилегию образования третьего уровня, те, кто был активен в кадрах, говорили об опыте полиции безопасности на втором этаже.

Самая надломленная.

Боже, я этого не делал. Он был редким исключением.

И теперь Джиз был не более чем выцветшей статистикой в рукописных бухгалтерских книгах на площади Джона Форстера, которую помнили лишь очень немногие.

Полковник был главным среди немногих.

Инструментами его власти были Закон о терроризме, No 83 (1967) с минимальным сроком наказания в пять лет и максимальным смертным приговором - Закон о внесении поправок в общее законодательство, No

76 (1962) Раздел 21, также пять лет до смерти - Закон о внутренней безопасности, No 79 (1976), дающий право на превентивное задержание и запрещающий приказы. Было не так много заключенных, политических, которые не чувствовали скользящей слабости в кишечнике и щекотки ужаса, когда они стояли в присутствии полковника.

Он бы назвал себя патриотом. Он бы сказал, что каждое действие, которое он предпринял на площади Джона Форстера, было на благо его любимой Южной Африки. Он бы сказал, что стоял на передовой в битве против заразы коммунизма и скатывания к анархии.

В тот повседневный день полковник с неохотным удовлетворением наблюдал, как штатный сотрудник F.O.S.A.T.U. сделал добровольное заявление. Мелкое пиво, цветное, ничтожное существо, признавшееся в раздаче листовок с требованием освобождения политических заключенных. Когда вина самого паразита будет доказана, может начаться работа по извлечению из него информации о более высокопоставленных членах Федерации южноафриканских профсоюзов. Ему будет предъявлено обвинение по Закону о терроризме. Они могли бы сделать это для клерка в разделе "действия, которые могут поставить под угрозу поддержание закона и порядка", или они могли бы сделать это для него в разделе "действия, которые могут вызвать затруднения в управлении государственными делами". Они держали его за горло, у них было его признание, и теперь они могли выторговать срок его заключения вместо обвинения лидеров F.O.S.A.T.U. Полковнику нужны были лидеры, а не этот грызун.

Клерк сел за стол и, заикаясь, продиктовал заявление белому капралу. Полковник, стоявший в дверях, наблюдал за ним.

Поездка в Преторию была болью в душе полковника.

Он не понимал, как белый предпочел повеситься, чем признаться в чернокожих, с которыми он сотрудничал. Визит в Беверли-Хиллз оказался неудачным. Он бы с радостью повесил самого Джеймса Кэрью, чтобы избавиться от этого провала. Он не был дураком, он мог объяснить свою неудачу. Он предположил, что потерпел неудачу с Кэрью, потому что не привык допрашивать белых политиков. Один или два в год появлялись в его владениях на верхних этажах площади Джона Форстера. Некоторых он классифицировал как убежденных коммунистов, некоторые были охвачены желанием стать мучениками, некоторых он считал психически ненормальными, некоторые были всеми тремя. Всех их он считал глупыми. Страдать за свободу чернокожих было идиотизмом. Кэрью был вне своих категорий, загадка. Он думал, что ненавидит этого человека, и именно поэтому в этой самой комнате он вышел из себя, закричал.

У полковника больше не было причин оставаться и наблюдать за клерком. Он вернулся в свой собственный офис.

Солнце опускалось между горами шахтных отходов на западе. Далеко под ним были яркие уличные фонари и ленты фар возвращающихся домой машин.

На его телефоне была пачка телексных сообщений. Там была ксерокопия отчета от майора Сварта из Лондона.

Полковник думал, что Претория переоценила Сварта.

На город опускалась тьма.

Он распотрошил телекс Сварта. Еще одна неудача. Пререкания и оправдания. Неспособность установить связь между миссис Хильдой Перри и Джеймсом Кэрью. Не удалось установить связь между неким Дугласом Аркрайтом, покойным, и контактом между белым мужчиной, личность которого не установлена, и Джейкобом Тироко. Неспособность следить за Джейкобом Тироко.

Отнесен к категории абсолютно некомпетентных, этот чернушка. Единственное звено, связывающее Кэрью с прежней жизнью, и Сварту ничего не удалось из этого извлечь. Отчет вскоре был отложен в сторону, отнесен к категории "бесполезный" и возвращен в раздел "Менее трудноразрешимые проблемы".

Клочок бумаги, который потерпел неудачу, который он считал гарантией успеха, клочок бумаги с подписью министра, лежал в личном сейфе полковника. Он разорвал бы ее на мелкие кусочки утром в день казни. Эта неудача умерла бы вместе с Кэрью.

Но это был провал. В основе неудачи была пустота, которая была прошлым Кэрью, усугубленная отказом этого человека говорить. Холостяцкую квартиру в Хиллброу обыскивали, и снова обыскивали, но не обнаружили ни малейшего намека на прошлое. Водители на стоянках такси были опрошены, даже допрошены, и выяснилось, что они вообще ничего существенного не знают об этом человеке. В своих показаниях все взрывотехники заявили, что никогда не видели этого человека до того, как он увез их из Притчарда. Пустота усилила подозрения полковника. Ни один мужчина не мог бы так эффективно скрывать свое прошлое, если только он не скрывал это намеренно, если у него не было очень веской причины скрывать это...

Он проглотил бумаги на своем столе. Он пообещал своей жене, что не будет опаздывать домой.

**

Он ждал, пока автобус с туристами заполнит вестибюль отеля со стопками чемоданов.

Он уже дважды спускался на лифте вниз, прижимая к колену сумку, и каждый раз вестибюль был почти пуст, и его заметили бы ночной портье, посыльный, мальчики с багажом и швейцар. Дважды он возвращался в свою комнату, чтобы скоротать несколько минут, прежде чем пытаться снова. Очень напряженный, замкнутый в своих мыслях. Все его внимание было сосредоточено на громаде, которая была площадью Джона Форстера, и на заборе вокруг нее, и на огнях, и на вооруженных полицейских часовых, и на своем отце, и на подавлении своего страха. План предусматривал, что он должен подвергнуть себя вызову и стрельбе. Он не знал другого пути.

Он вошел в вестибюль. Двери лифта закрываются за ним. Коридорные и мальчики с багажом собирали огромную кучу чемоданов, швейцар громко контролировал их распределение. Администратор был потерян в полумесяце споров, потому что была проблема с двойным бронированием. Ночной портье раздавал ключи тем, кто был зарегистрирован и кому выделили номера. Они были американцами, только что приехавшими на сафари.

Джек пересек вестибюль незамеченным. Никем не замеченный, он вышел через вращающиеся двери. Позади него поднялся шум сердитых голосов.

Темные улицы. Улицы, покинутые белыми. Белые разъезжались по домам в пригороде на своих BMW и Jaguars. Джек шел с твердой целью. Он держался подальше от тротуара, поближе к бордюру и фарам машин, избегая затененных входов в магазины, из которых вырывался огонек спички, огонек затянутой сигареты. Не было никаких причин, по которым он должен был привлекать к себе внимание. Он был молодым белым, который опаздывал, спеша с сумкой, в которой могла находиться его спортивная форма, вес которой он изо всех сил пытался скрыть.

Он выбрал маршрут, который знал, вниз по Ван Брандис, прямо к Комиссару. Над ним в башнях гасли огни, последние рабочие уходили. Охранники с их полированными посохами патрулировали широкие входы.

Джек увидел огни на площади Джона Форстера, оазисе работы, когда остальной город закрывался на ночь. Он достал из сумки необработанный камень, подобранный на уличной стройке на Комиссарской. Камень, который он сжимал в левой руке, размером с мяч для крикета. В школе, в команде, его ругали за то, что он играл на поле. Он, конечно, мог бы бросить. Камень был теперь его оружием и его защитой.

***

Там был констебль, охранявший задние ворота.

Презентабельный молодой человек, с прямой спиной, чисто выбритый, и он хорошо носил свою форму и своего Сэма Брауна. Ему часто поручали дежурство с 6 вечера до 10 вечера у заднего входа, потому что его сержант считал его подходящим констеблем, чтобы открывать и закрывать ворота при приходе и уходе высшего начальства. Констебль сидел в своей будке. Его служебный револьвер был в кобуре, клапан застегнут, потому что так было опрятнее. В коробке была заряженная винтовка Ф.Н., поставленная на предохранитель, противогаз, телефонная связь с операционным залом внутри и его личная рация.

Он увидел приближающуюся машину. Он увидел, как вспыхнули лампочки и индикатор подмигнул ему. Он увидел униформу водителя и униформу пассажиров.

Позади себя он услышал рев двигателя за воротами, и он услышал крик, требующий открыть ворота.

У констебля была машина, которую нужно было впустить, и машина, которую нужно было выпустить.

Он пошел вперед. Он отодвинул засов, который был доступен только изнутри. Он повернул ближнюю калитку обратно к себе, отодвинул дальнюю калитку. Ему пришлось резко отступить назад, чтобы избежать столкновения с машиной, приближающейся снаружи, с Мейн-стрит.

Был момент, когда он вернулся на край подъездной дорожки, готовясь отдать честь, и ворота были полностью открыты, и машины пытались проехать.

Был момент, когда ему и в голову не пришло изучать тени через дорогу.

Он видел только размытое пятно бегущего человека. Он увидел фигуру, быстро переходящую дорогу. Он увидел сумку с низкой посадкой, свисающую с руки фигуры. Он шагнул вперед, теребя клапан своей кобуры. Он колебался. Он повернулся за своей винтовкой. Куда бы он ни посмотрел, его ослеплял свет фар. Фигура пробежала мимо него по дальней стороне подъезжающей машины. Констебль прирос к бетонному полу своей будки для часовых. Фигура бросилась к главному входу, толкнула его, закинула сумку внутрь. Констебль увидел сумку, плывущую в прямоугольник света, и потерял ее из виду.

Он кружился, пытаясь убрать свет из глаз.

Он увидел фигуру еще на мгновение, которая, казалось, заполнила дверной проем, ведущий в прихожую. Он снова потянулся к кобуре, затем к винтовке, затем к рации, затем к телефонной линии. Констебль никогда прежде не сталкивался с чрезвычайной ситуацией, и у задних ворот площади Джона Форстера никогда ничего не происходило. А ублюдки в машине никак не отреагировали.

Он увидел, как неясные очертания фигуры повернулись и побежали обратно от дверного проема. У него не было ни клапана от кобуры, ни винтовки в руке, ни он не потянулся к своему радио, ни он не взял свой телефон.

Все происходит слишком быстро для констебля. Фигура, бегущая, чтобы добраться до машины, которая выезжала. Водитель въезжающей машины, увидев фигуру, больше не находящуюся в тени, ярко освещенную фарами, крутанул руль, чтобы заблокировать фигуру, сбить ее. Фигура, спотыкающаяся, останавливается, пятится назад, во двор, в ловушку. Капюшон от анорака на верхней части головы фигуры и носовой платок, завязанный узлом на нижней части лица фигуры, и темный разрез там, где должны были быть глаза. Так быстро, слишком быстро. Рука фигуры, откидывающаяся назад, хлещущая вперед. Треск ветрового стекла, похожий на щелчок пули. Констебль увидел, как ветровое стекло замерзает, разбивается и становится непрозрачным. Приближающаяся машина сворачивает. Отъезжающий автомобиль, уходящий от столкновения.

Он кричал, не в свое радио, не в свой телефон, в ночной воздух.

"БОМБА!"

Презентабельный молодой констебль выбежал из своей будки. Отъезжающую машину занесло от бокового столкновения прямо на него.

Он был ослеплен светом. Он бежал, спасая свою жизнь, а позади него его будка часового была снесена ударом радиатора отъезжающей машины и весом двигателя, раздавлена кустарниками, расплющена о низкую стену и высокие перила.

Послышался топот бегущих ног. Он увидел фигуру, спускающуюся по подъездной дорожке, проскочившую мимо подъезжающей машины.

Теперь у него был клапан от кобуры. В руке он держал рукоятку пистолета, поднимая ее. Фигура исчезла, вышла на улицу. Пистолет был у него в руке, большой палец лег на предохранитель.

Между перилами, над концом его бочки, виднелась бегущая фигура. Крепче, сжимай...

Констебль был сбит с ног взрывом, который вырвался из-за зеркального стекла в коридоре. И вместе с налетевшим ветром прилетели осколки стекла, а затем малиновые и оранжевые языки пламени. Прежде чем он потерял сознание, он почувствовал, как вокруг него разлетаются осколки стекла, и почувствовал жар от распространяющегося огня.

Джек пробежал двести ярдов. Он стянул с лица носовой платок, стянул с головы капюшон анорака. Вверх по Мейн, машины обгоняют его, вверх по Маркет, в узкий переулок от Беккера, никого не видно, снимай куртку, выброси ее, далекая сирена, вдоль переулков от Диагональ, двое мужчин сидят, прислонившись спинами к стене, никто не двигается, мимо закрытой фондовой биржи, на Бри. Он шел, когда подошел к Бри. Он контролировал свою скорость, труднее контролировать свое дыхание. Он пытался разглядывать витрины магазинов, делая вид, что прогуливается весь вечер.

Мчащиеся два полицейских грузовика, вой сирен и вой приближающихся пожарных машин на улицах вокруг него.

С другой стороны Бри он оглянулся в сторону площади Джона Форстера... кровавый безумный план... Он увидел оранжевое зарево, тянущееся к ночному небу. Он увидел темный поднимающийся столб дыма. Вы видите это, мистер Тироко?

Он шел по улице Бри к отелю "Ланддрост". Он поправил галстук у витрины, он небрежно вытер пот со лба. Он опустился на колени, чтобы стереть со своих ботинок землю из садов на площади Джона Форстера. Последние сто ярдов, заставляя себя не оглядываться. Он взял себя в руки и вошел внутрь. Он стоял в лифте спиной к группе туристов. Он пошел по коридору в свою комнату.

Сначала он подошел к шкафу. Он увидел, что упакованная куча взрывчатки не тронута. Из трех пластинок, которые были доставлены в пакетах Checkers, две все еще были в его чемодане. Он мог потерпеть неудачу. Но теперь он думал, что у него еще достаточно динамита, чтобы взорвать себе дорогу в тюрьму для висельников.

Джек нырнул на свою кровать. Его лицо было уткнуто в подушку, ноги бесконтрольно дрожали.

Боже, что он наделал? Что он сделал для своего отца?

11

Незадолго до восьми часов Джек присоединился к офисным работникам, чернорабочим и бродягам на перекрестке Маркет-стрит и Мейн-Энд-Комиссар, чтобы посмотреть на ущерб. Полиция с собаками и солдаты в полном боевом снаряжении держали наблюдателей подальше от затемненного огнем здания. Смотреть было не на что, но это не обескуражило толпу.

Джек уже видел "Утренний гражданин" с особой цветной первой полосой. На главной фотографии был изображен оранжевый огненный шар, живой внутри первого этажа, вздымающийся вверх по лестничной клетке. Он читал о "чудесном спасении" полицейского, дежурившего за дверью, о том, как тяжелая мебель, обшитая стальными панелями, защитила его от непосредственной силы огня и взрывной волны. Он прочитал, что офисы над коридором были пусты, что, если бы они не были офицерами, которые там работали, были бы убиты, когда обрушился этаж над коридором. Он прочитал, что стальная и бетонная конструкция здания предотвратила распространение огня и что в течение 48 минут пожарная служба взяла пламя под контроль.

Он прочитал, что ответственность за это был возложен на одинокого мужчину, что были сообщения о том, что этот человек был белым, что полиция "проявляла непредвзятость". Запах пропитанного водой костра не похож ни на какой другой. Это был знакомый запах для Джека, когда он стоял с толпой, и он подумал о Джордже Хокинсе, представил его рядом с собой, вспомнил снос разрушенного огнем офиса в Гилфорде и, казалось, услышал одобрительный рокот Джорджа. В газете говорилось, что это была самая драматичная атака на систему безопасности страны со времен взрыва автомобиля в штаб-квартире ВВС в Претории и ракетного обстрела базы Вур треккерхугте южноафриканских сил обороны, и во всем виноваты вы, мистер Хокинс.

Он прислушивался к разговорам вокруг него, в основном на английском, немного на языке африкаанс, который он не мог понять, все это было сердито.

Он бросил последний взгляд на свою работу, на пожарные машины далеко по улице и полицейские фургоны. Это был контролируемый гнев на лицах полицейских, который останется с ним.

"Знаешь, что я услышал?" Сказал мужчина с громким голосом, багровым лицом и передником мясника. "Я слышал, что в последний раз бандиты в камерах вон там кричали и пели, все ублюдочные политики, подбадривали их. Жаль, что отбросы не поджарились ".

Площадь Джона Форстера все еще стояла, площадь Фурсквер. Но он показал им, он опалил его бороду.

Он шел по Комиссариат-стрит к перекрестку с Харрисон-стрит. Еще одна мысль, пока он шел. Среди туристов были чернокожие, и он не слышал, чтобы они говорили громче шепота. Он слышал о мстительной ярости белых, но он ничего не знал о черных, то ли приветствовали его нападение, то ли они боялись репрессий, которые последовали бы за насилием, которое он направил против главного полицейского участка в городе. Он думал, что в мире Джека Карвена мнение чернокожего человека не имеет значения - их борьба не была его борьбой. Его борьба была семейной.

Он взял такси до железнодорожной станции.

∙**

Полковник присутствовал на конференции. Он сам не был ответственен за непосредственный сбор разведданных. Много раз разведка знала о готовящемся нападении. Точное место и время не сообщаются, но разведке, как правило, было известно о крупном проникновении, о перемещении взрывчатки, о приказе из Габероне или Лусаки. У разведки были источники. Были тайные наблюдатели, небольшие группы коммандос-разведчиков, действовавшие глубоко в Анголе, наблюдавшие за лагерями Умконто ве Сизве, слушавшие их радиоприемники, подключенные к удаленным телефонным линиям, которые обслуживали эти лагеря. В зарубежных офисах Африканского национального конгресса были люди, которые крепко спали. Были предатели, арестованные в большой тайне, допрошенные, напуганные, обращенные, освобожденные. В Южной Африке были мужчины и женщины, которые находились под постоянным наблюдением, их имена были впервые раскрыты разведке при захвате документов S.A.D.F. из офисов A.N.C. в Габероне. Сундук с сокровищами.

Разведка на этот раз не получила ни слова.

Совещание наскучило полковнику.

Некоторое время он терпел в тишине, затем вмешался.

"Это был белый или это был не белый?"

Ему нельзя было дать ответа. Водители транспортных средств сказали, что видели фигуру человека, на мгновение мелькнувшую в свете фар, и ничего больше. Часовой у ворот был единственным постоянным свидетелем нападения. У часового у ворот было сотрясение мозга, он все еще находился под действием успокоительных. Полковнику сказали, что часовой на воротах сбивчиво описал, как он приходил в себя после сотрясения мозга и ему давали успокоительное. Капюшон, маска, глаза в тени, всегда двигаешься слишком быстро.

"Я думаю, он был белым", - сказал полковник. "Если бы он был чернокожим, тогда была бы команда огневой поддержки.

Я думаю, что это был белый, работающий в одиночку. Он убежал. Сообщений о пикапе не поступало. Если бы это был A.N.C., то наверняка был бы отклик. Этот один человек, один белый человек, в лучшем случае находится не более чем на окраине АНК. С момента взрыва прошло более тринадцати часов, а Лусака ничего не сказала. Сколько раз они ждут по тринадцать часов? По данным информационных агентств, они узнали бы о взрыве в течение тринадцати минут, а они до сих пор ничего не сказали. Я считаю, что они не предъявляли никаких претензий, потому что они не знают, кто несет ответственность. Я полагаю, что это работа отдельного человека, а не группы Умконто ве Сизве. Джентльмены, у нас есть белый, у нас есть самец. Он быстро побежал вперед, он бросил сумку весом, возможно, в пять килограммов, он метко запустил камнем размером с кулак в ветровое стекло. По моему представлению, у нас есть белый мужчина спортивного телосложения, разумно предположить, что ему от 18 до 30 лет. Мы должны встретиться снова, когда у нас будут результаты экспертизы ".

∙ ∙

Пожарная служба отошла из коридора здания.

Детективы и ученые бродили среди размокших обломков, выискивая и собирая. То, что они собрали в ходе этого первоначального обследования, было помещено в металлические контейнеры для просеивания, а затем отправлено в лаборатории. Медленный процесс, который не стал бы торопить ни детектив, имеющий опыт в этой работе, ни любой ученый.

***

Джек пошел в кассу, где продавались билеты только для белых.

Он купил обратный билет на день в Преторию.

Он спустился по входу, предназначенному только для белых, в секцию платформы, предназначенную только для белых, рядом с которой останавливались вагоны, предназначенные только для белых.

Как только поезд миновал промышленные и горнодобывающие районы Джермистона, Эденвейла и Кемптон-парка, путешествие должно было стать приятным и живописным. Мимо фабрик и гор золотых отходов поезд мчался по засушливым сельскохозяйственным угодьям Витватерсранда. Но Джек Карвен не был туристом. Он был неопознанным террористом. Он был в пути в город, где содержался его отец, приговоренный к смерти. Он подумал, что лучше путешествовать поездом. Не предъявляйте водительские права, не заполняйте бланки в Avis или Hertz. В поезде он был одиноким микробом, плавающим в вене государства. Он был в самом сердце королевства африканского режима. Он проезжал через красивые города-спутники Айрин, Дорнклуф и Вервордбург, проезжал по шоссе Йоханнесбург, мимо природного заповедника "Долина фонтанов" и огромного современного университета Южной Африки. Он приезжал в Преторию, он приезжал к своему отцу.

Момент замешательства, когда он сошел с поезда. В какую сторону идти? Потоки мужчин и женщин, белых и черных, пересекающих платформу вокруг него. Замешательство, пока он не понял, что черные пошли налево, белые пошли прямо вперед. "Отдельное развитие" для выхода с железнодорожной станции. Он прошел через выход, предназначенный только для белых, и вышел в коридор станции, предназначенный только для белых. Его билет был вырезан белым чиновником. Он знал причину своего замешательства. Он боялся пройти не через тот выход, сесть не на то сиденье, помочиться не в том туалете и быть услышанным, когда на него кричит человек в форме, чтобы он отозвался.

В коридоре вокруг него были люди в форме.

Солдаты в беретах парабатов, и бронетехники, и артиллерии, и медиков. Вымытые до блеска призывники, которые отбывали свой армейский срок в администрации в столице. Изможденные молодые люди пересаживаются на поезд по пути домой, чтобы уехать из районов боевых действий в Юго-Западной Африке и устрашающей близости партизанской войны. Техники военно-воздушных сил эскадрильи "Миражей" в Хедспруте.

Бородатая и уверенная в себе элита коммандос-разведчиков.

Джек облегчил свой путь через них. Он был так близок к своей цели. Он зашел в "Станционный журнал" и кондитерскую. Он купил карту Претории.

Ноготь его пальца искал и нашел Potgieterstraat. Он запоминал повороты, дороги, по которым он будет следовать.. Он сложил карту и убрал ее в задний карман. Его не увидели бы на Потгитерстраат, изучающим карту.

Он вышел со станции. Претория находилась выше по вельду, чем Йоханнесбург, в ней было прохладнее, и первые заморозки не заставили себя долго ждать. Он проигнорировал такси. Он бы пошел. Он мог видеть больше, когда шел пешком. Он прошел мимо киосков, где чернокожие могли купить железнодорожные билеты, затем вышел со двора вокзала. Он прошел мимо автофургонов, которые перевозили чернокожих между вокзалом и городками Мамелоди или Аттериджвилл, мимо небольшого уличного рынка, где продавались фрукты, молоко и овощи. Он мог почувствовать разницу с Йоханнесбургом. Он чувствовал себя немного непринужденно, идя сюда, потому что, казалось, не было угрозы, не было хмурых глаз, смотрящих на него. Он прошел мимо большой молочной, и там тротуар закончился, как будто территория белых была ограничена тротуарами. Он пересек неровную открытую местность. Потгитерстраат была впереди него.

Так близко к дороге, по которой он шел, когда принимал решение.

Под старым железнодорожным мостом из потемневшей стали и тесаного камня.

Потгитерстраат тянулась далеко вверх по холму.

Далеко перед ним, через дорогу, была высокая стена из желтого кирпича. Он был в пределах видимости Центра Претории, Местной тюрьмы Центрального комплекса Претории.

Черт возьми, и у него внутри все сжалось, а ноги превратились в желе.

Он был насекомым, которого поднесли к ночному свету.

Стена была цвета шахтных гор в Йоханнесбурге. Нетронутый, грязно-желтый и новый. Он поднялся на холм. Он снова был на тротуаре. Иногда он смотрел налево, где ему нечего было видеть, иногда он смотрел прямо перед собой на поворот на Потгитерстраат. Он умолял себя о естественности. Он шел пешком, один, и приближался к одному из самых охраняемых квадратных километров штата. Если бы ему бросили вызов, у него не было истории. Джек Карвен насмехался над Джейкобом Тироко, он сказал своей матери, что собирается вернуть отца домой, и он планировал создать бомбу вместе с Джорджем Хокинсом, и из-за его вспыльчивого характера и высокомерия Сэндхэм был мертв, и Дугги Аркрайт был мертв. Безумие и самонадеянность понесли его на крыльях к Потгитерстраат. И слава Богу, что Сэндхэм и Дагги не могли видеть его с ватными ногами и напряженным животом, когда он устремил взгляд вперед, на высокие стены из желтого кирпича местного.

Он выглядел правильно. Он увидел на карте, что ему предстоит проехать мимо места, обозначенного как D.H.Q...

Не мог поверить, что я t... D.H.Q. Он проходил мимо Штаба обороны Республики. Эти ублюдки построили Претория Сентрал на холме, по ту же сторону дороги, на расстоянии выстрела, на расстоянии ружейного выстрела, от штаба обороны Южной Африки. Возвращение во времена империи, каменные колонны, поддерживающие портик, выветрившийся красный кирпич, зарешеченные окна, задрапированные лианами перила, увитые мотками колючей проволоки.

Глаза двигаются. Из пустоты кустарника и железнодорожных подъездных путей слева от него, к Потгитерстраат и стенам, которые становились все выше по мере его приближения, обратно в официальные сады Штаба обороны, где патрулировали часовые с магазинами, вставленными в их штурмовые винтовки. Дагги и Сэндхэм были мертвы, а Джек даже не знал, что D.H.Q. был прямо рядом с его целью. Все часовые и все подкрепления, которые были бы вне поля зрения, но были там для поддержки штаба обороны.

Волнение исходило от него.

Здание рядом со штабом обороны, зажатое между штаб-квартирой генерального штаба и местным, принадлежало Военно-воздушным силам Южной Африки. Больше проволоки, больше часовых.

Тироко сказал, что это невозможно.

Через дорогу от него был местный. Он остановился и наклонился, чтобы развязать шнурок на ботинке. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы завязать шнуровку. Он посмотрел на боковую улицу, которая проходила под стеной местного, он уставился на Соетдорингстраат, пока его пальцы нащупывали узел. Сразу за Потгитерстраат, на вершине угла местных стен, была устроена огневая позиция. Там были темные щели, Джек не мог знать, наблюдали ли за ним. Главная сторожевая башня Local находилась на улице Соетдорингстраат, прикрытая другой огневой позицией. В конце Местной стены на Соетдорингстраат он увидел опущенный шлагбаум контрольно-пропускного пункта. Стены Местного были высотой тридцать футов. "Local" прикрывался огневыми позициями, а "Local" была всего лишь тюрьмой для чернокожих преступников, отбывших короткий срок. Дальше по улице Соетдорингстраат, за контрольно-пропускным пунктом, находилась тюрьма для белых политиков, а подальше и скрытая от дороги были старый Преторианский центральный и женская тюрьмы, а еще дальше и еще более скрытая была Претория строгого режима. В тот момент Джек Карвен поверил бы Джейкобу Тироко.

Он встал. Он попытался возобновить обычную прогулку, и прогулка получилась тягучей и медленной.

Он пошел дальше по Потгитерстраат.

Поверх местной стены он мог видеть окна камер на верхнем этаже в пяти кварталах. На некоторых окнах висела одежда, трусы, носки и рубашки, а однажды он увидел лицо чернокожего, который смотрел на яркий утренний свет. Ужасная тишина в этом месте.

Ему было трудно осознать, что сотни людей были заперты за этой стеной, что они не издавали ни звука. В конце Местной стены кирпичная кладка уступила место сетчатому забору из проволоки, который стоял между дорогой и тропическими садами, а затем буйству высоких деревьев, взбирающихся по крутому склону холма. Он знал по своей карте, что холм был Магасин Копье. Он знал, что Беверли-Хиллз находится на склонах Мэгэзин-Хилл.

За деревьями, вне поля зрения, были стены Беверли-Хиллз.

Безумная фантазия в голове Джека. Если бы он закричал, его услышал бы отец. Он прикинул, что должен быть в восьмистах ярдах от тюремных блоков Беверли-Хиллз. И он видел высокие стены, огневые позиции и часовых с автоматами.

Фантазия резко упала. Он был в восьмистах ярдах от своего отца, но с таким же успехом мог находиться в Черчилль-Клоуз и в пяти с половиной тысячах миль от него. Отчаяние, спешащее за фантазией. Он думал, что ему больше нечего смотреть на Potgieterstraat. Отчаяние, потому что он думал, что бомба на площади Джона Форстера была напрасной.

Джек вернулся по своим следам. Он быстро спустился с холма.

Он бросил один взгляд на Соетдорингстраат. Он увидел, как поднимается шлагбаум контрольно-пропускного пункта и выезжает машина, оставляя за собой кокон из проволоки, стен и огненных полей. Он отвел взгляд.

Вниз по склону, обратно к обыденности Претории.

Машина, которая проехала через контрольно-пропускной пункт, промчалась мимо него. Он пошел обратно к железнодорожному мосту. Он чувствовал, что повернулся спиной к своему отцу, потому что его пугали стены Местного, которые он видел, и стены Беверли-Хиллз, которые скрывали деревья.

Он сел на первый поезд обратно в Йоханнесбург.

∙ ∙*

Джейкоб Тироко услышал новости о бомбе на площади Джона Форстера утром по радио.

Он был поражен. Он мыслил в терминах неохраняемого здания гражданской администрации, просто шумный жест.

Площадь Джона Форстера была чем-то другим... Он услышал по радио, что нападавший выбрал подходящий момент, чтобы ворваться в открытые ворота, бросить бомбу, а затем скрыться под носом у вооруженного часового. Атака со спонтанностью страсти, ничего холодного и предопределенного. Тироко осознал степень опасности.

Самым страшным солдатом был человек, который был готов пойти на крайнюю жертву.

Тироко думал, что он сделал огромную ставку на сына Кэрью, и мальчик отплатил ему, бросив бомбу в самое ненавистное заведение во всем Восточном Трансваале.

По радио передали, что до поздней ночи на улицах Соуэто были толпы, приветствовавшие успех нападения, глумившиеся над полицейскими в их маскировочных костюмах, которые пришли разогнать их с помощью газа и дроби для птиц.

Индийский владелец конспиративной квартиры уже давно занимался своим бизнесом по продаже автомобильных аксессуаров, когда Тироко спустился по лестнице. На кухне он съел ломтик тоста и выпил крепкий кофе, приготовленный для него женой индейца. Он ел все меньше и меньше. Легче не есть.

Его чемодан был собран, его комната готова к приему еще одного гостя.

Он попрощался с женой индейца, вышел из ее дома и медленно побрел со своим чемоданом к станции метро Finchley Central.

Впервые с тех пор, как он прибыл в Лондон, он отправился в офис Африканского национального конгресса.

Дом с террасой на боковой улочке в стороне от Пентонвилл-роуд.

Тяжелая зеленая дверь рядом с окнами, покрытая плотной сеткой, которая была защищена от зажигательных бомб.

Он терпел похлопывания по спине от лондонских товарищей - чернокожих, индейцев и белых. Он без особого изящества прокладывал себе путь сквозь искренние поздравления тех, кто сражался с режимом из окопов, которые были отделены от поля боя тринадцатичасовым перелетом. Немногим он доверял. На очень многих он смотрел с презрением. Тироко был военным. Это были памфлетисты и ораторы на маргинальных собраниях, а также мечтатели, которые говорили, что тотальная революция близка и что за углом нужно ухватиться за власть. Тироко был дома, в тренировочных лагерях на севере Анголы, или с молодыми людьми из школы Соломона Малангу в Танзании, или с бойцами, когда они уходили на пенсию через границу Ботсваны, чтобы отдохнуть в Черной Африке. Он думал, что все они коммунисты в лондонском офисе. Это были мужчины и женщины, с которыми он едва ли хотел провести день. В доме с террасой был один человек, которому он доверил бы свою жизнь. Пожилой мужчина, тощий столб для палатки с раскатистым венгерским акцентом, человек, которого все называли мадьяром, который провел четырнадцать лет в тюрьмах режима и отсидел свой срок до последнего дня без единого часа срока, освобожденный перед поездкой в Лондон и изгнанием. Бледный мужчина с узким лицом и шепчущим голосом, который никогда не хвастался своей приверженностью Движению, человек, который принес себя в жертву и не ожидал похвалы в свой адрес. Этот единственный человек, которому он мог бы доверять.

Тироко вручил свой билет на самолет до Лусаки молодому белому человеку, который, как он думал, в душе был буром, потому что носил кроссовки и спортивный костюм и стригся так, как будто был призывником в S.A.D.F. Он попросил забронировать ему билет на вечерний рейс домой.

Он отвел Мадьяра в маленькую комнату, и когда они уселись среди картонных коробок с литературой A.N.C., которые были дорого напечатаны, но не распространялись, он прибавил громкость кассетного радиоприемника. Тироко мало рисковал.

Он не имел права рисковать, не ради безопасности молодого человека, который был готов пробежать по периметру площади Джона Форстера с самодельной бомбой.

Мадьяр не стал бы его спрашивать, поэтому Тироко поделился информацией.

Венгр был в Движении с первых дней существования dive underground во времена запрета Африканского национального конгресса. Он стоял на той же скамье подсудимых шесть лет спустя после того, как на ней сидели Нельсон Мандела, Сисулу, Мбеки, Млаба, Мотсоаледи, Катрада, Денис Голдберг и Млангени. И сейчас, в его 67-й год, его почти не слушали сотрудники лондонского офиса. Он разложил бумагу и набросал проекты пресс-релизов, которые будут переписаны. Он был единственным, с кем Тироко могла поговорить.

Тироко сказал Мадьяру, что нападение на площади Джона Форстера было делом рук одного преданного человека, которого предоставили агентства Умконто ве Сизве. Он увидел тихое удовольствие на морщинистом лице. Тироко знал, что полиция безопасности причинила старику.

Их голоса были тихими на фоне шквала музыки.

"Ты был в отделении строгого режима Центрального управления Претории?"

"То, что мы называли Беверли-Хиллз, тюрьма для висельников. Да."

"Как долго ты был там?"

"Была группа из нас, белых политиков, мы были там два года и восемь месяцев. С 1980 по 1983 год мы были там. Это было после того, как Дженкин, Ли и Мумбарис сбежали из белого политического отдела, всех остальных из нас отвели на холм, пока они восстанавливали наше прежнее место ".

"Такой побег возможен только один раз?"

"Конечно. Из новой тюрьмы для политических это было бы невозможно".

"Из Беверли-Хиллз?"

Мадьяр грустно улыбнулся. Его мысли унеслись далеко назад.

"В Беверли-Хиллз нет ничего невозможного. До нашего времени белый осужденный, Франц фон Штаден, сбежал. Он был на зарядке, и стена прогулочного дворика была не такой высокой, как сейчас, а в те дни на ней не было решетки. Он увидел свой шанс, воспользовался им, а потом пошел в участок, и полицейский, который не был на дежурстве, увидел его и запомнил его лицо. Они забрали его обратно и они повесили его. Теперь из Беверли-Хиллз ничего не возможно".

"Откуда-то извне?"

Мадьяр пожал плечами. "Что снаружи, товарищ Джейкоб? Что я знаю о внешнем мире? Меня привезли в тюрьму в закрытом фургоне с прорезанными окнами. Я видел несколько деревьев, я видел несколько домов для тюремного персонала, я видел их магазин самообслуживания, но у меня нет подробностей. Внутри то же самое. Я прожил в тюрьме 32 месяца, я был в С-секции 1. Я могу рассказать вам о каждом дюйме пола в С-секции 1, не в С-секции 2, не в С-секции 3. Я должен был бы представить, что C-раздел 2 и C-раздел 3 такие же, как наш раздел. Я ничего не могу рассказать вам ни о секции В, ни о секции А, где находятся чернокожие .

За внешней стеной есть сады, которые доходят до секций. Я видел эти сады, когда заходил внутрь и когда уходил. Ты здесь уже давно, а знаешь очень мало.

Это было то же самое для всех нас, кто был там... Это не то место, которое я хотел бы запомнить ".

Тироко склонилась к нему.

"Что касается меня, я хочу, чтобы ты попыталась вспомнить".

Больше часа по радио играла легкая музыка, и диск-жокей коротал время в лондонской студии.

Старик покрыл дюжину листов ватмана своими рисунками. На момент своего ареста он был чертежником архитектора в Кейптауне.

Он нарисовал план, насколько он его знал, квадратной мили к западу от Потгитерстраат, квадратной мили, которая охватывала штаб обороны, Центральную часть Претории и Мэгэзин Хилл.

Он нарисовал план всего Беверли-Хиллз, проклиная пробелы в своих знаниях.

Он сделал кесарево сечение. Он нарисовал кесарево сечение I. Он нарисовал отдельную клетку. Он нарисовал клетку по отношению к подиуму над соединяющим коридором. Он нарисовал коридор кесарева сечения I и подиум. Он нарисовал прогулочную площадку секции C I, а после этого нарисовал план вида сверху, чтобы показать расположение металлической сетки над площадкой и поддерживающих балок. Он нарисовал комнаты для свиданий. Он нарисовал навес для виселицы таким, каким его ему описали. Последним он нарисовал вход в воздушный шлюз через внешнюю стену.

Он сухо сказал: "Согласно Закону о тюрьмах, я мог бы получить десять лет за составление таких планов ... если бы я вернулся в Южную Африку".

У Тироко не было времени на подшучивания.

"Огнестрельное оружие?"

"В административном блоке есть склад оружия, где они хранят ручные пистолеты, пулеметы, гранатометы.

В сторожке у ворот и на стойке регистрации у входа в администрацию в любое время можно взять оружие. На сторожевой башне, которая установлена на самой высокой стене на склоне холма, установлены пушки, откуда часовой может обозревать весь комплекс. У мужчин на подиумах есть F.N.s или Lee Enfields, им выдают по шесть патронов на дежурство. Никто не носит оружие, если они контактируют с заключенными ".

"Какой охранник ближе всего к осужденному?"

"Я не могу рассказать вам о разделе B и разделе A. Над кесаревым сечением на подиуме стоит вооруженный охранник. Через окна он может заглянуть в каждую камеру. Кроме того, есть один охранник, не вооруженный, которого запирают на ночь в отдельных коридорах секции С i, а также 2 и 3.

У каждого из этих людей есть телефонная линия с контролем в сторожке ".

Мадьяр поднял глаза и увидел боевую сосредоточенность в глазах Тироко.

"Товарищ, я не думаю, что ты можешь пойти к кому-либо из нас, кто был там, и узнать больше. Опыт одного человека такой же, как и у каждого мужчины. Я не забыл ничего из того, что знал. Ты не можешь вырваться. Ты не можешь вломиться".

Тироко сказал: "Прошлой ночью мужчина ворвался на площадь Джона Форстера".

Снова грустная улыбка, как будто старику было досадно, что он разыграл из себя вестника плохих новостей.

"Площадь Джона Форстера со всех сторон окружена дорогами общего пользования. Поезжайте на восток от Беверли-Хиллз, у вас есть полмили, прежде чем вы доберетесь до Потгитерстраат, все в зоне контроля. Идите на юг, и вы подниметесь на Журнальный холм, который находится на территории тюремного комплекса.

Поезжайте на запад, там есть стрельбище для военных, затем колледж подготовки полицейских, а затем центр служебного собаководства. Идите на север, вы попадете в штаб обороны и бункер командования ВВС. Здесь не просто высокие перила. Ты не можешь ни войти, ни выйти из Беверли-Хиллз... Это потому, что пятерых товарищей повесят?"

Вызов в голосе Тироко, эхо в его словах со скамейки в парке. "Это неправильно, что мы ничего не должны делать".

"Сентиментальность от вас, товарищ Джейкоб? Среди белых политиков был один, служивший со мной, служивший дольше, чем я. Он обычно говорил: "Почему они не поторопятся со своей кровавой революцией, не вытащат нас отсюда?" Я говорю вам, каждый мужчина в Беверли Хиллз, будь то политик или преступник, жаждет свободы при свете свечи надежды, это то, что я знаю. Товарищ, там пятеро наших людей, которых собираются повесить, и у них нет надежды ".

Тироко положил рисунки в свой портфель.

"Если вы держите свечу надежды для них, тогда это замечательно", - сказал старик.

Их прощания были короткими. Тироко выключил радио. Он вышел из комнаты. Ему дали его билет.

Ее отнесли в офис Zambian Airlines на Пикадилли и одобрили для ночного рейса.

Его сфотографировали, когда он выходил из выкрашенной в зеленый цвет входной двери, таким же, каким он был, когда вошел. Оператор работал фрилансером в Специальном отделе и работал из столичных полицейских управлений на противоположной стороне улицы.

Тироко ожидала, что ее будут фотографировать. Ему было все равно. Он сократил свой визит в Лондон. Он шел домой с болью в животе. И когда он добрался туда, он собирался оказать поддержку, о которой его просил необыкновенный молодой человек.

∙**

Боже, я знал о бомбе.

Часовые, сменившие дежурство на мостике, были бы привлечены к дисциплинарной ответственности перед губернатором, если бы стало известно, что они проговорились о такой крупице информации.

Боже, я слышал, как они разговаривали.

Это казалось мелочью. Что казалось важным, так это то, что сержант Остхейзен сообщил ему, что его адвокат на следующий день приедет из Йоханнесбурга, чтобы встретиться с ним.

Он думал, что дни текут быстро, каждый день короче.

Он думал, что его время истекло в кровавых гонках.

**

Джордж Хокинс ехал осматривать дымоход, когда услышал часовые новости.

Он был занят дымоходом, потому что был уверен, что это будет трудно. Высота дымохода составляла 112 футов, и, чтобы опустить его, ему потребовалось дополнительно 28 футов зазора на линии спуска. Это был застроенный район Хакни, и болван, который позвонил ему, не знал, есть ли там 140 футов свободного пространства. Он собирался убедиться в этом сам, и он собирался взять с них плату за свое время, независимо от того, согласился он на снос или нет.

Центральный полицейский участок Йоханнесбурга? Побейте камнями кровожадных ворон.

Он знал, что это был его мальчик. Пожар сказал ему, что прототипом бомбы была его собственная схема устройства в отеле "Ла Мон".

Господи, и он почти ничего не рассказал парню. Не сказал ему многого, потому что не думал, что парень продвинулся дальше того, чтобы ему отстрелили задницу. Он не дал мальчику ничего, кроме самого простого и краткого. Мальчик, должно быть, в точности следовал тому, что ему говорили, должно быть, запомнил каждое чертово слово. И то, что он рассказал ему о работе в отеле, было, черт возьми, все, что ему нужно было знать, чтобы взорвать пустотелый заряд о тюремную стену. Я даже не рассказал ему о процедурах безопасности, которые необходимо соблюдать при заряжании пустотелого заряда Polar Ammon.

Он думал, что если Джек Карвен умрет, то он, Джордж Хокинс, никогда не простит свое проклятое старое ничтожество за то, что позволил мальчишке вбить себе в голову такую чушь.

***

Студенту трудно сосредоточиться на своей дневной лекции.

Предметом обсуждения была роль государства в поддержке семьи с одним родителем. Яну ван Никерку трудно сосредоточиться на чем-либо. Все разговоры в кафетерии и по всему кампусу были о бомбе на площади Джона Форстера.

Он прочитал, что существует теория о том, что террорист был белым. Ян ван Никерк отнес посылку в отель Landdrost'а. Несколько чернокожих остановились в отеле Landdrost'а, чисто символически чернокожие, но он подумал, что мистер Карвен, которому посыльный передал посылку, должно быть, белый, у него белое имя. Он был вовлечен, уверен в этом. Он был виновен по условиям Акта саботажа, от 5 лет до смертной казни. Всегда, с тех пор как он начал, они могли сфабриковать дело против него. Не было бы необходимости что-либо изготавливать, если бы у него была взрывчатка, когда эта взрывчатка была использована в чем-то настолько охуенно фантастическом, как бомба на площади Джона Форстера.

После лекции, умудряясь чуть ли не подпрыгивать при своей нетвердой походке, он направился к своему шкафчику. Для него не было никакого сообщения.

∙**

Фрикки де Кок любил выпить, и ему нравилось разговаривать. Было мало мужчин, с которыми он мог выпить, потому что его трудовая жизнь была его секретом, вопросом, который отличал его от других мужчин. Его ассистент был его естественным партнером по выпивке, по средам ближе к вечеру и ранним вечером, если им не нужно было вставать с постелей, когда на следующее утро было еще темно. Фрикки де Кок любил клуб "Арлекин" за выпивку и возможность посмотреть матч по регби из старого длинного бара из темного дерева. У него был небольшой круг знакомых среди солиситоров и барристеров, государственных служащих и бухгалтеров, которые заходили в бар по дороге домой с работы.

Его местом был угловой столик у стены и окна, где он мог поговорить с человеком, который сменит его на пенсии. Где, кроме того, он мог посмотреть матч.

Он рассказал все, что знал, своему помощнику.

Он думал, что это меньшее, что он мог сделать для этого молодого человека, который так стремился учиться. Он решил, что когда придет время, очень скоро, он позволит своему помощнику взять на себя всю полноту ответственности за определение длины используемого троса, установку шестерен и капота, управление рычагом. Он считал, что ассистенту нужно дать шанс научиться самому. Не для многократного исполнения, конечно, а для одного исполнения, и до тех пор, пока у них не было причин думать, что мужчина не уйдет спокойно... наверное, было бы лучше, если бы она была цветной, вот что он подумал, потому что, по опыту Фрикки де Кок, цветные обычно не доставляли проблем...

Фрикки де Кок посмотрел на часы. Игроки уже должны были выйти из раздевалки.

Он продолжал говорить.

"Видите ли, есть большая ирония в способе казни - повешении. Теперь мы поддерживаем метод повешения над расстрельной командой, газовой камерой или казнью на электрическом стуле, потому что мы говорим, что это самый эффективный и гуманный. Все начиналось не так. Посмотри, с чего все началось, с зависания. Они хотели самый унизительный способ смерти, и они хотели, чтобы это было медленно и болезненно, потому что это было хорошим сдерживающим фактором. То, что они искали, было чем-то, что шокировало и ужаснуло людей, пришедших посмотреть на публичную казнь.

Чем медленнее, тем лучше, потому что так зрители были больше всего напуганы. В этом ирония судьбы. Мы взяли самый неэффективный метод и превратили его в самый эффективный. Мне нравится думать, что в Претории у нас самая эффективная и самая гуманная система. Вы можете отправиться в любую точку мира, вы не найдете ничего, что было бы организовано лучше, чем наша ситуация. Это то, чем мы в Южной Африке можем искренне гордиться... Я думаю, что это глупо, что они не вышли раньше, вот так ты можешь потянуть за подколенное сухожилие, когда ты не расслаблен должным образом ... "

Раздался шквал аплодисментов с тачлайна и крики участников в баре. Игроки выбежали на поле.

"Была одна вещь, которая беспокоила меня в первый раз, когда я был ассистентом, это было сердце мужчины. Сердце продолжало биться в течение полных двадцати минут после того, как он упал.

Мне рассказали все то, что я говорил тебе, когда ты только начинал. Перелом-вывих шейных позвонков с раздавливанием спинного мозга. Немедленная потеря сознания, нет возможности прийти в сознание, потому что нет шанса дышать. Но это сердце все еще билось. Я приложил ухо к его груди, пока он висел, и я мог слышать биение сердца. Мне потребовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к тому, что сердце продолжает биться... Они хотят посмотреть на новичка в out half. Отличный мальчик, закончил прошлогоднюю среднюю школу.

Он мог бы пройти весь путь. Мне хотелось бы думать, что мой мальчик мог бы играть за "Арлекинов" ".

"Он в школьной команде, мистер де Кок".

"Но школа забивает ему голову университетом, а не регби. Он погружен в свои книги, вот почему он не на линии и не смотрит ".

Был вопрос, который ассистент ждал два года, чтобы задать, вопрос, который очаровал его. В течение двух лет он ждал возможности появиться. Он подумал, что это тот самый момент.

"А он знает?"

"Знаешь что?"

Когда "Арлекины" стартовали, раздался рев.

"Знаю, чем занимается его отец".

Он пожалел, что спросил. Он увидел, что Фрикки де Кок колеблется.

"Я никогда не говорил им, ни Доуи, ни Эразмусу. Можно сказать, что это все равно, что рассказывать им о сексуальных функциях.

Никогда не бывает подходящего времени, и в любом случае они выучат все это в школе. Никогда не было подходящего времени рассказать Доуи, чем я занимаюсь, и если я скажу ему, то скажу ли я Эразмусу, а он на два года моложе. Полагаю, я подожду, пока они не станут взрослыми. Они могут не понимать, забавные вещи творятся в головах маленьких мальчиков. Он думает, что я веду курсы плотников в Центральном ".

"Если бы мой папа проделал такую работу, я бы гордился им".

"Кто знает, что они могут подумать... "

Ассистентка наклонилась вперед. "Мистер де Кок, что было бы с нами, если бы политическая ситуация изменилась?"

"Как измениться?" Фрикки де Кок была очарована игрой, прижавшись носом к стеклу.

"Если нынешнее правительство падет".

Фрикки де Кок усмехнулся. "Никаких шансов. И мы выживем, наша работа не связана с политикой. Мы нужны каждому правительству...

Позвольте мне рассказать вам анекдот из истории. В Кейптауне был палач, и он вешал, и четвертовал, и отрубал конечности, и ему платили за каждый предмет, а потом пришли британцы. Мы вернулись почти на двести лет назад.

Британцы сказали, что его следует просто повесить. Бедный человек увидел, что его средства к существованию уходят, так что же он сделал? Он пошел и повесил х и м с е л ф... "

Они оба смеялись.

"... Немного перемен никогда никому не повредит. Я не буду вешаться, даже если они отменят режим максимальной безопасности.

Слишком, черт возьми, быстро я отправлюсь покупать ферму. Ты не увидишь меня из-за пыли... Этот человек, он в офсайде ".

"Я тоже, мистер де Кок, я бы сказал, что у него был офсайд".

Фрикки де Кок сказал уголком рта, небрежно,

"В следующий четверг, на завтрашней неделе, это пятерка Притчарда".

"Все вместе?"

"Они убивали вместе, они были осуждены вместе...

Посмотри на это".

"Этот судья - позор, мистер де Кок".

∙**

Джек, все еще одетый, спал на своей кровати. Измученный. Измученный высокими стенами, которые он видел.

Он повернулся спиной к Журнальному холму, он ушел со склонов, покрытых зелеными деревьями, где держали его отца.

12

Водитель микроавтобуса делал короткие остановки. Как раз достаточно времени, чтобы туристы сделали свои фотографии, а гид рассказала свою историю немецкой паре, четырем американцам и Джеку.

Гидом была привлекательная девушка, на вид ей могло быть лет тридцать, но она носила молодые волосы в стиле блондинки Дианы. У нее были удобные туфли, и, возможно, это говорило о том, что девушка, которая должна была знакомить туристов с Соуэто, не была ребенком. Она хорошо говорила. Она должна была говорить хорошо, потому что материал, о котором она могла говорить, был жалким на фоне однообразной серости улиц и домов.

Они проезжали через район Орландо в тауншип сити. Они были на возвышенности и смотрели вниз, поверх рифленой кровли и прямых дорог, через железнодорожные станции и вдаль, на дальние холмы, покрытые пузырями крыш.

Гид сказал: "Мы на самом деле не знаем, сколько населения в Соуэто. Очень трудно заставить этих людей заполнить форму переписи, и они приглашают своих родственников погостить у них. Они не из тех людей, которые разбираются в формах. Итак, это может быть что угодно от одного до двух миллионов человек, мы действительно не знаем ... "

Первой причиной, по которой Джек приехал в Соуэто, было то, что он должен вести себя как турист. Вчера он отправился в Преторию.

Сегодня он ждал своего контакта. И ему отчаянно нужно было выбраться из отеля, он боялся каждого звука шагов в коридоре, страшился необходимости возвращаться, задаваясь вопросом, будет ли за его номером установлено наблюдение, обнаружена ли взрывчатка.

Дневной портье позвонил по телефону, установил соединение. Тур Совета по развитию Rand вернулся к графику, сказал он, потому что в Соуэто неделю было тихо.

"Вы можете увидеть своими собственными глазами, что это сообщество, в которое было вложено много государственных денег, миллионы рандов были потрачены на то, чтобы сделать условия жизни наших чернокожих людей более приемлемыми. В большей части Соуэто теперь есть электричество, в большинстве из них есть водопровод.

Все главные дороги теперь покрыты асфальтом, а позже вы увидите, что мы начали строить магазины, похожие на супермаркеты. Количество денег, которые мы тратим, - это очень большая трата ресурсов страны, но мы их тратим ..."

Вторая причина, по которой Джек совершил поездку в Соуэто, была более расплывчатой. Он чувствовал, что вступил в войну, что он стал частью вооруженной борьбы людей, которые жили в этом и других бродячих городках. Он задавался вопросом, многие ли из одного или двух миллионов, которые влачат существование в Соуэто, признали законность тактики бомб и пуль для изменения условий своего существования, скольким из них известно имя Джейкоба Тироко. Никто из них не слышал о Дагги Аркрайте2. Он думал о своем путешествии в Соуэто отчасти как о дани уважения Дугги. Он думал, что сможет узнать что-нибудь о людях, на благо которых трудился Дагги. Проезжая мимо ошеломляющего повторения домов миллиона или двух миллионов людей, он не дал ему ни на йоту представления о том, каким может быть их представление о политическом будущем.

"Почему посреди открытого пространства стоят высокие фонари, которые ничего не освещают?"

Немец небрежно махнул рукой в направлении чрезвычайно высоких дуговых осветительных стендов, которые были разбросаны по открытой площадке, заваленной мусором, строительным мусором и сырой землей. Немка застенчиво посмотрела на своего мужа, как будто считала невежливым задавать вопрос.

Готовый ответ. "Они здесь, чтобы сделать это безопаснее для жителей. К сожалению, в Соуэто царит беззаконие.

В среднем, каждые выходные в границах городка происходит тридцать убийств. Гангстеры охотятся на наемных работников, грабят их и убивают, когда они возвращаются из пивных. Мы называем гангстеров цоцисами, они просто хулиганы, иногда они обычные преступники, иногда они агитаторы, пытающиеся запугать миролюбивый народ ..."

"Мне сказали, - сказал немец, - что они провели электричество, чтобы африканцы могли покупать телевизоры, радиоприемники и все электроприборы, которые продаются в магазинах, принадлежащих белым. Мне сказали, что электричество они вводят только для расширения рынка ".

"Тот, кто сказал тебе это, солгал". Гид завял на немецком.

У нее была застывшая улыбка, когда она разговаривала с туристами.

Но на переднем сиденье рядом с водителем ее улыбка погасла.

Когда туристы перешептывались между собой или пытались сфотографироваться из движущегося автобуса, Джек увидел реальность ее лица. Он видел, как хмурился ее аккуратный лоб, когда она разговаривала с водителем, обсуждая, куда безопасно ехать. Водитель останавливался на каждом перекрестке, а Белый гид и Чернокожий водитель смотрели и колебались. Джек не мог не видеть причин колебаний. Лозунги, нанесенные аэрозолем на стены.

УБЕЙТЕ ВСЕХ БЕЛЫХ. Будьте добры к животным, Усыновите полицейского. Смерть предателям, доносчикам и коллаборационистам. Дети африканских Героев Не должны бояться белых.

Джек подумал, что это безумие - устраивать живописную поездку по дружественному Соуэто. Немцы и американцы, казалось, не были обеспокоены. Немцы были озабочены своими фокусными расстояниями. Американцы были так заняты разоблачением своих собственных средств массовой информации, Эдварда Кеннеди и всех либеральных сторонников Восточного Побережья, которые нарисовали им Южную Африку в огне, что Джек задался вопросом, видели ли они вообще бронетранспортеры, припаркованные у заправочной станции, и вторую группу, которая была припаркована рядом с большим школьным комплексом. Он задавался вопросом, были ли черные вежливые местными, каково им было работать в правоохранительных органах в их собственном сообществе. Он сохранил свой покой.

Джек подумал, что ряды маленьких кирпичных домов, спичечные коробки, изрытые улицы, груды мусора и жалкое количество магазинов были жалкими. Он не мог понять, как власти могли нанять автобус с симпатичной девушкой в качестве гида, чтобы хвастаться тем, как многого удалось достичь, и возить туристов по окрестностям, чтобы они могли увидеть собственными глазами, насколько чертовски ужасно это место.

"Когда возвращаешься домой, в штат Вашингтон, создается впечатление, что все вокруг охвачено пламенем. По-моему, выглядит довольно мирно ".

"Я считаю, что все, чего хотят эти люди, - это работать и чтобы их оставили в покое".

Автобус дернулся вправо. Джек увидел, как гид указывает на группу молодых чернокожих, стоящих на пустыре в сотне ярдов впереди. Водитель свернул на изрытую колею. Они быстро прошли мимо почерневшего от огня дома. Он увидел лицо водителя, когда тот повернулся к гиду за инструкциями.

Кожа водителя блестела от пота. Джек задавался вопросом, каково было бы возвращаться в городок каждую ночь, когда твоя работа заключалась в том, чтобы возить белых туристов по своему заднему двору днем. Они вернулись на главную дорогу. От гида не было комментариев. Он мог почувствовать настроение между водителем и гидом, что они были здесь слишком долго. По обочинам дороги текли школьники.

Одна американка сказала, что дети выглядели мило в своих белых рубашках и черных брюках или юбках. Немка жаловалась, что микроавтобус едет слишком быстро, чтобы она могла фотографировать через окно. Они прошли по двум улицам, где дома были больше. Дома чернокожих представителей среднего класса. Гид начал рассказывать о владельце парка такси и владельце чернокожей футбольной команды. Джек думал, что дома принадлежат белым клонам, потому что в палисадниках перед ними прыгали немецкие овчарки. Впереди поднимался дым.

Немец похлопал гида по спине, затем указал на бунгало, которое было больше других и когда-то было королевой улицы. Задымленное обугленное бунгало, с опаленными огнем балками, усеивающими лужайку перед домом.

"Что там произошло?"

Гид повернулся, чтобы поговорить с немцем, не смотрел вперед, не видел дыма, поднимающегося от шин на дороге.

"Это был дом мэра Соуэто. Это работа агитаторов. Его дом был сожжен дотла. Это была попытка агитаторов запугать тех, кто пытается улучшить жизнь чернокожих в Соуэто ... "

Водитель замедлял ход, но он был черным. Он не мог сказать гиду, чтобы она заткнулась и сосредоточилась на том, что происходит перед ними, и сказала ему, что, черт возьми, делать. Через плечо гида Джек увидел симпатичных школьников, которые бежали от баррикады из шин к автобусу.

"Было бы совершенно неправильно думать, что большинство чернокожих враждебно относятся к проводимым нами реформам, лишь очень немногие пытаются саботировать искренние усилия, которые предпринимает президент штата по привлечению чернокожих к местному самоуправлению ... "

Прервавшись на своей речи, гид раздраженно посмотрела на водителя. Автобус был остановлен. Он переключал передачи, искал задний ход и в панике крутил баранку. Она собиралась выразить свое нетерпение водителю, когда увидела бегущих детей.

Джек увидел ярость на их лицах.

Лица были размыты в грязных от пыли окнах автобуса, но гнев был очевиден. Экстатическое отвращение. Поднятые руки, поднятые камни. Мальчики и девочки бегут вместе, кричат вместе.

Автобус стоял через дорогу, двигатель ревел.

Гид пронзительно кричала на водителя и закрывала лицо рукой. Она не должна была кричать на него, она должна была позволить ему разобраться с ними.

Он заглушил двигатель.

На микроавтобус посыпались камни. Ветровое стекло каскадом посыпалось в лицо водителю, на колени гида посыпался дождь из бриллиантового стекла. Джек оцепенел от страха, не мог пошевелиться, не знал, как помочь себе. Все в автобусе кричат, и один из американцев начинает молитву, и немец отводит свою жену от бокового окна и закрывает ее голову своим широкоугольным объективом.

Черные лица на фоне окна. Рука с ножом, кулаки с камнями. Мышцы, чтобы раскачивать автобус. Внутри было почти темно, потому что свет из окна был заблокирован черными лицами, черными телами, черными кулаками.

Все закончилось очень внезапно.

Джек не слышал ни треска газовых гранат, ни скороговорки дробовиков, ни ревущей мощи Casspir A.P.C.

Когда он осознал тишину, он поднял голову. Крики прекратились. Одна из американок захныкала, та, чей муж сказал, что чернокожие просто хотят работать и чтобы их оставили в покое.

Гид дрожала, но держалась прямо, и старательно начала собирать осколки ветрового стекла со своего свитера.

Каспир прошел мимо них. Школьники разбежались.

Casspir налетел на тело ребенка, который был ранен в ноги и корчился, и который был неподвижен, когда снова появился, чтобы видеть из-под широкого тяжелого протектора шин.

Полицейский джип остановился рядом с микроавтобусом.

Джек увидел свирепое выражение на лице офицера, когда тот вылезал. Он не мог уловить детали языка, поскольку офицер осыпал гида бранью на африкаанс. Послание было достаточно ясным, они были чертовыми дураками, что были там, они должны убираться ко всем чертям.

Подавленные, они поехали обратно в Йоханнесбург.

Немец повредил свой широкоугольный объектив, но, клянусь Богом, у него будет пара снимков. Американец из штата Вашингтон объявил, что он сделает пожертвование полиции Южной Африки. Гид смотрела прямо перед собой, обхватив себя руками от ветра, проникающего сквозь неровные края ветрового стекла. Джек кое-что узнал о войне.

Он видел двадцать детей, которые забили бы его камнями до смерти, потому что он был Белым. Он видел, как ребенок, за несколько минут до выхода из класса, стал статистикой смертей, потому что он был черным.

В отеле Carlton, куда их высадил автобус, не было ни прощаний, ни чаевых водителю. Гиду нечего было им сказать, даже о коммунистах и агитаторах.

Он пошел обратно к берегу. Он подошел к этому так спокойно, как только мог, с трех сторон. Никаких признаков присутствия полиции. И, в конце концов, просто дружеское приветствие от дневного портье. Бесконечно сожалею, что у сэра осталось не самое лучшее впечатление от его тура.

Сообщения не было.

∙**

Адвокат снова посмотрел на свои часы. За четыре с половиной минуты это был третий раз, когда он посмотрел на золотой циферблат на своем запястье.

Тюремный офицер стоял позади него, игнорируя его.

Он сел на жесткий деревянный стул и посмотрел через зеркальное стекло в зеркало комнаты, которая была напротив него.

Комната, в которую он заглянул, была во всех деталях такой же, как та, в которой он сидел. В комнатах для свиданий не было никаких украшений. Комната, разделенная стеной и окном из листового стекла. Одинаково расположенные двери в каждой секции. Одинаковые столики под зеркальным стеклом. По одному стулу с каждой стороны стекла и голосовая трубка, похожая на перевернутый слоновий хобот, в которую можно говорить и через которую можно слушать.

Он ненавидел эту маленькую комнату, ненавидел ее каждый раз, когда приходил навестить своего клиента. Его единственной целью было закончить свою работу, вернуться к своей машине, доехать со своим эскортом до шлюзовых ворот во внешней стене, пройти через пункт проверки личности на Soetdoringstraat, выбраться на Potgieterstraat, как только для него это стало хоть сколько-нибудь приличным. Они обращались с ним как с грязью, когда он проходил через проверки, обыски и задержки. Казалось, они презирали его, когда вели через лужайку к комнате для свиданий. Никаких светских бесед, как будто присутствие адвоката, человека, пытающегося обманом отстранить их от работы, было неуместным для их образа работы. Он получил эту работу, потому что однажды представлял интересы Джеймса Кэрью в деле, связанном с незначительным дорожно-транспортным происшествием. На площади Джона Форстера Кэрью назвал имя молодого адвоката, и это был чертовски черный день. Он молил Бога, чтобы он никогда не был вовлечен.

Из-за того, что он был напуган, находясь так близко к навесу для подвешивания, и к человеку, который должен был войти в этот навес, он почувствовал негодование против Кэрью.

Ему позвонил полковник полиции безопасности. Он выдержал лекцию от бурского полицейского.

Он знал, что произошло. Он был адвокатом, и он был гражданином Южно-Африканской Республики. Он сделал все, что мог, чтобы представлять Кэрью при заключении под стражу, на суде и после вынесения приговора. Он не считал возможным, что его клиент откажется от сделки полковника, не тогда, когда веревка была бесповоротной альтернативой. Он сделал все, что мог, для своего клиента, и он молил Бога, чтобы его клиент поступил наилучшим образом для себя и поговорил с полицией безопасности об АНК. Родители адвоката жили в Дурбане; этот город был мишенью для взрыва бомбы на Рождество всех времен; А.N.C. были отвратительными убийцами. Из всего, что он видел о своем клиенте, он не мог отнести его к той же категории. Но тогда Кэрью, несмотря на все сеансы, которые они провели вместе, оставался загадкой для молодого адвоката. У этого человека было прошлое, он был уверен. Природа прошлого, его незнание этого, жгло как негодование.

Он сделал для Кэрью все, что мог, а Кэрью ничего не сделал для него, ничего для себя.

Он был вполне оправдан в своем негодовании.

Он услышал приближающиеся шаги по коридору, звуки, искаженные трубкой, которая была связующим звеном между его внешним миром и внутренним миром Кэрью в подвешенном месте.

Он заранее подготовил, что скажет Кэрью. Он сказал бы Кэрью, что сделал все, что было возможно, чтобы спасти его жизнь. Он сказал бы своему клиенту, что отклонение предложения полковника было актом вопиющей глупости. Он собирался сказать своему клиенту, что было бы пустой тратой времени пытаться подать еще одно прошение о помиловании.

Что, по его мнению, это было чертовски ненужно.

Дверь была открыта.

Джиза ввели в заблуждение.

Поверенный уставился на Джиза через стекло. Он подумал, что его мужчина стал более хрупким, чем когда он видел его в последний раз, как будто он похудел, как будто кожа на его щеках была содрана, а плоть под ней снята скальпелем, а затем кожа снова натянулась, чтобы обвиснуть над впадинами.

Джиз села напротив него.

Боже, как быть резким с человеком, который собирался идти на виселицу.

На лице Джиза появилась легкая улыбка. Адвокат понял. Этот ублюдок знал. Этот упрямый ублюдок знал, что натворил, когда ушел от полковника. Адвокат не мог понять, как человек добровольно повернулся спиной к жизни, не тогда, когда выбор был за ним.

"Хорошо, что ты зашел, молодой человек. У тебя была приятная поездка?"

Адвокат с трудом сглотнул. Негодование умерло в нем. В потоке он сказал Джизу, что юридические возможности были исчерпаны.

∙ ∙*

Это было все из-за серии совпадений.

Поскольку оценщика призвали обратно в армию для прохождения службы в резерве, а другой оценщик был дома со своей женой и новорожденным ребенком, и ее начальник подумал, что для нее было бы полезно побыть вне офиса, Рос ван Никерк отправилась в пострадавший от пожара дом в Сэндтоне. Повар / горничная оставили электрическую жарочную печь включенной на всю ночь. Жарка чипсов, наконец, загорелась на рассвете, опустошив дорогую кухню. В то утро она пошла на работу в белоснежной юбке, и эта юбка была испачкана, когда она ходила по кухне, оценивая ущерб и согласовывая размер претензии. Рос пошла домой переодеться после звонка.

Поскольку ее отец был на работе, а мать - на утреннем бридже, она вошла в дом, в котором, как она ожидала, никого не было, кроме их горничной. Горничная когда-то была молодой няней, но когда Рос и Джен выросли, роль няни исчезла. Она могла слышать горничную в прачечной на заднем дворе. Роз, не представившись, поднялась по лестнице в свою комнату.

Поскольку в комнате Джен играло радио, она подошла к приоткрытой двери. Она удивилась, услышав радио.

Она подумала, что ее брат, должно быть, оставил ее включенной, когда сходил с ума - всегда опаздывал. Она приоткрыла дверь. Комната была пуста. Постель была заправлена. Играло радио.

На маленьком столе из тикового дерева, за которым он занимался, была разбросана куча бумаг.

Поскольку Роз иногда жалела, что не поступила в университет, а не сразу пошла на работу, когда закончила школу, потому что она всегда интересовалась тем, что читал Ян и что он писал в своих эссе, она опустила взгляд на бумаги на столе.

Из-за этой короткой серии совпадений Рос ван Никерк обнаружила, что смотрит на нарисованные планы, сделанные старым венгром для Якоба Тироко.

Она не была дурой. Она сразу поняла содержание карты, нарисованной на самом верхнем листе бумаги. Были нанесены широкие штрихи на дорогах. Потгиетерстраат, Соетдорингстраат, Уимблдонстраат. Рядом с дорогами были нарисованы прямоугольные блоки. Местный, белый политический деятель, Центральная (Старая) Претория, Новая женская организация, Беверли-Хиллз. Она знала, на что смотрела.

Машинально, как будто она ходила во сне, она подняла листок бумаги. Второй лист был нарисован в большем масштабе. Прямоугольный блок, заключающий в себе другой блок, и часть внутреннего блока были прорисованы в деталях. Она читала. Домик у ворот и радиоуправление, деревянные ворота, ступеньки, свет, сторожевая вышка. Она считала измерения. Самая длинная из внешних линий была обозначена как 200 метров, то, что она приняла за внутреннюю стену, было обозначено как 100 метров.

Она услышала, как в туалете спустили воду на лестничной площадке. Ее глаза не отрывались от деталей. Она читала. Коридор, секция C 1, прогулочный двор, посещение r o o m... Она услышала, как Ян шаркающими шагами направляется к своей комнате. .. Она читала. Мастерская, умывальня, подготовительная комната. Она прочитала одно слово... Она услышала, как он, спотыкаясь, направился к ней от двери... Она читала. Виселица... Рука Джен схватила ее, оторвала от газет.

"Какого черта ты делаешь?"

Она повернулась к нему лицом. Он был тем самым мальчиком, но он был не выше ее. Она могла смотреть прямо ему в глаза.

"Ты, черт возьми, спрашиваешь себя, что ты делаешь".

Она никогда раньше не видела такой жестокости на лице Яна.

Она сказала: "Это кровавая измена".

Он протиснулся мимо нее плечом, он хватал бумаги.

Она схватила его за руку.

Она сказала: "Ты не можешь отменить то, что я видела. Я прочитал это слово. Виселица. Эта карта - измена".

Он стряхнул с себя ее руку. На его лице был сильный багровый румянец. Он был уязвим, в ее глазах всегда был.

"Тебе не следовало совать сюда нос..."

"Я прихожу сюда, я нахожу карту тюрьмы Претории. Я нахожу карту места, где вешают людей. Ты должен придумать что-нибудь получше, чем говорить мне, что я слежу ".

Он сунул бумаги в ящик своего стола. Он запер ящик ключом, висевшим у него на цепочке на поясе. Он повернулся к ней, дерзкий, загнанный в угол.

"Итак, что ты собираешься делать?"

"Что, черт возьми, это значит?"

"Ты собираешься донести на меня?"

"Я твоя сестра, Джен. Твоя чертова сестра. Где ты научился такому кровавому говору? Сестра, я поняла".

"Ты идешь к отцу, ты идешь в полицию безопасности?"

"Ради бога, я твоя сестра. Я люблю тебя, ты мой брат ".

Они прильнули друг к другу.

Роз тихо спросила: "Как долго ты жила во лжи, Джен?"

"Я дал клятву хранить тайну".

"Я твоя сестра, я тебе не враг".

"Это была клятва, Рос".

"У нас никогда не было секретов".

"Тебе не понять".

"То, что мой брат замешан в государственной измене, возможно, я бы этого не понял".

"Измена - это их слово. Это не мое ".

"Джен, я люблю тебя, но ты замешана в чем-то, что противоречит закону".

"Это важно?" Он накричал на нее. "Это важно только потому, что это противозаконно? Не разыгрывай из себя буржуазного кретина, Рос. Злу в этой стране приходит конец, его время вышло.

Мы на марше, идем вперед. Для буров и расистов все кончено ... "

"Буры устанавливают законы". Ее голос повысился против его.

"Если ты пойдешь против закона, то отправишься в тюрьму".

"Я дал клятву, Рос".

"Для чего?" Вспышка презрения.

"Чтобы иметь возможность смотреть в глаза мужчинам и женщинам нашей страны. Чтобы у меня была моя гордость. Ты должен бороться с чем-то неправильным. Не так, как эти ублюдочные бизнесмены борются с этим, слащавые заявления о "беспокойстве", поездки на самолете в Лусаку, чтобы умолять Движение за свободу не отдавать все свои акции народу, когда придет революция. Не то что эти дерьмовые либералы из Wits, сплошная моча, сплошная чушь. Я борюсь со злом языком, который понимает система ".

Она фыркнула на него. "Чем ты занимаешься?"

"Я выполняю свою часть работы".

Она ничего не могла с собой поделать, услышав насмешку старшей сестры. "Какова твоя роль? Отправляешь сообщения на своем маленьком мопеде?"

"Моя роль".

"Как маленький Ян ван Никерк может ускорить революцию?"

"Я выполняю свою часть работы".

"Черные бы тебе не поверили".

"Они доверяют мне".

"Как они тебе доверяют?"

Он отвернулся от нее. Он пошел к своей кровати, плюхнулся. Его голова была в его руках.

"Я дал клятву хранить тайну".

"Как они тебе доверяют?"

Она знала, что он скажет ей. У нее всегда была сила забрать у него все, даже то, что было самым

"Драгоценный. Он всегда был слаб в ее руках.

"Это террористы из Африканского национального конгресса? Как они тебе доверяют?"

Он говорил сквозь пальцы. Ей пришлось наклониться вперед, чтобы услышать его.

"Бомба на площади Джона Форстера. Я доставил ее человеку, который ее разместил ".

"Что?" - спрашиваю я. Ее рот расширяется от недоверия.

"Они настолько мне доверяют. Я убрал эту бомбу ".

"Ты мог бы отправиться в тюрьму на всю оставшуюся жизнь".

"Это ужасная причина для того, чтобы отказаться от борьбы со злом".

"Чушь собачья".

Он поднял на нее ясный взгляд. "Ты пойдешь в полицию, Рос".

Она прошипела: "Скажи это еще раз".

"Просто иди в полицию, Рос, сдай меня".

Она сделала шаг к нему. Она подняла руку. Он не дрогнул. Она влепила ему пощечину. Его голова качалась. Она увидела улыбку, которая сияла в ее сторону.

"Что ты собираешься делать?"

Она смотрела в окно. Она увидела, как горничная развешивает белье на веревке. Она увидела рубашки хорошего качества своего отца и нижнее белье хорошего качества своей матери, и она увидела футболки Джен и ее блузки. Она увидела аккуратные сады, утопающие в кустарниках и цветах. Она увидела чернокожего мужчину, собирающего черенки травы. Она увидела их мир, который был удобным и знакомым, а теперь оказался под угрозой.

"Я собираюсь бороться, чтобы уберечь тебя от тюрьмы".

"Что это значит?"

"Это значит, что в одиночку ты будешь гнить остаток своей жизни в тюрьме".

Слова послужили музыкой для Яна ван Никерка.

Он тихо сказал ей, что ему поручено отправиться в определенное место и передать сообщение для человека, который назначит встречу. Он знал имя этого человека. Он сказал, что это был человек, который принес бомбу в полицейский участок на площади Джона Форстера. Он сказал ей, что должен встретиться с этим человеком и передать ему планы Центрального тюремного комплекса Претории.

"Предоставленный самому себе, младший брат, ты будешь гнить всю оставшуюся жизнь", - сказал Рос.

***

Мужчина был белым.

Он родился в Латвии. Он был полковником КГБ, он был отмечен за убийство полицией безопасности и Национальной разведывательной службой в Претории. Он был главным планировщиком операций Umkonto we Sizwe в Южной Африке. Более чем за год до этого он санкционировал взрыв зажигательной бомбы в Верховном суде Rand. Это нападение было одним из длинного списка проектов, которые лежали у него на столе.

Он одобрил бомбардировку штаб-квартиры ВВС в Претории, а также нападения на завод по производству синтетического бензина Sasol, атомную электростанцию в Кебурге и военную базу Вортреккерхоогте. Совсем недавно он санкционировал установку мин на крайнем северо-востоке Трансвааля на дорогах, которыми будут пользоваться гражданские лица, и подрыв шрапнельной бомбы в торговом центре Дурбана, переполненном рождественскими посетителями. Длинная карательная рука полиции безопасности и N.I.S. подобралась к нему совсем близко.

Его бывшая жена умерла, изувеченная письмом-бомбой в своем офисе в Центре африканских исследований в столице Мозамбика.

Встреча проходила в небольшом офисе с кондиционером в задней части комплекса АНК на окраине Лусаки.

Джейкоба Тироко никто не прерывал.

Он изложил свой план. Пять человек, автоматы Калашникова, гранаты, сто килограммов взрывчатки, четыре машины для поездки к границе Ботсваны, мастерство белого эксперта по взрывчатым веществам, который сейчас разгуливает по Южной Африке. Тироко говорил о площади Джона Форстера, он пел о родословной эксперта.

Его выслушали. Он приберег свою старшую карту для конца.

"Я буду руководить кадрами".

Ничто не удивляло этого белого человека. Его брови дрогнули в легком удивлении. Он молчал.

"Я сам вернусь в Южную Африку, на свою родную землю. Я не был там с тех пор, как был молодым человеком. Возможно, это галлюцинация. Возможно, это мой долг перед людьми, которых в противном случае повесят. Я несу за них ответственность, пятикратную ответственность. Ты дал разрешение, я подготовил план. Я не могу избежать своей ответственности... Молодой человек из Йоханнесбурга - сын Джеймса Кэрью, водителя. Сын научил меня жертвенности, когда я думал, что мне нечему учиться. Ради своего отца он готов пожертвовать своей жизнью. Я должен быть готов принести такую же жертву. Они мои сыновья, Хэппи, Чарли, Перси и Том. Что мы делали, когда Бенджамин Молуаз шел к виселице? Мы выступили с заявлениями... На этот раз я не хочу делать заявление!"

"Расскажи мне о Лондоне, товарищ".

"В Лондоне я пошел на прием к врачу".

"Что тебе сказали, товарищ Джейкоб?"

"Проживать каждый день своей жизни в полной мере, наслаждаться каждой минутой каждого дня".

"Есть ли боль?"

"Боль будет ничем по сравнению с радостью, если я смогу дать жизнь своим детям".

"Возможно ли это, вывести их на улицу?"

"Я бы сказал, что незнакомец не мог пронести бомбу на площадь Джона Форстера. Я больше не знаю, что невозможно ".

Боль была глубоко в нижней части живота Тироко. Он поморщился, когда встал, пожимая руку мужчине из Риги. Он выбрал четырех мужчин, которые поедут с ним, которые вернутся с ним в Южную Африку.

Врач не был конкретен, он говорил только о нескольких оставшихся месяцах.

***

Джек вернулся в свою комнату, закрыл за собой дверь, накинул цепочку безопасности, проверил чемодан.

Днем, после событий в Соуэто, ему пришлось заставить себя выйти в город, пройтись по улицам среди чернокожих, побыть туристом. Будьте туристом и тоже наведите кое-какие справки.

Он пошел в маленькую инженерную фирму на задворках ^ вниз от Маршалла. Он спросил о наличии короткой 8-дюймовой железной трубы.

Когда он пересек комнату, он увидел, что на его туалетном столике лежит запечатанный конверт, оставленный там коридорным.

Он увидел жирный почерк. Он думал, что конверт был адресован девушкой.

***

Когда полковник ушел с совещания, он принес к себе в кабинет копию первоначального отчета судебно-медицинской экспертизы.

В стенах коридора на площади Джона Форстера были обнаружены синтетические волокна от дешевой сумки, вмурованные в нее.

Вылетевший через дверной проем на цветочную клумбу обломок металлической банки. Этот первый осмотр показал, что волокна взяты из малоиспользуемого пакета, а кусочек металла размером в пятьдесят центов - из чистой окрашенной банки без коррозии.

Полковник высказал это как свое мнение, что оба предмета были куплены специально для взрыва, для изготовления взрывного устройства, для его ношения.

**

"Мне действительно жаль, Кэрью".

"Спасибо вам, сэр".

"Я не знаю ни одного порядочного человека, который мог бы получить удовольствие от этого момента".

"Я уверен, что нет, сэр".

"За то, что мы делаем в жизни... мы должны отвечать за последствия наших действий ".

"Именно так, сэр".

"Мне не доставляет удовольствия видеть, как человек идет к своему наказанию, что бы он ни натворил".

"Я ценю это, сэр".

Губернатор стоял, выпрямившись, как шомпол, в дверном проеме камеры. Позади него, гласило его сообщение, заместитель шерифа Претории ждал, опустив руки, сцепив ладони перед ширинками брюк. Джиз был в центре зала, он стоял по стойке смирно, положив большие пальцы на швы брюк. Он думал, что сочувствие было искренним. Он думал, что губернатор был честным человеком. Губернатор не напугал Джиза, не настолько, чтобы он мог представить его без сшитой на заказ униформы, без орденских лент, раздетым до трусов. Губернатор был совсем не похож на ублюдка, который управлял Космосом, который был тюремщиком Джиза много долгих лет.

"Мне нравится, когда мужчина идет с гордостью. Мне нравится, когда мужчина ведет себя как мужчина. Я могу сказать тебе вот что, Кэрью, действуй как мужчина, и тебе будет легче. Заключенный, который создает трудности, причиняет вред себе, а не нам ".

"Спасибо вам, сэр".

"Я бы поставил на тебя деньги, Кэрью, что ты уйдешь как гордый человек".

"Да, сэр".

"Я всегда говорю мужчине в это время, что он должен обдумать свою жизнь, подумать о своих делах и остаться с хорошими временами. Мы не хотим никакой меланхолии".

"Нет, сэр".

"Кэрью, ты написал письмо несколько недель назад, я проверил записи, и ты не получил ответа. Мне жаль. Конечно, вам разрешено писать столько писем, сколько вы пожелаете ".

"Писем больше не будет, сэр".

"Есть ли кто-нибудь, с кем нам следует связаться, кого бы вы хотели, чтобы вам предложили условия для посещения?"

"Нет, сэр. Нет никого, кому следовало бы навестить ".

"Скажу вам откровенно, я никогда не встречал человека, который был бы здесь, Уайт, который был бы таким скрытным, как вы. И не о твоем поведении, если можно так выразиться ".

"Да, сэр".

"Есть момент, на который я хотел бы обратить твое внимание, Кэрью. Президент штата отказал вам в помиловании, он назвал дату вашей казни. Из-за границы президенту штата поступило несколько обращений, призывающих его подумать еще раз. От Его Святейшества Папы Римского, Генерального секретаря Организации Объединенных Наций и многих других. Кэрью, ты должен знать, что в этих вопросах президент штата не изменит своего решения. Я говорю вам это, как мужчина мужчине, потому что будет лучше, если вы подготовитесь, не отвлекаясь на ложные надежды ".

"Да, сэр".

"Решение о том, что тебя повесят в следующий четверг, необратимо".

"Я знаю это, сэр".

"Полковник из полиции безопасности, он вернется и увидится с тобой, Кэрью, если ты потрудишься пересмотреть его предложение".

"Мне нечего сказать полковнику, сэр".

13

Он взял такси от отеля до зоопарка Гарденс.

Джек запомнил свои инструкции и смыл листок бумаги в унитаз.

Водитель шипел деревянной зубочисткой, зажатой в его зубах, во время каждой детали вкрадчивого заявления полиции о ночных беспорядках в Кейптауне и Ист Рэнд в утренних новостях. Двое застрелены полицией в Кейпе, и чернокожая женщина сгорела заживо в городке Ист Рэнд.

"Кажется, становится хуже", - сказал Джек.

Водитель такси оглянулся через плечо. "Тебе нужно было бы улыбаться от щек до ягодиц, чтобы думать, что становится лучше".

"Что должно произойти, чтобы стало лучше?"

Таксист удобно устроился на своем сиденье, как будто вопрос был коробкой шоколадных конфет, которыми можно насладиться.

"Мое мнение, придерживайтесь более жесткой линии с черными. Это не то, чем мы занимаемся в данный момент. Верно, президент штата направил военных и полицию в населенные пункты. Неправильно, каждый раз, когда он произносит речь, он говорит о реформе. Результат, они думают, что побеждают, они считают, что если они продолжат убийства и поджоги, то они на пути к власти. С одной стороны, президент штата пытается запугать чернокожих, чтобы они прекратили насилие, с другой стороны, он пытается подкупить их обещаниями.

Двое не спят в одной постели ... "

Джек отодвинулся подальше от глаз водителя в зеркале заднего вида, сделал быстрый, глубокий вдох и спросил: "Ты знал таксиста, которого они собираются повесить?"

"Кэрью, этот ублюдок?"

"Ты знал его?"

"Я сам этого не делал. У меня есть друг, который это сделал ".

"Что это был за парень?"

"Загадочный человек, так говорит мой друг. Когда это имя появилось в газетах, он просто не поверил этому, говорит, что он был очень скрытным человеком ".

Безрассудство в Джеке. "Где он жил?"

"У него была квартира за Береей, меблированная, так говорит мой друг. Когда его арестовали, он дал указания своему адвокату мэну, чтобы все, что было в квартире, было продано и передано в благотворительный фонд детского дома. Мой друг говорит, что там было немного, какие-то мелочи и его одежда, но все это исчезло, как будто он знал, что никогда не выйдет. Мой друг говорит, что раньше он довольно много общался с этим Кэрью, но он никогда ничего о нем не знал. Я имею в виду, они не говорили о семье, просто говорили о моторе, такого рода вещах.

Давным-давно он написал, чтобы спросить, не хочет ли Кэрью навестить его, и в ответ от властей пришло письмо, в котором говорилось, что Кэрью не хочет никаких визитов... В чем твой интерес?"

Джек сказал: "Я читал об этом в английских газетах".

Его высадили у главного входа.

Должно быть, он был одним из первых посетителей в то утро, потому что широкие склоны с осенними деревьями были почти безлюдны. Он шел по серовато-желтым, выжженным лужайкам. Он сделал в точности так, как ему было сказано.

Он пошел в кафетерий, где все еще убирали столы, и заказал чашку кофе. Когда он выпил ее, он пошел прочь мимо большого стервятника с размахом крыльев в высокой клетке, мимо загона, где резвилась молодая горилла, и мимо бассейна с зеленой водой, в котором живут морские львы.

Он понял, почему инструкции требовали, чтобы он следовал установленному маршруту. За ним наблюдали и проверяли, нет ли у него хвоста. Он взобрался на холм и медленно побрел мимо больших кошачьих вольеров. Задолго до того, как наступила дневная жара, и леопарды, ягуары и львы расхаживали взад и вперед. Он сидел на скамейке перед бенгальскими тиграми. Он не оглядывался по сторонам, он не делал попыток идентифицировать людей, которые, как он предполагал, наблюдали за ним. Снова вверх и мимо вони слона и носорога, мимо пчелиного роя крошечных черных детей, гуляющих со своей учительницей, мимо группы неуклюжих мужчин со своими медсестрами. Он следовал инструкциям.

Он поднялся на длинный холм к огромному мемориалу, посвященному победе Британии в Англо-бурской войне почти столетней давности. Он зашел в военный музей. Больше школьников, но это были подростки среднего возраста и белые, и с симпатичной молодой учительницей, у которой был резкий голос, когда она расспрашивала своих учеников о бронетранспортерах Bren, танках Churchill, 25-фунтовых пушках, 88-мм безоткатном противотанковом орудии. Им понадобились бы эти знания, маленьким говнюкам. Их страна переходила на автоматические винтовки, бронетранспортеры и белых призывников в поселках, и к тому времени, когда эти дети откормились, дело могло дойти до танков и артиллерии. Это был плохой образ для Джека. Его мысли быстро перенеслись на Потгитерстраат и Штаб обороны, к ружьям часовых и противопожарным щелям на стенах местного. Плохой, ужасный, кровавый экспресс-ход мыслей, потому что он никогда не верил, что Беверли-Хиллз может быть так хорошо защищен...

Если бы он знал, что она будет так хорошо защищена, тогда Джимми Сэндхэм был бы жив, и Дагги был бы жив, и Джек Карвен был бы в своем офисе, за своим столом, на северной стороне Лезерхеда.

Чертовски поздно, Джек.

Он сидел на скамейке. Он ждал.

***

Джен и Рос спорили полночи напролет. Они поссорились в машине по дороге в зоопарк. Спор продолжался, пока они выслеживали англичанина.

"Насилие ничего не меняет".

"Буры прислушиваются к насилию, они не прислушиваются к дебатам".

"Взрывать людей, убивать и калечить людей, не изменит правительство".

"Перемены придут только тогда, когда контроль над поселками будет потерян".

"Государство привержено реальным переменам, все, что нужно, - это передышка для умеренных со всех сторон, чтобы выйти вперед и договориться".

"Умеренные? О чем они хотят поговорить? Об открытии белых пляжей для купания без разделения? Ты думаешь, в поселках, где они стоят в очереди за благотворительными продуктовыми посылками, заботятся о том, чтобы немного поплавать на пляже, предназначенном только для белых? Умеренные не актуальны, возможно, это было двадцать лет назад, не сейчас. Она о власти, а не о том, на каком пляже вам разрешено купаться. Любой, у кого есть власть, никогда не отдаст ее добровольно. Буров придется лишить власти".

"Твой путь, Ян, только замедляет темп перемен".

"Они играют с реформой, Рос. Они хотят отвязаться от американцев, чтобы они могли вернуться к жизни так, как они всегда жили, белый сапог на черном горле ".

"Ты стыдишься того, что ты белый?"

"Мне не стыдно, потому что я борюсь с белым злом.

Я не просил тебя шпионить в моей комнате. Ты можешь убираться из моей жизни ".

"Я завяз в твоей чертовой жизни. Я твоя сестра. Если ты будешь один, ты умрешь или тебя посадят. Я не отвернусь от тебя. Я хотел бы, но не могу ".

В течение получаса они наблюдали, как англичанин передвигается по садам зоопарка. В "морских львах" и комплексе для больших кошек они разделились и разошлись в разные стороны, чтобы каждый из них мог быть уверен, что у него нет хвоста. Ян думал, что его сестра быстро учится. Он верил, что если бы за ним был хвост, они бы его заметили.

Для Яна было зачаровывающим видеть чистую спину человека, который добился замечательного и принес бомбу на площадь Джона Форстера. Для Рос было восхитительно видеть человека, который приехал в их страну в качестве активиста, который был способен на убийство.

За то, чего он достиг, Ян считал незнакомца героем. За то, что Рос втянула в это своего брата, она считала его врагом.

Они пришли в военный музей.

Через головы и плечи школьников, между курносыми стволами артиллерийских орудий, они увидели его. Это были мальчик и девочка, вышедшие на прогулку, в них не было ничего, что могло бы вызвать подозрение. Они посмотрели на мужчину, который сидел, сгорбившись, на скамейке.

Роз сказала: "Как только ты поговоришь с ним, ты будешь вовлечен в это дело глубже, чем когда-либо прежде. Ты мог бы развернуться, ты мог бы пойти домой. Отец достал бы тебе билет, ты мог бы улететь из страны сегодня вечером. Ты мог бы быть в безопасности ".

Джен сказала: "Я не убегаю".

"Ты не убегаешь, потому что ты не можешь убежать..." Она ненавидела себя.

"Они не прислушиваются к доводам разума. В прошлом году, когда повесили Бена Молуаза, к ним поступали петиции со всего мира.

Им было насрать. Они вздернули его, потому что то, что говорит остальной мир, не имеет значения ... "

"Он был осужден за убийство полицейского".

"Теперь они собираются повесить пятерых человек, и снова весь остальной мир молит о пощаде. Им насрать.

Этот человек знает это, боритесь силой с силой. Сразитесь с силами площади Джона Форстера силой зажигательной бомбы ".

"А Центральный госпиталь Претории?"

"Я не знаю", - сказал Ян.

Схемы тюрьмы лежали у него во внутреннем кармане его ветровки.

"Ты становишься настоящим подонком, Джен".

Они пошли вперед, Ян, прихрамывая, шел впереди, а Рос следовала за ним.

* *

Он обернулся, когда услышал голос. Голос произнес его имя.

Джек увидел мальчика. Он увидел тщедушное тело и худое лицо. Он увидел, как опустилось плечо. Он увидел, что мальчик был калекой. Мальчик стоял за скамейкой, пытаясь приветственно улыбнуться.

Он смотрел в другую сторону. Девочка стояла на два шага дальше, чем мальчик. Симпатичная девочка, старше мальчика, на ней была летняя юбка и блузка, застегнутая до горла. Он мог видеть линии у ее рта, линии напряжения.

"Я Джек Карвен".

"Мне было приказано связаться с вами. Ты следовал инструкциям, спасибо ".

Они уставились друг на друга. Как будто ни один из них до конца не верил в заурядность другого.

Джек улыбнулся, мальчик ухмыльнулся. Джек удивлялся, почему девушка не улыбается.

"Я Джен, это моя сестра. Тебе не нужны больше никакие имена ".

Странно официальная. Джек пожал им руки.

Застенчивость в голосе Джен. "То, что ты сделал на площади Джона Форстера, было невероятно".

Снова тишина. Никто из них не знал, что сказать.

Вне пределов слышимости школьники переползали через корпус самого большого танка в музее.

Ян вытащил конверт из кармана. Он передал ее Джеку. Джек разорвал конверт. Он увидел диаграммы. Он быстро пролистал листы бумаги, хмурый взгляд прорезал резкую черту на его лбу. Он знал, что девушка не сводила с него глаз. До него мягко донесся голос школьной учительницы. Она повысила голос, потому что описывала своему классу циклическую скорострельность крупнокалиберного пулемета времен Великой войны. Он увидел, что диаграммы были деталями Центрального управления Претории. Он увидел расположение Беверли-Хиллз, он понял, почему он не видел стен, когда шел по Потгитерстраат.

"Что происходит сейчас?"

Ян сказал: "Я должен отвезти тебя на север Трансвааля. Там для тебя назначено свидание, недалеко от городка под названием Уормбатс. Это курортный город примерно в ста километрах от Претории. Тебе следует вернуться в свой отель, и ты должен выписаться из своего отеля, затем мы поедем в Warmbaths ".

"Ты знаешь, зачем я приехал в Южную Африку?"

"Нет".

Рос огрызнулась: "И ему не нужно знать".

Джек увидел гнев на лице мальчика.

Джен сказала: "Я всего лишь курьер. Мне приказано доставить тебя на место встречи. Я делаю то, что мне говорят, точно так же, как я принес тебе конверт сегодня, точно так же, как я принес тебе пакет со взрывчаткой ".

"Ты не знаешь, почему мы попадаем в тюрьму?"

"Как он сказал, он всего лишь курьер".

Роз отвернулась, взмахнула юбкой. Джек встал и пошел за ней, а Джен, прихрамывая, последовала за ними. Джек догнал ее.

"Ты не часть этого", - с горечью сказала она.

Ее взгляд был прикован к ее сандалиям, когда она выходила.

Джек продолжает скучать. "Я не часть этого, это правда. В Англии, у меня дома, я не активист, я не занимаюсь политикой. Мне наплевать на эту войну. Я должен быть здесь, вероятно, как и ты должен быть здесь ".

Она откинула голову назад, взъерошила волосы, указала на своего брата позади нее. Она сказала: "Для него это безумие - быть вовлеченным".

"Сумасшедший для всех нас".

"Итак, почему вы почтили нас своим присутствием?"

"Через неделю сегодня моего отца собираются повесить".

Она отвела взгляд. Он увидел, как она закрыла глаза, крепко их зажмурила. Они стояли вместе и ждали, когда Ян поймает их.

∙**

Там было восемнадцать детективов из отделения полиции безопасности в штатском, которые заняли столы в большой комнате, отведенной для расследования. Детективы работали со своими телефонами и записными книжками на восьми этажах над задним залом на площади Джона Форстера.

Десять детективов работали над поиском сумки для захвата.

Восьмой работал над поиском источника канистры с бензином.

Перед каждым мужчиной был коммерческий телефонный справочник района большого Йоханнесбурга. К середине утра считалось, что был идентифицирован производитель сумки, фабрика, использующая синтетические волокна, аналогичные тем, которые были обнаружены судебно-медицинской экспертизой. Затем детективы взяли разделы справочников, чтобы позвонить по каждому номеру, по которому могла быть продана сумка. Информация, предоставленная детективам, указывала на белого нападавшего. Следовательно, было вероятно, что сумка и канистра с бензином, если они были куплены в Йоханнесбурге, были куплены либо в центре города, либо в Белом пригороде. Точек, через которые мог быть продан пакет, было меньше, чем точек для канистр с бензином. Считалось, что решающим окажется пакет, а не банка.

Дважды за это утро полковник спускался на два лестничных пролета в оперативную комнату.

Он не принимал непосредственного участия, пока нет. До его участия в процессе расследования оставалось два этапа.

Во-первых, должен быть определен источник продаж, во-вторых, должен быть описан покупатель.

∙ ∙*

Джейкоб Тироко и его группа путешествовали порознь, но на одном самолете.

У него был танзанийский паспорт. Он никогда раньше не пользовался этим паспортом. Она описывала его как инженера. У него были рекомендательные письма от Отдела развития предприятий Ботсваны, а также от Ботсванской мясной корпорации, для которой, как он мог сказать иммиграционной службе, он проектировал новую скотобойню. У молодых людей было множество паспортов чернокожих африканцев, и у каждого была обложка, позволяющая ему пройти процедуру иммиграции в международном аэропорту Габероне.

Имея больше времени на планирование и прислушиваясь к советам, он мог бы попытаться путешествовать по суше из Анголы или по суше из Мозамбика, что сложно, но возможно.

Самый быстрый путь в Южную Африку лежал через Габероне, а не безопасный.

Прошло восемнадцать месяцев с тех пор, как ночью в Габероне на вертолетах были переброшены разведывательные отряды коммандос, чтобы убить двенадцать товарищей Широко, взорвать их офисы, привезти домой то, что называлось сокровищницей разведывательных материалов. После рейда правительство Ботсваны уступило районы своей суверенной независимости, чтобы позволить тайным сотрудникам Национальной разведывательной службы действовать под различными личинами со своей территории.

Тироко вышел из самолета и направился по летному полю к одноэтажному зданию, в котором располагались залы ожидания и офисы. Он шел почти в тени приземистой, квадратной башни управления воздушным движением. Он был обеспокоен сотрудниками иммиграционной службы. Он должен был беспокоиться о белом диспетчере управления воздушным движением. Была сделана его фотография. Это не было бы хорошим сходством, но это послужило бы подтверждением мнения этого руководителя, сделанного мгновенно, о том, что он видел Джейкоба Тироко.

К тому времени, когда Тироко и четверо его людей забрали свой багаж, встали в очередь на иммиграцию, собрались вместе, чтобы их встретил водитель, с которым они общались, на парковке аэропорта их ждали две машины, чтобы последовать за ними. Там был land rover с опознавательными знаками местной компании safari holiday, за рулем которого сидел белый с чернокожим пассажиром, и был Peugeot 504 универсал, в котором находились трое чернокожих.

В машине, когда она мчалась по дороге Палапье, Тироко сказал своим спутникам, что они пересекут границу этой ночью на обширной территории между Мартинс-Дрифт и Ораньефонтейном, что их перевезут на юг на грузовике, что они встретятся с шестым человеком в месте, где хранились оружие и взрывчатка. Он увидел, что они спокойно отнеслись к тому, что он сказал. Не взволнован. Всем им было около двадцати пяти. Все они покинули Южную Африку детьми, они возвращались домой мужчинами.

Peugeot 504 отставал на восемьсот метров. Это не должно было быть ближе. Если бы машина впереди свернула с дороги с металлическим покрытием, ей пришлось бы сменить асфальт на грязь. Бушующий песчаный шторм означал бы, что нужно свернуть с Палайп-роуд.

***

Джек заплатил наличными за два отрезка стальной трубы.

Чертовски дорого всего за метр в длину за штуку, но сталь была толщиной с ноготь на его мизинце, а диаметр составлял девять дюймов. Это было то, чего он хотел.

Белый в вестибюле инженерного завода пытался завязать разговор с Джеком, в то время как чернокожего послали на задний двор выносить трубки. Джек не ответил, не дал никаких объяснений по поводу покупки трубки.

Он отказался от предложения Белого, чтобы Черный отнес трубку к его машине. Если бы он был южноафриканцем, если бы он остановился, чтобы подумать, он бы позволил чернокожему отнести ее в машину. Но он не хотел, чтобы кто-нибудь мог связать его с Яном, который сидел на заднем сиденье Beetle, или с Рос, которая была за рулем.

В двух кварталах отсюда, на улице Андерсона, Джек снова заплатил наличными за набор тяжелых кусачек для проволоки.

Трубка была на заднем сиденье машины. Чемодан Джека лежал в багажнике.

Они поехали по дороге в Преторию. Они проезжали мимо столицы по пути в Военные бани.

∙**

Капеллан мог бы сидеть на сиденье в туалете, или на кровати рядом с Джизом, или на столе, который мог бы отойти от стены под его шестнадцатью камнями. Он сказал, что слишком много времени проводил сидя, и он встал.

Джиз села на кровать. Капеллан был одет в форму, идентичную форме других офицеров, за исключением фиолетовых нашивок на плечах. Крупный мужчина с большим животом и гривой седых волос, и голосом, который лаял, даже когда он пытался быть добрым.

"Ты дитя Христа, Кэрью?"

Боже, я едва знал капеллана. Он не ходил на воскресные службы капеллана. Религия не была обязательной в Беверли-Хиллз. Когда ты был осужденным, ты мог принять Бога или ты мог оставить Его. Религия, как работа и физические упражнения, была добровольной. Боже, я делал только зарядку.

"Я не молящийся человек, сэр".

Много раз капеллан приносил свой шахматный набор или шашечную доску в камеру осужденного, разговаривал и коротал послеобеденные часы. Он никогда не играл в шахматы или шашки с Джизом. Долг привел его в тот день в секцию С 2 и понукания губернатора.

"Ты сам себе не помогаешь, Кэрью".

"Моя проблема, сэр".

"Ты должен предстать перед Богом в состоянии смиренного покаяния".

В дневные часы пятнадцать тюремных офицеров обслуживали белых осужденных, все умирали от скуки, читали журналы с картинками, чистили свое снаряжение, пинали футбольные мячи на прогулочном дворе, слишком громко смеялись и слишком много шутили. Джиз подумал, не придут ли они, для разнообразия, на цыпочках к двери его камеры, чтобы послушать капеллана.

"Знаешь, Кэрью, многие чернокожие, которые уезжают, благодарят меня прямо перед отъездом. Они благодарят меня, потому что говорят, что обрели покаяние, они говорят, что они в мире с Богом.

Они говорят, что я привел их к Богу... "

Джиз сказал: "Я думаю, тебе нравится здесь работать".

"Ты жесткий человек, Кэрью, без раскаяния".

"Моя жизнь закончится трудным образом, сэр".

Капеллан по-отечески улыбнулся. "Я буду с тобой, когда ты уйдешь".

"Вы бы не пропустили это, не так ли, сэр?"

"Чтобы предложить тебе утешение".

"Ты идешь завтракать после этого?"

"Меня не так-то легко спровоцировать, Кэрью".

"Нам не о чем особо говорить, сэр".

Боже, думал, что капеллан его ненавидит. В глазах мужчины был водянистый блеск, как будто капеллан думал, что этот человек в конце концов сломается и будет звать на помощь. Он думал, что капеллан ничего так не хотел в жизни, как прогуливаться по коридорам Беверли-Хиллз с молодыми чернокожими на пути к их Создателю с миссионерскими гимнами в горле.

"Хочешь, я попрошу хирурга дать тебе успокоительное?"

"Для чего?"

"Мы иногда даем Белым успокоительное".

"Мне ничего не нужно от вас, сэр".

"Другие, они просят выпить, большую порцию виски или бренди".

"Я ничего не хочу, сэр".

"Кэрью, черные поют друг для друга, ты это знаешь.

Когда вы уйдете, с вами будут мужчины, те, кого арестовали вместе с вами, и они будут петь грошовые стишки Африканского национального конгресса. Я не могу поверить, что ты хочешь этого. Я могла бы записаться в церковный хор, чтобы спеть для тебя. Это уже делалось раньше".

"Почему я должен этого хотеть?"

"Будь ты проклят, чтобы дать тебе утешение, чувак".

Боже, подумал, что этот человек, возможно, организовывал службу подтверждения. И хотел ли он цветов, и хотел ли он подстричься, и хотел ли он чистую рубашку? И если бы он сказал, что хочет хор, тогда они могли бы устроиться для уютной беседы, чтобы решить, что должен спеть хор, а затем, подойдет ли выбор для басовых голосов, поскольку им может немного не хватить контральто и сопрано.

"Я больше никого сюда не тащу. Я не собираюсь портить чей-либо еще день ".

Капеллан вздохнул.

"Ты всегда можешь послать за мной. Я всегда доступен".

Капеллан постучал в закрытую дверь камеры.

"Спасибо вам, сэр".

Дверь с грохотом захлопнулась за спиной капеллана. Боже, лежал на своей кровати. У него были сухие глаза. В течение десяти лет в Spac он верил, знал, что команда работает на него. И после десяти лет работы в Spac, были праздники, обеды в ресторане, отчеты для балканского бюро и выходные в доме полковника Бэзила. Он должен был верить в команду, иначе его щеки были бы мокрыми.

Впереди еще один сокращающийся день.

∙**

Джек говорил тихо.

Рос хорошо вел машину. Она сосредоточила свое внимание на дороге, но она слушала.

На заднем сиденье, свернувшись калачиком вокруг металлических труб, Ян молчал.

"... Все то время, когда я был ребенком, мой отец представлялся мне едва ли не самым испорченным человеком, который когда-либо жил. Должно быть, он был отвратителен, потому что он бросил свою жену и сына, оставил их умирать с безличным финансовым соглашением, чтобы убедиться, что они не умрут с голоду. Но я узнал, почему он пропал, и кто был ответственен за него, и как его бросили, но это был только подтверждающий материал для меня. Я бы все равно пришла сюда, что бы он ни сделал, когда ушел от моей матери. Я должен увидеть его, поговорить с ним и довести его до конца, ничто другое не кажется важным. Он самый неудачник, он расходный материал для легионеров... Знаешь, что я хочу сделать? Больше всего на свете я просто хочу провести его по Уайтхоллу, где все наше правительство сидит на задах, и я хочу провести его в комнаты жирных котов, и я хочу сказать, что я сделал то, на что ни у кого из них не хватило смелости. И после этого мне будет насрать на их безопасность и Закон о государственной тайне. Я собираюсь взорвать все это. Мне все равно, кто эти кровавые жертвы, и мне все равно, буду ли я одним из них. В Лондоне есть люди, которые заплатят чертовски высокую цену за то, что произошло. Им придется убить меня, чтобы заставить меня молчать.

"Знаешь, с тех пор, как я начал над этим работать, я никогда даже не думал, что это может не сработать. Да, бывают моменты, когда я не знаю, каким будет следующий этап, как мы собираемся взломать следующую баррикаду, но это произойдет. Когда я приехал в Преторию, тогда это казалось невозможным, как все и говорили мне, что так и будет. После того, как я побывал в штабе местной полиции и министерства обороны, я мог бы собрать вещи и отправиться в аэропорт. Я разобрался в себе. Не имеет значения, насколько это сложно, это должно быть сделано. Я имею в виду, что из этого нет никакого выхода, не для меня.

Моего отца собираются повесить, это начало, середина и конец всего этого, и что-то должно быть сделано ..."

"Даже если это, на самом деле, невозможно?" Ее взгляд был устремлен прямо перед собой.

"Нужно попробовать, потому что он мой отец".

Ян кричал. "Дорожный блокпост".

Джек не видел ее, как и Рос.

Они ехали по Нью-Йорку, чуть дальше поворота на Рэнд Джис-Фонтейн.

Поперек дороги стояли два полицейских фургона, цвета примулы, желтого цвета. Там была короткая очередь из машин. Розенкранц была на пределе своих возможностей. Джек поморщился. Только он знал о взрывчатке в его чемодане. Не сказал ни Яну, ни его сестре, что припрятал пятнадцать фунтов взрывчатки. И тюремные планы... Боль была мгновенной, а затем прошла. Ни одна из машин не подвергалась досмотру. Они были седьмым вагоном в очереди. К ним подошел сержант полиции, останавливаясь возле каждого водителя. Он задавался вопросом, как будет Рос, но не мог сказать. Никто не произнес ни слова в машине, когда подошел сержант. За фургонами был припаркован высокий бронетранспортер, в стороне от дороги. Джек увидел полицейских, стоящих и сидящих под открытым верхом, демонстрирующих автоматические дробовики и винтовки F.N.

"Мы проводим сопровождаемые колонны на протяжении следующих десяти километров, мисс".

"Что случилось?" Спросила Роз тихим голоском.

"Банда чернокожих забросала камнями машину в километре отсюда. Белая женщина, пожилая. Машина съехала с дороги. Эти ублюдки добрались до нее, вытащили ее. У них были камни и ножи, мисс.

Они осветили ее, она была старой леди. У нас там большая поисковая операция, но это дикая местность. Должен был прилететь вертолет. У нее не было бы ни единого шанса".

Джек увидел бледность на лице Роз.

Раздался рев клаксона от A.P.C., и выхлопные газы повалили из его хвоста. Позади них было еще больше машин, сержант уехал дальше. Группа A.P.C. отправилась вниз по дороге, они последовали за ней со скоростью двадцать миль в час.

Рос ничего не говорила. Джеку не нужно было ломать голову, чтобы вспомнить толпу, идущую по убогой улице в Соуэто, и грохот камней по кузову, и тряску автомобиля, и крик женщины из штата Вашингтон. Нетрудно представить последние мгновения в жизни пожилой женщины, когда начали лететь камни, осыпаться окна и толпа материализовалась из высокой травы, окаймлявшей дорогу. Нетрудно увидеть пальцы, вцепляющиеся в дверцы разбитой машины, и поднятые кулаки, и скребущие ногти, и ножи, и камни с острыми краями. Он вздрогнул. Он молился, чтобы она была без сознания, когда они облили ее бензином, бросили спичку. Они проехали мимо сгоревшей машины. На асфальте были следы заноса, затем следы колес на траве, а затем почерневшее окружение там, где земля была выжжена рядом с машиной и под телом женщины.

Роз вырвало. Джек отвел взгляд. Ян тяжело дышал.

Она прорычала: "Великий кровавый день для борцов за свободу".

Ян поднялся к ней. "Конечно, они жестокие. Что еще им может дать режим, при котором они живут?"

"Это работа людей, которых ты так чертовски любишь".

"Я не оправдываю этого, и A.N.C. не оправдывает этого, но когда ты относишься к людям как к грязи, они будут вести себя как грязь".

"Жалкие оправдания".

"Это цена, которую белым придется заплатить за полвека неприкрытого расизма".

"Детские лозунги".

"Подумайте обо всех чернокожих детях, которых застрелила полиция".

Она оставила за ним последнее слово. Рос поехал дальше в сторону Претории. Всю свою жизнь она оставляла последнее слово за своим братом. Вот почему она ехала на своей машине на север, вот почему она вошла в состояние безумия. Семейные узы захватили ее. Она поняла молодого человека, сидящего, склонившись, на переднем сиденье рядом с ней. Она верила, что ее брат так же пленен ею, как и он своим отцом.

* * *

Белый из safari land rover наблюдал, как чернокожие выбили сопротивление из водителя пикапа.

Они выследили пикап после того, как он свернул с дороги на Палапье, когда он направлялся на юг к пограничным деревушкам Шервуд Ранч и Селика. В бинокль они наблюдали, как Джейкоб Тироко и четверо других мужчин выходят из машины и разгружают свои сумки. Когда машина вернулась на дорогу, она была заблокирована.

Водитель был верным членом Движения, но избиения и пинки были жестокими. Водитель сказал своим похитителям, что к пожилому мужчине в его машине обращались "Товарищ Джейкоб". Он сказал им, что этот товарищ Джейкоб говорил о нанесении серьезного удара по Движению. Он сказал им, что старик говорил о Военных банях.

Когда ему больше нечего было им сказать, водителя забили до смерти. Удары ботинками в живот и по голове убили его. Пинки были безжалостными. Когда он был мертв, его оттащили к его собственной машине и бросили внутрь.

Предполагалось, что он должен быть найден.

Белого удивило, что чернокожие под его командованием с таким энтузиазмом пинали жертву своего цвета кожи.

Уайт работал над тем, чтобы протянуть пятьдесят футов радиоантенны от коротковолнового передатчика в "лендровере" к ветке высоко на терновом дереве.

Его закодированную передачу прослушивали в офисах полиции безопасности в Потгитерсрусе, в 160 километрах отсюда.

***

Джейкобу Тироко и его команде предстояло пройти пешком через всю страну до дорожной развязки за пределами Монте-Кристо, в десяти километрах. В полночь их должны были встретить на перекрестке дорог и отвезти на грузовике на место встречи к северу от Военных бань. Он верил, что они смогут преодолеть это расстояние до того, как забрезжит утренний свет. На месте встречи они найдут тайник с оружием и взрывчаткой, зарытый там более двух лет назад.

Они двигались по азимуту компаса.

Тироко было трудно удерживать свое внимание на звериной тропе перед ним, и на сухой траве, которая хрустела под ногами, и на разбросанных ветром ветках, которые хрустели под его поступью. Он пришел домой, он снова был у себя дома. Аромат скраба был ему так же знаком, как тело его матери, когда он был ребенком. Запахи дома, и жужжание насекомых, и страх перед змеями, и яркий свет ясного солнца, сияющего над его родиной. Нигде больше в Африке он не ощущал таких запахов, звуков, яркого солнца, как во время похода к Монте-Кристо, возвращаясь в свою страну, на свою территорию боевых действий.

* **

В оперативном центре на базе Хоэдспруит, где базируется 31-я эскадрилья (вертолеты), они следовали знакомому распорядку.

"Пума" получила задание взлететь ближе к вечеру и достичь точки вторжения на границу до наступления сумерек. Добыче нужно было дать время отойти от границы и, таким образом, не знать о военных действиях позади них.

"Пума" была старой доброй рабочей лошадкой, с импровизированными запасными частями, которая в течение восемнадцати лет выступала под флагом Южной Африки.

Под грохот винтов он взлетел в низкие косые лучи солнца. Позади двух пилотов стояли восемь белых солдат разведывательного отряда коммандос, кинолог со своим золотистым лабрадором и костлявый бушмен. На бушмене были только шорты, его копна черных волос была перехвачена зеленой теннисной повязкой от пота. Он говорил только на своем родном языке, языке региона Каванго в Юго-Западной Африке.

Офицер, командующий охотничьей командой, получил точные указания относительно вторжения на границу.

Когда они заходили на посадку и смотрели вперед, на Ботсвану, пилоты увидели машину, припаркованную на грунтовой дороге, а отъезжающие от нее "лендровер" и универсал.

Бушмену потребовалось всего несколько минут, чтобы быть уверенным в своей отправной точке. Когда становилось слишком темно для него, собака бралась за выслеживание.

Идти по этому пути было несложно.

***

Розенкранц въехал на плохо освещенную единственную улицу Бань войны.

Они зарегистрировались в отеле. Они сняли одноместные номера.

На стойке регистрации, когда они записывали вымышленные имена и адреса в книгу, Рос заметила владельцу, что они прерывают путешествие на северо-запад, к плотине Эбенезер, где ее брат и его друг будут рыбачить.

14

"Если бы они знали, чем увлекался Ян, мои мама и мой папа, они бы умерли".

"Я сказал своей матери, что еду сюда, чтобы привезти отца домой - это, должно быть, прозвучало так глупо, что она не стала со мной спорить".

"Быть сумасшедшим - это не значит быть предателем".

"Ты должен жить своей собственной жизнью, для себя, ты не можешь жить своей жизнью для своих родителей".

"Попробуй сказать им... - Розенкранц рассмеялась.

Ян был в отеле.

Джек и Роз шли по тротуару улицы, которая пересекала Военные бани. Отрывочный разговор, и он стирался, когда проезжали большие грузовики с прицепами.

Дорога через Вармбаты была основным маршрутом из Йоханнесбурга и Претории в Потджитерсрус, Питерсбург и Луис Трихардт и далее к границе с Зимбабве. Дорога грохотала под грузовиками. Джеку нравился этот маленький городок, это был побег от угрозы городов. Сельскохозяйственная страна.

Он встретился с фермерами предыдущим вечером.

Вместе с Джен и Рос он спокойно поужинал в столовой отеля. Он отправился за тягучей картошкой и поделился тем, что не смог съесть, с гостиничным котом. Это был тихий ужин, потому что брат и сестра спорили в ее комнате, и им нечего было сказать друг другу в присутствии Джека. Он подумал, что она, возможно, плакала перед тем, как спуститься к ужину. Ее глаза покраснели, а верхняя часть щек надулась. Возможно, это было просто напряжение от поездки, но он подумал, что она плакала. Он оставил их после ужина и пошел в бар. Одно из тех ужасных появлений Бога. Разговоры прекратились. Трель шума, когда он открыл дверь, тишина, когда он вышел вперед, чтобы его обслужили, когда на него посмотрели и раздели для получения информации. Они бы знали, что он англичанин, с того момента, как он открыл рот, чтобы попросить Замок. Ему повезло, потому что у старого зануды, который примостился в углу бара, был внук в Англии, в сельскохозяйственном колледже на Западе. Джек слушал и громко смеялся над шутками алкоголика, и его включили в раунд, и он отстоял половину бара самостоятельно. Они были здоровенными парнями, молодые фермеры. Он знал, что они думали, что с ним все в порядке, потому что каждый из них в течение долгого вечера приходил к нему, чтобы попробовать свой английский. Там не так много говорилось о политике, немного ближе к концу. Джек думал, что все они были чертовски сбиты с толку. Что, черт возьми, делало их правительство? Что это были за дерьмовые разговоры о реформе?

Собирался ли президент штата передать страну кафрам? Забавно для Джека, потому что дома президента штата считали верховным жрецом консерватизма.

В баре "у Брауна" президент штата был миссионером либерализма. Ему очень понравились молодые фермеры, и это был хороший вечер, и это стоило ему трех посещений туалета на открытой веранде из его комнаты.

Джек и Роз свернули с главной дороги.

Рос указала ему на красные, истертые непогодой камни на могилах треккеров девятнадцатого века. Они вошли в сеть прямых улиц, ограниченных бунгало и великолепными садами. Цветущие кустарники, подстриженные газоны, цветущие клумбы, жужжание косилок и шипение водопроводных труб.

"Джен права", - сказал Джек. "Он встал на чью-то сторону, и он прав, потому что это не может продолжаться долго".

"В чем он прав?"

"Что это не может длиться долго, что все вот-вот рухнет. Она прекрасна и обречена, потому что никому за пределами Белой Южной Африки на тебя наплевать. Не европейцы, не американцы, не австралийцы. Никто и пальцем не пошевелит ради тебя, когда все пойдет наперекосяк".

Она посмотрела на него. У нее был маленький и симпатичный ротик. Прядь волос упала ей на лицо.

"Я не хочу лекций, Джек, и я знаю, чего я хочу от своей страны. Но мой способ попасть туда не включает в себя старушек, которых вытаскивают из их машин, режут ножом и сжигают ".

Он подумал, что она прекрасно ходит. Ему показалось, что ее бедра сладко покачиваются. Она скрестила руки на груди, ее груди были приподняты, чтобы сильно прижаться к мятому хлопку блузки. На ней была та же одежда, что и накануне.

"Волнует ли людей то, что они здесь зависают?" Спросил Джек.

Он увидел, как она нахмурилась и ее брови поднялись. Они были парой, гуляющей по залитому цветами пригороду, вдали виднелся голубой горный хребет, и он попросил ее рассказать о судебном приговоре, по которому человека следует вешать за шею до тех пор, пока он не умрет.

"Это не проблема. Принято считать, что наказанием за убийство является смерть через повешение. Вы видели, на что они похожи, наши черные. Повешение защищает нас, белых. Подавляющее большинство поддерживает идею hanging ".

"Если бы это был не мой отец... "

"И если бы это был не мой брат".

"... тогда я, вероятно, подумал бы то же самое".

"Если бы в этом не был замешан мой брат, я бы не перешел тебе дорогу, даже если бы ты истекал кровью в канаве".

Он опустил голову. Он зашагал быстрее. Так же, как он вовлек ее брата, он вовлек и ее. Точно так же, как он вовлек Сэндхэма и Дагги.

"Что бы ты сделал для своего брата, Рос?"

"Я бы сделал для него то, что ты делаешь для своего отца".

"А после сегодняшнего?"

"Мы высаживаем тебя сегодня днем, разворачиваемся и мчимся изо всех сил обратно в Йоханнесбург. Я выдвигаю Яну свой ультиматум, громкое слово вместо громкой речи, я говорю ему, что он увольняется, или я доношу на него. Мне не нужно идти в полицию безопасности, говорю я своему отцу. Он сделает так, как скажет ему мой отец, или мой отец выдаст его. Это то, что происходит сегодня и после сегодняшнего. Я не собираюсь тратить следующие недели и месяцы на размышления о том, насколько близко какой-то полицейский с поросячьими глазами подбирается к Яну, и будь я проклят, если собираюсь провести следующие несколько лет, тащась за белыми политиками в Центральном управлении Претории ".

Они повернули назад. Он не мог придумать, что ей сказать. Он должен был иметь возможность поговорить с ней, потому что она не была активисткой, как и он. Они были недалеко от отеля, когда она остановилась как вкопанная, повернувшись к нему лицом. Они были в лучах солнца, на широком тротуаре, их запорошили проезжающие по дороге грузовики.

"Пожалуйста, если ты в ловушке, то пусть тебя убьют".

Джек покосился на нее. "Великолепно".

"Если тебя удержат, они заставят тебя говорить. Если ты заговоришь, Джен будет замешана ".

"И ты будешь замешан, если я заговорю".

"Так что просто дай себя убить". Она была зла, потому что он смеялся. "Я абсолютно серьезен. Самое приличное, что ты можешь сделать, если ты в ловушке, - это позволить себя убить ".

Джек выпрямился. В его голосе была притворная торжественность. "До свидания, мисс ван Никерк, это было самое приятное знакомство".

"Ты довольно обычный, ты знаешь это?"

"Что это значит?"

"Настолько обычная, что ты довольно интересен... Если бы ты был наемником или если бы у тебя были какие-то политические пристрастия к борьбе с расизмом, Боже, ты был бы скучным. Ты обычный человек, обычные взгляды, обычная жизнь. Когда я читаю тебя, в твоей жизни никогда не происходило ничего необычного. Затем ты сел на самолет, затем ты поджег заднюю часть полицейского участка, затем ты планировал взорвать свой путь в тюрьму для повешенных. Но это не меняет тебя, не мешает тебе быть просто обычным ".

Он взял ее за руку. Она не пыталась отстраниться.

"Спасибо тебе за то, что ты для меня сделал".

"Будь ты проклят, если попадешься в плен".

Они вошли в отель. Они поднялись наверх, чтобы упаковать свои сумки. Позже они оплатят счет, расплатятся и вместе поедут на встречу, назначенную Джен.

Джек мог представить это. Машина останавливалась. Он бы ушел. Машина бы уехала. Его встретили бы на рандеву. Он никогда больше не увидит ни машину, ни мальчика с искалеченной ногой, ни хорошенькую девушку, которая не потрудилась привести себя в порядок. В своей комнате, прежде чем бросить в чемодан вчерашние носки и рубашку, он просмотрел планы Центра Претории. К тому времени, когда они встретятся позже в тот же день, у него будет зародыш стратегии, которую он сможет предложить Тироко.

* **

Бушмен и собака привели войска к перекрестку дорог за пределами Монте-Кристо.

В ночной бинокль они наблюдали за пятью мужчинами, которые ждали, когда их заберут. Они видели, как они ели и мочились. Они слышали журчание их голосов. Они обратились по радио за необходимой поддержкой. Это была прекрасная лунная ночь. Идеальная ночь для операции. Они видели коллекцию Тироко и его товарищей. По радиосвязи было передано описание транспортного средства и его регистрационный знак.

Мотоцикл, ехавший без огней, подобрал транспортное средство в Эллисрусе, к югу от Монте-Кристо. Это был единственный маршрут, по которому могло проехать транспортное средство. За мотоциклом двигался автомобиль-седан без опознавательных знаков, в котором находились еще четверо членов Recce Commando. За машиной следовали всю ночь, когда она двигалась на юг через горы Уотербердж в направлении бань войны.

"Пума" прилетела снова и совершила ночную посадку на игровой площадке школы в Монте-Кристо и разбудила деревню, когда забирала войска. По ретрансляционной радиосвязи пилот смог поддерживать контакт с автомобилем, который следовал за мотоциклом, следовавшим за автомобилем Тироко. "Пума", радиус действия которой составлял 570 километров, без труда поддерживала контакт до того, как в кабину пилота было передано последнее сообщение примерно в четырех километрах к северу от боевых бань.

***

Утро редкого волнения для полковника.

Расследование взрыва бомбы в коридоре десятью этажами ниже больше не было приоритетом. Его план лично допросить методистского священника, белого и пожилого, обвиняемого в подрывной деятельности, был отложен. Отложили в сторону и материалы дела, по которому должны были быть осуждены двое, а возможно, и трое из руководства F.O.S.A.T.U.

Одна папка на столе полковника. Название, написанное по трафарету, было "ДЖЕЙКОБ ТИРОКО". В верхней части файла была распечатана фотография, сделанная в аэропорту Габероне. На снимке был изображен худощавый, незначительный мужчина, идущий по асфальту, и было что-то в выражении его лица, что сказало полковнику о боли, как будто ветер застрял у него в кишечнике.

Папка была толщиной в три четверти дюйма. Разведывательные материалы, собранные за многие годы в Габероне, Мапуту, Луанде, Лусаке и Лондоне, а также для приукрашивания были приведены заявления людей из "отрядов самоубийц", которые позволили захватить себя... Полковника всегда забавляло, что кадрам АНК нравилось называть себя "отрядами самоубийц", а затем отбрасывать оружие и вылезать из укрытий с высоко поднятыми руками... Он хорошо знал Джейкоба Тироко, так же хорошо, как знал старого друга. Он думал, что у него достаточно доказательств, чтобы посадить его на двадцать пять лет. Он был менее уверен, что сможет предъявить Тироко обвинение в убийстве без смягчающих обстоятельств.

Было бы хорошо повесить этого человека, было бы разочарованием только запереть его. Будет ли Тироко повешен или его посадят в тюрьму, будет зависеть от того, какую информацию этот ублюдок предоставил своим следователям. Если бы он заговорил, его бы повесили. Ясный путь. Полковник будет отвечать за допрос, отвечать за то, чтобы заставить его говорить. Фотография понравилась полковнику. Если бы Тироко было больно, если бы у него болел живот, тогда это облегчило бы работу по поднятию ублюдка на виселицу. Ловушка.

По последнему сообщению, Тироко и четверо других чернокожих мужчин пересекли границу и теперь отдыхают, место его отдыха окружено спецназом разведки.

Солдатам было приказано воздержаться, пока не станет ясно, состоится ли дальнейшее рандеву. Ему сказали, что военные выдвинутся к середине дня, что сразу после его ареста Тироко будет доставлен вертолетом в Йоханнесбург.

Полковник размышлял, чем это грозит, почему человек с таким положением, как у Тироко в Умконто ве Сизве, осмелился вернуться в Южную Африку, когда у него зазвонил телефон.

Это была прямая линия с номером, которого не было в списке. Он потянулся за ней. Он услышал голос своей жены.

Читал ли он утреннюю газету? О тете Энни?

Нет, моя дорогая, он этого не делал.

Значит, он не знал, что вчера днем тетя Энни, сестра его шурина, была убита черной толпой на Преторианской дороге?

Для его жены и для него самого она всегда была тетей Энни, хотя всего на несколько лет старше их. Суровая пожилая леди, и она подарила им в качестве свадебного подарка серебряный чайник, которым они всегда пользовались днем, когда он был дома.

Он утешал свою рыдающую жену. Он сказал, что не сможет вернуться домой до рассвета, убедил ее немедленно отправиться и провести день со своим братом, возможно, лучше всего тоже остаться на ночь. Он повесил трубку.

Наземные мины, бомбы, убийства, беспорядки, а также избиение и сожжение тети Энни. И статистика восстания растет по спирали.

Как будто крыша дала течь, и с той скоростью, с какой утечка была перекрыта, через нее просачивалось все больше источников воды. Это были ублюдки вроде Тироко, которые пробивали крышу киркой, заделывали протечки, убили старую тетю Энни, которая приходила на чай на каждую годовщину их свадьбы и которая наливала из серебряного чайника.

***

Тироко лежал на спине. Его постелью была солома, вырванная из тюка, перевязанного бечевкой. Он был единственным, кто не спал. Мальчики спали, похрапывая на крыше коровника.

Они приехали в темноте и, спотыкаясь, свернули с дороги по неровной земле к коровнику. В этом месте воняло животными. Сарай использовался фермером для хранения, а также в тех случаях, когда у него был трудный отел и корова нуждалась во внимании. Они раскопали заднюю стену сарая, чтобы обнаружить тайник с оружием. Каждая из штурмовых винтовок A.K. 47 была хорошо запечатана в пластиковые пакеты, каждая была сухой и смазанной.

Они забрали пять винтовок, хранившихся в сарае. Они также забрали 50 килограммов пластиковой взрывчатки, а также детонаторы и запальную проволоку. То, что им было не нужно, они снова похоронили под землей и навозом.

С первыми лучами солнца он дополз до места, где перекрывающиеся металлические стены сарая были разнесены зимними штормами. Коровник находился на возвышенности. Он мог видеть, где рядом проходила дорога, где их высадили после поездки с Монте-Кристо, и он мог видеть вдалеке зернохранилища Военных бань.

Он пытался заснуть. Боль разъедала его изнутри. Возможно, это был долгий перелет из Лондона, а затем перелет из Лусаки в Габероне, который вызвал боль. Возможно, это была потрясающая поездка из Монте-Кристо. Это могло быть из-за двадцати четырех часов без еды. Возможно, это был страх. Боль в животе была острой.

Путешествуя с мальчиками, он многому научился. Каждый из них выглядел достаточно хорошо в тренировочных лагерях, и инструкторы из Германской Демократической Республики сказали, что они были не хуже других, и Тироко думал, что они были хороши, пока он не пошел с ними. Теперь он думал, что они были дерьмом, потому что они несли ему чушь о приветственном восстании. Ни малейшего намека на опасность прихода чужаком на их собственную землю. Им предстояло привести себя в форму и многому быстро научиться за время, проведенное здесь, до тюрьмы.

Он лежал на спине, страдая от боли, и думал об англичанине. В нем закипала тревога из-за еще не обговоренного дела. Хэппи, Чарли, Перси и Том содержались в камерах на противоположной стороне Беверли-Хиллз от Джиз Кэрью, и с ними нужно было связаться до нападения на кесарево сечение... Он думал, что Джек Карвен поймет, что четверо мужчин должны прийти раньше одного.

Тироко неуклюже поднялся на ноги. Движение причинило ему боль. Он вышел через открытую дверь. Он вдохнул прохладный чистый воздух своей родной страны. С этой высоты открывался вид на раскинувшийся город, а за ним - затуманенный плоский вельд. Это было правильно, что он должен был вернуться, что перед смертью он должен был понюхать воздух своего дома.

Он присел на корточки рядом с кустом. В его кишечнике была вода, и у него не было бумаги, чтобы вытереться. Когда он встал и подтянул брюки, он увидел, что на его теле была кровавая слизь.

Он не видел никакого движения, кроме птиц, скользящих по высокой траве, он не слышал никаких звуков, кроме их пронзительных криков.

* * *

Солдаты, которые наблюдали за коровником, были элитой Сил обороны Южной Африки. Они привыкли к более суровым задачам, чем это. В полной и неподвижной тишине они залегли в укрытии, в ближайшей точке в ста метрах от ржавого металлического здания, наблюдая за четырьмя стенами из-за пулеметов и автоматических винтовок. Они видели, как Тироко вышел из сарая. Было замечено, что у него не было бумаги.

В шестистах метрах от нас, там, где дорога поворачивала, скрытая эвкалиптовой рощицей и кустарником, была припаркована машина, которая приехала за Тироко из Эллисруса. Четверо мужчин, которые сидели в машине или присели на корточки возле нее, были одеты в гражданскую одежду, брюки и свитера. Их волосы не были коротко подстрижены в стиле милитари, двое были бородатыми. Они были ничем не примечательны.

В роще притаились кинолог, его лабрадор и Бушмен.

Все смотрят до середины дня, чтобы увидеть, будет ли контакт.

* * *

Розенкранц уехал из отеля. Было чуть больше часа, но они так и не удосужились поесть. Они не были голодны, и Ян отпустил тонкую шутку о том, что Джек хочет подождать, пока он сможет поесть кукурузной каши со своими друзьями.

Джек сказал, что "У Брауна" было что-то похожее на картинки с мальчиками-ковбоями. Открытая веранда, распашные решетчатые двери с улицы в бар, плакаты для субботнего вечера живой музыки и танцев, резьба в столовой, которая представляла собой рельефную винтовку F.N. Джек сказал, что до конца своих дней он будет помнить пружины в своей кровати. Рос ничего не говорила. Они пошли прямо по главной дороге, затем свернули в сторону гор. Мимо огромных современных углов крыши Голландской реформатской церкви, вверх по прямым полосам асфальта, которые делили пополам территорию бунгало, мимо Белой школы, где маленькие мальчики тренировались по регби, а девочки играли в хоккей. Джек думал, что Warmbaths - это оазис. Внезапно они оказались за пределами города, лужайки и жилые дома уступили место пастбищам. Оставалось пройти еще три километра, прежде чем бледно-пыльная дорога впереди начала подниматься к предгорьям, а затем в горы. Возвышенность была затянута серой дымкой, прохладной и без угрозы.

Ян говорил с Рос на африкаанс. Она кивнула. Джек почувствовал, что они близки к точке высадки.

Ян перешел на английский.

"Мы почти не останавливаемся ради тебя. Вы можете увидеть это место с дороги, вот что говорилось в моем сообщении. Это место, где они могут держать скот, если погода плохая. Тебе придется нести все это самой, свою сумку и принадлежности для тюбинга".

"Это прекрасно".

Солнце было высоко. Свет заливал их сквозь окна машины. Роз опустила окно, Джек последовал за ней.

Ему в лицо ударил порыв ветра, ее волосы струились по ее щекам, носу и рту.

"Вот оно".

Ян наклонился вперед между их плечами. Он указал вперед, через ветровое стекло, под центральным зеркалом. На мгновение солнце осветило крышу здания, которое стояло в стороне от дороги. За этим местом была группа высоких деревьев. Лишь на мгновение свет упал под этим особым углом и отразился от жестяной крыши.

"Мы высадим тебя у тех деревьев. Подожди, пока мы уйдем, десять минут, прежде чем двигаться ".

"До свидания, и еще раз, спасибо тебе", - тихо сказал Джек.

"Удачи, Джек. Я надеюсь, у тебя все получится", - яростно говорит Ян.

"Я посажу тебя на тех деревьях", - сказала Рос.

Джек ухмыльнулся. "Не исключено, что мы этого не сделаем".

Последнее из больших хвастовств. Они потеряли сарай из виду.

Громкое хвастовство было в порядке вещей для его матери и прекрасно для Джорджа Хокинса, отлично для Дагги, блестяще для этих детей.

Розенкранц тормозил. Хвастовство прекратилось, когда он присоединился к людям Тироко. Джек подумал, что это знакомые деревья, стволы с ободранной корой, но он не мог подобрать им названия.

У дороги в тени деревьев была припаркована машина.

Джек увидел двоих спереди и двоих сзади в салоне-вагоне.

"Я не могу посадить тебя рядом с ними", - сказала Рос.

Они проезжали мимо машины.

В мгновение ока Джек увидел, как пассажир на переднем сиденье наклонился вперед, что-то держа в руке, а ладонь прижата к уху. Как вспышка, Джек услышал искаженный обрывок радиопередачи. Просто вспышка...

Он услышал радиопередачу.

Он повернулся к Розенкранцу.

Его голос был шепотом. "Просто продолжай идти".

Она повернулась к нему, приоткрыв рот.

"Никаких резких движений. Не замедляйся, не ускоряйся".

Ее лицо было омыто вопросами.

"Просто веди машину, как будто это нормально, как будто для нас здесь ничего не важно".

Джек слышал, как у нее вырывается дыхание.

"Не оборачивайся, не оглядывайся назад".

Боже, и он хотел оглянуться назад. Он хотел оглянуться назад, на припаркованный зеленый седан, и посмотреть, обратили ли внимание мужчины внутри на проехавший мимо "Жук".

"Просто езжай дальше, как будто это естественно".

За деревьями он увидел дорогу для скота, ведущую от железных ворот через грубо огороженное поле вверх по склону к коровнику. Он не мог видеть никакого движения у сарая. Над двигателем раздавались резкие крики птиц. Он почувствовал пальцы Джен на своем плече.

"Не останавливайся, поезжай дальше", - рявкнул Джек на Рос.

Боже, девушка была хорошей, не спорила, не огрызалась.

"Продолжай ехать", - хрипотца в голосе Джека.

Они продолжали медленно подниматься по склону. Джек вытащил карту из отделения для перчаток. Он развернул ее на коленях.

Его палец искал "Бани войны".

Девушка была великолепна, девушка вела машину, не отрывая глаз от дороги, как будто это была воскресная прогулка.

"Когда мы проходили мимо припаркованной машины, вы что-нибудь слышали?"

"Я почти не видел машину".

"Это было радиообращение".

"Ну и что?" Ян заговорил раньше, чем успел подумать.

"Здесь не будет такси. Это было радиосообщение, которое означает, что это полицейская машина. Продолжай, парень".

"Господи..."

"Это означает, что падение находится под наблюдением".

"Черт..."

Рос был невыразителен. Ян откинулся на спинку своего узкого места рядом с металлическими трубами. Джек вернулся к карте.

Он долгое время корпел над ней. Он проследил маршрут до Мабулы, затем по второстепенной дороге до Ройберга, а затем до поворота на перевал Рэнкина через горы, пересечения реки Могол и обратно в Нилструм, который находился в двадцати милях к северу от Уормбатса. Не измеряя расстояние пальцем, он подумал, что все путешествие составило более ста пятидесяти километров, и это был самый прямой путь к Баням войны, не нужно снова спускаться по дороге мимо коровника и мимо припаркованного зеленого автомобиля-салона.

"Если они там, в сарае, и полиция нападет на них, что они будут с ними делать?" Спросил Джек.

Приглушенный ответ от Яна. "Они забирали их в полицейский участок в Warmbaths. Оттуда они, вероятно, вертолетом отправили бы их в Преторию или Йоханнесбург ".

"Я должен знать, что с ними происходит".

Ян вспыхнул. "Это не за нами следили".

"Чертовски неактуальна прямо сейчас".

"Я должен посмотреть, что произойдет".

Он указал Роз маршрут, которым он хотел, чтобы она следовала. Она кивнула, она была бесстрастна.

"Это нормально?" Спросил Джек.

"Я просто твой шофер", - сказал Рос.

***

"Ты знаешь, что там, Кэрью, и ты знаешь, что это то, чего я никогда не думал, что ты позволишь мне увидеть, слишком верно".

"Что там, сержант Остхейзен?"

"Разве ты сам не видишь, что там происходит, Кэрью?"

Сержанту Остхейзену понравилась небольшая игра. Ему понравилась детская загадка. В основном Джиз ублажал его. Большую часть времени за последние тринадцать месяцев Джиз ему подыгрывал. Черт возьми, хотел ли он пошутить в тот день.

"Я не вижу, что там что-то есть, сержант".

Джиз расхаживал по бетону прогулочного дворика. Иногда двор казался ему достаточно большим, чтобы по нему можно было прогуляться. В тот день он был зажат в стенах, заперт тенями от решетки на крыше на земле. Остхейзен стоял у запертой двери, которая вела в коридор и камеру Джиза.

Его руки были сложены на груди. Огромные скулы на его подбородке раздвинулись в улыбке.

"А теперь, давай, Кэрью. Ты стараешься не для меня ".

Боже, Остхейзен казался таким толстокожим и в то же время таким врожденно добрым, что ему редко удавалось быть резким с этим человеком.

Честно говоря, Джиз думал, что раздавить Остхейзена будет дешево. Ничего общего с дисциплинарными мерами, которые стояли в очереди за Остхейзеном, не так много привилегий, которые они могли отнять у человека, когда они планировали лишить его жизни в течение недели. Он возненавидел бы себя, если бы расправился с сержантом Остхейзеном. Но будь я проклят, если в тот день ему захотелось поиграть, и будь я проклят, если он знал, как сказать старому дураку, чтобы тот заткнулся.

Возможно, Остхейзен знал о желании Джиза побыть в тишине. Возможно, он был полон решимости отрицать это.

"Ты должен стараться для меня, Кэрью, как хороший человек".

Джиз сдался, как он обычно и делал. "Куда я должен смотреть, сержант?"

"Я даю тебе хороший намек, ты должен смотреть на цветочную клумбу, Кэрью".

Боже, уставился на цветочную клумбу. Большая часть цветения герани закончилась, ее следовало оборвать. Лобелия была в беспорядке, ее следовало выдернуть.

"Я смотрю на цветочную клумбу, сержант".

"И на клумбе есть кое-что, чего я никогда не думал, что ты позволишь мне увидеть".

"Я не знаю, что это такое, сержант".

"Ты стараешься не для меня, Кэрью".

"Пожалуйста, сержант, что это такое на клумбе?"

Остхейзен подергал себя за усы. Он встал во весь рост и втянул живот так, что пряжка его ремня провисла.

Он был чрезвычайно доволен.

"Там растет сорняк".

"Что, блядь, такое?"

"Следи за своим языком, Кэрью... Ты позволил одуванчику вырасти на твоей клумбе".

Джиз увидел одуванчик. В ней не было цветка. Она была наполовину скрыта геранью.

"Да, ты можешь видеть это сейчас, но раньше ты этого не замечал.

Я бы никогда не подумал, что ты позволишь мне найти сорняк в твоем саду, Кэрью.

Господи, интересно, что было бы, если бы он ударил Остхейзена кулаком. Он подумал, что этот человек может лопнуть.

Боже, опустился на колени на бетон.

Бетон не был прогрет солнцем, тени-гриль отводили тепло от бетона. Он не заметил сорняков, потому что не поливал свой сад в течение двух дней.

Он мог видеть, что листья герани опадают, а лобелия пересохла. Он погрузил пальцы в землю, он потянул за корень одуванчика. Он почувствовал, как под землей хрустнул корень. Сорняк снова бы вырос. Он разгладил землю. Сорняк снова прорастет, но не всплывет раньше утра следующего четверга. Он отнес одуванчик в пластиковый пакет в углу двора, где были оставлены остатки земли для уборки доверенным лицом.

"Не стоит позволять этому взять над тобой верх, Кэрью",

Тихо сказал Остхейзен.

"Нет, сержант".

"Поверь мне, чувак, ты должен придерживаться своих стандартов с первого дня, когда ты пришел сюда, вплоть до последнего дня".

"Спасибо тебе, сержант".

"Это хороший совет. Ты должен найти, о чем подумать. Что бы с тобой ни случилось, ты должен продолжать идти вперед, придерживаться этих стандартов... К тебе никто не собирается наведываться?"

"Нет".

"Все те другие парни, с которыми ты был, у всех у них приедут семьи".

"Никто не придет".

"Я никогда не видел человека, который был бы так по-настоящему одинок, Кэрью".

"Никто".

Остхейзен бросил один взгляд, почти украдкой, через плечо на пустое окно подиума. Он понизил голос. "Предполагается, что я всего лишь немного поговорю с тобой.

Я не в порядке, но есть кое-что, о чем я хотел бы, чтобы ты знал, Кэрью. На следующей неделе я ухожу на пенсию. В среду у меня день рождения. Я должен был уйти на пенсию вечером во вторник. Они устраивают вечеринку специально для меня... "

"Они подарят тебе золотые часы?"

"Я так не думаю, я думаю, это будет графин и несколько хрустальных бокалов... Но я сказал губернатору, что не хочу устраивать вечеринку ни во вторник, ни в среду. Наш губернатор - настоящий джентльмен, он сказал, что я могу устроить вечеринку в четверг. Ты понимаешь меня, Кэрью?"

"Ты собираешься быть здесь в четверг утром. Спасибо тебе, сержант".

Джиз поднял глаза. Он проследил за полетом серой трясогузки до окна на подиуме.

Остхейзен просто сказал: "Это потому, что у тебя нет никаких визитов, Кэрью".

Он увидел, как трясогузка отпрыгнула от узкого карниза под окном.

В окне было лицо, бледное лицо на фоне темноты позади. Он увидел воротник пиджака и блеск белой рубашки. Он знал, кого он видел. Он знал, кто хотел бы посмотреть на него, пока он был на тренировке.

***

Их нервы были на пределе, потому что рандеву не состоялось.

Прошло два часа с момента встречи.

Тироко начал размышлять, что ему делать, если Джек Карвен не приедет в течение часа, когда за ними должен был приехать следующий транспорт. Он мог придумать множество причин, по которым Джеку следовало бы задержаться, но по мере того, как минуты превращались в часы, каждая причина становилась все менее правдоподобной. Он знал, что мальчики были на взводе, напряжены, потому что они больше говорили, потому что ему с каждым разом было все труднее их успокоить.

"ДЖЕЙКОБ ТИРОКО, ТЫ ОКРУЖЕН ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМИ ЮЖНОАФРИКАНСКИХ СИЛ ОБОРОНЫ... "

Это прозвучало как усиленный рев. Звук усиленного голоса ворвался через полуоткрытую дверь сарая и разнесся по всем четырем стенам. Они все были заморожены. Они все были напряжены. Их удерживали в позах сидя, лежа, на корточках, приседая, стоя.

"ТЫ ДОЛЖЕН НЕМЕДЛЕННО СДАТЬСЯ. ВЫ ДОЛЖНЫ ВЫБРОСИТЬ СВОЕ ОРУЖИЕ ЗА ДВЕРЬ, ЗАТЕМ ВЫ ДОЛЖНЫ ВЫЙТИ С РУКАМИ ЗА ГОЛОВАМИ ..."

Теперь о движениях. Рука каждого мужчины неуверенно тянется к прикладу своего "Калашникова". Маленькие испуганные движения, как будто у голоса, который их подавлял, был глаз, чтобы увидеть их.

"...У ТЕБЯ ЕСТЬ ОДНА МИНУТА, ЧТОБЫ ВЫЙТИ. ЕСЛИ ТЫ ВЫЙДЕШЬ В ТЕЧЕНИЕ ОДНОЙ МИНУТЫ, ТЕБЕ НЕ ПРИЧИНЯТ НИКАКОГО ВРЕДА ... "

Четверо парней смотрят на него, на их лицах - разбитая надежда.

Он увидел обвинение в предательстве. Он мог бы заплакать.

Они все смотрели на него. Он был их командиром. Он рассказал им о большой забастовке против бурского режима, и они были в коровнике, среди коровьей грязи, и они были окружены своим врагом.

"... МЫ НАЧИНАЕМ С ОДНОЙ МИНУТЫ, С ЭТОГО МОМЕНТА... "

Тироко подполз к дверному проему. Он обнял тень.

Он выглянул наружу. Он мог слышать жужжание насекомых, и крик птиц, и шепот послеполуденного ветра в сухой рыхлой траве. Он не мог видеть своего врага.

"Мы герои нашей революции, или мы напуганные дети, какими нас считают буры?"

Ни у кого из мальчиков не было голоса в горле. Они молча кивнули Тироко.

"Их обещание не причинять вреда - это двадцать лет в их тюрьмах".

Один мальчик взвел курок своего ружья. Цепочка была запущена. В сарае раздается бряцание снаряжаемого оружия.

"Я должен выиграть время, время для молодого друга, который храбрее меня".

Он увидел, как вздернулись подбородки, как горят глаза, а руки твердо держали винтовки. Он увидел, как прошла дрожь.

"... ТРИДЦАТЬ СЕКУНД. ТЫ ВЫБРАСЫВАЕШЬ СВОЕ ОРУЖИЕ. ВЫ ВЫХОДИТЕ С РУКАМИ ЗА ГОЛОВАМИ. У ТЕБЯ ЕСТЬ ГАРАНТИЯ БЕЗОПАСНОСТИ... "

Они кричали вместе, четверо мальчиков и Джейкоб Тироко.

Слово в их крике было "Амандла", слово, раздувшееся внутри жестяных стен.

Он махнул им в стороны сарая, каждому на огневую позицию. Он достал из своего рюкзака сумку цвета хаки. Он вытащил из сумки пачку бумаг, разорвал их и сложил из них пирамиду. Он поджег кучу бумаг. Его парни начали стрелять. Дым клубился по сараю, и к запаху горящей бумаги примешивалась вонь кордита. Приближающийся огонь, удары, рикошетящие, в сарай.

Он лежал на соломе и навозе, втягивал воздух в легкие и дышал так, чтобы раздуть маленькое пламя, лижущее бумаги. Он увидел, как его ноты скручиваются.

Он увидел, как имена чернеют, зашифрованные планы отслаиваются.

Прошло так мало времени, а мальчик у задней стены уже хныкал, его били по ягодицам и животу. Он снова подул на бумаги и в гневе помолился, чтобы огонь разгорелся посильнее. Мальчик, стоявший у входной двери, кашлял, из его рта текла кровь на грудь. Он крикнул двум мальчикам у боковых стен, чтобы они продолжали стрелять. Ответа нет. Он мог видеть неуклюжие позы, в которых они умерли. Мальчик у задней стены больше не хныкал. Мальчик у двери внезапно вывалился из дверного проема на солнечный свет, и его били и били, прежде чем он упал в сухую твердую грязь.

Джейкоб Тироко вознес молитву за окружающих его товарищей и потянулся за своей винтовкой.

∙**

Они стояли в толпе у полицейского участка в боевых банях.

Люди из разведывательного отряда приходили и уходили.

Они приехали на полицейском грузовике, а затем побежали к вертолету, прикрывая лица руками, чтобы скрыть их от щелкающих камер. Толпа вряд ли могла их видеть, но приветствовала каждый их шаг. Это была полностью белая толпа возле одноэтажного кирпичного полицейского участка, толпа мрачно удовлетворенная.

Роз никогда не показывала своих эмоций. Джек не знал, что она чувствовала.

Они стояли и смотрели, как тела вытаскивали из фургона и раскладывали во дворе, между двумя низкими огневыми позициями, обложенными мешками с песком, для полицейского фотографа.

Там было четверо молодых чернокожих. Они лежали на грязи, их одежда и тела были разорваны, изодраны в клочья. Последним пришел труп Джейкоба Тироко. Его лицо было нетронутым, Джек мог его узнать. Он моргнул, почувствовав тошноту в животе.

Затылок Тироко исчез, превратившись в кашеобразный мокрый кратер.

Он подумал, что Тироко, должно быть, засунул дуло своего оружия ему в рот. Его выступление вернуло Тироко в Южную Африку и убило его. Они бросили тело, как будто это была мясная туша.

У Джен было холодное лицо. Джек Шорт ударил его кулаком по почкам.

Ян пытался выглядеть так, как будто ему понравилось то, что он увидел, и у него это чертовски плохо получилось.

Зеленый седан подъехал к ступенькам полицейского участка.

Джек наполовину помнил переднего пассажира машины, на котором была красная рубашка, когда он парковался в стороне от дороги, у деревьев. Мужчина в красной рубашке вынес из машины пять А.К.

47 винтовок, каждая запечатана в отдельный целлофановый пакет.

Он наблюдал, как детектив моет свои испачканные руки в пожарном ведре. Он увидел, как водитель зеленого автомобиля-салона подошел к двери, сжимая в кулаке прозрачный пластиковый пакет. Джек увидел, что она была набита обугленной бумагой. Он почувствовал, как слабость проходит через колени, в ноги.

***

Над Йоханнесбургом разгорался рассвет.

Полковник не опустил жалюзи, не включил полосатый свет. Он сидел неподвижно, лелея свое разочарование, с тех пор как ему передали новости из Бань войны.

Его помощники бросили его. Теперь, в приемной, они предупредили детектива о его настроении. Детектив пожал плечами, постучал и вошел.

"Я подумал, что вам следует знать, сэр, о развитии событий в связи с расследованием взрыва. Молодой мужчина с английским акцентом купил похожую сумку и похожую канистру с бензином в центре города в день взрыва. Описание, данное двумя точками продаж, в значительной степени совпадает. Мы работаем над фотоподобным изображением, сэр. Первым делом у меня будет копия полных заявлений для вас ".

15

Рос взяла на себя ответственность.

Кто-то должен был. Ее брат не мог говорить, был совершенно опустошен. Джек был мрачен в своем настроении, задумчив. Пока ее брат и Джек колебались, Рос взяла на себя принятие решения. Садимся в машину. Прочь по длинной дороге и обратно в сторону Претории и Йоханнесбурга. Она задавалась вопросом, были ли они уже скомпрометированы, все трое. Она ожидала, что полиция безопасности будет ждать детей ван Никерка, когда они доберутся до своего родного города, поскольку Жук был выслежен. Она не высказывала своих страхов.

Она задавала Джеку отрывистые вопросы. Она проигнорировала своего брата.

"Ты хочешь улететь сегодня вечером?"

"Нет".

"Каждый вечер после рейса S.A.A. приезжают British Airways, есть Lufthansa и Alitalia. Какой смысл оставаться?"

"Я не лечу".

"У тебя нет группы, ты один человек. У тебя есть какие-нибудь другие контакты, чтобы получить помощь?"

"Я не хочу".

"Это идиотизм - думать о чем угодно, кроме как выбраться отсюда.

Разве ты этого не видишь?"

"У меня нет выбора".

"Тогда у тебя есть желание умереть".

Он рассказал ей о Сэндхэме. Он рассказал ей о Дагги.

"У меня есть долги, которые нужно погасить. Они помогли мне, и они оба были убиты. Они были убиты, потому что я вовлек их. Как ты думаешь, из-за того, что становится жарко, я могу просто собрать вещи и пойти домой? "Извините, что вас порезали, ребята, но для меня это становится слишком сложно, я не собираюсь рисковать своей шкурой ..." Рос, это невозможно ".

"Самоубийство".

"Я расскажу тебе о самоубийстве. Старого среди трупов звали Джейкоб Тироко. Я не знаю, что было у него на уме по поводу приезда сюда, но он не был в Южной Африке более двадцати лет. И в своей собственной стране последнее, что он сделал, это вышиб себе мозги.

Это было самоубийство. Это было для того, чтобы его нельзя было заставить говорить.

И прежде чем он лишился рассудка, он сжег свои бумаги. Он оставался в живых достаточно долго, чтобы сжечь свои бумаги, а затем покончил с собой. Он не может назвать им мое имя, или любое другое имя, или что было целью. Это чертовски большой долг, который нужно вернуть. Я не могу уйти, ни от них, ни от своего отца ".

"В одиночку ты даже тюрьму не увидишь".

"Тогда в Беверли-Хиллз все услышат стрельбу. В планах мне сказали, что они ее услышат. У них высокие окна, выходящие на подиумы, а наверху, в пространстве подиума, есть еще окна, которые смотрят вниз, в камеры. Эти окна всегда открыты. Мой отец услышит стрельбу. Каждый в этом ублюдочном месте будет знать, что кто-то приходил, кто-то пытался ".

Она не могла смотреть на него. Она не осмеливалась увидеть его лицо.

"Это безумие".

"Если бы я ушел, мне пришлось бы жить с утром следующего четверга. Я мог бы вернуться в Лондон. Я мог бы сидеть и наполнять свой желудок выпивкой, и я мог бы принимать все таблетки, от которых ты засыпаешь. Это не имело бы значения. Я был бы в той камере, задаваясь вопросом, был ли он напуган, о чем он думал.

Я слышал, как они приходили за ним. Я видел, как они вели его по коридорам. Что ты, черт возьми, хочешь, чтобы я сделал, Рос, пошел спать, поставил будильник на пять утра, проснулся и понял, что моему отцу расставили ловушку? Что мне делать потом? Повернуться на другой бок и снова лечь спать?"

Ян наклонился вперед. Просовывает голову между высокими спинками сидений.

"Это для того, чтобы выбить из колеи одного человека?"

Джек сказал: "Да".

"Это для того, чтобы спасти одного из них?"

"Да".

"Есть пятеро, которых собираются повесить".

"Единственный - это мой отец".

"И тебе насрать на остальных четверых?"

Джек опустил голову. "Джен, поверь мне, меня не интересуют пять, я собираюсь выпустить одну".

"Он такой же, как любой другой белый", - крикнула Джен. "Он расист".

Рос огрызнулся: "Повзрослей, ради Христа, ему насрать на твои грязные маленькие движения".

"Оставить четырех чернокожих на виселице и попытаться спасти одного белого - это расизм".

"Они убийцы, эти четверо свиней-убийц".

"Ты тоже расист, Рос".

Они оба кричали. Руки Джека поднялись, раскрытыми ладонями по обе стороны от головы.

"Я не горжусь тем, что я решил, но это мое решение, единоличное".

"Это все чушь собачья о том, что ты один", - сказал Ян.

"Если бы ты был один, тебя бы не было в моей чертовой машине",

Сказала Роз.

Джек наклонился и поцеловал ее в щеку, и она не отстранилась. Он взял руку Яна и горячо пожал ее.

Господи, что за чертова ужасная армия.

Роз сказала, что собирается в Хиллброу. Она сказала, что там была однокомнатная квартира, которая принадлежала школьной подруге. Ее подруга всегда давала ей ключи, когда забирала своего маленького сына обратно в Дурбан к родителям. Рос сказала, что у нее не было ни мужа, ни сожителя. Роз сказала, что ее подруге нравилось знать, что кто-то приходил присматривать за квартирой, когда она была в отъезде. Рос сказал, что Хиллброу был домом бродяг в Йоханнесбурге, где чернокожие и азиаты, цветные и белые жили бок о бок в многоэтажках, не подвергаясь постоянному преследованию со стороны полиции за нарушение правил проживания. Рос сказал, что его не заметят в Хиллброу.

Было темно, когда они добрались до Йоханнесбурга.

И ему нужно было подумать, потому что дни ускользали, четверг стремительно приближался к нему.

В квартире-студии на пятом этаже царил неопрятный беспорядок.

Они заходили с черного хода. Машина припарковалась сзади, так что все они могли подняться на пять пролетов бетонных ступеней пожарной лестницы. Яну было тяжело, а у Роз и Джека было полно дел. Ключ был у Роз, пришлось немного поискать в ее сумочке.

Только одна мрачная комната для жизни. Все там. Кровать, плита, полки, шкафы, гравюры на стене с видами английских озер.

Он подошел к единственному окну. Он прикинул, что находится менее чем в миле от берега, но это был другой мир.

Переполненный тротуар под ним. Он мог видеть прогуливающихся чернокожих и белых, а напротив было кафе со стульями и столиками под открытым небом, где он мог видеть сочетание цветов.

Музыка с радиостанций и пластинок сливалась, оглушая, с улицы, рядом, сверху. Сборный блок, и ему показалось, что он слышал, как пружины кровати поднимаются наверх, и ему не хотелось смотреть на Рос. Драка внизу, на той же стороне улицы, что и квартал, и ему пришлось вытянуть шею, чтобы увидеть, как двое парней, белых, изо всех сил пинают третьего парня, Белого, и наблюдающую за ними девушку, Черную или цветную, или какую-то смесь. Люди ходят вокруг них, позволяя им продолжать в том же духе.

Джен сказала ему, что им нужно идти домой, Рос кивнула. Джек понимал, на какой риск они пошли. У него был аэропорт, им некуда было бежать. Роз поджала губы, когда Ян сказал, что позвонит в восемь, и в десять, и в полночь. Джек должен позволить телефону зазвонить, но не снимать трубку. Если бы на их домашнем телефоне было отслеживание, то оно сработало бы только тогда, когда трубку сняли на том конце провода. Звонящий телефон сообщал Джеку, что с Джен и Рос все в порядке

... Джек не спросил, что ему делать, если телефон не зазвонит. Джек Карвен должен был принимать решения, а не спрашивать, что ему следует делать. Его ответственность, вся на его плечах.

Ян сказал, что вернется в квартиру утром. Роз не сказала, когда она может увидеть его снова. Он думал, что был один, потому что не мог представить, как студент-калека и работник страховой конторы могли помочь ему совершить побег из камер строгого режима в Беверли-Хиллз. Трудно представить, как он мог бы помочь себе.

Он ничего не ел с самого завтрака.

Он заглянул в холодильник. Там был йогурт, немного сливочного сыра, остатки салата в миске и несколько ломтиков салями. Он посчитал, что девушка, которая жила в квартире-студии, должно быть, виртуальный скелет. Он вычистил холодильник.

Он занимал четверть большой комнаты. Это было принуждение - посмотреть, как живет мать-одиночка, что она читает, что носит.

Он не мог ответить за это нарушение ее личной жизни иначе, чем сказав, что это симптом его одиночества.

Он нашел строительные кирпичи.

Они были такими же, какие были у него, когда он был ребенком.

Они были такими же, как у Уилла в "Черчилл Клоуз".

Кубики Lego, продукт Дании, их была целая хлебница.

Джек сел на пол и изложил свои планы Беверли-Хиллз, и построил тюрьму из пластиковых кирпичей синего, красного, желтого и белого цветов. Он построил разноцветные стены по периметру.

Он сделал С-секцию из красных кирпичей, администрацию - из желтых, а секции А и В - из белых. Он выкрасил прогулочный двор секции С 2 в синий цвет. Он соорудил сторожевую башню за блоком виселиц, и он построил башни, где были установлены опоры прожекторов.

Он был играющим ребенком.

У его зданий не было крыш. Он мог заглянуть в каждую созданную им каморку, в камеры, в коридоры, на прогулочные дворики. Он поставил дверь между коридором кесарева сечения и коридором кесарева сечения 2. Он поставил дверь в камеру.

Он мог сосчитать количество дверей, он мог сосчитать количество стен.

С помощью оставшихся кирпичей он нашел Преторию местную и Преторию центральную, а также белых политиков и женщин. Он разрушил дома тюремного персонала, магазин самообслуживания, зоны отдыха и купания - все на северном склоне под Беверли-Хиллз. Вровень с тюрьмой, на западной стороне, он разместил резиденцию комиссара тюрьмы.

Он разложил лист бумаги для стрелкового тира на восточной стороне. Он провел ломаную линию из последних кирпичей, чтобы сделать внешнее кольцо проволочных заграждений на Мэгэзин Хилл к югу.

Он сидел, скрестив ноги, прислонившись спиной к кровати, и смотрел вниз на тюрьму. Долгое время он сидел, не двигаясь, в поисках плана, беспокоясь о маршруте. Он сидел в полумраке, горела только лампа у кровати. В поисках и беспокойстве.

Джек встал. Он пошел на кухню в комнате и порылся в ящиках и шкафчиках, пока не нашел набор кухонных весов. Он достал из своего чемодана пакет со взрывчаткой. Он не думал, что упаковка будет много весить, недостаточно, чтобы запутать его расчеты. Он взвесил взрывчатку.

У него было пятнадцать фунтов и четыре унции гипсового гелигнита.

Он положил гелигнит обратно в чемодан, положил его рядом с обернутыми детонаторами и запальной проволокой.

Рядом с кроватью стоял телефон.

Это был импульс, рожденный одиночеством. Было без восьми минут три утра, воскресное утро.

Под равниной спал Хиллброу. Улицы, наконец, затихли.

Он задавался вопросом, спит ли его отец.

Джек знал, что если он не позвонит, то с тем же успехом может через десять часов взять такси до аэропорта, забронировать билет и улететь.

Он нашел книгу с кодом и набрал номер. Он принял решение.

***

Телефонный звонок разбудил кошек.

Звонок заставил их оторваться от газеты, застилавшей кухонный стол, и от мягкого кресла у плиты, заставил их разбежаться по темным углам.

Джордж Хокинс ввалился на кухню, нащупывая выключатель света, потянулся к телефону. Он услышал далекий голос. Никаких бессвязных светских бесед, никакого дерьма о погоде или о времени по утрам.

Стена была высотой двадцать футов, толщиной восемнадцать дюймов. Какое минимальное взрывчатое вещество требовалось для заряда конической формы диаметром девять дюймов, чтобы пробить дыру размером с человека на уровне земли?

"Черт возьми..."

Джорджу понадобились бумага и карандаш. Не смог их найти.

Не знал, куда он в последний раз их клал. Пришлось произвести расчеты в голове. И он был в полусне.

"Черт..."

И мальчик говорил о минимумах. Если он говорил о минимумах, то у парня были проблемы, чертовски серьезные проблемы.

"Двенадцать фунтов - это абсолютный чертов минимум. Проблема с минимумом заключается в том, что бетон на дальней стороне арматурной сетки может быть неровным. Идеально было бы от пятнадцати до восемнадцати ".

Это минимум?

"Это двенадцать фунтов".

Как мог быть заблокирован обратный конец запальной трубки?

"Бетонная смесь".

Может ли коническая форма быть легкой, алюминиевой?

"Не важно, что она тяжелая. Хорошо, если она легкая ".

Сколько должно быть расстояния от обжигающего конца металлической трубки до стены?

"Для отверстия размером с человека у вас должно быть от шести до девяти дюймов

... Двенадцать фунтов взрывчатки, это, черт возьми, абсолютный итог ... "

Телефон мурлыкал ему в ухо.

Целую минуту Джордж Хокинс прижимал трубку к лицу, дрожа в своей пижаме. Он положил телефонную трубку, пошел и сел в свое кресло, позвал кошек и стал втирать тепло в свои босые тощие ноги. Джордж Хокинс покачал головой, медленно, печально. От него требовали минимум. Он ответил на вопрос. Двенадцать фунтов были чертовой границей. Мальчик попал в беду.

Он просидел час со своими кошками на коленях, прежде чем отпустил их и вернулся в свою холодную постель.

***

В воскресенье, когда город допоздна спал, полковник работал за своим столом.

Он извинился, что не сможет выпить чаю с родственниками тети Энни после церкви. Он сказал своей жене принести свои извинения министру.

Он прочитал отчеты, которые поступили поздно вечером предыдущего дня. Он не мог дождаться их накануне вечером, потому что потеря Тироко была слишком сильным ударом. Это ни в коем случае не должно было попасть в руки разведчиков-коммандос, в этом он был уверен. Он был уверен в этом все поздние часы дома, когда слушал, как его жена, шмыгая носом, говорила о тете Энни.

Другой день, другая возможность.

Он уничтожил отчеты.

Белый мужчина. Возраст от двадцати пяти до тридцати лет. Серые брюки, зеленая спортивная рубашка и сиреневый свитер. Общая для обеих продаж.

Английский акцент.

Отчеты были конкретными. Не английский акцент, который был южноафриканским. Не акцент долговременного английского иммигранта ... и они были свиньями, которых никогда не следовало впускать в страну, цеплялись за свои британские паспорта, выводили деньги лопатой из страны, отсылали своих детей, чтобы избежать службы в армии, глумились над африканерами, которые создали страну... Акцент английского англичанина.

Покупки были сделаны с интервалом в один час друг от друга в день взрыва бомбы.

Под отчетами у него были два фотоподборных портрета. Они были построены в виде мозаики по описаниям двух владельцев магазинов. Прическа, глубоко посаженные глаза, волевой нос, выступающий подбородок.

Полковник был уверен, что он смотрел на два лица одного человека. Это были лица человека, который разгромил задний коридор на площади Джона Форстера. И его разум мог блуждать. Если бы с ним посоветовались, он бы решительно выступил против использования Recce Commando в выслеживании и неудачной поимке Джейкоба Тироко. С ним не посоветовались, и в результате ему было отказано в возможности получить информацию из одного из лучших источников, с которыми он когда-либо был близок. Он почти не спал из-за rage.

Он спустился по лестнице в комнату происшествий. Он дал понять, что, по его мнению, исходя из своего опыта, бомба не была делом рук Умконто ве Сизве.

"Я полагаю, что это было брошено человеком, который недавно приехал из Англии, в противном случае при покупке материалов было бы уделено больше внимания. Следует предположить, что он приехал в Южную Африку незадолго до нападения. Аэропорты должны быть проверены. Тебе следует поискать билет на самолет из Европы, потому что продавцы придали ему бледный цвет лица, он не был на солнце. Вам также следует проверить все отели города. Это мое предложение".

Он знал, что его предложение будет воспринято как приказ.

∙**

"Ты заснул на ней?" Спросила Джен.

"Да, это мое решение".

"Нет рейса?"

"Нет", - сказал Джек.

Бессмысленный вопрос. Ян мог видеть рядом с неубранной кроватью игрушечное здание, которое было Центром Претории.

"Я не хочу..."

Вмешался Джек. "Ты же не хочешь, чтобы тебя подстрелили".

"Я не хочу начинать то, что невозможно".

"Это слишком часто используемое слово".

"У вас нет взрывчатки, и у вас нет оружия".

Джек махнул ему, чтобы он замолчал. Он рассказал Яну о пятнадцати фунтах гелигнита, спасенных от бомбы на площади Джона Форстера. Он рассказал ему о детонаторах и запале.

Он увидел, как на лице мальчика растет удивление.

"Разве ты нам не доверял?"

"Ни я сам".

"Каждый из нас, активисты Umkonto we Sizwe, каждый из нас безоговорочно доверяет нашему движению".

"Было разумно быть осторожным, это не имеет ничего общего с доверием.

Ян, мне нужно больше взрывчатки или гранат, и у меня должно быть огнестрельное оружие. Они должны быть у меня ".

"Я всего лишь курьер", - сказал мальчик, и его нервы проявились.

"Они должны быть у меня, Джен".

"К какому сроку?"

"Сегодня вечером".

"Это невозможно".

"Слишком часто употребляемое слово, Ян".

Джек начал заправлять постель. Ян мерил шагами зал, слышался ритм шарканья и глухой стук его ног. Джек разгладил покрывало. Он думал, что никогда не поймет этого мальчика. Он мог понять такого человека, как Широко, и молодых людей, которые погибли вместе с Широко.

Чернокожие сражаются за то, что чернокожие считали своим. Не мог представить этого мальчика-калеку в игре, белого, сражающегося за то, что черные считали своим. Он думал, что это все из-за ноги. Он думал, что деформированная ступня оттолкнула мальчика от окружающего его белого общества. Он думал, что мальчик должен находить удовлетворение в своем скрытом предательстве собственного народа.

Мальчик остановился, обернулся. Он посмотрел Джеку прямо в глаза.

"Я вернусь через час за тобой".

После того, как Джен ушла, Джек снова сел на пол рядом с моделью. Его привлек подход к Беверли-Хиллз с южной стороны, через Мэгэзин-Хилл. Он знал, почему такой подход ему понравился. Штаб обороны находился на севере.

Подход с востока был через Преторию местную и Преторию центральную. С запада ему пришлось бы пересечь улицу рядом со школой дрессировки полицейских собак и охраняемой психиатрической больницей.

Он не знал, что было на Журнальном холме, и незнание было утешением, его единственным союзником.

** *

"Обычно тебя здесь не бывает воскресным утром, сержант".

"Сверхурочная работа, Кэрью. Я получаю полтора раза в воскресенье утром. Мне нужны деньги, ведь скоро пенсия.

Ты всегда можешь получить сверхурочную работу в воскресенье. Молодым парням это не нужно. Они хотят быть со своими семьями, уехать за город, уехать отсюда ".

Боже, он уже съел свой завтрак. Его завтрак воскресным утром был таким же, как и в любое другое утро. Джиз съел овсянку, приготовленную из кукурузы, с молоком. И два ломтика черного хлеба, намазанные тонким слоем маргарина и джема.

Такая же, как каждое утро, когда он был в Беверли-Хиллз. Ему предстояло съесть еще три завтрака. В четверг он уходил до того, как подавали завтрак. Он выпил свою кружку кофе. Он знал, что его ждет одно блюдо, которое будет отличаться от всех остальных блюд в Беверли-Хиллз. В среду днем у него на ужин была целая курица, приготовленная шеф-поваром в столовой для персонала. На последние блюда для осужденных, которые были белыми, всегда была целая курица. Он не мог вспомнить, где он слышал это, было ли это была написана еще тогда, когда он находился в предварительном заключении, или он читал это в газетах до своего ареста. Среди осужденных было известно, что перед тем, как их повесили, им на ужин давали целого цыпленка, так же как было известно, что у черных была только половина цыпленка. Боже, не мог поверить, что пигментация кожи сделала разницу между двумя ножками, двумя крылышками и двумя грудками, и одной ножкой, одним крылышком и одной куриной грудкой. И он не узнал бы, потому что он был в замешательстве, если собирался просить ответа у сержанта Остхейзена.

В то воскресное утро Джиз был не в форме.

Настолько скучная, что он даже не усомнился в утверждении Остхейзена, что тот был на работе только для того, чтобы выкроить полтора часа на свои сбережения. У Джиза была слабость в ногах и в животе. Это случалось с ним все чаще, как будто у него начиналась простуда, а микробом был страх. Не мог избавиться от страха, ни когда был заперт в своей камере, ни когда был один, особенно когда свет под высоким потолком за проволочной решеткой был приглушен, когда он был наедине со своими мыслями об утре четверга и бессвязными ночными звуками тюрьмы.

Звуки проникали в верхние помещения камер и через открытые окна на подиумы, а с подиумов они вихрем поднимались к следующему окну и оттуда опускались в следующую камеру и в камеру за ней.

Молодой Белый, тот, кого не было там больше нескольких недель, всегда плакал воскресным утром, перед рассветом. Остхейзен сказал Джизу, что он был служкой при алтаре, был католиком и плакал, потому что, когда он был подростком, он рано вставал с постели воскресным утром и отправлялся в свою местную церковь на первую мессу. Остхейзен признался, что молодой Белый становится невыносимым из-за своего плача. Старый Белый, обвиняемый в убийстве своей жены ради страховки, каждое утро кашлял и сплевывал, чтобы очистить горло от никотиновой слизи. Остхейзен сказал, что the old White выкуривал шестьдесят сигарет в день. Остхейзен однажды сказал, в своей наивности, что старый Белый покончит с собой, если будет так много курить.

Был плач и кашель, и скользящая поступь охранника на мостках, и был звук спускаемой воды в туалете. Из коридора, где тюремные служащие играли в карты, чтобы скоротать день, доносился смех.

Он слабо слышал пение.

Сначала просто шепот.

Грани и четкость были нарушены пением из-за множества окон и ярдов подиума, по которому оно проходило. Пение доносилось прямо с противоположной стороны Беверли-Хиллз, из секции А или Б. Боже, я видел, как Остхейзен ерзал.

"Для кого это?"

"Я не имею права говорить тебе это".

"Сержант..." Джиз удерживал Остхейзена взглядом.

Остхейзен подергал себя за усы, затем пожал плечами и понизил голос. "Для мальчика, который уезжает во вторник".

"Кто он, сержант?"

"Просто цветной".

Все место было сумасшедшим. Было беспокойство, что мужчина слишком много курил и может нанести вред своему здоровью до того, как ему придет время растянуть шею, что может нанести его здоровью еще больший вред. Было беспокойство, что тюремный офицер, который уходил на пенсию в четверг, мог попасть в беду из-за тихой беседы в его последнее воскресное утро.

"Какой он из себя, парень, который это делает?"

"Ты пытаешься привлечь меня к ответственности, Кэрью?"

"Какой он из себя?"

Голос был шепотом. "Он чертовски хорош... Не помогает тебе думать об этом, забудь, что я тебе сказал... Он так же хорош, как и где-либо в целом мире. Он быстр и он добрый, настоящий профессионал ".

Он не причинит тебе вреда, боже. Так что возьми себя в руки, господи, потому что старый сержант Остхейзен говорит, что палач чертовски хороший оператор. Отличные новости, боже...

"Я прогуляюсь с тобой в четверг утром, Кэрью. Я буду держать тебя за руку".

Боже кивнул. Он не мог говорить. Он не думал, что Остхейзен уже много лет не присутствовал на повешении. Он думал, что Остхейзен сделал ему чертовски большой жест любви.

"Я собираюсь составить списки, так что в понедельник я приду сюда в дневную смену, а потом у меня будет выходной во вторник, а потом я снова приду во вторник вечером, а потом у меня будет выходной в среду, и я снова вернусь в среду вечером, и я останусь до конца ... "

"Почему, сержант?"

Слова хлынули потоком. "Потому что ты не такой, как другие. Потому что ты здесь по какой-то случайности, я не знаю, что это за случайность. Потому что ты прикрываешь что-то, я не знаю, что это. Потому что ты не должен быть здесь. Потому что ты не террорист, что бы ты ни натворил. Поскольку у тебя был способ спасти себя, я не знаю, почему ты им не воспользовался... Не мое дело так говорить, но это то, что я думаю ".

Боже улыбнулся. "Не твое дело, сержант".

Он смотрел, как закрывается дверь камеры за Остхейзеном.

Адская неделя, которую стоит предвкушать. Чистая одежда в понедельник и свежие простыни. В среду в библиотеке. Ранний звонок в четверг...

** *

Ян был дома, поговорил с ней и ушел.

Роз ждала, когда ее отец уйдет на свой воскресный утренний раунд гольфа.

Он играл каждое воскресное утро, а затем приходил домой за холодным обедом. Днем он занимался счетами по дому и писал письма. Ее отец не пил по воскресеньям, даже в гольф-клубе. Она подождала, пока ее отец уйдет из дома, затем пошла в их спальню.

Ее отец всегда приносил ее матери завтрак, прежде чем уходил играть в гольф. Все воскресенье у горничной был выходной. Семья сама о себе заботилась без нее один день в неделю. Каждую субботу вечером и каждую ночь воскресенья горничная совершала долгое путешествие на поезде в Мабопане в Бопхутатсвана и обратно, где ее муж был без работы и где ее мать присматривала за своими пятью детьми. Горничная была кормильцем своей семьи. А когда она уезжала, ван Никерки убирали пыль, наполняли раковину посудой и были довольны знанием того, что обо всем позаботятся в понедельник утром.

Роз рассказала своей матери немного правды, частичку.

Роз сказала, что они с братом познакомились с приятным молодым англичанином. Она сказала, что сожалеет о том, что отсутствовала целую ночь на прошлой неделе, и не предложила никаких объяснений. Она сказала, что ей задолжали отпроситься с работы, и она уезжает с англичанином и своим братом на понедельник, и на ночь понедельника, и на весь вторник. Она рассмеялась и сказала, что Ян будет сопровождать ее.

Когда она была в возрасте своей дочери, ее мать обычно ездила с ее отцом ночью в Кейптаун на выходные, преодолевая более 1400 километров в каждую сторону, и спали вместе в барахолке, еще до того, как они были помолвлены.

Она задавалась вопросом, почему ее дочь потрудилась рассказать ей, что она делает, и ни за что на свете не могла понять, почему девочка берет с собой этого неуклюжего, напористого брата.

Она думала, что ее дочери пойдет на пользу, если ее уложит в постель сильный молодой человек. Половина дочерей ее друзей вышли замуж в возрасте Роз, а некоторые из них уже развелись. Она подумала, что было что-то странное в простой одежде ее собственной девочки и в том, что она избегала макияжа.

Она выскользнула из постели. Она набросила на плечи хлопчатобумажный халат.

Она отвела Роз к своему туалетному столику и усадила ее на табурет.

Она сделала то, чего ей не разрешали делать в течение десяти лет.

Она взяла на себя ответственность за девушку. Она изменила прическу Роз, подняла их, зачесала назад и собрала в красную ленту. Она нанесла для Рос свой собственный макияж глаз, выделила щеки и нежно-розовую помаду. Она не смела остановиться. Она с трудом могла поверить, что ей было позволено совершить превращение.

Она позволила Роз посмотреть на себя в зеркало над туалетным столиком.

Она сказала: "Этот молодой человек, он иммигрант?"

"Просто посетитель. Он надеется вернуться в Англию в среду или четверг ".

Роз увидела, как вспыхнула от разочарования ее мать.

Позже, когда ее мать вернулась в постель, Роз подошла к письменному столу отца и взяла из нижнего ящика ключ от оружейного шкафа, который был привинчен к стене в спальне для гостей. Она осторожно достала помповое ружье, коробку патронов и два револьвера своего отца вместе со второй коробкой патронов 38-го калибра. Она вернула ключ, прежде чем спрятать оружие и боеприпасы в своей кровати.

* * *

Дорога была прямой, а земля по обе стороны от нее была бесплодной пустошью.

Джен слишком много говорила, черт возьми. Он повернул голову и крикнул через забрало своего аварийного шлема, и Джеку пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать что-нибудь сквозь толщу его собственного шлема. Для Джека было почти чудом, что мопед Suzuki смог перевезти их двоих.

Он чувствовал себя полным, бросающимся в глаза идиотом, взгромоздившись на заднее сиденье, втиснутый в запасной шлем Джен, возвышающийся над парнем, когда они неслись со скоростью тридцать пять миль в час.

Они направлялись в Дудузу, примерно в пятидесяти километрах к юго-востоку от Йоханнесбурга.

Отрывистые объяснения от Яна.

Мимо горных выработок, через маленькие промышленные городки, мимо ряда пустых бунгало, покинутых из-за того, что белый персонал ушел, когда шахта была истощена, а дома были оставлены на произвол погоды и разрушаться рядом с городком трущоб для чернокожих.

Они были на ровном участке. Высокая трава у дороги. Ян откинулся назад, чтобы крикнуть.

"Мимо здесь проезжала белая женщина, пару лет назад, до чрезвычайного положения, ее вытащили из машины и убили. Это сделали ребята из Duduza. Как раз примерно здесь... "

Джек вспомнил, что он видел на дороге в Преторию.

Картина была ясна в его сознании.

"В то время белые убили сотни черных, а черные убили двух белых, но фашистское лобби закона и порядка приступило к работе. То, что армия и полиция сделали в Дудузе, было порочно. Большинство матерей пытались вытащить своих мальчиков в женской одежде, увезти их подальше и перевезти через границу. Точно так же, как класс 76-го в Соуэто, в Дудузе есть класс 85-го. Эти дети, сейчас, они в школах A.N.C. в Замбии или Танзании. Они вернутся, когда будут обучены. Для буров нет спасения..."

"Я не хочу кровавых дебатов", - заорал Джек.

"Вы будете участвовать в дебатах, когда мы доберемся до Дудузы".

"Тогда это будет продолжаться, пока мы не доберемся туда".

Почему кто-то должен помогать Джеку Карвену? Почему кто-то в Дудузе должен хоть пальцем пошевелить ради Джека Карвена? Ему было наплевать ни на один из их лозунгов. Его единственным обязательством был его отец.

"Вы знаете, что расизм является эндемичным явлением среди белых?"

"Не мое дело, Джен".

Теплый воздух обдувает шлем Яна, пыль оседает с тонированного экрана визора Джека.

"Возьмите суды. Возьмите разницу между тем, что они делают для бойцов A.N.C., и тем, что они делают для отбросов правого крыла из Kappiecommando или африканеров, которых мы называем Beweging, это A.W.B., свиньи. Ты слушаешь, Джек?"

"Джен, заткнись, ради Христа".

Джек услышал, как Ян громко рассмеялся, как будто был под кайфом.

"Джек, послушай... Если чернокожий бросает бензиновую бомбу, это терроризм, если это реакция белых, то это поджог. Черный взрыв - государственная измена, Белый взрыв - обвинение в нанесении ущерба имуществу. Черный оружейный склад замышляет свержение государства, но если он белый, то ему конец за хранение нелицензионного оружия... Разве это не расизм?"

"Я не слушаю тебя, Джен".

"Тебе лучше издавать правильные звуки, когда мы доберемся до Дудузы, если ты не хочешь ожерелье".

Джек задавался вопросом, о чем, черт возьми, кричал ребенок. Он не спрашивал. Прямо сейчас он думал, что парень был занозой. Он подумал, что если бы ему не был нужен ребенок, он бы с радостью прыгнул, ушел от него... Но он привлек Яна ван Никерка, и он привлек Роса ван Никерка. Он вел мальчика-калеку и девушку-офисного работника к стенам и пушкам Центра Претории.

"Мне жаль, Джен. Ты должен простить меня".

Ян повернул голову. Джек увидел широкую ухмылку за экраном визора, мопед вильнул, и они чуть не съехали с дороги.

"Нечего прощать. Ты даришь мне лучшее, черт возьми, время в моей жизни. Ты надираешь бурам по яйцам, и это не за что прощать... "

Крики стихли.

За плечом Джен Джек увидел темную линию окраины городка. Красно-черные кирпичные стены за забором из ржавеющей проволоки для скота. Низкие пятна тусклого цвета, солнцу нечем осветить.

Ян сказал Джеку, прежде чем они отправились в путь, что Дудуза была единственным местом, где у них был наименьший шанс раздобыть его боеприпасы. Он был слишком младшим в Движении, чтобы иметь возможность быстро связаться со старшими людьми.

Часть защитного экрана, установленного для поддержания безопасности командной цепочки, означала, что младший, Ян ван Никерк, отвечал только на анонимные приказы в своем срочном письме. Ян сказал, что однажды он встретил чернокожего на собрании в городке Ква Тема, живого молодого человека со счастливым лицом и нежно-шоколадного цвета кожей с молоком, который назвал свое имя и сказал, где он живет, и был слишком расслаблен и слишком уверен в себе, чтобы придерживаться ритуала идентификации с помощью пронумерованного кода. Ян сказал, что молодого чернокожего звали Генри Кендж.

Они увидели блок на дороге в поселок.

В четырехстах метрах впереди них. Два каспира и желтый полицейский фургон.

Ян был совершенно уверен, что у него не было никакой возможности пообещать, что он найдет Генри Кенджа. Не мог сказать, был ли он одним из тысячи задержанных, бежал ли он из страны, был ли он мертв. Ян сказал, что попытка выследить этого человека была единственным известным ему шансом раздобыть оружие к вечеру. Он сказал Джеку, что пройдет много дней, прежде чем с ним свяжутся по почте, которая не была отправлена. Движение будет ждать с особой осторожностью, чтобы увидеть, скомпрометировала ли смерть Джейкоба Тироко ту часть структуры Йоханнесбурга , которая знала о вторжении в сторону Бань войны. Ян сказал, что каждый человек, который знал о вторжении, будет изолирован для их собственной безопасности, для безопасности тех, кто имел с ними дело. И все они все равно какое-то время сидели очень тихо, пока не выяснилось, как Тироко был предан. Ян сказал, что ему самому пришлось бы попасть под подозрение, поскольку он знал о рандеву.

Мопед замедлил ход. Не для Джека давать советы. Для мальчика, чтобы он сам принял решение. Разочарование Джека из-за того, что он был незнакомцем, без опыта, неспособным внести свой вклад.

Дрочка на асфальте. Ян включил всю мощность, какую только мог выжать из двигателя. Они подскочили и зашаркали прочь по грязи, прочь от дороги и полицейского участка.

Джек обнял Джен за талию.

Мальчик крикнул: "Веди себя хорошо, и, ради Бога, не выгляди испуганным. Страх - это чувство вины перед этими людьми.

Если ты увидишь, что я двигаюсь, следуй за мной. Если нам нужно будет уйти, это произойдет быстро. Настроение меняется, как кровавая молния ... И это чертовски страшное место, в которое мы попадаем ".

Джек ткнул парня кулаком в ребра.

Вдали, справа, из полицейского участка доносился рев громкоговорителя. Джек не мог расслышать слов. Он думал, что они были за пределами досягаемости винтовок, когда они проскочили кордон.

В заборе были дыры. Ян поискал дорогу, которая была бы достаточно широкой для Suzuki, и проехал через нее.

Ян заглушил двигатель.

Ужасная тишина вокруг них, а затем собачий лай. Нет людей. Ян толкал свой мопед. Джек был рядом с ним.

Они пошли вперед по широкой улице с утоптанной землей.

Джек подумал, что Соуэто по сравнению с этим был шикарным. Он увидел перевернутые и сожженные машины. Он увидел опустошенный огнем дом. Он увидел собаку, привязанную веревкой к дверному косяку, злую и пытающуюся добраться до них.

"Прямые дороги облегчают полиции и военным доминирование. У них здесь нет электричества, вода из уличных кранов, но у них есть хорошие прямые дороги для касспиров ".

Джек прошипел, словно испугавшись собственного голоса: "Где, черт возьми, все?"

"Похороны - это единственное, что выводит всех из себя. У них здесь было достаточно похорон за последние восемнадцать месяцев. Это непростое место, здесь жарко. Здесь больше не может жить ни один чернокожий полицейский, а чернокожие члены совета квислингов ушли.

Черт... "

Ян указал. Это была мелочь, и если бы на него не указали, Джек бы этого не заметил. Ян показывал на оцинкованное ведро, наполненное водой, перед домом.

Джек думал об этом как о доме, но это была скорее лачуга из кирпича и жести. Он увидел ведро. Когда он посмотрел вверх по улице, он увидел, что перед каждым домом, каждой лачугой на широкой улице стоят ведра, наполненные водой.

"Означает серьезные неприятности. Вода предназначена для детей, чтобы смыть газ с их лиц. Если будут проблемы, все оставляют воду на улице ".

"Если ты не выключишь воду?" Спросил Джек.

"Тогда о них подумали бы как о коллаборационистах, и они получили бы ожерелье. Руки связаны за спиной, на плечах висят шины, это ожерелье. Они подожгли покрышку".

"Чертовски приятная революция, которую вы затеяли".

"Этим людям трудно дотронуться до полиции, у них нет ни малейшего шанса навредить государству. С чем они остались, так это с шансом навредить черным слугам государства ".

"Так что же нам делать? Почешем наши задницы, и что потом?"

"Нам просто нужно подождать".

***

Это были грандиозные похороны.

Собрание было незаконным. В соответствии с поправками, внесенными в правила после введения чрезвычайного положения, было запрещено, чтобы скорбящие маршировали строем на похороны под открытым небом. Потребовался бы батальон пехоты, чтобы помешать колонне добраться до могилы, которая была приготовлена для тела тринадцатилетней девочки, сбитой десять дней назад мчащимся "Каспиром".

Иногда правила соблюдались, иногда нет. Обеспечение правопорядка зависело от воли старшего офицера полиции данного района и численности имеющихся в его распоряжении сил.

В это воскресенье военные не присутствовали. Полиция, казалось, осталась в стороне и наблюдала издалека, как муравьиная масса мужчин, женщин и детей-мигрантов унесла маленький гроб из белого дерева на кладбище.

Организованный марш к могиле. Ненавидящие лица, но контролируемые. Молодые люди, которые были на попечении, позволили священнику сказать свое слово, и они позволили скорбящей семье уехать на старом автомобиле Morris, и они дали время старикам, женщинам и маленьким детям отправиться обратно в поселок.

В том, что произошло потом, была своего рода организованность.

Единственный полицейский джип выехал перед основными силами, чтобы наблюдать и фотографировать. Неуклюжая атака на джип, водитель потерял скорость и потерял время, а люди, которые охраняли фотографа и его длинный объектив, выпустили залпы дроби и газа, чтобы удержать бегущую, забрасывающую камнями толпу на расстоянии.

Водитель джипа так и не нашел свои механизмы. Толпа хлынула дальше, месть была в пределах досягаемости. Полицейские бросили джип, оставили его с воющим двигателем, бежали, спасая свои жизни. Полицейские были в хорошей форме и бежали изо всех сил, потому что знали альтернативу быстрому бегу, знали, что случалось с полицейскими, которых застигала толпа похоронщиков. Фотограф бежал не быстро, не так быстро, как должен был бежать. Объектив неуклюже отскакивает от его живота, сумка с фотоаппаратом на плече, и ни один из полицейских с оружием не тратит время, чтобы его прикрыть.

Офицеры, командовавшие полицией, все еще выкрикивали свои приказы, когда самый проворный из толпы догнал фотографа. Фотограф был белым, и ему не хватило полутора лет до своего пятидесятилетия. Рычание в толпе, вдох бешеной собаки.

Резкий треск винтовочного огня, направленного наугад в толпу с расстояния в четыреста метров. Толпе молодых людей наплевать, потому что фотографа поймали.

Каспиры вышли вперед, и дети убежали перед ними обратно в сторону городка.

Фотограф был обнажен, если не считать одного ботинка, носков и камеры с длинным объективом, которая лежала у него на животе.

Его одежду сняли с него, как стервятники снимают мясо с костей. Он был мертв. Вскрытие в должное время показало бы, сколько ножевых ранений он получил, сколько ушибов от камней.

Начало обычной городской битвы. Час волнений.

Дробовики, винтовки и гранаты со слезоточивым газом из-за бронированных листов высоких касп. Бензиновые бомбы и камни от детей. Довольно непримечательные события для Ист Рэнд.

Полиция проводила детей обратно на запутанные улицы Дудузы и оставила их на произвол судьбы. Через восемнадцать месяцев после начала взрывов бензина и забрасывания камнями домов чернокожих полицейских и членов городского совета у толпы мало что осталось, что стоило бы сжечь.

Два магазина были уничтожены огнем. Давно прошли те времена, когда пожилые люди пытались помешать детям поджечь магазин. Пытаться спасти магазин от пожара означало навлечь на себя обвинение в пособничестве.

Сгорели два магазина.

Четверо детей умерли. Восемнадцать детей прошли лечение от огнестрельных ранений в незарегистрированной клинике Дудузы. У них нет шансов попасть в больницу.

Тринадцатилетнюю девочку успешно похоронили.

Воскресный день в Дудузе, и пора занести ведра в дом.

∙ ∙*

Его глаза были покрасневшими.

Он сидел на деревянном стуле в маленькой комнате.

Лица смотрели на него сквозь треснувшее стекло окна. Джек смотрел прямо перед собой, все время смотрел на мужчину, которого представили как Генри Кенджа, и на Джен.

Он промокал глаза смоченным в воде носовым платком, и каждый раз, когда он это делал, он слышал дробный смех отовсюду вокруг него.

Он произнес свою речь. Он попросил о помощи. Его выслушали. Он был расплывчатым и неопределенным, пока Ян не махнул ему, чтобы он замолчал, взял инициативу в свои руки и настойчиво прошептал заявление о намерениях на ухо тому, кого назвали Кенге.

Он был грязным из-за канавы, в которой он лежал, когда Касспиры с грохотом проезжали по главной улице. С Яном на дне канавы, которая одновременно служила уличной канализацией.

Он подумал, что если бы молодые люди, которых он видел в тот день, были чернокожими детьми на улицах Лондона, Бирмингема или Ливерпуля, тогда он оценил бы их как безмозглых и злобных хулиганов. Он думал, что дети из Дудузы были самыми храбрыми, которых он когда-либо знал. Итак, какова была мораль этого? К черту мораль, подумал Джек.

Кенге принес Яну сумку. Джен передала сумку Джеку.

Он насчитал пять гранат R.G.-42.

Джек потянул Джен за рукав. "Это не должно быть на гребаной публике".

"Ожерелье превратило в пепел информаторов, их вычищают из Дудузы. Глаза полиции безопасности были затушены огнем, вот почему они проигрывают...

У них есть песня о тебе. Они не знают, кто ты, но у них есть песня во славу тебя. Они сочинили песню о человеке, который принес бомбу на площадь Джона Форстера ".

Джек покачал головой, как будто ему дали пощечину. "Ты рассказал им об этом?"

"Тебе отдали половину арсенала этого городка. Ты пресмыкаешься перед ними в своей благодарности".

Когда они уходили, они могли видеть огни транспортных средств, перекрывающих дорогу. Ян выключил фары и поехал по пересеченной местности, сделав петлю, уводя их подальше от квартала.

На короткое время прожектор попытался найти источник звука двигателя в темноте, и они остановились в тени, пока он не осветил какую-то другую угрозу, а затем поехал дальше.

Джек подумал, что ему чертовски повезло, что у него есть гранаты. Он оценил, что после убийства Широко Ян будет изолирован от Движения. Это то, что сделало бы любое движение. Он похлопал Яна по спине в знак благодарности, испытывая облегчение от того, что он выбрался из Дудузы.

Роз была в квартире в Хиллброу. Она показала Джеку, что она принесла. Только после того, как он увидел помповое ружье, два револьвера и патроны к ним и взял их в руки, Джек понял, что она изменилась.

Он подумал, что Рос ван Никерк была довольно милой.

У него было пятнадцать фунтов взрывчатки, детонаторы, запал, пять гранат, дробовик и два револьвера.

И у него был студент-калека, который помогал ему, и девушка, которая работала в страховой конторе и которая была очаровательна.

Пути назад нет, но тогда никогда не было времени возвращаться.

16

Свежее, яркое осеннее утро над равнинным вельдом, бриллиантовый иней смешивается с солнечным светом.

Утро понедельника. Еще неделя. Еще одна израсходована.

Джек разобрал модель. Он вернул кусочки в хлебницу.

В углу двора за многоквартирным домом он выбросил одну из двух металлических труб. У него было достаточно взрывчатки только для одного тюбика. Он должен был выйти тем же путем, которым он вошел.

Ян отнес чемодан к машине. У Роз был дробовик, сломанный и спрятанный под пальто, и два револьвера.

Джек принес тюбик.

Джек сказал им, что ему нужно заехать по дороге за мешком готового бетона. Он сказал, что посидит на заднем сиденье машины, что ему нужно подумать. Он сел на заднее сиденье машины и сосредоточился на подходе с южной стороны через Мэгэзин Хилл и отвлекающих маневрах с северной стороны возле охраняемых периметров штаба обороны.

Они могли бы снять служебную квартиру в Претории, сказал Рос. Найти ее было бы несложно, но это было бы дорого.

Джек передал ей пачку банкнот rand. Он вернулся к своим размышлениям.

Как много он мог потребовать от них, от Яна и Рос?

***

Сначала были опробованы основные отели.

Два детектива, с двумя оригинальными фотоподборками, а также с третьей фотоподборкой, которая представляла собой смесь мнений владельцев магазинов, были проинформированы о посещении четырех- и пятизвездочных отелей города. Другие команды были направлены в двух- и трехзвездочные отели, в кассы южноафриканских авиалиний, европейских авиалиний и к Яну Сматсу.

Каждый из них, работавший на площади Джона Форстера, пострадал от взрыва бомбы. Двое из списка четырех и пяти звезд оценили, что в отелях работают посменные системы приема гостей и носильщиков. Они знали, что если они потерпят неудачу в этом визите, то им придется вернуться, чтобы опросить тех сотрудников, которые не были на дежурстве в то утро понедельника.

Во время первого визита детектив обнаружил на вокзале дежурного индийца-дневного портье. Он оставил своего коллегу с брюнеткой на ресепшене, углубившись в составление фотоподборки. Она знала это лицо. Детектив показал дневному портье фотографии, соответствующие.

Дневной портье вспомнил черты лица. Этот человек ему очень понравился. Он получил хорошие чаевые за организацию визита в Соуэто, и еще чаевые, когда мужчина выписался. Он кивнул головой. Он понял, что детектив был из полиции безопасности. И если это была полиция безопасности, то это было не воровство или мошенническое использование кредитной карты, это было подстрекательство к мятежу или терроризму. Дневной портье тяжело кивнул.

Он написал номер комнаты на клочке бумаги и подтолкнул его через стол к детективу. Его спросили, знает ли он имя этого человека.

"Его звали мистер Карвен".

"Была?"

"В середине прошлой недели он ушел, сэр".

Дневной портье был на работе. Платили не очень много, но чаевые были хорошими. Он вспомнил этого человека за вежливость и теплые слова благодарности, когда тот ушел, унося свой чемодан, он не забыл этого. Дневному портье было больно обвинять молодого англичанина.

Детектив подошел к кассе. Вместе с именем и номером комнаты ему потребовалось всего полминуты, чтобы получить копию счета и даты пребывания гостя.

Вскоре после этого продавец часов из Порт-Элизабет, допоздна спавший с цветной девушкой по вызову, был потревожен в своей комнате. Им дали две минуты, чтобы одеться.

Продавец был в коридоре, застегивая молнию на брюках, его спутница за 100 рандов была рядом с ним, застегивая блузку, когда в комнате была выпущена собака. Продавец, во все возрастающем отчаянии, безуспешно пытался выяснить, почему обыскивают его комнату. Детективы остались в коридоре и не доставили ему никакого удовлетворения. В комнате только хендлер и его маленький черный лабрадор.

Собака исследовала кровать и ящики прикроватных тумбочек, никакой реакции. Она покрывала стол у окна и ящики там. Она прошла мимо телевизора. Холодный нос скользнул по туалетному столику. Собака и проводник медленно обошли комнату, когда добрались до шкафа в углу напротив двери в ванную.

Собака фыркнула.

Он месяцами тренировался распознавать запах мельчайших следов взрывчатки. У собаки не было навыков ни в выслеживании человека, ни в нахождении тяжелых или легких наркотиков в багаже. Это была взрывная собака-ищейка. Собака царапала лапой дверцу шкафа, царапала лаковое покрытие. Проводник открыл дверь. Собака усердно принюхивалась к нижнему углу шкафа, затем к внутренней стороне дверцы. Собака залаяла, виляя хвостом, затем вышла из шкафа и села, и проводник дал ей печенье.

"В этом шкафу была взрывчатка", - сказал куратор детективам. "Я предполагаю, что у подозреваемого на руках были следы от обращения со взрывчаткой, когда он закрывал дверцу шкафа. Собака нашла следы только внутри, но снаружи, должно быть, убирали горничные. Но нет сомнений, что совсем недавно в этой комнате была взрывчатка ".

∙ ∙ ∙

У него было имя Джек Карвен. У него был адрес в городе Лезерхед в графстве Суррей. У него была назначена дата прибытия в Южную Африку.

Полковник продиктовал свой телекс.

У него было подтверждение судебно-медицинской экспертизы, что следы взрывчатки, обнаруженные на внутренней стороне дверцы шкафа, соответствовали типам гипсового гелигнита, который чаще всего выдавался Советами военному крылу АНК.

По собственному выбору он был перегруженным работой человеком. Он собрал на своем столе столько нитей расследования, сколько было возможно для него собрать.

Он пропустил ссылку.

Он не сочетал информацию, которой теперь обладал, с отчетом, отправленным из Лондона майором Свартом перед взрывом на площади Джона Форстера, который был направлен полковнику Преторией.

Полковнику было так много забот о себе, это было понятно, только по-человечески, что он пропустил связь.

∙* ∙

Телекс превратился из набора цифр в требование немедленной информации. Телекс лежал на столе майора Сварта.

Кабинет майора Сварта был пуст. Телекс был положен на незанятый стол.

** *

На полпути к утру понедельника.

Прошел короткий ливень с градом. По прогнозу позже должен был пойти дождь.

Майор Сварт счел это печальным событием. Похороны без достоинства. Но тогда Аркрайт был жалким созданием.

Майору Сварту потребовался час езды от Лондона. Пит привез его по трассе М4 в деревню за Редингом.

Они были одеты соответственно роли, майор и его прапорщик.

Майор был небрит, в джинсах и старой куртке из ослиной кожи на плечах. Уоррент-офицер выбрал джинсы с логотипом Кампании за ядерное разоружение на спине его куртки. Майор думал, что все сложится лучше. Возможно, это был последний шанс напасть на след молодого человека, которого Аркрайт представил Джейкобу Тироко. И этот ублюдок так и не появился. Он мог бы сэкономить свое время.

Он узнал лица противников апартеида. Никого, кто был бы особенным. Несколько ребят из числа секретарей, человек, который произносил речи на действительно бездельных собраниях, когда старшие не хотели знать. Он увидел родителей Аркрайта, сельских жителей, и они выглядели такими же смущенными из-за контингента из Лондона, как и из-за присутствия людей жены Аркрайта, чей "Ягуар" был ярким вторжением на дорожке перед церковью.

Группа была вокруг открытой могилы. Он мог слышать голос викария, звучный, как облака. Они с Питом стояли в стороне, среди старых надгробий.

"Приятный сюрприз видеть вас здесь, майор Сварт".

Он быстро обернулся. Он не знал человека, который бесшумно прошел по мокрой траве и встал у него за спиной. Крупный мужчина, одетый в хорошее пальто.

"Детектив-инспектор Купер, майор Сварт. Не ожидал, что вы выйдете и будете готовы выразить свои соболезнования в связи со смертью активиста по борьбе с апартеидом ".

Щеки майора покраснели от гнева.

"Я бы подумал, что посольство могло бы лучше распорядиться денежными довольствиями на одежду, майор Сварт".

Сварт увидел веселье на лице детектива-инспектора. "Нет никаких правил, ограничивающих поездки южноафриканских дипломатов внутри Соединенного Королевства".

Детектив-инспектор оглядел его с насмешливым удовольствием. "Совсем ничего, майор. Собираемся потом к семье выпить и съесть сэндвич, не так ли?"

"Иди и трахни себя", - сказал майор Сварт.

"Хороший язык для кладбища, майор, очень отборный. Я сомневаюсь, что ты скажешь мне, почему ты здесь, но я скажу тебе, почему я здесь. Наше расследование показывает нам, что за Дугласом Аркрайтом следили на выходе из публичного дома в ночь его смерти.

Мы считаем, что на него напали, когда он шел домой.

Некоторые из его травм были связаны с ударами ногами. Нам действительно повезло, но когда он попал под автобус, шины задели только его голову и плечи, поэтому мы можем с уверенностью сказать, какие другие травмы он получил совсем недавно. Мы считаем, что Аркрайт убегал от нападавших, когда попал под автобус. Конечно, это не было бы убийством, обвинением было бы непредумышленное убийство. Вы бы знали об этом, майор Сварт, будучи полицейским у себя дома. Есть идеи о том, кто был бы заинтересован в том, чтобы разделаться с таким подонком, как Дуглас Аркрайт?"

"В любое время, когда вам понадобится совет о том, как управлять полицией в ваших отдаленных городах, просто позвоните мне, инспектор".

"Национальный театр мог бы помочь вам с вашим костюмом, майор. И ты, уорент-офицер. Это уорент-офицер Пит Кайзер, не так ли? Я так и думал. Спросите гардеробщицу у выхода на сцену. Очень отзывчивый народ".

Майор ушел, его прапорщик последовал за ним. Он не оглядывался назад. Он предположил, что этот человек из Особого отдела.

Они отъехали, с треском переключая передачи, из-за чего викарий остановился посреди потока.

Майор Сварт и уорент-офицер Кайзер зашли в паб на берегу Темзы и не ушли до закрытия.

Было уже далеко за полдень, когда он обнаружил на своем столе телекс, требующий немедленного внимания.

** *

Похороны Джеймса Сэндхэма, по совпадению состоявшиеся в то же утро понедельника, были еще более грандиозным событием.

Министерство иностранных дел и по делам Содружества позаботилось об организации. Отдел кадров заказал часовню упокоения, и официальный парк автомобилей, и крематорий, и достаточно цветов, чтобы создать впечатление, что Сэндхэм был любимым и уважаемым коллегой.

Его бывшая жена снова вышла замуж, и успешно, и смогла позволить себе облегающее черное платье, которое выгодно выделяло ее на фоне мужчин из F.C.O. Ей выделили первый ряд в часовне крематория, она никогда не хныкала, никогда не доставала носовой платок. За ее спиной стоял P.U.S., а рядом с ним сидел Питер Фурно, глава секции покойного Джимми Сэндхэма.

Они не разговаривали, P.U.S. и Питер Фурно, до тех пор, пока занавеси на гробу не закрылись, и записанная на пленку органная музыка не прекратилась. Когда скорбящие поднялись на ноги и последовали за бывшей миссис Сэндхэм к двери под мелкий дождь, Фурно сказал: "Я хотел бы знать, могу ли я перекинуться с вами парой слов, сэр".

"Боюсь, у меня ланч за городом, потом в Кабинете министров, так что у меня не так много времени".

"Это очень срочно, сэр".

"Давай немного прогуляемся".

Вокруг крематория был разбит сад, подстриженные газоны с деревьями, посаженными на колья, и упорядоченные бордюры.

"Что ж, Питер, давай сделаем это".

"Этот парень, Кэрью, сэр, которого собираются повесить в Южной Африке... "

"В четверг, верно?"

"Я знаю, что Кэрью - это псевдоним. Я знаю, что его настоящее имя Карвен... "

"Засекречено, Питер, в интересах национальной безопасности".

"Незадолго до смерти Джеймса Сэндхэма в F.C.O. пришел молодой человек, его звали Джек Карвен. Он сказал, что Джеймс Кэрью был его отцом. Я увидел его, и Джимми Сэндхэм был со мной ... "

"Был ли он сейчас?" - мягко произнесла P.U.S. одними губами.

"Затем Сэндхэм исчез, затем он был мертв. Итак, мы двигаемся дальше... Мне регулярно приходят отчеты из Претории, заурядные материалы посольства, и у меня есть заметка о Кэрью. В прошлую пятницу я получил подтверждение, что Кэрью обязательно выступит в этот четверг. Больше никаких домыслов. Закончи.

Его собираются повесить... Этот Джек Карвен, он был неряшливым парнем, но он был порядочным. Он сказал мне в лицо, что я умываю руки перед его отцом, и мне не понравилось, что мне это сказали, но на его месте, я думаю, я бы сказал то же самое, поэтому я подумал, что он заслужил звонок. Он оставил свои номера. В пятницу вечером я позвонил на домашний номер

... "

Фурно увидел задумчивое, озабоченное лицо, он увидел, как все сильнее хмурится. Позади них отъезжали машины.

Еще одна вереница машин ждала у ворот следующей кремации.

"Я позвонил на домашний номер. Я думаю, что на звонок ответила мать Карвена, которая была первой женой Кэрью. Я деликатно рассказал ей все, что знал, а затем спросил о ее сыне. Она положила трубку на меня. Я хотел поговорить с самим мальчиком, поэтому этим утром, прежде чем спуститься сюда, я позвонил по номеру офиса, который он нам оставил. Его там не было.

Молодой Карвен внезапно ушел. Я говорил с его работодателем, мне сказали, что это был очень внезапный уход ".

"Ты тратишь, Питер, много времени на то, чтобы добраться до сути".

"Я спросил о характере работы молодого Карвена.

Фирма, в которой он работает, называется Demolition and Clearance.

Карвен взялся за дело такого рода, которое требовало подрыва с помощью взрывчатки ... "

"В чем суть, пожалуйста, Питер".

"Это предположение, конечно... Я бы рискнул предположить, что Карвен улетел в Южную Африку. Тот взрыв в полицейском управлении в Йоханнесбурге, наши люди сообщают, что в кругах безопасности ходят слухи, что бомбу подложил белый человек с английским акцентом. Я бы еще рискнул предположить, что Карвен, предприняв одну атаку, собирается наделать шуму примерно в то время, когда его отца повесят ... "

"Спасибо тебе, Питер. Ты едешь на поезде, я высажу тебя на станции ".

Они подошли к официальной машине P.U.S., водитель открыл для них дверцы.

"В смерти Сэндхэма не было ничего странного, не так ли, сэр?"

"Какого рода странности, Питер?"

"Он не больше пошел бы в горы, чем я, сэр".

"Ты никогда не можешь сказать наверняка, не так ли, с людьми?"

Полицейский попросил водителя найти ближайшую станцию метро. Они уехали.

"Мой долг сказать вам, сэр... " - бормотал Фурно, на трудной почве. "... на столе было изрядное беспокойство. Настолько не в его характере, что ему следовало бы заниматься альпинизмом. Он ни с кем не говорил об отпуске. Это вызвало некоторое беспокойство на рабочем месте, и я подумал, что вам следует это знать, сэр ".

"Как глава департамента, вы должны пресекать праздные домыслы".

"Да, сэр".

Прикуривая сигарету, P.U.S. сказал: "Спасибо тебе, Питер, за твою игру в угадайку о мальчике Кэрью. Если нужно будет продолжить, я с этим разберусь. Вам не нужно беспокоиться об этом вопросе. Кстати, Питер, ты, наверное, слышал, что в Найроби будет gap. Нужен самый ответственный и чуткий мужчина, чтобы наполнить ее. Неплохая должность для молодого человека, тебе не кажется, а, Питер?"

Они пожали друг другу руки, P.U.S. улыбнулся слабой улыбкой.

Фурно спустился в метро и купил билет. Он пожал плечами. У каждого мужчины была своя цена. И он сам не был большим альпинистом.

∙**

Генеральный директор чиркнул спичкой по месиву в мундштуке своей трубки и прислушался.

"Позвольте мне предложить вам сценарий. Молодой Карвен отправился в Южную Африку, это не подтверждено, но возможно, и вы немедленно это проверите. Благодаря своей работе он знаком со взрывчатыми веществами, это мы знаем. В Йоханнесбурге взрывается бомба, которая, по слухам, была подложена белым. Ради нашего сценария давайте предположим, что Джеймс Кэрью должен быть повешен в четверг, в данный момент намереваясь унести свою тайну с собой в могилу, и давайте предположим, что молодой Карвен арестован в часы, оставшиеся до казни. Какой шанс тогда, если они, так сказать, прижмут его к стенке, что Кэрью будет хранить молчание?"

Полицейский прервал свой обед и поехал в Сенчури Хаус на встречу. Генеральный директор по-прежнему ничего не сказал.

"Или связанный с этим сценарий: Кэрью вешается, а Карвен впоследствии арестован. Как много знает мальчик? Он встретил Сэндхэма; Сэндхэм знал не так уж много и, вероятно, не рассказал ему. Будет ли мальчик говорить?"

"Наверное".

"Я верю, что это возвращение на Даунинг-стрит, генеральный директор".

"По какой земной причине?"

Генеральный директор набил свою трубку. Это было механическое действие. Его глаза никогда не отрывались от миски, но ни одна табачная крошка не упала на полированную поверхность его стола.

"Я не собираюсь заканчивать свою карьеру разоблачением на первой полосе воскресных газет. Никогда не забывайте, генеральный директор, наша работа - давать советы и исполнять. Политикам платят за принятие решений, какой бы неуклюжей работой они это ни занимались. Держи это в неведении, и я думаю, нас завалят куры, летающие по дому. Выложите все это перед ними, и мы защитим себя и, возможно, их тоже. Я назначу встречу на ранний вечер ".

"Если позволит график премьер-министра".

"Нет проблем. Любой премьер-министр, с которым я работал, встретил бы его в халате в четыре утра, если рассматриваемый вопрос связан с ошибкой в разведке ".

Когда P.U.S. ушел, генеральный директор вызвал своего личного помощника и назвал человека, которого следовало немедленно вызвать в его офис.

∙**

Майор Сварт прочитал телекс.

Им пришлось однажды остановиться на станции техобслуживания на обратном пути в Лондон. Тяжелая штука, английское пиво. Он прочитал телекс, затем вернулся в свой личный туалет и снова вернулся к телексу.

Черт, и он был наполовину порезан. Он никогда не был в лучшей форме после того, как напивался в обеденное время.

Он знал имя Карвен. Проверил это, не так ли, за несколько дней до этого. Проверил и обнаружил, что миссис Хильда Перри была замужем за Джеймсом Карвеном. Думал, что он разгадал связь между Джеймсом Кэрью и Хильдой Перри. Все это было зашито, пока он не отвез фотографию Джеймса Кэрью в деревню в Хэмпшире, и ему четыре раза сказали, что это фотография не Джеймса Карвена. Из Сомерсет-хауса он знал, что от брака Хильды Перри и Джеймса Карвена родился сын, из тех же записей он знал, что сына окрестили Джеком.

Йоханнесбург хотел получить информацию о некоем Джеке Карвене.

Им нужен был фон, и они хотели подтверждения сходства с фотографией.

Майор Сварт мог бы отправить ответ сразу

... Но ему снова захотелось поссать... Он полагал, что мог бы установить связь между Джеком Карвеном и Хильдой Перри и письмом, написанным Джеймсом Кэрью из Центра Претории.

В нем было слишком много пива, и он все еще был в отвратительном настроении после встречи на похоронах, поэтому он выбрал другой курс.

Он сначала зашивал материю, затем отправлял свое сообщение.

Он сшивал ее так туго, что не было ни перезвонов, ни требований дополнительной информации.

Он позвонил Эрику. Да, этот чертов человек заменил свой чертов телевизор. Да, Эрик должен был быть в посольстве через сорок пять минут. Он крикнул Питу из коридора, что если у него есть планы на поздний вечер, на жизнь или смерть, то ему, черт возьми, лучше забыть о них.

А затем поспешно возвращается в свой личный туалет, возится со своим личным ключом, чтобы слиться.

∙**

Он тяжело спустился по лестнице. Красивая лестница, дубовая, вероятно, эпохи Якова, подумал он.

Враждебность исходила от невысокой, хрупкой женщины. Враждебность сквозила в морщинках на ее шее, и в блеске ее глаз, и в изгибе усталых губ.

"Я надеюсь, ты доволен. Я надеюсь, ты понимаешь, почему он не смог приехать в Лондон, чтобы повидаться с тобой ".

Миссис Фордхэм сообщила генеральному директору по телефону, что полковник заболел и не сможет сесть на поезд до Лондона. Он не поверил ей.

Они стояли в обшитом панелями коридоре. Он подумал, что дом и его интерьер были великолепны. Возможно, она прочитала его.

"Это были все мои деньги, деньги моей семьи. Полковника не интересовало материальное вознаграждение, все, что его волновало, - это Служба. Служение было его жизнью. И как Служба отплатила за его самоотверженность? В его честь даже вечеринки не было. Более двух десятилетий работы и Служения просто выбросили его. У нас был только один визит со службы с тех пор, как его выгнали, и это был какой-то неряшливый человечек, который пришел сюда, чтобы убедиться, что в доме нет никаких секретных документов ".

Генеральный директор все еще был потрясен видом оболочки человека, которого он только что видел в большой спальне.

Полковник Фордхэм, свернувшийся калачиком в инвалидном кресле у окна, неспособный двигаться и говорить, добился того, что генеральный директор дал отпор.

"Очень жаль, миссис Фордхэм, что вы не сочли возможным предупредить нас ..."

"У меня бы не было твоих людей в доме".

Они двинулись к входной двери. Ни в коем случае ему не собирались предлагать чашку чая. Конечно, они отправили в отставку грубого старого дурака, и к тому же слишком поздно. Динозавр, на самом деле, который верил, что Служба все еще засылает агентов, чтобы подкупить большевистскую революцию или разгуливать по склонам Афганистана.

"Я пришел попросить конкретную информацию".

"Тогда ты зря потратил свое путешествие".

"Был один мужчина, который был очень близок с вашим мужем".

"Я не участвую в богослужении, и в это время дня я должен купать Базилик".

Она бросала ему вызов остаться. Генеральный директор улыбнулся. Он вернулся к своему редко используемому запасу обаяния. Снаружи его ждали бы шофер и телохранитель, наслаждаясь термосом и сигаретой. Боже, и он был бы рад вернуться к ним.

"Человека, который был близок с вашим мужем, звали Джеймс Карвен. Я понимаю, что он был известен под прозвищем

"Боже". Мне нужна ваша помощь, миссис Фордхэм".

Он увидел ту же невысокую хрупкую женщину, но обиженную. Он увидел, как ее пальцы сжались в кулак, разжались, снова сжались.

"Это то, что сделало это с ним", - ее голос дрогнул. "Это было вскоре после того, как его уволили".

"Он прочитал об аресте в газетах?"

"Он читал "Таймс". В то утро он не доел свой завтрак. Он вышел в сад. Примерно через двадцать минут я пошел его искать. Он только что потерял сознание, собаки были с ним. То, что вы только что видели, он был таким с тех пор ".

"Ты нам не сказал".

"После того, что ты с ним сделал?"

"Ты знал Карвена?"

Она пожала плечами. "Он жил здесь, когда вернулся из Албании, до того, как отправился в Южную Африку. Он был чем-то вроде бэтмена для Бэзила, и он выполнял работу по дому, и водил машину, и делал кое-что на улице ".

Генеральному директору пришлось скрыть свое отвращение. Мужчина отсидел десять лет в албанском лагере для военнопленных и вернулся, чтобы к нему относились как к верному крепостному. Он потерял брак и десять лет своей жизни, но добрый старый полковник и его жена позволили ему водить машину, менять предохранители и разбить рокарий в саду.

Отчаяние на ее лице. "Почему ты не пригласил Джиза на концерт?"

"Я боюсь, что, возможно, не в наших силах спасти его".

"Но ты пытаешься?"

"Конечно, мы стараемся", - сказал генеральный директор. "Расскажи мне о нем".

"Он замечательный человек. Он вернулся сюда после всего ужасного, через что ему пришлось пройти, и, казалось, он просто оставил это позади. Я знал его раньше, когда он был хорошо сложенным, сильным мужчиной, а когда он вернулся, он был скелетом, неузнаваемым. Ни одной жалобы, ни в коем случае не горькой. Его позиция, казалось, заключалась в том, что, поскольку он был направлен Службой в Албанию, его миссия, должно быть, была оправдана, что его просто застукали врасплох. У него был удивительный стоицизм, я думаю, это поддерживало его. Иногда, не часто, он рассказывал о тяжелых временах в лагере, когда мужчин из его хижины выводили и расстреливали, когда его товарищи умирали от недоедания, когда лагерная охрана была особенно жестокой, когда было холодно и не было отопления. Когда он говорил об этом, всегда был его юмор, очень сухой. Для него было честью участвовать в Служении, как и для Бэзила. Служба была жизнью Джиза, так же как и Бэзила. Это то, что ты хочешь услышать?"

"Насколько решительным он был бы в своей нынешней ситуации?"

"Ты бы хотел знать, предал ли бы он тебя, чтобы спасти свою шкуру?"

"Это очень прямолинейно сказано, миссис Фордхэм".

"Боже, это оскорбительно, что ты даже думаешь задать мне этот вопрос. Я просто молюсь Богу и благодарю Его за то, что Бэзил не может знать, через что сейчас проходит Джиз ".

"Должно быть, это очень болезненное время для вас, миссис Фордхэм".

"Его жена приходила сюда... Боже, я возвращаюсь более чем на двадцать лет назад. Мы развлекались, на вечеринке за ланчем в выходные. Бедная женщина пришла сюда, чтобы попытаться выяснить что-нибудь о том, где был Джиз, что он сделал. Впоследствии он сказал мне, что это был один из худших дней в его жизни, когда ему приходилось лгать ей, говоря ей выбросить мужа из головы. Боже, я понял. Когда он был здесь, Бэзил был с ним очень откровенен. Он должен был сказать ему, что брак был просто несчастным случаем жизни на Службе. Он сказал Джизу, что его жена развелась и снова вышла замуж, что с его стороны было бы неправильно беспокоить ее, что он должен стараться не вступать в контакт со своим сыном, как бы тяжело это ни было.

Боже, всегда делал то, что говорил Бэзил. Как раз перед тем, как отправиться в Южную Африку, Джиз отправился в Лондон и, должно быть, отправился туда, где его жена и сын жили в их новом доме.

Я думаю, он видел, как она приводила мальчика домой из школы. В тот вечер за ужином Джиз был довольно бодр, как будто его разум был спокоен.

"Служба сделала все это с этим человеком, и теперь вы собираетесь позволить ему повеситься. Теперь все, что тебя волнует, это то, заговорит ли он, уволят ли тебя в результате. Ты вызываешь у меня отвращение... "

Генеральный директор повернулся к двери.

"... Я надеюсь, что он заговорит. Я надеюсь, что он заорет во все горло и уничтожит многих из вас, так же, как вы уничтожили Бэзила ".

Он дал себе волю.

Он оставил ее, чтобы искупать ее мужа.

** *

Человек, который был другом Джимми Сэндхэма, нашел телефонную будку в центре Лезерхеда и позвонил в Century.

Вильерс был полезен, сообщил он. Он выдавал себя за полицейского. Он говорил это достаточно часто, чтобы Карвен не попал в беду. У него было удостоверение личности полицейского; он редко пользовался полароидной карточкой, но она всегда была с ним. Генеральный директор сказал ему, что он должен позвонить, как только завершит собеседование. Он знал по слухам, что в тот вечер большой человек был на Даунинг-стрит.

Когда он диктовал свой предварительный отчет, он упомянул личному помощнику, что ему дали имя человека, с которым Карвен часто работал, и адрес. Он сказал, что сам доберется туда. Он сказал, что перезвонит, если появится что-нибудь стоящее.

* * *

Майор Сварт пригнал старую "Фиесту" из Лондона. Это была одна из четырех машин, доступных ему для тайной работы, и наименее привлекательная из них с точки зрения кузова, но двигатель был точно настроен. Это было медленное путешествие, ужасающие пробки.

Эрик сидел рядом с майором. Пит делил заднее сиденье с холщовой сумкой, в которую были сложены инструменты для вечерней работы.

В сумке, вместе с батончиком "Джемми" и отвертками, были две балаклавы и две пары пластиковых перчаток.

***

"Я ничего тебе не скажу", - сказал Хокинс.

"Тогда ты теряешь лицензию бластера. Жаль, что так".

"Угрозы меня не изменят".

"Это не угроза, мистер Хокинс, это обещание, а я всегда выполняю обещания. В любом случае, ты мне много чего рассказал ".

"Я тебе ничего не говорил".

Он думал, что это место воняло. Он думал, что это жалко, что человек должен жить в таких условиях. Все, что он видел, было грязным, каждая поверхность была запачкана. Под его стулом был кошачий беспорядок. Но он поверил старому бластеру. Угрозы не изменили бы его.

"Я знаю, что он твой друг. Если бы он не был твоим другом, ты бы не прикрывал его. Я знаю, что он в Южной Африке ... "

Он внимательно наблюдал за стариком. Хокинс отвел взгляд, поковырял в носу, но его глаза не вернулись. Этого было достаточно, Карвен был в Южной Африке, подтверждение.

"Я знаю, что ты рассказал ему, как изготовить бомбу, которую он пронес в полицейский участок на площади Джона Форстера. В торговле, как я понимаю, она называется La Mon Mark One. Я не думаю, что Карвен смог бы сделать эту бомбу без помощи экспертов ".

"Я тебе ничего не скажу".

"Но он пошел туда не только для того, чтобы проделать дыру в полицейском участке. .. Зачем он туда ходил, Джордж?"

"Ничего".

"Если площадь Джона Форстера, которая является самым важным полицейским участком в стране, была только для начала, то он намерен продолжить ее чем-то чертовски большим. Ты следишь за мной, Джордж?"

"Отвали".

"Я только что кремировал своего друга сегодня, Джордж. Он был неуклюжим ублюдком, но он был моим другом. Я рассказал своему другу об отце Джека, мой друг рассказал Джеку... Я буду отрицать, что когда-либо говорил тебе это ... Это был мой друг, который рассказал Джеку правду о его отце. Я полагаю, Джек сказал тебе, в чем была правда ".

Никаких отрицаний.

"Позволь мне вернуться туда, где я был раньше. Если это что-то серьезное, то само собой разумеется, что это опасно. Ты со мной, Джордж?"

Хокинс был с ним. Старый бластер лежал на краешке его стула, цепляясь за слова.

"Должно быть, ему здорово повезло, что он не был убит на площади Джона Форстера".

Хокинс немного. "Твой друг, который умер, что с ним случилось?"

"Убит... Но это не то, ради чего я здесь. Я должен знать следующую цель мальчика. Если я хочу помочь ему, я должен знать ".

"Как ты можешь ему помочь?"

"Там, где я работаю, мы похожи на исповедальню священника. Нас не интересуют имена, нам все равно, откуда поступает информация. .. Это не тот разговор, который когда-либо происходил

... Я не могу сказать вам, как мы можем ему помочь. Вы должны поверить мне, что нам будет легче помочь мальчику, если мы будем знать, чем он занимается ".

"Ты слишком поздно пришел сегодня, чтобы взывать о помощи. Ты несешь чушь, это ваши люди обоссали отца Джека ".

"Что он собирается делать, Джордж?"

"Что бы ты сделал, если бы это был твой отец?"

Азартная игра, большой бросок. "Отведи его куда-нибудь".

Хокинс посмотрел вниз на порванный линолеум. Его губы над пожелтевшими зубами были плотно сжаты.

"Я бы попытался вытащить его из Центральной тюрьмы Претории, и я бы подумал, что, возможно, знаю, как это сделать, потому что я разговаривал с экспертом по взрывчатым веществам по имени Джордж Хокинс".

"Он на минимуме. У него нет шансов".

"Какого рода минимум, Джордж?"

"Гелигнит. У него нет ни грамма запаса ".

"Это тяжело для мальчика".

Хокинс сказал: "Если ты предашь его, то это останется с тобой на всю оставшуюся жизнь. Настанет время, за час до твоей смерти, когда ты будешь чертовски сожалеть, что предал его.

Ты будешь молить его о прощении. Так помоги мне, Христос, и ты не будешь заслуживать того, чтобы тебя услышали ".

"Это хорошо сказано, Джордж".

"Меня считают жестким, подлым мужланом. Я плакала, когда парень ушел ".

"Потому что он собирается попытаться прорваться в центр Претории и убрать своего отца".

"Я был бы горд назвать Джека Карвена своим сыном".

Свет погас, комната погрузилась в тень. Мужчина оставил Хокинса сидеть в своем кресле. Он больше не мог ясно видеть лицо старого бластера. Он понял, как Карвен одержал победу над Джимми Сэндхэмом, точно так же, как он одержал победу над жестким, злобным мужланом, который был экспертом по взрывчатым веществам.

* * *

В холле дома Сэма Перри горел свет. Остальная часть дома была затемнена.

Эрик и Пит долго прислушивались у задней двери, прежде чем убедились, что дом пуст. Майор сказал им, что никакой собаки не было, он был уверен в этом с того момента, как позвонил. На внешних стенах нет сигнализации.

Они наклеили клейкую бумагу на стеклянную панель кухонной двери, разбили ее, смогли проникнуть внутрь и повернуть ключ. Лучше было заходить с черного хода, это всегда давало преимущество, если хозяин дома возвращался к входной двери и было слышно, как он возится с ключом. Майор сказал, что они не должны торопиться, пока их никто не беспокоит. Это был отличный бонус, что им не пришлось ждать до рассвета, чтобы ворваться в дом, не пришлось ждать, пока хозяева дома лягут спать.

Эрик и Пит были опытными взломщиками. Они достаточно часто сталкивались с реальностью, когда были молодыми полицейскими, до их перевода в службу безопасности.

Они знали, что искали.

В трех улицах отсюда майор Сварт дремал в своей машине, откинув голову назад и похрапывая.

***

Друг покойного Джимми Сэндхэма остановил свою машину у шлагбаума поперек въезда на Даунинг-стрит. Он показал свое удостоверение. Ему помахали рукой, чтобы он парковался.

В тихом, хорошо освещенном коридоре он попросил о встрече со своим генеральным директором. я

17

Премьер-министр был раздражен. Премьер-министр в тот день справился с финансированием больниц, ценой за баррель сырой нефти, дипломатическими маневрами по поводу суверенитета Фолклендских островов, статистикой безработицы и безопасностью на дальневосточном посту прослушивания G.C.H.Q. Он обедал с послом Венесуэлы. Наконец-то вопросы в палате. По окончании встречи с Кэрью была запланирована ключевая речь о политике, которая должна была прозвучать в вечерних выпусках новостей.

"Это чисто предположение, что сын Джеймса Кэрью совершил преступное и террористическое нападение на территории Южной Африки", - сказал премьер-министр. "И я не собираюсь предлагать вам решение, основанное на догадках".

"Скорее больше, чем предположение", - тихо заметил P.U.S. "И предположения или нет, нам все равно нужно окончательно согласовать позицию с учетом того, что можно рассматривать как изменившиеся обстоятельства".

"Кэрью зависает в четверг, что изменилось?"

Генеральный директор сказал: "Премьер-министр, мы считаем, что сын Кэрью осведомлен об истинном положении своего отца, о том, что его отец был сотрудником Службы, вот что изменилось. Кроме того, мы считаем, что если бы он был арестован южноафриканской полицией безопасности, он, весьма вероятно, передал бы им эту информацию. Мы также считаем, что если бы Кэрью узнал перед казнью, что его сын был убит или арестован, тогда он мог бы обнародовать то, что он до сих пор удерживал. На двух фронтах мы противостоим новой опасности".

"Очень хорошо... что ты посоветуешь мне сделать?"

Полицейский опустил плечи. Генеральный директор потянулся за своей трубкой.

"Тишина вокруг меня...?"

Премьер-министр улыбнулся, насмехаясь над ними.

"... Обычно не такие сдержанные, джентльмены. Совершенно очевидно, что мы оказываемся перед двумя вариантами действий, оба из которых неприемлемы. Я предлагаю нам оставаться на своих местах и верить, что ничего не случится ".

"Перемена позиций - слабый фундамент для доверия, премьер-министр", - заявили в P.U.S.

"Сегодня днем, премьер-министр, мы подтвердили, что Джек Карвен действительно вылетел в Южную Африку незадолго до взрыва в полицейском участке", - сказал генеральный директор. "Также, работая в компании по подрывному делу, он приобрел знания о взрывчатых веществах. По моему мнению, что-то произойдет".

"Этот молодой человек, его можно остановить?"

"Позвав посла и выложив все наши карты на стол... ", - сказал генеральный директор.

"При нынешнем состоянии наших отношений с правительством Южной Африки это было бы недопустимо".

"Тогда, как вы выразились, премьер-министр, мы держимся за свои места и надеемся, что нас ожидают только более мрачные перспективы".

Раздался легкий стук в дверь.

Премьер-министр переступил с ноги на ногу, раздраженный тем, что его прервали.

Вошла секретарша, скользнула мимо премьер-министра с извиняющейся гримасой. Секретарь что-то сказала на ухо генеральному директору. Он жестом извинился и последовал за ней из комнаты.

Премьер-министр потянулся за потертым кожаным кейсом, как бы показывая, что встреча завершена.

"Я верю, что если в полицейские участки будет брошено всего несколько маленьких бомб, мы сможем это пережить".

"Я подумал, что вы хотели бы быть в курсе всех событий, премьер-министр".

П.У.С. поднялся со своего стула.

В дверях стоял генеральный директор. За ним стоял мужчина в мятом плаще, с непричесанными волосами. Генеральный директор пригласил его в комнату.

"Просто скажите премьер-министру то, что вы сказали мне, что, по вашему мнению, является целью Джека Карвена".

Человек, который был другом Джимми Сэндхэма, огляделся вокруг.

Это был момент, которым нужно было насладиться.

Он говорил тускло, без выражения, ровным монотонным тоном. "По-видимому, мистер Карвен намеревается без чьей-либо помощи проложить себе путь, используя самодельное устройство, через стены отделения для повешенных Центральной тюрьмы Претории в камеру своего отца." Это для того, чтобы вывести его отца на улицу ".

В комнате воцарилась щемящая тишина.

Генеральный директор подтолкнул своего человека к двери и закрыл ее. Полицейский присвистнул от изумления.

У генерального директора было каменное лицо.

Голова премьер-министра покачивалась справа налево, слева направо, медленное движение, ошеломленный.

"Да поможет нам Бог, генеральный директор, давайте прекратим собрание, пока вы не преподнесли нам еще каких-нибудь сюрпризов. Я собираюсь разбить лагерь в бомбоубежище на следующие пять ночей и молиться. Либо то, что он благополучно доберется до своего отца, либо то, что они оба убиты, с запечатанными губами. Как ты думаешь, будь у меня выбор, о чем бы благой Господь пожелал, чтобы я помолился?"

***

Сэм Перри счел хорошей идеей повести свою жену на вечеринку гольф-клуба.

Она похудела почти на сто грамм за те дни, что Джек уехал в Южную Африку. Она была изможденной и каждый день хандрила по дому. Она знала большинство жен в клубе, и он подумал, что для нее было бы лучше выйти, а не сидеть дома, вяжа и распаковывая то, что она связала. Он стал приходить домой на обед, потому что тогда у них была возможность все обсудить без присутствия молодого Уилла. Они устроили шоу для мальчика, когда он, гремя, вернулся из школы ближе к вечеру, но ребенок, должно быть, понял по внешнему виду своей матери, что кризис затронул его семью. Они разговаривали в середине дня, но говорить было не о чем. Ее первого мужа собирались повесить, ее сын был в опасности и вне ее досягаемости, и Сэм Перри мог только сказать, что они должны были жить с этим, жить в надежде.

В любой другой вечер в гольф-клубе она бы растворилась в пьяной, орущей толпе, уверенная, счастливая среди друзей. Не в этот вечер. Она была рядом с ним с того момента, как они прошли через двери и вошли в бар. Как будто она боялась находиться от него дальше, чем в ярде. Пока он убирал четыре джина, она отпила два глотка томатного сока и каждые десять минут смотрела на часы.

У меня ничего не получилось. Он задавался вопросом, будет ли лучше, когда все закончится, когда Джиз умрет и будет похоронен, когда Джек был... когда Джек пришел домой. Он думал, что это будет чертовски долгое выздоровление. Для Сэма Перри было свинством думать о том, что она, возможно, никогда не оправится, никогда не сможет вернуть себе веселье, которое он любил в ней.

Он знал, что она приложила усилия, чтобы встретиться с ним.

Он понял, что в тот вечер она долго не протянет. Он увидел мольбу в ее глазах, он начал извиняться и пожимать руки. Как только было прилично возможно. Он подумал о сплетнях, которые последуют за их спинами, когда они выйдут из комнаты. Среди них было бы несколько человек, которые бы посмеялись, размышляя о проблемах Сэма и Хильды Перри.

Было еще слишком рано забирать Уилла из скаутов.

Сначала они шли домой... Он услышал громкий вздох облегчения от Хильды, когда они были на автостоянке, подальше от шумного празднования в баре.

В миле от их дома.

Сэм Перри вел машину медленно. Он положил свою левую руку ей на плечо, переместив ее только для того, чтобы переключить передачу.

Он превратился в Черчилля Клоуза. Он слышал, как она плачет, очень слабо.

"Не навреди себе, любимая", - сказал он. "Ты не смог бы остановить Джека".

Он посмотрел на нее. Он собирался поцеловать ее в щеку. Он увидел ее испуганные, вытаращенные глаза. Она смотрела через ветровое стекло на их дом в конце тупика.

Он видел то, что видела она. Они всегда задергивали занавески в передней спальне, когда уходили вечером, красивые занавески, но не тяжелые занавески.

Он увидел, как луч фонарика пересекся.

Сэм Перри затормозил. Он отступил до конца дороги. Он быстро поехал в полицейский участок.

***

Для двух констеблей "Форд Фиеста" был очевидным объектом интереса. Это было далеко не обычным делом для старой машины, припаркованной в тени между концами уличных фонарей в этом спокойном пригороде. По своей радиосвязи констебли услышали, что двое мужчин были арестованы после насильственного проникновения в собственность на Черчилл-Клоуз.

Они слышали, что четверо полицейских использовали дубинки, чтобы усмирить злоумышленников. Они слышали, что на Черчилль-Клоуз не было найдено ни одной машины для побега. Они слышали, что акцент арестованных мужчин, как полагают, был южноафриканским. Через две улицы от нас "Фиеста" и мужчина, спящий за рулем, стоили того, чтобы их проверить. Все было сделано гладко.

Дверь открылась, ключи вынули из замка зажигания до того, как мужчина проснулся. Майора Сварта сопроводили в полицейский участок.

* * *

"Дважды за один день, майор Сварт. Необыкновенная".

Детектив-инспектор Купер подумал, что угрюмое молчание южноафриканца с лихвой окупило хлопоты, связанные с вызовом из дома, с необходимостью ехать из северного Лондона в Суррей.

"У иностранцев есть способы вести себя в нашей стране, майор Сварт, и есть способы, которые находятся за пределами трамвайных линий. Сидеть в "бегстве", пока твои подонки разбираются с воровством, - это прямо за гранью дозволенного ".

Трое южноафриканцев, задержанных по обвинению в совершении преступления, были достаточной причиной для вызова из штаба полиции Суррея в дежурную часть Скотланд-Ярда. Детектив-инспектор был сотрудником Особого отдела.

"Я здесь, майор Сварт, потому что, когда мы обыскали двух ваших мерзавцев, мы нашли их удостоверения личности из посольства. Итак, майор Сварт, я уверен, вы согласитесь со мной, что ливийцы не остановились бы перед воровством, или нигерийцы, возможно, или парни из Восточного блока, но представители правительства Южной Африки, это вызовет удивление у пары бровей. Это потому, что вам мало платят, майор Сварт? Это небольшая кража со взломом в дополнение к заграничному пособию?"

Он сидел на столе с пластиковой столешницей в комнате для допросов, небрежно болтая ногами. Сварт сидел на стуле с прямой спинкой, как будто он был по стойке смирно. Детектив-инспектора позабавила мысль о суматохе в сознании южноафриканца. Разоблачение. Позор. Изгнание.

"Я не перестаю удивляться, почему половина дипломатической миссии из Претории должна была выехать из Лондона, чтобы ограбить дом в этом ничтожном городке. Очень загадочно, майор Сварт, потому что в соседней комнате я разложил на столе предметы, которые ваши мерзавцы намеревались забрать с собой. Все это довольно необычно, но не настолько, чтобы я не мог обнять тебя и обвинить ... "

Он увидел, как напрягся южноафриканец.

"О да, будут сборы. Заговор с целью ограбления, в твоем случае. Конечно, у твоих друзей проблемы посерьезнее. Кража, нападение на сотрудников полиции при исполнении служебных обязанностей. Ты можешь отделаться восемнадцатью месяцами, они получат три или четыре года. Я полагаю, ты думал об этом. Ты знал, что тебя посадят в тюрьму, если тебя поймают, конечно, ты знал? Не такие милые тюрьмы, как ваша. Вы, вероятно, все получите Пентонвилл, туда отправляют тех, кто находится на краткосрочных сроках. В Пентонвилле не такая изоляция, как в ваших милых тюрьмах, майор Сварт. У тебя на лестничной площадке будет куча кафров для компании".

Он думал, что молодой констебль у двери проведет день в поле, слушая эту кучу дерьма. Он сказал бы констеблю, что если хоть слово из этого интервью выйдет наружу, то парень может поцеловать свое повышение в задницу.

"Я требую дипломатической неприкосновенности".

"Чушь собачья".

"Я майор Ханнес Сварт. Я аккредитованный дипломат".

"Ты грабитель, и более того, ты наряжаешься в смешную одежду и выставляешь себя на посмешище на похоронах".

"Я второй секретарь в консульском отделе посольства Южно-Африканской Республики".

"Вы агент полиции безопасности, который занимался преступной деятельностью".

"Я требую права звонить в мое посольство ... "

"Отказался". Старший инспектор усмехнулся.

"... для того, чтобы мое посольство могло подтвердить мои документы".

"Никаких шансов".

Он повернулся и вышел. Он оставил констебля с майором Свартом. Он зашел в соседнюю комнату для допросов и собрал со стола пластиковые пакеты, внутри которых были вещи, собранные мужчинами, арестованными в Черчилль-Клоуз.

Он отнес их обратно, чтобы майор посмотрел. Он положил их на стол перед собой. В открытом конверте было письмо. Там был буклет, предлагающий южноафриканские каникулы. Там была брошюра под названием Практика взрывных работ -

Nobel's Explosive Co. Ltd. и еще одна взрывчатка и принадлежности к ней - Nobel's Explosive Co. Ltd. Была рекламная брошюра, выпущенная компанией Explosives and Chemical Products Ltd из Альфретона в Дербишире.

Он увидел, как глаза южноафриканца остановились на дисплее.

Он сыграл на интуиции. Он думал, что приберег лучшее до последнего. Он достал из-за спины прозрачный пластиковый пакет, в котором была фотография в рамке. Это была фотография молодого человека. Он держал ее под носом у южноафриканца.

"Черт..."

Майор Ханнес Сварт сделал две ссылки. Он связал фотографию с фотоподборкой, присланной из Йоханнесбурга. Он связал фотографию с молодым человеком, который встретил Джейкоба Тироко.

"Черт..."

Джек Карвен был террористом в Йоханнесбурге, и Джек Карвен был тем, кого он видел разговаривающим с Джейкобом Тироко. Объяснения встают на свои места.

Детектив-инспектор внимательно наблюдал за ним.

"Я требую права связаться с моим посольством".

"Срочная работа, не так ли, самое время?"

"Я имею право позвонить в свое посольство".

"Чтобы рассказать им, что нашли твои мерзавцы?"

"Сделать телефонный звонок - это мое право".

"Значит, все это можно записать на кодировщик и напевать дома?"

"Я могу установить свою личность. У тебя нет права обнимать меня.

"Майор Сварт, это не парковка полицейской машины на двойной желтой дорожке возле "Харродс"".

Майор Сварт уставился на фотографию Джека Карвена.

Он больше не слушал детектива-инспектора. Его взгляд метнулся дальше, к столу, к вскрытому конверту и надписи в виде паука, адресовавшей конверт миссис Хильде Перри. Он был опытным полицейским, отлично разбирался в лицах. Он вспомнил фотографию Джеймса Кэрью. Он посмотрел на лицо Джека Карвена, сына.

"Черт..."

"Я требую права совершать телефонные звонки".

"Они все так говорят, каждый обоссаный, заурядный вор, они все хотят позвонить в свои посольства ... "

"Я требую дипломатической неприкосновенности".

"Должно быть, в моем преклонном возрасте я становлюсь слабослышащим".

Майор Сварт улыбнулся. Он думал, что это его обаятельная улыбка.

Он усмехнулся. Он лучезарно улыбнулся детективу-инспектору Куперу.

Раздалось прерывистое подмигивание.

"Хех, чувак, мы все вместе полицейские. Я из полиции безопасности, ты из Особого отдела. Та же работа, те же проблемы.

Оба сражаются с одним и тем же врагом. Мы на одной стороне, чувак.

Мы должны помогать друг другу. Если бы у вас была проблема на севере Ирландии, и мы могли бы помочь, конечно, мы бы помогли.

Просто телефонный звонок, чувак. Что ты скажешь?"

"Я бы сказал, что вы обычный взломщик, и я бы сказал, что вы мочитесь на ветер, майор Сварт".

Детектив-инспектор сказал констеблю отвести майора Сварта в камеру.

По коридору, выложенному белой плиткой. Впереди запертая дверь. Эхо шагов и звон ключей.

Как будто спокойствие пришло к майору теперь, когда он освободился от сарказма и подстрекательства своего следователя.

Дверь впереди была не заперта. Они прошли через это. Дверь за ним была заперта.

Закрытый стенами коридора и яркими лампами на потолке, майор Сварт понял.

Дверь камеры была открыта, его ждали. Сложенные одеяла на кровати, ведро и рулон туалетной бумаги на полу рядом с ним.

Дверь за ним захлопнулась. Он опустился на кровать.

Он понял.

Он понял, почему ему было отказано в обычных дипломатических услугах, почему ему было отказано в иммунитете, почему у него скрывали телефон, почему старшего офицера Специального отдела доставили поздно ночью из Лондона в этот дерьмовый городишко. Он осознал важность Джеймса Кэрью. Он понял, что Джеймс Кэрью был их человеком...

Он пробежал три шага до двери. Он бил кулаками по стальной облицовке, оставляя синяки на руках, ревя от гнева.

"Я знаю, кто твой чертов Кэрью. Хех, понял, я знаю.

Он твой чертов человек под прикрытием. Я знаю, что он такой. Я требую телефон. Я требую доступа в мое посольство ..."

Его слова звенели в голове, били по ушам.

Он знал, что ни один ублюдок его не услышал.

***

Это была унылая маленькая комната. На стенах висели плакаты с изображением улыбающегося лидера, а на голых досках пола громоздились коробки с брошюрами.

Выступление премьер-министра перед работниками избирательного округа провалилось, потому что до того, как оно было произнесено, пришло сообщение о том, что Генеральный директор прибывает для обсуждения вопроса чрезвычайной срочности.

"Они в данный момент не выходят на связь?"

"Да, премьер-министр. Но майор Ханнес Сварт, аккредитованный дипломат, может, если его освободят, как того требуют дипломатические процедуры, предоставить органам полиции безопасности информацию, которая, по моему мнению, могла бы навести их на мысль, что Джек Карвен совершит нападение на отделение строгого режима Центральной тюрьмы Претории. Если бы эти власти получили такую информацию, это, по моему мнению, значительно повысило бы их шансы арестовать или убить Карвена ".

В глазах премьер-министра мелькнул озорной огонек.

"Когда Карвен переедет?"

"Сегодня вечером, возможно, завтра вечером. Я сомневаюсь, что он оставил бы это до темноты в среду, слишком хорошо ".

"Есть ли у него хоть какой-нибудь шанс?"

"Позволь мне отвлечься... Недавно человек по имени Джейкоб Тироко посетил Лондон. Он был главным офицером в военном крыле Африканского национального конгресса. Офицер специального отдела, контролирующий бизнес в Лезерхеде, заложил нам основу для связи между Карвеном и Тироко, хотя и хрупкой. На прошлой неделе Тироко прилетел обратно в Лусаку и сразу же отправился с небольшой командой обратно через южноафриканскую границу. Он попал в засаду и был убит вместе со всеми членами своей группы в северном Трансваале. Я полагаю, что Тироко отважился бы проникнуть в свою страну только для того, чтобы провести крупную операцию. Крупная операция может быть истолкована как нападение на тюрьму строгого режима, где содержатся четыре члена АНК, которые будут повешены в четверг вместе с Кэрью. Теперь Тироко мертв. Очень возможно, что юный Карвен теперь стоит один ".

"Нет шансов?"

"На мой взгляд, нет. Возможно, я преувеличиваю... "

"Расскажи мне".

"Несколько лет назад трое мужчин сбежали из политической тюрьмы белых. Это примерно в четверти мили от того места, где должен тусоваться Кэрью. В анналах escapology это было довольно примечательно. Каждый раз, когда они видели ключ на цепочке надзирателя, они запоминали его, и когда они были в мастерских, они использовали эти воспоминания для изготовления ключа. Их коллекция открыла практически все двери в этом очень охраняемом комплексе. По ночам они обычно выходили из своих камер с ключами, чтобы испробовать все доступные им маршруты, но каждый раз они натыкались на высокие стены, освещенные прожекторами, над которыми возвышались сторожевые башни.

Они решили, что единственный выход - через главные ворота, и именно так они и поступили... Если бы вы спросили меня, зная, что они планируют делать, каковы их шансы, я бы сказал, один на два миллиона ".

"Если бы он преуспел, если бы он вернул своего отца домой, я бы столкнулся с крахом внешней политики этого правительства по отношению к Южной Африке. Наша позиция убеждения в отношении реформы стала бы бессмысленной ".

"Прагматичная политика требует, чтобы они потерпели неудачу, премьер-министр, и умерли в молчании".

"Эмоции требуют, чтобы они преуспели, генеральный директор

... Это только для его отца?"

Генеральный директор сказал: "Я сомневаюсь, что месяц назад он хоть десять минут думал о Южной Африке".

Премьер-министр сказал: "Я надеюсь, что у него все получится...

Задержи их в Лезерхеде, чтобы дать мальчику его шанс ".

"И после того, как у него будет свой шанс, мы должны посмотреть музыке в лицо".

"Человек из Лезерхеда, мы не будем обращать на это внимания".

Генеральный директор вышел через запасной выход, пробираясь между мешками для мусора.

∙**

Было уже за полночь. Рос и Джен все еще не вернулись.

Джек работал методично.

Он был на полу в гостиной служебной квартиры.

Роз взяла ее напрокат на деньги Джека, внесла сверх ставки депозит и сказала, что вернется, чтобы подписать бумаги на следующий день.

У него была трубка на полу. Из листа легкого алюминия он вырезал треугольную форму, которую согнул в конус, - приземистую шляпу ведьмы. С помощью плоскогубцев он закрепил стальную проволоку через определенные промежутки вдоль конуса, а затем закрепил проволоку плотной клейкой лентой. Джордж Хокинс сказал ему, что скорость детонации составит 6000 метров в секунду. Проволока и липкая лента выдерживали и выполняли свою работу в течение небольшой доли времени, прежде чем алюминиевый конус расплавлялся при раскалении добела, превращаясь в сверлящий снаряд, движущийся впереди взрывной силы.

Он поместил конус в металлическую трубку открытым концом вперед, осторожно продвигая ее вперед, пока его рука не потерялась в трубке. Он осторожно взял куски взрывчатки и, как замазку, распределил их по всей длине трубы, вдавливая их кончиками пальцев сначала в угол между конусом и стенками трубы, а затем обратно в центральную точку конуса... Он знал, что взрывчатка без воспламеняющего вещества безвредна, но потребовалась некоторая вера, чтобы поверить в это... Взрывчатка была начинена вокруг конуса. Он израсходовал три с половиной фунта. Работаю над ней осторожно, не торопясь, потому что метод Хокинса был осторожен и никогда не спешил. Он упаковал еще восемь с половиной фунтов взрывчатого вещества, тщательно взвешенного, в трубку и позади конуса. Джордж был очень конкретен. Упаковка должна быть ровной и прочной.

Джек долго и усердно упаковывал вещи, на лбу у него блестел пот.

Уроки Джорджа продолжали мелькать у него в голове: три с половиной фунта взрывчатки пробивают песчаник на 31 дюйм, оставляя входное отверстие шириной не более 12 дюймов.

У него была трубка диаметром девять дюймов. У него было двенадцать фунтов взрывчатки для использования. Девять дюймов в диаметре и двенадцать фунтов взрывчатки были единственными фактами, которые имели для него хоть какое-то значение.

И у него не было ни букваря, ни начального заряда.

Джордж говорил с ним о шести унциях затравочного заряда, который должен находиться между детонатором и гелигнитом полярного аммона для высокоскоростного запуска взрывчатого вещества. У него не было начального заряда. Забудь о чертовом зарядке для воспламенения.

У него было три детонатора.

Он записал две песни вместе. Пальцем он проделал тонкое отверстие в упакованном взрывчатом веществе в тубусе. Двое прикрепили детонаторы скотчем к узкому отверстию, начало приведения в действие кумулятивной бомбы. Острым кухонным ножом он отрезал примерно ярд от корд-тексового эквивалента.

Очень медленно, с максимальной осторожностью, он вставил эквивалент Cordtex в выступающее гнездо одного из детонаторов. Делает ее живой, достаточно мощной, чтобы пробить им стены квартиры, опустошить тот угол квартала. С помощью плоскогубцев он обжал гнездо детонатора до эквивалента Cordtex. Должно было быть два детонатора, потому что у него не было запального заряда.

Он сделал осадок из готовой бетонной смеси. Он замешивал его на взрывчатом веществе, вокруг детонаторов и вокруг эквивалента Cordtex по длине. Установите бетон, чтобы сделать блок на одном конце трубы, чтобы направить взрывную силу вперед, неразбавленную, к конусу на другом конце трубы.

Позже он привязывал отрезок предохранителя к шнуру, завязывал его узлом и перевязывал.

Джек закончил кумулятивный заряд, когда они вернулись домой.

Когда они вошли в дверь, он собирал последнюю взрывчатку в трехфунтовый заряд, соединенный его последним детонатором с эквивалентом Cordtex и предохранителем.

В его голове все ясно. Где он использовал бы кумулятивный заряд, а где меньший заряд взрывчатки, а где эквивалент Cordtex на решетках, потому что Джордж сказал ему, что Cordtex снесет болты решетки, разрежет их.

Когда они вернулись, он стоял на коленях на ковре и что-то писал на разорванном клочке бумаги. Он написал "rope" и "bent metal".

"Мы взяли машину", - сказала Рос.

Джен сказала: "Она не знала, что это так просто - открыть машину и уехать на ней".

Двое уставились на дело рук Джека.

Одышка в голосе Роз. "Справится ли это с задачей?"

"Если этого не произойдет, я устрою ад одному старому парню в Англии, когда вернусь". Джек ухмыльнулся.

"Как же так?"

Джек сказал: "Это первый раз, когда я когда-либо создавал что-то подобное".

"В первый раз?"

"Но ты должен быть..."

"Это в первый раз", - сказал Джек.

Рос отвернулась. Она качала головой, размашисто, и красная лента в ее волосах развевалась. Надлом в ее голосе. "И ты даже не подумал, как ты уедешь на машине, куда ты поедешь".

"Мой отец узнает".

"Я думаю, это жалко".

"У меня нет времени, Рос, Уже далеко за полночь. У меня есть только сегодня, у меня нет времени, времени, чтобы бегать по маршрутам побега. И я чертовски устал, и мне не нужны нотации. Если ты хочешь прочитать лекцию, то проваливай сначала через дверь ..."

"Я приготовлю чашку чая", - сказала она.

Ян опустился на пол рядом с Джеком. Они изучили план центра Претории и Мэгэзин Хилл. Ян указал на место, где будет ждать машина, пожав плечами, чтобы уменьшить расстояние между центром Претории и машиной. Джек провел Джен по точкам карты, куда будут брошены гранаты, откуда будут произведены пистолетные выстрелы.

"... И тогда ты уберешься ко всем чертям. Ты должен дать это обещание. Ты делаешь то, что собираешься сделать, и тебе становится ясно. Ты не задерживаешься, чтобы посмотреть шоу. Вы идете домой и ложитесь в свои кровати, и утром вы идете в университет, а Рос идет на работу. Этого никогда не было, ты никогда не был вовлечен ".

Он видел, как борьба отразилась на лице Яна ван Никерка.

Джек сказал: "Я должен знать, что с тобой все ясно. Это придаст мне сил. Ты должен дать мне это обещание ".

Он видел, как пальцы мальчика-калеки поглаживали тяжелые рукоятки кусачки для резки проволоки. Легкие, нежные пальцы. Он думал, что мальчик никогда не должен был быть там.

Роз стояла в дверном проеме. Она держала две кружки с чаем.

"Мы обещаем, что придадим тебе сил".

"Никогда не сомневайся, повернись ко мне спиной".

"Я обещаю", - сказал Ян.

Роз наклонилась вперед с кружкой чая для Джека. Ее глаза были затуманены. Он думал, что она была на пределе.

"Когда ты собираешься спать, Джек?"

Он улыбнулся. "Я вздремну, когда старик сядет за руль.

Чертов старый таксист может вести машину сколько угодно ... "

Улыбка сползла с его лица.

"О, Боже... " Яростный концентрированный гнев охватывает его.

"Я пропустил окно", - прошипел Джек. Кружка покачивалась в его руках. "У меня есть внешняя стена. У меня есть стена, выходящая на прогулочную площадку. У меня есть окно на подиум. Я опустил решетку в камере ... Я все это учел... У меня нет окна между подиумом и решеткой над камерой... "

"Ты собираешься покончить с собой", - сказала Рос.

Казалось, он не слышал. Он разрывал клейкую обертку, которую сделал вокруг трехфунтового заряда.

"Что ты собираешься делать?"

"Просто надеюсь, что полтора фунта на каждое хватит на два окна, и одно без детонатора".

Они бросили его. Они не могли ему помочь. Они оставили его на полу со сладким миндальным запахом гелигнита. Они бы спали вместе на одной кровати, одетые, в объятиях друг друга. Они обнимали друг друга, чтобы отгородиться от неизбежности своего страха.

** *

Он лежал на своей кровати. Он не мог уснуть. Он уставился на слабый свет, отбрасываемый проводами решетки радиатора.

Ловушка была испытана во второй половине дня, ловушка провалилась под утяжеленным мешком.

Дул прохладный ветер, и холод проникал в камеру Джиза через окно между его камерой и подиумом, и через окно между подиумом и ночью. Он услышал шарканье ног охранника на мостках наверху и хриплый кашель, когда мужчина прочищал горло. Он услышал храп тюремного надзирателя, которого заперли в коридоре секции С 2. Он услышал дребезжание пения, приглушенное из-за того, что звук плыл по подиумам всю дорогу от секции A или B. Составить компанию бедному ублюдку, потому что был бедный ублюдок, которого собирались повесить через четыре часа. Боже, интересно, спал ли кто-нибудь, когда они собирались тусоваться через четыре часа. Джизу оставалось жить еще пятьдесят часов, и он тоже не мог уснуть.

Вторник уже начался. Завтра среда. В среду был библиотечный день. Он слышал, как в среду сработает капкан, и мешок под капканом был бы его веса.

Он мог бы покончить со всем этим.

Конечно, он мог. В его силах было положить этому конец.

Он мог бы позвать офицера, спящего в коридоре.

Офицер посылал за дежурным майором. Дежурный майор звонил ночному дежурному офицеру на площади Джона Форстера. Ночной дежурный офицер на площади Джона Форстера разбудил бы полковника. Полковник пообещал сохранить ему жизнь, если он выложит подробности о кадрах, конспиративных квартирах и тайниках с оружием... Всего один крик. Чертовски жестокая... Типично для свиней, что они предложили Поцелуй Иуды в качестве платы за жизнь.

Для него это была просто работа - следить за Африканским национальным конгрессом. Просто задание от старого полковника Бэзила. Я не должен был вмешиваться, ни физически, ни сердцем. Предполагается, что я просто бездельничаю на периферии, просто должен быть слушателем и автором отчетов.

Он зависал с Хэппи, Чарли, Перси и Томом.

Чертовски жестоко, что лучше было тусоваться с ними, чем заставить Иуду поцеловаться и прожить пожизненное заключение в белой тюрьме буров.

Боже, рассчитывал найти друзей там, где он был. Не пошел их искать, нашел их, когда они были ему нужны.

В Spac был парень, хороший парень, учитель, они дружили шесть лет. Достаточно близко, чтобы выковыривать вшей из голов друг друга. Хороший парень и хороший друг, и он умер в снегу с пулевым отверстием в затылке. Его лучший друг по Космосу и Джизу был в отряде, который выкапывал могилу из промерзшей земли. Он бы не подарил этому другу Поцелуй Иуды, не только на всю жизнь.

Он завел бы новых друзей.

Он дружил с Хэппи, Чарли, Перси и Томом в коридоре, направляясь к двери, которая всегда была закрыта. Он был их другом в подготовительной комнате, и когда они проходили через дверной проем в сарай. Он был бы их другом, когда это был капюшон и когда это была петля. Он не подарил бы им кровавый поцелуй Иуды.

Он ни за что не стал бы звать ублюдка, спящего в коридоре секции 2.

Он не понимал, почему рука Сенчури не дотянулась до него.

Больно, очень больно лежать на кровати, глядя на тусклую лампочку сквозь сетку радиаторной решетки, думать, что Сенчури исключил его из команды. У него было доказательство того, что они его бросили, доказательством была чертова камера, в которой он был заперт, и часы, которые ему оставались.

Не мог думать об этом, потому что думать о команде было для Джиза гребаной агонией. Подумай о какой-нибудь другой чертовой вещи...

Подумай, почему Хильда не написала.

Подумай о Хильде в хорошем доме с хорошим мужем и хорошей жизнью.

Подумай о мальчике, который был его и который был Хильды.

Подумай о мальчике, которому в следующий день рождения исполнилось бы двадцать семь лет.

Подумай о мальчике Джеке.

Думайте о чем угодно, кроме как о том, как трэп стучит молотком на тренировке в среду днем, после библиотеки.

Он не мог представить, сейчас, как выглядел этот мальчик, его сын.

***

Первым делом утром, первым делом за своим рабочим столом, полковник позвонил в Лондон. В лондонском посольстве ему сказали, что майора Сварта еще нет в его кабинете.

Полковник сказал, что он не стал бы звонить, если бы это не было очень срочно. В лондонском посольстве ему сказали, что с домом майора уже связались, что жена майора не видела его со вчерашнего дня.

Полковник сказал, что это возмутительно, что у них не было контакта со своим человеком. Лондонское посольство сказало полковнику, что, как только у них установится контакт с майором Свартом, они передадут ему сообщение, чтобы он позвонил на площадь Джона Форстера в первоочередном порядке.

Как будто дверь захлопнулась перед лицом полковника. Его расследование продвигалось галопом. Имя. Обращение за границей.

Подобие, подходящее для фотографии. Из-за того, что хлопнула дверь, он не знал, как двигаться дальше. Элементарная школа детективной работы для начинающих - это все, что требовалось от Лондона, но майор Сварт ушел гулять, и дверь захлопнулась.

Он спустился по лестнице в комнату происшествий.

Без всякого выражения он сообщил, что Лондон пока не смог предоставить материалы, необходимые для того, чтобы сократить затянувшееся расследование. Он знал, что потерял почву под ногами. Он сделал неубедительное предложение. Он предложил еще раз проверить все двух- и трехзвездочные отели в Йоханнесбурге.

∙* ∙

"Он твердо стоит на ногах, сэр?"

Государственный служащий принес первые информационные материалы за день. Министр юстиции улыбнулся.

"Президент штата? Он в отличной форме. Я был с ним вчера, непоколебимый, как они приходят ".

"О помиловании не может быть и речи?"

"Я удивлен, что ты спрашиваешь".

"Из-за ночных телеграмм... Вашингтон, Ватикан, спикер Европейского парламента в Страсбурге, Совет Безопасности, Генеральный секретарь Содружества. Они все пришли ночью".

"Это формальность. Но ты пропустил одну ".

"Это все кабели, сэр".

"А как насчет Соединенного Королевства? Ни слова от крысолова Ее Британского Величества ".

"Я это заметил", - сказал государственный служащий. "Из Соединенного Королевства не поступало никаких сообщений".

Министр юстиции хлопнул в ладоши. "Вы видели опрос общественного мнения из Свободного штата. Мы собираемся выиграть эти дополнительные выборы, потому что меня сфотографировали на могиле Герхардта Принслу, и потому что пятерку Притчардов повесят ".

"Но любопытно, что Соединенное Королевство молчит".

∙* ∙

Джек стоял с Джен под широкими ступенями, ведущими к вздымающейся каменной громаде памятника Вортреккеру.

Ян яростно отзывался об этом сооружении африканерской власти и мифологии.

Как будто это что-то злое, национальный памятник привилегиям и превосходству. Сердито тыча пальцем, он показал Джеку резные изображения фургонов треккеров, которые образовали лагерь вокруг памятника, и огромные резные угловые статуи бурских лидеров с их винтовками, а также бронзовые изображения женщины-треккера и ее детей. Джек думал, что интенсивность мальчика была нереальной, просто наркотик, чтобы придать ему смелости. Что касается его самого, то он не слушал. Он стоял спиной к памятнику и смотрел через долину на южные склоны Журнального холма.

На дне долины, у подножия холма, была проволочная изгородь. Земля на склоне была неровной, наполовину расчищенной, изрезанной каменной колеей для транспортных средств. Справа, как он посмотрел, от Мэгэзин-Хилл начиналась Йоханнесбургская автострада, шоссе Бена Шумана, которая огибала холм, на котором был установлен памятник Вортреккеру. Слева от Журнального холма была отдельная огороженная территория, которая, по его планам, должна была стать армейским полигоном. Прямо впереди вершина Журнального холма была покрыта высокими и тяжелыми соснами насыщенной зелени, и он мог видеть здания под прикрытием деревьев.

Он сделал свои расчеты.

Он попытался оценить расстояние от дна долины до вершины Журнального холма. Он попытался прикинуть, где бы он мог прилечь, если бы опередил график, по какому направлению он мог бы поторопиться, если бы опоздал.

Он подумал, что от кроны до скрытого деревьями склона, ведущего к стенам Беверли-Хиллз, не могло быть больше двухсот ярдов вниз по скрытому деревьями склону.

Он повернулся спиной к Журнальному холму и пошел к дальней стороне памятника Вортреккеру, чтобы посмотреть внизу, где будет оставлена машина. Возвращаться было чертовски далеко. Больше мили. Его собственная мысль... что в хаосе после нападения им с Джизом было бы лучше идти пешком по заросшим кустарником холмам, чем сразу садиться в машину, но при всем при этом это чертовски трудный путь.

На линии между Журнальным холмом и шоссе Бена Шумана был еще один каменистый выступ. Он увидел, что ее вершина была сформирована.

"Что это такое?"

"Skanskopfort. Построен для защиты Претории, исторический памятник, колониальные пушки и тому подобное дерьмо ".

"В которой жили?"

Ян покачал головой. "Это просто музей и армейский магазин".

Джек снова подошел к ступенькам. Он стоял в лучах утреннего солнца. Он снова посмотрел на склон Журнального холма, склон, на который ему предстояло подняться этим вечером.

Они пошли к машине Роз. Ян поехал обратно в Преторию.

***

Вещи Джека были разложены на полу двумя кучами.

В одной куче были его чемодан и пальто. Он сказал Яну выгрузить их из машины Рос, как только они будут на обратном пути в Йоханнесбург. Вторая куча была тем, что он хотел взять с собой в ту ночь. Там была металлическая трубка, и заготовленный эквивалент Cordtex, и предохранительный шнур, и два заряда для окон, и дробовик, и патроны, и кусачки, и веревка, и прикрепленный к ней изогнутый металлический крюк - все это нужно было отнести на Магазинный холм.

Дверь спальни открылась.

Роз сняла ленту со своих волос. Она смыла косметику со своих щек, глаз и губ.

Она была ледяноспокойна, бледна, прозаична.

"Потеряй себя, Джен".

Ян смотрел на нее, моргая, не понимая.

"Просто избавься от себя. Потеряй себя".

"Для чего?"

"Потому что я тебе так говорю".

"Куда мы идем?"

"Иди и проверь другую машину, убедись, что за ней не следят, пройдись по улицам, где угодно".

Рос подошел к Яну, взял его за руку, поцеловал в щеку и повел к двери. Она открыла дверь и вытолкнула его через нее.

Она закрыла дверь. Она пришла к Джеку. Она потянулась к его руке. Она могла бы вести за собой ребенка. Она повела его в спальню. Он подумал, что она, возможно, плакала, когда он был у памятника Вортреккеру и смотрел на Журнальный холм. Она не смотрела ему в лицо. Ее пальцы были неуклюжи, когда она расстегивала его рубашку, стягивала ее с его плеч, чтобы позволить ей упасть с его рук. Она опустилась перед ним на колени, сняла с него ботинки и стянула носки. Она протянула руку, чтобы расстегнуть его ремень и молнию. Она стояла на коленях, стягивая свой легкий свитер через голову. Джек стоял в своей наготе и наблюдал за ней. Он знал, что любит ее. Он любил каждую частичку ее вымытого тела. Она встала, чтобы снять юбку. Она спустила штаны ниже колен.

Джек потянулся к ней, он почувствовал ее прелесть. Она отступила от него. Медленная грустная улыбка. Она взяла его за руку, она отвела его в кровать.

Она сломалась. Она с силой толкнула его на кровать. Она опустилась на него. Она выплакивала ему свое сердце.

Она разорвала кожу на его спине своими ногтями. Она причинила ему боль, когда купала его в своих слезах. Она растягивалась над ним, тянулась к нему, направляла его, насаживалась на него.

"Ты жестокий ублюдок, Джек, за то, что ворвался в мою жизнь... за то, что я вышел из этого ".

18

Она лежала рядом с ним, и ее щека покоилась на центре его груди.

Она могла чувствовать ровный ритм его сердца у своего уха.

Она думала, что он обрел покой. Своими пальцами, своими ногтями она создавала формы и узоры среди волос на его груди. Она сформировала буквы его имени, она написала среди волос о своей любви к нему. Шторы в комнате были раздвинуты, когда она укладывала его в постель. Она могла видеть, что небо над Преторией уже темнеет, и она могла чувствовать, что движение на улицах под окном становится плотнее. Она ненавидела наступление вечера. Она чувствовала себя в безопасности с этим мужчиной, когда они лежали друг против друга, влажно-теплые и любящие безопасность. Было безопасно, когда его рука обнимала ее, его ладонь касалась ее груди. Она знала, что не сможет удержать его в постели, она видела, как за несколько минут до этого он убрал руку с ее живота, чтобы посмотреть вниз на циферблат своих часов, прежде чем вернуть руку в место удовольствия и комфорта. Она знала, что когда часовая стрелка просочится, а минутная помчится, он оставит ее. Она признала, что в этот вечер, в этот последний вечер, она сыграла роль второй лучшей. Она смирилась с тем, что ее роль второстепенна по отношению к вечерней работе это начиналось с того, что он перегибался через нее, целовал ее, толкал обратно на подушку и вставал с кровати. Она думала, что помогла ему. Ее друзья сказали ей, что первый раз был ужасен. Роз ван Никерк, счастливая в своем влажном тепле, в безопасности от мужской руки на своей груди и его пальцев на плоском животе, подумала, что это совсем не ужасно. Он ничего не использовал, она ничего не использовала. Не акт удовлетворения, не случай, когда взрослые, знающие свое дело, обсуждают достоинства таблеток и спиралей, время мягкой настойчивой любви между двумя молодыми людьми, которые расстанутся, когда стрелка часов пробьет свой час. Она думала, что ее не волнуют последствия того, что он ничего не употреблял, что она ничего не употребляла.

Его рука шевельнулась.

Она почувствовала одиночество кожи на своем животе. Она почувствовала, как его пальцы медленно поднимаются по всей длине ее тела и касаются соска ее груди. Она открыла глаза. Она заметила, что он посмотрел на часы. Она ненавидела часы.

"Как долго?"

"Всего несколько минут".

"Я не могу тебя задержать?"

"Ты знал, что не сможешь".

"Найти что-то ценное и потерять это..."

"Есть что вспомнить чудесного, Рос".

Джек поцеловал ее, закрыл ей глаза своими поцелуями. Он провел языком по ноздрям и свежим губам своей девушки.

Так спокойно. Как будто, когда он покидал ее, он отправлялся на вечернюю прогулку, прогулку, в которой не было опасности.

Она прильнула к нему. Ее руки обвились вокруг его шеи, ее груди прижались к его мощной челюсти.

"Пожалуйста, не причиняй себе вреда, Рос".

Она думала, что если заплачет, то ослабит его. Она думала, что ослаблять его - значит подвергать его еще большей опасности.

И это было абсурдно, потому что не могло быть большей опасности, чем там, куда он направлялся. Она подавилась слезами, она выдавила влагу из глаз.

"Пытаюсь".

"Отличная девочка".

"Как долго?"

"Осталось меньше нескольких минут".

"Увижу ли я тебя когда-нибудь снова... " - Она запнулась.

"Помни о великолепии, Рос, быть любимым, и помни о великолепии, которое ты подарила мне своей любовью".

Он снова посмотрел на часы. Она почувствовала, как он начал двигаться.

И, Боже, она не хотела, чтобы он уходил. И, Боже, у нее не было сил остановить его уход. Она откатилась от него. Она лежала на спине, и простыня скрывала ее колени. Она прикрыла глаза рукой, чтобы не видеть момент, когда он встает с ее кровати, с ее стороны.

"Это было только для тебя, Джек".

"Я знаю это".

"Потому что я люблю свою страну".

"Это моя вина, что я заставил тебя бороться с тем, что ты любишь".

"Моя страна, Джек, это больше, чем сборище политиков".

"Рос, политики моей страны и ублюдочные конторщики, они бросили моего отца и оставили его висеть. Но я тоже все еще могу любить свою страну".

"И я люблю своего брата. И я ненавижу его дело, потому что его дело - бомбы и оружие. Его путь - убийство, ненависть и страх. Его путь ведет нас к разорению, разрушает страну, которую я люблю, и уничтожит брата, которого я люблю... Как долго?"

Он поцеловал ее. Как будто они оба знали, что это будет в последний раз. Он вскочил с кровати. Он пошел к своей одежде, он начал одеваться. Она лежала в темноте, прикрыв глаза рукой. Она услышала движение его тела. Она не могла позволить своим глазам увидеть его. Она почувствовала его руки на своей голове, приподнимающие ее голову. Она почувствовала холод цепочки на своей шее, на коже над грудью. Она открыла глаза. Она увидела золотую цепочку, она подняла золотое распятие, чтобы разглядеть его получше.

"Носи это и помни".

"Я не забуду тебя, Джек, никогда".

Она смотрела, как он выходит через дверь.

Она слышала его отрывочный разговор с Джен в гостиной. Она слышала, как он говорил вслух, просматривая свой контрольный список вещей, которые он пронесет на Мэгэзин Хилл и вниз по Мэгэзин Хилл в тюрьму.

Она была ошеломлена. Слишком несчастна, сейчас, для слез. Она спустила ноги с кровати.

Одеваясь, она услышала, как Джек разговаривает с Джен. Они перешли к списку уличных мест, в которые будут брошены гранаты, где должны были прозвучать пистолетные выстрелы.

Ее пальцы играли с распятием. Она думала, что будет носить это всю оставшуюся жизнь, навсегда в своей жизни. Она пообещала, что утром будет за своим офисным столом, а Ян пообещал, что он будет в лекционном зале в Wits. Дома, в верхнем ящике ее гардероба, был желтый шелковый шарф. Она подумала, что когда она снова окажется в своей комнате, той ночью, когда она вернется к своим родителям и всему знакомому, она оставит занавески раздвинутыми и привяжет желтый шарф к ручке окна, и она позволит свету из-за ее кровати падать на желтый шарф и быть видимым за ее окном. Для нее было важно, чтобы желтый шарф был замечен, чтобы он стал ее маяком, чтобы спасти его. Ее пальцы крепко сжимали края распятия.

Одевшись, она пошла в гостиную.

Сидя на полу с картой улиц Претории, разложенной перед ним, Ян посмотрел на нее. Он улыбался, его это забавляло. Она покраснела.

"Немного буржуазно, Рос, раздавать войскам домашние удобства перед битвой".

Она проигнорировала своего брата. "Могу я что-нибудь сделать, Джек?"

"У тебя есть пилочка для ногтей, металлическая?"

"Да".

"Пожалуйста, не могли бы вы снять серийный номер с дробовика".

"Разве ты не собираешься взять это с собой на границу?"

"На случай, если я от нее отстану", - легко сказал Джек.

"Она понадобится тебе до самой границы".

"Не хотел бы, чтобы это попало не в те руки, вернись к тебе".

Было безумием думать о границе. Джек передал ей дробовик и указал на серийный номер.

Она отнесла ее в спальню, где оставила свою сумочку.

Она запомнит его навсегда, таким, каким она увидела его в своей постели, потому что она никогда не увидит его снова.

* * *

Ассистентка отвезла Фрикки де Кок домой.

Чертовски глупо, когда он думал об этом, что у него должен быть вооруженный эскорт каждый раз, когда он идет в Преторию, и вооруженный эскорт обратно из Претории, но ничего, когда он водил Гермиону по магазинам, или когда он водил своих мальчиков в Лофтус Версфельд на регби.

Все прошло довольно хорошо, чертовски хороший рабочий день.

Ассистентка заставила его гордиться собой. С самого начала утра, с того самого момента, как его ассистент заехал за ним, он сказал ему не торопиться, не торопить себя, просто пройти процедуру так, как он видел, как это делала Фрикки. Это было прекрасно, потому что это был всего лишь один мужчина. Помощник казнил своего первого человека. Не то чтобы он официально казнил этого человека, не то чтобы в документах было указано, что он это сделал, но договоренность была достигнута с губернатором. Губернатор действительно не мог бы поставить заговорили, потому что губернатору пришлось признать, что если человека приговаривали к повешению во вторник или четверг, а у Фрикки де Кока случался грипп или он растирал спину в саду, то человек все равно должен был уйти. У Фрикки де Кок грипп или больная спина не должны быть причиной для отсрочки исполнения. И пришло время, когда ассистенту пришлось проявить себя, показать, что он может справиться с работой сам, и, черт возьми, для первого раза у него это получилось. Фрикки был у него за спиной, готовый протянуть руку помощи, если понадобится, а его не было.

Ладно, его помощник был немного неуклюж, когда они привлекли парня к подготовке, но кто бы мог быть таким, когда он впервые взял на себя ответственность. Немного агрессивно с шестернями, немного грубо переместил парня в центр ловушки, немного жестко, когда он надел на него капюшон, очень немного свирепо, когда он затянул петлю на шее парня. Мелочи, не повод для жалоб. О мелочах, на которые стоит обратить внимание за кружкой пива. Никаких проблем с падением. Ассистент произвел свои расчеты с точностью до дюйма и фунта, падение было именно таким, каким оно было.

Фрикки де Кок пожал руку своему помощнику, в то время как веревка все еще дрожала, в то время как молодой урод, находящийся на обязательном посещении, блевал в углу на свою форму

... Просто мнение Фрикки де Кок, причем частное, но было неправильно держать в тюрьме для повешенных подростков, а не тех, кто поступил на тюремную службу в качестве альтернативы призыву в армию и службе в "зоне боевых действий". Тюрьма для повешенных должна быть для профессионалов, а не для прогульщиков. Просто его мнение.

После этого он и его помощник весь день находились в режиме максимальной безопасности, потому что в четверг было кратно пять на ловушке. В четверг потребовалась подготовка. Шесть - это максимум, на что он был способен, но это был адский труд даже с хорошим помощником. По двое, по три и по четыре за раз было в общем-то нормально, но пятерки и шестерки давались тяжело всем присутствующим. Когда он был занят вокруг трапа, он никогда не смотрел на зрителей. Слишком много всего занимало его мысли о шестернях, колпаках, правильных ножках и петле, но он мог их слышать. Он мог слышать, как его аудитория ахала, желая, чтобы он шел быстрее. Само собой разумеется, что пятерки и шестерки не могли быть такими быстрыми, как повешение одного человека в одиночку. Фрикки де Кок, как он всегда говорил своему помощнику, никогда не будет торопиться.

Спешка была самым быстрым путем к фиаско. Итак, они пробыли в тюрьме весь день, и они сделали свои приготовления, и поскольку общий вес осужденного на ловушку составлял 325 килограммов, он спустился под нее и проверил каждый болт и шуруп ловушки. Осторожность в работе Фрикки де Кока окупалась. Хороший день работы, и после чая его помощник должен был вернуться, чтобы забрать его, а вечером в "Арлекинах" будет хорошее развлечение - освещенный матч за Кубок. Он думал о душе и о том, чтобы снять костюм, когда толкал калитку своего сада перед домом. Он думал о матче, когда шел по дорожке, и о том, как справится фланговый нападающий второй команды, потому что он заменял травмированного первого выбора.

Он открыл входную дверь. Он мог заглянуть в гостиную. Двое его мальчиков, в майках и шортах, с красными от пота щеками, качают железо на ковре в его гостиной. Так они разделили вес. Фрикки де Кок рад видеть, как его мальчики работают с отягощениями. И для него было прекрасно услышать, что его Гермиона была на кухне и готовила ему чай.

Также прекрасно идти на матч к "Арлекинам".

И прекрасно сознавать, что у него был спокойный день перед пробуждением до рассвета в четверг.

Ему показалось, что с кухни доносится запах мясного пирога, и он подумал, что "Арлекины" обыграют "Защиту", и он подумал, что ему чертовски удастся сбросить пять шайб в четверг утром.

***

Полковник внимательно слушал.

Иногда это была хорошая реплика из Лондона. В тот вечер это была плохая строчка. Он слушал по открытой линии бригадира, который возглавлял операции полиции безопасности по всей Западной Европе. Майор Ханнес Сварт пользовался особой автономией в Лондоне, но номинально он подчинялся бригадному генералу.

Он забыл о похоронах, выбросил их из головы.

Тетя Энни была мертва, похоронена, ушла. Он забыл воодушевляющие слова министра и повторяющуюся угрозу мести африканеров. Он забыл их, потому что они были бессмысленны, они были риторикой в сравнении с реальной войной на его собственном поле битвы.

"У них были бы при себе удостоверения личности, так что это не может быть ситуация в больнице. Если бы с ними произошел какой-либо несчастный случай, мы бы получили известие от полиции или из больницы. Я еще раз проверил инструкции, которые были отправлены Ханнесу вчера утром. У меня был мужчина, который ходил по адресу Черчилль Клоуз. Нелегко, у дома припаркована полицейская машина. Итак, у меня проблема.

Какого рода запрос я должен сделать? Нежная, да, ты меня понимаешь? Сегодня днем я был в Министерстве иностранных дел и сообщил, что Ханнес и двое его коллег пропали без вести. Возможно, человек, которого я встречаю, лжет, возможно, он в невежестве. Он говорит мне, что ему ничего не известно о местонахождении этих трех членов нашего персонала. Я не могу спросить его, находятся ли они под стражей в полиции, потому что он спросит меня, почему я должен так предполагать. Я на привале."

Телефон мурлыкал в ухо полковнику. Он думал, что бригадиру насрать на бомбу на площади Джона Форстера. Этот ублюдок разгуливал по Парижу, Лондону, Амстердаму и Бонну, этот ублюдок был нахлебником в Европе.

Он позвонил в библиотеку. Он запросил все сообщения за предыдущий месяц у майора Сварта из лондонского посольства. Ему сказали, что такие записи были засекречены.

Он сказал, что знал, что они были засекречены. Ему сказали, что для доступа к секретным сообщениям ему нужна встречная подпись главы библиотеки на досье. Он прокричал в телефонную трубку, что знает, что для доступа к секретным сообщениям требуется контрподпись главы библиотеки. Ему сказали, что заведующий библиотекой был на ужине, вышел из здания, вернется через 40 минут.

Что за гребаный способ руководить гребаной операцией по сбору разведданных.

Он позвонил своей жене. Он сказал ей, что не вернется домой допоздна. Он сказал, что, по его мнению, похороны прошли хорошо.

Она сказала ему, что кипятильник сломался, термостат вышел из строя, что в доме нет горячей воды. Он спросил ее, чего она хочет. Она хотела, чтобы Южная Африка спала спокойно, или она хотела, чтобы ее муж был водопроводчиком, ради Бога.

* * *

Они перенесли все свое имущество в коридор, ведущий к входной двери, свои сумки, взрывчатку и огнестрельное оружие.

Каждый из них подставил носовой платок под кухонный кран, а затем принялся методично очищать комнаты от отпечатков пальцев. Джек занял спальню, Джен - гостиную, а Рос убрала кухню. Не ради гравюр Джека, а ради брата и сестры.

Закончив, они отнесли сумки, взрывчатку и огнестрельное оружие по задней пожарной лестнице на автостоянку, к Beetle Роз и к машине, которую они с Джен угнали.

Джиз сидел на своей кровати.

Сержант Остхейзен передвинул свой стул из конца коридора секции 2 С, у запертой двери, к выходу из камеры Джиза. Он позволил двери Джиза приоткрыться на три-четыре дюйма.

Это было прямым противоречием правилам. В это вечернее время, с приглушенным светом, Джиз должен был быть заперт в своей камере.

Он был как терьер с кроликом, с разговором. Если Джиз не отвечал ему, тогда сержант Остхейзен задавал вопрос, который требовал ответа. Как будто добрый сержант Остхейзен решил, что человеку, которого повесят менее чем через полтора дня, лучше всего помочь, завязав разговор.

Боже, я не знал, что у него на уме, не знал, хочет ли он снова услышать о планах выхода на пенсию, не знал, стало ли ему лучше от тишины и червячка собственных мыслей. Ползет новый червяк. Червь был деньгами.

Деньги в банке. Зарабатываю проценты, накапливаю. У него был номер счета, и у Сенчури был номер счета.

Кто бы сказал Хильде номер? Парень, который знал его по бухгалтерии, старина Трелфолл, чертовски давно на пенсии. Беспокойство, копошащееся, как кассовый аппарат, и пытающееся удержать нить от побоев Остхейзена. Он понял, почему сержант Остхейзен говорил о своей отставке и о своих детях. Это было все, о чем Остхейзен мог говорить, что не заставлял тренеров соблюдать и без того нарушенные правила. Он не мог говорить о планах президента штата по реформированию, потому что Джиз не был бы там, чтобы увидеть их. Он не мог говорить о беспорядках, потому что для него Джиз был частью этих беспорядков. Он не мог говорить о Джизе, о том, что Джиз был центром шепчущегося интереса в тюрьме, потому что была ночь вторника, а Джиз должен был быть повешен на рассвете в четверг. Добрый сержант Остхейзен, отказавшись от своих исчерпанных планов выхода на пенсию, погрузился в трудности в винном магазине своего сына в Луи Трихардте.

Журчание звучит как пение.

Боже, я их слышал.

Не великий хор того рассвета, когда один человек пошел на смерть, когда вся компания чернокожих пела гимн, чтобы укрепить его, когда он шел по коридору к месту казни. Всего лишь набор голосов.

Остхейзен услышал пение и хлопок двери, который прервал пение, и он вскочил со стула, поправил тунику и отодвинул свой стул от двери Джиза на надлежащее место рядом с выходной дверью из коридора секции С-2.

Твердое, смелое пение. Это больше гимн, чем просто пение.

"Мне жаль, Кэрью, поверь мне. Я должен запереть тебя ..."

Пение приближалось. Несколько голосов, топот сапог и крики на африкаанс, требующие открыть двери впереди.

"Что происходит?"

"Они уничтожают остальных. Остальные четыре.

Они собираются разместить их здесь в двух камерах ".

"Почему?"

Сержант Остхейзен фыркнул. "Ты знаешь, я не могу сказать тебе, чувак".

Дверь закрылась. Остхейзен повернул ключ. Дверь в коридор открылась. У Остхейзена были ключи только от камер, а не от двери, ведущей в главный коридор кесарева сечения. Конечно, сержант Остхейзен не мог объяснить, Боже, почему пятерка Притчардов должна была быть вместе. Конечно, тюремный надзиратель не мог без обиняков объяснить, что в течение последних нескольких часов было удобнее держать всех пятерых мужчин в одном крыле, в одной секции, где нарушения тюремной жизни были бы сведены к минимуму. Не обычное повешение, потому что пятеро мужчин были из Умконто ве Сизве. Повешение, которое усилило напряженность в тюрьме. Боже знал еще одну причину, которую, конечно, добрый сержант Остхейзен не мог ему объяснить.

Утро четверга, рассвет в четверг, и им не хотелось бы приводить с собой четырех человек из секции В и одного человека из секции С, потому что у них могут быть разные часы, и один может идти слишком быстро, и одному, возможно, придется подождать, готовясь, а некоторых, возможно, придется тащить по коридорам к подвесному сараю. Соберите их всех вместе, отделите от секций "А" и "Б", чтобы в остальной части тюрьмы было меньше беспокойств. В этом был смысл, черт возьми.

Дверь в коридор секции С 2 была не заперта.

Боже, я слышал пение.

"Покойся с миром, товарищ Молуаз..."

Он услышал голоса Хэппи Зикалы, Чарли Шобы, Перси Нгойе и Тома Мвешту.

"Да здравствует товарищ Мандела..."

Великолепные голоса, в которых не было страха.

"Да здравствует Африканский национальный конгресс..."

Он покачал головой. Его подбородок дрожал. Он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он слышал, как они все кричали вместе, Хэппи, Чарли, Перси и Том.

"Хех, товарищ Боже, хех, товарищ - Амандла... Услышь нас, товарищ Джиз, Амандла, товарищ Джиз... "

Его голос дрожал.

"Слушайте, вы, ублюдки. Ты что, никогда, черт возьми, не слушаешь ничего из того, что я тебе, черт возьми, говорю? Что я тебе говорил? Давайте проявим немного достоинства, парни, это то, что я говорил вам, ублюдки, давным-давно ".

Он слышал их пронзительный смех. Он услышал приказ дежурного майора. Он услышал, как захлопнулись двери двух камер. Он слышал, как дежурный майор требовал, чтобы они располагались на ночь.

Он услышал, как закрылась дверь в главный коридор кесарева сечения.

Они все еще пели. Боже, думал, что его друзья нашли его. Он позвал сержанта Остхейзена. Он увидел массивную фигуру мужчины в отверстии решетки на двери своей камеры. Он подумал о том, как они смеялись, когда он призвал их проявить немного достоинства.

"Вас не пугает, сержант Остхейзен, что они не боятся?"

∙ ∙ ∙

Джек припарковал украденную машину в сотне ярдов от поворота на шоссе Бена Шумана.

Он выключил свет. Закрыв глаза, он откинулся на спинку стула.

Это был неизбежный момент, ради которого он пришел.

Он чувствовал ужасную усталость во всем теле. Он услышал, как Роз остановила своего Жука позади него. Он вышел из своей машины. Это был Renault, он подумал, что у него приличный двигатель и он может развивать некоторую скорость, он наполнил бак и сам проверил масло.

Он подошел к Битлу. Ян был на заднем сиденье, наполовину заваленный оборудованием и сумками. Он устроился рядом с Рос.

Над ними простирался склон, ведущий к форту, который, по словам Яна, назывался Сканскопфорт. Розенкранц уехал. Она резко развернулась, развернулась и вернулась к Бену Шуману. Она отвела их на дальнюю сторону Сканскопа, к дороге на дне долины между Сканскопом и Журналом. Она съехала с дороги на дорожку из каменной крошки и тряхнула их, когда затормозила.

Джек быстро отключился.

Ян передал ему громоздкую металлическую трубку, которую он держал на коленях, потому что кумулятивный заряд был заряжен, затем сумку, в которой были заряды поменьше, а также отрезки эквивалента Cordtex, предохранитель и веревку. Он разложил их на камнях, затем взял дробовик, который был заряжен до отказа, и открытую коробку с патронами, которые он засунул в карман своей куртки. Последними пришли тяжелые кусачки для проволоки. Трудно в темноте, потому что Розенкранц выключил свет, как только они вышли из "Бена Шумана". Он изучал светящийся циферблат своих часов. Он назвал время. Было 9 часов 32 минуты 30 секунд, и он досчитал до 9,32 45 секунд. Три вахты синхронизированы. Он дал себе один час, меньше трех минут, до отвлекающих маневров. Он перекинул сумку через плечо. Он закрепил металлическую трубку под углом своего локтя, весом более сорока фунтов, он сунул кусачки в карман вместе с патронами для дробовика. Он протянул руку в темноту заднего сиденья машины и почувствовал, как два кулака Яна сжали его руку. Затем он перегнулся через переднее пассажирское сиденье, его пальцы нашли подбородок Роз и притянули его вперед, чтобы он мог поцеловать ее в губы. Короткая, мгновенная.

"Я буду носить это всегда".

"Мне ее подарила моя мама. Если бы она знала тебя, она бы хотела, чтобы она была у тебя ".

Он отступил назад. Он поднял дробовик. Он захлопнул пассажирскую дверь носком кроссовки. Он не знал, что было у нее на лице, не мог видеть ее лица.

Двигатель ожил, колеса вгрызлись в рыхлые камни. Машина тронулась с места. Она не включала фары, пока не вернулась на главную дорогу.

Джек отложил металлическую трубку и дробовик, взял горсть земли в сложенные чашечкой ладони и поплевал на нее, чтобы увлажнить почву, а затем размазал то, что было грязью, по бледной поверхности своего лица. Он посмотрел вдаль, в сторону главной дороги. Он увидел одинокий свет фар, а затем красную вспышку задних фонарей между деревьями и кустами.

Он взял металлическую трубу и дробовик, по одному в каждую руку, и начал отходить от трассы к началу спуска на Журнальный холм.

Был резкий ветер, небольшие облака, половинка луны.

Достаточно светло, чтобы он мог двигаться, не натыкаясь на более густые кусты. Когда он увидел склон при дневном свете, он подумал, что землю расчищали лет двенадцать или около того, прежде чем позволить ей снова зарасти.

Он создал себе образец.

Он поднялся, отсчитав пятнадцать шагов, затем остановился, чтобы прислушаться в течение десяти секунд. Когда он остановился, он услышал, как впереди, где здания тюремной службы находились на крыше журнала, по радио играет музыка. Поток машин на Бен Шуман был под ним и далеко на западе, лента быстро движущихся огней. Когда он поднимался, звуки главной дороги стихли, и он был настороже к новым звукам на склоне холма.

По радио играет музыка, неистовый стук крыльев потревоженной гнездящейся птицы и барабанный бой по доскам. Джеку потребовалось целых десять секунд паузы для прослушивания, чтобы определить ритм барабана... Он вспомнил, что, когда они с Яном стояли у памятника Вортреккеру и смотрели на склон Журнала, он увидел низкую деревянную сторожевую башню на полпути к вершине холма, далеко к востоку от того места, куда он поднимался.

На башне не было людей при дневном свете. Он понял, что слышал звуки ног в сапогах, топающих по дощатой платформе, возможно, для тепла, возможно, от скуки. Он не мог видеть башню, недостаточно высокую, чтобы ее силуэт вырисовывался на фоне серо-голубого слабого света ночного неба. Он мог чувствовать общее направление на башню и мог представить то, что он видел с памятника Вортреккеру.

Он знал, что вышка была установлена по ту сторону проволочного заграждения, которое он определил, когда стоял с Яном на разведке. Он задавался вопросом, будет ли у ублюдка, который топал ногами по дощатой платформе, на винтовке ночной прицел. Какая польза от присутствия этого ублюдка, если у него нет ночного зрения, потому что если у него его нет, то ублюдок слеп, как Джек. Приходилось учитывать, что у него на винтовке был ночной прицел, или инфракрасный бинокль, или подзорная труба с усилителем изображения. Расплата толкнула Джека на колени, заставила его ползти вперед. Склон был темной и расплывчатой массой над ним. Он мог видеть только деревья и низкорослые кусты, которые были в трех-четырех ярдах от его лица, меньше, когда облака скрывали луну.

Забор, казалось, бросился на него, материализовался над ним, когда он был на грани столкновения.

Он очень осторожно положил металлическую трубку и дробовик.

Он перекинул сумку на ремешке на поясницу, чтобы она не мешала ему. Его пальцы потянулись вперед. Его пальцы были чертовски бесчувственными, потому что они были холодными и в синяках от того, что он ползал на четвереньках. Его пальцы потянулись, чтобы почувствовать рисунок проволочной сетки. Темное сетчатое ограждение на темной земле, и его пальцы должны делать всю работу за него, и он должен лежать неподвижно и двигаться лишь минимально на случай, если у ублюдка на платформе был ночной прицел, или инфракрасный, или усилитель изображения. Его пальцы прошлись по ромбам проволочной сетки.

Он нашел нить, которой боялся.

Его указательный палец коснулся единственной пряди, которая тянулась вдоль забора в футе над землей. Он дотронулся до первого провода тумблера. Если бы провод был поврежден, зазвонил бы будильник. Он отметил это, сохранил, его пальцы двинулись дальше и проследили сеточку над стаканом, отчаянно медленно. Он не осмеливался взглянуть на светящиеся стрелки своих часов, не осмеливался увидеть, сколько своего драгоценного времени он тратит на поиски второго провода от тумблера.

Боже, если бы он опоздал...

Чертовски глупо, Джек. У него было время, в котором он нуждался. Не знал, хватит ли у него терпения, в котором он нуждался. Джек кровавый Карвен, бизнесмен второго сорта с юга Англии, платил второсортную зарплату, чтобы добиться первоклассной работы

... Какого черта он валялся на журнальной горке в поисках второго провода от тумблера?

Он нашел второй провод от тумблера.

Вторая проволочная петля находилась на высоте четырех футов над землей, на четыре фута выше того места, где сетка была зарыта в грубую почву.

Кусачками он проделал квадратное отверстие между нижней проволочной сеткой и второй проволочной сеткой. Он убрал квадратную сетку. Он чувствовал, как учащается его дыхание.

Он мог слышать играющее радио и топот часового на своей платформе. Он просунул металлическую трубку через отверстие, затем дробовик, а затем свою сумку. Он был на полпути к отверстию, голова, плечи и грудь прошли, когда за его анорак зацепилась зазубренная сетка. Его колени были по одну сторону проволоки, локти - по другую.

Он извивался своим хоботом, пытаясь дотянуться пальцами, чтобы освободиться.

Когда он закончил, он лег на живот.

Он задыхался.

Он достал из кармана носовой платок и просунул его через сетку сразу над отверстием.

Это был риск, но все было риском. Нужно было оставить маркер.

Джек собрал свою металлическую трубку, сумку, дробовик и кусачки для проволоки. Так устал. Он пополз вперед.

Он стоял на коленях и использовал руку, в которой держал дробовик, как рычаг. Он не осмелился позволить металлической трубе удариться о землю. В металлической трубке было двенадцать фунтов взрывчатки, два детонатора и эквивалент Cordtex, металлическая трубка была начиненной бомбой, которую он прижимал к груди. Он шел вперед.

Он увидел свет на своих руках. Его голова встрепенулась.

Свет от двускатной крыши бетонного здания был отброшен справа от него, упал на него. Он полз вперед, сосредоточившись, держа в руках дробовик и трубку, и он не понял, что достиг вершины склона Журнального холма. Он быстро переместился влево, передвигаясь как краб, чтобы добраться до тени. Он мог ясно слышать музыку, он мог слышать голоса и смех. Он лежал на животе и слышал звуки, издаваемые мужчинами, у которых не было ни заботы, ни подозрения.

Тень была его защитой. Он оставался в тени, удаляясь по верхнему плато холма к линии деревьев. Он пересекал дорожки, он нырял мимо зданий.

Он замер у стены, когда мужчина в форме, отрыгивая, вышел из подъезда, чтобы помочиться на край лужайки.

Высокие деревья закрывали горизонт перед ним, а над деревьями был зонтик из размытого белого света.

Трубка была настоящей мукой в мышцах его левой руки. Его ноги налились свинцовой тяжестью, но белый свет над деревьями был для него талисманом, тянувшим его вперед. Он вошел в деревья. Двигаясь медленно, потому что под кроной хвойных деревьев он мог видеть только побелевшие костяшки своих пальцев, крепко сжимавших приклад дробовика.

Он вырвался из-за деревьев.

Его путь пересекла асфальтированная дорога. Он мог видеть затемненные здания и больше деревьев впереди себя, и свет над деревьями был более ярким. Он посмотрел направо, и он посмотрел налево. Он стоял неподвижно и слушал. Он услышал лай собак. Он перебежал дорогу и привалился к задней ограде сада. Судя по карте, он решил, что достиг линии домов старших офицеров, расположенных на склоне холма над Беверли-Хиллз. Луна помогла ему. Он увидел узкую дорожку, ведущую между двумя садовыми заборами, недостаточно широкую для транспортного средства. В дальнем конце трассы была другая дорога, пересекающая ее, и он мог видеть уличные фонари. Впереди него был огромный каскад света, способный ослепить его.

Он чувствовал, как энергия бурлит в нем. Он шел вперед.

Голос... Мужчина, разговаривающий как с ребенком. Голос и шаги. .. Ласкающий голос, как будто успокаивающий ребенка.

Упал ничком, вжимаясь лицом, боком вниз, в грязь трассы. Он был в темноте, без света, отбрасываемого дорогой впереди. Он увидел кинолога с немецкой овчаркой. Кинолог ворковал нежную чепуху своему животному. Джек увидел, что кинолог держит автоматическую винтовку, лежащую на локте его правой руки. Он услышал, как голос отдаляется. Он подождал тридцать секунд, прежде чем медленно поднялся на ноги и пошел дальше по дорожке туда, где темнота сливалась со светом. Он положил свою трубку, сумку и дробовик. Он пополз вперед.

Он увидел перед собой высокую бетонную стену.

Он увидел сторожевую башню, возвышающуюся над стеной, а над сторожевой башней был ряд прожекторов. Он мог видеть низкие наклонные крыши за высокой бетонной стеной. Он был отделен от стены узкой мощеной дорогой и полосой газона.

Джек Карвен проделал чертовски долгий путь.

Он смотрел на внешнюю стену Беверли-Хиллз, внешнюю стену тюрьмы для висельников. Если бы он крикнул тогда, его отец услышал бы его. Он посмотрел на светящиеся стрелки своих часов. У него было шесть минут до начала диверсии. Стена была ярко освещена в потоке света от близко расположенных лампочек перед ним. Часовой на башне стоял к нему спиной. Джек мог видеть, как сгорбились его плечи.

Он вернулся за своей металлической трубкой, сумкой и дробовиком. Он присел на корточки. Его трясло. Ему приходилось заставлять себя контролировать свои пальцы. Он проверил длину предохранителя, который был привязан к эквиваленту Cordtex.

Он проверил, что эквивалент Cordtex был прочным там, где он исчезал в блоке готового микширования в металлической трубке. Он открыл свою сумку и, запинаясь, пробежал пальцами по заряду, в котором был детонатор, и по заряду, в котором его не было. Он нащупал отрезки шнура, эквивалентные текстилю, и предохранитель. Он нашел веревку, которая была привязана к холодному изогнутому железу. Он снял дробовик с предохранителя, в магазине у него было восемь патронов. Он высыпал оставшиеся патроны из коробки в карман. Он прикоснулся к гладкой тяжести кусачек.

Все это было вопросом веры ... и высокомерия.

Стена, с которой он столкнулся, была для него бесполезна. Стена выходила на секцию В и на подвесной навес. Он должен был стоять у стены, которая обрывалась вниз по склону холма справа от него, вниз к сверкающим огням Претории.

Высокомерие, а теперь смелость.

Он поднялся на ноги.

У него подкашивались колени, в животе было влажно, потому что теперь он должен был идти при свете по мощеной дороге, перед домами старших офицеров, под сторожевой башней, пройти сотню ярдов до угла стены.

И щекастый тоже, потому что он должен ходить так, как будто он свой.

Он посмотрел на свои часы. У него было полторы минуты. Под мышкой у него была металлическая трубка, а за спиной - сумка.

Он взвел курок дробовика. Он должен идти. Не бежать, не останавливаться.

Он сошел с трассы.

Он наклонил голову, когда на него упал свет, так что следы грязи на его лбу и щеках не были видны со сторожевой башни. Он шел по середине дороги ровным шагом. Он ждал, когда раздастся скрежет взводимого курка. Он ждал призывного окрика. Он направился к углу стены, вдоль дороги и к повороту, где она шла вдоль боковой стены вниз по склону.

Был тявкающий припев.

В открытые ворота из большого сада влетел белый сверток. У его лодыжек кружил пес пекинес. Он увидел окруженное садом элегантное бунгало. Крупная пожилая женщина в домашнем халате и шлепанцах преследовала собаку.

Сердце Джека бешено колотилось.

Женщина увидела молодого человека, который нес длинный металлический круг, сумку и огнестрельное оружие. Она жила в самом сердце Центрального комплекса Претории, она была женой генерал-майора, который был заместителем комиссара тюрем (по безопасности). Ее грудь дернулась вперед, когда она наклонилась, чтобы поймать за ошейник метнувшегося зверя. Она оторвала его от земли.

Женщина заговорила с Джеком на африкаансе, и он улыбнулся и кивнул, и она отчитала собаку, и Джек снова кивнул, и собака тявкнула на него и заслужила шквал упреков, и Джек сделал один шаг в сторону, а затем два, а затем женщина всерьез отчитала животное и направилась в свой сад, и Джек был на свободе.

Часовой на сторожевой башне видел, как жена заместителя комиссара разговаривала у своих ворот с мужчиной. Часовой знал собаку. Ходили слухи, что пес хорек убил сиамскую кошку дочери помощника комиссара тюрем (по персоналу). Он подумал, что у мужчины, должно быть, были дела в доме заместителя комиссара, раз он пришел туда раньше, чем заступил на дежурство сорока минутами ранее. Он подумал, что собака, должно быть, преследовала мужчину по подъездной дорожке. Он подумал, что жаль, что старая корова вышла так быстро, жаль, что у мужчины не было шанса крепко засунуть ботинок в задницу хорьку.

***

Он пошел дальше. Он почувствовал наготу своей спины. Стена выросла рядом с ним. Свет показал ему тонкие, как лезвие ножа, трещины в стене между облицованной кирпичной кладкой. Тироко сказал ему, что Беверли-Хиллз построен на помойке.

Сердце бешено колотится. Он задавался вопросом, помогло ли это ему, помогло ли его двенадцати фунтам взрывчатки, чаевым. Вой сирены, очень слабый. Нет. Должно быть, поет. Так чертовски напуган...

∙* ∙

Для Джиза в пении была какая-то теплота. Слушая пение, он отложил раздевание и переоделся в пижаму из грубого хлопка. Он знал, что однажды начав, они уже не закончат. Они пели до тех пор, пока веревка не выбивала дыхание из их горла. И еще тепло от хриплого бронхиального дыхания старого Остхейзена.

Ему было интересно, что думали двое других белых из секции С-2 о том, чтобы делить свой квартал с черными коммунистами-террористами, что они думали о том, что Джиз находится среди друзей.

***

Он был на углу. Он был в самой дальней точке от сторожевой вышки, и когда он завернет за угол, он будет в самой дальней точке от удаленной камеры на стене над входом в воздушный шлюз. ..

Рос быстро съехал с автострады на Потгитерстраат. У Яна было опущено окно, а гранаты и пистолеты лежали у него на коленях.

Он услышал, как мужчины поют, шепот в ночи, как шелест листьев на легком ветру...

Полковник откинулся на спинку стула. Слова, напечатанные на телексе, отскочили от него со страницы. Джеймс Кэрью написал миссис Хильде Перри. Миссис Хильда Перри жила в Черчилль-Клоуз, Лезерхед, Суррей. Джек Карвен жил в Черчилль-Клоуз, Лезерхед, Суррей. Он выдвинул ящик своего стола. Ему нужен был телефонный справочник Департамента тюрем.

Он взглянул на свои часы. Он был на обратном отсчете. Он начал проговаривать последние секунды...

Ян сорвал рычаг с первой осколочно-фугасной гранаты R.G.-42 и швырнул ее в окно. "Жук" медленно проезжал мимо местной стены на перекрестке с улицей Соетдорингстраат. Его палец был в петле рычага следующей гранаты, когда они приближались к воротам штаб-квартиры S.A.D.F.

***

Он мог видеть, как камера терпеливо поворачивается к нему. Он был в пятидесяти ярдах от угла позади него, в семидесяти пяти ярдах от камеры впереди.

Джек изогнулся, нырнул к стене. Он услышал треск первой гранаты...

Боже, я люблю вас, маленькие ублюдочные дети.

... Трубка лежит на земле, в футе от стены, расходуется эквивалент Cordtex и длина предохранителя, ищет камеру, а камера движется к нему в устойчивом, неумолимом темпе, вот-вот включит его в дугу обзора. Второй взрыв гранаты, глухой звук металлического ящика, в который разлетается граната. Он снова посмотрел в поисках камеры. Он увидел, как камера отклоняется от него, нацеливаясь на главную подъездную дорогу, которая проходила со стороны взрывов гранат. Роется в кармане в поисках зажигалки, и его пальцы путаются с ключами от машины.

Третий взрыв гранаты...

Блистательные чертовы дети, потому что вы выключили камеру.

... Пистолетные выстрелы ночью, негромкие хлопки в полумиле от нас. Зажигалка в его руке. Пламя погасло. Пламя удерживалось вокруг обрезанного края предохранителя. Джек побежал обратно.

Он бросился вниз, на твердую дорогу. Он прижался лицом к поверхности дороги. Момент отчаянной тишины.

Он почувствовал, как взрывная волна обрушилась на него. Он почувствовал, как боль ревела в его ушах. Он почувствовал легкий сквозняк от обломков, проносящихся мимо него.

Он прополз на коленях и локтях в сером облаке пыли. Он шел ощупью, пока не нашел дыру. Его руки были в отверстии и шарили в поисках армирующих стальных шнуров.

Кашляю пылью, выплевываю осколки. Кусачки из его кармана.

Нахожу стальные тросы, закрепляю на них кусачки, хватаюсь руками за рукоятки кусачек, сжимаю рукоятки кусачек до тех пор, пока не раздается щелчок и натяжение не ослабевает. Он был в яме, задыхался, рубил. Его плечи были в яме. Если его плечи были внутри, то дыра была достаточно большой. Он хотел кричать, он хотел кричать, что он победил. Он пролезал через дыру, тащил свою сумку и поднимал дробовик. Ему хотелось кричать, потому что он думал, что он что-то выиграл.

Он прошел через это. Он заполз в освещенный сад. Перед ним была другая стена, и земля между ним и другой стеной была освещена, как солнечным светом. Он увидел справа от себя белый прожекторный свет высоко на опорных столбах.

Он рвался вперед.

Это было через 22 секунды после взрыва кумулятивного заряда.

Он сделал шесть выстрелов из помпового пистолета, чтобы погасить огни. Не темнота, там были далекие огни над сторожевой башней на задней стене, но тени, отбрасываемые деревьями, кустарниками и зарослями, которые были садами вокруг тюрьмы для висельников.

А теперь зарядка. Только скорость имела значение. Он увидел впереди остроконечные крыши секции С I, и секции С 2, и секции С 3. Промежутки между крышами были прогулочными площадками, закрытыми решетками.

Он побежал к промежутку, обозначавшему тренировочную площадку секции С-2, и его пальцы были в сумке, они тянулись к веревке, привязанной к изогнутому железу.

19

Он ничего не мог слышать.

Его уши притупились от взрыва у внешней стены.

В безмолвном балете олень, который был не выше его колена, ускакал от него. Он увидел между тенями бесшумный полет молодого бородавочника.

В его руках был кусок гнутого железа и веревка. Это был его крюк для захвата и его альпинистская веревка.

Джек подошел к стене.

Он перекинул изогнутое железо через стену. Он упустил из виду ее падение. Он услышал первый звук, который проник в его чувства. Он услышал скрежет гнутого железа по металлическим конструкциям решетки над прогулочной площадкой. Новые звуки теперь наполняли его уши, когда он тянул за веревку, проверяя натяжение. Раздался звук сирены, нарастающий, как будто она сама себя заводила, просыпаясь.

Раздался крик. Он подтягивался на веревке. Он откинулся назад, когда изогнутое железо соскользнуло, снова закрепил, снова соскользнул, удержал.

Он еще раз дернул за веревку, используя отчаянную силу.

Веревка и крюк были прочны. Утюг был вставлен в решетку в виде крючка. Он засунул дробовик стволом вверх под плечевой ремень, придавленный сумкой, висевшей у него на животе и бедрах, и начал подниматься.

Его ноги топали по стене, когда он подтягивался вверх.

Прошло пятьдесят две секунды с тех пор, как кумулятивный заряд взорвался у внешней стены и прошел сквозь нее. Жизненный опыт Джека. Все о скорости, все о неразберихе, все о людях, которые оставались на своих позициях в течение драгоценных секунд, все об офицерах, которые принимали решения через несколько секунд после того, как заснули у себя дома или задремали в креслах своей столовой. Скорость Джека, замешательство тюремного персонала, его определенная цель, то, что их застали врасплох, от этого зависел его шанс.

Он попытался подняться, отбросить свое тело от стены.

Так, как это делали морские пехотинцы или десантники. Но морские пехотинцы и десантники не носили дробовика, и у морских пехотинцев и десантников были настоящие боевые ранцы, а не ручная сумка на плечевом ремне. И морские пехотинцы и десантники не были бы одиноки. Джек взобрался на стену. Теперь его уши были наполнены воем сирен.

Он достиг вершины.

Он был темной фигурой, которая перекинула сначала руку, затем ногу, затем плечо, а затем туловище через верх стены, перенося свой вес с дробовика. Он скатился со стены и врезался в решетку над прогулочной площадкой. Был момент, когда он был ошеломлен, когда увидел под собой тусклые краски цветов на маленьком квадрате земли под решеткой. Если бы он позволил себе остановиться более чем на долю секунды, он был бы мертв. Он оттолкнулся от стены, перелез через решетку, дробовик свободно был в его руках, он отодвинул предохранитель.

Он увидел столб пламени из окна справа от него, из окна, через которое поступал воздух на мостик над коридором секции С 2. Он катался, вращая бедрами, чтобы развернуться, чтобы сохранить инерцию от своего падения. Поскольку он катался, двигался, винтовочный выстрел не попал в него, и второй выстрел не попал в него. Резкие, гранитные осколки звука на фоне оглушительного воя сирены. Он направил дробовик на окно. Между планками окна было видно бледное лицо. Бледное лицо стало пунцовым, осыпанным перцем, исчезло. Крик боли, страха, чтобы слиться с сиреной.

Джек присел на корточки.

Левая рука в его сумке. Заряд с детонатором в его пальцах. Момент, когда ему пришлось остановиться. Момент, когда ему пришлось опустить дробовик на решетку радиатора. В руке у него был заряд и рулон клейкой ленты. Быстрые движения, когда он подтягивался на наклонную крышу над тюремным блоком, когда он тянулся к окну перед ним, к окну, которое вело на мостик. Окно представляло собой набор вертикальных прутьев на расстоянии четырех дюймов друг от друга, бетонных, с жалюзи из стекла. Он нанес удар по центральной перекладине. Его пальцы снимали клейкую ленту с рулона. Он пинал ногами, чтобы удержаться за металл покатой крыши. У него был заряд на месте, клейкая лента была у него в сумке, когда он увидел человека, который лежал на подиуме и стонал, и который закрывал лицо руками. Он сбросил отрезок шнура, эквивалентный текстилю, и предохранитель обратно вниз по склону крыши. Он ослабил хватку, его ноги заскользили и остановились на решетке радиатора. Зажигалка была у него в руке. Он оберегал пламя от предохранителя. Он пригнулся, потянулся за дробовиком, достал из кармана еще патронов, перезарядил.

Взрыв звучал в его голове. Взрыв заглушил звук сирены, и крики, и первый грохот ног в ботинках по подиуму.

Джек вскарабкался на крышу. Зияющая дыра, через которую он мог пролезть, сначала левая рука с дробовиком, левый локоть пробит, левое плечо, и его лоб наткнулся на осколок стекла и был рассечен. Без остановки. Он упал на подиум, и его падение было смягчено съежившимся телом охранника.

Он встал.

Он открыл свои легкие.

Он кричал.

"Боже мой".

Он услышал свой голос, доносящийся до него из-за пределов подиума, из короткого коридора под ним, из окон камеры вокруг него, которые были заподлицо с подиумом.

"Боже. Где ты?"

Прошла одна минута и двадцать четыре секунды с тех пор, как сработал полый заряд.

Он услышал хриплый голос. Он услышал ответ.

"Я здесь".

***

Гул голосов, доносящихся из персональных радиоприемников, концентрирующихся вокруг диспетчера в его стеклянной будке рядом с главным входом в воздушный шлюз.

"Это не в разделе "Б"..."

"Отрывок - это прекрасно. Что это за секции "Б" и "С"?"

"... окончена".

"Я повторяю, в разделе "Б" ничего нет..."

"Это тренировка с огнем, Йохан?"

"Нам остаться или нам переехать...?"

"Если тебе нечего сообщить, ради Христа, продолжай..."

"Кто отдает приказы...?"

"... несколько выстрелов, винтовочный огонь, я думаю, прозвучали как отрывок".

"Это был удар по внешней стене ...?"

"Что случилось с огнями...?"

"Дежурный офицер, вы меня слышите?"

"Звонили ли военным ...?"

Хаос захлестывает уши контролера.

∙* ∙

Охранник в будке подумал о человеке, которого он видел с пистолетом и длинным металлическим кругом, о человеке, который разговаривал с женой заместителя комиссара.

Он почувствовал, как багровая паника от того, что его обвинят, поднимается из его нутра.

∙ ∙*

Пятеро сотрудников тюрьмы были заперты в главном коридоре кесарева сечения. Ни у кого из них не было оружия, они контактировали с заключенными. Они присели на корточки в коридоре.

Запертый в коридоре 2-го отдела С, сержант Остхейзен кричал в настенный телефон, но не мог найти никого, кто мог бы его услышать...

* * *

Джек выбил окно, которое выходило на камеру.

Заряд без детонатора превратился в кремовый торт. Снова на ногах. Камера под ним была пыльным ящиком, в серой облачной дымке, а потолочный светильник был разбит. Он посмотрел вниз, пытаясь сквозь пыль и темноту разглядеть мужчину.

Время бежит, и время, которое было его жизнью и жизнью Джиза. Он выпал через оконную щель. Он подпрыгивал на сетке над клеткой. У него в руке был эквивалент Cordtex и предохранитель. Шесть футов эквивалента Cordtex и двенадцать футов предохранителя. Он положил отрезок, эквивалентный Cordtex, под углом сетки и вертикальной стены. Она висела над кроватью.

"Под кроватью или столом", - крикнул Джек.

Он прыгнул к разбитому окну. Его руки царапались о граненое стекло, рваный металл и разбитый бетон. Он увидел человека в форме под собой, под подиумом, умоляющего по телефону. Не было времени на этого ублюдка. Он поджег предохранитель. Только Христос знал, на что это будет похоже внутри.

Сирены вторгаются в долгие секунды, обрываемые взрывом.

Он увидел, что кусок сетки был оторван от стены. Он увидел, как штукатурка откололась от бетона.

"Подключайся к сетям, боже. Поторопись... "

Он увидел мужчину. Он увидел маленькую сгорбленную фигурку, выползающую из-под кровати. Лицо мужчины было бледно-серым от штукатурной пыли. Мужчина был ошеломлен. Движения в замедленной съемке.

Джек вернулся на подиум, потянувшись за дробовиком.

Топочущие ноги в ботинках, бегущие по подиуму рядом с ним. Он знал, что мостик был дамбой, которая охватывала всю тюрьму. Никаких запертых дверей на подиуме, говорилось в информационных материалах. Он услышал хриплое дыхание мужчины, он увидел белую шевелюру с короткими волосами в дыре, где раньше было окно. Он увидел лицо мужчины, широко раскрытыми глазами смотревшего на него. Джек схватил мужчину за воротник туники, он потянул его через края стекла, разорванный металл и разбитый бетон.

С момента взрыва заряда прошла одна минута и пятьдесят восемь секунд.

Джек держал мужчину за тунику. Не останавливаясь, чтобы посмотреть на него. Он услышал голоса, доносящиеся через окна на подиум.

"Амандла, боже..."

"Лети по ветру, боже..."

"Расскажи им о нас, боже, что мы пели..."

Мужчина, который был свободен в хватке Джека, напрягся. Строки рассекали серую пыль на его лице и лбу. Джек тянул его, но не мог сдвинуть с места. Мужчина разжал хватку Джека - Джек наблюдал за человеком, который был его отцом, который был Боже.

Джиз подобрал винтовку охранника, лежащую на мостках.

Он просунул ствол вниз сквозь решетку подиума.

"Остхейзен, брось этот телефон. Открой эти двери, открой мою дверь. У тебя есть пять секунд, Остхейзен... "

Он выстрелил один раз в пол под собой.

"Четыре секунды, Остхейзен, или ты покойник. Ты не можешь уйти на пенсию

... Три... Не разыгрывай героев, Остхейзен.

... Два... Мне насрать на то, что я в тебя стреляю...

Одна..."

Джек не мог видеть. Он услышал скрежет клавиш. Он услышал, как открывается дверь, потом еще одна дверь.

"Умно, Остхейзен, это и значит быть умным ... " Он выстрелил еще раз, и телефон вылетел из розетки.

Подиум был переполнен, когда четверо чернокожих вышли в быстрой последовательности.

Джек увидел темную фигуру, материализовавшуюся на углу, где мостик над секцией С 2 соединялся с мостиком над главным коридором секции С. Он выстрелил. Он зарядил дробовик, выстрелил, снова зарядил, снова выстрелил. Пронзительные крики удивления. Должны были уйти, уже в пути, и все еще на подиуме.

Это заняло две минуты и тридцать пять секунд по времени. Боже и четверо чернокожих, скорчившихся у выбитого окна, путь к покатой крыше. Джек жестом показал, чтобы они ушли. Они помогли друг другу, и Джеку последнему, через узкое окно. Дети на ярмарочной горке, они скатились с крыши. В ночной воздух. В объятия неумолимой, вечной сирены. Когда они перебирались через решетку над прогулочной площадкой, Джек повернулся и прицелился в окно. Не подпускай их, не высовывай их головы из окна.

* * *

Контролер взревел от разочарования. "Мне все равно, какой ты полковник. Мне плевать на площадь Джона Форстера. У меня здесь перерыв, чувак, так что очисти линию ".

Он бросил телефонную трубку. Он нажал на переключатель микрофона. Его мог слышать каждый тюремный служащий, у которого было персональное радио.

"Это контроль. Оружейный склад теперь открыт. Весь невооруженный персонал должен направиться прямо в оружейный склад. Вооруженные офицеры в отделениях В и А должны оставаться на своих постах. Все дальнейшие приказы будут поступать от дежурного майора на частоте Альфа передачи. Считается, что точкой входа является восточная стена по периметру. Капитан ван Роойен приказывает всему персоналу выйти в центральный коридор, как только будет извлечено оружие. Повторяю, дальнейшие приказы поступят непосредственно от дежурного майора ".

Контролером был старший сержант. Он поднял глаза. Дежурный майор тяжело дышал, его лицо было красным и потным. Дежурный майор пробежал весь путь от администрации до радиоуправления, чтобы принять командование, он весил восемнадцать стоунов.

Контролер тихо сказал: "Кесарево сечение, вот где террористы".

Дежурный майор боролся за свой голос. "Сообщили ли в полицию?"

"Более одной минуты назад, сэр".

"Подключи внутренний телефон ко второму разделу".

***

Сержант Остхейзен сел на спину, и его позвоночник уперся в внутреннюю сторону запертой двери коридора. Телефон, разряженный, лежал у него на коленях. Перед ним, разинувшим рот, смеющимся над ним, были распахнутые двери трех камер.

***

Они спустились по веревке.

Джек вел.

Его дробовик был в его правой руке. Его левая рука вцепилась в рукав туники Джиза. Чернокожие бежали рядом с ними.

Он вел их через сумрак садов. Он не осознавал расстояния, только то, что впереди была великая стена. Сирена по-прежнему наполняет ночь, а затем раздаются первые спорадические выстрелы из верхних окон кесарева сечения. В поисках ублюдочной дыры. Не мог этого увидеть. Он думал, что выстрелы были случайными, бессистемно нацеленными в тусклый свет. С их импульсом Джиз и Блэкс налетели на Джека, когда он замедлился, пока искал отрыв. Он повернул направо, сделал пятнадцать шагов, и они снова побежали вместе с ним.

Никакой чертовой дыры, он остановился, он выругался. Борюсь за дыхание.

Снова тела прижались к нему. Он повернулся, прошел налево и обратно те же пятнадцать шагов. В его ушах раздавался гул голосов. Неужели эти ублюдки не могли видеть, что он пытался найти дыру? Они продирались сквозь кустарник.

Он споткнулся об обломки. Он увидел яму, рядом с травой.

Боже, он когда-нибудь проходил через эту дыру? Во имя ада, как он вообще смог пройти через это? Такая чертовски маленькая.

Двое черных пошли первыми, похожие на угрей, затем Джек. Джек, извиваясь, пролез в дыру. Он ослабил хватку на Джизе впервые с тех пор, как они спустились по наклонной крыше.

Его рука вернулась в дыру, чтобы взять Джиза и довести его до конца.

Послышался свист пуль. Джек увидел, как грязь взметнулась рядом с его ногами, рядом с тем местом, где двое чернокожих укрылись у стены. .. Часовой на высокой башне и огни над платформой часового. Он вырвал Джиз из себя. Он услышал, как мужчина закричал от боли, он услышал, как рвется мужская рубашка в том месте, где она зацепилась за обрезанный край стального троса. Джиз закончил, Джиз и его винтовка.

"Выключи свет", - прошипел Джиз.

Джек побежал вперед. Он должен встать, если хочет увидеть огни. Он выстрелил три раза. С дробовиком это было все равно, что выбивать кегли в переулке. В первый раз, некоторые выходят.

Во второй раз, больше выходит. Третий раз, больше всех вышло. Большая часть света погасла.

Они побежали тесной группой к углу стены.

Они были за стенами Беверли-Хиллз. Перед ними были уличные фонари и дорога через квартиры старших офицеров. Когда они были в дороге, они оказывались в поле зрения часового на башне.

Они подошли к углу.

"Куда мы идем?"

"Через дорогу, вверх по той дорожке".

Джиз сказал: "Винтовка удержит его голову опущенной. Они не солдаты, не примут это, когда это возвращается к ним. Сколько рюмок?"

"Он дважды выстрелил в меня, ты выстрелил один раз".

"Осталось трое, они несут шестерых". Джиз быстро брал управление на себя. "Хэппи - Чарли - Перси - Том - когда я обстреляю башню, беги со всех ног".

Джиз указал на начало трека, на которое указал Джек.

У Джиза была винтовка на плече. Он протиснулся за угол стены. Раздался треск выстрела. Черные побежали. Они бежали, низко пригнувшись, петляя по асфальту, убегая в темноту трассы. Джиз сделал второй выстрел. Джек побежал, он думал, что Джиз был сразу за ним. Джек был посреди дороги, рассеиваясь, как дым. Его ударило кувалдой. Темнота в начале трека зияла для него. Он почувствовал, как в него врезалась перекладина. Он так и не услышал выстрела. Никакой боли. Просто ошеломляющий удар кувалды, перекладины.

Это заняло три минуты и сорок девять секунд по времени.

Джек почувствовал, как твердая дорога прижалась к его лицу, груди, не осталось дыхания, и кулак схватил его за руку и, подняв, потащил через дорогу к трассе.

***

"Я попал в одну. Определенно, это хит ".

Сообщение прокричало в наушниках, закрепленных на лысой голове майора.

"Определите свою позицию".

"Южная сторожевая башня".

"Сколько их?"

"Не могу быть уверен, сэр, двое наверняка. Вооружен. Выстрелил в нижний свет, прежде чем они побежали за ней ".

"В каком направлении двигаться?"

"Направляюсь на юг, к горе Магасин".

"Выходи..."

Впервые проблеск улыбки. У него была сложная информация.

Он потянулся к микрофону, который соединял его с каждым персональным радиоприемником в системе максимальной безопасности, когда услышал, как позади него со щелчком открылась дверь. Он обернулся и увидел губернатора, стоящего в центре комнаты, скрестив руки на груди. Губернатор был одет в смокинг хорошего покроя, а над скрещенными руками был ряд миниатюрных медалей, увенчанных яркой цветной лентой. Губернатор сделал знак рукой, небольшое движение, чтобы дежурный майор продолжал свое вещание.

Он выдал информацию. Он отдал свои приказы. Тщательно отрепетированный план с участием тюремного персонала, полиции и военных соскользнул на место. Он выключил микрофон.

Губернатор поджал губы, на его лбу прорезалась морщинка удивления.

"Я думаю, я правильно тебя расслышал, что один человек в одиночку пришел и уложил пятерых".

Дежурный майор кивнул.

"Необыкновенно, я бы не подумал, что это возможно".

"Блоки будут установлены в течение нескольких минут". Дежурный майор говорил с гордостью.

"Возможно, со временем, возможно, нет..." Губернатор, казалось, разговаривал сам с собой, оставив дежурного майора подслушивать.

"... Если все они не вернутся к нам вовремя, чтобы предстать перед наказанием закона в четверг утром, тогда скандал, связанный с достижением одного человека, уничтожит меня".

Дежурный майор развернулся и схватился за телефон, который соединял его со штабом обороны.

Он не хотел снова смотреть на своего губернатора, быть свидетелем падения прекрасного человека.

***

"Ты должен сказать мне, что впереди".

Они столпились на дорожке. Джиз склонился над Джеком. Удар кувалдой пришелся Джеку по правому колену.

Боже, я мог видеть кровь. Крови немного. Кровь по обе стороны штанины, как будто пуля пробила его колено, прошла навылет.

"Впереди только здания, потом спускаешься с холма, и там забор, вот и все, после этого ты оказываешься под памятником Вортреккеру и Сканскопфортом ... "

Боже, поднял руку, отрубил Джеку. Он повернулся к остальным.

"Ты слышал его, начинай, черт возьми. Шевелите своими задницами".

Он оттолкнул того, кто был к нему ближе всех. Каждый из них присел, хлопнул Джиза по плечу, схватил его за руку. Восторженное прощание, и в последнем из них говорилось: "Да пребудет с тобой Бог, Боже, и с тобой тоже, друг. Мы снова будем сражаться вместе". И исчез. Послышался топот их ног. Они были тенями, а потом превратились в ничто.

"Иди с ними", - сказал Джек.

Джиз встал и поднял Джека на руки. Он закинул руку Джека себе на плечо. Он был справа от Джека. Они, спотыкаясь, вместе поднимались по дорожке.

"Я сказал: "Иди с ними".

Кулак Джиза был крепко зажат в куртке Джека подмышкой.

Джек сомневался, что смог бы разжать кулак. Они развили максимальную скорость, которая была для них возможна. Его нога онемела, бесполезна.

Боль пришла позже. В разорванную дыру, в разорванные связки, в сломанный хрящ, в расщепленную кость. Боль была от приливов воды, проклятая, а затем нарастающая по интенсивности. Внезапные приступы боли во всей ноге Джека, когда они шли вперед, вверх по склону холма и сквозь деревья.

Огибая здания и держась за черные дыры, куда не доходил свет. Тишина вокруг них. Оцепления нет.

Никаких собак. Только сирены пульсируют позади них. Вместе, Боже, поддерживая Джека, они начали спускаться с холма, по южному склону Мэгэзин. Они не могли ползти, потому что рана Джека не позволила бы ему ползти. Джиз шел, Джек, опираясь на его плечо, прыгал рядом с ним. В кромешной тьме они спустились по журналу.

Джиз спросил: "Где колеса?"

"На дальней стороне Сканскопфорта".

Он услышал удивленный свист.

"То, ради чего я старался..."

"Береги свои силы".

Джек нашел дыру, которую он прорезал в заборе. Он нашел свой носовой платок. Они проскользнули сквозь. Джек, за всю свою жизнь, никогда не испытывал такой агонии, как когда Джиз продевал его через проволоку и через нижнюю нитку тумблера. Он думал, что им следовало ехать быстрее, он знал, что не способен на большую скорость. Они пересекли дорогу на дне долины между Журналом и Сканскопом и снова полезли вверх. Они карабкались по твердой, как камень, земле и разбитой скале, продираясь сквозь спутанный колючий кустарник.

На фоне чистого ночного неба выделялись упорядоченные линии плато крепостных валов старого форта.

Они посмотрели вниз.

Джек посмотрел вниз, на южную сторону склона Сканскопа, на дорогу и место, где он припарковал "Рено".

Триумф застрял у него в животе, слова застряли в горле. Он мог видеть "Рено". "Рено" был освещен фарами джипа. Было много огней, много джипов и транспортных грузовиков для переброски войск. Фары машин освещали склон холма, где он спускался к дороге. Он услышал нарастающий гул двигателей справа, и слева от себя, и далеко позади себя. Его глаза крепко зажмурились.

Голос терзал его ухо.

"Вы, ублюдки, не торопились, а теперь все испортили".

"Это было самое лучшее..."

Боже, как сорвалось. "Чертовски ужасно лучшая, и это после того, как я просидел там тринадцать гребаных месяцев. Ублюдки".

"Кто такие ублюдки?"

"Твоя толпа".

"Какая у меня публика?"

Оскаленные зубы: "Команда".

"Что за команда?"

"Где резервная копия?"

"Есть только я, я один". Все еще опираюсь на плечо Джиза.

"Где полковник Бэзил?"

"Никогда о нем не слышал".

"Ленни, Эдриан, Генри".

"Я их не знаю".

"Кто тебя послал?"

"Я послал самого себя".

Джиз подняла на него глаза, изучая его лицо. Не понимал, не мог рассеять туман.

"Так кто же ты?"

"Я Джек".

"И кто, черт возьми, такой Джек, когда он дома?"

"Он твой сын".

Джек повис на шее своего отца. Боже, уткнулся лицом в плечо сына. А вокруг них, далеко под ними, был сужающийся круг огней.

***

Они съехали с автострады, они были недалеко от дома своих родителей.

После того, как Ян забросал гранатами местное отделение и вербовочный пункт S.A.A.F., и увитый лианами забор штаба S.A.D.F.H.Q., и после того, как он выпустил целую обойму пистолетных выстрелов в будку часового у подножия Потгитерстраат, Рос отправился кружным путем в Йоханнесбург. Не было произнесено ни слова. Костяшки пальцев Роз, сжимавших руль всю дорогу, побелели. Их нервы были натянуты как проволока. Они каждую минуту ожидали, что за ними последует вой сирены, что на их пути возникнет дорожное заграждение. Номерные знаки были измазаны грязью. Она не думала, что часовые заметили бы ее номерной знак, они бы лежали в грязи и прикрывали головы от осколков и пистолетных пуль. Она проехала пятьдесят километров в сторону от своего пути, на восток, прежде чем повернуть обратно через Бапсфонтейн, Кемптон-парк и Эденвейл. За ней не следили, не было никаких дорожных заграждений. Они слышали один взрыв. Ян сказал, что это был основной заряд, направленный против стены, а затем они закончили со своим отвлекающим маневром, и он завел пассажирское окно. Они больше ничего не слышали.

Теперь в машине было включено радио.

Полуночный выпуск новостей. Мягкий английский акцент.

"... Английская служба S.A.B.C. Добрый вечер. За последние десять минут штаб-квартира полиции в Претории объявила, что район к югу от столицы между Вервордбургом и Валгаллой был объявлен чрезвычайной военной зоной. Все лица, проезжающие через этот район, до дальнейшего уведомления находятся под контролем S.A.D.F. и полиции.

Жителям этого района рекомендуется оставаться в своих домах в темное время суток ... "

"Они сделали это", - взвизгнула Джен. "Они убегают".

"...Поздно вечером поступило сообщение о том, что в районе штаб-квартиры S.A.D.F. на Потгитерстраат в столице были слышны взрывы и стрельба, но официального подтверждения этих сообщений полицией пока нет.

"В Лондоне демонстрация примерно двух тысяч человек у посольства Южной Африки была разогнана полицией после применения насилия... "

Ян выключил радио.

"Там не говорилось, что он сделал это", - мрачно сказал Рос. "Там просто говорилось, что на него охотились".

"Неправильно, это не военная зона, если только он не вывез своего отца".

Она поехала дальше. Она слегка держала руль одной рукой.

Пальцы другой ее руки вяло играли с формой распятия у нее на шее. Она хотела только быть дома. Она хотела повязать желтый шарф на окне своей спальни.

"Ты любила его, Рос?"

Она повернула машину на подъездную дорожку к дому своих родителей.

Она припарковалась рядом с BMW своего отца.

"Тебе лучше сразу лечь спать, Джен, или ты проспишь все свои занятия утром".

* * *

Вся Претория слышала стрельбу и взрывы.

Фрикки де Кок слышала их.

Претория - город в долине. Стрельба и взрывы на южных холмах были приглушены над общиной северными склонами. Отдаленная стрельба и приглушенные взрывы, а город превратился в вооруженный лагерь, и звуков было недостаточно, чтобы помешать празднованию между ним и его помощником. Правильно, что они должны выпить пива в баре "Арлекины" после того, как ассистентка хорошо выступила на рассвете. Празднование для них двоих в углу у окна продолжалось еще долго после того, как погасили прожекторы, вдали от разговоров в баре.

Когда пришло время возвращаться домой, бар закрылся, палач не знал, были ли стрельба и взрывы частью ночных армейских учений или результатом террористической атаки.

У своих ворот он пожелал своему помощнику спокойной ночи. Он поднялся по тропинке. Свет на крыльце показал ему, что Гермиона вечером пропалывала после того, как он ушел на матч. Прекрасная женщина, опора прекрасной семьи. Он вошел внутрь, тихо прошел в затемненный холл.

Он мог слышать, как Гермиона тихо похрапывает. Дальше по коридору он мог видеть край света из-под двери спальни своих мальчиков. Он думал, что им будет интересно узнать счет матча и как выступил спрингбок, игравший в защите. Прекрасные мальчики, с прекрасным будущим. Такие парни, как он, переживут что угодно. Он осторожно толкнул дверь.

На его лбу промелькнула тень нахмуренности. Эразмус спал, свернувшись калачиком в своей кровати, лицом к стене и избегая света, который был между кроватями. Кровать Доуи была пуста, покрывало не откинуто. Он был раздражен. Доуи так много работал, и были разговоры об университетской стипендии, и все школьные экзамены были важны, и мальчик должен был быть в своей постели. Он расскажет Доуи о своем недовольстве, возможно, он был слишком мягок с мальчиком...

Он пошел в гостиную.

Он увидел белые листы бумаги на своем столе. Он пошел к ним. Он взял их в руки и узнал документы, которые пришли тем утром из школы, - вступительные формы для поступления в университет. Конверт лежал рядом с бумагами.

Обычно мальчик был таким аккуратным. Его нога задела препятствие. Он опустил взгляд и разглядел черный кожаный, вместительный атташе-кейс, с которым он ходил на работу.

Замок черного кожаного футляра был расстегнут. Он проклинал себя за собственную беспечность, когда оставил сумку незапертой. Он был таким же беспечным, как его Дави - хех, это был богатый отец и сын, такие же беспечные друг к другу. Улыбка погасла. Так быстро развивается картина в его голове.

Его Доуи, просматривающий бланк для поступления в университет, и его Доуи, видящий сумку, которую никогда не открывали в его присутствии, и его Доуи, поддающийся любопытству, и его Доуи, ощупывающий замок и обнаруживающий, что он расстегнут, и его Доуи, открывающий чемоданчик с инструментами для палача.

Продрогшая, Фрикки де Кок мгновение стояла неподвижно.

Он поднял крышку черного футляра. Веревки были аккуратно свернуты в прозрачные целлофановые пакеты. Чтобы сосчитать их, ему не нужно было их доставать. Новые веревки, купленные в тот день на тюремном складе, подписаны на вторую половину дня. Он любил своего мальчика, и он не знал, как отреагирует его мальчик, узнав, что его отец был палачом в Центральном суде Претории.

Там было четыре веревки. Когда он принес свой чемодан домой, там было пять веревок. Веревки, которые он будет использовать с первыми лучами солнца в четверг. Только потому, что он любил своего Дави, Фрикки де Кок никогда не набирался смелости рассказать своему сыну, какую работу он выполняет для государства...

Он думал, что знает, где искать.

Фрикки де Кок подошла к окну. Он уставился на свой сад за домом. Потолочные светильники в гостиной отбрасывали тени на лужайку. Огни на ощупь добрались до старого грушевого дерева, с которого осенние морозы оборвали листья.

Замерзший, дрожа, палач увидел медленно вращающуюся фигуру.

∙* ∙

Полковник стоял рядом с угнанным автомобилем "Рено". Над ним унылые очертания холма. С ним был армейский бригадир. Между ладонями полковник держал согревающий стакан с кофе. Технически военные были призваны на помощь гражданской власти, на практике они взяли управление в свои руки, а полковник был выше по званию, почтителен и чертовски устал, потому что не выспался, и он покинул свой офис в четверть третьего ночи, чтобы отправиться в Преторию. Ему не было места в линии оцепления. Он не смог бы остаться в стороне, не смог бы вынести этого на площади Джона Форстера, где были только телефон и телекс, чтобы сообщать новости.

Бригадир жевал бутерброд.

"... Я скажу вам вот что, мы были довольно плохи в постановке номера. Оперативный центр штаба обороны подвергал нас непрерывным атакам, поэтому мы потеряли критические минуты.

Я надеру кому-нибудь задницу за это. Вот почему у нас там точно есть только два из них, но эти два разлиты по бутылкам, и в любом случае есть кровавый след, так что они никуда не денутся ".

"Какие из них, какие две?"

"Часовой на Магасине направил на них усилитель изображения, когда они спускались с холма. Не могу быть уверен, не из-за этой штуки, но он считает, что они оба белые. Был только один человек, попавший в режим максимальной безопасности, и он был белым ... "

"Значит, другой - это Кэрью". Полковник вздохнул с облегчением.

"Что ты будешь делать?"

"Это то, что они собираются сделать. Если один из них ранен, ему понадобятся медики. Когда они достаточно замерзли, проголодались и им достаточно больно, они должны спуститься. Им некуда идти".

"Я бы хотел, чтобы они были живы".

Бригадир сардонически улыбнулся. "Значит, ты можешь положить их обратно внутрь, повесить их?"

"То, что они мертвы, мне ничем не поможет".

"У них есть винтовка и автоматический дробовик, и я не позволю, чтобы моих людей расстреливали отчаявшиеся люди, которые все равно закончат на веревке. Если они выстрелят первыми, они мертвы. Если они не будут стрелять, они будут жить. Это довольно просто ".

"Вы позволите мне передать это им?"

Бригадир щелкнул пальцами, позвал своего спешащего адъютанта. Он попросил включить громкоговоритель.

"Вы можете сказать им, что если они не выстрелят первыми, им не причинят вреда". Голос бригадира понизился: "Тогда они смогут встретиться с палачом в другое утро".

Полковник отпил из своего стакана и снова уставился на безмолвный склон холма. Вокруг него раздавались тихие голоса, время от времени лязг проверяемого оружия. Послышался низкий гул работающих двигателей. Треск коротких радиосообщений. Если на склоне холма было только двое, то он знал, что эти двое - Джеймс Кэрью и его сын.

Ему вручили громкоговоритель.

***

Приближался рассвет.

Звук сообщения ускользнул, рассеялся среди окружающих холмов.

Лиловая полоса на востоке.

Они проговорили всю ночь. Они встретились как незнакомцы, и в темные часы, при слабом свете звезд, они, пошатываясь, прошли через понимание к дружбе.

Джиз сидел, обхватив колени руками, как будто хотел согреться от холода на Сканскоп. Он чуть не замерз на склоне холма, а на нем были только тюремная туника, хлопчатобумажные брюки и тонкие тюремные ботинки. Джек лежал ничком рядом с ним, иногда его скручивало от боли в ноге, иногда он мог с облегчением отдохнуть между приступами боли.

Они были вместе, как будто они никогда не расставались.

Они поговорили о Хильде Перри, ее жизни с Сэмом и доме в Черчилл-Клоуз, и Джиз, казалось, был доволен тем, что услышал. Они говорили о работе Джека, и Джиз посмеивался над историями о бластере Джордже Хокинсе. Они поговорили о Министерстве иностранных дел и о человеке по имени Джимми Сэндхэм, и Джиз сплюнул на влажную от росы землю. Они говорили о девушке по имени Рос ван Никерк и о ее брате с косолапостью, и Джиз выслушал своего сына до конца. Когда Джеку стало больно, Джиз взяла его за руку. Когда боль пронзила, пальцы Джиза сжались на кулаке его сына.

Они могли видеть огни транспортных средств вокруг основания Сканскопа, завораживающую клетку из огней. Когда они не разговаривали, они могли слышать работающие на холостом ходу двигатели грузовиков и джипов.

"Ты не будешь бояться?"

Джек покачал головой. На вершину холма просачивается достаточно света, чтобы Джиз мог разглядеть лицо своего сына. Всю ночь он разговаривал со своим сыном и не знал его в лицо. Джек пристально смотрел в лицо своего отца. Худое осунувшееся лицо, щетина на подбородке, короткая спина и бока, где были волосы, которые нужно было подстричь. Джеку показалось, что он увидел любовь на лице своего отца.

"Джек, я никогда в жизни не был говорящим человеком, поэтому мне трудно сказать то, что я хочу сказать тебе... Чтобы сказать "спасибо", этого недостаточно. Просто дерьмо, чтобы сказать тебе спасибо.

Я расскажу это лучше, если скажу, что ты дал мне ..."

Джек смотрел на голову своего отца, более четкую на фоне неба.

"Это будут не они, для меня это богатство. Это будет в наше время, не в то время, когда они вскроют мою камеру, в то время, когда они решат. Потому что мы сами будем определять время, для меня это чертовски фантастично. Свободные руки, и свободные руки, и свободные ноги. Никаких цепей на моих лодыжках, никакого капюшона на моем лице, это замечательно для меня. Вчера я и представить себе не мог, как это чудесно. Ты понимаешь меня, Джек?"

"Я понимаю тебя, боже".

"Ты сын, которого я создал с твоей матерью, ты сын, которого я, черт возьми, подвел, и ты пришел сюда, чтобы вытащить меня, когда никто из других ублюдков не собирался приходить. Ты дал мне то, чего я хотел больше всего ".

Почти застенчивость на лице Джиза. "Там, где я был, ты не видишь приближения утра, и ты не чувствуешь ветра на своем лице. Больше всего я хотел увидеть наступление утра, восход солнца и почувствовать ветер. И мне не нужно считать. Понял это?"

"Понял".

"В этом месте вы можете считать месяцами, неделями, днями, я же считал часы. Я начал считать приемы пищи. Позавчера я подсчитывал, сколько носков мне понадобится. Позавчера мне выдали новую форму, но она была не новая, самая старая из тех, что у них были, посмотри на нее. Ты пачкаешь свою одежду, когда тебя вешают, Джек, поэтому они дают тебе старую форму, прежде чем тебя высадят. Ты сбил меня со счета. Ты заставил меня увидеть, как наступает утро.

Ты заставил меня почувствовать свежий ветер на моем лице ".

Он был между болью. Он лежал на спине. Он осознал, что в небе разгорается свет.

Джек сказал: "Все, с кем я разговаривал, все говорили, что это невозможно".

Сухая улыбка от Джиза. "Наверное, так и было".

"Машина была неисправна".

"Так же неправильно, как когда я сказал, что мы должны остановиться и забрать мальчиков. Мы должны были привести их, Джек ".

"У тебя нет выбора. Ты должен был забрать мальчиков, точно так же, как я должен был прийти за тобой ".

"У них может просто получиться. То, что мы двигались так медленно, могло бы отвлечь от них огонь зенитки. Знаешь что, если у них все-таки получится, то, возможно, в честь тебя назовут улицу в какой-нибудь настоящей африканской куче дерьма в Саке или Даре ".

"Я ни в чем тебя не виню, боже".

"Ты не боишься?"

"Я как будто счастлив".

"Ты их хорошенько облапошил".

"Обманул их".

"Это лучшее утро в моей жизни, самый чистый воздух. Спасибо тебе".

"Ни за что, господи".

"Так что давайте отправим это гребаное шоу в турне".

"Они нас не берут".

"Они нас ни за что не заберут".

"Это будет то, чего они хотели в Лондоне".

"Они будут вскрывать ящики в "Сенчури", расплескивая шампанское".

Джек сказал: "Должны же быть какие-то люди, которые знают, которые захотят рассказать правду".

Джиз сказал: "Они будут продвигать их. Продвижение по службе и список почетных званий - это хорошие глушители ".

"Я хотел проводить тебя по Уайтхоллу. Я хотел пригласить тебя в Министерство иностранных дел. Я хотел увидеть лица этих ублюдков ".

"Ублюдки не так часто проигрывают, ни там, ни здесь".

Боже, я встал. Долгое время он смотрел вдаль, на обрезанное, наполовину восходящее солнце. Он вдохнул. Он втянул утренний воздух в свои легкие. Он задавался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем сорняк одуванчика снова появится в саду на прогулочном дворе секции С-2. Он хлопнул в ладоши. Джиз снял свою рубашку-тунику и начал отрывать от нее полоски. Он записал пять полос. Он подошел к Джеку сзади, просунул руки Джеку под мышки и приподнял его. Полосками от своей туники Джиз связал Джеку правую ногу. Он туго завязал полоски.

Боже, проверил дробовик. Он проверил винтовку.

"Вы слышали их послание, чего они хотят от нас".

"Они нас не берут, боже".

"Мы близки, как семья, мальчик".

Они, спотыкаясь, добрались до края холма. Боль снова захлестнула Джека. Позади них были стены старого Сканскопфорта, и утренний свет, и усиливающийся ветер. Это была бы короткая боль, боль не продлилась бы долго. Они окоченели от холода. Им потребовалось несколько шагов, чтобы найти ритм. Он задавался вопросом, сможет ли он жить с болью в своей негнущейся, сломанной ноге. Он посмотрел в лицо Джиз, увидел подбородок, выступающий с кровожадным вызовом. Он увидел лицо своего отца, лицо, которое он узнал в предрассветной дымке.

Они подошли к краю.

Джек вцепился в плечо Джиза, поддерживая себя, пытаясь не дрожать, пытаясь сдержать мучительную дрожь. Джиз приложил винтовку к плечу, прицелился. Джек увидел далеко внизу джип, ощетинившийся антеннами. Он увидел, как карликовые фигуры эвакуируют джип. Он мог слышать слабые сигналы тревоги. Один выстрел, осталась одна пуля. Он понимал контролируемое удовольствие во рту Джиза. Наносим ответный удар спустя тринадцать месяцев. Прицеливаюсь в джип, палец давит на спусковой крючок, звук выстрела, удар в плечо Джиза.

Джиз снял винтовку, отдал ее Джеку в качестве поддержки, как палку. Джиз взял дробовик. Они спускались по склону..

Они двигались вперед, быстрее. Рука Джека крепко сжимает плечи Джиза. Они были одним целым, отец и сын.

Вниз по склону, и боль в колене Джека прошла. Только эхо выстрелов из дробовика и смех Джиза. Смех, раскатистый на солнце, и чистый холодный ветер, и выстрел дробовика. Боже, стреляющий от бедра по машинам, которые, казалось, взлетали им навстречу, и все это время его смех. Никакой боли для Джека, только смех и стрельба из дробовика. Он не слышал выкрикнутого приказа бригадира.

Он не видел, как дрогнул ствол пулемета "Виккерс", а затем остановился на их пути. Он не знал, что полковник полиции безопасности выл о своем расстройстве в ухо бригадиру и был проигнорирован.

Он знал только свое собственное счастье, свободу своего отца и удар дробовика.

Они были неправы, все те, кто говорил, что это невозможно.

Они были неправы, потому что Джек пришел за своим отцом и забрал его.

Линия на песке

Джеральд Сеймур

Пролог.

Он знал, что это был последний раз, когда он был там.

Он вошел в двойную дверь административного здания, которая была открыта для него, и заходящее послеполуденное солнце ударило ему в лицо. Он сильно моргнул, на мгновение ослепленный, и остановился, дезориентированный. Он сдвинул очки с макушки на переносицу. Они были повсюду вокруг него, столпились в дверях, и они были его друзьями - больше, чем просто люди, с которыми он вел дела, настоящие друзья.

Машина ждала. Водитель стоял у задней двери и уважительно улыбался ему. Техники, инженеры и менеджеры теснились к нему, чтобы пожать ему руку, подержать за плечи и расцеловать его в щеки. Женщины, которые работали за компьютерами и дизайнерскими стендами, стояли позади мужчин, и их глаза под плотно замотанными головными платками светились теплом, но они не прикасались к нему и не говорили. Дружеские отношения складывались на протяжении многих лет. Когда он покинул офис менеджера проекта, три или четыре минуты назад, он начал, запинаясь, продвигаться по затемненному прохладному коридору, останавливаясь у каждой двери, чтобы попрощаться. Ему пожелали счастливого пути, безопасного возвращения домой, и ему сказали, как ему будут рады, когда он вернется в следующий раз.

Он знал, что следующего раза не будет.

Солнце, яркое и золотое, переходящее в алое, ударило ему в лицо и пробило защиту его затемненных очков. Он ухмыльнулся и ответил на проявленные к нему дружбу и доверие. Он предал их доверие. Руководитель проекта взял его под руку, повел к машине, пробормотал слова признательности за то, что он согласился на изменение графика, и сжал его руку в неявной благодарности за подаренный ноутбук Toshiba. При каждом посещении, три раза в год, он приносил с собой в комплекс множество подарков, и у них была скользящая шкала ценности, зависящая от положения в комплексе его друзей. Он привез с собой компьютерное оборудование и ручки с золотыми или серебряными чернилами, туалетное мыло и упаковки зубной пасты. Он пришел, как всегда, за пять дней до этого, его сумки были набиты подарками, которые укрепили дружбу и скрепили доверие. Рвота подступила к горлу, и он с трудом сглотнул. Как их друг, каждый раз, когда он приезжал, его приглашали в рестораны поесть креветок в кляре, или креветок, или сига, и его приглашали к ним домой. Потребовались годы визитов, чтобы построить дружбу и доверие, которые были притворством.

Водитель открыл дверцу машины. Менеджер проекта щелкал кнопками персонального органайзера, вторичного подарка с предыдущего визита, чтобы подтвердить дату, в которую он вернется в следующий раз. Он посмотрел мимо менеджера проекта на нестройную очередь у двойных дверей, все улыбались и махали руками. Он повторил это снова, как повторял уже много раз за последние пять дней: для него не составило труда изменить свое расписание и прийти на неделю раньше, чем планировалось изначально. Он пожелал им всего наилучшего. Он не знал, что с ними будет. Это был знак их дружбы, их доверия, то, что они покинули прохладные офисы с кондиционерами и дизайнерские кабинеты, чтобы стоять под яростным солнечным светом и видеть, как он уходит, а он их предал. Он не мог смотреть в их лица или в глаза руководителю проекта.

Прежде чем нырнуть в машину, он в последний раз прошелся граблями по зданиям, покрытым шрамами от солнца и морской соли, принесенной ветрами, как будто ему было важно запомнить каждую последнюю деталь.

Что видел Гэвин Хьюз... Комплекс представлял собой ряд огороженных проволокой компаундов. Над заборами из проволочной сетки вокруг каждого участка были мотки колючей проволоки серебристого и ржавого цвета.

У ворот каждого поселения были выставлены часовые, обложенные мешками с песком, которые были накрыты ветхим брезентом, чтобы создать тень от солнца. Сторожевые вышки по углам укреплений были построены на выветрившихся деревянных сваях, и падающий солнечный свет отражался в стволах пулеметов, торчащих над парапетами. Между комплексами располагались четыре позиции противовоздушной обороны, две с многоствольными пушками "Керликон" и две, на которых размещалась группа приземистых ракет "земля-воздух". Если бы не дружба и доверие, Гэвин Хьюз, который был продавцом инженерного оборудования, никогда бы не получил доступ к комплексу... Он увидел входной туннель в здание с заглубленными бетонными стенами и взрывозащищенным потолком, и это был проект 193. Он увидел выкрашенное в серый цвет здание, в которое его никогда не впускали, в котором размещался проект 1478. Он увидел здание, где был установлен кузнечный горн с горячей штамповкой, где нагретый металл для обтекания боеголовки прессуется, а затем охлаждается для токарной обработки, шлифования и фрезерования, дом проекта 972. Здания были разбросаны по светлому песку, разбросанные внутри периметра комплекса, который простирался на три километра в длину и два километра в ширину, и в нем находились токарные станки, миксеры, прессы и другие станки. Его спросят на следующий день или, самое позднее, еще через день после этого, что он видел, что отличалось от предыдущего.

Он опустился на заднее сиденье машины, и водитель закрыл за ним дверь. Он опустил окно и протянул руку, чтобы пожать руку менеджера проекта, но все еще не мог посмотреть ему в глаза. Он высвободил руку и помахал толпе у двойных дверей, когда машина отъехала.

Они проехали мимо трехэтажного спального корпуса, который использовался китайцами. Он никогда не встречался с ними; он видел их издалека; они работали над проектом 193, где токарные станки придавали форму зарядам твердого топлива..." и мимо теннисных кортов, которые освещались прохладными вечерами и были построены для русских, с которыми он никогда не разговаривал. Он проходил мимо них в коридорах, но его друзья никогда не представлялись; они работали над проектом 1478, где поставленные им машины смешивали покрытие, способное выдерживать температуру в 3000 градусов, создаваемую в сердцевине ракетной шахты..." и мимо волейбольной площадки, которую северокорейцы соскребли с крупного песка и камня и продолжали играть в полумраке рассвета.

Водитель сбавил скорость, когда они подъехали к главным воротам комплекса. Гэвин Хьюз вспотел и ослабил галстук. Он повернулся и посмотрел в заднее стекло, назад, на небольшую группу, все еще стоящую у главных дверей административного здания, игрушечные фигурки махали ему на пути.

Двое охранников вышли вперед. Когда он впервые пришел в комплекс, они нахмурились и не торопились изучать его документы. Теперь они ухмылялись и отдавали честь, их автоматические винтовки небрежно висели на плечах. За три визита до этого он принес одному жидкотопливную зажигалку Zippo с рисунком Harley Davidson. В прошлый визит он принес другому пачку сигарет "Мальборо".

Это был бы его последний визит. Он никогда больше не увидит этих людей. Это было разъяснено на последнем брифинге. В скромной комнате на втором этаже георгианского дома за линией джентльменских клубов на Пэлл-Мэлл на доске объявлений были размещены спутниковые фотографии комплекса. Изображения крыш зданий были точечно четкими, как и входы в подземные мастерские, теннисные корты, даже волейбольная площадка и позиции зенитных заграждений

Это было царство Гэвина Хьюза. У него был доступ. Он был продавцом стандартных инженерных машин и мог сказать им то, что им нужно было знать, когда изображения их подводили. На последнем брифинге, вечером накануне его отлета, за надоевшими бутербродами и прокисшим кофе, он рассказал им, почему его визит перенесли на неделю вперед, что происходило в комплексе в те дни, которые он должен был посетить, если бы сохранялся первоначальный график. Ни один из их спутников и высокооптических объективов не мог предоставить им такого количества деталей . Встреча была прервана. В течение двух часов он оставался в комнате только со своим контролером, нелюбезной и отчужденной женщиной, моложе его, для компании. Когда встреча возобновилась, старший мужчина попросил его повторить то, о чем говорилось ранее, почему был назначен его визит. На втором сеансе присутствовали двое новых мужчин. Вспотевший американец в костюме из коричневого твида в елочку сидел позади него и справа от него и не произнес ни слова. Израильтянин с загорелым лицом, с золотой звездой Давида, висящей в волосах на груди под рубашкой с открытым воротом, был таким же молчаливым.

После этого контролер проводила его обратно в отель и предупредила своего агента, чтобы он был осторожен во время этого визита, не рисковал. Ее последние слова перед тем, как они расстались, подтвердили, какой будет его судьба и его смерть, если он вызовет подозрение... как будто Гэвин Хьюз не знал.

Пока охранники выкрикивали прощальные слова, шлагбаум у ворот был поднят, и машина выехала на прямую дорогу через дюны. До аэропорта было полчаса, а затем вспомогательный рейс без формальностей в столицу.

Если ... если бы он прошел проверку безопасности, другая машина, другой водитель, ждали бы его на следующее утро, когда он сойдет с рейса в Хитроу, чтобы отвезти его на другой инструктаж. Если бы они знали глубину его предательства и ждали его во время последней проверки безопасности, то они повесили бы Гэвина Хьюза, как сказал ему его диспетчер, на самом высоком подъемном кране... Он не знал, что произойдет в этом месте в ближайшие несколько часов или дней, и понятия не имел, что его ждет в будущем.

Глава первая.

Лунь изогнулся, чтобы счистить липкую грязь из-под перьев крыльев. Он усердно разгребал прилипшую грязь, как будто его примитивный, дикий разум требовал чистоты перед началом дневного долгого перелета на север. Рассветный солнечный свет поблескивал на ржавом золоте перьев. Птица атаковала их своим злобно изогнутым, заостренным клювом, ковыряла грязь, сплевывала и выкашливала ее в болотную воду под насестом на сухом дереве. С первыми лучами солнца он охотился. Он спикировал на утку с яркой хохлаткой, тушка которой с ободранными костями была теперь зажата в развилке мертвого дерева. Грязь испачкала нижнюю часть крыльев, когда она с каменной скоростью упала на ничего не подозревающую добычу.

Внезапно, без предупреждения, он взмахнул медленными взмахами крыльев прочь от насеста и отказался от своей добычи. Он направился на север, прочь от жарких влажных мест зимовки в Западной Африке.

Она летела весь день, без отдыха, безошибочным курсом, повторяющим ее первый миграционный маршрут. Будучи птицей-убийцей, хищником, харриер не испытывал чувства угрозы или риска.

Они были прямо над палаточным лагерем, раскачивающимся от силы шторма, прежде чем увидели его. Они искали ее все утро, вынужденные спуститься ниже из-за ухудшающейся видимости из-за взбитого песка. Пилот головного вертолета вспотел, а он считался лучшим с многолетним опытом полетов в пустыне, достаточно опытным в "Буре в пустыне", чтобы лететь в тыл в Ирак для снабжения Сил специального назначения. Они спустились на сотню футов, где ветер был самым коварным, а дворники перед ним были забиты песчинками. Всего через минуту после того, как он постучал кулаком в перчатке по указателю уровня топлива и пробормотал в наушники, что у них осталось мало времени, майор морской пехоты заметил лагерь, похлопал пилота по плечу и указал вниз. Полковник Национальной гвардии тихо произнес одними губами благодарность своему Богу.

Дуэйн Литтелбаум услышал возбужденные голоса в наушниках и подумал, что это может быть хорошей игрой для детей, считая себя слишком взрослым для такого серьезного дерьма. Они приземлились рядом с палатками. Два следующих вертолета, на которых также летали американцы, были уговорены местными национальными гвардейцами и извергнуты. Винты подняли две из семи палаток лагеря, но пилоты отказались, не принимая никаких аргументов, заглушить двигатели. Они хотели уйти, и как можно скорее.

Когда тридцать национальных гвардейцев окружили лагерь, роторы и ветер швыряли мелкие зерна жалящими облаками им в лица. Две палатки остановились в кустах низкого колючего кустарника в сотне ярдов от лагеря, но бывшие с ними постельные принадлежности и одежда все еще были разбросаны по песку. Пилоты разорвали свою группировку. Они прокричали в ухо майору Корпуса морской пехоты: шторм не утихал, порывистый песок проникнет во все отверстия в двигателях вертолетов, они должны убираться к чертовой матери без переговоров - сейчас. Им, саудовскому полковнику, бойцам Национальной гвардии Саудовской Аравии и Дуэйну Литтелбауму, уже было ясно, что рейд провалился.

Человек, которого они искали, ускользнул от них.

Литтельбаум чувствовал это острее всего. Он стоял в центре лагеря, съежившись от ветра и грохота винтов, песок покрывал его лицо коркой, и оглядывался вокруг. Информация была хорошей. Это произошло в результате перехвата сигнала цифрового мобильного телефона. Антенны на восточном побережье определили местоположение по ту сторону залива, с которого был инициирован вызов, и местоположение в Пустом квартале, где он был принят. Это должно было привести их к человеку, на которого охотился Дуэйн Литтелбойфл.

Там был один заключенный. Мужчина был коренастым, с челюстью, и он лежал на животе, его руки были связаны за спиной у запястий, а лодыжки крепко связаны. На нем была одежда представителя бедуинского племени, но его телосложение и живот были слишком крупными для того, чтобы он принадлежал к этой группе пастухов верблюдов. Литтелбаум знал лицо заключенного из досье, знал, что он приехал из Эр-Рияда, был курьером человека, которого он выследил.

Соплеменники присели на корточки вокруг потухшего костра, окруженного обгоревшими камнями. Полковник накричал на них, пнул их, и они отшатнулись от него. Дважды он ткнул их стволом пистолета, но никто не вскрикнул, даже когда у них пошла кровь. Это были маленькие человечки с тонкими, как веточки, телами, бесстрастные перед лицом его гнева. Им можно было показать лезвие меча или дуло пистолета, но они никогда не разговаривали.

Верблюды были привязаны к колышкам и держали головы подальше от силы ветра. Литтельбаум подумал, что безымянный, безликий человек поехал бы на верблюде в вихрь несомого песка. Не было бы никаких следов и никаких шансов на преследование с воздуха. Он знал только репутацию этого человека, вот почему он искал его, как если бы он был Граалем.

Терпение ведущего пилота было исчерпано. Он жестикулировал полковнику, указывая на свои часы, на свой вертолет и обратно в эпицентр шторма. Полковник отдал свои приказы. Заключенного, беспомощного, потащили к люку в фюзеляже. Сквозь вой ветра Дуэйн Литтелбаум услышал позади себя грохот выстрелов, а затем крики верблюдов. Без своих животных бедуины либо умерли бы с голоду, либо от жажды или переохлаждения в дикой местности Пустого квартала. Это была дерьмовая страна, в которую его отправили, с дерьмовой маленькой войной, и он не смог найти своего врага.

Возможно, это было потому, что один из истощенных соплеменников пригнулся, чтобы избежать удара прикладом винтовки, но на короткую секунду тлеющие угли костра больше не были защищены от ветра. Литтельбаум увидел, как черные клочки бумаги поднимаются порывами ветра между обугленными досками. Он пробрался сквозь бедуинов и национальных гвардейцев, упал на колени, доставая маленькие пластиковые пакетики, которые всегда были у него в заднем кармане.

Осторожно, как его учили в Академии в Куантико более двух десятилетий назад, он сложил обрезки в пакеты. Когда он прищурился, ему показалось, что на фрагментах все еще видны слабые следы арабских символов.

Он последним забрался в вертолет, держа свои сумки так, словно они были мощами святого. Они поднялись, и лагерь, на который он возлагал такие надежды, исчез в песчаной буре.

"Нет".

"Я понимаю, что для вас это трудный момент, но то, что я вам говорю, основано на информации, собранной в течение последнего месяца".

"Нет".

"Конечно, тебе трудно переварить эту ситуацию".

"Нет".

"Трудно, но неизбежно. Это не та проблема, которую можно игнорировать ".

"Нет".

"Они серьезные люди, мистер Перри. Вы это знаете, мы это знаем. Ничего не изменилось... Ради бога, ты был в Иране так же часто, как я в супермаркете. Я не могу представить, что вы с недоверием относитесь к тому, что я говорю. Но это не бухгалтерия или коммерция, где вы имели бы право ожидать окончательных заявлений. Я не могу рассказать вам подробно. Это интеллект, собирающий воедино мозаичные обрывки информации, затем анализирующий то немногое, что представляется само собой. Я не вправе разглашать детали, на основе которых был проведен анализ... Ты был там, ты знаешь этих людей... Если они найдут тебя, то будут стремиться убить тебя ".

Джефф Маркхэм стоял у двери, наблюдая за разговором Фентона, и уже понимал, что Фентон поступил правильно. Мужчина, Перри, стоял к ним спиной и смотрел в переднее окно, в то время как поздний зимний дождь хлестал по стеклам. Как старший оперативник, Фентон должен был лучше использовать это в своих целях. Он должен был усадить Перри, подойти к буфету, достать бутылку виски, щедро налить и вложить стакан в руку Перри. Он должен был передать тепло, преданность и заботу; вместо этого он с грацией буйвола вторгся в дом Перри. Теперь все быстро скисало. И когда все пошло наперекосяк, голос Фентона поднялся до пронзительного лая.

Джефф Маркхэм стоял у двери и хранил молчание. Это было не его дело вмешиваться, когда его начальник сфолил. Он мог видеть, как сгорбленные плечи Перри напрягаются с каждым новым нападением.

Голос Перри был низким и приглушенным, и Маркхэму пришлось напрячься, чтобы расслышать слова.

"Ты меня не слушаешь... Нет".

"Я не вижу, какой у тебя есть другой вариант".

"Мой выбор - сказать то, что я сказал ... Нет".

"Это не вариант... Послушай, ты в шоке. Ты также умышленно упрям, отказываясь смотреть в лицо реальности..." "Нет. Только не снова. Я не буду убегать ".

Он услышал раздраженное шипение своего начальника. Он взглянул на свои часы. Господи, они даже не пробыли в доме и пятнадцати минут. Они приехали из Лондона, приехали без предупреждения, припарковали машину на дальней стороне лужайки, на которую выходил дом. Фентон удовлетворенно улыбнулся, потому что внутри горел свет. Они увидели лицо в окне наверху, когда открывали низкую калитку и поднимались по дорожке к двери. Он увидел лицо Перри и подумал, что тот уже понял, чем они занимаются, еще до того, как они подошли к двери. Они были в своих лондонских костюмах. У Фентона были тщательно подстриженные усы солдафона, коричневая фетровая шляпа и портфель с выцветшим золотом символа EIW.

Крыльца над входной дверью не было, и Перри узнал бы их такими, какие они есть, старшего и младшего из Службы безопасности, еще до того, как они вытерли ноги о коврик у двери. Он заставил их ждать и позволил дождю забрызгать их спины, прежде чем открыть дверь... Фентон не часто покидал Темз-Хаус: он был главой отдела, поглощенный чтением отчетов и присутствием на собраниях. По мнению Джеффа Маркхэма, Фентон давно потерял связь с огромной массой людей, которые каждый день сновали взад и вперед по набережной Темзы под высокими стенами здания на Миллбэнк. Для Фентона они были бы чертовски неприятной помехой, препятствием в чистом мире контршпионажа... Маркхэм задался вопросом, как бы он отреагировал, если бы незнакомцы остановились у его двери, показали свои удостоверения личности, ворвались в его дом, начали говорить о жизни и смерти.

Фентон отрезал: "У нас есть каналы передачи информации, некоторые более надежные, чем другие. Я должен сказать вам, что информация, на основании которой мы действуем, является первоклассной. Угроза - это факт" "Я больше не буду убегать".

Правый кулак Фентона врезался в ладонь его левой руки.

"Мы не призываем к такому курсу действий легкомысленно. Послушай, ты делал это раньше..." "Нет".

"Ты можешь сделать это во второй раз".

"Нет".

"У меня такое впечатление, что вы хотите обмануть себя силой угрозы. Что ж, давайте поймем друг друга. Я не привык покидать свой рабочий стол на целый день, отправляясь в такое захолустье ради собственного развлечения..." "Я больше не буду баллотироваться в финал".

Фентон проревел в затылок Перри: "Есть свидетельства очень значительной опасности. Понял меня? Неопровержимое доказательство, реальная опасность С того места, где он стоял у двери, Джеффу Маркхэму показалось, что плечи силуэта Перри слегка поникли, как будто его ударили дубинкой. Затем они напряглись и выпрямились.

"Я больше не буду убегать".

Фентон неустанно настаивал: "Послушайте, это довольно простой процесс. Достижение цели - это то, в чем мы являемся экспертами. Ты двигаешься дальше, ты принимаешь новую личность... Сумма наличными, чтобы покрыть ваши непредвиденные расходы. Просто предоставьте это нам. Новая национальная страховка, новый номер NHS, новый код налогового управления..." "Только не снова. Нет."

"Черт возьми, мистер Перри, окажите мне любезность, выслушайте меня. У них есть твое имя, не старое, у них есть Фрэнк Перри, который вбил это тебе в голову. Если у них есть название, тогда я должен проверить вероятность того, что у них есть местоположение ... "

Перри отвернулся от окна. Теперь его щеки побледнели, а мышцы челюсти, казалось, напрягались, расслаблялись и снова напрягались. В его глазах была усталость. Он не съежился. Он встал во весь рост. Он оглянулся на Фентона. Джефф Маркхэм не знал подробностей в досье Перри, ему его не показывали, но если он заслужил угрозу, значит, в его прошлом было что-то, что требовало грубой жесткости.

"Это твоя проблема".

"Ошибаетесь, мистер Перри. Это твоя проблема, потому что это твоя жизнь ".

"Твоя проблема, и ты с ней справляешься".

"Это нелепо".

Голос был шепотом: "Такие люди, как вы, они пришли, они рассказали мне об угрозе, они сказали мне бросить все, бежать. Я послушался, я бросил, я сбежал. Я не собираюсь провести остаток своей жизни, каждый день, который останется от моей жизни, как цыпленок в курятнике, задаваясь вопросом, нашла ли меня лиса. Это твоя ответственность, это мой долг. Если придет лиса, пристрели ее. Понимаешь меня? Стреляй в это... Что ты когда-либо делал для своей страны?"

Джефф Маркхэм услышал фырканье Фентона, затем нотки сарказма.

"О, мы на месте, не так ли? Разыгрываю карту патриота. Один литератор однажды сказал, что патриотизм - последнее прибежище негодяев".

"Я работал на свою страну. Моя голова была на плахе за это ".

"Набивая чертовски глубокий карман..."

"Я остаюсь, это мой дом".

Это была хорошая комната, подумал Джефф Маркхэм. Там была приличная мебель, массивный буфет и сундук из темного дерева, низкие столики. Это подходило к комнате, в которой жили. Он мог видеть, что это был дом. Когда он не ночевал у Вики, он жил в анонимной, стерильной квартире с одной кроватью в западном Лондоне. Здесь на полу лежали детские книги, раскрытый технический журнал и хлопчатобумажная сумка, из которой выглядывала женская вышивка. Приглашения на напитки и светские рауты стояли на каминной полке над камином. Если бы она принадлежала Маркхэму, он тоже попытался бы за нее уцепиться... Но в Ирландии он видел тела людей, которые не замели своих следов, а сделали себя доступными для своих убийц. Он видел их белые, мертвые лица, засохшие лужи крови под их щеками и волосы, спутанные с мозговой тканью и фрагментами костей... Они могли бы свистнуть в компанию по переезду; там были люди, которые вели для них тайный бизнес. Они могли бы погрузить его в течение двадцати четырех часов, уехать, потеряться.

Фентон ткнул пальцем в Перри.

"Вы не получите от меня источники, но я могу сказать вам, что они придали этому вопросу, вашей жизни, вашей смерти, очень значительный приоритет. Ты слушаешь?"

"Я не покину свой дом".

"Они отправляются в путешествие. Мы не знаем, когда они начали это, может быть, пару недель назад. Для них, мистер Перри, это долгий путь, но вы можете быть уверены, что в конце его вы - их цель ..."

Дау перевезла сушеную рыбу и тюки хлопка через залив. Грузом для обратного путешествия были коробки с финиками, упакованные видеокассетные магнитофоны и телевизоры со складов Абу-Даби, кулинарные специи, купленные у индийских торговцев, и мужчина. Большой парус дау был свернут, и он приводился в движение мощным двигателем. Человек был важным грузом, и двигатель работал на полную мощность. Он сидел один на носу и смотрел вниз, на пенящуюся воду внизу. Прошлой ночью каждый из пяти членов экипажа видел, как он поднялся на борт в темноте, бесшумно соскользнув по трапу со стороны причала. Только владелец лодки поговорил с ним, а затем немедленно отдал приказ о том, чтобы отбросить канаты и запустить двигатель. Он был оставлен один с самого начала путешествия. Звонок на его мобильный телефон поступил сразу после того, как члены экипажа увидели, как он наклонился вперед и посмотрел вниз, чтобы разглядеть темные очертания акулы, достаточно большой, чтобы схватить человека, проплывающей под носовой волной, прежде чем она нырнула.

Никто из команды не подошел к нему, кроме как предложить пластиковую бутылку воды и пакет сушеных фиников. Затем мужчина поднял лицо. Красные шрамы вокруг его глаз, верхняя часть щек и лоб были кровоточащими. Члены экипажа, драившие палубу, укладывавшие канаты, по очереди стоявшие у штурвала, поняли: он прошел через жгучую ярость песчаной бури. Он тихо говорил в свой телефон, и никто из них не мог расслышать его слов в течение нескольких минут, пока длился звонок. Будет уже далеко за полдень, прежде чем он увидит выпуклые очертания городских зданий, минареты мечети и наклоненные, бездействующие краны порта. Они не знали его имени, но они могли признать его важность, потому что они отплыли ночью с полупустым трюмом, чтобы привезти его домой.

Он был одет в рваную, грязную одежду члена племени, от него пахло верблюжьим пометом, но члены команды и владелец - простые, набожные люди, которые плавали в самых сильных штормах в водах залива - сказали бы, что они держали этого тихого человека в страхе.

Позже, когда они хорошо разглядели здания, минареты и краны Бандар-Аббаса, их перехватил быстроходный катер "пасдаран", забрал его и переправил в закрытую военную часть порта, используемую революционной стражей.

Тогда они почувствовали, что холодной зимней тени больше не было на их дау, и они попытались забыть его лицо, его глаза.

"В прошлый раз я сделал то, что мне сказали сделать".

"Для твоего же блага. Вы были благоразумны, мистер Перри ".

"У меня было только два чемодана с одеждой. Я даже убрала грязное белье из корзины в ванной и взяла его с собой ".

"Жалость к себе всегда унижает".

"Люди в окровавленных плащах, они упаковали все мои рабочие документы, сказали, что они мне больше не понадобятся, сказали, что они их потеряют. Где моя трудовая жизнь превратилась в свалку?"

"История дноуглубительных работ редко помогает".

"У меня было шесть часов, чтобы собрать вещи. Люди в дождевиках ползали по всему моему дому. Моя жена..." "Как я понимаю, собирается с тобой развестись, и с "другом", чтобы утешить ее".

"Там был мой сын. Сейчас ему семнадцать. Я не видел его с тех пор - я не знаю, какие экзамены он сдавал и провалился, куда он направляется, что он делает ..."

"Всегда лучше, мистер Перри, не впадать в сентиментальность".

"У меня там были чертовски хорошие друзья, я ни с кем из них не попрощался, просто ушел... "Я не помню из досье, что вы находились под давлением".

"Это была хорошая компания, в которой я работал, но мне не разрешали убирать со своего стола. Это сделали дождевики ".

Фентон усмехнулся: "Судя по тому, что я читал, директорам этой компании повезло, что они не столкнулись с таможенным и акцизным преследованием, как повезло вам".

"Ты ублюдок!"

"Непристойности, мистер Перри, по моему опыту, редко заменяют здравый смысл".

"Я отказался от всего!"

"Жизнь, мой друг, это не просто альбом с фотографиями, который нужно доставать каждое Рождество, чтобы родственники могли поглазеть. Мало что можно получить, погрязнув в прошлом. Жизнь для того, чтобы жить. Ваш выбор - двигаться дальше и жить или остаться и написать свою собственную похоронную службу. Это правда, мистер Перри, и правде следует смотреть в лицо ".

Дождь снаружи усилился, отбивая барабанную дробь по оконным стеклам. Темнеющее облако надвигалось с востока, со стороны моря. Джефф Маркхэм остался у двери. Он мог бы протянуть руку рядом с собой, чтобы включить свет, чтобы рассеять мрак, но он этого не сделал.

Маркхэм знал, что выступление его начальника было катастрофой. Он сомневался, что Фентону хватило чувствительности оценить кастрацию жизни, от которой Перри сбежал: жена, которая его больше не любила, сын, друзья и соседи, даже его офис, шутки и возбуждение в отделе продаж, все, что было в прошлом. Фрэнк Перри был чертовски заурядным именем. Если бы у него было шесть часов, чтобы покинуть свой дом, то время, отведенное на выбор нового имени, составило бы около трех коротких минут. Возможно, плащи обременяли его этим.

Перри снова отвернулся к окну, а Фентон ходил взад и вперед, как будто не знал, что еще сказать... Маркхэм подумал, пошел ли Перри год или два спустя наблюдать за школьными воротами с другой стороны улицы, чтобы увидеть, как мальчик выходит из школы, длинноногий юноша, в рубашке навыпуск, с ослабленным галстуком. Возможно, ребенок был бы один, все еще травмированный исчезновением своего отца. Плащи сказали бы ему, что дети не могут справиться с секретами, что они разбалтывают, что он подвергает опасности себя и ребенка, если вступает в контакт... Они бы проследили прежние шаги Фрэнка Перри, его одноразовую жизнь, пока не убедились бы, что след оборвался. Фентон бы не понял.

"Ты должен смотреть фактам в лицо, а факты диктуют тебе двигаться дальше".

"А мой новый дом, новая семья, новая жизнь, новые друзья?"

"Начни сначала".

"Бросить мой новый дом, подвергнуть мою новую семью испытаниям?"

"Они справятся. Альтернативы нет ".

"И через год или три года проделать все это снова? И снова после этого, и снова. Сделай это навсегда, заглядывай мне через плечо, мочусь, укладываю сумки. Стоит ли жить такой жизнью?"

"Это то, что у вас есть, мистер Перри". Фентон провел ногтем по щеточке своих усов. Несмотря на полумрак, Маркхэм мог видеть румянец на щеках своего начальника. Он не думал, что Фентон был злым человеком или хулиганом, просто бесчувственным. Он делал памятку, которую они любили в "Темз-Хаус", для администрации, о необходимости курсов консультирования по чувствительности. Они могли бы создать подкомитет по деликатным вопросам и привлечь внешних консультантов. Могла бы появиться статья "Чувствительность (Работа с упрямыми, кровожадными, тупоголовыми "обычными" представителями общественности)". Можно было бы организовать двухдневные курсы по деликатности для всех старших руководителей.

Фентон проложил дорожку между игрушками и вышивкой.

"Я не буду этого делать".

"Вы дурак, мистер Перри".

"Это ваша привилегия - так говорить, но я не собираюсь баллотироваться, не снова". Фентон взял свое пальто с подлокотника кресла и облачился в него, прикрыв аккуратно причесанные волосы шляпой. Джефф Маркхэм повернулся и тихо открыл дверь гостиной.

Фентон повысил голос: "Я надеюсь, это то, чего вы хотите, но мы вступаем в область непредсказуемости ..."

Это было бы на третьей неделе его миграции. Птица должна была покинуть свои места зимовки к югу от Сахары примерно на двадцать дней раньше, набраться веса, силы и жира в водно-болотных угодьях Сенегала или Мавритании. В ту последнюю ночь он должен был отдохнуть на южной оконечности Приморской Шаранты, а на рассвете отправиться на охоту.

Он продавал страховые полисы для базирующейся в Париже компании "Аннуитеты", полисы страхования от пожаров и краж, полисы страхования жилья и автомобилей, полисы страхования жизни и несчастных случаев на четырехугольной территории между Ла-Рошелью на севере, Рошфором на юге, Ньором и Коньяком на западе. Сделка, которую можно было получить в выходные, когда клиенты были дома и не уставали, была наиболее плодотворной, но в марте и октябре он никогда не работал по выходным. Вместо этого ранним утром он покинул свой дом в Луле со своим ливерно-белым спаниелем и проехал дюжину километров по затопленной зимой болотистой местности Приморской Шаранты. В багажнике его машины было его самое ценное имущество: дробовик Арми Беттинсоли, поверх и под ним. Каждую субботу и воскресенье утром, ранней весной и поздней осенью, он парковал свою машину и относил дробовик, завернутый в мешковину, на расстояние в килограмм метр. Его спорту, которым занимались его отец и дед, теперь противостояли городские ублюдки, которые утверждали, что защищают птиц. Необходимо было действовать скрытно, двигаться после каждого выстрела, потому что ублюдки искали людей, наслаждающихся законным спортом, чтобы вмешаться. В оставшиеся месяцы он стрелял фазанов, куропаток, кроликов и лис, но больше всего ему нравилось заниматься этим видом спорта в марте, когда птицы мигрировали на север, и в октябре, когда они возвращались на юг, спасаясь от зимы.

В то воскресное утро в конце марта он сначала увидел птицу как пятнышко и поднял свой бинокль с груди, чтобы издалека опознать. Он уже дважды выстрелил и переместился этим утром. Собака подобрала ласточку, раздавленную весом дроби, и пятнистую красноперку, которая была живой. Он свернул ей шею.

Ласточки летели плотными, быстрыми группами, и их было легко поймать. Пятнистые красные черенки появлялись группами, и отстреливать их было не слишком сложно. Но птица, летящая сейчас с юга, низко над зарослями тростника, была настоящей мишенью для стрелка. Он знал отметины "харриера", мог распознать их в бинокль с расстояния в полкило метра. Это была достойная мишень: эти птицы всегда летели поодиночке, низко, со скоростью около пятидесяти километров в час, развивая скорость у земли 140 метров за десять секунд. Болотный лунь заплатил бы за патроны на выходные: его друг Пьер, таксидермист-любитель, всегда хорошо платил за хищника, а за болотного луня - по самой высокой цене. Он присел, его дыхание вырывалось короткими рывками. У птицы было такое хорошее зрение, но она сидела низко и была скрыта болотными листьями.

Он поднялся и прицелился. Птица была прямо перед ним и должна была пролететь прямо над ним. Он мог видеть рыжую макушку птицы и ерш на ее шее. Это, должно быть, молодняк, но он хорошо питался африканской зимой. Он выстрелил. На мгновение птица нырнула, взбрыкнула, затем упала. Собака прыгнула вперед, плюхнувшись в болотную воду. Он выстрелил из второго ствола и закричал, подгоняя собаку вперед, к стене камышей. Он все еще перезаряжал оружие, когда птица пролетела мимо него, в пяти метрах. Она пролетела на уровне его головы, а затем пролетела мимо. У него был затрудненный, изломанный полет, крылья били неровно. Его руки задрожали, и патрон выпал из его пальцев в воду. Он взвыл от отчаяния. Когда ружье было заряжено, а собака снова оказалась рядом с ним, он замахнулся. Птица была вне досягаемости, но он услышал ее крик. Он долго наблюдал за ней своим глазом, затем в бинокль. Она вела на север, к Ла-Рошели. Если бы у него хватило сил, он прошел бы мимо устья Нанта и реки Ренн, а затем достиг бы побережья Ла-Манша. Он думал, что его пули попали в мышцу, связку или сухожилия крыла, но не в кость: перелом кости привел бы к падению. Судя по всему, птица не пережила бы пересечения Ла-Манша до выхода на берег в Англии.

***

Они столпились в коридоре, тесно прижавшись друг к другу возле висящих пальто. Ботинки семьи были разбросаны по кафельному полу. В углу были теннисные ракетки, яркое пластиковое пляжное ведерко и лопатка, хаос камней с берега. Это был тот же успокаивающий беспорядок, который Джефф Маркхэм знал по дому своих родителей.

Перри протянул руку мимо них и открыл дверь. На ней был старый засов и новый замок. Джефф Маркхэм содрогнулся в Белфасте психопаты забивали кувалдой двери, чтобы совершать убийства.

Фентон попытался в последний раз.

"Это из-за того, что ты боишься сказать ей?"

"Кто? Что?"

"Боишься рассказать своей жене о том, что ты сделал. В этом проблема?"

"Они никогда не говорили мне, что я сделал. Сказал, что было бы лучше, если бы я не знал ".

"Она не знает о том, что было раньше?"

"Ей не нужно было знать".

"Ты жил с секретом, не так ли? Гноится, не так ли?"

"Убирайся".

"Мой совет, мистер Перри, быть честным с ней, а затем следовать правилам".

"Скажи им, там, откуда ты пришел, нет".

"Было бы намного лучше, мистер Перри, если бы у вас хватило мужества быть честным со своей женой. Разве она не просто гражданка?"

Фентон направлялся к воротам, когда его ноги поскользнулись на мокром кирпиче дорожки. Он споткнулся и выругался.

Джефф Маркхэм шел за ним, когда кто-то схватил его за рукав. Дождь стекал по лицу Перри. Он прошипел: "Это мое. Это все, что у меня есть. Я больше не буду убегать. Скажи им это. Это мой дом, где я живу с женщиной, которую я люблю. Я среди друзей, настоящих, хороших друзей. Я не проведу остаток своей жизни, прячась, как крыса в норе. Вот где я стою, со своей женщиной и своими друзьями... Ты знаешь, каково это - быть одному и убегать? Они не остаются с тобой, эти плащи, ты знал это? С тобой неделю, десять дней, потом ушел. Номер контактного телефона в течение месяца, затем прекращен. Ты так чертовски одинок. Скажи им, кто бы тебя ни послал, что мне жаль, если это неудобно, но я больше не буду баллотироваться ".

Фентон был у машины, присев за ней, чтобы защититься от дождя. Маркхэм добрался до нее и открыл дверь для своего начальника.

Он оглянулся. Дверь Перри уже была закрыта.

Глава вторая.

За коттеджами из кирпича и кремнистого камня, где росли вьющиеся розы, а жимолость еще не распустила листву, декоративные деревья в садах были блеклыми, а море было сланцево-серым с белыми вкраплениями. Между домами и сквозь деревья он видел, как она простирается вдаль, безграничная. Одинокий грузовой корабль двигался вдоль горизонта, возможно, из Феликсстоу. Море было подобно огромной стене, за которой приютилась деревня, барьеру, которому не было конца ни по ширине, ни по глубине.

"Боже, не щади лошадей".

Это была причина, по которой его вытащили на весь день. Фентон не хотел бы вести машину или сталкиваться с капризами расписания поездов и ожиданием такси. Функция Джеффа Маркхэма заключалась в том, чтобы вести машину, а не играть роль в том, что должно было быть обнадеживающим и деловым приготовлением к прибытию фургона для вывоза. Он включил дворники, но заднее стекло было в ужасном состоянии, как будто на него опрокинули наполненное ведро. Он осторожно дал задний ход, в зеркале ни черта не было видно, затем резко крутанул руль. Машина рванулась вперед. Фентон, извиваясь, выбирался из своего промокшего пальто и толкнул Маркхэма локтем в руку, так что тот свернул. Он свернул к женщине в пластиковой накидке, толкающей свой велосипед. Прежде чем он выпрямился, шины размазали лужу по ее ногам. Раздался крик оскорбления. Фентон ухмыльнулся.

"Первый признак жизни, который мы увидели ..."

Маркхэму следовало остановиться, чтобы извиниться, но он продолжал: он хотел убраться подальше от этого места. Он ничего не знал о море, и оно не представляло для него особой привлекательности. Она показалась ему холодной и угрожающей.

Они прошли мимо небольшого магазинчика с керамикой и открытками в витрине, из которой выглядывали лица. Они бы услышали протест женщины. Рядом с магазином была чайная, закрытая на зиму ставнями. Они пронеслись мимо деревенской ратуши, низкого здания со старым "Моррисом" снаружи. Потом был паб с пустой автостоянкой.

"Слава Господу, открытая дорога манит. Ты мог бы жить здесь, Джефф, в этом тупике?"

Они оба видели это. Вывеска агентства недвижимости "Продается" была воткнута в нестриженую живую изгородь рядом с безумно висящими воротами с выцветшим названием "Коттедж Роуз". За ней был маленький заросший сад, затем затемненный коттедж с задернутыми шторами, без света. Дождевая вода каскадом лилась из забитых желобов, а с крыши не хватало черепицы. Это было бы "три спальни, ванная комната, две приемные, кухня, нуждающиеся в модернизации". И это также обошлось бы здесь, на побережье Саффолка, в девяносто тысяч фунтов, прежде чем приступили к работе строители . Но все это не имело значения для Маркхэма. Ему было интересно, как Перри справляется с тем опустошением, которое они оставили позади.

Что-то вроде места, Джефф. где основным развлечением в межсезонье было бы трахнуть твою сестру, или твою дочь, или твою племянницу. А?"

С тех пор, как он вернулся из Ирландии и начал работать в ближневосточном (исламском) отделе, он не слышал, чтобы его начальник произносил что-либо столь грубое. Он был потрясен, никогда бы не поверил, что Фентон способен на такую вульгарность. Небольшая ожесточенная стычка с Перри выбила его из колеи.

Они ехали по длинной прямой дороге, сначала по бокам которой стояли дома с террасами, затем, когда он прибавил скорость, мимо домов побольше, источающих процветание, окруженных садами с яхтами, укрытыми брезентом, на подъездных дорожках. Церковь была справа от них. Джефф Маркхэм хорошо разбирался в церквях, любил ходить вокруг них, и эта церковь, через боковое окно, выглядела достойной четверти часа: прекрасная башня, прочная, как крепость, широкий неф, безопасная, как убежище. За ней был голый фасад кремневых руин, окна второго этажа выходили на бетонно-серый цвет облаков. Он повернул голову, чтобы лучше разглядеть руины. Рядом с ним раздался смешок.

Примерно такая же мертвая, как и все остальное в этом проклятом месте."

Фентон, как он знал, жил в Биконсфилде не на свою зарплату, а на деньги семьи; он не смог бы управлять Биконсфилдом, ресторанами, гастрономическими лавками и магазинами бижутерии, где его жена работала на зарплату заведующей конторой. Деньги редко были далеки от мыслей Джеффа Маркхэма, назойливые, как капающий кран. Вики и его будущее были связаны с деньгами. Он ехал быстрее.

Это было странно, но он, казалось, не обратил внимания на деревню, когда они вошли в нее, меньше часа назад. Это не казалось частью настоящего и будущего. Деревня была историей, которую следовало оставить позади, как только приедет фургон для вывоза мусора. Но фургон для вывоза не подъезжал, а деревня - ее планировка, маршруты въезда и выезда, топография, сообщество - была так же важна, как любая из этих изолированных ферм с белыми стенами в Южной Арме, Фермане и Восточном Тайроне.

Фентон снова массировал свои усы и не проявлял никакого интереса к тому, что было вокруг него. Сквозь деревья виднелось серебристо-серое мерцание растекающейся внутренней воды. Дорога впереди была прямой и пустой, ему не нужно было концентрироваться. Мысли Маркхэма были сосредоточены на пейзаже, как это было бы, если бы он вел машину в Ирландии.

Они добрались до перекрестка и главной дороги, ведущей в Ипсвич, Колчестер и Лондон. Он остановился, чтобы разрешить движение с правом поворота, и улыбка осветила лицо Фентона. Он проверил расстояние, которое они прошли с тех пор, как вышли из дома.

"Чертовски вовремя. Ты никогда не говорил, что мог бы там жить? Чертовски уверен, что не смог бы."

Не Маркхэму было затевать бессмысленный спор со своим начальником.

"Я не мог, но это правильно для него".

"Придешь снова?"

"Он сделал правильный выбор, Перри сделал".

"Не загадывай мне загадок".

Маркхэм выехал на главную дорогу и переключил передачи, чтобы увеличить скорость.

"Он хочет дать отпор, он не будет убегать... Это хорошая почва для него. Одна дорога туда и та же дорога обратно. Море позади, и за ним можно наблюдать. Естественные барьеры из затопленных болотистых местностей на севере и юге без доступа транспортных средств. Если бы вы были на городской улице или пригородной дороге, вы не смогли бы получить подобную защиту. Он сделал правильный выбор, если он действительно остается ".

Они должны были вернуться в Лондон, на Миллбэнк, через три часа. Затем начинали звонить колокола, и раздавались призывы к собранию.

Он ходил, как лунатик, по первому этажу своего дома и, казалось, не узнавал имущество, которое они собирали в течение четырех лет. Фрэнк Перри чувствовал себя чужим в своем доме. Он приготовил себе три чашки растворимого кофе, посидел с ними, выпил, затем снова принялся расхаживать.

Конечно, он знал о реальности угрозы. Что бы ни было сделано с информацией, которую он дал на брифингах в доме за Пэлл-Мэлл, он стал бы вечным врагом властей Ирана. Он предположил, что информация использовалась для блокирования продаж оборудования и химикатов с заводов старого Восточного блока и из Западной Европы, с заводов его старой компании в Ньюбери. Последовали бы высылки иранских торговых атташе, потеря их драгоценных валютных ресурсов, и программа была бы отложена. Конечно, угроза была реальной, и он знал это.

Как бы сильно он ни пытался оставить прошлое позади, оно осталось с ним. Иногда это был легкий зефирный ветерок на его лице; иногда это был шторм, бьющий в спину. В течение четырех лет она всегда была там. Он никогда не мог, и, Боже, он пытался, убежать от прошлого.

Все эти годы Фрэнк Перри ждал их. Он не смог бы передать черты их лиц, но он знал, что они придут в костюмах, в начищенных ботинках, с портфелем, который не откроют, со знаниями, которыми поделятся лишь частично. Они были бы такими узнаваемыми и предсказуемыми. С того момента, как он увидел, как они бегут от машины к его входной двери, он знал, кто они такие и что они ему скажут. Он репетировал, больше раз, чем мог сосчитать, что он им скажет, и, наконец, сказал это.

Он перестал ходить. Он уставился в окно на зелень. Его кулаки были сжаты. Все, что он мог видеть, дома его друзей, магазин, холл и паб в конце улицы, были такими же обычными и непримечательными, какими они были до прихода людей из Лондона. Фрэнку Перри было трудно поверить, что что-то изменилось, но это произошло, и он знал это.

Его ногти с силой впились в ладони. Он боролся бы за то, чтобы удержать все, что было для него дорого.

Мерил Перри держала зонтик над головой ребенка и укрывала его всю дорогу от машины, через ворота, по дорожке к входной двери. Ребенок дрожал, пока они ждали, когда откроют дверь. Карстерсы жили в прекрасном доме на главной улице, единственной дороге через деревню. Они оба работали, и у них были хорошие позиции; она только что добралась до дома, а он вернется только через час. Ребенок выскочил в открытую дверь.

"Ты святая, Мерил. Огромное спасибо ".

"Не волнуйся об этом, Эмма, я бы не позволил ему промокнуть".

"Ты бы не стал, другие могли. Смотри, ты промокла. Ты милая."

"У меня дела завтра, а у тебя до конца недели, верно?"

"На самом деле, Мерил, я собирался спросить тебя, сможешь ли ты сделать все на этой неделе? На работе настоящий переполох, и Барри слишком рано, чтобы принять их. Я исправлю это на следующей неделе ".

"Нет проблем, для чего нужны друзья".

"Ты великолепен, не знаю, что бы я без тебя делал".

Дверь за ней закрылась. Ее лодыжки промокли, чулки стали липкими. Ей нравилась Эмма Карстерс, а Фрэнк был лучшим другом Барри. Им было хорошо вместе. Поездка в школу в Хейлсворт была их первой точкой соприкосновения, у нее не было друзей, не таких, как Эмма и Барри, до того, как она переехала в деревню. Она поспешила обратно к машине, дождь хлестал ее, пока она сворачивала зонтик. Снова уезжаю, забираю Донну домой. Она повернула у здания муниципалитета, затем пошла обратно мимо церкви и вверх по переулку к домам муниципалитета. Она высадила Донну у своих ворот.

"Большое спасибо, миссис Перри".

"Ты бы утонул на автобусной остановке".

"Винс не остановился, как и эта заносчивая Мэри Броутон".

"Отстань, Донна, возможно, они тебя не заметили".

"Я бы испортила свои волосы, ты действительно добрый".

"И я увижу тебя на следующей неделе, когда мы с Фрэнком выйдем".

"Всегда рад быть няней у вас, миссис Перри. Еще раз спасибо ". Девушка выскочила из машины и побежала к своей входной двери. Ее Стивен хмурился рядом с ней, но ему было восемь, а любой ребенок этого возраста возражает против нянек. Она ткнула его, он показал ей язык, и они оба рассмеялись. У него были проблемы с поведением в городе, но не с тех пор, как они переехали в деревню; лучшее, что она могла сделать для Стивена, это привести его сюда. Она поехала обратно в деревню. Перед домом миссис Фейрбразер не было машин, никто из гостей не зарегистрировался. Мимо паба Мартиндейлов, слишком рано для открытия. Фургон Винса стоял возле его дома с террасой, странно, что он не увидел Донну на автобусной остановке. Доминик Эванс, он всегда был добр к ней, бежал обратно в свой магазин с вывеской "мороженое", вероятно, собираясь пораньше закрыться, он всегда был предупредителен, и Юэн. Она припарковалась как можно ближе к их главным воротам, и Стивен бросился к двери. Велосипед Пегги стоял косо у ворот гаража Краутонов. Мерил запирала свою машину, держа зонтик над головой, когда Пегги спускалась по дорожке Краутонов.

"Мерил, держись".

"Да, Пегги".

"У меня есть для тебя то, что ты обещал напечатать?"

"Конечно, я это сделал".

"Для Красного Креста и дикой природы".

"Нет проблем".

"Не знаю, как тебя отблагодарить, не знаю, что я делал до того, как ты пришел. О, Мерил, ты не смогла справиться с протоколами института? У Фанни ужасная простуда, я думаю, в этом много чего есть ".

"Спасибо, Мерил".

"Тебе следует вернуться домой, Пегги. Ты выглядишь так, словно на тебя направили шланг ".

"Говорю тебе, Мерил, те люди, которые видели Фрэнка, когда тебя не было, они проехали прямо через лужу, могли бы этого избежать. Я использовал слово на букву "Ф" и все такое. Это слово на букву "F" сделало мой день лучше".

Стивен оставил дверь открытой, и дождь барабанил по плиткам холла. Она сняла пальто и сильно встряхнула его снаружи. Она позвала: "Фрэнк, мы дома".

"Я на кухне".

Внизу не горел свет. Стивен пошел бы прямо в свою комнату, за своими книгами и игрушками. Она пошла на кухню. Он сидел за кухонным столом, но было слишком темно, чтобы она могла разглядеть его лицо.

"Ты в порядке, любимая?"

"Прекрасно".

"Был напряженный день?"

"Нет".

"Посетители?"

"Нет, никаких посетителей".

Впервые за четыре года, что она знала его, она могла доказать, что он солгал. Она сказала, что приготовит чайник чая, и включила свет.

Пнуть кота было бы слишком легко, а биться его лысеющей головой о стену было бы неудовлетворительным. Литтелбаум задавался вопросом, знают ли они в Аудобоне, западная Айова, о добрых, абсолютно невежественных людях, которые зарабатывают на жизнь и платят налоги, куда уходят их заработанные в поте лица деньги. Знали ли они в Калифорнии или Южной Каролине, где это закончилось? В Техасе? В Монтане? Если бы не налоги, Саддам Хусейн мог бы быть в Дахране, а аятоллы могли бы добраться до Эр-Рияда. И они обращались с ним, представителем тех налогоплательщиков, как с собачьим дерьмом, но он продолжал улыбаться. Весь день он ждал в охраняемой штаб-квартире Общей разведки, и его перемещали между различными кабинетами с кондиционерами. Они предложили ему фруктовый сок и пирожное, вежливо поговорили, а он ничего не добился.

Заключенный Литтельбаума, он был номером 87/41, скорее всего, весь тот день находился под ним, в подвальных камерах предварительного заключения. Это был пятый раз, когда он безуспешно пытался добиться доступа к заключенному. Мужчина был бы в камере, и, возможно, его мать не узнала бы его. Может быть, он был без ногтей. Возможно, тонкая веревка была туго завязана вокруг его пениса, пока вода заливалась ему в горло.

У Литтельбаума не было ни имени человека, на которого он охотился, ни лица. У него были следы. Заключенный мог бы назвать ему имя, описать лицо.

Его водитель отвез его обратно в посольство. Он мог потребовать у посла время и немного покричать, а посол пожал бы плечами и выразил сочувствие. Он мог бы послать еще один сигнал протеста в здание Гувера, и он был бы подан вместе с остальными.

Позже он был в своем кабинете без окон, за бомбоубежищной дверью, охраняемой молодым морским пехотинцем, и он стоял перед большой настенной картой региона, в своей куртке в елочку, свободно наброшенной на плечи, и смотрел на следы, на булавки с яркими головками. Прошло две недели с момента события, прежде чем Литтельбаум смог нанести еще один значок на карту, отметить еще один след. С булавок свисали маленькие бумажные флажки с датой. Два с половиной года он шел по следам, и они образовали для него узор.

Там был цифровой мобильный телефон, по которому осуществлялись зашифрованные звонки с защитой голоса из офиса Министерства информации и безопасности в Тегеране и в него. Компьютеры не могли взломать зашифрованные разговоры, но они могли определить местоположение, с которого исходил вызов или на который был дан ответ. Его значки с тщательно датированными флажками были разбросаны по поверхности карты Ирана и Саудовской Аравии. Прошло два с половиной года с момента взрыва в казармах Национальной гвардии в Эр-Рияде, в результате которого погибли пятеро его соотечественников; булавка была там и датирована днем, предшествовавшим этому событию. Прошло два года с тех пор, как в результате взрыва бомбы в грузовике на военно-воздушной базе Хобар Тауэр за пределами Дахрана погибли девятнадцать американцев, и этот значок с датой был там за день до резни. Каждое злодеяние позволяло ему выслеживать человека без имени и без лица.

Компьютеру потребовалось две недели, чтобы зарегистрировать местоположения. В пустой четвертушке был значок, датированный сорока тремя днями назад, и он обошел все бюрократические инструкции, проигнорировал каждый постоянный приказ, сыграл в контактную игру, выиграл одноразовую услугу, поставил задачу вертолетам Корпуса морской пехоты и саудовским национальным гвардейцам, и все равно чертовски опоздал. И в международных водах вдоль торгового пути между Абу-Даби и иранским портом Бандар-Аббас была отметка.

Ни имени, ни лица, только следы, по которым Дуэйн Литтелбаум должен идти, как если бы он был неуклюжей, медленно идущей ищейкой.

Мэри-Эллен принесла ему дневные сообщения из отдела шифрования и кофе. Иногда она добавляла в него виски, что в этой высокомерной, неблагодарной, коррумпированной стране было чуть ли не смертным приговором. Она была "голубой фишкой", со степенью доктора философии. "Старые деньги с Лонг-Айленда", и она, казалось, считала делом своей жизни присматривать за мужчиной средних лет с бедной фермы из Аудобона в западной Айове.

Потребовалось шестнадцать дней с того момента, как антенны или тарелки засосали потоки цифровой информации, чтобы компьютеры определили местоположение приемника и передали его Дуэйну Литтелбауму. Она передала ему две булавки и два датированных флажка. Мэри-Эллен была слишком маленького роста, чтобы дотянуться так далеко до настенной карты северного Ирана. Он крякнул и потянулся. Он загнал булавки туда, где были две плотные связки.

Он выпил кофе.

Она сказала, и ему не нужно было, чтобы она говорила ему: "Это то место, куда он всегда ходит. Он звонит из Аламута, затем на следующий день из Касвина, затем тишина, затем снова звонок, затем убийство. Это то, что он всегда делает ..."

"Та бумага, которую мы получили, сожженная бумага, что Квантико вычеркнул из нее?"

Она пожала плечами, как будто здание Гувера не потрудилось сообщить о том, что узнали криминалисты в Квантико.

"Он идет на убийство, да?"

"Это то, о чем говорят следы. Он звонит из Касвина, а накануне из Аламута, как будто это его ритуал. Затем он двигается, а затем убивает ".

Хасан-и-Сабах призвал добровольца сразить визиря. Молодой человек без страха шагнул вперед, и Низам аль-Мульк был зарезан, когда его несли на носилках в палатку его жен. Хасан-и-Сабах начертал: "Убийство этого дьявола - начало блаженства".

Эти слова были написаны 906 лет назад на том месте, где сейчас сидел человек. Каждая стена горной крепости, построенной Хасан-и-Сабахом, теперь была разрушена. Это был восьмой раз, когда он взбирался на гору, по узкой тропинке, которой пользовались только овцы, дикие козы и волки-добытчики пищи на каменистом склоне. Обрыв под ним его не испугал, но если бы он поскользнулся на каком-нибудь из этих подъемов, он бы погиб. Он находился на высоте двух тысяч метров над уровнем моря, взгромоздившись на небольшую скалу высоко над долиной. Именно там он нашел силу.

Среди упавших камней крепости ему было трудно представить ее такой, какой она была. В долине был Райский сад. В крепости была дисциплина самопожертвования и послушания. Молодые люди, которые смотрели вниз на сад и учились своему мастерству в крепости, были фидаинами. Их ремеслом было убивать. Они понимали свой долг и ту личную жертву, которой это требовало. Они жаждали своей награды - места в Райском саду, где были рощи сладких фруктовых деревьев, чистые журчащие ручьи и женщины необычайной красоты. Он спал в палатке у развел небольшой костер, а на рассвете собрал вещи и начал свое восхождение по тропинке над осыпью. То ли при солнечном свете, то ли в зимних туманах, выпал ли снег и тропинка была ненадежной, он совершил это паломничество к разрушенной крепости. Он достигал ее и часами сидел в тишине раскинувшейся внизу долины, размышляя о возложенной на него миссии, требовании послушания и самопожертвования и награде в виде славы мученика. Когда солнце садилось или облака темнели, он звонил по цифровому телефону, который дал ему человек, который был для него как отец, как Хасан-и-Сабах был для фидаинов, и он начинал спуск. Он доберется до полноприводного автомобиля с наступлением темноты и поедет обратно в лагерь в Касвине. Из Касвина он начнет свое путешествие, как давным-давно фидаины начали свое.

"Что с этим не так?"

Он с шумом опустил вилку.

"Разве это недостаточно хорошо для тебя?"

Он оттолкнул тарелку. Теперь он посмотрел вниз на коврик на столе.

"Это не так уж много, это то, что нравится Стивену. Немного поздновато начинать жаловаться, у тебя это уже было раньше ".

Он отрезал половинку сосиски и съел ее. Он наколол вилкой несколько чипсов и почти ничего из бобов.

"В чем проблема, Фрэнк?"

Ее мальчик очистил свою тарелку. В его глазах был приглушенный страх, детское отвращение к аргументам взрослых.

"Ладно, это немного, но у меня был долгий день. Я сделал это, набрав... Ну же, Фрэнк, в чем дело?"

Он покачал головой, поводил ею из стороны в сторону.

"Ты болен? Хочешь аспирин?"

Он снова покачал головой, более медленно.

"Ради бога, Фрэнк, что происходит?"

Раздался яростный скрип стула Стивена, когда мальчик выбегал из кухни, топот его ног по лестнице. Затем хлопнула дверь его спальни.

"Знаешь что? Он действительно хорошо справился со своей оценкой по английскому, лучше, чем когда-либо прежде. Он горел желанием рассказать тебе, но у него не было возможности, не так ли? Брось, Фрэнк, тебе всегда так хорошо с ним ".

Его голова была опущена на руки.

Они не разговаривали, по-настоящему, с тех пор, как она вернулась домой и распознала ложь. Она была на кухне, печатала для Пегги перед приготовлением ужина, а он был в гостиной.

Он все еще не включил свет. Он развернул свой стул подальше от камина и телевизора, чтобы он мог сидеть и смотреть в окно. Сумерки наступили рано, а он не задернул шторы. Он посмотрел на лужайку и уличные фонари на дальней стороне. Он не прослушал сводку новостей, как делал обычно, и не открыл газету, которую она ему принесла.

Мерил никогда не видела, чтобы он лгал, и она почувствовала отчаянную тревогу. Когда она встретила Фрэнка Перри, четыре года назад, она была матерью-одиночкой, не назвавшей имени отца своего сына, работавшей в небольшой компании в восточном Лондоне, занимавшейся распространением бумаги, когда он приехал проконсультировать по инженерным вопросам, необходимым для системы отопления в старом заводском цехе. Он заставил ее рассмеяться, и, Боже, прошло много времени с тех пор, как это делал кто-то другой. На следующей неделе, когда Донна пришла посидеть с ребенком, они собирались отпраздновать четвертую годовщину, 3 апреля, с тех пор, как она и Стивен приехали в деревню со своими чемоданами, всем, что у них было, и переехали в дом, который они с Фрэнком нашли. Она бы сказала, что жизнь здесь, с ним, подарила ей и Стивену лучшие годы их жизни.

Она нервно дотронулась до своих светлых волос и потянула их за собой.

"Это обо мне?"

"Нет".

Она взяла тарелку Стивена, поставила ее под свою.

"Это из-за него? Он что-то сказал, что-то сделал?"

"Нет".

"Это о тебе?"

"Моя проблема", - сказал он. Его слова были приглушены его руками.

"Ты не собираешься мне сказать?"

"Когда я буду готов".

Она встала из-за стола, унося тарелки.

"Конечно, мы не муж и жена. Мы всего лишь мужчина и женщина с внебрачным ребенком. Имеет значение, не так ли?"

"Не говори такую чушь, не причиняй себе вреда".

"Фрэнк, посмотри на меня. Это то, о чем мы не говорим? Это та запретная зона, прошлое? Пришли двое мужчин, и ты солгал. Они пришли из прошлого?"

Он отодвинул свой стул, забрал у нее тарелки и поставил их в раковину. Он крепко прижимал ее к себе, и его руки нежно перебирали ее волосы. Он поцеловал ее глаза, и слезы навернулись на глаза.

"Просто дай мне время, пожалуйста... У меня должно быть время ". Он дал ей свой носовой платок, затем поднялся наверх в комнату Стивена, чтобы спросить о его оценке по английскому.

Она высыпала еду с его тарелки в мусорное ведро, вытерла стол, затем вернулась к печатанию протокола института и подробностей Дня дикой природы и утренней акции Красного Креста "Принеси и купи".

Она слышала, как он разговаривал с ее мальчиком. Из-за того, что двое мужчин пришли из прошлого, и он солгал, подумала она, где-то в темноте за окном таилась опасность.

Предыдущим вечером четверо мужчин и женщина из Моджахеддин-и-Хальк были доставлены в закрытом грузовике в лагерь в Касвине. Обычно в лагере Абек сбрасывали трупы казненных преступников - насильников, наркоторговцев и убийц, но поскольку четверо мужчин и одна женщина были мерзостью и вероотступниками, они были живы. Он слышал, как они пели ночью в своей камере, низкими, распевными голосами.

Они направились на север с тренировочной базы на юге Ирака и пересекли границу в горах между Саккезом и Махабадом, и попали в засаду, устроенную пасдарами. Большая часть налетчиков сбежала, но пятеро были схвачены. После допроса, суда и вынесения приговора они были доставлены в лагерь Абек в Касвине.

Обычно трупы прислоняли к деревянным стульям или низким стенам из мешков с песком, но однажды, когда офицера военно-воздушных сил признали виновным в шпионаже в пользу Великого сатаны, его предложили в качестве живой мишени для тренировки.

Это не был лагерь, подобный военному соединению, а был построен как небольшой городок на окраине Касвина. Это был миниатюрный Вавилон, поскольку новобранцы говорили на многих диалектах, с множеством бетонных домов и магазинов, рынком, где продавались овощи, мясо и рис, и мечетью. В течение многих лет лагерь Абек обманывал спутники-шпионы американцев, но не больше. Теперь была усилена охрана по периметру и повышена осторожность при всех способах связи. Только лучшие, наиболее решительные из палестинцев, ливанцев, турок, саудовцев, алжирцев и египтян были доставлены в лагерь для завершения их обучения.

Многие пришли посмотреть, разделенные своими инструкторами на небольшие группы своей национальности. Перед ними, на песчаном ландшафте, который простирался до колючей проволоки по периметру, а затем на открытой местности, были низкие кучи мешков с песком и стульев. У него на лице был шарф. Даже самые преданные и решительные из новобранцев могут быть схвачены, допрошены, у них может не хватить решимости тех, кто ушел с горы в Аламуте. Он не взводил курок своего автомата Калашникова до тех пор, пока террористов не вывели из их камеры и они не оказались в пределах слышимости металлического скрежета. У них не были завязаны глаза.

Их подвели к стульям и мешкам с песком. Их лодыжки не были связаны. Офицер военно-воздушных сил, который шпионил для Великого сатаны, попытался сбежать, что позволило сделать лучший выстрел. Было бы хорошо, если бы кто-нибудь из них побежал. Они были от тридцати до ста метров от него. На них донес начальник лагеря, который зачитал текст со страницы. Наступила тишина, и солнце осветило их обнаженные лица. Он застрелил двоих короткой очередью и увидел, как они упали замертво. Он выпустил длинную очередь в другую, дюжину патронов, и наблюдал, как тело забилось в судорогах. Он много раз стрелял в четвертого человека, но его разум был достаточно ясен, чтобы сосчитать, когда у него осталась одна пуля. Она была дальше всех, последней. Она уставилась на него в ответ. Ни один из мужчин не доставил ему удовольствия от бега, и она тоже. Он выстрелил ей в лоб, и она упала навзничь. Раздались аплодисменты. Он очистил свое оружие и ушел.

Пока новобранцы стреляли по трупам, это закаляло их в стрельбе по реальным телам, он позвонил по своему цифровому телефону. Он был готов начать свое путешествие.

"Я не могу создать это из ничего. Я могу передать только то, что мне дали американцы, и я это сделал. Я подошел к пределу своих полномочий. Если ты не можешь сдвинуть его с места, это твоя проблема ".

Пенни Флауэрс проехала на велосипеде от Воксхолл-Бридж-Кросс до Темз-Хаус; рюкзак и лиловый шлем лежали рядом с ее креслом. Это был конец ее рабочего дня, и она устала, подумал Джефф Маркхэм. Она хотела выбраться и поехать домой. Она была старше его, и намного старше. Она не признавала его присутствия. Он сел в дальнем конце стола и записал протокол собрания.

"Могу я просто еще раз пройтись по земле. Останови меня, если я неправ. У нас есть материалы ФБР ..." о рейде в саудовские пустыни, после перехваченной, но зашифрованной телефонной связи. Они не попадают в цель, но извлекают листы сгоревшей бумаги, которые отправляются в их лаборатории для исследования ".

Барнаби Кокс был человеком высокого полета, и Джефф Маркхэм достаточно часто слышал, как говорили, что продвижение по службе произошло слишком быстро для его скромных способностей. Он возглавлял подразделение G, отвечающее за предотвращение исламского терроризма и подрывной деятельности в Соединенном Королевстве. Его путь к выживанию, как слышал Маркхэм, заключался в упорной погоне за деталями и яростном уклонении от принятия решений. Груз ответственности преждевременно состарил его черты лица и поседел в волосах.

"Это то, что я сказал тебе вчера днем, Барни. Их судебно-медицинская экспертиза установила имя Фрэнка Перри, набранное заглавными буквами римскими буквами, дату и время, а также номер причала в порту Абу-Даби на арабском языке. На следующий день был повторный вызов с позиции, расположенной в середине залива, между Абу-Даби и Бандар-Аббасом. Американцы проверили имя Фрэнка Перри на своих компьютерах, ничего не нашли, попробовали нас. Мы зарегистрировались, это то, о чем я говорил тебе вчера ".

Не в стиле Гарри Фентона было проявлять почтение к молодому человеку, который обошел его на служебной лестнице. Фентон вернулся на проверенную домашнюю территорию. У него были личные средства, и он не заботился о пенсии, но в тот день он потерпел неудачу, и в его голосе звучала преувеличенная резкость. Джефф Маркхэм рисовал в своем блокноте, ожидая чего-нибудь ценного, что можно было бы отметить.

"Пока мне не предоставят факты, на основании которых можно будет сделать оценку уровня угрозы, мне нет особого смысла сидеть здесь. Ресурсы не растут на деревьях. Черт возьми, жалко, что человека, находящегося в опасности, нельзя убедить перейти на более безопасное место ". Заговорил суперинтендант из особого отдела. Он вошел в комнату и сорвал с себя куртку, готовый к драке. Ему уже было скучно. Джефф Маркхэм знал, что борьба за влияние между Филиалом и Службами уже приобрела взрывоопасный характер. Ему было забавно наблюдать.

"Фатально, использование бизнесменов того не стоит", - пробормотал Кокс.

"Он просто глупый маленький человечек, которому не хватает ума понять, когда ему предлагают здравый смысл", - сказал Гарри Фентон.

"Но мы, черт возьми, обязаны отреагировать".

"Мне понадобятся некоторые факты, если это выйдет за рамки моего бюджета", - парировал суперинтендант.

Итак, передайте груз Джеффу Маркхэму. Младший напишет отчет, и принятие решений может быть приостановлено до его распространения. Рядом с нарисованными им викторианскими надгробиями и парой церковных шпилей он написал добавочный номер Пенни Флауэрс на перекрестке Воксхолл-Бридж и номер полицейского в Скотленд-Ярде. Он оставил их, когда из шкафа достали бутылку виски, и вернулся в свой закуток между перегородками на внешних стенах помещения открытой планировки, используемого G / 4.

Над его столом висела фотография, увеличенная копировальным аппаратом. Аятолла Хомейни сердито посмотрел на него сверху вниз, устремив на него холодный, непоколебимый взгляд. Было приятно получить фотографию. Это помогло ему понять: изображение на стене было лучше всего, что он читал или ему рассказывали. Это был моментальный снимок подозрительности и враждебности. Он позвонил Вики, чтобы сказать ей, что не сможет приготовить ужин. Она проводила с ним лечение, а он положил трубку на нее, не потрудившись продолжить перепалку с ней. Он открыл папку на своем столе и уставился на три бесполезных листа бумаги, которые касались смены личности пять лет назад. В файле не было ничего о жизни и имени до этого изменения. Они отправились в деревню в половине седьмого, подготовив знакомую историю. Он перезвонил Вики, помирился и сказал, в какое время он с ней встретится.

Он написал на листе бумаги вопросы, на которые ему пришлось бы ответить, если бы он хотел написать достойный отчет. Какова была история Фрэнка Перри? Что он сделал и когда он это сделал? Каковы были последствия действий Фрэнка Перри? Какой должна быть оценка уровня угрозы? Каков был источник американской информации? Каков был график покушения на убийство? Единственное, чего он не стал бы писать, это то, что ему скорее нравился Фрэнк Перри.

Вокруг было тихо, разделенные секции по обе стороны от него были пусты. Лицо над ним смотрело вниз. Глаза, давно мертвые, сохранившиеся на фотографии, были безжалостны. Он позвонил в регистратуру, сказал им, что ему нужно. Джефф Маркхэм прожил хорошую безопасную жизнь, и он задавался вопросом, как бы это было, если бы он был один и ему угрожала враждебность этих глаз.

Он шел по Главной улице. Дождь утих, оставив лишь след на усиливающемся ветру. Было мало уличных фонарей и ни одной движущейся машины. Он не знал, что скажет ей и когда. Он мог вспомнить каждый день и каждый час пятилетней давности, первый месяц после того, как он покинул тупиковый дом в Ньюбери со своими двумя чемоданами; два дня с надзирателями в пустой офицерской казарме в гарнизонном лагере в Уорминстере; четыре дня с надзирателями в меблированном доме в Клифтон-энде Бристоля; пять дней с надзирателями в отеле на Хард-стрит. несколько раз за пределами Норвича, после чего они уехали. Еще два дня в одиночестве в этом отеле, затем три недели в гостевом доме в Борнмуте, затем начало поиска чего-то постоянного и усвоение новой личности, переезд в квартиру на юго-востоке Лондона. В те первые дни он испытывал отчаянное чувство пристыженного одиночества, страстно желал позвонить жене и сыну, партнерам в офисе, клиентам, записанным в его ежедневнике встреч. Во время этих бесконечных брифингов о его новой личности, час за часом, Пенни Флауэрс требовала, чтобы он оставил старую жизнь позади. Она не вела светской беседы, но холодно подчеркнула и повторила, что если он выйдет из укрытия, его найдут, а если найдут, то убьют. А потом она ушла с надзирателями, отрезала его, оставила, и в ту ночь, когда они ушли, он, взрослый мужчина, плакал в своей постели.

"Добрый вечер, Фрэнк".

Он развернулся, свернулся, напрягся. Он пристально посмотрел на тень.

"Только я видел привидение? Прости, я тебя напугал? Это Доминик".

"Боялся, что сделал очевидное, не так ли?"

"Как будто я собирался застрелить тебя. Просто вывожу собаку... Я слышал, Пегги поручила Мерил печатать для Дня дикой природы.

Это очень мило с ее стороны. Этим вечером я занимался аккаунтами группы, ваше пожертвование было действительно щедрым, спасибо. Предпочитаю сказать это сам, чем просто отправить маленькое письмо ".

"Не думай об этом".

"Это стоит сказать. Это был хороший день, когда вы с Мерил пришли сюда, желаю, чтобы все "иностранцы" так же легко вошли ".

"Нам здесь нравится".

"Ты не можешь победить друзей, не так ли?"

"Нет, я не думаю, что ты сможешь".

"Ну, у нас был свой маленький перерыв, пора возвращаться, и прости, что напугал тебя О, Мерил рассказала тебе о дне поля для дикой природы в мае? А лекция RSPB, которая у нас на носу? Надеюсь, ты сможешь прийти к обоим. Мы готовим болотных харриеров на Саутмарше ко дню поля в любое время, как только они вернутся из Африки. Это невероятная миграция, свирепые маленькие звери, убийцы, но при этом прекрасные. Лучше бы возвращаться. Спокойной ночи, Фрэнк".

Шаркающие шаги удалились в ночь. Доминик, казалось, любил собаку так же сильно, как и Эвана. Перри пошел дальше и выбрал тропинку вдоль русла старой реки, теперь заиленной и узкой, и через северный край Саутмарша. Он перелез, поскальзываясь, через огромный барьер из камней, выброшенных морем, и спустился на пляж. Его ноги проваливались в песок, мокрый от отлива. Из-за быстрых облаков, которые несли последние капли хлещущего дождя, лунный свет пронзал темноту вокруг него. Тишину нарушало только шипение моря о гальку. Он поискал глазами огни корабля, но там ничего не было. Он не знал, что скажет ей о прошлом, и что ей следует знать о будущем.

Он шел в темноте, ступая по мелкой гальке и пустым раковинам. Он повернулся спиной к морю. Огромные черные дыры Саутмарша и Нортмарша были вокруг скопившихся огней деревни. Он испытывал чувство безопасности, принадлежности. Это был его дом. Он пошел дальше, вернулся по своим следам и вернулся в деревню. К нему приближались быстрые шаги, прыгающий луч фонарика осветил тротуар, затем взлетел и нашел его лицо.

"Привет, Фрэнк, это Бэзил. Репетиция хора продолжалась, почему я опаздываю, и, как и вы, я полагаю, я чувствовал себя пленником в доме священника из-за этого ужасного дождя сегодня. Нужно выйти, подышать свежим воздухом перед сном ".

"Добрый вечер, мистер Хакетт".

"Пожалуйста, Фрэнк, без формальностей, не среди друзей, даже тех, прости меня, кого я не вижу по воскресеньям!"

"Заслуженный шлепок по запястью".

"Не волнуйся, важно то, что люди делают, а не то, где их видят. Если бы все мои поклонники были так же вовлечены в благополучие деревни, как вы и Мерил, я был бы более счастливым человеком... Ты выглядишь немного расстроенным, у тебя плохие новости?"

"Все в порядке".

"Пока я не забыл, я слышал, Мерил в гостях у миссис Хопкинс. Она очень добра, здорово помогла этой леди, ужасно, когда артрит сводит с ума активную женщину, и я записал тебя на стрижку травы на церковном дворе этим летом, в мой график ".

"Нет проблем".

"Что ж, кровать манит.

"Спокойной ночи, Фрэнк".

"Спокойной ночи".

Он шел по мокрой траве зеленого поля к свету над входной дверью и своему дому. Он все еще не знал, что скажет ей и когда.

Глава третья.

Атмосфера в доме висела, как отравленный газ, в течение трех дней и трех вечеров. Это цеплялось за комнаты, проникало в каждый угол, было неизбежно. Они пошли своими путями, как будто атмосфера диктовала им отделиться друг от друга. Зловоние тишины, которое они несли с собой, было в мебели, в их одежде и просочилось в их умы.

Он стоял на лужайке за воротами своего дома и смотрел поверх крыш на простор серо-металлического моря.

Стивен каждое утро спускался по лестнице, съедал половину своего обычного завтрака и ждал у двери, когда мать отведет его в школу, или у ворот, когда за ним приедет другая половина школьной команды. Он приходил домой днем и убегал в свою комнату, спускался к ужину, затем снова убегал наверх. Атмосфера между его матерью и отчимом проникла в его комнату. Дважды, с нижней ступеньки лестницы, Перри слышал, как он плачет.

Утро было ясным, позже должен был начаться дождь, и ветер принес прохладу с востока.

С тех пор, как он попросил дать ему время, Мерил не говорила о его проблеме. Она была с ним оживленной и занятой. Она пронзительно звала его поесть, ставила перед ним еду, вела резкие, бессмысленные разговоры, пока они ели. Это было так, как будто они соревновались, кто первым доедит то, что она приготовила, чтобы шарада нормальности закончилась быстрее. Если он разложил рабочие бумаги на столе в кухне, то она была в гостиной со своей вышивкой. Если у нее был предлог отлучиться, она пользовалась им, проводя весь один из трех дней, помогая в детском саду и допоздна задерживаясь в школе, чтобы вымыть пол. Он знал, что она любила дом и деревню, и что она боялась, что яд вытягивает из нее и то, и другое. Они спали ночью в одной постели, спина к спине, порознь. Пространство между ними было холодным. Она посмотрела ему в лицо однажды, единственный раз, когда ее глаза вспыхнули гневом, когда она оттолкнула его в сторону и побежала вверх по лестнице в комнату своего сына, в ответ на его плач.

Он наблюдал за чайками, лениво летающими над морем, и завидовал, что такие вопросы их не беспокоят.

Его жизнь много раз за эти три дня прокручивалась в голове Фрэнка Перри. Он вспомнил своих многочисленных друзей в Ширазе, где смешивались газы, до переноса проекта в Бандар-Аббас, где были изготовлены боеголовки, и еще больше друзей там. Они развлекали его и целовали в щеки, когда он дарил им подарки, и были обмануты. При мысли о своем предательстве он беззвучно закричал над пожелтевшей от зимы зеленой травой, над крышами домов, где из труб выползал первый за день дымок, и над открытой глубиной моря. Это была не его вина: ему не дали шанса поступить иначе.

Эмма Карстерс подъехала, улыбающаяся и жизнерадостная. Она толкнула дверь и нажала на клаксон. Стивен пробежал мимо, не глядя на него, и нырнул к машине, как будто хотел убежать.

Фрэнк услышал за спиной отрывистый крик Мерил. Машина уехала. Ему позвонили. Министерство внутренних дел в Лондоне. Он вернулся в дом и услышал, как она моет посуду после завтрака. Она не спросила его, почему звонили из Министерства внутренних дел. Он поднял телефонную трубку.

Он чувствовал себя Филби или Джорджем Блейком. Беттани, который гнил в тюрьме по приговору Закона о государственной тайне, чувствовал бы себя так же, когда он впервые связался с Советами. Он достал телефонную карточку из бумажника. Джефф Маркхэм вышел из "Темз-Хаус", вернулся за здание и поспешил по Хорсферри-роуд к первому набору телефонов. Пивоварня ответила, посредством маркетинга, на призыв Вики. Он чувствовал, что нарушает веру, и эта скрытность воодушевляла его. Он сказал ей, что банк устраивает ему собеседование на должность инвестиционного брокера; его заявка была сокращена до трех последних. Она визжала, она сказала, что он был великолепен. Он посвятил ее в детали. Она зарычала, что убьет его, черт возьми, если он все испортит, и начала рассказывать о том, как она учит его технике проведения интервью. Она хотела, чтобы он сменил то, что она называла этой жуткой работой, на нормальную работу с тех пор, как они впервые разделили постель. Он повесил трубку. Он бы не осмелился позвонить в доме на Темзе. Он испытывал восторг от того, что попал в короткий список, и то же чувство стыда, что и тогда, когда он отправил заявку в банк с неизбежно ограниченным личным опытом. Это было то, что Вики сказала ему сделать, она вырвала объявление о приеме на работу из списка вакансий.

Он пошел закоулками к мосту, перешел на другую сторону. Огромное здание, где располагалась Секретная разведывательная служба, зеленое, кремовое чудовище с тонированным стеклом, было вражеской территорией для большинства его старших товарищей по Темз-Хаусу. Когда Кокс или Фентон переходили реку, чтобы пересечь Воксхолл-Бридж, они всегда говорили, что после того, как они вернулись, они чувствовали, что им следует вымыть руки. Он попросил мисс Флауэрс, и сотрудники службы безопасности на стойке регистрации посмотрели на него и его удостоверение сотрудника службы безопасности так, как будто они оба ничего не стоили.

Она отвела его в пустую комнату для допросов на первом этаже. Она положила папку перед собой на стол и, облокотившись на нее, накрыла ее своей грудью.

Он говорил.

"Мы спустились ниже, подготовленные к встрече с ним, пошли с большими пробелами в том, что мы знали. Мы знали, что его новое имя и личность были раскрыты, как и где находится то, чего мы не знали. Мы сказали ему, что его жизнь под угрозой, но мы не знали масштабов угрозы... Было трудно оценить, кто был слепым, а кто одноглазым. Мы посылаем ему Синюю книгу. Нам нужна помощь, и мы должны получить ответы на вопросы ".

Она насмешливо фыркнула.

"Спрашивай дальше. Отвечу ли я, это другой вопрос. И вы должны знать, какое значение мы придаем иранской оружейной программе. Внимание среди плохо информированных было направлено на Ирак, который является просто комическими вырезками, материалом для мультфильмов. Иран - крупный игрок. У Ирака нет последователей по всему миру, Иран является центром внимания миллиардов мусульман. Иран имеет значение". Она прикрывала папку локтями.

"Кем был Фрэнк Перри?"

"Его звали Гэвин Хьюз. Он был напористым молодым продавцом в инженерно-производственной компании в Ньюбери. Он продавал коммерческие смесительные машины, в основном на экспорт."

"Какова была связь с Ираном?"

"Иранцы хотели использовать смесительные машины для своей программы разработки WIVID. Ты знаешь, что это такое, не так ли? Оружие массового уничтожения, микробиологическое, химическое и ядерное ".

"Но экспорт в Иран этих машин заблокирован законодательно, в соответствии с таможенными и акцизными сборами. Разве это не так?"

"Машины двойного назначения, вас проинформировали об этом, а также об интересе таможни. Одна и та же машина может быть легально экспортирована для смешивания жевательной резинки или зубной пасты в промышленных количествах и нелегально экспортирована для смешивания взрывчатых веществ и химических прекурсоров для нервно-паралитических газов и биотоксинов, которые являются возбудителем сибирской язвы или чем-то подобным. Конец бизнеса. Машины его компании с фальсифицированными экспортными декларациями предназначались для оборудования военных заводов".

"В чем заключалась его значимость?"

"Он ловкий продавец, как я уже сказал, хороший парень для всех. Люди тепло относятся к нему, люди хотят быть его другом. Человек, который нравится и заводит друзей, он получает доступ. Доступ был непропорциональен важности поставляемого им продукта. Не нужно ехать в Тегеран, чтобы встретиться с ним, пригласите его в Шираз или Бандар-Аббас, разберитесь с проблемой там и сэкономьте время. Он популярный человек и не глупый. Он не испытывает свою удачу, просто держит уши и глаза открытыми, и он приправляет дружеские отношения подарками. Становится так, что его почти не замечают, когда он там. Я не преувеличиваю, он был замечательным, одним из самых ценных активов, которые у нас когда-либо были ".

"Кто был контролером, управлявшим им?"

"Я сам немного подтолкнул его в конце, когда дело подходило к решающему моменту. Мы были увлечены им примерно за восемнадцать месяцев до того, как все закончилось. Мы уловили момент незаконности. Он столкнулся с таможенным и акцизным расследованием, и он бы сел в тюрьму. Мы его хорошо пришили, и он знал это. Он всегда был готов к сотрудничеству. Вам не нужно знать, кто его завербовал, проделал тяжелую работу и перетянул его на свою сторону - они не уделили бы вам и времени суток ".

"Что произошло "в конце"? Чем все закончилось?"

"Нам и другим агентствам стало известно о темпах разработки химических боеголовок. Нам нужно было помешать или, по крайней мере, воспрепятствовать этому прогрессу. Необходимые действия были предприняты ".

"Какие были предприняты действия?"

"Вам никогда не следует пытаться бегать, мистер Маркхэм, пока вы не научитесь ходить. Это не твоя забота.

"Извините, но меня беспокоит, должен ли я быть в состоянии оценить современный уровень угрозы".

"Если вы когда-нибудь тыкали палкой в осиное гнездо, то вы рассердили ос. Они хотят ужалить тебя. В этот момент вам рекомендуется убираться ко всем чертям. Для тебя этого должно быть достаточно.

"Откуда иранцам было знать, что он был источником информации?"

"Они не идиоты, конечно, не в наших глазах. В то самое время, когда они разбирали завалы, он исчез, ушел из дома и с работы. Да, они могли бы соединить это воедино. Они были бы очень злы.

"За ним присматривали?"

"То, что вы уже знаете, новая жизнь, никаких таможен и акцизов, ощущение своего ошейника, новая личность. Мы обращались с ним хорошо и дорого ".

"Это было как минимум пять лет назад. Продлился бы их гнев?"

"Благодаря тем действиям, которые были предприняты, да. Гнев, возможно, созрел, но он не уменьшился бы ".

"Что мы должны теперь делать?"

"Боже, почему ты спрашиваешь меня? Вода под мостом, насколько это касается нас. Сейчас он бесполезен ни для нас, ни для кого-либо еще, просто еще один инженер, делающий то, что делают инженеры ".

"Но если он был блестящим и незаурядным, мы в долгу перед ним".

"Понял, что ты это сделал, предложил помощь. Я тоже знаю его реакцию. Он застелил свою постель. Мы не признаем долга перед гражданскими лицами, бизнесменами. Они работают на нас, мы объясняем риски, они твердо стоят на своих ногах. На самом деле, мы были удивительно щедры в этом случае. Я никому ничего не должен ".

"И последнее. Каково было качество информации о возобновившейся угрозе?"

"В Эр-Рияде есть американец, забавный маленький парень из ФБР. Он их иранский гуру. Он откопал имя Перри, небольшое утешение в неудачном рейде. Если вы звоните ему, не договаривайтесь о предстоящей встрече и не ждите, что он переведет дух и позволит вам вставить слово. Поймите, Перри или Хьюз - это отработанный патрон, он не имеет значения. На стойке регистрации вам покажут туалет. Американец в Эр-Рияде - Литтельбаум ..."

Электрический вентилятор всегда искажал телевизионную картинку, а встроенный в стену кондиционер с крутящимся приводом портил звук. Мэри-Эллен отвечала за просмотр новостной программы на местном языке, потому что Литтелбаум было трудно запомнить расписание. Он был за своим столом, поток воздуха от вентилятора ворошил бумаги перед ним. Эта небольшая секция здания посольства, которую он использовал с Мэри-Эллен, и большая площадь в соседнем коридоре, где располагалось Агентство, не обслуживались основной системой кондиционирования здания. Трубы были отрезаны и запечатаны. Проверка безопасности, проведенная два года назад, решила, что Бюро и Агентство должны быть защищены от возможной опасности подачи смертельных газов в систему, поэтому у них были собственные кондиционеры, кошмар шума и ненадежности, которые нуждались в поддержке электрических вентиляторов.

Новостной бюллетень на местном языке обычно представлял собой каталог встреч в королевском дворце и публичных выступлений первых принцев. Картинка была ужасной, звук еще хуже, а содержание незначительным, поэтому он позволил ей следить за этим. Даже сквозь грохот кондиционера и вой вентилятора он услышал, как она ахнула. Литтельбаум качнулся в своем кресле.

Голова мужчины была опущена, его голос был односложным шепотом. Черт возьми... Мужчина был одет в белый халат, похожий на длинную рубашку. платье было облегающим, как будто надежда покинула его. Под свободно накинутой гутра, шарфом, покрывающим его голову, его глаза потеряли свой блеск. Черт, черт, черт... Мужчина произнес отрепетированное признание. Литтелбаум слушал, как он признавался в терроризме и подрывной деятельности королевства. Он был сморщенным, как будто обезвоженным, с тех пор, как Литтельбаум видел его в последний раз, его волокли по песку к ожидающим вертолетам. Ублюдки, лживые, обманывающие, двуличные ублюдки... Он схватил свою куртку в елочку и побежал быстрой переваливающейся походкой к двери, коридору, решетчатым воротам, у которых стоял на страже морской пехотинец, лифту и этажу посла.

Он выпрямился во весь свой приземистый рост, и его тело сотрясалось от гнева, когда он выдавил свою жалобу.

"Это просто препятствие. Меня блокировали в службе общей безопасности шесть раз, и я сделал более двух десятков звонков в службу общей безопасности, в министерство, Бог знает кому еще. Мне не только отказали в возможности поговорить с этим человеком лично, мне не разрешили ознакомиться с досье допроса. Предполагается, что они гребаные союзники - я знаю, сэр, об их тонкой чувствительности, и я знаю, что они гордый и независимый народ, и, пожалуйста, не говорите мне потакать им, но мне насрать, что происходит в этой стране. Это место - выгребная яма, оно коррумпированное, коварное, лживое, самодовольное. Американцы погибли в Дахране и Эр-Рияде. Если этот человек выступает по телевидению и делает признание, значит, его судили, признали виновным, осудили. Трое американцев погибли в Эр-Рияде, девятнадцать - в Дахране. Найти убийц американцев - это моя работа. Этот человек, сэр, был в контакте с организатором, за отслеживание и нахождение которого мне платят. Этот человек мог бы назвать мне имя и лицо этого организатора, но я заблокирован. Когда он был билетом в один конец на площади Чоп-чоп, я потерял шанс получить от этого человека эту информацию. Я был так чертовски близок. Так что, черт возьми, ты собираешься сказать нашим добрым милым союзникам? Я работал более двух лет ради этого единственного шанса, чтобы я мог выследить ублюдка. Что ты собираешься сказать?"

Посол заломил руки и сказал, что сделает телефонные звонки, что было тем, что он всегда говорил. Литтелбаум вернулся в свою секцию. Вентилятор разметал бумаги на его столе, а Мэри-Эллен добавила приличную порцию "брауна" в его кофе.

Кофе, смешанный с виски, мог бы просто заставить его забыть, что у него нет ни лица, ни имени, над которыми нужно работать, и что он не знает, куда ведут следы.

Ветер бушевал вокруг нее и не мог сдвинуть ее с места. Морская зыбь вздымалась под ней, но не качала ее.

Судно вышло из терминала на острове Харг, принадлежащего Национальной иранской танкерной корпорации. Ее позывной был EQUZ. Длина судна от носа до кормы составляла 332 метра; ширина от левого до правого борта составляла 58 метров; осадка по ватерлинии до самой нижней точки корпуса составляла 22,5 метра. Судно было загружено 287 000 тоннами

Иранская нефть. Ее скорость на воде, независимо от погодных условий, была постоянной 21 узел. Судно находилось в море тринадцать дней, направляясь от острова Харг, мимо порта Бандар-Аббас, через Ормузский пролив, на север вверх по Красному морю к каналу, прочь от Порт-Саида и в Средиземное море. После прохождения Гибралтарского пролива, согласно последним сообщениям о местоположении, судно держалось подальше от морских путей, ведущих в Лиссабон. Судно находилось в двух днях плавания от западных подходов к Ла-Маншу. Ее экипаж всегда состоял из тридцати двух граждан Ирана и Пакистана, и капитан сообщал это число, по правде говоря, иммиграционным властям на шведском нефтеперерабатывающем заводе. Она была монстром, прокладывающим себе путь вперед, безжалостно двигающимся к своей цели.

"Просто прочтите это, мистер Перри, все это здесь. Я не могу сказать, что это что-то такое, что раздвигает границы науки. Это просто констатирует то, что разумно ".

Когда она вышла из парадной двери, Мерил плакала. Она пыталась не плакать в доме, но она плакала, когда была на ступеньках и спускалась по дорожке. Перри видел, как она промокнула глаза, когда дошла до машины, а затем он закрыл дверь. Он не был готов сказать ей. Было бы проще, если бы она противостояла ему. Он стоял, прислонившись к стене холла, спрятав голову в пальто, когда прозвенел звонок. Была предложена карточка, Центральное устройство домашнего офиса, и улыбающийся мужчина средних лет последовал за ним в дом.

"Все это есть в брошюре, которую мы называем "Синяя книга", потому что она голубая. Варьируйте свой маршрут к дому и обратно, постоянно следите за незнакомцами, которых вы можете заподозрить в проявлении особого интереса к дому. Я вижу, у тебя нет гаража. Машина, припаркованная на улице, это проблема. Что ж, вы выглядите как мастер на все руки, возьмите старое автомобильное зеркало заднего вида, прикрепите его к бамбуковому шесту и каждое утро проверяйте под машиной, под основным шасси и особенно это маленькое непослушное скрытое место над колесами, это не займет и минуты. Представьте где-нибудь под машиной или под капотом, где вы могли бы спрятать фунтовый пакет сахара, но это не сахар, это боевая взрывчатка, и фунт этого вещества уничтожит машину с помощью ртутного переключателя наклона. Всегда лучше быть осторожным и выполнять проверки, это не займет и минуты ".

Они бродили по дому, как будто мужчина был агентом по недвижимости, и дом выставлялся на продажу, но это было не так, он оставался. Не сдаваться, не убегать. Мебель была замечена, и украшения, и картины, и фурнитура на кухне. Он приготовил им обоим по кружке чая, а его гость достал из банки три печенья, с удовольствием их прожевал, оставляя за собой дорожку из крошек.

"Это в основном из-за машины. Ты не должен думать, что ты один. У меня не так много дней в офисе. Так много армейских офицеров, которые были в Северной Ирландии, все они нуждаются в обновлении. У меня есть прекрасный список джентльменов, которых я посещаю, а также судей и государственных служащих. Ты не должен вмешиваться, ни с одним из моих джентльменов никогда ничего не случалось. Но вот что я им всем говорю: следите за машиной... Я оставлю брошюры с описанием предлагаемых замков, дверей и окон, все они установлены за наш счет. Вы знаете, мы тратим на это пять миллионов фунтов в год, и я, и мои коллеги, так что не впадайте в депрессию и не думайте, что вы единственный. Они не сказали мне, никогда не скажут, кого ты обидел не тем способом... Они спустились по лестнице. Печенье было съедено, а кружки пусты. Мужчина метнулся обратно в гостиную. На его лице была гримаса, как будто он что-то забыл, и это была личная неудача.

"О, занавески".

"Что с ними не так?"

"Ужасно, что я этого не заметил. Здесь нет сетчатых занавесок. Должно быть, твоя жена может что-нибудь подкинуть ".

"Она ненавидит сетчатые занавески".

"Ваша работа, мистер Перри, не моя, сделать так, чтобы они ей понравились. Я уверен, что когда вы объясните это..." "У вас дома есть сетчатые занавески?" Он не подумал и осознал свою глупость, как только был задан вопрос.

"Им нет звонка. Мне ничто не угрожает, я никому не наступал на пятки. Видите ли, сетчатые занавески поглощают летящее стекло от светодиода, для непрофессионала это самодельное взрывное устройство - бомба ".

Он был благодарен за время и совет. Он пожелал ему счастливого возвращения в Лондон.

"Последний совет, будьте благоразумны, прочитайте Синюю книгу, делайте то, что там сказано. Не думайте, что с этого момента, как я всегда говорю своим джентльменам, жизнь заканчивается, вам придется жить под кухонным столом. Если бы существовала конкретная опасность, скажем, второго уровня, они бы вывезли вас отсюда, ноги бы не касались земли или, не дай Бог, по всему вашему дому ползали вооруженные полицейские... Добрый день, мистер Перри, спасибо за ваше гостеприимство. Сообщите в мой офис, какие замки вам нужны, и не забудьте о сетчатых занавесках. Я позвоню снова примерно через шесть месяцев, если это все еще уместно. Добрый день... Это не так уж плохо, иначе у вас было бы оружие здесь, или вас бы выселили ..."

После того, как он прочитал брошюру, он спрятал ее среди своих рабочих бумаг, куда она никогда не заглядывала. Фрэнк Перри все еще не знал, что и когда он скажет Мерил.

Джем, мой старый номер, как называли его сотрудники лондонского отделения, настоящая поездка на троллейбусе для пожилых людей, и пусть они попробуют это. Он выругался. Ему был пятьдесят один год, он доживал до пенсии и был слишком чертовски стар для этой авантюры. Его проблема в том, что он пытался в одиночку выполнить работу, которая должна была быть поручена команде из четырех человек.

В доме с террасой, где он достаточно легко вычислил свою цель, все было в порядке. Объект шел пешком, и детектив-сержант преследовал его пешком до центра Ноттингема. В магазин походного снаряжения. Детектив-сержант перебирал пальцами куртки для мокрой погоды, пока объект выбирал, затем заплатил наличными за спальный мешок, прогулочные ботинки на толстой подошве, шерстяные носки, камуфляжные брюки и тунику, бывшие военными. Возможно, он был стар, близок к отставке, но детектив-сержант все равно отметил рост своей жертвы и размер ботинок, которые были по крайней мере на два размера меньше, чем на ногах жертвы.

Во всех университетских городах страны была пара сотрудников филиалов, прикрепленных к местному полицейскому участку. Раньше это была ирландская работа, больше нет. Это были исламские вещи, которые занимали сержанта-детектива и его напарника, иранских студентов, изучающих инженерное дело, физику, химию, металлургию, и фанатиков, которые вербовали среди студентов кампуса. Это была работа для дюжины мужчин только в этом городе, а не для двух бедных ублюдков. Служба безопасности предоставила имена и адреса, и к черту все остальное, оставив сержанта-детектива бродить по улицам и печатать кровавые отчеты.

Цель была осторожна и дважды ныряла в дверные проемы магазинов, позволяя ему пройти мимо. Его ботинки, новые, причиняли боль ногам, и он был готов протечь. Детектив-сержант был обучен наблюдению, но было чертовски трудно напасть на след, когда дело касалось одного человека. Они закончились в книжном магазине. Он разглядывал триллеры в мягкой обложке, пока объект искал, очень конкретно, на полках по всему магазину.

У него раньше не было этого мужчины. Обычно целей было так много, что они появлялись по расписанию каждые четыре недели или около того. Прошло всего три месяца с тех пор, как молодой парень, мокрый от пота и приехавший из Лондона, сообщил скудные подробности об интересе Службы безопасности к Юсуфу Хану, новообращенному мусульманину, бывшему Уинстону Саммерсу. Один из многих, высокий, широкоплечий афрокарибец, был под наблюдением примерно в час тридцать дня, с девяти утра до семи вечера. Он не знал, почему эта тридцатилетняя уборщица в университете была в списке для эпизодической слежки... Его целью было не рассуждать "почему", его но сделать и, черт возьми, умереть и испортить всю славу из-за своих искалеченных ног и ноющего мочевого пузыря.

Объект взял книгу, быстро подошел к свободной кассе и расплатился банкнотами и мелочью, прежде чем выйти на улицу. Детектив-сержант был хорош в своей работе и добросовестен. Он проверил полки, на которых объект искал: Путешествия по Великобритании и путеводители. Мужчина был уже на улице. Женщина стояла у кассы с ребенком на буксире, выбирая подарочную карту-жетон. Он потерял полминуты, прежде чем подставил плечо, показал свое удостоверение и спросил у ассистентки, какую книгу приобрел ее предыдущий клиент. Глупая девчонка забыла, пришлось проверить еще раз в компьютере торговой точки.

Он стоял на тротуаре перед магазином и ругался.

Он не мог видеть свою цель, а с обеих сторон главной улицы тянулись узкие аркады.

Он выругался.

Он обошел торговые ряды и участок, проверил автобусные остановки и сам участок, но не смог найти ни качающейся головы, которую искал, ни ярких пакетов с покупками. Как сказал бы его сын, когда приближался его день рождения, когда детектив-сержанту пришлось рыться в кошельке, чтобы заплатить за усилитель или тюнер: "Заплати гроши, папа, и ты получишь обезьян". Они платили одному человеку за наблюдение раз в тридцать дней, и к одиннадцати часам утра обезьяна потеряла свою цель.

Он находил место, где можно было отлить, затем возвращался на унылую улицу с маленькими домиками с террасами, садился в свою машину, придумывал отговорки, составлял свой отчет и понятия не имел, почему Юсуф Хан, бывший Уинстон Саммерс, купил ботинки, камуфляжные брюки и тунику, слишком маленькие для него, толстые шерстяные носки, спальный мешок и путеводитель по прибрежной зоне северного Саффолка. Все, что полицейский знал об этой местности по сырому, холодному и унылому отдыху в караване двадцать два года назад, - это бесконечные серые моря и болота. Но это вошло бы в его отчет за неимением чего-то лучшего.

"За тобой следили?"

Юсуф Хан так не думал.

"Вы сделали что-нибудь, чтобы вызвать подозрения?"

Юсуф Хан ни о чем не знал.

Офицер разведки был человеком утонченным и уравновешенным. Он пришел из детства, проведенного после революции на роскошной вилле, расположенной у подножия Альбурза. Предыдущий владелец сбежал в 1980 году, и его отцу-священнослужителю досталась собственность, из которой открывался вид на затянутый смогом Тегеран. Он свободно владеет немецким, итальянским, арабским и английским языками и мог бы сойти в обычном лондонском обществе за палестинца, ливанца, саудовца или египтянина. Для неосведомленных он мог быть с глубокого юга Италии, возможно, калабриец или сицилиец. Он провел три года в Лондоне и верил, что он понимал сердцебиение британской души ... и это понимание привело его к вербовке Юсуфа Хана, бывшего Уинстона Саммерса, новообращенного мусульманина. Он сам был религиозным человеком, молился в определенные часы, когда это было возможно, и одержимость обращенных в Веру была чем-то, что он находил смешным, но полезным. Он охотился на новообращенных, выслеживал их в мечетях отколовшихся общин, которые отошли от традиций суннитского и шиитского учения. Он искал их в университетах. Он завербовал лучших, кого он нашел, тех, кто проявлял горячее обожание имама Хомейни.

Юсуф Хан был объектом полицейского расследования в Бристоле после нападения с ножом на арабского бизнесмена, который поцеловал белую женщину на улице возле ночного клуба. Безработный, озлобленный и отчужденный, проживающий в городе Ноттингем в Восточном Мидленде, посещающий мечеть шейха Амира Мухаммеда, Юсуф Хан был идентифицирован тремя годами ранее как офицер разведки. Двадцать три месяца назад, когда в их отношениях уже установилось доверие, офицер разведки сказал Юсуфу

Хан, как он мог бы наилучшим образом послужить памяти имама. Это был долгий вечер убеждения. На следующий день Юсуф Хан отошел от веры, устроившись уборщиком в университет. Он отслеживал отношение, дружеские отношения, разговоры иранских студентов инженерного факультета. Он нашел и подружился с девушкой, которая теперь была обращена в веру и была полезной. Доверие росло.

Офицер разведки встретился со своим человеком на автостоянке ресторана у реки. На улицах города и у въездов на многоэтажные автостоянки было слишком много камер наблюдения. Двигатель заработал, салон прогрелся, окна запотели. Они были невидимы и одиноки.

"По тебе не будут скучать на работе?"

Его подруга, девушка, позвонила в университет и сообщила о его простуде.

"Вы уверены, что не вызвали подозрений?"

Юсуф Хан был уверен.

Ему сказали, что он не должен возвращаться домой до тех пор, пока не завершит свою часть в этом деле, туда, где он должен сесть на поезд, где он должен нанять машину, класс машины и где он должен выспаться до указанного времени. Его список был проверен: одежда, ботинки, спальный мешок, рюкзак из парусины цвета хаки, который он купил накануне и забрал из камеры хранения на автобусной станции. Все было проверено, книга, карты, фотографии, и ему передали еще одну туго свернутую пачку банкнот. Ему рассказали о привязанности к нему высокопоставленных людей, находящихся далеко отсюда, чьих имен он никогда не узнает, об их благодарности за то, что он сделал, и о том, как они говорили о нем с любовью. Офицер разведки наблюдал, как раздувается гордость Юсуфа Хана, и почувствовал запах перца чили в дыхании этого человека. Он запустил руку в заднюю часть машины, расстегнул "молнию" на большом пакете с колбасой и показал содержимое. Он увидел яркое возбуждение на лице Юсуфа хана. Он показал ему гранатомет, завернутый в скатерть, патроны, автоматическую винтовку со сложенным прикладом и заряженными магазинами. Он открыл брезентовый рюкзак рядом с сумкой, достал гранаты. Он взял мужчину за руку, сжал ее, чтобы подбодрить, и отвез его на железнодорожную станцию.

Он сказал, что на языке фарси имам был известен как Батл Аль-Мустадафин, и это был Защитник обездоленных, и поэтому он был защитником Юсуф хана. Он сказал, что

Юсуф Хан заслужил бы любовь всех тех, кто следовал слову имама Хомейни. Офицер разведки не сказал ему, что краеугольным камнем его работы в Лондоне было "отрицание".

Когда они добрались до привокзальной площади железнодорожной станции, он рассказал Юсуфу Хану, что сказал аятолла Фазл-Аллах Махалати. Он говорил с жаром.

"Верующий, который видит, как ислам попирается ногами, и ничего не делает, чтобы остановить это, закончится на седьмом уровне Ада. Но тот, кто берет в руки пистолет, кинжал, кухонный нож или даже камешек, чтобы причинять вред врагам Веры и убивать их, имеет гарантированное место на Небесах ..."

Он наблюдал, как Хан вошел в участок, неся рюкзак и пакет с колбасой, которые прогибались под тяжестью оружия. На обратном пути в Лондон он заедет в небольшую мечеть в городке Бедфорд, в культурную ассоциацию, о поддержке которой его посольством было хорошо известно, для встречи, которая помогла бы создать необходимый фактор "отрицания".

"Не обращай внимания на то, что я говорю это, Фрэнк, ты выглядишь чертовски ужасно, когда к тебе приходил налоговый инспектор? Ты выглядишь так, как я себя чувствую, когда он тычет в меня своим окровавленным носом!"

Мартиндейл без энтузиазма рассмеялся от живота. Он держал паб в деревне, "Красный лев", и у него было достаточно проблем с движением денежных средств, чтобы не взваливать на себя бремя трудностей своих клиентов.

"Ничего не говори, ни в чем не признавайся. Если вам нужно что-то сказать, скажите им, что собака съела чеки. Давай, Фрэнк, не приноси сюда свои проблемы. Беспроблемная зона, этот бар. Давай..."

Фрэнк посмотрел в худое лицо с суровой улыбкой. Он потягивал пинту пива в течение получаса. Была обычная банда, и там шептались, прежде чем хозяин подошел с тряпкой, чтобы вытереть безупречно чистый стол. Со стороны Мартиндейла было очень мило пригласить его в бар.

Винс похлопал его по плечу.

"Неправильно, не то чтобы налоговый инспектор висел у тебя за спиной, а не ты сам. Как насчет игры в стрелы, Фрэнк? Говорю вам, каждый раз, когда вы ставите на тройную двадцатку, вы думаете, что это лицо налогового инспектора. В прошлый раз, когда они обнюхивали меня, я сказал им отвалить. О, я могу спуститься и починить твой дымоход на следующей неделе, не думай, что я забыл ..."

Винс был местным подрабатывающим строителем, группой из одного человека. Сильный шторм в ноябре прошлого года сдвинул часть черепицы с крыши, и он поднялся по лестнице под ветром и дождем с уверенной хваткой горного козла. Если бы он подождал, пока утихнет гроза, дождь был бы на чердаке и капал бы в их спальню, и это была бы чертовски большая работа. Винс слишком много говорил, изображал из себя жесткого человека, но им не был.

Фрэнка смущало, что он принес свои проблемы в паб. Если бы парня спросили здесь, как у него дела, он должен был сказать, что у него все в порядке. Если бы его спросили, хорошо ли он себя чувствует, он должен был сказать, что он в хорошей форме. У всех там были проблемы, они зашли выпить, чтобы забыть о них.

Последовало короткое, неловкое молчание, затем Гасси сказал: "Может, бросим вместе?"

"Почему бы и нет, Гасси?"

"У тебя есть образование, ты знаешь об Австралии, Фрэнк? Я подумываю поехать туда в следующем году. Что за команда, ты и я, вы делаете первый бросок. Если немного подсохнет, через пару недель, я приеду вскопать ваш огород, вам стоит подумать о том, чтобы выращивать овощи ".

Гасси передал ему дротики. Он был крупным, рослым, дружелюбным юношей. Толщиной с железнодорожную шпалу, не на целый шиллинг, но он содержал свою мать и младших детей на те гроши, которые зарабатывал, работая на свинарнике. Он почти каждый вечер подпирал стойку бара и разговаривал с мужчинами постарше как с равным по положению. Он вскопал огород менее чем за половину времени, которое потребовалось бы Фрэнку, и взял слишком мало. Хороший мальчик, но он никогда не доберется до Австралии.

Пол взял пустой стакан у него из рук.

"Не спорю, мой крик будет пинтой, верно? У тебя была одна тихая встреча, теперь время для трех шумных, верно, Фрэнк?"

"Это очень любезно с твоей стороны, Пол, спасибо".

"Я подумываю о том, чтобы кооптировать тебя в деревенский комитет, ты ведь инженер. Не будет никаких проблем, они будут делать то, что я им скажу. Все рухнет, если мы ничего не предпримем, и я единственный, у кого хватает ума это осознать. Я думаю, мы бы хорошо сработались вместе, будучи друзьями. Конечно, я бы принял основные решения. Ты согласна на это?"

"Буду рад помочь".

Пол не был председателем деревенского комитета или приходского совета, но его путь всегда побеждал, потому что он был лучше проинформирован, чем кто-либо другой. Его жизнью была деревня, как и жизнью его отца и деда. Любознательный, но безобидный. Если его эго было потешено, он отдавал свою дружбу без каких-либо условий, и Фрэнк Перри, бывший продавец, мог манипулировать тщеславием с помощью лучших из них. Этот человек ему даже очень понравился.

Весь вечер он играл в дартс с Винсом, Гасси и Полом. Он мало говорил, но позволил разговору струиться вокруг него и согревать его.

"Ты слышал, Пол, что произошло в Розовом коттедже?"

"Слышал, что это предлагалось, вы знаете, о чем они просили?"

Вмешался Гасси: "Мне сказали, что это было больше ста тысяч, и нужно потратить еще".

"Последнее, что нужно этому месту, это еще больше чертовых иностранцев, без обид, Фрэнк".

"Нам здесь нужны только люди, которые знают наши обычаи и уважают их".

По мере возобновления игр, по мере того как продолжали поступать пинты, Фрэнк бросал все точнее - это был его дом, его друзьями были владелец паба, строитель, работник свинарника, большой человек из деревенского комитета и приходского совета... Боже, ему нужны были друзья, потому что среди его бумаг была брошюра в синей обложке, спрятанная там, где Мерил ее не нашла бы. Они с Гасси проиграли обе свои игры, и для него это не имело значения.

Он вышел в ночь.

Они шли своей дорогой, а позади него Мартиндейл выключал свет в баре. Его друзья подбадривали его криками.

"Удачи, Фрэнк".

"Продолжай улыбаться".

"Фрэнк, я буду на связи по поводу зала, береги себя".

Целый год у него не было друзей. С того момента, как последний из смотрителей уехал, предоставив его самому себе, до того дня, когда он приехал с Мерил и купил дом на Грин с видом на море, двенадцать бесконечных месяцев у него не было друзей. Он жил в однокомнатной квартире в новом квартале, в паре улиц от центра пригорода Кройдон. За все эти месяцы, пытаясь носить свою новую личность, он никогда не позволял себе больше полудюжины слов на лестнице с кем-либо из других жильцов. Возможно, они были хорошими, незлобивыми, сердечными людьми, но он не чувствовал уверенности, чтобы испытывать их. Страх промаха, единственной ошибки изолировал его. Первое Рождество было болезненным. Никакой связи с сыном, он не прислал подарка; никаких открыток, подвешенных на ленточках; никакой поездки к его отцу и матери в Озерный край на Новый год. Все эти двадцать четыре часа он сидел один в квартире и слушал телевизоры, смех, жизнерадостность, эхом разносящиеся по лестничной клетке, и он видел, как прибывают люди с руками, нагруженными завернутыми подарками. Его компанией была бутылка. Когда он отваживался ходить в пабы по мере того, как вечера удлинялись, он всегда выбирал стул и стол, наиболее удаленные от бара и атмосферы товарищества. Он понял, что ни для кого не имеет значения. Он утонул, знаки были для него достаточно ясны, и потребовалось невероятное усилие, чтобы избавиться от одиночества. Он начал читать профессиональные журналы и искать небольшую внештатную работу. Во второй компании, которую он посетил, работала Мерил. Он мог вспомнить, так отчетливо, что выбежал из офисов компании с контрактом в кармане и ее улыбкой в мыслях.

Он помахал рукой через плечо, и их смех, веселье среди друзей, загремел ему вслед. Он шел дальше и думал, где бы ему найти старое боковое зеркало, чтобы привязать его к бамбуковому шесту.

"Что заставляет вас думать, мистер Маркхэм, что вы обладаете какой-либо квалификацией, необходимой для современного банковского дела?"

"Я привык к работе с высоким напряжением. Когда я принимаю решения, важно, что я выбрал правильный вариант. Я могу работать сам по себе, и я могу работать с командой ".

Она села на стул не так, как надо, облокотилась на его спинку, расставила ноги по обе стороны от сиденья так, что ее юбка задралась.

"Шарики, насчет "работы под высоким давлением", но шарики правильного сорта. Нажмите "команда", это слово с ударением, им это нравится. Почему, мистер Маркхэм, вы хотите отказаться от безопасности, ха-ха-ха, от безопасной работы на государственной службе? Ты мог бы присоединиться к нам, тебя могли бы признать неподходящим и выбыть из колеи со сожженными мостами. Почему?"

"Моя нынешняя работа, и вы должны уважать то, что я связан конфиденциальностью, была сложной и ответственной, но природа зверя ограничена. Я способен проводить больше времени на скоростной полосе. Я не ожидаю, что меня сочтут неподходящим ".

"Отлично, это то, чего они хотят, высокомерие, и они хотят округлого мужчину. Мистер Маркхэм, какие у вас хобби, развлечения? Черт!"

Это был телефон.

"Значит, они не хотят слышать о херефордширских церквях ... Нет?"

Телефон продолжал звонить.

"Прогулки по холмам " дайте им возможность совершать длительные прогулки по холмам, исследуя внутреннего человека. Ты не можешь двигаться ради чертовых банкиров в Сноудонии или Бен-Невисе, ради всего святого, и кататься на лыжах ".

Он больше не мог игнорировать телефонный звонок.

"Я внесу это в поле".

Это был Фентон, начавший с едкой, язвительной шутки о том, что нужно следить за часами. Ушел ли он после пятого удара? Он должен был вернуться, как можно скорее. Не было никаких извинений за время ночи, в которое его вызвали обратно. Он бросил Вики. Если бы он задержался подольше, она бы убила его или задрала юбку повыше. Он поехал в центр Лондона, наперерез потоку машин, направляющихся домой из театров и ресторанов. Он припарковался на двойной желтой, когда часы на Биг Бене отбили полночный бой.

Фентон показал ему единственный лист бумаги, отчет сержанта детективного отдела Особого отдела о рутинном наблюдении. Маркхэм знал Юсуфа Хана: новообращенный, фанатик "Хизб-ут-Тахрир", ученик шейха Амира Мухаммеда, уборщик в Ноттингемском университете, знал его так же хорошо, как знал сотню других из досье. Отчет был знакомой историей о провале. За целью следили, она была потеряна и не найдена снова. Пока за ним следили, прежде чем он потерялся, он был на прогулке по магазинам. Уборщица, без навыков, в университете забирала домой не больше 125 в неделю после остановок. Трехнедельная зарплата пропала в уличном магазине, наличными и из великодушия, потому что ботинки не подошли бы. И книга... В комнате Фентона была огромная карта на стене, от пола до потолка, которую оценил бы Монтгомери или, возможно, Веллингтон. Фентон использовал бильярдный кий, чтобы вести дело. Ее конец коснулся области, указанной в путеводителе, северный Саффолк, затем проткнул линию, где суша переходила в море, и остановился там. В путеводителе говорилось о "тупиковом месте", "дыре в одну улицу". Он держал в руке обычный отчет из Особого отдела и чувствовал ночной холод.

"На твоем месте, Джефф, я бы позвонил ей и отложил встречу в укромном уголке, чтобы не быть хронометристом". Фентон ухмыльнулся.

"Иди на работу, потому что

Я хочу, чтобы это было у меня на столе во время обеда: угроза, что это такое, откуда она исходит ".

Он сам сказал это: "Он сделал правильный выбор, если не хочет баллотироваться". Конец подсказки был рядом с названием деревни, которую мужчина не покинул бы, где дом был защищен только дверью с новым замком и старым засовом.

Ветер хлестал вокруг него и теребил его пальто. Он был один в темноте. Море плакало под ним, и он сидел на палубе далеко впереди огней мостика танкера. Ночные часы были драгоценны для него, когда он мог сбежать из вызывающей клаустрофобию каюты, которая при дневном свете была похожа на тюремную камеру, потому что ему сказали, что он не должен привлекать внимание экипажа. Он оставался там до наступления темноты, а затем выскользнул наружу, бесшумно проскользнул по тихим коридорам жилого блока и осторожно открыл водонепроницаемую дверь, которая вела на широкую палубу над резервуарами с сырой нефтью. Ночью, в темноте, с огромной пульсирующей силой под собой, он чувствовал силу своего народа и своего Бога.

Фрэнк Перри почти час шел мимо лужайки, вниз к затемненной лодочной верфи с мостками на сваях над речным илом, а затем по приподнятой тропинке к Нортмаршу.

Он был в том месте, где приливная река сливалась с внутренним водным массивом и медленно колышущимися зарослями тростника. Там был полумесяц и неглубокий свет на грядках. Тишина была нарушена только тогда, когда он потревожил лебедя, который с криком унесся прочь. Он репетировал, что он скажет, что он скажет ей, и он вылил пиво из своего мочевого пузыря в тихую воду у своих ног. Если бы они добились своего, Фентон и тот молодой человек, который ничего не сказал, тогда он, Мерил и ее мальчик к настоящему времени были бы обломками без корней. Может быть, они это было бы в отеле, или в военном лагере, или в пустом комплексе шале, который был свободен, потому что отдыхающие еще не приехали. Не за что было бы держаться, кроме ручек упакованных чемоданов, навсегда. Если бы он продвинул ее дальше, если бы они были сейчас в незнакомой постели, прислушиваясь к опасности в ночи, наедине, возможно, она осталась бы с ним на три месяца, год, но в конце концов ушла бы... Это был его дом, и ее дом, и дом ее сына, и он молился, бормоча, чтобы она поняла... Он остался бы там, где был в безопасности, где была она, где были его друзья и ее друзья... Он был пьян. Он выпил на две пинты больше, чем было нужно для него. Прошло так много времени с тех пор, как он был пьян, позапрошлое Рождество, огни на елке, Стивен в постели в окружении своих новых игрушек. Они распили бутылку виски, растянувшись на диване, положив ее голову ему на талию, и оставались там, пока бутылка не была допита, затем, хихикая, помогли друг другу подняться по лестнице. Он считал себя благословенным.

Но он мог так же ясно вспомнить, когда считал себя проклятым. Это была вторая ночь после того, как надзиратели поместили его в армейские казармы, и по его настоянию они разрешили ему один телефонный звонок. Они раздражались, жаловались, не оставили у него сомнений в том, что оказывают ему большое одолжение, и только один раз отбросили свод правил. Перри позвонил своему отцу. Каждый момент разговора был четко запечатлен в его памяти.

"Привет, папа, это Гэвин. Папа, пожалуйста, не перебивай меня и не задавай вопросов. И не пытайтесь отследить этот номер, потому что это ex-directory, и вы только зря потратите свое время. У меня возникли трудности за границей, и я меняю свою личность. Я больше не существую. У меня новое имя, и я начинаю новую жизнь. Я ушел из дома. Они не знают, где я. Я не смогу снова установить контакт. Это к лучшему. Если бы я приехал повидать тебя и маму, я бы подвергал опасности тебя не меньше, чем себя. Не думай обо мне плохо, пожалуйста. Были хорошие времена, и мы все должны цепляться за них. Я не знаю, что готовит будущее, но я никогда не забуду твою и мамину любовь ко мне. Прости меня, папа. Я больше не Гэвин. Он ушел. Береги себя, папа, и поцелуй маму за меня ". Он повесил трубку.

Охранники были вокруг него, и они холодно кивнули, когда он положил трубку, подразумевая, что он хорошо поработал, не потрудившись сказать об этом. Его отец никогда не говорил, была только тишина в его ушах. Это молчание на линии было моментом, когда он понял, что проклят... Он бы не ушел снова. Он слушал удаляющийся крик лебедя, наблюдал за его призрачностью над зарослями тростника и тихой водой и повернул к дому.

Его машина была припаркована перед домом. Он остановился возле нее, затем присел и нащупал пальцами потайное место над передним колесом в поисках пакетика сахара.

"Есть плоская? У тебя прокол?"

Джерри Броутон стоял в дверях своего дома, держа на руках своего кота, злобного маленького зверька, который убивал певчих птиц. Его сосед всегда тушил его последним делом на ночь.

Он солгал: "Думал, у меня была ложная тревога".

Кошка была брошена и убежала под покровом темноты. Броутон спросил: "С тобой все в порядке?" Ты сам на себя не похож последние несколько дней, Фрэнк."

"Разве нет?" Он выпрямился и стер грязь с рук.

"То, что я хотел сказать, и Мэри, если что-то не так, и мы можем помочь, тебе стоит только крикнуть".

"Неужели я так плохо выгляжу?"

"Ты сказал это, шеф. Довольно гротескно. Просто кричи, для этого и существуют соседи ".

"Спасибо, Джерри, я буду помнить, что вы очень добры, вы оба. Я ценю это ".

Он вошел внутрь, запер дверь и задвинул засов. Он лег спать, один, спиной к ней, холодный. Он скажет ей утром. Это могло подождать до тех пор.

Глава четвертая.

Они шли по пляжу, их ступни хрустели по отшлифованным камням из красного агата, матового кварца и розового гранита, а также по гальке из цистерина, сланца и торридонской породы, а также по разбитым раковинам морских гребешков, моллюсков и мидий. Он не заговорил, пока они не остались совсем одни, вдали от пары зимних рыболовов с берега, их длинные удочки опирались на треугольники неуклюжих ног, вдали от женщины и ее малыша, которые бросали плоские камешки, которые отскакивали, а затем погружались в первую волну, и вдали от вида их деревни за морским барьером из поднятых подвижных скал, вдали от мира. Он сказал ей в доме на зеленой, что готов поговорить. Она сделала два коротких телефонных звонка, чтобы отменить свои утренние обязательства, и она видела, как ее сын Стивен, стремясь к какой-то свободе, садился в машину Карстерса. Они шли вместе, но они были порознь. Ее руки были глубоко засунуты в карманы пальто, как будто она намеревалась помешать ему взять ее пальцы в свои.

Перри не стал обходить ее стороной. В этом не было ни деликатности, ни утонченности. Было бы добрее к ней, если бы он подходил к этому медленно, но доброта не была в его сценарии. Он хотел сбросить с себя груз обмана.

"Ты говоришь неправду, и с каждым днем от нее все труднее отказаться. Ложь порождает собственную жизнь. Получается так, что ложь становится правдой. Тебе становится комфортно с этим, даже если ты боишься момента, когда ложь будет раскрыта. Вначале лгать легко, но постепенно это становится все большим и большим адом, который ты несешь в себе ". Он остановился, уставился на камни и ракушки у себя под ногами, затем продолжил.

"Фрэнк Перри - мошенник, его не существует. Женщина дала мне это имя. Она спросила, все ли в порядке для меня, и я сказал, что мне все равно. У меня было новое имя, новые номера, новая жизнь. Это было для того, чтобы отгородиться от прошлого ..."

Он хотел дотянуться до нее, сократить разрыв между ними. Она была бледна от шока, ни разу не взглянула на него. Волны рядом с ними разбивались о гальку и выбрасывались на песок.

"Все, что я говорю тебе сейчас, - правда. Меня зовут Гэвин Хьюз. Гэвин Хьюз, до этой недели, был мертв и похоронен. Он умер, чтобы Фрэнк Перри мог выжить, был похоронен для моей защиты. Гэвин Хьюз был любителем приключений, всеобщим другом, хорошим парнем, умеющим веселиться и с удовольствием общаться. У Гэвина Хьюза была жена, и, возможно, она видела его насквозь и росла из любви к нему, и у него был сын. У Гэвина Хьюза была работа, продажи и обязанности, и ему завидовали. Он был хорошим парнем, который завоевал доверие. Гэвин Хьюз подделал отчеты о продажах, предал всех тех, кто ему доверял, отправился продавать смесительные машины в Иран и отчитывался перед людьми из разведки. Все, что касалось Гэвина Хьюза, было ложью ..."

Сквозь завывание ветра и грохот разбивающихся о галечный берег волн слышались крики птиц на Южном болоте за морским барьером. Чайки и кроншнепы, вимблеры, кулики и авоськи кружились и ныряли. Она так и не подняла головы и не помогла ему.

"Машины предназначались для военного использования в Иране. Их экспорт для производства оружия и ракет был незаконным. Вся документация была ложью. Я предал свою компанию и своих коллег, а они не задавали вопросов, потому что книга заказов оставалась полной, а бонусы в конце года продолжали поступать. У меня были хорошие друзья в Иране, добрые, обычные, порядочные друзья, и я обманул их доверие, и дарил им подарки, и сажал их детей к себе на колени в их домах, и докладывал обо всем, что я узнал, сотрудникам разведки. Что-то было запланировано. Я не знаю, что, поскольку меня не было в списке "нужно знать", мне сказали, что для меня лучше, если я не буду знать. Был последний визит в Иран и последний разбор полетов в Лондоне, и связи были прерваны, как срез топором. Гэвин Хьюз умер ночью. Я вышел из своего дома с двумя чемоданами и был похоронен на следующее утро. Что бы ни было запланировано, исходя из предоставленной мной информации, смерть Гэвина Хьюза стала необходимостью. Это было для моей собственной защиты ".

На вершине стены за пляжем, куда никогда не доходило море, из камней росли разбросанные растения: стеклодув, морская лаванда, полынь и свекла. Поскольку он знал названия каждой составной части смесителей - шнеков, форсунок, кожухов торцевых пластин, лопастей с сердцевиной, уплотнений для продувки воздухом, - теперь он знал названия растений и камешков.

"То, что я сказал людям из разведки, было использовано в акции против иранцев. Считалось, что моя жизнь в опасности. Я сбежал, я бросил. В течение нескольких дней, не многих, я был как посылка, которую перемещали, посылка в сортировочном отделении, которую бросали между военными базами, конспиративными квартирами, пустыми отелями. Я оставил позади свою семью, свою работу, своих друзей, все, что я знал. И я начал снова, и я нашел тебя. С тобой я создал новый дом, новую семью, новых друзей... Мне было так чертовски одиноко до того, как ты пришел... Я никогда не возвращался. Я не говорил тебе, но два месяца назад я ездил навестить своего отца. Они сделали это обращение, которое они передают по радио, когда родитель умирает и потерял след ребенка. Представьте, что думали в больнице: старик болен, а его ребенок средних лет исчез из его жизни. Я говорил тебе, что у меня была деловая встреча. Он не умер, он заплакал, когда увидел меня, он назвал меня моим настоящим именем. Я не сказала ему, кто я и откуда. Я пришел домой к тебе, и ложь снова ожила. Я думал, ложь будет длиться вечно ..."

Он шел дальше, к далеким ярким маленьким очертаниям вытащенных на берег лодок, поднятых высоко на зиму. Прошло мгновение, прежде чем он понял, что она больше не стоит рядом с ним. Он обернулся. Она села на камни, где они провели линию на мокром песке, которая отмечала степень наступления прилива. Он вернулся и сел рядом с ней.

"Возьми расшифровку, плюнь, поковыряй в носу, помочись в углу. Все допустимо при условии, что вы взяли расшифровку ", - сказал Фентон.

Джефф Маркхэм ссутулился за своим столом.

Он провел ночь за своим рабочим столом, и голова у него разболелась настолько, что ему пришлось принять две таблетки парацетамола, запив их кофе из коридорного автомата. Его рот был грязным, носки воняли, и он нарушил домашнее правило: в ящике его стола не было ни одной чистой пары. Столкновение с электробритвой не помогло. Он был сбит с толку.

Фентон пришел в шесть, свежевымытый, следуя за уборщиками с их распылителями, пылесосами, швабрами и ведрами. Фентон спал не более четырех часов, и это не было заметно.

Подключение было сложным. Им нужна была защита голоса, и у них было два варианта. Он мог бы пойти на Воксхолл-бридж-Кросс и попросить агента ФБР посетить британское посольство в дипломатическом квартале Эр-Рияда, в нескольких минутах ходьбы от его собственного рабочего места, или он мог бы взять такси до Гросвенор-сквер, в отделение ФБР их лондонского посольства, и подключиться прямо к офису американца в столице Саудовской Аравии. Он решил путешествовать сам. Он был измотан. Он получил бы больше помощи от Гросвенор-сквер, чем от пересечения Воксхолл-Бридж.

"Стенограмма - это подотчетность, после которой ни одна из сторон не сможет сорваться с крючка", - сказал Фентон.

Что было больнее всего, Джефф Маркхэм спал, когда его супруг открыл дверь. По его часам, он проспал девять минут, внезапно проснувшись от негромкого сдавленного покашливания, донесшегося из-за двери. Он не спал всю ночь, играя в связь с небольшой сетью ночных дежурных офицеров в Лондоне, разговаривая, подталкивая, обмениваясь любезностями со Специальным отделом NDO, женщиной из Министерства иностранных дел и по делам Содружества и мужчиной на перекрестке Воксхолл-Бридж. В ту минуту, когда он погрузился в сон, его обнаружили. Это причиняло боль.

"А где фанатик, где его путеводитель? Его известные партнеры, где они?" Спросил Фентон хриплым голосом.

Всю ночь он искал эти ответы. Один в своем маленьком отгороженном участке, его глаза лишь изредка бросали взгляд на прикрепленный снимок Вики, он был с вложенным файлом на Юсуфа Хана и с основным файлом операции "Золото радуги". Исходное досье было конечным результатом самой дорогостоящей операции с точки зрения ресурсов и рабочей силы, в которой Маркхэм участвовал с момента своего возвращения из Ирландии. Радужным золотом было создание фронта расследования Организации Объединенных Наций, получившего пышное название: Комитет Организации Объединенных Наций по искоренению притеснений этнических меньшинств (исламских). Rainbow Gold открыла офисы в Нью-Йорке и Лондоне для UNCHEM (I). Были найдены ресурсы для аренды офисов и печатания литературы UNCHEM (I), а также для оплаты труда авторов корреспонденции и телефонных автоответчиков, рабочей силы для писателей и исследователей.

Те, кто знал об этом в Thames House, называли Rainbow Gold бездонным колодцем в бюджете филиала G (исламского), но вне пределов слышимости Барнаби Кокса, который был кормильцем операции. Это был единственный способ копнуть поглубже: проникнуть в исламское общество было чертовски практически невозможно. Религия, культура, ненависть мусульманских радикалов в Соединенном Королевстве не могли быть преодолены обычными испытанными процедурами. Исследователи, прошедшие проверку и нанятые, разнесли литературу по выбранным мечетям Великобритании, поговорили, выслушали, объяснили, что Rainbow Gold потребовалось три года ресурсов и рабочей силы, чтобы начать завоевывать доверие, и отчаянно много бюджета G Branch (Islamic). Так медленно, когда вода капала на камень и размывала лишайник, Rainbow Gold открыла маленькую дверь в мир радикалов. Они пытались с ирландцами, с Комитетом по правам человека для ирландцев в Великобритании - CHRIUK, но они были слишком умны, чтобы купиться на это.

Имя Юсуфа Хана, ранее Уинстона Саммерса, было изделием из Радужного золота, а имя шейха Амира Мухаммеда, духовного учителя Юсуфа Хана, было из УНЧЕМА (I). Фарида Ясмин (бывшая Глэдис Ева) Джонс, сообщница Юсуфа Хана, также была поймана на крючок УНЧЕМ (I). Маркхэму потребовалась вся ночь, между назойливыми телефонными звонками в Специальный отдел и другим офицерам, дежурившим по ночам, чтобы выяснить имя Фариды Ясмин Джонс. И когда он нашел это, волны усталости накрыли его, и он уснул.

Маркхэм сказал: "У СБ есть базовый лагерь недалеко от дома Юсуфа Хана. С тех пор, как они потеряли его, не было ни видимости, ни звука ".

"Типичный... Постарайся держать глаза открытыми, или ты хочешь, чтобы кровать передвинули?" Вместе с сарказмом был и огонек в глазах Фентона.

"Партнеры?"

"Только одна, женщина, я собираюсь попросить СБ установить за ней наблюдение".

"Их проигрыш?"

"Большого мальчика не было в Лондоне большую часть вчерашнего дня, мы забрали его в Бедфордский колледж, который финансируется из

Кум. Малыш был в посольстве весь день. Если вы мне понадобитесь, где вы будете, мистер Фентон?"

Отец Маркхэма каждый день ходил на работу в поношенном костюме, преследуемый страхом увольнения. Он проповедовал необходимость финансовой безопасности молодому Джеффу. На последнем курсе Ланкастерского университета, изучая современную историю, он пошел на день карьеры, посвященный молоку. Толпы студентов были самыми плотными вокруг киосков, предлагающих возможности получения высшего образования в British Airways, крупных бухгалтерских фирмах и Imperial Chemical Industries, но он избежал давки и пошел к витрине, посвященной государственной службе. Он сказал серьезной женщине, дежурившей там, выпалил шепотом, что хочет поступить в Службу безопасности. Казалось, что это предлагает выигрышную комбинацию работы на всю жизнь в сочетании с тайным азартом. Женщина не опустила его, просто заполнила его данные, и он продиктовал ей сотню слов для заявления о своем желании внести свой вклад в безопасность своей страны.

Он успешно сдал экзамен на государственную службу, и его вызвали на бесформенное собеседование в безымянном лондонском здании. Соседи рассказали его родителям, которые перешептывались через садовую ограду и на их улице, что им задавали вопросы о маленьком Джеффе. При положительной проверке скелетов обнаружено не было, потому что их не было. Его приняли. Он провел три года в качестве испытуемого и собачьего трупа, мучительно скучая перед экранами компьютеров, с редкими днями для обучения наблюдению и слежки за торговыми атташе Восточного блока по всему Лондону; все говорили, что станет лучше, когда закончится испытательный срок. Три года подобных разочарований на российском столе, но холодная война закончилась, и в команде была летаргия вчерашнего кризиса; все говорили, что ситуация улучшится, когда его переведут в Ирландию. За три года в Белфасте появилась интересная, а иногда и пугающая работа; все говорили, что ему следует дождаться повышения. Он вернулся из Ирландии и был переведен на исламский стол, а в Лондоне его зарплатная ведомость, казалось, с каждым месяцем становилась все меньше.

Исламский стол вряд ли можно было назвать средством защиты Королевства, и он составлял лишь треть от одержимости Ирландией и восточноевропейской культурой. Он встретил Вики. Они с Вики были помолвлены, и она нашла объявление в газете и убедила его пойти на это. Он еще не столкнулся с большой проблемой, когда сказать своим родителям, что он хочет пойти в службу безопасности и начать жизнь в нестабильном мире финансов. Они так трогательно гордились тем, что он сделал, потому что он никогда не говорил им о посредственности и бумажном тираже. Было бы жестоко разочаровывать их, говорить им, что ничто из того, что он делал, не имело значения и не влияло на жизнь человека. Он мог признать перемену в себе с тех пор, как подал заявление о приеме на работу. Он был воинственнее и смелее, и вполне готов был задавать прямые вопросы, от которых у Фентона поднялась бровь.

"Если это тебя касается, я буду в своей комнате договариваться о свиданиях за ланчем, я сниму с тебя скальп, если не будет полной расшифровки... Помните, что я сказал, молодой человек, о том, что мы вступаем в область непредсказуемости. Похоже, что все могло быть намного хуже, чем это ".

Огромные очертания танкера-левиафана, чудовищные в редеющем тумане, пересекались под прямым углом перед курсом парома. Она была огромной по сравнению с размерами закрывающегося автомобильного парома. Она взглянула на нее, увидела, как она снова сливается со стеной тумана, затем отвернулась. Чармейн, плывущая на пароме через Ла-Манш, разочарованная очередным романтическим тупиком, указала на точку в небе.

Птица низко пролетела над бурлящей массой моря, сразу за белым хлыстом носовой волны парома.

Неподходящий объект ее воображаемой привязанности пожал плечами.

"Просто чертова птица, что особенного в этой гребаной штуке? Давай, давай спускайся обратно..."

"Отвали", - сказала она и повернулась, чтобы понаблюдать за птицей.

Взмахи его крыльев должны были быть идеальными по своей симметрии. Шармейн наблюдала за этим сквозь пелену слез. Его правое крыло поднималось и опускалось устало, а левое хлопало сильнее, как будто для компенсации. Она была на верхней палубе, где, как она надеялась, любовь ее не найдет, и линия птичьего полета была под ней. Она не понимала, как у искалеченной птицы хватило сил совершить великий морской переход.

Это было внизу, рядом с ломающимися гребнями и пеной носовой волны. Птица упала, и когти, испуганные и вытянутые, всплескивали и скользили по воде. Она услышала его крик агонии и увидела отчаянное усилие подняться снова, чтобы выжить. Она не верила, что это может привести к выходу на берег. Если бы он снова упал, если бы вода покрыла его крылья... Она безудержно плакала. Паром быстро плыл дальше, и птица, даже когда она прищурилась, чтобы разглядеть ее, затерялась в прибрежной стене тумана.

"Остановись".

Водитель затормозил, затем снова пополз вперед.

"Сделай это. Остановка. Останови машину ".

Глаза водителя неуверенно блеснули, как будто от него требовали чего-то незаконного. Но он девять лет проработал на Дуэйна Литтелбаума и знал, что лучше не задавать вопросов. Он снова нажал на педаль тормоза, затем направил джип к обочине. Они были на улице Алима Торки, Дж.Б.Н. Абдуллы.

"Не смотри туда, куда смотрю я, Мэри-Эллен. Возьмите точку в другом направлении, зафиксируйте на ней. Не смотри".

Выглянув из своего окна, она выбрала точку, как было указано: телефонную контору в дальнем конце улицы Аль-Дахира. Он не сводил глаз с площади между центральной мечетью, Дворцом правосудия, большим сувенирным магазином и глинобитной крепостью Масмак. Все бывшие работники посольства называли это площадью для отбивных.

Там была приличная толпа. Слух распространился бы быстро. Об этом никогда не объявляли первым, но вида мужчин, выносящих пластиковые пакеты с опилками, было достаточно, чтобы собрать толпу. Он видел, как мужчину выбросило из задней части закрытого фургона. Он узнал заключенного и полковника рядом с ним. Он сомневался, что его посол сделал обещанные телефонные звонки или потрудился повысить свой ранг. На большом расстоянии он увидел затравленные, испуганные глаза заключенного и легкую походку полковника, как будто он собирался на пикник на пляже. Это была площадь, где собрались толпы, чтобы увидеть обезглавливание принцессы Мишааль и некоторых из тех фанатиков, захваченных после того, как они захватили Большую мечеть в Мекке. Это было место, где они обезглавили йеменских воров, пакистанских насильников и афганских наркоторговцев.

Он потерял из виду заключенного за стеной голов, и вместе с ним ушел последний шанс установить имя и лицо на следах. В здании Гувера никогда бы не поняли помощники директора, которые летали в Саудовскую Аравию не чаще двух раз в год, и кабинетные аналитики, которые никогда не покидали Вашингтон, почему ему было отказано в сотрудничестве. Он бесконечно диктовал отчеты, которые печатала Мэри Эллен, перечисляя саудовский обман и тщеславие, которые отказывали ему в сотрудничестве. По настоянию Мэри-Эллен они пошли купить новые рубашки, которые теперь положите завернутый в бумагу на пол джипа, между его ботинками. Он увидел телевизионную камеру, поднятую, чтобы лучше видеть, над головами меченосцев. Острие меча укололо бы основание позвоночника мужчины, и мгновенным рефлексом мужчины было бы вытянуть шею. Он увидел вспышку света, ракбан был высоко поднят, прежде чем он упал. Он услышал тихий стон множества голосов, прежде чем толпа начала редеть, а затем труп утащили. Другой мужчина держал голову за волосы. У них было бы признание, и оно лежало бы в деле; ублюдки играли бы в достоинство и не делились. Были разбросаны опилки из пластикового пакета.

Он сказал Мэри-Эллен, что ей больше не нужно заглядывать в телефонную контору, и велел водителю ехать обратно в посольство.

На его факсе было сообщение с просьбой предоставить его для безопасного подключения. Он взглянул на нее, ничего не почувствовав. Литтельбауму оставалось идти только по старым следам.

Она нарушила тишину. Она запрокинула голову, и ее каштановые волосы вспыхнули. Она яростно швырнула камень вперед, к линии прилива.

"Кто ты?"

"Я есть и буду Фрэнком Перри. Ты никогда не встречал Гэвина Хьюза. На этот раз я не убегаю ".

"Что они сказали?"

Она смотрела перед собой. Ее глаза были покрасневшими. Она позволила ему взять ее безвольную руку.

"За то, что я сделал, в результате моих действий иранцы убили бы Гэвина Хьюза. Он исчез, перестал существовать. Новое имя, новая личность, новый дом. За ним бы охотились, но следы высохли, были потеряны. Мне недостаточно доверяют, чтобы рассказать, как иранцы узнали мое новое имя. Что мне сказали, если у иранцев есть название, то, вероятно, у них есть местоположение, где я живу. Люди, которые приходили вчера, хотели, чтобы я съехал, предложили мне фургон для переезда, сказали, что, цитирую, "Есть признаки опасности". Но, я не собираюсь делать это снова, не убегать. Это мой дом, где ты и наши друзья. У меня нет сил на еще большую ложь. Я остаюсь... Это как будто я нарисовал линию на песке ".

"Но они эксперты. Они полицейские или люди из разведки. Разве они не знают, что лучше?"

"Что удобно, это то, что они знают, что для них дешевле и проще всего".

"И ты прав, а весь их опыт неправильный, ты это хочешь сказать?"

"Все, что они сделали, это прислали мне книгу о том, как быть разумным. Это не так уж плохо, иначе они сделали бы больше. Я знаю этих людей, ты - нет. Они ищут легкой прогулки..."

"А я?"

"Я не знаю, что это значит - говорить, что я останусь, ради тебя или Стивена. Я знаю, что это лучше, чем убегать. Я сделал это ".

"Мне больно, что ты скрывал от меня правду".

"Из-за страха потерять тебя..."

Море перед ними было серо-темным. Чайки кружили над ними, крича. Ее хватка на его руке усилилась, и их пальцы переплелись. и я сказал им, что мне причитается ".

Однажды раньше он попросил то, что, по его словам, ему причиталось. Через девять месяцев после того, как они расстались, за три месяца до того, как он встретил Мерил, измученный одиночеством своей жизни, он сел на поезд из Кройдона в центр Лондона и прошел вдоль реки к монолитному зданию на перекрестке Воксхолл-Бридж. Он дошел до ворот, был остановлен у стеклянного окна внешнего здания приемной и попросил о встрече с мисс Пенни Флауэрс. У него была назначена встреча? Он этого не сделал. Знал ли он, что невозможно было прийти с улицы и попросить о встрече с офицером? Он этого не сделал. Ему сказали, что для такого визита не существует процедуры. Он сказал: "Ты хочешь, чтобы я посидел здесь, пока ты не позовешь мисс Флауэрс?" Ты хочешь позвонить в полицию и попросить их увезти меня, а меня рассказать им, что я сделал и чего я хочу?" Звонок был сделан со стойки администратора, и через десять минут она была там.

Она была стройнее, чем он ее помнил, и казалась старше, чем в те пьянящие дни, когда она угощала его напитками и едой и заставляла чувствовать, что он что-то значит. Она привела его в комнату для допросов, усадила его, принесла ему стакан кофе и посмотрела на него с отвращением. Чего он хотел? Он хотел принадлежать. Хотел ли он больше денег? Он не хотел денег, но хотел почувствовать, что он был частью чего-то.

Хотел ли он, чтобы для него нашли работу? Он не хотел, чтобы ему нашли работу, но хотел испытывать некоторую гордость за то, что он сделал. Она посмотрела на него поверх пластикового стола и сказала: "Вам не место среди нас, мистер Перри. Ты не часть нас и никогда не будешь. В любой данный день в наших книгах есть пятьдесят таких людей, как вы, и когда они исчерпывают свою полезность, мы забываем о них. Вы в прошлом, мистер Перри." Она показала ему на дверь и сказала, что не ожидала увидеть его или услышать о нем снова, и он вышел на зимнее солнце, тем лучше для шестиминутного обмена мнениями.

Он пожал плечами, выпрямил спину и зашагал прочь. Он разорвал связь и поверил, что его зависимость от них прекратилась. Он сел на поезд обратно в Кройдон и добрался до библиотеки как раз вовремя, чтобы начать свой первый просмотр инженерных журналов на полках. Переворачивая страницы рекламных объявлений, он перебирал в уме возможности и планы на новую жизнь. За то, что он сделал, они были обязаны ему той новой жизнью, которую зажег ее отказ.

Ее глаза были закрыты. Его пальцы играли с кольцом, которое он ей подарил. Он не знал, что еще он мог сказать, и он ждал, что она скажет ему, уйдет она или останется.

Классификация: СЕКРЕТНАЯ Дата: 31 марта 1998 Субъект: Гэвин ХЬЮЗ (гражданин Великобритании) принял личность Фрэнка ПЕРРИ 2/94.

Стенограмма телефонного разговора (защищенного) между GM, отделением G, и Дуэйном Литтелбаумом, ФБР, Эр-Рияд.

Гроссмейстер: Здравствуйте, могу я поговорить, пожалуйста, с мистером Дуэйном Литтелбаумом?

ДЛ: Это он.

ГМ: Это Джеффри Маркхэм, отделение G британской службы безопасности.

ДЛ: Рад поговорить с вами, мистер Маркхэм. Чем я могу быть полезен? Гроссмейстер: Вы продюсировали имя Фрэнка Перри, я уверен, что вы занятой человек, я не буду отвлекаться.

ДЛ: Иногда занят, иногда не очень, у меня есть столько времени, сколько ты захочешь. Верно, я нашел имя Фрэнка Перри на листе бумаги, сожженном... У нас был рейд в Пустом квартале. Мы получили меньше, чем я надеялся. Я отправил сожженные кусочки бумаги в нашу лабораторию в Квантико, но за два месяца ни у кого не хватило любезности вернуться ко мне... Извини, я ворчу, такой уж сегодня день. Фрэнк Перри твой?

GM: Когда ваши люди нарисовали пробел в названии, оно было отправлено нам. У нас есть Фрэнк Перри.

ДЛ: Вы привлекли мое внимание, мистер Маркхэм.

Гроссмейстер: Фрэнк Перри - это личность, присвоенная мужчине после того, как стало известно, что его жизни угрожали иранские спецподразделения. Перри ранее был британским продавцом инженерных систем Гэвином Хьюзом. Что мне нужно знать... ДЛ: Вспомни еще раз это имя.

Гроссмейстер: Гэвин Хьюз.

ДЛ: [Ругательство] ГМ: То, что я говорил, мы занимаемся оценкой угрозы. Мне нужно знать, где было найдено это имя, в чьем распоряжении.

ДЛ: Ты обеспечил ему безопасность, конечно, ты обеспечил.

ГМ: Вообще-то, он дома.

ДЛ: Какой у него дом? Это Форт Нокс? У вас есть его дом в подвале Лондонского Тауэра?

ГМ: Мы предложили перевести его, но он отказался.

ДЛ: [Ругательство] Что ты ему сказал?

ГМ: Ему сказали, что у них есть его новое имя, что, вероятно, у них будет местоположение его нынешнего дома, что они могут прийти за ним... ДЛ: [Ругательство] Возможно? [Ругательство] ГМ: Пожалуйста, объясните.

ДЛ: Он приближается, он на своем [ругательном] пути, Бог знает, почему это заняло у него так много времени. Он лучший человек, альфа качества. Тебе лучше поверить в это, он приближается... Что ты сделал для него, для Перри! Хьюз? Вы окружили его подразделением морской пехоты? ГМ: Мы послали ему нашу синюю книгу.

ДЛ: Это Библия? Это шутка?

ГМ: Не шутка, своего рода Библия. Синяя книга - это руководство по личной безопасности, разумные меры предосторожности... ДЛ: [Ругательство] ГМ: Он должен заглядывать под свою машину, менять маршруты... То же, что и в любом руководстве ФБР.

ДЛ: Главный человек, когда-то у него было кодовое имя, о котором я слышал в Дахране, это было, в буквальном переводе, Наковальня. Мой словарь, это (открытая цитата) тяжелый железный блок, по которому ковают металлы во время ковки (конец цитаты) это запись ниже Anus это то же значение в саудовском арабском, где я это слышал, и имеет то же значение в персидском фарси. Люди, которые идут с ним, то, что я слышал, они считают его нерушимым. Для меня он жесткий человек. Прежде чем вы спросите, мистер Маркхэм, у меня нет его имени, и у меня нет его лица. То, что у меня есть, - это схема цифровых вызовов, которую нам не удалось расшифровать, но из которой мы получаем, когда компьютеру дается время поработать над ней, местоположения. Перед каждым ударом он отправляется в Аламут. Для него это духовно. Он был там чуть больше двух недель назад. Вот почему я говорю, что он придет. ГМ: Извините, что такое Аламут?

ДЛ: Ты знаешь о Ветусе де Монтании, Старике горы?

ГМ: Боюсь, что нет.

ДЛ: Ты знаешь о фидаинах?

ГМ: Нет, извините.

ДЛ: Итак, вы не знаете ни о Раймонде Втором из Триполии, ни о Конраде Монферратском. [Ругательство Вы не знаете, что было показано королю Генриху Шампанскому... Это об Аламуте. Если ты не знаешь об Аламуте, тогда, мой друг, ты лексплетивен] в своей оценке угрозы. [Пауза] Где вы находитесь, мистер Маркхэм?

GM: Отделение G, Темз-Хаус, Миллбэнк, Лондон почему? Сокращение - это поле

500.

ДЛ: Ты отвечаешь за безопасность этого парня?

ГМ: Кажется, я начинаю нагружать осла.

ДЛ: Скажите мне, если давление на него возрастет, сдастся ли Перри / Хьюз? Говоря словами из одного слога, если дерьма станет больше, примет ли он предложение о переселении?

ГМ: Я бы так не подумал. Он говорил о доме и о друзьях. Он сбежал однажды, говорит, что больше не будет. Почему?

ДЛ: Как мне связаться с тобой?

[ДЛ дан мой личный добавочный номер, личный номер факса. GM]

ДЛ: Я вернусь к тебе. О, мистер Маркхэм... Гроссмейстер: Да, мистер Литтелбаум.

ДЛ: Простите меня, и это не в моем стиле - покровительствовать, но, как мне кажется, вы находитесь в самом низу кучи. На вершине вашей кучи находятся ребята, которые знают, для чего была использована информация, предоставленная Гэвином Хьюзом по проекту в Бандар-Аббасе. Когда вам это скажут, я обещаю, вы будете в состоянии сделать очень справедливое предположение при оценке угрозы и вбить себе в голову Аламут. Могу ли я дать совет? Мой совет, поставьте какое-нибудь оборудование рядом с нашим другом... Я вернусь к тебе... Фентон прочитал стенограмму, и его ногти забеспокоились о своих усах. Его лоб был нахмурен, как будто его рассекло лезвие плуга.

Джефф Маркхэм стоял в комнате Фентона и смотрел на виниловый пол, затем на потолок, где после уборки не хватало паутины, затем на стены, на которых не было ничего, кроме таблицы отпусков для секции, затем на стол и фотографию семьи Фентона. Он думал, что расшифровка плохо читается: когда он печатал ее с кассеты, предоставленной ему людьми с Гросвенор-сквер, он думал, что выглядит плохо информированным придурком, ребенком в мире взрослых.

Фентон ходил взад-вперед со стенограммой.

Джефф Маркхэм выпалил: "Вы знаете об Аламуте?"

Фентон кивнул, как будто для любого, кто работает на исламском пути, знать об Аламуте было основным.

"И знаете ли вы, для чего была использована информация, предоставленная Перри / Хьюзом

Фентон покачал головой, не зная, да и не хотел знать.

"Что нам теперь делать?"

Прекратив насиловать свои усы, Фентон отложил страницы со стенограммой и поднял телефонную трубку. Он набрал номер своего личного помощника в приемной, назвал имя и добавочный номер суперинтенданта из Особого отдела, слегка прижал трубку к уху и стал ждать.

Маркхэм чувствовал себя таким усталым. Он хотел вернуться в свое личное пространство и подальше от комнаты Фентона, где, как он думал, было все веселье часовни морга. Он знавал плохие времена в Ирландии, когда груз ответственности, казалось, раздавливал его, но не знал этого раньше в Темз-Хаусе. В его сознании был образ Фрэнка Перри. Дерзкая, кровожадная, неуклюжая, упрямая, как лисица с детенышами глубоко в темноте, когда гончие и терьеры пришли на ее землю. В банке все было бы по-другому - моли Бога, чтобы на собеседовании у него получилось иначе и лучше. Когда он стоял у двери в той мрачной гостиной, глядя в окно на крыши и море, он не совсем верил, что угроза реальна. Он не мог вызвать в воображении образ человека, обладающего качеством альфа, приближающегося. Он направился к двери.

"Я буду за своим столом, мистер Фентон, у меня гора работы".

Фентон проигнорировал его и сказал суперинтенданту по телефону, что им следует встретиться, что им следует подумать об офицере охраны.

Гора Маркхэма была пропавшим мужчиной, который купил всепогодную одежду, которая ему не подходила, и путеводитель, и женщиной, которая оставила адрес, записанный в файле, без каких-либо данных о пересылке. Он позвонил Вики, сказал, что думает о своем интервью, сказал, что не знает, когда он внесет ясность, сказал, что это не его вина, ни чья-либо вина.

Звонок, раздавшийся, когда она работала на клавиатуре, отвлек ее. Она закончила запись, подняла трубку и услышала его голос.

Она была Глэдис Евой Джонс, единственной дочерью машиниста поезда из депо Дерби. Она была некрасивой девушкой, с плохим зрением, любовью к математике и отчаянным одиночеством. Ее школьные учителя, возможно, из жалости, уделили ей достаточно внимания, чтобы она получила место в Ноттингемском университете. Она цеплялась, как пиявка, за банды сокурсников и видела, какие усилия они прилагали, чтобы избегать ее. Однажды ночью, на втором курсе, напившись в баре "Юнион", они сказали ей, чтобы она "убиралась восвояси", потому что она была такой "чертовски скучной" и такой "чертовски уродливой". Она ушла в заброшенный лекционный зал, чтобы выплакать свои страдания. Она была девушкой, которую нашел уборщик афро-карибского происхождения, и она плакала у него на плече. Это был он, шесть лет назад, который водил ее на занятия к шейху Амиру Мухаммеду. Она выучила пять столпов веры: Шахаду, Намаз, Закят, Савм и Ха]]. Она процитировала слова: "Нет божества, кроме Бога. Мухаммед - апостол Бога". На последнем курсе университета она ходила на лекции в чаде или роу пуше. Она чувствовала защиту своей веры и уважение, которое она завоевала у единоверцев, и взяла имена Фанда и Ясмин. Ее степень была посредственной, но она знала, что это отражает предубеждение ее экзаменаторов. Многие потенциальные работодатели отказывали ей, но это отражало предвзятость руководства, которое проводило с ней собеседование, потому что она с гордостью носила своего чада или ее наставником был шейх Амир Мухаммад, ее друг Юсуф Хан, и она чувствовала себя в безопасности в мире врагов. Она не знала, что находится под пристальным наблюдением офицера разведки из иранского посольства.

Через три года после ее обращения, когда Юсуф Хан, казалось, отрекся от веры, отказался от молитвенных собраний шейха Амира Мухаммеда и покинул их маленькую группу, она была потрясена. В то время ее собственное послушание Вере было полным... Без дружбы Юсуфа хана ее собственная приверженность Вере постепенно ослабевала. У нее хватило ума осознать перемену, но она изо всех сил старалась игнорировать ослабление. Ночью, в одиночестве, она могла проанализировать изменчивую почву, на которой зиждилась ее вера. Она хотела иметь место для себя, хотела уважения. Сначала белая девушка была признанной новообращенной и находилась в центре внимания шейха, но в маленькую мечеть из красного кирпича пришли новообращенные, и она почувствовала, что больше не является центром внимания. Несмотря на это, Фарида Ясмин все еще была потрясена до глубины души, когда шейх, с Юсуфом Ханом, молча сидящим позади него, тихо сказал ей, что она могла бы наилучшим образом служить истинной религии, если бы она тоже, казалось, ушла от всего, что было драгоценным и обнадеживающим. Она не сомневалась в них, она была послушна их желаниям. Она чувствовала себя раздетой, запачканной, когда два года назад шла на собеседование на работу в Ноттингемскую страховую компанию, одетая в юбку и блузку, а не в черный чад, или Она каждый день в назначенное время читала молитвы в уединении своей новой кровати sit home и в туалете страховой компании, но комфорт мечети теперь был ей отказан.

Большую часть этих двух лет ее игнорировали; не было никакого контакта. Сначала она была просто несчастна, потом обиделась. Дружба с мечетью осталась в прошлом, а настоящее не принесло ей тепла, потому что она презирала других девушек, которые работали рядом с ней. Ей не было дано никаких объяснений ни того, почему ее завербовали в качестве "спящего", ни того, чего от нее будут ожидать в один прекрасный день, вплоть до шести недель назад. Вернувшись в свою однокомнатную квартиру после очередного дня рутинной работы в страховой компании, Юсуф Хан ждал ее на тротуаре. После того, как она позвонила в компанию и сообщила о тяжелой семейной утрате, они поехали на север, а на следующей неделе отправились на побережье Саффолка. Она не знала, кто поручил Юсуфу Хану связаться с ней, но, наконец, она почувствовала небольшую полезность. Фарида Ясмин, неизвестный солдат ислама, только что вернулась из туалета, когда у нее зазвонил телефон.

Она прятала свое лицо от других женщин, стучавших по клавишам. Девственница Фарида Ясмин всегда чувствовала, как ее щеки вспыхивают от удовольствия, когда он говорил с ней, потому что они делились секретом своей веры и секретом своей работы против врагов Бога.

"Скажи мне, что ты прав, и это не реально".

"Они пытаются напугать тебя... Если ты напуган, значит, ты уступчивый... Если ты уступчив, то для них это проще... Для них проще всего, когда ты бежишь ".

"Если бы это было по-настоящему, плохо, по-настоящему...?"

"Чего они хотят, так это удобства. Я стоял в своем углу, и они отступили. Из-за того, что они отступили, я не могу поверить, что это плохо на самом деле ".

"Что должно произойти?"

"Я не знаю. Когда я послал тебя, Боже, прости, я был нечестен - пришел мужчина, маленький мерзкий ублюдок. Он вошел в наш дом и огляделся, как будто задавался вопросом, какую цену он может получить за все, что для нас особенное. Он оставил брошюру о замках, засовах и системах сигнализации. Мы должны выбрать то, что хотим, и они будут подогнаны. Он дал мне брошюру со всем, что мы должны сделать, это как быть больным и перечислять все таблетки, которые ты должен принять, и как далеко ты должен идти пешком, что-то в этом роде. Каждое утро заглядывайте под машину с зеркалом, не устанавливайте закономерности при регулярных поездках, после наступления темноты зайдите в комнату и не включайте свет, пока не задернете шторы, поищите незнакомцев, наблюдающих за домом, и там будет кнопка тревоги. Ты должен сделать сетчатые занавески ..."

"Я ненавижу сетчатые занавески".

"Я сказал, что ты их ненавидел. Пожалуйста, Мерил, они должны быть у нас ".

"Почему?"

"Потому что..." потому что... " сетчатые занавески поглощают летящее стекло".

"Это не так уж много, Фрэнк, то, что мы должны сделать".

"Это то, что он сказал".

"Ты хочешь знать, что я думаю?"

"Я хочу знать, собираешься ли ты остаться".

"Вы воспитаны всегда верить полицейскому или должностному лицу. Я думаю, как вы сказали, это пугает, и они делают то, что им удобно. Ты убедил меня, Фрэнк. У них есть все полномочия, которые они хотят, и если бы это было действительно серьезно, я думаю, они бы не прислушались к тому, что ты сказал, они бы сместили тебя... Это и мой дом тоже ".

"И Стивена... Ты собираешься остаться?"

"Я не найду другого дома".

"Я не буду строить другой дом, только не другой дом, где есть любовь, где есть друзья".

"Я думаю, ты был прав, Фрэнк. Это было просто для того, чтобы напугать тебя, чтобы ты облегчил им задачу ".

"Ты собираешься остаться? Я сделаю все, что ты захочешь. Я могу сделать телефонный звонок. Я могу пригнать фургон для вывоза мусора сюда завтра, и мы сможем упаковать сумки. Никаких прощаний, ничего, уходи в темноте. Оставь всех, кто важен для нас, без объяснений. Бойся все часы бодрствования и не спи из-за страха. Не знакомься ни с кем снова, никогда, потому что ты будешь двигаться дальше, убегая, без корней. Я могу позвонить по телефону, и это произойдет, и это будет удобно для них... Что ты хочешь сделать?"

"Это наш дом... Если бы это было реально, они бы тебя тронули. Ты бы брыкался и кричал, но они бы тебя сдвинули ".

Ветер посвежел, и море хлестало по пляжным камням. Он хотел, так отчаянно, поверить ей. Поверить ей означало обрести мужество. Она держала его за руку.

Он был в своей каюте, когда шкипер принес ему его единственный ужин за день: тарелку риса и вареной баранины, миску вареных овощей с пряностями, яблоко и стакан фруктового сока.

Только у капитана был доступ в запертую каюту. Это было женское пространство с яркими декоративными занавесками, веселым тканым ковром и фотографиями на стенах с красивыми видами из дома. Жена капитана использовала каюту в качестве дневной комнаты, где она могла шить, читать и молиться вне поля зрения иранских офицеров и пакистанской команды.

Пока мастер говорил, он спокойно ел. Следующей ночью, в проливе, он покинет корабль. Он не торопился с едой, был спокоен, поскольку мастер снова повторил процедуры, которые будут использоваться. Он знал, что они были спланированы с дотошной тщательностью. В душной комнате на высоком уровне в Министерстве информации и безопасности ему рассказали о множестве людей, вовлеченных в выслеживание его цели, и о тщательности их работы. Ничто не было оставлено на волю случая.

Ему показали фотографии и рассказали о расписании. Это был путь его народа, и он был полностью уверен в плане, начертанном для него. Это была работа многих напряженных месяцев, и его собственной ролью было просто завершить ее. Позже, когда вокруг танкера сгущалась тьма, он снова проскальзывал по коридору и выходил на палубу, уходил подальше от огней мостика, сидел один и думал о своей жене, о возложенной на него миссии и о своем возвращении домой.

Покончив с едой, он вернул поднос хозяину, коротко поблагодарив его. Затем он сел в свое кресло и изучил увеличенную фотографию лица человека, которого он собирался убить. У него не было причин для страха, ему сказали, что этот человек был беззащитен.

Сержанту Биллу Дэвису следовало смотреть, как его сын играет в футбол. Но это был ужасный день, начавшийся в половине первого ночи, когда Лили сбросила с лестницы две подушки и одеяло и закричала на него, что он будет спать на диване, иначе она уйдет.

Четыре ужасных часа сна, затем из дома на юго-западе Лондона и через все чертовы транспортные потоки за пределы восточного Лондона. Наполовину проснувшийся, возбужденный до чертиков, он был в наихудшем из возможных настроений для съемок. Если бы он потерпел неудачу с "Глоком" и "Эйч энд Кей", не смог набрать необходимый балл, то он был бы на заднице в течение месяца, пока не появился следующий слот, с изъятием его личного оружия. Он до позднего вечера забывал сказать Лили, что у него есть место для стрельбы, что его не будет там, чтобы увидеть, как его старший сын, Дональд, играет центрального метельщика, и она кричала, что это стало последней каплей, что он больше женат на Бранче, чем на ней.

Он никогда не был первоклассным стрелком, достаточно хорош на "Хеклере и Кохе", не набирал необходимого результата, но он упал в первом же раунде из "Глока". Он был единственным в группе, кто потерпел неудачу с пистолетом. Они заставили бы его пройти через это во второй раз. Инструкторы хотели обойти его, желали, чтобы он показал лучший результат, а парни и девушки из машин вооруженного реагирования, статической защиты и Специальной группы сопровождения, все они болели за него, но в середине утра он снова потерпел неудачу. Инструкторы сказали ему выпить кофе в столовой, что они попробуют в последний раз перед обеденным перерывом. Если бы он потерпел неудачу в прошлый раз, тогда ему пришлось бы сдать пистолет, и до следующего шанса пришлось бы месяц сидеть за письменным столом. Если бы они узнали там, в офисе, о том, что Лили разбрасывала подушки внизу и кричала об уходе, это могло бы означать передачу пистолета навсегда, потому что они бы сказали, что его эмоциональная стабильность недоказана.

Он принял равнобедренную стойку, приготовившись к стрельбе двумя касаниями; ходьба по квадратам, замах для прицеливания, когда чертова мишень поворачивалась, положение обнаженного оружия и стрельба. Последний выстрел, 9-миллиметровая пуля, пришлась на линию круга мишени в форме фигуры, с расстояния десяти метров. Некоторые инструкторы говорили, что линия была неудачной, а некоторые говорили, что она была достаточно хорошей. Ему нужен был последний шанс, и они дали ему его. У него было тридцать семь попаданий из пятидесяти, абсолютный минимум. Отверстие от пули на линии спасло его... Он вспотел. Был один маленький ублюдок из машины вооруженного реагирования, высокомерный ублюдок, который набрал максимальное количество очков в первом раунде и который наблюдал за своей последней схваткой с ухмылкой... Черт бы побрал любого офицера охраны, если он не мог метко стрелять. Он играл с сэндвичем с беконом в столовой, его руки все еще дрожали, когда его позвали к телефону.

И день с Биллом Дэвисом еще не закончился. Суперинтендант хотел, чтобы он вернулся в Лондон, в филиал Скотленд-Ярда. В него бросили напильник. Ему дали два часа, чтобы переварить это; должно было пройти два дня. Он быстро прочитал это: "Методы иранского терроризма (Европа)", когда он должен был быть на линии соприкосновения, наблюдая за своим сыном. Затем они бросили ему досье директора и дали ему тридцать минут, когда должен был пройти целый день. И когда он должен был быть в цветочном киоске на вокзале Виктория, покупая самый большой букет миротворца, который они могли собрать, он был со своим подписанным полномочием в оружейном складе в подвале, доставая аптечку, "Глок", боеприпасы к "Глоку" и более тяжелую огневую мощь. И не было бы звонка в ресторан, чтобы зарезервировать столик в углу с зажженными свечами.

Кроваво-ужасный день подходил к концу, когда он ехал по узкой прямой дороге в деревню на северном побережье Саффолка.

Он сел на бетонно-металлическую скамейку на лужайке. Позже он найдет гостиницу типа "постель и завтрак", но не раньше, чем впитает запах, темп и привычки деревни. Он сидел на скамейке со сложенным плащом на коленях и "Глоком" в наплечной кобуре под пиджаком, когда за окном забрезжил его день. Кроваво-ужасные дни сопровождали работу офицера охраны и были обычным явлением в жизни детектива-сержанта Билла Дэвиса.

Фрэнк и Мерил вернулись в деревню, когда сгустились сумерки.

Его рука была на ее бедре, а ее ладонь - на его талии. Они прижались друг к другу на пляже, прежде чем повернуть домой. Винс, возвращаясь в деревню на своем фургоне, увидел их и заиграл хриплыми фанфарами на своем клаксоне. Это было так, как если бы они были молодыми, влюбленными, и им было все равно, кто их увидит. Гусси, возвращаясь на велосипеде, вонючий, из свинарника, по-волчьи присвистнул.

Они прошли мимо коттеджа Роуз и темных, безжизненных окон за вывеской "продается". Перри думал, что пройдет совсем немного времени, прежде чем там вспыхнут огни, как новый рассвет для новой семьи. Может быть, появился бы новый парень, с которым можно было бы выпить в пабе, новый друг для Мерил, новые дети для Стивена, с которыми можно было бы связываться. Не то чтобы у них с Мерил было мало друзей, и именно поэтому они остались. В коттедже было холодно и неприветливо, и он поторопил ее продолжить.

Они продолжали поддерживать контакт. Доминик, грустный и веселый, слегка приподнял брови и состроил легкую гримасу, закрывая свой магазин на день. Ложь была мертва. Мимо них прошел викарий, мистер Хакетт, приподнял фуражку и улыбнулся. Он держал ее, она держала его, потому что они нуждались друг в друге и им больше некуда было бежать. Они добрались до дома и протиснулись через ворота, потому что ни один из них не хотел отпускать другого.

На скамейке на лужайке сидел мужчина. Он был похож на продавца, убивающего время перед очередным холодным звонком.

На кухне, в окружении своих школьных учебников, Стивен увидел, как они вошли, и в его глазах вспыхнул свет. Яд исчез. Это был их дом, их замок. Перри убедил ее, что они только пытались напугать его, чтобы им было легче, и что опасность не была реальной. На кухне, на глазах у Стивена, он поцеловал ее.

Когда-то в Ньюбери его жена жаловалась всем, кто соглашался слушать, что ее муж не замечает женщин. В поездках и в офисе он никогда не баловался, потому что работа поглощала его целиком. В тот первый раз, когда он встретил Мерил, когда он пытался вернуть какую-то цель в свое существование, он заметил в ней поврежденную родственную душу. Снимая свое пальто с крючка в приемной, где она сидела, он увидел ее одиночество. Это было в ее глазах и измученных заботами губах, и он выпалил, что, поскольку он, возможно, вернется несколько раз, они с таким же успехом можно было бы узнать друг друга получше, и он пригласил ее выпить. Она колебалась, и он извинился за свою дерзость, а затем она сказала, что есть время для короткой встречи, когда работы закроются на день. Их первая выпивка и попытки найти общий язык сделали их похожими на пару на первом собрании клуба одиночек. Это была странная химия, высокопарный разговор, но каждый осознавал уязвленное одиночество другого. Последовали ужины и поцелуи в щеку, и они оба поняли, что им нужен другой , чтобы заложить какой-то фундамент в их жизни. Они вместе купили дом на зеленой, обставили его мебелью и переехали. В первую ночь там, с ветром в окнах и Стивеном в соседней комнате, они спали вместе и любили друг друга.

Оба с самого начала приняли, что их предыдущие жизни таили в себе секреты. Были установлены основные правила: никаких расследований, никаких допросов. Она не спросила, откуда он родом, почему у него нет юбилеев, никто из родственников не присылает ему открыток и писем. Он не расспрашивал ее об отце Стивена. Они похоронили свое прошлое под своим новым счастьем и взаимной зависимостью. Он мог оправдать перед самим собой отгороженные области своей жизни. Он был другим человеком. Если бы кто-нибудь из старого офиса в Ньюбери, бывшего коллеги Гэвина Хьюза, встретил Фрэнка Перри, они бы его не узнали. Но прошлое, казалось, теперь проносилось вокруг него, и он задавался вопросом, была ли старая ложь заменена новой.

На закате дня, собираясь принести из гостиной книгу рассказов для Стивена, он остановился и выглянул в окно. Мужчина в костюме, незнакомец, с плащом, свободно лежащим на коленях, неподвижно сидел на скамейке на лужайке.

Глава пятая.

Дверь открылась, и он показал свое удостоверение. В лучшие времена Лили сказала бы, что это была отвратительная фотография, которая не отдавала ему должного; в то утро, как ни крути, она бы сказала, что это польстило ему. Он был высоким, без лишнего веса, с бледным лицом и щеками, втянутыми под костями. Его нос и подбородок были слишком выдающимися, его волосы были темными, коротко подстриженными, а его светло-голубые глаза были доминирующими. Он быстро сказал: "Доброе утро, мистер Перри. Я детектив-сержант Билл Дэвис."

Он мог слышать детские и женские голоса в глубине дома. Он увидел, как челюсть Перри отвисла, а затем напряглась. Никогда не было подходящего времени для начала процесса защиты. Он думал о себе как о тени, отбрасываемой на жизнь директора; он мог бы прийти ближе к вечеру, когда семья готовилась к ужину и смотрела телевизор, или вечером, когда они готовились ко сну, или ранним утром, когда они начинали день за завтраком, но никогда не было лучшего времени, чтобы появиться на пороге незнакомца.

"Они звонили тебе прошлой ночью, да? Извините, это должен был быть дежурный офицер, но мой начальник пытался дозвониться до вас днем, а вас не было дома. Прости, что все так получилось ".

Да поможет Бог любому, кого вызовет ночной дежурный офицер, начальник, суперинтендант, был бы знаком с тактом, мог бы продумать, что следует сказать, и, конечно, у него было бы досье, чтобы диктовать свой тон. Но не NDO. Это было бы прямолинейно и по существу, как звали офицера охраны, во сколько он прибывал и спокойной ночи.

Перри повернулся, посмотрел назад, в сторону кухонной двери и голосов.

Дэвис уверенно сказал: "Просто отправляешь парня в школу? Это Стивен, сын миссис Перри, верно? Если вы не хотите, чтобы я был рядом в данный момент, это не проблема, мистер Перри. Я могу подождать, пока он отправится в путь, и тогда мы займемся делом. У меня здесь моя машина, я могу посидеть там ".

Все дело было в том, чтобы правильно начать. Это не сработало, если директор отказался сотрудничать с сотрудником охраны. Ему нужно было с самого начала задавать тон в отношениях. Нет необходимости вмешиваться, нарушать семейный распорядок, раздражать их, а затем налаживать отношения из-за затянувшейся горечи. По его опыту, большинство директоров были напуганы до полусмерти, когда он впервые пришел к ним домой. С женщинами было хуже, а дети были большой проблемой, всегда головной болью. Лучше идти осторожно. Если бы его начальник позвонил, там было бы несколько крохотных подробностей о том, почему угроза усилилась, но от ночного дежурного офицера не было бы ничего. Директорам школ никогда не давали полной картины, даже высокопоставленным лицам в правительстве, тем более судьям и администраторам государственных учреждений, а этот директор, Перри, был всего лишь гражданским лицом с прошлым, и он не хотел вдаваться в подробности. Угроза не была предметом для дискуссий.

Он работал допоздна в своей комнате в отеле типа "постель и завтрак" и рано утром, перед завтраком, над файлом и the village. У него был список избирателей, крупномасштабная карта, на которой был показан каждый дом, подборки досье полиции и местных властей на жителей, и он написал имена напротив домов. Только один объект недвижимости, в настоящее время выставленный на продажу, был незанят. Переварив эту массу информации, он составил план того, как они будут работать вместе, он и директор.

"Я буду в своей машине, мистер Перри".

Перри сказал тихим голосом: "Моя жена знает, мальчик нет".

"Это не проблема. Мы дадим ему уйти в школу, а потом поговорим ".

"Его заберут, по школьной программе, примерно через пять минут".

"Вы знаете, где меня найти, мистер Перри".

Из кухни, от женщины, донесся крик о том, что дверь открыта. Кто там был? Перри повернулся и прокричал в глубину дома, что он не задержится ни на минуту. На его лице было выражение неповиновения; обычно так начинали руководители.

"Увидимся через несколько минут, Билл..."

"Детектив-сержант или мистер Дэвис, пожалуйста, а вы мистер Перри, а ваша жена миссис Перри, так у нас принято". Он сказал это резко, холодно. В этой работе не требовалось фамильярности. То, что они сказали во дворе, в подразделении охраны СБ, подходит слишком близко, и директор начинает устраивать шоу. Этого бы не случилось с директором школы Билла Дэвиса. У него была работа, которую нужно было выполнять, он был наемным работником, и ни черта не имело значения, нравится ему этот человек или нет. Позже он расскажет ему о рабочих и техниках, которые к позднему утру будут ползать вокруг дома, взбираться по стенам, по комнатам, в саду. Мягкого способа начать не было.

"Соседи не знают".

"Нет причин, почему они должны, мы привыкли к осмотрительности. Чем меньше они знают, тем лучше ".

Перри нахмурился. Он мгновение обдумывал вопрос, затем поторопился с ним.

"Ты вооружен?"

"Конечно".

"Ситуация стала хуже?"

"Порог - не то место, чтобы обсуждать это. Когда будешь готов, подойди и вытащи меня из машины ".

Дверь за ним закрылась. Конечно, он был чертовски вооружен. Перри сказал бы все смелые вещи, когда люди из "Темз Хаус" пришли с визитом и были отвергнуты. Теперь он понял бы, куда привели его смелые поступки.

Дэвис сидел в своей машине. У него был хороший вид на дом и зелень перед ним, дорогу и дома на дальней стороне дома, море. Машина была из бассейна. Он выглядел как любой другой Vauxhall, продаваемый для автопарка компании, но в нем была большая рация с предустановленной консолью, соединяющей Davies с операционным центром SB, огнетушитель и коробка со всеми необходимыми средствами первой помощи. В металлическом контейнере, до которого можно было добраться, подняв центральный подлокотник заднего сиденья, находился компактный футляр с пулеметом "Хеклер и Кох" с патронами и магазинами и дюжиной газовых гранат CS. В багажнике был прицел с усилителем изображения для

H &K, монокулярный ночной прицел, пуленепробиваемый квадрат из армированного материала, который они называли баллистическим одеялом, противогазы и телевизионный монитор с кабелями и гарнитурой.

Билл Дэвис ждал. У его ног стояла коробка для завтрака, которую миссис Фейрбразер дала ему в отеле типа "постель и завтрак", и его термос, в который она налила черного кофе без сахара. Он снял наплечную кобуру, оставил ее запертой в сумке в комнате, взял кобуру на поясном ремне и положил мелочь в карман пиджака; вес в кармане был таким, что пиджак решительно сдвигался назад, если ему приходилось быстро доставать оружие. Он видел, как сосед уходил на работу со своей женой, как они торопливо выходили из своего обветшалого кирпичного дома, прежде чем остановиться и посмотреть на него, когда он садился в машину. Наконец, ребенок выбежал из дома и сел в машину.

С порога Перри помахал ему, приглашая войти. У Дэвиса, конечно, был наметанный глаз на описания: Перри был среднего роста, среднего телосложения, со светлыми волосами и лицом без особых отличительных черт. Он был обычным и ничем не примечательным человеком, которого легко не заметить в толпе.

Он не торопился, поправил галстук и проверил в зеркале, в порядке ли его прическа, затем поднялся со своего места. Он не спешил. Он был там не для того, чтобы быть на побегушках у директора. "Глок" в поясной кобуре прижимался к его бедру, когда он шел к двери. Он устанавливал правила, начинал так, как собирался продолжать. Он вошел внутрь.

Перри тихо сказал: "Я сказал своей жене, что угроза не была реальной".

"Тогда вам придется немного объяснить, сэр".

Когда звук двигателя изменился, он спал. Он пошевелился на жесткой двухъярусной кровати, снова закрыл глаза, осознавая, как качается цистерна. Затем он вытер глаза, отдернул занавеску в цветочек и заглянул в иллюминатор. За морем с белыми крапинками на горизонте виднелась темная земля, коричневые скалы, пожелтевшие поля и серые городские здания. В море, вздымаемая волнами, была маленькая лодка, ее синий корпус то терялся, то находился, когда брызги разбивались о ярко-оранжевую надстройку. Маленькая лодка приблизилась к танкеру. Он проснулся, он вспомнил.

Танкер замедлил ход, чтобы дать возможность катеру пилота поравняться с ним, развернувшись, чтобы укрыть его от порывов ветра. Он прижался лицом к потрепанному стеклу иллюминатора и наблюдал, пока катер не оказался под отвесной стеной борта танкера. Он представил, как пилот перепрыгивает через водную гладь с палубы своей лодки на веревочную лестницу, спускающуюся с нижней части закрепленных ступеней, и если пилот поскользнется... Ночью, когда он упадет за борт, его Бог защитит его. Из своего иллюминатора он не мог видеть, как пилот поднялся на борт, но он видел, как маленькая лодка оторвалась от берега и на скорости направилась обратно к земле. Он почувствовал поворот танкера и услышал пульсирующую мощность, когда двигатели вновь набрали крейсерскую скорость. К тому времени, когда судно, управляемое лоцманом на мостике вместе с капитаном, вновь вошло в северную полосу схемы разделения движения в Ла-Манше, он снова спал. Ему нужно было поспать, потому что он не знал, когда в следующий раз у него будет такая возможность. Он спал, пока будильник на его часах не будил его в полдень, затем молился, затем снова спал до полудня, затем молился, затем снова спал до сумерек, затем молился, затем готовился.

"Они купились на это, я в это не верю, но это разрешено". Верная Мэри-Эллен оторвала бумагу от факсимильной ленты.

"Это просто невероятно. Они проглотили это. Ты получил разрешение, сегодня вечером ты на "птице свободы"." Она положила лист бумаги перед ним.

"У тебя достаточно носков?"

Специальный агент ФБР (Эр-Рияд) и его личный помощник сели рядом друг с другом и составили список того, что ему следует взять с собой и что ему может понадобиться купить в магазине посольства. Она записала и подчеркнула названия таблеток от его проблем с кровяным давлением.

Когда список был завершен, она забронировала билет на самолет.

"Разрешение выдается на неделю, это нормально? Забронировать тебя обратно через неделю?"

Он согласно кивнул.

Она продолжала болтать: "Не беспокойся обо мне. Со мной все будет в порядке. Буду рад снова видеть тебя в течение недели. Мы отстаем со счетами, подшивкой документов, все это может просто привести к зачистке помещения. Я отлично проведу здесь время ".

Но он почти не слушал. Дуэйн Литтелбаум не стал бы останавливаться, чтобы подумать, сможет ли его личный помощник справиться с неделей его отсутствия. Его жена Эстер находилась в западной Айове, между Аудобоном, который был его домом, и Харлан-Вэлли, где она выросла. Она была в мире крупного рогатого скота и кукурузы, вырастила двух дочерей, а он не жил с ней, как следует, всего несколько месяцев, не дотянув до двадцати одного года. Казалось, это не имело значения ни для него, ни для нее. Он возвращался домой, в придорожный дом между Аудобоном и Харлан-Вэлли, каждый отпуск, который ему давали, и каждое Рождество. Он писал своей жене каждые выходные, что он в отъезде и никогда не забывает о дне рождения. Это был разрозненный брак, но он остался жив.

Он прожил свою жизнь ради изучения Ирана.

Те, кто его не знал, сотрудники посольства, которые проходили мимо него в коридорах или видели его на парковке или на приемах посла, сочли бы его ученым, эксцентричным и мягким. Они были бы неправы. Он играл в опасную игру по борьбе с терроризмом. Это была уединенная жизнь, основанная на работе, где жертвы не имели большого значения, где первостепенным требованием была победа.

У Дуэйна Литтелбаума была легкая, подпрыгивающая походка, когда он вышел из своего кабинета и пошел дальше по коридору, весело похлопав по руке морского пехотинца у решетки. Его походка была почти скачущей от удовольствия.

Целью его жизни на протяжении всех двадцати лет было вложить неопровержимый довод в руки иранца. Если бы представился шанс, он действовал бы с безжалостностью, непризнанной теми, кто плохо его знал.

Его палец завис над именами, которые он написал в своем блокноте. Фентон стоял над ним.

Джефф Маркхэм продекламировал: "Юсуф Хан исчез с лица земли. SB усилили "Ноттингем" из Манчестера и Лидса, но у них нет его. Он не был дома с тех пор, как потерялся, и не появлялся на работе. Единственный сотрудник, которого мы перечислили, - это Фарида Ясмин Джонс, новообращенная, но это проблема, потому что она бросила учебу, сейчас не ходит в мечеть и встала с постели. Я не могу отследить ее счета за электричество, телефон и газ по новому адресу, как будто это намеренно заметает следы, что для меня одновременно интересно и тревожно. Офицер охраны, назначенный Перри, не перезвонил своему координатору. Это медленный улов ".

"Продолжайте давить, продолжайте пинать бездельников. Я буду на ланче ".

Он прикусил язык за гранью дерзости.

"Это здорово, наслаждайся этим".

Фентон ухмыльнулся.

"Я сделаю. Нужно войти в курс дела. У меня хорошее предчувствие насчет этого. У меня такое чувство, что в моей воде это может быть даже захватывающе. Я готовлюсь к переходу к кривой обучения ".

Его начальник был переведен из Чехии! Словацкий, румынский / болгарский отдел всего четырнадцать месяцев назад, и именно поэтому Кокс смог без особых усилий добиться повышения над ним. Маркхэм думал, что Фентон должен был пройти свой путь обучения год назад. Он перешагнул через край.

"Я уверен, что мистеру Перри было бы приятно услышать, что он вносит немного оживления".

"Ты хочешь чего-нибудь добиться от этой работы? Мой совет, выдержи удар ".

"Я буду здесь".

"Где я ожидал, что ты будешь".

Маркхэм не поднял глаз. Фентон направлялся к двери, радостно насвистывая, и он собрался с духом.

"Мистер Фентон."

Свист прекратился.

"Мистер Фентон, я знаю, что мы живем в непредсказуемые времена, но мне нужно выйти завтра днем, к часу дня, быть где-то на час. "

Фентон, должно быть, смотрел на фотографию Вики на своей стене, ту, где она была в короткой юбке. Он спросил: "Хочешь, я тебя немного обниму, чтобы видеть весь день?"

"Мне полагается час на ланч, мистер Фентон". Вики растерзала бы его, если бы он не наступил. Он упрямо сказал: "Я не обязан работать всю ночь напролет, но я работал".

"Когти не нужны, Джефф. Если ты можешь быть свободным, то ты будешь".

"Извините, мистер Фентон, это не "если". Мне нужно уехать отсюда завтра к часу дня ".

"Наблюдение за часами, Джефф, не соответствует идеалу обслуживания. Может быть, в банке все в порядке ... но секретная работа, работа в службе безопасности, плохо сочетается в постели с циферблатом часов

Фентон исчез. Джефф Маркхэм сел за консоль и набрал текст гигантского формата, затем распечатал его. Он достал из ящика рулон клейкой ленты и приклеил бумагу снаружи к своей двери.

"Этот проект настолько СЕКРЕТНЫЙ, что даже я НЕ ЗНАЮ, что я делаю".

Директор и его жена были подавлены и скрылись из виду, когда прибыл фургон с мужчинами из Лондона. Дэвис выскочил из своей машины им навстречу. Он повел бригадира по узкой дорожке сбоку от дома и показал ему сад за домом, фасад из старого камня, и дал ему набросанный им эскизный план планировки участка и его интерьера.

Еще двое мужчин были теперь впереди, выгружая кабели и коробки из фургона и отцепляя страховочные тросы от его крыши. Теперь у него был свой ключ от входной двери, и он провел бригадира внутрь. Он оставлял кухню, где директор был со своей женой, напоследок. Мастер не вытер ботинки и оставил след из мокрой земли вокруг помещений. Они обошли дом, и прораб, ни разу не понизив голоса, обсуждал дуги наблюдения для камер и направление инфракрасных лучей, а также через какие верхние оконные рамы они будут просверливать отверстия для кабелей, и какие окна и двери на первом этаже следует запереть. Они пришли на кухню последними. Она сидела к ним спиной, не обращая на них внимания. Перри попытался завязать светскую беседу, но бригадир проигнорировал его. Обычно так было, когда была включена передача, и не было простого способа преодолеть шок.

Снаружи заскрипела лестница, когда ее выдвигали. Кухонное окно потемнело, когда тело мужчины опустилось на нижнюю ступеньку, чтобы проверить ее надежность. Жена опустила голову, а перед ней лежал наполовину съеденный обед.

Перри сказал: "Я думал, у меня есть выбор в пользу новых замков".

"Это немного больше, чем замки, мистер Перри. Это камеры, инфракрасные и переключающие провода и ..." "Что происходит?"

Они всегда были хуже, агрессивнее в присутствии леди, как будто чувствовали необходимость проявить твердость и притвориться, что они главные. Директор больше не отвечал за свой дом и, конечно, не за свою жизнь.

"Я не могу сказать вам, мистер Перри, потому что я не знаю, а если бы и знал, то не смог бы вам сказать".

Он вышел на улицу. Шел небольшой дождь, и небо угрожало еще больше. Другая лестница была приставлена к передней стене, кабели танцевали, когда их разматывали. Электрическая дрель со свистом пробивала древесину верхней оконной рамы. В обязанности детектива-сержанта не входило испытывать сочувствие, но уже сейчас, в их доме, их жизни подвергались насилию, и это было только начало.

Впоследствии нашлись бы те, кто сказал бы, что это была Война за живот Фентона. Это были бюрократы первого этажа (Административные счета подотрасли), которым было поручено изучать расходные квитанции и счета за развлечения. Пять счетов за неделю на расходы и развлечения, переданные главой секции 2, филиал G, и написанное от руки требование о возмещении. После завершения дела они позвонили бы за объяснениями и получили бы лишь самую смутную информацию о том, что произошло, что было поставлено на карту и чем это закончилось.

Гарри Фентон предпочел бы пройтись по гвоздям, а не отправиться на Воксхолл-Бридж-кросс с приглашением Пенни Флауэрс присоединиться к нему за ланчем. Он говорил это тому, кто готов был слушать, достаточно часто, что Секретная разведывательная служба относилась к Службе безопасности как к низшим существам. Он не пошел бы с пустыми руками к мисс Флауэрс за помощью и информацией. Итак, первым шагом на пути к его обучению было предложить хорошую еду старшему аналитику по Ближнему Востоку (терроризму) из отдела исследований иностранных дел и Содружества. Они сделали заказ, и затем она запустила.

"Иран в движении. Не верьте всему тому мусору, который американцы распространяют о темной, запятнанной кровью руке, исламской и иранской, стоящей за каждой порочной маленькой партизанской войной в мире, это просто неправда. Иран становится современным. Были честные выборы, новый умеренный президент, разрушение табу мусульманской жизни. Послушай, ты хочешь выпить в Тегеране, ты можешь его достать, тебе придется быть осторожным, но ты можешь это получить. Всего три-четыре года назад тебя бы публично выпороли, чтобы протрезветь. Роль женщины в правительстве и на гражданской службе быстро развивается. У женщин теперь есть власть, и есть модные бутики для одежды, которую можно носить на частных вечеринках. Они модернизируются быстрыми темпами, и если бы не чертовы глупые американские санкции, они бы продвигались еще быстрее к созданию жизнеспособной экономической инфраструктуры, я фанат ".

Она жевала хлебные палочки с тем же энтузиазмом, с каким говорила. Фентон, наблюдая за ней и слушая, не думал, что аналитики-исследователи были завалены приглашениями.

"Сейчас гораздо больше внутренней стабильности. Они уничтожили моджахеддин-и-Хальк. В Тегеране взрывается очень мало бомб. Монархической фракции больше нет. Я признаю, что они параноидально относятся к оппозиции, и это продлится немного дольше, но если мы нарушим их изоляцию, они быстро станут респектабельными. Американцы вечно блеют о спонсируемом государством терроризме, когда немного тишины и поощрения сделают работу быстрее, чем палка. Мы считаем, что важность их тренировочных лагерей для партизан переоценивается. Мы думаем, что они предлагают больше обучения теологической корректности, чем изготовлению бомб. Каждый раз, когда в Америке взрывается бомба, они кричат об Иране. Помните внезапное обвинение в том, что Иран несет ответственность за Оклахома-Сити? Ой... Помните, каждый американский комментатор настаивал на том, что Иран сбил TWA 800 в море. Ты... Помните, Иран организовал нападения в Саудовской Аравии, но это даже близко не доказано. Мы думаем, что они поощряют, оказывают финансовую поддержку, предлагают безопасное убежище диссидентским группам, но этого недостаточно для того, чтобы контролировать их. Американцам нужен враг прямо сейчас, Иран доступен, но факты не подтверждают эту необходимость ".

Она была седовласой, строго одетой, украшенной лишь маленькой брошью из чистого серебра, но на ее лице был отблеск света.

"Конечно, у Ирана есть амбиции. Иран требует признания в качестве региональной державы и считает, что у него есть экономическое, культурное и военное влияние, чтобы заслужить этот статус. Нынешним лидерам не нравится образ государства-изгоя за рубежом, и они говорят, что им не воздали должное за подобающую государственному деятелю нейтральную позицию во время "Бури в пустыне". Они отрицают, что экспортируют революцию. Они говорят, что экспортируют только масло, ковры и фисташковые орехи. Они говорят, что практикуют добрососедство. В конечном счете, они не могут позволить себе оскорблять Запад, потому что Запад является покупателем их нефти, и без этого дохода страна просто сворачивается. На самом деле, они скорее уважают британцев, восхищаются нами, отдают нам должное там, где это может быть неуместно. У них есть поговорка: "Если ты ударишься ногой о камень, можешь быть уверен, что его туда положил англичанин". Лондон наводнен иранскими диссидентами, но они живы, не так ли? Их не застрелили и не взорвали. Мы не думаем, что они хотят нас обидеть, совсем наоборот. Поверьте мне, шах был более невротичным из-за британской разведки и вмешательства, чем все нынешние. Шах сказал: "Если вы приподнимете бороду Хомейни, вы увидите под ней надпись "Сделано в Британии"". Посетите торговые ярмарки, сходите на вечеринку по случаю дня рождения королевы в нашей летней резиденции, вы обнаружите большую дружбу с британцами ".

Они ели макароны. Окончание холодной войны стало карьерной катастрофой для Гарри Фентона. В пять лет он принадлежал к старой школе; бывший командир танковой эскадрильи в Германии, присматривавшийся к советской бронетехнике, он счел это прямым ходом в контршпионаж, когда военная служба потеряла свою привлекательность. Он участвовал в крупных шпионских расследованиях и нашел эту работу полностью удовлетворяющей. Но кровавая Стена пала, к врагу теперь следовало относиться как к союзнику, и после многих лет упорного сопротивления его перевели в Исламский отдел. Впервые с тех пор, как он переехал, он почувствовал прилив волнения.

"Еще один старый фаворит - оружие массового уничтожения, которое приводит всех в надлежащий восторг. Наша оценка не соответствует действительности. Они сильно отстают в производстве микробиологических средств. Исследовательские центры, да, но их там нет. На химическом фронте, и у них есть причины разрабатывать такое отвратительное оружие после отравления газом, которым их снабдили иракцы, они быстро продвигались вперед еще пять лет назад. Тогда мы не знаем, почему все, казалось, остановилось. Это было необычно, и у меня нет ответа. Сейчас они вернулись на правильный путь, но потеряли несколько лет.

"Первое место в списке страшных историй занимает ядерная бомба аятолл, от которой американцы обливаются потом, но мы думаем, что до этого еще десять лет, что пять лет назад до этого было десять лет, что через пять лет до этого будет десять лет. Да, у них есть ракеты для доставки, они могут достичь нефтяных месторождений Саудовской Аравии, но у них нет ничего такого, что имело бы значение для установки боеголовок. В любом случае, они не идиоты, они не могут конкурировать на военных условиях с американцами, и они это знают. Они не собираются нанести удар по Саудовской Аравии и получить трепку, от которой не смогут защититься. Для тебя это разочарование? Боже, посмотри на время! Моя маленькая белая шейка будет на плахе, когда я буду раскачиваться, вдыхая запах твоей выпивки, как будто это имеет значение ".

Она с энтузиазмом кивнула в знак согласия, когда он указал на пустую первую бутылку, затем поднял руку официанту, чтобы принесли еще одну. У нее была баранина, а у него телятина.

"Потерпи меня. Я добираюсь туда... Как я уже сказал, диссиденты здесь все еще живы. Сколько времени прошло с тех пор, как мы в последний раз исключали одного из их ЛОС за то, что он вынюхивал цель? Шесть лет. Хорошо, хорошо, есть множество разрозненных групп, фракций их разведывательных агентств, которые не находятся под конкретным контролем, они подрабатывают, но не на большом. Пришли бы они в Британию и попытались бы убить охраняемую цель? Нет. Абсолютно нет. Я любитель убивать? Но я бы настоятельно призвал вас к значительной осторожности на тот случай, если моя оценка неверна. Пожалуйста, если я ошибаюсь, не выходите за кафедру и не осуждайте эту страну, потому что вы отбросили бы назад годы тихой дипломатии и отрезали ноги тем, кого мы считаем умеренными. Мы имеем дело не со школьными вандалами, которых следует ставить в пример, а с национальным государством, с которым нам приходится жить... Чертовски хороший обед, спасибо ".

Он вернулся к Темз-Хаусу и просунул голову в дверь Кокса.

У него, конечно, была сеть контактов на высоком уровне; он был со старшим и уважаемым должностным лицом Министерства иностранных дел и по делам Содружества, и это было очень полезно.

Глаза Кокса, бюрократа, буравили его.

"Верят ли они, что Иран на марше, приближается к Саффолку?"

"Они этого не делают, нет, и если они на марше, то Министерство иностранных дел призывает к мягкой линии".

"Трудно придерживаться мягкой линии с убийцей".

Фентон хвастался: "У меня есть еще несколько источников, которые я буду использовать. Если есть что узнать еще, я найду это ".

"Мотивация, которая заставляет людей сражаться в священной войне, заключается в том, что смерть не означает конец жизни для человека ..."

Эти слова были у него в голове. В тот день он молился в последний раз, в пятый раз, через полтора часа после наступления сумерек. Он хорошо выспался и был отдохнувшим. Он съел небольшую порцию риса и вареной курицы, которые принес ему учитель. Он много минут сидел на унитазе в углу каюты, пока не убедился, что его кишечник и мочевой пузырь очищены, опорожнены, потому что это было важно. Он разделся, вымылся с мылом в крошечной душевой кабинке, которая была установлена для уединения и личного пользования жены хозяина. Он вытерся, затем побрился.

"Напротив, бессмертная жизнь начинается после смерти, и вид спасения, который человек имеет в следующем мире, зависит от того, какой жизнью он живет в этом мире ..."

В его голове были слова аятоллы, который преподавал в колледже в городе Кум. Он стоял голый в хижине. Одежда, в которой он был, когда поднялся на борт танкера в порту Бандар-Аббас, и во время плавания, вместе с обручальным кольцом и золотой цепочкой с шеи, теперь были сложены в шкафу вместе с чадрами и широкими брюками, оставленными женой капитана. Он был высоким мужчиной, 1,87 метра. Он был мускулистым, но весил всего 86 кг. Его волосы были темными, коротко подстриженными, но с аккуратным пробором, который он расчесывал до точной линии. Для иранца у него была бледная кожа, как будто он был родом не из залива, а из залитых солнцем стран и островов Средиземноморья; это была причина, по которой его выбрали. Текстура его кожи была подарком его матери, наряду с выступающим подбородком и решимостью. От своего отца он унаследовал глаза, глубоко посаженные, окутанные тайной. Ему было тридцать шесть лет.

"Участие в священной войне - это способ убедиться в том, что бессмертное спасение в следующем мире гарантировано..."

Его мать, родившаяся в Англии, была дочерью нефтяника из Абадана, которая вышла замуж за молодого иранского студента-медика, несмотря на ожесточенное сопротивление своей семьи. Она не дрогнула и была отрезана от всех контактов, когда ее отец и мать вернулись в свой йоркширский дом. Примирения никогда не было. Она приняла веру, стала хорошей женой-мусульманкой. Решимость его матери следовать дорогой своей любви отразилась в форме челюсти ее сына. Ее муж, его отец, получил квалификацию врача, и они с ребенком поселились в Тегеране.

Он мог вспомнить незваных гостей, приходивших поздно ночью в дом, и гул голосов. Когда в операционной опустились жалюзи, он, ребенок, следил за головорезами САВАК, подонками шахской тайной полиции. Ночью, за опущенными жалюзи, его отец лечил патриотов, которых САВАК пытали в камерах и которых САВАК избивал на уличных демонстрациях. Он мог вспомнить, когда савак ворвались в их дом и забрали его отца. Он помнил, как его отец вернулся домой, истекающий кровью и синяками, и он научился презирать и ненавидеть страны, которые поддерживали коррумпированного шаха и обучали полицейских САВАК. Теперь они были мертвы, задохнулись в развалинах своего дома в Тегеране после взрыва иракской ракеты "Скад".

"Естественно, что человек хотел бы быть убитым семьдесят раз и все равно возвращаться к жизни, чтобы быть убитым снова... Он стоял обнаженный. То, что он наденет этой ночью, было разложено на прибранной двухъярусной кровати. Когда пришла революция, когда танки были на улицах, а правление шаха было в предсмертной агонии, он бросил школу. Продвигаясь вперед с Молотовым, перебегая открытые улицы, чтобы забрать тех, кого застрелили солдаты, он был замечен. Он не испытывал страха, и это было видно. Когда имам Хомейни, наконец, вернулся домой, ему в семнадцать лет дали Автомат Калашникова и призван в южно-тегеранский комитет. Он был на крыше школы для девочек Алави, когда последний вождь САВАК был наполовину повешен, изрублен, избит так, что кости его ног раздробились, изувечен ножами, освещен телевизионными прожекторами, убит, и он не испытывал жалости. Он был принят в пасдары, с гордостью присоединился к подразделению Корпуса стражей исламской революции, которое охраняло имама в его простом доме в Джамаране. Он вошел в посольство Великого сатаны, в Логово шпионов, в комнаты где отказали шредеры и должны были быть найдены файлы на коллаборационистов и предателей, и он охотился за ними. Пришла война. Военным нельзя было доверять. Война с Ираком была его переходным путем от подростка к мужчине. Он стал неуловимым, искусным хозяином затопленной земли смерти, которой был полуостров Фо и болотистая местность Хаурал-Хавиза. Он вернулся домой, в свой первый отпуск за два года, и обнаружил высохшую груду щебня с маленьким туннелем, через который были извлечены тела его родителей. Помолившись на их могиле на кладбище Бехешт-э-Захра, он следующим автобусом вернулся на линию фронта.

"Скады" были выпущены с американской помощью. Американская спутниковая фотография была передана саудовцам, которые переправили снимки в Багдад. Ненависть росла. Когда война закончилась и имам подал иск о заключении мира и говорил о принятии решения, более смертоносного для него, чем употребление цикуты, когда он вернулся домой, его взял под крыло бригадир из Министерства информации и безопасности, словно приемный родитель. И его таланты были выпущены на волю, и убийства следовали по его следам. Из-за того, что он видел, страдал, пережил, выжил, в его сознании не было места страху.

"Это восприятие, которое порождает желание мученичества среди мусульман ..."

Он начал прикрывать свою наготу. Он втиснулся в термобрюки длиной до щиколоток, затем в терможилет. Он с трудом влез в резиновый костюм. Он носил такие костюмы на быстроходном разведывательном судне, которое они использовали в болотах полуострова Фо, и он был в таком костюме, когда впервые сошел на берег на побережье Восточной провинции Саудовской Аравии. Он снова надел часы на запястье. Позже он сверит время на ней со временем на часах мастера. Позже капитан отправлял радиосообщение с кажущейся невинностью своему работодателю, Национальной иранской танкерной корпорации, в Тегеране, и его часы будут синхронизированы с часами в NITC, а часы там с главными часами в комнате в Министерстве информации и безопасности, где ждал бригадир. Позже основные часы будут синхронизированы по защищенной голосовой связи с посольством в Лондоне. Наконец, офицер разведки в посольстве сверял свои часы с часами курьера на берегу... Все было спланировано до мельчайших деталей, как всегда. Он ждал, когда придет мастер, чтобы отвести его на кормовую палубу. На босые ноги, ниже того места, где гидрокостюм закрывал лодыжки, он надел пару повседневных кроссовок. Он ждал мастера и думал о своей жене Барзин и их маленьком доме, и он задавался вопросом, скучала ли она по нему. У них не было детей, возможно, это была его вина, а возможно, и ее, но врачи, которых они посетили, не сказали им. Она ничего не просила от него, кроме того, чтобы он служил революции имама. Танкер прокладывал себе путь на север вверх по каналу. Он снова утешился словами аятоллы из колледжа в Куме. Он был Вахидом Хоссейном. Он был наковальней.

Это был предлог, но первый, и будут еще.

Дождь, как и было обещано, усилился. Дэвис сидел в машине. Ему не нужно было опускать окно и впускать влажный воздух. Экран монитора лежал на полу перед пустым пассажирским сиденьем, а наушники были надеты на уши. Два кабеля вели от машины к небольшой распределительной коробке, привинченной к боковой стене дома. Он был припаркован прямо у стены, заполняя переулок. Он мог видеть черно-белое изображение на своем экране соседа на пороге и слышать искаженную речь из кнопочного микрофона, спрятанного на крыльце.

Предлог казался достаточно невинным.

"Извини, Фрэнк, что побеспокоил тебя. У тебя есть отвертка Philips? Кажется, нигде не могу ее найти ".

"Конечно, Джерри, это не займет у меня и минуты".

"Все в порядке?"

"Все в порядке. Просто подожди здесь, я достану ".

Он увидел гримасу соседа. Он ожидал, что его пригласят внутрь, но директор быстро усвоил и оставил его у двери. Взгляд соседа прошелся по фасаду дома и проверил кабели, сломанные растения там, где была лестница, и посмотрел в камеру. Он не увидел бы кнопочный микрофон, потому что люди из Лондона были искусны в их размещении, должно быть, потому что даже директор не знал об аудионаблюдении. Люди не возражали против внешних камер, но, как правило, с микрофонами у них были проблемы . Он мог адекватно слышать все, что говорилось в передней части дома, на первом этаже и на лестнице; это была хорошая технология, и она была необходима.

"Вот так, одна отвертка Philips".

"Блестяще".

"Не спеши возвращать это".

"Отлично. Фрэнк, Мэри сказала, что ты сегодня установил новую систему сигнализации."

"Да".

"Что-то, чего я не знаю?"

"Я сомневаюсь в этом, Джерри".

"Не считай меня любознательным, Фрэнк, только не меня, но в этом конце деревни за четыре года не было ни одной кражи со взломом, со времен заведения "Голубки". Мэри сказала, что ты выложился по полной программе, парни как шимпанзе бегают по лестницам. Друг другу, что ты знаешь такого, чего не знаю я, а?"

"Просто принимаю разумные меры предосторожности, Джерри. Ты промокаешь насквозь".

"Фрэнк, не придуривайся, кто этот шутник в машине?"

"Я как раз в разгаре небольшой работы. Принеси это обратно, когда закончишь с этим, не спеши ".

Дверь закрылась, и сосед удалился. Его бы послала жена, соседи всегда были такими. Он сообщал, что на самом деле ничему не научился. Это не удовлетворило бы жену, и она приходила бы утром, чтобы попросить полпинты молока или занять полфунта муки. И они весь вечер беспокоились, сосед и его жена, о кабелях и камере, и о том, не накроет ли волна воровства их маленький уголок рая.

Мальчик вернулся домой, и женщина, которая его отвезла, бросила на Дэвиса уничтожающий взгляд, прежде чем тронуться с места. Он сомневался, что это маленькое местечко сможет выжить, не зная о делах каждой души. Его ланч-бокс был готов, за исключением яблока, которое он всегда оставлял напоследок. Пройдет еще час, прежде чем Лео Блейк придет заступать на ночную смену. Он потер яблоко о рукав и прислушался. Он высказал свое предложение, как они должны сказать мальчику. Они могли быть у подножия лестницы или прямо на кухне. Это сделала его мать. Послышались слабые голоса.

Фрэнк раньше работал на правительство за границей. Он нажил несколько врагов. Он выполнял секретную работу, и это все еще было секретом, секретом мамы и Стивена. Полиция будет защищать Фрэнка всего несколько дней... "Нам обязательно нужно идти? Нам придется уйти отсюда?"

"Нет". Ее чистый голос.

"Не о чем беспокоиться, мы не покидаем наш дом".

Дэвис положил огрызок яблока в свою коробку для ланча.

Наступил вечер.

Машина была припаркована на глубокой стоянке, используемой летом туристами для пикников. Она была скрыта от дороги деревьями и вечнозелеными кустарниками. Юсуф Хан откинулся на спинку сиденья и задремал. Маленький прикроватный будильник в его кармане, синхронизированный с часами офицера разведки, разбудит его за тридцать минут до того, как придет время выдвигаться.

Это было самое удобное автомобильное сиденье, в котором он когда-либо сидел, BMW 5-series с 2,6-литровым инжекторным двигателем, высокой мощностью, высокими технологиями, роскошью. Его собственный, оставленный в Ноттингеме, был одиннадцатилетним Ford Sierra, 1,6-литровым, маломощным и недостаточно обслуживаемым; карбюратор заглох во время 150-мильной поездки на северо-запад. Им пришлось вызвать механика, чтобы починить его, и они изрядно попотели, чтобы добраться до больницы вовремя, чтобы увидеть цель, Перри, машину, которой он пользовался, и логотип торгового зала, который продал ее Перри. Машиной Фариды Ясмин был "Ровер Метро" девятилетней давности, тесный и с маленьким двигателем, достаточно хороший, чтобы довезти их до магазина по продаже автомобилей в Норвиче, где была рассказана история и получена информация, и достаточно хороший, чтобы доставить их в деревню у моря и обратно, где были сделаны фотографии, от которых загорелись глаза офицера разведки.

Машина Юсуфа Кхана была ненадежной, машина Фариды Ясмин Джонс была слишком маленькой. Наличных, предоставленных ему офицером разведки, было достаточно, чтобы он мог нанять быстрый, надежный, комфортабельный автомобиль, когда сойдет с поезда. BMW был фантастическим автомобилем, но с ним было трудно управляться: однажды он съехал с дороги и на расстоянии ширины шины от канавы недооценил скорость в повороте. На дверях со стороны водителя была запекшаяся грязь. Он не пользовался радио, потому что все станции на кнопках предварительной настройки играли дегенеративную, развращающую музыку.

Он представил себе человека, с которым его послали встретиться, который выйдет из темноты. Пакет с колбасой был позади его откинутого сиденья, на покрытом ковром полу. Он испытывал чувство гордости за то, что ему оказали такое доверие, а Юсуф хан дремал, ожидая.

Он попытался сосредоточиться, но слова высмеивали его усилия. Они зарегистрировались, затем они размылись, их сообщение было потеряно.

Маркхэм сидел на коврике перед электрическим камином в квартире Вики. Ей не понравилось слово "квартира", это была квартира, но проблема была в размере. Умный, но мелкий, как и его, был грязным и маленьким. Дом Ни у кого из них не был достаточно большим для двоих, поэтому он прочитал книги, которые она купила в обеденный перерыв и оставила для него аккуратной стопкой. Все в комнате было аккуратным, организованным, как у его Вики.

Вики была со своей девушкой на аэробике, а потом они собирались пойти за пиццей. Книги, которые обошлись бы ей в небольшое состояние, были по управлению бизнесом, самовыражению, лидерству и финансам, которые он бы сходил в библиотеку и позаимствовал, если бы у него было время. Он попытался вспомнить, что она ему сказала. Для интервью он был Джеффри. не Джефф, его отец был в банковской сфере, не заместитель управляющего на престижной улице, который в прошлом году сел ему на шею из-за сокращения, его мать организовала одно из мероприятий принцессы, не была двухдневной помощник в благотворительном магазине одежды; он был амбициозен, он перевозил амбиции на тачках... Но мысли вернулись к Фрэнку Перри. В Ирландии их было достаточно - кровожадных фермеров-пресвитериан с холмов, выращивавших говядину на бедных землях, проводивших вечера в армии неполный рабочий день, которым угрожала политика этнических чисток, проводимая Прово. Упрямые старые попрошайки остались на месте и достали автоматы из кабины трактора, когда отправились разбрасывать грязь, и не подумали бы бросить все и сбежать. Он восхищался их мужеством.

Что Вики вбила в него... Он хотел ответственности. Чего Джеффри Маркхэм хотел больше всего на свете, так это ответственности за инвестирование сбережений клиентов.

Ничего опрометчивого, но тщательное размещение их денег и защита их пенсионных программ. Он не боялся ответственности. И не о кризисе, если рынки упадут.

И Джефф Маркхэм не смог зацепиться за нити интервью. Всегда чертовски страшно, когда пропадает игрок, а Юсуф Кхан пропал, как он был чертовски напуган в Ирландии, когда пропал игрок "Прово", и им ничего не было известно, приходилось ждать, пока Семтекс взорвется или кровь потечет на тротуар, и они потеряли след девушки, которая была единственным сообщником, брошенным Rainbow Gold.

Отступает от своей концентрации... И он ожидал, что будет усердно работать, усердно играть, всегда верил, что физическая подготовка идет рука об руку с психологической стабильностью, пешими прогулками по выходным, силовыми упражнениями после работы и теннисом... Он должен был отклонить предложение выпить, старый трюк, с дружеским отказом, и он должен был быть вежливым, но без вкрадчивого почтения... И они не должны знать, что это было единственное интервью из шорт-листа в его шкафчике. Он должен был надеть новый галстук, который она ему купила, и свой лучший костюм, но он мог снять пиджак, если они предложили это, но не ослаблять галстук. И не забудьте поблагодарить их за то, что они пристроили его во время обеденного перерыва... Интервью было назначено на следующий день, и он не мог прочитать лежащие перед ним страницы или вспомнить, что она ему сказала.

Радужное золото остыло на них. Без этой работы не было бы ни дома для него и Вики, ни светлого амбициозного будущего. В доме Фрэнка Перри был вооруженный офицер охраны.. Конечно, Джеффри Маркхэм хотел карьеру в банковской сфере.

Это могло бы помочь уменьшить разочарование от его работы, если бы у Маркхэма был действительно хороший друг в Темз-Хаус. В первые дни, когда стажеры общались вместе и вели социальную жизнь внутри своего собственного ограниченного, скрытного клана, было лучше. Теперь у него не было друзей. Стажеры, которые продержались, были рассеяны по зданию, и дружеские отношения между секциями были обескуражены. Общество представляло собой массу герметически закрытых ячеек; персоналу Восточного блока не подобало брататься с ирландцами или сотрудниками отдела по борьбе с наркотиками, за этим последовали пустые разговоры, сказали "старые руки". Бывшие друзья все равно вышли замуж, родили детей и не пошли в паб после работы, а поспешили домой. Он повел Вики на один званый ужин для инсайдеров, который обернулся катастрофой: она подумала, что мужчины недостаточно успешны, а женщины - маленькие мышки. На самом деле, если подумать, Фентоны из Темз-Хаус были счастливчиками. Они не рассчитывали изменить мир и использовали систему как личную вотчину для развлечения. Окруженный правилами, предписаниями и процедурами, Джефф Маркхэм считал себя маленьким, не относящимся к делу винтиком. Он никогда не будет иметь значения и никогда не будет замечен. Он хотел уйти.

Он резко проснулся от звука ключа Вики в двери квартиры.

В конце своей двенадцатичасовой смены Билл Дэвис передал констеблю Лео Блейку, проверил его по инвентарю, ознакомил с элементами управления камерой, радиоканалами и таблицей с красными линиями, отмечающими инфракрасные лучи.

"Как он?"

"Пока все в порядке".

"А она?"

"Она не произнесена, ни единого чертова слова".

"Повторите его позывной?"

"Он - Джульетта Севен".

"Немного легкомысленны, не так ли?"

"Может быть, а может и нет".

Дэвис выбрался с водительского сиденья и с кривой улыбкой пожелал своему коллеге спокойной ночи. Он увидел, что Блейк уже поднимает подлокотник в центре заднего сиденья.

На рассвете, и Дэвис не мог его винить, Блейк прижимался к холодному прикладу H & K, того, что в профессии называли мастер-бластером. Дэвису было обещано, что на следующий день ему дадут реалистичную оценку уровня угрозы, но Блейк, которому предстояло провести ночь в одиночестве, не стал этого дожидаться.

Он поехал обратно в отель типа "постель и завтрак" и в комнату, где он будет спать на одной двуспальной кровати, а Блейк - на другой в течение дня, и ему придется улаживать это с миссис Фейрбразер, выкручиваться ложью. Он принимал душ, затем ужинал в пабе в другой деревне. Это сделало его настоящим ублюдком, когда не было достойной оценки уровня угрозы.

Капитан обнял его, сжал толстые резиновые рукава гидрокостюма, поцеловал в щеки и прижался к его спасательному жилету, второй офицер и офицер-механик стояли по бокам от него. Он не видел их с тех пор, как поднялся на борт пятнадцать ночей назад. Пока его целовали, мастер снова просмотрел расписание высадки и график забора.

Он вырвался, шагнул в надувной "Зодиак" и устроился на его полу из гладких досок. Все судно было всего четыре метра в длину, и он прополз вперед, так что офицеру-механику досталось место сзади, рядом с подвесным мотором. Офицер-инженер подошел к нему, сжал его руку и сказал, что ветер усиливается, что было хорошо.

Как ему сказали, было также хорошо, что они смогли высадиться из танкера, когда он был полностью загружен, и опуститься в воду. Капитан и второй помощник повернули колесо крана, и трос был натянут дальше на барабан. Четыре веревки, идущие от надувной лодки к тросовому крюку, натянулись, а затем подняли их. Пилот, находящийся на мостике с офицером навигации, не имел бы вида на кормовую палубу и кран, а также на то, что кран поднял.

Они покачнулись над перилами, а затем стрела крана выбросила их в темноту. Они цеплялись за удерживающие веревки надувной лодки. У него не было страха. Он был в руках своего Бога, в десяти метрах над водой. Если бы трюмы с сырьем были пусты, падение составило бы 21 метр.

Они медленно спускались по выкрашенному в черный цвет обрыву корпуса. Танкер теперь проходил мимо легкого судна Bassurelle, недалеко от песчаной гряды, которая разделяла канал на северную и южную схемы разделения движения, и находился под наблюдением радара береговой охраны Дувра на западе и Гриз-Нез-Траффик на востоке. Танкер, по указанию пилота, держал бы постоянный курс и постоянную скорость в 14 узлов и не вызвал бы никаких подозрений у людей, которые наблюдали за движением экранов радаров. Они подпрыгивали на воде, тонули, когда море плескалось у их ног, и поднимались вверх. Когда натяжение троса ослабло, за мгновение до того, как их потащило вперед, а затем под воду, офицер-инженер отстегнул кабельный крюк от канатов. Они были чистыми. Трос свободно раскачивался над их головами и лязгал о листовую сталь корпуса. Их швырнуло в белую пену от винтов двигателя, и он не понимал, как их не затянуло в этот водоворот. Танкер плыл дальше, огромная ревущая тень в ночи.

Ему сказали, что это хорошо, когда ветер усиливается и зыбь больше, и что британские моряки использовали слово "всплывающий" для описания таких волн. Он знал английский язык, научился ему от своей матери, но он не знал этого слова. Когда море вздымалось, люди, наблюдавшие за экранами радаров, не могли разглядеть сигнатуру судна размером с четырехметровую надувную лодку. Подвесной двигатель, кашлянув, ожил при втором рывке. В трех километрах позади они могли видеть огни следующего судна. Нос корабля поднялся из воды по мере того, как росла их скорость.

Они пересекли песчаную гряду. Там более высокие волны, больше брызг, разбивающихся о них.

Они приблизились к западной воронке схемы разделения движения. Впереди была линия навигационных огней. Офицер-инженер сбросил скорость, остановился и побрел дальше. Надувную лодку поднимали, опускали и закручивали на волнах, прежде чем он был удовлетворен. Он был похож на ребенка, переходящего широкую автостраду, направляющегося на юг из Тегерана в Шираз или Хамадан, но дождавшегося просвета в потоке машин, а затем побежавшего. Двигатель взвыл, они рванули вперед.

Они направились к затемненному пространству пляжа между огнями Нью-Ромни и Димчерча, недалеко от Дандженесса. Он мог бы улететь самолетом, паромом или на поезде через туннель, но это выставило бы его напоказ сотрудникам иммиграционной службы и полиции безопасности. Ни документов, ни фотографий на паспорт, ни вопросов, ни штампов. Он увидел впереди белую ленту прибоя на галечном берегу.

Офицер-инженер, возможно, потому, что его охватило напряжение, или потому, что до их расставания оставались считанные минуты, рассказал о том, как он был на танкерах, когда иракские самолеты преследовали их ракетами "Экзосет", и об ужасе, охватившем другие танкеры, когда ракеты сдетонировали и вспыхнули огненные шары. Он сказал, что ненавидит тех, кто помогал иракским летчикам, и он с волнением потянулся вперед, пожал протянутую ему руку, пожелал своему пассажиру всего хорошего и Божьей защиты. В последнюю минуту перед тем, как они добрались до пляжа, он рассказал офицеру-инженеру о вечеринке по случаю дня рождения в ресторане на берегу моря и автобусе, который доставил туда гостей, давным-давно.

Они врезаются в берег.

Дно надувной лодки извивалось на галечном пляже. Он сорвал спасательный жилет, холод хлестал его по лицу. Он соскользнул через раздутый борт лодки в воду пологого пляжа. Он побежал вперед, ударяя ногами по морю, борясь, пока не оказался на свободе. Он услышал рев двигателя надувной лодки. Когда он был на вершине пляжа и оглянулся назад, он увидел исчезающую носовую волну надувной лодки. Он был один.

Он слепо двинулся вперед, затем остановился и замер неподвижно, прислонившись к небольшому, согнутому ветром стволу дерева. Семь минут спустя, ровно по часам, словно по синхронизации, короткая, дважды повторяющаяся вспышка автомобильных фар пронзила темноту.

Он не мог уснуть. Наблюдаемый красным глазком сигнализации, он лежал на спине.

Фрэнк Перри знал, что он должен жить с прошлым, потому что последствия его прежней жизни были неизбежны. Не было пыльной тряпки, чтобы стереть слова, написанные на классной доске. Прошлое не могло быть стерто. Он попытался это сделать. Довольно хладнокровно он изменил свое отношение. Продавец Гэвин Хьюз, сосредоточенный на работе, никогда не замечал окружающих его людей. Теперь он был более сдержанным и более заботливым. Он с головой окунулся в жизнь маленькой деревенской общины, у него было время для людей и, казалось, он ценил их мнения, как будто эта с таким трудом завоеванная популярность заменяла ему прошлое. Он знал это, он был более порядочным человеком, и для него было естественно, что он должен помогать другим с опытом своего инженерного образования, косить траву на церковном дворе и посещать собрания общественных групп.

Но в его сознании слова остались на доске, и вновь обретенной порядочности было недостаточно, чтобы искупить прошлое. Человека отправили в долгое путешествие, он путешествовал с ножом, пистолетом или бомбой, чтобы убить его. Те, кто послал этого человека, не знали бы, или им было бы все равно, что Фрэнк Перри изменился.

Он слышал, как мальчик ворочался в соседней комнате, и он услышал, как открылась дверца машины, звук мочеиспускания мужчины, дверь снова закрылась. Мерил молчала рядом с ним, уставившись в потолок. Как грешники, ни один из них не мог уснуть.

Глава шестая.

он слишком быстро въехал на мост и слишком поздно увидел поворот дороги за ним.

Юсуф Хан встретил этого человека, благоговел перед ним. Он вышел из темноты в ответ на вспышку фар, как и сказал ему офицер разведки. Он бормотал приветствия этому человеку и пытался угодить ему теплотой своего приветствия. Ему ничего не дали взамен. Ему резко сказали на хорошем английском, но со слабым акцентом, что он слишком много болтает.

Он запутался в бесчисленной паутине узких проселочных дорог, заблудился и не хотел этого показывать. Первые лучи солнца уже казались мазком на востоке. Он слишком быстро проехал по мосту, не подозревая о правостороннем повороте сразу за ним.

Сначала мужчина снял свой гидрокостюм, затем остался в своем длиннополом нижнем белье и раздраженно щелкнул пальцами в сторону Юсуфа Хана, который наблюдал. Его поймали на бездействии, и он остро ощутил критику в адрес щелкнувших пальцев. Он вытащил недавно купленную одежду из сумки, и мужчина тихо выругался, потому что на ней все еще были магазинные этикетки. Юсуф Хан оторвал их, прежде чем вернуть. Он держал факел и передал мужчине камуфляжные брюки, тунику и толстые носки. Тот факт, что новые ботинки не были зашнурованы, вызвал еще один свирепый взгляд.

Когда он составлял в уме расписание, он не ожидал, что одежду будут носить сейчас; он предполагал, что мужчина не будет использовать ее с самого начала. И он не ожидал, что мужчина потребует вскрыть трубчатый пакет. Руководствуясь только лучом фонарика, мужчина был дотошен в осмотре оружия. Он разломал механизм пусковой установки и осмотрел каждую из рабочих частей ~ изучил их, вытер некоторые тряпкой для окон из машины и снова собрал ее. Поскольку это был всего лишь небольшой луч фонарика, Юсуф Хан понял, что мужчина работал практически вслепую. Он наклонился вперед, желая понравиться, поднес факел поближе, но ему резко махнули в ответ. Расписание сбилось.

Затем мужчина в слабом свете обратил свое внимание на приземистую форму винтовки. Юсуф Хан никогда не видел, чтобы человек разбирал огнестрельное оружие, и был поражен тем, как, казалось бы, небрежно оружие распалось на части. Каждый патрон был проверен перед тем, как были заполнены два магазина, и проверено давление катушки. К тому времени, как он завел машину, его пальцы одеревенели, а ноги затекли, и он с трудом переключал ручную передачу. Пакет с колбасой и оружием лежал на полу позади него, в пределах досягаемости мужчины, как будто он уже был готов к войне, к убийству. Мужчина откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Он растерялся, испытал стресс, когда слишком быстро проехал по мосту и скрылся за правым поворотом за ним. Когда он свернул, чтобы держаться середины дороги, колеса не справились с управлением, и Юсуф Хан нажал на педаль тормоза. В этот момент BMW 5-й серии вышел из-под контроля.

Машина развернулась на визжащих шинах по всей ширине дороги. Он увидел столб, к которому тянулись телеграфные провода. За ней была канава, вырисовывающаяся перед ним в свете фар.

Юсуф Хан видел все так ясно, так медленно.

Ныряю в канаву, капот съезжает в канаву, заднюю часть машины подбрасывает вверх, руки мужчины поднялись, чтобы прикрыть лоб, но он не издал ни звука, машина стоит на носу, на лице мужчины нет страха, крыша автомобиля ударяется о телеграфный столб.

В ноге возникла дикая боль, мимолетное ощущение, когда машина съехала вниз, безумно накренившись в кювете. Его череп ударился о точку, где крыша соприкасалась с ветровым стеклом.

Чернота вокруг него и покой.

Его партнер, Юэн, был бы в магазине, мыл пол и окна, расставлял полки, вывешивал рекламу мороженого, составлял список открыток, которые требовали замены.

Раннее утро было драгоценным временем для Доминика Эванса.

Он глубоко любил своего партнера, но ему также нравилась ранняя утренняя прогулка в одиночестве за пределами деревни в направлении Южного болота. На попечении Эвана осталась его собака, потому что милая маленькая душа могла нарушить великолепие спокойствия раннего утра. Ему было сорок девять, он приехал в деревню и купил магазин пятнадцать лет назад на деньги из наследства своей матери. Двенадцать из этих пятнадцати лет Эван был его партнером. Он думал, что жители деревни с их неандертальским складом ума приняли его и не насмехались над ним , потому что он тщательно интегрировался и поставил своей целью записать древнюю историю общины. Изучая историю, объясняя ее, делясь ею, он завоевал признание и был сдержан. Это было хорошее место, чтобы проникнуться чувством неизбежности истории, осознать тщетность усилий человека по борьбе с силой природы. Со временем море заберет все это: все, что построил человек, рухнет с этих мягких скал и будет унесено волнами.

В полумраке он прошел мимо узкого, заиленного ручья, который когда-то был большим водным путем, где искусные ремесленники строили большие корабли. Тем летом он напишет специальную брошюру о кораблестроении от викингов до времен Кромвеля, опубликует ее за свой счет и прочитает лекцию об этом в Историческом обществе. Но в то утро, каждое утро в течение месяца, история не вторгалась в его мысли.

Это был месяц чудес выживания и навигации, месяц, когда птицы завершили миграцию с южного побережья Средиземного моря и западного побережья Африки. Каждое утро на рассвете перед открытием магазина и каждый вечер в сумерках после его закрытия он отправлялся наблюдать за прилетом птиц на Южное болото. То, что они пришли издалека, что смогли найти дорогу в эту конкретную область водных каналов и зарослей тростника, было поистине невероятно для Доминика.

Он устроился на влажной земле, на своем наблюдательном посту. Обычно он отправлялся на Южное болото, реже - на Северное. Там были божьи коровки и авосетки, но они не были привезены из Африки, ни утки, ни гуси. Прошло несколько минут после того, как он должен был вернуться в деревню и открыть магазин, когда он увидел птицу, которую ждал.

Слезы навернулись ему на глаза, и это зрелище заставило этого мягкого человека закричать от гнева.

"Харриер" летел низко в мучительном полете. Пара вернулась на Южное болото тремя вечерами ранее, и взмах их крыльев после путешествия в тысячи миль был твердым, верным; на следующее утро они отправились в пункт назначения дальше на север. Казалось, что эта птица летела на одном крыле.

Несмотря на весь свой гнев, на всю свою мягкость, Доминик ничего не мог сделать, чтобы помочь птице.

Он вернулся домой, он был ранен. Инфекция была бы в ране. Он умрет голодной, мучительной смертью. Он потерял ее из виду, когда она опустилась в камыши.

Он вытер глаза. Лунь, Circus aeruginosus с оперением цвета ржавчины и меди, был самой красивой птицей, которую он знал. Это было бы от боли, от голода, от истощения, а он был беспомощен.

Он вернулся, чтобы открыть свой магазин.

Вики спала, пока Джефф Маркхэм одевался. Делая это, он проигрывал в уме слова, которые она записала для него, составлял из них предложения. Я верю в абсолютно этичное использование финансов... Банк, на мой взгляд, никогда не должен отказывать инвестору в участии в ведении его или ее дел... Деньги нужны для блага всего общества, а не только для богатых... Финансы находятся на стыке общества и должны использоваться для создания всеобщего богатства, а не ограничивать его... Вики сказала, что он должен использовать современную идиому, а не затянутый паутиной язык Темз-Хауса.

Он надел новый галстук, который она купила, тонкий, тканый, в яркую полоску.

***

Офицер разведки в своей квартире в Кенсингтоне ответил на звонок. Номер мобильного телефона ревниво охранялся и менялся каждый месяц, и он предположил, что стационарный телефон регулярно прослушивался. Очень спокойный голос рассказал о дорожно-транспортном происшествии, указал расположение указателей в миле от места происшествия и спокойно сообщил о необходимости помощи в продвижении вперед.

Отрицание было кредо офицера разведки.

Он набрал номер звонившего и повесил трубку. Он натянул простую одежду. У него не было времени ни проконсультироваться с Тегераном, ни позвонить в квартиру своего коллеги в Марбл-Арч. Это было его решение, вопреки всем правилам его службы, принять личное участие в чрезвычайной ситуации.

За его квартирой в Кенсингтоне часто наблюдали. На противоположной стороне дороги, ведущей к главному вестибюлю квартала, или на боковой улице может стоять машина с работающим на холостом ходу двигателем. Он вышел через пожарную дверь в задней части дома, мимо маленькой запертой комнаты уборщика и мусорных баков. Чтобы усилить веру в отрицание, он побежал к телефонной будке. Он набрал номер, подождал, пока на него ответят, услышал сонный голос, объяснил, что произошло, приказал, что должно быть сделано, повесил трубку, вернулся к себе домой.

Он верил, что не скомпрометировал кредо отрицания.

Блейк сказал ему, что у женщины в доме через лужайку был большой зад, и она не задернула шторы, когда раздевалась, и это было примерно пределом его ночного возбуждения. По всему капоту были следы кошачьих лап, и Блейк сказал ему, что животное было у него внутри, пока оно не попыталось забраться в его коробку с едой. Блейк сложил H & K обратно в футляр и засунул его за подлокотник заднего сиденья.

Дэвис позвонил у входной двери, когда Блейк направлялся обратно в отель типа "постель и завтрак".

Дверь открыла жена, и, судя по ее глазам, было не похоже, что она спала. Она повела его на кухню. Мальчик оторвался от своих кукурузных хлопьев и уставился на него. Дэвис думал, что он ищет свой пистолет, но он не увидел бы его в поясной кобуре под ниспадающим пиджаком. Она сказала мальчику подняться наверх, приготовить свои книги, сходить в туалет, причесаться.

"Доброе утро, мистер Дэвис".

И ему не показалось, что Фрэнк Перри, директор школы, спал лучше, чем его жена. На его лице была ошеломленная усталость.

"Мне не нужно отнимать у вас слишком много времени, мистер Перри, но вчера вам пришлось принять на борт довольно много, и я хотел бы подтвердить несколько моментов".

"Это был не самый легкий из дней, которые я знал, но, как я сказал Мерил, могло быть хуже".

"Всегда лучше быть позитивным, мистер Перри".

"Мы могли бы убежать, могли бы повернуться ко всему этому спиной".

Судя по тому, что он увидел на ее лице, по безнадежности в изгибе ее рта, он подумал, что женщина была глубоко ранена, и ему было интересно, осознает ли это Перри. Не его работа... Он должен был позвонить Лили, должен был поговорить с мальчиками, должен был... Он едва ли был квалифицирован для консультирования по вопросам брака, и пытаться было не его работой.

"Что я хочу повторить, мистер Перри, так это процедуры, и для правильного применения процедур мне нужно ваше сотрудничество".

"И вы не должны забывать, что я работал на свою страну, мистер Дэвис. Я обязан защищать".

Они смотрели друг на друга через стол для завтрака. Изо рта Перри вырвалось напряженное, искривленное рычание.

Он улыбнулся, успокоенный.

"Конечно, мистер Перри. Если бы я мог просто повторить... Пожалуйста, ты не преподносишь мне никаких сюрпризов. Вы говорите мне, кого вы ожидаете в качестве посетителей, где вы будете их развлекать. Это будет очень полезно для меня ".

"Это деревня, мистер Дэвис, это не безымянный чертов город. Наши друзья звонят, они не записываются на прием, мы не оптик или дантист ".

Он был щедр. Он знал, что рычание было от усталости, и понимал стресс. Женщина за спиной Перри наблюдала за ним, ее глаза не отрывались от него.

"И мне нужно знать, мистер Перри, ваши предполагаемые передвижения на день. Ты уходишь куда-нибудь? Куда ты идешь? Как долго ты там пробудешь? Кого ты встретишь? Мне нужны конкретные детали твоих запланированных перемещений ".

"Почему?"

Он считал, что они спарринговали и тратили время друг друга. Он сказал это прямо, жестоко: "Мы установили процедуры, они основаны на опыте. Ты, по крайней мере, в опасности, когда находишься в своем собственном доме. Вы подвергаетесь наибольшей опасности, когда находитесь в пути. Есть две точки максимальной опасности: когда вы выходите из дома и подвергаетесь опасности, направляясь к машине, и когда вы оставляете свою машину и забираетесь в здание, особенно если это обычная поездка. Вы подвергаетесь опасности в пути, если ваше путешествие предсказуемо. Я говорил тебе об этом вчера, и мне жаль, что ты не смог этого понять. Опасность на тротуаре, для автомобиля и из автомобиля исходит от снайпера с дальнего расстояния или пистолета, используемого в ближнем бою. Опасность во время путешествия исходит от заминированной водопропускной трубы с кабелем управления или дистанционного подрыва или от заминированной припаркованной машины. Понял меня? Если бы этого не могло случиться, мистер Перри, меня бы здесь не было ".

Женщина покачнулась на ногах, словно подхваченная ударом ветра, но ее глаза не отрывались от него.

Он как будто ударил Перри в солнечное сплетение, и его голос стал тише.

"Вы не можете обыскать половину сельской местности. Какая разница, если ты знаешь мои маршруты?"

Он сказал непринужденно: "Я могу спланировать, на случай засады, куда ехать, ближайшим убежищем может быть телефонная станция, правительственное здание, и я мог бы вычислить, где находится ближайшая больница".

"Иисус".

"Итак, если бы вы могли просто рассказать мне, мистер Перри, о своих планах на день, тогда не было бы никаких сюрпризов".

"Мерил навещает меня этим утром, и у нее занятия ..." "Меня не волнуют передвижения миссис Перри".

Перри вспыхнул.

"Разве она не имеет значения?"

"Вы - цель, мистер Перри. Ты директор, которого я здесь, чтобы защищать. Это мое наставление. Ты собираешься куда-нибудь сегодня?"

Во второй половине дня у нее был урок реставрации антикварной мебели. Перри была обязана забрать его из школы.

"Ты можешь отменить?"

"Нет, я, черт возьми, не могу. И я намерен прожить жизнь ".

"Конечно, мистер Перри. Давайте пройдемся по маршруту."

Фентон провел его внутрь, а Кокс маячил позади.

Маркхэм подумал, что мужчина выглядел так, словно только что сошел с Ковчега.

"Это мистер Литтелбаум, Джефф, из Эр-Рияда. Ты сказал ему, что "нагрузил осла", поэтому он пришел предложить тебе немного овса. Ты - его связующее звено с нами ", - сказал Фентон.

Маркхэм встал. Это было такое депрессивное утро, когда фигуры были упрямы и отказывались вставляться. Из оперативного центра СБ ничего не сообщают о цели, Джульетте Севен. На Юсуфе Хане из Ноттингема не было никаких следов. Партнер, женщина, подброшенная Rainbow Gold, переехала с адреса, указанного для оплаты счетов за электричество и телефон, но у него, слава богу, были регистрационные данные ее машины, примерно такого же обычного маленького салона, как любой другой на дороге.

У американца были растрепанные седые волосы, которые нуждались в стрижке. Его галстук был испачкан едой, и, судя по тугому узлу, его, казалось, каждый вечер ослабляли только для того, чтобы петлю можно было натянуть ему на голову. Рубашка была новой, но на ней уже виднелись следы жира. На нем был коричневый костюм-тройка в елочку, какой мог бы носить адвокат тридцать лет назад в северном Ланкашире, и складки говорили о том, что он путешествовал в нем. Но у него были живые, проницательные глаза. Маркхэм взглянул на свои часы.

"Прошу прощения, но я уже говорил вам, мистер Фентон, что мне нужно быть на встрече в обеденный перерыв". И он вяло добавил: "Семейная деловая встреча. Я не могу ее сократить, и я также не могу опаздывать ".

Фентон сухо сказал: "Я надеюсь, что семейный бизнес важен, мистер Литтелбаум пролетел три тысячи миль, чтобы поделиться с нами своим опытом. Верни его мне ".

Фентон и Кокс ушли.

Он перетасовывал, пытался навести порядок на своем столе, просто перепутал бумаги и свои заметки.

"Не хотите ли кофе, мистер Литтелбаум?"

"Только если ты сможешь налить в нее виски".

"Не могу", - сказал он застенчиво.

"На уровне осла не разрешается хранить алкоголь в рабочей зоне. Я бы получил выговор, и это было бы занесено в мое личное дело ".

"Не беспокойся. Там, откуда я родом, это преступление, караемое смертной казнью, мистер Маркхэм ".

"Здесь я Джефф, пожалуйста, не стесняйся".

"Тогда тебе придется простить меня, я не знаком с людьми, которые не являются друзьями. Я воспринимаю это как недостаток уважения и обычной вежливости. Прямо сейчас, мистер Маркхэм, и я уверен, вы это знаете, вы сидите на самом важном ".

"Прямо сейчас это все концы, истертые и не завязывающиеся. Я не знаю, на чем я сижу ".

"Хорошо, хорошо. Цель, Хьюз / Перри

"Мы записали его как Джульетту Севен".

"Хорошо, Джульетта Севен. Он все еще отказывается от переселения?"

"Да".

"Что ты для него сделал?"

"Мы предоставили ему специальную полицейскую защиту.~ "У них есть гаубицы?"

"У них были бы автоматы и пистолеты".

"Сколько?"

Маркхэм сказал удрученно: "Их двое, каждый работает в двенадцатичасовую смену".

"Черт".

"Это вопрос ресурсов".

"Вы слушаете, мистер Маркхэм? Это большая линия. Я знаю его как Наковальню. У меня нет другого имени для него. У меня нет его лица. Он был в Аламуте. Ты читал, как я тебе говорил, об Аламуте? Конечно, ты этого не сделал. У ослов нет времени читать, на ослов просто вываливают дерьмо. Наковальня была в Аламуте - Я ненавижу это имя, оно грубое и из комиксов, но это имя, которое шепчут на базаре, в мечети и в теологических колледжах по всей Саудовской Аравии, так что для меня оно достаточно реально. Каждый раз Наковальня отправляется в Аламут, прежде чем отправиться на удар. Я так мало знаю о нем, но он лучший, и он предан своему делу. То, что он отправляется в Аламут, важно, потому что это маленькое окно, которое у меня есть в его менталитет. Пожалуйста, мистер Маркхэм, когда я с вами разговариваю, не смотрите на свои наручные часы. И теперь он путешествует, и его цель - твоя Джульетта Севен.

"Прежде чем вы устремитесь к чему-то важному, найдите время для небольшой истории. Аламут находится в нескольких километрах к северо-западу от Квасвина, где находится лагерь подготовки террористов, находящийся в ведении Корпуса стражей исламской революции. В Аламуте, девятьсот лет назад, Хасан-и-Сабах основал секту ассасинов. Современное слово происходит от того же корня, что и "гашиш", западные ученые полагали, что убийцы были накачаны наркотиками, иначе они не пошли бы против охраняемых и почти невозможных целей. Я сомневаюсь, что они были накачаны наркотиками, они просто не были напуганы. В течение двухсот лет ассасины, живой культ политического убийства, создавали террор из

Сирия через Ливан и Палестину и в старую Персию, потому что они не боялись смерти и поклонялись понятию мученичества. Он идет туда, к тому, что сейчас является несколькими камнями на склоне горы, неузнаваемыми как крепость, чтобы набраться смелости, которая подтолкнет его вперед. Чертовски легко защититься от убийцы, который хочет сохранить кожу на спине неповрежденной, но довольно сложно, мистер Маркхэм, блокировать убийцу, который не заботится о собственном выживании и который охотится за вашей Джульеттой Севен. Может быть, вы мне не верите, может быть, вам нужны истории болезни Аламута, чтобы повысить доверие ко мне ..."

Маркхэм ненавидел себя за то, что сказал это, но все равно сказал.

"Не сочтите меня невежливым, мистер Литтелбаум, но мне действительно нужно идти".

Он был искусен в поиске укрытия.

Это было мастерство, которое диктовало ему выживание на пойменных равнинах вокруг полуострова Фо и водных каналах между зарослями тростника на болотистой местности Хаур-аль-Хавиза, и в горах Афганистана, и в пустынной глуши Пустого квартала, и в лесу недалеко от деревни на юге Австрии. Он мог найти укрытие и использовать его.

На краю небольшой группы деревьев был густой, колючий кустарник. Он так тихо скрылся за деревьями, что не потревожил фазанов, устраивающихся на ночлег, а затем пополз на животе в глубину кустарника. Крыса прошла в трех метрах от него и не заметила его. Если бы фермер вышел на поле, он бы не нашел его следов. Дождь ритмично капал на него с колючих ветвей кустарника. Рядом с ним лежал пакет из-под колбасы. В нем было то, что, как он думал, он сможет пронести через всю страну и при этом сохранить скорость передвижения.

Обложка была выбрана удачно. У него был четкий обзор через сотню метров пастбищного поля к открытым воротам, а через ворота - к указателю на перекрестке. Он ждал. Его желудок заурчал от голода, но несколько часов без еды его не беспокоили: еда была для поддержания, а не для удовольствия. Он ждал.

Он видел, как по дороге проехала полицейская машина с синей мигалкой на рассвете, затем машина скорой помощи. Пульс его водителя был слабым, дыхание прерывистым, рана на голове кровоточила. Не было необходимости обрывать жизнь этого человека. Он не пришел бы в сознание, был бы мертв к концу дня. Он считал этого человека глупцом, а затем исправился, потому что этот человек достиг состояния мученичества на служении Вере. Он не должен думать о нем плохо. Скорая помощь возвращалась через перекресток с включенным звонком и ярким светом на фоне темных дождевых облаков, позже он увидел, как эвакуатор увозит разбитую машину.

На его собственном теле были только синяки и маленькие царапины, и он воспринял это как знак. Его жизнь была в руках Бога. Его работа была Божьей работой. Бог наблюдал за ним. Неудачи случались и раньше, каким бы тщательным ни было планирование, и он их преодолевал. Он сделал бы это снова.

Он ждал три часа пятьдесят одну минуту, когда машина, наконец, приехала.

Это была маленькая машина, старая. Он не мог видеть водителя на таком расстоянии. Машина проехала мимо указателя и исчезла за живой изгородью, затем вернулась в поле его зрения. Машина остановилась у полевых ворот. Стоп-сигналы дважды мигнули.

Он тяжело дышал. В жизни Вахида Хоссейна были моменты, когда его безопасность, его жизнь и его свобода находились только в его собственных руках и руках Бога. Также были времена, когда он должен был доверять офицерам разведки, которые контролировали его.

Там было написано: "Как только ты вступаешь в бой, непростительно проявлять лень или нерешительность".

Он выполз из колючих зарослей.

"Не принимайте никаких мер предосторожности ради собственной жизни".

Он поспешил сквозь деревья, и фазаны закудахтали в полете над ним.

"Тот, кому суждено спать в могиле, никогда больше не будет спать дома".

Он побежал вдоль живой изгороди к воротам. Он добрался до маленькой машины. Он распахнул дверь и взвалил тяжесть сумки на заднее сиденье. Двигатель завелся. Он нырнул на сиденье, захлопнул дверцу, и машина рванулась вперед. Он повернулся на своем сиденье.

Он сидел рядом с женщиной.

Он сидел рядом с женщиной с открытой кожей лица, предплечьями и кожей бедер выше колен и под обтягивающей юбкой.

Он сидел рядом с женщиной, чье тело благоухало мылом и лосьоном.

Она сказала: "Это то, что они сказали мне сделать. Они сказали мне, что я должен отказаться от одежды приличия. Прости, что обидел тебя."

Он стоял на тротуаре и оглядывался вокруг. Снаружи здания не было бетонных столбов, чтобы предотвратить оставление заминированного автомобиля под фасадом. Фасад здания был стеклянным, а не из тяжелого камня, с маленькими многослойными окнами.

Он вошел внутрь, и приятная молодая женщина направила его к лифту. Рядом с ней не было охраны, и под ее столом не было бы спрятанного оружия в пределах досягаемости.

Он вышел из лифта и толкнул незапертую дверь. Личная карточка безопасности не требовалась.

Это было то, чего хотел Джефф Маркхэм.

Еще долго после того, как "скорая помощь" уехала, и после того, как эвакуационная машина отбуксировала обломки, двое дорожных полицейских работали со своими камерами и рулетками. Судя по тому, что они видели, это должно было дойти до коронерского суда и дознания, и предстояло ответить на чертовски много вопросов: молодой чернокожий платит наличными за прокат 13 МВт 5-й серии и, будучи не в состоянии с этим справиться, списывает это на себя и техническое расследование, которое выглядело лучшим последним шансом найти ответы.

Двое дорожных полицейских прервали работу, чтобы перекусить бутербродами. Один, после того как поел, старший, пожаловался на мочевой пузырь и проскользнул через дыру в изгороди.

Он не заметил холщовый мешок, воткнутый в основание изгороди, пока не закончил и не начал отряхиваться. Он бы не увидел этого, если бы не стоял почти на самом верху. Он наклонился и открыл ее.

Дорожный полицейский крикнул своему коллеге, чтобы тот подходил, и чертовски быстро, и показал ему черный резиновый гидрокостюм, пару кроссовок и несколько раздавленных товарных листов, прежде чем указать в сумку на ручные гранаты.

Она вела машину хорошо, уверенно. Ее не пугали тяжелые грузовики. Его собственная жена, Барзин, не водила машину. Он восхищался тем, как она вела машину, но ему было стыдно, что каждый раз, когда она нажимала на тормоз или акселератор, он не мог оторвать глаз от гладкой белой кожи ее бедер. Она бы увидела, как он вздрогнул и покраснел.

"Они позвонили мне, когда я спал, сказали, что это срочно. Я просто взяла первую попавшуюся одежду, но не нашла чулок. Я полагаю, это то, что ты бы назвал плохим его джебом "да"?"

Он слышал, что был мулла, который оставался в своем доме в течение тридцати лет, никогда не выходил за пределы своего дома, никогда не осмеливался, из страха, что он увидит женщину, неподобающе одетую, сильно ударит джебом и будет развращен... Она ехала по медленной полосе широкой автомагистрали, огибающей Лондон. Никогда в жизни им не управляла женщина. Дизельные выхлопы грузовиков появлялись и исчезали, но в машине постоянно витал мягкий аромат мыла и лосьона.

Она увидела, как дернулись его ноздри.

"Прошлой ночью я гулял с несколькими девушками с работы. Один из них женится в следующие выходные. Мы пошли куда-нибудь выпить нет, я не употребляю алкоголь, но я не могу сказать им, что это из-за моей веры. Я должен немного соврать, я говорю, что пью не по состоянию здоровья. Они сказали мне быть как все остальные, и таким образом я смогу лучше служить своей Вере и революции в Иране. Я должна пользоваться женским мылом и туалетной водой, если я хочу быть как все остальные. Они говорят мне, что Бог прощает маленькую ложь ".

Из-за преследования его веры, на протяжении всей истории, ее Веры, для шиитских народов было приемлемо говорить ходех, полуправду, в защиту истинной религии... Он верил, как и его жена, так сказал ему Барзин, что место женщины - в доме и воспитании детей. Она была бы в их доме, убирала его, всегда убирала, потому что у них не было детей, которые могли бы отвлечь ее. Его мать была другой: одетая в хорошую спортивную форму, она выходила из дома, чтобы помочь его отцу во время посещений больных. Его жена, Барзин, раздевалась в его присутствии, только если в комнате было затемнено.

Когда она переключала передачи, ее тело сотрясалось, а груди свободно покачивались, и он покраснел сильнее всего, когда увидел форму вишневой косточки на ее соске, он бы сорвал плод с дерева на холмах Албурз и пососал его, повертел косточку на языке и очистил ее, затем выплюнул, а затем уставился прямо перед собой на вращающиеся колеса впереди идущего автомобиля и ухмыляющееся идиотское лицо ребенка в заднем окне автомобиля.

Она знала.

"Мне позвонили, я вышел из своей комнаты через четыре минуты.

Я говорила тебе, у меня не было возможности одеться должным образом, пристойно. Меня зовут Фарида Ясмин."

Говорили, что имам Хомейни по дороге из своего французского дома в деревне Неофль-ле-Шато в аэропорт в Орли для своего перелета домой и триумфального возвращения никогда не смотрел из окон своей машины на упадок парижских улиц, держал голову опущенной, чтобы избежать вида нечистот.

"Вы видели фотографию этого человека, Перри? Конечно, у тебя есть. Я воспользовался этим. Вы видели фотографию его дома? Да? Я тоже это понял. Я думаю, мне можно доверять ".

Он вздрогнул. Согласно закону, который был основой государства, шариату, свидетельство женщины стоило половины свидетельства мужчины. Они не имели и половины ценности, важнейшие фотографии этого человека и его дома. Она была рядом с ним, и ее бедра были обнажены, а груди подпрыгивали под тонким свитером. Было написано, что обнажение плоти "без исламского прикрытия может вызвать недобрые взгляды со стороны мужчин и вызвать похоть дьявола". Он зависел от нее.

Она рассказала ему, когда увидела мужчину и о его доме. Планируя нападение, он никогда раньше не разговаривал с женщиной как с равной.

Она посмотрела ему в лицо, поймала его взгляд.

"Что случилось с моим другом, с Юсуфом?"

Он сказал то, что знал, и не выразил ей никакого сочувствия. Она была сильной. Он знал так много людей, которые умерли молодыми, рано отправились в Райский сад. Она посмотрела вперед.

"Ты хорошо говоришь, Джеффри", - сказал мужчина.

"Ты говоришь правильные вещи, но я еще не уверен в твоей приверженности им".

"В наши дни мы получаем много искренности", - сказала женщина.

"Что нам нужно искать, так это когда искренность намазана, как жирная краска".

Маркхэм тяжело сглотнул.

"В любом случае, это как может быть, это наша проблема оценивать, не ваша ..." Мужчина помедлил, словно для пущего эффекта.

Интервью длилось двадцать пять высокопарных минут. Он использовал все слова, которые написала для него Вики, вплел их в ответы, и дважды он видел небольшой насмешливый блеск в глазах женщины 5.

"Давайте двигаться дальше. Давайте исследуем немного больше... Мы не на государственной службе, мы не можем полагаться на систему социальной защиты правительства, мы находимся в жесткой коммерческой среде. Человек работает в компании, делает все, что она от него требует, берет свою работу домой и переживает из-за нее, является хорошим коллегой, а прыщавый урод, который ни в чем не разбирается, вручает ему письмо об увольнении без предупреждения и второе письмо с условиями сокращения, и он за десять минут убрал со своего стола и ушел на свалку до конца своей жизни. Не мог бы ты быть прыщавым подонком и сделать это?"

Женщина наклонилась вперед.

"Ты готов к этому, Джеффри, портить жизнь хорошим сотрудникам?"

Он глубоко вздохнул.

"Я сделал это, я знаю об этом. Это стало происходить практически каждый день. Я был в Северной Ирландии, я управлял информаторами, которые играют в Бога. Допустишь ошибку с информатором - и его убьют, это не просто убьют, как в дорожно-транспортном происшествии, сначала это пытка электричеством, избиениями и сигаретными ожогами, а потом это ужас суда кенгуру, а потом это удар мешком для мусора по голове и пинок, так что он падает на колени, и последнее, что он слышит, это взвод оружия... Они нехорошие парни, они подонки, и они так чертовски напуганы, что вынуждены полагаться на тебя как будто ты костыль. Ты знаешь, чем это закончится, и они знают, но ты не даешь им сдаться. Это дорого, когда они уходят, и они чертовски полезны, как только они выходят из этого. Таким образом, вы оставляете своего игрока на месте, а ночью спите и выбрасываете его из головы. Это твоя работа, и ты не беспокоишься об этом... Я играл в Бога с людьми, которые не будут получать хорошую пенсию и пострадает не только их эго, я играл в Бога с мужчинами, которым снесут затылок, и на чьих женщин будут плевать как на жену предателя, и чьи родители отрекутся от них, а чьи дети будут подвергнуты остракизму на всю жизнь. Это ответ на твой вопрос?"

Сигнализатор был у него на поясе. Женщина уставилась на него, приоткрыв рот. Мужчина тупо уставился в свой блокнот.

Он прочитал сообщение: "МАРКХЭМ / Джи РЕ ДЖУЛЬЕТТА 7, ВОЗВРАЩАЙСЯ КАК МОЖНО СКОРЕЕ. ФЕНТОН

Он сказал: "Извините, мне перезванивают".

Женщина спросила: "Играть в Бога?"

Мужчина поднял глаза от своего блокнота.

"Вы услышите от нас".

Маркхэм встал со стула.

"Спасибо, что уделили мне время".

Он вышел из офиса и подозвал такси.

Его высадили на углу, и он вошел в здание, в котором провел последние десять лет своей жизни, мимо стола, где у них было спрятано оружие, через защитные замки и взбежал по лестнице с ламинированными окнами.

Он подошел к двери кабинета Фентона и услышал тихий голос американца.

"У тебя будет неделя, и ты должен считать это первым днем недели. Через неделю либо он достигнет своей цели и ему конец, либо он будет мертв или окажется в ваших камерах. Неделя, не больше, поверь мне. Ваш обратный отсчет, джентльмены, начался. И -могу ли я сказать? тебе повезло с перерывом, подобного которому у меня никогда не было. Вопрос в том, сможешь ли ты использовать свою удачу?"

Полицейские в форме и пуленепробиваемых жилетах, с пистолетами на бедрах, но спрятанными в чехлах автоматами, выстроились в ряд в дальнем конце отделения для неотложных случаев больницы. Вдали от глаз пациентов, поближе к кровати, они распаковали чемоданы, достали и зарядили свои пулеметы. Медсестры приходили и уходили, проверяя мурлыкающее оборудование и циферблаты на полке рядом с кроватью, и поглядывали на них с неприкрытым отвращением. Они нашли стулья и устроились на них. Их роль, оружие на коленях, была проста. Проблема заключалась в другом конце коридора, где детективы встретились с дежурным врачом и начались споры.

Он повернул голову и увидел коттедж с табличкой "продается" и подумал, во что обойдется его покупка и ремонт. Это был такой дом, который понравился бы Лили, а деревня была тем местом, где мальчики могли бы процветать. Но это была пустая мысль, потому что его работа была в Лондоне, и это было за гранью того, что он мог себе это позволить. Это было место, которое какой-то высокопоставленный ублюдок из Лондона купил в качестве второго дома для случайных выходных, и это были люди, которых он ненавидел.

Они выехали из деревни и вскоре оказались на узких дорогах. Дэвис держал карту на коленях. Перри вел машину.

Если был только один сотрудник охраны, директор всегда был за рулем. Он откинул куртку назад, чтобы его рука могла дотянуться до рукояти "Глока". Он раскрыл дорожную карту, и на ней были отмечены региональная больница, расположенная в пятидесяти двух милях отсюда, и две местные больницы скорой и неотложной помощи, расположенные в двадцати четырех и тридцати одной миле отсюда; к настоящему времени всех их деликатно попросили бы иметь запасы плазмы с группой крови директора. Также на карте были базы ВВС на севере и юго-западе и телефонная станция в районе назначения; все обозначено как безопасные районы убежища.

"Это красивая местность, это потрясающе, не так ли?"

"Да, это так".

Билл Дэвис знал местность вокруг убежища премьер-министра Чекерса и вокруг оксфордширского дома бывшего министра Северной Ирландии, вокруг поместья саудовского толстосума и сельской местности вокруг Виндзорского Большого парка, где у иорданского короля был особняк. Он знал о сельской местности и ненавидел ее. Он назвал это враждебным окружением.

Они выехали из деревни по единственной длинной прямой дороге и теперь находились в тесных переулках с высокими изгородями. Его взгляд был прикован к изгородям, к канавам, к забетонированным входам в водопропускные трубы, к деревьям, росшим по ту сторону дорожек. Такова была природа работы, и он считал себя профессионалом и преданным ей, что время предупреждения могло составлять две секунды или три, а директор не был обучен вождению, не знал бы, как выполнить поворот бутлегера, не знал бы, как разогнаться до максимальной скорости. Он наполовину застыл перед последним перекрестком, его рука зависла над "Глоком", когда они подъехали к фургону "Транзит", наполовину заполнившему дорогу, с поднятым капотом и человеком, работающим с двигателем. Им пришлось замедлиться почти до остановки, прежде чем миновать ее. Его взгляд устремился вперед.

"Вы часто бываете за городом со своей семьей?"

"Не часто".

"У тебя есть семья?"

"Да".

"Мальчики, девочки, оба?"

"Мальчики".

"Какого они возраста?"

"Если вы не возражаете, мистер Перри..."

Он уставился через ветровое стекло. Он должен был почистить его. Они все хотели поговорить, излить душу своему офицеру охраны, и это был путь к катастрофе. Ему не было поручено сочувственно выслушивать.

Впереди были люди, предупреждающие столбики и куча выкопанного дорожного асфальта. Дальше дорога была свободна, но один из рабочих держал знак "Стоп" лицом к ним. Перри замедлялся, но

Дэвис крикнул ему продолжать, и они перешли к залпу богатых местных ругательств. Друзья поссорились, и правилом было сохранить это как работу. Инструментами для работы были H & K в чехле с прикрепленным магазином, у его ног, и "Глок" на бедре. Он любил свою работу. Жаль, что он мог просто любить свою работу больше, чем любил Лили.

"Как долго ты этим занимаешься, делаешь это?"

"Довольно давно".

"Хороший выстрел, а ты?"

"Адекватный".

"Разве тебе не нужно быть более чем адекватным?"

"Все дело в планировании, мистер Перри, скучном планировании. Планирование - лучшая защита от нападения, если происходит нападение, значит, планирование провалилось ".

"Что вы знаете об иранцах?"

"Достаточно, чтобы уважать их".

Это было окончательно и вместе с тем пренебрежительно. Что он знал, но не сказал бы, так это то, что иранцы были в другой лиге, чем "Провос".

Прово отступили бы от охраняемой цели, найдя что-нибудь помягче. Он изучил истории убийств в Иране: не многим убийцам удавалось скрыться, слишком для многих наградой была мученическая смерть. Сообщение из историй болезни заставило бы нервничать любого добросовестного телохранителя. Он прочитал все подробности, которые смог найти о политических убийствах. Это была его работа.

Они были возле школы, в очереди машин, ожидающих у ворот. Это была школа, похожая на любую другую, старое кирпичное здание рубежа веков и множество сборных домиков, похожих на школу, в которую ходили его дети.

Родители толпились у ворот и на игровой площадке, где дети бегали и кричали, прыгали и толпились после футбольного матча. Если бы он мог, он ходил в школу Дональда и Брайана, чтобы забрать их, но это все еще было недостаточно часто.

"Мне можно пойти и забрать их?"

"Не понимаю, почему бы и нет".

Сарказм, как будто это было его оправданием.

"Ты не думаешь, что меня пристрелят?"

"Не должен так думать".

Он мог бы сказать ему, но не сделал этого, что ирландцы были золотым стандартом в убийстве полицейских вне службы, тюремных надзирателей и магистратов на ступенях церкви, или в больничных палатах, или у школьных ворот. Они без колебаний стреляли в человека, когда он не принимал необходимых мер предосторожности.

Он сказал, что пойдет с Перри на асфальтированную игровую площадку, что они должны запереть машину из-за H & K, что он должен постоянно видеть Перри и машину.

Они прошли через ворота. Мелочь звякнула в кармане его пиджака. Под ней кобура плотно прилегала к верхней части бедра. Он отстал и наблюдал за своим директором, прежде чем дважды повернуться, описав полные круги, чтобы рассмотреть лица матерей и отцов, бабушек и дедушек, детей, гоняющих футбольный мяч. Он видел, как мужчины и женщины подходили к его директору, хлопали его по спине, пожимали ему руку и смеялись вместе с ним. Другой мальчик, которого они везли домой, стоял рядом с директором. Они окружили Перри, как мухи на варенье, и он услышал взрыв смеха.

Ребенок, возможно, того же возраста, что и его Брайан, подбросил футбольный мяч высоко в воздух.

Рой последовал за вращающимся шаром.

Он позвонит той ночью, чтобы узнать, как прошла игра Дональда, когда он отработал смену с Джульет Севен.

Мяч приземлился и отскочил. Отскок перенес бы мяч через ограждение игровой площадки на дорогу и в поток машин.

Он прыгнул. Это был его инстинкт - удерживать прыгающий мяч вне зоны движения. Он улыбался собственному атлетизму, его спина выгнулась в прыжке, кончиками пальцев он толкал мяч обратно к группе детей. У него на талии была легкость, пустота.

Пистолет, 9-миллиметровый пистолет "Глок", выпал из поясной кобуры. Приземляясь, он схватился за нее. Это было за пределами его понимания. Она отпала от него. Пистолет звякнул об асфальт игровой площадки, перевернулся и остановился вдали от его цепких рук. Детские крики стихли, и черный силуэт "Глока" лежал на асфальте рядом с выкрашенными в белый цвет линиями площадки для игры в мяч.

Смех и разговоры родителей стихли. Он прошел вперед на полдюжины шагов. Он увидел катящийся, заброшенный футбольный мяч и молодые, старые, онемевшие лица. Он поднял пистолет, и начались крики. Он видел, как родители хватали детей, опускались на асфальт и укрывали их своими телами, обнимали их, охраняли их. Он держал в руке пистолет, инструмент своей работы, и не знал, что ему следует сказать. Перри уставился на него, пустой и непонимающий. Огромное пространство расширялось вокруг него. Через стеклянное окно он увидел серое, морщинистое лицо старшей учительницы, когда она подняла телефонную трубку. Он сунул пистолет в поясную кобуру.

Первые машины уже отъезжали от школьных ворот. Он глубоко вздохнул, затем зашагал к зданию школы и указателю на комнату директора.

На ее сортировку ушло пятнадцать минут. Он показал свое служебное удостоверение, сделал телефонный звонок, чтобы вернуть машины вооруженного реагирования, и еще один, чтобы подтвердить свою личность для директора школы. Его объяснение ей необходимости своего директора в защите полиции было экономным и мягким.

Он пошел обратно через пустую игровую площадку.

Они все ушли, друзья его директора и их дети.

Он скользнул на переднее пассажирское сиденье.

Дэвис натянуто сказал: "Я должен перед вами извиниться, мистер Перри. Это было непростительно, непрофессионально. Вы имеете полное право позвонить моему начальнику и запросить кадровые изменения ".

"Но я нищий, Билл, поэтому у меня нет выбора. То, что я получу, может быть хуже, чем ты ". Директор рассмеялся гулким эхом.

"Спасибо тебе. Если вы не возражаете, это мистер Дэвис... Я не знаю, какими будут последствия ".

"Никто..." забыто... просто небольшая доза волнения. Я должен сказать тебе, я видел пистолет. Пистолет был настоящим, но это единственная часть всего, что кажется правдоподобным ".

"Это все реально, мистер Перри, и вы не должны забывать об этом".

Мобильный телефон перекочевал во внутренний карман. Мог бы Билл Дэвис говорить? Нет. Когда он смог заговорить? Через пятнадцать минут. Перезвонит ли он как можно скорее, когда сможет говорить? В тусклом свете они поехали обратно в деревню.

Это был второй раз, когда он спросил расстояние до деревни, она сказала, что это шесть с половиной километров по дороге. Он сказал ей остановиться, затем сказал, когда увидит ее снова именно в этом месте. Он взял ее карту, крупномасштабную, от четырех сантиметров до килограмма метра, и пакет с колбасой. Рядом с дорогой были деревья, и он направился к ним. Он не оглянулся и не помахал рукой. Фарида Ясмин Джонс задавалась вопросом, что ей придется сделать, чтобы заслужить его доверие, и наблюдала за ним, пока его не скрыли деревья.

Глава седьмая.

"Ну, ты ...?"

"Боже, это не так просто".

"Это черно-белое... Ты идешь?"

"Я пытаюсь быть разумным".

"Ты остаешься?"

"Я сказал, что не ухожу, я сказал, что остаюсь".

"В чем же тогда проблема?"

Мальчик был наверху. Дэвис ушел, а Блейк остался в машине снаружи. Они вернулись домой. Перри сказал Мерил, что полицейский уронил свой пистолет на игровой площадке. Они были ответственны за момент синей паники. Это была одна проблема. Дэвис подошел к входной двери пятнадцатью минутами позже с другой проблемой.

"Я хочу остаться".

"Так что оставайся".

"Я не хочу уходить".

"Так что не уходи".

"Но мне ничего не сказали".

"Я тоже".

Дэвис стоял на ступеньке. Она бы видела, какую технику он использовал. Он стоял на ступеньке, его тело загораживало открытый дверной проем, и он жестом показал Перри отойти в коридор. Он протянул руку к выключателю и выключил свет в холле. Перри был в тени, она позади него, их тела были защищены телом полицейского. Дэвис сказал им, спокойно и по-деловому, что он снова приносит свои извинения за то, что произошло на игровой площадке, и повторил, что мистер Перри имел полное право потребовать смены персонала, и Перри покачал головой.

Затем была объяснена вторая проблема. Как врач у постели больного, которому нужно поставить плохой диагноз, четко и сжато, Дэвис сказал, что уровень оценки угрозы был повышен. Собственность должна была охраняться вооруженными офицерами в форме, что помещения для них будут доставлены утром, что в деревне будет дополнительный мобильный персонал. Дэвис не сказал этого, это было написано у него на лице, но они шли по трудному пути; легким путем было упаковать чемоданы. Они ходили по кухне и беспокоились о проблеме. Они прервали разговор, чтобы поесть с мальчиком, прежде чем отправить его наверх и начать все сначала.

"Что они знают?"

"Они мне не сказали".

"Почему они тебе не сказали?"

"Они не объясняют. Они никогда не объясняют."

"Что это значит?"

Его голос повысился.

"Если ты хочешь уйти, уходи".

"Я не хочу уходить.

"Можем ли мы, тогда, оставить это?"

"Я просто напуган. Я боюсь, потому что мы не можем даже поговорить об этом. Это наша лучшая попытка поговорить?"

"Все, что я знаю, я тебе рассказал. Давай оставим это".

"Что за жизнь" "Лучше, чем без чемоданов. Это дом. Это наше место. Это среди наших друзей. Так что оставь это или уходи ".

Он включил телевизор. Это была игра-викторина, и зрители подбадривали конкурсантов, которые хотели получить деньги за раздачу.

С горечью Перри задавался вопросом, многие ли из них могли бы ответить на реальные вопросы. Где был Иран? Каким было правительство Ирана? Что такое ОМП? Каково было требование к смесительным машинам в программе разработки боеголовок с химическими реагентами и требование в программе разработки баллистических ракет? Что они сделали с гребаным шпионом в Иране?

Зазвонил телефон. Звук был заглушен воплями аудитории в студии. Она услышала это и вздрогнула, но он не сдвинулся со стула. Он наблюдал за восторженными лицами зрителей. Телефон звонил долго, прежде чем она расслабилась и подошла к нему, чтобы ответить.

Она пошла на кухню, и там было тихо.

Он не мог слышать ее голоса.

Он ненавидел игровое шоу, идиотские вопросы, какофонию аплодисментов.

Шторы были задернуты, как и сказал полицейский, они должны были быть. Он вошел в затемненную комнату, ощупью пробрался в темноте к окну и задернул шторы, затем ощупью вернулся к стандартной лампе и включил ее. Раньше они бы не задернули шторы. Только в их доме сегодня вечером будут задернуты шторы. Задернутые шторы отделяли их от деревни, их соседей и друзей. Мерил сказала, что утром купит сетку, из которой можно сделать еще шторы, и мальчику сказали, что ему не следует стоять за окнами, когда шторы не задернуты, где его могут увидеть.

Она вернулась в комнату. Она покусывала нижнюю губу. Она была бледна.

Она крикнула: "Ты не можешь выключить этот чертов ребяческий шум?" Он нажал кнопку отключения звука на пульте.

"Кто это был?"

"Один из твоих друзей".

"Кто?"

"Эмма Карстерс".

"Чего она хотела?"

Она говорила обдуманно, но без эмоций и без чувства.

"Эмма бросила учебу вместе с нами. Мы не заберем Сэм, она не заберет Стивена. Эмма больше не придет в наш дом, и Сэм не придет. Приходить к нам домой опасно, сказала твоя подруга, и она не готова подвергать Сэма риску ".

"Это нелепо". Он поднялся со стула.

"Это то, что она сказала".

Он бушевал: "Я поговорю с ней и с Барри".

Она преградила ему путь.

"Она сказала, что не будет с тобой разговаривать. Она сказала, что ее решение было окончательным. Она сказала, что если ты ей перезвонишь, она положит трубку при тебе.

"Чертова корова".

"Она сказала..."

"Что она сказала.

"Она сказала, что с нашей стороны было эгоистично подвергать других опасности, затем она повесила трубку".

"Она единственная, видишь ли, мы здесь популярны.

Он услышал, как за задернутой занавеской проехал двигатель автомобиля, и подумал, не вооруженная ли это полиция. Он почувствовал тот же холодный пот, что и тогда, когда сошел с рейса "Фидер" и встал в очередь эмигрантов в Тегеране на международный этап, когда он продвигался вперед по маленькому шагу за раз, умирая от желания помочиться, пытаясь казаться беззаботным. Он задавался вопросом тогда, как и сейчас, проявлялся ли страх. В последний раз пот пропитал его рубашку под пиджаком, когда он предъявлял свой паспорт на стойке регистрации. За спиной эмигрантского чиновника всегда были проницательные глаза людей из пасдар, в их выстиранные люди в тонкой униформе, которые наклонились вперед и с подозрением уставились на предложенный паспорт. Когда его вернули, не было ни улыбки, ни прощальной шутки, и он ушел в сторону зала вылета на слабых ногах, опасаясь, что с ним поиграли и позволят ему пройти несколько шагов, прежде чем крикнуть, чтобы он возвращался. Каждый раз, когда он падал в кресло самолета, до того, как двигатели набрали мощность, до того, как убрали трапы, задаваясь вопросом, позволят ли они ему успокоиться, прежде чем подниматься на борт, чтобы поднять его , он чувствовал холодный пот, потому что знал судьбу шпиона в Иране.

Мерил ушла на кухню, и он услышал, как она начала мыть кастрюли.

"Кто такой P0?"

"Сержант СБ, Дэвис".

"Он бесполезен. Кто в другую смену?"

"Констебль, Блейк".

"Почти бесполезная. Кто здесь главный?"

"Коробка 500".

"Абсолютно, блядь, бесполезные чертовы огни, проходите".

Пейджет вел машину сопровождения, рядом с ним был Рэнкин, сквозь плотное движение к перекрестку, когда светофор сменился на красный. Тюремный фургон, за которым они следовали, поехал дальше, не должен был. Сонный нищий за рулем должен был проверить зеркало заднего вида, посмотреть, свободна ли дорога для следования за машиной сопровождения, но он этого не сделал. У Пейджета не было другого выхода, кроме как проехать на красный свет и следовать через перекресток. Рэнкин нажал на кнопку сирены, и машины, идущие на них через перекресток справа и слева, начали тормозить и сворачивать, чтобы избежать столкновения, все, кроме одной. Машина, направлявшаяся прямо на них, была потрепанным старым "Кавалером" с зубастым седовласым негром за рулем. Они были в двух-трех секундах от бокового столкновения, которое вывело их из строя.

У Рэнкина было опущено окно, в ушах звучал вой сирены, а "Эйч эндКей" поднялся. Пистолет был взведен, пуля застряла в отверстии, а большой палец Рэнкина лежал на рычаге предохранителя. Как команда сопровождения, они должны были находиться прямо за тюремным фургоном. Парень в нем был важным, поставщик наркотиков и плохой ублюдок, ежедневно совершавший пробежки между Олд-Бейли и следственным блоком Брикстонской тюрьмы. У него были контакты и денежные ресурсы, чтобы купить заявку на освобождение, вот почему вооруженная полиция каждый день сопровождала его из камеры в суд и обратно. Пуля попала в брешь, Пейджета и Рэнкина там не было, и они это знали.

Старый Кавалер двигался прямо на них, целясь в водительскую дверь. Если бы плохой ублюдок купил спасательную операцию, была бы абсолютная уверенность в том, что машина вооруженного сопровождения будет изолирована и протаранена, выведена из строя. Рэнкин был достаточно близко, чтобы разглядеть сквозь грязное ветровое стекло "Кавалера" золотые зубы в широко открытой пасти черного и большие глаза цвета красного дерева. Рэнкин целился, не отрываясь от раскачивающейся машины сопровождения, в лоб чернокожему. Его большой палец затвердел на рычаге безопасности.

Если он стрелял на поражение, закон был чертовски расплывчатым. Раздел 3 Закона об уголовном праве 1967 года поддержал бы его, если бы это была настоящая попытка побега, и распял бы его, если бы это было всего лишь дорожно-транспортное происшествие. Они шли встречным курсом и сближались, и Пэйджит выкручивал руль, чтобы избежать столкновения со старым Кавалером, возможно, это удастся, возможно, нет. Рэнкину потребовалось бы примерно полсекунды, чтобы нажать на безопасный рычаг и выпустить двойной щелчок, две пули, в лоб мужчины. Он получил бы благодарность, если бы это была заявка на спасение, и обвинение в убийстве, если бы это было не так .. ~ И они прошли, перекресток расчищен. Пейджет мчался, как сумасшедший идиот, не по той стороне дороги, чтобы вернуться за тюремным фургоном, и вслед за ними старый Кавалер врезался в дорожный столб. H & K снова были на коленях у Рэнкина.

"На чем мы остановились, Джо?"

Никакого учащенного дыхания, никаких напряженных рук, как будто это была прогулка на выходные с женой.

"Мы обсуждали, кто был главным, Дэйв Бокс "То, что я сказал, абсолютно, блядь, бесполезно. Кто директор?"

"Штатский, обычный, упрямый ублюдок, потому что они предложили ему шанс сбежать, а он не захотел".

"В чем заключается оппозиция?"

"Фрэн, он задирает носы муллам.~ "Это чертов выбор, это неумно. Когда мы доберемся туда?"

"Спускайся сегодня вечером, разведка, утром забери управление у полудурковатых местных".

Они оставили позади незначительное дорожно-транспортное происшествие и уютно устроились за тюремным фургоном. Констебли Джозеф Пейджет и Дэвид Рэнкин были командой и неразлучны. Водитель, Пейджет, был похожим на жабу мужчиной, невысоким и приземистым, лысым с густыми усами Сапата, и он менял масло, проверял давление в шинах и ремонтировал салон во время долгого ожидания в суде, пока его коллега проходил инструктаж по новому назначению. С H & K, свободно лежащими на бедрах, Рэнкин был тонким, как вафля, мужчиной с копной коротко подстриженных темных волос, гладкокожим цвет лица ребенка и усы, идентичные усам его коллеги. Любой, кто встретил их впервые и обратил внимание на их язык и походку, поверил бы, что они сознательно пытались подражать друг другу. Им обоим было по сорок девять лет, они жили на соседних улицах в северном Лондоне, ездили в отпуск вместе со своими женами и ворчали друг на друга, как супружеская пара. Они уйдут на пенсию в один и тот же день. И Джо Пейджет, и Дэйв Рэнкин считались опытными стрелками. Но они никогда этого не делали. Был на курсах, был бесконечно на полигоне, был на каждом упражнении, но никогда на самом деле не делал этого. Несмотря на всю их подготовку и в общей сложности тридцатидвухлетнюю службу с огнестрельным оружием, ни один из них не стрелял по-настоящему.

Они увидели, как тюремный фургон въехал в большие ворота тюрьмы, и развернулись.

Они остановились у агентства новостей, и Пейджет вошел. Он купил три сборника кроссвордов, несколько банок безалкогольных напитков и две упаковки сэндвичей.

Когда он вернулся из столовой и поужинал, но прежде чем пойти в комнату Фентона, чтобы забрать американца, Джефф Маркхэм взял со своего стола единственный лист белой бумаги и рулон клейкой ленты. Он прикрепил бумагу к внешней стороне своей двери, затем нацарапал на ней черным маркером "ДЕНЬ ПЕРВЫЙ". Человек из ФБР сказал, что все закончится в течение недели. Это было ближе к концу первого дня.

Американец ушел с Маркхэмом, а факс продолжал мурлыкать. к машине Фентона. Он подумал о Маркхэме, похожем на встревоженного пса, идущего по пятам за овцой, когда тот окружил американца, убедился, что у него есть пальто, мягко пожурил его за то, что он неровно застегнул пуговицы на жилете, и сам сделал это правильно. Овцы были глупы и своенравны, чертовски неприятны и необходимы... Он прочитал факс из оперативного отдела Специального назначения.

Невероятно, восьмое чудо, поразительно. СБ заключила сделку с местными силами. Должно быть, это был угол наклона луны или что-то в этом роде, чтобы СБ и местные силы заключили сделку. Он бы предсказал продолжающийся, занимательный спор. СБ обеспечит охрану личного состава и связался с 5019 Скотланд-Ярда для постоянного присутствия в форме. Местные силы выделили бы вооруженные транспортные средства для наблюдения за единственной дорогой, ведущей в богом забытый тупик, и для патрулирования района.

Там было, должно было быть, небольшое жало скорпиона. В конце сообщения: "СБ, от своего имени и от имени местных сил, проведет переговоры со Службой безопасности о бюджетном финансировании во время операции, касающейся Джульетты Севен, с целью возмещения расходов". Это был самый простой уровень защиты, и он стоил бы чертова уйма денег, а запас ресурсов не был бездонным. Он размышлял, как ограничить масштабы обязательства. Он надел пальто, взял свой портфель и выключил свет в своей комнате.

Бюджет управлял его жизнью и будет управлять до того дня, как он подал заявление о вступлении в Общество опускной решетки, пока он не присоединился к остальным вчерашним призракам на рождественской встрече выпускников, предаваясь воспоминаниям и придираясь к прошедшим дням. Обязательство не могло быть бесконечным, и он проклял проклятого упрямого дурака, который отказался от самого разумного предложения помочь двигаться дальше.

Словно спохватившись, Фентон вернулся в свою затемненную комнату и набрал домашний номер их дежурного адвоката.

"Гарри слушает, секция G, извини, что звоню тебе так поздно, Фрэнсис. Могу я просто пропустить это мимо ушей? У нас есть человек, которого мы считаем целью убийства. Мы предположили, что он исчезнет, и мы предложили средства для этого. Он не последует нашему совету, говорит, что остается там, где он есть. Предоставляет ли закон нам полномочия принудительно удалить его из его жилища против его воли и поместить его под стражу для обеспечения защиты?... Я вижу... Нападение, гражданские свободы, да... Не включается, да?... Просто эти вещи такие чертовски дорогие. Спасибо за ваше время, Фрэнсис, и наилучшие пожелания Элисон ... "

Когда Фентон пересек тихую, пустынную рабочую зону, он увидел листок бумаги, прикрепленный к двери молодого Маркхэма. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ.

Должно было быть ограничение обязательств, иначе операция обескровила бы его отдел досуха. Он вышел в ночь.

Он быстро прошел вдоль живой изгороди в то, что на карте называлось шестнадцатиакровым лесом, и из-за безопасности деревьев наблюдал, как она отъезжает. Прислонившись спиной к большому стволу, Вахид Хоссейн использовал последние лучи заходящего дня, чтобы изучить и запомнить карту.

Когда наступила темнота, и он больше не мог видеть решетчатые узоры верхних ветвей, он снова двинулся вперед.

Карта была у него в голове. Он подобрал с земли длинную сухую ветку и использовал ее, как это сделал бы слепой. У него были друзья, которые были ослеплены на болотах снарядами с ипритом, и он использовал палку в темноте, как они использовали свои белые палочки при дневном свете. Палка подсказала ему, где были высушенные куски дерева, на которые он мог наступить, сломать, оставить след. Он осторожно прошел из леса площадью шестнадцать акров в Большой лес, затем в Обычный лес. Из Обычного леса он обогнул открытые поля, а затем укрылся у дороги, и наблюдал, ждал и прислушивался. Осторожность была инстинктивной. Он пересек дорогу и миновал то, что на карте называлось курганом, но не знал, что означает это слово, а затем он проскользнул в Тайное Болото.

Именно в Fen Covert он впервые почувствовал запах морской соли и впервые услышал крики.

Запах был мягким, таким же, как у водного пути Шатт-эль-Араб и на полуострове Фо. Затем крики раздались снова.

В Шатт-эль-Араб и Фау, когда запах соли ударил ему в нос, он услышал крик раненого или отравленного газом человека, которого бросили при отступлении. Тогда его неизбежным долгом было вернуться в болота и найти человека с оторванной шрапнелью ногой или с капельками газа на коже и в глазах. Он двинулся к холму Фен, по-кошачьи и тихо, где запах был сильнее, а крики громче. Перед ним, в пятнах слабого лунного света, было открытое пространство, названное на карте Саутмарш.

На небольшом склоне холма Фен он разозлился на себя. Его мысли были сосредоточены на запахе и криках, а также на ленте огней, которая, по его оценкам, находилась в трех километрах отсюда, когда он ловил фазана. Если бы он был среди болотных зарослей Шатт-эль-Араб или Фау, он бы выдал врагу его позицию. Это было бы фатальной ошибкой. Он остановился и неподвижно стоял, прислонившись к стволу дерева, так что его тело не выделялось силуэтом, вдыхая запах моря и прислушиваясь к крикам.

Отдаленный звук автомобильного гудка среди ленты огней разнесся над Саутмаршем.

Он нашел кролика, его горло было перехвачено силком. Он не пользовался своим фонариком, но сначала нащупал его палкой, а затем рукой. Его пальцы коснулись шерсти на спине животного, а затем добрались до удерживающей проволоки. Движение его пальцев, ласкающих ее, успокоило ужас кролика. Он держал его за шерсть на шее и ослабил тонкую проволоку. Он не мог ее видеть, мог только чувствовать, как она безвольно повисла в его руках.

Из-за своей ошибки, потревожившей фазана, из-за своего гнева и самокритики он почувствовал необходимость успокоить себя. Он убил кролика, рубанув тыльной стороной ладони по его шее, одним ударом. Он снова поставил силок и засыпал землю там, где были его ноги, рыхлым хворостом, потому что с первыми лучами солнца кто-нибудь мог прийти проверить силок. Он положил в карман кролика, мертвого и теплого, и пошел дальше.

Он остановился в центре густых зарослей ежевики на краю укрытия Фоксхол. Не от голода, а чтобы исправить свою ошибку, он оторвал ножку от тушки кролика, содрал с нее шкурку и съел. Он прожевал сырое сладкое мясо. Для него было важно не чувствовать отвращения, быть сильным. Он жевал ногу, пока зубы не заскрежетали по кости, затем положил тушу рядом с собой и очищенную кость и вытер кровь со рта. Акт убийства и поедания придал ему сил.

Пакет с колбасой лежал рядом с ним. Сквозь ветви ежевики он увидел близко расположенные огни по ту сторону Южного болота. У него была фотография дома и мужчины. Его рука, испачканная кровью кролика, покоилась на сумке и иногда нащупывала форму пусковой установки, а иногда очертания автоматической винтовки. Он думал, что ему будет так же легко убить этого человека, как было перерубить кролику шею и съесть его ногу.

Он попытался, лежа на спине в тишине, подумать о своей жене Барзин, и о доме, который они делили, и о комнатах, которые они украсили, и о вещах, которые они собрали вместе, и о застенчивой, затемненной любви между ними, но голые бедра девушки в машине вторглись и встревожили его. Он не мог выбросить из головы белую кожу девушки и очертания ее грудей. Вахид Хоссейн пытался, но у него не получилось.

Звонок прозвенел три раза.

Мерил сказала, что ответит на это. Она холодно сказала, что не хочет снова видеть его съежившимся в тени коридора, когда откроется дверь. Детективы сказали, что они трижды коротко ударят в звонок, когда захотят войти в дом.

Блейк был у двери и, казалось, удивился, что она открыла ее. Его лицо немного вытянулось, когда он увидел ее. Она думала, что он будет одним из тех существ, которые рассчитывали иметь дело только с хозяином дома. Блейк сказал, подбирая слова, что из Лондона прибыло больше персонала, одетого в форму, вооруженного и неподвижного, и что им нужно осмотреть дом. Она считала его высокомерным. Он не спросил, удобно ли это, но посторонился, пропуская их, когда они вышли из темноты. Они протиснулись мимо нее, как будто ее не существовало, и захлопнули за собой дверь.

Фрэнк стоял в дверях гостиной. Она услышала имена, которые они ему дали, Пейджет и Рэнкин. Она скривилась, горько улыбнувшись, потому что никто не спросил Фрэнка, подходит ли ему это, просто сказали, что им нужно пройтись по дому, осмотреть его. Они пошли вместе, как будто между ними была пуповина.

На них были сине-черные комбинезоны и ремни с лямками, на которых были кобуры, оружие и то, что она приняла за газовые баллончики, подсумки с боеприпасами и наручники. Когда они ждали, когда она ответит на звонок, они, должно быть, были в грязи на обочине дороги и на лужайке, и их ботинки размазали ее по ее ковру. Они, казалось, не заметили. Они осмотрели гостиную, ее мебель и украшения, как будто все это было мусором, и стеклянный шкаф, куда она положила фарфоровые изделия, которые она собрала, и фотографии морского берега, гравюры местного художника, которые купил Фрэнк. Она напряглась, чтобы услышать шепот их голосов.

"Нужно заклеить это скотчем, Джо".

"Слишком верно, Дэйв, нет ничего хуже стеклянных шкафов".

"Нужно записать фотографии".

"Что вы думаете о том, где находится телевизор?"

"Не доволен, должен быть прижат к стене, прямо назад".

"Разве Дэвис не должен был это сделать?"

"Должен был, не сделал".

"Придурок- мне не нравится все это барахло на камине".

"Совершенно верно. Давайте займемся окнами".

Высокий, Рэнкин, подошел к стандартной лампе и выключил ее. Она стояла в темноте и могла чувствовать растущее нетерпение Фрэнка рядом с ней, могла слышать резкие всплески его дыхания. Занавески были отдернуты. Слабый свет проникал в комнату от уличных фонарей на противоположной стороне лужайки. Она услышала скрежет их пальцев по стеклу и оконной раме, затем шум, когда шторы были без церемоний задернуты на место. Только после этого стандартная лампа была снова включена.

"Я думал, они должны были быть ламинированы, Джо".

"У них еще не дошли руки до заказа на работу, будет готово к концу недели".

"Чертовски чудесно".

"Мне не нравится это окно, Дейв, не без ламинирования".

"Не говори мне, что у меня кровавые глаза. Сколько это, сто метров, до тех домов? Снайпер, проще простого или РПГ ".

"Что ты говоришь, Дэйв, проще простого за ракетницу или винтовку. Боже, в этом месте нужно разобраться. Давай... Они сделали холл, столовую и кухню. Фрэнк тащился за ними, и она следовала за ним. Ей не нужно было спрашивать. Все, что было стеклом, фарфором или керамикой, все, что было тяжелым и незакрепленным, разбивалось вдребезги, ломалось и разлеталось, калечило и ранило. Они сказали, что им нужно посмотреть наверху. Она напряглась. Фрэнк пробормотал, что они должны подняться наверх, если это необходимо, но они не дождались его ответа и уже поднимались наверх. С ботинок Рэнкина больше не было грязи, чтобы испачкать ковер. Они осмотрели ее спальню.

"Не нравится зеркало, Дэйв".

Это было большое зеркало на ее туалетном столике.

"Заклейте это скотчем".

Она представила зеркало, где она наносила макияж, где она работала изящными кисточками перед тем, как они вышли на вечер, с перекрещивающейся клейкой лентой упаковщиков.

"Посмотри на все эти незакрепленные вещи".

На ее туалетном столике стояли баночки с кремом и стеклянные флакончики с туалетной водой, ваза с сухими цветами и щетки для волос с серебряной оправой.

"Нужно упаковать это в коробку, Джо".

Ей пришлось бы рыться в картонной коробке на полу в поисках подводки для глаз и губной помады. Она представила, что все, что было для нее дорого, убрано по указанию этих людей.

Фотографии, конечно, должны были бы быть сняты. Рамки для фотографий нужно будет убрать в ящики, и она подумала, разрешат ли ей вынуть фотографии и приклеить их к стенам, если они позволят это. В ванной, в задней части дома, она не могла бы сказать, что они задержались на чем-то, что принадлежало ей. Они были просто безразличны к каждой вещи, которая принадлежала ей и имела значение для нее. Лучше бы они задержались на них, потому что тогда предметы могли бы показаться важными. Они пошли в комнату для гостей и обсудили, что должно произойти с картинами, зеркалом и украшениями там. Они остановились на площадке перед последней дверью. Это было так, как будто они выбили из нее дух борьбы, и негодование вспыхнуло на щеках Фрэнка, но ни один из них не протестовал. Она могла слышать голос своего мальчика, издающий шум грузовика. Они не просили ее идти первой или Фрэнка. Низенький вошел, высокий за ним.

"Привет, солнышко, честное слово, разве они не великолепны?"

"Отличные грузовики, солнце, настоящий маленький транспортный бизнес".

"Зови меня просто дядя Джо..." И я твой дядя Дэйв, это действительно хороший дядя, Седдон Аткинсон".

"Седди хорош, Дэйв, но Вольво - это фантастика".

"Это отличный флот, солнышко... Нет, извини, не трогай."

"Как тебя зовут? Стивен? Что ж, Стивен, ты не должен трогать то, что на поясе дяди Дейва. Это газ, это наручники и это "Глок".... Например, что?... Что он сделал? Это, должно быть, было весело, солнышко. Ты слышишь это, Джо? Сержант Дэвис швыряет свой "Глок" по игровой площадке, который приятно хранить на случай, если он станет таким напыщенным. Я думаю, тебе пора в постель, солнышко..."

Дверь тихо закрылась. Она думала, что они без особых усилий вошли в жизнь ее семьи и принесли с собой свой газ, наручники и пистолеты. А утром ее дом будет подготовлен к обороне от нападения снайпера и от разрушений, вызванных взрывом ракетной установки. Когда они вышли на улицу, в сад за домом, она пошла за пылесосом, чтобы убрать грязь, которую они оставили на ее коврах, и, прежде чем включить его, услышала голос Фрэнка.

"Никогда больше так не делай. Никогда не смей обращаться со мной и моей женой как с мусором. Мы люди и заслуживаем, чтобы к нам относились с порядочностью и уважением. Это наш дом, так что прояви немного деликатности, когда входишь в него. Не смотри на меня так тупо, нагло, просто не надо. Мы живем здесь. Если это неудобно, мягкое дерьмо ".

Она не слышала их ответа.

Когда они закончили в саду и вышли через парадную дверь, и она была снова закрыта на засов, пока она была в гостиной с пылесосом, она услышала голос Блейка.

"Вам не следовало этого делать, сэр, кричать на них. Они в конце довольно долгого дня. Но не волнуйтесь, они не примут это на свой счет, они привыкли к тому, что руководители находятся в напряжении. Но вам не следовало кричать на них, сэр. Однажды ты можешь положиться на то, что они спасут твою жизнь, очень скоро."

"Это не зоопарк. Ты пришел сюда не для того, чтобы надувать шею. Это рабочая зона, в которой вы создаете помехи ".

Ему сказали, но это вылетело у него из головы. Это мог быть четвертый раз, когда детективы столкнулись с дежурным врачом, но более вероятно, что это был пятый.

"Я скажу, когда вы сможете поговорить с моим пациентом, и это будет тот же ответ, что и в прошлый раз, и в позапрошлый. Нет. У моего пациента серьезное сотрясение мозга, не говоря уже о действии лекарств, облегчающих боль при тройном переломе бедра. Нет."

Они были в конце палаты. У двери в отгороженную кабинку Джефф Маркхэм маячил на шаг позади двух детективов отделения. Доктор был молод, измучен, вероятно, ходил во сне и был на грани срыва.

"Меня не касается то, что предположительно совершил мой пациент, меня волнует его здоровье и благополучие. Я понимаю, что он не был ни предупрежден, ни обвинен. Итак, он на моем попечении, и я решаю, допрашивать ли его. Мой ответ ... Нет ".

Полицейский сидел рядом с кроватью на жестком стуле, лицом к двери, его руки лежали на короткоствольном оружии, лежащем у его ног, лицо было бесстрастным. Второй полицейский в форме сидел за дверью, прижимая к груди свой пистолет, на его губах играла кривая улыбка.

"Говорю вам, моим пациентам и так плохо, когда повсюду выставляют напоказ оружие, но прямо сейчас они безуспешно пытаются получить то, что им нужно. Они не отдыхают, как следовало бы, потому что вы обращаетесь с этим отделением как с тротуаром на главной улице. Просто убирайся, уходи.

Пальцы Джеффа Маркхэма были сцеплены вместе, крепко сжаты, сгибаясь достаточно сильно, чтобы причинить боль. Он думал, что Литтельбаум был где-то позади него. Американец сказал, что это был большой и удачный шанс, но, похоже, они не знали, как им воспользоваться.

"Просто послушай меня. Ты вмешиваешься в управление этим отделением. Утром я самым решительным образом протестую администраторам по поводу этого вмешательства. Если состояние этого пациента или любого другого пациента в отделении ухудшится из-за вашего отказа принять мое руководство, тогда я сделаю своим личным делом видеть, как вы сломлены. Убирайся с моей территории ".

В кабинке был тусклый голубой отблеск света. Джеффу Маркхэму показалось, он мог бы поклясться в этом, что он увидел глаз, блеснувший из-за горы белых подушек. Голова пациента, лицо, в котором Rainbow Gold опознала Юсуфа Хана, было наполовину скрыто левой ногой, поднятой при вытяжении. Отблеск был мгновенным, но он его увидел.

Пациент теперь казался неподвижным, без сознания. Детективы отвернулись.

Маркхэм сказал: "Он дурачит тебя".

"Вы врач? Вы знакомы с историей этого дела, не так ли?"

Маркхэм настаивал: "Он настороже, прислушивается. Он притворяется".

"Вы эксперт по сотрясению мозга? Вы знаете о действии обезболивающих препаратов?"

"То, что я тебе говорю..." - Нет. Я рассказываю о своем приходе, и я говорю вам убираться ". Маркхэм сплюнул: "На твоих руках может быть кровь".

"Я сомневаюсь в этом".

"Человек может быть убит из-за твоего отказа..." "Убирайся".

Он не сумел воспользоваться перерывом. Лица полицейских в форме ничего не выражали, как будто им не нужно было говорить ему, что он выставил себя полным идиотом. Джефф Маркхэм сердито повернулся и пошел по центральному проходу отделения к тускло освещенному дальнему концу, где за своим столом сидела ночная сестра. Детективы были рядом, и он мог слышать мягкие шаги доктора позади себя. Он увидел американца, сидящего на стуле для посетителей, в глубокой тени, напротив шкафчика для пациентов. Пациент передавал ему виноградину, и, прежде чем он взял ее, американец приложил палец к его губам. Маркхэм продолжал идти.

За вращающимися дверями отделения прозвучал последний отрывистый вопрос: "Как долго?"

Доктор сказал, что может пройти два дня, может быть, три, а может быть, и неделя, прежде чем его пациента можно будет допросить.

Он шел дальше по пустым коридорам. С ним были люди из филиала, сказали, что искали кофеварку. Его шаги протопали к лестнице.

В приемном покое произошла драка. Пьяный, из раны на лбу которого текла кровь, замахнулся кулаком на сотрудников службы безопасности. Ему было все равно, и он прошел мимо них.

Он пошел на парковку к своей машине.

Он пожалел, что не закурил. Он пожалел, что у него нет фляжки. Он хотел бы быть теплым и мокрым-потным с Вики. Он хотел бы работать в гребаном банке.

Он сел в машину.

Приближался вой сирены, и он наблюдал за тем, как персонал собирается у двери, чтобы встретить его, за суматохой, когда носилки поспешно вносили внутрь. Он ждал. Ему было холодно, он устал. Он видел, как этот ублюдок наблюдал за ними, слушал их, дурачил их, и до конца первого дня недели оставалось десять минут. И он не мог представить, почему Литтельбаум счел важным остаться.

Он погрузился в жалость к самому себе и задавался вопросом, откажет ли ему банк письмом или по телефону. Чертовски уверен, что они бы его не приняли. Он не сказал бы Вики, что он сказал, о том, чтобы играть в Бога, или рассказать ей, как над ее модными фразами насмехались... Американец осторожно открыл дверцу машины и опустился на сиденье.

"Во-первых, спасибо за то, что ты держишь себя в руках и даешь мне пространство. Ты молодец. Боже, какие унылые места - больницы... Видите ли, мистер Маркхэм, все дело в Аламуте... в каких местах мы все окажемся, не в состоянии ничего с этим поделать... Аламут - ключ... Маркхэм начал отъезжать, и ему пришлось свернуть с пути другой машины скорой помощи.

"Меня нужно было бы убедить, что я что-то сделал хорошо. Хорошо, мистер Литтелборн, скажите мне, почему Аламут имеет отношение к делу ".

"Если бы он знал Аламут, был там, тогда бы он не заговорил со мной".

Маркхэм ахнул, затем громко рассмеялся.

"Почему, мистер Литтелбаум, он говорил с вами?"

"Полицейские были очень внимательны, слышали, что вы сказали о крови и убийствах. Одному нужно было отлить, поэтому другой занял его место в коридоре ".

"Почему?"

"Мне кажется, он заговорил со мной, потому что я ткнул кончиком ручки в середину трех переломов бедренной кости".

"Разве он не кричал?"

"Возможно, он так и сделал, но я зажал ему рот своим носовым платком и кулаком. Он хотел поговорить больше, чем тычка моей ручки, если бы он был в Аламуте, тогда ему было бы наплевать на боль ".

"Что он сказал?"

Маркхэм вел машину на безрассудной скорости по открытой дороге.

"Хех, мистер Маркхэм, не могли бы вы притормозить, пожалуйста? Я не хочу возвращаться в то место на спине, прекрати это, пожалуйста. Он сказал, что парень сошел с лодки, и я сказал ему, что мы это знаем. У меня не было имени, и у него тоже. У меня не было лица, но у него было. Лицо интересное, оно светлого цвета, это то, что я представляю себе как окраску кавказца, и на лице нет растительности. Английский, английский акцент, не американский. Высокий, но не исключительный, волосы не черные, матовые, не достались глаза... Возраст был бы ближе к тридцати. Он разбил машину, потому что парень вроде как напугал его ".

"Оружие?"

"Он начал говорить мне, что, по-моему, он пытался поговорить о пусковой установке. Да, он хотел рассказать мне многое, я держал ручку прямо перед его лицом, но он этого не сделал. Я думаю, он хотел сказать мне, но потерял сознание ".

"Партнеры?"

"Обморок не был разыгран. Он получил еще один тычок, но был уже холоден, как будто Смоки Джо ударил его, и закон вышел из себя ".

"Итак, что мы имеем, мистер Литтелбаум?"

"Достаточно, чтобы подумать. Могу я, для начала, рассказать вам об Аламуте? С образованием вы начинаете понимать Наковальню, что он будет делать, чувство самопожертвования, опасность, которую он представляет, преданность его приказам. В 1152 году, мистер Маркхэм, двое фидаитов были посланы из Аламута, чтобы убить Раймонда Второго из Триполи, это портовый город на территории современного северного Ливана. Раймонд Второй был христианским королем-крестоносцем. Они выбрали самое людное место в его городе, чтобы убить его, где он был бы окружен максимальной безопасностью. Местом, которое они выбрали, были главные ворота города. Представьте себе это: толпы, торговцы, путешественники, стражники, величайшая аудитория, перед которой можно продемонстрировать свою силу и преданность. Они зарезали Раймонда Второго у ворот его собственного города, и они должны были знать, что через несколько мгновений его стражники изрубят их на мелкие кусочки. Для вас это Аламут, мистер Маркхэм, вот с чем вы столкнулись ".

Он притворился спящим и изобразил свое дыхание.

Ее груди и живот прижимались к его спине и ягодицам. Они были обнажены в постели, но ради комфорта, а не для любви. Иногда он слышал двигатель машины, припаркованной рядом с домом, как будто Блейк включил обогреватель. Иногда он слышал, как мимо медленно проезжает и останавливается машина; затем раздавались тихие голоса и сдавленный смех. Иногда слышался пустой свист ветра и отдаленный плеск морской ряби на пляже.

Если он притворялся спящим и его дыхание было ровным, то он надеялся, что ей будет легче заснуть.

Он лежал на боку, прижимаясь к ее теплу, и мысленно проигрывал телевизионную викторину. Ухмыляющийся ведущий шоу задавал вопросы, а ясноглазый Фрэнки на них отвечал.

Где был Иран?

"Иран, с территорией в 1,68 миллиона квадратных километров и населением, по оценкам, превышающим шестьдесят миллионов, занимает ключевое геополитическое положение между Ближним Востоком и азиатским субконтинентом, где его нельзя игнорировать, и вряд ли к нему будут относиться снисходительно".

Каким было правительство Ирана?

"Ираном правят исламские священнослужители, классифицируемые как фундаменталисты и консерваторы в крайней степени, но правительство поддерживает свободные отношения с организациями Корпуса стражей исламской революции и автономными частными армиями священнослужителей, которые хвастаются мстительными действиями против западных культур".

Что такое ОМП?

"Оружие массового уничтожения, химическое, микробиологическое и ядерное, является предметом срочных исследовательских программ в Иране".

Каковы были требования к смесительным машинам?

"Для производства химических воздушных капель, которые будут включены в боеголовку, и для материала внутренней облицовки корпуса ракеты, который должен выдерживать экстремальные температуры, требуются смесительные машины двойного назначения, продаваемые по поддельно оформленным экспортным накладным".

Какова была судьба шпиона в Иране? Что они сделали со шпионом в Иране?

"Шпиона в Иране либо тайно вешают на виселице в тюрьме Эвин, либо публично вешают на подъемном кране на площади Тегерана и поднимают так высоко, чтобы толпа могла лучше видеть его танец смерти".

Последний вопрос. Нужно было ответить правильно, чтобы выиграть отпуск на двоих на Барбадосе и новую оборудованную кухню, средство для приготовления пищи и широкоэкранный телевизор. Он заерзал на кровати.

Каковы были последствия в Иране доклада шпиона о военном заводе в Бандар-Аббасе?

"Не знаю, не могу ответить, мне никогда не говорили, не хочу знать, лучше не знать".

В черноту, в темноту комнаты, и никаких призов, которые можно унести.

Он выбрал точку на затемненной стене, уставился на нее. Она спала. Если он спал, ему снился журавль. Она не знала о журавле, и она спала. Со стороны дома донесся небольшой взрыв смеха, и машина уехала. Он дрейфовал... Ему всегда нравилась Эмма Карстерс, и он всегда думал, что ей нравился он ... дрейфующий, но не спящий. Если бы он думал об Эмме Карстерс, ее дерзкой улыбке и о том, как она покачивает бедрами, чтобы снять трусики, как ее руки тянутся к его пуговицам блузки, то он бы не заснул, а если бы он не заснул, то не увидел журавля. Он уставился на голую стену.

Глава восьмая.

В последние минуты ночи он двигался как призрак.

Он спустился с холма Фен и держался внутри линии деревьев, огибая конец болотистой местности. Высокие зимние приливы, вызванные штормами, и обильные зимние дожди превратили землю, которую он покрывал, в топкое болото. Вода всегда была выше его лодыжек, а иногда и колен, но он не оставлял видимых следов своего продвижения, и он был скрыт линией деревьев. Он оставил позади себя тщательно спрятанный пакет с колбасой и оружие, потому что в тот момент они ему были не нужны.

Когда он подошел к небольшому ручью, питающему болото, ему пришлось переходить вброд по пояс, ил цеплялся за его ботинки и ноги. Возвышенность Хойст-Коверт, название, которое он прочитал на своей карте, была впереди, а за ней вырисовывались слабые очертания церковной башни.

Он двигался быстро. Как только он выбрался из болотистой местности, он не остановился, чтобы развязать шнурки своих ботинок и вылить застоявшуюся темную воду и грязь. Все это было ему знакомо. Он пересек землю, как будто снова оказался в камышах Хаур-аль-Хавизе. Ему было комфортно находиться на знакомой земле. Он двигался не так, как это сделал бы обученный солдат, руководствуясь инструкциями и руководствами, а использовал вместо этого врожденные навыки хищника. Ему не нужно было учитывать опасность силуэта, прорыва из укрытия, оставления за собой душистого следа. Для Вахида Хоссейна было естественно, что он должен был действовать как преследующий зверь, ищущий добычу.

Он шел ровным шагом и нарушил его только один раз, когда увидел, как одинокий человек подошел с биноклем и сел на скамейку между Тайным подъемом и дорожкой, ведущей обратно к церкви. Затем он остановился и осмотрел землю впереди, позади и сбоку от мужчины и проследил за перемещением своего бинокля. Он был всего в двадцати метрах от человека, когда тот прошел мимо него, в зарослях кустарника. Он предположил, что мужчина подошел к скамейке, чтобы понаблюдать за птицами со смотровой площадки, которая выходила на болота; это была точка, которую белка обозначила в его уме для дальнейшего внимания.

Он двинулся дальше мимо высоких заборов и садовых изгородей и знака, обозначающего узкую протоптанную тропинку в сторону деревни.

Он перелез через забор и использовал садовые кусты, чтобы замаскировать свое передвижение, Он прополз на животе через щель в живой изгороди, поднял кусок проволочной сетки, чтобы пройти под ней, и вернул ее на место. Дважды он был в пяти метрах от дома и мог слышать голоса внутри, но он держался подальше от дуги света, отбрасываемого окнами. Однажды он остановился и пошел обратно, потому что открылась задняя дверь и собаку, прыгающую и лающую, выпустили побегать по траве. Ему нужно было знать, где были собаки: они были большим врагом, чем люди.

Дома, мимо которых он проходил, были из старого кирпича. Некоторые из них были домами ремесленников, с дикими садами, заваленными мешками для мусора и выброшенными детскими велосипедами, как это было бы в южном Тегеране. Некоторые из них были домами богатых людей с небольшими ухоженными квадратами газонов, кучами сгребаемых листьев и запахом потухших костров, как это было бы вокруг вилл на склонах над Джамараном, где жили тагт-ут-ти, идолопоклонники, которые только притворялись, что соблюдают учение имама.

Это было для разведки. Это было для того, чтобы найти вход и знать выход.

Он услышал шум машин впереди, замедляющихся и переключающих передачи. Он был у забора и скрыт декоративными кустами с небольшой дорожки. Это было как нельзя кстати... Он добрался до своего наблюдательного пункта, когда было достаточно светло, чтобы видеть впереди, и достаточно темно, чтобы сохранить свое укрытие. Это были несколько минут точки между ночью и днем. Он еще не мог видеть транспортные средства, потому что кусты загораживали ему обзор. Он лежал очень тихо. Женщина в ночном халате вышла из своей двери, и он услышал звон бутылок, которые она несла. Свет над ее дверью заливал дорожку, когда она шла к воротам. Пустые бутылки со звоном упали на бетон, и она вернулась внутрь, захлопнув за собой дверь. Он увидел огни машин, проезжающих мимо домов впереди него и освещающих открытую местность.

Он пополз дальше. Фотографии дома и мужчины-жертвы врезались ему в память.

Он услышал бормотание низких голосов, когда двигатели машин были заглушены. Голоса были неразборчивы.

На коленях и локтях он продвинулся вперед и осторожно раздвинул ветви и листья садового кустарника.

Он почувствовал дрожь в своих руках... В дюжине метров от него стояла полицейская машина с двумя мужчинами в ней.

За полицейской машиной была открытая равнина на фотографии, а за открытой местностью были еще две машины. Четверо мужчин стояли рядом с ними. Двое были в гражданской одежде. Остальные были одеты поверх одежды в синее, а поперек груди они носили пулеметы на ремнях.

Он почувствовал, как холод скрутил его желудок.

За машинами виднелся дом, изображенный на фотографии. Все шторы были задернуты, и света не было видно. Ему сказали, что цель была беззащитна, у нее не было защиты. Он подумал, что мужчины перед домом менялись сменами. Он наблюдал. Ближайшая к нему машина завелась, и блуждающие глаза стрелка и дуло пулемета выглянули над дверью и наружу через открытое окно, когда она медленно отъезжала. Один из мужчин в доме потягивался, выгибая спину, как будто он провел ночь в своем автомобиле.

Двое мужчин с автоматами направились к двери дома на фотографии: он видел их настороженность и то, что один прикрывал спину другого. Когда дверь была открыта, в коридоре не было света. Это была профессиональная защита. Они вошли внутрь, и дверь за ними закрылась. Если бы он пришел несколькими мгновениями позже, он бы не увидел пулеметов.

У него была фотография этого человека, и он хотел посмотреть ему в лицо, когда доставал нож или пистолет из-под пальто: было важно, чтобы мужчина мог видеть его лицо и око мести.

Он ускользнул. Он прополз через живую изгородь, отодвинул проволочную сетку, перелез через забор и в разгорающемся свете поспешил к кустарнику и укрытию "Тайник подъемника".

Он перешел вброд ручей, затем, пошатываясь, пересек болото среди деревьев. Не угроза его собственной жизни со стороны пулеметов заставляла его руки дрожать, а дыхание сбиваться. Его отнесли бы как мученика в Райский сад; он не боялся смерти от пуль. Это был страх неудачи. Бригадир, человек, который любил его как сына, который заменил его давно умершего отца, будет ждать в офисе высоко в здании Министерства информации и безопасности новостей о его успехе. Вахид Хоссейн не смог бы представить, какое облако омрачит лицо бригадира, если в сообщении говорилось о неудаче.

Он пробрался сквозь деревья к холму Фен и остановился как вкопанный.

Он видел птицу.

Клюв, дергающий, и когти, цепляющиеся, были у тушки кролика. Он увидел свежую рану на ее крыле. Птица была на пределе своих сил. Его клюв рвал мех, но у него не было силы отодрать его в сторону. Это было менее чем в пяти шагах от меня. Он увидел рану и движение муравьев в ней, и цвет плоти на крыле был не розовым и чистым, а гнилостным, как старые раны людей в Хаур-аль-Хавизе. Птица взмахнула поврежденным крылом и здоровым крылом, как будто хотела убежать от него, но сил не было и оно всего лишь подпрыгнуло, искалеченное, в нескольких метрах от туши. Он знал харриеров по "Хаур-аль-Хавизе", "Шатт-эль-Араб" и "Фау". Они часто были с ними, когда они прятались в болотах и наблюдали за иракцами, ждали темноты и возможности проникнуть в дебри их врага. Он полюбил их, преклонялся перед красотой их оперения. Они были светом, харриеры, в темноте мест убийств. Он опустился на колени и медленно пополз вперед, к туше. Рана убила бы птицу, если бы она не могла кормиться.

Пальцами он оторвал от кролика маленькие полоски мяса.

Вахид Хоссейн верил, что голод победит страх птицы, и что птица была его спасением от неудачи.

***

Он отнес черный фломастер и чистый лист бумаги к своей двери, оторвал существующее сообщение и прикрепил его взамен. Он нацарапал слова. ДЕНЬ ВТОРОЙ.

Было семь сорок девять. Движение на набережной у дома на Темзе еще не скопилось, но они уже сидели за своими столами. Джефф Маркхэм приехал в метро до давки, но они избили его там. Кокс был здесь, чтобы контролировать расширение. Фентон прижался к американцу, посмеиваясь, как будто они были заговорщиками. Гэри Бреннард был там из администрации (Ресурсы), организовывал новую команду, их новые консоли и новые телефоны. Рыжеволосая женщина, Маркхэм узнал ее по одной из ирландских секций, но не знал ее имени, сидела, почесывая голову и вытирая глаза, выглядя так, словно ее в полусне подняли с постели. Там были два стажера и один из стариков из отделения Б. Они пришли рано, как будто боялись, что могут пропустить представление.

Он спал в своей собственной кровати у себя дома, и на его автоответчике было четыре сообщения от Вики, как все прошло? Ты все сделал правильно? Все было в порядке? Ты сделал достаточно, чтобы получить это? Он вернулся в свой отделенный перегородками кабинет. Ночью, в своей постели, он думал не об интервью, а об американце с его ручкой, и о том, было ли это преступным нападением, было ли это нарушением при увольнении, был ли он просто чертовски брезглив для этой работы. Он позвонит позже утром. Когда новая команда укладывалась спать, он звонил Перри.

Он побрел через открытую рабочую зону к новому скоплению столов и экранов. Он прошел мимо женщины с рыжими волосами. Она казалась усталой и безучастной, листала страницы газеты, может быть, ей никто не сказал, может быть, они сказали ей, и она не думала, что это имело значение. Смех Фентона был громче.

Фентон сказал: "Доброе утро, Джефф, только что услышал о прошлой ночи - чертовски хорошо".

Он сказал это мрачно: "То, что мы сделали, было незаконным".

"Чушь собачья".

Фентон зашагал прочь.

Американец бочком подошел к нему.

"Хорошо спалось, мистер Маркхэм? Не так хорошо? Если бы я мог сказать вам, что это суровый мир, и он становится еще суровее, когда ставки становятся высокими. Ты должен играть жестко, если хочешь победить. Вспомни Аламут, и тогда ты сможешь судить своего врага. Делай это по правилам, и твой враг перешагнет через тебя. Они вышли из Аламута, двое из них в 1192 году. Их целью был Конрад Монферратский, который был избранным королем Иерусалима. Они, наконец, настигли его в городе Тир, современный Южный Ливан, но они преследовали его почти полгода. Его тщательно охраняли, у него была лучшая охрана за день, и они ее преодолели. Они были одеты как христианские монахи, в одежду своего врага. Они прошли прямо через охрану и зарезали своего человека до смерти. То, как они это сделали, они осудили самих себя, но они достигли своей цели. Действуй легально, если хочешь, если ты это сделаешь, ты не победишь хитростью, терпением, безжалостностью, преданностью... Есть ли здесь где-нибудь поблизости приличный кофе?"

Она встала рано, чтобы снять фотографии со стен спальни, и сложила их стеклом вниз за туалетным столиком2. Все, что было с верхней поверхности ее туалетного столика, отправилось в ящики. Затем она перекрестила зеркало толстой клейкой лентой. Фрэнк наблюдал за ней с кровати.

Она схватила завтрак и поставила тарелку с хлопьями перед Стивеном. Она уже опаздывала на школьный звонок.

Они менялись дома, когда она уходила - ни ей, ни Фрэнку нечего было сказать, но у дядей было время поболтать со Стивеном о его грузовиках. Ей пришлось оттаскивать его от них. На плечах у них были пулеметы на ремнях. Она затолкала Стивена в машину, а Фрэнк остался внутри.

Эмма Карстерс однажды сказала Мерил, что у нее статус лучшей подруги. Они ужинали там три месяца назад. Эмма Карстерс сказала бы Барри, подумала она, что Фрэнк и Мэрил Перри были подходящими людьми для the village. Барри предложил работу Фрэнка и пошутил о том, чтобы держать все под контролем, как в маленькой мафии. Потеря дружбы причиняла сильную боль.

Мерил не решилась рассказать Стивену, почему у них сейчас нет Сэма в машине, вместо этого придумала жалкое оправдание из-за ссоры взрослых. Ей придется рассказать ему все как следует, но позже. Возможно, в школе о чем-то говорили бы, но она пока не могла справиться с тем, чтобы рассказать ему сложную правду. У дороги был припаркован фургон, и она увидела, как мужчина протянул руку, чтобы прибить табличку "Продано" поперек середины доски объявлений о продаже возле коттеджа "Роза".

Ей было интересно, кто это купил и на что они будут похожи.

Она быстро ехала к школе, и ей пришлось резко затормозить, чтобы избежать столкновения с машиной, отъезжающей от бордюра. Большинство детей уже были внутри.

Она нахмурилась. Барри Карстерс ездил на спортивной Audi, предоставленной его компанией-поставщиком строительных материалов. Он был припаркован за школьными воротами, на три машины впереди нее. Барри никогда не участвовал в школьных забегах. Она поцеловала Стивена и распахнула его дверь. Ребенок пробежал через ворота игровой площадки к двери главного здания, где его остановил мистер Арчер, заместитель директора. Он держал одну руку на плече ребенка, а другой махал ей, чтобы она подходила к нему.

Несколько из тех, у кого не было работы с регулярным графиком, помогали с рисованием, чтением и обедами в детском классе. Она знала мистера Арчера, маленького человечка, похожего на хорька, и ходили разговоры, что он был скрыто озлоблен тем, что его игнорировали из-за главенства. Она увидела, как Стивен попытался вырваться от него, когда внутри зазвенел звонок. Кулак Арчера, зажатый в материале куртки Стивена, удержал его. Она протопала через игровую площадку.

Он не смотрел ей в лицо.

"Миссис Кемп хотела бы видеть вас, миссис Перри".

"Почему ты так держишь Стивена?"

Он посмотрел на землю, затем на небо.

"Не могли бы вы пройти, пожалуйста, в кабинет миссис Кемп".

"Почему ты мешаешь Стивену присоединиться к его классу?"

"Все это будет объяснено, миссис Перри. Они ждут тебя".

"Из-за тебя Стивен опаздывает на занятия".

"Он будет в общей комнате, я буду с ним".

Дети знали. Они всегда узнавали первыми. Лицо Стивена было пустым. Прошлой ночью дома он действительно усердно работал над своим письмом, гордился этим, прежде чем вывел свои грузовики и мужчины пришли к нему в комнату. Его упражнение было в сумке с обедом. Она сказала ему, проигнорировав хорька, что разберется с этим, и быстро. Она пронеслась по коридору, не постучав, ворвалась в кабинет миссис Кемп.

От двери ее глаза блуждали по лицам. Там была миссис Кемп, подтянутая и седовласая, директор школы; Беллами, полный и всеобщий друг, самопровозглашенный организатор Родительского комитета; Барри Карстейрс, бизнесмен в элегантном костюме, который посещал разные места, председатель попечительского совета; и женщина с яростно подстриженными волосами и в строгом черном брючном костюме. Мужчины стояли по обе стороны от женщин, и все они тесно прижались к ножкам стола.

Голос директора донесся до нее: "Спасибо, что пришли, миссис Перри. Пожалуйста, сядьте".

"Почему я здесь?"

"Просто сядьте, миссис Перри, пожалуйста. Ты будешь знать здесь всех, кроме мисс Смайт из департамента образования округа."

Она осталась стоять.

"Что происходит?"

Директор остановил на ней взгляд.

"Боюсь, мне трудно сказать тебе кое-что".

"Что?"

Беллами проворчал: "Это довольно очевидно, миссис Перри, после вчерашнего дня".

"Что очевидно?"

Карстерс попытался выглядеть мрачным.

"Вчера произошло очень тревожное событие, затронувшее школу, Мерил, которое нельзя игнорировать".

Ее ребенок, с рукой хорька на своей куртке, знал. Стивен был в общей комнате и был бы напуган до полусмерти. Она стояла на своем и сердито смотрела.

"Итак, кто из вас стоит в очереди, чтобы воспользоваться ножом?"

"Это не требуется. На нас лежит ответственность..." "Это ответственность, которую мы не игнорируем".

Барри Карстерс не смотрел на нее. Он играл с карандашом и нацарапывал слова в блокноте, как будто не доверял себе без записей.

"Для нас это нелегко. Как председатель попечительского совета, после консультаций с нашим директором и принимая во внимание чувства представителя родителей, я принял самое серьезное решение. Вчера ваш муж пришел в школу, чтобы забрать Стивена. Теперь мы знаем, что его сопровождал вооруженный телохранитель. В его намерения не входило, чтобы о присутствии телохранителя стало известно, и это был акт обмана. Телохранитель после крайне безответственного инцидента со своим пистолетом, инцидента, который мог привести к стрельбе на переполненной детской площадке на слушаниях у директора школы, обратился в местную полицию после того, как она, совершенно справедливо, вызвала их. Я ~ в своем объяснении местной полиции он говорил об угрозе вашему мужу, которая требует его постоянной защиты от теракта. После очень тщательного рассмотрения мы считаем, что угроза вашему мужу представляет собой также угрозу семье вашего мужа ..." "Ты болтаешь, Барри. Почему ты не говоришь, что имеешь в виду?"

Карстерс отложил в сторону свои записи. На его губах появилась гневная усмешка.

"Я пытался сделать это достойным образом. Что натворил Фрэнк, что в его грязном прошлом, я не знаю, и мне все равно. Важно то, что его семья подвергается воздействию бомб и оружия в нашей школе. Всем детям и персоналу здесь угрожают террористы. Их безопасность имеет первостепенное значение. Стивен, так же как его отчим или его мать, мог быть мишенью. Если он - мишень, то и все в этой школе - мишени. Он вышел, ему здесь больше не рады ".

"Ты не можешь так поступить, только не с ребенком".

Женщина, мисс Смайт, наклонилась вперед, чтобы вмешаться, и заговорила низким, напряженным голосом.

"Мы можем это сделать, миссис Перри, и мы это делаем. Мой департамент, после полного рассмотрения фактов, решил поддержать рекомендацию губернаторов. Мы вчетвером позади них. Как только это станет практически возможным, мы свяжемся с вами по предложениям об альтернативном образовании для Стивена, но я не могу сказать, когда это будет. Одна мысль, миссис Перри. Возможно ли для Стивена уехать, остаться с невовлеченным родственником и посещать школу в другом месте?"

"Это не так. Мы вместе, семья".

"Тогда ему придется сидеть дома", - сказал Карстерс.

"Я уверен, что миссис Кемп одолжит тебе несколько книг, но он сюда больше не вернется".

"Ты отвратителен. Ты, Барри Карстерс, всегда был, второсортная крыса и всегда будешь ".

"С этого момента Стивен больше не является учеником этой школы. Отведи его домой ".

"И Фрэнк думал о тебе и твоей глупой жене, как о друге".

"Ваши проблемы - не наши, они нас не касаются, убирайтесь восвояси. А когда вы вернетесь домой, вам следует вызвать фургон для вывоза мусора и забрать свои проблемы. Вы парии, вы никому не нужны".

Она так много могла бы сказать. В тот момент Мерил подумала, что слезы и мольбы опозорили бы ее. Она смотрела на них с презрением, и никто из них не мог встретиться с ней взглядом. Однажды она уже прошла через позор, и она не пойдет на это снова. Никаких просьб, никакого пресмыкательства, ни тогда, ни сейчас. Девять лет назад она уволилась из транспортного бизнеса, где работала с компьютером логистики, через четыре месяца после рождественской вечеринки. Не был пьян, неспособен ни до той вечеринки, ни после. Слишком пьян, слишком неспособен, чтобы понять, кто из мужчин это сделал. Это мог быть любой из тридцати восьми водителей, двенадцати грузчиков, трех менеджеров и двух директоров. Ей понадобился бы анализ ДНК, чтобы узнать, кто был отцом ребенка-эмбриона. Она обернулась. Жизнь с Фрэнком, любовь к нему, совместное воспитание ребенка стерли стыд. Она оставила их позади, в комнате повисла тишина, и зашагала по коридору, чтобы забрать своего сына из общей комнаты.

Они наблюдали бы за ней из кабинета директора, когда она вела ребенка обратно через пустую игровую площадку к машине, их лица были бы прижаты к стеклу. Она продемонстрировала им неповиновение, но к тому времени, как она дошла до машины, боль и отчаяние охватили ее.

Вместе со своим мальчиком она поехала в центр города, чтобы купить сетку, из которой она хотела сшить занавески.

Классификация: СЕКРЕТНАЯ.

Дата: 4 апреля 1998.

Тема: ДЖУЛЬЕТТА СЕДЬМАЯ

Расшифровка телефонного разговора (защищенного с помощью SB mobile в местоположении Juliet 7) между GM, филиалом G и Juliet 7.

Гроссмейстер: Алло? Мистер Перри? Отлично, я тебя понял. Я Джефф Маркхэм, я пришел повидать вас с мистером Фентоном.

"Боюсь, я не внес большого вклада. Это безопасный звонок. Я имею в виду, что мы можем говорить откровенно. Есть о чем поговорить... Ты здесь?

J7: Я здесь. О чем тут говорить?

Гроссмейстер: Вы понимаете мои трудности, такие же, как и раньше. Это та же трудность, что и у мистера Фентона?

J7: У тебя очень забавная трудность. Испытайте свои трудности на мне.

ГМ: Трудность в том, что я не могу поделиться доступными нам источниками информации.

J7: Присоединяйтесь к очереди, мне никто ничего не говорит.

Гроссмейстер: Давайте попробуем сохранять спокойствие. Так мы принимаем лучшие решения. J7: Какие решения?

Гроссмейстер: Это нелегко. Честно говоря, мы считаем, что ситуация вокруг вас и вашей семьи ухудшилась.

J7: Объясни это по буквам.

Гроссмейстер: В этом моя трудность. Как я уже объяснял, я не могу 17: Потому что ты мне не доверяешь. Никто [ругательство] мне не доверяет - вот почему я намерен принимать свои собственные [ругательные] решения.

Гроссмейстер: Пожалуйста, пожалуйста, выслушайте меня. Мое мнение, основанное на информации, в которую я посвящен, заключается в том, что вам и вашей семье следует переехать j7: Ваше мнение, вы можете засунуть это в свой [ругательство.

ГМ: Я использовал слово "испортился" - я не использую это слово легкомысленно. Ты должен пойти и выслушать меня. Мы можем сделать все приготовления в течение нескольких часов.

J7: Я предоставил информацию, и мне недостаточно доверяют, чтобы сказать, для чего была использована эта информация.

ГМ: Это тоже одна из моих трудностей. Мне тоже не обязательно знать об этой информации.

J7: Тогда прекрати играть в кровавого мальчика на побегушках и [ругательство], ну, узнай, подожди.

[Пауза 38 секунд] J7: Мерил только что вернулась домой. Она отвела своего сына в школу, и в школе ей сказали, что мальчику запрещено [матерные ублюдки. Ты думаешь, я убегу из-за высказываний этих [ругательных] ублюдков? Подумай еще раз.

Гроссмейстер: Это ситуация серьезной опасности.

J7: Я не убегаю, только не снова. Это мой дом.

ГМ: Возможно, вы пересмотрели бы свое решение, когда ситуация была бы менее напряженной.

J7: Я принимаю свои собственные решения. Я остаюсь. (Вызов прерван)

Танкер, пришвартованный у морского причала, начал выгружать свой груз в 287 000 тонн сырой нефти. Капитан стоял со своим офицером-механиком на небольшой кормовой палубе позади башни мостика и жилого блока. Надувная лодка, накрытая брезентом, была уложена рядом с ними. Они обсудили расписание. Для них было важно спланировать продолжительность пребывания танкера там, пока экипаж не возьмет отпуск на берег, и время обратного плавания в Ла-Манш. Время было критическим, и большой танкер не должен был достигать точки в канале слишком рано или слишком поздно, чтобы произвести погрузку. Ни у одного из мужчин не было ни малейших сомнений в том, что он окажется на пляже и что враг их страны несколькими часами ранее был бы справедливо убит. Они произвели расчеты: поскольку они задержались с занятием своего места на морском причале, казалось маловероятным, что экипаж сможет провести на берегу в шведском порту больше нескольких часов.

Этого ресторана не было ни в одном списке путеводителей по хорошей еде, которые Гарри Фентон когда-либо видел, но израильтянин сказал, что они должны встретиться именно там. Это было непредсказуемое место для выбора офицером резидентуры Моссада, и такое, где его враги вряд ли стали бы его искать.

"Итак, Гарри, ты в замешательстве. Вы в замешательстве, потому что вы говорили со своими людьми из министерства иностранных дел, которые являются аппаратом умиротворения. Они говорят вам, что Иран неправильно понимают, против Него больше грешат, чем сам он грешит, и он хочет только, чтобы ему позволили занять законное место в делах этого региона. Позвольте мне, поскольку вы платите за эту превосходную еду, разубедить вас в том, что вам сказали, и усугубить ваше замешательство. Перед тем, как его убили, Рабин пытался предупредить международное сообщество о необходимости "нанести удар по этой гадюке и размозжить ей череп", и он был человеком, которого критиковали в его собственном дворе как сторонника мира. Это были сильные слова человека, которого поносили за попытку заключить сделку с сирийскими, ливанскими и палестинскими врагами. Почему?"

Они находились в дальних районах восточного Лондона, под железнодорожными арками, напротив ряда заколоченных магазинов. Ресторан был маленьким, тусклым и, честно говоря, нечистым, но израильтянин сказал, что в нем подают лучшие блюда афганской кухни в городе. Он ел с энтузиазмом. Фентон был менее уверен.

"Почему? Потому что мы, в Израиле, понимаем реальную угрозу. Мы понимаем это, в то время как многие в Европе отказываются открывать глаза. Везде, где взрывается бомба или попадает пуля, мы находим отпечаток Ирана. Они платят, снаряжают и обучают "Хезболлу" в Ливане, а ХАМАС - палестинцев. Бомбы в наших автобусах, на наших овощных рынках заложены по доверенности, но они принадлежат им. И все же то, что они делают сейчас, это всего лишь булавочный укол, Гарри, по сравнению с тем, что они намереваются."

Израильтянин отодвинул от себя вымытую тарелку, энергично вытер рот бумажной салфеткой и накрыл ладонью свой стакан. Фентон замаскировал вкус пряных запеченных овощей и соусов пивом и теперь допивал третью бутылку.

"Что они намерены, так это получить тройной арсенал оружия, с помощью которого они смогут доминировать над нефтяными месторождениями региона. Ради развития ядерного объекта в Бушере, а у них уже есть небольшие количества плутония, они разорят свой собственный народ и обанкротят государство. Они прочесывают Азиатский континент в поисках необходимых химических веществ для независимой промышленности по производству отравляющих газов. Какая работа поручена научному сообществу Ирана? Средства доставки боеголовки, содержащей самую отвратительную болезнь, известную человеку - сибирскую язву, ящур, любой биотоксин, любое крестьянское оружие массового уничтожения. Где они размещают это оружие и ракеты для его доставки? В туннелях. Они хоронят их там, где они вне досягаемости обычной атаки. Только однажды мы смогли нанести удар по таким целям. Ты знаешь, как мы достигли этого, Гарри, с чьей помощью? Тебе никогда не говорили, Гарри? Если нет, то не мне тебе говорить ".

Мясо на тарелках, разложенных перед ними, было неузнаваемо как часть любого животного, которого знал Фентон. Он предположил, что это был молодой ягненок, ритуально зарезанный. Одной мысли о том, что с ним случилось, было достаточно, чтобы подавить его аппетит.

"Иранская программа по производству оружия массового уничтожения доставляет мне и остальным членам нашего разведывательного сообщества неприятные ночи. Это общая картина. Это то, с чем столкнется народ Израиля в будущем. Моссад и генеральный штаб должны спланировать защиту нашего государства от ядерных устройств, от нервно-паралитических газов, от токсинов, но это у нас впереди. Настоящее... Не обращайте внимания на опровержения, игнорируйте протесты беглых, вежливых дипломатов, благодаря которым ваши чиновники по иностранным делам чувствуют себя комфортно. Настоящее время заключается в том, что каждое нападение за границей иранских отрядов убийц имеет разрешение высших эшелонов правительства. Это только те, кто стремится к умиротворению, говорят иначе. Правительство обеспечивает подготовку убийц, оружие передается по дипломатическим каналам, цифровые защищенные телефонные линии, паспорта, финансы. О каждой операции за рубежом докладывается министру иностранных дел, министру внутренних дел и министру обороны, заседающим в Высшем совете национальной безопасности. Это разрешено, санкционировано, только при одном условии. Условие? В руках Ирана не должно быть дымящегося пистолета... Посмотри в своих файлах, Гарри, это есть там, если ты хочешь это увидеть. Что-то не так с твоей едой, Гарри?"

Фентон едва притронулся к мясу, едва съел достаточно, чтобы изобразить вежливость. Он поморщился и подал знак принести еще пива.

"Если ты не будешь есть, Гарри, ты просто исчезнешь... Немцы заключали сделки, умиротворяли их, искали легкой жизни и французы, и итальянцы. Они подчинились шантажу. Они хотят торговать, они хотят предлагать экспортные кредиты, и они верят, что если они будут щедрыми и реструктурируют долги, то отряды убийц будут держаться подальше от их территории. Заключенных возвращают, расследование застопорилось. Помогли ли вам немцы с Локерби? Пусть они трахаются. Что насчет всех убийц, которых французы поймали в пределах своей юрисдикции? Никаких судебных преследований. Они умиротворяют. И ты в Британии, Гарри, на своем маленьком острове, ты не веришь, что проблема Ирана реальна. Как я могу это сказать? Я говорю это из-за того, что вижу из окна своего посольства. Вы беспрепятственно допускаете на свои улицы процветание таких организаций, как "Хизб ут-Тахрир", или "Молодые мусульмане", которые обеспечивают дешевые чартерные рейсы в Иран, или "Аль-Мунтада аль-Ислами", которые собирают средства для алжирских мясников-фундаменталистов, которые, в свою очередь, проходят подготовку в Иране. Ты позволяешь этому случиться, Гарри. Ты отказываешься признавать рак в своем животе ".

Израильтянин отказался от кофе, что стало облегчением. То, что подавали за соседним столиком, закашлялось и забрызгалось, было похоже на асфальтовую жижу.

"Отличная еда, Гарри, и отличная возможность поговорить с тобой. Я говорю, бейте ублюдков, где бы вы их ни нашли. Это единственный язык, который они понимают. Они умны и решительны, их нельзя недооценивать. Хорошего дня тебе, Гарри".

Он встал, золотая звезда Давида покачивалась в седых волосах на его груди под рубашкой с открытым воротом.

Фентон допил пиво и последовал за ним на улицу. Израильтянин дернул его за рукав.

"Помни, что я сказал. Чтобы остановить их, ты должен раздавить череп, раздавить его своей пяткой, выбить из него жизнь. И тогда у тебя должно хватить смелости прокричать об этом всему миру, и плевать на последствия. У тебя хватит смелости, Гарри, рассказать всему миру, что ты проломил череп?"

Израильтянин сказал, хитро, что ему нужно встретиться с мужчиной. Фентон был брошен.

Он прошел по меньшей мере милю, прежде чем, слава Богу, смог остановить такси.

Он сказал Коксу, что у него снова был нетворкинг. Он опустил имя старшего офицера израильской разведки в Лондоне и увидел, что Кокс был неохотно впечатлен. Он устал, у него болели ноги, и он жаловался, что политическая позиция Израиля полностью противоречит их собственной.

"Я должен учиться, но указатели противоречат друг другу. Вот где мы находимся, между молотом и наковальней. Но я буду настаивать ".

"Конечно, ты сделаешь это", - сказал Кокс.

"Ты ведь для этого здесь, не так ли?"

Кран пересекал лужайку, миновал знак "Не трогать траву", большие колеса оставляли колею на размягченной дождем земле. Пегги стояла на дальней стороне лужайки, облокотившись на велосипед, и смотрела.

Хижину, размером с большой сарай для садовых инструментов, уже сняли с грузовика с плоским верхом, который медленно добрался до деревни с помощью крана, и теперь она болталась на тросе под рычагом крана.

Фрэнк Перри наблюдал за маневрами крана из окна столовой вместе с Пейджетом и Рэнкином. Они попросили, и им дали запасное одеяло из шкафа для проветривания, и они накрыли им полированный стол.

Он сказал ранее: "Я сожалею о прошлой ночи, о том, что я сказал".

"Не слышал, чтобы вы что-нибудь говорили, сэр".

"Не за что извиняться, сэр".

Приятный полдень с водянистым солнцем бросал достаточно ярких лучей, чтобы подчеркнуть ярко-желтый цвет крана и ржаво-коричневую креозотовую печать на досках качающейся хижины. Двигатель крана кашлял дизельными парами, приближаясь к промежутку между его домом и домом Броутонов. Дэвис отодвинул свою машину, чтобы освободить место.

Позади него Пэйджит и Рэнкин обсуждали Кит. Казалось, их не интересовало прибытие хижины. На одеяле, рядом с их автоматами и маленькими газовыми гранатами в черной оболочке, с книгой кроссвордов, лежал комплект одежды. Они переворачивали страницы и внимательно изучали рекламные объявления.

Прижавшись лицом к оконному стеклу, Перри всматривался в продвижение крана и услышал скребущий звук. Он наклонил голову, посмотрел вверх и в сторону. Он мог видеть, что хижина раскачивалась на пластиковом желобе краутонов. Броутон был заместителем управляющего банком в городе, его жена была заведующей хирургическим отделением, а их близнецы ходили в школу; небольшое благословение, что они не были там и не видели разрушения пластикового желоба. Кран поднял хижину выше, освободив ее от водосточных желобов и черепицы на крыше, которые использовали Броутоны. Он представил себе толпу, приветствующую человека, раскачивающегося на таком кране. В толпе здесь были только Пегги, Винс, который вышел из своего фургона и наблюдал вместе с ней, и Доминик, стоявший в дверях магазина. Пол крепко держал поводок своей собаки, которая непрерывно тявкала и тянулась вперед на задних лапах. Он больше не мог видеть, как хижина медленно раскачивается, но мог слышать крики людей, направляющих ее. В Иране, судя по тому, что он видел по телевизору, когда был там, они не завязывали человеку глаза перед тем, как его высоко подняли, чтобы толпа могла видеть, и они не связывали ему ноги, чтобы толпа не видела, как он пинается.

Позади него Пэйджит и Рэнкин вполголоса обсуждали названия брендов ветрозащитных свитеров, термоносков и непромокаемых брюк. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Прошло более двадцати минут с тех пор, как кран и грузовик прибыли в деревню, и они не прокомментировали ничего, кроме рекламы комплекта в журнале.

Он оставил их и пошел на кухню. Мерил не подняла глаз. Она сидела за кухонным столом со своей швейной машинкой, а ее мальчик подавал ей отрезки сетки. В саду за домом еще несколько человек из грузовика укладывали на травянистую лужайку тяжелые доски, ругаясь из-за того, что их было неудобно передвигать и они были тяжелыми. Она провела половину вечеров прошлым летом, работая на этой траве, выпалывая сорняки, чтобы сделать ее идеальной. На кухне, несмотря на длинную лампу дневного света, было темно. Она смотрела в окно, и он мог видеть, как ее зубы покусывают нижнюю губу. Хижину опускали мимо окна под громкие указания мужчин, которые подтаскивали ее к доскам на ее идеальной лужайке. Он слышал, что человека оставили висеть мертвым на целый день, прежде чем они опустили рычаг крана. Хижину тряхнуло, и трос ослабел. Дэвис выкрикивал их имена.

Пэйджит и Рэнкин прошли через кухню. У них были автоматы, рюкзаки, коробки с едой, журнал и сборник кроссвордов. Высокий взъерошил волосы Стивена. Это был первый раз, когда Перри увидел полуулыбку ребенка с тех пор, как Мерил привела его домой. Они вышли через кухонную дверь, чтобы осмотреть свою хижину. С фасада дома донесся рев, когда кран задним ходом выехал из щели между домами.

"С тобой все в порядке?"

"Да". Ее голова была опущена, но тон был агрессивным. Она подала сетку на иглу машины.

"Я только спрашивал..."

"Почему со мной не должно быть все в порядке? У меня есть ты, у меня есть мой дом, у меня есть мои друзья. На что жаловался Ито?"

"Послушай, не будь саркастичным".

Дэвис постучал в кухонную дверь. Он нес свое снаряжение: кейс с автоматом, теплое пальто, спортивную сумку для сэндвичей и термоса, чистую рубашку на вешалке и пару тяжелых ботинок. Через окно Перри увидел, как Пейджет и Рэнкин захватили их хижину. Они бросили свое снаряжение внутри и наблюдали за подключением кабелей из дома. Один из грузчиков принес им два пластиковых стула и чайник; другой - маленький телевизор и микроволновую плиту. Возмущение Мерил нарастало в течение всего дня, но она держала себя в руках из-за мужчин в ее столовой. Если бы Дэвис не стоял у двери, он подумал, что она бы закричала. Все вокруг них было хуже для нее, чем для него.

"Да?" Он повернулся к Дэвису.

Дэвис тихо сказал: "Было решено, что я должен быть внутри с тобой. Это не вопрос комфорта или чего-то подобного, это вопрос моей безопасности, когда я сижу в машине. Это из-за переоценки угрозы безопасности. Машина слишком уязвима, такова оценка сейчас. Мальчики в хижине находятся за бронированными стенами. Они, безусловно, устойчивы к низкоскоростным пулям, и есть хороший шанс, что они остановят высокоскоростные, но у автомобиля нет такой защиты. Они хотят, чтобы я был внутри ".

"Меня снова попросили убежать. Я остаюсь".

"Мне говорили об этом, мистер Перри. Это твое решение, не мне его комментировать. Но машина снаружи, с новой оценкой, слишком уязвима ".

Незнакомцы были с ними внутри дома и в хижине, которая закрывала драгоценный вид на их сад. Позже незнакомцы были бы повсюду вокруг них, когда многослойный пластик был прикреплен к окнам. Это было ближе к вечеру, когда Пейджет и Рэнкин были в безопасности в своей хижине, когда Дэвис был в безопасности в столовой, прежде чем грузовик с грохотом отъехал и колеса крана прорыли еще одну колею через лужайку.

И он ничего не мог сделать, кроме как убежать. Всю свою жизнь он принимал для себя решения, которые имели значение. Он всегда был уверен в себе: в школе он, а не его родители и не учителя, решал, на каких предметах он будет специализироваться; в университете, игнорируя советы своих наставников, он решил, на какой инженерной специальности он будет концентрироваться; в компании, его единственном работодателе, он решил, что вакансия, которую он хотел, была в отделе продаж, и он исследовал предварительные, трудные торговые возможности, которые были возможны с Ираном. Сначала его жена, а затем Мерил, оставили решения за ним. Он никогда не боялся отстаивать свое мнение, а теперь он был беспомощен и запутался в паутине. Для него это было новое ощущение. Он не мог, конечно, нет, выйти из дома и выставить личный блокпост на краю деревни и проверять въезжающие машины, и не мог пробежаться по общей территории рядом с дорогой в поисках людей, посланных убить его, и не мог бродить по болотистой местности. У него не было возможности ничего предпринять, кроме как сбежать. Он был кастрирован, и мужчины были повсюду вокруг него, внутри и снаружи его дома, и они игнорировали его, как будто он был слабоумным и неспособным к независимому мышлению. Он ничего не мог сделать, кроме как сидеть и ждать.

"Это не моя вина".

Она пришла туда, куда и когда он сказал ей прийти. Фарида Ясмин Джонс опустила голову, прижалась лицом к коленям. В воздухе чувствовалась вечерняя сырость. Она вела свою машину по узкой полосе, отходящей от более широкой и оживленной дороги, и после поворота, из-за которого ее не было видно с дороги, она припарковалась рядом с тропой, ведущей к кургану.

"Я тебя не критикую".

"Ты выглядишь так, как будто так и есть, когда я пришел с Юсуфом, не было защиты".

"Возможно, он выжил".

"Ты сказал, что он умрет".

"Возможно, он жил и говорил".

"Юсуф Хан никогда бы не заговорил".

"Все мужчины говорят, что никогда бы не заговорили, и верят этому".

"Ты оскорбляешь его".

"Он был глуп, он был как ребенок. Он слишком много говорил и не мог вести машину, почему я должен верить, что он не будет говорить?"

"Ты не имеешь права говорить, что он заговорит. Что ты собираешься делать?" Он пришел с Болотного холма и пересек болото Коверт, и он почти двадцать минут сидел, спрятавшись в кустах, наблюдая за ней, прежде чем показался. Через двадцать минут Вахид Хоссейн сделал широкий круг вокруг нее, чтобы убедиться, что за ней нет слежки, что она не находится под наблюдением. Он видел людей в доме с оружием. Он не доверял ничему, что ему говорили. В болотистой местности перед Шаттал-Араб была иракская уловка: должна была быть устроена засада патрулем; они залегали, и их ружья прикрывали приподнятую тропинку в зарослях тростника; кассетный магнитофон воспроизводил разговор, мужские голоса, на языке фарси; бойцов Революционной гвардии тянуло на голоса их собственного народа. Друзья были убиты, потому что они поверили тому, что услышали. Он наблюдал за ней. Она съела мятные конфеты из пакета и поцарапала белую кожу ног выше колен, и испуганно огляделась вокруг в тишине. Она сильно потерлась о мягкость своей груди, как будто там было раздражение. Она нетерпеливо щелкнула пальцами. Все это время он наблюдал за ней. Он не доверял ей, и все же он был привязан к ней.

"Думай, планируй".

"Думать о чем? Какой план?"

"Думай и планируй".

"Ты мне не доверяешь?"

"Я верю только в себя".

Ее лицо было прижато к белой коже ее ног, а волосы каскадом спадали на колени. Он подумал, что она, возможно, плачет.

"Я сделаю все, что ты захочешь".

"Ты не можешь думать за меня и не можешь планировать за меня".

"Это потому, что я женщина?"

"Потому что..."

"Как тебя зовут?"

"Тебе не обязательно знать мое имя. Тебе не нужно ничего знать обо мне ".

Она посмотрела ему в лицо, и полумрак отбросил тени у ее рта и глаз, но в глазах горел гнев.

"Тогда я скажу тебе свое имя и все о себе, потому что это показывает тебе мое доверие. Я пользуюсь шансом, доверием, что ты не проболтаешься ".

"Ты веришь в это? Ты веришь, что я бы... - Она передразнила: "Все мужчины говорят, что никогда бы не заговорили, и верят этому"."

Его рука инстинктивно потянулась к ее плечу, поймала его, сжала до кости.

"Ты играешь со мной в шутку, в словесный трюк". Я тоже чувствовал ее тело, смотрел в ее открытое лицо. Он отдернул руку и посмотрел на землю между своими влажными, заляпанными грязью ботинками. Он ошибался: в ее глазах не было слез.

"Я доверяю тебе", - сказала она.

"До того, как я обратилась, я была Глэдис Евой Джонс. Я родом из небольшого городка в центре Англии. Мой отец водит поезд. Он толстый, он уродливый, ему нравятся газеты с фотографиями девушек без купальников, я ему не нравлюсь, потому что я не мальчик. Моя мать пустая, глупая, и я ей не нравлюсь, потому что я не женат и не воспитан. На самом деле, женитьба, возможно, даже не имеет для нее значения, ее расстраивает отсутствие детей, которых можно катать в коляске. Они оба, в равной степени, не любят меня, потому что я был достаточно умен, чтобы поступить в университет. Это было самое несчастное время в моей жизни, и у меня было немного. Я был никем в кампусе, без друзей, одинокий как грех. Я встретила Юсуфа, и через него я пошла в мечеть шейха Амира Мухаммеда, и я была принята в истинную веру, и стала Фаридой Ясмин, и счастливее, чем я была в своей жизни. Я обрел уважение... Меня попросили отбросить свою веру, спрятать ее, пойти к парикмахеру и привести себя в порядок. Мне сказали, что именно так я мог бы наилучшим образом почтить память имама. Мне доверяли. Меня послали с Юсуфом опознать этого человека, Перри, в больнице на севере Англии, когда он был на приеме. Его отец был болен, и врачи думали, что он может умереть. Его родители не знали, как обращаться к нему, потому что он оборвал все семейные связи, когда сменил имя. По радио прозвучало обращение в его защиту, с использованием старого имени, и его услышали Перри и люди в иранском посольстве, и в нем говорилось, где находится больница. Мы пошли туда, Юсуф и я, но на самом деле именно я зашел в палату и спросил медсестру, кто из пациентов был его отцом. Я видела его у кровати. Мы ждали снаружи и заметили машину, на которой он был за рулем, и именно я прошел мимо нее и записал название гаража, который ее продал. Мы пошли в гараж, и я разговорился с продавцами, рассказал им историю, с которой я флиртовал, я делал то, что было отвратительно для моей Веры, и мне дали адрес человека, который это купил. Я сделал все это, потому что мне доверяли. Затем мне доверили настолько, что я приехал сюда, в дом Перри, чтобы сфотографировать его и его дом. И мне доверили, когда Юсуф разбился, поехать на юг, забрать тебя и привезти сюда. Сколько доверия тебе нужно?"

Он посмотрел на свои ботинки, на перекрещенные шнурки и грязь.

Она продолжала скучать.

"Это слишком сложно для тебя сейчас?"

"Что?"

"Из-за того, что он защищен, это слишком сложно?"

"Ты веришь..." Его никогда раньше не допрашивала женщина, а затем не читала нотаций, даже в детстве его мать.

"Ты сдаешься, возвращаешься домой?"

"Нет... нет... нет..

Она разозлила его. Она улыбнулась, как будто его гнев был ей приятен, как будто она наконец достучалась до него.

"Что ты собираешься делать?"

"Думай и планируй".

"Это возможно?"

"В Божьих руках все возможно".

"Чем я могу помочь?"

Он сказал: "Мне нужны хлеб, сыр и вода в бутылках, и мне нужен сырой мясной фарш. Пожалуйста, принеси их мне завтра ".

"Завтра в это же время хлеб, сыр, вода, мясной фарш - да". Он заставил себя подняться. Сырость земли просочилась сквозь материал его камуфляжных брюк, заставив бедра напрячься. Он потянулся. Она протянула руку вверх. Он колебался. Она бросила ему вызов. Он взял ее за руку, и она использовала силу его хватки, чтобы подняться на ноги. Кровь прилила к его щекам. Она потерла кожу на задней части ног, как будто хотела согреть их. Он отвернулся от нее и начал чистить землю, на которой они сидели, палками, чтобы поднять примятую траву.

"Я не знаю твоего имени, и ты мне не доверяешь", - тихо сказала она.

"Но ты не можешь обойтись без меня, не так ли?"

Глава девятая.

~ Мы застряли с ним ".

"Не знаю, как мы можем сдвинуть его с места".

"Из какого бы бюджета это ни исходило, он столкнется с черной дырой". Это было то, где они нашли комфорт в Thames House: собрание за столом, повестка дня и стенографистка, припаркованная в углу, чтобы записывать выводы.

Барнаби Кокс однажды сделал осторожный жест стенографистке ладонью, давая ей понять, что конкретная область обсуждения не должна быть записана для потомков; никакой хакер, копающийся в архивах библиотеки в последующие годы, не узнает, каким образом информация была извлечена из госпитализированного пациента.

Фентон был рядом с ним. Рядом с ним был старший боевой конь из отделения В, бывшей армии с историей, уходящей корнями на Кипр и в Аден. За ним был Литтельбаум в своем мятом твидовом костюме и мятой рубашке, затем рыжеволосая женщина. Напротив Кокса сидел начальник отделения с картами, на которых были нанесены линии, покрытые проводами датчиков, и дуги, наблюдаемые камерами, и зоны оборонительного огня ... а Джефф Маркхэм сидел в одиночестве в конце стола, наблюдал и ничего не говорил.

Повестка дня включала угрозу; находящегося под охраной заключенного; доказательства присутствия в Соединенном Королевстве убийцы с закодированным именем Анвил; над этим смеялись в верхней части стола; возможности установить имя Анвила; пропавший партнер, брошенный "Рэйнбоу Голд"; смеха не было, потому что "Рэйнбоу Голд" был священным Граалем, стоил целое состояние в год и был вне всякой критики; а также мобильное наблюдение и прослушивание передвижений и коммуникаций ЛОС в иранском посольстве. Повестка дня дошла до стенограммы, предоставленной Джеффом Маркхэмом.

"Звонок, звонок Джеффа, не был санкционирован..." Кокс волновался.

"Все, что сделал Джефф, не то чтобы нам это было нужно, это предоставить дополнительное подтверждение того, что Перри - упрямый дурак", - успокаивающе сказал Фентон.

"Он должен был сначала расчистить ее", - пожаловался Кокс.

"Чертова проблема в том, и Перри это знает, что мы не можем его бросить. Если иранцы бросят его в канаву с оторванной половиной головы, они победили, и это неприемлемо ". Человек с ветки уставился на стол.

Кокс фыркнул: "Звучит так, как будто он ненормальный, вся эта чушь о доме и друзьях".

Фентон сказал: "Я думаю, мы должны вызвать его в Лондон, к его жене, устроить ему обед и лечение. Посеять в нем сомнения, напугать до полусмерти ее. Сделай его мягче".

Человек-Ветка расслабился и ухмыльнулся.

"Изложите это словами из одного слога, которые сможет понять даже инженер".

"Хороший обед, хорошее вино и хорошая доза страха должны сломить его", - настаивал Фентон.

"Стоимость защиты без указания даты окончания просто неприемлема". Кокс ударил кулаком по рукам.

"Но мне нравится то, что я слышу сейчас".

Фентон откинулся на спинку стула, широко улыбнулся.

"Достань несколько фотографий у немцев, французов, несколько их трупов, любезно предоставленных иранцами, чтобы она могла посмотреть на них, пока ест. Всегда лучше пройти через то, что "Маленькая женщина" работает каждый раз ".

"Верно, согласен". Кокс постучал карандашом по столу.

"Мы не критикуем Джеффа за его инициативу, он следовал согласованной линии. Просто у него не было достаточного веса в ударе. Разберись с этим, ладно, Гарри?"

Стенографистка быстро строчила. В дальнем конце стола,

Маркхэм чувствовал себя ребенком, которого привели на ужин к взрослым, от которого не ждут, что он будет вносить свой вклад, но который должен быть вымыт, опрятен и молчалив. Рыжеволосая женщина зевнула. Американец, который не проронил ни слова с момента своего интервью на больничной койке, кашлянул.

Кокс собрал свои бумаги и встал, довольный.

"Спасибо вам всем за ваше время, главный приоритет - вытащить его. Хороший обед и капли крови, которые помогут Гарри договориться. Спасибо.~ Американец снова кашлянул, в более театральной манере.

"Извините, мистер Литтелбаум, мы вас проигнорировали?" Кокс поморщился.

Пока они ходили вокруг него, Литтельбаум оставался неподвижным и сидел.

"Просто кое-что, что я хотел бы сказать".

Кокс взглянул на свои часы, затем покровительственно сказал: "Любой дальнейший вклад, который вы пожелаете внести, будет, конечно, высоко оценен".

Литтельбаум безуспешно пригладил спутанные волосы. Маркхэм посчитал свое колебание хорошим поступком. Он думал, что американец тверд, как гранит.

"Это любезно, очень ценю. Это следует из стенограммы мистера Маркхэма. Цитата: "Ты думаешь, я сбегу из-за высказываний этих [ругательных] ублюдков? Подумай еще раз. Вбей себе в голову, что я принимаю свои собственные решения. Я не убегаю", конец цитаты. Это хорошо, превосходно, это следует поощрять. Лучшее место для него - дома. Что я хотел бы посоветовать вам, не угощайте его обедом и вином и не показывайте ему фотографии, держите его там, где он есть, дома. Бывают редкие случаи, на мой взгляд, слишком редкие, когда у нас есть шанс победить. Это такой случай.."и я думаю, ты должен воспользоваться возможностью, как только она представится".

Кокс вернулся в свое кресло. Остальные слушали молча.

"Если хотите, я суррогатный ребенок из Ирана. Иран, мой родитель, кормит меня, одевает меня, обеспечивает смысл моей жизни. Без этого происхождения у меня нет жизни. Ребенок следит за каждым движением своих родителей. Итак, я наблюдаю за Ираном... Иран находится в состоянии войны с Соединенными Штатами, с моим правительством, и, если вы потрудитесь это признать, воюет и с вами тоже. Их оружие - это хитрость, обман, прощупывание слабости. Мое правительство, и я полагаю, справедливо, называет это спонсируемым государством терроризмом и каждый год ставит Иран на первое место в мировом списке. Война, в основном в настоящее время, ведется на территории Саудовской Аравии. Военная цель Ирана состоит в том, чтобы посредством дестабилизации свергнуть правительство королевства и заменить администрацию союзника, который нас раздражает, администрацией врага, активно враждебного нам. Путь к дестабилизации лежит через бомбардировки военной инфраструктуры Соединенных Штатов, которая сейчас находится в Саудовской Аравии. Они пытаются вытеснить нас, и если мы уйдем, королевство падет... Я не обязан приводить вам статистику запасов нефти в Саудовской Аравии. Эта страна - мерзкое место, полицейское государство, характеризующееся средневековой жестокостью, но для нас важно услышать меня, важно. И это самая сложная среда для действий противника. Чтобы выжить там, чтобы продолжать убивать, враг должен быть самого высокого калибра. Наш человек оценивает там. Каждый раз, когда он наносит удар, он создает новые правительственные репрессии, которые ночью, следующей за днем, создают дальнейшую дестабилизацию. Он организовал взрыв казарм Национальной гвардии в Эр-Рияде, в результате которого погибли пять американцев, и нападение на казармы в Кобар-Тауэр, в результате которого погибли девятнадцать американцев. Трое американцев убиты на дороге между Дахран и Эр-Риядом. Саудовский генерал, работающий с американцами, был выбран мишенью и убит в прошлом году. У нас был шанс взять его в прошлом месяце, и мы его упустили. Скучать по нему больно, потому что мы классифицируем его как главного террористического преступника, противостоящего нам. Его вызвали домой из Саудовской Аравии и отправили сюда ".

Джефф Маркхэм считал его мастером. Голос Литтелбаума никогда не был напористым, он использовал свои руки лишь изредка, и то в самый важный момент.

"Оно блеет, не может спрятаться, не может убежать. Он кричит, привлекает хищника, хищник преследует его. За ним наблюдают, дергая за веревку, стрелки в укрытии. Это привязанный козел ..."

Дыхание Фентона свистело у него на зубах. Рыжеволосая женщина зачарованно смотрела на американца.

"Если вы отправляетесь со своим ружьем в кустарник, джунгли или пустыню, у вас очень мало шансов, самая ничтожная из возможностей, обнаружить своего хищника. Но хищник должен быть убит. Итак, вы находите козу. Вы вбиваете кол в землю и обвязываете веревкой его шею. Это привлечет хищника. Ты привязываешь веревку к столбу и сидишь в своей шкуре с винтовкой и наблюдаешь за своей привязанной козой ".

Они сидели вокруг стола в полной тишине, как будто, подумал Маркхэм, никто из них не осмеливался прервать браваду предложения.

"Впоследствии, когда вы застрелите хищника, вы получите благодарность сообщества и будете ходить с гордостью. Тебе не обязательно выставлять тело напоказ. Другие не придут, хищники быстро учатся, другие будут держаться подальше. Забудьте о своем обеде, вине и фотографиях. Оставьте Фрэнка Перри на месте, где хищник знает, что может его найти. Готовь укрытие, приставь к нему хороших людей... Вам повезло, так повезло, что у вас есть доступная приманка ".

Фентон и Кокс заговорили одновременно.

"Это чревато опасностью".

"Это великолепно".

Начальник отделения сказал, что риск для его людей будет минимальным, потому что зверь будет смотреть только на козу.

Рыжеволосая женщина усмехнулась, ничего не сказала, но слегка похлопала американца по руке.

Кокс нервно пробормотал: "Но последствия такого действия, они могут быть ужасными ..."

"Нет, если дело будет рассмотрено с осторожностью. При необходимой осмотрительности последствий не будет. Но, поверьте мне, необходимое сообщение дойдет до Министерства информации и безопасности - осмотрительность позволяет избежать последствий ".

"Мы купимся на это, если будет осторожность", - сказал Кокс.

"Я беру на себя ответственность за ее проведение", - прохрипел Фентон.

"В данный момент мы дрейфуем. Таким образом, у нас есть цель ".

"Наше благоразумие гарантировано, даю слово". Литтелбаум говорил искренне.

"Это то, что мы бы сделали, если бы у нас была удача, которая дана тебе".

Джефф Маркхэм хотел спросить, но не спросил: как долго стрелки будут ждать, прежде чем выстрелить? Он хранил молчание. В интересах лучшего выстрела, пожертвовали бы они козой? Американец отвернулся от своей аудитории и потер плохо выбритый подбородок. Только Маркхэм увидел удовлетворение в его улыбке.

Он не задал свой вопрос, потому что уже знал ответ, видел его в их глазах. Он выскользнул из комнаты, оставив за собой звон бокалов и хлопок извлекаемой пробки.

Джерри и Мэри Броутон жили в соседнем доме со своими пятилетними близнецами, Бетани и Клайвом, до того, как Фрэнк и Мэрил приехали в деревню.

Они смогли купить дом с розовой штукатуркой, четырьмя спальнями, видом на зелень, с видом на море с верхнего этажа, потому что банк предложил сотрудникам выгодные условия ипотеки. Без этого они бы и понятия не имели об этом, и с этим Джерри пришлось дружить со всеми на работе, в то время как Мэри пришлось работать полный рабочий день регистратором в местной хирургии. По правде говоря, они жили за своей входной дверью как полунищие. Внешность Джерри и Мэри Броутон была обманчива, и их бедность была скрыта. Внешнему миру они представляли аспект жизнерадостного, дружелюбного достатка. Джерри Броутону нравилось, когда о нем думали как о банковском менеджере, опустив слово "заместитель"; Мэри описала свою работу в качестве менеджера практики, не упомянув слово "секретарь в приемной".

Точно так же, как Джерри на работе приобретал клиентов, а Мэри на работе - пациентов, так и оба в деревне приобрели друзей. Друзья ушли с территории.

И они, конечно, были осторожны в приобретении своих друзей.

Дружба, как и все остальное в их жизни, была запланирована. Дружба была полезной, важной, она не должна создавать стресса. Дружба не должна преподносить неприятных или раздражающих сюрпризов. Оба ненавидели сюрпризы. Они были близки к Карстерсам, в хороших отношениях с викарием, непринужденно общались с Фейрбразерами, но их лучшие друзья жили в соседнем доме. От Фрэнка и Мерил Перри никогда не было никаких сюрпризов... не было до того вечера.

Что Джерри и Мэри нравилось во Фрэнке и Мэрил, так это то, что они слушали. Джерри мог говорить всю ночь за кухонным столом, и Фрэнк, казалось, всегда находил то, что он говорил, интересным. Мерил была такой доброй, всегда готовой прийти на помощь в критической ситуации, держала близнецов рядом, если Джерри и Мэри задерживались допоздна, всегда была готова сделать для них покупки, если работа была слишком срочной. У них никогда не было причин жаловаться на своих ближайших соседей.

Позвонил Винс, вульгарный маленький строитель. Видели ли они свои сточные канавы? Слышали ли они о журавле? Что насчет хижины? Знали ли они об оружии? Хотели бы они, чтобы он получил наличные, если бы не возражали проверить свои сточные канавы?

Возвращаясь домой с работы, Джерри Броутон увидел полицейскую машину, припаркованную недалеко от перекрестка на главной дороге, от которого переулок ответвлялся к деревне. Он подумал, что было приятно видеть их там, следящих за ворами, спидстерами и молодчиками без налоговых дисков или страховки. Он ехал по Мейн-стрит, увидел вторую полицейскую машину, медленно приближающуюся к нему, и подумал, что давно пора порядочным, трудолюбивым, законопослушным людям получить надлежащую защиту. У соседей была припаркована пустая машина. Он устал, ему хотелось чаю, и он сидел перед телевизором, когда позвонил Винс. Он поднялся наверх. Из окна задней спальни он мог видеть сад за домом соседей. Он увидел хижину и полицейского, медленно обходящего их лужайку. Вид автомата в руках полицейского отправил Джерри Броутона в ванную, где его вырвало в унитаз. Зона убийства была отделена от его собственной собственности низким забором из легких прутьев. Он позвонил Барри Карстерсу, и тогда страх усилился.

В течение следующего часа его жена упрямо настаивала, что протестовать - это его право, и говорила ему, что делать.

Это был худший сюрприз, с которым Джерри Броутон когда-либо сталкивался.

Ее машина обеспечила лидерство, которое им требовалось.

Это была двухкомнатная квартира, в одной комнате стояли кровать и умывальник, в другой - мягкое кресло, телевизор и плита. Туалет и ванна были общими с другими этажом ниже. Детективы разобрали каждый ящик и буфет, обнаружили все вещи Фариды Ясмин Джонс и ничего не нашли.

В папке Rainbow Gold был указан старый адрес, в котором не было ни номера, ни улицы для пересылки почты. Университетские отчеты подвели их. Отец проклинал, а мать дулась, но они не могли указать нынешнее место жительства для своей дочери. У детективов не было рабочего места, и поэтому у них не было номера национальной страховки, который можно было бы ввести в компьютеры. Адрес водительских прав не был обновлен.

Но у них была регистрация машины из документов по лицензированию транспортных средств в Суонси. Четверо мужчин с регистрацией, тяжело ступая, обходили гаражи на задворках Ноттингема.

Ни одно из вещей в квартире, разбросанных по ящикам и буфету на полу, не дало того, что они искали. Детективам было сказано искать доказательства приверженности экстремистской фундаменталистской исламской секте, но имущество принадлежало обычной молодой женщине, одной из тысяч, работающей в страховой компании. У них на столе были ее платежные квитанции.

Был составлен список всех авторемонтных мастерских, имеющих право выдавать сертификат дорожной пригодности MOT, Все, что у них было, - это регистрация ее машины. Чтобы добраться до записей гаражей, им пришлось пообещать, что обнаруженные доказательства мошенничества с НДС и сокрытия доходов не будут приниматься во внимание.

Они откатали ковер в гостиной, отодрали прилипший винил в спальне и подняли доски пола с помощью джемми. Каждому из четырех детективов были знакомы неудачи, но это всегда причиняло боль. Они были угрюмы, тихи, окруженные обломками жизни молодой женщины.

У них не было ничего, что могло бы показать, что эта обычная молодая женщина приняла новую веру или нашла самооправдание в ненависти к собственному обществу.

Последним шансом был входной люк в стропилах здания. Они подняли самого маленького из них в пространство с факелом, чтобы направлять его. Они могли слышать движения его тела над собой. Пока они занимались уборкой квартиры, заменяя одежду молодой женщины, они услышали его торжествующий крик.

Чемодан был передан вниз через люк.

На столе в гостиной лежал том Корана в кожаном переплете, завернутый в безупречно белую муслиновую ткань. Там были аккуратные заметки студента, написанные от руки, в которых перечислялись пять столпов Веры и их значение, аккуратно сложенная одежда, которую они узнали, и головные платки, на дне чемодана лежала пачка негативов. Детектив-сержант поднес их к потолочному светильнику.

"Отличная работа, ребята. Это будет прекрасно ".

Темнота была его другом. Но тишина была лучшим другом, чем темнота.

Вахид Хоссейн сидел, скрестив ноги. Он услышал крик лисы позади себя, на деревьях, и крик совы. Он прислушивался к каждому перемещению водоплавающих птиц, оляпок и куликов перед ним. Птица была близко. Ему не нужны были глаза, чтобы увидеть это: его уши определили это местоположение, и он знал, что оно приближается. Он слышал машины, но они были далеко. Единственным отчетливым звуком был собачий лай вдалеке.

Когда он вернулся к месту, где был спрятан пакет с колбасой, он обнаружил, что птица снова попыталась разорвать тушку кролика, но у нее не хватило сил. На этот раз, ощупывая пальцами, в темные вечерние часы, он оторвал маленькие кусочки обескровленной плоти, отправил их в рот и пожевал, чтобы размягчить, затем бросил их на звуки птицы. Каждый раз, когда он бросал пережеванное мясо птице, он подтягивал его ближе к себе. К утру он сможет прикоснуться к нему, погладить пальцами его перья. Для Вахида Хоссейна было важно, чтобы он завоевал доверие птицы с его помощью.

Он подумал о ночных болотах и птице. Позже, когда он успокоится, он составит план и подумает: он выбросит из головы белокожие ноги девушки и ниспадение ее грудей и составит план. Это была та же тишина, которую он нашел в пустыне, в Пустом Квартале. Его жена Барзин в их маленьком доме в деревне Джамаран боялась темноты и тишины, и он не мог этого изменить: она оставляла включенным свет за открытой дверью спальни. Когда он покинул пустыню и бедуинов, чью лояльность он завоевал, и проехал по улицам мимо казарм американцев, было труднее составить план и подумать. Лучшие времена были, когда тишина и темнота Пустого квартала окутывали его, и он возвращался туда в течение двух недель, чтобы завершить план и установить бомбу.

Если бы Хоссейн сделал выпад, он мог бы поймать птицу за крыло, ногу или шею - но он потерял бы ее доверие. Тогда он ничего не мог с этим поделать. Если бы он помог этому, наступил бы мир. В покое он мог планировать и думать.

План в Эр-Рияде для его последней бомбы, продуманный Вахидом Хоссейном и принятый его бригадиром, был сложным. В долине Бекаа в Ливане была проведена адаптация бензовоза для перевозки 2500 кг коммерческого взрывчатого вещества. Взрывчатка и детонационные провода были заряжены, переключатель времени был установлен. Грузовик был загнан в Сирию, через Иорданию и границу Саудовской Аравии. Через пять дней после отъезда из Бекаа грузовик был припаркован в пятидесяти метрах перед восьмиэтажным жилым блоком, используемым американцами. Бомба была подготовлена к взрыву, и водитель побежал к запасной машине. Это был сложный план, но никто не подумал о бдительности часового на крыше, который поднял тревогу, как только увидел, что водитель бежит. Девятнадцать американцев убиты, 386 ранены, но гораздо больше погибло бы без предварительного предупреждения этого часового.

В этой маленькой ошибке Хоссейн винил только себя.

В покое, с ясным и отдохнувшим разумом, в темноте болот он думал о том, когда ему следует атаковать свою цель, которая теперь защищена. При смене защитной смены? Днем или ночью? В середине смены? На рассвете или в сумерках? Он жевал мясо и подбрасывал каждый кусочек ближе к своему телу, всегда подманивая птицу поближе.

Прозвенел звонок.

Он взглянул на свои часы. Блейк пришел бы, чтобы сменить Дэвиса. Но было только одно кольцо, резкое и настойчивое, в отличие от трех, которые использовали Блейк и Дэвис. Звонок продолжался, бесконечно. Перри смотрел телевизор, рассказ о реконструкции парка дикой природы в Гималаях, программу такого рода, которая заставила его забыть, где он находится, что с ним произошло. Стивен сидел на полу, положив руку на колено матери. Мерил шила.

Он, не раздумывая, встал. Звонок все еще звонил, как будто на него надавили пальцем. Он был в дверном проеме между гостиной и коридором, когда Дэвис вышел из столовой, отодвигая низ пиджака, чтобы показать пистолет в поясной кобуре.

Последнее, что сделали грузчики после того, как окна были покрыты многослойным пластиком, это просверлили отверстие для наблюдения во входной двери. Дэвиса, похоже, звонок не смутил, он не торопился. Звонок пронзил зал, слишком громкий, чтобы он мог расслышать, что Дэвис сказал в микрофон, прикрепленный к кнопке на лацкане его пиджака. Перри понял: камера закрывала входную дверь, монитор находился в хижине. Дэвис очищал посетителя вместе с мужчинами в хижине.

"Это твой сосед".

"Это Джерри, Джерри Броутон, всегда попрошайничающий. Вероятно, хочет..." "Тебе нужно его увидеть?"

"Он хороший друг".

Дэвис выключил свет в холле и отпер дверь. Палец Джерри Броутона ослабел на кнопке звонка.

"Привет, Джерри, ты занимаешься тем, что пробуждаешь мертвых?"

Затем Перри увидел сжатый рот, дрожащую челюсть - никогда не видел Джерри таким знаменитым, и он почувствовал запах виски.

Он собирался попросить своего соседа зайти внутрь.

Он подумал, что Джерри Броутон вспоминает то, что он репетировал, его рот беззвучно шевелился, как будто воспоминание приходило медленно. Мерил сказала, что Барри Карстерс читал заметки.

"В чем проблема, Джерри?"

В темном холле Перри отошел вбок, как будто хотел лучше видеть своего соседа, но Дэвис пересек улицу и встал перед ним, прикрывая его.

"Давай, Джерри, выкладывай".

"Что происходит? В этом-то и проблема. Что происходит?"

Бедный ублюдок, отосланный Мэри в ночь, забыл свои реплики.

"Скажи то, что ты хочешь сказать, это наш способ, твой и мой, сказать это".

Это пришло потоком.

"Я прихожу домой и нахожу тебя под охраной. Полиция в вашем саду, полиция с автоматами. Я разговариваю с Барри Карстейрсом, ты в списке погибших, ребенка исключили из школы из-за риска. Кто думает обо мне, о Мэри, о близнецах? Чем это рискует для нас?"

"Ну же, успокойся".

"С тобой все в порядке, ты чертовски смеешься! А как же мы? Какая у нас защита?"

"Джерри, ты сам себя расстраиваешь. Поверь мне, ты не обязан. Просто возвращайся домой, сядь в свое кресло и..." "У тебя проблема, тебе решать ее, это не наша проблема. Ты застелил свою постель, ты и ложись на нее ".

Он пытался быть успокаивающим и примиряющим. Он думал, что обязан этим хорошему соседу. Верно, Мэри напоила его выпивкой и придиралась, а Джерри стал таким напыщенным, но он все равно был настоящим другом. Он покачался на ногах и глубоко вдохнул, что он всегда делал, чтобы сдержать нарастающий гнев.

"О чем ты говоришь, Джерри?"

"Вы не имеете права приносить свои проблемы к нам на порог. Прямо сейчас наши дети спят в нескольких ярдах от того места, где вас защищают пистолеты. Кто их защищает? Кто защищает Мэри, когда она в саду у бельевой веревки, когда Бет и Клайв играют на улице, или они не имеют значения?"

"Была проведена профессиональная оценка того, что необходимо сделать. Они бы рассмотрели...'

Дэвис стоял между ними, как статуя, бесстрастный. Он не внес ни капли поддержки.

"Какая нам от этого польза? Мы не сделали ничего плохого. Мы не сделали ничего, чтобы нуждаться в защите. В чем бы ни заключалась ваша ссора, это не наша.

"Если они придут за мной, у них будет правильный адрес. Это тебя беспокоит? Что они получат не тот дом? Никаких шансов!" Он рассмеялся, не смог удержаться. В его голове так быстро возник образ бородатого муллы в тюрбане, с автоматом в руках, стучащего в двери деревни и заходящего в магазин Доминика, зовущего Винса по лестнице в паб, спрашивающего дорогу.

Ему не следовало смеяться. Джерри затрясся, дрожа от страха и гнева, точно так же, как Перри, давным-давно.

"Все, что я могу сказать, Джерри и мне не часто говорят, это то, что я в их руках, и они эксперты. Мы все в их руках".

"Это, черт возьми, недостаточно хорошо!"

"Что достаточно хорошо?"

Джерри Броутон встал во весь рост. Слюна пузырилась у него во рту. Это был момент, ради которого ему нужен был коктейль из виски и придирки жены. Дэвис был между ними.

"Ты должен уйти, просто уйди".

"Где?"

"Куда угодно, просто убирайся нахуй отсюда. Ты никому не нужен".

"С каких это пор? Я думал, ты мой друг ".

"Лучшее, что ты можешь сделать, это уйти утром".

"Я думал, друзья держатся вместе, в хорошие времена и в плохие. Разве ты не хочешь знать, что я сделал, почему возникла угроза?"

"Мне наплевать, что ты сделал. Что для меня важно, так это моя семья. Я просто хочу, чтобы ты ушел ".

Ему было уже все равно. К горлу подкатила тошнота, и он осознал поверхностность того, что, как он предполагал, было ценной дружбой. Было много других друзей, с которыми они были глубоки. Возможно, он просто заговорит об этом завтра в пабе, и все будут смеяться, когда он будет описывать бесхребетного педанта Джерри Броутона. Достаточно долго, на пороге его собственного дома, он пытался ублажать этого человека. Его терпение лопнуло.

"Иди домой и скажи Мэри, что они предложили мне переезд и новую жизнь. Я решил остаться. Я сказал им, что это мой дом, с моей семьей и моими друзьями... Друзья."

Он ткнул пальцем мимо локтя Дэвиса, в сторону вздымающейся груди Джерри Броутона.

"Ты слушаешь? Друзья. Возможно, я не получу от тебя поддержки, когда окажусь у стены, но я получу ее от своих настоящих друзей, а их у меня предостаточно. Мерил и я, ты нам не нужен, ни один из вас. Пойди и скажи ей это ".

За его спиной зазвонил телефон. В этот момент он понял, что больше не может слышать телевизор. Мерил убавила бы звук: они со Стивеном услышали бы каждое выкрикнутое слово.

Он ушел, и Дэвис закрыл за ним дверь.

"Он жалкий ублюдок".

"Вы назвали его другом, мистер Перри. Ты должен признать это, люди становятся жестокими, когда они напуганы ".

"У меня здесь есть друзья, поверь мне, настоящие друзья".

"Рад это слышать".

Он поднял телефонную трубку на кухне.

Она была единственной, кто остался за новым рядом столов в дальнем конце рабочей зоны. Консоли были накрыты, столы прибраны, все лампы были выключены, кроме ее.

Джефф Маркхэм вышел из своей каморки и запер за собой дверь. Рыжеволосая женщина не отрывала взгляда от изучения освещенного зеленого квадрата и беззвучно говорила в телефон. Под дверью Кокса была полоска света, но старший подмастерье часто делал это, уходя домой и оставляя свою комнату освещенной, чтобы люди помельче могли поверить, что он все еще работает... Вики ожидала его у себя дома для дословного изложения интервью, но Маркхэм был не в настроении для дознания.

Он побрел к женщине, к ореолу света на ее волосах. Он хотел поговорить, хотел, чтобы его чувства были раскрыты. Если бы ее там не было, он бы вышел из парадных дверей на реку Эмбанж (n-великий пост), сел на скамейку и уставился в реку, наблюдая за баржами и рябью. Он подождал, пока она положит трубку.

"Привет".

Она не подняла глаз.

"Да?"

"Я просто хотел узнать, могу я тебе что-нибудь принести?"

"Вы та самая чайханщица?"

"Могу ли я чем-нибудь помочь?"

Она резко сказала: "Нет".

"Если это не слишком секретно..." он хихикнул'... что ты делаешь?"

"Довольно очевидно, не так ли, или ты не слушал? Материал американца был превосходным. Добавьте светлому цвету лица англоговорящий акцент. Это может равняться ребенку от смешанного брака. Ему под тридцать. Смешанный брак, возможно, сорок лет назад. Иранец женится на англичанке. Это то, что я ищу. Это могло бы быть в файле, если бы брак был там, оно должно быть у Министерства иностранных дел, потому что, вероятно, консул был бы уведомлен. Если бы это было здесь, тогда это сложнее, но возможно. Этого достаточно?"

Он почувствовал редкую застенчивость. Она была старше его. В белом свете потолочного светильника, освещающем ее лицо, он мог видеть первые морщинки, прорезающие ее кожу, и легкие гусиные лапки у ее глаз. Он не мог смотреть в лицо Вики и ее вопросам. Он подумал, что не так давно она, должно быть, была красивой.

"Это дает тебе время выпить, прежде чем они закроются?" Прости, я не знаю твоего имени ".

"Я Паркер".

Это врезалось ему в память.

"Паркер?"

"Кэти Паркер".

"Из Белфаста?"

Она отвернулась от своего экрана. Она посмотрела на него, и ее взгляд был испепеляющим.

"Я Кэти Паркер, "из Белфаста", да".

"Раньше мы говорили о тебе".

"Это сделал ты?"

"Инструкторы обычно читали нам лекции об этом баре, побеге и уклонении, баре, полном Прово, и о том, как ты с ними справляешься".

"Неужели они?"

"То, что ты сделал в баре, стало легендой".

"Ты хочешь кое-что знать?"

"Конечно, пожалуйста". То, что Кэти Паркер сделала в баре на холме над Данганноном, на территории бригады Восточного Тайрона, когда за ней велось скрытое наблюдение, было обнаружено, взято на заметку инструкторами и преподнесено как единственный известный им пример воли к выживанию. Она была легендой.

"Скажи мне.

Она сказала: "Все было напрасно. Что имело значение, так это мое предложение. Я потеряла его. Я толкнул его слишком далеко, и я потерял его. Это тебе инструкторы сказали? Если вы меня извините ..."

"У тебя есть время выпить?"

"У меня есть, а у тебя нет. Задержись здесь, и ты закончишь тем, что будешь толкать бумаги в трех экземплярах, приставать к дежурящим по ночам архивным клеркам, бегать по поручениям этих бесполезных пердунов, сосать свою чертову совесть, бороться за место на служебной лестнице. Тебе будет грустно, и тебя обойдут, и у тебя всегда найдется время выпить. Это то, чего ты хочешь?"

"Где я должен быть?"

"Там, внизу, где это находится, с директором. Если ты не возражаешь, пожалуйста, отъебись, потому что я хочу покончить с этим скучным дерьмом и вернуться домой. Вы не должны ныть по поводу бывших "легенд". Спускайся туда. Здесь никогда ничего не решается, они думают, что это так, и расхаживают с таким видом, как будто они на самом деле дергают за ниточки3. Они этого не делают. Там, внизу, все решится. Тело к телу, как это всегда бывает. Или теснота слишком жесткая для тебя? Ты счастливый ублюдок, раз у тебя есть шанс стать частью этого, если ты готов к этому ".

Даже во время разговора она набирала номер на своем телефоне. Он развернулся на каблуках, а она не подняла глаз, как будто сказала все, что нужно было сказать.

Он остановился у двери. Он не постучал, но просунул голову в дверь и спросил: "Могу я войти?"

"Это ваш дом, мистер Перри", - шутливо сказал детектив.

"Ты можешь идти в нем, куда захочешь".

Все это было разложено на одеяле, накрывавшем стол, "Хеклер и Кох", пуленепробиваемый жилет, небольшая связка газовых гранат, мобильный телефон, радио, Термос, пластиковая коробка для ланча, газета.

"Моя жена ушла спать".

"У нее был долгий день, сэр", - уклончиво сказал детектив.

Перри пожал плечами.

"Боюсь, в данный момент мы не очень хорошая компания друг для друга".

"Первые дни, сэр, всем нам требуется немного времени, чтобы прийти в себя. Поначалу всегда нелегко, когда мы в доме ".

"Ты не против поговорить?"

"Решать вам, сэр".

"Это не мешает?"

"Говорите дальше, сэр, если это то, чего вы хотите".

Детектив посмотрел на него. Перри не знал, о чем он думал. Это был молодой человек со светлыми волосами и в хорошем костюме, и у него был слабый акцент жителей Уэст-Мидленда. Он был без куртки, и на нем была наплечная кобура на тяжелой сбруе. Он, казалось, не заметил, когда выпрямился в своем кресле, и оно хлопнуло по его телу. Перри предположил, что если ты носишь эту штуку все время, кобуру и пистолет, то потом ты об этом забываешь.

"Это Лео, не так ли?"

"Это детектив-констебль Блейк, сэр, или я мистер Блейк, как вам будет угодно".

"Прости".

"Без обид, сэр".

"Кажется, мне не удается много поговорить с мистером Дэвисом".

"Мы все разные, сэр".

Перри стоял в дверном проеме.

"Звучит глупо, я в своем собственном доме со своей женой, и мне одиноко. Поздний ночной разговор, ты должен простить меня. Мне просто нужно поговорить, попросить кого-нибудь поговорить со мной. Я не говорю, что хочу поплакать на чьем-нибудь плече, это просто разговор, который мне нужен. Я не могу сказать это Мерил. Это проще и не в обиду незнакомцу, но меня это уже достает. Но я заправила свою постель, не так ли? Так говорят люди. Тем не менее, не стоит беспокоиться, здесь есть хорошие люди, несмотря на сегодняшнюю ночь, и они помогут нам пройти через это. На самом деле, если честно, худшее из всего этого позади меня. Поверь мне. Пару месяцев назад я лежал в постели, по радио передавали новости, Мерил спала, и я услышал свое старое имя.

"Не мог бы мистер Гэвин Хьюз, о котором в последний раз слышали пять лет назад, обратиться в больницу общего профиля в Кесвике в Камбрии, где его отец, мистер Перси Хьюз, опасно болен". Я солгал Мерил о том, почему я собирался куда-то идти, я подъехал туда в оцепенении. Я нарушила все правила, потому что мне сказали, что я никогда не должна пытаться вернуть прежнюю жизнь, и я пошла к нему. Кризис миновал. Он сидел в кровати. То, что я вошла, заставило его плакать, но он плакал еще сильнее, когда я отказалась сказать ему, кто я сейчас, где живу, чем занимаюсь. Моя мать сказала мне уходить. Она сказала, что мне лучше уйти, если я не могу доверять собственным родителям. Я вернулся домой. Тот день был хуже всего на свете. С тех пор, как мистер Дэвис приехал сюда, я трижды думал рассказать ему об этом, но мне никогда не казалось, что это подходящее время. Мне нелегко разговаривать с мистером Дэвисом ".

Он не мог сказать, наскучила ли Блейку эта история или она тронула его.

"Он очень добросовестный офицер, сэр, один из лучших".

Перри печально улыбнулся, затем заставил себя разрядить обстановку.

"Чем один офицер лучше другого?"

"Планирование, тщательность, изучение... Он хорош во всем этом. В нашей работе есть старый принцип, сэр, нет такого понятия, как полная защита. Но если ты делаешь свою работу, тогда ты даешь шанс себе и даешь шанс своему директору. Билл, это мистер Дэвис, извините, он хорош в планировании, и он все изучил ".

"Что здесь нужно изучать?"

"Все, что было раньше, потому что ты можешь извлечь из этого урок. В прошлом году у нас была расчистка на полдня, и он провел меня по центру Лондона, вокруг пяти мест, где было совершено покушение на жизнь королевы Виктории. Он каждый раз знал точное место, оружие, почему она выжила. Он прочитал об этом, чтобы извлечь из этого урок. В январе у нас был ясный день, курс был отменен в последнюю минуту, поэтому он отвел троих из нас в видеозал, который есть в SB, и устроил нам просмотр. У нас было убийство Садата и миссис Ганди, Маунтхэттена и Рабина. Каждая деталь, что пошло не так, где охрана допустила ошибку, и видеозапись стрельбы в Рейгана, которая была просто дьявольской для офицеров охраны, они сделали все возможное неправильно. Вы бы не хотели слишком много слышать о Садате и миссис Ганди, сэр."

"А я бы не стал? Почему бы и нет?"

Легкая усмешка тронула губы Блейка. Перри знал, что так было задумано, чтобы он заглотил наживку.

"Их застрелили их собственные телохранители. С вами этого не случится, сэр, они были убиты людьми, которые их защищали. Мистер Дэвис сказал мне, что Муссолини был параноиком в отношении своих людей, защищавших его, дал им оружие, чтобы они могли им размахивать, но держал боеприпасы под замком. Он изучает то, что произошло, извлекает из этого уроки. Он мог бы провести вас по улице, мимо отеля Hilton в Лондоне, где был застрелен израильский посол, и рассказать вам об этом так, как будто он был там. P0 поступил хорошо, выстрелил и попал в стрелка, но было все равно слишком поздно, его руководитель был тяжело ранен, повреждение мозга. Мы всегда пытаемся наверстать упущенное, нам говорят, что их действия быстрее нашей реакции, само собой разумеется. Чтобы дать себе шанс, то, что делает мистер Дэвис, ты изучаешь и перенимаешь. Для него это важно. Работа слишком важна для него, это плохо для его жены и детей, но это хорошо для вас, сэр. Могу я кое-что сказать?"

"Конечно, ты можешь".

"Типа, по секрету?"

"Пожалуйста".

"Не идти дальше. Мы все прикрываем его. Это паршивые неприятности с женой. Если бы боссы знали, насколько паршиво они могли бы отстранить его от работы. Мужчинам с серьезными бытовыми проблемами не разрешают носить огнестрельное оружие. Когда он потерял оружие на игровой площадке, если бы вы тогда сделали ему покупки, подали жалобу, начальство навело бы на него дурной глаз, и неприятности могли бы выплыть наружу. Если бы ты пожаловался, он мог бы получить по шее. Вы хорошо поработали там, сэр ".

"Не поймите меня неправильно, но приятно знать, что у других людей был чертовски ужасный день".

"Он сказал мне, что вам нелегко, сэр".

"Что ж, пора спать. Я благодарен. Спасибо."

"Вы довольно прижаты, сэр, к полу? Мистер Дэвис рассказал вам об Эле Хейге? Нет? Доведи его до того, что это его любимое блюдо. Когда вы чувствуете себя подавленным, как будто весь мир вас пинает, попросите его рассказать историю Эла Хейга. Спокойной ночи, сэр".

Перри повернулся к двери, затем остановился.

"Есть кое-что, чего я не понимаю. Жители Лондона попросили меня уйти, и я отказался, у нас была перебранка. Они вернулись этим утром, попробовали снова, новую жизнь и фургон для вывоза, и снова я отказался. Но они позвонили этим вечером, все было мягким мылом, и они приняли мое решение остаться. Почему они изменили курс?"

"Не знаю, сэр, не могу сказать".

Перри спустился к подножию лестницы и заколебался.

"Могу я спросить вас, мистер Блейк, в реальной ситуации вы когда-нибудь стреляли из своего пистолета?"

"Только один раз. Два выстрела, Стоун мертв, пинты крови на тротуаре. Просто так получилось, что я был там и просто так получилось, что я был вооружен, потому что я уходил с дежурства. Прежде чем ты спросишь, я не чувствовал себя хорошо из-за этого, и я не чувствовал себя плохо из-за этого. Я застрелил крупного рогатого скота, который вырвался из загона скотобойни и бежал по главной улице южного Лондона. Я ничего не почувствовал. Заставь его рассказать тебе историю Эла Хейга. Спокойной ночи, сэр".

Фрэнк Перри поднялся по лестнице, миновал мигающий огонек датчика безопасности и лег спать.

Глава десятая.

"Уже здрасьте, Кэти? Как дела?"

"Неуклонно приближаюсь к цели, но еще не добрался".

Это было субботнее утро. Первые поезда метро были пусты, и Джефф Маркхэм рассчитывал, что он будет первым. Ранним субботним утром здесь могли быть только подонки. Кокс уехал за город на выходные, и его беспокоили только новости о масштабах землетрясения. Боевой конь из отделения "Б" будет за главного, но не раньше девяти, и к его телефону подойдет стажер. Фентону можно было звонить как дома.

Маркхэм должен был ехать с Вики навестить ее родителей в Хэмпшире. Он все еще страдал от ссоры с ней, когда схватил свое пальто и портфель и выбежал из квартиры. Он встретил почтальона на тротуаре и схватил свою почту - счета и рекламные проспекты, пару других конвертов, каталоги, а затем поспешил на станцию. Вики сказала, что ее мать готовила особенный обед; это было в его дневнике в течение нескольких недель. Ее мать пригласила друзей, и брат Вики со своим партнером также подъезжали из Лондона. После нескольких горьких слов, а затем резкого молчания, Маркхэм положил трубку и убежал. Он мог бы держаться подальше от Темз-Хаус в то утро, и в тот день, и все воскресенье. Он мог бы пожаловаться на это Фентону, пожаловаться на часы, которые тот потратил на неделю. Он этого не сделал. Вместо этого он позвонил Фентону пораньше, прежде чем позвонить Вики, и рассказал ему о своих намерениях, получив необходимое разрешение. На самом деле, он не думал, что мать Вики была о нем высокого мнения, не оценивала его как хорошую партию для своей дочери; но Вики была на два года старше его, и у нее было не так уж много шансов выйти замуж, поэтому его терпели.

Кэти Паркер, легенда, вернулась к своему экрану, сосредоточенно изучая его, как будто его там не было.

В своей кабинке он проверил автоответчик, и там был ночной обзор SB, который нужно было просмотреть. Он отнес лист чистой бумаги к своей двери и воспользовался черным маркером.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ.

Он отправился бродить по коридору к кофейным автоматам. В здании царила безмолвная тишина. Выходные в Thames House были похожи на время чумы. Коридор был затемнен, каждый второй свет был выключен в рамках новейшей кампании экономии. Двери были закрыты. Доски объявлений с дешевой рекламой отдыха, через профсоюз гражданской службы, для сдачи в аренду загородных коттеджей и подержанных автомобилей были в тени. Возможно, ему следует позвонить матери Вики с извинениями, но позже, и, возможно, послать цветы... Он тихо выругался: у него не было нужной мелочи на два картонных стаканчика кофе, только на один, и он не знал, брала ли она сахар, брала ли молоко. Первое важное решение Джеффа Маркхэма за утро: молоко и никакого сахара. Он протопал обратно по коридору, его шаги эхом отдавались от запертых дверей.

Американец, в том же костюме и чистой рубашке, теперь сидел напротив нее. У него перед лицом была газета, его стул был откинут назад, его поношенные ботинки стояли на столе.

Он почувствовал колебания подростка.

"Я подумал, что ты, возможно, захочешь кофе".

Она подняла глаза.

"Если я хочу кофе, я в состоянии его достать".

"Я принесла молоко без сахара".

"Я не добавляю молоко в кофе". Она была у своего экрана, быстро печатая. Американец ухмыльнулся: "Мистер Маркхэм, я мог бы убить за кофе".

Покраснев, Маркхэм швырнул картонный стаканчик на стол перед собой, расплескав его.

"Вы очень добры, мистер Маркхэм. Мисс Паркер сказала мне, что ты собираешься спуститься на территорию своей Седьмой Джульетты?"

"Неужели она?"

"И я хотел бы поймать попутку".

"А ты бы стал?"

"Итак, мы хорошо и быстро избавимся от проблем с системой, можем мы просто установить некоторые незначительные моменты? Если у вас возникли проблемы с тем, чтобы встать с постели, это не моя забота. Если у вас есть проблемы с работой по выходным, у меня их нет, потому что я работаю каждые выходные. Хорошо? Тебе поручено быть моим связным, и я думаю, что отправиться на территорию Джульетты Севен - хорошая идея, а улыбка помогает начать день ".

Литтелбаум говорил тем же тихим, расслабленным тоном, которым он изложил идею о привязанной козе, образ которой не покидал Маркхэма всю ночь. Литтельбаум сбросил ботинки со стола и потянулся за кофе.

Маркхэм пронзительно сказал: "Если это то, чего ты хочешь, то это то, что ты получишь".

Он направился обратно в свою каморку за пальто, и американец последовал за ним.

"Она, мистер Маркхэм, очень красивая молодая женщина, очень привлекательная молодая женщина... Ах, третий день..." Американец остановился перед дверью, и улыбка заиграла на его лице. ~ Я полагаю, что у нас осталось четыре дня. Он двинется, и очень скоро. Он захочет нанести удар, как только это будет практически возможно. Я предполагаю, что к этому времени он или его сообщники подойдут поближе для разведки, и он уже будет знать, что цель защищена. Это не остановит его, только задержит. Не вбивайте себе в голову удобную, опасную иллюзию, мистер Маркхэм, что он увидит защиту и отступит. У него есть дух Аламута, где все сводилось к слепому повиновению и дисциплине. Позволь мне рассказать тебе историю о старых временах в Аламуте ..."

Маркхэм схватил свой портфель, накинул пальто и захлопнул за собой дверь. Он быстро и недовольно направился к коридору. Американец был у него за плечом.

"Во времена Горного Старика Хасан-и-Сабаха Аламут посетил король Генрих Шампанский. Это был большой престижный визит. Хасан-и-Сабаху нужно было устроить шоу, которое впечатлило бы короля преданностью фидаинов. Шоу, которое он устроил, было смертельным прыжком. Столетия спустя Марко Поло во время своих путешествий услышал об этом и записал. Хасан-и-Сабах приказал нескольким своим людям дойти до вершины утеса, высокого утеса, а затем спрыгнуть с него навстречу своей смерти. Их никто не подталкивал, они были добровольцами. Это послушание и это дисциплина. Я говорю тебе, мистер Маркхэм, чтобы ты лучше понимал приверженность своей оппозиции. Они просто спустились со скалы, потому что им так сказали ".

Он протянул руку и почувствовал удары дождя.

Рука Вахида Хоссейна была полностью вытянута. В его пальцах был один из последних кусочков прожеванного мяса кролика.

Птица наблюдала за ним. Дождь оставил разноцветные брызги на перьях его воротника и на спине. Она была рядом с его рукой, и он увидел дикое подозрение в ее глазах. Он думал, что подозрение боролось с его истощением и голодом.

Каждый раз, когда она подпрыгивала ближе, он мог видеть темнеющую плоть раны под крылом, и он знал, что птица умрет, если он не сможет ее промыть.

Он издавал тихие звуки, легкий свистящий шум, крики, которые он слышал задолго до этого в далекой болотистой местности, как наседка на цыплят. Клюв птицы, способный разорвать его руку, был рядом с его пальцами и пережеванным мясом. Он увидел когти, которые могли разорвать его плоть.

Он проснулся и выполз из своей берлоги в ежевике. Птица наблюдала за ним, и он находил в этом утешение. Он снова обогнул болото, срезал путь через Олд-Коверт в Хоулд-Коверт и пересек реку. В последний раз он прошелся по земле, которой будет пользоваться в конце того дня. Он подошел к дому сбоку и нашел в саду дерево, под которым трава была покрыта ковром облетевших цветов. Он неподвижно сидел на дереве в течение часа. С нее он мог видеть заднюю и боковую части дома, через три сада. Он увидел мягкий свет в хижине и занавешенные черные окна. Он наблюдал, как полицейские, освещенные сзади, когда они открыли дверь хижины, вышли и пошли по периметру сада, и он увидел оружие, которое они несли.

Машина проезжала мимо каждые двадцать минут, с такой регулярностью, как будто часы отсчитывали время. Той ночью он возвращался в темноте в конце дня и брал в руки винтовку.

Лунь быстрым движением забрал изжеванное мясо у него из пальцев. Он мог бы заплакать от счастья.

На ране была запекшаяся кровь и желтая слизь.

Осторожно, как будто он продвигался к цели, Вахид Хоссейн взял свободной рукой еще один кусочек мяса, прожевал его и положил себе на запястье. Птица взмахнула крыльями, подпрыгнула. Он почувствовал, как его когти впились в его руку, а затем укол клюва, когда оно отрывало пережеванное мясо от его запястья.

Птица уселась ему на руку, и он с большой нежностью погладил мокрые перья на ее макушке.

"Сегодня суббота".

"Я действительно думаю, мистер Перри, мы должны это обсудить".

"Это то, что я делаю каждую субботу".

"Вы должны признать, мистер Перри, и я тщательно подбираю слова, что ситуация изменилась".

"Я не выходил, даже в сад, из своего дома в течение двух дней".

"Что было разумно".

"Я чертовски задыхаюсь здесь. Хватит, я выхожу куда-нибудь каждую субботу в обеденное время ".

"Мистер Перри, я не несу ответственности за сложившуюся ситуацию".

"О, это великолепно. Полагаю, я несу ответственность. Вини меня, это удобно ".

Это был еще один из тех моментов, когда Билл Дэвис счел необходимым утвердить свой авторитет.

"Вы, по моему мнению, полностью ответственны. Вчера вечером вы рассказали моему коллеге, мистеру Блейку, о вашем прочтении обращения по радио, которое выдало вашу прежнюю личность. Вероятно, половина взрослого населения страны слышала это обращение и название больницы, в которую вас направили. Не думаете ли вы, что посольство Ирана слушает утренние выпуски новостей по радио, которые следуют непосредственно за подобными призывами? Я не детектив высокого полета, но я достаточно умен, чтобы собрать это воедино. Они бы подобрали тебя там, а затем повисли бы на следе. Это была твоя ошибка так же, как оружие на игровой площадке было моим. Не поймите меня неправильно, мистер Перри, я не из тех людей, которые скажут, что вы сами навлекли все это на себя из-за эмоциональной беспечности, но я знаю многих, кто мог бы. Это было просто для того, чтобы расставить все точки над "i". Вы сами навлекли все это на себя ".

Но у директора была черта упрямства, которую Дэвис находил слегка привлекательной. Перри моргнул, переваривая то, что ему сказали, сглотнул, затем сказал: "Сегодня суббота, и я ухожу".

"Твое последнее слово?"

"Последнее, заключительное слово. Я не могу этого вынести, еще один целый день, как крыса в клетке ".

"Я займусь приготовлениями".

"Какие договоренности?"

"Это не так просто, мистер Перри, вытащить вас куда-нибудь выпить в субботний обеденный перерыв, а потом вернуться из паба".

Его директор выскочил из столовой и шумно, раздраженно захлопнул за собой дверь. Билл Дэвис снова сидел за обеденным столом и читал газету. Тем утром он позвонил домой, надеясь, что кто-нибудь из мальчиков возьмет трубку, но трубку взяла Лили. Он пытался быть приятным, издавать разумные звуки, и она спросила его, когда он вернется домой, но он не смог ей ответить, не смог придумать, что еще сказать. Она положила трубку при нем. За семнадцать недель у него было девять полных выходных, и четыре из них он так уставал, что проспал до полудня. Его брак рушился, и он не знал, что он мог с этим поделать. Он видел это достаточно часто, с другими парнями, которые все напускали на себя храбрость и уезжали из своих домов, чтобы ютиться с барменшами и шлаками. С некоторых сняли защиту SB, а некоторые умиротворяли консультанта и сохранили работу и огнестрельное оружие, каждые третьи выходные проводили встречи в парках и в McDonald's с детьми, и все они говорили о новой женщине в своей жизни так, как будто это был рай. Он никогда не мог найти время подумать об этом, он был слишком занят, слишком напряжен. Если бы это случилось, если бы у Билла Дэвиса было две или три секунды, чтобы отреагировать, по самым высоким оценкам. Если бы его мысли были заняты женой, детьми, в эти секунды он потерял бы своего принципала, если бы это случилось. Все истории болезни, которые он знал, были об ошибках и отвлекающих факторах.

Он оттолкнулся от стола и подошел к окну. Окно столовой было следующим в ее списке на сетчатые занавески. Он отошел от стекла и выглянул наружу. Он мог видеть аккуратные дома, ухоженные сады, магазин, еще больше домов, а затем деревенскую ратушу с пустырем позади.

Ранее шел дождь, и дорога блестела; сейчас было слабое солнце, но с моря грозил дождь. В конце дороги, на углу, был паб. Из окна он мог видеть только крайний фронтон здания. Он насчитал восемнадцать домов с левой стороны, между домом и пабом, и припаркованными машинами, и пятнадцать с правой стороны, с магазином... На стрельбище, которое они использовали, была аллея Хогана, ряд фанерных домиков, а перед ними стояли брошенные распотрошенные машины. За фанерой и в машинах были картонные фигуры, которые могли бросаться в глаза. Когда стрелять, когда не стрелять, было причиной переулка Хогана. Они использовали там "имитацию" - 9-миллиметровые пластиковые пули с окрашенными наконечниками. У цели может быть оружие или она прижимает к груди ребенка. Никуда не деться, когда идешь по аллее Хогана: не открывай огонь, и инструктор сухо скажет тебе: "Ты труп, приятель, он тебя достал". Выстрели слишком рано, и тебе скажут: "Ты убил женщину, приятель, тебя обвиняют в убийстве". Дорога, дома, припаркованные машины были переулком Хогана, вплоть до паба.

Она вошла в столовую и принесла ему кружку кофе.

"Это очень любезно с вашей стороны, миссис Перри, но вы не обязаны были".

"Я делал это для себя. Ты идешь в паб?"

"Это то, чего хочет мистер Перри, так что это то, что мы собираемся сделать".

"Дело не в выпивке, а в том, чтобы найти его друзей".

"Я ценю это".

"У него должны быть свои друзья".

"Да".

Она была близка к нему. Он чувствовал исходящий от нее аромат и тепло и мог видеть усталое напряжение в ее глазах. Женщинам всегда было хуже. Она держала в руке носовой платок, теребя его и нервничая. Если бы он обнял ее за плечи, ее голова склонилась бы к его груди, и он подумал, что она бы заплакала. Предлагать комфорт не входило в его обязанности. Он поблагодарил ее за кофе и начал договариваться о посещении паба во время ланча.

Они находились на последних стадиях слива сырой нефти. Погода на морском причале была слишком суровой, чтобы позволить его команде работать валиками с краской на надстройке и плитах корпуса танкера. Команда капитана выполняла небольшие ремонтные работы в жилом блоке под мостиком и в моторном отсеке; ненужная работа, но для них нужно было что-то найти. Более серьезной заботой капитана, чем поиск работы для своей команды и занятий для своих офицеров, была неспособность людей в Тегеране выделить ему время для плавания. Он все еще рассчитывал покинуть акваторию конечного порта той ночью, но кодированное подтверждение не дошло до него. Человек, который выбросился за борт своего танкера, никогда не был далек от его мыслей. Мастер не мог поверить, что этот человек был заблокирован. Он потребовал от своих радиотехников, чтобы они несли вахту в течение каждого часа дня. Он ждал.

"Здравствуйте, не могли бы вы соединить меня с отделом воровства, спасибо... Привет, кто это?... Трейси, это Глэдис, да, Глэдис Джонс. У меня все еще грипп. Да, это то, о чем я слышал, многое из этого. Я не приду, не обойду это стороной... Да, кровать - лучшее место. Можете ли вы рассказать им в отделе кадров? Спасибо... Что?... Полиция?... Что за полиция?... Чего они хотели?... Спасибо, Трейси, это будет просто что-то глупое... Спасибо... Я разберусь с этим, когда избавлюсь от гриппа... Нет, я не в беде... "Пока..."

Она сунула в карман носовой платок, через который говорила, чтобы придать своему голосу болезненный оттенок, и положила трубку телефона-автомата. Женщина нетерпеливо постукивала костяшками пальцев по стеклянной перегородке рядом с ней. Она чувствовала слабость, хуже, чем если бы у нее был грипп. Детективы были в то утро, субботним утром, когда только половина персонала работала до обеда, обыскали ящики ее стола и спросили, где она была. Если бы они знали ее имя, они бы знали также и ее машину. Она отшатнулась от телефона-автомата, протиснувшись мимо женщины. Ей сказали, что там было четыре детектива. Она была умной молодой женщиной, она могла оценить масштаб кризиса, с которым столкнулась.

Но Фариде Ясмин и в голову не приходило, что она должна бежать, прятаться и бросить его. Она была нужна ему.

Мартиндейл держал Красного Льва в деревне.

Он был арендатором пивоварни, и каждый пенни наличных, когда-либо сэкономленных им и его женой, теперь утонул в пабе вместе с банковским овердрафтом. Это была ошибка. Ошибка заключалась в том, что он приехал в деревню теплым, многолюдным августовским днем два лета назад, увидел посетителей, шествующих по пляжу и стоящих в очереди за мороженым в магазине, и поверил, что сможет заниматься прибыльной торговлей там, где потерпел неудачу его предшественник. Он думал, что на рынке полно посетителей, желающих дешевой еды и автоматов с фруктами. Но прошлым летом шел проливной дождь, и посетители держались подальше. Это была их мечта, на протяжении всех лет, когда они владели новостным агентством на углу в Хаунслоу, иметь оживленный, симпатичный паб на побережье. Теперь мечта рушилась, и менеджер банка писал чаще.

Его зимняя торговля была исключительно местной - не джин с тоником, не хересы, не виски с имбирем, а пиво и лагеры пивоварни, на которые наценка была наименее выгодной. У него было достаточно местных, чтобы составить команду по дартсу, и они пришли в рабочей одежде, чтобы прислониться к его стойке. Если бы он оттолкнул своих немногих постоянных клиентов, он не смог бы выплачивать взносы пивоварне и держать чертов банк за спиной.

Ему очень нравился Фрэнк Перри.

Мартиндейл был должен Фрэнку Перри. Фрэнк Перри помог ему с минимальными затратами разобрать котел центрального отопления в подвале. Если бы он пошел на сделку, это было бы максимальным расходом. Прошлой ночью в дальнем конце бара говорили о Фрэнке Перри, школе и полицейских с пистолетами.

Он со скрежетом отодвинул засовы на входной двери, по которой хлестал дождь, и дождался тех, кто выпивал во время субботнего ланча.

"Я буду выглядеть нелепо".

Дэвис твердо сказал: "В вопросах защиты, мистер Перри, пожалуйста, окажите мне любезность и примите мой совет".

"Он весит полтонны".

"Мистер Перри, я прошу вас надеть это".

"Я не могу".

"Мистер Перри, наденьте это".

"Нет".

Мэрил взорвалась: "Ради Бога, Фрэнк, надень эту чертову штуковину".

Они были на кухне. Мальчик, Стивен, был в сарае с Пейджетом и Рэнкином, в саду. Было бы хуже, если бы ребенок услышал, как родители гребут. Дэвис держал пуленепробиваемый жилет.

"Какая разница, как ты, черт возьми, выглядишь?" добавила она.

"Надень это".

Его директор сняла куртку и нахмурилась, но ярость, вызванная ее вспышкой, успокоила его. Она повернулась, вышла, с грохотом захлопнула за собой дверь, и они услышали, как она поднимается по лестнице. Его директор опустил голову, и Дэвис надел жилет. Он был темно-синего цвета, покрыт кевларом, и производители заявили, что он защищен от пуль из пистолета, летящего стекла и металлических осколков. Она покрывала грудь, живот и спину Перри. Дэвис туго затянул ремни на липучках и застегнул их. Она вернулась, неся гротескно большой свитер. У Перри было отвратительное лицо, но она просто швырнула этим в него. Дэвис скрыл кривую улыбку, потому что свитер удобно сидел поверх жилета.

"А как насчет тебя?"

"То, что я делаю, мистер Перри, не ваша забота".

"Я надеюсь, ты их найдешь", - сказала Мерил.

"Найти что?"

"То, что ты ищешь, я не должен ожидать слишком многого".

Перри лидировал, за ним следовал Дэвис.

Он поднес рацию к лицу и сказал Пейджету и Рэнкину, что покидает локацию в компании Джульетты Севен. Через входную дверь в них хлестали ветер и дождь. Они быстро шли. Теперь дом превратился в мрачный бункер, и он подумал, что для его директора было бы драгоценно выбраться из него. Глаза Дэвиса прошлись по каждому из палисадников справа и слева от него и по припаркованным машинам. С тех пор, как он дал указание, мобиль без опознавательных знаков семь раз проехал вверх и вниз по дороге между домом и пабом. Это было то, что требовалось , чтобы угостить мужчину напитком во время субботнего ланча. Они начали с темпа ходьбы, затем перешли на бег трусцой. Дэвис придерживал подол своей куртки, чтобы не был виден его "Глок" в поясной кобуре. Дождь усилился, и они побежали. Поход в паб был идиотским, ненужным риском.

Перед тем, как он покинул отель типа "постель и завтрак", дежурный офицер позвонил ему и сказал, что теперь они отнесены к категории угрозы второго уровня: директор подтвержден в списке погибших, враг намерен убить директора; координатор безопасности не располагает методом или временем, когда будет предпринята попытка. Дэвис знал это наизусть.

Он был офицером по охране на уровне угрозы 2 года назад, когда охранял государственного секретаря Северной Ирландии, но он никогда не был с директором, отнесенным к уровню угрозы 1. Когда они бежали через автостоянку перед пабом, он думал о том, что для нее было бы хуже, если бы ее оставили в бункере с погашенным светом и задернутыми шторами.

Они добрались до крыльца. Дэвис рукавом вытер лицо, затем пригладил волосы. Он услышал смех изнутри и консервированную музыку.

Директор перед ним на мгновение напрягся, как будто собираясь с духом, прежде чем распахнуть дверь.

Мужчина стоял, прислонившись к стойке бара, и разговаривал. Перри сказал почти неуверенно: "Привет, Винс".

Другой молодой человек в баре перестал смеяться.

"Тогда все в порядке, Гасси?"

Другой мужчина, постарше, сидел на табурете.

"Рад видеть тебя, Пол".

За углом был бар побольше, с большим количеством выпивох. Дэвиса они не волновали. Он обвел взглядом автоматы с фруктами, столы и стулья, репродукции фотографий в оттенке сепии на стенах и кусочки корабельной латуни, дымящийся камин, в котором горели влажные поленья. Рассказ оборвался, как и смех; мужчина постарше прижимал стакан к интимным местам, и на губах у него выступила пивная пена. Хозяин был тощим пронырой с бледным лицом, изо рта у него свисала сигарета. Дэвис считал это жалким местом. Все вокруг него было фальшивым. Он заметил стул сбоку от бара, подальше от пьющих, откуда он мог смотреть на дверь, а также заглядывать за угол.

"Что это будет, мистер Дэвис?"

"Спасибо, апельсиновый сок".

Он опустился в кресло.

Визгливый голос хозяина дома в западном Миддлсексе разорвал тишину.

"Прежде чем ты начнешь спрашивать, я тебя не обслуживаю. Насколько я понимаю, чем скорее ты развернешься и уберешься отсюда, тем лучше."

"О, да, очень смешно. У меня пинта и апельсиновый сок, спасибо." Перри выуживал монеты из кармана. Дэвис взглянул на доску, на которой мелом было написано меню на день: сосиски с жареной картошкой и горошком, бургер с жареной картошкой и горошком, стейк с жареной картошкой и горошком... "Я не собираюсь впускать тебя сюда, это в пределах моих прав. Я не обслуживаю тебя".

"Давай, пинту и апельсиновый сок".

"Ты хочешь, чтобы это было изложено по буквам? Я не служу тебе. Мне нужно подумать о своем обычае. Тот мужчина с тобой, у него пистолет. Я не потерплю этого на своей территории, и у меня не будет тебя. Понял? Отвали."

Дэвис встал со стула, увидел ошеломленное выражение лица своего директора и холодную враждебность людей, которых он называл Винсом, Гасси и Полом, и ухмылку хозяина. Его директор сжал кулаки, и кровь прилила к его щекам. Дэвис отшвырнул свой стул и направился к бару. Он схватил своего директора за свитер и вытолкал его за дверь, оставив ее открытой, позволяя дождевым брызгам проникать внутрь. Он услышал смех позади себя.

Дождь стекал по лицу Перри. Он казался ошеломленным и в шоке.

"Я думал, что он был хорошим человеком, невежественным, занудой, но хорошим человеком... Господи, я просто в это не верю ".

Дэвис сказал: "Давайте убираться к черту".

"Не могу поверить в это, чертов человек... Прошлой ночью, когда я был подавлен, не думал, что смогу опуститься еще ниже, Блейк сказал, что я должен попросить историю Эла Хейга ".

"Когда вы спуститесь еще ниже, вот тогда вы поймете историю Эла Хейга".

Они стояли посреди дороги. Далеко впереди, с включенными фарами и включенными дворниками, стояла машина без опознавательных знаков. Слева был знак "Общественная пешеходная дорожка". Дэвис взял директора за руку и направился к нему. Они шли между берегов, заросших крапивой и ежевикой, переступая через собачье дерьмо, навстречу рокоту моря. Они пересекли деревянный мост. Дождь был в его волосах, в его глазах, заливал его куртку, прилипал к промокшим брюкам на ногах. Он связался по рации с домом Венди и сказал им, что они собираются на пляж.

Болотистая местность начиналась в тысяче метров справа от него. Они вскарабкались по расшатанным камням дамбы, пробираясь к вершине сквозь зубы ветра и ливня. Был отлив. Усеянный галькой и ракушками пляж сбегал к морю прямо перед ними. За линией прилива виднелись белые гребни волн, затем пелена тумана. Его директор пожал плечами, убирая руку. Они шли вместе. Дождь облепил его волосы, упавшие на лоб, и Дэвис поежился от пронизывающего холода ветра.

Его директор остановился, повернулся лицом к морю и пустоте, набрал воздуха в легкие и заорал: "Вы ублюдки, вы гребаные ублюдки! Я думал, вы мои друзья ".

"Что он сделал?"

"Зачем тебе нужно знать?"

"Я должен знать, что он сделал, и последствия этого, иначе я не смогу оценить реальность угрозы".

"Тебе никто не говорил, какой была концовка игры?"

"Никто не сказал мне, и никто не сказал ему".

Джефф Маркхэм был за рулем. Потребовался час путешествия, чтобы очистить его разум от мусора. Только когда они оказались на открытой дороге, он начал толкать.

"Зачем спрашивать меня?"

"Я верю, потому что ты здесь, что ты был частью этого".

"Тебе нужно знать?"

"Пока я не узнаю, мистер Литтелбаум, я не смогу выполнять свою работу".

Американец вздохнул.

"Это не из приятных историй, мистер Маркхэм. Речь идет о большем и меньшем зле ".

Одна из стен комнаты была покрыта крупномасштабными картами.

На самом большом изображено западное побережье Ирана, Персидский залив, восточное побережье Саудовской Аравии и Эмиратов. Вторая карта показывала план города Бандар-Аббас и дорогу, идущую на запад-северо-запад, мимо доков, мимо отеля "Нагш-и Джахан", в направлении Бандар-и-Хемира. К противоположной стене были прислонены две рекламные доски, на которых были прикреплены фотографии отобранного персонала фиктивного нефтехимического завода. Несмотря на раннее ясное утро, жалюзи на окнах комнаты были опущены. Перед ними висела увеличенная спутниковая фотография завода-изготовителя. Они ждали. Они получили звонок из аэропорта, который сообщил им, что он благополучно прибыл с рейса. Они курили, потягивали кофе и грызли печенье. В комнате находились двое мужчин и женщина из Секретной разведывательной службы, трое американцев, представляющих Агентство, Бюро и военных, и двое израильтян. Они ждали, пока его приведут к незаметной задней двери, обычно используемой как точка входа и выхода для кухонного персонала и проверенных уборщиков. Если бы не полученные совсем недавно разведывательные сводки, ни один из мужчин и одна женщина в комнате не одобрили бы план, который теперь был приведен в действие. Они вели бессвязный разговор. Никто бы добровольно не отдал такую ключевую позицию в плане продавцу низкопробных инженерных решений, но было признано, что выбор был не за ними. Он был точкой доступа. Только он мог сказать им, можно ли запускать план или его следует прервать. Они ждали в комнате, точно так же, как офицеры израильского Моссада ждали в тайне в американских хижинах египетской авиабазы с пилотами, которые должны были доставить их на юг, точно так же, как офицеры и экипаж быстроходного патрульного катера ВМС США ждали у эмиратского порта Шайджа. Все они ждали прибытия одного человека, который мог бы предоставить им информацию, необходимую для запуска или прерывания. Его ввели. Он был бледным, напряженным, покачивался на ногах от усталости. Его руки дрожали, когда он глотал апельсиновый сок.

Они все знали, на какой риск он пошел. Они позволили его нервам успокоиться. Его усадили в кресло, и он рассказал им в сбивчивом монологе все, что знал о ресторане, об автобусе, о списке приглашенных на праздничный ужин. Когда они закончили с ним, вытянув из него ценную информацию, от которой зависел план, Пенни Флауэрс вывела его наружу, чтобы рассказать о новой жизни, предложенной ему. После того, как он ушел, после окончательной оценки его информации, были отправлены шифрованные сообщения и миссия была запущена.

"Что вы имеете в виду под "большим злом"?"

"Попробуйте ракетную программу".

"Пять лет назад, да? как далеко вдоль этой линии продвинулись иранцы?"

"Мы получали беспорядочные отчеты о боеголовках, но все противоречивые, о том, когда они будут готовы с ядерным, химическим и микробиологическим вооружением. Мы могли бы справиться с этим, жить с этим ".

"Объясните это, мистер Литтелбаум".

"Мы думали, что у нас было немного времени, но не с ракетами".

"Они не противоречили друг другу в отношении ракет?"

"Очень четкая, очень точная. Без ракет боеголовки не в счет. Они были в курсе ракетной программы, возможно, через два года ".

"Вы не можете запустить боеголовку, пока у вас не будет ракеты".

"Станьте лучшим в классе, мистер Маркхэм. Нам нужно было выиграть время, замедлить программу. Но сооружения находятся под землей, защищены от бомб, имеют противовоздушную оборону, вокруг них армия ".

"Входит Джульетта седьмая".

"Он указал нам путь внутрь. Мы не могли добраться до оборудования, поэтому у нас был вариант с их персоналом ".

Режиссер сидел в передней части автобуса, на отдельном сиденье. Позади него сидели руководители проекта, ученые и иностранные инженеры. Он был расслаблен и испытывал чувство счастливого удовлетворения. Позади себя он слышал мягкое, шутливое подтрунивание людей, которые сделали возможным продвижение проектов 193, 1478 и 972, и бормотание на фарси, русском, китайском и северокорейском диалектах. Это был достойный повод, вечеринка по случаю выхода на пенсию его коллеги, который руководил проектом 972, и он лично нашел время, чтобы проследить за приготовлениями в ресторане, вплоть до деталей меню, которое будет подано, и музыки, которая будет звучать. Он удовлетворенно покачивался на своем сиденье. Со времени получения образования в области машиностроения в Имперском колледже Лондонского университета он верил, что счастливая команда - это продуктивная команда.

Автобус помчался по узкой дороге за доками и оставил город позади. Он прикуривал сигарету, пламя было близко к его ноздрям, когда водитель нажал на тормоз. Он увидел человека, вглядывающегося вперед. Сквозь сигаретный дым и ветровое стекло в ночной темноте мерцал красный огонек. Автобус замедлился, когда водитель нажал на тормоз. Он наклонился вперед, чтобы разглядеть фигуру в тени за светом, а затем знак аварийных дорожных работ. Он не любил опозданий и взглянул на часы. Он увидел, подумал, что увидел, фигуру, проходящую рядом с автобусом, что-то несущую, но не мог быть уверен. Шлагбаум был сдвинут в сторону, и автобус проехал мимо человека, держащего фонарь. Он откинулся на спинку сиденья. Сквозь гогот акцентов и смех режиссер услышал глухой стук со стороны автобуса позади него и инстинктивно повернулся к источнику шума. Последнее, что четко запечатлелось в его сознании, был вид стены огня, несущейся, как поток, через автобус. В последние мгновения его жизни огонь охватил его одежду, кожу рук и лица, а в ушах у него раздавались крики ученых и иностранных инженеров. Запертый в автобусе, с пламенем и криками, не было никакой возможности спастись.

"Персонал сгорел заживо. Христос."

"Мы отложили программу.~ "Но ракетные заводы были такими же на следующее утро".

"Не то же самое. Да, куски металла остались в подземных мастерских, но команда исчезла. Уберите команду, и вы провалите проекты. Мужчины имеют значение. Просто невозможно вылететь на замену и продолжать так, как будто ничего не произошло ".

"Ракетная программа была большим злом?"

"Через три года у них была бы возможность нанести удар по любой стране на Ближнем Востоке, включая Израиль, и даже возможность достичь Южной Европы. Мы купили пять лет.

"Каким было меньшее зло?"

В течение трех дней подряд спутниковые фотографии показывали остов сгоревшего автобуса. В первый день на улучшенных снимках было отчетливо видно движение спасателей, извлекающих тела, с пожарными машинами и машинами скорой помощи. Радио Тегерана передало сообщения о трагическом дорожно-транспортном происшествии, в котором погибли двадцать четыре человека, занятых в нефтехимической промышленности. На следующий день на фотографии была запечатлена небольшая группа экспертов-криминалистов, которых можно было узнать по их белым комбинезонам, ползающих по развороченному автобусу, а радио Тегерана не упомянуло об аварии. На третий день на снимках, переданных со спутника, было видно, как автобус загружают в грузовик с плоским верхом, а в выпусках радио Тегеран были краткие сообщения о местных похоронах. К тому третьему дню быстроходный патрульный катер ВМС Соединенных Штатов вернулся к обычным обязанностям, а военно-воздушные силы Соединенных Штатов доставили пятерых агентов Моссада в Израиль, и жизнь Гэвина Хьюза была вычеркнута.

"Двадцать четыре убитых человека, я правильно расслышал, мистер Литтелбаум? Это то, что ты мне хочешь сказать? Я едва могу поверить в то, что ты говоришь ".

"То, что вы слышали, программа была отложена".

"Это было большее зло?"

"Их оружие массового уничтожения угрожало нашим интересам".

"И каким, черт возьми, было меньшее зло?"

"Участие в Джульетте Севен Гэвина Хьюза. Миссия была выполнена умело, и у них была плохая судебно-медицинская инфраструктура. Прошли дни, две недели, прежде чем они смогли подтвердить первоначальные подозрения в саботаже, и к тому времени Гэвин Хьюз перестал существовать ".

"Я, черт возьми, почти потерял дар речи, это была чистая дикость".

"Мы заботились о своих тылах, и у нас это хорошо получалось".

"Ты был вовлечен?"

"В небольшой степени, связной да, я был вовлечен".

"Вы рассматривали человеческие страдания вдов, детей?"

"Мы рассмотрели последствия ракетной программы. Я действительно не считаю, что эмоции помогают мне пережить день ".

"А как насчет маленького, щекотливого вопроса о терроризме, спонсируемом государством?"

"Не применимо".

"Если иранцы убьют одного из своих курдов в Берлине, где бы то ни было, или человека где угодно в Европе, который планирует убийство, погром в Тегеране, мы кричим, вопим, отзываем послов, вводим торговые санкции. Мы называем это спонсируемым государством терроризмом ".

"Правильно".

"Если мы поджарим двадцать четыре иранца..." "Мы называем это заботой о наших спинах".

"Простите меня, но это сводящее с ума лицемерие".

"Вы снова едете слишком быстро, мистер Маркхэм".

"А если израильтяне отправятся в Иорданию, чтобы убить активиста?"

"Это оправданная самооборона. Вам следует немного притормозить, мистер Маркхэм. Я бы предположил вам, что главная цель агента разведки - тайными средствами способствовать достижению целей налогоплательщиков, которые снабжают его пищей и крышей над головой ".

"Я верю в мораль".

"Мне не удается общаться с людьми, которые часто используют это слово... Это лучшая скорость, спасибо ".

"Я надеюсь, ты хорошо выспишься ночью".

"Я сплю превосходно, спасибо. Если бы мы все говорили о морали, мистер Маркхэм, никто из нас не закончил бы дневную работу ".

"Ты использовал этого несчастного чертова инженера по продажам".

"Как сказала леди, мисс Паркер, ваша работа привела вас в Ирландию. Если только вы не были совершенно бесполезны в своей работе, я должен был бы предположить, что вы "использовали" людей, были компетентны в управлении агентами, манипулировании ими, эксплуатации их. Затем ты отпускаешь их... Они проделали для тебя огромную работу... Ты ходил к своему линейному менеджеру и блеял о своем недовольстве этикой работы информаторов?"

"Когда стреляет меткий стрелок, мистер Литтелбаум?"

"Прошу прощения?"

"Стрелок стреляет, когда хищник приближается к привязанной козе или когда он на козе?"

"Он стреляет, когда у него есть оптимальные шансы на чистое убийство. Здесь прекрасная местность. Это немного похоже на страну Западной Айовы ".

"Спасибо тебе".

"Для чего?"

"За то, что рассказала мне".

"Тебе от этого стало лучше?"

"Я опустошен ... Но да, я становлюсь лучше, зная это".

"Стала бы твоя Джульетта Севен лучше от осознания этого? Ты скажешь ему?"

"Я не знаю, меня сейчас вырвет. Его предали, с ним обращались как с дерьмом ".

"Я думаю, мы попадем под дождь, и это позор... Послушайте, мистер Маркхэм, мы приложили чертовски много усилий, чтобы оказать услугу вашей Джульетте Севен. Израильтяне могли расстрелять автобус из пулеметов и оставить свою визитную карточку, пули и гранаты. Мы настояли на поджоге и передали Моссаду оборудование, которое гарантировало иранским следователям медленный и трудный прогресс. Мы выиграли вашему человеку время за его исчезновение. Он должен был быть в безопасности, вне их досягаемости, я полагаю, если у вас когда-нибудь будет возможность поискать это, это была его ошибка, которая привела их сюда. Мы сделали для него достаточно. Как ты думаешь, есть ли время остановиться, чтобы перекусить пирогом со свининой и пивом?"

Пляж казался бесконечным, простираясь до горизонта, где облако висело над серыми камнями стены, за которой была болотистая местность. Ветер и дождь безжалостно хлещут по их спинам.

Только когда они повернули к дому, его директор начал говорить. Дэвис держался на шаг позади него.

"Посмотри на это место. Это все равно что мертво, это осуждено. Все здесь напрасно. Море властвует и пожирает это место, как будто оно прогнило. Семьсот лет назад это место было живым. У него был отличный флот для торговли, рыбной ловли и строительства лодок.

Саксы, викинги и норманны поселились здесь, где мы сейчас находимся. В нем было богатство. Их лодки заходили за рыбой так далеко на север, как Исландия, и они торговали так далеко на юг, как Испания, и на восток до Балтики. Море погубило это место, то самое море. В январе 1328 года был шторм, и миллион тонн песка и камня смыло через устье реки. Богатство ушло, и земля начала следовать за ним. Море обладает непревзойденной силой. Он питается на скалах и на пляже каждую минуту каждого дня. Прямо здесь, где мы находимся, это ярд в год. Вверх по побережью, недалеко, это четыреста ярдов за последние пять лет. Это гребаное место и все, кто здесь, они все обречены. Маленькие люди, гребаные пигмеи, живущие своей жизнью, думая, что они могут все изменить. Они снесли бульдозерами морские валы, забетонировали основание утесов, соорудили канавы и волнорезы, но это ни черта не меняет. Море продолжает прибывать. В паре миль вниз по побережью находился десятый по величине город Англии с пятью церквями, построенными людьми, которые думали, что они будут существовать вечно. Теперь они все ушли в море. Они были пигмеями тогда и пигмеями сейчас. Морю невозможно сопротивляться. Мы все здесь мертвы, обречены, у нас нет будущего. Мы строим маленькие домики, маленькие сады, устраиваем наши маленькие жизни и для чего? За то, что ничего не стряхнул. Люди платили каменщикам, чтобы те вырезали надгробия, чтобы о жизни их отцов, матерей, братьев, сестер помнили, но камни находятся под водой, как будто их никогда не существовало. Мы беспокоимся о настоящем, но мы просто слишком малы. Будущее - это море, наступающее, забирающее, отнимающее, несмотря на наши небольшие усилия защитить себя. Мы ничего не можем сделать потому что нет защиты... Ты скажешь мне, когда, по-твоему, этот ублюдок придет?"

Вдалеке, на набережной, закутанный в темную куртку с капюшоном и непромокаемые леггинсы, наблюдал за ними, подставив лицо порывам ветра и струям дождя, один из полицейских из машины без опознавательных знаков. Он прижал пистолет поближе к телу, как будто хотел защититься от натиска надвигающейся бури, сейчас и в будущем.

Дэвису, промокшему насквозь и замерзшему, сказали, что убийца скоро придет, но он этого не сказал.

Глава одиннадцатая.

Джефф Маркхэм не любил пить в середине дня и выпил фруктовый сок. Американец запил пирог со свининой темной пинтой пива из деревянного бочонка, а к пирогу был салат. В машине от Литтельбаума все еще пахло луком.

Маркхэм поколебался, прежде чем повернуть у указателя на деревню. Мимо него проехал грузовик-скотовоз и долго сигналил. Все было так, как он помнил. Перед ним была водонапорная башня, доминирующий элемент, и американец смотрел на нее с каким-то благоговением, но ничего не говорил. Рядом с ним, по обе стороны дороги, была небольшая автостоянка и табличка "Прогулки Тоби: место для пикника". Справа был Нортмарш, слева - широкие плоские поля, покрытые загонами для свиней в форме полумесяца. Он повернул машину на второстепенную дорогу. Конечно, это было то же самое. Как могло быть по-другому?

Американец виновато улыбнулся и пробормотал, что ему нужно, и очень нужно, облегчиться.

Маркхэм заехал на парковку возле места для пикника и увидел, что изменилось. В машине без опознавательных знаков было двое мужчин в форме, в кевларовых жилетах и дурацких маленьких бейсболках. Но не было ничего глупого в том, что ствол "Хеклера и Коха" был направлен на него через открытое боковое окно. Он затормозил.

Литтелбаум сказал, что он не мог продержаться намного дольше, и нырнул в кусты. Маркхэм показал полицейским свое удостоверение личности и неторопливо направился к ним.

Он представился и сказал, что у американца проблемы с мочевым пузырем. Он спросил их, как это было. Пистолет больше не целился ему в грудь. Ему сказали, что у них есть регистрация и марка машины, которую нужно искать, и при дневном свете все было в порядке.

"Что это значит?"

Полицейский поморщился.

"После наступления темноты это дерьмовое место. Так тихо. Прошлой ночью, перед заменой, но после того, как стемнело, мы увидели эту фигуру в кустах. Черт возьми, я чуть не обосрался. Казалось, что за нами наблюдают. Я навел на нее пистолет, затем вышли две собаки. Это была женщина, выгуливающая своих собак, в темноте, похожая на чертово привидение, что придало мне должный оборот. Это прогулки Тоби здесь. Она спросила с непроницаемым лицом, видели ли мы Тоби? Она была серьезна, видели ли мы Тоби? Мы спросили старую ведьму, кто такой Тоби? Знаешь что? Он был Черным Тоби, Тобиасом Джиллом, без лжи, так она сказала, и он был черным барабанщиком в "драгунах", который разозлился, отправился на поиски фанни и привел ее сюда. Его нашли, Черного Тоби, на следующее утро, пьяным и неспособным, а она была рядом с ним, изнасилованная и задушенная. Они отвезли его в суд присяжных, а затем привезли его обратно сюда, чтобы повесить в цепях. Это было двести пятьдесят лет назад, и старая ведьма сказала, что ему нравилось гулять здесь, гремя своими проклятыми цепями. Это такое место. После того, что она нам рассказала, прошлой ночью мы слышали, как шевелился каждый чертов куст, каждый треск каждого треклятого дерева... Она говорила серьезно. Она была действительно удивлена, что мы его не видели ".

Американец вышел из кустов и застегивал молнию. Маркхэм не смеялся над этой историей. Там, снаружи, темная фигура двигалась в темноте среди укрытий, бесшумно, без бряцания цепей, к цели и месту смерти. Он почувствовал холодный ветер, дующий с моря, и вздрогнул.

Они забрались обратно в машину, и он поехал дальше.

Конечно, все было по-другому, и для некоторых это уже никогда не будет прежним.

Маркхэм спросил американца, что он хотел бы увидеть, и палец Литтелбаума ткнулся в сторону церковной башни. Дождь лил как из ведра, пока они останавливались на ланч, но теперь перешел в мелкую, непрекращающуюся морось. Он мог видеть первые дома деревни и возвышающуюся над ними церковную башню. Он был выбит из колеи. Это была не только история полицейского о призраке черного барабанщика, это было также то, что Литтелбаум рассказал ему об Аламуте, месте смерти, и о поездке на автобусе из Бандар-Аббаса, места резни. И он вспомнил, что сказала Кэти Паркер, и спросил. Это решалось бы здесь, в деревне, лицом к лицу, как это всегда было, в ближнем бою, и был ли он достаточно жестким?

Он чувствовал себя неадекватным. Это больше не касалось таких людей, как он сам, которых оценивали как умных, образованных и вдумчивых. Речь шла об оружии и нервах: это была игра власти. Литтелбаум ущипнул его за руку и указал на парковку рядом с церковью.

На ближнем конце была прекрасная приземистая башня, возможно, семидесяти пяти футов в высоту, с широкими стенами, облицованными кремнем. За ней были окна нефа и высокого алтаря, а между ними - крепкие контрфорсы из пожелтевшего камня. За церковью были руины, когда-то более изящные и крупные, чем соседние, но теперь без крыши и с дождем, проникающим через окна верхнего этажа. Маркхэм спросил американца, что он хочет сделать, и ему сказали, что он хотел бы зайти внутрь. Он был очарован церквями и с полным уважением относился к качеству архитекторов и мастеров, которые их построили, но руины встревожили его, смерть была так близка к жизни. Он толкнул дверь церкви. В уныло-тусклом интерьере горело несколько ламп, как в коридорах Темз-Хауса в выходные тем утром.

К нему подошел священник, изможденный пожилой мужчина с лишенным плоти лицом. Маркхэму показалось, что Литтелбаум следует за ним. Он предложил свою руку в знак дружбы и солгал, сказав, что часто отвлекался в путешествии, чтобы увидеть стоящую церковь. Он услышал старческий скрип петель маленькой двери сбоку. Лицо священника осветила улыбка, как будто мало кто приходил посмотреть на его церковь. Цветы уже были расставлены для воскресной службы, единственный источник света тянулся к алтарю и витражному стеклу арочного окна за ним. На стенах были вырезаны мемориальные доски в память о погибших.

Священник сказал: "Конечно, была более старая церковь, но ее больше нет, сначала ее затопило морем, а потом смыло. Здание здесь построено в пятнадцатом веке, и это было бы великолепное здание. Но деревня умерла. Здесь было четыре алтаря, теперь остался только один. Когда-то у нас был колокол, который весил три четверти тонны, но община продала его в 1585 году, потому что они умирали от лишений и голода. Так приятно встретить кого-то, кому интересно, меня зовут Хакетт ".

Маркхэм огляделся вокруг, мимо старой резной каменной купели, и не смог увидеть Литтелбаума. Если бы он был один в церкви, он бы произнес короткую личную молитву за тех, кто был в автобусе.

Священник монотонно продолжал: "Болезни, нищета, пожары - все это уничтожило население деревни. Я иногда говорю, что это место без настоящего, только прошлое. Вот как это иногда ощущается здесь ".

Он был в ванне. Мерил заставила их раздеться у задней двери, настояла на этом. Дэвис уже думала, что Перри рассказал бы ей о катастрофе в пабе, придумал бы объяснение, почему они вернулись промокшими, с песком, прилипшим к их обуви.

Она зашла в ванную.

Дэвис подключил свои наручные часы к крану с холодной водой и позволил себе разморозиться на пять минут. Кобура и "Глок" были в пределах досягаемости на полу вместе с рацией. Она отнесла два халата Перри к задней двери.

Не было ни стука, ни колебаний, ни извинений. Он сел прямо и наклонился вперед, чтобы скрыть от нее свою талию, бедра и пах. Мерил несла кучу сложенной одежды. Ее лицо было бесстрастным, как у медсестер, когда он не мог помыться, протирая половые органы губкой после того, как сломал лодыжку, упав с лестницы, когда пытался пролезть через заднее окно, чтобы установить "жучок". Поверх одежды было полотенце. Они могли бы остаться за дверью, и она могла бы крикнуть ему, что они там.

Она положила полотенце и одежду на стул рядом с его головой. Дэвис смотрела прямо перед собой и задавалась вопросом, насколько близко она была к грани своего рассудка. В его обязанности не входило поддерживать моральный дух своего директора, не говоря уже о жене директора. Он чувствовал себя костылем, на который она опиралась. Это не имело ничего общего с его личностью, его теплотой или его остроумием. Это потому, что у него был пистолет Glock 9 мм в кобуре, лежащий на ярко-розовом пушистом коврике рядом с ванной. Она зашла в ванную, где он был голым, ища утешения у него и у его пистолета.

Наручные часы показывали, что его время истекло. У него не хватило духу сказать ей, что он не может быть ее другом. Он потянулся за полотенцем, неуклюже прикрылся, встал в ванне и начал вытираться.

Он поблагодарил ее за то, что она принесла ему одежду. Она вышла из ванной и закрыла за собой дверь. Она не сказала ни единого слова.

Дуэйн Литтелбаум сделал паузу, достал свой носовой платок и вытер пот со лба. Он покачнулся, вцепился в поручень и снова полез вверх. Он испытывал ужас перед высотой, но за этим ужасом скрывалось жестокое чувство долга. Ему пришлось взобраться на башню. Он поднялся по узким, истертым, спиралевидным ступеням; если бы он поскользнулся, то упал бы. Дверь наверху была закрыта на засов, а засов заржавел. Он не мог сдвинуть ее. Он балансировал на гладкой, истертой ступеньке, затем навалился плечом на дверь. Она поддалась, швырнув его вперед, через дверной проем, на маленький квадратный пол на вершине башни.

Ветер подхватил его. Его пиджак был задран, а галстук оторван от жилета. От мороси у него защипало в глазах.

Он огляделся вокруг и вцепился обеими руками в низкую зубчатую стену.

С наблюдательного пункта он смотрел вниз на деревню.

Его волосы были растрепаны в клубок. Он мог видеть дорогу, которая была единственной точкой въезда в деревню, и отходящие от нее переулки, скопления домов и лоскутную форму зелени. Он увидел дом и крышу маленькой деревянной хижины за ним. Он увидел бесконечный, исчезающий морской пейзаж.

Дом, его местоположение, мало интересовали Дуэйна Литтелбаума. Он опустился на четвереньки и пополз по квадратному пространству пола, так и не осмелившись взглянуть вертикально вниз.

Там были болота.

Тусклые, пожелтевшие, заросшие камышом и темноводными протоками между ними болотистые места находились к югу от деревни за дамбой и к северо-западу. Деревня, к которой вела единственная дорога, представляла собой остров, окруженный старыми камышами, темной водой и морем. Он подсчитал, что каждое из великих болот было полных три тысячи метров в длину и минимум тысячу в ширину. Он увидел густой покров деревьев по краям болот, тропинки между болотами и деревней.

Несмотря на свой страх, не задумываясь, он выпрямил спину, поднял голову, и его ноздри раздулись. Он втянул в них воздух.

Он был удовлетворен.

Он задал вопросы и ответил на них.

Он пополз обратно к хлопающей двери. Он бросил последний взгляд на болота и увидел чаек, белые точки, кружащие над ними. Он закрыл за собой дверь и с закрытыми глазами спустился по спиральным ступеням.

Он услышал голос священника.

"Ушло все: колокольчики, свинец, камни лучшей огранки. Печально, но неизбежно. У них, коренных жителей этого сообщества, есть история великих страданий. Это порождает жестокость и самодостаточность. Первоначальная церковь была потеряна, потому что выживание имело приоритет над принципами ".

Литтельбаум вышел под дождь и ветер. Маркхэм последовал за ним.

"Что ты хочешь делать сейчас?"

"Возвращайся в Лондон".

"Ты не хочешь увидеть дом, по крайней мере, проехать мимо него?"

"Нет".

"Вы не хотите встретиться с офицером охраны?"

"Спасибо, он был бы занятым человеком - ну, он должен быть, он не хотел бы "туристов". Нет."

"На самом деле, тебя подвезли со мной. У меня был запланирован день здесь, внизу. Мне нужно было увидеть самому ".

Прерывание не терпело возражений.

"Ты меткий стрелок? Я так не думаю. Вы эксперт в рисовании линий обороны по периметру? Я сомневаюсь в этом. Здесь для тебя ничего нет. Не дуйтесь, мистер Маркхэм. Ты хороший водитель, всегда делай то, что у тебя получается хорошо ".

Маркхэм открыл машину, придержал для него дверь. Литтельбаум чувствовал себя постаревшим, усталым, замерзшим. Тон голоса Маркхэма был обиженным, как зубья пилы на заглубленном гвозде.

"Итак, вернемся в Лондон. Я надеюсь, что это было стоящее упражнение для вас, мистер Литтелбаум - помимо обеда ".

"Это того стоило. Можно включить обогреватель на полную мощность, пожалуйста? Он там, мистер Маркхэм. Я видел, где он. Я как будто чувствовала его запах ".

Птица ела мясной фарш, нанося быстрые, настойчивые удары клювом.

Вахид Хоссейн привел ее на маленькую полянку среди ежевики и колючек, на краю болота, где трава была короткой из-за кормления кроликов. Фарида Ясмин не знала, привел ли он ее туда из чувства хвастовства или хотел поделиться с ней.

Его пальцы были длинными, нежными и чувствительными. Она была позади него, в пределах досягаемости от него. Он усадил ее, велел не двигаться и свистнул в предвечерний свет. Птица прилетела совсем рядом, материализовалась над мертвыми листьями тростника, совершая затрудненный полет. Теперь он погладил пальцами перья на голове и промыл рану ее носовым платком. Птица разрешила это. Она надеялась, что это не хвастовство, а демонстрация его желания разделить с ней столь драгоценный момент. Его пальцы прошлись по перьям, успокаивая птицу, и проникли в рану, и она увидела умиротворение на его лице.

Как будто в тот день она выскользнула из образа мыслей Фариды Ясмин Джонс. Идентичность ее Веры была отброшена, как сброшена змеиная кожа. В тот день она, она знала это, и это ее не беспокоило, вернулась в мир Глэдис Евы Джонс.

Она угнала машину.

Любой ребенок из ее общеобразовательной школы знал, как угнать машину. Об этом говорили в столовой за обедом, и на территории во время утреннего перерыва, и в автобусе по дороге домой. Много лет назад она с отвращением слушала, как мальчики и девочки обсуждали теорию о том, как это сделать, и она запомнила то, что услышала. Она была воровкой, нарушила правило Веры, как ее учили, и ей было все равно. На парковке рядом с маленькой железнодорожной станцией, где лондонские пассажиры оставляли свои машины на день, она почувствовала необузданное волнение, и это было так легко. Шпилька в замке синего Fiat 127, потому что все дети всегда говорили, что маленький Fiat проще всего брать, и снятие обшивки, соединение проводов зажигания. Она была воровкой; несколько секунд работы шпилькой для волос, и она больше не была добродетельной Фаридой Ясмин, которая могла цитировать Столпы веры, страницы Корана и когда-то была любимой ученицей шейха Амира Мухаммеда. Она не чувствовала стыда, только возбуждение.

Она наблюдала за ним, за его пальцами на птице, за винтовкой, наполовину высунутой из пакета с колбасой, лежащего по другую сторону от него, и возбуждение было токсином в ее крови. Теперь это было частью ее. Она признала, что это не имело никакого отношения к исламской вере, в которую она покорно обратилась.

Всю свою подростковую и взрослую жизнь Глэдис Ева Джонс жаждала, чтобы ее замечали, чтобы ее ценили. Он внимательно выслушал, когда она рассказала ему, что полиция побывала на ее рабочем месте, и кивнул с тихой признательностью, когда она описала кражу машины. Она сидела и наблюдала за ним, птицей и пистолетом. Она знала, что он планировал сделать той ночью, даже видела человека, которого он собирался убить, и могла вспомнить каждую черту лица этого человека. Волнение, вызванное в ней знанием, было освобождением. Наконец-то Глэдис Ева Джонс стала важной персоной. Это ощущение было для нее таким же свежим, как утренний морозец, по сравнению с унылой скукой родительского дома и отчужденным существованием в университете. Ее рука зависла над волосами у него на затылке. Она подумала о пустой скуке отдела воровства в страховой компании и погладила волосы на его голове с такой же нежностью, с какой он гладил перья птицы.

Ее рука дрожала, как будто она чувствовала опасность того, что делала. Птица взмахнула крыльями в тяжелом полете, и его глаза последовали за ней, наблюдая за взмахами крыльев.

Скоро он уйдет с винтовкой, а она будет ждать его возвращения в машине. Он нуждался в ней, и осознание этого придало ей уверенности, чтобы скользнуть рукой вниз, к коже и щетинистым волосам на его затылке... Она знала человека, который будет убит той ночью, и дом, где он будет убит, и волнение захлестнуло ее.

На ее улице был мальчик постарше, у которого была пневматическая винтовка 22-го калибра. Стреляли на пустоши, где была разрушена фабрика. Много раз она ходила за ним на пустырь и отставала, у нее никогда не хватало смелости спросить его, может ли она выстрелить из него. Ночью она мечтала о возможности подержать винтовку, прицелиться и выстрелить. Однажды летним вечером мальчик выстрелил дробинкой в проезжающий автобус, приехала полиция и забрала ее, так что у нее никогда не было шанса. Но для одинокой, непопулярной девочки винтовка осталась в ее сознании как символ власти мальчика. На пустыре со своими друзьями он с важным видом нес это. Мечта из детства была пробуждена. Одной рукой она все еще гладила волосы у него на затылке, но другая ее рука медленно, незаметно переместилась за его спину, пока ее пальцы не коснулись ствола оружия, который торчал из его сумки. Она почувствовала его чистую гладкость и липкость смазки, и ее пальцы скользнули по промасленным деталям. Она представила его у своего плеча, а палец на спусковом крючке, и она прикоснулась к остроте прицела, и она подумала о прицеле, нацеленном на грудь мужчины в доме на грин. Ее рука двигалась быстрее, но тверже, на его затылке, но ее пальцы мягко скользили по прохладному металлу ствола винтовки. Он мог видеть, что она сделала, но не мог выхватить у нее ружье, потому что это движение могло напугать птицу.

Она сказала, очень тихо: "Я должна быть с тобой".

"Нет".

"Я мог бы тебе помочь".

Его свободная рука переместилась к ее. Она почувствовала шероховатость его руки, накрывающей ее. Она была бы с ним, следовала за ним и делилась с ним. По правде говоря, она не имела ни малейшего представления о глухом ударе приклада винтовки по плечу, ни об оглушительном грохоте выстрела и парящем толчке ствола. Она только понимала силу, которую предлагала винтовка. Боль была в ее руке. Он безжалостно сжимал ее руку на острие предвидения, сжимал его до тех пор, пока она не попыталась его убрать. Его глаза не отрывались от птицы. Он освободил ее руку, и она тихо высосала кровь из маленькой проколотой ранки. Она размяла мышцы на задней части его шеи.

"Я иду один", - сказал Вахид Хоссейн.

"Я всегда один".

"Я здесь, чтобы дать тебе все, что тебе нужно", - прошептала Фарида Ясмин.

Мерил услышала дерзкий, протяжный звон колокола.

Она была на кухне, запирала ножки гладильной доски, а в корзине у ее ног лежала куча выстиранной и высушенной одежды. Она направилась к двери, чтобы успокоить ее настойчивый визг. Ее удивило, что Фрэнк не пошел отвечать на звонок. Она услышала голос Дэвиса, детектива, говорящего по рации в холле. Стивен был с ней за кухонным столом, методично делая записи в своей школьной тетради. Несмотря на все это, он выполнял работу на выходные, которую задал его классный руководитель. Это была ее следующая надвигающаяся проблема: утро понедельника, и никакой школы. Фрэнк крикнул вниз с верхнего этажа, что он был в туалете. Дэвис стоял у двери, ожидая, когда она подойдет, и уверял ее, что камера засняла одного из жителей деревни. Она выключила утюг.

Все, что сказал ей Фрэнк, это то, что Мартиндейл, ублюдок, не будет служить ему.

Дэвис открыл дверь, и она увидела Винса, почувствовала его пивное дыхание.

Она была позади Дэвиса.

"Все в порядке, мистер Дэвис, это Винс. Привет, Винс Боже, не говори, что ты пришел, чтобы начать с дымохода ".

Винс был самым известным строителем-декоратором в деревне. Были и другие, но он был самым известным. Он был отличным стартером и плохим финишером, но те, у кого была протечка, или соскользнувшая плитка, или возникла необходимость внезапного перекрашивания запасной спальни для гостя, знали, что могут на него положиться. И он был популярным мошенником... За последние семь лет Доходная часть взглянула на него дважды, и он проводил их взглядом.

Он постоянно конфликтовал с приходским советом из-за строительных материалов, сваленных в палисаднике перед его бывшим муниципальным домом, который теперь является его собственностью, за церковью. Любой, кто мог бы положить руку на Библию и сказать, что у него никогда не будет утечки дождевой воды, или сползшей плитки, или необходимости быстрого ремонта, мог бы назвать его мошенником, хулиганом, неудачником. Их было немного. Маленький, сильный, с густо покрытыми татуировками руками, он был всеобщим другом, знал это и пользовался этим. Во что Винс верил превыше всего, так это в качество своего юмора. Он не сомневался, что его шутки сделали его популярным краеугольным камнем в деревне.

Мерил нервно захихикала. Раствор вытекал из кирпичной кладки на дымоходе. Это было просто что-то, что нужно было сказать.

"Ты, конечно, не собираешься туда подниматься?"

"На самом деле, я пришел за своими деньгами".

"Какие деньги? Почему?"

"То, что мне причитается".

"Фрэнк заплатил тебе".

"Он заплатил мне двести пятьдесят авансом, но там были еще материалы, счета у меня есть". Он рылся в кармане брюк, вытаскивая маленькие, скомканные листки бумаги.

"Мне должны девятнадцать фунтов и сорок семь пенсов.~

"Ты сказал, что это включено в стоимость спальни Стивена, все за два пятьдесят".

"Я ошибся. Ты у меня в долгу".

"Тогда ты получишь дополнительную, когда придешь делать дымоход".

"Если ты все еще здесь, если свиньи улетят, если..." "Что это значит?" Он был у нее на кухне. Она готовила ему четыре чайника чая каждый рабочий день и угощала тортом. Она оставила ему ключ, когда уходила, а он работал по дому. Она доверяла ему.

"О чем, черт возьми, ты говоришь?"

"Если ты не подрабатывал, то собираешься, не так ли? Я останусь должен девятнадцать фунтов и сорок семь пенсов, а ты уйдешь. Я пришел за своими деньгами ".

Она задохнулась.

"Я не могу в это поверить. Разве ты не друг Фрэнка? Мы никуда не денемся".

"Нет? Что ж, так и должно быть. Ты никому не нужен".

Она, заикаясь, сказала: "Уходи".

"Когда у меня будут мои деньги".

Детектив двинулся без предупреждения, сделав два-три шага вперед. Он схватил Винса за воротник и поднял его на цыпочки. Когда кулак поднялся, Дэвис поймал его, как будто он держал ребенка. Он сильно ударил Винса по спине, развернул его и повел обратно по тропинке. Она слышала все, что Дэвис сказал на ухо Винсу.

"Послушай, подонок, не приходи сюда разыгрывать гребаного хулигана. Возвращайся в этот ужасный паб и скажи им, что эти люди не уйдут. И никогда, черт возьми, не возвращайся сюда ".

Рывком руки детектив толкнул Винса на колени на проезжей части, ткнул его лицом в самую глубокую и широкую лужу и держал его до тех пор, пока он не перестал сопротивляться, лежал неподвижно, подчиняясь. Дэвис отпустил его и аккуратно отступил назад, чтобы посмотреть, как Винс уползает.

Она прислонилась к стене рядом с дверью. Дэвис вернулся и тихо закрыл ее за собой. Она не заметила этого раньше, но брюки Фрэнка были слишком коротки для него, а свитер слишком тесен. Она положила ладонь на его руку.

"Спасибо, я не думаю, что тебе следовало этого делать".

"Я не думаю, что я должен".

"Фрэнк назвал бы его другом, если бы прошлой зимой он забрался на крышу во время шторма".

Очень нежно он убрал ее руку с рукава свитера. Она не смотрела ему в лицо, не осмеливалась. Она посмотрела вниз на его пояс и пистолет в кобуре.

"Что вы должны понять, миссис Перри, все это абсолютно предсказуемо. Это не характерно для здешних мест, это случилось бы, если бы вы жили где угодно. Это было бы то же самое, если бы вы были в пригороде или на городской улице. Это то, что люди делают, когда они напуганы. Может быть, ты найдешь кого-то, у кого хватит мужества встать на твою сторону, а может быть, и нет. Что вы должны помнить, так это то, что они обычные люди, которых вы найдете где угодно. Вы не можете ожидать от них ничего другого ".

В туалете наверху спустили воду.

"Я закончу с глажкой. Сколько времени пройдет, прежде чем они придут за Фрэнком?"

"Спасибо, материал немного тесноват для меня.

Он исчез в столовой. На кухне ее Стивен все еще упрямо писал в своей тетради, хотя он бы услышал каждое слово, сказанное ей Винсом. Снаружи наступала ночь, и шторы были плотно задернуты, чтобы не допустить этого. Винсу всегда было так хорошо со Стивеном, он заставлял его смеяться. Придут ли они в ту ночь за Фрэнком, или на следующую, или еще через ночь после этого? Она покачнулась и попыталась удержать железо ровно.

В отвратительном настроении Фентон вернулся в Темз-Хаус после обеда. Это должен был быть ланч и поход по магазинам со своей женой, если бы несчастный человек не отменил обед на понедельник и не настоял, что его единственной возможностью была суббота. Фентон поменялся со своей женой: пообедал с академиком, а затем отправился за покупками, причем у нее был доступ ко всему ассортименту его пластика.

Он поднялся на третий этаж, ему сказали, что там нет ничего примечательного, затем прошел в свой кабинет, чтобы снять пальто и положить на стол свой микромагнитофон. Обед еще больше сбил его с толку, а дорогие покупки ранили его.

Он раньше не использовал этот источник, но в файле говорилось, что он в порядке. Академик был седовласым и рыжебородым, профессором исламоведения в небольшом колледже при университете, у него было морщинистое лицо, похожее на популярную лыжную трассу, из Судана. Замешательство, вызванное лекцией, произнесенной тихим голосом, подогрело гнев Фентона. Он снова прослушал запись.

"Что меня огорчает, так это враждебность западных СМИ и западных "востоковедов" по отношению к исламской вере. Они - слуги империализма. Они клеймят нас позором, создают стереотипы и классифицируют по категориям, и на любого ученого, исповедующего ислам, навешивается ярлык "фундаменталиста". Нельзя отрицать, что этот термин используется с враждебностью. Если бы мы судили о христианстве по эксцессам инквизиции, или если бы мы приняли фашистские элементы в сионизме за отражение веры иудаизма, вы были бы в ужасе. Если бы мы всегда говорили об апартеиде и нацизме как примерах христианской веры, вы справедливо критиковали бы нас, но когда фанатик захватывает самолет, на него навешивают ярлык исламского фундаменталиста. Если сумасшедший стреляет в детей в школе, называем ли мы его христианским фундаменталистом? Ты живешь по двойным стандартам. Вы рабски следуете американской потребности иметь врага и без малейшей причины присваиваете этот титул верующим ислама ".

Они были в студенческой столовой, мрачной пещере здания. Они взяли салаты и фруктовый сок со стойки самообслуживания, в поле зрения не было бутылки вина, и академик настойчиво расспрашивал женщину за кассой, чтобы убедиться, что в уксусе, которым был заправлен салат, не было алкоголя.

"Вы не доверяете нам в своей среде, даже тем мусульманам, которые являются гражданами Великобритании. Наши колледжи для новообращенных в этой стране контролируются силами безопасности почему? Потому что мы другие, потому что мы живем по другим критериям? Это из-за того, что вы боитесь верующих и стандартов, которым они посвящают свои жизни? Мусульманин не украдет у вас, не соблазнит вашу жену, не пойдет к проституткам, и все же сила нашей порядочности рассматривается как угроза, поэтому мы подвергаемся преследованиям со стороны политической полиции. Все, о чем вы говорите, связано с этой угрозой, но это плод вашего воображения. Мы не пьяны на улице и не ищем насилия, мы не хулиганы. Стала бы добродетельная молодая женщина, принявшая ислам, участвовать в преступном сговоре с целью убийства? Сама идея абсурдна и показывает глубину ваших предубеждений ".

Фентон слушал и с несчастным видом поигрывал листьями салата-латука, вероятно, оставшимися от питания на прошлой неделе. У них был отдельный столик. Он посещал Королевскую военную академию в Сандхерсте, а не университет, и когда его взгляд блуждал по студентам, сидящим вокруг них, он испытывал чувство отвращения.

"Вы создали индустрию роста в изучении исламской веры, но работа поверхностная. Вы стремитесь очернить Иран, отлить эту великую нацию и ее народ в форму "средневековья"~ Говорю вам, мистер Фентон, там, где есть шариат, закон ислама, вы сочли бы безопасным ходить по улицам. Это кодекс справедливости, милосердия и порядочности. Да, существует смертный приговор. Да, очень редко правонарушителям ампутируют конечности и подвергают порке, но только после самого тщательного рассмотрения преступника судами. Осмелюсь сказать, что в Соединенном Королевстве существует множество так называемых Христиане, которые жаждут наказания виновных. Но предполагать, как это делаете вы, мистер Фентон, что законно избранное правительство Ирана будет искать тайной мести за границей, - это просто еще один пример извращенного и закрытого ума. Позвольте мне сказать вам, если произошел небольшой инцидент или тривиальное событие, если вы сделали из этого мошенническую связь с Ираном, если вы танцевали под американскую дудку, если вы делали лживые публичные заявления, то последствия могли быть самыми серьезными. Вы танцуете под эту мелодию, мистер Фентон? Действуете ли вы сейчас как лакей тех исламофобских элементов американского истеблишмента, которые хотят заблокировать возвращение более нормальных отношений между Ираном и Соединенными Штатами? Ложный и лживый шаг привел бы, мистер Фентон, к самым отчаянным последствиям. Конечно, я не угрожаю вам, но я предупреждаю, что ваша неуместная и загнивающая страна была бы в состоянии войны с миллиардом мусульман по всему миру. Я не думаю, что ты хотел бы этого ".

Итак, серьезно, в конце трапезы, которая оставила его голодным, он сбежал из столовой.

С глубоким вздохом Фентон выключил магнитофон, который носил под курткой. Две дороги разделились перед ним, и направления, которые они выбрали, были противоположными и непримиримыми.

Был ли исламский Иран силой добра, которую он был слишком фанатичен, чтобы оценить, или силой зла, которая превратила улицы его страны в канализацию? Он не знал, какая дорога ведет к истине. Что он точно знал, так это то, что Эбигейл Фентон наказала его за пропущенный обед ценой новой сумочки, платья и комплекта из двух комплектов в тон.

Он позвонил Коксу за город и надеялся, что тот его беспокоит. Он рассказал ему, что узнал. Какой бы путь они ни выбрали, это было чревато проблемами. Кокс сказал, что его уверенность в суждениях Фентона была, как всегда, полной. Он всегда думал о Коксе как о набивающем срок дураке-сетевике; теперь он начал сомневаться в этом мнении.

Он побрел к Кэти Паркер.

"Я в замешательстве, Кэти".

"Соответствует званию, Гарри".

"Я не знаю, реально ли это, не могу заставить себя поверить в эту угрозу".

"Лучше всего, Гарри, как сказала актриса епископу, просто откинуться на спинку сиденья и наслаждаться поездкой. Ты хочешь, чтобы тебе сказали?"

"Если это внесет немного ясности в затуманенный старый разум ..."

"Чушь собачья, ты наслаждаешься каждой минутой этого".

Он ухмыльнулся. Она засмеялась и начала составлять карту того, что у них было. Мужчина пришел с моря. Машина разбилась, мужчина пошел дальше. Сотрудник пропал из дома, но были найдены фотографии цели и местоположения. Между каждой точкой она постукивала ручкой по столу, как бы предупреждая его, затем ее лицо просветлело.

"Я нашел брак, 1957 год. Дочь британского инженера-нефтяника от иранского врача. В Сомерсете есть двоюродный брат ..."

"Что это тебе даст?"

"Кто знает? Могла бы придать мне лицо. Мне не нравится видеть тебя сбитым с толку. Замешательство похоже на геморрой, Гарри, смущающий тебя и, следовательно, чертовски неприятный для остальных из нас. Я делаю это своим делом, вручную, чтобы стереть ваше замешательство ".

"Ты веришь в это, в угрозу?"

"Я был бы полным идиотом, если бы этого не сделал".

"А привязанный козел, ты в это веришь?"

Она рассмеялась ему в лицо.

"Я всего лишь мойщик бутылок, это твоя ответственность, Гарри, не моя. Ты вызвался добровольцем."

Синий Fiat 127 стоял за живой изгородью, скрытый от дороги. Выросшая в провинции в семье без военных или криминальных связей, она компенсировала недостаток опыта в таких областях простым применением здравого смысла. Используя элементарную логику, она продумала каждый свой ход. Машина была подходящего цвета, чтобы не привлекать к себе внимания; вокзал, где пассажиры возвращались из Лондона только к середине вечера, был подходящим местом для ее кражи. Ее собственная машина была брошена в лесу: она отвинтила номерные знаки и закопала их под опавшими листьями. Пройдут дни или недели, прежде чем ее найдут и сообщат об этом. Она сделала все разумно, и даже если бы он захотел, не смог бы критиковать то, что она сделала.

Она сидела в машине, в тишине, в темноте, и ее разум метался между двумя противоположными мирами: Фарида Ясмин или Глэдис Ева. Сейчас он, должно быть, в последний раз проверял свою винтовку и размазывал грязь по лицу. Она вздрогнула и попыталась помолиться его Богу, своему Богу, защитить его. Когда она пыталась молиться, она была Фаридой Ясмин Джонс. Мужчина был настороже. Под свитером она проводила пальцами по коже своего живота, как он ласкал птичьи перья, как она гладила его волосы. Мужчину охраняли с оружием. Это был первый момент, когда она задумалась о реальности охранников, об оружии. Она подумала о нем, раненом, истекающем кровью. Когда ее пальцы задвигались быстрее, нажимая сильнее, она стала Глэдис Евой Джонс. Она подумала о себе, ожидающей и одинокой. Она подумала о ботинках на его шее, где были ее пальцы, и лужах крови. Скоро он уйдет, следуя вдоль болот к огням деревни.

Джефф Маркхэм пересек орбитальную автомагистраль и двигался по грязным улицам восточного Лондона. Литтельбаум спал на открытой дороге, но рывок в пробке разбудил его, и он заговорил.

"Действительно, жалкий признак возраста, что я не могу подняться по узкой лестнице без учащенного сердцебиения. Теперь я в порядке, мне тепло, и я выспался, как положено. Я должен вам объяснить, почему сто миль езды из Лондона, быстрый подъем на церковную башню и сто миль езды обратно не были пустой тратой вашего времени ".

Маркхэм сосредоточенно вглядывался в переплетающуюся массу легковых автомобилей, фургонов и грузовиков.

"Я не криминолог, или академик, и уж точно не клинический психолог. Я ненавижу тех психиатров, которые берут жирные гонорары за профилирование. Я просто, мистер Маркхэм, стареющий солдат Бюро. Я был в Тегеране и Саудовской Аравии в течение последних двадцати лет моей трудовой жизни. Я сказал, поскольку я знаю эти места и этих людей, я почувствовал его запах. Это не тщеславие, это правда ".

Маркхэм проехал мимо ярко освещенных витрин магазинов, украшенных наклейками со скидками, и хранил молчание. Он отметил, что американец не выразил ни слова сочувствия Фрэнку Перри и его семье, как будто в его работе не было места состраданию.

"Мои инструменты торговли, мистер Маркхэм, - это интуиция и опыт, и я ценю их одинаково. На самом деле, в этом нет ничего сложного. Нам сказали, что ему под тридцать. Ему было бы восемнадцать или девятнадцать лет, когда аятолла вернулся из ссылки. Затем начинается война с Ираком. Военным не доверяют, основные боевые действия отданы фанатичной, но необученной молодежи Корпуса стражей исламской революции. Они сражались с совершенно экстраординарным и смиряющим новаторством и самоотверженностью. По ходу дела они составляли свод правил ведения боя. Любой человек, учитывая ответственность за миссию такой важности или важность взрывов в Эр-Рияде или Дахране, прошел бы этим путем ".

Он видел мужчин, которые несли пакеты с покупками, и женщин, которые толкали детские коляски, и голос в его ухе рассказывал историю о мире, который они не смогли бы постичь. Маркхэм присоединился бы к великим непонимающим массам, потому что он не верил, что у него есть способность влиять на события.

"Большая часть жизни - это взаимосвязанная цепь. Подумайте об этом, иранцы не могли сравниться по качеству с иракским вооружением, которое было предоставлено западными державами. Им пришлось научиться импровизировать и сражаться там, где это оборудование было наименее эффективным. Они выбрали самый бесперспективный участок. Вы, наверное, не слышали об этих битвах, мистер Маркхэм, но они отличались первобытной жестокостью. Рыбное озеро и канал Жасмин, болота Хаур-эль-Хавиза, водный путь Шатт-эль-Араб и полуостров Фау. Полем битвы лучших бойцов Корпуса стражей исламской революции были вода и заросли тростника. Выбрав для сражаясь на такой враждебной и труднопроходимой территории, они свели на нет сложную технику своего врага, и именно поэтому мне пришлось взобраться на самую высокую точку, выгодную позицию. Мне не стыдно это говорить, я стоял на четвереньках, окаменев. Я осмотрел поле битвы, и все, что я мог видеть, это воду и болота. Это то место, где он должен был быть, вот почему я сказал, что как будто чувствую его запах... Не тратьте топливо, посылая вертолеты с инфракрасным излучением, иракцы сделали это, и не тратьте время людей, заказывая аэрофотосъемку с усилением изображения, они тоже это сделали. Он будет прятаться там, и армия его не найдет. Но он должен выйти, мистер Маркхэм, и тогда, с Божьей помощью, вы застрелите его ".

Однажды, до конца недели, он скажет Литтелбауму, будет настаивать на этом, что он Джефф, что он коллега, а не незнакомец. Он не знал, была ли официальность американца старомодной вежливостью Айовы или покровительственным обращением ветерана к подростку. Но, когда яркие огни города отражались в его глазах с проезжей части, он прислушивался к каждому слову и верил им. Он думал, что американец привнес в бизнес столько же души, сколько и тогда, когда играл в настольную игру с Вики. Это было, на самом деле, неприятно, и почти отвратительно.

"Вы вежливый человек, мистер Маркхэм. Ты не прервал мою бессвязную речь и не был достаточно вежлив, чтобы ублажить меня, ведя машину медленно. Но если бы вы были менее вежливы, вы бы прервали меня, чтобы задать вопрос, который наиболее уместен. Что он за человек? Позвольте мне сказать вам, он - дитя революции. Когда вы гонялись за девушками, мистер Маркхэм, он был бы на баррикадах, подставляясь под пули армии шаха. Когда ты учился в колледже, он, должно быть, учился выживать при обстрелах тяжелой артиллерией и бомбардировках ипритом. Когда вы играли в войну в Ирландии, он умело убивал в суровых условиях Саудовской Аравии... Он будет человеком, который никогда не знал молодости, веселья и озорства, как ты. Он будет человеком без любви".

Впереди них было здание "Темз-Хаус", и свет падал на реку.

"Это был великолепный день. Я сказал все, что мог, моя роль в этом почти исчерпана. Будет ли открыт Лондонский Тауэр завтра? Моя Эстер была бы по-настоящему расстроена, если бы я не отправил ей несколько фотографий из истории Лондона. В западной Айове не так уж много истории... Я не спущусь туда снова, пока все не будет закончено. Я не верю в то, что эксперты могут сомневаться. Теперь все в их руках, у людей с оружием. Помни, что я сказал, мужчина без любви, мужчина, который не уйдет... Я спущусь снова, если найдется тело для осмотра. Я бы хотел этого, если это можно сделать в рамках моего графика ".

Маркхэм загнал машину на подземную автостоянку. Он выключил зажигание и уставился вперед, прежде чем повернуться лицом к Литтелбауму.

"Могу я спросить кое о чем, нет, о нескольких вещах?" отрывисто сказал он.

"Разве я не дал тебе шанс? Мне жаль. Стреляй дальше".

"Возможно, это звучит как идиотский вопрос, мистер Литтелбаум, но думаете ли вы, что вы что-то меняете? Вы верите, что делаете что-то благородное и стоящее? Ты заботишься о людях? Вы когда-нибудь думали о том, чтобы уйти и взяться за работу, где в конце есть что-то конечное? Это достойная работа?"

Маркхэм посмотрел в старые глаза американца и увидел, как в них вспыхнул свет.

"Это говорит мне о том, что ты думаешь о том, чтобы свалить... В любом случае, не мое дело убеждать, но я не думаю, что ты из тех, кто бросает учебу. Я пережил плохие времена, когда нужно было просто заполнять бумаги и получать холодную задницу под наблюдением, и нет общей картины, которая говорила бы мне, что это того стоит. Я сделал это. Я держался там. Я взял себя в руки и подтянулся, и я подумал, что нытье - плохой вид спорта. Я верю в то, что я делаю. Я думаю, что служу интересам своей страны. Там, откуда я родом, есть много мест, где есть банки, офисы по недвижимости и страховые компании, где я мог бы получить работу, и я думаю, что это была бы медленная смерть. Но я эгоистичный человек, и мне нравится то, что я делаю, и я стремлюсь продолжать это делать... Если бы они выбросили меня завтра, я мог бы просто пойти найти ветеринарного врача и попросить его усыпить меня. Я не могу представить, мистер Маркхэм, что может быть лучше для человека, чем служить своей стране и не беспокоиться о том, что никто не знает его имени и никто никогда не узнает, что он сделал ".

Литтельбаум потянулся к дверной ручке.

Маркхэм сказал: "Спасибо.

"Я встретился с вашим директором. Я был на собраниях, на которых оценивалась информация, которую он давал. Он жесткий, гордый, способный человек. Не суди меня, потому что я не современный и эмоционально несдержанный. Я искренне надеюсь, что он справится с этим. Но, я честен с вами, интересы моей страны для меня превыше всего. Ты не можешь смягчиться по этому поводу. Я должен сказать вам, что я очень мало уважаю лодырей ".

Только позже они смогли составить последовательность событий.

Все они были тренированными людьми, но их воспоминания были туманными и затуманенными. В одном они все были согласны, Дэйв Пейджет, Джо Рэнкин, Лео Блейк и Билл Дэвис, скорость, с которой это произошло, была чертовски быстрой.

Дэйв Пейджет и Джо Рэнкин сидели в доме Венди, плотно закрыв дверь от холода. До конца двенадцатичасовой смены оставалось пятнадцать минут. Они оба были, ни за что бы в этом не признались, измотаны. Когда они захотели посмотреть на это, телевизионный экран чередовался между видом на сад за домом и видом на подъезд к дому спереди; на консоли индикаторы, указывающие состояние лучей датчиков, постоянно горели зеленым. Джо Пейджет доедал последний из сэндвичей и бормотал о том, куда они пойдут поесть, где они найдут новый паб, потому что вчерашний трапеза была кровавой катастрофой. Дэйв Рэнкин листал страницы двух журналов одновременно, "Набор для выживания" и "Каникулы", разговаривая сам с собой о термоносках и о том, в каком месяце была лучшая погода в Борнмуте и Истборне, был вовлечен в бессмысленный внутренний диалог. Красный индикатор на консоли запищал, указывая, что луч датчика был сломан в нижнем конце сада. Джо Пейджет сказал, что это снова был тот чертов фокс, а Дэйв Рэнкин сказал, что "Борнмут" ничуть не хуже "Истборна", хотя и не в сезон. Что-то двигалось на экране в дальнем конце сада... Лео Блейк попытался тихо проскользнуть мимо двери гостиной отеля типа "постель и завтрак", но попал в засаду миссис Фейрбразер. Как долго они собирались оставаться? Это было не то ремесло, к которому она привыкла. Понимал ли он, насколько неудобно было заставлять его спать в их доме весь день? У нее был пронзительный, денежный голос, и лай не пропал с переменой судьбы. Он сказал, что не знает, проскользнул мимо нее и поспешил к своей машине... Билл Дэвис читал свою газету в столовой, радио и "Хеклер и Кох" лежали на одеяле, покрывающем стол. Ему было тепло, у него был электрический камин на двух плитах, и он был чист. Мерил погладила его рубашку, нижнее белье и носки и попыталась разгладить складки на его костюме. Только его ботинки были все еще влажными, и в них был набит спортивный раздел его газеты. Он положил ноги на стол. Телевизор был включен по соседству, в гостиной, и они все были там. Он взглянул на часы; Блейк сменит его через пять или шесть минут. Его радио с треском ожило, оторвав его от газеты... Дейв Пейджет и Джо Рэнкин оба онемели в молчании. Первым звонком в палату было предупреждение, теперь они уставились на экран и проверяли подтверждение. Пейджет был очень бледен, Рэнкин вспотел. Их пулеметы были закреплены у них на шеях и плечах. Красные огни начали заменять зеленые огни на консоли. Дважды камера ловила движение и дважды теряла его где-то в глубине сада, где были кусты и теплица. Это не было похоже на переулок Хогана, и это не имело никакого отношения к стрельбищу, ни к чему хорошему, блядь, ни к чему хорошему. Что, черт возьми, они должны делать? Бросить дом Венди ? Крадитесь к концу сада, где были сломаны балки и было заметно движение? Кричать? Включить чертовы прожекторы? Бежать к дому? Не было инструктора по щелчкам, который сказал бы им, что делать. Они видели его на экране. Он поднимался по краю сада, размытая белая фигура. Они увидели винтовку, очерченную на фоне серого меха, затем она исчезла. Пейджет выругался, и Рэнкин передал подтверждение по рации.

Возможно, это был дождь, и обслуживание машин у бассейна было хуже, чем в прошлом году, когда было еще хуже, чем годом ранее, но Лео Блейку потребовалась целая вечность, чтобы завести этот проклятый двигатель. Он сел в свою машину и нажал на газ, достаточно долго, чтобы занавеска позади него раздвинулась, и он увидел, как миссис Фейрбразер хмуро смотрит на него. Чертова машина, и у него нашлось бы несколько чертовых слов для обслуживающего персонала... Билл Дэвис распахнул дверь в гостиную. Реклама крутилась между выпусками мыла. Пулемет свободно болтался на ремне и глухо ударялся о его тело. Он кричал. Они сидели, застыв. Перри сидел в своем кресле, держа в руках кружку с кофе, у Мерил на коленях было ее рукоделие, Стивен сидел на полу со своей компьютерной игрой. Он кричал, а они не отвечали, и он кричал все громче. Он схватил своего директора и стащил его со стула, и кофе полетел по воздуху и упал на ковер. Он тащил своего директора, беспомощного, как мешок с песком, в коридор. В его наушнике гремело радио, а она не пришла, и ребенок тоже. Он рывком открыл дверцу шкафа под лестница и бросил своего принципала внутрь. Перри атаковал пылесос, метлы, ботинки, старое детское кресло-качалку и прочий хлам. Он вернулся, чего не должен был делать, ради нее и ребенка, сломал упражнение, которое они отрабатывали. Директор должен был быть его единственным приоритетом. Он схватил ее за руку и запястье ребенка, она кричала, и они с ребенком бросили их в шкаф против его директора. Он присел на корточки у двери. Боже, если бы они просто перестали кричать... Джо Пейджет остался у консоли и смотрел на экран. Дэйв Рэнкин выскользнул из дома Венди, бросился на лужайку, перекатился, затем пополз к кухонной двери и крышке бочки с водой. У каждого был переключатель, снятый с предохранителя, переведенный на одиночный выстрел, у каждого был один в бреши, у каждого палец был на спусковой скобе. Джо Пейджет сказал Дейву Рэнкину, прижав микрофон к наушнику, что Танго было вне поля зрения, вне камеры. Где был этот ублюдок? Где, черт возьми, он был?... Лео Блейк шел по подъездной дорожке, когда включил радио. Он услышал хаос в сети, и гравий вылетел из-под его... Билл Дэвис спрятал своего директора глубоко в шкафу, и ребенок был там позади него. Но женщина все еще кричала. Он держал ее, он должен был. Одной рукой он нацелил свой автомат на входную дверь, другой рукой он прижал ее к себе. Он прижал ее к своей груди, чтобы заглушить крик, и она безнадежно зарыдала... Джо Пейджет сказал, что Танго поднялось по стене дома, будет на участке соседей, и фасад не был прикрыт. Дейв Рэнкин выругался, сказал, что попытается прикрыть фронт. Его дыхание было тяжелым, и, по мнению Джо Пейджета, он был чертовски близок к тому, чтобы потерять дар речи. Приближается напротив него и Дейва Рэнкина был Билл Дэвис, взывающий о прикрытии спереди, и рыдания женщины были слышны повсюду. И машина без опознавательных знаков на главной дороге изображала из себя большую и говорила, что они не должны были съезжать со станции, и машина без опознавательных знаков, которая ехала больше двух минут... Лео Блейк выехал из-за угла у здания муниципалитета и, когда перед ним открылась зеленая полоса, ему пришлось свернуть, чтобы пропустить старика с терьером. Билл Дэвис услышал, как кто-то колотит плечом во входную дверь, где были новый замок и старый засов, и зажал ей рот рукой, пытаясь заглушить рыдания, которые точно указали бы для Танго, где они были. Дверь просела ... (.. Дэйв Рэнкин врезался в холодную раму сбоку дома, пробил стекло, растянулся и потерял инерцию своей атаки... Лео Блейк ехал прямо по зеленой траве, колеса вращались, его занесло, он врезался в молодое дерево и придавил его вместе со столбом. Он крутанул руль, и фасад дома оказался в свете фар, и увидел его... Билл Дэвис услышал, как дверь раскололась... На мгновение Джо Пейджет снова увидел его, белого на сером фоне, затем потерял из виду, когда фары машины затемнили экран... У Лео Блейка Танго было в огнях. Он мог видеть камуфляжное боевое снаряжение мужчины, его измазанное грязью лицо и штурмовую винтовку. Мужчина, как будто это было его последним отчаянным усилием, навалился всем своим весом на дверь. Блейк делил "Хеклер и Кох" с Дэвисом, и теперь у него был только "Глок" в наплечной кобуре. Он забыл о ней, ее присутствие там было начисто вычеркнуто из его памяти. Он ослепил Танго своими огнями. Танго поднял винтовку, целясь в сторону машины, но не мог видеть сквозь фары. Блейк знал винтовку, стрелял из того же оружия на стрельбище, знал ее убойную силу. Он думал, что его последний лучший шанс - это напасть на человека с включенными на полную мощность фарами. Танго прикрыл рукой свои ослепленные глаза, затем побежал. Мужчина побежал полным ходом по дорожке перед домами. Был момент, когда задняя часть Танго оказалась перед машиной, а затем мужчина попытался отступить в сторону, прикрываясь живой изгородью. Вцепившись в руль, Лео Блейк почувствовал толчок, когда подрезал Танго, и тот пронесся мимо него. Машина рванулась вперед, развернулась, сделала полный круг. Лео Блейк увидел лежащий на траве автомат Калашникова. Он выключил двигатель. Он пытался быть спокойным, сообщить о том, что он сделал, что он видел..

(.. Билл Дэвис держал женщину, все еще зажимая ей рот рукой. Звуки горького спора на мыльном пузыре доносились из гостиной через холл в буфет. Он сказал, что все в порядке, он сказал, что все кончено, и он понял, что на нем нет обуви... Джо Пейджет неподвижно сидел перед своей консолью и наблюдал за зелеными огоньками неразрывных балок... Вдалеке Дейв Рэнкин услышал треск ломающегося забора, как будто он был гнилым и прогнулся под весом человека. Он вышел из палисадника и пересек траву к автомату Калашникова, очистил его и сделал безопасным... Лео Блейк сидел в своей машине и пытался замедлить биение своего сердца. Он опустил окно, чтобы глотнуть воздуха, и до него донеслось зловоние от живой изгороди, старой застоявшейся грязи... (.. Билл Дэвис убрал руку ото рта Мэрил Перри... Дорогой Джеффри, было приятно увидеть тебя лично и услышать из первых уст - если у нас и были какие-либо сомнения относительно твоей пригодности или готовности взять на себя ответственность, то ты самым решительным образом их развеял.

Поэтому мы с моим коллегой очень рады предложить вам работу в банке. Вы бы начали с наших пенсий/ Раздел инвестиций, в котором мы отслеживали бы ваш прогресс, прежде чем решить, где в нашей деятельности вам было бы удобнее всего сидеть. Наш отдел кадров в настоящее время готовит письмо, в котором излагается предлагаемая структура заработной платы вместе с бонусными вознаграждениями, которые вы получите в понедельник. Если они приемлемы, пожалуйста, дайте мне знать, когда вы сможете начать с нами, чем раньше, тем лучше для нас. Мы хотели бы, чтобы вы уволились с вашей нынешней работы при первой возможности.

Искренне,

Письмо было у нее под ягодицами.

Это была награда Вики.

Она была помятой, и ее бедра обхватили его талию, а лодыжки сомкнулись на пояснице.

От выпивки она стала шумной.

Она приготовила для них двоих что-то мексиканское. Его отсутствие на обеде с ее матерью было прощено, и она выпила большую часть бутылки, которую он принес с собой. Он застенчиво показал ей письмо, которое весь день лежало нераспечатанным в его портфеле. Она оставила тарелки, пустые стаканы и недопитую бутылку на столе и отнесла его и его письмо к себе в постель.

Разве он не был умен, разве он не был великолепен? Разве будущее не открылось перед ними?

Он был слишком уставшим, чтобы наслаждаться этим, но он притворялся. Она хрюкала и визжала и удерживала его внутри себя еще долго после того, как он закончил.

Когда он уйдет в отставку? Когда его уберут из этого проклятого места?

Это было так, как будто Вики сделала ему подарок... У него на поясе запищал пейджер. Его ремень был в брюках, на полу у двери, где она стянула их с него.

Он раздвинул ее бедра и упал с нее.

Все, чего он хотел, это уснуть и забыть деревню с одной дорогой, добычу и хищника, высокую церковную башню, которая возвышалась над болотами. Он подполз к своим брюкам и прочитал сообщение на пейджере. ОТМЕТЬТЕ ХЭМА К. ЯРОСТЬ ДЖУЛЬЕТТЫ 7ФАРЕД ХИТ ВЕРНИСЬ КАК МОЖНО скорее. Затем Он начал одеваться. Она лежала на кровати, безвольная, с раздвинутыми ногами. Он натянул трусы, брюки, рубашку и носки. Письмо все еще выглядывало из-под ее ягодиц. Он натянул ботинки и завязал шнурки. Он подошел к кровати и попытался поцеловать ее в губы, но она отвернула голову, и его губы коснулись ее щеки.

"Это последний раз, когда ты делаешь это со мной, последний чертов раз. Ты не побежишь к ним снова, как будто они твоя чертова мать ".

Глава двенадцатая.

Билл Дэвис вцепился в подушку на кровати. В его воображении во сне Мерил была с ним всю ночь.

Подушкой была жена директора. Он крепко прижимал ее к себе в дверях чулана под лестницей, когда ее тело сотрясалось от рыданий, и прижимал подушку к своей груди. Подушка была мягкой, уязвимой, нуждающейся в защите.

Он выскользнул из дома до того, как миссис Фейрбразер спустилась вниз, за час до его пробуждения. Он отъехал от деревни, мимо церкви, в лес, к автостоянке и месту для пикника. Он вытащил из земли молодое дубовое деревце, вырвал его из песчаной почвы и нашел кучу столбов для ограждения, оставленных лесничими, и взял один. Он бросил молодое деревце и столб в багажник машины.

Он мрачно помахал людям в машине без опознавательных знаков. Это была та же смена, что и прошлой ночью, и нищие играли по правилам и сказали, что им не разрешается покидать свое место. Они были бы у него. Позже, утром, он сожжет их, когда сможет дозвониться до своего начальника по телефону. Для той семьи это было бы сущим адом, но машина без опознавательных знаков следовала правилам, и семья могла погибнуть из-за этого. Он резко тряхнул головой, словно отгоняя воспоминание, и завел машину.

Он выехал на дорогу, и ему пришлось резко затормозить. Он, черт возьми, чуть не врезался в заднюю часть фургона. Со скоростью улитки он приближался к деревне. Он уже собирался нажать на клаксон, когда понял значение нарисованных слов на задней части фургона.

"Удаления Дэнни. Ничего слишком большого или слишком маленького. Иди куда угодно и когда угодно". И там был лондонский телефонный номер.

Грузовой фургон был потерян и пытался найти адрес в деревне. Почему Блейк не связался с ним по рации или его начальник не позвонил ему? Он задавался вопросом, уехали ли они уже со своими чемоданами, и был ли фургон просто для того, чтобы забрать их мебель и имущество. Они могли бы, черт возьми, сказать ему, после всего, что он для них сделал. Он в отчаянии ударил кулаком по рулевому колесу. Он отвечал за безопасность, и это, черт возьми, чуть не пошло не так. Был ли он ответственен за семейное управление? На мгновение он закрыл глаза, потеряв из виду большие задние двери фургона. Он думал, что у Перри хватит смелости выдержать это, даже если у жены этого не было. Фургон означал, что Перри уезжает или уже уехал... Он чувствовал себя обмякшим, промытым насквозь. Он думал, что потерпел неудачу. Он не мог винить их за то, что они ушли, не после прошлой ночи. Он думал, что ублюдки победили. Ублюдками был не человек со штурмовой винтовкой, а мужчины в пабе, сосед, люди в школе. Ублюдки, друзья, выиграли день.

Впереди из-за живой изгороди выбежал мужчина, похожий на вырвавшегося на свободу сумасшедшего, и отчаянно замахал бездельничающему фургону. На нем был плащ, из-под которого виднелся край ночной рубашки, и домашние тапочки. Вспыхнули стоп-сигналы.

Дэвис увидел табличку "продается", к которой была прибита проданная доска. Мужчина указывал на узкую подъездную дорожку к коттеджу.

Он остановился и тяжело вздохнул. Он думал, что это его усталость заставила его отреагировать так быстро и так глупо. Он подождал, пока фургон свернул на подъездную дорожку к коттеджу Роуз, затем тронулся с места по пустой дороге. Тогда он понял, как много для него значила семья.

В полумраке воскресного утра Билл Дэвис взял из багажника лопату с короткой ручкой, чтобы вырубить сломанное дерево на лужайке и отломанный столб, на котором оно держалось.

Сломанное дерево, декоративная вишня, распускало бутоны и вскоре должно было зацвести. Прошлой ночью колеса автомобиля Блейка и его шасси чудесным образом задели небольшую мемориальную доску, посвященную посадке дерева приходским советом в знак уважения к умершей принцессе. Он выкопал более глубокую яму и посадил саженец дуба на месте вишневого дерева, затем использовал тыльную сторону лопаты, чтобы забить украденный столб. Он бросил сломанное дерево и сломанный кол за бочку с водой сбоку от дома Перри.

Там, где раньше росло вишневое дерево, теперь рос дуб; там, где раньше был кол, теперь был столб. Он использовал кончик лопаты, чтобы примять траву и замести следы шин Блейка. Он убрал лопату.

Мальчик-подросток работал на дальней стороне лужайки с велосипедом, нагруженным газетами.

Две машины проехали по дороге со стороны зеленого поля, оставляя за собой клубы выхлопных газов.

Он поежился от утренней прохлады и подумал, спала ли она или прижималась к своему мужу, его директору. И Билл Дэвис был удовлетворен... Свидетельства ночной акции были стерты. В Лондоне, в своем промежуточном отчете, он рассказал им о высокопрофессиональной защите своего доверителя и семьи его доверителя. Он писал дрожащей рукой, затем контролировал свой голос, чтобы скрыть его дрожь, когда диктовал краткую литанию лжи. Они могли бы просто поверить в это в Лондоне. Он посмотрел поверх зелени и крыш домов на водянистый слабый свет, разгорающийся на линии морского горизонта . Он посмотрел на дом и задернутые шторы на окне спальни, и ему стало интересно, какими они будут... Он шел к входной двери, когда из соседнего дома высыпал сосед.

"На пару слов, я хочу поговорить с тобой".

Броутон, сосед, был в халате и тапочках. Его волосы не были причесаны, и он еще не побрился. Дэвис увидел жену позади себя, наполовину скрывшуюся в тени холла.

"Чем я могу быть полезен?"

"Что здесь произошло прошлой ночью?"

"Я не в курсе, что что-то произошло".

"Там была машина... "Было ли это на самом деле?"

"И крики".

"Должно быть, телевизор включили слишком громко".

"Ты хочешь сказать мне, что прошлой ночью здесь ничего не произошло?"

"Если есть что-то, что вам нужно сказать, мистер Броутон, вам это скажут".

Он пристально посмотрел в глаза соседу, бросил ему вызов, затем смотрел, как тот отступает и возвращается в дом. Билл Дэвис мог бы быть качественным лжецом и первоклассным хулиганом. Он увидел лицо женщины в окне рядом с дверью, весело улыбнулся ей и помахал рукой. Мужчина с высокоскоростной штурмовой винтовкой находился в темноте в нескольких футах от того места, где эта женщина, ее муж и дети лежали в своих кроватях и слушали визг шин и панические вопли. В течение рабочего дня Билла Дэвиса было достаточно сложностей и без дополнительной ответственности за соседей. Он почувствовал тяжесть этого и протопал по тропинке, чтобы позвонить в колокольчик. На прошлой неделе он мог бы поклясться, что этого не может случиться, что он будет эмоционально связан с семьей своего директора.

Блейк сказал ему, что собачья упряжка прибыла тремя часами ранее, нашла след через сады, вниз по лужайке, по пересеченной местности и потеряла его в реке. Очевидно, на следе не было крови. Собаки прочесали берег реки, сказал Блейк, но не смогли взять след. За час до этого приехал фургон и забрал штурмовую винтовку.

Как они там, в доме? Блейк пожал плечами, они были предсказуемы.

Что было предсказуемо? Они были на полу.

Оторвутся ли они от пола? И снова Блейк пожал плечами, как будто это было не его дело, но женщина плакала ночью, и дважды мужчина спускался по лестнице и наливал виски, выпивал его и поднимался обратно. Ребенок был с ними в постели.

Был ли Блейк, десять часов спустя, уверен, что он ударил того человека? Блейк был уверен и, чтобы подчеркнуть его уверенность, подвел его к машине и показал ему острую вмятину на лакокрасочном покрытии над ближним боковым колесом.

Небольшая машина, типа городской малолитражки, подъехала к ним. Его рука инстинктивно скользнула под верхнюю одежду и легла на "Глок".

Он увидел молодого человека за рулем, его глаза шарили по земле впереди, когда он приближался. Билл Дэвис думал, что ищет доказательства того, что произошло ночью, но ему нечего было увидеть. Это было похоже на последствия дорожной аварии, когда пожарная команда полила асфальт из шланга, дорожная полиция вымыла стекла, а эвакуатор отбуксировал разбитые автомобили.

Машина остановилась. Окно было опущено. Молодой человек, со щетиной на лице, с ослабленным галстуком, показал удостоверение личности. Дэвис думал, что не спал всю ночь.

"Я Маркхэм, Джефф Маркхэм, я представитель "Темз Хаус". Вы Билл Дэвис?"

Он кивнул, не потрудившись ответить.

"Рад с вами познакомиться. Они поют тебе дифирамбы у нас дома, вплоть до стропил. Я имею в виду, это была качественная защита цели. Мы ожидали настоящего хаоса, но то, что вы сделали, было блестяще. Сегодня утром состоится важное совещание на уровне госсекретаря, вот почему я здесь, для связи. Должна быть оценка того, как цель воспримет давление, пустую трату времени, на самом деле, потому что ваш отчет указывает на исключительное спокойствие. Мы бы предположили, что они будут кричать, вопить и паковать свои сумки. На что это было похоже?"

Дэвис попытался изобразить слабую улыбку.

"Ну, это то, для чего тебя готовили, да? Мы понимаем, что собаки потеряли его по пути к болотам, направляясь на юг... Я поговорю с вашим директором позже, когда прогуляюсь по дому и найду, где переночевать. Надеюсь, я не буду у тебя на пути. Поговаривают о вводе армии, чтобы избавиться от него, но это решать собранию ... "

"Я этого не потерплю, я не могу это принять". Госсекретарь нервно согнул пальцы, стиснул ладони вместе.

"Мы должны быть там, у нас есть опыт". Полковник выехал из Херефорда на рассвете.

"Об этом не может быть и речи, должен быть другой способ".

"Ответ - силы специального назначения, а не полицейские".

Фентон был там с Коксом, рядом с госсекретарем, но на шаг позади него. Фентона забавляло видеть, как политик корчится в противостоянии с коренастым, бочкообразным солдатом. Он понял. Обязательства полка перед Северной Ирландией были сокращены: полковник расхваливал работу для своих людей и обоснование их бюджета.

"С военными и их поддержкой, всей их атрибутикой, оборудованием мы выходим за рамки любого приемлемого для правительства уровня".

"Полицейские не могут этого сделать, должно быть развернуто контрреволюционное боевое крыло", - потребовал полковник.

"Военные идут по этим болотам, как будто это охота на фазана, на лис, заканчивающаяся стрельбой и трупом. Это признание нашей неудачи".

"Тогда ты берешь на свои плечи риск ради жизни этого человека, и ради жизней его семьи мы можем это сделать".

Полковник был одет в свежевыстиранную камуфляжную форму, а его ботинки сияли. Фентон и Кокс были, конечно, в костюмах. Политик был из новой породы, одетый для воскресного утра в вельветовые брюки и мешковатый свитер. В "Темз-Хаус" не питали любви к полку специальной воздушной службы. Расстрел солдатами в штатском трех невооруженных террористов Временной ИРА при дневном свете на многолюдной улице в Гибралтаре был, по мнению руководства Службы безопасности, просто вульгарным. Каждый раз, за мгновение до того, как начать речь, госсекретарь бросал взгляд на Фентона и Кокса, как будто они могли предложить ему спасение, и каждый раз оба отводили глаза.

"Это попахивало бы преследованием. У нас в стране около двух миллионов мусульман, эффект от использования военной огнестрельной дубинки может быть катастрофическим для расовых отношений в Соединенном Королевстве ".

"Ты хочешь, чтобы работа была выполнена, или нет?"

"Эти отношения достаточно хрупкие. Даже сейчас мы ходим по натянутому канату между культурами. Развертывание армии против того, что, вероятно, является одним человеком, и его неизбежная смерть, создали бы опасную напряженность, совершенно независимо от воздействия на международный диалог... Полковник стукнул кулаком по ладони.

"Идея посылать полицейских в эти болота, в такую местность, против опасного фанатика, абсурдна".

"Должен быть другой путь".

"Нет. Мои люди должны отправиться за ним ".

Политик покачнулся и потянулся к своему столу, чтобы не упасть. Возможно, подумал Фентон, он видел изображение солдат в камуфляже, вытаскивающих тело из воды в тех отвратительных болотах, которые окаймляли дорогу, ведущую прочь от этого ужасного места.

Возможно, он увидел изображение молодых мусульман, баррикадирующих улицы в старых городках центральной и северной Англии. Возможно, он увидел изображение британского дипломата, которого толпа вытаскивает из его машины в Тегеране или Карачи, Хартуме или Аммане. Каждый политик, каждый министр правительства, которого он когда-либо знал, был травмирован, когда люди приходили из темных щелей на краю его вотчины, не доверяли, требовали свободы действий и сваливали на стол мешок ответственности. Полковник поднял палец и погрозил им государственному секретарю, как будто готовился пойти на убийство.... другого пути нет.

Это был момент Фентона. Он всегда наслаждался небольшим озорством. Он посмотрел на Кокса, и Кокс ободряюще кивнул.

Фентон тепло улыбнулся.

"Я думаю, что могу помочь. Я думаю, что могу предложить альтернативную процедуру ..."

Он был там всю ночь и весь предыдущий день. Необходимая неподвижность и молчание были для него второй натурой.

За это время он съел две холодные сосиски, которые дала ему мать, и больше ему не понадобилось.

Он сидел неподвижно, укрытый скалой от самого сильного ветра. Он был в тысяче футов над небольшим карьером у дороги, где ждала полиция, в двухстах футах над обрывом из необработанных камней и веток деревьев, где находилось айри. У него были телескоп и бинокль, но он ими не пользовался; он мог видеть все, что ему нужно было видеть, и без них. Тишину вокруг него нарушал только легкий свист ветра; прошел час с тех пор, как он в последний раз что-то шептал в рацию, которую дала ему полиция, и птицы в орлином гнезде теперь вели себя тише.

Когда похитители яиц приходили в горы, полиция всегда звонила ему, потому что, как они ему говорили, он был лучшим.

Гнев медленно разгорался в сознании молодого человека... Когда он поднялся на свой наблюдательный пункт, используя мертвую местность, не нарушая линии горизонта и не создавая силуэта, птицы в орлином гнезде были в бешенстве, кружились и кричали. Для молодого человека было невозможно понять, что коллекционер нанял бы людей, которые приехали бы в орлиное гнездо за яйцами, и для него было более чем невозможно понять, что те же самые яйца, пара из них, будут оценены коллекционером в сумму, превышающую тысячу фунтов. Он не мог поверить в то, что коллекционер стал бы прятать мертвые, гладкие яйца подальше от посторонних глаз и хранить их только для личного удовлетворения... Он любил птиц. Он знал каждую из девяти пар, которые летали, парили, охотились в радиусе двадцати миль от того места, где он сейчас сидел.

Накануне днем он видел, как приманка спускалась с горы. Предполагалось, что движение должно быть видно. Существовала рутина, и он выучил ее. На орлиное гнездо можно было бы напасть в темноте. Пара мужчин забиралась на нее с помощью пассивных инфракрасных очков и поднимала яйца. Они переносили их на несколько сотен метров вниз и прятали. Они были бы чистыми, когда добрались бы до дороги и своей машины. Приманка отправлялась на гору на следующий день и появлялась, чтобы забрать добычу, искала в вереске или среди казалось, что валуны что-то поднимают, а затем опускаются. Если бы его остановили и арестовали, приманка тоже была бы чистой, наблюдение было бы раскрыто, а яйца выброшены. Если приманку не остановить, то на следующий день придет человек, чтобы забрать добычу. В туманном рассветном свете пикапер подошел вплотную к группе самок, был в тридцати ярдах от них и не потревожил их, вел себя хорошо. Но он потревожил одинокую куропатку, и этого было достаточно для молодого человека с его наблюдательного пункта. Он проследил за пикапом, не сводя с него глаз. Он видел, как тот достал яйца из тайника и начал с большой осторожностью спускаться с горы. Он сообщил полиции по радио, где он доберется до дороги.

Горы этого отдаленного уголка северо-западной Шотландии, их гнезда и наблюдательные пункты были королевством молодого человека.

Это был Энди Чалмерс, двадцати четырех лет, нанятый для охоты на оленей на лесных плантациях в течение десяти месяцев в году и для выслеживания оленей для гостей владельца его поместья мистера Габриэля Фентона в течение оставшихся двух месяцев в году. Он был на двадцать лет младше других сталкеров из соседних поместий, и в этом маленьком, сплоченном мире он был второстепенной легендой.

Если бы он не был исключительным, его бы никогда не допустили к гостям мистера Гэбриэла Фентона. Если бы не его замечательные навыки скрытного передвижения по местности, его бы отправили обновлять пограничные столбы и вбивать скобы для крепления проволоки ограждения. Он был неприветлив с гостями, не вступал в разговоры, относился к богатым мужчинам с нескрываемым презрением, заставлял их ползать на животах в заполненных водой оврагах, пока они не тряслись от изнеможения, рычал на них, если они кашляли или сплевывали мокроту, и подводил их к намеченным оленям ближе, чем осмелился бы любой из других сталкеров. Гости восхищались его грубостью и настаивали на том, чтобы он сопровождал их, когда они возвращались в последующие годы.

Он наблюдал за расстроенным кружением птиц над их украденным гнездом. Много раз пикап из укрытия осматривал землю над и под ним в поисках доказательств того, что его опознали, и не находил их. Для Чалмерса было мало удовлетворения от осознания того, что полиция ждала в небольшом карьере рядом с дорогой. Жизненное тепло яйцеклеток ушло, а эмбрионы уже умерли. Пикап скрылся за деревьями, которые скрывали карьер и дорогу.

Радио позвало его.

Ветер бушевал против него, и дождь заливал дальний конец долины.

Он в последний раз посмотрел на птиц и почувствовал стыд от того, что не смог им помочь.

Он пошел прямым путем вниз, используя русло небольшого ручья. Льющаяся каскадом ледяная вода доходила ему до лодыжек, до ботинок, и он не чувствовал ничего, кроме стыда.

Он пришел в карьер. Они были крупными мужчинами, полицейские из Форт-Уильяма, и они возвышались над ним, но они относились к этому хрупкому, худощавому, грязному молодому человеку с редким уважением. Они поблагодарили его, а затем повели к деревьям и указали на пожелтевший желток двух яиц и разбитую скорлупу. Пикапы всегда пытались уничтожить улики за несколько мгновений до того, как их арестовывали. Он посмотрел на обломки и подумал о птенцах, которых они могли бы сделать, и о печальном, бесцельном полете над гнездом взрослых птиц. Он направился к полицейской машине, где бритоголовый пикапер сидел в наручниках на заднем сиденье, но полицейские держали его за руки, не давая ему добраться до двери.

Ему сказали, что для него есть сообщение в офисе фактора.

***

Пегги была винтиком в колесе жизни деревни. Она считала себя большим винтиком, но для других в сообществе она не имела большого значения. Она не хотела признавать эту реальность. Ее муж, умерший девять лет назад от тромбоза, был районным инженером в управлении водоснабжения, и в течение недели после его похорон она присоединилась к каждому комитету, который предоставил ей доступ. Ее одиночество было заглушено преданностью рабочей лошадки деятельности. Ничто не доставляло ей особых хлопот: она торопилась в течение дня, выходя на улицу со своим велосипедом и потрепанной сумкой, выполняя свои обязанности с Женский институт, Группа защиты дикой природы и комитет Красного Креста. У нее был список посещений, которые нужно было наносить каждую неделю молодым матерям, больным и пожилым людям. Одетая в одежду неистово ярких цветов, она считала себя популярной и цельной. Она сделала то, о чем ее просили. Она, к счастью, не подозревала, что для большинства ее односельчан она была предметом насмешек. У нее не было злого умысла. У нее была преданность. В то воскресное утро Группа защиты дикой природы поручила ей выполнить долг, который также подпитал бы любопытство, любознательность, которой она жила.

Фрэнк Перри мог видеть, сбоку, легкую кривую усмешку на лице Дэвиса и его руку, выскальзывающую из-под куртки. Такого Перри раньше не видел: пальто Пегги было пестрым, а ее яркая помада не сочеталась ни с одним из оттенков пальто.

"Привет, Пегги, все хорошо? Да?"

Пегги смотрела мимо него, своего рода разочарование омрачило ее черты.

"Не так уж плохо, спасибо", - строго сказала она.

Он подумал, что разочарование Пегги состояло в том, что она не заметила ни бронетранспортера в холле, ни взвода пригнувшихся десантников. Она приподнялась на цыпочки, чтобы лучше видеть в неосвещенном коридоре. Перри задавался вопросом, заметила ли она новое дерево и новый столб, следы шин; вероятно, заметила, потому что мало что пропустила.

"Чем я могу помочь?"

"Это Мерил, я пришел посмотреть на бизнес Wildlife Group".

"Извини, тебе придется довольствоваться мной. Мерил все еще наверху."

Машина без опознавательных знаков проехала позади нее, и Дэвис слегка помахал ей, как бы показывая, что женщина в пальто мечты не представляет угрозы. В то утро в деревне было еще две машины. Перри был небрит, полуодет, и он оставил Мерил наверху в постели. Она проплакала полночи и только сейчас погрузилась в разбитый, измученный сон.

Пегги выпалила свое сообщение: "Меня попросили прийти, меня попросила Группа дикой природы. Мерил печатала для нас. Я пришел за этим. Меня спросили..." "Извините, вы меня сбиваете с толку". Но он не был смущен, просто не собирался облегчать ей задачу.

"Ваша следующая встреча не раньше вторника. К тому времени она все закончит, она принесет это с собой ".

"Меня попросили забрать это у нее".

"Кем?"

"От всех - председателя, казначея, секретаря. Мы хотим это вернуть ". Он был полон решимости заставить ее произнести это по буквам, слово за чертовым словом.

"Но это еще не закончено".

"Мы закончим это сами".

Он спокойно сказал: "Она сама принесет это на собрание во вторник".

"Она там никому не нужна. Мы не хотим, чтобы она присутствовала на нашей встрече ".

На следующий день после того, как он, Мерил и Стивен переехали, Пегги принесла в дом свежеиспеченный яблочный пирог. Конечно, она хотела посмотреть на новоприбывших, но она принесла пирог и поговорила с Мерил о детских садах для Стивена, о лучших магазинах и надежных продавцах, и познакомила ее с Институтом. Она заставила Мерил почувствовать себя желанной... Он не выругался, как ему хотелось. Он увидел, что ухмылка сползла с лица детектива.

Перри тихо сказал: "Я достану их. Не хотели бы вы взять материал для Красного Креста? Они решили, что Мерил тоже представляет угрозу для безопасности? Это сэкономит вам два визита ".

"Да", - громко сказала она.

"Так было бы лучше всего".

Он вошел внутрь. Мерил окликнула его, чтобы узнать, кто был у двери. Он сказал, что поднимется через минуту. Он пошел на кухню. Тарелки от вчерашнего ужина все еще стояли в раковине вместе со стаканом для виски.

Он достал папки из шкафа, где Мерил печатала, и пролистал их. Там был корявый почерк протоколов и обсуждений группы и членов комитета, хаотичный беспорядок, который был свален на его Мерил. Ее машинописные страницы были чистыми, аккуратными, потому что над ними заботились, потому что забота была важна для нее. Когда он переворачивал чистые, упорядоченные страницы ее работы, его решимость начала укрепляться. Из-за него, его прошлого, его предательства и его проклятого Богом упрямства она страдала. Он перевернул страницы ее машинописных списков призов, экскурсий, благодарственных писем приглашенным докладчикам - все это было чертовски обыденно, но это было необходимым в ее жизни... Как изгой, он ощутил прикосновение чумы.

За соседней деревней на побережье была церковь Святого Джеймса, построенная на месте больницы для прокаженных. Доминик сказал ему, что, когда церковь была построена, сто пятьдесят лет назад, рабочие, копавшие фундамент, нашли много скелетов, уложенных не так, как при христианских захоронениях, а в заброшенном беспорядке. Когда появилась первая язва, гноящаяся и первая кровоточащая, и человека отправили в приют для прокаженных, знали ли его друзья по-прежнему? Или они повернулись спиной?

Он собрал страницы Мерил обратно в папки и отнес их к входной двери, протянув руку мимо детектива, чтобы передать их Пегги.

Она бросила папки в свою сумку.

Он так много мог бы сказать, но Мерил не хотела, чтобы это было сказано.

"Вот тебе, Пегги, все, о чем ты просила".

Он знал, что не проклиная, не ругаясь, он уничтожил ее. Ее подбородок дрожал, а язык извивался и размазывал помаду по зубам.

"Меня послали. Это была не моя идея.

"Ты с нами или ты против нас", - вот что они сказали. Если я против них, я отрезан. Для тебя это не имеет значения, Фрэнк, ты можешь двигаться дальше. Мне больше некуда идти. Это не моя вина, я не виноват. Если я не верну эти бумаги, я ухожу. Я тоже жертва. В этом нет ничего личного, Фрэнк ".

Она побежала к своему велосипеду.

Он позволил Дэвису закрыть за ней дверь и поднялся по лестнице в спальню. Никогда не было подходящего времени для рассказа плохой истории. Она стирала сон с глаз.

"Я не хочу тебе этого говорить, но я должен. Пришла Пегги, чтобы забрать твой набор текста для Группы защиты дикой природы и Красного Креста. Она собирается сделать это сама. Мы никому не нужны... Я мог бы швырнуть все это ей в лицо и заставить ее пресмыкаться на дороге, чтобы поднять это. Я этого не делал. Я знаю, что я делаю с тобой." Он сделал паузу и перевел дыхание.

"Говорят, он все еще где-то там. Он может быть ранен, но, если травма не серьезная, он придет снова. Говорят, собаки нашли след, а потом потеряли его... Пегги собирается печатать сама ". Она закричала.

Пронзительный отрывистый взрыв ее крика заполнил комнату. Она забилась в конвульсиях на кровати.

Крик затих, и ее глаза уставились на него, широко раскрытые и испуганные.

Все еще в его пижаме. Стивен стоял в дверях, держа игрушечный грузовик и пристально глядя на него.

Он сказал Стивену, что его матери нездоровится. Он попытался удержать его, но мальчик отшатнулся. Он вышел из спальни, где не было ни света, ни картин, где стекло зеркала на туалетном столике было заклеено клейкой лентой. Он медленно спускался по темной лестнице, как будто спускался в нижние помещения бункера.

Он остановился у двери в столовую.

"Насколько хуже все должно стать?"

"Что "должно получиться", мистер Перри?"

"Насколько хуже все должно стать, прежде чем мне расскажут историю Эла Хейга?"

"Немного хуже, мистер Перри".

Он опустил голову.

"И насколько хуже все должно стать, прежде чем я скажу, что я в конце пути, прежде чем я буду готов бежать, бросить?"

Детектив, сидевший за столом с автоматом в руке, внимательно посмотрел вверх.

"Когда-то эта дверь была открыта, но больше нет. Я думаю, что это предлагалось некоторое время назад, но это не вариант, мистер Перри, не сейчас ".

Кэти Паркер воспользовалась одним из спальных домиков на верхнем этаже здания, чтобы отдохнуть четыре часа. Она спустилась на пол. Фентон был там с Коксом. Она порылась в своих бумагах в поисках адреса в Сомерсете. Это была бы хорошая поездка; она наслаждалась бы благословением быть подальше от Темз-Хаус.

Возможно, у нее будет время зайти к родителям на чай или шерри после этого. Фентон говорил убедительно.

"Ты слишком много беспокоишься, Барни, ты сойдешь в могилу, беспокоясь. Вы слышали, что американец сказал молодому Джеффу, этот человек, по сути, гражданское лицо. Он не военный, у него нет мышления, основанного на инструкциях. Он будет думать как штатский и двигаться как таковой. Вы не выставляете против него военных, вы выставляете против него другого гражданского. Если бы это были военные, тогда вы потеряли контроль, и об этом стоит беспокоиться. Боже, день, когда я встану на сторону политика, запомнится надолго".

Она прошла мимо ухмыляющегося Фентона и Кокса, чье лицо было загадочной маской, и остановилась у закрытой, запертой двери. Она достала из сумочки ручку и провела решительную линию по надписи на прикрепленном к ней листе бумаги. Она смело написала "ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ" и двинулась дальше по тускло освещенному коридору.

Иранская нефть была выгружена. Танкер был поднят на плаву, чудовищно высоко над волнами, бьющимися о его корпус, направляясь к своему якорю. Радиосообщение все еще не было получено.

Озадаченный капитан позвонил в администрацию терминала, сообщил о проблеме с турбиной и попросил подойти баржу, чтобы отвезти его команду на берег. Он не понимал, почему приказ о встрече не дошел до него.

Весь день Пегги предвкушала возможность навестить новых людей, которые переехали в коттедж на противоположной стороне дороги от церкви. Это было маленькое грязное местечко, всего три спальни. Старая миссис Уилсон, которая сейчас находится в доме престарелых, всегда говорила, что сырость в стенах Розового коттеджа разрушила ее бедра. Поездка домой привела ее в чувство после ссоры с Фрэнком Перри, и она собрала пирог, завернула его в фольгу и закрепила под зажимом на стойке над задним колесом своего велосипеда.

Она надеялась, что ее пригласят внутрь, но ей пришлось вручить свой приветственный подарок на ступеньке. На ее резкий стук в дверь ответил мужчина, с жидкими волосами, худощавый, неряшливо и уныло одетый, и, казалось, был удивлен, что совершенно незнакомый человек принес ему яблочно-ежевичный пирог.

Он сказал, что его зовут Блэкмор. В коридоре позади него стояли наполовину опустошенные упаковочные ящики. Он больше ничего не сказал ей о себе, кроме своего имени. Женщина спустилась по лестнице, пробираясь между свернутыми коврами и коробками, но мужчина не представил ее и неловко держал пирог, который ему дали.

Пегги болтала... Ее имя, где она жила, общества и группы в деревне... У женщины была желтоватая кожа, иностранка, возможно, со Средиземноморья... Расписание автобусов, раннее закрытие в городе, лучший строитель в деревне, прогулки, доставка молока... Ни мужчина, ни женщина не ответили... Планировка деревни, паб, холл, магазин, зеленая зона - и они не должны приближаться к зеленой зоне из-за позорного отношения людей, которые там жили, подвергали опасности все сообщество, защищенное оружием, не проявляли уважения к безопасности деревни... Мужчина вяло пожал плечами, как бы показывая, что у него есть работа, которой нужно заняться, и передал пирог женщине позади него.

Когда она протянула руки, чтобы взять его, Пегги очень ясно увидела, что у женщины не было ногтей на кончиках пальцев. Ногти Пегги были выкрашены в ярко-красный цвет в тон ее губной помаде, но там, где должны были быть ногти женщины, была только высохшая морщинистая кожа.

Она ушла, чувствуя, что они неинтересны и вряд ли смогут внести свой вклад в жизненный ритм деревни, и что ее пирог был потрачен на них впустую.

"Покажи мне".

Она ждала всю ночь в машине, съежившись на пассажирском сиденье. Пока она ждала, ее разум был взбудоражен мучениями от раздвоения личности. Тишину нарушили совы, и однажды тень лисы прошла совсем рядом. Она сидела, сгорбленная, замерзшая, и ждала. Она вспомнила доброту Юсуфа, и спокойствие учения шейха Амира Мухаммеда, и силу, которую придало ей обращение в мусульманскую веру, и она подумала об уверенности, которую принесло ей имя Фарида Ясмин. Это было так, как будто старый мир, существование Глэдис Евы Джонс, унижал и принижал ее. Снова и снова, в одиночестве, она шептала имя, которое придало ей сил и уверенности. Без этого она была низкой и тривиальной. Старый мир был похотливым и дешевым, новый мир гордым и достойным.

"Покажи мне рану".

Всю ночь она прислушивалась к треску далекой стрельбы, но слышала только сов.

По мере того, как часы ускользали, ее тревога за него возрастала, терзая и беспокоя ее, пока она больше не смогла выносить одиночество бдения. Она почувствовала нарастающее ощущение надвигающейся катастрофы. В свете рассвета она вышла из машины и попыталась проследить маршрут, по которому он водил ее накануне. В Fen Covert она избегала упавших сухих веток, легко наступала на листья и не задевала их, держалась подальше от тропы, как он показал ей, и она слышала лай больших собак. Затем она зашагала быстрее, и ее беспокойство за него достигло лихорадочной точки. Через болота, за Олд-Ковертом, она смогла разглядеть башню деревенской церкви. Раннее солнце поблескивало на реке, которая вытекала из болот, а у реки были собаки.

Позади собак, контролируя их, стояли кинологи. Позади обработчиков, охраняя их, стояли стрелки с ружьями, на которых были установлены выпуклые оптические прицелы. Они охотились за ним. Они не убили его, и осознание того, что он выжил, вызвало жгучие слезы счастья на щеках Фариды Ясмин.

"Тебе не нужно стесняться, но ты должен показать мне, где у тебя болит, чтобы я мог помочь".

Когда взошло солнце и облака собрались над морем и погнались за ним, собаки вернулись по следу на берег реки, а затем ушли от него, и она поняла, что они потеряли след. Когда облако закрыло солнце, и серость затуманила болотные заросли, она увидела, как кинологи отозвали собак. Но она обратила внимание на то, где расположились стрелки, откуда они наблюдали за тем, как ушли собаки. Она держалась на деревьях. Она ушла в лесную местность Фен-Хилл.

Из-за того, что она пережила, беспокойства, ее гнев лопнул.

"Отлично, значит, ты не хочешь показать мне, где, значит, тебе не нужна помощь, что ж, вставай, продолжай идти, повернись к этому спиной, иди домой. Не думай обо мне, о том, что я сделал ".

Если бы не птица, Фарида Ясмин не нашла бы его. Она взлетела, захлопала крыльями, закричала, затем покружила над зарослями ежевики, в которые он заполз. Он, казалось, спал, что поразило ее, потому что его лицо было искажено болью. Она поползла на животе в глубь зарослей и была на расстоянии вытянутой руки от него, когда он проснулся, дернулся, порезал лицо о колючки, ахнул, схватил ее, узнал ее, а затем его глаза закрылись, тело выгнулось дугой, как будто в нем текли реки боли. Он рассказал ей о своей неудаче, о машине, потерянной винтовке. Слова были произнесены шепотом, а его голова оставалась опущенной.

Она хлестнула его своими шипящими словами: "Из-за того, что я для тебя сделала, меня ждет полиция. Я на кону ради тебя. Ты остаешься или уходишь? Ты позволишь мне обработать твою рану или нет?"

Прореха была сбоку на его спортивных штанах. Должно быть, машина задела его бедро и верхнюю часть бедра, разорвав шов брюк у кармана. Она видела, какое большое расстояние он преодолел, от того места, где собаки потеряли его след, до Фен-Хилл. Он не смог бы зайти так далеко со сломанной бедренной костью или раздробленным тазом.

Фарида Ясмин думала, что неудача причинила бы ему боль больше всего.

Ее руки дрожали, когда она потянулась к его ремню, расстегнула его и потянула вниз молнию. Это было трудно сделать. Брюки были насквозь мокрыми. Она низко присела над ним, под крышей из ежевики и колючек, затем просунула руку ему под поясницу и оторвала его ягодицы от земли. Он не сопротивлялся, когда она стянула брюки к его коленям.

Она увидела фиолетово-желтые кровоподтеки в крапинку.

Она увидела волосы внизу его живота, границу кровоподтеков и маленький сжатый пенис. Он пристально посмотрел на нее.

Ее пальцы так нежно коснулись синяка, и она почувствовала, как он вздрогнул. Она пыталась успокоить его боль. Она рассказала ему о собаках и о том, где находятся стрелки. Она рассказала ему, что она сделает и как она поможет ему. Ее пальцы поиграли с синяками и зацепились за волоски, и она увидела, как он напрягся. Это было то место, где ее пальцы никогда раньше не бывали. Его дыхание стало более медленным, как будто боль ослабла. Это было то, о чем говорили девочки на школьном дворе, и в университетском кафе, и в столовой на работе, а потом она, девственница, сочла их разговор отвратительным. Ее пальцы ласкали синяк, как его пальцы гладили шею птицы.

Голоса были мягкими, атмосферными, металлическими, доносившиеся с монитора.

"Я не знаю, сможет ли она это вынести, не намного больше".

"Я должен заверить вас, мистер Перри, что ваша безопасность постоянно находится под контролем".

"Если бы я знал, осознал, что я сказал тебе и тому придурку, который пришел с тобой, что это значило, Джефф, что это сделает со мной, и, что более важно, что это сделает с ней ..."

"Теперь в деревне есть еще две АРВ-машины, извините, это машины вооруженного реагирования, всего четыре, и восемь хорошо обученных мужчин. Это в дополнение к мистеру Дэвису и мистеру Блейку, и мужчинам в сарае. Вы должны воспринимать это, мистер Перри, как стальное кольцо, посвященное безопасности вас и вашей семьи ".

В хижине громкоговоритель был приглушен. Пейджет ел сэндвичи, Рэнкин смотрел на экран и переключался между изображением сада за домом и входной двери, пока они слушали разговор двух мужчин.

"Ты, черт возьми, сменил мелодию. Почему?"

"Есть вопросы, на которые я не могу ответить".

"Это удобно".

"Вы должны верить, мистер Перри, что все, что должно быть сделано, делается. Посмотрите, возьмите прошлую ночь, профессиональную и опытную защиту - "Вы серьезно? Это был гребаный хаос ".

После Ханьдувра и подведения итогов Джо Пейджет и Дэйв Рэнкин были на ногах до рассвета, рассматривая в точных и мельчайших деталях каждый момент оповещения. Дала ли им камера цель? Почему соседний сад не был прикрыт балками? Почему они не убрали остывший каркас со стороны дома? Они были близки к кровавой катастрофе, сказал Рэнкин, может быть, в нескольких секундах от нее, и Пэйджит не стал спорить.

"Мистер Дэвис сообщил об этом не так".

"Что, черт возьми, ты ожидаешь от него услышать? Повзрослей. Будь настоящим! Она не может вынести наказания, еще немного."

"Мы взяли на себя обязательство, мистер Перри".

"Когда я сказал тебе и этому придурку, что мы остаемся, это было потому, что я верил, что мы были среди друзей. Это хуже всего ".

"Ты что, газет не читаешь? Так ведут себя люди, когда боятся, что каждую неделю об этом пишут в ваших газетах. В семье есть ребенок, выздоровевший от менингита, и они собираются лететь обратно с солнечного отпуска, но другие пассажиры не захотели лететь с ними из-за боязни заражения. Их снимают с рейса, никакой благотворительности. Сколько примеров вы хотите? Не имеет значения, где ты находишься. Корабль американских ВМС сбивает иранский пассажирский самолет, и это ошибка, но иранцы не принимают извинений и взрывают машину, за рулем которой была жена капитана, на какой-то шикарной улице в Сан-Диего. Детонатор был неправильно подключен. Она жива, но ее выгнали с работы, она пария и может подвергать опасности других. Я могу их смотать. Это стадный менталитет. Страх делает их злобными, заставляет их набрасываться на жертву. Такова человеческая природа, мистер Перри..."

Послышался скрип досок у двери хижины. Рэнкин замахнулся, Пэйджит проглотил последний кусок своего сэндвича. В дверях стояла Мерил Перри.

Из динамика раздался металлический голос Маркхэма. '... Я полагаю, это потому, что в наши дни так мало людей проходят настоящие испытания, что они так боятся непредсказуемого ".

Ее тон был мертвым, ровным, как ее глаза и бледность щек.

"Надеюсь, я вам не помешал, я пришел за трактором Стивена".

Пэйджит вспомнил ее крики по рации детектива, и Рэнкин услышал их, когда пытался обойти дом и запутался в холодной раме. Пейджет попытался заглушить говорившего. Рэнкин пошарил под своим стулом и нашел трактор мальчика.

"Ты всегда слушаешь нас? Все ли, что мы говорим, Фрэнк и я, выслушано?"

Глава тринадцатая.

В тот момент Мерил ненавидела их.

"Ты все слышишь? То, что я говорю Фрэнку, что он говорит мне, ты слушаешь? Вот как ты проводишь свои дни?"

Она могла слышать, как повышается высота ее собственного голоса. Пэйджит вытер крошки со рта и отвернулся от нее. Рэнкин передал ей трактор Стивена. Она схватила его. Для нее они были огромными темными фигурами в мешковатых комбинезонах с большими жилетами на груди. Они были старше ее, старше Фрэнка, и им, казалось, было все равно. Стоя у двери, прежде чем они узнали, что она там, она увидела, как один из них ухмыльнулся, услышав мягкое заверение Фрэнка.

"Вы очень смеетесь над тем, что мы говорим. Ты хихикаешь, когда слышишь нас в постели? Не слишком шумно, когда мы в постели, не так ли?"

Ее самообладание исчезло. Мерил была на грани. Они подумали бы, что она истеричка, глупая или просто женщина. Они бы удивились, почему она просто не заткнулась, не начала гладить, вытирать пыль, заправлять кровати. Она сжала трактор в руке сильнее, причиняя себе боль. Никто ей ничего не сказал. Колеса отвалились от трактора. Когда кто-нибудь из них заговаривал с Фрэнком, и она подходила близко, они останавливались, и Фрэнк обрывал то, что они говорили. Она не была включена, не нуждалась в знании, просто женщина, которая была помехой.

"Как долго ты здесь? Навсегда? Это моя жизнь, навсегда, когда ты слушаешь?"

Тот, что пониже, Пэйджит, тихо сказал: "Мы здесь, миссис Перри, до вечера среды. Это конец нашей смены ".

Высокий, Рэнкин, мягко сказал: "Утро четверга - свободный день, миссис Перри, затем мы начинаем наши долгие выходные".

"На самом деле, миссис Перри, мы будем работать двадцать восемь часов сверхурочно в неделю, чтобы они не испортили наши длинные выходные".

"Тогда мы на стрельбище на один день, это не оценка, просто тренировка".

"После этого мы можем вернуться, а можем и не вернуться. Нам всегда последними сообщают, куда мы направляемся ..."

Рэнкин забрал у нее трактор, затем присел, чтобы поднять колеса. Слезы наполнили ее глаза. Она думала, что им безразлично, вернутся ли они в эту хижину, в этот дом, в ее жизнь, или их направят в другое место. Рэнкин вернул колеса трактора под корпус игрушки, и Пейджет передал ему маленькие плоскогубцы. Она была просто женщиной-довеском, которая потеряла контроль. Она повернулась и прислонилась к стене хижины, закрыв глаза, чтобы сдержать слезы. Когда она открыла глаза, картинка была перед ней в трех или четырех дюймах от ее лица. Это было размытое, серо-белое изображение нижней ограды ее сада, яблони и ямы с песком, которую Фрэнк соорудил для Стивена. Выделялась фигура человека, которого они искали, и силуэт винтовки.

Ее голос был хрупким, надломленным.

"Что ты будешь делать, когда уедешь от нас на свои долгие выходные?"

"Мы думали порыбачить, миссис Перри, у южного побережья".

"В это время года вы получаете хорошую цену за лодку, миссис Перри".

Пэйджит улыбнулся. Рэнкин вернул ей отремонтированный трактор.

Она смахнула слезы с лица.

"Ты встанешь перед нами, перед тем как отправиться на рыбалку, перед Фрэнком, Стивеном и мной?"

Рэнкин сказал: "Я не буду вам лгать, миссис Перри. Мы не ловцы пуль. Я не ожидаю, что меня убьют из-за слов толстосума-бюрократа, сидящего в безопасном лондонском офисе. Если оппозиция, он..." Он резко указал на картину, приклеенную скотчем к стене. "... если он хочет умереть за свою страну, тогда я охотно помогу ему, но я не собираюсь идти с ним. Если он хочет стать мучеником, прославиться на пять минут, это его выбор. Я здесь, чтобы сделать лучшее, что возможно, и Джо здесь, и это все, на что это идет. Если тебе это не нравится, тогда тебе следует снять свой чемодан с верхней части шкафа... Это правда, миссис Перри, и мне жаль, что никто не сказал вам этого раньше ".

"Спасибо тебе".

Она повернулась к двери. Облако закрыло солнце и ее дом; то, что было дорого для нее, казалось одновременно тоскливо обыденным и ужасающе опасным. Она на мгновение взялась за дверную ручку, чтобы не упасть.

Это был Джо Пейджет, который окликнул ее.

"Я хотел бы кое-что сказать, миссис Перри. Прошлой ночью у нас не очень хорошо получалось, но мы учимся. Такого больше не будет. Мы убьем его, если он вернется, и это не просто разговоры." Он сделал паузу.

"Тебе следует вернуться в дом и заварить себе хороший чайник чая. Я не знаю его, или что-нибудь о нем, но я застрелю его, или это сделает Дэйв. Вы можете положиться на это, мы убьем его ".

Муж воинственно уставился на диван, пока Кэти Паркер что-то быстро писала в своем блокноте.

Говорила его жена: "Я бы ничего о ней не знала, кроме того, что, когда умерла моя тетя, мне пришлось разбирать ее бумаги. Мой дядя скончался тремя годами ранее. Было своего рода сюрпризом найти какое-либо упоминание о моей двоюродной сестре, но она писала два или три раза в год своей матери, моей тете. Я говорю, что это было неожиданно, потому что мой дядя никогда не говорил об Эдит, как будто ее не существовало. Мой дядя был инженером в Англо-иранской нефтяной корпорации, базирующейся в Абадане. Я думаю, они жили довольно неплохо, слуги, хорошая вилла, все такое. Он просто не мог смириться с тем, что его девятнадцатилетняя дочь влюбилась в местного жителя и захотела выйти за него замуж. Али Хоссейн был студентом-медиком, ему было чуть за двадцать. Мой дядя сделал все, что мог, чтобы разорвать отношения, но не смог и отказался от Эдит. Он не пошел на свадьбу и запретил моей тете пойти. Он просто отрезал ее, притворился, что у них никогда не было дочери, единственного ребенка. Я не думаю, что он когда-либо знал, что моя тетя поддерживала с ней связь ..."

Она была аккуратной, суетливой женщиной. На ее коленях лежали старые письма и небольшая пачка фотографий, скрепленных потертой резинкой.

"Это была традиционная мусульманская свадьба. Она, должно быть, чувствовала себя очень одинокой только с родственниками и друзьями Эли. Ее письма на протяжении многих лет отправлялись в почтовое отделение неподалеку от того места, где мои дядя и тетя жили на пенсии, на севере, и моя тетя забирала их. Это была печальная маленькая уловка, но необходимая, потому что враждебность моего дяди никогда не уменьшалась, вплоть до дня его смерти. Письма перестали приходить в 1984 году, и моя тетя в последующие месяцы приставала к Министерству иностранных дел, чтобы выяснить причину. Она придумывала предлоги, чтобы отсутствовать целый день, и отправилась в Лондон и выпытывала у дипломатов информацию. В конце концов они сказали ей, что Эдит была убита в результате ракетного обстрела в Тегеране, и она никогда не говорила моему дяде. Но это их сын, мальчик Эдит и Эли, о котором ты хочешь знать?"

Кэти Паркер была тихой. Она пришла за фотографиями, но это был ее способ никогда не проявлять нетерпения. Она позволила своему информатору говорить.

"Его звали Вахид. Я думаю, у Эдит было чувство вины за то, как они с Эли его воспитывали. Али был вовлечен в опасную политику, он даже был арестован и избит тайной полицией, и Эдит поддерживала его до конца. Ребенок, Вахид, был предоставлен самому себе, и неудивительно, что он превратился в уличного хулигана. Он участвовал в демонстрациях, в драках с полицией. Лично я был бы в ужасе, но Эдит написала о своей гордости за решимость мальчика. После революции, когда этот ужасный человек, вы знаете, Аятолла, вернулся и были все эти казни, публичные повешения и расстрелы, мальчик пошел в армию и был отправлен на войну с Ираком. Он был на передовой, когда Эдит и ее муж были убиты ракетой ".

За их головами Кэти Паркер могла видеть аккуратный, ухоженный маленький сад. Их бунгало находилось на окраине маленькой деревни к западу от Чарда в Сомерсете. Она подумала, как трудно было бы этой пожилой женщине, читающей письма, понять мир революционного Ирана, но она не проявила сочувствия.

"Я написал ему, после того как просмотрел письма, чтобы сказать ему, что в Англии живы кровные родственники, но единственный адрес, который я знал, был дом, где были убиты его родители. Это было довольно глупо, дом был бы разрушен ракетой, и я так и не получил ответа. Итак, почему вы приехали из Лондона и почему Служба безопасности заинтересована в мальчике Эдит? Ты не собираешься мне рассказывать, не так ли?... Он симпатичный парень ну, он был симпатичным парнем на последней фотографии, но это было сделано очень давно. Сейчас ему было бы тридцать семь. Хотите посмотреть фотографии?"

Сверток был передан Кэти Паркер. Она пролистала их, изображая безразличие. Это было то, что дочь послала бы своей матери. Это была обычная последовательность: младенец, малыш, ребенок в школьной одежде, на пикнике и пинающий футбольный мяч, подросток. Ее заинтересовали только последние два снимка: молодой человек с автоматом Калашникова в руках, позирующий вместе с другими в плохо сидящей униформе на блокпосту, и зрелый мужчина, которым он стал, сидящий сгорбленный с потухшим взглядом на носу маленькой лодки, за которой вода и тростниковые отмели. Она не спрашивала, просто положила последние две фотографии в сумочку.

"Симпатичный мальчик, да?"

Кэти привела свои оправдания. Она видела мертвые, постаревшие и холодные глаза молодых людей в Ирландии и видела, какие страдания они могут причинить. Она поблагодарила тетю Вахида Хоссейна за фотографии, которые могли бы помочь убить его.

Энди Чалмерса отвезли в Форт-Уильям на Range Rover мистера Гэбриэла Фентона.

Он сидел, свирепый и тихий, на переднем сиденье, с собаками позади него. Свет опускался к западу от больших гор и морского озера, когда они приближались к станции.

"Не принимай от них никакого дерьма, Энди. Я говорил это раньше, и я скажу это снова, делай это по-своему и так, как ты знаешь. Они будут превосходить тебя и будут обращаться с тобой как с грязью, но не соглашайся на это. Ты здесь по приглашению мистера Гарри, потому что ты чертовски хорош. Может, ты и ребенок, но ты лучший сталкер отсюда и в Лохинвере, лучший, кого я когда-либо видел, и мой брат это знает. Не подведи меня. Там будет много тех, кто захочет, чтобы ты упал лицом в грязь и потерпел неудачу, и ты их разочаруешь. Я думал, что был полезен в Радфане из Адена, но у меня не было и половины тех навыков, которыми наделен ты. Мистер Гарри рискует ради тебя, такова степень его доверия. Береги себя, Энди. Найди этого ублюдка, и если ты вернешь мне его уши, я прикажу их смонтировать и повесить в коридоре, это шутка, ты понимаешь, шутка ... "

Он вышел из "Рейндж Ровера" вслед за владельцем поместья на станцию и рывком заставил своих собак подчиниться. Это был бы первый раз в жизни Энди Чалмерса, когда он покинул горы, которые были его домом. Мистер Гэбриэл Фентон забрал билет первого класса, обратный билет и забронированное спальное место, указал через дверь на ожидающий поезд, бодро похлопал его по руке и оставил. Чалмерс подошел к платформе и спустил собак за собой, игнорируя хмурый взгляд служащего и веселье других пассажиров, прежде чем забрать своих собак и подняться на борт.

"Пожалуйста, мистер Фентон, вы должны выслушать меня. Я только что вышел из того дома. Поверь мне, там ужасно. Мы создали монстра, и я не преувеличиваю здесь ... "

В недавно созданном кризисном центре при полицейском участке в городе Хейлсворт, в двенадцати милях от деревни, была установлена безопасная линия. Позже Фентон сказал Джеффу Маркхэму, что на него напал приступ мелодрамы, и он должен взять себя в руки.

"Тебя здесь нет. Если бы ты был здесь, то ты бы понял. Позвольте мне сказать вам, что здесь темно, свет почти не горит, они отскакивают от своей мебели. Она - проблема. Иногда это истерический плач, иногда это просто сидение, замкнутость. Она травмирована. Он последует за ней, он думает, что потеряет ее, его мучает чувство вины, он продолжает говорить, что это все его вина. Утром будет хуже, потому что ребенку некуда идти в школу. Они близки к тому, чтобы уйти. Мы распинаем эту семью, и он близок к тому, чтобы потребовать убежище, новую личность ".

Фентон сказал Джеффу Маркхэму, что его работа там, внизу, заключалась в том, чтобы удерживать Фрэнка Перри на месте.

"Это может показаться достаточно разумным в Лондоне, мистер Фентон, но с точки зрения того, где я был сегодня, это кажется плохо информированным вздором. Я пытаюсь сохранять спокойствие, конечно, пытаюсь. Что ты предлагаешь мне делать? Должен ли я сказать ему, как использовалась в Иране предоставленная им информация, сколько крови на его руках? Рассказать ли ему о привязанной козе? Это действительно достанет его, мистер Фентон, слишком верно... Я не теряю самообладания, мистер Фентон, я просто пытаюсь объяснить ситуацию, с которой столкнулся ".

Фентон сказал Маркхэму, что политика диктует, что Фрэнк Перри должен остаться там.

"Что мне делать? Запереть его в этом чертовом чулане для метел?"

Фентон сказал ему позвать друзей Перри и вытащить бутылки.

"Если бы вы только послушали меня, мистер Фентон. Все друзья покинули корабль, они прыгают с палуб. Ладно, большинство их друзей. Я планирую встретиться с викарием утром, он показался мне порядочным человеком. Я подумал, что если в деревне увидят викария с ним, это может пробудить немного совести ..."

Фентон сказал ему, чтобы он пригласил Перри куда-нибудь вечером, накормил их вкусным ужином, не пожалел средств, поговорил с ними по душам и расслабил.

"Я сделаю это, мистер Фентон, я закажу для них столик на сегодняшний вечер, и полный автобус полицейских должен стать действительно веселым вечером. Извините, что побеспокоил вас дома... Может быть, мы сможем найти ресторан, где подают вареную козлятину ".

Донне следовало остаться еще на год в школе. В восемнадцать лет она уже стоила на полке столько же, сколько банки с фасолью, сладкой кукурузой и карри быстрого приготовления, которые она продавала в городском супермаркете. Она была в ловушке, и она знала это. Она писала детским старательным почерком о работе в парикмахерских и у косметологов, но большинство ее писем были проигнорированы, а несколько были отклонены в трех строках. Она была неумелой и неквалифицированной. В деревне только Мерил Перри находила для нее время и давала ей старые журналы, с помощью которых она могла мечтать о шикарных салонах и ярких салонах красоты, где богатые женщины приходили бы к ней за советом, сплетничали о своей личной жизни и выражали ей уважение. Только Перри заботились о том, чтобы подпитывать мечту, и она развеяла скуку дома и своих родителей, вечно сидящих перед ревущим телевизором, с небольшим облегчением, когда она оставалась со Стивеном, пока Фрэнк и Мерил отсутствовали по вечерам. Они подняли ее, они опустили ее обратно, они дали ей небольшое чувство важности.

Он вошел в дверь, пробормотал Дэвису свою просьбу, глубоко вздохнул и направился на кухню.

Маркхэм весело сказал: "Я думаю, нам нужно провести вечер вне дома, Фрэнк. Пришло время немного покрыть расходы моих хозяев, чтобы поднять себе настроение ".

На плите жарились сосиски. Рядом была готова пачка картофельного пюре быстрого приготовления. Перри удивленно посмотрел на него.

"Мы выходим, хватит сидеть здесь взаперти. Мы собираемся выпить в ресторане всухую, чтобы перебить их меню. Никаких споров, никаких колебаний, и я оплачиваю счет ".

Перри нерешительно спросил: "Куда мы направляемся в это время воскресной ночью, кто нас примет?"

"Мы оставляем это Биллу. Он эксперт, тратит половину своего времени на то, чтобы привести своих клиентов в рестораны, которые говорят, что они полны ". Он попытался рассмеяться.

Мерил спросила ровным голосом: "Кто будет присматривать за Стивеном?"

Он повернулся и увидел ее пустые, покрасневшие глаза.

"Я уверен, что у тебя есть постоянная няня. Давай позвоним ей, мы заберем деньги. Не беспокойтесь о деталях, миссис Перри, просто приготовьтесь и позвольте нам взять напряжение на себя ".

Перри сказал: "Я не уверен ..." "Да, вы правы, мистер Перри. Это то, что должно произойти ".

Мерил сказала: "Я не уверена, что хочу выходить".

"Да, вы понимаете, миссис Перри. Так будет лучше всего".

Он манипулировал ими, они танцевали для него. Он хвастался мужчине и женщине в банке, что готов использовать людей в интересах политики, и вот он здесь, делает это. Мерил Перри снимала сковородку с плиты и бормотала, что сосиски сойдут на завтра, и что она уже покормила Стивена. Перри был у телефона и просматривал список над ним в поисках номера Донны.

Билл Дэвис высунулся из дверного проема и сказал, что местная полиция дала ему название места, но это в двадцати двух милях отсюда, и им придется переодеваться. Он позвонил в ресторан и организовал людей, чтобы они проверили это. Маркхэм подумал, что она выглядела такой избитой, такой чертовски беспомощной. Он мягко спросил ее, не хочет ли она измениться, и пожелал, чтобы чертов Гарри Фентон был здесь, чтобы увидеть ее. Мерил вышла, и он услышал ее приглушенные шаги по лестнице.

"У тебя есть девушка, Фрэнк, чтобы зайти?"

"Толстая, как две доски, но порядочная и верная Мерил была замечательна по отношению к ней, и она любит Стивена". Перри поднял телефонную трубку и набрал номер.

Две машины подъезжали к дому Блейка, чтобы принять управление внутри дома и сменить дежурного в хижине. Маркхэм вздохнул с облегчением: по крайней мере, он чего-то добился. Его мысли вернулись в Лондон: письмо с условиями найма будет в его квартире утром. Он позвонит Вики позже, если они переживут ужин, и попросит ее зайти за ним, чтобы почитать ему. Как только он подаст в отставку, его вышвырнут из "Темз-Хаус" так быстро, что его ноги не будут касаться земли. Как бы это было год спустя, десять лет спустя, когда он спускался по набережной и проходил мимо пуленепробиваемых окон и бетонных столбов? Почувствовал бы он себя реализованным, устремляясь вместе с толпами пассажиров в Город? Он играл в Бога раньше, с жизнями агентов, и играл в Бога сейчас. Он задавался вопросом, каково это - играть в Бога с инвестиционными счетами вкладчиков и пенсионными накоплениями. Если бы он не встретил Вики, он бы ничего не знал об инвестициях и пенсиях. Он услышал гнев в голосе Фрэнка Перри.

"Что ты имеешь в виду, говоря, что ты не придешь?" Это ты не можешь прийти или не хочешь? Это не имеет никакого отношения к твоему отцу, ни к кому другому, кроме тебя самого. Послушай, мы были чертовски добры к тебе. Мы, пожалуй, единственные чертовы люди в этом месте, которые были. Я был о тебе лучшего мнения ".

Рука Перри дрожала, когда он пытался вернуть телефон на место в стене. Затем он взял ручку и вычеркнул имя и номер Донны из списка на стене. Через его плечо Маркхэм мог видеть список. Донна была вычеркнута вместе с большинством других. Осталось ничтожно мало имен и цифр, которые не пострадали.

У кухонной двери Билл Дэвис убрал радио от лица.

"Дэйв Пейджет и Джо Рэнкин останутся. У них самих были дети, Боже, помоги бедным негодяям. Они могут присматривать за детьми.

Мерил спустилась по лестнице.

Если бы ее глаза не были красными и опухшими, подумал Маркхэм, она выглядела бы изумительно. Бедная чертова женщина приложила все усилия. Он заметил, как Билл Дэвис взял ее за руку и что-то прошептал ей на ухо, но он не расслышал, что было сказано. Когда они собрались в холле, детектив сказал Пейджету и Рэнкину, что на плите у них на ужин сосиски и картофельное пюре. Двое мужчин, в рабочих костюмах и жилетах, с пистолетами, висящими у них на поясе, злобно поблагодарили его.

Блейк вошел через парадную дверь, неся пять огнетушителей. Он с шумом сбросил их вниз, затем снова подошел к машине, достал из багажника плотное одеяло с коробкой газовых гранат и, пошатываясь, вернулся в дом. Маркхэм подумал, что вполне предсказуемо, что внутри должно быть больше огнетушителей, по одному на каждую комнату; дополнительное пуленепробиваемое одеяло предназначалось для того, чтобы накинуть на стул, чтобы создать более широкий защитный барьер; газовые гранаты были стандартными. Но он хотел, чтобы Мерил Перри их не видела.

Она спросила, где Донна, и ей ответили.

У нее не было времени подумать об этом. Ее заставили подбежать к открытой дверце машины, ее каблуки стучали по дорожке. Впереди была машина сопровождения, а сзади еще одна. Их передние окна были опущены, и Маркхэм мог видеть пулеметы. Молодец, Гарри Фентон, еще одна отличная идея. Когда он помогал протолкнуть ее через ворота и усадить в машину, он думал, что все это уже разваливается. Билл Дэвис последовал за ним и, казалось, прикрывал Перри.

Маркхэм вел машину. Рядом с ним детектив сидел неловко, потому что он повернулся так, чтобы его рука могла свободно лежать на пистолете в поясной кобуре. Отправляюсь на ночную прогулку с друзьями, молодец, Гарри чертов Фентон.

Вертолет приземлился на рассвете, и Вабид Хоссейн ушел в воду при первом звуке его приближения. Спустя долгое время после того, как она исчезла, он вернулся на болотистый берег. Он лежал в темноте в глубине укрытия.

Полицейских, которые наблюдали за болотом со стороны деревни, на возвышенности между Тайной гаванью и Восточной Овечьей Тропой, сменили свежие люди, и он отметил их позиции.

Лунь был близко к нему, но он не мог его видеть, мог только слышать его движения, когда он царапал землю в поисках последних кусочков мяса.

Девушка пришла к месту встречи ближе к вечеру, принеся еду и мази от ушибов. Она была замкнутой, подавленной. Когда он сказал ей, что она должна делать на следующий день, она не спорила.

Он свернулся калачиком на боку в зарослях ежевики, чтобы удержать вес своего тела подальше от синяков. Кожа была обнажена на его талии и бедре, и он мог чувствовать успокаивающую прохладу мазей. Он думал, что она хотела сама размазать мази, и он отказал ей. Он не мог позволить себе зависеть от женщины. Он услышал крики птицы и попытался изгнать из своей памяти мягкость ее пальцев, пытаясь вместо этого вспомнить вид, прикосновение и ощущения Барзин, которая была одна в их постели в доме в Джамаране... Каждый раз, когда он вызывал ее образ и прикосновение ее рук, образ растворялся и заменялся всегда ее пальцами, пальцами девушки... Он позвал птицу.

Птица была его самым верным другом и не стала бы его развращать. Это не бросало ему вызов, было ему на равных. Его любовь к этому не сделала его слабым.

Когда все было закончено и он был дома, он никогда бы не заговорил с Барзином о птице. Она бы не поняла. Он был один; он был в темноте; он был насквозь мокрый от погружения в воду, всасывания воздуха через тростниковую трубку, которую он смастерил, когда вертолет кружил над головой. Он сказал птице тихие, нежные слова, приглушенные, чтобы не напугать ее, рассказал ей, что он планирует сделать.

Вахид Хоссейн слегка подвинулся, чтобы можно было просунуть руку за заросли шипов. Птица клюнула в нее, как будто у нее мог быть последний кусочек кроличьего мяса... Недостаток терпения заставил его совершать ошибки: пытаться проникнуть в дом без достаточной подготовки; брать штурмовую винтовку... Он критиковал птицу за ее лень, она должна охотиться, теперь она была достаточно сильной... Ему следовало взять ракетницу, в следующий раз это будет РПГ-7, сказал он птице. Его пальцы нащупали шею и макушку птицы и пригладили шелковистые перья. Он надеялся, что оно будет охотиться при свете рассвета и что он увидит его силу и красоту, когда оно нырнет, чтобы убить.

Он доверял птице как своему другу.

Они сели за угловой столик.

Фрэнк Перри был пьян.

"Что я сделал?"

Ресторан опустел, и он принял на себя агрессию пьяницы.

"Какой-нибудь придурок скажет мне, что я сделал?"

Директор школы находился в углу, его жена - справа от него, а детектив - слева, откуда хорошо просматривалась дверь. Маркхэм стоял спиной к комнате. Вечер был катастрофой, подумал он, титанических масштабов.

Перри схватил бутылку и налил снова.

"Я имею чертово право знать, что я сделал".

Одна из машин была впереди со своим водителем, но ее пассажир сидел с пистолетом на коленях рядом со стеклянной дверью. Другая машина стояла в задней части автостоянки, прикрывая внешний вход на кухню. Полицейский сидел у вращающихся дверей, через которые официанты приносили французские блюда. Посетители, которые были там, когда запоздалая вечеринка в панике ворвалась внутрь, их было семеро, за тремя столиками, наелись, залпом выпили, расплатились и давно ушли.

Перри разлил вино, самое дорогое в списке. Капли стекали у него изо рта и стекали по челюсти.

"Почему мне не могут сказать, что я сделал? Почему ни один ублюдок не скажет мне?"

Мерил не произнесла ни слова за весь ужин. Дважды, после того как она вытерла губы салфеткой, она промокнула глаза. Вклад детектива состоял в том, чтобы попросить передать ему различные приправы. Официанты принесли кофе и удалились на кухню.

Фрэнк Перри хлопнул ладонью по столу.

"Ладно, никто мне не говорит, тогда мы уходим. Мы убираемся ко всем чертям, и это все, конец истории ".

Директор пытался отодвинуть свой стул, но его зажало в углу. Затем он попытался толкнуть стол вперед, вогнав его в живот Маркхэма. Билл Дэвис щелкал пальцами полицейским у главного входа и распашных дверей кухни, а они поправляли ремни, на которых держались их автоматы, и что-то говорили в свои микрофоны... Джефф Маркхэм подумал, как бы это выглядело, разговаривая в тот вечер по телефону с Гарри Фентоном. Он провалился, директор баллотировался. Неудачей было бы для капера завершить карьеру в "Темз Хаус". Сколько бы лет он ни прожил, десятилетий, его будет преследовать эта неудача... Он достал бумажник и извлек кредитную карточку. Владелец пришел, торопя Бога, он был бы рад увидеть их спину и забрал это. Он поправил галстук, затем оттолкнул от себя стол, поймав мужчину в ловушку.

"Ты хочешь знать?"

"Я имею чертово право знать!"

Купюрой помахали у него перед носом. Это, должно быть, было подготовлено и готово. Не проверяя, он нацарапал свою подпись на досье и забрал карточку обратно. Он отмахнулся от владельца, жестом приказав ему отступить и дать им пространство.

"Что я сделал?"

В "Темз Хаус" была культура, направленная против честности, и то же самое будет и в банке. Рассказывая все так, как было, я никогда не продвинулся ни на шаг. Он был зажат на работе, и так будет и в будущем, мужчинами и женщинами, которые взвешивали свои слова из-за боязни обидеть. То же самое было дома, и то же самое в университете. Он не пил ничего, кроме газированной воды, он был совершенно трезв. Впервые в своей жизни Джефф Маркхэм подумал, что настал момент для чистой честности, всей правды.

Он тихо сказал: "Ты был второсортным продавцом. Ты был маленьким неряшливым созданием при создании. Вы занимались незаконной деятельностью, обманным путем выписывая ложные экспортные декларации для таможенных и акцизных сборов. Вы были жадным, настолько жадным до комиссионных, которые получали, что погоня за деньгами стала для вас важнее, чем то, что ваша жена трахалась на стороне и ваш брак распался... - Перри замахнулся на него своенравным кулаком и промахнулся мимо цели, подбородка Маркхэма, но попал в горлышко бутылки и оно опрокинулось.

"Ты мчался быстро и направлялся в никуда, но жадность удерживала тебя, и ты не отступал. К черту жену, раздвигающую ноги, деньги продолжали поступать, и вот, однажды, наступает следующее утро, утреннее похмелье, и тут звонит дама и самым убедительным образом просит о встрече. Ты думал, что контролируешь ситуацию, пока не сел рядом с Пенни Флауэрс. Ты помнишь ее, Фрэнк? Я надеюсь, что ты это сделаешь, потому что то, где ты сейчас, зависит от нее. Ты свисал с ее мизинца..."

На заднем плане безмятежно играла романтическая фортепианная музыка. Вино испачкало дорожку на скатерти от опрокинутой бутылки.

"Она просила тебя о небольшой помощи, и если ты не хотел этого делать, она предлагала тебе солидный тюремный срок, например, семь лет, и, конечно, ты решил помочь. Когда ты уходил с той первой встречи с Пенни Флауэрс, ты думал, что сможешь справиться с этим, не вспотев, но ты ошибался. Она жесткая стерва, но теперь ты это знаешь. Тебе не вырваться из когтей Пенни Флауэрс. Это начинается достаточно легко, так всегда бывает. Это классический способ, мистер Перри, обращения с агентами. Она говорила тебе, что ты ей нравишься, что ты действительно важен? Она бы посчитала тебя дешевым мусором, потому что так все контролеры относятся ко всем агентам ".

Винное пятно достигло края стола, и первая капля упала на колени Мерил.

"Сначала это были бы эскизные карты завода, затем профили основных личностей. После этого - документы, позже - фотографии с прилагаемой камеры. Может, ты и дешевый отброс, но не идиот. Теперь вы понимаете, что занимаетесь шпионажем, и вы знаете, какое наказание в Иране за шпионаж. Я начал потеть. Пот становится холоднее с каждым разом, когда ты летишь туда, и ты оглядываешься через плечо, потому что достаточно одной ошибки, чтобы предупредить тамошнюю службу безопасности. Каждую ночь в своем гостиничном номере вы бы задавались вопросом, не совершили ли вы эту ошибку. Но ты не мог избавиться от Цветочков Пенни, и всегда была еще одна поездка назад, всегда был еще один вопрос, на который она хотела получить ответ ... "

Фрэнк Перри пристально посмотрел в лицо Джеффу Маркхэму, и в его глазах был страх, как будто он пережил это снова.

"Вы сказали Пенни Флауэрс, просто случайно упомянули об этом, что они изменили расписание вашей следующей встречи, перенесли ее на неделю вперед, она бы не выглядела такой заинтересованной, это навык куратора - никогда не проявлять интереса к тому, что говорит агент, но она бы проникла глубже, сделала это в непринужденной беседе. Если бы вы понимали, как работает хэндлер, несколько дополнительных вопросов и всегда наигранное безразличие, тогда зазвонили бы тревожные колокольчики. Как раз перед тем, как вы вылетели в Иран в тот последний раз, вы бы знали, что это было опасное время. Подведение итогов за ночь до вашего путешествия, не просто грошовые цветы, а суровые ублюдки, говорящие вам, чего от вас хотят. Речь шла о вечеринке, да, праздничном ужине для руководителей секций?"

Фрэнк Перри, мрачный, отрезвляющий, кивнул.

"Ты бы вернулся в прошлый раз, ко всем тем людям, которые приветствовали тебя. Я сомневаюсь, что ты спал ни в одну из этих ночей, потому что ты бы перебирал каждый заданный тобой вопрос: где была вечеринка, кто собирался, когда отправлялся автобус? и задаваясь вопросом, была ли допущена ошибка. Они были руководителями секции программы химического оружия и разработчиками боеголовки. Они были важными людьми на общей картине, а ты по сравнению с ними был просто чертовым муравьем. Для тебя было важно только то, что у тебя был доступ... Они бы повесили вас, не для того, чтобы сломать вам шею, а для того, чтобы вы душили и пинали воздух ... Я бы не смог сделать это сам, мистер Перри, у меня бы не хватило смелости. Я бы рухнул со страху. Я искренне восхищаюсь тем, что ты сделал. Я не хочу тебя смущать, но я никогда не встречал никого с такой необузданной храбростью... Ты все еще хочешь знать?"

Фрэнк Перри одними губами произнес свой ответ ~ тихо, чтобы Маркхэм не мог его услышать.

"Евреи делают за нас грязную работу. Они понимают, что такое выживание, лучше, чем мы. Они снова не пойдут голыми в сараи и на них не упадут кристаллы цианида. Они, выражаясь современным жаргоном, инициативны. Израильтянам не понадобилось бы особого убеждения, потому что эти боеголовки могли упасть на них. Отряд высадили на берег после того, как его переправили через залив. Они высадились на побережье от Бандар-Аббаса. Они перехватили автобус по пути в ресторан. Со стола Пенни Флауэрс упала благотворительная акция, вероятно, единственный раз, который у нее был. То, что случилось с автобусом, было несчастным случаем, вы понимаете меня. Это создало неразбериху и дало вам время построить новую жизнь, прежде чем иранцы осознали чудовищность преступления и то, у чьих дверей оно лежало ..."

Музыка продолжала играть. Маркхэму стало так жаль этого человека.

"Автобус был остановлен, затем сожжен. Это было сделано для того, чтобы выглядеть, прежде чем детальное изучение выявило правду, как несчастный случай. Выживших не было. Директор, инженеры, ученые - все погибли в огне ".

Фрэнк Перри дернулся всем весом своего тела вверх, его губы что-то бормотали, но он не мог говорить.

"Ты хотел знать. Вот почему иранцы будут охотиться на вас, выслеживать вас, пытаться убить вас и всех тех, кто с вами. На тебя будет столько досье, что хватит, чтобы перекусить. Они никогда тебя не забудут. То, что ты сделал, это выиграл время. Я хотел бы сказать, что время было использовано не зря, что программа была серьезно отложена. Я не могу - я не знаю. Я не знаю, было ли время, которое ты выиграл своим мужеством, Фрэнк, использовано с пользой или было растрачено впустую.." но я признаю твою храбрость, потому что это унижает меня ".

Мерил тихо плакала. Маркхэм отодвинул стол и позволил Перри, пошатываясь, подняться на ноги. Снаружи начался дождь, и улица заблестела. Он мягко взял Перри за руку и помог ему пройти через дверь и перейти тротуар. Дэвис крепко прижал Мерил к себе. Ее платье от пролитого вина было в красных пятнах, похожих на рану. Маркхэм думал, что это было то, что должен был Перри, и он был рад, что сделал это.

***

Он медленно поднимался по лестнице.

Это был тяжелый вечер для Саймона Блэкмора. Двумя месяцами ранее геодезист проверил коттедж "Роза" и описал влажность как минимальную. Поздно вечером того же дня, без предварительной записи, мужчина, назвавшийся строителем и декоратором, проник в коттедж. Он назвался Винсом и объяснил, что всегда заглядывает к новым людям, переезжающим в деревню. Он обошел вокруг и указал по меньшей мере на полдюжины мест, где обои отклеились, а штукатурка была в пятнах, ворча и хмурясь из-за стоимости и своего графика. Но работа, которую нужно было сделать, должна быть сделана. Он говорил о ревматизме миссис Уилсон и возлагал вину за это на сырость. Он неподвижно сидел за кухонным столом с кружкой кофе. Они оба были такими уставшими, измученными распаковкой коробок, но они вежливо слушали, когда он рассказывал о деревне, доме его жизни и его центральном месте в ней. И он сказал им, как будто это было проявлением доброты к ним, что им следует держаться подальше от лужайки на дальнем конце деревни, потому что там была вооруженная полиция, охраняющая семью, о которой никто в здравом уме не хотел знать... "Но они получили сообщение, с ними никто не будет разговаривать, они будут чертовски заморожены отсюда". Прошла целая вечность, прежде чем он допил свой кофе, настоял на том, что пришлет смету необходимых работ, и ушел.

Саймон поднялся по лестнице в их спальню, где Луиза раздевалась. Они еще не распаковали абажуры для потолочных ламп. Яркий, резкий свет упал на его жену и высветил старые следы ожогов на ее груди и животе до того, как их прикрыла ночная рубашка.

Поезд стучал по рельсам, дергаясь и кренясь.

Энди Чалмерс лежал на боку на двухъярусной кровати, на чистых белых простынях и одеялах. Он не разделся. Его собаки, насторожившись, свернулись калачиком у его тела и согревали его. Позади него, на некотором расстоянии, виднелись птицы и их гнезда на скалистых утесах, и заросшие вереском возвышенности, где паслись олени, и горы ам-лоханс, где водилась небольшая коричневая форель, и долины, где водились ржанки, пшеничные колосья и кроншнепы. Впереди лежала незнакомая местность.

Энди Чалмерс отправился на юг, чтобы выследить человека.

Глава четырнадцатая.

Он пришел в Темз-Хаус рано, прихрамывая прошел от киоска по проявке фотографий до здания, показал свою временную аккредитацию на стойке регистрации и проковылял в рабочую зону на третьем этаже. Его ноги покрылись волдырями от долгого дня ходьбы; глубокая ванна и соль в ней не уменьшили боль.

Дуэйн Литтелбаум прошелся накануне прямо по Лондонскому Тауэру, Башне драгоценностей, Белой башне, Арке предателя, заросшей травой площади, где были обезглавлены враги государства, и всем местам казни и заключения. Однажды он захихикал, привлек к себе внимание, потому что удивился, почему его саудовские друзья не купили весь этот чертов замок, камень и топор и не перевезли его в Эр-Рияд. Он отправился на экскурсию под руководством костюмированного гида, затем обошел еще раз, самостоятельно, и отснял целую пленку. От Лондонского Тауэра он прошел пешком до Св. Собор Павла, затем прогулялся пешком по воскресным пустым улицам к Дворцу и парламенту. Когда он был полумертвым и снимался в третьем фильме для Эстер, он ослабел и взял такси обратно в служебную квартиру посольства и ванну.

Стажер сказал ему, что звонили из его офиса в Саудовской Аравии, и что он должен перезвонить. Молодой человек установил для него безопасную связь, потому что Дуэйн Литтелбаум был искусен в демонстрации технологической некомпетентности, когда того требовала ситуация. Он прислушался к далекому, жестяному, обеспокоенному голосу.

Мэри-Эллен набросилась на него, спрашивая о его домашних делах, и он задался вопросом, скучает ли она по нему.

"Здесь было адски жарко, Дуэйн, 110 с плюсом по Фаренгейту, и система охлаждения здесь снова дала сбой, это ужасно. Один из парней из визового отдела вышел в субботу на парковку и разбил яйцо о брусчатку, чтобы посмотреть, сможет ли он его поджарить. Он не мог, яйцо обезвоживалось. Серьезно..."

Он увидел, как вошла Кэти Паркер. У нее была подпрыгивающая походка. Она остановилась перед дверью Маркхэма и нацарапала что-то на бумаге, приклеенной к двери. Она смело написала: "ПЯТЫЙ ДЕНЬ".

"Что я подумал, ты должен знать, Дуэйн, у нас был краткий брифинг от людей из Агентства, в срочном порядке. Был настоящий скандал из-за того, что меня приняли вместо тебя. Меня допустили к брифингу из Центрального разведывательного управления, черт возьми? Посол, главы секций и я. Они такие серьезно напыщенные люди. В любом случае..."

Она села рядом с ним и положила закрытый конверт на стол.

"Ты все еще там, Дуэйн? Послушайте, парень сказал, что люди из саудовской разведки признались ему, что "посторонние наемники", вы понимаете, что я имею в виду, прибыли во время последнего Ха ]] со всеми паломниками и все еще находятся на месте внутри Волшебного королевства. Также армия призналась во всем и сказала, что четыре, поверьте мне, четыре 81-мм миномета были украдены с одной из их баз на севере. Как вы можете защититься от такого сценария? Самосвал подъезжает к разделительной полосе сразу за пределами нашего крупного анклава, брезент откинут, разлетаются патроны, и Агентство говорит, что в них могут быть химикаты... и Агентство узнало имя твоего приятеля, Дуэйн, "Э" для Анвила, сейчас в отъезде, но возвращается... Коммерческому атташе, которого вы знаете, этому долговязому идиоту, нужно было объяснить, почему так важен один человек, почему они будут ждать возвращения одного человека перед запуском. Казалось, он думал, что качественные люди, такие как Anvil, сходят с производственной линии, как если бы они были продуктами General Motors. Он был исправлен. Когда Анвил вернется, придет время отправляться в убежища, вот что говорят люди из Агентства. Здесь настоящий страх, эти ступки и название Anvil. От этого, вроде как, становится холодно..."

Рядом с ним Кэти Паркер вытащила из конверта две фотографии. Он увидел молодого человека с автоматом Калашникова в руках на блокпосту Стражей исламской революции, и снимок убрали. На второй фотографии был изображен пожилой мужчина в военной форме, стоящий спиной к воде и заросшим тростником берегам. Она снова полезла в конверт.

"Я вернулся с того брифинга и, скажу вам, был довольно напуган. Ну, вот и все. Я встречу тебя в среду вечером после рейса, о, прости, как дела? Нигде? Я приготовлю тебе ужин в среду вечером. Тебе было бы лучше остаться здесь? Кто-то стоит у двери.

"Пока".

Он положил трубку. По лицу Кэти Паркер медленно расплылась улыбка. Она достала увеличенную фотографию из конверта. Он сразу узнал работу компьютерного усовершенствования, процесс старения, располнение лица, утолщение шеи, больше морщин у глаз, более короткие волосы с обесцвеченными, седеющими, более тонкими губами. Она взяла ручку со стола и написала большими заглавными буквами место рождения, Тегеран, дату рождения, 28.7.1962, имя, только проклятое имя, Вахид Хоссейн. Он посмотрел на нее, потом на нее и в блеск ее глаз. Он поцеловал ее в губы, крепко поцеловал.

То, что они заметили бы, все остальные в рабочей зоне, Кэти Паркер поцеловала его в ответ, губы в губы.

Фентон собирал свое пальто, "говоря, что ему нужно встретить поезд, но он сделал паузу, достаточную для того, чтобы вызвать аплодисменты и потребовать срочно отправить копию Джеффу Маркхэму.

Дуэйн Литтелбаум уставился на лицо незнакомца, которое стало знакомым, и все еще мог чувствовать вкус порочного, ощупывающего языка Кэти Паркер.

"Почему он не идет?" Сэм Карстерс взвыл.

Его мать, отвлекшаяся и пытавшаяся наложить макияж для предстоящего дня в адвокатской конторе, сказала ему, чтобы он не забивал себе голову подобными вещами.

"Он мой лучший друг. Почему он не приходит в школу?" ребенок заревел.

Его отец, сердито пытаясь сложить бумаги, над которыми он работал накануне вечером, сказал ему, что это не его дело.

"Если он не болен, почему он не приходит в школу?" В истерике, маленькая

Сэм начал вырывать страницы из книги, которую они купили ему всего неделю назад, и топтать на них.

Если бы Эмма не поймала его за руку, Барри ударил бы своего сына. Ссора продолжалась с тех пор, как ребенок проснулся и почувствовал напряжение. Никому из них не было удобно отвозить Сэма в Хейлсворт в школу. Эмма, судебный исполнитель, в тот день была в суде со старшим партнером, а у Барри была ежегодная конференция по продажам. Это был тот день, когда они могли положиться на помощь Мерил Перри: она всегда была готова с улыбкой изменить расписание совместного школьного забега. Сэм и Стивен всегда были близкими друзьями, подходившими друг другу. Барри схватил ребенка за воротник школьной куртки, и фрог повел его к машине. Эмма сказала, что ее работа так же важна, как и его; из-за ссоры она опоздает на встречу со своим старшим партнером, а он чертовски опоздает на конференцию. Он посадил Сэма на заднее сиденье своей Ауди, затем побежал обратно к дому, потому что забыл, черт возьми, свой портфель.

Эмма накидывала пальто в прихожей.

"Мы поступили правильно, не так ли?"

"Что, черт возьми, ты имеешь в виду?"

"С Фрэнком и Мэрил". До этого момента, на протяжении всех выходных, ни один из них не говорил об этом, как будто это была запретная территория.

"Они, должно быть, так изолированы, без друзей".

"Это их вина, не моя".

"Ты не думаешь, что мы должны сделать какой-то жест?"

"Как она меня назвала? Второсортная крыса? Какой жест я должен сделать в ответ на это?"

"Я полагаю, ты прав". Она коснулась своих волос перед зеркалом.

"Конечно, я прав".

"Пожалуйста, скажи Сэму в машине, почему они больше не наши друзья. Он не понимает, понятия не имеет, почему он потерял своего лучшего друга. Пожалуйста, сделай это, Барри ".

"Подожди, через неделю после того, как они уйдут, мы забудем, что они когда-либо были здесь".

Он включил сигнализацию, она заперла дом, и они побежали к своим машинам, чтобы жить своей насыщенной жизнью.

Десятью минутами ранее Джефф Маркхэм вышел на парковку за городским полицейским участком. Время прибытия им сообщили в кризисном центре, и другие потянулись за ним, чтобы постоять под легким дождем и подождать.

Помимо Маркхэма, поглядывавшего на свои наручные часы, были суперинтендант в форме и инспектор из Отделения, детективы и люди, обслуживавшие радиоприемники и компьютеры; подальше, в углу ар-парка, находились военные из Сил специального назначения, которым было отказано в участии, но разрешен статус резервных. Они все вышли под дождь, чтобы увидеть прибытие шотландского следопыта. Местная униформа могла бы подумать, что они были хорошо экипированы для обыска в своем собственном районе, чувствовали это. Тх.~ детективы из Лондона и Филиала подумали бы, что они обученные специалисты по наблюдению, обладают необходимым опытом, военные подумали бы, что они владеют территорией "выслеживания", имели право раскрыть проблему. Им всем было интересно увидеть, как человека вытащили с севера к Пяти, как человеку дали работу, которая должна была принадлежать им. Джефф Маркхэм почувствовал вокруг себя атмосферу едкого любопытства, граничащего со злобой.

Машина, большая, черная и гладкая, управляемая шофером, въехала на парковку и резко затормозила. Все взгляды были прикованы к ней.

Гарри Фентон с озорством в глазах оттолкнулся от переднего пассажирского сиденья. Он весело поприветствовал наблюдателей. Это было его шоу, и это имело для него значение. Он поймал взгляд Маркхэма, и тот едва заметно подмигнул, затем открыл заднюю дверь.

Собаки пришли первыми. Это были приземистые, снующие существа, которых держали на поводках из бечевки для тюков корма ярко-оранжевого цвета. Они тявкали.

Он последовал за ними, выбрался из машины.

Маркхэм ожидал увидеть старика, румяного и обветренного, человека, на лице которого читались сельские знания, а в глазах - жизненный опыт.

Он был маленьким. Он выглядел едва старше подросткового возраста. Его лицо было бледным, а щеки и подбородок покрывала легкая щетина. Его телосложение было хрупким, казалось, что его может сдуть ветром. Более того, он был грязным.

Собравшаяся аудитория смотрела на него с удивлением.

С десяти шагов Маркхэм почувствовал запах сырой грязи, исходящий от его одежды. На нем были ботинки, брюки цвета хаки и твидовый пиджак, все измазано грязью; Маркхэм подумал, что пиджак был старьем более крупного мужчины. На нем не было пуговиц, и оно туго стягивалось на узкой талии тем же шпагатом. Мужчина стоял рядом с Фентоном и сердито смотрел на них.

Позади Маркхэма раздался смешок.

Старик, подумал Маркхэм, просто взъерошил бы перья, но у этого бледного, чумазого, вонючего юноши были раздвоенные носы. Собаки, рвущиеся с поводков, кашляющие, увидели полицейского эльзасского Бога, и маленькие мерзкие ублюдки, вероятно, попытались бы сбежать, если бы были на свободе, но молодой человек почти неслышно зарычал на них, и они уселись у его ботинок, оскалив зубы. Он не прекратил смеяться, но уставился на них в ответ. Джефф Маркхэм подумал, что это были самые пугающие глаза, которые он когда-либо видел.

С заднего сиденья автомобиля шофер доставал листы газеты и отряхивал с них грязь.

Фентон шагнул к Маркхэму. Он сказал громким голосом, как будто хотел быть уверенным, что его вообще услышат: "Какая вонь. Окно было открыто до упора, я думал, меня вырвет. Как будто тебя заперли в погребе с хорошо подвешенной уткой. Я хотел бы познакомить тебя с Энди Чалмерсом, Джефф. Это ваша работа - следить за тем, чтобы он шел туда, куда хочет, получал то, что хочет. Я вижу, что его появление вызывает веселье. Я хочу видеть, как это веселье стирается с их лиц и проникает глубоко в их задницы. Понял меня? Ты не потерпишь препятствий со стороны любого ублюдка в чистой рубашке, или я сверну его чертову шею и твою. Мне пора возвращаться к обеду . Держись с наветренной стороны от него. Удачи и удачной охоты".

Фентон ушел, даже не оглянувшись. Машина выехала с парковки.

Театр закончился, полицейские в форме, детективы и военные толпой вернулись в полицейский участок. Джефф Маркхэм думал, что если молодой человек потерпит неудачу, то Фентону придется сломать шею. Когда машина исчезла на дороге, он понял, что со следопытом и его собаками не было брошено никакой сумки.

"Черт, твоя сумка все еще в машине".

"У меня нет сумки".

"Чистая одежда и так далее".

"У меня нет сумки".

Маркхэм громко рассмеялся. Кому нужны были чистые носки, кто хотел свежее нижнее белье, кому нужно было постирать?

"Хочешь чего-нибудь поесть?"

"Нет".

"Ты чего-нибудь хочешь?"

"Нет".

"Чем бы ты хотел заняться?"

"Доберись туда".

Когда-то в служении мистера Хакетта были амбиции, но они давно прошли. Теперь он существовал в этом прибрежном приходе, полагая, что его паства и община ниже его талантов, на диете из безбожных свадеб, поспешных похорон и постоянного беспокойства о поддержании структуры его церкви. Его приветственная улыбка, его предложенная дружба были притворством. Он был одинок, ему было лучше; его жена жила в отъезде, и вымысел, объясняющий ее отсутствие, включал в себя ее необходимость ухаживать за пожилой, прикованной к постели матерью, но она бросила его. Он прожил свою жизнь в деревне, не подпускал неприятности к своему порогу, а епископа - к своей спине и ждал выхода на пенсию, благословенного освобождения. Амбиции преподобного Аластера Хакетта, в то время городского викария, быстро продвигавшегося по службе, закончились двадцать семь лет назад в горах северного Уэльса, когда он вместе с добровольными помощниками забрал группу обездоленных детей из их манчестерских многоэтажек в кемпинг для отдыха. Это была та экспедиция, которую благословили епископы, та поездка, которая была полезна для продвижения..." И одиннадцатилетний мальчик погиб при падении. Это было так давно, но в досье, которое переходило от епископа к епископу каждый раз, когда он подавал заявку на последующее повышение, не было прощения. В деле содержалась приглушенная критика, неуказанная, но на которую намекали, показаний полиции в ходе последующего расследования: почему ребенок был один, почему за ребенком не было лучшего присмотра?

Его карьера так и не восстановилась, и горечь осталась до сих пор. Иногда его целью были епископы, которые, казалось, не понимали проблем, связанных с присмотром за восемнадцатью хулиганствующими подростками, но особенно полиция. Эта горечь граничила с отвращением. Когда он должен был объяснять обстоятельства аварии своему епископу и утешать убитых горем родителей, его заключили в пустую комнату для допросов в полицейском участке в Конвее, с ним обращались как с преступником, его безжалостно допрашивали люди, которые, казалось, были полны решимости найти несоответствия в его показаниях. Карьера закончилась, амбиции рухнули, он переехал из Манчестера в средний Девон, а затем получил этот приход в Саффолке. Это была загубленная жизнь, не по его вине, и пустая.

Они были в деревне. Если Джефф Маркхэм говорил, он получал неохотный ответ. Если он не говорил, наступала тишина.

Хотел ли он подняться на церковную башню, использовать ее как наблюдательный пункт? Ворчание, покачивание головой. Хотел ли он взглянуть на дом? И снова аналогичный ответ.

Пока он вел машину, Чалмерс разложил на коленях карту, на которой красной чернильной линией был отмечен след, найденный полицейскими собаками, и берег реки, где они его потеряли. Возле ботинок Чалмерса собаки шумно грызли коврик на полу автомобиля. Маркхэм был чертовски уверен, что один из них, а может, и оба, описались во время путешествия.

Запах разнесся по машине. Он остановился недалеко от зала, вниз по дороге от грин. Лоб Чалмерса был сосредоточенно нахмурен, когда он изучал детали карты.

Молодая женщина с путеводителем сидела на скамейке спиной к ним. Пожилая женщина выходила из магазина с хозяйственной сумкой на колесиках. Он проигнорировал неспешную жизнь деревни вокруг него и занялся установкой новых батареек во второе радио, затем проверил передачу между двумя... Черт, стресс накрыл Маркхэма. Не звонил Вики, и он не знал, какие условия найма ему предложили. Не разговаривал с Биллом Дэвисом, не знал, были ли они все еще на ногах или лежали на полу. Не запомнил картинку. Чалмерс осторожно вышел из машины, забрав с собой немного запаха, но недостаточно. Коврик был изжеван и растекся лужицей, а он, казалось, этого не замечал. Маркхэм достал фотографию из своего портфеля, запер за собой дверь.

"Прости за это, прости, что я не отдал это тебе раньше, ты должен был получить это раньше".

Он не знал, почему он должен быть напуган и униженно извиняться перед этим вонючим ребенком. Он передал фотографию. Это был первый раз, когда он увидел в глазах Чалмерса что-то, кроме враждебности. Однажды, когда он учился в колледже, он был на боксерском поединке за титул чемпиона в среднем весе. Он вспомнил, как впервые увидел мужчин, когда они вышли на ринг под шумиху, доносившуюся из громкоговорителей, и предполагалось, что это будет поединок в обиде. В их глазах не было ненависти, только уважение, и драка началась. Каждый делал все, что в его силах, чтобы прижать другого к холсту. Схватка была жестокой и беспощадной, и он ненавидел это.

Он забрал фотографию, и они ушли, следуя по следам карты.

Чалмерс оторвал кусок хлопчатобумажной нити от колючей проволоки, натянутой на садовом заборе, и сказал, что мужчина был одет в камуфляжную тунику.

Там, где тропинка сужалась, Чалмерс остановился, наклонился и изучил землю рядом с грязью на тропинке. Наполовину скрытый примятой крапивой, едва виднелся отпечаток ботинка. Чалмерс сказал, что у мужчины был одиннадцатый размер, и небрежно добавил, что он был ранен, инвалид.

Они были на берегу реки. Чалмерс отцепил бечевку от горла собак, но при этом тихо ворковал с ними. Они оставались у его ног.

Впереди были болота. Серое облако низко нависло над зарослями тростника. Дождь хлестал им в лица. Чалмерс указал направо коротким презрительным движением руки, и Маркхэм увидел движение полицейских в кустах вдали, на возвышенности. Болота простирались впереди до линии тумана и далеких, тусклых очертаний деревьев. За стеной был слышен медленный рокот волн о гальку.

"Проваливай", - прорычал Чалмерс.

"Когда я тебя увижу?"

"Когда-нибудь, когда я буду готов. Уходи".

Джефф Маркхэм пошел обратно по тропинке вдоль реки. Он обернулся один раз, огляделся, и дорожка позади него была пуста.

Билл Дэвис спустил воду в туалете на первом этаже и вернулся в холл. Ему ничего не оставалось, как пить кофе и размышлять о катастрофе предыдущего вечера, которой он занимался все утро. Перри выглядел как замерзшая смерть, когда Дэвис первым делом пришел сменить Блейка и теперь мерил шагами гостиную. Мерил была на кухне, тихо, и она выходила только один раз, чтобы повесить свое выстиранное платье на веревку. Пэйджит был с ней, осматривая нижнюю ограду все время, пока она прикрепляла ее и остальную одежду из автомата. Он услышал внезапный грохот из кухни и понял, что с онемевшим разумом и неуклюжими пальцами она уронила тарелку, разбила ее. Он выглянул в окно, сквозь новые сетчатые занавески. Стекло запотело от дождя, но он разглядел высокий, жилистый мужской клерикальный воротник. Он отодвинул занавеску, чтобы лучше видеть. Имя мистера Хакетта не было вычеркнуто из списка звонком кухонного телефона.

Это был рефлекс, не продуманный до конца.

Он связался по рации с хижиной, сказал, что будет снаружи, перед домом.

Он вышел под мелкий дождь. Он побежал через лужайку, мимо нового дерева и нового столба, к священнику.

"Извините меня".

Мужчина остановился на полушаге, обернулся, ветер развевал его седеющие волосы.

"Простите, вы мистер Хакетт?"

"Он - это я". Писклявый голос и тонкая приветственная улыбка.

"Пожалуйста, у вас есть минутка?"

"Мгновение для чего?"

"Я с Фрэнком и Мэрил Перри".

Настороженность омрачила его лицо.

"Что означает, что ты полицейский, что означает, что ты вооруженный полицейский. Зачем тебе понадобилась минута моего времени?"

Почему? Потому что Фрэнку Перри прошлой ночью сказали о его ответственности за гибель вагона с иранскими военными учеными. Потому что он выпил две бутылки вина и его дважды тошнило. Потому что они с Мерил были дома одни и нуждались в друге.

"Я просто подумал, если бы у тебя было время, это было бы тяжело для них. Визит друга мог бы помочь ".

Священник сделал шаг вперед.

"У меня назначены встречи. Люди ожидают меня ".

Билл Дэвис поймал его за руку.

"Что им нужно, пожалуйста, так это чтобы кто-нибудь проявил к ним немного милосердия".

"Будь так добр, убери от меня свою руку. Возможно, в другой раз..."

Рука Дэвиса была сброшена, и священник ускорил шаг.

"Вы лидер в этом сообществе, мистер Хакетт".

"Я сомневаюсь в этом, но у меня есть заполненный дневник встреч".

"Ваш пример важен. Пожалуйста, подойди и позвони в колокольчик, подойди, улыбнись и заведи какую-нибудь светскую беседу. А еще лучше, пройди по этому пути с Мерил Перри, с Фрэнком мы защитим тебя. Покажите всем здесь, что у них есть ваша поддержка ".

"Возможно, в другой раз. Но я не могу обещать ".

"Ты им нужен".

"Есть много людей, которые нуждаются во мне. Я не знаю вашего имени, и мне это не нужно, но мы не просили, чтобы ваше оружие было доставлено в наше сообщество. Мы не просили подвергать опасности наших детей и наших женщин. Мы не участвуем в какой бы то ни было ссоре, в которой замешан Фрэнк Пейри. Мы ничего ему не должны. Он должен уйти, чем он нам обязан, так это своим уходом отсюда. У меня более широкая ответственность перед большинством. Я не оправдываю остракизм этой семьи, но я не могу осуждать это. Но мы - богобоязненное и законопослушное сообщество, и я сомневаюсь, что соблюдение Божьего учения и правил общества привело Перри к его нынешней ситуации. В ваших поисках друга для Перри, я предлагаю вам поискать его в другом месте ".

"Спасибо вам, мистер Хакетт, за вашу христианскую доброту".

"Добрый день".

Билл Дэвис медленно шел обратно к дому.

Итальянский владелец ресторана из Неаполя окинул взглядом многослойный желудок немца и со спокойной осмотрительностью пробормотал Фентону: "Полное меню, мистер Фентон, не фирменный обед из двух блюд?"

Их усадили на свои места, и немец немедленно сделал решительный заказ, как будто собирался накормить себя до конца недели. Гость Фентона был из BfV, прикрепленный к посольству, опытный специалист по борьбе с терроризмом и в некотором роде друг. По своей привычке Фентон определил повестку дня. Он признался, что был в замешательстве и искал просветления. Министерство иностранных дел проповедовало умиротворение Ирана, израильтяне требовали, чтобы их били молотками, исламское движение утверждало, что существует вдохновленная Америкой необоснованная враждебность по отношению к мусульманскому миру. Где же правда?

Немец разговаривал и ел, пил и курил.

"Итак, у вас на вашей территории разбросаны их экскременты, иначе в вашем офисе были бы сэндвичи и "Перье". Вы хотите знать, насколько серьезно отнестись к этой угрозе. Мое правительство, как вам хорошо известно, потому что вы обнародовали свою критику, заняло примирительную позицию по отношению к Ирану, реструктурировало долги, выдало визы, настаивало на укреплении торговых связей и по-прежнему предоставляло иранским убийцам площадку для достижения своих целей. Это ничего нам не дало, так что у нас есть значительный опыт в их тактике. Это то, что я должен рассказать о нашем опыте их тактики убийства?"

За тарелкой с антипастой с горкой последовала широкая миска пасты с грибами. Немец оставил свою сигарету горящей. От дыма у Фентона защипало в глазах.

"Они стремятся быть рядом, убивать с близкого расстояния. Но начало... начало положено с самого верха в Тегеране, с вершины правления и с разрешения на выделение финансирования в твердой валюте и поставку оружия через дипломатические каналы. Назначен человек, которому доверяют, и его поддержат местные сторонники, но он берет на себя ответственность за успех или неудачу. У него не будет точки соприкосновения со своим посольством, существует кредо отрицания. Ему не помогут дипломаты или офицеры разведки. Наш опыт показывает, что человека, которому доверяют, труднее всего поймать или убить. В наших тюремных камерах сидят сочувствующие, которые ведут разведку и водят машины. Это великий триумф - захватить или устранить доверенного человека, если вы сможете это сделать, примите мои самые искренние поздравления ".

Когда принесли стейк, немец взял большую часть овощей, большую часть картофеля и закурил еще одну сигарету.

"Какой он из себя, человек, которому доверяют? Я говорю вам, очень откровенно, он такой же, как люди в нашей Rote Armee Faktion, такой же, как люди в ваших ирландских группах. Чем меньше вы знаете о нем, тем более впечатляющим вы будете его считать. Наше невежество поднимает его репутацию. Он предан, фанатичен, он искусен, он подготовлен к мученичеству, он неуловим - вот о чем говорит нам невежество ".

Немец выбрал мороженое с фисташковым вкусом и попросил официанта принести двойную порцию.

"Но я видел их, я допрашивал их. Я был с ними в камерах и вежливо объяснил, что разглагольствования их правительства и орущие толпы у здания нашей миссии в Тегеране не повлияют на продолжительность тюремного заключения. Я разговаривал с теми мужчинами из Бундесгреншутца, которые вытаскивали их из машин под дулом пистолета, распластывали их на дороге, смеялись над тем, что им отстреливали яйца. Значит, человек, которому доверяют, такой же, как вы или я. Вы знаете, в Фустенфельдбрюке, на авиабазе, во время Олимпийских игр, мы убили пятерых из Палестинцы Черного сентября, и трое сдались. Хотели ли они тогда умереть, отправиться в Райский сад? Они, черт возьми! Они опустились на колени и взывали о пощаде. Когда итальянцы, наши уважаемые друзья, в конце концов захватывают капо мафии, он остается тем же самым. Он был убийцей большого масштаба, возможно, убил сотню человек и отправил их трупы в Палермский залив, или в чаны с кислотой, или на бетонные строительные столбы, но когда его арестовывают, когда он сталкивается с оружием, он пачкает штаны. Они очень человечны, непобедимы, когда свободны, жалки, когда захвачены. Вы не должны бояться человека, которому доверяете ".

Принесли кофе эспрессо и маленькие шоколадки. Немец ~ очистил их и затушил сигарету о блюдце.

"Возможно, когда они покидают свою страну, когда слова муллы все еще свежи, они верят, что являются мечом ислама, солдатом веры. Мой опыт, они забывают... Так что вскоре они становятся такими же, как все остальные убийцы. Они, я полагаю, зависимы от волнения, адреналин - их наркотик. Я сказал вам, что они хотели быть ближе, чтобы увидеть страх в глазах своей жертвы, поэтому они попытаются использовать нож, чтобы перерезать горло, или пистолет с расстояния метра. Это неуравновешенные люди, и они не получат такого же возбуждения от бомбы или ракетного обстрела. Бомба и ракета - это последний вариант, но они не обеспечат такого же волнения. Если вы возьмете этого доверенного человека, зайдите в его камеру, попробуйте поговорить с ним. Тогда, я верю, вы будете искренне разочарованы тем, что обнаружите ".

Когда вино было допито, они выпили бренди. Фентону принесли коробку из-под сигар для него.

"Он будет одиноким человеком. Он будет искать восхищения сочувствующих, но не будет делиться с ними. У него будет паранойя изолированного. Он тошнотворно сентиментален. Превыше всего он будет искать похвалы, он всегда будет хотеть этой похвалы... Я думаю, также, что он хочет тело рабыни, а не равной, потому что это напугало бы его. Что в нем самое опасное, его терроризирует мысль о неудаче, он хочет вернуться домой, конечно, он хочет, но ради похвалы и преклонения. Я думаю, для психолога он довольно скучная, жалкая фигура. Дай мне знать, что ты найдешь ".

Они вышли из-за стола, натянули пальто.

На тротуаре немец схватил Фентона за руку и что-то прошептал ему на ухо сквозь облако сигарного дыма.

"Но послушай меня. Али Феллахиан, который контролирует доверенных людей, который санкционирует их поездки, был приглашен моим начальством посетить нас. Для некоторых из нас это был позорный день в истории нашей Службы - принимать у себя преступника, и наши губы кровоточили, потому что мы так сильно кусали их, чтобы сохранить самообладание. Он воспользовался нашим гостеприимством и угрожал нам. У нас не осталось места для непонимания экономических и дипломатических последствий обнародования деятельности его убийц на нашей территории. Если вы уничтожите или захватите этот кусок экскрементов, который вас сейчас беспокоит, вам следует очень тщательно обдумать последствия триумфальных заявлений... Замечательное блюдо, мы должны делать это чаще ".

Фентон взял такси обратно в Темз-Хаус.

Кокс внимательно изучал таблицу отпусков, но отложил ее.

Да, сказал ему Фентон, обед предоставил ценнейшую возможность задать вопросы выдающемуся немецкому офицеру по борьбе с терроризмом. Он получил хорошее представление о разуме их врага. Но насколько далеко они продвинулись вперед? Фентон уставился в потолок и не нашел там облегчения.

"Что меня беспокоит, в какую бы сторону мы ни прыгнули, это будет неправильный путь".

"Я услышал тебя, Гарри, если мои уши меня не обманули, возьми на себя ответственность ..."

В ближайшей точке птица была в ста метрах от его укрытия, в самой дальней - в двухстах метрах. Это был охотник, и он разделил на четверть участок воды и заросли тростника между ними. Вид этого заставил его забыть о боли в бедре. Благодаря его заботе птица могла летать, могла охотиться... Много раз, в Хаур-эль-Хавизе и у полуострова Фо, он наблюдал за этими птицами, летающими над головой. Когда они летали, охотились, у них не было чувства опасности, он знал, что ни один враг не приблизится к нему. Боль в его бедре уменьшалась, и он думал, что к следующему утру он восстановит свою подвижность и будет достаточно силен, чтобы вернуться к своей цели.

Птица летела длинными, медленными линиями, все еще инвалидная, но достаточно способная, скользила, золотисто-коричневая ее шея наклонилась, чтобы изучить землю внизу, и она спикировала. Внезапно широкие крылья были поджаты, и птица упала. Когда она всплыла, сильно хлопая крыльями для увеличения высоты, он увидел дергающиеся ноги жертвы, зажатые в когтистой хватке. Птица, дикое существо, вернулась к нему и села на траву перед его укрытием. Он видел последние извивающиеся движения лягушки, когда изогнутый клюв вонзился в нее. Птица разрывала тушку лягушки, пока не остались одни ошметки.

В жизни Фариды Ясмин никто никогда не говорил ей, что она импортавт.

Она сидела на скамейке со своим путеводителем по деревне и окрестностям вокруг нее, читала его и перечитывала, затем перечитала еще раз, так что слова заплясали на страницах и больше не имели смысла.

Никто никогда не говорил ей, что ее ценят.

Со скамейки она вышла на пляж и посмотрела на море. Она была одна на песке и гальке и видела далекие лодки, которые тянулись вдоль линии горизонта. На следующий день, или послезавтра, на следующую ночь или еще через ночь после этого, намного дальше по побережью, танкер отклонялся в сторону берега, и от него отходила маленькая лодка, которая забирала его. Она осталась бы позади, брошенная.

Она прошла через деревню до церкви, затем повернулась и пошла обратно по своим следам, пройдя мимо паба, холла и магазина, где она купила открытки, которые никогда не будут отправлены, и булочку с салатом, и зелень. Она стояла на дальней стороне лужайки, открыла путеводитель и огляделась вокруг.

Она видела, как машины подъезжали и отъезжали от дома. Она увидела детектива у двери и вооруженных полицейских, огромных мужчин в оттопыренных жилетах. Она наблюдала за ходом их дня. Ранее детектив выбежал из дома и поговорил со священником. Она не могла слышать, что было сказано, но язык тела выражал неприятие. Она заметила камеру над дверью в доме, и когда день потемнел, ей показалось, что она увидела красный мигающий огонек датчика... Она хотела, чтобы его тело было под ней, в позе, которую она видела в телевизионных фильмах. Она хотела скакать на нем верхом, доминировать над ним и слышать, как он кричит, что она важна, ее ценят, она необходима и критична, чего никто никогда не делал. Прежде чем он пересел с пляжа в маленькую лодку и вышел в море, чтобы подняться на борт танкера, она хотела сохранить память об этом. Что случилось бы с ней тогда, впоследствии?

Никто никогда не говорил ей, что она любима.

Не ее отец, ублюдок, и не ее мать, сука. Не дети в школе, или в колледже, или в любое время после. Любовь была черной дырой, без дна, без света, в ее жизни. Со скамейки она видела, как жители деревни приходят пешком, на велосипедах и в машинах, когда день клонился к закату, в зал. Обычные люди, и они, казалось, не замечали ее, сидящую на скамейке с раскрытым путеводителем, обычные люди, которые игнорировали ее. Она встала, потянулась, вытерла дождевую воду со лба и стряхнула ее с плеч. В пабе зажглись огни, первые машины заскребли по гравию, и раздался первый смех. Она задавалась вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем обычные люди, собирающиеся в пабе и холле, узнают ее имя и ее значимость.

Она ушла из дома. Ей показалось, что она видела, как его тень промелькнула за окном, и она решила, что будет там, чтобы засвидетельствовать это, когда будет выпущена ракета. Она медленно плыла по дороге к боковой дорожке возле церкви, где была припаркована ее машина.

"Я сказал все, что хотел сказать о ней, и это слишком много. Она больше никогда сюда не вернется. Если бы она появилась в дверях, я бы тоже захлопнул ее у нее перед носом, я бы ... "

Кэти Паркер наблюдала за ним. Она прислонилась к кухонной двери, когда Билл Джонс вышел в узкий коридор за своим пальто и сумкой машиниста. Он был крупным мужчиной с лишним весом в два стоуна, и она подумала, что это из-за кровяного давления покраснело его лицо, когда он говорил о своей дочери. Последнее, что он сделал, прежде чем сердито взглянуть на нее и выскочить за дверь, было повязать футбольный шарф вокруг шеи. Он вышел, чтобы сесть за руль поезда из Дерби в Ньюкасл и обратно. Собственные родители Кэти Паркер хотели, чтобы она была красивой и женственной девушкой, и она упорно боролась с этим; Билл Джонс хотел бы, чтобы его дочь была мальчиком, выступала с ним на домашних матчах, сидела рядом с ним в клубе для рабочих, следовала за ним в поездах.

"Что она сделала со своей жизнью? Она облажалась, и теперь она обманывает нас ".

Энни Джонс была маленькой женщиной, угрюмо худой лицом и телом, с преждевременно седеющими волосами. Она не произнесла ни слова, пока ее муж ругал их дочь, и Кэти не думала, что она заговорила бы, когда детективы пришли в дом, чтобы обыскать несколько личных вещей, которые Глэдис Ева Джонс оставила там до того, как были прерваны связи. Кэти заварила чай, пока мать сидела за кухонным столом. Ей не составило труда нарисовать женщину: это был навык, который сопутствовал ее работе.

"Мы пытались любить ее, но, видит Бог, это было нелегко. Она ни в чем не нуждалась, у нас нет денег, но мы дали ей то, что могли. Это ее не удовлетворило. Видите ли, мисс Паркер, мы никогда не были достаточно хороши для нее, как и никто другой здесь. Она поступила в университет Билл не признает этого, но он был горд. Она была единственным ребенком на улице, который поступил в университет. Я думал, что если у нее здесь нет друзей, она найдет их там. Возможно, люди, которых она там встретила, тоже были недостаточно хороши. Несколько раз, когда она возвращалась, в первый год отсутствия, я мог видеть, как ей было одиноко. Здесь не так уж много всего, но тебе не обязательно быть одиноким, если ты не будешь вляпываться. Глэдис бы так не поступила, и в университете тоже. Я думаю, она всегда стремилась к большему контролю над людьми, но было так очевидно, что они не хотели ее знать. Нехорошо говорить это о своей дочери, но она заносчивая сука. Билл не может поговорить с ней, но для меня это то же самое. Я пытался, но она даже не приблизилась к половине пути, чтобы встретиться со мной. Затем она ушла в ту религиозную фигню. Она вернулась однажды после того, как присоединилась к ним. Не поймите меня неправильно, я ничего не имею против того, чтобы у иностранцев была своя религия, но для нее это было неправильно. Она вернулась в своей мантии, ее лицо было наполовину закрыто, и кто-то из детей на улице надул ее. С тех пор она не возвращалась. Ты знаешь, где она сейчас? Ты знаешь, что она делает? У нее сейчас настоящие неприятности, не так ли? Иначе тебя бы здесь не было, и детективы бы не приехали. Она хочет принадлежать чему-то особенному, хочет контроля, хочет, чтобы люди говорили о ней. Ей будет больно? Пожалуйста, мисс Паркер, постарайтесь, чтобы она не пострадала ".

Кэти оставила ее сидеть за кухонным столом, глядя в окно над раковиной на певчих птиц, кружащих вокруг висящего мешка с орехами.

Однажды, на занятиях с немецким антитеррористическим подразделением GSG9, она услышала, как инструктор рявкнул на новобранцев, собирающихся отрабатывать штурмовой заход в здание: "Сначала стреляйте в женщин".

Она выехала с маленькой убогой улочки, направляясь к автостраде и Лондону. Инструктор сказал, что женщины всегда были более опасны, чем мужчины, с большей вероятностью хватались за оружие в последние критические секунды своей жизни, когда не было никакой надежды на выживание.

Она задавалась вопросом, была ли Фарида Ясмин помощью иранцу или обузой.

Кэти подумала о девушке, смущенной и желающей, неуклюже идущей вперед с мужчиной. Фарида Ясмин мечтала о маленьком местечке, где ее освещало солнце, но Кэти не думала, что найдет его. Талант Кэти заключался в том, чтобы мгновенно оценивать людей, которых она исследовала: Фарида Ясмин была неважной, и она написала бы только самый краткий отчет о своем визите; девушка была неудачницей. Но она ничего не могла сделать, чтобы предотвратить причинение ей боли, и ей было очень грустно.

Она знала об одиночестве.

"Если мы не успеем, то виноваты будут все эти несчастные коробки. Но спасибо тебе за мысль. Мы с Луизой всегда интересовались дикой природой ".

Саймон Блэкмор вернулся к своей жене на кухню. Они мыли тарелки, чашки, кружки, блюдца, которые упаковщики завернули в газету. Мужчина у двери сказал, что его зовут Пол, что он входит в приходской совет, что он тот человек, который может уладить любые возникающие у них небольшие трудности, всегда рад расчистить путь для вновь прибывших. Он сказал им, что в тот вечер в холле было собрание Группы дикой природы, с докладом о миграции от смотрителя Королевского общества защиты птиц. Затем он спросил, печатала ли Луиза, и объяснил, как группа потеряла свою машинистку: "Здесь самые эгоистичные люди, которых я когда-либо знал, а я родился в деревне. Худший сорт пришельцев - это люди, которым наплевать на безопасность тех, среди кого они живут ". Саймон Блэкмор видел, как этот мужчина смотрел на запястья своей жены, на рубцы от порезов поперек вен.

"То, что тебе предлагают, Джефф, дорогой, на 63 процента больше, чем ты получаешь сейчас. Это фантастика. Вдобавок ко всему, есть бонусная система inhouse, частное медицинское обслуживание, гарантированное трехзвездочное проживание, когда вы работаете за пределами Лондона, рейсы бизнес-класса в Европу. В конце дня вы будете получать как минимум вдвое больше, чем сейчас. Ваша зарплата на данный момент на самом деле оскорбительна, они не заслуживают таких людей, как вы. Чем скорее ты уйдешь, тем лучше. Немедленно отправляй свое письмо. Напиши это сегодня вечером. Я зашел в турагентство по пути от твоего дома. Они сказали, что Маврикий или Сейшельские острова - это здорово, я говорю о медовом месяце, милая. Как только ты вернешься с этой помойки завтра, послезавтра? давайте пройдемся по какому-нибудь участку. Позвони мне. Люблю тебя".

Джефф Маркхэм услышал, как она посылает воздушные поцелуи в трубку, и прервал разговор. Его разум был слишком отвлечен, чтобы произвести расчет 63-процентного увеличения его существующей зарплаты. Он думал о молодом человеке на краю зарослей тростника и о твердой уверенности в его взгляде, когда он смотрел на болота.

"И он тоже". Фрэнк Перри стоял у телефона на кухне.

"Безвольный ублюдок". Он стоял у телефона и читал удлиняющийся список вычеркнутых имен.

Билл Дэвис пожал плечами.

"Полагаю, мне не следовало этого делать, вычеркни его из своего списка, извини".

"Я не хожу в церковь, мне невыносимо слушать его унылые проповеди".

"Я просто подумал, учитывая обстоятельства, я подумал, что было бы полезно, если бы он оказал поддержку".

Перри повернулся к детективу. Он был сбит с ног, с посеревшим лицом. Рука, лежащая на плече Дэвиса, дрожала, когда он схватился за куртку, крепко прижимая ее к себе.

"Я был не в порядке прошлой ночью?"

"Не мне комментировать".

"Я могу просто взять это. Мерил не может. Она тонет. Еще одна вещь, еще одно, еще немного хаоса, и она пойдет ко дну. Как долго?"

"Я не должен обсуждать тактику или стратегию".

"Билл, пожалуйста".

Детектив думал, что его директор близок к поражению, а это не входило в правила. Он сделал их все: он стоял с "Глоком" на бедре рядом с большими шишками в кабинете министров, иностранными лидерами и ставшими информаторами ИРА, и он никогда не испытывал никакого чувства причастности. Он думал, что все, что он скажет, вернется к Мерил Перри.

"Там что-то происходит, не спрашивай меня, что. Мы усилены, большую часть из которых вы не увидите. В начале было сказано, что наш

Танго не могло продержаться на враждебной территории, из-за нехватки ресурсов, в вашем местоположении больше недели ".

"Какой у нас день?"

"Мы на пятом дне".

Усталая нервная улыбка заиграла на губах Перри. Что за история с Элом Хейгом?"

Дэвис громко рассмеялся, как будто напряжение спало.

"В понедельник, верно? Подходим к концу кровавого понедельника. Это уместно... Генерал армии Соединенных Штатов Аль Хейг находился в Бельгии с визитом НАТО. Поездка такого рода, когда есть колонны лимузинов длиной около полумили. Кошмар безопасности. Конвой, конечно, продвигается по главному маршруту, поисковые группы поработали над этим. Но они пропустили водопропускную трубу. В водосточной трубе была бомба; дело рук левой антиамериканской группировки. Детонация была немного запоздалой, и, в любом случае, она вышла из строя. Бронированная машина не выдержала полной нагрузки, продолжила движение, а сопровождающие. В водосточной трубе было достаточно взрывчатки, чтобы машину Хейга отбросило прямо с дороги и образовался кратер, в котором могла бы жить рыба. Эл Хейг сказал: "Я думаю, что если мы сможем пережить понедельник, то сможем пережить и оставшуюся часть недели". Речь идет о том, чтобы держаться там. Мы почти закончили понедельник, мистер Перри ".

"Я могу подержать ее еще два дня, если ничто другое не сломает ее раньше".

Это был конец дня, и вокруг него царила тишина. Небесная птица танцевала, демонстрируя ему свои восстановленные навыки полета.

Но там была тишина.

Он больше не наблюдал за птицей, больше не получал удовольствия от экстравагантности ее полета. Он наблюдал за гусями и лебедями, утками и кружащимися чайками, и он искал знак, тишина звучала в его ушах.

Они не бросились врассыпную, они не взмахнули крыльями над водой, чтобы в панике взлететь, они не завизжали, как обычно, когда их потревожили. Они вели себя тихо, как будто их предупредили.

Вахид Хоссейн мог видеть позиции полицейских на дальней стороне болота, на возвышенности. Он их нисколько не боялся. Он знал, где они были. Они могли бы подумать, что их все еще не заметили, но он видел каждое движение их тел, когда их ноги, спины, бедра, плечи напряглись, и они пошевелились для облегчения... На канале Жасмин находился иракский снайпер, который использовал винтовку СВД Драгунова калибра 7,62 с эффективной дальностью стрельбы 1300 метров. Его никогда не видели, и он застрелил восемнадцать человек за три недели. Заключенный сказал впоследствии, что осколок миномета ранним утром попал в него, когда он шел на свою огневую позицию на берегу канала. Это была удача, что случайный снаряд убил его. Птицы на канале Жасмин всегда вели себя тихо за несколько часов до выстрела снайпера. Он почувствовал присутствие наблюдателя. Он почувствовал новую атмосферу. Теперь он верил в себя, и у него было только свидетельство спокойствия, которому можно было бросить вызов. Легкая хмурость опасения легла на его лоб. На исходе дня, когда ветер усилился и затрепетал верхушками тростника, он составил свой план войти в воду, подальше от берега, к месту, которое он видел вчера, глубоко в зарослях старого золотого тростника и недалеко от центрального водного канала.

Он не мог видеть наблюдателя, мог только чувствовать новую тишину, которая установилась вокруг него.

Глава пятнадцатая.

Энди Чалмерс сидел на своем наблюдательном пункте, чувствуя, как сырость земли просачивается в заднюю часть брюк, а под согнутыми ногами согревают его собаки, и прислушивался к ночным звукам.

Не было ни луны, ни просвета в дождевых облаках

Он был в густом укрытии: если бы был свет, он не смог бы разглядеть заросли тростника и водные каналы. Возможно, у мужчины был усилитель изображения, прибор ночного видения; он не дал бы ему шанса определить свое местоположение. Чалмерсу не нужно было видеть землю вокруг него. Вместо этого он слушал.

Была тишина, слышался рокот моря на берегу, зов далекой лисицы. Полицейский в двухстах метрах от нас подавил кашель, а другой в четырехстах метрах от нас встал, чтобы помочиться. Он был спокоен, он молчал. Когда лис позвал, его пальцы почувствовали, как встает дыбом шерсть на загривках его собак, и он успокоил их там, где они лежали.

Если бы этот человек был там, Чалмерс знал, что тот услышал бы его.

Ветер, который дул с запада, переменился, что порадовало Чалмерса. Она пронеслась над далекими деревьями и полями и пересекла болотистую местность, шевеля листьями и ветвями, за которыми он сидел. Он мог контролировать зрение и звук, но не запах тела или обоняние. Зрение, звук и обоняние ночью разносятся на большие расстояния по открытой местности, но в высоких горах, где он работал, он считал обоняние худшим из врагов сталкера.

Он оставил ключи от своего фургона, где он жил позади коттеджа старшего смотрителя, у мистера Гэбриела Фентона; несколько монет из его кармана были забыты в поезде; в карманах у него не было ничего металлического. У него была привычка заставлять гостей владельца выбрасывать все, что могло звенеть, греметь, тереться друг о друга, прежде чем он начинал черенковать. Его собаки были такими же тихими, как и он сам. Не было бы ни звука, который услышала бы его жертва, и никакого шума, который потревожил бы птиц в зарослях тростника.

Ветер был таким, как он хотел, и унес бы его запах от мужчины, если бы он был там. Американец, гость своего владельца, однажды принес с собой отвратительно пахнущие кремы на ножке и полагал, что они перебьют человеческий запах, который может учуять олень. Чалмерс заставил его раздеться и окунуться в ручей, чтобы смыть с себя эту гадость; французский гость вывалялся в овечьем помету, и это тоже было бесполезно. Единственной возможностью скрыть запах человека от оленя-мишени было держать ветер в лицо преследователям. Он еще не учуял этого человека, если он был там.

Он сидел, погрузившись в свое терпение, позволяя ночным часам течь своим чередом, и слушал.

Он мог сидеть неподвижно, молча, но он не дремал, не позволял себе приближаться ко сну.

Если бы он задремал, уснул, то он бы не услышал.

В холод, дождь и тишину Чалмерс придумывал игры со своей памятью, чтобы его чувства никогда не теряли бдительности.

Воспоминания о встречах с гостями владельца и клиентами, которые платили за день столько, сколько он заработал за две недели... Гость из Голландии, которому в начале недели в заброшенном карьере не удалось всадить шесть пуль из шести с оптическим прицелом в четырехдюймовую мишень с расстояния в сто метров, он отказался вывести его на чистую воду. Мистер Гэбриэл поддержал его, и гостя отправили плавать по реке в поисках лосося. Гость перед Лондонским сити, в новой одежде и с новой винтовкой, хорошо стреляющий по мишеням в карьере, который был пять часов вел к восьмилетнему оленю с короной из рогов, которого подвели на расстояние восьмидесяти ярдов для выстрела сбоку. Он дал гостю заряженную винтовку, Браунинг. 270 калибр, взведен курок. Он смотрел в телескоп, на зверя, и пуля попала ему в нижнюю часть живота. Оно убежало, раненое. Он сказал гостю, что он "кровавый мясник", и провел полночи и все следующее утро со своими собаками, чтобы найти зверя и положить конец его страданиям.

Чалмерса обнадежила тишина на заросших тростником берегах: должно было быть движение, всплески над территорией гнездования и крики птиц.

Клиент из Германии, который потребовал отстрелить оленя с наибольшим распространением рогов, но этому зверю было всего шесть лет и он находился в расцвете сил для размножения. Клиент прошипел сумму, которую он платил, и то, что ему нужно в качестве трофея. Чалмерс сказал ему, что если он "не проявит уважения к животным", то может вернуться в долину с неиспользованным ружьем. Тогда мужчина смутился, заскулил о деньгах, и его повели вперед, чтобы пристрелить старого зверя в конце его жизни. Они прошли в тридцати ярдах от молодого оленя, направляясь к намеченному зверю, и в конце клиент поблагодарил его за лучшую охоту за все его охотничьи дни. Чалмерс ушел от него, потому что он не признавал ни благодарности, ни похвалы.

Он думал, что тишина была из-за того, что человек был хорошим, был среди птиц в камышах и на воде, и был спокоен.

Гость, запыхавшийся и неприспособленный, оказался в безвыходном положении и вытащил из кармана пачку сигарет. Чалмерс выхватил сигарету изо рта гостя. Он шел по следу десять часов, два из них ползком, преодолевая напор заполненного ручьем оврага. Наконец, когда зверь был в семидесяти ярдах от них, он сказал гостю: "Ты не годишься для стрельбы, ты чертова развалина", - и не отдал ему винтовку.

Воспоминания поддерживали остроту его чувств. Птицы вели себя слишком тихо. Он знал, что этот человек был хорошим и что этот человек был там, на болоте.

Он терпеливо ждал. Он чувствовал уважение, как брат к брату, к человеку там, в воде, такое же уважение, которое он испытывал к крупным зверям, которых он выслеживал.

"Мы продержались до понедельника".

Ему пришлось кормить мальчика и себя. Он разогрел в холодильнике последние мясные пироги и достал из морозилки оставшуюся упаковку мороженого. Он нашел по телевизору научную программу для Стивена, и они поели, не вставая с колен. Он отнес подносы обратно на кухню и поднялся наверх. Она была на кровати, в темноте. Он сел рядом с ней.

"Говорят, у него есть неделя. Он не выдержит больше недели. Она смыкается вокруг него. Мы на пятом дне. Мы должны держаться там ..."

"Где он?" Спросил Фентон.

"Я не знаю". Голос Маркхэма, искаженный шифратором, эхом донесся до него.

"Я знаю только, что он сидит там, в этом чертовом болоте".

"Ты звонила ему, он сел на место?"

"Я бы не осмелился назвать этого нелюбезного маленького попрошайку, я всего лишь подающий и носильщик, я думаю, он задушит меня, если я побеспокою его".

"Разве он не знает о важности постоянного контакта?"

"Он знает это, если ты сказал ему об этом".

"Джефф, он понимает, как много зависит от его спины?"

"Это тоже, я полагаю, ты ему сказал. Я позвоню тебе, когда он соизволит вступить в контакт.

"До свидания, мистер Фентон".

Фентон вздрогнул. Он был один, если не считать компании стажера третьего года, который следил за телефонами. Он всегда дрожал поздно ночью, когда операция приближалась к кульминации, но не от холода, а от нервов. Днем, в окружении помощников, уверенность в себе росла в нем. Но Паркер ушла, американка с ней и старший из стажеров, старый боевой конь из секции Б. Кокс ушел рано, чтобы подготовиться к званому обеду. Это был бы конец для него, если бы мальчик, Чалмерс, потерпел неудачу. Он был бы жертвой, выброшенный на помойку, над которым насмехались, которому указали на дверь досрочного выхода на пенсию.

На другом конце света был другой человек, который бы потел от страха неудачи. Он не знал, на что может быть похож высокий пост в Министерстве информации и безопасности, но, казалось, чувствовал, что этот человек дрожит от того же пота, что струился по его собственной спине. Он говорил о контфтиле, но поздно ночью, размышлял он, ни у кого из них не было и следа контроля. Так было всегда, никогда не отличалось, когда маленькие люди брали на себя ответственность, и власть высоких и могущественных была вырвана из их рук... Он будет спать в Темз-Хаусе в ту ночь, и на следующую, спать там, пока все не закончится... Поскольку он добровольно взял на себя ответственность, карьера Гарри Фентона оказалась в грязных руках Энди Чалмерса.

"Дом там, где мы есть. Дом - это не люди, не вещи. Дом там, где ты, и Стивен, и я. Для нас здесь ничего нет. Ты сказал, что дом - это друзья, но их больше нет, они ушли. Где бы мы ни были вместе, это дом. Я не могу этого вынести, больше нет".

Она лежала к нему спиной. Ее голос был низким и ровным, спокойным. Перри думала, что она уже не может плакать.

Подходил к концу сложный день для офицера разведки. Требование информации, прояснения ситуации из Тегерана привело к тому, что он шел по коридору с цветами на руке и виноградом в руке, один из многих посетителей.

Бригадный генерал в Тебране настоял. Офицер разведки, нервный, настороженный, покинул офис своего посольства в середине дня. Он не видел хвоста, но всегда предполагал, что кто-то следует за ним. Он подъехал к дому коллеги из визового отдела в пригороде западного Лондона, припарковался перед входом, его встретили у двери и пригласили внутрь. Не останавливаясь, он вышел через заднюю дверь, пересек сад за домом к воротам, проследовал по аллее между гаражами и взял машину своего коллеги. Он подъехал к офисы и двор компании по прокату автомобилей на окраине южного Лондона, и спросил о BMW, сданном в аренду Юсуфу Хану. Тень колебания пробежала по лицу молодой женщины, и он вытащил бумажник из кармана. Лежащие на столе сто фунтов двадцатифунтовыми банкнотами осветили тень. Ему поспешно показали фотографию разбитого автомобиля из страхового дела. Ему рассказали о больнице, где лечился раненый мужчина... Знала ли она о пассажире? Полиция не говорила ни об одном... Был уже ранний вечер, когда он добрался до больницы. Проверив место родов / послеродового периода, он направился в отделение неотложной помощи.

Он был еще одним посетителем, одним из многих, кто с тревогой приходил навестить больных, раненых и искалеченных. У него были цветы и виноград, как будто они гарантировали ему вход.

Он медленно прошел по центру палаты, по проходу между кроватями, вглядываясь в лица пациентов.

Он казался потерянным и сбитым с толку, но никто из измученного медицинского персонала не подошел к нему, чтобы помочь.

Перед ним был коридор, указатели пожарной лестницы, а сбоку - тележка с реанимационным оборудованием. Он пошел на риск, потому что этого требовал от него Тегеран. Он двинулся вперед с улыбкой дурака на лице.

Только когда он был рядом с тележкой, он увидел полицейского с автоматом на коленях.

"Я ищу свою сестру и ее ребенка".

Там была дверь со стеклянным окошком в ней. За ней второй полицейский читал журнал, который наполовину скрывал основную часть его огнестрельного оружия. Он увидел кровать и забинтованную голову Юсуфа хана.

"Не здесь, слава Богу, здесь нет детей".

"Это не место для детей?"

Он посмотрел на забинтованную голову, соединительные трубки, открытые глаза. Голова затряслась, трубки дрогнули, глаза моргнули от узнавания.

"Совершенно верно, приятель, это не место для младенцев".

Он увидел слезы, собирающиеся в глазах, и ему показалось, что он заметил там проблеск вины.

"Я должен спросить еще раз".

Он ушел. Он увидел то, что ему нужно было увидеть. Он положил цветы и виноград на стол приходской сестры. Когда он покинул дом своего коллеги в западном Лондоне, он поспешил обратно в центр Лондона, в свой офис в посольстве, держа в голове срочный отчет, который должен был быть отправлен по защищенной кодированной связи в Тегеран.

"Это то, чего ты хочешь, чтобы фургон подъезжал к входной двери? Все эти ублюдки на дороге, наблюдают. Вы хотите доставить им это удовлетворение? Ваши вещи, все, что для вас лично, ваша мебель, ваша одежда, ваши картины, ваша жизнь выставлялись напоказ ради них. Они будут плевать в машину, когда она увозит нас. Это то, чего ты хочешь?"

Его рука была на ее плече, а пальцы массировали кости и мышцы Мэрил. Она ни разу не взглянула на хиВи и ничего не сказала.

Бригадир был осторожным человеком. Если он хотел защитить свою спину, ему всегда было необходимо быть осторожным. Он был той редкостью на службе Министерства информации и безопасности, офицером разведки, который совершил переход от предыдущего режима. Он перешел на другую сторону. Большинство из тех, с кем он работал капитаном на "САВАКЕ", были давно мертвы, повешены, расстреляны, зарезаны за службу шаху. Но за три дня до того, как толпа уличных подонков из южного Тебрана проникла в офисы SAVAK на проспекте Хафеза и разграбила их, он забрал чемодан с документами со своего рабочего места и вступил в контакт со своим врагом. Файлы были его учетными данными. С ними были его воспоминания об именах, местах и лицах. В последующие смутные дни он был для новых людей Ирана маленьким, бесценным кладезем знаний. Имена бывших коллег, местоположения конспиративных квартир и лица информаторов - все это слетело с его языка, когда он покупал себе выживание.

Новый режим, конечно, был невиновен в вопросах безопасности и контрреволюции. Меняющий пальто процветал, когда его коллеги умирали. Когда захваченные американцы из посольства запротестовали, что они не являются сотрудниками Агентства, переодетый мог их опознать. Когда моджахеддин поднимал восстание против имама, он мог превращать лица в имена. Он был повышен до майора, а затем полковника в Везарат-и-Эттелаат Ва Аммьят-и Кишвар, и теперь занимал в ВЕВАКЕ звание бригадира, но он был слишком умным, слишком осторожным человеком, чтобы верить, что его положение когда-либо будет безопасным и вне подозрений. Некоторые ненавидели его, еще несколько презирали его, большинство, те, кто знал его прошлое, относились к нему настороженно.

Защитные экраны, которыми он окружил себя, были приверженностью фанатика новому режиму в сочетании с тотальной, безжалостной эффективностью. Ни одно слово критики в адрес мулл в правительстве и влияния никогда не слетало с его губ, ни одна ошибка в его планировании операций никогда не допускалась. Если бы когда-либо были произнесены самые мягкие слова критики, его бы осудили и выгнали из его кабинета. Было много, и он знал это, тех, кто требовал бы выпустить пулю или затянуть петлю на его шее.

Вахид Хоссейн был для него как сын... Сообщение из Лондона лежало у него на столе. Жаркая, наполненная дымом ночь была вокруг его высокого офиса. Слезы и чувство вины означали предательство, были доказательством того, что трус Юсуф Хан проболтался. Он надеялся, один в прокуренном офисе, что человек, который был ему как сын, будет застрелен.

Было бы хуже, если бы большой танкер, который был гордостью флота, был перехвачен, когда он замедлял ход на судоходных путях, чтобы спустить надувную лодку, был взят на абордаж и конфискован. Он взвесил открывающиеся перед ним возможности, затем написал инструкцию для офицера "ВЕВАК", который работал чиновником в здании Национальной иранской танкерной корпорации. Корабль должен был отплыть утром. Не должно было быть никаких попыток забрать.

Ради собственного выживания, чтобы избежать неизбежной участи, он прервал связь с Вахидом Хоссейном. Он не колебался.

"Я хочу пройтись по магазинам, я хочу, чтобы Стивен пошел в школу, я хочу, чтобы ты пошел на работу, я хочу, чтобы мы пошли гулять, я не хочу, никогда больше, Фрэнк, видеть пистолет. Я хочу снова быть счастливым. Здесь для нас ничего не осталось ".

Внизу продолжал гудеть телевизор под невнятное посвистывание Дэвиса самому себе. Из хижины сзади доносился приглушенный хохот, а двигатель машины спереди ревел, поддерживая работу обогревателя. Все, что они слушали вокруг себя, исходило от пушек.

"Пожалуйста, я умоляю тебя об этом, пожалуйста..." Голос Перри дрогнул из-за молчания его жены.

"В некотором смысле это похоже на Кхе Сан, не то чтобы я был там".

Они были такими нервными, как будто боялись друг друга. Литтельбаум не стал бы ее раздевать. Кэти сделала это сама, раздеваясь, когда он повернулся к ней спиной, чтобы снять старый твидовый костюм, мятую рубашку и нижнее белье, которое было не совсем чистым. У него были нежные руки, и они касались ее грудей с подростковым трепетом, когда он лежал на ней, был внутри нее.

"Кхе Санх подстерегал козу. Мы заложили базу у черта на куличках и пригласили их приехать и забрать нас. Мы думали, что армия Северного Вьетнама уничтожит сама себя, когда подойдет к нашей проволоке ".

Кэти думала, что это его нервы заставляют его нести чушь, и она считала, что у него не было женщины в Эр-Рияде, что он был так же одинок, как и она. Прошло много времени с тех пор, как у нее в последний раз был секс. Это был роман на палубе корабля, без обязательств, и менее чем через сорок восемь часов он должен был лететь обратно туда, откуда прилетел. Мы считали, что у нас все получилось в Кесане, выучили уроки французского в Дьенбьенфу. У французов не было таких ресурсов, как у нас, но они верили в тот же принцип, который заключался в том, чтобы подбросить приманку с возможностью прихлопнуть плохого ублюдка, когда он начнет принюхиваться ..."

Она не увлекалась сексом на общественных началах. Она была недоступна для немцев, израильтян и итальянцев, которые на несколько дней приехали поддерживать связь в Темз-Хаус. Она не была удобным велосипедом для мужчин вдали от дома. Американка была такой же одинокой и неуверенной в себе, как и она сама, и прятала это за грубоватым всезнающим профессионализмом, как и она сама. Она знала, что они закончат там, на ее кровати, когда она бесцеремонно предложила приготовить ему ужин. Это было то, что, как она думала, ей было нужно после долгой поездки из Дерби, когда девушка занимала ее мысли. В ее машине, за дверью, когда она рылась в сумке в поисках ключей, внутри, когда она принесла ему большую порцию виски, в ее спальне, куда она привела его за руку, он был похож на испуганного кота, загнанного в угол. Он был над ней, двигаясь так медленно, как будто боялся подвести ее, и говорил.

У вас должны быть нервы, когда вы вступаете в эту игру, и вы должны быть готовы нести потери. У молодого парня -Маркхэма, у него не хватает смелости, не смириться с тем, что пехотинцы получают ранения. Вам придется идти ва-банк, к чему не были готовы ни мы в Кесане, ни французы в Дьенбьенфу. Мы проиграли, они проиграли, но принцип был правильным ".

Ей было наплевать на Кхе Саня и Дьенбьенфу. Было облегчением чувствовать запах мужчины рядом с ней, его вес на ней и размеры мужчины в ней. Она двигалась так же медленно, как и он, и она боялась конца этого. Ей было все равно, что он говорил.

"Знаешь, Кэти, я думаю, червяк повернулся".

Она сжала его. Она царапала его спину своими короткими ногтями, которые она никогда не потрудилась накрасить, как это делали другие женщины. Она громко рассмеялась.

"Мы закончили с козами?"

"Ты прекрасная, утонченная женщина, и я сожалею, я приношу извинения, я не делаю для тебя много хорошего. Мы переходим к червям ".

"Расскажи мне о червях".

Она приподнялась на нем, на его костях и широкой впадине его живота. Слишком давно она не знала этого, наслаждение просачивалось сквозь нее, и она толкнулась снова, и она услышала свой собственный стон, и это длилось недолго, а он ускорялся, и это было для нее, одинокой каждый день и каждую ночь, маленьким кусочком удовольствия, у которого не было будущего.

"Черви могут превращаться. Защита на месте. Пушки прикрывают козла. Хищник должен прийти. Для хищника неприемлемо, чтобы он возвращался в свое логово без добычи. Он не может сбежать, Кэти, не может вернуться в Тегеран с пустым желудком, и шансы против него возрастают, и снайперы ждут его. Все перевернуто, это ощущение в моей воде ... перевернуто... преимущество утрачено... что я говорю... Господи, Кэти..."

Он ахнул и вскрикнул. Она держала его. Она знала, что никогда больше не услышит ни о нем, ни о нем самом. Полет продолжался бы. Он смотрел на нее сверху вниз с преданностью. Она оттолкнула его.

"Я голоден. Давай, давай поедим".

Она прошла обнаженной, как будто стыдливость была отброшена, на кухню и рывком открыла холодильник. Это было бы карри с кровью быстрого приготовления прямо из микроволновки. Она услышала, как он зовет, усталый, с дрожью в голосе, из спальни.

"Червяк, возможно, просто мог бы повернуться..."

"Пожалуйста, я повторяю это снова и снова. Не уходи. Я не могу уйти. Одного раза было слишком много. Я ничто, если ты ушла. Ты думаешь, я не думал об этом, уходя? Собирать вещи и бежать? Я должен стоять и смотреть правде в глаза за то, что я сделал. Это почти закончилось, почти закончено... Пожалуйста, останься, пожалуйста".

Перри прижал ее к себе. Он задавался вопросом, слушал ли его детектив или люди в хижине. Он цеплялся в темноте за Мерил.

Чашки и блюдца для кофе, тарелочки для печенья и стаканы для фруктового сока были сложены на подносы и унесены в кухонный уголок. Стулья заскрипели по деревянному полу, когда зрители расселись. К счастью, град был почти засыпан, но Группа защиты дикой природы всегда вызывала наилучший отклик в деревне.

Пегги была занята подбором последней потерянной посуды. Эмма Карстерс возилась с жалюзи, надеясь, что они защитят от ближайшего света уличного фонаря. Барри повозился с лучом диапроектора и попросил Джерри Броутона немного передвинуть экран. Мэри помогала маневрировать Миссис

Кресло-коляска Уилсона в лучшем положении, чтобы лучше видеть экран. Миссис Фейрбразер сидела в стороне в первом ряду, мистер Хакетт позади нее, а Доминик и его партнер тихо разговаривали. Присутствовало более пятидесяти человек, неплохая явка в плохую ночь; число деревенских завсегдатаев пополнилось несколькими, приехавшими из Данвича, целой машиной из Блайтбурга и еще большим количеством из Саутуолда.

Пол хлопнул в ладоши, привлекая внимание, и болтовня прекратилась.

"Во-первых, молодец, что пришел в такую грязную ночь. Во-вторых, приношу извинения за то, что у нас не будет протокола последнего заседания комитета и мы не сможем раздать обычный список выступающих на лето. Я думаю, большинство из вас знают, с какой проблемой мы столкнулись с печатанием материалов - есть добровольцы?" Никто не поднял рук, но при упоминании проблемы послышался понимающий ропот.

"В-третьих, я рад приветствовать доктора Джулиана Маркса из RSPB, который собирается поговорить с нами на тему миграции. Доктор Маркс..."

Под щедрые аплодисменты длинноволосый мужчина с нескладным телом и загорелым от непогоды лицом выступил вперед.

Доктор Маркс громко сказал: "Я полагаю, меня можно услышать. Все слышат меня сзади, да? Превосходно. Я хочу начать с благодарности, точнее, с двух. Спасибо, что пригласили меня, но, что более важно, особая благодарность от RSPB за ваше последнее пожертвование, которое было экстраординарной суммой для деревни такого размера и отражает очень заботливое и порядочное сообщество. Сбор средств такого масштаба отмечает эту деревню как место тепла, место невероятной щедрости. Итак, миграция... Огни померкли.

Луч проектора упал на экран.

Немногие из присутствующих в зале видели, как Саймон и Луиза Блэкмор беззвучно скользнули на свободные места в заднем ряду; никто из присутствующих не знал о ее страхе перед переполненными, ярко освещенными залами.

"Знаешь, жить так, как ты живешь, рядом с этими чудесными пустынными болотами, самой красивой из перелетных птиц, болотным лунем ..."

"Ты защищен, и Стивен, и я".

"Он был у двери, он всего лишь пытался выломать эту гребаную дверь. С пистолетом, чтобы убить нас, в нашем доме ..." "Это не должно повториться, я обещаю, что это то, что они сказали мне. Ты не можешь двигаться ради мужчин здесь, повсюду, защищающих нас.

Мерил повернулась на кровати лицом к нему. Ее руки обвились вокруг его шеи. Она получила его обещание и цеплялась за него.

Гасси в летние месяцы копал огороды в деревне, закончив работу в свинарнике, затем шел домой выпить чаю, а затем в паб. В более темные зимние месяцы, когда он не мог использовать вечера, чтобы обработать грядки с овощами у Карстерсов и Броутонов, а также в доме Перри, он шел прямо со свинофермы домой выпить чаю, а затем в паб. После паба, когда его мать, младшие братья и сестры уже легли спать, он сидел в кресле, как хозяин дома, и читал журналы, которые он купил в Норвиче, рассказы о боевых действиях и выживании, и он мечтал. Он отправил отправился за книгами, заказанными по почте, и считал себя экспертом в борьбе с терроризмом, ведении боевых действий малой интенсивности и мире вооруженных сил; его должны были слушать в пабе. Его отца не стало, последние четыре года он жил с какой-то шлюхой в Ипсвиче, и он был кормильцем семьи. Он пил чай, когда хотел. Дом вращался вокруг него и его способности зарабатывать. Будучи наемным работником, он верил, что равен любому мужчине, которого встречал в пабе. Но он так и не обрел той популярности, которую, как он думал, заслуживал. Его жизнь с другими работниками на свинарниках, с людьми в тупике, где он жил, или в пабе, где он каждый вечер подпирал стойку бара, была постоянным поиском этой неуловимой популярности. Истории, которые никогда не выслушивались до конца, шутки, над которыми никогда не смеялись, его мнение редко спрашивали... Он был крупным, мускулистым, мог с легкостью разбрасывать тюки соломы, на которых спали свиньи, и из-за своего роста он никогда не знал страха.

Он не сказал ей, что выбор был отменен, больше не существовал. Перри снова сказал это ей на ухо, когда обнимал ее.

"Это не может повториться".

"Потому что, если бы случилось что-нибудь еще ..."

"Этого не будет, этого не может быть".

"Что угодно... Гасси был самым громким. Гасси пил быстрее всех, говорил громче всех.

Еще пинты крепкого пива были переданы через бар мимо

Мартиндейл. Они шли два часа, и разговор шел за выпивкой. Его жена, робкая Дороти Мартиндейл, позвала его обратно из бара, в дверной проем. Почему он позволил ругаться, проклинать, разговаривать за выпивкой? Потому что без этих людей они были бы у стены, топая на слушание о банкротстве, вот почему. Она вернулась наверх, в квартиру над баром.

Касса зазвонила снова. Они были единственными посетителями, которые были у него в ту ночь: все остальные были в холле.

Винс сказал: "Как я полагаю, если этот ублюдок все еще будет здесь, когда наступит лето, начнется сезон, мы сможем попрощаться с посетителями".

Гасси ударил его по голове.

"Никаких чертовых посетителей. Нет денег. Нужны посетители ".

Донна сказала: "Что-то должно быть сделано, у какого-то ублюдка должны быть яйца, чтобы что-то сделать".

Это была единственная традиция, которая у него была, и все, что у него, вероятно, было бы, если бы посетители держались подальше, потому что вооруженная полиция прочесывала деревню. Кто позволил бы детям бегать вокруг? Кто бы посидел на лужайке, устроив пикник, или пошел прогуляться по пляжу? Самое главное, кто будет сидеть на скамейке возле паба с теплой пинтой пива и чипсами для детей? Кто был бы там, если бы в деревне, когда наступил сезон, был оружейный лагерь? Ему пришел бы конец, если бы не было посетителей, и остальных вместе с ним.

Гасси крикнул: "Они поняли, что они никому не нужны, поняли это прямо, и они собираются это сделать".

Винс хотел тарелку чипсов.

Мартиндейл вышел из бара и поднялся наверх, чтобы попросить жену приготовить тарелку чипсов. Он мог взять фунт за тарелку чипсов. Он извинился перед ней, но им нужен был каждый фунт, идущий в кассу. Когда они начинали в пабе, он сказал ей, что это будет денежный след, и теперь он был благодарен за деньги, заработанные на тарелке чипсов. Он вернулся в бар, а Гасси там не было. Он подумал, что Гасси пошел отлить, и его стакан, наполовину полный, стоял на стойке бара. Казалось, он не слышал жалобного воя на другом конце бара. В его голове было письмо из банка и письмо от пивоварни, в котором говорилось, что он не справляется с работой.

Мартиндейл увидел Гасси через переднее окно, как он, петляя, пересекал автостоянку. Он нес легкую доску, одну из тех, что оставили строители, когда он сказал, что не может позволить им завершить работу над внешними туалетами. Мартиндейл смотрел, как он, пошатываясь, уходит в темноту, за пределы досягаемости света, с доской на плече.

Он держал ее. Мерил сдержала свое обещание, и напряжение в ее мышцах спало. Она мягко прижалась к нему. Он услышал короткий тройной звонок, затем голоса Блейка и Дэвиса, пожелавших ему спокойной ночи. Дэвис сказал, Фрэнк слышал это, что "в этом чертовом месте было тихо, как в могиле". Он слышал, как Блейк устроился в столовой и проверил пулемет, который у них был общим. Если бы он не дал своего обещания, она бы сняла чемодан с верхней полки шкафа и ушла.

Его задушили в доме. Впереди его ждал ужин в одиночестве в пабе, затем удушье в номере отеля типа "постель и завтрак".

Билл Дэвис прошел мимо своей машины. Ему нужно было подумать, нужно было побыть одному. Не было спасения от необходимости звонить домой. В его отделе было достаточно сплетниц, чтобы он знал, что разговоры о браке идут коту под хвост. Некоторые говорили, что, на самом деле, они почувствовали себя лучше, когда все закончилось. Некоторые говорили в баре за выпивкой, что, когда все закончилось, началось самое одинокое время в их жизни. Ему пришлось взять себя в руки, чтобы поговорить с Лили в надежде, что она позволит ему поболтать с Дональдом и Брайаном. Вероятно, это было бы как в прошлый раз: молчание и отказ, затем вызов о том, когда он вернется домой, на который у него не было ответа, затем мурлыканье прерванного звонка. Он должен был думать, должен был идти, должен был знать, что он скажет.

Хлестал дождь.

Дорога перед ним, ведущая к огням зала и ярким окнам паба, была пуста.

На обочине дороги, за пределами света от града, виднелась тень движения, и он подумал, что это, должно быть, один из старых идиотов, которые вывели своих собак на улицу, на солнце или в дождь, и прятались за деревом или живой изгородью.

Он плотнее закутался в свое тяжелое пальто. Его ботинки и брюки на лодыжках уже промокли.

Он говорил: "Я люблю тебя. Я люблю моего мальчика, наших мальчиков. Я хочу быть с тобой. Я хочу разделить свою жизнь с тобой... Я полицейский, я ношу пистолет Glock, я защищаю людей, которым угрожает опасность... Я не могу измениться. Я не могу вернуться к гонке за ворами, видеть детей на другой стороне дороги. Я должен жить с этим, ты должен жить с этим. Жить с этим, Лили, лучше для нас обоих, чем расставаться. Разделение - это смерть. Смерть для меня, смерть для тебя, смерть для Дональда и Брайана. Все лучше, чем наша встреча на пороге в субботу утром, если я не работаю, и ты смотришь на меня как на грязь, и отпускаешь детей со мной на четыре часа, на футбольный матч и в Макдональдс. Дай ему еще один шанс..."

Слова звенели у него в голове, и он так устал. Он двенадцать часов сидел в столовой дома со своей фляжкой кофе и бутербродами, со своим "Глоком" и автоматом, со своей газетой и слушал их. Он пытался поставить Лили на первое место в своем сознании, и его мальчики, и они были вторыми после Мэрил Перри. Лили не поняла бы Мерил Перри, не так ли... Прогремел выстрел.

Он замер. Не было ни боли, ни онемения, и он стоял. Выстрел прошел мимо.

Он развернулся, но они не тренировались в кромешной тьме на Липпиттс Хилл. Они стреляли днем или находились под дуговыми фонарями в тире.

Он полез под тяжелое пальто, под свою куртку, за "Глоком". Он вытащил его из кобуры. Он поворачивался, целясь в черноту перед собой.

Он кричал о контроле, о доминировании.

"Вооруженная полиция! Брось свое оружие на землю! Покажи себя!"

Но он был на свету, и дождь бил ему в глаза, и он не мог видеть цель. Если бы было во что целиться, он бы выстрелил, а не кричал. Палец на спусковой скобе, как они учили - где был этот ублюдок?

"Иди вперед, ко мне, ползи, или я стреляю, я, блядь, стреляю. Сначала оружие, потом ты! Двигайся".

Билл Дэвис никогда раньше не доставал свой пистолет, никогда не доставал его по-настоящему. Теперь он увидел движение... Его палец соскользнул с предохранителя к спусковому крючку. Не симуляция в переулке Хогана, не на полигоне. Его палец сомкнулся на спусковом крючке, и он начал нажимать. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться на цели в темноте.

Доска упала к нему, дважды подпрыгнула и остановилась у его ног. Перед ним раздался скулеж и заметное движение. Он прицелился в нее, и его палец напрягся.

"Выходи! Выходи, или я стреляю!" Дэвис взревел в темноту.

Тень приблизилась, а с ней жалобный крик. Молодой человек пополз на коленях и локтях к свету.

Дэвис знал, что все кончено. Он был так чертовски напуган, и это разозлило его. Он увидел отвисший рот молодого человека и ужас в его глазах. Он видел его в пабе. В Ирландии они использовали доски, дети и женщины обычно стояли в темноте, переносили свой вес на конец доски, ждали, пока пройдет патруль, затем поднимали другой ее конец, чтобы он упал на асфальт или брусчатку, при этом звук был подобен выстрелу пули. Они сделали это, чтобы завести солдат. Это был спорт. Он был на грани стрельбы... В этом не было необходимости, но он схватил молодого человека за шиворот и потащил его через дорогу, на свет уличных фонарей. Он бросил его плашмя на живот, приставил дуло "Глока" к его шее, уперся коленом в поясницу и одной рукой обыскал его. Он чувствовал запах старого пива и свежей мочи. Он был на грани убийства пьяницы, который играл в игру. Он встал высоко над ним и ногой перевернул его. Он увидел большое пятно, где молодой человек обмочился, и царапины на его лице от того, что его тащили по дорожному покрытию. Мужчина издал негромкие звуки ужаса, и Дэвис понял, что он все еще прикрывает его пистолетом.

Он не должен был этого делать, но он сильно пнул молодого человека в стенку живота.

"Давай, возвращайся к своей мамочке. Расскажи своей мамочке, почему ты описался в штаны. Еще раз попробуешь это сделать - ты покойник".

Молодой человек с трудом поднялся на колени, затем на ноги, затем, рыдая, поплелся прочь. Дэвис наблюдал за ним, пока он бежал к холлу и освещенным окнам паба.

Он вернулся к своей машине возле дома и тяжело опустился на сиденье. Он не знал, почему не нажал в последний раз на спусковой крючок, который убил бы парня, и все его тело затряслось. Он знал, что не позвонит в ту ночь.

"... дикая природа - это драгоценность, которую нам посчастливилось увидеть. Самая яркая из драгоценностей, каждый год совершающая невероятное путешествие в Новую эру из западной Африки, возвращающаяся к нам, на наше место, каждую весну, - это болотный лунь. Мы привилегированный народ. Спасибо тебе ".

Вокруг доктора Джулиана Маркса разразились аплодисменты. Зажегся свет.

Они все услышали крики на дороге, все обернулись в полумраке под лучом проектора, посмотрели на дверь и увидели, как Пол деловито выскальзывает наружу. Барри Карстерс, внимание другим, возглавил аплодисменты. Он собирался выразить свою благодарность говорящему, когда распашные двери снова распахнулись.

Наступила тишина, Пол крикнул: "Это Гасси, полиция чуть не застрелила его. Это был детектив у Перри, он приставил к нему пистолет, а потом он избил его до полусмерти. Я думал, он собирался застрелить его. Господи, мы все знаем Гасси, вряд ли его можно назвать мозгом Британии, но он был чертовски близок к гибели!"

Последовало паническое бегство к двери. Толпа хлынула мимо Саймона и Луизы Блэкмор в ночь. Многие успели увидеть, как Гасси, пошатываясь, пересекает ярко освещенный двор паба.

Джерри Броутон сказал, капли дождя стекали по его лицу: "Эта бессмыслица зашла слишком далеко".

Забыв о своих утренних оговорках, Эмма Карстерс сказала: "Пришло время кому-нибудь что-нибудь предпринять".

Мартиндейл увидел его первым и уронил стакан, который вытирал. Винс повернулся на своем стуле.

Гасси стояла в дверном проеме, задыхаясь. Его волосы прилипли ко лбу, в глазах застыл неподдельный ужас, лицо было испещрено кровавыми царапинами. Все они могли видеть темное пятно в промежности его джинсов и прорехи на коленях. Никто из них не засмеялся.

Гасси, заикаясь, пробормотал: "Он собирался убить меня, тот человек у Перри, полицейский, он наставил на меня пистолет. Я только пошутил над ним, но он собирался застрелить меня. Я думал, что я мертв, и он пнул меня. Я ничего не делал, это была чертова шутка ".

Винс встал во весь рост. Выпивка придала ему силы и мужества.

"Не знаю, как вы, но я не думаю, что эти ублюдки поняли послание. Лично я прослежу, чтобы они поняли это. Пришло время убрать это дерьмо ..."

Когда первый камень попал в окно, Мерил проснулась. В полубессознательном состоянии она услышала приветствия. Она нащупала Фрэнка в темноте рядом с собой, но его там не было.

Раздался еще один треск бьющегося стекла и еще одно приветствие. Она оттолкнулась от кровати и услышала голос Фрэнка, безумный, зовущий Стивена, и топот ног через кухню под ней в коридор. Он обещал ей, у нее было обещание Фрэнка.

Она поднялась на самый верх лестницы. Прозвенел звонок, три гудка. Блейк был в жилете, с пистолетом в руке. Пэйджит был перед ним. Пейджет открыл дверь, а Блейк прикрыл его. Когда ее открыли, она услышала крики, непристойности, отчетливо услышала свое имя и Фрэнка. Дэвис протиснулся в полуоткрытую дверь, и Пэйджит захлопнул ее за ним. Еще несколько камней, возможно, половинки кирпичей и, возможно, пустой металлический мусорный бак, застучали по двери.

Она была наверху лестницы, и они ее не видели.

Блейк заорал: "Что, черт возьми, здесь происходит?"

Дэвис стоял, прислонившись к стене холла, и вода стекала с его пальто на бумагу.

"Это о чертовом идиоте".

"Какое отношение половина деревни щелкающих имеет к чертовому идиоту?"

"Я шел. Этот чертов придурок ударил меня доской, я думал, это был выстрел. Я, черт возьми, чуть не выстрелил. Господи, он был у меня на прицеле. Он был просто пьян. Я обошелся с ним грубо. Если бы это не случилось с тобой, то ты бы не знал, на что это похоже. Черт возьми".

Билл Дэвис посмотрел вверх по лестнице и увидел ее. Паника как будто исчезла с его лица, как и усталость; выражение его лица было маской. Он сказал спокойно, как будто она ничего не слышала: "Все под контролем, миссис Перри. Произошел инцидент, но он скоро закончится. Пожалуйста, оставайтесь наверху, миссис Перри ".

"Где Стивен?"

"Стивен с Джульеттой Севен, извините, с мистером Перри. Со Стивеном все в порядке... Пожалуйста, оставайся наверху ".

Они не хотели знать о ней. Насколько они были обеспокоены, она была просто женщиной. Она услышала бормотание голосов Дэвиса, Блейка и Пейджета, и она уловила имя Джульетта Севен, и слова "безопасная зона", и упоминание "сектора два" и "сектора четыре"; ее мужчина, ее дом и ее сад. В передней части лестничной площадки на самом верху лестницы, рядом с дверцей шкафа для проветривания, было окно. Она заглянула за занавеску. Под ней была нарисована небольшая картина. На мгновение воцарилась тишина, как будто они перегруппировались, передумали, как если бы правили более слабые сердца. Они все были там. На лужайке жители деревни были впереди, а за ними - Винс, Гасси и Пол, и другие, кого она узнала, кто работал на фермах или не имел работы, или брал маленькие рыбацкие лодки с посетителями и морскими рыболовами. Чуть дальше, наполовину скрываясь в тени, стояли Барри и Эмма Карстерс, Джерри и Мэри Броутон и миссис Фейрбразер. Глубже в тени, но она все еще могла их видеть, были Доминик, его напарник и викарий. Она знала их всех.

Пол появился из темноты, вытягивая нижний край своего пальто, чтобы получилась корзинка. Когда он отпустил ее, на дорогу посыпались камни.

Дети бросились за камнями, хватали их и швыряли в стены дома, окна и дверь, а также в машины, припаркованные у входа.

Она увидела ненависть.

Она видела такие толпы по телевизору, мелькающие, искаженные лица из Африки и Азии, и из уголков Восточной Европы, но их безумие было анонимным. Эти лица она знала, и лица тех, кто стоял в тени и наблюдал.

В далекой темноте произошла вспышка света, затем свет осветил торс юноши. Она узнала его. Он был из муниципальных домов и помогал носить лестницы для Винса. Он держал бутылку из-под молока, и ткань, заткнутая за горлышко бутылки, загорелась. Толпа одобрительно взревела. Их было, должно быть, человек пятьдесят, может, больше. Юноша побежал вперед, мимо миссис Фейрбразер и мистера Хакетта, мимо Доминика, мимо Эммы и Мэри, Барри и Джерри, мимо Пола и Винса, Гасси и Донны, и его рука изогнулась, чтобы бросить бутылку.

Она услышала столпотворение в холле внизу, затем скрежет открывающегося засова и поворот ключа.

Через окно она увидела, как Пейджет вышел, присел, пошарил у себя за поясом, затем метнул свой снаряд. Юноша уронил бутылку и обернулся. Она раскололась, и на том месте, где он был, вспыхнуло пламя. Взорвался газовый баллон. Ветер унес серо-белое облако мимо света горящего бензина в черную тьму. Она услышала удушье, кашель и протестующие крики.

Они ушли, все они, под покровом темноты.

Это была не Ирландия, или Найроби, не Гватемала, это был ее дом.

Огонь погас, газ рассеялся, темные фигуры двигались в темноте. Теперь две передвижные машины были выдвинуты, чтобы создать барьер перед домом.

Спор бушевал в холле под ней, Фрэнк и Билл Дэвис в яростном споре. Она не должна была слышать. Затем... Фрэнк провел Стивена через холл и вверх по лестнице, прежде чем натянуть жилет.

Дэвис рывком открыл дверь. Она обняла Стивена и почувствовала дуновение холодного воздуха. Она присела.

Фрэнк был снаружи с Дэвисом и Пейджетом. Она не могла их видеть. Она опустилась на пол и прижалась к Стивену, прижимая к себе его голову и зажимая ладонями его уши. Он был бы на ступеньке, прикрытый телами Дэвиса и Пейджета, защищенный их оружием и газом от своих друзей, ее друзей.

Ему пришлось кричать. Чтобы быть услышанным через их низкий забор и траву, услышанным в глубокой тени, Фрэнку пришлось кричать.

"Все в порядке, вы, ублюдки, можете идти домой. Вы можете идти домой и быть довольны тем, что выиграли столько, сколько собираетесь выиграть. Я обещал Мерил... Вы все помните Мерил? Ты должен помнить Мерил, она сделала для тебя достаточно. Я пообещал ей, что больше ничего не случится. Я был неправ. Я забыл тебя, всех вас. Я не вижу вас сейчас, никого из вас, в темноте, но, пожалуйста, останьтесь и послушайте. Не уползайте на животе. Не притворяйся, что этого не было. Вы запомните сегодняшний вечер, то, что вы сделали, на всю оставшуюся жизнь. Если ты все еще там, если ты слушаешь, тогда ты должен знать, что одержал маленькую победу. Ты нарушил мое обещание Мерил. Она уедет утром и заберет Стивена с собой. Она будет пытаться найти место для ночлега. Ей придется обзванивать людей, которых она едва знает, или регистрироваться в отеле, в котором она никогда не была. Все, кого она считала своими друзьями, здесь, поэтому ей будет нелегко где-то их найти. Но не я, не я... Слезы текли по ее щекам и падали на волосы на голове ее ребенка.

"Ты застрял со мной. До сегодняшнего вечера я мог бы просто пойти с ней, но не сейчас. Ваша победа в том, что вы выгнали замечательную, заботливую женщину и ее ребенка. Со мной ты не выиграешь. Я настоящий ублюдок, твой худший гребаный кошмар, упрямый ублюдок. Что я сделал, почему существует угроза, я предоставил информацию, из-за которой погибло множество людей. Я был готов ~ предать целую компанию мужчин, так что то, что происходит с тобой, для меня низко по любой шкале значимости. Мне все равно, что с тобой случится, и я остаюсь. Понял? Ты меня слышишь? Когда ты в следующий раз пойдешь в церковь, положи деньги в ящики для благотворительности, когда ты в следующий раз станешь волонтером на добрые дела, подумай о том, что ты сделал сегодня вечером с Мерил. Но со мной жестокость не работает..."

Она не могла сдержать слез.

"Видишь, ты меня не пугаешь. Я не боюсь парней с камнями. Где я был, за то, что я сделал, если бы меня поймали там, я был бы повешен до смерти. Это не ловушка под виселицей, и быстро, а веревка от промышленного крана, и ее поднимают, и она брыкается, и душит, и медленно. За этим наблюдает не несколько пьяниц, не несколько трусов, а двадцать тысяч человек. Ты понимаешь? Быть повешенным на подъемном кране пугает меня, не тебя... Она легла на пол рядом с дверцей морозильного шкафа, прижала к себе своего мальчика и зажала ему уши руками.

"Я выиграл немного времени. Мне сказали, что я отложил программу разработки оружия массового уничтожения. Боеголовки должны были содержать химикаты или микробиологические агенты, возможно, нервно-паралитические газы и, возможно, что-то вроде сибирской язвы. Вы, конечно, не знали бы людей, на которых нацелились эти боеголовки. Они могли бы быть саудовцами, или кувейтцами, или жителями Персидского залива. Они могли быть израильскими евреями. Когда ты такой эгоистичный, когда ты самодовольно живешь на острове, который ты сам создал, ты бы не подумал о миллионах других душ, которые существуют вокруг тебя. Ты счастлив?"

Она услышала хрипоту его голоса.

"Есть человек, которого послали убить меня. Он где-то там, снаружи, в темноте. Я знаю о нем очень мало, но я знаю о его обществе, его культуре. Он мусульманин, дитя исламской веры... Он бы тебя не понял. Исходя из его веры и его культуры, он поверил бы, что мое сообщество сомкнуло ряды вокруг меня, а не изолировало меня. Я могу найти больше любви к нему, человеку, посланному убить меня, чем к вам, моим так называемым друзьям ".

Она услышала его последний крик в ночь.

"Ты здесь? Ты слушаешь?"

Дверь захлопнулась за ним. Ключ был повернут, засов задвинут на место.

Глава шестнадцатая.

Он чувствовал себя тщедушным, незначительным и неважным.

Джефф Маркхэм шел вдоль ручья, который извивался перед ним между морем и Южным болотом. Позади него она огибала деревню, прежде чем незаметно перетечь в Нортмарш. Поднялся ветер и унес дождь.

Он был неважен, потому что ему не позвонили прошлой ночью. Он убивал время на фортепианном концерте в двенадцати милях отсюда, в другом городе; он сидел в неведении в глубине полупустого, продуваемого сквозняками баптистского зала. Его мобильный телефон, конечно, был включен, но звонок не поступил. В представление можно было бы внести немного жизни, если бы его телефон запищал, но этого не произошло... Дэвис часом ранее тем утром рассказал ему о ночных событиях. Он видел выжженную траву там, где загорелась бутылка из-под молока, и видел дымящиеся щепки. Рядом с новым деревом был небольшой участок обожженной земли, где взорвался газовый баллон. Только незначительному младшему офицеру связи не позвонили бы. Дэвис сказал ему, что должно было произойти в тот день, не спрашивая его мнения, но сказал ему. Он умчался прочь.

Он понял, что был неважен, потому что не носил оружия. Теперь главное - это оружие. Его тянуло к

Южное болото. Орудия окружили болотистую местность, точно так же, как они были вокруг дома и внутри него. Ему было больно чувствовать минимальность своей значимости. И никаких сообщений, также, от маленького вонючего ублюдка с собаками. Маркхэм не знал, где он был, что он делал, что он видел, и не мог позвонить ему, опасаясь скомпрометировать свое положение.

В его кармане было два письма. Они не были напечатаны или отдаленно готовы к отправке, но они были написаны его рукой. Он подумал, что позже зайдет в полицейский участок и найдет пишущую машинку и конверты. Он набросал письма после концерта, вернувшись в свой гостевой дом. Пятьдесят минут назад Фентон сказал по телефону: "Мы не занимаемся организацией по бракосочетанию, Джефф. Если она хочет уйти, то я не собираюсь терять сон из-за этого. Но он остается, несмотря ни на что. Если вам придется приковать его к полу, он останется." Он пошел туда, где был маленький мерзкий ублюдок, не то чтобы он хотел его увидеть, но где он мог дышать тем же воздухом.

Два черновика писем были у него в кармане.

Дорогой мистер Кокс, я пишу, чтобы сообщить вам о моей отставке со Службы. Я занимаю должность в коммерческом банке в Городе. Я хотел бы выразить вам, мистеру Фентону, коллегам свою признательность за проявленную ко мне доброту. Мои будущие работодатели хотят, чтобы я начал работать с ними как можно скорее, и я рассчитываю на ваше сотрудничество в этом вопросе.

Искренне, и

Уважаемые господа, я получил ваше письмо с изложением моих условий найма и нахожу их наиболее удовлетворительными. Соответственно, я уволился от своих нынешних работодателей на той же должности и запросил как можно более раннюю дату освобождения. Я с нетерпением жду возможности присоединиться к вашей команде и как можно скорее сообщу вам, когда это произойдет.

Искренне,

Как только они будут напечатаны, их можно будет опубликовать во второй половине дня, и тогда Джефф Маркхэм перестанет быть неважным. Он прошел по тропинке, завернул за угол и смог разглядеть за дикими зарослями ежевики заросли тростника, темные водные каналы и разрушенную ветряную мельницу без парусов. Яркий свет играл на сухих кончиках тростника, и птицы летали над илистыми берегами.

"Я бы не пошел дальше. Если вы не хотите, чтобы полицейский головорез набил вам морду, я бы на этом остановился ".

Он развернулся. Справа, в нескольких ярдах от него, мужчина сидел на потертой скамейке. Маркхэм узнал его, но не смог узнать. Щеголеватый маленький человечек с редеющими волосами и нервной улыбкой, с биноклем, висящим у него на шее.

"Тихо, не так ли? Замечательно. Но впереди полицейский с отвратительным языком и большим пистолетом ". Раздался смешок, похожий на смешок девочки-подростка, но сорвавшийся с мягких полных губ.

"Я наблюдаю за харриером. На это радостно смотреть ..."

Мужчина указал. Маркхэм увидел птицу, кувыркающуюся в неуклюжем полете. Он прищурился, чтобы лучше ее разглядеть. Это было более чем в полумиле отсюда, и его цвета сливались с зарослями тростника. Это было далеко за ветряной мельницей, над сердцем болота. Он мог видеть лебедей, гусей и уток на воде, но это была единственная птица, которая летала, и, как ни странно, ее движения напоминали движения неуклюжего танцора.

"Невероятная птица, болотный лунь, она каждую весну мигрирует сюда из западной Африки. Должно быть, он вылупился на Саутмарше, а затем в первую осень своей жизни улетает обратно в Сенегал или Мавританию на зимовку. Затем приходит наша весна, она возвращается. Возвращается к нам. Я нахожу это замечательным. Две тысячи миль полета и наш маленький уголок Вселенной - вот куда он возвращается ".

Он вспомнил, где видел этого человека. Он купил сэндвич двумя днями ранее в своем магазине. Имя Доминика Эванса было написано над дверью. Тем утром Дэвис назвал ему, прорычал им, имена тех, кто был в полутени, кто не вмешивался, он был одним из них.

"Это возвращается к нам. Его доверие влечет за собой огромную ответственность. Он может положиться на нашу заботу и доброту ".

"Жаль, мистер Эванс, что Фрэнк и я ~ ил Перри не можем положиться на этот источник заботы и доброты".

"Что примечательно, эта птица вернулась на прошлой неделе, и она была ранена. Это был выстрел. Я не испугался, когда увидел это на прошлой неделе, что это может выжить. Оно летит, еще не совсем в полную силу, но оно охотится и оно достигает цели. Это почти чудо ".

"Я сказал, мистер Эванс, что жаль, что Фрэнк и Мэрил Перри не могут рассчитывать на вашу заботу и доброту".

"Это не требуется".

"Это правда".

"Что ты знаешь об истинах в последней инстанции?"

"Я знаю, что ты был там прошлой ночью, один из тех, кто стоял в стороне и позволял толпе развлекаться порочно".

"Вы чувствуете себя вправе выносить суждение?"

"Я выношу приговор тем, кто прячется сзади, у кого не хватает смелости выйти вперед".

"Это очень высокопарные слова".

"Я говорю о трусах, которые знают, что правильно, и хранят молчание".

"Ты хочешь знать?"

"Хочу ли я услышать череду жалких оправданий? Не особенно."

"Я не горжусь тем, что произошло".

"Фрэнку и Мэрил Перри нужен кто-то из вас, ублюдков, чтобы протянуть руку дружбы".

"Я не знаю твоего имени. Ты еще один из незнакомцев, которые вторглись в наше маленькое жилище. Пока ты не пришел, мы были просто обычными людьми, живущими скрытой и недостижимой жизнью, мы были как все остальные, все где угодно. Нам не бросали вызов... Я не знаю твоего имени, но, незнакомец, я гомосексуалист. Странно, понял? Я живу со своим другом, и я люблю его. Но я осторожен... Я не наношу оскорблений, я не привлекаю к себе внимания. Если бы я это сделал, то в этом маленьком местечке меня бы назвали извращенцем. Я покупаю терпимость своей работой деревенского историка. Я могу сказать вам, где была старая береговая линия, и старые церкви, и старая верфь, все такое прочее, но, по крайней мере, я отношусь к этому месту серьезно. Если бы я был наглым, я был бы подвергнут остракизму... Да, я должен был вступиться за Фрэнка и Мерил. Они мне нравятся, но я трус. Да, мне стыдно. Так что, да, я плыву по течению. Но, это как море и история здесь. Это создает ощущение тщетности. Маленькие жесты против силы моря на протяжении многих веков доказывали бесполезность усилий человека. Мы склоняемся перед силой неизбежного ".

Маркхэм уставился на болотистую местность и установившийся на ней покой.

"Тебя не будет здесь, когда все закончится, незнакомец. Нам останется собрать осколки, а вы двинете свой караван дальше, где сможете выносить суждения о других обычных людях. Приносит ли это удовлетворение от работы? Вы насмехаетесь надо мной, потому что я публично не предложил руку дружбы семье Перри. Позволь мне сказать тебе "нет", послушай меня. Дважды, ночью, когда меня никто не видел, я надевал пальто и решал дойти до двери Фрэнка и Мэрил, и каждый раз мне не удавалось набраться смелости. Ты скажешь им, что я стыжусь своей трусости?"

"Нет", - ледяным тоном сказал Маркхэм.

Он проклинал себя за свою жестокость. Мужчина ушел, спотыкаясь. Он задавался вопросом, каким бы он был, если бы перед ним встал вызов. Теплое солнце светило ему в лицо. Джефф Маркхэм наблюдал за полетом птицы, и у него не было ощущения того, что было замечательным, что было чудом.

"Знаешь что, Барни?"

"Что, Гарри?"

"Я думаю, это гол в гостях".

"Приходи еще".

"Я думаю, Янки забили вдали от дома".

Гарри Фентон и Барнаби Кокс стояли у дверей своих смежных офисов. Дуэйн Литтелбаум, раскрасневшийся, зевающий, положил ноги на центральный стол и просматривал газету.

"Что это значит?"

"Перекинул ногу через мисс Прим Паркер".

"Ты уверен?"

Кэти была на своем месте за консолью. Ее глаза были прикованы к экрану. Она так и не подняла глаз, не взглянула на подошвы его ботинок.

"Посмотри на нее. Ты когда-нибудь видел ее такой женственной? Боже, в следующий раз она будет пользоваться помадой, тушью для ресниц и туалетной водой. Когда-нибудь видел ее такой застенчивой, даже застенчивой? Вы обратили внимание на дверь Джеффа Маркхэма, номер дня на ней? Как раз перед тем, как ты вошел, она зачеркнула один день и написала "ШЕСТОЙ ДЕНЬ", а под ней добавила: "Червяк обернулся", и я не расшифровал этот шифр, но они с Янки хихикали, как дети. Как опытный, старший, преданный своему делу офицер разведки, я бы сказал, что улики указывают на шалости прошлой ночи ".

"Не многие бывали там раньше".

"Последний парень, так он сказал, который пытался засунуть руку ей под юбку, этот Адонис из отделения Ди, сказал, что она, черт возьми, чуть не сломала ее по локоть. Бреннард утверждает, что он был там, признает, что она была так напряжена, что не знала, кто он такой. Молодец, Янки ".

"Он был полезен, но я бы не хотел, чтобы мистер Литтелбаум или его люди считали, что мы чрезмерно зависим от них... если ты со мной. Я бы не хотел, чтобы они думали, что мы у них в кармане или не компетентны в нашем собственном театре ".

В уголках рта Гарри Фентона заиграла волчья усмешка.

"Наше шоу, сделанное тихо, да?"

"Ты, Гарри, занимаешься этим делом?"

Ухмылка исчезла.

"Время покажет, я живу надеждой".

Дэвис принес ему кружку кофе.

Перри достал свои чертежи из нижнего ящика комода в гостиной и отнес их в столовую. Он спросил Дэвиса, не возражает ли тот против вторжения, и детектив покачал головой. Это была всего лишь небольшая работа, проблема с фильтрацией воздуха на производственной линии сборочного завода в Ипсвиче. Дэвис передвинул свой пулемет и запасные магазины через одеяло на столе, чтобы освободить для себя место, затем направился на кухню.

Впервые за неделю Фрэнк Перри взялся за какую-то работу. Всего лишь небольшая работа, за которую заплатили бы не больше тысячи фунтов, но это был его маленький жест неповиновения. Он заметил, что Дэвис не спросил, прежде чем пойти на кухню, чтобы приготовить кофе, и он подумал, что детектив сейчас дома, ему удобно, в их доме.

Перри поблагодарил его за принесенный кофе. Мерил была наверху, собирала вещи.

Она спала одна.

Изучая планы мастерской, прослеживая направление фильтровальных труб, Перри прикинул, где следует разместить новый двигатель и какой мощностью он должен обладать, чтобы создать необходимый поток воздуха по трубам к агрегату. В ящике лежали еще две работы консультанта, одна побольше этой и одна поменьше, а после этого ничего не было. Он отстукивал вычисления и записывал цифры, пока она собирала вещи.

Потолочные балки и доски пола старого дома заскрипели под ее весом над ним. Она была в комнате Стивена. Он не знал, сколько она намеревалась взять, все или самый минимум. Если она забрала все, очистила детскую комнату от одежды и игрушек, значит, она уходила навсегда.

Она позвала Стивена из хижины, и он пришел неохотно, теперь его дни были разделены между телевизором и хижиной. Он заметил это, точно так же, как заметил, что Дэвису теперь стало более комфортно в доме. Он не спросил, сколько она намерена взять, потому что не осмелился услышать ответ. Шаги раздались над ним.

Она была бы в полумраке их спальни. Она оставила ребенка одного собирать игрушки.

Перри услышала глухой стук, когда она сняла самый большой из ящиков с верхней части шкафа, а затем еще один. Он упрямо смотрел на чертежи новой фильтровальной установки.

"С вами все в порядке, сэр?"

"Почему я не должен быть?"

"Куда она направляется?"

"Не имею ни малейшего представления".

"Она должна куда-то пойти".

"Ее мать и отец погибли в крушении автобуса, и она никогда не говорила ни о каких родственниках. Там, откуда она пришла, у нее нет друзей... Мы есть только друг у друга. Мы думали, что это было по-другому ".

"Должен ли я забронировать отель?"

"Так было бы лучше всего".

"Где должен быть отель?"

"Откуда, черт возьми, мне знать?"

Дэвис ускользнул, бросил его. Перри выругался. Он допустил чертову ошибку, пропустил чертову десятичную точку. Он разорвал лист бумаги, на котором записал свои расчеты, бросил обрывки на ковер и начал снова... Она собирала блузку, которую он купил ей на прошлый день рождения, и кольцо с бриллиантом и сапфиром в центре, которое он подарил ей на прошлое Рождество, и нижнее белье, которое она показала ему, когда вернулась домой из Норвича три недели назад; все, что имело значение для нее и для него, будет отправлено в чемоданы. Он исправил расположение десятичной точки. Это был принцип, который имел значение. Он бы не сдался. Почему никто не понял, что он должен был придерживаться принципа?

Дэвис вернулся. Перри увидела пятно губной помады на его воротнике, влажное пятно вокруг него и поняла, что детектив утешил ее.

"Сколько она принимает?"

"Не слишком много, но и не слишком мало".

"Как долго она собирается?"

"Не мне говорить, сэр".

"Куда она направляется?"

"Я сказал, что забронирую отель в Лондоне".

Дэвис спросил его, не хочет ли он еще кофе, и Перри кивнул. Он задавался вопросом, когда она была в отеле в Лондоне, и детектив был освобожден от своих обязанностей, когда новый человек пришел сюда, чтобы заменить его, увидит ли Дэвис ее, разыщет ли ее.

Его пальцы неуклюже забарабанили по клавишам калькулятора.

Это была ее идея.

Саймон Блэкмор крепко держал Луизу за руку.

У него была та же идея, но именно она сформулировала ее.

Они шли через деревню с определенной целью.

Либо они сделали это, либо ушли. Они оба знали это, и им не нужно было говорить это. Если бы они не отправились на прогулку через деревню к дому на лужайке, они оба пошли бы в гараж рядом с коттеджем, достали пустые упаковочные коробки и начали бы их наполнять. Они бы уже вызвали фургон и позвонили агенту по недвижимости, и они бы уехали.

По отдельности, когда они впервые увидели коттедж, каждый из них подумал, что деревня - это маленький уголок рая, место совершенства для них. Но, как сказала Луиза Блэкмор, надевая пальто перед началом их прогулки, место на небесах нужно было заслужить.

Это было прекрасное утро. Солнечные лучи играли на усталом ее лице, и на его, и на кирпичных стенах других коттеджей, где жимолость и вьющиеся розы уже распускали бутоны. Свет отражался от аккуратности газонов, подстриженных впервые в этом году. Они прошли мимо паба, который еще не открылся, и пустой автостоянки и увидели, как хозяин, кряхтя, перетаскивает пивные бочонки из пристройки к главному входу. Велосипед смотрителя был прислонен к стене холла. Молодая женщина сидела на скамейке и читала книгу. Магазин был открыт. Мимо проезжал строитель на своем фургоне, человек, который рассказал им об их проблеме с сыростью, и они видели его прошлой ночью, и он помахал им в темноте, как будто ничего не произошло. Они пошли дальше по лужайке, к дому.

Все время, пока они шли, по дороге и на лужайке, Саймон Блэкмор держал руку своей жены, на которой не было ногтей. Манжеты ее пальто скрывали запястья и старые следы от порезов бритвой. Под ее пальто, поперек груди, был толстый шарф, а под шарфом и блузкой виднелись шрамы от ожогов. Он поддерживал ее. Было необходимо поддержать ее из-за травмы колена из-за длинной спины.

Они подошли к главным воротам. За ними наблюдали, обшаривая их взглядом, полицейские в машине впереди. Они были в поле зрения камеры на стене над входной дверью. Саймон Блэкмор сильно сжал руку своей жены и позвонил в звонок.

Они ждали. Изображение с камеры будет просматриваться. Полицейские в машине, должно быть, докладывают. Он был средних лет и хрупким. Она хромала, и ее лицо выражало безобидную усталость. В них не было ничего угрожающего.

Замок повернулся.

На полицейском поверх рубашки был надет пуленепробиваемый жилет, и его рука зависла рядом с пистолетом в поясной кобуре. Два набитых чемодана стояли в холле позади него. Выражение его лица, режущее глаза и рот, было исполнено презрительной враждебности.

Держа жену за руку и глядя на полицейского, Саймон Блэкмор глубоко вздохнул. Он сказал: "Мы слышали, как он говорил прошлой ночью. Мы были в толпе, но не из нее... Мы с ним не встречались, мы новички, так что он нас не узнает. Он сказал, что его жена уедет, но ей некуда идти и что ей нужно будет найти отель. Мы живем в дальнем конце деревни, недалеко от церкви, в Розовом коттедже. Это всего лишь наш третий день здесь. Мы пришли предложить леди и ее ребенку место в нашем доме, убежище ".

Удивление омрачило лицо полицейского. Он сказал им ждать там, на ступеньке.

Он вернулся через пару минут, после приглушенного разговора внутри, и сказал, что их навестят, и он сказал им, что Перри были благодарны.

Они шли домой.

"Ты думаешь, она придет, Саймон?"

"Я не знаю, но, ради нас обоих, я надеюсь на это.

Птица пролетела над ним. Она скользила с ним, словно сопровождая его.

Вахид Хоссейн двигался, очень медленно, через заросли тростника. Иногда птица разворачивалась и пролетала мимо него, а иногда зависала над ним. Удары крыльев казались сильнее с каждым разом, когда он летел. В глубине болота он шел так осторожно, чтобы быть уверенным, что не потревожит гнездящихся птиц. Когда он переходил вброд, грязь доходила ему до колен, и ему приходилось напрягать все силы, чтобы продираться вперед сквозь стебли тростника. Когда он плыл, вес ракетной установки и ракет на спине прижимал его ко дну, он делал это с большой осторожностью. Он никогда не был в открытой воде. Он никогда не ломал стебли тростника.

Он почувствовал, что мужчина наблюдает за ним.

Когда он отдохнул, измученный грязью и весом гранатомета в сумке за спиной, он с облегчением осознал, что ушибленное бедро теперь доставляло ему меньше проблем. В холодной воде не было боли, и ограничение его движений было менее заметным. Он был достаточно здоров, чтобы идти вперед, двигаться к цели.

Только когда он был рядом с береговой линией, когда она кружила над ним, он тихо заговорил с птицей. Он был в густых зарослях тростника, раздвигал их поодиночке и проходил рядом с гусями.

"Я желаю тебе всего наилучшего, друг, и сожалею, что не нашел тебя на канале Жасмин, или на болотах Фо, или в Хаур-аль-Хавизе. Там были хорошие птицы, но они не были тебе равны. Я был бы благодарен там, друг, за комфорт твоей компании, как я благодарен здесь. Я буду помнить тебя... Вахид Хоссейн не считал, что разговаривать с птицей глупо, сентиментально или по-детски.

"Ты будешь помнить меня? Я так думаю. Ты не забудешь человека, солдата, который промыл твою рану и накормил тебя. Я верю, что когда ты вернешься в следующем году, откуда бы ты ни отправился холодной зимой, ты будешь искать меня ".

В своем изнеможении Вахид Хоссейн не осознал, какую опасность для него представляют бессвязные мысли. Он был ослаблен и ранен, и он не знал этого. Он пополз по грязи береговой линии, продираясь сквозь последние стебли тростника. Он был неподвижен и задыхался.

"Прощай, друг, ищи меня, ищи, не забывай меня".

Воробей с чириканьем улетел, пробираясь несколько ярдов под прикрытием деревьев и подлеска на холме Фенн, чтобы встретиться с Фаридой Ясмин. Они выкрикивали его имя на улицах, когда он был дома. Он не чувствовал усталости. Он любил птицу и считал себя непревзойденным.

Огромная якорная цепь поднялась из моря. Мощь мощных двигателей отогнала танкер от причальных буйков. Груз исчез, палуба танкера и мост были высоко над водой.

Это был бы долгий подъем... Они отплыли бы двумя часами раньше, если бы не позднее прибытие на борт семи человек из его команды. Они утверждали, что заблудились на берегу, и хозяин считал, что от них пахнет женскими телами. Они всегда ходили со шлюхами, когда им разрешали сойти на берег, и все они были добрыми мусульманами, и они приносили на борт грязные журналы, которые должны были быть выброшены в море, когда танкер, несколько дней спустя, достигнет Ормузского пролива и сделает последний шаг домой. Они должны были развить полную скорость, двадцать четыре узла, и поздним вечером быть недалеко от порта Роттердама, где они заберут лоцмана перед отплытием в зону разделения. Они должны были достичь вод у Дандженесса за час до рассвета на следующее утро. Все еще была возможность изменить его инструкции и под покровом темноты поднять мужчину с пляжа.

Но этому человеку, если бы его приказы были изменены, пришлось бы долго карабкаться по раскачивающейся веревочной лестнице с моря на палубу в безопасное место.

Фарида Ясмин сидела на скамейке и смотрела, как мимо нее проходит спокойная жизнь деревни. Она могла видеть зелень и дальний конец дома. Сегодня полицейские машины чаще выезжали на единственную дорогу. Она дважды проходила через деревню, дважды ходила к морю и в церковь. Она ненавидела те времена, когда она была далеко от скамейки, когда она больше не могла видеть конец дома, но она считала важным нарушать любой шаблон, который она установила. Она не должна слишком долго сидеть на скамейке. Женщина в ярком пальто подошла, села с ней и рассказала о деревне. Она казалась одинокой и скучающей, Софар ида Ясмин мило улыбалась и задавала вопросы, которые поддерживали разговор женщины. Женщина была с ней в течение часа. Это был ценный час. В полицейских машинах, медленно проезжающих мимо, мужчины увидели бы, что она серьезно слушает, и подумали бы, что она принадлежит. Пока женщина говорила, глядя на нее с интересом, улыбаясь, смеясь вместе с ней, Фарида Ясмин смогла увидеть конец дома через плечо глупой сучки. Она слишком часто поглядывала на часы. Время шло. Она сидела на скамейке и думала о гладкой коже его тела, об изменении цвета синяков, и она прижала пальцы к губам, потому что пальцы касались его кожи, волос и синяков... Но ей нечего было сказать ему, что помогло бы ему.

"Извините меня, мисс".

Под кепкой у него было скучное, пухлое лицо среднего возраста. Под его лицом была верхняя часть пуленепробиваемого жилета, к которому он прижимал свой автомат.

"Привет". Она сделала свой голос спокойным, приятным.

Машина была припаркована позади нее, и водитель наблюдал за ними. Был яркий дневной свет, и у нее не было оружия; он был защищен и вооружен.

"Могу я спросить, что вы делаете, мисс?"

Она усмехнулась. Она незаметно раздвинула ноги и выпрямила спину, чтобы подчеркнуть падение груди.

"То, что вы хотели бы делать, вы могли бы делать, офицер, позволяя остальному миру взять на себя напряжение".

"Вы были здесь долгое время, мисс, ничего не делая".

"Моя удача, что у меня есть время ничего не делать".

Легкая печальная улыбка скользнула по его лицу. Он бы увидел форму ее бедер и очертания груди, как она и предполагала.

"Так что ты здесь делаешь?"

Она все еще улыбалась, но ее мысли неслись со скоростью маховика. Это был момент, когда она подверглась испытанию. Это пришло к ней очень быстро, и она уцепилась за это. У нее не было времени обдумать то, что она сказала. Она должна следовать своему инстинкту. Возможно, там была ее старая фотография, но она считала, что выглядит достаточно по-другому.

"Я в Ноттингемском университете, мы проводим исследование по проблемам сельских районов. Я выбрал здесь. Разве я не преуспел?"

"Если можно так выразиться, вы, кажется, не очень много изучали".

"Наблюдайте за мной завтра, если вы все еще будете здесь, офицер. Ты не увидишь меня из-за пыли".

"Как вас зовут, мисс?"

"Я Кэрол Роджерс. География в Ноттингеме."

"У вас есть удостоверение личности, мисс Роджерс?"

"На самом деле, я не знаю. Я оставил все в таком виде там, где я остановился, в Хейлсуорте, имеет ли это значение?"

Она назвала имя популярной девушки, настоящей стервы, в университете. Полицейский мог бы отвести ее к машине, усадить на заднее сиденье, сообщить по рации подробности и дождаться подтверждения ее личности. Если Кэрол Роджерс все еще училась в университете, собиралась получить степень магистра, и ее вызвали из библиотеки, то Фарида Ясмин потерпела неудачу. Если она потерпит неудачу, когда свет засияет ей в лицо и вопросы обрушатся на нее, она может сломаться, как сломался Юсуф. Ее рука коснулась груди. Она думала, что это просто рутина, что он делал свою работу и был в нерешительности.

"У вас есть что-нибудь, водительские права, банковская карточка?"

Голос прогремел из машины.

"Давай, Дагги, ради Бога..."

Он отвернулся и пошел обратно к машине. Когда они проезжали мимо, он пристально посмотрел на нее. Она прикусила губу. Она не сказала бы ему, что ее допрашивали. Она думала о своем будущем, когда он ушел; беспокойство о будущем все сильнее грызло ее в течение дня. За ней будут охотиться, и она будет оглядываться через плечо, всегда ожидая, что полицейский спросит у нее удостоверение личности. Но она не могла покинуть деревню, не тогда, когда ей нечего было сказать ему, чтобы помочь ему. И затем в ней вспыхнула гордость, потому что она прошла первое испытание своего мастерства.

Дэвис завершил разговор и закончил делать пометки в своем блокноте. Они ждали его. Директор школы обнимал жену за плечи.

Дэвис сказал: "Два офицера в форме зашли посмотреть на них. Возможно, они немного сильно ударили в дверь, но Блэкмору потребовалось пять минут, чтобы заставить ее выйти из кухни и поговорить с ними. В конце концов, они вытянули из нее все, кем она была и что с ней случилось. Это не очень приятная история. Управление пропустило это через компьютер. Они те, за кого себя выдают... Я не знаю, подходящее это место для тебя или неподходящее. Мы не могли допустить, чтобы ты побывал там, Фрэнк, и чтобы ты, Мерил, не вернулась сюда. Вас разделяла бы миля, но с тем же успехом это могла быть сотня. Это ваше решение, вы оба. Ты бы оставалась там, Мерил, до конца. Я думаю, мы близки к этому, до этого несколько часов, но я не знаю, и я не знаю, что будет потом. Я не могу сказать тебе, сколько времени длится "потом"..."

Перри сказал: "Послушай, потом я уйду в свое свободное время. Конечно, я пойду. Но не они, здешние люди, решают, когда ".

Дэвис тихо сказал: "Они проверяют. Он был членом Британского совета в Сантьяго, столице Чили. Первая публикация за границей для Саймона Блэкмора. Он бы заведовал библиотекой в посольстве, доставал бы оттуда редкие отрывки из Шекспира, распространял британскую культуру повсюду и нашел бы подружку. Это было в конце 1972 года. Подружкой была Луиза Хименес, и она совсем не подходила молодому парню из Британского совета, совсем не подходила, политика левого толка, послу бы это ни капельки не понравилось. В 1973 году произошел военный переворот, в результате которого был свергнут и убит президент-неокоммунист, Сальвадор Альенде, затем облава на сочувствующих. Она попала в сетку, ее бы сначала проверили в том концентрационном лагере, который они устроили на футбольном стадионе, а затем столкнулись с тяжелыми вещами. Следователи, вероятно, мы их обучали, мы обычно так и делали, доставляли ей неприятности. "Трудные времена" - это мягко сказано. Блэкмор подтолкнул бы своего посла к действиям, и это было бы пустой тратой его времени, и тогда он обратился бы напрямую к Amnesty International. Его усилиями она была принята в качестве узницы совести. Очень немногие достигают такого статуса, и иногда это может иметь небольшое значение. Военных засыпали письмами, это означало для них проблемы. Для нее это уменьшило вероятность появления старой строчки "умерла от медицинских осложнений". Без усилий Саймона Блэкмора она исчезла бы в безымянной могиле. Она была тихо освобождена четыре года спустя, когда правительство подогревало интерес к торговой выставке. До того, как она получила статус узницы совести, следователи пытали ее без ногтей, вы заметили? Ты видел, как она уходила, прихрамывая? Они порвали связки в ее правой колено и операция не предлагались. На ее запястьях порезы, попытка самоубийства, когда она думала, что вот-вот сломается. О, чего мы не заметили, так это ожогов на ее груди, которую они использовали как пепельницу... Блэкморы пережили преследование и изоляцию, вот почему они предлагают руку дружбы, и их больше нельзя бояться. Их понимание жизни и страданий отличается от того, что вы нашли здесь. Но, Мерил, я не могу указывать тебе, что делать, идти к ним или ехать в отель. Они могут быть правильными для вас, они могут быть неправильными. Это твое решение ".

Он подошел к тайнику.

Энди Чалмерс не спал ни ночью, ни днем.

Он мог контролировать усталость, презирал ее и голод, но у него в кармане было печенье для собак. Ночью он прислушивался к тишине, а днем наблюдал за полетом птицы.

Чтобы не заснуть и быть начеку, он решил сконцентрировать свои мысли на больших птицах, обитающих в его доме под горными склонами. Птица, за которой он наблюдал, была вдвое меньше орлов, красивая и интересная, но без величия... Если бы он был дома в тот день, он бы отправился в орлиное гнездо на скалистом склоне Бен-Мор-Ассинт, вскарабкался на осыпь, затем взобрался наверх и захватил с собой срезанные ветки орешника с берега озера, чтобы починить орлиное гнездо после зимнего шторма, нанесшего ущерб.

Сначала, наблюдая за птицей при свете дня, Энди Чалмерс был сбит с толку. Птица охотилась. Он спикировал на молодую утку и унес ее в самое сердце тростниковых зарослей. Он понимал это. Он мог видеть, что птица не обладала изяществом в полете, но была способна охотиться. Он восстанавливался после травмы, возможно, это был удар о тросы пилона или огнестрельное ранение. Покормившись, птица сделала круг над одним участком в центре зарослей тростника. Он был слишком незрелым, без толщины в размахе крыльев, чтобы под ним гнездился партнер, и сначала он был сбит с толку.

Он наблюдал за тем местом.

Он ждал какой-нибудь реакции от других птиц: чтобы утки с криком поднялись в воздух или лебеди и гуси с топотом устремились к открытой воде, но до полудня видел только кружащую птицу.

Затем одинокий кроншнеп испуганно взлетел с того места, за которым он наблюдал. Ему потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что птица больше не была над тем же местом и не могла спугнуть кроншнеп. Мысленно он нарисовал центральную точку для дуг, по которым пролетела птица, и эта точка изменилась, постепенно отодвинулась. Если бы Энди Чалмерс не был таким уставшим, он понял бы это раньше. Центральная точка полета по дугам приближалась к дальней береговой линии болота, где деревья и кустарник сливались с тростником. Он не знал, почему кроншнеп вылетел из камышей, знал только, что его полет был моментом удачи и насторожил его.

Здесь была закономерность, которую он изо всех сил пытался понять. На пределе своего зрения он увидел воробья, выбравшегося из-за кустарника.

Птица больше не кружила, не кружила, а набирала высоту. Это было далекое пятнышко, когда Энди Чалмерс вышел из своего укрытия и спустился в заросли тростника.

Он взял собак с собой, не хотел разлучаться с ними. Только когда он достиг фокуса дуг "харриера", он понял, что это было укрытие, и поэтому оно было хорошо выбрано. Много лет назад, достаточно лет, чтобы это было до его рождения, болотные воды подмяли корни дерева. Дерево упало, ветви сгнили. Пустая бочка из-под масла была отброшена ветрами и приливами к оставшимся веткам и заклинилась. Это было убежище, безопасное место. Там, где ствол выглядывал из воды, была разделанная туша утки, а в бочке чувствовался слабый запах человека. Птица показала ему это место. Он мог пройти в двух ярдах от ствола дерева и почти затопленного барабана и не увидел бы места ожидания.

У него была линия. Птица дала ему линию к берегу.

Пробираясь по грязи и неся своих собак, плавая и заставляя их грести за собой, он не нашел ни следа человека, которого выслеживал. Он следовал за людьми, которые поднялись на гору, чтобы совершить набег на гнезда эйри, и эти люди приняли меры предосторожности, им грозила тюрьма, и у них были причины быть осторожными. Этот человек был лучше любого из них. Он указал точку на береговой линии, с которой улетел воробей. У него был маркер.

На краю камышей он неподвижно лежал в воде и прислушивался. В нескольких шагах от нас были заросли ежевики. Он чувствовал его запах, но не мог его видеть. Собаки прижались к его телу, над водой были только их головы. Он затаил дыхание и ждал. У него не было профиля этого человека, он не мог проникнуть в его разум, чтобы знать, как он отреагирует и как он будет двигаться... Выслеживать человека было интереснее, было больше непредсказуемости, чем оленя. Усталость оставила его. Он лежал в воде, был удовлетворен и слушал.

Собаки сказали бы ему, если бы человек был близко.

Собаки учуяли его, как это сделал Энди Чалмерс, но знали, что его там больше нет. Он вышел из воды, и собаки бросились вперед, разбрызгивая воду.

Он нашел кроличьи кости и заднюю лапку лягушки. Он знал, что человек ушел, двигался дальше.

Мерил поцеловала его. На ней было пальто, и она держала своего Стивена за руку. Через руку у нее было перекинуто еще одно пальто, а за спиной - четыре чемодана.

Дэвис был сзади. Перри не мог прочитать выражение лица Дэвиса, когда Мерил поцеловала его. Рэнкин был ближе: он взъерошил волосы Стивена, и его автомат свободно болтался на ремне, когда он наклонился, чтобы поднять футбольный мяч ребенка.

"С тобой все будет в порядке?"

"Со мной все будет в порядке".

"Билл собирается сделать для тебя покупки".

"Я справлюсь".

Прозвенел звонок.

"Ты не будешь беспокоиться о нас".

"Я не буду".

"Я просто так напуган".

При третьем ударе колокола Рэнкин заглянул в отверстие для наблюдения, затем кивнул Дэвису. Ключ был повернут, засовы отодвинуты. Дэвис наблюдал за ними. Были ли они готовы? Они закончили? Раньше ее там не было, но Перри увидел сострадание на лице Рэнкина. И он заметил резкие движения челюсти Дэвиса, когда его зубы прикусили губу, жесткие ублюдки, и они пришли в движение. Его не было наверху, пока она собирала вещи. Он не нашел тихого уголка в доме, подальше от микрофонов. Она поцеловала его в последний раз, когда ее мальчик был одет в футболку "Новой Англии", которую ему подарили Пейджет и Рэнкин. Одному Богу известно, как они это получили, должно быть, магазин в городе открылся на рассвете. Перри чувствовал себя беспомощным, как будто глаза, микроконтроллеры и наблюдатели управляли им. Он хотел, чтобы это закончилось, чтобы она ушла, прежде чем он заплачет.

"Тебе следует уйти, Мерил".

"Я увижу тебя".

"Когда-нибудь в ближайшее время".

"Береги себя. Будь осторожен. Никогда не забывай нашу любовь, не..." "Пора тебе уходить, Мерил".

Он мог слышать машины снаружи, заводящиеся двигатели.

Дэвис сказал спокойным голосом: "Не останавливайтесь, миссис Перри. Мы считаем, что территория снаружи безопасна, но все равно не останавливаемся. Время на асфальте - самое худшее. Прямо и в головную машину. Пути назад нет ни за что. Продолжайте двигаться прямо к головной машине ".

Рэнкин распахнул дверь. Дэвис подтолкнул их вперед, мимо двух мужчин, которые ждали на ступеньках. Они пошли в атаку. Перри увидел, как его Мерил ушла, а Стивен с футбольным мячом, подталкиваемый Дэвисом, направился к двери головной машины. Двое мужчин подошли к ним сзади с чемоданами и закинули их в заднюю машину. Рэнкин захлопнул входную дверь. Он не видел, как они уходили, у него не было возможности помахать. Он услышал хлопок дверей и рев двигателей.

"Лучшее, что сейчас есть, - это свежий чайник чая", - сказал он.

Она заняла позицию рядом с туалетами возле холла. Оттуда ей был виден фронтон дома и небольшая часть лужайки. Свет угасал. Несколько часов назад Фарида Ясмин выучила схему патрулирования машин без опознавательных знаков, и каждый раз, когда они проезжали мимо, она находилась за туалетами и вне поля их зрения. Она держалась за это, потому что не узнала ничего, что могло бы ему помочь. Она потянулась всем телом.

"Привет, моя дорогая, значит, ты все еще здесь?"

Женщина шла за ней по тропинке, которая вела к пляжу.

"Я как раз собирался".

"Я не могу вспомнить, что ты сказал, почему ты был здесь".

Женщина не вспомнила бы, потому что ей не сказали.

Фарида Ясмин любезно объяснила: "Это проект колледжа, посвященный современным нагрузкам, влияющим на сельскую жизнь. Это показалось интересным местом для посещения. Я начинаю чувствовать это, затем я буду искать собеседования с людьми ".

"Я не знаю, что вы узнаете о нас по нашим туалетам".

Она стояла спиной к лужайке и дому. Она не видела, как подъехали машины. Они пронеслись мимо нее. Она увидела ребенка и женщину на задних сиденьях головной машины, а мужчина, отвернувший голову, сидел спереди. Во второй машине были ящики, высокие груды, хорошо видимые в заднее стекло. Их фары пронзили ранние сумерки.

Женщина глубоко закашлялась, собрала слюну, выплюнула ее через безвкусные губы. Она пробормотала: "Они ушли. Скатертью дорога, черт возьми".

Фарида Ясмин задрожала. Шок пронзил ее. Она смотрела, как задние фонари на большой скорости исчезают за углом. Теперь она кое-чему научилась, но это было не то, что могло ему помочь. Она начала быстро идти от туалетов, мимо передней части зала.

Женщина крикнула ей вслед: "Приходи ко мне, когда начнешь свои интервью".

Ее обманули.

Птица зависла в последних лучах водянистого послеполуденного солнца, затем спикировала.

Хлопая крыльями, она важно прошествовала рядом с ним. Он увидел рану. Там был крошечный клочок жиронепроницаемой бумаги, в которую заворачивали мясо, которое его мать приносила домой от мясника в Лохинвере, и он нашел размокший, перепачканный фарш, зарытый в траве, там, где прошлась и поклевала птица. Словно прирученная, птица приблизилась к нему. У главного смотрителя был сапсан в клетке за домом и рядом с его фургоном: он его не боялся, потому что он кормил его с того дня, как нашел брошенного птенца, раненого воронами. Энди Чалмерс вышел из болота, провоняв им. Птица доверяла ему. Кроме главного хранителя, он не знал ни одного человека, который ухаживал бы за раненой птицей и завоевал ее доверие. Главный вратарь был одним из очень немногих людей, к которым молчаливый и угрюмый Энди Чалмерс испытывал уважение.

Собаки взяли след. Они обошли тропинку по обе стороны и пересекли ее. Без воды даже опытному человеку было трудно не оставить след для собак.

Он позволил им пройти через лес.

Он почувствовал растущее сожаление.

Собаки вырвались из леса и направились по следу к краю пастбищного поля. Фары автомобиля осветили верхушки удаляющихся живых изгородей. Он обошел поле по периметру.

Он увидел следы шин. Он чувствовал запах человека и болота. Следы шин были у ворот поля, на краю дорожки.

Он хотел вернуться домой. У него не было ненависти к человеку, который вскормил птицу. Он хотел вернуться к своим горам. Он вызвал по радио Маркхэма, чтобы тот приехал и забрал его, и не дал никаких объяснений.

Вдалеке, на фоне темнеющего неба, вырисовывались очертания церкви и мерцание деревенских огней. Это было не его место и не его ссора, ему там было нечего делать.

Глава семнадцатая.

"Ты уверен?"

"Это то, что я видел".

В задней машине была груда чемоданов на заднем сиденье, и двое мужчин на переднем. В головной машине были ребенок, выглядывающий из окна, женщина, смотрящая прямо перед собой, мужчина, отвернувший голову, и еще несколько мужчин впереди, которых она не узнала; она не видела ребенка раньше, но женщина была там неделями ранее, когда она приехала фотографировать дом.

Фарида Ясмин шла по дороге через деревню, когда мимо нее проехали две машины, те же двое мужчин впереди каждой, но ни пассажиров, ни чемоданов на заднем сиденье второй машины не было.

Она шла дальше в темноте. Рядом с церковью, на другой стороне дороги, был коттедж с заросшим садом и табличкой "продано" над доской объявлений о продаже. Шторы на окнах, выходящих на дорогу, были неплотно задернуты, но в задней части дома они не были сдвинуты поперек и не пропускали свет в сад. Трава за домом, окруженная неухоженными цветочными клумбами, была высокой и усыпанной листьями. Рубашка, которую носил ребенок, была ярко-красной, а на груди был герб в виде вздыбленных леопардов и логотип компании по страхованию транспортных средств, та же рубашка, которую она видела на нем в машине. Ребенок пинал футбольный мяч по траве. Он играл сам по себе, герой и звезда.

Как только она встретила его у полевых ворот, она рассказала ему о том, что видела, и теперь она повторила это. В машине, когда она ошарашила его информацией, он, казалось, был не более готов поверить ей, чем сейчас.

"Машины вернулись без него, его жены и ребенка. Это было сделано быстро, чтобы обмануть вас, в темноте. Они переместили его, чтобы облегчить себе задачу. Разве ты не видишь этого? Они устроили ловушку, и теперь у них нет обязанности защищать его, когда она сработает. Они хотят, чтобы ты был в доме на грин, они хотят убить тебя там, когда они не несут ответственности за него ".

"Ты уверен?" Сомнение прозвучало в его голосе.

Она сказала ему, что уверена. Она видела мальчика, ребенка, с футбольным мячом на лужайке, освещенной задними окнами коттеджа. Ловушкой был дом на лужайке, где его ждало оружие. Они были рядом с машиной, в черной тьме, среди кустарника общей земли за деревней. Ей было больно, что она не смогла убедить его.

"Ты мне не доверяешь? Ты должен. Без меня, на их условиях, вы бы попали в ловушку. Поверь мне. Мы - партнерство, состоящее из равных частей, разве ты этого не видишь?"

Она сказала ему, что он ничто без нее, и он, казалось, отдалился от нее. Она вернется, в последний раз пройдется по деревне, вернется и расскажет ему, что она видела. Он присел на корточки, держа пусковую установку в руках, как будто это была ценная детская игрушка или реликвия верующего. Она сказала ему, как долго она будет. Он уже проглотил бутерброды, которые она ему принесла. От него воняло болотной грязью и стоячей водой. Фарида Ясмин вернулась в деревню.

В церкви горел свет, отбрасывая разноцветные блики через высокие окна, и она могла слышать, как репетирует органист.

Из-за изгороди она увидела, как ребенок запустил мячом в дальнюю темноту, за пределы пятна света, и прыгал и вопил от удовольствия, как будто он обрел свободу.

Она прошла по всей лужайке. Она увидела машины возле дома и те же задернутые шторы, что были там раньше. При свете уличного фонаря она могла видеть, что камера, установленная высоко на передней стене дома, отслеживала ее, затем потеряла интерес, ее объектив повернулся в сторону.

Этого было достаточно. Она была уверена.

Она услышала шорох конфетной бумаги.

"Здравствуйте, это студент, да? Моя подруга Пегги рассказала мне о тебе, надеюсь, я не напугал тебя, просто выгуливал собаку. Я Пол. Я твой мужчина, когда ты начнешь свои интервью ..."

Она терпела его покровительственную речь, пока они возвращались назад мимо лужайки, затемненного дома и объектива, через деревню. Было полезно иметь его рядом с ней, когда она проходила мимо объектива, когда ее поймали фары одной из движущихся машин. Прогулки с ним придавали ей видимость принадлежности к сообществу... Она сказала мужчине, Полу, что обязательно найдет его, когда придет давать интервью, и он оставил ее в пабе.

Ребенка больше не было в саду. Она увидела очертания мужчины через щель в занавесках.

Она свернула с дороги, проковыляла по общей земле, лавируя между дроком, деревьями и зарослями ежевики, к машине.

"Все так, как я сказал, что это было. Я уверен".

После того, как она купила ему бутерброды, она отправилась в городскую аптеку и выбрала духи. Прежде чем он подошел к воротам поля, она помазала им свое тело.

"Я заслуживаю доверия", - прошептала Фарида Ясмин.

Он все еще сидел, сгорбившись, за рулем машины, держа в руках гранатомет. Он не двигался.

"Я хочу быть с тобой..."

Его глаза оставались опущенными, прикованными к пусковой установке и земле у его ног.

"Я сделал достаточно, чтобы заслужить это. Я могу помочь, донести то, что тебе нужно. Ты научил меня. Я хочу быть там, когда ты выстрелишь из гранатомета. Я хочу увидеть, как это произойдет, и быть частью этого ".

Она присела рядом с ним, и ее пальцы коснулись гладкой, смазанной поверхности ствола гранатомета.

"Я могу сделать это, помочь тебе.

Она видела, как его голова решительно двигалась из стороны в сторону. Он отверг ее.

Ее глаза сузились в замешательстве.

"Разве ты не думал обо мне? Ты не подумал о том, чего я хочу? Как насчет рисков, на которые я пошел? Где мое будущее? Из-за тебя, из-за людей, которые послали тебя, я потерял все. За мной охотятся. Ты уйдешь, тебя подберут на пляже итак, кто подумал обо мне? Меня поймают, допросят, посадят под замок - это то, чего ты хочешь?"

Он никогда не смотрел на нее. Она поймала его руку и крепко сжала ее в кулаке. Ответа не последовало.

"Ты собираешься забрать меня обратно с собой? Это к лучшему, не так ли, что я возвращаюсь с тобой на пляж и на корабль? Там была бы жизнь для нас, там, откуда ты родом, не так ли?"

Это была ее мечта. Они были вместе на огромной палубе танкера. Была ночь, и звезды сияли над ними, и они бороздили бесконечную воду, и они были одни. И те же духи, которыми она пользуется сейчас, тогда были бы у нее на шее. Ее представили бы высокопоставленным чиновникам и объяснили бы ее роль в смерти врага, а серьезные люди качали бы головами в ответ и благодарили ее за то, что она сделала. Она могла видеть испуганные лица своих родителей и изумленные, унылые лица девушек на работе, когда они узнали правду о том, чего достигла Фарида Ясмин.

"Я закончил здесь. Итак, ты не берешь меня с собой сегодня вечером, я понимаю... Но я отправляюсь на корабль с тобой, не так ли?"

В темноте он начал чистить ударно-спусковой механизм пусковой установки.

При свете факела ему показали следы шин.

Джеффа Маркхэма провели через лес, он наткнулся на легконогую тень Энди Чалмерса впереди, пытался не отставать от него и его собак, а затем его без церемоний толкнули на колени, когда фонарик осветил углубление в задней части зарослей ежевики.

Он снова задал этот вопрос, отвергая то, что не хотел слышать.

Его вытащили наверх, потянули к воде. Он капитулировал и сказал, что все в порядке, да, он принял заключение Чалмерса. Если бы он спросил еще раз, его бы затащили в его городской одежде в воду и подтолкнули к стволу дерева и затопленной нефтяной бочке.

Под его ногами раздался хрустящий звук. Луч фонарика высветил ободранные кроличьи кости, на которых он стоял.

"Я просто хочу убедиться, что другого объяснения нет?"

"Он ушел. ~

Он был потерян. Он объехал паутину переулков. Он наконец нашел Чалмерса, сидящего со своими собаками у ворот поля. Он. выразил свои первые сомнения по поводу ворчливого отчета следопыта, затем его похитили и увезли в лес. Он не хотел верить тому, что ему сказали, из-за катастрофических последствий оценки Чалмерса.

"Мог ли он просто углубиться в болотистую местность?"

"Нет".

Он сказал с горечью: "Но мы не знаем, куда он ушел".

"Уехал на машине".

"Может быть, он возвращается?"

"Снаряжения не осталось, шкура пуста. Он убрался восвояси ".

Они пошли обратно к его машине. Это была худшая ситуация. Он был бы на защищенной линии связи с Фентоном из кризисного центра, чтобы сообщить, что они потеряли своего человека. Дыхание Фентона прерывалось шипением, и он повторял, что они потеряли своего человека, а затем в его ухо врывался град ругательств. Он был знаком с сеансами анализа и интеллектуального шторма, а также с компьютером, извергающим ответы. То, что ему показали, было небольшим отрезком следов шин в грязи на обочине дороги и, при свете факела, углублением в глубине зарослей ежевики. Он принял на веру описание тайника. Фонарик был выключен. Они пробирались через густой лес, и низкие ветви, казалось, хлестали его по лицу, а не Чалмерса, и там, где в земле была мягкая ямка, ее нашли его ноги, а не Чалмерса. С расцарапанным лицом и промокшими ногами он шел на запах и не мог разглядеть человека впереди, пока они не добрались до машины.

Зловоние человека и нечистоты собак заполнили маленькое помещение. Вода стекала с Чалмерса, а грязь с собак была размазана по сиденьям.

"Я хочу вернуться домой".

"Слишком верно", - огрызнулся Маркхэм.

"Домой ты поедешь, но не большую часть пути в моей чертовой машине".

Он гнал на бешеной скорости по переулкам в сторону главной дороги, города и кризисного центра. Они потеряли его. Она должна была закончиться у дома на лужайке, где чертова коза блеяла на конце своей чертовой привязи. Он ударил по тормозам, направил машину через изгибы полосы движения, нажал на акселератор. Рядом с ним спал Чалмерс, воняющий и мокрый.

"Тебе нравится говорить об этом?"

"Нет, миссис Перри, мне это не нравится".

"Я не хочу совать нос не в свое дело.

"Я скажу тебе только одну вещь, и тогда, пожалуйста, это закрытая книга... Все было кончено. Молотовы не побеждают танки. Мы вернулись по домам, что было глупо. На меня донесли люди, которые жили на моей улице. Когда пришли солдаты, я и другие пытались сбежать по крышам из квартиры моих родителей. Нас узнали люди на нашей улице. Когда мы были на крышах, они указали солдатам на нас. Это были те же самые люди, с которыми я жил, играл в детстве. Они были моими друзьями и друзьями моих родителей, и они показали нас солдатам... Мы видели, что произошло прошлой ночью. Мы слышали, что сказал мистер Перри ".

"Спасибо тебе, Луиза, спасибо тебе от всего сердца".

"О чем мне нравится говорить, так это о старой мебели и садоводстве".

"Сейчас самое подходящее время для того, чтобы внести черенки", - сказала Мерил.

"Я бы хотел помочь тебе с этим".

Блейк давно ушел, вернулся в дом. Билл Дэвис дремал на своей кровати. В комнате был хаос, Блейк всегда оставлял все в таком виде, одежда на полу, полотенца на кровати. Дэвису напомнили, и это причинило боль, о комнате, которую делили его мальчики. Он все еще не позвонил домой, не мог смириться с этим... Он слез с кровати и смыл усталость с глаз в тазу. Он заезжал домой, чтобы забрать свою машину, затем искал другой унылый маленький паб, чтобы поесть... Он размышлял о том, что дом, куда приютили Мерил, часто был ограниченным, но он предпочел бы пойти туда, поговорить с ней. Она поцеловала его, когда благодарила, и плакала, когда он неловко обнимал ее. Она была такой чертовски мягкой и уязвимой. Слишком давно с Лили не было ничего подобного... Он сменил рубашку. Не мог вернуться домой в рубашке с помадой Мерил на воротнике.

Он спустился по лестнице. Дверь в их гостиную была приоткрыта.

Он понял, что она ждала его, прислушиваясь к его спуску. Она быстрым, торопливым шагом вышла из своей гостиной, и он увидел ее мужа в его кресле у камина, и в глазах бедняги была доля стыда. Она держала лист бумаги в своих пальцах. Он понял.

Она протянула ему счет.

Он не стал спорить и не сказал, что видел, как она стояла в тени позади толпы. Он достал банкноты из кармана и заплатил ей за свою постель и за Блейка. Он поднялся обратно по лестнице и собрал их сумки.

Она ждала у двери.

Она сказала: "Это не моя вина, я не виновата. Нам нужны деньги. Мы бы не стали делать ничего похожего на "постель и завтрак", если бы не были вынуждены. Это Ллойдс уничтожил нас, мы были Именами, ты знаешь. То, что мой муж отложил на пенсию, досталось Lloyds. Мы не можем существовать без денег. Я ничего не имею против этих людей, Перри, но мы должны жить... Еще долго после того, как ты уйдешь, будут помнить, что мы обеспечили крышу над твоей головой. Это не будет забыто. Я только пытаюсь ограничить ущерб нашему бизнесу. Такой человек, как вы, образованный человек, я уверен, вы понимаете ".

Дверь за ним закрылась.

Он понес сумки по тщательно выровненной гравийной дорожке. Он остановился на дороге, увидел свет, пробивающийся из-за занавесок там, где она была, затем повернулся и пошел в сторону деревни и луга. Его вызвали по радио и сообщили отчет сталкера: человек переехал, потерялся. Он бросился бежать.

Он протопал по дороге к дому.

В воздухе чувствовался легкий запах сырости, когда Мерил распаковывала вещи в маленькой спальне.

Она взяла из чемодана только то, что ей понадобится на эту ночь, и то, что было нужно Стивену.

Саймон Блэкмор тихо подошел к ней сзади.

"Ее пытали. То, что они сделали с ней, было невыразимо. Члены Amnesty International со всего мира засыпали диктатуру письмами с требованием ее свободы, но, прежде всего, ее собственное мужество спасло ей жизнь, и ее решимость вернуться ко мне.~ "Ты заставляешь меня чувствовать себя маленькой, а мои собственные проблемы - ничтожными. Полагаю, это неизбежно, но я уже жалею, что бросил Фрэнка ".

"Я не думаю, что уместно начинать семинар о бесчеловечности человека, но необходимо, чтобы вы нас поняли. У всех нас есть свое мнение, и мы благодарим Бога за то, что нами руководит наша собственная совесть. Хватит об этом. А теперь, Мэрил, улыбнись, пожалуйста ".

Она сделала это, впервые за шесть дней.

"Я собираюсь поговорить с Луизой об антиквариате и садоводстве. Здесь есть места, где вы все еще можете приобрести хороший старый стол или сундук по действительно бросовой цене.

"И я буду говорить о вине, а внизу ждет открытая бутылка".

"Итак, вы его потеряли".

Кокс спешил и в кои-то веки проигнорировал свои привычки: не зашел сначала в свой офис, чтобы снять пиджак, пригладить волосы и поправить галстук. Прямо к центральному столу в рабочей зоне. Его вызвали с ужина.

"Чертовски чудесно. Что еще у тебя есть?"

Он был ответственным человеком, и он перекладывал ответственность за неудачу на своих подчиненных.

"Думал, что есть несколько вещей, на которые я мог бы положиться, снова ошибся, думал, что могу положиться на то, что ты не потеряешь его".

Фентон, который уже осыпал оскорблениями своего подчиненного Маркхэма, скривился. Паркер опустила голову. Остальные за столом, с побелевшими лицами, избегали смотреть Коксу в глаза, за исключением Дуэйна Литтелбаума, который убрал со стола свои ботинки и поставил банку из-под кока-колы.

"Его преимущество невелико и лишь временно", - пробормотал Литтелбаум.

"Он должен прийти в дом. Если он сдвинулся с места, он придет сегодня вечером. Тебе следует расслабиться... Мы все пугаемся, когда это выходит из наших рук, ты не уникален ".

Кокс свирепо взглянул на него.

"Что у него есть?"

Фентон нырнул за книгой на столе, как будто это была его спасительница.

"Что мы думаем, исходя из допроса Юсуфа Хана, это, вероятно, РПГ-7, реактивный противотанковый гранатомет. Если показания из той беседы у постели верны, то у него есть оружие с максимальной эффективной дальностью стрельбы в триста метров, особенно полезное ночью ".

Старый боевой конь из отделения В выхватил книгу у Фентона.

"Он оснащен оптическим прицелом с внутренней подсветкой для ночной стрельбы или может иметь пассивный прицел starlight. Против танков, даже при выстреле с отклонением, он пробивает пятисантиметровую дыру примерно в двадцати пяти сантиметрах броневой плиты. На расстоянии ста метров он не может промахнуться ".

Кэти Паркер перегнулась через плечо боевого коня.

"Она может пробить по меньшей мере двадцать сантиметров мешков с песком, пятьдесят сантиметров железобетона, и не то чтобы она пробила более ста сантиметров земли и бревенчатый бункер ..."

"Господи..." Кокс вздрогнул.

Литтелбаум улыбнулся и закинул ноги обратно на стол.

"Но у этого есть подпись, вспышка и выделение дыма. Будет лучше, если он выстрелит, тогда ты найдешь его и пойдешь за ним ".

"Если кто-нибудь останется в живых, то позже, чтобы добраться до него". Кокс оставил их в их молчании, пинком открыл дверь своего кабинета и бросил пальто на пол.

"Это будет сегодня вечером, он придет сегодня вечером".

Фрэнк Перри отвел взгляд от Дэвиса. Он сел на пол, навалившись весом тела на нижнюю часть двери. Задай чертовски глупый вопрос и получи чертовски нежелательный ответ.

Между прихожей и кухонной дверью было небольшое пространство под прямым углом, защищенное внутренними стенами. Вопрос, почему Дэвис поднялся наверх и стащил двуспальный матрас с запасной кровати и односпальный матрас с кровати Стивена и прижал их по бокам к двум внутренним стенам, устроив иглу между прихожей и кухонной дверью? Почему? Он сидел и держал в руке стакан с виски, без воды. Он мог бы спросить Блейка и Пейджета, когда они поднимали мешки с песком, которые они наполнили. Песок и пустые пакеты привезли часом раньше. У главных ворот произошла резкая перепалка, потому что водитель доставки высыпал песок и сказал, что в его рабочем расписании не указано оставаться и помогать наполнять сумки. Перри сидел, ощущая тяжесть жилета на своих плечах. Дэвис устанавливал стул в пространство иглу, жесткий стул из столовой, придвинув его сиденье к кухонной двери, а затем набросил на его спинку баллистическое одеяло. Мешки с песком уже были на месте в конце коридора иглу. Он выпил виски, от которого у него обожгло горло и верхнюю часть желудка, - третье, которое налил ему Блейк. Он подумал, что довольно скоро ему следует пойти отлить.

Было лучше, что она ушла со Стивеном. Он мог почувствовать перемену в настроении людей, как будто они очистили свои палубы. Пока Дэвис строил иглу, Блейк проверял оружие, и он вытряхнул все патроны из магазинов пулемета, затем снова зарядил их. На ковре, у его ног, была коробка с большим красным крестом на ней, и его снова спросили о его группе крови. Он дал им это неделю назад, но они сказали, что просто проверяют, и он слышал, как они говорили о больницах. С уходом Мерил и Стивена, что изменилось, подумал он, так это то, что они больше не несли ответственность за защиту человеческого существа. Фрэнк Перри был предметом, он был багажом, защищенным из-за его символической ценности. Он залпом допил виски. Пейджет и Рэнкин были в холле. Они уходили с дежурства, новая смена была в хижине. Чего он не понимал, так это того, что они, казалось, не были ни рады смене дежурства, ни неохотно уходили. К тому времени, когда они были у двери, Пейджет и Рэнкин уже бормотали о разных марках термоносков.

Дэвис сказал: "Он переехал. Мы не знаем, где он находится или откуда он придет. Не могли бы вы, пожалуйста, мистер Перри, быстро сходить в туалет, затем занять отведенное место. Поскольку он переместился, мы думаем, что он нанесет удар сегодня вечером ".

Перри допил напиток, встал и невнятно рассмеялся.

"Немного перестарался, да, немного перебрал, да, для одного человека с винтовкой?"

"Мы не думаем, что это винтовка, мистер Перри, мы думаем, что это будет противотанковая бронебойная ракетная установка".

Задай чертовски глупый вопрос... Он использовал для прикрытия камни церковного двора, те, которые находились за пределами действия цветных огней из самой церкви.

Оружие Валида Хоссейна было наклонено к плечу, и ствол с заряженным двухкилограммовым снарядом врезался в его плоть. С церковного двора он мог наблюдать за огнями машин на дороге. Для него было важно найти рисунок, который они создали. Медленно передвигающиеся патрули сотрудников службы безопасности были бы здесь такими же, как и за пределами баз американцев в Эр-Рияде или Джидде. Патрули всегда были предсказуемы, это было то, что они делали. Медленные машины проезжали мимо, въезжая в деревню и выезжая из нее каждые девять минут, с разницей всего в несколько секунд в каждой поездке.

С церковного двора он перелез через стену и попал в сад. Он пересек этот сад и еще два. Часто в лагере Абек он практиковался в стрельбе из РПГ-7, и это было просто и эффективно. Он выстрелил из него в болотах Фо, когда иракцы контратаковали плацдарм с помощью бронетранспортеров и танков-амфибий Т-62. Он хорошо знал, что это может сделать... Он пересек еще два сада. Он предпочел бы быть поближе, чтобы человек, на которого нацелен, мог видеть лезвие или ствол. Было лучше, когда они увидели это, и страх промелькнул на их лицах. Затем он почувствовал возбуждение в паху.

Вахид Хоссейн был в другом саду, скорчившийся и неподвижный. Открылась дверь, и в круг света выбежала собака. Он приблизился к границе света и тявкнул, но испугался двигаться в темноту. Снова начался дождь. Мужчина стоял в дверях и звал собаку, которая знала, что он там. Его смелость росла, потому что за этим стоял человек. Это была маленькая собачка, и она подпрыгивала от яростного лая. Если человек подойдет близко, он убьет его ударом в шею; если подойдет собака, он задушит ее. Его бы не остановили. Дождь барабанил по нему. Мужчина подошел к собаке, к тому месту, где она сидела на корточках, поднял ее, шлепнул и отнес обратно в дом.

Он снова двинулся.

Она дала ему точное описание дома на дальней стороне дороги, в который была перемещена цель.

"Хочешь выпить, Мерил?"

Она вздрогнула. Стивен был наверху, в выделенной ему комнате, и сказал, что это помойка. Она вытащила его грузовички из ящика и разложила их для него на полу, на голых досках.

"Это было бы здорово". Она поморщилась от холодного воздуха. Окно за занавесками было приоткрыто, и ветер колыхал их.

"Красное или белое. Они оба из долины Роны, пещера Эрмитаж, это всего лишь маленькое местечко, но там делают вино со времен римлян. Нам это очень нравится. Я думаю, что прелесть изучения вина в том, что человек никогда не бывает экспертом, он всегда учится. Это хороший жизненный принцип. Что это будет?"

"Рэд, пожалуйста, вдохни в меня немного жизни".

"Сделаем... Я сожалею об окне, но Луиза любит, чтобы окна были открыты, чтобы она чувствовала ветер, она не может смириться с тем, что они закрыты, ты понимаешь."

"Конечно". Она не заметила этого раньше, но на нем была толстая куртка поверх свитера с круглым вырезом. Она посмотрела на решетку, увидела старый ясень и клинкер.

Саймон Блэкмор увидел бы, как она посмотрела на камин.

"Извините, мы еще не успели ее почистить, но у нас нет пожаров. Луиза не выносит зажженных костров. Они сожгли ее сигаретами, но некоторые из ее друзей были заклеймены кочергой из жаровни ".

"Я возьму свитер".

"Нет, нет, не надо". Он сыграл джентльмена, снял пиджак и набросил его ей на плечи, затем налил ей вина.

Она была очень тронута. Это было нелепо, но мило. Она позвонит Фрэнку позже и расскажет ему. И если бы, когда она звонила, ее нельзя было подслушать, она сказала бы ему, что они были глупыми, но милыми, и они жили в морозильной камере. Он извиняющимся тоном сказал, что должен быть на кухне, помогать, она простит его, если он оставит ее одну?

"Позволь мне сделать это, помочь Луизе".

"Абсолютно нет. Ты наш гость, и тебе нужно немного побаловать себя ". В комнате было две книжные полки. Она прошла мимо окна и присела, чтобы взглянуть на книги.

На плече у него была пусковая установка, а палец лежал на предохранителе.

Он лежал среди массы садовых кустов. За изгородью и дорогой был коттедж. Он увидел тень цели на фоне движущейся занавески, затем пальто мужчины в щели между занавесками, затем тень.

Он установил прицел на сорок пять метров.

Машина медленно проехала мимо, ее фары осветили живую изгородь перед ним. Его не интересовали другие машины, только те, на которых было оружие и которые ехали медленно. Темнота вернулась на дорогу, и он сделал свои последние проверки.

Пейджет сказал: "То, что я всегда говорю, вы получаете то, за что платите".

Рэнкин сказал: "То, за что вы платите, вполне справедливо, но если вам нужна надлежащая экипировка, то, клянусь Богом, вам придется заплатить".

Они возвращались в свое городское жилье после окончания двенадцатичасовой смены. Позади них, в забаррикадированном и охраняемом доме, директор был чьей-то головной болью. В течение двенадцати часов они были свободны от этого.

"Когда мы будем кататься на чертовой лодке в эти выходные, я хочу, чтобы было тепло.

"Тогда это тебе дорого обойдется".

"Грабеж среди бела дня, как обычно, черт возьми".

"Как ты сказал, Джо, ты получаешь то, за что платишь - Вспышка яркого света вырвалась из-за изгороди на дальней стороне дороги. Он осветил мертвые листья живой изгороди, старый остролист и ствол дуба. Поперек дороги, яркого цвета, тянулась блестящая золотая нить, идущая прямо, как стрела, перед ветровым стеклом автомобиля.

Последовала вспышка, и нить расплелась за долю секунды тишины. Нитка пересекала дорогу, миновала противоположную низкую стену и небольшой сад и уходила прямо в окно нижнего этажа. Это было почти в окаменевающе замедленной съемке.

Взрывная волна от вспышки огня за изгородью ударила в машину, когда Джо Пейджет затормозил, и вместе с ней раздался свист проезжающей золотой нити.

Грохот взрыва пронзил уши Дейва Рэнкина, и он замер. В его сознании была тьма, и он чувствовал, как воздух выходит из его легких. Это был не холм Липпиттс, не переулок Хогана, не какой-нибудь чертов полигон, на котором они когда-либо были, не какие-нибудь упражнения. Колеса заблокировались, когда Пэйджит затормозил, и он потерял зрение. Их перебросило через дорогу, и у Дэйва Рэнкина заложило уши от звука взрыва.

Пэйджит ахнул: "Так вот где она!" - заорал Рэнкин. "Доберись туда, доберись туда, где она!" - Пэйджит заглушил мотор. Рэнкин проклинал свое окно, электрическое, скорость, с которой оно опускалось. Двигатель, кашляя, возвращался к жизни. Рэнкин снял "Глок" с пояса. Пэйджит снова вывел машину на середину дороги.

"Черт возьми, доберись туда, Джо!"

Пейджет снова включил передачу, и голова Рэнкина дернулась вперед и ударилась о приборную панель. Пейджет ускорил шаг. Они приближались к дому. Был только дым, валивший из переднего окна дома, из черной дыры на том месте, где раньше было окно, и клочья занавески, и тишина. Рефлексом Рэнкина было выйти из машины, помочь обезопасить территорию, связаться по рации. Он приоткрыл дверцу, когда его отбросило назад на сиденье, когда Пейджет нажал на педаль.

"Посмотри, ради всего святого, Дэйв, посмотри!"

Свободная рука Пэйджита, убравшаяся с руля, потянулась и схватила Рэнкина за ворот куртки, высвободила ее и указала.

Прошло мгновение, прежде чем Рэнкин понял, затем он увидел его.

Там была высокая стена из старого выветрившегося кирпича, которая удерживала его на дороге. Свет фар поймал его. Он бежал неуклюжим, быстрым шагом к концу высокой стены и кладбищу за ней. Фары поймали его в ловушку. Он был в армейской форме, но грязь на ней скрывала узоры камуфляжа. На бегу он повернул голову, чтобы посмотреть назад. Огни попали бы ему в глаза, ослепив его, и он побежал бы дальше. Машина приблизилась к нему.

Голова, плечи и рука Рэнкина высунулись из окна со стороны пассажира, не с той стороны. Он попытался прицелиться, но не смог удержать равновесие. "Глок" был оружием ближнего боя. Тренировка на стрельбище с "Глоком" никогда не превышала двадцати пяти метров. "Хеклер и Кох", который он носил с собой весь день, за который он отдал бы свой правый мяч, отлично справился бы со своей задачей, но с облегчением вернулся в "Венди хат".

"Притормози, Джо, и дай мне немного света, черт возьми".

Чертово торможение чуть не разорвало его надвое. Его спина с глухим стуком ударилась о дверной косяк.

Рэнкин вылетел через окно, самым быстрым способом, и упал на асфальт. Дыхание было выдавлено из его тела. Он с трудом поднялся, запыхавшийся и такой чертовски сбитый с толку.

Пейджет крутанул колесо.

Свет фар упал на мужчину, когда он оседлал стену, огораживающую кладбище.

Рэнкин был низко, на коленях, и увидел его. Свет отбрасывал огромные тени на камни. Он был в пятнадцати шагах и шел быстро, но свет фар задержал его. Они не практиковались в этом на стрельбище, но он знал, что делать. Кулаки Рэнкина сомкнулись на рукояти "Глока", и он развел руки в стороны, изобразив равнобедренное положение. Он пытался контролировать свое дыхание, удерживать цель на месте. Его палец был на спусковом крючке. Тридцать метров, продолжаю тридцать пять. Он сделал большой глубокий вдох, чтобы успокоиться. Сорок метров, направляясь к теням, отбрасываемым камнями. Он прицелился в спину бегущего человека, в середину позвоночника, и сильно нажал на спусковой крючок. Бегущий человек оказался между крестом и темной формой ангельского камня. Он выстрелил снова. От треска у него заложило уши. Он увидел спину бегущего человека, когда тот падал. Двойное нажатие... Рэнкин кричал: "Я поймал его, я, блядь, поймал его, Джо".

Двигатель оставили включенным.

"Чертовски хорошо, Дэйв".

"Он был у меня, я его бросил".

Пэйджит перелез через стену и повернул направо, к церковному крыльцу. Рэнкин прикрыл его, услышал крик, вскарабкался и повернул влево. Это было то, что они бесконечно практиковали, они оба, на холме Липпиттс, пока это не стало рутинным и скучным: два пистолета, никогда не представляющие мишени, и сближение для убийства. Один идет вперед, другой прикрывает, другой идет вперед и один прикрывает. Они закрыли промежуток между крестом и ангелом. Там было темное место, немного дальше того места, где сливались тени от двух камней, а за ним была чистая освещенная земля. Они крались по пространству, пробегая между камнями, замирая и прицеливаясь, выкрикивая движения друг другу.

"Ты готов, Дэйв?"

"Готов, Джо".

Рэнкин целился в тень. Он был за крестом.

Пэйджит высунул свой факел из-за прикрытия ангела.

Луч фонарика прошелся сквозь тень и упал на траву.

На траве не было тела, ни трупа, ни раненого мужчины.

Луч скользнул по траве, и там не было ни брошенного оружия, ни крови.

"Мне показалось, я видел, как он упал ..."

"Ты думал неправильно, Дэйв".

"После пятнадцати кровавых лет... "Шестнадцать лет, на самом деле, Дэйв, ты ждал шестнадцать лет, а потом облажался".

Дэйв Рэнкин опустился на колени на траву, где не было ни тела, ни крови, ни оружия, и его затрясло. Как пара они были непринужденными, скрытными, превосходными ублюдками. Они всегда хорошо выступали на дистанции, и их никогда не приходилось посылать за кофе или покурить, чтобы успокоиться перед повторной попыткой набрать необходимый балл для прохождения повторной оценки. Они были лучшими, именно на них инструкторы указывали новобранцам-стрелкам. Шестнадцать лет практики и шестнадцать лет тренировок - ни тела, ни крови, ни оружия. Он опустился на колени на влажную траву, и казалось, что энергия покидает его. Он опустил голову, пока Пэйджит грубо не поднял его на ноги.

"В этой жизни, Дэйв, ты получаешь то, за что платишь. Они не заплатили много ".

"Я бы поклялся, что ударил его".

"Здесь нет крови, Дэйв... Они нас достали ".

Шум взрыва разнесся по деревне.

Он проникал в двери и окна домов, коттеджей, бунгало и дачных участков, где телевизоры передавали суть вечерних драм. Она разделилась на кухни и растворила отрывочные разговоры за едой. Это ворвалось в разговоры в баре и заставило их замолчать. Это напугало мужчину с собакой на дороге, женщину, которая в глубине своего сада наполняла ведро углем, мужчину, который работал за токарным станком на верстаке в своем гараже, и пару, занимающуюся любовью в квартире над магазином. Взрыв прозвучал в домах, садах и переулках деревни ... и в забаррикадированном доме.

Он пробрался в безопасное место между матрасами, мимо наполненных мешков с песком, и Блейк тихо выругался. Дэвис опустил руку на плечо Фрэнка Перри, и наступила тишина. Затем радио начало звать их... Никто в деревне не двигался быстро, чтобы покинуть защиту своих домов. Был шум, затем тишина, затем вой сирен. Только после того, как прозвучали сирены и снова воцарилась тишина, жители деревни собрали свои пальто, завернулись в тепло и вышли из своих домов, чтобы посмотреть и поглазеть.

Начался сильный дождь.

В конце концов, они пришли из своих уголков деревни. Их шаркающие шаги стали приглушенными, они сгрудились под зонтиками, первые из них достигли дома, освещенного дуговыми лампами, когда машина скорой помощи отъехала.

Они собрались, чтобы посмотреть.

Он вернулся.

Она услышала взрыв и обрадовалась. Он не смог бы сделать этого без нее. Теперь она убедит его.

Вахид Хоссейн появился как тень из темноты, к машине, к ней. Она попыталась обнять его, чтобы прижать к себе и поцеловать, но он отшатнулся. Он прижал гранатомет к груди и раскачался. Затем он соскользнул вниз, прижавшись к колесной арке автомобиля. Должен был быть триумф, но его глаза были далеко.

"В чем дело? Ты достал его, не так ли? Что там произошло?"

~ Он так и не ответил ей.

Фарида Ясмин бросилась прочь от него.

Она на ощупь пересекла общую территорию, направляясь к огням деревни. Дождь хлестал по ней как из ведра.

Она съехала с дороги, когда мимо проехала полицейская машина с воющей сиреной, забрызгав дождевой водой ее бедра и талию. Она услышала грохот взрыва, сжала кулаки и поверила, что была частью этого. Она увидела толпу впереди себя, перед коттеджем, который она выделила для него.

Она присоединилась к задней части толпы. Она подошла к ним сзади и наблюдала, как они смотрели вперед, слышала их шепчущие голоса. Ее не заметили. Дождь падал на ее волосы и лицо. Полицейские сдерживали толпу, но она все еще могла видеть почерневшие стены комнаты через зияющее окно. Дуговые фонари показали ей, как пожарные прочесывают помещение.

Она прислушалась.

"Они говорят, что это взрыв газа".

"Это глупо, здесь нет никакого чертова газа".

Она была позади них. Они не знали о ней.

"Это были новые люди?"

"Это была женщина Перри, а не новые люди".

"Это была Мерил Перри?"

"Только она".

"Где он? Где Перри?"

"Так и не пришла, пришла только Мерил".

"Это грубо. Я имею в виду, это не имело к ней никакого отношения, не так ли?"

"Фрэнк был в своем доме со своими охранниками, это была Мерил. Тупые ублюдки выбрали не то место, не того человека... Она ускользнула. Она ушла так же, как и пришла, никем не замеченная. Она пошла обратно, дождь барабанил по ней. Она чувствовала себя маленькой, слабой. Служба экстренной помощи проехала мимо нее и проигнорировала, когда она съежилась на обочине дороги. Она была маленькой и неважной. Той ночью, возле машины, когда звук взрыва прозвучал у нее в ушах, она подумала, что полюбит его, что она будет вознаграждена, потому что он не смог бы сделать это без нее, и он заберет ее с собой, и она будет будь, наконец, значимым человеком. Она, спотыкаясь, шла по земле, пробираясь между зарослями кустарника и дрока, шлепая по дождевым лужам. Она была Глэдис Евой Джонс. Она была страховым агентом, она была неудачницей. Она рыдала, как рыдала, когда ее мать критиковала ее, а отец проклинал ее, как когда дети в школе подвергли ее остракизму, а ребята в колледже отвернулись от нее. Она увидела очертания машины и капли дождя, стекающие с крыши на его плечи. Он не двигался.

"Это был не тот человек. Его никогда там не было. Это была его женщина... Его рука поднялась и схватила ее за запястье. Она была ему не нужна. Его сила тянула ее вниз. Они не были партнерством, и им было нечего делить. Она была на земле, в грязи. Она никогда не узнает любви. Его руки приподняли ее одежду, колено вонзилось ей между ног, и она почувствовала, как капли дождя бьют по обнаженной коже ее живота.

"Я хочу увидеть ее".

Прошел час с момента взрыва и первого крика по радио, и большую часть этого часа никто ему ничего не говорил. Они держали его внутри матрасов и мешков с песком, и они наполнили его стакан. Пришел мужчина в накрахмаленной форме, со значками звания на плече, и использовал мягкий язык, которому их учили на курсах по обращению с осиротевшими, а затем ушел, как только стало хоть наполовину прилично.

"Черт бы тебя побрал, я хочу увидеть ее, послушай..." Подбородок Блейка задрожал.

"Хочешь уйти, но не можешь".

Перри крикнул: "У меня есть право".

Дэвис спокойно сказал: "Вы не можете видеть ее, мистер Перри, потому что здесь нет ничего, что можно было бы распознать. Большая часть того, что вы могли бы узнать, мистер Перри, находится на обоях или на потолке. Это было ваше решение, мистер Перри, остаться, и это следствие этого решения. Лучше тебе смириться с этим, чем продолжать кричать. Возьми себя в руки".

Это было так, как будто Дэвис дал ему пощечину. Он понял. Пощечина была для того, чтобы сдержать истерику. Он кивнул и замолчал. Пейджет вошел спереди, за ним следовал Рэнкин, который обнимал Стивена за плечи. Лицо ребенка было белым, рот разинут. Ребенок во сне медленно пересек холл, и Рэнкин ослабил поддерживающую его руку, позволив ему рухнуть на

Перри. Он крепко прижимал мальчика к себе и думал о последствиях. Он видел суровые лица вокруг себя, и не было никакой критики, не было ничего. Если бы ребенок плакал, или брыкался, или боролся с ним, было бы легче, но Стивен обмяк у него на руках.

Он услышал, как Рэнкин сказал: "Я думал, что поймал его, не понимаю, думал, я видел, как он упал".

Он услышал, как Пэйджит сказал: "Он как капающий кран. Он промахнулся, и этот тупица не может смириться с тем, что промахнулся двойным касанием ".

Женщина закричала.

Они были на земле перед ней, в эпическом прохождении луча ее фонарика Она криком позвала своих собак и побежала.

Она выгуливала своих собак каждый вечер перед отходом ко сну, летом и зимой, при лунном свете или в дождь.

Полицейские из машины без опознавательных знаков побежали на крики. Прошло несколько минут, прежде чем они смогли получить связное заявление от тяжело дышащей, кричащей женщины о том, что она видела.

"Черный Тоби... его призрак, его женщина... Черный Тоби с ней, что он сделал, чтобы его повесили... Это то место, где они повесили его, повесили Черного Тоби..."

Они пошли вперед с прожекторами, она следовала за ними, а ее собаки скакали впереди в темноте.

Глава восемнадцатая.

э наклонился вперед, вглядываясь в запотевшее ветровое стекло. Чалмерс был рядом с ним с собаками под ногами, они не разговаривали.

Джефф Маркхэм вывел машину из-за поворотов переулков обратно к деревне и морю.

Он еще раз выслушал Фентона по телефону и был слишком опустошен эмоциями, чтобы обидеться на бессвязную обличительную речь, брошенную в его адрес. Он только что закончил писать на одолженной пишущей машинке, только что запечатал конверт, когда пришло первое известие о катастрофе, и он был в кризисном центре, пытаясь разобраться в путанице сообщений, когда по радио пришел второй пакет новостей. Он забрал Чалмерса из столовой. Конверт с письмом был засунут в его карман, как упрек.

Уважаемые господа, я получил ваше письмо с изложением ваших предложений по условиям найма. Я передумал и больше не ищу работу вдали от Службы безопасности. Я приношу извинения за то, что отнял у вас время, и благодарен за оказанную мне любезность. Обязательства, commitments, duty - старомодные слова, используемые закоренелыми фарцовщиками, похоже, ошеломили меня. Мне жаль, если вам трудно это понять.

Искренне,

Он чувствовал себя больным, маленьким.

"Я хочу вернуться домой... Глаза Маркхэма не отрывались от дороги. После двух катастрофических сообщений в новостях и после побоев от Фентона ему нужен был повод для своего гнева и шанс избавиться от чувства вины, переполнявшего его. Чалмерс был доступен. Маркхэм зарычал: "Когда работа закончена, ты возвращаешься домой ни за день, ни за час, ни за минуту до... Мы совершили ошибку. Мы могли бы совершить ту же ошибку, если бы цель находилась в многоэтажном жилом комплексе, в хорошем пригороде, где угодно, но мы сделали это в такой деревне, как эта, на задворках чертова нигде. Мы совершили ошибку, решив, что было правильно вывезти его жену, избавиться от нее, чтобы убрать огненные дуги. Мы потеряли ее. Потерять ее для меня почти то же самое, что потерять его. Было удобно вывозить ее, поэтому мы выбрали эту дорогу. Все рушится вокруг нас, это катастрофа. Слушай внимательно, если ты говоришь, что это не ваша ссора, тогда ты такой же, как они. Ты - подражание тем людям в той деревне. Они моральные карлики. Это была не их ссора, поэтому они повернулись спиной и ушли, перейдя на другую сторону окровавленной улицы. Ты не оригинален, это то, что мы слышали за последнюю неделю. Итак, найди другую мелодию. Ты останешься, пока я не скажу, что ты можешь идти. Я был о тебе лучшего мнения, но, должно быть, я ошибался ".

"Я с ним не ссорюсь".

Джефф Маркхэм передразнил: "Не ссорьтесь, хочу домой" забудьте об этом. Позволь мне сказать тебе, я подумывал отвезти тебя в больничный морг. Я мог бы проводить тебя туда, грязное маленькое создание, которым ты являешься, с этими чертовыми собаками, и я мог бы сказать служащему вытащить поднос из холодильного шкафа, и я мог бы показать ее тебе, но я не мог бы показать тебе ее лицо. Ты не пойдешь в морг, потому что я не могу показать тебе лицо Мерил Перри, его не существует. Вот почему мы туда не идем ".

Вниз по дорожкам, к деревне... "Мы все хотим перейти дорогу и посмотреть в другую сторону. Не беспокойся об этом, ты не одинок. Я понимаю тебя, потому что, и мне стыдно, я сам это сказал. Я пошел за другой работой, за пределами того, чем я занимаюсь сейчас.

"Перейти дорогу" для меня означало улизнуть из офиса в обеденный перерыв и отправиться на собеседование при приеме на работу.

"Смотреть в другую сторону" означало слушать моего жениха и искать прибавку к деньгам. Мне стыдно за себя. Сегодня вечером я написал письмо, мистер Чалмерс, и цена письма - моя невеста. И чему я научился с тех пор, как приехал сюда, так это тому, что ни я, ни вы не можем уйти от того, что должно быть сделано ".

Когда они приближались к деревне, часы на церковной башне пробили полночь, их звон был приглушен ливнем. Слева были свинарники в поле, справа была обычная территория с кустарником и дроком, а перед ними стоял полицейский, махавший им рукой, чтобы они останавливались. Маркхэм показал свою карточку, и мокрая от дождя рука указала на лужу дуговых фонарей. Собаки выбежали на свободу, и они направились к ней. Ветер бросил дождь им в лица.

"Почему ты не можешь поверить, что у тебя была ссора с этим человеком?"

"Он не причинил мне никакого вреда".

"Там женщина, черт бы тебя побрал, без головы".

"Он спас птицу".

"Какая чертова птица?"

"Он сделал птице добро".

Он думал, что Чалмерс изо всех сил пытался выразить глубокое чувство, но у Маркхэма не хватило терпения понять его.

"Ты несешь полную чушь.~ Удар пришел, без предупреждения, из темноты. Удар короткой рукой, сжатым кулаком, пришелся Маркхэму в сторону лица. Он пошатнулся. Он скользил, погружаясь в грязь. Второй резкий удар пришелся ему в подбородок. Боль обожгла его лицо. Он увидел, как люди спешат вперед, дождь стекает с их тел. Они были гротескными тенями, поймавшими Чалмерса в ловушку, копошащимися вокруг него, пока его собаки дрались за свои ботинки и были отброшены пинками.

"Покажи ему, покажи ему, что сделал этот ублюдок. Он не думает, что это его дело, так покажи ему ".

Они потащили Чалмерса вперед. Маркхэм услышал визг боли, подумал, что Чалмерс укусил одного из них, и увидел взмах дубинки.

Там была палатка из пластиковой пленки. Внутри него свет был ярким и безжалостным.

Он увидел ее.

"Подведи его поближе, пусть увидит, что этот ублюдок сделал".

Она лежала на спине. Джеффу Маркхэму пришлось заставить себя посмотреть. Ее джинсы, грязные и мокрые, были спущены до колен, а ноги были широко расставлены. Ее пальто было разорвано. Свитер был задран, а блузка разорвана в стороны. Он мог видеть темные очертания ее волос, но немного белизны ее живота над ними. Кожа была измазана кровью, в кровавых пятнах, забрызгана кровью. Ее рот приоткрылся, а глаза были большими, застывшими от страха. Он знал ее. В файлах Rainbow Gold была ее старая фотография: глаза были маленькими, а рот закрытым; она хранила уединение и носила одежды своей Веры. Глядя мимо полицейских и поверх плеч Энди Чалмерса, он уставился на тело. Он видел тела людей в Ирландии, и у них были разинутые рты и открытые глаза, и страх, который оставался после смерти. Он никогда раньше не видел тела изнасилованной, подвергшейся насилию женщины. До того, как они соорудили пластиковую палатку, от дождя на коже остались струйки крови. За исключением Кэти Паркер и ее отчета, переданного ему в то утро, все они потеряли из виду Глэдис Еву Джонс, неудачницу, и теперь он увидел ее. За исключением Кэти Паркер, но тогда было слишком поздно, они все игнорировали ее, потому что считали эту молодую женщину из маленького провинциального города неуместной в важных вопросах, не заслуживающей внимания. Он увидел в своем воображении фотографию лица Вахида Хоссейна и холодную уверенность, которая на ней была.

Чалмерс ничего не сказал.

Маркхэм, заикаясь, пробормотал: "Боже, этот ублюдок - безумный. Он, должно быть, чертово животное, чтобы сделать это ".

Мужчина в белом комбинезоне холодно поднял глаза от тела и сказал клиническим тоном: "Это не безумие, она была задушена. Причина смерти - асфиксия вручную. Это не ее кровь - на ней нет пореза. Это его."

"Что это значит?"

"Это означает, что "животное" тяжело ранено, ножом или огнестрелом. Имеются свидетельства сексуального проникновения, вероятно, одновременно с тем, как ее душили. Во время полового акта, во время ручного удушения, он залил ее кровью ".

Маркхэм отвернулся. Он сказал, ни к кому не обращаясь, к толпе мужчин с мрачными лицами позади него: "Итак, здесь кровавый след, так что собаки Ви схватят его".

Голос из темноты сказал: "Здесь нет следов крови и нет запаха. Если ты не заметил, идет дождь. Под проливным дождем шансов нет".

Маркхэм жестом показал им, чтобы они отпустили Чалмерса, и ушел. Чалмерс был позади него. Он ощупью вернулся к машине и дороге. До конца своей жизни он никогда не терял из виду Глэдис Еву Джонс. Он споткнулся и заскользил в темноте. Письмо в его кармане промокнет, а конверт намокнет.

"Не могли бы вы, пожалуйста, мистер Чалмерс, пожалуйста, выйти и найти его?"

"Ты уходишь или остаешься?"

"Остаюсь".

Фрэнк Перри лежал на полу между матрасами и за мешками с песком. Стивен спал рядом с ним, его голова покоилась на сгибе руки отчима.

"Да будет так".

"Ты меня критикуешь?"

"Я просто делаю свою работу. Критика не является частью этого. Мне нужно сделать несколько звонков ".

Дэвис возвышался над ним.

"Что случилось с людьми, которые взяли Мерил к себе?"

"Мистер и миссис Блэкмор невредимы. Они не оставят то, что осталось от их дома, и они остаются на месте ".

Он мрачно отвернулся и исчез среди теней людей, чьи имена Фрэнк Перри не назвал. Перри закрыл глаза, но знал, что не уснет. Он слышал, как Дэвис разговаривает по телефону. Было бы легче, если бы кто-нибудь из них критиковал его.

Бригадир ответил на звонок, который разбудил его от чуткого сна на раскладушке в его кабинете. Голос был очень слабым. Бригадир выкрикивал свои вопросы, но ответы были расплывчатыми, и на линии произошел разрыв. В отчаянии он закричал громче, и его голос разнесся по офису, по пустынным коридорам и по пустым, затемненным комнатам... Он услышал приглушенный голос человека, которому он доверял как сыну, и тот рявкнул вопросы. Удалось ли ему? Был ли он чист? Сможет ли он добраться до места встречи на пляже Канала? Сколько часов осталось до рассвета? Каково было его местоположение? Удалось ли ему?

Вызов был прерван. Блокнот, на котором он записал бы ответы на свои вопросы, был пуст. Он прокрутил пленку и услышал настойчивый выкрик своих вопросов и невнятные ответы. На заднем плане, конкурируя с ответами, которые он не мог понять, был плеск воды. Ночной холод был вокруг него. Он подумал о пляже черной ночью, где морские волны набегали рябью на галечный берег, где Вахид Хоссейн был ранен и ждал. В его мыслях была смерть, которая последует за его неудачей. Он взвесил варианты выживания, своего собственного выживания. Тишина ночи была вокруг него, и мотыльки рассеянно летали на потолочный светильник над ним. Он позвонил ночному дежурному в офисы Национальной иранской танкерной корпорации на другом конце города и передал закодированное сообщение. Дважды в последующие минуты бригадир набирал номер мобильного цифрового телефона, но ответа не было. Он был один, окруженный тьмой.

Фрэнк Перри услышал приближение грузовика, а затем его двигатель заглох. Он услышал голоса и грохот сбрасываемых железных прутьев, как будто их сбросили с плоской платформы грузовика. Он был благодарен, маленькая милость, что ребенок спал и не критиковал его.

Жители деревни спали, испытывая чувство вины и самооправдания, с сомнениями и обидой, или смотрели в свои темные потолки. Было мало тех, кто не прошел по дороге и переулкам и не пошел посмотреть на коттедж, когда он был освещен генераторами. Большинство видели широкую дыру на месте окна и порванные занавески, обрамлявшие его, а некоторые даже длинный пакет из черного пластика на молнии, который отнесли в закрытый фургон, и непонимающие глаза ребенка, которого полицейские в жилетах и с пистолетами выводили из здания. Никто не поверил банальному объяснению взрыва газа. Никто не позаботился проанализировать свою роль в том, что они видели, слышали, со своими друзьями и семьями. Они разошлись по домам, когда шоу закончилось, и затемнили деревню, сделали ее тихой, выключили свет в своих домах, забрались в свои кровати. Через несколько коротких часов это было бы началом нового дня, и было не так много людей, для которых их жизни были бы такими же. Дождь над деревней прошел так же быстро, как и начался, оставив луну заливать ярким белым светом дома, в которых они находились.

"Что это? Что, черт возьми, происходит?"

Фрэнк Перри был осторожен, чтобы не разбудить Стивена. Он принял полусидячее положение, но не сдвинул руку, на которой спал ребенок. Был слышен звук кувалд, бьющих по металлу перед домом и сзади.

Дэвис был холоден, без эмоций.

"Ты сказал, что остаешься".

"Это то, что я сказал".

"Значит, это потому, что ты остаешься".

"Что это? Что это такое происходит?"

"Мы называем это ширмой для ослепления. Это старая армейская поговорка. Тридцать лет назад в Адене у оппозиции была противотанковая ракета шведского производства, которая использовалась против стационарных позиций. Это приводит к преждевременному срабатыванию бурового заряда ".

"Почему?"

"Тебе следует поспать. Это продержится до утра".

"Знаешь что? Этот ублюдок дал мне поспать. Джо чертов Пейджет дал мне поспать, не разбудил меня, чтобы сказать мне. Я, черт возьми, знал, но там не было ни тела, ни крови, и этот ублюдок сказал, что я промахнулся, Джо чертов Пейджет... Ты жалкий ублюдок, Джо, ты знаешь, кто ты? Не просто жалкий ублюдок, а подлый ублюдок ".

Перри, слушая вполуха, дремал, ощущая тепло Стивена рядом с собой.

"Позволить мне спать, когда ты, черт возьми, знал, что я его ударю, это, черт возьми, ниже пояса. Как давно ты знал, ублюдок, что у меня есть дерьмо?"

Он мог чувствовать хрупкие кости Стивена. На мгновение ему показалось, что он лежит рядом с теплом Мерил. Он вздрогнул. Утренний свет просачивался в дом через задернутые шторы и достигал безопасного места между матрасами и мешками с песком. Рэнкин был самоуверенным, прыгучим. Пэйджит стоял позади него, медленно расплываясь в улыбке. Собравшаяся компания его не видела. Он думал, что больше не имеет для них значения.

Он услышал, как отъехал грузовик.

"Я имею в виду, говорить мне, что я промахнулся, когда знал, что попаду, это профессиональное оскорбление, Джо. Если я сам так говорю, минимум сорок метров и никакого света, движущаяся мишень, это чертовски хороший выстрел. В чем дело, Джо? Давай, я чертовски хорошо хочу услышать, как ты это говоришь ..."

Они все смеялись. Блейк и Дэвис не спали всю ночь, но Пейджет и Рэнкин улеглись на кухонном полу, чтобы поспать несколько часов.

Перри тихо спросил: "Если в него попали, зачем нам нужна ширма для ослепления?"

Он прервал их. Они повернулись, чтобы посмотреть на него и спящего ребенка. Они были его единственными друзьями, и никому из них было на него наплевать, они были незнакомцами.

Дэвис сказал: "Его зовут Вахид Хоссейн. Он выпустил единственную гранату из гранатомета. Спереди есть вспышка, а сзади - огненный след. Мистер Пейджет и мистер Рэнкин заканчивали свою смену. Они наняли его. Он вбежал на церковный двор. Мистеру Рэнкину представилась трудная возможность выстрелить. Он взял его, дважды выстрелил, но из пистолета на пределе его эффективной дальности. Крови не было и никого не было. Мистер Пейджет предположил, что мистер Рэнкин не попал в цель, это первая фаза. Позже женщина, выгуливающая своих собак на пустоши, начинает кричать о "Черном Тоби". Бог знает , что она делает с собаками посреди потопа. Она говорит, что видела безжизненную женщину и чернолицего мужчину на земле. Она рассказывает о какой-то ерунде, которая произошла двести лет назад. Полицейские отправились на место происшествия и обнаружили изнасилованную и мертвую молодую женщину, но без мужчины. Молодая женщина была новообращенной мусульманкой и глазами, ушами, приемщицей и носильщиком для Вахида Хоссейна. Она была вся в крови, но это была не ее. Мужчина, который изнасиловал ее, в то время как он душил ее, истекал на нее кровью из своего огнестрельного ранения. Мистер Пейджет и мистер Рэнкин использует пули с мягким наконечником в "Глоке", и это вторая фаза. Третья фаза не завершена. Он ранен, мистер Перри, но он не мертв. Хотя он потерял значительное количество крови, у него хватило сил покинуть место убийства. Он где-то там, испытывает боль и все еще владеет гранатометом РПГ-7. Ночной дождь смыл шансы ищеек найти его. Он не брал машину новообращенного. Мы не верим, что он пытался уйти. Час назад надувная лодка была спущена на воду с иранского танкера в канале и прибыла на место встречи на пляже. Он был там не для того, чтобы его вытаскивали. Мы держали это под наблюдением, но не предприняли никаких действий. Таким образом, мы верим, что он все еще здесь. Военные начинают его поиски. Сейчас мы классифицируем Вахида Хоссейна как более опасного, чем когда-либо. Вы, мистер Перри, являетесь причиной его боли, его страданий. Если у него хватит сил, по нашей оценке, он предпримет последнюю атаку на ваш дом. Это, мистер Перри, и есть причина для возведения экрана вокруг дома, который, как мы надеемся, приведет к преждевременной детонации бронебойной гранаты ".

"И поэтому ты смеялся?"

Ветер унес облако, оставив солнце ненадежно балансировать на морском горизонте.

Джефф Маркхэм думал, что молодой человек терпел его присутствие на скамейке с видом на Саутмарш.

Они уснули в машине. Он проснулся при первых лучах солнца, но Чалмерс продолжал спать, свернувшись калачиком на заднем сиденье со своими собаками, с умиротворением младенца на лице. Только когда он проснулся, покой сменился горечью. Как только стало достаточно светло, чтобы разглядеть деревню, простор зелени и высокие железные столбы перед домом со свисающей с них плотной проволочной сеткой, он вылез из машины.

Чалмерс ничего не сказал, не дал никаких объяснений, но позвал своих собак и вытряхнул для них из кармана остатки печенья. Он не сказал, куда он идет, или что он намеревался, но он ушел с собаками, бегающими у его ног.

Джефф Маркхэм, не зная, что еще он мог сделать, поднялся с сиденья, запер машину, потянулся, кашлянул, почесался, затем пошел за ним.

В его ботинках хлюпала вода, носки были насквозь мокрыми, а рубашка и пальто не высохли за ночь. Письмо в его кармане было влажным. С моря дул резкий ветер, обдувая лицо. Прибрежное грузовое судно, расположившееся на линии горизонта моря. Птицы кружили над пляжем и над болотом. Ему было холодно, сыро, и его желудок урчал, требуя еды. Откуда взялось высокомерие, вера в то, что его небольшие усилия изменили ход событий? Он хотел быть в постели, в тепле, рядом с Вики, и обычным, без ответственности, свободным от последствий своих действий. Если бы он отправил письмо, у него не было бы ничего из того, что, как он думал, он хотел. Он побрел дальше. Это был бы высший момент самомнения, если бы он опубликовал письмо, это было бы выражением его веры в то, что он изменил события.

Он обнаружил, что Чалмерс сидит очень тихо на скамейке, а собаки были рядом с ним. Чалмерс, никогда не смотревший на море, не увидел бы прибрежное грузовое судно; он наблюдал за Южным болотом. Что больше всего беспокоило Маркхэма в нем, так это то, что молодой человек, казалось, просто терпел его и не испытывал потребности в его обществе.

Скамейка была тем местом, где Джефф Маркхэм встретил Доминика Эванса, владельца магазина. Она была установлена достаточно высоко, чтобы он мог любоваться морем, пляжем, морской стеной и болотистой местностью, где кончики тростника трепались на ветру. Солнце, отбрасывающее низкие лучи света, делало это красивым. Его матери понравилось бы там, а его отец сделал бы фотографию.

Восемь из них материализовались, гуськом, вдоль дорожки позади скамейки, где Маркхэм и Чалмерс сидели в молчании.

Погребенные под тяжестью своего снаряжения, они промаршировали мимо скамейки и быстро спустились к деревьям, которые скрывали береговую линию болота от его взгляда. Это было бы решено после смерти Мерил Перри. Государственный секретарь уступил бы непреодолимому давлению и забрал бы контроль из рук бедняги Фентона. Военные с готовностью шагнули бы в пустоту, он знал этих людей, или, по крайней мере, подразделение, по Ирландии. Он знал снаряжение, которое они носили, и оружие. Он видел, как солдаты полка ускользали в сумерках с Бессбрук-Милл и крепости в Кроссмаглене, видел, как они бежали к молотящим лопастям вертолетов на площадках в казармах в Данганноне и Ньютауне Гамильтон. Они были тихими людьми, которые редко разговаривали, которые ждали и потягивали свои кружки с чаем, и сворачивали сигареты, и двигались, когда наступала темнота или вертолеты запускали винты.

Маркхэм наблюдал, как колонна змеей спускается по тропинке к Южному кустарнику и черной воде, где в лучах низкого солнца покачивались дикие птицы. Двое несли снайперские винтовки Parker Hale. У одного была короткоствольная 66-мм противотанковая установка, другой держал в руках универсальный пулемет и был обвешан поясом с боеприпасами поперек туловища, у одного была рация, светошумовые гранаты и газовые гранаты. Трое прошли легко, держа свои армалитовые винтовки свободно. Они не смотрели ни на него, ни на Чалмерса и его собак. Джефф подумал, что это был момент, когда его значимость, и Кокса, и

"Фентон" закончился. Их лица и руки были вымазаны сажей. В их одежду были вплетены веточки листвы. Как будто, подумал он с горечью, работу отобрали у мальчиков и передали мужчинам. Он искоса посмотрел на Чалмерса, стоявшего рядом с ним, и само спокойствие его лица усилило горечь. Контроль перешел к оружию команды убийц. Все, что он сделал, было сведено на нет, отнято у него людьми с ружьями, которые спустились в болотистую местность и заросли тростника. Последняя ускользнула из его поля зрения.

"Вот и все, мы зря тратим наше чертово время", - свирепо сказал он.

Чалмерс оставался бесстрастным, молчаливым.

"Время, когда нас не было. Время, если ты знаешь, как его использовать, для кровавой ванны ".

Чалмерс сидел на скамейке, и его глаза изучали чистую золотисто-голубую синеву небес над болотами.

"Посылать тебя было нелепо, унизительно для Службы. Их следовало вставить двадцать четыре часа назад. Они профессионалы, они кровавые убийцы. Они найдут его." Он встал.

Чалмерс, прищурившись, посмотрел на точку высоко над зарослями тростника.

"Они не найдут его". Его голова не двигалась, взгляд не смещался.

"Просвети меня. На чем основано это потрясающее прозрение?"

"Они не найдут его, потому что его здесь нет". Чалмерс говорил уголком рта. Его голова была неподвижна, и он вглядывался в светлеющее небо.

"Его здесь нет?"

"Не здесь".

"Тогда, извините, пожалуйста, скажите мне, какого хрена мы делаем?"

"Он спас жизнь птице, и у меня есть на это время, и теперь он ранен... Я уважаю животных, на которых работаю, у меня есть долг перед ними, когда им причиняют боль. Он покормил птицу и обработал травму птицы. Птица ищет его и не может найти. Если птица не может его найти, значит, его здесь нет ".

Маркхэм снова опустился на скамейку. Он посмотрел на заросшие тростником берега и воду. Ветер дул ему в лицо, и у него защипало глаза.

Он вгляделся в проясняющееся небо. Далеко внизу, куда он смотрел, были болотные птицы и солдаты полка. Он искал ее, но прошло много времени, прежде чем он увидел темное пятнышко на синем фоне. Он держал ее, и, возможно, она повернулась, и он потерял ее. Это было очень высоко, где ветра должны были быть жестокими. Глаза Чалмерса не отрывались от нее. Джефф Маркхэм моргнул, и его глаза увлажнились, когда он снова напрягся, чтобы найти пятнышко. Рядом с ним неподвижно и расслабленно сидел Чалмерс, откинувшись назад, как будто для большего удобства. Его собаки скреблись у его ног. Когда Маркхэм снова нашел птицу, он готов был закричать от триумфа. Его обучали анализу скрытых компьютерных данных, ему предложили работу в том, что они назвали бы coalf ace по финансовой интерпретации, и он готов был кричать от волнения, потому что его влажные воспаленные глаза различили точку, движущуюся на высоте тысячи футов, примерно в тысяче ярдов от нас. Он увидел птицу, и она переместилась, улетела на север, и она все еще искала. Он мог бы обнять Чалмерса, потому что острота зрения этого вонючего юнца наконец-то дала ему надежду.

"Мне жаль, что то, что я сказал, было не по порядку. Я прошу прощения. Ты думал о том, чтобы сказать им, военным, что его здесь не было?"

"Нет".

Он хотел только побыть один.

Женщина-полицейский, веселая, приятная девушка со светлыми волосами, собранными в конский хвост, и в хрустящей чистой униформе, неловко опустилась на колени из-за своего пояса, на котором были наручники, газовые баллончики и дубинка, на ковер в холле, чтобы помочь Стивену с раскраской и мелками.

Быть одному и думать о ней.

Блейк, одетый, но без обуви, спал на диване в гостиной. Пока его глаза были закрыты, а дыхание ровным, его рука покоилась на рукоятке пистолета в кобуре нагрудного ремня безопасности, его рация изрыгала отрывистые сообщения из кармана куртки.

Чтобы помнить ее.

Дэвис, в рубашке с короткими рукавами, потому что у него были включены две полоски электрокамина, сидел у знакомого места за обеденным столом с развернутой газетой, читая рынок и финансовый комментарий. Он координировал радиосвязь с кризисным центром и местами дислокации мобильных патрулей.

И скорбеть.

Дэвис не разрешил ему подняться наверх, в их спальню.

"Здесь нет защиты, мистер Перри, я уверен, вы понимаете".

Пейджет не разрешал ему выходить через кухонную дверь в свой залитый солнцем сад.

"Лучше бы вы этого не делали, мистер Перри, это было бы неразумно".

Они отказали ему в пространстве, к которому он стремился.

Перри сидел на полу между матрасами и за мешками с песком.

Чалмерс пошевелился.

Прошло целых полчаса с тех пор, как Джефф Маркхэм отказался от поисков пятнышка. Небо прояснилось, став ярко-голубым с бледно-перистыми гофрированными линиями облаков, и искать птицу стало еще больнее. Он думал о будущем своей карьеры, вернется ли он в Rainbow Gold, получит ли назначение в университетский городок, где были факультеты ядерной физики и микробиологии, занимающиеся ботулизмом, на которые были зачислены иранские студенты, или его бросят в новую команду, работающую над нелегальной иммиграцией, или в старое ирландское подразделение, или в отдел по борьбе с наркотиками.." когда Чалмерс пошевелился.

Чалмерс уже развернулся, его взгляд больше не был направлен на небо над болотом. Солдаты полка, должно быть, сейчас внизу, в зарослях тростника и у воды, и ничто не выдавало их присутствия. Чалмерс встал, повернувшись к ним спиной, и двинулся.

Не было ни обсуждения, ни беседы, ни объяснения.

Чалмерс тихонько свистнул собакам, чтобы они следовали за ним по пятам, затем направился обратно по тропинке к деревне.

Он шел, задрав голову кверху, как будто вид птицы, пятнышка был слишком драгоценен, чтобы его можно было потерять, и Маркхэму оставалось плестись позади.

Тропинка привела их обратно в деревню между залом и пабом. Чалмерс шагал уверенно, быстро, никогда не смотрел вниз, чтобы посмотреть, куда ступают его ноги, и на штанинах у него были лужи.

Машины проносились мимо них, и фургон со строительной лестницей, прикрепленной к крыше, но это было единственное движение жизни в деревне. Это было яркое, солнечное утро с веселым светом и бодрящим ветром, но никто не гулял и не получал от этого удовольствия. Он думал, что страх и стыд были повсюду, в домах, на дороге и на проселках, как будто пришла чума и над ними нависла неизбежность катастрофы.

Яростный стук костяшками пальцев по стеклу и протестующий крик испугали его. Он увидел женщину у окна, ее лицо было искажено яростью. Женщина указала на свою подстриженную лужайку перед домом. Одна из собак нагадила на нее, вторая задрала короткую заднюю лапу к статуе Венеры, которая служила купальней для птиц. Чалмерс не отозвал своих собак, не посмотрел на нее и, казалось, не услышал ее, просто шел дальше и все это время изучал небо. Маркхэм многозначительно уставился на дальнюю сторону дороги.

Они прошли мимо дома на лужайке, солнце рисовало серебряные узоры на новой проволоке экрана.

Чалмерс даже не взглянул на дом, как будто он его не интересовал.

Они прошли через деревню.

Несколько раз Маркхэм искал птицу и не мог ее найти. Он думал об этом, высоко в верховьях ветров, парящий, кружащий и ищущий, и он думал о силе птичьего зрения, и он думал о человеке, Вахиде Хоссейне, страдающем и скрывающемся. Энди Чалмерс говорил об уважении и долге к животному, которому причинили боль. Он не думал, что в Темз-Хаусе поймут, и ему было чертовски трудно понять, почему следует уважать раненого убийцу и какой долг перед ним. Чалмерс безжалостно прошел через деревню и вышел из нее.

За деревней было устье реки, затем еще больше пляжей, взбитых волнами; в самой дальней их точке виднелись далекие яркие краски курортного поселка, нежащегося на солнце.

Тропинка проходила вдоль реки по вершине старой стены для защиты от наводнений. В полях между деревней и тропинкой на травянистых островках среди луж зимних паводков пасся скот. Чалмерс был впереди него, высоко над рекой и полями, и все время смотрел вверх.

Голодный, измученный жаждой, с отвратительным привкусом во рту, с промокшими ботинками, замерзшими ступнями, затекшей спиной, Джефф Маркхэм слепо последовал за ним, думая о еде, кофе, душе, сухих носках, чистой рубашке и сухой обуви, и ... он врезался в спину Чалмерса, ударившись о нее. Казалось, Чалмерс его не заметил. За полями, уходящими от деревни, берегов реки и поднимающейся тропинки, было Нортмарш. Солнечный свет мягко покрывал рябью воду.

Солнце поймало полет птицы, теперь уже низко в небе, но все еще высоко над колышущимися верхушками старого тростника на Северном болоте.

Птица прилетела с верхних ветров и теперь кружила над болотистой местностью. Все было так, как он видел над Южным болотом. Птица искала.

Чалмерс дошел до того места, где тропинка сворачивала к деревне, затем перешагнул через изгородь из провисшей ржавой проволоки и устроился на небольшом участке пожеванной кроликами травы рядом с водой и зарослями тростника. Его собаки начали драться за кусок гнилой древесины. Был мир, тишина и безмятежность, пока Маркхэм не услышал крик птицы.

"Тебе нужна помощь? Вы хотите, чтобы оружие было здесь?"

"Нет".

Он наблюдал за поисками птицы и прислушивался к ее пронзительному, настойчивому крику.

"Мужчина"? Это Джоэл, я выполняю ночное дежурство. Извините, что беспокою вас, да, я знаю, который час... Дуэйн был в деле. Он очень самоуверенный. Они загнали придурка в угол и отсиживаются. Дуэйн говорит, что все близко к концу. Мне нужно ваше мнение, чтобы заставить колеса двигаться, понимаете, камера, микрофоны, свет, действие. Я гарантирую вам, что у мулл скоро будет очень плохой день. Они будут извиваться, как никогда раньше. Дуэйн говорит, что это не соответствует британской картине, обнародование - Дуэйн говорит молчать, пока не появится заключенный или труп, затем ударить по муллам, и сильно. Могу я начать двигать колесами, чувак'?.

Это все, что мне нужно, спасибо. О, этот придурок прошлой ночью заполучил жену цели, они такие чертовски некомпетентные, это неправда, но игра все еще продолжается ... "

Сколько сосисок для Стивена? Сколько за женщину-полицейского-няню? Дэвису нравилось, когда его яйца переворачивали? Стоит ли будить Блейка? Рэнкин нашел один из фартуков Мерил и носил его привязанным к нижней части живота, чтобы поясная кобура не мешала.

И Перри не спросили, сколько сосисок он хотел, ни о налете на холодильник. На кухне для него была бы тарелка с сосисками, беконом и яйцами, хотел он этого или нет. С ним не посоветовались, потому что он был всего лишь чертовым директором. Он почувствовал тошноту в животе. Он болел за Мерил. Пейджет прошел мимо него, неся две полные тарелки, направляясь в столовую, к французским окнам и внешней хижине, где дежурила новая команда.

Он должен был быть с ней наедине, встать на колени и молить ее о прощении.

Женщина-полицейский проводила Стивена на кухню. Дэвис последовал за ним со своей газетой, а Блейк - в одних носках.

Он был запоздалой мыслью. Жизнь дома продолжалась, они все сидели за его кухонным столом.

Пейджет крикнул: "А вы, мистер Перри, должны сохранить тело и душу вместе".

Они сделали это для Стивена, загнали свое приветствие ему в глотку.

"Просто ходить в туалет начинайте без меня".

На окне в туалете был противоугонный замок, а ключ был в маленьком стенном шкафчике. Он запер за собой дверь на засов. Они были его единственными друзьями, и знаком их уважения к нему было то, что они пытались очистить разум ее мальчика от того, что он видел и слышал прошлой ночью. Они очень старались, должны были, потому что то, что он увидел, было бы таким отвратительным, оставляющим шрамы на мозгу. Отпирая окно, он услышал шутки и смех за столом. Он выполз через нее, одним быстрым шагом пересек узкую бетонную дорожку, перелез через забор Джерри и Мэри Броутон и спрыгнул в их сад. Он должен был быть один.

Глава девятнадцатая.

По пути из Лондона он надеялся, что не будет ничего сентиментального. Литтелбаум вылез из ее машины и поднял свою сумку с заднего сиденья. Он грубо пожелал ей всего наилучшего. Она сказала ему, что это всего лишь зона выпадающего списка, попросила его проверить, есть ли у него билет, и сказала, что не может остановиться. Кэти Паркер не подставила ему свою щеку или руку. Он смотрел, как она отъезжает, а она не помахала и не оглянулась. К тому времени, как он оказался в суматохе терминала, она была далеко от его мыслей.

Он опоздал на обратный рейс в Эр-Рияд, и у него будет достаточно времени, чтобы поискать в магазинах на воздушной подушке шоколад для Мэри-Эллен и что-нибудь, может быть, шарф, чтобы отправить его жене. Он всегда возвращал шоколад Мэри-Эллен, а у Эстер был ящик, набитый подарками, которые он ей посылал.

Он встал в очередь на регистрацию.

"Доброе утро, Дуэйн".

Он обернулся. Альфонсо Домингес взял на себя рутинную административную работу в офисах Бюро в лондонском посольстве.

"Привет, Фонси, не думал, что у тебя получится".

"Приношу извинения за то, что не смог подвезти вас сюда, но хорошая новость в том, что я получил для вас повышение класса обслуживания. Это меньшее, чего ты заслуживаешь. Ты был в кон таде последний час?"

"Нет, не смог, спасибо, что перенесли обновление".

Сотрудник посольства наклонился вперед, чтобы поднять сумку на весы, и заигрывал с девушкой за кассой. Ему нравилось думать, что у него репутация исправителя, и он упростил формальности. Его рука лежала на плече Литтелбаума, когда они вместе шли через вестибюль, и в его голосе слышался приглушенный шепот конфиденциальности.

"Я слышал, ты действительно хорошо поработал, Дуэйн, вот почему я изо всех сил стараюсь сделать тебе повышение. Ты не в курсе новостей? Я только что понял это. Госдепартамент выстраивается в очередь, трубы и барабаны, брифинги. Все выйдет из Вашингтона. Это будет наше шоу. Там расчищают палубы. Я думаю, у вас будет личный звонок от директора сегодня вечером, вот что говорила Мэри, может быть, даже звонок от секретаря. Это наш крик, и мы собираемся доить его ".

"Знают ли британцы?" Литтелбаум ухмыльнулся.

"Им скажут, когда им нужно будет".

"На самом деле, у меня все получилось лучше, чем я думал".

"Ты слишком скромен, Дуэйн".

Он наслаждался восхищением.

"Хорошо, что ты это сказал, Фонси. Я сказал в начале, что это займет неделю, и это седьмой день, и это в значительной степени все завершено. ~ "Как только Госдепартамент получит известие, что он в цепях или в мешке для трупа, это будет большой взрыв, от побережья до побережья, по всему миру, в прямом эфире ..."

Литтелбаум мягко сказал: "Я так долго работал над этим. Чего я, наконец, достиг, Фонси, чего никто другой не достигал в такой же степени, так это разрушения кодекса отрицания. Отрицание Тегераном имеет решающее значение в их операциях, и оно нарушено. Это была ширма, за которой они спрятались, и мы снимаем ширму ".

"И предание гласности".

"И держись за свое место, Фонси, держись крепче, потому что последствия могут быть ужасными. Что я говорю, мы держим мулл за яйца ".

"Слишком правильно, Дуэйн".

"Полетят ли "Томагавки", будут ли резолюции и санкции Совета Безопасности подкреплены зубами, это будет чертовски нелегкий путь, но у нас есть доказательства спонсируемого государством терроризма, у нас есть неопровержимый улик. Но знаешь что? Масштабные последствия отказа от отрицания развернулись вокруг событий в каком-то дерьмовом захолустье Фонси, вы не поверите, в таком месте. Это разыгрывалось среди людей с глиняными ногами, нигде в мире ".

"Думаю, я понял, что ты имеешь в виду, Дуэйн. Позор из-за потерь... "Не имеет значения, вы должны взглянуть на общую картину. У вас нет потерь, вы не выигрываете. Я направил британцев в правильном направлении - что меня удивило, они купились на то дерьмо, которое я им дал, съели его у меня из рук. Что я говорю, из-за того, что было поставлено на карту, жертвы обошлись дешево ".

"Ты будешь первым в списке, Дуэйн".

"Я думаю, я буду... У нас есть время выпить?"

Пятно в воде, плескавшейся о него, было охристой смесью грязи, которую он потревожил, и крови, с которой он капал.

Вахид Хоссейн потратил все свои силы, чтобы добраться до своего укрытия. Грязный носовой платок из его кармана использовался в качестве полевой повязки, чтобы остановить кровотечение, когда он оставил ее.

После того, как женщина закричала, а ее собаки зарычали, когда луч ее фонарика нашел его, а затем отскочил в сторону, когда она убежала, он оттолкнулся от ее тела. Он не осознавал, что пролил на нее кровь, пока фонарик не показал ему кровь. Он ушел в ночь и прижал к ране носовой платок, но кровь попала на его жилет, рубашку, свитер и камуфляжную тунику. Он знал, что должен впитывать это, не позволять этому падать на землю, которую он пересекал, потому что там был бы след для собак, по которому они могли бы идти. В темноте он прошел через поля для свиней, огибая их хижины в форме полумесяца, почувствовал отвратительный запах этих существ. Его вели крики морских птиц и мягкое движение воды впереди. Когда он добрался до воды, спустился в нее, онемение от раны 4 уступило место боли в груди, а с болью пришло истощение.

Когда-то здесь была тропа, ведущая через сердце болота, старая тропа, давно затопленная. Под тропинкой, в густых камышах, была построена из кирпича водосточная труба. Лежа на боку, Вахид Хоссейн держал рану выше уровня воды.

Теперь боль пришла реками. Если бы болота были на полуострове Фо или на канале Жасмин, если бы он был с коллегами, с друзьями, боль была бы уменьшена инъекциями морфина. Не было коллег, он был далек от Faw и Jasmin, не было морфина. Боль высасывала силы из его тела.

Если бы он потерял сознание, он погрузился бы глубже в воду из слива и утонул. Он полез в карман за грязной, промокшей фотографией, подержал ее в руке и пристально посмотрел на маленькое, искаженное лицо своей цели.

Солнце блестело на воде у входа в дренаж, переливаясь среди стеблей тростника. Если он заснет, если он погрузится в бессознательное состояние, он утонет; если он утонет, он никогда не посмотрит в лицо. Но бессознательный сон убьет боль. Пуля была выпущена из пистолета. Одна низкоскоростная пуля, выпущенная с предельной дистанции, все еще оставалась деформированной и расщепленной где-то во впадине его грудной клетки. Входное отверстие находилось низко под его подмышкой, и он не обнаружил выходного отверстия. Пуля пробила кости его грудной клетки и прошла глубже в грудную клетку.

Он кашлянул. Он ничего не мог с собой поделать. Это пришло откуда-то из глубины его легких. Он корчился в пределах водостока. Ему нужно было пространство, воздух, и он не мог его найти. Он прижал рукав ко рту, чтобы заглушить звук кашля, и пополз к полосе яркого света в устье стока. Он увидел кровь у себя на рукаве, и она стекала с грубой пропитанной ткани в поток воды.

Вахид Хоссейн не знал, как он переживет эти солнечные часы. Он молился о тьме и молился своему Богу о силе. С темнотой, с силой он в последний раз пойдет к дому. Кровь и слизь стекали с его руки на фотографию, которую он сжимал, и в воду... Они будут ждать, чтобы услышать о нем и узнать о том, чего он достиг. Он подумал о Барзин и ее теле в темноте, о неловкости, с которой она держала его, и ему стало интересно, заплачет ли она. Он подумал о бригадире с руками, похожими на медвежьи объятия, и о смехе, который был между ними, о доверии, и ему стало интересно, появятся ли слезы на щеках его друга. Он подумал о Хасан-Исабе и молодых людях, которые спустились по узкой, крутой скальной тропе из крепости в Аламуте и которые никогда не вернутся. Он думал о них, и все они, каждый из них, придавали ему сил.

Образ молодой женщины, живой или мертвой, никогда не приходил ему в голову. Она прошла. Солнце светило ему в лицо. Защищенный от посторонних глаз колышущимися берегами тростника, он высунул голову и плечо над раной на свет. Он был таким уставшим. Он так отчаянно хотел спать. Это был не вариант. Он распознал бред, который мешал ему сосредоточиться, но не смог устоять перед призывом проявить силу и мужество. Они были повсюду вокруг него, люди, которых он знал сердцем и разумом. Он услышал их слова, и они закричали ему откуда-то совсем рядом. Он протянул руку над водостоком, его пальцы нащупали в мягкой грязи между стеблями тростника пусковую установку. Голоса, близкие к нему и пронзительные, сказали ему, что он должен держать пусковую установку все солнечные часы и никогда не спать, держать ее до наступления ночи... Она была размытой, маленькой.

Птица прокричала над ним и полетела на поиски над ним. Боль вернулась, сон закончился. Он увидел птицу, ищущую его, и услышал ее крик в тишине. Это была та же тишина, которую он чувствовал раньше, когда он верил, что человек наблюдает за ним. Он изо всех сил пытался забраться обратно в углубление устья стока, но у него не было сил, и его страх был таким же, как и у нее, когда она была под ним, задыхалась и царапала его лицо. Птица охотилась на него.

Чалмерс видел, как птица нырнула.

Мужчина, Маркхэм, спал рядом с ним, лежа на спине под лучами солнца, защищенный от ветра, и собаки были рядом с ним. Энди Чалмерс услышал крик птицы, но ему не ответили. Он увидел, как она прижала крылья к телу и резко упала, свободный камень, яркий свет мерцал на ее крыльях.

Он наблюдал, как она на краткий миг вышла из пике и расправила крылья, чтобы смягчить удар при падении. Он услышал ее крик. На несколько секунд он завис над камышами, затем опустился. В качестве маркера он взял старое, засохшее дерево, возвышавшееся над заливным болотом, мертвые ветви с сидящей на них вороной. Птица взлетела, небо затанцевало над камышами, затем снова опустилось. Его вторым пунктом было далекое дерево, обвитое плющом, которое одиноко росло среди молодых ив на дальнем краю болота. Его разум провел линию между сидящей вороной и деревом плюща. Птица осталась лежать, и он понял, что ее поиски окончены.

Чалмерс перегнулся через спящего человека, взъерошил шерсть на загривках своих собак, пробормотал им свой приказ и скользнул в воду. Он бесшумно отошел от береговой линии, где спал Маркхэм и сторожили собаки. У него была линия, которая вела его. Он наполовину плавал, наполовину шел, и хотя вода была ледяной на его теле, он не осознавал этого. Он держал эту линию в уме. Он не чувствовал ни гнева, ни страсти, ни ненависти. Берег был позади него, скрытый от него зарослями тростника. Он шел спокойно, медленно, вдоль линии, которую проложил его разум.

Кэти Паркер сказала Фентону и Коксу: "Он самодовольный и тщеславный. Дело не в том, что он сказал, а в языке его тела. Литтелбаум думает, что он обошел нас всех, как будто мы наемные работники ".

Дважды он махнул рукой в сторону птицы, второй раз более слабо, чем первый. Он не мог отогнать от себя птицу. Если бы Вахид Хоссейн мог дотянуться до нее, птицы, которую он любил, он бы поймал ее, держал, пока она царапала его руку и впивалась в запястье, и он бы задушил ее, но он не мог. Когда его рука приближалась, птица отлетала подальше, разглядывая его, летала и кружила над ним, но когда она опускалась, она всегда была вне его досягаемости. Чтобы выжить, он убил бы существо, которое любил, и все это время вокруг него росла тишина. Снова, копая что есть силы, чувствуя нарастающую боль, он сделал выпад. Он стоял на коленях и нащупывал воздух. Птица дразнила его, танцевала перед ним.

Когда он откинулся назад, его лицо исказилось от боли, он увидел вдалеке человека, идущего к нему. По приподнятой дорожке, приближаясь, одинокий и незащищенный, была его цель. Фотография выпала у него из рук, когда он потянулся за птицей, плавающей в мутной воде рядом с ним. Он сжал ее, еще раз посмотрел на смятую фотографию и на мужчину. Боль в теле говорила ему, что это не бред, который приходит к раненым перед сном, а затем смертью. Мужчина направился к нему. Вахид Хоссейн поблагодарил своего Бога и сжал пусковую установку в руках так крепко, как только мог.

"Это ты, Фентон? Здесь цветет Пенни. Знаете ли вы, что наши уважаемые американские союзники уже считали своих цыплят? Они планируют обнародовать информацию, как только появится труп или заключенный. Они считают, как сказала мне маленькая птичка, что это будет их день, что прямо противоречит тому, что, как я понимаю, является нашей политикой в этом вопросе. Подумал, что ты должен знать... Он наслаждался красотой пейзажа и не верил, что заслуживает этого.

Мерил была мертва, женщина, с которой он спал, любил, ссорился, с которой жил, лежала на подносе на стеллажах морга. Из-за него... Когда они вместе шли по этой тропинке после похода на пляж, она всегда была справа от него, чтобы лучше видеть водоплавающих птиц на болотистой местности. Его правая рука свисала вдоль тела, а ладонь была раскрыта, как будто она собиралась взять ее и держать, как она делала, когда они были одни и вместе.

Солнце согревало его щеки, но тело было холодным, бесчувственным. Он не вынес пальто через окно туалета, а сбежал в пуловере, который был достаточно теплым для дома. Когда он шел по пляжу, жалость к себе покинула его, и теперь, на тропинке, ведущей к болотистой местности, он помнил только то, что он сделал с друзьями... Для Фрэнка Перри друзья были основой жизни. И она ушла из-за того, что он сделал с друзьями, сжег их до смерти. Он мог вспомнить каждую встречу с ними, и как он купил их. Он купил своих друзей, и они сгорели заживо из-за него. И Мерил заплатила окончательную цену.

Тихим, приватным голосом он попросил у нее прощения, и агония от совершенного преступления отвлекла его от окружающей красоты.

Бедная Мерил невинная, невежественная Мерил - Мерил, которая мало знала о мире за ее дверью, для которой ислам был загадкой. В ее дом он принес историю и веру, террор, боеголовки и убийцу, и он пытался попросить у нее прощения.

Она была невинна и невежественна, и была счастлива этим.

Это была страна и культура, люди, стремление к власти, о которых она ничего не знала и ничего не хотела знать, и он втянул это в ее жизнь, и это ничто не убило ее. Его друзья тоже были в его мыслях, их лица, их доброта, их смех и их обожженные тела, а она была мертва и не знала их. Она ушла от него..." Слишком поздно просить у нее чертова прощения. Жизнь продолжалась.

Он сказал это вслух, чтобы сделать это реальным.

"Жизнь продолжается... Собаки набросились на него из укрытия под тропинкой, пробрались через старую покосившуюся изгородь у воды, где она поворачивала к церковной башне.

"Жизнь, черт возьми, продолжается.

Собаки вывели его из состояния сна. Он ударил ботинком по ближайшему, и тот, отплясывая, отлетел от него. Он выглянул из-за забора и увидел спящего надзирателя Маркхэма. Он мог бы идти дальше. Мужчина лежал и спал на солнце и дышал легко. Маркхэм рассказал ему о последствиях его действий. Хватит просить прощения и хватит думать о друзьях, потому что жизнь, черт возьми, продолжалась, нравится тебе это или нет. Он перешагнул через забор, проскользнул мимо голых ив и пересек коротко подстриженную траву. Собаки зарычали и свернулись калачиком рядом со спящим мужчиной, Маркхэмом. Он присел, потряс мужчину за плечо. Глаза открылись, лицо исказилось от изумления.

"Какого черта, какого гребаного черта ты здесь делаешь?"

Маркхэм быстро огляделся вокруг: пустая трава, тихая вода, неподвижные заросли тростника, протянул руку и стащил Перри вниз.

"Я мог бы задать тебе тот же вопрос. Нечем себя занять лучше? Что ты делаешь?"

"Черт ... Потому что он здесь ..." Маркхэм уставился на непроходимую массу медленно колышущихся камышей, затем перевел взгляд на собак.

"Потому что следопыт отправился туда за ним... Пригнись.~ Сарказм был стерт с его губ. Перри лежал на животе рядом с Маркхэмом.

"Здесь? Так где же оружие?"

"Там нет никакого гребаного оружия, там просто невооруженный гражданский следопыт, который ищет его", - выплюнул Маркхэм.

"Какого черта ты делаешь вне дома?"

Он сказал слабо: "Я хотел побыть один. Я вышел через туалет -'

"Ты серьезно?"

"Я хотел подумать".

"Это настолько безответственно, насколько это в человеческих силах".

"Я просто посылка, никому нет дела".

"Ты чертов символ. Мужчины защищают тебя из-за твоего статуса символа. Господи, ты же не был настолько идиотом, чтобы подумать, что это личное, не так ли? Мы здесь не потому, что ты нам чертовски нравишься. Это наша работа, это то, что мы делаем. О чем ты думал?"

"Я думал, вы были такими же моими друзьями, как и люди, которые сгорели заживо. Где он?"

"Где-то там, за ним охотятся".

Он лежал на животе. Ничто не двигалось впереди него, чтобы нарушить покой. Он закрыл глаза и опустил голову на коротко подстриженную траву. Солнце припекало ему шею, и он чувствовал только холод сожаления. В своем воображении он видел сожженные тела.

Кокс сказал госсекретарю: "Если нашим американским друзьям, нашим дорогим и ближайшим союзникам, будет позволено управлять этим, тогда мы поплывем по неизведанным водам и среди неизвестных рифов. Нас засосет в их водоворот. Хотим ли мы этого? Готовы ли мы к тому, что нас будут водить за нос по первому их зову и в интересах их пропагандистского переворота? Это огромный шаг.." Так часто тихое прохождение скрытого сигнала достигает большего, чем бой тарелок. Но, сэр, это ваше решение ..."

Началось столпотворение.

В домашней рутине, когда тарелки были убраны, еда съедена, мытье посуды закончено, директор был забыт.

Где, во имя всего святого, он был?

Парень был в центре внимания, и требовалось отвлечь его, а военные делали свое дело, и это смягчило настороженность. О нем вспомнили, только когда няня-полицейский зашла в туалет на первом этаже и крикнула в ответ, что он заперт изнутри.

Они разбрелись: Блейк поднялся наверх, чтобы проверить спальни, Пейджет вышел обыскать сад, Рэнкин суетился на первом этаже, Дэвис осматривал лужайку и дорогу, но ни разу не обнюхал его. Пока они толкались вокруг нее, няня-полицейский сказала ребенку, что беспокоиться не о чем.

Пейджет сломал дверь туалета. Окно было открыто, в него струился солнечный свет. Они собрались позади него, чтобы посмотреть.

"Этот ублюдок сбежал.

Какофония голосов заполнила коридор.

"После всего, что мы, черт возьми, для него сделали... Черт возьми, мы рисковали собой ради него... Что-то вроде благодарности, которую ты получаешь от эгоистичного кровавого ублюдка... О чем, черт возьми, он думает?"

Забытый в тишине ребенок закричал: "Не надо, не надо, вы его друзья".

Они постояли мгновение, опустив головы, пристыженные.

Фентон сказал в телефон: "Так приятно с вами поговорить. Конечно, я чувствую, что знаю тебя, хотя мы никогда не встречались. Давайте исправим это. Думаю, сегодня обед. Я прошу прощения, если у вас что-то есть в вашем дневнике, но я обещаю вам, что стоило бы потратить время, чтобы вычеркнуть это. Есть милое местечко рядом с Сент-Джеймсом, справа, на третьей улице от Пэлл-Мэлл, итальянское в час? Превосходно. Я так много слышал о тебе... Какое это имеет отношение? Попробуйте вспомнить человека, известного как Фрэнк Перри... Час дня? Я с огромным нетерпением жду этого ".

Шанс был дан ему его Богом. Птица была над ним, иногда спускалась в камыши, чтобы присесть и понаблюдать за ним, но всегда вне пределов его досягаемости. Его Бог дал ему последний шанс, отвести его в Райский сад. Он подумал о великих людях, которые были до него, соскользнули с горы в Аламуте, совершали долгие путешествия, преследовали свою цель, и он встретит их как равных в Райском саду, и девушки с милыми лицами омоют раны на его теле под цветущими фруктовыми деревьями и заберут у него боль. Он был слаб и мог двигаться только медленно. Он видел, где цель спустилась с высокой тропы, и он не видел, как он поднимался обратно. Он знал, где найдет его, и молился, чтобы у него хватило сил забрать его.

Он почувствовал запах горящих тел, когда плоть плавилась на костях.

Он услышал ужас в криках. Он увидел плачущих женщин.

Он бывал в их домах, и они готовили праздничные блюда для него и своих мужей.

Фрэнк Перри резко оторвал голову от земли.

"Что случилось?"

"Ничего не случилось", - кисло прошептал надзиратель Маркхэм.

"А как насчет маячка?"

"Не знаю, не видел его и не слышал о нем".

"А для него, охотника, это просто работа или ему не все равно?"

"Тебе не понять".

"Я понимаю, что я сделал".

"Ты был удобен, они использовали тебя на каждом дюйме пути".

"Ему не все равно, тому человеку, который там, человеку, который убил Мерил?"

"Он профессионал, выполняющий работу для своей страны, как мы выполняем работу для нашей. Как личности, ему все равно ".

"Умирать за свою страну?"

"Позвольте мне сказать вам кое-что, мистер Перри, что, возможно, поможет вам понять... Исламские активисты в Египте взрывают туристические автобусы, но это не личное. Их ловят, их судят в клетках в зале суда и приговаривают к повешению на виселице. Мы с тобой молили бы о пощаде, но они этого не делают. Когда судья выносит смертный приговор, они подпрыгивают от возбуждения, они улыбаются, смеются и восхваляют своего Бога. Ему будет насрать, но ты не можешь этого понять ".

"Знал бы он об автобусе?" Узнает ли он, что я сделал?"

"Он бы знал".

"Смогли бы вы жить с этим, с видом тел и запахом?"

"Я не обязан. Это не моя проблема ".

"Но я делаю, и это мое мучение".

Он приподнялся, встал на колени, затем на ноги и встал в полный рост. Надзиратель, Маркхэм, дергал его за брюки и пытался стащить вниз, но он взял себя в руки и стоял прямо. Он видел птиц, парящих в темных заводях, и легкое движение ветра в головках тростника, и спокойные, непрерывные отражения. Он увидел, как "харриер" низко пронесся над камышами. В солнечном свете была потрясающая красота и покой. Он определил коррупцию, которая привела его к преступлению и ответственности за сожженные тела и запах. Он был "кем-то"; он был человеком, которого ценили, которого встречали в аэропорту на машине с шофером, которого проводили в комнату в доме за клубами Pall Mall, который разговаривал с притихшей аудиторией и объяснил детали спутниковой съемки.

Он радовался вниманию, тому, что был "кем-то", как будто корпоративный значок висел на цепочке у него на груди. Он считал себя важным, но его всего лишь использовали. Он крикнул: "Я здесь. Я ничего не стою. Это то, чего я заслуживаю ".

Надзиратель, Маркхэм, изо всех сил пытался оттащить его вниз.

"Я знаю, кто я такой. Я никто".

Лунь танцевал на верхушках тростника на краю его поля зрения, и солнечный свет упал на ствол гранатомета.

"Сделай это, потому что я этого заслуживаю!"

В глубине камышей сверкал огонь. С огнем была серая отрыжка дыма и характерная подпись золотой нити, поднимающаяся от него. Звук с грохотом приближался к нему. Птицы поднялись с криками, молотьбой, визгом из заводей между берегами, поросшими тростником. Огненный след поднялся высоко над его головой, уходя в голубую густоту небес, затем, казалось, завис, как "харриер", а затем опустился. Белая полоса дыма отмечала его прохождение. Где-то далеко на полях к северу раздался глухой взрыв. Птицы успокоились и закружили.

"А кто бы присмотрел за мальчиком, мистер Перри?"

"Я не думал..."

"Тогда начни думать, спускайся".

Он упал на колени.

Впереди него тростники вспыхнули, как будто выплевывая то, что раньше было скрыто. Молодой человек встал. Он был маленьким и худым. Вода стекала с его плеч и лица.

Он потянулся за спину, поднял пусковую трубу и без колебаний швырнул ее далеко от себя, за заросли камыша, и она с плеском упала в чистую воду. Затем он наклонился, прежде чем появиться снова. Фрэнк Перри мог видеть свисающие ноги у него на груди и свесившуюся голову за плечом, и он приближался медленно, как будто на него давила огромная тяжесть.

Фрэнк Перри наблюдал.

Молодой человек перенес тело Вахида Хоссейна через заросли тростника и вышел из них.

Смотритель, Маркхэм, вошел в воду, когда они были близко, и попытался помочь молодому человеку, но вес туши нельзя было разделить.

Молодой человек ступил из грязи на подстриженную траву. Вода и грязь каскадом стекали с него и с трупа. Он взобрался на берег, кряхтя от усилий, и оседлал забор из ржавой колючей проволоки. Он свистнул своим собакам. Он поднялся на высокую тропу с весом тела на плечах.

Фрэнк Перри заметил, что "харриер" парит в вышине, и подумал, наблюдает ли за ними птица.

Они шли гуськом обратно к деревне, ведомые молодым человеком со своей ношей.

Жители деревни слышали взрыв. Некоторые делали вид, что не видели. Некоторые прервали связь своего разговора, прислушались, затем заговорили снова. Некоторые услышали это и отползли в уголок уединения. Было невозможно избежать звука взрыва... Дэвис услышал это, и Блейк, Пейджет и Рэнкин, а также женщина-полицейский-няня прижали ребенка к себе через несколько мгновений после того, как в доме задребезжали окна. Солдаты, пробиравшиеся через Южное болото к винтовкам снайперов, услышали это.

Гасси принес новость в паб. Он бежал во весь опор от свиных полей, выходящих на Нортмарш.

"Они схватили его. Они приводят его сюда. Он мертв".

На краю деревни Джефф Маркхэм поспешил, чтобы не отстать от Чалмерса, который легко нес тело, двигаясь быстрой, раскачивающейся походкой. Перри был позади, и казалось, что к нему это не имеет никакого отношения. Он увидел толпу, собравшуюся на лужайке через дорогу от дома, которая стояла вразброд, наблюдая и ожидая. Когда Маркхэм догнал его, он шел рядом с Чалмерсом, и голова туши безжизненно свисала с его руки.

"Почему ты это сделал?"

Не было ни ответа, ни поворота головы, ни попытки объяснения. Маркхэм подумал, что понял жест уважения к зверю.

"Как ты убил его?"

Губы Чалмерса были плотно сжаты... Маркхэм посмотрел в мертвые глаза трупа и увидел бледность на лице. На гимнастерке было четко вырезанное пулевое отверстие и большое кровавое пятно, обесцвечивающее материал вокруг него. На шее был синяк более глубокого цвета, чуть ниже уха. Он видел их вместе, очень близко, двух грязных, промокших, диких существ. В те последние мгновения в глазах преследуемого человека не было бы страха, и на лице охотника, когда он готовил тыльную сторону своей руки, была бы нежность. Та же нежность на болоте и в горах, когда он подошел близко к раненому зверю и его боли.

"Он что-нибудь сказал?" Ответа нет.

"Он дрался?" Ответа нет.

"Ты что-нибудь почувствовал?"

Джефф Маркхэм думал, что Энди Чалмерс не будет испытывать грусти или раскаяния. Это было то, что причиталось раненому зверю. Это была не ссора, это было о прекращении страданий от боли... У него больше не было вопросов, ему больше нечего было спросить... И, может быть, это было правильно, что у него не должно было быть ответов на последние моменты жизни Вахида Хоссейна. Он подумал о своей приверженности идеологии, в которую он верил, и о своем неукротимом неповиновении, и он подумал о смерти Мерил Перри и Глэдис Евы Джонс... Он подумал о тех, кто выдоил доступ к знаниям Гэвина Хьюза, и о тех, кто вложил гранатомет в руку убийцы... Он подумал о тех, кто привязал веревку к лодыжке Фрэнка Перри, привязал его и вооружил пистолетами, и ждал, когда хищник приблизится к нему... У него не было ответов. В тот момент Джеффу Маркхэму казалось неважным, что он никогда не узнает, что произошло в те последние несколько секунд, когда гранатомет был запущен высоко в небо и далеко от цели, никогда не узнает о противостоянии между двумя промокшими, грязными мужчинами на болоте.

Толпа расступилась, когда Энди Чалмерс шел через лужайку со своей ношей.

Дэвис стоял у открытой двери, и Блейк, и Пейджет с Рэнкином наблюдали.

Молодой человек подошел к воротам дома и опустил плечо так, что тело легко упало с него. Она смялась, перекрутилась на траве.

Толпа уставилась на посмертную маску и окровавленную форму, словно на существо из тьмы. С формы сочилась вода и остатки крови. Маркхэм подумал, что где-то женщина будет оплакивать Вахида Хоссейна.

Толпа держалась поодаль, как будто они все еще боялись этого вторжения в их жизни, того, кто заставил их делать выбор, как будто он все еще мог ужалить, мог укусить, как будто он все еще обладал силой причинить им боль.

Первый из пришедших солдат сказал это: "Давайте, ублюдки, это не показательное пип-шоу. Покажи ему немного достоинства ..."

Джефф Маркхэм тихо сказал: "Если мы отправимся сейчас, Энди, я думаю, мы могли бы успеть на дневной поезд, чтобы отвезти тебя домой".

Он подошел к своей машине, отпер ее, открыл дверцу для Чалмерса и его собак. Прежде чем забраться в машину, он целенаправленно направился к магазину, где находился почтовый ящик. Он хотел быть одиноким, закрытым человеком, человеком, который одиноко сидел в углу бара или вагона поезда. Он хотел быть частью странной, кастрированной, неразделенной жизни офицера контрразведки. Он хотел войти в жизни людей и иметь возможность уйти снова. Он хотел быть одиноким, как женщина с рыжими волосами, которая была легендой... Он достал из кармана промокшее письмо и опустил его в почтовый ящик.

Отъезжая, рядом с Чалмерсом, сидящим с бесстрастным лицом, и вдыхая запах болотной воды, наполняющий его машину, Маркхэм увидел, как толпа неохотно расходится, и он увидел Пейджета, накрывающего тушу зверя одеялом из спальни.

Он приветствовал своего гостя у дверей ресторана, улыбнулся и протянул руку в знак приветствия. Гарри Фентон заметил крайнее подозрение на лице офицера разведки. Он подвел его к угловому столику. Фентон ухмыльнулся, прежде чем они сели, и, повернувшись спиной к клиентам ресторана, быстро расстегнул рубашку, задрал жилет, обнажив грудь, как будто для того, чтобы убедить гостя, что к его телу не пристегнуто записывающее устройство.

"Я подумал, что это хорошо, что мы встретились, потому что недопонимание может так испортить наши взаимоотношения".

Он положил свой мобильный телефон на скатерть, взял карточки с меню и сказал офицеру разведки, что сделает заказ за него. Он думал, что офицер разведки согласовал срочное приглашение со своим главой отдела, со своим послом и, в конечном счете, со своим тегеранским руководством. Мужчина был осторожен, но не нервничал, и Фентон считал его опытным профессионалом.

"Есть четыре имени, которые я хотел бы назвать тебе, мой друг, и ты должен самым внимательным образом прислушаться к тому, что я говорю, потому что последствия нашего разговора имеют определенную важность".

Они ели, Фентон с большим аппетитом, а офицер разведки - без особого энтузиазма. Мобильный телефон молчал рядом с домом Фентона.

"Это вопрос сделок. Мы занимаемся бизнесом переговоров.

Давайте начнем с имен. Там есть имя бригадира Кашефа Садери. Что касается миссии, развернутой в этой стране, у нас есть достаточно доказательств его участия. Юсуф Хан, бывший Уинстон Саммерс, в настоящее время находится под вооруженной охраной в больнице. Фарида Ясмин Джонс, ныне мертвая, задушена... Вот Вахид Хоссейн."

Каждый раз, когда он называл имя, Гарри Фентон улыбался и смотрел офицеру разведки в глаза. Мужчина не моргнул и не отвернулся. Сам, столкнувшись с именами, он бы хотел, чтобы его вырвало его едой. Из всех, кого он знал в Темз-Хаусе и с кем работал, он думал, что только маленькая мисс Прим Паркер сохранила бы самообладание так же хорошо, как офицер разведки. Конечно, она так и сделает; это Кэти вернулась из аэропорта с идеей расправиться с ублюдками, уважаемыми союзниками. Улыбаясь в лицо своему гостю, он пропустил имена мимо ушей, затем продолжил есть. Он очистил свою тарелку. Он заказал джелати для них обоих и попросил подать кофе эспрессо.

"Вокруг Вахида Хоссейна в настоящее время затягивается сеть".

Столы вокруг них были убраны. Счета были оплачены. Персонал ресторана нашел пальто, зонтики и сумки для покупок для своих клиентов. Фентон восхищался спокойствием офицера разведки. Принесли кофе.

Запищал мобильный телефон.

Фентон отхлебнул кофе.

Он позволил телефону зазвонить.

Он медленно вернул чашку на блюдце.

Он поднял телефонную трубку и прислушался. На его лице играла улыбка. Он поблагодарил звонившего. Офицер разведки наблюдал за ним, ожидая знака. Он снова отпил из своей кофейной чашки, вытер рот салфеткой, затем наклонился вперед.

"Вахид Хоссейн мертв, мои соболезнования. Его вытащили из болот мертвым, как вонючую, покрытую слизью крысу. Я полагаю, что такие вещи заканчиваются именно так, без соблюдения приличий. Мы столкнулись с 1 из-за веса доказательств с самой серьезной ситуацией, связанной с отношениями между нашими двумя странами, да?"

Гарри Фентон поднял руку, повелительно щелкнул пальцами, чтобы ему принесли счет.

"Позвольте мне ответить на мой собственный вопрос. Нет, может быть, этого никогда и не было, но за "никогда не случалось" приходится платить ".

Впервые на лице офицера разведки отразилось изумление, и он закусил губу.

"Этого никогда не было, и поэтому это никогда не повторится. Я повторяю, этого никогда не было. И ваши агенты никогда больше не будут угрожать жизни Фрэнка Перри. Это привлекательное решение для нас обоих ".

Офицер разведки протянул руку и схватил Гарри Фентона за руку. Сделка была заключена их сжатыми кулаками.

Он оплатил счет и аккуратно положил квитанцию в карман. Это был последний обед Гарри Фентона. Несколько минут спустя, после тщательного обсуждения деталей, они вышли на тротуар, и он махнул рукой, чтобы его гостья вызвала такси. Он направился обратно к дому на Темзе. Тело должно было быть перенесено из закрытого фургона в грузовой отсек самолета. Угроза жизни Фрэнка Перри не будет возобновлена. Американцы, высокомерные говнюки, были обмануты, и у их сотрудников не было брифинга, который можно было бы изложить перед камерами. Мир был сохранен, воцарилось отрицание, и мосты остались на месте. Бутылки будут извлечены из шкафа Барнаби Кокса, чтобы отпраздновать хорошее, наиболее удовлетворительное шоу.

Он шел быстрым шагом и громко смеялся.

Этого никогда не было.

Вернувшись в Темз-Хаус, он рассказал Коксу, чего он достиг, и начался налет на кабинет.

Фентон допивал свой второй бокал, возможно, уже третий, когда в кабинет забрел помощник режиссера.

"Я только что услышал, что ты молодец, Барни. На верхнем этаже мы все очень довольны, но тогда у нас всегда была уверенность, что вы все сделаете правильно. Мои поздравления, Барни ".

Тело было похищено.

Дэвис ушел.

Пейджет и Рэнкин ушли раньше него, загрузили свои вещи в машину и уехали.

Джефф Маркхэм пробыл там так мало времени, как только мог.

Рабочие разобрали столбы и висящие между ними экраны; кран прибудет утром, чтобы снять хижину, а технический персонал отключит электронику. Рабочие вынесли мешки с песком и помогли вручную отнести матрасы обратно на кровати наверху.

Остался только Блейк, последний из его друзей, но он уедет на рассвете.

Опускались сумерки. Он раздвинул все тяжелые шторы в доме, и на лужайке вспыхнул свет. Он сорвал все сетчатые занавески, сорвал липкую ленту с зеркал и вернул их фотографии на стены. Он отодвинул свое мягкое кресло в гостиной от камина к окну. Он сел в свое кресло, и яркий свет фонарей осветил дорожку, передние ворота и забор. Он видел, как они пришли, сначала Джерри и Мэри, затем Барри и Эмма.

Они вышли из темноты за пределами света фонарей и они возложили цветы к воротам и забору. Банда из паба последовала за ними с новыми цветами. Через несколько минут пришли миссис Фейрбразер, Пегги и Пол. Звонок поступил из Лондона. Невнятный от выпитого голос на фоне смеха и звона бутылок, бокалов и музыки сказал ему, что опасность миновала и больше не вернется, что он волен жить своей жизнью.

Мальчик, ее дитя, сидел у его ног и вместе с ним наблюдал, как растет букетик цветов. Викарий принес свежесорванные нарциссы. Голос сказал, что то, чего никогда не было, закончилось.

Ранним утром, после того как Блейк уедет, он вызовет фургон, и после того, как он починит его, чтобы забрать их вещи, он займется приготовлениями к похоронам, а после похорон он уедет из деревни с ее ребенком. Он поехал бы туда, где он и ее друзья могли бы помнить ее и дарить ей любовь, место, где они были бы в безопасности вместе от оружия и друзей.

Он сидел в кресле, его пальцы сжимали плечи мальчика, и наблюдал, как поток темных фигур молча выходит из темноты, останавливается у ворот, прежде чем поспешить обратно в безопасность своих домов. Вместе они слушали отдаленный звук волн, безжалостно разбивающихся о берег, и смотрели вдаль, за цветочную аскезу, в пустоту черной ночи.

____________________________________________________________

© Сеймур Джеральд. Сеймур Джеральд сборник 2

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/sejmurdzheralxdsbornik2.shtml

Создан: 19/06/2023, изменен: 19/06/2023, 12045k

Роман: Детектив, Приключения